Том 1

Глава 1 - Нефритовая сережка

В глубине императорского гарема живет женщина, известная как Супруга Ворона.

Хоть она и носит титул супруги, ее положение отличается от прочих наложниц. Супруга Ворона никогда не служит императору ночью. Она живет уединенно, проводя дни в своем павильоне, чьи стены черны, словно воронье перо, и редко покидает его пределы. Некоторые говорят, что видели ее, но их рассказы разнятся: одни твердят, что она древняя старуха, другие — что юная девушка.

Ходят слухи, что она то ли бессмертный небожитель, то ли страшный дух. Ей приписывали таинственные силы — будто она способна исполнить любую просьбу: наслать смертельные проклятия на врагов, призвать души усопших и отыскать потерянное.

Хотя она живет в гареме как супруга, император никогда не приходит к ней… или, по крайней мере, не должен был.

Однако в ту ночь две тени направлялись в сторону ее павильона.

————— ⊱✿⊰ —————

— Забавно, что его называют Зал Йемин*, не так ли?

[*В оригинале 夜明宮, где 夜 — ночь/завершение цикла, 明 — свет/начало нового дня, 宮 — Зал, павильон. На русский можно перевести как Зал Рассвета. ]

Ся Гаоцзюнь шел по освещенной фонарями дорожке и разглядывал строение перед собой. Черные стены павильона были темнее ночной тьмы. Будь на небе луна, лазурная черепица сияла бы влажным блеском, но, к несчастью, сегодня ночью она скрыта за облаками.

— Просто фонари еще не зажгли, — тихо заметил Вэй Цин, держа в руках светильник. Он был евнухом и обладал высоким чистым голосом, прекрасным, как его внешность.

Фонари украшали фасад павильона Йемин, но ни один из них не горел.

— Почему? — тихо спросил Гаоцзюнь. Он не пытался специально говорить тише — таков был его обычный тон. Голос был тихий, но не холодный, словно солнечный свет, пробивающийся сквозь ветви деревьев зимой.

— Дворцовые евнухи боятся и не смеют приближаться к Залу Йемин. Хотя я предупреждал их о вашем визите, — сказал Вэй Цин, — по слухам, в этом павильоне живет страшная птица.

— Страшная птица?

— Большая золотая птица. Говорят, если слишком близко подойти к павильону , она набросится на тебя.

— О, — Гаоцзюнь ответил без особого интереса, его взгляд был прикован к черному, как смоль, павильону. В здании царила тишина, изнутри не проникал свет, и оно казалось совершенно заброшенным.

Вэй Цин взглянул на спокойное и бесстрашное лицо спутника.

— Ваше Величество, вы действительно направляетесь к Супруге Вороне?

— Затем и пришел, — холодно ответил Гаоцзюнь.

Обращение "Ваше Величество" евнух мог использовать только для одного человека — императора этой страны.

— Не вижу ничего странного в том, чтобы посетить одну из моих супруг.

— Однако Супруга Ворона отличается от других супруг. Говорят, встреча с ней приносит несчастье...

Гаоцзюнь тихо усмехнулся.

— Я удивлен, что ты веришь слухам, Вэй Цин.

Евнух промолчал.

— О Супруге Вороне ходит множество слухов — от правдивых до пустых, но…

Гаоцзюнь остановился. Перед ним возвышалась каменная лестница, а наверху — большие плотно закрытые черные двери. Здесь не ждали посетителей.

— Подробности мы обсудим позже. Небожитель эта Супруга Ворона или дух — узнаю, когда встречусь с ней.

Он начал подниматься по каменным ступеням. Вэй Цин поспешил вперед и протянул руку, чтобы открыть дверь. Но стоило ему коснуться створки, как двери бесшумно распахнулись.

Вздрогнув от неожиданности, он отшатнулся, и в тот же миг из темной щели между дверями с пронзительным криком вылетело нечто.

Вэй Цин уронил фонарь, и все вокруг погрузилось во тьму. Он слышал странный крик и хлопанье крыльев, но было так темно, что невозможно было понять, кто на них напал.

— Ваше Величество, пожалуйста, отойдите, — предупредил Вэй Цин, рядом послышались крики и громкий шум крыльев.

Затем все стихло. Единственным звуком, нарушающим тишину, было слабое хлопанье крыльев. Когда глаза привыкли к темноте, Гаоцзюнь увидел, что Вэй Цин держит большую птицу за шею.

— … курица?

Существо, дергавшееся в руках Вэй Цина, было похоже на пухлую курицу, но его крылья слегка блестели в темноте, словно их посыпали золотой пылью.

— Она едва не навредила вам, Ваше Величество. Хотите, чтобы я свернул ей шею? — сказал Вэй Цин, готовый задушить птицу.

— Нет, подожди, — сказал Гаоцзюнь, пытаясь остановить его.

Но в тот самый момент…

— Отпусти Синсин, грубиян.

Двери распахнулись, и изнутри раздался спокойный голос. Это был голос красивой молодой девушки, волнующий и завораживающий.

Вэй Цин был так увлечен этим голосом, что не заметил, как птица вырвалась и улетела внутрь. Перед ними открылось просторное помещение с рядами тонких шелковых занавесей, спадавших с потолка, и из щелей между ними виднелась бледная рука. Впереди стоял фонарь в форме цветка лотоса. Его свет осветил фигуру, появившуюся из-за тонкого шелка.

На несколько мгновений Гаоцзюнь и Вэй Цин потеряли дар речи.

Слабый свет фонаря освещал красавицу с белоснежным лицом. Это была хрупкая молодая девушка с изящной фигурой, лет пятнадцати-шестнадцати. Уложенные в двойные кольца волосы украшали нефритовые шпильки и замысловатые золотые украшения, которые покачивались при каждом шаге. Пионы, размером почти с лицо девушки, украшали основание прически.

Больше всего поражал ее наряд — угольно-черный с головы до ног. И верхняя рубашка*, и завязанная на груди юбка были черными с черной вышивкой. Рубашка была из мягко сияющего атласного шелка, украшенного изящной вышивкой цветов и листьев, на юбке красовался великолепный узор с птицей, держащей в клюве цветок. Даже накидка на плечах, была из тонкого черного шелка, сверкающего, словно ночная роса, казалось, что он соткан из обсидиана.

[*В оригинале 杉襦 (Shān Rú). Часть старинного традиционного костюма Жуцюнь времен династии Тан — короткая блуза с длинными рукавами, поверх которой завязывалась традиционная юбка.

杉 — Shān (шань) — «кедр», но в данном контексте указывает на материал или тип ткани/узор. Часто в японской одежде это связано с названием ткани или плетения.

襦 — Rú (жу) — «топ», «верхняя рубашка», «роба», нижняя или промежуточная одежда в слое одежды.

Пришлось провести углубленное исследование. Мне было интересно узнать, как правильно называется указанная часть одежды.]

Супруга Ворона, как следует из ее имени, была одета как черная птица.

Девушка поймала убегавшую от евнуха курицу и держала ее в руках, не давая вырваться вновь. Затем она бросила на Вэй Цина холодный взгляд из-под длинных ресниц.

— Это драгоценная птица. Если вы лишите ее жизни, то никогда не сможете искупить вину. Будьте осторожны.

Гаоцзюнь заметил, что девушка говорила очень старомодным языком и казалась высокомерной.

— Ты и есть Супруга Ворона, Лю?

Юная девушка перевела взгляд черных, как оникс, глаз на Гаоцзюня.

— Какое у императора дело ко мне? Я не стану делить с тобой ложе, ты должен это знать.

— Тебя должны были предупредить о моем визите.

— Я ничего не слышала об этом. Скорее всего Синсин прогнал посланника.

Девушка опустила золотую птицу Синсин на пол, устланный ковром с цветочным узором.

Вэй Цин, пораженный словами и поведением девушки, нахмурился и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но император остановил его движением руки. Они вошли в комнату и остановились перед низким столиком, покрытым парчовой скатертью. В комнате витал аромат благовоний, исходивший из изящного серебряного сосуда.

— У меня к тебе просьба, Супруга Ворона. Пожалуйста, выслушай меня.

С этими словами Гаоцзюнь опустился на стул. Девушка нахмурилась и не пыталась приблизиться. Не обращая внимания на ее реакцию, он сунул руку за пазуху, что-то достал и положил на стол.

— Я слышал, ты исполняешь любую просьбу, будь то смертельное проклятие, благословение или поиск потерянной вещи. Это правда?

Девушка нахмурилась еще сильнее, глядя на предмет, который Гаоцзюнь положил на стол. Это была нефритовая в золотой оправе серьга без пары, с крупным каплевидным камнем на подвеске.

— ...Я не берусь за что попало. И все просьбы имеют свою цену.

— Цену?

— “Если проклинаешь человека, приготовь две могилы”*. Причиняя вред другим, причинишь вред себе. За проклятие платят жизнью, за благословение — имуществом. Поиск утраченного оговаривается отдельно.

[*Японская пословица “ひとを呪わば穴ふた”. Подразумевается: “одна могила для того, кого ты проклинаешь, вторая — для тебя самого”, потому что проклятие вредит и тому, кто его насылает.]

— А если я хочу узнать, кому это принадлежит? — спросил Гаоцзюнь, поднимая нефритовую сережку. Насыщенный зеленый, словно глубокая вода, нефрит мягко сиял в свете светильника.

— Отказываюсь.

— Почему?

— Стоит тебе сказать слово и слуги быстро найдут ответ. Если ты этого не делаешь, значит есть причина, или ты просто развлекаешья. В любом случае, сомневаюсь, что из этого выйдет что-то хорошее. Я не намерена в это ввязываться.

“Она умна”, — подумал Гаоцзюнь, глядя на юную девушку, стоящую перед ним.

— Люди говорят, ты либо небожитель, либо дух, — Гаоцзюнь снова положил серьгу на стол и встал. Он приблизился к девушке.

— Ты ведь человек, не так ли? — тихо сказал он, взяв ее за руку.

Это была теплая человеческая рука. Девушка напряглась.

— Я слышал, что тебя нашли и привезли сюда совсем маленькой. Если подумать, я до сих пор не спросил твоего имени. Как тебя зовут?

Девушка бросила быстрый взгляд в сторону. Ее голос был едва слышен.

— …Шоусюэ

— Лю Шоусюэ… Прекрасное имя, — непринужденно сказал Гаоцзюнь. Шоусюэ подняла глаза на императора, и легкий румянец вспыхнул на ее щеках.

Гаоцзюнь невольно подумал, что она похожа на кошку со вставшей дыбом шерстью, и опустил взгляд на руку девушки, лежавшую в его ладони. Рука была бледной и тонкой. Под рукавом он заметил небольшую темно-красную отметину на коже в форме цветка, напоминавшую шрам от ожога.

Шоусюэ стряхнула руку Гаоцзюня.

— Твоя просьба мне неинтересна. Убирайся отсюда.

“Это было слегка грубо”, — подумал император, но в этот же миг Шоусюэ выхватила из волос пион. Когда она положила его на ладонь, цветок медленно рассеялся, словно дым, и превратился в бледно-малиновое пламя.

Гаоцзюня было сложно удивить, но это застало его врасплох, и он сделал шаг назад.

Стоило Шоусюэ подуть на пламя, как мощный порыв ветра обрушился на Гаоцзюня, и его охватило странное головокружение. Он крепко зажмурил глаза и отвернул лицо от ветра. Когда он восстановил равновесие и поднял взгляд, то обнаружил, что находится снаружи, перед той самой угольно-черной дверью.

— …

Никто не произнес ни слова. Гаоцзюнь стоял ошеломленный, глядя на двери. Что это было?

— Ты кое-что забыл, — послышался голос Шоусюэ, и дверь слегка приоткрылась.

Нефритовая серьга вылетела из щели. Гаоцзюнь поспешно поймал ее, и двери с оглушительным грохотом вновь захлопнулись.

— Похоже, нас выставили вон…

Вэй Цин, стоявший рядом с императором, выглядел озадаченным.

— Неужели это была та самая мистическая сила Супруги Вороны?

— Похоже на то. Должно быть, я расстроил ее? — Гаоцзюнь положил серьгу в карман на груди и вздохнул.

Хотя ее звали Лю Шоусюэ — имя, составленное из иероглифов “долголетие” и “снег” — ее характер больше напоминал летний зной.

Гаоцзюнь спустился по ступеням павильона и двинулся в обратный путь. Вэй Цин поднял с земли оброненный ранее светильник и последовал за ним.

— Кто такая Супруга Ворона? — спросил Вэй Цин.

— Думаю, что-то вроде жрицы, — задумчиво ответил Гаоцзюнь.

— В каком смысле?

— Можно сказать, что она потомок шаманов*, служивших богине-птице У Лянь**. Когда-то давно в этом месте стоял храм, но он был разрушен. На его руинах древняя династия построила императорский дворец, — Гаоцзюнь говорил официальным тоном, словно читал исторический трактат “Шуан Тунь Дянь”***.

[*В буддизме с духами и божествами взаимодействовали шаманы, жрецы занимались более формальной работой — церемониями и традиционными ритуалами.

**В оригинале 烏漣娘娘 (Wū lián niángniáng). 烏漣 — имя богини. 娘娘 — уважительное обращение к знатной даме.

***В оригинале 雙通典 (Shuāng Tōng Diǎn) — китайский исторический трактат, написанный в VIII—IX веках учёным Ду Ю. Энциклопедический сборник норм, законов и учреждений, охватывающий период от древности до начала эпохи Тан.]

— Императоры настолько ценили таинственную магию шаманов, что пожелали сохранить ее только для себя. Поэтому шаманку поселили во Внутреннем дворце и даровали ей особый титул — Супруга Ворона. По крайней мере, так сказано в книге.

Дед Гаоцзюня унаследовал трон от правителя предыдущей династии и основал нынешнюю. Он не стал менять ни столицу, ни устройство императорской усадьбы — и присутствие Супруги Вороны осталось такой же частью дворцового порядка.

— Супруга Ворона не сменяется с приходом нового императора. Прошлая получила титул еще при прежней династии. А нынешняя — Лю Шоусюэ — переняла этот титул два года назад.

Это произошло еще до того, как Ся Гаоцзюнь взошел на престол.

— Говорят, именно эта золотая курица выбирает преемницу Супруги Вороны. Рад, что ты не задушил ее, Вэй Цин. Твое усердие могло бы сильно нам навредить.

Вэй Цин смутился.

— Но почему вы должны просить эту девушку о помощи?

Казалось, он не мог смириться с тем, что Шоусюэ обращалась с императором как с равным, а то и вовсе снисходительно.

— Никто не может приказывать Супруге Вороне. Она особенная. Кто я такой, чтобы нарушать порядок, передаваемый из поколения в поколение?

Гаоцзюнь ненавидел нарушать правила. Он верил, что разум надо уважать, а доброту и праведность — соблюдать.

— Вы слишком серьезно относитесь к этим вещам, Ваше Величество, — пробурчал Вэй Цин.

Гаоцзюнь слабо улыбнулся в ответ на его ворчание.

— Ты знаешь? Ходят слухи, что стены павильона Йемин запятнаны кровью тех, кто пытался причинить вред Супруге Вороне. Поэтому его и красят в черный цвет…

Вэй Цин нахмурился, словно почуял запах крови.

Гаоцзюнь похлопал себя по груди и нащупал серьгу, которая лежала в нагрудном кармане.

— Ну и что теперь будем делать?

Нужно было добиться согласия Шоусюэ, даже если для этого придется угождать ей. Ведь только она могла помочь в этом деле.

————— ⊱✿⊰ —————

Она положила кусочек желтого благовония на золу в курильнице, и вскоре из нее медленно поднялся тонкий дым. Тяжелый аромат наполнил помещение.

Шоусюэ отошла от курильницы и села на кресло. Аромат благовоний был приятен, но не мог развеять ее раздражения. Виной всему был молодой император, пришедший к ней прошлой ночью.

“Скорей всего, он снова явится,” — подумала Шоусюэ.

Вот досада. Небольшие просьбы от женщин гарема ее не сильно беспокоили, но просьба от императора… Это была проблема.

Она потерла руку через одежду — ту самую, за которую Гаоцзюнь схватил ее прошлой ночью. Император оказался моложе, чем она ожидала, но взгляд его был зрелым и спокойным, как зимнее солнце. Она думала, что он окажется более пугающим.

Гаоцзюнь стал императором спустя год после того, как Шоусюэ унаследовала роль Супруги Вороны. По всей видимости, в то время происходили какие-то беспорядки. Она попала во дворец в возрасте шести лет. Проведя все детство взаперти, полностью погруженная в обучение, Шоусюэ не знала подробностей об этих событиях и не интересовалась ими.

Птица, лежавшая на ковре, встрепенулась и, захлопав крыльями, стала кричать и метаться по комнате.

— Синсин, успокойся.

Шоусюэ пыталась его угомонить, но он не слушался, продолжая разбрасывая перья и кричать. Раньше, при прежней Супруге Вороне, Синсин был послушной птицей, но с приходом Шоусюэ полностью перестал слушаться.

Согласно легендам, эта золотая птица могла привести к сокровищу и даже найти умерших. На самом же деле Синсин был редкой птицей с золотым оперением, которую слишком хорошо кормили во дворце. При первой встрече Шоусюэ подумала, что в запеченном виде он был бы очень вкусным, но строго запретила себе думать об этом. Синсин, должно быть, почувствовал эту опасную мысль и относился к новой хозяйке с недоверием.

Шоусюэ вздохнула, указала пальцами на дверь — и та открылась без единого звука. На пороге, как и прошлой ночью, стояли Гаоцзюнь и его евнух. Лицо императора было таким же, как и прошлой ночью: спокойным и бесстрастным. Шоусюэ подумала, что оно напоминает ей спокойную зимнюю гору, тихо и неподвижно спящую до прихода весны.

— Сколько бы раз ты ни приходил, я не выполню твою просьбу, — холодно сказала Шоусюэ, но Гаоцзюнь не обратил внимания на ее слова и вошел в комнату.

— Ты меня не услышал?

Увидев нахмуренное лицо Шоусюэ, Гаоцзюнь подмигнул евнуху позади себя. Казалось, Вэй Цин понял, что от него требуется, и сделал шаг вперед. В его руках был поднос, на котором стояла бамбуковая пароварка.

— …!

Евнух молча поставил поднос на стол и открыл крышку. Из пароварки вырвалось облачко пара.

— Что это такое?

Внутри плетеной корзинки пароварки лежали пухлые белые баоцзы*.

[*Баоцзы — китайское блюдо, небольшая булочка с начинкой, приготовленная на пару.]

— Их только что приготовили по моей просьбе, внутри паста из семян лотоса. Я слышал, это твое любимое блюдо.

Шоусюэ не отводила глаз от баоцзы. Гаоцзюнь сел напротив нее и, закрыв крышку пароварки, притянул ее к себе.

— Ты выслушаешь меня?

Девушка колебалась, переводя взгляд между Гаоцзюнем и пароваркой. Она ожидала, что он принесет что-то обычное, вроде денег или украшений для волос. Шоусюэ не интересовали подобные вещи, но булочки привлекли ее внимание — в детстве, пока не попала во дворец, она постоянно голодала.

Шоусюэ глубоко сглотнула и сердито посмотрела на гостя.

— ...Если это просто разговор, я выслушаю.

Гаоцзюнь слегка улыбнулся, и она впервые увидела на его лице такое выражение. Он пододвинул пароварку к ней.

— Я нашел это во Внутреннем дворце несколько дней назад, — сказал Гаоцзюнь, доставая из кармана вчерашнюю нефритовую серьгу. — Ты знаешь, кому она может принадлежать?

— Нет, — спокойно ответила Шоусюэ, откусывая булочку. Тесто было мягким и влажным, а начинка из семян лотоса — рыхлая и сладкая.

— Не знаешь? Я думал, Супруга Ворона знает все на свете.

— Не говори глупостей. Я не богиня. Будь я таковой, тогда бы и знала. Допустим, ты хочешь найти что-то, что потеряно. Если следовать энергии Ци* владельца, то вещь можно найти, но наоборот невозможно. В предмете недостаточно Ци, чтобы найти хозяина, к тому же во дворце слишком много людей, чтобы искать не имея достаточно энергии.

[*Ци (气, qì) — жизненная энергия, пронизывающая всю Вселенную и все живые существа; центральное понятие китайской философии и традиционной медицины. Означает дыхание, жизнь, движение и дух.]

— …Понятно, — Гаоцзюнь медленно кивнул, хотя не совсем понимал, о чем она говорит.

— Если понятно, можешь уходить, — жуя баоцзы, Шоусюэ махнула рукой в сторону императора, словно отгоняя собаку.

Гаоцзюнь остался на месте, задумчиво сложив руки на груди.

— …Тогда позволь мне изменить просьбу. На самом деле я немного в затруднении.

— В затруднении?

Гаоцзюнь понимал, что такое признание вряд ли заинтригует Шоусюэ — по крайней мере, он на это не рассчитывал.

— Видишь ли, в этой серьге, похоже, поселился дух.

Девушка подняла глаза от баоцзы.

— Похоже? Ты видел его?

— Только один раз. Смутно, но…

Император посмотрел на серьгу.

— Это была женщина в красном платье*. На левом ухе у нее была такая серьга. Ты можешь узнать, кто она?

[*В оригинале 襦裙 (Jūqún) — традиционный китайский женский костюм Жуцюнь, состоящий из короткой блузы с длинными рукавами, поверх которой завязывалась юбка.]

— Есть вещи, которые можно узнать, и вещи, которые нельзя. Даже если ты узнаешь, что это даст?

— Так ты можешь выяснить это?

Шоусюэ нахмурилась, посмотрев на серьгу.

“Неужели для него настолько важно найти владельца серьги или узнать настоящую личность духа, чтобы приходить сюда и спрашивать об этом?”

— Мне просто любопытно. Если что-то привлекло мое внимание, я не могу выбросить это из головы — такой уж я человек.

“Ложь”, — подумала Шоусюэ, разглядывая лицо собеседника. Мужчина не казался любопытным, а скорее спокойным и безэмоциональным, словно деревянная кукла.

— Если не сможешь узнать, кому принадлежит серьга, то просто выясни личность духа. Лишние вопросы только усложнят тебе жизнь. Ты же не любишь этого, не так ли?

Он был прав, но сам факт, что он указал на это, раздражал Шоусюэ. Она промолчала, а Гаоцзюнь указал на бамбуковую корзинку. Она была уже пуста.

— Сделай столько, сколько потребуется, чтобы отплатить за эти баоцзы. Как тебе такое предложение? Говорят, Супруга Ворона никогда не принимает дар без ответной услуги.

Намек на то, что она халявщица, оскорбил Шоусюэ.

— Ты еще неприятнее, чем я думала.

— Я показался тебе хорошим человеком? Мне впервые такое говорят, — спокойно ответил Гаоцзюнь. Шоусюэ нахмурилась и промолчала.

— А ты симпатичнее, чем я думал, — добавил император.

Лицо Шоусюэ мгновенно вспыхнуло. Она вскочила, отчего ее стул опрокинулся, а Синсин, лежавший рядом, в панике отскочил назад.

— Вэй, верни стул на место, — спокойно сказал Гаоцзюнь.

Евнух тут же поправил упавший стул. Шоусюэ, все еще покрасневшая, сердито посмотрела на него и села. Гаоцзюнь протянул девушке нефритовую серьгу. Не отводя от него раздраженного взгляда, Шоусюэ протянула руку и забрала ее.

Нефрит был прохладным на ощупь, но в его насыщенном зеленом цвете чувствовалось странное тепло. От него исходила атмосфера лесного покоя и шепота текущей реки.

Шоусюэ положила серьгу на ладонь, а другой рукой вынула пион из своих волос. Это был не обычный цветок — он был создан магией Шоусюэ.

Оказавшись в ладони, пион мгновенно превратился в бледно-красное пламя. Шоусюэ подула на него, огонь обратился дымом и обвился вокруг нефритовой серьги.

Бледно-розовый дым постепенно распространился по комнате, и перед ними проявилась фигура. Поначалу очертания было трудно различить, но вскоре образ стал яснее.

Это была женщина в красном платье. Ее волосы были собраны в высокую прическу, но выглядели растрепанными и неопрятными. Лицо было опущено и частично скрыто волосами, в левом ухе покачивалась одинокая нефритовая серьга.

Один рукав был оторван и свисал лоскутом, обнажая бледную руку. На внутренней стороне запястья Шоусюэ заметила золотистые отметины — три круглые точки, расположенные словно созвездие.

Женщина медленно подняла голову.

— Фу! — евнух поспешно прикрыл рот ладонью.

Лицо женщины было опухшим и посиневшим, а глаза выглядели так, словно вот-вот вылезут из орбит. Шелковая шаль была туго затянута на ее тонкой шее. Язык безвольно свисал из приоткрытого рта, и женщина судорожно царапала пальцами собственное горло.

— Ничего не выйдет. В таком виде она не сможет говорить, — Шоусюэ поднялась и подула в сторону женщины. Окружающий ее дым рассеялся, и призрак исчез.

Вэй Цин вздохнул с явным облегчением и тыльной стороной ладони стер пот с побледневшего лба.

Шоусюэ села и положила серьгу на стол, возвращая ее Гаоцзюню.

— Если она не может говорить, я не смогу узнать имя призрака. Сдавайся.

Гаоцзюнь, чье выражение лица ничуть не изменилось при виде призрака, скрестил руки и погрузился в размышления.

— …Выходит, ее задушили?

— Я не знаю, убили ли ее или она сама свела счеты с жизнью.

— Она была наложницей.

— ...Похоже, что так.

На запястье призрака была золотая метка в виде трех звезд — метка наложницы императорского гарема. Три звезды являются символом нынешней императорской семьи, династии Ся.

— Полагаю, она была наложницей в гареме моего деда или отца.

— Разве она не твоя наложница?

— За время моего правления еще ни одна наложница не умерла.

Это "еще" отчего-то угнетало Шоусюэ. В борьбе за благосклонность императора гибель наложниц и служанок во Внутреннем дворце была обычным делом. Отравления, утопления, казни... Порой наложницы приходили к Супруге Вороне, прося проклясть соперниц. Но узнав, что плата за такую услугу — их собственная жизнь, все до единой разворачивались и уходили.

Гаоцзюнь взял серьгу.

— Удушение или самоубийство — не знаю, но это из-за несчастной смерти призрак вселился в эту вещь?

— Похоже, что так.

Такова была природа призраков.

— Мы может чем-нибудь помочь ей?

— Что? — Шоусюэ удивленно моргнула, услышав слова Гаоцзюня, — Что ты имеешь в виду под словами “чем-нибудь”?

— Говорят, что после смерти человек обретает покой в райских землях за морем. Но для призраков это невозможно — они обречены на вечные муки. Неужели нет способа спасти эту женщину?

Шоусюэ вгляделась в его лицо, но не заметила ни единой эмоции. Что творится у него в голове — загадка.

— ...Нельзя сказать, что это невозможно, но… Есть два пути упокоить душу — совершить обряд умиротворения или помочь завершить то, что осталось незавершенным. Более ничего.

Выслушав объяснение, Гаоцзюнь снова погрузился в раздумья.

— Если ее убили в гареме или довели до самоубийства, у нее явно остались незавершенные дела, — сказал он.

Его голос был спокойным, но в то же время удивительно мягким. Хотя обычно Гаоцзюнь не проявлял никаких эмоций, в этот раз в его голосе не было привычного равнодушия.

Слова Гаоцзюня взволновали Шоусюэ. Перед ее глазами мелькнула ужасающая фигура призрака, которого она только что видела. Должно быть, при жизни эта женщина была ослепительно красива, раз стала наложницей. Но теперь на ее лице застыли мука и ужас. Сколько же страданий она перенесла?

— Ты могла бы помочь ей?

Просьба Гаоцзюня застала Шоусюэ врасплох. Ввязываться в неприятности она не хотела. Сближаться с императором — тоже. И все же...

Нефритовая серьга в руках Гаоцзюня тихо мерцала.

— ...На твоей руке тоже есть отметина.

Гаоцзюнь произнес это, глядя на колеблющуюся Шоусюэ. Она инстинктивно прикрыла руку.

— Это не дворцовая метка. Просто родимое пятно.

— Я понимаю. Оно в другом месте, и форма другая.

“Тогда зачем ты об этом заговорил?” — Шоусюэ пыталась понять причину внезапного заявления по его лицу, но оно, как обычно, ничего не выражало.

— Оно напоминает цветок. Похоже на шрам от ожога...

Шоусюэ резко встала.

— Довольно лишних разговоров. Так и быть. Я возьмусь за это дело с призраком.

Она наклонилась и выхватила серьгу из руки Гаоцзюня.

— Однако не обещаю, что точно смогу спасти этого духа. Понял?

— Да, меня это устраивает. Спасибо за помощь.

С этими словами Гаоцзюнь тоже поднялся. Шоусюэ задумчиво посмотрела на него.

— ...Отчего ты так беспокоишься об этом призраке? Неужели лишь из-за случайно найденной серьги?

На этот вопрос Гаоцзюнь ответил лишь одной фразой:

— Мне ее жаль.

Только и всего. Шоусюэ нахмурилась — не похоже, что это была единственная причина.

— ...Как скажешь. Тогда подготовь список наложниц предыдущего императора и его предшественника. Сперва нужно выяснить, кем был этот призрак.

Для обряда упокоения требуется подробная информация о человеке — его имя, место рождения и так далее. К тому же расследование могло помочь узнать, какие причины удерживают бедную женщину в этом мире.

— Список? Это невозможно, — отмахнулся Гаоцзюнь.

— Отчего же? Если отдашь приказ, его немедленно подготовят.

Шоусюэ слышала от прежней Супруги Вороны, что в реестре Внутреннего дворца хранятся списки наложниц, служанок, евнухов и записи обо всех смертях. Там отсутствовали только имена Супруг Ворон. Если какая-то наложница погибла при необычных обстоятельствах, это легко можно было бы узнать это в архиве — при условии, что записи велись должным образом.

— Если я потребую такой список, они поймут, что я что-то замышляю.

— Что?

— Для меня это станет проблемой. Есть люди, которые чрезмерно подозрительны к каждому моему действию.

Шоусюэ промолчала.

— Вэй, — Гаоцзюнь обратился к евнуху позади него.

Евнух поклонился, поняв, что от него требуется.

— Посмотрю, что смогу сделать. Это может занять некоторое время.

Гаоцзюнь снова обратил взгляд на Шоусюэ.

— Если удастся добыть эти записи, я принесу их тебе, — сказал он, раздумывая о том, что вряд ли получится сделать это быстро.

Шоусюэ на мгновение задумалась, затем улыбнулась, глядя на Гаоцзюня.

— В таком случае, я бы хотела, чтобы ты принес мне кое-что еще.

— Что именно?

Гаоцзюнь, казалось, был немного озадачен внезапной просьбой девушки.

————— ⊱✿⊰ —————

На следующий день Шоусюэ выскользнула из ворот павильона Йемин. Барабан только что ударил, возвещая час Дракона*. Шоусюэ редко покидала павильон так рано — да и вообще редко покидала его. Но, несмотря на раннее время, слуги и чиновники уже должны были приступить к работе.

[*Час Дракона — временной интервал с 7 до 9 утра.]

Одежда, в которой Шоусюэ шла по коридору, сильно отличалась от ее обычного наряда. На ней было простое коралловое платье без всякой вышивки и рисунков, волосы были собраны в высокую прическу без украшений. Это было платье служанки из Службы дворцовой уборки. Прошлым вечером она попросила Гаоцзюня достать эту одежду для нее.

Шоусюэ подумала, что быстрее будет самой достать список имен, нежели ждать, пока Гаоцзюнь найдет способ получить его. Терпение никогда не было ее сильной стороной.

Шоусюэ переоделась без посторонней помощи. В павильоне Йемин работала всего одна пожилая служанка, личной горничной у нее не было — она их и не желала, заявляя, что ни в чем не нуждается. Воспитанная как простолюдинка, Шоусюэ умела заботиться о себе самостоятельно. К тому же были вещи, которые она не хотела показывать другим.

Когда Шоусюэ свернула в коридор, перед ее глазами показалась крыша дворца с голубой глазурованной черепицей. На мгновение она растерялась, но, заметив на крыше фигурки ласточек, сразу поняла, что это за место. Зал Фэйянь, он же Зал Летящей Ласточки, был домом императорских наложниц, занимающих положение чуть ниже императрицы и других супруг императора.

Подойдя ближе, Шоусюэ увидела, что павильон словно окутан жёлтой волной — это были розы банксиа*. По установленным вдоль стены шпалерам вились густые, пышно цветущие плети, спадая живописным золотым водопадом.

[*В оригинале 木香薔薇 (Mùxiāng qiángwēi) — роза вида Rosa banksiae. Очень ароматная плетистая роза с длинными побегами и большим количеством бутонов, цветет один раз в год.]

“Значит, пришел их сезон”, — подумала Шоусюэ, замерев на мгновение, не в силах оторвать взгляд от желтых цветов.

В следующий миг до нее донесся приглушенный шум голосов — они доносились со стороны старого здания в задней части павильона Фэйянь. Неподалеку от него был черный вход, которым обычно пользовались горничные и придворные служанки.

— Пожалуйста, сделай это для меня! Мне нужно к завтрашнему дню.

— Я точно не успею до завтра.

— Но там всего-то чуть-чуть подшить. Неужели это так долго?

— Невозможно так быстро изменить длину платья. У меня и своей работы полно, знаешь ли.

Скрывшись за плетями цветущих роз, Шоусюэ украдкой заглянула во двор. В тени старого здания, утопавшего в плесени и сырости из-за плохого отвода воды, друг напротив друга стояли две служанки. Одна была хрупкой, невысокого роста, в светло-желтом платье, другая — в синем.

Во дворце светло-желтые платья носили служанки Службы дворцовой кухни, а синие — служащие Управления дворцовой канцелярии. Девушка в синем платье настойчиво протягивала сверток с одеждой своей собеседнице, но та упрямо отказывалась его принять. Казалось, она давила на свою собеседницу, принуждая ее перешить одежду.

— Почему бы тебе не сделать это после работы?

— Я не могу…

Девушка в светло-желтом платье выглядела совершенно измученной, и казалось, вот-вот расплачется.

“Если ей это настолько не нравится, почему она просто не откажется и не уйдет?” — подумала Шоусюэ, наблюдая за спором.

— Не спорь со мной! Если откажешься, я расскажу отцу, и он тут же прикроет лавку твоей семьи.

— Не делай этого!

“Хм…” — Шоусюэ присела у корней розы. Связываться с ними было хлопотно, и она собиралась сделать вид, что ничего не заметила, и пройти мимо.

Немного подумав, Шоусюэ поднялась и вышла из тени.

— Ты уже не ребенок, могла бы и сама перешить платье.

Обе служанки вздрогнули и обернулись.

— К-кто вы? — смущенно спросила девушка в синем платье.

— Как видишь, обычная служанка, — Шоусюэ расправила плечи. — Оставь ее в покое, видишь, она не желает тебе помогать. Неужели ты не в состоянии позаботиться о своей одежде?

Девушка в синем платье недоверчиво оглядела Шоусюэ с головы до ног.

— Зачем самой делать то, что можно свалить на других? Не указывай мне, что делать.

Несмотря на эти слова, она неожиданно легко отступила:

— Ладно. Сегодня так и быть прощу.

Шоусюэ озадаченно посмотрела на нее. Служанка в синем развернулась и ушла, не обращая внимания на девушку в светло-желтом платье, словно потеряв к ней всякий интерес.

Служанка в желтом облегченно вздохнула.

— Эм... большое спасибо, — она поблагодарила Шоусюэ высоким, как у птички, голосом.

Девушка была изящна и миловидна. Наложниц и служанок обычно выбирают из дочерей высокопоставленных чиновников и знатных семей, но встречаются и те, кого выбирают за красоту. Судя по всему, эта девушка была из второй категории.

— Моя семья держит лавку с моти*, а ее отец — старший чиновник из Управления рынков…

[*Моти (mochi) — традиционный японский десерт в виде мягких пирожных из клейкого рисового теста и начинки из сладкой бобовой пасты.]

Управление рынков контролировало всю торговлю. Для тамошнего чиновника придраться по надуманному поводу и прикрыть одну-две лавки с моти было проще простого.

— Та девушка служит в Управлении дворцовой канцелярии, верно? Неужели она специально приходит сюда досаждать тебе нелепыми требованиями?

В отличие от служанок Служб дворцовой кухни и уборки, которых закрепляли за каждым павильоном, служанки Управления дворцовой канцелярии работали в библиотеке Внутреннего дворца, расположенной довольно далеко от Зала Фэйянь.

— Я просто оказалась рядом. Похоже, она переписывается с одним из здешних евнухов. Она вечно просит что-то невозможное, я просто не знаю, что делать. Но не могу же я ей отказать…

Среди служанок встречались те, кто сближался с евнухами. “Если дело только в этом, она могла бы просто прийти и передать письмо. Похоже, она просто не может отказаться от случая помучить эту девушку,” — размышляла Шоусюэ.

Служанка в светло-желтом платье с любопытством всмотрелась в лицо Шоусюэ.

— Слушай, в каком павильоне ты служишь? Мы ведь раньше не встречались, верно? Похоже, ты из Службы дворцовой уборки.

Учитывая огромное количество служанок во Внутреннем дворце, встретить незнакомое лицо было неудивительно. Шоусюэ хотела назвать случайный павильон, но это было бы рискованно — вдруг она встретит кого-то оттуда. Поэтому Шоусюэ ответила честно:

— Зал Йемин.

— Что? Павильон Супруги Вороны? Я слышала, что там вообще нет служанок!

— Отчего же нет?

На самом деле их там действительно не было, но обычно в павильоне наложницы должны быть служанки, так что девушка согласилась:

— Да... наверное, так… А какая она, Супруга Ворона? Правда, что она совсем молодая?

— Ей 16.

— Ничего себе! — удивленно воскликнула девушка и продолжила засыпать Шоусюэ вопросами.

— Правда, что она владеет тайной магией? Говорят, она может предсказывать погоду! Она правда может узнать, когда ты умрешь?

Она казалась спокойной девушкой, но, выяснилось, что она та ещё болтушка. Служанка в светло-желтом платье напоминала щебечущего жаворонка. Когда Шоусюэ промолчала в ответ на ее вопросы, девушка испуганно прикрыла рот рукой.

— Ой, тебе наверное об этом нельзя говорить? — робко спросила она.

Не желая вдаваться в объяснения, Шоусюэ просто кивнула. Девушка несколько раз кивнула в ответ и сменила тему.

— Ты слишком хорошенькая для простой служанки! Такая красивая. Как тебя зовут? Меня зовут Цзюцзю.

Среди простолюдинов это имя встречалось довольно часто.

— Шоусюэ.

— Шоусюэ, ты странно говоришь. Даже взрослые наложницы сейчас не говорят так старомодно.

— ...Правда?

Шоусюэ была убеждена, что именно так и говорят в высшем обществе. Этой манере речи грубую девчонку из простонародья обучила прежняя Супруга Ворона. Хотя она и происходила из знатного рода, но была уже в преклонном возрасте, так что Шоусюэ не подозревала, что ее речь давно устарела.

Видя растерянность Шоусюэ, Цзюцзю поспешно добавила, словно стараясь сгладить неловкость:

— Но тебе это идет, правда! Ты же неземная красавица. Наверное, из знатной семьи?

Шоусюэ молча покачала головой.

— Правда? Значит, тебя выбрали за красоту. Среди всех служанок ты точно самая красивая. Вот поэтому и жаль, — снова вздохнула Цзюцзю и продолжила.

— Даже среди наложниц есть те, кого император ни разу не посетил, что уж говорить о служанках — он никогда не удостоит нас своей милости.

Цзюцзю грустно улыбнулась. Наложница или служанка — не важно, попав во дворец, придется провести здесь всю жизнь. Оставалось разве что мечтать о благосклонности императора, но для служанок даже это было недостижимо.

— Мне милость императора ни к чему.

Вспомнив непроницаемое лицо Гаоцзюня, Шоусюэ поморщилась. Цзюцзю удивленно заморгала.

— Шоусюэ, ты и правда странная.

Едва она это сказала, как из черного хода донесся голос.

— Цзюцзю! Ты здесь? Долго еще будешь бездельничать?

— Иду-у! — поспешно отозвалась Цзюцзю и повернулась к Шоусюэ,— Прости, мне пора! Спасибо, что выручила.

Однако, когда Цзюцзю направилась к выходу, Шоусюэ последовала за ней.

— А? Что такое? — удивленно спросила Цзюцзю.

— Позволь помочь тебе с работой.

— Что? А как же твоя работа?

— Я сейчас свободна.

Она сказала это не из любезности. Помогая, можно было собрать полезную информацию.

Цзюцзю выглядела озадаченной, но сказала сама себе: “В покоях Супруги Вороны и правда все не как у всех”, — и на этом успокоилась.

Войдя в здание кухни, они оказались в довольно просторном помещении. Вдоль стен стояли большие очаги, у которых служанки раздували огонь. На стене за очагами висели обереги божества очага и двустишия, отгоняющие злых духов. Похоже, как и в Зале Йемин, на кухнях других наложниц царили те же обычаи, что и в домах простого народа.

Вдоль противоположной стены выстроились большие глиняные кувшины, а за длинным столом посередине служанки кухни растирали кунжут в ступках и просеивали бобы через сита.

— Завтрак еще не подавали? — спросила Шоусюэ.

— Конечно, подавали. Сейчас мы готовим ужин, — ответила Цзюцзю.

Шоусюэ удивилась. Так рано? В павильоне Йемин, где жила только она и старая служанка, это было немыслимо.

— Эй, нельзя приводить сюда служанок из других павильонов!

Другие служанки обратили на них внимание, но Цзюцзю отмахнулась:

— Это моя подруга, она пришла помочь.

Взяв Шоусюэ за руку, она отвела ее в угол кухни, где стояла ступа, в которую уже забросили какие-то коренья.

— Поможешь это растолочь? — сказала Цзюцзю, протягивая Шоусюэ пестик.

— Как это делается?

— Это мука из корней папоротника. Сначала их нужно измельчить и замочить в воде, затем высушить и растереть в порошок.

— Понятно, — ответила Шоусюэ и принялась за работу. Цзюцзю взялась за пестик в соседней ступе. Приятный монотонный стук ударов пестиков разносился по комнате.

— Ты попала во дворец уже при нынешнем императоре? — поинтересовалась Шоусюэ.

— Да, я здесь уже год.

— Тогда, полагаю, ты ничего не знаешь о наложницах прошлого императора и его предшественника?

— Я не сталкивалась с ними лично, но слышала разные истории от старых служанок, о том, что происходило во время правления предыдущего императора. Но что было еще раньше, уже никто и не помнит.

Пестик Шоусюэ замедлился, нарушая привычный ритм.

— Какого рода эти “разные истории”?

— Ну, мы же говорим о Внутреннем дворце, так что, как ты сама понимаешь, тут всякое случалось. Особенно во времена предыдущего императора. Понимаешь, вдовствующая императрица… — Цзюцзю быстро оглянулась по сторонам и понизила голос.

— Императрица?

— Нынешняя вдовствующая императрица. Сейчас она в заточении.

— В заточении?!

— Тсс! — строго сказала Цзюцзю, упрекнув Шоусюэ за слишком громкий голос. — Нас накажут, если мы будем говорить об этом вслух. Разве ты не слышала историю о вдовствующей императрице?

— Нет, — ответила Шоусюэ, но по лицу Цзюцзю было видно, что та ей не поверила.

— А то, что нынешнего императора когда-то лишили титула наследного принца — тоже не слышала?

Шоусюэ покачала головой, и глаза Цзюцзю расширились еще сильнее. Ее выражение напомнило Шоусюэ жаворонка, который порой садился на оконную решетку. Эта девушка действительно походила на птицу.

— Императору пришлось пережить немало страданий. Говорят, вдовствующая императрица убила его мать. В добавок ко всему, она лишила его титула наследного принца.

Похоже, Гаоцзюнь был фактически заточен в дальнему углу Внутреннего дворца.

— Но император не сдался, он накопил силы и начал борьбу. Заключив союз с Императорской гвардией Северного двора*, он разгромил чиновников и евнухов, которые потакали вдовствующей императрице…

[*В оригинале 北衙禁軍 — императорские войска, защищающие столицу и дворец. Исторически — элитная военная сила, контролирующая внутреннюю безопасность.]

Цзюцзю рассказывала историю так, будто сама видела ее собственными глазами. Судя по всему об этом судачил весь Внутренний дворец, но Шоусюэ не имела об этом ни малейшего представления. Она слышала лишь, что возникли разногласия вокруг того, кто станет наследником императора, но не более того. Наставница ничего не рассказывала об этом.

— Мать императора звали Се, и она была очень красивой женщиной. Говорят, император тоже невероятно красив, и мне бы очень хотелось когда-нибудь увидеть его.

Цзюцзю покраснела, погрузившись в свои фантазии. Шоусюэ с трудом сдержала желание сказать ей, что император на самом деле скучный человек.

— Она жила во Зале Бохэ*, и была лишь четвертой по рангу среди супруг, поэтому ее положение среди наложниц** было невысоким.

[*В оригинале 泊鶴宮 (Bóhè Gōng) — Зал Одинокого Журавля

**Во Внутреннем дворце живут все наложницы императора. Особо любимые или знатные получали титул Супруги и поселялись в отдельном павильоне с большим штатом прислуги. Прочие наложницы жили гораздо скромнее.]

Даже среди супруг были различия в ранге. Павильон Бохэ был не очень большим. Наложница, проживающая в нем, звалась Супруга Журавль и занимала четвертый ранг. Несмотря на то, что она была матерью наследного принца, такое положение могло означать только одно: либо ее происхождение было слишком скромным, либо не нашлось могущественного покровителя, способного укрепить ее власть при дворе.

— И все же, что за “разные истории” происходили во Внутреннем дворце во времена правления прошлого императора? — спросила Шоусюэ, возвращая разговор к интересующей ее теме.

— Ну, ходят слухи, что вдовствующая императрица убила мать императора, беременным наложницам устраивала выкидыши, неугодным служанкам вырывала языки... Одну наложницу обвинили в измене и казнили, другая была отравлена соперницей, которая потом повесилась…

— Погоди.

Цзюцзю растерянно посмотрела на Шоусюэ, когда та внезапно остановила ее.

— Что?

— Была наложница, которая повесилась?

— Так говорят. В своей комнате, на балке, повесилась на пибо*… — рассказывая это, Цзюцзю с отвращением поморщилась.

[*В оригинале 披帛 (pībó) — длинная, декоративная шаль-лента из тонкого шелка или другого воздушного материала. Ее носили накидывая на плечи и обвивая вокруг рук.]

— Как ее звали? Имя этой наложницы?

— А? Я не помню...

— А та служанка, что тебе рассказала, она знает?

— Думаю да, но... эй, погоди!

Шоусюэ бросила пестик, схватила Цзюцзю за руку и направилась к выходу.

— Отведи меня к ней.

— Но работа...

— Позже закончим.

Шоусюэ буквально выволокла Цзюцзю из кухни. Та, видимо, смирилась и покорно последовала за ней. По словам Цзюцзю, эта служанка работала в Службе дворцовых красилен и в тот момент должна была находиться в прачечной.

Обойдя здание, где жили служанки, они вышли к сушильне, где висело множество тканей и нитей. У колодца неподалеку служанки стирали ткани в тазах. Цзюцзю окликнула одну из них:

— Тетушка!*

[*В оригинале 姑姑 (gūgu) — почтительное обращение к старшей служанке/женщине, буквально "тетушка".]

Так почтительно обращались к старшим по возрасту служанкам. Женщина лет сорока обернулась. Ее загорелая кожа была покрыта морщинами, но черты лица были прекрасны, как и подобает женщине во дворце.

— Что такое?

— Вот, эта девочка хочет услышать историю. Ну, про ту наложницу, что повесилась.

Женщина недоуменно посмотрела на Шоусюэ.

— Прямо сейчас? Ладно, но я занята, так что помогайте.

Она велела им стирать замоченные ткани. Шоусюэ покорно подчинилась. Цзюцзю тоже пришлось помогать.

— Как тебя зовут? Шоусюэ? Хм. А я А Сю.

Продолжая стирать ткань, А Сю начала рассказывать:

— Новенькие служанки всегда хотят услышать такие истории. Страшные сплетни о дворце, любовные интриги...

Выглядела она неприветливо, даже сердито, но, похоже, вовсе не злилась.

— Впрочем, других развлечений у нас нет. Та, что повесилась, ее звали Бань. Она была одной из Соловьев. Я уже не помню какой ранг она занимала.

Соловей — низший титул среди наложниц. Сколько всего их было?*

[*В традиционной китайской системе каждый титул имел квоту — чем ниже ранг, тем больше наложниц могли носить одинаковый титул. В нашей истории титул Инюй (Соловей) был самым низшим, а значит Соловьев могло быть несколько десятков. Наложница Бань была одной из таких.]

— Бань Инюй была хрупкой красавицей. Неприметной. Жила она в павильоне наложницы третьего ранга.

Отдельные покои полагались только высокопоставленным наложницам, остальные снимали комнаты в чужих павильонах. Наложница третьего ранга — Супруга Сорока, жила в Зале Цюэфэй. Кстати, императрица имела первый ранг.

— Та наложница — забыла, как звали... — Супруга Сорока была молодой красавицей и к тому же дочерью влиятельного сановника. Молодая, ничего не знала о жизни. Говорят, высокомерная была и заносчивая. И вот эта Супруга Сорока внезапно умерла от яда в супе. Она была беременна, так что Управление внутренних обрядов* провело строгое расследование. И в сундуке в комнате госпожи Бань Инюй нашли порошок из лангду**.

[*В оригинале 内礼司 (Nèilǐ Sī). Странно, что для расследования назначили ведомство, ответственное за церемониальный этикет. Вообще этим должны были заняться придворные врачи и администрация внутреннего двора.

**В оригинале 狼毒 (lángdú) — ядовитое растение Стеллера карликовая (Stellera chamaejasme). В анлейте переведено как Wolf’s bane — дословно с китайского, 狼 lang “волк” + 毒 dú “яд”, поэтому в других переводах называется Волчий яд. Я решила оставить китайское название растения, чтобы соответствовать сеттингу.]

Лангду — ядовитая трава. Ее корни смертельно ядовиты.

— В тот же день, когда это обнаружили, Бань Инюй повесилась. На балке в своей комнате, на собственном пибо.

Сказав это, А Сю понизила голос.

— Потом долго ходили слухи о призраке Бань Инюй. Бродит по округе с распущенными волосами, волочит юбку по полу и рыдает...

— Ой, хватит! — испуганно вскрикнула Цзюцзю.

— Тетушка, ты снова пугаешь нас. Последнее ты же сама выдумала!

— А вот и нет, была одна девочка, которая видела ее.

— Серьги… — Шоусюэ перебила старую служанку, — эта Бань Инюй, носила их?

— Серьги?

— Да, нефритовые.

А Сю покачала головой.

— Не знаю. Я видела Бань Инюй всего пару раз. Никогда с ней не разговаривала.

— ...То есть человека, с которым ни разу не разговаривала, ты превращаешь в предмет сплетен ради развлечения?

— Что?

"Выходит, смерть в гареме — это развлечение", — подумала Шоусюэ и покачала головой.

— Неважно. — А что стало со служанкой Бань Инюй? Ее горничная? Она все еще во дворце?

А Сю, похоже, слегка смутилась от тона Шоусюэ, но ответила:

— Наверное, где-то есть... я не знаю, где она сейчас находится. Все таки дворец очень большой.

Шоусюэ разочарованно вздохнула. Служанка или горничная наверняка знали бы, носила ли Бань Инюй нефритовые серьги. Но нет никаких доказательств, что тот призрак — это она.

— Были ли еще случаи, когда кто-то повесился или был задушен?

— Вроде были... но точно не помню. Родную мать нынешнего императора, госпожу Се, отравили. Еще несколько наложниц обезглавили. Но самая распространенная причина смерти — яд. Даже с дегустатором от этого не уберечься.

Шоусюэ задумалась.

— ...Действительно ли Бань Инюй отравила Супругу Сороку? Говорят, в ее сундуке нашли лангду, но ведь яд мог подбросить кто угодно.

А Сю горько усмехнулась.

— Так уж здесь заведено. Наложница утонула в пруду — неизвестно, сама она прыгнула или нет. А если обвинили в неверности — кто знает, как было на самом деле. Если нашлись убедительные доказательства — дело закрыто.

Шоусюэ опустила взгляд на таз. Вода была ледяной. Казалось, холод пронизывает ее насквозь. “Интересно, каково было в гареме предыдущего императора?”

Собравшись с духом, Шоусюэ продолжила расспросы.

— О временах Яньди я почти ничего не слышала.

Яньди — посмертное имя позапрошлого императора.

— Тогда я еще не была во дворце. Да и сам Яньди был уже в годах. Наследник имелся, потому наложниц он держал немного. К тому же, с управлением государством была беда, не до гарема было.

Яньди пришел к власти после отречения от престола предыдущей династии. Хотя это называли "отречением", на деле это был захват власти, так что после смены власти потребовалось много времени на подавление оппозиции.

— Ах да… однажды я слышала странную историю. Всякий раз, когда Яньди прибывал в покои императрицы, он оставлял фонари и свечи зажженными на всю ночь. Знаешь почему? Потому что по ночам ему являлись призраки — души императорской семьи прошлой династии.

А Сю приняла серьезное выражение лица и продолжила вполголоса:

— Говорят, император-призрак изрыгал кровь вместе с проклятиями, а вокруг ложа выстраивались императрица, наследные принцы, молодые девушки, и все с растрепанными серебристыми волосами…

В стране, где обычно у всех черные волосы, члены императорской семьи предыдущей династии были почему-то сплошь сереброволосыми.

— Говорят, Яньди до самой смерти мучили эти призраки. Слишком много людей он погубил…

Последние слова прозвучали едва слышно, но в них чувствовалось явное осуждение.

Придя к власти, Яньди казнил императора прежней династии, отрекшегося от престола. Мало того, он приказал уничтожить всю императорскую семью, не исключая женщин и детей. Это делалось, чтобы избежать проблем в будущем, но даже в народе шептались, что он слишком жесток — Шоусюэ слышала об этом еще до прихода во дворец.

— Хватит! После таких историй я не смогу спать!

Цзюцзю говорила чуть не плача. А Сю усмехнулась и напугала ее:

— Возможно, они до сих пор бродят по дворцу и придут к тебе ночью!

Шоусюэ резко поднялась и вытерла мокрые руки о юбку.

“Не люблю шутить про мертвых”, — подумала она про себя и обратилась к А Сю:

— Благодарю, это было полезно. Извините за беспокойство.

Развернувшись, она покинула прачечный двор. Цзюцзю поспешно последовала за ней.

— Шоусюэ, все хорошо? Ты какая-то бледная.

— А?.. — Шоусюэ провела рукой по щеке.

— Ты не любишь страшные истории? Если призраки появятся, я умрут от страха, отсюда же не сбежать.

— Я не боюсь призраков. Они вызывают лишь печаль.

— Правда? А я их очень боюсь.

Цзюцзю, видимо, была трусишкой и жалась к Шоусюэ. Они вернулись на кухню павильона Фэйянь и снова принялись толочь корни папоротника.

К тому времени, как корни были растолчены и замочены в воде, полдень давно миновал. Она впервые держала в руках пестик, и от непривычки ладони покраснели, но по сравнению с работой, которую приходилось выполнять до прихода во дворец, это было пустяком.

Выйдя из кухни, Шоусюэ услышала, как за ней выбежала Цзюцзю.

— На, держи, — она протянула Шоусюэ моти с полынью на листе юи*, — это тебе за помощь на кухне.

— ...Спасибо.

[*В оригинале よもぎ (Yomogi) — полынь японская (Artemisia princeps), трава с горьковатым, травянистым вкусом, широко используемая в японской кухне для придания аромата и цвета сладостям и блюдам, например, в моти, соусах, супах и чае, особенно популярна для весенних деликатесов типа ёмоги моти.

В оригинале 里芋 (lǐyù) — Колоказия съедобная (Colocasia esculenta), тропическое растение с большими плотными листьями и съедобными крахмалистыми клубнями. В мире известно как корень таро.]

Это была сладость, которую под видом дегустации могли получить только служанки кухни в павильоне наложницы. Шоусюэ присела на стоявшую рядом глиняную бочку и откусила нежно-зеленый моти. Вкус оказался знакомым, теплым и травяным — полынь ёмоги мягко раскрылась на языке, будто весна шагнула прямо в сердце зимы. Восхитительно.

Цзюцзю тоже жевала свой моти, щуря глаза от удовольствия.

— А это нормально, что ты так долго отсутствуешь? — обеспокоенно спросила она Шоусюэ.

— Ничего страшного.

— Похоже, в Зале Йемин довольно спокойно. Завидую. Я бы тоже хотела там работать. Хотя и здесь не то чтобы строго… — она снова хмыкнула и отправила в рот еще один моти, — …и сладости можно без спроса таскать. Но все-таки… разве там не жутко? Говорят, в этом павильоне водятся чудовища.

— Там живет необычная птица. Но страха не внушает.

— Вот как… — выдохнула Цзюцзю с облегчением.

Она доела моти, подняла взгляд на Шоусюэ и вдруг протянула руку:

— Слушай, а ты из тех, у кого рано появляется седина? Вот тут белый волос…

Шоусюэ мгновенно вскочила и отпрянула, прикрывая волосы ладонью.

— Ой, прости! Ты это скрываешь? Да там и не сильно заметно. Может, это просто из-за света…

— Нет… все в порядке…

Шоусюэ отступила еще дальше, прижимая руку к волосам.

— Мне пора. Спасибо за доброту, — сказала она и убежала по крытой галерее.

Цзюцзю так и осталась стоять, растерянно глядя ей вслед.

————— ⊱✿⊰ —————

Когда зазвучали барабаны, возвещающие полдень, Гаоцзюнь с усталым вздохом откинулся на спинку кресла. На этом его официальные обязанности во Внешнем дворце* были завершены. Чиновникам, прибывшим во дворец еще до рассвета, пора было отправляться домой.

[*Внешний дворец — официальная часть дворца, где ведутся государственные дела и принимаются чиновники. Гарем с наложницами и жилые помещения императорской семьи располагаются во Внутреннем дворце.]

— Ваше Величество.

Когда Гаоцзюнь поднялся, чтобы выйти из кабинета, глава Центрального секретариата с пышной белоснежной бородой тихо окликнул своего повелителя. В прошлом он был наставником в управлении наследного принца и близким помощником Гаоцзюня с самого детства.

— Похоже, в Зале Тинлэй что-то происходит.

Зал Тинлэй был резиденцией, где жила в заточении вдовствующая императрица.

— Я знаю. Мин Юнь, подойди сюда, — подозвал его Гаоцзюнь, — есть движение в их казне?

— Пока ничего подозрительного.

Мин Юнь был главой секретариата и заместителем министра финансов.

— Но у нее точно есть скрытые активы. Это неудивительно, учитывая, как усердно она продавала должности направо и налево.

Вдовствующая императрица обогащалась за счет продажи государственных должностей, и сумма конфискованного у нее имущества оказалась значительно меньше предполагаемой.

— Думаю, нужно проследить за евнухами.

Мин Юнь кивнул в ответ на его неодобрительный взгляд:

— Будет исполнено.

Вдовствующая императрица не была из тех, кто спокойно смирится с заключением. Эта женщина подстрекала и запугивала прежнего императора, захватила власть с помощью с помощью своего клана и лишила Гаоцзюня титула наследного принца. Кажется, некоторые евнухи все еще поддерживали с ней связь.

— В итоге она так и не поняла доброты Вашего Величества, — вздохнул Мин Юнь, поглаживая белую бороду, и вышел из комнаты.

Гаоцзюнь в сопровождении Вэй Цина направился во Внутренний дворец — резиденцию императора. Закончив дела во Внешнем дворце, он должен был заняться делами Внутреннего. Работы было очень много.

“Не по доброте душевной я сохранил ей жизнь”, — думал Гаоцзюнь, покачиваясь в паланкине по дороге во Внутренний дворец.

Когда он в сопровождении дворцовой гвардии ворвался в ее павильон, то не отрубил ей голову, только потому что в тот момент не имел достаточно влияния. Убить обладавшую огромной властью императрицу означало бы вызвать сильнейший ответный удар. Захват власти не совершается одним ходом. Подобно тому, как забирают камни с доски Го, Гаоцзюнь шаг за шагом, твердо и расчетливо наращивал свои силы при дворе.

Он мог убить ее в любой момент. По одному приказу можно сфабриковать обвинение и казнить, как и делала когда-то вдовствующая императрица. В этом и заключается власть. Несмотря на наличие таких возможностей, Гаоцзюнь не собирался злоупотреблять властью. Ему нужны были неопровержимые доказательства для вынесения смертельного приговора.

Гаоцзюнь задумчиво смотрел вперед. Вдали виднелся павильон Нингуан — Дворец Возвышенного света. Место, где он живет и спит. Отсюда не видно, но очень далеко стоит павильон Юйцзао — Зал Рыб и Водорослей. Полуразрушенный, с гнилой крышей и стенами, покрытыми плесенью.

Именно туда в 13 лет отправили Гаоцзюня после того, как лишили титула наследного принца и изгнали из Восточных покоев. Здесь он жил в нищете и голоде до своих 18 лет, пока не ворвался в покои императрицы и не восстановил свой титул. Без Вэй Цина и союзников, тайно поддерживавших его, неизвестно, остался бы он в живых.

Его мать, госпожа Се, была отравлена еще до изгнания сына. Евнухи императрицы подставили служанку, обвили ее в убийстве и быстро казнили. Однако нет никаких убедительных доказательств того, что это был план императрицы.

Убийство без веских доказательств ничем не отличается от того, что совершила вдовствующая императрица. Если он будет действовать силой, то в конце концов потерпит неудачу. Он не совершит ту же ошибку. Ему нужна была неопровержимая, идеальная причина, законная и логичная одновременно. Он так сильно этого хотел, что готов был отдать все.

Некоторые говорили, что Гаоцзюнь рациональный человек, который уважает закон, не позволяет эмоциям брать верх, великодушен и милосерден. Но сам он считал, что все они ошибаются. Никто и не догадывается, какие сильные переживания терзают его каждый день — он жаждал увидеть эту женщину мертвой.

Аромат чая наполнил воздух в главной комнате Зала Нингуан. Вэй Цин поставил чайник на зажженную жаровню и начал заваривать чай. Он взял немного соли из серебряной солонки и добавил ее в воду. Его движения были плавными и изящными.

Когда чай заварился, Вэй Цин ложкой разлил его по чашам и почтительно поставил одну перед Гаоцзюнем.

— Прошу, господин.

Поднеся чашу к губам, Гаоцзюнь почувствовал, как его окутывает мягкий пар и освежающий аромат. Вкус чая оказался нежным, и с первым глотком он почувствовал, как тепло растекается внутри. Напряжение в теле медленно отступало.

— Твой чай все-таки самый лучший.

Вэй Цин прищурился:

— Благодарю.

Гаоцзюнь встретил евнуха, когда ему было десять лет, и сделал личным слугой. Никто не знал вкусов и мыслей Гаоцзюня лучше, чем Вэй Цин.

— ...Что насчет того дела? — спросил он не вдаваясь в подробности.

Неизвестно, кто может подслушивать за дверью. Но Вэй Цину этого хватало.

— Печать с османтусом* принадлежит семье Ян, — коротко ответил он.

[*В оригинале 桂花 (Guìhuā) — Османтус душистый (Osmanthus fragrans). В Китае цветок османтуса культурный символ благородства и утончённого вкуса. Цветы до сих пор используются для ароматизации чая.]

Речь шла об отметине, похожей на родимое пятно на руке Шоусюэ. Гаоцзюнь велел это выяснить.

— Если это действительно клеймо, значит она домашняя служанка.

— Да.

Гаоцзюнь замолчал. Та отметина, похожая на ожог — клеймо. Некоторые семьи, покупающие рабов, часто клеймят их тем же способом, что и скот.

Шоусюэ была домашней служанкой семьи Ян.

— Семья Ян...

— Нынешний глава — чиновник низкого ранга. Несколько поколений назад среди них был заместитель министра из Ведомства чинов, но с тех пор никто не смог сдать государственные экзамены.

Не сдав экзамены, высокопоставленным чиновником не стать. Многие дворянские семьи приходят в упадок таким образом.

— Репутация у них неважная. Денег больше, чем положено по должности. Ходят слухи, что вымогают взятки, торгуют контрабандной солью. С прислугой обращаются жестоко. Говорят, ее продали туда в четыре года.

Гаоцзюнь нахмурился. В таком возрасте.

— Однако что было до этого — выяснить не удалось. Неясно даже, у кого ее купили.

Рабы бывают разные: потомственные, обнищавшие крестьяне из провинции, пленные чужеземцы, выходцы из разорившихся знатных семей.

С такой внешностью Шоусюэ вполне могла быть затворницей из знатного дома, но...

— Не думаю, что связываться с человеком неизвестного происхождения — мудрое решение.

— Я понимаю твои опасения, но это необходимо.

Вэй Цин плотно сжал губы. Это было лицо человека, который подчиняется словам Гаоцзюня, но не согласен с ними.

— Вероятно, стороне вдовствующей императрицы неизвестно, зачем я навестил Супругу Ворону, и теперь они не знают, что предпринять… Чем заметнее будет ее вмешательство, тем лучше для нас — это развяжет нам руки.

После этих слов Гаоцзюнь заговорил еще более тихим голосом:

— Твои люди что-нибудь узнали?

Вэй Цин прошептал Гаоцзюню на ухо:

— Тот евнух и служанка пока не предпринимают никаких действий.

“ …Было бы проще, если бы они наконец начали действовать,” — Гаоцзюнь задумался.

Покончить с влиянием вдовствующей императрицы не составит труда. Но она не догадывается, что Гаоцзюнь сознательно воздерживается. Власть давно ускользнула из ее рук, а она по-прежнему уверена в своей силе.

Камень за камнем он медленно убирал ее камни с игровой доски*, загоняя в угол и лишая пути к отступлению. Именно этим Гаоцзюнь занимался с тех пор, как заточил в тюрьму вдовствующую императрицу. Он никогда не простит эту женщину, ту, которая зверски убила его мать и близких ему людей.

[*Камень за камнем…. — отсылка к игре в Го.]

Хотя комната была залита дневным светом, над ним словно нависла тусклая тень. Меланхолия разъедала тело Гаоцзюня, заставляя его чувствовать, будто он гниет изнутри. Остановить это было невозможно — ненависть и гнев, бушующие в груди, покрыли льдом его сердце и медленно убивали его.

— Еще немного… — прошептал Гаоцзюнь тихо, чтобы Вэй Цин не услышал, и допил чай.

————— ⊱✿⊰ —————

“Я была неосторожна. Знала ведь, что уже скоро…”

Прикрывая волосы, Шоусюэ вернулась в павильон Йемин и достала из шкафа палисандровый ящик. Поставив его на столик, она взяла из кухонного шкафчика мельницу для лекарственных трав. Открыв шкатулку, Шоусюэ достала цветы ягурума и орехи бинлан* и умелыми движения начала измельчать их в мельнице. Измельчить нужно было очень мелко, чем мельче — тем лучше.

[*В оригинале 矢車 (yāgurum) и 檳榔 (bīnláng) — растения василек и бетелевый орех, использовались для приготовления красителей.]

Она сосредоточенно работала, когда Синсин у ног вдруг забеспокоился и забил крыльями. Шоусюэ удивленно обернулась, чтобы успокоить его и вздрогнула от неожиданности, когда увидела стоящего рядом мужчину — это был Вэй Цин.

— От...куда...

Передняя дверь не открывалась. Вэй Цин холодно ответил:

— Я вошел через заднюю дверь, чтобы не привлекать внимания.

Вэй Цин взглянул на мельницу, затем перевел безразличный взгляд на Шоусюэ.

— Одежда пригодилась?

Шоусюэ посмотрела на платье служанки. Ее сердце бешено колотилось от испуга, но она не показала этого и кивнула.

— Да, благодарю.

— Каким образом? — он вежливо поинтересовался о результатах.

Шоусюэ нахмурилась:

— Мне удалось расспросить служанок. Полагаю, что призрак с серьгой — госпожа Бань Инюй, умершая во время правления предыдущего императора.

— Бань Инюй, — пробормотал Вэй Цин.

— Ты знаешь о ней?

— Я служил только господину, поэтому мало что знаю о делах гарема прежнего императора. Особенно о временах, когда господина лишили титула наследного принца.

— Не мог бы ты узнать, где сейчас находятся дамы, которые прислуживали Бань Инюй?

Вэй Цин озабоченно нахмурился.

— Для этого придется изучить реестры Внутреннего дворца. Нам нужна убедительная причина для доступа, иначе это вызовет подозрения. Господин уже говорил вам, что мы не хотим привлекать чужое внимание.

"Какая морока", — раздраженно подумала Шоусюэ.

— Тогда давай поступим так…

Вэй Цин вопросительно посмотрел на нее.

— Я хочу, чтобы вы нашли мне служанку.

— ...Служанку? Сейчас? — недоуменно переспросил Вэй Цин

— Мне подошла бы девушка по имени Цзюцзю из Службы дворцовой кухни. Я не знаю ее фамилии. Вы можете проверить реестр служанок под предлогом поиска горничной в мой павильон. Поскольку мне действительно необходима горничная, в этом не будет ничего странного. Что думаешь?

Глаза Вэй Цина слегка расширились, затем он поклонился:

— Слушаюсь.

Разговор закончился, и Вэй Цин, казалось, собрался уходить, но перед тем как направиться к выходу, наклонился к ее уху и прошептал:

— Это ведь цветы ягурума и орехи бинлан, верно?

Лицо Шоусюэ застыло. Рука Вэй Цина коснулась ее волос, и он отстранился.

— Кто же вы на самом деле?

————— ⊱✿⊰ —————

Все, что она могла — молиться, чтобы ее не заметили. Глубокой ночью Шоусюэ покинула Зал Йемин и направилась к небольшому пруду к западу от него. Подвесные фонари не горят, только лунный свет освещает окрестности. Тихо, слышно только стрекотание насекомых в траве. В ее руках небольшой сосуд со смесью порошков ягурума и бинлана, замешанных в кипятке с золой и другими ингредиентами.

Не заботясь о том, что ночная одежда намокнет, Шоусюэ вошла в пруд. Склонившись, она опустила распущенные волосы в воду. Вода в это время года была все еще очень холодная. Замерзая, она раз за разом промывала волосы. Черный цвет постепенно вымывался. Пряди, обвивавшие пальцы, блестели серебром в лунном свете.

Потрясающие серебряные волосы.

Это был настоящий цвет волос Шоусюэ. С тех пор как ее привели в павильон Йемин, она красила волосы, ресницы и брови в черный. Когда Шоусюэ была служанкой, ее волосы казались серыми от пыли и сажи. Это был странный цвет, но его принимали за седину — поэтому она смогла избежать смерти.

Серебряные волосы — знак императорской крови предыдущей династии.

Клан Акаси изначально был народом, пришедшим с севера. Говорят, они потомки клана, некогда правившего страной, или потомки жрецов, но точно неизвестно. Возможно, они придумали эту историю, чтобы придать своему роду больше значимости.

Акаси были малочисленным племенем, жившим в горах, но из-за междоусобиц и кровосмешения оказались на грани вымирания и покинули свои земли. У членов рода были характерные черты: прямой нос, изящный подбородок, большие глаза, тонкие длинные конечности. И главное — серебряные волосы, каких не было ни у одного другого народа. Многие носители крови рода имели серебряные волосы.

После восшествия на престол покойный император одержимо и с особой жестокостью стремился уничтожить всех представителей императорского рода прежней династии. Он разыскивал бежавших повсюду, не оставляя ни малейшего шанса на спасение, — и истребил всех до единого, не щадя даже маленьких детей.

Единственная причина, по которой Шоусюэ уцелела, заключалась в том, что ее мать, которая в то время была еще младенцем, была дочерью служанки низшего социального статуса и официально не признавалась членом королевской семьи. Поэтому ее имя отсутствовало в списке подлежащих уничтожению, и, окрасив волосы, она затерялась среди простого народа. Какая ирония.

Позже мать стала куртизанкой в квартале удовольствий и родила Шоусюэ. Если бы у нее были черные волосы, проблем бы не возникло. Но ее волосы были серебряные.

"Пусть эти волосы станут благословением, а не проклятием" — с этой надеждой мать дала ей имя “Шоусюэ”*. Волосы окрашивали, скрывая от чужих взглядов, а самого ребенка растили в тайне.

[*В оригинале 寿雪 (Shòu xuě) — можно расшифровать дословно так:

寿 — «долголетие», «долгая жизнь», «счастье», «благополучие».

雪 — «снег», символ чистоты, невинности, свежести, иногда — холодной красоты.]

Однажды днем пришел чиновник, надзиравший за кварталом удовольствий, в сопровождении солдат Южного управления. Пока все в заведении тянули время, мать сбежала с маленькой Шоусюэ.

Преследуемая солдатами, мать мчалась с Шоусюэ на руках сквозь шумные переулки, но, похоже, искали только ее. О выращенной в тайне Шоусюэ никто не знал. Все в заведении были на их стороне, должно быть, предатель был посторонним. Возможно, это происки гостя, к которому мать была холодна. Теперь уже невозможно сказать.

Поняв, что ищут только ее, мать усадила Шоусюэ в тени ворот:

— Спрячься здесь. Что бы ты ни услышала, ни в коем случае не выходи.

Пальцы матери болезненно впились в ее плечи.

— Сиди тихо и не издавай ни звука. Когда все стихнет, уходи отсюда и возвращайся домой до того, как ворота закроются на ночь. Хорошо? — быстро прошептала мать, крепко обняв Шоусюэ в последний раз, а затем ринулась к воротам.

Вскоре послышались гневные крики солдат и звуки насилия.

Услышав звуки разбивающейся посуды, треск ломающихся досок и крики, Шоусюэ замерла. Это голос матери? Она хотела броситься к ней, но ноги не слушались. Шоусюэ дрожала. Если она выйдет, ее тоже поймают. Шоусюэ не знала причины, по которой им нужно было бежать, но по виду матери понимала, что если ее поймают, случится что-то ужасное. Ей стало страшно.

Громкие звуки разбивающихся предметов и яростные крики мужчин заставили Шоусюэ замереть на месте. “Я должна помочь матери…” — думала она, но не могла даже подняться.

Снова раздался крик. Шоусюэ закрыла уши руками и крепко зажмурилась. Она дрожала, выжидая, когда все закончится

Когда Шоусюэ очнулась, шум уже утих. Убрав руки от болящих ушей, она медленно встала. Подойдя к воротам, она заглянула на место происшествия. Владелец лавки мрачно смотрел на обломки стула перед входом, работники подметали осколки, а люди вокруг приходили и уходили, словно ничего не произошло. Шоусюэ не знала, схватили ли мать и куда ее могли увести. Она бесцельно бродила, не зная, что делать. Мать велела ей вернуться в бордель, но Шоусюэ была всего лишь четырехлетней малышкой и не знала дороги.

В городских кварталах, где живет множество разных людей, никого не заботит одиноко бродящий ребенок. Максимум его отгонит хозяин лотка, опасаясь кражи. Пока Шоусюэ бродила по улицам, день подошел к концу, и ворота закрылись.

— Мамочка… — плакала Шоусюэ, прислонившись к углу ворот и засыпая.

Шоусюэ нашла свою мать на следующий день. Она не знала, как дошла сюда, и где находится. Вероятно, это было место казни.

Голова матери была выставлена на всеобщее обозрение.

Ее волосы снова приобрели свой серебристый цвет. Они были испачканы кровью и прилипли к лицу. Ее сухие губы были слегка приоткрыты, словно она пыталась что-то сказать Шоусюэ.

Позднее, предыдущая Супруга Ворона, рискуя навлечь на себя гнев императора, расскажет Шоусюэ, что мать казнили за измену.

Шоусюэ пришла в себя сидя на корточках на обочине дороги. С момента побега она ничего не ела, но не ощущала голода. Пустота в груди была сильнее любого голода, и она не могла пошевелиться.

Вскоре Шоусюэ заметил работорговец и продал семье Ян в качестве служанки. Со временем краска с ее волос смылась, но все вокруг считали, что грязные седые волосы — следствие тяжелого труда.

В один из осенних дней, примерно два года спустя, неизвестно откуда неожиданно прилетела стрела и вонзилась в крышу ворот дома семьи Ян.

Господин Ян был в ярости, недоумевая от происходящего, но когда прибыл посланник из дворца, его лицо резко изменилось. Стрела сияла золотым светом. Это было не просто красиво — от его сияния становилось не по себе.

Посланник забрал Шоусюэ во дворец. Она боялась, что ее могут убить, но сопротивляться уже не было желания. С тех пор как она оставила мать и увидела ее обезглавленной, Шоусюэ чувствовала пустоту внутри.

Пройдя через западные ворота Внутреннего дворца, Шоусюэ попала в большой павильон — Зал Йемин. Посланник был евнухом. В павильоне ее встретила пожилая женщина в красивых одеждах, это была Ли Нян — предыдущая Супруга Ворона.

Она объявила, что носит титул Супруги Вороны и рассказала, что золотая стрела — перо золотой птицы, которая находит следующую Супругу Ворону. Шоусюэ слушала с восторгом, но Ли Нян смотрела на нее с печалью в глазах.

— Тебе суждено провести жизнь во дворце.

“Какая судьба”, — вздохнула Ли Нян. Позже Шоусюэ узнала, почему ее матери пришлось сбежать и почему их волосы были серебряными. Ли Нян знала все.

Если бы личность Шоусюэ раскрыли, то ее ждала бы участь матери. Но поскольку она была избрана, то ей уготовано было жить в этом павильоне.

Ли Нян покрасила волосы Шоусюэ и воспитывала ее, стараясь как можно реже отпускать за пределы павильона. Даже перед смертью она беспокоилась о будущем своей воспитанницы.

Шоусюэ училась у Ли Нян чтению, письму, правильной речи и магии, которой владеют Супруги Вороны. С рождения у нее не было особых способностей, но после прихода в павильон Йемин они странным образом проявились, и под наставничеством Ли Нян она научилась пользоваться ими с легкостью.

Именно Ли Нян вновь наполнила некогда опустевшую душу Шоусюэ. Она многое вложила в нее: знания, мудрость, любовь. Но глубоко в сердце все еще оставалась пустота.

Эта пустота никогда не заполнится.

Шоусюэ вышла из пруда и отжала мокрые волосы. Нужно было перекрасить их. Она опустила на колени у пруда, протянула руку к сосуду с краской и замерла.

Почувствовав чье-то присутствие, она резко подняла голову и ахнула.

По ту сторону пруда стоял Гаоцзюнь. За ним — Вэй Цин. Издалека она не могла разглядеть их лиц. Но оттуда серебряные волосы Шоусюэ, сияющие в лунном свете были отлично видны.

Шоусюэ вскочила и бросилась прочь. Вбежав в павильон, она захлопнула дверь и медленно опустилась на пол.

"Раскрыта. Все раскрыто".

Он — император. Он не может не знать, что означают эти волосы. Надо было быть осторожнее. Все из-за спешки — ей нужно было как можно быстрее перекрасить волосы. Когда Вэй Цин указал на ягурума и бинлан, она сказала, что это лекарство. Это не было ложью — так их тоже используют.

Но именно после этого ей овладела навязчивая мысль поскорее покрасить волосы, пока не возникли подозрения. Спешка — главная причина ошибок, говорила Ли Нян.

Все кончено. Теперь она будет казнена.

В дверь тихо постучали. Тело Шоусюэ напряглось.

— ...Ты забыла сосуд у пруда. Я оставлю его здесь.

Это был голос Гаоцзюня. На мгновение воцарилась тишина. Шоусюэ затаила дыхание, внимательно прислушиваясь к тому, что он скажет.

— Вытрись хорошенько. Заболеешь.

Звук шагов, удалявшихся от двери, свидетельствовал о том, что он уходил. Шоусюэ встала и слегка приоткрыла дверь. Гаоцзюнь обернулся.

— ...Желаешь еще что-нибудь сказать?

Ее голос дрожал. Гаоцзюнь ответил, не моргнув глазом:

— Нет. Сегодня я ничего не видел.

Шоусюэ затаила дыхание. Она снова и снова обдумывала его слова, гадая, что они означают. Гаоцзюнь продолжил:

— Я сказал именно то, что думаю.

Гаоцзюнь повернулся спиной к Шоусюэ и спустился по лестнице, Вэй Цин, ожидавший внизу, последовал за ним в галерею. Шоусюэ смотрела им вслед, пока они не скрылись из виду.

————— ⊱✿⊰ —————

На следующий день после полудня Гаоцзюнь пришел снова. Его сопровождали Вэй Цин и еще одна молодая девушка.

— Я привел служанку, которую ты просила.

Это была Цзюцзю. Оказавшаяся здесь внезапно, она тревожно оглядывалась.

Шоусюэ взглянула на лицо Гаоцзюня. Его выражение не изменилось. Такое же бесстрастное, как и в первую встречу.

"О чем он думает? Он всерьез собирается притвориться, что не видел ничего прошлой ночью? Почему?"

Погруженная в свои мысли, она едва услышала чье-то бормотание.

— ...Шоусюэ?

Подняв голову, она увидела, что Цзюцзю смотрела на нее с широко раскрытыми глазами.

— Это в самом деле я. Спасибо тебе за помощь вчера."

Услышав это Цзюцзю в изумлении раскрыла рот:

— ...Что? Как? Так ты не служанка?

— Я — Супруга Ворона. Прости, что солгала тебе.

— Что? — Цзюцзю растерянно схватилась за щеки.

— Я хотела бы, чтобы ты стала моей горничной. Работы будет не так уж много.

— Горничной... почему я?

— Ты же сама говорила, что хотела бы работать в Зале Йемин.

— Говорила, но...

Цзюцзю растерялась.

— ...Или это не так?

Раз Цзюцзю сама говорила об этом, Шоусюэ решила, что это идеальный вариант, и рекомендовала ее Вэй Цину.

— Я просто так говорила, не подумав...

Пока Цзюцзю неловко оглядывался по комнате, Шоусюэ опустила взгляд, гадая, нормально ли это. Вчера они провели день вместе, и Шоусюэ подумала, что было бы неплохо некоторое время побыть с Цзюцзю.

— Ненадолго. Но если не хочешь...

Шоусюэ не собиралась держать служанку вечно. Это был только предлог для проверки реестров, да и постоянное присутствие постороннего грозило раскрытием ее секрета.

— Цин.

Гаоцзюнь, молча наблюдавший за их разговором, обратился к стоявшему рядом Вэй Цину. Тот протянул Цзюцзю поднос с одеждой.

— Это одежда горничной. Переоденься.

Цзюцзю не могла оторвать взгляд от одежды.

— Я… могу ли я это надеть? Такая прекрасная…

— Ты ведь горничная, — ответил Гаоцзюнь, — но если предпочитаешь кухню, я найду кого-то другого.

— Нет! Глупости, я с радостью буду служить.

Цзюцзю прижала наряд к груди. Встретив взгляд Гаоцзюня, она поспешно опустила лицо и сильно покраснела.

“Так быстро согласилась за одно только платье” — Шоусюэ испытывала сложные чувства, глядя на эту сцену.

Когда Цзюцзю удалилась в комнату для прислуги, чтобы переодеться, Гаоцзюнь повернулся к Шоусюэ:

— А теперь к делу. Благодаря тебе мы смогли проверить реестры.

Голос Гаоцзюня был ровным, как и всегда.

— У Бань Инюй была служанка и горничная. Служанка умерла от болезни.

— От болезни...?

— Я не знаю подробностей. После смерти Бань Инюй горничная перешла к другой наложнице, но сейчас она в Палате очищения*.

[*В оригинале 洗穢寮 (xǐhuì liáo). Буквальный перевод 洗 (мыть, очищать) + 穢 (скверна, нечистота) + 寮 (палата, управление). Это место, где очищали предметы, людей или помещения от “скверны”: после болезней, смерти, ритуальных запретов, посещения “нечистых” мест и т.п. Обычно расположено на окраине дворцового комплекса, потому что работа со скверной считалась делом, которое не должно происходить рядом с покоями знати и гаремом.]

Палата очищения — место, куда отправляют пожилых служанок и тех, кто совершил преступления.

— Ее зовут Су Хунцяо. Других повесившихся или задушенных наложниц не было.

Если так, то, возможно, призраком действительно была Бань Инюй. Шоусюэ коснулась пояса, в котором хранила нефритовую серьгу.

— Тогда я пойду и встречусь с этой Су Хунцяо.

— Ты? В Палату очищения?

На бесстрастном лице Гаоцзюня отразилось недоумение. Он посмотрел на Вэй Цина.

— Это не то место, где стоит бывать Супруге Вороне.

Шоусюэ фыркнула в ответ на слова евнуха. Это не то, что можно было говорить ей — бывшей служанке.

— Не стоит волноваться об этом. Когда я встречусь с ней, то узнаю, принадлежит ли эта серьга Бань Инюй.

В этот момент вернулась переодевшаяся Цзюцзю.

— Цзюцзю, идем.

— Ой… Куда?… То есть… куда прикажете, госпожа?

Не говоря ни слова, Шоусюэ шагнула к тонкому шелковому пологу и распахнула его. На постели лежала одежда дворцовой служанки.

— Мне нужно переодеться. Вы двое — вон.

Гаоцзюнь молча поднялся. Вэй Цин лишь на мгновение выдал раздражение во взгляде. Цзюцзю, увидев, как Шоусюэ отдает приказ самому императору, растерянно заморгала.

Не дожидаясь, пока они уйдут, Шоусюэ задернула полог и развязала пояс.

— Вы действительно собираетесь туда идти, госпожа?

Цзюцзю, всхлипывая, семенила следом за Шоусюэ.

— Я говорила об этом с самого начала. И перестань звать меня “госпожа”. Сейчас я обычная служанка, говори со мной соответственно.

— Но ведь… — Цзюцзю хмурилась в замешательстве, явно не понимая как теперь вести себя рядом с Шоусюэ.

Шоусюэ вела их в юго-западную часть Внутреннего дворца.

Когда они переходили по красному мосту через ручей, Цзюцзю вдруг втянула голову в плечи и юркнула за спину госпожи, прячась в ее тени. За ветками ивы, растущей на берегу ручьи, мелькнула фигура служанки. Это была та самая дама из канцелярии, которая высокомерно приказывала Цзюцзю починить одежду. Похоже, она спешила в Зал Фэйянь и не заметила их.

— Она ушла, — сказала Шоусюэ. Цзюцзю осторожно подняла голову. Убедившись, что на другом берегу никого нет, она выдохнула с облегчением.

— Так она и вправду переписывается с евнухом из Фэйянь? Должно быть, она часто бывает здесь, несмотря на работу.

— Она все отрицает. Говорит: “Да чтобы я — с каким-то евнухом? Меня просто попросили, вот и хожу.” И велела мне молчать об этих письмах.

— Так ее попросили?

— Ага. Сказала, что другая дама из канцелярии попросила ее передавать письма. Но я думаю, это просто отговорки.

Шоусюэ задумчиво склонила голову набок. И правда, трудно было представить, чтобы эта надменная служанка могла быть так любезна, чтобы помочь кому-то с тайной перепиской.

Они снова двинулись вперед и перешли мост. Они прошли мимо садов, затем через длинную галерею вдоль высокой дворцовой стены. Постепенно пейзаж вокруг становился все более пустынным. Прекрасных садов больше не было видно, роскошные павильоны сменились простыми постройками. Здесь располагались жилища прислуги.

Палата очищения находилась на окраине внутреннего двора. Через весь дворец проходили большие и малые водные каналы, но окраина дворца располагалась в низине и земля была плохо дренирована. Поэтому здесь царила постоянная сырость, и стены покрылись плесенью и мхом. Место напоминало ссылку в пределах гарема. Окрестности были рассадником беспринципных евнухов и служанок с дурной репутацией, безопасность оставляла желать лучшего. По мере приближения к Палате очищения в дворцовых стенах становилось все больше обрушенных участков. Черепица обвалилась. Дорога больше не была усыпана гравием, из неухоженной земли торчали сорняки, повсюду валялись камни.

Один краснолицый евнух дремал прислонившись к стене, видимо успел с утра напиться дешевым вином. Другие оценивающе разглядывали Шоусюэ и ее спутницу. Цзюцзю испуганно прижалась к спине своей госпожи.

— Не бойся, — успокоила ее Шоусюэ, — они вряд ли станут нас беспокоить, а даже если и станут, это не будет большой проблемой. Если только они не попытаются нас убить…

Однако, похоже, такие "если только" ситуации все же случаются.

Два евнуха, наблюдавшие за ними, внезапно подошли. Когда Шоусюэ приготовилась к защите, из-за полуразрушенной стены вышли еще двое. Все были в одеждах евнухов низкого ранга, но смотрели на девушек проницательными взглядами. "Это не просто бродяги", — поняла Шоусюэ, когда мужчины вытащили из-за пазухи кинжалы. Лезвия сверкнули, Цзюцзю издала сдавленный крик. Они быстро окружили Шоусюэ и Цзюцзю.

— Что вам нужно? У нас нет ничего ценного.

Евнухи не ответили, молча сокращая дистанцию. "Это плохо", — занервничала Шоусюэ.

Он потянулась было к волосам, но вспомнила, что сейчас одета как служанка и цветка нет. Цокнув языком, она опустила руку и развернула ладонью вверх.

В ладони сосредоточилось тепло. Воздух задрожал, возникла бледная дымка, и на руке появился бледно-розовый лепесток. Лепестки рождались один за другим и соединялись, постепенно превращаясь в пион.

Увидев это, евнухи потрясенно замерли. Они растерянно переглянулись, ожидая действий друг друга. "Хорошо бы испугались и отступили", — надеялась Шоусюэ, но этого не произошло. С боевым кличем один из евнухов бросился к ней.

Шоусюэ дунула на пион.

Цветок превратился в порыв ветра и обрушился на евнухов. Острые лезвия ветра заставил их закричать. Воспользовавшись замешательством, Шоусюэ схватила Цзюцзю за руку и попыталась проскользнуть между ними.

— Ааа!

Один из евнухов схватил Цзюцзю за ворот.

— Цзюцзю!

Евнух занес кинжал. Шоусюэ попыталась применить магию снова, но было слишком поздно. Она оттолкнулась от земли, пытаясь встать между клинком и Цзюцзю, когда евнух рухнул набок.

— Что вы делаете?!

Внезапно появившийся евнух протаранил нападавшего сбоку. Добродушное лицо с опущенными уголками глаз, лет тридцати.

— Грабите беззащитных служанок?

Он гневно кричал и навалился на упавшего, пытаясь отобрать кинжал. Тот пнул его в живот и поднялся. Он собирался направить лезвие на спасителя Цзюцзю, но в этот момент в его руку метко ударил прилетевший откуда-то камень. С болезненным вскриком евнух выронил кинжал.

С другой стороны раздался стон. Обернувшись, Шоусюэ увидела молодого евнуха, который выкручивал руку евнуху с кинжалом, прижимая того к земле. Не только это — другие евнухи тоже лежали, держась за руки и ноги. В одно мгновение он расправился со всеми.

— Убирайтесь!

Евнухи запаниковали и попытались убежать. Молодой евнух отпустил руку мужчины, прижатого к земле. Тот поспешно поднялся и, спотыкаясь, побежал догонять сбежавших товарищей.

— Вы не пострадали, госпожа?

Молодой евнух обернулся к Шоусюэ. Незнакомое лицо. Моложе двадцати, красивое. Особенно красивы изящные узкие глаза. Шрам на щеке казался частью украшения.

— По приказу начальника Дворцовой стражи я был назначен охранять вас. Мое имя Вэнь Ин. Я следовал за вами незаметно. Прошу простить мою дерзость.

Вэнь Ин изящно поклонился своим стройным, гармоничным телом.

— Понятно, это задумка Вэй Цина...

Предусмотрительно, как раз в его духе.

— Спасибо, что спас нас. Кто они? Должно быть, это не просто грабители.

— Я не знаю. Но, вероятно, это люди вдовствующей императрицы.

— Вдовствующая императрица...? Разве она не в тюрьме? И почему она напала на Шоусюэ именно сейчас?

— Теперь, когда я об этом думаю...

Шоусюэ огляделась. Она искала евнуха, который первым пришел на помощь, но и он исчез.

— Разве тот евнух не один из людей Вэй Цина?

— Не знаю. Вероятно, случайно проходил мимо.

Кажется, на нем тоже был темно-серый халат и черная шапка евнуха низшего ранга. Если он случайно проходил и бросился помогать против вооруженных бандитов, то он был благородным человеком. Если представится случай встретиться снова, его следует поблагодарить.

— Цзюцзю, ты в порядке... — обернулась Шоусюэ, но Цзюцзю сидела на земле и всхлипывала. Неудивительно.

— Все хорошо?

Она протянула руку, и Цзюцзю разрыдалась, вцепившись в нее.

— Прости. Я подвергла тебя опасности. Тебе следует вернуться в Зал Йемин.

Она подняла глаза, чтобы попросить Вэнь Ина проводить ее, но Цзюцзю покачала головой и отстранилась.

— Нет, я пойду с госпожой, — сказала она, вытирая слезы.

— Но...

— Вы пытались спасти меня.

Когда бросилась между кинжалом евнуха и Цзюцзю.

— Я пойду с вами.

Коротко сказав это, Цзюцзю быстро вытерла слезы.

— ...Спасибо.

Странное, щекочущее чувство коснулось груди. Это было новое чувство, раньше она никогда не испытывала ничего подобного.

Шоусюэ, с Цзюцзю и Вэнь Инем по бокам, стояла перед входом в Палату очищения. Ворота покосились и частично обрушились, столбы, казалось, вот-вот сгниют и рухнут. Пройдя через ворота, она увидела служанок в платьях землистого цвета с усталыми лицами, стиравших одежду в тазах. Все они выглядели бледными, среди них встречались и пожилые. Даже когда Шоусюэ прошла мимо, никто не поднял головы. Цзюцзю прижалась к руке Шоусюэ, робко оглядываясь. Это место называли кладбищем служанок.

Когда они вошли в здание с покрытой мхом черепичной крышей, им в нос ударил затхлый запах плесени. Стены были покрыты пятнами сырости. Управляющий евнух провел их в дальнюю комнату.

— Это комната Су Хунцяо. Но я не думаю, что есть смысл что-то спрашивать.

Евнух сказал это, даже не взглянув на Шоусюэ и ее спутников.

— Почему?

— Ты поймешь, когда встретишься с ней.

Затем евнух ушел. Вместо двери в проеме висела грязная занавеска. Вэнь Ин встал у входа на стражу, а Шоусюэ вошла внутрь.

В маленькой комнате у окна стояла простая кровать, на которой лежала женщина. Евнух сказал, что она лежит здесь со вчерашнего дня с высокой температурой. В Палате очищения содержали многих людей, неспособных двигаться из-за болезни.

Волосы лежащей женщины были редкими, наполовину седыми, лицо и тело исхудавшие. Тусклая кожа и глубокие морщины на первый взгляд делали ее похожей на старуху, но если приглядеться, она не выглядела такой уж старой.

— Вы Су Хунцяо?

Спросила Шоусюэ, склонившись над кроватью. Женщина приоткрыла глаза и посмотрела на нее. Ее взгляд блуждал, но ответа не последовало. Когда Шоусюэ собралась повторить вопрос, рот женщины открылся.

Шоусюэ вздрогнула и отстранилась.

Во рту у женщины не было языка.

Ее взгляд последовал за Шоусюэ, и она издала тихий, невнятный звук. Вероятно, пыталась сказать "да".

Теперь слова евнуха о бесполезности расспросов были понятны.

Даже если бы она спросила, женщина никак не смогла ей ответить. Шоусюэ слышала, что иногда в гареме служанкам вырезали языки в наказание, но никогда не думала, что это происходит на самом деле. Какая жестокость.

Скорее всего, можно спросить только то, на что она сможет ответить кивком или покачиванием головы — “да” или “нет”.

— ...Я — Супруга Ворона. Живу в Зале Йемин. Я пришла кое-что спросить у вас.

Шоусюэ достала из-под пояса нефритовую серьгу.

— Вы знаете об этом?

Шоусюэ хотела задать еще вопрос, но прежде чем она успела это сделать, выражение лица Хунцяо заметно изменилось.

Глаза расширились, на лице застыли страх и удивление. Она отчаянно пыталась что-то сказать, но из ее рта вырывались лишь слюна и стоны.

— Это принадлежало Бань Инюй?

Хунцяо несколько раз кивнула. Затем она несколько раз шевельнула губами, делая повторяющиеся движения, словно что-то писала рукой.

— Ты... хочешь написать?

На этот вопрос Хунцяо энергично закивала. Шоусюэ обернулась к Цзюцзю.

— Пожалуйста, возьми кисть и бумагу у евнуха, который привел нас сюда.

Цзюцзю ушла, но через некоторое время вернулась с обеспокоенным выражением лица.

— Он сказал, что здесь такого нет. Еще он сказал, что она неграмотна, так что просить ее написать что-либо бесполезно..

Шоусюэ посмотрела на Хунцяо, та покачала головой и пристально посмотрела на нее. В отличие от безжизненного вида, с которым она лежала, теперь ее взгляд был сильным.

— Тогда отведем ее в Йемин. Вэнь Ин, пожалуйста, отнеси ее.

Завернув Хунцяо в тонкое одеяло, Вэнь Ин поднял женщину на руки. Когда они попытались уйти, евнух поспешно последовал за ними.

— Нельзя просто так забирать ее!

— Я — Супруга Ворона. Я беру этого человека с собой по собственной воле. Если кто-то хочешь пожаловаться, пусть приходит в Зал Йемин.

Услышав "Супруга Ворона", евнух испуганно отшатнулся. О Супруге Вороне ходили слухи, что она мастер смертельных проклятий. Даже евнухи, зажигавшие фонари, боялись приближаться к ее павильону.

Забрав Хунцяо, Шоусюэ поспешно вернулась в Зал Йемин.

Поскольку в павильоне не было служанок, многие комнаты пустовали. Уложив Хунцяо в одной из них, Шоусюэ приготовила плотную бумагу и кисть. Цзюцзю растерла тушь в тушечнице и поставила на столик у кровати. Хунцяо приподнялась и взяла кисть.

"Я научилась писать у служанок в Палате очищения", — написала она неровным почерком.

"Но если узнают, что я умею писать, меня убьют. Поэтому я притворялась, что не умею".

На слове "убьют" Шоусюэ нахмурилась.

"Прислугу убили. Но смерть горничной была бы слишком подозрительной, поэтому мне вырезали язык, чтобы я не могла говорить".

Прислуга — это младшая служанка. В реестрах она значилась умершей от болезни, но на самом деле она была убита?

"Меня сделали служанкой другой наложницы, обвинили в проступке, и в наказание отрезали язык..."

Хунцяо торопилась писать, и иероглифы выходили кривыми. Она прикусила губу и выглядела расстроенной.

— ...Кто мог сделать с тобой такое? Кто желает твоей смерти?

Рука Хунцяо задрожала. Глубоко вдохнув, она продолжила писать.

"Вдовствующая императрица".

"Вдовствующая императрица отравила Цюэфэй", — написала Хунцяо.

Цюэфэй — наложница третьего ранга. Молодая дочь влиятельного сановника. Говорили, что на момент убийства она была беременна. И в этом преступлении обвинили Бань Инюй.

"Потому что Цюэфэй забеременела. Ее отец, влиятельный сановник, не был на стороне вдовствующей императрицы. Вину возложили на госпожу Бань Инюй. Прислугу подкупили деньгами, чтобы она подложила лангду в сундук госпожи. Я все видела. Но..."

Тут кисть Хунцяо замерла. Кончик несколько раз заколебался в воздухе, но она стиснула зубы и опустила кисть.

"Я тоже подчинилась евнуху. Мне угрожали убийством семьи. Я позволила госпоже Бань Инюй умереть".

Плечи Хун Цзяо задрожали, и она снова остановилась.

"Я научилась грамоте, чтобы иметь возможность однажды рассказать правду. Раз у вас эта серьга, значит, вы союзница госпожи Бань Инюй, верно?"

— А?

Хунцяо подняла глаза.

"Разве нет?"

Почему Хунцяо решила, что она на стороне Бань Инюй, было непонятно, но Шоусюэ объяснила, что серьгу подобрал Гаоцзюнь в гареме и в ней поселился призрак.

Услышав слово "призрак", Хунцяо побледнела.

"Призрак госпожи Бань Инюй?"

— Если эта серьга принадлежала Бань Инюй, то да, — сказала Шоусюэ указывая на серьгу в ладони.

"Серьга определенно принадлежали госпоже Бань Инюй. Я хорошо ее помню. Ведь она была только одна".

— Только одна?

"Да. Была лишь одна, но госпожа всегда ее носила".

Госпожа, должно быть, она имеет в виду Бань Инюй. Хунцяо задумчиво смотрела вдаль, словно что-то вспоминая.

"Однажды она рассказывала мне, что вторую серьгу отдала своему жениху, который остался на ее на родине".

— Жениху...?

"Госпожа была обручена еще в детстве, но отец-чиновник насильно отправил ее в гарем. Госпожа отдала серьгу своему возлюбленному и вошла во дворец. Кажется, всякий раз, прикасаясь к этой серьге, она вспоминала жениха.

Госпожа не была особенно жизнерадостной, но была очень доброй. Я — дочь хозяина маленькой лапшичной, но была выбрана в дворцовые служанки и попала в гарем. Большинство других служанок были из богатых семей, и мне, едва умеющей читать и писать, было трудно.

Госпожа пожалела меня и забрала к себе. А я..."

Рука Хунцяо замерла. Но, собравшись, снова начала писать.

"Однажды госпожа отдала кому-то свою серьгу".

— Отдала?

"Когда она однажды вернулась без серьги, я удивилась и спросила, не потеряла ли она ее. Но госпожа рассмеялась и рассказала, что отдала серьгу плачущему ребенку. Наверное в гареме произошло что-то печальное. Тот ребенок наверняка понял как добра госпожа. И, что она ни за что не стала бы кого-то травить.

Поэтому я подумала — раз у вас эта серьга, вы тот ребенок или знакомы с ним. Если это правда, то вы союзница, знающая о невиновности госпожи".

Хунцяо отложила кисть и выдохнула. Шоусюэ коснулась ее лба рукой. Горячий. У нее начался жар.

— Я поняла тебя. Пожалуйста отдохни.

Но Хунцяо снова взяла кисть и торопливо написала.

"Госпожу не просто оклеветали. Ее убили. Евнухи убили. Прошу, накажите их. Я тоже приму наказание".

Написав это, Хунцяо потеряла сознание. Шоусюэ уложила ее, затем на оставшейся бумаге написала названия лекарств — чайху, хуанлянь, банься* — и передала ее Вэнь Цину.

[*В оригинале 柴胡 (chái hú), 黄連 (huáng lián), 半夏 (bàn xià) — Володушка китайская (Bupleurum chinense), Коптис китайский (Coptis chinensis), Пинеллия тройчатая (Pinellia ternata). Жаропонижающие и противовоспалительные травы.]

— Передайте фармацевту, чтобы он подготовил это.

Вэнь Ин быстро вышел из комнаты с бумагой в руке. Поручив Цзюцзю ухаживать за Хунцяо, Шоусюэ вернулась в свою комнату. Положив серьгу на низкий столик, она рассматривала ее.

"Оклеветали, а затем убили..."

Поэтому Бань Инюй стала призраком и вселилась в серьгу?

Кому она отдала серьгу? Кто ее потерял? Раз серьга найдена во дворце, значит, хозяин все еще здесь. Возможно, это старая служанка или евнух, работающие со времен предыдущего императора?

Шоусюэ потерла виски. “Как лучше поступить? Пожалуй, расскажу Гаоцзюню все как есть.”

Она провела пальцем по нефриту. Если отомстить за смерть Бань Инюй, она успокоится и обретет покой? Если этого не случится, даже обряд упокоения не поможет спасти ее душу.

Шоусюэ подняла серьгу и покачала ее перед собой.

Шоусюэ заварила принесенные Вэнь Ином травы и напоила Хунцяо отваром, к утру ее жар спал. Цзюцзю приготовила кашу с женьшенем и солодкой, чтобы подкрепить ее силы, в итоге цвет лица Хунцяо улучшился. Пока они хлопотали, стемнело, и пришел Гаоцзюнь, за которым посылала Шоусюэ.

— Ты знаешь имя евнуха, который убил госпожу Бань Инюй и велел тебе молчать?

Когда ему объяснили всю ситуацию, Гаоцзюнь не выглядел особенно удивленным и обратился с вопросом к Хунцяо. Та кивнула и написала имя. Гаоцзюнь мельком глянул на него и передал бумагу Вэй Цину.

— Прихвостень вдовствующей императрицы. Мелкая сошка. Он сейчас в Управлении дворцового хозяйства.

— Хорошо, что тогда не расправился, — его тихий шепот слышали только Шоусюэ и Вэй Цин. "Тогда" — когда он свергнул вдовствующую императрицу.

— Ты знаешь имя мужчины, который был женихом Бань Инюй?

Гаоцзюнь спросил и это. Хунцяо быстро написала.

"Госпожа всегда называла его Шилан, но…”, она на мгновение задумалась. "Шилан" — всего лишь прозвище, означающее десятого сына в семье.

Спустя некоторое время она, кажется, вспомнила и быстро записала имя.

"Го Хао".

— Го Хао...? — озадаченно пробормотал Гаоцзюнь.

— Вы его знаете? — спросил Вэй Цин.

Гаоцзюнь приложил руку к подбородку, пытаясь вспомнить.

— Я помню, что слышал это имя. Кажется, от Мин Юня.

Мин Юнь — советник императора, ученый высокого ранга.

— Блестящий ученый. Сдал экзамены с лучшим результатом. Сейчас он проверяющий в Центральном секретариате.

"Хорошая память”, — подумала Шоусюэ. Гаоцзюнь скрестил руки и задумался.

— Если семья достаточно знатная, чтобы их дочь стала наложницей, то и ее жених, скорее всего, из влиятельной семьи. Вполне естественно, что он стал чиновником…

"Что он думает о Бань Инюй?" Она умерла после того, как император забрал ее в гарем. Шоусюэ прижала руку к поясу, где была спрятана серьга.

—…Возможно ли встретиться с этим человеком?

Шоусюэ подняла голову и обратилась к Гаоцзюню.

— Тебе? — переспросил он.

Наложницам запрещены встречи с посторонними, за исключением членов семьи.

— Похоже, даже после входа во дворец Бань Инюй продолжала тосковать по своему жениху. Я желаю узнать, какими были их отношения.

Если Бань Инюй сильно любила жениха, возможно именно это и было ее незавершенное дело? Останься он на родине, Шоусюэ, которая не могла выйти из дворца, было бы трудно с ним встретиться. Но раз он стал чиновником, то встреча вполне возможна. Конечно, если Гаоцзюнь согласится.

Гаоцзюнь немного подумал и ответил:

— Я организую встречу.

Шоусюэ взглянула на него. Хотя это была ее просьба, император лично пришел, чтобы выслушать служанку, и тут же согласился на просьбу Шоусюэ. Что же для него значит эта нефритовая серьга?

— ...Я с самого начала спрашивала, в чем причина твоих стараний? Это всего лишь найденная сережка.

Император не должен так поступать.

Гаоцзюнь лишь мельком взглянул на Шоусюэ и, не ответив, поднялся.

Не получив ответа, Шоусюэ рассердилась и последовала за ним.

Выйдя из павильона, Гаоцзюнь остановился. Не оборачиваясь, он заговорил.

— Я сразу сказал об этом...

Его голос был тихим. Шоусюэ встала рядом и посмотрела ему в лицо.

— Я хочу знать, кто потерял эту серьгу.

— Но это невозможно...

— Поэтому я подумал, что если выяснить личность призрака, то появится зацепка.

— …Поэтому ты попросил меня разгадать эту тайну?

— Благодаря тебе я узнал, что серьга принадлежит Бань Инюй. Спасибо.

— Даже выяснив это, как мы найдем человека, потерявшего серьгу?

Потерявший — тот, кому Бань Инюй отдала серьгу, вероятно, служанка или евнух со времен прошлого императора. Кто знает, сколько их.

— Ты даже не объяснил, зачем тебе вообще нужно это знать.

Казалось, что Гаоцзюнь отвечает ей честно, но на деле он уклонялся от ответа. Так было с самого начала. “Выглядит серьезным, но не заслуживает доверия”, — подумала Шоусюэ.

Гаоцзюнь искоса взглянул на нее и слегка наклонился. Его лицо приблизилось, и Шоусюэ хотела было отступить, но он еще тише произнес: "Если узнаешь — только проблем прибавится", она замерла. Такое нельзя было слышать посторонним.

— И без того проблем хватает.

— ...Это не я нашел серьгу.

Шоусюэ посмотрела на него.

— Тогда кто же?

— Мой шпион в гареме.

— Шпион...

— Владелец серьги может быть свидетелем определенного заговора. Если так — это мне очень поможет.

— Господин, — окликнул Вэй Цин. — Не стоит так откровенничать.

Гаоцзюнь взглянул на него, заставив замолчать.

— Заговор?

Владелец серьги был свидетелем. Шоусюэ нахмурилась.

— Значит, ты стараешься не ради призрака, а из-за этого?

“Мне ее жаль”, — сказал он, но все это было ложью.

Выражение лица Гаоцзюня не изменилось.

— Я просто ответил на твой вопрос.

Сказав это, он развернулся, чтобы уйти. Шоусюэ сердито смотрела ему вслед.

"Ты могла бы помочь ей?" — она вспомнила слова Гаоцзюня, и ее хмурое выражение лица смягчилось.

Если бы он просто хотел найти владельца серьги, то не стал бы просить о таком. Поняв это, Шоусюэ растерялась. Что же это?

Вероятно, Гаоцзюнь рассказал не всю правду.

— ...

Глядя на уходящего Гаоцзюня, Шоусюэ шагнула вперед.

— Погоди.

Она окликнула Гаоцзюня, который направлялся галерее. Он обернулся, и Шоусюэ подошла к нему.

— Нам нужно обсудить еще кое-что.

— Если это о серьге...

— Дело не в этом.

Шоусюэ перебила его. Ей нужно было кое-что спросить. Она не могла просто оставить все как есть.

Гаоцзюнь посмотрел на нее, затем кивнул Вэй Цину. Тот неуверенно взглянул на Шоусюэ, но поклонился и отошел. Гаоцзюнь направился к пруду. Ночь была безветренной, и лунный свет отражался в черной поверхности пруда.

— ...Почему ты меня не трогаешь? Я не понимаю твоих намерений.

Стоя у пруда, Шоусюэ посмотрела на него. Он знает ее настоящую сущность, но делает вид, что не знает. Из-за этого она не понимала его истинных чувств. “О чем вообще думает этот человек?” — мысли об этом без конца беспокоили Шоусюэ.

Гаоцзюнь посмотрел на нее и заговорил.

— Я ничего не выиграю, раскрыв твою истинную личность.

Его голос был тихим и бесстрастным, как бледное зимнее солнце. В его голосе и выражении лица не было ни малейшего намека на эмоции.

— Скорее проиграю. Казнив тебя, я потеряю Супругу Ворону, и народ осудит меня за жестокость.

“Мой дед зашел слишком далеко”, — подумал Гаоцзюнь, глядя на воду.

“Как только я взошел на трон, меня охватил ужас. С возрастом мои подозрения только усиливались. Я убедился, что все вокруг пытаются занять мое место, и я даже убил собственных сыновей”.

Позапрошлый император казнил двух своих сыновей-принцев за измену.

— Нет нужды убивать тебя. Если только ты не хочешь моей смерти.

Гаоцзюнь перевел взгляд на Шоусюэ.

— ...Не хочу.

Услышав ее ответ, Гаоцзюнь посмотрел на лицо Шоусюэ, словно пытаясь понять, правда это или ложь.

— Ты не ненавидишь меня? Моего деда? Отца?

Взгляд Шоусюэ блуждал. Лунный свет лился на поверхность пруда, сияя холодным блеском.

— Я не понимаю. В моих мыслях никогда не было ненависти к другим людям. Если уж говорить об этом… то я скорей ненавижу себя.

Гаоцзюнь нахмурился.

— Почему?

— Я бросила свою мать. Когда ее схватили, я спряталась, затаив дыхание. Чтобы не быть пойманной.

Чтобы спастись.

— Я оставила свою мать умирать.

Прошептав это, она посмотрела на луну, отражающуюся в воде.

Эта мысль продолжала мучить и терзать сердце Шоусюэ. Бросила мать и сбежала. Слышала крики, но могла лишь зажать уши и дрожать. Молилась, чтобы это поскорее кончилось. Она наивно думала, что сможет все забыть и жить дальше.

В тот момент, когда она увидел голову матери, сожаление разбило сердце Шоусюэ. Почему она бросила мать? Почему не выбежала к ней тогда?

В сердце Шоусюэ осталась глубокая пустота, и ничто не могло ее заполнить.

—...Если ты не убиваешь меня лишь потому, что в том нет выгоды, то, быть может, однажды настанет время, когда ты заберешь мою жизнь, потому что выгода появится? Что ж… пусть так и будет, — безразлично бросила она и резко отвернулась.

— Шоусюэ.

Он впервые позвал ее по имени. Звук его голоса, непривычно мягкий и тихий, отозвался в груди неожиданным теплом.

Обернувшись, она увидела, как Гаоцзюнь снял со своего пояса одно из украшений и протянул ей.

— …Что это?

Шоусюэ нахмурилась не понимая. Гаоцзюнь взял ее ладонь и вложил украшение — маленькую рыбку из янтаря.

— Возьми это в знак обещания.

— Обещания?

— Обещание, что я не убью тебя.

Шоусюэ переводила взгляд между лицом Гаоцзюня и янтарной рыбкой. Его глаза были глубокого черного цвета и прозрачные, как родник.

По какой‑то причине ей стало трудно смотреть на него, и Шоусюэ отвела взгляд.

—...В этом нет необходимости. Было бы хлопотно, если бы меня приняли за вора.

Шоусюэ протянула руку с янтарной рыбкой, но Гаоцзюнь не взял ее и отвернулся, чтобы уйти.

— По...погоди.

Гаоцзюнь оглянулся на Шоусюэ, которая пыталась его догнать.

— Шоусюэ, я тоже.

— Что?

— Я тоже оставил свою мать умирать.

Гаоцзюнь произнес это спокойно, его глаза были совершенно черными и пустыми, словно они могли впитать в себя даже темноту ночи. Его сердце тоже разбито, и ничто не может заполнит пустоту — почувствовала Шоусюэ.

Лунный свет освещал удаляющуюся спину Гаоцзюня и янтарную рыбку на ее ладони.

————— ⊱✿⊰ —————

Мать умерла, когда Гаоцзюню было десять лет.

В то время он часто навещал мать, пребывавшую в унынии. Она печалилась из-за притеснений императрицы, ныне вдовствующей императрицы.

Даже после провозглашения Гаоцзюня наследным принцем его мать оставалась простой наложницей, потому что у нее не было влиятельных покровителей. Гаоцзюнь стал наследником именно поэтому. Старший сын императрицы умер в детстве, и Гаоцзюнь стал идеальной заменой — у него не было влиятельных родственников, которые бы лезли во власть.

Слабохарактерный император, избегавший конфликтов, боялся императрицы и ее родственников, он даже не пытался защитить мать Гаоцзюня и оставил ее на произвол судьбы. Он бросил ее наедине с проблемами, думая, что со временем ей надоест страдать. Это был человек, совершенно не понимающий чужой боли.

Императрица же напротив — понимала чужую боль слишком хорошо. В дурном смысле. Она знала, как причинить страдание другому.

Как и отец, его мать тоже избегала конфликтов — может быть, поэтому они так хорошо находили общий язык. Сейчас уже трудно сказать.

Мать старалась не жаловаться. Когда ее высмеивали перед всеми, упоминая отца невысокого статуса, когда заставляли танцевать нелюбимые танцы и смеялись над ней — она терпела. Будучи ребенком, он порой испытывал жалость к матери, которая лишь терпела и не пыталась сопротивляться — потому что ничего не понимал.

"Не следует так часто приходить сюда. У наследного принца, должно быть, много своих дел".

Когда мать это сказала, Гаоцзюнь почувствовал себя отвергнутым. Он так сильно переживал за свою мать, а она относилась к нему как к обузе.

Хоть он и начал немного понимать как все устроено, но в душе еще оставался ребенком. Гаоцзюнь обиженно надулся, поднялся и, сказав: "Хорошо, я больше не приду", — удалился в свои покои.

"И зачем я так сказал?"

Это был последний раз, когда он видел мать живой.

После похорон Гаоцзюнь посетил опустевший павильон матери. Ни в комнате, ни на кровати ее не было. Он в задумчивости опустился на стул и долго смотрел в сад за окном.

"Мать не сопротивляется императрице, беспокоясь, что пострадаете вы", — объяснил ему наставник Юнь, — “Потому и просила не приходить.”

Услышав эти слова, он собирался навестить мать, но в это время она умерла.

Каждый раз, когда он вспоминал последние брошенные ей слова, острая боль пронзала его грудь, словно кинжал. Боль ломала его изнутри, пока наконец не оставила зияющую пустоту. Перед кустом пионов в саду Гаоцзюнь заплакал.

Думая о матери, которая умерла в одиночестве — не имея опоры ни в императоре, ни в сыне, бросившем ей напоследок жестокие слова, — он не знал, как загладить свою вину. Теперь уже ничего нельзя исправить, она умерла.

В этот момент на спину Гаоцзюня легла тень.

"...Кто здесь? Что случилось? Ты плачешь?"

Гаоцзюнь отчетливо помнил ее нежный голос.

————— ⊱✿⊰ —————

— Господин.

Очнувшись от дремоты, Гаоцзюнь посмотрел на Вэй Цина. Потерев лоб, он поднялся с кушетки. Вэй Цин заварил для него ароматный чай, после первого глотка разум прояснился.

Утренние государственные дела были окончены, и он отдыхал в комнате своего павильона. В последнее время работы стало больше, он засиживался допоздна — и это начало сказываться на здоровье.

"Но сейчас решающий момент".

Нельзя ошибиться. Глядя на поднимающийся пар, Гаоцзюнь размышлял. Стараясь не мешать, Вэй Цин тихо высыпал засахаренные финики в блюдо. Добавив личи, он подал его своему господину. Погруженный в свои мысли, Гаоцзюнь съел несколько кусочков. Личи были сочные, а сладкие финики, казалось, таяли на языке. Усталость отступила.

— Господин, это из Зала Йемин, — Вэй Цин передал ему письмо, принесенное евнухом. Развернув его, Гаоцзюнь увидел на бумаге с водяными узорами красивые иероглифы. Должно быть, это почерк Шоусюэ. Прочитав написанное, Гаоцзюнь едва заметно улыбнулся.

— Что-то случилось?

— Нет.

Гаоцзюнь свернул письмо и убрал за пазуху. Жестом подозвал Вэй Цина поближе.

— Го Хао уже вызвали в Хунтао?

— Да.

Хунтао, а точнее Академия Хунтао, был местом, где выдающиеся ученые занимались сбором и редактированием древних текстов. Го Хао, лучшего ученого, вызвали туда под предлогом толкования древней рукописи.

— Подготовь два комплекта одежды евнухов и доставь в Зал Йемин.

В письме содержалось требование как можно быстрее организовать встречу с Го Хао. В довольно высокомерном тоне.

— Слушаюсь...

Вэй Цин согласился, но всем своим видом выражал недовольство.

Провести Шоусюэ в наряде наложницы в Хунтао было бы проблематично. Конечно, можно было получить разрешение на посещение, но это было хлопотно, да и слишком заметно для разговора с рядовым чиновником.

Маскировка под мужчину была тогда в моде, и даже в гареме находились те, кто носил мужской костюм. Но если просто одеть Шоусюэ в мужскую одежду, она все равно будет выглядеть как женщина. Он подумал, что попытка выдать ее за молодого евнуха может сработать.

— Когда дело касается этой наложницы, господин сам на себя не похож, — пробормотал Вэй Цин.

Гаоцзюнь ненавидел нарушать правила. Но он пощадил Шоусюэ — представительницу прежней династии, а теперь выпускает из гарема под видом евнуха.

— Иногда это необходимо.

Вэй Цин, казалось, не поверил ответу Гаоцзюня. Говоря это, Гаоцзюнь сам не до конца понимал. Ему хотелось увидеть, что сделает эта девушка. Это было чувство, которое он не испытывал долгое время — с тех пор, как потерял мать и друзей.

Гаоцзюнь поднялся и достал из шкафа шкатулку. Открыв крышку, он переложил содержимое в карман.

Вэй Цин неохотно позвал служанку и велел ей приготовить одежду.

————— ⊱✿⊰ —————

— Здесь одни мужчины, — Шоусюэ с любопытством озиралась по сторонам.

Вэй Цин посмотрел на нее с таким видом, будто хотел сказать: "Ну конечно". Гаоцзюнь молчал.

Гаоцзюнь шел по коридорам Хунтяо. Мимо проходили ученые. Его проводником был ученый по имени Хэ Сюнь, чье придворное имя было Мин Юнь — мужчина лет сорока с умным лицом. Увидев Шоусюэ и Цзюцзю в одеждах евнухов, он лишь мельком взглянул на Гаоцзюня, сохраняя невозмутимость.

— Сюда.

Мин Юнь привел их в библиотеку. Полки вдоль стены были заполнены бамбуковыми книгами и свитками, в комнате стоял запах старых чернил. Стол посередине был завален свитками и бумагами, а в углу сидел молодой человек. Увидев Гаоцзюня, он испуганно вскочил и опустился на колени, чтобы поклониться.

— Ты Го Хао?

— Да, Ваше Величество.

Гаоцзюнь сел. Увидев лицо Го Хао, Шоусюэ замерла в изумлении.

— Ты...

Гаоцзюнь обернулся на потрясенный голос Шоусюэ, Го Хао тоже поднял голову. Увидев Шоусюэ в одежде евнуха, он на мгновение растерялся, а затем воскликнул: "А!" — и в одно мгновение стал белым, как полотно.

Она видела его всего один раз, но ошибиться было невозможно — это было то же добродушное лицо.

Сейчас он был в одежде чиновника, но это точно был тот самый евнух, который спас Шоусюэ от нападения.

— Что происходит? Ты не евнух? Почему ты здесь?

— Ну, я...

Лицо Го Хао покрылось потом, губы задрожали. Затем он крепко зажмурил глаза и рухнул на пол.

— Мне очень жаль!

— ...Что происходит? — Гаоцзюнь потребовал объяснений у Шоусюэ. Но она и сама не совсем понимала, что происходит. Она объяснила, что именно он спас их от нападения евнухов.

— Вот как, — Гаоцзюнь поднял бровь, — Значит, этот человек пробрался в гарем?

“Неужели это действительно так?” — Шоусюэ посмотрела на побледневшего Го Хао. “Раз он не пытается оправдаться, похоже это правда.”

— Зачем ты это сделал? Какая глупость! — Мин Юнь ругал его, — Ты же должен знать, что будет, если тебя обнаружат.

— ...Если это так, то он, должно быть, рискнул быть разоблаченным, спасая меня.

Шоусюэ подошла к сгорбившемуся Го Хао и опустилась на колени.

— Зачем ты пробрался в гарем?

Го Хао опустил голову, словно колеблясь — говорить или нет.

— Это из-за Бань Инюй?

Он удивленно поднял глаза, услышав слова Шоусюэ.

— Откуда вы знаете?

— Я слышал, ты был ее женихом? — сказал Гаоцзюнь.

— Вы... знали? Даже это?

— Мне рассказала бывшая служанка госпожи Бань Инюй.

— Служанка...

Го Хао избавился от испуга и подполз к Гаоцзюню.

— Где она?!

Вэй Цин быстро встал между ними, не давая приблизиться. Го Хао продолжил:

— Я хочу знать, что произошло! Сяоцуй ни за что не стала бы кого-то травить, служанка должна знать!

Вэй Цин удержал возбужденного Го Хао и оттолкнул. Шоусюэ помогла ему подняться.

— ...Сяоцуй — это имя госпожи Бань Инюй? — тихо спросил Гаоцзюнь. Его спокойный голос, казалось, немного усмирил Го Хао.

— Да.

— Хочешь расспросить служанку об отравлении Цюэфэй?

— Да. Сяоцуй никогда не сделала бы такого. К тому же повеситься...

Го Хао запнулся, опустил голову.

— Ты пробрался в гарем, чтобы найти служанку?

— ...Да. Чтобы узнать правду о смерти Сяоцуй, — сказал он, сжимая кулаки на коленях.

— Услышав о смерти Сяоцуй, я не знал ни что она повесилась, ни что отравила другую наложницу. Ее отец сказал, что она умерла от болезни. Хоть Сяоцуй не была слабой, иногда люди внезапно умирают от болезней. В то время я мог только оплакивать ее смерть.

Только став чиновником, он узнал обстоятельства ее смерти.

— Во дворце я услышал много слухов о прошлом императоре, в том числе о наложницах и императрице. Я был потрясен, узнав о ней.

Го Хао стиснул зубы.

— Немыслимо, чтобы Сяоцуй кого-то отравила. И она бы не покончила с собой, находясь под подозрением.

— ...Но это не значит, что можно тайком пробираться в гарем.

На слова Гаоцзюня Го Хао опустил голову.

— Ваше Величество не поймет чувств того, чью невесту похитил император.

Услышав его дерзкий тон, Вэй Цин сверкнул глазами. Гаоцзюнь поднял руку, останавливая его.

— Мы были помолвлены с детства. Я и Сяоцуй не сомневались, что поженимся, когда придет время. Вдруг нам сказали, что она войдет в гарем и запретили видеться. Накануне отъезда в столицу Сяоцуй тайком ускользнула из дома и пришла ко мне. Она попросила сохранить одну из ее сережек на память — это была нефритовая серьга, доставшаяся ей от матери.

Лицо Го Хао исказилось. Казалось, он готов был заплакать.

— …Но я потерял ту сережку во дворце…— прошептал он, и глаза Шоусюэ расширились.

“Что? Ты потерял серьгу во дворце? Не может быть…” — подумала она и вынула спрятанную в поясе серьгу.

— Быть может это она?

Глаза Го Хао распахнулись.

— Это… это она! На краю застежки есть царапина… Да, это серьга Сяоцуй!

Го Хао дрожащими руками взял сережку, его щеки раскраснелись от волнения.

Шоусюэ с удивлением обнаружила, что это была серьга, которая хранилась у жениха. Она была уверена, что это та, которую Бань Инюй подарила кому-то во дворце. Ведь ее нашли именно там. Невозможно было догадаться, что жених тайком проник в гарем и потерял ее.

— Вы подобрали ее?

— Нет. Это был тот мужчина.

Шоусюэ посмотрела на Гаоцзюня. “Точнее, его шпион”. Если подумать, Гаоцзюнь искал владельца этой вещи, потому что он был свидетелем. Значит, Го Хао — тот самый свидетель, но Гаоцзюнь пока не упомянул об этом. Это не ее дело, поэтому она промолчала.

Го Хао был потрясен, что Шоусюэ назвала императора "тот мужчина", но безразличие окружающих было показательным.

— В этой серьге обитает призрак. Тот мужчина сказал, что желает его упокоить, вот меня и вовлекли в это дело.

— Ваше Величество...

Го Хао посмотрел на Гаоцзюня, затем снова на Шоусюэ.

— Вы говорите призрак? Может быть, это призрак Сяоцуй...?

— Да.

Го Хао уставился на серьги взглядом, полным боли.

— ...Даже после смерти она страдает.

Прошептав, Го Хао подался к Шоусюэ.

— Раз вас попросили спасти призрака — вы Супруга Ворона? Та, что владеет тайной магией?

— Это так, — Шоусюэ высокомерно кивнула.

— Можно ли спасти Сяоцуй?

Она озадаченно нахмурилась, услышал этот вопрос.

— ...Не знаю, — честно ответила Шоусюэ.

Го Хао явно расстроился.

— Как только она перестанет сожалеть, то отправится в райские земли без моей помощи. Если же в призрака ее превратила обида на несправедливую смерть, мы скоро сможем это выяснить — не так ли?

Шоусюэ посмотрела на Гаоцзюня. Он кивнул.

— Мы готовимся поймать евнуха, который подставил и убил Бань Инюй.

Го Хао издал сдавленный звук.

— Значит, Сяоцуй действительно невиновна? И... ее правда убили?

Обессилев, он снова рухнул на пол и его лицо исказилось от отчаяния.

— Почему? Почему Сяоцуй постигла такая участь?

— Цель была Цюэфэй — супруга Сорока. Бань Инюй, живущая в том же павильоне, оказалась идеальной жертвой, на которую можно было свалить вину за смерть. Только и всего.

"Из-за такого..." — Го Хао закрыл лицо руками. Сделав несколько глубоких вдохов, словно пытаясь подавить раздражение, он поднял голову. Выпрямился и повернулся к Шоусюэ.

— Супруга Ворона, у меня к вам просьба.

— Какая же?

— Позвольте мне встретиться с призраком Сяоцуй.

Го Хао вцепился в рукав Шоусюэ.

— Прошу вас.

Шоусюэ размышляла, видя его печальный взгляд. Призрак был не той прекрасной Сяоцуй, которую он помнил. Это была ужасная фигура задушенной насмерть женщины. Она колебалась, прежде чем показать Го Хао этот облик.

— Этот призрак — не та Сяоцуй, которую ты знаешь. Это лишь застывшее воплощение обиды и сожаления, принявшее ее облик…

— Мне все равно, как она выглядит. Лишь бы увидеть Сяоцуй еще хоть раз.

Го Хао умоляюще смотрел на нее. Проникновение в гарем карается смертью. Он знал это, поэтому так отчаянно просил в последний раз увидеть любимую.

У Шоусюэ защемило в груди.

— ...Хорошо.

Она протянула руку вперед. Воздух в ладони сгустился, и появился нежно-розовый лепесток. Один за другим лепестки множились, складываясь в цветок пиона.

Пион слабо светился, медленно превращаясь в бледное пламя. Шоусюэ взяла Го Хао за руку и кончиками пальцев прикоснулась к нефритовой сережке, которую он держал. Затем слегка дунула на колышущееся бледно-розовое пламя.

Пламя рассеялось словно дым, окутывая серьгу. Перед ним появилась женская фигура в красном платье — Сяоцуй. Как и в комнате Шоусюэ, ее лицо было опухшим и багровым, а шелковая накидка врезалась в шею.

Го Хао ахнул от увиденного, но не отвел взгляд.

— Сяоцуй... Сяоцуй.

Он протянул руку к призраку, но не смог коснуться его. Сяоцуй смотрела сквозь Го Хао в пустоту. Его голос не доходит до нее.

Го Хао опустил голову, снова и снова повторяя имя.

Может быть, дело в этом?

Хотя Сяоцуй всегда вспоминала своего жениха, когда прикасалась к его серьге, возможно в призраке не осталось чувств к нему? Или потому что эта серьга — та, что хранилась у Го Хао, а та, которую она берегла, не здесь? Не было времени искать вторую серьгу, которую она отдала кому-то в гареме. Как донести голос Го Хао до Сяоцуй?

Шоусюэ нетерпеливо размышляла, когда Гаоцзюнь окликнул ее:

— Шоусюэ.

Было странно слышать, как этот мужчина называет ее по имени.

Голос Гаоцзюня был тихим и нежным. Хотя на лице не было эмоций, его голос был едва уловимо мягким и теплым, словно слабый луч солнца. Он тронул сердце Шосюэ до глубины души.

Сдерживая покрывающее грудь мурашками беспокойство, Шоусюэ повернулась к нему.

— Что такое?

— Возьми это.

Гаоцзюнь достал что-то из кармана. Шоусюэ машинально протянула руку, но ее глаза расширились от того, что она увидела в своей ладони.

—...Что это значит?

Гаоцзюнь передал ей нефритовую серьгу. Это была золотая серьга с подвеской из нефрита в форме капли.

— Эта серьга...

Она выглядела точно так же, как серьга Сяоцуй — нет, они были абсолютно одинаковыми. Шоусюэ подняла обе серьги перед глазами, чтобы сравнить их. Это были парные золотые сережки с висячими нефритовыми бусинами.

— Откуда это у тебя? — Шоусюэ была в замешательстве.

Сяоцуй отдала одну сережку Го Хао, а другую — кому-то во дворце. Кому-то. “Неужели…”

— ...Мне тогда было десять. Я встретил ее в саду после похорон моей матери, — медленно и тихо произнес Гаоцзюнь.

— Я не знал, кто она, но она носила нефритовую серьгу только в одном ухе. Мне показалось это странным, поэтому я расспросил ее. Она ответила, что отдала другую серьгу кому‑то важному для нее, и что надевая свою, чувствует невидимую связь с этим человеком.… Наверное она хотела отвлечь меня, потому что я плакал. Наложницы в гареме редко бываю так откровенны.

"Я плакал" — просто ответил он. Шоусюэ вспомнила его слова, сказанные раньше. "Я тоже оставил свою мать умирать.” Интересно, о чем он думал, когда плакал?

— ...Я поступил с ней ужасно. Упросил отдать мне серьгу. Хоть они и не могли встретиться, я так сильно завидовал, что дорогой ей человек был жив, что не мог этого вынести.

Его голос был тихим и проникновенным, словно вода, текущая между камней. В этот момент его эмоции, казалось, проникли и в сердце Шоусюэ.

— Она подарила мне эту серьгу с улыбкой. Подарила не потому, что я наследный принц, а чтобы утешить плачущего ребёнка...

Гаоцзюнь остановился. Глаза дрогнули, он моргнул. Тихо вздохнул и продолжил.

— Я сразу пожалел, что забрал серьгу, но упустил возможность вернуть.

Гаоцзюнь посмотрел на серьгу.

— Я всегда хотел вернуть ее.

Вот почему он так заботился о владелице сережки — Шоусюэ наконец поняла его истинные чувства.

"Ты могла бы помочь ей?"

Те слова были правдой.

Шоусюэ протянула обе серьги Го Хао. Тот внимательно посмотрел на них и бережно принял. Сжав в ладонях, он прижал их к груди.

— Сяоцуй...

Го Хао резко поднял голову. Облик призрака изменился. Опухшее фиолетовое лицо стало белым и красивым. Шелк, сдавливающий шею, исчез, спутанная одежда превратилась в яркое платье цвета молодой травы.

Губы Сяоцуй мягко изогнулись в нежной улыбке.

Го Хао поднялся. Протянул руку, чтобы коснуться щеки, но, конечно же, не смог. Сяоцуй прищурилась, словно почувствовала прикосновение. Ее белоснежные пальцы, протянулись к нему, провели по щеке, коснулись губ. Сяоцуй поднесла палец к своим губам и поцеловала его.

Слезы текли из ее глаз, но она улыбалась. Это улыбка казалась самой счастливой на свете.

Вот и все.

Силуэт Сяоцуй задрожал, растворяясь и рассеиваясь в фиолетовой дымке. Го Хао протянул руку, и дым, будто не желая расставаться, обвился вокруг его пальцев, а затем исчез.

Одна только возможность на мгновение встретиться с ним принесла Сяоцуй покой. Сердце Шоусюэ сжалось от боли.

Го Хао упал на пол, прижимая серьги к груди и рыдал. В комнате были слышны только его стоны.

— Благодарю вас.

Когда рыдания наконец стихли, Го Хао вытер лицо и поблагодарил Шоусюэ. Затем поклонился Гаоцзюню.

— Теперь мои сожаления исчезли. Я готов искупить проникновение в гарем своей смертью. Но прежде, позвольте сообщить важную информацию Вашему Величеству.

— О чем ты хочешь доложить ему?

Шоусюэ взглянула на Гаоцзюня, пытаясь понять его реакцию, но тот лишь спокойно произнес:

— Говори.

Го Хао почтительно поднял голову.

— Я проник в гарем, притворившись фугуном, и смешался с теми, кто чистил каналы внутреннего дворца от ила.

Фугуны — евнухи низшего ранга, занятые физическим трудом. Их было много и они часто менялся. Даже когда они покидали дворец, чтобы вынести нечистоты и возвращались обратно, стражники не проверяли их личность.

— Поэтому проникнуть в гарем было нетрудно, — объяснил Го Хао.

Способ, которым он воспользовался было важно указать для улучшения безопасности дворца в будущем. Однако то, что он рассказал дальше, удивило Шоусюэ.

— Служанки во дворце обожают сплетничать. Я прятался в кустах, подслушивая их разговоры, желая узнать больше о Сяоцуй. Однажды ночью, я услышал разговор евнуха и служанки. Они говорили намеками, поэтому я сначала не понял, но, похоже, они тайно замышляли отравить Ваше Величество.

— Отравление...?

В воздухе повисло напряжение. Шоусюэ посмотрела на Гаоцзюня, но он оставался спокойным и не изменил выражения лица. Возможно, он уже знал об этом из донесения шпионов?

— ...Где ты слышал этот разговор? — спокойно спросил Гаоцзюнь.

— В углу сада Зала Цзинь Гэ, — ответил Го Хао.

Зал Цзинь Гэ— библиотека.

— Евнух и служанка были в тени османтуса, я — в кустах неподалеку.

— В канцелярии Цзинь Гэ работает служанка, которая раньше была горничной вдовствующей императрицы, — кивнул Гаоцзюнь и продолжил.

— Евнух тоже служил вдовствующей императрице. Он был разжалован и переведен в Управление дворцового хозяйства. Большинство евнухов и служанок, бывших приспешниками вдовствующей императрицы, были наказаны, но мы выследили не всех.

— Поэтому, — спокойно продолжила Гаоцзюнь, — к евнухам и служанкам, служившим вдовствующей императрице, приставлены шпионы. Мы знали о подозрительных движениях, но не могли найти убедительных доказательств. Однажды ночью наконец удалось заметить тайную встречу между евнухом и служанкой.

Гаоцзюнь мельком взглянул на Го Хао.

— Шпион не смог расслышать содержание разговора. Когда же они разошлись, он заметил, как кто-то поспешно выбежал из соседних кустов. Убегавший выглядел как евнух, но было непонятно, кто именно. Шпион погнался за ним, но из-за ночной темноты потерял из виду. Однако беглец оставил в кустах подарок — видимо, в спешке он уронил нефритовую серьгу.

Иными словами, это была та самая серьга, которую Гаоцзюнь принес Шоусюэ.

Го Хао разинул рот.

— Значит... вы уже знали об отравлении?

—Нет, — Гаоцзюнь отрицательно качнул головой, — мой шпион не получил точной информации или доказательств. Поэтому ты — важный свидетель. Твое признание, имеет огромное значение. Благодарю.

Го Хао со сложным выражением смотрел в пол.

— Господин не должен благодарить этого недостойного, — холодно вмешался Вэй Цин и строго продолжил.

— Если бы он доложил сразу, нам не пришлось бы искать владельца серьги окольными путями. Он молчал, чтобы не выдать своего проникновения в гарем. Собственная безопасность была для него важнее жизни господина.

Го Хао опустил голову.

— ...Услышав этот разговор, я не чувствовал необходимости немедленно сообщить об этом Вашему Величеству. Честно говоря, я не питаю добрых чувств к императорскому роду. Ведь он отнял у меня невесту.

Возможно, потому что у него не осталось ни капли сожалений, Го Хао говорил откровенно. Все удивленно посмотрели на него.

— Однако Ваше Величество приложил все усилия, чтобы спасти Сяоцуй. И благодаря тому, что вы до сих пор бережно хранили ее серьгу, она была спасена. Чтобы отплатить за эту милость, я рассказываю все, что мне известно. Но... Неужели Ваше Величество стремился найти меня, чтобы получить показания?

Глаза Го Хао были полны разочарования. Гаоцзюнь ничего не ответил.

"Не совсем так", — подумала Шоусюэ. Гаоцзюнь действительно хранил серьгу Сяоцуй и просил Шоусюэ спасти ее. Но это желание было его собственным стремлением, отдельным от цели найти Го Хао.

Кроме того, если ему нужен был только свидетель, он мог промолчать о шпионе. Тогда Го Хао испытывал бы лишь благодарность. Гаоцзюнь не настолько глуп, чтобы не понимать этого. Возможно, он сознательно рассказал обо всем потому, что считал это справедливым.

"Этот человек не умеет лукавить", — наконец начала понимать Шоусюэ. Гаоцзюнь не мог выражать свои чувства или показывать истинные намерения. Было ли это из-за смерти матери или времени, проведенного в изгнании после лишения титула наследного принца — неизвестно.

Шоусюэ заговорила:

— ...Желай они просто найти тебя, у них были бы куда более удобные пути. Просить меня лишь об этом оказалось бы пустой тратой времени. Но для спасения Сяоцуй нужна была именно я. Этот мужчина обратился ко мне со словами: “Спаси ее”.

Вероятно, это был лучший ответ.

Го Хао посмотрел на Шоусюэ, затем на серьги в руках. Подумав спокойно, он должен был понять ее слова.

— ...Да.

Помолчав, Го Хао кивнул.

— Вы правы, Супруга Ворона. Благодаря вам я смог встретиться с Сяоцуй.

Го Хао склонил голову и вновь поблагодарил Гаоцзюня.

— Прошу простить мою дерзость. Благодарю вас за все, что вы сделали для Сяоцуй.

— Я лишь вернул долг госпоже Бань Инюй.

Сказав это, Гаоцзюнь поднялся.

— Можешь идти. Никому не рассказывай о том, что сегодня произошло.

— А?

Го Хао широко раскрыл глаза.

— "Можешь идти"... Разве меня не отправят в Цюгуаньфу?

Цюгуаньфу — управление, ответственное за судебные расследования и исполнение наказаний.

— Проникновение в гарем карается смертью, но с разрешения императора вход возможен. Ты действовал по моему приказу и проник во дворец, чтобы выследить евнухов.

Он как бы говорил, что оставит это безнаказанным. И действительно, такого важного свидетеля как Го Хао нельзя было убивать.

— Не может быть! — воскликнул Го Хао, — я рассказал все это не ради помилования. Не нужно проявлять снисхождение...

Го Хао выглядел растерянным. Какой эмоциональный человек, — не к месту подумала Шоусюэ. Она завидовала, и понимала — именно потому что он такой, он смог зайти так далеко ради Сяоцуй.

— Я же говорил, что просто хочу вернуть долг госпоже Бань Инюй. Ты — лишь часть этого, — он на мгновение замолчал, — Но это не вернет ей жизнь.

Слова прозвучали сухо, но в них чувствовалась бесконечная печаль. Возможно, Го Хао почувствовал это и успокоился.

— К тому же жаль терять способного чиновника из-такой мелочи. Теперь было бы хорошо найти яд, который они прячут.

Гаоцзюнь посмотрел на Вэй Цина. Тот покачал головой.

— По донесениям шпионов, ни в павильоне Цзинь Гэ, ни в Управлении внутреннего хозяйства яда не нашли.

Похоже, они уже завершили расследование.

— У них вообще не могло быть возможности достать яд.

Они знали о слежке шпионов, поэтому не могли получить яд или оружие извне.

— Но раз уж они обсуждали отравление — значит, достать удалось. Я хочу найти улики до ареста. Можно получить признание о местонахождении яда и после, но если есть неизвестный нам сообщник, то он успеет его уничтожить, — Вэй Цин недовольно нахмурился.

— Не думаю, что они стали бы прятать яд в укромном месте, — задумчиво сказал Гаоцзюнь.

Даже прячась от глаз шпионов, укрыться было не так просто, да и следов связи с соучастниками не обнаружилось. Пока Гаоцзюнь и Вэй Цин обсуждали ситуацию, Шоусюэ задумалась. Что‑то привлекало ее внимание, в голове словно зазвенел колокольчик.

"Библиотека... служанка канцелярии... евнух".

Что это? Разве она не слышал эти слова совсем недавно?

— Служанка канцелярии... евнух… — прошептала она, пытаясь вспомнить. Мысль о служанке канцелярии не давала ей покоя...

— А!

Неожиданно громкий голос привлек внимание и все взгляды обратились к Шоусюэ.

— Что?

Гаоцзюнь спросил, но, не отвечая ему, Шоусюэ обернулась к Цзюцзю, стоящей позади.

— Цзюцзю, тебя донимала та надоедливая дама из канцелярии, не так ли?

— Э? Ах, да, да.

Цзюцзю, неожиданно втянутая в разговор, растерянно кивнула.

— Да, было такое.

— Эта служанка — новенькая, как и ты?

— Да, она новенькая.

— Понятно...

— О чем речь?

Гаоцзюнь вмешался в их разговор. Цзюцзю, встретив его взгляд, покраснела.

— Ну, я знаю одну служанку, которая работает в канцелярии. Она переписывалась с евнухом из Зала Фэйянь — ой, меня же просили молчать.

Цзюцзю поспешно прикрыла рот. Поскольку все дворцовые служанки принадлежат императору, их любовные отношения с евнухами — это не то, о чем следует говорить открыто. Хотя на практике все закрывают глаза.

Но, вероятно, та служанка просила молчать по другой причине.

— Я уверена, ты сказала, что это не она переписывается с евнухом, — уточнила Шоусюэ.

Цзюцзю кивнула:

— Да. Та служанка носила письма по чужой просьбе. Если она выполняла поручение, то вероятно это была просьба от старшей, наверняка она что-то получала в награду.

Старшая — старая служанка. Взгляд Гаоцзюня стал острым.

— Цзюцзю, та служанка давала тебе нелепые задания, просто чтобы отвлечь.

— Отвлечь? — Цзюцзю выглядела озадаченной.

— От передачи писем.

Казалось странным, что она каждый раз приставала к Цзюцзю. К тому же новенькая часто отлучалась с рабочего места. Если это была просьба старшей, то это многое объясняло.

— Как зовут евнуха из Фэйянь, с которым она переписывалась? — спросил Гаоцзюнь.

Гаоцзюнь задал вопрос тяжелым, низким голосом. Цзюцзю вздрогнула, сжала плечи и ответила дрожащим голосом.

— Эм, его зовут Чжан И.

— Он не из тех, кто служил вдовствующей императрице. Имя служанки из канцелярии, что носила письма?

— Ли Шисы Нян…* Ее зовут Цюжун. Дочь заместителя главы Управления казной.

[*В оригинале 李十四娘 (Lǐ Shísì niáng) — четырнадцатая дочь семьи Ли]

— Ты слышала имя служанки, которая просила передавать письма?

— Нет... — Цзюцзю напряженно вспоминала, водя глазами.

— Ах, но... она упоминала, что одна дама была добра к ней... что благодаря покровительству этой дамы ее повысят... Кажется, имя той дамы Синь Ши.

Вэй Цин резко посмотрел на своего господина. Бровь Гаоцзюня на мгновение дрогнула, но Шоусюэ успела заметить в его глазах бурю эмоций.

— Синь Ши была служанкой вдовствующей императрицы, — спокойно сказал он и продолжил.

— Это та самая служанка, которая тайно встречалась с евнухом из Управления дворцового хозяйства. Я не знаю, подруга она ему или любовница, но они использовали новенькую для прикрытия. Вряд ли она передавала только письма. Цин, яд не в библиотеке и не в Управлении, он в Зале Фэйянь. Обыщи комнату Чжан И.

— Слушаюсь! — Вэй Цин поклонился и вышел.

Цзюцзю, узнав, что знакомая служанка замешана в заговоре, побледнела.

— Сомневаюсь, что Ли Цюжун ведала обо всем и содействовала умышленно. Не похоже, что у нее хватит духу на такое. Ее использовали, соблазнив обещанием покровительства, — сказала Шоусюэ.

— Да... — Цзюцзю слабо кивнула.

Шоусюэ посмотрела на Гаоцзюня. Тот смотрел в пространство, о чем-то размышляя. Шоусюэ вспомнила выражение его лица при упоминании имени Синь Ши. Не была ли это радость?

Профиль Гаоцзюня, смотрящего вперед, был спокоен, как чистая вода, и невозможно было различить эмоции, скрытые в его глазах.

————— ⊱✿⊰ —————

Вскоре были арестованы Синь Ши, служанка канцелярии, и Гу Сюань, евнух из Управления дворцового хозяйства.

В комнате Чжан И в Зале Фэйянь обнаружили сверток с лекарственным порошком*. Чжан И не знал, что это был яд предназначенный для убийства императора. По-видимому, его возлюбленная Синь Ши попросила хранить сверток в безопасности, поэтому он спрятал его.

[*В оригинале 治葛 (zhìgé) — яд из кудзу, растения известного как Пуэрария дольчатая (Pueraria lobata). Растение не ядовито, но в произведении, скорей всего, используется как “яд, замаскированный под лекарство”. Не знаю, почему тут не упомянули порошок лангду, о котором говорилось раньше.]

Яд принадлежал Синь Ши, чьи родители торговали лекарствами. Тем же ядом при прошлом императоре убили мать Гаоцзюня — наложницу Се. После заточения вдовствующей императрицы Синь Ши перевели на незначительную должность в канцелярии. Гу Сюань предложил план убийства, и она согласилась. Но из-за слежки шпионов они не могли действовать открыто и использовали Ли Цюжун, чтобы передать яд Чжан И.

Гу Сюань признался, что был подкуплен вдовствующей императрицей и организовал покушение.

В то же время был схвачен евнух, оклеветавший и убивший Бань Инюй. Он также признал участие вдовствующей императрицы.

После тщательного судебного разбирательства в канцелярии Управления наказаний было принято решение о казни вдовствующей императрицы.

————— ⊱✿⊰ —————

Почувствовав чье-то присутствие, Шоусюэ подняла голову. Дверь приоткрылась, и в тот же миг Синсин бросился ко входу. Вошедший Вэй Цин легко поймал птицу, схватив за загривок. За ним вошел Гаоцзюнь. Шоусюэ села на кровати и наблюдала за происходящим, скрытая тонким шелковым пологом. Подойдя к ней, Гаоцзюнь приказал Вэй Цину:

— Опусти птицу.

Гаоцзюнь приоткрыл полог. Шоусюэ бросила на него сердитый взгляд.

— Я не позволяла тебе входить.

— Тогда запри дверь.

—...Что тебе нужно? Полагаю, моя помощь больше не требуется.

Игнорируя резкие слова Шоусюэ, Гаоцзюнь оглядел комнату. Его взгляд остановился на курильнице.

— С самого первого визита я заметил сильный аромат благовоний. Маскируешь запах краски для волос?

Шоусюэ нахмурилась. Он пришел, чтобы сказать это?

— Уходи.

Когда Шоусюэ потянулась к пиону в волосах, Гаоцзюнь спокойно остановил ее:

— Погоди. Ты оказала мне услугу, и я счел нужным наградить тебя, потому пришел с этим.

— Награда? Мне не нужны деньги.

Гаоцзюнь без разрешения зашел за полог и встал перед Шоусюэ. Она вздрогнула и слегка попятилась.

— Ч...что?

Гаоцзюнь запустил руку за пазуху и бросил на колени Шоусюэ парчовый мешочек. "Как грубо", — подумала она, открывая мешочек. Внутри оказались сушеные финики.

“…Разве это не слишком скудно для награды?”

Это было похоже на мелкую награду за услугу, оказанную ребенком.

— Мне только что пришло это в голову, поэтому я взял, что было под рукой. Официальную награду передам позже как положено.

— Мне не нужно ничего роскошного.

“Этого достаточно”, — подумала Шоусюэ, откусывая финик. Невероятно сладкий вкус наполнил ее рот.

Гаоцзюнь сел на кровать. "Зачем садишься?", — подумала Шоусюэ, слегка отодвинувшись от него.

— ...Сегодня все закончилось, — тихо пробормотал Гаоцзюнь.

Она собиралась спросить, что он имеет в виду, но внезапно поняла. Сегодня был день казни вдовствующей императрицы.

Взгляд Гаоцзюня блуждал в пустоте. Он выглядел уставшим.

— Я всегда хотел ее убить, — тихо произнес он, — Та женщина убила мою мать, моего друга. Небрежно, как давят червей в лапше.

“Друга...?” — она слышала о матери, но о друге впервые.

— Но решил не убивать из ненависти. Я хотел казнить по закону. Без подлости. Я не такой, как она. Поэтому поняв, что могу получить доказательства, я обрадовался. Подумал, что наконец-то смогу убить эту женщину.

Гаоцзюнь откинулся назад и лег на кровать. Она хотела сказать , чтобы он не лежал в чужой постели, но Гаоцзюнь выглядел крайне уставшим и закрыл глаза. Шоусюэ не смогла возразить.

— Невозможно правильно убить человека.

Чуть слышно прошептав, он приоткрыл глаза.

— Осталось лишь сожаление, что я никого не смог спасти. Все это время я утешал себя желанием убить эту женщину

Гаоцзюнь повернулся к Шоусюэ.

— Ты никогда никого не ненавидела. Как у тебя это получается?

Шоусюэ посмотрела на него и отвела взгляд.

— Не знаю. Однажды моя душа опустела. Это прежняя Супруга Ворона снова наполнила ее.

— ...Понятно.

Гаоцзюнь глубоко вздохнул.

— Значит, сейчас я опустел.

Его голос был сухим. Шоусюэ молчала. Она слишком хорошо знала, почему этот мужчина пришел сегодня вечером, но не могла придумать ничего, что утешило бы его.

Гаоцзюнь, казалось, о чем-то задумался и протянул руку к Шоусюэ, но остановился. Он вяло сел и, расстегнув воротник, сказал:

— Те евнухи, что напали на тебя.

— Что?

Пытаясь понять, о чем он говорил, она догадалась, что речь идет о нападении, которое произошло на пути в Палату очищения.

— Они действовали по приказу вдовствующей императрицы. Она узнала, что ты мне помогаешь. Как она смогла узнать? Мы были слишком неосторожны...

Он начал говорил, но остановился. Это было сделано намеренно. Он ослабил свою сеть, ожидая, что кто-нибудь попадется в ловушку.

— Благодаря этому мы смогли выявить остатки сторонников вдовствующей императрицы, но я подверг тебя опасности. Приношу свои извинения.

Его ровный голос не звучал искренне. Когда она промолчала, Гаоцзюнь продолжил:

— Я приставил охрану, думая, что все будет в порядке. Прости.

Он, казалось, по-своему извинялся, хотя его выражение лица никак этого не показывало.

— ...Довольно, — сказала Шоусюэ.

Гаоцзюнь несколько раз моргнул и пристально посмотрел ей в лицо.

— Что тебе нужно?

— ...Хочешь стать моей наложницей?

— А? Мечтаешь во сне?

— До сегодняшнего дня я был так занят, что почти не спал. Но мое желание сделать тебя наложницей вполне серьезно.

Шоусюэ нахмурилась.

— Сонные бредни! Я — Супруга Ворона...

— Нет правила, запрещающего Супруге Вороне быть наложницей императора.

— Это всем очевидно, потому и нет такого правила.

Гаоцзюнь не настолько глуп. Его бессмысленные слова раздражали Шоусюэ. Она не могла стать наложницей, не могла уйти никуда. Не могла даже надеяться на это. Бессмысленно кричать ему об этой несправедливости. Шоусюэ отвела взгляд.

— Я больше не намерена терпеть эту чушь. Просто убирайся отсюда.

Резко сказала она, но Гаоцзюнь не сдвинулся с места. Когда она уже собиралась выгнать его, он вдруг поднял руку и коснулся ее волос. Шоусюэ застыла.

— ...Увидев тебя у пруда, я подумал — так выглядит богиня.

Словно вспоминая ту картину, Гаоцзюнь опустил веки.

— Твои серебристые волосы сверкали в лунном свете. Я никогда не видел ничего прекраснее…

Тихий шепот окутывал ее. Шоусюэ не знала, что ответить.

— Что...

Ее взгляд метался. Гаоцзюнь приблизился, и Шоусюэ почувствовала еще большее смятение. Она хотела крикнуть "что ты делаешь", но тут его тело наклонилось и Гаоцзюнь рухнул на кровать.

— ...А?

Взглянув на него, Шоусюэ увидела, что он мерно дышит с закрытыми глазами. Гаоцзюнь спал.

— ...Эй.

Шоусюэ окликнула, но его глаза оставались закрытыми. Она слышала только спокойное дыхание. Шоусюэ торопливо потрясла его за плечо.

— Эй, проснись. Это моя постель, не спи.

Гаоцзюнь не собирался просыпаться. Более того, он держал в руке волосы Шоусюэ. Даже когда она потянула, Гаоцзюнь не отпускал их. Вместо этого сжал руку еще крепче.

— Э... Вэй Цин! Вэй Цин! Ты там? Он заснул. Забери его отсюда.

По ту сторону полога чувствовалось присутствие Вэй Цина.

— Разбудить и увести господина — недопустимая дерзость. Вы даже не представляете, насколько он устал. Пожалуйста, проявите хоть немного уважения и дайте ему спокойно поспать.

— Ты шутишь? Где мне тогда спать?

— Почему бы вам не поспать на полу?

С этими словами Вэй Цин исчез из-за занавески. Она всегда считала его отношение к ней слишком резким.

— Этот...

Шоусюэ сверкнула взглядом на полог, затем с горечью посмотрела на Гаоцзюня. Тот крепко спал, хотя это была чужая постель. Казалось, он не хотел расставаться с ее волосами.

Спит он или бодрствует — прогнать его было легко. Шоусюэ потянулась к пиону и сняла с волос. Стоит дунуть — и этот раздражающий мужчина окажется за дверью.

Шоусюэ смотрела на спящее лицо Гаоцзюня. Почему он выглядит таким умиротворенным?

Пион на ладони превратился в бледно-розовое пламя. Шоусюэ бережно обхватила его обеими руками и поняла над головой Гаоцзюня. Когда она разжала руки, пламя превратилось в мерцающие лепестки, мягко осыпавшие Гаоцзюня.

— ...Только этой ночью…

Прошептала Шоусюэ.

— Я подарю тебе сладкие сны.

Лепестки исчезали, касаясь тела императора. Шоусюэ не знала, какой сон он увидел этой ночью.

Глава 2 - Цветочная флейта

Шоусюэ отдернула узорчатую шелковую завесу в дальнем конце комнаты. За ней скрывалась небольшая комната, в стене которой был устроен алтарь. Шоусюэ слегка подула на подсвечник, в нем тут же вспыхнуло дымчатое белое пламя и заколыхалось в воздухе. Хотя она не зажигала благовония, сильный мускусный аромат разлился по комнате.

Когда миновал час Свиньи*, Шоусюэ прошла по узкому проходу в глубине покоев и склонила голову перед алтарем. Стена за ним была полностью расписана изображением большой черной птицы-оборотня — четыре блестящих крыла, тело кабана и лапы, как у гигантской ящерицы. Но ее лицо принадлежало прекрасной женщине с белой кожей, алыми губами и высоко убранными волосами, украшенными золотом, серебром, жемчугом и нефритом.

[*Час Свиньи — временной промежуток с 21 до 23 часов.]

Таков был облик богини У Лянь Няннян, что явилась из-за моря. Божества ночи и всего сущего в мире.

Вокруг нее были изображены птицы разных размеров и видов: ласточки, вороны, соловьи, утки-мандаринки, малые птахи, чьих имен никто не знал — все они были слугами У Лянь Няннян.

Шоусюэ вынула из волос цветок пиона и положила его в белый фарфоровый сосуд на алтаре. Где-то вдалеке прозвучал звук, похожий на звон колокольчика, и в мгновение ока цветок исчез. Шоусюэ повернулась и вышла из комнаты. В тот же миг белое пламя на подсвечнике погасло.

Когда она вернулась в покои, Синсин встревоженно захлопал крыльями. Шоусюэ взглянула на дверь — прибыла гостья.

— Супруга Ворона. Вы там?

Тонкий женский голос.

— Что надобно?

Шоусюэ бросила сухой ответ, и посетительница произнесла привычную фразу: “У меня к вам просьба”. Все женщины, приходящие сюда, используют эти слова словно пароль. Еще со времен предыдущей Супруги Вороны Шоусюэ слышала эту фразу сотни раз.

— Входите.

Взмахом руки она распахнула дверь, и на пороге показались силуэты женщин. У входа стояла служанка — видимо, это она и спрашивала, — за ней виднелась госпожа с лицом, наполовину скрытым вуалью. Рядом находилась еще одна дама, должно быть, тоже служанка, а позади замерли двое евнухов с фонарями в руках. Женщина в вуали медленно вошла. У нее были ясные, прохладные глаза, и над одним из них виднелась родинка. Не нарисованная, настоящая. Волосы были высоко убраны и заколоты шпилькой, украшенной семью драгоценностями, но особой пышностью наряд не отличался. Впрочем, по манере держаться было ясно, что это не низкоранговая наложница, хотя в целом ее украшения выглядели довольно скромно. Странным казалось лишь одно: на поясе у нее висела хуади — нефритовая флейта, которой провожают мертвых. Эта флейта в форме цветок магнолии, была изящна и затейлива, но обычно к поясу подвешивали нефритовые подвески или шелковые кисти.

Она опустилась на стул, который подставил евнух. Шоусюэ осталась стоять, пристально глядя на гостью. Привлекательны были не одни лишь глаза: и черты лица, и осанка напоминали освежающий ветерок, придавая ей особое очарование. Блуза мятного цвета поверх юбки оттенка позеленевшей меди и накидка из тончайшего, подобного дымке шелка — этот легкий наряд удивительно ей шел.

— Почему бы вам не присесть?

Голос у нее был столь же прохладен и спокоен, как облик. Она указала рукой на стул напротив. Шоусюэ села, не отрывая от нее взгляда. Гостья кивнула служанкам, и они бесшумно отступили к двери. Затем она повернулась к Шоусюэ.

— Я — дочь дома Юнь, зовут меня Хуанян. Я супруга из Зала Юаньян.

Шоусюэ удивилась ее столько смелому представлению — обычно приходившие сюда не раскрывали своего положения, — но еще больше поразил ее ранг. Супруга из Зала Юаньян — вторая по старшинству наложница после императрицы. Поскольку ей были пожалованы эти покои, ее также называли Супругой Уткой.

У Гаоцзюня пока не было императрицы, так что фактически эта женщина занимала высшее положение среди наложниц.

— Так в чем дело? — коротко спросила Шоусюэ.

Хуанян пристально вглядывалась в ее лицо. Для наложницы это было слишком бесцеремонное и прямое поведение.

— Похоже, Его Величество часто бывает здесь, — Хуанян произнесла это с некоторым любопытством. — С какой же целью?

Шоусюэ невольно нахмурилась.

— Мне неизвестно, зачем он приходит. Побудет немного — и уходит, вот и все.

После той истории с нефритовыми серьгами Гаоцзюнь продолжал являться к ней. Для Шоусюэ он был всего лишь обузой.

Хуанян кивнула, словно что-то поняв.

— Значит, вы составляете Его Величеству компанию в беседах.

— Не слушаю я никаких бесед.

— Он ведь не обращается к вам с просьбами, как прочие?

Шоусюэ взглянула на Хуанян. Та была стройна и выше ростом, так что невольно приходилось смотреть на нее снизу вверх.

— Он просил об одной услуге. Но я вам не расскажу.

Хуанян чуть нахмурилась, словно задумавшись.

— ...Не просил ли он проклясть кого-нибудь до смерти?

Странный вопрос, подумала Шоусюэ, склонив голову набок.

— Императору незачем просить о смертельном проклятии, когда он и так волен отрубить кому угодно голову.

Хуанян прищурилась и улыбнулась. Кивнула с довольным видом.

— Совершенно верно. Но в этом дворце немало тех, кто не способен понять столь простую вещь.

— Что вы имеете в виду?

— Его Величество казнил вдовствующую императрицу. Некоторые говорят, будто он обратился к Супруге Вороне с просьбой наложить на нее проклятие.

Шоусюэ склонила голову в другую сторону.

— Если ее казнили, то это не может быть проклятием. Это не имеет смысла.

Хуанян улыбнулась еще шире.

— Именно так. Она понесла наказание за собственные преступления, вот и все.

— Тогда отчего же возникают эти разговоры о проклятии?

— Есть люди, которым логика чужда. К тому же они завидуют вам.

— Мне?

— Его Величество почти не посещает покои своих наложниц, зато к вам наведывается весьма часто.

Шоусюэ поморщилась, испытывая искреннее отвращение.

— Он не за этим ко мне приходит.

— Вы ведь Супруга Ворона, — невозмутимо кивнула Хуанян. — У Его Величества, должно быть, имеются свои соображения.

Есть ли у него соображения — Шоусюэ не знала. Иногда Гаоцзюнь приносил с собой сладости в качестве подарка, иногда попросту дремал в ее постели, а затем уходил. Своевольный.

— Так вы пришли разузнать, как обстоят дела?

На этот вопрос Хуанян опустила взгляд и едва заметно улыбнулась.

— Я пришла удостовериться. Все-таки мне вверено управление Внутренним дворцом.

Госпожа Внутреннего дворца — это наложница высшего ранга. Иными словами, Хуанян распоряжалась всеми делами дворцовых покоев.

— Я рада, что смогла с вами встретиться. Теперь могу быть спокойна.

Хуанян поднялась.

— А как же просьба, с которой вы пришли?

Или это был всего лишь предлог? Хуанян мельком взглянула на Шоусюэ и беззвучно пошевелила губами: “Увидимся завтра”.

Видимо, она не хотела, чтобы служанки слышали разговор. “Надеюсь, просьба будет не слишком хлопотной”, — подумала Шоусюэ.

Когда Хуанян повернулась к ней спиной, цветочная флейта на ее поясе качнулась вместе с подвешенными под нею кистями. Почему-то этот образ запечатлелся в памяти Шоусюэ.

Евнух вновь зажег фонарь, и они так же тихо удалились, как и пришли.

— Какая красавица эта Цветочная госпожа, правда?

Цзюцзю, ожидавшая в углу комнаты, восхищенно вздохнула и подошла поближе. Шоусюэ все еще держала ее при себе в качестве служанки.

— Цветочная госпожа?

— Почти все во Внутреннем дворце так ее называют.

— Из-за имени “Хуа-няннян”*?

— Отчасти. Но еще и потому, что она всегда носит на поясе цветочную флейту. Постоянно. Хотя носить такое — дурная примета…

[*Шоусюэ намекает на искаженное имя Юнь Хуанян 雲花娘 (Yún huā niáng) — 花娘娘 (Huā niángniáng), где фамилия отбрасывается, а иероглиф 娘 удваивается и значение имени меняется с “Цветок семьи Юнь” на “Цветочную госпожу”. ]

Хуади полагалось подвешивать на карнизе дома в конце зимы в память об умерших за прошедший год. Говорили, что с весенним ветром мертвые возвращаются и заставляют флейты звучать. В этих изделиях из нефрита, фарфора или глины, изображавших цветы, были проделаны отверстия, и при каждом дуновении ветра они издавали тонкий, высокий, щебечущий звук.

— Почему она носит эту флейту?

— Никто не знает причину. Говорят, Цветочная госпожа никогда не рассказывает об этом.

— Вот как.

Необычная наложница. Не только цветочная флейта казалась странной. Шоусюэ заметила, что от нее не исходило той чрезмерной страсти, которая обычно чувствуется от женщин, приходящих сюда. От нее веяло лишь свежим ветром.

— Хотя Его Величество часто посещает ваши покои, Цветочная госпожа, кажется, не сердится, не так ли? — с восторгом произнесла Цзюцзю.

— Должно быть, она поняла, что он просто убивает время.

— Ах нет, дело не в этом! У Цветочной госпожи есть уверенность — она в хороших отношениях с Его Величеством.

— Она вторая по рангу наложница, так что, конечно, она хорошо его знает.

— Не о том речь! Они друзья детства. Цветочная госпожа старше его на три года, насколько я помню.

— Друзья детства?

— Она внучка первого советника Юня. Дом Юнь — один из родов “пяти фамилий и семи кланов”*. Первый советник Юнь был приближенным Его Величества еще со времен, когда тот был наследным принцем, и благодаря этой связи она с малых лет была его товарищем по играм. Они давно знакомы, поэтому она так снисходительна.

[*В оригинале 五姓七族 — дословно “пять фамилий и семь кланов”. Устоявшееся выражение для обозначения древнейших и наиболее знатных аристократических родов в китайской истории. Элита знати, семьи с безупречной родословной и огромным политическим влиянием на протяжении поколений.]

— Понятно, — безразлично отозвалась Шоусюэ.

Цзюцзю надулась.

— Проявите же хоть немного интереса к делам Внутреннего дворца! С вами нечего обсудить!

Шоусюэ не занимали отношения обитателей дворца. Ее лишь немного заинтриговала цветочная флейта, которую носила с собой Хуанян. Отослав Цзюцзю, Шоусюэ легла в постель. Хуанян сказала: “Увидимся завтра”. О чем же она собиралась попросить?

————— ⊱✿⊰ —————

На следующее утро, проснувшись и поднявшись с постели, Шоусюэ в ночном одеянии направилась на кухню. Старая служанка склонилась над очагом, разжигая огонь. Рядом Су Хунцяо резала сельдерей. Заметив Шоусюэ, она почтительно поклонилась. Шоусюэ решила оставить выздоровевшую женщину здесь. Мол, одной престарелой служанке на кухне уже не справиться — так она объяснила свое решение.

Подойдя к кувшину в углу кухни, Шоусюэ зачерпнула воду ковшом и перелила в серебряный таз. Когда она попыталась поднять его, сзади раздался голос:

— Ах, госпожа! Я же говорила, что принесу воду сама!

Это была Цзюцзю. Шоусюэ, прикрывая лицо распущенными волосами, лишь слегка обернулась.

— Раз уж я здесь, позвольте мне помочь вам с утренним туалетом. Иначе какой смысл в моем пребывании тут?

Цзюцзю так и рвалась прислуживать Шоусюэ. Ведь она находилась здесь именно как горничная.

— Я всегда справлялась сама. Помощь не нужна.

— Но тогда...

Цзюцзю понуро опустила плечи. Смутившись, Шоусюэ приказала:

— Тогда помоги с приготовлением завтрака. Ты ведь к этому привычна.

Цзюцзю обрадовалась словно рыба, которую вернули в воду, и с готовностью согласилась. Вернувшись в свою комнату, Шоусюэ вздохнула.

—...Какая морока.

Возможно, ей не стоило оставлять здесь лишних людей. На самом деле она собиралась вернуть и Хунцяо, и Цзюцзю на прежние места, как только надобность в них отпадет. Если они постоянно будут рядом, неизвестно, когда раскроется истинная сущность Шоусюэ. Пусть Гаоцзюнь и смотрит на ее тайну сквозь пальцы, но если об этом станет известно во дворце, он не сможет защитить ее. Уничтожение членов прежней императорской династии было законом.

Однако она уже привыкла к щебечущей, как жаворонок, суетливой Цзюцзю и к полному заботы взгляду Хунцяо. Это постепенно проникало в душу Шоусюэ. Когда она представляла себе покои без них, сердце ее сжималось, как будто зимняя стужа поднималась от самых ног, пронизывая все тело холодом до самых костей.

“Это жестокие слова, но не пытайся ни с кем сближаться. От этого в нашем сердце появляются трещины и мы становимся уязвимы.”, — слова Ли Нян, предыдущей Супруги Вороны, всплыли в памяти.

Не держи служанок, хватит и одной старой прислужницы — так она наставляла. Чем больше тех, кому доверяешь, тем больше опасность.

Шоусюэ умыла лицо водой из таза и вытерла полотенцем. Облачившись в черное платье и заколов волосы, она вгляделась в восьмигранное зеркало, украшенное перламутровой инкрустацией. Белое лицо, серебряные ресницы, что трепетали с грустной печалью. Это лицо нельзя было показывать Цзюцзю и другим. Наложив косметику и тщательно проверив, не выцвели ли волосы, она отошла от зеркала.

Откинув полог, Шоусюэ увидела, что завтрак готов. На столике стояла каша с сельдереем и кедровыми орешками, а также баоцзы. Пока она ела, Цзюцзю принесла теплое соевое молоко.

— Принести вам добавку?

— Не надо, — Шоусюэ покачала головой, продолжая жевать булочку.

После того как Гаоцзюнь все узнал, после того как она стала жить с Цзюцзю и остальными — понемногу стали появляться трещины. Шоусюэ не знала, к чему это приведет. Лишь чувствовала, что впереди ее поджидает завеса тьмы, и тень нависла над ее сердцем. Сможет ли У Лянь Няннян дать ей ответ?

Виновник всему — Гаоцзюнь. С тех пор, как он стал посещать ее покои, и начались все эти проблемы.

И вот этот виновник снова явился с наступлением вечера.

— Слышал, к тебе приходила Хуанян.

Гао Цзюнь заговорил первым. Позади него, как обычно, стоял Вэй Цин.

Шоусюэ нахмурилась, наблюдая, как он невозмутимо уселся в кресло, словно это его собственные покои.

— Это потому, что ты без конца сюда таскаешься. Ступай лучше к своим наложницам.

— К наложницам я исправно наведываюсь. Достаточно, чтобы не слышать упреков.

— Ко мне приходить не нужно. Убирайся.

— Хуанян о чем-то просила тебя?

Игнорируя недовольство Шоусюэ, Гаоцзюнь продолжал спрашивать.

— ...Нет. Она сказала, что придет сегодня снова.

— Понятно.

Гаоцзюнь кивнул. Он вел себя так, словно уже знал, о чем попросит Хуанян.

— Ты знаешь, чего она хотела?

Гаоцзюнь выдержал небольшую паузу.

— Вероятно.

По его бесстрастному лицу невозможно было понять, о чем он думает. “От этого человека веет зимой”, — подумала Шоусюэ. Он тих и неподвижен, словно зимний лес; там, где играют солнечные блики, тепло, но что-то темное притаилось в тени.

— Эта наложница...

Не договорив, Шоусюэ перевела взгляд на дверь. Синсин захлопал крыльями.

— Здравствуйте...

Женский голос. Это... Хуанян.

— Это я. Не могли бы вы открыть?

Шоусюэ сделала приглашающий жест рукой. Дверь распахнулась. На пороге стояла Хуанян в сопровождении двух служанок.

Хуанян переглянулась со своими спутницами и вошла одна. Они остались снаружи, когда дверь закрылась. Подойдя к Шоусюэ и Гаоцзюню, Хуанян поклонилась императору.

Гаоцзюнь поднялся.

— Если у тебя просьба к Супруге Вороне, мне, пожалуй, лучше уйти.

— Нет, прошу вас, останьтесь.

Хуанян улыбнулась. Поскольку стульев было только два, Цзюцзю и Хунцяо поспешно принесли еще один из соседней комнаты. Хуанян села.

— Прошу вас, Ваше Величество, послушайте тоже.

— ...Раз ты так говоришь.

Гаоцзюнь снова сел. Было ощущение, словно Хуанян держит инициативу в своих руках, и со стороны они выглядели не как мужчина и женщина или даже супруги, а скорее как старшая сестра и младший брат. Дело было не только в разнице в возрасте. Эти двое...

— Я хотела бы показать вам это.

Хуанян отцепила хуади от пояса и положила на столик. Флейта в форме цветка магнолии, сделанная из нефрита с легким зеленовато-голубоватым оттенком. В лепестках было проделано несколько отверстий, чтобы она могла звучать.

— Эта флейта ни разу не звучала. Я сделала ее для одного человека, но ни разу... Как вы думаете, почему?

Шоусюэ взяла флейту в руки. Работа добротная. Это не брак.

— Она не звучит, потому что этот человек не возвращается ко мне?

Хуади звучит как знак того, что умерший, которого оплакивают, вернулся. Если она не звучит, значит, он не вернулся.

— ...Этот человек — кто он?

Хуанян ответила, не меняя выражения лица:

— Тот, кого я любила.

Шоусюэ мельком взглянула на Гаоцзюня. Он был невозмутим, как всегда. Видимо, ему это было известно.

— Три года назад он — Оу Сюаньюй — умер. Той весной я впервые подвесила эту хуади, ожидая возвращения его души, но...

Флейта не зазвучала.

— Почему же? Почему он не возвращается?

Голос Хуанян был спокоен, но Шоусюэ впервые уловила в нем оттенок чувств. Все ее чувства были здесь — обращены к покойному возлюбленному. Шоусюэ снова взглянула на Гаоцзюня, а затем на флейту.

— Можете ли вы заставить эту хуади зазвучать? Способны ли призвать его?

— Это ваша просьба?

Хуанян кивнула.

— Да.

Шоусюэ положила флейту на столик.

— Хорошо. Я призову душу этого человека.

Глаза Хуанян широко распахнулись.

— Вы можете это сделать?

— Призвать душу из райских земель я способна лишь однажды. Помните об этом.

Шоусюэ принесла тушечницу и кисть. Растирая тушь, она спросила у Хуанян:

— Сюаньюй — это его полное имя?

— Да.

— А личное?

— Сяо.

— Сяо...

Достав из-за пазухи небольшой листок бумаги в форме лепестка лотоса, Шоусюэ написала на нем “Оу Сяо”.

Положив листок на столик, она поместила поверх него флейту. Затем вынула из волос цветок пиона и подула на него. Цветок превратился в дым и медленно окутал флейту. Постепенно она слилась с дымом, и ее очертания стали расплываться. Хуанян попыталась подняться, но, увидел реакцию Шоусюэ, вернулась в прежнее положение. Шоусюэ погрузила правую руку в дым. Он был прохладным, мягким и обволакивал пальцы, подобно жидкой глине. Она пыталась призвать душу, словно вытягивая нить из дыма, но вдруг нахмурилась от странного ощущения.

“Что это…”

Она вытащила руку и подула, рассеивая дым. Он разлетелся в стороны, и флейта стала вновь обретать форму. Когда дым полностью исчез, флейта вернулась к прежнему облику.

— Я не могу его призвать, — произнесла она с горечью.

— Что это значит? — переспросила Хуанян.

— Душу, что вы ищете, невозможно найти в райских землях. Поэтому на ваш призыв нет ответа.

— Но это...

— Либо этот Сюаньюй все еще жив, либо по каким-то причинам призвать его душу невозможно.

Глаза Хуанян задрожали в смятении.

— Он мертв. Я своими глазами видела тело, и погребальный обряд давно совершен. Что вы имеете в виду, говоря о причинах..?

— Не знаю. Это впервые, когда я не могу призвать душу..

От Ли Нян Шоусюэ слышала, что бывают случаи, когда призвать душу не удается, но сама она с таким еще не сталкивалась.

— При каких обстоятельствах он умер?

На этот вопрос ответил не Хуанян, а Гаоцзюнь.

— Три года назад Оу Сюаньюй был назначен помощником наместника в провинцию Ли. Там он погиб, попав в сражение с мятежниками. К сожалению, ему в голову попал брошенный камень.

Гаоцзюнь тоже был знаком с Сюаньюем, потому видел его останки. Это произошло еще до того, как он взошел на престол.

— Он был способным чиновником. Потому и был отправлен в округ Ли. В те времена там распространилось странное верование — Учение Лунной Истины. Ходили слухи о его связях с чиновниками, и для проведения расследования сменили наместника. Мятеж подняли последователи этого учения.

В итоге мятеж был подавлен, и странное верование исчезло.

— Учение Лунной Истины... Никогда не слыхала о таком.

В народе то и дело случается, что вдруг воздвигают храм, ссылаясь на божественное откровение, или начинают почитать как божество прибившееся к берегу бревно. Чего доброго, таких новых храмов может оказаться больше, чем святилищ У Лянь Няннян. Похоже, поклонение старой богине постепенно уходило в прошлое.

— Похоже, это не было простым поклонением луне — некий человек по имени Лунный Старец почитался ими как живое божество. Говорили, будто он предсказывает будущее, угадывает прошлое, но я слышал, что он мог быть каким-то шаманом. После мятежа его схватили, приговорили к битью палками за то, что смущал умы людей, а затем изгнали.

— Шаман...?

Впрочем, он мог быть обычным колдуном*. Среди них встречаются и те, кто владеет искусными заклятиями, и обманщики. Кем же был этот Лунный Старец?

[*Гаоцзюнь говорит, что он 巫術師 (шаман), Шоусюэ думает, что он мог быть まじない師 (колдун). В чем разница?

Шаман — официальный титул. Человек, обученный проведению официальных ритуальных обрядов и ряду сложных практик. Имеет официальный статус при дворе или в храме и обладает ритуальной властью: может предсказывать будущее, лечить болезни, отгонять злых духов.

Колдун — дословно “практик народной магии”. Человек, который использует бытовые заклинания, амулеты, заговоры. Не имеет официального статуса, чаще работает с простыми людьми в деревне или городе.]

Немного подумав, Шоусюэ посмотрела на Гаоцзюня.

— Я хотела бы узнать больше об этом Лунном Старце.

— О Лунном Старце? Понял. Хотя, вряд ли он жив.

Пусть это и было всего лишь битье палками, но сто ударов равносильны смертному приговору. Даже если человек не умирал на месте, его отпускали полумертвым, и большинство вскоре погибали.

Хуанян бережно взяла флейту в руки и смотрела на нее.

— Зазвучит ли когда-нибудь эта флейта?

Шоусюэ поколебалась, но в конце концов честно ответила:

— Не знаю.

Хуанян слегка улыбнулась этому ответу и погладила флейту.

— Прошу вас, помогите мне.

Хуанян изящно поднялась, взмахнула рукавам, поправляя платье и направилась к двери. Даже шелест ее одежд, струящийся и плавный, был свеж и прекрасен.

После того как Хуанян в сопровождении служанок удалилась, Шоусюэ искоса взглянула на Гаоцзюня.

— Почему она находится во Внутреннем дворце?

На вопрос Шоусюэ Гаоцзюнь чуть дернул бровью.

— Что ты имеешь в виду?

— Она даже не пытается скрыть перед тобой, что до сих пор любит покойного. И ты это допускаешь. Она не является твоей супругой, это так?

Вот почему Шоусюэ не почувствовала от Хуанян никакой страсти к Гаоцзюню.

На невозмутимом лице Гаоцзюня мелькнул оттенок некоторой неловкости.

— ...Хуанян мне как старшая сестра.

— И ты поместил ее во Внутренний дворец?

— Дед Хуанян — мой приближенный и наставник. Для укрепления связей это было лучшим решением. К тому же...

Гаоцзюнь бросил взгляд на дверь, через которую вышла Хуанян.

— После смерти Сюаньюя Хуанян некуда было пойти. После его похорон, ей надлежало выйти замуж за другого. Но она не хотела этого, потому я и забрал ее во дворец.

Если бы ее насильно выдали замуж, она могла бы выбрать смерть.

— Я думал, она будет жить спокойно, храня память о Сюаньюе, но… Не всегда получается, как мы хотим, — слегка вздохнул Гаоцзюнь. — Я и не предполагал, что дело примет такой оборот, что флейта не зазвучит. В самой флейте ведь нет изъяна?

Услышав в его голосе беспокойство, Шоусюэ озадаченно нахмурилась, но кивнула.

— Хорошо. Я сам ее сделал.

— Сам сделал? — От неожиданных слов голос у Шоусюэ сорвался, и она прокашлялась.

— Ты хотел сказать “велел сделать”?

— Я мастерю такие вещи для развлечения. Когда-то был человек, который меня научил.

Говорят, у каждого есть какой-нибудь талант, и, похоже, у Гаоцзюня были умелые руки.

— Может, и тебе что-нибудь сделать?

Он произнес это с бесстрастным лицом, так что невозможно было понять, всерьез он говорит или шутит.

— Нет, благодарю.

Она ответила без промедления, и Вэй Цин, стоявший позади Гаоцзюня, посмотрел на нее так, словно готов был испепелить взглядом.

— Если дел больше нет, уходи. И больше не возвращайся.

— Я еще приду.

Гаоцзюнь словно не обратил внимания на слова Шоусюэ.

— Императору тут не место. Супруга Ворона и император несовместимы.

На эти слова Гаоцзюнь слегка нахмурился.

— Что ты имеешь в виду...

Шоусюэ взмахнула рукой, открывая двери, и молча указала ему на выход. Гаоцзюнь покорно поднялся. Если бы он воспротивился, Шоусюэ выбросила бы его силой своих чар.

После того как Гаоцзюнь с Вэй Цином ушли, Шоусюэ еще некоторое время сидела в кресле, размышляя. Почему же не звучит та флейта?

————— ⊱✿⊰ —————

На следующий день, позавтракав, Шоусюэ облачилась в платье служанки, полученное недавно от Гаоцзюня, и покинула Зал Йемин. В таком наряде было удобней передвигаться по Внутреннему дворцу.

— Госпожа, подождите!

Цзюцзю поспешила за Шоусюэ.

— Вы правда туда идете? К Цветочной госпоже?

— Да.

Ступая по дорожке из белого песка, Шоусюэ увидела впереди величественные покои. На коньке крыши красовались черепичные украшения в форме уток-мандаринок, и на подвешенных фонарях также были изображены утки. Столбы, покрытые алым лаком, ярко выделялись на фоне синего неба. Вокруг росла живая изгородь из розы юэюэ-хун* в полном цвету, источая сладкий и чистый аромат.

[*В оригинале 月月红 (yuè yuè hóng) — вид китайской розы (Rosa chinensis), точнее группа повторноцветущих красных сортов. Эти розы выращивали в Китае задолго до появления европейских гибридных роз, они были известны еще в эпоху Тан и Сун (начиная с 7 века).]

Шоусюэ ступила на выложенные нефритом плиты перед покоями и направилась ко входу.

— Вот бы и в Зале Йемин посадить цветы...

Цзюцзю с завистью смотрела на розы, посаженные вдоль каменной дорожки.

— В том месте цветы не растут.

— Что? Правда? Почему?

Прежде чем Шоусюэ успела ответить, сзади раздался голос:

— Не желаете ли взять?

Это была Хуанян. Ее сопровождала целая свита служанок, для наложницы такого ранга это было естественно. Хуанян велела одной из служанок срезать розу и протянула ее Шоусюэ. Шипы были тщательно удалены. Шоусюэ воткнула алый цветок в волосы Цзюцзю. Небольшой бутон, еще не раскрывшийся до конца, очень ей подошел. Цзюцзю застенчиво улыбнулась. Хуанян протянула другой цветок теперь уже Цзюцзю, и та пристроила ее в волосы Шоусюэ.

— Вам очень идет, госпожа.

Она не видела цветка, украшающего волосы, но осторожно коснулась его.

— ...Спасибо.

Кончики пальцев, коснувшиеся лепестков, показались ей чуть теплее.

— Прошу вас, пройдемте внутрь.

Хуанян указала рукой на павильон, возвышавшийся перед ними. Следуя за ней, Шоусюэ и Цзюцзю шагали по каменной дорожке. Позади вереницей тянулись служанки. Шоусюэ обернулась в сторону галереи, что соединяла соседние покои. Там то и дело снoвали служанки, каждая из них несла в руках ларец.

— Это подарки от морского торговца.

Хуанян проследила за взглядом Шоусюэ.

— Сосуды из фарфора, серебряные блюда, нефритовые пояса... Диковинные вещи из заморских стран.

Иными словами, подношения от купцов, снабжающих Внутренний дворец.

— Не желаете взглянуть? — спросила Хуанян.

Шоусюэ покачала головой. Цзюцзю выглядела разочарованной.

Войдя в покои, Хуанян велела служанкам разобрать подарки и отослала их.

— Вы пришли по поводу хуади? — спросила Хуанян, собственноручно заваривая чай в котелке.

На полу был расстелен мягкий цветочный ковер, в качестве ширмы использовалась великолепная парча. На покрывающей столик скатерти были вышиты утки-мандаринки.

— Хочу спросить об Оу Сюаньюе.

Ложка, которой Хуанян помешивала воду, замерла.

— О Сюаньюе...? Что именно?

— Все что угодно.. Хочу услышать все, что вы о нем знаете.

Поскольку Шоусюэ уже поручила Гаоцзюню собрать информацию о Лунном Старце, она решила сама разузнать о Сюаньюе.

— Сюаньюй был... как бы это сказать... подобен юдзамаси*.

[*В оригинале 湯冷まし (yuzamashi) — буквально означает "остуженный кипяток". Кипяченая вода, которую охладили до комфортной температуры. В японской и китайской культуре такую воду считают полезной для пищеварения и используют для заваривания нежных сортов чая.]

Глядя на кипяток в котелке, Хуанян улыбнулась.

— Теплый и нежный… страстный, но никогда не причиняющий боли другим своим жаром. Однако юдзамаси сохраняет нужную температуру лишь короткое время. Он тоже ушел в мгновение ока.

Хуанян зачерпнула чай, налила в чашку и протянула Шоусюэ.

— Юдзамаси полезна для тела, — сказала Шоусюэ, подув на чашку. Дав чаю остыть, она сделала глоток и почувствовала, как аромат окутал ее, а тепло медленно разлилось в животе.

— Он был не из знатного рода, чиновником, который пробился наверх, успешно сдав государственный экзамен. Дед благоволил к нему, и отправил в округ Ли именно затем, чтобы он мог добиться успеха и продвинуться по службе. “Чтобы жениться на тебе, мне нужен достойный титул”, — с этими словами он с смело отправился в путь. Мне следовало отговорить его. К чему эта карьера...

Голос Хуанян дрогнул и оборвался. За паром ее лицо на мгновение исказилось, она взяла чашку и залпом допила чай.

— ...Чай не следует пить таким образом.

Хуанян налила еще одну чашку, на этот раз подула тонкой струйкой воздуха и пригубила.

— Быть может, его душа заблудилась в округе Ли? Он был умен, но порой рассеян...

— Души нередко блуждают.

На слова Шоусюэ Хуанян подняла глаза от чашки.

— Правда? Тогда можно ли направить ее на верный путь?

— Можно. Стоит призвать ее и отправить в райские земли.

В глазах Хуанян загорелась надежда. “Не слишком ли легкомысленно я это сказала?” — Шоусюэ испытала укол совести. Душа Сюаньюя не блуждает — ее просто невозможно найти. Но сидя перед Хуанян, ей вдруг захотелось сказать хотя бы несколько слов утешения, хотя Ли Нян и говорила ей не проявлять лишних чувств к тем, кто обращается к Супруге Вороне за помощью.

Раньше она была другой. Потому что не общалась с людьми. Когда чувства приходят в смятение, ничего хорошего из этого не выходит. Суждения притупляются. Перестаешь понимать, как поступить...

— Что вы думаете о Его Величестве, Супруга Ворона?

Слегка потрясенная внезапным вопросом, Шоусюэ не сразу отреагировала.

— ...А? Что вы имеете в виду?

— Его Величество, кажется, немного изменился. С тех пор, как встретил вас.

Шоусюэ склонила голову набок. Хуанян продолжила:

— У него есть причины не выказывать чувств. Но с вами, похоже, все иначе.

— Он по-прежнему бесстрастен, даже передо мной.

Хуанян улыбнулась.

— Перед вами, возможно, так и есть. Но Его Величество всегда кажется более эмоциональным, когда говорит со мной о Супруге Вороне.

“Это потому, что он доверяет тебе, я тут совершенно ни при чем”, — подумала Шоусюэ, но вслух говорить не стала.

— Не могу представить себе этого мужчину эмоциональным.

Отпив чай, Хуанян печально улыбнулась.

— Да... Сейчас это трудно вообразить, но в детстве Его Величество свободно смеялся и гневался. Только после того случая с Дин Ланем он перестал проявлять свои эмоции…

— Дин Лан?

— Вы не знаете?

Когда Шоусюэ ответила отрицательно, Хуанян на мгновение заколебалась.

— Это был евнух, что служил Его Величеству с малых лет. Хотя он был всего лишь евнухом, Его Величество очень к нему привязался. ...Он умер мучительной смертью. …По вине вдовствующей императрицы, — прошептала Хуанян.

Словно вспомнив то время, она склонила голову с мрачным выражением лица.

Шоусюэ внезапно вспомнила слова, которые Гаоцзюнь как-то произнес. “Та женщина убила мою мать, моего друга”. Та женщина — вдовствующая императрица. Он сказал это в ночь казни.

— Это тот человек, которого Гаоцзюнь имел в виду, называя “другом“?

Хуанян подняла лицо и моргнула.

— Да, именно так. Его Величество называл его другом.

Кивнув, Хуанян чуть понизила голос.

— Не упоминайте это имя в присутствии Его Величества. Это снова откроет старую рану.

Значит, рана была столь глубока. Шоусюэ уже начала было вспоминать Гаоцзюня в ту ночь, но покачала головой. Лучше об этом не думать. Не следует представлять себе его чувства.

Иначе ее утянет за собой поток эмоций.

— Мы не настолько близки, чтобы вести душевные беседы за чаем.

Произнеся это сухо, Шоусюэ поднялась.

— Вы уже уходите? — Хуанян тоже встала.

Шоусюэ быстро направилась к двери, и Цзюцзю, стоявшая рядом, поспешно последовала за ней.

Спустившись по ступеням и уже собравшись покинуть Зал Юаньян, Шоусюэ вдруг остановилась. Ее взгляд упал на соседнее здание.

Там служанки все еще суетливо разбирали подношения.

Шоусюэ склонила голову набок. Неужели показалось? Ей почудилось присутствие призрака.

Однако это ощущение было мимолетным и сразу исчезло. Во Внутреннем дворце много призраков, которые внезапно появляются и исчезают. Возможно, это был один из них. Она не могла позволить себе беспокоиться о каждом несчастном духе.

Шоусюэ зашагала дальше, и ее туфли звонко стучали по каменным плитам. Она не заметила, что кто-то издалека наблюдал за ее удаляющейся спиной.

————— ⊱✿⊰ —————

Вдалеке послышались голоса ночных дозорных евнухов, возвещавших время, и звук барабана. Когда все стихло, Шоусюэ открыла закрытые глаза. Поднявшись с ложа, она отдернула полог из тонкого шелка.

— Пришел.

Прошептав это, она взмахнула пальцами и отворила дверь. Явился Гаоцзюнь. Разумеется, позади него, словно тень, следовал Вэй Цин.

— Лунный Старец действительно мертв, — сказал Гаоцзюнь опускаясь в кресло.

— Это правда?

— Его приговорили к битью палками с последующим изгнанием из округа, но он испустил дух еще до того, как нанесли сотый удар. Говорят, он был очень худощав, потому и не выдержал.

— Вероятно, это правда, если он был стар.

— Нет, хотя его и называли “Старцем”, но он не был стариком.

— Если нет, отчего же “Старец”?

— Никто не знал точной причины. Даже его настоящее имя никому неизвестно. Он появился из ниоткуда и в мгновение ока прославился своими способностями к гаданию и предсказаниям. Говорят, он владел искусством иллюзий...

Гаоцзюнь прервался и быстро окинул взглядом покои. Цзюцзю он уже отослал, так что никого больше здесь не было.

— ...Есть еще один слух: будто Лунный Старец был членом императорской семьи прежней династии.

Шоусюэ почувствовала, как ее лицо каменеет.

— Неужели.

— Не знаю, на чем это основано. Просто ходил такой тайный слух. Возможно, просто выдумка, чтобы привлечь последователей.

Вероятно, так и было. Выдавать себя за незаконнорожденного сына императора или знатного отпрыска, чтобы вселить веру, — обычная уловка шарлатанов.

— ...Какими видами гадания, предсказаний и иллюзий, как говорили, занимался этот человек?

— От мелочей вроде поиска пропажи до раскрытия убийства, о котором никто не знал, или разоблачения прелюбодеяния. Говорили также, что он искусен в предсказании погоды. Что до иллюзий — насылал призрачного тигра на тех, кто над ним насмехался, превращал палку в змею и тому подобное.

Насколько все это правда — неизвестно, — добавил Гаоцзюнь .

— Иллюзии, искусство превращений..?

Это были навыки шаманов. Шоусюэ не могла определить, насколько могущественным шаманом был Лунный Старец. Поиск пропажи, предсказание погоды — это могут делать и шарлатаны.

Но если иллюзии были правдой, значит, он обладал немалыми способностями.

Глядя на задумавшуюся Шоусюэ, Гаоцзюнь продолжил:

— Есть еще одна история — будто Лунный Старец был не один. Временами казалось, что это совсем другой человек. Словно в него вселялся дух.

— Возможно, они были близнецами.

— Нашлись чиновники, которые заподозрили это и провели строгое расследование — ведь если так, значит, один из близнецов скрылся, — но, похоже, дело было не в этом.

— Понятно...

Чем больше она слышала, тем меньше понимала. Кем же был этот Лунный Старец?

— Это все. Я сообщу, если узнаю что-нибудь еще.

Сказав это, Гаоцзюнь быстро поднялся. Необычно. Обычно он медлит, даже когда его гонят прочь.

— Сегодня вечером я иду к Хуанян.

— Я не спрашивала.

Гаоцзюнь сунул руку за пазуху, достал парчовый мешочек и бросил его в сторону Шоусюэ. Если бросают, приходится ловить. Мешочек упал в ее руку.

— Не швыряйся вещами.

— Это сушеные абрикосы, возьми.

Приходя сюда, Гаоцзюнь частенько оставлял подобные вещи Шоусюэ. Словно прикармливал обезьяну — ей не нравилось такое отношение, но лакомства были вкусные.

— ...Хуанян сказала, что ты в последнее время ведешь себя как-то странно, — произнесла Шоусюэ заглядывая в мешочек.

— Странно?

— Она сказала, ты стал более эмоциональным.

Слова “когда говоришь обо мне” она утаила. Гаоцзюнь с невозмутимым видом слегка склонил голову набок.

— Хуанян ошибается.

Отделавшись одной фразой, Гаоцзюнь покинул павильон.

Жуя абрикос, Шоусюэ некоторое время смотрела ему вслед и удивлялась словам Хуанян, что раньше он мог проявлять эмоции.

————— ⊱✿⊰ —————

В воздухе витал густой аромат роз. Гаоцзюнь шел между кустами багряно-красных цветов, погруженных во тьму, приближаясь к главному павильону Зала Юаньян. Перед лестницей его ждала Хуанян в окружении служанок. Вэй Цин, державший светильник, отступил назад. Хуанян низко поклонилась Гаоцзюню. Он был впечатлен тем, насколько грациозной стала девушка, которая когда-то была настоящим сорванцом и всегда обгоняла Гаоцзюня в догонялках. Конечно, вслух он этого не скажет, иначе получит вдвое больше язвительных замечаний в ответ.

— Вы навещали Супругу Ворону? — спросила его Хуанян, отослав служанок и предлагая чай.

— Да.

Она молча смотрела на Гаоцзюня. Улыбка играла на губах Хуанян, но он отлично понимал, что она упрекает его. С детства она умела выражать порицание молча.

— Я просто ходил передать информацию.

Естественно, в голосе прозвучали оправдательные нотки. Словно младший брат, которого отчитывает сестра. Хуанян вздохнула.

— Не следует так часто посещать покои Супруги Вороны. Это порождает дурные слухи.

— Я не так уж часто туда хожу.

— Супруга Ворона отличается от прочих наложниц. Это не та женщина, с которой вы вольны поступать, как заблагорассудится. Супруге Вороне это тоже доставляет неудобство. Почему вы так по-детски к ней привязаны?

— Привязан?

— Разве нет?

— ...Я лишь хочу видеться с ней и разговаривать.

Ему было интересно смотреть, как реагирует Шоусюэ. Хотелось видеть, что она скажет, какое лицо сделает, — потому он не мог не приходить к ней.

— Если желаете беседовать, пожалуйста, посещайте других наложниц. Это не входит в обязанности Супруги Вороны. Ваше Величество злоупотребляет ее добротой.

— Это она-то добрая?

Эта девушка при малейшем недовольстве силой выставляет Гаоцзюня вон.

— Она человек с добрым сердцем. Из тех, кто не может просто отвернуться. Поэтому она и прислушалась к моей просьбе.

Гаоцзюнь посмотрел на чашку. От нее поднимался мягкий пар. Да, в деле с нефритовыми сережками Шоусюэ пожалела того призрака и так сильно старалась ради него.

— Нельзя беспокоить ее и причинять ей боль попусту. Вы пожалеете об этом, Ваше Величество.

— ...Понял.

Гаоцзюнь покорно согласился. С детства он не мог перечить Хуанян.

Когда барабан возвестил о наступлении часа Крысы*, Гаоцзюнь покинул Зал Юаньян. Тьма сгустилась еще больше, аромат роз усилился. Идя между цветущими кустами, Гаоцзюнь внезапно остановился.

[*Час Крысы — временной промежуток с 23 до 1 часа ночи.]

— Я изменился?

Он обратился к евнуху, стоявшему словно тень позади него. Вэй Цин помолчал немного и ответил:

— Осмелюсь сказать, в некоторых отношениях вы изменились.

Затем, помедлив еще немного, добавил:

— Когда дело касается Супруги Вороны...

— Вот как.

Гаоцзюнь отозвался с отстраненным видом, словно речь шла не о нем. Он понимал, что Шоусюэ его интересовала. Он даже спрашивал, не хочет ли она стать наложницей — правда, как и говорила Шоусюэ, это было сонным бредом.

“В такую ночь, одна в своем черном, как смоль, дворце, о чем ты думаешь, Шоусюэ?” — подумал он.

Гаоцзюнь поднял взгляд к небу. Сквозь облака, подобные тонкому шелку, просвечивала луна. Бездонное черное небо напоминало воронье перо.

“Да, эта девушка одинока”.

Пусть теперь у нее есть служанки и горничная, но до этого она жила лишь с одной прислужницей, которая заботилась только о самом необходимом. Она жила тихо, скрываясь от посторонних глаз.

— Супруга Ворона...

Вэй Цин уловил бормотание.

— Вы что-то сказали?

— Нет, ничего.

Сказав это, Гаоцзюнь снова зашагал сквозь багряно-красную темноту розового сада. Ночь была тихой.

————— ⊱✿⊰ —————

Происшествие случилось на следующий день.

В это время года дни были длинны. Барабан возвестил час Собаки*, и небо только начало темнеть, когда из Зала Юаньян прибыл посланник. Явившаяся девушка, должно быть, очень спешила — прибежала бегом. Горничные наложниц редко бегают. То, что прислали ее, а не обычную служанку или евнуха, означало, что весть срочная, но требует сохранения тайны, — пришла к выводу Шоусюэ.

[*Час Собаки — временной промежуток с 19 до 21 часа.]

— Не могли бы вы, пожалуйста, прийти в Зал Юаньян?

Девушка обратилась с этой просьбой, даже не потрудившись поклониться.

— Что случилось?

— Дело в том...

Служанка в красивом платье, закашлявшись от быстрого бега, выпила воду, предложенную ей Цзюцзю. Решив, что быстрее будет пойти самой, чем слушать объяснения, Шоусюэ направилась в Зал Юаньян. Сегодня она была в черных одеждах, под вечерним небом ее одеяние казалось еще более темным. Накидка из тонкого шелка, сверкавшая, словно усыпанная звездами, развевалась за спиной спешившей Шоусюэ.

— Пропажа?

Переспросила она, слушая рассказ служанки, по дороге в Зал Юаньян.

— Да. Это был один из подарков, которые нам передал торговец на днях…

Шоусюэ расслабилась.

— Вот как. Я думала, случилось нечто серьезное.

Но лицо служанки оставалось бледным.

— Это серьезное дело. Все эти предметы хранятся в Зале Юаньян, но поскольку они были поднесены как дань, они принадлежат Его Величеству.

— Разве это дар не для Хуанян?

— Его Величество пожаловал их госпоже. Если обнаружится пропажа, придворные дамы и служанки, что их переносили, должны будут понести ответственность.

А ответственность… Смертная казнь? Вот почему у служанки такое бледное лицо.

— Кроме того, — добавила горничная, — Одна из служанок пропала.

— Значит, она сбежала с той вещью?

— Неизвестно. Другие дамы говорят, что она не из тех, кто способен на такую дерзость.

Служанка в недоумении покачала головой.

— Говорят, в последнее время она странно себя вела.

— Что ты имеешь в виду под странным?

— Временами казалось, словно ее подменили...

“Где-то я это уже слышала”, — подумала Шоусюэ.

— …Как будто она стала другим человеком?

— Да.

“Что бы это значило?”

Когда они прибыли в Зал Юаньян, там царила суматоха. Служанки и придворные дамы метались из стороны в сторону. То ли искали пропавшую вещь, то ли саму служанку. Хуанян вышла из покоев и поприветствовала Шоусюэ.

— Что за вещь пропала?

— Кувшин. Бронзовый кувшин, он был запечатан.

— Печать...?

— Бумажной печатью. В описи значился как тоуху*, но… Похоже, внутри ничего не было, и я собиралась сперва спросить совета у Его Величества, прежде чем вскрывать.

[*В оригинале 投壺 (Tóuhú) — специальный кувшин для древней китайской придворной игры, в которой стрелы метали в горлышко кувшина.]

— А пропавшая служанка?

— Она из Службы дворцовой швейни. Пока искали пропавший кувшин, обнаружилось, что и она исчезла.

Шоусюэ один раз окинула взглядом окрестности и обратилась к Хуанян:

— Пожалуйста, проводите меня в комнату служанки.

Покои прислуги находились на окраине Зала Юаньян, и в одной комнате жили по несколько человек. Войдя в комнату пропавшей служанки, Шоусюэ встала перед ее постелью.

У изголовья стоял ларец, и когда она открыла его, внутри оказались гребень, ножницы, платок и тому подобное. Видимо, в этом ларце хранились личные вещи. На ширме рядом висело платье. Все это ничем не отличалось от вещей других служанок. Шоусюэ посмотрела на постель и слегка прищурилась. Едва уловимо ощущалось присутствие призрака. Смутно, словно тонкий дым, оно обволакивало ложе. Призрак был здесь не так давно.

Шоусюэ задумалась. Затем подобрала несколько выпавших волос с постели и обернулась к девушкам, наблюдавшим за ней из дверей.

— Как зовут пропавшую?

Они переглянулись, но, обернувшись, тут же расступились. Вошла Хуанян.

— Ее зовут Е Цяньчэн.

Шоусюэ слегка кивнула и велела принести тушь и тушечницу. Достав из-за пазухи небольшую деревянную фигурку человека, она кистью написала на ней “Е Цяньчэн”. Обмотав фигурку волосами, положила ее на постель. Вынув из волос цветок пиона, Шоусюэ подула на него. Словно разбившееся стекло, лепестки рассыпались и, мерцая, упали на фигурку.

Под ливнем лепестков фигурка начала дрожать. Она стала раздуваться, форма ее искривилась. Обмотанные вокруг волосы погрузились внутрь, и фигурка почернела, превращаясь в нечто мягкое, подобное патоке. Постепенно она стала обретать форму птицы — выросли крылья, образовался клюв. Когда ее похожее на патоку тело покрылось перьями, оно сильно вздрогнуло. В черных глазах зажегся свет, крылья задвигались вверх-вниз. Это была птица.

Птица несколько раз взмахнула крыльями, словно проверяя их, а затем взлетела. Рассекая воздух, она вылетела из комнаты, заставив девушек испуганно вскрикнуть. Проскользнув мимо них, Шоусюэ сказала Хуанян и остальным:

— Оставайтесь здесь, — и кинулась вслед за птицей.

Пробежав мимо розовых кустов и покинув Зал Юаньян, Шоусюэ преследовала птицу. Если та вылетит за пределы дворца, Шоусюэ не сможет ее догнать, но, вероятно, до этого не дойдет. Она бежала по гравийной дорожке мимо рощи белых тополей и пруда. Птица направлялась к западной части Внутреннего дворца. Спустя некоторое время, совершив круг над определенным местом, птица спустилась вниз. Это было место, где густо росли старые сосны. Шоусюэ направилась туда.

Войдя в сосновую рощу, Шоусюэ заметила птицу и остановилась. Птица сидела на руке молодой девушки. Она была одета в платье служанки Службы дворцовой швейни — должно быть, это и была пропавшая. В одной руке она держала бронзовый кувшин.

— Е Цяньчэн?

Когда Шоусюэ окликнула ее, девушка, не меняя выражения лица, открыла рот.

— Я не знаю ее имени.

Голос звучал странно, словно один голос разделился, или два голоса слились воедино.

Шоусюэ знала это звучание.

Лянше — когда голос одного человека слышится раздвоенным. Это происходит, когда душа человека становится нестабильной, потому что в него вселился призрак.

Когда Ли Нян еще была жива, Шоусюэ встречала таких людей. Та девушка тоже говорил подобным голосом, в нее вселился злобный призрак. Она вел себя так, словно ее подменили. Точно так же, как говорили и об этой служанке. А недавно она слышала о чем-то подобном в другом деле — в истории про Лунного Старца.

— Кто ты?

Шоусюэ приготовилась к противостоянию, но одержимая тихо рассмеялась. Она мельком взглянула на кувшин. Горловина была запечатана бумагой, на которой были написаны странные иероглифы.

— Ты связан с Лунным Старцем?

Дух, захвативший тело девушки, приподнял бровь.

— Вот как. Почему ты так думаешь?

— Ты приручил мою птицу. Простой человек не сможет этого сделать. А еще эти знаки на кувшине — фэнцзуй*. Ты шаман. Говорили, Лунный Старец временами становился как другой человек. Должно быть, в него вселялся призрак. Но я также слышала, что Лунный Старец был силен в искусстве иллюзий и превращений. Если он был настолько искусным шаманом, призрак не смог бы в него вселиться. Значит, вселившийся призрак был еще более могущественным шаманом. Как ты.

[*В оригинале 封嘴 (Fēngzuǐ) — магическая печать, буквально “запечатанный рот”, используемая шаманами.]

— Понятно, — снова усмехнулся он. И в следующий миг быстро ударил птицу рукой.

Раздался сухой звук, и птица исчезла, превратившись в черную дымку. Шоусюэ закусила губу. Даже если это была наспех созданная птица-посланник, шаман, так легко разрушивший ее чары, оказался явно не из заурядных.

— Кто ты?

Искусных шаманов-призраков — к тому же таких, что вселяются в людей и управляют ими, — не может быть много. Этот призрак вселился в Лунного Старца, а теперь вселился в служанку.

— Я Бинъюэ.

Удивительно, но дух без колебаний представился. Однако...

— Меня зовут Луань Бинъюэ, Супруга Ворона.

— Луань?

Шоусюэ ахнула.

Это была фамилия императорской семьи прежней династии.

— Мы с тобой одной крови. Так ведь, Супруга Ворона?

Шоусюэ настороженно всматривалась в лицо служанки, но по выражению той, что служила лишь сосудом для призрака, невозможно было понять истинных намерений.

— ...Меня зовут Лю. Я не из рода Луань.

Это была фамилия, данная ей Ли Нян.

— Мне нет дела до вымышленного имени. Кровь зовет, говоря, что ты из моего рода. Удивительно, что ты смогла выжить. Да еще в таком месте.

Голос призрака прозвучал с тоской.

— Я был поражен, когда нашел тебя здесь. Кто бы мог подумать, что представительница рода Луань стала Супругой Вороной. Я думал, весь род истреблен, все погибли...

Голос звучал печально, словно погружаясь в темную бездну.

— Меня схватили и обезглавили. Каждый раз возвращаясь в столицу, я все еще ощущаю, как кровь стынет в жилах. Хотя у меня уже и нет тела.

“Тогда зачем же ты пришел сюда?” — подумала Шоусюэ. Он пристально посмотрел на ее лицо и слегка улыбнулся.

— Это судьба, что я смог найти во дворце представительницу рода Луань. Я хотел поговорить с тобой, потому и призвал сюда.

“Ах”, — поняла Шоусюэ. Вот для чего он украл кувшин и оставил свое присутствие в комнате служанки, устроив так, чтобы она пошла по следу.

— Я был принцем императорской крови, но также и шаманом. Не знаю, ведомо ли тебе, но во времена прежней династии во дворце было много шаманов. Нынешний правящий род не любит таких как мы и изгнал всех шаманов из столицы. Потому в провинциях их много. Тот человек, что звался Лунным Старцем, был одним из них — правда, его магические способности оказались ничтожны. Обыкновенный шарлатан.

Шоусюэ слышала от Ли Нян, что когда-то шаманов во дворце было много. Они не имели чинов, но императоры, члены императорской семьи и высшие сановники лично им покровительствовали, и те свободно посещали даже Внутренний дворец. Но этот призрак по имени Бинъюэ, который был и принцем, и шаманом одновременно, даже среди них был редкостью.

— Но этот недоучка был забавен. Когда я в него вселился, он разнес весть, будто в него снизошло божество. Не знаю, была ли это ложь или он действительно в это верил, но тот человек неплохо заработал на этом. Обирал и богатых, и бедных, а деньги складывал в кувшин и закапывал в землю. Они до сих пор там зарыты. Хочешь, скажу, где?

Шоусюэ нахмурилась в ответ. Бинъюэ фыркнул, явно не довольный ее реакцией, и продолжил:

— Если ты можешь прочесть эти знаки, то наверняка знаешь, что это за кувшин?

Бинъюэ поднял кувшин вверх. Шоусюэ пристально смотрела на него. “Фэнцзуй” — слова печати... для души.

— ...Чья душа запечатана в нем?

— Точно не Лунного Старца.

Бинъюэ погладил кувшин.

— Похоже, ты хотела призвать душу человека, погибшего во время беспорядков в округе Ли.

Шоусюэ еще больше нахмурилась.

— Не может быть...

— Души тех, кто умер вдали от родины, блуждают, не зная пути. В то время несколько душ витали в воздухе. Я собрал их и запечатал здесь. Планировал использовать как слуг.

Бинъюэ посмотрел на лицо Шоусюэ.

— Но нежданно нашлось другое применение.

— Что ты имеешь в виду?

— Я отдам тебе душу Оу Сюаньюя. Но взамен... у меня есть просьба.

Убрав прежнюю усмешку, Бинъюэ произнес это.

— Просьба...?

— Ради этого я и пришел сюда. Во Внутренний дворец...

Хоть это и были облик и голос служанки, Бинъюэ излучал серьезность. Эта прямая и отчаянная решимость поразила Шоусюэ.

— Какова твоя просьба? С какой целью ты вообще пришел?

— Если согласишься выслушать просьбу, расскажу. Если откажешь, то...

Бинъюэ отстегнул кинжал от украшений на поясе и приставил его к своей — нет, к шее служанки.

— Я убью эту девушку.

Инстинктивно Шоусюэ хотела броситься вперед, но Бинъюэ сильнее прижал лезвие к шее, и она застыла на месте.

— Убью эту девушку и сбегу. Душа Оу Сюаньюя не вернется. Что решишь? Времени на раздумья нет. Если кто-то явится сюда, я исчезну.

Шоусюэ оглянулась по сторонам. То ли Хуанян и остальные послушались ее слов, то ли по иной причине, но поблизости не чувствовалось никого, не было слышно приближающихся шагов.

— Вряд ли кто-то придет. Так что спешить незачем. Убери кинжал.

Бинъюэ молчал, не убирая кинжал от шеи.

— Незачем угрожать, я же сказала, что выслушаю. Какова твоя просьба?

— Я...

Выражение лица дворцовой девы вдруг исказилось. Словно через него проступило волнение души Бинъюэ. Кинжал чуть-чуть отодвинулся от шеи. Шоусюэ вздрогнула и готова была двинуться, но прежде раздался резкий звук, словно что-то рассекло воздух.

С глухим звуком кинжал выпал из рук служанки. Рядом с кинжалом покатился камень. Это он ударил ее по руке. Шоусюэ быстро вытащила из волос цветок пиона, смяла его в руке и бросила в сторону девушки. Бледно-розовые лепестки разлетелись, а затем, словно тонкий дым, обвили кувшин, который она держала. Шоусюэ взмахнула рукой, бумажная печать беззвучно порвалась, и кувшин раскололся надвое.

Сосны закачали ветвями с громким шумом. Внутри кувшина вспыхнул искрящийся свет и в следующий миг взорвался. Прогремел звук, похожий на раскат грома, и тело служанки упало на землю. Шоусюэ опустила рукав, которым прикрывала лицо, и приблизилась к расколотому кувшину.

И кувшин, и бумага были разделены так ровно, словно их разрубили мечом. Шоусюэ подняла взгляд в воздух. Между деревьями порхали бледные светящиеся шары, подобные светлякам. Их было около четырех.

— Оу Сяо.

Окликнула Шоусюэ и протянула руку. Один из блуждающих огней скользящим движением спустился к ней. Опустившийся на ладонь свет она бережно обхватила обеими руками. В ее руках огонек превратился в гребень из бледного янтаря. Шоусюэ вложила его в свои волосы.

— Супруга Ворона.

На оклик Шоусюэ обернулась. Рядом с ней на колени опустился молодой евнух с красивыми узкими глазами.

— Так это был ты, Вэнь Ин.

Ее евнух-телохранитель. Это он ударил служанку камнем по руке. Когда же он появился? Она совсем не почувствовала его присутствия.

Шоусюэ посмотрела назад. У корней сосны лежала девушка. Похоже, в обмороке.

— Как она?

— Лишь потеряла сознание. Рука, быть может, немного распухнет.

Шоусюэ кивнула и огляделась по сторонам. Чуть поодаль, в тени дерева, стоял юноша. Лицо белое, словно фарфор, узкие глаза блестели, но были затуманены печалью. Он был облачен в шелковый халат с вышивкой в виде фениксов, длинные волосы собраны в пучок и спадали на плечи. Эти волосы были великолепного серебряного цвета, словно созданные из лунного света.

— ...Не вышло. Супруга Ворона, на этот раз я проиграл. Давай попробуем в другой раз.

Голос его тоже был полон грусти. Холодный и ясный, он напоминал осеннюю ночную прохладу.

— Постой. Твоя просьба...

— Супруга Ворона, почему ты миришься с заточением во Внутреннем дворце? Стоит тебе пожелать — и все окажется в твоих руках.

Произнеся это, Бинъюэ развернулся. Мелькнули серебряные волосы — и его облик растаял, словно его и не было.

Шоусюэ, собиравшаяся подойти к Бинъюэ, резко обернулась и посмотрела на Вэнь Ина. Тот сохранял прежнюю позу и выражение лица, опустив глаза.

— Ты слышал эти слова?

— Какие слова, госпожа?

Шоусюэ некоторое время смотрела на его лицо, затем отвела взгляд.

— Возвращаемся в Зал Юаньян.

Велев Вэнь Ину принести дворцовую деву, Шоусюэ повернулась и пошла.

Хуанян нервно бродила перед своими покоями, но, увидев Шоусюэ и евнуха, несущего служанку, кинулась к ним навстречу.

— Это...

— Она просто потеряла сознание. В нее вселился призрак. Пожалуйста, позаботьтесь о ней.

Служанка повела Вэнь Ина к дому прислуги. Хуанян кивнула Шоусюэ и, отослав всех, вошла в павильон.

Войдя в комнату, Шоусюэ вынула из волос гребень.

— Это душа Оу Сюаньюя.

Широко раскрыв глаза, Хуанян смотрела, как Шоусюэ протянула ей гребень на ладони. Форма гребня растаяла и превратилась в бледный свет, подобный светлячку.

Хуанян робко протянула руку. Светлячок мягко вспорхнул и опустился на ее ладонь. Хуанян ахнула и затаила дыхание. Пристально смотрела на этот свет.

— ...Тепло.

Хуанян обхватила свет обеими ладонями.

— Совсем не горячо, как юдзамаси...

Ее голос опустился до шепота и стих. Хуанян прижала светлячка к груди.

Не все души становятся призраками. Некоторые легко попадают в райские земли, независимо от того, как умирают, а кто-то не может покинуть место смерти и становится призраком. Похоже, что другие души, заточенные в кувшине, смогли добраться до рая, не обратившись в призраков. Вероятно, и Сюаньюй стал бы одним из них, просто Шоусюэ на время удержала его здесь.

— Ах...

Светлячок оторвался от рук Хуанян и взмыл в воздух.

— Подожди, еще немного...

Светлячок полетел вокруг воскликнувшей Хуанян. Поднялся ветер, и шпильки в волосах Хуанян тихо зазвенели подвесками. Светлячок превратился в дымку и вместе с ветром погладил волосы Хуанян, ее щеки. Цветочная флейта на поясе закачалась. И зазвучала высоким щебечущим звуком.

Долго, протяжно, второй раз, третий раз звучала флейта. Это был нежный, радостный, певучий звук.

Вскоре ветер, окутанный слабым светом, отделился от Хуанян и взмыл вверх. Двери покоев сами собой распахнулись, и ветер вылетел наружу. Хуанян кинулась следом. Ветер взлетел высоко в небо и понесся на запад — в сторону моря.

— Сяо...!

Голос, сорвавшийся с губ Хуанян, тоже словно был подхвачен ветром.

Даже когда следы слабого сияния, оставленного ветром, исчезли, Хуанян все еще стояла не двигаясь.

— Он вернется к вам снова, когда придет весна.

На слова Шоусюэ Хуанян лишь молча кивнула. Затем закрыла лицо руками и опустилась на землю.

————— ⊱✿⊰ —————

Спустя некоторое время Хуанян пришла в Зал Йемин, принеся с собой шелковые одеяния.

— Примите это в знак моей благодарности за призыв духов.

Служанка поставила поднос на столик. Шоусюэ взяла в руки одежду с подноса. Блуза из шелка лаосе* с рисунком волн и птиц на лиловом фоне, юбка из узорчатого шелка с вышитом узором из жемчужных нитей на желто-оранжевом фоне. Накидка из тончайшего пудрово-розового шелка, который казалось, растает от одного прикосновения…

[*В оригинале 臈纈 (Làxié) — техника окрашивания ткани с использованием воска.]

— Ах, как красиво...!

Цзюцзю, что стояла рядом, невольно вскрикнула и тут же зажала себе рот.

— Все это было изготовлено в моем дворце. Юбку сшила служанка из Службы дворцовой швейни, которую вы спасли, Супруга Ворона.

Шоусюэ отодвинула поднос.

— Мне такие вещи не нужны.

— Помимо черного платья было бы удобнее иметь и другое. Для тайных прогулок эта одежда подойдет Супруге Вороне больше, чем наряд служанки.

Хуанян мягко произнесла это и снова осторожно придвинула поднос к Шоусюэ.

Смутившись, Шоусюэ переводила взгляд с Хуанян на одеяния.

— Если Супруга Ворона скажет, что они не нужны, их останется только выбросить. Хотя служанки так старались, чтобы окрасить и сшить это для вас...

Услышав это, Шоусюэ сдалась. Не было необходимости так сильно упрямиться.

— Хорошо, я приму это.

— Это очень любезно с вашей стороны. Служанки будут в восторге. Непременно посетите Зал Юаньян, облачившись в это платье.

— Я...

— Когда Супруга Ворона пожалует, я велю приготовить угощения. Пирожные с белым медом, воздушное печенье... ах, и баоцзы с начинкой из лотосовых семян. Я слышала, они вам нравятся.

— ...

Она — Супруга Ворона. Но...

Супруга Ворона не должна посреди дня наслаждаться чаем и беседами с наложницами. Ей положено жить одной, в ночи.

— Буду ждать вас в любое время.

Хуанян освежающе улыбнулась. “Будь у меня была старшая сестра, была бы она такой?” — мелькнула мысль у Шоусюэ.

Чай, который подала Цзюцзю, источал мягкий пар, а рядом лежали засахаренные абрикосы, приготовленные Хунцяо.

Подобно снегу, что упрямо не таял даже с приходом весны, но постепенно сдавался под натиском солнечных лучей, в грудь Шоусюэ проникало тепло. Это было тепло, от которого ужасно трудно отказаться, сладкое, тающее... и это был яд.

В тот же вечер пришел Гаоцзюнь. Шоусюэ сама его вызвала его, сказав, что у нее есть просьба.

— Что за просьба?

Она ожидала хоть какого-нибудь язвительного замечания, но Гаоцзюнь просто спросил.

— Хочу узнать о Луань Бинъюэ.

Шоусюэ ответила прямо.

— А... — Гаоцзюнь сделал глоток чая, и продолжил:

— Я тоже мало что о нем знаю. Думаю, он был сыном младшего сына императора, то есть его внуком. Младшего сына отстранили от государственных дел, а его сын, Бинъюэ, стал учеником шамана — настоящим отступником. Впрочем, говорят, что он был необычайно талантлив. Его обезглавили в тот же день, что и императора с отцом. Это все, что я знаю.

— Можешь разузнать подробнее?

Оставалось неясным, почему Бинъюэ так упорствует насчет Внутреннего дворца, и какова была его просьба. Это беспокоило Шоусюэ.

— Не могу утверждать наверняка, но если поискать в записях, возможно...

Гаоцзюнь переглянулся с Вэй Цином. Тот, хоть и с некоторым недовольством от того, что косвенным образом выполняет просьбу Шоусюэ, поклонился.

— Думаю, этот человек придет ко мне снова.

— Понятно, — коротко отозвался Гаоцзюнь.

Шоусюэ внимательно всматривалась в его лицо. На его бесстрастном лице невозможно было разглядеть никаких эмоций. Неужели Вэнь Ин ему не доложил? Может, не передал, потому что не понял смысла сказанного? Или Вэнь Ин и правда тогда не слышал слов Бинъюэ?

Гаоцзюнь заговорил:

— Зачем Луань Бинъюэ вселился в Лунного Старца?

Шоусюэ отвела взгляд от Гаоцзюня и потянулась за чашкой.

— Я не знаю. Но, похоже, была какая-то причина, по которой он пришел во Внутренний дворец. Вероятно, в округе Ли он вселился в кого-то и велел доставить сюда кувшин с запечатанными душами, но...

— Тот, в кого он вселился, скорее всего, торговец, который поставляет товары во Внутренний дворец. Тот, что недавно привез вещи, переданные в Зал Юаньян. Он живет в округе Ли. Последние несколько месяцев он чувствовал себя немного не в себе, и все думали, что он просто устал.

Значит, в это время в него и вселился призрак. А после того как кувшин попал во дворец, он переселился в служанку.

— ...Зачем же он так упорно стремился во Внутренний дворец... что ему было нужно...? — прошептала Шоусюэ.

Гаоцзюнь смотрел на нее. Почувствовав взгляд, Шоусюэ подняла лицо.

— Что?

— Ничего.

Сказав это, Гаоцзюнь поднялся. Похоже, собирался уходить.

— Пойдешь к Хуанян?

— Нет... — Гаоцзюнь уклончиво ответил и полез за пазуху. Достал что-то, завернутое в шелковый платок, и положил на столик. Сам развернул сверток. Внутри оказался гребень из слоновой кости с изображением птицы — должно быть, соловья — и волн.

— Что это?

— Слышал, Хуанян подарила тебе одеяния. К ним подойдет.

— Он мне не нужен.

— Не нужен — просто выбрось.

И с этими словами он повернулся, чтобы уйти.

— Хуанян научила тебя этому?

Не ответив, Гаоцзюнь покинул покои. Шоусюэ скрипнула зубами. Стоит один раз показать слабость — и уже не вырваться. Ей следовало отказаться от платья.

Если остаются вещи, остаются и связи. Шоусюэ наверняка отправится в Зал Юаньян, если Хуанян пригласит. Даже когда приходит Гаоцзюнь, она уже не может выгнать его, как в первый раз.

Шоусюэ с досадой закусила губу. Подойдя к шкафу, она достала оттуда черную лакированную шкатулку. Открыв крышку, увидела внутри янтарную рыбку — подарок от Гаоцзюня. Шоусюэ нахмурилась, глядя на нее, затем снова закрыла крышку и убрала в шкаф вместе с гребнем, завернутым в платок.

Может, отдать все это Цзюцзю? Но это породит другую связь. Как же мне вернуться к прежнему одиночеству?

“Отбросить чувства, отречься от себя и жить одной, тихо, в ночи”.

————— ⊱✿⊰ —————

— Цин.

Идя по галерее, Гаоцзюнь тихо окликнул.

— Завтра, после полудня. Позови чиновника Дунгуань в Хунтао.

— Чиновника Дунгуань... Ваше Величество?

В голосе Вэй Цина прозвучало недоумение.

Дунгуань — это духовный чиновник, отвечающий за религиозные ритуалы и обряды. Он живет в старом заброшенном дворце к югу от дворца Нингуан.

— Нынешний Дунгуань — Сюэ Юй-юн, верно?

— И уже долгое время. Дунгуань — незначительная должность, желающих ее занять нет, и хотя один и тот же человек служит годами, никаких жалоб от него не поступало.

— Понятно. Передай ему, что я хочу расспросить о Супруге Вороне.

— Слушаюсь...

Вэй Цин почтительно склонился, но не мог скрыть недоумения во взгляде.

Глава 3 - Принцесса-жаворонок

Утреннюю тишину разорвала птичья трель. Это был не Синсин — на решетчатом окне павильона сидели жаворонки, клевавшие рассыпанное Шоусюэ просо, и один из них пел.

— Новичок, — пробормотала Шоусюэ.

В следующее мгновение Синсин подлетел к этому новому жаворонку и зачирикал. Жаворонок ответил каким-то высоким щебетом. Синсин захлопал крыльями, угрожая пришельцу, и тот, сорвавшись с решетчатого окна, принялся метаться по павильону, спасаясь бегством.

— Синсин, не смей задирать маленькую птичку.

Синсин не послушался и продолжал хлопать крыльями, разбрасывая золотые перья. Шоусюэ протянула руку к жаворонку, и он опустился ей на палец. По руке пробежал холодок.

— Птица, а не ведаешь покоя. Отчего не поспешишь в райские земли? — обратилась она к жаворонку.

Эта птица отличалась от прочих жаворонков — вот почему Синсин так буйствовал.

Птицы служат вестниками богини У Лянь Няннян и, завершив свой жизненный путь, обретают приют в райских землях за морем. Птицы не становятся призраками — напротив, они сами ведут за собою души людей.

Тело птицы уже мертво. Призрак жаворонка — редкое явление.

— Разве ты не знаешь, что уже мертв?

Жаворонок слетел с руки Шоусюэ и закружил под самым потолком. Услышав его щебет, Цзюцзю, входившая в комнату с чаем, радостно воскликнула:

— Ах, жаворонок! В нашем дворце такая тишина, что даже пение маленькой птички кажется праздником.

— Но это не живой жаворонок.

— Что? — Цзюцзю моментально побледнела. Пугливая, как и всегда.

— Видимо, запоздал с переходом в райские земли.

— Вот как... Значит, бывает и такое. А, тогда... — Цзюцзю, словно что-то осознав, подняла взгляд на жаворонка над головой.

— Не эта ли птичка принадлежала принцессе Жаворонку?

— Принцесса Жаворонок?

— При дворе покойного императора жила принцесса, которую так называли. Говорили, она единокровная сестра нынешнего императора, — пояснила Цзюцзю.

— Отчего же такое прозвище — Жаворонок?

— К принцессе очень привязался один жаворонок. А сама принцесса была... — тут Цзюцзю омрачилась, — ...одинокой особой, говорят. В раннем детстве лишилась матери и росла без чьей-либо заботы во Внутреннем дворце.

— Но ведь она была принцессой?

— Да. Однако... ее мать была всего лишь дворцовой служанкой.

Если мать — обычная служанка, не имевшая никакого положения, то и заступников у нее не могла быть. А отсутствие заступников во Внутреннем дворце равнозначно полной беззащитности.

— Супругам дворца даны имена: супруга Утка, супруга Сорока, супруга Журавль, супруга Ласточка, супруга Соловей... Но служанкам таких имен не жалуют. Хотя некоторые высокородные супруги называют своих служанок “Воробьями”.

— Как мило, — заметила Шоусюэ, но лицо Цзюцзю оставалось мрачным. Судя по всему, ей не нравится такое имя.

— Отчего же именно Воробей?

— Мол, уродливая, суетливая пташка, которая с удовольствием клюет упавшие зерна…

— Она ведь не уродливая, правда? Слова — отражение сердца. У тех, кто может так думать, сердце еще уродливее.

Цзюцзю наконец улыбнулась.

— Госпожа такая добрая.

— Нет...

Осознав неуместность своих слов, Шоусюэ замолчала. Слова сами сорвались с языка, когда она увидела опечаленное лицо Цзюцзю.

— Было бы замечательно, если во Внутреннем дворце все были подобны вам или Цветочной госпоже... Но, как я уже говорила, мать принцессы была служанкой, потому имя "принцесса Жаворонок" было еще и насмешкой.

Перед глазами Шоусюэ предстал образ девочки, над которой издевались, которую никто не замечал и чьим единственным другом была маленькая птичка. Брови ее невольно нахмурились.

— …Ты говоришь обо всем так, будто это уже в прошлом.. Что же сталось с этой принцессой?

— Говорят, она умерла в тринадцать лет. Поскользнулась у пруда и упала в воду, а когда ее нашли, была уже мертва. Странно, но примерно в то самое время, когда принцесса упала в пруд, ее жаворонок громко кричал и метался повсюду. Словно отчаянно пытался предупредить о беде, постигшей принцессу. Но никто не придал этому значения, все сделали вид, будто ничего не слышат... В конце концов жаворонок выбился из сил, упал на землю и умер. С тех пор говорят, что иногда во Внутреннем дворце можно услышать тревожный крик жаворонка…

Шоусюэ и Цзюцзю подняли головы. Жаворонок продолжал пронзительно кричать, беспокойно кружа под потолком. Вдруг он словно бы налетел на стену — и исчез.

— ...Похоже, улетел куда-то.

— Даже такую маленькую птицу госпожа может отправить в райские земли?

— Это всего лишь птичка… думаю, это возможно. В конце концов все птицы слуги богини, поэтому, если направить его на правильный путь, У Лянь Няннян наверняка поможет.

Услышав эти слова, Цзюцзю посмотрела на нее с мольбой.

— Тогда прошу вас, спасите его! Печально смотреть на его страдания.

Цзюцзю сама была служанкой, потому, должно быть, особенно сочувствовала принцессе Жаворонку и ее пернатому другу.

— ...Ну что ж, не откажу.

— Ах! Но ведь за просьбу полагается плата, верно? Что же делать, у меня не так много денег...

— Не нужно ничего. Это всего лишь одна птица.

— Правда?

Цзюцзю явно облегченно выдохнула. Эта девушка такая предсказуемая.

— Ходят ли слухи, что принцесса Жаворонок стала призраком?

— Я таких не слышала. Но странно, что принцесса ушла, а птица все еще блуждает в этом мире.. Впрочем, может, есть и такие слухи, просто я о них не знаю.

— В этом нет ничего странного. Чем сильнее желаешь встретить того, кто стал призраком, тем вероятнее, что он призраком не стал.

— Хм, неужели….

Цзюцзю кивнула с рассеянным видом.

————— ⊱✿⊰ —————

Сразу после полудня Шоусюэ покинула Зал Йемин в одеянии дворцовой служанки. Цзюцзю с ней не было. Сейчас она, наверное, узнала, что Шоусюэ ушла одна, и сердится. Шоусюэ опасалась, что совместные путешествия станут привычкой, и это создаст проблемы.

"Одной все же легче", — думала Шоусюэ, ступая по дорожке из белой гальки. Принцессa Жаворонок жила в маленьком павильоне под названием Зал Цанлан, расположенном на северо-восточной окраине Внутреннего дворца.

Павильон стоял на краю рощи с прудом, а вокруг буйно разрослись дикий шиповник, жимолость, хризантемы и прочие травы. Ныне там никто не обитал, и место превратилось в удобное логово для барсуков и ласок. Дверь сорвалась с петель, проржавевших и отвалившихся, а обстановка либо изначально отсутствовала, либо была вынесена после смерти принцессы — не осталось ровным счетом ничего. Когда Шоусюэ бродила по комнатам, из дыр в глиняных стенах и с потолка в испуге разбегались звери.

Призрака принцессы Жаворонка нигде не ощущалось. Шоусюэ направилась к пруду, в который та, по слухам, упала, но и там никого не было. Должно быть, принцесса и впрямь не стала призраком, а благополучно перешла в райские земли.

Окруженный рощами камфорных деревьев и можжевельника, пруд был сумрачен и сыр. По берегам росли осока, аир и рябчики. Воду в пруд приносил не канал — скорей всего, это был родник. Хотя ветра не было, на поверхности пробегала рябь, а вода была прозрачной настолько, что казалась бледно-голубой. Даже летом она, должно быть, холодна. Упав сюда, человек очень быстро лишился бы тепла и ослабел.

Шоусюэ, которая шла вдоль берега, вдруг остановилась. На земле лежали сорванные цветы. Те самые белые цветы шиповника, которые она заметила в саду у Зала Цанлан. Еще бутоны, но кто-то срезал несколько веток и связал их стеблем травы. Раз они лежат здесь, значит, их не просто небрежно сорвали и бросили, а положили с намерением — принесли как подношение.

Шоусюэ некоторое время смотрела на цветы, пробормотала "хм" и развернулась. Она принялась искать павильон, ближайший к Залу Цанлан. Совсем рядом виднелся дворец с глазурованной лазурной черепицей, на коньке которого красовались украшения в виде журавлей. Зал Бохэ.

Обойдя живую изгородь из кипарисов, окружавшую дворец, Шоусюэ заглянула внутрь через небольшие задние ворота. Неподалеку несколько служанок развешивали выстиранные ткани. Должно быть, они из Службы дворцовых красилен. Шоусюэ тихо приблизилась к ним.

— Мне хотелось бы кое о чем расспросить.

— Ой, напугала!

Когда она подошла вплотную и окликнула их, служанка, державшая в руках одежду, подпрыгнула.

— Что? Ты кто? Ты не из нашего павильона.

— Я из Зала Йемин. У меня к вам вопрос о принцессе Жаворонок.

Услышав слова "Зал Йемин" и "принцесса Жаворонок", служанка в растерянности оглядела окружающих.

Другие служанки поспешно сбежались.

—Зал Йемин, говоришь? Супруги Вороны?

— Зачем пришла?

— Принцесса Жаворонок — это ведь та, при покойном императоре…

Служанки загалдели наперебой, и Шоусюэ пришлось прервать их покашливанием. Они тут же умолкли.

— Неподалеку отсюда Зал Цанлан. Нет ли среди вас тех, кто был близок с принцессой Жаворонок?

Служанки переглянулись, озадаченно покачивая головами.

— Близко-то близко, но...

— Ведь это было еще при покойном императоре.

— Мы только слухи знаем.

Однако среди них нашлась та, которая воскликнула:

— А, постойте-ка! Я слышала, что прежняя супруга Журавль время от времени посылала в Зал Цанлан еду.

Прежняя супруга Журавль — супруга Се, мать Гаоцзюня.

— Принцесса Жаворонок порой не имела даже пропитания. Видимо, супруга Журавль тайно помогла ей, опасаясь, что чрезмерная доброта привлечет внимание императрицы. Служанка, которую она тогда посылала, и сейчас в этом павильоне. Она прислуживает нынешней супруге Журавль.

— Как зовут эту служанку?

— Ян Шинян.

— Понятно.

Шоусюэ поблагодарила их и собралась направиться к павильону, но служанки остановили ее.

— Если хочешь с ней встретиться, сейчас не время. Супруга Журавль выбирает ткани для новых одежд. Разложила по всей комнате рулоны тканей — вот эта подойдет к этой шпильке, а вот эта — к этим туфлям... Велит принести то одно, то другое, так что все на ногах не стоят. Думаю, это займет весь день.

— Из-за каких-то тканей?

Служанка вскинула брови на слова Шоусюэ, но лишь пожала плечами, не стала осуждать.

— Ткани, которые супруга Журавль не выберет, достанутся служанкам, так что для них это тоже радость. Поэтому они не придут, даже если ты их позовешь. Может, им еще и ненужные шпильки с одеждой перепадут.

— Супруга Журавль очень щедра.

— Служанки так и сияют — мол, в этом павильоне служить выгоднее, чем в других.

— Выгоднее? — переспросила Шоусюэ.

Служанка пояснила со знающим видом:

— В некоторых павильонах прислуге вообще ничего не достается. Все зависит от положения и покровителей госпожи. У супруги Журавль богатая семья.

— ...Обычно в каждом павильоне служанки получают дары от госпожи?

— Где-то ничего не дают — все зависит от того, насколько щедра супруга. Нет подарков? Значит, не повезло там служить.

— Не повезло...

Шоусюэ никогда ничего не дарила своей служанке Цзюцзю. И Хунцяо, естественно, тоже. У Ли Нян вообще не было служанок, так что Шоусюэ и знать не могла о таких обычаях.

"Значит, так принято?"

Раз встретиться со служанкой сегодня не получится, Шоусюэ покинула Зал Бохэ. Погруженная в раздумья, она направилась обратно в Зал Йемин. Он располагался в глубине Внутреннего дворца — в самом его сердце. Туда вела тропа через густые заросли кизила и рододендронов, и ядовитые рододендроны словно бы преграждали путь гостям — весьма подобающее обстоятельство для обиталища супруги Вороны. Не смотря на всю эту растительность вокруг, в самом Зале Йемин не было сада, где можно было бы любоваться сезонными цветами. Даже в заброшенном Зале Цанлан буйно разрастались травы и цветы.

Вернувшись в Зал Йемин, она и впрямь застала Цзюцзю в гневе.

— Если госпожа собиралась выйти, я же говорила, что сопровожу вас! Почему же вы ушли одна? — надулась она.

— Нет нужды сопровождать меня всякий раз.

— А что же тогда делать служанке, если не сопровождать госпожу? Вы говорите, что я не нужна?

— Не в том дело...

Голос Шоусюэ затих. Да, она действительно не нуждалась в служанке. Более того — было бы лучше, если бы ее и вовсе не было. Стоит сказать Гаоцзюню — и он сделает Цзюцзю служанкой другой супруги или вернет ей статус обычной дворцовой служанки.

— Цзюцзю...

"Не хочешь ли стать служанкой при другой супруге?" — хотела было спросить Шоусюэ, но промолчала и направилась к шкафу.

Достав сверток в платке, она протянула его Цзюцзю.

— Возьми.

— Что? — Цзюцзю заморгала. — Это еще что за внезапность?

Шоусюэ молча вложила сверток в руку Цзюцзю. Та развернула его. Внутри лежал гребень из слоновой кости, полученный от Гаоцзюня.

— Но это же дар от Его Величества! — Цзюцзю в испуге поспешно завернула сверток обратно. — Я не могу принять. Ни в коем случае.

— Раз я сама отдаю, в этом нет проблемы.

— Еще как есть! Дар от Его Величества — и вы так запросто...

— Ты бы предпочла одежду?

Цзюцзю почему-то обиделась.

— Я вовсе не говорила, что чего-то хочу.

— Но ведь получать подарки было бы лучше, верно?

Шоусюэ все еще думала о разговоре со служанками, но Цзюцзю разинула рот от изумления.

— Я и не думала получать что-либо от госпожи. Неужели я выгляжу такой жадной?

— Нет.

— Пусть я и стала служанкой по приказу, но я стараюсь искренне служить госпоже как умею. А вы думаеет будто я гонюсь за деньгами и подарками... Это чересчур!

Цзюцзю сунула сверток с гребнем обратно Шоусюэ и выбежала из комнаты через выход, ведущий к кухне. В дверном проеме показалось обеспокоенное лицо Хунцяо. Шоусюэ стояла столбом с гребнем в руках, не зная, что делать. Похоже, она разозлила Цзюцзю.

Шоусюэ некоторое время сверлила взглядом сверток с гребнем, затем убрала его в шкаф. Раздвинув прозрачный полог, она села на кровать.

Ну и пусть сердится, не страшно. Шоусюэ все равно подумывала перевести ее в другой павильон...

"............"

Так она думала, но отчего же тогда попыталась подарить гребень? Чтобы задобрить рассерженную Цзюцзю?

Шоусюэ обхватила колени руками и закрыла глаза.

————— ⊱✿⊰ —————

Вторую половину дня Шоусюэ провела, вырезая по дереву. Она принесла из поленницы за кухней небольшую деревяшку и молча принялась вырезать ножом. Однако получалось не так хорошо, как хотелось — Шоусюэ не была искусна в ремеслах. В конце концов она в досаде отшвырнула наполовину обработанный кусок дерева и упала на кровать.

По ковру были разбросаны древесные стружки. Синсин с недовольным видом клевал щепки клювом, убирая их со своего пути, но лишь еще больше разбрасывал их.

Вдруг Синсин устремил взгляд на дверь и, встревоженный, захлопал крыльями.

Шоусюэ вздохнула и, не поднимаясь, лениво пошевелила рукой. Дверь отворилась, и вошел Гаоцзюнь.

— Что за щепки повсюду?

Вэй Цин нахмурился, глядя на пол. Должно быть, он из тех, кто не выносит беспорядка.

Не обращая внимания на его замечание, Гаоцзюнь прошел по щепкам, даже не пытаясь их обойти, и направился к Шоусюэ.

Шоусюэ не захотела подняться и просто отвернулась.

— Сегодня не сердишься? — раздвинув полог, Гаоцзюнь бесцеремонно уселся на кровать.

Обычно Шоусюэ злилась и ругалась, что он самовольничает.

— Ты расстроена?

— Замолчи!

Шоусюэ уткнулась лицом в подушки.

— Что такое? Это из-за резьбы?

На эти слова Шоусюэ подняла лицо — Гаоцзюнь держал в руках кусок дерева, который она начала вырезать.

— Не знал, что ты увлекаешься резьбой по дереву. Это... толстая ящерица?

— Нет.

Шоусюэ в негодовании поднялась.

— Это птица.

Гаоцзюнь пристально разглядывал дерево, и в его бесстрастном лице промелькнуло нечто вроде сочувствия.

— У тебя проблемы либо с наблюдательностью, либо с мастерством… Или с тем и другим сразу?

—Отстань!

Шоусюэ швырнула в Гаоцзюня щепки, налипшие на ее юбку. Гаоцзюнь поднял брошенный на кровать нож.

— Существует много разных видов птиц. Какую птицу ты собиралась вырезать?

— Лишь бы была похожа на птицу, я еще не решила, какую хочу.

— Наверное, поэтому так и получилось, — с досадой произнес Гаоцзюнь. — Могла бы взять Синсина как пример.

— Синсин плохо летает.

Шоусюэ надулась. Синсин в знак протеста захлопал крыльями, но она его проигнорировала.

— Значит, нужна птица, которая хорошо летает?

— Достаточно хорошо, чтобы перелететь через море.

Услышав ее ответ, Гаоцзюнь молча кивнул и принялся работать лезвием ножа.

— Береговая ласточка идеально подойдет. Она хорошо летает.

Летом эти ласточки прилетают в страну Сяо, роют норы в прибрежных утесах и вьют там гнезда. Залетают и в столицу, устраивая гнезда под черепицей крыш или в дуплах деревьев. Для птицы, способной перелететь море, это был идеальный вариант.

Проверяя со всех сторон, Гаоцзюнь быстро стругал дерево, и уродливая форма в мгновение ока превратилась в нечто, похожее на птицу. Его ловкость поразила Шоусюэ.

— Это птица.

— Береговая ласточка.

— Искусно. Ты и впрямь в этом умел.

— Еще не закончил.

Гаоцзюнь тщательно прорабатывал клюв и форму крыльев.

— К тому же, поначалу у меня тоже не получалось. Меня научили.

— Припоминаю, ты об этом говорил.

— Меня научил друг, когда я был ребенком.

— Друг.

— Его звали Дин Лань. Он был примерно того же возраста, что и мой отец, но всегда составлял компанию в играх.

Шоусюэ внимательно изучала лицо Гаоцзюня. Хуанян предупреждала ее, что не следует упоминать это имя в присутствии Гаоцзюня. Мол, это вновь откроет рану.

Гаоцзюнь больше ничего не сказал, лишь молча продолжал вырезать фигурку ласточки. Шоусюэ тоже молчала, наблюдая, как из-под ножа появляются перья.

— ...Я хотела бы спросить твоего мнения об одном деле.

Не отрывая взгляда от рук Гаоцзюня, Шоусюэ заговорила. Гаоцзюнь, не прекращая работы, отозвался:

— О чем?

— Случается ли тебе дарить что-нибудь, скажем, Вэй Цину?

— Дарить? Меч как-то подарил.

— Вэй Цин рассердился?

Гаоцзюнь остановился и посмотрел на Шоусюэ.

— Что?

— Он не рассердился?

— Думаю, он был рад. Эй, — окликнул Гаоцзюнь Вэй Цина за пологом. Евнух учтиво ответил:

— Да, это сокровище, которое я буду беречь всю жизнь

Гаоцзюнь посмотрел на Шоусюэ, словно говоря: "Вот видишь". Шоусюэ снова ничего не поняла и обхватила колени.

— ...Цзюцзю рассердилась на меня.

— На тебя?

Выражение лица Гаоцзюня изменилось, что было само по себе необычно. Его глаза расширились от удивления.

— Я хотела подарить ей гребень из слоновой кости, но она рассердилась

— Но я же тебе его подарил.

— Ты сказал, что если не нужен, можно выбросить. Выбрасывать жалко, а раз не нужен, я решила отдать Цзюцзю.

Гаоцзюнь закрыл рот, выглядя раздраженным и смирившимся. Шоусюэ рассказала обо всем, что произошло с Цзюцзю. Все это время Гаоцзюнь молча резал ласточку, и было неясно, слушает ли он вообще. Но когда Шоусюэ закончила, он остановился и заговорил:

— Не стоит слепо следовать обычаям, о которых слышала лишь краем уха, и делать то, чего сама не понимаешь. Вот почему ты не понимаешь причину ее злости. Есть служанки, которые усердствуют ради даров, а есть те, которым это безразлично. Цзюцзю оказалась из вторых. Вот и все.

Гаоцзюнь взглянул на Шоусюэ.

— Ты умна и у тебя доброе сердце, но я не могу сказать, что ты умеешь ладить с людьми. Не делай глупостей.

Ее назвали неумелой в житейских делах, да еще и тон у Гаоцзюня был странно резким. Это замечание задело ее. Шоусюэ раздраженно нахмурилась.

— Глупостей?..

— К тому же, ты плохо чувствуешь эмоции окружающих. Это только снова разозлит ее.

Шоусюэ умолкла и пристально посмотрела на Гаоцзюня.

— ...Ты на что-то злишься? Почему?

Гаоцзюнь остановился и повернулся к Шоусюэ.

— Разве можно кому-то отдавать чужой подарок без разрешения?

Его несколько грубое замечание застало Шоусюэ врасплох.

— Но ты же сам сказал, что можно выбросить.

— Сказал, что можно выбросить, но не говорил, что можно отдать другим. Если хочешь кому-то отдать — лучше выброси.

— Стоит ли так сердиться? Не думаю, что ты вкладывал в этот дар особые чувства.

На этот раз Гаоцзюнь потерял дар речи. Даже Шоусюэ могла понять, сделан ли подарок с глубокими чувствами. Это явно не была вещь, выражающая любовь к дорогому человеку.

— ...Ну, не стану отрицать.

Возможно, ее слова попали в точку, и Гаоцзюнь смягчил тон.

— Но я и не дарил его просто так. Я подумал, что он тебе подойдет.

— В таком случае, ты отдал гребень не тому человеку. Подари его другой супруге.

Гаоцзюнь отложил нож и встал, все еще держа в руке деревянную фигурку.

— Понял. Больше не буду дарить тебе украшения и драгоценности. Но...

Свободной рукой Гаоцзюнь полез за пазуху и достал парчовый мешочек.

— Это тоже не нужно?

Гаоцзюнь поднес мешочек к лицу Шоусюэ. Вероятно, в нем были сушеные абрикосы или финики.

— Это сладкий шелк.

— Что?

Она невольно вскрикнула. Сладкий шелк — лакомство из тонко вытянутых нитей карамели, собранных в конфету. Она полая внутри, что придает ей легкую, хрустящую текстуру, и она быстро тает во рту. Несравненно слаще, чем фрукты или другие сладости.

— Не нужно? — переспросил Гаоцзюнь.

Шоусюэ застыла, колеблясь, но в итоге выдавила:

— ...Я возьму.

Она сдалась. Гаоцзюнь положил мешочек ей на ладонь. Досадно было поддаться на еду, но содержимое мешочка влекло ее гораздо сильнее.

— Когда захочешь что-нибудь дать Цзюцзю, подари ей какое-нибудь угощение. Тогда она, наверное, не рассердится. Как ты сейчас.

— Это можно ей отдать?

Когда Шоусюэ спросила, Гаоцзюнь, словно удивившись вопросу, несколько раз моргнул, а затем смягчился:

— Можно.

Если подарить это Цзюцзю, она, скорей всего, перестанет дуться. Настроение Шоусюэ улучшилось.

— Шоусюэ.

Услышав свое имя, Шоусюэ подняла лицо. Гаоцзюнь смотрел на нее сверху вниз.

— Янтарная рыбка — что с ней? Выбросила? Или тоже отдала кому-то?

— Нет, она... — Шоусюэ скользнула взглядом в сторону шкафа. — Лежит там.

— Вот как, — Гаоцзюнь едва слышно выдохнул с облегчением. — Никогда никому не отдавай ее.

Его голос звучал несколько болезненно, и Шоусюэ нахмурилась.

— Не ты ли ее сделал? Ту рыбку?

— Нет. Ее сделал... — Гаоцзюнь отвел взгляд, — Дин Лань.

Шоусюэ вздрогнула и поднялась.

— Я не могу оставить себе такую вещь. Я верну ее.

Вещь, сделанная покойным другом — разве она не дорога ему? Шоусюэ не следовало держать ее у себя.

— Это доказательство моего обещания. Не нужно возвращать. Пока ты ее хранишь, этого достаточно.

— Но... если это просто знак, можно было дать что-то другое. Почему дал именно эту вещь?

Гаоцзюнь на миг умолк, затем посмотрел Шоусюэ в глаза.

— Не знаю.

Пробормотав эти слова, Гаоцзюнь резко развернулся. Не оборачиваясь, поднял деревянную фигурку и произнес: "Я закончу ее к следующему разу", — и вышел из-за полога.

Когда дверь закрылась, Шоусюэ опустилась на кровать. Развязав мешочек, она ощутила сладкий аромат. Ничего не доставая, Шоусюэ просто смотрела на него.

————— ⊱✿⊰ —————

Когда утреннее совещание завершилось, Гаоцзюнь направился не во Внутренний двор, где располагался Дворец Нингуан, а на юг дворцового города. Вдали от главных ведомств — Центрального секретариата, Управления чинов и прочих, выстроившихся один за другим, — в тишине стоял храм, окруженный глинобитной стеной. Местами со стены осыпалась штукатурка, красная краска на воротах облупилась, а табличка над входом слегка покосилась. Гаоцзюнь сошел с паланкина у ворот. Будь то император или кто иной — здесь полагалось спешиться. Таков обычай. Гаоцзюнь поднял взгляд на табличку.

"Храм Звездной Вороны".

Храм, посвященный богине У Лянь Няннян. Здесь служит Дунгуань — священник из Управления дворцовых обрядов. Миновав ворота, Гаоцзюнь ступил на дорожку, вымощенную булыжником, но местами камни потрескались и откололись. Стоявшая сбоку бронзовая пагода-фонарь покрылась зеленой патиной и помутнела, а в трех больших курильницах перед храмом не горел огонь. Их полагалось зажигать, чтобы воскуривать благовония. Сам храм утратил краски, кое-где его явно точили насекомые. Многие фонари под карнизом были залатаны. Знамена тоже были починены, и находились в плохом состоянии. Внутри было пусто и мрачно, а изображение У Лянь Няннян на главной стене выступало в слабом свете словно нечто зловещее. Алтарь был тщательно вытерт и вычищен, но ветхость облупившегося лака скрыть было невозможно.

Перед храмом в полном составе выстроились чиновники Управления дворцовых обрядов, ожидая прибытия императора. Впрочем, их было всего одиннадцать человек. Все облачены в одеяния цвета свинцовой тучи, но один старец впереди носил одеяние еще более темное — это Дунгуань. Говорят, серые одежды — знак слуги У Лянь Няннян. Старец попытался поклониться Гаоцзюню, но, ослабев от возраста, покачнулся, опускаясь на колени. Когда Гаоцзюнь велел ему поднять лицо, двое молодых людей в свинцовых одеяниях, стоявших позади, поддержали старца, помогая подняться. Они были фандалан — подчиненные Дунгуаня.

— Я — Дунгуань, Сюэ Юй-юн.

Старик назвался голосом более твердым, чем можно было ожидать от его вида.

— Слышал, вы были прикованы к постели болезнью. Сейчас вам лучше?

— Не смею удостаиваться беспокойства Вашего Величества. Как видите, я дряхлый старик, потому часто хвораю. Однако в последние дни заметно полегчало.

Гаоцзюнь прошел внутрь храма и опустился на скамью у окна с решеткой. Вэй Цин замер подле него.

— Говорят, вы неоднократно присылали ко мне гонцов... Прошу простить за грубость. Более того, вы удостоили нас визитом — воистину великая честь... Как видите, святилище обветшало. К сожалению, у нас нет средств на ремонт. Прошу прощения за неприглядный вид.

Тон Юй-юна был учтив, но в нем слышится какая-то ироничность. Не презирает ли он юного императора? Гаоцзюнь попытался угадать мысли по выражению лица Юй-юна.

— Итак, чего вы хотите? — спросил Юй-юн.

Гаоцзюнь, прищурившись от слабого света, проникавшего сквозь решетку, посмотрел на настенное изображение У Лянь Няннян.

— Хочу расспросить о супруге Вороне.

— Хм, то есть?..

Юй-юн заморгал глазами, скрытыми под длинными белыми бровями. Гаоцзюнь заметил, что глаза эти на удивление остры.

— Говорят, император прежней династии заточил супругу Ворону во Внутреннем дворце, чтобы единолично владеть ее силой. Об этом написано только в "Записях о духах", но в официальной истории "Шуан Тунь Дянь" об этом ни слова. "Записи о духах" написал, должно быть, Дунгуань прежней династии. Я думал, что Дунгуань знают больше о супруге Вороне.

Юй-юн задумчиво погладил бородку.

— О супруге Вороне известно все, что определено уложениями. Я служу богине У Лянь Няннян, а не супруге Вороне.

"Скользкий старикашка", — подумал Гаоцзюнь, окинув Юй-юна взглядом.

— Уложения определяют лишь порядок обращения с супругой Вороной. Меня интересует она сама. Меня всегда удивляло — мой дед ненавидел колдовство и даже изгнал всех шаманов из столицы, но при этом оставил во дворце Супругу Ворону, владеющую странной магией.

В последнее время в Гаоцзюне нарастало смутное чувство тревоги. Кроме того, Вэнь Ин докладывал ему о словах, которые произнес Бинъюэ в сосновой роще.

"Супруга Ворона, почему ты миришься с заточением во Внутреннем дворце? Стоит тебе пожелать — и все окажется в твоих руках".

Юй-юн поглаживал бороду с озадаченным видом.

— ...Яньди возненавидел шаманов оттого, что император прежней династии оказывал им покровительство. Яньди презирал всякое колдовство. Однако появились призраки.

— Что?

— В опочивальне Яньди стали являться призраки императора прежней династии и членов царственного рода. Даже могучий Яньди был измучен этим и в конце концов обратился к супруге Вороне за помощью.

— ...Разве это не просто слух?

Гаоцзюнь всегда думал, что это пустая болтовня о духах.

— Истинная правда. Супруга Ворона изгнала призраков. Лишь после этого Яньди наконец смог спать. Потому он не мог более обходиться с супругой Вороной небрежно. Вот как обстояло дело.

Гаоцзюнь скрестил руки.

— Это понятно. А что еще?

Юй-юн погладил бороду.

— Я всего лишь Дунгуань этого захудалого храма, и многого не ведаю.

— Понятно. Скажу министру финансов, чтобы выделил средства на ремонт.

Юй-юн вскинул брови. Из-под них блеснули прищуренные глаза, напоминавшие о былой красоте юноши.

— Ваше Величество. Я не торгую знаниями ради выгоды. Вы меня обижаете. Если это святилище приходит в упадок и люди отворачиваются от богини У Лянь Няннян — таков ход времени. Я с этим смирился.

К Гаоцзюню доходили донесения, что храмы У Лянь Няннян по всей стране приходят в запустение. Должность Дунгуань давно превратилась в синекуру*, а в провинциях, надо полагать, дела обстояли еще хуже.

[*Синекура — должность, не требующая особых усилий, труда или ответственности, часто с номинальными обязанностями. Непыльная работенка.]

— Говорят, Супруга Ворона тоже была жрицей У Лянь Няннян.

— Это правда.

— Получается, настоящая жрица заточена во Внутреннем дворце, а жрецы храмов — всего лишь бездельники?

Усы Юй-юна дрогнули. Казалось, он смеялся.

— Получается так.

Гаоцзюнь наклонился к Юй-юну и прошептал так, чтобы не услышали посторонние:

— Хотя супруга Ворона, стоит ей пожелать, может получить все?

С лица Юй-юна сползла маска лукавого старика. Он распахнул глаза, потеряв дар речи.

— Откуда вы это...

— Меня удивляет кое-что еще. Зал Йемин, где обитает супруга Ворона, расположен симметрично моему Дворцу Нингуан. Почему так?

"Зал, сияющий даже ночью", и "Дворец застывшего света". Зал Йемин располагается словно владыка Внутреннего дворца — в самом его сердце.

— Кто такая супруга Ворона?

————— ⊱✿⊰ —————

"Хитрый старый лис!" — мысленно выругался Гаоцзюнь, покачиваясь в паланкине.

"Странные речи ведете. Супруга Ворона это супруга Ворона", — Юй-юн тут же вернулся к прежней манере и принялся ускользать, произнося пустые слова.

"Я далек от Внутреннего дворца, потому о супруге Вороне ничего не ведаю. О супруге Вороне лучше спросить ее саму. Ах да, слышал, супруга Ворона изгоняет злых духов, которые мешают сну. Не обратиться ли вам к ней с такой просьбой? Последнее время не высыпаетесь, полагаю? Лицо нехорошего цвета".

Говорит, что о супруге Вороне ничего не знает, а при этом знает такое. Гаоцзюнь потер лоб. Это правда, что он плохо спит. Неужели и впрямь настолько дурной цвет лица? Вэй Цин тоже проявлял беспокойство.

Гаоцзюнь выдохнул и приоткрыл полог.

— Цин, меняем направление. Направляемся не во Дворец Нингуан, а во Внутренний дворец.

"Слушаюсь", — донесся голос Цина.

————— ⊱✿⊰ —————

Шоусюэ шла вдоль пруда. Это был пруд, в котором утонула принцесса Жаворонок. Рассматривая травы и цветы, растущие по берегам, она услышала крик жаворонка. Тот самый жаворонок. Шоусюэ оглянулась в поисках, но нигде не увидела его.

Поверхность пруда была затенена деревьями и сумрачна даже в послеполуденное время. Шоусюэ рассеянно смотрела на солнечные блики, бледно колеблющиеся на воде, когда внезапно подняла лицо. Рядом послышались шаги и шорох одежд. Выждав, она увидела, как из тени камфорных деревьев появилась девушка лет двадцати. Судя по одежде — служанка какой-то из супруг. Она прижимала к груди ветку шиповника. Бледнокожая, хрупкого телосложения. Черты лица не отличались особенной красотой, но стройная фигура и длинная шея обладали изяществом. В опущенных красивых глазах таилась притягательная тень.

Увидев Шоусюэ у пруда, она остановилась в явном изумлении и уронила цветы, которые несла. Должно быть, совершенно не ожидала кого-то здесь встретить. Девушка поспешно подняла упавшие цветы.

— Цветы для подношения?

— Что?

— Эти цветы. Ты принесла их в дар принцессе Жаворонку?

Служанка в растерянности посмотрела на Шоусюэ и невнятно ответила:

— Ну... да…

Казалось, она настороженно относилась к незнакомке.

— Я супруга Ворона. А ты кто?

Услышав, что перед ней супруга Ворона, служанка еще больше растерялась. Она словно не могла поверить своим глазам.

— Ян Шинян? Служанка супруги Журавль?

— Откуда вы знаете?

Служанка почтительно опустилась на колени.

— Как вы изволили сказать, моя фамилия Ян, а имя — Шинян. Прошу простить невежливость.

Шинян, похоже, решила, что Шоусюэ угадала ее имя какой-то чудесной силой. На самом деле Шоусюэ просто сообразила по рассказу служанок, что она единственная, кто мог бы принести цветы в память принцессе.

— Я ждала тебя.

— Меня?..

Заметив вчера на берегу цветы, Шоусюэ поняла, что кто-то оплакивает смерть принцессы. Она рассчитывала, что, дожидаясь здесь, сумеет встретить этого человека.

— Я хочу узнать больше о принцессе. Слышала, ты время от времени носила ей еду. Вы были близки?

Собираясь ответить, Шинян закашлялась.

— Прошу прощения.

— Нездоровится?

— Нет, не настолько серьезно... При смене времен года у меня всегда появляется кашель.

Видимо, особенность организма. С таким хрупким телом она, вероятно, от природы слаба здоровьем.

— У воды холодно. Береги себя.

Шоусюэ отвела Шинян от пруда в тень деревьев.

— Благодарю. Принцесса тоже была слабого здоровья, и, может, потому так часто обо мне беспокоилась. Хотя сама страдала намного больше, чем я...

— Она была слаба здоровьем?

— Не настолько, чтобы обращаться к лекарю, но время от времени слегала с жаром. Говорила, что пройдет само, если полежать, и лекарств не принимала. Да и в Управлении дворцовой аптеки их не выдали бы. Нельзя же самовольно назначать лекарства, а чтобы вызвать лекаря, требовалось разрешение Ее Величества императрицы, но супруга Се не решалась зайти так далеко...

Слишком явная забота могла привлечь внимание императрицы. Видимо, она этого опасалась.

— У нее не было служанок, потому она все делала сама. Впервые я встретила принцессу, когда ей было двенадцать, — я и сама была еще совсем юной. В таком возрасте она осталась одна в уединенном павильоне… И все же это была смелая девушка: она жила тихо и никого не винила. Я тогда только поступила во Внутренний дворец и тосковала по дому, переживая трудности, а принцесса меня утешала.

Шинян улыбнулась с ностальгией.

— Она была простым человеком, не боялась ни работы с водой, ни с землей. В саду выращивала овощи и цветы, я иногда помогала ей.

— Овощи и цветы — сама?

— Да. Цветы до сих пор растут — жимолость, шиповник. Это я срезала в том саду. Принцесса любила эти цветы.

— Понятно.

Шоусюэ кивнула, и Шинян словно очнулась:

— Но... почему сейчас, столько времени спустя, супруга Ворона интересуется принцессой?

— У принцессы был жаворонок, который к ней привязался?

— Да, — Шинян тут же кивнула. Раз птица дала принцессе имя, вспоминать долго не нужно.

— Знаешь ли ты, что этот жаворонок до сих пор не покинул Внутренний дворец?

— Ах!, — Шинян вздохнула, ее голос дрожал, — Знаю, я слышала слухи. Так, это правда?

— Да. Я хотела бы помочь ему.

Услышав слова Шоусюэ, Шинян в знак благодарности несколько раз поклонилась.

— Благодарю вас. Если так, я расскажу все, что знаю, без утайки.

"Спрашивайте что угодно", — сказала Шинян, и Шоусюэ без стеснения принялась расспрашивать.

— Неужели этот жаворонок был так привязан к принцессе?

— Принцесса любила этого жаворонка и каждый день кормила его просом. Воробьи и жаворонки часто прилетали, но один особенно привязался — стоило ему увидеть принцессу, как он радостно щебетал.

— Я слышал, что этот жаворонок тоже умер. Примерно в то же время, когда умерла принцесса.

— Да... — на сей раз ответила с колебанием. Не оттого, что не знала ответа, а оттого, что вспоминать было мучительно. Шинян опустила голову.

— Он так жалобно кричал, а я медлила и не поспешила к принцессе сразу. Если бы я вовремя помогла, все могло бы сложиться иначе...

— Если ее здоровье было слабым, как ты говоришь, холод этого пруда для нее смертелен. Даже если бы ты смогла быстро вытащить ее из воды, я полагаю, спасти принцессу было бы сложно.

Шинян слегка улыбнулась.

— Благодарю вас. Но...

— Ты сказала, что медлила. Почему?

— Дело в том... — Шинян опустила глаза, омрачившись. — За день до этого мы с принцессой поссорились.

— По какой причине?

— Не зная своего места, я повела себя дерзко. Судьба принцессы была столь жалкой, что я спросила — нельзя ли обратиться к Его Величеству, покойному императору, чтобы он что-то сделал. Принцесса покачала головой и сказала, что не желает ничего менять, что все хорошо так, как есть. Я восхищалась стойкостью принцессы, но одновременно меня это раздражало... Ведь принцесса ни в чем не была виновата. Я считала, что ей следует испытывать недовольство и выражать его.

Но принцесса лишь качала головой на эти слова.

— Принцесса так упорно не желала слушать меня, что я в конце концов рассердилась и ушла от нее.

Шинян горько улыбнулась, признав свою вину.

— Должно быть, во мне тоже жило презрение к ней — как к дочери простой служанки. Оттого я и могла говорить так дерзко. Вернувшись в свою комнату, я это осознала и побледнела от стыда. Принцесса, должно быть, тоже заметила эту мою сторону — она была проницательна… От одной этой мысли мне стало стыдно смотреть ей в глаза.

Потому на следующий день, когда жаворонок умоляюще кричал, Шинян колебалась. И принцесса умерла.

— Я всегда буду сожалеть об этом. Я позволила ей умереть в одиночестве. Я хотела подержать ее за руку перед смертью. Я хотела сказать ей, что я рядом. Не могу представить, как одиноко и грустно ей было, когда она умирала…

Шинян запнулась и прикрыла рот рукавом. Она закашлялась, и Шоусюэ погладила ее по спине.

— Прошу прощения, сейчас пройдет.

— Тебе следует попросить в Управлении дворцовой аптеки отвар из рябчика. Он помогает от кашля.

— Да... Благодарю вас.

Шоусюэ обернулась к пруду и некоторое время смотрела на него.

— Известно ли, почему принцесса упала в пруд?

Шинян покачала головой.

— Не знаю. Она время от времени здесь прогуливалась, наверное, поскользнулась в какой-то момент.

— Понятно...

Шинян встревоженно посмотрела на задумавшуюся Шоусюэ.

— Этого жаворонка можно спасти?

— Можно.

Получив простой и решительный ответ, Шинян выдохнула с восхищением.

— Прошу вас. Для меня этот жаворонок словно сама принцесса. Прошу, помогите, — повторила она и ушла.

Шоусюэ снова обошла пруд кругом.

"Принцесса..."

Когда легкий ветер поднял рябь на воде, послышался звук, похожий на шорох песка. Вдыхая влажный воздух, Шоусюэ присела у воды. Цвели цветы. Когда земля приблизилась, усилился запах гнили, зелени и почвы.

— Так вот где ты.

На оклик Шоусюэ поднялась. Из рощи появился Гаоцзюнь, а за ним Вэй Цин.

— Я искал тебя. В Зале Йемин мне сказали, что ты направилась в Зал Цанлан. Цзюцзю волновалась, что ты снова ушла одна.

— Мне не нравится ходить со служанками, которые за мной следят.

— Если служанка не нужна, может, вернуть ее в Зал Фэйянь?

— Это... — Шоусюэ невольно обернулась к Гаоцзюню. Затем снова повернулась к пруду. — Нет необходимости отправлять ее обратно.

Гаоцзюнь подошел к Шоусюэ.

— Что ты здесь делаешь?

— Расследую дело принцессы Жаворонка.

— Ах, та, что дружила с жаворонком, — Гаоцзюнь оглядел пруд. — Точно, она утонула в этом пруду.

Для Гаоцзюня она была единокровной сестрой.

— Ты когда-нибудь встречался с ней?

— Нет, — коротко ответил Гаоцзюнь.

— Но она же твоя сестра.

— В отличие от родных братьев и сестер, с единокровными можно увидеться разве что мельком во время церемоний. Дружбы с ними нет.

К тому же принцесса Жаворонок была забыта из-за того, что ее мать была служанкой.

— Что это за цветок?

Гаоцзюнь заметил лежавшие неподалеку ветви шиповника и поднял их.

— Его оставила в качестве подношения служанка, которая была связана с принцессой.

— Вот как, — Гаоцзюнь внимательно разглядывал цветы. — Значит, был кто-то, кто приносил ей цветы.

— Это шиповник. Ты знаешь это название?

— Нет. Сколько бы раз я ни слышал название этого цветка, все равно забываю. В саду дворца Нингуан таких, кажется, нет.

— По-видимому, принцесса сама выращивала их в своем саду. Там также росли жимолость и душистые хризантемы.

— О, — сказал Гаоцзюнь, с недоумением глядя на нее.

— Все они могут использоваться в качестве лекарств.

На слова Шоусюэ Гаоцзюнь снова произнес:

— О, — но на сей раз с удивлением.

— Жимолость снижает жар. Шиповник улучшает циркуляцию ци. Хризантемы — уменьшают жар и снимают боль. Принцесса, по-видимому, была слаба и часто страдала от лихорадки, но ей не давали никаких лекарств. Потому она, вероятно, сама делала отвар и принимала его.

Откуда у нее такие знания — неведомо, возможно, от матери.

— И еще...

Шоусюэ посмотрела на пруд.

— Причина, по которой она упала в пруд, тоже в этом.

Гаоцзюнь вопросительно посмотрел на нее, и Шоусюэ указала на растение у своих ног. Там цвел зеленовато-белый цветок в форме колокольчика. Внутри лепестков виднелся черный сетчатый узор.

— Рябчик.

— Рябчик?

— Луковицы используются как лекарство от кашля.

"Надо же, это тоже лекарство", — подумал Гаоцзюнь, опускаясь на одно колено и разглядывая цветок. Оглядевшись, он сказал:

— Понятно, хотела сорвать его и поскользнулась.

Там, где росли рябчики, был склон, а земля — вязкой от воды.

— Не стоило так рисковать, — пробормотал Гаоцзюнь.

Шоусюэ молчала. Принцесса пыталась сорвать рябчик ради Ян Шинян. Принцесса рисковала ради подруги, которая страдала кашлем при смене сезонов. Наверное, чтобы помириться после ссоры.

Шинян этого знать не следовало. Потому Шоусюэ ей не сказала.

Пусть не знает.

Шоусюэ подняла взгляд. Из рощи доносился крик жаворонка.

— А та вещь — что с ней?

— Какая вещь?

— Деревянная птица. Говорил, что доделаешь к следующему разу.

— Береговая ласточка? Готова.

Названия цветов не помнит, зато названия животных знает досконально. Гаоцзюнь достал из-за пазухи деревянную фигурку и протянул Шоусюэ.

— ...Она хорошо сделана.

Разглядывая лежавшую на ладони фигурку ласточки, Шоусюэ восхитилась. Фигурка была настолько искусно сделана, что можно было практически почувствовать тепло птицы.

Изящно вырезанные перья казались мягкими, круглые глаза — живыми и милыми. Казалось, стоит погладить выпуклую грудку — и ощутишь биение крохотного сердца.

— Пригодится? Хотя я не знаю, для чего она тебе.

— Вот для чего.

Шоусюэ свистнула, имитируя пронзительный крик птицы. Вскоре из-за камфорных деревьев прилетел жаворонок и сел на ветку ближайшего дерева. Тот самый жаворонок.

Шоусюэ вынула из волос цветок пиона и превратила его в бледно-розовый туман на ладони. Тихонько подула. Туман образовал небольшой вихрь, развевая ее рукава. Шоусюэ взмахнула рукой — вихрь разлетелся легким ветерком. Другой рукой она подняла деревянную ласточку. Фигурка тихо задрожала, затем встряхнулась и обратилась в настоящую птицу.

— Ступай.

На призыв Шоусюэ ласточка словно откликнулась и взлетела с ладони. Взмахнув крыльями, птица взмыла в небо.

— Иди, следуй за той птицей. Принцесса ждет тебя впереди.

Жаворонок оттолкнулся от ветки и взлетел. Нежно-розовый ветерок окутал жаворонка. Подхваченный этим ветром, жаворонок устремился за ласточкой.

Влекомые ветром, ласточка и жаворонок летели. К морю, а затем еще дальше. Когда розовый вихрь и птицы совершенно скрылись из виду, Шоусюэ тихо вздохнула.

— Все хорошо. Эта ласточка проведет жаворонка в райские земли.

— Вот почему нужна была хорошо летающая птица.

Шоусюэ кивнула.

— Эта птица благополучно перелетит через море.

— Тогда я рад, что сделал ее. Не думаю, что птица, которую ты вырезала, вообще смогла бы летать

— Замолчи!

Шоусюэ сердито посмотрела на Гаоцзюня и отошла. Но через два-три шага остановилась.

— ...Я благодарна за такую хорошую птицу. Ты очень помог… Спасибо, — тихо добавила она.

Шоусюэ попыталась уйти, не оглядываясь, но ее схватили за руку и потянули назад.

Обернувшись, она увидела лицо Гаоцзюня совсем близко, он смотрел на нее не говоря ни слова. В его бесстрастном лице угадывалось замешательство.

— Что? Неужели моя благодарность настолько удивительна?

— Нет... — Гаоцзюнь опустил взгляд и, словно опомнившись, разжал руку.

— Это приятно.

— Что?

— Я, конечно, был удивлен, но больше всего меня это порадовало. Я рад, что упрямая кошка, которая никак не шла на руки, наконец хоть немного привязалась. Эй, постой...

— Ни капельки, ни крупицы, ни малейшей толики я не привязалась!

— Понял. Пусть так и будет.

— Что значит "пусть так и будет"? Я...

— Дай руку.

— Что?

— Руку.

— Не хочу.

Гаоцзюнь силой взял руку Шоусюэ и положил на нее что-то маленькое. Это была деревянная резная птичка. Совсем крохотная птичка.

— Что это за птица?

— Воробей. Надеюсь, ты его раскрасишь. Он похож на тебя.

— ...Это потому что он маленький?

— Маленький и очаровательный.

— ...

Вероятно, он говорит о птице. Если Гаоцзюнь думает так о Шоусюэ, то он явно сошел с ума. Как он мог назвать такую противную, надоедливую, как и он сам, девушку очаровательной?

Шоусюэ разглядывала воробья. Меньше ласточки, но так же искусно сделан. Тонкие пушистые перышки и слегка склоненная головка очаровательны. Прекрасная работа.

— ...Тот, кто обучил тебя этому мастерству, был весьма искусен.

— Он говорил, что хотел стать резчиком по нефриту. Мол, за рукоделием можно молчать.

"Что это значит?" — Шоусюэ склонила голову набок. Гаоцзюнь с ностальгией посмотрел на воробья.

— Дин Лань не мог говорить. Родился в приличной семье, но, поскольку ему не суждено было стать чиновником, его отдали в приемную семью, а те ради денег оскопили и отправили во Внутренний дворец. Он служил в Управлении дворцовой прислуги, затем за честность был переведен в Восточный дворец* и приставлен ко мне.

[*Восточный дворец — покои наследного принца.]

Ловкий в рукоделии, умевший искусно делать что угодно, Дин Лань мгновенно покорил сердце юного Гаоцзюня.

— Он был жизнерадостным и добрым человеком. Хоть он и не говорил, но я странным образом понимал его мысли. Рад ли он, печален ли, обеспокоен ли. Возможно, потому что я всегда был рядом с ним.

Лицо Гаоцзюня смягчилось, когда он заговорил, но затем внезапно стало бесстрастным.

— Дин Лань погиб, когда меня, низложенного наследника, держали в Зале Юйцзао. В тот день Дин Лань отправился в Управление садов и прудов* Внутреннего дворца за мальвой. Как раз была пора сбора мальвы**, а маринованная мальва — мое любимое блюдо. Я сказал, что не нужно, но Дин Лань рассмеялся и ушел. Это был последний раз, когда я видел его живым. На обратном пути Дин Ланя схватили евнухи, вдовствующей императрицы. Она прекрасно понимала, как сильно я полагался на Дин Ланя, поэтому ждала возможности отнять его у меня. Дин Ланя обвинили в краже мальвы и забили до смерти. Когда я прибежал — было уже поздно. Его тело выглядело как лохмотья, израненное палками, кулаками и ногами.

[*Управление садов и прудов — ведомство, ответственное за содержание садов, прудов и выращивание растений во Внутреннем дворце.

**В оригинале 葵 / 葵菹 — собирательное название съедобных растений с сочными листьями семейства мальвовых. Листья мариновали в рисовом уксусе и использовали как гарнир в дополнение к рису.]

Вопреки чудовищности содержания, Гаоцзюнь говорил пугающе спокойно. Ровно, словно безветренная водная гладь — нет, словно ночная тишина. Та тишина, в глубине которой скрывается неведомое чудовище, притаившееся во тьме.

Шоусюэ почудилось, что она увидела крупицу той тихой ненависти, которая живет в его душе. Его ненависть была ненасытной. Даже после казни вдовствующей императрицы этот голод не утолился. Чем спокойнее он себя вел, тем сильнее она превращалась в зверя, пожирающего глубины его сердца.

— ...Ты помирилась с Цзюцзю?

Тема разговора внезапно сменилась, и на мгновение Шоусюэ не поняла, о чем ее спрашивают. Осознав, ответила:

— …Мы еще недостаточно близки, чтобы помириться

Шоусюэ не успела отдать Цзюцзю конфеты и спокойно поговорить с ней. Но Шоусюэ и Цзюцзю — госпожа и служанка, а не подруги, поэтому вопрос не в том, помирятся они или нет.

— Не стоит так упорствовать. Это только навредит. Ты ведь хочешь дружить с этой девушкой?

— Ничего подобного я не думаю.

— Но ты переживала, что расстроила ее?

— ...

Она попыталась возразить, но не нашла слов и промолчала.

— Держать служанку или нет — твое дело. Ты сама этого хочешь, почему же отрицаешь?

Шоусюэ закусила губу.

— Ты отталкиваешь людей из-за своих обстоятельств?

Он имеет в виду, что она была единственная уцелевшая из членов клана Луань. Шоусюэ отвернулась от Гаоцзюня.

— Такова моя натура

— Ложь долго не длится. Ты не настолько... бесчувственна, чтобы упорствовать в этом.

— Какая ложь...

— Это потому, что ты супруга Ворона?

Шоусюэ снова повернулась к Гаоцзюню.

— Что ты сказал?

— Я спрашиваю почему ты отстраняешься от людей — из-за своих обстоятельств или потому, что ты супруга Ворона?

Шоусюэ внимательно всмотрелась в лицо Гаоцзюня. Насколько много он знает?

Она молча отвела взгляд от Гаоцзюня.

— Шоусюэ.

— Мне не обязательно отвечать на твои вопросы, а ты не можешь принудить меня к ответу.

Такова супруга Ворона.

Шоусюэ повернулась спиной к Гаоцзюню и пошла. Он снова окликнул ее, но она не остановилась, лишь бросила:

— Что?

— Лучше помирись.

Шоусюэ остановилась.

"Не твое дело", — хотела было сказать она, но лишь молча обернулась.

— Когда она уйдет, будет уже слишком поздно.

Слова Гаоцзюня прозвучали тихо, но тяжело. Шоусюэ некоторое время смотрела на него, а затем ушла.

————— ⊱✿⊰ —————

Вернувшись в Зал Йемин, Шоусюэ застала Цзюцзю, вытиравшую оконные решетки. Поскольку заняться особо нечем, днем она обычно убирала павильон. Увидев вернувшуюся Шоусюэ, Цзюцзю остановилась и почтительно поклонилась.

— Я отправила того жаворонка за море, — сообщила Шоусюэ. Лицо Цзюцзю просияло.

— Неужели? Благодарю вас.

Увидев радостное выражение лица Цзюцзю, Шоусюэ успокоилась. Упреки за то, что вышла сегодня одна, похоже, улетучились. Шоусюэ опустилась на стул.

"Лучше помирись".

Голос Гаоцзюня отозвался в сознании. Изначально они не настолько близки. Цзюцзю просто выполняет обязанности служанки, а Шоусюэ не знает, что с ней делать. Но...

— ...Прости за вчерашнее.

Цзюцзю, готовившая воду для чая, удивленно остановилась.

— Слышала, что супруги дарят своим служанкам подарки. Потому подумала, что мне тоже следует тебе что-то подарить. Я подумала, что это тебя… обрадует.

Верно. Хотела порадовать. Хотела, чтобы Цзюцзю была рада, что стала ее служанкой. Как глупо.

— Госпожа...

Цзюцзю распахнула глаза и в смущении опустилась на колени.

— Не стоит... Госпожа не должна извиняться. Это я, служанка, была дерзкой — меня следовало бы наказать плетью. Ни одна служанка не стала бы пререкаться со своей госпожой. Даже Хунцяо меня отчитала. Мол, раз госпожа снисходительна, я забываю свое место.

Она сказала, что боится, что Цзюцзю могут наказать или даже изгнать.

— Я не такая важная персона. Просто впервые имею служанку, потому не знаю, как с этим управляться.

— Тогда вы все-таки позволите мне остаться здесь?

— Ты хочешь остаться?

— Ну, я боюсь оставлять вас одну.

— До твоего прихода я все делала сама.

— Не в этом дело. Вам, наверное, одиноко.

Шоусюэ моргнула.

— ...Мне не одиноко.

— Не может быть. Я не понимаю всех обстоятельств, но госпожа все время в напряжении. Каждый день вы так устаете.

Попала в самое сердце. Даже ничего не зная, просто находясь рядом, эта девушка видит Шоусюэ насквозь.

— Верно. Я устала. Я очень-очень устала. Но я никому не могу об этом рассказать.

Перед глазами поплыло. Шоусюэ тихо выдохнула.

— ...Чай кипит.

— Ой, не уследила!

Цзюцзю добавила в чайник соль и помешала ложкой. Пар распространился по комнате, наполняя ее ароматом чая.

Шоусюэ закрыла глаза и глубоко вдохнула. Спрятала дрожащие пальцы в рукава.

— Прошу, госпожа.

Цзюцзю налила чай в чашку и протянула ей. Шоусюэ некоторое время не шевелилась, вдыхая теплый пар и аромат.

— Я знаю, что госпожа красит волосы.

Шоусюэ открыла глаза.

— Но ни я, ни Хунцяо никому не проговоримся. Уверена, на то есть какая-то причина. Так что можете немного расслабиться.

Цзюцзю улыбнулась. Шоусюэ смотрела на чашку.

— ...Спасибо.

Шоусюэ протянула руку к чашке.

"И вот число вещей, от которых нельзя отказаться, увеличивается."

Вместе с нежным теплом словно оковы обвились вокруг ног, и Шоусюэ растерялась. Цепи обвили ее тело в несколько слоев.

Чай, прошедший по горлу, был мучительно теплым.

————— ⊱✿⊰ —————

Гаоцзюнь проснулся среди ночи. Хотя он и не спал крепко, лишь дремал и видел сны. Гаоцзюнь сел в постели и посмотрел на полог. Когда глаза привыкли, прозрачный полог смутно забелел в темноте. Однако...

За ним виднелись чьи-то тени. Гаоцзюнь встал с постели, раздвинул полог и вышел. У двери комнаты стояли двое. Они просто стояли там, не двигаясь ни на шаг. Каждую ночь в последнее время. Странно, но даже во мраке фигуры отчетливо выделялись. Это говорило, что они — не простые люди. Но Гаоцзюнь и без того знал, что эти двое призраки.

— ...Матушка. Лань.

У двери стояли мать Гаоцзюня и Дин Лань. Он медленно приблизился к ним, но ни один из них не сдвинулся с места. Стояли неподвижно, словно охраняя дверь. Вид их был ужасен. Мать изрыгала из рта обильную кровь, окрасившую одежду в алое. Лицо было мертвенно бледным. Ее отравили. Рядом Дин Лань — его одежда испачкана грязью и кровью, порвана. Лицо, обычно озаренное спокойной улыбкой, распухло от побоев, покрылось багровыми и синими пятнами. С рук и ног капала кровь, падая на пол.

Они молча смотрели на Гаоцзюня, но это не казалось страшным.

Каждое утро Гаоцзюнь просыпался в своей постели, а у двери не оставалось никаких следов их присутствия.

Глава 4 - Стеклянная молитва

Пел соловей. Он мог распевать так привольно лишь потому, что во Внутреннем дворце не держат сов, избегая дурных примет. Говорили, что У Лянь Няннян их ненавидит, и даже если завести такую птицу, она все равно погибнет. Шоусюэ раскрыла окно. Фонари под карнизом по-прежнему не горели, и потому снаружи царил непроглядный мрак. Мягкий весенний ветерок скользил по коже, и казалось, будто она сама растворяется во тьме, сливаясь с ней воедино.

— Его Величество сегодня придет? — спросила Цзюцзю, поправляя постель.

— Пусть не приходит.

Гаоцзюнь всегда появлялся внезапно. Без предупреждения. Развлекать его было утомительно, потому лучше бы он не приходил вовсе.

— Опять вы так говорите. А сами окно раскрываете и ждете с нетерпением.

— ............

Шоусюэ закрыла окно. Цзюцзю заблуждалась. Она полагала, будто Гаоцзюнь страстно увлечен Шоусюэ и потому навещает ее.

— Послушай, Цзюцзю. Я — Супруга Ворона, которая не делит с императором ложе.

— Да, да, я это прекрасно понимаю.

"Похоже, ничего ты не понимаешь". Шоусюэ отпустила Цзюцзю и вновь раскрыла окно. Присев на край, она наслаждалась ночным воздухом.

В городе остерегались выходить ночью из дому. Поэтому с наступлением сумерек закрывали ворота кварталов, и каждый запирался в своем доме. Говорили, что в темноте ночи бродят ночные духи-скитальцы — Ею-шэн. Обычно родители пугали им детей, загоняя их вечером домой. В императорском дворце царил тот же порядок: все врата — больших и малых насчитывалось свыше сотни — наглухо запирались, и передвижение запрещалось. Но везде есть исключения, и Внутренний дворец с павильонами наложниц был именно таким исключением. Пользуясь обычаем избегать ночных выходов, эти места также использовались для тайных свиданий и сомнительных дел.

— Унесет Ею-шэн, да?..

Пробормотала Шоусюэ, вглядываясь во тьму. Заметив вдали одинокий огонек, она слезла с оконной рамы.

— Опять явился, бесстрашный какой.

Затворив решетку, Шоусюэ прошла мимо разъяренного Синсина, вошла за полог и села на край ложа, обратив взгляд к двери. Спустя некоторое время она отворилась — пришли Гаоцзюнь и Вэй Цин. Вэй Цин легко дунул и погасил огонь светильника.

Шоусюэ вышла из-за полога. Гаоцзюнь без церемоний уселся в кресло.

— Зачем сегодня явился?

— Я приходил к тебе по делу только в самый первый раз.

Он откровенно наглел.

— Коли дела нет — уходи.

— Что ты сделала с конфетами, которые я приносил на днях?

— Отдала Цзюцзю и остальным.

— Понятно. Тогда как насчет этого?

Гаоцзюнь извлек из-за пазухи сверток в платке и положил на столик. Сквозь ткань просачивался слабый сладкий аромат. Шоусюэ уселась напротив него и развернула сверток. Внутри оказался еще один, бумажный, а в нем — фусяньбин*.

[*В оригинале 浮餡餅 (Fú xiàn bǐng) — рисовая лепешка с мягкой сладкой начинкой из бобовой или лотосовой пасты, приготовленная на пару.]

— Ты считаешь, что достаточно просто принести еду?

— Не хочешь?

— Ежели б я не хотела — давно бы выставила тебя вон.

— Рад, что тебе понравилось.

— Я не говорила, что понравилось.

— Сегодня я пришел не просто так.

Гаоцзюнь своевольно продолжал разговор.

"Если есть дело, так и говори с самого начала", — подумала Шоусюэ.

— Говорят, во Внутреннем дворце объявился призрак.

Шоусюэ поморщилась.

— Подобных россказней я наслушалась сполна. Что за новость?

— Это трудно назвать новостью, но выслушай. Призрак является не каждый день. Знаешь иву, растущую с южной стороны дворца Юаньян? Когда она зацветает, по ночам призрак появляется в тени дерева, а когда начинает лететь ивовый пух — исчезает.

—...Может, это дух ивы?

— Нет, — Гаоцзюнь чуть замялся и мельком взглянул на Шоусюэ. — Говорят, что у призрака серебряные волосы.

Шоусюэ встретилась с ним взглядом. Гаоцзюнь больше ничего не добавил.

"Иными словами, это призрак из рода Луань".

—...Вероятно, это лишь пустая сплетня, истинность которой неведома.

— Сам я этого призрака не видел. Однако слухи о том, что император и члены императорской семьи династии Луань являлись в покои Яньди, похоже, были правдой.

— Не может быть.

— Их изгнала предыдущая Супруга Ворона. Разве тебе не рассказывали?

—...Не рассказывали.

Ли Нян ничего ей об этом не поведала. При жизни Яньди Шоусюэ еще и на свет не появилась. Возможно, та сочла, что не стоит упоминать об этом.

— Если этот призрак принадлежит к роду Луань и до сих пор приходит в гарем, значит, он не являлся к Яньди. Почему же он не явился к убийце, но появляется без всякой причины под ивой?

Шоусюэ погрузилась в молчаливое раздумье.

—...Этот призрак — мужчина или женщина?

— Неизвестно. Говорят, у него длинные распущенные серебряные волосы и красные одеяния, но никто не разглядел его отчетливее. У тебя есть догадки?

— Мне подумалось, не Луань Бинъюэ ли это.

Тот призрак, представший перед Шоусюэ и заявивший, что желает обратиться к неи с просьбой. Суть его намерения так и осталось неясной.

— Удалось ли узнать подробнее о Бинъюэ?

Прежде она просила Гаоцзюня об этом. Он слегка кивнул.

— Бинъюэ был сыном младшего из императорских сыновей и принадлежал к той ветви рода, что держалась в стороне от политики, из-за чего упоминаний о нем сохранилось немного. Однако несколько преданий сохранились именно потому, что он был шаманом. Ему приписывали разоблачение проклятия императрицы, превращение непочтительного евнуха в рыбу дворцового пруда и возвращение пропажи одной из принцесс. Также считалось, что он был одним из самых красивейших людей императорской семьи.

Похоже, он оставил свое имя больше в легендах, нежели в официальных хрониках.

— И еще, по какой-то неведомой причине ходили слухи, что учитель-шаман планировал усыновить его как преемника. Или уже усыновил.

— Усыновить...

Иными словами, он собирался покинуть императорский род или уже покинул его. Шаманское искусство в большей степени зависит от личного таланта, происхождение значения не имеет, так что необходимости наследовать имя учителя не было. Тогда откуда взялись слухи про усыновление?

—...Ты сказал, что этот призрак появляется в пору цветения ивы?

Иными словами, сейчас. Вместо того чтобы строить догадки, лучше самой убедиться. Даже если это не Бинъюэ, призрака надлежало проводить в райские земли. Шоусюэ поднялась.

— Отведи меня туда.

— Хорошо.

Гаоцзюнь безропотно согласился и направился к двери. Зато Вэй Цин выглядел так, словно готов был высказать сотню претензий.

Вэй Цин зажег светильник и спустился первым по лестнице. Они шагнули в ночную тьму. Сегодня светила луна, и когда глаза привыкли, окрестности стали видны в бледно-голубоватом свете.

— Слышал, что в светлые лунные ночи Ею-шэн не выходят бродить. Это правда?

— Это так. Они не терпят яркого света.

— Поэтому в кварталах удовольствий и Внутреннем дворце зажигают множество огней?

Гаоцзюнь посмотрел в сторону дворца, видневшегося вдали. Бесчисленные фонари, подвешенные под карнизами галерей и павильонов, отбрасывали ослепительный свет. Это сильно отличалось от вечно погруженного во мрак Зала Йемин.

— Ты же ничего не знаешь о кварталах удовольствий.

— Слышал разговоры.

— В кварталах удовольствий снаружи светло, а внутри огней почти не держат.

—Чтобы избежать пожара?

— Чтобы скрыть лица. Толстый слой белил, морщины — их невозможно скрыть при ярком свете, и выглядит это весьма неизящно.

— О, — Гаоцзюнь отозвался так, что было непонятно: то ли восхитился, то ли изумился. — Поучительно.

— Ею-шэн порой прячутся среди людей. Даже когда ты ходишь по Внутреннему дворцу, они могут оказаться среди сопровождающих евнухов. Будь осторожен.

— Понял. Буду осторожен.

Невозможно было понять, говорит ли он серьезно или просто успокаивает ее. Шоусюэ нахмурилась.

— Я не шучу.

— Я и не думал, что ты шутишь.

Казалось, он пытался выразить обиду, однако ни лицо, ни голос не выдали этого, и потому уловить его настроение было трудно. "С ним говорить — словно пытаться поймать ветер в ладони"*, — с досадой подумала Шоусюэ.

[*В оригинале используется фраза о досаде из-за невозможности найти общий язык. Я подобрала уместный японский фразелогизм: 手の中で風をつかもうとするようなもの — “как пытаться схватить ветер в ладони”.]

— Ты не станешь пугать ради шутки и не скажешь ничего бесполезного для того, кто слушает. Потому я склонен доверять твоим словам.

Услышав этот спокойный ответ, Шоусюэ ощутила странное чувство. То же самое чувство, что и тогда, когда Гаоцзюнь назвал ее по имени.

Шоусюэ умолкла, Гаоцзюнь тоже замолчал. Продолжая свой путь в тишине, они достигли дворца Юаньян и направились мимо него на юг. От живой изгороди из плетущихся роз струился аромат цветов. Гаоцзюнь снял от пояса нож, срезал одну розу, кончиком лезвия удалил шипы и молча протянул Шоусюэ. Привлеченная ароматом, Шоусюэ приняла цветок.

— Правда ли, что в Зале Йемин цветы не растут?

Пока Шоусюэ вдыхала цветочный аромат, Гаоцзюнь спросил ее.

— Правда, — ответила Шоусюэ.

— Почему?

— Потому что их не терпит У Лянь Няннян.

Шоусюэ не понимала, почему в этот раз ответила так откровенно. Вероятно, и в самом деле потеряла самообладание перед Гаоцзюнем.

— У Лянь Няннян благоволит лишь к пионам, которые создаю я.

—...Я слышал, Зал Йемин изначально был храмом, посвященным У Лянь, — медленно произнес Гаоцзюнь. — Ее все еще почитают там?

"Слишком много наговорила", — подумала Шоусюэ и замолкла. Хотела было выбросить цветок, но, помедлив, заткнула его за пояс.

— Господин.

Вэй Цин остановился.

— Это здесь.

Живая изгородь из роз закончилась, впереди виднелась персиковая роща. Когда они приблизились, перед персиковой рощей показался ряд ив. Сейчас была пора цветения и длинные ветви с пушистыми цветами свисали до самой земли. Освещенные лунным светом, они словно тускло мерцали.

Шоусюэ едва слышно выдохнула — среди поникших ивовых ветвей виднелась человеческая тень. Серебро колыхалось и сверкало. Словно рассыпая мелкие чешуйки, лунный свет подсвечивал облаченную в серебро фигуру.

Там стояла женщина с длинными, струящимися серебристыми волосами. Белое лицо, исполненное скорби, опущено, но ее красота была очевидна с первого взгляда. Красная рубаха, юбка... нет, не красная. Кровь. Это она пропитала одежды. Приглядевшись, можно было разглядеть на тонкой шее широко зияющую рану, из которой струилась кровь.

Вэй Цин подавил стон и зажал рот рукой. Шоусюэ и прежде замечала, что Вэй Цин плохо переносил подобное. Гаоцзюнь оставался невозмутим.

Шоусюэ внимательно оглядела призрака с головы до ног. Распущенные серебряные волосы, рассеченная шея, одеяния...

Призрак девушки был одет в изысканную одежду. Верхняя рубашка из тончайшего узорного шелка с журавлями, юбка с печатным узором волн, и шелковая накидка, окрашенная в семь цветов. На поясе — прекрасное украшение из отполированного драгоценного камня.

Ивовые ветви закачались без ветра. В то же мгновение облик призрака рассеялся, словно дым, и исчез.

—...Это была женщина, — сказал Гаоцзюнь.

Шоусюэ кивнула. Это точно был не Бинъюэ.

— Эти серебряные волосы безошибочно указывают на принадлежность к роду Луань, но... она, должно быть, принцесса.

— На ней было одеяние с журавлями.

Платье с журавлями носили только принцессы.

— Можешь ли ты предположить, кто она?

На вопрос Шоусюэ Гаоцзюнь провел рукой по подбородку.

— В то время было, кажется, три принцессы. Без проверки точно не скажу. Я слышал, что когда по приказу деда стражники ворвались в гарем, некоторые женщины покончили с собой, чтобы избежать унижения.

Рана на ее шее была нанесена ею самой?

— У призрака на поясе было агатовое украшение. Я видел такое в сокровищнице дворца Нингуан.

— Сокровищница?

— Там хранятся драгоценности. В том числе и сокровища рода Луань.

— Даже украшения, снятые с мертвецов?

Шоусюэ невольно произнесла это обвиняющим тоном. Гаоцзюнь промолчал. Это была не его вина, поэтому не было смысла его упрекать. Шоусюэ повернулась к иве.

— Если у тебя есть это украшение, ты сможешь узнать личность призрака?

— Во дворце есть реестр подношений. В нем записано, кому что принадлежало.

— Понятно. В таком случае, покажи мне.

—...Реестр подношений? Тебе?

— Украшение. Это будет самый быстрый способ.

У Гаоцзюня есть государственные дела. Если ждать, пока он найдет время, цветы отцветут, и призрак исчезнет. Тогда придется ждать следующего года, чтобы отправить ее в райские земли.

— Это... затруднительно. По установленному порядку в сокровищницу могут входить только я и Юйи — евнух, который ею управляет.

— Если промолчишь, никто не узнает.

Услышав это, Гаоцзюнь замер, широко раскрыв рот. Вэй Цин смотрел на Шоусюэ с выражением "Ты вообще понимаешь, о чем говоришь?!".

— Насколько простирается власть Супруги Вороны?.. По указу...

Гаоцзюнь скрестил руки и что-то бормотал себе под нос.

Вэй Цин обратился к Шоусюэ приглушенным голосом:

— Супруга Ворона, прошу вас, не понуждайте господина к невыполнимому. Он честный человек, вы лишь поставите его в затруднительное положение. К тому же, если вы будете поощрять его нарушать правила таким образом…

Шоусюэ пропустила жалобы Вэй Цина мимо ушей и продолжала смотреть на иву. Почему тот призрак стоит именно там?

— Хорошо. Делай как хочешь, — сказал Гаоцзюнь.

Шоусюэ повернулась к нему.

— Перед рассветом пришлю за тобой. У меня будет утреннее совещание, но я передам ключ, изучай сколько потребуется.

Гаоцзюнь пристально всмотрелся в лицо Шоусюэ.

—...Говорят же, что Супруга Ворона может получить все, что пожелает. Так что осмотреть сокровища в хранилище — не столь уж великое дело, полагаю.

Значит, Гаоцзюнь все-таки получил доклад от Вэнь Ина. Шоусюэ ничего не ответила, лишь смотрела на Гаоцзюня снизу вверх. Они некоторое время молча смотрели друг на друга.

Первым отвел взгляд Гаоцзюнь. Он посмотрел на иву.

— Почему она появляется только в пору цветения ивы?

Он сменил тему. Шоусюэ поддержала разговор.

— Она не может явиться без помощи силы духа ивовых цветов. Интересно, была ли у нее при жизни какая-то особая связь с этой ивой?

— Понятно. Оказывается, призраки тоже бывают разными.

— Господин, — наконец заговорил Вэй Цин, до сих пор хранивший недовольное молчание. Он с трудом сдерживал себя, но не вмешивался. — Почему бы вам не посоветоваться с Супругой Вороной о том деле?

— Посоветоваться? — Шоусюэ переводила взгляд то на Вэй Цина, то на Гаоцзюня, — О чем речь?

— Я был уверен, что сегодня вы явились именно за советом по тому делу...

— Цин, не нужно.

— Но если так пойдет и дальше, здоровье господина...

— Я сказал, что не нужно.

Голос Гаоцзюня был тих, но не терпел возражений, и Вэй Цин почтительно склонился:

— Прошу прощения.

— Что произошло? — спросила Шоусюэ, но Вэй Цин уже захлопнул рот, словно устрица створки раковины, и не отвечал. Шоусюэ перевела взгляд на Гаоцзюня.

— К тебе явился призрак?

Гаоцзюнь едва заметно приподнял бровь, но ничего не сказал.

—...Так и есть?

— Я не хочу, чтобы ты что-то с этим делала.

Гаоцзюнь отвернулся. Шоусюэ пристально смотрела на его профиль.

—...Призрак матери или друга?

Раз он не хочет, чтобы призрака трогали, значит, это призрак близкого ему человека. Похоже, она угадала.

Гаоцзюнь молчал, но это молчание было равносильно согласию.

Шоусюэ перевела взгляд на Вэй Цина. Тот, словно опасаясь взгляда Гаоцзюня, произнес едва слышным голосом:

— Господин в последнее время плохо спит...

Действительно, если подумать, лицо Гаоцзюня выглядело нездоровым. Оттого Вэй Цин, похоже, сильно беспокоился.

— Хватит об этом. Идем, Цин.

Гаоцзюнь произнес это и быстро зашагал прочь. Шоусюэ смотрела ему вслед, погруженная в свои мысли.

————— ⊱✿⊰ —————

Близился часа Кролика, когда Вэй Цин пришел за ней в Зал Йемин. Солнце еще не взошло, но край неба уже слабо белел. Гаоцзюнь к этому времени давно начал утреннее совещание.

[*Час Кролика — временной интервал с 5 до 7 утра.]

— Я прибыл, чтобы сопроводить вас.

Вэй Цин учтиво поклонился, но необходимость оставить Гаоцзюня ради того, чтобы прийти за Шоусюэ, явно была для него крайне неприятна. Он выглядел угрюмо и отстраненно. Шоусюэ последовала за Вэй Цином.

Поскольку ей предстоял визит в императорскую сокровищницу, Цзюцзю пришлось остаться в Зале Йемин. Укладывая волосы Шоусюэ, она снова и снова твердила: "Будьте осторожны". Хотя ничего опасного не предвиделось, Цзюцзю беспокоилась, что госпожа покидает пределы гарема. Это вовсе не означало отправиться во Внешний дворец — их путь лежал во Внутренний, где располагались покои императора. Он мало чем отличался от территории наложниц. Сегодня Шоусюэ была одета в обычное для нее черное одеяние — на этот раз будет полезнее остаться в образе Супруги Вороны.

Вэй Цин показал страже грамоту, подписанную Гаоцзюнем, и Шоусюэ вышла за ворота. Они не воспользовались паланкином и направились к дворцу Нингуан пешком. По мере их пути небо начало тихо светлеть — восточный край окрасился в коралловый, и звезды, одна за другой, растворялись в небе, меняющем оттенок от глубокого синего к нежно-голубому. Воздух мягко окутывал их. Весной и ночь, и утро были исполнены такой мягкости, что граница между собой и окружающим воздухом становилась зыбкой.

Перейдя мощеную площадь и миновав несколько ворот, они наконец увидели дворец Нингуан. Лазуритовая черепица отражала лучи зари и сверкала, словно осыпанная драгоценностями. Воистину достойное имя — "дворец Застывшего Света".

У парадного входа во дворец ожидали двое евнухов, и когда Вэй Цин и Шоусюэ поднялись по ступеням, они почтительно отворили двери. Внутри было прохладно и тихо. Помимо колонн, покрытых красным лаком, в просторном пустынном зале стояли только керамические и бронзовые сосуды на цветочных подставках, за ними в глубь дворца уходила галерея. Сквозь решетчатые окна с трех сторон проникал слабый свет. Шаги по мозаичному каменному полу с цветочным орнаментом порождали звонкий отзвук. Вторя звуку шагов, Шоусюэ заговорила:

— Призрак появлялся и прошлой ночью?

Речь шла о призраке, являвшемся к Гаоцзюню. Идущий впереди Вэй Цин не обернулся и долго молчал. Но дойдя до поворота галереи, обернулся. Его брови были нахмурены, он выглядел озадаченным.

— Не могли бы вы сохранить в тайне от господина то, что я сейчас вам расскажу?

Похоже, ему было неловко нарушать приказ господина. Однако он все же намеревался рассказать — вероятно, заботясь о здоровье Гаоцзюня.

— Хорошо, — коротко ответила Шоусюэ.

В этот момент Вэй Цин почему-то стал выглядеть еще более озадаченным, чем прежде.

— Что такое?

— Ничего... я ожидал более злобного ответа.

— За кого ты меня принимаешь?

"Вероятно, за злодейку, которая вертит императором как хочет", — подумала Шоусюэ. А ведь в итоге постоянно используют именно ее, не так ли?

— Прошу прощения, — извинился Вэй Цин и снова двинулся вперед.

— Похоже, призраки стали являться к господину около месяца назад.

Продолжая идти, Вэй Цин начал рассказ.

— Я узнал об этом совсем недавно. Я беспокоился — лицо господина выглядело нездорово, однако он утверждал, что все в порядке… Дунгуань тоже отметил бессонницу господина, и, убедившись в своих подозрениях, я продолжал расспрашивать, пока он не рассказал мне правду.

Нетрудно представить, что за его вежливой внешностью скрывалась исключительная настойчивость. Однако...

— Дунгуань? Он встречался с Дунгуанем? Он ведь не посещает утренние совещания.

— Господин хотел узнать о госпоже Супруге Вороне и потому посетил храм Звездной Вороны.

—...Должно быть, это доставило много хлопот. В любом случае, сей визит был напрасной тратой времени.

Вэй Цин бросил взгляд на Шоусюэ, но тут же продолжил рассказ.

— Судя по всему, в полночь перед дверью в покоях господина появляются призраки госпожи Се и Дина-дагэ*.

[*дагэ — уважительное обращение к старшему брату.]

— Дина-дагэ? Ты о Дин Лане?

— Да. Я так его называл. Дин Лан был в возрасте, когда его можно было называть отцом, но я считал, что такое обращение было бы грубым.

— Понятно, — отозвалась Шоусюэ.

Вэй Цин, вероятно, тоже был привязан к Дин Ланю.

— Призраков двое? И они просто стоят?

— Похоже на то. Я предложил оставаться рядом по ночам, но господин сказал, что в этом нет необходимости, потому я не знаю точно, что там происходит. Господин говорит, что призраки стоят, не произносят ни слова и ничего не делают, так что их следует оставить в покое…

Шоусюэ вздохнула.

— Болван.

Вэй Цин остановился и обернулся. Брови его вздернулись от возмущения.

— Как вы смеете столь непочтительно говорить о господине!

Ну вот опять. Шоусюэ устала от его криков и отвернулась. Было видно, что дальше галерея разветвляется. Она устремила взгляд туда.

— Там спальные покои?

Галерея тянулась дальше, соединяясь с павильоном позади. Вэй Цин кивнул:

— Да.

Шоусюэ пристально всматривалась туда.

"Это присутствие..."

— Можете ли вы что-нибудь сделать с этими двумя призраками?

— Это не так уж сложно. Но... — Шоусюэ слегка склонила голову набок. — Ты говоришь, призраки стали появляться около месяца назад?

— Да.

Шоусюэ замолчала и устремила взгляд в сторону спальных покоев.

— Потребуется немного смекалки.

— Смекалки...?

— Сперва разберусь с сокровищницей. Где она?

— Да... сюда. —охваченный недоумением, Вэй Цин пошел вперед, указывая путь.

Следуя за ним, она несколько раз свернула на развилках галереи. Шоусюэ не была уверена, что сможет самостоятельно найти дорогу к выходу. Наконец показалась дверь: не слишком большая, но крепкая и железная — судя по всему, это и была сокровищница.

Перед дверью их ожидал невысокий старый евнух. Облаченный в угольно-черный халат, с темно-серой шапкой, украшенной черным пером из крыла снежного гуся, старый евнух глубоко поклонился. Кожа на его лице обвисла, морщины прорезали ее в несколько слоев, но лицо было румяным и здоровым. Он производил странное впечатление, его морщины казались неуместными.

— Юйи к вашим услугам. Я ожидал вас.

Он назвал свою должность тонким высоким голосом.

— Как тебя зовут?

— У меня нет имени. Просто зовите меня Юйи.

"У него ведь было имя до того, как он занял должность Юйи?", — подумала Шоусюэ, но молча кивнула. Он извлек из-за пазухи ключ и вставил его в замок. Отомкнув замок, они с Вэй Цином вдвоем открыли железную дверь. Она со скрипом распахнулась.

— Я не могу войти внутрь, и подожду здесь, — сказал Вэй Цин. — Прошу вас, будьте крайне осторожны и не повредите сокровища внутри.

Особо подчеркнув слово "крайне", он произнес это так, словно обращался к ребенку. Шоусюэ пропустила его слова мимо ушей.

Юйи почтительно пригласил ее войти. Шоусюэ сделала шаг внутрь и огляделась. Помещение было не слишком просторным, но на полках, выстроившихся рядами, стояло множество ящиков самых разных размеров. Было немного душно, скорее всего, из-за отсутствия окон.

Дойдя до середины комнаты, Шоусюэ остановилась. У левой стены полок не было, зато на всю стену была нанесена роспись. Почти идеально круглый остров, окруженный волнами — вероятно, изображавшими море, раскрашенное в синий цвет. На восточном и западном краях моря были нарисованы нечто вроде фруктовых садов — это были святилища богов. На стене была карта. Старинная роспись. Видимо, краски так хорошо сохранились потому, что в сокровищницу не проникал свет. Ли Нян когда-то показывала Шоусюэ подобное изображение. Круглый остров в центре — это страна Сяо.

— Госпожа Супруга Ворона, пожалуйста, сюда.

Голос Юйи окликнул Шоусюэ из глубины комнаты. Направившись туда, она увидела его с небольшим деревянным ящиком в руках, который помещался в ладонях. Рядом стоял столик, и Юйи поставил на него ящик. Открыв крышку, он показал лежавший внутри камень. Красный полосатый агат.

— Этот камень — подвеска принцессы Минчжу.

— Принцессы Минчжу...?

— Вторая принцесса последнего императора династии Луань. Она была знаменитой красавицей.

Юйи ответил ровным высоким голосом. Из-за отсутствия интонации казалось, будто он зачитывает выученный наизусть текст.

— Она скончалась в возрасте двадцати четырех лет. Когда дворцовая стража ворвалась в гарем, не желая попасть в руки врага, она сама пронзила себе горло ножом под ивой. Эта подвеска была на ней в тот момент.

— Под ивой...

Шоусюэ широко раскрыла глаза.

— Неужели?

— В то время я уже был Юйи, потому хорошо помню. Нож, которым она себя убила, вот здесь.

Юйи открыл другой ящик, стоявший на столике. Там лежал небольшой кинжал с ножнами, украшенными драгоценными камнями.

— А вот реестр подношений.

На столике лежал развернутый свиток, который Юйи заранее открыл в нужном месте. Там действительно значилось: "Агатовая подвеска принцессы Минчжу", "Нож принцессы Минчжу".

—...Ты сказал, ей было двадцать четыре года? Принцесса, прославленная красотой, к тому возрасту все еще не вышла замуж и жила в гареме?

— Да, так и было.

— Почему?

Юйи слегка склонил голову. Поскольку на лице не было никакого выражения, это выглядело так, словно прекрасно сделанная кукла наклонила голову. Шоусюэ считала, что Гаоцзюнь бесстрастен, но по сравнению с этим евнухом он был куда более человечен.

— Не знаю.

Сказав это, он вернул голову в прежнее положение.

— Желаете ли вы взглянуть на изображение принцессы Минчжу?

Смущенная этой безжизненностью Юйи, Шоусюэ кивнула, и тот бесшумно скрылся меж полок, а спустя некоторое время вернулся, неся складную ширму. Хотя для невысокого евнуха она казалась довольно тяжелой, он нес ее без усилий. Юйи раскрыл ширму перед Шоусюэ. Она состояла из шести створок, на каждой створке были изображены люди — женщины и мужчины, все они были молоды и прекрасны.

— Здесь изображены шестеро, кого почитали наипрекраснейшими среди членов императорского дома Луань. Госпожа принцесса Минчжу — вот эта особа.

Юйи указал на крайнюю левую створку. Там была изображена красавица в синих одеяниях с уложенными серебряными волосами. Стройное тело казалось хрупким, но линии, очерчивавшие щеки и глаза на белом лице, были мягкими, исполненными изящества. Облик напоминал гладкий мягкий нефрит, сияющий, словно покрытый росой. Это был тот самый призрак, которого она видела под ивой. Не окровавленный, ее образ производил совсем иное впечатление.

Принцесса Минчжу украсила свою прическу необычным убором — гребнем из стекла молочно-белого оттенка. Похоже, он был выполнен в форме волн и цветов пиона. На портрете она нежно касалась рукой этого гребня.

— Этот стеклянный гребень — он здесь?

На ее вопрос Юйи приблизил лицо к изображению и пристально всмотрелся в него. Затем повернулся к Шоусюэ.

— Нет, этого гребня здесь нет.

— Нет? Такой драгоценности?

— В то время из гарема было вынесено множество сокровищ. Немало редких вещей утеряно.

—...Понятно.

Размышляя, Шоусюэ продолжала разглядывать ширму. На створке рядом с принцессой Минчжу была изображена девочка, похоже, моложе ее самой. Стала ли и эта наивная на вид девочка, облаченная в золото, серебро, жемчуга и драгоценности, жертвой беспощадного клинка? Рядом был юноша того же возраста, что и девочка, далее — молодой человек лет двадцати, затем — женщина примерно того же возраста, и, наконец, на самой правой створке...

Она остановила взгляд. На правой створке был изображен прекрасный юноша в синем халате с распущенными серебряными волосами. В отличие от призрака, которого видела Шоусюэ, в его глазах не было тени скорби — в них была ясная, подобная луне, холодная и неприкосновенная красота.

Это был Бинъюэ.

— Это внук императора, Бинъюэ, — проследив за взглядом Шоусюэ, сказал Юйи. — Прославленный шаман. Его красота воспевалась как непревзойденная во всей императорской семье.

Предания, которые рассказал Юйи, были теми же, что она слышала от Гаоцзюня. Слушая его ровный, текущий подобно воде рассказ, Шоусюэ подумалось, что этот евнух хранит в своей памяти все без исключения исторические факты и предания.

— Понятно. Достаточно.

Выслушав рассказ о Бинъюэ, Шоусюэ решила возвращаться. По дороге к двери она снова остановилась перед настенной картой. Бросив на нее взгляд, двинулась дальше.

— Благодарю за помощь.

Обернувшись перед самой дверью и произнеся эти слова, Шоусюэ увидела, как Юйи почтительно сложил руки.

— Слишком высокая честь. Если это служба госпоже Супруге Вороне, я с радостью исполню что угодно. Я — слуга У Лянь Няннян.*

[Интересный факт. Его должность Юйи — 羽衣 (Yǔyī) — переводится как “одежды из перьев”. А, как мы знаем, все птицы служат У Лянь Няннян.]

Серые одеяния — знак слуг богини У Лянь.

Шоусюэ вдруг спросила:

—...Ты говоришь, что был Юйи еще во времена династии Луань. Сколько же тебе лет?

— Я не знаю года своего рождения.

Открыв дверь, Шоусюэ обнаружила ожидавшего Вэй Цина. Оставив евнуха, глубоко склонившего голову, она покинула сокровищницу. Следуя за своим проводником по галерее, Шоусюэ смотрела на спину Вэй Цина в халате стального серого цвета.

————— ⊱✿⊰ —————

Миновал час Обезьяны*, когда Гаоцзюнь, завершив государственные дела, направился в паланкине к храму Звездной Вороны. На этот раз его провели не в храм, а в павильон позади него. Хотя павильон содержался так же опрятно, как и храм, его возраст выдавали выцветшие оконные решетки, скрипучие половицы и ржавые петли, скрипящие при каждом открытии дверей.

[*Час Обезьяны — временной интервал с 15 до 17 часов.]

В комнате, куда его провели, Дунгуань Сюэ Юй-юн преклонил колени в знак почтения. Принимая во внимание его преклонный возраст, Гаоцзюнь предложил ему сесть на стул. В комнате, помимо столика и стульев, стояли лишь два ветхих шкафа, и хотя сейчас была весна, здесь царил полумрак и холод.

Гаоцзюнь смотрел на сидевшего напротив Юй-юна. Халат темно-серого цвета, темно-серая шапка с хвостовым пером утки морянки. Одеяния Дунгуань были похожи на евнушьи, но сами они евнухами не были. Однако они отличались и от прочих чиновников: не имели домов в столице и жили в этом павильоне. Те, кто становился Дунгуань, разрывали связи с мирским и посвящали себя служению У Лянь Няннян.

Было тихо, помимо них в комнате никого не было, если не считать слугу, принесшего чай. Сопровождающие Гаоцзюня, как обычно, не производили ни звука.

— Я желаю узнать о Дунгуане по имени Бай Янь, написавшем "Записи о духах".

"Записи о духах" — единственная книга, в которой есть упоминания о Супруге Вороне.

— Я просмотрел записи, но среди Дунгуаней предыдущей династии не было никого по имени Бай Янь. Почему?

Юй-юн теребил белую бороду, отведя взгляд в сторону. Не отвечать на вопрос императора с таким видом было крайне непочтительно; будь здесь Вэй Цин, он непременно поднял бы брови.

— Я не понимаю, отчего Ваше Величество столь озабочен Супругой Вороной.

Гаоцзюнь пристально смотрел на Юй-юна. Тот бесстрашно встретил его взгляд. "Это явно необычный старик".

Гаоцзюнь перевел взгляд на решетчатое окно, сквозь которое проникал слабый свет.

—...Она совсем одна, — произнес он едва слышно.

Юй-юн приподнял седые, как иней, брови.

— Что вы имеете в виду?

— Мне кажется, что Шоусюэ вынуждена пребывать в одиночестве. Почему?

Не держа при себе ни служанок, ни горничных, лишь с одной птицей в спутницах, Шоусюэ жила в том темном дворце. Сначала он думал, что это для сокрытия того факта, что она — уцелевшая из предыдущей династии, но дело было не только в этом. Не для того ли, чтобы скрыть какую-то более великую тайну? Эта мысль не давала ему покоя.

Но если так...

— Разве Шоусюэ не достойна сожаления?

Юй-юн поморгал глазами, скрытыми под бровями, и неохотно открыл рот.

— Если таково предназначение Супруги Вороны...

— Значит, ты знаешь имя Супруги Вороны.

Произнеся это без промедления, Гаоцзюнь увидел, как Юй-юн приподнял брови еще выше, чем прежде. Из-под бровей показались широко раскрытые глаза.

— Это...

— Имя Шоусюэ знаю лишь я и мои близкие слуги. От кого ты узнал?

—...

Юй-юн опустил брови и замолчал. Его беззаботное поведение исчезло, сменившись серьезным выражением лица. Наконец он вздохнул.

— Похоже, я выжил из ума. ...От предыдущей Супруги Вороны, Ли Нян.

— Ли Нян?

Услышав неожиданное имя, Гаоцзюнь переспросил.

— Вы общались?

— Я бы не назвал это общением… Это был просто визит вежливости при смене правителя.

— Супруга Ворона специально явилась к тебе? Это потому что вы оба служите У Лянь Няннян?

Юй-юн кивнул, словно смирившись.

— Да, так и есть.

— Но Супруга Ворона официально не почитает У Лянь Няннян. Не так, как здесь. Даже будучи особой наложницей, она живет во Внутреннем дворце. Разве это не странно?

—...

— Вернемся к разговору. Кто такой Бай Янь?

Гаоцзюнь облокотился на столик, наклонился вперед и приблизил лицо к Юй-юну.

— Я задал тебе вопрос. Должна быть причина, по которой ты думаешь, что можешь обойтись без ответа.

—...Мы живем, чтобы повиноваться приказам госпожи Супруги Вороны.

— Что?

— Впрочем, ладно. Пусть будет так. Бай Янь — другое название морянки, длиннохвостой утки. Она облачена в черное оперение, однако грудь и место вокруг глаз у нее белые. Узор цветных перьев напоминает струи дыма, потому ее так и называют — Бай Янь, "белый дым".

Юй-юн вынул перо из своей шапки. Хвостовое перо морянки.

— Иными словами, Бай Янь — это Дунгуань. Дунгуани всех поколений — Бай Янь.

—...

Гаоцзюнь смотрел на Юй-юна.

— Значит, неизвестно, какой именно Дунгуань это написал?

— Известно, это был самый первый Дунгуань династии Луань.

— Откуда ты знаешь?

— Это легенда передавалась устно из поколения в поколение.

— Легенда… — Гаоцзюнь взглянул на хвостовое перо. — Какие легенды вы передаете новому поколению?

Юй-юн снова вставил перо в шапку.

— Истинную историю и продолжение ее погребения.

— Истинную?

— Могу ли я попросить об уединении? Если Ваше Величество сохранит это в тайне, я расскажу вам.

Гаоцзюнь обернулся к стоявшему у двери сопровождающему и велел ждать снаружи. Когда они остались вдвоем, Гаоцзюнь почувствовал, что лицо Юй-юна странным образом помолодело. Казалось, перед ним сидит не ветхий старик, а крепкий военачальник.

— В этой стране есть историческая хроника "Шуан Тунь Дянь".

— Да.

— Знаете ли вы, почему она так названа?

— Потому что разделена на верхний и нижний тома. Верхний том содержит своды законов, нижний — исторические факты.*

[В оригинале 雙通典, дословный перевод — Двойной свод правил/канонов.]

Юй-юн покачал головой.

— Потому что их две.

— Две?

— Историки, даже если им приказывают записать ложь, не могут позволить своей гордости оставить это так. Существует еще одна книга, записывающая подлинные исторические факты.

Ложь... и истина?

—...Что это значит? Если существует такая книга, то где же она...

Гаоцзюнь резко оборвал свои размышления.

— Не может быть, — простонал он, — В Зале Йемин?

— Ваше Величество весьма проницателен.

Гаоцзюнь прижал ладонь ко лбу. Зал Йемин, стоящий напротив дворца Нингуан — “дворец, сияющий даже ночью”...

— Эта книга сокрыта, и истина продолжает оставаться погребенной. Бай Янь исказил происхождение Супруги Вороны. Таково было предназначение. Вера уже ослабла, когда-нибудь этот храм окончательно обветшает, и в Дунгуане отпадет нужда. Настанет день, когда и Супруга Ворона станет не нужна. Так будет правильно. Лишь тогда мы сможем завершить свое предназначение. Мы ждем того дня. Я, и госпожа Супруга Ворона...

Гаоцзюнь подался вперед.

— Каковы подлинные исторические факты?

— Спросите госпожу Супругу Ворону. Попросите показать вам вторую половину "Шуан Тунь Дянь".

— Шоусюэ? Покажет ли она мне такое...

— Я уверен, Госпожа Супруга Ворона, тоже ощущает движение звезд. Вы носите фамилию Ся, а госпожа Супруга Ворона носит в своем имени зиму. Это ли не наставление У Лянь Няннян? Или это встреча, превосходящая даже волю богини...

— Что ты имеешь в виду?

Но Юй-юн более не отвечал на вопросы Гаоцзюня. Похоже, этим он говорил: “спроси у Шоусюэ”. Гаоцзюнь поднялся и направился к двери. Юй-юн окликнул его.

— Ваше Величество. Разве вы не хотели посоветоваться с госпожой Супругой Вороной о бессоннице?

—...В этом нет нужды.

— Полагаю, вам следовало бы посоветоваться как можно скорее.

Сказав это, он сложил руки, как подобает обычному чиновнику. Гаоцзюнь больше не мог считать этого старика своим подданным.

————— ⊱✿⊰ —————

"Как проводить принцессу Минчжу в райские земли?"

Шоусюэ сидела в одиночестве в павильоне Зала Йемин, погруженная в свои мысли. Чай, заваренный Цзюцзю, давно остыл, но она не приходила сменить чашку, чтобы не мешать размышлениям госпожи.

"И еще Бинъюэ".

Он тоже был призраком, которого нельзя оставлять без внимания. Шоусюэ предполагала, что он вновь явится к ней, но пока не было никаких признаков. Однако странная тревога не покидала ее грудь. Может быть, потому что она не понимала цели Бинъюэ? Что же он...

Почувствовав чужое присутствие, Шоусюэ подняла голову.

— Опять явился?

Думая про себя, что у него, верно, не так уж много свободного времени, она открыла дверь движением одного пальца. На пороге стоял Гаоцзюнь.

— Я уже побывала в сокровищнице дворца Нингуан. Тот призрак — это Минчжу...

Прежде чем Шоусюэ закончила, Гаоцзюнь широкими шагами подошел к столику. Вэй Цин с небольшим опозданием показался в дверях. Похоже, он спешно следовал за Гаоцзюнем, хотя обычно шел впереди.

— Покажи мне "Шуан Тунь Дянь".

Тон Гаоцзюня был тих, но необычайно груб. Шоусюэ впервые видела, чтобы он так говорил. Дыхание Гаоцзюня было учащенным. Неужели он бежал сюда?

— Я слышал от Дунгуаня. Что у тебя есть вторая половина "Шуан Тунь Дянь". Он сказал мне попросить тебя показать ее. Тот человек...

Лицо Гаоцзюня было мрачным. Это тоже было необычно для него, всегда сохранявшего бесстрастный вид.

— Тот человек не мой подданный. Он твой слуга, не так ли?

Продолжая сидеть, Шоусюэ подняла взгляд на Гаоцзюня.

—...Он слуга У Лянь Няннян. Не мой.

— Он сказал, что повинуется твоим приказам.

Перед глазами Шоусюэ мелькнуло лицо Юйи. Тот говорил, что с радостью исполнит любую просьбу Супруги Вороны. Слуги У Лянь Няннян, облаченные в серые одеяния.

— Еще Дунгуань сказал, что ты тоже должна ощущать движение звезд. Что моя фамилия — Ся, а в твоем имени есть зима... Что это значит?

"Сюэ Юй-юн, проклятый старик".

Раскрыв так много, он переложил на нее остальное? Шоусюэ закусила губу.

— Что ты скрываешь?

— А ты почему пытаешься узнать то, что должно быть сокрыто?

Шоусюэ произнесла это с презрением. Так и есть, ничего хорошего не вышло. Не следовало связываться с императором...

Гаоцзюнь пристально посмотрел на Шоусюэ, затем заговорил.

— Потому что мне тебя жаль.

От этих слов что-то в глубине груди Шоусюэ застыло.

— Ради сохранения тайны ты вынуждена оставаться одна, не так ли? Но ведь ты не хочешь быть одна. На самом деле ты хорошо ладишь со служанкой...

Шоусюэ неосознанно схватила чайную чашку и с силой плеснула содержимое в Гаоцзюня.

— Жаль? Да как ты смеешь!..

Вэй Цин в изумлении бросился было вперед, но Гаоцзюнь поднял руку, останавливая его.

— Если я неудачно выразился, прошу прощения. Но я действительно сочувствую тебе. Это задевает тебя?

С его волос стекали капли холодного чая, но Гаоцзюнь смотрел Шоусюэ в глаза. Шоусюэ свирепо посмотрела на него в ответ и поставила чашку на столик. Молча повернувшись спиной, она вошла за полог. Вытащила из-под ложа небольшой ящик из пурпурного сандала. Взяв его в руки, она вернулась к Гаоцзюню.

— Прочти это, а затем попробуй повторить свои слова. Если сможешь.

Открыв крышку, она извлекла содержимое — свиток из бамбуковых дощечек, связанных шнуром. Шоусюэ швырнула его перед Гаоцзюнем. В тот же миг шнур, связывавший дощечки, оборвался, и с сухим звуком трущегося бамбука дощечки рассыпались по столику.

— Ах, — Шоусюэ ахнула и уставилась на разлетевшиеся бамбуковые дощечки.

Ли Нян ведь говорила ей обращаться осторожно со свитком, потому что это древняя вещь.

Гаоцзюнь взял одну из разлетевшихся дощечек и начал раскладывать их по порядку. Шоусюэ вырвала дощечку из его рук и притянула к себе как рассыпавшиеся, так и оставшиеся на столике.

—...Восстановить порядок могу только я. Я прочла это столько раз, что выучила наизусть.

Шоусюэ отложила в сторону уцелевшую часть и начала раскладывать разлетевшиеся дощечки по порядку с самого начала.

Гаоцзюнь молча наблюдал за ее руками, и только стук дощечек, ложащихся на столик, нарушал тишину.

— Ли Нян показала мне это спустя год после того, как я прибыла сюда. Я не умела читать и писать, потому училась у нее. В то время я все еще не могла прочесть, и она рассказывала мне.

Оттого в ее памяти глубже запечатлелся голос Ли Нян, нежели сами письмена.

—...С западной стороны, из дворца Ю, восемь тысяч и одну ночь летела У Лянь, пока не узрела остров, где растут можжевельники. На их ветви упокоила она перья свои. Из смертных двоих избрала: один стал Владыкой Лета, другая — Владычицей Зимы...

Слова изливались сами собой, не было нужды читать бамбуковые дощечки. Шоусюэ взглянула на Гаоцзюня.

— Хочешь услышать?

Выдержав паузу, Гаоцзюнь медленно кивнул.

— Хочу.

Шоусюэ глубоко вздохнула, закрыла глаза и заговорила.

Владыка Лета, будучи правителем-мужем, ведал государственными делами. Владычица Зимы, будучи правительницей-жрицей, ведала священными обрядами. Титул Владыки Лета передавался по мужской линии крови, Владычица Зимы избиралась по божественному знамению — всякий раз юную деву указывало небо. Она получала от У Лянь Няннян силу и передавала миру волю ее. Более пятисот лет, из поколения в поколение, мирно управлялась страна двумя правителями — мужчиной и женщиной — пока не разразилась война.

В то время Владыка Лета — Сун, юный государь с кипучей кровью, убил Владычицу Зимы — деву Суй. Причина доподлинно неизвестна. Одни говорили, Сун воспылал страстью к Суй, но она отвергла его. Другие говорили: он возненавидел ее за связь со своим младшим братом. Суй была девой такой чистой красоты, словно излучала свет изнутри. Сун любил Суй. Настолько, что хотел убить ее.

После того несколько сотен лет бушевала война между войсками Владычицы Зимы под началом верховного жреца, и войсками, союзными Владыке Лета. Владыки Лета сменялись один за другим, Владычица Зимы более не появлялась. У Лянь молчала. Страна пришла в запустение, Владычица Зимы была забыта, а имя Владыки Лета стерлось из памяти людей. Династии многократно возникали и тотчас рушились.

Но однажды из провинции явилась армия, сокрушая заграждения, и с неудержимой силой устремившаяся к столице — то была армия Луань Си. За редкие в этих землях серебряные волосы его прозвали Серебряным полководцем. Ему не исполнилось и тридцати лет — он был юн и подобен молодому льву. В том походе его сопровождала девица двенадцати лет, именуемая Сян Цян. Луань Си назвал ее, так как она была рабыней и имени не имела.

Сян Цян — новая Владычица Зимы, избранная У Лянь. Луань Си, ведомый золотой птицей, нашел Сян Цян и от спас рабовладельца. Она употребляла силу на благо Луань Си и во всем ему помогала. Заключивший союз с Владычицей Зимы, Луань Си очень скоро обрел верховную власть и стал правителем в двадцать восемь лет. Спустя почти тысячу лет разлуки вновь воссоединились Владыка Лета и Владычица Зимы.

Луань Си знал, что началом бесконечной войны стала утрата Владычицы Зимы. Она незаменима, без нее Владыка Лета погибнет. Именно Владычица Зимы дает власть Владыке Лета. Говорили, что долгое молчание У Лянь было наказанием Владыке Лета, убившему Владычицу Зимы. Страна пришла в запустение, ибо утратила покровительство богини. Чтобы оставаться Владыкой Лета, нужно было хранить Владычицу Зимы. Луань Си навсегда запомнил эти слова.

Но, несмотря на урок прошлого, он не дозволил Сян Цян называть себя Владычицей. Сказал, что два правителя лишь породят новую войну. Была ли то жажда единовластия или истинная скорбь о возможной войне — неведомо.

Луань Си повелел воздвигнуть в гареме великолепный дворец и заточил в нем Сян Цян. Отделил от жрецов, лишил власти, нарек Супругой Вороной и причислил к наложницам — но делить с ней ложе не спешил, зная, что именно любовь к Владычице Зимы стала причиной прошлой войны.

Сян Цян согласилась с его решением. Дала клятву. Приняла заточение и молчание. Все потому, что Сян Цян любила Луань Си. Его слова для Сян Цян были всем. Она удержала У Лянь под этим дворцом и стала ее тюремщиком. С тех пор Супруга Ворона стережет богиню во дворце Йемин и существует, дабы Владыку Лета делать правителем.

Луань Си составил официальную хронику. И записал ложную историю — в ней не было двух Владык. Имена Владыки Лета и Владычицы Зимы были погребены. Бай Янь изменил происхождение Супруги Вороны и выдал ее как простую потомицу шаманок, У Лянь Няннян почитавших. Ибо такова была воля Владычицы Зимы.

— Вот, пожалуй, и все.

Шоусюэ глубоко вздохнула. Подняв лицо, увидела, что Гаоцзюнь пристально смотрит на нее. По-прежнему невозможно было прочесть его выражение. Лишь по слегка расширенным глазам и приоткрытым губам можно было понять, насколько он поражен.

—...То, что ты рассказала, — все это правда?

Гаоцзюнь задал вопрос тихим голосом.

— Если не веришь — пусть будет так. Я не знаю иной истории.

Гаоцзюнь замолчал и опустил взгляд. Когда Яньди принял императорский титул от рода Луань, столица и дворец остались теми же, что были при династии Луань. Казалось, это было просто удобно, но именно поэтому он и смог забрать императорский титул. Потому что не сверг Супругу Ворону — Владычицу Зимы.

— Значит, я император лишь потому, что Владычица Зимы находится здесь?

Гаоцзюнь вновь открыл рот.

— А ты... — слова застряли, словно он колебался. — Супруги Вороны согласны с этим? Лишенные имени Владычицы и заточенные навеки?

Шоусюэ гневно посмотрела на Гаоцзюня.

— Что нам делать? Вновь именоваться Владычицей Зимы? Это лишь приведет к ненужной войне.

— Значит, ты проведешь всю жизнь здесь, храня молчание? Разве у тебя есть такой долг или обязательство? Разве ты не хочешь оставить пост Супруги Вороны...

— Если бы могла, давно бы оставила!

Шоусюэ вскричала.

— Кто же по своей воле станет Супругой Вороной?! Но на мне когти У Лянь Няннян. Супругу Ворону — Владычицу Зимы — выбирает У Лянь Няннян, золотая птица лишь возвещает об этом. В те времена Владычица Зимы заточила здесь богиню, и они стали словно одно целое. Потому Владычица Зимы не может уйти. Не может сделать ни шагу за пределы дворца, ибо это предательство божества.

Гаоцзюнь нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

— Жизнь Супруги Вороны в руках У Лянь Няннян. Стоит предать ее — и жизнь будет отнята. Ничего не поделаешь, — повторила она.

Ответ Шоусюэ заставил Гаоцзюня еще больше нахмуриться. "Ничего не поделаешь", — мучительно, словно изрыгая кровь, произнесла Шоусюэ.

—...У Лянь Няннян покидает это место лишь ночью — в беспросветно темную ночь без луны — и бродит по миру как Ею-шэн. И я, верно, тогда была помечена ее когтями.

— Тогда?

— В ту ночь, когда мать бежала со мной.

В ту ночь, блуждавшая до самого заката Шоусюэ обессилела и заснула, прислонившись к воротам квартала.

Ночь была безлунной. А в такие ночи особенно нельзя было оставаться в темноте снаружи. Быть может, тогда У Лянь и избрала ее. По прихоти...

— Я не могу бежать отсюда. Чтобы хранить тайну, чтобы не собирать людей себе в подчинение, я не должна подпускать к себе посторонних. Так учила меня Ли Нян. Хранить гордость Владычицы Зимы, блюсти молчание, дабы не навлечь беды. Не алчествовать, ничего не желать — ибо это порождает бедствия. Понимаешь ли ты? Из-за рода Луань — из-за собственных предков — быть заточенной здесь и существовать ради императорского рода, уничтожившего весь мой род. С этим телом, которое лишится жизни, если тайна раскроется, затаив дыхание, как это тяжело — жить...

Шоусюэ закусила губу. Голос дрожал.

Если есть кто-то, способный ответить, пусть скажет. Почему она должна жить здесь? Именно здесь, из всех мест! Ничего не смея желать, не сближаясь с людьми по-настоящему, не имея возможности бежать. Почему!

— Ты понимаешь? Скажи это еще раз своими устами, что тебе меня жаль, словно это тебя не касается!

Шоусюэ схватила чайную чашку и швырнула ее в стену. Тонкий керамический сосуд легко разбился, издав звук, подобный разбивающемуся льду.

Тяжело дыша, Шоусюэ свирепо смотрела на Гаоцзюня. Она решила во что бы то ни стало не плакать. Не хотела его жалости. Не хотела, чтобы такими ничтожными чувствами измерялось то, что горело у нее в груди. Не хотела, чтобы словом "жалость" определялось то, как Шоусюэ жила до сих пор и с как должна будет жить дальше.

Гаоцзюнь с побледневшим лицом сжал губы. Казалось, он не мог найти слов.

Услышав звук разбившейся чашки, из глубины комнаты робко выглянула Цзюцзю. Удивившись осколкам, разбросанным по полу, она осторожно приблизилась и, присев на корточки, стала собирать их. Шоусюэ окликнула ее.

— Цзюцзю, оставь. Я позже сама подберу. Ты поранишься.

— Нет, но...

От этого голоса Шоусюэ вздрогнула. Это был не обычный голос Цзюцзю.

Странный звук, словно один голос раздвоился, словно два голоса слились воедино. Лянше — голос, когда в тело вселяется призрак.

— Цзю...

— Не двигайся, Супруга Ворона.

Цзюцзю — нет, призрак, вселившийся в Цзюцзю — поднялся, держа в руке осколок разбитой чашки. Шоусюэ остановила ногу, которую уже занесла для шага. Острие осколка прижалось к тонкой шее Цзюцзю.

— Бинъюэ!

Шоусюэ словно в муках выдохнула эти слова. Губы Цзюцзю дрогнули. Казалось, призрак вот-вот рассмеется.

— Верно. Как ты догадалась?

Раздвоенный голос прозвучал насмешливо.

— Не так много призраков, которым в голову пришло бы столь гнусное деяние — использовать жизнь одержимого человека в качестве щита. Мерзавец.

— Правда? Когда я был шаманом, таких встречалось немало.

— Убирайся из Цзюцзю сейчас же.

— Требовать буду я, Супруга Ворона.

Стоило Шоусюэ попытаться пошевелить рукой, как осколок впился в шею Цзюцзю. Шоусюэ могла лишь прикусить губу и замереть.

— Та просьба, о которой ты говорил прежде?

— Да.

— Замышляешь возрождение рода Луань? Или убийство императора проклятием?

Гаоцзюнь бросил взгляд на Шоусюэ. Она не смотрела на него.

— Вовсе нет. — Цзюцзю — нет, Бинъюэ — саркастически усмехнулся. — Меня это не интересует. Просто... просто есть тот, кого нужно спасти.

Изменив прежний тон, Бинъюэ прищурил глаза с отчаянным видом.

— Супруга Ворона. Шоусюэ. Выслушай меня.

Вместе с умоляющим голосом рука Бинъюэ напряглась. Острие осколка сильнее прижалось к коже Цзюцзю. Шоусюэ затаила дыхание.

— Я же говорила, что выслушаю тебя. Потому покинь Цзюцзю.

В голосе Шоусюэ слышалась тревога. Нельзя было допустить, чтобы Цзюцзю пострадала. Цзюцзю изначально не должна была иметь отношения к Шоусюэ. Если бы она не назначила ее служанкой, девушка не была бы рядом. Добросердечная, обычная девушка. Потому...

— Шоусюэ, я...

Бинъюэ шагнул вперед, взывая к Шоусюэ. В этот миг острие осколка соскользнуло и оставило на коже тонкую рану. Выступила капля красной крови.

При виде этого, в самой глубине сердца Шоусюэ что-то всколыхнулось, по всему телу побежали мурашки.

— Покинь Цзюцзю.

Дрожь пробрала ее до самых кончиков пальцев, словно горячий ветер скользнул по коже. Хотя она не двигалась, подвески на шпильках в ее волосах задрожали, издавая звон. Постепенно дрожь усиливалась, и наконец шпильки разлетелись в разные стороны. Уложенные волосы распустились и рассыпались по спине. Ее волосы и одежды развевались, словно подхваченные ветром, хотя ветра не было вовсе. Шоусюэ чувствовала, как что-то в глубине груди горячо кипит и одновременно холодно застывает. Чувствуя, что перестает быть собой, она указала на Бинъюэ и открыла рот.

— Разве ты не понял, что я велела тебе оставить эту девушку? Это мой приказ!

Внезапный порыв ветра пронесся по комнате. Полог взметнулся, столик сдвинулся с места. Ветер закружился и, став подобным волне, обрушился на Бинъюэ — на тело Цзюцзю. Ноги Цзюцзю оторвались от земли, затем она обмякла и упала, словно оборвалась нить, державшая ее. Послышался слабый крик — не принадлежавший Цзюцзю. В тот же миг буря исчезла, будто ее и не было. Скатерть, сброшенная со столика, плавно опустилась на пол.

Рядом с упавшей Цзюцзю стоял юноша. Он выглядел изумленным. Это был Бинъюэ.

— Вырвать силой...

Не дав ему договорить, Шоусюэ направила руку в его сторону. В ладони собралось тепло, воздух заколебался, один за другим появлялись бледно-розовые лепестки, превращаясь в пион. Лепестки слабо светились над ладонью.

— Если ты не можешь перейти в райские земли, я провожу тебя сама.

Она не могла остановиться — яркое пламя готово было взорваться внутри тела. Бинъюэ в ужасе попятился. Шоусюэ не слышала, что он говорит. Казалось, что где-то в другом месте она сама говорила себе "остановись", но тело, подчиненное жару, не слушалось этого голоса.

Она сделала шаг к Бинъюэ. В его глазах читался страх. Не обращая на это внимания, Шоусюэ подняла руку. Цветок пиона готов был превратиться в бледно-розовое пламя. Она хотела остановиться, но не могла. Ее сознание было поглощено потоком пламени, Шоусюэ теряла в нем себя…

Когда казалось, что все будет снесено этим чудовищным жаром...

— Шоусюэ.

Гаоцзюнь схватил ее за руку.

Шоусюэ вдруг глубоко вздохнула. Разум прояснился — именно это она почувствовала, когда услышала свое имя.

Голос Гаоцзюня пронзил грудь Шоусюэ, достигнув самой глубины души. Было ощущение, будто полог, покрывавший тело, сорван, и внезапно хлынул свет. Что это было? Она несколько раз моргнула.

Свирепствовавший жар отступил, словно волна. Нечто, овладевшее телом, исчезало. Шоусюэ подняла лицо. Лицо Гаоцзюня отчетливо выделялось на фоне окружающего.

"Почему же? Когда Гаоцзюнь произносит мое имя, оно всегда звучит иначе, чем от других. Это вызывает странное чувство. Я не могу противиться этому".

Пион исчез с ладони Шоусюэ. Она глубоко выдохнула и расслабила плечи. Все тело было скованно напряжением. От чего же оно так напряглось?

Гаоцзюнь отпустил руку Шоусюэ. Когда она опустила руку, Бинъюэ с искаженным лицом тихо выдохнул с облегчением:

— Ах...

— Цин.

Гаоцзюнь окликнул Вэй Цина, который затаив дыхание наблюдал за происходящим. Вэй Цин, словно очнувшись, моргнул, затем как обычно, не дожидаясь слов, угадал намерение хозяина и направился к Цзюцзю. Подняв ее на руки, доложил:

— Она лишь потеряла сознание.

— Уложи ее вон там.

Шоусюэ указала на ложе у дальней стены за пологом. Вэй Цин кивнул и отнес Цзюцзю туда. Проводив их взглядом, Шоусюэ посмотрела на Бинъюэ. Тот принял оборонительную стойку.

—...Какова твоя просьба? Я выслушаю.

Даже после этих слов Бинъюэ, оставался настороженным и молчаливым, возможно, боясь быть насильно изгнанным в райские земли.

— Ты сказал, что кого-то нужно спасти. Кого же?

Бинъюэ молчал, словно колеблясь. Шоусюэ смотрела на его лицо и некоторое время размышляла.

— Дай подумать, принцессу Минчжу?

Бинъюэ скривился, словно проглотил нечто горькое. Похоже, она угадала.

— Принцесса Минчжу... это вторая принцесса?

Гаоцзюнь, словно роясь в памяти, произнес это, глядя в пространство. Шоусюэ кивнула.

— Бинъюэ, она твоя тетушка?

—...У нее с отцом были разные матери. Она была младше меня по возрасту, — Бинъюэ наконец открыл рот. Он говорил почти шепотом.

— Многие истории о тебе были связаны с гаремом.

Превратил в рыбу евнуха, проявившего непочтительность, отыскал пропажу принцессы — она вспомнила предания, рассказанные Гаоцзюнем.

— Потому я подумала, что ты, должно быть, дружил с принцессой Минчжу. А еще ты, похоже, собирался стать приемным сыном своего наставника-шамана и покинуть императорский род. Странное дело. В чем причина принимать фамилию наставника, когда в этом нет нужды? Иначе говоря, какова причина отказа от фамилии Луань?

Бинъюэ, словно не решаясь ответить, блуждал взглядом. Шоусюэ перевела взгляд на Гаоцзюня. Похоже, он не понимал.

— Возможно, тебе это неинтересно, но в мире существуют такие установления, как запрет на брак внутри рода или запрет на брак между знатью и простолюдинами.

Члены одного рода не могут вступать в брак, куртизанка может быть выкуплена клиентом и стать наложницей, но не может стать законной женой. Таков закон.

— Прежде этого не было, — сказал Бинъюэ. — Если вы откроете исторические записи и легенды, то найдете множество историй, когда сестры выходили замуж за своих братьев, а племянницы — за своих дядей, при условии, что у них были разные матери. Запрет был введен лишь с приходом династии Луань.

— Иными словами... — Гаоцзюнь провел рукой по подбородку. — Ты хотел жениться на представительнице своего рода, потому собирался отказался от фамилии и покинуть род Луань, так?

Бинъюэ молчал.

— Неужели на принцессе Минчжу?

Поскольку Бинъюэ не отвечал, Гаоцзюнь посмотрел на Шоусюэ.

— Император и члены императорского дома, ставшие призраками, являлись к покоям Яньди и были изгнаны Ли Нян. Если возлюбленная Бинъюэ была среди них, у него не нашлось бы причин оставаться здесь до сих пор. Потому он и просит меня спасти ее, не так ли?

Значит, это могла быть только принцесса Минчжу.

— Понятно, — сказал Гаоцзюнь, но бесстрастно склонил голову набок. — Но почему именно сейчас?

Бинъюэ все это время был в провинции Ли, вселившись в заурядного колдуна. Действительно, почему он решил попросить Шоусюэ о помощи только теперь?

—...Я был в гареме.

Бинъюэ произнес это едва слышно.

— Став призраком, я блуждал и, очнувшись, обнаружил себя в гареме. Я искал Минчжу. Слышал, что она покончила с собой во время вторжения. Фух… — выдохнул Бинъюэ.

Это был прозрачный, полный печали вздох.

— Вскоре мы должны были совершить свадебный обряд. Мой дед, император, дал разрешение, если я покину род Луань. Я даже отправил ей дар с предложением о браке. Минчжу была так счастлива. Но все исчезло.

После ее смерти Бинъюэ блуждал по разоренным и изменившимся до неузнаваемости дворцам гарема в поисках Минчжу. Ее тела. Мощеные камнем дорожки потускнели от крови, в садах беспорядочно валялись тела служанок и придворных дам. В воздухе витал сильный запах дыма — вероятно, горел какой-то павильон. Бинъюэ рассказал, как блуждал среди всего этого.

— Тело Минчжу я так и не нашел. Вероятно, его уже унесли. Но... под ивой был призрак. Призрак Минчжу.

Бинъюэ опустил взгляд. На опущенные глаза легла тень.

— Она стояла в том облике, в котором встретила смерть — истекая кровью из шеи. Похоже, она умерла под той ивой. Мой голос не доходил до Минчжу — что-то занимало ее разум, и она не слышала. Потому я не мог ни проводить ее в райские земли, ни отправиться вместе с ней. Я решил обратиться к наставнику, чтобы найти способ. Но Яньди захватил или изгнал всех шаманов, а тех, кто служил дому Луань, казнил. Наставник, похоже, сумел бежать, но из-за этого я не мог найти его след. Покинув столицу, я решил найти шамана, способного спасти Минчжу.

— Ты не думал обратиться к предыдущей Супруге Вороне, как сейчас?

На слова Гаоцзюня Бинъюэ мельком взглянул на Шоусюэ.

— Супруга Ворона изгнала призраков императора и членов императорского дома. Изгнать — не значит спасти. Это значит без разговоров отправить в райские земли; говорят, что душа при этом исчезает. Поэтому я не мог обратиться к Супруге Вороне. Если бы неосторожно приблизился, она могла изгнать меня… Как ты сейчас, — добавил он.

Вот почему при встрече с Шоусюэ он всегда осторожно использовал кого-то в качестве заложника.

— И все же время от времени я возвращался в гарем, чтобы проведать Минчжу. Я думал, раз призрак Минчжу, никому не вредил и лишь на миг являлся с помощью ивовых цветов, Супруга Ворона не станет изгонять ее... Но Минчжу все так же не отзывалась на мой голос.

Каждый раз, возвращаясь к призраку возлюбленной, Бинъюэ взывал к ней, надеясь, что в этот раз получится. И каждый раз, разочаровавшись, покидал гарем в поисках способа спасти ее... Одно лишь мысль об этом бесконечном цикле заставляла сердце Шоусюэ сжаться.

— Сильные шаманы хорошо прятались, так что найти их было нелегко. Поэтому первой, в кого я вселился, был не шаман, а жрица храма. Эта женщина ревностно почитала богов, и у нее была сила. Подумав, что она подойдет, я вселился в нее и попытался призвать призрак Минчжу, но не получилось. Минчжу по-прежнему не отзывалась. После этого я вселялся в нескольких других и пытался, но результат был тем же. Воздействовать на Минчжу можно было только в пору цветения ивы. Не сумев ничего сделать, я много раз встречал весну.

Бинъюэ закрыл глаза. Возможно, вспоминал ивовый пух, взмывающий в небо на ветру после того, как отцветали цветы. Это был знак того, что придется расстаться с любимой еще на один год.

— После очередной весны я решил все-таки искать наставника, он ведь был выдающимся шаманом своего времени. Если я не мог отыскать его сам, подумал, пусть он найдет меня. Для этого я выбрал заурядного колдуна, искусного в обмане. Как и ожидалось, тот умел привлекать внимание и даже создал нечто вроде Учения Лунной Истины. Но он оказался чересчур заметным — прежде чем наставник нашел меня, на него обратили внимание власти.

Бинъюэ саркастически усмехнулся. Дальнейшее и Шоусюэ, и Гаоцзюнь знали.

— Но, возможно, благодаря этому, вернувшись в гарем, я узнал о смене Супруги Вороны. Более того, эта Супруга Ворона оказалась из рода Луань. Я подумал, что если действовать осторожно, то смогу договориться.

— …Я был глуп, — прошептал Бинъюэ, склонив голову. Когда он опускал глаза, казалось, будто на луну наплыло облако, отбросив тень. Верный своему имени, он обладал холодной лунной красотой.*

[*Его имя, 欒冰月, дословно переводится как “Ледяная луна рода Луань”.]

—...Если бы ты не использовал служанку как щит, я бы спокойно выслушала тебя, — сказала Шоусюэ, но...

— Разве можно было беззащитным явиться перед Супругой Вороной? Я никогда не забуду, как предыдущая Супруга Ворона одним махом изгнала призраков моего деда и остальных.

На эти слова нечего было возразить. Отведя с лица распустившиеся волосы, Шоусюэ посмотрела на оконную решетку.

— Уже почти стемнело…

Пробормотав это, она направилась к двери. Сделав несколько шагов, обернулась к Гаоцзюню и остальным.

— Следуйте за мной.

Бинъюэ выглядел растерянным, но Шоусюэ, не обращая на него внимания, вышла из павильона. Небо разделилось на бледно-розовое и лунно-белое. Тающий свет заходящего солнца зацепился за ветви дерева. Быстрым шагом она направилась на юг гарема. К Минчжу.

Идя по вымощенной камнем дорожке, Шоусюэ вспоминала ширму, увиденную в сокровищнице дворца Нингуан. Ширму, на которой были изображены Бинъюэ и Минчжу — Бинъюэ был прекрасен, словно холодное стекло, Минчжу сияла мягкой красотой, подобной нефриту.

— Бинъюэ.

Шоусюэ окликнула его. Гаоцзюнь и Вэй Цин шли сразу за Шоусюэ, но Бинъюэ следовал на некотором расстоянии. Не было ни шагов, ни тени — странное ощущение.

— Ты знаешь, что у принцессы Минчжу был стеклянный гребень?

— Белый стеклянный гребень?

— Да.

— Знаю. Это я его подарил. Вместе с предложением о браке.

—...Понятно.

Когда Бинъюэ говорил, что преподнес брачный дар, она уже подумала об этом.

— Знаешь ли ты, что он пропал?

— Пропал? — Лицо Бинъюэ изменилось. — Его украли?

— Возможно, но... я думаю, что это не так.

Они миновали Зал Юаньян, впереди показалась персиковая роща с ивами. Небо постепенно темнело, окрестности окрашивались в густой синий цвет. В этот момент поднявшаяся из-за деревьев луна засияла белым светом. Приблизившись к иве, Шоусюэ остановилась. Бинъюэ вздохнул — это был мучительный, душераздирающий вздох.

Под цветущей ивой показалась фигура Минчжу. В отличие от сгущающейся тьмы, ее призрак словно излучал бледное сияние. Шоусюэ смотрела на ее поникшее лицо.

— Принцесса Минчжу покончила с собой под этой ивой. Ты знаешь, почему она выбрала именно это дерево?

На вопрос Бинъюэ ответил:

— Когда я посещал гарем, мы всегда встречались здесь. Здесь же я сделал ей предложение.

"Вот оно что". Она хотела умереть, храня воспоминания о Бинъюэ.

— В таком случае трудно представить, что она попыталась бы умереть без своего драгоценного стеклянного гребня, не так ли?

Это был его подарок. Если она выбрала это место для смерти, то логично было бы украсить свою кончину им.

— Но, — Шоусюэ указала на голову Минчжу. — Она умерла без него.

Облик призрака не всегда соответствует облику в момент смерти. Бинъюэ — хороший тому пример. Иногда призрак является в том виде, который умерший сильнее всего запечатлел в сердце. Если призрак Минчжу не носил тот гребень, то либо именно таков был ее облик в момент смерти, либо этот облик она и запечатлела в сердце. Но почему? Гораздо понятнее было бы увидеть призрака с дорогим гребнем в волосах.

— Должно быть, она думала, что в последние минуты жизни этот гребень не должен быть с ее телом. Потому что его украдут.

— Ах, — Гаоцзюнь издал звук, нечто среднее между голосом и вздохом. — Подвеска принцессы Минчжу и нож, которым она себя заколола, хранятся в сокровищнице дворца Нингуан. Таковы правила.

Шоусюэ однажды упрекала Гаоцзюня, спрашивая, хранят ли они украшения, снятые с трупа.

— Гребень мог попасть в руки Яньди, убившего Бинъюэ. Она не могла допустить этого ни в коем случае.

— Тогда... — Бинъюэ смотрел на Минчжу. — Где же гребень?

Шоусюэ шаг за шагом приближалась к ней.

— Когда стражники наступали, не было времени где-то спрятать его. Придя сюда, в место, которое она выбрала для смерти, она, вероятно…

Шоусюэ присела перед принцессой Минчжу. Положила руку на землю у ее ног. Земля была прохладной.

—...Закопала его.

Достав из-за кармана деревянную фигурку, Шоусюэ начала копать. Других подходящих инструментов не было.

— Цин, — окликнул Гаоцзюнь, и Вэй Цин с неохотным видом подошел к Шоусюэ. Достав из-за пазухи халата кинжал, одним движением глубоко вскопал землю. "Он всегда носит с собой такие опасные вещи?" — подумала Шоусюэ.

— Вряд ли она закопала глубоко.

Покопав некоторое время, они наткнулись на корень ивы. Еще один тонкий корень. Шоусюэ остановилась. Корни оплетали — нет, словно охраняя, держали гребень. Хотя и испачканный землей, это был стеклянный гребень. Шоусюэ поспешно выкопала его и стряхнула землю.

— Возьми.

Гаоцзюнь протянул платок. Когда она начисто вытерла грязь, показался прекрасный гребень в форме волн и пионов. Молочно-белое стекло гладко и нежно сияло в лунном свете.

Он сочетал в себе красоту Бинъюэ, подобную холодной луне, и мягкую красоту Минчжу.

— Этот гребень, должно быть, беспокоил ее, потому она не могла покинуть это место. Все ее мысли были о нем.

Из-за этого она даже не слышала голос Бинъюэ, подарившего ей этот гребень. Какая ирония.

Шоусюэ подняла гребень перед Минчжу и в другой ладони собрала тепло. Бледно-розовые лепестки набухли и, приняв форму пиона, дрогнули в ее руке. Легко подув на них, Шоусюэ рассеяла лепестки в дым, который окутал гребень и вскоре потянулся к Минчжу. Словно почувствовав это, поникшая Минчжу впервые подняла лицо. Бледно-розовый дым окружил ее, гребень засверкал в лунном свете, и глаза Минчжу широко раскрылись.

Расплывчатые зрачки медленно обретали фокус. За гребнем стоял Бинъюэ.

—...Минчжу.

Бинъюэ окликнул ее и шагнул вперед. Минчжу моргнула. Словно сквозь нее прошел ветер, выражение лица Минчжу разом изменилось. Глаза, часто моргавшие, засверкали, гладкие щеки очертились мягкими линиями, отражающими свет. Серебряные волосы были уложены, рана на шее и кровь исчезли. Окровавленные одеяния сменились рубахой с великолепной вышивкой золотыми и серебряными нитями и юбкой с узорами волн — принцесса сияла во всем своем великолепии.

Бинъюэ погладил волосы ее, и в них появился заколотый стеклянный гребень. Минчжу беззвучно улыбнулась. Бинъюэ заключил ее в объятия, на его лице тоже появилась слабая улыбка. Казалось, он что-то прошептал ей на ухо, но Шоусюэ не расслышала.

Они вдвоем растворились в лунном свете. Цветущие ветви ивы покачивались. Словно скрываясь меж поникших цветов, влюбленные беззвучно исчезли.

Легкий ветерок качал иву. Шоусюэ молча смотрела на ивовые цветы, освещенные лунным светом. Никто ничего не говорил.

—...Я похороню этот гребень в их могиле.

Спустя некоторое время, словно медленно пробуждаясь от сна, тихо произнес Гаоцзюнь.

Могилы Луань находились на краю дворца, в укромном уголке Запретного сада. Семейный склеп рода Луань был разрушен, но Яньди не хотел, чтобы народ почитал их, поэтому устроил могилы не за пределами дворца, а в Запретном саду.

— Так будет лучше.

Этот гребень изначально должен был разделить смерть с Минчжу, поэтому так и должно было быть.

— Мне лучше не прикасаться к нему. Пусть род Луань хранит его.

Сказав это, Гаоцзюнь взмахнул рукавом. Шоусюэ опустила взгляд на стеклянный гребень. Лунный свет, словно роса, мягко окутывал стекло.

————— ⊱✿⊰ —————

Оставалось еще одно дело.

Несмотря на глубокую ночь, Шоусюэ сидела на краю окна, глядя наружу. Чем гуще становилась ночная тьма, тем ярче сияла луна чистым светом. Закрыв глаза, она явственнее слышала пение соловья. Замедлив дыхание, искала присутствия. Чем больше она растворялась в ночи, тем дальше простирались ее чувства. Владычица Зимы правит ночью. То, что невозможно днем, можно было сделать с помощью ночной силы.

"Гаоцзюнь... в спальных покоях".

Во тьме ощущался запах. Рядом с Гаоцзюнем… Это...

Шоусюэ слегка приоткрыла глаза. То, что она почувствовала утром, отправившись во дворец Нингуан. Это присутствие.

Она фыркнула.

"Болван".

— Этот мужчина действительно идиот…

Шоусюэ спустилась с окна. Направившись к двери, она увидела, как Синсин забил крыльями. Бросив взгляд в его сторону, Шоусюэ усмехнулась одними губами.

— Не беспокойся, Синсин. Скоро вернусь. Я не сбегу — ты, проклятый, непослушный сторожевой пес божества.

Пригрозив, что зажарит его, если он будет шуметь, Шоусюэ добилась от птицы послушания. Затем открыла дверь и быстро спустилась по ступеням. Подобрав длинную юбку, побежала, словно скользя по отполированным камням в парчовых туфлях.

Покинув черный павильон и миновав рощу азалий и рододендронов, Шоусюэ направлялась к восточным воротам гарема.

Восточные ворота соединяли гарем с покоями императора — Внутренним дворцом. Врата Линьгай. У ворот горели сигнальные костры — там находилась стража. Шоусюэ вынула из волос цветок пиона и подула на него. Цветок рассыпался мелкой пылью. Приблизившись к вратам, Шоусюэ не замедлила шаг и, проскользнув меж стражников, прошла сквозь ворота. Стража безучастно замерла, и даже за вратами Шоусюэ оставалась для них невидимой.

Следуя тем же путем, каким утром вел ее Вэй Цин, Шоусюэ направилась к дворцу Нингуан. В отличие от Зала Йемин, под карнизами павильонов ярко горели фонари. Шоусюэ не пошла к парадному входу, а обошла сзади — там находились спальные покои. Миновав сад, она искала внешнюю дверь павильона.

“Ах... вот этот запах.”

Гораздо сильнее, чем утром.

Шоусюэ создала на руке цветок пиона и вколола его в волосы. Найдя нужную дверь, взмахнула пальцем. Ее створки с громким звуком распахнулись.

Ворвавшись внутрь, она увидела обернувшегося на шум Гаоцзюня, одетого в ночные одежды. Он стоял посреди комнаты.

— Ты... почему...

Даже в такой момент голос Гаоцзюня был спокоен. Шоусюэ перевела взгляд. У двери, ведущей в галерею, стояли два призрака — женщина с побледневшим лицом в одеянии, окрашенном в алый цвет, и евнух в жалком облике. Вероятно, это были мать Гаоцзюня, госпожа Се, и Дин Лань.

Шоусюэ молча вынула из волос цветок пиона и протянула его в сторону призраков, стоявших перед дверью.

Гаоцзюнь схватил ее за руку.

— Подожди. Что ты делаешь?

— Просто наблюдай спокойно. Скоро все закончится

— Не надо, они безвредны.

Шоусюэ гневно посмотрела на Гаоцзюня.

— Ты не знаешь, что опасно, а что нет. Это мои владения.

Вырвав схваченную руку, Шоусюэ подула на цветок. Тот превратился в бледно-розовое пламя и принял форму стрелы. Шоусюэ взмахнула рукой в сторону призраков. Стрела с силой вылетела. Она полетела, поднимая ветер, и, казалось, ударила в призраков, но на деле проскользнула меж ними. В тот же миг дверь за их спинами отворилась. Стрела вылетела наружу.

В это мгновение раздался оглушительный рев. Предсмертный вопль. Визг, словно доносившийся из недр земли, сотрясал воздух и пронзал кожу. Налетел сильный ветер, сотрясая всю комнату, а затем, наконец, стих. Крик исчез.

Гаоцзюнь смотрел на открытую дверь в изумлении. Казалось, он не понимал, что произошло. Шоусюэ осмотрелась вокруг и убедилась, что тот сильный запах исчез.

— Что это...

— Как ты думаешь, почему они стояли перед дверью?

Шоусюэ взглянула на двух призраков, теперь стоявших сбоку от двери.

— Потому что... они хотели что-то сказать мне.

— Отчасти это правда. Они защищали.

— Защищали? Что же...

— Болван, — отрезала Шоусюэ. — Тебя, разумеется.

Гаоцзюнь потерял дар речи и обернулся к призракам.

— Ты говорил, что они стали являться около месяца назад. Что случилось в то время?

Гаоцзюнь перевел взгляд на Шоусюэ.

—...Казнь вдовствующей императрицы.

Шоусюэ кивнула.

— Они появились после этого, верно?

— Да. Не сразу, но... — Гаоцзюнь выглядел озадаченным. — Что это значит?

— Послушай. Утром, когда я пришла сюда, я почувствовала запах.

— Запах?

— Запах зверя. Запах проклятия, наложенного с помощью зверя.

— Проклятие… Не может быть, — тихо пробормотал Гаоцзюнь.

— Обыщи дворец, где содержалась вдовствующая императрица, или павильон, где она находилась до казни. Там должны быть следы проклятия. Проверь под ложем и на балках.

Вдовствующая императрица оставила после себя последнее проклятие, чтобы погубить Гаоцзюня после своей смерти.

— Значит, матушка и Лань...

— Остановили проклятие, пытавшееся проникнуть в спальные покои, в самый последний миг.

Гаоцзюнь ахнул и обернулся. Рядом стояли призраки Се и Дин Ланя. Их жалкий облик изменился — Се стала прекрасной женщиной с узким лицом и уложенными волосами со шпильками, Дин Лань — евнухом с добрыми глазами, полными спокойствия. Они вернулись к тому облику, какой имели при жизни, и улыбались. С улыбкой на лицах их облики растворились во тьме и исчезли. Мгновение спустя на их месте осталась лишь бледно-синяя тьма.

Рука Гаоцзюня протянутая к ним, опустилась, так не коснувшись. Гаоцзюнь некоторое время стоял на месте, молча глядя во тьму.

Шоусюэ повернулась и собралась уходить. Но Гаоцзюнь окликнул ее.

— Шоусюэ.

"Ах, не надо".

Она не хотела, чтобы этот мужчина называл ее по имени. От этого становилось тревожно на сердце, и она не могла успокоиться.

— Почему ты помогла мне?

Шоусюэ нахмурилась.

— Что?

— Разве ты не злилась на меня? Разве не ненавидела?

Гаоцзюнь тихо спрашивал. Шоусюэ на мгновение замешкалась с ответом.

—...Я гневаюсь не на тебя, а на прежних Владыку Лета и Владычицу Зимы.

То, что Шоусюэ заточена в гареме, — их вина.

— Кроме того, если бы я позволила тебе умереть, эти двое никогда не обрели бы покоя.

Госпожа Се и Дин Лань, которые даже после смерти пытались защитить Гаоцзюня.

—...Понятно.

Гаоцзюнь опустил глаза.

— Спасибо.

Услышав искреннюю благодарность, Шоусюэ не знала, как реагировать.

— Честно говоря… мне не нужна никакая благодарность

— Я в долгу перед тобой. Как мне отплатить?

— Как...

Размышляя, не запросить ли плату повыше, Шоусюэ сочла это утомительным и отказалась от этой мысли.

— Ничего не нужно. Лучше больше не приходи в мой дворец — этого будет достаточно.

Гаоцзюнь смотрел на лицо Шоусюэ.

—...Что еще?

— Могу я помочь тебе?

Шоусюэ моргнула. О чем он говорит? Она заглянула в глаза Гаоцзюня, но в его зрачках светилась только искренность. Шоусюэ растерялась.

—...Мне не нужна твоя помощь.

— Но...

— Это ведь наказание.

Шоусюэ отвела взгляд от Гаоцзюня и устремила его во тьму.

— Это наказание за то, что я оставила свою мать умирать.

Гаоцзюнь замолчал. В темноте комнаты повисла тишина. Гаоцзюнь пристально всматривался в лицо Шоусюэ.

—...В таком случае я тоже приму наказание, — едва слышно произнес Гаоцзюнь. Голос был тих и ясен, как зимнее утро. — Я, не сумевший спасти ни мать, ни Ланя, приму еще более суровое наказание.

Шоусюэ удивленно подняла голову. В глубине глаз Гаоцзюня лежала тень печали, которую невозможно было стереть.

Эта печаль, пожалуй, весьма походила на ту, которую испытывала Шоусюэ.

— Может быть, мое наказание будет не таким уж ужасным, если я разделю его с тобой.

Сказав это, Гаоцзюнь направился к ложу. Шоусюэ застыла на месте. Когда Гаоцзюнь скрылся за пологом, Шоусюэ очнулась и направилась к двери. Выйдя в сад, она с удивлением обнаружила Вэй Цина прямо у входа. Он молча осторожно закрыл дверь, вероятно, чтобы не нарушить сон своего господина. Мельком взглянув на Шоусюэ, Вэй Цин сложил руки.

Шоусюэ покинула дворец Нингуан и вернулась в гарем через те же врата Линьгай. Вернувшись во дворец Йемин, она обнаружила, что Синсин укоризненно шумит, но, проигнорировала его и откинула полог. Сев на край постели, она задумалась над фразой, сказанной Гаоцзюнем.

— Этот мужчина... все-таки идиот.

Пробормотав это, Шоусюэ прилегла, не снимая черных одеяний.

————— ⊱✿⊰ —————

Красно-фиолетовая рубашка, окрашенная узорами волн и птиц. Надетая поверх нее юбка из золотисто-желтой узорчатой парчи с бисерным узором. Цзюцзю накинула на плечи Шоусюэ шарф из тонкого шелка — pозовато-красный, подобный весеннему утреннему небу. Все это подарила Шоусюэ Хуанян.

— Какую шпильку вы наденете?

— Где же...

Вспомнив, Шоусюэ достала из шкафа гребень из слоновой кости. Подарок Гаоцзюня.

— Ах, — засмеялась Цзюцзю и начала было что-то говорить, но Шоусюэ быстро произнесла оправдывающимся тоном:

— Он был сделан специально к этими одеждам.

— Я ничего не говорила.

— Но собиралась сказать.

Когда они с Цзюцзю прибыли в Заль Юаньян, Шоусюэ встретили розы в полном цвету. Хуанян, ожидавшая со служанками у ступеней, удовлетворенно улыбнулась при виде наряда Шоусюэ.

— Вам очень идет.

Хуанян пригласила Шоусюэ в свой павильон, потому она и пришла.

Верная своему обещанию, Хуанян приготовила для Шоусюэ сладости — пирожные с белым медом, фусяньбин, баоцзы с начинкой из семян лотоса... Он множества сладостей, стоявших на столике, разбегались глаза.

Хуанян сама налила чай и предложила чашку Шоусюэ.

— Знаете ли вы, Супруга Ворона? Его Величество сейчас занят пересмотром законов. Говорят, слишком много лишнего.

— Не знаю, — ответила Шоусюэ, откусывая булочку. — Мне это неинтересно.

— В письме ко мне Его Величество писал, что еще не скоро сможет навестить Супругу Ворону. Он просил меня передать это вам.

— Почему в письме, адресованном вам, содержится послание для меня?

— Потому что Супруга Ворона сожгла бы письмо Его Величества, не прочитав его.

“Это правда, но это не повод делать Хуанян посредницей”,— подумала Шоусюэ.

— Есть ли у Супруги Вороны какое-нибудь послание Его Величеству?

— Нет, — она ответила без промедления, затем добавила: — Передай, чтобы не присылал глупых посланий... нет, впрочем, ничего не передавай.

Шоусюэ покачала головой.

— Если уж Его Величество собирался передать вам послание, я думаю, ему следовало бы хотя бы составить стих. Но Его Величество не силен в поэзии и музыке. Прошу простить его, — засмеялась Хуанян.

Она говорила, словно сестра, извиняющаяся за неумелого младшего брата. Улыбка Хуанян напоминала теплый весенний ветерок.

— Желаете попробовать это? — Хуанян предложила пирожное с белым медом. — Их много.

Хуанян с улыбкой смотрела на Шоусюэ, набивавшую рот сладостями.

— У меня десять младших братьев и сестер, — сказала Хуанян. — Младшая сестра еще не замужем и живет дома, она вашего возраста, Супруга Ворона. Возможно, это невежливо, но когда мы так сидим, мне кажется, будто я смотрю на младшую сестру, и это радует меня.

— Я не считаю это невежливым.

— Правда? Тогда могу ли я звать вас "амэй"?

Так ласково называли младших девушек. Шоусюэ растерялась.

— А меня зовите "ацзе".*

[*阿姐 (Ā jiě) — старшая сестрица. 阿妹 (Ā mèi) — младшая сестренка.]

Хуанян казалась одновременно скромной и настойчивой. Так же было, когда она вручала одеяния. Не зная, что на это ответить, Шоусюэ запихнула в рот пирожное.

————— ⊱✿⊰ —————

Уже почти стемнело, когда они покинули Зал Юаньян. Потому что Хуанян, словно заботясь о младшей сестре, наряжала Шоусюэ в разные одежды. Вернувшись в Зал Йемин с несколькими навязанными одеяниями, она обнаружила, что кто-то ждет их у двери. Даже сквозь тень сумерек силуэт гостей был узнаваем — там стояли Гаоцзюнь и Вэй Цин.

— Думал, дверь заперта — а оказывается, ты уходила.

— Разве ты не говорил, что не сможешь прийти еще долгое время?

— Хуанян передала тебе? Дела уладились быстрее, чем я думал.

Пока Гаоцзюнь говорил, его взгляд был прикован к волосам Шоусюэ. Она вспомнила, что вколола в прическу подаренный им гребень из слоновой кости. "Это..." — подумав, что странно было бы оправдываться перед ним, как перед Цзюцзю, Шоусюэ промолчала. Подобрав юбку, она поднялась по ступеням и прошла мимо мужчин. Дверь открылась сама собой.

Войдя внутрь, Гаоцзюнь отослал Цзюцзю. И, как обычно, не дожидаясь приглашения, уселся в кресло.

— О чем хотел поговорить?

Раз он отослал Цзюцзю, значит, разговор будет тайным. Подумав так, Шоусюэ села напротив.

— А...— начал было говорить Гаоцзюнь, но замолчал.

Наконец он заговорил.

— ...Я наводил порядок в законах.

— Слышала от Хуанян. Какое мне до этого дело?

— Я отменил все устаревшее и ненужное. В том числе указ о поимке и казни рода Луань.

Шоусюэ затаила дыхание.

— По спискам род Луань полностью уничтожен. Поэтому тот закон уже был равнозначен недействительному. Он был не нужен.

Шоусюэ широко раскрыла глаза, вслушиваясь в бесстрастный голос Гаоцзюня.

— Если Супруга Ворона дает власть императору, то я не могу тебя потерять. Поэтому нельзя было оставлять такой закон.

Пока Шоусюэ молчала, Гаоцзюнь, выдержав паузу, продолжил:

— Так что закона, по которому тебя могли схватить или убить, больше нет. Тебе не нужно больше бояться.

Гаоцзюнь спокойно продолжал говорить и пристально наблюдал за Шоусюэ. Шоусюэ всматривалась в его глаза, пытаясь понять намерения. Какова же его цель? Но глаза Гаоцзюня были спокойными, как зимний снег, и не выдавали намерений, скрытых за словами.

— Хотя бы немного... — начал было Гаоцзюнь, но, словно колеблясь, глаза его дрогнули, и он умолк. С самого начала он очень осторожно подбирал слова. Шоусюэ заметила это, и губы предательски задрожали — он старательно искал слова, чтобы не задеть ее чувства.

Шоусюэ крепко сжала губы и опустила лицо.

— Я тебя обидел?

Голос Гаоцзюня прозвучал несколько взволнованно. Оттенки голоса у него почти не менялись, но Шоусюэ уже научилась различать в этой тишине и печаль, и страстность, и нежность — лучше, чем в самом начале.

Она покачала головой. Не зная, что ответить и какое лицо сделать, Шоусюэ промолчала.

Гаоцзюнь пытался понять ее страдание, быть рядом. Протягивал руку, стремясь поддержать. Правильно ли это — непонятно. Гаоцзюнь не обязан был понимать Шоусюэ, не должен был ее принимать. Да и Шоусюэ не нуждалась в его понимании. Не искала в этом спасения.

Но...

— Вот.

Гаоцзюнь достал что-то из-за пазухи и положил на столик. Два предмета — рыбки, сделанные из стекла. Одна прозрачная, другая бледно-розового молочного цвета. На обеих тщательно вырезаны чешуйки, в гравировку залиты серебряные чернила. Гаоцзюнь пододвинул бледно-розовую рыбку к Шоусюэ.

— Это для тебя. Вторая моя.

Гаоцзюнь взял в руку прозрачное стекло.

— Давай обменяемся клятвами.

— Клятвами...?

— Обещанием между мной и тобой. Владыкой Лета и Владычицей Зимы.

Шоусюэ смотрела то на Гаоцзюня, то на бледно-розовое стекло. Осторожно протянула руку и взяла рыбку. Гладкая и теплая. Вероятно, потому что она хранилась за пазухой у Гаоцзюня. Шоусюэ провела пальцем по вырезанным чешуйкам. Подняла глаза и посмотрела на Гаоцзюня.

— Какое обещание?

— Одно — то, что я обещал тебе прежде. Я не убью тебя. Что бы ни случилось.

— Что бы ни случилось?

— Да.

—...А другое обещание?

— Мы с тобой не будем враждовать.

— У меня и не было намерения враждовать.

— Это означает, что я буду держать тебя здесь всю жизнь не Владычицу Зимы, а как Супругу Ворону.

— Другого пути мне не уготовано.

Улыбнувшись уголками губ, Гаоцзюнь на мгновение замолчал. Опустил глаза, а подняв их, смотрел прямо в глаза Шоусюэ.

— Когда мы наедине, я буду относиться к тебе не как к Супруге Вороне, а как к Владычице Зимы.

Сказав это, Гаоцзюнь поднялся и, подойдя к Шоусюэ, опустился на колени.

Шоусюэ вздрогнула от изумления. Вэй Цин, отступивший к двери, также переменился в лице и замер от шока. Совершенно не обращая внимания на их потрясение, Гаоцзюнь сложил руки и поклонился.

— Я отдаю дань уважения не только тебе, но и всем Супругам Воронам, бывшим прежде.

Гаоцзюнь поднял голову, его взгляд, словно устремленный сквозь Шоусюэ, был задумчив. Хотя она и была смущена, но приняла его взгляд. В груди мелькнул и исчез образ Ли Нян, состарившейся и умершей в этом павильоне. С ее губ сорвался едва слышный вздох.

Шоусюэ бросила взгляд на рыбку в ладони, затем поднялась. Посмотрела на Гаоцзюня сверху вниз. Его взгляд оставался таким же спокойным, как всегда. Шоусюэ протянула ему руку. Гаоцзюнь взял ее руку и поднялся. Это было знаком того, что Шоусюэ приняла его обещание.

"Даже если то, что сделал Гаоцзюнь, было ошибкой..." — подумала она. То, что он протянул руку к ее страданию, было для Шоусюэ истинным спасением.

—...Ты сам сделал эту рыбку? — спросила она, глядя на фигурку в руке.

Гаоцзюнь едва заметно шевельнул бровью и ответил:

— Нет. Такую вещь невозможно сделать простым способом. Поэтому я велел изготовить их в дворцовой мастерской Лиюань.

На его лице читалось сожаление — она впервые видела такое выражение лица Гаоцзюня, он был похож на обиженного мальчика.

Удивленно разглядывая его лицо, Шоусюэ заметила, как Гаоцзюнь неловко отвел взгляд.

— Я могу вырезать для тебя деревянную фигурку в любой момент.

— Я не просила.

— Могу вырезать птицу или цветок.

— Цветок? Ах, да. Ты вырезал цветочную флейту.

Шоусюэ вспомнила розы Зала Юаньян.

—...Розу тоже можешь?

— И розу, и магнолию, и гибискус.

— Роза подойдет.

Гаоцзюнь моргнул.

— Хорошо.

— Деревянная роза не завянет.

Шоусюэ начала было улыбаться, но, заметив, что Гаоцзюнь смотрит, остановилась и села в кресло. Гаоцзюнь вновь занял место напротив.

— Ты все еще не уходишь? Дело ведь закончено.

— Я забыл сказать. Остальную часть клятвы.

— Есть еще?

— Еще одна. Я хочу стать тебе добрым другом.

Шоусюэ некоторое время смотрела на лицо Гаоцзюня. Его зрачки оставались спокойными и ясными, и ей вдруг представилось, как зимнее солнце проникает сквозь оконную решетку, как мягко мерцает тонкий бледный свет.

—...Другом?

— Другом.

Гаоцзюнь ответил совершенно серьезно. Он, вероятно, все это время добросовестно обдумывал слова, которые Шоусюэ бросила ему, страдания, о которых поведала. И ответом стали отмена указа о поимке рода Луань и клятва.

Шоусюэ медленно сжала в руке стеклянную рыбку. Гладкая и удивительно теплая.

— Ты... такой болван.

— Правда?

— Это же не клятва.

— Это клятва, которую я даю самому себе.

— Хм, — отозвалась Шоусюэ, перекатывая стеклянную фигурку в руке. — И что же делают друзья?

— Я не очень хорошо знаю, но… — спокойно ответил Гаоцзюнь.— Вероятно, вместе пьют чай. Цин.

Обернувшись, Гаоцзюнь позвал Вэй Цина. Тот беззвучно подошел.

— Цин хорошо заваривает чай. Попробуешь?

Шоусюэ на мгновение замерла и молча кивнула. Вэй Цин направился в сторону кухни. Спустя некоторое время по комнате поплыл свежий и мягкий аромат заваривающегося чая. Шоусюэ раскрыла ладонь и посмотрела на лежащее там стекло. Если осветить его лунным светом, оно, верно, будет прекрасным.

Стекло, сияющее чистым светом, казалось подходящим для молитвы, именуемой клятвой.

Том 2

Глава 1 - Синяя Ласточка

В глубине императорского гарема живет женщина, известная как Супруга Ворона.

Хоть она и носит титул супруги, ее положение отличается от прочих наложниц. Супруга Ворона никогда не служит императору ночью. Она живет уединенно, проводя дни в своем павильоне, чьи стены черны, словно воронье перо, и редко покидает его пределы. Некоторые говорят, что видели ее, но их рассказы разнятся: одни твердят, что она древняя старуха, другие — что юная девушка.

Ходят слухи, что она то ли бессмертный небожитель, то ли страшный дух. Ей приписывали таинственные силы — будто она способна исполнить любую просьбу: наслать смертельные проклятия на врагов, призвать души усопших и отыскать потерянное.

Наложница, что живет в гареме, но к которой император никогда не приходит.

Наложница, что никогда не опускается на колени перед императором.

Такова была Супруга Ворона.

————— ⊱✿⊰ —————

Почувствовав чужое присутствие, Шоусюэ подняла взгляд к двери.

— Случилось что-то, госпожа? — спросила служанка Цзюцзю.

— У нас гость.

Ночь была наполнена глубокой темно-синей тьмой, казалось, будто она проникала в покои сквозь решетчатое окно. Но одеяния Шоусюэ были даже темнее этого мрака. И короткая рубашка из атласного шелка с вышитым узором из цветов и листьев, и юбка с вытканными птицами, несущими в клюве цветы, — все было черно, как вороново крыло. На плечи наброшен тонкий черный шелк, расшитый обсидианом, который таинственно мерцал при каждом движении, словно звезды.

Коротко ответив, Шоусюэ поднялась, золотая птица Синсин засуетилась у ее ног. Тотчас же за дверью раздался голос:

— Супруга Ворона... Вы здесь?

Голос принадлежал молодой женщине. То ли напуганный, то ли напряженный — он дрожал и срывался.

— У меня есть просьба...

Это была заученная фраза всех, кто приходил сюда. Ее произносили, словно пароль.

К Шоусюэ — Супруге Вороне — приходили с просьбами.

Поиск утраченного, вызов душ — а порой и проклятие на смерть. Скрываясь от чужих глаз, люди приходили с подобными просьбами.

Шоусюэ плавно протянула руку и неспешно шевельнула пальцами, словно потянула за невидимую нить.

Дверь бесшумно распахнулась. Сквозь густую темноту ночи пробивался слабый лунный свет, освещая стоящую на пороге женщину. Судя по всему, это дворцовая служанка. На ней был скромный наряд, но лицо скрывалось за тонким белым шелком. Женщина поспешно, словно прячась от чужих взоров, переступила порог и тихо выдохнула.

— В чем твоя просьба? — привычно спросила Шоусюэ ровным голосом.

Женщина резко вскинула лицо, тонкий шелк дрогнул, и из-под него вырвался тихий вздох. Удивилась ли она юности Шоусюэ, или же поразили угольно-черные одежды?

— Вы... Супруга Ворона?..

Судя по растерянному голосу, дело было в юном возрасте.

— Это так.

Подобные переговоры всегда утомительны. После небрежного ответа Шоусюэ женщина некоторое время молчала, а затем, не выказав никакого почтения, быстро подошла ближе.

— Прошу вас, помогите мне!

Шоусюэ слегка отстранилась от напора, с которым гостья чуть не вцепилась в нее. Под тонким шелком дыхание женщины участилось.

— Мне остается лишь молить Супругу Ворону. Пожалуйста...

— Потому и спрашиваю: чего ты хочешь?

Женщина приложила к груди руку, которую тянула к Шоусюэ. Крепко сжала ладони вместе. Ее руки дрожали, она сглотнула.

— Хангон...

Голос женщины, как и прежде, дрожал и срывался. Шоусюэ поняла: дело не в страхе и не в напряжении.

Женщина была в отчаянии.

Хангон. Магический ритуал воскрешения мертвых.

— Я хочу, чтобы вы вернули к жизни одного человека.

Руки женщины дрожали. Она продолжала говорить, но Шоусюэ подняла руку, чтобы остановить ее.

— ...Я не могу вернуть мертвых к жизни.

Женщина воскликнула от отчаяния. Шоусюэ невозмутимо продолжила:

— В моих силах лишь один раз призвать душу, большего мне не дано. Причина, не в том, что не желаю — возвращение к жизни не в моей власти.

Шоусюэ говорила медленно, тщательно разъясняя свои возможности. Плечи женщины вздымались. Она тяжело и прерывисто дышала, будто из последних сил сдерживая рыдание.

— Как же так... это ложь! Так к кому же, к кому мне обратиться?!

Голос, вырывавшийся между тяжелых хриплых вдохов, срывался на крик.

— Никто не способен на подобное.

Женщина вскрикнула и закрыла лицо ладонями поверх вуали. Сквозь руки прорывались приглушенные рыдания.

При виде этого зрелища в груди Шоусюэ нарастала тяжесть. Такие просьбы были редкостью. К самой Шоусюэ обращались впервые, но при прежней Супруге Вороне она видела подобное несколько раз. Ли Нян отвечала так же, как Шоусюэ — у нее не было выбора, кроме как отказывать просящим.

Шоусюэ не оставалось ничего иного. С тихим вздохом, желая избавиться от неприятного ощущения в груди, она указала на дверь.

— Ступай.

Женщина, продолжая тихо всхлипывать, попятилась, затем покачнулась и резко повернулась к двери. Шелковая вуаль соскользнула с лица. Шатаясь, она вышла из покоев. Шоусюэ легко шевельнула ладонью, и дверь закрылась. Цзюцзю, застывшая в напряжении, очнулась и заморгала.

— Не... не случится ли с ней чего, с этой женщиной?

Цзюцзю подошла к тому месту, где стояла гостья, и подняла упавший шелк.

— Не знаю, — ответила Шоусюэ печальным голосом. — Просить вернуть к жизни мертвого... Верно, она потеряла кого-то очень дорогого.

Цзюцзю вздохнула, аккуратно складывая вуаль. Она протянула ее Шоусюэ.

— Что с этим делать?

Шоусюэ разглядывала тонкую вуаль. Добротный шелк с нежным блеском, от него струился аромат благовония. Свежий и сладкий, подобный лилиям.

— ...Сянфусян?

Это был знакомый аромат. Им пользовалась прежняя Супруга Ворона — Ли Нян. Ностальгия сжала грудь. От внезапно всплывшего воспоминания о наставнице у Шоусюэ на мгновение перехватило дыхание.

— "Аромат тоски по возлюбленному", да. Говорят, его дарят тому, кто дорог сердцу, — Цзюцзю понюхала шелк. — Может, уберем на полку? Вдруг та служанка вернется за ним.

"Вряд ли. Раз пришла, скрывая лицо и таясь от чужих глаз, едва ли явится вновь за забытой вещью", — подумала Шоусюэ, но вслух сказала:

— Делай как знаешь.

Возможно, дело было в запахе, оставшемся на тонком шелке.

Шоусюэ направилась в глубь комнаты. Рукава черной накидки развевались при каждом шаге. В глубине покоев свисали несколько слоев тонких шелковых занавесей, а за ними стояло ложе.

— Собираетесь спать?

— Да.

— Тогда позвольте переодеть вас...

— Я справлюсь сама.

— Нельзя, госпожа.

Цзюцзю надула губы и вошла за полог. До появления Цзюцзю у Шоусюэ не было служанок, так что и переодеться, и умыться она могла сама. На самом деле, она предпочитала делать это самостоятельно. "Но тогда какой смысл в моем присутствии?" — надувалась Цзюцзю.

Шоусюэ оставила попытки спорить и позволила ей ухаживать за собой. Когда Цзюцзю была не в духе, Шоусюэ чувствовала себя неспокойно. Странное дело — наложница беспокоится о настроении служанки.

"Все еще не привыкла к тому, что рядом кто-то есть".

При жизни Ли Нян в Зале Йемин не держали ни служанок, ни горничных — была лишь одна старуха-помощница. После смерти Ли Нян в этих покоях остались только Шоусюэ да золотая птица Синсин. Ибо такова судьба Супруги Вороны.

Теперь же здесь и Цзюцзю, и служанка по имени Хунцяо. Есть и любопытствующие, что наведываются время от времени. "Правильно ли это?" — постоянно думала Шоусюэ. Ведь Супруга Ворона не должна сходиться с людьми, не должна подпускать их к себе.

Цзюцзю протянула руки к одеяниям Шоусюэ и принялась развязывать пояс. Рассеянно наблюдая за этим, Шоусюэ пребывала в смешанных чувствах — замешательстве, сожалении и облегчении.

— Цзюцзю, постой.

Шоусюэ остановила ее, посмотрев на дверь. Синсин взволнованно захлопал крыльями.

— Ах, опять кто-то пожаловал?

— Похоже на то.

— Может, Его Величество?

— Вряд ли, — категорично отрицая, Шоусюэ добавила: — Разве он не являлся прошлой ночью? Если станет наведываться так часто, покоя не будет.

— Ну вот, опять вы так говорите...

К тому же, если бы пришел император — если бы пришел Гаоцзюнь — Шоусюэ непременно почувствовала бы это. А сейчас за дверью был кто-то другой.

Шоусюэ перевязала распущенный пояс и вышла из-за полога. За дверью послышался робкий голос:

— Простите... Не могли бы вы открыть дверь?

Это был осторожный мальчишеский голос. Хотя это и мальчик — раз находится в гареме, стало быть, он евнух.

— Супруга Ворона, я... меня зовут Исыха. Я...

Имя прозвучало нечетко, и она слегка склонила голову набок. Цзюцзю охнула, Шоусюэ перевела на нее взгляд.

— Я знаю этого мальчика. Он евнух из Зала Фэйянь.

Из дворца, где прежде служила Цзюцзю. Шоусюэ взмахнула рукой, и дверь распахнулась.

На пороге стоял невысокий мальчик в светло-сером халате с тревожным лицом. На вид ему было чуть больше десяти лет. Загорелое лицо с россыпью веснушек. Его круглые очаровательные глаза осматривали покои. Простодушная, откровенная натура.

Увидев Шоусюэ, он удивленно заморгал, затем, заметив Цзюцзю, облегченно улыбнулся милой улыбкой.

— Госпожа Цзюцзю…* — выпалил мальчик, повернувшись к Цзюцзю, но спохватился и поспешно опустился на колени. Сложил руки и склонил голову.

[*В оригинале используется обращение "Цзюцзю-сан". Боюсь, русский язык не располагает достаточной градацией уважительных обращений, поэтому пусть будет "госпожа".]

— П-простите, Супруга Ворона. Меня зовут Исыха. Я из Зала Фэйянь.

Приветствие давалось его с трудом. Должно быть, он попал в гарем совсем недавно.

Цзюцзю поспешила на помощь.

— Он младший слуга Зала Фэйянь... точнее, ученик. Новенький, поступил во дворец этой весной.

— Понятно, — ответила Шоусюэ. — Подними лицо. Встань.

— Да, — Исыха медленно поднялся. Он выпрямился, с застывшим от напряжения лицом, вытянув руки по швам.

—Не стоит держать себя так серьезно. Подойди сюда и сядь.

Шоусюэ указала на стол и стулья, стоявшие в середине комнаты, и уселась напротив него.

Мальчик растерянно заморгал. Обычно евнух не садится перед наложницей. Тем более лицом к лицу. Но это дворец Супруги Вороны — Зал Йемин. Здесь не обязательно соблюдать правила гарема.

— Садись.

Шоусюэ коротко повторила, но Исыха лишь растерянно переминался с ноги на ногу.

— Тебя не накажут за это, все в порядке. Иди сюда.

Цзюцзю тоже добавила ободряющих слов, но Исыха так и не двинулся с места. Вместо этого он опустил голову, выглядя так, будто вот-вот расплачется. Уставившись в пол, он беспокойно теребил штаны. Глядя на это, Шоусюэ что-то заподозрила и поднялась.

— Может быть, твои ноги повреждены?

От этих слов мальчик вздрогнул. "Значит, так и есть", — подумала Шоусюэ. Если так посмотреть, поднимаясь, он тоже был осторожен, и лицо было напряжено.

— Боль такая сильная, что ты не можешь сесть на стул. Болит задняя часть бедра?

Шоусюэ подошла ближе и взялась за подол халата. Исыха испуганно дернулся. Не обращая внимания, Шоусюэ подняла подол и велела Цзюцзю помочь спустить штаны. Обнажились белые, не тронутые солнцем бедра. Увидев их, Цзюцзю прикрыла рот ладонью.

— Какой ужас...

Вся обратная сторона бедра была покрыта страшными синяками. Посередине было хуже всего — кожа содрана, сочится кровь, все распухло и покраснело.

— Следы от многократных ударов палкой. Тебя наказывали?

Шоусюэ сразу поняла, потому что сама прошла через это. Когда она была домашней рабыней, ее били чуть не каждый день, поэтому поведение Исыхи показалось Шоусюэ знакомым.

— Новичков-евнухов часто бьют наставники. Но это уж слишком...

Цзюцзю побледнела.

— Я... говорю неправильно, — тихо произнес Исыха. — Учитель постоянно злится.

Учителем называют евнуха-наставника.

— Говоришь неправильно? Да это же неизбежно! Для тебя выучить здешний язык — уже целое испытание.

— ...Откуда ты родом?

Имя "Исыха" не из здешних краев. В империи Сяо живет множество больших и малых племен. Если копнуть глубже, Шоусюэ тоже происходит из малого северного племени.

— Я из племени хатань в Лангу. Это к югу от округа Инчжоу, у самого моря.

— Далеко.

— Да. Но довольно много детей становятся евнухами. Одним рыболовством всю семью не прокормишь.

Избавление от лишнего рта. Став евнухом, человек получал зарплату, а по мере продвижения по службе мог разбогатеть. Одни идут на это добровольно, но других, таких, как Исыха, принуждала жизнь.

Стать евнухом означало перестать быть мужчиной в биологическом смысле, от операции можно даже умереть. Это сильно отличалось от обычной службы. Шоусюэ думала о том, с какими чувствами этот ребенок принял такую судьбу.

Осматривая рану Исыхи, она велела Цзюцзю принести ларец с лекарствами. Затем притащила из угла низкое ложе для отдыха и уложила его на живот. Достала из ларца сверток с пухуаном и развернула. Пухуан — пыльца рогоза, лекарство для ран.

Нанеся лекарство на рану, она приложила хлопчатую ткань и обмотала бинтами. Пока шла перевязка, Исыха лежал неподвижно.

— Ну вот. Теперь можешь встать.

— С-спасибо вам...

Юный евнух смущенно поправил одежду.

— Если сядешь на ягодицы так, чтобы не задевать бедра, боли не будет, — сказала Шоусюэ и усадила его на ложе.

— Итак.

Шоусюэ придвинула стул к мальчику и опустилась на него.

— В чем твоя просьба?

Вряд ли он пришел лишь затем, чтобы ему перевязали рану. Должно быть главное дело. Исыха положил руки на колени, словно подыскивая слова.

— Это...

Исыха взглянул на Шоусюэ исподлобья, будто пытаясь угадать ее настроение. Он нервничал, боясь, что его отругают. При виде этого Шоусюэ прониклась жалостью — должно быть, страх поселился в нем от регулярных побоев учителя.

— У тебя есть ко мне просьба? Все, кто приходит сюда, приносят просьбы.

Подтолкнув его, Шоусюэ увидела, как Исыха серьезно кивнул. Затем, словно решившись, он раскрыл рот.

— Там стоит ребенок.

— Ребенок?

— Моих лет или чуть постарше. Евнух. Он стоит в саду Зала Фэйянь.

Значит, речь о призраке юного евнуха.

Шоусюэ легко кивнула, побуждая продолжать.

— В углу сада цветут ирисы. Там болотистое место. Он стоит в этом месте, обращенный лицом к покоям. Не двигается. Только пристально смотрит с таким печальным лицом… Но... — он опустил взгляд.

— Вижу его только я. Когда говорю другим, они отвечают, что ничего не видят. Учитель бранил меня, что говорю глупости.

Наверное, тогда его и побили. Исыха съежился, словно боль вернулась.

— Как ни смотри — он все равно стоит там, а мне говорят, что я странный. Так ли это? Я и сам не понимаю.

Щека Исыхи дернулась. Он боялся. И призрака, если это призрак, и всего остального.

— Я никогда не слышала о призраках в Зале Фэйянь… — растерянно пробормотала Цзюцзю.

Лицо Исыхи исказилось, словно он вот-вот расплачется, и Цзюцзю поспешила его утешить:

— Другие девушки обсуждают только слухи о призраках, связанных со служанками да наложницами. Может, я просто не слышала историй о призраках евнухов.

Однако это не помогло, и Исыха начал рыдать. Цзюцзю обернулась к Шоусюэ в поисках помощи.

"Что я могу поделать с таким взглядом?" — подумала Шоусюэ, и поневоле раскрыла рот.

— Есть ли призрак или нет — я пойду и выясню это. — Спокойно сказала Шоусюэ и продолжила:

— Твой учитель сказал: "Не говори глупостей", верно?

— Да.

— Он не говорил "Не лги"?

— Э... — Исыха заморгал. — Да, это... верно, так и было. Он строго велел больше об этом не говорить, но не отчитал за ложь.

— Значит, это не ложь. Призрак существует.

Шоусюэ сказала это будничным тоном, и Исыха с недоумением уставился на нее.

— Вы... так считаете?

— Да.

Если ребенка наказывают за то, что он видит то, чего не видят другие, обычно ругают со словами: "Не лги". Но раз этого не случилось, да еще и велели молчать — значит, знают, что мальчик говорил правду. Придется допросить его учителя.

Лицо Исыхи посветлело, словно у него отлегло от сердца.

— Итак, чего ты хочешь? Достаточно ли тебе будет убедиться, призрак это или нет?

— Нет…

Исыха по-детски замотал головой.

— Он выглядит очень печальным. Неужели я ничего не могу сделать? Раз только я вижу его, может, смогу чем-то помочь? Ведь он... из племени хатань, как и я.

Загорелая кожа с веснушками, черные круглые глаза, плоские черты лица, полные губы — с первого взгляда было ясно, что они из одного племени.

— Понятно.

Шоусюэ пристально разглядывала Исыху. В этом юном евнухе не было той глупости, за которую учитель мог бы столь упорно наказывать. Скорее, его сообразительность и прямодушие играли против него.

— Ты смышлен, но не хитер. Слишком уж честен.

Исыха склонил голову набок, не вполне понимая слова Шоусюэ.

— Я знаю кое-кого похожего.

В сознании Шоусюэ мелькнуло лицо мужчины. То самое, которое видела вчера вечером. Непоколебимый, суровый и молчаливый, как зимняя гора, мужчина. Фыркнув, она прогнала эти мысли прочь.

— Ты спрашивал, можешь ли что-то сделать? Ты уже сделал — ты ведь здесь.

Шоусюэ усмехнулась, произнося эти слова.

————— ⊱✿⊰ —————

Было уже поздно, поэтому Исыху отпустили, а в Зал Фэйянь решили отправиться на следующий день. Не хватало еще, чтобы недосып помешал службе и мальчика снова наказали палкой. "Дети должны хорошо высыпаться" — таково было наставление Ли Нян.

На следующее утро Шоусюэ покинула Зал Йемин в сопровождении Цзюцзю. Обычные черные рубашка и юбка слишком заметны, потому она надела фиолетовую рубаху со светло-желтой юбкой — подарок наложницы Хуанян.

— Почему бы не надеть тот гребень? Вам так идет.

Цзюцзю недовольно ворчала. Речь шла о гребне из слоновой кости с изображением птиц и волн. Гаоцзюнь подарил его к этим одеждам.

— Я его не надену.

— Почему? Его Величество огорчится.

Шоусюэ угрюмо замолчала. Не знала, как выразить это словами, да и рассказывать об этом Цзюцзю было нельзя.

Шоусюэ и Гаоцзюнь были "друзьями".

"Я хочу стать тебе добрым другом".

Вспоминая лицо Гаоцзюня, давшего эту клятву, Шоусюэ чувствовала, как ее переполняет мучительное и одновременно теплое чувство. Хотя ни прошлые переживания, ни будущие страдания невозможно компенсировать, эти слова Гаоцзюня озарили светом ее сердце.

Бледный, хрупкий свет. Но это единственное ее спасение.

Однако именно поэтому Шоусюэ не знала, как себя с ним вести. Гаоцзюнь часто навещал ее и беседовал за чаем, но она до сих пор не понимала, как следует держать себя в его присутствии. Принимать его радушно как друга? Но она не знала как проявлять радушие. Да и вообще, что такое друг, как с ним обходиться? Проблема еще в том, что и Гаоцзюнь не слишком хорошо это понимал.

Она шла, нахмурив брови. Цзюцзю заметила это и тут же спросила:

— Что с вами, госпожа? Такое серьезное лицо…

Заметив малейшее изменение лица своей госпожи, Цзюцзю тут же начинала беспокоиться. Шоусюэ хотела, чтобы ее оставили в покое, но если Цзюцзю не суетилась вокруг — чувствовала одиночество. Раньше таких чувств не возникало.

Познав заботу другого человека хотя бы раз, отказаться от нее становится сложно.

— Ах, госпожа, какая необычная птица!

Когда они вошли в рощу азалий, окружавшую Зал Йемин, Цзюцзю остановилась и указала на ветку. Там сидела бурая птица с белыми крапинами на перьях. Черные глаза, казалось, смотрели на них.

— Это звездная птица.

Белые крапины были подобны звездам — потому она так называлась. Говорят, она из свиты богини У Лянь Няннян.

На фреске с изображением У Лянь Няннян в глубине павильона Йемин эта птица нарисована самой крупной, да и святилище богини в императорском городе зовется "Храм Звездной Вороны".

— Я впервые ее вижу. Она живет в гареме?

— Птица недавно откуда-то прилетела. Похоже, эта роща ей приглянулась, и она поселилась здесь.

Поскольку богиня У Лянь Няннян не терпит сов, на территории гарема нет ночных хищников. Само слово "сова" считается дурным знаком, обычно говорят "ночная кошка" или "кошачий ястреб". Так что мелкие птицы и живут здесь спокойно. Может, поэтому звездная птица и поселилась тут. Она кричит довольно громко, даже пугающе. Вот и сейчас она задрала клюв кверху, защебетала и улетела.

— Красивая птица. Обычно птицы совсем черные, а у этой белые крапинки — прелесть.

Цзюцзю, похоже, понравилась эта птица. "Интересно, чем она питается?" — рассуждала она.

Шоусюэ направилась к заднему ходу, которым пользовались слуги и горничные. Входить через парадный вход было хлопотно.

Пройдя рощу и немного по галерее, они вышли к ограде Зала Фэйянь, увитой розой банксиа. Цветы уже отошли, но зелень была прекрасна. Глазурованная черепица покоев сияла в белом утреннем свете свежо и чисто. На крыше красовался конек* с изображением ласточек, на ней отдыхали несколько воробьев.

[*Конёк крыши — горизонтально расположенный гребень в месте примыкания скатов кровли на самой верхней точке крыши.]

В этих покоях жила Супруга Ласточка, но Шоусюэ ни разу не встречалась с ней и даже не знала имени. В задней части дворца располагались кухни, швейные мастерские и жилища служанок. Чувствовалось, как они хлопочут по делам внутри зданий.

— Цзюцзю, ты?

Из дверей здания справа вышла пожилая служанка с полной корзиной в руках, и, заметив Шоусюэ с Цзюцзю, окликнула их.

— Тетушка! — дружелюбно отозвалась Цзюцзю.

Это была служанка из Управления дворцовой уборки, с которой Шоусюэ однажды встречалась. А Сю.

— Я думала, ты теперь служишь во дворце Йемин. Что здесь делаешь? А эта девушка...

А Сю с недоумением посмотрела на Шоусюэ. При прошлой встрече она носила простой наряд служанки Управления дворцовой уборки. Теперь на ней были великолепные, украшенные узорами одеяния, подобающие наложнице.

— Это Супруга Ворона, тетушка.

— Что? — А Сю вытаращила глаза. Когда ей объяснили, что в прошлый раз та притворялась служанкой, недоумение лишь усилилось. Тем не менее, А Сю опустила корзину, сложила руки и поклонилась Шоусюэ.

—Я бы хотела посмотреть на ирисы в саду.

А Сю вопросительно посмотрела на Шоусюэ, но ничего не сказала и провела их в сад.

Сад располагался в середине дворца. Пройдя по вымощенной булыжниками тропинке мимо густой зелени акаций, они увидели впереди великолепные заросли ирисов. Посаженные вокруг ивы качались на легком ветру. В воздухе стоял сильный запах воды.

Напротив ирисов высились величественные покои — должно быть, там и живет Супруга Ласточка. До покоев тянулась каменная дорожка, вдоль которой росли различные сорта ирисов. Хотя их цветы похожи, у каждого растения свои особенности: одни любят болотистую почву, другие не терпят лишнюю влагу — выращивать их здесь явно было непросто.

Глядя на ирисы под бледно-голубым небом, Шоусюэ не видела никаких следов призрака. Однако...

— …

Она заметила легкую дымку. Мерцающее, едва заметное присутствие ощущалось среди ирисов.

Стоя в тени деревьев и некоторое время глядя на цветы сквозь полуприкрытые веки, Шоусюэ обратилась к А Сю, стоявшей позади:

— Есть ли здесь слухи о призраке евнуха?

А Сю на мгновение задумалась и ответила:

— Нет. Я никогда о таком не слышала.

А Сю уже давно работала служанкой и была хорошо осведомлена обо всех сплетнях гарема. Если она не знает — значит, таких слухов не существует.

Однако А Сю неожиданно продолжила:

— Хотя это не про призрака, но я слышала историю о евнухе Зала Фэйянь.

— Что это за история?

— О евнухе, который влюбился в наложницу.

— Вот как.

Шоусюэ обернулась к А Сю.

— Это история времен правления предыдущего императора. В этих покоях служил евнух из племени хатань, мальчик лет десяти. В его родных краях многих отдавали в евнухи еще смолоду, избавляя семьи от лишнего рта — Лангу потому и прозвали "питомник евнухов". Тот мальчик был одним из таких.

Поскольку слушательницей была Супруга Ворона, манера речи А Сю сильно отличалась от прежней — теперь она говорила почтительно. Будучи опытной служанкой, она знала как соответствовать собеседнику.

— Говорят, он был еще учеником, но влюбился в тогдашнюю Супругу Ласточку. Конечно, для ребенка слово "влюбился" — преувеличение. Супруге Ласточке было тогда лет пятнадцать-шестнадцать. Говорят, она была добрейшей души человек, обращалась со всеми одинаково хорошо, даже с евнухам. Видимо, ей полюбились птичьи перья, которые поднес тот евнух.

— Перья?

— Хвостовые перья синей ласточки. Красивые, их можно носить как украшение для волос.

Ласточка с темно-синими крыльями. Они обитали в садах и рощах гарема. Ее перья были прекрасны, но прозрачный, чистый голос делал эту птицу поистине особенной.

— Разумеется, между тем евнухом и Супругой Ласточкой ничего не было, он ведь еще ребенок. Я слышала, что позднее он умер, но точно не знаю. Что до Супруги Ласточки — насколько мне известно, после кончины прошлого императора ее выдали замуж за полководца Жун из Северной армии.

После смерти императора его наложницы должны покинуть гарем. Одни возвращаются в родной дом и проводят остаток дней вдовами, другие выходят замуж вновь. Большинство выходят за придворных чиновников, но случались и браки с богатыми торговцами.

Единственная наложница, остающаяся в гареме даже после смерти императора, — Супруга Ворона.

Вернее будет сказать, она просто не может покинуть его.

— Это все, что я слышала. Других историй о евнухах Зала Фэйянь я не знаю.

— Имя евнуха тебе известно?

— Извините, но нет.

— Быть может ты знаешь евнухов, что служили здесь при прошлом императоре?

— Нет, — А Сю растерянно покачала головой. — Мне кажется, среди нынешних евнухов Зала Фэйянь таких нет, но не уверена.

— Понятно. Тогда довольно. Прости, что отвлекла от работы. Ты мне помогла.

Поблагодарив, Шоусюэ отпустила А Сю. Та поклонилась, украдкой глянув на Шоусюэ глазами, горящими любопытством, и вернулась на свое место. Интересно, какие слухи она теперь разнесет среди служанок? "Знаешь, я встретила Супругу Ворону. Она и правда существует!" — наверняка что-то в этом роде.

Шоусюэ обернулась к зарослям ирисов. Она коснулась волос, уложенных двумя кольцами и украшенных пионами, — это была магия Шоусюэ, принявшая облик цветов. Когда она уже собралась вытащить пион, ее окликнули:

— Супруга Ворона!

Опустив руку, Шоусюэ обернулась. Со стороны покоев по мощеной камнями дорожке бежал евнух. Исыха.

— С... Супруга Ворона...

Видимо, он бежал во весь дух — его плечи резко поднимались и опускались, а дыхание было тяжелым и сбивчивым. Исыха попытался опуститься на колени для приветствия, но Шоусюэ остановила его.

— Не нужно. Разве можно покидать учителя?

— Мо... можно... Учитель... справляется о здравии Супруги Ласточки... а я... пока не могу предстать перед госпожой...

Он говорил урывками между тяжелыми вдохами. Новички не могут показываться перед госпожой — в данном случае, перед Супругой Ласточкой. Лишь когда учитель решит, что пора, он сможет поприветствовать ее.

Исыха вытер пот со лба. Справление о здравии длится недолго, ей нужно поторопиться, чтобы получить от него необходимое подтверждение. Будет нехорошо, если Супруга Ласточка заметит их.

Шоусюэ отвела Исыху в тень деревьев, чтобы не привлекать внимания, и указала на ирисы.

— Ты видишь там призрака?

Он повернулся в указанную сторону и тут же кивнул.

— Да. Он там.

Шоусюэ кивнула в ответ и вынула пион из волос. Он покачивался и менял форму на ее ладони. Один за другим бледно-розовые лепестки превращались в дым и рассеивались. Шоусюэ подула на ладонь.

Бледно-розовый дым поплыл, скользя в сторону ирисов. Дым постепенно сгустился в одном месте, и за ним начал проявляться смутный силуэт. Увидев, как он постепенно обретает четкие очертания, Цзюцзю тихо ахнула и поспешно закрыла рот обеими руками.

В розовой дымке стоял евнух, совсем еще ребенок. Его внешность очень напоминала Исыху — загорелая кожа с веснушками, черные большие глаза, плоские черты лица. Юный евнух из племени хатань.

Он стоял среди зарослей ирисов, обращенный лицом к покоям Супруги Ласточки. Прозрачные, чистые глаза неотрывно глядели на дворец — в них читалась печаль. Казалось, они вот‑вот зальются слезами, и этот вид тревожил сердце. Лицо ребенка, готового заплакать, — нет ничего сильнее, что могло вызвать желание помочь

Он сжимал в руке что-то синее...

— ...Это перо.

Юный евнух сжимал в руке хвостовое перо синей ласточки.

Шоусюэ вспомнила рассказ А Сю — историю о мальчике-евнухе из племени хатань, подарившем Супруге Ласточке перо синей ласточки. Не об этом ли призраке шла речь?

Шоусюэ плавно двинулась, приближаясь к нему. Губы призрака шевелились — он что-то бормотал высоким тонким голосом. Казалось, это было одно слово, но она не могла разобрать, что именно. Когда Шоусюэ обернулась к Исыхе, он тут же подбежал, не говоря ни слова. Сообразительный ребенок.

— Ты понимаешь, что он говорит?

Должно быть, это язык племени хатань. Исыха прислушался к голосу призрака.

— Он говорит: "Простите меня".

— "Простите"?..

За что он извиняется?

Шоусюэ на мгновение задумалась, но сейчас нельзя было мешкать. Она снова подула на бледно-розовую дымку. Дым рассеялся, вместе с ним поблекла и стала невидимой фигура призрака. Не исчезла — просто стала невидимой для всех, кроме Исыхи.

— ...Вероятно, ты видишь его потому, что вы из одного племени и одного возраста.

И еще — обладаешь незамутненным ясным взором.

— Довольно. Ступай.

Шоусюэ махнула рукой, побуждая его вернуться. Он поклонился и ушел, бросив на ирисы взгляд, полный сожаления.

— Вот беда. Забыла спросить имя его учителя.

Она спохватилась уже после того, как Исыха ушел. А ведь хотела расспросить.

— Может просто попросить кого-нибудь из местных привести его?.. — растерянно предложила Цзюцзю.

— Предлагаешь позвать учителя Исыхи и расспросить о том призраке? Тогда станет ясно, что он приходил ко мне за советом. А ведь ему велели молчать.

Его могли снова наказать.

— Можно было бы сделать вид, что я сама случайно увидела призрака, но... опрашивать всех евнухов подряд тоже хлопотно.

Все евнухи носят серые халаты, но оттенки различаются в зависимости от ранга. Нужно искать евнуха в темно-сером халате, но неизвестно, насколько высок его чин.

— Какая морока, — проворчала Шоусюэ, и направилась к покоям.

Цзюцзю, следуя за ней, заметила:

— Госпожа, кажется, вы очень заботитесь об Исыхе.

— Это не совсем так.

— Есть вещи, которые госпожа не всегда осознает.

— Какие же?

— Госпожа очень добра.

Шоусюэ бросила взгляд на Цзюцзю.

— Всякий, увидев истязаемого ребенка, испытает жалость. Это не доброта. Это сострадание.

— Да, верно. Потому госпожа и добра. Ведь она делает все, что в ее силах. Доброта — это не мысли, а действия.

Шоусюэ на мгновение потеряла дар речи. Затем со вздохом ответила:

— ...Ты слишком добродушна. Будь осторожнее.

— Благодарю вас.

Цзюцзю улыбнулась своей госпоже.

Когда они обошли один из павильонов и вышли с задней стороны, раздался неприятный звук, похожи на удар. Шоусюэ нахмурилась.

"Этот звук..."

Они вышли на площадку перед кухнями — здесь не было мощеных дорожек, только голая земля; окружающие постройки, судя по всему, служили покоями евнухов. Впереди столпились несколько евнухов.

Дурное предчувствие охватило Шоусюэ, и она бросилась вперед. Пробежав между корпусами к ограде из роз, окружавшей дворец, она увидела: взрослые евнухи заставили юного евнуха опуститься на колени, еще один был сзади с палкой в руках. Рядом стоял евнух в более темном сером халате, чем у остальных, и строго смотрел на наказываемого юношу. Не нужно было присматриваться, чтобы понять, что на коленях стоял Исиха.

Когда евнух с палкой занес ее, Шоусюэ крикнула во весь голос:

— Прекратить!

Услышав резкий возглас, евнухи разом удивленно обернулись на Шоусюэ. Она ускорила шаг, приближаясь к ним.

— Что вы делаете? Отпустите его.

Шоусюэ сердито взглянула на евнухов, держащих Исыху, и они в испуге тут же отпустили его.

— Простите, что вы увидели непристойное зрелище, госпожа.

Евнух в темно-сером халате почтительно опустился на колени и сложил руки. Видимо, не зная, кто такая Шоусюэ, он признал в ней наложницу и выказывал почтение. У него были гладкие щеки и нездоровый цвета лица. Губы тонкие и бледные. Высокий лоб выглядел умным, внешность недурна, но глаза — "саньпакуган"* — выдавали вспыльчивый нрав. Должно быть, это учитель Исыхи. Цвет халата темнее, чем у простых евнухов, но до высокого ранга не дотягивает.

[*Саньпакуган (三白眼) — тип глаз, при котором белки видны с трех сторон радужки (сверху, справа и слева или снизу, справа и слева). В физиогномике считается признаком вспыльчивого, капризного характера.]

— Вы, должно быть, удивлены, но это обычное наказание для евнухов. Пожалуйста, не беспокойтесь об этом.

Не смотря на учтивый тон, но просил ее не вмешиваться. Вероятно, решил, что Шоусюэ была наложницей низкого ранга, раз при ней лишь одна служанка, и смотрел на нее свысока. Шоусюэ взглянула на Исыху. Тот закусил губу, сдерживая слезы.

Шоусюэ обратила холодный взгляд на учителя Исыхи.

— Как тебя зовут?

— Мое имя Кан Лань.

— Кан Лань. Я — Супруга Ворона.

Лицо евнуха, до сих пор внимательно следившего за Шоусюэ, впервые дрогнуло.

— В... Вы Супруга Ворона, это...

Похоже, он не знал, как правильно реагировать. Перед ним стояла таинственная Супруга Ворона, которая почти не выходит из своих покоев и, говорят, владеет опасной магией.

— Почему этого ребенка наказывают?

Шоусюэ взглянула на Исыху. Кан Лань склонил голову и ответил:

— Он самовольно покинул свое место и скрылся, за это полагается наказание.

— В таком случае, это моя вина.

— Что? — Кан Лань начал поднимать лицо, но тут же опустил. Евнухам не дозволено смотреть в лицо наложницам.

— Я встретила его и велела показать мне сад. Кажется, его зовут Исыха? Я спрашивала его имя в тот момент.

— Да... верно, это Исыха.

— Значит, вина на мне. Прошу прощения. Ты должен простить его.

— ...Хорошо.

Кан Лань ответил, но не выглядел убежденным. "Может, немного припугнуть?" — подумала Шоусюэ. Не хватало еще, чтобы после ее ухода мальчика снова избили.

— Кстати, я хотела бы кое-что спросить у тебя.

— О чем же?

— При прошлом императоре в Зале Фэйянь умер евнух, верно?

Кан Лань вздрогнул, застыв.

— Евнух из племени хатань. Еще ребенок, примерно того же возраста, что и Исыха. Он стоит в саду среди ирисов, сжимая перо синей ласточки...

Все евнухи побледнели.

— Это Исыха наговорил вам таких небылиц, Супруга Ворона?

Кан Лань исказил побелевшее лицо. Шоусюэ холодно посмотрела на него сверху вниз.

— Я рассказала о том, что видела собственными глазами. Ты называешь это небылицами?

— Н-нет.

— Кан Лань.

— ...Зная это, ты назвал мои слова небылицами?

— П-простите, госпожа. Просто я боялся, что Супруга Ласточка может огорчиться, если услышит об этом.

— Потому ты и молчал, хотя слышал о призраке?

— Простите, — повторил Кан Лань. — Место с ирисами находится прямо перед покоями Супруги Ласточки, самый красивый уголок сада. Если там появится призрак...

— Известно ли имя умершего евнуха?

Шоусюэ прервала многословные извинения Кан Ланя.

— Нет, госпожа.

— Знаешь ли ты евнухов, служивших в Зале Фэйянь при прошлом императоре?

Кан Лань покачал головой.

Придется просить Гаоцзюня о помощи. Не хочется, но выбора нет.

— Запомни мои слова — не смей больше устраивать бессмысленных истязаний. Иначе не жди ничего хорошего. Я уже знаю твое имя.

Имена используются в магии. Именно для этой угрозы она сперва спросила его имя. Кан Лань поклонился с побледневшим лицом. Шоусюэ мельком взглянула на Исыху и увидела на его лице едва заметное облегчение.

Покинув Зал Фэйянь, Шоусюэ направила обратно во дворец Йемин.

— Вэнь Ин.

Евнух ловко спрыгнул с ближайшего дерева и опустился на колени возле Шоусюэ. Этот красивый евнух лет двадцати был ее телохранителем. Вэнь Ин склонил голову с шрамом от меча на щеке и ждал приказа.

— Передай Гаоцзюню сообщение — пусть явится во дворец Йемин в ближайшее время.

Вэнь Ин коротко ответил "да" и стремительно удалился.

Когда Шоусюэ скрылась из виду, Кан Лань наконец поднялся с колен. Он задыхался, хотя не бежал.

— Все в порядке?

Подчиненный евнух спросил с беспокойством и некоторым недоумением. Стоило ли так пугаться, пусть даже перед загадочной Супругой Вороной?

— ...В глазах Супруги Вороны...

Кан Лань, не вытирая пот со лба, сглотнул. Пот был холодным.

Хриплый голос вырвался из его губ:

— ...В ее глазах было чудовище.

Сказав это, Кан Лань содрогнулся всем телом.

————— ⊱✿⊰ —————

В час Собаки* того же дня в Зал Йемин явился император.

[*Час Собаки — временной интервал с 19 до 21 часа.]

— Ты редко просишь меня об услуге, — без тени улыбки, спокойно произнес Гаоцзюнь. — Что нужно сделать?

— Хочу узнать имя евнуха, который служил в Зале Фэйянь при прошлом императоре и был казнен. Это ребенок из племени хатань. И где сейчас евнухи, что служили там в то время, — кратко изложила Шоусюэ.

Не расспрашивая причин, Гаоцзюнь бросил взгляд на стоявшего позади Вэй Цина. Вэй Цин, обладатель редчайшей красоты среди евнухов, немедленно ответил:

— Я попрошу человека из Управления дворцовой прислуги проверить списки.

Однако взгляд, брошенный на Шоусюэ, явно говорил: "Не доставляй хлопот моему господину". Она отвернулась, игнорируя евнуха.

— В моих покоях тоже есть молодой евнух из племени хатань. В том племени многие становятся евнухами в юном возрасте.

— Видимо, так они избавляются от лишних ртов.

— Не только...

Гаоцзюнь замялся, что было для него необычно, и выглядел немного обеспокоенным.

— Что такое?

Поскольку Гаоцзюнь не отвечал, Шоусюэ посмотрела на Вэй Цина. Тот с недовольным видом раскрыл рот:

— Они дорого продаются.

— Продаются? Дворец их покупает?

— Покупают перекупщики. А у них покупает цзюдафу — чиновник, отвечающий за поступление евнухов в гарем. Чем лучше качество, тем выше цена, но малолетние тоже дороги. Детей легче обучать, и они, как правило, более верны. Красивые мальчики ценятся особенно высоко — многие наложницы предпочитают таких евнухов.

Объяснив это, он холодно добавил:

— Прошу прощения за столь низменный разговор перед Его Величеством и Супругой Вороной.

Что означало: "Не затевай таких тем перед моим господином".

— Это же он начал.

Вэй Цин вытаращил глаза, услышав, что Шоусюэ назвала Гаоцзюня "он". Не желая с ним спорить, Шоусюэ обратилась к Гаоцзюню:

— Нормально ли, что новых евнухов обучают палкой?

— Ты видела? — Гаоцзюнь переспросил. Шоусюэ кивнула.

— ...Зависит от наставника. — Гаоцзюнь говорил неохотно. Он и в обычных разговорах был немногословен, но эта тема, судя по всему, была ему особенно неприятна.

— Это недостойный обычай. Когда несколько взрослых удерживают маленького ребенка и так истязают его...

— Шоусюэ.

Он перебил ее. Шоусюэ умолкла. Каждый раз, когда Гаоцзюнь называл ее по имени, она ощущала странное чувство — в его голосе было тихое тепло, подобное слабому зимнему солнцу.

— Пожалуйста, не вдавайся слишком в подробности, особенно перед евнухами.

Шоусюэ посмотрела на Вэй Цина. Тот опустил глаза и слегка улыбнулся.

— Со мной все в порядке, Ваше Величество. Не беспокойтесь.

По выражению его лица Шоусюэ догадалась: должно быть, Вэй Цин тоже пережил жестокие истязания. Настолько, что не хочет вспоминать.

— ...Прости.

Извинившись, Шоусюэ увидела, как Вэй Цин удивленно поднял голову с каким-то неловким выражением лица.

— В Зале Фэйянь появился призрак евнуха? — тихо спросил Гаоцзюнь.

Порой его голос кажется чрезмерно тихим. В нем чувствовались спокойствие и мягкость, неподходящие императору. Его мужественные черты лица были резкими, почти холодными, но взгляд был мягким, а манеры исполнены зрелости.

Шоусюэ знала, что в глубине этой тишины пылает ледяное пламя ненависти, но оно никогда не вырывается наружу.

— Ребенок из племени хатань. Он держит в руке перо синей ласточки.

— Ласточки, говоришь? Среди всех птиц гарема она особенно красива. Я видел, как наложницы иногда используют ее перья для украшения волос и поясных подвесок.

— Ты замечаешь женские украшения?

Она была удивлена, полагая, что этот мужчина невежественен в любовных вопросах и не проявляет к ним интереса. Гаоцзюнь уклончиво ответил:

— Ну, в общем…

Издали донеслись голоса ночной стражи, возвещавшие время. Гаоцзюнь поднялся. Похоже, он собирался уходить.

— Одна из наложниц заболела. Я иду навестить ее.

— Не нужно всякий раз докладывать, куда ты направляешься.

— Ты меня позвала, и мне жаль, что не могу остаться подольше.

— Я пригласила тебя лишь потому, что были дела. Нет необходимости задерживаться надолго.

— Но я хочу беседовать с тобой. Мы ведь друзья.

— ...

Гаоцзюнь говорил серьезным тоном, и Шоусюэ не нашлась что ответить. Его взгляд был таким искренним, что она не могла позволить себе ни одного колкого слова.

— ...Я не совсем понимаю, что такое друг.

На горькое признание Шоусюэ Гаоцзюнь спокойно ответил:

— Понятно. Я тоже. Если мы оба не понимаем, остается лишь искать ответы наощупь.

Он достал из-за пазухи парчовый мешочек и положил его в ладонь Шоусюэ. Развязав, она почувствовала тонкий сладкий аромат — внутри лежали засахаренные семена лотоса. Взгляд Шоусюэ оказался прикован к семенам лотоса, покрытым тонкой сахарной оболочкой.

— Если уж говорить откровенно, то я лучше всего понимаю, что тебе нравится в еде.

Семена лотоса — любимое лакомство Шоусюэ. Кроме них Гаоцзюнь почти всякий раз приносил что-то съестное: сушеные фрукты, конфеты, паровые булочки с медом. И все удивительно вкусное.

Крепко прижав мешочек к груди, Шоусюэ сердито посмотрела на Гаоцзюня:

— Ты полагаешь, что достаточно лишь подкармливать?

— Просто хочу видеть радость друга.

— ...

Он правда так думает или шутит? Впрочем, нет — Гаоцзюнь никогда не шутил. Не зная, что сказать, Шоусюэ отвела взгляд. Она не может выразить свои чувства к Гаоцзюню столь же прямо.

Шоусюэ — узница дворца Йемин. Но Гаоцзюнь был иным. Причина ее заточения — император, Владыка Лета Гаоцзюнь. Владыка Лета и Владычица Зимы неразрывны: один не существует без другой. Судьба этих двоих сокрыта глубоко в истории. Один — император, вторая — Супруга Ворона. Бывшая Владычица Зимы, Супруга Ворона, остается в гареме лишь для того, чтобы император мог оставаться императором.

Стоя перед Гаоцзюнем, Шоусюэ порой внезапно испытывала сильное чувство — нечто среднее между гневом и смирением перед несправедливостью.

Но именно Гаоцзюнь попытался разделить ее страдания. Он протянул ей руку, и Шоусюэ взяла ее.

Это было единственным спасением для Шоусюэ. Светом.

Прикусив губу, Шоусюэ подняла взгляд на Гаоцзюня.

— ...Мне неизвестно, что приносит тебе радость.

— Мне?

Глаза Гаоцзюня слегка расширились, словно слова Шоусюэ застали его врасплох. Его лицо редко меняет выражение.

— Я... не испытываю особой радости ни от чего.

Серьезно поразмыслив, он ответил:

— Чем больше я думаю об этом, тем меньше понимаю.

Слова, произнесенные почти шепотом, вероятно, выражали его истинные чувства. Он прожил свою жизнь, не позволяя себе испытывать радость или удовольствие, чтобы не раскрыть свои слабости вдовствующей императрице, которая причинила ему столько боли. Но той императрицы больше нет.

— ...Похоже, ты получал удовольствие, вырезая птицу.

У Гаоцзюня умелые руки, он мастерски владеет резьбой по дереву. По-видимому, он научился этому у евнуха, которого любил в детстве.

— Правда? — Гаоцзюнь задумчиво провел пальцами по подбородку. — Возможно, так и есть. Ты меня кое-чему научила.

Гаоцзюнь слегка улыбнулся. Редкое зрелище. Похоже, сейчас он почувствовал радость.

— Я приду еще. Как только узнаю о евнухах в Зале Фэйянь, я пришлю гонца, — сказал Гаоцзюнь и вышел из покоев.

Снаружи на коленях стояли около дюжины евнухов. Обычно он посещал Зал Йемин только с Вэй Цином, но сегодня Гаоцзюнь направлялся еще и к другой наложнице и взял с собой полагающуюся ему свиту.

Вэй Цин, который должен был последовать за спускавшимся по ступеням Гаоцзюнем, вдруг вернулся к Шоусюэ и быстро прошептал:

— Супруга Ворона, вы, похоже, обеспокоены тем евнухом, которого били палками, но, пожалуйста, оставьте это.

— Что?

— Если вы не готовы взять на себя ответственность за судьбу того евнуха, то даже не думайте ему помогать. Это только плохо для него закончится.

Быстро сказав это, Вэй Цин, как обычно, словно тень последовал за Гаоцзюнем. Шоусюэ застыла у входа, некоторое время глядя им вслед.

————— ⊱✿⊰ —————

На следующее утро, в час Дракона*, явился гонец от Гаоцзюня — Вэнь Ин.

[*Час Дракона — временной интервал с 7 до 9 утра.]

— У меня письмо от Вэй Цина. Это список евнухов Зала Фэйянь времен правления предыдущего императора.

Развернув врученное послание, Шоусюэ увидела список имен, написанный каллиграфическим почерком. Видимо, Вэй Цин сам переписал для нее. Не только почерк, но и ровность туши — нигде ни бледнее, ни темнее — говорила о его характере.

— Под именами написано нынешнее место службы.

— Понятно.

Действительно, под каждым именем было написано: "Зал Бохэ" или "Управление дворцового хозяйства".

— А казненный евнух...

— Его зовут Юй Иса.

— Ах, вот он.

Над именем стояла пометка красной тушью. Под ним зияла пустота — ничего не написано. Это выглядело безрадостно.

— Хорошо, я поняла. Я расспрошу этих людей о Юй Исе.

— Сами, госпожа? — Вэнь Ин слегка удивленно расширил глаза. — Их ведь около тридцати.

— Не нужно опрашивать всех. Даже в одних покоях у евнухов разные обязанности. Наставники тоже разные. Сначала узнаю, кто из них учился у того же наставника, что и Юй Иса. Они-то знают о нем больше всех.

Шоусюэ подняла взгляд от письма и посмотрела на Вэнь Ина, который стоял на коленях рядом с ней.

— Среди них есть те, кого ты знаешь?

Быстро пробежав глазами список имен, Вэнь Ин кивнул:

— Только одного... Вот этого — Ши Сянь.

Под указанным именем значилось: "Зал Юаньян" — покои Хуанян. Шоусюэ обернулась к стоявшей позади Цзюцзю:

— Цзюцзю, мы отправляемся в Зал Юаньян.

Цзюцзю радостно принялась готовить переодевание. Когда Шоусюэ вошла за полог, из сундука на поднос были выложены персиковая рубашка и гранатово-красная юбка — тоже подарок от Цветочной госпожи. Казалось, ей доставляло удовольствие шить одеяния для Шоусюэ, у которой были лишь черные одежды.

— Вэнь Ин.

Пока Цзюцзю переодевала ее, Шоусюэ окликнула Вэнь Ина за пологом.

— Да.

— Ты всегда был под началом Вэй Цина?

— Да. Он мой наставник с тех пор, как я попал в гарем.

— Не думаю, что Вэй Цин стал бы бить новичков палкой.

— Да.

Вэнь Ин не болтал лишнего. Шоусюэ, опустив взгляд на одеваемые одежды, продолжила:

— ...Если бы тебя наказывали палкой, а кто-то посторонний заступился бы, тебя бы это обеспокоило?

За пологом повисла тишина. Вэнь Ин, охраняя ее, наверняка вчера видел, как Шоусюэ вступилась за избиваемого Исыху.

— Зависит от характера наставника, — Медленно ответил Вэнь Ин. — В некоторых случаях, такая помощь может привести к более суровому наказанию.

Сказав это, несколько поспешно добавил:

— Но госпожа предупредила того учителя из Зала Фэйянь, так что, полагаю, опасность невелика.

Опасаясь последующей жестокости, Шоусюэ запугала бессердечного евнуха. Оставалось надеяться, что угроза подействовала.

Но что, если нет... что, если тот евнух окажется хуже, чем предполагалось?

Шоусюэ тяжело вздохнула.

— Госпоже не стоит об этом беспокоиться. С новичками обычно так и обращаются.

Возможно, из-за беспокойства, обычно молчаливый Вэнь Ин продолжил:

— Мне просто повезло, что моим учителем был Вэй Цин.

— ...Сколько тебе было лет, когда ты попал в гарем?

— Шестнадцать.

— Вот как. Думала, ты тут с детства.

Несмотря на шрам на щеке, Вэнь Ин красив. Шоусюэ полагала, что его привлекательная внешность привела его к тому, что он стал евнухом в юном возрасте.

— Раньше я был акробатом в минбане.

— Минбан... это, должно быть, группа артистов, исполняющих песни и танцы?

— Изначально они были шаманами, которые путешествовали вдоль побережья, молясь о хорошем улове. Теперь в основном выступают на перекрестках или служат в домах торговцев и чиновников.

— Потому ты так ловок — раньше был акробатом.

— Я попал под начало Вэй Цина именно благодаря этому.

"Ремесло спасает, стало быть. И все же, зачем он оставил ремесло и пошел служить евнухом?" — подумала Шоусюэ, но сочла неуместным спрашивать об этом между делом. Как и у Исыхи, у каждого, кто становится евнухом, свои обстоятельства.

Закончив завязывать пояс, Шоусюэ вышла из-за полога.

— С тобой будет легче расспросить этого Ши Сяня. Оставайся сегодня рядом со мной.

Шоусюэ в сопровождении Цзюцзю и Вэнь Ина направилась в Зал Юаньян.

————— ⊱✿⊰ —————

Белый гравий сиял в ярком утреннем свете. Каждый раз, когда парчовые туфли ступали по камням, раздавался легкий скрипучий звук. Солнце еще не достигло зенита, и в воздухе сохранялась утренняя прохлада.

Розы Зала Юаньян отцвели, но среди листвы кое-где еще виднелись отдельные цветы, сохранившие лепестки. Увядшие цветы утратили прежнюю яркость и свежесть, но все еще сохраняли свою красоту.

Дорога к дворцу была вымощена полированными булыжниками, сияющими, словно водная гладь. Когда Шоусюэ шла по ней, из распахнутых дверей павильона появилась Хуанян.

— Как я рада вашему визиту, младшая сестрица!

С ясной улыбкой Хуанян спустилась по ступеням. За ней следовали служанки с зонтами и балдахинами.

Она была одета в светло-голубую рубашку с вышитыми цветами и светлую зелено-голубую юбку. Прохладная женщина, подобная летнему ветерку, от которого, казалось, веет ароматом мяты.

Она была старше Шоусюэ лет на десять, и потому, видимо, относилась к ней как к младшей сестре. Хуанян рассказывала, что младшая из ее сестер одного возраста с Шоусюэ. Ласково называла Шоусюэ "амэй" и настаивала, чтобы та звала ее "ацзе".*

[*阿姐 (Ā jiě) — старшая сестрица. 阿妹 (Ā mèi) — младшая сестренка.]

— Эти одеяния на вас так хороши! Я знала, что персиковый цвет вам к лицу. В следующий раз сошью вам платье из воздушного ярко-синего шелка — оно идеально подойдет для предстоящего сезона. Хотя, более сдержанный цвет, вроде старой бронзы тоже был бы великолепен!

— Не нужно ни того, ни другого.

Шоусюэ нахмурилась. Хуанян обычно не слушала ее — сошьет по своему усмотрению и принесет, а Шоусюэ не может просто так ей отказать.

— Пожалуйста, входите. Сейчас подам чай...

— Я здесь не за чаем. Мне нужен один из здешних евнухов.

Хуанян, уже поднимавшаяся по ступеням, обернулась:

— Евнух? Тогда я его позову.

— Не нужно. Я сама найду его. Где евнух по имени Ши Сянь?

Шоусюэ огляделась. Рядом было несколько евнухов, но Ши Сяня среди них не оказалось. Переглянувшись, один ответил:

— В это время он обычно готовит благовония в дальних покоях.

— Хорошо, проводи меня, — Шоусюэ поторопила ответившего евнуха.

Пройдя по галерее вглубь Зала Юаньян, они увидели за покоями Хуанян несколько небольших зданий. По-видимому, в них хранились украшения, утварь, благовония, книги и документы.

— Здесь готовят благовония для комнаты госпожи.

Здание, к которому подошел евнух, в отличие от прочих стояло на сваях — балки были уложены крест-накрест. Вероятно, это защищало его от влажности.

— Ши Сянь, ты здесь?

Евнух окликнул и открыл дверь. Внутри рядами стояли сундуки. Среди них на корточках сидел евнух. Рядом с ним стоял поднос с коробочками, в открытой коробочке лежали маленькие кусочки дерева. Ароматная древесина. Шоусюэ каждый день вдыхала этот аромат.

— Ши Сянь, Супруга Ворона хочет кое о чем расспросить тебя.

Евнух, которого назвали Ши Сянем, закрыл крышки коробочек, отодвинул поднос в сторону и повернулся лицом ко входу.

Молодой, на вид — чуть за двадцать. Высокий для евнуха, он казался еще худее из-за длинных, тонких конечностей. Лицо узкое, вытянутое, но глаза мягкие и добрые. Внешность неприметная, однако располагающая к себе.

Он опустился на колени перед Шоусюэ и поклонился.

— Я — Ши Сянь. Прошу, спрашивайте.

— Вэнь Ин, — Шоусюэ окликнула стоявшего позади телохранителя. Тот немедленно опустился на колени рядом с ней и сложил руки.

— Да, госпожа.

— Это твой знакомый Ши Сянь, ты уверен?

— Да, это он.

Шоусюэ кивнула и повернулась к Ши Сяню:

— Прости, что отрываю от дела, но мне нужно тебя расспросить. Уделишь немного времени?

Шоусюэ решила выйти наружу для беседы. Благовония, приготовленные Ши Сянем, она велела отнести евнуху-проводнику. Остановив Ши Сяня, собиравшегося преклонить колени, Шоусюэ села на ступени покоев.

— Вэнь Ин, откуда вы знакомы?

— Я какое-то время служил в Зале Юаньян.

Раз он служил под началом Вэй Цина, вероятно, находился здесь для какого-то расследования. Но об этом нельзя говорить здесь, потому Шоусюэ лишь сказала: "Понятно", и перевела взгляд на Ши Сяня:

— Я хотела спросить вас о Зале Фэйянь.

— О Зале Фэйянь? — Ши Сянь удивился. — Значит, вас интересуют события времен прошлого императора?

— Верно. Тогда ты служил в Зале Фэйянь. В то время там был евнух по имени Юй Иса?

Ши Сянь расширил глаза. Похоже, помнил. Это вполне естественно, учитывая, что того евнуха казнили.

— ...Помню.

В голосе Ши Сяня слышалась боль. Или, скорее, скорбь.

— Его казнили. Он был еще ребенком.

— За какое преступление?

— Что?

— За какое преступление его казнили?

Ши Сянь растерянно потупил взгляд:

— Видите ли... я сам тогда был ребенком, поэтому не знаю подробностей...

— Ты учился у того же наставника, что и Юй Иса?

— Нет, у другого. Кажется, учителем Юй Исы был евнух по имени Ван Вэнь.

Шоусюэ достала из-за пазухи письмо и сверилась с именем. Похоже, сейчас он служит в Управлении дворцового хозяйства.

— Я слышала, что Юй Иса был влюблен в Супругу Ласточку. Это правда?

Ши Сянь на мгновение прищурился, погружаясь в воспоминания:

— Влюблен... не знаю, можно ли так сказать. Он ведь был еще ребенком. Думаю, это было скорее восхищение. Для нас наложница— далекое существо.

— Говорят, он подносил наложнице птичьи перья.

Едва Шоусюэ произнесла это, лицо Ши Сяня резко побледнело.

— Что-то не так?

— Нет. — Ши Сянь опустился на колени, сложил руки для поклона и склонил голову. Лица не было видно.

— Простите. Мне немного нехорошо...

Шоусюэ поднялась и опустила его руки. Его лицо было бледным.

— Похоже, было ошибкой оставлять тебя стоять. Кровь, должно быть, перестала доходить до головы. Лежи спокойно.

Она велела Цзюцзю принести что-нибудь под голову. Та принесла свернутую ткань. Подложив ткань ему под голову, Шоусюэ уложила Ши Сяня. Вскоре к его лицу вернулся цвет. Шоусюэ пристально смотрела на него сверху.

— Ши Сянь. Ты знаешь, что в Зале Фэйянь появляется призрак?

Ши Сянь снова побледнел и слегка приоткрыл глаза.

— Это призрак Юй Иса. Ты слышал о нем?

Он медленно покачал головой.

—Понятно, — только и сказала Шоусюэ.

Поручив заботу о Ши Сяне служанкам и евнухам Зала Юаньян, Шоусюэ покинула дворец.

— Пойдем к Ван Вэню.

Как наставник, он должен знать больше всех. Вероятно, Ван Вэня тоже наказали, раз он был учителем Юй Исы.

— ...Госпожа, Ши Сянь...

Вэнь Ин начал было, но Шоусюэ перебила его:

— Не нужно. Ши Сяня я расспрошу позже.

Она заметила, что он что-то знает. Но в нынешнем состоянии правду силой не вытянешь. Даже если заставить силой, не факт, что он не солжет.

"Начну издалека".

Нужно, чтобы Ван Вэнь выложил все, что знает.

————— ⊱✿⊰ —————

Ведомства евнухов — дворцового хозяйства, известий и прочие — располагались в южной части Внутреннего дворца. Они располагались на участке, огороженном глинобитной стеной.

Отделение, где служил Ван Вэнь, отвечало за зажигание фонарей в задних покоях, а также за занавеси и шторы.

Придя в нужное отделение Управления дворцового хозяйства, Шоусюэ попала в большое помещение с рядами полок, заставленных бесчисленными свечами, ручными светильниками, масляными сосудами. Между ними хлопотали евнухи. Похоже, они проверяли исправность утвари и сверяли количество.

На павильонах гарема висели сотни фонарей, и зажигать их каждую ночь было огромным трудом.

Ночной гарем всегда залит ярким светом. Единственное место, погруженное во тьму, — Зал Йемин.

Шоусюэ окликнула ближайшего евнуха и попросила позвать Ван Вэня. Из глубины комнаты поспешно появился Ван Вэнь — проворный, энергичный евнух лет сорока. Его маленькие глаза часто моргали, отчего он казался беспокойным. Призыв наложницы, да еще и Супруги Вороны, явно сильно напугал его.

— Ты помнишь евнуха по имени Юй Иса? — прямо спросила Шоусюэ.

Лицо Ван Вэня потемнело при упоминании этого имени.

— Как забыть. Это был новичок, которого я опекал.

— Я слышала, что его казнили. В чем заключалось преступление?

— ...Великий грех.

— Что? — Шоусюэ распахнула глаза.

Неожиданное обвинение. Самое страшное преступление в гареме — убийство птицы. Причинять вред птицам в гареме строжайше запрещено, поскольку они считаются слугами богини У Лянь Няннян.

— Юй Иса убил синюю ласточку. За это его приговорили к обезглавливанию.

Ван Вэнь вздохнул.

— Ох… Как учителя, меня тоже подвергли наказанию. А потом еще и понизили до никчемной должности… за что мне все это… как такое могло случиться…

Игнорируя сетования евнуха, Шоусюэ продолжила расспросы:

— Почему Юй Иса убил синюю ласточку?

— Он подносил госпоже Супруге Ласточке птичьи перья в надежде завоевать ее расположение. Поймал синюю ласточку ради перьев и нечаянно убил.

Убийство птицы, будь то случайное или преднамеренное, карается смертью.

— Тогдашняя императрица страшно разгневалась: мало того что влюбился в наложницу не по чину, так еще убил птицу ради своей выгоды. Она приговорила его к обезглавливанию. Сказала: "Радуйся, что не четвертуют".

Тогдашняя императрица — вдовствующая императрица, которая лишила Гаоцзюня титула наследника и была недавно казнена.

"Если уж на то пошло, то как же сама вдовствующая императрица, которая ради собственной выгоды убила стольких людей?" — подумала Шоусюэ с тошнотой, но та уже покинула мир живых. Теперь не на кого гневаться.

— Юй Иса что-нибудь говорил перед казнью?

— Нет... — Ван Вэнь покачал головой. — Только плакал в отчаянии.

— Понятно.

В груди стало тяжко. Ей вспомнился призрак Юй Исы, стоявший среди ирисов. Шоусюэ спросила Ван Вэня:

— Юй Иса не говорил "простите меня" на языке племени хатань?

— Не знаю... Я не понимаю языка хатань. А...

Ван Вэнь часто заморгал и тревожно посмотрел на Шоусюэ.

— Что вы расследуете? С той историей что-то не так?

— Нет, ничего такого. Просто я хотела узнать.

Отослав все еще встревоженного Ван Вэня, Шоусюэ отправилась к выходу. Она намеревалась снова посетить Зал Юаньян. Однако...

Выйдя во двор Управления дворцового хозяйства и направляясь к воротам, она обратила внимание на здания неподалеку. Среди них были и комнаты для евнухов, служащих в управлениях. Так же это было первым местом, куда попадают поступившие в гарем евнухи-новички — здесь они выполняют поручения старших евнухов.

У входа в одно из таких зданий сидел на корточках юный евнух, обхватив колени руками.

— ...Это...

Шоусюэ направилась туда. Здание, когда-то беленое, теперь было покрыто пылью и плесенью. Евнух опирался спиной на его стену.

— Исыха?

Услышав голос Шоусюэ, мальчик удивленно поднял голову. Его глаза покраснели и были полны слез.

— Супруга Ворона... — Исыха шмыгнул носом и поспешно потер глаза обеими руками. Затем встал и опустился на колени.

— Что произошло?

Шоусюэ помогла Исихе подняться и отряхнула пыль с колен. Он застыл от удивления, слезы словно исчезли.

— В Зале Фэйянь все наладилось?

В глазах Исыхи снова показались слезы.

— У-учитель... сказал, что больше не может меня опекать... велел уходить...

— Что?

Шоусюэ похолодела.

"Это моя вина? Угроза не подействовала? Или подействовала слишком сильно?"

В любом случае, это произошло по ее вине.

— Прости.

Когда Шоусюэ извинилась, Исыха замахал руками и головой:

— Нет! Это не вина Супруги Вороны. Я... я заговорил о призраке, и учитель испугался… Так что это я виноват — удрученно сказал Исыха.

От его слов у Шоусюэ создавалось ощущение, будто он защищает ее.

— Кажется, учитель испугался и не хотел даже слышать о призраках и о Супруге Вороне...

Исыха замолчал и опустил голову. Значит, ее угроза подействовала слишком эффективно.

Шоусюэ обернулась к Вэнь Ину:

— Что случается с евнухом-новичком, если его прогонит учитель?

— Ему назначают другого учителя. А до тех пор он будет выполнять случайные поручения старших евнухов здесь.

Вэнь Ин ответил спокойно, будто это было обычным делом.

— Понятно...

— Но, — добавил Вэнь Ин, — к отвергнутым новичкам относятся жестоко.

Исыха крепко сжал губы, а Шоусюэ замолчала.

— Эй, Вэнь Ин... — Цзюцзю укоризненно дернула его за рукав. — Разве все так плохо?

— Это действительно так, — ответ Вэнь Ина был суров.

— ...Понятно. Я спрошу Гаоцзюня... нет, лучше Вэй Цина. Ты смышлен, тебя везде оценят. А пока можешь оставаться в моем павильоне.

Исыха поднял лицо. Его щеки, бледные всего мгновение назад, теперь покраснели от смущения.

— С-спасибо вам!

— Почему бы просто не назначить его в Зал Йемин?

С надеждой предложила Цзюцзю, но Шоусюэ покачала головой:

— В моем павильоне лишние руки не нужны.

Изначально она была одна. Если людей станет еще больше, это может обернуться проблемой. Супруга Ворона должна быть одна. Не подпускать людей, не привлекать их. Так уж заведено. Ли Нян тоже так жила.

"Кроме того… зачем специально служить Супруге Вороне? Это ведь совсем не то же самое, что быть при обычной наложнице. Здесь часто приходится сталкиваться с призраками, да и других жутких вещей хватает."

Задумчиво размышляя об этом, Шоусюэ заметила, что Исыха смотрит на нее.

— Что такое?

— Ах, нет... простите.

Исыха опустил лицо.

— Ничего.

Евнухам не положено смотреть в лицо наложницам, но Шоусюэ это было безразлично.

— Ну, просто... у Супруги Вороны очень красивые глаза.

— Правда? — Шоусюэ слегка улыбнулась.

Ли Нян — прежняя Супруга Ворона — тоже так говорила.

Шоусюэ зашагала. Исыха снова внимательно посмотрел на ее лицо. Вэнь Ин с Цзюцзю последовали за ней.

— …Нет в них никаких чудовищ — они просто прекрасны.

Пробормотав это на языке хатань, Исыха побежал вслед за Шоусюэ.

————— ⊱✿⊰ —————

Шоусюэ вернулась в Зал Юаньян. Не желая снова попасться на глаза Хуанян, она вошла с черного хода. Окликнув ближайшего евнуха, Шоусюэ спросила о самочувствии Ши Сяня.

— Он уже в порядке. Сейчас перемалывает чайные листья в задних покоях.

За садом был небольшой дворик, куда вынесли стояли стул и столик. Сидя за столом, Ши Сянь растирал чай в чайной мельнице. Рядом молодой евнух на корточках обжаривал в котле чайные листья, удаляя из них влагу.

Чтобы приготовить чай, берут спрессованные в лепешку "моти-ча" чайные листья, разламывают, обжаривают, растирают на ступке в порошок, просеивают через сито — и только тогда чай становится готовым к завариванию.

Вокруг струился душистый аромат прожариваемых листьев и свежий запах перемалываемого чая. Оба евнуха остановили работу, встали и поклонились Шоусюэ.

— Фуэр, позови кого-нибудь, кто сможет заменить меня.

Ши Сянь обратился к молодому евнуху. Тот, которого назвали Фуэром, огорченно нахмурился:

— Служанки не примут чай, если его измельчит не Ши Сянь. На меня будут ругаться.

Ши Сянь, похоже, искусно перемалывает чай.

— Я сам извинюсь, — сказал Ши Сянь и выпроводил Фуэра из дворика. Затем снова опустился на колени перед Шоусюэ.

— Ранее я допустил величайшую невежливость перед Супругой Вороной. Я заслуживал порицания, а вы еще и позаботились обо мне — слишком великая милость.

— Тебе уже лучше?

— Да. Все благодаря госпоже.

— Я лишь дала тебе отдохнуть.

Шоусюэ подошла к столику и заглянула в чайную мельницу.

— Ты хорошо перемалываешь чай?

— Говорят, что чай, заваренный из перемолотых мною листьев, чудесно пахнет. Потому мне всегда поручают это дело.

Вэй Цин искусно заваривает чай. Если бы Вэй Цин заварил чай из листьев, перемолотых Ши Сянем, получился бы превосходный напиток. "Может, рассказать об этом Гаоцзюню?" — подумала Шоусюэ. "Или он уже пробовал?"

Фуэр привел евнуха на замену, и Ши Сянь повел Шоусюэ с остальными к небольшому зданию на окраине — похоже, это были спальные покои евнухов. Войдя в одну из комнат, Ши Сянь предложил Шоусюэ сесть. В комнате у решетчатого окна стояли два стула и маленький столик, у стены — ложе. Скромная, но опрятная комната. Вэнь Ин, Цзюцзю и Исыха встали позади Шоусюэ, Ши Сянь — напротив.

Солнечный свет, проникающий сквозь решетку окна, заставлял пыль в воздухе сверкать. На неосвещенную стену ложилась легкая тень. Хотя Ши Сянь был обрамлен мягким солнечным светом, казалось, будто он стоит в тени.

— Я встречалась с Ван Вэнем.

Шоусюэ спросила прямо:

— Юй Иса убил синюю ласточку, верно?

Ши Сянь опустил голову.

— Да. Именно так.

Раньше он говорил что-то вроде "Я был еще ребенком, поэтому не знаю подробностей", но теперь, похоже, решился рассказать. Вероятно, поэтому и привел Шоусюэ в свою комнату, где нет посторонних.

— Я слышала, что он пытался добыть перо, чтобы поднести Супруге Ласточке.

— Да. Сначала он подобрал упавшее перо. Это было перо из ласточкиного хвоста. Оно было прекрасным, поэтому Юй Иса вытер грязь и поднес Супруге Ласточке. ...Супруга Ласточка была добрым человеком и всегда заботилась о младших, таких как Юй Иса или я, всегда разговаривала с нами. Может быть потому, что она сама была молода — тогда ей было около пятнадцати лет. Госпожа была простодушна и жизнерадостна, часто смеялась вслух. Редкость для наложницы из знатного рода.

Улыбка озарила лицо Ши Сяня, когда он заговорил. В ней смешались ностальгия и грусть.

— Госпожа тоже помогла бы мне, если бы я упал.

Ши Сянь посмотрел на Шоусюэ. Может, поэтому ему захотелось все ей рассказать? Вероятно, есть какая-то тайна, которую ей предстоит услышать.

— ...Супруга Ласточка очень обрадовалась перу, поднесенному Юй Исой. Она не стала делать из него украшение для волос или подвеску на пояс, просто любовалась им. Возможно, из‑за юности она не интересовалась нефритом, предпочитая редкие вещи вместо драгоценностей. С тех пор Юй Иса, когда выдавалось свободное время, искал перья, оброненные птицами. Их легко найти в рощах гарема, но он искал только редкие и красивые.

Ши Сянь тихо вздохнул:

— Вскоре Юй Иса начал ловить птиц и выдергивать у них перья. Использовал клетки и сети, чтобы случайно не убить их или не повредить перья. Поймав редкую птицу, он сообщал мне об этом с сияющим лицом. Но...

Ши Сянь опустил голову, уставившись в пол. Половина его лица была в тени.

— Как бы он ни старался, госпожа больше не радовалась так сильно. Наоборот, с каждым новым пером ее улыбка становилась все слабее. Постепенно на лице стало появляться смущение. Супруга Ласточка пресытилась. Перья, поначалу бывшие редкими, утратили свою ценность. Потеряв к ним интерес, она видела в любом редком пере просто перья. Но госпожа была так добра, что не могла сказать об этом прямо. Она говорила, что ей уже достаточно перьев. ...но Юй Иса этого не замечал. Вернее, сделал вид, что не замечает. Он стал еще усерднее охотиться на птиц. Я должен был остановить его…

Ши Сянь опустил голову, с дрожью в голосе.

— Но я не смог. Более того — помогал Юй Исе. Не мог ни остановить его, отчаянно ловившего птиц, ни оставить в покое. Подношение перьев было единственным, что связывало Супругу Ласточку и Юй Ису. Он цеплялся за это и не мог отпустить. Я слишком хорошо понимал это, потому не мог остановить. ...Останови я его, ничего бы не случилось.

По всей видимости, ласточка попала в расставленную ими ловушку и погибла.

— Мы натянули сеть между ветками. Попавшая туда синяя ласточка, видимо, слишком сильно билась и сломала крыло. Должно быть, она умерла от истощения. Когда мы нашли ее, она висела вниз головой, запутавшись в сети. Перья, выпавшие во время борьбы с сетью, разлетелись и лежали повсюду.. ...Юй Иса застыл, глядя на мертвую птицу. Он выглядел глубоко потрясенным. Когда я предложил помочь вытащить ласточку, он сам молча распутал сеть с лапок птицы. Убийство птицы карается смертью. Но раз там были только мы, я сказал: если промолчим — никто не узнает, похороним как следует, почтим память. Юй Иса ничего не ответил, я думал, он согласен. Однако...

Ши Сянь сглотнул и покачал головой:

— Юй Иса прижал к груди остывшую синюю ласточку и... понес показать Супруге Ласточке.

Шоусюэ, до сих пор не перебивавшая Ши Сяня, невольно вскрикнула.

— Что?! Он показал своей госпоже труп синей ласточки?

— Да.

— Зачем...

— Я и сам не понимаю до конца, что чувствовал Юй Иса в тот момент.

Ши Сянь говорил с трудом.

— Я думаю, смерть ласточки стала для него настоящим шоком. Когда он ушел с трупом, я был уверен, что собирается похоронить ее где-то подальше, и занялся уборкой ловушки. К тому времени, как я вернулся в Зал Фэйянь, было уже слишком поздно. Я слышал, Юй Иса опустился на колени рядом с Супругой Ласточкой, вышедшей во двор, и протянул обеими руками мертвое тело синей ласточки... Он плакал со словами "Это я убил ее".

Шоусюэ лишилась дара речи. Это же все равно что идти на смерть.

— Супруга Ласточка закричала и убежала в свои покои. Юй Ису схватили и отправили в цзинюй.

Цзинюй — тюрьма для евнухов.

— Вина была очевидна, даже без расследования. Ведь он сам во всем признался...

И Юй Ису казнили.

Ши Сянь сжимал руки перед собой. Они дрожали.

— Я... все это время боялся. До самой казни Юй Исы.

Шоусюэ подняла взгляд и посмотрела на лицо Ши Сяня:

— Боялся?

Ши Сянь кивнул. Его лицо было бледным. Шоусюэ уже собиралась встать, думая, не стало ли ему снова плохо, но Ши Сянь опередил ее, сказав тонким голосом: "Я в порядке".

— Сядь на стул. Если упадешь — хлопот не оберешься. Я хочу дослушать.

Выглядя нарочито недовольной, Шоусюэ дождалась, пока Ши Сянь наконец сел напротив. Его бледность не ушла, и он пристально смотрел на свои руки.

— ...Я боялся, что Юй Иса расскажет и обо мне.

— О тебе?

— Я помогал ставить ту ловушку, в которой погибла синяя ласточка. Вместе с ним лазил на дерево, натягивал сеть. Вина за смерть той синей ласточки есть и на мне. Потому я боялся — не расскажет ли Юй Иса обо мне, желая облегчить свою вину или не желая быть казненным в одиночестве...

Ши Сянь закрыл лоб рукой и поник головой:

— Мысль о его казни была ужасающей и мучительной. Но в то же время я боялся, что меня тоже казнят. Я хотел... чтобы его казнили поскорее, пока он не успел рассказать обо мне...

"Я хотел", — словно изрыгая грязь, произнес Ши Сянь. На бледном лице выступил пот.

— Юй Иса был моим другом. Мы были маленькими детьми, попавшими в гарем одновременно. Даже когда учителя наказывали и били нас — мы всегда поддерживали друг друга. Но... я больше не могу называть себя его другом.

Ши Сянь согнулся и закрыл лицо обеими руками. Солнечный свет, льющийся на его спину, был ослепительно бел и болезнен. Шоусюэ опустила глаза.

— ...Смерть страшна, это правда. Я тоже боюсь.

Тихо произнеся эти слова, Шоусюэ коснулась своих волос. Они всегда окрашены в черный. Единственная уцелевшая из прежней династии, Шоусюэ жила затаив дыхание, в страхе. Боялась быть убитой.

— Нет нужды отрицать эти мысли. Живи с раскаянием. Страдание — это наказание. Быть может, благодаря наказанию я до сих пор жива.

"Потому и могу выносить бремя Супруги Вороны. Ибо это наказание за то, что я оставила свою мать умирать".

Казалось, чувство вины, которое жило глубоко в сердце, было разделено между ними. Выражение лица Ши Сяня смягчилось, и он улыбнулся сквозь слезы.

— Да... вы правы. Благодарю вас, — тихо произнес он.

Его лицо и голос вновь обрели спокойствие, глаза стали ясными, но в них виднелась усталость. Даже если это случай из прошлого, соучастие в убийстве птиц было серьезным преступлением. Признался ли он потому, что хотел получить наказание и обрести покой?

Шоусюэ перевела взгляд на окно, затем снова на Ши Сяня:

— Юй Иса когда-нибудь говорил "простите меня" на языке хатань?

— На языке хатань... Он учил меня нескольким словам, но "простите меня" не было, кажется...

— Исыха, — Шоусюэ обернулась. Исыха выпрямил спину.

— Скажи "простите меня" на языке хатань.

— Да, — ответил Исыха и что-то произнес. Услышав это, Ши Сянь расширил глаза и кивнул:

— Эти слова помню. Юй Иса постоянно повторял их над мертвой синей ласточкой.

"Простите меня, простите меня..."

Значит, это были слова, обращенные к синей ласточке.

— Юй Иса все это время просит прощения у синей ласточки, которую умертвил.

На эти слова Ши Сянь опустил взгляд:

— Поэтому... Юй Иса пошел сам сообщить, что стал причиной смерти ласточки? Раскаяться в содеянном и искупить свою вину?

— ...Возможно, лишь загубив столь малую жизнь, он наконец осознал свою низость.

Желая порадовать Супругу Ласточку, приблизиться к ней, понравиться, заслужить ее улыбку — постепенно он погружался все глубже в бездну. К тому моменту, когда он это осознал, было уже слишком поздно..

"Как отправить этого призрака в райские земли?"

После смерти нет нужды страдать, пусть это остается живым. Шоусюэ приложила пальцы к вискам, глубоко задумавшись.

— Супруга Ворона... — обратился к ней Ши Сянь, — вы ведь расследуете все это, чтобы спасти призрак Юй Исы?

— ...Не знаю, смогу ли его спасти.

— Но вы пытаетесь.

Ши Сянь встал и подошел к ложу. Присев на корточки, достал из-под него небольшой ларец. Открыв крышку, достал что-то и вернулся к Шоусюэ.

Положил на столик.

— Это...

Шоусюэ взяла в руки и осмотрела. Перо глубокого синего цвета. На солнечном свете она чуть меняло оттенок на бирюзовый.

Хвостовое перо синей ласточки.

— ...Это перо той погибшей синей ласточки. Я хотел выбросить, но так и не смог заставить себя… Мне казалось, будто в нем осталось сердце Юй Исы.

Шоусюэ пристально смотрела на перо и пробормотала: "Понятно, перо мертвой синей ласточки". Затем направилась к двери комнаты.

— Я иду в Зал Фэйянь.

Вэнь Ин проворно шагнул вперед и открыл дверь. Перед выходом Шоусюэ обернулась к Ши Сяню:

— Ты пойдешь?

— У меня еще осталась работа, поэтому...

— Я попрошу за тебя у Хуанян.

Шоусюэ направилась прямиком к покоям Цветочной госпожи, и, получив разрешение одолжить Ши Сяня, отправилась в путь. Евнух поспешно следовал за Шоусюэ.

Когда они вышли из Зала Йемин, их было трое, а теперь стало пятеро. Толпой они направились в Зал Фэйянь. Понимая, что с таким количестве людей не получится незаметно посетить сад Супруги Ласточки, она решила войти через парадный вход.

— Вы — Супруга Ворона? Ах, как страшно...

Супруга Ласточка, встреченная впервые перед покоями, оказалась миловидной дамой. На вид ей было лет двадцать или чуть больше, но манеры и речь были детскими. Она робко разглядывала Шоусюэ — похоже, Супруга Ворона пугала ее.

— Что? В сад? Ах, пожалуйста, делайте, как пожелаете.

С этими словами она собралась скрыться в покоях, но вдруг обернулась:

— Послушайте, только не говорите, что в саду есть призрак? Я этого не выношу.

Она нахмурила брови, выглядя искренне обеспокоенной. Это было настолько наивное, девичье выражение лица, что Шоусюэ едва улыбнулась уголками губ. "Куда более милая женщина, чем я", — подумала она. От улыбки Шоусюэ Супруга Ласточка заморгала.

— Я просто хочу посмотреть на ирисы в саду. Они прекрасны, не правда ли? Не могли бы вы поделиться?

— Д-да... пожалуйста. Сколько угодно.

Супруга Ласточка смущенно покраснела. Велев служанке: "Проводи", — прикрылась зонтом и убежала в покои. Знатная дама, а ведет себя как ребенок.

Шоусюэ и без проводника знала, где сад, но последовала за служанкой. Подойдя к ирисам, служанка передала садовые ножницы Цзюцзю и отошла.

Шоусюэ вынула из волос пион и подула на него. Бледно-розовый дым поплыл над ирисами, фигура молодого евнуха снова стала видна.

— Юй Иса!

Ши Сянь вскрикнул. Но даже от его голоса глаза Юй Исы не дрогнули. В руке он сжимал синее перо.

Шоусюэ достала из-за пазухи перо — хвостовое перо синей ласточки, которое хранилось у Ши Сяня. Зажав его между ладоней, она подула тонкой струйкой воздуха. Из щели между ладоней поднялся дым глубокого синего цвета. Беспорядочный клуб дыма постепенно начал собираться в одном месте. Он дрожал и колыхался, то собираясь, то снова расплетаясь и рассеиваясь.

Шоусюэ протянула руку и провела по нему кончиками пальцев. Словно направляемый ею, дым собирался, уплотнялся. Синий дым превратился в синий сгусток, появилось одно перо, затем другое — образовались крылья. Родились особенно яркие, насыщенные хвостовые перья и распрямились.

Возник клюв, глаза, лапы. Защебетав чистым и высоким голосом, птица взмахнула крыльями.

Шоусюэ протянула палец, и птица опустилась на него.

Глаза Юй Исы смотрели на птицу. На прекрасную синюю ласточку, отдыхающую на руке Шоусюэ.

Шоусюэ пошевелила пальцем. Синяя ласточка взмахнула крыльями и взлетела. Юй Иса словно опомнился, ступил вперед и протянул руку. Синяя ласточка описала небольшой круг, затем спустилась к мальчику и села на его руку. Маленькие коготки обхватили палец Юй Исы.

Его глаза наполнились влагой, и тут же хлынули слезы. Губы зашевелились, вырвался голос.

— Простите меня…

Юй Иса поднял руку и посмотрел на синюю ласточку перед его лицом. Синяя ласточка уткнулась клювом в перья, чистя их. Именно об этой синей ласточке он сожалел больше всего. Раскаяние за смерть этой птицы, до сих пор удерживало его в этом мире. Пришло время отпустить это чувство.

Синяя ласточка взлетела с пальца Юй Исы. Некоторое время кружила в вышине, прекрасно щебеча, затем, словно растворяясь в небесной синеве, обратилась дымом и исчезла. Лишь отзвук ее трелей остался в воздухе.

Юй Иса смотрел вслед исчезнувшей птице. Его фигура медленно бледнела. Он опустил лицо и тихо вздохнул.

— Юй Иса, — Ши Сянь позвал его по имени.

На этот раз призрак повернул лицо к звавшему его голосу. С несколько растерянным выражением он смотрел на Ши Сяна. Потом кротко улыбнулся, что-то произнес со смехом — и его облик развеялся, будто унесенный порывом ветра. В ушах еле слышно дрожал отзвук смеха. Голос был тонким и легким.

На цветах ирисов лежало перо синей ласточки. Шоусюэ подняла его и вернула Ши Сяню.

Ши Сянь пристально смотрел на врученное перо. Перо глубокого синего цвета, похожего на летнее небо, в котором можно утонуть.

— ...Наверное, сначала он не узнал тебя, — тихо произнес Исыха.

— Потому и выглядел растерянным. Но в итоге узнал и засмеялся. Вы слышали, что он сказал в конце?

— Я слышала, но не смогла разобрать, — ответила Шоусюэ. — Это был язык хатань?

— Да. Он сказал: "Тонкакхи".

— Что это значит?

— "Друг". Обращение вроде "друг мой".

Ши Сянь задержал дыхание. Призрака уже не было, но его взгляд был прикован к ирисам. Казалось, он прошептал "Юй Иса", но голоса не было слышно. Рука, сжимавшая перо, дрожала.

Шоусюэ смотрела на перо в руке Ши Сяня. Никто не услышал голос, прошептавший: "Друг?"

————— ⊱✿⊰ —————

В ту ночь, с наступлением часа Свиньи*, Гаоцзюнь явился в зал Йемин с букетом маленьких лилий.

[*Час Свиньи — временной интервал с 21 до 23 часов.]

— Кто бы мог подумать — у тебя появилось желание принести цветы? — слегка удивившись, спросила Шоусюэ.

— Это не мое желание, — На лице Гаоцзюня смешались смущение и недовольство.

Он редко проявлял такие эмоции.

— Это от Чан Хуанин.

— Кто это?

— Супруга Ласточка. Разве ты не встречалась с ней днем? Когда я пришел в Зал Фэйянь, она велела передать тебе их.

"Та женщина", — вспомнила Шоусюэ ее лицо. Конечно, не ей об этом говорить, но заставлять самого императора бегать на посылках — это уж слишком.

— Я слышала, ты срезала ирисы и подарила Хуанин? Она была рада.

— Здесь цветы завянут, потому и отдала ей. К тому же это цветы из Зала Фэйянь, нет причин получать ответный подарок.

— Хуанин ты понравилась. Говорит, ты ей улыбнулась.

— Не помню такого. Думаю, Супруга Ласточка что-то путает. И вообще, она меня боялась.

— По ее словам, ей казалось, что ты загадочная страшная наложница, а на деле оказалась просто замечательной.

— ...Супруга Ласточка немного странная, не так ли?

— Она выросла под неусыпной опекой в усадьбе своей семьи, поэтому очень мало знает о мире. Говорит, что боится взрослых мужчин и старших женщин. Даже Хуанян боится. Я младше Хуанян, так что со мной ей, кажется, чуть легче. Она предпочитает играть с детьми и молодыми девушками.

"И как только родители решились отправить ее в гарем?" — с досадой подумала Шоусюэ.

— Почему бы тебе не посадить хризантемы в Зале Фэйянь?

— Зачем?

Гаоцзюнь спросил с искренним недоумением, и Шоусюэ ахнула от изумления:

— Только не говори, что ни разу не дарил ей хризантем?

— ...Не дарил.

— А ведь она твоя супруга. Ты раньше говорил, что я не слишком чувствительна к душам тех, кто рядом. Так вот, я возвращаю тебе эти слова. Ты совершенно не понимаешь женского сердца.*

[*Очень завуалированный диалог, я измучала все нейронки, до которых дотянулась. Наиболее вероятная интерпретация:

Имя Хуанин (黄英) буквально означает "желтые цветы", обычно хризантемы.

Хризантема — символ зрелости, спокойствия и признанного статуса жены.

Дворец Ласточки, в котором живет Чан Хуанин — образ легкости, юности и почти детской красоты.

Поэтому фраза "посадить хризантему во дворце Ласточки" означает: перестать воспринимать наложницу как испуганную девочку и признать ее взрослой женщиной и супругой, отнесясь к ней соответственно — через положенные знаки внимания и статуса.]

Гаоцзюнь застыл с открытым ртом. Казалось, он не мог подобрать слов, чтобы возразить ей. Наверняка Хуанян тоже говорила ему об этом. Гаоцзюнь молчал, но стоявший позади него Вэй Цин вытаращил глаза от негодования.

Наконец он откашлялся:

— ...К слову говоря, ты добра к женщинам и детям.

— Не помню, чтобы когда-либо была к тебе добра.

— Передо мной ты улыбалась считанные разы и цветов ни разу не дарила.

— Разве это не взаимно?

— Цветы я сегодня принес.

— Они от Супруги Ласточки.

Гаоцзюнь говорил бесстрастно и ровно, потому всегда трудно понять — шутит или всерьез. Он не создавал впечатление человека, склонного к шуткам. В любом случае этот разговор был утомительным.

— Как там Исыха?

Устав ломать голову над его словами, она сменила тему. Исыха остался под присмотром Вэй Цина. Гаоцзюнь обернулся к нему. Евнух опустился на колено и ответил:

— Пока использую его как мелкого слугу во дворце Нингуан под моим началом.

— Сообразительный?

— Да.

Услышав многозначительный ответ, Шоусюэ спросила:

— Он тебе не нравится?

— Нет. Слишком уж прямодушен.

— Разве прямодушие так плохо?

— Не умеет приспосабливаться.

Он прямо сказал: "Если слуга не может сохранить секреты, это станет проблемой".

— Хм-м, — пробурчала Шоусюэ. — Значит, он бесполезен для тебя?

— Не скажу, что совсем бесполезен... — Вэй Цин бросил взгляд на Шоусюэ. — Но за его жизнь ручаться не могу.

Шоусюэ нахмурилась. Вдовствующей императрицы больше нет, но вокруг Гаоцзюня все еще много опасностей.

— Почему бы не оставить его в Зале Йемин? — предложил Гаоцзюнь.

Шоусюэ, по-прежнему хмурясь, опустила взгляд.

— Наверное вам неудобно без евнухов.

— До недавнего времени и служанок не было. Это не доставляло никаких неудобств.

— Ты просто не осознаешь их. Здесь нужно побольше людей.

— ...Я...

— Новичка, отвергнутого учителем, везде ждут трудности. Раз ты создала эту ситуацию, то должна позаботиться о нем. Вмешалась, а потом бросила со словами "живи как знаешь" — не слишком ли это жестоко?

Голос Гаоцзюня был тихим, почти шепот, но все же задел сердце Шоусюэ. Она вспомнила, что Вэй Цин говорил ей нечто подобное. "Может, между Гаоцзюнем и Вэй Цином было что-то похожее?" — подумала она.

— ...Значит, ты о нем заботился?

Гаоцзюнь ненадолго замолчал, взглянул на Вэй Цина и ответил:

— Да. Я взял Вэй Цина в личные слуги, когда мне было десять лет. Вэй Цину было двенадцать или тринадцать. Забрал его от тогдашнего учителя и приписал к Управлению дворца наследника.

Он мало что рассказал о той истории. Вероятно, его учитель был жестоким евнухом.

— Когда меня лишили статуса наследника, я невольно причинил ему немало страданий, так что не знаю, правильно ли поступил.

Гаоцзюнь говорил спокойно, но глаза Вэй Цина расширились от удивления:

— Что вы говорите! Это совсем не страдания. По сравнению с болью, которую я пережил раньше, это ничто.

— Понятно, — ответил Гаоцзюнь и улыбнулся.

Шоусюэ смотрела на чай, стоявший на столике, погрузившись в раздумья.

"То, что я сделала, ничем не отличается от того, что Супруга Ласточка сделала с Юй Исой".

Доброта и участие, брошенные на полпути, — невидимый яд.

Не следовало так легкомысленно помогать ему. Это было ошибкой с самого начала. Что теперь делать?..

— Прежняя Супруга Ворона...

Шоусюэ подняла взгляд на голос Гаоцзюня.

— Она научила тебя письму, речи, даровала знания и мудрость. Но все это, в общем-то, было не обязательно. Всему этому можно дать другое название — любовь.

В сознании Шоусюэ мелькнула Ли Нян. С тех пор как Шоусюэ привезли сюда, она казалась ей очень старой женщиной. Редко улыбалась. Но она была терпелива. Терпеливо... наполняла любовью опустошенный сосуд сердца Шоусюэ.

— У тебя тоже может быть кто-то, кому ты даришь любовь. Один, двое, сколько угодно. Подумай об этом.

Шоусюэ опустила глаза. Казалось, она понимала слова Гаоцзюня, но не до конца. Он говорил о сложных вещах, будто они были простыми.

— Исыха пока побудет во дворце Нингуан. Дай мне знать, когда будешь готова принять его.

Гаоцзюнь поднялся.

— Если будешь сомневаться — я могу дать совет.

— Ты?

— Да.

Шоусюэ слегка улыбнулась:

— Не нужно. Ты говоришь только серьезные вещи.

— Хочешь несерьезный совет? Я подумаю.

Гаоцзюнь развернулся и направился к выходу. Вэй Цин открыл дверь.

Ночь снаружи была такая темная, словно все залили тушью. Луны не было, звездный свет едва брезжил.

Когда Вэй Цин собрался зажечь фонарь, Шоусюэ вынула из волос пион и протянула ему. Цветок зыбко растаял, и на фитиле вспыхнуло бледно-розовое пламя.

— Сегодня новолуние. Возьми его с собой, чтобы тебя не поймал Ею-шэн.

Кто бродит ночью — того уносит Ею-шэн. Так говорят в народе, предостерегая от ночных прогулок. Потому на ночь закрывают все ворота, запрещая передвижение.

— В безлунную ночь богиня У Лянь Няннян бродит как Ею-шэн?

Гаоцзюнь вспомнил слова Шоусюэ. Вместо ответа она произнесла:

— Не приходи ко мне завтра.

— Завтра? — удивился Гаоцзюнь. — Почему?

— Завтра я буду уставшей.

— Почему...

Гаоцзюнь хотел расспросить, но Шоусюэ отказалась отвечать и поторопила:

— Уходи уже.

Он пристально смотрел на Шоусюэ сверху вниз.

— ...Я уже говорил… — тихо произнес Гаоцзюнь, — Я хочу беседовать с тобой. Я хочу услышать твои истории.

— ...Мои истории...

— Хочу знать, от чего ты страдаешь, о чем печалишься, чему радуешься.

Сказав это, Гаоцзюнь ушел. Когда он повернулся спиной, стеклянная подвеска на поясе качнулась и сверкнула в бледно-розовом пламени. Рыбка из стекла. Такую же Шоусюэ хранит у себя. Подарок Гаоцзюня. У него — прозрачное стекло, у Шоусюэ — молочно-белое с розовым оттенком. Знак клятвы.

Шоусюэ хранила его в ларце. Там же лежали и другие подарки от Гаоцзюня. Янтарная рыбка. Резная роза. Шоусюэ порой разглядывала их. Например, в такие безлунные ночи, как эта.

Лунный свет утрачен, звездный поглощен. Ночная тьма гуще и глубже ночного неба, опускается все ниже. Тени шевелятся. Из их глубины пытается выползти нечто.

"Нет".

Чуть не вскрикнув, Шоусюэ прикрыла рот. Бледно-розовое пламя фонаря слабо мерцало вдали. Там был Гаоцзюнь. Если позвать — вернется ли он?

"И что это изменит?"

Тьма словно обретала вязкость и липла к коже. Шоусюэ вернулась в комнату и закрыла дверь.

Цзюцзю она давно отпустила отдыхать. Шоусюэ раздвинула полог и вошла внутрь. В глубине комнаты была дверь, за ней — узкий коридор. Шоусюэ открыла дверь и пошла по коридору. В конце была маленькая комната. На стене изображена большая черная птица с женской головой — богиня У Лянь Няннян, перед ней алтарь. Дунув на подсвечник, Шоусюэ зажгла белое пламя, оно вспыхнуло и заколебалось. Запах, похожий на мускус, поплыл в воздухе.

Шоусюэ вытащила из волос пион и бросила в фарфоровый сосуд. Вдали позвенело, словно колокольчик, цветок растаял и исчез. Обряд, который следовало выполнять раз в три ночи.

Выйдя из маленькой комнаты, Шоусюэ вернулась в прежнюю. Она распустила уложенные волосы, но поленилась переодеваться в ночное и легла на ложе прямо так.

"В безлунную ночь страшно закрывать глаза".

Вопреки этой мысли веки волей-неволей опускались, руки и ноги тяжелели, переставали двигаться. Закрыв глаза и погрузившись во тьму, Шоусюэ чувствовала, как тело погружается все глубже и глубже. Тьма, обволакивающая тело, холодна и тяжела. Стало трудно дышать. Ее словно тянуло ко дну. Опустившись до самого дна, она всплывала. Поднималась куда быстрее, чем тонула, но тело на полпути застыло на месте. Только сердце продолжало подниматься выше.

Шоусюэ издала беззвучный крик. По мере того как сердце поднималось вверх, тело словно стягивало тонкими шелковыми нитями все туже, боль была такой, будто ее разрывают на части. Несмотря на это, сердце поднялось само по себе, и теперь было под ночным небом, далеко от тела.

Нити впивались в руки и ноги, врезались, стягивали. Казалось, вот-вот разорвут.

Внизу лежал императорский город. Повсюду горели огни, ярко освещая темную ночь. Не обращая на это внимания, сердце улетало куда-то. У сердца были крылья. Черные, тяжелые, будто способные поглотить все. Они медленно и широко взмахивали, унося все дальше и дальше. С каждым взмахом тело Шоусюэ сотрясалось от боли. Это было так мучительно, что ей казалось, будто ее плоть разорвана на части, а конечности отрублены.

Взмахивает крыльями не сердце Шоусюэ. Это чудовищная птица с человеческой головой и черными крыльями.

Богиня из далеких краев.

У Лянь Няннян.

Шоусюэ проклинала первую Супругу Ворону, Сян Цян. Зачем приняла такие страдания? Неужели так сильно любила Луань Си — Владыку Лета? Того мужчину, который заточил ее в гареме и не позволил ей зваться Владычицей Зимы.

Сян Цян стала стражем У Лянь Няннян, лишила богиню-ворону возможности сбежать. Связала себя с ней воедино. Заточила богиню под дворцом Йемин.

Жизнь Супруги Вороны едина с У Лянь Няннян. Супруга Ворона тоже не может уйти от богини-вороны.

Но когда луна исчезает и тьма сгущается, У Лянь Няннян невозможно удержать. Она постепенно растворяется во тьме и начинает скитаться в ночи. Пока У Лянь Няннян движется, Супруга Ворона испытывает боль, будто тело разрывают на части.

В одни дни У Лянь Няннян летает всю ночь напролет, в другие облетает дворец и возвращается. Сегодня, похоже, будет летать всю ночь. Пролетела дворец, столицу и летит дальше. Запахло стоячей водой. Внизу река. У Лянь Няннян летит вдоль реки. Река извивается, пересекает широкую равнину, проходит между поселениями, минует холмы, усеянные странными скалами.

"Куда же она направляется?"

Шоусюэ смотрела на пейзаж, теряя сознание от боли. Вскоре показались огни города. Здесь тоже боятся Ею-шэна — повсюду развешаны зажженные фонари. У Лянь Няннян скользит над крышами домов. Двери и окна домов, сложенных из камня, завешаны тканью. Фонари под карнизами круглые, странной формы. Улицы узкие, запутанные, много подъемов. Улицы пусты. Она чувствует запах моря — должно быть рядом океан.

В окне второго этажа одного из домов засиял свет. Деревянные ставни, закрывавшие окно, были распахнуты, ткань приподнята. Оттуда выглянул молодой человек — белое лицо, черные, небрежно собранные волосы, рассыпались по плечам.

Юноша посмотрел на нее.

"Сяо!"

Шоусюэ не поняла откуда взялась эта мысль, но в ее голове эхом раздался голос.

В миг, когда она увидела лицо юноши — нет, в миг, когда их взгляды встретились…

Шоусюэ резко открыла глаза.

— ...

Тяжело дыша, медленно повернула голову. Она лежала на своей постели в Зале Йемин.

Спина была влажной от пота и это доставляло дискомфорт. Боли, будто тело разрывают, уже не было, но она истощила все силы до последней капли. Не имея возможности сесть, Шоусюэ с трудом перевернулась на бок. Повернувшись, почувствовала, как прохладная тьма обволокла спину.

Едва увидев того юношу, У Лянь Няннян мгновенно вернулась сюда. Шоусюэ почувствовала вспышку ее страха.

— ...Кто… это?..

Язык был тяжел, горло охрипло, и ни одного внятного слова не удавалось произнести.

Никто не ответил на сухой шепот Шоусюэ. Рядом была лишь тьма.

————— ⊱✿⊰ —————

— Закрой створку, Сяоюэ.

Фэн Иханг отругал ученика, открывшего окно в безлунную ночь.

— Понял, учитель.

Сяоюэ бесстрастно ответил и послушно опустил деревянный ставень. На его белом лице выделялись неопрятные черные волосы.

Не смотря на грубую речь, он был послушным молодым человеком. Около месяца назад Фэн подобрал его, когда тот лежал без сознания на дороге. С тех пор держит при себе как ученика, но по сути он не отличается от слуги, выполняющего поручения. Он не жаловался и просто небрежно выполнял приказы Фэна. При этом ни разу не улыбнулся, не разозлился. Его лицо ничего не выражало. Этот юноша до сих пор оставался непонятным.

Фэн отложил кисть и потер глаза — со старческими глазами трудно работать ночью. Он писал письмо по чужой просьбе. В этом маленьком портовом городке мало кто умеет писать, и Фэн ценится как переписчик, хотя это и не было его основным ремеслом. В этой стране, состоящей из большого острова с несколькими островками, таких портовых городков множество.

Сяоюэ готовил постель Фэна. Перед сном Фэн, по обыкновению, достал из мешка инструменты и проверил.

Бумажные таблички с неразборчивыми письменами, чистые таблички, красная тушь, киноварь, воск, иглы... Разложив все на столике, аккуратно убрал обратно в мешок. Рядом со столиком — посох со скрытым клинком. Все это инструменты для шаманства. Фэн был шаманом, но редко использовал свою магию. Когда пала прежняя династия, Фэн оставил все и бежал из страны. Хотя среди императорской семьи прежней династии был ученик-юноша, которого Фэн собирался усыновить...

— Учитель, готово.

Сяоюэ указал на приготовленную постель. Фэн оперся о столик и медленно поднялся. Колени заскрипели от боли. Невольно вырвался стон. Сяоюэ протянул руку, помогая Фэну встать. Фэн всмотрелся в его лицо вблизи. Белое лицо, блестящие черные волосы. Раскосые глаза острые, но притягательные. Он был настолько красив, что трудно определить, мужчина он или женщина.

"Не похож".

Он совершенно не походил на ученика, которого Фэн собирался усыновить. Тот ученик обладал великолепными серебряными волосами, подобными лунному свету, и ясной красотой, рассеивающей ночной мрак. Однако юноше, найденному без сознания и чье имя оставалось неизвестным, Фэн дал один иероглиф из имени прежнего ученика. Возможно, потому что они были одного возраста и телосложения.

"Бинъюэ".

От воспоминаний сердце Фэна наполнилось горьким сожалением и скорбью. Казненный внук императора. Не увидев даже его останков, Фэн бежал из столицы. Пробравшись на стоявший в порту корабль, он покинул страну — новый император уже издал приказ арестовать шаманов, пользовавшихся особым уважением в королевской семье предыдущей династии. Многих казнили.

Он боялся смерти. Хотя он был близок с призраками и смерть казалась ему обыденной и нестрашной, когда дело дошло до того, что его могли убить, Фэн сбежал, оставив Бинъюэ умирать.

Опустившись на ложе, Фэн тяжело вздохнул. Даже вернувшись в империю Сяо, он скитался по портовым городкам, ни разу не ступив в столицу. Он намеревался больше никогда не приходить туда. Ему не позволено склонить голову перед Бинъюэ в фамильном храме рода Луань.

— Учитель.

Сяоюэ встал рядом с Фэном и окликнул. Его голос был странным. Непонятно, низкий или высокий, он обладал звучанием, опьяняющим слушателя.

— Что?

— Я хочу тебя кое о чем спросить.

Сяоюэ, не знавший, где жил прежде, находил все вокруг странным и новым, и задавал множество вопросов. Вот и сейчас, наверное, то же самое. Фэн кивнул:

— Говори.

— Я хочу попасть в столицу. Как мне это сделать?

————— ⊱✿⊰ —————

Наутро Шоусюэ не смогла подняться с ложа. Сил не было. Чтобы пошевелить хотя бы пальцем, нужно было собирать всю волю.

Цзюцзю страшно встревожилась и, несмотря на отказ, послала за лекарствами в Управление дворцовой аптеки. Принесла ей кашу с имбирем и кедровыми орешками, соевое молоко. Аппетита не было, но, поскольку служанки с беспокойством следили за ней, пришлось взять ложку.

— Если нет аппетита, выпейте сначала соевое молоко. Оно подслащено медом.

Соевое молоко действительно было сладким на вкус и, казалось, само проникало в горло. После молока есть кашу оказалось проще. Немного поев, Шоусюэ почувствовала, как к ней постепенно возвращаются силы. Увидев, что цвет ее лица улучшился, Цзюцзю и Хунцяо с облегчением убрали подносы. В этот момент вернулся Вэнь Ин. Цзюцзю, беспокоясь о Шоусюэ, отправляла его за лекарствами.

— Вам уже лучше.

Вэнь Ин принес на подносе отвар, приготовленный на кухне. Шоусюэ взглянула на него и хотела отослать:

— Да. Прости, что заставила ходить напрасно.

— Если плохо себя чувствуете, лучше выпить лекарство.

— Хм...

Отвар, кажется, был из женьшеня, ремании и астрагала. Эти травы предназначались для восстановления сил. Вэнь Ин прав, лучше выпить. Но... эффективное лекарство всегда горькое.

Вэнь Ин молча подошел, и Шоусюэ поневоле взяла чашу с отваром. Температура была уже комфортная, но запах… ужасная горечь. Она нахмурилась, но говорить, что ей не хочется пить лекарство из-за неприятного вкуса было глупо. Решившись, Шоусюэ задержала дыхание и залпом выпила отвар.

Горько. Не выдержав сильной горечи на языке, она поморщилась.

— Принести вам теплой воды?

— Да...

Вэнь Ин вернулся на кухню и принес воду.

— Говорят, в нее добавили мед.

Вода была слегка сладковатой на вкус, как и соевое молоко, выпитое ранее. Должно быть, это дело рук Гуйцзы, старой служанки, работавшей здесь с давних времен. Когда Ли Нян была жива, после лекарств она всегда велела готовить эту медовую воду. Наверное, все еще помнит. Гуйцзы — угрюмая неприветливая старуха, но работает расторопно и на удивление заботливо.

"Не стоит набирать себе много слуг. Одной помощницы достаточно".

Голос Ли Нян ожил в памяти. Ее наставления постоянно тянули Шоусюэ за рукав. Евнухов — тем более нельзя, это она твердила снова и снова. Они любят собираться в группы, говорила Ли Нян.

Вокруг Супруги Вороны не должно собираться людей: со временем они станут друзьями, сложатся в группу и начнут разрастаться. Превратятся в свиту Владычицы Зимы.

Потому Супруга Ворона должна жить одна. И все же... Шоусюэ уже ослушалась Ли Нян.

Она вернула чашу на поднос. Но Вэнь Ин не отошел, остался стоять на месте. Шоусюэ удивленно подняла взгляд. Казалось, он хотел что-то сказать.

— Что случилось?

— Возможно, вы сочтете мои слова дерзостью, но могу ли я сказать?

— Не возражаю. Говори.

Вэнь Ин поблагодарил, поставил поднос на маленький столик рядом и произнес:

— Это об Исыхе.

Шоусюэ опустила глаза, услышав это имя.

— Вы сожалеете, что помогли Исыхе, госпожа?

— ...Не вмешайся я, Исыха не был бы изгнан учителем и со временем достиг бы успеха. Он сообразительный мальчик.

— Выходец из малого племени провинции без исключительного покровительства всю жизнь останется простым евнухом без ранга. Истязания бы продолжались.

Может и так, подумала Шоусюэ. Правда в том, что она вмешалась, и ее вмешательство изменило жизнь и будущее Исыхи.

Шоусюэ боялась менять чужую жизнь. Так было и с Цзюцзю, и с Хунцяо.

— Я вмешалась, и путь Исыхи изменился. Послужит ли это ему на благо или нет — идти по этому пути предстоит Исыхе, а не мне, что изменила его. Раз не могу принять ответственность за свой поступок, не следовало и вмешиваться.

Вэй Цин с Гаоцзюнем были правы. Шоусюэ безответственно сунулась со стороны и толкнула Исыху на путь без указателей.

— ...Я был акробатом в минбане.

После некоторого молчания Вэнь Ин заговорил.

— Ты говорил.

Раньше он сам об этом рассказывал.

— Однажды мы поступили на службу к одному судье. Нас постоянно вызывали на его пиршества. Одни из нас играли на инструментах, другие показывали фокусы. Акробатов вроде меня тоже было много. ...В тот вечер был пир в честь друга судьи. Я уже забыл, что был за повод. Судья и его гости изрядно выпили. После представления мы удалились в свою комнату, но один из гостей велел прислать к нему в спальню одну из наших спутниц. Он пожелал видеть девочку, игравшую на пипе*. Ей было всего тринадцать.

[*Пипа — китайский 4-струнный щипковый музыкальный инструмент типа лютни. Название «пипа» связано со способом игры на инструменте: "пи" означает движение пальцев вниз по струнам, а "па" — обратное движение вверх.]

Вэнь Ин замолчал. Шоусюэ не понимала, зачем он начал этот рассказ. Но внимательно слушала, затаив дыхание.

— Мы не занимались таким ремеслом. Потому отказали. Но...

Помявшись, словно собравшись с духом, Вэнь Ин продолжил:

— Тот гость силой затащил девочку в свою спальню. Она была доброй и тихой, ее запугали, и она не могла даже закричать. Я отчаянно искал ее, пока не обнаружил у колодца на заднем дворе. Она умывала лицо, полоскала рот. Ее рыдания заглушались шумом воды, но я до сих пор их слышу.. ...Я пошел в спальню гостя и избил его, пока он храпел во сне. Когда слуги судьи оттащили и скрутили меня, гость был весь в крови. Я хотел убить его, но не получилось. Вот почему я до сих пор жив.

Вэнь Ин говорил спокойно, без эмоций на лице, но его голос становился все холоднее.

— Судья решил не предавать дело огласке и велел уладить все тихо. "Сделайте его гнилым", — сказал гость, которого я изуродовал.

"Гнилой" — другое название евнуха. Уничижительное.

— Меня отвели в дом, где делают евнухов. Гость со смехом смотрел, как меня резали.

У Шоусюэ похолодело в груди, она потеряла дар речи. Едва слышно прошептала:

— Бесчеловечно.

Вэнь Ин посмотрел на Шоусюэ:

— Когда слуги держали меня, пока гость не насытился избиением, когда окружающие узнали, что сделал гость, когда меня вели в дом — никто рядом с судьей не произнес подобных слов. И, конечно, не остановил. Потому что я из минбана, а они — презренный люд.

Народ делился на добрых людей — знать, и презренных — простолюдинов. К презренным относились рабы, куртизанки, музыканты — им запрещалось вступать в брак с добрыми людьми.

— Госпожа, мало кто скажет "бесчеловечно", еще меньше людей вступятся, увидев, как избивают евнуха.. Вы этого не осознаете. Если бы в тот момент хоть один человек сказал "бесчеловечно", даже если бы это не спасло меня, я... мое сердце было бы спасено.

Голос Вэнь Ина был полон боли. Из незажившей раны все еще сочилась живая кровь.

— Таких, как вы, госпожа, мы встречаем слишком редко. То, что здесь есть человек, способный без раздумий протянуть руку слабым, — это спасение. Вам не нужно нести ответственность.

Вэнь Ин опустился на колени и глубоко поклонился:

— Как евнух, я благодарю вас. Спасибо за спасение Исыхи.

Шоусюэ не нашла слов для склонившегося Вэнь Ина. Спустившись с ложа, она опустилась на колени и положила руку на его спину.

— Вэнь Ин...

Вэнь Ин плакал беззвучно. Плечи дрожали, не в силах сдержаться. Шоусюэ молча гладила его по спине.

— Простите. Своим рассказом я осквернил не только ваш слух, но и руки.

Через некоторое время Вэнь Ин поднял лицо — оно вернулось к обычному выражению.

— Ты не осквернил.

Это было все, что могла выговорить Шоусюэ. Рукой, что гладила спину, она подняла его. На лице Вэнь Ина не осталось и следа слез, но глаза были еще влажными. "Красивые и печальные глаза", подумала она.

— Могу я спросить кое о чем?

— Что?

Шоусюэ приблизила лицо к уху Вэнь Ина и прошептала:

— Ты знаешь имена того "судьи" и "гостя" из твоего рассказа?

Голос прозвучал настолько холодно, что сама удивилась.

Вэнь Ин на мгновение замолчал, затем смягчил взгляд:

— Госпожа, не нужно. ...Давно, когда я рассказал об этом Вэй Цину, он спросил то же самое.

Иными словами, Вэй Цин уже разобрался с ними.

— Вот как, — Шоусюэ расширила глаза. — Понятно, Вэй Цин...

— Госпожа, я рекомендую Исыху в качестве вашего евнуха. Он будет полезен госпоже. Я ваш телохранитель, но служу под началом Вэй Цина, потому не всегда могу быть рядом. Хорошо бы воспитать одного такого евнуха.

— Я не умею воспитывать евнухов.

— Достаточно просто давать поручения — так он будет учиться. А еще хорошо бы обучить его чтению и письму.

— Чтение и письмо, значит? Я тоже училась у Ли Нян, — с нежностью вспомнила она.

— Когда он станет полноценным евнухом, сможет работать и в других ведомствах. Новичку, которого однажды отверг учитель, трудно найти нового наставника. Потому...

— Значит, нам просто следует обучить его до нужного уровня?

Вэнь Ин кивнул:

— Именно. Если госпожа беспокоится об ответственности, но не может оставить его в Зале Йемин, то этот вариант самый подходящий.

— Понятно. Ты умен.

— Для меня большая честь получить похвалу от госпожи.

С одной стороны, это казалось хорошей идеей, но в глубине души она чувствовала неуверенность. Но лишь мельком оглянувшись на сомнения, Шоусюэ согласилась с предложением Вэнь Ина. Возможно, на самом деле ей нужна была лишь причина, чтобы оставить Исыху здесь.

Ли Нян наверняка рассердилась бы.

Правилен ли этот выбор — Шоусюэ не знала.

Возможно, он ошибочен.

Глава 2 - Голос воды

Покинув паланкин, Гаоцзюнь миновал простертых ниц носильщиков и остановился перед преклонившим колени старцем.

— Как дела, Сюэ Юй-юн? — спросил он, призывая старика подняться.

— Утром и вечером пью горькие отвары, и едва могу двигаться. Пора бы уже и об отставке задуматься.

Легкомысленный ответ Дунгуаня заставлял усомниться в его искренности. Гаоцзюню он казался вполне крепким и бодрым.

— Скоро жара усилится. Такому старику, как я, тяжело переносить летний зной.

— Мне кажется, ты и через сто лет будешь твердить то же самое.

— Ваше Величество, должно быть, шутит.

"Хо-хо-хо", — его старомодный смех звучал фальшиво.

— И что же понадобилось от этого старика сегодня?

Их провели в покои ведомства Дунгуань, расположенные в глубине храма Звездной Вороны. В одной из комнат Гаоцзюнь сел напротив Юй-юна. Как и прежде, храм и строения выглядели обветшалыми. Тщательная уборка сделала ветхость облупившихся алых колонн и выцветшей плитки еще более заметной.

— Не скажу, чтобы дело было неотложным.

— Значит, Ваше Величество проделал такой путь, чтобы поглядеть на мое сморщенное бородатое лицо? Для меня это большая честь.

Лицо, обрамленное белой бородой, словно спрашивало: "Вам что, нечем заняться?" Нет, было чем.

— Я пришел послушать о Супруге Вороне.

Длинные белые брови Юй-юна поднялись, открывая его проницательные, подобные ястребиным, глаза. Темно-серое одеяние, утиное перо на войлочной шапке мышино-серого цвета — его одеяние походило на евнушеское, но евнухом он не был. Серые одежды — знак слуги богини У Лянь Няннян. Дунгуань был одним из немногих, знающих, кто на самом деле такая Супруга Ворона.

— Припоминаю, Ваше Величество уже изволил приходить с таким вопросом. Однако я знаю о супруге Вороне не более, чем она сама.

— Я говорю не о "супруге Вороне"... Я хочу услышать о Шоусюэ или, быть может, о Ли Нян.

Юй-юн сомкнул губы, из которых только что изливались уклончивые речи, и пристально посмотрел на Гаоцзюня из-под бровей.

— С какой целью?

— Потому что хочу знать.

— Не могу одобрить подобного.

Юй-юн поморщился.

— Ваше Величество уже изволил узнать, что есть Супруга Ворона, и все же говорите такое. Вам с Супругой Вороной лучше не сближаться.

— Даже если она заключена во дворце по моей вине?

— Это вина не Вашего Величества. Если уж говорить о этом — стоит винить основателя династии Луань, Луань Си.

Именно он решил заточить Владычицу Зимы в качестве Супруги Вороны в гареме.

— Пока я занимаю этот престол, ответственности не миновать. Знать о Супруге Вороне — мой долг. Какой была ее прошлая жизнь, какой станет грядущая. Я должен это знать и быть свидетелем.

Юй-юн вздохнул.

— Его Величество чересчур серьезен. И решителен к тому же. Стоит сказать, что у вас широкая душа… или… эх, право слово…

Он говорил так, словно был совершенно растерян. Глаза его меж тем двигались весьма расчетливо. Должно быть, старик искал предлог уклониться от ответа.

— Юй-юн, — окликнул его Гаоцзюнь. — Не стоит хитрить. В этот раз увильнуть не выйдет.

Гаоцзюнь редко повышал голос. Однако сейчас в его тихих словах чувствовалась суровость зимнего холода.

Юй-юн вытаращил глаза из-под белых бровей и неловко отвел взгляд. Гаоцзюню было приятно видеть, как со старика слетает маска старого лиса.

— В прошлый раз ты говорил, что Ли Нян явилась с приветствием по случаю передачи титула. Значит, встречался с ней лично?

На вопрос Гаоцзюня Юй-юн весьма неохотно открыл рот.

— ...С тех пор, как она стала Супругой Вороной, я не встречался с ней. Передача титула означает час, когда Супруга Ворона умирает. А приветствие, о котором я говорил...

Оборвав речь, Юй-юн уставился на чай в чашке перед собой. Несколько раз моргнул.

— Покойная Супруга Ворона явилась ко мне.

— Призрак?

— Именно так.

Юй-юн ответил с унылым видом.

— Она пришла ко мне с просьбой позаботиться о Шоусюэ.

— Значит, Ли Нян настолько доверяла тебе, раз явилась с подобной просьбой. С тех пор, как она стала Супругой Вороной, ты не встречался с ней, но, вероятно, встречался с ней раньше?

Юй-юн слегка недовольно сдвинул брови.

— Это так, однако если Ваше Величество будет столь дотошно цепляться к каждому слову, мне будет весьма затруднительно вести рассказ.

— Если не цепляться к каждому слову, ты и вовсе не заговоришь.

— ............

Юй-юн замолчал. Дунгуань служат богине У Лянь Няннян и повинуются велениям Супруги Вороны — так Юй-юн обмолвился прежде. Они не подчиняются приказам императора. Сегодня Гаоцзюнь не взял с собой Вэй Цина, но будь тот здесь, наверняка рассердился бы на Юй-юна за неучтивое поведение. Потому-то Гаоцзюнь его и не привел.

Старик вздохнул.

— ...Семья, из которой она происходит — семья моего господина. Ее отец был военачальником, а мой отец — его подчиненным. Военачальник был человеком простым и прямодушным, очень ко мне благоволил. Он сам разглядел во мне способности и нанял для меня учителя. Я сидел за одним столом с госпожой Ли Нян и учился у того же наставника. Госпожа Ли Нян пошла в отца — была умна и никого не чуждалась...

Юй-юн прокашлялся.

— Впрочем, все это, пожалуй, неважно. Короче говоря, мы с госпожой Ли Нян знали друг друга в лицо.

"Знали в лицо" — пожалуй, для Ли Нян он был не просто знакомцем, а близким человеком с детских лет, тем, кому можно доверять.

— Когда Ли Нян была избрана преемницей Супруги Вороны?

— ...Когда ей исполнилось четырнадцать.

— Неожиданно поздно. Я слышал, что Шоусюэ была избрана в шесть лет.

— Такова была воля богини У Лянь Няннян, а я не дерзаю судить о ней.

"Скорей каприз", — вдруг подумалось Гаоцзюню.

— И ее забрали в гарем?

— Именно так. Предшественница скончалась, и она стала Супругой Вороной в двадцать два года.

— Шоусюэ унаследовала титул Супруги Вороны, кажется, в четырнадцать. В обоих случаях — через восемь лет. Не означает ли это, что Супруга Ворона умирает через восемь лет после избрания следующей?

Юй-юн не ответил прямо, лишь произнес:

— Восемь — священное число.

— Ли Нян знала срок своей смерти. Поэтому за отпущенное время старалась передать Шоусюэ все, что могла?

Юй-юн молча пил чай. Гаоцзюнь внимательно разглядывал его лицо.

— Когда ты поступил в ведомство Дунгуань?

— Ваше Величество желает знать и об этом старике?

— Я подумал, не ради ли Ли Нян ты стал Дунгуанем.

— Разве можно стать Дунгуанем ради кого-то? — произнес он с легкой досадой в голосе, а затем неловко отвел взгляд. — ...Я поступил в ведомство Дунгуань в возрасте двадцати четырех лет. В те времена, даже сдав государственные экзамены и получив ученую степень, нельзя было стать чиновником без знатного происхождения. Но ведомство Дунгуань открыто для простолюдинов. Вот и все.

— Понятно.

— Когда я пришел сюда, здесь было немного оживленнее.

Отпив чаю, Юй-юн усмехнулся.

Фанся* было вдвое больше нынешнего. Они по-прежнему представляют собой сборище неудачников, которые не смогли стать государственными чиновниками, как и тогда. Но все они талантливы. Я их воспитываю.

[*Фанся — служители низшего ранга при ведомстве Дунгуань.]

— Воспитываешь — и отпускаешь.

Большинство фанся из ведомства Дунгуань спустя несколько лет получали чиновничьи назначения. Это был путь, который Юй-юн проложил за эти годы. Находясь на незначительной должности, он тем не менее пользовался уважением советников и сановников из ближнего окружения Гаоцзюня.

— Здесь остаются лишь чудаки. Но я намерен передать дела одному из них.

Говорит так, словно собирается на покой. Неужели и впрямь намерен уйти в отставку?

— Если желаешь на покой, я дам разрешение... но прежде не мог бы ты повидаться с Шоусюэ?

— С Супругой Вороной?

Юй-юн недоуменно приподнял бровь.

— Какая польза ей от встречи с этим стариком?

— Расскажи ей о Ли Нян. Шоусюэ обрадуется.

Должна обрадоваться, наверное.

Юй-юн некоторое время пристально смотрел на Гаоцзюня. Не с изумлением, не с насмешкой. Просто смотрел бесстрастным взором, лишенным чувств. Невозможно было увидеть, что скрывалось в его глубине.

— Я понимаю. Если я смогу выполнить вашу просьбу, я смиренно приму ее.

Сказав это, Юй-юн поднялся и поклонился, так что выражения его лица более не было видно.

————— ⊱✿⊰ —————

Когда Шоусюэ впервые привели в Зал Йемин, она была грязной, покрытой пылью и нечистотами девочкой.

Ли Нян велела служанке Гуйцзы омыть Шоусюэ в купальне в задней части дворца и облачить в чистые шелковые одежды. Когда грязь смылась, ее волосы приобрели потрясающий серебристый цвет — доказательство принадлежности к императорскому роду прежней династии. Увидев это, Ли Нян не удивилась. Она все знала заранее.

"Отныне тебе предстоит жить здесь. Какая жестокая судьба!"

Ли Нян была опечалена. Хотя волосы Шоусюэ были выкрашены в черный цвет, она не до конца понимала горе наставницы. Лишь после того, как Ли Нян рассказала ей правду, она поняла.

Что Шоусюэ — единственная уцелевшая из императорского рода прежней династии. Что все те люди были казнены, включая мать. Что в таких обстоятельствах Шоусюэ предстоит жить не просто близ императора, но в самом сердце его владений — в гареме. Что Супруга Ворона заточена в гареме по приказу Луань Си, предка самой Шоусюэ...

Узнав все это, она лишь подумала: "Ах, вот как". После утраты матери в груди Шоусюэ была пустота. Прошло несколько лет с тех пор, как она разучилась испытывать чувства.

Ли Нян терпеливо обучала рассеянную и безучастную Шоусюэ письму, заставляла читать книги, обучала этикету и манерам. Чем больше она училась, тем больше боли испытывала. Сколь несправедливой была казнь матери, какой горькой насмешкой является ее собственное пленение — наконец, вполне осознав это, она гневалась, скорбела, впадала в отчаяние. Пережив все эти эмоции, она вновь возвращалась к гневу. Устав от бесконечного хождения по кругу, не дающего ответа, Шоусюэ обрушила все свои чувства на Ли Нян. Больше некому было их излить.

Ли Нян, будучи терпеливой, оставалась строга к Шоусюэ . Она скорбела, тревожилась — но не жалела ее.

"Жить предстоит тебе, не мне. Жалость тебе ничем не поможет. Обретай знания, пользуйся разумом. Тебе самой придется все одолеть. Никто, кроме тебя, не пройдет твой путь.”

…Кажется, и сейчас слышен голос Ли Нян, наставлявшей ее.

————— ⊱✿⊰ —————

— Супруга Ворона.

Исыха, занимавшийся переписыванием, протянул лист плотной бумаги. Шоусюэ, сидевшая напротив, приняла его и кивнула:

— Хорошо, ты быстро учишься.

Исыха радостно улыбнулся.

В своих покоях в Зале Йемин она обучала Исыху письму. Говорить он умел сносно, но читать и писать не мог вовсе. Евнухов, не владеющих грамотой, множество — и не только среди выходцев из малых племен.

— Лучше уметь читать книги, и лучше уметь писать.

Сказав так, Шоусюэ взяла Исыху под свое попечение. Точно так же, как некогда Ли Нян учила ее саму.

Цзюцзю, решив, что для упражнений жаль тратить новую бумагу, наведалась в Зал Юаньян и Зал Фэйянь и принесла исписанные листы. И Хуанян, и Хуанин охотно одарили ее ими. Бумагу, исписанную доверху черными иероглифами, Синсин превращал в игрушку. Вот и сейчас он играл у ног Шоусюэ, клювом разрывая бумагу на клочки.

Отложив пропитанную чернилами кисть, Шоусюэ поднялась.

— Передохнем немного. Кажется, у нас был инжир.

— Нет, я...

Оставив смущенного Исыху, Шоусюэ направилась на кухню.

— Делаете перерыв, госпожа?

Цзюцзю обернулась, когда Шоусюэ появилась на кухне. Она заваривала чай в котле. Рядом Хунцяо готовила чайник и чашки. Улыбнувшись, она жестом указала за спину Шоусюэ. Хунцяо лишена языка, потому не может говорить.

Когда Шоусюэ обернулась, Гуйцзы с корзиной в руках как раз входила на кухню. Гуйцзы тяжелой поступью подошла к Шоусюэ. Крупная, с мощными руками и ногами, настолько крепкая, что трудно было поверить, что она пожилая. Губы угрюмо сжаты, хотя это вовсе не означало дурного расположения духа — просто выглядело устрашающе.

Гуйцзы молча протянула корзину. В ней лежал спелый красный инжир.

— Благодарю.

Шоусюэ взяла из корзины три плода и, сказав: "Остальное съешьте сами", вернулась в покои. От инжира в руках исходил сладковато-приторный запах спелых плодов.

Исыха смущался, но его глаза сияли при виде предложенного инжира. Будучи растущим ребенком, он проглотил оба плода в мгновение ока. Синсин требовал свою долю и буйствовал, так что Шоусюэ отдала ему немного от своего. Исыха сказал, что пробует инжир впервые.

— В моей деревне плодовых деревьев не выращивали.

Деревня Исыхи находится на морском берегу. Рыбацкая деревня.

— Когда я навещал рыбака, мне иногда давали мандарины. Лишь изредка. Они были кислые, но очень вкусные. Мы с братьями и сестрами делили их между собой, — усмехнулся Исыха.

Хотя он был еще в том возрасте, когда тоскуют по родителям, Исыха никогда не показывал этого. Должно быть, старался не показывать при людях.

— Это был Лангу в провинции Инчжоу, верно? Какую рыбу ловили в тех краях?

Когда Шоусюэ расспрашивала о родине, Исыха всегда радостно отвечал, размахивая руками.

— Ловили камбалу и марлина. Я тоже плавал на лодке, помогал с ловом. Когда рыбачат, то ориентируются по звездам. Знаете ли вы? Звезда Южный Кормчий — дорога домой с рыбалки, когда появляется созвездие Золотой Стрелы, приходит сезон ловли. Если созвездие Цветочного Гребня затуманится — быть шторму. Во время шторма деревенские старики рассказывали нам старинные истории. О чудовищной черепахе, выходящей из моря, о ныряльщике, что застрял рукой в гигантской раковине на дне и утонул...

Предания далекой рыбацкой деревни были для Шоусюэ в диковинку и вызывали живой интерес. С другой стороны, некоторые поверья совпадали с местными.

— Была еще история, как в незапамятные времена божество совершило преступление, было изрублено и брошено в воду, и из его тела образовались острова, на которых мы живем.

— Эта легенда и здесь такая же.

Это миф о происхождении страны.

— Говорят, подобные истории изначально разносили по стране минбаны. Потому во всех уголках страны рассказывают одно и то же.

— Вот как?

— О чем это вы? — Цзюцзю принесла таз с водой для омовения рук. Их руки и губы были перепачканы инжиром.

Когда Исыха повторил: "Божество совершило преступление…", Цзюцзю кивнула.

— Это ведь та, где туловище изрубленного божества стало этим островом, голова — островом Цзедао, руки — островом Бахуандао... Из расчлененного тела возникла земля, проросли травы и деревья, родились люди. Жутковато, правда?

Хотя звучало скорее немного грубо.

— Когда бабушка рассказала мне эту историю, я некоторое время боялась ходить по земле. Подумать только, что она сделана из трупа...

Исыха заморгал. Похоже, он не думал об этом с такой точки зрения.

— На берег выбрасывает множество разных вещей. В нашей деревне есть бухта, куда непременно приплывает все, что упало в море. Иногда я видел там плавающих людей. Поэтому думаю, что море — именно такое. Мне случалось видеть, как в той бухте светятся и плавают нечто вроде медуз. Деревенские старики говорили, что это души погибших в море.

— Вот как... Звучит интересно.

Шоусюэ представила себе смутно светящиеся души, дрейфующие в ночном море. Прекрасное и печальное зрелище.

От ее реакции Исыха радостно залился румянцем. Затем он продолжил рассказывать редкие истории, услышанные от деревенских старейшин. Шоусюэ омывала руки в тазу и слушала. Вскоре Хунцяо принесла чай и присоединилась к беседе. Яркий послеполуденный солнечный свет, проникающий сквозь решетчатые окна, наполнял павильон Йемин чувством спокойствия. Смех Цзюцзю и Исыхи, их разговоры, улыбка Хунцяо — все это казалось Шоусюэ чудом.

И именно в такие мгновения ее охватывала тревога. Словно чья-то холодная рука вдруг схватила за лодыжку. Будто Ли Нян предостерегала: "Остановись". Шоусюэ ничего не могла с этим поделать и впадала в растерянность.

————— ⊱✿⊰ —————

В ту ночь явился гость.

Была глубокая ночь — Шоусюэ, обычно ложившаяся спать поздно, уже спала. Она проснулась от тихого женского голоса за дверью.

— Простите... простите. Супруга Ворона...

Голос пожилой женщины. Слабый, готовый вот-вот угаснуть. Шоусюэ, лежа на ложе, повернула голову в поисках Синсина. Птица, обычно поднимавшая шум при посетителях, лениво приподняла голову у изножья постели и посмотрела на дверь. Но тут же, словно утратив интерес, вернула голову на место и закрыла глаза. Сон, видимо, казался важнее.

Шоусюэ поднялась и сошла с ложа. Набросив поверх ночного одеяния лишь черную накидку, вышла из-за полога.

Она не знала точного времени, но по ощущению после пробуждения, вероятно был час Быка* — днем жара усиливалась, но глубокой ночью все еще было прохладно.

[*Час Быка — временной интервал с 1 до 3 часов ночи.]

Повернувшись к двери, Шоусюэ сформировала на ладони цветок пиона и бросила его в светильник в форме лотоса, зажигая огонь.

— Кто там? — окликнула Шоусюэ.

— Меня зовут Ань. У меня есть просьба к супруге Вороне. Прошу вас, выслушайте меня.

Голос старухи был слаб, но в нем чувствовалась утонченность.

"Не служанка ли какой-нибудь из наложниц?" — подумала Шоусюэ, приоткрывая дверь.

На пороге стояла пожилая женщина с седыми волосами, одетая в коричнево-серое платье дворцовой служанки. В ее седых волосах, едва собранных в маленький пучок, не было и капли масла.* Цвет лица не отличался от цвета одежды, а лицо и руки были иссечены морщинами, словно трещинами. На пальцах выделялись глубокие раны от обветривания. Дворцовая служанка — причем из тех, кто занимается грубой работой с водой.

[*Ухоженные и блестящие от масла волосы были знаком здоровья и достатка. Тусклые сухие волосы — признак бедности и немощности. ]

Предположение не подтвердилось, но Шоусюэ все же впустила старуху. Однако, глядя на то, как она поклонилась в знак благодарности, как двигались ее ноги, как она садилась на стул, Шоусюэ по-прежнему не могла считать ее простой дворцовой служанкой. Скорее всего, прежде она была горничной, а затем по какой-то причине низведена до служанки.

Шоусюэ села напротив гостьи. Дождавшись этого, Ань заговорила.

— Мне очень жаль, что приходится приходить так поздно ночью и нарушать ваш сон, прошу простить мою дерзость.

— Это не имеет значения. Гости вроде тебя иногда приходят.

— Мне непременно нужно обратиться к Супруге Вороне за помощью. Я много раз пыталась прийти сюда. Но не могла... Сегодня ночью я наконец решилась.

Огонь в светильнике на полу качнулся, бросив на лицо Ань искаженную тень. Свет не достигал углов комнаты, и густая тьма окружала Шоусюэ и ее гостью.

— Какова твоя просьба? — прямо спросила Шоусюэ.

Ань слегка опустила лицо. Тень сдвинулась.

— Дело касается наложницы, которой я некогда служила. Я была горничной Супруги Сороки Си Ваньлинь при императоре Яньди.

Значит, прежде она и впрямь была служанкой наложницы.

— Яньди... Это было очень давно.

— Неужели? Мне кажется, это было совсем недавно. Напротив, вчерашний день ощущается более далеким. Когда стареешь, время летит стрелой — но чем старее воспоминание, тем оно яснее, потому госпожа Ваньлинь видится мне словно это было вчера.

— Госпожа Ваньлинь… ты имеешь в виду…?

— Да, — ответила Ань, но затем, словно не решаясь говорить, опустила взор и уставилась на руки, сложенные на коленях. Наконец, она подняла лицо.

— В вашем юном возрасте супруга Ворона, вероятно, не знает, какой была Супруга Сорока при Яньди, какую судьбу она претерпела. И среди окружающих меня тех, кто помнит те времена, осталось совсем немного. Тогда даже упоминание имя госпожи Ваньлинь было под запретом — более того, тех, кто сочувствовал ей, доносили и карали. Потому даже после смены правления люди редко говорили о ней.

Морщины на лице Ань поглощали тени, делая ее еще более древней. Исходящая от них тоска усиливала окружающую тьму.

— Пожалуйста, выслушайте историю госпожи Ваньлинь. Когда я уйду, не останется никого, кто знал бы правду о ней. Я хочу, чтобы вы узнали. И еще — прошу вас спасти душу госпожи Ваньлинь.

Прошу вас... — взмолилась Ань и начала рассказ.

Я стала служить госпоже Ваньлинь, когда мне было двадцать два года. Госпоже только исполнилось десять, и отец ее, занимавший должность шаншу* в Ведомстве чинов, лелеял дочь, как драгоценность на ладони.

[*В оригинале 尚書 (Shàngshū) — высокопоставленный чиновник, глава Ведомства чинов, отвечающего за кадровые вопросы императорской администрации.]

Я приходилась ей дальней родственницей и происходила из ветви, более близкой к главному дому, нежели семья госпожи Ваньлинь, однако к тому времени ее отец, дослужившийся до шаншу в Ведомстве чинов, был самым успешным во всем роду. Естественно, надежды рода сосредоточились на нем, и в особенности от госпожи Ваньлинь ожидали, что она войдет в гарем и станет наложницей. Поэтому требовалось обучить ее изящным искусствам и манерам, подобающим будущей наложнице, и из всего клана меня сочли наиболее подходящей для этого.

В те времена я уже успела выйти замуж, но была отвергнута и вернулась в родительский дом. Дни мои были полны тоски, но встреча с госпожой все изменила.

Госпожа Ваньлинь была прелестнейшей девицей. Улыбка ее подобна цветку пиона, голос — чистой воде. Я тогда поклялась себе: сделаю из нее первую наложницу в стране.

Госпожа Ваньлинь была жизнерадостной и беззаботной. Охотно читала легенды и любовные стихи, но каноны вроде "Наставлений женщинам" и "Правила для женщин", которые полагается изучать девицам, давались ей с трудом. Она любила чудесные истории и любовные повести больше, чем серьезные поучения. Это слегка беспокоило меня, но когда я растолковывала ей эти тексты простыми словами, она понимала.

Год за годом красота госпожи Ваньлинь сияла все ярче, словно шлифуемая яшма. Любой мужчина, увидев ее хоть раз, не мог остаться равнодушным. Она превосходно играла на цине*, безупречно владела каллиграфией, слагала изящные стихи. Разве что была несколько легкомысленна, не привыкла размышлять глубоко — вот единственный изъян в драгоценности... Но я гордилась ею, полагая, что в гареме она не уступит ни одной из наложниц.

[*Цинь — общее название ряда струнных музыкальных инструментов, распространенных в Китае.]

Однако...

Возникли две непредвиденные помехи. Первая касалась того, куда отдавать госпожу Ваньлинь замуж. Хотя речь шла о гареме, отец не собирался вводить ее в гарем нынешнего императора — то есть Яньди, — а намеревался отправить во дворец наследника. Ведь Яньди был уже в преклонных летах, у него имелись императрица и дети, так что гарем его не имел особого значения. Потому и наложниц там было немного. Естественно, следовало выдать дочь за наследного принца.

Но против брака госпожи Ваньлинь выступили родственники императрицы и супруги наследного принца. Обе стороны, вероятно, боялись, что наследный принц увлечется прославленной красавицей госпожой Ваньлинь. Отец госпожи Ваньлинь враждовал с родней императрицы и супруги наследника. Было бы лучше, если бы ему удалось переубедить их или завоевать расположение... но, кажется, он потерпел неудачу. И довольно печальным образом.

Пока отец суетился и хлопотал, кто-то донес Яньди слухи о красоте госпожи Ваньлинь. Странное дело — Яньди славился как примерный супруг, а не сластолюбец, и, говорили, не проявлял особого интереса к наложницам в гареме, так почему же он заинтересовался госпожой Ваньлинь... Быть может, это было старческое помрачение? Быть может, он захотел еще раз увидеть сон рядом с юной красавицей? Во всяком случае, сердце Яньди дрогнуло. Отцу ничего не оставалось, кроме как отдать дочь в гарем Яньди. В конечном счете привлечь внимание императора — это хорошо. Отец, кажется, был недоволен, но я считала это невероятной удачей. Получить благосклонность нынешнего императора — разве это не решенное дело для госпожи?

Тогда даже при наличии императрицы первой наложницей будет госпожа Ваньлинь. Она обретет славу и почет. Я воодушевленно готовилась к вступлению в гарем. Но...

Госпожа Ваньлинь казалась совершенно равнодушной. Вот вам и вторая помеха.

Она, должно быть, с юных лет понимала, что войдет в гарем. Конечно, она думала, что это будет гарем наследного принца, потому ее смятение понятно. Но даже войдя в гарем Восточного дворца*, нельзя быть уверенной в благосклонности наследного принца.

[*Восточный дворец — резиденция наследного принца.]

Да, госпожа Ваньлинь была красавицей, которая не могла не пленять мужчин... Однако нынешний император сам желал ее в жены. Какая разница! Победа уже решена. Так я ободряла госпожу Ваньлинь. И ругала ее. Нельзя быть слабой, нужно подчинить гарем своей воле и стать опорой для отца, нужно стать первой наложницей...

Госпожа Ваньлинь, казалось, прониклась моими словами. Слезы навернулись на ее глазах, и она улыбнулась со словами: "Да, я постараюсь так думать".

— Но на следующий день в усадьбу проник вор. В доме для подготовки к вступлению в гарем скопились золото, серебро и драгоценности, должно быть, на них и позарились. Усадьба охранялась, но он улучил момент и пробрался внутрь.

Вор был один. И вместо того чтобы направиться к складу, он — о ужас! — ворвался в покои госпожи Ваньлинь. Моя комната была рядом, но, к стыду моему, я крепко спала и не сразу заметила. Вор пытался похитить госпожу Ваньлинь. Хотя в складе лежали ослепительные сокровища — то ли он испугался усиленной охраны, то ли... Почему он знал, где покои госпожи Ваньлинь, тоже непонятно, но он пытался увести ее. Я проснулась от звуков спора.

Вор что-то шептал успокаивающим и умоляющим тоном. Голос госпожи Ваньлинь был приглушен и неразборчив, но было ясно, что она упорно отказывается. Я только проснулась, мгновение еще слушала этот разговор в полудреме, но затем резко вскочила. Схватив кинжал, лежавший у изголовья, я выбежала в смежные с моими покои госпожи Ваньлинь. Ноги подкашивались от страха, но я отчаянно кричала: "Разбойник! Вор!"

Со всех сторон сбежались домочадцы, и его тут же схватили. При свете я взглянула на лицо вора — и ужаснулась. Это был знакомый. Более того, не только мне — госпожа Ваньлинь тоже прекрасно знала этого юношу. Он работал в книжной лавке на восточном базаре и с давних пор приходил в усадьбу. Именно он тайком приносил госпоже Ваньлинь любимые ею легенды и любовные стихи. Лавка была не слишком большой, но юноша не был грубияном, а поскольку торговал книгами, был весьма образован. Я считала его хорошим молодым человеком, а он...

Поскольку вор был не чужим, госпожа Ваньлинь плакала и просила отца помиловать его. Какая доброта! Но он пытался похитить девушку, готовящуюся войти в гарем. Это все равно что нанести обиду императору. Проявить снисхождение — навлечь на себя подозрение в измене. Однако нельзя было и допустить слухов о том, что дочь чуть не похитил разбойник, поэтому отец казнил юношу прямо во дворе. Родителям юноши сказали, что он проник в усадьбу для грабежа, через городское управление закрыли лавку и изгнали семью из столицы.

Человек, которому долгие годы доверяли и с которым были близки, стал вором, пытался похитить ее и был обезглавлен — неудивительно, что госпожа Ваньлинь пребывала в унынии. Она смотрела на двор, где отрубили юноше голову, погружалась в тяжкие думы... Земля двора пропиталась кровью, и отец приказал заменить ее. К счастью, этот случай не дошел до императора, и госпожа Ваньлинь благополучно вошла в гарем.

Госпоже Ваньлинь был пожалован Зал Цюэфэй, и она была принята как Супруга Сорока. Хотя и случились помехи, но вступление в гарем прошло благополучно.

Получи она благосклонность императора, как и планировалось, все бы шло гладко... Однако прошло полмесяца после вступления в гарем, а император так и не пожаловал к ней. Сколько ни ждали, он вообще не появлялся в гареме. До меня доходили слухи, что император занят укреплением основ новой династии и гарему не до того — и это, похоже, была правда. Отречение было всего лишь формальностью... впрочем, я говорю лишнее. Прошу вас, сделайте вид, что вы этого не слышали.

Но кроме занятости, евнухи, прислуживающие императору, похоже, чинили препятствия. То Супруга Сорока нездорова сегодня, то у нее женские дни, и тому подобное. Это недопустимо! Я встревожилась. Во внутренних делах слово евнухов при императоре может белое превратить в черное. Я срочно отправила письмо отцу госпожи Ваньлинь, чтобы он прислал достаточно золота и шелка. Раздав их евнухам при императоре, я получила заверение: если у Его Величества будет хорошее расположение духа, он в ближайшее время пожалует в Зал Цюэфэй. То есть они обещали замолвить слово. Унижаться перед какими-то евнухами и давать взятки было противно, но выбора не было. Ради госпожи Ваньлинь.

Пока я так мучилась и хлопотала, госпожа Ваньлинь лишь рассеянно смотрела в сад. Когда я предлагала ей поиграть на цине, она даже не притрагивалась к инструменту. А я, проглотив стыд, унижалась перед этими евнухами...

Однако госпожа Ваньлинь бережно хранила за пазухой маленький парчовый мешочек, привезенный из дома. Что в нем было, я не знала. Она смотрела в сад, сжимая его в руке.

Видя такое, я не выдержала и отчитала госпожу Ваньлинь. Как может наложница, которая, быть может, уже сегодня примет императора, быть столь безвольной?

Госпожа Ваньлинь ответила мне: "Я никогда не желала становиться наложницей".

Я онемела. Вот уж поистине — лишилась дара речи от изумления. Что она говорит теперь, когда уже поздно? Я принялась терпеливо вразумлять госпожу Ваньлинь.

Полагая, что она нервничает из-за того, что император не приходит, я мягко увещевала ее. Ведь я растила ее с малых лет и прекрасно знала ее нрав. "Евнух обещал, Его Величество скоро пожалует", — сказала я ей.

"Лучше бы он вообще не приходил".

Госпожа Ваньлинь произнесла это с лицом, полным отчаяния. Что она такое говорит? Я снова готова была отчитать ее, но сдержалась. Однако...

"Если ты так любишь Его Величество, сама и стань наложницей".

Я вспылила и невольно занесла руку. Хотела ударить госпожу Ваньлинь по лицу, но в последний момент опомнилась и ударила по руке. Парчовый мешочек, который держала госпожа Ваньлинь, упал на пол и раскрылся. Из него высыпалось что-то похожее на землю. Это и была земля. Я взяла ее в руки, поднесла к лицу — от нее пахло железом. Мне показалось, что это запах крови.

"Не может быть…"

Я потребовала у госпожи Ваньлинь объяснить, откуда эта земля. Она призналась, что это земля из сада родительской усадьбы. Земля с того места, где обезглавили юношу. Ту самую землю, которую отец приказал заменить, она тайком собрала в мешочек.

Зачем она бережно хранила подобное? Не может быть, это невозможно. Неужели госпожа Ваньлинь... тот юноша...

Я собрала рассыпавшуюся землю обеими руками, выбежала в сад и рассыпала ее всю вместе с содержимым парчового мешочка по земле, затоптала. Я втаптывала ее, пока земля, пропитанная кровью того юноши, не смешалась с землей сада и не стала единым целым. Госпожа Ваньлинь цеплялась за мои ноги, умоляя со слезами: "Прошу, остановитесь". Она упала на вытоптанную землю и горько рыдала.

Кто это? Куда подевалась госпожа, которую я вырастила? Это не госпожа Ваньлинь.

Женщина, что отдала сердце юноше из книжной лавки — не императору, даже не чиновнику, — и рыдает навзрыд, не может быть моей госпожой Ваньлинь.

Меня словно окутала непроглядная тьма, я не могла ничего соображать. Я очнулась сидя на ложе, погруженная в забытье. Пришел евнух и сообщил, что сегодня ночью пожалует император. Эта весть наконец привела меня в чувство. Его Величество придет. Наконец-то Его Величество. Теперь все наладится. То, что было раньше, — несомненно, сон. Из-за тревоги, что Его Величество не приходит, мне привиделся дневной кошмар.

"Госпожа Ваньлинь…"

Я думала, что госпожа Ваньлинь в дальних покоях. Но когда поспешила туда с радостной вестью, там было пусто. Где же она в такой важный момент? Нужно омыться, облачиться в самый прекрасный наряд. Платье алое будет хорошо? Или персиковое? Волосы заново уложить, шпильку из нефрита, подвески из золота...

Размышляя об этом, я обыскала все в поисках госпожи Ваньлинь. Может, она все еще плачет в саду? Если так, на этот раз придется отчитать ее как следует. Нет, лучше уговорить? Или прибегнуть к слезам? — Впрочем, то был мой дневной кошмар, так что госпожи Ваньлинь в саду быть не может.

В саду госпожи Ваньлинь не было. Я испытала облегчение. Значит, то и впрямь был сон. Хотя на земле есть следы ног — это, вероятно, евнух, которому я велела срезать цветы мэйхуа*, истоптал все. Евнухи такие.

[*В оригинале 珍至梅 — дословно "слива высшей редкости". Те самые красные или розовые лепестки на черных ветках, которые часто встречаются в китайской живописи.]

Прикажешь срезать цветы — они спокойно растопчут те, что перед ними. Способны лишь на то, что им велели. Иногда даже с этим не справляются. Так истоптать землю — ну надо же.

Нужно будет велеть разровнять... но сейчас важнее найти госпожу Ваньлинь. Велю позже, отметила я про себя и направилась вглубь сада. Там был пруд. Просторный, прекрасный пруд. Водная гладь всегда блистала спокойствием, словно зеркало. Вдруг оттуда послышался голос госпожи Ваньлинь — или мне так показалось. Чистый, как прозрачная вода, прохладный и ясный голос. Окликнув госпожу, я вышла к берегу. Пруд и сегодня сверкал на солнце свежей водной гладью. Вокруг пруда росли ивы, отражаясь в воде. Подул легкий ветер, листья ив закачались, и по воде пробежала рябь. Снова послышался голос госпожи Ваньлинь — или мне показалось, — и я огляделась.

У самой воды росли хангэ-сё*. Листья их, словно припудренные, наполовину побелели, мелкие бутоны цветов свисали вниз. Рядом стояла пара парчовых туфель. Яркие туфли с вышивкой в виде цветов и птиц — те самые, что носила госпожа Ваньлинь.

[*В оригинале 半夏生 (Hangeshō) — декоративное и лекарственное растение Заурурус китайский (Saururus chinensis). Во время цветения верхние листья белеют.]

Я бросилась к туфлям и пристально вгляделась в водную гладь. По воде лишь изредка пробегала легкая рябь — все было совершенно тихо. Я уже собралась бежать обратно в покои, но замешкалась. Нужно скорее вытащить госпожу Ваньлинь. Но нельзя, чтобы дело получило огласку. Если дойдет до императора...

И все‑таки мне не подобало одной прыгать в пруд. Я бросила туфли в воду, вернулась в покои и сообщила, что госпожа Ваньлинь по несчастью упала в пруд. Велела прислужницам развести огонь и приготовить много ткани, а евнухам — обыскать пруд. Вода была прозрачной, так что госпожу Ваньлинь нашли довольно быстро и вытащили. Но пульс уже остановился, и сколько бы мы ни ждали, она не приходила в сознание.

Накануне посещения императора наложница бросилась в воду. Если это откроется — быть беде. Я твердила, что госпожа Ваньлинь, к несчастью, поскользнулась и упала в воду.

Никто не видел, что случилось, так что если я так говорю — опровергнуть некому. Считалось, что госпожа Ваньлинь погибла в результате несчастного случая. Однако это все равно была наша вина. Императрица осудила нас, сказав, что наложница накануне ночи с императором гуляет у воды — поступок недопустимо легкомысленный и неразумный. Естественно, император тоже гневался. Я и все евнухи с прислужницами из Зала Цюэфэй были наказаны, отцу госпожи Ваньлинь тоже вынесли порицание. Если наложница получает благосклонность, милость распространяется на родню, но если наложница допускает оплошность — на родню падает беда. Отца лишили должности шаншу Ведомства чинов и сослали в провинцию Юэчжоу. Потеряв любимую дочь, свою драгоценность, он очень горевал и, как говорят, через полгода скончался на месте ссылки.

Меня отправили в Палату очищения. Туда попадают провинившиеся или заболевшие прислужницы — это называют кладбищем дворцовых служанок. С тех пор я стираю там грязное белье. Руки постоянно в ледяной воде, времени высушить нет, так что кожа трескается, и это так больно. Почему, день за днем, я должна стирать одежду в холодной воде? Будь госпожа Ваньлинь жива, я бы не терпела таких мук.

Но жаловаться бесполезно. Госпожи Ваньлинь больше нет... Когда я стираю, в плеске воды слышится голос госпожи Ваньлинь. Голос, чистый, как прозрачная вода. Я не ошибаюсь. Наверное, через воду доносится из того пруда. Не разобрать, что она говорит. Кажется, плачет. Каждый день, каждый день слышится этот голос. Нет дня, когда бы я его не слышала. Из водной глади госпожа Ваньлинь зовет меня. Каждый раз, когда погружаю одежду в воду, когда тру ее, когда отжимаю и вода стекает каплями — голос ее звучит прекрасно и ясно.

Мне так жаль госпожу Ваньлинь. Ее душа все еще блуждает в том пруду. Бедная госпожа Ваньлинь.

Супруга Ворона, прошу вас, спасите госпожу Ваньлинь. Проводите ее душу в райские земли.

Прошу вас...

После мольбы к Шоусюэ облик Ань растаял, словно медленно рассеивающийся дым. Шоусюэ легко вздохнула и поднялась со стула.

— Похоже, в райские земли она не перешла.

"Гости вроде тебя иногда приходят".

Как она и сказала вначале, такие гости были не впервые. Призраки, приходящие к Супруге Вороне. Одни понимают, что мертвы, другие — нет. Ань, похоже, относилась к последним.

Шоусюэ открыла полог, вошла внутрь и бросила накидку на ложе. Синсин уже крепко спал.

Взглянув на него, она села на постель и легла.

"Спасти Ваньлинь..."

Рассеянно глядя в темноту, Шоусюэ закрыла глаза. Сон пришел быстро.

————— ⊱✿⊰ —————

На следующий день Шоусюэ спросила у Хунцяо:

— Знаешь ли ты служанку по имени Ань?

Хунцяо прежде была в Палате очищения, поэтому Шоусюэ решила, что та может знать. Хунцяо заморгала и слегка наклонила голову, словно вспоминая. Когда Шоусюэ встретила Хунцяо, она была бледна и казалась близкой к смерти, но теперь лицо ее порозовело, щеки округлились. Шоусюэ не спрашивала возраст, но, вероятно, ей было около тридцати. В отличие от торопливой и эмоциональной Цзюцзю, Хунцяо всегда спокойна и уравновешенна.

— Старуха, бывшая горничной Супруги Сороки во времена Яньди.

Когда Шоусюэ добавила это, Хунцяо несколько раз кивнула с пониманием. Значит, знает.

— Она говорила, что слышит голос покойной Супруги Сороки?

Хунцяо и на это кивнула.

— Понятно...

Шоусюэ принесла исписанную бумагу и кисти, которые Исыха использовал для переписывания, и положила на столик. Растерев тушь, она передала кисть Хунцяо.

— Какой женщиной была Ань?

Хунцяо на мгновение задумалась, держа кисть в руке.

"Все считали ее жуткой и сторонились".

Затем продолжила:

"Потому что она постоянно говорила, что слышит голоса из воды".

— То есть другие его не слышали?

Хунцяо кивнула.

"Я никогда не разговаривала с ней лично, поэтому мало что знаю о ее характере".

Написав это, она добавила туши и провела кистью. Кисть описала изогнутую линию. Это был не текст — она рисовала. Нарисовала глаза, нос, рот, брови... постепенно сложилось лицо.

— Надо же, как искусно.

В мгновение ока возникло лицо старой женщины. Лицо вчерашней Ань.

— Это Ань. Я не знала, что у тебя есть художественный талант.

"Иногда рисунком быстрее объяснить".

Хунцяо снова провела кистью. Возник более простой, чем прежде, рисунок. Лицо юной девушки. Милое круглое лицо, прелестные, как у жаворонка, глаза. Шоусюэ сразу узнала.

— Это Цзюцзю.

Хунцяо улыбаясь кивнула.

— Давай сохраним это. Или, может, мне стоит попросить тебя нарисовать это на красивой бумаге?

Хунцяо торопливо замотала головой.

— Не хочешь? Тогда оставлю этот.

Пока Шоусюэ внимательно разглядывала рисунок, Цзюцзю принесла чай с кухни.

— Ой, что это за рисунок?

— Хунцяо нарисовала. Твое лицо.

— Ого! — Цзюцзю округлила глаза от восхищения. — Это я? Хунцяо, ты так искусно рисуешь!

Цзюцзю была рада.

— Нарисуйте госпожу тоже, Хунцяо!

— Меня не надо. А кого еще ты можешь нарисовать?

Хунцяо, задумчиво поглядев в пространство, неторопливо взяла кисть и начала рисовать. Четкий подбородок, плотно сжатые губы, набрякшие глаза.

— Гуйцзы.

Беспричинно недовольное выражение передано превосходно.

— Хунцяо, а Его Величество? Можете нарисовать Его Величество?

На порывистый вопрос Цзюцзю Хунцяо подняла брови и замахала руками. Похоже, хотела сказать: "Что вы, не смею".

Цзюцзю разочарованно надула губы.

— А я думала, если будет портрет, можно будет как следует разглядеть.

— Зачем портрет, когда он и так постоянно приходит.

— Даже если Его Величество здесь, нельзя же пристально разглядывать его лицо!

“Неужели это лицо так хочется разглядывать?” — подумала Шоусюэ. Хотя выражение его почти не меняется.

— К тому же, если повесить портрет здесь, госпоже не будет одиноко, когда Его Величество не приходит.

Шоусюэ поморщилась.

—Я не хочу вешать его портрет. И я не стану расстраиваться, если он так и не придет.

— Вы так говорите, но в дни, когда Его Величество не появляется, госпожа выглядит скучающей.

— ...

Похоже, глаза Цзюцзю видят в Шоусюэ то, чем она не является. Как вообще можно так истолковать?

— А как насчет Исыхи? — спрашивает Цзюцзю у Хунцяо. — Или Вэнь Ина?

Лицо Исыхи Хунцяо нарисовала быстро, но с Вэнь Ином возникли трудности. Хунцяо объяснила, что ни разу не видела его лица как следует.

— И правда, он ведь часто отсутствует.

Вэнь Ин — телохранитель Шоусюэ, евнух, который вообще редко показывается на глаза. Когда Шоусюэ выходит куда-либо, он незаметно следует поблизости и охраняет, а когда Шоусюэ в Зале Йемин — обходит окрестности павильона. Впрочем, не скучно ли ему? У Шоусюэ ведь нет врагов, которые могли бы напасть.

— В следующий раз попросим хорошенько показать лицо. У Вэнь Ина красивое лицо.

Цзюцзю наивно размышляла об этом, но Хунцяо одернула ее: "Нельзя мешать его работе". Шоусюэ наблюдала за ними, попивая чай.

— Госпожа.

Голос Вэнь Ина прозвучал без всякого предупреждения, и Шоусюэ чуть не выронила чашку. Обернувшись, она увидела Вэнь Ина, стоявшего на коленях перед дверью, ведущей в наружную галерею.

— Ты здесь, Вэнь Ин?

— Только что вернулся.

— И как?

Шоусюэ еще утром попросила Вэнь Ина сходить в Палату очищения.

— Прошлой ночью она скончалась. Говорят, у нее были проблемы с легкими.

— Понятно.

Ань умерла прошлой ночью.

Ее призрак немедленно явился к Шоусюэ — должно быть, она очень волновалась за Ваньлинь. Ань все это время слышала голос Ваньлинь, трудно было забыть ее.

Шоусюэ поднялась со стула.

— Я хочу пойти к пруду в Зале Цюэфэй.

Вэнь Ин кивнул.

— Я покажу дорогу.

— В таком случае, пожалуйста, проведи меня…

Цзюцзю воодушевленно выступила вперед, но Шоусюэ отказала ей:

— Я вернусь скоро, на сей раз не нужно сопровождать.

Цзюцзю попыталась настаивать, однако Хунцяо толкнула ее, и та замолчала.

— Исыха скоро закончит уборку и придет сюда. Проверь с Хунцяо, как он переписывает иероглифы.

Получив поручение, Цзюцзю радостно улыбнулась.

— Слушаюсь. Непременно добьюсь его успехов.

Покинув покои Шоусюэ, они направились к Залу Цюэфэй, который находился к югу от Зала Йемин. Когда они проходили через рощу рододендронов, Вэнь Ин вдруг вскинул голову вверх. Раздался взмах крыльев, и мимо пролетела птица. Коричневая с белыми пятнами — звездная птица. Выпавшее перо опустилось к ногам. Вэнь Ин расслабил плечи и извинился:

— Простите.

— Ничего, все в порядке.

Шоусюэ подняла перо. Коричневое с зеленоватым отливом, кончик белый. Красивое перо. Если кому-то подарить — он обрадуется? В голове промелькнули чьи-то лица, и Шоусюэ выпустила перо — Супруге Вороне не следует думать о таком. Шоусюэ ускорила шаг.

Зал Цюэфэй узнается по украшениям в виде сорок на черепице и багрянникам, окружающим строения. Ранней весной густые красно-фиолетовые цветы видны издалека, а в облачные дни павильон казался окутанным алой дымкой. Сороки, изображенные на украшениях парой, держат в клювах веточки для гнезда.

— Пруд находится в задней части сада. Почти на окраине дворца.

Вэнь Ин прошел мимо багрянников и двинулся дальше. Цветы уже опали, с ветвей свисали зеленые стручки.

— Ты бывал и здесь?

— Да, — последовал краткий ответ.

Видимо, как шпион или просто чтобы украдкой приглядеться к происходящему.

— Вэй Цин полагается на тебя.

Не оборачиваясь, Вэнь Ин ответил:

— Если так, то это для меня неожиданная честь. У меня есть знакомые евнухи в этом павильоне.

Похоже, где бы ни служил, он заводит знакомых. Должно быть, это удобно в будущем — как сейчас.

Обойдя Зал Цюэфэй с задней стороны, они вошли через ворота для прислуги. Там были кухня и строения, похожие на жилища служанок и евнухов. Устройство павильонов наложниц, кажется, везде примерно одинаково.

Пруд был погружен в полумрак. Ань говорила, что водная гладь прекрасна, как зеркало, и хотя вода действительно чиста, на нее словно легла тень. Вероятно, оттого, что место заброшено. Плющ беспорядочно переплелся с ивами, отражающимися в воде, а их поникшие ветви были растрепаны. Травы и цветы у берега в эту пору года чрезмерно разрослись, густой запах зелени смешался с запахом воды, от чего становилось душно. Хангэ-сё, о котором говорила Ань, вероятно, распространился гораздо шире, чем тогда, и рос густыми зарослями.

Одним словом — запущено.

— Это место далеко от главного павильона, к тому же здесь когда-то утонула наложница, так что мало кто сюда подходит. Нынешняя Супруга Сорока сторонится этого места, говоря, что оно мрачное. Потому оно наполовину забыто.

— Понятно.

"Стоило бы привести в порядок, место ведь живописное", — подумала Шоусюэ. Пока она оглядывала окрестности, краем глаза заметила, как из высокой густой травы появилась тень. Вэнь Ин напрягся, но Шоусюэ подняла руку, останавливая его. Это не человек.

То, что появилось, было словно бледный туман, еще не принявший человеческий облик. На глазах оно начало обретать форму. Появилось лицо, изрытое морщинами с широко открытым ртом, волочащееся выцветшее коричнево-серое платье. Шатаясь, фигура направилась к берегу.

Ань. Но облик ее стал еще более жутким, чем прошлой ночью. Седые волосы спутаны в беспорядке, тело — кожа да кости. Кожа потрескалась и стала цвета земли, веки провалились, только глаза выпучены. Подол платья изодран, и при каждом шаге от него отрывались клочья.

Ань присела на корточки у воды, склонилась над водной гладью и заглянула в нее. "Госпожа Ваньлинь..." — раздался протяжный голос. Не отрывая взгляда от воды, она повторяла движения, словно зачерпывая воду обеими руками, но руки призрака не могли ничего схватить и лишь рассекали пустоту. И все же Ань снова и снова пыталась зачерпнуть воду.

Шоусюэ подошла к ней. Слышался тихий бормочущий голос. По мере приближения слова становились отчетливее.

— Не исчезает... почему... вода... если бы не было воды...

— Все еще слышишь голос Ваньлинь?

Ань подняла лицо и уставилась вытаращенными глазами на Шоусюэ. Издав стон, она припала к ногам Шоусюэ, словно цепляясь за нее.

— Супруга Ворона. Вы пришли. Прошу, спасите госпожу Ваньлинь.

Шоусюэ посмотрела на пруд. Водная гладь была спокойна, лишь изредка ветер поднимал рябь. Кроме Ань, других призраков не было. Голосов тоже не было.

— ...Ваньлинь здесь нет. Она уже отправилась в райские земли.

Ань широко распахнула запавшие веки.

— Что вы говорите? Ведь я так ясно слышу ее голос!

— Никакого голоса нет.

— Вот, даже сейчас госпожа Ваньлинь зовет. Ее голос зовет меня снова и снова...

Игнорируя слова Шоусюэ, Ань продолжала твердить свое. С испуганным лицом смотрела на воду и вновь принялась за движения, словно зачерпывая ее.

— Нужно вычерпать всю воду... если не будет воды, не будет и голоса...

Пытаясь зачерпнуть воду и терпя каждый раз неудачу, Ань все больше костенела, острые когти отрастали. Волосы спутались еще сильнее, глаза сияли, уголки губ задрались и начали расползаться, словно разрываясь.

— Госпожа...

Вэнь Ин окликнул ее голосом, полным тревоги и смятения, но Шоусюэ ответила:

— Все в порядке.

— Чего ты так боишься в том, что слышишь голос, Ань?

Ань вздрогнула, замерла и подняла взгляд на Шоусюэ. Похоже, слова еще доходят до нее.

Когда слова перестанут доходить и облик полностью изменится, она перестанет быть призраком. Станет демоном.

— Чего ты на самом деле боишься?

Глаза Ань расширились, руки затряслись.

— Я... не боюсь. Просто жаль госпожу Ваньлинь...

Шоусюэ тихо покачала головой.

— Довольно лжи. Ты не жалеешь Ваньлинь и не любишь ее, так ведь?

Ань сомкнула губы и пристально смотрела на Шоусюэ.

— Перестань опорочивать Ваньлинь ради своей лжи. Слишком жестоко, что даже после смерти ты поступаешь с ней по своему произволу.

— Называете это ложью? Это чересчур.

Из глаз Ань потекли слезы. На уродливом лице они не походили на слезы. Острые когти на руках, упершихся в землю, вгрызались в почву.

— Я с двадцати двух лет отдавала себя госпоже Ваньлинь! Без моей преданности она не смогла бы войти в гарем. Я согласилась стать служанкой десятилетней девчонки из семьи куда хуже моей! Больше мне идти было некуда! Всего два-три года не могла родить ребенка — меня назвали бесплодной и вернули из семьи мужа, как унизительно мне было в родительском доме! Разве кто-то предложит новый брак женщине с дурной славой бесплодной? Вот я и согласилась. Этот выскочка-отец и девчонка, без тени сомнения обращавшаяся со мной как со служанкой, — как же они меня бесили! Но я как следует вырастила госпожу Ваньлинь. Воспитала в достойную даму, которую не стыдно ввести в гарем. Разве я не постаралась?

Ань кричала, изрыгая слова одно за другим.

— И при этом! При этом госпожа Ваньлинь совершила такое... неблагодарный поступок!

Призрак старухи ударил кулаком о землю. Сердце Шоусюэ сжалось, когда Ань назвала самоубийство Ваньлинь неблагодарностью.

— Ваньлинь мертва.

Услышав краткие сухие слова Шоусюэ, Ань вздрогнула и замерла.

— Да, да. Госпожа Ваньлинь умерла. Наверное, она очень ненавидит меня. Да, конечно. Это моя вина. Я это понимаю. Потому... потому я боюсь. Боюсь ненависти госпожи Ваньлинь.

Словно смирившись с этим, Ань решительно произнесла:

— Помогите мне, Супруга Ворона. Укоры госпожи Ваньлинь не отпускают мой слух. Прошу вас, защитите меня. Со дна пруда снова и снова она зовет меня. Хочет затащить на дно. Помогите мне.

Облик ее почти превратился в чудовищный, и в таком виде Ань умоляла. Шоусюэ стояла неподвижно. Она всегда хотела помочь призракам отправиться в райские земли. Хотела избавить их от страданий. Но как помочь Ань? Как ее спасти?

Пока Шоусюэ молчала, Ань пыталась ухватиться за нее. Но ее руки не могли схватить одежду Шоусюэ и лишь рассекали воздух.

— Не я могу тебя спасти.

— Супруга Ворона, как же...

— Затащить тебя на дно пытаешься ты сама. Голос со дна — твой собственный голос. Прислушайся.

Ань перестала цепляться, и ее глаза задрожали, словно она чего‑то испугалась.

— Ты боишься не Ваньлинь. Ты боишься самой себя.

Ань замотала головой.

— Нет... нет! — Растрепанные волосы разлетелись.

Тот, у кого нет угрызений совести, не слышит голосов, которых нет. Она боится самой себя — той, что довела Ваньлинь до смерти.

Ань издала крик, похожий на вопль, развернулась и рухнула к воде. Размахивая руками, она пыталась разгрести воду. Водная гладь оставалась безмятежно спокойной. Ань задыхалась, барахталась, пытаясь раздвинуть воду, и входила в пруд. Шатаясь, она шла вперед, тело ее постепенно погружалось в воду. Скрылась по пояс, по плечи, наконец — голова.

Седая голова ушла под воду.

— Ах, в воде голоса не слышно.

Прозвучал голос Ань, полный радости, а затем воцарилась полная тишина. Водная гладь пруда по-прежнему была спокойна и чиста.

— Госпожа, это...

На оклик Вэнь Ина Шоусюэ покачала головой.

— Со временем вода, быть может, спасет ее душу.

Холод и тяжесть объемлющей воды, солнечный свет, мерцающий на поверхности, и тень, падающая на дно — все это, быть может, отшлифует, омоет и растворит душу этого демона. То, что не под силу Шоусюэ.

— Вэнь Ин, не мог бы ты срезать немного плюща?

Шоусюэ указала на лианы, обвивающие иву. Вэнь Ин быстро принес охапку. Шоусюэ связала их в кольцо, достала из-за пазухи скрученную бумажную нить с написанными алой тушью иероглифами и привязала к кольцу. Затем бросила в пруд. Венок из лиан описал дугу, упал в воду, подняв легкие брызги, и погрузился. На воде остались круги.

— Это искусство, которым владеют шаманы. Ли Нян говорила, что ее этому научили. Теперь Ань не может покинуть пруд, но лучше убедиться, что никто не станет к нему приближаться.

Впрочем, сюда и так никто не приходит.

— Возвращаемся.

Шоусюэ развернулась. Вэнь Ин последовал за ней.

— Позволите задать вопрос?

— Что?

— Разве госпожа не может изгнать подобное существо?

Шоусюэ немного подумала, прежде чем ответить.

— ...Уничтожить легко. Но это нежелательно.

— Почему?

— Уничтожить — значит, душа полностью исчезнет, не перейдя в райские земли. Не мне выбирать между душами, которые нужны, и теми, которые не нужны.

Мертвые печальны. Все одинаково печальны. Шоусюэ жива. Живому выбирать между мертвых — высокомерно.

— По природе своей живые и мертвые разделены. Иногда я их соединяю, иногда разделяю. Только и всего.

Возможно, желание спасти — тоже чрезмерное высокомерие. Но порой не удается отказаться от этого желания.

"Ли Нян справилась бы лучше".

Заставляя тяжелые ноги двигаться вперед, она удалялась от заброшенного пруда. Голоса со дна не было слышно.

————— ⊱✿⊰ —————

Вернувшись в Зал Йемин, Шоусюэ увидела Цзюцзю и Хунцяо, обучающих Исыху иероглифам.

— А, Супруга Ворона!

Исыха поспешно встал со стула и преклонил колени рядом с Шоусюэ.

— Вам доставлено послание.

— Послание? От кого?

— От Его Величества.

— Выбрось.

Исыха с ужасом поднял лицо и засуетился.

— Но как же...

Нехорошо смущать ребенка. Шоусюэ протянула руку.

— Дай мне его.

— Да! — Исыха с облегчением достал из-за пазухи письмо.

Послание было завернуто в бумагу с водяным узором* двух рыб и напыщенно благоухало. "Это издевательство Вэй Цина", — подумала Шоусюэ. Гаоцзюнь не из тех изысканных мужчин, что ароматизируют письмо, адресованное женщине.

[*В оригинале 吹絵紙 (fukiegami / фукиэ-гами) — декоративная бумага, украшенная техникой выдувания красок. На бумагу наносятся капли жидкой краски или туши, затем на них дуют через тонкую трубочку. Краска растекается в разные стороны, создавая узоры.]

"Если содержание окажется пустым, отдам как образец для переписывания Исыхе", — с этой мыслью, Шоусюэ развернула письмо. Гаоцзюнь пишет хорошим почерком — добросовестным, твердым, отличный образец.

Пробежав глазами по развернутому посланию, Шоусюэ на мгновение сжала губы в раздумье.

— Что-то случилось? — спросила Цзюцзю.

— Нет...

Шоусюэ свернула письмо и спрятала за пазуху.

"Дунгуань Сюэ Юй-юн — давний знакомый Ли Нян. Тебе следует встретиться с ним и поговорить. Вскоре я устрою встречу..."

Какова цель его встречи с Дунгуанем? Есть ли у Гаоцзюня какой-то скрытый мотив? По одному письму не понять. Но… давний знакомый Ли Нян?

— Как насчет ответа? Я доставлю его.

— Ответ...

Шоусюэ хотела сказать: "Какой еще ответ", — но Исыха так сиял глазами в ожидании поручения, что Шоусюэ растерялась. Ему, видимо, доставляет удовольствие исполнять поручения.

— ...Подожди немного.

Шоусюэ неохотно произнесла это и достала из шкафа плотную цветную бумагу. Выбрав лист бледно-синего цвета, взяла кисть и написала лишь одно слово: "Поняла". Сложила и передала Исыхе. Тот залился румянцем и воодушевленно воскликнул:

— Непременно доставлю Его Величеству!

— Это не такое уж важное письмо, — сказала Шоусюэ вслед воодушевленному мальчику, который выбежал из павильона.

— Ему не терпится отблагодарить, — улыбнулась Цзюцзю. Хунцяо тоже улыбалась.

— Отблагодарить?

— Говорит, что госпожа подобрала его, когда ему некуда было идти.

— ...Но ведь это я лишила его пристанища.

— Ой, это не так, госпожа. Исыху выгнал из Зала Фэйянь тот наставник. Не вы. К тому же он, может, и так не смог бы оставаться наставником. Говорят, он сейчас болеет...

— Что?

Хунцяо толкнула Цзюцзю локтем. Цзюцзю прикрыла рот, а Хунцяо беззвучно произнесла губами: "Болтушка", — укоряя ее.

— Тот евнух что, прикован к постели?

— Нет, вроде не настолько. Простите, сказала лишнее.

Цзюцзю извинилась.

— Ничего страшного. Если это не важно, я не стану обращать внимание.

— Госпожа...

Цзюцзю просияла, но Хунцяо что-то быстро нацарапала на исписанной бумаге и показала Шоусюэ. "Не балуйте ее", — было написано там, и Шоусюэ все же чуть улыбнулась.

————— ⊱✿⊰ —————

Ночью Шоусюэ сидела одна за столиком. На столике были разложены листы плотной разноцветной бумаги. Бледно-розовая, желтая, абрикосовая, цвета увядшей травы... каждый из них был украшен золотой и серебряной фольгой. Рядом лежали кисть и кусок чернил. Кисть с древком из пятнистого бамбука и ворсом в форме воробьиной головы.* Чернила в форме лодки, с рельефной надписью производителя. Это знаменитый товар с востока, превосходная тушь.

[*В оригинале 雀頭筆 — кисть для чернил “Воробьиная голова”. Изготавливается путем обертывания сердцевины из ворса в бумагу васи и последующего покрытия ее верхним ворсом. Если будете гуглить – ищите по иероглифам.]

Когда Исыха доставил ответное письмо, он вернулся, с трудом неся все это. Подарок от Гаоцзюня. Смысл его, вероятно, таков: "Присылай больше писем". Будто влюбленные — разве можно так часто обмениваться письмами? Впрочем, друзья тоже это делают. Гаоцзюнь, оказывается, неожиданно прилежен в переписке. Говорят, он часто пишет наложницам. Какое усердие.

Шоусюэ сложила бумагу, убрала на лаковый поднос, кисть и тушь положила в шкатулку для писем. Когда поднялась, чтобы убрать в шкаф, Шоусюэ ощутила внутри себя, словно что-то раскололось с треском.

— Это...

Шоусюэ схватилась за руку. Разорвано.

Она поспешно направилась к двери. Синсин забуйствовал, разбрасывая перья, но Шоусюэ не обратила внимания. Выйдя из павильона, пошла тем же путем, что днем, направляясь к Залу Цюэфэй.

Лунный свет освещал дорогу. Тени деревьев рассыпались по земле иначе, чем днем. Синеватые, словно втягивающие в себя тени.

Начали петь насекомые. Еще не так громко, чтобы раздражать. В разгар лета они станут совсем шумными.

Шоусюэ прошла мимо багрянников и обогнула Зал Цюэфэй с задней стороны. От построек исходил свет, более яркий, чем лунный. На наружной галерее ярко горели подвесные фонари. Фонари слепили, но окрестности были безмолвны — не соответствуя их яркости. Шоусюэ направилась к пруду.

Из-за ночной тьмы запущенность не так бросалась в глаза, как днем. Плющ и разросшиеся травы и деревья в лунном свете казались скорее исполненными печальной красоты. Но отчего-то было холодно и пустынно.

"Так и есть".

Магия венка из плюща, который бросила Шоусюэ, не действует. То, что она почувствовала раньше, было знаком, что магия разрушена. И еще...

Шоусюэ смотрела на водную гладь пруда. Лунный свет холодно освещал спокойную воду. На нее падала черная тень ивы. Присутствия Ань там не было.

Неужели Ань разрушила магию Шоусюэ и сбежала? Нет, не так.

Магия была разрушена извне. Присутствие Ань слабо витало в воздухе. Обрывки его — там и сям, тонкие, едва заметные.

Шоусюэ почувствовала, как дыхание учащается. Что это за присутствие, рассеянное повсюду? Словно... словно что-то было растерзано и разбросано.

Шоусюэ попятилась. Бессознательно. Ноги подкашивались. Тело охватил страх.

Внезапно она вспомнила, что уже испытывала этот страх прежде. В безлунную ночь. Юноша, которого увидела в портовом городе богиня У Лянь Няннян, когда сбежала. Тот же самый страх, что и тогда.

Глава 3 - Человек в маске

О той маске Гаоцзюнь услышал от своего сановника Мин Юня. Это случилось после утреннего совета, когда они вдвоем стояли во внешней галерее дворцовых покоев и созерцали пруд с лотосами. Цветы лотосов уже сомкнулись, но бутоны, окрашенные в нежный бледно-розовый оттенок, обращали свои лепестки к небесам — свежие, чистые, исполненные целомудренной красоты. Солнечный свет плясал на водной глади, слепя глаза. Стояла такая жара, что даже в тени на их коже выступал пот.

— Есть одна странная история, — сказал Мин Юнь. Прежде он уже успел поделиться разными слухами из столицы, и вот теперь заговорил об этом.

— У меня есть знакомый торговец шелками. Дела у него идут весьма успешно, на западном рынке он содержит большую лавку. Как купец он обладает достаточным талантом, но есть у него одно проблемное развлечение...

Мин Юнь замялся.

— …Он имеет обыкновение собирать древности. Хотя древностями это называть не совсем верно. Скорее следовало бы сказать — старье. Он не собирает нечто внушительное. По словам его супруги, это просто "хлам".

Тут Мин Юнь горько усмехнулся. Ему, мужчине за сорок с рассудительным обликом, такое выражение с примесью горечи весьма шло.

— "Если бы он бы собирал ценные вещи, которые можно дорого продать, это еще куда ни шло, но ведь он коллекционирует один лишь хлам, беда с ним", — сетует его супруга. Даже как причуда богача это не выглядит достойным занятием. Впрочем, я-то полагаю, что это все же лучше, нежели волочиться за женщинами. Так или иначе, дом его переполнен фигурками, в коих не разобрать — барсук это или кот, железными деталями неведомого назначения, заморскими стеклянными осколками, прибитыми к берегу... Стоит лишь навестить его, как он непременно принимается все это демонстрировать, что, признаться, доставляет известное неудобство. — Так вот, среди всего этого "хлама" затесалась одна подозрительная вещица.

— Подозрительная? В ней поселился призрак или что-то в этой роде? — предположил Гаоцзюнь.

— Ваше Величество проницательны, — отозвался Мин Юнь. — Однажды он купил у странствующего торговца старьем... маску-буцзомянь*.

[*В оригинале 布作面 (Bù zuò miàn) — ритуальная маска, изготовленная из холста или ткани, на которой рисуют лицо и делают прорези для глаз и рта. Использовалась музыкантами при исполнении церемониальной музыки в древнем Китае и Японии. Гуглить по иероглифам.]

— Ту самую, которую надевают музыканты во время обрядов?

— Именно. Четырехугольный кусок холста, на котором нарисовано лицо, с прорезями для глаз и рта. Вот так ее надевают на лицо, — Мин Юнь изобразил, как надевают маску, — а сзади завязывают шнурками.

— Мне всегда казалось, что выступать в такой маске душно и жарко.

— Истинная правда. Но, видимо, так положено. Это старый обычай. — Мин Юнь продолжил: — Та маска, приобретенная моим знакомым, была вся в пятнах, тушь на ней выцвела — словом, совершенно не стоила покупки. Однако знакомый утверждает, будто ему понравились черты нарисованного лица. Если вдуматься, то да — в очертаниях глаз и носа действительно чудится некая меланхолия, нечто притягивающее взор. Но я все равно не стал бы это покупать. Как бы то ни было, он заполучил маску и тут же решил примерить ее. Поразительно, что он вообще согласился приложить такое рваньё к своему лицу.

Мин Юнь поморщился, словно его передернуло. Он был несколько брезглив.

— Но стоило ему это сделать, как он увидел мужчину.

— Мужчину? Что ты имеешь в виду?

— В прорезях для глаз есть отверстия, чтобы сквозь них видеть мир. То есть он должен быть виден. Но вместо окружения перед ним предстал странный туман, а в нем — спина мужчины. Сутулая фигура в грязном халате с поникшей головой...

— Вот как...

Гаоцзюнь повернулся к Мин Юню лицом.

— И что дальше?

— Знакомый, как он рассказывает, испугался и сорвал маску. Но, будучи хозяином большой лавки, он обладал твердым духом, а может, попросту был чудаком — так или иначе, он устроил пирушку, продемонстрировал маску гостям и снова ее надел. Правда, это случилось после изрядной попойки.

Мин Юнь, не любивший ни пиров, ни пьяниц, говорил с кислым выражением лица.

— И тогда мужчина, видневшийся за маской...

Мин Юнь осекся и мельком взглянул на Гаоцзюня.

— Прошу иметь в виду, что это слова пьяного человека, и воспринимать их следует лишь наполовину всерьез, — оговорился он и продолжил. — Тот мужчина, стоявший к нему спиной, обернулся. У него было бледное лицо с впалыми щеками. И он устремил на знакомого пустой, неподвижный взгляд...

На этот раз знакомый и впрямь отрезвел и в спешке сдернул маску.

— Но после этого ему сделалось нехорошо, его стал бить озноб. Пир пришлось прервать, он отправился в постель и в конце концов слег с жаром. Через два или три дня он выздоровел, однако супруга его так перепугалась, что маску убрали подальше. Впрочем, раз он напился до беспамятства, обнажил живот и безобразничал, то и занемочь было вполне естественно — я-то полагаю, что маска тут ни при чем.

— А маска до сих пор у него?

— Что? Да, это так. Он боится ее выбросить.

— Вот как...

Гаоцзюнь провел рукой по подбородку.

— Можно мне одолжить эту маску?

Мин Юнь на мгновение растерялся.

— Разумеется... это совсем нетрудно...

Его лицо красноречиво спрашивало: "Зачем вам эта грязная тряпка?"

— Не я хочу на нее посмотреть. Есть человек, которому я хотел бы ее показать.

"Шоусюэ, пожалуй, это заинтересует", — подумал Гаоцзюнь.

— Понятно, — Мин Юнь выглядел озадаченным, но не стал расспрашивать дальше и с поклоном произнес: — Будет исполнено.

Как раз в это мгновение подошел Вэй Цин и опустился на колени возле Гаоцзюня.

— Пожаловал господин первый советник.

Обернувшись, Гаоцзюнь увидел, как из-за угла галереи к ним направляется Юнь Юндэ. Невысокий пожилой мужчина двигался бодро и уверенно. Он был старшим наставником при Управлении дворца наследника еще в те времена, когда Гаоцзюнь был наследным принцем, и с тех пор оставался его самым надежным союзником. Глава знатного рода Юнь, дед Хуанян. Без его поддержки Гаоцзюнь никогда не стал бы императором.

Юндэ церемонно поклонился Гаоцзюню и перевел взгляд на пруд.

— Лотосы сейчас в самом цвету. Неужели Ваше Величество наконец обрели расположение духа созерцать цветы? В детстве вы, казалось, совершенно этим не интересовались, — усмехнулся он.

— Пожалуй, да. Недавно я заметил, что в садах возле покоев наложниц растут превосходные цветы.

Юндэ изобразил изумление.

— Впрочем, я знал, что они там есть, просто не обращал внимания.

— Ваше Величество были столь заняты. Отныне вам следует почаще не спеша прогуливаться с наложницами среди цветов. Однако не потому ли вы отправили в Зал Фэйянь горшки с хризантемами?

— У тебя острый слух. Сейчас не сезон для этих цветов, но если не сделать что-то сразу, как оно придет в голову, потом обязательно забудется.

— Это так похоже на Ваше Величество — столь добрая и заботливая мысль. Супруга Ласточка, должно быть, обрадована. Кстати, я слышал, что в Зале Юаньян растут прекрасные розы юэюэ-хун. Пора их цветения, пожалуй, уже прошла, но не взглянуть ли вам на них вместе с Супругой Уткой?

Легкий укол. Гаоцзюнь продолжал созерцать бутоны лотосов. "Пора цветения прошла" — это намек и на Хуанян тоже. Хотя она вовсе не так стара. Просто чуть старше Гаоцзюня.

— Хуанян больше обрадуется книге, чем цветам.

— Вот как, понятно. Выходит, Ваше Величество знает Супругу Утку лучше меня. Простите, что вмешиваюсь.

Юндэ добродушно рассмеялся. Затем обратился к Мин Юню:

— А ты как, справляешься, зятек?

— Да, все идет благополучно, — улыбнулся в ответ Мин Юнь.

Мин Юнь был женат на младшей дочери Юндэ. Юндэ разглядел в нем талант и выбрал в зятья. Ныне Мин Юнь занимал пост главного ученого секретаря, стоящего во главе всех ученых мужей, а также был заместителем министра в Ведомстве чинов. Поскольку должность ученого секретаря не имела официального ранга, ему пожаловали административную должность. Иными словами, он был чрезвычайно способным человеком.

— Кстати, знаете ли вы, Ваше Величество, о слухах, будто евнух из Зала Фэйянь был проклят?

— А, — отозвался Гаоцзюнь. — Я что-то слышал об этом.

— Говорят, заболевший евнух утверждает, что его прокляла Супруга Ворона.

— Это же пустая болтовня, — вздохнул Мин Юнь. — Как и прежде, в гареме непрестанно множатся никчемные слухи. Необходимо навести там порядок и укрепить нравы.

— Возможно, это и болтовня, но в последнее время имя Супруги Вороны упоминается слишком часто. Не находите, Ваше Величество?

— Не знаю, — уклончиво ответил Гаоцзюнь. — У меня слух не такой острый, как у вас.

Юндэ с некоторой обидой погладил бороду.

— Я вовсе не хожу повсюду, подслушивая разговоры.

Гаоцзюнь чуть усмехнулся.

— Я знаю.

Он развернулся и отошел от края галереи. На фоне яркого света снаружи тень, в которую он ступил, казалась еще более густой. На мгновение он замер на месте. Холодная, безмолвная тишина поглотила его сердце.

— Куда направляетесь, Ваше Величество?

— ...Возвращаюсь во внутренние покои.

Гаоцзюнь зашагал вперед. Вэй Цин бесшумно последовал за ним.

— Говорят, что связь с Супругой Вороной принесет беду. У вас великое множество других наложниц, — укоризненно бросил Юндэ ему вслед.

"Я знаю", — мысленно повторил Гаоцзюнь.

— Если нынешние наложницы вам не по нраву, то, как я уже давно прошу, моя младшая внучка как раз достигла подходящего возраста. Она приходится младшей сестрой Супруге Утке...

— Имеющихся наложниц мне достаточно.

Оставив голос Юндэ позади, Гаоцзюнь быстрым шагом свернул за угол галереи. Он знал, что Юндэ подкупил дворцовых служанок и евнухов, превратив их в свои "уши". Знал, как страстно тот желает, чтобы у Хуанян родился ребенок. И что его терпение постепенно иссякает.

Юндэ — старик, которого Гаоцзюнь почитал наставником с детских лет. Мудрый, благородный, искренне поддерживавший Гаоцзюня все эти годы благодетель. А значит, воздаяние должно быть соразмерным. Таков, должно быть, порядок вещей.

Юндэ, конечно, так не думает. Он — опора Гаоцзюня. Опора должна быть прочной. Для этого необходимы кровные узы. Это понятно. Понятна и его любовь к внучке Хуанян, и его стремление укрепить и защитить положение Гаоцзюня. Все это ясно.

Но за словами Юндэ, в глубине его сердца, Гаоцзюнь чувствует нечто иное. "Я отдал тебе так много — потому ты не должен предавать меня, не должен противиться мне".

В последнее время Гаоцзюнь почти забыл голос Юндэ — тот голос, который утешал и ободрял его, когда убили мать, когда был убит Дин Лань, когда его низложили и заточили. А вот хохот вдовствующей императрицы до сих пор не исчез из его ушей.

Ему почудилось, будто сзади, тихо и неотступно, звучат холодные, мрачные шаги.

————— ⊱✿⊰ —————

Шоусюэ покачивалась в паланкине. Ей впервые довелось путешествовать по дворцу таким образом. "Оказывается, он так сильно трясется". Она полагала, что он движется плавнее.

Паланкин несли евнухи. Спереди и сзади шли еще евнухи, рядом следовали Цзюцзю и Вэнь Ин. Занавеси были опущены, так что Шоусюэ не видела происходящего снаружи. Лишь мерный звук шагов по белому гравию назойливо отдавался в ушах.

Она направлялась в Храм Звездной Птицы.

"Правильно ли я поступаю?"

Сюэ Юй-юн, как выяснилось, был давним знакомым Ли Нян. Это взволновало ее. Она не удержалась и захотела встретиться с ним, чтобы расспросить о Ли Нян.

Шаги по гравию смолкли, паланкин опустили. Занавесь поднялась, и Шоусюэ, ослепленная дневным светом, на мгновение прищурилась. Когда глаза привыкли, она вышла наружу. Внутри паланкина было душно, и она наконец смогла вздохнуть с облегчением.

За воротами ее ожидали служащие из ведомства Дунгуаня. Все они были облачены в серые одеяния, лишь халат старика, стоявшего в центре, был темного, почти черного цвета. Шоусюэ медленно приблизилась к нему. Легкий звук ее туфель о каменные плиты эхом разносился в тишине.

— Вы Сюэ Юй-юн?

Старик на мгновение застыл, глядя на Шоусюэ, словно потеряв дар речи, затем не меняя выражения лица, медленно опустился на колени.

— Как вы изволили сказать, я и есть Дунгуань, Сюэ Юй-юн.

— Ли Нян упоминала ваше имя.

Шоусюэ окинула взглядом Юй-юна и протянула руку, помогая ему подняться. При упоминании имени Ли Нян в глазах старика на миг блеснул свет, и их взгляды встретились. Юй-юн тут же потупил взор.

— Я польщен, что вы изволили пожаловать в столь глухое место.

Юй-юн провел Шоусюэ в павильон, расположенный в глубине храма. Окинув храм беглым взглядом, Шоусюэ подумала, что это место изрядно обветшало — все вокруг истрепалось и выцвело. Она слышала, что храм богини У Лянь Няннян пришел в упадок, но, увидев это воочию, все равно удивилась.

Их провели в комнату, где Шоусюэ села напротив Юй-юна. Стул заскрипел, когда она опустилась на него. Яркий солнечный свет, проникавший сквозь решетчатое окно, безжалостно высвечивал обветшалую обстановку.

— ...Вы не послушались наказа госпожи Ли Нян, — тихо проговорил Юй-юн, когда фанся* поставил перед ними чай и удалился.

[*Фанся — чиновник низкого ранга в ритуальном ведомстве.]

— При вас есть и дворцовые служанки, и евнухи.

Шоусюэ мельком взглянула в сторону дверей. Цзюцзю и Вэнь Ин ожидали снаружи.

— Я не намеревалась нарушать завет.

Слова прозвучали как оправдание.

— Просто так вышло.

Юй-юн покачал головой.

— Стоит допустить к себе хотя бы одного человека, как узы ослабевают. Вы уже не можете оставаться в одиночестве.

Шоусюэ осеклась.

— Что бы сказала госпожа Ли Нян, будь она жива?

Юй-юн вздохнул. Шоусюэ закусила губу и опустила взгляд. Слова человека, хорошо знавшего Ли Нян, ранили ее. Глядя на такую Шоусюэ, Юй-юн снова выдохнул.

— ...Впрочем, и мне нечем хвалиться. Дунгуань не должен встречаться с Супругой Вороной. Однако я нарушаю этот запрет. Его Величество убедил меня.

Шоусюэ подняла голову. Лицо Юй-юна было мрачным.

— По правде говоря, у меня самого было желание повидать вас. Мне хотелось узнать, какова та девушка, о которой госпожа Ли Нян просила меня позаботиться.

Выражение лица Юй-юна чуть смягчилось.

— Как и следовало ожидать от воспитанницы госпожи Ли Нян — в вашем облике столь много от нее. Вы строги и прекрасны. Когда вы вошли в ворота, я на миг подумал, что это сама госпожа Ли Нян.

Шоусюэ заморгала, глядя на Юй-юна.

— ...Ли Нян говорила, что если случится нечто невыносимое, я могу обратиться к вам за помощью.

Юй-юн молча смотрел ей в глаза.

— У Ли Нян было благовоние, которое она очень ценила. Она лишь изредка возжигала его. Оно называется сянфусян*. В ту последнюю ночь она надела одеяние, пропитанное этим ароматом, — оплакивая ее, я заметила запах. Это вы подарили Ли Нян сянфусян?

[*В оригинале 想夫香 (Xiǎng fū xiāng) — "благовоние тоски по возлюбленному" — ароматическое вещество с романтическим названием, символизирующее тоску и верность. Название буквально означает "аромат, напоминающий о супруге/возлюбленном".]

Юй-юн слушал, не меняясь в лице, но вдруг прищурился.

— Когда госпожа Ли Нян скончалась и изволила прийти ко мне... от нее исходил аромат сянфусян. "Ах, значит, она использовала его", — подумал я тогда. Одного этого мне было достаточно.

Старик задумчиво помолчал.

— Это было давно, — сказал Юй-юн. — Когда я поступил на службу в ведомство Дунгуаня в должности фанся, попросил евнуха доставить его ей. Пусть то и был юношеский порыв, но дарить госпоже это благовоние было крайне самонадеянно...

Юй-юн осекся и повернулся к решетчатому окну, заморгав. Солнечный свет заиграл на его белых бровях.

— Госпожа Ли Нян была дочерью моего господина, потому было немыслимо, чтобы кто-то вроде меня мог делать ей подношения.

— Но Ли Нян хранила это благовоние все годы.

Юй-юн прикрыл рот рукой. Это была тонкая, слабая рука, покрытая кожей, испещренной морщинами, словно рябью на воде. "Руки Ли Нян были такими же", — вспомнила Шоусюэ. Сквозь кожу просвечивали синие жилки — тонкие руки, которые крепко сжимали ее ладонь.

— ...Это великая честь для меня.

Они с Ли Нян сидели рядом за низкими столиками и учились у одного наставника, рассказал Юй-юн.

Белый солнечный свет заполнял комнату. В этом свете Шоусюэ слушала рассказы о Ли Нян. О безрассудном младенчестве, о девичьих годах, когда она была сорванцом не хуже мальчишки. Ли Нян в устах Юй-юна представала отважной, благородной девушкой.

Шоусюэ знала Ли Нян лишь в старости. Слушая о той, другой Ли Нян, она будто заново складывала ее облик. Но это не было похоже на рассказ о незнакомом человеке. Ли Нян оставалась Ли Нян.

— ...Выходит, Ли Нян была прекрасной госпожой с самого детства.

Шоусюэ слабо улыбнулась, но Юй-юн лишь молча смотрел на яркий свет за окном, прищурившись.

— Дунгуань Сюэ, Супруга Ворона!

За дверью раздался голос фанся.

— Что случилось? — отозвался Юй-юн.

— Пожаловал Его Величество.

— Что?

— Опять этот мужчина… — послышалось ворчание Юй-юна. — Является без предупреждения.

— Гаоцзюнь часто приходит сюда?

— Да, хотя не могу взять в толк, что ему приятного в этом убогом месте.

— Вот как. Значит, он к вам привязан.

— К кому?

— К вам.

Юй-юн сделал странное лицо.

— Хм... Нет, Его Величество всякий раз приходит лишь по делам, касающимся Супруги Вороны.

Когда Гаоцзюнь вошел в сопровождении фанся, Юй-юн формально поклонился и, не скрывая раздражения, спросил:

— По какому делу изволили пожаловать сегодня?

— Я как раз возвращался во внутренние покои, но подумал, что Шоусюэ сейчас здесь, и решил заглянуть.

Гаоцзюнь, никак не обеспокоенный поведением Юй-юна, опустился на низкое ложе, принесенное фанся. Вероятно, Юй-юн всегда так себя ведет, а Гаоцзюнь к этому привык. Будь здесь Вэй Цин, он бы, пожалуй, округлил глаза от негодования.

— ...У тебя что, есть привычка навязываться к тем, кто тебя отваживает?

— Что еще за выдумки?

— Не похоже, чтобы ты нарочно упрямился.

— Я прихожу, потому что хочу. К тебе тоже хожу, потому что хочу.

— Не надо приходить. Неужели тебе больше некуда пойти?

На это Гаоцзюнь внезапно отвел взгляд в сторону и проговорил:

— Пожалуй, так.

Выражение его лица было столь беспомощным, словно он был ребенком, не имеющим пристанища. Шоусюэ растерялась.

— ...Ты мог бы навестить Хуанян.

Из всех наложниц с Хуанян ему должно быть проще всего, подумала Шоусюэ и сказала так, но...

— Хуанян... внучка Юнь Юндэ.

Лицо Гаоцзюня сохраняло то же потерянное выражение. Шоусюэ склонила голову набок. Гаоцзюнь, словно очнувшись, посмотрел на нее.

— Нет, ничего. Забудь.

— ...

Шоусюэ смотрела на Гаоцзюня, но он отвел взгляд.

"Императору тоже приходится нелегко", — подумала Шоусюэ и поднялась.

— Мое дело здесь закончено. Я возвращаюсь.

— Уже все?

— Я услышала достаточно. Теперь настал ваш черед беседовать.

Гаоцзюнь внимательно посмотрел на Шоусюэ.

— ...Спасибо.

Шоусюэ удивленно отшатнулась.

— Нет причин благодарить меня.

— Ты... добра, я думаю.

Шоусюэ поморщилась.

— Не знаю. Я ухожу.

Бросив эти слова, Шоусюэ направилась к двери. Прежде чем выйти, она обернулась к Юй-юну.

— ...Могу ли я снова прийти послушать истории о Ли Нян?

Она ожидала, что он нахмурится, но Юй-юн сложил руки в почтительном жесте.

— Прошу, как будет угодно Супруге Вороне.

Кивнув, Шоусюэ вышла из комнаты. За дверью ее ожидали Цзюцзю, Вэнь Ин, а также Вэй Цин.

— Возвращаемся в гарем.

Произнеся это и уже собравшись идти, она внезапно повернулась к Вэй Цину.

— Вэй Цин. Гаоцзюнь...

Она уже хотела спросить, не случилось ли чего, но осеклась. Это не ее дело.

— ...Он не в духе.

Сказав лишь это, она повернулась спиной. Вэй Цин округлил глаза.

————— ⊱✿⊰ —————

— Этого достаточно.

Шоусюэ окликнула евнухов и велела опустить паланкин. Они только что прошли через врата Циао, соединяющие внешний дворец и гарем.

Выйдя из паланкина, Шоусюэ направилась не к Залу Йемин, а на юг.

— Куда вы? — коротко спросил Вэнь Ин.

— К Залу Цюэфэй. К пруду.

Не останавливаясь, ответила Шоусюэ. Вэнь Ин молча последовал за ней, Цзюцзю торопливо догоняла.

— Что-то случилось?

— Хм...

На вопрос Цзюцзю Шоусюэ ответила невнятно и ускорила шаг.

К югу от ворот были высажены яблони. Весной они были покрыты прекрасными поникшими бледно-розовыми цветами, но и теперь их свежая зелень радовала взор. На ветвях висели маленькие бледно-зеленые плоды.

Ступая по белому гравию меж деревьев, они вскоре вышли к узкому ручью. Перед лакированным красным мостом через ручей цвели красными цветами гвоздики. За мостом показались кусты багрянника. Это была территория Зала Цюэфэй.

Шоусюэ направилась к пруду в дальней части покоев Супруги Сороки. Ее беспокоило то присутствие, которое она ощутила прошлой ночью. Что за странное чувство? Что это было и почему она испугалась? Непонятная тревога разжигала беспокойство. Ей было крайне не по себе.

Пруд по-прежнему находился в запустении. Вокруг царила тишина. Эта тишина заставила ее нахмуриться. Время от времени ветер шевелил листву, под травой должны были прыгать и ползать насекомые — но этих живых звуков не было слышно. Словно все живое затаило дыхание.

— ...Здесь тихо.

Вэнь Ин тоже осматривался с подозрением.

— А разве тишина — это странно? — удивленно спросила Цзюцзю.

Шоусюэ оглядела окрестности и вздохнула. От того ночного присутствия не осталось и следа.

К разочарованию примешивалось облегчение. Отчего же она так испугалась?

— С Супругой Сорокой все в порядке?

Шоусюэ обратилась к Вэнь Ину.

— Если говорить о переменах... я слышал, что в последнее время у нее неважное самочувствие.

— Болезнь?

— Евнухи толком не знают. То она встает, то лежит, почти не выходит из покоев. Его Величество несколько раз навещал ее.

— Навещал... Теперь припоминаю, Гаоцзюнь как-то об этом упоминал.

Однажды, придя в Зал Йемин, он сказал, что направляется навестить больную наложницу, и ушел. Значит, речь шла об этом.

"Может ли быть связь между плохим самочувствием супруги и... тем?"

Шоусюэ снова вгляделась в пруд, но ответа там не было.

————— ⊱✿⊰ —————

— Сяоюэ!

Юноша обернулся на зов служанки.

— Супруга Сорока зовет тебя. Тебе же велено не слоняться где попало, а находиться рядом с госпожой. Как ты не понимаешь? Нам приходится тебя разыскивать!

Служанка была явно раздражена.

— Прости.

Когда он извинился, служанка слегка покраснела и отвернулась:

— ...Ну ладно.

— Давай, быстрее возвращайся. Без тебя Супруга Сорока совсем бессильна.

Служанка грубо потянула Сяоюэ за руку. Он безропотно последовал за ней.

— Удивительно, как такому юнцу удалось завоевать расположение госпожи. Хотя догадаться нетрудно — с такой-то внешностью.

Служанка обернулась и мельком глянула на Сяоюэ. Над светло-серым халатом сияло красивое лицо с бледной кожей. Длинные черные волосы не уложены в прическу, а просто собраны сзади. Супруга Сорока дозволяла ему ходить в таком виде.

"Кое-какие связи у меня есть".

Той ночью Фэн Иханг смотрел на Сяоюэ с недоумением, когда тот заявил, что хочет попасть в столицу, что у него дело в гареме.

"Ты, наверное, не знаешь, но для въезда в столицу нужен документ, удостоверяющий личность. А чтобы попасть в гарем, нужно стать евнухом. Впрочем, с твоим телом ты и так можешь войти в гарем, — добавил Фэн. — У меня есть старый знакомый среди дворцовых служащих. Попрошу его раздобыть документы, но если он откажет, на этом дело и кончится".

Судя по тону, надежды было мало, но в итоге Сяоюэ удалось попасть и в столицу, и в гарем.

— Но знаешь...

Служанка окинула Сяоюэ взглядом с головы до ног.

— Ты какой-то... жуткий.

Высказавшись, она довела его до покоев Супруги Сороки и подтолкнула в спину:

— Ну, давай.

Сяоюэ поднял взгляд на павильон.

В его глазах не читалось никаких чувств.

————— ⊱✿⊰ —————

Спустя два или три дня после встречи в храме Гаоцзюнь явился в Зал Йемин.

— Хочу кое-что тебе показать.

С обычным своим бесстрастным выражением лица Гаоцзюнь подал знак Вэй Цину, стоявшему позади, и тот принес ларец. Небольшой плоский ящик из неокрашенного дерева.

Гаоцзюнь открыл крышку. Внутри лежал грязный лоскут ткани. Шоусюэ нахмурилась.

— Это вещь, приобретенная знакомым Мин Юня. Помнишь его? Вы, кажется, однажды встречались.

— Мужчина лет сорока с таким лицом, будто он хранит в голове знания из каждой книги мира?

— ...Если подумать, он действительно так выглядит.

— И что? — поторопила Шоусюэ, и Гаоцзюнь развернул ткань.

На полотне было изображено человеческое лицо. Лицо бородатого мужчины. В местах глаз — отверстия.

— Маска?

— Маска-буцзомянь. Ее используют музыканты. Ты не видела такую?

— Слышала, но вживую не видела.

— В основном их используют на обрядах и больших пирах. — Видишь прорези для глаз? Если посмотреть сквозь них, можно увидеть мужчину.

— Ты смотрел?

— Смотрел.

"Храбрец он или просто беспечен?" — подивилась Шоусюэ. Неужели ему совсем не страшно?

Она взяла маску и приложила к лицу. Нос защипало от затхлого запаха старой ткани. Полотно доставало ей до груди, но взрослому мужчине она, вероятно, закрывала лишь горло. К верхнему краю были пришиты шнурки — их завязывают за головой, чтобы закрепить маску.

Шоусюэ заглянула в прорези для глаз. Вместо того чтобы увидеть Гаоцзюня, она различила лишь спину мужчины в белом тумане. Он был одет в выцветший серо-зеленый халат и понуро склонился.

От затхлого запаха плесени у Шоусюэ защекотало в носу, и она звонко чихнула. Сняв маску, положила ее на низкий столик нарисованным лицом вверх. Потирая нос, проговорила:

— Этот человек из дворца?

Мужчина был одет в серо-зеленый халат. Простолюдинам позволялось носить одежду лишь определенных цветов. В основном — неокрашенную, белую. Окрашенные ткани вроде серо-зеленой дозволялись лишь чиновникам, имеющим ранг. Цвета одеяний строго соответствовали рангу и должности, хотя Шоусюэ не знала всех этих тонкостей.

— Это цвет одежд Минъэрфана.

Минъэрфан — Палата музыкантов — место, где обитают дворцовые певицы и музыканты.

— Значит, мужчина был дворцовым музыкантом. Если рассуждать просто, то эта маска принадлежала тому самому мужчине, дух которого вселился в нее.

Пробормотав это, Шоусюэ внезапно осеклась и сердито посмотрела на Гаоцзюня.

— Зачем ты принес ее? Что ты собираешься делать, показав мне это?

— Я подумал, тебе будет интересно.

— Какой еще интерес! Глупец.

— Вот как.

Гаоцзюнь казался растерянным. Хотя понять это было непросто.

— Сложно.

За спиной Гаоцзюня Вэй Цин метал убийственные взгляды. К этому Шоусюэ уже привыкла и не обращала внимания, но Гаоцзюнь был столь серьезен, что это вызывало у нее смешанное чувство раздражения и неловкости.

— ...Призраков в гареме и так хватает. Мне нет нужды связываться с мертвыми — с теми, кто страдает от боли.

Когда она так объяснила свои мысли, Гаоцзюнь понимающе кивнул:

— А, ясно. Это... ты права. Прости.

Смиренно произнеся это, он попытался убрать маску. Шоусюэ схватила его за руку, останавливая.

— Если ты покажешь такое и тут же спрячешь, дурные мысли не дадут мне спать спокойно.

Гаоцзюнь попеременно смотрел то на лицо Шоусюэ, то на ее руку, затем произнес:

— Понятно, — и отдернул руку, которой собирался убрать маску.

Шоусюэ поспешно убрала свою руку. "В конце концов, нет ничего особенного в том, что я коснулась его руки. Это и не впервые". И все же она странно смутилась.

— Что-нибудь известно об этой маске? Кто был тот мужчина?

— Кто он — неизвестно. Знакомый Мин Юня надел маску на пиру, и тогда мужчина, стоявший спиной, обернулся.

— Обернулся?

— Да.

"Почему же?"

Гаоцзюнь смотрел на задумавшуюся Шоусюэ.

— Ты всегда так серьезно размышляешь о призраках.

Шоусюэ подняла на него взгляд.

— ...Больше мне нечем заниматься.

Эти слова, невольно сорвавшиеся с губ, оказались на удивление искренними.

— Единственное, на что я способна здесь, — помочь призракам обрести покой.

Сказав это, она с горечью усмехнулась.

— Впрочем, порой и это мне не удается.

Проводить здесь время, тянущееся до самой смерти и кажущееся бесконечным. Если нельзя общаться с людьми, остается общаться лишь с призраками. Даже если не хочется — у Шоусюэ нет другого выбора.

— Призраки пленены жизнью. Хотя уже мертвы. Они скованы воспоминаниями и чувствами из прошлой жизни. Мне хочется освободить их.

"Раз уж мне самой не вырваться".

Какое искаженное желание.

— ...Ты...

Гаоцзюнь пристально смотрел на выражение лица Шоусюэ.

— С тех пор как мы познакомились, ты стала гораздо больше говорить. О своих чувствах.

Шоусюэ сомкнула и крепко сжала губы.

— Помогая призракам обрести покой, ты спасаешь и живых. Ты спасаешь больше людей, чем думаешь. И не только когда дело касается призраков.

Голос Гаоцзюня звучал спокойно, и его слова ложились на сердце Шоусюэ мягко, словно первый снег.

Шоусюэ не нашлась что ответить и отвела взгляд от Гаоцзюня. Внезапно он тихо коснулся ее души. Она не могла понять — это смущает ее или радует. Однако в ее груди разлилось приятное тепло.

— Ты говорил, что мужчина обернулся на пиршестве?

Она насильно вернула разговор к прежней теме.

— Да, — ответил Гаоцзюнь.

— Если был пир, то наверняка были и музыканты?

— А... да, пожалуй. Раз это крупный торговец, он мог нанять достойных музыкантов.

— Если человек в маске был музыкантом, возможно, он отреагировал на звуки музыки.

Гаоцзюнь скрестил руки на груди.

— На звуки музыки?

— Существует множество различных музыкальных инструментов, но на пиршествах обычно используют…

— Цинь, юэцинь, пипу, кунхоу, ди, сяо, шэн и юй*... Примерно это?

[*В оригинале:

琴 (Qín) — цинь — семиструнная цитра, один из древнейших китайских музыкальных инструментов.

月琴 (Yuèqín) — юэцинь — "лунная гитара", четырехструнный щипковый инструмент с круглым корпусом.

琵琶 (Pípá) — пипа — четырехструнная китайская лютня грушевидной формы.

箜篌 (Kōnghóu) — кунхоу — угловая арфа.

笛 (Dí) — ди — поперечная флейта.

簫 (Xiāo) — сяо — продольная флейта.

笙 (Shēng) — шэн — губной орган (духовой инструмент с бамбуковыми трубками).

竽 (Yú) — юй — древний губной орган, предшественник шэна.]

Гаоцзюнь загибал пальцы, перечисляя. Некоторых инструментов Шоусюэ не знала.

— Если дать этой маске послушать музыку, быть может, он снова обернется.

Если мужчина отреагирует, они смогут узнать больше.

— В таком случае, вместо того, чтобы играть на чем попало, я думаю, лучше уточнить у того торговца какой инструмент использовался на пиршестве.

— Попрошу Мин Юня, — проговорил Гаоцзюнь и поднялся.

— Уходишь?

— Да, а что?

Шоусюэ пристально посмотрела на Гаоцзюня.

— Если у тебя есть дело, могу еще побыть.

Гаоцзюнь снова сел. Шоусюэ нахмурилась.

— Никаких дел нет.

Ее вдруг охватило безотчетное раздражение.

— Ты сам являешься без всяких дел, а от меня требуешь, чтобы они были?

Гаоцзюнь расширил глаза.

— ...Вовсе нет.

На миг показалось, что уголки его губ дрогнули.

— Тогда давай выпьем чаю, как подобает друзьям.

Гаоцзюнь мельком взглянул на Вэй Цина, и тот молча направился на кухню.

"Даже если я его задержу, он все равно не расскажет о главном", — подумала Шоусюэ. "Понимает ли он это? Гаоцзюнь так заботится о моих чувствах, но о себе не говорит ни слова".

————— ⊱✿⊰ —————

Через несколько дней Гаоцзюнь пришел с ответом.

— На пиру играли на флейте и пипе. Говорят, это были не собственные музыканты хозяина, а минбан*, приглашенные только на тот вечер.

[*Минбан — группа странствующих наемных артистов и музыкантов.]

— Наемные...

— В таком случае, думаю, человек в маске отреагировал на звук пипы.

— Почему?

Гаоцзюнь снова открыл принесенный ларец и достал тканевую маску.

— На масках-буцзомянь прорези делают по-разному, в зависимости от инструмента.

Гаоцзюнь развернул полотно и пояснил:

— Прорези сделаны только для глаз.

Он указал на область рта.

— Для ди делают разрез сбоку рта. Туда вставляют флейту и дуют. Для сяо делают вертикальный разрез на губах. Для других инструментов разрезы не нужны.

На этой маске разрезов не было.

— Эта маска принадлежала музыканту, игравшему не на флейте. Тебе не кажется, что музыкант отреагировал на звук того же инструмента, на котором играл сам?

Человек в маске, возможно, был музыкантом, игравшим на пипе.

— Потому я и думаю, что стоит дать ему послушать пипу.

— На самом деле, я уже пробовал. Я вызвал человека из Палаты музыкантов и велел играть на пипе, но мужчина в маске не обернулся.

— Значит, он все-таки не был музыкантом, игравшим на пипе.

— Тогда почему он обернулся? Неужели, не будучи флейтистом, он отреагировал на звук флейты?

Оба погрузились в размышления.

— Минбан... — пробормотала Шоусюэ. Услышав это слово, она тотчас подумала о Вэнь Ине.

— ...Вэй Цин.

Вэй Цин откликнулся на ее зов с озадаченным лицом.

— Да, госпожа. Что прикажете?

— Снаружи должен быть Вэнь Ин. Позови его.

— Вэнь Ина? — переспросил Гаоцзюнь.

— Хочу кое о чем расспросить. Если речь о минбане, лучше спросить Вэнь Ина. Он был среди них.

— Правда? — Гаоцзюнь обернулся к Вэй Цину, и тот с удивлением посмотрел на Шоусюэ.

— Да. — Он помолчал. — Откуда вы знаете, госпожа?

— Вэнь Ин рассказал мне.

— Он сказал вам? Неужели...

— Это было неправильно с моей стороны? Я никому больше не говорила.

— Нет, дело не в этом. Прошу прощения. Я просто удивлен, — пояснил он.

Затем Вэй Цин тотчас вышел за дверь, чтобы позвать Вэнь Ина.

— Евнухи не любят рассказывать о своем прошлом. Вэнь Ин, должно быть, очень тебе доверяет.

— Не знаю, было ли это доверие…

Шоусюэ вспомнила тот рассказ Вэнь Ина, исторгнутый словно с кровью, и его слезы. Она сжала губы. "В тот раз Вэнь Ин доверил мне свое сердце".

"Смогу ли я оправдать это доверие?" — подумала Шоусюэ.

Вэй Цин вернулся с Вэнь Ином. Шоусюэ подозвала его к себе.

— Я хочу расспросить о музыкальных инструментах, которыми пользуются музыканты минбана.

— Слушаю.

Вэнь Ин опустился на колени, но Шоусюэ помогла ему встать.

— Эти инструменты... они чем-то особенные? Отличаются ли от тех, которыми пользуются, скажем, музыканты из Минъэрфана?

Вэнь Ин на мгновение задумался.

— В основном они одинаковы, полагаю.

— "В основном"?

— Я не знаю обо всех минбанах. Их традиции сильно различаются в зависимости от местности. Насколько мне известно, необычный инструмент был лишь у одного человека.

— Всего у одного?

— Да. Музыкант из того минбана, где я был, играл на пипе.

— Пипа.

Взгляды Вэнь Ина и Шоусюэ встретились. Музыкант, игравший на пипе, из той группы, где был Вэнь Ин. Шоусюэ ничего не сказала, но Вэнь Ин слегка кивнул.

— Это была миниатюрная девушка. Пипа была небольшого размера, чтобы ее тонкие руки могли легко ее держать, и она мастерски на ней играла. Инструмент был примерно на размер меньше обычного. У обычной пипы четыре струны, а у той было пять. Головка — верхняя часть пипы — обычно изогнута, но у той пипы она была прямой. Говорили, что это пипа с западных островов. К западу от провинции Дунчжоу есть остров Чжанчжандао — остров изгнанников. Я слышал, что первым ее изготовил какой-то чужеземец, но не знаю, правда ли это. В окрестностях Дунчжоу такие пипы встречаются часто, но здесь они редки. Я видел только ту, что была у девушки.

— Гаоцзюнь, — не оборачиваясь к нему, позвала Шоусюэ. — Что известно о пипе, на которой играли на пиршестве того торговца?

— Ничего, — ответил Гаоцзюнь. — Только... я слышал, что музыкантом, игравшим на пипе, была женщина.

— Что?

Шоусюэ обернулась к Гаоцзюню.

— Тот минбан носит прозвище "Красный Воробей", а предводителем был некто по фамилии Ша. Это подтверждено копией личных документов, так что ошибки быть не может.

Шоусюэ снова посмотрела на Вэнь Ина. Он застыл в оцепенении.

— Это та группа, где я был.

— Значит...

Женщина, игравшая на пипе...

— Выходит, на том пиру звучала именно та необычная пипа.

— Пипа с острова Чжанчжандао? — Гаоцзюнь скрестил руки на груди. — Лучше всего было бы раздобыть пипу той группы, но они уже покинули столицу.

— Вот как, — Шоусюэ разочарованно поникла.

— Но... если речь о пипе заморского происхождения, кое-какая мысль у меня есть. Правда, не знаю, привлечет ли она внимание человека в маске.

— Она что, в Палате музыкантов?

— Нет, — ответил он. — В сокровищнице Дворца Нингуан.

Когда Гаоцзюнь предложил пойти туда, Шоусюэ отказалась. В сокровищнице служит евнух-страж Юйи. Шоусюэ побаивалась этого евнуха. Рядом с ним она чувствовала себя так, будто стоит перед дверью, которую нельзя открывать.

Гаоцзюнь ушел с Вэй Цином, чтобы проверить пипу. Шоусюэ подняла взгляд на стоявшего рядом Вэнь Ина.

— Если расспросить о том, как живут люди из "Красного Воробья", можно было бы узнать больше.

— Нет, — Вэнь Ин тотчас покачал головой. — Не нужно. Если они живы и здоровы, этого достаточно.

Вэнь Ин слегка улыбнулся.

— После того как меня отправили в гарем, я беспокоился, не отобрали ли у них документы, не лишились ли они возможности зарабатывать на жизнь. Но Вэй Цин уже проверял это раньше. Когда я спрашивал, их уже не было в столице, но, похоже, они продолжали выступать.

— И Си Эр тоже, — тихо пробормотал он.

— Си Эр?

— Девушка, игравшая на пипе. Говорят, у нее репутация одной из лучших исполнительниц.

— ...Понятно.

Шоусюэ подумала, что он принял решение больше не встречаться с ними.

— Госпожа, — Цзюцзю выглянула из двери, ведущей к кухне. — Подать вам ранние сливы, присланные Его Величеством?

— Да, пожалуй...

Не успела Шоусюэ договорить, как из-за спины Цзюцзю показалось лицо Исыхи. На руках у него сидел Синсин. Исыха стал опекуном Синсина. Эта недружелюбная птица ни к кому не привязывалась, но Исыху почему-то полюбила. Судя по всему, он только что вернулся с ней с прогулки.

— Исыха, Синсин не набрасывался на людей и не кусался?

— Да, он очень послушный, госпожа.

"Послушный?.." — Шоусюэ сильно в этом сомневалась, но Исыха, похоже, искренне так считал.

Мальчик опустил Синсина на пол, но не ушел, а остался стоять, беспокойно поглядывая на Шоусюэ.

"Наверное, его интересуют сливы", — подумала Шоусюэ и поманила его.

— Можешь съесть несколько слив с нами.

— А? То есть... нет, не в этом дело... Благодарю вас!

Исыха в смущении подошел ближе.

— Тогда я откланяюсь.

Вэнь Ин собрался уйти, но Шоусюэ остановила его:

— Поешь слив, прежде чем уйдешь.

— Нет, я...

Вэнь Ин начал было отказываться, но приказ есть приказ, и он покорился.

— Простите...

Исыха робко обратился к Вэнь Ину.

— Я слышал, что вы замолвили за меня слово, чтобы я мог служить при Супруге Вороне. Я хотел поблагодарить вас, но никак не мог встретиться. Прошу прощения. Большое вам спасибо.

Исыха говорил старательно, еще с запинками, тщательно выговаривая каждое слово. Оказывается, он волновался потому, что хотел это сказать.

— ...Я сделал это ради госпожи, а не ради тебя.

Вэнь Ин выглядел растерянным.

— Мне это очень помогло. Потому я и благодарю вас.

Исыха был прям и искренен. Вэнь Ин растерялся еще больше.

— Понятно. Рад за тебя.

Цзюцзю принесла сливы, разложенные в чашах. Небольшие плоды в красно-фиолетовой кожице были полны силы и сочности, готовой брызнуть наружу. По комнате распространился сладкий аромат. Шоусюэ раздала по плоду Вэнь Ину и остальным, взяла себе, присела на подоконник решетчатого окна и откусила прямо с кожурой. Плод был упругим, словно сопротивлялся зубам.

Летом все вокруг полно мощи, все наполнено кипучей жизнью. Даже ночами стрекот насекомых столь громок, что скрадывает густоту мрака. С усилением дневного света тень богини У Лянь Няннян становится тоньше. Наступил сезон Владыки Лета.

Шоусюэ, смотревшая в окно, обернулась к Исыхе.

— ...Тот евнух, что был твоим наставником. Я слышала, он болен. Ты знаешь об этом?

Исыха, вгрызавшийся в сливу, вытер липкий рот.

— Да, знаю. Но я не думаю, что он болен.

— Что ты имеешь в виду?

— Учитель... впрочем, он уже не учитель... он боится. Боится всего на свете. Звука ветра, шагов, теней — всего.

— Чего же он так боится?

— Вас, госпожа.

От слов Исыхи Шоусюэ широко раскрыла глаза.

— Меня?

— Когда вы спасли меня, госпожа, вы сказали, чтобы он не истязал меня, иначе ничем хорошим это не кончится. И еще: "Я уже знаю твое имя".

— Ах да.

Она его запугала. Угрозой проклясть, используя его имя.

— Неужели та угроза подействовала слишком сильно?

— Думаю, да. С тех пор он очень боялся. Говорил, что увидел в ваших глазах чудовище.

Шоусюэ ахнула, потеряв дар речи.

— Чудовище? В моих глазах?

— ...Исыха.

Вэнь Ин укоризненно окликнул мальчика, и тот вздрогнул.

— Пр-прошу прощения. То есть... он так испугался, что ему показалось. В глазах госпожи нет никакого чудовища.

Шоусюэ крепко сжала собственную руку. Что же увидел тот евнух в ней? Чудовище…

— …..

Она вспомнила тот случай, когда чуть не потеряла себя. Когда Бинъюэ взял в заложники Цзюцзю и причинил ей боль. Внутри нее бушевали ярость и сила, которые она не могла остановить. Ощущение, будто она — не она.

Что же тогда завладело Шоусюэ?

Внезапно ее пробрал холод, словно тень нависла над ее сердцем. Капля холодного пота скатилась по спине.

————— ⊱✿⊰ —————

На следующий день, ближе к вечеру, от Гаоцзюня прибыл посланец. Вэй Цин.

—Не могли бы вы, пожалуйста, посетить Зал Аочжи?

Это был один из павильонов во внутренних покоях, где обитал император. Шоусюэ решила взять с собой Вэнь Ина. Оставленная Цзюцзю надула губы, а Исыха принялся ее утешать.

— Нашлась ли в сокровищнице пипа?

— Спросите у Его Величества, — бесцеремонно отрезал Вэй Цин.

Он выглядел странно угрюмым, хотя, может, это было его обычным состоянием.

Они прошли через врата Линьгай, соединяющие гарем с внутренними покоями. Стражники у ворот с тупыми лицами во все глаза таращились на Шоусюэ. Она была одета как Супруга Ворона — в черном одеянии с пионами в волосах.

Зал Аочжи был небольшим павильоном, расположенным ближе к гарему, чем Дворец Нингуан. Глазурованная черепица сияла в лучах заходящего солнца, красные лакированные колонны чернели в тени. Все двери, выходящие на внешнюю галерею, были распахнуты настежь, и изнутри доносились звуки музыки. Перебор струн — должно быть, пипа. Высокие сухие звуки тихо отзывались эхом, отзвук мягко расходился вокруг. Словно капля, падающая на водную гладь и рождающая плавную рябь. В воздухе разливался тонкий аромат благовония. Похоже, это был Хуаншусян — благовоние, которое Шоусюэ любила возжигать в своих покоях.

Пройдя по каменным плитам и поднявшись по ступеням, Шоусюэ увидела Гаоцзюня, сидевшего на низком ложе в зале и внимавшего звукам пипы. У дверей, словно каменные изваяния, застыли сопровождавшие его евнухи. Заметив вошедшую Шоусюэ, Гаоцзюнь поднял руку, велев музыканту остановиться. Сидевший наискосок перед Гаоцзюнем музыкант был одет в серо-зеленый халат и держал пипу необычной формы. Прекрасный инструмент, инкрустированный орнаментом из черепахового панциря и перламутра.

— Это пипа заморского происхождения из сокровищницы.

Гаоцзюнь предложил Шоусюэ сесть на стоявший рядом стул.

— Из палисандра, инкрустирована черепаховым панцирем и перламутром морского ушка. Она меньше обычной пипы, гриф прямой. И пять струн.

Те же особенности, что описывал Вэнь Ин. Шоусюэ взглянула на него, и он кивнул ей.

— По форме она точно такая же, как та, что была у Си Эр. Хотя ее пипа не была столь роскошной и изысканной.

Рядом с Гаоцзюнем стоял деревянный ларец. Он открыл крышку и достал маску.

— Посмотри.

Шоусюэ взяла маску, развернула и заглянула в прорези для глаз. Гаоцзюнь снова велел музыканту играть на пипе. Зазвучала мягкая сухая мелодия.

Шоусюэ застыла. Мужчина по ту сторону прорезей смотрел на нее. Щеки впалые, глаза запавшие. Под темными, осунувшимися веками зрачки горели ярким светом. Лицо бледное, сухие, обескровленные губы слегка приоткрыты.

Она оторвала взгляд от прорезей и посмотрела на пипу. Судя по всему, именно эти звуки притягивали мужчину. Почему? Вернув взгляд к прорезям, Шоусюэ вздрогнула. Совсем близко были глаза. Глаза смотрели на нее. Налитые кровью, зрачки испускали неестественное свечение. Глаза человека в маске.

Она невольно отстранилась.

— Он смотрит сюда, верно?

Гаоцзюнь произнес это совершенно спокойно. Шоусюэ кивнула.

— Должно быть... он очень привязан к звукам этой пипы.

— Действительно.

Гаоцзюнь велел остановить музыку.

— Послушай, что скажет этот человек.

Он указал взглядом на музыканта. То был пожилой мужчина в серо-зеленом халате. Волосы, уложенные в прическу, почти полностью поседели, худое лицо и руки иссохли, изборождены глубокими морщинами. Только пальцы были красивы — длинные, изящной формы. Наверное, оттого, что он играл на пипе.

Музыкант представился как Цзоцю Яо. Он служил в Палате музыкантов с восемнадцати лет. Теперь больше не выступал на пирах и обрядах, а занимался обучением молодых музыкантов. В отличие от плавной игры на пипе, Яо говорил глухим голосом, запинаясь.

— Недавно по повелению Его Величества юноша из Минъэрфана явился играть на пипе. Услышав его рассказ... я подумал, что призрак, вселившийся в маску-буцзомянь, возможно, тот человек, которого я знал. Сегодня, когда прибыл посланец, чтобы призвать музыканта для игры на этой пипе, я доложил об этом.

— Кто же тот человек, которого ты знал?

— Он тоже был музыкантом из Минъэрфана. Мы были примерно одного возраста, поступили в Палату музыкантов в одно время. Я и он — оба играли на пипе, но он уже тогда слыл мастером. И пипа, которую он любил... была пятиструнной.

Его звали Цифу Шиби, родом он был с западного острова Чжанчжандао. С того самого острова, где изготавливали пятиструнные пипы.

— Шиби был молчаливым человеком. Ни с кем не сближался, постоянно перебирал пипу. Отчасти это оттого, что пятиструнную пипу сложнее настраивать, чем четырехструнную. У четырехструнной головка изогнута, ее легче подстраивать прямо во время игры. На пятиструнной играют, перебирая струны пальцами, на четырехструнной — ударяя плектром*, да и звук у них разный. Пятиструнная пипа — инструмент своенравный. Кроме Шиби, я не знал музыканта, который владел бы им столь свободно. Когда он перебирал струны, рождался звук, недоступный другим. Звук, словно окутанный моросящим дождем, тихо проникающий в самую глубину сердца.

[*Плектр, также медиатор — небольшая пластинка, кольцо или "коготок", используемые для защипывания струн при игре на щипковых музыкальных инструментах. Он позволяет извлекать более громкий, четкий и яркий звук, чем пальцы.]

Яо говорил, опустив взгляд на пипу, которую держал в руках. Казалось, он обращался не к Шоусюэ, а к самому инструменту.

— Вопреки той красоте, которую рождали его звуки, Шиби был угрюмым и неприветливым человеком. Днем и ночью он молча оттачивал свое мастерство, не интересуясь ничем другим. Ему хватало возможности играть на пипе. Я завидовал и одновременно страшился. Когда он играл, порой казалось, будто в него вселился демон — от этого бросало в дрожь. Я думал, что он живет лишь ради того, чтобы играть на пипе. И опасался: что с ним станется, если он это потеряет? И мои опасения, увы, оправдались.

Яо устало замолчал.

— То есть? — Шоусюэ мягко подтолкнула его к продолжению рассказа.

Она заметила, что он ни разу не взглянул в сторону маски.

— Словом, он совершенно не умел ладить с людьми, и недоброжелателей среди товарищей у него было немало. Была и зависть. По причине своего нрава он не мог развлекать гостей на пирах. Как ни прекрасна была его игра, в ней не хватало приятности. ...Не было какого-то решающего случая. Но постепенно Шиби все реже и реже приглашали выступать. Чем реже его приглашали, тем острее, отточеннее становилась его игра, когда он все же выходил на люди, затмевая всех остальных. Из-за этого его еще больше сторонились. Слишком выдающийся звук нарушает гармонию общего звучания. Не имея возможности показать свое мастерство, Шиби оставался в Минъэрфане и лишь совершенствовал свое искусство. Днем и ночью слышались звуки его пипы. Без малейшего отдыха, непрерывно...

— Это было ужасно, — голос Яо дрогнул, словно он вновь переживал те времена.

Шоусюэ не стала перебивать, позволяя ему говорить.

— Ест ли он, спит ли — были, конечно, такие опасения, но еще невыносимее было то, что весь день звучала его пипа. Нас словно непрестанно упрекали звуками, намного превосходящими наши собственные. Некоторые товарищи жаловались, но он не прекращал играть. Я тоже не выдержал и отправился к нему. Он целыми днями не покидал комнаты, обнимая пипу. Увидев его после долгого перерыва, я ужаснулся. Щеки запали, лицо побледнело, тело страшно исхудало. Лишь зрачки в запавших глазах неестественно сияли, а руки без остановки перебирали струны. И струны пипы, и дека почернели от грязи. Это была кровь Шиби. Когда играешь без отдыха, пальцы, разумеется, травмируются. Кожа слезала, руки были в крови, но он совершенно не обращал на это внимания и продолжал играть. "Шиби", — позвал я его по имени, но он даже не взглянул на меня. Мне показалось, что душа его уже пересекла море, и я вырвал пипу из его рук. Тогда он с криком набросился на меня. Он яростно размахивал кулаками, и я получил множество ударов. Но я знал, что не должен отдавать ему пипу. Если он продолжит так играть, он умрет. Я отчаянно прижимал инструмент к груди. Теперь я удивляюсь, почему был столь одержим этой мыслью. Ведь я не был его другом, совсем нет... Вскоре на шум сбежались товарищи и скрутили его. Буйствующего Шиби заперли в комнате, разлучив с пипой. Он кричал, требуя вернуть инструмент, стучал в дверь, но к ночи, должно быть, смирился и затих. А наутро мы нашли его повесившимся в комнате.

Договорив до этого места, Яо поднял лицо. Взгляд его ни на чем не останавливался. Выдохнув тонкой струйкой воздух, он снова заговорил.

— У меня осталась пипа Шиби, пропитанная кровью. Следовало положить ее в гроб, но я был слишком потрясен. Я вспомнил о ней лишь после похорон, вернувшись в свою комнату. ...Той ночью зазвучала пипа. Пипа Шиби. Звук, недоступный другим, — словно дождь, проникающий в сердце. Звук исходил не от инструмента. Хоть он и был тих, но слышался повсюду в Минъэрфане, где бы ты ни находился. Мы с товарищами затряслись от страха. Подумали, что дух Шиби не смог отправиться за море и все еще блуждает здесь. Не дожидаясь утра, мы сожгли его пипу в саду. Тогда звуки смолкли. Все облегченно вздохнули, но я тревожился. Ведь Шиби, должно быть, затаил на меня обиду. Это я отнял у него пипу. Я обыскал его комнату. Боялся, что если останется хоть что-то из его вещей, он вернется. Вещей было немного. Кисть, тушечница, тушь, поношенная одежда и еще... маска-буцзомянь. Вот эта маска.

Яо впервые взглянул на тканевую маску. Но тут же отвел взгляд.

— Сжигать все было долго, проще выбросить — да и тушечница не горит, — потому я попросил слугу отнести вещи Шиби куда-нибудь подальше и выбросить. Тогда я наконец успокоился. Даже подумать не мог, что маска сохранилась.

Слуга ли продал ее, вместо того, чтобы выбросить, или кто-то подобрал выброшенную вещь и продал — неизвестно, но маска-буцзомянь уцелела.

— В Минъэрфане больше не слышалось звуков пипы, он не являлся. Но его душа так и не пересекла море, она осталась здесь.

Лицо Яо окаменело. Он боялся.

— Шиби хочет получить пипу. Он хочет вернуть отнятый инструмент. Я... в тот раз, когда вырвал у него пипу, я вовсе не беспокоился о нем. Я прикрылся этим благовидным предлогом, чтобы отнять у него музыкальный дар. При мысли, что мне это удастся, я испытывал даже ликование. Потому я так отчаянно не хотел выпускать пипу из рук. Больше всех товарищей его таланту завидовал именно я. Потому... это моя вина, что он не может отправиться в райские земли.

С побледневшим лицом Яо произнес эту исповедь. Голос его звучал мучительно, словно он изрыгал ком из глубины глотки.

Шоусюэ опустила взгляд на маску. Даже не заглядывая в прорези для глаз, она словно видела ярко горящие зрачки Шиби.

— ...Возможно, мне следует назвать его демоном музыки. Человек, одержимый музыкой. Даже в смерти эта страсть не угасла. Не отними ты у него пипу, он, вероятно, превратился бы в демона еще при жизни. В этом смысле можно сказать, что ты дал Шиби возможность умереть человеком.

Яо, не поднимая головы, покачал ею.

— Я вовсе не с такими мыслями отбирал у него пипу.

— Мне безразлично, о чем ты думал, — отрезала Шоусюэ. — Независимо от твоих намерений, Шиби не стал демоном.

Яо поднял лицо, посмотрел на Шоусюэ и молча кивнул.

Шоусюэ развернула маску и подняла перед собой.

— Если сейчас дать этому человеку пипу, его одержимость не исчезнет, а лишь усилится и окостенеет. Тогда он действительно может превратиться в демона.

"Что же делать?" — размышляла Шоусюэ и перевела взгляд на пипу в руках Яо.

— Гаоцзюнь, нельзя ли сжечь эту пипу?

— Сжечь...

Гаоцзюнь не изменился в лице — возможно, просто не успел, — но выглядел ошеломленным.

— ...Это невозможно. Совершенно.

— Понятно.

— Вещи из сокровищницы — не мое личное имущество, я не могу распоряжаться ими по своему усмотрению.

— Ясно. Тогда, быть может, в Палате музыкантов найдется пятиструнная пипа?

Шоусюэ обратилась к Яо.

— Сейчас в Минъэрфане нет музыкантов, играющих на пятиструнной пипе, так что, полагаю, нет... Но если поискать, возможно, найдется какой-нибудь старый инструмент.

— Желательно такой, которым уже никто не пользуется. Поищи.

Гаоцзюнь подозвал Вэй Цина и отправил его вместе с Яо в Палату музыкантов. Она находилась за пределами дворцового города, так что дорога туда и обратно займет немало времени. Гаоцзюнь велел подать Шоусюэ чай. К нему прилагались лепешки с белым медом. Шоусюэ принялась их уплетать, а Гаоцзюнь, облокотившись на подлокотник, наблюдал за ней.

— Гаоцзюнь, ты ведь понимаешь?

— Что?

— Я не исполняю просьбы безвозмездно. Тебе придется заплатить.

— ...Но просьбу Исыхи ты, кажется, выполнила даром?

Шоусюэ перестала жевать и метнула на Гаоцзюня взгляд.

— Ты говоришь мне вымогать деньги у ребенка?

— Разве это не несправедливо?

— Мне нет нужды быть справедливой. Я сама решаю. Мое право.

Неожиданно Гаоцзюнь фыркнул и рассмеялся.

— Вот как. Я бы тоже хотел так ответить. Завидую тебе.

Шоусюэ впервые видела, как Гаоцзюнь смеется, потрясая плечами. Евнухи у дверей тоже выглядели изумленными.

Но Гаоцзюнь тут же спрятал улыбку.

— Нет. Я сказал лишнее. Мне не следовало говорить тебе, что я завидую.

Шоусюэ смотрела на Гаоцзюня. "Этот человек слишком серьезен".

— Я не обращаю внимания на такие мелочи. Говори что хочешь. Если мне не понравится, я скажу.

— Я не хочу, чтобы ты думала обо мне "не нравится".

— ...

Шоусюэ изрядно поморщилась. "Какая морока".

— Ты сейчас так подумала?

— Нет. Я подумала: "Какая морока".

— Это лучше, чем "не нравится".

"Лучше ли?" — подумала Шоусюэ, но выяснять это было утомительно, и она промолчала. Вместо этого положила в рот еще одну медовую лепешку.

— Чем наградить тебя на этот раз? Сладостями? Или предпочтешь фрукты?

— Перестань думать, что меня можно задобрить едой.

— Если хочешь чего-то другого, я распоряжусь.

— ...Нет.

Когда она угрюмо ответила, Гаоцзюнь слегка усмехнулся.

Пока они так препирались, вернулись Яо и Вэй Цин. Яо держал в руках небольшой инструмент — старую пятиструнную пипу.

— Подойдет ли такая?

— Да. Сыграй на ней.

Яо положил пипу на колени и, начиная с конца, перебрал струны. Повозившись с головкой, настроил струны, затем снова, словно проверяя, перебрал короткую мелодию. Закончив с этим, он снова взял пипу и начал играть плавную мелодию.

Звуки были прекрасны. Сухие высокие ноты походили на прохладный ветер, скользящий по каменным плитам. Легко ложились на слух, приятно.

Шоусюэ вынула из волос пион. Легко дунув на лепестки, превратила их в мелкий серебряный песок, который осыпался на маску-буцзомянь. Мерцающие искорки света, гасли, коснувшись маски.

— Цифу Шиби.

Шоусюэ позвала его по имени. Некоторое время ответа не было. Но, чуть подождав, она услышала среди звуков пипы хриплый голос, похожий на вздох. Из прорези для глаз высунулся белый палец. Яо отшатнулся, но Шоусюэ взглядом велела ему не останавливаться, и он продолжал играть с напряженным лицом.

Белые пальцы скрутились, показалась искаженная кисть. Кисть, состоявшая из одних костей и кожи, как у старика. Затем — иссохшая, словно сухое дерево, рука. Рукав ветхого халата. Рука копошилась в воздухе, нащупывая опору, и вдруг показалось плечо. Из крошечной прорези для глаз, откуда, казалось бы, никак не пролезть, выходило тело мужчины. Мужчина оперся руками о столик и выполз наружу. Бледное, изможденное лицо. Губы сухие, потрескавшиеся. Лишь зрачки в запавших, затененных глазах излучали зловещий свет и беспокойно двигались.

Мужчина поднял глаза. Яо затрясся, но прикусил губу, с трудом сдерживая крик. Мужчина не отрывал взгляда от пипы. Он медленно пополз к инструменту. Яо явно хотел убежать, но, как истинный музыкант, продолжал, дрожа, перебирать струны. Словно влекомый звуками, мужчина протянул руку. Его пальцы вот-вот коснутся струн — и вдруг рассыпались песком, исчезли. Нет, не исчезли — их поглотили звуки пипы.

Чем ближе приближалось тело мужчины к пипе, тем больше оно рассыпалось, словно зыбучий песок, и поглощалось инструментом. Руки рассыпались песком, исчезли плечи, лицо. Песчинки мерцали, словно серебро. Исчезли ноги, и наконец носки туфель, оставив легкое мерцание, растворились в воздухе. Шоусюэ велела продолжать играть еще некоторое время.

— Довольно.

Шоусюэ подняла руку, останавливая музыканта, взяла у Яо пипу и, подхватив вместе с тканевой маской, поднялась. Выйдя на внешнюю галерею, спустилась по ступеням. Солнце уже село, и сумерки опустились на сад. Бутоны акации, растущей возле павильона, чернели в полумраке. Положив пипу и маску у дерева, Шоусюэ отошла. Из пипы поднялось бледно-розовое пламя. Оно не жгло. Это было спокойное пламя. В синей тьме оно мерцало нежным светом. Огонь медленно лизал пипу и маску, беззвучно пожирая их с краев. Не было неприятного запаха горящих вещей — лишь благоухание цветов разливалось вокруг. Бледно-розовое пламя временами белело, трепетало, окутывая пипу и маску. В миг, когда все почти догорело, раздался звук перебираемой струны, и его отзвук остался в воздухе даже после того, как пламя погасло.

Вернулась тьма.

Шоусюэ поднялась к павильону. Яо все еще стоял перед дверями.

— Теперь Шиби пересек море.

Услышав эти слова, Яо опустился на колени и глубоко поклонился в знак благодарности.

Отправив Яо обратно в Палату музыкантов и выйдя из павильона, Гаоцзюнь посмотрел на небо.

— Совсем стемнело. Вэй Цин проводит тебя.

— Не нужно. Со мной Вэнь Ин.

— Один стражник хорошо, а два лучше.

— ...Ты вообще понимаешь, кому это говоришь?

Шоусюэ была поражена. Ночь находилась под властью Супруги Вороны.

— Не стоит слишком полагаться на собственную силу. Вспомни хоть иногда, что тебе всего шестнадцать лет.

Шоусюэ поморщилась, но Гаоцзюнь навязал ей Вэй Цина и удалился. За Гаоцзюнем вереницей следовали евнухи.

Вэй Цин зажег ручной фонарь и зашагал впереди. Он беспрекословно повиновался приказам Гаоцзюня, но и не скрывал своего недовольства Шоусюэ. Вот и сейчас Вэй Цин выглядел угрюмым.

— Гаоцзюнь устал?

Миновав врата Линьгай, Шоусюэ обратилась к шедшему впереди Вэй Цину. Тот мельком оглянулся.

— Господин всегда занят, так что не бывает времени, когда бы он не был уставшим.

— Раз он так занят, зачем приходит ко мне с просьбами?

Вэй Цин сверкнул на Шоусюэ сердитым взглядом. Пожалуй, лишь этот человек осмеливался так смотреть на Супругу Ворону.

— Это я хотел бы спросить у вас.

— Тебе следовало его остановить.

— Я не могу позволить себе столь дерзкий поступок.

— Но это не значит, что ты можешь срывать свое дурное настроение на мне.

Вэй Цин нахмурился.

— Я вовсе не срываюсь.

"Тогда что это за выражение лица?" — хотелось сказать Шоусюэ.

— Ступай обратно. В качестве стражника у меня есть Вэнь Ин.

— Я не могу ослушаться приказа своего господина.

Шоусюэ замолчала. Чувствовала, что разговор совершенно не клеится.

— ...Прежде у нас была общая проблема — вдовствующая императрица.

Пройдя еще немного, Вэй Цин неожиданно заговорил.

— Пока она была жива, кое-что притаилось. Теперь же, после ее смерти, это становится оковами для Его Величества.

Шоусюэ смотрела на спину Вэй Цина. Слова были иносказательными, но смысл был ясен.

Что тревожит императора во все времена, в общем-то известно.

Внешние родственники — родня наложниц.

— Самая влиятельная наложница в гареме сейчас — Хуанян, верно? Ее дед — первый советник, кажется.

— Первый советник Юнь был ближайшим сподвижником Его Величества еще со времен, когда он был наследным принцем.

— Понятно. Значит, сейчас род Юнь — самый могущественный. Гаоцзюнь намеренно взял в жены Хуанян, чтобы избежать бедствий от внешних родственников?

— ...То есть?

— Чтобы избежать рождения детей.

Вэй Цин не ответил, но и не стал отрицать.

Хуанян все еще хранит чувства к своему покойному возлюбленному. Хотя она наложница в гареме, с Гаоцзюнем они не супруги. Естественно, детей у них нет. Это значит, что от рода Юнь не будет наследного принца. Когда появляется наследник, император становится ненужным для внешних родственников. Если он начнет мешать, его могут устранить. Неизвестно, дойдет ли род Юнь до этого, но, не производя детей, Гаоцзюнь сдерживает их своеволие. Однако слишком ослаблять их тоже нельзя. Ведь для императора внешние родственники — это тесно связанные с ним союзники.

"Гаоцзюнь, должно быть, совсем измотан".

— ...Ему бы не тратить на меня время.

Когда она пробормотала это, холодный голос Вэй Цина откликнулся:

— Совершенно верно. Однако, мой господин серьезен и милосерден. Потому не может оставить вас без внимания.

Казалось, слышался внутренний голос: "Хотя следовало бы оставить".

Вэй Цин остановился и обернулся к Шоусюэ. Его прекрасное лицо озарилось светом ручного фонаря.

— Однажды, вы непременно станете бедствием для Его Величества.

В красивых глазах Вэй Цина читались тягостное раздражение и неудержимый страх. Шоусюэ пристально смотрела на него.

— ...Для Гаоцзюня, должно быть, настоящее благословение — иметь рядом такого человека, как ты.

Услышав это, Вэй Цин крепко сжал губы и отвернулся от Шоусюэ. Молча зашагал вперед, словно разговора не было вовсе. Свет ручного фонаря колыхался перед Вэй Цином, подсвечивая его силуэт.

Когда они дошли до Зала Йемин, Вэй Цин остановился у подножия лестницы и жестом предложил Шоусюэ войти внутрь. Поднявшись по ступеням, Шоусюэ обернулась перед дверью и сказала:

— Благодарю за усердную работу.

Эти слова были обращены к Вэй Цину и Вэнь Ину. Вэнь Ин всю обратную дорогу не проронил ни слова, скрыв свое присутствие и следуя позади. Оба вежливо поклонились и не поднимали головы, пока Шоусюэ не вошла за дверь.

— Вэнь Ин, нам нужно поговорить.

Убедившись, что Шоусюэ вошла в покои, Вэй Цин произнес это и развернулся. Но Вэнь Ин не двинулся с места.

— Вы возвращаетесь во внутренние покои? Но я должен охранять Зал Йемин...

На растерянные слова Вэнь Ина Вэй Цин отозвался раздраженно:

— Не путай. Ты не евнух Зала Йемин. Ты евнух Его Величества.

— Да.

Вэнь Ин кивнул, словно это было очевидно, но Вэй Цин нахмурился. "Неужели он не осознает?" Вэнь Ин уже наполовину стал евнухом Шоусюэ.

Именно это и было причиной недавнего дурного настроения Вэй Цина. Вокруг Шоусюэ незаметно стало прибавляться людей. Среди них был и Вэнь Ин, которого он опекал с малолетства и вырастил как самого верного подчиненного. Словно капля туши, упавшая в воду, тревога расползалась в груди Вэй Цина.

— ...Тогда поговорим во время обхода.

Вэй Цин, собиравшийся было вернуться той же дорогой, направился к роще камелий и рододендронов, окружавшей Зал Йемин. Вэнь Ин последовал за ним.

— Я отправил тебя в Зал Йемин не для того, чтобы ты якшался с Супругой Вороной. Ты это понимаешь?

— Да.

Вэнь Ина поместили при Супруге Вороне, чтобы он докладывал обо всем происходящем. Его первейшая обязанность — шпионаж.

В ответе Вэнь Ина не было колебаний. Но он продолжил:

— Однако… Нужна ли столь сильная настороженность? Супруга Ворона не только не вредит Его Величеству, но и помогает ему.

— …Потому-то я и боюсь.

Этот шепот не достиг ушей Вэнь Ина. Он озадаченно посмотрел на Вэй Цина, но тот молчал.

Шоусюэ отразила проклятие вдовствующей императрицы и помогла Гаоцзюню. Вэй Цин понимал, что, вопреки своему поведению, она добросердечная и отзывчивая девушка. Он прекрасно понимал, что именно с Шоусюэ Гаоцзюнь на мгновение обретает покой. Вот почему он так боялся. Страх, который невозможно выразить словами. Не станет ли это однажды западней, не обернется ли бедой, не подсечет ли Гаоцзюню ноги?

"Мне так страшно".

— Вэй Цин!

Вэнь Ин окликнул его напряженным голосом и остановился. Вэй Цин уже хотел спросить в чем дело, но и сам замер. Они стояли посреди рощи. Лунный свет освещал деревья — было светло, но тени были густыми. Оттуда доносился запах.

Вэй Цин и Вэнь Ин замолчали. Обменявшись взглядами, оба увидели в глазах друг друга настороженность. Переведя дыхание, они бесшумно двинулись на запах.

Чем ближе, тем сильнее. Тяжелый, металлический, удушливый запах.

Запах крови.

Они остановились. Старое дерево сгнило и упало, образовав пустое пространство. В лесах и рощах тут и там встречаются такие места. Исчезает листва, заслонявшая солнечный свет, и на свету начинают расти молодые деревья. Так происходит смена поколений — от старых деревьев к новым.

Сейчас на это место падал лунный свет. Призрачное сияние освещало гниющий, покрытый мхом поваленный ствол. Лунный свет напоминал тонко отточенный клинок. Прозрачный, острый, безжалостный свет.

В этом свете возле поваленного дерева лежал человек. Молодая женщина в одеянии дворцовой служанки. Ее глаза неподвижно смотрели в пустоту. Раскинутая рука застыла, пальцы неестественно искривлены. И одежда, и земля были окрашены в черно-красный цвет — кровью, хлынувшей из горла.

Горло женщины было перегрызено.

Глава 4 - Аромат любовной тоски

— Зверь?

— Да, так я слышала, — ответила Цзюцзю, расчесывая волосы Шоусюэ.

Проснувшись утром, она услышала необычайно громкие крики птиц со стороны рощи за павильоном и отправилась взглянуть, что стряслось. Там она увидела опоясанных мечами евнухов из Лэфанцзы — учреждения, подчиненного непосредственно императору и ведающего расследованием преступлений в гареме, — они бегали туда-сюда с напряженными лицами. В роще обнаружили тело служанки. Судя по ранам, предполагалось, что на нее напал какой-то зверь.

— Говорят, ей перегрызли горло, так что это мог быть бродячий пес или волк... А вдруг тигр?

— В горах еще куда ни шло, но здесь тигру неоткуда взяться. Бродячих псов в гареме я тоже не видела, разве они здесь водятся?

— Говорят, иногда забредают. Прежде один евнух умер от укуса. Рана загноилась, и он ужасно мучился...

Цзюцзю побледнела и содрогнулась.

— Служанка, которая погибла, из какого она павильона?

— Пока неизвестно. Сейчас обходят все павильоны, выясняют, не пропала ли где служанка.

— ...Быть может, она направлялась сюда?

Возможно, она шла попросить о чем-то Супругу Ворону и подверглась нападению зверя.

Цзюцзю заглянула в зеркало, встретившись взглядом с отражением Шоусюэ, и поспешно заговорила голосом, дрожащим от беспокойства:

— Нет-нет, наверняка зверь гнался за ней, и она убегала, пока не добралась до рощи.

Шоусюэ смотрела в зеркало. В нем отражалось ее мрачное лицо — оно выглядело беспомощным. Она выпрямила спину и нарочито изобразила строгость.

Зеркало было восьмиугольным, с обратной стороны украшенным перламутровой инкрустацией. Перламутр, янтарь, черепаховый панцирь, лазурит — из всего этого были выложены цветы и птицы. Белым пальцем обведя край зеркала, Шоусюэ пристально всмотрелась в свое лицо. Вернее, в волосы.

— Волосы еще в порядке?

— Да, в полном. Прекрасные черные волосы.

Она проверяла, не потускнела ли краска. Цзюцзю не знала истинного прошлого Шоусюэ, но и не пыталась вникать. Гаоцзюнь отменил указ об истреблении рода Луань, так что даже если откроется, что Шоусюэ — последняя из этого дома, ей не нужно было бояться смерти. Однако возвращать серебряные волосы она не желала. Очевидно, что это навлечет лишь неприятности.

И все же страх смерти, что точил ее изнутри, отступил. Это была заслуга Гаоцзюня, который всеми силами стремился хоть как-то спасти Шоусюэ. Теперь она больше не просыпалась каждое утро с тем свинцовым отчаянием, с мыслью о том, что и сегодня придется выживать. На сердце стало чуть легче, чуть теплее.

— Сегодня я пойду в обличье евнуха.

— Да, — отозвалась Цзюцзю и принялась собирать волосы в хвост вместо двойных колец. Занимаясь прической, она с беспокойством проговорила:

— Неужели непременно нужно идти? Ведь могут появиться бродячие псы...

— Они действуют по ночам. На служанку тоже напали ночью. К тому же, если так рассуждать, то и шагу нельзя сделать на улицу.

— Но вы и так редко выходите. Почему именно сейчас, в такое время?

— Кто знает, когда этот Дунгуань уйдет в отставку?

Она собиралась навестить Сюэ Юй-юна. Ехать в паланкине слишком громоздко и хлопотно — ей хватило одного раза, чтобы понять это. Но идти пешком в одеянии наложницы слишком заметно. Хорошо бы переодеться чиновником, но с ее внешностью, Шоусюэ даже в мужском платье будет выглядеть в лучшем случае несовершеннолетним юношей. Потому она выбрала обличье евнуха.

— И собираетесь взять только Вэнь Ина.

Цзюцзю надулась.

— Ты же сама беспокоилась, что опасно из-за бродячих псов.

— Если мне опасно, то и вам, госпожа, тоже опасно. ...Я не прошусь сопровождать, чтобы не быть для вас обузой, если что-то случится, — проговорила она с обидой и надула губы.

В то же время ее руки ловко собирали волосы Шоусюэ в пучок. Позади них тихо сидел Синсин, сложив крылья. Обычно он буйствовал, когда Шоусюэ собиралась выходить, но сейчас был подозрительно спокоен. Даже не пытался вылететь из полога, словно боясь внешней угрозы, лишь настороженно прислушивался к окружающим звукам.

Надев бледно-серый халат евнуха и выйдя наружу, Шоусюэ услышала со стороны рощи торопливые хлопанья крыльев и птичьи крики.

— ...Так и не выяснили, из какого павильона была служанка? — спросила она следовавшего за ней Вэнь Ина.

— Нет, выяснили. Из Зала Цюэфэй.

— Зал Цюэфэй, — пробормотала Шоусюэ.

Этот павильон в последнее время не раз привлекал ее внимание.

— Служанка шла в Зал Йемин?

— Пока неизвестно.

Услышав о служанке, Шоусюэ вспомнила женщину, приходившую прежде. Ту, что умоляла воскресить мертвого. От нее исходил аромат сянфусян. Лицо было закрыто тонким шелком, но какого цвета была рубашка с юбкой? И вообще, та служанка...

— .........

Шоусюэ, задумавшись на ходу, обернулась к Вэнь Ину.

— Та служанка имела обыкновение использовать сянфусян?

Вэнь Ин удивился.

— Не знаю. Прошлой ночью запах крови был слишком силен, чтобы...

Он внезапно умолк, но было уже поздно.

— Вэнь Ин, это ты нашел тело?

Если подумать, это вполне возможно. Именно он охраняет Зал Йемин.

— ...Да.

С виноватым лицом Вэнь Ин подтвердил ее догадку.

— Нашел во время обхода.

— Тебе следовало доложить мне.

— Госпоже не следует слышать о подобном. Тело было в ужасном состоянии.

— Это правда, что горло разорвано?

Вэнь Ин нахмурился.

— Кто посмел доложить вам об этом?

— Цзюцзю разузнала.

Услышав это, Вэнь Ин сделал озабоченное лицо.

— Та девица несколько любопытна. Хотя не злая.

— Коль не шалит, то и ладно.

Вэнь Ин слегка улыбнулся. Стоило привыкнуть к нему, как он оказался удивительно эмоциональным.

— Я слышала, что это произошло по вине зверя, но так ли это?

— Судя по ранам, без сомнения, горло перегрызли зубами. Однако... — Вэнь Ин замялся. — Похоже, это были не клыки бродячего пса или волка.

— То есть зверь без клыков? Разве такой способен напасть на человека?

— Даже у обезьян есть клыки. Или же...

Вэнь Ин закрыл рот, не решаясь заговорить. Шоусюэ провела пальцами по своим губам. У людей тоже есть клыки.

"Не может быть", — подумала она.

— Было еще одно странное обстоятельство. Вокруг пролилось много крови, однако для такой раны на шее ее было слишком мало.

Шоусюэ приложила палец к подбородку и задумалась.

— ...Значит, ее убили в другом месте, а затем перенесли туда?

— Возможно. Если так, при тщательном обыске окрестностей должны обнаружиться следы. Прошлой ночью было темно, но теперь...

Евнухи все еще рыскали по роще, видимо, как раз в поисках улик.

— В любом случае, госпожа, прошу вас воздержаться от прогулок в одиночестве.

— Цзюцзю не позволит мне выходить одной.

Вэнь Ин смягчил выражение лица.

— Верно. Слушайтесь той девицы, — добавил он.

Похоже, Вэнь Ин становится таким же докучливым, как и Цзюцзю.

————— ⊱✿⊰ —————

Когда Шоусюэ добралась до храма Звездной Вороны, там уже был гость. Гаоцзюнь. Он сидел на открытой галерее за столиком для игры в го, напротив Юй-юна. Доска из палисандра с инкрустацией по бокам, камни алого и темно-синего цвета с росписью в виде цветов и птиц — по всей роскоши убранства было видно, что Гаоцзюнь принес все это с собой. Полдень еще не наступил, потому видеть его в таком месте было необычно.

— Утреннее совещание случайно закончилось рано, вот я и пришел, — ответил Гаоцзюнь, прежде чем Шоусюэ успела спросить, прочитав вопрос на ее лице.

Она посмотрела на доску.

— Юй-юн поддается?

Дунгуань, игравший темно-синими камнями, оказался в невыгодном положении.

— Что вы, ни в коем случае. Его Величество весьма силен.

Слова старика звучали искренне. Он поглаживал бородку и задумчиво мычал.

— Я с детства учился у Юндэ.

— Первый министр Юнь побеждал даже мастеров го.

Шоусюэ опустилась на стул, принесенный фанся, и ослабила ворот халата. В тени галереи было прохладно, но после прогулки она вспотела.

— Я уже сдаюсь. Супруга Ворона, не сыграете ли партию?

Шоусюэ скользнула взглядом по доске и поморщилась.

— Я вам не соперница.

— Надо же. Вы не сильны в го?

— Ли Нян учила меня, но я ни разу не выиграла. Ли Нян не ведала слов "дать послабление".

— Я тоже часто играл с госпожой Ли Нян, и она всегда играла в полную силу.

Юй-юн прищурился с ностальгическим видом. Казалось, за лицом Шоусюэ он видит Ли Нян.

— Кто же из вас был сильнее?

— Это как сказать. Сто двадцать три победы, сто пять поражений, пятнадцать ничьих, если не ошибаюсь.

"А он хорошо это помнит", — подумала Шоусюэ, разглядывая Юй-юна.

Старик погладил бородку и отвел взгляд. Повернувшись к доске, он принялся собирать темно-синие камни в коробочку. Один за другим, бережно. Его лицо выражало отказ продолжать разговор о Ли Нян. Видимо, для него воспоминания о ней были связаны не только с теплотой, но и с болью.

— ...Ты говоришь, что хочешь уйти в отставку, но что будешь делать потом? Вернешься на родину?

Юй-юн был одинок, не имел дома за пределами дворца. Шоусюэ подумала, есть ли у него, куда податься после ухода отсюда.

— Мой младший брат ведет торговлю в городке Юцу. Собираюсь стать ему обузой. Впрочем, даже такой старик, как я, на что-нибудь да сгожусь.

Беззаботно произнеся это, он закончил собирать камни и протянул коробочку Шоусюэ.

— Супруга Ворона, а не сыграть ли вам с форой? Ну, камней пять. Тогда с Его Величеством будет равная партия.

Он предлагал заранее выставить пять ее камней, то есть дать послабление.

— Не желаю.

Когда она угрюмо отказалась, Юй-юн рассмеялся:

— Хо-хо-хо. Вы не любите проигрывать, как и госпожа Ли Нян.

Опершись руками о столик, он медленно поднялся.

— После долгого перерыва партия с Его Величеством несколько утомила меня. Прошу меня извинить.

Передав коробочку с камнями в руки Шоусюэ, Юй-юн вышел из галереи в комнату, затем в сопровождении фанся покинул храм. Шоусюэ уставилась на коробочку и неохотно опустилась напротив Гаоцзюня.

— Можешь выставить хоть пять камней, хоть девять, — произнес Гаоцзюнь с избытком уверенности, и Шоусюэ нахмурилась.

— Не нужно меня щадить.

— Что ж. Тогда играем без форы.

То есть без выставленных камней. Шоусюэ нахмурилась еще сильнее.

— ...Три камня... только три... выставлю...

Шоусюэ выглядела раздосадованной, и Гаоцзюнь рассмеялся.

— Хорошо. Делай как хочешь.

В итоге даже трех камней форы, конечно же, не хватило для победы, а когда в следующей партии она выставила пять, результат оказался столь же плачевным.

Невозмутимое выражение лица Гаоцзюня раздражало ее.

— Ты слишком быстро сдаешься, — комментировал Гаоцзюнь каждый ее ход. — Как только положение становится невыгодным, сразу бросаешь игру. Будь настойчивее.

— Что проку упорствовать в такой ерунде?

— Но ведь ты расстраиваешься от проигрыша.

— Замолчи.

Они стали собирать камни обратно в коробочки для новой партии. Шоусюэ торопливо бросала их и они звонко стучали друг об друга. Гаоцзюнь неспешно укладывал их в коробку по одному. Очистив доску и взяв камень для первого хода, Шоусюэ заметила, как из-за угла галереи появился Вэй Цин с несколькими евнухами позади.

— Ваше Величество, пора возвращаться.

— О, уже так поздно?

Гаоцзюнь вернул камень в коробочку, закрыл крышку и поднялся. Он одержал победу во всех партиях.

Гаоцзюнь посмотрел на Шоусюэ:

— Если тебе недостаточно, давай сыграем еще.

— Я больше не желаю играть с тобой.

— Тогда сыграй с Вэй Цином, — предложил Гаоцзюнь.

Он посмотрел на евнуха, но тот сделал лицо, говорящее: "Если это приказ, подчинюсь, но не хочу", так что Шоусюэ отказалась:

— Нет.

Но, получив отказ, Вэй Цин все еще выглядел недовольным. Чего же тогда он хочет?

Евнухи убирали доску в деревянный футляр в форме черепахи. Прекрасный ларец с инкрустацией из расписной слоновой кости. Бросив на него взгляд, Шоусюэ спросила Гаоцзюня:

— ...Ты слышал о служанке, которая погибла возле Зала Йемин?

— Да, слышал, — кивнул Гаоцзюнь. — Сейчас в гареме идет охота на зверя. Тебе не следует разгуливать где попало.

— Говорят, она была служанкой из Зала Цюэфэй.

— Так и есть, — подтвердил он и повернулся к Шоусюэ. — Ты ее знала?

— Нет...

Даже если погибшая служанка была женщиной, что приходила той ночью, Шоусюэ все равно ничего не могла поделать. Но...

— Если узнаешь ее имя, скажи мне. Я сожгу сыюй. Тогда она сможет пересечь море, не заблудившись.

Сыюй — бумажные птичьи перья. Их используют в погребальных обрядах.

Гаоцзюнь кивнул Вэй Цину, и тот ответил:

— Ее звали Сюй Чэн.

Шоусюэ спросила, как пишется имя, и запомнила.

— Сюй Чэн использовала сянфусян?

— Не знаю, — резко ответил Вэй Цин.

— Сянфусян? Благовоние, которое возжигают ради возлюбленного? С ароматом лилии?

Гаоцзюнь знал об этом, что удивило Шоусюэ.

— Откуда ты столько знаешь о подобных вещах?

— Слышал. Супруга Сорока пропитывала им одежды.

— ...Что?

"Супруга Сорока пропитывала им одежды"?

Впрочем, может, в этом и не было ничего странного — супруга, пропитывающая одежды ароматом сянфусян ради императора. Однако сердце Шоусюэ встревожилось. Тревога надвигалась, словно тень позади.

— ...Я слышала, что Супруга Сорока нездорова, так ли это до сих пор? Ты ведь навещал ее прежде.

— Ей не становится лучше. Я часто посылаю к ней с визитом, когда не могу прийти, но она, похоже, все еще прикована к постели.

Шоусюэ вдруг пришло в голову, что он на удивление внимателен к своей наложнице. Но сейчас ее больше беспокоило состояние Супруги Сороки.

— Она давно хворает?

— Это не болезнь. Хотя, может, и болезнь. Она в меланхолии, не может нормально спать и есть.

— Но это же... весьма серьезно?

Сон и еда — основа жизни.

— Очень серьезно. Недавно в ее семье случилось горе. С тех пор она в таком состоянии.

— Горе?

— Да. Умер ее брат. Он был крепок и здоров, но упал с лошади и неудачно ударился.

— ...

Мертвая и сянфусян. Шоусюэ вспомнила ту женщину из той ночи, молившую о возвращении души.

— Если ей не станет лучше, я планирую отправить ее обратно в дом родителей, чтобы она восстановилась в кругу семьи. Род Цинь... Супругу Сороку зовут Цинь Хуэйяо, ее отец Сяоцзин служит заместителем главного секретаря. Поскольку он из рода ханьфа, я хотел почтить его дочь, возведя в супруги...

— Ханьфа?

— Проще говоря, это род, не связанный с домом Юнь.

Воистину поразительная прямота. Иными словами, он хотел возвысить род Цинь как противовес дому Юнь.

— Лучше вернуть ее к родителям, чем позволить ей зря умереть в гареме.

Произнеся это, Гаоцзюнь зашагал по галерее. Шоусюэ пошла рядом. Позади следовали евнухи, почтительно неся ларец в форме черепахи. Выйдя к храму, они увидели Юй-юна, ожидавшего вместе с фанся, видимо, чтобы проводить.

— Счастливого пути, Ваше Величество.

Он произнес положенные слова и поклонился.

— Береги здоровье. Не переутруждайся.

Юй-юн негромко рассмеялся на заботливые слова Гаоцзюня:

— Благодарю вас. Буду осторожен.

Гаоцзюнь направился к паланкину, но, словно вспомнив о чем-то, обернулся к Шоусюэ.

— Ты, — он скользнул взглядом по ее поясу, — не носишь ту вещь?

"Ту вещь" — намек был понятен им обоим. Стеклянная рыбка. Шоусюэ посмотрела на пояс Гаоцзюня. К нему была привязана прозрачная стеклянная рыбка. Ее рыбка лежала в ларце.

— Она тебе не понравилась?

— Дело не в этом.

Гаоцзюнь умолк. Лицо бесстрастно, но почему-то казалось печальным. Шоусюэ не выдержала и тихо продолжила:

— ...Потеря... стала бы проблемой. Потому...

Гаоцзюнь некоторое время молчал, разглядывая ее.

— Понятно. Тогда сделаю тебе то, что не жалко потерять.

— Зачем...

— Если это деревянная фигурка, то новую легко сделать, даже если потеряешь. Как насчет цветка вместо рыбы?

Он, должно быть, помнил, как прежде Шоусюэ просила деревянную розу.

— Не нужно.

Шоусюэ резко отказалась, но Гаоцзюнь не обратил внимания:

— Не стесняйся.

И прежде чем она успела возразить, сел в паланкин и выехал за ворота. Когда они уходили, Вэй Цин взглянул на Шоусюэ и тут же отвел взгляд.

Шоусюэ смотрела вслед удаляющейся процессии, когда Юй-юн окликнул ее:

— Супруга Ворона.

Обернувшись, она увидела, что фанся исчезли, и рядом остался только Юй-юн. Вэнь Ин держался поодаль.

— Сочувствие и любовь — разные вещи. Вы понимаете это?

Шоусюэ нахмурилась, услышав эти внезапные слова.

— О чем это вы?

— Лучше бы вам так и не понять моих слов. Даже если я попрошу вас не сближаться с Его Величеством больше, это бесполезно, не так ли?

— Скажи это Гаоцзюню. Это он все время приходит, когда вздумается.

— Его Величество— человек сострадательный. Не забывайте: "Супруга Ворона не должна ничего желать".

И без Юй-юна она знала об этом — Ли Нян твердила ей это бессчетное число раз.

— Я знаю.

— Желание рождает страдание. И когда оно поглотит вас... вот тогда внутри вас родится чудовище.

Шоусюэ затаила дыхание. Чудовище.

"В глазах госпожи... чудовище..."

Голос Исыхи воскрес в памяти.

Не обращая внимания на застывшую Шоусюэ, Юй-юн поклонился и повернулся уходить.

— Когда будете сбиваться с пути, прошу, вспомните мои слова.

Оставив напутствие, звучавшее как прощание, Юй-юн вернулся в храм. Когда Шоусюэ очнулась и бросилась следом, его уже не было. Оставшись одна, она растерялась, словно ее швырнули в пустоту. Впрочем, не совсем одна. Вэнь Ин бесшумно приблизился.

— Прикажете приготовить паланкин, госпожа? Вы бледны.

Шоусюэ покачала головой.

— Все в порядке. Я дойду сама.

Ходьба избавит от тяжких дум. Направляясь к воротам, Шоусюэ бросила взгляд на Вэнь Ина.

— Я рада, что ты здесь.

От тревоги у нее вырвались искренние слова, и Вэнь Ин слегка улыбнулся.

Вернувшись в Зал Йемин, Шоусюэ попросила его об услуге.

— Разведай обстановку в Зале Цюэфэй. В особенности — как чувствует себя Супруга Сорока.

— Слушаюсь.

Вэнь Ин тотчас покинул павильон. Учитывая его дотошность, можно было ожидать, что он вскоре вернется с известиями.

Шоусюэ вошла во павильон и позвала Цзюцзю.

— Помнишь шелковую вуаль, что обронила служанка той ночью? Принеси ее.

Цзюцзю принесла вуаль из другой комнаты. Шоусюэ поднесла ее к лицу. Аромат сянфусян все еще ощущался. Развернув ткань, она ощупала материал. Он был поразительно легким, гладким, нежно обволакивал кожу. Вуаль была тщательно соткана из тончайшего необработанного шелка.

— …Еще тогда мне показалось, что для служанки это слишком дорогая вещь.

— Если так подумать… Это правда. Но ведь есть и состоятельные служанки, — ответила Цзюцзю.

Шоусюэ вспомнила поведение женщины в ту ночь. Она была одета как служанка, покрыта этим тонким шелком. И с момента появления до самого ухода ни разу не поклонилась Супруге Вороне.

Ни разу.

Может, потому что была в отчаянии? Но служанок строго обучают этикету — неужели перед супругой, да еще придя с просьбой о воскрешении, хватаясь за последнюю соломинку, она могла иметь наглость ни разу не поклониться?

— Что случилось, госпожа?

Цзюцзю с недоумением смотрела на Шоусюэ, сжимавшую тонкую вуаль с озабоченным лицом.

— ...Ничего.

Велев Цзюцзю убрать шелк, Шоусюэ направилась к ларцу и достала тушечницу с тушью. Приготовила также плотную цветную бумагу в форме птичьих перьев. Это и был сыюй. Прежде их делали из хлопковой ткани, а в древности — из древесного волокна. С незапамятных времен их использовали в погребальных обрядах. Растерев тушь и взяв кисть, Шоусюэ написала на одном листе: "Сюй Чэн".

Взяв бумагу и серебряное блюдо в форме цветка на ножках, Шоусюэ вышла за дверь. Спустившись по ступеням, она поставила блюдо на гладкие плиты дорожки. Провела рукой по волосам и вспомнила, что в обличье евнуха не украсила их пионами.

Шоусюэ протянула руку вперед. На ладони замерцали огоньки бледно-розового цвета. Один за другим появились лепестки, и в мгновение ока огоньки превратились в цветок пиона. Обхватила цветок ладонями и тихонько дыхнула на него. Разжав руки, она позволила мелким бледно-розовым осколкам упасть на серебряное блюдо, где они обратились бледным пламенем.

Бумагу с именем она бросила в огонь. Следом отправила туда же чистые листы в форме перьев. Бумага тихо занялась. Шоусюэ протянула над ней руку. Бледно-розовое пламя взметнулось, обвивая пальцы. Огонь не обжигал, он был лишь слегка теплым. Собрав пламя в ладонь, Шоусюэ крепко сжала кулак, а затем разжала его. Из руки вспорхнула маленькая птица. Прозрачная, бледно-розовая, мерцающая, словно пламя.

Птица взмыла ввысь, перелетела через рощу и скрылась из виду. Она проводит душу погибшей служанки за море. Если только служанка не превратилась в призрака.

Вернувшись с блюдом в павильон, Шоусюэ застала Цзюцзю, убиравшую со столика.

— Вы жгли сыюй? — спросила та, взяв цветную бумагу. — Для погибшей служанки?

Не только Супруга Ворона, все люди жгут бумажные перья в память об умерших. Но превращать пламя в птицу, ведущую душу, — это умела лишь Супруга Ворона.

— Тогда, госпожа, не переодеться ли вам?

Цзюцзю откинула полог. Шоусюэ взялась за ворот халата.

— В этом удобнее.

Одежда евнуха была чрезвычайно удобна для движений. Но Цзюцзю возразила:

— Так нельзя. В мужском платье вы тоже прекрасны, но все же лучше всего вы в рубашке с юбкой.

Цзюцзю настаивала так упорно, что Шоусюэ смирилась:

— Правда? ...Хорошо.

Когда Цзюцзю так решительна, лучше не противиться.

Пока Шоусюэ переодевалась за пологом, вошел Исыха с Синсином в руках. Видимо, устраивал ему песочную ванну.

— Ты ведь не ходил к роще?

Зверь, убивший служанку, все еще не найден. Исыха ответил:

— Да, госпожа. Я был за павильоном. Синсин не хотел идти к роще.

— Вот как...?

Шоусюэ посмотрела на смутно различимую сквозь полог фигурку Синсина. В последнее время эта угрюмая птица вела себя спокойно.

Закончив переодеваться и выйдя из-за полога, Шоусюэ увидела Исыху, стоявшего на коленях с опущенной головой.

— Что-то не так? — спросила она, и он поднял лицо:

— Нет, госпожа.

Лицо было слегка красным.

— Вы же переодевались, нельзя было поднимать голову, — заметила Цзюцзю.

— Вот как.

На нее обратились изумленные взгляды.

— Госпожа, вам нужно обрести хоть немного стыдливости.

"Стыдливость", — повторила про себя Шоусюэ. У нее хватало благоразумия переодеваться за пологом.

Чем больше людей вокруг, тем больше нового приходится узнавать. Это было не столько обременительно, сколько любопытно.

— Перед нами, слугами, стыдиться не обязательно, но перед Его Величеством так нельзя. Госпожа, бывало, вы спокойно переодевались даже когда Его Величество был рядом.

— Было такое? Не помню.

Вот же… — пробормотала Цзюцзю с растерянным видом, когда со стороны кухни вошел Вэнь Ин. За ним следовала Хунцяо.

— Быстро ты, Вэнь Ин.

Евнух поклонился Шоусюэ. Как подобает подчиненному Вэй Цина, его движения всегда безупречно выверены и изящны.

— Как приказала госпожа, я разведал обстановку вокруг Супруги Сороки. Расследование еще не завершено, но позвольте доложить о первых результатах.

Шоусюэ кивнула, побуждая продолжать.

— В последние месяцы Супруга Сорока прикована к постели. Говорят, ее брат внезапно скончался, и из-за этого она впала в меланхолию. Сейчас за ней ухаживают лишь несколько придворных дам, служанкам и евнухам не позволяют приближаться. Однако...

Вэнь Ин умолк, словно что-то припоминая.

— Что?

— Один евнух пришелся ей по сердцу, и только его она держит при себе. Когда он отходит, Супруга Сорока приходит в смятение.

— Хм...

Даже если он был любимым евнухом, это все равно выглядело немного странно.

— Он из недавно поступивших новичков. Ему около двадцати лет. Я не смог поговорить с ним, но видел его лицо.

Вэнь Ин обернулся к Хунцяо. Та протянула бумагу.

— Я описал его приметы, и она нарисовала портрет, — пояснил Вэнь Ин, показывая лист Шоусюэ.

— Говорят, его зовут Фэн Сяоюэ.

Взглянув на портрет, Шоусюэ почувствовала, будто ее ударили в грудь.

"Это лицо..."

Длинные черные волосы, прекрасное лицо, которое, увидев раз, невозможно было забыть.

"Сяо".

Лицо того юноши, которого она видела в ту ночь, когда У Лянь Няннян вышла из укрытия. Тогда она почувствовала глубокий страх, сжавший ее сердце.

Шоусюэ вспомнила, как ощутила тот же страх у пруда в Зале Цюэфэй. Неужели... потому что этот юноша был в том павильоне?

— Вы знаете это лицо, госпожа?

На вопрос Вэнь Ина Шоусюэ не смогла ответить. Едва заметно кивнула. Взгляд Вэнь Ина стал острым.

— ...С тех пор как он появился, Супруга Сорока стала еще больше отдаляться от всех. К тому же временами из комнаты доносятся странные звуки.

— Странные звуки?

— Словно что-то... хлебают — и стоны.

Шоусюэ не заметила, как сжала руки в кулаки. Что это такое... она чувствовала что-то крайне неприятное.

— Между Сяоюэ и Супругой Сорокой явно что-то происходит. Я продолжу расследование.

Сказав лишь это, Вэнь Ин поклонился и собрался уходить.

— Постой.

Невольно крикнув, Шоусюэ растерялась. Она не знала, что хотела сказать. Только чувствовала — нужно остановить его.

Вэнь Ин ждал ее слов.

— Нет... ничего. Просто будь осторожен.

— Слушаюсь.

Так же бесшумно, как вошел, Вэнь Ин удалился. Шоусюэ снова посмотрела на оставленный им портрет и сглотнула. Что это за необъяснимая тревога?

Когда стемнело, Вэнь Ин так и не вернулся.

————— ⊱✿⊰ —————

Шоусюэ торопливо вышла из павильона как раз в тот момент, когда Гаоцзюнь поднимался по ступеням. За ним следовал Вэй Цин с ручным фонарем. На небе догорали остатки вечерней зари, опускался бледно-фиолетовый полог сумерек. Солнце село, но до ночной тьмы было еще далеко. Дневная жара не спала, дул тяжелый, теплый ветер.

— Что случилось?

Гаоцзюнь, увидев состояние Шоусюэ, сразу почувствовал неладное.

— Вэнь Ин не вернулся из Зала Цюэфэй.

Гаоцзюнь нахмурился.

— Из Зала Цюэфэй? Зачем он туда ходил?

— Я попросила его. Разузнать о Супруге Сороке.

Шоусюэ закусила губу.

— Он вернулся с докладом, а потом снова ушел. Сказал, что еще немного разузнает о Супруге Сороке и евнухе... Надо было остановить его. Нет, мне самой нужно было идти. Я...

"Я испугалась". Охваченная непонятной тревогой, она не решилась отправиться сама. Потому и свалила это на Вэнь Ина.

Прежде она все делала сама. Но с тех пор, как рядом появились люди, она стала слабее.

"Я ослабела".

Так не должно быть. Полагаться на других, перекладывать на них, вовлекать их...

— Шоусюэ.

Гаоцзюнь схватил ее за руку.

— Ты идешь в Зал Цюэфэй?

Заглянув ей в лицо, он дождался кивка.

— Тогда думай только об этом. Все остальное потом.

Голос Гаоцзюня отзывался прямо в самой глубине ее существа. Так случалось каждый раз. В некотором смысле его голос властвовал над Шоусюэ. Но сейчас он успокоил ее.

Крепко стиснув зубы, она снова кивнула.

— Я тоже пойду. Так будет быстрее.

Гаоцзюнь зашагал впереди. Следуя за ним, Шоусюэ обернулась к павильону. Цзюцзю и остальные с беспокойством выглядывали из дверей. Шоусюэ повернулась и ускорила шаг.

Когда остатки дня исчезли, быстро стемнело, и вокруг расстелилась темно-синяя тьма. По мере продвижения цвет становился все гуще. Пламя ручного фонаря в руках Вэй Цина, шедшего впереди, колыхалось. Они вступили в рощу азалий и рододендронов. В тот же миг раздался громкий крик и хлопанье крыльев, и Шоусюэ невольно вздрогнула. Над головой промелькнула тень птицы, прокатился резкий крик "га-а". Птица, шелестя листвой, села на ветку. Это была звездная птица. Белые крапины в оперении проступали в темноте. Шоусюэ тихо выдохнула и поспешила дальше.

В Зале Цюэфэй царила тишина, словно все затаило дыхание. Тихо. Даже стрекота насекомых не слышно. Они направились к павильону, где обитала Супруга Сорока, но парадные двери и двери, выходящие на галерею, были наглухо закрыты, за решетчатыми окнами царила кромешная тьма. Ни единого огня. То же самое с висячими фонарями снаружи — ни в одном павильоне, ни в одной галерее не горел огонь.

"Это же не Зал Йемин".

Чтобы избежать Ею-шэна, ночью полагалось ярко освещать здания. Почему же здесь так темно?

Вэй Цин встал перед главными дверями и объявил о визите.

— Откройте, Супруга Сорока.

Некоторое время не было ответа. Когда Вэй Цин собрался позвать снова, двери медленно отворились.

Открыла придворная дама. Ужасно бледная и изможденная.

— Простите за ожидание, — проговорила она, опускаясь на колени. Внутри комнаты была кромешная тьма. — Супруга Сорока не выносит света... Сейчас я зажгу огонь.

Придворная дама, с хрупким телом, которое, казалось, вот-вот сломается, ходила взад и вперед, зажигая свет. Комната смутно проступила из мрака. Просторное помещение не могли осветить пара светильников. В глубине неясно виднелся полог, за которым женщина сидела на ложе.

Гаоцзюнь вошел, Шоусюэ последовала за ним. В полумраке ее фигура скрывалась в его тени. Осмотревшись, она не увидела никого, кроме изможденной придворной дамы. Того евнуха тоже не было. Шоусюэ прикрыла нос рукавом.

Едва переступив порог, она ощутила удушающий аромат благовоний. Сладкий, прозрачный, словно лилия. Сянфусян. Будто она заблудилась в саду лилий. Комната окутана дымкой — от чрезмерного количества благовоний. Повсюду — на шкафах, на столиках, у полога — стояли белые фарфоровые курильницы, испускающие дым. К этому аромату примешивался едва уловимый запах гниения.

Не показалось ли? Нет...

— Ваше Величество...

Из-за полога донесся угасающий голос. Женщина, сидевшая на ложе, отбросила одеяло и попыталась встать. Тело ее шаталось.

— Сиди. Не утруждайся.

Гаоцзюнь окликнул ее и приблизился к пологу. Вэй Цин, настороженно оглядывая помещение, находясь неподалеку. Шоусюэ тоже подошла вместе с Гаоцзюнем.

— Простите. Я в таком виде...

Этот тонкий голос был Шоусюэ знаком. Гаоцзюнь отдернул полог и вошел внутрь. Шоусюэ последовала за ним. Супруга Сорока подняла лицо, увидела Шоусюэ и, широко распахнув глаза, ахнула.

Исхудавшая, со впалыми щеками и потускневшей кожей, она все же обладала красивыми чертами лица. Держалась изящно, с достоинством.

— Ах… это вы...

Супруга Сорока побледнела и опустила лицо. Ее голос несомненно принадлежал той служанке, что приходила просить о воскрешении.

— Ты забыла в Зале Йемин вуаль. Я пришла вернуть ее.

Шоусюэ достала из рукава шелковую ткань и бросила на ложе. Шелк беззвучно упал на постель.

— А ты верни моего евнуха.

Супруга Сорока подняла лицо. Шоусюэ пристально смотрела ей в глаза.

— Если ты не вернешь его, я никогда тебя не прощу. Цинь Хуэйяо.

Лицо Супруги Сороки — Хуэйяо — окаменело, лишилось кровинки.

— Про... простите меня. Супруга Ворона.

— Что я должна тебе простить?

— Ах...

Хуэйяо закрыла лицо руками. В груди Шоусюэ вспыхнуло жгучее беспокойство, словно ее жгли изнутри. Выступил холодный пот.

— Хуэйяо, Вэнь Ин... Где евнух?

Когда она резко спросила, раздался звериный рык. Он доносился из-за двери в глубине комнаты. Хуэйяо — откуда только взялись силы — словно подброшенная, спрыгнула с ложа, пошатнулась, упала и поползла к двери.

— Госпожа! — придворная дама в испуге бросилась к ней, но Хуэйяо оттолкнула ее и распахнула дверь.

В нос ударил удушливый запах. Запах гниения. Вот что скрывалось за благовониями.

— ...Запах крови, — пробормотал Гаоцзюнь.

Шоусюэ всмотрелась в открывшийся проем. Похоже на смежную комнату. Без единого огня, кромешная тьма. Но там кто-то был.

Шоусюэ почувствовала это, затаила дыхание и осторожно ступила вперед. Хуэйяо встала перед открытой дверью и позвала, обращаясь к тому, кто был внутри:

— Братец.

Голос Хуэйяо был высоким, срывающимся. Странная интонация, где смешались страх и нежность.

— Братец, пожалуйста, помолчи. Подожди еще немного. Я как следует попрошу Его Величество.

"Братец?"

Хуэйяо резко обернулась. Взгляд устремлен на Гаоцзюня. Но глаза были такими темными, что невозможно было понять, на что она смотрит.

— Ваше Величество, простите меня. Я укрывала здесь брата. Но он... Мой брат не может жить как обычный человек, ему некуда больше деться. Потому прошу...

— Постой.

Гаоцзюнь слегка нахмурился и тихо произнес:

— Разве твой брат не мертв?

Лицо Хуэйяо исказилось. Словно внутри нее разбилось тонкое стекло.

— Мертв. Он мертв... А ведь был таким крепким!

Раздался пронзительный крик, рассекающий тьму.

— Никогда не болел, с детства не мог усидеть на месте, то и дело получал мелкие ранения, но это его не останавливало, он тут же снова скакал на коне по полям и горам... Мы из деревни, вокруг усадьбы множество гор, прекрасно подходящих для скачек. Братец любил охотиться. Опасно... Каждый раз, когда он уезжал на охоту, я так волновалась, но он всегда возвращался невредимым. И вот...

Голос Хуэйяо то затихал до шепота, то крепчал, то срывался, но она говорила неудержимо, словно в горячечном бреду. Все молчали, не в силах прервать ее.

— Мы с братом — единственные друг у друга. Он защищал меня, оберегал с малых лет, порой... нет, даже, постоянно... бранил меня, мы ссорились по пустякам, росли вместе. Братец был одарен, в воинских искусствах ему не было равных. Среди товарищей он выделялся, для меня братец был лучшим из мужчин. Живой, прекрасный, бесстрашный... Я...

Голос Хуэйяо дрожал, и она закрыла лицо рукавом.

— Я... любила братца. Я поступила в гарем, чтобы помочь ему. Надеялась, что однажды он станет чиновником. Но братец... братец...

Последовали рыдания.

— ...Смерть братца — какая-то ошибка. Ему нельзя было умирать. Потому я попросила Супругу Ворону воскресить его.

Гаоцзюнь скользнул взглядом по Шоусюэ.

— Когда мне отказали, у меня не осталось никакой надежды. Я думала, не умереть ли мне вслед за братцем. Но...

Внезапно лицо Хуэйяо просветлело. Щеки залил румянец.

— Появился тот, кто исполнил мое желание.

Гаоцзюнь спокойно вставил:

— ...То есть твое желание было...

Даже перед лицом очевидно помутившегося рассудка Хуэйяо тон Гаоцзюня оставался ровным. Возможно, таков был его характер, но, казалось, именно это едва сдерживало ее возбуждение.

— Он сказал, что вернуть братца к жизни не так уж сложно.

Глаза Хуэйяо блестели от слез.

— Это был только что поступивший евнух, я не решалась верить. Он велел достать волосы братца или кусочек кости и землю. Я написала отцу, и он прислал волосы. Я... я даже не видела тела братца. Все, что было у меня, — прядь волос. От этой мысли желание увидеть братца снова лишь усилилось. Из волос и земли он сотворил братца. Когда он лепил глиняную фигурку, я разгневалась, решив, что он пытается утешить меня детской забавой, но когда закончил... там был братец.

Слушая рассказ Хуэйяо, Шоусюэ тихо ступила в смежную комнату. Внутри царила кромешная тьма, но вскоре глаза привыкли. Посреди комнаты стоял стул, на котором кто-то сидел. Судя по росту — мужчина. Черты лица различить было невозможно.

Но стоило войти в комнату, как запах крови усилился.

— Это действительно братец. Он воскрес. Он может двигаться. Только не говорит... Но лицо, тело — это братец. Чтобы поддерживать его живым, требуются некоторые усилия, это трудно, но я справляюсь. Не доставлю никому беспокойства. Хотя иногда братец голоден и причиняет неудобства...

Слабый голос Хуэйяо не умолкал, неизвестно откуда черпая силы в ее истощенном теле. Казалось, она говорила не столько в возбуждении, сколько пытаясь непрерывной речью скрыть какую-то тревогу. В самом деле, голос ее дрожал от страха.

— Такое больше не повторится. Потому прошу, явите милосердие...

Шоусюэ всмотрелась в глубину комнаты. Что это? Ведра. Все до краев наполнены черной жидкостью, чернеющей в темноте. Нет, не жидкость, это...

— Что значит "такое"?

Гаоцзюнь переспросил с подозрением. Хуэйяо запнулась, лицо исказилось.

— Ах... Ваше Величество. Я...

Голос Хуэйяо превратился почти в плач. Она всхлипывала, вдыхая воздух. Шоусюэ оглядела комнату. За рядом ведер, в углу, лежал человек. Шоусюэ медленно двинулась вперед. Ни сидящий на стуле, ни лежащий не шевелились. Лежащий был повернут спиной, руки связаны за спиной. Одет в халат евнуха. Лица не видно, но по сложению она сразу поняла.

— Вэнь Ин!

Крикнув, Шоусюэ бросилась вперед. Она случайно опрокинула ногой одно из ведер, но обращать на это внимание не было времени. Опустилась на колени возле Вэнь Ина, позвала его по имени. Прикоснувшись к руке, с облегчением почувствовала тепло. Приложила пальцы к шее — пульс есть. В темноте плохо видно, но серьезных ранений, кажется, нет.

— Вэнь Ин.

После нескольких окликов он наконец открыл глаза.

— ...Госпожа?

Хриплый голос назвал ее.

— Да, — ответила Шоусюэ и потянулась к веревкам, стягивающим его запястья.

Узел был крепко затянут и не поддавался. Вэнь Ин повернул голову, глядя на Шоусюэ. Лицо его резко напряглось. Взгляд устремился за ее спину.

— Что...

"...случилось?" — Шоусюэ обернулась.

Вэнь Ин, все еще связанный, рывком поднялся и оказался перед ней. Все произошло в одно мгновение.

Прямо перед ними стоял кто-то. В темноте плохо видно, но это, должно быть, мужчина, сидевший на стуле. Стул теперь пуст. Шоусюэ похолодела. Она совершенно не почувствовала, как он подошел сзади. Более того, даже стоя прямо перед ней, он не излучал никакой жизненной силы.

"Что это такое?"

— Братец!

Хуэйяо вбежала в комнату. Схватила мужчину за руку и оттащила от Шоусюэ. Тот двигался, шатаясь. Это были совершенно нечеловеческие движения.

Внезапно комнату озарил тусклый свет. Небольшой огонек. Вэй Цин вошел с ручным фонарем. Гаоцзюнь остановился у двери, не отрывая глаз от мужчины.

— ...Это и есть твой воскресший брат?

Пальцы Хуэйяо впились в руку мужчины. Со своего места Шоусюэ видела его спину и профиль. Руки мужчины, как у Вэнь Ина, были связаны за спиной. Лицо — и не только из-за полумрака — мертвенно-бледное, губы бескровны. Глаза мутные, безжизненные. Черты правильные, это было видно даже в профиль. Но, как ни странно, красивым он не казался.

И все же мужчина несомненно имел человеческий облик.

— Воскресить мертвого...? — прошептала Шоусюэ.

"Невозможно".

— Такое не под силу даже шаману... Даже мне это не под силу.

Хуэйяо повернулась к ней вполоборота.

— Сяоюэ сделал это. Он вернул мне братца.

— Кто такой Сяоюэ? Он не может быть простым евнухом.

— Не знаю. Мне все равно, евнух он или призрак, пожирающий души.

— Где он сейчас?

— Где-то в этом дворце. Я велела ему быть поблизости.

Шоусюэ вспомнила доклад Вэнь Ина.

— Ты нервничаешь, когда Сяоюэ отходит от тебя?

Хуэйяо отвела взгляд и вцепилась в руку брата.

— ...Только Сяоюэ может его усмирить.

— Усмирить?

— Братцу нужна кровь.

Плавным движением Хуэйяо вытянула руку и указала на пол. На ряд ведер. Ведро, которое пнула Шоусюэ, так и осталась лежать на боку. Ручной фонарь Вэй Цина осветил ведра и то, что разлилось из опрокинутой на пол. Нечто красно-черное, похожее на воду. Зловоние исходило именно от этого.

Кровь.

Много крови.

По телу Шоусюэ побежали мурашки. Откуда она взяла столько?

Будто услышав вопрос Шоусюэ, Хуэйяо слабым голосом произнесла:

— Вся кровь здесь — от зверей. Не волнуйтесь. Но братец не очень любит звериную кровь. Я испробовала разную. Сяоюэ сказал, что без нее братец вернется в земляной ком. Лучше всего подходит кровь обезьян и свиней... Но это крайняя мера. На самом деле ему нужна человеческая кровь. Такое не так просто достать. Но временами братец требует человеческой крови и впадает в ярость. И тогда усмирить его может только Сяоюэ.

Лицо Хуэйяо было мертвенно бледным. Плечи дрожали.

— ...Поэтому сейчас ты связала ему руки?

На вопрос Шоусюэ Хуэйяо слабо кивнула.

— Хуэйяо, — окликнул Гаоцзюнь.

Хуэйяо вздрогнула и обернулась к нему. Этот голос, проникавший Шоусюэ в самое сердце, теперь почему-то внушал ей страх.

— Ты не ответила на мой вопрос. Что значит "такое"?

Голос Гаоцзюня был бесстрастным. Хуэйяо опустила голову и закрыла лицо рукавом.

— Простите меня, Ваше Величество. Братец... убил Сюй Чэн.

Дрожащим голосом ответила Хуэйяо. Сюй Чэн. Служанка из этого павильона, загрызенная насмерть.

— Той ночью братец был голоден. Звериная кровь его не удовлетворила, он жаждал человеческой крови и буйствовал. До того, пока голод не становился нестерпимым, мы с Ляньнян делились с ним кровью...

Хуэйяо подняла рукав. Вся рука туго обмотана бинтами. Ляньнян, видимо, придворная дама. Обе истощены и бледны от нехватки крови.

— В тот раз я не успела. Когда я спешно послала за Сяоюэ, как на беду в комнату вошла Сюй Чэн с водой. Братец вцепился ей в горло... Все произошло мгновенно. Вцепившись в горло, он жадно пил кровь.

Лицо Хуэйяо было мертвенно-бледным и дрожало. Дело было не только в нехватке крови.

— Когда прибежал Сяоюэ, было уже поздно. Сюй Чэн умерла. Сюй Чэн... нельзя было так оставлять. Нельзя было допустить обыска дворца. О братце нужно было молчать. Поэтому я велела евнухам унести тело подальше... Простите меня за то, что произошло с Сюй Чэн.

Последние слова прозвучали едва слышно.

— Ваше Величество, — Хуэйяо подняла лицо. — Я приму всю вину на себя. Но братца прошу пощадить. Умоляю. Эта жизнь только что вернулась. Если братец снова умрет, я...

Хуэйяо была в отчаянии. Угасающий голос внезапно окреп. Шоусюэ поднялась и посмотрела на лицо мужчины, безучастно стоящего рядом с Хуэйяо. Лицо без выражения, без эмоций, без мыслей.

— ...Хуэйяо, это не твой брат.

Произнося это, Шоусюэ ощутила, как горечь разливается во рту.

— ...Что?

Хуэйяо с недоумением обернулась к Шоусюэ.

— Это не воскресший брат. Сяоюэ не воскресил его. Он просто "создал" его. Глиняную куклу.

— О чем вы говорите?

— Он не жив. Он пуст. Да, оболочка имеет облик твоего брата. Но души в ней нет. Сколько бы ты ни ждала, он никогда не станет братом, которого ты знала.

Лицо Хуэйяо побелело. Ей показалось, будто выражение стерлось с лица девушки с тихим звуком. Из губ, сложившихся в слово "ложь", вырвался лишь хриплый шепот.

— Не может быть, не может...

Хуэйяо подняла взгляд на мужчину рядом. Но, увидев его безответное лицо, не смогла скрыть своих эмоций. Наверное, где-то в глубине души, Хуэйяо тоже чувствовала это. Что это не брат.

— Нет, нет, это братец. Мой единственный братец.

Хуэйяо несколько раз мотнула головой и повторяла дрожащим голосом:

— Единственный, любимый...

Голос Хуэйяо, полный страдания, был обращен только к брату, но стоящий рядом мужчина лишь безучастно смотрел в пустоту. Лицо Хуэйяо исказилось, из глаз покатились слезы.

— Братец.

Хуэйяо протянула дрожащие руки. Ее ладони коснулись щек мужчины с пустыми глазами.

В тот же миг глаза мужчины распахнулись. Впервые на лице появилось выражение. Рот открылся. С неожиданной для его прежней медлительности быстротой он склонился и...

— Ах!

Из горла Хуэйяо вырвался удивленный звук, похожий на вздох.

Мужчина вцепился зубами ей в горло. Обнаженные зубы впились в белую шею, кожа разорвалась, хлынула кровь. Послышался звук разрываемой плоти. Кровь взметнулась до потолка. Кровавый дождь окропил и лицо Шоусюэ. Все случилось в одно мгновение.

Мужчина, не разжимая челюстей, жадно пил кровь из горла Хуэйяо. Руки ее безвольно повисли и раскачивались, как маятник. Влажные от слез глаза остались открытыми, взгляд стал таким же пустым, как у брата.

Шоусюэ выдернула пион из волос и превратила его в стрелу. Одним шагом приблизившись к мужчине, она без промедления вонзила стрелу ему в солнечное сплетение. Он замер.

Разрушить куклу просто. Достаточно извлечь из нее ёрисиро — ядро магии. А место, где спрятан ядро, всегда одно. Солнечное сплетение.

Шоусюэ вытащила руку. В ней была зажата прядь волос.

Кожа мужчины высохла, приобрела землистый оттенок. С поверхности посыпалась земля. Руки, плечи рассыпались комьями глины. Лицо раскололось от рта, тело Хуэйяо упало на пол. Тело мужчины рассыпалось, обрушиваясь на нее.

Остались лишь земля и одежда. Они укрыли Хуэйяо, словно саван.

Некоторое время никто не говорил и не двигался. Густой запах крови и земли заполнял тьму. Первой подала голос придворная дама Хуэйяо. По комнате начали разноситься слабые всхлипы.

Гаоцзюнь подошел и опустился на колени возле Хуэйяо. Протянул руку и закрыл ее распахнутые глаза.

— ...С тех пор как она узнала о смерти брата, я замечал, что с ней неладно. Надо было раньше отправить ее к отцу.

В голосе сквозили горькое раскаяние. Он долго смотрел на лицо Хуэйяо.

Шоусюэ достала из-за пазухи платок, присела и вытерла окровавленное лицо девушки. Вложила в ее руку прядь волос брата, поднялась и отошла.

Когда она обернулась, выходя из комнаты, Гаоцзюнь все еще смотрел на лицо Хуэйяо.

————— ⊱✿⊰ —————

Покинув павильон, Шоусюэ увидела, как несколько лиц, высовывавшихся из-за угла галереи, поспешно скрылись. Служанки и евнухи. Наверное, пришли узнать, что за переполох. Шоусюэ спустилась по ступеням и быстро зашагала по каменным плитам.

— Госпожа.

Сзади догнал Вэнь Ин. Веревки он, видимо, развязал сам. Евнух протянул ей свой платок.

— Ваше лицо.

Шоусюэ провела рукой по щеке. Кровь.

— ...Прости.

Взяв платок, она вытерла лицо.

"Что я натворила?"

Служанка погибла, Хуэйяо погибла.

Хуэйяо пришла к Супруге Вороне просить о возвращении души, но больше всего она искала спасения.

"Я ничего не сделала".

Только прогнала Хуэйяо.

— Госпожа... госпожа Шоусюэ.

Вэнь Ин протянул руку. Шоусюэ вернула ему платок. Но он не убрал его, а сказав: "Простите за дерзость", вытер остатки крови на лице Шоусюэ.

— ...Я виновата и перед тобой, Вэнь Ин.

Вэнь Ин, вытиравший кровь, остановился и посмотрел на Шоусюэ.

— Извиняться должен я. Я не только не выполнил приказ, но и вас заставил спасать меня. Прошу прощения. Я проявил беспечность.

Он рассказал, что когда нашел служанку и пытался расспросить ее, его ударили сзади.

— Похоже, это была Супруга Сорока.

— Понятно, — прошептала Шоусюэ.

Обернулась и посмотрела на павильон. Белая луна освещала фигурку птицы на черепичной крыше, словно омывая ее.

— ...Нужно найти Сяоюэ.

— Вэй Цин организует поиски, но, может, нам следует обыскать павильон?

— Вероятно, его здесь уже нет.

Служанки и евнухи высовывались посмотреть, так что Сяоюэ наверняка заметил переполох. Скорее всего, уже сбежал.

— Где комната Сяоюэ?

Она спросила, чтобы по волосам или вещам выследить его. Зная имя, можно отправить вслед птицу-посланца, чтобы отыскать его.

— Вот в чем дело, — ответил Вэнь Ин. — У Сяоюэ нет комнаты в покоях евнухов. Я думал, раз он служил Супруге Сороке, у него должна быть комната в ее павильоне, но и там тоже не оказалось. Совершенно непонятно, где он спал и ел.

"Что за странность", — растерялась Шоусюэ. Как же Сяоюэ жил?

— Говорят, никто никогда не видел, чтобы он спал или ел.

— Тогда получается, будто Сяоюэ...

Шоусюэ вспомнила брата Хуэйяо — нет, подделку под брата. Глиняную куклу с пустыми глазами.

Шоусюэ нахмурилась. Если его нельзя выследить магией, у нее нет способа найти Сяоюэ. Остается только ждать, пока Вэй Цин отыщет его с помощью евнухов.

— ...Пока вернемся в Зал Йемин.

Шоусюэ закусила губу и торопливо покинула Зал Цюэфэй. Собственная бесполезность злила ее.

Луна освещала ночную дорогу. Она шла, наступая на свою тень, падающую на гравий дорожки.

Когда они вошли в рощу азалий и рододендронов, по спине Шоусюэ пробежал холодок, и она остановилась. Точнее, застыла, не в силах двигаться.

— Госпожа? — с недоумением спросил Вэнь Ин. Не в состоянии ответить, Шоусюэ осмотрелась. Лунный свет отбрасывал тени деревьев. Там, куда проникал свет, было светло, но в местах, где ветви смыкались плотно, скапливалась тьма гуще тени. На одной из таких ветвей было оно…

На ветке дерева виднелись две человеческие ноги. Только туда доставал лунный свет, и казалось, будто они проросли из темноты. Край серого халата выдавал в нем евнуха.

— Ты — Супруга Ворона?

Из ветвей прозвучал голос. Пронзительный, как птичье пение, и одновременно низкий, как собачий рык. Звучный, но вместе с тем исполненный тишины.

Вэнь Ин прикрыл Шоусюэ спиной.

— Кто ты?

Человек на дереве не ответил на вопрос. Ветка прогнулась. И вот он уже стоял на земле. Совершенно бесшумно. Слышался лишь шелест листвы.

Стройное гибкое тело, белоснежное лицо, длинные черные волосы. Точь-в-точь как на портрете Сяоюэ, нарисованном Хунцяо — нет, именно таким, каким Шоусюэ видела его в ту ночь, — юноша стоял перед ней.

— Сяо!

В тот миг, когда взгляды встретились, Шоусюэ выкрикнула это. Как в ту ночь.

— Не совсем так.

Сяоюэ холодно произнес:

— Это не я сам. Так же, как и ты сама, не Няо*.

[*В оригинале он назвал ее 鳥 (Niǎo). В переводе с китайского и японского этот иероглиф означает "птица". Переводить дословно было бы странно.

В аниме ее обозвали Вороной (karasu), видимо противопоставляя Сове-Сяо. Я не хочу сильно коверкать перевод, да и Сяо/Няо звучит очень хорошо для брата и сестры. Поэтому имя У Лянь, известное ее брату будет "Няо". Если у вас найдется вариант получше — я с радостью выслушаю и исправлю перевод.]

— Это, — он приложил руку к груди, указывая на свое тело. — Всего лишь сосуд. Посланник.

"Сосуд?"

Размышляя над этим вопросом, Шоусюэ уже выхватывала пион из волос. Тело двигалось само, словно это было не ее тело. Рука швырнула цветок в Сяоюэ. Пион изменил облик в воздухе, превратился в стрелу и устремился пронзить его. Но когда наконечник коснулся груди, стрела растаяла и втянулась внутрь. По крайней мере, так это выглядело.

— Бессмысленно сражаться сородичам. Если хочешь, используй птичью силу.

Выражение лица Сяоюэ оставалось холодным, и он говорил с легким разочарованием.

— Что ж, ты даже этого не знаешь? Или Няо забыла? От того, что съела слишком много цветов.

По телу Шоусюэ хлынул холодный пот. Хотелось немедленно бежать отсюда, но ноги словно приросли к земле. Она тяжело дышала.

— Но ты понимаешь, что боишься меня. Хм.

— Я... я ни слова не понимаю из того, что ты говоришь...

Шоусюэ с трудом выдавила голос из задыхающегося горла. Тонкий, дрожащий — такого она от себя еще не слышала.

— Понял. Я понял, что ты ничего не знаешь. Слушай, я — похоронный служитель из Дворца Ю... здесь это называют палачом, кажется... и я брат Няо.

Дворец Ю — страна за далеким морем, где обитают боги. Палач оттуда?

Решив, что этого объяснения достаточно, Сяоюэ, не меняя выражения лица, поднял взгляд вверх и издал протяжный возглас:

— О-о. Вот он. Я его искал. С таким трудом добрался до этого острова, а он исчез, я уж не знал, что делать.

Казалось, он произнес имя "Сымалу".

— Иди сюда.

Послышался хлопок крыльев. Резкий крик "га-а".

На ближайшую ветку села птица. Бурые перья с белыми крапинами. Это была звездная птица.

— Я сказал, иди сюда. Ко мне. Ты совершенно меня не слушаешь.

После неоднократных призывов звездная птица наконец опустилась на руку Сяоюэ.

— Сымалу... изначально был птицей Няо.

Шоусюэ с пересохшим ртом заставила себя произнести слова.

— Эта... "Няо", о которой ты говоришь, — кто это? Я?

— Не совсем так, — повторил он прежние слова.

— Няо — это Няо. Та, что внутри тебя.

Сяоюэ указал на Шоусюэ.

— Внутри меня... — Шоусюэ прижала руку к животу.

— Я долго наблюдал. Мне не разрешалось вмешиваться, потому что вмешательство в дела этого острова запрещено. Это земля, куда попадают изгнанники из нашей страны — из Дворца Ю. Проклятый остров. Когда Няо совершила преступление и была изгнана из Дворца Ю, когда прибила к этому острову, я ничего не мог сделать.

Лицо Сяоюэ не изменилось, но голос окрасился тонкой печалью.

— Я и Няо родились из одного морского пузыря, разделившегося надвое. Изначально мы были одним пузырем. Мне дали роль похоронного служителя, а Няо было поручено направлять души умерших, доставляемые на берег течениями и ветрами. Души прекрасны. Бледно мерцают во тьме, их можно принять за звезды. Мы с Няо жили в ночи.

Слушая этот рассказ, Шоусюэ странным образом почувствовала, как из глубины души поднимается ностальгия. История, которую она никогда не слышала, — но разве не слышала она что-то подобное совсем недавно? Старое сказание, которое рассказал Исыха. Нет, не то. Кажется, она знает это с незапамятных времен, с древности. Непонятно. Воспоминания смешиваются, в голове хаос.

— Но Няо совершила преступление. Соблазненная мертвецом, она вернула душу и воскресила его. Не осознавая, насколько тяжким был этот грех. Няо была глупой и простодушной девочкой. Легкомысленная сестренка. Но именно поэтому она была мне так дорога. Моя единственная сестра. Я ничего не мог сделать для нее. Только смотрел, как ее уносит, и чувствовал, как она прибыла к далекому острову. Вмешиваться было нельзя, я мог лишь наблюдать из Дворца Ю. Но…

В голосе Сяоюэ появилась сила.

— Недавно я почувствовал силу Няо. Она пыталась вырваться из тебя. Я не смог сдержаться от тоски и нежности. Поэтому послал сюда это из Дворца Ю вместе с Сымалу.

"Это", — Сяоюэ указал на свое тело.

— Ты терпела тысячу лет, разве это не впечатляет?

Сяоюэ выдернул перо из звездной птицы.

— Я пришел положить конец твоим страданиям. Супруга Ворона... и сестра моя.

Перо превратилось в обоюдоострый меч. Прямой клинок бурого цвета с крапинами, похожими на звезды. Прекрасный меч, сверкающий в лунном свете. В тот миг, когда Шоусюэ это осознала, Сяоюэ оттолкнулся от земли. Звездная птица взмахнула крыльями.

Среагировал Вэнь Ин. Выхватив кинжал из-за пазухи, он выдернул его из ножен — и по воздуху разнесся резкий звук столкнувшихся клинков.

Сяоюэ отступил. Держа меч наготове, он пристально следил за Вэнь Ином. Медленно пятился, увеличивая дистанцию.

— В этом облике неудобно двигаться. Волны и луна мешают. Хорошо бы в новолуние, — пробормотал он, но выражение его лица не изменилось.

Вероятно, этот "сосуд" не способен создавать выражения. Глиняная кукла или что-то еще — непонятно.

Шоусюэ почувствовала, как паника постепенно отступает. Может, потому что рядом был Вэнь Ин. Если она продолжит паниковать, его жизнь окажется в опасности.

— Ты пришел меня... убить — так можно сказать?

Переспросив для уверенности, Шоусюэ выждала паузу.

— Я не хочу убивать тебя. Но чтобы похоронить Няо, нужно разрушить сосуд — тебя. Потому что Няо внутри тебя.

Сяоюэ объяснял все тщательно, шаг за шагом. Казалось, он был готов учить.

— Няо — это У Лянь Няннян?

Другого варианта не было. Сяоюэ снова помедлил.

— ...Это имя, которое вы придумали сами, я его не знаю. Няо и Сяо — тоже не наши имена, но настоящие имена мы вам не откроем.

Значит, Няо — действительно У Лянь Няннян, и он пришел похоронить ее.

А это также означает убийство Шоусюэ против ее воли.

Она посмотрела на Сяоюэ. Выражение его лица было нечитаемым. Кукла. Но по речи он не казался тем, с кем нельзя договориться. В нем виделась даже добросовестность — он пытался объяснить непонятное. Даже несмотря на то, что он внезапно напал на нее с мечом.

"Успокойся", — велела она себе. Шоусюэ вовсе не собиралась покорно умирать, а если это случится, Вэнь Ин тоже погибнет, так что ошибаться было нельзя.

— ...Фэн Сяоюэ — это не твое имя?

Шоусюэ немного сменила тему. Заметил ли он — неизвестно.

— Это имя дал мне учитель. Я ему многим обязан.

— Учитель?

— Окружающие так его называли. Фэн.

— Чем ты обязан ему?

— Пересечь море было трудно, я истощил силы, приняв этот облик. Учитель подобрал меня, когда я упал. Привел сюда.

Он честно отвечал на вопросы. Хотя пришел убивать. Какая странная несообразность.

— ...Тебе тоже нужна человеческая кровь?

— Нет.

Выражение его лица не изменилось, но в голосе слышалось отвращение.

— То, что я создал, — человек. Чтобы сохранять тот облик, нужна кровь.

— Это не человек. Всего лишь глиняная кукла. Зачем ты создал такое?

Шоусюэ сдержала голос, но не смогла скрыть гнева. Сяоюэ слегка наклонил голову, разглядывая Шоусюэ.

— Супруга так желала. Думаю, получилось хорошо.

— Вовсе не получилось. Ты не воскресил его, душа не вселилась в тело. Просто неудавшаяся подделка под человека.

— Но супруга радовалась, что это братец.

— Ты говоришь, что устроил это ради ее радости?

— А иначе к чему такие хлопоты? Супруга была так жалка, что я решил утешить ее.

Шоусюэ лишилась дара речи. Она пристально смотрела на лицо Сяоюэ.

— ...В Зале Цюэфэй есть пруд. Ты бывал там?

В памяти всплыл образ старой служанки.

— Бывал. В пруду был призрак, я его уничтожил. Таких нельзя оставлять, они приносят вред. Да и для самого призрака это жалко.

Шоусюэ растерялась, не зная, что сказать.

— Ну что, достаточно? Больше вопросов нет?

Сяоюэ поднял опущенный меч. Вэнь Ин снова приготовил кинжал.

— Погоди...

Сяоюэ уже собрался шагнуть, когда внезапно остановился. Мимо носка его обуви пролетело что-то и вонзилось в землю. Стрела. Едва Шоусюэ это поняла, как еще одна стрела со свистом впилась Сяоюэ в плечо. От удара он отступил на шаг назад. Раздался свист рассекающих воздух стрел, но Сяоюэ стремительно развернулся и скрылся за деревом. Выпущенные стрелы упали на землю.

Шоусюэ обернулась. У входа в рощу стояло несколько силуэтов. Впереди — Гаоцзюнь. Перед ним щитом стоял Вэй Цин. По обе стороны — евнухи из Лэфанцзы с натянутыми луками и обнаженными клинками.

Шоусюэ снова повернулась к Сяоюэ. Его фигуры за деревом не видно. То, что он укрылся, означает, что стрелы на него действуют. Хотя ее магия была бесполезна. Поскольку это кукла, возможно, было бы плохо, если бы сосуд разбился. Он ведь сам это говорил. Чтобы похоронить Няо, нужно разрушить сосуд...

— Можете хоть засыпать меня стрелами — я не умру, но если рука или нога этого сосуда развалится, придется создавать заново. Хлопотно.

Голос доносился с верхушек деревьев. Видимо, он успел забраться наверх. Евнух с луком нацелился туда, но в темноте сквозь листву стрелять было невозможно.

Гаоцзюнь молча приблизился. Окинул Шоусюэ взглядом с головы до ног и коротко спросил:

— Ты ранена?

Шоусюэ покачала головой.

— Это Сяоюэ?

Гаоцзюнь посмотрел на дерево.

— Да.

— Мы как раз его искали. Удачно.

— Удачно ли, еще неизвестно. Это не обычный человек.

— К призракам я уже привык. Хотя стрела ему досталась. Хм.

Гаоцзюнь всматривался в крону.

— Говорил о создании заново? Он тоже глиняная кукла?

— Не знаю, глина ли это…

— Если это кукла, ее можно разрушить.

Гаоцзюнь произнес это небрежно. В тот же миг Вэй Цин резко метнул что-то рукой. Из темноты ветвей плавно соскользнуло что-то и упало. Сяоюэ. Даже коснувшись земли, он издал на удивление легкий звук.

В лодыжке Сяоюэ торчал небольшой нож. Должно быть, брошенный Вэй Цином. Не вытаскивая нож, Сяоюэ остался на корточках, глядя снизу вверх на Шоусюэ и остальных. Лицо по-прежнему оставалось бесстрастным. Стрела все еще оставалась в плече.

— Император. Я бы хотел, чтобы ты не вмешивался.

Услышав слова Сяоюэ Вэй Цин достал из-за пазухи кинжал. Гаоцзюнь остановил его жестом.

— Если ты намерен причинить вред Супруге Вороне, у меня нет другого выбора, кроме как встать на пути.

Голос Гаоцзюня был тихим и спокойным. Сяоюэ пристально разглядывал лицо Гаоцзюня. Гаоцзюнь тоже осматривал его, словно изучал.

— Я вовсе не хочу убивать невинную деву. Если кто и виноват, то это Сян Цян.

Сян Цян — первая Супруга Ворона.

— Почему?

— Она источник зла. Это она заточила Няо внутри себя.

Гаоцзюнь скользнул взглядом по Шоусюэ. Затем кивнул Вэй Цину, и тот отвел евнухов из Лэфанцзы на расстояние, где они не услышат разговор.

— Сян Цян, — заговорила Шоусюэ, — удержала У Лянь Няннян под Залом Йемин. Потому Супруга Ворона — страж?

Так ее учили, так было записано в исторических хрониках Зала Йемин.

— Страж...

Сяоюэ произнес с презрением и издал насмешливый смех.

— Она была хитрой девчонкой. Принесла в жертву себя и бесчисленных женщин после себя как сосуды, наложила печать, чтобы Няо не сбежала, но о собственном преступлении промолчала. Она злодейка. Чудовище. Я ненавижу эту женщину.

Голос Сяоюэ был холоден, и даже его обычно неизменное выражение лица, казалось, выдавало тень ненависти.

— Использовать живое существо как сосуд недопустимо. Это неизбежно порождает искажение. Для нас, для вас — это запретная техника. Сян Цян нарушила запрет.

Сяоюэ посмотрел на Шоусюэ.

— Ты ведь страдаешь каждое новолуние. Няо внутри тебя пытается вырваться, твоя душа разрывается. Этой боли я даже вообразить не могу. Няо внутри тебя причиняет тебе страдания.

Муки новолуния — воспоминания, которые не хотелось вызывать. Супруга Ворона и У Лянь Няннян — единое целое, так ее учили. Значит, вот что это означало. Внутри Шоусюэ похолодело. Внутри нее У Лянь Няннян. Всплыло слово "чудовище".

— Ты меня боишься. Но на самом деле боится меня Няо. Потому что я — похоронный служитель, охотящийся на преступников из Дворца Ю. Ты уже наполовину Няо. Получив жизнь как личность, ты незаметно лишилась ее. Насколько это ужасно, Сян Цян...

Сяоюэ замолчал и глубоко вздохнул.

— Сян Цян кормила Няо цветами. Кормила постоянно. Это яд. Он опьяняет нас. Няо уже... потеряла себя.

Сяоюэ произнес это сдавленным, мучительным голосом.

— Цветы, — прошептала Шоусюэ. Посмотрела на свою ладонь. Он говорит о цветах, которые подносят ночью У Лянь Няннян? Это яд?

— И все же я только наблюдал. Долго, до головокружения долго. Но недавно я ощутил, как сила Вороны чуть не хлынула через край. Это был крик Няо. Крик гнева и страдания. Он бушевал внутри тебя. Наверное, ты тоже гневалась.

Бушевал... Шоусюэ вспомнила тот момент перед Бинъюэ, когда гнев едва не лишил ее разума. Тогда в животе закрутился вихрь жара, и она не могла с собой совладать.

— Пора освободить Няо. Как подобает похоронному служителю, я пришел похоронить сестру. Для этого придется убить и тебя.

Не закончив говорить, Сяоюэ встал на одно колено и взмахнул мечом вбок. Острие разорвало одежду Шоусюэ. В последний момент Вэнь Ин дернул ее назад. Сяоюэ быстро поднялся и нанес снизу вверх удар по потерявшей равновесие Шоусюэ. Вэнь Ин принял удар кинжалом, но следующим взмахом Сяоюэ выбил кинжал из рук. От толчка Вэнь Ин упал на колени. Сяоюэ взмахнул мечом, целясь в шею Шоусюэ.

Возможно, это был порыв ветра от лезвия — шею Шоусюэ неожиданно обожгло холодом. В тот миг, когда она подумала, что ее вот-вот рассекут, крепкие руки схватили ее и потянули назад. Она упала на бок, ощущая холод земли и резкий запах раздавленной травы. Странным было то, что она вообще могла это заметить в такой момент.

Еще она ощутила тепло человеческого тела. Шоусюэ кто-то обнял. Она знала, чье это тепло. Гаоцзюнь.

Гаоцзюнь, склонившийся над Шоусюэ, пошевелился. Когда он поднялся, она уловила запах железа.

Кровь.

Дрожь пробежала по телу, пальцы похолодели. Шоусюэ вскочила на ноги.

— Гаоцзюнь...

— Все в порядке.

Прежде чем Шоусюэ успела что-то сказать, Гаоцзюнь с бесстрастным лицом прижал руку и встал.

— Это всего лишь царапина.

Видимо, меч полоснул по руке. "Всего лишь", — говорит он, но кровь капает с его рукава. Шоусюэ прижала руку к груди. Сердце бешено колотилось. Пальцы все еще были холодными и дрожали.

Раздался звон скрестившихся клинков. Вэй Цин отражал меч Сяоюэ. Кинжал Вэй Цина отбросил клинок вверх. Когда Сяоюэ слегка пошатнулся, Вэй Цин выбросил вперед лезвие, но Сяоюэ отпрыгнул назад, увеличив дистанцию. Держа меч наготове, застыл, выжидая действий Вэй Цина.

Именно тогда раздался пронзительный крик. Не звездной птицы. Знакомый Шоусюэ голос. Из зарослей рядом с Сяоюэ вылетело нечто золотое.

— Синсин!

Хлопая золотыми крыльями, он прилетел к Шоусюэ.

— Почему ты здесь?

Не отвечая на вопрос Шоусюэ, Синсин снова издал крик.

— Халала! — раздраженно воскликнул Сяоюэ. — Бесполезный кусок птицы, зачем ты явился?

Синсин угрожающе распахнул крылья.

"Кусок птицы", — прошептала про себя Шоусюэ. "Если хочешь, используй птичью силу".

Шоусюэ вырвала длинное перо из хвоста Синсина. Оно тотчас превратилось в золотую стрелу. Стрела золотой птицы, что указывает на следующую Супругу Ворону.

"Вот оно что", — поняла Шоусюэ.

Она с силой метнула золотую стрелу в Сяоюэ. Стрела, рассекая воздух, сверкнула золотом и устремилась к нему.

Стрела ударила его в плечо. В тот же миг оно разлетелось вдребезги. С тихим хлопком разлетелось не мясо, а птичьи перья. Бурые с белыми полосами — совиные перья. Не раздумывая, Шоусюэ выпустила следующую стрелу. Она пронзила солнечное сплетение Сяоюэ. На этот раз раздался звук разбивающегося тонкого стекла. Грудь словно вздулась, и перья разлетелись во все стороны. Не только грудь — ноги, руки одна за другой превращались в перья.

Опустевший халат безвольно лег на землю. Только голова еще не стала перьями и падала вниз. На лице по-прежнему не было выражения, лишь губы шевельнулись. Голоса не было, и Шоусюэ не поняла, что он сказал.

Вероятно, настоящее имя Няо.

Прежде чем коснуться земли, голова тоже превратилась в перья. Совиные перья покрыли землю вокруг, и от Сяоюэ не осталось ни следа.

Лишь лунный свет освещал разбросанные перья.

Вэй Цин перевязывал бинтами руку Гаоцзюня, обнажившего плечо. Собирая совиные перья, Шоусюэ украдкой наблюдала за этим.

— Ничего серьезного. Быстро заживет. Бывали раны и похуже.

Закончив перевязку и поправив одежду, Гаоцзюнь бесстрастно произнес это. Действительно, она заметила несколько старых шрамов на его теле. Но разве рана может не болеть?

— ...Прости. Спасибо.

После этих слов Гаоцзюнь переглянулся с Вэй Цином.

Шоусюэ молча набивала перьями мешок. Не зная, можно ли оставить их так, она решила собрать перья и отнести в Зал Йемин. Вэнь Ин помогал, но она не произносила ни слова, продолжая работу. Собственная беспомощность перед Сяоюэ была так стыдна, что сил на разговор не осталось. Если бы не появился Синсин, она бы ничего не смогла сделать.

"Халала", — так Сяоюэ назвал Синсина.

Неужели это настоящее имя?

Многое ей было непонятно.

Шоусюэ прижала руку к животу. В голове звучали слова Юй-юна. "Вот тогда внутри вас родится чудовище".

"Я стану чудовищем?"

"Ты уже наполовину Няо. Получив жизнь как личность, ты незаметно лишилась ее. Насколько это ужасно, Сян Цян..."

Сян Цян не подумала об этом? Или знала, но все равно принесла будущих Супруг Ворон в жертву как сосуды? Ли Нян знала? Прежние Супруги Вороны знали? Дунгуань?

Супруга Ворона заточена в гареме. И более того... более того, даже это тело и сердце ей не принадлежат?

Что-то внутри Шоусюэ рухнуло и исчезло.

Скрываясь как последняя из рода Луань, потеряв мать, став Супругой Вороной — среди всего, что было ей неподвластно, она все же решила твердо стоять на ногах и выживать. Она была уверена, что ее истинное "я" — это то, что никто не вправе тронуть и что никто не сможет у нее отнять. Даже не нуждаясь в вере, Шоусюэ держала спину прямо, принимая это как должное.

"Я сейчас — это я?"

Где граница между мной и Няо? Когда-нибудь Няо отнимет все? Или уже отняла?

Взгляд затуманился.

"Невыносимо", — подумала она.

— Госпожа Шоусюэ.

Вэнь Ин окликнул ее. Шоусюэ подняла лицо.

— В Зале Йемин вас ждут Цзюцзю и остальные. Вы, наверное, замерзли от ночного воздуха, давайте попросим приготовить горячий чай.

Вэнь Ин затянул горловину мешка, подвесил его к поясу и протянул Шоусюэ руку.

— Можете идти, госпожа Шоусюэ?

Она смотрела на протянутую руку и медленно подала свою. Коснувшись ладони Вэнь Ина, Шоусюэ почувствовала тепло. Озябшие пальцы наконец-то прикоснулись к теплу. Тепло, проникающее в самое сердце.

Вэнь Ин взял Шоусюэ за руку и помог ей подняться. Синсин уже бесследно исчез. Возможно, поспешил вернуться в Зал Йемин.

— Шоусюэ, — окликнул Гаоцзюнь, и она обернулась.

Он порылся за пазухой и направился к ней.

— Что это, снова сладости? — спросила Шоусюэ.

Обычно за пазухой у него водились именно они.

— Нет.

На этот раз, видимо, что-то другое. Гаоцзюнь взглянул на то, что достал, нахмурился и спрятал обратно.

— Что там?

— Покажу в другой раз.

— Что же, не покажешь? Теперь любопытно.

Гаоцзюнь неохотно достал руку из-за пазухи. Взял ладонь Шоусюэ и положил на нее то, что извлек. Подвеска в форме рыбы. Деревянная резьба, с тщательно вырезанными чешуйками, а хвостовой плавник казалось вот-вот задвигается.

— Неужели ты уже сделал это?

Когда она сказала, что боится потерять стеклянную, Гаоцзюнь пообещал сделать деревянную. Это было сегодня днем.

— Такую мелочь можно быстро сделать. Я пришел в Зал Йемин, чтобы передать ее тебе.

И как раз тогда столкнулся с выходившей из павильона Шоусюэ.

— Однако вышло неловко. Когда я упал, она, кажется, скололась.

Присмотревшись внимательнее, Шоусюэ заметила, что спинной плавник рыбки слегка поврежден. Она подумала, что так и задумано, и без подсказки не обратила бы внимания.

— Сделаю новую.

Гаоцзюнь протянул руку. Видимо, просил вернуть.

Шоусюэ посмотрела на рыбку и сказала:

— Новая не нужна.

К рыбке был привязан бледно-розовый шнурок. Шоусюэ продела его сквозь пояс и завязала. Рыбка свисала с пояса. Когда Шоусюэ двигалась, она качалась. Словно рыба прыгает над водой.

— Ничего страшного, если она немного сколота. Иначе наверняка оживет.

— Понятно.

Глядя, как Шоусюэ покачивает пальцами подвешенную рыбку, Гаоцзюнь слегка улыбнулся.

— Рад, что тебе нравится.

Шоусюэ мельком взглянула на Гаоцзюня и отвела взгляд. Развернулась и направилась к Залу Йемин.

— Мне понравилось. ...Спасибо.

Тихо произнеся это, Шоусюэ ускорила шаг, не оборачиваясь к Гаоцзюню. Впереди шел Вэнь Ин, настороженно оглядываясь. Луна сияла ярко.

Тепло, бывшее тяжелыми цепями и ядом для Шоусюэ, сейчас вело ее за руку и не давало упасть.

Возможно, это ошибка, нарушающая обещание, данное Ли Нян. И все же…

————— ⊱✿⊰ —————

— Вэй Цин.

По дороге во внутренние покои Гаоцзюнь позвал Вэй Цина. Шедший впереди с ручным фонарем, он плавно приблизился к своему господину. Их окружали евнухи из Лэфанцзы.

— Есть несколько вещей, которые нужно выяснить.

— О Сяоюэ, не так ли?

Вэй Цин понятлив. Гаоцзюнь кивнул.

Вопросов было множество. Даже не о том, кем он был.

Для начала — как Сяоюэ вообще попал в гарем как евнух? Более того, как его наняли в павильон супруги? Что было с его документами?

— ...У него есть сообщник.

Шепот растворился в ночной тьме.

————— ⊱✿⊰ —————

Пройдя через ворота Храма Звездной Вороны, Гаоцзюнь направился прямо к павильону в задней части. Не уведомив о своем визите, он застал врасплох фанся, который поспешно вышел из павильона и опустился на колени.

— Юй-юн здесь? — спросил Гаоцзюнь, и его провели в обычную комнату.

Юй-юн явился немедленно. Словно ждал.

— Слышал, вы недавно были ранены. Как самочувствие?

— Откуда ты знаешь? Все в порядке. Просто царапина.

Эти слова и обычный вид Гаоцзюня, видимо, успокоили Юй-юна, он кивнул.

— Вот и прекрасно.

— Ты рад?

— Конечно.

— Понятно.

Гаоцзюнь замолчал и повернулся к решетчатому окну. Солнечный свет слепил, он прищурился. Как начать? Он думал об этом всю дорогу.

— Меня ранил евнух по имени Фэн Сяоюэ. Из недавно поступивших. Это ты тоже слышал? — спросил он.

Юй-юн пристально посмотрел на Гаоцзюня. Словно пытаясь понять истинные намерения.

— Слышал.

— Сяоюэ соблазнил Супругу Сороку, довел до гибели служанку и посеял смуту в гареме. Естественно, его происхождение тщательно проверили. В документах было записано, что Сяоюэ — племянник некоего Фэн Иханга, но известно, что он никакой не племянник. Значит, документ подделан. Кто помог ему получить бумаги? И еще. Сяоюэ не был куплен Цзюдафу* у торговца. Его допустили во дворец по рекомендации чиновника. Потому в Зале Цюэфэй ему доверились и наняли. Кто был тем, кто рекомендовал его? В обоих случаях — Су Гун, чиновник среднего ранга из Ведомства чинов.

[*Цзюдафу — чиновник, отвечающий за отбор и поступление евнухов в императорский дворец.]

Гаоцзюнь смотрел на лицо Юй-юна, но оно не изменилось ни на йоту.

— Ты хорошо знаешь Су Гуна. Он был фанся здесь. Один из тех, кого ты вырастил. Говорят, все они помнят твою доброту и до сих пор почитают тебя. Зачем ты втянул такого человека?

Только тогда Юй-юн дрогнул губами и стиснул их.

— Су Гун до конца не признался, что ты его просил. Но были те, кто видел, как ты навещал Су Гуна, были те, кто слышал об этом. Даже тайные встречи в ночной тени невозможно скрыть полностью.

— Вы его пытали?

— Ты сам это допустил.

Тихо, но непреклонно произнес он, и Юй-юн умолк.

— Почему?

Гаоцзюнь снова спросил.

— Почему ты отправил Сяоюэ в гарем? Какова твоя связь с Сяоюэ?

Дыхание перехватило, слова вырывались наружу.

— Зная, что Сяоюэ пришел убить Шоусюэ, ты все равно это сделал?

Юй-юн не отвел взгляда. Гаоцзюнь чувствовал себя так, словно допрашивают его самого.

— Знал.

Юй-юн ответил бесстрастно, не отводя глаз.

— Поначалу я не знал Фэн Сяоюэ. Фэн Иханг был моим давним знакомым. Мы долго не виделись, но он прислал мне письмо после долгого молчания. Попросил помочь с документами, и я обратился к Су Гуну. Тогда я думал лишь, что исполняю пустячную просьбу старого знакомого. Меня удивило, когда они пришли ко мне и попросили ввести Сяоюэ во дворец как евнуха. Многие становятся евнухами от нищеты, так что сама просьба не была необычной. Наличие рекомендации улучшает положение во дворце. Однако Сяоюэ не казался обнищавшим, и причина, по которой он хотел стать евнухом, была неясна. Сяоюэ был странным мужчиной. Нет, он не был мужчиной. Не нужно было вести его в палату, где делают евнухов, — он не был ни мужчиной, ни женщиной. Более того, казалось, он и не человек вовсе.

Юй-юн перевел дыхание и смочил губы чаем.

— Сяоюэ отвечал на вопросы. Сказал, что хочет попасть к Супруге Вороне. На вопрос "зачем" ответил, что должен убить Супругу Ворону. Больше я не спрашивал. Раз он не человек, значит, на него возложена какая-то миссия. Я снова попросил Су Гуна и отправил Сяоюэ в гарем.

— Почему? — голос Гаоцзюня редко терял спокойствие, но сейчас дрогнул. — Ты фактически отправил убийцу к Супруге Вороне.

— Именно так.

Услышав ответ Юй-юна, Гаоцзюнь лишился дара речи.

— Если Сяоюэ не человек, я не должен был препятствовать течению событий. Убьет ли Сяоюэ Супругу Ворону или она его одолеет — не мне решать. Это судьба. Для Супруги Вороны... даже если госпожа Шоусюэ из-за этого умрет.

— Ты говоришь, тебе было все равно? А ведь Шоусюэ так к тебе привязалась.

Шоусюэ неоднократно приходила сюда. Внимала рассказам Юй-юна о Ли Нян. Юй-юн не мог этого не понимать.

Брови Юй-юна дрогнули, взгляд заколебался. Он опустил лицо.

— ...Вы всегда обращаете свое сердце к госпоже Шоусюэ, Ваше Величество.

— Что?

— Я не раз увещевал вас. Не сближаться с Супругой Вороной. Вы не внимали.

— Это...

— Супруга Ворона должна быть одинока. Ничего не желать, сторониться людей, провести всю жизнь в одиночестве в Зале Йемин. Вы спрашиваете "почему, почему", но позвольте и мне спросить. Почему вы думаете, что я относился к госпоже Шоусюэ с радушием? Почему вы так решили? Для меня это непостижимо.

Гаоцзюнь потрясенно смотрел на Юй-юна.

— У госпожи Шоусюэ есть евнухи и служанки. Есть вы. Госпожа Шоусюэ обласкана судьбой. Я не считаю ее достойной жалости, как вы. С того самого дня, когда Ваше Величество из заботы о госпоже Шоусюэ стали приходить сюда, я ни разу так не думал. Госпожу Шоусюэ окружают люди. Даже император заботится о ней. Император ни разу так не отнесся к госпоже Ли Нян. Ни один из прежних императоров никогда не думал о госпоже Ли Нян. Госпожа Ли Нян была одна. Всегда одна, совсем одна!

Хриплый крик Юй-юна, словно он изрыгал кровь, отразился эхом в комнате.

— Кто-нибудь спас госпожу Ли Нян? Кто-нибудь приложил усилия ради госпожи Ли Нян? Почему все досталось госпоже Шоусюэ? Если бы в те времена нашелся император, пекущийся о госпоже Ли Нян...

Юй-юн ударил кулаком по столику. Чашка опрокинулась, чай потек по столешнице и закапал на пол. Капли звучали на удивление громко. Словно капали слезы.

Кулак Юй-юна дрожал. Гаоцзюнь неотрывно смотрел на него.

— ...У нее была Шоусюэ.

Когда Гаоцзюнь тихо произнес это, Юй-юн поднял лицо.

— У Ли Нян была Шоусюэ. Ли Нян учила ее грамоте, наставляла в истинах, любила. Глядя на Шоусюэ, можно увидеть, сколько любви Ли Нян дарила ей. Насколько важна была Шоусюэ для Ли Нян. Разве это не было для нее спасением?

Юй-юн молча смотрел на Гаоцзюня.

— И ты пытался убить эту девушку.

Голос Гаоцзюня был тих. Усы Юй-юна дрогнули, но слов не последовало.

Гаоцзюнь вспоминал разное: беспечную ироничную манеру Юй-юна, его растерянное лицо, морщину между бровей во время игры в го. Шоусюэ была не единственной, кто часто бывал в этом месте.

Время, проведенное здесь, было для Гаоцзюня короткими мгновениями отдыха.

Теперь все это потеряно и больше не вернется. Никогда.

Гаоцзюнь поднялся со стула.

— Ты говорил, что хочешь уйти в отставку. Я позволяю. Просто молча покинь это место.

Он не собирался открыто наказывать Юй-юна. Сразу после исчезновения вдовствующей императрицы не хотелось поднимать шум о новых интригах.

Юй-юн поклонился.

— Благодарю за милость Вашего Величества.

Гаоцзюнь молча вышел из комнаты. Он понятия не имел о гневе и печали, которые таил в себе Юй-юна. Ничего не видел. Юй-юн порой закрывал лицо, не позволяя прочесть выражение. Гаоцзюнь не понял смысла этого. Нет, понимал, но подсознательно избегал расспросов.

Сквозь пальцы ускользало многое, рассыпаясь. В конце наверняка ничего не останется. Темная холодная тень снова сгущалась сзади.

В тот же день Юй-юн покинул храм Звездной Вороны и, как говорил прежде, перебрался к младшему брату.

Известие о том, что Юй-юн покончил с собой, дошло до Гаоцзюня несколько дней спустя.

————— ⊱✿⊰ —————

В углу дворцового комплекса находится место под названием Зал Хуши*. Частная резиденция императора, небольшая, не слишком роскошная. Что-то вроде убежища для уединенной жизни.

[*В оригинале 弧矢宮 (Hú shǐ gōng) — "Дворец лука и стрелы".]

К покоям Шоусюэ прибыл гонец с приглашением. Разумеется, от Гаоцзюня.

Выйдя из неудобного паланкина, Шоусюэ увидела табличку "Зал Хуши" на выложенных глазированной плиткой воротах. За воротами, в конце дорожки из каменных плит, стоял небольшой павильон. Без сада. Хотя вид здесь был прекрасен, чувство одиночества охлаждало сердце. Столбы павильона, не покрытые алым лаком, выставляли на показ натуральную древесину. На краю крыши — черепичные украшения в виде старца на большой черепахе, под карнизом висели чугунные фонари.

Когда евнух открыл дверь, подул ветерок, и раздался легкий звон. Что это? Оказалось, по периметру комнаты стояли знамена, состоящие их медных пластинок. Они качались и задевали друг друга. Странная комната. Взглянув под ноги, Шоусюэ увидела, что каменный пол сплошь покрыт золотой инкрустацией. Круги и линии, соединенные между собой. Похоже, изображены созвездия. Разглядывая их, она прошла в глубину, где стояла лежанка, на которой величаво восседал Гаоцзюнь.

— Зачем звал?

Задала вопрос Шоусюэ, и Гаоцзюнь жестом указал ей сесть рядом. Других стульев не было, поэтому Шоусюэ ничего не оставалось, кроме как сесть на край лежанки. Обычно никому не дозволено сидеть рядом с императором, но Гаоцзюнь соблюдает обещание — когда они вдвоем, он обращается с Шоусюэ как с Владычицей Зимы.

— Дунгуань сменился. Новый сказал, что хотел бы поприветствовать тебя, поэтому я и пригласил тебя сюда.

— Юй-юн ушел в отставку? — Шоусюэ была несколько разочарована. Он говорил, что собирается на покой, но она не думала, что это случится так внезапно.

— Да, — коротко ответил Гаоцзюнь.

Она жалела, что он не предупредил ее перед уходом, но ни у Юй-юна, ни у Гаоцзюня не было такой обязанности. И все же немного грустно.

— Он говорил, что у него есть младший брат с семьей. Он теперь живет у них?

— Да.

— Значит, я больше его не увижу.

Шоусюэ не может покинуть дворец. Если только Юй-юн не придет сам, они больше не могли встретиться.

Гаоцзюнь ничего не ответил, лишь смотрел на звезды на полу.

— Новый Дунгуань — кто он? Я его встречала?

— Вряд ли. До этого он занимался внутренними делами. Это тот, кто управлял храмом Звездной Вороны при скудном бюджете и малом числе людей. Он еще молод. Кажется, ему чуть больше сорока.

Юй-юн давно готовил его как преемника.

— Раз Дунгуань, то он знает, что такое Супруга Ворона?

— Да, — ответ Гаоцзюня был краток.

— ...Интересно, сколько всего знают Дунгуани?

Внезапно Шоусюэ пробормотала это. До сих пор она думала, что Дунгуань и Супруга Ворона знают одни и те же тайны. Но Юй-юн намекал, что внутри Шоусюэ скрывается чудовище — У Лянь Няннян. То, чего Шоусюэ не знала. Вероятно, есть и другое, чего она не знает, но знают ли Дунгуани все это?

— Ваше Величество.

Вэй Цин вошел в павильон и скользящей тихой поступью приблизился к Гаоцзюню.

— Дунгуань прибыл, — доложил Вэй Цин. В сопровождении другого евнуха вошел мужчина. В темном халате, в темно-сером головном уборе с пером утки-морянки, невероятно высокий и худой. Впалые щеки, мертвенная бледность, острый взгляд. Он выглядел больным.

Мужчина подошел к Гаоцзюню и Шоусюэ и опустился на колени.

— Я удостоен назначения на должность Дунгуаня, мое имя Дун Цянь, придворное имя — Цяньли.

Голос был низким, но неожиданно округлым и мягким. На первый взгляд он показался нервным, но, возможно, это было не так.

— Я всегда был склонен к болезням и сейчас не в лучшем состоянии здоровья. Но ради господина Юй-юна, который меня поддерживал, я желаю исполнить эту обязанность достойно.

Цяньли говорил потупив взор. Это смягчило остроту его взгляда.

— Юй-юн хорошо себя чувствует в отставке?

Цяньли на мгновение взглянул на Гаоцзюня. Тот тоже взглянул на чиновника и ответил:

— Да. Я слышал, у него все хорошо.

— Понятно.

Наверное, играет в го с братом.

— Хотелось бы сыграть с Юй-юном. Я не сильна, но Юй-юн слабее Гаоцзюня.

Гаоцзюнь улыбнулся с легкой грустью. Казалось, ему тоже не хватает Юй-юна после его отставки.

— Я немного играю в го, — сказал Цяньли. — Если не возражаете, всегда готов составить партию.

— Ты наверняка силен. У тебя такое лицо. И именно такие говорят "немного играю".

Когда Шоусюэ поморщилась, Цяньли рассмеялся. Неожиданно открыто и искренне — она удивилась. Возможно, он более жизнерадостный человек, чем кажется.

— Господин Юй-юн долгое время тщательно изучал Супругу Ворону.

Сохраняя легкую улыбку, Цяньли продолжил:

— Полагаю, он узнал то, чего не знали прежние Бай Яни... Дунгуани.

— Не знали?

— Например, что У Лянь Няннян заточена внутри Супруги Вороны.

Шоусюэ невольно посмотрела на Цяньли. Тот слегка кивнул.

— Преемник на должности Дунгуаня получает "Шуан Тунь Дянь" — другую часть "Шуан Тунь Дянь". Такая же есть у Супруги Вороны. Больше ничего не передается. Поэтому прежние Дунгуани знали лишь то, что записано в "Шуан Тунь Дянь". Но господин Юй-юн, кажется, исследовал больше. Говорю "кажется", потому что узнал это из множества записей, оставленных господином Юй-юном. Я еще не разобрал все, но господин Юй-юн изучал очень усердно. Правда, после кончины прежней Супруги Вороны он, похоже, прекратил...

"Ах, вот оно что".

Шоусюэ поняла. Наверное, Юй-юн исследовал это, чтобы помочь Ли Нян.

"Но не смог помочь. Не смог освободить Ли Нян".

— Я намерен для начала систематизировать исследования господина Юй-юна. После продолжу изыскания, следуя по его стопам. У меня от природы есть склонность к подобной работе.

— Разве не проще ли спросить самого Юй-юна?

— Меня просто отругают, сказав: "Неужели тебе действительно нужно спрашивать об этом у старика на отдыхе?" — Цяньли саркастически улыбнулся. — Мне было бы неприятно услышать подобные слова. Думаю, это задание, которое господин Юй-юн оставил мне.

Шоусюэ легко представила язвительные слова Юй-юна. В улыбке, запечатленной на впалых щеках Цяньли, смешались ностальгия и нежность. Стало ясно, что Юй-юн и Цяньли доверяли друг другу.

— Если это поможет госпоже Шоусюэ... думаю, я исполню обязанность Дунгуаня, наследующего господину Юй-юну, — Тщательно подбирая слова, произнес Цяньли.

Шоусюэ слегка склонила голову. Почему помощь ей означает исполнение обязанности?

— Полагаю, Дунгуань изначально должен помогать Супруге Вороне.

— Правда...?

— По крайней мере я хочу помочь госпоже Шоусюэ.

Шоусюэ посмотрела на Цяньли. Мертвенно бледный, истощенный, готовый вот-вот рухнуть, он странным образом вселял чувство надежности.

"Если бы у меня был отец, он был бы таким?" — мелькнуло у нее в голосе.

На этом Цяньли попрощался и ушел. Чувствовалась уверенность, что с ним Управление Дунгуаня будет в порядке.

— Юй-юн воистину вырастил достойного преемника.

— Да, — Гаоцзюнь по-прежнему был скуп на слова.

Шоусюэ повернулась к нему.

— Рана болит?

Гаоцзюнь удивился.

— Нет. Почему ты спрашиваешь?

— Ты делаешь такое лицо, — она изобразила Цяньли.

Гаоцзюнь слегка улыбнулся.

— Правда?

— Если устал, возвращайся и отдыхай.

— Да.

Он согласился, но подниматься не собирался.

— ...Однажды я спал в твоей постели, помнишь?

— Помню. Ты мне мешал.

Игнорируя слова "ты мне мешал", Гаоцзюнь продолжал.

— Тогда я выспался лучше всего. Кажется, видел хороший сон.

— Это моя постель, не твоя. Больше не позволю.

— Может, будет достаточно, чтобы ты была рядом.

— Я не твоя постель.

— Что ж, верно. — Гаоцзюнь поднялся. — Я сказал глупость. Забудь.

Шоусюэ посмотрела на него снизу вверх.

— Ты не можешь уснуть?

Гаоцзюнь посмотрел на нее сверху вниз.

— ...Иногда.

Шоусюэ указала рукой на место рядом с собой, приглашая Гаоцзюня сесть. Повторила его прежний жест. Гаоцзюнь послушно опустился обратно. Шоусюэ взяла его за руку.

— Какие холодные. А ведь сейчас лето. Ты нормально питаешься?

— Я ем.

— Не есть плохо, но есть через силу тоже плохо. Это лишь нагружает желудок. Не ешь одни холодные блюда из-за жары. Хорошо есть кашу с луком и имбирем. Согревает тело. Еще личи полезны. Улучшают циркуляцию ци.

Шоусюэ массировала руку Гаоцзюня, говоря это.

— Еще...

Думая о том, что еще будет полезным в его ситуации, она почувствовала, что Гаоцзюнь улыбается.

— Что?

— Ничего... Этому тоже Ли Нян учила?

— Гуйцзы. Служанка из Зала Йемин. Гуйцзы очень разборчива в еде. Когда я пришла в Зал Йемин, то была худа как сухая веточка и доставила ей хлопот.

Ли Нян научила ее массировать руки. Когда Шоусюэ вскакивала от кошмаров, в которых видела выставленную на всеобщее обозрение голову матери, Ли Нян массировала и согревала ей руки, чтобы она могла уснуть.

Рассказав ему эту историю, она добавила:

— Когда не спится, хорошо, если кто-то помассирует руки.

— Понятно... — Гаоцзюнь откинулся на спинку кушетки, казалось, расслабившись.

— Супруга Сорока умерла, — вдруг произнес Гаоцзюнь. Шоусюэ остановилась и подняла взгляд на него.

— Я не хотел ее смерти.

— Разумеется.

— Дело не только в скорби. Когда я думаю об отце Супруги Сороки, мне хочется, чтобы она была жива.

— Отец Супруги Сороки... из ханьфа... заместитель главного секретаря?

— Да. Он будет меня ненавидеть.

— Ненавидеть... вряд ли. Ты не виноват в том, что сделала Супруга Сорока. Это было бы несправедливо.

— Нет, так и будет. "Если бы она не вошла в гарем, если бы я раньше вернул ее домой..." Такие упреки разум сдержит, но в глубине сердца они будут тлеть. И эти тлеющие угли чувств однажды разгорятся в пожар.

— Как я не простил вдовствующую императрицу, — добавил он.

— Если бы не было истории с матерью и Дин Ланом, не знаю, жаждал ли бы я престола так сильно. Сердце движут эмоции.

Шоусюэ снова принялась массировать руку Гаоцзюня. Они начали согреваться, но это вряд ли согреет его сердце.

— Мне противно, что я не могу по-настоящему оплакать смерть Супруги Сороки.

Гаоцзюнь говорил бесстрастно, но Шоусюэ слышала в этом крик его израненной души.

— ...Сожги для нее перья.

Услышав это, Гаоцзюнь переспросил:

— Перья?

— Выдели время, чтобы самому оплакать Супругу Сороку, хотя бы ненадолго. В этот момент ты будешь целиком посвящен скорби по ней.

Гаоцзюнь пристально смотрел на лицо Шоусюэ.

— Понял. Так и сделаю.

— Я тоже сожгу перья. Чтобы Супруга Сорока не заблудилась, переплывая море.

Чтобы и Гаоцзюнь не заблудился.

В тот миг Шоусюэ впервые помолилась за Гаоцзюня.

————— ⊱✿⊰ —————

Вернувшись в Зал Йемин, Шоусюэ достала из ларца бумажные перья, написала имя Супруги Сороки и сожгла. Провожая взглядом улетающую бледно-розовую птицу, Шоусюэ думала о Гаоцзюне. Впервые задумалась: что она может сделать для Гаоцзюня? Не в качестве платы за то, что он защитил ее и был ранен, не в благодарность за протянутую руку. Это была просто внезапная мысль.

Птицу уже не видно. В небе глубокого синего цвета, словно окрашивающего все погруженное в него, громоздились белые облака, похожие на хлопок. Само небо сияло ярко, ослепительно. Прищурившись, Шоусюэ вернулась в павильон. Подошла к шкафу и достала бумагу. Положила ее на столик, где лежали тушечница и кисть, и села на стул. Немного подумав, взяла кисть.

В тот день Шоусюэ отправила письмо одному чиновнику.

————— ⊱✿⊰ —————

Когда Гаоцзюнь снял верхнюю одежду, Вэй Цин размотал бинты на руке. Рана уже затянулась, и боли не было. Но, глядя на шрам, Вэй Цин слегка нахмурился.

— Господин...

От раны остался лишь тонкий след. Зажило даже быстрее обычного. Но странным образом рядом с ней проступили отметины, похожие на полосы. Не синяк от ушиба. Бурые отметины.

Словно совиные перья...

— Ничего необычного.

Гаоцзюнь поправил одежду. В самом деле, из-за отметин ничего не изменилось. К тому же они, казалось, бледнели. Скоро исчезнут.

— Если случится что-то необычное, немедленно сообщу.

Сказав это Вэй Цину, с лица которого не сходила озабоченность, Гаоцзюнь вышел из комнаты. Из внутренних покоев он направился во Внешний Дворец. Прошел по галерее и вышел к пруду с лотосами. Впереди виднелся большой павильон, но он не дошел до него, остановившись. Повсюду стрекотали насекомые, стоило выйти на солнце — мгновенно обдавало жаром. И все же над прудом скользил ветерок, в тени галереи было прохладно.

Глядя на уже закрывшиеся бутоны лотосов, Гаоцзюнь услышал, как евнух объявил о прибытии придворного. Тот опустился на колени перед Гаоцзюнем и поклонился. Гаоцзюнь отослал Вэй Цина и других евнухов подальше и обратился к нему.

— Сюда. Сяоцзин.

Тот поднялся и подошел к Гаоцзюню. Цинь Сяоцзин — отец Супруги Сороки. Представительный мужчина за пятьдесят. Но сейчас изможденный, тень прежнего себя. Волосы, еще недавно черные для его возраста, наполовину поседели.

Он подал в отставку с должности заместителя главного секретаря и собирался покинуть двор. Официально Супруга Сорока умерла от болезни, служанку загрыз бродячий пес. И все же вина отца неизбежна.

— Поистине, у меня нет слов, чтобы выразить свое сожаление перед Его Величеством.

Сяоцзин был сломлен. Потерять сына, потерять дочь и еще извиняться перед другими — каковы чувства такого отца? Гаоцзюнь не мог себе представить.

— Хватит извинений. Тебе следует оплакать своих детей и позаботиться о жене.

— Да... — Сяоцзин не выдержал, лицо исказилось, он стиснул зубы. Слезы наполнили его глаза и хлынули наружу.

— Про... прошу... — не в силах подобрать слова, он вытер лицо платком.

Честный, пользовавшийся доверием других чиновников, он был надежным работником. Потеря такого человека стала для Гаоцзюня тяжелым ударом.

— С малых лет они были неразлучны, дополняли друг друга как брат и сестра...

Вытерев слезы и успокоившись, Сяоцзин начал прерывающимся голосом:

— Слишком близки, — первой это заметила жена. Мне стыдно признаться, но я ничего не замечал... Мы с женой обсуждали, что лучше выдать ее замуж, прежде чем они совершат ошибку, но просто отдать в другую семью было бы недостаточно, чтобы разорвать их связь, решили мы. В гареме они больше не смогут встречаться, придется смириться, или чувства сами постепенно остынут — так мы думали. Воистину неподобающая причина для ее вступления в гарем. Это было нашей виной. Из-за этого Хуэйяо совершила такое. Кто мог подумать... кто мог подумать, что случится столь ужасное...

Сяоцзин сжал платок. Сколько бы ни сожалел, будет мало. Гаоцзюнь легко коснулся его руки.

— Не вини себя так.

Слезы снова наполнили глаза Сяоцзина, он поспешно приложил платок.

— Воистину... если бы Хуэйяо могла полюбить столь доброго государя, как Ваше Величество, не было бы большего счастья...

"Какая там доброта", — подумал Гаоцзюнь. Он допустил смерть Хуэйяо, теперь теряет Сяоцзина и думал, что тот будет его ненавидеть.

Вряд ли Сяоцзин прочел внутренние мысли по бесстрастному лицу Гаоцзюня, но слабо улыбнулся.

— Я знаю, что Ваше Величество добры. Вы сожгли перья для моей Хуэйяо, не так ли?

Гаоцзюнь удивился. Он никому об этом не говорил. О том, что он тайно сжег перья, знал разве что Вэй Цин. А Вэй Цин таких вещей не разглашает.

— Почему...

— Я получил письмо. От Супруги Вороны.

— От Супруги Вороны?

Удивление возросло. Шоусюэ написала Сяоцзину?

— Она написала, что помолится, чтобы душа Хуэйяо не заблудилась. Что Ваше Величество тоже сожгли перья для Хуэйяо. Так было написано. Я и представить не мог, что получу такое письмо от Супруги Вороны, и был потрясен. Из глубин гарема, от существа, которого словно нет, неизвестно человек это или призрак, от того, кто для меня словно герой из сказаний, — получить письмо, полное милосердия... В письме Супруги Вороны глубоко чувствовалась скорбь по Хуэйяо. Супруга Ворона, оказывается, столь добра. И Ваше Величество тоже.

Гаоцзюнь лишился дара речи. Он и подумать не мог, что Шоусюэ сделает такое. Более того, вероятно... она сделала это ради него.

Он не чувствовал от Сяоцзина тлеющей в глубине ненависти и удивлялся этому. Думал — то ли Сяоцзин хорошо скрывает, то ли таков по натуре.

Письмо Шоусюэ утешило сердце Сяоцзина.

Почему-то в этот миг Гаоцзюнь почувствовал желание заплакать.

Среди холодной темной тени, постоянно преследующей его, он внезапно, наконец, вспомнил, как дышать. Такое это было чувство.

Все время он хотел спасти Шоусюэ. Чувствовал вину за то, что и он молча выбрал путь, заточивший ту девушку в гареме. Понимал, что слова Сяоюэ еще больше ранили Шоусюэ.

Шоусюэ должна быть вся в ранах. Даже если на теле их нет, в ее сердце скрывались глубокие раны. И все же почему у нее есть силы думать о нем? О Гаоцзюне — Владыке Лета, заточившем Владычицу Зимы.

Гаоцзюнь впервые осознал, что недооценивал Шоусюэ. Постигая собственную самонадеянность, он чувствовал, как сердце, скованное страхом перед тенью, медленно размыкается.

Он снова мог дышать.

Это было спасением. Спасение, о котором он мечтал, зная, что оно никогда не будет достигнуто.

— Ваше Величество.

Сяоцзин ахнул.

— Ваше Величество... вы плачете? Из-за моей Хуэйяо?

Это не так. Не в силах произнести слова, развеивающие его заблуждение, Гаоцзюнь лишь молча стоял на месте.

Ветер, пролетевший над водной гладью пруда, легко коснулся одинокой слезы, скатившейся по щеке Гаоцзюня.

Том 3

Глава 1 - Визит в дождливую ночь

В самой глубине, в бездне морской, лежу я в ночной тиши — и жду. Все жду.

————— ⊱✿⊰ —————

Посреди ночи Исыха проснулся. Стараясь не шуметь, он тихо сел в постели. Ему казалось, будто он только что видел страшный сон. В горле пересохло. Дождь, шумевший перед тем, как он заснул, давно стих, но в комнате все еще держался особый, влажный запах, свойственный воздуху после ливня.

"Это не запах моря."

Нет, это был не тот морской запах — сырой, отдающий рыбой и прилипающий к коже, как прибрежная соль. Исыха обхватил руками колени, сидя на смятой простыне. Больше всего он не любил внезапные пробуждения среди ночи — в такие моменты ему было слишком одиноко и горестно. Воспоминания о родных краях, память о том, как его сделали евнухом, кружились в его голове, заставляя грудь сжиматься. У него перехватило дыхание и он прижал лоб к коленям, стараясь сдержать рвущиеся наружу рыдания.

— ...Ты не спишь?

Голос Вэнь Ина раздался из темноты. На соседней постели послышалось движение. Вэнь Ин, его начальник, делил с ним комнату в Зале Йемин. Исыха торопливо извинился:

— Простите. Я разбудил вас.

В темноте лицо, искаженное сдерживаемыми слезами, оставалось невидимым, но голос предательски задрожал и выдал его. Он чувствовал, как Вэнь Ин пристально смотрит на него из мрака. Затем тот бесшумно соскользнул с постели и вышел из комнаты. "Наверное, я рассердил его" — понурясь, подумал Исыха. Но Вэнь Ин быстро вернулся.

В руке он держал небольшой фонарь. Свет свечи зыбко и неверно выхватил его лицо из тьмы.

— Вот. — Он протянул чашку.

В ней была вода — должно быть, Вэнь Ин зачерпнул ее из кувшина на кухне.

— Ты ведь хочешь пить.

— Да... да. Благодарю вас.

"Как он догадался?" — думал Исыха, принимая чашку и делая глоток. Пересохшее горло увлажнилось, и он тихо выдохнул с облегчением.

— Каждый, кто становится евнухом, какое-то время видит кошмары.

Вэнь Ин произнес это спокойным голосом. Этот человек был красив, однако в его облике чувствовалась отчужденность и неприступная холодность. Даже просто обменяться с ним приветствием Исыхе всегда стоило некоторого труда. Но мягкая улыбка, порой касавшаяся его губ, говорила о том, что Вэнь Ин — человек с добрым сердцем.

— А вы... вы тоже так переживали?

Ответа не последовало. Вэнь Ин задул свечу, и комнату снова окутала тьма. Тонкая нить дыма от погашенного огня протянулась в воздухе и растворилась без следа. Запах дыма смешался с запахом воды. Услышав, как Вэнь Ин укладывается в постель, Исыха тоже лег.

Вода, увлажнившая горло, медленно проникала вглубь, и стянутое сердце начало постепенно раскрываться. Веки сами собой потяжелели, и Исыха погрузился в сон — словно качаясь на волнах. Среди этих волн мелькали и таяли образы родины: отец с матерью, деревенский старейшина. Очаг в ненастный день, ветер, стучащийся в ставни, небо после бури — звездное, точно рассыпанный серебряный песок. Сказания старейшины. Острова, рожденные из рассеченного тела бога. Заблудшие души, прибитые ветром к берегу залива. Новые жизни одна за другой падают из Звездной Реки*. Интересно, здоров ли младенец, родившийся в соседнем доме? Живы ли братья с сестрами? И как поживает Аюла — давняя подруга детства?..

[*Звездная Река — Млечный Путь.]

————— ⊱✿⊰ —————

Дождь, кажется, стих. Шоусюэ перевела взгляд на решетчатое окно. Ночь была глубокой; за переплетом рамы — ничего, кроме густой темно-синей тьмы, пропитанной влагой.

В сезон дождей ливни обрушиваются разом, внезапно, но не длятся долго. Когда дождь стихает, и земля, и зелень, и сама тьма как будто оживают — и дышат такой насыщенной свежестью, что воздух наполняется тяжелым запахом жизни. Шоусюэ не любила это время года. Впрочем, быть может, это не она не любила — быть может, это У Лянь Няннян. Она не могла понять.

Шоусюэ опустила взгляд на столик. Там лежало то, на что она только что смотрела: ожерелье из двух рядов черного жемчуга. В свете фонаря на лаково-черной поверхности бусин мерцали тончайшие радужные узоры.

Этот черный жемчуг — перья, оставленные Сяо. Прах Сяоюэ, сосуда, созданного богом-совой. Он исчез, обратившись в перья, и Шоусюэ собрала их в холщовый мешочек. К утру перья превратились в черный жемчуг. Она велела дворцовой мастерской нанизать их в ожерелье.

"Рожден из морской пены" — так говорил Сяо. Потому он и стал жемчугом?

Шоусюэ глубоко вздохнула, уложила жемчуг в шкатулку с перламутровой инкрустацией и убрала в шкаф. Сколько ни смотри — ответа не найдешь.

Шоусюэ более не знала, кто она на самом деле. Няо — или "Шоусюэ"? Или и то, и другое слилось в ней воедино? Няо, прилетевшая из далекого дворца Ю. Этот проклятый остров — место, куда прибивает богов, совершивших грех.

Чтобы Няо не смогла улететь, она заключена внутри Шоусюэ. Так же, как Сяо создал сосуд Сяоюэ, Шоусюэ была сосудом, призванным удержать Няо в плену. Если бы ее тело рассыпалось… обернулась бы она птичьими перьями и жемчугом?

Шоусюэ печально усмехнулась. По ночам, когда она отпускала Цзюцзю и оставалась одна, грудь пронизывала невыносимая пустота. Одиночество было терпимо. Но пустота медленно подтачивала ее сердце изнутри. Лишь присутствие Цзюцзю и остальных не давало пустоте окончательно поглотить ее. Пусть даже это и шло вразрез со словами Ли Нян.

Синсин, дремавший у ног Шоусюэ, поднял голову. Шоусюэ обернулась к двери. Он захлопал крыльями и тревожно зашумел и Шоусюэ плавным движением руки отворила дверь. За ней стояла посетительница — та, что пришла с просьбой к Супруге Вороне.

Теперь она прекрасно понимала, почему прежние Супруги Вороны продолжали принимали просьбы обитательниц гарема. Им нужна была связь. Когда даже собственная душа для тебя потёмки, когда не на кого опереться, хочется хотя бы приносить кому-то пользу, хочется удержать хоть тонкую, хоть едва ощутимую нить, связывающую тебя с людьми.

— Эм... Госпожа Супруга Ворона. У меня к вам просьба...

Служанка начала говорить, но дверь распахнулась раньше, чем она успела закончить, и от неожиданности она запуталась в словах.

— Войди.

Шоусюэ опустилась на стул. Служанка, робко озираясь по сторонам, тоже присела напротив. По одеянию угадывалась придворная дама из какого-то павильона — платье из тонкого шелка, а пояс украшен белым кораллом на фиолетовом шнуре.

— Я придворная дама госпожи Супруги Журавль в Зале Бохэ. Фамилия моя — Цзи, имя — Цюаньнюй.

Служанка представилась. Это была тонкая, гибкая женщина с узким бледным лицом. Она крепко сжимала руки перед грудью, и все ее тело мелко дрожало.

— ...Что тебе нужно?

На этот вопрос Цюаньнюй медленно втянула воздух. Она колебалась, прежде чем заговорить, ее взгляд блуждал. Наконец она посмотрела на Шоусюэ с отчаянной мольбой.

— Ко мне приходит призрак.

Ногти Цюаньнюй впивались в крепко сжатые руки. Словно стараясь успокоиться, она закрыла глаза и несколько раз медленно выдыхала и вдыхала. Пальцы потянулись к белому кораллу на поясе, гладили его снова и снова — пока наконец дыхание не выровнялось и женщина не заговорила вновь.

— ...Этот призрак приходит лишь в дождливые ночи. Останавливается у двери моей комнаты. Не стучит и не входит. Вы, верно, спросите: как же я узнаю о его приходе? По шагам. Слышны шаги — будто кто-то идет сквозь дождь. Шлеп, шлеп — и замирает у двери. Когда дождь стихает, присутствие исчезает. А перед дверью остается лужа. Это никак не может быть человек. Несколько раз, не в силах совладать с собой, я осторожно выглядывала в окно и видела там темный силуэт, но не смогла разглядеть его очертания. Он стоял совсем рядом, но я все равно не видела. Удалось различить лишь ноги в сапогах. И еще капающую с его одежды воду. Как бы я ни всматривалась, его лицо было скрыто, словно окутано тенью.

Выговорив все это дрожащим голосом, Цюаньнюй глубоко вздохнула. Ее узкие плечи резко поднимались и опускались. И пока говорила, и теперь — она без устали поглаживала белый коралл. Казалось, она не могла расслабиться, если не теребила что-нибудь в руках. Она производила впечатление нервного человека, хотя причиной тому могли быть визиты призрака. Красивые миндалевидные глаза, от природы, должно быть, привлекательные, теперь были красны от долгих слез и бессонницы.

Шоусюэ некоторое время пристально смотрела на неё и наконец заговорила:

— Как давно это продолжается?

— С первой же дождливой ночи, когда я покинула родной город и направилась сюда.

— Стало быть, не с тех пор, как ты поселилась в Зале Бохэ?

— Так и есть. Я долгое время работала служанкой в семье Ша Намай...

— Семья Ша Намай?

— В доме Банся, в семье моей госпожи. Разве вы не знаете их, госпожа?

— Не знаю. Кто такая Банся?

Цюаньнюй удивленно распахнула глаза. Возможно, вспомнив, что Супруга Ворона изолирована от мира, она опустила глаза и сказала:

— Прошу прощения. Семья Ша Намай — это знатный клан из провинции Хэчжоу. Род, пришедший когда-то с острова Каками. В давние времена он владел всем Хэчжоу, правя как настоящие господа тех земель. Ныне они оставили политику и стали могущественным земледельческим кланом с многочисленными поместьями. Хэчжоу — плодородный край, и семья Ша Намай не уступит состоянием никакому именитому купеческому дому.

Шоусюэ вспомнила, что во время предыдущего визита в Зал Бохэ она слышала, что Супруга Журавль происходит из богатой семьи.

— Значит, Банся — это и есть Супруга Журавль?

— Именно так.

— Фамилия у нее чужеземная на слух, а имя — вполне в духе здешних земель.

— Имя Банся было пожаловано ей Его Величеством при вступлении в гарем. С древних времен в семье Ша Намай никому не открывают своего истинного имени. Отец Банся, глава рода, носит имя Чаоян, и Его Величество, вторя ему, нарек дочь именем Банся.

— Понятно: утренняя заря — Чаоян, закатные облака — Банся.

Он дал ей изысканное имя. Неужели этот мужчина действительно может сделать что-то настолько элегантное?

Шоусюэ представила себе бесстрастное лицо Гаоцзюня.

— Господин Чаоян был очень доволен. А потом... ах...

Цюаньнюй сделала вид, что позабыла, о чем шла речь.

— Ты говорила о том, с каких пор появляется призрак. По твоим словам — с тех пор, как ты покинула родной город. И добавила, что долгое время служила в доме Ша Намай.

— Да, так и есть. Пока мы жили в усадьбе Ша Намай в Хэчжоу, все было спокойно. Когда госпожу Банся выдали замуж и по дороге из Хэчжоу сюда, в столицу, нас застигла дождливая ночь, — вот с той ночи все и началось. Тогда мы остановились на постоялом дворе.

Цюаньнюй зябко передернула плечами. Должно быть, воспоминание о той ночи нахлынуло на нее.

— В ту ночь, даже когда дождь стих и призрак ушел, я так и не смогла заснуть. Даже сейчас, когда после наступления темноты начинается дождь, я ужасно себя чувствую. Сегодняшней ночью тоже...

— Недавно шел дождь. Он приходил?

Цюаньнюй кивнула, дрожа всем телом.

— Когда дождь прекратился, я убедилась, что призрак ушел и, не выдержав, пришла сюда. Больше мне не к кому обратиться, только к вам, госпожа Супруга Ворона.

— Хочешь, чтобы я прогнала призрака?

— Да. Умоляю вас. Я готова отблагодарить вас, только прошу...

Шоусюэ немного задумалась. Призрак, являющийся лишь в дождливые ночи...

— ...Любопытно.

— Простите?

— Меня занимает то, что он не входит в дверь. Просто стоит и ничего не делает.

— Да, но... — Цюаньнюй начала было возражать, однако Шоусюэ подняла руку, останавливая ее.

— С другой стороны, то, что он следует за тобой, тоже примечательно. Похоже, это не призрак, обитающий в гареме.

При словах "следует за тобой" Цюаньнюй побледнела.

— Хочу удостовериться, где именно появляется призрак. Завтра я навещу твою комнату. А пока...

Шоусюэ поднялась, достала из шкафа лист плотной бумаги и вернулась.

— Это слабое утешение, но дам тебе защитный талисман. Это для защиты. Похожие раздают шаманы, он не позволит слабым призракам приблизиться.

Цюаньнюй с благодарностью приняла талисман, на котором тушью были написаны странные иероглифы.

— Нет ли у тебя догадок, кем может быть этот призрак?

Цюаньнюй на миг заколебалась и замотала головой:

— Нет.

Прижав талисман к груди, она торопливо удалилась из окутанного ночной тьмой павильона.

————— ⊱✿⊰ —————

Цзюцзю всегда шумит с самого утра. Несет ли таз для умывания, готовит ли завтрак — она говорит без умолку, точно щебечущая птица. Она говорит о самых разных вещах: мол, крапивник сегодня высоко летает — значит, дождя не будет, хорошо бы постирать; да еще, что лепешки, оставленные в кухне, покрылись плесенью.

— На моей родине говорили: если звезда Рыбака затуманится — быть дождю, — сказал Исыха, помогая накрывать к завтраку.

— Здесь так не говорят. Окна и двери на ночь всегда запирают, поэтому у нас нет обычая смотреть на ночное небо.

Родные края Исыхи — маленькая рыбацкая деревушка. Для тех, кто живет рыболовным промыслом, звезды — важные путеводные знаки.

— Знать положение звезд и время их появления очень важно для нас.

— Значит, вашему народу не страшна темнота? Вы не боитесь Ею-шэна?

— Нет, Ею-шэн страшен. Потому все носят обереги и в ночи без звезд не выходят на рыбалку. Мы боимся, что в кромешной тьме между волнами появится чудовище и утащит лодку на дно.

Рассказы Исыхи о его родных краях, столь непохожих на здешние места, завораживали. Шоусюэ никогда не видела моря своими глазами — разве что глазами Няо, вылетавшей в ночь новолуния.

— Море, должно быть, очень страшно, — тихо обронила она, зачерпывая ложкой кашу.

Исыха весело рассмеялся. На загорелой коже собрались мелкие морщинки.

— Страшное, но и теплое тоже. Похоже на колыбель.

— Колыбель?

— Волны. Они качаются взад и вперед, и это похоже на очень большую колыбель.

Исыха покачал руками, будто укачивая младенца.

— К тому же, говорят, что следует его бояться, иначе человек начнет пренебрегать морем. Бояться — это правильно.

— Это тоже старейшина из деревни рассказывал?

— Да. Он многому меня научил — и про море, и про звезды.

Шоусюэ подумала, что для Исыхи этот старик — то же, что для нее самой Ли Нян. Она подула на ложку с кашей, чтобы остудить.

Каша с белыми древесными грибами и бутонами лилий была горячей — если не остудить как следует, можно обжечься. Лучше бы подавали чуть остывшую, но старая прислужница Гуйцзы на это не соглашалась: еда и без того быстро стынет, а потому подавать ее следует очень горячей.

Дождавшись, пока каша стала наконец теплой, Шоусюэ отправила ее в рот. Хрустящие древесные грибы были ее любимым лакомством. Рассыпанные поверх кедровые орешки приятно пахли и были очень питательны. В представлении Гуйцзы Шоусюэ навсегда осталась тощим болезненным ребенком, и старуха по сей день неизменно подавала ей самые что ни на есть питательные кушанья.

— Госпожа, какие у вас планы на сегодня? — поинтересовалась Цзюцзю.

Обычно ответ был: "Никаких". Но сегодня — другое дело.

— Мы посетим Зал Бохэ.

— О, вы собираетесь выйти! Давно уже не выходили.

Цзюцзю разом оживилась.

— Это прекрасный случай надеть одеяние, подаренное Цветочной госпожой! Блуза из бледно-лилового тонкого шелка, персиковая юбка... к ним хорошо подойдет хрустальная шпилька.

Она говорила совсем как настоящая придворная дама.

— Не нужно столько украшений, — предостерегла ее Шоусюэ, однако радостно возбужденная Цзюцзю не слушала.

Видя ее прекрасное расположение духа, Шоусюэ махнула рукой — пусть. Цзюцзю обожала наряжать ее. В обычные дни Шоусюэ облачалась в привычные черные одеяния, и это, по всей видимости, казалось Цзюцзю скучным.

Покончив с завтраком, Шоусюэ тут же усадили переодеваться. Пестрые наряды были подарками Цветочной госпожи — Супруги Утки Юнь Хуанян. Хуанян привыкла опекать Шоусюэ, точно младшую сестру. Несмотря на все отказы, она то и дело шила ей платья и присылала в дар, а Шоусюэ, неохотно принимала их, не в силах отказаться. Почему все вокруг нее никогда не слушают, что она говорит?

Шоусюэ предоставила Цзюцзю полную свободу — та без конца меняла то пояс, то шпильку, придираясь и так и этак, — и просто стояла, ожидая, когда суетливая помощница наконец насытится. Вмешиваться было себе дороже — это только затянет переодевания. Лишь когда Цзюцзю вставила в ее прическу бледно-розовую хрустальную шпильку и золотую заколку с подвесками, и удовлетворённо осмотрела свою работу, Шоусюэ уточнила:

— Это все?

— Все, — важно кивнула Цзюцзю.

Плечи помогавшей с переодеванием Хунцяо едва заметно затряслись от сдерживаемого смеха.

Оставив Синсина на попечение Исыхи, Шоусюэ вышла из Зала Йемин в сопровождении Цзюцзю. Своенравный Синсин по какой-то причине благоволил Исыхе и охотно ему подчинялся.

Синсин — Халала, как звал его Сяо. Быть может, это и есть его настоящее имя?

Шоусюэ шла сквозь рощицу, окружавшую Зал Йемин, поднимая взгляд к верхушкам деревьев. Раздался грубый птичий крик, и на ветке неподалеку устроилась птица. Коричневые крылья в белых пятнах — звездная птица. Когда Сяоюэ рассыпался перьями, она, казалось, тоже исчезла. Но, как оказалось, птица осталась жить в этой роще.

"Он говорил, что это птица-вестник?"

Быть может, потому она и осталась здесь? Взгляд звездной птицы, Сималу, не выражал ровным счетом ничего.

Шоусюэ вышла из рощи и направилась к северной части гарема. Ее страж, Вэнь Ин, наверняка, снова наблюдает за ней откуда-то из тени. Именно поэтому она шла без особой осторожности. По всему гарему были рассажены деревья, всюду цвели цветы, тянулись водные каналы, по периметру возвышались массивные дворцовые стены. Изразцовые крыши павильонов отражали солнечный свет — словно рябь на воде. Как и говорила Цзюцзю, похоже, дождя сегодня не будет. Наверное, Цюаньнюй была рада этому.

— Госпожа, по какому делу мы идем в Зал Бохэ?

Цзюцзю спрашивала на ходу, шагая по переулку между дворцовыми стенами.

— По просьбе одной женщины.

— Ах, значит, ночью все-таки была гостья! Я сегодня утром подумала: госпожа проснулась совсем поздно — не иначе что-то случилось.

Цзюцзю слегка надула губы с обиженным видом.

— Вот почему я всегда и говорю: позвольте и мне ложиться попозже. А вы каждый раз не разрешаете.

— Такие посетители являются без предупреждения. Нет смысла сидеть ночами ради них. Ты и без того встаешь рано.

— Но все же...

Цзюцзю явно была недовольна. Если продолжать препираться, Шоусюэ рано или поздно окажется в проигрыше, и потому она переменила тему.

— Ты знакома с Супругой Журавль?

— Та ночная гостья была от Супруги Журавль? Нет, лично я с ней не встречалась.

— Это была ее придворная дама. — Шоусюэ помолчала. — Пусть не знакома — быть может, что-нибудь слышала?

Цзюцзю задумчиво склонила голову набок.

— Я почти ничего не знаю. Зал Бохэ расположен на окраине гарема, и он не самого высокого положения, так что слухов о нем почти нет. Говорят, она младшая дочь старинного знатного рода, но лишена чопорности, присущей барышням из именитых семей. Еще говорят, что она щедра.

Шоусюэ и прежде слышала, что Супруга Журавль охотно раздает своим служанкам отрезы тканей и шпильки. Цюаньнюй тоже была одета в дорогое платье.

— Говорят еще, раз место Супруги Сороки опустело, то либо Супругу Журавль, либо госпожу Ласточку могут повысить в ранге. И вероятнее всего — госпожу Ласточку...

— …..

От воспоминаний о Супруге Сороке у Шоусюэ и сейчас сжималось сердце. В памяти тут же всплыли разорванное горло и брызнувшая кровь. Цзюцзю, видимо угадав ее состояние, торопливо сменила разговор:

— Ах, госпожа! Кстати, у нас остались персики, которые на днях передал Его Величество. Как вернемся в Зал Йемин, я вам сразу почищу!

— Персик я и сама могу очистить.

— Но руки же испачкаются! Исыха вон весь перемазался — страшно было смотреть.

— Он ребенок, что с него взять.

Шоусюэ невольно улыбнулась. Исыха не привык к фруктам, поэтому всегда пачкался. Лицо, измазанное персиковым соком, выглядело мило и смешно.

Впереди показалась живая изгородь из можжевельника. Зал Бохэ. На коньках кровли виднелись фигуры журавлей. Шоусюэ обошла строение со стороны черного хода — прошлый раз она тоже входила отсюда. Совсем рядом, как и прежде, дворцовые служанки развешивали одеяния. Одна из них узнала Шоусюэ и удивленно вскинула брови. Шоусюэ обратилась к ней:

— Мне нужно, чтобы ты позвала одну служанку.

— Ты придворная дама из Зала Йемин? — служанка с недоумением покосилась на нее. — Что-то сегодня ты не в одежде служанки.

Объяснять было лень, и Шоусюэ, не ответив на вопрос, сказала:

— Позови придворную даму по имени Цзи Цюаньнюй. Скажи, что пришли из Зала Йемин — она поймет.

Но прежде чем служанка успела уйти, послышался торопливый топот приближающихся шагов.

— Госпожа Супруга Ворона!

Это была Цюаньнюй.

— Я ждала вас. Никак не думала, что вы придете с черного хода.

Видимо, она с нетерпением дожидалась у главных ворот.

Глаза служанки расширились, когда она переводила взгляд с запыхавшейся Цюаньнюй на Шоусюэ, которую та назвала Супругой Вороной. В глубине двора развешивающие одеяния служанки о чем-то зашептались между собой. В их взглядах читался страх — страх перед той самой Супругой Вороной, обитающей в самой глубине гарема, в павильоне чернее ночного мрака; той, что берется и за поиск пропавшего, и за насылание смертельных проклятий.

Почувствовав что-то необычное в этих взглядах, Шоусюэ посмотрела в их сторону. Чуть в стороне стояла служанка и пристально смотрела на нее. В ее взгляде не было страха, скорей это было похоже на нужду и отчаяние. Быть может, и у нее тоже есть просьба к Супруге Вороне?

— Госпожа, прошу сюда.

Цюаньнюй повела ее вглубь дворца. Они подошли к павильону, стоявшему сбоку от главного здания, в котором, судя по всему, жила сама Супруга Журавль. В этом же, вероятно, размещались придворные дамы. Напротив через внутренний двор находилась опочивальня, предназначенная для ночных посещений Его Величества. В том дворике цвела махровая гардения — белые цветы, ослепительные, точно летнее облако, с густым, тяжелым благоуханием. Такая белизна и запах — их можно было угадать даже в кромешной тьме.

— Прежде здесь росли пионы, — пояснила Цюаньнюй, проследив за взглядом Шоусюэ. — Говорят, Его Величество повелел переделать сад. Должно быть, пионы напоминали ему о матери, и это причиняло беспокойство.

Мать Гаоцзюня была Супругой Журавль при прошлом императоре.

Шоусюэ лишь тихо произнесла: "Понятно" и отвела взгляд от сада.

Комната Цюаньнюй находилась в угловой части павильона. Дверь и решетчатое окно выходили на внешнюю галерею. Войдя внутрь, Шоусюэ увидела, что в дальней стене тоже есть дверь и окно — именно с той стороны, по словам Цюаньнюй, и являлся призрак.

Шоусюэ отворила дверь и вышла наружу. С той стороны было сумрачно и сыро — солнце сюда почти не заглядывало. Деревья делали место еще темнее. Стоя в тени листвы, Шоусюэ не отрываясь смотрела на землю. Именно здесь, по словам Цюаньнюй, останавливался призрак.

"Здесь определенно чувствуется чье-то присутствие."

Слабый, едва уловимый след призрака.

"Но это..."

— Госпожа Супруга Ворона, что вы думаете?

Цюаньнюй робко спросила из комнаты. Шоусюэ обернулась.

— Без сомнения, здесь появлялся призрак.

Цюаньнюй побледнела и прижала руку к груди. Шоусюэ сделала шаг назад и выхватила из волос цветок пиона. Тихо дунула на него. Цветок тотчас обратился в дым — он заструился, колыхнулся и начал медленно густеть, принимая очертания.

Контуры проступали все отчетливее: пустые глаза, чуть приоткрытые бескровные, синеватые губы. Землистое лицо принадлежало мужчине лет двадцати с небольшим; прическа была растрепана, прядь волос свесилась на лоб, в провалившихся глазницах не было света.

Кап, кап — падали капли воды. У ног призрака растекалась лужа. Нет, не вода. Красное. С подола мужской одежды капало что-то красное. Кровь. От основания шеи до груди — наискось рассечено. Кровь хлестала из раны на шее, не переставая, стекала вниз, пропитывала одежду и капала на землю.

Тонкий пронзительный крик — и Цюаньнюй рухнула на пол. Шоусюэ дунула на дым, и образ мужчины исчез. Она подбежала к упавшей — к счастью, та не лишилась чувств — и вместе с Цзюцзю помогла ей добраться до кушетки.

— Это Со Басю.

Побледневшая Цюаньнюй произнесла имя дрожащим, срывающимся голосом. Дыхание у нее сбилось, и Шоусюэ принялась поглаживать ее по спине, побуждая дышать глубже. После двух-трех медленных выдохов краска начала понемногу возвращаться к лицу Цюаньнюй. Пальцы стиснули белый коралл на поясной подвеске.

— ...Этот призрак — Со Басю.

Попросив служанку принести воды, Цюаньнюй выпила ее и немного пришла в себя. Голос все еще дрожал.

— Вы знакомы?

— Басю... был моим женихом. Мы жили по соседству. Знали друг друга с детства, были друзьями... Хотя и были помолвлены, но не так, как бывает в знатных домах — когда жених и невеста не видят друг друга вплоть до того, как поднимут на свадьбе покрывало. Нет, мы хорошо знали друг друга.

Цюаньнюй говорила медленно, время от времени запинаясь.

— В наших краях есть обычай совершать паломничество к святилищу местного бога перед свадьбой, чтобы сообщить ему о предстоящем союзе. Три года тому назад мы отправились туда. Со мной были мать и служанка, с Басю — его родители и слуги. Дорога до храма в горах занимала два дня туда и обратно, так что это было что-то вроде небольшого путешествия. Паломники спешивались у подножия горы, а дальше шли пешком или ехали в паланкине. Басю был крепкий мужчина, но все остальные — женщины да пожилые, поэтому мы решили отправиться в паланкинах. Но это оказалось ошибкой.

Цюаньнюй вздохнула — и в этом вздохе прозвучала глубокая печаль.

— В первом паланкине ехали родители Басю, во втором — моя мать, в третьем — я. Слуги шли пешком рядом с паланкинами его родителей и моей матери. Басю же пешком сопровождал мой паланкин. Это была горная дорога, потому носильщики не торопились и шли медленно. Так мы и двигались благополучно какое-то время, но потом начался дождь. Он становился все сильнее, передних паланкинов уже почти не было видно, а мой, кажется, все больше и больше отставал. Басю заподозрил неладное и принялся подгонять носильщиков, но они лишь вяло отвечали и не шли быстрее. Я слышала, что среди носильщиков нередко попадаются негодяи — пугают путников и требуют баснословную плату, а то и вовсе грабят. Но разве могла я думать, что такое случится со мной? Мы ведь нарочно нанимали простодушных и честных на вид юношей. Они же решили, что мы с Басю — легкая добыча: охранников-то при нас не было. Среди дождя они наконец обнажили зубы. Бросили паланкин, приставили к нам оружие, потребовали деньги и ценности. Если бы на этом все закончилось, Басю, пожалуй, смирился бы. Но они... хотели также похитить меня. И тогда Басю...

Она помедлила.

— Басю оттолкнул носильщиков и велел мне бежать. Он велел мне догнать паланкин моей матери и позвать на помощь — они ведь не успели уйти далеко. Я побежала. Мои ноги застревали в размякшей от дождя земле, и я падала снова и снова. Никогда прежде я так не проклинала дождь. Когда я привела помощь, Басю уже...

Цюаньнюй судорожно сглотнула, сделала вдох и произнесла хриплым голосом:

— ...Не дышал.

Носильщики бежали, однако их очень скоро схватили стражники. Поскольку они были виновны в ограблении и убийстве, их, естественно, приговорили к смерти. Позже мне сообщили, что они были казнены.

— ...Если бы Басю не отпустил меня тогда, не знаю, что бы со мной стало. И он — он так и не смог отправиться в райские земли и теперь бродит как призрак...

Цюаньнюй закрыла лицо рукавом. Поскольку ее возлюбленный был убит в таких обстоятельствах, неудивительно, что он стал призраком. Шоусюэ подумала, что Цюаньнюй, пожалуй, в глубине души и сама о чем-то догадывалась. Когда Шоусюэ прошлой ночью спросила ее о догадках, Цюаньнюй заколебалась с ответом. Вероятно, отказывалась даже допускать такую мысль. Страшно было осознать, что ее жених стал призраком.

"Но этот призрак..."

Шоусюэ снова подошла к дверному проему и посмотрела наружу.

— Когда ты жила на родине, призрак не являлся, не так ли? И в дверь он так и не вошел.

Она снова обернулась к Цюаньнюй. Та кивнула.

— Есть одно, в чем я уверена.

Шоусюэ указала в сторону дверного проема.

— Этот призрак — посланник. Слуга.

— Слуга?..

Цюаньнюй недоуменно наклонила голову.

— Кто-то его использует и посылает к тебе. Говоря проще — он орудие. Орудие проклятия.

Цюаньнюй широко распахнула глаза.

— Про... проклятия?

— Следы колдовства различимы сразу. Но я не знаю, кто наложил проклятие и какова его цель. Такое сложное проклятие, когда жертву даже не убивают, а просто стоят за дверью комнаты, да еще и в дождливую ночь, не имеет смысла. Я не понимаю его намерений.

Шоусюэ нахмурилась.

"На нынешнем этапе это выглядит лишь как желание запугать Цюаньнюй."

— Обратить проклятие вспять несложно. Но делать это, не понимая умысла, — неразумно. Проклятие такой силы не убьет того, кто его наложил. Хуже того — узнав, что я его отразила, он может наложить новое, более сильное. — Шоусюэ помолчала. — Есть ли у тебя мысли о том, кто способен прибегнуть к проклятию?

Цюаньнюй энергично покачала головой.

— В таком случае, следует немного разобраться.

— Разобраться... о чем вы?

— О твоем окружении.

— Ах... — Цюаньнюй поглядела тревожно. — Вы говорите, что кто-то из близких ко мне наложил проклятие?

— Не будучи связанным с тобой, никто не смог бы наложить проклятие. А раз так — найти его будет проще.

Цюаньнюй втянула голову в плечи и огляделась по сторонам.

— А мне... что мне делать?

— Постарайся вспомнить хорошенько: нет ли у тебя догадок, за что тебя могли проклясть, и нет ли среди твоих знакомых кого-нибудь, способного на колдовство.

— Да... — Цюаньнюй кивнула с напряженным видом.

— А пока я устрою вокруг комнаты защитный барьер. До сих пор, кажется, призрак внутрь не входил, но это на случай, если попытается.

— Да, — выдохнула Цюаньнюй, и рука ее с некоторым облегчением прижалась к груди.

Шоусюэ достала из-за пазухи намотанную на катушку нить и протянула ее от угла к углу по всей комнате.

— ...Подобное колдовство по природе своей принадлежит шаманам. Мое же не приспособлено для таких тонких дел.

Укладывая нить вдоль пола, Шоусюэ тихо бормотала. Принцип тот же, что у защитного круга, некогда наложенного ею на пруд в Зале Цюэфэй. Магия шаманов и искусство Супруги Вороны казались похожими, но в то же время разными. Разными, но похожими. Восходят ли они к одному истоку или это совершенно разные начала?..

Шоусюэ завязала нить перед дверью и поднялась.

— Вот и все.

Цюаньнюй принялась рассыпаться в благодарностях. Шоусюэ слегка смутилась.

— Это не решение, а лишь временная мера.

— Нет-нет, — Цюаньнюй покачала головой. — Зная, что он не войдет, я смогу спокойно спать.

— ...Вот как.

Шоусюэ смотрела на бледное, осунувшееся лицо Цюаньнюй.

"В чем прок проклинать такую хрупкую женщину, не имеющую никакой власти?"

Умысел того, кто наложил проклятие, был ей непонятен. Проклятие — это в любом случае бремя для того, кто его насылает. Если его отразят, можно в зависимости от силы лишиться жизни, а чем могущественней тот, кто отражает, тем опасность больше. Занятие, мало того что хлопотное, так и почти лишенное пользы.

"Должно быть, шаман наславший проклятие, чрезвычайно уверен, что его невозможно снять."

А раз так, то совершенно непонятно, почему он выбрал простую служанку, вроде Цюаньнюй. Если бы это был Гаоцзюнь или кто-нибудь иной, облеченный властью, — другое дело.

Чем дольше Шоусюэ думала, тем глубже залегала складка между ее бровями.

"Дурной запах у этого дела."

Подобные предчувствия обычно оказываются верными.

Шоусюэ направилась было к выходу, чтобы вернуться я в Зал Йемин, как вдруг заметила небольшую процессию, шедшую по внешней галерее. Цюаньнюй тихонько ахнула и торопливо посторонилась.

— Госпожа Супруга Журавль, — шепнула она Шоусюэ. Та посмотрела на приближавшуюся девушку в сопровождении придворных дам. Именно девушку — не иначе. Не та зрелая, утонченная красота, что была присуща знакомым ей прежде наложницам. Нет.

"Бабочка."

Первая мысль была именно такой. Шаг Банся был легок — словно она перелетала с цветка на цветок, не касаясь земли. Подол темно-лилового платья, расшитого серебряной нитью, взметался при ходьбе, обнажая серебряные туфли. Черные волосы, уложенные в двойные петли с ниспадающими прядями, блестели будто мокрые, а темные глаза сверкали, точно солнечные блики на воде.

Прекрасная бабочка, трепещущая крыльями. И бабочка, с открытым любопытством тянущаяся ко всему незнакомому.

Банся пристально смотрела на Шоусюэ своими большими глазами.

— Скажите, вы — Супруга Ворона?

Голос тоже был легким. Встав перед Шоусюэ, она без стеснения разглядывала ее черными блестящими глазами. Ростом чуть выше, и, пожалуй, примерно того же возраста.

— Вы похожи на маленькую птичку.

Вдоволь насмотревшись, Банся произнесла это с удовлетворенным видом.

— Вы знаете птицу сяоцюэ*? Вы очень на нее похожи, правда же?

[*В оригинале 小雀 (Xiǎoquè) — буквально "маленький воробей".]

"Гаоцзюнь тоже так говорил."

Что она похожа на эту птицу. Неужели и правда так похожа?

— Голова у нее черная, а тело белое. На солнце крылышки кажутся серебряными — очень красиво. Я очень люблю серебряный цвет.

Банся прищурилась с довольным видом. Шоусюэ чуть сдвинула брови.

"Неужели она знает, что у меня серебряные волосы?" Нет, вряд ли.

Туфли Банся были сплошь в серебряной вышивке, и шпильки в волосах тоже серебряные. Среди Супруг золотые шпильки — обычное дело, а потому серебро бросалось в глаза. Должно быть, она просто любит его.

— Это Цюаньнюй обратилась к вам с просьбой, верно? Я давно замечаю, что она сама не своя, и беспокоюсь. Когда имеешь дело с призраком, нельзя просто откупиться золотом, чтобы прогнать его. Хлопотно это, когда привычный порядок вещей не действует.

Она склонила голову набок, ища согласия.

— Случаи, когда привычный порядок вещей бессилен, относятся не только к призракам.

— О, правда? Знаете, вы похожи на моего отца.

— Простите? — Шоусюэ не нашлась, что ответить. Разве ее только что не сравнили с птицей сяоцюэ?

— Мой отец тоже такой невозмутимый, как и вы.

Получается, обликом она похожа на птицу сяоцюэ, а нравом — на отца. Ответить на это было решительно нечего, и Шоусюэ промолчала.

— Госпожа Супруга Ворона, как вас зовут?

— ...Лю Шоусюэ.

— Шоусюэ. А я — Банся. Это имя мне пожаловал Его Величество.

"Я знаю." Шоусюэ слегка кивнула.

— Шоусюэ, не выпьете ли со мной чаю? Раз уж мы встретились, я бы хотела услышать вашу историю.

О чем говорить? О призраках? Шоусюэ никак не могла понять эту девушку по имени Банся.

— Чаю не нужно. Я уже ухожу.

Шоусюэ решительно развернулась, взмахивая рукавами. Говорить с Банся о проклятии было, пожалуй, бесполезно. Лучше потом расспросить ее придворных дам. Она мельком скользнула взглядом по служанкам, стоявшим позади Банся. Никого с подозрительным поведением. Они были одеты в изысканные наряды, не хуже Цюаньнюй, и у нескольких на поясе было такое же украшение с белым кораллом. Видимо, это стало популярным.

Шоусюэ торопливо удалялась. Банся, чуть склонив голову набок, смотрела ей вслед.

————— ⊱✿⊰ —————

— Госпожа Супруга Ворона... Госпожа Супруга Ворона!

Шоусюэ направлялась к черному ходу тем же путем, что пришла, когда ее окликнула служанка. Она обернулась: это была та самая, что недавно пристально смотрела на нее. Очаровательная миниатюрная девушка с обветренными, слегка покрасневшими щеками.

— Я... до недавнего времени служила в Зале Цюэфэй.

Девушка нерешительно произнесла это негромким чистым голосом.

— В Зале Цюэфэй...

После гибели Супруги Сороки служанок и евнухов, приписанных к тому дворцу, перевели в другие места. Ворота Зала Цюэфэй были заперты, и теперь там никого не было.

— Это я одолжила госпоже Супруге Сороке одеяние служанки.

Слова были неожиданными, и Шоусюэ широко раскрыла глаза. То самое одеяние — платье служанки, в которое была одета Супруга Сорока, когда тайно пробралась к ней. Оно, значит.

— Тогда... я знала, что госпожа Супруга Сорока от чего-то страдает и мучается. Но я лишь молча дала ей одеяние и ничего больше не сделала.

Голос девушки был тонким и дрожал.

— День ото дня она слабела на глазах. Даже когда не спала, смотрела так, будто блуждает в каком-то кошмаре... Мы, служанки, заметив неладное, должны были немедленно сообщить кому следует. Должны были, но...

Ничего не сделали.

Девушка опустила голову. Сквозь слова сочилось медленное, незаживающее раскаяние. Шоусюэ смотрела на дрожащие ресницы девушки с опущенным взором.

— ...У каждого, кто живет своей жизнью изо дня в день, есть свой предел возможного. Не зря говорят "знай свое место".

Шоусюэ произнесла это тихо.

— Твои руки слишком малы, чтобы спасти Супругу Сороку. Но когда смотришь в прошлое, собственные руки всегда кажутся больше, чем есть на самом деле.

Да, и для нее самой это было так. Она посмотрела на свои руки.

Они могли сделать лишь немногие вещи. И все же ее не покидало чувство сожаления, что она могла бы сделать больше.

— Чем мучиться сожалением, лучше помолись за нее. О том, чтобы душа Супруги Сороки достигла края морей, перешла со временем Звездную Реку и возродилась в новой, здоровой жизни.

"Молитва существует для того, чтобы развеять чувство безнадежности", — подумала Шоусюэ.

— Помолись за нее.

Девушка подняла на Шоусюэ заплаканные глаза и медленно кивнула.

— Благодарю вас. Хорошо, что вы здесь, госпожа Супруга Ворона. Уверена, госпожа Супруга Сорока тоже так думает.

Ее напряженное и измученное лицо смягчилось. Девушка вернулась к своей работе.

— Хорошо, что вы сегодня пришли сюда, госпожа. Ей, должно быть, стало намного легче на душе, — сказала стоявшая рядом Цзюцзю. — Она так хотела, чтобы вы ее выслушали.

— Я не сказала ничего особенного.

— Думаю, особенного и не требовалось. Ей просто хотелось, чтобы вы выслушали ее и нашли для нее слова. Госпожа внимательно выслушала ее и нашла подходящие слова, и этого было достаточно.

— ...Разве этого хватает?

Шоусюэ, Супруга Ворона, не была такой уж значительной особой. И все же находились люди, которых могли спасти ее слова?

————— ⊱✿⊰ —————

Вечером небо заволокло плотными серыми тучами, Казалось, вот-вот пойдет дождь. Ночь стояла душная, без малейшего ветерка.

Шоусюэ сидела на подоконнике и лениво обмахивалась веером. Влажный теплый воздух скользил по щекам. Тьма за окном была не столько глубокой, сколько густой — точно ил, медленно оседающий на дне водоема.

В этой тьме затрепетал крошечный огонек.

Шоусюэ опустила веер.

— Его Величество пожаловали? — тотчас заметила Цзюцзю. — Нужно приготовить чай.

Шоусюэ удивилась, когда Цзюцзю поспешила в сторону кухни.

— В такую духоту чай не очень-то кстати.

— Тогда, может, персики почистить? В колодце есть охлажденные.

— Скорее всего, он сам что-нибудь принес.

— Ах, точно! Интересно, что на этот раз.

Шоусюэ оказалась права. Когда Гаоцзюнь прибыл, его слуга Вэй Цин нес корзину с дынями. Это были сладкие дыни, поднесенные в качестве дара императору.

— Дыни из Тачжоу. Летом лучше них ничего нет.

Сам Гаоцзюнь, впрочем, не выглядел особенно страдающим от жары. По его бесстрастному лицу невозможно было понять — недомогает он или чувствует себя хорошо.

Тем не менее, судя по его свободным одеждам из тонкого шелка, жара все же давала о себе знать. Бледно-синее одеяние освежало взгляд.

— Дыня полезна, потому что помогает рассеивать тепло тела, — сказала Шоусюэ, садясь напротив Гаоцзюня. — В такую душную ночь, когда не можешь как следует вспотеть, жар томит тело изнутри.

— Значит, не зря принес, — коротко ответил Гаоцзюнь.

Голос его, как и всегда, был тих и невозмутим — точно зимняя гора в своем безмолвном величии.

Цзюцзю принесла нарезанную дыню. Гаоцзюнь отправил небольшой кусок в рот и, помолчав, произнес:

— Слышал, ты ходила в Зал Бохэ.

По всей видимости, донес Вэнь Ин или кто-то из его окружения.

— Что-нибудь опасное?

После случая с Супругой Сорокой и Сяо Гаоцзюнь в последнее время, кажется, несколько беспокоился.

— Нет. ...Я полагаю.

Мысль о проклятии мелькнула в голове, и Шоусюэ поняла, что не может утверждать это с полной уверенностью. Гаоцзюнь пристально посмотрел на нее.

— Может, усилить охрану?

— Те, кто умеет держать меч, едва ли умеют колдовать. Бывают случаи, когда это попросту бессильно.

— Шаманов и колдунов мой дед... Яньди вытеснил из дворца. Но меч лучше, чем его отсутствие.

Против Сяоюэ, пожалуй, меч и лук оказались бы куда действеннее. Опасность сама по себе ее не страшила. Но мысль о том, что рядом будет лишь Вэнь Ин — и, возможно, ей придется пожертвовать им, — тревожила сильнее всего.

"Но и увеличивать число людей рядом..."

Шоусюэ отрезала кусочек белой дыни и положила его в рот. Под зубами он лопнул — и рот наполнился прохладной сладкой влагой.

— ...Одного человека. Если пришлешь одного, искусного в своем деле — этого будет достаточно.

Поставишь одного человека рядом — понадобится еще один, чтобы его защищать. И снова, и снова — люди прибавляются. Таков порядок вещей. Вот почему Ли Нян так строго наказывала: не нужно служанок, нельзя держать евнухов, Супруга Ворона должна быть одна.

Чем больше людей, тем больше тех, кто станет щитом и мечом ради нее. Кто сделается крепостью Владычицы Зимы — хочет она того или нет.

Разумом она все это понимала. Понимала — но уже не могла найти в себе силы отринуть всех и вся.

"Я слаба. Стала слабой."

Что с этим делать — она не знала.

— Пришлю кого-нибудь из Лэфанцзы. Эти люди не уступят военным.

Евнухи с правом носить оружие, надзирающие за порядком внутри гарема. Учреждение, подчиненное непосредственно императору. В свое время, когда Сяоюэ напал на Шоусюэ, именно они помогли ей выбраться из той переделки.

Гаоцзюнь чуть обернулся к стоявшему позади Вэй Цину.

— Кого бы выбрать?

— Что скажете насчет Таньхая? Думаю, с Вэнь Ином они сработаются.

Лицо Вэй Цина при этих словах оставалось холодным. Он всегда выглядел недовольным в присутствии Шоусюэ.

Гаоцзюнь коротко кивнул в знак согласия и обернулся к Шоусюэ:

— Завтра же пришлю.

— Слышала, что Супруга Журавль родом из Хэчжоу.

— Да. Младшая дочь семьи Ша Намай. Ша Намай — это...

— Слышала. Знатный род, пришедший с острова Каками.

— Пришедший — это громко сказано, дело давнее. Еще в те времена, когда существовал остров Икафэй.

В давние времена между Сяо и Каками лежал остров Икафэй, служивший перевалочным пунктом, — и корабли обеих стран часто сновали между ними, как по официальным, так и по частным делам. Но в какой-то момент остров ушел под воду, и сообщение между странами стало редким.

— Хэчжоу — хорошее место. Плодородная равнина в кольце гор, есть порты. В последнее время там усиленно занялись шелководством и производят отменные ткани. До столицы неблизко, но по водным путям товары доходят быстро.

Сяо — островная страна, в глубине которой много горных хребтов, поэтому путь в столицу пролегает главным образом морем. Однако водные каналы, соединившие реки еще в эпоху прошлой династии, значительно сократили время в пути.

— Если там производят шелк высокого качества, это хорошо и для торговли с чужеземными странами, а не только для поставки в столицу.

Слова были брошены без особого умысла, однако Гаоцзюнь чуть заметно двинул бровью. Почувствовав, что за этим кроется что-то сложное, Шоусюэ решила не углубляться.

Она переменила тему и отправила в рот еще кусочек дыни.

— Я слышала, имя Банся дал ей ты.

— Да. В роду Ша Намай истинного имени не открывают даже братьям и сестрам. Знают его только родители.

— Весьма властно по отношению к детям.

Зная истинное имя, можно контролировать человека. По всей видимости, в роду Ша Намай власть родителей над детьми сильней, чем в других семьях.

— Говорят, они чтят старших. — Гаоцзюнь помолчал. — Ты виделась с Супругой Журавль?

— Виделась.

— И как она?

— В каком смысле?

— Она мне не по душе.

— Вот как.

Шоусюэ пристально посмотрела на него. Услышать от него нечто подобное было редкостью.

— Я общалась с ней не достаточно много, чтобы судить. Мне она показалась девушкой с добрым нравом.

— Злого умысла в ней нет. Но… ее истинные намерения мне неясны.

— Думаю, это верно для всех.

Шоусюэ сказала это — и все же смысл его слов был ей понятен. Банся неуловима. Что она думает, чувствует ли она расположение или скрытую неприязнь — понять было невозможно.

— Отец Супруги Журавль тоже человек, чьи истинные намерения трудно понять. Ша Намай не занимает должность наместника или чиновника при дворе — однако он истинный хозяин Хэчжоу. Местные влиятельные семьи и чиновники, присланные из столицы, обычно не ладят друг с другом, что вполне естественно. Но отец Супруги Журавль умеет с ними обходиться. Похоже, столичные чиновники у него в руках. — Гаоцзюнь сделал паузу. — Если планируешь посещать Зале Бохэ, будь осторожна.

Значит, дочь человека, которому не доверяет, он взял в гарем намеренно, — подумала Шоусюэ. Это называется заложница.

"Банся — заложница, призванная держать Ша Намай в узде?"

Гаоцзюнь говорил спокойно, но даже он сам не мог разглядеть чувства, скрывавшиеся за его словами. Шоусюэ пришло в голову, что он и отец Банся, пожалуй, похожи друг на друга.

— Если подумать, Супруга Журавль сказала мне, что я похожа на ее отца.

Гаоцзюнь чуть склонил голову набок.

— Нет, не похожа.

— Дело не в чертах лица. По ее словам, мы одинаково невозмутимы.

— Правда?.. — Гаоцзюнь продолжал выглядеть озадаченным.

— А обликом, говорит, похожа на птицу сяоцюэ. Ты когда-то говорил тоже самое.

— ...На сяоцюэ. Она так сказала? — Гаоцзюнь чуть нахмурился.

— Да.

Он помрачнел и замолчал. Должно быть, думал о том, что оперение сяоцюэ бывает серебристым.

— ...Просьба была от служанки Супруги Журавль?

— Да. К ее служанке является призрак.

Гаоцзюнь смотрел на Шоусюэ.

— Тебе не тяжело?

Шоусюэ моргнула. Гаоцзюнь чуть опустил взгляд — казалось, он подбирал слова.

— Жить вот так, что приходят лишь затем, чтобы о чем-то попросить, — разве это не тяжело?

Он говорил о самой жизни Супруги Вороны. Уголки губ Шоусюэ тронула горькая усмешка.

— Слишком поздно спрашивать о подобном.

— Потому и спрашиваю сейчас.

После того, как услышал рассказ Сяо.

— ...Но как бы то ни было — ничего не изменишь. И изменить не дозволено.

Ради покоя и благоденствия Сяо Владычица Зимы должна существовать, и Супруга Ворона не должна выходить в мир как Владычица Зимы.

Шоусюэ не может покинуть дворец — ей суждено провести здесь всю жизнь. И каждое новолуние переживать боль, раздирающую тело изнутри.

Гаоцзюнь молчал, погруженный в какую-то думу. Шоусюэ больше ничего не говорила — лишь смотрела в окно, не отрывая взгляд от тьмы. Прежде, быть может, его доброта вызвала бы в ней раздражение. Но теперь слова Гаоцзюня тихо и безмолвно просачивались в ее сердце, как просачивается в землю дождь.

И это причиняло ей еще большую боль.

Уходя, Гаоцзюнь мельком взглянул на ее пояс.

— Носишь.

На поясе Шоусюэ висело украшение в виде рыбки. Деревянная рыбка, которую вырезал Гаоцзюнь. Плавник был чуть надколот, но Шоусюэ носила ее как есть.

Этот изъян остался с той ночи, когда Гаоцзюнь защитил ее от клинка Сяо.

Шоусюэ тоже опустила взгляд на рыбку и легонько тронула ее пальцами. При каждом шаге та раскачивалась из стороны в сторону — Шоусюэ находила это милым.

— Она... мне нравится.

Слова вышли неожиданно откровенными даже для нее самой. Гаоцзюнь на миг замолчал — должно быть, удивился — а потом произнес:

— Понятно. Это хорошо.

И чуть-чуть — самую малость — улыбнулся.

————— ⊱✿⊰ —————

Тяжелый запах гардении плыл в воздухе. Этот сладкий цветочный аромат заглушал и запах земли после дождя, и горьковатый дух трав. Лепестки, точно впитавшие в себя лунный свет, были, пожалуй, прекраснее всего не под утренним солнцем, а в вечерних сумерках или в глухой полночной тьме — именно тогда их белизна была особенно разительной.

Окутанная дурманящим ароматом гардении, Шоусюэ вновь шла вслед за Цюаньнюй к ее комнате.

— Прошлой ночью призрак тоже приходил. Но ваш защитный круг и талисман придали мне сил — и страх был уже не таким, как прежде.

Цюаньнюй поблагодарила ее. И правда — сегодня лицо у нее было чуть свежее.

— К тому же... теперь я знаю, что это Басю.

Цюаньнюй грустно улыбнулась.

— Пусть даже он стал призраком — я не думаю, что он желает мне зла.

— Призраки меняются. Об этом стоит помнить.

Цюаньнюй послушно кивнула на ее предостережение. Шоусюэ велела Цзюцзю отойти в угол комнаты и отворила дальнюю дверь. Утреннее солнце сюда почти не проникало — здесь было полутемно.

— Вчера, после того как вы ушли, я тщательно все обдумывала, как вы и велели...

Цюаньнюй стояла перед решетчатым окном, напряженно сжимая руки.

— Но так и не поняла: ни за что именно меня могли проклясть, ни кто из окружающих способен на такое. Может, я нечаянно обидела кого-то... Но я не припомню, чтобы ссорилась с кем-либо здесь.

Впрочем, чаще всего обиду наживают, не подозревая об этом. Если подумать, откуда мог взяться мотив, — скорее всего, это связано с повседневной жизнью Цюаньнюй, с окружением Супруги Журавль.

"Может, расспросить других служанок?"

— Все ли придворные дамы Супруги Журавль сопровождали ее со времен пребывания в Хэчжоу?

— Некоторые служили при госпоже Банся еще в Хэчжоу, другие были набраны уже при поступлении в гарем. Но все из Хэчжоу.

Поскольку проклятие появилось еще до того, как Цюаньнюй попала во дворец, велика вероятность, что к нему причастна кто-то из прежних служанок.

— Я хочу побеседовать с кем-нибудь из старых служанок. Будет хорошо, если она окажется любительницей поговорить.

— Старейшая у нас Цзи Лунюй, но она человек строгий — пожалуй, не лучший выбор. Еще есть молодая девушка, ставшая служанкой уже после меня, — ее зовут Тэн Гэннюй. Из-за своего юного возраста она склонна быть слишком разговорчивой...

Шоусюэ велела привести эту Тэн Гэннюй. Цюаньнюй ушла за ней, и вскоре снаружи послышался пронзительный, словно птичьй щебет, голос.

— Сестрица Цюаньнюй, ведь сестрица Лунюй велела мне приготовить цветы! Говорит, нужно украсить спальные покои. А если она спросит, почему еще не готово, вы ведь объясните ей, ладно? Она и без того сердится — то одеяние не то, то благовоние не угодило. Это все потому, что сегодня Его Величество пожалует!

"А? Придет Гаоцзюнь?"

Если подумать, павильон сегодня и правда казался более оживленным, чем вчера. Все готовятся к посещению императора — потому и такая суета.

— Да-да, оправдываться буду я, ты только внимательно выслушай, что скажет госпожа Супруга Ворона. И, пожалуйста, говори потише.

Цюаньнюй, с видом человека, потерявшего всякое терпение, впустила Гэннюй в комнату. Она была одной из служанок, сопровождавших вчера Банся — очаровательная девушка с гладкой кожей и круглыми глазами. Похоже, Гэннюй была из тех, кто не слишком ладит с аккуратностью: и прическа, и платье на ней были слегка растрепаны. Сидящая на стуле Шоусюэ привлекла ее внимание — она смотрела на нее, точно на диковинного зверя, хлопая глазами от удивления.

— Я хочу кое о чем спросить тебя.

При этих словах Гэннюй принялась часто кивать.

— Да-да, сестрица Цюаньнюй говорила мне. Про проклятие, да? Я в этом совсем не разбираюсь. Вы хотите знать, не обидела ли сестрица Цюаньнюй кого? Такого я не слышала. Потому что сестрица Лунюй всех держит в строгости.

Шоусюэ вопросительно взглянула на нее.

— Она говорит: завидовать, злиться и обижаться — это дурно, за это воздастся. Если хранить сердце чистым, то будешь счастлива. Это наставление досточтимой Байяоцзы*.

[*В оригинале 白妙子 (Bái miàozǐ) — буквально "дева белоснежного шелка".]

— ...Байяоцзы?

— Она — божество Учения Восьми Истин. Неужели здесь о ней не слышали? В Хэчжоу это очень известное учение, и храмов уже много построили.

— Учение Восьми Истин...

Что-то знакомое, подумала Шоусюэ. Нет, подождите.

"Это было Учение Лунной Истины..."

То, что создал Луань Бинъюэ. Название очень похожи. Интересно, есть ли между ними связь? Или все подобные учения носят схожие имена?

Шоусюэ знала, что в последнее время по разным землям распространяются новые верования, и Учение Лунной Истины было одним из них. Вера в У Лянь угасает, храмы пустеют и приходят в запустение. Храм Звездной Вороны при Управлении Дунгуань тоже пребывает в плачевном состоянии.

— Почти все здешние служанки — верующие. Сестрица Цюаньнюй тоже. Правда же?

Гэннюй обернулась к Цюаньнюй. Та кивнула.

— После смерти Басю, я долго оплакивала его, но благодаря госпоже Байяоцзы мне стало намного лучше.

Цюаньнюй погладила поясное украшение. Белый коралл. Тот самый, что она без устали перебирала в минуты тревоги.

— Это украшение...

— Это знак принадлежности к Учению Восьми Истин! У меня тоже есть, смотрите.

Гэннюй показала украшение на своем поясе.

— Правда, я ношу его не из веры, а потому что оно красивое, — добавила она беззаботно.

— ...Есть ли у Учения Восьми Истин связь с Учением Лунной Истины?

— Лунной? Как?

Обе — и Гэннюй, и Цюаньнюй — уставились на нее в полном недоумении.

— Ничего страшного, если вы не знаете. Кто такая Байяоцзы?

— Она богиня, поэтому никто ее никогда не видел. Зато есть вужо*. Как ее звать, забыла…

[*В оригинале 巫婆 (Wūpó) — знахарка, гадалка, прорицательница; женщина, выступающая посредником между людьми и духами. Близко к понятию "шаманка", однако в народной традиции обычно относится к практикующей ворожбу женщине более низкого, нежели полноправный шаман, уровня.]

— Госпожа Иньнян, — поправила Цюаньнюй с мягким укором.

— Ах да, точно. Маленькая такая девочка. И еще есть наставник. Вот этот человек всем и заправляет.

Шоусюэ нахмурилась и задумалась.

— Поскольку госпожа Супруга Журавль не жалует богов и всякую набожность, сама она в учении не состоит и белого коралла не носит, но служанкам позволяет делать все, что им вздумается. Хлопот от этого никаких, а госпожа вообще такая — свободная, что ли. Ей нет дела до других людей.

— Ты слишком много болтаешь, сестрица Гэннюй.

— А что, я что-то плохое сказала? По-моему, ничего. Хорошо же, что госпожа не из тех, кто всем указывает. Платьев и шпилек вон сколько раздает. Сестрица Цюаньнюй на днях получила отрез темно-зеленого цвета, но он ведь такой скучный, правда? Там был красивый лиловый, я думаю, тебе стоило выбрать его. Или ты постеснялась сестрицы Лунюй?

Прямолинейная болтовня Гэннюй лилась без остановки, непринужденно перескакивая с темы на тему.

— Нет, тот отрез я взяла нарочно — хочу сшить подарок свекрови.

— Свекрови... это же мать твоего покойного жениха, верно? Ты ведь и раньше посылала ей подарки. Уж прости за прямоту, но вы даже не были женаты, жених умер — зачем так заботиться о его родных?

Гэннюй сказала это с искренним недоумением. Цюаньнюй грустно улыбнулась.

— Его отец и мать — единственная тонкая нить, что еще связывает меня с Басю.

— Вот оно что, — произнесла Гэннюй с видом полного непонимания.

— Они очень беспокоились, когда я отправилась сюда сопровождать госпожу. Ведь гарем — место одновременно великолепное и ужасающее. Я слышал о нем столько историй про призраков…

— Я тоже слышала много слухов. Это же так интересно! — Гэннюй, похоже, была большой любительницей страшных историй.

Цюаньнюй, сама переживающая нечто подобное, нахмурилась.

— Называть это "интересным"… Сестрица Гэннюй...

— Ах, только не говорите сестрице Лунюй! Мы уже договорили? Можно мне идти?

Шоусюэ, погруженная в размышления, встрепенулась и подняла голову.

— Да, можешь идти. Извини, что побеспокоила тебя во время работы.

— Ну что вы. Я рада была найти повод отлынивать. Только это между нами!

Гэннюй лукаво улыбнулась и выбежала из комнаты. Беспокойная девица.

— Простите ее, она совсем не знает манер... Гэннюй из дальней ветви рода Ша Намай, и, судя по всему, воспитывали ее без особой строгости.

— Ничего.

— Зато жизнерадостности ей не занимать, — добавила Шоусюэ, и Цюаньнюй улыбнулась.

— Это правда. Жизнерадостность — большое достоинство. Я и сама, бывает, набираюсь от нее бодрости.

— Такие люди редко встречаются. Тебе лучше держаться рядом с ней.

— Да... вы полагаете?

По лицу Цюаньнюй было видно, что она сыта по горло этой шумной девицей.

Поскольку только эта девушка могла вызвать в ней подобные эмоции, Шоусюэ решила, что Цюаньнюй будет полезно проводить время вместе с Гэннюй.

— Не обижайся, не завидуй, не гневайся и храни свое сердце чистым… — так, кажется?

Таково было Учение Восьми Истин.

— Для уставших людей это учение, должно быть, притягательно.

— Для уставших?

— Обида и гнев очень утомительны. Отпустив их, можно успокоить ум. Но сказать кому-то не обижаться и не гневаться — это, по сути, сказать ему не чувствовать и не думать ничего. Вместо того чтобы говорить, что этого делать не следует, я думаю, полезнее будет смириться с этим. Но, — Шоусюэ опустила ресницы, — для того, кто устал от обиды, порой легче вовсе ничего не чувствовать и не думать.

Цюаньнюй молча слушала, словно обдумывая смысл ее слов.

— ...Учение Восьми Истин. Есть ли среди них шаманы?

От неожиданного вопроса Цюаньнюй растерянно заморгала.

— Шаманы? Да, есть. И среди верующих, и среди смотрителей храмов. И сам наставник, господин Бай Лэй, тоже шаман.

— Если они шаманы, то способны и проклинать.

— Что вы такое говорите! — Цюаньнюй невольно вскрикнула и тут же прикрыла рот рукой. — Вы хотите сказать, что кто-то из Учения Восьми Истин наложил проклятие?

— Навести проклятие — дело непростое. Есть ли в твоем окружении кто-то еще, способный на такое?

— Ну... Но разве не слишком поспешно — подозревать шаманов Учения Восьми Истин лишь потому, что больше некого?

— Я говорю, что это наиболее вероятный вариант. Если бы кто-то из твоих знакомых захотел тебя проклясть, то к кому бы он обратится? Учение Восьми Истин в Хэчжоу настолько распространено, что почти все служанки — его последовательницы. Не так ли?

— И все же... проклятие... не думаю, что люди из Учения Восьми Истин способны на такое.

Цюаньнюй крепко сжала коралловое украшение на поясе.

— После того как убили Басю, я перестала есть и спать. Я так ненавидела тех людей... Но их казнили, и уже ничего нельзя было изменить. Я не знаю, сколько раз проклинала себя за то, что пошла к тому храму, за то, что села в паланкин. Родители Басю привели меня в храм Учения Восьми Истин. Там был наставник. Он сказал: всю свою ненависть, все свои сожаления — оставь здесь. Байяоцзы позаботится о них. И дал мне украшение. Помню, как только я прикоснулась к этому белому кораллу, на сердце стало светло и чисто — словно меня обдул легкий ветерок. В тот момент я действительно почувствовала утешение.

Шоусюэ молча слушала ее.

— ...Байяоцзы позаботится о них...

Она тихо повторила это и посмотрела на дверь.

— Интересно, куда же направляются эти чувства, когда она о них "заботится".

— Что вы имеете в виду?..

Не обращая внимания на растерянность Цюаньнюй, Шоусюэ продолжила:

— Есть разные способы наложить проклятие, но наиболее распространенный: подложить заговоренный предмет тому, кого хотят проклясть. Например, прячут змею, жабу или насекомых среди подарка. Или же дарят гребень, кольцо, ожерелье. Орудий проклятия множество. Не получала ли ты каких-нибудь подарков перед отъездом из Хэчжоу?

— Подарки... Да, родственники давали всякое разное.

— Они у тебя сейчас?

— Не все удалось взять с собой, но кое-что есть.

По просьбе Шоусюэ Цюаньнюй открыла сундук и достала красивую шкатулку из кипарисового дерева с замысловатой парчовой подкладкой.

— Эту шкатулку подарил дядя по матери. Внутри я храню самые дорогие мне подарки. Вот вуаль из тонкого шелка от бабушки с дедушкой по матери. Вот пояс от бабушки с дедушкой по отцу. В Хэчжоу хороший шелк, поэтому тканей дарят много. А вот это от родственников отца...

— А это что?

Шоусюэ указала на небольшой матерчатый сверток, лежавший на самом дне. Тонкий и маленький. Светло-голубая ткань, окрашенная белым цветочным узором.

— Это охранный талисман Учения Восьми Истин от родителей Басю. Они говорили, что нужно подложить его под постель — тогда не будешь знать ни хворей, ни напастей. Но я боялась нечаянно выбросить или порвать, вот и держу в шкатулке.

Шоусюэ развернула сверток. Внутри и правда оказался талисман. На плотной бумаге тушью были начертаны знаки и узоры. Шоусюэ долго молча смотрела на него.

— Что такое?..

— ...Это не талисман от хворей и напастей.

Из уст Цюаньнюй вырвалось тихое "а?".

— Это заклятие. Слова ворожбы. Слова проклятия.

Шоусюэ посмотрела на Цюаньнюй.

— Это орудие проклятия. Один из видов заговоренных талисманов, используемых шаманами. Написал его, по всей видимости, шаман. Если это талисман Учения Восьми Истин — значит, это их шаман. А передали его тебе родители Басю. Притворились, что дарят охранный оберег, и любезно велели подложить под постель. — Шоусюэ помолчала. — Говорят, зарыть орудие проклятия под постелью или спрятать на балке под крышей — самый верный способ.

Лицо Цюаньнюй застыло, на нем появилась легкая улыбка. Спустя мгновение щека ее дернулась, и она открыла рот.

— Простите... вы хотите сказать, что родители Басю проклинали меня?

Шоусюэ не ответила. Талисман говорил сам за себя. И Цюаньнюй лучше нее знала, с какими словами родители Басю преподнесли ей этот дар.

— Не может быть... Нет, они наверняка сами не знали, что это проклятие. Потому что иначе...

Цюаньнюй мелко дрожала. Шоусюэ снова опустила взгляд на талисман. Если родители Басю дали его, не подозревая, что это орудие проклятия, — зачем тогда шаман проклинал Цюаньнюй? И — что важнее всего — посланником этого проклятия был сделан не кто иной, как призрак самого Басю.

Когда Шоусюэ услышала, что Цюаньнюй до сих пор поддерживает близкие отношения с его родителями, она на мгновение подумала, что что-то не так.

В конце концов, Басю убили, а Цюаньнюй все еще жива. Что чувствуют его родители, встречая ее? Как сама Цюаньнюй это воспринимает? — эта мысль беспокоила ее.

Однако высказывать это Цюаньнюй Шоусюэ не стала. Это были лишь ее домыслы. Говорить такое вслух казалось неправильным. То, что было в ее силах, — ограничено.

— Проклятие я верну.

Цюаньнюй резко подняла голову.

— Оно вернется к тому, кто его наслал. К шаману и к тому, кто попросил шамана. Целью было не убить тебя, поэтому смерти не случится. Надеюсь, тот шаман не окажется полным болваном.

Сказав это, Шоусюэ мельком взглянула на талисман. Этот шаман — далеко не болван. Скорее, мастер своего дела.

"Опытный шаман — и такое мелкое, докучное проклятие."

Что за умысел стоит за этим? Шоусюэ нахмурилась.

— Как только проклятие вернется, посланник будет освобожден. Призрак Басю скоро исчезнет. И наконец сможет перейти в райские земли.

Шоусюэ вынула пион из волос. Лепестки на ее ладони обратились в бледно-розовый дым, обвившийся вокруг пальцев. Она подбросила талисман в воздух. Тот медленно закружился, опускаясь — и Шоусюэ дунула на него струей бледно-розового дыма.

Талисман беззвучно вспыхнул. Объятый бледно-розовым огнем, он извивался и метался в воздухе, точно живой. Шоусюэ плавно повела рукой, посылая порыв ветра в сторону двери.

— Возвращайся к своему господину.

Пламя обратилось стрелой, которая стремительно вылетела в дверь. Раздался звук, похожий на треск разбитого стекла. Стрела неслась все выше, все дальше, и в мгновение ока скрылась из виду. В затянутом облаками небе остался лишь слабый бледно-розовый след.

Шоусюэ чуть отступила. Призрак, освобожденный от пут посланника, начал появляться по другую сторону двери, мерцая, словно дымка. Постепенно его очертания становились все четче. С незажившей раной от удара клинка, в одежде, пропитанной кровью — Басю стоял на пороге.

Цюаньнюй бросилась к нему, не говоря ни слова. В дверном проеме она остановилась и, глядя на Басю, разрыдалась.

— ...Басю...

Цюаньнюй попыталась шагнуть навстречу призраку, но Шоусюэ схватила ее за руку и удержала.

— Госпожа Супруга Ворона? Что вы...

Раздался булькающий звук. Цюаньнюй снова посмотрела на Басю. Его рот раскрылся, и из него хлынула кровь. Широко распахнутые глаза были устремлены прямо на Цюаньнюй. Но взгляд этот не был ни нежным, ни ласковым.

В нем темной мутью стояли горе и гнев.

— Цю...аньнюй...

Булькая кровью, Басю попытался говорить.

— По...чему... ты... бе... жала... Бросила... меня...

Бульк. Бульк. С каждым словом из раскрытого рта пузырилась кровь вперемешку со слюной.

Басю протянул к Цюаньнюй руку. Она была в крови.

— Предательница.

Голос прозвучал отчетливо, глухо отдаваясь в воздухе. Призрачный силуэт колыхнулся, как зыбкое марево, и, будто выгорая изнутри, стал исчезать — сначала пальцы, затем ладони, пока все тело не растаяло в воздухе. В конце осталась лишь тусклая полутьма.

Цюаньнюй осела на пол. Ее глаза были широко открыты, она даже не моргала. С края век катились слезы, текли по щекам, капали на одежду и на пол — оставляя темные следы.

— ...Неужели Басю умер с такими мыслями?

Изо рта Цюаньнюй вырвался безжизненный, опустевший голос, словно от нее осталась лишь оболочка.

— Он думал, что я... бросила его и убежала, что я предала его...

Она опустила голову и смотрела в пол.

— Тогда я и правда... я убежала. Пока Басю задерживал носильщиков, я сказала себе: "Побегу, позову на помощь" — и ушла. Это правда. Но... я понимала, что вряд ли Басю выживет. И если бы я осталась и помогла Басю, меня тоже могли убить. Я... боялась. Боялась смерти. Поэтому, когда Басю крикнул "беги" — я воспользовалась этим и убежала. Если сказать, что я бросила его, — так оно и есть.

Слезы текли не останавливаясь, но Цюаньнюй не вытирала их; взгляд ее блуждал в пустоте.

— Может, лучше было умереть вместе с Басю? Этого ли хотели его родители, проклявшие меня? Этого ли хотел сам Басю — чтобы я умерла рядом с ним? Не ошибка ли, что я до сих пор жива?

Цюаньнюй рухнула на пол и зарыдала. Шоусюэ смотрела на ее дрожащее тело.

"Это — я," — подумала она. Страх, о котором говорила Цюаньнюй, Шоусюэ знала слишком хорошо. Страх, ужас — и руки, крепко обхватившие колени, и дрожь. Так она смотрела, как погибает мать.

Какие мысли были у матери тогда, когда она убегала, бросив Шоусюэ?

Неизвестно. Из всего, что связано с призраками, Шоусюэ знает лишь самую малость.

— ...Я же говорила, что призраки меняются.

Шоусюэ тихо заговорила

— Чувства человека многогранны. Ты говоришь, что боялась — и Басю, наверное, боялся смерти не меньше. Он кричал тебе "беги" — и одновременно, должно быть, где-то в глубине души не хотел, чтобы ты уходила. Разве это не странно?

Цюаньнюй подняла голову. Щеки были мокрыми от слез.

— Призрак, явившийся сейчас, показал лишь одно из чувств. Когда призрака используют как орудие проклятия, из него вытягивают и эксплуатируют именно обиду и горе. Наложила свой отпечаток и воля тех, кто наслал проклятие, — родителей Басю. Все это смешалось воедино.

— Но… — продолжала Шоусюэ ровным голосом.

— Но даже несмотря на это, Басю выбрал позволить тебе сбежать. Ты никогда не должна забывать об этом. Чувства непостоянны и их трудно истолковать, но поступки никогда не меняются, сколько бы времени ни прошло. Как бы то ни было — ты живешь, потому что так решил Басю. Не отвергай его выбор.

"Ах, точно."

Произнося каждое слово для Цюаньнюй, Шоусюэ чувствовала, как что-то движется в ее собственном сердце.

"Я все это время... отвергала выбор матери."

На самом деле, где-то глубоко внутри она всегда обижалась на отчаянное решение матери. Если бы мать умерла рядом с ней тогда, ей не пришлось бы мучиться мыслью о том, что она бросила ее и убежала.

Ну что ж…

Цюаньнюй слегка приоткрыла рот, глядя на Шоусюэ влажными глазами. Затем низко поклонилась.

Послышалось тихое хриплое "да".

— Цзюцзю.

Шоусюэ позвала Цзюцзю, замершую в углу комнаты. Та, не дыша следившая за происходящим, торопливо выпрямилась.

— Да?

— Позови Тэн Гэннюй. И мне нужна горячая вода.

Цзюцзю быстро вышла из комнаты. Шоусюэ посмотрела на Цюаньнюй.

— Пусть эта девушка побудет с тобой некоторое время. Она — сгусток жизненной энергии.

Шоусюэ немного помолчала.

— Проклятие не предназначалось для того, чтобы принести тебе смерть. Родители Басю тоже не заходили так далеко. Просто... им некуда было деть накопившуюся боль.

Невыносимые чувства, которым некуда было идти, — они вложили их в проклятие и избавились от них.

Шоусюэ думала о шамане, наложившем это заклятие. "Всю свою ненависть, все свои сожаления — оставь здесь," — так говорил настоятель Учения Восьми Истин. Быть может, родители Басю тоже вложили свою боль в талисман и оставили ее там. И освободились от страдания. А шаман обратил доверенную ему боль в проклятие.

"Как мерзко", — подумала Шоусюэ. Чувства, не имеющие выхода, не должны превращаться в проклятие. Разве это спасение?

— Для невыносимых чувств нужно не проклятие. ...Наверное, нужна молитва.

"Наверное" — это все, что она смогла сказать. Возможно, молитва тоже проклятие. И все же Шоусюэ предпочла бы молиться, а не питать ненависть.

Цзюцзю вернулась с кипятком, следом вошла Гэннюй с растерянным видом человека, не понимающего, зачем его позвали.

— Присмотри за Цюаньнюй, — сказала Шоусюэ и вышла через дальнюю дверь на улицу.

В полутьме влажный воздух плотно обволок кожу. Похоже, ночью будет дождь. Но призрак, так долго стоявший здесь, больше не придет.

————— ⊱✿⊰ —————

Несмотря на отсутствие ветра, медные пластинки на знаменах, развешанных по всей комнате, шелестели друг о друга. В центре стоял мужчина в каменной маске. Белые длинные одеяния, черные с проседью волосы не были убраны ни в прическу, ни под головной убор — просто стянуты сзади в петлю.

"Проклятие вернулось."

Раздался сухой, резкий звук — словно что-то твердое трескалось и ломалось. Одна из медных пластинок раскололась надвое. За ней другая, третья — комнату наполнил режущий слух треск. Мужчина тихо выдохнул, поджав тонкие губы. В то же мгновение маска разлетелась на куски и упала на пол. По лбу тянулась тонкая струйка крови. Он небрежно вытер ее платком, извлеченным из-за пазухи, и уставился в пустоту.

— ...И только-то?

Голос звучал низко, словно стон. Лицо его было таким же бледным, как и одеяние; глаза — острые и раскосые. Ему было за сорок, но определить его возраст было сложно; он казался одновременно зрелым и молодым. Высокий, с прямой осанкой, с продолговатым лицом, на котором лежала нервная тень.

— Похоже, У Лянь Няннян действительно слабеет.

Он бросил это с некоторой горечью и вышел из комнаты. По внешней галерее спустился в сад и направился к беседке.

"Она наверняка здесь."

Так и оказалось: в беседке на стуле, свернувшись по-кошачьи, спала девочка. Лет десяти, не больше — ее лицо все еще выглядело невинным. Белая майка местами была испачкана грязью, словно она играла в саду. Мужчина нахмурился.

— Иньнян.

Он раздраженно окликнул ее, но девочка не проснулась. Мужчина вздохнул и уже двинулся было прочь из беседки — но вдруг остановился и обернулся. Снял длинную верхнюю одежду и тихонько накрыл ею спящую, свернувшуюся клубком девочку.

— Господин Бай Лэй!

По галерее послышался торопливый топот. Мужчина тихо вышел из беседки навстречу зовущему.

— Что случилось?

— Вот вы где. Ах, вы ранены?

Молодой слуга взглянул на лоб Бай Лэя и разволновался сверх всякой меры.

— Царапина. Ничего. Лучше скажи, зачем пришел.

— Д-да, господин зовет вас.

Бай Лэй мельком взглянул в сторону беседки и кивнул юноше.

— Понял. Сейчас иду.

Он быстро зашагал по галерее. Юноша-слуга поспешил следом. На поясе юноши и на поясе самого Бай Лэя раскачивались украшения из белого коралла.

Глава 2 - Царь черепах

Таньхай, новый евнух, присланный Гаоцзюнем, оказался не таким, как она себе представляла.

— Вэй Цин говорил мне, что с тобой легко ужиться, потому я полагала, что встречу человека смирного нрава, — произнесла Шоусюэ.

Вэнь Ин ответил с предельно серьезным выражением лица:

— Кажется... это проделки Вэй Цина. Попытка насолить.

— Насолить? Мне?

— Нет. Мне.

Шоусюэ пристально смотрела на Вэнь Ина.

— ...Ты плохо ладишь с Таньхаем?

— Он мне не нравится.

Сказав это с невозмутимой прямотой, достойной восхищения, он добавил:

— Однако в деле охраны мы с ним действительно способны восполнять слабые стороны друг друга.

— То есть?

— Таньхай искусен в стрельбе из лука. Я же хорош в рукопашном бою.

— Понятно — ближний бой и дальний... Ах, постой-ка. Уж не Таньхай ли пустил стрелу, когда Сяоюэ напал на нас?

Вэнь Ин кивнул.

— Именно он пронзил стрелой плечо Сяоюэ.

"Что ж — коль уж сам Вэй Цин его рекомендовал, должно быть, он действительно хорош."

Но…

— Госпожа Супруга Ворона, Хунцяо почистила для вас грушу!

Держа в руках чашу, полную нарезанных груш, Таньхай вошел в комнату. В другой руке он нес нечищеную грушу и уже вовсю ее грыз. Ростом он был чуть выше Вэнь Ина; черты лица хранили некое врожденное изящество, а миндалевидный разрез глаз делал его по-особому пленительным. Но он был беззаботен, как ветер, и свободолюбив, как дитя природы.

— Таньхай, — голос Вэнь Ина был резок и холоден. — Знай свое место.

— Ого, замечания стали короче!

— Мы перед госпожой. Позже я объясню все по порядку.

— Да разве ж все это упомнишь?

Судя по всему, он сам понимал, что его манеры настолько дурны, что упомнить все замечания попросту невозможно.

— Скажу тебе лишь одно. Никогда не держи чашу одной рукой.

— И все?

— Если держать чашу обеими руками — ты не сможешь держать или есть грушу.

— Хм. Ясно.

Произнеся это без малейшего раскаяния, Таньхай поставил чашу на низкий столик.

— Позвать Исыху? Он играет с Синсином на улице.

Шоусюэ молча кивнула в ответ на слова Таньхая. Он улыбнулся и вышел из покоев.

Похоже, можно понять, как ему, несмотря на свою невоспитанность, удавалось выживать во дворце. В нем была такая милая непринужденность и чувственная притягательность, что злиться на него было совершенно невозможно.

— Простите меня, госпожа.

Вэнь Ин, утомленный этим коротким разговором, явно был очень раздражен. Шоусюэ ответила: "ничего" — и в самом деле, ничего особенного не произошло.

Таньхай привел Исыху, державшего на руках Синсина. К ним присоединилась и Цзюцзю с остальными, и они все вместе принялись есть груши.

С появлением Таньхая в Зале Йемин стало еще шумнее прежнего. Та строгая, жутковатая атмосфера, что окружала павильон Супруги Вороны, днем рассеивалась без следа.

Но в последнее время покоя не было и ночью.

— Госпожа Супруга Ворона, вчера ночью к вам снова приходил гость, — облокотившись на дверной косяк и откусывая грушу, сказал Таньхай.

— Да...

Шоусюэ отправила в рот кусочек груши и кивнула. Груша была хорошо охлаждена, сочна, и в духоту ее вкус казался живительным, точно глоток свежего воздуха.

— С таким количеством ночных посетителей одного стража явно недостаточно. Правильно сделали, что взяли меня.

— Нет, я не имела в виду ничего подобного...

Тех, кто приходит в Зал Йемин, становится все больше.

"Плечи в последнее время страшно ломит. Уж не порча ли на меня наведена?"

"К моей сестре пришли свататься — не могли бы вы сказать, хороша ли эта партия?"

"Есть ли какие чары, что помогут в любви?"

Таковы были люди, все чаще переступавшие ее порог. Каждого тяготило свое, это Шоусюэ понимала — и все же недоумевала: отчего они валят толпой?

— На днях вы согласились выслушать просьбу придворной дамы из Зала Бохэ, — прожевав хрустящий кусочек груши, произнесла Цзюцзю. — И дворцовую служанку утешили. Вы ведь прежде и в Зал Фэйянь наведывались, и с Цветочной госпожой дружбу водили — вот постепенно и перестали слыть загадочной страшной наложницей. Все начинают понимать, что вы добры сердцем, госпожа.

Цзюцзю радостно рассмеялась.

Шоусюэ почувствовала слабость. Как, черт возьми, дошло до этого? То, что когда-то было отдельными решениями, теперь сложилось воедино и навсегда изменило мир вокруг нее.

"Именно поэтому ни одно из них нельзя было себе позволять."

Ни оставлять при себе служанку, ни спасать евнуха, ни принимать подарки. Она знала, что это неправильно, но все же каждый раз делала этот выбор.

Смутная тревога жгла грудь, точно уголек под пеплом.

Это было неправильно. Это определенно было неправильно.

Но как исправить это теперь? Бросить все и снова остаться одной было уже невозможно.

— Раз так вышло, может, стоит немного увеличить число служанок... — тихо пробормотала Цзюцзю. — Хотя если придворных дам станет много, это будет неприятно.

Шоусюэ взглянула на нее; Цзюцзю смущенно повела плечами.

— Я же буду ревновать.

— Ревновать?..

— Вы такая добрая, госпожа, что и к другим служанкам непременно привяжетесь.

Шоусюэ чуть склонила голову, поразмыслила и произнесла:

— Мне достаточно, если прислуживать будешь только ты.

— Правда?! — Цзюцзю просияла.

Шоусюэ посмотрела на нее с искренним недоумением.

"Неужели это и впрямь так радостно?"

— Госпожа Супруга Ворона, похоже, не знает, что такое ревность, — произнес Таньхай.

Когда Шоусюэ повернулась к нему, он прищурился. На лице его, как обычно, сияла легкая, беззаботная улыбка.

— Если говорить о том, знаю ли я ее по собственному опыту — пожалуй, нет.

Таньхай кивнул, не убирая улыбки с лица. Вэнь Ин, вытиравший руки Исыхе, то и дело бросал на него беспокойные взгляды — по всей видимости, опасаясь, что тот снова скажет что-нибудь дерзкое.

— Верно, вам еще только предстоит узнать.

Слова прозвучали почти как пророчество. Шоусюэ разглядывала лицо Таньхая. Среди гадательных искусств есть и такое: по случайным словам чужой речи угадывать свое будущее. Обратишь внимание на слово "смерть" — значит, скоро умрешь. Таньхай, по всей видимости, произнес эти слова без всякого умысла — и все же они проникли в грудь Шоусюэ неслышно, точно тени, и осели на самом дне.

— Кстати, вы слышали тот слух? — голос Таньхая стал странно оживленным, точно он намеренно разгонял застоявшийся воздух в покоях. — Я услышал его в Лэфанцзы, где прежде служил. Говорят, во Внутреннем дворце бродит призрак.

Это был вовсе не тот тон, каким следовало рассказывать подобную историю — Цзюцзю сморщилась с явным неудовольствием. Таньхай же не обратил на это ни малейшего внимания и продолжал болтать.

— Говорят, что по ночам во дворце бродит призрак старого слуги.

— Старого слуги? — удивленно пробормотал Исыха.

Таньхай улыбнулся ему и пояснил:

— Это значит — пожилой слуга.

— Похоже, он не евнух. Судя по форме головного убора и одежде, он из древних времен. Ходит, согнув спину, в изношенной одежде, шатаясь и еле держась на ногах. Держит в руках какой-то маленький сосуд и тащится, волоча ноги.

— Жалкое зрелище — добавил он.

— Призрак, поселившийся во Внутреннем дворце...

— Именно. Этот слух появился совсем недавно — я впервые услышал его на днях.

— Отчего же призраку из глубокой древности вздумалось объявиться лишь теперь?

— Кто знает. Это всего лишь слух. Не знаю, правда это или нет.

— Неужели ты не знаешь никого, кто видел его своими глазами?

— Не знаю, — без тени смущения ответил Таньхай. — Это разговоры из Внутреннего дворца, а мне, служащему в гареме, там делать нечего.

Внутренний дворец — обитель императора, гарем — обитель наложниц. В каждом из них свои евнухи, и пути их редко пересекаются.

Шоусюэ вздохнула.

— Подобных историй, где правда от лжи неотличима, здесь в достатке. Слышать их мне уже наскучило.

— Помилуйте, госпожа Супруга Ворона, именно самые пустячные слухи и важны. Слухи — это кладезь информации. Они могут раскрыть неожиданные секреты. Кто хочет ловко держаться при дворе, тому не помешает иметь чуткий слух.

— Значит, вот как ты до сих пор оставался невредим.

Таньхай расплылся в любезной улыбке.

— Я вам пригожусь, госпожа. Если понадобятся какие-то сведения — я раздобуду.

— Здесь мне сведения о ближайшем окружении особо не нужны. Можешь не стараться, — сказала Шоусюэ и добавила: — Только не делай ничего опасного.

— Хм, — Таньхай растерянно захлопал глазами. — Госпожа Супруга Ворона... как бы это сказать...

Он в явном замешательстве почесал за ухом.

— Она добра сердцем, — вставила Цзюцзю.

— Не то, чтобы добра... скорее, простодушна.

— Эй! — Цзюцзю сверкнула глазами.

— Ходить по опасным тропам — мое ремесло. Мне впервые говорят не делать ничего опасного.

Таньхай прищурил глаза, оценивая Шоусюэ, и вдруг на его лице появилась легкая улыбка. Он мельком посмотрел на Вэнь Ина, и снова вернул взгляд к ней.

— Слушаюсь, госпожа. Я не стану совать нос в опасные дела. Но если опасность настигнет вас — я приложу все силы, чтобы отблагодарить за вашу доброту, проявленную к такому, как я.

Они едва познакомились, и Шоусюэ не могла понять, насколько искренни были эти слова. Она не стала искать в них скрытого смысла и, приняв их как есть, кивнула:

— Хорошо.

Таньхай снова принял прежний любезный вид.

— И все же, госпожа, не стоит пренебрегать сведениями о происходящем вокруг — такое беспечное отношение может сыграть с вами дурную шутку. Возможно, до сих пор все было хорошо, но теперь…

— Почему?

— Потому что вы уже не та Супруга Ворона, какой были. Вы более не загадочная наложница, что скрывается в глубине гарема. Вы близки с Его Величеством. А это плохо. Очень плохо.

Об этом же настойчиво твердил ей и прежний Дунгуань Юй-юн.

— По какой причине?

— Главный секретарь Юнь встревожен. Он первый министр. Его внучка — Хуанян, Супруга Утка. В гареме у главного секретаря Юня есть свои "уши": он подкупает дворцовых служанок и евнухов, чтобы получить информацию. Его смущает внезапная связь Супруги Вороны, которую он раньше игнорировал, с государем. Информации о Супруге Вороне очень мало. Он отчаянно пытается выяснить, что вы за человек и насколько близки с Его Величеством.

— ...Разузнает — и поймет. Это не те отношения, из-за которых ему следует беспокоиться.

— Это еще как сказать. Наложница, не разделяющая постель с Его Величеством, не подарит наследника, а потому не угроза — это правда. Однако в некоторых случаях это может быть еще более проблемно.

Отчего? Шоусюэ нахмурилась.

— Производить наследников — долг государя, поэтому Его Величество уделяет внимание своим наложницам. Ваши отношения с ним в эти рамки не укладываются, и все же Его Величество не перестает навещать вас…

— ...Он не из тех, кто выказывает доброту из чувства долга.

Такой ловкости у Гаоцзюня попросту нет.

Таньхай снова улыбнулся, и было непонятно, что именно он задумал.

— Вот именно в этом все и дело.

— Что ты имеешь в виду?

— Вы мне тоже понравились, госпожа. Так что я соберу полезную информацию, но без лишнего риска. Иначе я точно вляпаюсь в неприятности.

Сказав это, Таньхай распахнул дверь и вышел. Должно быть, отправился на обход.

Вэнь Ин тихо вздохнул. Шоусюэ опередила его:

— Странный человек.

— Не столько странный, сколько своевольный.

Вэнь Ин явно был утомлен, но лицо его, тронутое легкой печалью, казалось в этот миг особенно прекрасным. Шоусюэ смотрела на него, не отрываясь, поэтому Вэнь Ин спросил:

— Что-то не так?

Она качнула головой. Высказать вслух то, что пришло на ум, значило лишь смутить его еще больше. Но Цзюцзю, нимало не смущаясь, произнесла:

— Красивый человек красив, даже когда у него унылое лицо.

Исыха серьезно кивнул. Вэнь Ин с растерянным видом снова глубоко вздохнул.

————— ⊱✿⊰ —————

Вчерашний дождь промчался и ушел, оставив на листьях лотоса бесчисленные капли, сверкавшие теперь в утреннем свете. Бутоны, напитавшись влагой, казались набухшими и тяжелыми. Гаоцзюнь прищурился от слепящих бликов и оперся рукой о перила. Крытая галерея, смотревшая на лотосовый пруд, была погружена в тень, однако от духоты это не спасало. Вэй Цин обмахивал его веером, но когда из-за угла галереи показался советник Мин Юнь, Гаоцзюнь жестом отослал евнуха прочь. Мин Юнь поклонился, и он движением руки пригласил советника подойти ближе.

— Утренний совет затянулся. Я этого ожидал, и все же...

Главным предметом обсуждения было замещение двух освободившихся должностей.

Отец Супруги Сороки, Цинь Сяоцзин, занимавший пост заместителя главы Императорской Канцелярии, был понижен в должности до провинциального чиновника; старший чиновник Ведомства чинов лишился своего места — за то, что по просьбе Юй-юна устроил проникновение Сяоюэ в гарем. Два поста опустели, и вокруг того, кем их заполнить, разгорелся нешуточный спор.

— Главный секретарь Юнь тоже не уступал, — произнес Мин Юнь.

— Этого и следовало ожидать... и все же.

Главный секретарь Юнь Юндэ настаивал на людях из знатных семей, тогда как Мин Юнь предлагал выходцев из незнатных — тех, кого в народе звали "холодными кланами"*. Мнения разошлись непримиримо.

[*"Холодный клан" — семья, не имеющая влияния на политику страны.]

— Еще не так давно Императорская Канцелярия была блестящим поприщем для знатных семей, а Ведомство чинов — их оплотом. Они из кожи вон лезут, чтобы вернуть утраченное.

Прежде сыновьям знатных семей было достаточно одного имени, чтобы занять пост чиновника. Этот порядок сохранился и ныне, однако престижные должности занимали по большей части те, кто блестяще выдержал государственные экзамены. Впрочем, отпрыски знатных семей, располагавшие достаточно временем и средствами для учебы, почти без труда проходили через это испытание — если только не были крайне глупы. Потому и среди высших чиновников по-прежнему немало людей знатного происхождения. Однако "располагающих достаточным временем и средствами для учебы" становилось все больше и среди других: богатые купцы, крупные землевладельцы, могущественные местные кланы — именно эти люди набирали силу в правительстве.

— Особенно им хотелось вернуть позиции в Ведомстве чинов, поскольку это дает возможность назначать чиновников. Если им это удастся, мы снова вернемся во времена, когда знатные семьи правили всем безраздельно.

Мин Юнь сделал жест рукой, словно кладя камень на доску для го.

— ...Так, по крайней мере, они полагают, — добавил он и покачал головой.

— Жизнь не движется вспять. А значит, и управление государством должно двигаться вперед.

Гаоцзюнь молча смотрел на лотосы. В конечном счете он выбрал тех, кого рекомендовал Мин Юнь. Лицо Юнь Юндэ — такое, словно его предали, — до сих пор стояло перед ним.

Мин Юнь был незнатного рода — он родился сыном богатого столичного купца. Когда он выдержал государственные экзамены, могущественные семьи еще держали в руках все нити власти, и сыну торговца, пусть даже блестяще сдавшему экзамены, путь к чиновной службе был почти закрыт. Таким людям оставалось лишь место фанся при Управлении Дунгуань да так называемые "внеуставные должности" — те, что не предусматривались законом.

Мин Юнь долгие годы служил таким чиновником в провинции. Его способности разглядел и выбрал своим зятем сам Юнь Юндэ — он же рекомендовал Мин Юня в качестве ученого в Академию Хунтао. Юндэ был прозорлив: Мин Юнь стал первым среди ученых, заняв должность главы Академии Хунтао. Если Юндэ был правой рукой Гаоцзюня, то Мин Юнь — левой.

— Главный секретарь Юнь — глава знатного рода Юнь, одного из самых влиятельных в стране...

Мин Юнь произнес это как-то отстраненно и суховато.

— Раз уж он признал тебя, полагаю, ему безразлично, из знатной ты семьи или из скромного клана.

— Не уверен.

Мин Юнь чуть усмехнулся. Его интеллектуальная, строгая внешность словно обрела особую выразительность.

— Взять кого-то в зятья и позволить ему перехватить власть — разные вещи.

Временами на лице Ми Юня мелькала горькая усмешка. По всей видимости, он испытывал некоторую обиду по отношению к знатным семьям.

— ...Хотелось бы не упустить таких людей, как ты, — произнес Гаоцзюнь, пытаясь увести разговор в сторону, хотя подобное у него получалось плохо. Мин Юнь, похоже, почувствовал это и подхватил:

— Нынче уже не случается так, чтобы человека отвергли из-за недостаточно высокого происхождения. И все же для тех, у кого нет ни состояния, ни влиятельных покровителей, двери по-прежнему закрыты.

Он сделал небольшую паузу.

— Кстати, именно с этим связана просьба, с которой я хотел обратиться к Вашему Величеству.

— Говори.

— Есть один мой знакомый со времен моей службы в провинции. Он занимал должность заместителя наместника в Хэчжоу.

Заместитель наместника — должность внеуставная.

— Как Вашему Величеству известно, таких людей назначает не столица, а непосредственно государственные чиновники по своему усмотрению. Этот человек необыкновенно талантлив — его наперебой переманивали из одного места в другое. Что неудивительно: государственные экзамены он сдал с наивысшим результатом. Но...

— Его отвергли с порога?

— Именно так. Он, по всей видимости, круглый сирота и был усыновлен в возрасте четырнадцати-пятнадцати лет. Он и сам рассудил, что лучше свободно трудиться в провинции, нежели пробиваться в столицу и терпеть ограничения — потому и оставался провинциальным чиновником.

— И теперь решил перебраться в столицу?

— Нет, это я его уговорил. Он сказал, что намерен оставить должность заместителя наместника в Хэчжоу: похоже, что-то пришлось ему не по нраву. Вот я и предложил ему служить при мне. Разумеется, Академия Хунтао подчиняется непосредственно Вашему Величеству — так что это возможно лишь в том случае, если Вы соблаговолите дать согласие.

— ...Хэчжоу.

— Да. Родина Супруги Журавль. Там непросто — что государственному чиновнику, что внеуставному служащему: без умения ладить с домом Ша Намай долго не продержишься.

— Значит, он не сошелся с домом Ша Намай?

— По всей видимости.

— Тебе известны подробности?

— Нет, — Мин Юнь выглядел озадаченным. — Тех, кто перебирается с места на место из-за разлада с местными влиятельными людьми, немало... Мне следует разузнать? Он сейчас гостит у меня в доме.

— Нет, — Гаоцзюнь немного подумал. — Приведи его в Академию Хунтао.

Мин Юнь слегка расширил глаза.

— Ваше Величество собирается встретиться с ним лично?

— Полагаю, мне все равно придется с ним встретиться. Твоей рекомендации достаточно, чтобы не сомневаться, но мне интересно посмотреть, какой он человек.

— Разумеется. — Мин Юнь кивнул. — В подходящий день я приведу его.

— Хорошо. Как его зовут?

— Линху Чжицзи. Родом из Личжоу, что к северо-востоку от столицы.

"Личжоу..." — пробормотал Гаоцзюнь.

Земля, где погиб возлюбленный Хуанян. Он стал жертвой беспорядков устроенных Учением Лунной Истины.

"Какое странное совпадение," — подумал он, уже собираясь завершить разговор, когда появился Вэй Цин.

— Главный секретарь Юнь...

Не успел он договорить, как из-за угла галереи торопливо вышел сам Юнь Юндэ. Шаг у него был твердый, совсем не старческий.

— Что случилось? Срочное дело?

— Разве меня принимают лишь по срочному делу? — ответил Юндэ, совершив поклон.

Гаоцзюнь невольно усмехнулся.

— Не передергивай. Подходи, полюбуемся вместе на лотосы.

Он указал на место рядом с собой. Мин Юнь отступил, уступая ему место. Юндэ смерил Мин Юня острым взглядом. После утреннего заседания он явно был не в духе.

— В последнее время вы оба, похоже, намеренно отстраняете этого старика.

— Кто сам называет себя стариком — не старик. То, что я не принял твоего мнения, не означает, что я хочу тебя отстранить. Не дуйся.

— ...Ваше Величество, не пытайтесь так небрежно успокоить меня.

Гаоцзюнь хотел было унять его раздражение, но добился обратного. Юндэ побагровел.

Открыто выказывать императору столь сильные чувства мог из всех сановников, пожалуй, лишь он один. Наставник, не изменявший Гаоцзюню ни в дни, когда он был наследным принцем, ни в годы опалы, ни при восстановлении в правах, ни на восшествии на престол.

— Я в самом деле не хочу тебя отстранять. Ты ведь знаешь это, Великий наставник Юнь.

Гаоцзюнь обратился к нему так, как звал его в детстве. Юндэ на мгновение взглянул на него с ностальгией — и лицо его стало еще печальнее.

"Он постарел."

Глядя на него, Гаоцзюнь ощутил холодную, безмолвную боль — словно лезвие тихо вошло в грудь.

Юндэ принес извинения за дерзость и удалился. Когда его сгорбленная фигура скрылась в дальнем конце галереи, Мин Юнь негромко произнес:

— Главный секретарь Юнь, вероятно, собирался дать вам совет в отношении внеуставных чиновников.

— Внеуставных чиновников?

— В провинциях они уже обладают бо́льшей властью, чем чиновники назначенные из столицы, и влияние последних тает с каждым годом. Вдобавок, чтобы платить жалованье внеуставным служащим, им для удобства присваивают официальные ранги — и эти ранги становятся пустым звуком. Когда законные должности превращаются в фикцию, а внеуставные чиновники забирают себе все влияние, сама система установлений теряет смысл*.

[*В этой фразе Мин Юнь критикует потерю централизованного контроля над провинциями и разложение государственной системы Рицуре — 律令制度, где 律 (рицу) — уголовные нормы; 令 (ре) — административные и гражданские установления.

Система Рицуре — древняя государственная модель управления, в первую очередь времен династии Тан, заимствованная Японией из Китая и внедренная в Японии в VII–VIII веках.]

Именно об этом он с горечью говорит в последнее время.

Внеуставные должности были удобны. Их начальников назначал император, а те, в свою очередь, могли нанимать подчиненных без оглядки на столицу. Они не были скованы сводом законов — это следовало уже из самого их названия. Служба, призванная заполнять пустоты там, куда не дотягивались руки обычных чиновников, — и вот она уже пожирала то самое, что должна была лишь дополнять.

"Мин Юнь тоже обеспокоен этим, как и Юндэ", — подумал Гаоцзюнь, мельком взглянув на его профиль.

Юндэ боялся, что его вытеснит Мин Юнь. Ученый Академии — тоже внеуставная должность.

"Пять лет назад... нет, три года назад Юндэ не стал бы бояться подобного."

Старость точит отвагу, притупляет чутье, обращает взор назад — туда, где прошлое, — вместо того чтобы смотреть вперед...

Как обойтись с Юндэ, а значит, и со всей фракцией знатных семей — этот вопрос не оставлял Гаоцзюня.

————— ⊱✿⊰ —————

Юндэ трясся в паланкине, направляясь из дворца к усадьбе рода Юнь. Владение одного из знатнейших семейств, входящих в число так называемых "пяти семей и семи кланов"*, располагалось совсем близко от дворцовых стен. У главных ворот усадьбы он вышел из паланкина и переступил порог. Навстречу тут же бросились слуги. Из внутренних ворот выглянул второй сын — Синдэ.

[*В оригинале 五姓七族 — дословно "пять фамилий и семь кланов". Устоявшееся выражение для обозначения древнейших и наиболее знатных аристократических родов в китайской истории. Элита знати, семьи с безупречной родословной и огромным политическим влиянием на протяжении поколений.]

— Вы сегодня поздно, отец.

— Да.

— У нас есть паровые моти. Я приготовлю чай.

— ...Ты только о еде и думаешь.

Юндэ смотрел на круглое, пухлощекое лицо сына с нескрываемым изумлением.

— Еда — источник всего. Это важно. Голодный ни мыслить нормально, ни добрым к людям быть не может. Чтобы иметь большое сердце, нужно быть сытым.

— Ладно, ладно, я понял, — Юндэ махнул рукой.

Он задавался вопросом, действительно ли такой беззаботный человек — достойный наследник семьи Юнь. Синдэ был мягок и телом, и характером. Среди чиновников это снискало ему всеобщее уважение, но порой ему не хватает необходимой хладнокровности. Мысль о том, чтобы передать главенство в семье и удалиться на покой, внушала Юндэ сильное беспокойство.

"Если бы только Чжидэ был здесь..."

Сколько раз он думал об этом. Старший сын, Чжидэ, уставший от постоянных взлетов и падений на государственной службе, оставил дом и стал купцом. Теперь он — видный морской торговец и нажил немалое состояние.

В отличие от Синдэ, Чжидэ был слишком рассудителен, поэтому быстро оставил родительский дом. Как было бы хорошо, если бы они оба восполняли недостатки друг друга и помогали отцу.

"Но что уж теперь говорить об этом."

Юндэ вздохнул. Не имея других сыновей, кроме этих двоих, он выбрал идеального мужа для своей младшей дочери — им стал Мин Юнь. В том, что касалось способностей, Мин Юнь оправдал его ожидания сполна. Но его изворотливость и честолюбие Юндэ оценил, пожалуй, неверно.

Что касается Его Величества… Он не отходил от него с малых лет, учил искусству управления, толковал о справедливости, растил с любовью. Когда тот взошел на престол, Юндэ захлебнулся слезами: "Наконец-то."

"Но он уже давно не дитя."

Не то дитя, которое Юндэ должен вести за руку и наставлять. Он вправе иметь собственное мнение, расходящееся с мнением Юндэ. Это естественно. И этому следует радоваться, как свидетельству зрелости.

Но в самой глубине души тлело ощущение предательства. Проницательный Гаоцзюнь, конечно, это понял, потому и сказал те умиротворяющие слова.

Переодеваясь в своих покоях, Юндэ смотрел на собственные руки. Кожа потеряла упругость, обвисла, покрылась морщинами. Жир и влага давно иссякли без остатка.*

[*Напоминаю, что цветущий внешний вид и жирный блеск показывают не только здоровье, но и влияют на репутацию в обществе.]

— Господин, к вам гость, — послышался голос.

Юндэ как раз продевал руки в рукава халата, который подал слуга.

— Кто там?

— Некий Бао Саньлан, говорит — торговец шелком.

— Бао? Незнакомое имя. Вряд ли столичный торговец.

— Приехал, говорят, из Хэчжоу.

— Из Хэчжоу?!

Юндэ помолчал, поглаживая усы, затем произнес:

— Хорошо. Пригласи его.

————— ⊱✿⊰ —————

С наступлением ночи в Зал Йемин пришел Гаоцзюнь.

— Приятный запах, — Шоусюэ потянула носом, принюхиваясь.

— Как собака, — заметил Гаоцзюнь и достал из-за пазухи круглый плод.

Крупный, золотисто-желтый помело.

— Это сябаою. Я сорвал его с дерева в саду Нингуана — там еще оставались.

— Сам сорвал?

— Сам.

Он вложил плод в руки Шоусюэ. Тот едва умещался на ладони. Кожура у него была бугристой и, судя по виду, толстой. Когда Шоусюэ поднесла его к лицу, аромат усилился — свежий, бодрящий, цитрусовый.

— Разве помело созревает не зимой?

— Созревает зимой, но тогда они слишком кислые, чтобы можно было есть. Если подождать до лета, вкус становится в самый раз. Это редкий помело, которым можно лакомиться летом. Во времена моего деда его обнаружили в одной из провинций и преподнесли как благое знамение — знак того, что небо благоволит династии Ся. Поэтому его и называют "летнее сокровище Ся".

— Хм, — Шоусюэ продолжала вдыхать аромат плода, вполуха слушая объяснение Гаоцзюня.

Помело — дитя зимы, но этот определенно пах летом. Запах сочной жизни, в которой замкнут солнечный свет.

— Кожура толстая, попроси почистить ножом.

Цзюцзю шагнула, чтобы подойти и взять фрукт, но Шоусюэ покачала головой.

— Мы съедим его завтра, а до того пусть будет здесь. Аромат слишком хорош.

Она положила плод на столик и посмотрела на него — он сиял золотистым светом, словно солнце. Цзюцзю быстро сообразила и погасила курившиеся благовония.

— Как тебе новый телохранитель?

Гаоцзюнь сел напротив Шоусюэ. Судя по всему, именно это и привело его сюда сегодня.

— Мы поладили.

— Вот и хорошо.

— Хотя, похоже, Вэнь Ин с ним не совсем ладит…

Шоусюэ мельком взглянула на Вэй Цина, стоявшего за спиной Гаоцзюня. Тот хранил совершенно невозмутимый вид.

— Вот как. Прислать тебе другого?

— Нет, Вэнь Ин говорит, что в этом нет нужды. Я присмотрю за ним.

— Таньхай искусен, но он также красноречив и обладает острым слухом. Хотя иногда бывает немного своевольным.

— Своеволен сверх меры. Ну да ладно. — Шоусюэ чуть помолчала. — Кстати, об остром слухе: Таньхай рассказал мне про призрака, блуждающего во Внутреннем дворце.

— Ах, это…

По виду Гаоцзюня было ясно, что этот слух ему уже известен.

— Призрак и в самом деле появляется?

— Сам я не видел. Но среди евнухов, похоже, есть те, кто видел.

— Так это правда?

— Он просто бродит и никому не причиняет вреда — вот и оставили как есть.

Но призрак бродит. Шоусюэ представила, как в ночной темноте бредет, спотыкаясь, одинокий старый слуга — и на сердце стало тоскливо.

— Хочу посмотреть сама.

Гаоцзюнь не выразил восторга.

— Прямо сейчас?

— Ты против? — удивилась Шоусюэ. — Это ведь ты столько раз сам приходил с разговорами о призраках.

— Это так, но...

Он задумчиво уставился на плод, лежавший на столике.

— Ты ведьговорила, что не хочешь по собственной воле связываться с призраками.

— ...Верно.

Это было в тот раз — с призраком, вселившимся в маску.

— Потому я и сдерживался.

— Потому и не сказал про призрака во Внутреннем дворце?

— Верно.

— Ты слишком уж внимателен, — нахмурилась Шоусюэ.

Гаоцзюнь пристально посмотрел на нее.

— Ты так думаешь?

— Думаю. Из лишней заботливости ты порой, напротив, сердишь людей.

— ...Не буду спорить.

Она всегда считала, что император должен быть высокомерным и безразличным к окружающим. Но глядя на Гаоцзюня, она видела иное: он обращал внимание на самые разные вещи и был невероятно чувствителен к людям. Такое положение вещей кажется почти невыносимым для нервов.

— Тебе стоит направить хоть часть этой заботы на себя самого.

Гаоцзюнь слушал ее с серьезным видом.

— Понятно. Буду иметь это в виду.

— ...Я не сказала ничего особенного.

— Я стараюсь запоминать все, что ты говоришь.

— Незачем. Я и сама не помню, что именно говорю.

— Вот как, — произнес он с непроницаемым лицом и чуть склонил голову, словно размышляя над ее словами.

"Чрезмерная серьезность — тоже недостаток," — подумала Шоусюэ.

Гаоцзюнь не знал, когда можно опустить плечи. Не знал, как дать волю чувствам.

— Тогда пойдем.

Он поднялся.

— Куда? — спросила Шоусюэ.

— Ты же хотела посмотреть на призрака во Внутреннем дворце, — ответил он вопросом на вопрос.

Ах да, верно — разговор ведь об этом и шел.

Они вышли из павильона и направились во Внутренний дворец, который располагался к востоку от Зала Йемин. Вэй Цин шел впереди с фонарем, Вэнь Ин следовал позади Гаоцзюня и Шоусюэ. Таньхай остался охранять Зал Йемин. Цзюцзю тоже осталась, надувшись, что ее не взяли.

— Я слышала, что призрак, судя по всему, слуга из древних времен.

— Похоже на то. Еще говорят, он несет в руках какой-то сосуд.

— Прежде об этом призраке не говорили?

— Нет, я слышу о нем впервые. Интересно, почему он появился именно сейчас?

Шоусюэ тоже не давал покоя этот вопрос.

Они миновали врата Линьгай, соединявшие гарем с Внутренним дворцом.

Внутренний дворец сосредотачивался вокруг Нингуана, окруженного различными павильонами. Неподалеку от врат располагался Зал Аочжи, а дальше — Зал Хуши. Оба были Шоусюэ знакомы.

— Где именно он появляется?

— Я слышал, постоянного места нет — он бродит повсюду. Одни видели его около стены, окружающей Нингуан, другие — поблизости от Зала Аочжи. По их словам, он тает в воздухе, если за ним наблюдать некоторое время.

Мерцающий свет фонаря погас. Вэй Цин замер.

— Ваше Величество, вон там.

Он понизил голос и указал влево. Этой ночью небо затянули облака, и лунный свет был ненадежен. В зыбком, дрожащем свете темнели очертания дворцовых строений. А перед ними — на открытой площади, вымощенной отполированными каменными плитами, холодными и гладко блестящими, — в одном из углов был он.

Сгорбленный старик в грязной грубой одежде. Седую голову обвивала черная повязка; перед лицом он держал обеими руками маленький предмет. Лица почти не было видно — лишь впалые щеки угадывались в наклоне головы. Он шел медленно, шаг за шагом, покачиваясь, словно вот-вот упадет, волоча за собой ноги.

Короткая верхняя рубаха, перехваченная грубой веревкой, короткие штаны, босые ноги. Повязка на голове завязана иначе, чем принято сейчас, — отличалась и узлом, и способом укрывания волос. Этот старик действительно походил на слугу из давно ушедших времен.

Шоусюэ приблизилась к призраку. Он шел, покачиваясь, и было видно, что каждый шаг давался ему с трудом. Казалось, он бесцельно блуждает, а не направляется в определенное место.

Лицо призрака, даже вблизи, оставалось неразличимым. Весь облик его был словно размыт. Предмет, который он держал, тоже невозможно было опознать.

Шоусюэ вынула из волос цветок пиона и дунула на него. Бледно-розовый дым окутал призрака — и очертания его сделались ясными.

Стало видно иссохшее старческое лицо. Щеки запали, глазницы провалились; морщины и пятна были различимы до последней черты. Это лицо несло в себе усталость, скорбь и отчаяние. Полуоткрытые бледные губы потрескались и пересохли. Они едва заметно дрожали, но сколько бы Шоусюэ ни прислушивалась, она не услышала ни звука. То, что она приняла за сосуд, оказалось маленькой фигуркой черепахи. Руки, державшие ее, были тонки, как сухие ветки, — и тоже дрожали.

Фигурка, по всей видимости, была вырезана из камня. Это был иссиня-черный камень с прожилками.

— ...Царь черепах.

Гаоцзюнь стоял рядом — Шоусюэ не заметила, когда он успел подойти. Он произнес это тихо.

— Что?

— Эта шкатулка — Царь черепах. Она хранится в сокровищнице.

Судя по всему это был драгоценный предмет. А раз хранится в сокровищнице — значит, это сокровище императора.

— Панцирь служит крышкой. С виду — просто фигурка, но...

— Внутри что-то есть? Или пустая?

— Предание говорит, что раньше там хранилось снадобье, но сейчас она пуста. Думаю, шкатулка принадлежала древней династии. Содержимое, вероятно, было утрачено за долгие годы.

— Снадобье...

Шоусюэ перевела взгляд на призрака. Поникшее лицо его оставалось пустым и безжизненным. Шоусюэ легко дунула — дым рассеялся, и призрак исчез вместе с ним.

— Сокровищница, — произнесла Шоусюэ, подняв взгляд на Гаоцзюня.

— Ты хочешь попасть туда, — сказал он раньше, чем она успела попросить. — Я все устрою. Как и в прошлый раз, я пришлю гонца утром.

— Снова Вэй Цина? — Шоусюэ мельком взглянула на евнуха.

В тот раз именно он провожал ее до сокровищницы, явившись с крайне недовольным выражением лица.

— Да.

Кратко ответив, Гаоцзюнь обернулся к Вэй Цину.

— Я на тебя рассчитываю.

Вэй Цин смиренно ответил: "Слушаюсь", но его взгляд, брошенный на Шоусюэ, по-прежнему выражал недовольство.

————— ⊱✿⊰ —————

Когда небо начало светлеть, Вэй Цин явился в Зал Йемин. Небрежно поклонился и тут же зашагал вперед. В отсутствие Гаоцзюня он не считал нужным скрывать своего отношения. Шоусюэ давно к этому привыкла, и уже не могла представить себе Вэй Цина любезным.

— Вэй Цин, — окликнула она его спину, — Ты ведь нарочно прислал Таньхая, зная, что Вэнь Ин будет недоволен.

— Разве возникли какие-то затруднения? — ответил тот, не оборачиваясь.

— Мне еще ладно. Но Вэнь Ину зачем было делать такое?

"Ему не нравится, что Вэнь Ин стал близок ко мне," — подумала Шоусюэ.

Вэй Цин мельком оглянулся.

— Я лишь принял во внимание способности каждого и счел Таньхая наиболее подходящим. Вэнь Ин и сам это понимает.

— Вот подлец! — проворчала Шоусюэ.

Вэй Цин поджал губы с явным неудовольствием.

— Если Таньхай вам не угоден, я подберу другого.

— Я этого не говорила.

— Ваши слова значат именно это.

— Хм...

Шоусюэ осеклась. И правда: чем больше она жалуется на Таньхая, тем больше это похоже на обвинения в его неспособности.

— ...Ты, мерзкий человек...

Шоусюэ выплеснула свое раздражение, и Вэй Цин с невозмутимым видом ответил:

— Я думаю о вас то же самое.

— Не слишком ли откровенно?

— Вы не являетесь наложницей, назначенной указом, и даже не внесены в реестр гарема. Супруга Ворона и наложница — разные вещи. Потому я и не считаю нужным оказывать вам те же почести, что и другим наложницам.

Слова прозвучали плавно и вместе с тем отрезали всякие возражения. По закону — да, все было именно так.

Вэй Цин холодно посмотрел на Шоусюэ.

— Вы назвали меня мерзким человеком, но, верно, полагали, что я не вправе ответить тем же? Потому что я евнух?

Шоусюэ ахнула и залилась краской. Он был прав — именно так она и думала.

Она опустила лицо от стыда.

Вэй Цин прав. Она предполагала, что раз он евнух, подчиненный, то не стал бы говорить такие вещи. Хотя обычно она говорила, что этикет ей безразличен, привычка следовать правилам все равно глубоко въелась в ее сознание.

"Мерзкий человек здесь — я."

— ...Прости.

Вэй Цин посмотрел на нее, помолчал и снова зашагал вперед.

— То, что я подлый и мерзкий — это правда, — произнес он немного погодя.

Они шли молча. У врат Линьгай Вэй Цин остановился и обернулся.

— Не могли бы вы наконец перестать делать такое жалкое лицо? — в его голосе звучало раздражение. — Если Его Величество увидит — мне попадет.

— ...Я не вижу собственного лица. Что значит "жалкое"?

Вэй Цин свел брови.

— Такое, будто вот-вот заплачете.

Шоусюэ отвернулась.

— Я не делаю такого лица.

— Только что вы сами сказали, что не видите собственного лица.

— Не вижу, но знаю. Я не плачу.

— Я сказал "будто вот-вот заплачете". Вы уже не помните, что другой человек сказал минуту назад?

— Я... я не желаю с тобой разговаривать!

Шоусюэ воскликнула — совсем как ребенок в порыве обиды.

Вэй Цин не переменился в лице.

— Вот как. Приятно слышать — я тоже.

В этот миг Шоусюэ поняла окончательно: в словесном поединке ей никогда не победить Вэй Цина.

Она ощутила то, чего никогда не чувствовала рядом с Гаоцзюнем, — что она всего лишь шестнадцатилетняя девчонка. Перед Вэй Цином Шоусюэ была просто ребенком.

————— ⊱✿⊰ —————

У ворот сокровищницы Дворца Нингуан, преклонив колени, ожидал старый евнух в халате цвета темного пепла.

Это был Юйи — хранитель сокровищницы.

— Ты, верно, уже знаешь о моей просьбе. Я хочу посмотреть на шкатулку в виде черепахи.

Юйи поднял голову. Все те же бесстрастное лицо в морщинах, но щеки гладкие и румяные.

— Мне было передано. Прошу сюда, Супруга Ворона.

С этими словами он без видимого усилия распахнул тяжелые двери сокровищницы. Шоусюэ и раньше удивлялась: откуда в нем такая сила?

Прежде чем войти, она обернулась к Вэй Цину.

— Знаю. Ты хочешь сказать, чтобы я ничего не разбила.

Шоусюэ опередила его — и Вэй Цин чуть приподнял бровь с видом человека, которому стало скучно. Это немного польстило ее самолюбию, и она вошла в сокровищницу с победоносным видом. Юйи затворил за ней дверь.

В большой комнате стояли ряды стеллажей с ларцами, в которых покоились бесчисленные сокровища. Одну стену покрывала роспись: острова и омывающее их море, а за морем — обители богов, которые, как говорят, находятся где-то на краю света.

— Прошу вас, присядьте здесь, Супруга Ворона.

Произнеся это, Юйи скрылся между стеллажами. Вскоре он вернулся с ларцом в руках. Он перенес его с почтительной осторожностью, поставил на столик и снял крышку. Из ларца была извлечена вещь, завернутая в ткань.

Когда ткань развернули, взору открылась шкатулка в виде черепахи — та самая, которую вчера ночью держал в руках призрак.

— Царь черепах.

Шкатулка была сделана из гладкого камня.

— Этот камень называется волновым: его отличают красивые прожилки, — пояснил Юйи.

Резьба была тончайшей: узор панциря, глаза, пасть, когти на всех четырех лапах — все воспроизведено с безупречной точностью. В глаза были вставлены цветные камни.

— В качестве зрачков использован янтарь, — произнес Юйи, словно угадав мысли Шоусюэ.

— Можно взять? — спросила Шоусюэ, беря шкатулку в руках. Внутри было пусто.

— Прежде здесь хранились пилюли. Снадобье, продлевающее жизнь.

Юйи говорил так, словно знал это не из преданий, а по собственному опыту.

— Снадобье, продлевающее жизнь. Ты можешь рассказать подробнее?

— Это было снадобье из растертых когтей бога.

— Что?

— Из когтей бога.

Юйи повторил это с невозмутимым спокойствием.

— Когти бога... Ты имеешь в виду когти У Лянь Няннян?

Юйи покачал головой.

— Нет.

— Тогда чьи же?

Юйи пристально смотрел Шоусюэ в лицо.

В его глазах не было никаких эмоций, и она ощутила странное, смутное ощущение, будто уже видела это прежде. Лицо Юйи было ей знакомо. Но откуда?

— Юйи? — окликнула она.

Юйи моргнул и заговорил.

— Ао — бога-дракона. "Ао" означает великую морскую черепаху.

— Великая морская черепаха... бог?

— Именно так.

— И снадобье из растертых когтей этого бога хранилось вот в этой шкатулке?

Шоусюэ рассматривала каменную черепаху в своих руках.

— Эта шкатулка зовется "Царь черепах"... Тогда выходит, что она сделана по образу бога-великой морской черепахи?

— Именно так, — без всякого выражения повторил Юйи.

— Это вещь из очень давней династии, не так ли? Гаоцзюнь говорил мне об этом. Ты знаешь из какой именно?

— Тысяча восемьсот... неужели так давно?

На мгновение задумавшись, он продолжил.

— Из эпохи династии Чжу. Около тысячи восьмисот лет назад.

Шоусюэ была поражена. И тому, что столь древняя вещь дошла до этих дней, и тому, что мастерство исполнения столь безупречно.

"Тогда и тот призрак..."

Неужели он из таких же незапамятных времен?

— Тебе известна история этой шкатулки?

— Она была изготовлена искусным мастером по повелению государя династии Чжу.

Никаких иных преданий, судя по всему, не сохранилось.

— А не дошли ли до тебя рассказы о призраке, связанном с этой шкатулкой? О старом слуге, прикованном к ней?

Юйи чуть склонил голову.

— Мне об этом неизвестно.

Все тот же ровный голос без малейшей интонации.

— Понятно.

Шоусюэ ощутила разочарование. Она смотрела на шкатулку-черепаху. Янтарные глаза, казалось, смотрели на нее в ответ.

— Династия Чжу... и бог-великая морская черепаха...

Шоусюэ пробормотала это, не отрывая взгляда от янтарных глаз.

Она вернула шкатулку Юйи, поднялась и вышла из сокровищницы.

————— ⊱✿⊰ —————

Вернувшись в Зал Йемин, Шоусюэ решила отправиться в Управление Дунгуань.

— Я хотела пойти туда сразу, не возвращаясь, но Вэй Цин сказал, что нельзя. Если я выйду через ворота Внутреннего дворца, это будет слишком заметно. Он непреклонен.

Переодеваясь в одежду евнуха, Шоусюэ ворчала под нос.

— Госпожа и впрямь не ладит с Чанши Вэй*, — рассмеялась Цзюцзю, помогая переодеться. — Как кошка с собакой.

[*В оригинале 衛内常侍 (Wèi nèi cháng shì) — официальный титул Вэй Цина.

内常侍 — придворный чин высокопоставленного евнуха внутренних покоев, дающий право непосредственного доступа к особе императора.]

— Кто из нас собака, а кто кошка?

— Чанши — сторожевой пес. А госпожа — как ухоженный котенок.

— Котенок...

— Да, котенок, который изо всех сил топорщит шерстку.

Цзюцзю повернулась к Исыхе.

— Исыха, ты ведь какое-то время был под началом Чанши Вэй? Тяжело приходилось?

Мальчик, склонившийся над столиком с упражнениями в письме, поднял голову.

В свободное время он занимался перепиской — его учили то Шоусюэ, то Цзюцзю, то Хунцяо, иногда Вэнь Ин или Таньхай. Сейчас за ним присматривала Хунцяо.

— Тяжело... нет, не было. Чанши Вэй строгий, но ничего невозможного не требовал. Он всегда подробно мне объяснял.

— Правда немного страшно было, — добавил он тихо, словно извиняясь.

— Вот как, неожиданно хороший человек, — сказала Цзюцзю. — А с госпожой только и делает, что говорит колкости.

— ...Я больше не собираюсь с ним пререкаться.

Шоусюэ пробормотала это с насупленным видом.

— Потому что проигрываете? — прямо спросила Цзюцзю.

Шоусюэ сердито посмотрела на нее, и Цзюцзю втянула голову в плечи.

Закончив переодеваться, Шоусюэ вышла из-за полога. За распахнутой дверью ждал Вэнь Ин. Взяв его для сопровождения, она покинула Зал Йемин.

— Вэнь Ин.

На ходу Шоусюэ обернулась к нему.

— Прошу, смотрите вперед, госпожа, иначе можете упасть, — предупредил он и быстро переместился ближе к ней. — Что вам угодно?

— Что ты думаешь о том призраке?

— О призраке во Внутреннем дворце?

— Да.

Шоусюэ ожидала, что он растеряется от такого вопроса, однако Вэнь Ин неожиданно задумался с серьезным видом и заговорил.

— Это человек, верный своему долгу.

— Верный долгу?

— Он облачен как слуга, однако, что еще важнее — его преданность так очевидна, что все свидетели сочли его призраком слуги.

— ...Отчего ты решил, что он предан?

— Я могу судить лишь о его облике, но он выглядит как человек, полностью поглощенный одной мыслью и только ради нее он склоняет голову.

— Я сам евнух, — продолжал Вэнь Ин. — И те, кто видел этого призрака во Внутреннем дворце, тоже евнухи. Поэтому мы видим, что он служит кому-то и безгранично предан этому человеку.

"Преданный человек."

Кому же?

— Это было полезно. Благодарю тебя.

— Пожалуйста, — коротко ответил Вэнь Ин и снова отступил за спину.

"Хотелось бы, чтобы он шел рядом и составлял мне компанию в разговоре", — подумала Шоусюэ.

Управление Дунгуань располагалось на краю дворцового комплекса, и там же находился Храм Звездной Вороны, посвященный У Лянь Няннян. Войдя в ворота, Шоусюэ увидела все ту же запущенность — и вместе с тем все ту же безупречную чистоту.

Она прошла к павильону в глубине за Храмом Звездной Вороны; навстречу вышли фанся и Дунгуань Цяньли. Он проводил Шоусюэ в крытую галерею.

Там на столике лежала доска для игры в го. Она вспомнила, как здесь играли Юй-юн и Гаоцзюнь.

— Ты играл с кем-то?

— Нет, один. Вспоминал партию, что прежде разыграли с Юй-юном, и обдумывал разные ходы.

— Готовишься к реваншу?

Цяньли прищурился.

— ...Пожалуй.

Цяньли было за сорок — и первое впечатление о нем расходилось с тем, каким он оказывался на деле. Высокий и худой, с лицом без лишней плоти — его взгляд казался острым и нервным. Но стоило ему заговорить, как голос звучал мягко, а улыбка была неожиданно живой и открытой.

— Ты плохо себя чувствуешь?

Они сели по обе стороны доски, и Шоусюэ взглянула на его бледное лицо.

— Да. Простите, что беспокою вас.

Цяньли был болезненным человеком — совсем недавно, когда внезапно навалилась жара, он несколько дней пролежал в постели. Щеки, казалось, ввалились еще сильнее прежнего.

— Когда жара внезапно становится слишком сильной, мой организм не справляется.

— Береги себя и не перенапрягайся

— Благодарю вас. — Цяньли чуть помолчал. — Вы сегодня пришли с каким-то вопросом?

Он был проницателен. Шоусюэ кивнула.

— Тебе известно о боге-великой морской черепахе?

Она спросила без предисловий.

— Великая морская черепаха... Вы имеете в виду бога Ао? Его еще называют Царем черепах.

Цяньли ответил без малейшего затруднения.

— Это древнее божество, которому поклонялись повсеместно. Порой раскапывают руины старых святилищ, посвященных ему. Кое-где в провинциях такие храмы сохранились, но их можно пересчитать по пальцам.

— Похоже, ты много об этом знаешь.

— Я много лет изучаю святилища и народные верования в разных землях. К тому же это божество почиталось как бог долголетия и продления жизни — и мои родители тоже однажды ходили молиться в один из его храмов с просьбой обо мне...

Судя по всему, из-за его слабого здоровья родители объехали немало храмов, моля об его исцелении и долгих годах.

— Так что я довольно много знаю о богах в этой местности.

— Понятно, — кивнула Шоусюэ. — Тебе известно снадобье из растертых когтей этого бога?

Цяньли склонил голову и покачал ей из стороны в сторону.

— Нет. Не припоминаю, чтобы слышал или читал об этом.

— Я тоже прежде о нем не знала. Но в сокровищнице есть шкатулка в виде черепахи, в которой, говорят, некогда хранилось это снадобье.

Шоусюэ рассказала о призраке с шкатулкой в руках. Цяньли слушал, не перебивая.

— Я слышал, эта шкатулка из эпохи династии Чжу.

— Династии Чжу?

— Это было до прихода У Лянь Няннян, — произнес Цяньли.

У этой страны две истории. Официальная летопись, о которой говорят открыто, — и та, о которой никогда не говорят: предание о Владыке Лета и Владычице Зимы.

В официальной летописи Владычица Зимы была вычеркнута из памяти. Пять сотен лет два государя правили страной в мире — а потом империя Сяо лишилась Владычицы Зимы и надолго погрузилась в смуту. В те годы многое было уничтожено, и сведений о прежних временах почти не осталось. То, что в сокровищнице уцелели хоть какие-то ценности, можно считать большой удачей.

В официальной летописи династия Чжу — лишь одна из многих. Времена настолько далекие, что записи о них больше напоминают легенды. Но в истории Владыки Лета и Владычицы Зимы династия Чжу была рубежом.

— После падения династии Чжу У Лянь Няннян и пришла в эти земли...

Вот именно — династия существовала до У Лянь Няннян. До того, как она явилась из Дворца Ю.

О том, что было прежде, Шоусюэ знала мало: в "Шуан Тунь Дяне", хранившемся в Зале Йемин, эти времена почти не описывались. Для Супруги Вороны — для Владычицы Зимы — то, что было до прихода У Лянь Няннян, не имело особого значения.

Но между временем, когда из тела мертвого бога родилась земля, и прибытием У Лянь Няннян, существовала целая история.

— Вещь тех времен... Удивительно, что она сохранилась.

— Быть может, потому что она из камня. — Шоусюэ помолчала. — Что ты думаешь об этом призраке? Меня занимает и то, кем он был, и то, отчего объявился именно сейчас.

— Что ж...

Цяньли задумчиво подпер рукой свой тонкий подбородок.

— Тебе что-то пришло на ум?

— Нет.

Он на мгновение запнулся, словно хотел что-то сказать, но в конце концов лишь покачал головой.

— Простите. Боюсь, я не могу помочь.

— Понятно... Ты так много знаешь — я думала, тебе что-нибудь известно.

— Вы переоцениваете меня. В учености мне далеко до Юй-юна.

Цяньли улыбнулся. Его улыбка была полна горечи, теплой ностальгии и печали.

"Такую улыбку я уже видела," — подумала Шоусюэ. Не у Цяньли — у Гаоцзюня. Кажется, в Зале Хуши, когда они говорили о Юй-юне.

— ...

Шоусюэ внимательно взглянула на Цяньли. Тот обернулся к ней с улыбкой — на этот раз светлой и открытой.

— И все же, Супруга Ворона, вы намерены помочь этому призраку?

— ...Да, если это возможно.

— Раз он был слугой — значит, у него был господин. И корень всего, по всей видимости, связан именно с этим господином.

Вэнь Ин тоже говорил, что призрак — верный слуга. Стало быть, ключ — в его господине.

— Возможно, это потому, что я сам болен, — тихо проговорил Цяньли, — но и господин того слуги, быть может, тоже страдал недугом. Иначе зачем держать в руках шкатулку со снадобьем, продлевающим жизнь...

Произнеся это, он устремил взгляд куда-то вдаль.

————— ⊱✿⊰ —————

В Академии Хунтао — в просторечии Хунтао-ин — не было ни одной комнаты, не заваленной книгами. Стопки деревянных и бамбуковых дощечек, свитки, переписанные тома, пачки бумаги... Стойкий запах туши пропитывал все вокруг.

— В это время года бумага отсыревает — сущее бедствие, — произнес Мин Юнь, провожая Гаоцзюня в одну из комнат.

В комнате было тихо. Казалось, там никого нет, но тут из дальнего угла послышался негромкий звук. Мин Юнь окликнул:

— Чжицзи. Его Величество прибыл. Подойди сюда.

Из-за стеллажа появился молодой человек. Он подошел и опустился на колени перед императором. Его движения были мягкие и непринужденные.

На вид ему было чуть больше тридцати, и он больше походил на третьего сына богатого купца, чем на способного чиновника, объездившего страну. Красотой он не блистал, однако его лицо излучало доброту и ясную свежесть.

Судя по тону Мин Юня, Гаоцзюнь рассчитывал увидеть угловатого, немного нелюдимого юношу, но неожиданно обнаружил перед собой приятного молодого человека.

— Подними голову.

Тот медленно поднялся. Взгляд у него был мягкий — и все же Гаоцзюнь заметил, что в выражении этого лица было что-то скорбное. В глазах залегла тень. И в этих глазах Гаоцзюнь вдруг ощутил что-то похожее на себя самого. Что-то подсказало ему это.

"Этот человек таит в груди ненависть."

Тлеющий огонь ненависти, которому некуда деться, — он горел в глубине этих глаз.

Оснований не было никаких, и все же он был уверен.

Гаоцзюнь опустился в кресло и указал на место напротив, предлагая Чжицзи сесть. Тот с легким замешательством покосился на Мин Юня, но когда Гаоцзюнь добавил: "Долгого разговора стоя не выйдет", — послушно занял кресло.

— Слышал, ты до недавнего времени был в Хэчжоу?

— Да.

Он кратко ответил ясным голосом.. Это был мягкий, глубокий голос.

— Я хочу знать, как там обстоят дела.

Услышав откровенные слова Гаоцзюня, Чжицзи в удивлении слегка расширил глаза.

— Вас интересует Хэчжоу?

— Немного… Там что-то произошло?

Чжицзи задумчиво отвел взгляд, затем заговорил.

— Не уверен, можно ли назвать это определенным событием... Вы помните Учение Лунной Истины?

Гаоцзюнь слегка кивнул.

— В Хэчжоу сейчас распространяется преемник этой секты.

— Учение Восьми Истин? Оно — преемник Учения Лунной Истины?

— Вы уже знаете. Человек, прежде бывший проповедником Учения Лунной Истины, стал его наставником.

Гаоцзюнь смотрел на Чжицзи.

— Откуда такие подробные сведения?

— Я занимался расследованием. В итоге мое положение стало опасным, поэтому я оставил должность и покинул Хэчжоу.

Чжицзи объяснял это с мягким выражением лица.

— Значит, дело не в разладе с родом Ша Намай?

— Да, но в этом слухе есть доля правды. Род Ша Намай, судя по всему, как бы... покровительствует Учению Восьми Истин.

— Род Ша Намай?

— Открыто вступать в ряды последователей или делать пожертвования они не стали, так что прямых доказательств нет. Я пытался разузнать подробнее — и меня отравили.

Он сказал это так небрежно, что Гаоцзюнь не сразу понял смысл его слов.

— Ты….

— Чжицзи, я сам слышу впервые, — встревожился Мин Юнь.

Чжицзи же сохранял совершенно спокойный вид.

— Яд не смертельный — это было скорее предупреждение. Дом Ша Намай искусен в ядах.

— Искусен в ядах?

— Это был слух, который ходил в Хэчжоу, и он оказался правдой. Если не ошибаюсь, род Ша Намай — это одна из ветвей клана Каками. Говорят, у них есть тайный яд. Ходили страшные слухи, будто они убили бога, чтобы его заполучить, но я не знаю, насколько это правда. Так что я покинул Хэчжоу, сделав вид, что испугался и сбежал.

— Понятно...

Гаоцзюнь смотрел на него с непроницаемым видом. Чжицзи ответил с едва заметной улыбкой.

— Не верите? Ну, прямых доказательств вины рода Ша Намай нет. Если решите, что это всего лишь мои домыслы, я не стану настаивать.

— Нет, — ответил Гаоцзюнь, — Я думаю о том, поверил ли род Ша Намай. Считают ли они, что ты из тех, кто испугается угрозы и сбежит.

— Думаю, что поверил, и именно поэтому я до сих пор жив. Хотя не исключено, что меня просто отпустили, чтобы понаблюдать.

Был еще один вариант, что Чжицзи действует в интересах Ша Намай, но ни тот, ни другой произносить это вслух не стал.

— Инспектором в Хэчжоу был, кажется, Сян. Ты действовал по его приказу?

— Нет. По собственному усмотрению. Инспектор Сян не питает подозрений к роду Ша Намай.

Инспектор — должностное лицо, подчиненное непосредственно государю и назначаемое им лично. Заместители и подчиненные набираются уже по усмотрению самого инспектора. И его заместитель, Чжицзи, действовал в обход воли начальника, по собственному разумению?

"Похоже, у этого человека есть какие-то свои скрытые цели."

Какие именно — пока неясно.

"Стоит ли послать шпионов в Хэчжоу?.."

Обычно в этом не было необходимости. Если бы что-то показалось подозрительным, то в столицу поступил бы доклад от наместника или другого чиновника, назначенного из столицы.

Но вместо этого доклад поступил от внеуставного чиновника.

Неужели реальная власть перешла к инспекторам, и государственные чиновники ничего не делают?

Гаоцзюнь бросил взгляд на Мин Юня. Тот кивнул с видом человека, понявшего все без слов — он позаботится о том, чтобы все было улажено.

— Ты решил расследовать деятельность Учения Восьми Истин потому, что в Личжоу уже был подобный случай?

Когда он вдруг спросил это, лицо Чжицзи словно лишилось всяких эмоций.

— ...Ну, да...

— Ты ведь родом из Личжоу?

— Да, — ответил он, слегка нахмурившись. Казалось, это была тема, которую он не хотел обсуждать.

— Я тоже потерял знакомого во время беспорядков в Личжоу. Человека, который должен был стать мужем моей подруги.

Перед глазами Гаоцзюня мелькнуло лицо Хуанян.

— Подобного нельзя допускать снова.

Чжицзи опустил взгляд.

— Да... вы правы.

Он чувствовал, будто и Чжицзи потерял кого-то важного.

Гаоцзюнь предложил Чжицзи прогуляться к лотосовому пруду. Пруд находился на той же территории, что и Хунтао-ин. Они прошли по крытым галереям, минуя дворцовые постройки, и вышли на внешнюю галерею, откуда открывался прекрасный вид на пруд с цветущими лотосами.

— Водный путь ускорил перевозку грузов, и все же Хэчжоу отсюда далеко. Многое мы не можем увидеть, и много голосов мы не можем услышать. Даже за чиновниками трудно уследить, что уж говорить о том, что происходит среди простого народа.

Гаоцзюнь говорил ровно, глядя на закрывающиеся цветы лотоса.

— Впрочем, это не только о Хэчжоу.

— ...Страну разделяют горы.

Гаоцзюнь кивнул. Столица стояла на востоке острова; к северу тянулись суровые горные кряжи с немалым числом неисследованных земель; в самом центре вздымался горный хребет, преграждавший путь между востоком и западом. Тракты прокладывали по более пологим местам, но дорога в обход гор занимала много дней. Морской путь был несколько быстрее, однако зависел от погоды.

— Разрыв в сведениях — это страшно. Порой непоправимо.

Чжицзи кивнул..

— Вот почему такие люди, как ты, объездившие разные земли, так ценны. К тому же ты хорошо знаешь не только чиновников, но и простой народ. Хотелось бы иметь больше подрбных людей.

Для этого внеуставные чиновники, подчиненные непосредственно государю, крайне удобны. Но у них есть и свои изъяны. Найти правильный баланс непросто.

— Ваше Величество... человек серьезный, — произнес Чжицзи тоном, в котором невозможно было разобрать — восхищение это или легкое изумление.

— Я пробовал рассуждать несерьезно. Оказывается, это трудно.

Вспомнив при этих словах Шоусюэ, Гаоцзюнь успехнулся.

— Неужели?

— Да. Жизнь вынудила.

Чжицзи смеялся беззвучно, чуть подрагивая плечами. В нем было что-то мягкое, и он, казалось, не был напуган, даже стоя перед императором. Но он и не был слишком фамильярным. В нем было как раз нужное количество непринужденности и мягкости — и в то же время одиночества. Он сильно отличался от всех, с кем Гаоцзюнь встречался прежде. Быть может, потому, что в глубине его глаз он увидел что-то знакомое.

— Кого ты ненавидишь?

Слова вырвались сами собой.

Чжицзи стер с лица улыбку, его лицо стало пустым. В глазах залегла тень.

— Могу заверить, что это не Ваше Величество. Можете не беспокоиться.

А затем добавил, вглядываясь в лицо Гаоцзюня:

— Вы это почувствовали, потому что сами, как и я, несете в себе ненависть?

— ...Того, кого я ненавидел, уже нет в этом мир.

Слова вырвались тихо, почти невольно. Чжицзи прищурился с выражением, похожим на сострадание.

— Значит, сейчас в Вашем Величестве — пустота.

"Этот человек слишком хорошо понимает."

Гаоцзюнь перевел взгляд на пруд. Снизу поднималась душная, влажная жара, но не было ни единого порыва ветра — он даже не мог вспотеть. Это было мучительно.

"Что бы сказала Шоусюэ, будь она сейчас здесь?" — подумал он.

— Тебе доводилось видеть призраков?

Вопрос прозвучал неожиданно, но Чжицзи без колебаний ответил:

— Да. Я много ездил по разным землям и повсюду слышал множество слухов о призраках. Люди любят истории о духах и страшные рассказы, где бы они не жили.

— Вот как. И в этом дворце таких историй немало. Иногда я и сам их вижу.

— Вы, Ваше Величество?

— Да. Призраки — печальные существа.

В памяти мелькнули и растаяли образы: призрак, вселившийся в нефритовую серьгу; призрак, стоявший под ивой; тень матери и евнуха.

— Прошлой ночью я видел призрака старого слуги. Он бродит по Внутреннему дворцу, держа в руках сокровище из хранилища.

— Сокровище?

— Царь черепах. Каменная шкатулка в виде черепахи, в которой некогда хранилось снадобье. Судя по всему, этот призрак из древних времен, но мне интересно, отчего он бродит сейчас...

Старый слуга, едва переставляющий ноги и держащий шкатулку перед собой, — зрелище было таким жалостным, что на него было тяжело смотреть.

Гаоцзюнь рассказал об этом, и Чжицзи вдруг замолчал с озадаченным лицом.

— Что-то не так?

— Нет, просто... я вспомнил, что слышал похожую историю в одной провинции.

— Похожую историю?

— Не совсем о призраке. Об одном несчастном старом слуге. Говорят, его убили из-за снадобья...

— Что за история?

Гаоцзюнь с интересом обернулся к Чжицзи.

— Я слышал ее много лет назад, так что не уверен, все ли помню точно. Это было в Лочжоу, у подножия Северных гор, по соседству с Личжоу — в то время я служил там наблюдателем. Местные жители рассказали мне ее.

— Лочжоу... Говорят, там в древности была столица. Во времена династии Чжу, кажется?

Чжицзи кивнул.

— В те времена, когда там еще стоял царский дворец, в доме одного знатного человека служил старый слуга. Семья давно пришла в упадок, и в опустевшей усадьбе оставались лишь молодая госпожа да этот слуга. Госпожа тяжело болела, и те немногие слуги, что еще оставались, один за другим бросили ее и ушли. Только старик продолжал преданно ухаживать за ней.

И вот однажды до него дошли слухи, что в царском дворце хранится чудодейственное снадобье, продлевающее жизнь — снадобье богов, что хранится в шкатулке в виде черепахи. Старик отправился к человеку из царского рода, имевшему давние связи с семьей госпожи, и попросил поделиться снадобьем. Он согласился и дал ему лекарство. Но снадобье оказалось поддельным. Слуга приходил снова и снова, надоедал, и ему просто дали что попало, лишь бы избавиться.

Госпожа умерла. Узнав, что снадобье было ненастоящим, старик обвинил в этом царский род — и был замучен ими до смерти. Позже члены этого рода погибли от загадочной болезни, и ходили слухи, что это было проклятие старого слуги.

Чжицзи перевел дух.

— Вот, собственно, и вся история. Это одна из местных легенд. За долгие годы что-то в ней, вероятно, изменилось, но как история о погибшей династии она любопытна.

— Действительно, — кивнул Гаоцзюнь. — В таких преданиях порой таится неожиданная правда.

Шкатулка в виде черепахи. Старый слуга.

— Надо рассказать Шоусюэ, — невольно пробормотал он.

— Шоусюэ? — Чжицзи склонил голову.

— Нет, ничего, — Гаоцзюнь кашлянул, скрывая смущение.

————— ⊱✿⊰ —————

Гаоцзюнь явился, когда день еще не успел угаснуть. Глядя на его лицо, Шоусюэ подумала, что он, кажется, в хорошем настроении. Выражение лица почти не изменилось, но что-то неуловимое говорило именно об этом.

— Один человек, живший прежде в провинции, рассказал мне историю о шкатулке-черепахе и старом слуге.

Когда Гаоцзюнь заговорил, Шоусюэ как раз гадала, с чем он пришел.

— Я думала, ты пришел по срочному делу... Ты явился лишь ради этого?

— Да.

— Достаточно было бы и письма.

— Я хотел рассказать тебе сам.

Шоусюэ не нашлась с ответом и замолчала.

Время было еще раннее, и она не успела отпустить Цзюцзю с Исыхой.

Гаоцзюнь обратился к мальчику:

— Твой почерк улучшился?

Исыха почтительно выпрямился и ответил: "Да", а потом добавил: "Немного".

— Не спеши, просто работай усердно. Когда-то я учил Вэй Цина писать, но теперь он пишет лучше меня.

— Неужели?

Исыха поднял взгляд на Вэй Цина. Тот с невозмутимым видом произнес:

— Это заслуга наставника.

— У Исыхи острый ум — значит, и успехи будут быстрые. И читает уже куда лучше прежнего.

Шоусюэ похвалила его, и Исыха смущенно улыбнулся.

— Может, принести тебе книг? Что-нибудь, что Исыха мог бы почитать

— Хуанян уже дала кое-что. Принесла целую кучу.

Шоусюэ указала в сторону полки — там лежало несколько книг. Она спросила у Хуанян, нет ли чего подходящего для ребенка, и та с радостью принесла сама.

— Хуанян, оказывается, любит читать.

— Да, — кивнул Гаоцзюнь. — Я тоже порой дарю ей книги. Она радуется им больше, чем цветам или заколкам. Пора бы прислать что-нибудь новое.

— Она говорила, что хочет взять в Хунтао-ин что-нибудь из старинной поэзии.

— Понял. Я дам разрешение.

Даже наложницы могут покидать гарем — если есть дозволение. Хуанян, говорят, время от времени ходит в Академию Хунтао или в Палату летописцев* за книгами.

[*В оригинале 史館 (Shǐguǎn). Историческое государственное учреждение, занимавшееся составлением официальных хроник и хранением летописей.]

Цзюцзю принесла чай. Шоусюэ пила его вместе с Гаоцзюнем.

В жаркую пору горячий чай казался странной затеей — но Гуйцзы, Хунцяо и Цзюцзю в один голос твердили, что лучше пропотеть: тогда жар выходит наружу. Поэтому сейчас Шоусюэ дула на чашку, покорясь их доводам.

За чаем Гаоцзюнь рассказал предание из Лочжоу о шкатулке в виде черепахи и старом слуге.

— Древняя династия… династия Чжу?

— Да. Говорят, у подножия Северных гор когда-то стояла столица.

— А та шкатулка в сокровищнице — как раз из эпохи Чжу...

"Тогда этот старый слуга — призрак человека, которого обманули поддельным снадобьем и убили?"

— Почему такой древний призрак объявился именно сейчас — загадка, — сказал Гаоцзюнь. Шоусюэ кивнула.

— Да. Говорят, в шкатулке когда-то хранилось снадобье из когтей бога-великой морской черепахи.

— Бог-великая морская черепаха...

— В старину ему поклонялись повсеместно — значит, и в эпоху Чжу почитание было сильным. Я спросила Цяньли*: он предположил, что господин старого слуги, вероятно, был болен. Если история правдива — он угадал верно.

[*Для тех, у кого, как и у меня, память как у рыбки, Цяньли — новый Дунгуань.]

Только что с этим делать — было непонятно.

— Снадобье... Он все еще ищет снадобье?..

Призрак старого слуги держит шкатулку в виде черепахи. Неужели он до сих пор жаждет снадобья, которого так и не добыл при жизни? Ради своей госпожи?

Шоусюэ помолчала в раздумье, а затем спросила:

— Можно мне снова войти в сокровищницу?

— Хорошо, но… что ты собираешься делать?

— Хочу поискать снадобье. Может, его нет в шкатулке, но где-нибудь в сокровищнице оно могло сохраниться.

— Снадобье бога-великой морской черепахи? Мне кажется, в описи его не было.

— Вряд ли оно могло быть указано. Я спрошу Юйи.

— Хм... — Гаоцзюнь задумался. — Этот хранитель действительно странный человек. Пожалуй, да. Пойдем завтра с утра?

— Да... хотя нет, погоди. Завтра до полудня должна прийти Хуанян. Говорила, что принесет Исыхе новые книги.

— Тогда после полудня. Я пойду вместе с тобой — так будет проще.

Шоусюэ посмотрела на него.

— Спросить-то я спросила, но... неужели это так просто — пускать меня туда так много раз?

— Один раз, несколько раз — какая разница. …К тому же я никогда не думал, что это принадлежит только мне.

Это принадлежит не только Владыке Лета, но и Владычице Зимы — вот что он хотел сказать.

Взгляд Гаоцзюнь немного смягчился. Легкая нежность озарила его бесстрастное лицо.

— И потом — когда ты о чем-то просишь, это... не так уж плохо.

— Мы ведь друзья, — добавил он.

В такие моменты Шоусюэ не знала, что ответить. Только чувствовала, как в груди разливается тихое тепло.

————— ⊱✿⊰ —————

Наутро Хуанян явилась в Зал Йемин с несколькими книгами под мышкой, в сопровождении лишь одной придворной дамы — это был легкий визит без церемоний. В своем светло-зеленом одеянии она напоминала свежий прохладный ветер.

— Благодарю, — сказала Шоусюэ, принимая книги.

— Пожалуйста, — Хуанян просияла. — По просьбе младшей сестрицы я с особым старанием все подобрала. У меня есть еще, так что, если понадобится, — обязательно скажите.

Шоусюэ была немного озадачена ее радостным видом.

— Разве это не в тягость?

Хуанян открыто и светло улыбнулась.

— Что вы! Когда вы обращаетесь ко мне с просьбой — мне это очень приятно.

— ...Вот как.

— Именно так.

Гаоцзюнь, кажется, тоже был рад, когда она о чем-то просила. Этого Шоусюэ по-прежнему не могла понять до конца.

— А вот это для младшей сестрицы.

Хуанян достала из корзины, которую несла придворная дама, чашу. В чаше светло-зеленого фарфора были уложены рисовые шарики под белым медом. Взгляд Шоусюэ немедленно прилип к лакомству. Хуанян улыбнулась.

— Давай поедим вместе.

Тон у нее был совсем как у старшей сестры. Шоусюэ, не отрывая глаз от рисовых шариков, послушно кивнула.

— Призрак, несущий шкатулку в виде черепахи?!

Шоусюэ и Хуанян сидели друг напротив друга и зачерпывали ложками гладкие рисовые шарики.

— И еще — говорят, на севере страны сохранилось предание. О старом слуге, которого убили.

Шоусюэ пересказала то, что услышала от Гаоцзюня. Рисовые шарики под белым медом были сладким, упругими и нежными на вкус.

Хуанян слушала, чуть прижав палец к щеке, и задумчиво молчала.

— Тебя что-то смущает?

— Вы сказали, что это предание. А устные предания имеют свойство меняться.

Шоусюэ слегка склонила голову. Хуанян продолжала:

— В книгах мне порой попадались похожие истории: верный старый слуга служит обедневшему знатному дому, претерпевает несправедливость, погибает — и мстит с того света.

— Похожие истории?

— Рассказы одного склада. В них есть определенная устойчивая форма. Скорее всего, подобные предания существовали во многих местах — попадали в книги, а потом снова расходились по разным землям, уже в более близком к книжному образцу виде. Ваш рассказ мог изначально быть именно таким — но возможно, что он прежде имел иной облик.

— Иной облик...

Шоусюэ не думала об этом.

— Значит, эта история может и не иметь отношения к призраку во Внутреннем дворце?

Она сказала это с разочарованием. Хуанян снова сделала вид, что тщательно обдумывает ситуацию.

— Нет, я не говорю, что связи нет. Шкатулка в виде черепахи, снадобье — это черты слишком характерные. Но я думаю, что стоит тщательно подумать, прежде чем принимать предание за чистую монету и с этим подходить к призраку.

— Хм, — кивнула Шоусюэ. — Понятно.

— Простите, если я влезла не в свое дело.

Хуанян мягко улыбнулась. Шоусюэ качнула головой.

— Нет. Когда рассказываешь разным людям — слышишь разные мнения. Это очень любопытно.

Вэнь Ин сразу же ответил, что призрак — человек, верный долгу. Цяньли почувствовал, что господин того слуги был болен. Каждый говорил то, что мог сказать только он.

"Любопытно…"

Шоусюэ повторила это тихо, про себя.

————— ⊱✿⊰ —————

После полудня Гаоцзюнь сам пришел за ней. Разумеется, Вэй Цин был с ним.

По дороге во Внутренний дворец Шоусюэ пересказала разговор с Хуанян.

— Понятно, — отозвался Гаоцзюнь ровно. — В словах Хуанян есть смысл. Даже переписывая книгу, переписчик порой что-то искажает.

— Поэтому я тщательно все обдумала…

— И?

— Снадобье — это и яд тоже.

Гаоцзюнь скосил взгляд на ее профиль.

— Да. И что с того?

— Хорошее снадобье, данное не в той мере, становится ядом. Пусть даже снадобье продлевает жизнь — одному оно поможет, но другому лишь навредит. С древних времен все лекарства, которые якобы продлевают жизнь или способствуют ее продлению, были ядом.

— Это как с эликсиром*.

[*В оригинале 丹 (киноварь) — сульфид ртути; в даосской алхимии считался основой эликсира бессмертия. Его принимали в надежде на долголетие, однако он крайне ядовит — многие императоры погибли именно от отравления снадобьями из киновари.]

— Не знаю, снадобье бога это или что-то иное — но даже если тот член царского рода отдал настоящее снадобье, неизвестно, спасло бы оно болеющую госпожу. Скорее...

— Ты имеешь в виду, что она могла умереть?

— Да, — кивнула Шоусюэ.

И кроме того, может быть…

— ...

Шоусюэ замолчала. Гаоцзюнь не стал ее торопить.

Дворец Нингуан, куда обычно входили лишь император и евнухи, был тих даже после полудня. Под затянутым тучами небом, грозившим вот-вот разразиться дождем, павильон казался сумрачным — несмотря на душную жару, в нем было странно холодно. Лишь шаги по каменному полу отдавались гулким эхом.

Пройдя по крытой галерее, они добрались до сокровищницы. Там, как и всегда, у дверей одиноко стоял Юйи. Он низко склонился в поклоне.

— Я ждал вас.

Войдя в хранилище, Шоусюэ сразу же спросила:

— Не осталось ли где-нибудь того снадобья, что хранилось в шкатулке?

Юйи, не изменив выражения лица, ответил ровным голосом:

— Нет.

— Ты уверен? Здесь должны быть старые снадобья. Среди них нет ничего подобного?

— Нет.

Юйи говорил твердо. Шоусюэ тихо вздохнула.

— Понятно. …Тогда вот что: это снадобье — можно ли было без опасения давать его тому, кто слаб и болен?

То ли не поняв вопроса, то ли пытаясь вспомнить, Юйи несколько мгновений смотрел на нее круглыми глазами, слегка склонив голову набок.

— Мне это неведомо.

— Ты говорил, что это чудодейственное снадобье, продлевающее жизнь. Значит ли это, что любой, кто его выпьет, проживет дольше?

— Мне это неведомо.

Юйи повторил то же самое.

— То есть ты хочешь сказать, что никаких свидетельств о подобном не сохранилось?

На этот раз Юйи склонил голову в другую сторону.

— Мне о таком неизвестно.

Шоусюэ кивнула.

— Понятно. Благодарю.

Она помолчала.

— Могу я еще раз увидеть эту шкатулку?

— Разумеется.

Юйи скользнул меж стеллажей, словно ветер. И тут же вернулся с ларцом в руках, ничуть не запыхавшись.

Шоусюэ взяла в руки шкатулку и принялась внимательно ее разглядывать. Гаоцзюнь смотрел сбоку.

— Неброско, но работа превосходная.

Гаоцзюнь произнес это негромко и сдержанно. Юйи откликнулся:

— Совершенно верно. Этот камень добывают в Северных горах — порода редкая, и притом столь твердая, что обрабатывать ее считалось почти невозможным. Лучший мастер своего времени вложил в эту работу все свое искусство. Узор замысловатый, но в то же время изысканный…

— Юйи.

Шоусюэ оборвала его — он говорил так, словно читал наизусть заученный текст. Юйи умолк и неподвижно уставился на нее.

— Призрак с этой шкатулкой в руках бродит по дворцу. Как, по-твоему, можно освободить его от мирских привязанностей и помочь перейти в райские земли?

Шоусюэ спросила из любопытства: разным людям задаешь один вопрос — и порой получаешь неожиданный ответ. Она хотела услышать, что скажет этот человек. Ответ оказался кратким.

— Надо разбить шкатулку.

— ...Что?

— Разбить шкатулку...

— Ты говоришь — разбить вот это?

— Именно так.

— Почему?

— Если он держит шкатулку — значит, привязан к ней. Если разбить шкатулку, эта привязанность исчезнет.

Решение было в высшей степени простое — и в высшей степени жестокое.

— Но разбивать такое... нельзя. Ведь так?

Шоусюэ взглянула на Гаоцзюня. Прежде она уже спрашивала разрешения уничтожить одно из хранившихся здесь сокровищ — пятиструнную пипу. Тогда он затруднился с ответом. Это было недопустимо.

— Разбивать это... затруднительно, — с легким смущением произнес Гаоцзюнь.

— Вот как.

Шоусюэ не ожидала, что хранитель сокровищницы предложит разбить сокровище. Она смотрела на его лишенное выражения лицо. И все же — это не то же самое, что непроницаемость Гаоцзюня. Плоское, лишенное жизни лицо.

— Тогда, — продолжил Юйи все тем же ровным голосом, — следует обратиться за помощью к богу-дракону.

— Что?

— К Ао — богу-дракону...

— Нет, подожди. Что это значит?

— Есть Зал Аочжи. Отнесите туда эту шкатулку и помолитесь.

— ...Хм.

— Отнесите туда эту шкатулку и помолитесь.

Шоусюэ мельком взглянула на Гаоцзюня. Тот тоже явно не вполне понимал.

— Но почему?

— В Зале Аочжи для украшения использован панцирь бога-дракона. Слово "Ао" — это и дракон, и великая морская черепаха. В нем пребывает сила бога.

Шоусюэ на мгновение потеряла дар речи.

— ...Что?

Панцирь бога использован в отделке? Это совсем сбило ее с толку.

— Я никогда прежде не слышала ничего подобного.

— Так было задумано первым императором, основавшим этот дворец, — спокойно произнес Гаоцзюнь.

— Первым императором этого дворца... Из династии Луань. Луань Си?

— Именно так.

— Зачем?

— Для защиты на случай непредвиденной опасности от У Лянь Няннян. Подобно шаману. Это — барьер.

Шоусюэ и Гаоцзюнь переглянулись. Что это значит?

— Без силы, способной противостоять, не будет покоя, — так было сказано.

— Сказано? Кем...

"Луань Си?"

— Юйи...

Шоусюэ сделала шаг к нему, но тот уже замолчал и смотрел прямо перед собой пустым, гладким взглядом, в котором ничего не отражалось.

— Идите в Зал Аочжи.

Юйи повторил это и, судя по всему, открывать рта больше не собирался.

— Пойдем посмотрим? — спросил Гаоцзюнь.

Шоусюэ помолчала, потом кивнула.

— У меня еще есть к тебе вопросы, — сказала она Юйи, давая понять, что разговор не окончен, и вышла из сокровищницы вместе с Гаоцзюнем.

Они направились к Залу Аочжи, расположенному неподалеку от гарема.

— Защита от У Лянь Няннян... на случай непредвиденной опасности...

Шоусюэ бормотала это себе под нос, торопливо шагая.

"Что же это значит. О чем думал Луань Си?"

Они поднялись по ступеням и вошли в павильон.

Он был не особенно большим. Прежде здесь она попросила музыканта сыграть на пипе, и призрак, вселившийся в маску, ушел в райские земли. Тогда она не обращала внимания на убранство зала...

Шоусюэ огляделась. Холодный каменный пол, колонны, подпирающие балки, столики и ширмы.

Она резко отступила назад.

Каменный пол. Отполированные каменные плиты — но не только. Кое-где в них были вставлены пластины, похожие на пятнистый черепаховый панцирь. Не коричневые, а бледно-серые — почти неотличимые от камня. Взглянув на весь пол целиком, она увидела, что вставки складывались в огромный цветочный узор.

"Вот оно?"

Шоусюэ, глядя себе под ноги, двинулась к центру узора. В самой его сердцевине стоял столик.

— ...Гаоцзюнь.

Она приняла из его рук шкатулку и поставила на столик. Отступила на шаг и опустилась на колени.

Провела пальцами по цветочному узору. Твердый — но не ледяной, как камень; в нем жило странное, необъяснимое тепло. И вдруг — запах. Немного сырой, немного соленый.

— Это... запах моря, — тихо проговорил Гаоцзюнь.

Запах моря. Шоусюэ его не знала. Но он казался смутно знакомым — почти родным.

Кончики пальцев вдруг ощутили влагу — Шоусюэ поспешно отдернула руку. Цветочный узор дрогнул и пошел рябью.

"Вода?"

Узор заколыхался, как поверхность озера, испуская слабый серебристый свет.. Не успела она удивиться этому, как за столиком, на котором стояла шкатулка, показались босые ноги. Шоусюэ подняла взгляд и увидела — призрак старого слуги стоял, низко склонив голову, держа шкатулку в трясущихся руках.

"Он рыдает."

Подняв взгляд снизу, она отчетливо видела его лицо. Призрак плакал.

— Простите меня...

Надтреснутый, еле слышный голос. Сквозь рыдания старый слуга снова и снова повторял слова прощения.

— Молодая госпожа... Молодая госпожа... это из-за меня...

Среди рыданий слышался голос, постоянно обвиняющий самого себя. Шоусюэ внимательно прислушалась.

— Я думал, если бы она выпила снадобье... с ней все было бы в порядке...

"Так я и думала."

Шоусюэ пристально смотрела на лицо старого слуги.

— Ты дал своей госпоже снадобье, продлевающее жизнь.

Голос, судя по всему, до него не доходил — призрак не отозвался.

— То есть... — произнес Гаоцзюнь.

— Он получил настоящее снадобье от царского рода и дал его больной госпоже. Но вместо того, чтобы продлить жизнь, снадобье убило ее.

— …Снадобье стало ядом.

Шоусюэ кивнула. Старый слуга был уверен: стоит дать госпоже снадобье — и она поправится. Но вышло иначе.

— Должно быть, это оно оказалось слишком сильным для больной девушки.

И тот, кто отдал снадобье, сделал это, вероятно, из доброго побуждения. Возможно, его тронула отчаянная преданность старика.

Шоусюэ нахмурилась — все, что она могла сделать, это смотреть на рыдающего призрака. Никаких слов не нашлось — да и не дошли бы они до него. Что же ей делать?

Она опустила взгляд на пол. Там, где лежал цветочный узор, все еще мерцал тихий серебристый свет — и поверхность волновалась. Она медленно потянулась рукой.

— ...Ао...

Скорее всего, у него есть другое, настоящее имя. Она не знала. Просто обратилась к богу.

— Спасешь ли ты этого человека?

Пальцы коснулись светящегося узора, но холода она не почувствовала. Тепло и ощущение теплой воды, нагретой на солнце. Узор колыхался, набегая на ее пальцы с тихим плеском. Это прикосновение казалось до боли знакомым — хотя никаких подобных воспоминаний у нее не было.

"Море."

Внезапно пальцы Шоусюэ потянуло с огромной силой. Не так, будто кто-то схватил и тащит — нет, это было другое. Скорее, ее засасывало. Рука начала погружаться в воду.

Шоусюэ уперлась ладонью в пол, противясь этой силе. Но притяжение было столь сильным, что ей казалось, будто ее поглотит в тот же миг, как он выдохнет.

— Шоусюэ!

Руки Гаоцзюня обхватили ее. Она наконец смогла выдохнуть. Вдохнув воздух, Шоусюэ изо всех сил рванула руку на себя.

"Отпусти!"

Она потянула руку, и грудь внезапно вспыхнула жаром. Тепло потекло из груди по руке, до самых кончиков пальцев.

Всасывающая сила ослабла, и рука вырвалась. Раздался сухой, резкий звук, словно что-то лопнуло, — и Шоусюэ повалилась назад вместе с Гаоцзюнем.

— Ваше Величество!

— Госпожа!

Вэй Цин и Вэнь Ин, напряженно следившие за происходящим, бросились к ним. Гаоцзюнь легким движением руки остановил обоих и поднялся. Затем поддержал Шоусюэ за плечи, помогая встать.

— Ты в порядке?

Шоусюэ кивнула. Ее дыхание было прерывистым, и она некоторое время не могла говорить.

Шоусюэ прижала руку к груди. Этот жар.

"Нехороший жар."

Взглянув на столик, она тихо вскрикнула. Шкатулка раскололась надвое. Призрак исчез. Цветочный узор на полу больше не серебрился водой и вернулся к прежнему виду.

— Разбилась, — спокойно произнес Гаоцзюнь.

Сокровище императора. Все, кроме него, застыли, глядя на разбитую вещь.

— Что разбилось, то разбилось. — Он повернулся к Шоусюэ. — Тот призрак теперь ушел?

Никакого ощущения призрака больше не было. Рыданий не было слышно.

— Тогда все хорошо.

Так просто. Шоусюэ тихо выдохнула.

И тут с боку скользнул рукав цвета темного пепла — и рука подняла со столика разбитую шкатулку. Никто не заметил, как он приблизился.

— Юйи.

Тот стоял с осколками в руках — все то же лицо без выражения. Ни чувства, ни воли в нем не читалось.

— К-когда он успел...

Вэй Цин выглядел необычайно растерянным. Он бросил взгляд на Гаоцзюня, явно не зная, как поступить.

Гаоцзюнь поднялся.

— Юйи. Как ты и говорил — когда шкатулка разбилась, призрак исчез.

— Да.

Юйи ответил без интонации. Шоусюэ тоже встала. Она пристально смотрела на его лицо. Давно уже казалось, что оно ей откуда-то знакомо. Так и есть. Не само лицо — выражение.

— Юйи, ты...

"Та же маска, что у Сяоюэ."

— Ты… всего лишь кукла-слуга, не так ли?

Глаза Юйи, словно зияющие дыры, были устремлены к ней. Гладкие, ничего не отражающие.

— Именно так.

Юйи произнес это как нечто само собой разумеющееся.

— Чей же ты слуга? У Лянь Няннян? Наверняка не Сяо.

Юйи чуть склонил голову.

— До сего времени я был слугой У Лянь Няннян. Прежде — принадлежал богу Ао. Я был создан богом-драконом.

"Слуга бога Ао."

— Когда бог-дракон скрылся, я перешел к У Лянь Няннян. Но бог Ао вновь призвал меня к себе...

Пол медленно заколыхался — цветочный узор снова задрожал и начал источать серебристый свет.

— Вот и все. Похоже, У Лянь Няннян больше не в силах удерживать меня. Позвольте откланяться. Прощайте, государыня из рода Луань... нет, государыня из рода Чжу.

У ног Юйи сомкнулась вода, и его тело начало медленно погружаться, уходя вниз.

— Позвольте на время покинуть вас.

Юйи и шкатулка в его руках скрылись в воде — и в тот же миг свет погас, пол принял прежний вид. Никто долго не произносил ни слова.

— ...Он назвал меня "государыней из рода Чжу"?

Ее голос был хриплым.

— Что это значит?

Даже в такой момент Гаоцзюнь ответил спокойным, непоколебимым голосом:

— Род Луань происходил из северных малых народов. Ходили также истории о том, что они потомки древней династии…

Шоусюэ тоже слышала что-то подобное. Они были потомками рода, некогда правившего страной. Или потомки жрецов.

"И этот род — из династии Чжу?"

Она немного подумала и качнула головой. Ну и что с того? То, что она была единственной уцелевшей из рода Луань, само по себе уже достаточно обременительно. Какое значение имеет для нее имя давным-давно угасшей династии Чжу?

— Одно известно наверняка: мы потеряли сокровище и потеряли хранителя сокровищницы...

Гаоцзюнь пробормотал это с легкой грустью в голосе.

————— ⊱✿⊰ —————

В тот же день Шоусюэ отправилась в Управление Дунгуань.

— Вот как, хранитель сокровищницы...

Они сидели напротив друг друга по обе стороны столика, вынесенного в крытую галерею. Шоусюэ пересказала Цяньли все, что случилось со шкатулкой в виде черепахи.

— Юйи был создан богом-великой морской черепахой — затем, когда тот "скрылся", он перешел к У Лянь Няннян — и вот теперь снова вернулся к богу Ао. Что это вообще означает?

Цяньли моргнул и взглянул на нее.

— Супруга Ворона говорила об этом прежде, не так ли? Вам было любопытно, почему призрак старого слуги объявился именно сейчас. Тогда я не решился сказать...

Если подумать, он действительно тогда заколебался, будто хотел что-то сказать, но сдержался.

— Что же?

— ...Это лишь мое личное суждение. Вера приходит и уходит.

Цяньли говорил мягким, словно солнечный свет, голосом.

— Это можно назвать модой.

— Понятно, — кивнула Шоусюэ.

Запустелый Храм Звездной Вороны. Новые верования, расцветающие по всей стране. У веры есть свои приливы и отливы.

— Отчего храмы У Лянь Няннян в провинциях приходят в упадок, а другие боги обретают все больше поклонников? Отчего бог Ао, некогда почитаемый повсеместно, почти забыт? Думаю, дело в ослабевании богов.

— Ослабевании?

— Когда бог теряет силу и перестает приносить людям благо — вера в него уходит. Постепенно, как отступает волна. И тогда вера собирается вокруг другого, более сильного бога. Мне думается, у богов тоже бывает смена власти.

— Смена власти у богов...

— Скорее даже борьба за нее. В этой стране множество святилищ — от великих до самых малых. Быть может, боги противоборствуют, состязаясь в силе.

Шоусюэ вспомнила слова Сяоюэ. Слова бога-совы.

"Сян Цян кормила птицу цветами. Кормила снова и снова. Это был яд."

"Птица уже... утратила себя."

И слова Юйи.

"Похоже, У Лянь Няннян больше не в силах удерживать меня."

Значит, У Лянь Няннян слабеет?

— Тогда... возвращение Юйи к богу Ао, означает, что сила того бога снова возросла?

— По всей видимости, именно так.

— А У Лянь Няннян, значит...

Цяньли сидел с серьезным, озабоченным видом.

— Мое суждение может быть неверно. Однако мне думается, что У Лянь Няннян однажды уже испытывала слабость.

— Слабость?

— В те давние времена, когда была убита Владычица Зимы. После этого страна погрузилась в смуту. Тогда не появилось новой Владычицы Зимы — и У Лянь Няннян хранила молчание. Отчего? Говорят, из-за этого молчания страна пришла в запустение. Но вполне естественно, что она пришла в упадок из-за непрекращающейся войны. И все же мне думается: не потому ли молчала У Лянь Няннян, что сама переживала какую-то слабость? — Все это лишь предположения, только мои рассуждения.

— Нет... это было полезно. Без твоих знаний мне самой до этого не додуматься бы.

Цяньли прищурился с теплой улыбкой.

— Благодарю вас.

— Супруга Ворона, господин Дунгуань.

Подошел фанся и сообщил:

— Его Величество здесь.

— Надо же, и к тебе он наведывается?

— Да, время от времени. Составляю Его Величеству компанию за доской го — вместо Юй-юна.

— Должно быть, он сильный противник.

Цяньли улыбнулся в ответ. Похоже, он был достойным противником для императора.

— И ты здесь, — произнес Гаоцзюнь, выйдя в галерею и увидев Шоусюэ. — Тоже играешь с Цяньли в го?

Должно быть, он спросил, потому что на столике стояла доска.

— Нет, — покачала головой Шоусюэ. — Я приходила к нему за советом.

— Понятно. А я пришел сыграть с ним.

Однако Цяньли указал на свой стул и предложил:

— Может быть, сегодня сыграете с Супругой Вороной?

Шоусюэ поморщилась.

— Я не хочу играть с этим мужчиной.

— Потому что не любишь проигрывать, — произнес Гаоцзюнь с невозмутимым видом.

Это было обидно.

— Ты уверен, что не проиграешь?

— Я не против проиграть.

Шоусюэ едва удержалась, чтобы не запустить в него камнем.

— Сядь туда.

Она указала на стул и сняла крышку с чашки с камнями. Гаоцзюнь покорно опустился на место.

Цяньли улыбнулся, сделал легкий поклон и тихо отошел. Шоусюэ смотрела ему вслед. Халат того же темного оттенка, что носил Юй-юн, — но спина совсем другая.

— …Полезно прислушиваться к чужому мнению.

— Это правда.

— Я хорошо поняла, как мало знаю сама.

— Вот как.

— Я давно хотела спросить тебя.

— О чем же?

— Юй-юн, должно быть, умер.

Гаоцзюнь замер — рука с камнем замерла над доской.

— Ты и Цяньли молчали, значит это было не из-за возраста. Вероятно, самоубийство.

— ...

— Значит, он взял на себя ответственность. Это Юй-юн привел Сяоюэ в гарем?

Шоусюэ произносила слово за словом — спокойно и ровно, удивляя даже саму себя.

— Я была ненавистна ему.

Перед глазами встало лицо Ли Нян. Ли Нян, прожившей и состарившейся, и умершей в одиночестве — как и подобает Супруге Вороны.

— Что ж, понятно.

— ...Шоусюэ.

Тихий голос Гаоцзюня, зовущего ее по имени, потряс Шоусюэ до глубины души. Так было всегда. Но в этот раз это отозвалось глубже и острее обычного. У нее защипало в носу, и Шоусюэ сглотнула.

— Я ведь говорила тебе — ты слишком осторожен с людьми. Из лишней предупредительности только сердишь их.

— ...Ты права.

— Ты берег меня... Но кто тогда бережет тебя? Боль от потери Юй-юна — ты прячешь ее, не говоришь никому?

"Живешь с незатянутой раной."

— ...У императора достаточно тех, кто о нем заботится.

"Дело не в этом."

Сердце Шоусюэ сжалось от боли. Это было из-за Гаоцзюня.

— Ты принимаешь боль как нечто само собой разумеющееся. Потому что считаешь ее наказанием. Я тоже так думала. Но...

Шоусюэ опустила взгляд на камень в руке.

— Недавно я снимала проклятие с придворной дамы из Зала Бохэ.

Гаоцзюнь кивнул.

— Ее жених спас ей жизнь, пожертвовав собой. А она убивалась, что бросила его умирать. Но я подумала: так убиваться — значит отрицать его выбор. Тот выбор, за который он заплатил жизнью. И тогда я...

Шоусюэ тихо выдохнула.

— Не умею сказать это складно. Просто... я не хочу отрицать то, что сделала тогда моя мать.

Она попыталась продолжить, но слова не находились.

— Понимаю.

Гаоцзюнь произнес это тихо. Судя по всему, он понял, что она хотела сказать.

— Да...

Он больше ничего не сказал и продолжал смотреть на камень.

— Я никогда не считала общение с людьми чем-то нужным.

Шоусюэ положила камень на доску.

— Но через это общение можно многое увидеть.

"Даже если это неверный путь для Супруги Вороны."

Благое намерение не всегда приводит к благому исходу. Может быть, все это тоже неверно. Может быть, она медленно, шаг за шагом, опускается в темную яму.

И все же — она не могла желать, чтобы этих связей не было.

————— ⊱✿⊰ —————

Вернувшись в Зал Йемин, Шоусюэ обнаружила знакомую придворную даму. Белого коралла на поясе у нее уже не было. Это была Цзи Цюаньнюй.

— Я принесла письмо от Супруги Журавль.

Цюаньнюй держала поднос. На роскошной парчовой ткани лежало письмо.

"Зачем это?"

Шоусюэ взяла письмо и развернула. Почерк был прекрасен, как и подобает наложнице. Слог, однако, в отличие от самой Супруги Журавль, производящей необъяснимо странное впечатление, был крайне церемонным и торжественным. Однако содержание представляло собой просто приглашение на чай.

— ...Можно было не присылать таких торжественных писем.

Цюаньнюй, видимо, не знавшая содержания письма, смотрела с удивлением.

— Мне велено доставить ответ. Не откажете ли в любезности?

Цзюцзю уже начала растирать тушь. Шоусюэ размышляла над ответом.

Взгляд упал на поднос. По парчовой ткани золотой и серебряной нитью был вышит узор черепашьего панциря.

— Черепаха...

Вырвалось само собой. Цюаньнюй посмотрела на поднос.

— Это полотно? Одно из лучших у Супруги Журавля. Она поначалу сомневалась — говорила, узор черепашьего панциря недостаточно изящен. Долго колебалась: цветочные крашеные ткани казались слишком легкими, а другой парчи по душе не нашлось. В итоге остановилась на этом.

— Столько хлопот ради куска ткани.

— Ведь это первое письмо Супруге Вороне, потому госпожа и над словами изрядно помучилась. Супруга Журавль очень хочет подружиться с вами, Супруга Ворона.

Это было неожиданно. До сих пор Супруга Журавль казалась Шоусюэ "непонятной девочкой" — и только.

— Не журавль, а черепаха, выходит, — вставила Цзюцзю, не отрываясь от туши. — Я думала, в Зале Бохэ чаще используют журавлиный узор.

— Узор черепашьего панциря у них в почете. Служанки тоже любят его на платьях. Он ведь знак Байяоцзы...

"Байяоцзы." Богиня Учения Восьми Истин.

Шоусюэ, уже взявшаяся за кисть, подняла голову.

— Узор черепашьего панциря — знак Байяоцзы?

— Да. Байяоцзы — это ведь и есть бог-великая морская черепаха.

Кисть покатилась по столику и упала.

Глава 3 - Рука, тянущая рукав

[Оригинальное название главы 袖を引く手 буквально означает “рука, дергающая за рукав”. В японской культуре этот жест часто означает робкую просьбу, попытку остановить или привлечь внимание.]

На территории императорского дворца располагалось несколько архивных хранилищ, собиравших древние книги и классические тексты*. Академия Хунтао была одним из них — и, пожалуй, наиболее прославленным: здесь хранились произведения особой ценности. Наряду с трактатами об иноземных законах и исторических уложениях, предназначенными для ученых, здесь были рукописи в роскошных переплетах и редчайшие списки повестей о чудесах и призраках.

[*В оригинале 典籍 — термин, означающий канонические и авторитетные книги, которые считаются важными для культуры, управления и образования. Например: исторические хроники, философские трактаты, ученые и технические тексты.]

— Ты бывал в Западных землях? — спросил Гаоцзюнь.

Он сидел в одной из комнат Академии Хунтао, обращаясь к Чжицзи.

Страна, рассеченная горным хребтом надвое, издавна делилась на Восточные и Западные земли. Столица находилась в Восточных; Лангу же, где жило племя хатань — сородичи Исыхи, — лежал в Западных.

— Мне доводилось служить в провинциях Дунчжоу и Инчжоу. В Дунчжоу я исполнял должность секретаря при западном наместнике, в Инчжоу — судебного инспектора.

Мягкие черты лица Чжицзи и его глубокий, мягкий голос располагали к себе. И так же, как тень, порой набегавшая на его лицо, в его голосе звучала тихая печаль.

— Дунчжоу... Должно быть, там было нелегко.

Там был остров изгнанников, да и несколько других островков — управлять этим краем было непросто. Морские течения там яростны, а климат суров.

— Зимние холода давались тяжело, — ответил Чжицзи, согласно кивнув. — Ветра слишком сильны, посевы растут скудно. Зато там процветают кузнечное дело и ремесла. Столяры и кузнецы — народ крутого нрава; ученому чиновнику с ними не совладать. Но и воин, привыкший брать верх одной лишь силой, пользы не принесет.

— Наместник хорошо справляется?

— Тот наместник, при котором я служил, был человеком образованным — воин с душой ученого. По слухам, нынешний наместник тоже пользуется хорошей репутацией

— Вот как, — произнес Гаоцзюнь и кивнул.

Назначение наместника было его прерогативой.

— В Инчжоу есть Лангу, там живет племя хатань. Несколько евнухов оттуда служат при мне.

— Тот край... не слишком богатый, — негромко произнес Чжицзи, опуская взгляд. — Когда семья не в силах прокормить детей, она вынуждена расстаться с ними. Но тогда убывают и работники. Бедность не отступает. Замкнутый круг. Было печально видеть торговцев, приезжавших скупать мальчиков для оскопления.

Произнеся это, он словно вспомнил, с кем говорит, и вскинул голову.

— Прошу простить меня.

— Нет, ничего... — тихо отозвался Гаоцзюнь.

В его памяти всплыло лицо Исыхи.

"Совсем дитя. Лет десяти, не больше. Вэй Цин тоже вошел в гарем примерно в таком возрасте."

— В целом Западные земли беднее Восточных, — продолжал Чжицзи. — Говорят, раньше рыбный промысел был там столь богат, что одним лишь ловом можно было нажить состояние, достаточное для постройки усадьбы.

— Да. Исыха говорил, что старики у них часто вспоминают те времена с тоской...

— Исы...? Он из племени хатань?

Судя по всему, он понял это по звучанию имени.

— Евнух из племени хатань. Некоторое время он служил в Дворце Нингуан. Теперь он в Зале Йемин.

— В Зале Йемин... — тихо повторил Чжицзи.

Прибывший в Императорский дворец совсем недавно, он, вероятно, еще не знал об устройстве гарема. Гаоцзюнь уже хотел пояснить, но Чжицзи опередил его:

— Говорят, там живет Супруга Ворона.

— Ты знал об этом?

— Нет, узнал лишь здесь, при дворе. В провинции я и не слыхал о существовании Супруги Вороны. Скажите... правда ли, что она берется за любое дело — от поиска пропавших вещей до смертного проклятия?

— Ну, в общем-то...

Он ни разу не видел, чтобы Шоусюэ прибегала к смертоносным чарам. Да и вряд ли она пошла бы на это.

— Позвольте спросить...

Чжицзи уже открыл рот, обдумывая слова, когда в дверях появился Вэй Цин.

— Ваше Величество, прибыла Супруга Утка.

— А, вот как. Сегодня, значит.

Он вспомнил, что Хуанян просила разрешения прийти сюда, чтобы взять почитать книги, и он выдал ей дозволение на выход.

Хуанян вошла в сопровождении нескольких придворных дам и евнухов. На ней было платье приглушенного серовато-голубого цвета — свежего, точно предрассветный воздух. В волосах покачивались заколки с подвесками, издававшие легкое, приятное позвякивание.

— Ты хотела взять томик поэзии, Хуанян?

— Его я уже взяла, благодарю. Мне говорили, что в этом зале хранится копия иллюстрированного свитка с Каками. Я хотела бы одолжить его.

Она добавила, что хочет посмотреть его вместе с Супругой Вороной. Шоусюэ была её любимицей.

— Свиток с Каками...

Гаоцзюнь окинул взглядом ряды полок.

— Где-то здесь должен быть.

— Позвольте, я принесу, — уже поднявшись, произнес Чжицзи. Похоже, он успел запомнить, что где лежит.

Вернувшись с несколькими свитками в руках, он передал их Хуанян, и та поблагодарила его с улыбкой.

— Как любезно с вашей стороны. Вы из ученых мужей? Мы встречаемся впервые.

Хуанян бывала в Академии довольно часто и знала большинство ученых в лицо.

— Я недавно был удостоен звания ученого. Мое имя Линху Чжицзи.

Он поклонился учтиво и неторопливо.

— Вот как. Откуда вы родом?

Гаоцзюнь встрепенулся и сказал первым:

— Из Хэчжоу.

— Я служил заместителем наместника в Хэчжоу. Родом же я из Пушуй в провинции Личжоу.

Улыбка Хуанян на мгновение застыла.

— Вот как. — Она тут же вернула прежнее приветливое выражение. — Тогда позвольте взглянуть на содержимое свитков и выбрать те, что я возьму с собой.

Она прошла в глубину зала к длинному столу. Евнух со свитками и придворные дамы последовали за ней. Проводив их взглядом, Чжицзи тихо обратился к Гаоцзюню:

— Мне не следовало умолчать о Личжоу?

— Нет. Просто... она потеряла там близкого человека.

Гаоцзюнь ограничился этими словами, скользнув взглядом по Чжицзи.

"Показать себя с выгодной стороны перед наложницей, чтобы снискать расположение при дворе — он оказался проворнее, чем я думал."

— Впрочем, речь не об этом. Ты ведь что-то хотел сказать перед тем, как нас прервали?

— Да... — Чжицзи опустил взгляд. — Я хотел спросить: соблаговолит ли Супруга Ворона выслушать просьбу такого человека, как я? Или она принимает просьбы лишь от обитательниц гарема?

— У тебя есть просьба к Супруге Вороне?

Гаоцзюнь слегка удивился. Чжицзи не производил впечатления человека, склонного обращаться к подобным силам. Тот ответил тихим "да" и потер рукой предплечье. Лицо его было мрачным, словно на него легла тень.

— ...Я спрошу её сам. Хотя — что за просьба, если это не тайна?

Чжицзи неуверенно отвел взгляд.

— Вы, верно, сочтете это глупостью...

Смущенно помолчав, он поднял глаза.

— Я вижу руку, тянущую меня за рукав.

————— ⊱✿⊰ —————

Шоусюэ сидела в кресле, разглядывая мужчину, опустившегося перед ней на колени.

Чжицзи. На первый взгляд он совсем не походил на чиновника. Правда, Шоусюэ видела не так уж много чиновников, чтобы судить об этом с уверенностью, — и все же от прочих, виденных ею прежде, он разительно отличался. Во всех тех людях было нечто холодноватое. Не холодность поведения — нет. Холодность рассудка. Словно знание оттачивало разум до ледяной остроты.

В Чжицзи этой холодности не было. Мягкий взгляд, свежая кожа, опрятный облик. Человек, с которым легко. Но почему-то он казался, окутанным тенью. Словно в тени ранней весной, в нем было внезапное ощущение холода и легкой печали.

"Почему этот человек оказался в Императорском дворце?"

В нем не было ни рвения служить государству, ни честолюбия стремящегося проложить себе путь наверх. Одна лишь пронзительная, беспросветная тоска.

Такие люди опасны.

Шоусюэ нахмурилась. Евнух поднес ей стеклянную чашу с личи. Половина красной кожуры была удалена, чтобы было удобнее есть. Она взяла один плод за кожуру и положила в рот белую мякоть; сладкий сок хлынул ей на язык.

Шоусюэ скользнула взглядом вперед. Там, небрежно опершись на подлокотник, сидел Гаоцзюнь — с непроницаемым лицом, спокойный и невозмутимый. Никто не произносил ни слова. Дождь лил так громко, что никто не мог их услышать, даже если бы они заговорили.

Здесь, в Восточной роще Императорского дворца, располагалась резиденция императора. Она была прекрасна: сад, пруд, изящные павильоны. В обычный день можно было бы любоваться ими не спеша, — но только что обрушился ливень, и было совсем не до красот. Беседка, в которой они расположились, казалось, вот-вот уйдет под воду.

"Что ж, возможно, дождь прекратится, прежде чем воды станет слишком много…"

С таким ливнем оставалось лишь ждать, пока он иссякнет сам собой.

Гаоцзюнь попросил Шоусюэ принять одного ученого, утверждавшего, что он хочет обратиться к ней с просьбой, — и она пришла в Восточную рощу. Вот почему теперь она внимательно изучала Чжицзи.

"Рука, тянущая за рукав..."

Одного взгляда ей хватило, чтобы все понять.

Правый рукав Чжицзи держала рука. Белая, тонкая женская рука. Она не тянула и не сжимала. Кончики пальцев едва касались ткани — слабо, точно из последних сил. Виднелся лишь краешек рукава — бледно-желтый, с набивным узором из мелких цветов, — и больше ничего. Была только рука.

Дождь наконец начал стихать. Гаоцзюнь заговорил:

— Этот человек утверждает, что видит руку, тянущую его за рукав...

Шоусюэ кивнула.

— Должно быть, это женская рука. На ней одеяние бледно-желтого цвета с мелким цветочным узором.

Чжицзи вздрогнул.

— Вы видите её?

— Она и сейчас держит тебя за рукав. Осторожно, словно боится помешать.

Чжицзи медленно выдохнул.

— Я вижу это лишь изредка. Никто из окружающих, похоже, её не видит...

Он говорил, что спрашивал у всех подряд — и все отвечали, что ничего не замечают. Он уже начал думать, не помутился ли его рассудок.

— Одних духов я вижу сразу, других не вижу вовсе, сколько бы ни пыталась. Называть ли это сродством — не знаю.

Шоусюэ мельком взглянула на рукав Чжицзи.

— Владелица этой руки, кажется, очень тревожится о тебе. В таком случае, ты знаешь, кто она. Кого-то, кто был тебе близок. И о чем она беспокоится — тоже, полагаю, догадываешься. Мне здесь, пожалуй, почти нечего делать.

Чжицзи широко раскрыл глаза.

— Вы... видите так много?

— Я могу использовать свою магию, чтобы заставить призрака появиться, но разве это необходимо?

— Нет, — покачал он головой. — Я знаю этот рукав и эту руку. Особенно руку... нет никаких сомнений, это Сяомин — та, кого я называл младшей сестрой.

— Названная сестра, — тихо повторил Гаоцзюнь, словно уточняя.

— Для меня она была лишь сестрой, хотя кровного родства между нами не было. Вы ведь, знаете, что я вырос сиротой. Сяомин тоже. Таким детям, как мы, приходилось держаться вместе — иначе было не выжить.

Сяомин была младше Чжицзи на три года и такая беспомощная, что он воспринимал её как младшую сестру, о которой нужно заботиться и защищать.

— Сяомин звала меня "а-сюн" — старший братик — и привязалась ко мне всей душой. В городе, где я вырос, был один старый учитель, который собирал сирот и обучал их грамоте. Меня он выделял — говорил, что есть способности. Через него я и попал в семью Линху. Тогда я попросил, нельзя ли взять с собой и Сяомин. Оказалось, что супруги хотели дочь в придачу к наследнику — и согласились принять нас обоих.

— Хорошие родители, — сказал Гаоцзюнь.

Чжицзи чуть улыбнулся — это была улыбка, полная нежности и ностальгии. Уже одна она говорила о его чувствах к приемным родителям больше любых слов.

— Да. Они добрые люди. Мы жили небогато, но они не захотели разлучать нас. Никакой благодарностью не отплатить им сполна. И все же... из-за Сяомин я причинил им немало горя.

Тень легла на глаза Чжицзи.

— Сяомин вышла замуж в соседний уезд. Семья жениха считалась в тех краях зажиточной. Муж был добр, свекор со свекровью тоже. Все радовались: вот счастливая судьба. ...Но через несколько лет в этом доме начали происходить странные вещи. Возможно, их добротой воспользовались — они увлеклись Учением Лунной Истины, которое тогда широко распространилось. Сяомин была единственной, кто выступал против. Судя по всему, семья жертвовала немалые деньги... Она много раз пыталась их образумить, но ни муж, ни его родители не слушали. Время от времени сестра писала мне, спрашивала совета. Но в те годы я служил в другой провинции и никак не мог быстро вернуться. Я сожалею об этом... Нужно было бросить все и приехать.

Чжицзи нахмурился. Продолжать ему было явно мучительно.

— Если говорить тяжело, не нужно рассказывать все. Достаточно самого главного, — сказала Шоусюэ.

Чжицзи едва заметно кивнул. Он зажал рот ладонью и долго молчал, потом медленно выдохнул и продолжил.

— Я до сих пор не понимаю, как те добрые, сердечные люди могли сотворить такое. Разве это может быть верой? В один из дней свекор со свекровью снова стали склонять Сяомин принять Учение Лунной Истины. Прежде такое случалось не раз, и каждый раз она отказывала. Но в тот день дело не ограничилось словами: разгорелась ссора, потом пошли в ход руки... и в конце концов они забили Сяомин палками насмерть. Потом рассказывали, что свекор с домочадцами выкрикивали, будто выбивают из нее злых духов. Их быстро арестовали и казнили. Когда я вернулся, Сяомин лежала в гробу, ожидая погребения — из-за меня её не торопились хоронить. За погребальным гримом на теле трудно было что-либо разглядеть, но Сяомин была вся покрыта ранами, включая лицо… До разгрома Учения Лунной Истины в восстании оставалось еще несколько месяцев.

Чжицзи опустил голову и потупил взгляд.

— Эту руку я заметил спустя полгода после её смерти. Рубашка с мелким цветочным узором, которую я когда-то подарил ей — она её очень любила. Рубашку шили не на заказ, это была подержанная одежда, так что ничего особенного в ней не было… Но я бы узнал её и в любой другой одежде. В детстве Сяомин всегда ходила за мной следом, осторожно держась за рукав. То, как она нежно и робко держится за него, ничуть не изменилось. Как будто она все еще жива, и иногда мне хочется схватить её за руку

Он печально улыбнулся.

— Несмотря на свою беспомощность, она всегда обо мне беспокоилась. Я ей говорил: прежде чем думать обо мне, о себе подумай... Такой уж у нее был нрав.

— ...Значит, она и сейчас тянет тебя за рукав? — спросила Шоусюэ.

Чжицзи слегка склонил голову.

— Думаю, да.

Он произнес это так, словно убеждал самого себя. Шоусюэ молча смотрела на его лицо.

— Моя просьба вот в чем: нельзя ли отправить Сяомин в райские земли? Мне невыносимо думать, что она остается здесь.

— Когда её тревога о тебе исчезнет, она сама перейдет в райские земли — без всякого моего вмешательства. Причина, удерживающая Сяомин здесь, — в тебе самом.

"И эту причину Чжицзи, по всей видимости, прекрасно понимает."

Он молчал, не желая говорить об этом — потому Шоусюэ и не знала, в чем она состоит.

Чжицзи сидел, опустив голову, и молчал. Шоусюэ перевела взгляд на его пояс — там была подвеска. Она притягивала её внимание еще с первой встречи. Белый коралл.

"Учение Восьми Истин."

— ...Ты говорил, что служил заместителем наместника в Хэчжоу. Ты последователь Учения Восьми Истин?

— Нет, — коротко ответил он.

— Тогда зачем носишь эту подвеску? Она ведь знак принадлежности к этому учению.

— Это... — Чжицзи коснулся белого коралла. — Для изучения дел Учения Восьми Истин и семьи Ша Намай.

— Чжицзи расследовал связь между Учением Восьми Истин и семьей Ша Намай в Хэчжоу, и его попытались отравить, — вставил Гаоцзюнь.

Шоусюэ бросила взгляд в его сторону.

— Возможно, меня намеренно отпустили и держат под наблюдением. При дворе наверняка есть последователи этого учения — подвеска нужна, чтобы их обмануть.

Она почувствовал неприятное, покалывающее, жгучее ощущение на коже — настороженность перед Учением Восьми Истин. Говорят, Байяоцзы — богиня-великая морская черепаха. Та ли это богиня, которой поклонялись в древности?

"...бог Ао вновь призвал меня к себе..."

Должно быть, та самая. Древний бог снова обрел силу... И учение, поклоняющееся этому богу, — Учение Восьми Истин.

Неприятное чувство.

— ...Ты продолжаешь расследование?

— Что? — переспросил он.

— Ты все еще расследуешь дела Учения Восьми Истин и семьи Ша Намай?

— Да, — кивнул Чжицзи — так, словно это было очевидно. — Учение Восьми Истин нельзя оставлять без внимания. Оно непременно принесет беду. Его нужно уничтожить.

Голос был приглушенным, точно доносился из глубины тени, — и Шоусюэ поняла, что это и было его истинной целью.

— Ты ненавидишь Учение Восьми Истин?

Чжицзи неотрывно смотрел ей в глаза. В глубине его глаз горел темный огонь.

— Учение Восьми Истин, насколько я слышала, выросло из Учения Лунной Истины, — произнесла Шоусюэ.

Она знала это со слов Гаоцзюня. Чжицзи подтвердил.

— ...Именно тот, кто подталкивал семью мужа Сяомин принять Учение Лунной Истины, теперь стал наставником Учения Восьми Истин. Его зовут Бай Лэй.

Произнося это, он словно выплевывал слова — и его лицо разительно изменилось.

— Это он внушил им, что злых духов, вселившихся в человека, можно выбить палкой.

"Он ненавидит этого человека."

Шоусюэ отвела взгляд от Чжицзи и посмотрела на белую руку, державшую его рукав.

Вот о чем тревожится Сяомин. Она беспокоится об этой ненависти. Боится, что ненависть разгорится и, обратившись в зверя по имени месть, вырвется на волю.

Пока Чжицзи не откажется от мести, пока не выпустит ненависть из сердца, Сяомин не сможет уйти в райские земли. Она не в силах оставить его. Будет вечно держаться за рукав, пытаясь удержать.

Шоусюэ взглянула на Гаоцзюня. Его лицо по-прежнему оставалось непроницаемым.

— Как бы то ни было, я ничего не могу сделать. Я способна силой оторвать Сяомин от тебя, но это не то же самое, что отправить её в райские земли. Если ты хочешь, чтобы она добралась до Чертога Тьмы* и в конце концов стала душой, странствующей вдоль Звездной Реки, — избавь Сяомин от тревоги.

[*В оригинале 幽宮, используется в значении "загробный мир". Судя по всему более распространенное в Сяо название 幽の宮 — Дворца Ю, одной из обители богов.]

Души умерших устремляются к Чертогу Тьмы, что лежит далеко за восточным краем моря, и достигают его. Там, с течением долгого времени, души вливаются в реку, берущую начало в Чертоге. Река пролегает в ночном небе. Для людей моря небо — не то, что простирается над головой; оно лежит поперек моря. Река — это галерея, переброшенная от одного далекого моря к другому. Души текут по ней звездами, их свет падает на землю и становится новой жизнью. Превратится ли душа в морскую рыбу, в траву или дерево, в человека — не известно никому.

"Всякий раз, как мерцающая звезда падает на землю, рождается новая жизнь."

Вот почему люди боятся, почитают и жаждут звездного света.

— Заставь цветочную флейту петь навстречу ветру, принесенному с далекого моря, и поминай ушедшую при звездном свете. Если хочешь проститься с Сяомин тихо и с миром — успокой её.

Чжицзи закусил губу и опустил голову. Потом медленно покачал ею.

— Прошу простить меня. Я... пока еще не могу отпустить Сяомин в райские земли.

Шоусюэ едва заметно нахмурилась. Она посмотрела на Гаоцзюня — тот глядел в окно. Дождь прекратился. Капли воды падали с листьев и медленно ползли по стеклу.

————— ⊱✿⊰ —————

Вернувшись в свои покои, Гаоцзюнь опустился в кресло. Вэй Цин заварил чай.

Когда над котелком поднялся пар и по комнате разлился аромат, Гаоцзюнь почувствовал, как напряжение, скопившееся в плечах и спине, медленно отступает. Он закрыл глаза и откинулся на спинку кресла.

Вэй Цин зачерпнул длинной ложкой кипящий чай и разлил по чашкам. Гаоцзюнь принял чашку — и его тотчас обдало волной терпкого, свежего аромата. Он сделал глоток: чай оказался едва уловимо сладким.

— Откуда этот чай?

— Из провинции Учжоу, господин.

— Вот как. Хорош. Твой чай, как обычно, лучше всех.

— Благодарю вас.

Вэй Цин слегка улыбнулся, с тихой гордостью.

Прихлебывая из чашки, Гаоцзюнь спросил:

— Что с Фэн Ихангом? Удалось его выследить?

— По всей видимости, он по-прежнему в столице. Поиски продолжаются.

Гаоцзюнь кивнул.

Фэн Иханг привез Сяоюэ в столицу и свел его с Юй-юном. Его личность была установлена — когда-то он служил шаманом при прежней династии и был наставником Луань Бинъюэ. Чего ради этот человек отправил Сяоюэ в гарем — непонятно. Вопросов накопилось слишком много; его нужно было задержать как можно скорее.

Гаоцзюнь задал еще один вопрос:

— Цин, что ты думаешь о Чжицзи?

Спрашивать без всякой связи с предыдущим разговором было у них в порядке вещей. Вэй Цин всегда понимал с полуслова.

Он опустил длинные блестящие ресницы.

— Чжицзи кажется мне опасным.

Ответ последовал незамедлительно.

— Вот как.

— Господин... не стоит слишком доверять ему.

— Думаешь, я доверяю?

Вэй Цин умолк и принялся изучать лицо Гаоцзюня. Тот провел пальцем по краю чашки, украшенной росписью птиц и цветов.

— ...Мне любопытно, что у Чаояна на уме.

— Ша Намай...

— Я встречался с этим человеком раза три. Его намерения совершенно не поддаются осмыслению. Если Ша Намай причастен к Учению Восьми Истин и замышляет недоброе, он не позволит себе ни единого неосторожного шага. Это исключено. Он не допустил бы, чтобы Чжицзи выжил после отравления, и уж тем более не дал бы ему уйти. Если Чжицзи удалось бежать из Хэчжоу — значит, Чаоян сам этого захотел.

— Выходит... Чжицзи — один из приспешников Ша Намай?

— Я не уверен, — Гаоцзюнь поставил чашку на столик. — Он просто отпустил его — или намеренно направил сюда? Связан ли Чаоян с Чжицзи или нет? Какие отношения между Чаояном и Учением Восьми Истин?

"Торопиться нельзя. Иначе упустишь."

Гаоцзюнь сложил руки перед собой и слегка прикрыл глаза.

"Ша Намай Чаоян..."

Глава семьи Ша Намай, чьего личного имени никто не знал. Чего же он добивается?

— Меня также беспокоит торговец шелком из Хэчжоу, который в последнее время захаживает в усадьбу семьи Юнь, — произнес Вэй Цин.

Гаоцзюнь едва заметно кивнул.

"Великий наставник Юнь. Только не делай глупостей."

Аромат чая просачивался сквозь щели между его пальцами…

"В конце концов не останется ничего."

Эта мысль не давала ему покоя.

Пока Гаоцзюнь сидел с закрытыми глазами, Вэй Цин зажег благовония. Гвоздика, кипарисовое дерево, белый ладан... В этих покоях всегда хранилось множество ароматов, но в последнее время все чаще жгли хуаншусян. То же благовоние, которое любила Шоусюэ.

Когда мягкий аромат заполнил комнату, Гаоцзюню почудилось, что он в Зале Йемин. Он глубоко вдохнул и медленно выдохнул.

Шоусюэ рассказала ему, что бог, которому поклоняется Учение Восьми Истин, по всей видимости, тот самый древний бог-великая морская черепаха. Гаоцзюнь чувствовал, как нечто шевелится во тьме, тянет к нему руку. Он хотел знать, какой облик оно примет.

— Что случилось?

Гаоцзюнь уловил звук шагов и открыл глаза. Рядом с Вэй Цином стоял молодой евнух-слуга, держа перед собой поднос. Вэй Цин принял поднос и поставил на столик.

— Подношение, доставленное на днях из провинции Инчжоу.

— Ах да... Какая-то редкая большая раковина, кажется.

Вэй Цин снял с подноса покрывало. Перед Гаоцзюнем лежала витая раковина — величиной, пожалуй, с его собственное лицо. Глубокого, насыщенного черного цвета, она переливалась радужным блеском в зависимости от угла зрения. Это была "сияющая птичья раковина"*.

[*В оригинале 光彩鳥螺 — переведено дословно. "Птичья" в названии указывает на особый рисунок перламутра, напоминающий птичье оперение.]

Большие морские раковины считались посланниками бога, рождающего туман на краю моря — Мираж Края Моря. К тому же эта раковина переливалась всеми цветами радуги, что было редким явлением. Именно поэтому её поднесли как благодатное знамение. Говорили, что местный рыбак нашел раковину выброшенной на берег.

— Она с берега Лангу, кажется. Родные места Исыхи. Слышал, что туда всякое прибивает...

"Трупы, кажется, тоже."

Вдруг вспомнился миф о том, что земля этой страны создана из тела убитого бога — изгнанного из Дворца Ю и принесенного течением.

"Страна, рожденная из смерти. Император, владыка этого мира… разве не восседает он на троне из костей?"

Гаоцзюнь держал раковину в руках, разглядывая радужный перелив, — и вдруг ему почудился едва слышный голос. Он огляделся.

— Что-то не так?

— Нет... Ты не слышишь голоса?

Вэй Цин замер, прислушиваясь.

— Нет. Я ничего не слышу.

Гаоцзюнь жестом велел ему молчать. Голос не исчезал.

Что это? Похоже на шепот. Но не далекий — он звучал совсем близко. И при этом казался бесконечно далеким.

— Владыка Лета.

Гаоцзюнь вздрогнул. Этот голос он уже слышал прежде.

Голос — ни высокий, ни низкий. Глубокий, словно тяжелая морская волна. Это…

— Сяоюэ... нет, Сяо?

Гаоцзюнь опустил взгляд на раковину в руках.

"Голос идет отсюда. Не может быть."

— Владыка Лета — или лучше называть тебя императором? У вас, людей, титулы довольно сложны.

— Что это значит? Откуда ты говоришь?

— Господин? — Вэй Цин растерялся. — Что с вами?

— Ты не слышишь?

Гаоцзюнь в изумлении переводил взгляд с Вэй Цина на раковину и обратно.

— Мой голос слышат лишь те, на кого я наложил свою метку.

— Метку?

— Я нанес тебе рану. Должен остаться след.

Гаоцзюнь обхватил руку ладонью. Шрам, оставленный Сяо, давно исчез, но на том же месте остался едва заметный след. Коричневатый, похожий на совиное перо.

— Я не могу двигаться. Я даже гонца больше не могу послать. Все, что я могу, это передавать свой голос

Послышалось нечто похожее на вздох.

— Я закован. Это слишком несправедливо.

— Закован?

— Я ведь говорил тебе: вмешательство в ваши дела мне запрещено. Или не говорил? Не помню. Неважно. Так или иначе — я наказан и брошен в темницу. Вот почему я попросил большую раковину послужить мне посланником.

— Но ты только что сказал, что не можешь создавать посланников.

— Это не посланник. Раковина лишь передает простые вести. Сейчас она несет мой голос к тебе. Сама раковина у тебя в руках, а живая часть качается в море и служит проводником. Беда лишь в том, что голос доходит не всегда — это зависит от течения.

Гаоцзюнь нахмурился, разглядывая раковину.

— И зачем все это? Одним голосом Супругу Ворону не убить.

Цель Сяо — убить Супругу Ворону. А через нее — и саму богиню Няо.

— Верно, я не могу её убить. Но раз уж я однажды вмешался — просто наблюдать со стороны мне невыносимо. Я хочу помочь Няо.

Тон Сяо был безразличным, но в его мольбе звучала искренность.

— ...Но ты же ничего не можешь сделать?

— Не могу. Поэтому я прошу тебя.

— Что?

Гаоцзюнь опешил.

— Ты предлагаешь мне убить Супругу Ворону?

— Нет. Я хочу, чтобы ты спас Няо.

— Но это же...

— Ты не хочешь убивать Супругу Ворону. Я хочу помочь Няо. Я тоже не желаю убивать невинную девушку без причины. Кажется, я уже говорил об этом. Так что, пожалуйста, подумай об этом.

— О чем?

— О способе спасти Няо, не убивая Супругу Ворону.

Гаоцзюнь уставился на раковину. Иссиня-черная, лакированная поверхность мерцала радужным блеском — точно лунный свет, дрожащий на глади озера.

— Это ведь и путь к спасению Супруги Вороны тоже. Ты ведь хочешь её спасти?

Гаоцзюнь едва слышно втянул воздух.

Да. Он хочет избавить Шоусюэ от страданий. Он это знает.

— ...Но...

"Разве это не означает потерю Владычицы Зимы."

Няо заперта в Супруге Вороне, Супруга Ворона скрыта в гареме — и лишь так, с трудом, держится равновесие Владычицы Зимы и Владыки Лета.

Если освободить Няо — что тогда? Она, скорее всего, уже не та, что прежде. Да и время, когда Владычица Зимы и Владыка Лета стояли бок о бок, давно миновало.

"Смута неизбежна."

Смута породит войну. Перед глазами встало видение страны, объятой пламенем. Гаоцзюнь закрыл глаза и склонил голову. Такой выбор невозможен.

Не обращая внимания на его молчание, Сяо продолжал:

— Наши желания не противоречат друг другу. Подумай. Должен быть путь, на котором спасутся оба.

— Сделать что-нибудь...

Гаоцзюнь прижал ладонь ко лбу.

— То, с чем не справился бог, — неужели я смогу сделать это, просто подумав?

Послышался звук, похожий на смешок.

— Называть нас богами — ваше дело. Но я не понимаю, что вы вкладываете в это слово. Мы можем делать то, чего вы не можете, но вы также можете делать то, чего не можем мы. Бояться и уважать представителей другой вида — это не плохо. Но не стоит думать, будто нам все подвластно.

— Я и не думаю, что вам все подвластно...

"Хотя дело здесь не только в разнице видов."

— Вы можете устоять против когтей медведя? Против волчьих клыков? Нет. Но у вас есть разум. Вы создаете орудия и противостоите зверю. Наше различие — примерно таково. У нас тоже есть разум, но он, по всей видимости, иного свойства, нежели ваш. Ведь нам и в голову не могло прийти, что Сян Цян способна на такое безрассудство. Сотворить то, что не принесло пользы никому — нет, принесло пользу лишь одному Луань Си. Ваш образ мышления нам непостижим.

Сян Цян. Первая Супруга Ворона. Та, по чьей вине Няо оказалась заперта в теле Супруги Вороны.

— Но именно поэтому я и думаю, что вы способны найти решение. Путь к спасению Няо...

"Есть ли такой путь? Если есть..."

Голос Сяо стал удаляться. Едва слышно донеслось: "Отлив." Затем голос стих. В комнате воцарилась тишина.

Гаоцзюнь подавил желание швырнуть раковину и осторожно положил её обратно на поднос. Медленно выдохнул.

— ...Господин. Все ли в порядке?

Вэй Цин, все это время не смевший шелохнуться, обратился к нему с осторожностью человека, ступающего по тонкому льду.

— Да...

Тело, которое после чая стало легче, снова потяжелело.

— Прости, завари мне еще чаю. Не очень горячего.

— Слушаюсь.

Вэй Цин принялся за дело без малейшего колебания — и даже с радостью, хотя хлопот заметно прибавилось. Развести огонь, вскипятить воду, заварить чай. Гаоцзюнь смотрел на эти неспешные движения — и чувствовал, как на душе понемногу светлеет.

Чайный лист заранее обжаривали и перемалывали, однако уловить нужный момент и заварить в меру — это тоже искусство. Вэй Цин с детства умел схватывать суть любого дела. Он очень искусен.

"Не будь он евнухом — из него вышел бы отличный чиновник."

Эта мысль возникала снова и снова, но Гаоцзюнь никогда не произносил её вслух. Говорить о том, чего уже не изменить, — значит лишь унижать Вэй Цина.

— ...Ты всегда быстро учился — и завариванию чая, и каллиграфии.

— Благодарю. Учиться у вас было для меня настоящей радостью.

— Вот как.

— До того, как господин меня спас, я и мечтать о таком не смел.

Вода в котелке начала шуметь. Вэй Цин взял щепоть соли из солонки и бросил в котелок.

— Я не сожалею о своей участи. Останься я там, где родился, — моя судьба была бы куда хуже.

Он произнес это так, словно угадал мысли Гаоцзюня. На лице его играла улыбка. Прекрасная улыбка.

Гаоцзюнь молчал. Он знал, через что пришлось пройти этому красивейшему из людей, когда тот стал евнухом-новичком. Вообразить себе нечто худшее не представлялось возможным.

"Кажется, он родом из увеселительного квартала."

Гаоцзюнь никогда об этом не расспрашивал — чувствовал, что Вэй Цин не хочет касаться этой темы.

"Шоусюэ, кажется, тоже оттуда родом."

Когда-то он мельком слышал об этом. До того, как её взяли в служанки, она жила там, и мать её тоже была из тех женщин.

Гаоцзюнь долго смотрел на лицо Вэй Цина, зачерпывавшего чай ложкой. Черты у Шоусюэ были иными, но красота — тоже несомненная. И нечто неуловимо общее в них все же было. Красота — и при ней холодноватая, отстраненная манера держаться.

— ...Мне кажется, вы с Шоусюэ могли бы хорошо поладить.

Вэй Цин едва не расплескал чай.

— П-порой, Ваше Величество, вы подолгу молчите — а потом вдруг говорите что-нибудь совершенно неожиданное...

На лице у него явственно читалось: "Поладить с ней? Ни за что!."

Это было так забавно, что Гаоцзюнь невольно засмеялся вслух. И тут же подумал, что надо будет сказать то же самое Шоусюэ при случае.

————— ⊱✿⊰ —————

Дождь лил не переставая. Казалось, он был способен пробить и нефритовый камень. Если он продлится недолго, то ничего ужасного не случится, но если будет идти всю ночь — черепица на крышах павильонов потрескается.

— При таком ливне даже обход не сделать, — произнес Таньхай, глядя в окно с нескрываемым раздражением, — однако и его голос потонул в грохоте дождя.

К Цзюцзю и Исыхе прибавились Вэнь Ин и Таньхай, обычно бывшие снаружи, — дождь загнал всех внутрь, и в комнате стало тесновато. Хунцяо и Гуйцзы готовили чай на кухне, но запах заварки не долетал — его заглушал запах дождя.

Шоусюэ оторвалась от книги и взглянула в окно. Это был не дождь — вода падала с неба сплошной стеной. За белесой пеленой не было видно ничего.

В комнате стоял полумрак, и фонари зажгли заранее. Темнота от дождя странная — не похожа ни на вечерние сумерки, ни на предрассветный полумрак.

У окна стояла доска для го. Цзюцзю и Исыха играли, неуклюже кладя камни. За их спинами стояли соответственно Вэнь Ин и Таньхай. Таньхай то и дело встревал с советами: куда лучше поставить, где ход слабый. Вэнь Ин лишь молча наблюдал — и время от времени одергивал Таньхая коротким "помолчи."

Доску подарил Гаоцзюнь. Смысл подарка был ясен: "Тренируйтесь." Неожиданно выяснилось, что Вэнь Ин силен в го, и Шоусюэ порой просила его сыграть с ней. Насчет Таньхая — сильный он игрок или слабый — понять было невозможно: он был переменчив и ему не хватало сосредоточенности, чтобы закончить партию.

Шоусюэ водила глазами по строкам, но смысл слов не доходил до нее. Может, из-за шума дождя — она не заметила, как погрузилась в собственные мысли. Бог-великая морская черепаха. Учение Восьми Истин. Байяоцзы. Супруга Журавль... И белая рука Сяомин, тянущаяся к рукаву Чжицзи.

Шоусюэ вовсе не хотела оставлять этого духа в покое. Но Сяомин не уходила, потому что тревожилась о Чжицзи, — он и сам это понимал, и все равно не мог отпустить то, за что держался. Эту одержимость. Одержимость местью.

"Чжицзи хочет убить наставника Учения Восьми Истин?"

Как Гаоцзюнь — вдовствующую императрицу.

Если так, то именно Гаоцзюнь поймет Чжицзи лучше всего. И, верно, посочувствует ему. Он бы точно не стал говорить ему остановиться.

Сяомин хочет остановить его. Но Чжицзи останавливаться не намерен. В такой ситуации Шоусюэ ничего не могла сделать.

…Хотя он и знает, что это оставит Чжицзи опустошенным, Гаоцзюнь, конечно же, не станет его останавливать…

Шоусюэ, кажется, понимала Гаоцзюня — и все же было в нем нечто, чего она никак не могла понять. Пламя ненависти, которое он носил в себе. Оно тлело в нем и после смерти вдовствующей императрицы — выжигало душу, обращало сердце в лед.

Шоусюэ этого не понимала. Зато Чжицзи, наверняка, понял бы.

Эта мысль странным образом задевала её сердце. Не раздражение. Не боль. Что-то едва заметное и среднее между тревогой и одиночеством.

"Что это за непонятное чувство?"

Шоусюэ поднялась. Цзюцзю и остальные замолчали, перестали играть и тоже встали. Она жестом велела им не беспокоиться и направилась к двери.

Дождь прекратился.

Ливень, обрушившийся с такой яростью, стих незаметно. Только темно-зеленые листья за решетчатым окном тихо роняли капли.

— Вы куда-нибудь направляетесь? — спросила Цзюцзю.

— В Академию Хунтао.

— Тогда сперва пошлем человека предупредить.

Вэнь Ин взглянул на Таньхая.

— Эй, почему я, а не Исыха? — возразил тот.

Вэнь Ин указал на дверь:

— У Исыхи ноги медленные. Шустрее давай.

— Чего это он раскомандовался? — проворчал Таньхай, но уже сорвался с места.

Двигался он, как и ожидалось, легко и быстро.

— Таньхай бегает быстро, так что нам лучше пройтись пешком. Позвольте, я вас провожу.

— Но, госпожа, как же чай? Мы только что заварили.

Цзюцзю оглянулась в сторону кухни. Теперь, когда дождь унялся, по комнате разлился аромат свежезаваренного чая.

— Пейте сами.

— Но сегодня же есть баоцзы с начинкой из лотоса — те, что прислала Цветочная госпожа!

Шоусюэ, уже шагнувшая было к двери, остановилась.

— ...Оставьте мне.

Помолчав, добавила:

— И для Вэнь Ина с Таньхаем тоже.

————— ⊱✿⊰ —————

У ворот усадьбы, где располагалась Академия Хунтао, Шоусюэ столкнулась с возвращавшимся Таньхаем.

— Я предупредил их, что скоро пожалует Супруга Ворона, — сообщил он непринужденно. — Мне тоже сопровождать вас?

— Нет, не нужно. Возвращайся в Зал Йемин.

— Но я тоже вроде как охраняю госпожу.

— Здесь достаточно Вэнь Ина.

— Выходит, я тут лишний — это, знаете, обидно. Ха, — засмеялся Таньхай. — Ну и...

— Тебе обидно?

Шоусюэ посмотрела на него снизу вверх.

— Э...

— Тогда иди с нами.

Она произнесла это и шагнула в ворота.

Таньхай смотрел ей вслед с растерянным видом. Вэнь Ин тихо шепнул ему:

— Госпожа добра. Не дразни её.

Таньхай закрыл рот и последовал за Вэнь Ином.

У входа в главный зал Академии их ждал ученый. Он почтительно поклонился Шоусюэ — это был Хэ Мин Юнь, советник императора. Лет сорока, с умным, выразительным лицом. Прежде Шоусюэ сказала о нем: "Похож на человека, у которого в голове помещаются все книги на свете." Сейчас он выглядел в точности так же.

— Линху Чжицзи здесь?

Несмотря на прямой вопрос, Мин Юнь, не моргнув глазом, ответил:

— Да. Позвольте проводить вас.

Пока они шли по галерее, ученые при виде наложницы в черном платье невольно останавливались с растерянным видом. Шоусюэ вспомнила, что в прошлый раз бывала здесь переодетой евнухом. Разрешение Гаоцзюня на свободный выход из гарема облегчало передвижение, и все же облик евнуха доставлял куда меньше хлопот, чем обличье Супруги Вороны.

Мин Юнь отворил дверь одной из комнат. Полки вдоль стен были плотно забиты всевозможными бамбуковыми и бумажными свитками и книгами. Стоявший у полок мужчина с бамбуковым свитком в руках обернулся. Это был Чжицзи.

— Супруга Ворона...

Он торопливо, но осторожно вернул свиток обратно на полку и поклонился.

— Я хочу поговорить с тобой.

— Слушаю...

Шоусюэ и Чжицзи сели друг напротив друга по разные стороны стола. Мин Юнь учтиво поклонился и уже направлялся к выходу, как вдруг обернулся, словно вспомнив.

— Кстати, Его Величество тоже скоро изволит пожаловать. Я уже послал сообщить, что Супруга Ворона здесь. В этом зале запрещено есть и пить, так что чай предложить не могу, но, пожалуйста, отнеситесь с пониманием.

Проговорив это спокойным тоном, Мин Юнь вышел.

"Гаоцзюнь придет."

Ничего дурного в этом не было. И все же что-то в ней слегка противилось тому, чтобы Гаоцзюнь был рядом во время разговора с Чжицзи.

Вэнь Ин встал позади Шоусюэ, Таньхай остался у двери.

Шоусюэ откинулась на спинку кресла и разглядывала Чжицзи. Белую руку, держащую его за рукав. Сквозь решетчатое окно падал скудный свет и касался половины его лица. Белые пальцы — тонкие, беспомощные — крепко, хотя и боязливо держались за рукав. Прозрачный свет выхватывал их из полутьмы.

— Ты хочешь убить наставника Учения Восьми Истин?

Чжицзи опустил голову. Его мягкое лицо омрачилось тенью.

— Не знаю. Порой я хочу задушить его собственными руками. Он намеренно намекает, что Учение Восьми Истин — продолжение Учения Лунной Истины, и тем заманивает к себе бывших последователей. Но и провинциальные управы, и надзорные ведомства бессильны — говорят, за ним стоит семья Ша Намай. А может, и сами они уже втянуты. Учение Восьми Истин необходимо уничтожить. Хотя бы ради того, чтобы больше не было таких жертв, как Сяомин. Но благородные причины — это все слова. На самом деле я просто хочу швырнуть этого человека на землю, вывалять в крови и позоре, и убить.

Он говорил глубоким, низким голосом. В его мягком тоне не было никакой напряженности, но чувствовалось, что под ним кипит густая, тлеющая ярость.

— Это не только ненависть. Есть и сожаление. Оттого он тебе еще ненавистнее.

— Сожаление? О том, что не смог спасти Сяомин?

Чжицзи крепко зажмурился и опустил голову.

— Чжи...

Она уже хотела окликнуть его, как дверь отворилась. Таньхай торопливо опустился на колени, Вэнь Ин тоже повернулся и преклонил колено. Чжицзи последовал их примеру. Сидеть осталась одна Шоусюэ.

Вошел Гаоцзюнь. За ним — Вэй Цин. Гаоцзюнь знаком предложил Таньхаю и остальным подняться и подошел к столу.

— Можно мне тоже послушать? — спросил он у Шоусюэ.

Это было так типично для него. Он занимал положение императора, перед которым никто не смел бы и слова сказать поперек, — и все равно считал нужным спросить.

— Как тебе угодно, — ответила Шоусюэ.

Гаоцзюнь сел на соседнее кресло. Чжицзи с едва заметным удивлением переводил взгляд с него на Шоусюэ.

— Продолжим, — обратилась Шоусюэ к Чжицзи. — О чем ты сожалеешь?

Тот опустил голову и некоторое время смотрел на собственные руки. Потом поднял лицо.

— Быть как брат с сестрой и быть настоящими братом с сестрой — это все же разные вещи, наверное.

Шоусюэ моргнула.

— Что ты имеешь в виду?

— Я считал Сяомин сестрой. Поэтому был рад, когда нас обоих приняли в семью Линху. И думал, что для нее все точно так же. Я не сомневался, что она любила меня как своего старшего брата.

Произнеся это, он тут же усмехнулся с горькой самоиронией.

— Нет. Я просто хотел так думать. Отводил взгляд. Я смутно чувствовал это, но притворялся, что не замечаю.

— Это... — Шоусюэ начала было говорить и замолчала. Она не была уверена, вправе ли произнести вслух то, о чем догадывалась.

— Когда было объявлено о её замужестве, ночью Сяомин призналась мне. Что любит меня. Не как брата. Я… не смог ответить. Сяомин, кажется, поняла, что я хотел сказать. Она не противилась браку, и на следующий день ушла к мужу — словно ничего и не было. Но...

Чжицзи обхватил голову руками.

— Может, нужно было ответить ей? Удержать, не дать выйти замуж — и тогда она осталась бы жива? Но это... это была бы ложь.

Он застонал, словно изгоняя накопившийся в глубине сердца осадок.

— Сяомин мне сестра. Только сестра. Я не мог думать о ней иначе — как бы ни старался.

Должно быть, Чжицзи уже давно ходил по этому порочному кругу. Если бы он ответил на чувства Сяомин — она, быть может, осталась бы жива. Но любить её иначе, чем сестру, он не был способен.

Шоусюэ вспомнила умершую Супругу Сороку. Есть сестра, полюбившая родного брата. И есть брат, не способный полюбить неродную сестру.

"Поистине — все в этом мире не так, как хочешь."

Сказать, что Чжицзи следовало ответить Сяомин было бы лживо. Конечно, нет. И все же он не мог избавиться от сожаления. Шоусюэ прекрасно понимала это чувство.

— ...Быть может, именно из-за этого сожаления ты не можешь освободиться и от ненависти?

Чжицзи медленно покачал головой.

— Не знаю. Я ненавижу не для того, чтобы бежать от сожаления. Но в ненависти есть и сожаление — они перемешались.

Шоусюэ смотрела на белую руку, державшую рукав Чжицзи. Та не шевелилась, молчаливо и упорно сжимая ткань.

— Даже если сожаление исчезнет — ненависть никуда не денется.

Негромко произнес Гаоцзюнь. Он смотрел в сторону окна, пропускавшего скудный свет.

— И даже когда не станет того, кого ненавидишь, — ненависть не угаснет. В опустевшей груди все равно тлеет жар погребенного огня.

Голос его был сух и одинок, как ветер, продувающий голый зимний лес.

"Не выжжет ли этот жар в конце концов и самого Гаоцзюня?"

Этот страх поднялся в груди Шоусюэ, и она едва заметно вздрогнула.

— Погребенный огонь... Да. Во мне тоже горит огонь. Он внутри, и потому — умрет тот, кого я ненавижу, или нет — снаружи его не потушить.

Чжицзи поднес левую руку к правому рукаву. Туда, где невидимые пальцы держались за ткань.

— Прости меня, Сяомин. Я не могу избавить тебя от тревог. Так что… давай останемся вместе. Пока ты сама не успокоишься.

В скудном дневном свете две руки лежали рядом — одна поверх другой.

Чжицзи поклонился Шоусюэ.

— Простите меня. Вы специально пришли, выслушали — а я так и не смог...

— Нет... — Шоусюэ отвела взгляд.

Гаоцзюнь тихо поднялся. Слышен был лишь шелест одежды.

— Чжицзи. Я хотел бы еще немного поговорить об Учении Восьми Истин.

Произнеся это, он направился к двери.

— Слушаюсь, — отозвался Чжицзи, встал и последовал за ним.

Шоусюэ осталась сидеть и смотрела им вслед.

"Что это?"

Где-то в глубине груди что-то тлело. Словно медленно разворачивается свернувшаяся кольцом змея, словно со дна поднимается муть.

"То, что понятно им обоим... нет — то, что понятно Чжицзи, мне непонятно."

И, наверное, так будет всегда.

— Госпожа.

Голос Вэнь Ина вернул её к действительности.

— Возвращаемся?

— А... да.

Она кивнула и поднялась.

Выходя из комнаты, у самой двери она услышала тихий голос Таньхая:

— Все хорошо?

Шоусюэ взглянула на него. Привычной беспечности на его лице не было — он смотрел на нее серьезно.

— Все хорошо.

Она ответила и вышла.

Что именно заставило Таньхая спросить об этом и почему она ответила именно так — она и сама не понимала.

————— ⊱✿⊰ —————

Зал Йемин окружали рощи акаций и рододендронов. С приходом сезона дождей деревья радостно темнели, наливаясь густой зеленью, и разливали вокруг влажное, живое дыхание. Под пологом разросшейся листвы Таньхай шел в сторону Зала Йемин — беззвучно, едва касаясь земли. Над головой пронеслась звездная птица, оглашая воздух пронзительным криком.

Что-то шевельнулось в воздухе и Таньхай остановился. Перед ним блеснуло белое лезвие. Он скользнул взглядом по клинку, на котором дрожали тени листьев, и покосился влево. В тени дерева стоял Вэнь Ин с кинжалом в руке.

— Ты что, с ума сошел?

— С кем ты встречался?

Взгляд Вэнь Ина был жесток. Опускать кинжал он не собирался.

— С кем... С дворцовой служанкой из другого павильона. Собирал сведения. Ты ведь знаешь, что я этим занимаюсь.

— Та служанка — "ухо" Главного секретаря Юнь.

Таньхай криво усмехнулся.

— Следил, значит. Я так и думал.

— Ты тоже его "ухо"?

— Нет. Я ни на кого не шпионю. — Он помолчал. — Ты мне веришь?

Вэнь Ин шагнул вперед, кинжал мелькнул в воздухе. Таньхай стремительно ушел в сторону, перехватил его запястье, подсек ногу. Вэнь Ин рухнул на землю. Таньхай выбил кинжал из его руки, прижал к земле и приставил лезвие к горлу. Вэнь Ин смотрел на него с видом человека, не верящего собственным глазам.

— Я говорил, что умею стрелять из лука. Но я никогда не говорил, что не умею драться.

Вэнь Ин скривился с досадой.

— Ты... Ты скрываешь то, что умеешь. Поэтому тебе нельзя доверять.

— Не показывать все карты сразу — это необходимость, если хочешь выжить. Но то, что я не шпион — правда. Будь иначе, я действовал бы куда хитрее. И следов бы не оставил.

Вэнь Ин по-прежнему смотрел на него с подозрением. Таньхай сунул руку ему за пазуху, вытащил ножны, вложил клинок и вернул кинжал хозяину. Потом поднялся.

— С той служанкой я встречался, чтобы разузнать о Главном секретаре Юнь. Тебе ведь это тоже нужно?

— ...И что ты дал ей взамен?

— Главный секретарь Юнь хочет знать о Супруге Вороне. Вот я и наговорил ему всякого.

— Всякого — это чего?

— Что Супруга Ворона в хороших отношениях с Цветочной госпожой. Что та недавно показывала ей свиток с рисунками. Что-то в этом роде. Главному секретарю спокойнее знать, что его внучка не враждует с Супругой Вороной, а живет с ней в мире.

Вэнь Ин пристально смотрел на него.

— ...Ради госпожи?

— Я её охраняю — значит, не стану делать ничего ей во вред. Само собой.

Вэнь Ин еще немного изучал его взглядом, потом тихо выдохнул.

— Понятно. Тогда ладно.

— Тебе, поди, достается от Вэй Цина? Мол, на кого ты работаешь?

— Я служу Его Величеству. Но сейчас охраняю госпожу.

— Вот как, — засмеялся Таньхай. — Вэй Цин, небось, в ярости. Вот и приставил меня к тебе в напарники. Хотя... я его понимаю.

Таньхай повернул лицо в сторону Зала Йемин. Над деревьями темнела черепичная кровля.

— Ты прав. Госпожа добра. Неудивительно, что ты к ней привязался. …И я тоже, — пробормотал он. — Добрая, беззащитная и хрупкая. Правда ведь?

Вэнь Ин молча слушал.

— Неважно, стали мы евнухами или нет, мы — кучка парней, которых никогда не считали за людей. Верно? Я сам бывший разбойник. Попался на глупой ошибке, а потом какой-то перекупщик решил, что рожа у меня подходящая, и сбыл сюда. Дрянной человек, что и говорить. Но госпожа — она, наверное, будет тревожиться обо мне одинаково, будь я принцем, разбойником или евнухом.

Таньхай рассеянно смотрел на черную черепицу над кронами и продолжал:

— Я дрянной человек. Но даже такой, как я, хочет, чтобы такой человек, как госпожа, жил счастливо.

Вэнь Ин тоже посмотрел в сторону Зала Йемин.

— ...Да.

— Я не такой преданный, как ты. Просто хочу нравиться госпоже.

Вэнь Ин нахмурился.

— Что?

— Ты счастлив уже тем, что служишь ей. А мне нужно её расположение.

— ...

Вэнь Ин, похоже, этого не понял — или не захотел понять. Он лишь смерил Таньхая презрительным взглядом и промолчал.

— И что? — спросил он, направившись в сторону Зала Йемин. — Ты узнал что-нибудь о Главном секретаре Юнь от той служанки?

— Узнал. Только это скорее не госпоже нужно передавать, а Его Величеству.

— Что-то случилось?

— Возможно, случится. Хотя мне-то откуда знать.

Таньхай понизил голос.

— Главный секретарь Юнь собирает сведения о Хэчжоу. Завел "уши" в Зале Бохэ — разузнает и о Супруге Журавль, и об её отце Чаояне, и о торговцах, которые к ним наведываются, — и об оседлых купцах, и о странствующих. Зачем — непонятно. Может, Его Величество знает. Только чутье подсказывает: это не то, что прежде, — не просто слежка за наложницами. Пахнет чем-то опасным.

Вэнь Ин задумчиво провел рукой по подбородку.

— Зал Бохэ... Там и без того неспокойно.

— Про Супругу Журавль разное говорят. Одни — что щедрая. Другие — что жуткая.

— Жуткая?

— Никто не понимает, что у нее на уме.

Сквозь рощу прокатился теплый влажный ветер — тяжелый, пропитанный сыростью. Таньхай запрокинул голову. Все небо затянуло тонкими серыми облаками — того же цвета, что и одежда евнуха.

— Давай под крышу, пока дождь не начался.

Он поторопил Вэнь Ина и побежал.

————— ⊱✿⊰ —————

Еще до захода солнца главная улица увеселительного квартала была залита огнями. За фонарями, покачивавшимися у ворот, куртизанки с набеленными лицами лениво перебирали струны своих пип. В зимнее время дела давно бы шли полным ходом, но сейчас дни долгие. К тому же, внезапный ливень замедлил поток клиентов — прохожих было мало, и в каждом заведении царила праздность.

Вэй Цин шел быстрым шагом, закутав лицо в ворот дождевого плаща.

"Неужели мне снова суждено ступить сюда."

Он шел, нахмурившись, глядя себе под ноги. Здесь можно было встретить знакомое лицо. Это место, где он родился и вырос.

Он появился на свет в доме, пропитанном запахом белил и пота. Мать его считалась первой красавицей заведения. Отец был богатым завсегдатаем. Говорили, что он собирался выкупить её и взять в наложницы. Когда этот разговор утих, мать перерезала себе горло бритвой. Белила, пот и удушающий запах крови — вот что осталось в памяти Вэй Цина от детства.

Оставшись один, он не имел иного пути, кроме как стать мужчиной-проституткой. Женщин в таких заведениях называли куропатками, мужчин — утками. Самых юных из них звали птенцами. Вэй Цин выбрал путь евнуха, лишь бы избежать этой участи, — и с изумлением узнал, что новичков-евнухов тоже называют птенцами. А наставники вскоре дали ему понять, что разницы никакой нет.

Красота Вэй Цина сделала его легкой добычей. Не вынеся боли и унижений, которым подвергали его наставники, он бежал — и, сам не зная куда, бросился в первый попавшийся двор. Там он встретил Гаоцзюня.

Память стерла подробности, но, скорее всего, это был Зал Бохэ. Покои, где жила мать Гаоцзюня.

Тот не задал ни единого вопроса. Укрыл израненного Вэй Цина, явившегося едва одетым, и взял его к себе в личные слуги. С тех пор и поныне он ни разу не спросил его о прошлом.

Гаоцзюнь дал ему имя. И фамилию, и имя — все дал Гаоцзюнь. Прежнее имя он выбросил. Навсегда.

Гаоцзюнь был для Вэй Цина единственным во всем мире господином. Господином, что был дороже собственной жизни. Вот почему Шоусюэ — та, кто мог угрожать положению господина, — внушала ему страх и раздражение. Но в последнее время он понял: этим дело не ограничивалось.

Шоусюэ была другом Гаоцзюня.

Такого положения Вэй Цин никогда не смог бы достичь. Он был слугой Гаоцзюня — и сам выбрал это. Гаоцзюнь для него был спасителем, крестным отцом, существом, достойным поклонения с самого начала. О равенстве не могло быть и речи. И все же...

Чжицзи. С тех пор, как он появился, сердце Вэй Цина затрепетало. В общении с ним Гаоцзюнь держался непринужденно. Вероятно, потому что сам Чжицзи не создавал той напряженной почтительности, что висела в воздухе при других придворных. Возможно, из-за долгой службы в провинции, он не был так скован этикетом, как дворцовые чиновники. Должно быть, с ним Гаоцзюню было комфортно.

Это было то, чего Вэй Цин не мог сделать. Осознав это, он понял, что все это время испытывал к Шоусюэ чувства, близкие к ревности.

"Я самый преданный слуга господина. Но мы никогда не сможем быть друзьями. Никогда".

Он нисколько не сожалел о том, что был лишь слугой Гаоцзюня. Была лишь капля одиночества — горькая, впитавшаяся в грудь без остатка. Только это.

Придерживая ворот плаща, он ускорил шаг и свернул с главной улицы в узкий переулок. Нужное ему заведение располагалось в глубине боковой улочки.

"Можешь послать кого-нибудь другого, не обязательно идти самому."

Гаоцзюнь говорил это с заботой. Но Вэй Цин сказал, что так будет надежнее, — и вышел из дворца сам.

На углу переулка стояло небольшое заведение. Старое, прокопченное, но без следа запустения. И фасад, и ворота были безупречно чистыми, что было необычно для борделя на задворках.

Ворота были открыты, но внутри царила тишина — видно, гостей еще не было. Вэй Цин прошел мимо фонарей с парадной стороны на задний двор и заглянул в дверь. Внутри было сумрачно, сразу за порогом начиналась кухня. У очага, раздувая огонь, сидела на корточках девушка. Вэй Цин окликнул её.

— Добрый вечер.

Девушка вздрогнула, обернулась, увидела его лицо — и глаза её стали совсем круглыми. Она была примерно его возраста.

— Я слышал, здесь есть писарь. Можно к нему обратиться?

Девушка смотрела на него не мигая. Вэй Цин повторил то же самое дважды, прежде чем она наконец поняла:

— А, дедушка-писарь! Да, да, конечно! Подождите чуточку. Совсем чуть-чуть. Он внутри. Сейчас, сейчас!

Она вскочила и юркнула вглубь дома. Вэй Цин последовал за ней. Дом был маленький — "внутри" и вправду оказалось совсем рядом.

— Дедушка Фэн, к тебе пришли с просьбой!

Протяжно крикнула она и отворила дверь.

В тесной комнате едва умещались стол и лежанка. У дальней стены было небольшое окно — уличный свет слабо освещал комнату изнутри. За столом сидел старик. Ссутуленный, поникший. Хотя внешне бодрый, он, казалось, был лишен жизненной силы.

Вэй Цин молча отстранил девушку и вошел. Остановился перед стариком. Тот откинулся назад и уставился на него снизу вверх испуганными глазами. Именно этого человека разыскивали все это время.

— Странно. Я думал, ты хотя бы чужое имя возьмешь. Фэн Иханг.

Старик — Фэн Иханг — попытался подняться. Вэй Цин придавил его плечо.

— Не вздумай колдовать. Только усугубишь свою вину.

Фэн застонал и опустился обратно. Колени, похоже, давно давали о себе знать — он морщился от боли. В дверях топталась растерянная девушка. Вэй Цин обернулся.

— Мы давние знакомые. Оставь нас ненадолго.

Девочка поколебалась, но в итоге кивнула и ушла. Дверь она оставила открытой. Видимо, подумала, что закрой она её, и старику может грозить опасность. Неожиданно смышленая девушка.

Вэй Цин смотрел на Фэна сверху вниз. Тщедушный старик. Бледный. Едва заметно дрожит. У Вэй Цина не укладывалось в голове, что такой хрупкий старик отправил Сяоюэ в гарем.

— Мы все о тебе узнали, Фэн Иханг. Ты был шаманом при дворе прежней династии и наставником Луань Бинъюэ. Верно?

Вэй Цин ждал, что старик станет отпираться, но Фэн лишь бессильно кивнул. Вэй Цин нахмурился.

— Ты даже не пытался бежать из столицы? Пусть это и захудалое заведение — очевидно, что рано или поздно тебя бы все равно нашли.

Фэн опустил голову, опустошенный.

— …У меня больше нет сил убегать, — простонал он хриплым голосом.

— Тогда давно бы сдался сам, — Вэй Цин фыркнул. — Жить вдруг захотелось?

Фэн съежился. Вэй Цин сдвинул брови.

— ...Я ненавижу таких, как ты. Прячешься по углам, делаешь вид, что ничего не знаешь. Юй-юн мертв.

Фэн резко поднял голову. Потрясение на его лице было неподдельным.

— Его не казнили, он сам наложил на себя руки. Взял ответственность за то, что отправил Сяоюэ в гарем. Достойный человек.

Последнее было сказано с очевидным подтекстом: "В отличие от тебя."

Фэн побледнел еще больше и опустил голову.

— Ах... простите меня... господин Юй-юн..

Он закрыл лицо руками и заплакал. Вэй Цин скривился.

— Я... я не знал. Не мог предположить, что Сяоюэ захочет убить Супругу Ворону. Если бы я знал — никогда не привез бы его в столицу. Я сам давал себе слово — никогда больше не возвращаться...

— Никогда не возвращаться? Почему?

— Я... я бежал из столицы, когда пала династия Луань. Поэтому не могу смотреть в глаза их предкам...

Вэй Цин все понял. При прежней династии шаманов весьма ценили, но когда на престол взошел позапрошлый император, их всех либо казнили, либо изгнали.

— Ты бросил Луань Бинъюэ и сбежал. Жалкий человек.

Вэй Цин выплюнул это без всякого сочувствия. Фэн все еще всхлипывал — лицо было покрыто слезами и соплями. Непостижимо: как этот человек мог быть придворным шаманом? Наставником Луань Бинъюэ? Должно быть, его способности были действительно незаурядными.

Вэй Цин раздраженно вздохнул.

— Как по мне, тебя следовало бы немедленно казнить. Но Его Величество желает поговорить с тобой. Ты пойдешь во дворец.

Фэн вздрогнул и поднял голову.

— Же... желает поговорить? О чем?

— О том, что тебе известно. О шаманах, о прежней династии, о роли шаманов...

Фэн захлопал глазами. Слезы текли не переставая. Вэй Цин поморщился, достал из-за пазухи платок и бросил его Фэну на колени.

— Смотреть противно. Вытри лицо.

Фэн утер слезы и высморкался.

— Ш... шаман — это...

Он несколько раз промокнул нос и поднял голову.

— Шаман — это человек, владеющий искусством, передаваемым с незапамятных времен. Он отличается и от ворожей, и от жрецов. Корни уходят в глубокую древность: свое искусство шаманы получили от богов. Нынче с ними обращаются не лучше, чем с уличными гадателями, — но в старину они служили государям, поддерживали и хранили династии.

Речь лилась плавно и уверенно — словно не было никакого нытья и слез. Сквозь немощь проступало достоинство человека, некогда служившего при государе. "Понятно," — подумал Вэй Цин.

— Шаманское искусство было дано людям богом-драконом. Бог-дракон возник из тела убитого и унесенного течением бога-великой морской черепахи. Именно этому богу поклонялась династия Чжу, и...

— Стоп. Расскажешь это Его Величеству. Сейчас ты идешь со мной во дворец.

Вэй Цин оборвал его, уже начавшего входить во вкус, и велел подниматься. Фэн замолчал — и тотчас снова превратился в поникшего старика. Кое-как поднялся на ноги. Вэй Цин взял его под руку и направился к выходу.

В кухне обнаружилась та самая девушка — она тревожно заглядывала в комнату, а рядом с ней стояла немолодая женщина. Это была хозяйка заведения, бывшая проститутка — даже её оплывшая фигура выглядела соблазнительно. Она смотрела на Вэй Цина опухшими глазами.

— Ты уж не очень-то с ним, — проговорила она. — Жалко старика.

Голос её был хриплым, несмотря на возраст. Возможно, от алкоголя или слишком частого пения.

— Если ты укрывала преступника, это заведение тоже не останется без последствий.

Вэй Цин сказал это жестко. Фэн покачал головой.

— Нет, они ни при чем...

— Что он там натворил, я не знаю, да и незачем. Здесь у каждого рыльце в пушку — на кого не посмотри. Писарем был — и то польза.

Говоря это, хозяйка откровенно разглядывала Вэй Цина в упор, словно оценивая его. Он ответил ей холодным взглядом. Она чуть склонила голову. Небрежно заколотые волосы качнулись.

— Ты... Воробушек?

Вэй Цин почувствовал, как кровь отливает от лица.

— Так и знала. Этот пронзительный, холодный взгляд и невероятно красивое лицо. Весь в мать. Еще мальчишкой ты был ужасно красив, это я помню.

Хозяйка улыбнулась — её лицо расплылось в теплом, ностальгическом выражении.

— Евнухом стал, да? Сколько уже лет прошло, как твоя мать умерла. Меня не помнишь? Мы с твоей матерью были в одном заведении. Я-то не больно ходовым товаром была, но клиенты водились. Вот только мать твоя — обидно. Такая проститутка пропала. Втюрилась в никчемного мужика, а он взял и бросил. Ребенка нагулял, а сам — к другой. Вот уж был негодяй, тот мужчина.

Она тараторила без умолку. Вэй Цин собрался с духом и шагнул было прочь.

— Ты знаешь, к кому он переметнулся? Ту потаскуху звали Сюйюй. Так её потом обезглавили. За что — неизвестно, только пришли солдаты из южной стражи. Столько солдат из-за одной проститутки! Страшно дело. И заведение, где она жила, разогнали...

Вэй Цин остановился и взглянул на хозяйку сверху вниз. Та слегка попятилась.

— Ч-чего?

— ...Та Сюйюй. У нее были дети?

— Э? Не было, кажется. Хотя ходили слухи. Ну, такие слухи — обычное дело для проституток.

— ...

— Говорили что-то про выкуп. Но с твоей матерью было то же самое — такой уж он был человек. Родился ребенок — выкуплю, говорит... Значит, и у Сюйюй от него ребенок был. Везде детей насеял, вот ведь мерзавец. Чем кончил — знаешь? Одна проститутка его зарезала. И поделом.

Хозяйка хрипло засмеялась. Вэй Цин молча обхватил Фэн Иханга и вывел из комнаты. В тени лестницы несколько проституток испуганно провожали их взглядами. Он прошел через задний двор, вывел Фэна через кухню на улицу и направился к коновязи в углу квартала. Правильно сделал, что приехал в карете — с такими ногами до дворца Фэну было не дойти.

Вэй Цин связал ему руки и усадил в карету. Когда они ехали по главной дороге, ведущей к дворцовым воротам, начался дождь. Тяжелые капли барабанили по пологу. В этом грохоте Вэй Цин сидел в полной тишине — словно забыв о Фэн Иханге рядом — и не произнес ни слова до самого конца пути.

————— ⊱✿⊰ —————

Вэй Цин запер Фэн Иханга в одной из комнат Управления дворцовой прислуги при гареме. Чулан расчистили и поставили туда самое необходимое.

— Пока что твое наказание отложено, потому что ты источник сведений. Но попытаешься бежать — немедленно поплатишься.

Пригрозив старику, Вэй Цин покинул управление. Дождь немного поутих. Накинув плащ на голову, он пошел через гарем во внутренние покои императора. Капли, стекавшие с краев плаща, мочили лицо. Вокруг стоял полумрак — не разобрать, то ли солнце зашло, то ли дождь не пропускал свет.

Отчего ноги понесли его именно сюда — он и сам не понял. Когда Вэй Цин очнулся, он уже стоял в роще рододендронов. Роща Зала Йемин. Дождь барабанил по листьям — нескладно, как плохой барабанщик.

Вэй Цин прислонился к дереву и смотрел на черную черепицу. Несмотря на сильный дождь, он чувствовал, что в воздухе все еще витает запах белил из увеселительного квартала.

Мерзко. Хорошо хоть, посетителей сегодня было мало. Запах тех, кто приходит покупать проституток или мальчиков, был тошнотворнее любых белил. Он думал — стать евнухом значит навсегда уйти от этого. Оказалось, евнухам было хуже. Отреклись от пола — и все равно с такой же упорной похотью тянутся к плоти. В ту самую ночь с наставником, Вэй Цин потерял всякую надежду.

Ощущение потных мягких рук наставника и скользкого языка, ползущего по телу, — все это вдруг нахлынуло с такой силой, что Вэй Цин не удержался и согнулся в приступе тошноты. Прошло больше десяти лет, но эти воспоминания не покидали его. Сердце его умерло в ту ночь — и вновь ожило лишь тогда, когда он встретил Гаоцзюня.

Опершись о дерево, он сделал несколько быстрых вдохов. Постепенно его отпускало то мерзкое ощущение. Послышались шаги, и Вэй Цин резко поднял голову.

— ...Вэй Цин?

В темноте стояла Шоусюэ со свечой в руке. Дождь уже прошел, и в сумерках снова повисла влажная духота. Но тело Вэй Цина было ледяным — до самых кончиков пальцев.

— Вэнь Ин встревожился и сообщил мне. Я пришла проведать тебя.

В темноте рядом с Шоусюэ шевельнулась тень. Должно быть Вэнь Ин. Неудивительно, что он насторожился: Вэй Цин стоял согнувшись посреди рощи.

“Мог бы и окликнуть. Хотя, у меня был такой вид, что он не рискнул подойти."

Неужели он так растерялся? Дело было не в воспоминаниях о той поре.

Тыльной стороной ладони он стер что-то с губ и посмотрел на Шоусюэ сверху вниз. Белое лицо в свете свечи. Ничего общего с ним самим.

"Похожи ли мы оба на своих матерей?"

Мысль мелькнула — и он яростно отверг её. Не может такого быть. Ребенок проститутки не может знать, кто его отец. И вообще неизвестно, была ли мать Шоусюэ той самой Сюйюй.

— ...Супруга Ворона. Вы помните имя своей матери? Не настоящее — то, под которым она работала проституткой.

Шоусюэ удивленно нахмурилась. Но ответила.

— Кажется, её звали Сюйюй. Другого имени матери я не знаю.

— ...А отец?

— Не знаю ни кто он, ни откуда.

Вэй Цин закрыл глаза и медленно выдохнул.

— Что такое? В чем дело?

— Ничего. Дождь сбил меня с пути. Прошу прощения.

Он повернулся, чтобы уйти. Шоусюэ окликнула его.

— Подожди. Возьми это.

Она протянула платок.

— Вытри лицо.

Вэй Цин вспомнил, как сам давал платок Фэн Ихангу. Что-то кольнуло его.

"Слезы."

Оказывается, он плакал — сам того не замечая. Вэй Цин поглубже надвинул плащ на голову.

— ...Это дождь.

Отговорка была неправдоподобной. Но Шоусюэ молча кивнула. Он принял платок и вытер лицо.

— Дорога совсем темная. Возьми с собой свет.

Шоусюэ почти насильно вложила ему в руки свечу. Затем повернулась и пошла обратно в Зал Йемин.

Вэй Цин долго смотрел ей вслед — темной фигуре в черных одеждах.

"Она, как и Его Величество, ни о чем не спрашивает..."

Он еще раз провел платком по глазам.

"Ну и что с того."

Он и раньше знал, что она такова. Ну пусть отец у них один — и что с того?

Его господин — Гаоцзюнь. Если Шоусюэ представляет угрозу для господина — он будет отстранять её.

Свет позаимствованной свечи освещал темную дорогу. Вэй Цин долго смотрел на платок в руках, потом сунул его за пазуху.

Глава 4 - Жемчужина сумерек

Когда молитвенный обряд завершился, Бай Лэю поднесли чай в знак благодарности. Он с признательностью принял его. Составлять компанию покровителю за неспешной беседой во время чаепития — скромная, но важная обязанность наставника.

Из-под карниза свисали бамбуковые шторы, и в комнате царил тихий полумрак. Перед Бай Лэем, помимо чая, стояли пиалы с паровыми лепешками, политыми медом, и вареными бобами.

— Есть ещё что-нибудь, чего вы желаете? Я прикажу приготовить.

— Нет, этого вполне достаточно.

Бай Лэй вежливо отказался.

— С тех пор как вы начали читать для меня молитвы, ноги служат мне куда лучше прежнего. Я очень благодарен.

Хозяин потер колено и добродушно улыбнулся.

— Весьма рад слышать это.

— Встреча с вами была поистине счастливым случаем. Для меня — и для дома Ша Намай в равной мере. Торговец шелком, отправившийся по вашему совету торговать в столицу, — дела у него, говорят, идут превосходно. Он передавал вам благодарность. Ему даже открылись двери в дом первого министра.

Он говорил так, будто это ничего не значило, и улыбка не сходила с его лица. Но это была отнюдь не пустая беседа. Под "первым министром" подразумевался Юнь Юндэ.

— Неужели? — произнес Бай Лэй и слегка прищурился.

— Ваши советы надежны. Я восхищен.

— Рад, если смог быть полезен.

Бай Лэй склонил голову.

"Нынешнему государю следовало без промедления расправиться с Юнь Юндэ", — думал он.

Именно Юнь Юндэ был первым среди тех, кто возвел нынешнего императора на трон. Но заслуженных сподвижников надлежит устранять, едва только пыл первых дней угасает. Иначе они неизбежно возгордятся и станут лишь оковами для нового государя.

— Если дело это сладится... моя... нет, заветная мечта Ша Намай будет близка к воплощению.

Глава клана Ша Намай произнес это совсем тихо, почти шепотом.

———— ⊱✿⊰ ————

— В последнее время Юндэ ведет себя на удивление тихо, — негромко произнес Гаоцзюнь, стоя перед прудом с лотосами. На шаг позади недвижно замер Мин Юнь.

— Это так, — отозвался тот.

— Я хотел бы поговорить с ним... Но...

Гаоцзюнь смотрел на лотосовые бутоны. Белые и пухлые, они словно сложили ладони в молитвенном жесте.

Как повести разговор? Даже небольшая ошибка в выборе слов может легко ввести в заблуждение.

Помолчав, он вдруг обернулся к Мин Юню.

— Я хочу тайно встретиться с Юнь Синдэ. Устрой встречу.

Юнь Синдэ — младший сын Юндэ, занимавший должность заместителя министра в Ведомстве обрядов Императорского секретариата.

— И Чжицзи мне тоже нужен.

Мин Юнь не спросил ни о чем — лишь склонился в поклоне:

— Будет исполнено.

————— ⊱✿⊰ —————

Шоусюэ рассеянно смотрела за решетчатое окно. Все двери, выходившие на галерею, были распахнуты настежь, однако сквозняка не было, и в воздухе все еще стояла гнетущая жара.

— Госпожа, госпожа.

Она вздрогнула и обернулась. Красивые миндалевидные глаза Вэнь Ина были устремлены на нее, и в глубине его зрачков мелькала тревога. Глаза Вэнь Ина были безмятежны и чисты, как родник, тихо журчащий в глубине леса.

— Ваш ход, госпожа. Но не желаете ли немного отдохнуть? Вы неважно выглядите.

Между ними стояла доска для игры в го — оказывается, они с Вэнь Ином играли. Шоусюэ взглянула на доску и вздохнула.

— Хм. — Она вернула камни в коробочку. — Нет никакой охоты продолжать. Давай остановимся на этом.

— Как прикажете.

— Вы что, не верите, что сможете победить? — вставила сбоку Цзюцзю.

Шоусюэ смерила её сердитым взглядом.

— Отнюдь. Я как раз намеревалась переломить ход партии.

Это была просто зависть. Но правдой было и то, что сосредоточиться никак не удавалось. Стоило вспомнить о недавних чувствах, поднявшихся при виде Гаоцзюня и Чжицзи, — и на душе делалось смутно, мысли разбегались сами собой.

Шоусюэ снова вздохнула. Цзюцзю и Вэнь Ин переглянулись.

— Госпожа, вы и правда совсем не в духе. Хотя на уныние непохоже... Может, из-за погоды?

Цзюцзю посмотрела на небо сквозь открытую дверь. День выдался пасмурный. Небо не выглядело так, будто вот-вот пойдет дождь — оно казалось затянутым тонкой бесцветной пеленой.

— Дождя, судя по всему, не будет. Не желаете ли выйти? Вчера вот снова пришло приглашение от Супруги Журавль — она просила вас посетить Зал Бохэ.

— ...Супруга Журавль...

Девица, которую она никак не могла понять. Не кроется ли за этими настойчивыми приглашениями какой-нибудь умысел? Или же она искренне желает сближения?

— ...Пожалуй, стоит разобраться.

Шоусюэ пробормотала это себе под нос и поднялась.

— Выходим? — тут же оживилась Цзюцзю.

— Не стоит особо наряжаться, — предупредила Шоусюэ заранее. Цзюцзю, скорее всего, не послушается.

— Отправлю Таньхая вперед в Зал Бохэ с известием, — сказал Вэнь Ин и вышел из покоев. Таньхай, без сомнения, снова будет ворчать, что его гоняют посыльным.

Цзюцзю выбрала рубашку из тонкого шелка гранатово-красного цвета и алую юбку. На шелке сияла вышивка золотой нитью, а на юбке красовался набивной узор с цветами и птицами.

— Это будет прекрасно смотреться в саду гардений Зала Бохэ.

Яркий алый цвет шел к прозрачно-белой коже Шоусюэ. На пояс она повесила деревянную рыбку — подарок Гаоцзюня.

— Украшение для волос...

Цзюцзю потянулась было к гребню из слоновой кости, но Шоусюэ остановила её:

— Этот не нужно.

Гребень с узором птиц и волн — тоже подарок Гаоцзюня.

— Но мне кажется, он бы подошел.

— Будет неприятно, если потеряется.

Цзюцзю глядела то на гребень, то на Шоусюэ. Затем улыбнулась.

— Это верно. Раз уж Его Величество изволил подарить...

— Дело вовсе не в том, кто подарил. Гребень выпадает легче, чем шпилька. А до Зала Бохэ путь неблизкий — вдруг потеряю по дороге...

— Да-да, конечно. Тогда вот эту шпильку.

Улыбаясь, Цзюцзю вставила золотую шпильку.

Шоусюэ умолкла. Чем больше слов — тем больше похоже на оправдание.

————— ⊱✿⊰ —————

Таньхай, посланный с известием, вернулся в сопровождении придворной дамы из Зала Бохэ. То была Цюаньнюй.

— Я пришла поприветствовать вас.

— В том не было никакой нужды, — растерялась Шоусюэ, но Цюаньнюй с улыбкой пояснила:

— Супруга Журавль весьма обрадовалась и непременно велела встретить. Она опасалась, как бы вы не передумали.

"Право, преувеличение какое-то."

Цюаньнюй, по всей видимости, угадала её мысль и добавила:

— Госпожа Супруга Журавль с особым нетерпением ожидает беседы с вами. Госпожа радуется этой встрече, словно дитя. С тех пор как она покинула провинцию Хэчжоу, вокруг нее всё те же лица. Другие наложницы несколько старше её — сблизиться с ними так и не вышло...

Судя по всему, ей было скучно.

— Понятно, — ответила Шоусюэ.

Её взгляд случайно упал на пояс Цюаньнюй, где покачивалось украшение. При прошлой встрече подвески из белого коралла на ней уже не было, теперь же там висела фигурка рыбки — почти такая же, как у Шоусюэ.

— Это? — заметив её взгляд, Цюаньнюй взяла подвеску в руку и смущенно улыбнулась. — Я понимаю, что это, может быть, дерзость с моей стороны... Но я заказала украшение напоминающее ваше, Супруга Ворона.

— Вот как? Но зачем?

— Я уже не принадлежу к Учению Восьми Истин...

И неудивительно — ведь на нее было наложено проклятие.

— Но мне хотелось носить при себе что-нибудь, связанное с вами, моей спасительницей. Это что-то вроде оберега.

— Оберегом это вряд ли послужит.

— Дело не в этом. Это знак моей привязанности к вам.

Следовало ли радоваться? Шоусюэ не была уверена.

Она отправилась в Зал Бохэ в сопровождении Цзюцзю и с охраной из Вэнь Ина и Таньхая. Следуя за Цюаньнюй они прошли через ворота, где их встретили цветущие гардении. За ними, в окружении служанок, ждала Супруга Журавль — Ша Намай Банся. Шоусюэ заметила, как взгляды служанок мечутся из стороны в сторону.

Вэнь Ин и Таньхай. Видно, два красивых евнуха не давали им покоя.

— Как я рада, что вы наконец пришли!

Черные глаза Банся сверкали живым блеском. Она действительно была невинной девушкой.

— Мы ведь с вами ровесницы, не правда ли? Все прочие наложницы старше меня. Они такие неприступные.

Банся казалась оживленнее, чем при прошлой встрече.

Их провели в одну из комнат и усадили. Комната выходила на крытую галерею, откуда открывался прекрасный вид на сад. Сквозь распахнутые двери в комнату проникал густой аромат гардений.

"Неужели ей не тяжело от этого запаха?" — мелькнуло у Шоусюэ.

— По правде, я совсем не хотела становиться наложницей. Страшно было покидать родные места, и я не знала, что за человек Его Величество... Но отец велел мне идти.

Банся говорила без утайки, отпивая чай, принесенный служанкой.

— Но Его Величество оказался добрым, и я теперь думаю — хорошо, что так вышло. Я так боялась, что он окажется надменным и неприятным, как мой старший брат. Или злым, как средний. Хотела бы, чтобы он был добрым и незлобивым, как двоюродный дедушка... но если бы он был таким, как дедушка, то оказался бы стариком. Это тоже было бы проблемой, не так ли? Но я рада, что Его Величество молод. Хоть и старше меня.

Банся была говорлива. Шоусюэ слушала её, лакомясь персиками в медовом сиропе.

— Как вам персики? Я велела сварить их в меду. У нас на родине персики поменьше и покислее — их варят, чтобы придать сладость. Но эти персики сладкие и так.

— Вкусно, — ответила Шоусюэ, и Банся просияла.

— Как хорошо. Я добавила в мед гвоздику. Берешь персики, пока они еще твердые, и...

— Есть что-то, что тебя тревожит?

— Что?

Улыбка на лице Банся застыла.

— Ты выглядишь странно беспокойной. Должно быть, есть какая-то иная забота — и мысли твои где-то в другом месте.

— ...Ах.

Банся провела рукой по щеке.

— Неужели вы видите меня насквозь?

— Вовсе нет.

Шоусюэ отправила в рот еще один кусочек засахаренного персика.

— Это об императоре? Или о доме?

Только что Банся говорила о Гаоцзюне и о родных местах — вот Шоусюэ и решила, что мысли ее именно об этом.

— Ах, нет... То есть... Может, и о доме, в каком-то смысле...

Взгляд Банся затуманился и устремился вдаль.

— Вы выслушаете меня? Это не такое горе, которому можно помочь. Просто иногда меня переполняет что-то — и мне становится невыносимо. Вы выслушаете?..

В этот миг Банся казалась невыразимо хрупкой — словно ребенок, которому нет места ни в одном уголке мира.

Банся отослала служанок и позвала Шоусюэ в сад. Шоусюэ оставила Цзюцзю в комнате и последовала за ней. Сад был усеян гардениями, их сладкий, терпкий аромат наполнял воздух. Многие цветы уже потеряли лепестки под ударами дождей — но казалось, запах от этого лишь усилился.

— У моей семьи есть сокровище, передающееся из поколения в поколение.

Банся заговорила, медленно ступая меж цветов.

— Сокровище?

— Да. Оно зовется "Жемчужина сумерек".

— "Жемчужина сумерек"... — повторила Шоусюэ.

— Самоцвет цвета вечернего неба — в нем смешаны оранжевый, бледно-розовый, розовый, фиолетовый... Он прекрасен. Прекрасен, но... очень страшен.

— Страшен? Отчего?

Банся остановилась и обернулась.

— Потому что он несет проклятие.

Шоусюэ широко открыла глаза.

Проклятие.

— Вы знаете, что моя семья родом с острова Каками?

Банся перебирала пальцами лепестки гардении, уводя разговор в сторону.

— Знаю.

— А знаете ли, почему мои предки покинули Каками?

Шоусюэ склонила голову набок.

— Это мне не ведомо.

Банся бросила на нее быстрый взгляд.

— Потому что они убили бога.

Убийство бога.

Шоусюэ молча ждала продолжения.

— На острове Каками, в тех землях, где жили мои предки, почитали одного бога. Бога плодородия, местное божество. Но однажды моим предкам захотелось заполучить этого бога целиком. Поэтому они заключили с ним сделку — они предложили свою младшую дочь в качестве невесты в обмен на то, чтобы он стал божеством-хранителем их клана.

— ...Младшую дочь…

Разве Банся не была младшей дочерью?

— Похоже, бог согласился, поэтому младшая дочь собиралась выйти замуж. Приготовили свадебное убранство, и она вошла в пещеру, где он обитал. Но...

Банся резко оборвала лепесток гардении.

— Из пещеры раздался вопль бога. В свадебное одеяние была облачена не младшая дочь, а слуга, принявший её облик. Спрятанным клинком он пронзил бога насмерть. Глава рода Ша Намай никогда и не помышлял отдавать свою дочь. Ему нужен был лишь камень, которым владел бог, — тот, что давал власть над затяжными дождями и над засухой. Камень был у бога в чреве. Слуга разорвал ему брюхо и извлек его. Говорят, бог принял облик огромной жабы.

Банся бросила оторванный лепесток на землю и обернулась к Шоусюэ. Выражение её лица было странным — ни грустным, ни веселым.

— Этот камень и есть "Жемчужина сумерек". Ша Намай хотели с его помощью подчинить себе страну, однако убийство бога вызвало ненависть людей. Клан стал изгоем: не то что править страной — даже прежняя жизнь стала для них невозможной. В конце концов Ша Намай были изгнаны с родной земли. Куда бы они ни шли, повсюду их называли богоубийцами и плевали им вслед. Оставалось лишь бежать в далекие чужие края...

Так Ша Намай оказались в Сяо.

Банся устремила на Шоусюэ свои черные глаза и слегка улыбнулась.

— А теперь — самое главное. Спустя некоторое время после убийства бога младшая дочь скончалась от внезапного сильного жара. Ей было пятнадцать лет. Затем старший сын унаследовал главенство в роду, и его младшая дочь, едва минуло ей пятнадцать, тоже умерла от такого же жара. С тех пор все младшие дочери глав рода Ша Намай умирали в возрасте пятнадцати лет. Кто-то начал говорить, что это проклятие. Кара за то, что обманули и убили бога. Некоторые из глав рода даже пытался уничтожить камень. Но какого бы силача ни звали, какого бы прославленного шамана ни призывали — камень оставался невредимым. Некоторые говорили: "Если не можешь уничтожить, просто выбрось". Но даже если бросить его в горы или в море, он возвращался. Проклятие не исчезало. В конце концов, все перестали пытаться избавиться от него.

Банся глубоко вздохнула. Прежде чем Шоусюэ успела вставить слово, она заговорила снова.

— Эту историю рассказал мне отец, когда мне было двенадцать. Тогда же он показал мне "Жемчужину сумерек". Она была прекрасна и, в то же время, такая пугающая. Страшная и зловещая... её восхитительный цвет, словно впитал в себя страдания и горе людей.

Банся сощурилась — с видом человека, вспоминающего что-то далекое. Шоусюэ посмотрела на её профиль и заговорила:

— ...Но тебе ведь уже больше пятнадцати, не так ли?

Едва Шоусюэ это произнесла, щека Банся дернулась.

— Мне семнадцать.

Её голос прозвучал фальшиво, словно птичий крик.

— Младшая дочь Ша Намай по прежнему умирает в пятнадцать. Так как же, по-вашему, я осталась жива?

Шоусюэ не ответила — лишь нахмурилась.

— Однажды глава рода решился на опыт. Удивительно, что такое вообще могло прийти в голову. И ещё больше удивительно, что он действительно попытался это сделать.

Банся презрительно усмехнулась.

— Он взял в дом приемную дочь — служанку незнатного происхождения. Он хотел выяснить, цепляется ли проклятие за кровь Ша Намай — или довольно того, что девушка хотя бы по положению считается младшей дочерью в роду? Я сама являюсь ответом. Настоящая младшая дочь пережила пятнадцать лет, а приемная умерла в этом возрасте. С тех пор в роду Ша Намай заведено: прежде чем младшей дочери исполнится пятнадцать, брать приемную. Единственно ради того, чтобы та умерла вместо младшей дочери.

Банся посмотрела на Шоусюэ.

— Что вы думаете об этом обычае?

Шоусюэ встретила её взгляд.

"Какие же у нее горестные глаза", — подумала она.

— ...И ты тоже выжила, пожертвовав приемной сестрой...

— Да, именно так.

Боль и скорбь, проступавшие на лице Банся, стали еще отчетливее.

— Я сама выбрала. Я...

— Выбрала?

— В год, когда мне исполнилось тринадцать, в дом привели приемную дочь. Одинокую служанку, взятую неизвестно откуда. Она была на год моложе меня. Прежде у нее не было имени — и я дала ей имя Сяохуэй. Она была хрупкой, выглядела моложе своих лет. Всегда тревожная, дрожащая, как испуганный щенок.

Банся слабо улыбнулась. Губы изогнулись дугой — и эта улыбка была похожа на зияющую рану.

— Мне было так жаль её. Она была такой милой. И я очень полюбила эту хрупкую сестренку. Угощала вкусностями, много играла с ней. Моя драгоценная младшая сестра…

Банся опустила глаза.

— Поэтому я умоляла отца, я просил его спасти Сяохуэй. Я не хотела, чтобы она умерла. Отец — строгий человек, но я подумала, что если буду умолять его от всего сердца, он, возможно, услышит меня.

— Он не услышал?

Банся покачала головой. Лицо её окаменело, по телу пробежала едва заметная дрожь.

— Отец сказал, что понимает. Что Сяохуэй может вернуться в прежний дом, и жизнь её будет спасена. Но тогда твоя жизнь спасена не будет.

Шоусюэ затаила дыхание.

— "Ну конечно. Ты хочешь спасти Сяохуэй, а судьба другой служанки тебя не волнует. Так не пойдет. Если хочешь спасти Сяохуэй — выбери смерть для себя. Иного пути нет." Вот что он сказал. И я... выбрала… Я выбрала жизнь, — прошептала Банся.

— Сяохуэй в пятнадцать лет слегла с сильным жаром и умерла. А я, вот видите — ни разу не болела.

Голос Банся был сухим.

"Вот оно что", — подумала Шоусюэ.

Эта девушка — пустая оболочка. Кажется, достаточно малейшего толчка — и она рассыплется, рухнет.

" ...Это нельзя назвать выбором. Она была вынуждена сделать выбор."

Из-за ошибок предков, из-за проклятия — и из-за отца.

Банся пристально посмотрела на Шоусюэ и улыбнулась.

— Ша Намай не расстаются с "Жемчужиной сумерек" не только потому, что не могут. На это есть и своя причина. Вы догадываетесь, какая?

Разговор незаметно сменил русло, и Шоусюэ растерялась.

— ...Нет.

— У Ша Намай есть заветная мечта. Ради нее они хотят сохранить этот камень как священную реликвию.

— Что же это за мечта?

— Вернуться на Каками и стать там владыками. Мечта, которая не сбудется. Как нелепо!

Банся рассмеялась.

— Ах, как хорошо стало на душе, когда я все рассказала. Спасибо вам. Я никому прежде не говорила об этом.

Она вздохнула и, смеясь, потянулась. Не оттого ли она так настойчиво зазывала Шоусюэ, что давно хотела поделиться этим?

Банся отломила ветку гардении с белым цветком и вставила её Шоусюэ в волосы.

— Как красиво. Вам очень идет. Куда больше, чем пион.

Она прищурилась, любуясь, довольно улыбнулась — и резко развернулась.

— Может, выпьем еще чаю? На этот раз давайте просто приятно пообщаемся.

Легкими шагами Банся вернулась в комнату.

————— ⊱✿⊰ —————

В тот день Гаоцзюнь явился в Зал Йемин еще засветло, что случалось нечасто,

— Дела не позволяют мне задержаться надолго, но я пришел проведать тебя.

Гаоцзюнь говорил ровно, даже не присев.

— Если так занят, то нет нужды приходить.

Шоусюэ произнесла это с раздражением, но Гаоцзюнь ничего не ответил — лишь молча смотрел ей в лицо.

— ...Что такое?

— Мне достаточно видеть, что ты в порядке.

Прежде чем она успела понять, что он имел в виду, Гаоцзюнь уже был за дверью.

Шоусюэ посмотрела ему вслед и поднялась. Когда она выходила из комнаты, Синсин поднял суматоху, но она не обратила на него внимания и двинулась следом за Гаоцзюнем.

— Гаоцзюнь.

Он, судя по всему, несколько удивился, увидев, что Шоусюэ его догнала.

— ...Ты хотела что-то сказать?

— Нет. Просто провожу тебя до ворот Зала Йемин.

— ...Проводишь?

— Да.

"И зачем я это делаю?" — сама же подумала Шоусюэ.

Гаоцзюнь замедлил шаг, приноравливаясь к её походке. Вэй Цин мельком оглянулся на Шоусюэ, на этот раз без обычного сурового взгляда, — и тут же отвернулся.

Шоусюэ хотела рассказать о Банся, но это был не быстрый разговор, да и никакой срочности в нем не было. Гаоцзюнь, по всей видимости, думал о том же.

— У меня есть несколько дел, о которых трудно говорить наспех. Расскажу в другой раз.

— Ты занят?

— Немного.

Они обменивались пустыми словами.

Войдя в рощу, они оказались в полутьме под сомкнувшимися кронами деревьев, но духота нисколько не отступила.

На выходе из рощи Шоусюэ остановилась. Гаоцзюнь обернулся.

— Значит, приду снова.

Раньше она бы, пожалуй, сказала: "не нужно приходить". Теперь же Шоусюэ лишь коротко ответила:

— Хорошо.

Она смотрела вслед уходящему Гаоцзюню. Солнце, казалось, скрывалось за облаками, сгущая тени. Шоусюэ осталась одна в потемневшей роще.

Над деревьями раздавались крики звездной птицы.

————— ⊱✿⊰ —————

Вернувшись во внутренние покои, Гаоцзюнь направился прямо в Зал Хуши. Чжицзи уже был вызван туда.

Зал Хуши, притаившийся в дальнем углу внутренних покоев, был небольшим и необычным зданием. Снаружи он выглядел просто, даже столбы не были покрыты красной краской. Конек крыши украшал старец верхом на большой черепахе, под карнизом покачивались чугунные фонари. Внутри вдоль стен тянулся ряд медных пластин на шестах: стоило пройти мимо — они покачивались с тихим, сухим звоном. Для чего это было сделано — Гаоцзюнь не знал. На каменном полу золотой краской были выгравированы звезды и созвездия.

В центре стояли ширма, низкое ложе и столик; прочей обстановки почти не было. Подле ложа на коленях стоял Чжицзи. Гаоцзюнь опустился на ложе и велел ему поднять голову.

— ...Есть место, куда я хочу тебя отправить.

Гаоцзюнь произнес это тихо. Линху Чжицзи мельком взглянул на него и кивнул.

— Слушаю.

— Это недалеко от дома Мин Юня. Усадьба в квартале Дунлинь.

Чжицзи резко поднял голову.

— Это...

— Я дам тебе телохранителей из Северной гвардии.

Воины Северной дворцовой гвардии.

Квартал Дунлинь — район, где было усадьба рода Юнь.

— Я хочу, чтобы ты встретился с Юндэ. Скажешь, что явился по моему повелению — он примет.

Чжицзи молча ждал указаний, что именно ему делать на этой встрече. Гаоцзюнь слегка подался к нему, стоящему на коленях.

Образ Юндэ — наставника, которым он восхищался с детства, — мелькнул в памяти и растаял.

————— ⊱✿⊰ —————

С наступлением сумерек в Зале Йемин начался переполох.

Первым поднял тревогу Синсин — но прежде чем Шоусюэ успела уловить чье-либо приближение, раздался крик, похожий на вопль.

— Супруга Ворона! Супруга Ворона, спасите!

Голос Цюаньнюй. Она была в отчаянии. Шоусюэ стремительно распахнула дверь — и та влетела внутрь.

— Супруга Ворона...!

Похоже, придворная дама, не привыкшая к бегу, мчалась сюда изо всех сил. Теперь она лежала на полу, задыхаясь. Цзюцзю побежала на кухню за водой, а Шоусюэ бросилась к Цюаньнюй и помогла ей подняться. Она гладила ее по спине, пока та кашляла, напоила водой и ждала, пока та придет в себя.

— Что случилось?

Когда Цюаньнюй немного успокоилась, Шоусюэ спросила.

— Банся... Госпожа Супруга Журавль вдруг упала в обморок.

— Упала? Внезапная болезнь?

— Нет... я не знаю. Она мучается от сильного жара.

Сильный жар.

В памяти всплыл рассказ Банся о проклятии — тот, что она рассказала во время встречи.

— Мы уже вызвали лекаря, но когда госпожа Банся упала, произошло кое-что странное...

— Что именно?

— Под вечер из дома Ша Намай прислали вещи. Такое случается нередко — они часто присылают отрезы ткани, украшения. На этот раз тоже прислали несколько украшений. Среди них, по всей видимости, оказалось что-то недоброе. Один из браслетов... как только госпожа Банся его надела — она тут же упала.

— ...На браслете был яд?

Цюаньнюй покачала головой.

— Мы первым делом именно это и заподозрили. Браслет сразу сняли и проверили.

Однако никаких следов яда — ни нанесенного снаружи, ни скрытого внутри — обнаружено не было.

— После этого у госпожи и начался жар... Супруга Ворона, что нам делать?

"Что делать — это не ко мне."

— Я не лекарь.

— Может быть, есть какое-нибудь средство? Молитва, что угодно... Прошу вас, взгляните на госпожу Банся.

Шоусюэ растерялась. Что она может сделать, даже если посмотрит? Но одно обстоятельство не давало ей покоя: сильный жар — точь-в-точь как в истории о проклятии рода Ша Намай.

— ...Не могу обещать, что сумею помочь.

Шоусюэ встала.

— Но взгляну.

— Благодарю вас.

Цюаньнюй припала к земле в глубоком поклоне. Это было похоже на молитву последней надежды, и Шоусюэ почувствовала себя не в своей тарелке.

Взяв в сопровождение лишь Вэнь Ина и Таньхая, она поспешила в Зал Бохэ. Едва войдя в ворота, она ощутила тревожную атмосферу внутри. По галереям торопливо сновали евнухи и служанки; прислужницы то и дело входили в комнату Банся и выходили из нее.

Когда Шоусюэ вошла, она увидела Банся, лежащую на постели. Лицо ее было красным явно от жара, глаза блестели влажно и мутно, она с трудом дышала.

— Лекарь только что ушел... Приготовили жаропонижающий отвар, но она, по всей видимости, не может его выпить.

Так объяснила старшая из служанок, сидевшая у изголовья. Это была Цзи Лунюй — самая давняя прислужница при Банся. Лицо у нее было белым как мел; она, видно, изо всех сил старалась держаться, но её руки дрожали от волнения.

— Где тот браслет?

Одна из служанок подала Шоусюэ шкатулку, стоявшую на столике. Внутри лежал золотой браслет.

Золото? Но Банся предпочитает серебро.

Шоусюэ взяла шкатулку, взглянула на браслет и нахмурилась.

Это...

Такое она чувствует сразу — как тогда с Цюаньнюй.

— Это проклятие.

Служанки в комнате затаили дыхание, иные тихо вскрикнули.

— Что… что вы имеете в виду, Супруга Ворона? — с тревогой спросила Лунюй.

— На браслет наложено проклятие. Ты сказала, что вещи пришли из дома Ша Намай?

— Да, но... видите ли, это был подарок не для госпожи Банся.

— Что?

— Госпожа Банся написала господину письмо — что при дворе есть наложница примерно её возраста, и она хотела бы с ней подружиться. По всей видимости, это и был подарок по случаю...

— Подожди. Что ты имеешь в виду? Наложница близкого возраста — неужели это...

— Это вы, Супруга Ворона.

Шоусюэ перевела взгляд на браслет.

— Значит, это был подарок для меня.

Вот почему золото, а не серебро.

— Именно так. Но Банся взглянула на браслет и сказала, что он невзрачный и вам не подойдет. Тогда она решила отдать вам шпильку, предназначавшуюся ей самой, а этот браслет оставить себе.

— То есть она поменялась. И этот предмет должен был достаться мне.

Лунюй кивнула.

"Проклятие предназначалось мне."

"Это проклятие, несущее гибель. Кто-то хочет убить меня. Но зачем?"

Шоусюэ внимательно рассмотрела браслет. В золото были вставлены молочно-белые яшмовые камни. Оправа вокруг камней была украшена резьбой... Шоусюэ вгляделась пристальнее.

Вырезанный узор изображал жабу. Жаба держала в лапах шар. Вот что там было вырезано.

Жаба. Бог, которого убили Ша Намай...

Шоусюэ отогнула подкладку внутри шкатулки. На дне деревянного ящичка был приклеен талисман. Почерк показался ей знакомым. Знаки заклятия трудно воспринимать как обычные письмена, однако движение кисти, нажим туши, скосы и взлеты штрихов, привычки руки — все это проявляется так же, как и в обычном письме. Почерк был очень похож на тот, что был на знаке проклятия, наложенного на Цюаньнюй.

Банся что-то пробормотала, и Шоусюэ наклонилась к ней.

— ...Бай... Лэй... наверное... он...

— Бай Лэй? Ты хочешь сказать, что проклятие — дело рук Бай Лэя?

Банся едва заметно кивнула.

— Я его... ненавижу... терпеть не могу...

Она с трудом выдавливала слова сквозь частое, надрывное дыхание.

— К отцу... втерся...

Банся говорила, наполовину уже в бреду.

Бай Лэй — наставник Учения Восьми Истин. Он решился наложить проклятие на Шоусюэ, на Супругу Ворону.

Неужели проклятие на Цюаньнюй тоже...

А что, если помимо умысла навредить Цюаньнюй было и иное — например, желание испытать силу Супруги Вороны, или досадить ей? Что, если за этим стояло именно это?

— Супруга Ворона, что нам делать?

Лунюй спрашивала совсем убитым голосом.

— ...Проклятие будет снято.

Служанки разом выдохнули с облегчением, послышались восхищенные голоса. Шоусюэ велела им выйти из комнаты и осталась с Банся наедине. Она положила на столик браслет и шкатулку рядом и долго смотрела на них.

Это заклятие жабы.

Она слышала о таком. Колдовской способ, которым пользуются шаманы. У каждого свои инструменты ворожбы — жаба, змея, ядовитые твари. В этом браслете — резьба с жабой и серовато-молочный камень, о котором говорят, что его добывают из головы жаб. Он называется "жабий камень".

По одному поверью, серебро — это сгустившийся лунный свет, а золото — сгустившийся солнечный. У Лянь Няннян — ночная скиталица, и свет ей враждебен. Вот почему золото — не случайный выбор.

Шоусюэ мельком взглянула на Банся. Лицо её пылало, пот выступил на шее и лбу. Дыхание было быстрым и поверхностным. Шоусюэ взяла приготовленный рядом платок и вытерла ей испарину. Банся чуть приоткрыла глаза и попыталась посмотреть на нее расфокусированным взглядом. Губы еле слышно шевельнулись — кажется, она произнесла: "Супруга Ворона".

— Не тревожься. Я сниму проклятие, — сказала коротко Шоусюэ.

Услышала ли её слова Банся — неизвестно, но она чуть сдвинула брови и закрыла глаза.

Шоусюэ вытащила из волос цветок пиона. Будь то жаба или змея — при подобных заклятиях достаточно уничтожить орудие колдовства.

Цветок обратился бледно-розовым дымом и заструился вокруг. Шоусюэ притянула его пальцами, направила, придала ему форму стрелы. Она схватила стрелу и прицелилась в жабий камень на браслете. Резко опустила — острие должно было разбить камень.

— ..!

В тот миг, когда оно коснулось камня, острие вдруг размягчилось, расплылось — и растворилось, словно его поглотило что-то изнутри.

— ...Это...

Так же произошло и в тот раз с Сяо.

Что же это? Тогда, помнится...

"Бессмысленно сражаться сородичам. Если хочешь, используй птичью силу."

Да, Сяо сказал именно это.

Шоусюэ пристально смотрела на браслет. Проклятие с Цюаньнюй ей удалось отразить. Почему же это заклятие не поддается? Заклятие жабы. Жаба. То же существо, что несет проклятие на Ша Намай.

— ...Сила бога...?

На Ша Намай лежит проклятие. И одновременно у них хранится священная реликвия. Сокровище, хранящее силу убитого бога.

Её можно обратить себе на пользу.

Шоусюэ, не отрывавшая взгляда от браслета, подняла голову и бросилась к окну. Распахнула решетку. Перед ней раскрылась тьма — в ней мерцали звезды.

В какой стороне находится Зал Йемин? Шоусюэ огляделась. Неважно, где. Главное — позвать. Ответ ей дал Сяо.

— Сималу!

Резкий голос Шоусюэ разрезал ночную тьму. Время до того, как послышался шум крыльев, показалось ей невыносимо долгим.

Взмах крыльев и хриплый крик разорвали тишину.. В темноте мелькнули белые пятна. Коричневые крылья.

Шоусюэ вытянула руку. Звездная птица снова и снова взмахивала крыльями, снижаясь, и наконец опустилась ей на руку. Когти впились в запястье, и Шоусюэ слегка поморщилась, но жаловаться было не время.

— Сималу, я возьму твое перо.

Звездная птица хрипло каркнула, словно выразила согласие. Шоусюэ вытащила одно перо из крыла. Взмахнула рукой — и Сималу улетел. Перо обратилось обоюдоострым клинком. На сверкающем коричневом лезвии — пятна, похожие на звезды.

Шоусюэ рассекла клинком воздух. Раздался тихий свист.

Она встала перед столиком. Не отрывая взгляда от золотого браслета, занесла клинок. И опустила его со всей силой, какая у нее была.

Лезвие ударило с твердым звуком. Рука ощутила сопротивление, словно что-то отталкивало её. Из жабьего камня начало клубиться что-то серовато-бурое, похожее на дым, — оно окутало браслет, точно защищая его. Шоусюэ удержала меч и надавила сильнее. Возникло ощущение, будто прорвалась пленка. Раздался звук, похожий на сильный плеск воды. По ушам ударил пронзительный, невыносимо резкий крик.

Крик тянулся, не обрываясь, — но постепенно слабел, истончался и наконец угас. Дым рассеялся; камень раскололся; браслет переломился надвое. На её глазах он рассыпался в пепел, теряя свою форму.

Тишина вернулась. Шоусюэ тихо выдохнула.

Раздался стук в дверь.

— Супруга Ворона, что это был за голос?..

Это была Лунюй.

Шоусюэ произнесла:

— Можете войти.

Дверь отворилась, и служанки осторожно вошли. Лунюй первой бросилась к постели Банся.

— Её жар...!

Она прикоснулась ко лбу с изумлением. Лицо Банся порозовело и приобрело прежний цвет; дыхание стало ровным и спокойным. Она крепко спала.

— Супруга Ворона.

Служанки разом опустились перед ней на колени. Они простирались ниц — словно кланялись божеству.

— Благодарим вас, Супруга Ворона!

— Перестаньте. Это проклятие изначально было направлено против меня.

Шоусюэ отшатнулась от служанок. Она не была богиней, поэтому подобное почитание смутило её.

— Нет! Если бы госпожи Супруги Вороны не было здесь, кто знает, что случилось бы...

Лунюй расплакалась — должно быть, от облегчения. Другие служанки тоже заплакали; кто-то принялся их утешать. В комнате стало шумно. Шоусюэ воспользовалась этим и тихо выскользнула за дверь. За порогом её ждали Вэнь Ин и Таньхай.

— Вы не ранены?

— Нет, — ответила она на вопрос Вэнь Ина и двинулась вперед.

Усталость была огромной. У самых ворот она покачнулась. Вэнь Ин и Таньхай одновременно протянули руки и подхватили её, не давая упасть.

— Позвольте отнести вас.

Вэнь Ин повернулся к ней спиной и присел. В другое время она бы отказалась, но сейчас даже говорить было тяжело. Она молча доверилась его спине.

"Отчего же наставник Учения Восьми Истин Бай Лэй захотел убить меня с помощью проклятия?"

Сяо тоже пытался убить Шоусюэ — но не питал к ней никакой ненависти. Он лишь вынужден был это сделать. Однако то проклятие было иным. В нем было ясное намерение: "Страдай и умри".

В глубине сердца повисла леденящая тишина.

"Неужели меня ненавидят?"

"Неужели меня презирают?"

От этой мысли что-то внутри задрожало, сковав её, лишив возможности двигаться. Она не знала, что делать. Не знала даже — дрожит от страха её собственное сердце или сердце Няо. И этого тоже не знала.

Она не знала ничего.

Шоусюэ казалось, что она по-прежнему то дитя, съежившееся в ночном мраке. Некому указать ей путь. Ли Нян воспитала Шоусюэ так, чтобы она шла своими ногами, не нуждаясь ни в чьей помощи и не прося её. Такова Супруга Ворона. Шоусюэ и сама намеревалась прожить жизнь, ни у кого ничего не прося.

Но...

В темноте, ощущая тепло спины Вэнь Ина, она впервые почувствовала, как из самых глубин её существа рвётся крик:

"Помогите мне!"

————— ⊱✿⊰ —————

Линху Чжицзи провели в приемную усадьбы рода Юнь. Он не сел на предложенный стул — стоял и ждал Юнь Юндэ. Охранники остались за дверью.

Комната была весьма скромной. Столик и этажерка, по всей видимости, были сделаны из хорошего палисандра, однако ни дорогого черного лака, ни перламутровой инкрустации не было. Бело-синий сосуд на подставке для цветов тоже не выглядел особо ценным.

Впрочем, это не удивило Чжицзи. Характер Юндэ был виден по его одежде — он не любил роскошь. Чистота, но не расточительность. Таковы, пожалуй, и бывают истинно знатные семьи.

Юндэ явился только после того, как заставил Чжицзи ждать достаточно долго, чтобы тот успел тщательно осмотреть обстановку комнаты.

Он бросил на гостя холодный взгляд. В такие моменты Чжицзи всегда ощущал себя так, будто стоит нагой. Люди из знатных домов всегда смотрели на него как на человека, у которого за душой ничего нет.

Вероятно, это происходило неосознанно. Вот почему это было так очевидно в их мимолетных взглядах.

— Садитесь.

Юндэ опустился в кресло и предложил то же самое Чжицзи.

— Нет, я постою.

Можно было смиренно подчиниться, но Чжицзи упрямо отказался.

Глаза Его Величества никогда так не опускались. Он просто молча смотрел на Чжицзи бесцветным, прозрачным взглядом. Вот почему Чжицзи подчинился ему. Гаоцзюнь сохранял вежливость даже по отношению к такому человеку, как он, но при этом обладал достоинством и благородством.

— Итак, — Юндэ смерил стоящего холодным взглядом, — что за неотложное дело в столь поздний час?

— Я прибыл по приказу Его Величества.

Усы Юндэ едва заметно дрогнули.

— Его Величества? Что за приказ?

— Говорят, в последнее время вы весьма благоволите торговцу шелком из провинции Хэчжоу.

— Товар у него хороший. Только и всего. — Юндэ помолчал. — Кстати, о Хэчжоу, это напоминает мне о Ша Намай. Уж не подозревает ли Его Величество, что я сговорился с Ша Намай и замышляю мятеж?

Юндэ произнес это прямо и засмеялся. Чжицзи не улыбнулся — он смотрел на него в упор. Юндэ поморщился с недовольным видом.

— Переходи к делу. Если ты собираешься тащить меня к Его Величеству как изменника — я не поверю. Его Величество не настолько глуп. Итак — говори. Сейчас не время ходить вокруг да около.

В голосе Юндэ звучала уверенность и спокойствие человека, годами стоявшего рядом с Гаоцзюнем. Спокойствие, рожденное из доверия. Доверия к его проницательности.

Чжицзи наконец позволил себе мягкую улыбку.

— Я полностью согласен с вами.

Юндэ удивленно посмотрел на него.

— Прошу простить за дерзость, что позволил себе испытывать вас. У меня есть послание от Его Величества. — Он говорит: "Передай Линху Чжицзи все, что удалось разузнать, и действуй с ним заодно".

Юндэ широко раскрыл глаза.

— Прошу вас — приказывайте. Я готов действовать так, как нужно.

— ...Значит, Его Величество знал.

— Вы сами только что сказали: Его Величество не глуп. Вы хорошо знаете государя — но и государь хорошо знает вас. Должно быть, вы лишь делали вид, что благоволите торговцу шелком из Хэчжоу, а сами выясняли обстановку. Его Величество и сам вел расследование о Ша Намай — через "уши" в гареме.

Чжицзи шагнул к Юндэ и понизил голос.

— Больше всего Его Величество хочет знать, кто именно связан с Учением Восьми Истин. Это ведь не Ша Намай Чаоян?

Юндэ пристально посмотрел Чжицзи в глаза и твердо кивнул.

————— ⊱✿⊰ —————

Медные пластины разлетелись вдребезги. Бай Лэй, стоявший в центре комнаты, застонал и согнулся, зажимая левый глаз.

Заклятие жабы было разрушено.

Невозможно. Неужели у нее еще оставалось столько силы? Ведь это было заклятие, подкрепленное мощью священной реликвии...

Левая половина лица горела огнем. Меж пальцев, прижатых к глазу, сочилась теплая жидкость. Кровь капала на одеяние, на пол.

Простонав, Бай Лэй запустил руку за пазуху. Извлеченная оттуда священная реликвия — "Жемчужина сумерек" — рассыпалась на осколки. Прямо у него на ладони она обратилась в пыль и исчезла.

Невозможно.

Бай Лэй прижал к левому глазу платок и, пошатываясь, вышел за дверь. Со стороны главного дома доносился шум. Виднелись огни факелов. Опираясь рукой на стену, он нетвердым шагом двинулся по галерее к главному дому.

Голоса. Это... голос хозяина дома. Голос главы Ша Намай.

— Что это значит, Чаоян! Ты поднял руку — на меня, на меня самого!

Бай Лэй миновал угол крытой галереи и вышел к главному дому. Перед дверями стоял хозяин в ночном одеянии, а напротив него — мужчина. Лет сорока с лишним, с резкими, волевыми чертами лица. За его спиной стояли слуги с факелами.

Это был Ша Намай Чаоян — глава рода Ша Намай.

— Неужели вы думаете, что вам удастся оправдаться, дядюшка? Мне известно, что вы засылали своих людей в столицу и пытались втереться в доверие к роду Юнь. Известно и то, что таким образом вы намеревались вернуть себе утраченные привилегии.

— И что с того? Я прошлый глава Ша Намай.

Чаоян холодно смотрел на своего дядю, произнесшего слова, не годившиеся даже для оправдания.

— Верно. В Ша Намай чтут старших. Именно поэтому, считая вас почтенным старейшиной рода, я до сих пор закрывал глаза.

Чаоян испустил вздох — немного наигранный.

— Неужели вы забыли, что сами творили в годы правления вдовствующей императрицы, войдя в сговор с никчемным наместником Хэчжоу, купившим свою должность за золото? Вы присваивали доходы с поместий, прятали их в собственный карман, подкупали наместника, чтобы тот смотрел сквозь пальцы, а моего человека, попытавшегося донести о злоупотреблениях в столицу, отравили. Когда вдовствующая императрица лишилась власти и наместник был отстранен, вы оказались в безвыходном положении и пришли ко мне с мольбами. Поскольку огласка грозила карой не только вам, но и всему роду Ша Намай, я разобрался с последствиями и защитил вас. Взамен потребовал лишь одного — безвыездно сидеть в усадьбе. И все же вы недовольны?

Чаоян устремил на дядю взгляд, леденящий кровь. Тот побелел. Седые пряди выбились из прически и растрепались — от прежнего достоинства старейшины Ша Намай не осталось и следа. Он попятился, спотыкаясь, но колени, с годами дававшие о себе знать, отказали ему в нужный миг, и он рухнул на землю.

— Я... я лишь хотел исполнить заветную мечту Ша Намай! Собрать силы и вернуться на Каками — вот и все. Только это. Ты ведь понимаешь? Правда?

Бывший глава рода умоляюще смотрел на Чаояна снизу вверх, взывая к его состраданию. Чаоян глядел сверху вниз — холодно, не отрываясь.

— Вы не думаете о Ша Намай. Только о себе. Юнь Юндэ — не чета тому жалкому наместнику из Хэчжоу. Его не купишь мелкой взяткой. Напротив — тем, что вы вышли на Юнь Юндэ, вы навлекли на себя подозрение, и прошлые злоупотребления вот-вот выплывут наружу. И это еще не все. Заместитель наместника, которого вы отравили, теперь ученый в Академии и служит при государе. Замести следы уже не выйдет. Ша Намай понесет наказание. По вашей вине.

Чаоян положил руку на рукоять меча у пояса.

— Я молю Его Величество о прощении ценой вашей жизни. Надеюсь, что ваша голова хоть чем-то будет полезна.

Взмах.

Это было великолепное проявление мастерства. Одним ударом голова была отделена от тела и взлетела в воздух. Кровь хлынула ручьем. Чаоян отступил на шаг, уклонившись от брызг. Его приближенные, стоявшие позади него, тут же бросились к телу и голове, чтобы закончить дело.

Чаоян перевел взгляд на Бай Лэя. Тот опустился на колени прямо на месте. Чаоян долго смотрел на него сверху вниз, затем произнес:

— Ты покинешь Хэчжоу.

Изгнание.

— Как прикажете, — покорно ответил Бай Лэй.

— ...Глаз пострадал?

— Да.

— Перевяжите хотя бы. — Чаоян обернулся к своим. — Отведите этого человека в дом. Позовите лекаря.

Слуга приблизился к стоящему на коленях Бай Лэю.

Когда Чаоян уже собирался уйти, Бай Лэй сказал ему вслед:

— В боковом флигеле есть Иньнян*. Маленькая девочка. Пусть уйдет со мной.

[*В оригинале 隠娘 — в переводе на японский “Скрытая дочь”. В сюжете используется как титул вужо — шаманки низкого ранга — Учения Восьми Истин.]

Чаоян обернулся, мельком взглянул на Бай Лэя и знаком подозвал одного из слуг.

— После такого тебе стоит отказаться от звания наставника.

С этими словами он ушел — на этот раз окончательно. Бай Лэй долго смотрел вслед его фигуре, растворявшейся во тьме.

————— ⊱✿⊰ —————

— Я слышал, Ша Намай Чаоян лично обезглавил своего дядю.

Гаоцзюнь кивнул в ответ на слова Мин Юня.

— Трудно отрубить голову одним ударом. Чаоян, должно быть, весьма искусный боец.

Мин Юнь сделал вид, что речь не об этом, и Гаоцзюнь слабо улыбнулся.

— Похоже, этот человек долгие годы причинял ему немало хлопот. С родственниками всегда трудно иметь дело.

— В конце концов, он был старейшиной. Не смотря на то, что Чаоян — глава рода, его дядя все же был старшим. Должно быть, он испытывал некоторое почтение к нему. Если бы Чаоян обращался с дядей грубо, его могли бы осудить все члены семьи. Говорят, в Ша Намай особо сильно чтут старших. Одним словом — заноза в боку.

Гаоцзюнь смотрел на пруд с лотосами, прищурив глаза. Моросил мелкий дождь. В туманной дымке белые лотосы едва различимо парили, словно звезды.

— ...И вот этой занозы больше нет.

— Именно так.

— Врываться в усадьбу и рубить голову, не дожидаясь решения наместника, — весьма решительный шаг.

— Да.

Дядя Чаояна вышел на Юнь Юндэ с намерением надавить на племянника, чтобы тот вернул его на прежнюю должность управляющего поместьем. Взамен он обещал платить взятки из прибыли, полученной за счет занижения доходов поместья. Вдобавок к этому — присвоение государственных налогов в период управления поместьем, а также отравление заместителя наместника Чжицзи, проводившего расследование его деятельности. Все это вместе вполне тянуло на смертную казнь.

— Ша Намай придется внести в казну огромную сумму, включая присвоенное ранее... Однако для Чаояна избавиться от дяди было все же выгоднее.

Услышав негромкое замечание Гаоцзюня, Мин Юнь взглянул на него.

— В этот раз Чаоян получил возможность расправиться с дядей под благовидным предлогом — "ради Ша Намай". По всей видимости, тот, сидя взаперти и злобясь на племянника, все больше поносил его и все упрямее цеплялся за "заветную мечту Ша Намай".

Эти сведения поступили от Чжицзи и от лазутчиков, засланных в провинцию Хэчжоу.

— Заветная мечта Ша Намай?

— Возвращение на Каками и обретение власти над островом.

Мин Юнь недоверчиво посмотрел на него.

— Бросить плодородные земли Хэчжоу и пуститься в бурные воды, не зная, доберешься ли живым? Сколько кораблей пойдет ко дну? Это было еще возможно во времена существования острова Икафэй — но теперь…

— И все же возвращение на родину... В этом есть особая притягательность. Говорят, дядя Чаояна проповедовал эту мечту молодым людям из рода Ша Намай и снискал среди них некоторую поддержку.

— Молодые и простодушные легко поддаются влиянию. Особенно когда это красивая, словно из сна, история.

— Он не мог это проигнорировать, не так ли? Он не может позволять молодым людям сбиваться с истинного пути.

Гаоцзюнь подумал, что именно это тревожило Чаояна больше всего. Однако открыто наказать дядю — значит вызвать ответное негодование молодых. Иное дело, если привлечь двор, представив случившееся как меру для защиты рода Ша Намай, и расплатиться жизнью того, кто сам породил смуту. Тогда все выглядит логично.

— Иными словами... он воспользовался безрассудством дяди.

— Чаояну не составило бы труда остановить его до того, как он вышел на Юндэ.

Дядя Чаояна собственными руками затянул петлю на шее. Пытаясь перехитрить племянника, он действовал в точности так, как тот и рассчитывал.

— Мне это не по душе, — произнес Мин Юнь, нахмурившись. — Выходит, он использовал и самого Юнь Юндэ — как фигуру в своей игре.

— Чаоян, безусловно, рассчитывал на то, что Юндэ, сколько бы ни сулил ему дядя, не примет его предложения...

Для Юндэ это тоже было непросто. Ведь именно его неподкупность и способность докопаться до прошлых злоупотреблений были использованы против него.

— Вид у него был весьма кислый, — сказал Мин Юнь с невеселой усмешкой. — Даже зная, что его используют, он не мог просто игнорировать это. Ах да, он похвалил Чжицзи, что для него редкость

— Вот как? Хорошо.

Гаоцзюнь ответил коротко. Он ожидал, что Юндэ оценит Чжицзи. Юндэ питал слабость к одаренным молодым людям без влиятельных покровителей.

— Однако же, как вы решились послать именно Чжицзи? Это я его вам представил, так что мне как-то неловко говорить, но он при дворе еще относительно недавно.

— Он... жаден до жизни.

— Жаден?

— В пору опалы я на собственном опыте познал, что значит быть бессильным. Чжицзи тоже знает, что без силы ничего не добьешься. Он не из тех, кто рожден с этой силой и не замечает этого. Даже если бы он был связан с Ша Намай — он бросил бы все и встал на мою сторону. Я думал, что Чжицзи не упустит возможности приблизиться к Юндэ и добиться его признания.

Глаза Мин Юня невольно расширились от удивления, и он не сразу нашелся что ответить. Через некоторое время он откашлялся, словно приходя в себя.

— ...Значит, вы не доверяете Чжицзи?

— В каком-то смысле доверяю. Доверие ведь не в том, чтобы возлагать на человека удобные для себя надежды. Это значит — видеть его таким, какой он есть.

Видеть прямо, не искажая в угоду себе. Так он думал.

В этом смысле Гаоцзюнь доверял и Чаояну. Верил, что тот не унизится до подобной мелкой выходки. И вместе с тем — до сих пор не видел, в чем состоит его подлинный замысел.

За Ша Намай придется следить и впредь.

— Как вы выросли. Немудрено, что Юнь Юндэ решил уйти на покой.

После того как дело с Ша Намай более или менее улеглось, Юндэ подал прошение об отставке.

— Нет, дело не столько во мне. Скорее, он был разочарован.

— Чем именно?

— Дядя Чаояна счел его человеком, которого можно купить взяткой, — слабым местом при дворе. Юндэ было невыносимо знать, что со стороны он выглядит именно так.

Гаоцзюнь намеревался пожаловать Юндэ не отставку, а должность главы Императорского секретариата. Высокий ранг, но без реальной власти — почетное звание.

— Он слишком ценная фигура для знатных домов, чтобы лишиться его сейчас. — Гаоцзюнь помолчал. — А пока — рассчитываю на тебя и Синдэ.

— Приложу все силы, — произнес Мин Юнь, сложив руки в поклоне. Ему предстояло занять должность главы Императорской Канцелярии, а Юнь Синдэ — перейти с должности заместителя в Ведомстве обрядов на должность главы Палаты цензоров. Недавно Гаоцзюнь встречался с Синдэ и обсудил это с ним.

— Юндэ находит мягкость Синдэ недостатком, но я считаю это редким достоинством. Вы двое хорошо дополните друг друга.

— Мне самому мягкости не хватает, — сказал Мин Юнь с улыбкой на проницательном лице.

Затем он обернулся к пруду.

— Смотрите, дождь кончился.

Тучи разошлись незаметно, и влажные лотосовые бутоны сверкали на солнце. Щурясь от яркого блеска, Гаоцзюнь подумал, что ему нужно увидеться с Шоусюэ. Он обещал прийти снова.

Есть кое-что, о чем он хотел поговорить с ней с глазу на глаз.

————— ⊱✿⊰ —————

Шоусюэ вновь была приглашена в Зал Бохэ. Банся полностью поправилась и выглядела здоровой. В знак благодарности она угостила Шоусюэ закусками.

— Тот подарок прислал двоюродный дедушка. По всей видимости, Бай Лэй подложил этот браслет среди прочего. Я и представить не могла, что это может быть что-то настолько ужасное. Если бы не вы, я бы точно умерла.

Банся поблагодарила Шоусюэ.

— Нет... это изначально было проклятие, направленное против меня.

— Хорошо, что пострадала я, а не вы. Если бы вы заболели, некому было бы вас спасти.

Несмотря на сильную жару, Банся не жаловалась и, казалось, уже забыла обо всем.

— Двоюродный дедушка был таким жизнерадостным, щедрым и добрым. Интересно, как все так обернулось…

Двоюродный дед Банся — иными словами, дядя Чаояна — был обезглавлен. Говорили, что в деле замешаны злоупотребления с поместьем. Источником сведений был Таньхай.

— Бай Лэй выслан из Хэчжоу. Учение Восьми Истин распалось. Я, честно говоря, рада, так как он мне никогда не нравился.

Банся положила в рот лепешку с запеченными сушеными абрикосами. Видно, она любила абрикосы.

— Ты говорила, что Бай Лэй втерся в доверие к твоему отцу...

Кажется, в горячечном бреду она произнесла что-то подобное. Шоусюэ вспомнила и сказала об этом, но Банся склонила голову набок.

— Я так говорила? Когда был жар? Не помню. Бай Лэй втерся в доверие к двоюродному дедушке. У того болели колени, и он говорил, что после молитв Бай Лэя становится лучше. Разве такое возможно? По-моему, дедушку просто обманывали. И в этот раз — я уверена, что именно Бай Лэй его подстрекал.

Банся нахмурилась с недовольным видом. Похоже, Бай Лэй был ей глубоко неприятен.

— ...Что он за человек, этот Бай Лэй?

— Что за человек... Примерно одного возраста с отцом. Лет сорока с лишним, наверное. Несмотря на это, у него много седых волос, и он не носит их в пучке. У него необычная прическа. Глаза холодные, неприятные. Думаю, Бай Лэй — это не настоящее имя. Откуда он вообще взялся...

Шоусюэ спросила в надежде, не окажется ли он связан с ней каким-нибудь образом, — однако откуда было Банся это знать.

— Если спросить у людей из дома Ша Намай — можно узнать больше. Вы хотите разузнать о нем?

Шоусюэ кивнула.

— Если возможно.

— О, это совсем не проблема. Напишу письмо и выясню.

Банся помолчала.

— Слушай, можно я буду называть тебя "Шоусюэ"?

Шоусюэ немного смутилась, но согласилась:

— Хорошо.

Банся расцвела улыбкой.

— Как я рада. А ты называй меня "Банся".

"Похожий разговор был с Хуанян", — вспомнила Шоусюэ. Та просила разрешения звать её "А-мэй", а себя называть "А-цзе".

При первой встрече Банся показалась ей девушкой, в которой трудно разобраться. Но сейчас рядом с ней сидела веселая, беззаботная девочка. Однако порой Банся вдруг замолкала и опускала взгляд. По всей видимости, беззаботность её была не полной. Должно быть, в такие минуты она думала о девушке, погибшей от проклятия Ша Намай.

И когда Шоусюэ уходила из Зала Бохэ, Банся вдруг потеряла улыбку и некоторое время молча смотрела ей в лицо. Шоусюэ спросила: "Тебе нехорошо?" — та встрепенулась, покачала головой и слабо улыбнулась.

————— ⊱✿⊰ —————

Проводив Шоусюэ, Банся вернулась к себе, отослала служанок и положила на столик лист плотной бумаги. Рядом были приготовлены тушечница и кисть. Нужно было написать отцу. Всякий раз, когда с родины доставляли подарки, Банся писала отцу благодарственное письмо, прибавляя к нему сведения о том, что происходит вокруг, — под видом рассказа о жизни. Это было ее "поручением".

На этот раз написать предстояло многое.

О проклятии. О том, что у нее поднялся жар. О том, что Шоусюэ спасла её. Обо всем этом доложат, конечно, и служанки, но...

Банся не взяла кисть — лишь смотрела на лист бледно-голубой бумаги с рассыпанными по ней золотыми блестками.

Она с первого взгляда поняла, что браслет был не обычным подарком. Это было не во вкусе двоюродного дедушки — и не в вкусе самой Банся. Безобразный браслет с жабой. Она ничего не знала о проклятиях, но инстинктивно чувствовала, что что-то не так. И все же она на время задумалась: а может быть, лучше передать его Шоусюэ?

"Не такова ли воля отца?"

Но Банся не передала его. Она не хотела, чтобы с Шоусюэ случилось что-то плохое.

Разгневается ли отец? А что, если этот браслет был прислан по его указанию...

Плечи Банся поникли. Она не хотела, чтобы отец ругал её. Она не хотела его разочаровать. Хуже того, она не хотела, чтобы он бросил её, считая бесполезной дочерью.

И все же Шоусюэ была ни в чем не повинной девушкой. Как и Сяохуэй. Она не смогла бы видеть её страдания, а тем более — худшее. Она никогда больше не хотела быть причастной к гибели невинной девушки.

Даже сейчас Банся казалось, что Сяохуэй наблюдает за ней. И словно осыпает её бранью: трусиха. Ради собственного спасения бросила любимую сестренку на смерть — трусиха.

Банся закрыла уши ладонями.

"Отец. Что мне делать?"

В памяти всплыло его лицо. Строгое, не терпящее ни слабости, ни слез. То самое лицо — холодное и непреклонное, — каким оно было тогда, когда он сказал ей выбирать: своя жизнь или жизнь Сяохуэй.

Но именно благодаря этой строгости её отец пользуется уважением и любовью семьи и народа. Банся тоже уважала его. Вот почему так не хотелось заслужить его презрение. Разочаровать его.

Банся взяла кисть. Написала о последних событиях — в том числе о проклятии. Затем отложила кисть.

Она колебалась: сообщать ли отцу об этом.

Когда-то Банся вставила Шоусюэ в волосы цветок гардении. Тогда она заметила, что Шоусюэ красит волосы. Под краской они были, кажется, седыми — или серебристыми. Разглядеть точнее не удалось.

Стоит ли сообщать об этом отцу? Или же это мелочь, о которой и говорить не нужно?

Но для Шоусюэ это, должно быть, тщательно скрываемая тайна. Потому и красит волосы. Потому и хранит в секрете. Тогда...

Это вовсе не мелочь.

Банся то брала кисть, то откладывала её. В голове сменяли друг друга лица отца и Шоусюэ. Шоусюэ — добрая. Банся хотела с ней подружиться. Она её спасла.

Банся вздохнула.

После долгого колебания она снова взяла кисть.

————— ⊱✿⊰ —————

Гаоцзюнь принес в подарок необычное лакомство. Шоусюэ пристально смотрела на него.

Воздух наполнился сладким ароматом. В чаше лежали сливы, покрытые тонкой карамельной оболочкой.

— Сливы в застывшей карамели. Они сладкие. Подумал, что тебе такое понравится, вот и принес.

Шоусюэ вполуха слушала Гаоцзюня и взяла одно лакомство. Оно блестело, переливаясь. Совсем как звезда. Осторожно откусила. Карамельная оболочка хрупко рассыпалась от малейшего прикосновения зубов, и когда Шоусюэ укусила сливу целиком, мягкая кисловатая мякоть и хрустящая сладкая карамель слились во рту воедино.

Это было... неведомое прежде наслаждение.

— Восхитительно.

Шоусюэ произнесла одно слово. Гаоцзюнь чуть улыбнулся.

— Рад слышать.

"Завтра угощу и Цзюцзю с остальными", — подумала она, закрывая крышку на чаше.

Гаоцзюнь наблюдал за тем, как Шоусюэ слизывает карамель с пальцев. Чувствуя себя неловко под его взглядом, она вытерла руки платком.

— ...Так ты пришел сегодня вечером по какому-то делу?

— Да...

Гаоцзюнь помолчал — казалось, он подбирал слова. Шоусюэ ждала.

— Есть разные вещи, о которых нужно рассказать. Начнем с двух вестей. Первое.

Гаоцзюнь поднял указательный палец.

— До меня донесся голос Сяо.

Шоусюэ нахмурилась — слова были ей непонятны.

— Голос? Что это значит?

— Недавно мне поднесли большую морскую раковину. Иссиня-черная, переливается радужным блеском — настоящая редкость. Из нее-то и послышался голос. Голос Сяо. По всей видимости, слышу его только я. Помнишь рану от меча, которую я получил в тот вечер? Говорит, это из-за нее.

Гаоцзюнь говорил так же ровно, как всегда, о чем бы ни шла речь. Шоусюэ прижала пальцы к виску, обдумывая услышанное.

— ...И что же?

— Сяо заточен за свое вмешательство. Так что причинить тебе вред он не может. Вместо этого он попросил меня придумать план.

— План?

Что это значит?

— Способ освободить Няо — способ помочь тебе.

Голос Гаоцзюня был тих. Таким же тихим был и взгляд, устремленный на нее.

— ...Помочь?

Голос Шоусюэ стал хриплым.

— Да.

Она замолчала. Поскольку Шоусюэ не раскрывала рта, Гаоцзюнь продолжил.

— Возможно, существует способ освободить Няо, не убивая тебя. Я хочу его найти.

— Но… — Шоусюэ вскинула голову, — тогда… что станет с Владыкой Лета?

Когда Няо будет освобождена — что произойдет с Владычицей Зимы и Владыкой Лета?

— Не знаю.

Ответ Гаоцзюня был коротким и прямолинейным.

— Но я сомневаюсь, что все будет благополучно, если мы оставим все как есть. Сейчас ситуация отличается от той, что была в древние времена. Быть может, в нынешних обстоятельствах можно найти новое решение. Лучший путь.

Затем Гаоцзюнь поднял еще один палец.

— Фэн Иханг схвачен. Это вторая весть. Как шаман, он знает то, чего не знаем мы. О боге-драконе, об У Лянь Няннян. Его знания, вероятно, окажутся полезны.

Шоусюэ пристально смотрела на Гаоцзюня — тот говорил спокойно, без тени волнения на лице.

Но почему?

— Почему...

Шоусюэ прикусила губу.

— Что такое? — переспросил Гаоцзюнь.

— Тебе незачем так стараться ради меня.

Услышав это, он на мгновение замолчал, глядя ей в лицо.

— Есть зачем. Потому что ты мой друг.

Голос Гаоцзюня всегда был тих, но сейчас за этой тишиной скрывалась твердость.

— Мне многое приходится взвешивать и от многого отказываться. Я думал, что не смогу выпустить тебя из этого дворца. Но если есть путь, позволяющий это сделать, — я хочу по нему пойти. А ты? — спросил он.

Шоусюэ стиснула руки под столиком.

Она хотела позвать на помощь, хотя знала, что это невозможно. Но сейчас Гаоцзюнь пытался уловить её крик.

Её грудь наполнилась жаром, и Шоусюэ опустила голову.

— ...Не могу...

Она сильнее сжала руки.

— Я... не могу выбрать.

— Почему?

Гаоцзюнь спрашивал тихо.

— Если бы я… если бы меня спасли…

Шоусюэ закрыла глаза.

— Мне было бы жаль Ли Нян.

Ли Нян, прожившую всю жизнь в одиночестве — как Супруга Ворона. Ли Нян, с любовью растившую Шоусюэ и давшую ей все тепло, какое у нее было.

— ...Шоусюэ.

Глаза Шоусюэ удивленно распахнулись. Пальцы Гаоцзюня коснулись её щеки.

— Я не был знаком с Ли Нян, но могу представить, сколько любви она тебе отдала. Шоусюэ, ты забыла? Как у тебя была Ли Нян — так и у Ли Нян была ты.

Слова Гаоцзюня мягко опустились в самую глубину её сердца и растворились там.

— Ты должна спасти человека, которого Ли Нян так сильно любила, — спасти себя.

В горле словно стоял горячий ком. Он медленно поднимался выше, и губы Шоусюэ задрожали.

Казалось, крик, брошенный ею в темноту, — "помогите мне!" — был наконец услышан.

Пальцы Гаоцзюня коснулись уголка её глаза. Только тогда Шоусюэ поняла, что плачет.

Что-то затвердевшее внутри медленно начало распадаться и таять.

Рука Гаоцзюня нежно погладила её щеку.

————— ⊱✿⊰ —————

Иньнян играла на скалах. Волны накатывали и разбивались, окатывая её брызгами, но она не обращала на это внимания — рассматривала маленьких рыбок и ракушки, застрявших в каменных лужицах. Бай Лэй наблюдал за ней чуть поодаль. Морской ветер трепал волосы и край длинного одеяния.

Левая половина лица Бай Лэя была скрыта под повязкой. Он перевел взгляд уцелевшего правого глаза на море. Вдали, в туманной дымке, виднелись силуэты островов.

— Это острова Бахуандао? — спросил Бай Лэй у стоявшего рядом мужчины.

Тот был в соломенной шляпе, и лицо его скрывалось в тени. Он пришел проводить Бай Лэя — один, без слуг. У него было суровое лицо и острые, строгие глаза. С простыми людьми он умел улыбаться приветливо, но в обычное время лицо его было неподвижным.

— Бахуандао — это несколько островов, больших и малых. Вон тот, самый большой, — главный остров. Туда вы и направляетесь.

Так сказал мужчина — Чаоян.

— Лодки ходят каждый день, рыба там отменная. Фруктов в изобилии. Островитяне народ тихий и неторопливый. — Он помолчал. — Не давай волю старым привычкам. Не нарушай покой.

Бай Лэй лишь чуть приподнял уголок рта в ответ — и только.

— С одним глазом тебе будет непросто. Я дам вам слугу. Он прилежный и внимательный человек, который умеет все: от готовки до ремонта дома. Если вам понадобится еще помощь, вы сможете нанять кого угодно, как только доберетесь до острова.

— Все будет хорошо. Я буду жить тихо и скромно. К тому же Иньнян со мной.

Чаоян мельком взглянул на Иньнян.

— Она хоть на что-нибудь годна?

Бай Лэй засмеялся.

— По-своему. Она из рыбацкой деревни, поэтому жизнь у моря ей больше по нраву.

— Из Лангу в провинции Инчжоу, кажется?

— Да.

— Бедная деревня.

— Вот именно. Когда я попросил отдать мне эту девочку, они были только рады. Разумеется, я щедро заплатил.

Чаоян бросил печальный взгляд на Иньнян. Если бы Бай Лэй приехал в ту деревню хотя бы на год позже, девочку, должно быть, задешево перекупили бы сутенеры и продали в какой-нибудь захолустный бордель. Загорелая кожа, темные, выразительные глаза — красивое дитя, даром что еще ребенок.

— Я давно догадывался, что племя хатань близко к богам... Но Иньнян оказалась неожиданной находкой.

Когда волны стали выше, Бай Лэй окликнул девочку.

— Иньнян, иди сюда.

Она не сразу откликнулась — лишь после второго зова обернулась и неторопливо направилась к нему. Девочка казалась медлительной, но именно она была единственной, кто мог общаться с Байяоцзы.

На берегу моря издалека собираются самые разные вещи: раковины, осколки стекла, утопленники, заблудшие души, боги. Потому рыбные места зовутся еще и "местами сбора".

Когда Бай Лэй впервые увидел Иньнян, та собирала на песчаном берегу раковины. Она сказала, что красивые ракушки и осколки цветного стекла продает как сувениры в ближайшем постоялом дворе. Такие вещи считались дарами из страны богов и шли как обереги. Детей, подбиравших раковины на берегу, было немало — все в ветхих одежонках, босые.

"На дне моря живут боги", — сказала тогда Иньнян.

"Если поднести ракушку к уху вот так, можно услышать их голоса. Боги находятся глубоко-глубоко на дне океана. На дне моря кромешная тьма, как ночью, поэтому боги спят".

"Но один бог проснулся. Он ждал."

"Кого?" — спросил Бай Лэй.

"Меня."

— Дядюшка, смотри. Ракушка в форме цветка сакуры.

Подошедшая Иньнян протянула ему раковину.

— Совсем целая, ни единого скола.

Глаза у нее сияли. Целые раковины ценились дороже.

Бай Лэй вздохнул.

— Все это тебе больше не нужно.

Теперь ей не нужно было ходить босиком и продавать ракушки. Но Иньнян пропустила слова Бай Лэя мимо ушей, с довольным видом сложила раковины в маленький мешочек и спрятала за пазуху. Мешок был потрепанный, кое-где протертый до дыр — когда-то его сшила для нее мать.

Не обращая внимания на горькое выражение лица Бай Лэя, Чаоян протянул Иньнян кулак.

— Подставь руки.

Иньнян удивленно протянула ладони, и Чаоян высыпал в них раковины. Все они были маленькими, но с внутренней стороны переливались радужным перламутром. Белые жемчужные раковины, которые используются для перламутровой инкрустации.

— Ух ты...!

Лицо Иньнян вспыхнуло при виде сверкающих раковин.

— За них дадут большие деньги!

— Да не в этом дело.

Бай Лэй прижал ладонь ко лбу. Зато Чаоян смотрел на нее с добродушной улыбкой.

— Купец сказал, что для инкрустации они не годятся, — вот я и попросил их у него. Слышал, что ты любишь ракушки.

— Спасибо.

Иньнян улыбалась во весь рот. Бережно убрала раковины в мешочек. Поскольку было неизвестно, что слетит у нее с языка, Бай Лэй старался лишний раз не выводить Иньнян в люди. А уж если выводил, то не позволял ей говорить. Этого было достаточно, чтобы поддерживать её таинственную ауру.

Бай Лэй достал платок и вытер одеяние и волосы Иньнян, намокшие от брызг. Та безропотно подчинялась. Нельзя сказать, что он ей не нравился, — но Иньнян по-прежнему называла Бай Лэя "дядюшка" и никогда не звала по имени.

"Потому что это же не настоящее имя."

Вот что она говорила. И была права.

— Нам пора.

Бай Лэй положил руку на спину Иньнян и направился к причалу. Немного впереди была пристань, у которой паром ждал пассажиров.

— Слуга встретит вас у причала на большом острове. Уборку дома давно должны были завершить.

— Благодарю вас за заботу.

Чаоян, не принимая благодарности Бай Лэя всерьез, смотрел на острова.

— Отдыхай как следует. Твоя рана, должно быть, все еще болит.

— ...После того как я воспользовался вашей священной реликвией, и все равно потерпел поражение, меня больше мучает собственная глупость, чем боль.

— Не беспокойся о камне. Изначально это был проклятый предмет, который мы не смогли бы уничтожить, даже если бы захотели. Я даже благодарен за это.

Чаоян мельком взглянул на Бай Лэя.

— Ты потерял Учение Восьми Истин, которое так бережно взращивал.

— Это не имеет значения.

Так и есть. Учение рухнуло — но какое ему дело, пока рядом Иньнян и Байяоцзы.

— Тогда это хорошо. — Чаоян остановился. — Мое прощание заканчивается здесь. Береги себя и выздоравливай.

— Хорошо.

По правде, Чаояну незачем было подвергать себя лишнему риску, приходя проводить его. То, что высланный из Хэчжоу Бай Лэй стоит здесь и дружески переговаривается с Чаояном, не должны были видеть чужие глаза. Однако Чаоян пришел — верный своему долгу.

— Пожалуйста, позовите меня снова, когда я вам понадоблюсь.

Как и в этот раз, когда он послал Бай Лэя избавиться от надоедливого дяди.

Бай Лэй с Иньнян направился к причалу. Чаоян еще некоторое время смотрел им вслед, потом отошел от скал и ушел.

————— ⊱✿⊰ —————

Когда её звали "Иньнян", она не сразу откликалась. Потому что это было не настоящее имя.

Вот и сейчас — покачиваясь на лодке, она смотрела в воду, и обернулась лишь на очередной зов. Бай Лэй сердито смотрел на нее.

— Не перегибайся через край. Упадешь.

— Ты же не видишь дна моря, правда?

Иньнян выросла в рыбацкой деревне, но в лодке бывала редко. Выходить в море было мужским делом. Девочки вроде нее, да мальчики, еще не доросшие до рыбалки, собирали раковины, чинили сети, слушали рассказы стариков.

Особенно в дни шторма — они сидели у очага, обхватив колени руками, и слушали. Все вместе.

Интересно, как поживает тот мальчик из детства, что уехал в столицу? Они вместе сидели вот так, обхватив колени, слушая старые истории.

Иньнян смотрела на темную синеву моря. Каждый раз, когда волна ударяла о борт и лодку качало, она шептала свое имя. Чтобы не забыть.

— Аюла... Аюла...

И имя того мальчика тоже нельзя забыть, — подумала она. Прижала руку к груди поверх спрятанного мешочка. В нем были ракушки, которые он ей подарил.

"Интересно, как у него дела?"

"Он был таким плаксой, интересно, плачет ли он сейчас? Я волнуюсь."

— Исыха.

Её шепот был заглушен волнами и затонул на дне моря.

Том 4

Глава 1 - Бог шелкопряда

«Лунный свет упал в море — и обрели облик двуединые боги. Первый бог — бог Тьмы, второй — бог Мерцания.

Восемь тысяч ночей разделили они на краю морей. Первый бог укрылся в тёмном чертоге, Второй бог пляшет и поёт в чертоге Луны. Оттого первый зовётся Дворцом Ю, второй — Дворцом Лэ.

Из водных врат Дворца Ю был рождён бог. Имя ему — Великий Бог-Дракон. Согрешив, был разрублен он на восемь частей и рассеян, изгнан из Дворца Ю.

Голова его стала островом Цзедао, Руки — островами Бахуандао, Ноги — островом Гулудао. Панцирь обратился горами и долинами, Кровь — реками, Очи — болотами, Дыхание — водоворотами, породившими морские течения.

В истлевающей плоти его созрели колосья и уронили зерна в землю. Поднялась шелковица, народился шелкопряд, и взошли люди — живая трава под небом.

Из единственного осколка кости родился Белый Бог-Черепаха. Имя ему — бог Ао, что усмиряет свирепые волны и хранит суда.

И родился в восьмом колене от того бога Белый Царь — и говорят, то было началом рода императорского…»

Отрывок из ритуального текста минбана.

———— ⊱✿⊰ ————

Перед Банся стоял деревянный ящик, набитый мотками сырого* шёлка. Молочно-белый, точно утренняя дымка, шёлк таил в себе тихий влажный блеск. Это отец, Чаоян, прислал самый отборный шёлк из всего, что производила провинция Хэчжоу.

[*шёлк-сырец — натуральная шёлковая нить, полученная путем разматывания коконов тутового шелкопряда без дальнейшей химической обработки или очистки.]

Хэчжоуский шёлк считался лучшим во всей стране. Шелководство в Хэчжоу восходило к тем временам, когда клан Ша Намай перебрался с острова Каками и привез с собой шелкопрядов. Чаоян же всерьёз взялся за улучшение породы, и нынешняя слава провинции была его заслугой.

По его велению Банся с детских лет ухаживала за шелкопрядами. Весенние выводки, летние, осенние, позднеосенние… Каждый день — обрывать тутовые листья и кормить червей, убирать за ними, а когда наступала пора созревания, переводить их к месту завивки коконов; затем снимать с коконов пух и сортировать. И снова, и снова — без конца.

Банся любила слушать, как шелкопряды грызут листья тутовника. Сидя в углу червоводни, вслушиваясь в жадное неутихающее шуршание, с каким черви поглощали листья, она чувствовала себя окутанной нежным дождем — и сердце её наполнялось покоем. Это был звук самой жизни.

Тем тяжелее ей было видеть, как отборные коконы бросают в кипяток, умерщвляя куколок, чтобы добыть нить. Глядя на них, сердце её сжимала леденящая тень. Булькающий клёкот кипятка был звуком вырванной жизни. Но нить, сплетенная таким образом, сияла холодным блеском — и не было ничего прекраснее.

Когда шёлк скользил по её коже, в нём всегда таился холод — тёмный, иссиня-чёрный, как зимняя тень.

Банся взяла из ящика один моток сырого шёлка. Стянутый пучок у узла был обмотан бумагой — она вложила туда пальцы. Нечестные торговцы вкладывают в такую обмотку свинец или железный лом, чтобы обмануть весы. Разумеется, в отцовском грузе подобного плутовства не водилось — зато было иное. Пальцы Банся нащупали скрученный бумажный жгутик, прилеплённый с обратной стороны обертки. Послания, не предназначенные для чужих глаз, всегда приходили именно так — в отличие от обычных писем. Она осторожно размотала бумагу, оттягивая нить. На узкой полоске бумаги отцовской рукой было выведено несколько слов.

«Не имей дел с Супругой Вороной».

Банся затаила дыхание.

«Почему?»

В отцовских приказах никогда не бывало объяснений. Банся лишь исполняла его волю. Именно поэтому она всегда рассказывала ему обо всём, что происходило в императорском гареме, и даже сообщала ему о поведении императора, наблюдая за ним вблизи. Она верила, что это полезно отцу, а значит — и всему клану Ша Намай.

Вот почему она написала в письме и о тайне Шоусюэ. О том, что та скрывает цвет своих волос.

Тайну Шоусюэ — той, что спасла ей жизнь. Тайну той, с кем Банся мечтала подружиться, она открыла отцу.

Долго колебалась, долго взвешивала на весах Шоусюэ и отца — и в конце концов выбрала отца.

Почему отец, узнав тайну Шоусюэ, вынес такое решение — «не имей дел» — этого Банся не понимала. Впрочем, приказ был и не нужен. Как ей теперь смотреть в лицо Шоусюэ? Дружбы между ними уже не будет — никогда.

Банся погладила шёлк. Прохладный — и всё же в нём чувствовалось тепло, почти отталкивающее ладонь. Жар жизни. Жизни вырванной жизни.

«Во мне, верно, нет и такого тепла».

Она вспомнила сортировку коконов. Работу по разделению качественных и негодных. Среди негодных бывают так называемые мертвые коконы — те, в которых куколка погибла и сгнила. Куколка, истлевшая до бесформенной слизи.

«И я — такая же».

Незаметно для всех гнила она изнутри, расползаясь вязкой гнилью, — и в итоге сердце её погибнет…

———— ⊱✿⊰ ————

— Говорят, в червоводне* завёлся призрак.

[*В оригинале 蚕室 — дословно «комната для выращивания шелкопрядов». Слово странное, но это официальный термин с википедии.]

Цзюцзю начала рассказывать об этом слухе, когда уже стемнело.

День ото дня прохлада в воздухе усиливалась, и сумерки наступали всё раньше. Зал Йемин, как и всегда, тихо погружался во тьму — ни огня в подвесных фонарях, ни суеты слуг; лишь пение насекомых доносилось откуда-то издали.

В покоях были только Шоусюэ и её придворная дама Цзюцзю. Сколько ни говорила Шоусюэ, что та вольна идти отдыхать, Цзюцзю оставалась рядом до глубокой ночи — ради тех, кто являлся к Супруге Вороне в тёмные часы. Обитательницы гарема пробирались к ней, таясь от чужих глаз, укрытые покровом ночи, полагаясь на наложницу в чёрных одеждах, которая, как говорили, могла всё — от поиска потерянных вещей до наложения проклятий.

— Где, говоришь? — переспросила Шоусюэ: слово прозвучало ей незнакомо.

— В червоводне. В помещении, где выращивают шелкопрядов.

— И такое место есть в гареме?

— К северу от Зала Бохэ есть тутовая* роща, а при ней — та самая комната. Она была и при прошлой династии, и при позапрошлом императоре. Говорят, супруга покойного императора терпеть не могла шелкопрядов, и её снесли, — но Его Величество повелел выстроить новую. Ведь в семье Супруги Журавль шелководство в большом почете.

[*Туто́вник, он же шелковица — ягодное дерево. Его листьями питаются гусеницы тутового шелкопряда.]

— Семья Банся… Ша Намай из Хэчжоу, кажется.

— Верно. Поэтому ради Супруги Журавль и устроили червоводню. Говорят, дома она сама выращивала шелкопрядов. Здесь же за ними смотрят служанки из Зала Бохэ.

Цзюцзю деловито объяснила и продолжила:

— Ну так вот, в этой самой червоводне и завёлся призрак.

— Вот как. Неужто дух самого шелкопряда?

— Нет, госпожа. Дух дворцовой служанки.

По словам Цзюцзю, история была такова.

В эпоху прошлой династии в червоводне работала одна из служанок. Однажды она нечаянно наступила на шелкопряда и раздавила его. Однако она промолчала и не сообщила об этом, зная, что будет наказана.

В ту же ночь ей вдруг стало дурно, и изо рта у неё пошла нить сырого шёлка. Нить выходила без остановки и разрывов. Чем длиней она тянулась, тем сильнее иссыхало тело несчастной. В испуге другая служанка схватила ножницы и обрезала нить — и та замертво рухнула наземь. Говорят, что её волосы стали белыми, как необработанный шёлк.

— Это было проклятие шелкопряда, — с ужасом произнесла Цзюцзю, прижав ладони к щекам.

Шоусюэ слегка склонила голову.

— Получается, это история о проклятии, что сгубило служанку, а не о её призраке.

— Вот тут-то всё и начинается, госпожа. Призрак служанки, принявшей такую смерть, и стал вдруг являться в червоводне. С тех пор он то и дело появляется там — смешивается с другими служанками и ухаживает за шелкопрядами вместе с ними. Она незаметно появляется и исчезает прежде, чем другие успевают заметить её присутствие. Говорят, она появлялась и при Яньди. При покойном же императоре червоводни не было, и призрака никто не видел. Но теперь она отстроена заново…

— И призрак снова объявился, — завершила Шоусюэ.

— Именно так.

Цзюцзю серьёзно кивнула.

— Судя по всему, он никак не вредит другим работникам червоводни, но служанки из Зала Бохэ всё равно перепуганы.

— Ты слышала это от кого-то из Зала Бохэ?

— Нет, от служанки из Зала Юаньян. Я услышала это сегодня, когда ходила за черновой бумагой для уроков Исыхи.

Юный евнух Зала Йемин, Исыха, был сейчас в самом разгаре обучения письму и чтению и тратил бумагу без счета. Потому Цзюцзю и собирала ненужную бумагу по всему гарему.

В каждом павильоне непременно находилась болтливая служанка, и Цзюцзю, куда бы ни посылали её с поручением, неизменно возвращалась с запасом свежих слухов. Иной раз попадалось что-то полезное, но чаще — пустые слухи о призраках.

— Раз рассказывала не сама она, трудно судить, где здесь правда, — заметила Шоусюэ.

— Мне сходить и расспросить служанок Зала Бохэ?

— Незачем…

Шоусюэ умолкла на полуслове и взглянула в сторону двери. Синсин, золотая птица, захлопал крыльями. Пришёл гость.

— Госпожа, — раздался из-за двери голос евнуха-телохранителя Вэнь Ина. — Я привёл служанку. Она заблудилась в роще.

Зал Йемин был окружен густой рощей из азалий и рододендронов. Днём в ней царил полумрак, а в такую ночь, когда луну скрывали облака, она делалась совсем непроглядной. Стоит зазеваться — и заблудиться легче лёгкого.

Когда дверь отворилась, Вэнь Ин ввёл небольшого роста служанку с встревоженным лицом. Та опустилась перед Шоусюэ на колени в почтительном поклоне.

Вэнь Ин вышел на улицу со словами: «Если я хоть на секунду отведу от него взгляд, Таньхай сразу начинает бездельничать».

Таньхай был вторым евнухом-телохранителем: в противоположность молчаливому и прямолинейному Вэнь Ину, он был охоч до разговоров и до лени в равной мере.

— Госпожа Супруга Ворона, у меня есть просьба.

Произнеся это, служанка склонилась перед Шоусюэ почти до земли. Её голос был слабым и напряжённым. По всему было заметно, что она в отчаянии.

— Оттуда плохо слышно. Подойди и садись.

Шоусюэ указала на кресло напротив. Служанка поднялась несколько растерянно и, помедлив, сделала несколько шагов вперед, после чего осторожно опустилась на край сиденья.

— Как тебя зовут? — коротко спросила Шоусюэ.

— Моя фамилия Нянь, имя Цюэр. Я состою при Зале Бохэ, но главным образом тружусь в червоводне.

Шоусюэ переглянулась с Цзюцзю, стоявшей рядом. Шоусюэ рассчитывала, что если в Зале Бохэ и вправду что-то неладно, то рано или поздно оттуда придут сами. Но она не ожидала, что это случится так скоро и так кстати.

— В червоводне завёлся призрак?

— Вы уже знаете, госпожа? Как и следовало ожидать от Супруги Вороны!

В её голосе звучало восхищение. Шоусюэ возразила:

— Нет, лишь краем уха слышала слухи.

Пусть не думают, что она знает всё на свете — это ни к чему.

— Говорят, там является призрак дворцовой служанки?

— Истинно так, госпожа. Той, что приняла смерть от проклятия шелкопряда ещё при прошлой династии.

История, рассказанная Цюэр, совпадала с тем, что Цзюцзю слышала в пересказе.

— Я не заметила, в какой именно момент дух той служанки появился в червоводне. Когда мы приносим тутовые листья и кормим шелкопрядов, всегда много суеты, и за каждым не уследишь. Однажды я внезапно подняла взгляд, и заметила, что рядом стоит незнакомая девушка и кладет листья червям. Увидев её, я вскрикнула от испуга — и она тотчас исчезла. Призрака видели и другие, не только я.

С тех пор дух служанки стал являться в червоводне снова и снова.

— Но если бы дело было только в этом, я не решилась бы беспокоить Супругу Ворону. Я так занята уходом за шелкопрядами, что, честно говоря, нет времени беспокоиться о призраках. Он просто внезапно появляется и исчезает, не причиняя никакого вреда, поэтому, в конце концов, все к нему привыкли. Я больше беспокоюсь о выращивании здоровых шелкопрядов и получении качественных коконов. Но… — лицо Цюэр омрачилось.

— Что-то случилось? — спросила Шоусюэ.

Цюэр кивнула.

— Да, госпожа. Но дело не в том, что кто-то заболел или получил травму. Случилось кое-что похуже.

Она побледнела и опустила голову.

— Что именно?

— Коконы пропали.

Шоусюэ была несколько озадачена.

— И это хуже?

— Для нас — это очень серьёзно. Шелкопряды в червоводне принадлежат Супруге Журавль, а значит — и Его Величеству. Нельзя даже допустить, чтобы хоть один погиб понапрасну. А уж пропажа коконов и вовсе дело немыслимое.

— Сколько же пропало?

— Пока что два.

— Всего двух шелкопрядов не досчитались — и сразу заметили? Их ведь в червоводне немало?

— В пору личинок такое и правда сложно заметить. Но когда наступает зрелость и шелкопряд готов вить кокон, его переводят в токо — плетёные из соломы гнезда, по одному в каждую ячейку. Поэтому, если кокон из ячейки пропал — это видно сразу. Пропавшие были уже почти готовы: оставалось лишь снять пух. Вчера отвернулась на миг — а их уже нет…

— Значит, вы думаете, это дело рук призрака?

— Поначалу мы, конечно, решили, что они нечаянно выпали из токо. Обыскали подставки, пол, облазили всю комнату. Осмотрели одежду служанок. Ничего. Затем одна из служанок сказала, что незадолго до пропажи в червоводне снова появлялся призрак. Она решила, что это тот же дух, что и прежде, — и не обратила внимания, как и всегда. Никто не видел, чтобы призрак брал коконы, но исчезнуть иначе они не могли. С того момента, как мы вошли в комнату, и до того, как обнаружилась пропажа, никто из нас не выходил наружу. Коконов не нашлось ни в комнате, ни в одежде. Значит, среди нас взять их было некому. Да и зачем нам красть то, за что нас самих же и накажут?

— Это справедливо, — кивнула Шоусюэ, соглашаясь.

— Коконы ещё не считали для доклада Супруге Журавль, так что мы сговорились между собой сообщить госпоже, что шелкопряды погибли. Но…

Цюэр украдкой взглянула на Шоусюэ.

— Я не донесу на вас Банся.

Услышав слова Шоусюэ, Цюэр с видимым облегчением продолжила:

— Но если призрак снова явится и коконы опять исчезнут… Завтра начинается сбор. После того как их соберут и разделят на качественные и негодные, если хоть один из качественных пропадет — мы уже не выкрутимся. Их регулярно пересчитывают, так что снова обмануть госпожу не выйдет.

За этим неминуемо последует наказание. Вот отчего дело и впрямь стало серьёзным.

— Дух служанки, умершей от проклятия шелкопряда, уносит его коконы… — пробормотала Шоусюэ, — Даже если на этот раз удастся скрыть пропажу, если так будет продолжаться, положение станет невыносимым.

— Да, госпожа. В червоводне Супруги Журавль шелкопрядов выводят трижды в год — весной, летом и осенью. Мысль о том, что подобное повторится, наполняет меня ужасом.

Цюэр закрыла лицо рукавом. Шоусюэ задумалась.

— Если это и в самом деле дело рук призрака, не стоит медлить с выяснением обстоятельств. Для начала можно создать барьер вокруг червоводни, чтобы призрак не мог войти, однако…

— Неужели это возможно, госпожа?

Цюэр вскинула голову.

— Пока не увижу призрака сама — не могу сказать наверняка.

— Да-да, разумеется, прошу вас…

Цюэр едва не схватила Шоусюэ за руку от радости, но тут же снова омрачилась.

— Супруга Ворона, есть ещё одна трудность.

— Какая?

— Пропавшие коконы. Если бы они просто исчезли — это ещё ладно. Но если призрак куда-то унес их — это будет проблемой.

— Отчего же?

— В дворцовой червоводне шелкопряды из Хэчжоу. Не здешние. Если вдруг они выведутся и скрестятся с местными дикими или домашними шелкопрядами — порода смешается. Этого никак нельзя допустить.

— А… понятно.

«Получается, это тоже проблема».

— Значит, ты просишь разыскать коконы?

— Дней через десять, а то и раньше, из них выведутся бабочки. Если до тех пор не найти…

Цюэр снова закрыла лицо руками. Внезапное несчастье, очевидно, совершенно её сломило.

— Думаю, было бы неплохо объяснить ситуацию Банся — Супруге Журавль. Не думаю, что она станет карать вас слишком сурово.

— …Может, госпожа Супруга Журавль и не станет, но… — Цюэр замялась и опустила взгляд. — Но её отец…

— Отец Банся? Глава клана Ша Намай?

— Да… — Цюэр отвела глаза. — Отец Супруги Журавль — человек суровый, и она не смеет перечить ему. Если он прикажет строго наказать — так оно и будет.

Тот самый человек, который поставил Банся перед выбором — собственная жизнь или жизнь приемной дочери.

На клан Ша Намай было наложено проклятие: младшая дочь главы рода непременно умирала на пятнадцатом году жизни. Чтобы избежать этой участи, для защиты Банся в семью взяли приемную дочь. Когда Банся умоляла спасти ту девочку, отец ответил ей: «тогда выбери смерть для себя». В итоге приёмная дочь умерла, а Банся осталась жить.

«Что же это за человек — Ша Намай Чаоян, — если он принудил родную дочь к такому выбору?» — подумала Шоусюэ.

Цюэр прижала рукав ко рту.

— Я сказала лишнее. Прошу вас, забудьте.

Шоусюэ пообещала, что завтра придёт в червоводню, и Цюэр ушла.

— Супруга Журавль кажется такой великодушной. А отец у неё, видно, очень суров, раз даже дворцовые служанки его боятся.

До сих пор молчавшая Цзюцзю вдруг затараторила, словно всё это время ждала возможности высказаться.

— В поведении наложницы так или иначе отражается воля её семьи…

Шоусюэ посмотрела в решетчатое окно, хотя знала, что Зал Бохэ отсюда не было видно.

Если Банся, если Зал Бохэ — не более чем орудие в руках Ша Намай Чаояна, это стоило обдумать.

«Гаоцзюнь, разумеется, и сам это понимает».

Она представила себе лицо молодого императора, чьи мысли были для неё загадкой. Наложницы и их семьи — не её забота. Супругу Ворону внешний мир не касается.

— …

Шоусюэ долго смотрела в ночную темноту, расплывающуюся за окном.

———— ⊱✿⊰ ————

За Залом Бохэ находилась пышная тутовая роща.

— Вот она, значит.

Шоусюэ произнесла это вполголоса, и стоявший позади Вэнь Ин тихо ответил: «Да». С утра она отправилась в червоводню в его сопровождении.

— Тутовая роща осталась ещё со времени прошлой династии. Похоже, за ней продолжали ухаживать, даже когда червоводни не было.

— Зачем разводить шелкопрядов в гареме?

— Скорее не в гареме, а в пределах императорского дворца. Червоводня есть и во Внешнем дворце — там занимаются улучшением пород и исследованиями. Изначально именно там производили шёлк для императора и членов императорского рода.

— Стало быть, червоводня в гареме предназначена для супруг и наложниц?

— Именно. Судя по всему, раньше она была куда больше.

Со слов Вэнь Ина, Шоусюэ представляла себе неказистую лачугу, но перед ней открылось довольно внушительное строение. Конечно, не столь великолепное, как павильоны наложниц, — однако три здания с кровлями из лазурной черепицы стояли в ряд, обнесенные надежной стеной. Из ближайшего здания доносились голоса и движение служанок, занятых работой; в дальнем евнухи деловито сновали туда-сюда с вязанками дров.

— Дальнее строение — хранилище тутового листа, ближнее — сама червоводня, — пояснил Вэнь Ин.

Когда-то, по приказу Вэй Цина, он служил во многих местах, и это давало о себе знать. Вэнь Ин был красивым евнухом с холодными, ясными глазами; даже шрам от меча на его щеке казался украшением. Он был незаурядным воином, но не менее ценным было иное: Вэнь Ин умел читать ситуацию и держаться незаметно, не тратя ни слова, ни движения попусту, — словом, был чрезвычайно способным слугой.

Шоусюэ направилась к ближнему строению. Не успела она подняться на ступени, как дверь распахнулась и навстречу торопливо выбежала служанка. Это была Нянь Цюэр.

— Простите, что не заметила вашего прихода, госпожа Супруга Ворона. Я следила за тем, что творится снаружи, но решила, что идёт евнух…

— Так и задумано. Нехорошо, если бы меня узнали издали.

Чтобы не насторожить обитательниц Зала Бохэ, Шоусюэ оделась евнухом. Весьма удобно, как и прежде. Цзюцзю, мечтавшая одеть её понаряднее, осталась недовольна и снова жаловалась.

Заглянув в червоводню, Шоусюэ увидела, что служанки были заняты сбором коконов. Услышав, что перед ними Супруга Ворона, они прервали работу и опустились на колени в приветствии.

— Продолжайте свою работу, не то другие заподозрят неладное.

Служанки послушно вернулись к делу. Вдоль стен тянулись полки и длинные столы, на столах лежали соломенные гармошки — те самые токо, о которых говорила Цюэр: рамки для окукливания гусениц. Служанки снимали коконы с токо и раскладывали их на подносы.

— Сейчас мы ведем сбор коконов. После снимем пух и разберём на годные и негодные: у одних нить пригодна для размотки, у других нет. Мы удаляем двойные коконы, где два шелкопряда свили один, тонкостенные, с дырами, те, в которых куколка погибла и сгнила, испачканные выделениями, со следами от токо…

Цюэр объясняла по порядку.

— Из качественных коконов одни идут на нить, другие оставляют для выведения бабочек и получения яиц. Нить преподносится Супруге Журавль, а она передает шёлк в дар Его Величеству.

— Значит, стоит кокону попасть в число годных — ни одного потерять нельзя.

Цюэр молча опустила глаза.

Другими словами, у них не было возможности терять время.

Шоусюэ машинально потянулась к волосам и обнаружила, что цветка нет. Она часто одевалась евнухом, но, казалось, всякий раз забывала об этом.

Она плавно вытянула руку вперед, наполняя ладонь теплом. Бледно-розовый туман над ней колыхался, переплетался и завивался. Лепесток за лепестком туман принимал очертания цветка, складываясь в пион. Шоусюэ слегка подула на него.

Цветок рассеялся, словно дым. Он растёкся по воздуху, скользя между служанками.

Бледно-розовый дым мало-помалу сгустился в одном месте и начал принимать человеческий облик. Это была фигура женщины. В её волосах была простая заколка, а на тонком, бледном лице аккуратно нарисованные, словно начертанные кистью, брови и глаза с тонкими веками. Стройное тело было окутано длинным, старинного покроя одеянием; скромный, но опрятный облик придавал ей вид дворцовой служанки.

Цюэр тихо вскрикнула и торопливо зажала рот рукавом.

— Это… это и есть призрак той служанки, госпожа.

Остальные тоже замерли, не отрывая изумленных глаз от призрака.

И тут призрак двинулся. Беззвучно он направился к двери. Шоусюэ посторонилась, давая ему дорогу. Призрак словно растворился в двери и исчез.

«Вышел наружу».

— С… супруга Ворона…

— Следуем за ним.

Шоусюэ перебила Цюэр и коротко окликнула Вэнь Ина. Тот стремительно распахнул дверь.

На улице был виден удаляющийся силуэт призрака, направлявшегося к воротам. Шоусюэ пошла следом. Не было слышно шагов или шороха одежды, но движения призрака были неотличимы от движений живого человека. Единственное отличие заключалось в том, что от движения подол не колыхался, и рукава не шевелились. Если бы такой призрак просто стоял среди служанок, даже находясь рядом невозможно было бы догадаться. Может статься, среди бесчисленных обитателей гарема давно затерялись призраки, притворяющиеся живыми.

Призрак служанки покинул червоводню и двинулся дальше на север — к самой окраине гарема. Это место заросло заброшенными деревьями и было безлюдно.

Шоусюэ шла следом, не отставая, — и вдруг оказалась на небольшой полянке. Там высился холмик, поросший мхом и травой. Перед ним стоял призрак. Пробившийся сквозь ветви солнечный луч лег на холмик, и мох засветился тихим зеленоватым блеском. Пока Шоусюэ смотрела, призрак растворился в холмике, словно впитавшись в него.

«Что это за курган?»

Вряд ли погребение той самой служанки. Трудно представить, чтобы рядовой служанке отвели место для захоронения в гареме.

— Чья это могила? — обернулась Шоусюэ к Вэнь Ину.

Он тоже не знал, что было редким явлением.

— Выясню.

— Прошу тебя.

После короткого разговора Шоусюэ огляделась. Вокруг стояли деревья: старые, оплетённые плющом, молодые, в пышной листве, и уже упавшие, источенные временем. Был тихо. Примятая трава подлеска говорила о том, что изредка сюда всё же приходили — должно быть, поклониться погребению. Осмотрев всё как следует, Шоусюэ вернулась в червоводню.

У дверей комнаты с коконами одиноко топталась Цюэр. Остальные служанки, как выяснилось, перешли в другое помещение — снимать пух с коконов.

Шоусюэ рассказала, как призрак растворился в кургане, — но Цюэр ничего о нём не знала. Само существование этого кургана было для неё откровением.

— В дальних уголках гарема довольно жутко, и женщинам без серьёзной причины туда ходить не пристало…

Что ж, понятно.

— Не пустить призрака в червоводню будет нетрудно, — произнесла Шоусюэ и на мгновение задумалась.

Одним этим не обойтись. Следовало ещё разыскать пропавшие коконы.

— Прошу вас, госпожа! — Цюэр склонилась перед ней в поклоне.

Шоусюэ — не богиня, и подобное почитание её скорее смущало.

— …Ну, хорошо. Для начала поставлю барьер. С остальным разберемся, как только выяснится что-то о кургане.

Она достала из-за пазухи нить, намотанную на катушку. Вышла в наружную галерею и протянула конец нити Вэнь Ину, чтобы он держал, а затем, разматывая нить по полу, обошла червоводню кругом. Связала оба конца, и защитный барьер был готов. Она прибегала к этому приёму и раньше — это была не магия Супруги Вороны, а искусство шаманов.

Этому её научила Ли Нян, прежняя Супруга Ворона. В эпоху прошлой династии, когда шаманам дозволено было входить и выходить из гарема, подобное, верно, было их обязанностью. Должно быть, они высоко ценились.

Нет, это было нечто большее, чем просто высокая ценность.

В памяти мелькнули слова Юйи, хранителя сокровищницы.

«У Лянь Няннян».

«Защита на случай непредвиденной опасности от У Лянь Няннян».

«Без силы, способной противостоять, не будет покоя…»

Вероятно, у прошлой династии были весомые причины высоко ценить шаманов.

— Постарайтесь не наступать на нить. Если и наступите — ничего страшного, пока не порвётся.

Предупредив Цюэр, Шоусюэ вышла. На улице её ждали служанки — все как одна опустились на колени. Шоусюэ растерялась.

— Благодарим вас, Супруга Ворона.

— Я ничего особенного не сделала, не поднимайте такой шум. Я уже говорила: если заметят суету — неприятности будут у вас, не у меня.

Служанки всё равно не поднимались с колен, пока Шоусюэ не вышла за ворота. Похоже, служанки Зала Бохэ после той истории, когда Шоусюэ выручила Банся, почитали Супругу Ворону едва ли не как божество. А ведь в её помощи не было ничего особенного.

— Теперь коконы…

Отойдя от червоводни, Шоусюэ остановилась и обернулась. Нежная зелень тутовой рощи светилась в осеннем солнце. Кое-где ветви были срезаны — видимо, для корма шелкопрядам.

«Я хорошо умею находить потерянные вещи, но…»

Коконы — совсем другое дело. У них нет владельца. Несложно отследить потерянную вещь от её владельца. Но коконы…

— Вэнь Ин.

Шоусюэ окликнула его, всё ещё глядя на рощу.

— Помимо кургана, есть ещё кое-что, что я хотела бы выяснить.

— Слушаю, — последовал короткий ответ.

———— ⊱✿⊰ ————

В тот вечер, что было необычно, к ним прибыл гонец.

— Его Величество скоро изволит пожаловать.

Так объявил в Зале Йемин юный евнух-посланец. Это было ещё до начала ночной стражи — час Собаки* не успел наступить.

[*Час Собаки — временной интервал с 7 до 9 вечера.]

Шоусюэ подумала, что отправлять к ней гонца было лишним, однако говорить это посланцу не стала и коротко ответила:

— Хорошо.

Оглядевшись, юный евнух вдруг заметил в углу комнаты Исыху, кормившего Синсина, и удивлённо скривился. Исыха сделал похожее лицо.

— Вы знакомы? — спросила Шоусюэ у Исыхи.

— Мы вместе служили во дворце Нингуан, — ответил тот.

Некоторое время Исыха действительно прислуживал в Нингуане, в покоях Гаоцзюня.

Мальчики, должно быть, были приятелями — оба сияли улыбками. Это выглядело очень мило.

Вспомнив вдруг о своем положении, посланец торопливо откланялся и попятился к выходу. Шоусюэ взяла с блюда несколько варёных каштанов и вложила в его маленькие ладони. Когда мальчик ушёл, она подумала: раз Исыха так рад, можно, пожалуй, попросить впредь посылать именно этого мальчика. И тут же усомнилась в себе: а пристало ли это Супруге Вороне? Эта мысль не давала покоя.

Цзюцзю убежала на кухню готовить чай. Исыху Шоусюэ отослала в комнату. И словно угадав нужный момент, Гаоцзюнь появился в Зале Йемин именно тогда, когда чай был готов.

— Всё в порядке? — спросил Гаоцзюнь, отпив глоток из чашки, над которой вился мягкий пар.

Его голос был тихим, но в нём чувствовалось лёгкое тепло, словно зимнее солнце.

— Всё как обычно.

На сухой ответ Шоусюэ лицо Гаоцзюня ничуть не изменилось, лишь стоявший позади Вэй Цин едва заметно нахмурился. Шоусюэ взглянула в его сторону — он тотчас отвернулся. Обычно Вэй Цин смотрел на неё так, будто готов был укусить. Если не будет смотреть так злобно — этого вполне достаточно.

На столе лежали засахаренные семена лотоса — её любимое лакомство, которое Гаоцзюнь часто приносил. Шоусюэ положила в рот одно из зернышек в белой сахарной оболочке и принялась разглядывать лицо Гаоцзюня.

— …А ты как? — обронила она.

— Я? — Гаоцзюнь удивленно посмотрел на неё.

— Ты спросил меня — вот я и спросила.

— Понятно. Что ж, у меня… — он слегка опустил взгляд, задумавшись.

Для него было типично серьёзно обдумывать свой ответ.

— Никак не выходит нормально переговорить с Сяо.

Сяо.

Палач Дворца Ю — тот, что хотел убить Шоусюэ. И старший брат Няо — той птицы, что заперта в ней самой.

— …Что значит — не выходит?

Сяо сейчас заточен в темницу Дворца Ю — за то, что нарушил запрет вмешиваться в дела этого острова. Поэтому он использует в качестве посланника большую морскую раковину, чтобы передавать свой голос. Голос слышит лишь Гаоцзюнь, которого он ранил.

— Судя по всему, это зависит от приливов и отливов. Голос не всегда доходит до меня, когда я рядом. А постоянно носить с собой раковину не получится.

Небольшую раковину — ещё куда ни шло. Но то была большая морская раковина. Носить её при себе и разговаривать с ней на людях — значит дать повод заподозрить императора в безумии.

— …В конце концов, Сяо сам пришёл к нам за ответом. С какой стати нам его о чём-то расспрашивать?

Сяо, по словам Гаоцзюня, потребовал: «Думайте. Найдите способ спасти Няо, не убивая Шоусюэ».

— Это не совсем так. Должны быть вещи, которые он знает, а мы — нет. Вот ради этого я и хочу разговаривать с ним почаще, но…

— Даже если ты так говоришь — мне откуда знать.

— Ты спросила, я ответил.

— Я не о том спрашивала.

— А о чём?

Шоусюэ не сразу нашлась с ответом.

«О чём же? Какой ответ я хотела услышать?»

— …Я спросила о тебе — значит, и отвечать ты должен о себе.

— Мне казалось, что так я и ответил.

— Я не спрашивала о Сяо.

— Это сложно, — невозмутимо произнес Гаоцзюнь, помолчал немного и заговорил снова. — О себе — то же, что у тебя. Ничего особенного. Последнее время хорошо сплю и чувствую себя прекрасно.

— Вот как.

Что именно она хотела услышать — Шоусюэ и сама толком не понимала, так что больше ничего не сказала. Но, выслушав эти слова, почувствовала удовлетворение. Должно быть, именно это она и хотела спросить с самого начала. Гаоцзюнь не был склонен рассказывать о себе.

— Скоро должен пожаловать глава клана Ша Намай из Хэчжоу, так что дел будет много.

— Ша Намай Чаоян едет в столицу?

— Да. С подношением семени шелкопряда*.

[*В оригинале 蚕種を献上 — поднесение правителю отборных яиц шелкопряда особой породы в знак вассальной преданности и благопожелания; ритуальный дар, подчеркивающий значимость шелководства как государственного дела.]

Оказывается, «семя шелкопряда» — это яйца.

— Шелкопряды из провинции Хэчжоу? Не сырой шёлк, а яйца?

— Это часть заглаживания вины за недавнюю оплошность.

Та оплошность — дядя главы рода, сидевший под домашним арестом и строивший козни ради возврата утраченных привилегий. В итоге всплыли все прошлые злоупотребления и даже убийства — и, говорят, Чаоян собственноручно обезглавил своего дядю. Из-за того что скрывалась подать, причитавшаяся казне, род Ша Намай понёс весьма суровое наказание.

— Я давно хотел заполучить яйца шелкопряда Ша Намай, но их строго запрещалось выносить за пределы семьи. Просто забрать силой тоже было нельзя. Так что неожиданно получить их благодаря этому случаю было весьма кстати.

Стало быть, он использовал тот случай как возможность для выставления своих требований. Лицо у Гаоцзюня при этом оставалось совершенно невозмутимым.

— Это потому что сырой шёлк Хэчжоу такого высокого качества?

— Он обладает превосходным блеском и очень прочный. Во дворцовой червоводне давно бьются над этим, но у других пород такой глянец никак не выходит. Яйца, что будут преподнесены, — лучшие из лучших среди шелкопрядов Ша Намай. На их основе я хочу продолжить улучшение породы и со временем объединить все породы шелкопряда в Сяо.

Говорил он невозмутимо, однако с воодушевлением.

«Редко он говорит так много» — отметила про себя Шоусюэ. В то же время она обратила внимание, что яйца шелкопряда Ша Намай были тем, чего он так отчаянно желал.

«Шелкопряды Ша Намай гораздо ценнее, чем я думала».

— В гареме тоже есть червоводня.

Шоусюэ внутренне вздрогнула от слов Гаоцзюня.

Призрак в червоводне, а вместе с ним — пропажа коконов: всё это было, разумеется, тайной от него. Тем более теперь, когда выяснилась истинная цена этих коконов.

— Шелкопряды в той червоводне — от семьи Ша Намай. За ними присматривает Супруга Журавль.

— Понятно, — сказала Шоусюэ, не добавив ничего лишнего.

— В Хэчжоу Супруга Журавль и сама занималась шелкопрядами. Она очень хорошо в них разбирается.

— Вот как… — ей помнилось, Цзюцзю что-то такое говорила. — Неужели?

— Ты не знала? Ты ведь дружна с Супругой Журавль.

— Я давно её не видала.

Без приглашения Шоусюэ в чужие павильоны не ходила. Прежде Банся часто звала её, но в последнее время перестала.

— Понятно. Кажется, она в последнее время плохо себя чувствует. Тебе следует навестить её.

— Она нездорова?

В голове мелькнуло то дело с проклятием. Может ли оно всё ещё влиять на неё? Но Гаоцзюнь покачал головой.

— Нет. Похоже на меланхолию. Резко похолодало — наверное, из-за этого.

— А ты сам не навещаешь?

— Хожу. И письмами обмениваемся.

Да, так и есть. Гаоцзюнь был прилежным человеком.

— Сегодня тоже загляну, как выйду от тебя.

— Тогда ступай поскорее. Меня навещать незачем.

— Я не собирался задерживаться надолго. Но хотелось увидеть твое лицо.

Порой Шоусюэ замирала на месте от слов Гаоцзюня. В такие моменты она не знала, что ответить.

Гаоцзюнь поднялся. Шоусюэ смотрела на его лицо — непроницаемое, как и всегда, без малейшего намека на чувства. Он уже направился к двери, как вдруг обернулся.

— Да, и ещё. Фэн Иханг.

Старик был шаманом при императоре прошлой династии. Его разыскивали за то, что он подослал в гарем Сяоюэ, вестника Сяо, и недавно схватили в квартале увеселений.

— Жар спал, и он идёт на поправку. Скоро можно будет с ним встретиться.

После задержания он заболел — то ли от стресса, то ли от дождя, лившего в тот день. Преклонные года давали о себе знать: лёгкая хворь могла обернуться чем угодно. Его перевели во Внутренний дворец для наблюдения и ухода.

Весть о том, что старик идёт на поправку, принесла Шоусюэ облегчение. Ей нужно было расспросить о бесчисленном количестве вещей: о шаманском искусстве, о природе Супруги Вороны и многом другом.

— Я приду ещё.

С этими словами, Гаоцзюнь вышел за дверь.

Шоусюэ встала, приотворила дверь и проводила взглядом удалявшегося Гаоцзюня и вереницу евнухов. Солнце зашло; фонари в руках евнухов качались смутными огнями в сгущавшихся сумерках.

Шоусюэ ещё некоторое время стояла на месте, глядя вслед угасающим огням. Вдруг с другой стороны к ней начал приближаться иной свет — она вгляделась. В отблеске фонаря обозначился силуэт служанки.

«Цюэр».

Шоусюэ сошла со ступеней и двинулась к ней навстречу. Заметив её, Цюэр торопливо опустилась на колени.

— С… Супруга Ворона.

— Что случилось? Призрак явился?

— Нет, не в этом дело, я…

Лицо Цюэр было бледным — настолько, что это было заметно даже в слабом свете, — голос дрожал. Было ясно, что что-то произошло.

Но слова, сорвавшиеся с её губ, оказались совершенно неожиданными.

— Прошу вас… считайте, что моей просьбы не было.

— Что?

— Пожалуйста, оставьте этого призрака в покое. Пожалуйста…

Шоусюэ нахмурилась.

— Что произошло? Говори.

— Нет, ничего. Простите меня.

Снова и снова повторяя «простите», Цюэр в конце концов бросилась прочь чуть ли не бегом. Шоусюэ молча смотрела ей вслед. Не может быть, чтобы ничего не случилось.

«Что происходит?»

———— ⊱✿⊰ ————

На следующее утро Шоусюэ снова облачилась в одеяние евнуха и отправилась к червоводне. После того как она видела Цюэр в таком испуге, просто отступить и сложить руки было невозможно.

Перед выходом произошёл небольшой спор о том, кого взять в сопровождение.

— Вчера вы брали Вэнь Ина, поэтому возьмите сегодня меня, — заявил Таньхай.

Тут, конечно, не промолчала Цзюцзю.

— Если уж берёте Таньхая, лучше возьмите меня.

— «Лучше» — это как? Ты же не умеешь охранять.

— Я беспокоюсь, когда с вами Таньхай — он такой ленивый.

Цзюцзю, судя по всему, не ладила с Таньхаем.

Препираться с ними было себе дороже, так что Шоусюэ решила: «Иду с Вэнь Ином» — и вышла.

Цзюцзю тотчас успокоилась:

— Раз Вэнь Ин идёт — хорошо.

Ворчать до самого конца продолжал один Таньхай.

— Простите. Я после отчитаю Таньхая.

Вэнь Ин извинился на ходу, пока они шли к червоводне.

— Я бы и взяла Таньхая с собой, но трое чужаков — это уже бросается в глаза.

— Тогда я буду незаметным.

Голос раздался сбоку, совершенно неожиданно. Шоусюэ остановилась. Из-за деревьев вышел Таньхай.

— Ты шёл следом? — с некоторым раздражением спросила Шоусюэ.

— Таньхай, — произнёс Вэнь Ин негромко.

Его тихий тон выражал сильное порицание. Окликни он так Исыху — тот бы уже хлюпал носом.

— Но, госпожа, моя работа — охранять вас. А меня снова и снова оставляют без дела. Какой тогда от меня прок? Да и одиноко одному.

Слово «одиноко» кольнуло Шоусюэ, будто она в чём-то провинилась.

— …Если не будешь привлекать к себе внимания — можешь пойти с нами.

— Конечно, госпожа. Я буду вам полезен.

— Таньхай… — голос Вэнь Ина стал ещё холоднее. Но Таньхай сделал вид, что не слышит, и пошёл рядом как ни в чём не бывало.

Таньхай был верен своим желаниям. На фоне Вэнь Ина — образцового, почти чрезмерно сдержанного спутника — это было особенно заметно. Таких людей рядом с Шоусюэ прежде не было. Таньхай ясно показывал свои желания. Шоусюэ этого не хватало. Это было необычно, и порой она не знала, как с ним обращаться. Но в то же время её это интриговало. Гаоцзюню, пожалуй, не мешало бы перенять толику этой вольности.

— Вэнь Ин, что с курганом?

Шоусюэ спросила на ходу.

— О нём знал один из старых евнухов. Это могила шелкопряда.

— Могила шелкопряда?

— Прежде туда сносили шелкопрядов, погибших при выращивании, и куколок, остававшихся после размотки нити. Со временем это место стало погребальным курганом, где чтят шелкопряда.

— Стало быть, это было кладбище шелкопрядов.

— Да. Нынче куколок продают торговцам, разводящим карпов, — так что место для выброса больше не требуется.

— Торговцам карпов?

— Видимо, из них получается хороший корм. Евнухи при червоводне каждый раз выносят мешки, набитые куколками.

Шоусюэ не знала, что куколки шелкопряда идут на рыбий корм. Это было куда лучше, чем выбрасывать их.

— Призрак могилы шелкопряда…

Шоусюэ пробормотала это вполголоса.

Призрак служанки, который живёт в могиле и ухаживает за шелкопрядами в червоводне. Даже после смерти шелкопряд продолжает наказывать её?

«И всё же — призрак был чистым, без следов крови».

Это был призрак без ненависти или печали. Она просто молча ухаживала за шелкопрядами — и, закончив, возвращалась в курган. Тихий призрак.

— …А второе дело? — спросила Шоусюэ.

Помимо кургана она поручила Вэнь Ину выяснить кое-что ещё.

— В червоводне работают пятнадцать служанок, а в самый напряженный период добавляют ещё пять. Все они приписаны к Залу Бохэ и возвращаются туда, когда нет нужды ухаживать за шелкопрядами.

— Не из Хэчжоу?

— Нет. Дочери столичных торговых домов, зажиточных землевладельцев из окрестностей и семей ученого сословия. Основу смотрительниц составляют дочери землевладельцев — в крестьянских хозяйствах шелководство распространено. Говорят, Супруга Журавль лично обучила их хэчжоуским приемам ухода за шелкопрядами.

— Понятно. За полдня — хорошая работа.

— Благодарю, — произнесла Шоусюэ, и Вэнь Ин едва заметно улыбнулся.

— Ага. Значит, госпожа подозревает кого-то из служанок?

Таньхай встрял в разговор.

— Думаете, коконы взяла не призрак, а служанка? Верно?

Он был проницателен. Именно за этим Шоусюэ и просила Вэнь Ина выяснить, что за служанки работали при червоводне.

— Если бы коконы уносил тот призрак, слухи об этом ходили бы давно. Но нет. Призрак является лишь ухаживать за шелкопрядами. А шелкопряды из Хэчжоу… из семьи Ша Намай… очень ценны. Разумнее предположить, что кто-то похитил коконы, воспользовавшись молвой о призраке.

— И сделать это могла только одна из смотрительниц.

— Коконы пропали именно в то время, когда служанки ухаживали за ними. Постороннему это было бы не под силу. Говорят, осмотрели и комнату, и одежду — но способ спрятать всегда найдется. Это куда разумнее, чем предполагать, что их унёс кто-то чужой.

— Значит, теперь будем допрашивать служанок?

— Ничего подобного. Сначала надо поговорить с одной из них.

— С Нянь Цюэр?

— Нет. Вэнь Ин.

— Да, — кивнул тот с пониманием, — Нам известно, кто именно из служанок заявил, что видел призрака в день пропажи коконов.

Шоусюэ улыбнулась. Вэнь Ин всё понял верно.

— Значит, именно та служанка и похитила коконы?

На вопрос Таньхая ответила Шоусюэ:

— Если коконы взяла кто-то из служанок, ей достаточно было свалить всё на призрака.

— Но ведь призрак существует на самом деле, и его появление в тот день не было бы странным. Может, другая служанка воспользовалась переполохом из-за призрака… Ах, нет — эта служанка заявила о призраке уже после того, как обнаружили пропажу.

«Иначе, это не имело бы смысла» — заключил про себя Таньхай.

— Верно. Если бы она хотела воспользоваться переполохом, она бы тут же подняла крик о призраке — чтобы отвлечь внимание. Но ничего такого не было. Она сообщила, что видела призрака, только после того, как обнаружилась пропажа.

— Значит, она похитила коконы и хочет свалить это на призрака.

— Возможно, — уточнила Шоусюэ и обернулась к Вэнь Ину. — Кто эта служанка?

— Дочь богатого землевладельца.

— Стало быть, есть связи в шелководческих хозяйствах.

Без таких связей похищение одного-двух коконов теряло смысл — вывести и размножить шелкопрядов без нужных людей невозможно.

— Пол пропавших коконов неизвестен, но если скрестить их с шелкопрядами из какого-нибудь шелководческого хозяйства — получишь яйца с кровью рода Ша Намай. А если коконы окажутся парой — самка и самец — то и чистокровные яйца Ша Намай. Шелкопряды, строго охраняющиеся Ша Намай, будут украдены.

— …Дело становится серьёзным, — Таньхай потер затылок.

— Серьёзным. И всё это — накануне приезда Ша Намай Чаояна. Если коконы уже вынесли за пределы дворца — это очень плохо.

Но это же гарем. Возможностей выйти на связь с внешним миром немного. Скорее всего, коконы всё ещё спрятаны где-то внутри.

— Может, сообщить господину? Или может сначала Супруге Журавль?

— Сперва удостоверюсь, что это дело рук служанки. И Цюэр меня беспокоит.

— Это она вдруг попросила оставить всё как есть?

— Да. Как ты думаешь — почему?

— Тут и думать нечего, — Таньхай усмехнулся краем губ, — её запугали.

Не доходя до червоводни, Шоусюэ и её спутники разделились. Чтобы Цюэр ничего не заподозрила, Вэнь Ин должен был сам вызвать нужную служанку. Шоусюэ и Таньхай тем временем укрылись за строением, подальше от чужих глаз.

В отличие от вчерашнего, они обошли здание, вошли через боковые ворота и укрылись в незаметном месте. В дальнем строении, считая от главных ворот, сегодня тоже кипела работа: евнухи распахнули все двери настежь и убирались. Одни выносили наружу ветви тутовника, другие мели пол.

— Это хранилище тутового листа?

— Да. Видимо они начали уборку после окончания ухода за шелкопрядами.

Шоусюэ окликнула одного из евнухов, вязавшего ветви в связки. Он был невысокого роста, молод и довольно симпатичен — в павильоны наложниц, как правило, таких и выбирали. Он, видно, принял Шоусюэ за кого-то из чужих евнухов и небрежно ответил, обтирая пот со лба:

— Чего тебе?

— Вы выбрасываете эти ветви?

— Конечно, нет! — он широко распахнул глаза. — В гареме ничего нельзя выбрасывать, ведь всё принадлежит Его Величеству. Ветки пойдут на краску или дрова.

— Понятно. Потому и куколок отдают на корм карпам?

— Именно, — евнух взвалил связку ветвей на плечо и потащил к воротам, где уже высилась целая гора тутовых ветвей.

«Всему находится применение» — подумала Шоусюэ, направляясь к строению червоводни.

Там, где прежде держали шелкопрядов, теперь было пусто и тихо — все коконы унесли. Зато из другого здания доносились оживленный шум и движение.

— Если сортировка коконов закончена, то сегодня, верно, разматывают нить, — заметил Таньхай.

Шоусюэ остановилась.

— Ты разбираешься в шелководстве?

— Не то чтобы разбираюсь, но в доме, где я вырос, их тоже держали. В больших усадьбах заведено было самим строить червоводню и добывать шёлк. В нашем поместье… то есть, в тех краях.

«В нашем поместье».

Шоусюэ взглянула на него. Она слышала, что до того как стать евнухом, Таньхай был разбойником. Однако, кем он был до этого — она не знала. Когда стражники схватили его, красота лица решила судьбу, и его сделали евнухом. Лицо и впрямь было красивым — но не только: в его чертах было что-то благородное.

Быть может, он происходит из какого-то знатного рода. Если он сам не хотел рассказывать о своем прошлом, Шоусюэ расспрашивать не собиралась.

— …Размотка нити — это когда нить тянут из кокона?

Шоусюэ направилась за строение.

— Сначала варят в горячей воде и ищут конец нити. Потом тянут. Я видел в детстве — это настоящее мастерство. Куколку убивают кипятком. Можно ещё высушить кокон — тогда куколка тоже гибнет, — но говорят, тогда особого блеска не получится.

И правда: из решетчатого окна комнаты курился пар. Шоусюэ смотрела на него, когда её окликнули.

— Госпожа.

Вэнь Ин. За ним шла одна из служанок — должно быть, та самая.

— Это та служанка, что видела призрака в день пропажи коконов.

Вэнь Ин выглядел немного озадаченным, что было ему не свойственно. Что же произошло?

— Она говорит, что хочет рассказать вам кое-что о призраке.

Шоусюэ слегка склонила голову.

— Что это значит?

— Меня зовут Вань Жоцуй, — представилась служанка и поклонилась.

Шоусюэ видела её вчера в червоводне. Кроткое лицо, опущенные уголки бровей. Щеки гладкие и белые — точно кокон.

— Что ты хочешь рассказать?

— Я… — Жоцуй почтительно сложила руки. — Я вчера весь день думала, стоит вам говорить или нет.

— О чём?

— Это было иначе.

— Что было иначе?

Ответа снова не следовало. Судя по всему, она просто не знала, как начать. Жоцуй беспомощно шевелила руками, подбирая слова.

— Призрак, госпожа.

Шоусюэ помолчала.

— Призрак был иным. То есть ты хочешь сказать, что призрак, виденный тобой, и вчерашний призрак — разные?

— Да, да, именно! — Жоцуй закивала несколько раз.

«Что это значит?»

— В день пропажи мы проверяли состояние коконов. Осматривали каждый кокон в токо и вносили записи. Эти записи важны на любом этапе выращивания — они помогают добиваться большего числа качественных коконов в будущем. Я была полностью поглощена этой работой, как вдруг мне почудилось, что служанка напротив держится как-то непривычно. Я подняла взгляд — и увидела…

Лицо было незнакомым.

— Я слышала, что в червоводне водится призрак — так что сразу подумала: вот оно. Как именно она была одета и причесана, я не очень помню, но лицо было совсем не то, что у вчерашнего призрака. Моложе, что ли… Круглое лицо, живые глаза — миленькая такая.

Немного помолчав, она добавила:

— Кажется, на ней было немного пудры. Мы не пользуемся косметикой, чтобы ненароком не запачкать комнату или шелкопрядов. Особенно когда формируются кокон. Если белила или румяна попадут на кокон и оставят след — он будет испорчен.

— Но тот призрак был напудрен?

— Да. В разгар работы нельзя останавливаться, даже если видишь призрака. К тому же, я была так напугана и удивлена, что даже не могла говорить. Боялась привлечь к себе внимание криком… вот что я чувствовала в тот момент. Я старалась не смотреть прямо, но краем глаза следила — и призрак вскоре ушёл.

— Ушёл? Не исчез?

— Пропал из виду. Не растаял дымкой, как бывает, — просто пропал из поля зрения. Вокруг все были заняты работой, так что, как только он пропал из виду, то затерялся между другими служанками. А потом обнаружилась пропажа коконов из токо и поднялась суматоха…

Шоусюэ задумалась.

Если эта служанка сама же и похитила коконы — зачем ей всё это рассказывать? Можно было просто стоять на своем: да, видела призрака, именно тот призрак. Доказать, что она лжёт, Шоусюэ не смогла бы. Остальное — лишь вопрос выдержки. Не хватило бы выдержки — призналась бы. Придумывать такую историю она бы не стала.

— …Почему же ты не сказала об этом вчера?

— Я боялась, что мне просто показалось. И ещё боялась, что если расскажу, то тоже стану проклятой призраком…

— Проклята? Что значит «тоже стану»?

— Вчера вечером случилось происшествие с призраком, госпожа.

— Происшествие с призраком…

И тут Шоусюэ осенило.

«Вот оно что».

Она обернулась к Жоцуй.

— Не могла бы ты позвать Нянь Цюэр?

— Конечно, сейчас позову.

Жоцуй поспешила обратно в червоводню.

— С этой служанкой всё ясно? — с сомнением спросил Таньхай.

— Да, — коротко ответила Шоусюэ.

— Значит, вы считаете её слова правдой. Тогда получается…

— Призраков двое.

Спустя немного времени появилась Цюэр — она оглядывалась по сторонам, словно опасаясь чужих глаз. Её лицо было бледное.

— Су… Супруга Ворона, я же просила оставить призрака в покое…

— Призрак тебе угрожал?

Цюэр широко раскрыла глаза.

— Вы… вы знаете?

— Тебе сказали, что наложат проклятие? Не бойся — никакого проклятия не будет.

— Неужели… неужели это правда, Супруга Ворона?

Цюэр выглядела так, будто вот-вот расплачется, и попыталась ухватиться за Шоусюэ, но Вэнь Ин задержал её.

— Всё в порядке, — остановила его Шоусюэ и взяла Цюэр за руку.

Когда Вэнь Ин отпустил Цюэр, и та рухнула на колени. Стиснув руку Шоусюэ, девушка заплакала.

— Супруга Ворона, мне так страшно…

Успокаивая рыдающую служанку, Шоусюэ спросила:

— Что случилось?

— Вчера… вчера вечером, когда работа закончилась, я шла по галерее, и вдруг что-то покатилось мне под ноги. Я остановилась, чтобы посмотреть и увидела кокон. Затем я заметила ещё несколько коконов. Пока я пыталась понять, что происходит, мимо окна промелькнула тень.

Цюэр вздрогнула всем телом.

— Внутри было темно, поэтому я не могла её хорошо разглядеть, но, похоже, это была служанка. Она стояла рядом и смотрела на меня. А потом сказала: «Будешь мешать — навлечешь на себя проклятие». У неё был жуткий голос. Я так испугалась, что ноги подкосились, и я кое-как добралась до комнаты, где были все. Когда я рассказала про призрака, они решили, что надо проверить. Хотя я и боялась, но пошла вместе со всеми. Разумеется, ни призрака, ни коконов там уже не было. Мне было так страшно, я не знала, что делать, поэтому…

Вот почему она пришла снова в Зал Йемин. Просить оставить призрака в покое.

Шоусюэ слушала, чуть склонив голову, и кивнула.

— «Жуткий голос» — какой именно он был? Высокий или низкий? Тонкий или густой?

— Какой именно… — Цюэр зажмурилась, силясь вспомнить. — Это был не высокий голос. И не низкий… Да, это был не молодой голос. Это был хриплый, сиплый голос, как будто у неё повреждено горло. Наверное, поэтому он был таким пугающим. Совсем непохоже на голос молодой служанки.

— Ты когда-нибудь слышала такой голос прежде?

— Нет, такого… Ах, хотя… — Цюэр прикрыла рот ладонью. — Мне кажется, слышала… Нет, я не уверена.

— Ты сказала, что вбежала в комнату, где были все. Кто именно там был?

— Служанки… Кажется, все, но я была так растеряна, что не запомнила точно.

— Понятно.

Шоусюэ заглянула Цюэр в лицо.

— Послушай, это был не призрак. Знаешь почему? Потому что здесь стоит мой охранный барьер. Призрак не сможет войти. Никогда.

Цюэр смотрела в глаза Шоусюэ, не в силах отвести взгляда.

— Да… да! Супруга Ворона!

Щеки её вспыхнули, и она энергично закивала.

— Ах, значит, кто-то притворился призраком? Но кто же?

— Тот, кому не с руки, чтобы его разыскивали.

Скорее всего, и та, что запугивала Цюэр, и та, что похитила коконы, — одно и то же лицо.

Шоусюэ сказала, что призраков двое — но один из них ненастоящий.

— Можно мне осмотреть здание?

Не дожидаясь ответа, Шоусюэ поднялась по ступеням и вошла в комнату, где кипела работа. Воздух был насыщен запахом сырости и паром. На двух очагах стояли большие котлы — вода бурно кипела, и в ней варились коконы. Стоявшая рядом служанка вылавливала несколько коконов, быстро нащупывала конец нити и тянула её — всё это с такой скоростью, что глаз не успевал уследить. Вытянутая нить наматывалась на мотальную рамку.

Одни служанки вынимали из котла коконы с просвечивающими куколками, уже отдавшими нить; другие меняли воду; третьи снимали готовые мотки с рамок. Щеки и руки у всех были красными от жара, на лбу и шее выступал пот.

Служанки были так поглощены работой, что не заметили прихода Шоусюэ. Она обратила внимание на корзину с коконами, стоявшую у дальней стены. Даже непривычному взгляду было видно, что среди них попадаются грязные. Должно быть, это и были негодные коконы, отобранные при сортировке. Стараясь не мешать, Шоусюэ сразу же вышла. В галерее она спросила у Цюэр:

— Те, что стоят у стены, — это негодные коконы?

— Да, госпожа.

— Их выбрасывают?

— Нет. На парчу они не годятся, но из них прядут нить для одежды служанок или делают вату.

— Они лежат там со вчерашнего дня?

— Да. Качественные хранятся в другой комнате под строгим надзором, а негодные…

— Значит, именно их и использовали вчера, когда тебя пугали.

Любой, кто знал, где они хранятся, мог легко их взять.

— Так кто же притворился призраком и запугал меня?

Цюэр взглянула в сторону комнаты, из которой сочился пар.

— Если бы это была кто-то из наших, я бы точно узнала — пусть и в темноте. И по голосу тоже…

Шоусюэ смотрела, как клочья пара рассеиваются и тают.

— Будет быстрее дождаться, когда она явится сама.

———— ⊱✿⊰ ————

Когда вечерние сумерки начали сгущаться, Шоусюэ сменила одеяние евнуха на привычное чёрное платье и отправилась к кургану вместе с Вэнь Ином. Она обошла заросший мхом курган кругом, оглядывая деревья.

Кто-то бывал здесь — это она поняла ещё при первом посещении: примятая трава выдавала чужие следы.

— Госпожа, идут, — прошептал Вэнь Ин.

Шоусюэ укрылась за курганом. Вэнь Ин растворился среди деревьев.

В сумеречной тени послышались лёгкие торопливые шаги. Судя по их звуку — человек невысокий и худощавый. Шаги остановились у кургана, затем, сделавшись осторожными, медленно двинулись к одному из деревьев. Старое, большое дерево с дуплами, зиявшими тут и там. Когда человек запустил в дупло руку, Шоусюэ подала голос:

— Коконов там уже нет.

Человек застыл с рукой в дупле — и вдруг отпрянул, резко обернувшись. Шоусюэ поднялась, Вэнь Ин шагнул из-за деревьев.

— Ты меня помнишь? Сегодня мы с тобой говорили за хранилищем тутового листа.

Он уставился на неё, и тут до него дошло.

— А… тот евнух…

Его лицо побледнело. Это был молодой евнух, который вязал ветви тутовника и объяснял, что их используют на краску и дрова.

— Тебя зовут Ли Жун, насколько я знаю.

Шоусюэ поручила Таньхаю найти информацию о евнухах, работающих в червоводне, и тот разузнал абсолютно всё — от происхождения до состояния кошелька.

— Мне известно о том, что ты сделал. Притворился призраком служанки, проник в червоводню и похитил коконы.

Когда выяснилось, что кто-то изображал призрака, стало ясно, что служанки здесь ни при чём. Если бы коконы крала служанка, незачем было бы разыгрывать призрака. Достаточно было бы незаметно стащить кокон прямо в ходе работы — а потом заявить, что явился призрак. Шоусюэ поначалу и сама так думала.

Ли Жун был невысокого роста, но с большими выразительными глазами. Немного косметики — и выйдет вполне убедительная служанка. В женском облике даже знакомый человек мог его не признать. Как и Цюэр поначалу не признала Шоусюэ в одеянии евнуха.

— Ах… э…

Ли Жун дрожал, бледный как мел. Судя по всему, смелости у него было не очень много. Он попятился — и вдруг бросился бежать. Вэнь Ин мгновенно двинулся следом, но ещё раньше Ли Жун споткнулся о траву и упал. Вэнь Ин схватил его за руку и прижал к земле. Ли Жун дергался, но железная хватка Вэнь Ина была непреклонна.

— Н-нет… это не… я…

Ли Жун начал рыдать. Ему не было и двадцати — он был из тех юнцов, что с одинаковой лёгкостью способны и на мелкую пакость, и на доброе дело.

— Я знаю, что ты действовал не один. Тебя подстрекал евнух, отвечающий за вынос куколок наружу, не так ли? Он обещал деньги?

Шоусюэ намеренно задала вопрос именно так — и Ли Жун, как она и рассчитывала, тут же кивнул.

— Да… Но я не из-за денег. Сначала это была игра между нами.

— Игра?

— Это было пари… Я переоделся в служанку, и мы спорили — узнают меня или нет.

Среди евнухов, говорят, немало охотников до азартных игр — в гареме было не так много развлечений.

— Так ты и пробирался в червоводню. И давно ты этим занимался?

— Нет, поначалу я просто бродил снаружи, и мы спорили, узнают меня другие евнухи и служанки или нет. Это получалось слишком легко, поэтому все отказались от пари. Тогда мы решили, что я буду изображать призрака, про которого ходили слухи. Но только этого показалось мало, и мы поспорили — смогу ли я вынести кокон…

Шалость зашла слишком далеко.

— Я собирался сразу вернуть. Нет никакого смысла их хранить. Думал, суну в угол комнаты — их найдут и вернут на место. Но об этом узнал господин Ши Ань…

— Он старший над теми, кто выносит куколок. Разве вы не были заодно?

— Он мой начальник. Ши Ань сказал: раз уж взял коконы — можно продать их шелководу. Я испугался и отказался, а он пригрозил донести о краже… Сказал, что мне грозит тяжкое наказание…

Ли Жун захлюпал носом. В этот миг он выглядел совсем мальчишкой.

— Ши Ань знаком с торговцами карпов и, говорил, что знает шелковода, готового купить коконы. Велел прятать их до тех пор, пока он не уговорится о продаже при ближайшем выносе куколок.

— Вот почему ты прятал их в дупле — до того дня, когда он выйдет наружу под видом вывоза куколок.

— Я и так хожу сюда за дровами для червоводни — это место мне знакомо. Вот и подумал, что дупло подойдет.

Держать коконы при себе опасно — если начнут обыскивать, сразу найдут. Шоусюэ предположила, что коконы спрятаны в другом месте, и первым делом подумала об этом кургане. Место, куда никто не ходит, — а следы людей есть. Поискав вокруг, она обнаружила в дупле сверток из ткани. В нём оказались два кокона.

Нить из коконов разматывали сегодня, и куколок к торговцу карпов должны были нести завтра. Шоусюэ решила, что за коконами придут нынешней ночью — и не ошиблась.

— Вчера вечером вы запугали Нянь Цюэр, чтобы она молчала. Это тоже ваших рук дело?

— Я только переоделся в служанку и стоял, как велели. Мне сказали, что напугаем одну служанку, и всё. Я думал, это розыгрыш. Это Ши Ань раскидал коконы и угрожал ей фальшивым голосом.

Ши Аня к этому времени, должно быть, уже скрутил Таньхай.

Как бы то ни было, коконы удалось перехватить до того, как их вынесли. Но опасность кражи шелкопрядов Ша Намай была самая настоящая. Теперь надо было сообщить Банся и Гаоцзюню и передать решение судьбы воров в их руки.

Вэнь Ин связал Ли Жуна, и Шоусюэ покинула поляну с курганом. Вокруг уже стояла кромешная тьма. Она остановилась и обернулась — перед курганом разлилось слабое, рассеянное свечение. В нём стояла служанка-призрак. Она повернулась к Шоусюэ лицом и один раз поклонилась. Затем силуэт её стал таять и исчез. Шоусюэ смотрела на курган, снова погрузившийся во мрак.

«Это вовсе не та служанка, что умерла от проклятия шелкопряда».

Скорее, она любила шелкопрядов. По-настоящему любила.

Может быть, призрак просто хотел ухаживать за ними — и ради этого приходил в червоводню.

Шоусюэ сняла охранный барьер, но то ли оттого, что сезон шелкопряда в этом году завершился, то ли по иной причине — призрак больше не появлялся.

———— ⊱✿⊰ ————

— В книге, написанной в эпоху прошлой династии, есть предание о женщине, которую убили за то, что она так любила шелкопрядов, что отказалась выходить замуж, — сказал Гаоцзюнь.

— Предание передавалось в народе, но, вполне могло быть, что эта история случилась в гареме.

— Тогда «отказалась выходить замуж» значило бы «отвергла милость императора»?

Это, безусловно, стоило бы ей жизни.

— Ты знал о такой книге?

Когда Шоусюэ выразила восхищение, Гаоцзюнь, немного помолчав, ответил:

— Если честно, мне рассказал Чжицзи.

Император был честным человеком.

— Чжицзи знает почти обо всех книгах в Хунтао-ин.

Линху Чжицзи был ученым в Академии Хунтао. Прежде он занимал должность заместителя наместника в Хэчжоу.

Шоусюэ тоже бывала в Академии, и там было немало книг — от бамбуковых свитков до бумажных фолиантов. Если Чжицзи всё это уже запомнил, то, должно быть, он и впрямь незаурядный человек.

Шоусюэ смотрела на поверхность пруда, раскинувшегося перед ней. В зыбкой ряби отражалась искаженная луна.

Они стояли вдвоем на берегу пруда в Зале Йемин. Вэй Цин держался поодаль, и не мог слышать их разговор.

— Ты дружен с Чжицзи, не так ли?

Голос, сорвавшийся с её губ, словно скользил по ряби на воде.

— Не думаю, что «дружен» — подходящее слово, — в голосе Гаоцзюня послышалось замешательство. — Он мой подчиненный.

Не просто подчиненный. Чжицзи, пожалуй, был единственным, кто мог понять самую тёмную глубину Гаоцзюня. Они оба несли в груди холодный огонь мести, не угасавший ни на миг. Это была та часть его существа, до которой Шоусюэ не могла дотянуться.

Всякий раз, как она думала об этом, в ней что-то тлело — как угли под золой. Словно туман окутывал её, словно она погружалась в глубокое море. Это тревожило и беспокоило её.

— …Что с тобой?

Рука Гаоцзюня потянулась к её щеке — коснулась и тут же отдалилась.

Шоусюэ подняла на него взгляд. Гаоцзюнь говорил, что хочет найти способ ей помочь. Освободить от У Лянь Няннян. Если такой путь существует — он был готов выбрать его.

Гаоцзюнь услышал невысказанную мольбу Шоусюэ о помощи.

В тот раз она неожиданно для себя заплакала, и он вытер её слезы. С тех пор Шоусюэ перестала напрягаться, когда Гаоцзюнь касался её. И он прикасался к ней без колебаний и сомнений, совершенно естественно.

Какая-то преграда между ними исчезла без следа.

Шоусюэ хотела спросить у Ли Нян — у прежней Супруги Вороны, воспитавшей её.

Нормально ли это?

Разумеется, ответа «да» не последовало бы.

Водная гладь пруда колыхалась. Искаженную луну скрыло тонкое облако.

———— ⊱✿⊰ ————

Некоторое время спустя Цзюцзю принесла новый слух. Говорили, что служанки из червоводни стали ходить поклоняться тому кургану. Нынче в гареме все только и твердили, что призрак служанки — это дух-хранитель шелкопрядов.

«Вот так, видно, и рождаются боги» — подумала Шоусюэ.

Глава 2 - Золотая чаша

Перед троном стоял на коленях мужчина. На вид ему было около сорока — хорошо сложенный, с суровым лицом; на первый взгляд его можно было принять за воина.

Это был Чаоян, глава клана Ша Намай.

Получив дозволение поднять голову, Чаоян с достоинством произнёс торжественные приветственные слова. Гаоцзюнь слушал его, не сходя с трона, и молча разглядывал гостя.

Взгляд у него был острый — словно клинок, способный рассечь кость единым взмахом. Движения его были размерены; в суровом облике не было ни следа дружелюбности. Но именно поэтому стоило бы на его лице появиться хотя бы тени улыбки — он, несомненно, пленял бы сердца с поразительной лёгкостью.

За спиной Чаояна стояли двое молодых людей — его сыновья. Один был примерно одного возраста с Гаоцзюнем, второй, видимо, ещё не достиг двадцати. Оба заметно походили на отца, однако старший был лишен отцовской суровости: в его облике угадывалась скорее изысканность человека, воспитанного среди книг и изящных искусств. Взгляд же младшего горел силой и упрямством.

— В этот раз мы привезли наилучшее семя шелкопряда из всей нашей породы.

В подтверждение слов Чаояна слуга почтительно поднял поднос обеими руками. На нём лежала бумага, на которой было нечто напоминающее семена растений, — это и было семя шелкопряда. Яйца тутового шелкопряда липкие, словно животный клей; если положить их на бумагу, они сами к ней приклеятся.

На подносе находилась лишь часть подношения: остальное уже доставили в дворцовую Палату шелководства. Как только перезимовавшие там яйца вылупятся следующей весной, начнутся эксперименты по улучшению породы.

Если удастся вывести шелкопрядов, дающих более крепкую и красивую нить, это станет для империи Сяо неоценимым сокровищем. Однако для рода Ша Намай, черпавшего своё богатство именно из этих шелкопрядов, это обернётся жестоким ударом.

О чём же думает Чаоян, видя, как шелкопряды, так тщательно и заботливо выведенные им на протяжении долгих лет, уходят из его рук? Предвидел ли он всё это наперед, когда подталкивал своего дядю к саморазрушению?

Вероятно — да.

Истинные намерения Ша Намай Чаояна оставались для Гаоцзюня непостижимы. Этот человек держался вдали от двора, не вмешивался в управление государством — и тем не менее незримо простирал свою власть над провинцией Хэчжоу.

Как ни вглядывался Гаоцзюнь в лицо Чаояна, увидеть его истинных чувств так и не смог.

— …Путь твой был долог. Отдохни и восстанови силы в Зале Шамэнь.

Произнеся полагающийся ответ, Гаоцзюнь покинул зал. Старомодная манера формального общения с подданными напомнила ему Шоусюэ, и он нашёл это несколько забавным.

Чаоян со своей свитой должен был провести несколько дней в Зале Шамэнь — резиденции на территории императорского дворца. За это время Гаоцзюнь намеревался расспросить гостей о шелководстве и делах провинции Хэчжоу. Возможно, обмен мнениями раскроет часть истинных намерений Чаояна.

Покачиваясь в паланкине на пути во внутренние покои, Гаоцзюнь размышлял: не следует ли ему, под предлогом сообщения о прибытии Чаояна, нанести визит Супруге Журавль?

———— ⊱✿⊰ ————

В один из дней, когда утренний туман лежал над дворцом плотным пологом, один из евнухов Управления Императорского двора не явился на свой пост в назначенный час. Поэтому другой евнух отправился за ним в его комнату.

Едва он отворил дверь и ступил за порог, как тут же вскрикнул и бросился прочь.

В комнате на полу лежал евнух. Голова его была залита кровью; широко распахнутые глаза глядели в пустоту. Он был мёртв.

———— ⊱✿⊰ ————

— Госпожа, лепешки готовы!

Цзюцзю принесла блюдо с поджаренными лепешками. Тонкие, с луком — она испекла их сама. Родители Цзюцзю держали лавку с едой, так что с тестом она управлялась лучше всех. За раз можно приготовить большую партию лепешек, поэтому они идеально подходят для перекуса. С тех пор как в Зале Йемин прибавилось народу — появились Исыха и Таньхай, — Цзюцзю всё чаще стала готовить вместе с Хунцяо и старой кухаркой Гуйцзы.

Исыху послали за Вэнь Ином и Таньхаем, и скоро все собрались в комнате и принялись за еду. Только Гуйцзы неизменно отказывалась переступать порог покоев Шоусюэ — так повелось ещё со времен, когда она служила Ли Нян, и менять заведённый порядок она явно не собиралась. Губы её были всегда плотно сжаты; старуха выглядела угрюмой, хотя ни раздражения, ни дурного настроения за этим не крылось. Когда Исыха в растерянности спрашивал, не обидел ли он её чем, Шоусюэ терпеливо объясняла: Гуйцзы по-своему о нём заботится. Может быть, старуха вспоминала то время, когда Шоусюэ только пришла в Зал Йемин. Мальчик был такой худенький — и Гуйцзы всегда накладывала ему побольше мяса.

Прежде в комнате стояло только два стула, но теперь принесли ещё из других покоев. Иногда в ход шли даже одеяла с постели. При Ли Нян подобное было бы немыслимо.

Двери на внешнюю галерею были широко распахнуты, наполняя комнату ярким солнечным светом. Когда все собирались вместе, громче всех неизменно оказывался Таньхай, и всякий раз непременно затевал перепалку с Цзюцзю. Вэнь Ин поначалу их мирил, но в последнее время, судя по всему, махнул рукой.

— Хочу лепешку с мясом. С фаршем.

— Кому не нравится — может не есть.

— Это не жалоба, это пожелание. Лепешка с мясом всяко лучше, чем без мяса. Правда ведь, госпожа?

— Мне эти больше нравятся.

Подрумяненные лепешки аппетитно пахли и хрустели снаружи, а внутри были мягкими и упругими, с лёгкой луковой горчинкой. Лепешки с фаршем тоже были хороши, но немного тяжеловаты.

— Таньхай, ты чуть что — сразу пытаешься перетянуть госпожу на свою сторону. Это подло, знаешь ли. Правда ведь, госпожа?

— Это кто ещё подлый!

Шоусюэ откусывала лепешку кусочек за кусочком и невозмутимо наблюдала за ними.

«Рано или поздно Вэнь Ин молча возьмёт Таньхая за шиворот и выставит на улицу. Или нет».

Однако когда лепешки на блюде закончились, Синсин вдруг резко забеспокоился. Сначала Шоусюэ решила, что птица обиделась, что ему не досталось, — но нет, дело было в другом. За стенами покоев послышались чужие шаги — их было много. Вэнь Ин и Таньхай одновременно напряглись и, не говоря ни слова, стремительно вышли за дверь.

На пороге они остановились. По их спинам Шоусюэ поняла, что оба растерялись.

— Что случилось?

Она подошла. Вэнь Ин посторонился, уступая ей дорогу. Взглянув вперед, Шоусюэ увидела, как по мощеной дорожке, что вела прямо к ступенькам, приближался отряд.

Человек десять, не меньше. Евнухи в синевато-серых халатах, с мечами у пояса.

Лэфанцзы.

Палата расследований и порядка — особое учреждение, напрямую подчиненное императору, наделённое правом носить оружие и следить за соблюдением закона в гареме.

Гарем в целом находился в ведении императрицы, но сейчас, когда её место пустовало, надзор был поручен старшей по рангу Супруге Утке — Хуанян. Однако право расследовать тяжкие преступления и выносить приговоры ей не дали: слишком памятен был пример вдовствующей императрицы, некогда прибравшей к рукам всю полноту власти и обратившей её во зло. Именно поэтому было создано подотчетное лишь Гаоцзюню воинское учреждение.

Иными словами, часть прав императрицы перешла к государю.

Но что понадобилось Лэфанцзы здесь?

У подножия ступеней они остановились и посмотрели на Шоусюэ. Вперед шагнул евнух — судя по всему, старший над ними. Красивое лицо, но во взгляде — та острота, что свойственна людям Лэфанцзы, опытным в боевых искусствах. Он выглядел усталым, лицо было бледным, а белки глаз покраснели. Евнух опустился на колено и совершил приветственный поклон. Стоявшие за ним последовали его примеру.

— Прошу простить нашу грубость, Супруга Ворона.

Он извинялся за то, что явился без предупреждения: прежде чем навестить покои наложницы, обычно требовалось получить разрешение. Но для тех, кто подчинялся напрямую императору, это правило было необязательным.

Его слова были не более, чем дань приличию.

— Какое дело здесь у людей Лэфанцзы?

Евнух поднял голову и встал.

— Известно ли вам, Супруга Ворона, что нынче утром в жилом корпусе был обнаружен убитым евнух из Управления Императорского двора? — строго спросил он Шоусюэ.

«Убит евнух из Управления Императорского двора?»

Шоусюэ не могла знать об этом. Управление Императорского двора стояло далеко от Зала Йемин, и никакого отношения к ней не имело — оно занималось делами покоев других наложниц. За спиной у Шоусюэ Цзюцзю и остальные затаили дыхание, ловя каждое слово.

— Не знаю.

Шоусюэ ответила коротко. Лицо евнуха не дрогнуло.

— В связи с этим делом на евнуха Зала Йемин, Таньхая, пало подозрение в убийстве. Поэтому просим передать его нам.

Таньхай?

— Чего-чего? — вырвалось у того, кого только что назвали.

Шоусюэ на мгновение растерялась. Это было слишком неожиданно.

— …Не понимаю. Как вы пришли к такому выводу?

— Убитого звали Му Сянь. Это имя должно быть тебе знакомо, Таньхай.

Острый взгляд евнуха из Лэфанцзы переместился на Таньхая. Его обычно беззаботное выражение лица вдруг стало суровым.

— Ты знаешь его?

Шоусюэ спросила Таньхая напрямую, но он лишь стиснул губы и промолчал. Вместо него ответил евнух из Лэфанцзы.

— Этот человек служил управляющим в доме Таньхая.

— Управляющий?..

— Он был главным слугой, который управлял домашним хозяйством.

Значит, Таньхай происходил из семьи, которая могла позволить себе держать такого слугу.

— Вы ничего не знаете о Таньхае, не правда ли?

Евнух из Лэфанцзы улыбнулся — одними губами, как улыбаются из сочувствия. Таньхай до недавнего времени сам числился в Лэфанцзы, однако стоявший перед ним человек не выказывал к нему ни тени тепла.

Шоусюэ холодно посмотрела на него.

— Я не знаю даже твоего имени.

— Прошу прощения. Я занимаю должность заместителя начальника в Лэфанцзы. Моя фамилия — Цидяо, имя — Кунь.

— Цидяо Кунь. То, что убитый евнух прежде служил в доме Таньхая, ещё не означает, что Таньхай имел причины его убивать.

— Совершенно верно. — Ответ был сухой, почти безучастный. — Вы, должно быть, не знаете, Супруга Ворона, но родной дом Таньхая — старинный уважаемый род с давними владениями в провинции Ючжоу. Однако начиная с поколения его деда семья начала приходить в упадок, а при отце окончательно разорилась. Главной причиной стало то, что отец раз за разом проваливал государственные экзамены, что преградило ему путь к посту чиновника. Состояние таяло с каждым днём, слуги уходили один за другим... Даже древний именитый род в наши дни не застрахован от подобной участи. Таньхай человек способный; останься семья на плаву подольше, всё могло сложиться иначе. Но его отец взялся за торговлю, в которой не имел способностей, и разорился окончательно.

Цидяо Кунь говорил ровно и неторопливо — удивительно, откуда он знал всё это так подробно. Заметил ли он нахмуренные брови Шоусюэ — неизвестно, но Кунь продолжал свой рассказ.

— В такие времена опора господина — его слуги. Но слуги семьи Тань оказались людьми без чести. Они забрали всё, что имело хоть какую-то цену, и бросили своих хозяев. Скверная история, — произнёс Цидяо Кунь и мельком взглянул на Таньхая. На его лице не отражалось ничего. Он просто смотрел прямо перед собой.

— Среди них был управляющий Му Сянь. Именно он похитил семейную реликвию — золотую чашу. Говорят, она была бесценна. Эта потеря нанесла семье Тань наибольший урон. Отец угас в болезни и отчаянии, мать наложила на себя руки. Таньхай — единственный сын — был продан работорговцам. Не только семья, но вся родня рассеялась — от знатного рода не осталось и следа. Что было с ним дальше, после продажи, — неизвестно, однако в конце концов он примкнул к шайке разбойников.

Кунь медленно вздохнул.

— Что вы думаете, Супруга Ворона? Человек, укравший семейную реликвию, оказался в том же гареме. Печальное стечение обстоятельств — но таков удел падших: либо плаха, либо евнухство. Иначе желающих на это не нашлось бы.

Он говорил о евнухах так, словно сам к ним не относился. И всё же, его слова были правдой: большинство евнухов — либо люди, доведённые до крайней нужды, либо те, кому смягчили смертную казнь. Без красоты и таланта человек мог всю жизнь провести в качестве евнуха низшего ранга.

— Было бы неудивительно, если бы Таньхай захотел свести счеты с Му Сянем.

Шоусюэ негромко усмехнулась.

— Напротив, разве это не было бы странно? Ты сам только что назвал Таньхая способным. Значит, он не стал бы действовать так, чтобы бросить на себя тень. Вы осмелитесь забрать моего евнуха из-за таких ничтожных догадок?!

Шоусюэ смотрела на Куня в упор.

— Уходи. Таньхая я не отдам.

Кунь слегка нахмурился. Его лицо отличалось плавными линиями и гармоничными чертами. Белая кожа казалась нездоровой, бледной. Усталость от этого дела — или просто такое от природы?

— ...Я доложу об этом Вэй Цину. Весть дойдёт и до Его Величества.

Бросив эти слова, он развернулся и пошёл прочь. Но вдруг, словно вспомнив что-то, остановился и обернулся.

— Супруга Ворона. Вы, должно быть, не знаете, что он за человек. Таньхай был схвачен за убийство служанки в доме, куда он проник. Он убийца — и был им с самого начала. Если вы намерены держать его рядом с собой, советую проявлять осторожность.

Шоусюэ смотрела на Куня с некоторым удивлением.

«Убийство, значит?»

Судя по всему, удовлетворенный тем, что его слова произвели некоторое впечатление, Кунь увёл своих людей — и Зал Йемин опустел.

Как только они скрылись, Цзюцзю тяжело вздохнула.

— Страх-то какой... Люди из Лэфанцзы и правда жуткие. К тому же у них мечи…

Шоусюэ и сама невольно напряглась перед такими людьми.

— Но госпожа была великолепна! На таких основаниях кого-то уводить — это же произвол. Да и этот Цидяо-как-его-там был неприятен.

Цзюцзю негодовала. Обычно она только и делала, что ссорилась с Таньхаем, но слова чужого человека о его вине её не испугали. Даже наоборот, поведение Цидяо Куня её возмутило.

Шоусюэ подумала, что такое поведение вполне в духе Цзюцзю.

— Этот заместитель начальника Цидяо известен как человек крайне принципиальный и беспощадный, — сказал Вэнь Ин. — Говорят также, что он добросовестен и не позволяет себе небрежности. Но на этот раз, по-моему, он поспешил. — Вэнь Ин посмотрел на Таньхая. — Он недолюбливает тебя, не так ли?

Таньхай хмурился, что само по себе было редкостью.

— Откуда мне знать, — ответил он с пренебрежением.

— Тань...

Вэнь Ин начал было делать ему выговор, но Таньхай проигнорировал его и шагнул к Шоусюэ.

— Госпожа! Зачем вы меня защитили? У вас ведь будут неприятности.

— Это Зал Йемин. Здесь не проходит то, что мне не по нраву. Здесь не действуют ни законы гарема, ни его обычаи.

— Я не об этом. Если… если бы я и правда убил Му Сяня — что тогда? Неужели вы ни капли во мне не усомнились?

— Не усомнилась.

Таньхай смотрел на неё с изумлением.

— Это потому, что вы меня не знаете.

— Что мне за дело до этого? Как я сужу о тебе — мне решать. И я не желаю отдавать тебя этим людям.

Таньхай не отводил от неё взгляда.

— Даже если я убийца?

— Да.

Шоусюэ ответила прежде, чем успела подумать. Цидяо Кунь говорил об убийстве служанки. Правда ли это — она не знала. Она знала только одно: сейчас Таньхай стоит перед ней.

Таньхай стиснул зубы — это было видно по его лицу. Потом резко отвернулся и пошёл вниз по ступеням. Вэнь Ин окликнул его по имени. Он не обернулся.

———— ⊱✿⊰ ————

Ночью в Зал Йемин пришёл гость — не тот, кто пришёл с просьбой к Супруге Вороне, и не Гаоцзюнь.

— Говорят, вы прогнали Лэфанцзы.

Пришёл Вэй Цин.

— ...И что с того?

Шоусюэ отвела взгляд.

— Ты проделал весь этот путь в одиночку только для того, чтобы отчитать меня?

Вэй Цин смотрел на неё испепеляющим взглядом.

— Господин снисходителен к вам, поэтому я пришёл один. Лэфанцзы действует по личному повелению господина, нельзя пренебрегать ими. Если есть возражения — возражайте в установленном порядке. Как вы смеете прогонять их вон без разговоров?

Нотации его были утомительны. Но он был единственным, кто отчитывал Шоусюэ. И он был прав: Гаоцзюнь к ней слишком снисходителен.

— Дело не в этом. Заместитель начальника Лэфанцзы... как его там, Цидяо Кунь — он сам вёл себя грубо. Собирался забрать Таньхая, из-за необоснованных обвинений.

— Не забрать — допросить.

— Откуда мне знать. Увели бы — и запытали бы до признания.

— Этого не будет. — Вэй Цин на мгновение смягчился. — Более того, я также считаю, что допрашивать Таньхая сейчас действительно рано. Я сказал об этом Цидяо. Без новых улик за ним не придут.

— Вот как.

«Так бы сразу и сказал» — подумала Шоусюэ.

Должно быть, это отразилось у неё на лице — Вэй Цин скривился.

— Это, однако, не делает ваш своевольный поступок допустимым. Подумайте об этом.

Шоусюэ насупилась.

— С чего бы мне думать об этом?

— Не дуйтесь. Поступать по велению сердца — опасный путь. Он не пойдёт вам на пользу.

Вэй Цин слегка прищурился, глядя на неё.

— Сострадание порой застилает разум.

— ...Я не стремлюсь быть праведной. В особенности — по меркам внешнего мира. Это ко мне не относится. Это не приносит мне никакого блага.

Брови Вэй Цина сдвинулись.

— Вы погубите себя.

Голос прозвучал так, словно он и вправду беспокоился о ней.

Вэй Цин вздохнул и вышел. Шоусюэ спустилась по ступеням следом и смотрела, как удаляется огонек его фонаря.

— Госпожа.

Из темноты раздался голос, и Шоусюэ обернулась. Это был Вэнь Ин.

— Что сказал Вэй Цин?..

Необычно, что он сам спросил о деле. Видно, история с Лэфанцзы не давала покоя и ему.

— Прочитал нотацию. Он тоже считает, что допрашивать Таньхая сейчас рано. Лэфанцзы больше не придут. …Хотя до чего же он всё-таки надоедлив.

Последняя фраза была почти жалобой.

Вэнь Ин ничего не ответил — лишь едва заметно улыбнулся. Шоусюэ смотрела на него и вспоминала слова Вэй Цина.

«Вы погубите себя».

— ...Скажем, если бы ты кого-то убил и скрылся здесь — я бы не выдала тебя Лэфанцзы.

Шоусюэ неожиданно для себя произнесла вслух мысль, которая всплыла у неё в голове.

Вэнь Ин смотрел на неё широко раскрытыми глазами.

— Праведность... не имеет значения.

Есть кое-что важнее. Шоусюэ поняла это сейчас, внезапно и ясно. Вот почему нельзя позволять себе иметь то, что дорого: когда оно появляется — правильный путь перестаёт быть возможным.

Тогда какая польза от праведности?

— Погублю себя, да?..

Слова тихо упали в ночную темноту.

— Госпожа.

Вэнь Ин произнёс это едва слышно и опустился на колени. Взял её руки в свои, и склонил голову — как склоняются в молитве.

— Когда придёт ваша гибель — я последую за вами.

Шоусюэ смотрела на него сверху вниз и тихо усмехнулась.

— Не говори глупостей.

Она сжала его руки в ответ и велела встать. Тепло его ладоней передалось ей.

«Нужно защищать их», — подумала она. Она их госпожа. Госпожа обязана защищать тех, кто ей служит.

Одно стало ясно.

Чтобы не погубить себя, нужно всего лишь свернуть с неверного пути на правильный.

———— ⊱✿⊰ ————

— Я призову душу убитого Му Сяня.

На следующее утро, едва закончив завтрак, Шоусюэ объявила это без предисловий.

— Призовете душу? — удивлённо переспросила Цзюцзю.

— Призову. Это можно сделать лишь единожды.

— А, это то, что вы делали ради Цветочной госпожи?

Речь шла о попытке призвать душу погибшего возлюбленного Хуанян. Правда, в тот раз ничего не вышло.

Шоусюэ кивнула.

— Если спросить его самого — сразу станет ясно, кто его убил.

С самого начала нужно было так и сделать. Ещё когда явились стражи Лэфанцзы.

Она велела Цзюцзю позвать Таньхая, а пока ждала — достала из шкафчика тушечницу и кисти. Тушечница была закреплена на подставке из палисандра, инкрустированной слоновой костью и нефритом; кисть с ворсом в форме воробьиной головы* — подарок Гаоцзюня; тушь высшего качества в форме лодочки.

[*В оригинале 雀頭筆 — кисть для чернил «Воробьиная голова». Изготавливается путем обертывания сердцевины из ворса в бумагу васи и последующего покрытия её верхним ворсом. Если будете гуглить – ищите по иероглифам.]

Порой Шоусюэ испытывала непреодолимое желание призвать душу Ли Нян. Но при мысли, что это можно сделать лишь раз, — не решалась. Да и сама Ли Нян предупреждала: прибегать к этому можно только в крайней необходимости. Правда, все её наказы Шоусюэ к этому времени уже нарушила.

Таньхай явился быстро. С вчерашнего дня его лицо так и оставалось застывшим.

Шоусюэ отослала Цзюцзю, оставшись с ним наедине, и сообщила, что намерена призвать душу. Уточнила личное имя Му Сяня и принялась растирать тушь.

— Зачем вы заходите так далеко...

Таньхай был растерян. Шоусюэ взяла кисть и обмакнула в тушь.

— Чтобы доказать, что моё решение оказалось правильным.

Доказать, что Таньхай невиновен. Сделать это собственными руками — теми же, которыми она прогнала Лэфанцзы. Взяв на себя такую ответственность, она лишит всех повода для возражений.

Шоусюэ написала имя Му Сяня на бумаге в форме лепестка лотоса и положила её на серебряное блюдо. Вытащила цветок из уложенных волос и тихо дунула на него.

Цветок растворился дымом и опустился на блюдо. Коснувшись бумаги, он вспыхнул бледно-розовым пламенем. Бумага сгорела мгновенно — но не обратилась в пепел, а слилась с огнём и тут же превратилась в дым. Бледно-розовый дым разлился вокруг туманом, застилая взор. Шоусюэ погрузила руку в этот туман.

Она двигала пальцами, словно нащупывала нить, пытаясь найти нужную душу. Внезапно кончики пальцев коснулись чего-то холодного. Поначалу бесформенное, оно постепенно обретало твердые очертания. Шоусюэ крепко сжала руку. Холодная ладонь сжала её руку в ответ.

Шоусюэ вздохнула. Встала, медленно отступила назад, не отпуская руки, и потянула за собой то, что скрывалось в тумане.

Появился мужчина. Евнух лет сорока, а может, пятидесяти — в халате дымчато-серого цвета. Острые скулы, нездорово бледное лицо. Кожа сухая, глаза глубоко запавшие. Он стоял опустив взгляд и ссутулившись, будто у него не было сил держаться прямо. Шоусюэ почувствовала, как рядом затаил дыхание Таньхай.

— Му Сянь.

Шоусюэ позвала его по имени. Евнух вздрогнул и поднял голову.

— Кто зовет меня?

Голос был сиплый, надтреснутый.

— Я — Супруга Ворона. Смотри на меня.

Потухший взгляд Му Сяня долго блуждал — и наконец остановился на Шоусюэ. Из его груди вырвался вздох.

— Я призвала твою душу. Ты понимаешь, что мёртв?

Му Сянь опустил голову и едва слышно ответил:

— Да.

— Тебя убили?

— Помню, как меня ударили... — он говорил медленно, запинаясь. — Я упал и тело перестало слушаться... Было так холодно, невыносимо холодно… А потом я умер.

Он снова глубоко вздохнул.

— Значит, проклятие золотой чаши действительно существует.

— Что?

Слово «проклятие» заставило Шоусюэ насторожиться.

— Золотая чаша... Когда я впервые увидел её в доме господина, мне немедленно захотелось завладеть ей. Удивительно тонкая, лёгкая — словно перо в руке — и вся покрытая изящным цветочным узором. Не успел я опомниться, как она уже была у меня за пазухой. Я бежал из дома господина. Хотя я знал, что это семейная реликвия... и знал, что она проклята.

— Что за проклятие?

— Говорили, оно несёт беду каждому новому владельцу. Поэтому чаша постоянно переходила из рук в руки, оставляя за собой несчастья. В конце концов дом господина пришёл в упадок, а я... умер. Даже опустившись до евнуха, я не смог расстаться с ней — каждую ночь доставал и любовался. И в ту ночь тоже...

— В ночь, когда тебя убили?

— Чаша была спрятана в постели. Каждый вечер я доставал и смотрел на неё — и всякий раз во мне смешивались раскаяние, что я украл её у господина, и восхищение её красотой... В ту ночь я тоже любовался ею, как вдруг сзади меня ударили по голове. Я так увлекся чашей, что даже не заметил, как отворилась дверь. Тот, кто ударил меня, подобрал чашу и убежал...

— Подожди.

Шоусюэ окликнула его.

— Тебя внезапно ударили сзади — значит, ты не знаешь, кто это был?

— Не знаю. Когда я упал, в глазах уже темнело — я успел лишь увидеть, как мелькнули одежды убегавшего. Халат того же цвета, что мой — дымчато-серый.

Дымчато-серый халат — одеяние евнухов низшего ранга. Чем выше положение, тем темнее серый. Таньхай по-прежнему носил форму Лэфанцзы — синевато-серую. У Вэнь Ина халат был свинцово-серый. У Вэй Цина — цвета стали.

Дымчато-серый — значит, не Таньхай. Но если скажут, что убийца нарочно нарядился евнухом низшего ранга, чтобы проникнуть незамеченным — тут уже не возразишь.

Шоусюэ думала, что достаточно будет спросить умершего. Но оказалось, что не всё так просто.

Нет, подожди, — мелькнула мысль. Убийца унёс золотую чашу. Значит...

— Меня постигло наказание, — продолжал Му Сянь, — наказание за то, что я предал господина и похитил золотую чашу. Простите меня, господин Тань. Я причинил столько горя молодой госпоже и вам.

— Простите… — без конца повторял он, и слезы текли по лицу Му Сяня.

Шоусюэ подумала, что пришло время отпустить его и разжала руку. Силуэт начал таять, растворяясь в тумане. Шоусюэ тихо дунула — туман дрогнул и исчез, растаял без следа.

— ...Господин остаётся господином, лишь пока исполняет свой долг. Му Сянь не предавал отца. Это отец отказался от своего долга. Бросил всё и погубил дом. Мой отец предал его. А золотую чашу... мог бы просто отдать вместо задержанного жалованья, и не пришлось бы воровать.

Таньхай смотрел в пустоту — туда, где только что стоял Му Сянь — с отрешённым лицом.

— Я не держу на него зла. Он часто играл со мной, когда я был ребенком. Из всей прислуги он остался до самого конца. Если на кого и злиться — то на отца. И на себя. Меня продавали из рук в руки, чуть не сделали игрушкой какого-то богатея с дурным вкусом — я сбежал, и меня подобрал атаман разбойников... Ха, если подумать — удивительно, что я до сих пор жив.

Он сухо рассмеялся. Потом прикрыл лоб ладонью.

— Госпожа... из-за долгов отца по миру пошла вся родня, не только я. Я три года провёл у разбойников. Последнее дело — усадьба зажиточного землевладельца в провинции. Связать всех, кто внутри, обыскать дом и склады, взять самое ценное — и уходить. Причиной нашего долгого успеха была быстрота. Так и в тот раз — я собирался поскорее смыться. Сгубило меня то, что я сунулся в сарай. Мне показалось, что я услышал голос.

В углу, где были свалены инструменты и солома, была женщина. Ночь была лунная, свет из окна падал прямо на неё. Подойдя ближе, я увидел молодую женщину, сидящую на циновке и обнимающую колени. Её левая нога была закована в кандалы и цепи — она была рабыней. На ней была только грязная холщовая рубаха, всё тело в ранах. Это были не те раны, которые можно получить в поле — старые раны гноились и воняли. Я старался не думать, что с ней делали. Рукоятью ножа разбил цепь и велел ей бежать. Она могла воспользоваться суматохой, пока мы здесь хозяйничали, и сбежать от этой участи. Но вместо этого она подняла лицо и уставилась на меня.

Голос Таньхая дрожал. Лицо побелело.

Шоусюэ собиралась что-то сказать, но промолчала. Немного погодя он снова заговорил.

— Её лицо было измождённое, опухшее от побоев, но я всё равно узнал её. Это была… моя двоюродная сестра. Старше меня на два года.

Таньхай закрыл лицо руками.

— Я потерял дар речи. Наверное, это длилось долю секунды. Сестра выхватила мой нож и провела лезвием по своей шее. Из раны хлынула кровь, и она упала, как подкошенная.

Кровь разлилась словно перед глазами Шоусюэ — она нахмурилась. Заметив, что Таньхай мелко дрожит, она усадила его на стул.

— Прикованная там, она не могла даже умереть. Я не знаю, сколько времени она терпела мучения хуже смерти. Если бы она не была из рода Тань — ничего этого не случилось бы. Я ничего не смог сделать.

Таньхай дрожал. Его терзали ярость и горе, которые он всё это время носил в себе.

Шоусюэ коснулась его спины и стала тихо поглаживать. Его боль — «я ничего не смог сделать» — была ей знакома. У неё было то же самое. Она тоже ничего не смогла сделать для своей матери.

— ...Значит, тебя схватили — и ты позволил повесить на себя ещё и убийство, которого не совершал?

— Мне было всё равно.

— Ты решил, что это твоё наказание?

Таньхай поднял голову и посмотрел на неё. На его лице было выражение, которое говорило: «Откуда ты знаешь?»

— Я сама так думала долгое время. ...Хотя сейчас всё немного иначе.

Она думала, что страдания Супруги Вороны — наказание за то, что она бросила мать умирать. Но думать так — значит предавать желание и чувства матери.

Легко винить себя.

Потому что на этом несправедливость заканчивается.

— Вот почему ты и в этот раз был такой безразличный. Думал: пусть накажут — хоть и незаслуженно?

— ...Да.

— Дурак.

Шоусюэ хлопнула его по спине — несильно, но звонко. Таньхай удивлённо округлил глаза.

— Я не позволю.

Она быстро направилась к двери. Выйдя наружу, Шоусюэ окликнула Вэнь Ина. Тот сразу появился из тени у стены покоев.

— Я хочу осмотреть покои, где жил Му Сянь. Проводи меня.

— Слушаюсь.

Вэнь Ин пошёл вперед. Таньхай торопливо выбежал следом.

— Госпожа!

Шоусюэ остановилась и обернулась. В груди внезапно всплыли слова.

«Того, кого Ли Нян любила, — спаси сама».

Это сказал Гаоцзюнь. Слова проникли в её сердце, как тёплая вода, — и с тех пор жили в ней.

— Я не хочу, чтобы тебя наказали за то, чего ты не делал. Я помогаю тебе — и ты позволь себе желать моей помощи. Это можно — желать, Таньхай.

Таньхай замер, не находя слов.

Она не знала этого прежде — одно слово ведёт к другому.

———— ⊱✿⊰ ————

Покои Управления Императорского двора и евнухов низшего ранга располагались в южной части гарема. Шоусюэ направилась туда вместе с Вэнь Ином и Таньхаем.

— Тот, кто убил Му Сяня, забрал золотую чашу. Значит, всё просто: нужно найти чашу.

Золотая чаша принадлежала Му Сяню. А разыскивать потерянные вещи — это как раз то, в чём Супруга Ворона сильна.

Комната Му Сяня находилась в углу здания. Это была небольшая, простая, но аккуратная и чистая комната. Видно, таков был характер хозяина. Лишь одно место на полу выделялось — там, где, должно быть, упал Му Сянь, было тёмно-бурое, засохшее пятно крови.

Шоусюэ обвела взглядом комнату. Вещей было мало. Она взяла из сундука одежду и подобрала с постели волосок, положила всё это на столик. Из-за пазухи достала деревянную куклу-фигурку. Взяла приготовленную кисть и написала тушью на фигурке имя Му Сяня. Обмотала её волосом и положила на одеяние. Вытащила из своих волос пион и подула на него. Лепестки разбились, словно стекло, и осыпались на фигурку.

Фигурка мелко задрожала. Очертания её медленно поплыли и начали набухать. Волосок втянулся внутрь, форма скрутилась. Вскоре она превратилась во что-то похожее на чёрный туман — облачилась в одежду и легко соскользнула со столика. Пошла, как живая. Выйдя в открытую дверь, двинулась прочь — Шоусюэ и остальные последовали за ней.

Туманная фигура в одеянии остановилась у дверей совсем близкой комнаты. Судя по всему — тоже евнуха низшего ранга.

— Чья это комната?

— Сейчас узнаю, — начал было Вэнь Ин, но Таньхай уже потянулся к двери: — Быстрее открыть.

Шоусюэ дунула на фигурку. Туман рассеялся, одеяние упало на пол.

В комнате никого не было.

— Госпожа.

Таньхай указал на столик посреди комнаты. На нём одиноко стояла золотая чаша.

Вэнь Ин отправился в Управление Императорского двора узнать, кто здесь живет. Шоусюэ взяла чашу в руки. Она представляла себе эту чашу — но действительность превзошла все ожидания. Изготовленная из тонкого кованого золота, она была настолько хрупкой и лёгкой, что казалось, может разбиться, если приложить слишком много силы. Внешнюю сторону украшал затейливый узор из цветков лотоса, пионов и вьющихся побегов, выгравированный с ювелирной точностью.

Ничего дурного в ней не было.

Му Сянь говорил о проклятии — но такие вещи чаще всего оказываются плодом случайности и самовнушения.

И всё же — красота изделия притягивала взгляд. Без сомнения, высочайшее мастерство; вещь, которая захватывает внимание. Она понимала чувство отчаянного желания обладать этой чашей.

Послышались шаги — и не только Вэнь Ина. Шагов было много. Шоусюэ вышла в коридор: Вэнь Ин привёл с собой человек пять евнухов. С мечами.

Это были люди из Лэфанцзы.

Шоусюэ на миг напряглась — не за Таньхаем ли пришли — но по их виду было видно, что нет. На лицах у всех читалась растерянность.

— Госпожа, странное дело...

— Что случилось?

Необычно спокойный и невозмутимый Вэнь Ин выглядел взволнованным.

— Хозяин этой комнаты — евнух по имени Цидяо Фэн.

— Цидяо?

— Младший брат заместителя начальника Лэфанцзы, Цидяо Куня.

Младший брат того самого заместителя?

— Они оба евнухи?

— Да. Обстоятельств я не знаю... Цидяо Фэн служит в Управлении Императорского двора — как и Му Сянь. Когда я пошёл узнавать, мне сказали, что его уже какое-то время никто не видел.

— Что?

— И Цидяо Куня тоже.

Один из евнухов Лэфанцзы, стоявших за Вэнь Ином, вмешался в разговор:

— С самого утра он не появлялся в Лэфанцзы, и в комнате его нет. Мы как раз обыскивали гарем...

Вот тогда они и наткнулись на Вэнь Ина.

— Что же это всё значит?

Евнухи из Лэфанцзы были растеряны. Шоусюэ показала им чашу, которую держала в руках.

— Золотая чаша, похищенная у Му Сяня, нашлась в комнате Цидяо Фэна.

По рядам Лэфанцзы прокатилась волна изумления и смятения.

— Как это...

Шоусюэ, не отвечая, вернулась в комнату. Осмотрела пол и постель, подобрала волосок. Волосы теряет каждый человек. Чужому проще всего завладеть именно ими — потому-то они и стали орудием колдовства.

— Я найду Цидяо Фэна.

Шоусюэ достала из-за пазухи фигурку.

Превратив фигурку в птицу, Шоусюэ побежала следом за ней. Птица летела на север. Вэнь Ин, Таньхай и евнухи из Лэфанцзы мчались следом.

Они миновали квартал Управления Императорского двора, пробежали через сливовую рощу, вдоль водного канала.

Почему братья Цидяо исчезли? Пытаются бежать из гарема? Или...

О Цидяо Куне говорили, что он человек принципиальный.

«Лишь бы дурное предчувствие не оправдалось».

Птица кружила в вышине. Они остановились под ней.

Впереди показался ряд ив и красный горбатый мостик. Послышался плеск воды. Это был ручей, протекающий через гарем.

Внезапно они заметили тонкую красную ткань, плывущую по ручью.

Нет. Не ткань…

— Ах... — вырвалось у кого-то из евнухов Лэфанцзы. Он бросился вверх по течению.

Шоусюэ осталась стоять на месте, наблюдая за происходящим. Она ничего больше не могла сделать.

Двое евнухов лежали, истекая кровью. Один лежал мёртвым на берегу ручья, грудь залита алым. Другой — с мечом в руке, наполовину погружённый в воду. Кровь, струившаяся из рассечённого горла, стекала в воду.

Тот, что держал меч, — Цидяо Кунь. Значит, тот, которому пронзили грудь и кто лежал мертвым, — Фэн.

Евнухи из Лэфанцзы вытащили Куня из воды и уложили рядом с братом. Сколько времени прошло с их гибели — понять было невозможно. Один из евнухов отошёл в сторону и, бледный, приблизился к Шоусюэ.

— Пойду за начальником.

Он бросился бежать.

— ...Цидяо Кунь убил брата и покончил с собой.

Таньхай стоял, глядя на происходящее с плотно сжатыми губами, и сказал это тихо, почти себе под нос.

— Я всё удивлялся: что заставило такого принципиального и осторожного заместителя так торопиться с моим арестом. Теперь ясно — хотел прикрыть брата. Брата, убившего Му Сяня. Хотел свалить вину на меня.

Шоусюэ смотрела на тела.

— Но не вышло.

— Учитывая его характер, это было невозможно с самого начала. Он был серьезным, непреклонным и чрезвычайно ответственным человеком. Поэтому мы с ним и не ладили. — Таньхай помолчал. — Цидяо тоже родом из захудавшей знатной семьи. Если бы его семья не пришла в упадок, он мог бы стать прекрасным чиновником. Но его брат был ужасным лентяем. Видимо, решил, что евнуху легче выбиться в люди. Такие действительно слухи ходят. Только дурак им поверит и пойдёт в евнухи добровольно.

Впрочем, если снискать расположение наложницы или императора — можно дослужиться до евнуха высокого ранга.

— Брат уперся — хочу в евнухи, и всё. Кунь, говорят, пошёл вместе с ним. Не смог бросить. Вот ведь... братья, они такие, да?..

С поверхности ручья поднимался холодный воздух. Что чувствовал Цидяо Кунь, пронзая грудь брата здесь, на берегу этого ручья? Какими были их последние слова — Шоусюэ не могла себе представить. Но кое-что она понимала.

Она подошла к телам. Евнухи молчали, вытирали мокрое лицо Куня. Уже по одному этому было ясно, чем он был для людей Лэфанцзы.

На лице Куня не было страдания.

Он пытался свернуть с неверного пути и исправить его. Ради того, кого хотел защитить.

Это было то же самое, что делала Шоусюэ.

Она обернулась и посмотрела на Вэнь Ина и Таньхая.

Если решил защищать — пути назад нет, поняла она. Даже если ты остановишься, пути назад не будет.

Шоусюэ достала из-за пазухи платок и протянула его евнуху, вытиравшему лицо Куня. Тот удивлённо поднял на неё взгляд и, растерявшись, принял с коротким поклоном. Принялся вытирать снова — уже этим платком.

— ...Я сожгу шёлковые нити, чтобы их души без помех перебрались через море. Если я их сожгу, они не заблудятся.

Это был погребальный обряд. Птица-проводник направит заблудшие души.

— Супруга Ворона… — раздался голос, сдавленный рыданиями.

Евнухи из Лэфанцзы опустились перед ней на колени и долго не поднимали голов.

———— ⊱✿⊰ ————

Таньхай издалека наблюдал, как тонкая струйка дыма от шёлковых нитей, сожжённых Шоусюэ, тает в воздухе.

В комнате Цидяо Куня нашли письмо, адресованное начальнику Лэфанцзы. В нём говорилось, что его брат Фэн узнал, что у Му Сяня есть золотая чаша, и отчаянно хотел заполучить её. Той ночью он ударил Му Сяня и забрал чашу. Кунь писал, что брат со слезами на глазах умолял его, говоря, что не думал, что это убьёт Му Сяня.

Убийство карается смертью. Кунь не мог допустить, чтобы его единственный брат погиб. Он разузнал о прошлом Му Сяня и решил свалить вину на Таньхая. Знал, что так нельзя, — но не смог устоять перед желанием спасти брата. И всё же в конце концов угрызения совести разрушили всё. Он убил брата собственной рукой — и перерезал себе горло.

«Как ни смотри, брат был конченый человек. Следовало бросить его».

Так думал Таньхай. Но если бы Кунь мог бросить — он никогда не стал бы евнухом. У него не было братьев и сестёр, но он задумался: если бы двоюродная сестра попросила его о чём-то — как бы он поступил? Наверное, помог бы. Пошёл бы против кого угодно. Ведь он любил её.

«А если бы госпожа?»

Если бы ради защиты Шоусюэ пришлось восстать против всего мира — что тогда?

— Вэнь Ин.

Таньхай окликнул товарища — тот не был виден, но точно был где-то рядом.

— После сегодняшнего, что бы ни случилось — я буду защищать госпожу.

Вэнь Ин вышел из-за деревьев.

— Ты тоже, да?

— Конечно.

Вэнь Ин всегда отвечал коротко и без колебаний. Таньхай прищурился.

— Тогда нам нужно быть осторожнее.

— Ты единственный, кто проявляет небрежность.

— Госпожа в опасности, — продолжал Таньхай, пропустив его слова мимо ушей. — Если кто-то в беде — она бросится помогать, будь то живой человек или призрак. В простом народе её назвали бы добродетельной, но мы в гареме…

— ...

Вэнь Ин понял, к чему он клонит, и взгляд его стал острее.

— Найдутся те, кто увидит в ней угрозу. Тем более что госпожа — не просто наложница...

Будь она просто наложницей — может, было бы лучше. Таньхай и сам до конца не понимал, что такое на самом деле Супруга Ворона. Но одно было ясно: при определённых обстоятельствах она могла стать наложницей с огромной властью. Сверхъестественный дар Супруги Вороны и человеческая суть Шоусюэ.

«Если захочет — она сможет подчинить себе весь гарем».

Признаки этого уже проявились.

— Евнухи из Лэфанцзы после этого дела безмерно ей благодарны. Когда евнух умирает — его просто бросают в реку, и всё. Ни похорон, ни поминовения. Более того, они преступники. А госпожа пожалела их и совершила обряд.

Погребальный обряд — последнее утешение. И спасает он не только душу умершего.

Будь то дворцовая служанка или евнух — Шоусюэ протягивала руку. И число тех, кто ей верил, росло. Без всякого умысла с её стороны.

— Госпожа в опасности, — повторил он снова.

Вэнь Ин посмотрел в сторону покоев.

— ...Знаю.

— Именно поэтому мы должны защитить её.

Таньхай кивнул. Они с Вэнь Ином — клинки, охраняющие Шоусюэ.

Дым давно рассеялся. Таньхай направился было к покоям, но вдруг остановился. Достал из-за пазухи чашу. Ту самую. Шоусюэ вернула её ему — сказала, что она по праву его.

Таньхай небрежно бросил чашу на землю. Снял с пояса меч в ножнах и ударил по ней наконечником ножен. Раздался сухой звук — и чаша без всякого сопротивления рассыпалась на куски.

———— ⊱✿⊰ ————

*скрип* *щёлк* *скрип* *щёлк*

Приятные звуки работы ткацких станков наполняли воздух.

— Как и ожидалось, мастерство дворцовых ремесленников просто великолепно.

Ша Намай Чаоян рассматривал разложенную на столике трехслойную саржевую парчу*.

[*Саржевая парча — плотная многоцветная ткань с диагональным узором переплетения нитей.]

— Нить для неё получена из Хэчжоу. Хорошо принимает краску, прочна, не рвётся, поэтому из неё можно ткать такие сложные узоры.

Гаоцзюнь провёл пальцем по вытканному рисунку: птица с лентой в клюве и шестилепестковые цветы. Они находились в ткацком зале Казначейского управления — одной из дворцовых мастерских. В этом помещении стояло около десяти станков, и каждый отмерял свой ритм негромкими четкими ударами. Почему ткацкий стук так успокаивает? Топот ножной педали, скольжение челнока, притяжение берда... Всё это вызывало ассоциации со звуком волн, плещущихся о берег.

Гаоцзюнь водил Чаояна по всем мастерским, работающим с шёлком — от червоводни до ткацкого зала. Проводников и слуг он отослал и говорил с гостем напрямую.

— Я признателен тебе за поднесённое семя шелкопряда.

— Вы добры, Ваше Величество, — Чаоян сложил руки перед грудью и почтительно склонил голову. — Это мы должны благодарить за великодушие, проявленное к Ша Намай. Никакими словами не выразить нашу признательность.

«Великодушие, да?»

Гаоцзюнь внутренне усмехнулся. Издевается что ли?

— Шелкопряд, которого ты вывёл с такой любовью, не будет потрачен впустую. Я хочу совершенствовать породу и дальше — и распространить шелководство на земли, непригодные для пашни.

Чаоян слегка прищурился и медленно кивнул — с видом человека, который получил подтверждение чему-то важному.

— Я искренне рад, что смог преподнести шелкопрядов Его Величеству во время вашего правления. Я поставил на вас — и не прогадал.

Гаоцзюнь внимательно смотрел на него.

— Поставил что?

— Шелкопрядов. И младшую дочь.

— Ты хочешь место в совете?

«Собирается ли он войти в совет как родственник императора?»

Теперь Гаоцзюнь заглядывал прямо в душу Чаояна.

— Конечно, нет, — Чаоян негромко усмехнулся.

Улыбка вышла очаровательной, как и ожидал Гаоцзюнь.

— Подобных честолюбивых замыслов у меня нет. Честолюбие — начало гибели. И не одного человека — всего рода вместе с ним. Нашему роду, потомкам клана Каками, суждено выжить лишь при одном условии: никогда не зариться на власть.

Чаоян говорил медленно, сдержанным голосом. Тихий и низкий — он звучал как будто из-под равномерного стука ткацких станков.

— Понимаете ли вы, Ваше Величество? Судьба нашего рода — в моих руках. Один неверный шаг может привести к разрушению всей семьи. Не слава и не почести — лишь покой и безопасность Ша Намай. Вот и всё, чего я желаю.

— Покой и безопасность Ша Намай...

— Я глубоко верю в мудрость Вашего Величества. И верю, что служить вам — значит служить благу моего рода. В этом и состоит долг главы Ша Намай.

«Как выжить чужеземному роду на чужой земле. Не высовываться, но и не чахнуть...»

Наконец Гаоцзюнь понял замысел Чаояна — державшегося в стороне от двора и отдавшего дочь в наложницы, но не проявлявшего ни малейшего интереса к власти.

Мир власти полон взлетов и падений. Сколько людей за всю историю взошли на вершину — и рухнули с неё. Один сбрасывает другого, сегодняшний триумфатор завтра уже уничтожен. Надежнее всего — вовсе не ввязываться в борьбу за власть.

Всё ради собственной семьи.

Гаоцзюнь почувствовал, что вот-вот рассмеется.

«Никакого честолюбия, говоришь — а сам эгоист до мозга костей».

— Вы должны установить прочное правление, Ваше Величество. Ради этого я готов не жалеть усилий. И если что-либо будет угрожать вашему положению — я устраню это.

Голос Чаояна звучал торжественно — и вместе с тем от него веяло смертельным холодом.

———— ⊱✿⊰ ————

— Госпожа, всё же возьмём вот эту юбку — золотисто-коричневую. Блуза алая с золотыми цветами — будет самое то. Пояс вот этот, цвета увядшего листа, сдержанно и благородно...

Цзюцзю вытаскивала из сундука цветастые одеяния одно за другим и с нескрываемым удовольствием прикладывала их к Шоусюэ.

— А пибо какой возьмём? Золотистый с вышивкой янтарем хорош, но этот ярко-алый тоже прекрасен...

— Подойдёт любой.

— Ох, нет, госпожа, так не пойдет. Скажите, что вам больше нравится.

Шоусюэ всегда ходила в чёрном, поэтому особых предпочтений не имела. Но она знала, что Цзюцзю не отступит, поэтому поглядела на оба шарфа, поразмыслила и выбрала алый.

— Значит, госпожа любит такие цвета!

Цзюцзю просияла.

— Я просто так выбрала... Чему ты так радуешься?

— Я рада узнать, что нравится госпоже.

«И это всё?»

— А разве госпожа сама не хотела бы знать, что нравится Его Величеству?

— Нет.

— Ну что вы такое говорите. Его Величество всегда приносит госпоже её любимую еду.

— Он считает, что достаточно кормить меня.

— Ну, в общем-то, так и есть.

— ...

Пока Шоусюэ молчала с кислой миной, Цзюцзю проворно переодевала её. Рядом с ней Хунцяо аккуратно складывала одеяния, которые Цзюцзю в азарте разбросала по всей комнате. Хунцяо не могла говорить, поэтому лишь улыбалась, наблюдая за перепалкой госпожи и Цзюцзю. В этой улыбке было что-то от старшей сестры — или от матери.

Когда пояс был завязан, Цзюцзю принялась вставлять в волосы Шоусюэ шпильки и заколки с подвесками, поглядывая в зеркало. Шоусюэ пристально смотрела на её отражение в зеркале.

— Есть что-нибудь, чем вы хотели бы украсить волосы? К примеру, гребень, который вам подарил Его Величество?

— Нет.... А ты сама любишь такие одеяния?

На Цзюцзю была блуза нежно-розового цвета и юбка светло-мандаринового оттенка. Её наряды чаще всего были именно таких светлых тонов.

— Знаете, я как-то не задумывалась... но, похоже, мне больше нравятся светлые тона, чем тёмные. Наверное, потому что они весенние. Я больше всего люблю весну. Я не люблю ни жару, ни холод, — но и то время, когда постепенно холодает, мне тоже не нравится. Как-то грустно становится. А вот когда с каждым днём теплеет — от этого на душе радостно.

— Радостно, да? Понятно.

«Любопытно узнавать, что нравится людям», — подумала Шоусюэ.

«И ведь не узнаешь, пока не спросишь».

— Теперь я немного понимаю, что ты имела в виду.

— Что именно?

— Знать, что нравится, — интересно.

— Вот видите! — Цзюцзю звонко засмеялась. Её смех согревал, словно весенний свет. — Правда ведь?

— И ещё такое ощущение, будто я что-то приобрела.

— Приобрели?

— Будто знаю тебя немного больше, чем прежде.

Цзюцзю моргнула круглыми чёрными глазами — совсем как птица.

— Госпожа тоже чувствует радость?

— Радость?.. Да. Пожалуй, да. Может быть, это и есть радость.

Цзюцзю прикрыла рот рукавом и тихонько засмеялась.

— Я рада, что госпожа это чувствует.

Цзюцзю всегда ясно понимала свои эмоции. В отличие от неё. Шоусюэ всегда путалась в своих чувствах, словно блуждая в темноте.

При виде счастливой улыбки Цзюцзю, сердце Шоусюэ наполнилось теплом. Радость ли это или что-то другое — она по-прежнему не знала.

— Ну вот, готово. Пора идти.

Цзюцзю окинула взглядом элегантно одетую Шоусюэ и осталась довольна. Она жестом указала на двери. Они переоделись для выхода — собирались пойти в Зал Бохэ, чтобы навестить Банся.

Однако.

— Эм, госпожа...

Исыха, гулявший снаружи с Синсином, приоткрыл дверь с растерянным видом. Птица сидела у него на руках.

— У вас гость...

— Гость?

Из-за спины Исыхи в комнату шагнул евнух. Нет — не евнух.

— Я тихонько сбежала из Зала Бохэ. Хотела вас увидеть.

Это была Банся в одежде евнуха.

— Если являться официально — надо тащить за собой служанок и евнухов. Это было бы слишком шумно, правда ведь?

Банся лукаво улыбнулась. Гаоцзюнь говорил, что она в унынии, — но выглядела она неожиданно бодро. Разве что щеки немного похудели.

Шоусюэ, слегка растерявшись, велела Цзюцзю подать чай. Пригласила гостью сесть и сама опустилась напротив.

— Я как раз собиралась к тебе.

— Правда? Но мне давно хотелось попробовать улизнуть тайком. Скажи, мне идёт? Я слышала, что ты сама ходишь переодетой евнухом, — вот и захотела сделать так же.

— Ну... пожалуй, идёт.

— Как я рада!

Голос у Банся был веселым. Даже слишком веселым — и именно это беспокоило.

— Ты хорошо себя чувствуешь? Не слишком напрягаешься?

— Всё хорошо. Со здоровьем у меня всё в порядке. Просто иногда на душе становится тяжело.

— ...Вот и хорошо. Ешь побольше тёплого и береги себя.

— Да, буду. — Банся помолчала. — Большое спасибо тебе за тот случай с коконами.

Она имела в виду случай с кражей коконов.

— Благодаря твоей помощи всё обошлось без огласки. Если бы нагрянула Лэфанцзы и началась настоящая облава, мы не смогли бы сохранить это в секрете. И отцу было бы непросто поднести семя шелкопряда.

Дело было улажено тихо из опасения испортить отношения с Ша Намай. Чаоян, судя по всему, всё равно узнал.

— Знаешь, в благодарность я хочу подарить тебе кусок* ткани — из нити того самого шёлка. Я как раз сейчас тку.

[*Кусок ткани — отрез ткани стандартной длины.]

— Но это же... разве не для императора?

— Часть поднесу ему, но один кусок я соткала отдельно. Специально для тебя.

— Сама?

— Да. Я не очень искусна в ткачестве... Но хочу, чтобы ты приняла это от меня. Возьмёшь?

Банся смотрела на неё с такой просьбой в глазах, что Шоусюэ кивнула.

— Да...

— Я так счастлива! Буду ткать от всего сердца.

Как всегда, эта девушка казалась невинной, но в ней чувствовалась какая-то пустота.

Всё ли с ней в порядке?

— …У тебя что-то на душе, не так ли?

Банся слегка сжала губы и моргнула. Шоусюэ подумала, что она сейчас заплачет, — но нет. Хотя выглядела так, будто вот-вот расплачется.

— Что ты, нет. — Банся улыбнулась. — Но… мой отец сейчас здесь. Ты знаешь?

— Да, верно.

— Похоже, мне придётся с ним увидеться, но я боюсь этого. Отец строг.

— Тебе не обязательно с ним встречаться.

Банся тихонько рассмеялась в ответ.

— Но я хочу. Это же мой отец. Интересно, похвалит ли он меня... или отчитает?

Она произнесла это как бы про себя и опустила взгляд. Потом резко подняла голову.

— Ах, да! Братья тоже приехали.

— Вот как. Твои братья?

Кажется, она рассказывала о них раньше.

— Старший и третий — я родилась сразу после него. Я ведь говорила, помнишь? — хихикнула Банся. — Что старший важничает, а третий вредный. Узнали бы — рассердились. Знаешь, второй брат всё же лучше. Он больше всех похож на отца. Не важничает и не вредничает — но никогда не поймёшь, что у него на уме. Думаю, отец оставил его в Хэчжоу, потому что больше всего ему доверяет. Ходят даже слухи, что он может стать наследником.

Шоусюэ на мгновение задумалась, уместно ли Банся рассказывать такие личные вещи, но вслух она сказала:

— Понятно.

— Шоусюэ.

Банся стёрла улыбку и тихо прошептала:

— Будь осторожна с отцом.

Шоусюэ нахмурилась. Прежде чем она успела спросить, что это значит, Банся уже поднялась.

— Мне пора. Нужно вернуться, пока служанки не хватились.

Банся повернулась и лёгким шагом вышла из покоев. Походка её была так легка, что казалось, она вовсе не имеет веса.

———— ⊱✿⊰ ————

Из галереи послышались громкие шаги, и в комнату вошёл юноша. Красивый, в ярко-голубом длинном одеянии. Упрямство, читавшееся в его глазах, было одновременно и недостатком, и очаровательной чертой. Его глаза всегда сверкали, словно в них были звезды.

— Брат, где отец?

— Во внутренних покоях. Кажется, пишет письмо.

Чэнь, пивший чай в комнате, ответил спокойным тоном. Ша Намай Чэнь — старший сын Чаояна. На нём был длинный халат серо-зелёного цвета — сдержанный, в духе человека, ценящего изящество. Ни упрямства младшего брата, ни отцовской остроты в его взгляде не было. Взгляд выдавал гордость старшего сына знатного рода; плотно сжатые губы говорили об унаследованной от отца строгости.

— Письмо? В такое время? Кому это?

— Не знаю. Не суй нос в дела отца, младший брат.

Аян — третий сын Чаояна — нахмурился и сверкнул взглядом. Мгновенно отражать чувства на лице было его дурной привычкой.

Чэнь думал, что его младший брат всё никак не повзрослеет, а Аян, в свою очередь, считал, что старший брат слишком высокомерен.

— Лучше бы остался в Хэчжоу. Скука несусветная.

Аян плюхнулся на стул.

Чэнь так не думал. Резиденция Шамэнь, выделенная Ша Намай, была поистине великолепным дворцом. Алые лакированные колонны, ослепительно яркие. Фонари тонкой работы. Резные узорные перемычки над проемами. Чёрная лаковая мебель с перламутровой инкрустацией. От серебряных подносов до стеклянных кубков для вина — всё сделано безупречно. Говорят, в дворцовых мастерских собраны лучшие умельцы страны — теперь он убедился в этом своими глазами.

— Ты сам сказал, что поедешь, хотя я говорил, что это не обязательно. Не ной теперь, как ребенок.

— Хм, — Аян отвернулся. Он был раздражен. — Тебе не обидно, брат? Столько риса и шёлка поднесли — а теперь у нас ещё и семя шелкопряда отобрали.

— Никто ничего не отбирал. Это было подношение Его Величеству. И хорошо, что всё обошлось подношением. Если бы император был безжалостен, весь наш род могли бы казнить.

Подменить семя шелкопряда, причитающееся двору, — значит пойти против императора. За это могли привлечь к ответственности как за государственную измену. Винить следовало двоюродного деда.

— У нас нет войска. Богатство и мудрость — наше оружие. Семя шелкопряда невозможно вечно держать в тайне. Если бы мы упустили возможность, его могли бы отобрать силой. Отец уступил в наиболее выгодный момент и тем самым оказал Его Величеству услугу.

Аян замолчал с недовольным видом.

«Ну и ну» — вздохнул Чэнь.

Его брат унаследовал внешность покойной матери — и упрямством пошёл в неё же.

— ...Брат, ты считаешь, что всё, что делает отец, — правильно?

— Не совсем. Просто отец никогда не действует во вред Ша Намай.

— Выходит, ты во всем ему подчиняешься.

— Конечно.

В Ша Намай особо чтили старших. Слово отца — закон. Это было впитано с молоком матери.

— Тогда если отец скажет, что наследником будет второй брат — ты смиришься?

Второй брат — средний сын.

Чэнь пронзил Аяна взглядом. Тот отвёл глаза.

— ...Я волнуюсь, брат. Что отец задумал?

— Что ты имеешь в виду?

— Не верю, что он приехал сюда, чтобы просто поднести семя шелкопряда и осмотреть столицу. У него наверняка что-то на уме.

С детства Аян отличался странной нервозностью и острой интуицией. Из-за этого он в своё время доставил немало хлопот своей кормилице.

В голове у Чэня мелькнул образ: спина отца, склонившегося над письмом. Отец не делает ничего без умысла. Кому же было адресовано то письмо?

— ...Я и сам не знаю. Но отец всегда действует ради Ша Намай. Не о чем беспокоиться.

— Отец ни о чём нас не спрашивает.

Аян сказал это тихо.

— Ни о чём.

Чэнь тоже это понимал.

«Отец вообще не рассчитывает на нас».

Глава 3 - Тушь не лжёт

Гаоцзюнь аккуратно опустил палец на доску го.

— Если сейчас не сыграешь здесь, этот камень не спасти.

Шоусюэ указала на другое место.

— А если сыграть здесь…

— Потеряешь ещё больше камней, территория будет лишь убывать. Суть этой игры — захват территории, нельзя играть наугад. Нужно видеть наперёд и двигаться шаг за шагом.

Шоусюэ нахмурилась. Играть в го сложно.

— Я не знаю, сколь далеко надлежит просчитывать.

— Дело в практике и интуиции. Привыкнешь — придёт само.

Шоусюэ откинулась на спинку кресла.

— Ко времени, как привыкну — непременно состарюсь.

Гаоцзюнь слегка улыбнулся.

— Ничего. Будем играть вместе и в старости.

— …Надо думать, прежде того возраста мне тебя не одолеть.

— Как знать…

«Хочешь сказать, и в старости не одолею?!»

Гаоцзюнь, вопреки своему безмятежному облику, очень не любил проигрывать. Уверенный в том, что Шоусюэ его не обыграет, он всегда сохранял спокойствие.

«Даже когда я состарюсь, да?»

Раньше она никогда не думала о старости — да и не хотела думать. Ей казалось, что, даже дожив до тех лет, она найдёт там лишь страдания.

— Чай готов.

Цзюцзю вошла в комнату, принеся с собой освежающий аромат чая. Шоусюэ и Гаоцзюнь перешли от подоконника, где стояла доска, к столику. Подвески-рыбки на их поясах покачивались в унисон.

— Это чай из провинции Учжоу, подаренный нам Его Величеством. Аромат и правда чудесный!

Благоухание, поднимавшееся вместе с паром, действительно было ярким и исключительным. В ночной прохладе тепло чая успокаивало. На столике были приготовлены лепешки с начинкой из фиников: их принёс Гаоцзюнь. Он так и не избавился от привычки являться с угощением.

— Ты, кажется, любишь семена лотоса — я колебался между ними и финиками. Стоило взять с лотосом?

— Я люблю семена лотоса, но и финики по-своему хороши.

Начинка из лотоса получалась воздушной, финиковая была кисло-сладкая. Обе поистине восхитительны.

Глядя на то, как Шоусюэ с нескрываемым аппетитом ела, Гаоцзюнь, казалось, был доволен.

Шоусюэ раздражало, что она реагировала именно так, как хотел Гаоцзюнь, но вкусная еда — это вкусная еда, так что она ничего не могла с этим поделать.

— Остаток отдадим Цзюцзю и остальным. Исыха уже спит, так что получит свою порцию завтра.

Когда Шоусюэ хотела попросить убрать поднос, Гаоцзюнь произнёс:

— Их долю я уже отослал на кухню отдельно.

— Как предусмотрительно.

— Здесь ведь прибавилось людей.

Гаоцзюнь обвёл взглядом покои. Сейчас здесь было только три человека, но днём становилось куда оживлённее.

— Людей прибавилось и по твоей вине тоже. Сам твердил, что прислуги должно быть больше.

— Для подобных покоев этого всё равно мало… Рук хватает?

— Хватает. Таньхай не унимается, твердит, что надобно больше телохранителей, — но это просто повод потакать собственной лени. Вэнь Ин же говорит, что и двоих вполне достаточно. По его словам, многочисленность стражи сама по себе не есть достоинство.

— Вот как.

Гаоцзюнь посмотрел на Шоусюэ с лёгким удивлением.

— Что такое?

— Просто… ты куда свободнее держишься с телохранителями, чем я ожидал. Ты ведь противилась тому, чтоб брать новых людей, — вот и удивился.

Шоусюэ отвела взгляд.

Не держать ни служанок, ни евнухов — таков был завет Ли Нян. Супруга Ворона должна пребывать в одиночестве. Нарушив это правило, она чувствовала себя неловко.

Но…

— …Раз уж позволила им быть рядом, я решила, что буду защищать их, как подобает госпоже. Ты ведь и сам говорил — коли протянул руку помощи, то надлежит заботиться до конца.

Когда-то, когда Шоусюэ колебалась, принять ли Исыху в Зал Йемин, Гаоцзюнь сказал ей:

«У тебя тоже может быть кто-то, кому ты даришь любовь. Один, двое, сколько угодно».

Смысл этих слов постепенно открывался ей лишь теперь.

«Вот же…»

— Я думала, что, окружив себя людьми, стану слабее. Но это не так.

Слуги не защищают господина — они делают его сильнее. Чтобы защищать их, Шоусюэ должна быть сильной. Непоколебимой, подобно могучему дереву, не гнущимся ни под какими ветрами.

Гаоцзюнь прищурился, словно ему в глаза ударил свет.

— Хорошо, что ты пришла к этому. Хотя… немного грустно, пожалуй.

— Грустно? Отчего же?

— Даже не знаю… — Гаоцзюнь склонил голову с бесстрастным видом. — Наверное, это как смотреть на птенца, покидающего гнездо.

— Кто здесь птенец, а кто — гнездо?

— Нет, это не совсем верно. Если подумать… — он погрузился в задумчивость с неожиданной серьёзностью. — Должно быть, мне просто… беспокойно наблюдать, как у тебя появляется всё больше близких людей, помимо меня…

Шоусюэ долго и внимательно вглядывалась в его лицо.

— Беспокойно?

— Такое чувство, будто у меня что-то украли.

— Я не вещь.

— Знаю. Но я действительно так чувствую, ничего не могу с этим поделать. А ты сама никогда не испытывала ничего подобного?

— Ни…

Она собиралась ответить «никогда», но остановилась.

«Нет, погоди. Эта смутная грусть… и нечто похожее на досаду…»

Внезапно в мыслях всплыло чьё-то лицо.

Линху Чжицзи.

— …

Увидев молчание Шоусюэ, Гаоцзюнь извинился:

— Нет, это я сказал что-то бессмысленное. Прости. Сам толком не понимаю, что имел в виду. Пожалуйста, забудь.

Прежде чем Шоусюэ успела облечь в слова смутное беспокойство, охватывавшее её при мысли о Гаоцзюне и Чжицзи, тот уже поспешно сменил тему.

Наступила тишина. Она казалась странно долгой. Вдали мерно гудели барабаны, объявляющие наступление нового часа.

— …Пожалуй, мне пора уходить. Когда приду в следующий раз — есть что-нибудь, чего тебе хотелось бы?

Гаоцзюнь поднялся с кресла.

— Нет.

— Людей стало больше, значит, и нужды будут возникать. Если понадобится что-либо — напиши, я пришлю.

— Почти всё приносит Хуанян. Книги, кисти, благовония — прежде чем я успеваю и слово молвить.

— Ах, вот оно что… Она опережает меня. В этой чуткости мне с Хуанян не тягаться. Не знаю даже, как быть.

— Соперничать здесь незачем.

— Выходит, из всего, что в моих силах, только и остается, что приносить угощения.

Он произнёс это с бесстрастным лицом, однако в голосе сквозило что-то похожее на огорчение.

«Странный человек», — подумала Шоусюэ.

Вместо того чтобы беспокоиться о ней, мог бы поднести цветы кому-нибудь из других супруг.

— Еда — лучшее из даров.

Услышав эти слова, Гаоцзюнь улыбнулся.

— Вот и хорошо.

Когда он открыл дверь, снаружи ждал Вэй Цин. В последнее время тот всё чаще оставался за порогом, не заходя внутрь. По какой причине — Шоусюэ не знала. Не удостоив её взглядом, Вэй Цин опустился перед Гаоцзюнем на колено. Когда тот произнёс: «Возвращаемся во Дворец Нингуан», — Вэй Цин зажёг ручной фонарь и двинулся вперёд.

Шоусюэ осталась стоять на месте, провожая взглядом их удаляющиеся спины. Всякий раз, когда Гаоцзюнь уходил, у неё как-то сама собой появилась привычка смотреть вслед гаснущему во тьме огоньку.

«Будем играть вместе и в старости…»

Глядя на покачивающийся вдали огонек, Шоусюэ перебирала в памяти слова Гаоцзюня.

«Даже когда мы станем стариком и старухой, мы всегда будем вместе».

Слова, произнесённые им столь естественно, осветили ей путь вперёд. Так было всегда.

В непроглядной тьме, казавшейся Шоусюэ непреодолимой, мало-помалу начала проступать тропа.

Огонь ручного фонаря, в неверном свете которого угадывались силуэты Гаоцзюня и Вэй Цина, постепенно исчезал вдали.

Летнее тепло уходило, ночи делались холоднее, и темнота словно становилась прозрачнее и острее. Той густой, вязкой летней тьмы уже не было. Воздух — чист, но за этой чистотой скрывался всё тот же мрак. Оттого он казался ещё первозданней, ещё плотнее. С каждым вздохом, смешиваясь с ночным воздухом, он просачивался внутрь, оседая в груди.

Когда огонек окончательно погас, одеяние Шоусюэ потяжелело, вобрав в себя темноту ночи.

———— ⊱✿⊰ ————

Пламя ручного фонаря трепетало. И в душе Вэй Цина тоже что-то колебалось, пока огонь освещал ему путь.

— Вэй Цин, можешь не оставаться снаружи. Мы ни о чём тайном не беседуем.

— Да, но…

Гаоцзюнь говорил так, но Вэй Цин попросту не знал, как держаться рядом с Шоусюэ, и чувствовал себя неловко. Он не думал, что когда-нибудь окажется в подобном положении. Всего лишь предположение, что она может быть его единокровной сестрой, тяжело давило на его сердце.

«Неужели кровные узы так сильны?»

Вероятно, всё дело в том, что он евнух. Его отец и мать умерли, и в будущем не было тех, с кем бы он делил кровь. Всю жизнь Вэй Цин считал себя человеком, которому кровное родство недоступно. У него был господин — Гаоцзюнь, ради которого стоило отдать всё. Но стоило лишь выйти за пределы своей роли верного слуги — и неизменно возникало ощущение, будто в этом мире он совершенно один.

«Сестра…»

Душа Вэй Цина металась, точно волны в штормовом море.

«Для господина эта девушка — лишь угроза».

И не только потому, что она Супруга Ворона. Она — последняя уцелевшая из прежней династии.

Гаоцзюню не следует слишком сближаться с ней. Даже дружба кажется сомнительной, но что, если…? Этот страх не отпускал Вэй Цина, гнездился в груди, не давая покоя.

Он украдкой бросил взгляд назад. Знает ли Гаоцзюнь? Понимает ли, что Шоусюэ видит на его лице выражение, которое не видел никто другой? В нём таилось нечто невероятно огромное — что-то, что уже нельзя было назвать ни дружбой, ни любовью, — и от этого Вэй Цину становилось по-настоящему страшно.

———— ⊱✿⊰ ————

Затхлый запах туши обладал странным свойством успокаивать. Чжицзи вынул с полки свиток из бамбуковых дощечек и медленно вдохнул этот запах.

Палата летописцев при Академии Хунтао состояла из большого зала и нескольких малых покоев — все они служили книгохранилищами. Кроме того, в стенах императорского дворца существовали и другие палаты летописцев, так что дворцовая библиотека насчитывала великое множество томов.

Одни палаты занимались прежде всего составлением исторических хроник, другие собирали семейные предания, местные истории и описания краев со всей страны, третьи хранили старые государственные документы. Все эти книги изначально собирались для нужд летописания, однако прочно укоренился принцип, унаследованный ещё от прежней династии: книги суть бесценное достояние — и потому их продолжали собирать, невзирая ни на происхождение, ни на жанр.

Говорили, что начало собиранию книг положил первый император прежней династии, повелев особым законом доставлять ко двору описания краев и занимательные предания со всей империи. Тем, кто приносил книги, жаловали в награду шёлк — а значит, собирание велось с немалым усердием и размахом.

В этой Палате летописцев хранилось всякое: от старых законодательных сводов до красочных рукописей из зарубежных стран. Помимо бумажных книг, были здесь и свитки из бамбука и дерева, и записи на шёлке. Всё это было разобрано по видам и распределено по отдельным хранилищам. Особой ценностью отличался труд, предпринятый стараниями одного из императоров прежней династии: тогда собрали ветхие документы, пылившиеся по углам книгохранилищ, переписали их заново и составили из них свод — источник бесценных сведений о древних обычаях.

— Господин Линху, господин Хэ, новый Главный секретарь, просит принести и это.

Ученик-стажер подошёл к Чжицзи и протянул ему лист бумаги. Недавно вступивший в должность Главного секретаря Хэ Мин Юнь безжалостно загружал людей работой. Поскольку именно Чжицзи лучше всех знал, какая книга в каком хранилище находится, поручения, как правило, сыпались на него. Именно Мин Юнь рекомендовал Чжицзи на должность ученого и приютил его в своем доме, поэтому перечить ему Чжицзи не мог. Он намеревался при первом удобном случае перебраться в другое жилье, однако Мин Юнь не отпускал его, говоря, что комната всё равно пустует.

«Он держит меня при себе и следит, чтобы я не натворил чего лишнего».

Вероятно, Чжицзи так и не заслужил полного доверия. Его подозревали в связях с Ша Намай Чаояном.

На самом деле, Чжицзи просто использовали.

Его отравил дядя Чаояна, и Чжицзи бежал из провинции Хэчжоу. Если бы Чаоян действительно захотел, он никогда бы не покинул Хэчжоу живым. То, что ему удалось спастись, объяснялось просто: Чаоян хотел, чтобы подозрения в отношении клана Ша Намай достигли столицы. Когда пришёл час разделаться с дядей, огласка оказалась весьма кстати. «Его Величеству известно и о попытке отравить заместителя наместника», — как бы невзначай дал понять Чаоян.

«Мерзкий человек», — подумал Чжицзи. «Едва не погиб — а теперь оказался под подозрением. Хуже некуда».

Но был ли Чаоян связан с Учением Восьми Истин? Или же связь была только у его дяди?

«Бай Лэй из Учения Восьми Истин».

При одной лишь мысли об этом человеке ледяная тень сковывала сердце Чжицзи. Тёмная ненависть поднималась из самых глубин. По вине этого человека погибла его названная сестра Сяомин.

Предшественником Учения Восьми Истин было Учение Лунной Истины. Семья, в которую вошла Сяомин, была его последователями. Люди этой семьи забили её насмерть — и их научил этому Бай Лэй. Всех родственников мужа казнили, но Бай Лэй и поныне живёт, ни о чём не тревожась. Всякий раз, когда перед глазами Чжицзи вставало изувеченное тело Сяомин, ярость сотрясала всё его существо. Никакой ненависти не было бы достаточно.

Он вздрогнул и взглянул на свою правую руку. Бледная рука сжимала его рукав. Тонкая, слабая женская рука. Рука Сяомин. Чжицзи закрыл глаза, выдохнул и снова посмотрел на рукав. Рука исчезла.

Эта рука появилась в такие моменты, как сейчас, словно упрекая его в ненависти. Пока Чжицзи ненавидел Бай Лэя, душа сестры не могла перейти в райские земли. Он хотел даровать Сяомин покой — но не мог погасить в себе ненависть.

«Почему ты не позволяешь мне ненавидеть?»

Чжицзи тяжело привалился к полке. Путь казался закрытым с обеих сторон — и впереди, и позади.

— …Простите… вы в порядке?

Чистый женский голос заставил его обернуться.

Перед ним стояла прекрасная женщина в нефритово-зелёной рубахе и юбке сине-зелёного цвета. Супруга Утка — Юнь Хуанян. Позади неё стояли придворные дамы и евнухи. Она порой приходила сюда за книгами — и Чжицзи уже встречал её однажды в этих стенах.

— Прошу простить меня, госпожа Супруга Утка.

Чжицзи опустился на колени в поклоне. Хуанян произнесла с участием:

— Прошу вас, встаньте. Вам нехорошо?

— Нет-нет, всё в порядке. Просто немного не выспался.

— Недостаток сна вреден. Так и здоровье подорвать недолго. Не стоит говорить, что недосып — пустяк. Вам следует выпить отвар для хорошего сна.

— Благодарю вас…

Он сложил руки в поклоне, ожидая, когда Хуанян уйдёт. Однако сине-зелёная юбка перед ним не двигалась. Хорошо была видна вышитая серебряной нитью жемчужная отделка. Будучи старшей из супруг, Хуанян избегала излишней пышности — изящно сдержанное убранство красноречиво говорило о её уме. Но почему же она медлит? Может быть, нужна помощь с поиском книги?

— Вы, кажется, родом из провинции Личжоу? Как долго вы там прожили?

Недоумевая, зачем она спрашивает, Чжицзи ответил:

— До двадцати лет. После этого служил местным чиновником в разных местах.

— Вот как…

Хуанян, казалось, проглотила слова, готовые было сорваться с губ. Чжицзи припомнил, что когда-то говорил Гаоцзюнь: она потеряла кого-то близкого в провинции Личжоу.

«Неужели во время восстания последователей Учения Лунной Истины?»

Так он подумал, но спросить напрямую не мог, поэтому промолчал.

Учение Лунной Истины, распространившееся по провинции Личжоу, в конце концов было сметено восстанием собственных последователей. Несколько лет спустя расцвело Учение Восьми Истин, на этот раз в Хэчжоу — и оно тоже распалось, когда его наставник Бай Лэй был изгнан из провинции. Но Чжицзи был уверен: рано или поздно Бай Лэй создаст нечто подобное снова.

— Я хотела бы взять «Записки о чудесах края морей» — не знаете, где они?

Хуанян спросила так, словно никакого прежнего разговора не было. Чжицзи тоже сделал вид, что ничего не говорил.

— Это сборник преданий, составленный в эпоху прежней династии. Прошу сюда.

Чжицзи провёл её в глубь книгохранилища. В тишине плыл запах туши, и заколка с подвесками в волосах Хуанян тихонько позванивала на ходу.

«Такая же прохладная, как этот звук», — подумал Чжицзи.

А ещё — отчего-то печальная. Причину этому он не знал.

— Ах…

Позади раздался едва слышный возглас. Чжицзи обернулся с вопросом — и увидел, что Хуанян остановилась, вглядываясь в глубину стоявшей сбоку полки.

— Что-то случилось? — повторил он.

— …Мне показалось, там стоит кто-то из ученых, — она склонила голову. Подвески тихо звякнули. — Должно быть, почудилось.

— Да.

Чжицзи тоже посмотрел в глубь полки.

— Вы видели его? Ученые часто его видят.

Хуанян пристально взглянула на него.

— Что вы имеете в виду?

— Блуждающий дух. Он появляется здесь время от времени.

Она была удивлена спокойным ответом Чжицзи.

— Никакого вреда от него нет, — добавил он. — Говорят, он ищет свои записи. Правда ли это — не знаю; я сам слышал об этом лишь от других ученых.

— Свои записи?

— Он был переписчиком при прежней династии. «Записки о чудесах края морей» — из того же времени: тогда по высочайшему повелению ветхие старые документы переписывались заново. Те, кто занимался этой работой, именовались кёсэй — писцами-переписчиками. Этот дух тоже был из их числа. Рассказывают, будто он присвоил казённые кисти или бумагу — и был казнен. Поскольку нельзя было оставлять труды преступника, всё переписанное им уничтожили. Он не смирился с этим и с тех пор бродит по книгохранилищу — ищет, не сохранилась ли где-нибудь хоть одна написанная его рукой страница.

Чжицзи впервые увидел этого призрака около месяца назад. Он работал в книгохранилище и вдруг, обернувшись, обнаружил его. Тот стоял спиной, прильнув к полке, и неподвижно смотрел на свитки. Что перед ним не живой человек, стало понятно сразу. Отчасти потому, что одеяние его было не сине-зелёное, как у ученых, а соломенно-жёлтого цвета, — но главное, он явно не выглядел живым человеком.

Возможно, это было потому, что Чжицзи всё ещё позволял сестре держать его за рукав. Так или иначе, Чжицзи затаился и наблюдал. Дух медленно развернулся, опустил голову и побрёл прочь, еле переставляя ноги. Лицо его скрывала тень — хотя, казалось бы, в такой близи даже в темноте что-то должно было быть различимо, но нет: черты оставались совершенно невидимы. Одеяние духа было безнадёжно испорчено — на груди, по подолу, на обоих рукавах темнели пятна туши. Было очевидно, что при жизни он занимался письменным трудом. Он брёл понурившись и мало-помалу растворился в воздухе.

С тех пор Чжицзи видел его ещё трижды. Поскольку он сам почти не выходил из книгохранилища, встречи случались часто. Среди других ученых находились такие, кто не встречал духа ни разу.

— Бедный дух, — сочувственно произнесла Хуанян.

Чжицзи промолчал и двинулся дальше меж полок. Нашёл нужный свиток и вернулся. Хуанян всё ещё смотрела в ту сторону, где видела духа.

— Может, мне стоит рассказать об этом Супруге Вороне? — пробормотала Хуанян.

— Простите?

— Я просто думала, не попросить ли Супругу Ворону о помощи. Это ведь не дела гарема, так что, быть может, мне не следует вмешиваться самовольно? Но и беспокоить этим Его Величество тоже не стоит.

— Да, пожалуй…

— Нет, я всё же поговорю с ней сама.

Придя к решению, Хуанян удовлетворённо кивнула.

— Этому духу будет лучше, если Супруга Ворона ему поможет.

— Не знаю… Вряд ли.

Чжицзи сам не понял, почему ему захотелось возразить. Хуанян, видно, не ожидала несогласия — и широко открыла глаза.

— Но почему же?

— Не лучше ли позволить ему искать столько, сколько нужно? Незачем насильно отправлять его в райские земли.

— Насильно — слишком сильное слово… К тому же, сколько бы он ни искал, из его записей ничего не осталось, не так ли?

— Нельзя утверждать с уверенностью, что совсем ничего. Меня там тогда не было. Может быть, что-то и сохранилось.

— Вот как, — Хуанян чуть склонила голову, словно задумалась. Подвески снова тихо зазвенели.

Этот звук не хотел уходить из его памяти.

— Вы не хотите, чтобы дух перешёл в райские земли?

Чжицзи мельком взглянул на свой правый рукав.

— …Дело не в этом.

Если б можно было отпустить — он бы отпустил. Но…

— Не всё поддается решению. Не каждому дано спокойно перейти в райские земли.

«Вот оно что. Меня гложет вина».

Вина за то, что из-за него Сяомин не может уйти туда.

— …Простите меня. Я немного робею перед Супругой Вороной.

— Неужели! — Хуанян, кажется, была удивлена по-настоящему. — Вы робеете перед ней? Вы с ней знакомы?

— Да. Это… личное дело.

Хуанян, услышав «личное», понимающе кивнула и не стала расспрашивать. Безмолвную просьбу «не спрашивайте» она уловила верно.

— Понимаю. А ведь она такая добрая и милая.

— Что она добра — я знаю. Именно потому…

Чжицзи умолк.

«Именно потому я чувствую себя так, словно меня обвиняют».

Почему я ненавижу? Почему, удерживая Сяомин в этом мире, не в силах отпустить ненависть?

То, что жило в его душе, Шоусюэ не осознала бы. Они не могут понять друг друга.

Он прекрасно знает, что неправ — правда на стороне Шоусюэ. Он должен освободить Сяомин. Но…

— Я поняла, что вы хотели сказать, — мягко, однако твердо произнесла Хуанян. — Но это и судьба здешнего духа — вопросы разные. Я всё же спрошу Супругу Ворону. Она не станет принуждать ни к чему против воли, так что не тревожьтесь.

Хуанян взяла из рук Чжицзи свиток.

— Это и есть «Записки о чудесах края морей»? Благодарю вас.

Хуанян передала свиток евнуху, стоявшему позади, и улыбнулась Чжицзи.

— Пожалуйста, берегите себя. Вы выглядите так, будто страдаете.

Она резко повернулась. Подвески снова качнулись, рассыпав прохладный звон.

Этот звук долгое время оставался в ушах Чжицзи.

———— ⊱✿⊰ ————

— А-мэй*, ты знаешь о духе в Академии Хунтао?

Хуанян пришла в Зал Йемин со свитком в руках и задала этот вопрос Шоусюэ.

Она ласково называла её «А-мэй» — младшей сестрицей.

— В Академии Хунтао?.. Нет, не знаю.

— Там в книгохранилище бродит дух. Я и сама только что его видела.

Хуанян говорила спокойно, без малейшего признака страха. Как и следовало ожидать от старшей из супруг.

— Выходит, они не только в гареме, но и по всему дворцу. Им нет числа.

— Дворец остался от прежней династии — потому и духов, успевших в нём поселиться, немало. Слишком много крови пролито здесь.

Казни, чистки, тайные убийства, смерти от колдовства… Сколько людей нашли конец в этих стенах? А ведь бывало, что истребляли целые роды до последнего человека — накопившаяся за века обида должна быть поистине безмерной.

— Так что же это за дух в Академии Хунтао?

— Говорят, он из времен прежней династии. Ты знаешь ученого из Академии по имени Линху Чжицзи?

Шоусюэ, уже поднёсшая было чашку к губам, остановилась.

— …Знаю. Он из новых ученых. Прежде служил заместителем наместника в провинции Хэчжоу.

— Это он мне рассказал. …Одинокий человек.

Шоусюэ вспомнила облик Чжицзи. Мягкие, располагающие черты — такие бывают у сыновей состоятельных купеческих семей, — но в глазах залегала чёрная тень.

«Похож на тенистое место ранней весной», — вспомнилось ей. Думаешь: тепло — и вдруг вздрагиваешь от неожиданного холода.

— …В нём была какая-то тень.

Человек, способный в любой момент оступиться и рухнуть в тёмную бездну — такое чувство он оставлял.

— И этот Чжицзи рассказал тебе о духе?

Шоусюэ подумала, что Хуанян пришла за книгой, и они разговорились. И действительно, всё так и было.

Хуанян поведала о духе, скитающемся в поисках собственных записей. Выслушав её рассказ, Шоусюэ задумалась.

— Ищет написанное им самим… Если искал столько времени и не нашёл — значит, ничего уже нет.

И всё же продолжает искать. Несчастная душа…

— Если эта история правдива, было бы жаль оставлять всё как есть… Академия Хунтао, да? Если я буду действовать там без дозволения, это может быть хлопотно для Гаоцзюня.

В гареме она была в своем праве, но своевольничать за его пределами — значит нанести ущерб достоинству императора.

— Хо-хо, — Хуанян засмеялась с видом искреннего веселья. — Подумать только, ты начала беспокоиться о Его Величестве. Обязательно расскажу ему при случае.

Шоусюэ нахмурилась.

— У Гаоцзюня есть лицо, которое следует блюсти. Я тоже об этом думаю, пусть и не всегда.

— Хо-хо… А-мэй, отчего бы тебе не написать письмо? Попросишь у Его Величества дозволения — и тогда никто не окажется в неловком положении.

«Хотя даже с дозволением это может создать лишние хлопоты», — мелькнула у Шоусюэ мысль, однако она всё же решила принять предложение Хуанян.

— Вы ведь обычно переписываетесь с Его Величеством?

— Иногда.

— Как хорошо.

— Он прислал бумагу в подарок. Так что я пишу, потому что было бы расточительно ею не воспользоваться.

— Вот как, — Хуанян кивнула с улыбкой. — Пишите и впредь. Уверена Его Величество, очень рад.

Она говорила как старшая сестра, беспокоящаяся о младшем брате. Должно быть, с давних пор отношения между Хуанян и Гаоцзюнем были именно такие.

— А-мэй, я думаю переписать этот свиток. Когда перепишу — подарю тебе. Исыхе пока, пожалуй, трудновато, но со временем он научится.

Хуанян часто думала об Исыхе — это было её искренней заботой.

— Благодарю, — сказала Шоусюэ.

Хуанян засмеялась с радостным видом.

— Это я должна благодарить: появился смысл стараться. Учить ребёнка — большая радость.

Напоследок она сказала, чтобы Шоусюэ не стеснялась просить черновую бумагу, если понадобится, и ушла. Эти слова, несомненно, были искренними. Хуанян жила, храня память об умершем возлюбленном, но будет ли она жить так и впредь? Судить об этом было, разумеется, не Шоусюэ.

«Если ей нужен смысл — быть может, стоит почаще советоваться с ней о воспитании Исыхи».

С этой мыслью Шоусюэ направилась к шкафчику, где хранились листы плотной бумаги и тушечница, и принялась за письмо.

———— ⊱✿⊰ ————

В письме от Шоусюэ говорилось о призраке в Академии Хунтао. Она задала два вопроса: можно ли установить, существовал ли в действительности казнённый переписчик, — и можно ли посетить Академию Хунтао, чтобы увидеть призрака. Письмо было кратким, в нём лишь указывалась цель, но Гаоцзюнь, читая его в своих покоях, едва заметно улыбнулся.

Для Шоусюэ было необычно просить позволения. Видимо, это оттого, что дело выходило за пределы гарема. Прежде, когда речь заходила о чём-то за его стенами, она тоже всякий раз присылала письмо.

Делала вид, что ей нет дела до воли императора, — и в то же время проявляла внимательность в таких вещах. Это было в её духе.

— Вэй Цин, отправь гонцов в Зал Йемин и Академию Хунтао.

— Да, господин.

Вэй Цин почтительно поклонился.

— Шоусюэ передай, чтобы она делала, что хочет. Она поймет. А Чжицзи скажи, чтобы проверил по записям, существовал ли в действительности переписчик, о котором идёт речь.

Если человека казнили, в государственных документах непременно должна была остаться запись. Официальные бумаги прежней династии сохранили как ценный источник информации. Если поискать, это должно найтись.

Вэй Цин вышел, чтобы отправить гонцов. Не успел он вернуться, как в комнату поспешно вошёл один из младших евнухов.

— Господин Ша Намай Чаоян просит об аудиенции.

— …О.

Гаоцзюнь выдержал паузу.

— Проводи его в Зал Хуши.

«Чаоян явился сам. Что ему нужно?»

———— ⊱✿⊰ ————

Зал Хуши располагался на самом краю внутренних покоев. Это было тихое убежище императора, а не дворец для приема гостей, потому устроен он был весьма скромно. Впрочем, по периметру его окружала дворцовая стена, и вход защищали ворота с черепичной кровлей. Путь к единственному строению был вымощен гладко отполированными булыжниками; на концах кровли виднелись украшения в виде старца, восседающего на огромной черепахе, а с карнизов свисали фонари с ажурным узором волн. Сада не было — лишь белый песок устилал двор вокруг небольшого павильона. Должно быть, он изображал море.

Паланкин с Гаоцзюнем миновал ворота и остановился у ступеней. Когда он вышел и поднялся по ступеням, то увидел внутри стоявшего на коленях Чаояна. Прохладный ветерок пробегал по комнате и звенел медными пластинками на знаменах, стоявших вдоль стен. Каменный пол был украшен инкрустацией звезд и созвездий. Замысел явно был связан с колдовством или гаданием, однако значение его оставалось неизвестным. Гаоцзюнь сел на кушетку и взглянул на склонившегося перед ним Чаояна.

— Когда мне нужно поговорить без лишних ушей, я обычно прихожу сюда.

Уголок губ Чаояна едва заметно дрогнул.

— Обойдёмся без церемоний. В чём дело?

— …Слушаюсь.

Чаоян опустил голову, слегка отвёл взгляд и заговорил.

— Тогда позвольте мне сразу перейти к делу. Почему Ваше Величество оставляет Супругу Ворону в живых?

Слова были столь неожиданными, что Гаоцзюнь на миг замешкался с ответом.

— …Не твоего ума это дело.

Голос, упавший на пол, был тише и холоднее, чем он ожидал.

— Я вполне сознаю, что позволяю себе лишнее. Однако, как я уже говорил, я намерен служить Вашему Величеству всей душой. Потому, даже рискуя навлечь на себя гнев, я обязан сказать. Дочь прежней династии — не что иное, как семя бедствий.

Гаоцзюнь затаил дыхание. Он догадывался, куда пойдёт разговор, едва прозвучал вопрос.

«Откуда это просочилось?»

Он предполагал, что при дворе есть шпионы. Но… Зал Бохэ?

— Это не твое дело. Знай свое место.

Холодный, высокий голос на мгновение заставил Чаояна замолчать, но затем он снова заговорил. Сдержанный, приглушённый голос разнёсся по залу.

— Дозвольте сказать ещё немного.

— …Говори.

— Я не знаю, что такое Супруга Ворона в подлинном смысле. Наложница, сведущая в колдовстве, — это странно и подозрительно. Должно быть, в гареме есть свои старые установления, восходящие к давним временам, — я не возьмусь судить об этом. Но нынешняя Супруга Ворона слишком опасна.

Взгляд Чаояна был острым. Не таким, как тонкий клинок, а устрашающе острым, словно копье.

— Она несёт в себе кровь прежней династии, а кроме того — быть может, в силу самой природы Супруги Вороны, — у неё, говорят, немало почитателей. Не слишком ли это опасное существо? Я не верю, что Ваше Величество этого не замечает. Лучше всего заключить её под стражу или устранить, пока не поздно.

Гаоцзюнь молчал.

Неужели он в самом деле не понимает, что такое Супруга Ворона?

«Быть может, он не знает?»

Не знает, что Супруга Ворона есть Владычица Зимы, и что без неё император — Владыка Лета — не может оставаться императором.

Или же знает — и притворяется, что не знает?

«Будь я Чаояном», — размышлял Гаоцзюнь, — «я бы не стал открывать противнику, как далеко простирается моя сеть осведомителей. Показал бы лишь те сведения, которые выгодно раскрыть сейчас, — и замолчал».

В любом случае…

Покуда Чаоян ничего не раскрывал, надлежало говорить соответственно.

— Ты легко произносишь слово «устранить», но это невозможно. Тому есть причина. И причину эту я тебе не назову. Если пользоваться твоими же словами — это «старые установления».

Чаоян молчал, неподвижно глядя на колени Гаоцзюня, — должно быть, обдумывал услышанное.

— То есть вы оставляете её в живых… из-за установлений…

— Не совсем так, — произнёс Гаоцзюнь.

Даже без всяких установлений он не убил бы Шоусюэ. И само установление он намеревался упразднить. Но это Чаояну знать было незачем.

Выражение лица Чаояна было непроницаемо. Он поднял взгляд на Гаоцзюня.

— Неужели это установление важнее опасности хаоса, который может вызвать дитя предыдущей династии?

— Верно.

Краткая пауза возникла оттого, что, по правде, Гаоцзюнь никогда прежде не взвешивал одно против другого. То, что Шоусюэ несла в себе кровь прежней династии, и рядом не стояло с тяжестью утраты Владычицы Зимы. Но это было — в некотором смысле — лишь предлогом. Щитом, защищавшим жизнь Шоусюэ.

И этот щит он сам намеревался разрушить. Разрушить — чтобы освободить её от участи Супруги Вороны.

«Путь к спасению Шоусюэ ведёт туда же, куда ведёт путь, грозящий её жизни».

Он почувствовал, будто камень застрял у него в горле.

— Я понимаю, — Чаоян склонился в глубоком поклоне. — Я сказал необдуманно. Прошу прощения.

— Хм…

«Этот человек…»

Отпустив Чаояна, Гаоцзюнь откинулся на спинку кушетки и долго смотрел на медные знамена, окружавшие зал. В комнату ворвался ветер, и они отозвались чистым, высоким звоном.

По всей видимости, Чаоян задел слабое место в сознании Гаоцзюня — место, которого он бессознательно избегал, хотя и знал о нём с самого начала.

Опасность, сокрытую в самом существовании Шоусюэ.

«Нет. Я прекрасно это знаю».

Зная об опасности, он всё равно протянул ей руку. Предложил ей дружбу.

Он не мог не сделать этого — даже понимая, что это может быть ошибкой.

———— ⊱✿⊰ ————

Банся посетила Зал Шамэнь, где остановилась делегация Ша Намай, и ожидала отца. Хотя она всё ещё оставалась в пределах императорского дворца, это был первый выход за пределы гарема с тех пор, как она вошла в его стены.

С юго-западной стороны строения раскинулся пруд, над которым нависала каменная терраса. На ней стояли круглый стол из красного дерева и несколько кресел; чай был уже приготовлен. Но Банся так и не притронулась к чашке, и чай давно остыл. Служанок и слуг она отпустила, и заменить его было некому. Ни лазурное небо, отражённое в глади пруда, ни узловатые ветви садовых сосен Банся не замечала.

Она тихо вздохнула — и тут же замерла, услышав из внешней галереи шаги и шорох одежды. Шаги были быстрыми и размеренными, но неторопливыми, а шорох очень тихим. По этим шагам она узнала отца.

Банся поднялась.

Из галереи появился Чаоян. Он бросил на неё короткий взгляд и сухо произнёс:

— Тебе следовало подождать внутри.

Скудные слова для встречи с младшей дочерью, которую он не видел несколько лет.

— Рада видеть вас, отец.

— Почему ты не выполняешь мои приказы?

Чаоян не терпел лишнего. Именно поэтому с близкими людьми он обходился без необязательных слов — без привычных приветствий, без светских разговоров. Не видел в них ценности. Даже простого «всё ли было благополучно?» — и того не прозвучало.

«Я знаю… и всё же…»

Банся тихонько прикусила нижнюю губу.

— О каком именно приказе вы говорите?

Чаоян нахмурился.

— Не нужно отговорок. Это пустая трата времени. Я велел тебе не иметь дел с Супругой Вороной.

— …Я не имею с ней дел.

— Тайком выбираться из павильона и ходить к ней — это ты называешь «не иметь дел»?

Донесла, скорее всего, одна из придворных дам Банся. Всё, что она делала, было как на ладони.

— Почему вы запрещаете мне это?

— Потому что эта девушка — потомок прежней династии.

От этих небрежно брошенных слов, Банся похолодела. Потомок прежней династии? Шоусюэ?

Кажется, тех, в ком течет кровь прежней династии, ловят и казнят…

— Государь недавно отменил указ об истреблении рода прежней династии, посчитав его ненужным. Ради Супруги Вороны, должно быть. Его Величество чрезмерно к ней привязан.

На лице Чаояна лежала тень тревоги.

— Это не подобает справедливому императору, каким он слывет. Как ни посмотри, от неё одни проблемы. Оставить так — и прежде, чем мы успеем оглянуться, всё рухнет изнутри. Если из-за этой Супруги Вороны вспыхнет мятеж — вина падёт и на тех, кто был близок к ней. Вот почему я говорю тебе не вмешиваться.

— …Потомок прежней династии… Не может быть…

— Ты сама написала мне об этом. Белые или серебряные волосы — точно не помню — и что Супруга Ворона красит их. Я проверил твои слова через нужных людей. Если сосредоточить расследование на её волосах — проверить нетрудно. Достаточно раздобыть несколько выпавших волосков. Волосы Супруги Вороны — серебряные.

— Серебряные волосы — свидетельство крови прежней династии, — прибавил Чаоян.

Банся побледнела. Она выросла в Хэчжоу, далеко от столицы, почти не выходя за пределы усадьбы. Прежняя династия была для неё не более чем сказанием о далеком чужом крае. Вот почему она не знала, что серебряные волосы — доказательство происхождения от предыдущей династии.

Если бы она знала — стала бы писать отцу?

Банся уставилась на давно остывший чай. В нём ничего не отражалось. Нигде не было ответа.

— Повторяю. Не связывайся с Супругой Вороной. Это в твоих интересах — и в интересах Ша Намай.

С этими словами Чаоян покинул террасу. Прислушиваясь к удаляющимся шагам, Банся продолжала смотреть в чашку.

— Что случилось? Отец вызвал тебя?

Банся подняла голову на бесцеремонный голос. У галереи стоял средний брат. За ним виднелся и старший.

Аян — так звали среднего брата — шагал широко, без всякого стеснения. В отличие от отца, его шаги и шелест одежды были шумными. Старший брат Чэнь шёл иначе — неспешно, тихой, скользящей поступью, говорившей о его осторожном нраве.

— Давно не виделись. Отец мог бы и сказать, что ты здесь. Он уже ушёл?

— …Он уже вернулся внутрь.

— Что? Он почти не уделил тебе внимания? Зря только чай приготовили.

Аян всегда был таким. Банся смерила его взглядом.

— Отец занят.

— Даже если он занят, для гостей отец всегда находит время. Просто тебя он не считает достаточно важной.

Банся плеснула в него чаем.

— Холодно же! Всё такая же дура…

— Прекратите оба. Вы уже не дети — постыдились бы, — сказал Чэнь холодным тоном.

Аяна он упрекнул — «не буянь так, только потому, что давно не виделись», Банся — «разве так ведёт себя супруга императора?»

«Он стал ещё высокомернее, чем несколько лет назад», — подумала она.

Поскольку Чаоян почти не разговаривал с детьми, старший брат с давних пор взял на себя роль наставника для младших. По-своему ему пришлось нелегко. Но этот надменный тон всякий раз вызывал в ней невольное сопротивление.

Аян отвернулся. Банся надула губы. Чэнь смотрел на неё, сузив глаза от недоумения.

— Ты выглядишь немного бледной. Нехорошо себя чувствуешь?

— Нет, всё в порядке.

— Нет, что-то не так. Ляг, отдохни немного, — добавил Аян.

— Мне уже нужно возвращаться.

Банся поднялась. Аян удивился:

— Уже?

— Нельзя надолго оставлять гарем.

Паланкин ждал. Раз дело с отцом было кончено, задерживаться не было смысла.

— Приходи ещё. Мы побудем здесь какое-то время.

— Если отец позовет — приду.

— Ну ты и…

Не слушая его ворчания, Банся покинула террасу.

«Что я могу сделать?»

Сказать отцу, что Супруга Ворона — вовсе не опасный человек?

«Но отец не станет слушать меня…»

———— ⊱✿⊰ ————

Получив от Гаоцзюня разрешение действовать по своему усмотрению, Шоусюэ направилась в Академию Хунтао. Чтобы не пугать ученых обликом Супруги Вороны, она переоделась в одеяние евнуха. Её сопровождали Вэнь Ин и Таньхай, так что со стороны казалось, будто трое евнухов идут по своим делам.

Чжицзи ожидал у входа в строение, однако при виде евнушеского наряда, казалось, слегка удивился. Шоусюэ мельком взглянула на его правый рукав. Белая рука по-прежнему держалась за него.

— Книги по иностранной естественной истории, законодательные своды, высочайшие указы, календари и прочие сочинения, связанные с управлением государством, всегда нуждаются в переписке, — потому работа переписчиков в Академии Хунтао продолжается и по сей день. Не угодно ли взглянуть?

— Угодно, — кивнула Шоусюэ.

На самом деле, она понятия не имела, как ведётся это дело.

— Прошу сюда.

Чжицзи отворил дверь в одну из комнат. Стены небольшого помещения были сплошь заставлены полками со свитками. Посредине тянулись длинные столы, за которыми молодые люди в испятнанных тушью халатах неотрывно водили кистями по бумаге. На вошедших они даже не взглянули — должно быть, лишнее движение грозило испортить процесс письма.

— В работе переписчиков есть несколько должностей: мастера подготовки бумаги, собственно переписчики и сверщики — все они относятся к младшим ученым. В прежние времена брали способных писцов из ведомств или нанимали временных работников. В этой комнате трудятся переписчики. Порядок работы таков: сначала мастера подготовки бумаги подбирают листы для письма. В зависимости от вида переписываемой книги её оформляют свитком или сшитой тетрадью, хотя свиток по-прежнему встречается чаще. Чтобы получился свиток, листы соединяют один за другим — как правило, около двадцати на свиток, — затем разглаживают, чтобы кисть не цеплялась, и проводят направляющие линии для ровного письма. На эту бумагу переписчик копирует текст, а сверщик проверяет готовую копию на ошибки. Если вкратце — порядок таков.

Стало быть, дух, о котором шла речь, был переписчиком — тем, кто непосредственно копировал тексты.

— Жалование переписчиков зависит от выработки. Допустишь ошибку или пропуск — вычтут. Поэтому все работают с предельным вниманием.

«Тогда не стоит мешать», — решила Шоусюэ и поспешно вышла из комнаты. Копировать текст — не значит просто писать буквы. Переписывание текста без ошибок требует огромного напряжения.

— Нелёгкий труд, — сказала Шоусюэ.

— Да, — коротко отозвался Чжицзи.

Казалось, он был доволен тем, что Шоусюэ поняла это. Видимо, перед встречей с духом-переписчиком он нарочно показал ей работу вживую, предвидя, что она не знает, как всё это устроено на деле. Он был человеком, который понимал порядок вещей.

— А вот это — книгохранилище, где появляется дух.

Чжицзи отворил другую дверь. В нос ударил запах — не то плесени, и не то старой туши.

— По велению Его Величества я проверил, был ли в действительности казнен некий переписчик.

Шоусюэ обвела взглядом хранилище.

— И что же?

— Был, — ответил Чжицзи без промедления.

— При пятом императоре прежней династии. Именно этот государь повелел переписывать и составлять в своды ветхие старые документы. Переписчика звали Цзи Чжун. Он был казнен за присвоение жёлтой бумаги, предназначенной для письма.

— Смертная казнь за кражу бумаги?

— Бумага для письма красится в жёлтый с помощью коры бархатного дерева, что отпугивает насекомых-вредителей. Бумага эта весьма дорогостояща. К тому же переписка старых документов велась по высочайшему повелению, а значит, кража материалов была равносильна краже императорского имущества. За это полагается смертная казнь. Выданная бумага строго учитывалась в особых книгах расхода, и хищение обнаруживалось немедленно.

— Вот как, — произнесла Шоусюэ и медленно двинулась вдоль полок.

Краем глаза она вдруг уловила чью-то фигуру. Обернувшись, она увидела юношу в соломенно-жёлтом халате, стоявшего спиной к ней и прильнувшего к полке. Он, казалось, внимательно разглядывал свитки, один за другим, начиная с крайнего.

Шоусюэ подошла к нему.

— Нашёл ли ты свои записи?

Юноша замер, затем медленно обернулся. Лицо было бледным и болезненным, под глазами — тёмные круги. На вид ему было около двадцати пяти. Рукава халата и вся нижняя часть груди были густо залиты тушью. Исыха, упражняясь в письме, тоже пачкался, но никогда так сильно. Халаты молодых ученых, которых она видела недавно, тоже были в пятнах — но всё же не до такой степени. Должно быть, он очень усердно работал.

Взгляд юноши бесцельно блуждал, словно он искал источник голоса. Шоусюэ произнесла его имя:

— Цзи Чжун.

Взгляд юноши мгновенно сосредоточился на её лице.

— Нашёл ли ты свои записи?

Шоусюэ повторила вопрос. Цзи Чжун с отсутствующим видом медленно покачал головой.

— Я не могу найти.

Голос его был сухим. Он опустил голову и тяжело вздохнул.

«Похоже, с этим духом можно разговаривать», — отметила про себя Шоусюэ и продолжила:

— Почему же ты ищешь?

— Как несправедливо. Сжечь все свитки, которые я переписал…

Разговор, казалось, должен был завязаться, но этого не происходило. Шоусюэ молча ждала, когда призрак продолжит.

— Что же я такого сделал? Я только и делал, что переписывал — день за днём. Вглядывался в ветхие бамбуковые свитки, где тушь почти стерлась, обливался потом, не находя времени даже выстирать одежду… А меня обвинили в краже жёлтой бумаги. Я ничего не крал. Ошибок в моих копиях было меньше всех, ни единого листа бумаги я не потратил впустую. И всё равно… всё равно…

«Не крал?»

Шоусюэ переглянулась с Чжицзи. Дух оспаривал свою вину. Чжицзи нахмурился и едва заметно кивнул ей. «Проверю», — прочла она в этом кивке.

— Тебя казнили за преступление, которого ты не совершал?

— Как несправедливо. Я вкладывал всю душу в их переписывание каждый день…

Лицо Цзи Чжун исказилось от боли и обиды. Странно, но, кажется, его терзала не столько сама казнь, сколько утрата результатов его труда.

— Я собрал множество свитков со всех дворцовых хранилищ, где они лежали, засыпанные пылью, бережно очистил их и переписал… Эти свитки содержали драгоценные древние обряды, которые теперь утрачены. Для меня было огромной честью участвовать в такой прекрасной и значимой работе по сохранению их для потомков. Это несправедливо.

Цзи Чжун закрыл лицо руками и горько заплакал. Пальцы, ногти — всё было черно от туши. Должно быть, он писал очень усердно.

«И всё же — казнен по ложному обвинению, а всё переписанное им сожжено…»

Непостижимо. Что же произошло?

— Как это вышло? Что ты думаешь об этом?

— Как несправедливо. Я только переписывал, изо дня в день. А мне говорят — похитил бумагу…

Разговор снова ускользал в сторону. Но было ясно, что и сам он тоже не понимал причины.

— Написанные мной свитки должны здесь быть. Они здесь. Я чую запах своей туши. Они здесь, непременно здесь… должны быть здесь…

Цзи Чжун качнулся и побрёл вперёд. Цепляясь за полки, он бормотал — «нет… не то… и это не то…» — и вглядывался в свитки, словно пытаясь впитать их взглядом. Тихо стеная, он двигался вдоль полок — и по мере того, как шёл, образ его становился всё прозрачнее. Когда он скрылся за дальней полкой, его фигура исчезла без следа. Похоже, так он и бродил здесь — бесконечно долго.

Шоусюэ обвела взглядом хранилище. Полки, уставленные свитками — и бамбуковыми, и бумажными, — стояли вплотную друг к другу. В глубине комнаты тянулся длинный стол, отгороженный от входа ширмой. Хранилище было невелико — не чета большому залу. Но свитков в нём хранилось великое множество.

— …Цзи Чжун утверждает, что его записи здесь.

— Странно. Если так — он должен был найти их.

— Он убежден в этом. Скажи — книги, переписанные им, хранятся в этом хранилище?

— Вы имеете в виду копии, сделанные по указу пятого императора предыдущей династии? Да, здесь. На днях Супруга Утка брала один из таких свитков.

— Ах, вот оно что.

— Есть и другие. Целая полка.

— Так много?

— Исходных документов, должно быть, было ещё больше — переписка и составление сводов потребовали огромного труда. Ведь это книги, собранные первым императором со всей страны.

— Со всей страны?

— Да. Был издан указ: доставлять ко двору книги из частных собраний для нужд Палаты летописцев. Принёсшим жаловали в награду шёлк. И чем необычнее было описание края или предание — тем щедрее была награда. Со временем всё это осело по углам хранилищ, погребённое под пылью. Пятый государь вновь оценил их значение и решил сохранить для потомков.

Чжицзи подвёл Шоусюэ к нужной полке. Бумажные свитки были уложены в ней вплотную. Он снял ближайший и протянул ей. Оправа и стержень были простыми, без дорогих материалов — но добротными и тщательно сделанными. Похоже, приоритет отдали содержанию, а не внешней роскоши.

Шоусюэ осмотрела полку.

— Если всё здесь, Цзи Чжун должен был найти свои записи.

— Должен был… но…

Но их не было. Ни одной переписанной им страницы.

Значит, они и вправду не сохранились? Но Цзи Чжун утверждал обратное — «они непременно здесь».

— …Поверим ему. Будем исходить из того, что написанное его рукой всё ещё здесь — давай поищем.

— Но как искать?

Чжицзи был в замешательстве. Искать было невозможно. Никто не знал, каким почерком писал Цзи Чжун.

— Если он сам искал столько времени и не нашёл — значит, написанное им трудно опознать. Есть какие-нибудь соображения?

— Трудно опознать… Первое, что приходит в голову, — повторное использование черновиков.

— То есть?

— Оборотная сторона бумаги, признанной негодной из-за ошибки или ненужности. Её пускали в дело снова.

— Ах да, — вспомнила Шоусюэ. — Бумагу для письменных упражнений Исыхи тоже берут такую — черновики из других дворцов.

— Да, но в таком случае на обороте остаются чужие записи… Однако в этом хранилище подобная бумага не применялась. Здесь хранятся занимательные сочинения — предания, описания краев. Черновики идут в дело для книг расхода и подобных бумаг, где просвечивающие с оборота знаки не помеха. Такие документы хранятся не в Академии Хунтао, а в ведомственных хранилищах. Самое давнее и многочисленное собрание — в Палате летописцев Центрального секретариата. Там, возможно, что-то и найдётся, но в этом хранилище — нет.

— А вдруг то, чего здесь не должно быть, всё же есть?

— Вы намерены проверять каждый свиток?

Чжицзи обернулся к полкам. Свитки, свитки, бесчисленное множество свитков.

— Примерно половина — бамбуковые и деревянные. Их можно сразу исключить. Равно как и всё, что относится ко временам прежде Цзи Чжуна. Как считаешь?

Чжицзи задумчиво протянул что-то неопределённое.

— В таком случае… около трети.

— Вот из этой трети и будем искать свитки с записями на обороте. Вэнь Ин, Таньхай.

Вэнь Ин ответил: «Слушаюсь». Таньхай же скривился:

— Тьфу ты, и нам тоже придётся?

Чжицзи поднял руку, останавливая его.

— Со свитками нужно обращаться бережно. Мы займемся этим сами. Как только что-нибудь найдётся — я дам знать.

«Боится, что порвут или испачкают», — поняла Шоусюэ и решила положиться на него.

— Супруга Ворона.

Когда она уже направлялась к выходу, Чжицзи окликнул её. Шоусюэ остановилась, но он медлил, подбирая слова. Рука его машинально поглаживала правый рукав.

— …Вы не гневаетесь на меня?

— Гневаюсь? За что?

— За то, что я не могу отпустить Сяомин… не могу отправить её в райские земли.

Чжицзи опустил взгляд. На его лице проступало страдание.

— Вы не говорите вслух, но, верно, осуждаете меня. Если бы я уступил, Сяомин обрела бы покой…

Шоусюэ нахмурилась.

— Если тебя гложет вина — отпусти Сяомин в райские земли как можно скорее. Не перекладывай на меня причины своей вины.

Она произнесла это резко и вышла из хранилища. В груди повисло неприятное чувство.

— Вы были на редкость суровы, — заметил Таньхай.

Шоусюэ промолчала.

Она сама понимала, что слова прозвучали слишком холодно.

При виде Чжицзи у неё возникало ощущение, будто горькое лекарство всё никак не сходит с языка. Будто нерастворившаяся горечь царапает и царапает его. Она чуть не сказала: «Обратился бы к Гаоцзюню». Причем вдруг здесь Гаоцзюнь — она и сама не могла понять.

Нахмурившись от раздражения, Шоусюэ быстрым шагом покинула Академию Хунтао.

———— ⊱✿⊰ ————

— Обвинение переписчика Цзи Чжуна в хищении вызывает немало сомнений.

В одной из комнат Академии Хунтао Гаоцзюнь выслушивал доклад Чжицзи. Комната была небольшой — ни одной полки, лишь красный лакированный шкаф. В нём хранились древнейшие хронологические своды и гадательные книги, доступные лишь избранным, — наиболее ценные из всего собрания. Посетители редко бывали здесь.

— Его схватили по обвинению в хищении жёлтой бумаги и казнили в тот же день. Признал ли он вину — неизвестно. Куда делась похищенная бумага — никто не выяснял, и следов судебного разбирательства в Управлении наказаний не обнаружено. Книг расхода того времени, разумеется, не сохранилось, так что проверить число листов не представляется возможным… Но есть кое-что ещё, что меня настораживает.

— Что именно?

— В «Записях о деяниях» зафиксированы поступки тогдашнего императора…

«Записи о деяниях» — летопись слов и действий императора в его государственных делах. Её вели писец при Императорской Канцелярии и летописец при Палате цензоров.

— Есть запись о том, как император посетил комнату переписчиков — по всей видимости, чтобы убедиться в качестве их работы. Цзи Чжун был схвачен и казнен на следующий день.

— Вот как…

— Более того, услышав об обвинении Цзи Чжуна, император пришёл в ярость, немедленно повелел отрубить ему голову и распорядился сжечь всё переписанное его рукой. Это император казнил Цзи Чжуна и уничтожил плоды его труда.

Гаоцзюнь провёл пальцем по подбородку.

«Император велел убить Цзи Чжуна. Зачем?»

Была ли у него причина, требовавшая смерти переписчика? Но обвинить в преступлении и казнить — это очень долгий путь. Казалось бы, самый быстрый способ — расправиться с провинившимся прямо на месте.

«Нет, легко устроить такое мог только тиран».

В действительности, это не так просто сделать. Даже Гаоцзюнь — начни он рубить головы направо и налево из одного лишь раздражения — вызвал бы страшный скандал. В летописях нет свидетельств, что пятый император династии Луань был тираном. Если император, никогда в гневе не поднимавший руки на подданных, вдруг поступает именно так — это неминуемо привлекает всеобщее внимание.

«Он не хотел привлекать внимания».

Он хотел, чтобы всё выглядело как обычная казнь за преступление.

— «Сжечь всё переписанное его рукой…»

«Вот оно».

— Нашлись ли записи Цзи Чжуна? Вы говорили, что будете проверять обороты листов.

Чжицзи покачал головой.

— Ничего. Проверили даже то, что относится ко временам прежде Цзи Чжуна, — совершенно ничего.

— Но где-то они должны быть?

— Об этом утверждает лишь дух… Супруга Ворона сказала, что верит ему.

— Раз так — значит, они есть.

Чжицзи удивлённо моргнул.

— Но…

— На этот раз вряд ли получится воспользоваться умением Шоусюэ разыскивать утраченное. Она не в силах искать то, что связано с людьми прежней династии. Как же она выйдет из положения?

И всё же ему казалось, что Шоусюэ справится.

Чжицзи смотрел на улыбающегося Гаоцзюня с лёгким замешательством.

———— ⊱✿⊰ ————

Доклад Чжицзи о том, что свитков с записями на обороте не нашлось, обманул её ожидания.

«Что же делать?»

В такие минуты следовало обратиться за советом.

— Идем в Управление Дунгуань.

Цзюцзю с воодушевлением принялась было наряжать её, но Шоусюэ отказалась и по обыкновению собралась идти в одеянии евнуха. Тут Таньхай заметил:

— Бывают случаи, когда наряд супруги создает меньше хлопот.

— В одеянии евнуха двигаться куда удобнее.

— Управление Дунгуань дальше, чем Академия Хунтао. Если в дороге привяжется какой-нибудь чиновник, будет неприятно.

— Неужели привязываются?

— Такие находятся, когда видят евнуха. А вот связываться с супругой — себе дороже.

— …Понятно.

В гареме евнухи — дело привычное, но во внешнем дворце всё иначе.

«Быть может, с ним случалось что-то неприятное, когда он там работал?» — подумала Шоусюэ. Не лучше ли было вовсе не брать их с собой во внешний дворец?

Почувствовав беспокойство Шоусюэ, Вэнь Ин тихо вмешался:

— Госпожа, о нас не стоит беспокоиться.

Затем он повернулся к своему напарнику.

— Таньхай, не болтай лишнего.

— Но ведь заранее обдумать, как избежать опасности, тоже необходимо, разве нет?

— Даже если кто привяжется — чиновник нам не противник.

— Если отмутузить — потом хлопот не оберешься.

— Тот, кто лезет, приняв нас за слабых, угомонится, если немного припугнуть.

— …О…

Когда Вэнь Ин это сказал, это не прозвучало как шутка. Или это и не было шуткой?

— Тогда, госпожа, позвольте вас переодеть.

Цзюцзю в радостном расположении духа умчалась за полог. Было решено последовать совету Таньхая. Она выбрала рубаху цвета виноградной кожуры с вышивкой из цветов и птиц, и тёмно-зелёную юбку с набивным узором из сдвоенных рыб*. Голубовато-сиреневый пояс Шоусюэ выбрала сама.

[*Набивной узор из сдвоенных рыб — традиционный орнамент, символизирующий гармонию и супружеское согласие. Его появление на одежде Шоусюэ в момент, когда она собирается действовать самостоятельно, выглядит иронично.]

«Надо выглядеть как настоящая супруга!» — приговаривала Цзюцзю, вставляя в волосы шпильки и заколки с подвесками одну за другой. Когда она потянулась за гребнем с нефритом, Шоусюэ остановила её: «Довольно». Голова становилась невыносимо тяжелой.

— Что ж, я пойду.

Произносить эти слова на прощание тоже давно вошло в привычку.

Цзюцзю провожала их у дверей. Исыха занимался с Хунцяо письменными упражнениями. Рядом они были похожи на мать и дитя.

— Надо бы завести побольше евнухов и служанок и ходить с настоящей свитой, госпожа, — говорил Таньхай, шагая позади.

— В Зале Йемин столько людей не разместить.

— А желающих служить госпоже, думаю, нашлось бы немало.

— Не может быть!

Шоусюэ рассмеялась, но Таньхай, вопреки обыкновению, был серьезен.

— Я не шучу. Гостей в Зале Йемин прибавилось, и даров тоже стало больше, ведь правда?

И верно — в последнее время находились люди, приносившие фрукты или шёлка безо всякой просьбы. Шоусюэ всякий раз отсылала обратно, но всё же.

«Это стоит обдумать».

Не слишком ли много она берется помогать? Но прогонять тех, кто приходит в отчаянии, — совесть не позволяла.

Размышляя об этом, она направилась в Управление Дунгуань.

———— ⊱✿⊰ ————

Управление Дунгуань на краю императорского дворца по-прежнему было безлюдным и дышало запустением. Кое-где отполированные камни дорожки потрескались и выкрошились, медные фонари покрылись зеленоватой патиной. Однако знамена над Храмом Звездной Вороны были заменены новыми, и фонари на карнизах тоже обновились. Из большой курильницы поднимались струйки благовонного дыма. Судя по всему, на починку наконец начали выделять средства. Двор был подметен так же тщательно, как прежде, и чистый от пыли храм ярко сиял в осеннем солнечном свете.

— Удивительно, что Ведомство финансов, которое, говорят, скупится даже на лист бумаги, выделило средства на ремонт.

Шоусюэ в шутку сказала это вышедшему встречать её Дунгуаню Дун Цяньли. Тот улыбнулся, и его тонкие щеки расплылись в стороны.

— Деньги пришли не от Ведомства финансов. Его Величество лично пожертвовал их. Мы планируем постепенно привести всё в порядок.

«Хорошая идея», — подумала Шоусюэ.

Обращение к чиновникам всё усложняет и занимает много времени. Пожертвование — дело простое и быстрое. Гаоцзюнь, как и всегда, был внимателен к таким вещам. Возможно, дело в его трудолюбии. …Хотя в женском сердце разбираться он так и не научился.

— Прошу, сюда.

Цяньли сам проводил Шоусюэ внутрь. Тёмно-серый халат хорошо смотрелся на его высокой, худощавой фигуре. Перья из хвоста утки-морянки — именуемой также «белым дымом», — вставленные в его головной убор, покачивались при ходьбе. Цяньли нередко болел, но сейчас выглядел хорошо. Дело было, пожалуй, не в пожертвованиях, а в том, что спала жара. Он явно чувствовал себя лучше — глаза, казавшиеся острыми из-за худобы лица, стали немного мягче.

— Вы хорошо выглядите.

— Да. В эту пору мне лучше всего.

Отвечал он мягким, приятным голосом. Вопреки своему образу проницательного и строгого чиновника, на деле Цяньли был спокоен и прост в обхождении.

Её провели в одну из комнат — у окна на маленьком столике стояла доска для игры в го. Шоусюэ взглянула на неё, и Цяньли спросил:

— Не угодно ли сыграть партию?

— Нет, сегодня я…

Она начала было отказываться, но передумала.

— …На днях я играла с Гаоцзюнем. Хотелось бы узнать, как бы ты поступил на моем месте. Он говорит, что все мои ходы никуда не годятся.

С этими словами Шоусюэ начала расставлять камни на доске, восстанавливая ту партию с самого начала.

— Вот, я поставила сюда — и тогда…

— Здесь, пожалуй, лучше было бы вот так.

— …Ну а дальше? Если поставить вот здесь —

— Нет, скорее вот сюда.

Шоусюэ сердито опустила камень.

— Ты говоришь то же самое, что Гаоцзюнь.

— …

— Ха-ха… Мог ли я придумать ход лучше, чем Его Величество? Если Его Величество говорит именно так — значит, это и есть лучший ход.

— Я хотела найти такой ход, о котором он сам не догадался бы.

— И ради этого вы обратились ко мне?

— В такой малости обмануть его ведь не грех?

Цяньли засмеялся открыто и весело.

— Понял вас. Буду хранить молчание перед Его Величеством.

Цяньли было за сорок, и в разговоре с ним Шоусюэ ощущала себя совсем ребёнком, что было вполне естественно. Отчасти это было его свойством. Называя её «Супруга Ворона», он на деле обращался с ней не как с Супругой Вороной, а скорее как с обычной девушкой.

— Вы ведь пришли сегодня с каким-то вопросом?

Предложив ей чай, принесённый слугой, Цяньли произнёс это негромко. Шоусюэ кивнула и отпила. Здешний чай всегда подбирался с пользой для здоровья Цяньли. Сегодняшний отличался приятной горчинкой и сладостью. Оказалось, что в нём было смешано поджаренное зерно, кедровые орешки и финики.

Потягивая этот необычный чай, Шоусюэ рассказала о духе из книгохранилища.

— Значит, дух утверждает, что переписанное им непременно там?

Цяньли сделал глоток и задумчиво провёл рукой по узкому подбородку.

— Ученый из Академии Хунтао всё проверил, но свитков с записями на обороте не нашлось. Где тогда ещё искать — я не могу придумать. Ты человек сведущий, вот я и подумала — быть может, тебе что-нибудь придёт на ум.

— Пожалуйста, не переоценивайте меня.

Цяньли слегка усмехнулся, но всё же ответил:

— И всё же, кое-что, пожалуй, приходит в голову.

— Мысль об оборотной стороне листов — верная. Написанное им не найдено в обычном виде — потому и сам он не может отыскать его.

— Есть ещё что-нибудь?

— Черновая бумага служит не только как оборотная для письма. Ученые, быть может, и не думают об иных применениях… Но вот, например: такую бумагу используют как оберточную, когда кладут хрупкие вещи в ящик, — или как прокладку. Или как обертку для лекарственных трав. В неё же заворачивают пигменты для живописи.

— Понятно. Однако в том хранилище были одни книги.

— Вот как. Тогда…

Цяньли немного подумал, затем поднял голову.

— Может быть, нижняя подклейка?

— Нижняя подклейка?

— При изготовлении ширм под лицевой рисунок наклеивают слои бумаги для укрепления основы. Вот на эти слои и идёт черновая бумага.

— Вот как. И на такое тоже?

Шоусюэ коснулась кончиком пальца подбородка и мысленно восстановила облик книгохранилища.

— …Хорошо, что я пришла к тебе.

Она улыбнулась.

— Я был для вас полезен?

— Очень.

Цяньли тоже улыбнулся.

С ним отчего-то было спокойно. Один из немногих, рядом с кем не нужно было держаться настороже.

— Вы, кажется, не задаетесь этим вопросом, — произнёс Цяньли, когда оба допили чай и немного помолчали. — Но меня кое-что беспокоит.

— Что же?

— Почему был казнен этот переписчик?

— Да… и вправду…

Поскольку сам Цзи Чжун был поглощён не поиском причины своего ложного обвинения, а местонахождением своих работ, Шоусюэ и не думала разбираться в этом. Её заботило одно — отправить духа в райские земли.

— Должна быть очень веская причина, чтобы была необходимость так быстро избавиться от него…

Цяньли устремил взгляд на решетчатое окно, погрузившись в раздумье. Шоусюэ молча потягивала чай.

— Кстати, — он снова обернулся к ней. — Вы встретились с Фэн Иханом?

— Нет, ещё не успела. Говорят, он уже поправляется.

Из-за истории с золотой чашей и других тревожных событий встреча ещё не была назначена.

— Тогда могу ли я просить позволения присутствовать при вашей встрече?

— Разумеется, отчего же нет… Но…

— О временах прежней династии я знаю кое-что со слов моего предшественника Юй-юна, однако неясного остается куда больше, чем понятного. Потеря шаманов, изгнанных из дворца, и вправду была чувствительной. Те, кто имел доступ во внутренние покои, знали многое такое, что неведомо Дунгуаням.

— Я и сама так думала.

— Я со своей стороны продолжаю изыскания — прошу запастись терпением.

Цяньли изучал прежде всего то, что оставил после себя Юй-юн, занимаясь расследованием о сущности Супруги Вороны.

Лишь бы не надрывался, превозмогая хворь.

Ни Цяньли, ни Гаоцзюнь на самом деле не были обязаны делать ничего ради Шоусюэ.

И всё же…

— Спасибо. …Вам следует беречь свое тело.

— Супруга Ворона, ваша забота излишня. Я занимаюсь этим вовсе не только ради вас. И не из чувства долга Дунгуаня.

— Тогда ради чего?

Цяньли тепло улыбнулся.

— Ради любопытства.

Шоусюэ невольно засмеялась в ответ.

— Вот как. Это в твоем духе.

———— ⊱✿⊰ ————

Вернувшись от Цяньли в Зал Йемин, Шоусюэ написала Гаоцзюню письмо с одной просьбой.

Ответ пришёл через несколько дней. Получив весть, Шоусюэ поспешила в Академию Хунтао.

Войдя в хранилище, она увидела в глубине Гаоцзюня. Рядом стоял Вэй Цин.

— Ты пришла.

— Нашёл?

Шоусюэ быстрым шагом подошла к нему. Ширмы в глубине комнаты не было — на столе были разложены листы бумаги.

— Это нижняя подклейка из ширмы, что стояла здесь. Я велел мастерам из Казначейского Управления снять её. Руки у них умелые, однако бумага побывала в подклейке, а потому сильно пострадала. Кое-где прочесть невозможно.

— Не беда, даже если не прочесть. Главное, что написанное нашлось.

Услышав от Цяньли о нижней подклейке ширм, она тут же вспомнила о ширме в этом хранилище.

«Лишь бы это оказалось написанным рукой Цзи Чжуна».

Листов набралось около тридцати. Пожелтевшие, местами почти бурые от времени. И вправду — в некоторых местах тушь осыпалась, текст не поддавался прочтению.

— Ширма состояла из шести створок, в каждой по пять листов, соединённых вертикально. Поверх них нанесено белое грунтовочное покрытие. Вот отчего бумага так пострадала. Но там, где текст поддается чтению, почерк явно один и тот же. Написано одной рукой.

Шоусюэ отступила от стола на шаг и обернулась. Колдовство не понадобилось — из-за полки плавно возник дух.

Цзи Чжун.

Он шёл, понурив голову, волоча ноги. Вдруг остановился и поднял глаза. Казалось, они вот-вот выкатятся. На бледном лице с тёмными тенями под глазами мелькнуло недоумение — и тут же он распахнул их широко-широко.

— О… о…

Со стоном Цзи Чжун шагнул к столу, пошатываясь. Склонился над разложенными листами, вглядываясь в каждый иероглиф, один за другим. Постепенно глаза его наполнились слезами.

— Да… без сомнения… моя рука…

До Шоусюэ донёсся слабый шепот.

— Они были здесь…

Слезы падали одна за другой — но, не замочив бумаги, беззвучно исчезали. Казалось, они впитывались в написанные иероглифы. С каждой упавшей слезой образ Цзи Чжуна становился всё прозрачнее. Медленно, как расплывается тушь в воде, он колебался и таял. Пальцы духа обвели контуры написанных знаков. Вырвавшийся восхищённый вздох стал знаком — и образ растворился без следа.

— …Кажется, он обрёл покой.

Шоусюэ произнесла это и подошла к столу. Взяла один из листов. Все иероглифы были ровного размера и одинаковой толщины — видно, кисть вели с великой осторожностью: между чертами угадывались тончайшие волоски туши. Почерк был скрупулёзным, можно сказать — педантичным, однако чистым и собранным. В нём угадывалась душа Цзи Чжуна — человека, делавшего свое дело тщательно и аккуратно.

— Хороший почерк.

Шоусюэ от всей души похвалила его. Это также были слова соболезнования, обращённые к Цзи Чжуну.

— Но именно за эту переписку Цзи Чжун и был убит, — произнёс Гаоцзюнь и принялся медленно, лист за листом, собирать разложенные бумаги.

— Что ты имеешь в виду?

— Накануне того, как Цзи Чжуна схватили и казнили, государь посетил комнату переписчиков. По всей видимости, именно тогда он заметил: Цзи Чжун переписал нечто, что переписывать было нельзя.

— Нечто, что нельзя было переписывать?

Гаоцзюнь кивнул.

— Целью было не казнить Цзи Чжуна — а уничтожить то, что он успел переписать. Именно ради этого его обвинили и казнили.

«Император велел сжечь всё переписанное Цзи Чжуном…»

— Говорят, что император собрал старинные документы, истлевающие в дворцовых хранилищах, и повелел переписать их, чтобы сохранить для потомков. Но я думаю — всё было наоборот.

— Наоборот?

— Он собрал их, чтобы уничтожить то, что нельзя было оставлять потомкам. Именно с этой целью. Если вспомнить: первый император династии велел приносить со всей страны во дворец эти свитки — и даже раздавал за них награды. Быть может, он хотел тайно сосредоточить в стенах дворца то, чему не место в народе. Удалось ли ему уничтожить всё нужное, или что-то уцелело по недосмотру — неизвестно. Так или иначе, книги осели в хранилищах. А пятый император решил расправиться с ними окончательно. Но что-то пошло не так при отборе — и запретное попало в стопку к тем, что предназначались для переписки…

И по роковой случайности оно было переписано.

— …Но тогда достаточно было бы уничтожить попавший не туда старый документ и его копию. Зачем казнить человека?

— Именно это и привлекло бы внимание: что за старинный документ нельзя было переписывать? Потому всё и скрыли за казнью. Судя по «Записям о деяниях», император принимал все меры к тому, чтобы произошедшее выглядело естественно. По всей видимости, тот самый документ сожгли вместе с переписанным — смешав с ним, чтобы не было заметно.

Шоусюэ нахмурилась, глядя на лист в руках.

«За это убили человека?»

Что же это за книга, ценою в человеческую жизнь?

— Цзи Чжуна, который не совершил никакого преступления, казнили по ложным обвинениям, но эти листы остались. Так было суждено.

Гаоцзюнь снова разложил собранные листы на столе и указал пальцем на один из знаков. Шоусюэ взглянула — и невольно задержала дыхание.

«龙» [Дракон]

«烏漣» [У Лянь]

Лист был испачкан, почти весь текст не поддавался прочтению. Но эти два слова были видны отчетливо. «Дракон» — быть может, имеется в виду бог Ао? Великая морская черепаха, некогда широко почитаемая в древности, затем пришедшая в забвение и ныне, судя по всему, вновь обретающая силу. Именно этого бога и чтило Учение Восьми Истин.

— Я велю тщательно изучить всё это. Неизвестно, сколько удастся извлечь из тридцати листов, — но не взяться за это нельзя. Ради Цзи Чжуна в том числе.

Шоусюэ на миг закрыла глаза, затем открыла.

— Тогда поручать это кому попало не годится. Попроси Цяньли.

— Дунгуаня?

— Цяньли так же, как ты, догадался, почему был казнен Цзи Чжун. Если дело касается У Лянь Няннян — лучше Дунгуаня никто не разберется.

Гаоцзюнь коротко кивнул и решил:

— Так и сделаю.

Шоусюэ ещё раз взглянула на листы.

«Что же здесь написано?»

———— ⊱✿⊰ ————

Поручив Шоусюэ передать бумаги Цяньли, Гаоцзюнь вернулся во внутренние покои.

Войдя в одну из комнат Дворца Нингуан, он опустился на стул и выдохнул. Вэй Цин готовил для него чай. Гаоцзюнь закрыл глаза и ждал, пока зашумит кипяток и аромат чая наполнит воздух.

Внезапно ему почудился шум волн. Он открыл глаза.

— …Цин, раковина.

— Слушаюсь.

Вэй Цин почтительно извлек из шкафчика большую раковину морского моллюска на подстилке из парчи и поставил на стол.

Раковина была тёмного, почти чёрного цвета. В зависимости от угла зрения она вспыхивала радужным блеском — за эту редкость её и поднесли в дар из Лангу, что в провинции Инчжоу. Говорят, что большой морской моллюск — вестник бога, порождающего Мираж Края моря — туман на краю океана.

И это действительно был посланник бога.

Гаоцзюнь прислушался и позвал.

— Сяо.

— А, Владыка Лета. Наконец-то мой голос дошёл до тебя, вот уж радость.

— Это я хотел сказать. Почему ты не зовешь меня чаще?

— Я в заточении, если ты забыл. Не требуй невозможного. К тому же, сейчас трудный период… Тебе что-то нужно?

— Разумеется, нужно. Я столько всего не понимаю, накопилось много вопросов.

— За один раз я могу сказать немного. Тюремщик рядом. Говори коротко.

«Вот ведь бессовестный», — думал Гаоцзюнь с раздражением, однако быстро собрался с мыслями. С чего начать?

— Кто такой бог Ао?

— Дракон?

В ответном голосе слышалось недоумение, затем — небольшая пауза.

— Дракон… Это тот, кого изрубили и отправили в изгнание из Дворца Ю?

Речь шла о боге, чьё тело стало землёй империи Сяо.

— Нет. Он тот, кого считают рождённым от этого бога.

По преданию, бог Ао — великая морская черепаха — произошёл из останков изрубленного и развеянного по водам бога-дракона.

— Ты о Белом Драконе? Я мало что знаю о нём.

— Почему?

— Он не из Дворца Ю. О тех, кто рожден на той стороне, я не ведаю.

— Что?.. Но бог Ао…

— Я не всесилен и не всеведущ. Кажется, я уже говорил об этом. Когда посылал вестника, когда явил эту раковину — чтобы вмешаться в ваш мир, нужны волны. Иногда всё ясно, иногда — нет. Знаю только, что Белый Дракон и Няо были в раздоре. Впрочем, там у вас не было никого, кто жил бы в ладу. Все грызлись между собой…

Снова пауза.

— Нет… подожди. Точно, это…

— Сяо?

Слышался шум волн. Голос Сяо становился далеким.

— Берегись Белого Ао. Он жаждет жертвы.

— Жертвы?

— Молодую девушку… потому что…

Голос Сяо угасал, как уходит прилив. Он затих и исчез.

«Он жаждет жертвы».

Это туманное пророчество, в отличие от голоса, растворившегося в тишине, не покидало его ушей.

———— ⊱✿⊰ ————

Бай Лэй спустился на берег, сел на выброшенное волной бревно и развернул письмо. Оно было из столицы — от Чаояна.

Жизнь на островах Бахуандао была такой, как и обещал Чаоян: рыба вкусная, фруктов было в изобилии, и ни в чём не было нужды. Слепота на один глаз почти не мешала. Поначалу трудно было определять расстояние, но со временем он привык.

Награда от Чаояна превзошла все ожидания, он даже предоставил убежище, что было весьма щедро. Само собой, всё это негласно побуждало оказывать услуги и впредь.

Заприметив Бай Лэя, наставника Учения Восьми Истин, державшего в своей власти провинцию Хэчжоу, Чаоян отправил его к своему дядюшке. Он рассчитывал, что тот подтолкнет дядю к гибели собственными руками. Доверчивый дядюшка Чаояна без труда поддался советам Бай Лэя и пришёл к краху.

Бай Лэй мало что знал о Чаояне, Чаоян тоже знал о Бай Лэе не всё. Удобные союзники — и только.

«У Лянь Няннян слабеет».

Через Иньнян — от Байяоцзы, связанной с богом Ао, — он узнал многое о У Лянь Няннян и о Супруге Вороне. Если У Лянь Няннян слабеет, то в существовании Супруги Вороны и вовсе нет никакого смысла.

Так ему казалось. Что подумал об этом Чаоян, услышав те же слова, — Бай Лэй не знал.

Но всё же…

Бай Лэй прижал ладонь к левому веку. Оно было закрыто повязкой. Это рана от проклятия, отражённого Супругой Вороной. Он не ожидал, что та сможет отразить смертельную магию. Впрочем, проклятие, направленное против жизни, было возвращено, но он остался жив. Значит, силы Супруги Вороны и в самом деле угасают.

Единственным зрячим правым глазом Бай Лэй смотрел на письмо. Он знал, что Чаоян отправился в столицу, однако цели его не знал. Бай Лэй подозревал, что дело не только в подношении семени шелкопряда. И, похоже, был прав.

В письме Чаоян приглашал его в столицу. Это не было приказом, но он наверняка был уверен, что Бай Лэй не откажет. Ведь именно Чаоян обеспечил ему это убежище на острове.

«Будь я один — даже если бы меня отсюда выгнали, я бы выкрутился, но…»

Бай Лэй мельком взглянул в сторону берега. Иньнян была поглощена сбором ракушек — занятие, которое ей, судя по всему, никогда не надоедало. Дом был уже завален собранными ею ракушками.

Он вздохнул и сунул письмо за пазуху. Письмо от Чаояна содержало лишь просьбу приехать в столицу.

Бай Лэй поднялся и подошёл к воде.

— Пора домой.

Иньнян, присевшая на корточки и полощущая ракушки в морской воде, обернулась.

— Сегодня попались не очень хорошие.

Она расстроенно показала ракушки на ладони.

— Ты собираешь их каждый день — вот и выбрала всё.

— Ракушки приносит море — каждый день новые. Они не кончаются.

Она надула щеки с недовольным видом.

«Совсем ещё ребёнок», — подумал он.

В родном Иньнян Лангу дети зарабатывали на жизнь продажей ракушек в постоялых дворах. Он говорил ей, что больше не нужно их собирать, — но она не бросала привычку, видно, въевшуюся с детства.

— Завтра море принесёт новые — найдешь хорошие.

Иньнян просияла довольной улыбкой.

«Да, верно — нужно ехать в столицу».

Оставить её одну нельзя. Но с ребёнком дорога выйдет долгой и хлопотной.

— Инь…

Только он собрался рассказать про поездку в столицу, как со стороны левого причала раздался шум, словно верещала ватага детей. Он обернулся. Мальчики лет десяти — двенадцати носились по берегу. Нет, не просто носились. Похоже, они отняли у одного из них кошелёк и теперь дразнили его. В кошельке, судя по звуку, позвякивали монеты — звон раздавался всякий раз, когда его подбрасывали в воздух.

Мальчик был лет двенадцати — загорелый, худощавый, но с виду крепкий. Он смотрел на обидчика с кошельком злобным, пронизывающим взглядом. Одежда и прическа у него были другими, не как у здешних детей. Он был не с этого острова.

«Морской скиталец?»

Бай Лэй перевел взгляд в сторону открытого моря. Над водой виднелось несколько лачуг на сваях, у которых покачивались лодки. Морские скитальцы — люди без постоянного пристанища, кочующие с берега на берег. Они жили рыбной ловлей и знахарством, и местные смотрели на них со смесью страха и брезгливости. Но в глухих краях, где нет и намека на настоящего лекаря, их колдовство было единственным, на что приходилось полагаться.

Хотя и говорили о колдовстве, но они применяли по большей части лекарственные знания и умение лечить, то есть врачебное искусство. С древних времен знахарей называли у-и — шаманами-лекарями, и магия с врачеванием шли одной дорогой. На окраинах они и поныне не разделились. Гадали о счастье и несчастье, давали снадобья вместе с заговорами, совершали тайные обряды.

Само собой, среди морских скитальцев было немало разных племен: в некоторых пользовались только истинной магией, и среди них встречались сильные колдуны. Такие люди иногда приносили несчастья…

Издав звериный рев, мальчик-скиталец бросился на обидчика с кошельком. Мгновенно придавив кошелёк, другой рукой он изо всех сил ударил противника по лицу. Раздался крик. Остальные мальчишки кинулись на него — принялись бить и пинать, — но мальчик-скиталец не прекращал колотить того, первого.

При схватке один против многих верный способ — быстро и основательно вывести из строя самого сильного. На остальных можно не обращать внимания. Когда падает сильнейший — у прочих пропадает воля к бою.

— Этот мальчик сильный, не так ли? — протянула Иньнян, рассеянно наблюдая за дракой.

Эта девочка, казалось, была практически безразлична ко всему вокруг. Её занимали только ракушки и родной дом.

Бай Лэй двинулся в сторону мальчишек. Несмотря на свою силу, он был в меньшинстве и явно быстро слабел. Дети не знают меры — чего доброго, забьют насмерть.

«Хлопотно, но нельзя просто оставить его умирать».

— Прекратите!

Одно слово — и Бай Лэй схватил мальчика-скитальца за руку, выдергивая его из толпы. При виде взрослого мальчишки опустили кулаки. Взглянув на лицо Бай Лэя, они шарахнулись назад с криками: «Колдун с мыса!»

— Тот, кто связывается с чужаками, накличет беду. Разве родители не говорили вам об этом?

Бай Лэй медленно обвёл взглядом каждого мальчика. Их лица побелели. Самый младший, стоявший позади, вдруг сорвался и припустил бежать — за ним, давя друг друга, умчались и остальные.

Бай Лэй посмотрел сверху вниз на мальчика-скитальца. Тот сжимал кошелёк в кулаке и сердито смотрел на него снизу вверх. Волосы, выгоревшие до рыжевато-бурого, были небрежно собраны в хвост. На нём была холщовая рубаха с короткими рукавами и короткие подвернутые штаны. Ноги были босые. На лодыжке, на тонком шнурке, болталось украшение из обточенной ракушки — обычная вещь у морских скитальцев. У разных племен форма ракушек и способ вязки шнурка различались. Старейшины рода нередко носили браслеты из крупных витых раковин или ожерелья из перламутра.

Внезапно взгляд мальчика смягчился. Он смотрел на запястье руки Бай Лэя, сжимавшей его.

— …Ты тоже морская ласточка. Из какого племени? Я из племени Шэгу.

Морские скитальцы называли себя «морскими ласточками» — птицами, свободно рассекающими море.

На запястье Бай Лэя был завязан шнурок с ромбовидной обточенной ракушкой. Он отпустил мальчика и опустил рукав.

— Мое племя было истреблено давным-давно. Ты всё равно ничего не слышал об этом.

Почему он так ответил? Бай Лэй никогда не рассказывал чужим о себе. И вообще — зачем он вмешался в эту мальчишескую потасовку, если это лишние хлопоты? Обычно он прошёл бы мимо.

Потому что этот мальчик был свой? Тоже из морских ласточек…

Бай Лэй кивнул в сторону лодки.

— Возвращайся к своим. И лучше бы вам перебраться на другой берег.

Ссориться с береговыми — себе дороже. Мальчик кивнул и побежал к лодке. Ловко орудуя веслом, он в мгновение ока оказался в море. Бай Лэй смотрел ему вслед — и не замечал, как рука сама потянулась к запястью. Пальцы тихонько коснулись ракушки на шнурке.

Глава 4 - Запретный цвет

…И вот, бог Ао взрезал море и поднял волны, и У Лянь Няннян страдала в ярости их прибоя…

———— ⊱✿⊰ ————

Шоусюэ направлялась к вратам Циао, намереваясь выйти во Внешний дворец, когда к ней подбежала дворцовая служанка и поклонилась.

— Супруга Ворона, позвольте выразить глубокую благодарность за вашу помощь на днях.

Это была служанка, которой Шоусюэ недавно помогла найти потерянную вещь.

Рассыпавшись в словах признательности и почтительных поклонах, она попрощалась и вернулась в свой павильон.

В последнее время подобное случалось нередко. Шоусюэ проводила уходящую девушку взглядом и заметила, что к поясу служанки подвешен декоративный шнур. И что особенно примечательно — он был чёрный.

— Чёрный декоративный шнур... Как необычно, — пробормотала она вполголоса.

— Это знак последователей Супруги Вороны, — послышался из-за спины голос Таньхая.

— Последователей...? Что это означает?

— Я ведь уже говорил, что число посетителей и подношений увеличилось, не так ли? Просто есть те, кто почитает вас, госпожа.

«Что же это такое?» — мелькнуло в её мыслях.

— Это то же самое, что и молитвы богам. Например, как дворцовые служанки, посещают могилу шелкопряда*. Некоторые из придворных дам вместо шнура носят украшение в виде рыбки. Подражают госпоже.

[*Могила шелкопряда — место захоронения мертвых куколок шелкопряда — отходов шелководства — до того, как их начали отдавать людям, делающим корм для рыб. К шелкопрядам относятся к большим почтением, уважая их жертву. После событий первой главы место получило популярность среди слуг.]

Об этом Шоусюэ знала. Придворная дама из Зала Бохэ — Цюаньнюй. Она отказалась от оберега Учения Восьми Истин и стала носить рыбку вместо него.

«И всё же — последователи...»

От этого нельзя было отмахнуться, как от глупой шутки. Даже если речь шла о мимолетном поветрии — сколько же таких людей могло найтись?

На ум пришёл предостерегающий наказ Ли Нян:

«Супруга Ворона — та, кто должна пребывать в одиночестве.»

Нельзя, чтобы вокруг Супруги Вороны собирались люди. Из сочувствующих рождаются единомышленники, из единомышленников — толпа, а она, со временем, разрастётся в большую, могущественную силу.

— Говорят, в народе вас именуют «Госпожа в Чёрных Одеяниях», — продолжал Таньхай. — Потому что вы облачены в чёрное.

Чёрный не был запретным цветом в строгом смысле — но он был цветом У Лянь Няннян, и оттого люди избегали его использовать. Да и без того, выкрасить ткань в глубокий чёрный цвет требовало немалых средств и трудов, и желающих носить чёрные одеяния — цвет нечистый, несущий дурное предзнаменование — почти не находилось.

— Не забивай госпоже уши лишними вещами, Таньхай, — укорил его Вэнь Ин. Видимо, его встревожило внезапное молчание Шоусюэ.

— Вовсе не лишние. Знать это не повредит.

— Не всякое знание идёт на пользу. Перестань тревожить госпожу попусту.

— Да ты вечно...

— Вэнь Ин. Таньхай. — Шоусюэ произнесла их имена, не оборачиваясь. Оба разом умолкли. — ...Некоторое время я не стану принимать ничьих просьб. Если кто придёт — в Зал Йемин не пускать.

Отдав им такой приказ, Шоусюэ ускорила шаг.

Шоусюэ направлялась в Управление Дунгуань — её пригласил Цяньли.

Войдя в его покои, она обнаружила, что Гаоцзюнь уже здесь: он сидел по ту сторону большого стола, а рядом стоял Цяньли. Поверх стола был разложен бумажный свиток.

Мягкий солнечный свет проникал сквозь решетчатое окно, освещая комнату. Но даже он — падающий иначе, нежели в летнюю пору, — казался тонким и прозрачным, словно готовым рассыпаться в любой миг. Шоусюэ невольно вспомнила нежные хрупкие крылья бабочки-поденки.

— Я переписал всё, что поддавалось прочтению, и составил свиток. Там, где разобрать написанное было невозможно, я оставил пропуски, соответствующие числу неразобранных символов. Среди тех тридцати листов есть части, где нить повествования единая, и части, где речь идёт о совершенно ином. Однако, опасаясь, что листы растеряются, я объединил всё в один свиток, — пояснил Цяньли, перекладывая свиток поближе к Шоусюэ.

— Здесь записаны необычайные истории, ходившие в народе в те времена... иначе говоря — предания о чудесах и дивах, сочинения о гадании и прорицании, древние песнопения, а также мифы. Мифы, не дошедшие до нас. Немало мифов и преданий было утрачено в пору смены династий — и в этом отношении перед нами вещь исключительной ценности.

Затем он продолжил:

— Но ценность этих текстов для познания природы У Лянь Няннян — ещё выше.

Цяньли развернул свиток дальше и указал пальцем на нужное место.

— «И вот, бог Ао взрезал море и поднял волны, и У Лянь Няннян страдала в ярости их прибоя…» Здесь описана битва между богом Ао и У Лянь Няннян.

— Битва... — тихо повторила Шоусюэ.

— Начала и конца истории не сохранилось, потому кое-что остаётся неясным, — продолжал Цяньли. — Однако, судя по всему, речь идёт о временах Царя Муравьев — о первой половине эпохи смут.

Владыка Лета убил Владычицу Зимы, и с тех пор страна погрузилась в пучину войн. Правители сменяли друг друга — приходили к власти и свергались, снова и снова. Царь Муравьев был одним из таких владык. По правде говоря, Шоусюэ не помнила имен всех государей той эпохи.

— Иными словами, это происходило приблизительно тысячу лет назад.

— Тысяча лет... — повторила Шоусюэ.

«Эта круглая цифра... Где-то прежде я уже слышала её. Где именно?»

— В тексте подробно описан ход битвы. Оба божества сражались в море. Силы их были равны. Бог Ао поднимал бурные волны, У Лянь Няннян отвечала неистовым ураганом. Когда высокая волна разила Няо, шквальный ветер острым клинком прорезал тело бога-дракона. Горы изрыгали огонь, стрелы молний падали с небес. И оба, обессилев, пали вместе.

— Оба?

— Да. Бог-дракон ушёл на дно Западного моря, У Лянь Няннян — на дно Восточного. От ярости их битвы, гласит текст, острова Икафэй тоже не стало.

Остров Икафэй.

Раньше он лежал между империей Сяо и островом Каками и, говорят, служил опорой торговых путей. Когда именно остров ушёл под воду — никто не помнил.

— Выше в тексте сказано, что горы изрыгали огонь. Потому я полагаю, что на острове Икафэй произошло извержение вулкана — оно-то и поглотило его. Но это ещё не конец истории.

Цяньли указал пальцем на нужное место и принялся читать вслух.

— «У Лянь Няннян, разрубив себя надвое, взлетела и укрылась на горной вершине. Гора та нарекается Фучишань. Половина тела её обратилась чёрным клинком — Жнецом Крыльев — и опустилась на дно морское. В тот же год царь Цзяо был сражён вассалом-изменником и погиб.» — Обессилевшая У Лянь Няннян, прежде чем уйти в морские глубины, разделила себя надвое... Это описание нельзя оставить без внимания — оно исключительно важно. Разделив себя, У Лянь Няннян избежала полного погружения в пучину. Говоря иначе — нынешняя У Лянь Няннян есть лишь половина себя. Не здесь ли кроется причина её ослабления?

Голос Цяньли был, как всегда, спокойным, однако в нём слышалось сдерживаемое волнение — должно быть, потому, что перед ним было свидетельство, подтверждавшее его собственную теорию. Борьба богов за господство, ослабление богини, долгое отсутствие Владычицы Зимы в эпоху смут — не потому ли, что и сама У Лянь Няннян оказалась в опасности?

— Выходит... именно поэтому Владычица Зимы не являлась в мир, пока не пришла первая Супруга Ворона — Сян Цян? — произнесла Шоусюэ, словно задавая вопрос самой себе.

— Именно так я и полагаю, — кивнул Цяньли. — Супруга Ворона, вы прежде упоминали, что Юйи — хранитель сокровищницы — сказал вам: «Бог Ао скрылся».

— Да, — отозвалась Шоусюэ.

Юйи — евнух с гладким, бесстрастным лицом, прежде служивший хранителем сокровищницы. Истинная его природа была иной: он являлся посланником, созданным богом-драконом. С его слов, после того, как бог Ао скрылся, он перешёл на службу к У Лянь Няннян. А потом объявил, что бог Ао вновь призывает его, — и исчез.

— Эта запись, должно быть, указывает на это, — продолжал Цяньли. — Бог-дракон ушёл на дно Западного моря целиком — в отличие от У Лянь Няннян.

— Значит, теперь он воскрес?

— Было ли что-то, послужившее толчком, или же его силы восстанавливались долгие годы — этого я не знаю...

— Тогда может ли воскреснуть и та половина У Лянь Няннян, ушедшая на дно Восточного моря?

— По всей видимости, да. Есть же прецедент с богом-драконом. — Цяньли чуть помедлил. — Хотя всё это при условии, что данный текст достоверен.

Молчавший до сих пор Гаоцзюнь, погружённый в раздумья, вступил в разговор.

— Если бы не был — не было бы смысла скрывать его, жертвуя чьей-то жизнью.

— Я также так думаю, — кивнул Цяньли.

— В то время была цель скрыть истину о том, что У Лянь Няннян неполна, что ей доступна лишь половина её силы. К тому же Сяо, похоже, знал кое-что о давней вражде с богом Ао.

При упоминании Сяо что-то кольнуло Шоусюэ — и она вспомнила.

— Тысяча лет.

Невольно сорвавшееся слово заставило Гаоцзюня и Цяньли одновременно обратить взгляды на неё.

— Когда Сяо пытался меня убить, он сказал: «Я ждал тысячу лет, разве это не впечатляет?»

Это означало тысячу лет, минувших с тех пор, как Няо получила ранение в той битве. Если бы её изгнали только за преступление, Сяо не стал бы вмешиваться, — он лишь наблюдал бы за ней издали. Но, зная, насколько тяжело она была ранена, — терпел тысячу лет.

Шоусюэ молча смотрела на иероглифы в развернутом свитке. Протянула руку и указала пальцем на строку.

— «Половина тела её обратилась чёрным клинком — Жнецом Крыльев — и опустилась на дно морское». Что такое «чёрный клинок Жнец Крыльев»?

— Право, не знаю. Быть может, это чёрный клинок по имени «Жнец Крыльев» — а быть может, некая метафора...

— Как бы то ни было, половина У Лянь Няннян покоится на дне Восточного моря. — Шоусюэ подняла взгляд на Дунгуаня. — Цяньли, если эта половина воскреснет — что тогда?

Лицо Цяньли омрачилось.

— Трудно сказать. Если возродившийся бог-дракон восстановил достаточно сил, чтобы вернуть себе посланника, то У Лянь Няннян...

Шоусюэ прижала руку к груди.

Сян Цян заключила У Лянь Няннян в теле Супруги Вороны. Но как это возможно? Как простая вужо* сумела совладать с существом, наделенным силой, достойной богини?..

[*В оригинале 巫婆 — вужо, шаманка низкого ранга, не обладающая полноценной силой шамана.]

Если это удалось лишь потому, что У Лянь Няннян была ослаблена…

— ...Неужели я больше не смогу сдерживать её в себе?

Если У Лянь Няннян вернёт себе силу, то оковы человеческого тела не смогут её сдержать.

— Няо... может освободиться.

— Однако, — произнес Цяньли, лицо которого становилось всё более мрачным, — нет никакой уверенности в том, что такой исход окажется для вас безопасным.

Шоусюэ вспомнила Сяоюэ — посланника Сяо, рассыпавшегося облаком перьев. Возможно, это означало гибель сосуда.

— Но это — луч надежды, — произнесла Шоусюэ, не отрывая взгляда от свитка.

Да. Луч надежды. Для нас — не видевших прежде ни единого пути.

Цяньли взглянул на Гаоцзюня с нерешительностью человека, ищущего чужого суждения.

— ...Возможно, это и есть единственный способ освободить Няо и спасти Супругу Ворону.

Голос Гаоцзюня был тихим и отстранённым, его истинные намерения были неясны.

— Но неизвестно, как добиться этого возрождения. Если бог Ао восстановил силы лишь с течением времени — может быть, и У Лянь Няннян скоро воскреснет? Или же для неё всё иначе? Или, возможно, без посторонней помощи она и вовсе не может воскреснуть...

— Меня беспокоит кое-что, — добавил Гаоцзюнь. — Сяо сказал, что бог-дракон жаждет подношений.

— Подношений? — Шоусюэ нахмурилась. — Человеческих жертв?

— Сяо намеренно уточнил: «бог-дракон», так что, возможно, У Лянь Няннян... Няо другая. Быть может, между богом, рожденным во Дворце Ю, и богом, рожденным здесь, есть различие.

— Записи о ритуалах человеческого жертвоприношения богу-дракону действительно существуют, — сказал Цяньли; он хорошо знал верования разных краев. — Они встречаются на жертвенных бронзовых сосудах, найденных под землей на местах прежних храмов, в гравюрах, высеченных в камне, в дневниках, записанных на бамбуковых и деревянных дощечках из погребений. Все они, судя по всему, относятся к древности — в ныне существующих храмах бога-дракона подобных обрядов, по всей видимости, не совершается. Хотя в глухих землях — кто знает. Ритуалы жертвоприношения — людей или домашнего скота — не ограничены почитанием одного лишь бога-дракона. Чаще всего жертвы приносили Хэбо и Юйши... богу рек и богу дождей. Это обряды для усмирения паводков и вызова дождя. Богу Ао, судя по всему, жертвовали, чтобы успокоить бурю или с молитвой о богатом улове. Сохранились изображения и предания о молодых девушках, бросавшихся в ревущее море. В храмах У Лянь Няннян таких находок нет — ни в давние времена, ни ныне.

— Бог-дракон покоился в море, — произнес Гаоцзюнь. — Море — это и место зарождения жизни, и место её погребения. Там блуждают души. Там гибнут люди.

Разве мало было жертв само по себе? Если же его сила восстановилась оттого, что долгие годы питалась всем этим...

— ...Если же возродившийся бог-дракон и ныне взыскует человеческих жертв...

Шоусюэ бормотала себе под нос, погружаясь в раздумья.

«У бога Ао сейчас должна быть вужо.»

Об этом говорили Цюаньнюй и другие — прежде следовавшие Учению Восьми Истин. Вужо бога Ао, жрица Байяоцзы — Иньнян. Совсем ещё маленькая девочка.

Вместо замолчавшей Шоусюэ заговорил Гаоцзюнь.

— Неизвестно, сможет ли У Лянь Няннян, не требующая жертвоприношений, восстановить силы в морских глубинах. Но что она покоится на дне — это несомненно. Быть может, нам удастся её найти?

— Найти её… говорите? — переспросил Цяньли.

— Если она обратилась клинком и ушла на дно, то нам просто нужно его отыскать.

Шоусюэ возразила:

— Легко сказать, да только Восточное море слишком широко. Где именно искать?

— К востоку от Сяо находится остров Акай. Поэтому оно уже, чем Западное море. А поскольку пострадал остров Икафэй — скорее всего, искать следует ближе к северу.

— Даже так, это всё равно что найти одну-единственную песчинку на пляже — нет, это ещё сложнее.

— Стоит спросить Сяо — нет ли способа её найти. Или же тот человек может знать.

Шоусюэ уже было открыла рот, намереваясь спросить — кто? — но тут же сама догадалась.

— Фэн Иханг?

Гаоцзюнь кивнул.

— Как раз кстати. Пойдём и спросим.

— Прямо сейчас?

— Именно так я и намеревался. — Он указал пальцем. — Вон там.

Его жест был обращён в сторону окна.

— Там отдельный корпус. Служащие Управления Дунгуань живут в этом крыле, а тот пустует, поэтому я подумал, что будет удобно перевести его сюда. Нельзя же вечно держать его на попечении внутреннего двора.

Глубоко вдохнув, Шоусюэ невольно издала тихий растерянный возглас. И, устыдившись его нелепости, поспешно кашлянула.

— Фэн Иханг... здесь?

— Да.

— И ты намерен держать его тут впредь?

— Его охраняют. Впрочем, он вряд ли сбежит. Среди фанся Управления Дунгуань есть те, кто разбирается в медицине — так что и в этом смысле беспокоиться не о чем. Идём.

Произнеся это спокойным тоном, Гаоцзюнь направился к двери. Цяньли заторопился и принялся свертывать свиток, не утратив при этом присущей ему аккуратности.

— Сейчас позову провожатого, прошу немного подождать, Ваше Величество.

Гаоцзюнь говорил и действовал с такой безмятежной простотой, что окружающие порой не успевали за ним.

— Тебе бы не мешало говорить немного более... внушительно, — заметила Шоусюэ.

— Внушительно? Это как?

— Как... ну... — Шоусюэ на миг запнулась. — Держаться с большей важностью, что ли.

— Как ты?

Цяньли расхохотался. Шоусюэ метнула в его сторону взгляд, но тот, пробормотав: «Простите», — всё никак не мог унять дрожь в плечах.

— Я сказал что-то не то? — с совершенно невозмутимым видом спросил Гаоцзюнь.

— Знать ничего не хочу.

Шоусюэ отвернулась и решительно направилась к двери.

Фанся, вызванный Цяньли, повёл их к дальнему корпусу. На юноше был надет халат цвета свинцово-серого зимнего неба — почти неотличимый оттенком от евнушеского.

Шоусюэ шла за этой серой спиной по переходу. Галерея хранила тишину, пронизанную бледным светом. Подобные этому коридоры в гареме ощущались иначе: там всегда чудился призрак ароматов пудры и цветов, там жила своеобразная пышность; в коридорах Академии Хунтао воздух был наполнен живой энергией ученых. Этот же коридор укутывали тишина и особенная чистота. И всё же за ними чувствовалось определенное тепло — быть может, это сказывался характер самого Цяньли, главы этого места.

Из галереи открывался вид на внутренний двор: там скромно теснились деревья и травы, и все они были явно ухожены. Старый клен, пышный фарфугиум, камнеломка. Это был прекрасный тихий сад. Шоусюэ сказала об этом вслух, и Цяньли расцвел.

Снаружи корпус казался более обветшалым, чем окружающие здания: кое-где осыпалась штукатурка, черепицы на крыше потрескались и поросли мхом и травой. Но внутри всё оказалось иначе. Небольшая комната, обставленная просто деревянным шкафом, скамьей и кроватью, была безупречно чистой, без единой пылинки.

«Совершенно в духе Управления Дунгуань», — подумала Шоусюэ.

В кровати, опираясь на подушки, сидел старик.

— Ваше Величество...

Заметив входящего Гаоцзюня, старик попытался подняться, но тот его остановил.

— Не нужно. Я пришёл не за поклоном; я пришёл выслушать вас.

— Как... изволите...

Ссутулившийся и съежившийся старик казался совсем маленьким.

«Неужели это Фэн Иханг?» — с удивлением подумала Шоусюэ.

Старики, с которыми ей доводилось иметь дело, — наставница Ли Нян, прежний Дунгуань Юй-юн, старая служанка Гуйцзы — были людьми статными. Она и Фэн Иханга невольно представляла похожим на них. Такого... иначе и не скажешь — жалкого старца она увидеть не ожидала.

Фэн Иханг был облачен в длинное одеяние цвета увядших листьев; тусклые седые волосы собраны в маленький пучок, голова поникла.

— Шоусюэ, — позвал Гаоцзюнь.

Шоусюэ, замершая у самого порога, услышала своё имя и приблизилась к кровати. Лишь тогда Фэн, кажется, заметил её. При виде фигуры в чёрных одеждах он лишь моргнул, не выказывая особого удивления.

— Вы — Супруга Ворона?

Он опустил голову, словно избегая её взгляда

— Супруга Ворона... я поистине не ведал, что Сяоюэ замышляет причинить вам вред.

Его голос был хриплым и слабым.

— Поистине...

— Довольно! — резко оборвала его Шоусюэ.

Безнадежно жалкий облик старика отчего-то раздражал её. Было бы гораздо лучше, если бы он держался с вызовом. При таком его виде начинало казаться, будто жестокость проявляет именно она.

Фэн долго и пристально смотрел на Шоусюэ подслеповатыми глазами.

— Вы так похожи на прежнюю Супругу Ворону... Нет, не лицом — манерой речи.

«Вот как. Этот человек бывал в гареме — стало быть, он был знаком и с Ли Нян.»

— Ты был близок с Ли Нян? Она знала несколько шаманских приемов.

— О да, да, — часто закивал Фэн. — Это я обучал её шаманскому искусству. Хотя мы не были особенно близки, но…

— ...Вот как.

— Она была редкостной Супругой Вороной. Быть может, самой долгоживущей из всех, кто был до неё. Живущие долго Супруги Вороны — большая редкость: большинство умирали молодыми.

— Почему? — вмешался Гаоцзюнь.

— Потому что ночи новолуния слишком жестоки. Выдерживать их на протяжении десятков лет — это выше человеческих сил...

В ночи новолуния заточенная в теле богиня вырывалась наружу и блуждала. И Супруга Ворона претерпевала муки — словно ей отрывали руки и ноги.

— Но прежняя Супруга Ворона всё же выдержала?

— Воистину, она обладала редкостной силой воли и духа. Она стремилась принять на себя как можно больше страданий, выпадающих Супруге Вороне.

Шоусюэ почувствовала, как у неё сжалось горло. Она задыхалась.

«Ли Нян...»

— Меня попросили обучить её колдовству, потому что оно полезно для разных мелочей. Но поскольку мы являлись также надзирателями Супруги Вороны, открыто сближаться с ней нам было не позволено...

— Надзирателями?

Шоусюэ насторожилась.

— Да... — Фэн растерянно заморгал.

— Что значит — надзирателями?

— Мы, шаманы, служащие императору, — щит против У Лянь Няннян.

— Щит?

«Похожее слово мне уже доводилось слышать.»

— «Защита на случай, если У Лянь Няннян… Стена...»

Это были слова Юйи.

— И шаманы, и Зал Аочжи...

— Именно так. Мы существовали на случай, если У Лянь Няннян — или Супруга Ворона — поднимет мятеж против Владыки Лета. Чтобы тотчас уничтожить У Лянь Няннян вместе с Супругой Вороной. Вот почему нам дозволялось свободно входить и выходить из гарема.

Незаметно спина Фэна распрямилась, голос окреп. Должно быть, таким он и был в пору своей прежней службы при императоре.

— Однако, Супруга Ворона заключена в гареме и одинока. Под нашим неусыпным надзором она не могла собирать себе сторонников. Даже Супруге Вороне тяжело совершить что-либо в одиночку. Даже если она попытается бежать из дворца — дворцовые врата хранят охранное заклятие Сян Цян. Шагнуть за него значит умереть.

— Заклятие Сян Цян?

Говорили, что выйти за ворота дворца — верная смерть. Сама Шоусюэ не пыталась этого сделать. Находились ли прежде Супруги Вороны, отважившиеся попробовать? Наверное, да. С тех пор и тянулись слухи.

— Я сам знаю лишь то, что передавалось от шамана к шаману...

Фэн нахмурился. В его взгляде промелькнул страх.

— Говорят, Сян Цян обратила собственные пальцы в заклятых стражей врат.

На миг повисла тишина.

— ...Пальцы?

Переспросила Шоусюэ. Гаоцзюнь и Цяньли молча слушали.

— Руки то были или ноги — неведомо. Во дворце девять ворот — потому и пальцев было использовано девять.

«Зайти так далеко?»

По спине Шоусюэ пробежал холодок, и она невольно вздрогнула. Неужели всем этим двигала любовь к первому императору династии Луань — Луань Си? Можно ли вообще называть подобное любовью?

— Точнее говоря, звучит это так: «девять пальцев обратила она в заклятых стражей девяти врат». Заклятый страж врат — это разновидность проклятого амулета; это скорее чёрное колдовство, нежели охранное заклятие. Проклятие Сян Цян. Должно быть, она боялась, что после её смерти Супруга Ворона бросит вызов императору. В гареме были мы, но были и евнухи. В Управлении Дунгуань — Дунгуани. Стоило ей лишь захотеть...

— Подожди. При чём здесь евнухи?

Фэн пристально посмотрел на Шоусюэ. Глаза старика поблекли, подернулись серостью.

— Разве вам не говорили? Что нельзя держать евнухов подле себя.

— Говорили. Супруга Ворона должна пребывать в одиночестве.

Фэн кивнул.

— Нельзя заводить себе людей в подчинение. А у Супруги Вороны есть те, кто способен стать таковыми. «Серые одеяния — знак слуг У Лянь Няннян». Вам ведомо это?

— Да, ведомо...

Серые одеяния. Верно — после первой встречи с Юйи что-то смутило её, но она не придала этому значения.

— Почему одежды евнухов серые?

— Изначально евнухи были слугами У Лянь Няннян. Так же как и служащие Управления Дунгуань. Если мы — щит государя, то они — щит Супруги Вороны.

— Но евнухи...

Разве они существуют не для того, чтобы служить императору и его наложницам?

— Вспомните хранителя сокровищницы.

— Юйи? — Его уже нет, но...

— Вот это и есть истинный облик евнуха. Существо без пола, служащее богам. В стародавние времена таких было немало. Нынешние евнухи — те, кого делают из мужчин — суть подделка.

Шоусюэ не могла даже моргнуть. Во рту пересохло.

— Но если нынешние евнухи — подделка, разве их присутствие рядом может причинить вред?

— Быть подделкой — значит быть похожим. Отрекшись от пола и от мирской жизни, они ближе всех прочих к служителям богов. По существу своему они нуждаются в боге. Разве вы не чувствовали этого? Они утратили пол, они презираемы, а после смерти их просто бросают. Им некуда идти и не к кому обратиться. Само существо Супруги Вороны слишком легко становится для них единственной опорой. Разумеется, немало значат и собственные качества Супруги Вороны...

Фэн пристально смотрел в глаза Шоусюэ.

— Вы, по всей видимости, именно таковы. Супруга Ворона — та, кто может получить всё, чего пожелает.

— ...Луань Бинъюэ говорил нечто подобное.

Когда это имя внезапно прозвучало, выражение лица Фэна померкло. Он широко раскрыл глаза, губы его задрожали.

— Мне довелось встретить призрака Бинъюэ.

Шоусюэ объяснила, видя, как тот потрясён. Фэн был наставником Бинъюэ.

Только что распрямившаяся спина снова согнулась. Фэн поник — куда делась недавняя осанка придворного шамана? Перед ней снова был жалкий старик.

— Так Бинъюэ скитался в образе призрака... Несчастный.

— Ныне он уже перешёл в Райские земли. Горевать не о чем.

Шоусюэ сказала это, но Фэн сморщился и уронил слезы.

— Я... я бросил его и бежал. Боялся смерти... А ведь он был моим учеником.

— Не трать слезы на себя. Жалкое зрелище.

Она снова резко оборвала его — Фэн шмыгнул носом.

— Как вы на него похожи...

— На Ли Нян? Это я уже слышала.

— Нет. На евнуха, приходившего брать меня под стражу.

— На Вэй Цина? — произнес Гаоцзюнь.

— Я не знаю его имени.

— Я ничуть не похожа на этого человека.

Шоусюэ недовольно нахмурилась. Фэн произнес тихое «да» и умолк.

— Мы говорили о евнухах. Продолжай.

— Да. На чём я остановился... Да, евнухи склонны становиться слугами Супруги Вороны. В эпоху прежней династии шаманы препятствовали этому — ныне же их нет.

Позапрошлый государь, питавший неприязнь к шаманам, всех их изгнал или казнил.

— Это слишком опасно. Отныне с Супругой Вороной не будет такого же порядка, как при прежней династии.

— Фэн Иханг.

Гаоцзюнь произнес его имя — с особой значительностью.

— Да, — Фэн подобрался.

— Есть и другая причина, почему прежнего порядка больше нет.

Фэн не понял, о чём речь, и растерянно моргнул.

— Обстоятельства переменились. Бог Ао восстанавливает силы. У Лянь Няннян слабеет с каждым днем. Тебе известно, что половина У Лянь Няннян покоится на дне Восточного моря?

Фэн вздрогнул.

— Откуда вам это ведомо?

— Мы отыскали уцелевшую копию древнего текста, обреченного на уничтожение. Тогдашний государь приказал уничтожить эти записи, чтобы скрыть, что у У Лянь Няннян осталась лишь половина её силы?

— ...Эта история передавалась изустно. Нам было велено никогда никому её не раскрывать. Уничтожение текстов и впрямь преследовало цель утаить потерю У Лянь Няннян половины её существа. Но была и другая причина.

Фэн обратил взгляд на Шоусюэ.

— Нельзя было допустить, чтобы Супруга Ворона задумала разыскать эту половину.

— Почему же нельзя было допустить?

— Потому что, если У Лянь Няннян вернёт свою половину — удержать её в теле Супруги Вороны станет невозможно.

В этом рассуждения Фэна совпадали с их собственными.

— Но разве её можно найти?

— Раз этого так боялись — стало быть, возможно. По меньшей мере для Супруги Вороны. — Фэн чуть помедлил. — Вы знаете, почему У Лянь Няннян вырывается наружу в ночи новолуния?

Гаоцзюнь взглянул на Шоусюэ. Та обратилась к Фэну:

— Разве не потому, что хочет обрести свободу?

— Она ищет свою половину.

Шоусюэ медленно выдохнула.

Вот оно что. Вот почему она летает повсюду, причиняя Супруге Вороне мучительную боль…

— ...Понятно.

Гаоцзюнь скрестил руки и погрузился в раздумья. О чём он думает — Шоусюэ угадать не могла.

— Что тебе известно о боге-драконе?

— Бог-дракон — в некотором смысле родоначальник нас, шаманов. Говорят, именно он наделил шаманов нашим искусством. Один из юношей, получивших это искусство, возвёл его в систему и обучил людей — так и родились шаманы. Первый государь считается потомком бога-дракона; быть может, именно оттого шаманы исстари служили государям. На Зал Аочжи простирается покровительство бога-дракона, а мы — те, кому он даровал своё искусство. Потому мы и служим щитом против У Лянь Няннян.

Фэн говорил ровно и торжественно — как старец, рассказывающий древние легенды ребенку.

— Бог-дракон — древний, изначальный бог. Он пребывал среди людей с тех времен, когда мир был ещё груб и дик. Поначалу ему молились о богатом улове и безопасном плавании, а со временем стали чтить и как бога долголетия. Должно быть, это свидетельствует о том, как прибрежная вера рыбаков переместилась вглубь суши — её принесли с собой переселенцы. В глубине материка ни богатый улов, ни защита в море людям не нужны: потому вера и приняла расплывчатый облик пожелания долгих лет жизни. Такова судьба древних богов: с переменой эпох меняется жизнь людей, меняется и вера — а там и вовсе забывается. В ритуальных гимнах минбанов сохранились несколько любопытных преданий, связанных с богом-драконом...

Минбан — бродячая труппа, к которой прежде принадлежал и Вэнь Ин. По слухам, изначально это были шаманы, обходившие прибрежные деревни с молитвами о богатом улове.

Фэн принялся негромко напевать ритуальный гимн о сотворении земель и происхождении государей, в архаичных словах и с диковинными, причудливыми напевами.

Лунный свет упал в море — и обрели облик двуединые боги. Первый бог — бог Тьмы, второй — бог Мерцания.

Восемь тысяч ночей разделили они на краю морей. Первый бог укрылся в тёмном чертоге, Второй бог пляшет и поёт в чертоге Луны. Оттого первый зовётся Дворцом Ю, второй — Дворцом Лэ.

Из водных врат Дворца Ю был рождён бог. Имя ему — Великий Бог-Дракон. Согрешив, был разрублен он на восемь частей и рассеян, изгнан из Дворца Ю.

Голова его стала островом Цзедао, Руки — островами Бахуандао, Ноги — островом Гулудао. Панцирь обратился горами и долинами, Кровь — реками, Очи — болотами, Дыхание — водоворотами, породившими морские течения.

В истлевающей плоти его созрели колосья и уронили зерна в землю. Поднялась шелковица, народился шелкопряд, и взошли люди — живая трава под небом. Из единственного осколка кости родился Белый Бог-Черепаха. Имя ему — бог Ао, что усмиряет свирепые волны и хранит суда.

И родился в восьмом колене от того бога Белый Царь — и говорят, то было началом рода императорского…

Допев, Фэн закашлялся. Цяньли снял с кресла верхнее одеяние и накинул старику на плечи.

— Не застудитесь. Я принесу вам отвар.

— Благодарю, — пробормотал Фэн и снова зашёлся кашлем. Цяньли сам нередко хворал, и потому был опытен в таких делах.

— На сегодня достаточно. Я приду ещё, — коротко сказал Гаоцзюнь и направился к двери.

Шоусюэ ещё мгновение смотрела на ссутулившегося старика.

— ...Как погляжу, даже человек столь мудрый и опытный, как ты, не волен преодолеть вины за то, что струсил и бежал, спасая свою жизнь.

Совсем как она сама в детстве.

Фэн поднял на Шоусюэ растерянный взгляд.

Быть может, она раздражалась на этого поникшего старика именно потому, что видела в нём отражение собственной слабости?

— Какими путями свела нас судьба — не знаю. Но так или иначе: благодаря тому, что ты выжил, мне ныне многое стало известно. Кто возьмется судить, что было бы лучшим исходом?

Фэн несколько раз моргнул.

— Впоследствии мне будет о чём тебя спросить. Береги себя.

Шоусюэ вышла из комнаты. Гаоцзюнь, опередивший её, ждал в галерее. Идя к нему, она думала: нельзя знать наперёд, что обернётся благом, а что — бедой. То, что кажется удачей сейчас, завтра может стать несчастьем. Нет ни единой вещи, в которой можно было бы быть уверенной.

Тогда нет ничего надежного, кроме того, что выбрал сам. Пусть даже этот выбор окажется ошибкой.

Если это её собственный выбор, то уже одно это станет несомненной истиной — единственным ориентиром в безбрежном море.

———— ⊱✿⊰ ————

Узнав правду об У Лянь Няннян, Шоусюэ продолжала жить в Зале Йемин в том же привычном ритме. Хотя нет, в отличие от прежних времен, она воздерживалась от выполнения просьб обитательниц гарема. Она не могла позволить этой непостижимой вере в «Госпожу в Чёрных Одеяниях» распространиться дальше. Каждую ночь к ней стекался, казалось, нескончаемый поток посетителей, однако Вэнь Ин и Таньхай неизменно отправляли всех обратно.

Но...

— Супруга Ворона, позвольте обратиться к вам с просьбой...

Ночных гостей удавалось выпроваживать. Зато стоило Шоусюэ выйти побродить по гарему, как находились те, кто цеплялся за неё на ходу, — и она не знала, как быть. Сколько бы ни говорили о растущем числе последователей, разве такое случается вдруг, само собой?

— Может мне стоит на время затвориться в Зале Йемин?

Шоусюэ задумчиво бормотала на обратном пути от Хуанян, которой возвращала взятую книгу. И тут снова сбоку донеслось: «Супруга Ворона» — это была очередная дворцовая служанка. Вэнь Ин попытался загородить дорогу, но та, не обращая на него внимания, взмолилась громким голосом.

— Если вы не можете принять мою просьбу — не откажите хотя бы в охранном амулете.

— В амулете?

Шоусюэ остановилась и обернулась.

— Я видела его у служанок и евнухов нашего павильона. Говорят, амулет защищает от беды.

«Отгоняющий злых духов амулет...»

Шоусюэ и впрямь иногда давала такие. Но в последнее время она не помнила, чтобы делала подобные.

«Что это значит?»

— Я их не давала.

— Но...

Шоусюэ отстранила служанку и торопливо направилась к Залу Йемин.

— Странно, — пробормотала она.

— Что именно? — отозвался Таньхай.

— Амулеты? — сказал Вэнь Ин.

— И это тоже. Но разве происходящее в последние дни не странно само по себе? Как ни смотри, а людей, взыскующих моей помощи, стало слишком много и слишком быстро.

— А разве так обычно не бывает? Слухи распространяются как горячка.

Таньхай, судя по всему, не видел в этом ничего особенного. Вэнь Ин же, с серьёзным лицом, воспринял слова Шоусюэ всерьёз.

— Вы полагаете, есть кто-то, кто намеренно распускает слухи?

— Намеренно ли — не знаю. Те, кто из добрых побуждений разносит молву, — такие точно есть. Если это и называть распространением слухов — что ж, пусть. Но есть и другие: нечистые на руку, торгующие поддельными амулетами.

— Стало быть, это подделки.

— На подобный промысел где угодно найдутся умельцы.

Вэнь Ин возразил:

— Амулет — не то, что может написать несведущий человек.

— Взять чужой амулет и переписать его кое-как — вот и готово. Хотя, да — бумаги нужно много, так что это под силу лишь тому, кто обладает приличным капиталом.

Вэнь Ин взглянул на Шоусюэ.

— Прикажете разузнать, госпожа?

— Да... Пожалуй. Оставить это без внимания нельзя.

— Тогда я проверю, есть ли зачинщик слухов. А ты, Таньхай, разберись с поддельными амулетами.

— Вот уж не хочу выполнять твои приказы.

— Таньхай, слушайся Вэнь Ина.

Когда Шоусюэ отдала приказ, выражение лица Таньхая полностью изменилось, и он одарил её прекрасной улыбкой.

— Слушаюсь, госпожа.

Вэнь Ин тяжело вздохнул.

———— ⊱✿⊰ ————

Вернувшись в Зал Йемин, она обнаружила, что Цзюцзю давно ждала её и бросилась ей навстречу.

— Госпожа, недавно приходила придворная дама из Зала Бохэ с приглашением от Супруги Журавль.

— От Банся? Что такое?

— Она зовёт вас на чай. Только не к себе в Зал Бохэ, а в Зал Шамэнь, что во внешнем дворе.

— Во внешний двор? Зачем?

— Там сейчас остановились отец и родные Супруги Журавль. Она и сама часто наведывается к ним.

«Ша Намай Чаоян...»

И при всём том — приглашение на чай. Что задумала Банся?

— А где этот Зал Шамэнь?

— Я и сама внешнего двора толком не знаю. Но вас обещали проводить: евнух из Зала Бохэ уже давно ждет здесь.

Шоусюэ задумалась.

«Досадно. Вэнь Ин и Таньхай — оба разошлись по делам.»

Впрочем, охрана — это, пожалуй, чересчур. Хотя Банся и предупреждала быть осторожной с Чаояном, но...

«Ничего не поделаешь.»

— Хорошо. Я пойду.

— Кто вас проводит?

— Возьму Вэнь Ина.

Солгав, она вышла из покоев. Войдя в рощу, окружавшую Зал Йемин, Шоусюэ подняла голову: вечнозелёные кроны смыкались плотной кровлей, заграждая небо. Зелень была темнее, чем летом, будто подсохшая, лишенная летней влажной свежести.

— Сималу.

Шоусюэ назвала имя звездной птицы. Голос проник в тёмную тень рощи — и тотчас отозвалось шуршание крыльев и хриплый, надтреснутый крик. В трепете крыльев явилась птица — тело её было словно вырезано из ночного неба, усеянного звездами.

Шоусюэ протянула руку, и Сималу опустился на её запястье. Он снова закричал, словно тоскуя.

— Я возьму у тебя одно перо.

Она коснулась пальцами крыла птицы. Перо само скользнуло в ладонь — даже тянуть не пришлось. Это было коричневое перо с белыми пятнами.

— Лети.

Она взмахнула рукой, и Сималу поднялся в воздух. Шоусюэ спрятала перо на груди, как охранный амулет, и вернулась в покои. Затем, в сопровождении евнуха, выполнявшего роль её проводника, она направилась к Залу Шамэнь.

———— ⊱✿⊰ ————

Зал Шамэнь находился в юго-западной части внешнего двора. Это было впечатляющее сооружение, предназначенное для почетных гостей: высокая дворцовая стена с великолепной черепицей, внушительные ворота. Крыша видневшихся за стеной покоев была крыта черепицей из лазурной глазури с украшениями в виде рыбьих плавников и хвостов по краям*. Изящно вырезанные подвесные фонари покачивались на свежем ветру. Управлению Дунгуань было далеко до этого места.

[*Зал Шамэнь в прямом переводе звучит как «Зал Акульих Врат».]

Пройдя через ворота, евнух-проводник поднялся по ступеням главного зала, но вместо того, чтобы войти, повёл Шоусюэ направо по внешней галерее. Пройдя через восточный переход, он провёл её в глубь двора. Там, по его словам, находился павильон с красивым видом на сад.

Вскоре показался пруд. Шоусюэ остановилась, чтобы полюбоваться им. По ту сторону подернутого рябью зеркала воды стеной стояли зелёные деревья, похожие на округлый холм. В воде были расставлены причудливые камни, придавая пейзажу особую прелесть. А у самого берега, спиной к ней, стоял одинокий мужчина.

«Кто это?»

Мужчина был в странном одеянии. Что это мужчина, она заключила по стати. Худощавый, широкоплечий, высокий — он кутался в длинное одеяние светло-коричневого цвета, поверх которого был надет безрукавный жилет льняного оттенка, сплошь покрытый мелкой вышивкой разноцветными нитями. Пояс тоже был расшит, и с его концов свисала бахрома. Лица не было видно, но не потому, что он стоял спиной — его голова была полностью покрыта тканью. Это была не тонкая вуаль, какую надевают знатные дамы при выходе. Как он вообще видит что-нибудь сквозь неё? Ткань тоже была вышита, по краю свисали мелкие бусины и стеклярус из лазурита. Из-под полотна виднелись длинные чёрные косы — с вплетенными шнурами. Всё это не походило ни на что виденное прежде.

Это не мог быть Чаоян.

Но и на слугу непохоже. Чужеземец?

— Прошу, подойдите ближе.

Мужчина заговорил первым, не оборачиваясь, и Шоусюэ невольно вздрогнула. Это был голос зрелого мужчины.

Евнух-проводник куда-то исчез. Шоусюэ сошла со ступеней галереи и приблизилась к пруду, держась на расстоянии от мужчины.

Украшения на ткани, покрывавшей голову мужчины, чуть задрожали. Спустя мгновение она поняла, что он смеется.

— Ха... Не тревожьтесь. Вам незачем так настораживаться. Я не причиню вам вреда. Я лишь хотел поговорить с вами — потому и пригласил.

По коже пробежал неприятный, колючий озноб. Что это? К этому мужчине она чувствовала острую настороженность, почти отвращение. Она встречала его прежде? Нет, не должна была. И всё же...

— ...Пригласил? Тогда где Банся?

— Госпожа Банся пребывает в Зале Бохэ. Она ничего не знает. Я попросил её придворную даму передать приглашение.

— Кто ты такой? Приближенный Ша Намай Чаояна?

Не будучи близким к Чаояну человеком, нельзя вот так запросто обратиться к его придворным дамам — и уж тем более нельзя рассчитывать, что те послушаются.

Мужчина снова, кажется, усмехнулся.

— Нет, что вы, никакой не приближенный... Просто знакомый. Я — цунсин острова Югуо. То есть прорицатель. Называйте меня Юйянь.

Югуо. Небольшое государство на юге, отделенное морем. Шоусюэ знала лишь его название. Действительно ли он из этой страны? Сомнительно.

— Что делает такой человек здесь? Что тебе нужно от меня?

— Я же сказал — поговорить.

— О чём?

Шоусюэ резко перебивала его. Иначе — казалось ей — этот человек опутает её. Отчего же он так неприятен? Наверняка где-то…

— О проклятии.

Голос словно выполз из-под её ног. К тому времени, как она поняла, что происходит, было уже слишком поздно.

«Колдовство!»

Что-то обвилось вокруг её лодыжки. Холодные, костлявые пальцы. Она попыталась пошевелиться, но рука не сдвинулась с места. Пальцы мужчины впились ещё сильнее, и Шоусюэ застонала. Пальцы были настолько сильными, что она боялась, что кости сломаются. Приглядевшись, она увидела, что земля у неё под ногами была разрыта. Садовники так не делают. Она потеряла бдительность — слишком увлеклась странным видом этого человека.

— Что ты закопал здесь?

— Разве нужно спрашивать? И без того ясно. Конечно же, заклятый страж.

Голос мужчины переменился.

— На пути сюда я позаимствовал кое-что у подобранного на дороге трупа.

Ноготь, прядь волос, зуб — что-нибудь в этом роде. Зарыть проклятый предмет и заставить жертву наступить на него — распространенный прием в колдовском ремесле.

— Ты...

По спине прополз холодный, зловещий след чужого колдовства. Леденящая ненависть. Она узнала её.

Дело было не в том, что она встречала этого человека раньше; Шоусюэ знала сам след заклятия.

«Жабье колдовство, что наслали на Банся.»

— Бай Лэй.

— Поздновато догадалась. Думал, узнаешь при первом же взгляде.

Бай Лэй медленно двинулся к Шоусюэ. Как он движется без колебаний с покрытым тканью лицом? Должно быть, есть крошечный просвет — только разглядеть его не выходило из-за плотной вышивки. Бай Лэй остановился в нескольких шагах и, казалось, пристально разглядывал Шоусюэ.

— Право же, не думал, что ты окажешься такой молоденькой. Вот, значит, какова Супруга Ворона.

Бай Лэй сплел пальцы перед грудью. Хватка на лодыжке Шоусюэ резко усилилась. Шоусюэ скривилась от боли.

— Что тебе нужно... Чего ты, в конце концов, хочешь? Ты даже не знаешь меня, а всё равно затаил обиду?

— Ненависти к тебе нет. Но смерть твоя меня бы устроила.

Слова, произнесенные так непринужденно и без всякой притворности, поразили Шоусюэ.

— Разве это не... ненависть?

— Ненависти к тебе нет. Но Супруга Ворона мне не нужна. На что годна ослабевшая У Лянь Няннян? Ей не хватает силы — и всё равно она живёт в сердце империи, и перед ней склоняются люди. Разве тот, кто стоит над прочими, не должен обладать наибольшей силой?

В голосе Бай Лэя не было гнева — только ровный, скучающий тон. Шоусюэ не могла понять его умысла. Он желает ей смерти, хотя и не держит зла, и, обрушивая на неё гневные проклятия, не выражает никаких эмоций.

— ...Ты хочешь, чтобы я уступила место богу Ао?

Бай Лэй пренебрежительно фыркнул.

— Это не имеет значения. Это после. Мне просто не по нраву Супруга Ворона. Не по нраву и те, кто чтит У Лянь Няннян. Разве ты не считаешь, что обманываешь простых людей? Заставлять их почитать ослабевшую богиню — это куда хуже Учения Восьми Истин. Разве не так?

Шоусюэ тяжело сглотнула. Слова не шли. Она понимала, что это ловушка, — и всё же. Человек, построивший Учение Восьми Истин одним лишь острым языком, бил именно туда, где было больнее всего, обрубая любой ответ.

«Нужно взять себя в руки.»

Лодыжка ныла. Чтобы стряхнуть это колдовство, особых усилий не потребовалось бы, такие пустяки Шоусюэ могла развеять. Но что Бай Лэй предпримет после — она не знала.

«Он намерен убить меня здесь? Или...»

— Итак, зачем ты меня вызвал?

Бай Лэй молчал. Должно быть, отсутствие реакции на провокацию разочаровало его. Кое-что стало понятнее. Бай Лэй вовлекал человека в свою игру, жонглируя словами. Нельзя давать ему власть над разговором.

— ...Как я и сказал с самого начала — поговорить.

— Поговорить... То есть — потребовать?

Светской беседой здесь и не пахнет. «Поговорить» в подобных обстоятельствах всегда означает одно: ультиматум. Или угрозу.

— Предупредить. Сиди смирно в Зале Йемин. Тогда я не отниму твою жизнь.

— Это послание от Ша Намай Чаояна?

Бай Лэй промолчал. Стало быть — да.

— Говоришь «сидеть смирно», а сам вытащил меня сюда. Не городи бессмыслицу.

Она намеренно перевернула его слова.

— Несносная девчонка. Тебе бы следовало испугаться и молить о пощаде.

Бай Лэй произнес это с явным раздражением. Вот оно — трещина в его ровной броне.

— Молить о пощаде? Я?

Шоусюэ усмехнулась.

— Это тебе придётся просить.

Она стремительно сунула руку за пазуху. Там лежало перо Сималу. В то же мгновение, когда она вытянула его на свет, оно обратилось коричневым клинком. Шоусюэ вонзила его в землю.

Из-под земли вырвался утробный стон — будто трясина выплюнула что-то чужеродное — и заклятие, сковывавшее лодыжку, рассыпалось. Вырывая клинок из земли, Шоусюэ шагнула вперед и полоснула снизу вверх — прямо в лицо Бай Лэю.

Тот отскочил назад и опустился на одно колено. Покрывало разлетелось под клинком и упало на землю. Лицо Бай Лэя наконец открылось.

— Если хочешь поговорить, хотя бы покажи сперва своё лицо, наглый дурак.

Один узкий, острый глаз смотрел на неё в упор. Другой был скрыт под повязкой. Его черты лица были глубоко выточены, но губы тонкие и бледные. Лицо холодное, закрытое.

— Этот глаз ты потерял от отражённого проклятия? Пораженный мной, ты смеешь рассуждать о слабости. Знай своё место.

Шоусюэ бросила это ледяным голосом — и взгляд Бай Лэя стал ещё острее. Да, вот она — ненависть. Именно эта ненависть жила в том проклятии.

— Девчонка, способная лишь на половинчатое отражение чужого заклятия.

Этот голос вызвал у неё мурашки по коже, сильнее, чем стоны трупа.

— Стыдись, что смогла взять только один мой глаз. У Лянь Няннян будет лишь слабеть. Умрите вместе, потеряв всё.

Шоусюэ разглядывала его лицо. Бледность усилилась — но глаз горел нестерпимым, яростным светом. Словно ледяное пламя.

Это были знакомые глаза. Неужели у всех, кто питает ненависть, такие глаза?

— ...Ты ненавидишь У Лянь Няннян?

— Всех вас.

Бай Лэй выплюнул это слово.

— У Лянь Няннян, её почитателей, Супругу Ворону, каждого человека в этой стране — я хочу сжечь их дотла.

Что-то в этих словах зацепило Шоусюэ.

— Ты — чужеземец?

— Нет. Я не принадлежу ни к какой стране. Я из клана Ани морских ласточек.

— Морские ласточки...?

Когда Шоусюэ спросила, напряжение внезапно исчезло с лица Бай Лэя. В его выражении смешались смирение и разочарование.

— Те, кто живёт в глубине суши, не знают? Да... наверное. Мой род сгинул прежде, чем о нём успели узнать. Как придорожный камень. Как морская пена.

— Твой клан был уничтожен?

— Это не было наказанием. Без всякого закона нас просто перебили. Вы, люди из Сяо.

Неудержимая ненависть, которая ещё несколько мгновений назад была так сильна, исчезла с лица и из голоса Бай Лэя. На дне остались лишь тихий гнев и горе.

— Морские ласточки — народ открытого моря. У нас нет постоянных поселений, и мы живём у моря. Рыбачим, торгуем, владеем колдовством и знанием трав. Порой продаём сведения. Кочуем от берега к берегу, ставим жилища на отмелях, ведём дела с береговым людом. Им нужны диковинные заморские товары, дорогой коралл, жемчуг, раковины морского ушка, лекарства. Лекарство и колдовство у нас тесно переплетены. Они боялись нашей странной магии, но снадобья брали охотно. Находились и такие, кто просил наслать проклятие. Я хорошо умел это делать.

— Как и сейчас, — добавил Бай Лэй. Мельком взглянул на Шоусюэ.

— Супруга Ворона. Доводилось ли тебе жалеть о чём-нибудь так сильно, что ты захлебывалась кровью?

Шоусюэ встретила его взгляд и ответила коротко:

— Да.

Бай Лэй отвернулся к пруду. Шоусюэ видела теперь лишь его профиль — левый глаз скрыт под повязкой.

— Я не раз думал: не надо было тогда возвращать проклятие. Мне было двенадцать. Я отразил заклятие, наведенное на маленькую девочку, — и тот, кто наслал его, умер. Умерла мачеха — новая жена отца той девочки. Братья умершей пришли в ярость. Они подбили соседей, выманили мой род на берег и напали... Вот и всё.

Губы Бай Лэя изогнулись в слабую улыбку.

— Детям не следует вмешиваться в чужие судьбы, обладая ограниченными знаниями. Мне было жаль девочку, поэтому я отразил проклятие. Но не сделай я этого — погибла бы лишь она одна. Отец той девочки был старшиной рыбаков, и в его доме находилось богатое святилище У Лянь Няннян. На домах жителей деревни также висели амулеты богини, чтобы молиться о богатом улове. В ту ночь, при свете костров на берегу, чёрные тени бросающихся на мою семью, они казались зловещими воронами. Эти огни и пляшущие в них тени выжжены у меня внутри. Снова и снова опускающийся тесак в свете факелов, волосы женщины, которую тащат по земле, младенец, брошенный в огонь, поднятая на шест голова, брызжущая кровь... Всё это было лишь чёрными тенями. Я словно смотрел театр теней. Смотрел с моря в одиночестве — как мою семью рубят на куски, терзают, сжигают живьем. Я был единственным, кто остался на лодке в открытом море. Меня звали на праздник — в благодарность за спасение девочки. Но я не пошёл. Не потому что предчувствовал, но, получается, было именно так. Под покровом ночи я греб и греб, пока не добрался до маленького острова. Там меня подобрал минбан — и это было настоящей удачей.

— Минбан...

— Там был шаман. Почти что уличный гадальщик, шарлатан. Но с его помощью я изучал шаманское искусство с самого начала — и это пригодилось. Моё нынешнее искусство — смесь родового колдовства с шаманством. Корень шаманства — в боге-драконе, но искусство клана Ани берёт начало от Звездных богов. Боги мореплавания. Рожденные в море, обходящие небо и возвращающиеся в море — звездные боги. Первый — Агару, второй — Сянсянли. Плавники двух рыб гонят прилив и ведут отлив, вздымают волну и рассекают волну, в Дворец Лэ погружают луну, в Дворец Ю погружают тьму...

В середине его речи Шоусюэ вытащила цветок из прически и дунула на него прежде, чем заклинание завершилось. Слова, начиная с «Первый — Агару», были заклинанием. Колдовства клана Ани она не знала, но нанизывание противоположных образов всегда означает произносимое заклятие.

Подхваченный дыханием цветок рассыпался с середины, роняя лепестки, — и эти лепестки, вздыбившись волной, бросились на Бай Лэя. Обратившись тонкими острыми лезвиями, они рассекли ему щеку и руки. Заклинание не достигло завершения. Шоусюэ почувствовала, что направленная на неё волна проклятия рассыпалась на полпути.

Бай Лэй выхватил из-за пазухи маленький пузырек и выплеснул содержимое в сторону Шоусюэ. Чёрная жидкость разлетелась брызгами — и обратилась змеями. Запах был отвратительный. Кровь, смешанная с чем-то ещё. Колдовство на ядовитых тварях. Шоусюэ отшатнулась, взмахнула клинком из пера — и срубила змеиные головы. Змеи растворились чёрным туманом, и сквозь него пронёсся свежий, чистый ветер.

— Ты мне не ровня.

При этих словах Шоусюэ Бай Лэй не выказал особого беспокойства.

— Мне и не нужно побеждать. Есть бог Ао.

Едва он произнес это, из пруда взметнулись водяные столбы. Не один, а несколько — их брызги долетели до них.

Бай Лэй смотрел на водяные столбы с таким же изумлением, как и Шоусюэ. Это было не его рук дело.

Бай Лэй обернулся — туда, где стояли покои. Над прудом нависала терраса. На ней стояла девочка. Лет десяти, в белом шёлковом платье. Сильно загорелая кожа, густые ресницы — и глаза, блестящие, как чёрный нефрит. Распущенные волосы вздымались на ветру, поднятом водяными столбами, а брызги, оседая на них, казались жемчужными бусинами.

Взгляд девочки был устремлен прямо на Шоусюэ.

— Иньнян, остановись!

Бай Лэй раздраженно одернул её, но лицо девочки не шелохнулось. Он щелкнул языком. Позвал несколько раз — и только тогда девочка медленно моргнула. Водяные столбы опали.

«Так, значит, она — Иньнян.»

— Такого ребенка...

Шоусюэ нахмурилась. Бай Лэй насмешливо фыркнул.

— Я сам овладел колдовством в пять лет. Тебя тоже привели в гарем примерно в таком возрасте.

— Не об этом речь. Ты собираешься принести в жертву такое малое дитя?

Бай Лэй прищурился с недоумением.

— Что ты сказала?

— Спрашиваю: не затем ли ты взял её, чтобы отдать богу-дракону?

— Жертву?

— Бог-дракон взыскует жертв. Молодых девушек. Ты не знал?

Бай Лэй умолк. Он уже открывал рот, чтобы ответить, когда с другой стороны ворвались чужие голоса и торопливые шаги.

— Эй, что это было?!

На галерее появились две фигуры. Юноши. Тот, что ближе, ступал громко, одежды его шуршали; тот, что постарше, двигался беззвучно — ни шагов, ни шороха. В обоих — особенно в младшем — Шоусюэ почувствовала что-то знакомое. Банся.

«Это те братья, о которых она говорила.»

— Так и знал, что это ты. Что ты вытворяешь?!

Младший шагнул вперед с явной неприязнью к Бай Лэю. Это был красивый юноша, и тёмно-синий халат сидел на нём превосходно. Старший сжал губы — он тоже был недоволен, это было видно по чуть сдвинутым бровям. Его халат был тёмного коричнево-серого цвета — и странным образом шёл ему, придавая фигуре эффектность и изящество. Но в его глазах угадывалось нечто надменное. Вернее сказать — благородное.

— Да что отец себе думает... — И вдруг осекся.

Бай Лэй взглянул на Шоусюэ — и юноша, проследив за его взглядом, оборвал себя на полуслове. Похоже, Шоусюэ только теперь попала в его поле зрения.

— К-Кто ты?

Фигура женщины в чёрных одеяниях с коричневым клинком в руке привела его в замешательство.

«Вот досада.»

Шоусюэ бросила клинок и резко повернулась. Выпущенный из рук, клинок снова стал пером.

— Эй, подожди!

Она пропустила оклик мимо ушей и побежала. Не поднимаясь на галерею, где стояли юноши, она обогнула её стороной. Мельком оглянулась на них — и встретилась взглядом со старшим. Тот едва заметно распахнул глаза.

Погони за ней не было. Шоусюэ миновала ворота и остановилась перевести дух. Подняла взгляд на Зал Шамэнь, с минуту смотрела на кровельную черепицу — и торопливо зашагала прочь.

———— ⊱✿⊰ ————

— Та, что здесь была... не из здешней прислуги. Дворцовая служанка? Нет, вряд ли...

Аян бормотал себе под нос, глядя вслед убежавшей девушке в чёрных одеждах. Затем обернулся к пруду и вскрикнул. Бай Лэй уже исчез.

— Вот негодяй, — процедил Аян.

Однако отец пригласил его как гостя, и он не мог проявлять слишком много эмоций.

Чэнь молча сошёл со ступеней галереи.

Аян чувствовал, что мужчина с чужеземной внешностью и скрытым лицом, внезапно появившийся некоторое время назад, — это Бай Лэй, но перед отцом сделал вид, что ничего не знает. Зачем звать такого человека? От него веет одной только опасностью.

Чэнь остановился у самого края пруда и присел. На земле лежало птичье перо, которое обронила та самая девушка в чёрном.

Это было коричневое перо с белыми пятнами. Какой птице оно могло принадлежать?

«Это, должно быть, наложница.»

Одеяние с золотой и серебряной нитью, множество шпилек, заколки с подвесками. По богатству убора — явно не дворцовая служанка.

Но странно другое. Почему она стояла лицом к Бай Лэю без единой служанки рядом? Одетая в чёрное как смоль, бледная кожа, алые губы — точь-в-точь камелия, с гордым достоинством цветущая в снегу. И прежде всего — глаза. Тёмные, словно обсидиан, пропитанный водой, они пронизывали насквозь, будто приоткрывая бездну ночи — и он забыл, как дышать.

Она стояла в бледном дневном свете — и только на ней одной лежала тень. Но сквозь эту тень она светилась — как ночная роса, как черепица, сияющая в лунном свете. В тот миг звуки и краски вокруг исчезли, и только она одна, несомненно, была здесь.

«Я бы понял, если б её назвали небожительницей или духом... Такой женщины я прежде никогда не встречал.»

Чэнь поднял перо, долго смотрел на него — и убрал за пазуху.

———— ⊱✿⊰ ————

На следующий день после визита Шоусюэ в Зале Шамэнь, Хуанян пришла в Зал Йемин. Шоусюэ подумала, что та снова принесла книги, — но та пришла с другим.

— Я оказалась в затруднительном положении и хотела бы услышать совет младшей сестрицы.

Хуанян вздохнула — её обычно ясное, живое лицо было омрачено тревогой.

— Что случилось?

— Вы знакомы с «Госпожой в Чёрных Одеяниях»?

Шоусюэ широко раскрыла глаза.

— Да...

Знакома — это мягко сказано: речь шла о ней самой. Шоусюэ сначала подумала, что Хуанян не знает об этом, — но оказалось, знала. Хуанян невесело усмехнулась.

— По-моему, это существо уже живёт само по себе, отдельно от вас. Люди вознесли Супругу Ворона на недосягаемую высоту — сделали из неё нечто таинственное и священное, чтобы было куда излить собственные страдания и молитвы. Один неверный шаг, и это может стать очень опасным.

Хуанян, познавшая страшную силу веры из-за Учения Лунной Истины, помрачнела ещё сильнее.

— Среди почитателей «Госпожи в Чёрных Одеяниях» есть такие, кто ни разу вас не видел. Идол обрел собственную жизнь, к нему относятся как к богу… и более того, некоторые даже используют его для мошенничества.

— Поддельные амулеты?

— Да. Вы и об этом знаете?

— Тот, кто делает и продает их, мне известен.

Поддельные амулеты делал Бай Лэй. Таньхай раздобыл один из них. Почерк совпадал с почерком на колдовских знаках Бай Лэя, виденных прежде.

Его сообщник находился в Зале Бохэ. Придворная дама, заманившая Шоусюэ в Зал Шамэнь, по словам Цзюцзю, была из Зала Бохэ — только кто именно, установить пока не удалось.

По результатам расследования Таньхая, источником поддельных амулетов тоже оказался Зал Бохэ. Казалось бы, проще простого — найти того, у кого есть подделка, и спросить. Но те молчали. Видно, рот им заткнули заранее: дескать, амулет специально выпрошен у Супруги Вороны, и если станет известно откуда — у неё будут неприятности. Убедить их, что это подделка, тоже не вышло. Тем не менее Таньхай каким-то образом — подробностями он не поделился — выяснил, что их купили у евнуха из Зала Бохэ. Личность евнуха ещё устанавливалась.

Вэнь Ин, расследовавший, кто намеренно распускает слухи, тоже в итоге вышел на Зал Бохэ. Дворцовые служанки и евнухи связаны между собой по отдельности с другими павильонами, и Вэнь Ин терпеливо прослеживал эти связи одну за другой.

— Вот что разузнали мои евнухи, — сказала Шоусюэ, разворачивая на столе лист бумаги.

— Как ни странно, у дворцовых служанок и евнухов довольно активные связи.

На бумаге были выписаны имена служанок и евнухов из каждого павильона, а между теми, кто общался между собой, проведены линии. Из этой схемы вырисовывалось: внутри гарема существуют отношения, никак не связанные с принадлежностью к тому или иному павильону.

— Прежде всего, есть связи по происхождению: из торговых семей, из зажиточных крестьян. Затем — по родным краям. Большинство родом из столицы, но и среди них: восток или запад, близко к дворцу или далеко — и по этому принципу строятся отношения. Дочери чиновников держатся особняком, почти не смешиваются с остальными. У евнухов родные места самые разные, и потому земляки тянутся друг к другу особенно крепко.

— Например, — Шоусюэ указала пальцем на имя одного из евнухов Зала Бохэ.

— Этот из провинции Ичжоу. В Зале Фэйянь тоже есть евнух оттуда. Павильоны разные — но они приятели. И у каждого из них есть товарищи в своём павильоне. Стало быть, между ними образуется косвенная связь. Вот через неё почитание «Госпожи в Чёрных Одеяниях» и расходилось из Зала Бохэ.

Именно так «Госпожа в Чёрных Одеяниях» и распространилась столь стремительно.

— Это... должно быть, было нелегко — разузнать всё это.

Хуанян с восхищением разглядывала схему.

— Превосходные у вас евнухи.

— Да, — согласилась Шоусюэ.

Она испытывала смешанные чувства: гордость и смущение. Когда хвалили её саму, такого не было.

— Судя по схеме, средоточием всего служит Зал Бохэ.

— Быть может, всё началось с того, что я помогла Банся... Супруге Журавль.

Нет, если и началось, то ещё раньше. Когда она стала выходить из Зала Йемин и принимать просьбы... Возможно, всё началось с просьбы Гаоцзюня.

— А кто стоит за всем этим?

— Это...

В Зале Бохэ всем управляла, по всей видимости, она из придворных дам. Незримой рукой за ними тянул нити Бай Лэй. А ещё глубже — Чаоян. То, что Бай Лэй и Чаоян связаны, уже было установлено. Бай Лэй открылся сам — должно быть, нашёл это выгодным. Ради угрозы.

«Сиди смирно в Зале Йемин. Тогда я не отниму твою жизнь.»

Вот чем это было — угрозой. Если этот беспорядок обострится и вспыхнет бунт, это будет как с Учением Лунной Истины. Шоусюэ не избежит наказания.

Бай Лэй ненавидит У Лянь Няннян. Но чего хочет Чаоян?

Ему мешает Шоусюэ — или Супруга Ворона — как отцу Супруги Журавль?

— А-мэй?

Хуанян окликнула её, и Шоусюэ очнулась.

— Да. Мы ищем кого-то из придворных дам Зала Бохэ. Скорее всего, там.

— Понятно. Так или иначе — это Зал Бохэ. В таком случае нам придётся попросить Супругу Журавль уладить этот вопрос.

Хуанян мрачно вздохнула.

— Значит, тебе приходится беспокоиться и о таких вещах.

— Нельзя же беспокоить Его Величество по каждому поводу.

Внутренние дела гарема в основном находились в ведении старшей наложницы. Дело с поддельными амулетами было, конечно, нехорошо — однако пока это не дотягивало до того, чтобы привлекать Лэфанцзы. Расплывчатые верования, смута умов. Хуанян как хозяйке гарема следовало уладить ситуацию, прежде чем это перерастёт в серьёзный конфликт.

— Я поговорю с Супругой Журавль. Она молода, но прекрасно понимает, как устроен мир. Хотя внешне этого не показывает.

— Это верно...

При первой встрече Банся казалась Шоусюэ неуловимой, будто витающей в облаках. На деле же она была склонной к глубокому раздумью, обращенной внутрь себя, способной сочувствовать другим и понимать законы положения и приличия. Она не была наивным ребенком.

«Банся, возможно, кое-что знает.»

Но она едва ли заодно с Чаояном. Она ненавидела Бай Лэя всей душой — настолько, что бредила им в жару, когда мучилась от проклятия. Такое не сыграешь.

Постепенно в облике Банся, Бай Лэя и Чаояна всё отчетливее проступали подлинные черты.

— А-мэй, я так рада, что обратилась к вам за советом. Большое спасибо.

Хуанян ярко улыбнулась — её лицо почти освободилось от мрачной тени — и ушла.

———— ⊱✿⊰ ————

Вечером пришёл Гаоцзюнь.

— Правда ли, что ты ходила в Зал Шамэнь?

С порога — и сразу почти допрос. Шоусюэ растерялась.

— Да... Это было вчера.

— Почему ты вышла без разрешения? Нет, подожди — ты цела? Донесений о том, что что-то случилось, я не получал, но...

Похоже, он был взволнован. Его лицо оставалось спокойным и бесстрастным, но слова были на удивление бессвязными и невнятными.

— Я не понимаю, что ты пытаешься сказать. Успокойся. Выпей чаю.

Она никогда не думала, что наступит день, когда ей придётся говорить Гаоцзюню «успокойся». Тот, однако, безропотно взял чашку и выпил.

— ...Прости. Я волновался.

— О?

Удивленная его откровенными словами, Шоусюэ не нашла другого ответа.

— Нужно было заранее предупредить тебя остерегаться Ша Намай Чаояна. Я не думал, что он вызовет тебя в Зал Шамэнь.

«Будь осторожна с отцом.»

— Предупреждение пришло с другой стороны. Всё обошлось.

— С другой стороны?

— От Банся.

— ...Супруга Журавль?

— Я хотела сказать тебе. Чаоян и Бай Лэй связаны, но насколько Банся с ними заодно — неизвестно. Бай Лэя она ненавидит. Её чувства к отцу — смесь уважения и страха.

Чаоян был Шоусюэ неприятен, хотя она его ни разу не видела. Отец, обрекающий дочь на такое — уже этим всё сказано. Как бы сильно сама Банся ни любила его.

— ...Чаоян знает твой секрет. И скорее всего — секрет Супруги Вороны тоже.

Тихие слова Гаоцзюня заставили Шоусюэ нахмуриться.

— Я не знаю, откуда просочилась информация, но они настроены к тебе враждебно. Мне следовало предупредить тебя раньше. Хотя, похоже, они не торопились причинить тебе вред.

— Вред... в конечном счете причинен не был. Я ответила тем же.

— Ответила тем же?

Гаоцзюнь слабо улыбнулся. Шоусюэ почувствовала небольшое облегчение. Лучше так, чем слышать беспокойство.

— Мне лишь угрожали. Мол, сиди смирно. Только Бай Лэй, с Чаояном я не встречалась.

Тут она вспомнила.

— Зато столкнулась с теми, кто, похоже, приходится Банся братьями.

— Старший и третий сын Чаояна приехали вместе. Должно быть, они.

— А второй?

— Говорят, он остался в провинции Хэчжоу. Судя по всему, именно второй сын пользуется наибольшим доверием Чаояна.

— Наверняка, старшему сыну непросто.

— Ну, я полагаю, наследовать будет всё равно он... Но дела семьи Ша Намай сейчас не важны. Те двое что-нибудь говорили тебе? Что-нибудь сделали?

— Нет, ничего. Мельком столкнулись, и только. Кто я — они, похоже, не поняли. И Бай Лэя явно на дух не переносят.

— Это хорошо.

— Судя по их виду, Чаоян не втянул сыновей в свои дела. Действует в одиночку, через Бай Лэя.

— Хм...

Гаоцзюнь скрестил руки, задумался.

— Понятно, в одиночку…

— Ты всегда всё обдумываешь сам, и порой это раздражает, — вырвалось у Шоусюэ.

Гаоцзюнь поднял голову.

— Что?

— …Дважды не повторяю.

— Нет, я слышал. Понятно. Но я не думаю, что говорить вслух нужно непременно всё.

— Я и не говорила «всё». Это зависит от обстоятельств.

— ...Стоит ли мне сейчас говорить вслух?

Шоусюэ кивнула.

— Понял. Я думал о природе клана Ша Намай. В этой семье слово главы — закон. Как я говорил прежде, там сильно чтят старших. С другой стороны, это означает, что ответственность главы огромна. Он не может ошибиться в решениях, не может предать доверие семьи. И с младшими ни о чём не советуется. Должно быть, отец Чаояна был таким же. Поэтому и Чаоян ничего не говорит сыновьям. Он принимает решения сам. По крайней мере, так кажется.

— Понятно...

— Он действует ради клана Ша Намай. Если решит, что что-то идёт во вред семье, — меня, наверное, тоже предаст. Сейчас он говорит, что служит мне ради мира в семье.

— Служит тебе?

— То есть — может дойти и до того, чтобы убрать тебя.

«Вот оно что.»

Всё встало на места.

— Вот откуда это «сиди смирно».

— В его поступках есть непредсказуемость. Как в этот раз. Лучше не привлекать к себе слишком много внимания.

— Ты тоже говоришь мне сидеть смирно?

Шоусюэ слегка насупилась.

— Нет. Я имею в виду, тебе следует воздержаться от всего, что может привлечь внимание Чаояна...

— С какой стати я должна пытаться ему угодить?

Шоусюэ отвернулась. Она понимала, что говорит Гаоцзюнь. Понимала — но злилась. Голова принимала доводы, но чувства не унимались. Разум можно согнуть чувством как угодно.

— ...Я беспокоюсь о тебе.

В голосе Гаоцзюня звучало смешанное раздражение и растерянность. Было непонятно, был ли он сбит с толку словами Шоусюэ или собственным раздражением.

Она снова взглянула на Гаоцзюня. По его лицу всё стало ясно: это было второе.

Это было не лицо человека, сердитого на неё. Растерянный взгляд, обращенный к ней. Беспомощность. Дело было не в ней — он не знал, что делать с собственными чувствами. Шоусюэ поняла это совершенно отчетливо. Потому что сама была в том же положении. Непонятно, отчего чувства так владеют ею. Только с Гаоцзюнем — и ни с кем другим — она испытывала это смешанное, нераздельное состояние: и раздражение, и растерянность одновременно.

— ...Я понимаю. Мне и без того полагается вести себя смирно.

— Нет, я...

Он начал — и умолк.

— ...Я буду следить внимательно за движениями в Зале Шамэнь. Через полмесяца они покинут столицу. Когда Чаоян вернётся в Хэчжоу, действовать так грубо ему будет уже труднее.

Сказав это, Гаоцзюнь вышел из Зала Йемин поспешнее обычного.

Разговора о «Госпоже в Чёрных Одеяниях» так и не получилось — но Шоусюэ решила, что, скорее всего, ему уже доложили. Говорить об этом в обход Хуанян было неловко.

«Если появится что-то новое — тогда и расскажу», — подумала она.

Что это решение было ошибкой — ей предстояло понять очень скоро.

———— ⊱✿⊰ ————

Хуанян отправилась в Зал Бохэ в сопровождении придворных дам и евнухов. Живая изгородь из можжевельника окружала павильон, словно стража. В мелкой игольчатой листве прятались маленькие ягоды. За ней, словно облитые водой, переливались лазурью черепичные крыши. Украшения на коньках изображали журавлей с распростертыми крыльями; свисавшие ниже фонари были украшены тем же узором. Дворцовая стена вокруг была выбелена слюдой и слепила холодным блеском.

В воротах выстроились служанки и евнухи, встречая Хуанян поклоном. За ними ждала Супруга Журавль со своими придворными дамами. Она присела в поклоне — её юное лицо было, пожалуй, бледновато, и, словно желая скрыть это, она ярче обычного окрасила щеки и губы. Но от этого нездоровая бледность лишь проступала сильнее.

Хуанян провели в просторную залу главного павильона. Распахнутые двери открывали вид на сад. Тот самый сад гардений, куда Гаоцзюнь повелел пересадить цветы. Пухлые овальные плоды начинали чуть розоветь.

Увидев набухшие плоды, Хуанян была потрясена осознанием того, что она никогда не сможет иметь детей*, и ей показалось, будто холодный ветер пронзил её сердце. Не горе и не отчаяние — просто тихая осенняя грусть, пронизывающая насквозь.

[*Хуанян думает, что она «цветок, что не сможет принести плод».]

Придворная дама Супруги Журавль подала чай. По плывущему аромату Хуанян сразу угадала, что это самый лучший, такой же, какой подают императору. Осанка и обращение придворной дамы были безупречны, придраться было не к чему. Только к поясу у неё был подвешен чёрный декоративный шнур. Хуанян скользнула по нему взглядом и украдкой обвела взором других придворных дам у стены. Чёрный шнур был у каждой. Некоторые даже носили украшения в форме рыбы, как у Шоусюэ. На поясе самой Банся, сидевшей напротив, были только серебряные украшения — никакого чёрного шнура. Тёмно-зелёная рубаха с узором из летящих навстречу друг другу птиц, юбка в полоску — зеленовато-синюю с тёмно-фиолетовой. Должно быть, всё из шёлка Ша Намай. Мягкий блеск ткани был прекрасен.

Банся молчала. По обычаю, первой должна заговорить старшая по рангу.

— Прекрасный чай. Из провинции Учжоу?

Хуанян нейтрально начала разговор, и Банся тихо отозвалась:

— Да, цзецзе.

«Цзецзе» — обращение к старшей наложнице. Сама Банся пила горячую воду: говорила, что нехорошо себя чувствует.

— Вы похудели, не правда ли?

— Да, немного... Должно быть, летняя усталость — нет аппетита.

Банся держала чашку с водой в обеих руках, заглядывая в неё, будто что-то там высматривала. Что она видела там? Несмотря на худобу, лицо и пальцы у неё были одутловаты, будто припухшие.

— Вы близки с Супругой Вороной? Вы ведь ровесницы.

От неожиданного вопроса Банся подняла голову с растерянным видом. В такие моменты она выглядела моложе своих лет.

— Нет... мы не близки.

— Вам следует подружиться с ней. Она очень добрый человек.

— ...Я знаю.

— Вот как. Тогда нужно постараться не доставлять ей лишних хлопот.

Банся пристально смотрела на Хуанян.

— С ней что-то произошло?

— Я говорю так, чтобы ничего не произошло.

Взгляд Банся дрогнул в замешательстве — но смысл сказанного, похоже, дошёл до неё.

— Чего вы от меня ожидаете?

— Чтобы вы следили за порядком в Зале Бохэ. Держали узду, не давали уздечке соскочить. Вот в чём обязанность наложницы, принявшей под своё попечение павильон.

Банся слушала, не мигая. Она слегка кивнула.

— Понимаю. ...Вот как. Я замечала, что здесь у меня творится что-то неладное, но я почти не выхожу — и что происходит в других павильонах, не знала. Распространилось ли это и там?

— Распространяется по всему гарему.

Банся умолкла. Действительно ли она не знала — или знала и бездействовала — понять было невозможно.

— Прошу простить. Я поговорю об этом с теми, кто здесь.

— Рада, что вы поняли. Буду признательна.

Разговор вышел окольный — но если Банся всё поняла, то этого было достаточно. Хуанян поднялась, чтобы уйти.

— Подождите, пожалуйста, госпожа Супруга Утка.

Окликнула её не Банся. Это была одна из придворных дам в дальнем углу комнаты. На вид ей было не больше двадцати. Нежная, как скорлупа яйца, кожа, правильные черты лица, скромный вид.

Шагнув вперед, она произнесла умоляющим тоном:

— Госпожа Супруга Утка, вы пришли, чтобы укорить нас за почитание «Госпожи в Чёрных Одеяниях»?

С её пояса свисал чёрный декоративный шнур.

— Даже если вы госпожа Супруга Утка, разве упрекать нас за то, что у нас в сердце, не слишком? Мы вольны верить и поклоняться кому угодно.

Непоколебимая решимость служанки с её ясными, прозрачными глазами заставила Хуанян вздрогнуть и отступить на шаг назад.

Холодок прошёл по спине. Она не ожидала, что всё зашло так далеко.

— Дерзкая. Отойди.

Собственная придворная дама Хуанян выступила вперед, сузив глаза.

— Неужели непонятно, что госпожа Супруга Утка говорила с тобой самым мягким образом? Вы нарушаете порядок в гареме. Какую свободу вы, по-вашему, имеете, распространяя поддельные амулеты?

— Никаких поддельных амулетов нет. Вы пытаетесь подавить нашу веру такой ложью?

— Какая глупость...

— Глупость? — воскликнула другая придворная дама, постарше. — Это всё равно что оскорбить «Госпожу в Чёрных Одеяниях». Невежливы здесь вы.

— Именно, это ужасно!

Остальные придворные дамы подхватили возмущение наперебой. Голоса становились громче, накал нарастал. Придворная дама Хуанян почувствовала что-то неладное и невольно отступила назад.

«Это...»

Плохо. Хуанян взглянула на Банся. Та уже стояла — и смотрела на своих придворных дам в растерянности. Она тоже больше не могла их удержать.

Шагнув назад, Хуанян вздрогнула, почувствовав за спиной чьи-то тени. Обернулась — из внешней галереи в комнату заглядывали дворцовые служанки и евнухи. У каждого на поясе — чёрный шнур.

— Г-госпожа Хуанян...

Позади них растерянно топтались евнухи, пришедшие с Хуанян.

Придворные дамы Хуанян сбились к своей госпоже с побледневшими лицами.

— Супруга Утка, пожалуйста, откажитесь от своих слов.

Придворные дамы Супруги Журавль медленно приближались к Хуанян.

Её сердце застучало часто и гулко.

———— ⊱✿⊰ ————

Шоусюэ учила Исыху письму в Зале Йемин, когда в покои торопливо вбежала незваная гостья.

— С-Супруга Ворона!

Это была Цюаньнюй, придворная дама из Зала Бохэ. За ней следовали Вэнь Ин и Таньхай. Что-то случилось — Шоусюэ это почувствовала и поднялась.

— Что произошло?

— Госпожа, в Зале Бохэ, кажется, что-то неладно, — сказал Вэнь Ин. — С госпожой Супругой Уткой что-то случилось, но эта говорит невнятно.

— С Хуанян? Цюаньнюй, что там?

— Д-да...

Она тяжело дышала. Цзюцзю поднесла ей воды.

«Это уже было однажды», — подумала Шоусюэ. Тогда в опасности была Банся.

— Не Банся, а Хуанян? Хуанян пришла в Зал Бохэ?

Цюаньнюй кивнула. Хуанян — и Зал Бохэ. Догадка сложилась сама собой.

— Хуанян пошла к Банся из-за «Госпожи в Чёрных Одеяниях»?

— Да... И придворные дамы Зала Бохэ рассердились.

Цюаньнюй говорила, утирая пот.

— Рассердились... на Супругу Утку?

— Да. Это было жуткое зрелище. Я испугалась и незаметно выскользнула оттуда, чтобы сюда добежать. Вдруг с госпожой Супругой Уткой что-нибудь случится... Только вы можете их остановить, Супруга Ворона.

— Там же Банся.

Цюаньнюй горестно покачала головой.

— Её уже никто не слушает. Даже Лунюй.

Лунюй была старейшей из придворных дам. Прежде — ревностная последовательница Учения Восьми Истин; когда Банся слегла от проклятия, именно она растерялась больше всех. Именно она и благодарила Шоусюэ горячее прочих — за то, что та спасла Банся.

— ...Поняла. Я иду. Скорее.

Оставив Цзюцзю и Исыху в тревожном ожидании, Шоусюэ взяла Вэнь Ина и Таньхая и вышла из Зала Йемин.

———— ⊱✿⊰ ————

Когда Шоусюэ добралась до Зала Бохэ, у входа в покои дрались евнухи. Судя по всему, одни были из Зала Бохэ, другие — из Зала Юаньян. Она оставила их выяснять отношения и поднялась по ступеням. Раздался грохот разбивающейся посуды — и она бросилась внутрь.

Стол был опрокинут, чайные принадлежности разлетелись по полу. Рядом придворные дамы рвали друг друга за волосы и одежду. У всех были растрепаны волосы и разорваны платья. Они даже не заметили, что вошла Шоусюэ.

Снизу донесся тихий плач. Шоусюэ посмотрела вниз: у самых дверей на полу лежала Хуанян, а рядом сидела и плакала её придворная дама.

— Хуанян!

Шоусюэ торопливо опустилась на колени рядом.

— А-мэй? — слабо откликнулась та, поднимая голову.

Шоусюэ помогла ей сесть.

— Ты ранена?

— Нет, просто споткнулась и упала — со мной всё...

Но едва Хуанян шевельнула ногой, как лицо её скривилось. Похоже, вывихнула.

— Госпожа Хуанян пыталась уйти и оступилась, — всхлипнула молодая придворная дама. — Эти служанки кинулись к нам с такими страшными лицами...

— Это я не так повела разговор. Ошиблась в подходе. Не думала, что до такого дойдёт.

— Что вы, госпожа Хуанян...

— Это потом. Сначала уходите отсюда.

— Таньхай, — Шоусюэ обернулась. За спиной стояли Таньхай и Вэнь Ин.

— Отведи Хуанян в Зал Юаньян.

— Слушаюсь. — Таньхай без усилий поднял Хуанян на руки. — Госпожа Супруга Утка, позвольте.

Он вышел из комнаты. Проводив их взглядом, Шоусюэ шагнула вглубь комнаты.

— Прекратите, все!

Но её голос потонул в визге и грохоте потасовки. Так не выйдет. Дерущихся было человек десять. Шоусюэ решила начать с ближних, и схватила двух схлестнувшихся придворных дам, растаскивая их в стороны. Подозвала Вэнь Ина, и вдвоем они удержали каждую.

— Ах, Супруга Ворона...

Разнятые, придворные дамы словно очнулись — увидели Шоусюэ и смутились.

«Похоже, так и удастся всё унять», — подумала она. И в этот момент раздался пронзительный вопль: что-то вроде «Отпусти!» — и боковым зрением она заметила летящий в её сторону предмет.

Глухой удар. Тяжёлый, неприятный звук столкновения твёрдых вещей. Но удар пришёлся не в Шоусюэ. Рядом с ней на пол осел человек. Кровь капала и падала на доски.

Придворная дама метнула в сторону Шоусюэ чайник — а тот, кто заслонил её, успел раньше, чем Вэнь Ин, бросивший удерживаемую служанку, кинулся к своей госпоже.

— ...Вэй Цин.

Вэнь Ин вскрикнул от изумления. Это звучало невероятно.

Вэй Цин, прижав ладонь ко лбу, опустился на одно колено. Шоусюэ не могла пошевелиться — происходящее не укладывалось в голове.

«Он защитил меня? Меня?»

Вэй Цин? Почему?

— Все оставайтесь на месте.

Тихий, но торжественный, хорошо поставленный голос разнёсся по зале. В дверях стоял Гаоцзюнь. Придворные дамы охнули в замешательстве и рухнули лицом вниз. Один голос заглушил весь шум.

Гаоцзюнь медленно прошёл вперед и остановился рядом с Вэй Цином. Достал из-за пазухи платок, протянул ему. Коротко спросил:

— Глубоко?

— Нет.

Вэй Цин прижал платок ко лбу и поднялся, не взглянув на Шоусюэ.

Гаоцзюнь обвёл взглядом комнату. Зрелище было удручающее: мебель перевернута и разломана, придворные дамы — в разоренном виде.

— Супруга Журавль.

Гаоцзюнь позвал Банся. Шоусюэ только сейчас спохватилась, что той нигде не видно, и принялась искать глазами. В углу комнаты медленно поднялась из своего убежища съежившаяся фигурка. Банся. Бледная, с поникшей головой.

— Ты ранена?

— ...Нет.

— Есть что сказать в своё оправдание?

Банся безвольно подняла голову и слабо качнула ею.

— Нет. Это моя вина.

— Подожди... — Шоусюэ попыталась вмешаться, но Гаоцзюнь обернулся и остановил её взглядом.

— Я слышал от евнуха Супруги Утки, что произошло. Хорошо, что она не пострадала серьёзно.

Гаоцзюнь тихо обвёл взглядом придворных дам. В этой тишине угадывался обратный её смысл — холодный, режущий гнев, от которого хотелось съежиться. Воздух вокруг натянулся и отяжелел, как в зимний мороз. Шоусюэ вспомнила, что Гаоцзюнь лично вёл Северную гвардию, когда подавлял партию вдовствующей императрицы. В нём жила воинская сторона.

Придворные дамы дрожали, не смея поднять лица.

— Все поднимите глаза и посмотрите вокруг.

Осторожно, по одной, придворные дамы поднимали взгляды. Разгромленная комната, их собственный растерзанный вид — и в тишине послышался тихий стон.

— Устыдитесь того, что вы сделали.

Слов было немного. Придворные дамы поникли.

— О наказании будет объявлено позже.

Гаоцзюнь повернулся. Мельком взглянул на Шоусюэ.

В его взгляде мелькнуло что-то тёмное и мучительное — и исчезло.

— Супруга Ворона. Тебе тоже придётся понести ответственность.

Голос его прозвучал тихо, почти как вздох.

— Как и прочим — о твоём наказании будет объявлено отдельно.

Сказав это, Гаоцзюнь вышел из покоев. Вэй Цин последовал за ним, как тень. Шоусюэ безучастно смотрела на удаляющуюся фигуру.

Это было совсем не похоже на то чувство, которое она обычно испытывала, когда провожала его взглядом, уходящего из Зала Йемин.

Отныне во внутреннем дворце было запрещено носить чёрные украшения и одеяния. За единственным исключением — Супруги Вороны.

———— ⊱✿⊰ ————

Спустя несколько дней, вечером, Вэй Цин пришёл в Зал Йемин один. В комнате была лишь Шоусюэ. Белая повязка на его лбу была заметна даже в темноте — и от этого было больно даже смотреть.

— ...Как рана?

— Пустяковая. Я защитил вас только по приказу господина, так что, прошу, не беспокоитесь.

Его слова звучали пренебрежительно. Говорит ли он так по правде — или из заботы о ней? Нет, этот человек на такое не способен... Или всё же?

— Я пришёл передать вам слова господина.

Голос Вэй Цина был холоднее ночного воздуха.

— Слова...

— Отныне — до особого распоряжения — вам запрещается покидать Зал Йемин без дозволения.

Шоусюэ проглотила звук. Вот зачем он пришёл — объявить о наказании.

— Разумеется, вы — Супруга Ворона, пребывающая вне законов гарема, и не обязаны исполнять повеления господина. Однако...

— Понимаю. На этот раз я пожинаю то, что посеяла сама. Следовало принять меры раньше, следовало сказать Гаоцзюню. Да и вообще — я вышла за пределы того, что подобает Супруге Вороны.

Её подкупало то, как приятно быть нужной. Она говорила себе, что не может оставить людей в беде, — и упивалась радостью от того, что в ней нуждаются. Хотя и осознавала опасность.

— ...Я опасался этого давно.

В голосе Вэй Цина не было холода — скорее сдавленная тяжесть. Шоусюэ подняла взгляд.

— Прошу вас не привлекать к себе внимания. Это и в ваших же интересах.

Словно не желая смотреть на неё, Вэй Цин повернулся и вышел — так же бесшумно, как вошёл. Шоусюэ не стала выходить, чтобы проводить его.

«Наверное, и Гаоцзюнь теперь не придёт сюда, как прежде», — подумала она.

———— ⊱✿⊰ ————

Пока солнце было ещё высоко, Гаоцзюнь навестил Хуанян. Прошло несколько дней после беспорядков, и в гареме уже воцарилось прежнее спокойствие.

В Зале Юаньян Хуанян лежала на постели.

— О, Ваше Величество!

Она попыталась подняться, но Гаоцзюнь остановил её.

— Лежи. Как твоя нога?

— Уже совсем не болит. Все сильно беспокоятся, так что я лежу и маюсь от скуки.

С помощью придворной дамы Хуанян медленно поднялась и села лицом к Гаоцзюню.

— На этот раз я сделала неверный шаг. Хотела уладить всё прежде, чем разгорится — и сама же дала повод. Стыдно. Нужно было заранее хорошенько наставить и своих придворных дам — чтобы сохраняли спокойствие.

— Тебя ловко использовали. Другая сторона выжидала удобного момента. Когда одна из придворных дам выступила против тебя — воспользовались этим, чтобы разжечь остальных.

— Другая сторона, вы говорите?..

— Была там одна, постарше. Старейшая из придворных дам, по имени Лунюй.

— Да, — Хуанян приподняла взгляд, будто припоминая. — Действительно, первой заговорила молодая придворная дама. Но следом та, постарше, объявила, что «Госпожу в Чёрных Одеяниях» оскорбили, и принялась обвинять — а остальные поддержали.

— Лунюй была старшей над придворными дамами, и среди них её слово весило больше, чем слово молодой Супруги Журавль. Ей ничего не стоило бы успокоить и унять их — но она поступила наоборот и раздула пламя.

— Теперь эта женщина…

— Приняла яд прежде, чем Лэфанцзы успело приступить к дознанию. Оставила письмо, где взяла всю вину на себя.

Хуанян опустила брови с болезненным видом.

— Значит, и поддельные амулеты — тоже она?

— Так написано. Причиной она называет желание умножить число почитателей «Госпожи в Чёрных Одеяниях», а не корысть и не желание посеять смуту. Мол, увидела амулет у одной из придворных дам, сама списала его по образцу и велела евнуху продавать по всему гарему.

Однако по тому, что Шоусюэ сообщила на дознании Лэфанцзы, почерк на поддельных амулетах совпадал с почерком Бай Лэя. Источником амулетов был он — Лунюй их получала и распространяла в гареме. Она же подослала придворную даму с приглашением для Шоусюэ в Зал Шамэнь.

Что за всем этим стоит Чаоян — было очевидно. Но Лунюй взяла все грехи на себя и умерла. После её смерти доказать связь с Чаояном стало почти невозможно.

Было очевидно, что кто-то неизбежно будет наказан как зачинщик беспорядков, поэтому всё должно было быть решено заранее. Слаженность, с которой были приготовлены яд и письмо, говорила сама за себя.

— Как поживает Супруга Ворона?

— Сидит в Зале Йемин.

— Ох...

Хуанян посмотрела с сочувствием.

— Она же ни в чём не виновата.

Это была правда. И подчиняться приказу Гаоцзюня Шоусюэ не была обязана. Но она сама сказала: «Я пожинаю то, что посеяла» — и затворилась в Зале Йемин.

Что же следовало сделать?

Подстрекательницей была Лунюй — но она одна не смогла бы устроить такой хаос. Само существование Супруги Вороны было изначальным поводом. А усилило это то, что Шоусюэ не умела отказывать тем, кто к ней обращался.

Незримое предостережение Чаояна пронзило его сердце. Даже без вмешательства Чаояна эта ситуация рано или поздно бы произошла. Он лишь ускорил это, показал наглядно. Этот хаос и был его предостережением.

На этот раз обошлось малым — но что будет, если однажды используют не только то, что она Супруга Ворона, но и то, что она дитя прежней династии? Если не принять меры теперь, может случиться нечто куда худшее — вот что Чаоян давал понять между строк.

— Как Супруга Журавль? Как её здоровье?

— Ранений нет, но...

— Она нездорова, не так ли?

— Да... Это уже давно. И сейчас не лучше. Потеря Лунюй тоже сказывается.

— Что будет с людьми из Зала Бохэ?

— Ещё не решено. Поскольку Лунюй приняла вину и умерла, мы обсуждаем, как поступить с придворными дамами и с Супругой Журавль.

— Возможно, с решением о наказании стоит повременить.

— Почему?

— Может случиться так, что придётся объявить помилование.

Гаоцзюнь удивился, но Хуанян лишь слегка улыбнулась.

И действительно — вскоре всё вышло так, как она предсказала: в честь некоего радостного события придворные дамы были помилованы.

———— ⊱✿⊰ ————

Банся стояла на террасе Зала Шамэнь, глядя на пруд. Солнечный свет слепил в зеркале стоячей воды.

— Бай Лэй уже сбежал?

Она обратилась к отцу — Чаоян сидел сзади в кресле с чашкой чая.

— ...Никакого Бай Лэя здесь никогда не было. Был прорицатель с острова Югуо по имени Юйянь — тот гостил здесь некоторое время.

Банся сжала руки и обернулась к отцу.

— Лунюй умерла. Хотя бы её тело отправьте в Хэчжоу. У Лунюй есть дети.

— Тело преступницы вывозить отсюда нельзя. По законам гарема её похоронят здесь.

— Это вы сделали из неё преступницу!

Лицо Чаояна не дрогнуло.

— ...Лунюй знала, что делает. Неужели не понимаешь, что твои нынешние слова попирают её последнюю волю?

— Не понимаю. Она не совершила ничего, что заслуживало бы смерти. Разве не ради того, чтобы защитить вас, ей пришлось умереть?

— Не меня. Ради Ша Намай.

Что-то надломилось в Банся.

— Снова и снова — ради Ша Намай, ради Ша Намай... Неужели для отца нет ничего дороже этого?

Чаоян впервые взглянул на неё с удивленным недоумением.

— Я глава клана Ша Намай. Как иначе?

— Ради Ша Намай вы обрекаете на смерть людей Ша Намай. Разве это не безумие?

Морщины на лбу Чаояна стали глубже. Он явно был недоволен.

— Бывает, что ради семьи должен погибнуть один человек. Так клан Ша Намай выживал испокон веков.

— Да. Именно так всегда и было в клане Ша Намай. С самого начала. Ради семьи вы готовы пожертвовать даже младшей дочерью, не правда ли?

Лицо Чаояна помрачнело. Такого она прежде никогда не видела. Банся вообще никогда не видела, чтобы отец проявлял чувства.

— Не готов. Вот почему...

— Вот почему вы научились жертвовать чужими дочерьми вместо своей. Вот что значит — ради семьи?

— Я дал тебе выбор.

Голос Чаояна стал холодным и тяжёлым.

— Если ты не хотела, чтобы пострадала чужая девушка, — тогда нужно было в тот раз выбрать смерть самой.

Банся затаила дыхание. Губы задрожали.

«Этот человек...»

— Я от всего сердца проклинаю то, что родилась дочерью Ша Намай.

Её глаза наполнились слезами. Голос дрожал.

— Отныне я не стану слушаться вас ни в чём. И видеть вас больше не желаю. Это наша последняя встреча.

Чаоян произнес одно имя. Это было настоящее имя Банся — то, что знали лишь она сама и он.

— Ты — из Ша Намай. От этого не уйти. Ни тебе, ни мне.

— Нет. Я больше не хочу. Ша Намай — это...

— ...

Чаоян что-то пробормотал, но Банся не расслышала.

— Что вы сказали, отец?

— Ты тоже оказалась другой.

Это был мрачный, скорбный голос, словно доносившийся откуда-то издалека.

— Что?

— Никто не понимает. Никто не ведает. Моего греха.

Внезапно лицо отца стало для Банся непонятным — словно он стоял против света. Она смотрела — и не видела. Нет, скорее — он вдруг показался ей совершенно чужим человеком.

«Как много я на самом деле знаю об отце?» — подумала она. Наверное, ничего. Каким путем шёл этот человек? От чего отрекался? Что выпускал из рук?

— Отец...

Вдруг голова у Банся пошла кругом. Ноги похолодели снизу, кровь отхлынула от лица. Ей стало дурно. «Нет, только не это» — она попыталась напрячь ноги, но тело качнулось.

«Я падаю.»

Она инстинктивно сжалась — и провалилась в темноту, словно в омут.

Банся очнулась от голоса, звавшего её.

— Сестрёнка, ты проснулась.

— Дурак... Врач же велел ей отдыхать.

Голоса братьев. Она повернула голову: рядом были Чэнь и Аян. Банся лежала на постели в незнакомой комнате.

— Это покои в Зале Шамэнь. Ты упала в обморок. Помнишь?

Старший брат Чэнь говорил, нахмурив брови от беспокойства. Хотя он всегда так выглядел.

— Помню... Простите, мне вдруг стало плохо.

При этих словах Аян начал коситься на Чэня с видом человека, который хочет что-то сказать. Чэнь полностью проигнорировал его.

— Слушай, ну скажи, ты понимаешь, да?

— Не сейчас. Потом.

Чэнь попытался его унять, но на этот раз Аян уже сам не обратил на него внимания.

— Врач тебя осмотрел, и оказалось, что ты...

— Я беременна?

Банся спросила прежде, чем он успел договорить. Аян скривился — наполовину разочарованно, наполовину с облегчением.

— Ты уже знала?

— Не была уверена… Я ещё не показывалась врачу, просто было предчувствие.

— Отец говорил, что ему не докладывали, — заметил Чэнь.

— Я же сказала, что не успела пригласить врача. Только посоветовалась с одной придворной дамой.

— С Лунюй?

— Нет. Если ей сказать — значит, сразу всё дошло бы до отца. Всегда так было.

— ...Вот почему отец не знал.

— Я больше не стану слушаться отца.

Банся вдруг почувствовала что-то похожее на ясность — лёгкость и открытость.

— Я ему так же сказала.

Оба её брата выглядели потрясёнными. С таким выражением лица они были удивительно похожи.

— Этого отец никогда не допустит.

— ...Отца это не волнует, — разошлись во мнениях Чэнь и Аян.

— Он просто бросит тебя. Ты понимаешь?

— Бросит? Чэнь-сюн, она же носит дитя Его Величества. Ни за что не бросит.

— Я о душевном.

Банся сложила руки на груди.

— Я тоже попробую бросить его. А потом — посмотреть на отца заново.

Чэнь и Аян переглянулись.

— Я знаю только нынешнего отца. Нет — и нынешнего-то, по правде, почти не знаю. Скажи, старший брат. У отца ведь тоже была младшая сестра?

— Да... да, должно быть. Я тоже мало что знаю об этом.

Чэнь ответил нерешительно.

— Мне хочется узнать, каким был отец прежде. Наверное, отец...

«...страдает.»

Банся закрыла глаза и снова открыла.

«Вот что мне хочется понять.»

Она прищурилась. Комната была залита ярким солнечным светом.

Она думала, что гниет заживо внутри кокона. Но сейчас ей казалось, что она прорвала оболочку куколки, выбралась из кокона — и наконец коснулась внешнего света.

———— ⊱✿⊰ ————

В одеянии евнуха Шоусюэ тайком покинула Зал Йемин в сопровождении одного Вэнь Ина — Гаоцзюнь вызвал её.

«Жду в Управлении Дунгуань.»

Это всё, что было написано.

В Управлении Дунгуань её встретили фанся.

Гаоцзюнь уже ждал. Вэй Цин стоял перед дверью комнаты, куда проводили Шоусюэ. Он даже не взглянул на неё — лишь поклонился, как было положено.

Оставив Вэнь Ина у дверей, Шоусюэ вошла внутрь. Там был не только Гаоцзюнь — в комнате были и Цяньли, и Фэн Иханг.

Все трое сидели вокруг стола, и Шоусюэ присоединилась к ним. Гаоцзюнь сидел напротив.

Она не виделась с ним со времени беспорядков.

Шоусюэ на мгновение опустила взгляд. Смотреть на Гаоцзюня было почему-то страшно. В памяти стояла та холодная тяжесть, с которой он вошёл тогда в покои Зала Бохэ. Но вечно сидеть с опущенной головой тоже было нельзя. Шоусюэ медленно подняла голову.

Гаоцзюнь смотрел прямо на неё. Тихий, невозмутимый взгляд — точно такой же, как при первой встрече.

«Почему он не изменился?»

Это потрясло Шоусюэ сильнее, чем она сама могла понять. Но отвести взгляд она не смогла.

Этот случай заставил её ясно осознать шаткость собственного существования. Как ужасно — когда твой образ раздувается и растёт отдельно от тебя самой. На этот раз обошлось мелкой стычкой в гареме. Но случись нечто похожее снова — никто не знает, чем это могло закончиться.

Вот почему она была уверена, что Гаоцзюнь не сможет обращаться с ней по-прежнему. Он протянул ей руку — и именно поэтому, должно быть, особенно остро чувствует её тяжесть.

Но его взгляд не изменился.

— Я думал эти дни — что же будет лучшим выходом.

Гаоцзюнь заговорил тихо.

— Я не сожалею о том, что решил спасти тебя. И не изменю своего решения. Я прекрасно осознаю опасность, которую представляет собой Супруга Ворона. Владычица Зимы, ритуальный правитель — тот, кто собирает вокруг себя веру, — это естественно. Заточить такое существо в гареме само по себе было ошибкой. Не так просто устранить её, если она опасна. И уж тем более нельзя закрыть всё крышкой и сделать вид, что ничего нет, как сейчас. Нужно распутать сплетенные нити у самого корня. Ни насильственно обрубать их, ни отказываться от поиска пути — я не стану. Потому что иначе ничего не разрешится.

Шоусюэ ни на секунду не отводила взгляда от его глаз. Конечно, у него были сомнения — не может быть, чтобы их не было. Чем меньше сожаления, тем больше боли. И всё же Гаоцзюнь решил искать путь вместе с ней, а не просто скрывать это.

Даже не зная, насколько труден этот путь.

— Прежде всего, мы должны исправить ошибку Сян Цян.

Гаоцзюнь продолжал спокойно, как будто говорил о чём-то самом обычном. Он всегда говорил так, будто ничего не произошло, независимо от ситуации.

Ошибка Сян Цян. То есть, заточение У Лянь Няннян.

— Для этого нужно найти вторую половину У Лянь Няннян. Способна на это только Супруга Ворона — и именно поэтому Сян Цян создала заклятие, лишившее её возможности выйти за пределы дворца. Следовательно, мы должны сломать это заклятие. Я спрашивал у Фэн Иханга, возможно ли это.

Гаоцзюнь взглянул на Фэна. Тот встрепенулся.

— В теории шаманского искусства не существует заклятия, разрушить которое было бы невозможно. Потому что заклятие — это «связывание». Например, мы завязываем нити, образуя заклятие. Или сгибаем лозу и стягиваем её в кольцо. Всё, что завязано, — развязывается. Прореха непременно возникает. Сян Цян же...

Фэн переплел пальцы.

— Заклятие было создано с помощью пальцев. Его тоже можно развязать. Пальцы погребены в девяти воротах — то есть узлов ровно девять.

— Значит, нужно развязывать один за другим? — спросил Цяньли.

— Нет, — Фэн покачал головой. — Если развязывать по одному, то когда берёшься за следующий — предыдущий затягивается снова. Потому в одиночку это заклятие не сломить. Оно так и устроено: чтобы Супруга Ворона не смогла справиться одна.

— То есть, — сказал Гаоцзюнь, — если не в одиночку — справиться можно?

— Здесь применена техника взаимного восполнения. Когда один узел развязывают — остальные его подхватывают, восполняя брешь. Все девять поддерживают друг друга, не давая заклятию рассыпаться. Поскольку узлов девять — каждые три восполняют друг друга. Значит, три узла нужно развязать одновременно. Иными словами, чтобы сломить это заклятие...

— Трое, — произнесла Шоусюэ. — Нужно трое?

— Именно так. И каждый из троих должен обладать силой, достаточной, чтобы сломить заклятие Сян Цян. Прежде, даже если Супруга Ворона и хотела разрушить этот барьер — собрать троих было почти невозможно. Под надзором шаманов привлечь столь сильных союзников было невозможно.

— Трое, включая Супругу Ворону? — уточнил Цяньли. — Тогда вы и ещё один.

— Один... — тихо повторила Шоусюэ.

— В столице больше нет шаманов, — сказал Фэн с мрачным видом. — При позапрошлом государе все разбежались. Как и где искать — ума не приложу...

— Даже если объявить поиск указом — вряд ли кто откликнется. Сочтут за ловушку.

Гаоцзюнь скрестил руки.

— Остаётся только тщательно поискать в провинциях.

Шоусюэ умолкла. Нужен всего один могущественный шаман. Едва она это услышала, перед ней сразу возник один человек. Но нет. Этот человек ей не поможет. Он насылал на неё проклятия — и снимать их не стал бы никогда.

Одноглазый шаман — Бай Лэй.

В её сознании мелькнул образ глубокого синего океана и разбивающихся белых волн, а затем исчез.

———— ⊱✿⊰ ————

Глубоко — в самой глубокой глубине — лежу я в ночной тишине на дне и жду.

Жду дня, когда я вернусь к себе.

Том 5

Глава 1 - Женщина с улыбкой

Этой осенью весь императорский дворец гудел от радостных известий, словно улей: наложницы императора понесли.

И не одна — сразу двое, одна за другой.

Едва новость о беременности Супруги Журавль облетела гарем, как вскоре выяснилось, что Госпожа Ласточка тоже носит дитя. Банся, Супруга Журавль, была дочерью могущественного клана Ша Намай из провинции Хэчжоу; Хуанин же, Госпожа Ласточка, — дочерью именитого рода Чан.

Эти радостные вести дошли и до Зала Йемин.

— Его Величество действует безупречно, — заметил Таньхай, телохранитель Шоусюэ.

— «Безупречно» — это как? — спросила Шоусюэ.

— Он понимает, что такое равновесие.

— Равновесие… значит, умеет сохранять баланс?

На её вопрос, о каком балансе речь, последовал ответ:

— О балансе сил при дворе.

В политике Шоусюэ совершенно не разбиралась. Таньхай же, неизвестно откуда черпавший сведения, был осведомлен о происходящем за стенами гарема не хуже иного придворного.

— После злодеяний вдовствующей императрицы все держатся настороже — и в делах наложниц, и в отношении их родственных кланов. Клан Ша Намай — влиятельный род из провинции, они далеки от власти. Род Чан — старинная знатная семья, связанная с фракцией Юнь. Однако, несмотря на богатую историю, у этой семьи нет большого влияния, а её глава — человек смирный. По сравнению с прежним первым министром он безобиден, как щенок.

Прежний первый министр Юнь Юндэ был человеком, который помог Гаоцзюню взойти на престол.

— Стало быть, ты именуешь его «безупречным» по той лишь причине, что понесли наложницы обоих лагерей — и принадлежащая к фракции Юнь, и чуждая ей, — да притом обе без назойливых родственников?

— Ну да. После того как дело с вдовствующей императрицей было улажено, я ожидал подобного события. Его Величество ничего не упускает.

Таньхай от души рассмеялся.

— Он попросту усерден — и более ничего, — только и сказала Шоусюэ.

Должно быть, их взгляды на эту ситуацию расходились. Шоусюэ не считала Гаоцзюня столь искусным, чтобы он заслуживал звания «безупречный». Однако она понимала: он и в самом деле прилагает немалые усилия ради равновесия — именно так, как говорил Таньхай. Вот только никогда не выдавал этого ни словом, ни лицом.

— «Безупречный»! — скривилась Цзюцзю. — Это звучит так, будто Его Величество бессердечный хладнокровный человек. Дитя — это дар небес. Желать его — одно; получить — совсем другое.

— Это тоже верно… — ответил Таньхай, поглядев на Цзюцзю с нескрываемым удивлением. — Ты что-то в последнее время не в духе, Цзюцзю.

— Вовсе нет.

— А вот и да. Хватит срывать злость на мне.

— Никакой злости нет. Я уже попросила Исыху передать господину Вэнь Ину, что братец Таньхай снова бездельничает и болтает.

Таньхай скривился, и в тот же миг на порог покоев легла тень. Беззвучно появился Вэнь Ин. Он тоже состоял евнухом-телохранителем при Шоусюэ. Опустившись перед ней на колено и совершив надлежащий поклон, он обратил на Таньхая холодный взгляд.

— Таньхай. Не вынуждай повторять одно и то же. Исполняй свой долг.

— Так ведь сейчас в Зал Йемин никто не является, да и госпожа не выходит никуда. Мне скучно.

Вэнь Ин не ответил — лишь молча смотрел на Таньхая. У него было красивое лицо, и от этого его холодный взгляд приобретал особую, пронизывающую силу.

Для Таньхая молчание было невыносимее всяких слов, и он нехотя последовал за Вэнь Ином, покидая покои. Как только Таньхай ушёл, в комнате воцарилась тишина — такая плотная, что, казалось, и сам воздух потемнел.

— Братец Таньхай, конечно, шумный, но, может, он просто пытается так развеселить госпожу, — сказал Цзюцзю. — Хотя, скорее, ему просто хочется бездельничать.

— Развлечь меня? Мне вовсе не скучно.

— Но...

Цзюцзю нахмурила брови и обвела взглядом комнату.

— Здесь так тихо... Разве вам не одиноко, госпожа?

В последнее время в Зале Йемин и в самом деле царила глубокая тишина. Никто не приходил искать помощи у Супруги Вороны. Шоусюэ и сама не выходила из покоев. Всё, как и говорил Таньхай.

Вслед за беспорядками, учиненными из-за чрезмерного поклонения Супруге Вороне, — шумом вокруг «Госпожи в Тёмных Одеяниях», — Шоусюэ затворилась в Зале Йемин. Впрочем, даже без наказания от Гаоцзюня, запрещающего ей покидать покои без разрешения, она и сама бы так поступила.

Супруга Ворона — Владычица Зимы, избранная богиней У Лянь Няннян. Некогда существовали двое государей: Владычица Зимы — царь-жрец, служащий богам, и Владыка Лета — светский царь, вершащий дела правления; оба совместно управляли страной. Однако Владыка Лета убил Владычицу Зимы, наступили долгие годы смуты, и первый император династии Луань, объединивший страну, спрятал Владычицу Зимы в глубинах гарема, сделав из неё Супругу Ворону. Говорят, причиной тому был страх — страх перед новой смутой.

«Супруга Ворона пребывает в одиночестве».

Этот наказ, который Ли Нян столько раз повторяла ей, засел в сердце глубокой занозой. Шоусюэ ошиблась. Она, сама того не замечая, начала упиваться тем, что люди стали на неё полагаться.

Видя, что недавние потрясения вызвали гнев императора, обитатели гарема перестали являться в Зал Йемин. И всё же рядом с Шоусюэ оставались Цзюцзю и другие.

Она не станет отбрасывать то, что уже держит в руках — теперь уж точно нет. Так она решила.

Гаоцзюнь сказал, запутанные нити нужно распутать с самого корня.

«Владычица Зимы, ритуальный правитель — тот, кто собирает вокруг себя веру, — это естественно. Заточить такое существо в гареме само по себе было ошибкой».

«Нужно распутать сплетенные нити у самого корня. Ни насильственно обрубать их, ни отказываться от поиска пути — я не стану. Потому что иначе ничего не разрешится».

Путь, избранный Гаоцзюнем, был, пожалуй, самым трудным из всех.

Исправить ошибку первой Супруги Вороны — Сян Цян.

А именно — освободить У Лянь Няннян, заточенную Сян Цян внутри Супруги Вороны. Для этого необходимо найти утраченную половину тела богини — ту, что ушла на морское дно в битве с богом-черепахой.

Чтобы найти её, Супруга Ворона должна выйти за пределы императорского дворца, а для этого сперва нужно разрушить барьерные чары Сян Цян... Что делать — ясно, однако исполнить это весьма нелегко.

Шоусюэ вздохнула, тень вечерних сумерек легла на её лицо. Цзюцзю зажгла фонарь. Мягкий свет озарил её щеки; в тёмных, широко открытых глазах отразился огонь. Глядя на Цзюцзю, Шоусюэ чувствовала, как сердце обретает покой.

«Должно быть, именно это и называется покоем», — думала Шоусюэ. Ей хотелось однажды спросить об этом у Гаоцзюня.

— Что же вы думаете на самом деле, госпожа? — произнесла Цзюцзю, не отрывая взгляда от фонаря.

— О чём речь?

— О том, что наложницы понесли...

Не вполне понимая, о чём её спрашивают, Шоусюэ слегка склонила голову набок.

— В словах Таньхая, вероятно, есть доля правды. Гаоцзюнь и впрямь склонен слишком много раздумывать над каждой малостью. Заботится о других сверх меры — а ведь это отнюдь не всегда приводит к благому исходу.

— Да... да, конечно, но...

— Наследник нужен как можно раньше — в том нет сомнений. Хуже всего, если наследный принц родится под старость императора: после его смерти власть неминуемо окажется в руках вдовствующей императрицы и её родственников.

— Я не об этих сложностях...

— Тогда о чём же?

Разговоры о беременности и наследниках были столь далеки от положения Шоусюэ, что, честно говоря, никаких особых чувств она на сей счёт не испытывала.

— О Супруге Журавль или о Госпоже Ласточке... что вы о них думаете...

— Судя по письмам, Банся нынче чувствует себя хорошо. И дитя в её утробе, похоже, растёт благополучно. Вот за Госпожу Ласточку я тревожусь — Таньхай говорил, что ей нездоровится.

Поскольку Шоусюэ сама отказывалась принимать гостей, Банся часто присылала письма. Прежде написанные чопорным, жёстким слогом, теперь они были полны свободы и тихого ликования — с какой-то светлостью, будто что-то в ней разрешилось и отпустило. Эта перемена неизменно удивляла Шоусюэ.

Чан Хуанин же, Госпожа Ласточка, — та, насколько помнила Шоусюэ, была старше Гаоцзюня, — и всё же, выросши в затворничестве, она и по сей день сохраняла облик хрупкой юной девы. Шоусюэ вспомнила, как та испугалась при виде Супруги Вороны. «Неужели она станет матерью?» — думала Шоусюэ с лёгким удивлением.

— Правда?

На лице Цзюцзю отразилось сложное чувство — и растерянность, и облегчение разом.

— Значит, госпожа вовсе не удручена этой новостью?

— Нет.

Шоусюэ недоуменно подумала: «С чего бы мне унывать из-за чужой беременности?» — однако, видно, своей задумчивостью она успела встревожить Цзюцзю.

— Никакой тоски нет и в помине.

— Вот и хорошо.

Однако на лице Цзюцзю всё же оставался след едва заметного беспокойства.

О том, что именно тревожило Цзюцзю, Шоусюэ суждено было узнать лишь много позже.

———— ⊱✿⊰ ————

Посреди ночи Шоусюэ вдруг подняла голову. В тот же миг Синсин забил крыльями и забеспокоился. Кто-то был поблизости — она это почувствовала.

«Кто же это?»

В зале Йемин давно не было гостей.

«Если кто и явился — Вэнь Ин или Таньхай наверняка прогонят...»

— Госпожа, — донёсся из-за дверей голос Вэнь Ина.

— Гость?

— Придворная дама Госпожи Ласточки.

Шоусюэ задумалась. Вэнь Ин не делает ничего без причины. Раз он пропустил гостью — значит, это дело, в котором он сам не вправе принять решение. Не оставляло её и беспокойство о том, что пришла придворная дама беременной Госпожи Ласточки.

— Выслушаю — и только.

С этими словами Шоусюэ плавным движением подняла руку. Стоило ей перевернуть ладонь — и дверь распахнулась, будто невидимая нить потянула её за собой. Холодный ночной воздух скользнул в покои. Из темноты показался силуэт Вэнь Ина. За его спиной стояла немолодая придворная дама с бледным лицом — Шоусюэ узнала её: она видела эту женщину в Зале Фэйянь. Судя по возрасту, та служила Чан Хуанин с давних пор.

— Вэнь Ин уже предупредил тебя: ныне я просьб не принимаю.

— Это касается госпожи Хуанин, а, значит, и ребёнка Его Величества. Молю вас, выслушайте меня.

Придворная дама опустилась на колени и в полном отчаянии склонилась перед Шоусюэ.

— ...Что мне за дело до судьбы нерожденного дитя?

Слова прозвучали резко, и на лице придворной дамы проступило разочарование. Шоусюэ отвела взгляд:

— Покуда сядь вон там и поведай обо всём.

— Знаете ли вы, что госпожа Хуанин вскоре получит титул Супруги Сороки?

Придворная дама с уставшим лицом начала говорить. Была бы здесь Цзюцзю — предложила бы ей чаю, но она уже давно спала.

— Я не знала. Это в награду за беременность?

Ранги наложниц шли в таком порядке: Супруга Утка, Супруга Сорока, Супруга Журавль — и после них Госпожа Ласточка. Она занимала особое положение: единственная из наложниц, Госпожа Ласточка имела собственный отдельный павильон, хотя и не носила титула Супруги. Зал Фэйянь располагался ближе всего к Залу Йемин.

— Разговоры об этом велись ещё давно — после гибели Супруги Сороки. Ныне же, с этой беременностью, всё решилось окончательно.

Супруга Сорока погибла при трагических обстоятельствах. Всякий раз, вспоминая об этом, Шоусюэ не могла отогнать сожаления.

— Стало быть, Супруга Журавль остаётся на прежнем месте, а Госпожа Ласточка становится Супругой Сорокой... Хм.

За этим, верно, скрывались свои расчёты и соображения Гаоцзюня.

— Как ни рассуди — вести радостные. И беременность, и возвышение в ранге.

— Это так, однако...

Лицо придворной дамы оставалось мрачным — совсем не таким, каким бывает лицо у той, чья госпожа ждет счастливого события.

— Госпожа Хуанин говорит, что не желает становиться Супругой Сорокой.

— Вот как? — Шоусюэ слегка склонила голову. — Отчего же?

— Она не желает переезжать в Зал Цюэфэй.

— ...Так пусть в Зале Фэйянь и остаётся.

— Это невозможно. Его Величество жалует ей этот титул.

— Тогда пусть переезжает.

— Она этого не хочет...

Шоусюэ почувствовала, как это дело начинает её тяготить.

— Выходит, она попросту своевольничает?

— Будь это обычный каприз, мы бы и сами сумели её уговорить. Но от жалобы госпожи Хуанин нельзя отмахнуться как от обыкновенного своеволия.

— То есть?..

— Она говорит, что Зал Цюэфэй — нечистое место.

Шоусюэ опустила взгляд. «Вот оно что».

— Госпожа Ласточка всегда имела робкий нрав?

— Да, госпожа. Более всякого другого.

— И потому не желает жить в зале, где умерла Супруга Сорока.

Придворная дама кивнула.

— Однако ж и в Зале Фэйянь, и в иных дворцах тоже случались смерти.

Придворная дама снова кивнула.

— Мы ей так и говорили: если думать о таком, то получится, что нигде жить нельзя.

— И всё равно не помогает?

— Госпожа Хуанин была немного знакома с Супругой Сорокой — возможно, поэтому она так боится. Одно дело, когда умирает чужой человек, и совсем другое — когда кто-то знакомый…

Что ж, в этом есть своя правда. Шоусюэ задумалась.

— Коли так страшится — тут уж ничего не поделать. Принуждать к переезду поперёк воли — едва ли на пользу ребёнку в утробе. Хотя я в этом не сведуща.

— Вот именно, госпожа. Мы и сами тревожимся: как бы не навредило ребёнку.

— И чего же ты хочешь от меня? Я не повитуха.

Придворная дама кивнула — словно это разумелось само собой.

— Если Супруга Ворона очистит Зал Цюэфэй от скверны, госпожа Хуанин успокоится.

— ...В Зале Цюэфэй никакой скверны нет.

— И всё же — если будет совершен подобающий ритуал, госпожа Хуанин примирится с переездом.

— Я не уличный прорицатель и не шаманка на рынке. За подобием обряда обращайся к ним.

Шоусюэ не скрывала недовольства, однако придворная дама и бровью не повела.

— Нужна именно Супруга Ворона — и никто иной.

В этом сквозили гордость и надменность, свойственные не простой дворцовой служанке, но придворной даме на службе у дочери именитого рода.

— Ничего не желаю слышать. Обратись к другим.

Как бы то ни было, Шоусюэ было запрещено выходить. Отправиться в Зал Цюэфэй ради обряда очищения она не могла.

— Госпожа Хуанин с трудом сходится с людьми, однако к Супруге Вороне, как ни странно, питает искреннюю привязанность. Если Супруга Ворона очистит Зал Цюэфэй, остальное я беру на себя и уговорю её. В конечном счёте госпожа всегда меня слушает.

Придворная дама горделиво выпрямилась. Шоусюэ вдруг подумала: «А не тяготится ли Хуанин и этой своей служанкой?»

— ...Я не могу покинуть Зал Йемин.

— Это мне известно. Стало быть, нужно всего лишь получить дозволения Его Величества? Речь идет о судьбе ребёнка Его Величества, будьте уверены, госпожа Хуанин сама попросит о дозволении. Если объяснить, что нужно очистить Зал Цюэфэй ради благополучных родов, Его Величество возражать не станет.

Придворная дама была настойчивой — что бы ей ни говорили, она не отступала. В конце концов Шоусюэ сдалась и позволила себя уговорить — отчасти из-за сочувствия к Хуанин, вынужденной иметь рядом такую служанку.

———— ⊱✿⊰ ————

— Значит, вы всё же решили исполнить просьбу Госпожи Ласточки?

На следующий день Таньхай, услышав эту историю, отреагировал с нескрываемым изумлением.

— Это была просьба придворной дамы.

— Какая разница. Боится переезжать в новый зал? Она что, ребёнок?

— Она и впрямь женщина, в которой ещё много от юной девы.

— И как такая сможет родить дитя?

В голосе Таньхая звучала насмешка.

— Ты сердишься?

— Я изумляюсь вашей доброте, госпожа.

— Я ещё ничего не решила. Не будет дозволения — ничего не сделаю.

— Раз вы не отказались сразу — по сути, уже согласились. Вы не умеете противостоять напору.

— Хм...

Шоусюэ умолкла. Вэнь Ин произнёс:

— Прошу простить. Мне следовало прогнать ту придворную даму.

— Вот именно, — немедленно вставил Таньхай, но Шоусюэ смерила его взглядом и возразила:

— Это было бы невозможно. Ты не имел бы права прогнать придворную даму наложницы. Тем более — придворную даму беременной Госпожи Ласточки.

Если ты не евнух очень высокого ранга, придворная дама по положению стоит выше. Нельзя просто взять и отказать ей.

— В том-то и проблема — Госпожа Ласточка. Будь это обычная наложница — другое дело, но она носит дитя. Стоит прогнать её — и случись беда, обвинят в этом вас.

Таньхай нахмурился.

— Тогда… Если вы примете просьбу и потом что-нибудь случится — тоже скажут, что это дело рук госпожи.

Тон Таньхая оставался лёгким, однако в словах его сквозила неподдельная тревога за Шоусюэ.

— Выходит, лучше всего — не делать ничего. Вы и сами это понимаете, госпожа.

Шоусюэ видела, что и в голосе Таньхая, и во взгляде Вэнь Ина таилось беспокойство за неё.

— ...Хотя иногда бездействие важно, полное бездействие может навредить. Просто ждать, опустив голову, — тоже не выход.

Шоусюэ думала о том, что ей следует делать, а чего не следует. О том, как удержать равновесие. Эта задача тяготела не над одним лишь Гаоцзюнем.

— В том есть своя правда. Оказать услугу — значит защитить себя. Но на этот раз безопаснее отказать. Если замешан ребёнок Его Величества — это добром не кончится.

— Откажу — и та придворная дама меня невзлюбит. По меньшей мере.

— Скорее вы беспокоитесь о Госпоже Ласточке, правда ведь, госпожа?

Таньхай смиренно вздохнул.

— Сейчас не время. Сперва о себе позаботьтесь, госпожа.

Шоусюэ не думала, что когда-нибудь услышит замечание от Таньхая — от того, кто сам постоянно выслушивает чужие нравоучения. Впрочем, если задуматься, она и сама то и дело выслушивает их от окружающих.

— Надо же, братец Таньхай решился сделать госпоже замечание — вот это достижение.

Цзюцзю вошла со стороны кухни, неся поднос. Следом появилась Хунцяо — тоже с подносом. Один поднос был доверху наполнен дымящимися «гао» — паровыми булочками, источающими жар. На втором был приготовлен горячий чай. В Зале Йемин в последнее время было тихо, и было много возможностей вот так всем вместе посидеть за чаем.

— Я уже позвала Исыху, так что он скоро придёт с Синсином.

Синсин никогда не слушался Шоусюэ, зато с самого начала хорошо поладил с Исыхой. В чём разница — непонятно. Потому Исыха окончательно превратился в его главного опекуна.

В Зале Йемин жила ещё старая прислужница по имени Гуйцзы, отвечавшая за готовку — молчаливая старуха, служившая здесь ещё при Ли Нян, прежней Супруге Вороне. Будучи прислужницей низкого ранга, она твёрдо отказывалась переступать порог этих покоев.

Стоило Исыхе явиться с Синсином на руках, как комната сразу ожила. К этой картине Шоусюэ уже привыкла. Зал Йемин изменился до неузнаваемости. Поэтому у неё появилось больше поводов для беспокойства. То, что уже держишь в руках, — надо уберечь.

— Какие мягкие и вкусные! — сказал Исыха, с сияющими глазами жуя горячую булочку.

Этот юный евнух приходил в восхищение почти от каждой еды, подаваемой здесь. Судя по всему, в его родных краях — в Лангу — питались совсем иначе.

— Зерно было слишком ценным, чтобы расходовать его вот так. Разве что по праздникам из него лепили рисовые шарики для подношения предкам. Их не приправляли; мы макали шарики в соевый соус и жарили на очаге.

— Звучит восхитительно, — сказал Таньхай. — Только Лангу ведь на берегу моря, так? Вы могли бы заработать деньги, делая и продавая соль.

— Таньхай, — негромко осадил его Вэнь Ин. — Не говори лишнего. Незаконная торговля солью карается смертью.

— Ну да, на словах всё так, но много кто тайно зарабатывает на этом.

Соль — государственная монополия, и самовольно производить или продавать её строго запрещалось. Однако прибыль была велика, и количество желающих торговать ей из-под полы никогда не убывало. Шоусюэ вспомнила, что в те времена, когда она была служанкой, хозяин того дома тоже, кажется, был замешан в незаконной торговле солью. Что сталось с тем домом теперь — она не знала.

— На большой отмели неподалеку главы рыбаков нанимали много людей и добывали соль, а потом сдавали чиновникам... но в нашей деревне это было невозможно. Людей не хватало, а соль очень тяжёлая. Чтобы везти её на продажу, нужны волы. А купить вола и прокормить его — таких денег у нас не было. К тому же старики в деревне говорили: сделать хорошую соль, за которую дадут высокую цену, — это ужасно трудно.

Исыха отвечал на легкомысленные слова Таньхая со всей серьезностью. Цзюцзю тихонько посоветовала ему:

— Исыха, слова братца Таньхая можно пропускать мимо ушей — все до единого.

Внезапно Синсин, дремавший у ног Исыхи, забеспокоился и захлопал крыльями.

«Неужели снова кто-то пришёл? Странное дело», — подумала Шоусюэ, и в открытом проеме дверей появился Вэй Цин, евнух Гаоцзюня.

Он небрежно совершил приветственный поклон, обвел комнату взглядом и холодным тоном произнёс:

— А здесь весьма оживленно.

Исыха съежился, будто его отчитали. Шоусюэ смерила Вэй Цина взглядом.

— Мы просто отдыхаем. Тебе до этого нет никакого дела.

— Я лишь заметил, что оживленно.

— Ты сказал это с явной насмешкой.

— Вам просто показалось.

Невозмутимо произнеся это, Вэй Цин протянул Шоусюэ письмо.

— От господина.

Письма от императора по всем правилам должны были доставляться в изукрашенном ларце с подобающими церемониями, — к Шоусюэ же они приходили тихо, без огласки. Бумага была прекрасна: плотная, с рассыпанными по бледному фону серебряными хлопьями. Шоусюэ развернула письмо.

Оно было написано в ответ на вчерашнюю просьбу придворной дамы Госпожи Ласточки. Та, видно, уже успела поторопить свою госпожу, и Хуанин обратилась к Гаоцзюню. В письме говорилось, что проведение обряда очищения в Зале Цюэфэй дозволяется.

— Неужели дозволяет? — невольно вырвалось у Шоусюэ.

Далее в письме шли извинения — мол, Хуанин причинила ей беспокойство, и он сожалеет об этом. Шоусюэ почувствовала нечто странное: не раздражение, нет, — но смутное, тревожное чувство.

— Гаоцзюнь не обязан за это извиняться.

Вэй Цин поднял бровь, но ничего не сказал. Шоусюэ сложила письмо и бросила его в шкатулку. Вэй Цин не уходил, и она с недоумением взглянула на него.

— Ответное письмо? — напомнил он.

— На такое письмо нужен ответ?

— Если нет — как угодно.

— ...Подожди немного. Напишу.

В последнее время Вэй Цин мало разговаривал с Шоусюэ и не проявлял никаких эмоций в её присутствии. Это, пожалуй, лучше, чем выслушивать недовольство, — и всё же в этом было что-то неуютное.

Вэнь Ин и Таньхай убрали с низкого столика гао и чайные чашки, Цзюцзю с Хунцяо приготовили тушь. Шоусюэ села в кресло, достала стопку плотной бумаги и кисть. Немного поколебавшись, она выбрала белый лист с золотыми хлопьями.

Пока Цзюцзю растирала рядом тушь, Шоусюэ думала, что написать, — и ничего путного не приходило в голову.

— Пожалуйста, госпожа, — Цзюцзю подала кисть, смоченную в туши.

Подумав ещё немного, Шоусюэ неспешно опустила кончик кисти на бумагу и принялась выводить знаки.

— Это... тайнопись? — сказала Цзюцзю, и Хунцяо тут же толкнула её в бок.

Подглядывать в письмо госпожи не следует. Впрочем, ничего такого, что стоило бы скрывать, Шоусюэ не писала, так что ей было всё равно.

На бумаге были нарисованы чёрные и белые круги и приписанные к ним цифры.

— Это же Го, — определил Таньхай, тоже заглянув через плечо. — Чёрное и белое — камни. Цифры — куда ставить.

Шоусюэ кивнула. Они с Гаоцзюнем были партнерами по игре. Однако, Гаоцзюнь играл значительно сильнее.

— Я играю чёрными, Гаоцзюнь — белыми. Хочу знать, какой ход он сделает следующим.

Дождавшись, пока высохнет тушь, она сложила лист и протянула Вэй Цину. Шоусюэ ожидала услышать что-нибудь вроде: «Господину недосуг играть с вами в го», — однако тот промолчал.

После того как Вэй Цин ушёл, Шоусюэ начала собираться в Зал Цюэфэй. Дозволение дано, однако лишний раз привлекать к себе внимание не стоило, и она решила выйти в облачении евнуха.

— Вы так давно никуда не выходили, — надувшись, приговаривала Цзюцзю, помогая ей переодеться. — Алая рубаха, сшитая недавно, пришлась бы вам как нельзя лучше.

Цзюцзю вместе с Хунцяо шили для Шоусюэ наряды, которые той некуда было надевать.

— Здесь и надену.

От этих слов лицо Цзюцзю просветлело.

— Наденете?

Лицо Цзюцзю было как открытая книга. Шоусюэ невольно улыбнулась.

— Тогда ещё наденьте рубаху с цветочной вышивкой по синему полю, и юбку с узором из двух рыб, и фиолетовый пибо...

— Столько сразу не надеть.

Если её не остановить, она будет шить бесконечно. Шоусюэ поспешно прервала Цзюцзю и вышла из покоев.

———— ⊱✿⊰ ————

Зал Цюэфэй располагался в юго-западной части гарема. От Зала Йемин до него можно добраться, двигаясь на юг. Его стены окружали деревья багрянника, а на кровле раскинули крылья украшения в виде сорок.

Шоусюэ вошла во двор. Кроме пения птиц, стрекота насекомых и шелеста листьев вокруг не было ни звука. Она огляделась: всюду царила пустота и безлюдье. В груди тихо кольнуло. Супруги Сороки больше нет. Перед глазами всё ещё стоял её образ — как она извергла изо рта кровь и упала замертво.

— Так тихо, — сказала Шоусюэ, обернувшись к Вэнь Ину, стоявшему позади.

— Да, — коротко ответил тот.

По какой-то причине Шоусюэ посчитала, что Вэнь Ин больше всех подходил, чтобы сопровождать её сюда, поэтому взяла одного его. Естественно, Таньхай, изнывающий от скуки, не стал скрывать своего недовольства.

Солнечный свет пробивался сквозь деревья, колыхавшиеся на ветру. Шоусюэ шла вперед. Остановившись у ступеней главного павильона, она подняла взгляд. Даже обойдя половину двора она не заметила ни заблудшего духа, ни следов колдовства. Стало быть, обряд очищения как таковой не нужен; лучше совершить обережный ритуал, чтобы отвратить будущие несчастья.

Шоусюэ достала из-за пазухи плетеный шнур. Всевозможные обереги были уделом шаманов. Обережный ритуал — не исключение.

— Мне нужно самое большое дерево багрянника. Найдешь?

— Да.

Вэнь Ин без лишних слов кивнул и пошёл вперед. Он бывал в этом зале в качестве шпиона и знал здесь всё.

Шоусюэ шла следом, петляя между деревьями. Под ногами шуршали опавшие листья, рассыпаясь с сухим треском. В воздухе стоял запах прелой листвы и влажной земли. Весной эти деревья пылали яркими красно-лиловыми цветами, теперь же их листва обратилась в золото, а с ветвей свисали бурые стручки. Вид был почти неземной — величественный и божественный одновременно.

Вэнь Ин остановился и обернулся. Перед ними раскинул ветви старый багрянник. За золотой листвой виднелось голубое небо.

— Хм, прекрасное дерево.

Шоусюэ произнесла это с удовлетворением, и Вэнь Ин ответил едва заметной улыбкой. Большую часть чувств он выражал не словами.

Шоусюэ оценила расположение ветвей и пробормотала: «Вот та подойдёт» — после чего поставила ногу на ствол.

— Г-госпожа... вы собираетесь лезть наверх?

Вэнь Ин произнёс это с несвойственным ему замешательством.

— Мне нужно привязать шнур к ветке.

— Вы когда-нибудь лазали по деревьям?

— Нет. Но, думаю, справлюсь.

— ...

Вэнь Ин помолчал мгновение, затем сказал:

— Позвольте, я поднимусь первым и помогу вам взобраться.

Шоусюэ послушно согласилась: раз Вэнь Ин так говорит — значит, так и надо. Лазить по деревьям было для него лёгким делом — в прошлом он был акробатом.

Вэнь Ин легко и стремительно взлетел на дерево. Шоусюэ схватилась за протянутую руку и, опираясь на сучки и ямки в стволе, дала втянуть себя наверх. Несколько раз нога всё же соскальзывала — без Вэнь Ина она бы точно упала. Похоже, он всё-таки был прав.

— Уф.

Шоусюэ вцепилась в ствол и перевела дух. Взбираться на дерево оказалось на удивление трудно.

Плетеный шнур обвязывали вокруг ветвей, превращая их в обереги от зла. Этот «знак» — метка для всего, что несёт беду; такие сущности сторонятся её. Чем приметнее знак — тем лучше, и потому старое большое дерево подходило более всего. В шнур были вплетены орхидеи и другие душистые травы, издревле используемые для отпугивания зла.

Привязав шнур, Шоусюэ посмотрела на вид, открывающийся с вершины дерева. Золотая листва расстилалась внизу, словно парча. Свежий ветер пронизывал ветви, и сухой шелест листьев расходился волнами.

— Какой славный ветерок, — пробормотала Шоусюэ.

Ветер дул с востока. Для жителей столицы восточные ветра, дующие со стороны моря, считались благоприятными; а ветра с севера и запада, где расположены горы, — недобрыми. Отчасти потому, что холодный горный ветер губит посевы, — но ещё и потому, что морской ветер, по преданию, несёт на себе богов.

Шоусюэ закрыла глаза и прислушалась к голосу ветра. В ясные сухие дни ей казалось, что к ветру, летящему издалека, примешиваются голоса умерших.

— Госпожа.

Вэнь Ин негромко окликнул её. Шоусюэ открыла глаза. Он указал вниз.

Между деревьями шла дворцовая служанка — то и дело оглядывалась, словно проверяла, нет ли кого рядом. К груди она прижимала что-то, завернутое в ткань. Когда служанка приблизилась, стало видно, что, несмотря на красивое лицо, выражение его было мрачным. Казалось, она не заметила их, притаившихся среди ветвей.

Служанка остановилась и уставилась на корни дерева. Присев на корточки, она смела рукой сухие листья и начала голыми руками копать землю.

«Что она задумала?»

Шоусюэ с недоумением взглянула на Вэнь Ина. Тот тихо покачал головой: «Не знаю».

«Проще всего — спросить».

Шоусюэ окликнула её сверху:

— Эй, девушка! Что ты делаешь?

Служанка вскрикнула и подскочила. Сверток выпал из рук, она пошатнулась и села на землю. Лицо её побелело.

— Прости, не думала, что так напугаю.

Служанка подняла взгляд. Увидев Шоусюэ и Вэнь Ина, она моргнула.

— Давай спустимся, — сказала Шоусюэ и обернулась к Вэнь Ину. Не успела она произнести «я первая», как тот уже беззвучно оказался на земле. Шоусюэ так не умела, и потому спускалась медленно и осторожно. Вэнь Ин стоял внизу с раскрытыми руками — на случай, если она сорвется, — однако Шоусюэ благополучно добралась до земли.

«В следующий раз можно попробовать залезть на дерево в Зале Йемин», — подумала она. «Одной, правда, не справиться».

— Ты в порядке?

Шоусюэ обратилась к служанке, всё ещё сидевшей на земле. Девушка пристально разглядывала её лицо.

— Позвольте спросить... Вы, случайно, не Супруга Ворона?

— Да, это я.

Прежде чем Шоусюэ успела спросить, не встречались ли они, служанка торопливо опустилась на колени.

— Простите мою невежливость. Мое имя Чан Шао Суннян. Я служу в Зале Фэйянь.

Шоусюэ бывала несколько раз в Зале Фэйянь, и её лицо там знали.

— Что за дело у служанки из Зала Фэйянь в этом месте?

И её скрытное поведение, и то, как она вздрогнула при оклике, ясно давали понять: это вряд ли были приготовления к переезду в Зал Цюэфэй.

Суннян мельком взглянула на сверток, лежавший на земле. Шоусюэ проследила за её взглядом. Вэнь Ин поднял сверток и стряхнул пыль.

— Что это?

Служанка замялась.

— Это... моя шкатулка для украшений.

— Для чего же ты её закапываешь?

Брови Суннян опустились. По выражению лица было видно: она делает это не по собственной воле.

Шоусюэ переглянулась с Вэнь Ином и велела вернуть сверток. Суннян прижала его к груди.

— Эта шкатулка... передается в нашей семье из поколения в поколение...

Суннян развернула ткань. Внутри оказалась круглая шкатулка, покрытая чёрным лаком. Она выглядела старой, лак местами облупился. Красным лаком по чёрному фону был нарисован узор.

— Это называется лаковая живопись. Наша семья занимается этим ремеслом. Мы всё делаем сами: собираем лак, наносим его, разрисовываем и продаем готовые вещи.

Суннян объяснила в общих чертах — очевидно, чтобы Шоусюэ поняла.

— Пожалуйста, взгляните, — она протянула шкатулку.

Шоусюэ взяла её и принялась внимательно рассматривать роспись. На блестящем чёрном лаке яркий алый цвет смотрелся превосходно. Мазки были толстыми, без изящества, но обладали особым очарованием. На крышке была изображена женщина с улыбкой на лице; вокруг неё вился треугольный орнамент.

Шоусюэ внимательно осмотрела шкатулку.

— Это достойная вещь.

Суннян просияла.

— Благодарю вас. Здесь не только исключительное качество лака, но и превосходное мастерство исполнения. Лак различается по свойствам в зависимости от места добычи, а время его высыхания меняется от времени года — это надо чувствовать и уметь смешивать, иначе красивого покрытия не выйдет. Эта краснота густая, хорошего тона, но красный — он ведь разный: от киновари до охры, и это зависит от того, что добавлено в лак. Красный лак делают из киновари — это такой красный песок, — а хорошая киноварь добывается лишь в немногих местах. Я думаю, что в этом лаке используется киноварь высочайшего качества. Цвет такой чистый, такой живой...

Суннян осеклась и прикрыла рот рукой.

— Простите, я разболталась. Дело не в этом. Эта роспись...

— Роспись?

— Видите, там нарисована женщина?

— Да.

— Эта женщина... является ко мне.

Шоусюэ переводила взгляд со шкатулки на лицо Суннян.

«Вот незадача», — мелькнула в её голове мысль. «Похоже, я влезла в нечто весьма неприятное».

— ...Является?

— Она приходит.

Суннян выглядела скорее растерянной, нежели испуганной.

— Я внезапно проснулась посреди ночи и увидела, что кто-то склонился надо мной вот так. — Суннян поднесла ладонь к своему лицу. — И эта кто-то — красная. Красное лицо. В темноте, а я всё равно отчетливо различила. И ещё...

Суннян улыбнулась — растерянно, будто не зная, как правильно объяснить.

— Она улыбалась. Красноликая женщина улыбалась и смотрела на меня сверху. Ничего не делала — только смотрела.

Шоусюэ опустила взгляд на шкатулку. Женщина с красным лицом улыбалась.

Суннян продолжала.

—Должно быть, я снова заснула, поэтому подумала, что это сон. Красноликая смеющаяся женщина — звучит и правда странно. Но это повторялось день за днем, и в конце концов женщину увидела и моя соседка по комнате... Она сильно испугалась и начала говорить, что, может, в неё что-то вселилось или её прокляли. Потому что, по её словам, она вся была ярко-красной.

— Ярко-красной?

— Я видела только лицо. А соседка говорит — она видела женщину с головы до ног. И та была вся красная. Она не могла точно описать это словами, но сказала, что с головы до ног женщина было ярко-красной, как будто покрыта кровью, и это было страшно. Если говорить о красной смеющейся женщине, то мне в голову приходит только рисунок на лаковой шкатулке.

— Думаешь, в шкатулке заключено проклятие?

Суннян неопределенно склонила голову.

— Моя соседка уверена, что это именно так. Она плакала и просила меня избавиться от неё, говорила, что если я оставлю шкатулку, меня постигнет проклятие и её тоже заденет… — Суннян и сама едва не заплакала. — Мне тоже жутко от этой красной женщины. Но в моей семье эту шкатулку бережно хранили из поколения в поколение, так что я не могу просто так её выбросить.

— Понятно, — сказала Шоусюэ: картина прояснялась. — Поэтому ты и решила закопать?

— Да. Я слышала, что скоро все из Зала Фэйянь переедут сюда, поэтому я подумала, что выкопаю её позже. — ответила Суннян и пожала плечами. — Ну… я подумала, что раз Зал Цюэфэй сейчас пустует, то никто меня не заметит, и можно не бояться, что кто-то украдет её...

Но тут вдруг с дерева донёсся голос — и она, разумеется, чуть не умерла от испуга.

— Я решила, что меня ругает сама хозяйка этого места. Но когда поняла, что это Супруга Ворона... подумала: может, это знак свыше.

Видя, как Суннян смотрит на неё умоляющим взглядом, Шоусюэ охватило дурное предчувствие.

— Умоляю вас, Супруга Ворона. Не могли бы вы сохранить эту шкатулку для меня? Если в ней и впрямь обитает какой-то дух — прошу, изгоните его. Молю вас, Супруга Ворона...

Суннян опустилась на колени и склонилась перед ней.

Шоусюэ мысленно вздохнула. Было уже слишком поздно сожалеть о том, что она окликнула эту служанку.

— ...В этой шкатулке нет ничего дурного. Она не принесёт тебе никаких несчастий. Так и скажи соседке.

— Но… как же та женщина в красном?

— Не ведаю.

— Супруга Ворона... я, разумеется, щедро отблагодарю...

— Не нужно. Нынче я не принимаю просьб.

На лице Суннян проступило разочарование. Видеть такое выражение было для Шоусюэ тяжело. Она отвела взгляд и протянула шкатулку обратно.

— Забирай.

Суннян покачала головой.

— Это невозможно. Если Госпожа Ласточка или её придворные дамы узнают — мне уже не отвертеться, придется выбросить. Прошу, хотя бы оставьте у себя на время…

Проще было бы просто отказаться, но правильно ли это? Шоусюэ колебалась. Разумеется, принимать всё подряд — значит повторить ту же ошибку, что и прежде. Но разве не нужно попытаться найти компромисс?

— Почему бы вам не доверить эту шкатулку кому-нибудь другому? — раздался тихий голос Вэнь Ина. Для него было очень необычно вмешиваться в подобную ситуацию.

— Кому другому?

— Например, Дунгуаню.

— Дунгуаню...

Шоусюэ едва не воскликнула вслух и вовремя сдержалась — она была удивлена прозорливостью Вэнь Ина.

«Конечно. Цяньли».

Дунгуань — глава Управления Дунгуань, ведавшего религиозными церемониями. Нынешний Дунгуань — Дун Цяньли. Болезненный, хрупкий мужчина лет сорока, но, вопреки суровой внешности, он отличался очень мягким нравом и был легок в общении. Он был одним из тех, на кого Шоусюэ могла опереться.

— Дунгуань — человек весьма сведущий. Возможно, он разбирается и в подобных делах.

— Пожалуй так.

Внешне между Супругой Вороной и Дунгуанем нет никакой связи. Дунгуань — религиозный чиновник Внешнего дворца, а Супруга Ворона сокрыта в самых дальних покоях гарема. Если она доверит шкатулку Дунгуаню и поручит ему остальное — тогда выйдет, что Шоусюэ никому не помогала. Под таким предлогом она могла вызваться помочь. По сути, Шоусюэ прикрылась бы именем Дунгуаня.

— У меня есть кое-какие связи среди фанся при Управлении Дунгуань. Будет лучше, если они сами придут с просьбой.

Фанся были подчинены Дунгуаню. «Связи» — это, конечно, выдумка Вэнь Ина. Порой он лгал слишком невозмутимо — и в каком-то смысле это делало его даже хуже Таньхая.

Вэнь Ин повернулся к Суннян.

— Как вам такое предложение? Дунгуань наверняка поможет.

— А?.. О... да, да, — Суннян растерялась, залилась румянцем и опустила голову. — Прошу вас.

Приняв предложение без лишних слов, Суннян ушла. Шоусюэ задумчиво смотрела на Вэнь Ина. Его лицо точнее всего можно было бы описать словом «красивое» — чистое и ясное, как родник в глубине тихого леса.

— Что-то не так, госпожа?

— Хм... ты, право слово, тот ещё хитрец.

Вэнь Ин растерянно моргнул.

———— ⊱✿⊰ ————

Цяньли, чьим именем воспользовались без спроса, заслуживал письма с извинениями. Вернувшись в Зал Йемин, Шоусюэ взяла кисть.

Изложив всё, как было, она попросила Таньхая отнести письмо, переоделась — и лишь после этого наконец взяла в руки шкатулку Суннян.

— Похоже, это очень старая шкатулка, — сказала Цзюцзю, едва взглянув на неё. — Откуда она у вас?

— Взяла на хранение.

Шоусюэ открыла крышку. Внутри было пусто — Суннян, собираясь закапывать, вынула из неё содержимое. Дно было покрыто чёрным лаком с благородным, красивым блеском.

«Красная смеющаяся женщина...»

Шоусюэ сказала Суннян: «В этой шкатулке нет ничего дурного». Это была правда — но правда не полная.

«Нечто» в шкатулке всё же было.

Злого умысла в этом не чувствовалось. На что-то, способное насылать беды, тоже похоже не было.

Шоусюэ вытащила из волос цветок пиона. Легко дунула — и цветок растворился, обратившись в бледно-розовый дым. Он медленно расплылся и окутал шкатулку.

— ...Хм.

Понаблюдав некоторое время, Шоусюэ взмахнула рукой, словно хотела отодвинуть полог. Дым рассеялся и исчез.

«Не является».

Обычно то, что вселилось, под воздействием этого приема обнаруживало себя. Заклятие — это зов. И призраки, как правило, реагируют на него. Если не является — тому есть причина. Или, напротив: у духа нет достаточной причины являться перед Шоусюэ.

«Кровная связь?»

Как Шоусюэ и предполагала. Суннян говорила, что шкатулка передается в семье из поколения в поколение. Быть может, дух является лишь тому, кто принадлежит к этому роду.

Но, раз уж пообещали передать шкатулку Дунгуаню, вызвать Суннян и применить заклятие при ней не выйдет.

— Эта девушка назвалась Чан Шао, не так ли?

Это была незнакомая фамилия.

«Интересно, откуда она родом?» — подумала Шоусюэ и тут же обернулась к Цзюцзю:

— Ах да, Зал Фэйянь.

— Что? — Цзюцзю смотрела непонимающе.

— Знаешь ли ты в Зале Фэйянь служанку по имени Чан Шао Суннян?

— Да, знаю. Мы поступили на службу в одно время.

До знакомства с ней Цзюцзю служила в Зале Фэйянь. Шоусюэ совершенно выпустила это из головы.

— Известно ли тебе, из каких краев она родом?

— Из провинции Учжоу. Она славится чаем, но, говорят, и лаком тоже — лаковых торговцев и мастеров там великое множество.

— Есть ли среди твоих знакомых кто-то из провинции Учжоу?

— Есть одна, но я не могу сказать, из тех же ли мест, что и Суннян. Если и так сойдет — есть одна служанка в Зале Юаньян. Мы с ней ровесницы.

Цзюцзю с первой их встречи была такова: не робела перед чужими людьми и, посылаемая с поручениями, заводила знакомства по всему гарему.

— Этого будет довольно. Я напишу письмо Хуанян, а ты, передав его, расспроси заодно ту служанку — не знает ли она слухов или историй о роде Чан Шао.

«Раз дух и впрямь связан с кровью рода — о клане Чан Шао могут ходить слухи или предания» — таков был расчёт Шоусюэ.

Зал Юаньян — покои Супруги Утки, Юнь Хуанян. Она повредила ногу в недавних беспорядках, связанных с «Госпожой в Тёмных Одеяниях», и Шоусюэ решила справиться о её здоровье письмом.

Вместо того чтобы выходить самой, Шоусюэ всё чаще посылала письма в разные места. Большей частью — ответы на полученные. Писали преимущественно Хуанян и Банся. Письма Хуанян были полны заботы о Шоусюэ — не стесняет ли её что в нынешнем положении, хорошо ли ей; почерк её был спокойный и изящный. В письмах она неизменно называла Шоусюэ «А-мэй» — так же, как при встрече.

Едва Цзюцзю ушла с письмом, как тут же явился посыльный евнух с другой стороны: из Зала Бохэ, от Банся. На сей раз вместе с письмом прилагался рулон тончайшего ярко-алого шёлка. В письме говорилось: старший брат Банся прислал много шёлка, и это был подарок для неё. Отец Банся уже вернулся в провинцию Хэчжоу, однако его сыновья — старший и третий — остались в столице: видимо, тревожились о беременной сестре.

Письмо рассказывало о делах в Зале Бохэ и о новостях братьев. Слог у Банся был живой и свободный. А ведь прежде она была зыбкой и неуловимой, будто блуждающей в пустоте.

Откуда эта перемена в Банся — Шоусюэ не знала. «Беременность ли так меняет?» — подумала она, однако Госпожа Ласточка, Хуанин, оставалась прежней. Как бы то ни было, это было недоступным для Шоусюэ знанием. Отчего-то от этого на душе оставался смутный осадок — словно что-то застряло в горле. Оттого ли, что Шоусюэ не дано было узнать каково это?

«Когда Няо будет освобождена из этого тела — быть может, и мне суждено будет когда-нибудь родить дитя?»

Шоусюэ не знала. И даже не могла себе этого представить.

Но прежде чем освободить Няо, нужно разрушить барьерные чары Сян Цян. А для этого не хватает одного шамана. Требуется трое: сама Шоусюэ, старый шаман Фэн Иханг и кто-то ещё. Единственный, о ком она могла бы подумать, был лишь Бай Лэй. Но тот едва ли согласится помочь. И где он нынче — неизвестно.

Шоусюэ смотрела на тонкий алый шёлк.

«Брат Банся...»

———— ⊱✿⊰ ————

Банся без особой цели смотрела на груду шёлка, сложенную на столике. Всё это были подарки от старшего брата, Чэня.

— Что на него нашло? — пробормотала она.

Прежде Чэнь ничего ей не дарил. Одно дело — занудная ученая книга, но женские ткани... Вкус у него был тонкий — он ведь и сам был человеком изящным, — однако женщин в его жизни не водилось. Жены до сих пор не было, наложницы — тоже.

«Хотя, быть может, это скоро изменится».

Банся подозревала, что нежелание брата вступать в брак было следствием проклятия, тяготевшего над главой рода Ша Намай. По преданию, младшая дочь главы клана непременно умирала в пятнадцать лет. Должно быть, брат страшился иметь детей. Но она слышала, что священный самоцвет, вызывавший проклятие, был разрушен. Стало быть, нет больше проклятия, сковывавшего главу рода.

Она взяла один из рулонов. Это был тонкий нежно-розовый шёлк, — точно белый цветок лотоса. Брат умел подбирать дары: всё, присланное им, шло Банся к лицу. Ткани были выдержаны в лёгких, туманных, как утренняя дымка, тонах.

Среди них — теперь уже унесённый — особняком выделялся один рулон. Тончайший ярко-алый шёлк. Этот цвет совершенно не шёл Банся. Она подумала, что он мог попасть туда по ошибке, но это казалось странным: Чэнь, никогда не допускавший промахов, едва ли мог так ошибиться. Вот Аян — другое дело, от него вполне можно было ожидать такой невнимательности.

Увидев этот алый шёлк, Банся сразу подумала о Шоусюэ — ярко-алый ей наверняка к лицу. Ослепительно белая кожа, большие глаза, искрящиеся, точно влажный чёрный нефрит, алые губы... Вот почему Банся и отправила этот шёлк ей.

Стоило подумать о Шоусюэ, как перед мысленным взором вставало лицо отца. Писем от него больше не приходило. Он уехал в Хэчжоу без промедлений — прежде чем весть о беременности Банся привлекла бы к ней людей, ищущих расположения. Отец всегда был таким: держался подальше от столицы и защищал клан Ша Намай. Нисколько не заботясь о состоянии дочери, решившейся идти против его воли.

Он раз за разом выбирал клан Ша Намай. Банся же выбрала собственную волю. Вряд ли их пути когда-нибудь снова пересекутся.

Она провела рукой по животу. Он ещё не округлился заметно — и никак не верилось, что внутри растёт дитя. Придёт ли это ощущение, когда живот станет больше?

Даже если не было ощущений — ребёнок уже есть, и нужно думать о будущем. У неё не было никакого ориентира, кроме собственного суждения.

Банся выбрала несколько рулонов — небесно-голубой, бледно-зелёный, бело-синий, зелёно-голубой — и, передав их придворной даме, стоявшей позади, коротко сказала:

— Для Супруги Утки.

Хуанян, Супруга Утка, занимала высший ранг среди наложниц. Во время инцидента с «Госпожой в Тёмных Одеяниях» придворная дама Банся нанесла ей увечье. Ответственность за то, что Банся не смогла её удержать, лежала на ней самой. Извинения и дорогой шёлк уже были поднесены, однако с тех пор Банся продолжала поддерживать отношения с Хуанян. Она считала её человеком, на которого можно положиться.

«Увидеть бы Шоусюэ...»

То, что Шоусюэ вынуждена была затвориться в Зале Йемин, — вина отца Банся. Хотелось попросить прощения. Хотелось увидеть её лицо. По письмам Шоусюэ казалась прежней — но здорова ли она?

«Может, пробраться тайком?»

Эта мысль приходила к ней не раз, но придворные дамы, тревожась о беременной Банся, не отходили от неё ни на шаг — и так ничего и не вышло.

— Госпожа Банся, из Зала Йемин прибыл посыльный.

При этих словах Банся порывисто вскочила на ноги.

— Вставать так резко — опасно, госпожа...

Придворные дамы переполошились.

«Если упадёте — это будет большая беда», — твердили они ей до тех пор, пока она не устала слушать.

Банся, всегда отличавшаяся ловкостью, возразила: «Я не упаду от такого пустяка», — однако придворные дамы и слышать ничего не хотели. Её усадили обратно в кресло, и они сами провели посыльного.

— О...

Посыльным оказался симпатичный молодой евнух с загорелой кожей.

— Исыха, кажется?

— Да, — Исыха стоял на коленях с чрезвычайно серьезным видом, бережно прижимая к груди письмо. Он протянул его Банся.

— Письмо от Супруги Вороны.

— Большое спасибо. Супруга Ворона здорова?

— Да. — Исыха залился румянцем от волнения, и вид у него был такой милый, что хотелось тут же затискать его.

— Слушай, у нас же были сушеные финики, — Банся обернулась к придворной даме и снова взглянула на Исыху. — Ты любишь сушеные финики?

— А?.. Что? Мне?

— Тебе, тебе. Я заверну их — возьмешь с собой.

Банся вложила в руки растерянного Исыхи сверток с финиками и отпустила его, после чего развернула письмо.

Почерк у Шоусюэ был плавный, изящный — напоминал течение чистого ручья. Строгие, выверенные фразы будто раскрывали её внутреннюю суть — искреннюю и прямую.

Пробежав письмо глазами, Банся подняла голову — и снова опустила взгляд на страницу. Заметив её задумчивость, придворные дамы переглянулись:

— Что же пишет Супруга Ворона?

— Ничего особенного, — уклончиво ответила Банся и погрузилась в размышления. Удивительно, но в письме от Шоусюэ была просьба.

И довольно неожиданная.

«По делу, касающемуся Бай Лэя, мне нужна помощь брата Банся. Нельзя ли устроить встречу?»

———— ⊱✿⊰ ————

Таньхай вернулся из Управления Дунгуань с письмом от Цяньли. Шоусюэ прочла его.

На то, что его именем воспользовались без спроса, Цяньли отвечал: «Поступайте, как сочтёте нужным», — и Шоусюэ невольно представила его мягкую улыбку. Далее он писал, что это дело тоже занимает его, и просил сообщить подробности, когда они прояснятся.

Раз уж воспользовалась его именем — такую малость она сделает. Шоусюэ вспомнила, как Цяньли однажды объяснил, почему помогает ей: не ради неё самой и не из служебного долга Дунгуаня, а «из любопытства» — и слегка усмехнулась.

Цзюцзю вернулась из Зала Юаньян позже, чем Исыха из Зала Бохэ.

— Та служанка — дочь торговца чаем, не совсем из тех же мест, что Суннян, но она имела дела с торговцами лаком и знает одну странную историю.

— Странную?

— Не про род Чан Шао, а про лак.

— Вот как.

— Это предание. Говорят, с давних пор там растут особенно хорошие лаковые деревья — особенно в верховьях рек, в горной глуши. И вот…

Жил некий человек, промышлявший рыбной ловлей. Он занимался «ядовитым» ловом — пускал вниз по реке кору кустарника фудзи и других растений, от которой рыба цепенела; это был весьма жестокий способ добычи, губящий мальков и насекомых. Поначалу он собирал много рыбы и хорошо наживался, но когда власти это запретили — разом обеднел.

Однажды, когда рыба совсем не ловилась, он поднялся далеко вверх по течению и вдруг обнаружил на дне прозрачной воды скопление лака. Лаковые деревья, росшие по берегам, долгими годами источали смолу, и та скапливалась в выемке. С одного дерева можно получить всего лишь малость лака, потому он и стоит так дорого. Мужчина принялся жадно выгребать его. Лак действительно хорошо продавался, и с тех пор мужчина снова и снова добывал его со дна реки, никому не говоря и наживаясь в одиночку.

Но однажды, нырнув как обычно, он увидел, что в выемке, где прежде был лак, свернулась кольцами огромная змея с горящими глазами — и разевала алую пасть, желая его проглотить. Мужчина в панике бросился к берегу и кое-как выбрался. После того змея принялась буйствовать в реке, и наступила долгая засуха. Местные жители говорили, что змея — это речной бог, гневавшийся на мужчину за то, что он отравил воду и украл лак. Все винили его.

Чтобы умилостивить разгневанного бога, сельчане потребовали, чтобы мужчина принёс в жертву свою дочь. Та была замужем в другой деревне, но отец привёл её обратно и утопил в реке. Змея исчезла — однако в том месте, где дочь ушла под воду, рыба перестала ловиться, а лаковые деревья засохли.

— ...Вот такая история, — закончила Цзюцзю и вздохнула. — Даже если это просто предание — это довольно неприятная история.

— Дочь пострадала, не имея к тому ни малейшего отношения.

— Вот именно.

Цзюцзю злилась даже на предание.

— И всё же — жертвоприношение...

«Дело принимает кровавый оборот», — подумала Шоусюэ. Связь с родом Чан Шао пока была неясна.

Поблагодарив Цзюцзю, Шоусюэ взяла кисть — она намеревалась записать услышанное и передать Цяньли.

Писем приходилось отправлять всё больше, и дел неожиданно прибавилось.

«Рука скоро заноет», — подумала она и уже собиралась попросить кого-нибудь написать вместо неё, как явился очередной посыльный евнух. «Интересно, откуда на сей раз?»

Оказалось, что письмо было из Дворца Нингуан, от Гаоцзюня.

Евнух принёс письмо. Шоусюэ узнала его — это был молодой евнух, уже бывавший здесь прежде. Письмо было ответом на то, что послала Шоусюэ, — то есть очередным ходом в партии го. Ход был обозначен так же, как у неё: цвет камня и число. Шоусюэ взглянула и нахмурилась.

— Господин велел передать: ответ не нужен срочно, можно и в другой раз.

— С чего это он решил, что ответить сразу невозможно?

Шоусюэ ясно представила самодовольное лицо Гаоцзюня — и из упрямства твёрдо решила ответить немедленно.

— Подожди здесь. Ты ведь приятель Исыхи? Можешь пока побыть с ним.

Она позвала Исыху, попросила принести с кухни гао и угостила обоих. Пока они ели, Шоусюэ смотрела на письмо с ходом Гаоцзюня и раздумывала над ответом. Поставишь здесь — откроется брешь там; поставишь эдак — через несколько ходов окажешься в безвыходном положении. Сколько ни думай — выхода нет. Тем временем Исыха с приятелем доели гао, потом разделили полученные от Банся сушеные финики.

Финики кончились. Мальчики заскучали. И тут Шоусюэ сдалась.

— ...Прости, но ответ всё же отложу на другой раз. Я задержала тебя без нужды. Воротишься так поздно — Вэй Цин отчитает. Я написала, что сама тебя задержала, — покажи ему.

Шоусюэ передала евнуху из Дворца Нингуан письмо. Тот, однако, улыбнулся.

— Всё в порядке, госпожа. Господин Вэй Цин сказал: Супруга Ворона непременно захочет ответить прямо сейчас — так что, если задержишься, ничего страшного.

«Вэй Цин...»

Он видел её насквозь.

После того как евнух ушёл, Шоусюэ дописала к письму Цяньли ход Гаоцзюня и попросила совета. Цяньли наверняка посмеётся.

———— ⊱✿⊰ ————

— Господин Вэй Цин.

Вэй Цин обернулся на оклик. Он сразу понял, кто позвал и зачем. Перед ним стоял евнух в тёмно-сером халате, ведавший ночными посещениями наложниц.

— Его Величество изволил сказать, что нынче тоже не нуждается в ночном обществе… Двое наложниц беременны — незачем особо настаивать.

— Да, но всё же...

Не дослушав, Вэй Цин прошёл вглубь Дворца Нингуан.

Услышав весть о беременности, Гаоцзюнь выглядел так, словно с плеч свалилась тяжесть. Конечно, ещё не было известно, мальчик это или девочка, и родится ли ребёнок благополучно. Но облегчение было несомненным.

Произвести наследника — долг императора. Без наследника после его смерти настанет хаос, а там и до разорения страны недалеко. Однако тому, кого так торопят, приходится несладко.

Лишь Вэй Цин знал, что Гаоцзюнь не жалует ночные посещения наложниц. Пожалуй, можно было бы даже сказать: испытывает к ним отвращение — так думал Вэй Цин, привыкший угадывать внутренние состояния Гаоцзюня за непроницаемым лицом. Неудивительно: тот вырос, видя и слыша, каким был гарем в царствование прежнего императора, когда там безраздельно правила императрица. Это оставило свой след.

Гарем — прекрасный сад императора, но распоряжаться цветами в нём надлежит императрице. Гарем есть крепость императрицы. Гаоцзюнь подорвал эту твердыню, создав подчиненную непосредственно ему Лэфанцзы, — но и это не что иное, как след когтей, оставленных императрицей прежнего государя.

Что бы то ни было, Гаоцзюнь будет и впредь перестраивать этот сад по своему усмотрению. Он чтит традиции, но не страшится перемен.

«Вот почему я волнуюсь…»

Именно потому, что Гаоцзюнь был таким, он и обратил взгляд на Шоусюэ, захотел её спасти. Но Вэй Цина не покидало ощущение, что впереди разверзлась глубокая пропасть.

Войдя в покои, он застал Гаоцзюня за книгами: одну за другой он раскрывал их стопки, сложенной на столике. Вэй Цин мельком взглянул на надписи на переплетах — записи партий го. На душе стало неспокойно.

Гаоцзюнь переписывался с Шоусюэ, разыгрывая партию. Вэй Цину казалось, что они просто играют. И действительно, выражение лица Гаоцзюня в тот момент было лёгким и мягким. Это тревожило Вэй Цина ещё больше.

«Слишком опасно, если эта девушка станет для него опорой».

— Цин, отнеси это Шоусюэ, — Гаоцзюнь отобрал несколько свитков и отложил их в сторону. — Пригодится для изучения го.

— ...Если вы скажете ей «изучай го с этим» — она, пожалуй, обидится.

— Неужели?

Несмотря на свою заботу о Шоусюэ, Гаоцзюнь плохо понимал тонкости того, что могло её порадовать или испортить настроение. Вэй Цин разбирался в этом куда лучше.

— В таком случае, лучше воздержаться?

— Достаточно послать ей что-нибудь вкусное.

От этих слов Гаоцзюнь слегка улыбнулся.

— Ты хорошо знаешь Шоусюэ. Пошлю ей сладостей.

Вэй Цину казалось, что Гаоцзюнь с недавних пор жалеет Шоусюэ, вынужденную затвориться в Зале Йемин, ещё сильнее, чем прежде. Жалость рождает нежность — такова человеческая природа.

Долгие годы службы при Гаоцзюне научили Вэй Цина чувствовать неукротимую природу его эмоций. Он начинал чувствовать смирение, но в то же время собирался с духом.

То, что Шоусюэ приносит Гаоцзюню больше вреда, чем пользы, было очевидно. При определенном стечении обстоятельств она могла стать источником огромной опасности. Если дойдёт до такого — кого защищать, а кем жертвовать, было ясно без слов.

«Если до этого дойдёт, я убью эту девушку».

Даже если она была ему кровной сестрой.

Он прекрасно понимал это, и всё же шрам на лбу противно ныл. Это была рана, полученная, когда он прикрыл собой Шоусюэ — рана, которая давно должна была зажить.

«Зачем я тогда защитил её?»

То, что он сказал Шоусюэ о приказе Гаоцзюня, — было ложью. Если дожидаться приказа, то действовать было бы уже слишком поздно.

Жизнь Вэй Цина принадлежала Гаоцзюню — так было с тех пор, как он решил служить ему. И всё же в нём жило иное чувство, способное сдвинуть его с места.

Вэй Цину порой казалось, что зловещая сила Супруги Вороны отравляет его изнутри.

———— ⊱✿⊰ ————

На следующее утро Шоусюэ получила письмо от Цяньли.

Почерк у него был превосходный. Тонкие буквы — под стать его худощавому облику — ложились на бумагу уверенно и плавно, без колебаний и помарок. Содержание было непростым, однако слог — краткий и ясный, что говорило об остром уме и внимании к читателю.

«В этом предании есть странность», — писал Цяньли.

Шоусюэ читала дальше.

«Меня смущают засуха и жертвоприношение.

История о лаке на речном дне — это распространенное предание в краях, где добывают лак, и данная история в целом следует ему. Человек находит лак на дне реки, присваивает его единолично — потом является огромная змея. В одних вариантах она пожирает человека, в других — лишь пугает, и лак на дне реки исчезает. Примеры, где змея считается речным богом, редки, но встречаются. Однако предание о жертвоприношении — и не самого виновника, а почему-то выданной замуж дочери — мне больше нигде не попадалось.

Кроме того: гнев речного бога выражается в половодье или пересыхании реки. Засуха — это кара бога солнца или бога дождя. Приносить жертву речному богу из-за засухи — противоречит всякой логике».

И правда: в предании, со слов Цзюцзю, говорилось, что речной бог разгневался — и настала засуха, отсюда и жертва… Мысль о том, что это не имеет смысла, очень типична для Цяньли.

«Скорее всего, предание дошло в искаженном виде или смешалось с другим».

Искажение или смешение. Письмо продолжалось.

«Род Чан Шао — это люди, которые издавна жили в Учжоу? Или же они переселились туда из других земель?

Дело в том, что в нижнем течении реки Сышуй, протекающей через провинцию Учжоу, на южном берегу области Цзичжоу есть местность под названием Чан Шао, где издавна живёт множество людей, имеющих такую фамилию».

Цяньли и впрямь был широко образован. Болезненный от природы, он много читал, впитывая из них знания.

«Связано ли это со шкатулкой — пока неизвестно, но я продолжу разбираться».

Так заканчивалось письмо. В самом углу, скромно было добавлено: «Чёрный, 4—8». Ход в го, о котором Шоусюэ просила совета.

— Вот как... этот ход.

Цзюцзю обернулась на её бормотание.

— Вы что-то узнали о шкатулке?

— Хм, нет... то есть — да, можно и так сказать.

— Ах, это же го, верно? Вам подсказали хороший ход. Это жульничество!

— Это не жульничество.

Когда Шоусюэ отвернулась, Цзюцзю весело рассмеялась.

Шоусюэ поспешно сложила письмо и убрала в шкатулку. Взамен достала другой лист бумаги.

— Это...?

— Это кое-что, что Вэнь Ин расследовал для меня прежде.

На листе было расследование связей между служанками и евнухами во время инцидента с «Госпожой в Тёмных Одеяниях». Некоторые были связаны по месту рождения, поэтому места происхождения тоже были записаны. Среди них было слово «Цзичжоу» — служанки из Зала Бохэ и Зала Юаньян были оттуда.

— Ты знаешь этих служанок?

Цзюцзю ткнула пальцем в имя из Зала Юаньян.

— Вот эту — знаю. Она всегда добра ко мне, когда я прихожу за черновой бумагой.

Цзюцзю ходила в другие залы за использованной бумагой — для упражнений Исыхи в письме.

— Значит, на этот раз мне нужно расспросить эту девушку о роде Чан Шао?

— Да. Меня интересует всё, что связывает Чан Шао, лак, засуху и жертвоприношение.

— Как во вчерашнем предании. Поняла.

Цзюцзю действовала быстро — она выскочила из покоев почти сразу. Шоусюэ не могла покидать Зал Йемин, и Цзюцзю с остальными то и дело ходили за неё с поручениями. Шоусюэ вышла на ступени и вздохнула.

— Госпожа!

Исыха подбежал к ступеням снизу.

— Пришёл посыльный от придворной дамы Госпожи Ласточки. Спрашивает: как обстоят дела с просьбой?

Шоусюэ, увлеченная историей со шкатулкой, совсем забыла сообщить придворной даме Хуанин о том, как всё прошло.

— Скажи, что всё прошло благополучно.

— Да, — сказал Исыха и лёгкими шагами побежал к задней части павильона.

Шоусюэ посмотрела на небо.

«Стоит ли разузнать, являлась ли к Чан Шао Суннян красная женщина прошлой ночью? Нет, если спрошу я сама — это будет выглядеть странно. Тогда можно сказать, будто бы Цяньли спрашивает...»

— ...Вэнь Ин.

Едва она произнесла это вполголоса, как тут же рядом отозвалось: «Да».

Вэнь Ин стоял на коленях во внешней галерее.

— Как чувствует себя Чан Шао Суннян? Не мог бы ты сходить в Зал Фэйянь?

— Я уже послал туда Таньхая, чтобы проверить. Кажется, прошлой ночью ничего не случилось.

Неизменная предусмотрительность Вэнь Ина всякий раз снова поражала Шоусюэ.

— Ты бы сделал блестящую карьеру, став приближенным Гаоцзюня.

«Незачем чахнуть в этом неприметном зале», — думала она.

— При господине есть Вэй Цин, — немедленно ответил Вэнь Ин, не изменившись в лице. — Я служу при вас, госпожа.

Услышав такие слова, Шоусюэ почувствовала в груди странное щекотание. Она ощутила, как напряжение постепенно спадает с плеч.

— Я говорила не затем, чтобы испытать тебя.

— Я знаю.

Осеннее солнце лилось сверху и белым светом озаряло лицо Вэнь Ина, стоящего на коленях.

———— ⊱✿⊰ ————

Шоусюэ растирала тушь, намереваясь написать Гаоцзюню, когда пришло письмо от Банся. Она взглянула на него, затем продолжила растирать чернила, погруженная в размышления.

— Вы уже слишком много растёрли, госпожа, — окликнула её Цзюцзю, и Шоусюэ вдруг опомнилась и остановила руку.

— Если бы дождались моего возвращения, я бы сама растёрла.

— Тушь я и сама могу приготовить.

— У меня получается лучше.

«Разве есть разница — умело или нет растирать тушь?» — подумала Шоусюэ, однако нужная густота — дело тонкое, это правда.

— Узнала что-нибудь?

По лицу Цзюцзю было видно, что она ходила не зря. Шоусюэ отодвинула тушечницу и усадила Цзюцзю в кресло напротив.

— Я спросила у той служанки из Цзичжоу. Она не знает, живут ли там люди рода Чан Шао, но сказала, что в нижнем течении реки Сышуй испокон веков есть лаковые рощи и живут искусные лаковые мастера. Говорит, есть много разных мастеров: одни наносят лак, другие делают инкрустации, третьи расписывают. Видно, им удобно жить рядом друг с другом. Ещё говорят, что в последнее время наряду с казёнными хозяйствами даже влиятельные роды и торговцы устраивают большие лаковые сады и привлекают к себе умелых мастеров.

Служанка знала и предание, связанное с теми краями.

— Она говорит, что слышала эту историю от бабушки в детстве, поэтому могла вспомнить неточно — но история была такой печальной, что не забылась. — Цзюцзю помолчала. — Это тоже о засухе и жертвоприношении.

И она начала рассказывать.

Давным-давно более трёх лет подряд не шли дожди. Реки пересохли, лаковые деревья погибли, а следом и все посевы сгинули без остатка. Запасы зерна иссякли, и доведенные до отчаяния люди решили принести жертву богу солнца, умоляя о дожде.

Жертву богу солнца сжигали в огне, чтобы дым поднимался высоко и молитва достигла небес.

Сначала сожгли свинью. Дождя не было. Затем — быка. И снова ничего. Тогда люди решили: гнев бога, должно быть, особенно велик.

Было решено сжечь вужо. Вужо — женщина, служащая богу. Выбрали дочь одного человека. Та уже была выдана замуж в другой дом и имела детей. Люди говорили: это её вина — вот отчего гнев бога, вот отчего нет дождя. В тех краях издревле вёлся обычай: старшая дочь в семье не выходила замуж и оставалась хранительницей домашнего святилища. Выбранная же в жертву нарушила этот запрет — хотя и была старшей дочерью, вышла замуж. Бог покарал её за это, — говорили люди, — и потому не даёт дождя.

Девушку сожгли на костре из сложенных дров. Её маленький ребёнок плакал, звал мать, — и она, горя в огне, улыбалась ему, чтобы успокоить. Алое пламя вздымалось, казалось, до самого неба, дым затянул небосвод, и мало-помалу обернулся чёрными тучами, хлынул дождь.

Дождь шёл три дня и три ночи без остановки. Река вышла из берегов и поглотила людей. Из всех выжил лишь ребёнок той женщины. Повзрослев, он стал искусным лаковым мастером.

— ...Вот такая история, — Цзюцзю прижала руку к щеке и вздохнула. — И вчерашняя, и эта — обе нехорошие.

Шоусюэ немного подумала, затем встала и достала из шкафа шкатулку Суннян.

— Огонь.

— Что?

— Этот красный узор — изображение огня.

Шоусюэ смотрела на женщину, нарисованную красным лаком, и на узоры вокруг неё. Треугольный орнамент окружал женщину. Женщина улыбалась. Красным лицом.

— Узоры вокруг — это пламя. Женщина красная, потому что она озарена огнем. Это — женщина, горящая в огне.

Произнеся это вслух, Шоусюэ сама почувствовала холодок. Цзюцзю застыла с широко открытыми глазами и не могла вымолвить ни слова.

Кто же создал эту вещь? Не ребёнок ли той женщины — тот, что вырос и стал лаковым мастером?

Запечатленный в детской памяти образ матери — жестоко сжигаемой, но не перестававшей улыбаться, — был сохранен вот таким образом. Было ли это осуждением людей, убивших мать? Или скорбь по ней? Неизвестно.

— Трудно представить, чтобы тот ребёнок остался жить в краях, где сожгли его мать. Тем более если река вышла из берегов — деваться было некуда, кроме как уйти в другие земли.

— И переселился в провинцию Учжоу?..

— Вместе с людьми пришло и предание о жертвоприношении. В конце концов, оно, верно, смешалось с местными легендами.

Род Чан Шао — потомки того ребёнка?

«Тогда красная женщина, являющаяся к Суннян...»

— Но роспись на шкатулке не выглядит как изображение чего-то страшного, — Цзюцзю взглянула на шкатулку. — Скорее — нежная и трогательная.

Она была права. Дело было не только в улыбке женщины — сами мазки лаковой кисти были мягкими, без тени обиды или ненависти.

— ...И Суннян тоже не выглядела испуганной, — пробормотала Шоусюэ, глядя на роспись. Ни рисунок, ни та, что являлась, — ничто в них не было страшным.

Цзюцзю, смотревшая на шкатулку с женщиной, сказала:

— Она смотрит вперед.

— Что?

— Эта женщина — она ведь смотрит прямо вперед? На ребёнка. То есть не просто смотрит — улыбается ему. Потому, наверное, и кажется доброй.

«Вот оно что».

Лицо, улыбающееся собственному ребёнку. Здесь нет ненависти — только сердце, исполненное нежности. Мастер, создавший эту вещь, запечатлел материнскую любовь, направленную к нему самому.

— ...Красная женщина, являющаяся к Суннян, возможно, является духом-хранителем рода Чан Шао.

— Дух-хранитель?

— Сама ли это та женщина, принесённая в жертву, или нечто, рожденное из чувств и мастерства лакового мастера, — не знаю...

Вероятно, это было что-то не подвластное искусству Супруги Вороны.

— Попрошу Цяньли написать несколько слов, что никакой опасности нет, — и вернем шкатулку Суннян.

Шоусюэ иронично усмехнулась.

— Посылала вас с поручениями, полагалась на знания Цяньли, а сама в конечном счёте ни к чему и не пригодилась.

— Госпожа!

Цзюцзю округлила глаза.

— Если мы оказались полезны, значит, и вы полезны.

— Какая же в этом логика?

— Так ведь мы действуем ради вас, госпожа.

В словах Цзюцзю не было ни лести, ни преувеличения. Она говорила это как что-то само собой разумеющееся.

Шоусюэ моргнула и долго смотрела ей в лицо.

— И я — тоже буду действовать ради вас.

Цзюцзю весело рассмеялась.

— Знаю.

———— ⊱✿⊰ ————

Таньхай отнёс письмо с изложением всего происшедшего Цяньли — и вернулся с ответом. Похоже, Цяньли и сам в это время писал Шоусюэ. В конверте оказались два письма: то, о чём она просила, — несколько слов для Суннян, — и отдельное, о предании, связанном с принесённой в жертву женщиной. То же самое предание, со слов Цзюцзю, и впрямь существовало в области Цзичжоу, в бассейне реки Сышуй. Цяньли сообщал, что оно было записано прежним Дунгуанем Сюэ Юй-юном.

«Господин Юй-юн собирал и записывал множество местных преданий».

Цяньли прежде упоминал, что сохранилось немало записей, оставленных Юй-юном, и среди них есть то, что тот изучал в связи с Супругой Вороны. Цяньли намеревался разобрать эти записи и посмотреть, что можно из них извлечь.

«Местные предания я прежде считал никак не связанными с Супругой Вороной — однако, принимая во внимание историю с утраченной половиной У Лянь Няннян, возможно, это не так».

Утраченная половина Няо покоится на морском дне. Скорее всего — в Восточном море.

Цяньли писал, что намерен изучить местные предания: не укажут ли они на место, где скрыта утраченная половина Няо.

«Место, где находится утраченная половина Няо...»

Если Няо обретет утраченную половину — Шоусюэ, быть может, будет освобождена.

— Госпожа, отнести письмо Суннян?

Цзюцзю указала на письмо и шкатулку, лежавшие на столике.

— Да...

Шоусюэ, не отрываясь от второго письма, ответила рассеянно.

— Но если соседка по комнате снова станет возражать — что тогда? Вернем шкатулку — и красная женщина снова явится.

Шоусюэ вдруг подняла голову и взглянула на Цзюцзю. Та склонила голову набок.

— Что-то не так, госпожа?

— Нет... ты права. Снова явится...

«Зачем?»

Почему вообще дух стал являться к Суннян? Быть может, он был рядом и прежде — просто та начала его замечать? Или же дух намеренно показывает себя? Ночь за ночью — у изголовья.

«Если бы он приходил и раньше — она бы заметила его давно. Значит, то, что он является теперь, — не случайно».

Шоусюэ поднялась.

— Госпожа?

Не отвечая на оклик, она схватила шкатулку и выбежала из покоев.

———— ⊱✿⊰ ————

Снаружи уже смеркалось. Шоусюэ бежала в сгущающихся сумерках.

«Она ещё не должна спать».

Цзюцзю бежала следом, задыхаясь. Таньхай легко обогнал её и оказался рядом с Шоусюэ.

— Что происходит, госпожа? Куда вы идете?

Вэнь Ин тоже, верно, был где-то неподалеку. Шоусюэ заговорила громко — чтобы оба слышали.

— Иду в Зал Фэйянь. Кто-нибудь один пусть бежит вперед и вызовет Чан Шао Суннян.

— Позвольте мне.

Из-за деревьев, окружавших Зал Йемин, донёсся голос Вэнь Ина. В тени стволов его силуэт был почти неразличим. Мелькнул звук — точно ветер прошелестел в низкой траве — и смолк.

— А дозволение покинуть Зал Йемин?

— Нет, — ответила Шоусюэ коротко на вопрос Таньхая. — Выговор приму потом.

— Чан Шао Суннян грозит опасность?

— Не знаю. Лучше бы это оказалось напрасной тревогой.

Шоусюэ прижала шкатулку к груди.

«Дух является так внезапно и так настойчиво — не потому ли, что торопится предупредить о надвигающейся беде?»

Эта мысль не давала ей покоя.

Осенью тьма сгущается быстро. Когда Шоусюэ добралась до Зала Фэйянь, вокруг уже стояла густая синева ночи. Здесь, в отличие от Зала Йемин, под крышами галерей ярко горели фонари — однако в задней части, куда Шоусюэ зашла в обход, огней почти не было. Чёрное одеяние растворилось в темноте, лицо и руки слабо белели в ночи.

— Госпожа.

Вэнь Ин стоял у галереи. Подбегая к нему, Шоусюэ спросила:

— Суннян?

— Сейчас её позовут, — сказал Вэнь Ин, и в тот же миг из глубины павильона торопливым шагом появилась Суннян с недоуменным выражением на лице.

— Супруга Ворона, чем могу служить?

Шоусюэ уже открыла было рот — и тут откуда-то сверху донёсся неприятный звук: словно скрипела и прогибалась древесная ветвь. Шоусюэ подняла голову, ища источник звука. Остальные сделали то же самое.

В следующий миг раздался оглушительный грохот — точно ударила молния. Земля задрожала под ногами. Таньхай, стоявший вплотную, мгновенно бросился к Шоусюэ, притянул её к себе и прикрыл своим телом. Порыв ветра и облако пыли ударили в лицо — Шоусюэ закашлялась.

Грохот постепенно стих. Едва она подумала, что всё кончилось, как совсем рядом раздались слабые женские крики.

«Молния? Но небо было ясным...»

Шоусюэ подняла голову. И Таньхай, и Вэнь Ин, хмурясь, смотрели на ближайший павильон. Она тоже взглянула в ту сторону: в ночной темноте клубилась поднятая пыль.

— ...Это...

Суннян протяжно охнула и осела на землю. Цзюцзю, побелев, вцепилась в Шоусюэ.

За пылью виднелась обрушившаяся почти на половину кровля павильона.

— Госпожа, отойдите подальше. Черепица может упасть.

Шоусюэ послушалась Вэнь Ина и отошла вместе с Цзюцзю. Цзюцзю крепко сжимала её руку.

— Это покои служанок?

Павильон находился в задней части — значит, там живут служанки или евнухи, решила Шоусюэ и обратилась к Суннян, всё ещё сидевшей на земле. Та ещё дрожала, но кивнула.

— Да... там как раз моя комната...

Не успела она договорить, как из зала с обрушенной кровлей выбежали служанки — одна за другой, спотыкаясь. Из соседних залов тоже начали сбегаться служанки и евнухи. Вокруг поднялась суматоха.

— Госпожа, нужно немедленно возвращаться в Зал Йемин. Это может кончиться неприятностями.

Таньхай говорил торопливо, подталкивая Шоусюэ в спину. Она всё ещё держала в руках шкатулку Суннян. Увидев напряженное лицо Таньхая, Шоусюэ промолчала и быстрым шагом покинула Зал Фэйянь.

Обитатели зала молча смотрели вслед чёрному силуэту, растворявшемуся в ночи.

———— ⊱✿⊰ ————

— Говорят, из-за протечки прогнила балка — и в ту ночь наконец сломалась.

Спустя несколько дней Таньхай принёс объяснение произошедшего.

— Балка рухнула прямо на одну из кроватей служанок. На кровать Чан Шао Суннян. Если бы она спала в это время, то погибла бы. Но госпожа решила навестить её и спасла жизнь.

Несколько человек, впрочем, всё же получили ранения. К счастью, никто серьёзно не пострадал.

— Значит, женщина на лаковой росписи являлась, чтобы предупредить Суннян?..

— По всей видимости, — ответила Шоусюэ на слова Цзюцзю.

Вот почему она каждую ночь появлялась у её постели, предупреждая, что спать там слишком опасно.

— Я слышала, что из-за этого обрушения переезд Супруги Ласточки в Зал Цюэфэй, скорее всего, ускорится.

Таньхай собирал информацию обо всём на свете.

— Раз у служанок нет жилья, значит так тому и быть.

— Нет, нет, не поэтому, — Таньхай помахал рукой перед лицом. — Говорят, это нехорошее место.

— Нехорошее?

— Знаете, крыша не каждый день падает.

— Но ведь и Зал Цюэфэй считался нехорошим, потому что там погибли люди.

Шоусюэ слегка удивилась. Если там нехорошо и здесь нехорошо — где же тогда жить?

— Зал Цюэфэй — это другое: вы же совершили там обряд, госпожа. Стало быть, теперь всё в порядке.

Вот как. Шоусюэ смотрела на шкатулку, стоявшую на столике.

— Надо бы вернуть её Суннян.

В Зале Фэйянь было неспокойно, и вернуть шкатулку всё никак не выходило.

— Я схожу. Всё равно я беспокоюсь за подруг.

Цзюцзю подняла руку. Она прежде служила в Зале Фэйянь и, конечно, думала о тех, с кем там сдружилась. Шоусюэ уже собралась передать ей шкатулку — и тут раздался голос Исыхи:

— Госпожа, Чан Шао Суннян из Зала Фэйянь просит принять её.

«Как раз вовремя».

Шоусюэ взяла шкатулку и вышла из комнаты. Суннян стояла, укрывшись в тени зала.

— Я как раз собиралась идти к тебе, чтобы вернуть это.

— ...Как эта шкатулка оказалась у вас, Супруга Ворона?

Суннян тревожно смотрела на шкатулку. Шоусюэ вспомнила: по уговору, шкатулка была передана Дунгуаню.

— Дунгуань вернул её. Никакой опасности в шкатулке нет — можешь хранить спокойно.

— Вот как...

Суннян приняла шкатулку, однако стояла, опустив голову, с мрачным видом.

— У Дунгуаня есть письмо об этом. Подожди, сейчас принесу...

— Супруга Ворона.

Суннян подала голос, не поднимая головы.

— Той ночью, когда обрушилась кровля... почему вы пришли ко мне?

Её лицо, опущенное вниз, было не разглядеть.

— Вы знали, что кровля упадёт?

— ...Нет.

Настолько много она не знала.

— Некоторые говорят, что Супруга Ворона прибегла к своему искусству.

— Что?

— Те, кто видел вас той ночью, говорят: не вы ли разрушили павильон?

Шоусюэ потеряла дар речи.

«Какая чушь».

— Я... я сама так не думаю. Но...

Суннян пятилась, не поднимая лица.

— Если станет известно, что я связана с Супругой Вороной — не знаю, что тогда обо мне скажут. Причин навещать меня у вас больше нет, правда? Вы ведь больше не придете ко мне?..

Суннян сунула руку за пазуху, извлекла сверток и вложила его в руки Шоусюэ. Что-то твёрдое — звякнул металл. Монеты.

— Это благодарность за то, что вы попросили господина Дунгуаня помочь мне.

Суннян поклонилась, неловко развернулась — и убежала прочь, точно спасаясь.

Шоусюэ стояла и смотрела прямо перед собой — на рощу деревьев. Ветер качал верхушки. Зал Йемин окутывал лишь холодный звук ветра, гулявшего в ветвях.

— Вот это называется неблагодарностью, госпожа, — сказал Таньхай.

Шоусюэ обернулась на его голос. Он стоял на ступенях и усмехался.

«Понятно. Вот что Таньхай называл неприятностями».

— ...Ей приходится жить среди людей, как и всем остальным.

Одним словом «неблагодарность» Шоусюэ отделаться не могла.

— Госпожа, это её дело, а не ваше. Вы были вправе рассердиться. Я бы на вашем месте отвесил ей хорошего пинка.

— Госпожа — не ты, братец Таньхай.

Цзюцзю высунула голову из-за двери.

— Я сейчас испеку лепешки. Давай позовем братца Вэнь Ина — и поедим все вместе.

Шоусюэ поглядела на Таньхая и Цзюцзю — и её лицо согрела лёгкая улыбка.

— Хорошо.

———— ⊱✿⊰ ————

Ночью пришла гостья.

— Госпожа...

В голосе Вэнь Ина, доложившего о визите, звучало то же замешательство, что и при появлении придворной дамы Супруги Ласточки.

— Что, снова пришла служанка из Зала Фэйянь?

Шоусюэ открыла дверь. За спиной Вэнь Ина стояла женщина в тёмно-синем шёлковом платье — видно, нарочно выбрала тёмный цвет, чтобы не привлекать внимания. Её лицо было знакомым.

«Разве это не Чан Хуанин?»

Госпожа Ласточка. На вид ей было около двадцати пяти, но облик у неё оставался по-девичьи хрупким. При прошлой встрече её жесты и речь казались Шоусюэ несколько детскими и неуверенными.

Нынешняя Хуанин, стоявшая перед ней, немного осунулась. Над бровями залегала какая-то тень, прежняя беспомощность никуда не делась — однако появилось и нечто новое: тихое спокойствие.

Хуанин, оказавшись перед Шоусюэ, потупилась с застенчивым видом.

— Я хотела лично поблагодарить вас за обряд...

Голос у неё был тонкий и мягкий — лёгкий, как звон колокольчика.

— Подношения от твоей придворной дамы я уже получила. Большего не нужно.

Днем от имени Хуанин были доставлены шёлк, золото и драгоценности.

Шоусюэ мельком взглянула за спину Хуанин. У подножия ступеней с погашенными фонарями стояли несколько придворных дам и евнухов — все в тёмных одеждах, чтобы не выделяться. Той немолодой придворной дамы, что приходила в прошлый раз, среди них не было.

— Ты вышла из Зала Фэйянь тайком от своей надзирательницы?

— Она сказала, что мне нельзя сюда приходить!

Хуанин произнесла это с детской обидой. В этом капризном тоне мелькнула прежняя девочка.

— Твоя придворная дама права. Я в затворничестве — сюда приходить нельзя.

Когда Шоусюэ строго повысила голос, Хуанин поникла.

— Вы тоже браните меня, Супруга Ворона?

— ...Я не браню.

— Меня всегда все бранят. Когда сказала, что не хочу переезжать в Зал Цюэфэй, меня снова отругали: «Нельзя быть такой своевольной». Но мне же страшно! Я думала, вы поймете...

— ...Ну, со страхом ничего не поделаешь.

Если дело душевное — бранить бесполезно.

— Правда?

Хуанин улыбнулась — легко, без тени притворства, с почти детской открытостью.

«Вот в чём её достоинство», — подумала Шоусюэ. «Интересно, Гаоцзюнь тоже так думает?»

Ей одновременно и хотелось спросить его, и не хотелось спрашивать. Странное ощущение.

— Я ценю твою благодарность. Теперь ступай скорее. Осенний ночной ветер студит сильнее, чем кажется.

Шоусюэ махнула рукой — показывая, что разговор окончен, — и Хуанин вдруг взяла её руку в свои.

— Супруга Ворона... мне было так страшно. И жить там, где погибла Супруга Сорока... и то, что кто-то растёт внутри меня...

Шоусюэ смотрела на её лицо. Длинные опущенные ресницы дрожали. Возможно, страх перед неизвестным был гораздо сильнее, чем те «страшно, страшно», что она повторяла вслух, и уже находился на пределе, где его невозможно было сдерживать.

— Как хорошо, что вы были здесь, Супруга Ворона. Спасибо вам.

Эти слова поразили Шоусюэ. Они медленно оседали в самую глубину сердца.

Хуанин ушла в сопровождении придворных дам. В темноте покачивались огоньки фонарей, и Шоусюэ смотрела им вслед.

Рука, которую держала Хуанин, всё ещё хранила тепло.

———— ⊱✿⊰ ————

Была одна вещь, о которой Шоусюэ совершенно забыла.

Та, забытая вещь, в конце концов потеряла терпение и явилась сама.

Ещё до наступления сумерек Таньхай ворвался в комнату, торопливо крича: «Госпожа!»

— Что случилось?

— Его Величество прибыл — тайно.

Шоусюэ поглядела на него. Не похоже, чтобы он шутил.

«Срочное дело?»

С тех пор как случился инцидент с «Госпожой в Тёмных Одеяниях», Гаоцзюнь не посещал Зал Йемин. Тот, кто сам повелел ей затвориться, открыто навещать её, разумеется, не мог. Вместо этого он исправно присылал письма и угощения.

Цзюцзю с Хунцяо бросились готовить чай; Исыха принялся прибирать в комнате. «Всё это лишнее», — сказала Шоусюэ, но Цзюцзю на неё рассердилась, сказав, что это не так.

Гаоцзюнь, которого она давно не видела, ничуть не изменился.

— Всё хорошо?

Он говорил спокойно, как и всегда.

— Всё хорошо. Почему ты здесь?

— Ты совсем не отвечала на письма. Думал, что заболела.

— Конечно нет. — Она склонила голову набок, потом вдруг спохватилась. — Ах!

Она забыла написать ответный ход в го. А ведь Цяньли специально подсказал ей.

«Точно — я уже собиралась написать, но пришло письмо от Банся...»

Пока думала, вернулась Цзюцзю — и всё вылетело из головы.

— Забыла, — сказала она честно.

Гаоцзюнь всё так же ровно произнёс:

— Вот как.

Будь здесь Вэй Цин, он бы снова сверлил её сердитым взглядом. Но сейчас он стоял за дверью.

Шоусюэ почувствовала некоторую неловкость.

— Раз уж ты пришёл, можем сыграть здесь.

Она велела приготовить доску для игры.

Они сели напротив друг друга у маленького столика возле окна.

— Я не потому не ответила, что не могла придумать ход. Просто пришло письмо от Банся — и прибавилось дел, над которыми нужно было подумать.

Шоусюэ расставляла камни и объяснялась.

— ...Письмо от Супруги Журавль?

Гаоцзюнь перевёл взгляд с доски на лицо Шоусюэ. Она этого не заметила и продолжала расставлять камни. Поставила ход, подсказанный Цяньли, и, казалось, осталась довольна.

— Старший брат Банся, верно, ещё в столице. Я попросила узнать, нельзя ли с ним встретиться.

— Брат... зачем?

— Из-за Бай Лэя.

Шоусюэ подняла глаза. Её взгляд встретился с взглядом Гаоцзюня.

— Старший брат Банся, быть может, знает, где Бай Лэй. Братья думают иначе, чем отец, — не правда ли? Тогда, если объяснить как следует, — не согласятся ли они помочь?

Гаоцзюнь опустил взгляд и помолчал.

— ...Хотя брат Супруги Журавль и мог бы помочь. Но Бай Лэй — нет.

Его голос был тихим, но твёрдым.

— Нет?

— Ты хочешь привлечь Бай Лэя как шамана, чтобы разрушить барьерные чары Сян Цян?

Шоусюэ кивнула. Гаоцзюнь с бесстрастным лицом слегка покачал головой.

— Он несколько раз пытался тебе навредить. Трудно поверить, что он согласится помочь. Я против.

Для него это было редкостью — прямо отвергать её суждение. Шоусюэ не стала возражать. То, что говорил Гаоцзюнь, было совершенно разумно.

— ...Есть слабость, которую можно использовать

— Слабость?

— Ради этого и нужно переговорить с ним или обменяться письмами.

Гаоцзюнь чуть нахмурился и уставился в доску.

— Встречаться — не стоит. Если и есть план — лучше переговорить письмом.

Шоусюэ была того же мнения. Будет хлопотно, если он при встрече снова наложит на неё какое-нибудь проклятие.

— Брат Супруги Журавль не станет просить о чем-то, не понимая намерений другой стороны.

— Именно затем и нужно с ним встретиться — чтобы разузнать.

Гаоцзюнь снова умолк, но тут же заговорил:

— И что же ответила Супруга Журавль?

— Если ты дашь дозволение — она готова переговорить со старшим братом.

Гаоцзюнь скрестил руки и опустил взгляд. Должно быть, обдумывал — но выражение лица не давало угадать, что именно.

— Зал Хуши... нет, пожалуй, Восточный двор.

Он пробормотал это — и взглянул на Шоусюэ.

— Вызову старшего брата Супруги Журавль в Восточный двор. Я и сам хотел с ним поговорить.

— Ты тоже?

— Да. Если старший брат и впрямь думает иначе, чем Чаоян...

Гаоцзюнь не договорил. Ша Намай Чаоян, глава клана, был союзником Гаоцзюня — но врагом Шоусюэ. «Враг» — слово, пожалуй, слишком сильное, однако союзником он ей точно не был. И если уж говорить начистоту: сам Гаоцзюнь по своей природе тоже не должен был быть союзником Шоусюэ.

Ведь она — Супруга Ворона, которую надлежит держать в заточении в гареме, и последняя выжившая из прежней династии.

«Этот человек всегда выбирает самый трудный путь...»

Иногда ей хотелось понять, что скрывается в глубине его сердца. Искренность? Долг? Ненависть? Или всё сразу?

У сердца есть основа, есть очертания. Шоусюэ до сих пор не понимала даже очертаний сердца Гаоцзюня.

Взгляд, которым он смотрел на неё, всегда был таким спокойным. Глядя в его глаза, она думала о снеге — о том, как он беззвучно ложится на землю.

Гаоцзюнь опустил голову и небрежно поставил белый камень на доску.

— Хм?

Шоусюэ моргнула и подалась вперед.

— Продолжаем с этого места, верно?

— ...Да.

Шоусюэ нахмурилась и уставилась в доску, услышав его спокойный ответ.

— Может отправить гонца к Цяньли? Я не против.

Он сразу раскусил её просьбу о совете.

— Не нужно.

— В каждом ходе есть своя линия. Если она сбивается — сразу видно, что ход придуман другим.

Гаоцзюнь любезно пояснил — ни единым движением лица не выдав насмешки, что было особенно досадно.

— Твои ходы прямые, ходы Цяньли — искусные. Лучше не смешивать, иначе потеряешь нить.

Шоусюэ не нашлась что ответить. Похоже, ей дают понять, что следует воздержаться от мелких уловок.

— Я хотел переслать тебе записи партий, но Вэй Цин отговорил. Сказал — рассердишься.

— Вовсе... не рассержусь.

— Вот как. Тогда пришлю.

Гаоцзюнь неторопливо поднялся.

— К следующему моему приходу придумай ответный ход. Мне пора возвращаться.

Какая суета… Впрочем, у него, наверное, и не бывает времени, чтобы спокойно отдохнуть у неё.

У двери Гаоцзюнь обернулся и взглянул на Шоусюэ.

— Хорошо, что ты здорова. Я думал, ты совсем загрустила из-за невозможности выйти.

— Письма приходят со всех сторон, на все нужно отвечать — тосковать некогда.

— Вот как.

Взгляд Гаоцзюня потеплел. В такие мгновения Шоусюэ казалось, что она ненадолго проникает в его душу — чувствует мягкое прикосновение. Но оно тут же рассеивалось, и он снова становился непонятен. Гаоцзюнь уже отвернулся и зашагал прочь — с одним лишь Вэй Цином в сопровождении.

Солнце начинало клониться к закату. Золотой свет, окрашивавший облака, ложился и на спину Гаоцзюня.

———— ⊱✿⊰ ————

С приходом глубокой осени ветер становился холоднее и суше. В Зал Хуши, окутанный пеленой сумерек, тоже врывался этот сухой ветер, заставляя огни светильников мерцать. Золоченые бронзовые знамена, опоясывавшие покои по кругу, тёрлись друг о друга и тихо шелестели — точно прибой, снова и снова набегающий на берег. Закрой глаза — и почудится, что стоишь у моря.

Гаоцзюнь открыл глаза. Молодой человек, вошедший в комнату, тут же опустился на колени рядом с ним. Это был Линху Чжицзи.

— Мне нужно, чтобы ты съездил в одно место, — тихо сказал Гаоцзюнь, безо всяких предисловий.

— Слушаюсь... — совершив почтительный поклон, Чжицзи всё же не сумел скрыть недоумения на мягком лице.

— В Цзичжоу.

Будучи проницательным человеком, Чжицзи сразу догадался, о чём речь.

— Соль? В Цзичжоу есть Ян Шэ — богатый клан, торговцы солью.

— Именно.

С Чжицзи было легко разговаривать, потому что он сразу переходил к сути. Впрочем, слишком острый ум тоже бывает неудобен — в зависимости от обстоятельств.

— Насколько я знаю, Ян Шэ попали в опалу ещё при прежней династии и покинули двор...

Гаоцзюнь кивнул.

— Тогда у них возникли разногласия с императором по вопросам соляной политики. Я хочу привлечь Ян Шэ ко двору.

Он говорил коротко. Чжицзи опустил глаза на пол, словно погруженный в размышления.

Соль была государственной монополией. Государство управляло ей и извлекало из этого прибыль. Соль необходима для жизни, продавец у неё один — государство, — а значит, цену можно назначать любую. Сколько бы она ни стоила, народ вынужден платить. Для государства это всё равно что денежное дерево: правитель, стремящийся к лёгкой наживе, неизбежно задирает цену.

В конце прежней династии стоимость соли резко выросла. С приходом нынешней поначалу упала, ограничения на солеварение были смягчены. Но при прежнем императоре цены снова поползли вверх — в иные времена достигая пятидесяти, а то и нескольких сотен прежних значений. Это был возмутительный поступок со стороны фракции прежней императрицы. Тех, кто осмеливался возражать, казнили одного за другим — и сколько крови было пролито, никто не считал.

— Вы, Ваше Величество, привели цены на соль к разумным значениям и передали солеварение в руки торговцев. Я считаю это мудрым решением.

— Я лишь отчасти воспользовался суждениями Ян Шэ, которые мне передал Юнь Юндэ.

Прежний первый министр Юнь Юндэ в бытность Гаоцзюня наследным принцем служил ему Великим наставником. Гаоцзюнь многому научился у него. Именно Юндэ говорил о Ян Шэ: «Жаль будет, если такой ценный человек так и останется простым торговцем солью».

— Значит, вы хотите вновь призвать Ян Шэ ко двору...

Лицо Чжицзи слегка омрачилось.

— Я не собираюсь оказывать торговцам солью особых милостей.

Гаоцзюнь упредил его опасения. Соль приносит огромную прибыль — а значит, разжиревший соляной торговец способен поднять мятеж. В прошлом подобное случалось. Государственный контроль над солью был нужен в том числе для того, чтобы держать солеторговцев в узде.

— Вы, Ваше Величество, достаточно хорошо понимаете меру вещей, так что тут я не тревожусь. Но дело в другом...

Опасения Чжицзи лежали в иной плоскости.

— Ян Шэ вступили в разногласие с тогдашним императором и оставили службу — однако разве не были они верными подданными прежней династии, из тех, что служили ей с давних пор?

Это было правдой.

Выражение лица Гаоцзюня осталось неизменным, а Чжицзи выглядел так, словно на него легла тяжёлая ноша.

— Вы действительно намерены приветствовать возвращение подданных прежней династии?...

Чжицзи издал низкий болезненный стон. И на этот звук наложился шелест знамён — будто рябь, бегущая по воде.

Глава 2 - Чёрная соль

— Чжицзи отбыл на рассвете.

Так доложил Гаоцзюню первый министр Хэ Мин Юнь, в чьей резиденции проживал Линху Чжицзи.

— Если спуститься вниз по реке Таньшуй, а затем двинуться на север вдоль побережья, до Цзечжоу можно добраться за три дня.

Юнь Синдэ, второй сын Юнь Юндэ, говорил неспешным, спокойным тоном. В отличие от отца, он обладал мягким телосложением и мягким характером.

Гаоцзюнь прищурился, глядя на ослепительный солнечный свет, отражающийся от поверхности воды.

Трое мужчин покачивались в маленькой лодке на пруду с лотосами во дворе Хунтао. Вэй Цин правил шестом. Лотосы давно отцвели; иссохшие, поникшие стебли поодиночке торчали из воды — и в этом зрелище было что-то унылое, располагающее к грусти.

— Мой отец считает, что убедить господина Ян Шэ будет довольно сложно.

— Чжицзи легко справится с этим поручением.

Голос Мин Юня звучал сухо, почти холодно. Впрочем, таков он был всегда. Синдэ, однако, не казался задетым его холодностью: на его округлом лице играла добродушная, снисходительная улыбка.

— Соль из Цзечжоу превосходна. Соленая репа, приготовленная с ней, — это нечто совершенно восхитительное, уверяю вас.

На эти слова Синдэ лицо Мин Юня красноречиво говорило: «Соль — она везде соль». Мин Юнь никогда не отличался особым вниманием к еде и полагал, что соль нужна лишь затем, чтобы поддерживать здоровье тела, — не более того.

— Нет, вы всё же попробуйте соль из Цзечжоу, хотя бы ради любопытства. Обычная белая соль низкого качества бывает горькой, с дурным запахом. Соль из Цзечжоу с ней и сравнивать нельзя — она куда мягче на вкус.

Синдэ убеждал с жаром, сопровождая слова оживлёнными жестами. Мин Юнь выглядел совершенно растерянным.

— Да... — выдавил он наконец.

Гаоцзюнь едва заметно улыбнулся.

Когда престарелый Юндэ оставил пост первого министра, Гаоцзюнь ввел Синдэ в число своих ближайших советников — и тот трудился лучше, чем от него ожидали.

Мин Юнь был человеком острого ума, но именно поэтому его суждения, манеры и речь нередко отличались излишней резкостью. Поднявшись по карьерной лестнице исключительно благодаря собственному таланту, он имел плохие отношения с знатными семьями и не проявлял никакого желания их улучшать. Нрав первого министра неизменно отражается в делах государственного управления. Гаоцзюнь опасался, что проводимая им политика станет чрезмерно жёсткой.

Синдэ уступал Мин Юню в способностях: он не относился к тем, кто, услышав одно, мгновенно постигает многое и тут же действует. Но глупым его назвать было нельзя — и, что важнее всего, в нём не было резкости. Мягкий и великодушный, он умел смягчить даже режущую прямоту Мин Юня. Сменив отца в роли представителя знатных семей, Синдэ искусно сглаживал и их недовольство, и суровость первого министра. Такова была его природная добродетель. Казалось, даже Мин Юнь питал к нему молчаливое уважение.

Юндэ, по всей видимости, считал мягкость сына его недостатком — но отцовский взгляд нередко бывает пристрастен.

— И всё же, Ваше Величество, в вопросе о клане Ян Шэ... Право, у Вас и на затылке глаза есть.

Синдэ засмеялся. «На затылке» — потому что Цзечжоу располагался за спиной столицы, к северу, по ту сторону гор.

— Я лишь запомнил слова Юндэ.

Таков был Гаоцзюнь. Он никогда не забывал ни об уважении к своему наставнику, ни о заботе о нём.

— Ваше Величество... — В глазах Синдэ мягко проступила тихая признательность. — Это великая честь. Отец будет рад.

В столь знатной семье редко кто позволял себе искренность — и именно поэтому Синдэ, открыто выражавший свои чувства, пользовался такой любовью.

Вернув лодку к берегу, Гаоцзюнь направился во внутренние покои. Синдэ, верно, отправится домой; Мин Юнь же, скорей всего, останется и продолжит работу. Чиновники по обыкновению являлись во дворец с рассветом и возвращались домой к полудню.

Сойдя с паланкина у Дворца Нингуан и войдя внутрь, Гаоцзюнь сразу почувствовал, как холод забирается под одежды. Каменные полы под высокими потолками делали чертог прохладным в летний зной, но с приближением зимы стужа начинала красться снизу, от самых ног.

— Господин.

Голос Вэй Цина прозвучал сзади — едва уловимый среди мерного стука подошв по камню. Из всех евнухов только Вэй Цин сопровождал Гаоцзюня в его личные покои.

— Что случилось?

— ...Почему... господин Ян Шэ...

Вопрос прозвучал с нерешительностью. Вэй Цин, занятый исключительно внутренними делами дворца, редко позволял себе высказывать мнение о государственных делах. Гаоцзюнь бросил на него короткий взгляд через плечо, затем вошел в свои покои и опустился в кресло.

— Потому что он наиболее достоин поста в Управлении по делам соли и железа.

Управление по делам соли и железа, как понятно из самого названия, ведало добычей и торговлей солью и железом. Это была должность внеуставного чиновника — иными словами, та, на которую Гаоцзюнь мог назначать по своему единоличному решению.

Лицо Вэй Цина было мрачным. Нет, скорее, не мрачным, а глубоко обеспокоенным.

— Бывший чиновник династии Луань?

— ...

— О чём вы думаете?

Вэй Цин нетерпеливо продолжал:

— Вес назначения представителя клана Ян Шэ будет зависеть от того, знает ли кто-то её истинную личность или нет.

«Её» — разумеется, подразумевалась Шоусюэ.

— Пусть они и лишились положения при династии Луань — но что, если клан Ян Шэ задумает возродить ту династию?..

— Бояться этого — значит не добиться ничего. Угроза существует всегда.

— Но...

— Угрозу лучше держать в своих руках, чем давать ей вольно распространяться по стране.

Мятежи, как правило, вспыхивают в провинциях. Могущественные семьи вступают в сговор с торговцами, и их богатство подпитывает восстание. Клан Ян Шэ, будучи одновременно и влиятельной семьей, и зажиточными солеторговцами, располагался в Цзечжоу — за цепью гор, откуда сведения доходили с задержкой. Уже по одной этой причине оставлять их без присмотра было бы неблагоразумно.

— Но главное, — продолжал Гаоцзюнь, — связи, которые они наладили как торговцы солью, и их подход к управлению соляным делом незаменимы.

— Ян Шэ необходимы, — твёрдо заявил Гаоцзюнь.

Вэй Цин умолк. И вскоре, как и всегда, принялся молча готовить чай.

———— ⊱✿⊰ ————

Свежий морской ветер холодил кожу. Острый запах, проникавший в ноздри, — был ли это запах выброшенных на берег водорослей, зловоние дохлой рыбы или какой-то чужеродный аромат, донесшийся издалека?

Чжицзи смотрел на раскинувшееся перед ним бескрайнее тёмно-синее море. Такое спокойное. В отличие от западного побережья — такого, как в провинции Дунчжоу, — здесь и волны были тише, и приливы незначительней, что делало эти места превосходными для солеварения. Это был крупнейший соляной берег в Цзечжоу.

Вдоль берега были возведены дамбы; за ними раскинулись соляные поля. Женщины с подобранными подолами стояли на дамбах, черпали морскую воду в ведра и несли её на коромыслах к соляным полям. Их обнаженные голени были темны от загара и покрыты песком.

Морскую воду разливали по большим площадкам, устланным песком, и давали ей высохнуть. Кристаллы соли оседали на песке; их сгребали, собирали в вырытые ямы, образовавшийся рассол переливали в котлы и выпаривали. После того как влага испарялась, оставалась соль. Способов получения соли существовало немало, и здесь, на этом берегу, применяли именно такой.

Там и сям на соляных полях мужчины перемешивали песок мотыгами или ссыпали его в ямы. Рядом с полями теснились лачуги; над ними вился дым от кипящих котлов.

— Господин Линху, прошу сюда.

Подгоняемый провожатым, Чжицзи покинул берег.

Извилистая тропа вела всё выше, и вскоре его взгляд уперся в белую стену, ослепительно сверкавшую на солнце. Чжицзи поначалу принял её за ограду — но нет: то была боковая стена огромного поместья. Стена внушительно возвышалась над ним, охватывая усадьбу с трёх сторон и упираясь в склон холма за спиной, так что заглянуть внутрь было невозможно. Окна были узки. На деревянных воротах красовалась тонкая резьба — рыбы и черепахи, — однако сами ворота казались на редкость крепкими. Настоящая крепость. Белая стена, прекрасно контрастирующая с серой черепицей, была сделана из твёрдого, прочного на вид белого камня. Присмотревшись, он увидел среди камней мелкие чёрные и серые крупинки.

— Это камень из Северных гор, — пояснил чиновник, когда Чжицзи остановился.

— Известно, что в горах соли нет, поэтому в старину горцы приносили камни и обменивали их на соль. Ну и дерево, конечно. Дрова для выварки соли нужны всегда.

Пожилой чиновник, явно измученный подъёмом, утирал платком выступавший пот и говорил не умолкая. Следовало бы приехать на повозке, но Чжицзи хотел осмотреться на месте, и потому пришлось идти пешком.

— Говорят, что белые камни из гор — это кости бога-черепахи.

Чиновник убрал платок за пазуху и двинулся дальше. Чжицзи последовал за ним.

— Клан Ян Шэ давно варит соль в этих краях?

— Так говорят. Само имя Ян Шэ, сказывают, тоже связано с солью.

— С солью?..

Чжицзи наклонил голову, не понимая связи. Чиновник широко ухмыльнулся, обнажая зубы.

— Овцы любят соль и лижут её. Когда с гор приводили овец — на обмен за соль, значит, — те рвали мешки и лизали товар, портили его. Вот и повелось здесь: коли пришел с овцой — сперва подрежь ей язык.

— О...

«Занятно» — подумал Чжицзи. Служа чиновником в самых разных уголках страны, он слышал множество местных преданий — и каждое было любопытно по-своему.

— В горах Дунчжоу тоже рассказывали, как олени лижут железо и причиняют этим немало хлопот.

— Надо же, и там похожее. Вы, господин Линху, стало быть, и в Дунчжоу служили? Это земли кузнецов, не так ли?

— Да. Там горы подступают прямо к морю, и оно совсем не такое тихое, как здесь.

— В Дунчжоу, говорят, и люди суровые, и море. А здешние люди — спокойные, как их море. Хотя глава Ян Шэ — страшный тип.

Сказав это, чиновник расхохотался. Главой Ян Шэ был хозяин поместья, с которым Чжицзи вот-вот должен был встретиться.

— Страшный, говоришь…

Увидев, как помрачнело лицо Чжицзи, чиновник почесал затылок.

— Да нет, страшный — это не значит, что сразу кулаком двинет. Так что не волнуйтесь, всё будет хорошо, — отмахнулся он рукой. — Да и вы, господин Линху, ему, пожалуй, понравитесь.

«Хотелось бы надеяться» — подумал Чжицзи, поднимая взгляд на тяжёлые ворота поместья.

Исторические записи часто содержат примеры правителей, которые принимали к себе на службу бывших врагов. Всё это — предания о мудрых правителях. Если у такого правителя объявлялся достойный соперник — уже это говорило о редкостных способностях противника. И именно потому, что перед ними был мудрый государь, противники и соглашались ему служить.

Клан Ян Шэ хотя и происходил из рода приближенных вельмож династии Луань, однако был отстранен от должности за противостояние тогдашнему императору, — и потому врагом Гаоцзюня его назвать было трудно. Но и то, как этот клан относится к нынешней династии, — тоже оставалось тайной.

«Видимо, в этом и состоит мое поручение — разведать.»

Гаоцзюнь с поразительной лёгкостью поручил Чжицзи столь важное задание. И эта непринуждённость, должно быть, была знаком его доверия.

Чжицзи было приятно это сознавать. Не просто ожидание — именно доверие. Гаоцзюнь верил, что Чжицзи непременно сможет убедить господина Ян Шэ.

Слуги провели его в покои, предназначенные, судя по всему, для гостей, и он стал ждать хозяина. Со стороны галереи раздался звук шагов, и Чжицзи выпрямился.

Шаги были неторопливыми и тяжёлыми. Он слышал, что тому человеку почти семьдесят, и потому представлял себе иссохшего старика — но появившийся мужчина поразил его своим внушительным видом.

Он был заметно крупнее самого Чжицзи, не обделенного статью, — широкий в кости, с крепким телосложением. Загорелую кожу прорезали глубокие морщины; из-под густых бровей глядели острые, пронизывающие глаза. Этот взгляд и орлиный нос делали его похожим на хищную птицу. Однако этот мужчина не производил впечатления грубого и вульгарного человека. В его походке чувствовались благородство манер и врождённое достоинство.

Перед Чжицзи стоял глава клана Ян Шэ — Ян Шэ Цыхуэй.

— Какое дело ученому мужу из столицы до торговца солью из деревни?

Опустившись напротив, Цыхуэй произнес это низким, звучным, хорошо поставленным голосом. В его глазах читалось лёгкое веселье.

Враждебности, однако, заметно не было. Испытав некоторое облегчение, но не позволяя себе расслабиться, Чжицзи заговорил.

— Его Величество поручил мне сопроводить вас в столицу.

— В столицу... Хм, не припомню, за что меня могли бы туда тащить.

— Именно сопроводить, — подчеркнул Чжицзи. — Его Величество желает назначить вас чиновником по делам соли и железа.

— Хм.

Цыхуэй пристально посмотрел Чжицзи в глаза. Под этим давящим взглядом тот невольно стушевался. Глаза медленно сощурились, и Цыхуэй рассмеялся.

— Его Величество сочетает в себе смелость и тонкость ума.

Не уловив смысла, Чжицзи промолчал.

— Как торговец солью, я хорошо понимаю замысел Его Величества, судя по его соляной политике. Это император, который заботится о народе. И всё же — до чего же он хитроумный стратег!

Чжицзи мысленно покачал головой. Гаоцзюнь не казался ему стратегом. Проницателен — да, но не стратег.

— Кто видит далеко вперед и делает нынешний ход ради будущего — тот и есть стратег. А стратегу необходимо терпение. — Цыхуэй помолчал. — Господин Линху, если не ошибаюсь? Вам знаком нынешний наместник провинции Дунчжоу?

Чжицзи не понял, к чему вдруг речь зашла о Дунчжоу, но кивнул.

Наместник — чиновник, который руководит управлением крупным регионом. Наместник в Дунчжоу носил звание Западного и, помимо самого Дунчжоу, управлял ещё несколькими западными провинциями.

— Лично встречаться с ним мне не доводилось, однако я знаю, что он за человек. При прежнем наместнике я служил секретарем.

— Тогда и кузнецов вы хорошо знаете. Кузнецы Дунчжоу рубят в горах лес на плавку железа. И рубят немало. Спрос на железо только растет; вот они и добрались уже до самых Северных гор. Нам тоже без дерева не обойтись — соль без дров не сваришь. Лес из Северных гор испокон веков шёл в Цзечжоу на производство соли. В итоге возник спор за лесные угодья. Понимаете?

— Это... мне доводилось слышать.

Кузнецы отличались горячим нравом, и потому то и дело вспыхивали конфликты. Одним из таких был спор о праве владения горами.

— Нынешний наместник Дунчжоу крепко держит этих молодцов в узде, не даёт переходить границы. Наместника поставил Его Величество, а значит — действует тот согласно воле императора. Его Величество уже оказал мне услугу.

— Ах... — Смысл слов Цыхуэя наконец дошел до Чжицзи, и он не сдержал восхищения.

Наместник — должность внеуставная; Гаоцзюнь волен назначать его по своему единоличному усмотрению.

«Значит, Его Величество уже тогда рассматривал возможность назначения клана Ян Шэ в Управление по делам соли и железа.»

Идея назначить Ян Шэ чиновником по делам соли и железа была дерзкой, но выбранные для этого методы были тонкими и требовали долгого терпения.

— Торговцы солью сильно пострадали во время правления предыдущего императора, но Его Величество позволил нам вновь дышать свободнее. Господин Линху, в конечном счете людьми движет одно — сердце.

Цыхуэй улыбнулся.

— В замыслах Его Величества есть душа. Счастлив тот, кто служит такому императору.

— Значит, вы...

Чжицзи невольно расплылся в улыбке, но Цыхуэй сказал «однако…» и отвёл взгляд. На его лицо легла тень.

— Прости, но возвращаться в политику я не намерен. Теперь у меня нет для этого смелости.

Произнося эти слова, Цыхуэй вдруг показался значительно старше — словно годы разом навалились на него.

«Рана от опалы так и не зажила?» — подумал Чжицзи. Но дело было, кажется, не только в этом.

«Что же делать?»

Судя по выражению лица Цыхуэя, настойчивые уговоры лишь укрепят его в отказе. Но и уйти ни с чем Чжицзи не мог.

— …Если мне удастся помочь вам вновь обрести твёрдость духа, согласитесь ли вы вернуться ко двору?

Чжицзи запустил руку за пазуху и молча положил принесённый с собой предмет на стол. Это был небольшой сверток, бережно обернутый шёлком. Цыхуэй с недоумением посмотрел на него.

— Надеюсь, это не какая-нибудь жалкая взятка?

— Не знаю. Мне было лишь поручено передать это вам от Его Величества.

Это было чистой правдой. Ему было велено передать это, если Цыхуэй станет уклоняться от назначения. Что было внутри, Чжицзи не знал.

Он пододвинул сверток к Цыхуэю. Тот взял его без лишних церемоний и развязал узел.

Внутри оказалась деревянная птица. Небольшая фигурка с ладонь — птица, словно готовая вот-вот взмахнуть крыльями. Перья, клюв, округлые глаза — всё было вырезано с величайшей аккуратностью и любовью.

— ...Ласточка?

Цыхуэй с видом полного недоумения вертел фигурку в руках.

— Его Величество велел передать следующее: «Это ласточка, вырезанная из стропильного бревна покоев гарема».

Услышав слова Чжицзи, Цыхуэй на мгновение умолк, а затем его глаза вдруг широко раскрылись.

— Не может быть!

Он издал мучительный стон и уставился на деревянную фигурку.

Чжицзи был поражен внезапным смятением Цыхуэя. Почему эта деревянная птичка так взволновала его?

Долгое время Цыхуэй молча смотрел на фигурку. Но вдруг поднял взгляд — и произнес нечто совершенно неожиданное.

— У меня есть просьба. Если ты её исполнишь, я поеду с тобой в столицу.

— Просьба?..

Чжицзи насторожился. Если речь пойдет о жаловании или владениях — это выйдет за пределы его полномочий. Однако просьба Цыхуэя разошлась с его ожиданиями самым решительным образом.

— У меня есть просьба к Супруге Вороне — она касается моей покойной дочери.

Чжицзи лишился дара речи.

———— ⊱✿⊰ ————

После того как Чжицзи ушел, Цыхуэй остался один. Сложив руки на груди, он не сводил глаз с деревянной ласточки.

«Ласточка, вырезанная из стропильного бревна покоев гарема.»

Это была загадка, обращенная лично к нему.

Стропильное бревно — 棟 — носит и другое имя: 欒, что означает «Луань».

Ласточка же — 燕 — за черноту своего оперения зовется также 烏衣, что значит «чёрные одежды».

«В гареме живёт Луань, облачённая в чёрные одежды.»

Иными словами, она была наложницей. Единственная выжившая из истреблённого рода Луань, и, что особенно поразительно, она оказалась Супругой Вороной.

Цыхуэй глухо застонал и воздел взгляд к потолку.

«Какова же судьба...»

Если это правда, не слишком ли это горькая ирония судьбы?

Однако умысел императора оставался Цыхуэю непонятен. Зачем открывать это ему — Цыхуэю из клана Ян Шэ, верно служившего дому Луань? Приманка, чтобы заманить в столицу? Но не слишком ли опасна такая приманка?

«Не понимаю.»

Не сумев разгадать намерений императора, он попросил об отсрочке. И «просьба» к Супруге Вороне была, в том числе, средством прощупать почву.

— Ласточка? Какая прелестная!

Придворная дама, зашедшая убрать чайные принадлежности, заметила деревянную фигурку на столе. Жена Цыхуэя и его единственная дочь давно умерли, и надобности в прислужницах в этом доме, по существу, не было. Но родственники, желая позаботиться о нём, прислали придворную даму — и та оказалась смышлёной девушкой, неожиданно пригодившейся в хозяйстве.

— Кажется, будто вот-вот взлетит, — произнесла она.

Услышав это, Цыхуэй снова посмотрел на ласточку. И правда, она выглядела так, словно в любой момент могла расправить крылья и взлететь.

Цыхуэй негромко хмыкнул и вновь погрузился в раздумья.

———— ⊱✿⊰ ————

Учтивое письмо Гаоцзюня с просьбой выслушать срочное дело привело Шоусюэ в замешательство.

Предчувствие не сулило ничего хорошего, однако она повиновалась приглашению и направилась в Академию Хунтао — разумеется, тайно, в одеянии евнуха. Вэнь Ин и Таньхай следовали за ней.

Встретил Шоусюэ не Гаоцзюнь, а Чжицзи. Так было и написано в письме: все подробности следует узнать у Чжицзи.

Он был таким же, как всегда: кроткий облик, а в нём — едва уловимая, затаённая грусть. Белая рука призрака цеплялась за его рукав. То была рука его мёртвой сестры.

Шоусюэ и Чжицзи, казалось, не ладили. Вот почему она всегда неохотно встречалась с ним.

— Дозволение Его Величества получено. Есть просьба, с которой я должен непременно обратиться к Супруге Вороне.

— Слушать или нет — то мне решать.

— На этот раз это невозможно.

Шоусюэ нахмурилась.

— Ничего не хочу знать. Твои затруднения меня не касаются.

— Проблемы будут не у меня, а у Его Величества. И, в конечном счете, у страны.

Молчание Шоусюэ Чжицзи расценил как согласие и продолжил.

— Его Величество намерен назначить Ян Шэ Цыхуэя из Цзечжоу в Управление по делам соли и железа. Я ездил в Цзечжоу, чтобы сообщить ему об этом, но он уклоняется от назначения.

«Какое мне до этого дело?» — Шоусюэ не испытывала ни малейшего любопытства. Она не произнесла ни слова в ответ, однако Чжицзи, казалось, это нисколько не смущало.

— Однако при известных условиях он готов принять назначение. У него есть просьба к Супруге Вороне — касательно его покойной дочери. Если просьба будет исполнена, он явится в столицу.

Шоусюэ поморщилась.

— Не впутывай меня в дела двора.

— Но, Супруга Ворона...

— Иными словами, ты не справился с долгом посланника. И ныне желаешь, чтобы я прибрала за тобой?

На этот раз умолк уже Чжицзи. По его лицу скользнула едва заметная тень досады — и он опустил взгляд.

«С виду мягок — но упрям и горд.»

— ...Это правда. Признаю свою вину. Но я прошу не ради себя. Ради Его Величества, и ради самого Ян Шэ Цыхуэя — выслушайте эту просьбу.

Шоусюэ пристально посмотрела ему в глаза.

«Ради Ян Шэ Цыхуэя...»

— Ты говорил, просьба касается покойной дочери?

«Я слишком добра» — подумала Шоусюэ, задавая вопрос.

— Да. У господина Ян Шэ была единственная дочь от супруги, рано умершей от болезни.

— И дочь тоже умерла.

— Горестная история. Только умерла она не от болезни. Взгляните на это.

Чжицзи извлёк из-за пазухи сверток и развернул его.

Это была раковина. Кажется, морской гребешок: две створки были соединены и перевязаны пеньковой верёвкой, но одна раковина треснула, и сквозь трещину виднелось нечто, похожее на чёрный песок.

Шоусюэ нахмурилась.

— Дочь господина Ян Шэ погибла от проклятия.

Не сводя взгляда с Шоусюэ, Чжицзи передал то, что услышал от Цыхуэя.

— Однажды, дочь господина Ян Шэ, без всяких предвестий, упала без чувств и скончалась. В соляном тюке рядом с ней нашли вот эту раковину... Внутри — соль из морских водорослей. За тёмный цвет её также называют чёрной солью.

Соль из водорослей — один из древних способов солеварения, известный задолго до того, как научились процеживать рассол через песок. Высушенные водоросли поливают морской водой, затем растворяют осевшую на них соль, а полученный крепкий рассол уваривают. Водоросли окрашивают его в черновато-бурый, с фиолетовым отливом цвет — оттого и «чёрная соль». Нынешняя соль, добываемая иным способом, по сравнению с ней именуется белой.

— Один из старейшин клана объявил, что это проклятие. Чёрная соль издревле применяется в священных обрядах, но может служить и для насылания порчи. Господин Ян Шэ говорит, что не понимает причины. Он хочет знать — почему его дочь была обречена погибнуть от проклятия. Он надеется, что Супруга Ворона способна пролить свет на это. Не могли бы вы принять эту просьбу?

Шоусюэ слушала Чжицзи, не перебивая.

Когда она сидела неподвижно и молча, Шоусюэ выглядела как самая обычная девушка её лет. На маленьком белом лице глаза блестели, словно жемчуг, а щёки сохраняли мягкий контур, свойственный юной девушке. Изредка, словно что-то обдумывая, она опускала ресницы или скользила взглядом в сторону — совсем как кошка, заприметившая добычу. И вдруг этот взгляд поднялся — и уперся в Чжицзи. Он внутренне вздрогнул. Всякий раз, когда эта девушка смотрела ему прямо в глаза, он чувствовал вину — ему казалось, что Супруга Ворона безмолвно упрекает его. Незаметно для себя, он всё время касался рукава — того самого, за который держалась рука Сяомин, призрака его названой младшей сестры.

— Имя? — коротко спросила Шоусюэ.

— Что?

— Как звали ту девушку?

Чжицзи пристально смотрел на её лицо. Это был ответ. Она соглашалась взяться за просьбу. Его просьбу. Нет — просьбу Цыхуэя.

— Ян Шэ Ин.

Его голос почти дрожал от облегчения.

— В каком возрасте она умерла?

— Двадцати двух лет.

По-своему истолковав услышанное, Шоусюэ слегка приподняла бровь и тихо хмыкнула.

— Сколько лет тому назад?

— Пятнадцать.

— В Цзечжоу?

— Да.

Шоусюэ едва заметно кивнула и произнесла:

— Тогда поезжай в Цзечжоу.

— ...Что?

— Поезжай в Цзечжоу и разузнай подробности.

— Вы обращаетесь ко мне?

— К тебе. К кому же ещё?

Вид у неё был такой, словно она говорила нечто само собой разумеющееся. Чжицзи пришел в замешательство.

— Но я... не являюсь вашим слугой.

Шоусюэ нахмурилась с видом человека, обремененного лишними хлопотами.

— Неужели всякий раз надобно объяснять очевидное? Просьбу принес именно ты. И разве не потому ли она появилась, что ты не сумел должным образом убедить собеседника? Принять подобное требование — значит оказаться никудышным посланником. Сам и прибирай за собой.

Слова угодили в самое больное место, и Чжицзи лишился дара речи. Он прекрасно понимал: уступить требованию и принять его — это худшее унижение для посланника. Гаоцзюнь намеренно не издавал высочайшего указа, дабы не принуждать к назначению силой, — однако воля государя от этого не менялась. Не суметь добиться согласия, притом что сам Гаоцзюнь ему доверял, — было для Чжицзи мучительно. Не будь деревянной ласточки, заготовленной Гаоцзюнем, не возникло бы и никакого требования — Чжицзи попросту вернулся бы ни с чем.

— Хорошо.

Чжицзи встретил взгляд Шоусюэ.

— Я попрошу дозволения у Его Величества.

Шоусюэ кивнула, а затем добавила:

— Коли разузнаешь подробности и всё же не разберёшься, я могу призвать душу, но не стоит на это полагаться. Спросить у самого человека — не значит непременно получить ответ: иные вещи он знает, иные нет. Призвать душу можно лишь единожды, и расточать попусту эту возможность не следует.

Чжицзи кивнул в ответ.

— Ведь чаще всего мы и не знаем, за что можем быть прокляты.

Нельзя знать, где и когда наживешь себе врага. Бывает и так, что обижаются на пустом месте. Но если из-за этого ещё и проклянут — это уж совсем невыносимо.

Шоусюэ опустила взгляд и долго смотрела на раковину с чёрной солью.

Выходя из Академии Хунтао, она обернулась к провожавшему её Чжицзи и произнесла нечто странное:

— Как по мне, Ян Шэ Цыхуэй — барсук в овечьей шкуре.*

[*В оригинале 羊の皮をかぶった狸 (барсук в овечьей шкуре) — устойчивая японская идиома, обозначающая человека, скрывающего под личиной кажущейся мягкости хитрость и лукавый ум. ]

— Он больше похож на медведя, чем на барсука, — ответил он.

Услышав эти слова, Шоусюэ удивлённо распахнула глаза.

«Оказывается, она может выглядеть совсем как ребёнок», — подумал Чжицзи.

———— ⊱✿⊰ ————

— Госпожа в итоге всё равно соглашается.

На обратном пути в Зал Йемин Таньхай рассмеялся, вспоминая недавнюю сцену.

Шоусюэ обернулась и окинула его лёгким недовольным взглядом.

— Я лишь выслушала. Действовать будет сам Чжицзи. Мне тут делать нечего.

— Пока что — нет.

Шоусюэ не ответила и двинулась вперед.

После встреч с Чжицзи на душе всегда оставалась тяжесть.

Почему-то в его присутствии в глубине груди у Шоусюэ тлел уголёк — упрямое, неодолимое, томящее беспокойство. Оттого ли, что он никак не соглашался отпустить сестру? Чтобы отправить призрак Сяомин в райские земли, ему самому нужно было отречься от ненависти, таившейся в сердце, и оставить помыслы о мести. Мести Бай Лэю — тому, кто довел его сестру до гибели. Оттого ли, что Чжицзи не желал этого отречения?

«Нет… наверное, дело не в этом.»

— И всё же, вовлекать клан Ян Шэ — смело даже для господина.

Шоусюэ остановилась.

— Что ты имеешь в виду?

— Клан Ян Шэ — знатные вассалы династии Луань. Правда, сам Ян Шэ Цыхуэй лишился положения за противостояние с тогдашним государем.

«Знатные вассалы династии Луань.»

От изумления Шоусюэ замерла на месте как вкопанная.

— Госпожа?

Таньхай встревоженно заглянул ей в лицо. Шоусюэ резко отвела взгляд в сторону и зашагала дальше.

— Таньхай, незачем беспокоить госпожу лишними разговорами.

Вэнь Ин произнес это спокойно, без укора. Таньхай надулся с недовольным видом.

Услышав их разговор позади себя, Шоусюэ нахмурилась.

«Что же задумал Гаоцзюнь?»

———— ⊱✿⊰ ————

Получив разрешение императора, Чжицзи немедленно отправился в Цзечжоу. В эту пору горные перевалы начинали заносить первые снега, и он поехал морем. К счастью, ни в прошлый раз, ни теперь непогода не застигла его, и он благополучно добрался до цзечжоуского порта. Как и прежде, первым делом Чжицзи явился в местную управу. Когда чиновник из столицы разъезжает по провинции, во многих случаях бывает удобнее заранее согласовать всё с местными властями.

В провинциях существовали местные управы и канцелярии инспекторов. Каждая канцелярия ведала сразу несколькими провинциями, и в Цзечжоу не было отдельного представительства — эта провинция подчинялась инспектору, чья канцелярия находилась в Лочжоу. Чжицзи, как внеуставной чиновник переходивший из одной канцелярии в другую, лучше ориентировался именно в них, однако здесь ему приходилось полагаться на местную управу.

— Вот так встреча, господин Линху! Неужели вас сослали в эту дыру?

Пожилой чиновник, провожавший его к поместью Ян Шэ, встретил Чжицзи с круглыми от удивления глазами.

— Если до этого дойдёт, рассчитываю на вашу поддержку, — улыбнулся Чжицзи.

Чиновник тоже расхохотался, обнажив зубы. Его звали Ли Ци.

Представившись наместнику провинции, Чжицзи сообщил, что намерен разобраться в обстоятельствах гибели дочери Ян Шэ Цыхуэя.

— Дочери господина Ян Шэ... Пятнадцать лет тому назад? Это было ещё до моего назначения.

Наместник задумчиво покачал головой и взглянул на Ли Ци.

— Тебе, пожалуй, лучше известно об этом деле, — сказал он, а затем обратился к Чжицзи: — Этот человек — местный, он хорошо знает о прошлых бедствиях и происшествиях.

Ли Ци захлопал глазами.

— Дочка главы клана Ян Шэ, помнится, скончалась от внезапной хвори — разве не так?

Официально так оно и числилось — Цыхуэй сам говорил об этом.

— Ничего сверх этого вам не известно?

Ли Ци принялся покачивать головой то вправо, то влево, словно пытаясь извлечь из памяти что-то давно осевшее на дно.

— В те времена хлопот хватало... Всякий день что-нибудь да случалось из-за соли.

Чжицзи вопросительно посмотрел на него.

— Контроль над солью тогда был строжайший, нас и самих привлекали к облавам. Только мы гонялись за ветром. Сколько ни ужесточай надзор — чем дороже соль, тем больше здесь объявлялось желающих торговать ей тайком.

— Ах, понятно.

Это было во времена правления предыдущего императора. Цены на соль были взвинчены, и жизнь была тяжёлой. Порой цены вырастали в десятки и даже сотни раз, так что даже если покупать у контрабандистов вдвое дороже, чем обычно, это всё равно обходилось дешевле, чем официальная цена. Естественно, нелегальная, «частная» соль широко распространилась. Надзор за ней осуществляло соляное ведомство, однако, по всей видимости, его сил было недостаточно.

— У Ян Шэ тогда кого-то поймали, кажется.

— Что?

— Нет, постой, это не у господина Ян Шэ. Вроде это был перевозчик, который часто бывал у него.

— Точно-точно. К быкам тюки с солью привяжут — и в путь. Повозками тоже возят, но через перевал, говорят, быки лучше идут.

— Перевозчик... Значит, возчик соли. И этого человека поймали. Примерно тогда, когда умерла дочь господина Ян Шэ?

Ли Ци покачал головой.

— Ну, этого уж не скажу — не запомнил.

— Имя его не помните?

Ли Ци виновато опустил брови.

— Имена я плохо запоминаю, уж простите.

— Разберёмся.

— Что?

— Проверим всё, что может быть связано, шаг за шагом. Если его арестовали, должны остаться судебные записи. Идем в судебное управление.

Судебное управление ведало назначением наказаний в провинции.

Чжицзи вышел из кабинета наместника, почти волоча за собой Ли Ци.

———— ⊱✿⊰ ————

Примерно через десять дней в павильон Шоусюэ явился евнух из внутренних покоев с вестью: вернувшийся из Цзечжоу Чжицзи желает предоставить доклад.

Подданный, возвратившись в столицу, прежде всего обязан отчитаться перед императором — стало быть, Чжицзи уже виделся с Гаоцзюнем, и тот послал за Шоусюэ. Евнух передал, что её ожидают в Зале Хуши, что во внутренних покоях.

Шоусюэ много раз бывала в Зале Хуши, однако всякий раз он казался ей странным местом. Черепица украшена изображениями старца верхом на черепахе. Столбы не выкрашены киноварью — простые, без украшений. Стены изнутри украшены позолоченным медными знамёнами. Пол выложен инкрустацией в виде созвездий. Знамёна и пол казались связанными с чем-то явно колдовским. Говорили, что здесь император предаётся уединенному отдыху, вдалеке от лишних глаз.

Поднявшись по ступеням и войдя внутрь, она увидела Гаоцзюня и Чжицзи. Гаоцзюнь сидел в кресле; Чжицзи стоял рядом. Лицо Гаоцзюня было, как и всегда, спокойным и невозмутимым, не отражавшим никаких эмоций. Шоусюэ опустилась на приготовленный напротив стул.

— Ну что ж, давай послушаем твой «доклад».

По её знаку Чжицзи кивнул и начал.

— Незадолго до гибели Ян Шэ Ин в кругу, связанном с кланом Ян Шэ, произошел небольшой, но примечательный случай. Некий перевозчик соли был схвачен по обвинению в тайной торговле нелегальной солью. Этот человек в числе прочего возил и соль клана Ян Шэ. Нелегальная соль клану Ян Шэ, судя по всему, не принадлежала: в его грузе обнаружилось количество соли, не сходившееся с записями в книгах. Мужчина признал, что пытался продать её тайно, и был казнен.

— Однако, — Чжицзи слегка склонил голову набок.

— В то время дел по контрабанде было так много, что управа, вероятно, попросту не успевала их разбирать, и судопроизводство велось небрежно. Достаточно взглянуть на чересчур скудные записи. Мужчина признал вину, однако остаётся под вопросом, было ли дело расследовано как должно.

— Под пытками и не такое признают.

— Это так, — согласился Чжицзи.

— Более того, по сравнению с другими преступниками, промежуток времени от ареста до казни был ничтожно мал. Не прошло и двух дней.

— При таком сроке надлежащего расследования не проведешь. Иными словами, ты хочешь сказать, что его оклеветали и казнили?

Чжицзи уклонился от прямого ответа и продолжил:

— Есть нечто ещё более странное. Вскоре после казни того человека судебный советник скончался внезапной смертью.

— Судебный советник... это...

— Глава судебного управления, — негромко произнес молчавший до тех пор Гаоцзюнь. — Как следует из названия, он руководил исполнением закона.

— Иными словами, это чиновник, принимавший решение о казни?

— Верно, — подтвердил Гаоцзюнь.

— Вот как. Что-то здесь нечисто. Человека поспешно казнили — и тот, кто вынес ему приговор, тоже мертв. Но какое отношение ко всему этому имеет дочь клана Ян Шэ?

— Точно сказать не могу. Пятнадцать лет прошло — чиновники уже не помнят, а те, кто работает на соляных полях клана Ян Шэ, держат язык за зубами. Однако мне удалось поговорить с другим перевозчиком соли.

— Вот как.

Шоусюэ невольно прониклась уважением. Работа была выполнена эффективно и без каких-либо упущений.

— По его словам, казнённый, судя по всему, был возлюбленным Ян Шэ Ин. Сам он этого прямо не говорил, однако их поведение наводило на такие мысли.

— Возлюбленный, — тихо произнесла Шоусюэ. — Ян Шэ Ин было тогда двадцать два года. И она ещё не была выдана замуж.

Девушек, как правило, выдавали замуж в пятнадцать-шестнадцать лет, а в совсем давние времена и в двенадцать. Мужчины же знатного происхождения нередко брали первую жену в тридцать или сорок, отчего разница в годах между супругами бывала весьма значительной. Браки между ровесниками были редкостью.

— Наверное, она собиралась выйти за него. Говорят, он стал появляться в доме Ян Шэ ещё совсем ребёнком, помогая отцу возить соль, так что их отношения, видимо, были давними.

Шоусюэ размышляла, не зная, как это истолковать.

— Тот умерший чиновник… Причиной была болезнь?

— Говорят, дома он вдруг упал без чувств и скончался. Подозревали отравление, однако признали смертью от болезни. Это похоже на обстоятельства Ян Шэ Ин.

— Что вы об этом думаете? — спросил Чжицзи у Шоусюэ.

Шоусюэ погрузилась в раздумье. Не дождавшись ответа, Чжицзи заговорил снова.

— Неестественная поспешность казни, и его положение указывают на то, что именно судебный советник настоял на её ускорении. Возможно, он опасался, что при тщательной проверке выяснится невиновность этого человека. Тогда остаётся вопрос — почему он так стремился оклеветать и казнить его?.. Похоже, здесь не обошлось без интересов в соляной торговле.

— Интересы?

— В то время чиновники покупали соль дешево, а затем продавали её по заоблачным ценам, получая огромную прибыль. При этом объемы производства строго ограничивались, и нарушителям, сколь бы крупными солеторговцами они ни были, пощады не давали. Однако именно в таких условиях чиновники и могли запустить руку в чужой карман. Они закрывали глаза, принимая взятки. Некоторые солеторговцы таким образом тайно производили больше соли и незаконно сбывали излишки. Кошелёк торговца полнел, кошелёк чиновника тоже — и в некоторых краях это было обычным делом.

— ...И тот чиновник тоже хотел нажиться на подобном?

— Однако Ян Шэ Цыхуэй отказал ему. Тогда глава судебного управления — то ли из мести, то ли для острастки — добился казни возчика. Такова моя версия.

— Мм, — негромко отозвалась Шоусюэ.

— И ещё одно. Есть основания полагать, что к этому делу причастен кто-то из самого клана Ян Шэ.

— Проклятие?

При этом слове Чжицзи кивнул.

— Говорят, проклятие чёрной солью — это древнее знание, из поколения в поколение передававшееся в клане Ян Шэ. Чужой человек не мог сотворить подобное так просто. Мне думается, что этот человек сговорился с судебным советником, чтобы устранить Ян Шэ Цыхуэя.

— ...Тогда как объяснить гибель Ян Шэ Ин и судебного советника?

— Они умерли в один день. Точное время неизвестно, так что кто из них был первым — сказать нельзя. Впрочем, в данном случае это и не важно.

— Не важно?

— Оба были убиты. Я не разбираюсь в проклятиях, а потому склоняюсь к мысли об отравлении — однако в любом случае, на мой взгляд, обоих убрали, чтобы заставить замолчать.

— Замолчать?

— Судебный советник был соучастником заговора. Возможно, его убили, потому что он стал помехой или спровоцировал конфликт. Ян Шэ Ин была возлюбленной казненного возчика, — стало быть, каким-то образом узнала о заговоре, и поэтому её тоже убили. Примерно так это выглядит.

— Хм...

Шоусюэ подняла на него взгляд.

— Ты рассказал Ян Шэ Цыхуэю о своих предположениях?

— Рассказал — для проверки.

— И что он ответил?

Лицо Чжицзи приняло обеспокоенный вид.

— Ничего.

— Ничего?

— Сказал лишь, что ждёт не моих догадок, а мнения Супруги Вороны.

Шоусюэ негромко, почти насмешливо фыркнула.

— Потому-то я и назвала его барсуком.

— Да... — Чжицзи растерянно захлопал глазами.

— Ян Шэ Цыхуэй, по всей видимости, с самого начала знал истину в общих чертах. И просто испытывает меня.

— Почему ты так думаешь?

Голос Гаоцзюня негромко вклинился в разговор. Его голос был спокойным, но ясным.

— Самого важного Цыхуэй этому человеку так и не сказал. Намеренно ввел его в заблуждение и оставил в нём. Поскольку я не могла разгадать умысел Цыхуэя, я тоже молчала.

— В заблуждение? В чем же именно?

К удивлению Чжицзи, Шоусюэ извлекла из-за пазухи сверток, в котором была та самая раковина с чёрной солью. Она развернула её и протянула ему.

— Это орудие проклятия.

— Да, это я понимаю.

— Не понимаешь. Слушай внимательно: это орудие того, кто насылает проклятие.

— Того… кто насылает... проклятие...

Чжицзи широко раскрыл глаза.

— Значит...

— Тот, кто насылал проклятие, — Ян Шэ Ин.

Повисла тишина.

Цыхуэй сказал, что его дочь «умерла от проклятия».

Он не говорил ни «была проклята», ни «была убита проклятием». Однако Чжицзи решил, что Ян Шэ Ин оказалась жертвой. Услышав «умерла от проклятия», об этом подумает каждый — и Цыхуэй, по всей видимости, намеренно выразился так, чтобы именно это и думали. Вот почему Шоусюэ назвала его барсуком. В этом и состояло его искусство: прямой лжи он не говорил.

Шоусюэ опустила взгляд на треснувшую раковину, сквозь которую виднелась чёрная соль.

Орудие проклятия видно с первого взгляда — оно источает зловещую ауру, словно дурной запах. Эта вещь тоже несла в себе нечто подобное.

Об обрядах с использованием соли Шоусюэ когда-то слышала от Ли Нян. Соль с незапамятных времен применяется и в священных ритуалах, и в проклятиях.

— Видишь, раковина треснула. Это означает, что проклятие, наложенное её владельцем, сработало. Иными словами, оно успешно уничтожило свою жертву.

— Жертву...

— Вероятно, тот самый судебный советник. Подумай сам, — произнесла Шоусюэ наставительным тоном. — Ян Шэ Ин лишилась возлюбленного, казненного по ложному обвинению. Ничего сложного здесь нет.

«Это была месть.»

Чжицзи смотрел на чёрную соль с застывшим лицом.

— А сама Ян Шэ Ин умерла потому, что...

— Если Ян Шэ Цыхуэй сказал, что она «умерла от проклятия», — значит, таково свойство этого проклятия.

Проклятие, за которое платишь собственной жизнью.

— Если отвечать на вопрос Цыхуэя — почему Ян Шэ Ин умерла от проклятия, — мой ответ таков: она совершила кровную месть.

Чжицзи побледнел и умолк. Не сознавая того, он стиснул собственный рукав — тот самый, за который его держала белая рука призрака.

— ...Но я не понимаю. Зачем господин Ян Шэ испытывал Супругу Ворону? — пробормотал Чжицзи, покачивая головой.

— Это мне не ведомо. Возможно, просто предлог.

Шоусюэ мельком взглянула на Гаоцзюня, но его лицо оставалось бесстрастным.

— Не для того ли он притворился колеблющимся, чтобы не выглядеть человеком, который с готовностью ухватился за предложение?

— Я не думаю, что он такой человек... Однако, так или иначе, ответа Супруги Вороны ему будет достаточно. Нет, я непременно добьюсь его согласия. Сердечно благодарю за помощь.

Чжицзи опустился на колени и склонил голову.

— Я ничего не сделала. Это лишь твои труды.

— Нет, если бы не слова госпожи Супруги Вороны, я бы так и остался в заблуждении.

Шоусюэ вдруг подумала: а не испытывал ли Цыхуэй и самого Чжицзи? По тому, как работает посланник, можно судить о способностях Гаоцзюня, его пославшего. И в самом деле — за считанные дни Чжицзи тщательно расследовал событие пятнадцатилетней давности. Его способности не могли укрыться от Цыхуэя.

«Недаром Гаоцзюнь держит этого человека при себе.»

Она смотрела на стоявшего на коленях Чжицзи.

«Нет... это не единственная причина.»

В облике Чжицзи — кротком, но неизменно чуть печальном — таилось то же самое, что жило и в Гаоцзюне. Холодное, неугасимое пламя ненависти. Наверное, поэтому он и держал Чжицзи рядом.

Находил ли Гаоцзюнь в этом успокоение — видя в другом отражение себя самого?

Шоусюэ не знала.

Пламя ненависти, выжигающее грудь изнутри, — она не знала, каково это.

Она лишь ощущала, что между ней и Гаоцзюнем, быть может, существует нечто, что им никогда не удастся постичь друг в друге. Нечто, понятное этим двоим без всяких слов.

Думая об этом, Шоусюэ ощущала, как перехватывает дыхание.

В этом и таился корень её скрытой неприязни к Чжицзи.

После того как Чжицзи покинул комнату, Шоусюэ подошла к Гаоцзюню.

— Что ты задумал?

Гаоцзюнь обратил к ней совершенно спокойное лицо, и голос его был всё так же тих.

— Ян Шэ?

— Зачем тебе понадобилось приглашать ко двору бывшего вассала династии Луань? И не только это. Почему Ян Шэ Цыхуэй обратился ко мне с подобной просьбой? Неужели ему известно мое происхождение?

— Я сообщил ему, — спокойно ответил Гаоцзюнь.

«Сообщил?»

Шоусюэ долго не могла вымолвить ни слова.

— Что... что ты...

«Что ты задумал?»

Гаоцзюнь смотрел на неё — взгляд его был исполнен тишины, глубокой, как дремучий лес.

— Рано или поздно это откроется. Я понял это после недавнего случая.

Под «недавним случаем», очевидно, подразумевалась история с «Госпожой в Темных Одеяниях».

— Бесконечно хранить тайну невозможно. Тем более когда ты получишь возможность покидать дворцовые стены. Тогда будет уже слишком поздно с этим разбираться.

— Но даже так...

— Сообщить самому, прежде чем это откроется. Привлечь на свою сторону Ян Шэ Цыхуэя показалось мне наиболее подходящим.

Чем именно был хорош Цыхуэй — Шоусюэ не знала. Но раз Гаоцзюнь его выбрал, значит, так оно и есть.

«Однако...»

— Хорошо это или плохо — разве не риск?

Гаоцзюнь едва заметно улыбнулся.

— У меня всегда так.

Шоусюэ молча смотрела на его лицо.

— Ты тоже кое в чём ошибаешься относительно Цыхуэя.

— ...В чём?

— Не думаю, что он испытывал тебя. Его желание узнать, почему умерла его дочь, — это правда.

— Причину Цыхуэй и сам знает.

Она наложила проклятие ради мести за возлюбленного.

Гаоцзюнь тихо покачал головой.

— Дело не в этом. Человеческое сердце... Он не хочет знать факты. Цыхуэй хочет понять смысл — почему его дочь должна была умереть. Разумеется, никакого смысла нет. Нигде нет. Но с этим невозможно жить.

Вот почему он не может не спрашивать снова и снова: «Почему?»

— ...Тогда мне нечего ему ответить.

Взгляд Гаоцзюня смягчился.

— Цыхуэй скоро приедет в столицу. Встреться с ним.

Шоусюэ повернула лицо к распахнутым дверям. Снаружи было светло, но комната была укрыта полумраком.

Ветер ворвался внутрь и всколыхнул медные знамена. Солнечный свет хлынул в комнату вместе с ним, и Шоусюэ прищурилась от его яркости.

———— ⊱✿⊰ ————

Шоусюэ вернулась в Зал Хуши примерно через полмесяца. Внутри её ждал не Гаоцзюнь.

Это был высокий пожилой человек. Загорелая кожа испещрена глубокими морщинами, но лицо твёрдо и решительно. От него исходила давящая, почти грозная мощь духа, и Шоусюэ невольно остановилась на пороге. В голове мелькнули слова Чжицзи: «Скорее медведь». Однако взгляд, обращенный на неё, был неожиданно мягким.

Он опустился перед Шоусюэ на колени.

— Ян Шэ Цыхуэй?

— Именно так, госпожа. Пожалуйста, зовите меня просто Цыхуэй.

Шоусюэ предложила ему подняться. Когда он встал, голова его оказалась несравнимо выше её головы — смотреть на него снизу вверх было утомительно. Цыхуэй добродушно рассмеялся и опустился на одно колено. Когда Шоусюэ села на стул, их взгляды оказались на одном уровне.

Некоторое время Цыхуэй молча смотрел на неё. Затем тихо, почти неслышно выдохнул — и вновь склонил голову в глубоком поклоне.

— Не думал, что судьба сведёт меня с вами.

С той, в чьих жилах течет кровь клана Луань? Так, должно быть, следовало понимать его слова.

— ...Я родилась в квартале увеселений, выросла среди простого люда, а затем оказалась в гареме, поэтому ничего не знаю о своей семье.

Цыхуэй медленно кивнул.

— Его Величество рассказал мне. Вам выпала нелёгкая судьба.

Эти простые слова странным образом глубоко тронули её. Вопреки суровой внешности, в глубоком, звучном голосе Цыхуэя жила нежность, проникавшая в самое сердце.

— Садись вон там.

Шоусюэ указала на кресло напротив. Однако Цыхуэй ответил:

— Я не смею занять место Его Величества.

Тогда Шоусюэ встала и пересела на скамью, предложив ему стул, на котором сидела сама. Цыхуэй усмехнулся и опустился. Стул под ним выглядел совсем крошечным.

— Я просил Его Величества об этой встрече, однако Зал Хуши...

Цыхуэй обвел взглядом комнату.

— Потому что это внутренние покои?

Внутренние покои — место, где живёт император. По всем правилам, подданным туда вход закрыт. Однако Гаоцзюнь, видимо, нередко использует Зал Хуши для тайных бесед.

— Нет. …Что ж, из-за смены династии немногие помнят такие вещи.

— О чем ты?

— Зал Хуши был построен первым императором династии Луань ради собственной защиты. Это зал колдовства.

— Ах...

Примерно так она и предполагала — удивляться было нечему. Что зал пронизан чем-то колдовским, было очевидно с первого взгляда.

Но следующие слова поразили её.

— И защищался он, надо сказать, именно от Супруги Вороны.

— Что?

— Первый император страшился Супруги Вороны. 弧矢 — Хуши — «означает лук и стрелы», однако 弧 означает ещё и «засыхать, опадать». «Да иссохнет стрела» — вот истинный смысл этого заклятия. Стрела — символ Супруги Вороны: её избирает золотая птица своей стрелой, и стрелой она разрушает чары. Иными словами, этот зал создан, чтобы проклинать Супругу Ворону.

— Проклинать... Супругу Ворону.

Шоусюэ почувствовала внезапный озноб и обхватила руками плечи. Цыхуэй слегка улыбнулся.

— Впрочем, вам беспокоиться не о чем. Вы — Супруга Ворона, и вместе с тем несёте в себе кровь того самого рода.

Он обошел опасное слово — «Луань» — стороной.

— Этот зал был выстроен, если не ошибаюсь, уже после смерти первой Супруги Вороны. Государь необыкновенно страшился её — настолько, что тайно подверг её останки каи.

— Каи?..

— Это старинное наказание: тело рубят на части и засаливают.

Шоусюэ содрогнулась.

— Наказание? Сян Цян была наказана?

Цыхуэй покачал головой.

— Тайно — потому что явных преступлений за ней не числилось и наказывать её было не за что. Это было сделано не за прижизненные грехи, а их страха посмертного проклятия. Наказания, калечащие мёртвое тело, — каи и им подобные, — совершались именно из страха перед местью мертвых. Он намеревался запечатать её солью.

«Соль применяют и в священных обрядах, и в проклятиях.»

— Ты многое знаешь. Потому что был высоким чиновником?

Цыхуэй тихо усмехнулся.

— Клан Ян Шэ был не просто знатными вассалами. Наша связь с домом Луань куда старше и глубже. Его Величеству это было известно, он тщательно всё изучил. Она восходит ещё к династии Чжу.

Династия Чжу. Древняя династия, существовавшая у подножия Северных гор; именно от неё, по преданию, происходил клан Луань.

— Точнее, она уходит ещё дальше в прошлое. До того, как поднялась сама династия, когда род Чжу жил в Северных горах. Понимаете ли вы, отчего у них, живших в горных чащах, могли быть связи с нашими предками, обосновавшимися на побережье?

— Соль?

Цыхуэй с довольным видом кивнул.

— Вы весьма проницательны.

— В горах соль можно получить лишь через обмен.

— Верно. Однако помимо торговли у наших предков имелись причины для ещё более тесных уз с родом Чжу. Дело связано с богом, которому поклонялись наши предки.

— Богом? Каким?

— Богом-драконом.

Шоусюэ широко раскрыла глаза.

— И это тоже связано с солью. В нашей семье хранится предание: искусству выварки белой соли наших предков научил сам бог-дракон. Говорят, он принял облик белой черепахи — быть может, отсюда и идёт этот образ. Белый цвет для нашего рода священен. Впрочем, как и для династии Чжу.

Взгляд Цыхуэя обратился к лицу Шоусюэ — нет, к её волосам.

— Род Чжу, как и клан Луань впоследствии, имел серебряные волосы. Их волосы сияли ослепительно белым светом. Мои предки верили, что они потомки, несущие кровь бога. И потому вознесли их, стали их подданными. При дворе династии Чжу наши предки занимали должность цзиши — священных служителей. Когда династия пала, мы вернулись на родину, а выжившие из царского рода укрылись в глубинах Северных гор. Это и были Луань. Когда клан Луань поднял войско, первыми к ним примкнули наши предки. Нечего и говорить — огромным подспорьем оказалось то, что они были торговцами солью. Таковы узы между Ян Шэ и Луань.

Шоусюэ тихо выдохнула. Она и не подозревала, что их связь уходит в такую глубину времен.

— Соль, соль... Наш род опутан ею полностью. Воистину — проклятие.

Цыхуэй засмеялся, но его голос звучал немного устало.

— Я потерял единственную дочь из-за соли. Мне следовало бросить это дело. Ещё тогда, при прошлом императоре, когда большинство торговцев солью оказались на грани разорения.

— ...Чжицзи тщательно расследовал обстоятельства гибели твоей дочери.

— Линху Чжицзи? Его Величество имеет превосходного помощника. Способный человек: за считанные дни выяснил почти всё.

— Значит, это всё же была месть за возлюбленного?

— Да.

Цыхуэй опустил взгляд.

— В те времена производство соли было строжайше ограничено властями, продавать излишки не дозволялось. Закупочные цены падали всё ниже, и все торговцы солью едва сводили концы с концами. Чтобы сообща найти выход, я то и дело разъезжал, встречаясь с торговцами из других краев, — и дом подолгу стоял без хозяина. Тогда я тоже был в другой провинции. Дочь слала мне письмо за письмом, а я не открывал их — думал, ничего важного. Когда же домашние примчались ко мне в смятении — было уже поздно. В повозке, мчавшейся обратно в Цзечжоу, я наконец вскрыл письма и обнаружил отчаянную мольбу дочери: её возлюбленного схватили, и она умоляла о помощи. Её возлюбленный — юноша, которого она знала с юных лет: я собирался со временем доверить ему соляные поля и отдать за него дочь. И вот...

Цыхуэй глубоко вздохнул. Его поникшее лицо покрыла тень.

— Линху Чжицзи рассуждал о взятках судебному советнику и прочих хитросплетениях — но всё было проще. Тот чиновник воспылал страстью к моей дочери. Чтобы заполучить её, он схватил её возлюбленного и потребовал: хочешь спасти его — покорись мне. ...Дочь приняла его условие. Всё это было описано в последнем письме. Она предложила себя, как и хотел судебный советник. Но к тому времени её возлюбленный был уже убит

Голос Цыхуэя был тихим и хриплым. Он из последних сил сдерживал то, что рвалось наружу.

— Узнав об этом, дочь решилась на проклятие чёрной солью. Этот обряд — древнее знание нашего рода. Проклятие, цена которому — собственная жизнь. Иного пути у неё не было. Отец, на которого она уповала, так и не прочёл её писем.

Шоусюэ издала звук, который не был ни вздохом, ни стоном. Она не смогла найти слов.

Почему дочь должна была умереть?..

Почему его не было дома? Почему он не был рядом с ней? Почему не прочел её писем?..

За сдавленным голосом Цыхуэя слышался беззвучный крик его сердца. От этого крика перехватывало дыхание, и грудь разрывалась от боли. Но эта боль была ничем рядом с той, что нес в себе сам Цыхуэй.

— В письме дочь просила прощения. Она просила прощения за то, что использовала проклятие, чтобы умереть раньше отца. Если бы она упрекала меня, корила за промедление — это было бы куда легче...

Цыхуэй замолчал. Губы его были плотно сжаты. Ветер качнул знамёна, и они зашелестели — легко, как смех девушки. Эта лёгкость отдавалась в сердце щемящей тоской.

Цыхуэй неотрывно смотрел на колыхание знамён — словно искал в их движении лицо дочери.

— ...Позвать её?

Шоусюэ произнесла это тихо.

— Душу твоей дочери — один лишь раз, но я могу призвать её.

Цыхуэй взглянул на Шоусюэ. В глазах его не было бурных чувств — лишь тихая, ровная печаль. Он мягко прикрыл веки и медленно покачал головой.

— Нет. Моя дочь обрела покой в райских землях вместе с возлюбленным. Я не хочу их тревожить.

Шоусюэ посмотрела на его улыбку и просто опустила глаза.

— Встреча с вами напомнила мне о том, какой она была в эти же годы. Беспокойная была девчонка — так смирно, как сейчас сидите вы, она сидела разве что за едой. Носилась по берегу, вся в песке, и хохотала...

Всякий раз, когда знамёна шелестели от ветра, в комнату врывался солнечный свет. Так же, должно быть, слепит глаза солнце на берегу моря. В памяти Шоусюэ всплыл и растаял образ девушки — бегущей сквозь свет и смеющейся.

———— ⊱✿⊰ ————

После того как Шоусюэ покинула Зал Хуши, из задних дверей вышел Гаоцзюнь, и Цыхуэй, откинув рукава, опустился на колени. Гаоцзюнь знаком велел ему подняться и лёгким жестом указал на стул. Сам же сел на скамью. Его движения были тихими и непринуждёнными. В этом Цыхуэй углядел истинную природу молодого императора.

— Ну, как?

Вопрос был краток.

— Видеть, что она растет в добром здравии — утешение для этого старика.

Речь шла о Шоусюэ. Услышав из уст Гаоцзюня историю её детства, Цыхуэй представлял себе девушку чуть более замкнутую и колючую.

— Добрая душа.

Она умела разделить чужую скорбь. Не сказав ни слова утешения, она молча смотрела на солнечный свет.

Гаоцзюнь кивнул.

— Значит?

Цыхуэй тоже кивнул.

— Я согласен.

При первой аудиенции Гаоцзюнь, помимо предложения о должности, обратился к нему с особой просьбой. Теперь Цыхуэй давал на неё согласие.

— Наш род станет опорой для Супруги Вороны и будет охранять её.

Гаоцзюнь чуть слышно выдохнул. Это был вздох облегчения. Впервые за всё время, что они говорили, Цыхуэй уловил в нём нечто похожее на живое чувство.

«Неужели он так сильно хочет спасти эту девушку?»

Когда Гаоцзюнь попросил его стать опорой для Шоусюэ, Цыхуэй не поверил своим ушам. Он не только раскрыл, что Супруга Ворона — дитя крови Луань, он ещё и просил поддержать её. Это было равносильно предложению сговориться.

«Разве вы не боитесь, что я подниму мятеж?»

Вопрос вырвался сам собой.

«У вас не будет никаких веских причин.»

Молодой император ответил без тени волнения.

«Ты восстал против династии Луань и лишился положения. Когда она пала — ты не двинулся с места. Какая может быть причина для твоего мятежа сейчас? Никто не последует за тобой.»

Гаоцзюнь говорил это с таким спокойным лицом...

Цыхуэй вызывающе рассмеялся.

«Тогда зачем вы доверяете Супругу Ворону такому вероломному человеку?»

«Встретишь — поймешь.»

В словах Гаоцзюня не было ничего лишнего. Только суть.

И действительно, он всё понял, когда встретил её.

Цыхуэй чувствовал вину перед кланом Луань. Он отвернулся от тех, кому его клан служил с незапамятных времен, — а когда династия рухнула, не поднялся на её защиту. Можно было сказать, что ему попросту не хватало преданности, — но прежде всего он не хотел зря губить своих людей. Однако Цыхуэй не мог избавиться от чувства вины за то, что предал семью своего господина.

Шоусюэ несла кровь Луань, и к тому же была молода. Добрая, умная девушка, бьющаяся в тисках страдания. Трудно было не увидеть в ней свою дочь.

«Я хочу помочь ей.»

Дело было не в долге или верности; это было всепоглощающее чувство, поднимающееся из глубины его сердца, чувство, которое он не мог подавить. Была ли это попытка искупить вину за то, что не смог спасти дочь?

Император понимает, что такое чувства. И то, насколько неуправляемыми они могут быть.

— ...И всё же, что вы намерены делать дальше?

Цыхуэй спросил о дальнейших планах, и Гаоцзюнь ответил, не меняя тона:

— Хочу взять во дворец одну из дочерей клана Ян Шэ.

— В гарем?

— Место Госпожи Ласточки в Зале Фэйянь свободно.

— Ах... — Цыхуэй вспомнил деревянную птичку, пожалованную императором. — Значит, эта ласточка несла и такой смысл?

Разгадать это было уже выше его сил. Гаоцзюнь кивнул.

— Известно ли вам, что Госпожа Ласточка отличается от прочих наложниц?

— Нет...

— Разве Ваше Величество не намекали на это той самой фигуркой? «Ласточка — Чёрные одежды». Госпожа Ласточка изначально была той, кто помогает Супруге Вороне. Если дочь нашего клана займет это место — она справится с этой ролью.

Цыхуэй сделал вывод, что император хотел укрепить союз с кланом Ян Шэ и вместе с тем поставить рядом с Супругой Вороной верного человека, посвященного в её тайну.

Затем Гаоцзюнь спросил:

— Нет ли у тебя знакомства с искусным шаманом?

Цыхуэй скрипнул зубами.

— Шаманы... Шарлатанов я выпроваживал за ворота не раз. И неведомо, откуда они всё это узнают — являются какие-то люди, твердящие то о «злобном духе дочери», то о том, что «надо бы провести ритуал вызова души». И всякий раз их приходится прогонять прочь.

— Понятно. Думал, за пределами столицы они ещё есть.

— Даже если и есть — затаились. При Яньди им пришлось несладко.

Яньди, дед Гаоцзюня, ненавидел шаманов и колдунов, а потому казнил или наказывал их. Преследования были не только в столице, но и в провинциях, отчего шаманы почти исчезли из виду. Где-то они, конечно, ещё могли скрываться.

— Говорят, многие ушли за море.

— Ах...

Гаоцзюнь опустил взгляд, словно что-то вспомнив.

Зачем ему нужен шаман, Цыхуэй уже знал: чтобы разрушить барьерные чары первой Супруги Вороны. Чтобы выпустить Шоусюэ за пределы дворца.

— Если чары будут разрушены, отыщется вторая половина Няо и Супруга Ворона будет освобождена от неё... но что вы намерены делать после этого?

Гаоцзюнь поднял взгляд.

«Как спокоен» — подумал Цыхуэй. Спокойный, но скрывающий яростную решимость взгляд.

— Море.

Голос Гаоцзюня был по-прежнему тих.

— Я хочу отправить её за море.

Цыхуэй широко раскрыл глаза.

«Понятно. Вот оно что.»

Цзечжоу выходит к морю. Клан Ян Шэ хорошо знает морские пути, по которым перевозят соль.

«Он и вправду намерен спасти Супругу Ворону.»

— В… изгнание… — пробормотал Цыхуэй низким, почти рычащим голосом.

———— ⊱✿⊰ ————

Следуя за Гаоцзюнем, возвращавшимся в Дворец Нингуан, Вэй Цин украдкой взглянул на лицо своего господина. Решительное — и вместе с тем тихое, как поверхность воды в безветренный день.

«Изгнание...»

Он и помыслить о таком не мог.

— ...Что-то не так?

Уже войдя в покои, Гаоцзюнь обернулся к Вэй Цину.

— Нет... Я думал, господин намерен сделать её одной из своих супруг.

Гаоцзюнь продолжал смотреть прямо перед собой.

— Я думал об этом, — спокойно ответил он. — Но это невозможно. Именно я отменил указ о преследовании клана Луань. Если я возьму в жены дочь рода Луань — скажут, что я нарушил закон ради собственной прихоти.

Закон составляет основу порядка, а потому император должен чтить его более, чем кто-либо другой — Вэй Цин хорошо знал этот принцип Гаоцзюня. Скорее всего, во многом это объясняется тем, что в эпоху прежнего императора он наблюдал, как императрица безудержно творила произвол.

Слишком горькая насмешка судьбы: именно императрица, среди прочего, сформировала нынешние добродетели Гаоцзюня.

Во всех отношениях он до сих пор оставался скованным той императрицей. Вэй Цин не мог без боли смотреть на господина, не прекращавшего этой внутренней муки.

— Если я по-настоящему хочу спасти Шоусюэ... мне придётся отдалить её от себя.

Какое чувство скрывалось за этим тихим голосом, Вэй Цин понять не мог.

———— ⊱✿⊰ ————

Резиденция располагалась у восточного края императорского дворца. Просторный сад с прудом — место уединения императора. У берега стояла беседка, откуда открывался вид на сад с причудливыми камнями и на водных птиц, скользивших по глади пруда.

В покоях за беседкой Шоусюэ переодевалась из халата евнуха в платье. Она надела рубашку из белого шёлка с красным печатным узором цветов и птиц, а к ней — юбку нежно-золотистого цвета с вышитым узором из жемчужных кругов. Поверх накинула пифэн* из тонкого ярко-алого шёлка. Рукава и подол были широкими и свободными: при ходьбе они наполнялись ветром и взлетали. Алый шелк был подарком Банся — точнее, ей он достался от брата, а Шоусюэ получила его как незначительный дар.

[*В оригинале 披風 (Pīfēng) — верхняя накидка из тонкой ткани с широкими рукавами и подолом. Надевался поверх основного наряда.]

Направляясь к беседке, она ощутила порыв ветра, напитанного холодом пруда, который раздул подол её пифэна. Подхваченный ветром листок коснулись щеки Шоусюэ, и она невольно подняла руку; рукав взметнулся следом.

«Слишком свободный, неудобно двигаться», — нахмурилась Шоусюэ.

Сквозь алую волну рукава она увидела в беседке двух молодых мужчин, сидевших в креслах.

Одним из них был Гаоцзюнь — в халате тёмно-синего цвета. Поскольку это был неофициальный приём, его одеяние было простым. Напротив него, по другую сторону стола, сидел другой молодой человек в длинном одеянии тёмно-зеленого цвета. То была не привычная одежда с круглым воротником, которую ежедневно носили все, от императора до слуг, а длинное платье с запахом на груди. Оно, судя по всему, было сшито из ткани с вытканным узором, и при изменении света он изящно проступал наружу.

«Вот ведь щёголь» — подумала Шоусюэ.

Этот юноша явно предпочитал не роскошь, а изысканную сдержанность. Черты его лица были острыми, плотно сжатые губы выражали суровость, а проницательный взгляд выдавал высокую гордость. И всё же в нем не было ни намека на высокомерие.

Они уже виделись прежде. Старший брат Банся — наследник рода Ша Намай. Имя его, кажется, Чэнь.

Шоусюэ переоделась именно ради этой встречи. Банся, по всей видимости, сообщила брату, что подарила Шоусюэ этот шелк, а раз так, прийти в нём было делом вежливости — по крайней мере, так ей объяснила Цзюцзю; вот она и поручила ей сшить одеяние. Хотя сама Шоусюэ ничего от него не получала.

Чэнь поднялся и учтиво поклонился.

— Рад видеть вас вновь.

Он, видимо, тоже узнал её. Неудивительно. Тогда на ней было чёрное одеяние — в тот раз, в резиденции, во время противостояния с Бай Лэем. Стоило спросить Банся, и сразу было бы ясно, что госпожа в чёрных одеждах и есть Супруга Ворона.

По голосу и лицу Чэня было трудно угадать, как он относится к Шоусюэ и намерен ли помочь. Шоусюэ мельком взглянула на Гаоцзюня и опустилась на стул. Лицо императора по-прежнему ничего не выражало.

— Как поживает Банся?

Чэнь слегка растерялся — то ли от её тона, то ли от того, что Супруга Ворона беспокоилась о других наложницах.

«На его лице написано больше, чем на лице Гаоцзюня.»

— Судя по всему, прекрасно. Она всегда отличалась крепким здоровьем

Голосу Чэня недоставало теплоты, однако тон его был уважительным. Банся описывала своего старшего брата как «высокомерного» — однако надменности в нём не чувствовалось.

— Я слышала, ваш отец вернулся в Хэчжоу.

— Да...

Чэнь опустил взгляд, и в его голосе послышался холод. Шоусюэ уловила в этом скрытый укор в адрес отца и взглянула на Гаоцзюня.

Он заговорил.

— Ты знаешь, где Бай Лэй?

Вопрос прозвучал так же непринужденно, как если бы осведомлялись о завтрашней погоде. Чэнь выпрямился.

— Знаю. Когда Бай Лэй переписывается с отцом, он пользуется нашими слугами как посредниками. Последнее время он, кажется, бродил по улицам столицы и гадал прохожим. Потом каким-то образом втерся в доверие к некоему торговому дому и обосновался там.

По одному лишь тону было ясно, что Чэнь не очень-то жалует Бай Лэя.

— Значит, он в столице?

Шоусюэ была удивлена. Она предполагала, что он бежал — в Хэчжоу или куда подальше. Был ли он невероятно храбр, или же многолюдная столица была лучшим местом для укрытия? Или он и не собирался скрываться?

— В таком случае передать ему письмо не составит труда.

Гаоцзюнь произнес это и сделал знак Шоусюэ. Та извлекла из-за пазухи письмо и протянула его Чэню. Тот принял его с серьезным выражением лица.

— Ты переписываешься с Чаояном?

— Нет, — покачал головой Чэнь. — Отец не делает ничего лишнего.

«Лишнего» — мысленно повторила Шоусюэ.

«Писать детям — разве лишнее?»

Человек по имени Чаоян, лица которого она никогда не видела, холодно и отчетливо проступил в её сознании.

Затем Гаоцзюнь осведомился, как им живётся в столице. Чэнь и его младший брат намеревались оставаться здесь до родов Банся и уже купили усадьбу в городе. В столице было немало пустующих домов, принадлежавших павшим знатным семьям.

— Отец был против того, чтобы мы задерживались в столице, но...

Чэнь горько улыбнулся.

Шоусюэ почувствовала, что за его расплывчатыми словами скрывается нечто большее.

«Какие заботливые у неё братья.»

Внезапно Чэнь повернулся к ней, и их взгляды встретились. Он замер, словно в растерянности.

— Прошу простить мою дерзость, позволите задать вопрос?

Шоусюэ чуть склонила голову.

— Что?

— Живя вдали от столицы, я до разговора с Банся не имел понятия о том, кто такая Супруга Ворона. Правда ли, что вы обитаете в гареме, но не являетесь одной из наложниц Его Величества?

«И только-то?»

Она уж подумала — что-то важное, раз спрашивает с такой учтивостью.

— Правда. Я не наложница императора и не твоя госпожа. Поэтому не нужно говорить со мной с таким почтением.

Чэнь смотрел на её лицо с растерянным видом.

— Да... хорошо...

Воспользовавшись паузой, Чэнь обратился к Гаоцзюню с прощальными словами и поднялся.

— Чэнь.

Гаоцзюнь окликнул его уже у порога.

— Если тебе не трудно, приходи ещё. Здесь нет людей моего возраста, так что составь мне компанию.

Шоусюэ впервые слышала от него подобные слова и не сразу поняла, что происходит.

«Если тебе не трудно» из уст императора звучит странно: подданному достаточно приказать — и он явится.

Чэнь опешил, но спохватился и торопливо склонился в поклоне.

— Конечно. Я с удовольствием приду, если вы позовете.

«О чём он думает?..»

Шоусюэ искоса взглянула на Гаоцзюня. Лицо его, как всегда, ничего не выражало.

— Что ты замышляешь?

После того, как удаляющаяся фигура Чэня скрылась из виду, Шоусюэ повернулась к Гаоцзюню.

— Ничего.

Гаоцзюнь невозмутимо смотрел на неё.

— Не лги. «Составь мне компанию», да? Звучит как ложь.

— Я говорю искренне. Хочу подружиться с ним.

— ...Почему?

— Потому что он отличается от своего отца.

Шоусюэ пристально посмотрела на Гаоцзюня снизу вверх.

Он почти ничего не говорил, и она не совсем понимала, что это значит. В голове промелькнула смутная мысль.

«Хочет расположить его к себе?»

— Кстати, чуть не забыл.

Уже перед уходом Гаоцзюнь вдруг заговорил, будто неожиданно вспомнил.

— Одну из дочерей клана Ян Шэ решено принять во дворец как Госпожу Ласточки. Она будет помогать тебе. Можешь на неё положиться.

«Значит, прибывает новая наложница?»

«Помощница мне ни к чему» — первым порывом было отказаться, но само по себе появление дочери Ян Шэ в гареме, конечно, имело смысл. Особых чувств это не вызвало — и всё же Шоусюэ вдруг ощутила, как ветер, пробравшийся в складки одежды, странно холодит кожу.

«Что это?»

Гаоцзюнь сел в паланкин и покинул восточную резиденцию. Шоусюэ смотрела, как полог паланкина трепещет на ветру. Он удалялся.

Она потерла руки и тихо пробормотала:

— Холодно…

———— ⊱✿⊰ ————

Покинув императорский дворец, Чэнь свернул с главной улицы в восточный переулок. В этом квартале стояли усадьбы знатных семей. Однако в нынешние времена многие из них пришли в упадок, и осиротевшие поместья продавались за бесценок. Усадьба, которую выкупил Чэнь, была из таких.

Ворота на вид старые, но крепкие. Пройдя сквозь них и миновав внутренние ворота, он оказывался перед скромным, но уютным жилищем. Вокруг небольшого садика с прудом с четырех сторон стояли покои, соединенные галереями. Поскольку он жил только с братом Аяном, большая усадьба была ни к чему — этой вполне хватало. Аян хотел чего-нибудь пышного, но Чэню пришлась по душе тихая, непритязательная атмосфера этого места.

Он прошёл по галерее и вошёл в покои брата. Тот чистил любимую пипу — ту, что досталась ему от покойной матери.

— Ты в хорошем расположении духа, брат, — с первого взгляда определил Аян. — Это необычно.

— Да так, ни плохо, ни хорошо.

— Лицо довольное. Его Величество пришёлся тебе по душе? Или Супруга Ворона оказалась такой красавицей?

Аян знал лишь, что Банся просила Чэня встретиться с императором и Супругой Вороной.

— Его Величество — спокойный и хороший человек. Его слова были мягкими.

Просьба составить компанию была для Чэня неожиданной, и император понравился ему. При всём том, что любое его желание могло быть исполнено одним лишь словом, в Гаоцзюне не было ни тени высокомерия — чувствовались лишь скромность и великодушие.

— Выходит, он вынужден быть учтивым с знатными семьями? Даже императору приходится добиваться расположения подданных — нелёгкая у него доля.

Лицо у Аяна было красивое, но язык — острый. И нрав задиристый.

— Если позволят — в следующий раз возьму тебя с собой, только сперва научись держать свой язык в узде.

— Это я при тебе так говорю. Перед Его Величеством я бы такого не сказал.

«Осознаёт ли он это?» — подумал Чэнь. Однако в то, что перед Гаоцзюнем он действительно сможет вести себя прилично, верилось с трудом.

— А Супруга Ворона? Раз она наложница императора — должно быть, красавица?

— Ты ведь уже видел её. В резиденции, рядом с Бай Лэем...

Аян нахмурился.

— Неужели та в чёрных одеждах? Это и есть Супруга Ворона?

Чэнь кивнул. Чёрная красавица, виденная тогда, не выходила у него из памяти. Прочитав письмо Банся о Супруге Вороне, он вдруг понял, что это была она. Она представлялась ему таинственной, величественной и неповторимой женщиной. И, поговорив с ней вблизи, он лишь укрепился в этом впечатлении.

— Судя по всему, она не наложница императора.

— Хотя носит титул Супруги Вороны? И живёт в гареме?

— Живёт — да, но... я и сам толком не понимаю.

Её связь с Бай Лэем была загадкой, — и не менее загадочным было то, что Гаоцзюнь это знал и мирился с этим.

Иными словами, Чэнь почти ничего не понимал.

И всё же, он не ошибся, добавив тот алый шёлк в подарок для сестры.

Банся этот цвет не идёт. Если они близки, она непременно передаст его ей, — так он решил, когда прятал шёлк среди прочих подарков. Надежда была слабой. Но шёлк не только дошел до неё — она сшила из него одеяние и пришла в нём. Об этом он не мог даже мечтать.

В алом шёлке, взметающемся на ветру, она была куда прекраснее, чем он себе представлял.

— Брат… Брат…

Аян смотрел на него с недоумением. Чэнь почувствовал неловкость и отвел взгляд.

— Она тебя о чем-то попросила, эта Супруга Ворона?

— Нет, ни о чём.

Чэнь солгал не задумываясь. Сам не понял зачем. Но проницательный Аян нахмурился.

— Не влипай в истории, связанные с наложницами, брат. Отец ненавидит это больше всего.

— Теперь уже поздно говорить... К тому же кто больше всех злился на отца за то, что он уехал, не дождавшись родов Банся? Уж не ты ли?

Чэнь подозревал, что отец, скорее всего, уже махнул рукой на них обоих, ослушавшихся его и оставшихся в столице. Мысль о том, что отец может бросить его, старшего сына, и назначить наследником своего второго сына в Хэчжоу, тревожила Чэня.

— Отец холоден к своей семье. А мне и Банся, и ты дороги, — мрачно сказал Аян. — Вот почему я здесь.

Его чувства были Чэню понятны — более того, он полностью разделял их. Он остался, потому что беспокоился о сестре. Быть может, он и сам поддался её примеру — той, что осмелилась пойти против отца. Желание противостоять отцу у Аяна становилось всё более неуправляемым.

— Брат, — Аян взглянул ему прямо в лицо. — Мне кажется, эту Супругу Ворону лучше обходить стороной.

— ...Почему?

— Потому что мне страшно.

С самого детства у Аяна была удивительно острая интуиция. И сейчас страх явно читался на его лице.

— Она какая-то... пугающая…

Слова Аяна, сказанные шёпотом — будто он боялся, что его подслушают, — надолго остались в сердце Чэня.

Глава 3 - Ожерелье Супруги Вороны

«Женщина станет твоей погибелью».

Бай Лэй вспомнил, как его учитель-шаман предрёк ему это давным-давно.

Учитель был шарлатаном, практически не имевшим силы, поэтому Бай Лэй лишь посмеялся над его словами, однако учитель смеяться не стал.

«Будь осторожен», — сказал он с обеспокоенным взглядом.

«Глупости. Я не лишусь жизни из-за такого пустяка».

Бай Лэй перестал двигать пальцами и отнял губы от мундштука флейты. Мужчина средних лет, сидевший напротив, опустился на колени и в нетерпении придвинулся к нему.

— Ну что там, господин Цзечэ?

Цзечэ — вымышленное имя. У Бай Лэя было много имён; впрочем, и «Бай Лэй» — не настоящее.

— Слышу гул смуты. С севера задует лихой ветер. У вас ведь имеются торговые дела в тех краях? Лучше уклонитесь. Коли невозможно — среди четырёх божеств* умилостивьте бога врат и не пренебрегайте подношениями.

[*В оригинале 四祀 — «четыре домашние божества», которые оберегают разные части дома и хозяйства. Божество врат (門神) — охраняет вход, защищает дом от злых духов.]

— О, да… Как раз намеревался закупить товар у морских торговцев с севера. Выходит, не стоит?

— Рискуете получить негодный товар.

— Что вы говорите?! Чуть не ошибся!

Мужчина воспринял слова Бай Лэя буквально и поклонился.

— Покорнейше благодарю. Благодаря вам, господин Цзечэ, торговля процветает. Воистину, какое счастье, что вы пожаловали в наш дом.

Этот человек торговал драгоценностями и держал лавку на рынке. Они познакомились около полумесяца назад — точнее, это Бай Лэй нашёл потенциальную жертву.

В тот день он стоял на рыночном перекрёстке и играл на флейте — не ради заработка, а для гадания. Через звук флейты он слушал голос ветра.

Ветер несёт с собою многое. Это искусство называется «гуаньфэн» — оно пришло с острова Хуатуо, лежащего к югу от империи Сяо. Подобранный некогда бандой Вубан и с тех пор скитавшийся по разным краям, Бай Лэй повидал в портах немало чужеземных гадательных искусств.

В любом городе рынок держится на цеховых братствах — объединениях, куда входят люди одного ремесла, — и открыть лавку без их дозволения не получится. И гадательная лавка не исключение. Вот почему Бай Лэй занимался уличным гаданием, высматривая подходящую жертву.

К плечу торговца драгоценностями прицепился отвратительный злой дух, поэтому Бай Лэй придумал историю про предка, умершего насильственной смертью, — и «изгнал» его, отчего торговец расплакался от благодарности. Около года тот страдал от странного недуга: плечо болело так, словно его разрывали на части, но боль исчезла, точно её не было вовсе. С тех пор Бай Лэй и поселился в его доме. У него был талант к прорицанию: стоило лишь отвечать на вопросы — и всё сбывалось, так что он быстро завоевал доверие торговца. Проще простого.

Выйдя из хозяйских покоев, Бай Лэй направился в отведённую ему комнату. Столичные дома строятся вокруг внутреннего двора. Он шёл крытой галереей, выходящей во двор, и на повороте остановился.

У его двери на корточках сидела девочка и заглядывала в таз с водой. Заметив его, она подняла голову. У неё было тёмное, загорелое лицо и красивые, глубокие чёрные глаза.

Он уже почти произнёс «Иньнян», но остановился. Теперь у неё было другое имя — Бао Эр.

— Что-нибудь услышала?

Девочка покачала головой.

— Таз маленький, — сказала она, надув губы.

Она пыталась расслышать голос бога Ао. Иньнян, вужо этого бога, слышит его голос у кромки воды — моря, реки, пруда. К несчастью, пруда в этом доме не было; Бай Лэй наполнил таз водой, рассудив, что лучше так, чем никак, — но, видимо, с таким малым количеством воды задача оказалась непосильной.

— И насколько большим он должен быть?

Иньнян лишь рассеянно склонила голову, не проявляя интереса.

Бай Лэй вздохнул. Эта девочка всегда была рассеянной и капризной.

К востоку от столицы текла река. Значит, придётся отвести её туда — иного выхода нет. Иньнян снова уставилась в таз. В нём ничего не отражалось, и всё же она казалась вполне довольной.

«Пожалуй, ей нужна какая-нибудь игрушка».

Бай Лэй почти ничего не знал об играх, в детстве у него не было возможности заниматься такими вещами. Да и самого ощущения детства не осталось — словно он никогда и не был ребёнком.

Сколько себя помнил, Бай Лэй всегда занимался шаманством, а после того как его семью вырезали под корень, он стал шаманом в банде Вубан.

— Ты чего-нибудь хочешь? — спросил он.

Иньнян покосилась в сторону.

— Чего хочу… ракушки?

— Тебе это больше не нужно.

Иньнян выросла в бедной рыбацкой деревне. Она собирала красивые ракушки и продавала на постоялых дворах. Привычка обшаривать берег в поисках ракушек въелась в неё намертво; когда её спрашивали «чего ты хочешь?», ничего другого в голову не приходило. Бай Лэй горько усмехнулся.

— Ты же была на рынке, видела разное. Шёлк, мясо — здесь есть всё что угодно.

Иньнян снова склонила голову набок. Опустила в таз пальцы и принялась плескать водой.

— Рыбы маловато.

Столица была далеко от моря: кое-какие товары доставляли водным путём, но скоропортящиеся продукты не возили. На рынке в основном продавалась вяленая и солёная рыба, которая могла пережить перевозку.

— Рыбы хочешь?

— Нет. Просто заметила.

Обращаться с Иньнян Бай Лэй так и не научился. Он вообще не умел ладить с детьми. Покупая девочку у родителей, он думал, что кормить, одевать и давать кров будет достаточно. Но неожиданно, и это оказалось нелёгким делом. Не то чтобы она нуждалась в чём-то материальном — просто если за ней не следить, она не ела, не переодевалась и засыпала где попало. Бай Лэй никогда не думал, что ему придётся стать нянькой для этой девочки.

Он смотрел на её маленькую голову сверху вниз. Детская голова. В памяти снова и снова звучали, словно эхо, слова, не дававшее покоя.

«Ты собираешься принести в жертву столь малое дитя?»

«Бог Ао взыскует жертв. Молодых девушек. Ты не знал?»

Это были слова Шоусюэ.

Он слышал об этом впервые.

Бай Лэй не мог слышать голос бога Ао, и узнавал о его воле лишь через Иньнян. Но она никогда не говорила ничего подобного.

«Правда ли, что богу Ао нужна жертва?» — спросил он её тогда напрямик. Иньнян лишь рассеянно склонила голову — как и всегда.

«Думаешь, сможешь заставить меня колебаться?»

Неужели она думает, что он откажется от бога Ао, только из-за её слов? Даже если это и правда — что с того? Это всего лишь жертва…

Иньнян сонно тёрла глаза.

— Эй, не спи здесь.

Девочка свернулась калачиком прямо на полу, словно не услышала его слов. Бай Лэй цокнул языком. Когда так случалось, Иньнян невозможно было разбудить. Поморщившись, он поднял её на руки. Детское тело было тёплым.

«Это всего лишь жертва…»

Чем больше он об этом думал, тем яснее становилось: он лишь пытается убедить самого себя, и в груди медленно разрасталась тяжесть.

— Господин Цзечэ, — окликнула его служанка.

Бай Лэй обернулся, держа Иньнян на руках.

— Пришло письмо от семьи Ша Намай.

Он взял протянутый свиток, но с первого взгляда понял, что оно не от Ша Намай. Бумага была не та. Войдя в комнату, он уложил Иньнян на кровать и только тогда развернул письмо.

Бай Лэй нахмурился; письмо было от Шоусюэ. Каким образом её послание доставили под видом письма от Ша Намай — и главное, откуда она узнала, где его искать? Раздумывая над этим, он пробежал строки глазами. С каждой строкой складка меж бровей углублялась.

В письме она просила его помочь разрушить барьерные чары первой Супруги Вороны. Там также говорилось: «Взамен и я окажу тебе помощь. Ты ведь не хочешь приносить это дитя в жертву?»

Бай Лэй разорвал и скомкал письмо. Затем вышел из комнаты, чтобы бросить в огонь на кухне. Клонящееся к горизонту солнце окрасило стену золотом. Он поднял взгляд к небу — там разливался алый, словно пролитое вино, закат.

«Скоро сядет солнце, и на землю прольётся лунный свет. Хотя нет, сегодня ведь новолуние».

———— ⊱✿⊰ ————

Ночью Шоусюэ вошла в дальнюю часть своих покоев. Держа в руке подсвечник, она двигалась по узкому коридору до самого конца, где располагалась маленькая комната. Войдя в неё, Шоусюэ подняла свечу и осветила стену перед собой.

Из полумрака, в зыбком свете пламени, выступила чёрная птица с человеческим лицом. Раз в три ночи Шоусюэ надлежало приносить к этому алтарю цветы — пионы, созданные силой Супруги Вороны.

Но, взглянув на птицу, она тихо повернулась и пошла прочь.

«Сян Цян кормила Няо цветами. Кормила снова и снова. То был яд. Он пьянит нас, лишает разума».

«Няо уже… потеряла себя».

Слова Сяо эхом отзывались в сердце Шоусюэ. Сяо, жаждущий спасти Няо. Её старший брат.

Услышав его слова, Шоусюэ перестала приносить цветы к алтарю. Всякий раз, когда она подходила к нему, рука не поднималась положить подношение в белый хрустальный сосуд.

Она вернулась в комнату и задула свечу. Густо потянуло дымом. С трудом передвигая тяжёлое тело, она села на кровать. Всё её существо кричало, что засыпать нельзя.

Сегодня новолуние. Ночь, когда Няо покидает это тело, и душа рвётся на части. Ночь, когда боль — такая, словно тело заживо разрывают на части — овладевает ею.

Вопреки воле, Шоусюэ почувствовала, как голова затуманивалась, веки непреодолимо опускались, тело становилось невыносимо тяжёлым — и в конце концов она всё же легла.

Сознание тут же начало погружаться в глубины сна. Всё ниже и ниже… Достигнув дна, оно резко устремилось вверх. Даже когда тело перестало подниматься, душа продолжала рваться ввысь. Шёлковые нити опутали тело, и её охватила давящая боль. Сегодня ночью ей снова предстоит пройти через это.

Шоусюэ кричала — но из горла не вырывалось ни звука.

И вдруг среди этой боли она ощутила что-то иное.

Грудь раздулась и заныла, словно она вдохнула слишком много воздуха. Распирание не прекращалось — рёбра скрипели и выгибались наружу.

Нечем дышать. Кости скрипят, будто сейчас сломаются.

Грудь всё продолжала раздуваться; тело разрывало изнутри.

Внезапно ей почудился глухой треск костей, и из горла Шоусюэ вырвался жуткий крик.

— Госпожа! Госпожа!

Шоусюэ открыла глаза и в свете подсвечника увидела лицо Цзюцзю.

— Госпожа… вы в порядке?

Голос Цзюцзю срывался от паники, но Шоусюэ не могла ответить. Язык дрожал, горло сжалось. Она попыталась пошевелиться, но руки и ноги не слушались, словно онемели.

«Неужели их оторвало?» — полоснула острая мысль.

— Госпожа, пожалуйста, успокойтесь.

Голос Вэнь Ина. Что-то тёплое коснулось её руки. Его ладонь. Она тихо поглаживала руку Шоусюэ.

— Закройте глаза и медленно дышите, считая вдохи.

Шоусюэ послушалась: закрыла глаза и делала глубокие вдохи — один, два, три… На счёте пять она начала успокаиваться. Её пальцы дернулись, руки и ноги задвигались, и она вздохнула с облегчением, прежде чем открыть глаза.

Здесь были не только Цзюцзю и Вэнь Ин — рядом стояли Таньхай, Исыха, и даже Хунцяо. Все они выглядели одинаково обеспокоенными.

— Я услышала крик и прибежала, — сказала Цзюцзю.

— Вот как… — Голос Шоусюэ был хриплым. — Мне приснился дурной сон… Было так больно… Казалось, тело разрывается на части.

Цзюцзю посмотрела на неё и поднялась:

— Я принесу воды!

Хунцяо тронула её за рукав, жестом показав, что принесёт сама, и убежала.

С помощью Цзюцзю и Вэнь Ина Шоусюэ села на кровати. Выпив воды, принесённой Хунцяо, она немного пришла в себя.

— Простите, что разбудила вас среди ночи.

— Ну и что с того! — сказала Цзюцзю немного сердито. Остальные закивали.

— Ныне всё в порядке. Ступайте.

Но Цзюцзю с тревогой стиснула её руку:

— Но…

— А вдруг опять кошмар приснится? — сказал Таньхай. — Может, мне поспать рядом с вами?

Вэнь Ин окинул его холодным взглядом.

— Пойдёмте, — произнёс он и потянул Таньхая с Исыхой к выходу. — Цзюцзю присмотрит за госпожой.

Мужчины ушли. Хунцяо задержала беспокойный взгляд на Шоусюэ и тоже удалилась к себе.

— И тебе незачем оставаться.

— Нет, госпожа. У вас руки такие холодные…

Цзюцзю обхватила её ладонь обеими руками.

— И лицо белее мела. Одну я вас не оставлю.

— Тебе следует поспать.

— Как только увижу, что госпожа спокойно спит, — тогда и лягу.

«Вот так и просидит рядом всю ночь», — подумала Шоусюэ. Немного помолчала и подвинулась на кровати.

— Тогда ложись здесь.

— Что?!

Цзюцзю уставилась на неё.

— Ложись здесь, — повторила Шоусюэ и похлопала рукой по освободившемуся месту.

— Нет, как можно, я не посмею…

— Незачем стесняться. Гаоцзюнь и тот здесь ночевал.

— Вот именно потому и не смею!

— Либо ложись здесь, либо ступай к себе. Выбирай.

Цзюцзю помялась.

— Тогда… тогда здесь. Я беспокоюсь за вас, госпожа.

Осторожно, с виноватым видом она легла на кровать. Шоусюэ ощущала её тепло. Странное чувство.

— Я не помешаю вам уснуть, госпожа?

— Меня уже клонит в сон.

Цзюцзю засмеялась.

— Давайте я возьму вас за руку? В тепле лучше спится.

— …Прежде Ли Нян разогревала мне руки перед сном.

Она делала так всякий раз, когда в детстве Шоусюэ мучали кошмары о смерти матери.

— Предыдущая Супруга Ворона? Тогда и я так сделаю!

— Не нужно, — сказала Шоусюэ. — Просто подержи.

Цзюцзю посмотрела на её профиль, потом улыбнулась:

— Хорошо, — и взяла её за руку.

Рука Цзюцзю была тёплой и мягкой.

Проснувшись на следующее утро, Шоусюэ едва не упала с кровати. Цзюцзю раскинулась во сне, вольготно вытянув руки и ноги, и постепенно вытеснила её на самый край.

Шоусюэ посмотрела на безмятежно спящую Цзюцзю, слегка улыбнулась и медленно встала.

Когда Цзюцзю наконец открыла глаза, Шоусюэ уже привела себя в порядок.

— Ах, какой стыд! Госпожа давно встала, а я дрыхла, ничего не заметив!

Пока накрывали к завтраку, Цзюцзю продолжала стыдливо краснеть. Таньхай воспользовался случаем и принялся подтрунивать над ней, что расстроило её ещё больше.

Утренняя каша была сдобрена кедровыми орешками, курятиной и яйцом — всем, что даёт силы. Так бывало всякий раз после новолуния: Гуйцзы заботилась о здоровье Шоусюэ.

Горячая, ароматная каша согревала изнутри, и тело словно оживало.

— Я хочу наведаться в Управление Дунгуань.

Закончив трапезу, Шоусюэ подозвала Вэнь Ина и велела ему получить у Гаоцзюня дозволение.

— К этому времени утренний совет уже закончился, и господин, по всей видимости, находится в Академии Хунтао.

Утро в Зале Йемин начиналось несравнимо позже, чем у чиновников: Супруга Ворона нередко ложилась далеко за полночь.

Шоусюэ намеревалась расспросить Цяньли о вчерашнем. Страдания в ночь новолуния всякий раз были таковы, что хотелось умереть, — но боль прошлой ночи, разрывающая изнутри, была чем-то ранее невиданным. Поможет ли Цяньли — неизвестно, однако другого выхода не было. Или, быть может, разгадку знает Фэн Иханг, который всё ещё находился в Управлении Дунгуань.

Фэн Иханг был шаманом, служившим династии Луань, и хорошо знал всё, что касалось Супруги Вороны: шаманы в те времена были обязаны следить за ней и держать в узде. Поэтому им разрешалось свободно входить и выходить из гарема.

Так или иначе, переписка была бы слишком медлительна. Оставалось лишь просить дозволения выйти.

Пока Вэнь Ин ходил с поручением, Шоусюэ переоделась в одеяние евнуха. Вскоре он вернулся — и не один: с ним пришёл Вэй Цин.

— По приказу господина мне надлежит сопроводить вас в Управление Дунгуань.

Похоже, нежелание идти с ним отразилось у неё на лице — Вэй Цин тоже слегка поморщился.

— Господин проявляет заботу, полагая, что в моём сопровождении вам будет удобнее передвигаться по дворцу.

Шоусюэ раздражал его тон, который, казалось, требовал благодарности, но спорить сейчас было бессмысленно. К тому же, она никогда не выигрывала споры с Вэй Цином.

Шоусюэ быстро вышла из Зала Йемин.

Надо признать, что присутствие личного евнуха императора и впрямь было удобным: у дворцовых ворот не требовалось ни пропусков, ни объяснений — никакой волокиты. Но на душе от этого легче не становилось.

По дороге в Управление Дунгуань Вэй Цин молча следовал за Шоусюэ, не отпустив ни единого колкого слова. Она чувствовала себя неуютно, словно шла под конвоем.

Цяньли, встречавший её у входа, при виде её мрачного лица слегка округлил глаза от удивления.

Шоусюэ объяснила причину визита. Он нахмурился и задумчиво кивнул.

— Случившееся этой ночью весьма необычно. Следует полагать, что с У Лянь Няннян произошла некая перемена. Нет ли у вас догадок, из-за чего?

— Полагаю, дело в цветах.

— Цветы? Те, что ей подносят?

— Верно.

Шоусюэ рассказала, что уже некоторое время не делает подношений. Цяньли нахмурился ещё сильнее.

— Вот как… По всей видимости, если цветы дурманили Няо, то без них дурман постепенно рассеивается. Однако дурман, лишая разума, одновременно, следует заметить, и сдерживает… Иначе говоря…

— Она перестаёт быть скованной?

— …Возможно. Хотя я, откровенно говоря, и сам не уверен. Спросим и у Фэна.

Цяньли поднялся и велел фанся позвать Фэн Иханга.

— Как его здоровье?

— Совершенно поправился. Он — живая летопись эпохи Луань, я благодарен ему за всё, что могу узнать. Да, и разбор бумаг, оставленных господином Юй-юном, благодаря ему продвигается куда лучше. Помните, я говорил, что занялся изучением местных преданий? Он помогает и с этим.

«Пожалуй, он слишком много требует от этого старика», — подумала Шоусюэ.

В этот момент в комнату вошёл Фэн.

Старик выглядел именно так, как сказал Цяньли. Ещё недавно он лежал пластом и казался иссохшим деревом, которое вот-вот рассыплется; теперь щёки порозовели и сияли жизнью.

Выслушав Шоусюэ, Фэн выглядел даже более обеспокоенным, чем Цяньли.

— Больше ничего необычного не было?

— Ничего особенного.

Фэн помолчал, подумал.

— Затрудняюсь сказать, добрый ли это знак или дурной. Если дурман развеется и к Няо вернётся рассудок, то Супруга Ворона, будучи вужо Няо, возможно, сможет с нею говорить. Однако та часть рассказа о боли, разрывающей грудь изнутри, вызывает беспокойство…

Шоусюэ прижала ладонь к груди и потерла её.

— Няо ведь была заключена. Она может в смятении буйствовать и рваться наружу…

«Что тогда станет с этим телом?»

Образ разбитой глиняной куклы и посланника, разлетевшегося на совиные перья, промелькнул в голове Шоусюэ, и по спине пробежал холодок.

— Насколько мне известно, прецедента, когда подношения прекращали совсем, в моей памяти не было — всё это лишь предположения.

— Каким образом с нею говорить?

Фэн покачал головой.

— Не знаю. Ни одна Супруга Ворона прежде даже не пыталась.

— Вот как, — сказала Шоусюэ и чуть склонила голову. — Прежде… Меня давно занимает один вопрос.

— Какой же?

— Неужели до меня не было никого, кто пытался бы разрушить барьерные чары Сян Цян?

Чтобы разрушить чары, помимо Супруги Вороны, требуются двое шаманов. Шаманы — стражи Супруги Вороны, можно сказать, её враги, — и привлечь двоих сразу было бы крайне затруднительно. Вот почему прежние Супруги Вороны, даже желая бежать, не могли этого сделать, — так объяснял Фэн раньше. Шоусюэ задумалась: неужели никто ни разу не попробовал? Хотя, разумеется, бегство — лишь начало долгого пути.

Фэн моргнул глазами, тонущими в морщинах, и посмотрел на неё.

— Были.

— Были?

— Да. Только никому не удалось, оттого чары и остаются целы.

— Раз не удалось, значит…

— Они погибли.

Щека Шоусюэ дёрнулась. Цяньли тоже побледнел.

Неудача означала смерть.

— Говорят, не сумев разрушить чары, одна попыталась прорваться через ворота и погибла. Сам я этого не видел; слышал от учителя, тот — от своего учителя, а тот, в свою очередь, от своего… Предание передаётся уже много поколений. Это история из давних времен, примерно середины династии Луань.

Фэн поднял взгляд к потолку, словно вспоминая.

— Та Супруга Ворона была дочерью торговца из провинции. В Зал Йемин её привезли, когда ей было семнадцать лет. По тем временам она давно должна была выйти замуж, но мать этой девушки умерла, когда она была ещё маленькой, и мачеха обращалась с ней как со служанкой, так и не позволив ей вступить в брак. Девушка, измученная мачехой, была просто рада вырваться из дому. Она толком не понимала, что такое Супруга Ворона, и думала, что поступает в гарем к императору, как обычная наложница. Но начав жить в Зале Йемин обнаружила, что это не то, чего она ожидала, и всё же это было намного лучше, чем жизнь дома. Она жила мирно. До тех пор, пока не унаследовала титул от предшественницы.

Фэн мельком взглянул на Шоусюэ, на его лице читалась печаль.

— С каждым новолунием она угасала. Она почти не ела, худела и чахла, лицо становилось всё белее. Она думала, что наконец-то обрела покой после побега от мачехи, — а потому и телом, и душой переносила это особенно тяжело. Даже шаманы сочувствовали ей. Один молодой шаман проникся её страданиями глубже прочих и искренне заботился о ней.

— Шаман… Значит, этот человек…

Фэн кивнул на слова Шоусюэ.

— Он склонил её бежать — разрушить барьерные чары и выйти на волю. Мы не знаем подробностей того, как это произошло, и каков был его план. Итог таков: разрушить барьер не удалось, Супруга Ворона вышла за ворота дворца и умерла, а шаман был убит.

Выйти за ворота дворцового города — верная смерть. Такова была сила барьерных чар.

— Умерла… Что же стало со следующей Супругой Вороной?

— В тот же миг, как она умерла, стрела золотой птицы полетела, и была избрана новая. Возможности перенять наставления от предшественницы не было, и шаманы взяли её обязанности на себя.

Такова была их роль. Теперь, когда династия Луань пала, всё, что было связано с Супругой Вороной, рассыпалось, — Шоусюэ поняла это с новой ясностью. Впрочем, это неудивительно: именно династия Луань создала Супругу Ворону.

— Были и такие, кто, не выдержав ночи новолуния, сами выбирали смерть. Говорят, исход был тот же. По всей видимости, пока сам император не убьёт Супругу Ворону, стрела золотой птицы будет лететь снова и снова. Впрочем, это лишь предположения, составленные на основе различных случаев, — утверждать наверняка я не могу.

Даже если это только предположения — и на том спасибо. Встреча с Фэном и впрямь была настоящей удачей.

— За более чем триста лет династии Луань, было свыше ста Супруг Ворон. Если быть точным — сто тридцать шесть. Бывало, за год они сменялись трижды. Среди столь многих встречались самые разные. Были и такие, что покушались на жизнь императора. В результате, их заключали под стражу. Одна даже хотела сама занять трон. Владычица Зимы могла это — оттого первый император и страшился Супруги Вороны, оттого и приставил шаманов следить за ней.

Для власти Владыки Лета необходима Владычица Зимы. Но наоборот не было. Супруга Ворона продолжает существовать при смене императоров — даже при смене династий. А значит, захоти она — могла бы держать страну в своём кулаке.

Супруга Ворона может получить всё, что пожелает.

Но на деле занять место императора было бы невозможно. Окружение не допустит.

Хотя та, что покушалась на императора, была занятна, но сейчас важнее узнать о той, что пыталась разрушить барьерные чары.

— Каким образом шаман и Супруга Ворона намеревались разрушить чары вдвоём?

— Вот уж не знаю… Подробности до нас не дошли. По всей видимости, это было сделано нарочно: слишком детальный рассказ мог побудить других шаманов или Супруг Ворон попытаться сделать то же самое.

Шоусюэ нахмурилась. Именно это она и хотела узнать больше всего.

— Знай мы это, можно было бы избежать той же участи. Имя Супруги Вороны не сохранилось?

— Неизвестно. Равно как и имя шамана. Однако, — добавил Фэн, — ожерелье должно было остаться.

— Ожерелье?

— Яшмовое ожерелье, которое та Супруга Ворона носила не снимая. Говорят, это была память о матери. Разве его нет в Зале Йемин?

«Ожерелье…»

Шоусюэ мысленно перебрала содержимое шкатулки. В ней хранились шпильки и заколки с подвесками, которыми пользовались Супруги Вороны всех поколений. Некоторыми из них пользовалась и Шоусюэ.

— Да, помнится, было ожерелье. Из необычной яшмы…

Камень глубокого синего цвета, и в зависимости от освещения в нём вспыхивали красные, зелёные и жёлтые искры. Диковинное украшение. Носить ожерелья казалось ей слишком вычурным, и она к нему не прикасалась.

— Оно самое, — сказал Фэн. — Его следовало похоронить вместе с ней.

Усыпальницы Супруг Ворон всех поколений находились в Запретном Саду. Однако Шоусюэ никогда там не бывала.

— Возможно, они попросту не решились избавиться от такой прекрасной вещи.

— Кто пожалел? Шаманы? Даже если и не решились, им-то оно всё равно без надобности.

— Должно быть, хотели сохранить для следующей Супруги Вороны. Хотя бы в утешение невольно хочется поднести что-то прекрасное.

«Оттого, верно, убранство и наряды Зала Йемин так роскошны», — подумала Шоусюэ.

Хотя… ожерелье той, что пыталась бежать и погибла…

Нет, скорее оставили как предостережение. Что попытка побега ведёт только к смерти.

— Хотелось бы всё же узнать побольше, — пробормотала она, погружаясь в раздумья.

Это было так давно, что сохранились лишь обрывки устного предания. Знай она имя — можно было бы вызвать душу и расспросить.

Всё, что о ней было известно, — что она дочь торговца из провинции, страдавшая под властью мачехи. И ожерелье.

Вот оно — ожерелье.

Шоусюэ встала.

— Я возвращаюсь в Зал Йемин. Коли станет известно что-либо новое — дайте мне знать.

Она торопливо вышла из Управления Дунгуань, погружённая в мысли о словах Фэна, и лишь спустя немало времени заметила, что Вэй Цин неотступно следует за ней.

— Ты… ты всё ещё здесь?

Вэй Цин посмотрел на обернувшуюся в удивлении Шоусюэ, словно это было само собой разумеющимся.

— Я сопровождаю вас по приказу господина.

Это она понимала, но…

— Мог бы хоть слово сказать. Когда безмолвно стоишь позади, это пугает.

— Долг сопровождающего не в том, чтобы вести задушевные беседы с господином.

— С Гаоцзюнем ты разговариваешь вполне свободно.

— Пожалуйста, не ставьте себя и господина в один ряд.

Иными словами, говорить с ней он был не намерен. Шоусюэ ощутила лёгкое раздражение, однако то, что Вэй Цин снова держался в своей прежней манере, отчего-то принесло ей облегчение.

— С ним всё в порядке?

Вэй Цин подозрительно поднял бровь.

— Почему вы спрашиваете?

— Без особой причины… Это как беспокоиться о погоде.

Шоусюэ спросила это не задумываясь, поэтому растерялась, когда он спросил о причине.

— Его Величество здоров, — ответил Вэй Цин сухо. — Ничего особенного.

— Вот и хорошо.

Она ответила, и в груди вдруг сделалось странно тяжело. Отчего? В последнее время стоило ей подумать о Гаоцзюне, как перехватывало дыхание. Словно сдавило горло. Словно в груди сгустился туман.

Вэй Цин смотрел на её лицо.

— …Вы…

Шоусюэ подняла взгляд. Он закрыл было рот, но снова открыл, словно передумал.

— Что вы намерены делать, если обретёте свободу?

— А?

Она не сразу поняла его слова.

— Есть ли у вас какие-нибудь желания? Куда хотели бы пойти, чем хотели бы заняться, если освободитесь от У Лянь Няннян?

Вэй Цин повторил вопрос нарочито медленно, словно обращаясь к ребёнку.

Шоусюэ снова ощутила лёгкое раздражение, но огрызаться было нельзя, иначе разговора не выйдет.

— Не знаю.

Она ответила прямо, хотя лицо оставалось хмурым.

— Прежде я о том и не думала, потому и не могу ничего придумать. Да и верного способа освободиться от Няо нет. Что до желаний…

«Супруге Вороне не дозволено желать».

Слова Ли Нян вдруг всплыли из глубины памяти.

«Желание порождает страдание. И когда оно поглотит вас… тогда внутри вас родится чудовище».

Так предупреждал её Сюэ Юй-юн.

Обоих уже нет в живых.

— Желаний нет.

Произнеся это, она отвернулась, стиснула губы и зашагала дальше.

«Желания…»

Ещё неизвестно, удастся ли вырваться из-под власти Няо, а желать — только зря терзать сердце.

Так она думала, но сердце её трепетало, словно рябь на воде.

———— ⊱✿⊰ ————

Вернувшись в Зал Йемин, она отказалась от чая, который предложила Цзюцзю, и открыла шкаф.

Там лежали тушечница и бумага, шкатулки со шпильками и украшениями для волос. Её взгляд против воли скользнул в другую сторону. Там хранилось иное: рыбка из стекла, рыбка из янтаря и деревянная роза. Это были подарки от Гаоцзюня.

В груди снова поднялась сильная волна чувств. Что же так тревожит её?

Шоусюэ усилием воли отвела взгляд и опустила его на плоскую шкатулку с перламутровой инкрустацией на нижней полке. Именно ради неё она и открыла шкаф. Она поставила шкатулку на стол и открыла крышку.

Внутри лежало ожерелье.

На золотой нити, унизанной жемчугом, посередине покачивался синий камень. Глубокий синий цвет украшали мерцающие красные, жёлтые и зелёные оттенки, которые, казалось, скользили по его поверхности при каждом движении. Камень очаровывал, заставляя забыть о времени.

— Я и не знала, что у вас есть такое ожерелье! Какая красота…

Цзюцзю заглянула через плечо и восхищённо выдохнула.

— А что это за камень? Я такого никогда не видела!

— Не ведаю. Видно, редкая яшма.

«Может Таньхай знает?» — подумала Шоусюэ и позвала его.

Он был из хорошей семьи, и должен был разбираться в подобных вещах.

Однако и тот почесал в затылке.

— Никогда не видал такого. Заморская вещь, не иначе.

— Заморская…

Шоусюэ задумалась. Чем редкостнее вещь, тем легче установить происхождение владелицы. А через неё — узнать имя той Супруги Вороны и призвать её душу.

— Цзюцзю, разотри тушь. Мне нужно написать письмо.

Цзюцзю просияла и радостно принялась за приготовления.

Из-за своих старых привычек Шоусюэ не умела просить других о помощи, но Цзюцзю, похоже, радовалась её просьбам, и Шоусюэ старалась обращаться к ней почаще. В последнее время это давалось ей немного легче.

— Кому пишете?

— Хуанян.

— Тогда возьмём бледно-синюю бумагу? Или лучше вот эту, цвета светлой сине-зелёной глазури?

— Быть может, нынче взять что-нибудь нежно-розовое?

— И то верно! Как насчёт этого цвета?

Они вытащили бумагу разных оттенков и принялись обсуждать, перебирая листы. Таньхай смотрел на них с недоумением.

— Бумага есть бумага. Лишь бы на ней писать можно было.

Он, оказывается, совсем не понимал таких деликатных вещей.

— Бумага — это лицо письма! Это первое, что видят. Как же это может быть неважно?! — возмутилась Цзюцзю.

В итоге они остановились на листе приглушённого оранжевого цвета с плавными белыми разводами. Шоусюэ коротко изложила суть дела и передала его Таньхаю вместе со шкатулкой, в которой лежало ожерелье.

— Вы дарите ожерелье Супруге Утке?

— Нет. Надлежит кое-что выяснить, потому и прошу взять на время.

— Понятно. Слушаюсь, госпожа, — сказал Таньхай и вышел из покоев.

———— ⊱✿⊰ ————

Когда евнух из Зала Йемин принёс письмо Шоусюэ, Хуанян как раз переписывала свиток.

— О, ты… Таньхай, кажется? Благодарю за твой труд.

Именно он принёс её на руках в Зал Юаньян, когда она получила травму в Зале Бохэ.

Таньхай был хорош собой и в Зале Юаньян пользовался большой популярностью.

— Что в этой шкатулке?

— Ожерелье из Зала Йемин, — учтиво ответил Таньхай. — У Супруги Вороны есть вопрос к госпоже Супруге Утке, поэтому она доверила его вам.

Хуанян склонила голову набок и открыла крышку.

— Какая прелесть…

Это было прекрасное ожерелье с яшмой. Придворные дамы тоже не сдержали восхищённых вздохов.

— Синий нефрит*… Редкость, — пробормотала Хуанян и развернула письмо.

[*В оригинале 藍彩玉 (Lán cǎi yù) — дословно «тёмно-синий радужный самоцвет». Это не специфичное название камня, а описательное. Для простоты чтения упростила название до «синего нефрита»; китайцы все драгоценные камни условно называют нефритами.]

Суть письма была такова: «Можно ли узнать историю этого ожерелья?»

Вещь принадлежала бывшей Супруге Вороне, и Шоусюэ хотела бы узнать, кто она и откуда родом.

— Синий нефрит? — переспросил Таньхай, услышав ей бормотание.

— Это камень с острова Югуо. Он редкий, и в Сяо почти не встречается. Я и сама видела такой всего несколько раз. — Хуанян на мгновение задумалась. — Ах, верно, она должно быть догадалась, что это иноземный камень, потому и спросила меня?

Отец Хуанян был морским торговцем, и она с детства привыкла к иноземным диковинкам. Через него к ней поступало немало подношений от купцов. Старший сын в роду Юнь, он презрел путь чиновника и ушёл в море. Зато второй сын — дядя Хуанян — благополучно выбился в люди и снискал уважение; для семьи Юнь всё сложилось как нельзя лучше. Хуанян как-то рассказывала об этом Шоусюэ.

— Владеть таким камнем мог лишь весьма состоятельный человек или крупный морской торговец… возможно, с острова Цзедао.

— С Цзедао?

— Там самый большой порт. Все древние кланы морских торговцев происходят с Цзедао.

Из-за особенностей морских течений торговые суда обычно бросали якорь именно там. Поэтому Цзедао стал местом сбора морских торговцев. Да и до острова Акай оттуда ближе всего.

— В письме Супруги Вороны сказано, что владелица была из провинциальной торговой семьи — похоже, это были морские торговцы с Цзедао. Если так, связи моего отца могут помочь разузнать подробнее.

Хуанян улыбнулась Таньхаю.

— Я напишу отцу, поэтому, пожалуйста, передай Супруге Вороне, что придётся немного подождать.

———— ⊱✿⊰ ————

— Таковы её слова, — сказал Таньхай, передавая Шоусюэ послание Хуанян.

Она кивнула:

— Ясно.

«Цзедао… Остров к юго-востоку от столицы, кажется», — подумала Шоусюэ.

«Стоит спросить Цяньли, знает ли он какие-нибудь предания с Цзедао».

Шоусюэ взяла кисть. В этот момент прибыл евнух-посыльный, и она ненадолго отложила её.

Вестник прибыл от Хуанин — прежде Госпожи Ласточки, а ныне ставшей Супругой Сорокой.

— Супруга Сорока благополучно переехала в Зал Цюэфэй. Всё это стало возможным благодаря Супруге Вороне, и она весьма тому рада. В знак благодарности и для приветствия позвольте поднести эти дары.

«Приветствие по случаю переезда», — подумала Шоусюэ, окидывая взглядом разложенные дары. На лаковом подносе были щедро разложены шёлк, шпильки, кораллы и жемчуг.

— Здорова ли Супруга Сорока?

Евнух-посыльный поклонился с напряжённым лицом.

— Да, здравствует.

— Вот и хорошо.

Шоусюэ поблагодарила его и отпустила. Едва он сошёл со ступеней, как бросился прочь, точно спасаясь бегством.

«Это же не дом с духами, в самом деле».

С тех пор, как обрушилась крыша в покоях Зала Фэйянь, Супругу Ворону, судя по всему, стали бояться — как и предсказывала Суннян.

— Как грубо, — заметил Таньхай, глядя вслед евнуху.

— Неважно, — откликнулась Шоусюэ и снова взялась за кисть.

«Просто всё вернулось на круги своя. Такова уж Супруга Ворона».

— Ах.

Она, видно, набрала слишком много туши — капля сорвалась с кисти и по бумаге расплылось большое пятно. Шоусюэ нахмурилась и взяла чистый лист.

———— ⊱✿⊰ ————

Хуанян сказала, что напишет отцу, однако точнее было сказать: старому приказчику, много лет служившему правой рукой отца. Потому что написать отцу, значило в итоге переложить дело на него. Приказчик был добросовестным работником, и потому выяснит всё быстро и тщательно.

Она велела зарисовать ожерелье и в письме попросила узнать у морских торговцев с острова Цзедао, не знает ли кто такой вещи.

Камень был крупный и отменного качества, золотая нить и жемчуг — тоже искусной работы. Хуанян решила, что это, по всей видимости, семейная реликвия. Среди старых кланов торговцев наверняка найдётся кто-нибудь, кто слышал о ней. Догадка оказалась верной: вскоре пришёл ответ — ожерелье, вероятно, некогда принадлежало морским торговцам с острова Цзедао из рода Сюй.

Род Сюй был одним из самых древних среди морских торговцев Цзедао — поговаривали, что некогда он правил всем островом. В доме Сюй, по преданию, хранилось дивное ожерелье из синего нефрита. Согласно легенде, они получили этот камень в дар за спасение потерпевших крушение мореходов с острова Югуо. Однако в народе шептались, что камень добыт нечестным путём.

Причина тому была проста. Этот синий нефрит был исключительной красоты и весьма крупного размера. У моряков Югуо существовал обычай: лучший синий нефрит, из взятых на борт, должен быть принесён в дар морскому богу. Иными словами, его следовало бросить в море; похоже, это был обряд на удачное плавание. Говорили, что если этого не сделать, корабль непременно попадёт в шторм. Но лучший камень стоил дорого, и алчные торговцы нередко тайно продавали его. Этот, по слухам, был именно таким.

После приобретения камня на род Сюй обрушились несчастья. Их корабль попал в бурю и ушёл на дно вместе со всем грузом, глава рода занемог и дела пришли в упадок. Ходили слухи, что они присвоили камень, предназначенный морскому богу, и потому навлекли на себя несчастья.

Род Сюй и по сей день ведёт торговлю на Цзедао, но от прежнего процветания не осталось и следа — дела идут скромно. Одни говорят, что ожерелье до сих пор у рода Сюй, другие — что давно продано. Также говорят, что глава семьи, испугавшись череды несчастий, выбросил его в море, вернув камень морскому богу.

— Удивительно, но за прекрасными самоцветами редко стоят добрые истории, — сказала Хуанян.

Она рассказала эту историю Гаоцзюню во время его визита в Зал Юаньян. Он тихо кивнул.

— Существует много преданий о проклятых камнях.

— Пожалуй, это можно понять. Синий нефрит обладает красотой, превосходящей человеческое понимание.

Вещи, приносящие счастье, всегда невзрачны. Зато прекрасные влекут за собой несчастье. Обычно так и бывает в старых сказаниях. Это предупреждение или прекрасные вещи действительно обладают такой силой?

— Не знал, что в Зале Йемин хранится такое ожерелье.

Пока Гаоцзюнь говорил, Хуанян смотрела на его бесстрастное лицо. Учитывая, насколько он был привязан к Шоусюэ, после приказа о её затворничестве можно было ожидать признаков уныния, однако поведение Гаоцзюня осталось неизменным. Впрочем, он всегда был склонен скрывать свои чувства, поэтому Хуанян не могла понять, что таится в глубине его сердца. Но он не был таков от природы — таким его сделало противостояние с императрицей-матерью.

— Супруга Ворона хочет узнать имя прежней Супруги Вороны, которой принадлежало ожерелье, поэтому я попросила отца обратиться за информацией к роду Сюй. Судя по всему, это семья со старинной историей, родословная должна была сохраниться. Поскольку дело относится к середине эпохи Луань, порывшись в записях того времени, можно попробовать выяснить имя.

— Понятно. Прости за беспокойство.

Хуанян пристально взглянула на него.

— Отчего Ваше Величество так говорит? Я лишь выполняю просьбу Супруги Вороны.

— Ну…

Гаоцзюнь запнулся. Ей показалось, что он, вопреки обыкновению, выдал своё смятение.

Казалось, между ним и Шоусюэ существует глубокая связь, о которой Хуанян не подозревала. То, о чём она давно смутно догадывалась, теперь стало уверенностью. Но чем именно была эта связь — влюблённостью, привязанностью или состраданием? — Хуанян понять не могла.

К ней самой Гаоцзюнь испытывал нечто вроде родственной нежности. Но что он испытывает к Шоусюэ? Его чувства не похожи на простую привязанность. Но и до любви, с её чувственным оттенком, им далеко; для дружбы они слишком тяжёлые и острые, а для сочувствия — в них слишком много глубокого, почти болезненного притяжения.

— Затворничество Супруги Вороны всё ещё продолжается? Не настало ли время его завершить?

В гареме верховная власть принадлежит старшей супруге; ныне на этом месте стояла Хуанян. Управление гаремом было её обязанностью.

Гаоцзюнь молчал, не отвечая.

— Знаете ли вы? В отличие от прежних времён, появились те, кто боится Супруги Вороны. Недавно обрушилась кровля покоев в Зале Фэйянь — говорят, это её рук дело.

— …Я получал доклад.

— Те, кого почитают, с лёгкостью становятся объектом гонений. Потому разумнее поддерживать хотя бы какие-то отношения с другими дворцами. В частности, связь со мной пойдёт Супруге Вороне на пользу.

В разговорах с Гаоцзюнем у Хуанян невольно прорывался наставительный тон старшей сестры. Их отношения с самого начала были такими — и теперь это уже не исправить.

— Это правда, — Гаоцзюнь согласно кивнул. — Думаю, в этом лучше положиться на тебя.

— Доверьтесь мне.

Хуанян улыбнулась. По правде говоря, ей уже давно не терпелось встретиться с Шоусюэ.

———— ⊱✿⊰ ————

Прежде чем пришли вести от Хуанян, к Шоусюэ доставили письмо от Цяньли — ответ на вопрос о преданиях острова Цзедао.

В письме говорилось: «Я нашёл предание, которое может подойти, и сообщаю об этом вам».

«В доме богатого человека на острове Цзедао жила прекрасная дочь. Мать умерла, когда она была мала; отец привёл мачеху, а та измывалась над девочкой без жалости. То прикажет идти на море с дырявой сетью, наказывая ловить рыбу; то погонит зимой в горы, давая наказ не возвращайся без папоротника. На море рыбаки сжалились над ней и поделились рыбой, в горах сердобольный дровосек поделился с ней запасом солёного папоротника.

Мачеха гоняла девочку как служанку и не давала ни куска новой одежды, потому та всегда ходила в лохмотьях. Красивое лицо было скрыто под слоем пыли и грязи, волосы потемнели от копоти — и, казалось, мачеха наконец-то была довольна. Стоило девочке смыть грязь в реке, как мачеха немедленно принималась кричать и гнала её чистить навоз.

Девочка выросла, но замуж её так и не выдали. Мачеха не унималась, и с каждым годом лицо девушки становилось всё бледнее.

Однажды из столицы явились гонцы: государь избрал её в гарем. Мачеха сказала им, что девушка дурна собой и никак не годится в наложницы, и показала её — грязную, в лохмотьях. Гонцы и ухом не повели: объявили, что заберут её. Мачеха скрипела зубами от злобы и бежала за повозкой, крича во весь голос. Когда девочка взошла на корабль и отплыла от острова, мачеха в ярости кинулась следом — и упала в воду. Барахтаясь, она продолжала проклинать свою дочь, и морской бог, не вынеся этого, взметнул волну и утащил мачеху на дно, заставив замолчать.

Говорят, мачеха сидит там по сей день — и вместо проклятий из её рта извергается пена».

Первая мысль, когда Шоусюэ прочла предание, была: а что делал отец? Но что толку задавать такие вопросы старым легендам.

Гонец из столицы не обратил внимания ни на красоту девушки, ни на грязь, потому что она была избрана Супругой Вороной.

Мачеха, которая изводила падчерицу, должно быть, скрежетала зубами от отчаяния при мысли о том, что она станет наложницей императора.

На душе у Шоусюэ сделалось тяжело. По виду это был рассказ о девушке, замученной мачехой, которая наконец-то обрела счастье. Но на её деле ждала не счастливая жизнь. Спасшись от одного страдания, она попала в другое.

«Зачем было выбирать именно такую дочь…»

Те, кому суждено страдать, — будут страдать без конца. Словно это их судьба.

Цяньли писал далее:

«Это предание относится к разряду сказаний о злой мачехе и следует устойчивому образцу; однако в нём содержится упоминание о подводном вулкане».

Шоусюэ впервые узнала, что на морском дне тоже бывают вулканы. Похоже, именно они и «изрыгают пену» под водой.

«Одно обстоятельство, однако, вызывает у меня недоумение: мачеха с такой настойчивостью преследует падчерицу, что это выходит за рамки жанра. Мать, бегущая за ребёнком, — понятно; но столь исступлённое поведение мачехи несколько озадачивает.

И ещё: сказание не слишком-то связано с морем — и тем не менее в конце неожиданно появляются морской бог и подводный вулкан. Это тоже довольно необъяснимо».

Шоусюэ перечитала письмо Цяньли несколько раз и погрузилась в раздумья.

Вскоре пришло и письмо от Хуанян. Хотя было указано, что это лишь предварительная информация, однако в письме всё же излагалась история, связанная с ожерельем.

— Ожерелье рода Сюй…

Камень, который надлежало принести в дар морскому богу. Шоусюэ снова взяла письмо Цяньли и пробормотала:

— Вот как…

Несколько дней спустя Хуанян, не скрываясь, пришла в Зал Йемин через парадный вход, чем застала Шоусюэ врасплох.

После того как Гаоцзюнь велел ей уединиться в покоях, Хуанян — занимавшая в гареме старшее положение — ни разу не заглядывала сюда. И вдруг пожаловала в сопровождении многочисленных придворных дам и евнухов. Что-то случилось?

— Его Величество дал дозволение наносить вам визиты. Как я рада снова видеть вас, а-мэй!

Она тепло улыбнулась и взяла Шоусюэ за руку

— Мне, кажется, удалось установить имя той Супруги Вороны, которой принадлежало ожерелье. Вот я и решила рассказать об этом лично, и заодно повидаться.

Придворная дама Хуанян протянула шкатулку с ожерельем. Цзюцзю приняла её и поставила на столик. Шоусюэ предложила гостье кресло и сама опустилась напротив.

— Как я и писала, я просила людей отца прислать мне родословную рода Сюй. Копия наконец доставлена.

Хуанян извлекла из-за пазухи лист бумаги и расстелила на столике. Бумага оказалась весьма длинной, но Хуанян ловко сложила её и показала нужное место.

Столбцы имён, соединённые линиями. Она указала на одно из них. Иероглиф «Нин».

— Думаю, эта Сюй Нин и стала Супругой Вороной. Дело в том…

Хуанян ткнула пальцем в имя выше.

— Вот её мать. А рядом с именем главы рода — ещё одно имя. Это мачеха. В роду Сюй сохранилась скромная семейная летопись — записи о торговых делах и событиях в доме из поколения в поколение. В ней есть запись о том, что Сюй Нин была принята во дворец. Больше о ней там ничего нет… Мачеха, судя по всему, прежде была наложницей, а после смерти матери Сюй Нин стала законной женой.

— Вот как, — проговорила Шоусюэ, глядя на родословную. — Об ожерелье никаких записей не сохранилось?

— По всей видимости, нет. Если оно было добыто незаконным путём — это и понятно.

Шоусюэ кивнула.

— Имени вполне достаточно. Благодарю.

Хуанян внимательно смотрела на неё.

— Вы намерены вызвать её душу?

Шоусюэ однажды уже пыталась призвать душу её покойного возлюбленного, поэтому Хуанян понимала, зачем ей нужно имя.

— Не утруждайте себя сверх меры. Если она умерла несчастливо — вам может быть тяжело.

Забота Хуанян проникала в сердце, как вода в сухую землю. На губах Шоусюэ проступила лёгкая улыбка.

— Нет нужды тревожиться. Я не стану делать ничего значительного.

Хуанян смотрела ей в глаза, всё ещё выглядя обеспокоенной.

— Ещё что-нибудь?

— Нет, что вы, — улыбнулась Хуанян и покачала головой. — Его Величество в последнее время навещает вас?

— Нет.

На самом деле он однажды приходил тайком, но Шоусюэ ответила именно так. Не только потому, что сообщать о тайном визите виновника её заточения казалось неуместным; было и что-то другое — она почувствовала желание сохранить это в тайне.

— Понятно…

Хуанян на мгновение задумалась, и тут же засветилась мягкой улыбкой.

— Вы же обмениваетесь письмами, верно? Если раздобуду диковинную заморскую бумагу, пришлю её вам.

Затем она обернулась к придворным дамам. Одна из них подала свиток.

— Это для Исыхи. Я сама переписала его. Текст несложный, так что он сможет прочитать. И для упражнений в письме пригодится.

Хуанян лично делала копии свитков для Шоусюэ и Исыхи. Исыха был особенно благодарен ей за это: он как раз учился читать и писать.

— Благодарю, — сказала Шоусюэ и позвала Исыху. Тот был так тронут подарком Хуанян, что залился краской и кланялся снова и снова.

Хуанян смотрела на него с любовью. К Шоусюэ она была столь же внимательна — к младшим она всегда относилась с особой нежностью.

Шоусюэ подумала, что если отправить Исыху гонцом в Зал Юаньян, Хуанян наверняка будет рада.

Когда гостья ушла, Цзюцзю сказала:

— При всей сложности её положения Цветочная госпожа совсем не меняется.

Цзюцзю называла Хуанян «Цветочной госпожой» — за глаза, разумеется.

— Говоря «сложное положение», ты имеешь в виду дитя?

У Хуанян и Гаоцзюня не было детей — да и супругами они, строго говоря, не были. Между тем, другие наложницы понесли одна за другой. Если кто-то из них родит мальчика и тот станет наследником — каково тогда будет положение Хуанян, ныне старшей среди всех? Хуанин или Банся могли занять её место.

— Если бы её дедушка оставался первым министром, всё было бы иначе… Но отец Цветочной госпожи — не чиновник, а дядя, который теперь несёт на своих плечах бремя семьи Юнь, — человек хороший, но, говорят, напористостью не отличается.

— Это тебе Таньхай рассказал? — удивилась Шоусюэ. — Надо же, и ты заразилась.

Цзюцзю надулась.

— Вовсе нет! Это служанка из Зала Юаньян говорила. Она просто беспокоится!

— Незачем так тревожиться.

Гаоцзюнь не станет обижать Хуанян.

— Хорошо, если так…

— Ни Хуанин, ни Банся не захотели бы управлять гаремом. Это не для них.

— Это уж точно, — согласилась Цзюцзю и наконец улыбнулась. — Раз уж Цветочная госпожа пожаловала, надеюсь и Его Величество теперь станет навещать вас.

— Незачем ему приходить. Я занята.

— Опять вы так говорите!

Цзюцзю засмеялась.

———— ⊱✿⊰ ————

И действительно, в тот же вечер явился Гаоцзюнь. Но не открыто, а тайком, как и прежде.

Шоусюэ отпустила Цзюцзю и остальных, намереваясь попробовать призвать душу, — и когда Гаоцзюнь вошёл, она открыто поморщилась.

— Какое у тебя дело? Я занята. В го играть не стану. Дело не в том, что не придумала ход, просто некогда.

Их партия стояла неоконченной.

— Го подождёт. Я слышал, что ты изучаешь что-то, связанное с ожерельем Супруги Вороны.

Невзирая на её недовольство, Гаоцзюнь опустился в кресло.

— Не ожерелье. Супругу Ворону, которой оно принадлежало.

— Понятно. Удалось что-нибудь узнать?

— Имя.

Пока она пыталась придумать, как объяснить ситуацию с самого начала, Гаоцзюнь снова заговорил:

— Я уже слышал от Хуанян историю об ожерелье, которое принадлежало роду Сюй, морским торговцам с Цзедао. Камень, предназначенный морскому богу. Занятная история.

— …Ещё Цяньли разыскал предание с острова Цзедао. О второй жене и падчерице.

Шоусюэ пересказала ему.

— Выходит, падчерица и есть та Супруга Ворона?

— Совпадает с тем, что говорил Фэн Иханг. Хуанян спросила у рода Сюй и установила, что девушка из этой семьи действительно была принята во дворец. Теперь ясно, что и история ожерелья, и предание о второй жене с падчерицей — оба связаны с родом Сюй. Вот только…

Шоусюэ подняла по одному пальцу на каждой руке и соединила их перед лицом.

— Странно: эти предания дошли раздельно и так и не слились в одно.

Она развела пальцы в стороны.

— Нет истории о том, как падчерица взяла ожерелье с собой во дворец.

Гаоцзюнь скрестил руки и слегка кивнул.

— Цяньли задался вопросом: отчего мачеха с такой одержимостью преследовала падчерицу и отчего в конце неожиданно появляется упоминание морского бога? Я разделяю его недоумение. Думаю, ответ кроется в ожерелье.

— Вот как… — Гаоцзюнь произнёс это с интересом. — В истории об ожерелье так и осталось неясным, где оно сейчас.

— Вероятно, из дома рода Сюй оно исчезло — но когда и каким образом, неизвестно. Оттого в преданиях об этом и не говорится. Однако когда и как — это как раз известно. Сюй Нин взяла его с собой, когда стала Супругой Вороной.

Только в доме Сюй об этом не знали.

— Выходит, Сюй Нин тайно вынесла его из дома. Может быть, боялась, что ей не позволят? Или что мачеха отберёт? Вряд ли ожерелье изначально принадлежало ей. Даже если и было у неё — мачеха отняла бы. Скорее всего, ожерелье хранилось у мачехи.

— …И когда та обнаружила, что оно исчезло — бросилась следом?

— Но тогда почему бы просто не потребовать вернуть ожерелье? В таком случае предание и история ожерелья слились бы в одно, и судьба камня стала бы известна. Значит, мачеха этого не сделала. Было что-то, что мешало ей говорить открыто… А если так…

— Значит, у мачехи были сомнительные основания владеть этим ожерельем.

Шоусюэ кивнула.

— Ожерелья в доме Сюй уже не должно было быть. Стало быть, иметь его при себе было подозрительно. Однако, это можно было объяснить, если бы она продала его и выкупила обратно. Что же тогда произошло? Если вспомнить предание о камне, можно предположить, что она должна была выбросить его в море.

Она намеревалась снова преподнести его морскому богу.

— Решение бросить его в море принял, вероятно, глава рода — но зачем? Видимо, желал избавиться от проклятия. А проклятие — это, как правило, упадок дел или несчастья домочадцев. Мачеха прежде была наложницей и стала законной женой лишь после смерти первой супруги. Первая супруга, должно быть, болела. Надеясь на её выздоровление, и чтобы уберечь от смерти, глава рода решил поднести ожерелье морскому богу.

Но в море оно так и не попало.

— То ли надеялась занять место хозяйки после смерти первой жены, то ли просто не устояла перед красотой камня — как бы то ни было, наложница присвоила ожерелье. Первая жена умерла, наложница стала законной супругой. Сюй Нин знала об этом и, уходя из дома, взяла ожерелье с собой. Мачеха в панике бросилась следом — должно быть, боялась, что та раскроет всё императору, гонцам или высоким чиновникам. Огласки допустить она не могла — иначе муж наверняка выгнал бы её из дома.

— …Честно говоря, возможно, первая жена могла занемочь по вине мачехи. Или даже — она могла приложить руку к её смерти. Также возможно, что либо Сюй Нин знала эту тайну, либо мачеха была уверена, что та знает, — вот и мчалась следом, обезумев.

От этих слов глаза Шоусюэ удивлённо распахнулись.

— Этого я не додумала.

— Я привык представлять себе худшее, — спокойно сказал Гаоцзюнь.

Тревожная привычка.

— Как бы то ни было, — Шоусюэ кашлянула и продолжила. — Причина, по которой мачеха так неотступно преследовала Сюй Нин, заключалась в ожерелье. А то, что в конце предания мачеха навлекает на себя гнев морского бога и идёт на дно, пуская пузыри, — это либо кто-то, знавший правду, добавил иносказание, либо сама правда просочилась и обросла такой историей. Примерно так.

Верный ответ можно найти, спросив саму Сюй Нин.

— Но зачем ты изучала дело этой Супруги Вороны?

Гаоцзюнь спросил о главном.

— Сюй Нин — та самая Супруга Ворона, что вместе с шаманом пыталась разрушить барьерные чары Сян Цян.

Бровь Гаоцзюня едва заметно дрогнула.

— Значит, она потерпела неудачу?

— Говорят, чары устояли — она вышла за ворота и погибла. Нужно спросить её саму: отчего случилась неудача и каким образом они намеревались разрушить чары. Вот для чего я и выясняла имя — чтобы вызвать душу.

— Понятно, — кивнул Гаоцзюнь и пробормотал вполголоса: — Супруга Ворона с острова Цзедао…

Он склонил голову, задумавшись. Свет фонаря качнулся, и в его глазах мелькнула тень.

— …Цзедао — это ворота в другие страны, — пробормотал Гаоцзюнь.

Шоусюэ не поняла, говорит ли он сам с собой или обращается к ней. Она опустила глаза:

— Должно быть, это торговый порт.

— К западу и северу от Сяо море непредсказуемо: погода меняется резко, у берегов проходят мощные течения, и стоит чуть ошибиться — корабль унесёт далеко в открытый океан. Берег здесь по большей части скалистый и для стоянки непригодный. В шторм укрыться негде, и корабли нередко идут ко дну. Поэтому торговые суда преимущественно заходят с востока. Но и там, хотя погода спокойнее, течения сложны — их может преодолеть только опытный мореход.

— К тому же после того, как остров Икафэй ушёл под воду, торговля сместилась к южным островам — Хуалэ, Хуатуо и другим. Для юго-восточного направления лучший порт — Цзедао, хотя ещё удобнее соседний остров Акай. Поэтому торговля там процветает. Морские торговцы Сяо ведут дела из Цзедао и Акая. Отец Хуанян — один из них.

Гаоцзюнь говорил спокойно и неожиданно долго, что было для него редкостью. Шоусюэ только и могла, что слушать.

— Акай — особая страна: там много тех, кто приходит из чужих краёв, и много тех, кто уходит через неё дальше. Когда пала династия Луань, многие шаманы бежали именно туда.

Фэн Иханг был одним из них.

— Шоусюэ.

Гаоцзюнь снова позвал её по имени. Всякий раз, когда этот тихий голос называл её имя, Шоусюэ испытывала странное непреодолимое чувство — словно её тянуло к нему.

— …Что?

— Не хотела бы ты отправиться на Акай?

Шоусюэ уставилась на него. Она не уловила ни смысла сказанного, ни связи между словами.

— Я говорю о том, что будет после — если удастся разрушить барьерные чары, найти вторую половину Няо и освободить тебя от роли Супруги Вороны.

— Это ещё так далеко…

— Пока что многое из этого всего лишь «если», но тебе определённо нужно это обдумать.

Шоусюэ молчала. Гаоцзюнь, пожалуй, прав. Неизвестность не оправдывает отказа думать о будущем. И всё же…

«Значит ли это, что мне следует покинуть Сяо?»

— Из Акая можно добраться до Хуалэ и Хуатуо. Поездку туда устроит Ян Шэ Цыхуэй — у него есть связи среди морских торговцев. А уже на Акае…

— Не решай за меня сам.

Шоусюэ сурово посмотрела на него. Гаоцзюнь умолк.

— Отчего я должна покидать страну? Разве я преступница? Тогда отправь на остров для изгнанников.

— Дело не в этом.

— Чем же это отличается? Ты изгоняешь меня.

— Нет. Я думаю о том, где тебе будет лучше всего — где ты сможешь жить свободно…

— Это не тебе решать!

Шоусюэ повысила голос.

— Это всего лишь другая клетка! Не навязывай мне свободу!

Брови Гаоцзюня нахмурились, на лицо легла тень. Ночной воздух вокруг, казалось, похолодел и натянулся. Они молча смотрели друг на друга.

Гаоцзюнь отвёл глаза и вздохнул. Шоусюэ впервые видела, что он так открыто выдаёт раздражение.

— Я не навязываю. Я лишь предложил то, что считаю наилучшим. Если есть лучший выход — пусть будет он.

Шоусюэ не ответила. Если Гаоцзюнь считает это наилучшим — значит, так оно и есть. Она это понимала. И то, что он думал об этом ради её спасения, — понимала тоже.

Но внутри неё бушевало неудержимое разочарование, и она не находила слов.

Она не сделала ничего плохого — отчего же ей нужно бежать из страны? И прочему Гаоцзюнь предлагает ей именно это?

Причины она понимала — понимала умом, но чувства за ним не поспевали.

— …Прости, что заговорил об этом так внезапно. Я не требую решения сейчас. Подумай об этом не спеша.

Гаоцзюнь произнёс это тихо и встал. Шоусюэ опустила голову и закусила губу. Он покинул покои, и в её ушах остался лишь шорох его одежд.

«Отчего я так злюсь?»

Она прекрасна знала, что он делает всё возможное ради её спасения. И всё равно — почему она отвергла его слова? Возможно, потому что ощутила, будто всё решили за неё, даже не спросив?

«И это тоже, но…»

Покинуть столицу — мало того, покинуть Сяо, отправиться на Акай — она никогда и не помышляла о подобном. Одна эта мысль потрясла её до глубины души.

Однако, если поразмыслить, предложение казалось совершенно разумным. Шоусюэ, несущая в себе кровь династии Луань, не могла быть в безопасности, пока оставалась в Сяо — и страх, что ею воспользуются, никогда не исчезнет.

«Смерть или бегство».

Возможно, в этом и дело.

— Покинуть Сяо…

И тогда, скорее всего, она уже никогда не ступит на эту землю. И никогда не увидит Гаоцзюня.

Грудь внезапно сжало острой болью, словно она глотнула ледяного зимнего воздуха. Она сгорбилась и прижала руку к груди.

Шоусюэ долго сидела, нахмурившись и не поднимая взгляда, потом глубоко вздохнула и расправила плечи.

«Покуда я в Сяо, тревога Гаоцзюня тоже не уйдёт…»

Коли надлежит покинуть Сяо — она уйдёт. Но это ещё так далеко.

«До этого нужно сделать бесчисленное множество дел».

Шоусюэ на время отбросила предложение Гаоцзюня и поднялась. Достала из шкатулки тушечницу и кисть, быстро растёрла тушь. На листе бумаги в форме лепестка лотоса написала «Сюй Нин» и положила сверху ожерелье.

Вызвать душу можно и без вещи, но с ней — быстрее. Она вынула из волос цветок пиона и подула на него. Цветок обратился в бледно-розовый дым и медленно расцвёл в воздухе. Дым окутал ожерелье и бумагу, постепенно растворяя их очертания.

Шоусюэ погрузила руку в клубящийся дым. Он был холодным. Разгребая пальцами дымку, она принялась нащупывать душу.

И сразу почувствовала: что-то не так. Остановив руку, она вгляделась в дым.

Ничего. Не было ощущения, что душа тянется навстречу. Дым, обвивавший пальцы, был лёгким — и не собирался принимать никакого облика.

То же самое чувство, как когда она пыталась вызвать возлюбленного Хуанян.

Шоусюэ отдернула руку и дунула на дым. Он рассеялся, и ожерелье вновь обрело свои очертания.

— …Что это значит?

Душа Сюй Нин не пребывала в райских землях. Оттого призыв и не удавался.

Причин тому могло быть две: либо человек жив, либо его душа недоступна для призыва. Жить она не могла — значит, душа была в том состоянии, когда призыв невозможен. Шоусюэ нахмурилась, предчувствуя недоброе.

Душу возлюбленного Хуанян заперли в кувшине с помощью шаманского колдовства. Неужели и душа Сюй Нин кем-то заточена? Проверить это было невозможно.

Если вызвать Сюй Нин нельзя — она в тупике.

Шоусюэ нахмурилась и скрестила руки, погружаясь в раздумья. Не хотелось, чтобы усилия Хуанян и Цяньли пропали даром. Должен быть какой-то иной путь.

После долгого молчания она тихонько ахнула и вскочила на ноги.

———— ⊱✿⊰ ————

Следующим утром Шоусюэ написала Чжицзи письмо. Она думала, что ответа придётся ждать несколько дней, но письмо вернулось вечером того же дня. Шоусюэ удивилась.

— Похоже, госпожа сильно полагается на господина Линху, — заметила Цзюцзю.

Шоусюэ поморщилась.

— Ничего подобного. Просто больше не знаю никого, кто умеет разыскивать официальные документы.

— Это и называется «полагаться».

— Ничего не знаю.

Она нахмурилась и развернула письмо. Что правда, то правда: Чжицзи был надёжным человеком. Попросишь — сделает как следует. В нём есть определённая гибкость — потому, наверное, Гаоцзюнь и полагается на него во многом.

Пробежав письмо глазами, Шоусюэ убедилась, что Чжицзи разыскал именно то, о чём она просила, и мысленно отдала ему должное. И как только он управился так быстро? В письме объяснялось, что однажды он уже занимался похожим делом и знал, где искать, а потому быстро нашёл ответ. Похожее дело — это, надо думать, тот случай с духом, являвшимся в Академии Хунтао. Тогда он искал сведения о казнённом по ложному обвинению переписчике.

На этот раз Шоусюэ просила выяснить, был ли казнён какой-то шаман в середине династии Луань

Фэн Иханг сказал лишь, что шаман, пытавшийся вместе с Супругой Вороной Сюй Нин разрушить барьерные чары, «был убит», но Шоусюэ задумалась: а что если его всё-таки казнили?

Всё же шаман имел доступ в императорский гарем — неужели с ним просто «разделались»? Даже переписчик был убит не просто так; его казнили по конкретной причине. А раз так — значит, есть записи. Если записи есть — есть имя. А есть имя — можно вызвать душу.

«В указанный период был казнён один шаман. Обвинение — прелюбодеяние с наложницей. Приговор: обезглавливание, тело выставлено на городском рынке. Если расширить временной промежуток, обнаружатся и другие шаманы, казнённые по обвинению в связи с дворцовыми служанками или наложницами — по всей видимости, это было не столь редким явлением. Для человека, имевшего свободный доступ в гарем, подобное было вполне возможным».

Судя по письму, Чжицзи немало удивлялся: каким образом шаман — мужчина, не евнух — мог свободно входить в гарем эпохи Луань?

«Имя этого шамана — У Шэн».

Шоусюэ приготовила тушечницу и кисть. Отпустила Цзюцзю и, оставшись одна, призвала душу У Шэна. Погрузила руку в колышущийся бледно-розовый дым, нащупывая душу.

Закрыла глаза. Почувствовала, как то, что обвивало кончики пальцев, мало-помалу обретает вес. Нечто холодное и мягкое начало принимать форму.

«Он здесь».

Шоусюэ осторожно коснулась этого пальцами и медленно сжала руку. Ощущение холодной ладони. Это была рука молодого мужчины — тонкая, с длинными пальцами.

Из дыма показался юноша в халате светло-голубого цвета. Глаза его были закрыты.

Белый цвет считался благородным при династии Чжу; но и поныне вужо и прорицатели облачаются в одежды подобных оттенков — быть может, корни этого восходят к почитанию бога Ао.

— У Шэн.

Когда его окликнули, юноша открыл глаза. Это был красивый молодой человек с прохладным, ясным взглядом.

— Ты узнаёшь меня?

Некоторое время он смотрел рассеянно, словно только проснулся, и вдруг широко распахнул глаза.

— Су… Супруга Ворона.

— Верно. Я Супруга Ворона. Ты — шаман У Шэн?

Юноша кивнул, его лицо побледнело.

— Это… призыв души?

— Да.

Будучи шаманом, он, похоже, сразу понял, что происходит.

— Ты вместе с Супругой Вороной Сюй Нин пытался разрушить барьерные чары Сян Цян, потерпел неудачу и в итоге был казнён. Верно?

У Шэн молчал, словно вдумывался в смысл каждого слова, и неотрывно смотрел на неё. Затем медленно покачал головой.

— Что? Ты отрицаешь?

— Со стороны это, должно быть, выглядело именно так. Но я… сделал нечто куда более ужасное.

У Шэн нахмурился.

— Ужасное?

— Я предал госпожу Сюй Нин.

Он поник головой.

— Предал?..

— Всё началось с того, что Сюй Нин умоляла меня помочь ей выбраться наружу. В то время она совсем исхудала и выглядела такой жалкой… Мне казалось жестоким, что такая, как она, была избрана Супругой Вороной и обречена страдать всю жизнь.

— Потому, что она потеряла мать и страдала от рук мачехи?

— Верно. Поначалу, попав в Зал Йемин, Сюй Нин толком не понимала, что к чему, и просто радовалась, что вырвалась из родного дома. Но потом…

Лицо У Шэна омрачилось. Унаследовав титул и встретив первое новолуние, Сюй Нин в один миг сломалась.

— Бывали моменты, когда она плакала и умоляла меня убить её. Мне было так жаль её, что я старался быть рядом и поддерживать как можно больше. Но госпожа Сюй Нин больше не могла этого выносить и, наконец, решила сломать барьер и сбежать.

— Сбежать и отыскать вторую половину Няо?

У Шэн опустил голову. Тайна о том, что вторая половина Няо покоилась на дне моря, должна была храниться в тайне, чтобы ни одна Супруга Ворона не вздумала её разыскивать.

— Я нечаянно проговорился. Сказал, что, если бы мы нашли вторую половину, её страдания прекратились бы. Услышав это, госпожа Сюй Нин воскликнула: «Я знаю, где она».

— Что?

Шоусюэ невольно подалась вперёд.

— Знала? Сюй Нин знала, где покоится вторая половина Няо? Правда?

— Нет, похоже, у неё самой не было твёрдой уверенности. Что именно она знала, мне она так и не открыла. Так что я ничего не знаю об этом.

У Шоусюэ по коже побежали мурашки. У Сюй Нин были предположения. Какие? Откуда она могла знать?

«Если бы я только могла призвать её душу — можно было бы расспросить».

— Госпожа Сюй Нин просила меня помочь разрушить барьер. Говорила, что нужен ещё один, кто поможет — нельзя ли найти такого? Признаться, я растерялся. Мне было её жаль, но помочь ей бежать? Немыслимо. Её бы тут же поймали. Как Супруге Вороне, ей, может, и не грозила бы казнь — но я бы точно лишился головы. Как в итоге и вышло.

У Шэн дёрнул щекой и криво усмехнулся.

— Но госпожа Сюй Нин была настолько полна решимости сбежать, что, казалось, не собиралась сдаваться. Тогда я придумал хитрость, чтобы заставить её отказаться от этого. Я поговорил с учителем, и мы решили притвориться союзниками и сделать вид, что проводим ритуал разрушения барьера.

— Притвориться. Значит…

— На самом деле мы ничего не сделали. Я думал, что если у нас «не выйдет», она убедится, что чары нерушимы, и сдастся. Госпожа Сюй Нин действительно сдалась. Она сдалась, а затем… впала в отчаяние

Лицо У Шэна стало совсем белым. Взгляд опустел.

— Мы одели госпожу Сюй Нин в одеяние шамана, обманули стражника у ворот — дескать, проводим обряд очищения — и вышли из гарема. Перед воротами разыграли церемонию. Изображали ритуал разрушения чар под видом очистительного обряда — так было задумано, но мы с учителем лишь притворялись. Разумеется, мы не смогли разрушить барьер. Мы утешали госпожу Сюй Нин, говоря, что нам это не под силу. Она стояла как потерянная — и вдруг закричала и бросилась бежать к воротам. Мы не успели её остановить. Едва она прошла через ворота, как рухнула без единого слова. Дыхание прекратилось. Я не знаю, что произошло. Но лицо госпожи Сюй Нин было умиротворённым, словно она освободилась от страданий.

Он помолчал.

— Но этим дело не окончилось. Если бы я не проговорился о тайне второй половины и не затеял это притворство, госпожа Сюй Нин была бы жива. Вот почему меня обвинили в прелюбодеянии с наложницей и казнили.

Взгляд У Шэна блуждал, и наконец остановился на Шоусюэ.

— Хотя порой я думаю: быть может, я исполнил её желание. Она всё время просила: «убей меня…» Я думал, что лучше — жить, пока тело и душа истачиваются сожалением до самой смерти или умереть во время казни? Я думал об этом до самой плахи, но так и не решил. Хотя то, что я сделал, было, конечно, неправильно.

Шоусюэ открыла было рот, но закрыла его, так ничего и не сказав.

Сначала подарить надежду, а затем низвергнуть в отчаяние — вот что сделал У Шэн, но Шоусюэ не вправе его за это осуждать.

— У Шэн, — произнесла она снова. — Я не могу призвать душу Сюй Нин. Знаешь ли, отчего?

У Шэн склонил голову.

— Нет… Если только душа не исчезла — её должно быть можно призвать.

Шоусюэ вздрогнула.

«Исчезла. Об этом я не думала».

Если душу не отправили в райские земли, а развеяли — она исчезает бесследно. Ни шаман, ни Супруга Ворона на такое не решились бы без крайней нужды.

— …Знаешь ли, отчего ожерелье Сюй Нин осталось в Зале Йемин, а не было похоронено вместе с ней?

— Ах, это я попросил учителя об этом.

— Ты?

— Я взял всю вину на себя — сказал, что мы задумали это вдвоём с Сюй Нин, а учитель тут ни при чём. В обмен попросил его оставить ожерелье в Зале Йемин.

— Зачем…

— Потому что уйти, не оставив ничего, — это слишком жестоко. Имена Супруг Ворон не вносятся в реестр, а значит в будущем не останется ни следа госпожи Сюй Нин, ни памяти о её страданиях. Это было бы слишком жестоко… Пусть хотя бы ожерелье, которое она берегла, останется здесь и будет переходить от одной Супруги Вороны к другой — быть может, так память о госпоже Сюй Нин не исчезнет.

— Искуплением это не назовёшь, — сказал У Шэн и опустил взгляд.

— …Благодаря тебе я узнала о Сюй Нин.

У Шэн поднял глаза и лицо его дрогнуло. На нём одновременно виднелись слёзы и радость.

— Прости, что заставила рассказать столь тяжкую историю. Но я рада, что смогла услышать её.

— Нет, я рад, что смог рассказать. И что выслушали именно вы…

У Шэн опустился перед ней на колени и сложил перед собой руки. Шоусюэ коснулась их и тихо дунула. Бледно-розовый дым медленно поднялся и рассеялся. Облик юноши исчез.

Шоусюэ долго стояла, не шевелясь, и смотрела туда, где только что был У Шэн.

———— ⊱✿⊰ ————

В Управлении Дунгуань, где служил Цяньли, фанся расстелили в тени двора циновки и разложили сушиться шёлковую вату. Дни становились заметно прохладнее — пора было распороть зимние одежды и набить их заново. Мавату* вытягивали из сваренных коконов тонкими листами — одежда с ней куда теплее обычной. Цяньли, у которого от малейшего охлаждения шеи и спины тут же поднималась температура, велел закладывать её погуще. Его и без того сухощавому телу без ватного кокона зима давалась тяжело.

[*В оригинале 真綿 (Mawata) — шёлковая вата. Для её создания вареные коконы растягивают в виде небольших полотен; использовалась как тёплый наполнитель для одежды и постельных принадлежностей.]

Он прищурился, глядя из окна на просушку маваты. Неужели снова настало это время?

Прошлой зимой Сюэ Юй-юн был ещё жив. Его хмурое лицо, когда он ворчал, что зимний холод пробирает до костей, будто и сейчас стоит перед глазами — и от этого становится особенно тоскливо.

— Цяньли.

Окликнутый Фэн Ихангом, он обернулся. В одной из комнат Управления Дунгуань они вместе перебирали свитки с преданиями со всех краёв — те, что собирал и записывал Сюэ Юй-юн.

— Вокруг острова Цзедао их явно больше, — заметил Фэн.

Когда Цяньли разыскивал предания с Цзедао по просьбе Шоусюэ, он вдруг кое-что заметил.

«Подводные вулканы…»

О них он знал только из книг. Горы, извергающие огонь на морском дне — каковы они в действительности? О том, что они пускают пузыри, он тоже читал. Поэтому, когда прочёл предание о мачехе и падчерице, сразу подумал, что речь о подводном вулкане.

«В нём содержится упоминание о подводном вулкане».

Встречаются ли похожие упоминания в других преданиях из этих краёв? Он поискал, и они обнаружились.

Цяньли заинтересовался этим потому, что речь шла о вулкане. Когда, по преданию, У Лянь Няннян и бог Ао вступили в схватку, вулкан на острове Икафэй извергся, и остров ушёл под воду. Если их битва каким-то образом воздействовала на вулкан — быть может, там, где погрузилась на дно вторая половина У Лянь Няннян, тоже что-то произошло? Подобные явления — перемены в горах, море, погоде — порой сохранялись в виде историй.

Окрестности Цзедао приходились на Восточное море — то самое, где, по преданию, покоилась вторая половина. Когда эта мысль пришла к нему, Цяньли почувствовал, что нашёл ниточку. Интуиция у него была не самая чуткая, и он не доверял ей. Его чутьё основывалось на накопленных знаниях.

Вместе с Фэном они принялись методично перебирать предания с острова Цзедао и его окрестностей.

В итоге стало ясно, что к северу от Цзедао, по всей видимости, находится подводный вулкан. Предания рассказывали о больших раковинах, пускающих пузыри со дна, о лодках, пропадавших в тихую погоду без всякого шторма.

— Вот, посмотрите. «Море изверглось, и вода поднялась до небес…»

Когда Цяньли потянулся ближе, чтобы прочесть указанное Фэном место, в комнату вошёл фанся.

— Дунгуань Дун, пришло письмо от Супруги Вороны.

«Что-то случилось», — подумал Цяньли и развернул письмо.

Оно гласило: «По всей видимости, Супруга Ворона Сюй Нин имела представление о том, где покоится вторая половина Няо».

Далее следовал рассказ, услышанный от призванной души шамана.

«Как я и думал».

Сюй Нин, выросшая на острове Цзедао, знала предания о подводном вулкане. И решила, что он может быть связан с местом, где покоится затонувшая половина Няо.

Он передал письмо Фэну. Пока тот читал, Цяньли смотрел на груду бумаг, разложенных на столике. Все они были написаны рукой Юй-юна. Его чуть своенравный, но чёткий почерк вызывал ностальгию.

Юй-юн, должно быть, знал ответ, к которому пришёл Цяньли. Знал, но ушёл не оставив ни слова. За этим поступком Цяньли чувствовал его сложное отношение к Шоусюэ. Человеком, которого он хотел спасти, была прежняя Супруга Ворона — Ли Нян.

«Простите, господин Юй-юн, но я помогу этой девочке».

Если есть способ спасти её, это его долг. К тому же Шоусюэ всё ещё ребёнок.

В глубине души Юй-юн, должно быть, и сам думал о том же. Иначе зачем было оставлять всё это? Не оставил бы ничего, уничтожил бы записи и ушёл.

«Не так ли?» — мысленно обратился к нему Цяньли и долго не сводил взгляда с иероглифов, написанных его рукой.

———— ⊱✿⊰ ————

На восточной окраине столицы раскинулся пологий склон холма, у подножия которого бежал ручей. Летом здесь, верно, всё утопало в зелени, но теперь берег был укрыт сухой травой. Бай Лэй шёл, раздвигая ногами траву, достигающую колен, и время от времени оглядывался назад. Иньнян брела следом, с любопытным видом вертя головой по сторонам. И что такого особенного в пейзаже, где только сухая трава, деревья да небо?

Иньнян остановилась и ткнула пальцем вправо.

— Там кто-то есть.

Бай Лэй повернулся. Бурый заяц поднял голову и смотрел на них.

— Заяц.

— Хм.

— Хочешь съесть?

— А?

Иньнян широко раскрыла большие глаза и уставилась на него. Подобная реакция была редкостью, и его это немного позабавило.

— Съесть… его?

— На рынке полно такого мяса. Ты же видела, как оно висит на крюках.

Иньнян, судя по всему, не могла связать продаваемое мясо с живым зайцем и только растерянно моргала.

Бай Лэй снова зашагал молча. Добравшись до воды, он ощутил, как холодный ветер ударил в лицо. В последнее время сильных дождей не было, поэтому вода в реке была чистой, не загрязнённой илом. Иньнян тут же присела у берега и опустила руку в воду.

— Холодная.

«Ещё бы», — подумал он.

Иньнян продолжала держать руку в реке и смотрела куда-то в пространство — не на руку или воду, просто в никуда. Когда её тело совсем продрогло от сырого ветра, она наконец вытащила руку из воды. Рука была красная от холода.

Бай Лэй достал из-за пазухи платок и вытер руку Иньнян. Кончики пальцев были холодными, как снег. Он нахмурился и растёр их платком. Рука начала согреваться.

«Летом ещё ладно, но зимой — это уже проблема».

— Нельзя ли слышать голос бога, не окуная руку в воду? На берегу ты слушала через раковину.

— Слышно, но далеко.

Иньнян сжимала и разжимала пальцы, согреваясь.

— Ты ведь хочешь, чтобы я слушала?

Бай Лэй замолчал. Это он велел ей слушать голос бога Ао. Когда он купил её у родителей, он прямо заявил, что это и есть её работа.

— Что сказал бог Ао?

В этот момент Бай Лэю пришла в голову мысль.

«Ты ведь хочешь, чтобы я слушала» — так она сказала. Не «ведь я должна слушать». Разница небольшая, но Бай Лэй заметил её и задумался.

— Слушай…

Бай Лэй замер, услышав слова бога, слетевшие с губ Иньнян.

Страница книги Ворона в гареме в интернете

Table of Contents

Том 1

Глава 1 - Нефритовая сережка

Глава 2 - Цветочная флейта

Глава 3 - Принцесса-жаворонок

Глава 4 - Стеклянная молитва

Том 2

Глава 1 - Синяя Ласточка

Глава 2 - Голос воды

Глава 3 - Человек в маске

Глава 4 - Аромат любовной тоски

Том 3

Глава 1 - Визит в дождливую ночь

Глава 2 - Царь черепах

Глава 3 - Рука, тянущая рукав

Глава 4 - Жемчужина сумерек

Том 4

Глава 1 - Бог шелкопряда

Глава 2 - Золотая чаша

Глава 3 - Тушь не лжёт

Глава 4 - Запретный цвет

Том 5

Глава 1 - Женщина с улыбкой

Глава 2 - Чёрная соль

Глава 3 - Ожерелье Супруги Вороны

О книге