Глава 1 .Предательство

— Цып, цып-цып. Иди сюда, всё хорошо.

Хын стоял, вытянув руку в окно. На кончике его пальца был размазан комочек риса. Окно было распахнуто настежь, но всё равно оставалось слишком маленьким. Жаль, что он не мог высунуться дальше. Но птичка, склонившая голову поодаль, никак не могла понять, о чём именно он жалел.

— Пойдем, я тебя не трону. Я просто хочу поделиться с тобой рисом.

— Твит-твит.

— Что случилось? Тебе не нужна моя еда? Там, на воле, полно корма?

— …Хорошо. Я понял.

Хотя он и сказал это смиренным тоном, он всё равно не спешил убирать протянутую руку.

В этом году ему исполнилось двадцать pipe лет, и вот уже двадцать лет он находился здесь в заключении.

В двери было лишь маленькое смотровое окошко. В остальном это была самая обычная тюремная камера. Вокруг лежало несколько книг, зачитанных до дыр. Работники, приносившие еду или воду для купания, отказывались встречаться с ним взглядом, не говоря уже о разговорах. В таких условиях можно было легко сойти с ума, а возможно, он уже сошёл.

В глазах окружающих он оставался призраком, словно его и вовсе не существовало. Он был изгоем. Даже теперь, со скованными ногами и без возможности нормально двигаться, слуги всё равно боялись его и спешили поскорее уйти.

Птица, влетевшая в пространство, видимое через крошечное окно, стала для него первым развлечением за много лет.

— Я просто посмотрю на тебя... Пожалуйста, не улетай так быстро.

Глаза Хына были полны сожаления. Птица с белыми крыльями и красным клювом оказалась такой послушной, что её хотелось потрогать хотя бы раз. Она не собиралась улетать и спокойно чистила перья в тени. На губах мужчины, наблюдавшего за ней, мелькнула лёгкая улыбка.

— Я дам тебе имя. Ты узнаешь меня в следующий раз?

Птица улетела, оставив его без ответа.

— Нет.

При звуке собственного голоса улыбка сошла с его лица.

В камере остался лишь бледный, лишённый жизненных сил человек. Тень на полу казалась отчётливее, чем сам её владелец. Хын, преступник из семьи Гок, лишённый имени. Его лицо слишком долго не видело солнца. Кожа напоминала воск, бесцветные щёки казались бескровными, а кожа — иссушенной. Из-за отсутствия расчёски волосы, которые он приглаживал пальцами, стали тонкими и ломкими, под стать его телу.

Под бледной кожей истончённого запястья отчетливо проступали синие вены. Тонкие лодыжки сжимали тяжёлые чёрные кандалы. Ни на лице, ни в позе Хына не угадывалось ни единой эмоции.

Он давно разучился чувствовать что-либо, кроме боли во время болезней. Даже на грубые ссадины от кандалов вокруг щиколоток он смотрел с полным безразличием.

В квадратном проёме окна внезапно показалось лицо молодого человека. Это был Гок Джин Сун, его младший на два года брат. Хын безучастно посмотрел на него. Джин Сун вырос и возмужал, став идеальным преемником рода.

— Давно не виделись, брат. Ты хорошо себя вёл всё это время?

В отличие от бледного узника, его брат был полон ярких, живых эмоций.

— Я так хотел увидеть тебя... брат!

------------------------------

Мунган — очень красивый город. Как и следует из названия, река там просто потрясающая. Символом Мунгана считаются три реки, одна из которых… Оу, тебе не интересно?

Гок Джин Сун заглянул Хыну в глаза, но тот сидел со всё тем же отрешённым выражением лица. Джин Сун не понимал, слушает его брат или просто игнорирует. Наконец, после гнетущей тишины, раздался неохотный ответ:

— Да, мне не интересно.

— …Понятно. Я подумал, тебе понравится рассказ о местах, где я побывал. Ты ведь недавно с таким удовольствием читал книгу о культурных реликвиях…

Гок Джин Сун, который до этого момента пытался сбивчиво оправдать свой визит, замолчал и вытер лоб. Он не вспотел, но его сердце бешено колотилось.

— Возьми это. Это дикий женьшень, который я привёз из Мунгана, — Джин Сун протянул ему подарок.

— В этом нет необходимости. Забери его обратно.

— Брат!

Красивые глаза Гок Джин Суна сверкали. В свои двадцать три года он выглядел на несколько лет старше Хына. Он был на голову выше, не говоря уже о разнице в длине рук, ног и телосложении. В общем, между братьями не было абсолютно никакого сходства.

В то время как Хын был бледен и холоден, как снег, Гок Джин Сун обладал крепким телом цвета меди. Будучи будущим главой клана Тохва Гок, он часто путешествовал в сопровождении прославленных воинов, служивших эскортом в пределах империи. Однако никто из них не выглядел так внушительно, как сам Гок Джин Сун.

Прямой нос, глаза, прохладные, как вода, и четко очерченные губы, сияющие благородным цветом, — он был невероятно привлекателен и приковывал к себе взгляды мужчин и женщин по всему миру.

Где бы он ни находился, он оставался уверенным в себе и всегда помнил о своем сводном брате Хыне. Так было с самого момента их первой встречи. Ему казалось, что эта привязанность возникла сама собой, как нечто естественное.

— Брат, пожалуйста, не смотри на меня так. Я проделал долгий путь. Переживал, что ты здесь совсем один, поэтому, забыв об усталости, поспешил сюда, чтобы просто поговорить. Разве ты не видишь, что я даже дорожную пыль с одежды стряхнуть не успел? Я так по тебе скучал.

Ответ Хына прозвучал так же безразлично, как и всегда:

— Мне всё равно.

— Брат…

— Я тебя ненавижу. Не приходи сюда больше.

Глаза Джин Суна на мгновение дрогнули. Он тихо вздохнул.

— Мне нужно повторять это снова? Брат, если ты и дальше продолжишь так себя вести, какой выбор ты мне оставляешь?

Только теперь Хын поднял на него тяжелый взгляд.

Джин Сун слегка выдохнул, почувствовав минутное облегчение от того, что привлек его внимание. Тем не менее суровое выражение лица младшего брата не смягчилось. Каждое его следующее слово давалось Хыну с трудом:

— Я заберу все книги, которые принес тебе. И как бы ты ни просил, я их больше не верну.

— ………

Хын молчал, но в его глазах мелькнуло смирение перед неизбежным. В его темных зрачках, словно хрупкие снежинки, вспыхивали редкие искры светлой лазури. Каждый раз, когда Гок Джин Сун видел этот взгляд, его сердце замирало, а затем пускалось вскачь, болезненно и яростно стуча в груди. Тук-тук, тук-тук — бешеный ритм отзывался во всем теле.

В тот же миг горячая волна желания захлестнула его. Гок Джин Сун шумно выдохнул и, протянув руку сквозь решетку окна, грубо схватил Хына за лицо.

— Если тебе это не нравится, просто посмотри на меня, брат.

Хын лишь сильнее прикрыл глаза. Терпеть это становилось невыносимо.

Бац! Джин Сун в ярости пнул стоявшую снаружи стойку. Остывший чай выплеснулся из пиалы, заливая пол. Сильные пальцы рванули Хына за одежду на груди.

— А ну иди сюда.

Джин Сун резко притянул Хына к себе, заставляя прижаться к решетке. Кончики их носов соприкоснулись, и горячее дыхание Хына коснулось сухих, напряженных губ младшего брата.

Гок Джин Сун медленно облизал губы. Невыносимая, сжигающая жажда разлилась по его венам. Ему казалось, что он задыхается от этого наваждения.

— Ты всё еще пытаешься сопротивляться, брат? Не пора ли тебе понять, что всё это бесполезно?

Хын опустил взгляд. Густые темные ресницы отбрасывали ровную тень на его мертвенно-бледную кожу. От одного этого зрелища пальцы Джин Суна, сжимавшие чужой подбородок, мелко задрожали.

— Покорись мне, и я принесу тебе еще больше книг.

Хын не ответил. Но чем сильнее он сопротивлялся, тем заметнее воодушевлялся Джинсон. Когда Хын плотно сомкнул губы, в глазах Джинсона вспыхнуло возбуждение.

— Открой рот.

Его голос звучал хрипло и надломленно. Джинсон сильнее обхватил ладонью затылок брата.

— Если не откроешь… я воспользуюсь другой дырой.

— …

Хын продолжал упрямо молчать. Тогда Джинсон просунул палец между его губами. Чем яростнее Хын пытался вырваться, тем крепче становилась хватка.

Джинсон медленно втиснул головку члена между плотно сжатыми губами Хына. Прозрачная влага выступила и размазалась по его губам, делая их влажными и яркими, словно покрытыми алой краской. Член дрогнул, выдавая нарастающее возбуждение.

— Я предупреждал. Укусишь — пожалеешь.

С этими словами Джинсон толкнулся глубже. Хын приглушённо застонал. Опасаясь, что тот снова начнёт вырываться, Джинсон крепче сжал его челюсть. В рот Хына хлынул тяжёлый запах пота, пыли и мужского тела.

— А…

Когда горячая плоть наконец коснулась влажного языка, Джинсон тихо выдохнул сквозь зубы.

— Да… вот так. Сильнее. Не так грубо, брат. Ты ведь уже делал это раньше… Да… именно так…

На губах Джинсона появилась улыбка, быстро исказившаяся в болезненно-удовлетворённую гримасу. Он схватил Хына за затылок и грубо начал двигать его голову вперёд и назад. Иногда движения становились слишком резкими, и зубы Хына задевали его член. Но даже эта боль лишь сильнее распаляла его. Особенно в моменты, когда удовольствие накатывало волной — тогда она превращалась в ещё одно источник возбуждения.

Джинсону казалось, будто тёплый влажный рот Хына был создан специально для него. Плотно сомкнутые губы, напряжённое лицо, искажённое унижением, — всё это сводило его с ума.

Жгучее чувство стыда пронизывало Хына с каждым вдохом. Каждый раз, когда член Джинсона упирался глубже в его горло, к глазам подступали слёзы ярости.

Это было настолько мучительно прекрасно, что Джинсон чувствовал: ещё немного — и он окончательно потеряет рассудок.

Гок Джинсон вспомнил день, когда впервые увидел Хына. Тогда Хыну было шестнадцать, а самому Джинсону — четырнадцать. Это случилось ещё до того, как на Хына надели кандалы.

В тот день Джинсон случайно оказался в дальнем уголке внешнего сада, куда обычно не заходил. Проходя мимо полуразрушенного павильона, он заметил юношу, спокойно греющегося под солнцем.

— Кто этот человек? — спросил он сопровождающего.

Тот растерянно ответил:

— Это тот, о ком вам незачем знать.

Эти слова только сильнее разозлили Джинсона. Он подошёл ближе — и замер.

Перед ним стоял человек, казавшийся почти нереальным, словно солнечный свет мог растворить его в любой момент.

— Кто ты?..

Вопрос прозвучал непривычно неуверенно — Джинсон даже запнулся на полуслове.

— Я никто.

Хын ответил тихо и сразу отвёл взгляд. Его голубые глаза ярко вспыхнули в солнечном свете. В тот момент Джинсон понял: Хын не исчезнет, и всё же казался чем-то эфемерным. Словно далёкая вершина заснеженной горы или поверхность озера, скованного вечным льдом. Место, существующее лишь ради собственной красоты. Обычный мир, залитый солнечным светом, будто не подходил для такого человека, как он.

Взгляд Джинсона опустился на бледные руки Хына. Они казались вылепленными из снега, и от этой хрупкости внутри поднялось странное беспокойство. Осторожно протянув руку, он коснулся его пальцев.

— Если солнце такое сильное… ты не обгоришь?

Хын сразу убрал руку.

— … Это не то, о чём должен беспокоиться Мастер.

Может быть, всё дело было в том, что его рука напоминала прикосновение к бурному потоку воды? Вместе с этим прикосновением нахлынули и чувства. Гок Джинсону захотелось снова взять его за руку.

Именно в тот момент четырнадцатилетний юноша впервые впустил другого человека в своё сердце. Вернувшись во внутренний сад, он спросил у главы семьи, какое преступление совершил человек, заточённый в северной части внешнего сада, и когда его освободят.

Но вместо ответа на Хына надели кандалы, лишив его возможности когда-либо покинуть павильон. А слуга, сопровождавший Гок Джинсона в тот день, лишился руки за неисполнение своих обязанностей.

Так начались их отношения. Тогда Джинсону было четырнадцать.

В его чувствах смешались тревога, тоска по мимолётному голубоглазому юноше, жалость к самому себе и беспомощность перед ним. Со временем всё это превратилось в одержимость.

Мальчик взрослел слишком быстро. Намного быстрее, чем его сводный брат, о существовании которого он даже не подозревал до четырнадцати лет. Его сердце уже достигло места, куда тот никогда не смог бы за ним последовать.

И всё же он продолжал ждать. Один.

Нет… ждать он больше не мог.

Желание, которое росло внутри него в полном одиночестве, постепенно превратилось в дикого зверя. И однажды, когда терпеть стало невозможно, мальчик закрыл глаза — и выпустил этого зверя на свободу.

Рука Гок Джин-Суна, тянувшая голову Хына, ослабла. С губ Джин-Суна сорвался новый всплеск удовольствия.

«Уф… … Брат, как приятно!»

«Знаешь, как я ненавижу оставлять брата и ездить по стране, заботясь о семейных делах? Я хочу быть рядом с тобой каждый день. Даже когда я уехал в Мунганг, я вспоминал брата… Я без конца думал об этом грязном, сжатом рту и влажном языке, я не мог спать по ночам, думая об этом».

«…»

«Но если ты будешь терпелив, то и в этом будут свои плюсы. Если однажды я стану главой семьи, я избавлю брата от этого блеска. Тогда мы вдвоем сможем путешествовать по стране, держась за руки. Я много где побывал, так что смогу показать тебе места, которые тебе понравятся. Как бы я был рад видеть, как мой брат радуется, как ребенок. Правда, брат?»

«… …»

Его брови дёрнулись в ответ. Эти брови никогда не были добрыми к его брату. Гок Джинсон протянул руку и потёр Хына по лбу.

«Но если я не буду подталкивать его к тому, чтобы он был со мной, он никогда первым не признает моего сердца».

Гок Джин Сун оставил след на лбу Хына, и его улыбка исказилась, когда он взглянул на оставленные им следы.

«Поэтому я ничего не могу с этим поделать».

Иногда он думал, что если бы Хын отдался ему добровольно хотя бы один раз, прежде чем он принудил его, ему никогда не пришлось бы заходить так далеко.

Наконец, Гок Джин Сун кончил и, резко надавив ему в глотку, кончил. Белая пена потекла между его пенисом и губами Хына.

Разочарованный отсутствием эротики в принуждении Хына к фелляции, он решил получить удовлетворение другим способом. Гок Джин Сун приказал ему.

«Проглоти это, брат. Соблюдай чистоту, и даже ешь то, что рядом».

Чжинсон вытер большим пальцем сперму, стекавшую по подбородку Хына, и провёл ею по губам. Как всегда, на лице Хына было написано отвращение. Хын никогда не высовывал язык и не слизывал её, если только Чжинсон не заставлял его. Поэтому время от времени у Чжинсона возникало желание открыть ему рот и силой засунуть туда свой член.

Он часто спрашивал себя, когда же Хын наконец примет его? Он хотел, чтобы Хын хотел его так же сильно, как он хотел Хына. Он думал, что неплохо было бы положить конец всему этому безобразию, но Гок Джинсон был сыт по горло упрямством Хына, который не сдавался. Гок Джинсон убрал руку с губ Хына.

«Я также привёз несколько книг из Мунгана. Хотя их было много в моём багаже, я обязательно упаковал их, потому что это « Взгляд небес» , и, похоже, моему брату они понравились. Не хочешь полистать их, если я их оставлю?»

Он жаждал, чтобы Ёхын принял предложенные им отношения, а не просто взял книгу. Но когда он вложил её в руки брата, тот лишь кивнул, вытирая подбородок.

— Я посмотрю.

«……»

Прекрасное должно оставаться прекрасным, но Гок Джинсон часто испытывал почти невыносимое желание осквернить это совершенство.

Ёхын отчетливо помнил ту осеннюю ночь, когда его брату исполнилось семнадцать. В тот день было слишком много воды. Возможность обтереться выпадала редко, и он слишком долго просидел в ванне, что обернулось мучительными последствиями.

Раны на его лодыжках размокли. Кожа, стертая кандалами в кровь, не заживала и распухала, напоминая гнилое мясо. Даже в полумраке глаза служанки, увидевшей эти раны, потемнели — она не могла вынести этого зрелища. К несчастью, брата тогда отпустили по приказу главы семьи. Ёхын понимал: даже если ему станет хуже, придется ждать целый месяц, прежде чем он снова увидит его. Он лишь надеялся, что рана затянется сама.

Ёхын горько усмехнулся при мысли о том, что брат стал бы заботиться о его теле. Если бы он знал, во что это выльется, он бы молил богов, чтобы брат перестал замечать его вовсе.

Когда брату исполнилось семнадцать, Ёхын заметил, что его взгляд изменился. Ласковый брат стал бросать на него мрачные, тяжелые взгляды, от которых по коже бежали мурашки. К несчастью, он слишком хорошо понимал их значение.

Это означало, что брат желал его неприемлемым, порочным образом. Что он мог сделать? Он был бессилен. Ёхын закрыл глаза, прогоняя образ брата из памяти, возвращаясь в свое привычное, холодное существование…

Гок Ёхын был младшим из двух сыновей. Старший, Гок Джинсон, унаследовавший имя семьи, был старше его на четыре года. С самого рождения Ёхын был беззаветно предан ему. Брат всегда был добр, внимателен и ласков.

Однако, когда Ёхыну исполнилось четырнадцать, настал день, когда он уже не мог скрывать свою гениальность — и в ту же секунду старший брат внезапно изменился. Он перестал гладить его по волосам, перестал звать на верховые прогулки и даже избегал смотреть ему в глаза.

Гок Ёхын полагал, что это из-за того, что он невольно затмевает брата, заставляя его чувствовать себя ничтожным. Эта мысль стала разъедающим червем, который поселился в его сердце и не давал покоя ни на миг.

— Брат.

Однажды морозной зимней ночью, когда снег завалил всё вокруг, Гок Ёхын пришел к покоям Гок Джин Суна.

— Зачем ты здесь? Не входи! — голос брата прозвучал как удар ножом, пронзивший сердце Ёхына.

В глазах Джин Суна блеснули непрошеные слезы, но голос остался ледяным.

— Я буду ждать, пока ты не откроешь дверь.

— Почему ты такой упрямый?!

— Брат… — Ёхын выдохнул, и облачко пара в морозном воздухе показалось белым, как лунный свет. — Я просто хочу увидеть тебя.

Он стоял перед закрытой дверью, пока снег густым слоем оседал на плечах. Время тянулось бесконечно. Когда кончики пальцев, которыми он стучал в дерево, окончательно посинели от холода, дверь наконец отворилась.

— Зачем ты это делаешь? — Джин Сун стоял на пороге, хмурясь.

Несмотря на суровый вид брата, Ёхын был так счастлив видеть его, что не сдержал слез. Он раскрыл объятия и прильнул к Джин Суну, желая вернуть то тепло, что было у них в детстве.

— Брат, прошу, не ненавидь меня. Мне плевать на статус нашей семьи. Я просто хочу, чтобы мы были братьями… как раньше.

Вместо ответа Гок Джин Сун захлопнул дверь и задвинул тяжелую щеколду. Ёхын тогда еще не понимал, что это значит. Он так продрог, что, когда Джин Сун начал снимать с него обледеневшую одежду, решил, что брат просто проявляет заботу.

— Я не ненавижу тебя. Я просто…

— Да, брат? Что ты сказал?

На его замерзшие бедра упала капля воды. Гок Джин Сун принялся растирать кожу ладонями — его руки казались неестественно горячими. Ёхын поднял взгляд и вздрогнул: глаза брата были пугающе темными. И лишь спустя мгновение он осознал, что эта темнота была влажным блеском.

— …Ты мне слишком нравишься… — прошептал Джин Сун.

Так началась эта ночь. До самого рассвета его ноги оставались разведены, а тело терзаемо болью, но в комнате не было слышно ни звука. Лишь капли крови стекали с искусанных губ Джин Суна, пока он, одержимый, владел братом. Ёхын же позволил своему сознанию уплыть прочь, прячась в самых дальних уголках разума, чтобы не чувствовать ужаса происходящего.

Рассвет, отражаясь от ночного снега, залил комнату холодным, ярким светом. Этот безмолвный акт кровосмешения обнажил всё: перенесенные младшим братом раны, эгоизм, который старший так долго скрывал, и уродливую, обожженную привязанность, превратившуюся в насилие. Даже после той ночи Ёхын изо всех сил пытался вытравить из сердца остатки сострадания к Джин Суну.

Они стали избегать друг друга. Каждая встреча причиняла им обоим невыносимую боль, и они ранили друг друга словами и взглядами, словно пытаясь окончательно добить того, кто уже был смертельно травмирован.

❄❄❄❄❄❄❄❄

«Снова…»

Ёхын испустил долгий, болезненный вздох. Неужели карма обречена повторяться? В этой жизни он изо всех сил старался избегать брата, надеясь, что прошлого не вернуть. Но чувства, перенесенные из той, другой жизни, словно кандалы, не давали ему полностью отдалиться.

«Брат».

Однажды, терзаясь мрачными мыслями, он услышал, как его зовет Джин Сун. Ёхын зажмурился, затаил дыхание и притворился, что не слышит. Он знал: чем больше он поддается зову сердца, тем ближе становится неизбежный финал. Он боялся, что даже крохотный жест внимания в этой жизни запустит механизм, который приведет их к той же катастрофе.

— Брат, я иду к тебе.

Джин Сун вошел тихо, словно ночной ветерок, и сам отодвинул тяжелый засов двери. Став старше, он научился ускользать от эскорта и приходить к Ёхыну в одиночку. Удивительно, как ему это удавалось. Если бы стража узнала об этих тайных визитах, дело бы не ограничилось одними кандалами.

В свои семнадцать Джин Сун больше не походил на «мальчика». Он медленно подошел к кровати и опустился на край.

— Я боялся разбудить тебя, брат, но не мог не прийти. Сегодня, когда меня не было дома, я нашел мазь, которая должна помочь твоей ране. Я хотел сразу же отдать её тебе.

Ёхын замер. В памяти вспыхнула точно такая же ночь, как эта. Он понял, что все далеко не так просто, как пытается представить брат.

— Брат, ты крепко спишь?

Он взял тюбик, который Джин Сун вложил ему в ладонь. Резкий запах масла и полыни ударил в ноздри, вызывая тошноту. Немного помедлив, брат осторожно приподнял одеяло и попытался нанести мазь на его лодыжки.

— Брат…

Ёхыну показалось, что он слышит дрожь в голосе брата, а затем на его лодыжку упала горячая капля.

— Брат…

Джин Сун плакал. Касание его рук было куда болезненнее любой раны.

— Хватит. Не трогай меня.

Ёхыну пришлось открыть глаза. Встретившись с ним взглядом, младший брат замер; слезы продолжали катиться по его щекам, но выражение лица сменилось ледяным оцепенением.

— …Ты не спал?

— Ты меня разбудил.

Джин Сун не поверил ни единому слову. Рука, сжимавшая дорогое лекарство, мелко дрожала, словно в ней была зажата часть его собственного сердца.

— Ты притворялся… Я ведь собирался коснуться твоего тела, так ты просто притворялся, чтобы уличить меня?

— Уходи немедленно, — холодно отрезал Ёхын, чувствуя, как внутри разгорается страх. — Если кто-то увидит тебя здесь в такой час…

Этот фрагмент — кульминация трагедии, где грань между любовью и уничтожением окончательно стирается. Чтобы сделать сцену максимально тяжелой и психологически достоверной, я сгладил переходы, убрал путаницу в именах (оставив Джин Сун для брата и Ёхын для главного героя) и усилил описание ужаса, который переживает герой.

— Что значат для тебя другие? Какое мне дело до их мнения?

Джин Сун выглядел как раненый зверь, загнанный в угол собственной одержимостью. Ёхын знал: этот миг настал. Прямо сейчас брат совершит то же самое, что и в прошлой жизни, окончательно превращаясь в монстра. По телу Ёхына пробежала ледяная дрожь. Заметив, как мелко затряслись его плечи, Джин Сун прошептал:

— Ты ненавидишь меня, брат?

Ненавидеть? Это было бы слишком просто. Ёхын годами жил в этой «тюрьме», где единственным живым существом, когда-либо залетавшим в его окно, была случайно залетевшая птица — и даже она покинула его. Брат был единственным, кто видел его жалкое существование. Те крохи тепла, дружбы и сострадания, которые он получал в прошлой жизни, были для него единственной ценностью.

«Мне нужно остудить его пыл. Вырезать эту опухоль, пока она не поглотила нас обоих», — отчаянно думал он. Но было ли еще время? Казалось, всё уже бесповоротно испорчено.

— Да, — выдохнул Ёхын, надеясь, что ненависть оттолкнет брата.

— …Что ты сказал? — Джин Сун пробормотал это скорее себе под нос, чем брату. — Я тебе не нравлюсь? Ты ненавидишь меня?

— Да. Я ненавижу тебя. И ты должен отвечать мне тем же…

Джин Сун поднял голову. Его глаза, лишившись привычного цвета, жутко блестели в косом лунном свете, казались безжизненными и стеклянными.

— А что, если я не смогу, брат?

Джин Сун резко схватил его за распухшую лодыжку. От резкой боли, пронзившей всё тело от щиколотки до самого мозга, Ёхын не смог даже вскрикнуть.

— Прекрати… пожалуйста…

Джин Сун смотрел на дрожащего Ёхына немигающим взглядом. Его губы медленно приоткрылись, язык облизнул пересохший рот. Он был похож на голодного зверя, предвкушающего пир.

— Мне так нравится мой брат. Ничего не могу с собой поделать. Я люблю тебя… до безумия.

Ёхын отчаянно пытался вырваться, но всё было тщетно. Одежда, лишившая его защиты, была сорвана рывком. Джин Сун смотрел на его наготу со свирепой жадностью. Ёхын сопротивлялся, пока не почувствовал, как от напряжения и боли дрожат его собственные конечности, но это была лишь прелюдия к ужасной ночи.

Брат владел им до самого рассвета. А когда всё закончилось, Джин Сун, дрожащими руками, принялся наносить мазь — ту самую, что принес с собой, — на раны, которые сам же и нанес. Он сшивал разодранную плоть, словно пытаясь починить сломанную куклу.

Рассвет был таким ярким, что глаза слезились. Джин Сун не отрывал взгляда от Ёхына, жадно ловя свое собственное отражение в его расширенных от ужаса глазах. В этом отражении он видел лишь одного человека — израненного, растоптанного, сломленного брата. И от этого зрелища Джин Сун чувствовал, как стремительно теряет остатки рассудка.

Вот отредактированный фрагмент, который подчеркивает обреченность героев и их психологический надлом:

— Теперь, когда ты утолил свою похоть, не смей искать меня снова.

Сказав это, Ёхын закрыл глаза. Но даже сквозь сомкнутые веки он кожей чувствовал липкий, цепкий взгляд брата, который не отрывался от него ни на миг.

— Неужели ты не взглянешь на меня хотя бы ради той книги, которую я тебе подарил?

Книги… они были лишь нелепой отговоркой. Грехом Ёхына было то, что он позволял брату приходить под этим предлогом. Сам он не знал: действительно ли жаждал чтения или просто в глубине души тосковал по брату, каким тот был раньше? Но цена этой слабости оказалась непомерно высокой.

— …Лучше бы я был слеп, — прошептал Ёхын.

— ……

Горячие слезы брата падали на его лодыжки, словно кислота. Джин Сун, чья искаженная любовь обратилась в соль, был самой глубокой и болезненной из всех его ран. Ёхын проходил через это уже не в первый раз, но сейчас боль казалась острее, чем когда-либо.

«Пожалуйста, не люби меня. Прошу, перестань».

Младший брат продолжал рыдать, склонившись над его ногами, до самого рассвета, а затем исчез. Но с того дня, стоило ему найти свободную минуту, он вновь возвращался, словно ведомый невидимым поводком. Карма прошлой жизни, что заставила Ёхына переродиться, оставила шрамы такой глубины, что их невозможно было исцелить, как бы он ни старался.

Пролог

17-й год правления династии Сунгидже, Империя Па.

— А-а-а-а-ах!

После нескольких надрывных криков, эхом отозвавшихся под сводами покоев, женщина наконец родила.

— Госпожа, госпожа! Взгляните! Здоровый мальчик!

Пока акушерка занималась роженицей, служанка, торопливо омывая тихо всхлипывающего младенца, не могла сдержать восторга:

— Боже мой, какой он красавец! Госпожа, наберитесь сил, посмотрите на него. Я его уже обмыла, взгляните.

Акушерка недовольно одернула болтливую служанку:

— Перестань нести вздор! От твоей трескотни госпожа теряет последние силы. Ступай немедленно и объяви снаружи, что родился наследник.

— Слушаюсь, — служанка поклонилась и поспешила выйти из комнаты.

Акушерка занялась приведением покоев в порядок, а мать, чье тело дрожало от изнеможения, пыталась восстановить дыхание.

— Мой ребенок?..

— Вот, миледи. Желаете взглянуть на него?

Хэнсубидо, стоящая рядом с акушеркой, светилась от счастья. Это был первенец, старший сын клана Гок — одной из пяти великих семей, что выстояли в недавней катастрофе. Она верила, что этому младенцу предначертано великое будущее, и была глубоко тронута тем, что именно её руки первыми коснулись будущего лидера клана.

Мадам Гок, бледная, влажная от пота, протянула дрожащие, тонкие запястья.

— Ири… подойди сюда.

— Да, госпожа.

Служанка бережно передала запеленутого ребенка. Стоило малышу оказаться в материнских объятиях, как он, словно почувствовав родное тепло, мгновенно затих.

— Малыш… мой сынок…

Мадам Гок улыбнулась сквозь послеродовую боль, любуясь младенцем, чья кожа была такой же фарфорово-белой, как и у неё самой. Ребенок открыл глаза, устремив взгляд прямо на мать.

— … …!

Лицо мадам Гок в одно мгновение лишилось красок, став белее бумаги. Присутствующие в комнате замерли, охваченные внезапным страхом.

— Госпожа? Что случилось?

— Нет… о нет! Должно быть, мне почудилось… — она крепко зажмурила глаза и прижала ребенка к груди, словно защищая его от невидимой угрозы. — Этого не может быть. Он мой сын! Мой сын!..

Мадам Гок изо всех сил пыталась убедить себя, что ей показалось, что голубоватое свечение в глубине младенческих глаз — лишь игра света. Она молила судьбу об ошибке. Она отчаянно хотела ошибиться.

Но шли годы. Когда мальчику исполнилось пять, отрицать очевидное стало невозможно: его взгляд навсегда был осквернен примесью небесной синевы. Весь клан Тохва Гок собрался на совет, и долгие дни и ночи в замке не смолкали споры о его судьбе. В конце концов, глава клана лишил мальчика имени Джинсун, которое тот носил как старший сын, отнял его у матери и заточил в темницу.

С того дня ребенок, чье имя превратилось в «Хын» (痕 — шрам, след), был обречен влачить жалкое существование как «преступник семьи».

...Давным-давно, на одиннадцатый день одиннадцатого месяца одиннадцатого года правления династии Вондже, это проклятие уже давало о себе знать.

Говорят, что в те времена безумец по имени Гок Ёхын, носивший ту же фамилию, что и нынешний клан, разрушил до основания императорский дворец, возведенный им по приказу самого Первого Императора, и похоронил под его обломками дух собственной жизни. Этот безумец, ввергнувший свой род в грех предательства, как гласили легенды, тоже родился с тем самым проблеском синего света в черных, как бездна, глазах.

Синий цвет — это карма, невидимые кандалы, от которых не может освободиться ни одна душа.

Глава 2

— Цып-цып… иди сюда, всё хорошо.

Хын стоял у узкого оконного проема, вытянув руку наружу. На кончике его пальца лежал крошечный комочек риса. Окно было распахнуто, но оно было столь крохотным, что он не мог просунуть руку дальше запястья. Птица, склонившая голову в отдалении, казалось, не понимала, чего именно он жаждет.

— Подойди, я не причиню тебе вреда. Просто хочу поделиться рисом.

Чирик-чирик.

— Что случилось? Тебе не нравится моя еда? Или там, на свободе, её вдоволь? …Хорошо. Я понимаю.

Хотя он произнес это с нотками смирения, рука его еще долго не опускалась.

В этом году ему исполнилось двадцать пять. Двадцать лет он провел в этой клетке. В камере не было ничего, кроме тюфяка, пары зачитанных до дыр книг да маленького окошка в дверях. Те немногие, кто приносил еду или воду для омовения, никогда не смотрели ему в глаза, не говоря уже о том, чтобы заговорить. Он давно потерял счет времени: он был уже либо безумен, либо опасно близок к этому.

Для окружающих он был призраком — существом, которого не существует. Даже со скованными ногами, неспособный нанести вред, он внушал страх одним своим видом. Они спешили мимо его камеры, боясь встретиться с ним взглядом.

Птица, заглянувшая в щель окна, стала его первым развлечением за долгие годы.

— Просто посиди еще немного… пожалуйста, не улетай так рано.

Глаза Хына наполнились тоской. Белокрылая птица с красной головкой казалась такой доверчивой — ему нестерпимо хотелось коснуться её хотя бы кончиками пальцев. Он замер, боясь спугнуть её, и на бледных губах впервые за долгое время промелькнула слабая улыбка.

— Я дам тебе имя. Ты узнаешь меня в следующий раз?

И когда птица, взмахнув крыльями, скрылась в небе, он ответил сам себе:

— Нет.

При звуке собственного голоса, эхом отразившегося от каменных стен, улыбка тут же погасла.

В камере вновь воцарилась тишина. Хын, преступник из клана Гок, лишенный имени, сидел, лишенный последних сил. Он казался бледнее собственной тени на полу. Лицо его давно не видело солнечного света: кожа стала восковой, сухой, без единой капли крови. Волосы, которые он расчесывал одними лишь пальцами, были тонкими и ломкими, как и он сам.

Под полупрозрачной кожей запястий отчетливо проступали синие вены. Черные кандалы, плотно охватывавшие его тонкие лодыжки, выглядели чудовищно тяжелыми. Он был пуст — ни эмоций, ни боли, лишь беспросветное безразличие. Даже кожа вокруг щиколоток, изъеденная грубым металлом, не вызывала у него ничего, кроме апатии.

Внезапно в квадратном поле зрения окна появилось лицо.

Это был Гок Джин Сун. Его брат, младше его на два года, стоял снаружи, глядя на Хына с той самой пугающей интенсивностью, что не тускнела с годами. Он стал мужчиной, идеально воплощающим величие своего имени.

— Давно не виделись, брат. Ты всё это время вел себя хорошо?

В отличие от бледного, увядающего Хына, его брат сиял, словно россыпь свежевымытых драгоценных камней, переполненный жизнью и эмоциями.

— Я так хотел увидеть тебя… брат!

Этот фрагмент — яркий пример того, как Джин Сун использует власть и близость, чтобы сломить волю Ёхына. Он пытается играть роль любящего брата, принося подарки и рассказывая истории, но за этим фасадом скрывается жестокий собственник.

Вот отредактированный вариант с усилением психологического напряжения:

— Мунган — удивительно красивый город, и, как следует из названия, местные реки по-настоящему впечатляют. Мунган символизируют три потока, один из которых… О, тебе неинтересно? — Гок Джин Сун замолчал, вглядываясь в лицо Ёхына.

Тот сидел, не выражая ровным счетом ничего. Джин Сун не знал: слушает ли его брат или попросту игнорирует, вычеркнув из реальности. После долгой, гнетущей тишины последовал сухой, неохотный ответ:

— Да. Мне неинтересно.

— …Понятно. Я подумал, что тебе понравится, если я расскажу о местах, где побывал, ведь в последнее время ты с таким удовольствием читал книги о культурных реликвиях… — Гок Джин Сун, несший откровенную чушь, лишь бы заполнить пустоту, на секунду осекся и вытер лоб. Он не вспотел, но сердце его колотилось, словно пойманная птица. — Возьми это. Это дикий женьшень из самого Мунгана. Подарок.

— В этом нет нужды. Забери его обратно.

— Брат! — голос Джин Суна дрогнул.

В свои двадцать три года он выглядел на несколько лет старше Ёхына. Он был выше, шире в плечах, а его тело, закаленное тренировками, казалось высеченным из меди. Будущий предводитель клана Тохва Гок, всегда окруженный свитой лучших воинов империи, он сам казался воплощением силы. Идеально очерченный нос, холодный взгляд и губы, которые, казалось, никогда не теряли своей полноты и цвета, делали его объектом вожделения многих женщин.

Но Джин Сун был уверен в одном: он принадлежал лишь своему сводному брату. С того самого момента, как впервые увидел его.

— Брат, пожалуйста, не смотри на меня так. Я проделал долгий путь. Я боялся, что ты останешься один, и спешил сюда, забыв об усталости. Разве ты не видишь? Я даже не успел отряхнуть дорожную пыль с одежды. Я так по тебе скучал.

— Мне всё равно, — отрезал Ёхын.

— Брат…

— Я ненавижу тебя. Не приходи сюда больше.

Глаза Джин Суна дернулись. Он тяжело вздохнул, и в этом звуке послышалась угроза:

— Мне повторять это снова? Если ты продолжишь так себя вести, какой выбор ты мне оставляешь?

Только теперь Ёхын поднял на него глаза. Джин Сун почувствовал облегчение, хотя его лицо оставалось суровым. Ему было невыносимо видеть это равнодушие, но еще хуже — слышать отказ.

— Я заберу у тебя все книги, что дал, — процедил он сквозь зубы. — Как бы ты ни молил, я их не верну.

Ёхын молчал, но в его глазах, где черный радужный слой смешивался с голубым светом, мелькнуло отчаяние. Джин Сун почувствовал, как сердце тает, превращаясь в обжигающий яд, разливающийся по венам. Его собственное сердце забилось яростно, ритмично: тук-тук, тук-тук. В ту же секунду его тело охватил жар.

Джин Сун протянул руку и схватил Ёхына за лицо — властно, жестко.

— Если тебе это не нравится — смотри на меня, брат. Прямо мне в глаза.

Ёхын сузил глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли и отвращения. Джин Сун не выдержал: с силой пнув стоявшую рядом стойку, он опрокинул её. Холодный чай залил пол, смешиваясь с грязью. Одной рукой он рванул Ёхына на себя, впиваясь в его одежду.

— Иди сюда.

Рука Джин Суна властно вцепилась в волосы Ёхына, притягивая его лицо вплотную к своему. Кончики их носов соприкоснулись, и горячее, прерывистое дыхание Ёхына опалило пересохшие, искривленные в предвкушении губы брата.

Джин Сун медленно провел языком по нижней губе. Жажда, разъедающая его изнутри, достигла предела: каждая клетка его тела пульсировала, словно он бежал на пределе своих сил, хотя на самом деле стоял неподвижно.

— Ты всё еще пытаешься сопротивляться, брат? Разве до тебя не дошло, что это бессмысленно?

Ёхын смотрел вниз, не в силах встретиться с ним взглядом. Длинные темные ресницы отбрасывали глубокую тень на его фарфоровую кожу. От одного этого зрелища пальцы Джин Суна, сжимавшие подбородок брата, дрогнули.

— Сделай это, и я принесу тебе больше книг.

Ёхын молчал. Его упорство лишь разжигало в Джин Суне ярость, смешанную с восторгом. Когда Ёхын крепче стиснул зубы, тело Джин Суна вспыхнуло, словно порох от искры.

— Открой рот.

Голос Джин Суна, хриплый и надтреснутый, звучал как приказ. Он с силой надавил на челюсть брата.

— Если не сделаешь этого сам — я воспользуюсь другой дырой.

Ёхын продолжал молчать, упорно сжимая губы. Джин Сун, теряя остатки терпения, с силой просунул палец между его зубов. Чем сильнее Ёхын пытался отстраниться, тем безжалостнее становилась хватка. Джин Сун начал втискивать головку члена в сжатые губы брата. Прозрачная капля предвкушения, попав на кожу, сделала губы Ёхына влажными и яркими, словно на них была наложена алая помада.

— Как я и говорил: укусишь — будут последствия.

Одним резким движением он заставил Ёхына принять себя. Тот коротко, болезненно застонал. Запах пыли, застарелого пота и сгустившегося мужского мускуса — всё это хлынуло в легкие Ёхына, став его новой реальностью.

— Да… именно так. Соси сильнее. Не так грубо, брат — ты ведь уже знаешь, как нужно. Вот так, молодец…

Джин Сун улыбался, но эта улыбка была лишь гримасой, искажавшей его лицо. Он грубо схватил Ёхына за затылок, задавая темп. Когда Ёхын двигался слишком резко, зубы царапали кожу — эта острая, почти опьяняющая боль лишь подстегивала Джин Суна, доводя его до исступления. Ему казалось, что нет ничего слаще, чем чувствовать, как этот хрупкий, нежный рот, созданный для чистоты, принужден принимать его без остатка.

В глазах Ёхына стояли слезы гнева и унижения, пока он задыхался, подавляемый силой брата.

«Это так сладко… я схожу с ума», — мелькнула мысль у Джин Суна.

Он вспомнил тот день, в далеком прошлом. Ёхыну было шестнадцать, ему — четырнадцать. Впервые увидев брата в заброшенном саду, Джин Сун замер. Ёхын казался эфемерным, почти прозрачным в лучах солнца. Тогда он впервые заикнулся, задавая вопрос, — он, никогда не знавший неуверенности.

— Кто ты?

— Я никто, — ответил тогда Ёхын, отведя взгляд.

Его голубые глаза сверкнули под солнцем — и в тот момент Джин Сун понял: этот человек не принадлежит земному миру. Он словно заснеженная вершина горы или ледяное озеро, к которому страшно прикоснуться. Джин Сун помнил, как осторожно, почти с благоговением, он коснулся белой, «снежной» руки брата.

— Если солнце такое жаркое… ты не обгоришь?

Ёхын тогда отстранился, ответив бесстрастно:

— Это не повод для беспокойства Мастера.

Прикосновение его руки когда-то ощущалось как прикосновение к бурлящему горному потоку — холодное, чистое и влекущее. В тот день четырнадцатилетний юноша впервые спрятал это чувство в своем сердце, как величайшую тайну. Он вернулся во внутренний сад и спросил главу клана, в чем виновен человек, запертый на севере, и когда его можно освободить.

Вместо ответа Гаджу сковал Хына кандалами, обрекая на вечное заточение. Эскорт, что сопровождал тогда Гок Джин Суна, поплатился рукой — лишь за то, что позволил юноше приблизиться к запретному павильону. С этого все началось. С этого дня четырнадцатилетний мальчишка начал учиться владеть своей тьмой.

Эта смесь тревоги, тоски по мимолетному мальчику с голубыми глазами, жалости к себе и бессилия — все это быстро переросло в яростную страсть. Мальчик развивался стремительно, обгоняя своего брата, о существовании которого он даже не подозревал до той встречи. Его внутренний мир ушел туда, куда сводный брат никогда не решился бы последовать.

Хын оставался один, тщетно ожидая спасения. Но ждать было невыносимо. Похоть, взращенная в одиночестве, превратилась в дикого зверя. И однажды, когда мальчик больше не мог сдерживать этот натиск, он закрыл глаза — и зверь вырвался на свободу.

Рука Гок Джин Суна, сжимавшая волосы Ёхына, ослабла. С губ Джин Суна сорвался низкий, вибрирующий стон удовольствия.

— Уф… Брат, как это приятно!

— …

— Знаешь, как я ненавижу покидать тебя ради семейных дел? Я хочу быть рядом каждый день. Даже в Мунгане я ни на миг не забывал о тебе. Я грезил этим грязным, сжатым ртом и твоим влажным языком… По ночам я не мог сомкнуть глаз, одержимый этими мыслями.

— …

— Но если ты проявишь терпение, то поймешь: в этом есть свои плюсы. Когда я стану главой семьи, я избавлю тебя от этих оков. Мы сможем путешествовать по всей империи, держась за руки. Я видел столько удивительных мест и мечтаю показать их тебе. Как бы я хотел видеть, как ты радуешься, как ребенок. Правда ведь, брат?

Ёхын молчал, лишь его брови едва заметно дернулись. Джин Сун протянул руку и коснулся его лба, оставляя след, и улыбка его исказилась, став злой и торжествующей.

— Но ты ведь не признаешь моего сердца первым, правда? Тебя приходится подталкивать.

Джин Сун с тоской подумал: если бы Хын хоть раз отдался ему добровольно, ему не пришлось бы заходить так далеко. Но это было лишь жалкое оправдание его собственной жестокости.

Наконец, Джин Сун достиг пика. Белая вязкая пена запачкала губы Ёхына. Разочарованный тем, что даже в этой близости не было искры желанной «эротики» — лишь холодное подчинение — он решил пойти дальше.

— Проглоти это, брат. Соблюдай чистоту.

Джин Сун большим пальцем стер каплю с подбородка Ёхына и с силой провел ею по его губам. На лице Ёхына, как всегда, застыло выражение глубочайшего отвращения. Он никогда не подчинялся без принуждения, и это вызывало в Джин Суне новый приступ болезненного возбуждения: желание раскрыть его рот и насильно заполнить его собой, чтобы не оставить места ни для чего другого.

Этот отрывок — ключевой момент, где цикл насилия замыкается, возвращая нас к истокам их «отношений». Здесь Джин Сун окончательно демонстрирует свою двуличность: он приносит книги, как будто это акт любви, но при этом ожидает от Ёхына полного подчинения.

Вот отредактированный текст, в котором я сгладил переходы между настоящим и воспоминаниями, чтобы читатель отчетливее видел трагедию этой «рекурсии»:

Он часто спрашивал себя: когда же Ёхын наконец примет его? Ему невыносимо хотелось, чтобы брат желал его так же сильно, как он сам. Джин Сун мечтал положить конец этому хаосу, но в то же время был сыт по горло упрямством Ёхына, который отказывался сдаваться. Джин Сун медленно убрал руку с губ брата.

— Я привез тебе книги из Мунгана. Там было много багажа, но я бережно упаковал «Взгляд небес», ведь ты так любишь это чтение. Хочешь полистать их, если я оставлю их здесь?

Он жаждал, чтобы Ёхын принял его чувства, а не просто взял книгу. Но когда Джин Сун протянул ему томик, Ёхын лишь молча кивнул, вытирая подбородок.

— Я посмотрю.

— ……

Прекрасное должно оставаться нетронутым, но Гок Джин Сун часто испытывал почти невыносимое желание осквернить это совершенство, уничтожить его своей близостью.

Ёхын отчетливо помнил ту осеннюю ночь, когда брату исполнилось семнадцать. В тот день было слишком много воды. Возможность обтереться выпадала редко, и он слишком долго просидел в ванне, что обернулось мучительными последствиями.

Раны на его лодыжках размокли. Кожа, стертая кандалами в кровь, не заживала и распухала, напоминая гнилое мясо. Даже в полумраке глаза служанки, увидевшей эти раны, потемнели — она не могла вынести этого зрелища. К несчастью, брата тогда отпустили по приказу главы семьи. Ёхын понимал: даже если ему станет хуже, придется ждать целый месяц, прежде чем он снова увидит его. Он лишь надеялся, что рана затянется сама.

Ёхын горько усмехнулся при мысли о том, что брат стал бы заботиться о его теле. Если бы он знал, во что это выльется, он бы молил богов, чтобы брат перестал замечать его вовсе.

Когда брату исполнилось семнадцать, Ёхын заметил, что его взгляд изменился. Ласковый брат стал бросать на него мрачные, тяжелые взгляды, от которых по коже бежали мурашки. К несчастью, он слишком хорошо понимал их значение: брат желал его неприемлемым, порочным образом. Ёхын закрыл глаза, прогоняя образ брата из памяти, возвращаясь в свое привычное, холодное существование…

❄❄❄❄❄❄❄❄

Гок Ёхын был младшим из двух сыновей. Старший, Гок Джин Сун, унаследовавший имя семьи, был старше его на четыре года. С самого рождения Ёхын был беззаветно предан ему. Брат всегда был добр, внимателен и ласков.

Однако, когда Ёхыну исполнилось четырнадцать, настал день, когда он уже не мог скрывать свою гениальность — и в ту же секунду Джин Сун внезапно изменился. Он перестал гладить его по волосам, перестал звать на верховые прогулки и даже избегал смотреть ему в глаза.

Гок Ёхын полагал, что это из-за того, что он невольно затмевает брата, заставляя его чувствовать себя ничтожным. Эта мысль стала разъедающим червем, который поселился в его сердце и не давал покоя.

— Брат.

Однажды морозной зимней ночью, когда снег завалил всё вокруг, Гок Ёхын пришел к покоям Гок Джин Суна.

— Зачем ты здесь? Не входи! — прозвучало из-за двери.

Эти слова пронзили его, словно нож. На глаза Джин Суна навернулись слезы, но голос его оставался ледяным.

— Я буду ждать, пока ты не откроешь дверь.

— Почему ты такой упрямый?!

— Брат… — прошептал Ёхын. — Я просто хочу тебя увидеть.

Снег густым слоем лежал на его плечах. Его дыхание казалось белым, как лунный свет, в морозном воздухе перед запертой дверью. Время шло. Когда кончики пальцев, которыми он стучал в дерево, окончательно посинели, Гок Джин Сун наконец отворил дверь.

— Зачем ты это делаешь?

Несмотря на суровое лицо брата, Ёхын был так рад видеть его, что не сдержал слез. Он раскрыл объятия и прильнул к Джин Суну, надеясь вернуть тепло, что было у них в детстве.

— Брат, прошу, не возненавидь меня. Мне плевать на статус Гадзю. Я просто хочу быть рядом со своим братом…

Вместо ответа Гок Джин Сун захлопнул дверь и задвинул тяжелую щеколду. В тот момент Ёхын еще не понимал, что это значит. Он так продрог, что, когда Джин Сун начал снимать с него одежду, наивно принял это за проявление доброты.

— Я тебя не ненавижу. Я просто…

— Да, брат? Что ты сказал?

Холодная капля воды упала на его замерзшие бедра. Джин Сун принялся растирать кожу ладонями — его руки казались неестественно горячими. Ёхын поднял взгляд и вздрогнул: глаза брата были пугающе темными. И лишь спустя мгновение он осознал, что эта «темнота» была влажным блеском.

— …Ты мне слишком нравишься…

Так началась эта ночь. До самого рассвета его ноги оставались разведены, а тело терзаемо болью, но в комнате не было слышно ни звука. Лишь капли крови стекали с искусанных губ Джин Суна, пока он владел братом. Ёхын позволил своему сознанию уплыть прочь, прячась в самых дальних уголках разума.

Рассвет был ярким благодаря снегу, выпавшему ночью. Это молчаливое осквернение не скрыло ничего: ни ран младшего брата, ни эгоизма старшего, ни уродливой, обожженной привязанности, проявившейся в этом акте. Даже после той ночи Ёхын изо всех сил пытался вытравить из сердца остатки сострадания.

Они избегали друг друга. Каждая встреча причиняла им обоим невыносимую боль, и они ранили друг друга словами, словно пытаясь добить того, кто уже был смертельно травмирован.

❄❄❄❄❄❄❄❄

«Снова…»

Хын испустил долгий, болезненный вздох. Неужели карма обречена повторяться? В этой жизни он изо всех сил старался избегать брата, чтобы не допустить повторения прошлого. Но чувства, перенесенные из той жизни, были так сильны, что он не мог полностью отстраниться.

«Брат».

Однажды, терзаясь мрачными мыслями, он услышал, как его зовет брат. Хын закрыл глаза, затаив дыхание, делая вид, что не слышит. Он боялся: если он проявит хоть каплю ласки, механизм катастрофы запустится вновь.

— Брат, я иду.

Младший брат вошел тихо, словно ночной ветерок, и отодвинул толстый засов двери. Став старше, он научился ускользать от эскорта и приходить к Хыну в одиночку. В свои семнадцать лет он больше не был «мальчиком». Он подошел к кровати и сел.

— Я боялся разбудить тебя, но не мог не прийти. Сегодня я нашел мазь, которая должна помочь твоей ране, и хотел сразу же отдать ее тебе.

Хын замер. В памяти вспыхнула точно такая же ночь, как та, первая. Он понял, что все далеко не так просто.

— Брат, ты крепко спишь?

Он взял тюбик, который брат вложил ему в ладонь. Резкий запах масла и полыни ударил в ноздри. Немного помедлив, брат осторожно приподнял одеяло и попытался нанести мазь на его лодыжки.

«Брат…»

Ёхыну показалось, что он слышит дрожь в голосе брата, а затем на его лодыжку упала горячая капля.

«Брат…»

Джин Сун плакал. Касание его рук было куда болезненнее любой раны.

«Стой. Не трогай».

Этот фрагмент — кульминация трагедии, где грань между искаженной любовью и полным уничтожением личности окончательно стирается. Чтобы сделать сцену максимально тяжелой и психологически достоверной, я отредактировал текст, уделив особое внимание именам (Ёхын и Джин Сун) и эмоциональному ритму.

Ему показалось, что он слышит дрожащий голос брата, а затем на лодыжку внезапно упала капля воды.

— Брат…

Джин Сун плакал. Рану коснулась не просто соленая влага, а нечто гораздо более болезненное — яд его извращенной привязанности.

— Стой. Не трогай.

Ёхыну пришлось открыть глаза. Джин Сун встретился с ним взглядом; слезы все еще катились по его лицу, но затем выражение его глаз застыло, став пугающе холодным.

— …Ты не спал?

— Ты меня разбудил.

Джин Сун не поверил. Его рука, державшая дорогое лекарство, дрожала, словно он сжимал не флакон, а частицу собственного сердца.

— Ты притворялся… Я ведь собирался коснуться твоего тела, так ты просто притворялся, чтобы уличить меня?

— Уходи немедленно, — отрезал Ёхын, чувствуя, как внутри разгорается страх. — Если кто-то увидит, что ты здесь в такой час…

— Какое мне дело до того, что думают другие?

Лицо Джин Суна исказилось, как у раненого зверя. Ёхын понял: этот день настал. Его брат переступил черту, становясь тем самым существом с сердцем зверя, каким был в их прошлой жизни. По телу Ёхына пробежал холод. Заметив, как плечи брата начали непроизвольно дрожать, Джин Сун прошептал:

— Ты ненавидишь меня, брат?

Ненавидеть? Это было бы слишком просто. Ёхын годами жил в этой «тюрьме», где единственным событием за долгие дни была залетевшая в окно птица — и даже она улетела. Джин Сун был единственным, кто видел его жалкое существование. Те крохи привязанности, что он помнил из прошлой жизни, были единственным, чем он дорожил. Но это была опухоль, которую нужно было вырезать, пока она не поглотила их обоих. Однако было слишком поздно.

— Да.

— …Что ты сказал? — Джин Сун пробормотал это скорее себе под нос.

— Я тебе не нравлюсь? Ты ненавидишь меня?

— Да. Я ненавижу тебя, так что ты тоже должен меня ненавидеть…

Джин Сун поднял голову. Его глаза, лишившись естественного цвета, жутко засияли белизной в косом лунном свете.

— А что, если я не смогу, брат?

Джин Сун резко схватил его за распухшую лодыжку. От боли, пронзившей спину и ударившей в самый мозг, Ёхын не смог даже вскрикнуть.

— Прекрати… пожалуйста…

Джин Сун смотрел на него с диким голодом. Его губы медленно приоткрылись, язык облизнул их.

— Мне так нравится мой брат. Ничего не могу с собой поделать. Я люблю тебя… так сильно.

Ёхын пытался вырваться, но тщетно. Одежда была сорвана рывком. Джин Сун смотрел на его наготу с пугающей свирепостью. Ёхын сопротивлялся до тех пор, пока не сломалась сама воля к борьбе. Это была ужасная ночь. Брат насиловал его до самого рассвета, а затем, словно в забытьи, принялся наносить принесенную им мазь на раны, которые сам же и нанес. Его руки дрожали, когда он сшивал распоротые швы одежды и обрабатывал ссадины.

Это было похоже на тот рассвет из прошлой жизни, такой яркий, что он почти ослеп. Джин Сун запечатлел в памяти каждое движение, каждый взгляд Ёхына. В глазах брата он видел свое отражение — человека израненного и растоптанного. Он чувствовал, что сходит с ума.

— Теперь, когда ты утолил свою похоть, не ищи меня снова.

Сказав это, он закрыл глаза. Но даже сквозь сомкнутые веки он чувствовал цепкий взгляд брата.

— Неужели ты не взглянешь на меня хотя бы ради той книги, которую я тебе подарил?

Книги были лишь нелепой отговоркой. Грехом Ёхына было терпеть эти визиты. Он не знал, хотел ли он читать или просто тосковал по брату, но цена этой слабости была непомерно высока.

— …Лучше быть слепым.

Теплая вода капала из глаз Джин Суна на лодыжки Ёхына. Эта любовь, обратившаяся в соль, была самой болезненной из всех его ран.

— Пожалуйста, не люби меня. Прошу…

Джин Сун рыдал, склонившись над его ногами до самого утра, а затем ушел. Но он возвращался снова и снова. Карма, заставившая Ёхына переродиться, оставила такие глубокие шрамы, что их было невозможно исцелить собственными силами. Это было проклятие, от которого не было спасения.

Страница книги Дворец Бардо в интернете

Table of Contents

Глава 1 .Предательство

Пролог

Глава 2

О книге