Глава 1

Это был двадцать третий день первого месяца, и первый снег наконец-то растаял.

С самого рассвета не умолкали хлопки фейерверков, растапливая снег на длинной аллее. В воздух поднялся синий дым, и прекрасная карета, запряженная лошадью, проехала по красно-золотым, разбросанным по земле, и остановилась перед дверью особняка маркиза Аньпина, украшенного яркими цветами.

Подул холодный весенний ветер, и фонари над дверью, на которых красовался иероглиф 囍, означающий двойное счастье, начали тихонько покачиваться.

У дверей особняка встречали знатную семью, одетую в роскошные наряды. Вскоре после этого посыпались подарки, перевязанные красной ленточкой, и один за другим.

Свадебный банкет растянулся от главного зала до переднего двора. Перед глазами предстал пир изысканных деликатесов. Мужчины пили чай в восточном крыле, а женщины болтали и смеялись, стоя в зале. Жемчуг и нефрит сверкали, а дамы в шёлковых нарядах и с тщательно нанесённым макияжем сияли, словно бессмертные наложницы у Нефритового озера в Храме Неба.

Слой белого инея покрывал красные сливовые деревья перед двором, но они буйно цвели под ясным лазурным небом, словно волны катящихся красных облаков.

«Посмотрите на эти сливовые цветы, сверкающие, как золото. Они действительно заслуживают названия киноварных слив!» — вздохнула молодая женщина. «Я давно слышала о новом сорте, который вывели во дворце этой зимой, и сегодня наконец-то увидела их».

«Я слышала, что, когда император пожаловал молодому господину звание генерала, он в знак приветствия одарил его мечом Сючунь, цилинем и сотней слив с киноварью. Он поистине щедр сверх всякой меры», — с улыбкой сказала другая женщина.

«Молодой господин захватил для нас восемнадцать городов Лунси и преследовал варваров Туцзюэ за Нефритовыми Воротами. Какова бы ни была награда, он её заслуживает!» – рассмеялась госпожа в нефритово-жемчужной короне, стоявшая под руку с дамой в центре комнаты.

«Горькие времена позади, и для вас, моя госпожа, только начинаются сладкие времена».

Среди окружавших их женщин прокатилась волна шепота.

Даме на вид было не больше восемнадцати лет. Под золотой короной на ней был кроличий шарф, а платье было простым. Улыбка на её лице была спокойной, но кроткие глаза, устремлённые прямо перед собой, были безжизненны.

Это была овдовевшая невестка молодого господина, единственная женщина в доме, Сун Чжаоцзинь.

Шесть лет назад, в тот день, когда молодого мастера призвали на поле боя, ее отец и брат один за другим погибли на перевале Тигерфолд.

Все в столице знали, что тогда Сун Чжаоцзинь плакала до потери сознания.

«Это мой брат так упорно трудился», — услышав вздохи окружающих, Сун Чжаоцзинь слегка улыбнулась и кротко сказала .

Женщина, державшая её под руку, поспешила рассмеяться. «Я заслуживаю побоев, зачем я говорю об этом в такой счастливый день?»

«Верно! Разве это не тётя Чжуншунь чувствует недовольство в глубине души, ведь она давно хотела, чтобы её дочь вышла замуж за представителя семьи маркиза? Но она не ожидала, что молодой господин так твёрдо решил жениться на принцессе, положив конец её мечтам!» — с улыбкой спросила женщина сбоку.

Дама услышала её слова и с улыбкой пожурила её: «Вот это да, острый у тебя язык! Когда молодой господин с победой вернулся в столицу, кто не видел, как он был красив? Неужели только я это помню?»

Окружающие члены семьи рассмеялись.

Женщины разговаривали и смеялись, а из зала доносился слабый звук суон и барабанов. В зале слуга объявил: «Маркиз с невестой прибыли!»

«Так быстро?» — спросил кто-то.

Слуга рассказал подробности: «Наш маркиз одарен и в литературе, и в военном искусстве. Никто из дворян Академии Ханьлинь не смог бы его остановить!»

Толпа восхищенно вздохнула, а женщины столпились вокруг Сун Чжаоцзина, разговаривая и смеясь, пока они направлялись к дверям особняка.

Барабаны приближались. Они едва различали почётный караул, состоящий из внутренних чиновников. Чиновники были богато одеты, держа в руках курильницы и драгоценные веера. Толпа устремилась им навстречу, когда они, смеясь и крича, бросали золотые монеты. Почётный караул обнаружил, что дорога длиной всего в полмили, казалось, тянется бесконечно, пока золотистый кананнитский ладан не заструился от одного конца улицы до другого. Только тогда толпа увидела фигуру, сидящую верхом на коне перед паланкином, который несли тридцать два человека.

Он сиял, как луна и Млечный Путь.

Его красно-золотые свадебные одежды сияли, словно нефритовое дерево, а его прекрасное лицо сияло, словно нефритовый венец. Он сидел верхом на прекрасном коне, красном, как огонь, и держался прямо.

В его глазах сияли красные и золотые свадебные цвета, и в них промелькнула золотая тень улыбки, яркой, как у принца.

За ним простиралась безграничная радость и десять миль красного убранства, словно бескрайнее небо на рассвете за золотым вороном.

***

Фан Линьюань никогда даже не мечтал о подобной сцене.

Женщина, в которую он влюбился с первого взгляда и которой восхищался более десяти лет, женщина, память о которой поддерживала его, когда он свернулся калачиком среди трупов в ночной пустыне, держа в руке ледяное копье, женщина, от которой его отец велел ему не отказываться, держа его за руку на смертном одре, теперь сидела в свадебном паланкине позади него.

Фан Линьюань ездил верхом более десяти лет, но в этот момент его руки, сжимавшие поводья, слегка дрожали.

Все во дворце с энтузиазмом обсуждали его подвиг, когда он попросил руки и сердца принцессы, и было немало людей, которые насмехались над ним за то, что он заискивал перед королевской особой.

Но он не был ни таким храбрым, ни таким расчётливым. В Зале Небес, когда император спросил его, какую награду он желает, он думал только об одном.

Десять лет назад он последовал за отцом во дворец, чтобы попрощаться с ним перед отъездом на границу. У Большого пруда он впервые увидел её. В тот день выпал толстый слой снега. Третий принц и четвёртая принцесса сидели в павильоне, держась за печи, и велели ей сорвать цветы с самой высокой ветки дерева.

Ветер и снег были жестокими, но на ней была лёгкая одежда. Третий принц сказал: «Пока ты скажешь: „Эта шлюха в холодном дворце должна умереть тысячью смертей“, мы не попросим тебя сорвать ветку с цветами».

Но от начала до конца она не издала ни звука. Она была такой маленькой, но, с потными волосами, прилипшими к лицу, она, дрожа, потянулась к ветке зимолюбки.

На ее брови и ресницы падал снег, слабо мерцая.

Отец запретил ему вмешиваться в дела императорской семьи, но Фан Линьюань не мог отвести взгляда. Он упрямо ждал у бассейна, и прошёл час.

Он смотрел, как она срывает зимолюбку, но четвертая принцесса небрежным движением руки бросила цветы на землю, приказав служанке растоптать их.

Яркая зимняя сладость упала в снег. Она бесшумно ушла, и никто её не заметил.

За углом она встретила Фан Линьюаня. Она вся дрожала, а её волосы были мокрыми, словно у птицы, выпавшей из снега.

Фан Линьюань тихо снял свой плащ и накинул его на нее.

Она на мгновение отпрянула, её опущенное лицо почти закрыли снежные перья. Но через мгновение она сняла плащ и бросила его обратно в руки Фан Линьюаня.

«Это для тебя…» — сказал Фан Линьюань.

«Это твое».

Она подняла голову, её бледное лицо залилось неестественным румянцем. Она молча посмотрела на него, холодная и решительная.

Слегка хриплый голос девушки раздался в ушах Фан Линьюаня. Он не двинулся с места, а она склонила голову, отряхнулась и ушла.

Фан Линьюань оглянулась и увидела маленькую фигурку, одиноко идущую в глубину ветра и снега.

Сияющий золотой дворец был подобен равнодушному богу. Он был величественен и тёпл, но молча стоял рядом, позволяя снегу поглотить её.

В этот момент Фан Линьюань принял решение.

Он хотел спасти ее от многослойности дворцовых стен, от неба, застилающего бесконечный снег.

***

Звуки соны постепенно вернули мысли Фань Линьюаня к реальности.

Бескрайнее снежное небо в его памяти постепенно сменилось воздухом, полным брошенных бронзовых монет и красного шёлка. Процессия медленно остановилась перед входом в особняк. Перед входом шелестели толпы людей в своих нарядах, гости хлынули через ворота. Евнух, руководивший церемонией, обмотал талию красной верёвкой. Высокий голос крикнул: «Спускайте паланкин!»

Фан Линьюань спешился и взял один конец красного шёлка. Он увидел, как дворцовая служанка подняла занавес паланкина и помогла женщине спуститься.

Чжао Чу.

Она сильно выросла и стала значительно выше окружающих её женщин. Когда она выпрямилась, казалось, что она одного роста с ним.

Мужчины его поколения предпочитали миниатюрных, изящных женщин. Её часто критиковали за высокий рост. Все говорили, что принцесса Хуэйнин – яркий цветок Имперского города, и что её внешность затмевает луну, но, по чистой случайности, она была даже выше среднего мужчины. Это был изъян в куске яркого нефрита.

Но Фан Линьюань было всё равно. В глубинах дворца она была сиротой, без единой опоры. Если бы она к тому же была ещё и мягкой и хрупкой, как бы она выжила?

Человек, которого он любил, не был похож на лозу повилики, чья жизнь зависела от дерева, вокруг которого она обвивалась.

Он осторожно поднял красный шелк и под звуки барабанов и фейерверков взял ее за руку и шагнул вперед по земле, усыпанной красным.

Садясь в седло, она немного замешкалась. Фан Линьюань знал, что из-за вуали она плохо видит дорогу, поэтому поспешил вперёд и взял её за руку.

Её рука была не такой мягкой, как у среднестатистической женщины. Кости были длиннее, а кожа – как нефрит. Когда он взял её в руку, она показалась ему твёрдой – на мгновение почти как мужская.

Фан Линьюань подумал, что, должно быть, это потому, что во дворце ей пришлось пережить испытания, с которыми никто не сталкивался.

«Осторожно», — его низкий голос невольно смягчился.

Чжао Чу на мгновение остановился, а затем уверенно поднялся в седло, опираясь на свою руку.

Фан Линьюань медленно сжал ее руку.

Он больше не позволит ей в одиночку противостоять ветру и снегу.

Держа её за руку, он прошёл мимо дверей особняка и вошёл в прихожую. Проходя мимо поздравительных взглядов гостей, заполнивших зал, он не отпускал её руки.

***

Свадебные банкеты всегда были сложным процессом.

После того, как они поклонились Небу, Земле и родителям, Чжао Чу отправили в спальню, а Фан Линьюань остался развлекать гостей. К тому времени, как все гости покинули зал, было уже почти полночь.

Он поздравил всех и выпил ещё несколько чашек по собственному желанию. Когда он подошёл к двери павильона «Светильник», его взгляд немного затуманился.

У дверей ждали служанки и слуги, а также несколько дворцовых фрейлин и евнухов с серьёзными лицами. Должно быть, они последовали за невестой из дворца.

Встретившись с ними взглядами, Фан Линьюань не мог не почувствовать в их глазах холодную настороженность.

Но в этом был смысл, подумал Фан Линьюань. Слуги, которых Чжао Чу готов вывести из дворца, должны быть верными и готовыми защищать.

«Маркиз, принцесса внутри». Увидев его, главная горничная павильона Холдлайт, Ханлу, вышла ему навстречу.

Фан Линьюань утвердительно фыркнул и спросил: «Вы приготовили угощение для принцессы?»

«Вы же нам уже приказывали, и мы тут же отправили», — сказал Ханлу. «Но принцесса проявила скромность и не сняла вуаль, а также не притронулась к фруктам и выпечке, которые мы ей принесли».

Была уже полночь. Промучившись весь день, она, должно быть, умирала с голоду.

Фан Линьюань кивнул и отпустил их, войдя один.

Это была спальня, в которой он жил много лет. Теперь она была задрапирована красными тканями, и мерцающий свет отбрасывал красные свечи. Яркий иероглиф «двойное счастье» тихо висел перед окном. Он прошёл через гостиную, пробираясь сквозь ряды красных занавесок, и наконец увидел женщину, сидящую под красным балдахином.

Она сидела прямо, совершенно молча. Красный свет свечи мягко мерцал на её алом плаще, а её длинные бледные руки лежали на коленях.

Холодная и стойкая девушка, которая десять лет назад перенесла унижение, теперь официально стала его женой.

«Мне пришлось пройти через множество светских церемоний. Мне жаль, что вам пришлось так долго ждать», — он остановился перед Чжао Чу, его голос был немного хриплым от вина и волнения.

Под красным светом свечей не было никого, кроме них. Расстояние между ними было меньше шага. Фан Линьюань немного нервничал, теперь, когда его мечта была так близка. Руки у него дрожали.

Он прочистил горло и размял ладони, глядя на себя свысока за то, что был так труслив перед этим актом.

«Сначала нужно снять вуаль», – подумал он. Он обернулся и поднял золотой жезл со стола.

Но как только он протянул руку, позади него раздался шорох ткани. В следующий момент Фан Линьюань остро ощутил порыв ветра.

Кто там был?!

От вина он был немного вялым. Фан Линьюань почувствовал что-то маленькое, острое и холодное у себя на шее, прямо напротив пульсирующего пульса.

Это был нож.

Сразу после этого он услышал за спиной незнакомый голос.

«Издай хоть звук, и ты умрешь без целого трупа».

Это был мужской голос, равнодушный и холодный, как горный снег.

***

Автору есть что сказать:

Это следует подчеркнуть:

Принцесса поначалу не очень-то добрая, но потом будет весело. Будет довольно длинный момент, где трогает сердце только одного человека. Надеюсь, вам понравится этот интернет-роман. Приятного аппетита~

Глава 2

Этот человек должен обладать чрезвычайно глубокой внутренней силой, практикующей невидимую и зловещую технику боевых искусств, используемую для убийства.

Его клинок, двигаясь стремительно и яростно, мгновенно сомкнулся на горле, лишив его возможности двигаться. У Фан Линьюаня не было оружия, кроме золотого шеста, который он тоже схватил в контратаке и с грохотом упал на землю.

«Кто ты?» Сонная артерия Фан Линьюаня пульсировала под лезвием, и на мгновение он не осмеливался пошевелиться.

Человек позади него молчал.

Вероятнее всего, этот человек был убийцей, но неясно, за чьей жизнью он охотился.

Внутри дворца повсюду стояла стража, и меры безопасности были строжайшими. Тот факт, что этот человек мог свободно перемещаться внутри, говорил о том, что он был выдающимся мастером в мире.

Сердце Фан Линьюаня подскочило к горлу.

«Где принцесса?» — поспешно прошептал он. «Если это касается только нас, то она просто обычная женщина, не имеющая к тебе никакого отношения».

Неожиданно человек позади него услышал это и издал легкий, презрительный смешок.

Презрительно и холодно, словно услышал шутку.

В следующее мгновение его кинжал мягко повернулся, заставив Фан Линьюаня обернуться.

Когда Фан Линьюань столкнулся с человеком, глаза которого были прикрыты красной вуалью, расшитой драконами и фениксами, тот поднял руку и сдернул вуаль.

Мерцающий свет свечи освещал это необыкновенно красивое лицо.

Жемчуг на короне феникса сверкал, а под ним человек с потрясающими чертами лица поднял бровь и посмотрел на него.

Это, несомненно, были глаза человека, полного глубоких чувств, словно персиковые цветы, рассыпанные по далёким горам. Фан Линьюань видел её издалека после утреннего суда. Хотя она оставалась такой же холодной и отчуждённой, какой он её помнил, в её красоте было что-то неземное и элегантное.

Но теперь... ее лицо было прежним, но она казалась совершенно другим человеком.

Эти холодные, ледяные глаза были словно отравленные иглы, спрятанные в павлиньих перьях, они в одно мгновение пронзили его, вызывая дрожь по его спине.

Фан Линьюань полностью лишился дара речи.

«Ты... ты...»

Тем временем стоявший перед ним мужчина, одетый в изысканный костюм, спокойно пошевелил кинжалом в руке. Кинжал обхватил его, словно третья рука, и лёгким вращательным движением он заставил их обоих сменить позу, причём Фан Линьюань пришлось сесть на кровать.

Тени свечей в виде дракона и феникса отбрасывались позади него, полностью окутывая Фан Линьюаня.

Он заблокировал все его выходы.

А Фан Линьюань остался в состоянии шока, его глаза с недоверием смотрели на человека перед ним.

Одинаковый. Ростом, телосложением, этими потрясающе красивыми чертами лица, лишенными тусклости, этими губами, тонкими, как лезвия, и этими персиковыми глазами, светлее, чем у обычных людей, прозрачными, как стекло.

Как такое возможно?

В этот момент стоявший перед ним человек снова заговорил.

На этот раз из его уст донесся голос незнакомца.

«Вам не нужно знать ненужных подробностей. Меньше говорите и спрашивайте. Когда всё будет сделано, я уйду один», — сказал он.

«...Вы Чжао Чу?» — впервые обратился Фан Линьюань к принцессе по имени и титулу.

Лицо мужчины потемнело, глаза его смотрели сверху вниз на Фан Линьюаня, его высокая и величественная осанка насмехалась над его глупостью, словно попирая его разбитые чувства.

«Это я», — сказал он легкомысленно.

«...Ты мужчина?» — Фан Линьюань почувствовал себя так, словно увидел привидение.

Человек в короне феникса и красной вуали сохранял спокойствие.

«Я никогда не говорил, что я женщина».

Ерунда.

Кто когда-нибудь слышал, чтобы мужчина был принцессой или женился на ком-то? Кто бы стал каждый день наряжаться женщиной и обвинять других в том, что они принимают его за женщину, особенно учитывая, что Фан Линьюань уже слышал его голос, явно женский!

Но кинжал уперся ему в шею, не оставив Фан Линьюаню возможности возразить.

«Позвольте мне прояснить: я не буду держать рядом с собой проблемных людей, не говоря уже о том, чтобы оставлять какие-либо скрытые опасности», — продолжил Чжао Чу.

С этими словами он спокойно поднял глаза и посмотрел в глаза Фан Линьюаню.

«Итак, выполняйте мои приказы, иначе ни один из 145 членов резиденции маркиза Аньпина не выживет».

Этот человек даже помнил точное количество своих родственников, вплоть до последнего.

Его тон был безразличным, глаза чрезвычайно спокойными, но Фан Линьюань почувствовал, как по его спине пробежал холодок от их пристального взгляда.

Словно ядовитая змея свернулась перед ним и молча изрыгала яд.

«Понял?» — спросил его Чжао Чу.

Под давлением кинжала Фан Линьюань кивнул.

Чжао Чу слегка ухмыльнулся. «Не создавайте ненужных сложностей», — легкомысленно подчеркнул он.

В следующее мгновение острый кинжал покинул кожу Фан Линьюаня.

Но ледяное ощущение, следуя за нервами, заморозило все его тело.

*

Фан Линьюань прикрыл шею сбоку, куда прижался кинжал, и, почувствовав холодный след, с подозрением взглянул на лицо Чжао Чу.

Ходят слухи о методах маскировки в мире боевых искусств, может быть...

По-видимому, осознав его сомнения, Чжао Чу убрал кинжал и своими тонкими, светлыми пальцами обмакнул их в вино в нефритовой чаше на столе, щедро распределив его по лицу.

«Смотри, моё истинное лицо».

Фан Линьюань почувствовал чувство унижения в своем признании.

Как будто кто-то рассмотрел его насквозь и поиграл с ним на ладони.

Но Чжао Чу, казалось, не обратил на это внимания. Он поднял взгляд, словно только сейчас осознав, какое вино использовал: «А, свадебное вино».

Он посмотрел на Фан Линьюаня, как будто спрашивая взглядом: «Ты еще будешь пить?»

Пить что?

Фан Линьюань встал, подавляя гнев, и пристально посмотрел на него: «Как мужчина, почему ты женился на мне?»

Чжао Чу усмехнулся: «Я женился на тебе или ты женился на мне?»

«Будучи принцессой, ты имеешь право противиться приказам», — заметил Фан Линьюань.

Чжао Чу, стоявший перед ним, изогнул губы в прохладной дуге.

Фан Линьюань не мог знать, что Чжао Чу узнал о его женитьбе от своих информаторов только в тот день, когда императорский указ был объявлен миру, и когда он все еще пытался понять, не является ли он всего лишь марионеткой, покинувшей дворец.

«Когда все будет сделано, я уйду один», — сказал он.

Взгляд Фан Линьюаня замер: «Ты что, собирался использовать меня, чтобы покинуть дворец?»

Это было не совсем неправильно.

Глаза Чжао Чу не подтвердили и не опровергли этого.

«Играй свою роль хорошо и не беспокойся об остальном», — приказал он.

Фан Линьюань недоверчиво посмотрел на него.

Годы искренней привязанности не только были потрачены впустую в первую брачную ночь, но и оставили его одного, словно в шутку.

Наблюдая, как Чжао Чу берет со стола вишенку и отправляет ее в рот, Фан Линьюань осознал, как его жена, когда-то поддерживающая и уважающая его, стала доминирующей фигурой в их отношениях.

Горло Фан Линьюаня дрогнуло, и когда он снова заговорил, его зубы были стиснуты: «Не боишься, что я прямо сейчас пойду к императору и раскрою твою личность? Будучи принцессой, обманывать императора — преступление».

Чжао Чу поднял брови.

«Тебе нужно хорошенько подумать об этом», — сказал он.

"Что?"

«Твои войска на границе, а в вашем особняке только ваша невестка с шестилетним ребёнком. В особняке шестьдесят слуг и стражников, большинство из которых находятся на переднем дворе. Если ты войдёшь во дворец, то ещё до улицы Сюаньу твоя  невестка и племянник уже будут у меня в руках».

Опустив ресницы и, по-видимому, не проявляя интереса к вишне, Чжао Чу взял с тарелки сливу.

Услышав его легкий тон, словно он выбирал только фрукты, Фан Линьюань похолодел.

Действительно... казалось бы, у него был выбор, но на самом деле он уже был на плахе.

Тот, кто мог почти двадцать лет выдавать себя за женщину, оставаясь незамеченным в императорском городе, несомненно, был человеком дотошным и безжалостным. Какая издеваемая сирота, какая птица, сбитая снежной бурей? Это были всего лишь истории, подобные его личинам.

Под маской скрывался свирепый зверь, безмолвно таящийся во дворце и ожидающий момента, чтобы нанести удар.

А Фан Линьюань был тем простаком, который из-за глупой любви поджег себя и пригласил волков в свой дом.

Фан Линьюань стоял неподвижно, наблюдая, как Чжао Чу доедает фрукты, наливает себе бокал вина и выпивает все.

Он был прекрасен, и его благородная и элегантная манера держаться культивировалась во дворце день и ночь. Когда он пил, его прекрасная и тонкая шея напоминала журавля, готового запеть, но одновременно и невидимый клинок.

Поставив чашку обратно на стол, Фан Линьюань услышал, как Чжао Чу невинно произнес: «Пора отдохнуть».

Как можно спать, если в комнате находится хищная птица?

Фан Линьюань пристально посмотрел на Чжао Чу, его пронзительный взгляд был холоден, как нож.

Но Чжао Чу казался равнодушным, и его слова не показались Фан Линьюаню искренним советом пойти спать.

Закончив есть, Чжао Чу встал, лениво вытянув шею и прижав одну руку к спине. Он явно чувствовал себя некомфортно под тяжестью золотой короны феникса.

Затем он поднял руку, ловко вытащил несколько жемчужных шпилек из пучка волос и снял с них всю корону феникса.

Под короной лежали шпильки и нефритовые пояса, к которым запрещено прикасаться.

Его длинные, распущенные чёрные волосы ниспадали, гладкие, как водопад, и падали на плечи.

Легенда гласит, что принцессы и знатные дамы во дворце ухаживают за волосами с помощью белой нефритовой пудры, дополненной ароматными цветами и травами, в результате чего их черные локоны становятся мягкими, душистыми и блестящими.

Однако Фан Линьюань заметил, что без украшений из жемчуга и нефрита лицо напоминало призрака, сбрасывающего раскрашенную кожу, постепенно обнажая мужские черты.

Одну за другой он снял с женщины сложные и роскошные свадебные одежды, открыв истинный облик демона.

Когда эти тривиальные украшения были сняты, он, казалось, немного расслабился, одним пальцем застегнув нефритовую пуговицу воротника, и вздохнул с облегчением.

Затем он развязал ленты одной рукой, и расшитое золотыми пионами одеяние упало с него.

В тот момент, когда он расстегнул рубашку, Фан Линьюань инстинктивно закрыл глаза и повернул голову.

Он не осмелился взглянуть.

Его инстинкт все еще считал эту особу неприкасаемой, и в определенные моменты он не должен был смотреть на нее без разрешения.

Только повернув голову, Фан Линьюань понял, что он только что сделал.

—От чего он прятался!

Позади него раздался тихий смех.

Уши Фан Линьюаня словно горели.

Он опустил голову в отчаянии, но его взгляд случайно упал на руку, висящую вдоль тела.

Всего несколько мгновений назад он все время держал руку этого человека, лелея ее, словно держа редкое сокровище.

В одно мгновение ему показалось, что по его ладони ползают бесчисленные муравьи, заставившие его крепко сжать ее и энергично потереть.

Но ощущение того, что он держится за руку с мужчиной, словно отпечаталось на его коже, и он не мог от него избавиться.

--

Примечание автора:

Фан Линьюань: Я чувствую себя грязным.

Чжао Чу: Это не так уж и серьезно.

Фан Линьюань: ? (Лихорадочно моет руки)

Глава 3 - Самец паука плетет паутину.

Фан Линьюань провел всю ночь без сна.

Он наблюдал, как Чжао Чу снял свадебное платье, потушил цветочные свечи и лёг на кровать, полностью одетый. Алая постель казалась спокойной на первый взгляд, но таила в себе бурные подводные течения, словно безмятежное море, скрывающее скрытые ручьи.

На его территорию вторгся гигантский питон.

Фан Линьюань никогда не чувствовал себя настолько огорчённым . Даже когда город Лунси пал под натиском варваров, он мог лично орудовать копьём, чтобы вернуть его. Но, по иронии судьбы, он даже не мог подойти к кровати, на которой спал с детства, которую теперь занимал другой.

Эта обида намного превзошла потерю города и дома.

С кровати доносилось ровное дыхание, заставившее Фан Линьюаня повернуть голову и поискать временное убежище в ближайшем шкафу с синей марлей.

Первоначально предназначенные для летнего охлаждения, марлевые окна плохо защищали от зимнего холода, но Фан Линьюань во время своих военных кампаний перенес суровые условия и, полный негодования, все равно не находил утешения во сне.

Он лежал один в затянутом марлей шкафу, пока слабый свет рассвета не пронзил его, в конце концов погрузив в беспокойный сон.

В туманном состоянии между сном и явью он протянул руку и приподнял багровую покрывало, спрашивая, мужчина это или женщина. Принцесса, одетая в подвенечное платье, тихонько усмехнулась и спросила, не пьян ли он.

Как столь мелодичный голос мог принадлежать мужчине?

Он вздохнул с облегчением.

Но в этот момент кто-то молча подошел к нему.

Фан Линьюань, который был еще в полусне, был настороже и сразу же открыл глаза.

В тусклом утреннем свете Чжао Чу молча стоял у кровати, его волосы были растрепаны, а полувытянутая рука свидетельствовала о том, что он намеревался разбудить Фан Линьюаня.

Волосы у него были растрепаны, макияжа не было, а грудь под ночной рубашкой казалась упругой.

Фан Линьюань встал по стойке смирно.

Он сел, нахмурился и уставился на Чжао Чу. «Что случилось?»

Ему потребовалась целая ночь, чтобы с неохотой признать, что Чжао Чу — мужчина. Однако он никак не ожидал, что Чжао Чу так открыто бросится ему в первую брачную ночь.

Но Фан Линьюань тоже понял.

Покинув столицу в десять лет, он провёл много лет вдали от неё, не имея ни корней, ни связей в городе. Его круг общения был чист, как чистый лист бумаги. Более того, особняк маркиза Аньпина был ещё скромнее: кроме него там жили лишь слепая невестка и ребёнок. Он был легко управляем и свободен от сложностей, связанных с множеством людей.

Он был идеальной мишенью и добровольно попал в ловушку.

Вновь столкнувшись с Чжао Чу, Фан Линьюань был настороже, ожидая его следующего шага.

Но Чжао Чу лениво прислонился к кровати, излучая расслабленное поведение человека, только что проснувшегося.

«Тебе не холодно, когда ты здесь спишь?» — лениво спросил он хриплым от пробуждения голосом.

Возможно, поскольку рядом никого не было, он чувствовал себя раскованно и даже не потрудился надеть нижнюю одежду.

Тонкая женская ночная рубашка свободно висела на нем, обнажая отчетливые контуры его мускулов.

Он ничего не скрывал.

«Ты смеешь спать», — взгляд Фан Линьюаня пронзил его, словно иглы, затем он холодно отвел взгляд и сел.

Чжао Чу слегка подвинулся, освобождая ему место. «Не бойся», — сказал он. «Иди спать».

Делить с ним постель?

По спине Фан Линьюаня пробежал холодок, и он инстинктивно отпрянул.

«Нет необходимости», — отказался он.

Но взгляд Чжао Чу скользнул мимо тонких занавесок и остановился на лице Фан Линьюаня.

«Ты замерзаешь», — сказал он.

Может ли быть, что он действительно обеспокоен тем, что ему холодно?

Когда в глазах Фан Линьюаня вспыхнуло сомнение, Чжао Чу продолжил: «Как ты объяснишь это другим, когда твое тело так замерзло, а до рассвета осталось полчаса?»

Действительно.

Он пришел сюда рано утром, просто чтобы напомнить себе о необходимости хорошо сыграть в их спектакле.

Фан Линьюань почувствовал прилив разочарования. За мгновение доброты, которое он испытал недавно, ему захотелось ударить себя.

«Не выставляй себя напоказ», — услышал он голос Чжао Чу, напомнившего ему небрежно, но с ноткой угрозы.

После краткого зрительного контакта Фан Линьюань яростно отвел взгляд, встал, не сказав ни слова, и вышел из синего газового шкафа.

Обвиняя в этом собственную слепоту и глупость, он теперь обнаружил, что его принуждают на каждом шагу, не оставляя места для сопротивления.

Неудивительно, что предшественники на перевале Хулао предупреждали его так серьезно: тех, кто слишком озабочен любовью и привязанностью, неизбежно ждет плохой конец.

*

Чжао Чу встал и продолжил хлопотать, а Фан Линьюань ждал под красным шелковым балдахином до рассвета.

Напольная печь в спальне ярко пылала, наполняя комнату ароматом пионов и благовоний, согревая тело Фан Линьюаня.

Но Фан Линьюань чувствовал беспокойство. Несмотря на ниспадающие красные волны и развевающиеся жемчужины, он лично понимал, почему так глубоко горевали невестки из этих историй, насильно выданные замуж и превратившиеся в призраков.

В пятом часу ночи в дверь постучалась служанка и тихо спросила, не принести ли воды.

К этому времени Чжао Чу уже полностью подготовился.

Он надел ночную рубашку, аккуратно надев нижнее бельё, и напоминал застенчивую девушку, скрывающую всё своё весеннее очарование. Волосы были собраны в небрежный пучок, а несколько прядей, смягчавших его несколько резкие черты, были оставлены свободно ниспадающими, что придавало лицу нотку утончённого очарования.

Затем он нанёс лёгкий макияж перед зеркалом. Как только служанка, стоявшая снаружи, попросила его, он закончил наносить последний слой румян, аккуратно опустив кисть, и умело откашлялся.

«Пожалуйста, входите».

Чистый и нежный женский голос, слегка хрипловатый, но не неприятный.

Он грациозно поднялся со своего места, без всякого притворства, но с благородной элегантностью. Как и в тот раз, когда Фан Линьюань увидел его снова, он не выказал ни смирения, ни высокомерия, но обладал врожденным обаянием.

Однако в этот момент Фан Линьюань проклял себя за то, что не выколол себе глаза.

*

Служанки с бронзовыми тазами и нефритовыми бутылями чинно вошли и обслужили их двоих.

Другие служанки, держа в руках благоприятные предметы, такие как сушеные лонганы ( по-новому: фрукт, похожий на личи, также называемый глазом дракона) и красные финики, последовали их примеру и рассыпали эти предметы по кровати, одновременно с улыбкой на лице предлагая благоприятные благословения.

«Пусть вы двое будете неразлучны, пусть господин Хоу и его супруга обретут вечное единение».

«Пусть ваш союз будет драгоценен, как золото и нефрит, пусть у господина Хоу и его супруги будет сто лет гармоничного брака».

«Пусть ваша любовь расцветет, как два цветка, пусть у господина Хоу и его супруги вскоре родятся благородные дети».

«...»

По мере того, как постель постепенно заполнялась подарками, выражение лица Фан Линьюаня, сидевшего у кровати, становилось все мрачнее и мрачнее.

Он уже вкусил горький плод, так зачем же снова подвергать себя такому унижению?

Одна за другой служанки произнесли семь или восемь благоприятных фраз, прежде чем сбоку раздался чистый голос Чжао Чу с легкой улыбкой: «Ладно, мой господин чувствителен, не дразните его больше».

Окружающие служанки разразились смехом.

Фан Линьюань поднял голову, его ледяной взгляд мечтал превратиться в клинки и пронзить Чжао Чу.

Он посмотрел на Чжао Чу.

Под ярким солнцем снег за окном почти растаял. Тёплые цветы сливы отбрасывали пятнистые тени сквозь решётчатые окна, отражаясь на туалетном столике.

Пыль легко плясала на солнце, Чжао Чу сидел, пока служанка расчёсывала ему волосы, его очаровательное лицо озарялось светом. Его невозмутимость дополняла лёгкая улыбка, словно тающий снег на сливовых ветвях, создавая образ счастливой молодожённой пары.

Эту сцену Фан Линьюань бережно рисовал в своем воображении, но он не ожидал, что, когда его мечта сбудется, его постигнет беда.

За ним, словно жнецы, стояли три дворцовых прислужника. Старшая, по имени Сун Янь, предположительно, служила бывшей императрице. Её суровый и суровый вид излучал устрашающую ауру, а взгляд, особенно устремлённый на Фан Линьюаня, был острым и пронзительным.

Младшая, по имени Хуань Су, по слухам, была даже умнее слуг, обслуживавших знатных наложниц. Она стояла прямо, спокойно наблюдая, даже не удостоив Фан Линьюаня вниманием.

А вот и одноглазый старый евнух по имени У Синхай, сгорбленный и исхудавший, словно сухая древесина. Он стоял один, излучая леденящую ауру, заставлявшую даже резвых служанок старательно обходить его стороной.

Будто почувствовав взгляд Фан Линьюаня, старый евнух повернул голову, его мутный единственный глаз молча взглянул на Фан Линьюаня.

Предупреждение, пристальное внимание, словно охотничья собака, ожидающая приказа.

Неудивительно, что, когда они увидели его вчера за дверью, их глаза были темными и пронзительными.

Они были не просто строгими и послушными слугами во дворце; они явно знали секреты своего хозяина и следили за ним!

«Мой господин, пора переодеться».

В этот момент служанки Ханьлу и Цзинчжэ из павильона Фугуан, держа в руках одежды Фан Линьюаня, стояли рядом с ним.

Фан Линьюань не привык к чужой заботе, и в павильоне Фугуан сложилась такая практика. Фан Линьюань встал, взял халат и оделся.

С другой стороны, служанка, расчесывавшая волосы Чжао Чу, продолжала весело читать благоприятные слова.

«Первый гребень символизирует единство, второй гребень символизирует гармонию, третий гребень символизирует много детей...» Она декламировала, расчесывая волосы.

Чжао Чу, казалось, был доволен ее словами.

«Ты очень умна, — сказал он. — Награди павильон Фугуан наверху и внизу».

Хуан Су вышел вперед и по одному раздал служанкам тяжелые серебряные слитки.

Некоторое время в спальне царили смех и радость, и все служанки благодарили принцессу за ее милость, даже служанки Ханьлу и Цзинчжэ получили деньги и поблагодарили принцессу улыбками.

Фан Линьюань чувствовал себя здесь окруженным и подавленным — одинокий солдат, противостоящий превосходящим силам противника.

Он не мог здесь оставаться ни минуты.

Он быстро накинул мантию, поправил корону и уже собирался взять с подноса кожаный пояс, когда на него нажала тонкая рука.

Фан Линьюань остановился и увидел, как Чжао Чу, уже одетый, шагнул вперед и взял кожаный пояс, лежавший перед ним.

«Муж, пожалуйста, подожди меня немного. Пойдем вместе угостим чаем нашу старшую невестку», — мягко произнес он, не сводя глаз с Фан Линьюань. Слова «старшая невестка» он произнес медленно, явно с угрозой.

С этими словами он медленно приблизился, нежно обняв Фан Линьюаня за талию, а затем обернул вокруг его талии кожаный ремень.

Легкий аромат жемчужной пудры мгновенно окутал Фан Линьюаня, а рука, которой Чжао Чу поправлял одежду, слегка коснулась его талии, словно стрекоза, севшая на лист лотоса.

Фан Линьюань напрягся всем телом.

У него было такое ощущение, будто паук поймал его в свою паутину, крепко связал и не дал пошевелиться.

Он невольно отступил назад, все его тело напряглось.

Рука Чжао Чу слегка замерла, затем он взглянул на него.

"Муж?"

Как знамя, призывающее духа.

Губы Фан Линьюаня дрожали, и он быстро завязал кожаный пояс сам, тихо пробормотав: «Спасибо, госпожа. Я подожду вас снаружи».

С этими словами он опустил голову и вышел.

Он не мог здесь оставаться ни мгновения; чем терпеть такую любовь и позор, он предпочел бы пронзить себя мечом в сердце!

*

Фан Линьюань в панике убежал, желая лишь найти место, где никого нет, и стряхнуть мурашки по всему телу.

Тем временем Чжао Чу оставался на месте, повернув голову, чтобы молча наблюдать за убегающей фигурой Фан Линьюаня.

Неужели его так легко было подразнить? Он всегда считал себя одним из тех, кого легко соблазнить красотой, но не ожидал, что даже лёгкое прикосновение заставит его вздрогнуть и покраснеть.

«Мой господин застенчив», — с улыбкой сказала стоявшая рядом с ним служанка.

«Да, мадам, не обращайте внимания. Хотя мой господин и вышел из казармы, он довольно раним», — добавила другая служанка, пытаясь разрядить обстановку.

Чжао Чу молча смотрел, как Фан Линьюань исчезает из виду. Через мгновение в его глазах постепенно промелькнул проблеск интереса.

«В самом деле, — небрежно сказал он. — Ваша светлость весьма интригует».

--

Примечание автора:

Фан Линьюань горячо записал в своем дневнике: «Одинаково ненавидя каждого человека, не имеющего чувства границ!»

Слово «человек» было подчеркнуто, и бумага чуть не порвалась в клочья.

Глава 4 - Двое взрослых мужчин, приходилось ли им сталкиваться друг с другом каждый день, ночь за н

Чжао Чу, вошедший в облик невесты, был одет в яркое малиновое платье, украшенное лисьим мехом. Воротник плаща был оторочен густым и мягким лисьим мехом.

«Жена вашего младшего брата, Чжао Чу, выражает почтение старшей невестке. Пожалуйста, выпейте чаю», — сказал он, почтительно опустившись на колени перед Сун Чжаоцзинь и преподнеся чай с безупречным этикетом. Он не строил из себя принцессу и не выказал ни малейшего неуважения к её слепоте.

Даже окружающие служанки обменялись одобрительными взглядами.

Фан Линьюань бесстрастно отвернулся.

Сидя на сиденье, Сун Чжаоцзинь улыбнулся и протянул руку Чжао Чу, чтобы взять чай. Он взял его за руку и помог ему подняться. «Ваше Высочество, пожалуйста, быстро встаньте», — сказал он.

Теперь его глаза различали лишь размытые тени, а движения были несколько затруднены. «Ваше Высочество, вступление в дом – это одновременно императорский дар и знак благосклонности. Это удача моего младшего брата. Как я могла принять такой благородный жест от Вашего Высочества?» – сказал он мягким тоном, а его речь была методичной, излучая ауру великодушия и любви.

Рука Чжао Чу слегка напряглась.

Он опустил глаза, и его взгляд упал на руку, поддерживающую его запястье.

Он не был привычным к такому обращению и испытывал дискомфорт от физического контакта. Следуя его примеру, он встал и сел рядом с ней.

Обернувшись, он краем глаза увидел Фан Линьюаня, стоящего под залом.

Выражение лица Фан Линьюаня не изменилось, он оставался спокойным, но его взгляд был устремлен в угол, на изящную вазу.

Губы Чжао Чу слегка дрогнули.

Те, кто мог преуспеть в суде, обычно были проницательными, движимыми личной выгодой или прибегающими к угрозам, и всегда способными добровольно принуждать других.

Но этот мужчина был странным. Несмотря на то, что ему дали целую ночь на размышления, он всё ещё выглядел как человек, которого принудили заниматься проституцией в унизительной ситуации, словно он был искренне ранен.

Настоящие чувства были всего лишь дешёвой разменной монетой, созданной власть имущими, чтобы заманить других. Кто под небесами действительно обладает столь неосязаемыми вещами?

Несмотря на насмешку, Чжао Чу был заинтригован. Даже прежняя скованность немного рассеялась.

«Теперь, когда я в доме, старшая невестка — моя старшая», — медленно проговорил он, скользнув взглядом мимо головы Фан Линьюань. Он продолжил размеренным тоном: «Ваша доброта ко мне и моему мужу, как я могу предать ваше благоволение?»

И действительно, ваза казалась все более непростительной, взгляд Фан Линьюаня едва не метал в нее пламя.

«Пока вы с моим младшим братом ласковы, мне спокойно», — тихо сказал Сун Чжаоцзинь, не понимая тонкости. «Сы Чао».

Услышав ее зов, в зал вошла служанка. На вид ей было около тридцати лет, одетая в одежду старшей служанки.

Она несла стопку бухгалтерских книг, на которых покоился старый деревянный ящик.

«Сы Чао была служанкой, оставленной госпожой бывшего маркиза , прислуживала ей и была самой грамотной», — объяснил Сун Чжаоцзинь Чжао Чу. «После смерти бывшего маркиза Сы Чао и ведение домашнего хозяйства перешли ко мне».

Брови Фан Линьюаня дрогнули, и он взглянул на Сун Чжаоцзинь.

Сы Чао был прислугой своей матери с тех пор, как ей исполнилось двадцать, управляя домашним хозяйством и финансами. Даже после смерти матери Сы Чао остался в доме, теперь отвечая за бухгалтерию.

Зачем старшая сестра позвала Сы Чао? Казалось, она доверила Чжао Чу все домашние дела.

При этой мысли его взгляд слегка сузился, пока он наблюдал, как Си Чао отдал дань уважения, передала бухгалтерские книги и коробку и вложила их в руки Сун Чжаоцзинь.

«Жаль, что я бесполезен, ослеп и неспособен управлять таким большим поместьем», — сказал Сун Чжаоцзинь, передавая Чжао Чу бухгалтерские книги и деревянный ящик. «Но теперь всё это нужно доверить тому, кто прав».

Казалось, он говорил это искренне, ведь она встречалась с Чжао Чу всего один раз!

Фан Линьюань снова посмотрел на Чжао Чу.

Чжао Чу выглядел слегка удивленным и не взял вещи, которые ему передал Сун Чжаоцзинь.

Человек, распоряжавшийся домашними счетами, непосредственно определял, кто является хозяйкой дома, что имело большое значение.

Однако Сун Чжаоцзинь спокойно объяснил: «Это все бухгалтерские книги и документы дома. Вам не о чем беспокоиться. Если вам это покажется обременительным, Си Чао готов помочь».

Брови Фан Линьюаня невольно нахмурились.

«Это ключи от сокровищницы дома», — продолжил Сун Чжаоцзинь.

«Старшая невестка!» — не удержался и перебил ее Фан Линьюань.

Оба сидящих повернулись и посмотрели на него.

На лице его старшей сестры отразилось недоумение, а Чжао Чу, стоявший рядом с ней, молча повернул голову, его спокойные, глубокие глаза выражали вопрос, словно зверь, скрывающийся в темноте и ожидающий возможности нанести удар.

Как будто любое его малейшее движение могло бы разорвать ему трахею.

Рука Фан Линьюаня слегка шевельнулась.

Он не мог многого сказать, выдав лишь самую малость о Чжао Чу. Он не знал, насколько Чжао Чу влиял в столице и сколько шпионов тот подготовил.

Его старший брат погиб за них; он не мог так просто подвергнуть опасности свою старшую сестру и племянника.

...Даже если то, что передала его старшая сестра, содержало подробности всего маркиза.

Фан Линьюань поджал губы.

«...Он только что вошел, эти пустяки могут его смутить», — медленно произнес он через мгновение.

Бровь Чжао Чу дернулась, и легкая, едва заметная улыбка появилась на уголках его губ, когда он отвел взгляд.

«Домашний персонал простой, и всем управляет Си Чао, так что всё понятно и понятно», — заверил его Сун Чжаоцзинь. «Если возникнут какие-то сложности, Си Чао привык их решать. Не беспокойтесь».

Намек был ясен: доверить власть Чжао Чу, не обременяя его.

«Но...» — хотел возразить Фан Линьюань.

«Младший брат», — неодобрительно перебил его Сун Чжаоцзинь.

«Пожалуйста, говори, старшая невестка», — Фан Линьюань склонил голову.

«Ты всегда хотел жениться на принцессе, и теперь, когда твое желание исполнилось, ты должен хорошо к ней относиться», — подчеркнул Сун Чжаоцзинь.

"...Да."

«Но ты не должен бояться позволять ей трогать что угодно, держа её в таком уединении», — продолжил Сун Чжаоцзинь. «Муж и жена — одно целое, и вы двое можете обсуждать и решать всё вместе».

Фан Линьюань не мог выразить свое недовольство.

Он не мог сказать, что эта фальшивая принцесса была всего лишь лисицей, как и не мог сказать, что от этого человека зависели жизни сирот и вдов.

Подняв глаза, он увидел Чжао Чу, который сидел, опустив голову и не двигаясь с места, его длинные ресницы были похожи на порхающих бабочек со сложенными крыльями — изображение сорванного им высокогорного цветка.

Однако виновник происшествия сидел и наблюдал за пожаром с другой стороны.

Фан Линьюань стиснул зубы и смог произнести лишь четыре слова.

«...Я знаю, что я был неправ».

С тех пор, как он принял командование и отправился на войну, он ни разу не потерпел поражения, никогда не признавал поражения, но сегодня он поднял белый флаг.

А перед ним человекоподобный лис одержал полную победу, легкая улыбка на его губах была подобна клинку, перерезавшему горло врага.

«Старшая невестка, не волнуйтесь, я сделаю то, что должен», — сказал лис, слегка улыбнувшись и взяв бухгалтерские книги и деревянный ящик.

*

Они вернулись, не сказав ни слова, пока не достигли ворот внутреннего двора павильона Фу Гуан.

В этот момент перед двором собралась шумная толпа, слуги носили большие и маленькие предметы внутрь и наружу, что было очень оживленно .

Увидев возвращение этих двоих, слуга Фан Линьюаня, Янь Тин, улыбнулся и поприветствовал их, сказав: «Господин и Госпожа вернулись! Павильон Хуайюй во дворе Госпожи почти готов. Если Господин и Госпожа захотят что-то добавить, я немедленно пришлю кого-нибудь, чтобы позаботиться об этом».

Следуя его указанию, Фан Линьюань обернулся.

Рядом с павильоном Фу Гуан находился великолепный и просторный двор, в котором находилось изящное и элегантное здание. На нём уже висела табличка с надписью «Павильон Хуайюй».

Два двора были разделены стеной, но из-за прекрасного сада между ними построить сплошную стену не удалось. По ней протекал искусственный ручей, едва разделяя два двора. В остальном два двора были практически неразличимы.

Разумеется, Фан Линьюань всё это тщательно организовал, чтобы они могли быть вместе и днём, и ночью. Даже слово «хуайюй» он выбрал из классических произведений, что означает «талантливый, но не вычурный».

Но теперь, увидев этот изысканный и великолепный двор, Фан Линьюань не смог выдавить из себя улыбку.

Янь Тин продолжал болтать: «Господин, есть ли еще что-нибудь, что вас не устраивает?»

Фан Линьюань был недоволен ручьём. Он мрачно подумал: «Почему бы не перерыть этот ручей в канаву Хуанхэ, чтобы они больше никогда не увиделись?»

Он ничего не сказал, но Чжао Чу, стоявший рядом с ним, легко ответил: «Всё хорошо. Ты молодец».

Услышав это, Янь Тин ещё больше разгорячился, восхваляя: «Госпожа, вы не представляете, сколько труда вложил мой господин в этот двор! Только посмотрите на эти несколько яблонь Западного особняка перед двором. Мой господин услышал, что они вам понравились, и специально прислал кого-то из Сучжоу, чтобы собрать их…»

«Заткнись», — рявкнул Фан Линьюань.

Ян Тин в недоумении замолчал и коснулся губ.

Он не понимал, почему Фан Линьюань был так расстроен. Он увидел, как Чжао Чу мягко улыбнулся, а его взгляд скользнул мимо него и упал на Фан Линьюаня.

Ян Тин вдруг понял.

О, Господин спасает лицо. Ему приходится притворяться жёстким и решительным перед своей возлюбленной, опасаясь, что она сочтёт его слишком мягкосердечным.

К счастью, дама все понимает.

Раньше он считал эту женщину холодной и недоброй, слишком благородной, чтобы Господин мог до неё достучаться. Женившись на ней, Господин просто нарывался на неприятности. Но теперь он увидел, что женщина была невероятно понимающей!

Янь Тин усмехнулся и замолчал, отступив, чтобы продолжить отдавать распоряжения слугам.

Тем временем Чжао Чу взглянул на Фан Линьюаня и легкомысленно сказал: «Ты был очень внимателен».

Фан Линьюань обернулся и увидел любопытный взгляд Чжао Чу.

Даже когда он улыбался, эти глаза оставались холодными как лед, поистине достойными демона-змеи.

Он поджал губы и, на мгновение застыв, сказал: «Это ещё ничего. А вот насчёт старшей невестки. Она искренне заботится о тебе. Ты не должен её подвести».

Их взгляды встретились, выражение его лица было серьезным, но легкая улыбка Чжао Чу осталась неизменной.

О, этот взгляд был как нож.

За одну ночь этот молодой генерал научился угрожать ему между рядами.

Чжао Чу понял, что Фан Линьюань предупреждает его не трогать старшую невестку. И это было нормально. Он не собирался соперничать с родственниками.

Он поднял брови, выражая лёгкую нежность, и небрежно сказал: «Старшая невестка надеется, что мы сможем жить в гармонии. Я понимаю».

«Гармонично с чем?» — спина Фан Линьюаня содрогнулась.

Не говоря ни слова, он взглянул на Чжао Чу, который оставался невозмутимым, притворяясь глухонемым, и он больше не стал спорить с ним.

« Достаточно, чтобы ты знал это в своем сердце », — сказал он и повернулся, чтобы уйти.

Но прежде чем он успел сделать шаг, он услышал, как Чжао Чу зовет его сзади и неторопливо спрашивает: «Ну что, муж придет сегодня вечером в павильон Хуайюй на ужин?»

Снова ?!

Фан Линьюань повернул голову и недоверчиво посмотрел на Чжао Чу.

Двое взрослых мужчин должны ли они встречаться друг с другом каждый день и каждую ночь?

Его взгляд был устремлен на Чжао Чу.

Но Чжао Чу сохранял спокойствие, стоя с легкой улыбкой на лице, словно статуя демона под ярким солнечным светом.

Расслабленное выражение лица и улыбающиеся глаза под пятнистым солнечным светом словно были написаны масляными красками на холодной глине.

Эту глиняную статую никто не хотел сдвинуть с места.

--

Автору есть что сказать:

Возвращаясь ко двору, Фан Линьюань услышал о чрезвычайно эффективном Храме Сватовства.

Он пошел туда, зажег благовония и загадал желание: «Надеюсь, моя возлюбленная тоже захочет быть со мной днем и ночью».

Сваха: Хорошо~ Это то, что ты сказал!

Глава 5 - Но это правда, что я всегда тебе нравился

Сказать ему что-либо еще было бы просто пустыми словами.

Он знал, что просьба Чжао Чу не имела целью обеспокоить его, а была лишь напоминанием и предостережением. Молодожёны не оставят жену одну на следующий день, если между ними что-то не произошло.

У Фан Линьюаня не было иного выбора, кроме как уйти.

Встретив улыбающийся, но в то же время предательский взгляд Чжао Чу, Фан Линьюань неохотно выдавил из себя натянутую улыбку и сказал: «Конечно, я пойду».

Чжао Чу кивнул с легкой улыбкой.

На мгновение их взгляды встретились, и они показались гармоничной парой.

Но Фан Линьюань молча отвел взгляд.

«Кто меня спасёт?» — подумал он бессильно.

Тем временем неподалеку несколько служанок, ставших свидетелями этой сцены во дворе, посмеивались и говорили: «Маркиз и его жена действительно очень любящие люди».

«Всё верно! Дама — это та, по которой маркиз тосковал день и ночь».

«Но почему мне кажется, что маркиз в последнее время редко улыбается?»

«Что ты знаешь? Это называется быть серьёзным. Теперь, когда маркиз женат, ему всё ещё нужно вести себя безрассудно, как мальчишка?»

«Это правда, женатые люди всегда разные».

Группа служанок болтала с улыбками, но ни одна из них не могла разобрать слова «спасите меня» на несколько напряженном выражении лица маркиза.

*

Павильон Хуайюй оставался оживленным до полудня, а затем постепенно приходил в порядок.

Сун Янь была няней, приехавшей из дворца, и самой высокопоставленной служанкой в павильоне Хуайюй. Приведя всё в порядок, она собрала всех служанок и прислугу во дворе, чтобы дать им наставления и правила.

Те, кто прислуживал принцессе, не могли быть такими ленивыми, как остальные. Никому не разрешалось входить в зал с мётлами, а тем, кто прислуживал в зале, не разрешалось заглядывать во внутренние покои. Тем более, что принцесса любила тишину, и, за исключением нескольких человек, сопровождавших её из дворца, никому больше не разрешалось входить в её спальню. Даже если кто-то задерживался у окна, его тут же продавали.

В спальне было тихо.

За окном росло несколько банановых деревьев, покрытых тонким слоем снега. За банановыми деревьями росло несколько ярусов цветущих деревьев, уже в полном цвету, их ветви отбрасывали косые тени. Неподалеку находился широкий пруд, питаемый проточной водой, по берегам которого, словно зелёная стена, возвышались ивы, покрытые снегом.

Чжао Чу сидел в одиночестве у окна, сняв шпильки из волос, и спокойно курил благовония.

«Ситуация в особняке маркиза Аньпина полностью расследована. Ваше Высочество, можете быть спокойны», — раздался в тихой комнате грубый голос.

У Синхай опустился на колени недалеко от вышитой ширмы, склонив голову.

«Хм», — ответил Чжао Чу, всё ещё не отрывая взгляда от курильницы из красного сандалового дерева. «Вы нашли дворцовых шпионов?»

«Их трое», — сообщил ему У Синхай.

Чжао Чу усмехнулся: «Это как раз то самое число».

«Ваше Высочество, будьте уверены, эти трое не проявили никаких подозрений по отношению к вам. Теперь, когда особняк маркиза Аньпина полностью под нашим контролем, даже если они будут отправлять сообщения, им придётся действовать через нас».

«Ты молодец», — легкомысленно поздравил Чжао Чу.

«Министр Восточного депо Ши внес большой вклад», — подчеркнул У Синхай.

( NT: Dōng Chǎng 东厂; Eastern Depot, тайное полицейское агентство династии Мин )

«Теперь, когда он может прочно занять положение инспектора, он, естественно, знает, кому должен служить», — медленно произнес Чжао Чу, откладывая медную палочку благовония.

«А как же дворец?» — спросил он.

«Императрица готовится к свадьбе Шестой принцессы, и всё идёт нормально», — объяснил У Синхай. «Особняк Доу отправил два послания ко двору, и я не осмелился действовать без разрешения. Я оставил их на туалетном столике Вашего Высочества».

Все это соответствовало ожиданиям Чжао Чу.

Шестая принцесса, рождённая нынешней императрицей Цзян Хунлянь, занимала престижное положение. Императрица также была очень обеспокоена замужеством своей сестры, уже подыскивая подходящего мужа для неё последней осенью, во время императорского экзамена.

Однако во дворце царили строгие правила, и многочисленные императорские цензоры следили за каждым их шагом. Будучи императрицей, она не могла обойти Пятую принцессу, которая только что закончила траур, чтобы первой найти мужа для своей сестры.

Поэтому в течение последних двух месяцев Цзян Хунлянь уделял пристальное внимание своим брачным делам, что также стало одной из причин, по которой Чжао Чу пришлось как можно скорее покинуть дворец.

И еще одна причина...

«Как идут дела на Восточном складе?» — спросил Чжао Чу.

«Расследование всё ещё ведётся. Министр Ши заявил, что новости будут отправлены в особняк маркиза в течение нескольких дней», — сказал У Синхай.

Чжао Чу кивнул: «Можете быть уверены, смерть У Шунде не была напрасной».

У Синхай низко поклонился Чжао Чу: «Это его благословение — иметь возможность служить Вашему Высочеству».

«Ладно, вставай», — Чжао Чу зажёг благовоние, и воздух наполнился ароматом агарового дерева. Однако на самом деле Чжао Чу смешал его с какими-то специями из Южных морей, которые сохранялись на предметах семь-восемь дней.

На письмах, которыми он обменивался с Восточным депо, не было никаких опознавательных знаков, только этот ладан, и это был единственный способ идентифицировать его письма.

У Синхай встал.

«Если больше ничего не нужно, можешь идти. Я оставлю ответ на благовонии завтра, и вы можете попросить кого-нибудь его доставить», — приказал Чжао Чу.

"Да."

«Кроме того, за пятнадцать минут до ужина идите в павильон Фу Гуан ( н. э.: fú guāng , светлое счастье) и пригласите Фан Линьюаня».

У Синхай на мгновение замолчал.

Чжао Чу посмотрел на него: «Что случилось?»

«Ваше Высочество, честно говоря, ваш план абсолютно надежен, если не считать этого человека, который весьма переменчив», — заметил У Синхай, медленно поднимая голову.

«Ваше Высочество, было бы лучше устранить его как можно скорее, чтобы избежать будущих неприятностей».

В его мутных глазах мерцало ледяное намерение убийства.

Чжао Чу молчал, просто наблюдая, как дым благовоний поднимается в солнечном свете, словно туго скрученная сеть в воздухе.

Через мгновение он заговорил слабым голосом.

«Нет нужды говорить больше, у меня свои планы», — сказал он.

*

За пятнадцать минут до ужина У Синхай немедленно пригласил Фан Линьюаня в павильон Хуайюй ( н. э. хуайюй :  сердце нефрита ) .

Главный зал павильона Хуайюй уже был заставлен едой. Лещ на пару, тушеное мясо с карасями из озера Тай ( по-китайски: карп среднего размера ), жареный гусь из Юньлиня, а также блюдо из рассыпчатого тофу с сосновыми грибами, ароматное и лёгкое, которое больше всего понравилось Фан Линьюаню.

Когда Фан Линьюань вошел в комнату, Чжао Чу сидел за столом и наблюдал, как служанки расставляют блюда.

Увидев вошедшего Фан Линьюаня, он встал с лёгкой улыбкой и жестом пригласил Фан Линьюаня сесть. «Маркиз прибыл».

Фан Линьюань сел за стол и услышал, как Чжао Чу сказал рядом с собой: «Сегодняшние блюда приготовил дворцовый повар. Интересно, придутся ли они по вкусу маркизу?»

Тёплый свет ламп в комнате отражался на лице Чжао Чу, создавая лёгкий ореол. На мгновение даже его обычно холодный тон слегка смягчился.

Но Фан Линьюань ясно видел в его черных глазах, освещенных светом, холодный расчет и оценку каждого его движения и выражения.

«Мадам приложила усилия», — он отвел взгляд.

Чжао Чу улыбнулся и сел рядом с ним.

«Ладно, теперь вы все можете идти», — приказал Чжао Чу служанкам рядом с ним. «Я обслужу маркиза».

Слуги в особняке маркиза Аньпина обычно были неторопливы, но под пристальным взглядом Чжао Чу они стали дисциплинированными и послушными. Поклонившись им обоим, они молча удалились.

Фан Линьюань внезапно почувствовал себя так, будто он находится во дворце.

Увидев это, Янь Тин, стоявший позади него, взглянул на Фан Линьюаня, спрашивая его мнения.

Фан Линьюань взглянул на Чжао Чу и кивнул: «Можешь идти».

А У Синхай, ожидавший снаружи, закрыл дверь только после того, как Янь Тин ушел.

В просторном зале теперь находились только они двое.

«Хочешь что-то сказать?» — спросил Фан Линьюань, когда вокруг никого не было.

Но Чжао Чу, как всегда спокойный, подал ему тарелку грибного супа.

«Маркиз, попробуйте вот это», — фальшивый женский голос внезапно исчез, сменившись прежним холодным и равнодушным тоном. В сочетании с тонкими руками, подающими суп, казалось, что мужчина примиряется с Фан Линьюанем.

Фан Линьюань вздрогнул.

«...Ты о чём-то думаешь?» Он с опаской посмотрел на Чжао Чу.

Чжао Чу на мгновение замолчал, затем усмехнулся, отодвинул тарелку с супом и сделал глоток сам.

«Просто привыкаю», — легкомысленно объяснил он.

Когда горячий суп попал ему в горло, Чжао Чу довольно закрыл глаза, словно сытая змея. «Просто кто-то наблюдает, и это меня беспокоит. Но, маркиз, вам не о чем беспокоиться».

Фан Линьюань молча взял палочки для еды и начал есть безвкусные блюда на столе.

Они вдвоем ели молча, пока Чжао Чу не доел свою тарелку супа, не отложил палочки и не начал медленно говорить.

«Действительно, есть о чём поговорить», — сказал он. «Если бы сегодня утром ваша невестка не была слепой, вы бы точно вызвали подозрения».

«В особняке больше никого нет, можете быть уверены», — подтвердил Фан Линьюань.

Но Чжао Чу покачал головой: «Послезавтра нам придётся вернуться во дворец, и всё будет не так просто, как сегодня».

«Ты хочешь, чтобы я проводил тебя обратно во дворец?» — удивился Фан Линьюань.

Чжао Чу небрежно поднял брови. «Приготовься».

«Разве я обещал вернуться с тобой?» — возразил Фан Линьюань.

«Но твоя глубокая привязанность ко мне искренна», — заявил Чжао Чу как нечто само собой разумеющееся.

«Кто такой ласковый...» Фан Линьюань содрогнулся всем телом.

Если бы он только знал, что влюбляется в такого вероломного человека... Если бы он только вместо этого с честью погиб на перевале Юймэнь!

Он не мог заставить себя произнести слова «глубокая привязанность». Сквозь стиснутые зубы он пробормотал: «Не могли бы вы, пожалуйста, перестать об этом говорить?»

Но Чжао Чу равнодушно пожал плечами, не понимая, что его расстроило.

«Итак, тебе нужно всё хорошенько обдумать. Я могу найти доказательства, которые убедят Императора в том, что я тебя разгневал, но…»

«Но тогда вы не пощадите всю мою семью», — холодно перебил его Фан Линьюань.

Чжао Чу одобрительно кивнул.

«Хочешь попробовать другую тактику?» — спросил его Фан Линьюань.

«Тактика не имеет значения, старая она или новая, она должна быть эффективной», — ответил Чжао Чу.

"Ты..."

«Это тебе следует как можно раньше найти новый объект привязанности, чтобы избежать множества неприятностей», — спокойно напомнил ему Чжао Чу, подняв глаза на Фан Линьюаня и мягко напомнив ему об этом.

Фан Линьюань: «…»

Этот человек был не только безжалостно расчётлив, но и крайне злобен. Найдя уязвимое место, он не раз угрожал ему, тыкая в него пальцем.

Чувствуя себя сбитым с толку, Фан Линьюань долго не мог заставить себя заговорить.

«Хорошо, я буду действовать вместе с вами. Через несколько дней я вернусь на границу. Я не буду возвращаться в столицу без необходимости. Вас это не побеспокоит. Как только ваш план сработает, мы расстанемся, и больше никаких отношений между нами не будет».

В этот момент он глубоко вздохнул, пристально посмотрел на Чжао Чу и яростно произнес:

«Но если ты ещё раз упомянешь о глупостях, которые я для тебя совершил, то, даже если мне придётся пожертвовать своей жизнью, я уничтожу всё вместе с тобой».

Ах, его глаза покраснели от гнева.

Он просто любезно посоветовал другому человеку поскорее избавиться от бремени любви, но чем-то разозлил его.

Глядя на холодное и угрожающее выражение лица Фан Линьюаня, Чжао Чу не только не почувствовал недовольства, но в глубине души ощутил немного живого веселья.

Это было похоже на порыв ветра, проносящийся над заснеженными ледниками, поднимая лишь снежинки. Издалека это казалось лёгкой вуалью, плывущей надо льдом после долгих лет холода.

Брови Чжао Чу слегка дернулись, а уголки его рта слегка приподнялись.

--

Автору есть что сказать:

Чжао Чу: Я такой хороший человек, что учу его, как добиться успеха, не вовлекаясь в эмоции.

Кто знает, будет ли это в будущем «жена, женушка» ~

Глава 6 - Брат, иногда не жениться на ком-то может быть и не так уж плохо.

Чжао Чу редко показывал хоть намёк на искреннее веселье.

Однако эта полуулыбка-полунасмешка, по мнению Фан Линьюаня, была откровенной насмешкой.

«Ты...» Лицо Фан Линьюаня слегка изменилось.

Но Чжао Чу заговорил первым и прервал его.

«Обещаю тебе, — сказал он. — Пока ты делаешь то, что должен, твоей семье, твоему клану не о чем беспокоиться».

Фан Линьюань услышал это, но не поверил.

«Ты строил планы больше десяти лет; твои амбиции, должно быть, немалые. Если ты даже себя защитить не можешь, то это уже большая удача, что не погубил всю мою семью», — пробормотал он.

Эти слова прозвучали ново для ушей Чжао Чу.

Он действовал решительно и тщательно, и все, кого он вовлекал в свои интриги, были ему всецело преданы. Даже те, кого он принуждал, не осмеливались проявить неуважение.

Это был первый раз, когда кто-то осмелился задать ему столь прямой вопрос.

Это был также первый раз, когда кто-то задал ему прямой вопрос, поскольку он так мало знал о себе, за исключением своей настоящей личности, которая была практически чистым листом.

Но Чжао Чу никогда не любил тратить слова на объяснения. Услышав слова Фан Линьюаня, он лишь лениво улыбнулся, словно без усилий заманивая кого-то в ловушку, словно питон.

«Так что лучше помолитесь за мой успех, чтобы вам не пришлось хоронить всю свою семью после моей неудачи», — сказал он и добавил медленным, размеренным тоном, глядя в обиженные глаза Фан Линьюаня: «В конце концов, как пара, мы должны быть едины в своих усилиях».

*

В ту ночь Фан Линьюань почти не спал во внешней комнате и ушел рано утром следующего дня.

На рассвете третьего дня он аккуратно ждал у ворот особняка.

Даже во дворце существовал обычай возвращаться через три дня, чтобы принцесса могла снова прийти во дворец к императору и вдовствующей императрице. Чтобы продемонстрировать глубокую связь между мужем и женой и поблагодарить императора за брак, супруг обычно сопровождал принцессу во дворец.

От резиденции маркиза Аньпина до дворца нужно было ехать в карете тридцать минут. В короткие зимние дни и длинные ночи светало только-только, и фонари в руках стражников освещали снег по пути.

«Почему маркиз ждёт здесь?» — спросил кучер, когда Фан Линьюань отошёл в сторону, потирая руки от холодного ветра. «Так холодно, почему бы не подождать внутри?»

Если не здесь, то в павильоне Хуайюй. Вместо того, чтобы встретиться с Чжао Чу, Фан Линьюань предпочёл застыть здесь.

Накинув поверх официальной мантии норковую шубу, он невозмутимо ответил: «Нет необходимости».

Кучер понимающе кивнул и похвалил: «Маркиз силен и внимателен к своей жене».

Фан Линьюань натянуто поднял бровь и небрежно ответил: «Это правда?»

Кучер, естественно, ответил: «Конечно! Если маркиз не ждёт внутри, значит, он переживает о том, что его жена может испытывать дискомфорт, переодеваясь!»

Говоря это, он с восхищением посмотрел на Фан Линьюаня, и Фан Линьюань сразу понял смысл его взгляда:

Вдумчиво, даже учитывая такие детали!

Фан Линьюань выдавил улыбку и сказал: «Да».

Пока они разговаривали, сзади послышались шаги. Фан Линьюань обернулся и увидел нескольких слуг с фонарями в руках, а также группу служанок, сопровождавших Чжао Чу.

Сегодня Чжао Чу был одет в длинное дворцовое платье, украшенное короной из жемчуга, а его волосы были заколоты двумя золотыми шпильками в виде феникса, инкрустированными жемчугом, который сиял в свете фонаря.

Более ослепительным, чем жемчуг, было потрясающее лицо Чжао Чу, хотя и бесстрастное, его красота не поддается описанию.

Их взгляды на мгновение встретились, и Фан Линьюань почувствовал себя неловко, но в глазах Чжао Чу он увидел намек на угрозу.

Фан Линьюань попытался избежать его взгляда, но застыл на месте, увидев зловещий взгляд Чжао Чу.

Когда Чжао Чу приблизился, Фан Линьюань постепенно выдавил из себя слегка натянутую, но вежливую улыбку.

Подойдя к Фан Линьюаню, Чжао Чу слегка поклонился, и Фан Линьюань воспользовался возможностью помочь ему сесть в экипаж.

«Будьте осторожны, моя госпожа», — сказал Фан Линьюань, опустив глаза.

В свете свечей и снега пара выглядела так, будто сошла с картины.

«Это было похоже на игру с куклой на сцене», — с горечью подумал Фан Линьюань, опустив глаза.

С его навыками Чжао Чу сесть в экипаж не составляло труда. Неужели ему действительно нужно было ему помогать? Он небрежно подтолкнул Чжао Чу, помог ему сесть в экипаж, а сам быстро сел с другой стороны.

Видя, что он избегает встречи, Чжао Чу слабо улыбнулся и отвел взгляд.

Карета медленно двигалась, сопровождаемая служанками, и направлялась к великолепному дворцу в конце дороги.

*

Когда карета остановилась у ворот Кайян ( н. э. ворота Дзета, Дзета — звезда в созвездии Большой Медведицы, теперь официально называемая Мицар ), небо за окном уже было ярким.

Дворцовые чиновники уже ждали у ворот. Увидев, что карета остановилась, они поспешили вперёд, улыбаясь: «Ваша светлость, маркиз Аньпин, и принцесса, пожалуйста. Его Величество сейчас находится в зале Циннин ( по-китайски: Зал мирного спокойствия ) и специально прислал нас приветствовать принцессу».

Взмахом руки евнух вышел вперед, приподнял занавеску и поставил небольшую скамеечку, чтобы они могли сойти.

Первым из повозки вышел Фан Линьюань.

Он был одет в императорский халат Цилиня, отороченный собольим мехом, и грязно-золотые узоры Цилиня на его темно-красном халате ярко сияли на солнце. Когда он вышел из кареты, его плащ слегка развевался, поднимая снег с земли.

(NT: цилинь,麒麟, мифическое китайское животное, у него голова, похожая на дракона, с  рогами , глазами с густыми ресницами, гривой, которая всегда развевается вверх, и бородой. Символизирует удачу и процветание)

Незаметно для себя он протянул руку и схватил тонкую руку, тянувшуюся из кареты.

При поддержке Фан Линьюаня Чжао Чу вышел из повозки.

Дворцовый чиновник улыбнулся и взглянул на переплетённые руки. С почтительным поклоном он сказал: «Прошло много дней с тех пор, как я видел принцессу в последний раз. Её Высочество теперь выглядит ещё лучше». Он усмехнулся.

Чжао Чу просто отвел взгляд, не ответив.

Фан Линьюань взглянул на выражения лиц этих двоих и догадался о большей части ситуации.

Чжао Чу был известен своей отчуждённостью во дворце, даже приближённые императора не осмеливались быть с ним невежливыми. Фан Линьюань узнал в этом дворцовом чиновнике по фамилии Хуан одного из приближенных императора. В этот момент на его лице отразилось знакомое выражение, он уже привык к равнодушию Чжао Чу.

«Благодарю вас, мастер Хуан, за то, что вы нас сопровождаете», — сказал Фан Линьюань от имени Чжао Чу.

Хуан, дворцовый чиновник, улыбнулся, услышав это. Ведя их во дворец, он с улыбкой сказал: «Для меня большая честь служить маркизу и принцессе. Его Величество беспокоился о принцессе. Видя сегодня такую привязанность между принцессой и маркизом, Его Величество может быть спокоен».

«Император добр», — ответил Фан Линьюань. «Когда я недавно вошёл во дворец, я дважды слышал, как Его Величество кашлял. Должно быть, это из-за зимней холода. Ему уже лучше?»

«Пожалуйста, будьте спокойны, маркиз. Его Величество думает только о государственных делах и порой пренебрегает собственным здоровьем...»

Пока они весело беседовали, Чжао Чу, идущий рядом с ними, не мог не оглядеться по сторонам с ноткой удивления.

Нынешнее сдержанное и тактичное поведение Фан Линьюаня было несколько неожиданным даже для Чжао Чу. Даже когда он только что помогал ему, его выражение лица и манеры были мягкими и корректными, не выдавая никаких подсказок даже такому старому лису, как Хуан Вэй.

Чжао Чу слегка опустил глаза, а его длинные густые ресницы легко скрыли его изучающий взгляд.

В этот момент он, опустив взгляд, заметил руку, которая была рядом с ним и спрятана под собольей шубой.

Она неудобно свернулась калачиком, извиваясь и вертелась, как девушка, испачкавшая платье, испытывая раздражение и смущение.

Это была та самая рука, которая держала его еще совсем недавно.

Чжао Чу опустил глаза, а его губы слегка изогнулись.

Он всё ещё не может контролировать свои эмоции. В голове мелькают ленивые мысли.

Фан Линьюань беседовал с Хуан Вэем всю дорогу, проходя через широкую площадь перед дворцовыми воротами и направляясь к залу Циннин .

В этот момент молодой человек в элегантной одежде в сопровождении нескольких слуг направлялся к дворцовым воротам со стороны Зала Вэньхихуа ( НВ: Литературный цветок ) и заметил их приближение.

Молодой человек слегка замер, даже шаги его замедлились.

Чжао Чу поднял глаза и увидел фигуру.

Цюй Хуацзюнь, второй сын министра обрядов.

Чжао Чу едва заметно нахмурился, его взгляд выражал нескрываемое раздражение.

Этот человек был чтецом-компаньоном принца Чжао Цзинь с самого детства, его избрали для посещения дворца еще в юном возрасте, он был одним из приближенных, выросших вместе с принцем Чжао Цзинь.

С детства они с принцем Чжао Цзинь не ладили, и этот юноша часто находил поводы его беспокоить, а Цюй Хуацзюнь служил ему сообщником. С возрастом юноша перестал открыто затевать ссоры, но взгляд его становился всё более презрительным.

Пять лет назад Цюй Хуацзюнь загнал его в угол в Императорском саду после банкета.

«У тебя есть ещё год до совершеннолетия, а потом я попрошу отца умолять императора позволить мне жениться на тебе». Он преградил путь Чжао Чу, высоко подняв голову, с гордым и торжествующим видом.

Чжао Чу нахмурился, но прежде чем он успел заговорить, услышал, как молодой человек продолжил: «Не волнуйся, я не буду против, если ты слишком высокая или если твоя мать — свергнутая императрица. Но я не люблю слишком холодных женщин. Отныне тебе следует научиться быть кроткой и послушной».

В этот момент Чжао Чу взглянул на него с презрением и отошел.

Проходя мимо, Чжао Чу намеренно задел его, отчего тот упал на ближайшую клумбу, покрытую снегом.

Но неожиданно с тех пор этот молодой человек начал к нему постоянно приставать, даже принимая его отвращение за застенчивость.

Только после смерти матери и добровольного соблюдения траура в течение трех лет Цюй Хуацзюнь наконец успокоился.

Встретив его прямой взгляд, Чжао Чу почувствовал приступ тошноты и опустил глаза.

Рядом с собой Фан Линьюань также увидел фигуру.

Находясь на границе с самого начала, он не узнал многих дворян в столице, и, естественно, он не узнал и эту далекую фигуру.

Однако взгляд, направленный на него, казался каким-то обиженным и возмущенным, как у человека, затаившего обиду.

В следующий момент этот человек повернулся и, не обращая внимания на стоявших позади него служителей, направился к ним.

«Мастер Цюй». Человек подошёл, и Хуан Вэй, улыбаясь, поприветствовал его. «Мастер Цюй, вы сегодня снова здесь, чтобы сопровождать Его Высочество Третьего принца на учёбу?»

Однако Цюй Хуацзюнь молчал, пристально глядя на Фан Линьюаня.

Фамилия... кажется, у министра обрядов была фамилия Цюй.

Прежде чем Фан Линьюань успел что-либо сказать, стоявший перед ним мужчина пристально посмотрел на него с ухмылкой: «Маркиз Аньпин вернулся с победой, будучи пожалован Его Величеством в жены. Улицы полны рассказов о вашем романе с принцессой. Это поистине наполняет нас всех завистью!»

Фан Линьюань был ошеломлен.

Улицы? Тот факт, что он женился, действительно стал притчей во языцех?

«Что они говорят?» — нервно спросил он.

Если они действительно распространят слухи о том, что они — пара божественных возлюбленных, то в тот день, когда личность Чжао Чу будет раскрыта, он, Фан Линьюань, будет совершенно унижен!

Однако Цюй Хуацзюнь не ответил ему, а посмотрел на него с еще большей обидой.

Этот парень, с военным прошлым, всё ещё ведёт себя так высокомерно? Он явно хвастается передо мной тем, что женат на принцессе!

Цюй Хуацзюнь быстро взглянул на Чжао Чу.

Ваше Высочество, разве вы не видите? Этот человек подлец и совершенно не подходит вам в супруги!

Однако прекрасные, холодные и отстраненные глаза принцессы были спокойно устремлены на воина.

Лотос, который он не мог сорвать с вершины горы в течение многих лет, попал в чьи-то руки.

Цюй Хуацзюнь был готов скрежетать зубами.

И Фан Линьюань, не получив ответа, вдруг пришел в себя.

Увидев полный обиды взгляд Цюй Хуацзюня, направленный на Чжао Чу, Фан Линьюань внезапно понял.

Так это из-за Чжао Чу. Неудивительно, что он смотрит на меня так, будто хочет меня съесть.

В глазах Фан Линьюаня мелькнуло сочувствие.

Брат, иногда не жениться на ком-то может быть и не так уж плохо.

Если бы ты действительно вышел за него замуж, тебе могло бы быть еще больнее, чем сегодня.

--

Автору есть что сказать:

Фан Линьюань: Не приноси домой белый лунный свет. Надеюсь, ты никогда не поймёшь эту фразу [Разбитое сердце]

Глава 7 - Казалось, что... кроме как стать героем и спасти красавицу, другого выбора не было.

Цюй Хуацзюнь быстро почувствовал жалость в глазах Фан Линьюаня.

Он был так зол, что едва мог дышать.

Как может существовать такой человек, который пользуется ситуацией и при этом продолжает вести себя невинно? Даже эти лицемеры из Юшитая, полные преданности и праведности, не ведут себя так же нагло, как он. Он просто хитрый злодей!

( NT: yù shǐ tái 御史台, императорская цензура, ответственная за контроль за поведением правительственных чиновников и сообщение императору о любых проступках или коррупции )

Он долго смотрел на Фан Линьюаня, и слова, вырывавшиеся у него изо рта, выдавливались сквозь зубы.

Да, теперь об этом поют даже рыночные люди. Говорят, что маркиз Аньпин, некогда потрясший Северо-Запад и заслуживший титул генерала, страстно влюблён в принцессу Хуэйнин. Он предпочёл бы отказаться от своего официального положения и титулов в Золотом Дворце ( н.в.: Императорский Двор ), отречься от власти и богатства и настоял на женитьбе на ней. Теперь, когда его желание сбылось, пара гармонична, как пара музыкальных инструментов.

Фан Линьюань ощутил горечь во рту, слушая это, и когда он повернулся, чтобы посмотреть на Чжао Чуна, то увидел, что тот снова опустил глаза.

Словно почувствовав его взгляд, Чжао Чун поднял глаза и спокойно и безмятежно встретил его взгляд.

Как будто он не был еще одним главным героем этого слуха.

Этот человек, вероятно, никогда не чувствует стыда или смущения.

После мгновения зрительного контакта Фан Линьюань растерялся и молча отвел взгляд.

Но этот, казалось бы, ласковый взгляд глубоко ранил глаза Цюй Хуацзюня.

«Почему, маркиз, при таком-то везении вам всё ещё нужны другие, чтобы вам подсказывали?» — усмехнулся он.

Услышав это, Фан Линьюань посмотрел на Цюй Хуацзюня, его взгляд был спокоен, как стоячая вода.

«Тебе так повезло», — подумал он.

Однако этот непроницаемо-спокойный взгляд, упавший на глаза Цюй Хуацзюня, был воспринят просто как провокация без всякого страха.

«Фан Линьюань, ты действительно думаешь, что я не осмелюсь прикоснуться к тебе?»

Находившиеся рядом с ним служители и стражники уговорили Цюй Хуацзюня уйти.

*

Даже уходя, они всё ещё слышали, как его слуги давали ему советы, говоря, что когда маркизу Аньпину было двенадцать лет, он умел натягивать трёхстоуновый лук, а в четырнадцать голыми руками убил белого тигра, воспитанного тюркским наследным принцем, – определённо нехороший человек. Даже если бы их остановила стража, молодой господин мог бы не одержать верх, если бы они вступили в схватку.

Тут же последовал раздраженный и повышенный голос Цюй Хуацзюня: «Что, неужели он так ужасен только потому, что он умеет сражаться!»

Находившиеся рядом люди снова поспешили его уговорить.

Фан Линьюань слышал их разговор издалека.

Инцидент с убийством белого тигра действительно произошёл. Но это произошло, когда он повёл лёгкую кавалерию в засаду на шатер тюркского правителя, и по совпадению воины выпустили тигра погреться на солнце, а он застрелил его одной стрелой и принёс в качестве трофея для подношения императору.

Как эта история вернулась в столицу и превратилась в историю о том, как он голыми руками убил тигра? Если бы кто-то следовал этому пути, не превратился бы его роман с Чжао Чу в легенду о Лян Чжу, где они превратились в бабочек и улетели вместе? (1)

Лицо Фан Линьюаня стало немного некрасивым.

Некоторое время некоторые из них хранили молчание, пока не достигли передней части зала Циннин.

Хуан Вэй повел их двоих вверх по ступеням в зал, где император и императрица уже восседали на золотом троне.

Дворцовые служанки и евнухи стояли по обе стороны, почтительно склонив головы. Солнечный свет, льющийся сквозь высокие окна, проникал сквозь золотые занавеси, придавая всему помещению золотистый оттенок. Два золотых зверя торжественно стояли по обе стороны императорского трона, и из их пастей клубился дым, наполняя зал.

«Ваши слуги, выражайте почтение Вашему Величеству и Императрице, желая Вашему Величеству десять тысяч лет, а Императрице — тысячу лет».

Фан Линьюань и Чжао Чу преклонили колени перед залом, выразили свое почтение, а когда они поднялись, с высокой трибуны раздался улыбающийся голос императора Хунъю: «Пожалуйста, вставайте быстро. Люди, занимайте места».

Тут же подошли дворцовые служители и проводили их к местам сбоку.

Как только Фан Линьюань сел, он поднял голову.

Император Хунъю восседал на драконьем троне на высокой платформе, облаченный в золотистое драконье одеяние с широкими рукавами. На вид ему было не больше пятидесяти лет. Хотя черты его лица не были выдающимися, он обладал величественной осанкой, свойственной императору, правившему долгие годы. Однако его брови и взгляд всегда были мягкими и добрыми, и придворные восхваляли его доброту и праведность.

Но, несмотря на свою доброту, он обладал и своей собственной жесткостью.

Взойдя на престол, он не только реорганизовал систему императорских экзаменов и набрал талантливых людей из простого народа, но и, чтобы избежать вмешательства со стороны императорских родственников, создал прецедент отбора женщин из простого народа во дворец в качестве наложниц. С годами атмосфера при дворе очистилась, и из нынешнего двора вышло много честных и порядочных министров.

А женщина рядом с ним, Цзян Хунлуань, была первой императрицей из простолюдинок династии Дасюань. ( NT: вымышленные династия и императорские персонажи )

Она происходила из знатной семьи в Хуайнане, обладала мягким и кротким характером и правила с большой добротой. У неё была внешность кроткой и миролюбивой женщины из страны Воды. Когда она смотрела на него и Чжао Чу, её взгляд был нежным и довольным.

«Вам двоим трудно приехать во дворец так рано. Его Величество всегда волнуется, всё время думает, что Хуэйнин не покидала дворец больше десяти лет и, должно быть, у неё много забот», — сказала она с улыбкой. «Ваше Величество, видите, разве я не говорила раньше? Маркиз Аньпин — хорошая партия для Хуэйнин и позаботится о ней».

Император Хунъю кивнул в знак согласия, улыбнувшись: «Верно, Хуэйнин выглядит немного круглее».

Фан Линьюань не мог не повернуть голову и не посмотреть на Чжао Чу.

Черты лица этого человека были от природы острыми, и лишь тщательный уход мог скрыть их излишнюю резкость. Но даже при этом, на первый взгляд, он обладал невероятно агрессивной и холодной красотой. Где же хоть какая-то округлость?

... Кроме того, император все еще не знал, что его дочь на самом деле сын.

Будучи правителем страны, даже не зная, будет ли у него ребенок мальчиком или девочкой, Фан Линьюань внезапно почувствовал некоторую симпатию к императору Хунъю.

Он не осмелился показать ни капли расслабленности на лице, слегка задержав взгляд на лице Чжао Чу, прежде чем улыбнуться и отвернуться, вставая, чтобы поклониться императору Хунъю: «Всё это благодаря снисходительности Вашего Величества, что я здесь сегодня. Если я не позабочусь о принцессе и заставлю Ваше Величество волноваться, мне будет трудно оправдаться».

Фан Линьюань чувствовал, что никогда в жизни не лгал так много. Он смог сделать это заявление, лишь склонив голову в знак уважения.

«Пожалуйста, садитесь. Когда семья собирается для беседы, мне неприятно постоянно вставать и кланяться», — улыбнулся император Хунъю.

Он расслабил брови и глаза, выглядя очень довольным.

Фан Линьюань вздохнул с облегчением.

Цзян Хунлуань тоже улыбнулся рядом с ним: «Верно. Но у Хуэйнин всегда сильный характер, так что, маркиз Аньпин, вам придётся больше заботиться о ней».

«Естественно, — скрупулезно сформулировал Фан Линьюань. — Принцесса невинна и прямодушна, и я дорожу ею, как сокровищем».

Он никогда в жизни не сдавал императорских экзаменов, а слышал только, что эти ученые обливались холодным потом, когда представляли свои докладные записки в суде.

Теперь, похоже, они не преувеличивали.

Произнести несколько слов было ещё более неприятно, чем убить. К счастью, услышав его ответ, император, казалось, был очень удовлетворён. Он повернулся к Чжао Чу и сказал: «Хуйнин, теперь, когда ты вышла замуж, тебе следует научиться служить мужу и уважать старших».

Голос затих, и в зале наступила тишина.

Чжао Чу сидел в кресле, держа в руках горячий чай, и медленно пил его, словно не слышал слов императора.

Император Хунъю нахмурился, его лицо выражало недовольство. По выражению лица Цзян Хунлуаня, стоявшего рядом с ним, было очевидно, что Чжао Чу уже не в первый раз игнорирует императора.

«Хуйнин», — Цзян Хунлуань тревожно перевёл взгляд с одного на другого, пытаясь выступить посредником. «Твой отец учит тебя, заботясь о муже».

Чжао Чу неторопливо поставил чашку обратно на стол.

Продолжает вести себя так, как будто не слышит.

Фан Линьюань посмотрел на него с некоторым удивлением.

По сравнению с императором Чжао Чу обычно считался чрезвычайно вежливым, даже несколько приветливым.

Он собирался что-то сказать, когда услышал резкий звук со стороны сиденья. Это был недовольный звук, с которым император Хунъю поставил чашку на ларец с драконом.

Присутствующие при дворе слуги тут же опустились на колени.

«Я с тобой говорю, ты что, глухой?» — сердито воскликнул император Хунъю.

Но Чжао Чу даже не поднял глаз, продолжая сидеть и говоря: «Я слышала».

Легкий как перышко, он выглядел совершенно равнодушным перед лицом редкого грозового гнева императора Хунъю.

Цзян Хунлуань поспешно встал.

«Забудьте об этом, Ваше Величество», — протянула она руку, нежно поглаживая императора Хунъю по руке, утешая его. «Хуйнин уже выросла и не любит много разговаривать со старшими. Хуалуань и Чжижоу в дальнем зале. Почему бы не позволить Хуйнин навестить сестёр?»

Хуалуань и Чжижоу – титулы, присвоенные Четвёртой принцессе Чжао Яо и Шестой принцессе Чжао Пэй при нынешнем дворе. Услышав это, император Хунъю глубоко вздохнул, немного смягчив свой гнев, и раздражённо махнул рукой.

Цзян Хунлуань посмотрела на Чжао Чу, и на её лице появилась мягкая улыбка. «Хуйнин, иди скорее. Чжижоу сказала, что скучала по тебе несколько дней назад».

Но Чжао Чу даже не взглянул на нее.

Когда дворцовые слуги подошли, чтобы пригласить гостей, Чжао Чу встал и бросил взгляд на Фан Линьюаня.

Фан Линьюань тоже смотрел прямо на него.

После спокойного взгляда Чжао Чу отвел глаза и ушел, не сказав ни слова.

Даже отойдя далеко, Цзян Хунлуань продолжал мягко утешать императора Хунъю. Император Хунъю взял чашку, выпил половину одним глотком и почувствовал себя лучше.

«Интересно, где она научилась такому скверному характеру», — сказал император Хунъю.

«Хуйнин пошла в мать. Ваше Величество, вы добры, пожалуйста, будьте к ней более терпимы», — умолял Цзян Хунлуань.

Взгляд императора Хунъю слегка смягчился.

Фан Линьюань встал и произнёс: «Ваше Величество гневается. Принцесса была со мной очень любезна во время своего пребывания в моём поместье и проявила большое уважение к своей старшей невестке. Возможно, она просто не умеет подбирать слова».

«Можете сесть», — велел император Хунъю. «Вам не нужно говорить за неё».

Фан Линьюань склонил голову.

«Вижу вас сегодня, но есть ещё одно дело, — продолжил император Хунъю. — С перевала Юймэнь пришло письмо с вопросом о вашем возвращении».

Выражение лица Фан Линьюаня на мгновение изменилось, и он почувствовал внутренний восторг.

Первоначально он вернулся ко двору в прошлом месяце, чтобы отчитаться перед дворцом, намереваясь вернуться после отчёта. Однако после получения награды от императора и женитьбы на Чжао Чу он задержался в столице до сих пор.

Слова императора означали, что он может вернуться к пограничному перевалу!

Он с нетерпением поднял голову, собираясь ответить, но увидел, как император вздохнул и сказал: «Дела на перевале Юймэнь сложные, но вы с Хуэйнином всё-таки молодожёны. Я не могу разлучить вас и заставить провести медовый месяц порознь».

Разве ты не можешь? Конечно, можешь! Пожалуйста, поторопись и разними нас!

Фан Линьюань чуть не опустился на колени, умоляя вынести указ.

Он поднялся со своего места, сдержав выражение лица, и торжественно произнес: «Я был предан принцессе много лет, и теперь, когда я заслужил милость Вашего Величества и женился на принцессе, я не хочу разлучаться с ней».

Однако прошёл всего месяц с тех пор, как Лунси вернулся к династии Дасюань. Граница нестабильна, и варвары-разбойники следят за нами. Всякий раз, когда я думаю о запустении городов Лунси, раздавленных тюркскими копытами, я беспокоюсь ни днём, ни ночью и не смею предаваться романтическим чувствам.

С этими словами Фан Линьюань низко поклонился императору Хунъю.

«Пожалуйста, позвольте мне как можно скорее вернуться на перевал Юймэнь, чтобы оказать сопротивление туркам!»

На лице императора Хунъю отразилось какое-то волнение, и он обменялся взглядом с Цзян Хунлуанем.

Через мгновение император Хунъю вздохнул.

«Как для меня, так и для Дасюаня большая удача, что вы здесь», — сказал он.

«Этот скромный человек не осмелится», — Фан Линьюань почувствовал себя немного смущенным его похвалой.

«Хорошо», — сказал император Хунъю, поднимая руку. «На перевале Юймэнь нет способного командира, и это меня беспокоит. Однако есть ещё одно дело, которое я прошу вас решить. Как только вы с этим разберётесь, вы сможете вернуться на перевал Юймэнь».

«Пожалуйста, продолжайте, Ваше Величество», — поспешно сказал Фан Линьюань.

«Посланник от турок, прибывший для переговоров о прекращении огня и торговле, уже в пути. Говорят, это тюркский наследный принц Нарен Темучин». Выражение лица императора Хунъю стало серьёзным.

Нарен Темучин был владельцем белого тигра Фан Линьюаня, застреленного много лет назад.

С тех пор Фан Линьюань много раз сражался с ним и хорошо знал, насколько он грозен. В прошлом году, когда он повёл свои войска к перевалу Юймэнь, именно Нарен Тэмуджин возглавил оборону. Он более трёх месяцев сопротивлялся осаде Фан Линьюаня, пока наконец не был разгромлен.

«Говорят, что этот человек груб и деспотичен, он нехорош. Министерство ритуалов готовилось принять посланника, но многое неясно, и они несколько раз обращались ко мне за инструкциями. Я подумал, что, поскольку вы много раз сражались с ним, вы должны хоть немного понимать его. Я хочу, чтобы вы помогли в этом деле, а после заключения контракта вы сможете вернуться на перевал Юймэнь», — объяснил император Хунъю.

После того, как Фан Линьюань захватил перевал Юймэнь, турки отправили послов для переговоров о мире. Согласно договорённости между сторонами, тюркский посол должен был прибыть в столицу более чем через месяц.

Нарен Темучин всегда был трудным человеком, и при обсуждении контракта неизбежно возникли сложности.

Вспомнив пустынный и холодный перевал Юймэнь, которым он покинет свой город, Фан Линьюань на мгновение забыл о своей беде.

«Этот скромный человек подчинится приказам Вашего Величества и не обманет Вашего доверия», — склонил он голову.

Император Хунъю удовлетворенно кивнул.

В этот момент пришёл императорский слуга и доложил: «Ваше Величество, Сан Чжисинь просит аудиенции в кабинете».

Император Хунъю хмыкнул и махнул рукой, отпуская слугу.

«Ну, раз ты согласился, я могу быть спокоен. Уже поздно, так что иди в задний зал и встреться с Хуэйнином», — сказал император Хунъю.

Ладно, ради людей на границе я потерплю Чжао Чу еще некоторое время.

Фан Линьюань вздохнул про себя и согласился. Поклонившись и проводив императора и императрицу, он вышел вперёд и проводил императорского слугу в дальний зал.

Но как только он подошел к двери зала, он услышал изнутри резкий и раздражительный голос.

«Принцесса, у которой даже нет собственного дворца, выйдя замуж за члена чужой семьи и став женой, ходящей по домам ( в переводе с латинского: присоединяясь к дому мужа, она должна выполнять традиционные роли и обязанности жены и невестки ). Это ты, Чжао Чу, не так ли?»

Фан Линьюань замер на месте.

Судя по звукам, внутри спорили несколько принцесс.

«Хватит ли у вас наглости вернуться во дворец и отдать дань уважения отцу-императору? Это просто смешно!» — настаивал голос.

Фан Линьюань не хотел вмешиваться в эту суматоху.

Не колеблясь, он остановился и собирался повернуться.

Тот, кто хотел разобраться с беспорядком, оставленным Чжао Чу, мог действовать сам; он не хотел вмешиваться в эту суматоху.

Но когда он уже собирался двинуться дальше, он услышал голос дворцового служителя, громко объявившего: «Маркиз Аньпин прибыл».

Дверь в задний зал без малейшего колебания открылась перед Фан Линьюанем.

Подняв глаза, Фан Линьюань увидел внутри большого зала трех женщин в великолепных нарядах.

Та, что была одета пышнее всех, стояла надменно, явно нарываясь на неприятности. Другая, в штатском, сидела в стороне, прижимая к губам платок, с явно насмешливым видом.

А Чжао Чу сидел среди них, опустив глаза, с равнодушным выражением лица, словно почитаемая статуя.

Окружавшие их слуги и дворцовые служанки выражали разные эмоции, но все без исключения хранили молчание, и никто из них не вмешивался.

Когда дверь открылась, все в зале, с их благоухающими волосами и развевающимися головами, подняли головы и обратили взоры на Фан Линьюаня, стоявшего в дверях.

На мгновение он стал центром всеобщего внимания.

Сердце Фан Линьюаня похолодело под их пристальным взглядом.

Казалось... кроме как стать героем и спасти красавицу, другого выбора не было.

--

Автору есть что сказать:

Чжао Чу: В конце концов, есть и второй вариант.

Фан Линьюань: Что?

Чжао Чу: Ты можешь просто оставить меня и пойти один.

Фан Линьюань: Это логично... но почему ты ухмыляешься!!

Глава 8 - Царапины были слишком заметны Чжао Чу

Двери зала распахнул дворцовый служитель.

За пределами зала, под ясным голубым небом, белый снег отражался от стеклянных крыш дворца. Длинные и величественные ступени из белого ханьского нефрита тянулись вниз. Перед величественными, величественными дверями дворца все взгляды обратились к молодому принцу.

Лорд Аньпин, которого турки называли «Янло нефрита» ( яньлоо, н. э.阎罗) — в китайской мифологии король ада, который судит мертвых и поддерживает порядок в подземном мире. Здесь это имя означает человека с внушительной наружностью или аурой власти ), получил от императора титул генерала.

Он стоял там, возвышаясь во весь рост, окруженный свитой, по обеим сторонам которой выстроились служители, и даже позолоченные изразцы позади него потеряли свой блеск.

Мифические мотивы цилиня, вышитые на его одеянии, подчёркивали его высокую и стройную фигуру. Спускающийся вниз лисьий мех подчёркивал его врожденное благородство. Его внушительная осанка и черты лица были точеными, словно нефрит, а обсидиановые глаза блистали лёгким взглядом, пленяя души своим присутствием.

Даже в столице, где в позолоченном имперском городе процветали богатые и могущественные, он сиял так же ослепительно, как звезда, подвешенная в небе.

Та, что ещё несколько мгновений назад высокомерно вещала, замолчала, а та, что прикрывала рот платком, постепенно опустила его. Их прежде безмятежные и улыбчивые выражения теперь казались несколько уродливыми.

Четвертая принцесса Чжао Яо долгое время не одобряла принцессу Чжао Чу.

Поскольку потомство императора было немногочисленным, а старшая принцесса была намного старше, а второй принц рано скончался, оставшиеся братья и сестры росли вместе. Мать третьего принца происходила из знатного рода, а шестая принцесса обладала самым лучшим характером, что очень нравилось Чжао Яо. Только Чжао Чу был чудаком.

Ну, что хорошего может быть от такой женщины?

С юных лет мать говорила ей, что свергнутая императрица Доу была ведьмой.

Говорили, что даже в юности она не соблюдала нормы женственности. Будучи дочерью высокопоставленного министра, она переоделась мужчиной, чтобы принять участие в императорском экзамене. После того, как она получила высшие награды, её истинная личность раскрылась, и она получила прозвище «Выдающаяся учёная с вышитыми руками».

Как такая женщина могла занимать официальную должность? Даже вход в экзаменационный зал был тяжким преступлением против приличия.

Благодаря доброте бывшего императора она вышла замуж за тогдашнего наследного принца, их отца.

Они и представить себе не могли, что она станет причиной беспорядков в Восточном дворце ( в древнем Китае это был дворец, где жили наследные принцы) и прибегнет к жестоким методам, причинив немало страданий гарему.

Она всегда была хитрой и дотошной в своих действиях, избегая доказательств своей вины. Лишь после восшествия Его Величества на престол и рождения Чжао Чу, этого урода, три года спустя, её лишили должности и отправили в холодный дворец ( по-новому: место, где жили низложенные супруги и наложницы ) за то, что она стала причиной смерти матери третьего принца, госпожи Цингуй, и её нерождённого ребёнка.

Первоначально радостное событие было омрачено тем, что Чжао Чу, это дурное семя, остался позади.

Чжао Чу с юных лет имела поразительное сходство с императрицей Доу: прекрасная, как фея, но высокая, с глазами, которые смотрели зловеще, как у разноцветной ядовитой змеи.

Третий принц её ненавидел, а шестая принцесса часто подвергалась её издевательствам. Чжао Яо, с детства отличавшаяся мстительностью, не могла выносить, когда эта хулиганка свободно разгуливала по дворцу.

Итак, последние двенадцать лет она топтала эту змею ногами.

До тех пор, пока два года назад император не выбрал ей зятя. Хотя этот зять происходил из знатного рода и был красив, по сути он был посредственной вышитой подушкой ( НВ: красивой, но ни на что не годной ). Он занимал бесполезное положение при дворе, будучи не только послушным, но и бесполезным.

Однако утешением было то, что ведьма, императрица Доу, умерла, и Чжао Чу горевала, оставленная императором в забвении и оставшаяся старой девой.

Но неожиданно Чжао Чу, которой было почти двадцать лет, увлеклась победоносным правителем Аньпином, что заставило ее вернуться на истинный путь.

Чжао Яо никогда раньше не видела правителя Аньпина, только слышала, что когда он въезжал в столицу верхом на коне, улицы опустели, так как горожане пришли увидеть его, и с тех пор о его героическом поведении говорили бесконечно.

Чжао Яо подумала, что эти простолюдины никогда не видели мира.

Но сегодня она увидела его и наконец поняла, что слухи не преувеличены.

Ее зубы были готовы раскрошиться.

...Какая удача выпала Чжао Чу, этому дурному семени!

*

Когда Фан Линьюань обвел взглядом толпу, его взгляд наконец остановился на бесстрастном лице Чжао Чу.

Находясь посреди бури, в этот момент он казался равнодушным и невозмутимым.

Поскольку в зале находились всего три принцессы, Фан Линьюань, хотя и никогда не видел остальных двух, смог их приблизительно узнать.

Принцесса Чжао Яо, вероятно, та, что стоит здесь, славилась своим живым и общительным характером. Другая, по слухам, была образованной, кроткой и доброй – принцесса Чжао Пэй.

Ему не место в комнате, полной спорящих знатных дам.

Может быть, ему стоит сделать вид, что он ничего не слышал? После того, как он отдаст дань уважения и увезёт Чжао Чу, притвориться невежественным — это, возможно, поможет ему дойти до цели.

Фан Линьюань мысленно показал себе большой палец вверх.

Но прежде чем он успел поднять руку для приветствия, особенно нетерпеливая Четвертая принцесса холодно усмехнулась и резко обратилась к нему: «Господин Аньпин, какое совпадение! Вы действительно хотите присоединиться к пустой болтовне наших сестер?»

Фан Линьюань почувствовал себя необъяснимо задетым ее замечанием, и его попытка смягчить ситуацию застряла у него в горле.

Похоже, эта принцесса не была склонна мирно уладить ситуацию.

Фан Линьюань повернулся и посмотрела на нее.

Это имело смысл. Теперь он был мужем Чжао Чу и тем, кто активно добивался её руки, что, естественно, связывало его с ней.

Он внутренне вздохнул, смирившись со своей участью.

«У меня нет таких намерений, — ответил он. — Уже поздно, и я здесь лишь для того, чтобы проводить Пятую принцессу из дворца».

Но принцесса Чжао Яо, стоявшая перед ним, выглядела все более недовольной.

Правитель Аньпин был поистине красив. Особенно когда его взгляд встречался с её взглядом, он был холоден и равнодушен, но его чистые брови и глаза излучали сияющий блеск, словно божественное оружие, готовое развеять зло.

Чжао Яо разозлился ещё больше: «Всё ещё оправдываешься? Разве это место для тебя – быть в окружении женщин?»

«Если бы меня здесь не было, дворцовые служители остановили бы меня по приказу Его Величества», — возразил Фан Линьюань.

«Господин Аньпин действительно красноречив, — саркастически усмехнулся Чжао Яо. — Ты пытаешься заступиться за Чжао Чу?»

Почему они заставляли кого-то поддерживать Чжао Чу? Фан Линьюань был в шоке.

Когда разговор достиг этой точки, Фан Линьюань больше не мог притворяться равнодушным.

«Принцесса, ваш вопрос подразумевает, что вы осознаете свой недавний неблагоразумный поступок», — сказал он.

"Что ты имеешь в виду?"

«Указ о браке был издан Его Величеством, и Пятая принцесса также вступила в моё маркизство Аньпин по этому указу. Если у Четвёртой принцессы есть какие-либо возражения, она может обратиться с ними к Его Величеству, вместо того чтобы критиковать заботу Его Величества о своих верных подданных», — сказал Фан Линьюань.

Но Чжао Яо, похоже, нашла что-то забавное.

«Забота?» — усмехнулась она, насмешливо глядя на Фан Линьюаня. «Откуда ты знаешь, проявляет ли отец заботу о тебе или просто пытается избавиться от этого дикого семени?»

...Дикое семье?

Даже если Чжао Яо не отличалась интеллектом, это не тот термин, который можно было бы легкомысленно использовать, чтобы кого-то оскорбить, верно?

Фан Линьюань был удивлен и заметил, что окружавшие его дворцовые служители изменили выражение лиц, как будто Чжао Яо не оскорбила кого-то, а раскрыла какую-то запретную императорскую тайну.

...А? Он что, подслушал что-то, чего не должен был слышать?

Фан Линьюань открыл рот, застигнутый врасплох.

В этот момент Чжао Чу, стоявший рядом с ним, молча поднялся на ноги.

Он посмотрел на Фан Линьюаня, выражение его лица было спокойным, как будто оскорбление не было адресовано ему.

Он небрежно произнес: «Пойдем».

Чжао Яо тут же повернула голову и посмотрела прямо на него.

«Куда уходишь? Чжао Чу, если ты чувствуешь себя виноватой...»

«Четвёртая сестра», — в этот момент её прервал нежный и ясный голос.

Фан Линьюань обернулся и увидел, что молчавшая принцесса Чжао Пэй встает.

С нежной улыбкой на лице она имела поразительное сходство с Цзян Хунлуанем.

Она посмотрела прямо на Фан Линьюань, без обычной женской уклончивости или застенчивости, открыто кивнув в знак поддержки.

«Оставь это, Четвёртая сестра, господин Аньпин всё ещё здесь», — тихо сказала она, подходя к Чжао Чу. «Пятая сестра, не принимай близко к сердцу, Четвёртая сестра просто пошутила…»

Говоря это, она протянула руку и взяла Чжао Чу за руку.

Но прежде чем Чжао Пэй успела прикоснуться к ней, Чжао Чу подняла ее запястье, умело уклоняясь от нее.

В следующее мгновение Чжао Пэй воскликнула, когда она упала назад под его силой и тяжело приземлилась на жесткий стул.

Дворцовая прислуга вокруг них впала в хаос.

Фан Линьюань был ошеломлен.

Он всё ясно видел! Чжао Чу даже не коснулся её, но она двигалась так, словно всё было заранее спланировано, с такой плавностью и естественностью в движениях, что даже падение казалось удивительно лёгким!

Как могла хрупкая женщина, неспособная поднять руку или нести плечи, так точно контролировать свое тело?

Фан Линьюань был крайне удивлен.

В следующее мгновение он услышал сердитый голос Чжао Яо: «Чжао Чу, что ты делаешь!»

...Она подлила масла в огонь таким идеально выполненным движением.

Испугавшись, Фан Линьюань наблюдал, как разъяренная Чжао Яо подняла юбку и бросилась вперед, занося руку, чтобы ударить Чжао Чу по лицу.

Фан Линьюань был ошеломлен.

Чжао Чу был таким упрямым человеком, что если бы Чжао Яо почувствовал что-то неладное по одной лишь пощечине, то все его маркизаты понесли бы ответственность за обман императора!

У него не было времени на раздумья. Он быстро шагнул вперёд и потянул Чжао Чуо за собой.

В тот же момент рука Чжао Яо тяжело опустилась.

Фан Линьюань успел лишь откинуть голову. Чжао Яо не ударила его, но её ногти едва задели его шею.

В шее ощущалась легкая боль.

Окружающие ахнули.

Фан Линьюань запоздало поднял руку и коснулся шеи.

Он был поцарапан.

За годы сражений на поле боя он столкнулся со всевозможными опасностями, но царапина от ногтя ничего для него не значила.

Он вздохнул с облегчением.

Слава богу. Если бы он видел, как Чжао Чуо ударили, и царапина оказалась на лице Чжао Чу, это было бы сложно объяснить.

И, к счастью, он инстинктивно не поднял руку, чтобы остановить её. Она была знатной дамой императорской семьи, да и он, будучи крупным мужчиной, не мог себе позволить физический контакт.

Фан Линьюань считал, что ему повезло благодаря его исключительной реакции.

Он и не подозревал, что кожа у него от природы светлая, а кожа на шее ещё более нежная. Хотя три царапины были неглубокими, они заметно выделялись на его белой коже.

А красноватые следы, выглядевшие жалко, были слишком заметны Чжао Чу.

--

Автору есть что сказать:

Фан Линьюань: Идеальная реакция! Я слишком крут [стреляет в сердце]

Чжао Чуо: ...

Фан Линьюань подумал: «Почему он так на меня смотрит? Неужели он тоже считает меня крутым?»

Глава 9 - Прикосновение стрекозы, скользящей по поверхности воды.

«Ты... ты...»

Чжао Яо мгновенно растерялась, даже Чжао Пэй, упавшая со стула и молча наблюдавшая за происходящим, была ошеломлена.

С другой стороны, Фан Линьюань чувствовал себя в некоторой степени счастливым.

Чтобы закрыть рот этой принцессе, любившей затевать неприятности, стоило потерпеть этот небольшой дискомфорт.

Когда он уже собирался извиниться и покинуть это место сплетен, на его плечо внезапно опустилась чья-то рука.

Он слегка повернул голову и увидел позади себя Чжао Чу, который отталкивал его и стоял перед ним.

Оглянувшись через вышитое плечо, Фан Линьюань заметил, как Чжао Яо едва заметно отступила назад.

«Что... Что тебе нужно?» — в её голосе прозвучала нотка строгости.

Чжао Чу, опустив глаза, холодно посмотрел на нее.

«Полагаю, ты уже достигла того возраста, когда мне не следует напоминать тебе о том, чего не следует говорить или делать», — сказал он.

Чжао Яо была ошеломлена, воспоминания мгновенно нахлынули на нее.

Выражение ее лица стало крайне неприятным.

Когда ей было двенадцать, она сказала, что брошенная родная мать Чжао Чу была отвратительной, и она даже заставила Чжао Чу признаться в этом, пригрозив заставить ее сорвать самый высокий цветок сливы в Императорском саду.

Несмотря на упрямство Чжао Чу, которая скорее залезла бы на дерево, чтобы сорвать цветы, чем произнесла бы слово, она почувствовала разочарование и растоптала цветы, а затем прогнала Чжао Чу.

Перед уходом Чжао Чу тихо сказал ей: «Некоторые слова следует произносить осторожно».

Ей было всё равно. Но на следующий день она по непонятной причине отделилась от дворцовых служанок и была заперта в пещере в углу Императорского сада. Она оставалась там до следующего утра, когда Император послал людей перевернуть весь Императорский сад вверх дном. Только чтобы найти её почти без сознания от холода.

Она плакала, жалуясь матери, что это сделала Чжао Чу, этот маленькая негодница. Но мать ответила, что этот маленькая негодница весь день пролежала в постели во дворце и ни разу не вышла.

Она плакала и требовала, чтобы император провел тщательное расследование, но он стал еще более нетерпеливым, даже запретил ей выходить из комнаты, пока она все еще больна, и попросил ее успокоиться.

«Ты... ты признаешься в этом, не так ли?» Чжао Яо пришла в себя и посмотрела на Чжао Чу широко раскрытыми глазами.

Но Чжао Чу лишь холодно взглянул на нее.

«Ты сама это сказала! Ты же призналась, что сделала это, не так ли?» Вспомнив ту тёмную, холодную ночь в пещере, Чжао Яо задрожала всем телом, не сводя глаз с Чжао Чу.

Но Чжао Чу просто поднял Фан Линьюаня одной рукой и ушел, не сказав ни слова.

Чжао Яо смотрела, как они бок о бок выходят из зала. Хотя один был мужчиной, а другая – женщиной, они были одного роста, но в их внешности не было ничего странного. Напротив, они казались идеальной парой.

Она посмотрела на них с негодованием, точно так же, как в тот день, когда ее спасли из пещеры, полная глубокой ненависти, но не смея сделать шаг вперед.

Лишь когда дверь зала снова закрылась и наступила тишина, Чжао Яо внезапно схватила чашку со стола и с силой бросила ее на пол.

«Я расскажу императору!» — воскликнула она.

*

В экипаже холодный взгляд Чжао Чу отвелся от раны на шее Фан Линьюаня.

Он никогда не планировал позволять Фан Линьюаню что-либо делать для него.

Он выбрал Фан Линьюаня, потому что среди его многочисленных поклонников у него было самое простое происхождение. Когда ему нужно было скрыться от посторонних глаз с помощью брачных связей, Фан Линьюань оказался лучшим выбором.

Даже если его вынудят принять его план, он не позволит другой стороне пострадать. А от Фан Линьюаня ему требовалось лишь одно: держать рот на замке.

В его требованиях никогда не было требования, чтобы Фан Линьюань терпел вред ради него.

Чжао Чу молчал, мысленно успокаивая себя.

Что касается глупой Чжао Яо, то она не могла даже приблизиться к нему, если бы он этого не хотел, но Фан Линьюань настоял на том, чтобы принять удар на себя, явно действуя самостоятельно.

Но даже при этом его взгляд неудержимо метнулся снова.

Три свежие царапины, неглубокие, начали постепенно затягиваться. Но необычно белая, тонкая шея, обёрнутая неизвестно каким песком с границы, казалось, не пострадала от ветра и совсем не загорела.

Что делает рану особенно заметной.

Чжао Чу нахмурился.

Словно кусок шелка, разорванный на части и выдернутый за нить, эта нить случайно зацепилась за струну в его сердце.

Чжао Чу никогда раньше не сталкивался с такой защитой, поэтому он подумал, что проблема кроется в ненужных действиях Фан Линьюаня.

Как и в день свадьбы, он настоял на том, чтобы вести себя как слепой, и сам вел всю дорогу.

Думая об этом, Чжао Чу неосознанно сжал руку, лежавшую на его колене, как будто его плоть и кожа инстинктивно искали мягкость, которую он ощутил, когда его схватили сегодня.

Однако Чжао Чу не обратил на это внимания, думая, что это всего лишь его нетерпение из-за вмешательства Фан Линьюаня.

Его взгляд снова метнулся к ране на шее Фан Линьюаня, сам того не осознавая.

На этот раз он встретился взглядом с Фан Линьюанем.

Фан Линьюань оглядел его с ног до головы, выражение его лица было озадаченным, но настороженным.

Чжао Чу остановился, а затем увидел Фан Линьюаня с настороженным выражением лица, который спросил: «Почему ты все время смотришь на меня?»

*

Частые взгляды Чжао Чу тревожили сердце Фан Линьюаня.

Боль в шее длилась лишь мгновение, и он быстро забыл о ней. Он чувствовал, что взгляд Чжао Чу был каким-то странным: иногда он смотрел на него без всякого выражения, иногда вообще не говорил, всё было очень странно.

Фан Линьюань не мог не высказаться.

Неожиданно Чжао Чу холодно взглянул на него, а затем отвел взгляд.

«Это ничего», — легкомысленно сказал он.

Чего он, в конце концов, хочет? Почему он не может просто высказаться?

Фан Линьюань на мгновение замолчал.

Он мог лишь быстро вспомнить все, что он только что видел и слышал.

Внезапно ему в голову пришла какая-то мысль, и сердце его екнуло.

Может быть, дело в словах Чжао Яо, назвавшего его «диким семенем»?

Судя по настороженному выражению лиц дворцовых слуг, Чжао Яо, должно быть, произнес слова не случайно. Но чистота королевской крови – это не шутки. Если бы в родословной Чжао Чу были хоть какие-то нечистоты, он бы до сегодняшнего дня не смог так открыто жить во дворце.

Но...

Действительно, родительская родословная всегда имеет глубокие корни, и мало кто останется равнодушным, услышав такие слова.

Вспомнив нерешительность Чжао Чу, Фан Линьюань на мгновение замялся, а затем неохотно заговорил, чтобы утешить его.

«Вам не нужно принимать слова Чжао Яо близко к сердцу», — сказал он.

«Хмм?» Чжао Чу посмотрел на него, слегка приподняв брови, по-видимому, не понимая, что он имеет в виду.

«Вы очень похожи на Его Величество», — серьезно добавил Фан Линьюань.

Чжао Чу сразу понял, что имел в виду Фан Линьюань.

Думал ли он, что все еще расстроен тем, что ранее сказала Чжао Яо?

Если бы Фан Линьюань не упомянул об этом, он бы давно забыл об этом.

Слова Чжао Яо были правдой. Насколько он помнил, он часто слышал, как дворцовые слуги перешептывались об этом.

Они сообщили, что императрица Доу была беременна во время поездки императора с инспекцией. В то время они только что вступили на территорию Яньчжоу, и императрица Доу подала меморандум, в котором говорилось, что в Яньчжоу постоянно происходят разбойные нападения, и, чтобы обеспечить безопасность императора, она просила их сделать крюк.

Император не последовал ее совету, но при въезде в Яньчжоу императорскую карету захватили разбойники.

Однако похищена была именно императрица Доу.

Первоначально, после того как император отклонил предложение императрицы Доу, она тайно обменялась с императором экипажами, и он неохотно согласился, что позволило ему избежать сурового испытания.

Два дня спустя императорская гвардия освободила похищенную императрицу Доу. По возвращении во дворец у неё обнаружили признаки беременности.

Хотя в записях чётко указаны дни, когда императрица Доу сопровождала императора в его поездке и ночевала вместе, постепенно начали распространяться слухи: императрица Доу была похищена и провела два дня в одиночестве в убежище разбойников. Кто мог точно сказать, что произошло за эти два дня?

Его гордый и подозрительный отец, император, не мог игнорировать этот слух, даже несмотря на то, что его мать оказалась в логове разбойников, чтобы спасти ему жизнь.

С самого детства Чжао Чу перепробовал все способы проверки слухов о своем происхождении.

Когда ему было пять лет, его тайно отвели в тайную комнату, полную костей разбойников, ограбивших его мать. Евнухи притащили его туда и капали кровью на кости одну за другой, пока не убедились, что ни одна капля крови не проникла в кости, и отпустили.

Даже его мать не знала об этом.

С течением лет даже его отец прекратил испытания, и никто во дворце больше не поднимал эту тему.

Включая его, он больше не был тем ничтожеством, которое до смерти напугано горами костей в секретной комнате.

Только такие глупцы, как Чжао Яо, могли поднять этот вопрос и использовать его как оружие против него.

Однако, столкнувшись с обеспокоенным взглядом Фан Линьюаня, Чжао Чу впервые почувствовал, что эти бессмысленные слова были весьма интересными.

Утешал ли он его?

Чжао Чу, с которым впервые обошлись подобным образом, нашел это несколько необычным, и его взгляд не мог не задержаться на лице Фан Линьюаня.

Он и не подозревал, что чрезмерно красивые и очаровательные глаза, когда они осматривают других, всегда будут нести в себе нотку презрения и насмешки.

Он наблюдал, как успокаивающий взгляд Фан Линьюаня после мгновения замешательства с видимой скоростью исчез.

«...Забудьте, что я сказал».

Стиснув зубы, Фан Линьюань отвернулся и посмотрел в окно, не обращая на него внимания.

Когда Чжао Чу не мог понять, почему Фан Линьюань вдруг снова похолодел, эти три царапины снова появились в его поле зрения.

Когда Фан Линьюань повернул голову, недавно образовавшаяся корочка была слегка оторвана, и появилась крошечная капелька крови.

Чжао Чу невольно снова взглянул туда.

Он словно увидел нить, которая зацепила его сердце.

Как будто он мог просто протянуть руку и осторожно потянуть ее, и порванный шелк больше не имел бы с ним никакой связи.

Думая так, он инстинктивно поднял руку и вытер кровь кончиком пальца.

Легкое прикосновение, словно стрекоза скользит по поверхности воды.

Он словно промахнулся, не выдернув нить, а прикоснувшись к шелку, нежному и теплому.

Чжао Чу почувствовал некоторое сожаление, но не смог удержаться и покрутил кончиком пальца.

Фан Линьюань почти мгновенно вскочил из своего первоначального положения.

"Что ты делаешь!"

Он прикрыл шею одной рукой, со страхом глядя на Чжао Чу, и сделал большой шаг к другой стороне повозки.

Как будто то, что коснулось его шеи, было лезвием, предназначенным для убийства.

--

Автору есть что сказать:

Фан Линьюань: Что означает, если кто-то украдкой касается вашей шеи?

Друг: Ты им нравишься.

Фан Линьюань: А что, если это мужчина?

Друг: ...Ты нравишься мужчинам.

Глава 10 - Разве вы не хотите обеспечить хорошее будущее своей жене?

Чжао Чу коснулся его... Чжао Чу коснулся его шеи!

У Фан Линьюаня было такое чувство, будто он увидел привидение.

Он пристально посмотрел на Чжао Чу.

Стоявшая перед ним персона с копной волос, украшенная драгоценностями и жемчугом, одетая в роскошные наряды, скрывала отстраненное, но потрясающе красивое лицо, облик которого он когда-то восхищался.

Но он лучше, чем кто-либо другой, знал, что он мужчина, он мужчина!

Почему этот человек вдруг прикоснулся к нему?

Каждый волосок на его теле встал дыбом, его потрясенный взгляд почти допрашивал Чжао Чу.

Но Чжао Чу по-прежнему оставался равнодушным.

Он неторопливо поднял ресницы и взглянул на Фан Линьюаня.

«Там кровь», — он указал на свою шею.

Есть ли на самом деле?

Фан Линьюань скептически коснулся своей шеи, но когда он посмотрел вниз, его рука оказалась чистой.

Затем, когда он снова взглянул на Чжао Чу, Чжао Чу уже повернул голову, небрежно отодвигая шторы, чтобы посмотреть в окно.

Похоже, он был очень чувствительным.

Фан Линьюань сердито опустил руку.

Был ли он таким чувствительным? Мужчины могли стукаться кулаками, сцепляться руками, кататься в грязи и драться, даже угрожать отрубить друг другу головы ножами.

Но что это было за легкое, воздушное прикосновение к чьей-то шее?

Это было определенно странно, и это был Чжао Чу!

Лицо Фан Линьюаня посерело, он плотно поджал губы и слегка отстранился от Чжао Чу.

«Держи дистанцию», — мысленно увещевал он себя.

*

К счастью, после того дня у Фан Линьюаня появился достаточный повод держаться подальше от Чжао Чу.

Рано утром следующего дня он отправился в офис Хунлу ( по-китайски: административный офис, отвечавший за управление протокольными и церемониальными делами в древнем Китае ), чтобы заступить на службу.

В офисе Хунлу уже получили указ о назначении Фан Линьюаня для помощи в подготовке к визиту турка, но там не ожидали от него такого усердия. Когда Фан Линьюань прибыл в офис Хунлу, ответственный за это дело, Юй Тао, ещё не прибыл.

Фан Линьюань не возражал. Во всяком случае, он не боялся рано вставать. Половина причины, по которой он приходил в ямэнь, была связана с императорским приказом, а другая половина — с Чжао Чу.

Они были молодожёнами, и этот одноглазый евнух каждый день приходил его приглашать. Он не мог спать по ночам в мрачной и жуткой атмосфере павильона Хуайюй, так что ему пришлось отправиться в офис Хунлу, чтобы обрести тишину и покой.

Поэтому он попросил сотрудников офиса Хунлу отправить ему файлы, связанные с визитом турка, чтобы он мог сначала с ними ознакомиться.

Вскоре кто-то принес файлы, остановился у двери и постучал.

«Войдите», — Фан Линьюань поднял голову и замер.

Молодой человек с пшенично-белой кожей ухмыльнулся, обнажив ряд белых зубов. Его волосы, обычно собранные в хвост, были аккуратно завязаны под официальной шляпой, а в руках он держал папки, улыбаясь.

«Генерал!» — весело поприветствовал он.

«Чжо Фанъю?» — Фан Линьюань неожиданно встал и подошёл. — «Вы разве не из военного министерства?»

Это был тот самый наместник, который прибыл в столицу вместе с ним перед Новым годом. Его семья была из Юймэня, но из-за беспорядков они переехали в Хулао. Его отец раньше был под началом отца Фан Линьюаня.

Они выросли вместе и оба стали грозными генералами под командованием Фан Линьюаня. Чжо Фанъю искусно владел тяжёлым клинком и прославился на перевале Хулао.

В последний раз они виделись на свадебном банкете. Чжо Фанъю и его люди несколько раз произносили тосты за него.

«Меня сюда перевели. С прибытием турка в офис Хунлу требуется больше людей для обеспечения безопасности», — ответил Чжо Фанъю с улыбкой. «Но, генерал, вы же только что поженились, почему бы вам не взять ещё несколько дней отпуска?»

Фан Линьюань нерешительно посмотрел в его яркие глаза.

Они провели много долгих зимних ночей на границе, разговаривая с мечами и кинжалами в руках. Он знал, что у Чжо Фанъю была возлюбленная детства, которую он любил, а Чжо Фанъю знал о мимолетном лунном свете, которым он восхищался.

Но теперь у Чжо Фанъю было двое детей, и его лунный свет превратился в лису с оголенным хвостом.

Фан Линьюань открыл рот, чувствуя горечь, но не в силах говорить.

Через мгновение он сухо сказал: «Нарен Темучин уже отправился в путь. Переговоры с турками — не детская игра; мы не можем позволить себе задержек».

Чжо Фанъю посмотрел на него с восхищением. «Генерал...»

Фан Линьюань больше ничего не сказал. Он похлопал Чжо Фанъю по плечу и повернулся, чтобы посмотреть на документы.

Только после того, как он просмотрел половину документов, Ю Тао поспешно прибыл.

«Мне очень жаль, господин маркиз, меня задержали семейные дела. Пожалуйста, простите меня...» — объяснил Юй Тао, вытирая пот со лба.

Фан Линьюань махнул рукой и разложил перед собой документы.

Он прекрасно знал обычаи турок и характер Нарена Темучина. Он знал, где нужно было внести коррективы в церемонию, чтобы избежать подозрений, и как его можно было бы запугать.

Проработав лишь половину документов, он уже выявил несколько проблем и изложил их Ю Тао.

«Господин маркиз, вы так расторопны. Неудивительно, что вы с лёгкостью справились с тысячами турецких солдат!» — воскликнул Юй Тао, пытаясь польстить ему.

«Министр Юй перехваливает», — улыбнулся Фан Линьюань.

«Просто вы много работали, господин маркиз. Вы женаты всего несколько дней, а уже хлопочете на свободе», — Юй Тао почувствовал себя неловко. «Раз уж вы сделали пометки, позвольте мне заняться организацией, а вы можете отдохнуть дома, господин маркиз».

Император послал этого зятя надзирать и инспектировать. Он не мог позволить ему так много работать.

Он понимал принципы работы бюрократии.

Неожиданно, когда Фан Линьюань услышал это, выражение его лица слегка изменилось, и улыбка в уголках бровей мгновенно исчезла.

«Нет нужды», — холодно и решительно сказал он, словно уклоняясь от ядовитой змеи.

«А? Это...» Юй Тао, намеревавшийся выслужиться, опешил.

Но когда он снова взглянул на Фан Линьюаня, он почувствовал, как в его простом выражении лица прослеживается чувство праведности.

«Господин маркиз, вы действительно благородны!» — воскликнул он в восхищении.

Он и не подозревал, что Фан Линьюань, стоявший перед ним, чувствовал себя виноватым, прижимая кулак ко рту, пытаясь сдержать кашель.

Тем временем Чжо Фанъю, стоявший в стороне, тут же проявил выражение внезапного осознания.

Он подмигнул Фан Линьюаню.

Застигнутый врасплох его понимающим выражением, Фан Линьюань на мгновение опешил.

Что понял Чжо Фанъю, когда увидел на лице выражение «Я понял»? Догадался ли он, что Чжао Чу тоже мужчина?

Этого не может быть! С безупречным актёрским мастерством Чжао Чу, как Чжо Фанъю, с его однобоким умом, мог что-то понять? И всё же на его лице было написано понимание, словно он всё понимал. Что он знал?

Фан Линьюань невольно занервничал и, нахмурившись, бросил на Чжо Фанъю несколько вопросительных взглядов. Как только Юй Тао вышел, он поспешно спросил: «На что ты только что смотрел?»

Чжо Фанъю усмехнулся и похлопал его по спине. «Раньше ты не из тех, кто любит такие сложные дела. Министр Юй, может, и не понимает тебя, но я знаю, чем ты занимаешься».

Фан Линьюань посмотрел на него в недоумении. «Что?»

Чжо Фанъю посмотрел на него понимающе. «Теперь, когда ты женат, ты хочешь обеспечить своей жене хорошее будущее, верно? Понимаю».

Нервозность Фан Линьюаня застыла на его лице.

Но Чжо Фанъю, не замечая его неловкости, продолжил с улыбкой: «Но, генерал, с вашими достижениями и положением, да ещё и с вашей женой-принцессой, канцелярия Хунлу — не то место, где вам придётся рисковать жизнью. И этому мальчишке Нарену Тэмуджину не стоит вас бояться. С вашими способностями вы могли бы проводить больше времени с принцессой дома. В конце концов, вы молодожёны... Упс!»

Фан Линьюань не мог больше терпеть и пнул его, отчего тот споткнулся.

«Если ты продолжишь болтать, я отправлю тебя обратно на границу, где ты проведешь время с волками в пустыне», — строго предупредил он, указывая пальцем на Чжо Фанъю.

Чжо Фанъю был ошеломлен ударом ноги Фан Линьюаня.

Он оперся на экран и повернулся, с недоумением глядя на Фан Линьюаня.

Как этот генерал, теперь уже женатый, потерял чувство юмора?

*

Тем временем в павильоне Хуайюй У Синхай почтительно стоял у стола Чжао Чу и прошептал:

«Ваше Высочество, готово».

Чжао Чу, опустив глаза, пролистал бухгалтерские книги на столе, слабо произнося слова подтверждения.

Послеполуденное солнце освещало тёплым светом бухгалтерские книги на столе. Перелистывая страницу, Чжао Чу услышал, как У Синхай продолжает:

«Изначально в офис Хунлу был направлен Сунь Чэн из Военного министерства. Следуя приказу Вашего Высочества, я заранее всё организовал и поручил Юаню заняться этим, заменив Чжо Фанъю, который временно служит в Военном министерстве», — сказал У Синхай.

«Сунь Чэн?» — Чжао Чу слегка усмехнулся при упоминании этого слова.

«Да. Как Ваше Высочество и ожидали, он агент Третьего принца», — ответил У Синхай, склонив голову. «Мне просто интересно, как Ваше Высочество это предвидели?»

«Вчера во дворце Фан Линьюань оскорбил Цюй Хуацзюня и Чжао Яо. Они не собираются это так просто спускать», — объяснил Чжао Чу.

«...Ваше Высочество помогает ему?» У Синхай посмотрел на Чжао Чу.

Чжао Чу молчал, лишь взял лежащую рядом ручку и начал подсчитывать что-то по бухгалтерским книгам.

У Синхай замолчал и опустил голову. «Я высказался не вовремя, Ваше Высочество».

Перо Чжао Чу продолжало двигаться без остановки, быстро описывая подробности этой страницы счетов.

Отчеты о резиденции маркиза Аньпина были поистине самыми чистыми из всех, что он когда-либо видел.

Каждая сделка тщательно документировалась, без каких-либо следов тайных сделок и личных обменов, распространенных в аристократических семьях. Даже часть годового урожая с поместья жертвовалась. По данным императорского двора, она использовалась для поддержки семей солдат, погибших в боях у перевала Хулао в последние годы.

Если бы не значительное богатство резиденции маркиза Аньпина, они не смогли бы поддерживать такие благотворительные акции.

Или это были акты действительно бесцельной благотворительности?

Есть ли на свете такой человек?

Внезапно в памяти Чжао Чу всплыл образ Фан Линьюаня, стоявшего перед ним вчера.

Чжао Чу моргнул.

Когда он пришел в себя, под сделанными им расчетами обнаружилось еще три каракули.

Тонкие и едва заметные следы наложились на шрам на шее Фан Линьюаня.

Нить, пронизывавшая его сердце, казалось, оставалась неразрывной.

--

Автору есть что сказать:

Чжао Чу: Почему он заступился за меня?

Фан Линьюань: Просто играет со своим телефоном (безразлично).

Глава 11 - В мире было только одно правило, по которому можно было измерить унижение: победа или поражение.

Чжао Чу всегда допускал любые формы заговора, расчета и утилитарной цели.

Он вырос среди них, и для него эти вещи были подобны восходу и заходу солнца, смене времен года, всего лишь еще одной частью действующих в мире законов.

Все живут в них.

Но Фан Линьюань, похоже, был другим.

Единственными, кто мог существовать вне правил, незапятнанными грязью заговора, были мудрецы и боги, придуманные людьми.

Но они всегда были холодными, нарисованными на хрупкой бумаге или грязной глине, и к ним нельзя было прикасаться.

Чжао Чун опустил глаза и медленно провел пальцами по трем отметкам, нарисованным на бумаге.

Холодная бумага не была похожа на теплую кожу; не было ощущения, как вчера.

Чжао Чун молча убрал руку.

*

В последующие дни Фан Линьюань наконец нашел повод держаться подальше от Чжао Чу.

Каждый раз, возвращаясь домой, он ссылался на загруженность служебными обязанностями, засиживаясь в кабинете до раннего утра. Он даже использовал предлог занятости, чтобы ни с кем не встречаться, несколько дней подряд, даже не встретившись с У Синхаем, который пришёл его пригласить.

Несмотря на плотный график работы, Фан Линьюань обрел душевное спокойствие.

В ночной тишине, сидя в кабинете и скучая листая книги, Фан Линьюань не мог не почувствовать легкой сентиментальности.

Если бы его отец был жив, он бы наверняка лишился глаз ( НЗ: был бы изумлен ).

В конце концов, он всегда был своенравным и активным с самого детства, и его нелюбимой вещью были «Четыре книги и пять классических произведений» ( НВ: авторитетные и важные книги, иллюстрирующие основные ценности и системы верований конфуцианства . В Древнем Китае они были основой официальных экзаменов на  государственную службу ). За два года до того, как он отправился на границу, его отец сломал три или пять веток, чтобы заставить его учиться.

Где отец видел, чтобы он добровольно запирался в кабинете и не выходил оттуда?

Подумав об этом, Фан Линьюань скривил губы.

Забудьте об этом, было бы лучше, если бы его отец в могиле ничего не знал о том, что он с таким трудом вернул человека домой.

Это спокойствие продолжалось три дня.

За несколько дней Юй Тао постепенно осознал, что Фан Линьюань – человек практичный, и постепенно расслабился, начав лениво избегать работы. Фан Линьюань, в свою очередь, без труда взял на себя большую часть работы Юй Тао, ежедневно перемещаясь по офису Хунлу.

В этот день Фан Линьюань вернулся в особняк только в час Собаки ( по новому китайскому времени: с 19:00 до 21:00 ).

Подойдя к воротам, он увидел ожидающих там служителей и Яньтина. В тусклом свете Фан Линьюань узнал служителя из зала Цзиюэ.

«Господин Хоу, госпожа приглашает вас на ужин в зал Цзиюэ», — с улыбкой сказал слуга, приближаясь.

Фан Линьюань ответил звуком и последовал за ним в зал Цзиюэ.

Его невестка всегда беспокоилась, что он не сможет нормально поесть, когда занят, поэтому иногда приглашала его пообедать вместе. Однако на этот раз сопровождающий несколько раз замялся, а затем тихо произнес: «Мастер маркиз, старшая леди, возможно, позже скажет вам несколько слов».

«Что?» — удивился Фан Линьюань.

Фан Линьюань заметил печальное выражение лица служителя, когда тот сказал: «Госпожа каждый день навещает старшую госпожу, и она знает о вашем отсутствии в течение последних нескольких дней».

Фан Линьюань: ?

Он удивленно посмотрел на сквайра и какое-то время не мог прийти в себя.

Наконец он спросил: «Мадам жаловалась?»

Слуга поспешно покачал головой: «Нет! Это был собственный запрос леди. Господин маркиз, будьте уверены, мадам обязательно за вас заступится позже...»

У Фан Линьюаня не было времени слушать, как он защищает Чжао Чу.

Чжао Чу заболел?

Люди не знают, что он мужчина, но разве он сам не знает? Неужели он думает, что будет жаловаться, не видев его всего несколько дней?! В чём дело, ты действительно не можешь жить с ним, Фан Линьюань!

Выражение его лица тут же помрачнело, затем он повернулся и быстро зашагал к залу Цзи Юэ.

Ему хотелось посмотреть, что задумал этот хитрый лис!

*

Чжао Ци действительно почувствовал себя немного обиженным.

Используя личность жены маркиза, он сбежал из дворца, но в связи с этим ему пришлось пойти на некоторые уступки — например, притвориться парой с Фан Линьюань, а также ежедневно тратить некоторое время на посещение зала Цзи Юэ утром и вечером.

Это дело началось три дня назад.

Когда он отправился во дворец, чтобы выразить почтение, Фан Линьюань все еще находился в павильоне Хуайюй, но на следующий день, перед рассветом, он ушел.

Пока Чжао Чу одевался, он повернул голову в сторону боковой комнаты и услышал, как Хуан Су шепчет: «Маркиз Аньпин ушёл рано. Его слуга только что пришёл сказать, что он отправился в ямэнь рано утром».

Ага, значит, он держится на расстоянии.

Держа в одной руке ствол сосны, Чжао Чу невольно представил себе осторожное, словно кролик, выражение лица Фан Линьюаня, когда они остались одни.

«Почему Ваше Высочество смеётся?» — спросил Хуан Су.

Чжао Чу не заметил, что улыбается. Он рассеянно ответил звуком, выражающим понимание, и продолжил красить брови перед зеркалом.

В этот момент вошёл У Синхай с коробкой и встал у туалетного столика. «Ваше Высочество, прибыли подарки из особняка Доу».

Чжао Чу взглянул.

На шкатулке был вырезан узор с изображением Гуань Инь, дарующей детей ( Н.Т.: Гуань Инь — бодхисаттва, связанный с состраданием в буддизме. Ему молятся, чтобы он даровал благословение на плодородие ). Стиль был чрезвычайно изящным, а сама шкатулка была сделана из очень ценной красной древесины.

Чжао Чу взглядом показал, что дверь можно открыть.

Как только коробку открыли, из нее потянуло сильным лекарственным ароматом.

«Человек, доставивший подарки, сказал, что это сыновний подарок от господина Доу», — на лице У Синхая отразилось лёгкое недоумение, он на мгновение замолчал и продолжил: «…Они сказали, что это очень хорошие послеродовые лекарства».

Чжао Чу усмехнулся.

Он поднял взгляд и сунул руку в коробку, с интересом разглядывая упаковку с лекарствами. «Рецепт прислали?»

«Нет», — ответил У Синхай. «Господин Доу сказал, что они пришлют его после того, как Ваше Высочество закончит их употреблять. Они не упомянули рецепт».

Чжао Ци взглянул на Хуан Су.

Поняв его намерение, Хуан Су протянул руку, взял из его рук пакет и открыл его.

«Чуань Цюн, Янь Ху Со, Чай Ху, Сян Фу, И Му Цао». ( Новое название: корень сычуаньского любистока, корневище хохлатки, корень володушки, корневище сыти, пустырник сердечный. Используются для улучшения кровообращения и снятия боли ). Бросив лишь быстрый взгляд, он плавно перечислил ингредиенты.

Через мгновение он убрал упаковку с лекарством обратно в коробку и сказал: «Ваше Высочество, помимо обычных ингредиентов послеродовых лекарств, в состав входят и эти. Все они мягкие по действию, но улучшают кровообращение и устраняют застой, благотворно влияя на матку».

Чжао Ци чуть не рассмеялся в голос.

Он повернул голову, чтобы посмотреть на коробку, и в его глазах мелькнуло насмешливое выражение.

Его дядя дожил до столь преклонного возраста, но ему оставалось только прибегать к таким уловкам.

Он протянул руку и взял лекарственные травы из коробки, слегка улыбнувшись и собираясь что-то сказать, но лицо У Синхая потемнело, и он закрыл коробку.

«Это заходит слишком далеко. Ваше Высочество, я пойду и избавлюсь от этих вещей…» — сказал он.

«Подожди», — ответил Чжао Цяо, нажимая рукой на коробку.

У Синхай опустил взгляд, и выражение лица Чжао Чу стало холодным. «У Синхай, ты стареешь и всё больше запутываешься».

У Синхай сразу понял, что он имел в виду.

«В резиденции маркиза есть шпионы из особняка Доу», — произнёс он низким голосом. «Но, Ваше Высочество, эти лекарства явно принёс Доу Хуайжань, чтобы навредить вам. Как вы можете их принимать?»

«Почему бы и нет?» — Чжао Чу поднял глаза. «С чего бы мне бояться противозачаточных средств?»

У Синхай на мгновение замер на месте, и даже рука, державшая коробку, слегка дрожала.

«Ваше Высочество!»

«Раз уж они мне прислали, я ими воспользуюсь». Чжао Чу небрежно отвернулся, спокойно подведя брови перед зеркалом. «Я не просто воспользуюсь ими, но и буду пользоваться ими открыто».

«...Боюсь, Ваше Высочество слишком унижены», — тихо сказал У Синхай.

Чжао Чу, казалось, услышал шутку.

«Унижен?» — сказал он. «Но не забывай, почему Доу Хуайжань прислал лекарство».

Он медленно положил шпильку обратно на стол, в его глазах читалась холодная улыбка, когда он смотрел на фигуру в зеркале.

Очаровательный, светлый, с бровями, нарисованными подобно пологим далеким горам, смягчающими черты его лица, как будто даже его глаза содержали еще две присущие только женщинам черты: терпимость и мягкость.

Хотя эти глаза, каждый раз, когда они смотрели в зеркало, были холодны, как бездонная пропасть.

Чжао Чу горько негодовал из-за своей внешности, которая не была ни мужской, ни женской.

Но он знал, что это женское одеяние – та самая маскировка, которая могла смягчить его остроту, дав шанс выжить в хаосе, порожденном падением матери. И если он хотел, чтобы придворные, без конца твердившие о верности, сыновней почтительности, благосклонности и праведности, проложили ему путь к драконьему трону, ему нужна была ещё более глубокая маскировка.

Это должна была быть женщина, согласная стать женой.

Его мать рассматривалась как потенциальная претендентка на престол только тогда, когда она вошла в королевский двор, поэтому она и умерла, получив титул ревнивой женщины в холодном дворце. Что касается его, то ему пришлось вести себя как жена и мать, чтобы дать понять тем, кто считал себя умным, что его можно использовать, но он не представляет угрозы.

Ведь в их глазах, пока эта амбициозная женщина жила в гармонии со своим мужем, гармонично играла на цитре и флейте, вежливо служила старейшинам в семье мужа и даже активно рожала детей, то какой бы могущественной женщина ни была, она была всего лишь женщиной.

А как насчет унижения?

Чжао Чу холодно взглянул на свое отражение в зеркале и улыбнулся.

Когда ему было восемь лет, он все еще дрожал от волнения, надевая мужской плащ, но теперь он уже давно вышел из того возраста, когда можно было надеяться жить как нормальный человек.

В конце концов, в мире есть только одно правило, по которому можно измерить унижение: победа или поражение.

Все остальное не имело смысла.

Поэтому, хотя Сун Чжаоцзинь неоднократно советовал ему не быть слишком формальным, Чжао Чу в эти дни по-прежнему неизменно навещал его и рано, и поздно.

Однако Сун Чжаоцзинь увидел некоторые подсказки между ними.

«Второй брат последние несколько дней гостил в павильоне Фугуан?» — спросила она с редкой серьёзностью, обращаясь к служанке рядом с ней. «Чем он был занят эти два дня?»

Чжао Чу немного помолчал.

Это была его халатность, он забыл, что на заднем дворе еще есть такие семейные дела, пока притворялся.

«Через несколько дней прибудут тюркские послы, чтобы выразить свое почтение, и отец организовал некоторые дела, которыми должен заняться мой муж», — первым ответил Чжао Чу.

Однако обеспокоенное выражение лица Сун Чжаоцзинь не исчезло.

Она протянула руку, похлопала Чжао Чу по руке и успокаивающе сказала: «Второй брат всегда был таким, с юности. Если ему что-то доверить, он, конечно же, не станет заботиться ни о чём другом. Ваше Высочество, вам повезло, что вы готовы терпеть его, но теперь, когда он женат, есть вещи, о которых он не должен забывать».

Не дожидаясь ответа Чжао Чу, Сун Чжаоцзинь дала указание окружающим: «Минъюэ, пошлите кого-нибудь подождать маркиза снаружи и пригласите его на ужин сегодня вечером».

Слова отказа Чжао Чу застряли у него в горле.

Он на мгновение замялся, а затем опустил веки.

Прожив несколько дней в особняке маркиза Аньпина, он также заметил, что эта дама отличается мягким и ненавязчивым характером. Сегодня она специально пригласила Фан Линьюаня, вероятно, намереваясь преподать ему урок.

Он знал, что Фан Линьюань действительно избегает его.

Но поскольку он был готов ломать голову, находя причины избегать его, Чжао Чу был рад тишине и покою. Хотя шёлковая нить на сердце иногда слегка царапала его, это не было серьёзным.

Сегодня Сун Чжаоцзинь не смутил его намерением сделать замечание Фан Линьюаню. Просто Фан Линьюань, наконец-то насладившийся несколькими днями спокойствия...

Чжао Чу задавался вопросом, как тот снова поднимет свои белоснежные уши, пристально разглядывая его.

Словно увидев его лицо, Чжао Чу поднял платок, чтобы прикрыть губы.

Скрывая слабую улыбку, невольно появившуюся на его лице.

--

Автору есть что сказать:

Сун Чжаоцзинь: стал фанатом CP Фан Линьюаня и Чжао Чу ( NT: Пара пар )!

Фан Линьюань: Невестка, если ты продолжишь так делать, ты только навредишь мне!

Глава 12 - Медленно затягиваясь, связывание этой красной нити становится все глубже и глубже.

Когда Фан Линьюань прибыл в зал Цзиюэ, небо уже потемнело. Слуги суетились в коридоре, освещённом лампами, и аромат еды послышался сразу же, как только он вошёл в зал.

Войдя в зал, Фан Линьюань увидел сидящих там Сун Чжаоцзинь и Чжао Лин, а рядом с ними сидел Фан Чаннянь, который только что закончил учёбу.

Сун Чжаоцзинь отдавал распоряжение служанке подать суп Чжао Лину, а Фан Чаннянь, всегда молчаливая, теперь сидела напротив Чжао Лина и неловко декламировала ему недавно выученные стихи и сочинения.

Тем временем лиса, под теплым светом, сохраняла спокойствие, изредка напоминая Фан Чанняню, когда тот спотыкался о текст.

Это была гармоничная сцена, но Фан Линьюань, нерешительно стоявший снаружи коридора, чувствовал себя чужаком.

У него было такое чувство, будто Чжао Лин украл его семью.

Служанки у двери заметили его появление. С улыбками они проводили его внутрь, крикнув: «Маркиз приехал».

Все в зале подняли головы и обратили на него взоры.

Чжао Лин встал первым, его стройная фигура не выдавала никаких признаков напряженности, и вежливо поприветствовал: «Муж».

Фан Чаннянь также прекратил декламацию, встал и чинно поклонился ему.

Фан Линьюань с улыбкой кивнула Фан Чаннянь, затем прошел мимо Чжао Лин и поприветствовал Сун Чжаоцзинь: «Прошу прощения за опоздание, невестка».

«Не нужно излишней вежливости», — ответил Сун Чжаоцзинь. «Но, брат, ты, наверное, был слишком занят в ямене в эти дни? Сегодня Цзинчжэ приходил разносить чай и сказал, что ты уже два-три дня спишь в кабинете».

Фан Линьюань взглянул на Чжао Линя.

Это сказал Цзинчжэ? Цзинчжэ обычно был немногословным слугой и редко сплетничал. Его невестка, вероятно, упомянула об этом только для того, чтобы он не подумал, будто Чжао Лин на него пожаловалась.

Но он знал многие секреты Чжао Лин. Это была ещё одна жалоба?

Однако Чжао Лин спокойно стоял в стороне, глядя на него так, будто ничего не произошло, и не проявляя никаких признаков вины.

Фан Линьюань отвел взгляд и тактично ответил: «Да. В последнее время в архивах офиса Хунлу были проблемы, и возникли срочные вопросы, связанные с иностранными посланниками. Мне пришлось вернуть документы, чтобы разобраться с ними».

«Ты почти закончил свою работу?» — спросил Сун Чжаоцзинь.

«Почти», — ответил Фан Линьюань.

Сун Чжаоцзинь кивнул. «Тогда после ужина ты должен сопроводить принцессу обратно в павильон Хуайюй. Ночью там темно, и ей может быть трудно идти одной».

"...Конечно."

Столкнувшись с просьбой Сун Чжаоцзинь, Фан Линьюань не смог ничего сделать, кроме как подчиниться и нанести Чжао Лину удар ножом в сердце.

«Хорошо, я не буду много говорить, но даже если ты занят, ты не можешь пренебрегать женой». Видя его согласие, Сун Чжаоцзинь одобрительно кивнул и промолчал. «Иди садись и ужинай».

Фан Линьюань выпрямился, улыбнулся и сказал: «Да. Но если в следующий раз я опоздаю, тебе не придётся меня ждать. Чаннянь ещё растёт, и мы не можем позволить ему голодать из-за меня».

Говоря это, он уже собирался сесть, но почувствовал на себе холодный, равнодушный взгляд.

По его спине похолодело, и он взглянул в сторону, чтобы увидеть Чжао Лин, которая только что встала, но еще не села, и смотрела на него с непонятным выражением лица.

Фан Линьюань на мгновение замер, затем неловко протянул руку, чтобы помочь Чжао Лину сесть. Выражение его лица было мягким, но в глазах горел гнев.

Ябедничаешь на меня и ждешь, что я помогу тебе сесть?

У меня нет ног!

«Пожалуйста, садитесь, мадам», — он помог Чжао Лин сесть, внутренне стиснув зубы.

Чжао Лин ответила слабой, спокойной улыбкой.

Ему не тягаться с этим тысячелетним лисом. Сегодня вечером, вернувшись, он спросит, зачем ему всё усложнять, и даже пойдёт жаловаться к его невестке.

Фан Линьюань хладнокровно отвёл взгляд и, не забыв взять палочками кусочек чили, положил его в миску Чжао Чу. «Мадам, пожалуйста».

Судя по опыту последних дней, Чжао Лин всегда ел пресную пищу. Он определённо не мог есть острую. Поскольку его невестка слепая, он скормил ему чили и сжёг лису.

Однако Чжао Лин взглянула на чили, а затем искоса взглянула на него с двусмысленным выражением лица.

Фан Линьюань бесстрашно посмотрел на него.

Тем временем Сун Чжаоцзинь всё ещё обедал с помощью служанок и тепло обратился к Фан Линьюань: «Тебя не было дома последние дни, а принцесса каждый день приходит поприветствовать меня. Я всегда говорю ей, что ей не нужно приходить, но она настаивает на том, чтобы быть почтительной и прилежной, не пропуская ни дня».

Он точно знает, как устроить шоу.

Фан Линьюань ответил на это замечание: «Воистину, Ваше Высочество всегда были такими».

«Даже Си Чао упомянул, что после Нового года принцесса была занята бухгалтерией. В этом году в отчётах было несколько ошибок, но принцесса все их исправила», — продолжил Сун Чжаоцзинь.

Похоже, она решила рассказать Фан Линьюаню о недавних тяжелых трудах Чжао Чу, надеясь научить своего вспыльчивого младшего брата дорожить своей женой.

Окружающие служанки загудели в знак согласия, и даже Фан Чаннянь кивнула.

Но Фан Линьюань, который уже столкнулся с Чжао Чу, теперь был заинтересован только в том, чтобы увидеть, как тот съест этот кусочек чили.

А Чжао Чу, сидевший рядом с ним, нашел его почти огненные глаза весьма забавными.

С чего бы ему думать, что он не переносит острую пищу? Его рацион был пресным просто потому, что кожа человека меняется, а тело, привыкшее к простой пище, легче маскировать.

Фан Линьюань помешал чили в миске палочками, и взгляд Чжао Чу тут же метнулся туда.

Чжао Чу чуть не расхохотался.

Его способ отомстить заключался в том, чтобы заставить врага съесть чили. Даже женщины, редко покидавшие дворец, знали, что единственный способ навредить кому-то через еду — это отравить её.

Казалось, он действительно ненавидел его, но ему никогда не приходила в голову мысль убить его.

Насколько... интересным был этот человек.

На мгновение Чжао Чу почувствовал, будто в его унылом мире внезапно появился всплеск цвета, добавивший немного волнения.

Подразнив Фан Линьюаня, он спокойно взял чили, но не решился его съесть и через мгновение отложил его обратно.

Наблюдая за колебаниями эмоций Фан Линьюаня, улыбка Чжао Чу стала шире.

Даже он сам этого не заметил.

Он наигрался. Он небрежно отложил чили, но заметил разочарование в глазах Фан Линьюаня.

Чжао Чу сделал паузу.

Белый кролик опустил уши. Казалось, он не успокоится, пока не увидит, как тот съест этот кусочек чили.

Ему показались неприятными эти опущенные уши, как будто он хотел видеть Фан Линьюаня счастливым.

Ну что ж, подумал Чжао Чу, ладно, хватит дразниться, съем-ка я его .

Он снова поднял палочки для еды.

Но в этот момент пара неуверенных палочек для еды протянулась и выхватила у Чжао Чу недоеденный перец чили.

Фан Линьюань обернулся и увидел, что это Фан Чаннянь робко смотрит на них двоих.

«Дядя, тёте это, кажется, не понравилось. Пожалуйста, отдайте это мне», — сказал Фан Чаннянь.

У Фан Линьюаня возникло ощущение, будто его зубы вот-вот расколются.

Маленький предатель... этот маленький предатель, который признал в воре своего отца!

Но он не мог винить Фан Чанняня. Лис, сидевший рядом с ним с удивленным видом, казался настоящим актёром.

Во время еды он не чувствовал вкуса.

К счастью, его невестка обычно рано ложилась спать и не любила болтать. После того, как служанки убрали со стола и принесли чай, Фан Чаннянь уже был готов ко сну, не допив и половины чашки.

Фан Линьюань также попрощался.

В этот момент Сун Чжаоцзинь остановил его.

«Я позвал вас обоих сегодня по другому делу», — сказал Сун Чжаоцзинь, указывая на Минъюэ.

Минъюэ тут же пошла в заднюю комнату, быстро достала записку и положила ее перед Фан Линьюанем.

«У маркиза Чжуншуня скоро родится старший внук, и они прислали приглашения на пир в особняк. Поскольку я мало передвигаюсь и никогда не любил светскую жизнь, вам двоим следует пойти вместе», — сказал Сун Чжаоцзинь. «Уверен, вы понимаете, что вам удобнее посещать такие мероприятия, поскольку мне неудобно выходить из дома. Поэтому, пожалуйста, примите приглашение и идите вместе с Чжао Чу».

Фан Линьюань знал, что его невестке всегда было трудно выходить из дома, поэтому ему было уместно посещать подобные светские мероприятия. Он принял приглашение и пообещал прийти, а затем попрощался с Чжао Чу.

Он проводил Чжао Цзюйэ обратно в павильон Хуайюй, как и было условлено. Они шли молча до самого входа во внутренние покои павильона, где служанки закрыли за ними дверь и вышли.

Наконец-то сомнения Фан Линьюаня были высказаны.

Наблюдая, как Чжао Чу сидит у окна и снимает шпильки, он подошел к столу, встал и спросил: «Что именно вы хотите?»

Чжао Чу поднял взгляд.

«Твоя рана зажила?» — Он указал на шею.

Это действительно было важным делом для Чжао Чу. Как только появилась рана, он необъяснимым образом постоянно думал о Фан Линьюане, словно нить, висящую над его сердцем, невозможно было разорвать.

По его мнению, этот вопрос необходимо было решить как можно скорее.

Однако Фан Линьюань посмотрел на него с недоумением и спросил: «Разве мы не договаривались раньше, что я больше не буду тебя беспокоить? У меня была веская причина держаться подальше, а ты всё равно жалуешься?»

«Это был не я», — спокойно сказал Чжао Чу, говоря правду.

«И ты думаешь, это была идея моей невестки?» Фан Линьюань нашел это забавным.

Чжао Чу честно кивнул.

Но пастух, постоянно лжущий, никогда не заслужит доверия. В глазах Фан Линьюаня Чжао Чу, чья личность была даже выдуманной, теперь демонстрировал поведение, совершенно не заслуживающее доверия.

Он стиснул зубы и расхаживал взад и вперед у стола, словно пойманный зверь, чувствуя себя совершенно беспомощным перед бесстрашием Чжао Чу, словно он был мертвой лисой, не боящейся кипятка.

Забудь это.

«Если ты говоришь, что это был не ты, значит, это не ты», — он перестал спорить и повернулся, чтобы уйти.

«С глаз долой, из сердца вон», — подумал он про себя.

Но в этот момент Чжао Чу снова встал и остановил его.

«Подождите», — сказал он.

Фан Линьюань обернулся и увидел, как Чжао Чу смотрит на него и указывает на свою шею. «Твой...»

Раздражает! Этот лис, как Тан Сэн, без конца скандирует!

( NT: Тан Саньцзан, также известный как Тан Сэн, был буддийским монахом и паломником, центральным персонажем романа XVI века «Путешествие на Запад» У Чэнъэня. Он был отправлен императором с миссией в Индию, чтобы привезти в Китай набор буддийских писаний для распространения буддизма на родине .)

Раздражаясь, Фан Линьюань просто разорвал воротник, обнажив перед Чжао Цзе свою белоснежную шею.

Смотри, просто смотри. Ты должен на это посмотреть.

Если бы Чжао Чу не напомнил ему об этом неоднократно, он бы давно забыл об этих нескольких зудящих шрамах.

Он враждебно посмотрел на Чжао Цзюй-иэ, ожидая, когда тот закончит смотреть, чтобы он мог удалиться в боковую комнату и насладиться тишиной и покоем.

Он и не подозревал, что его нетерпеливые действия в тот момент, увиденные глазами Чжао Чу, были подобны действиям ягненка, подставляющего свою шею на заклание.

Самая уязвимая и чувствительная часть тела – его открытая шея – освещённая ярким светом, – от нескольких шрамов остались лишь едва заметные розовые следы. В этот момент словно нить, которой Чжао Чу зацепил его сердце, материализовалась.

Он может либо мгновенно разорвать эту невинную белоснежную связь, либо медленно затянуть, углубив связь этого красного шрама.

Он нежно обвился вокруг шеи Фан Линьюаня, отбрасывая смутные тени на его красивое и достойное лицо, словно он был богом, спустившимся на землю.

Адамово яблоко Чжао Чу, которое было осторожно ограничено с детства, мягко двигалось вверх и вниз.

Как волк, с детства скованный цепью на горле, и ягненок, которого ведут на заклание, без усилий пробуждая родословную.

--

Автору есть что сказать:

Учитывая предыдущие комментарии, я хотел бы пояснить вот что~

Принцесса ещё не знает, что молодой маркиз давно и безответно любит её. Поначалу он угрожал ему жизнью и смертью, желая быстро подчинить себе незнакомца. До сих пор он с трудом справляется во дворце: жестокий и ненадёжный, в сочетании со скверным характером, он действительно может говорить и совершать необдуманные поступки.

Что касается подчиненных принцессы, то они также участвуют в придворных интригах, лояльны, но недальновидны, часто прибегая к любым необходимым средствам.

Говорить всё это — не значит оправдывать их поведение! У каждого поступка есть свои причины, и, естественно, закон причины и следствия вскоре приведёт к ответу за содеянное (намекая на последствия для принцессы и молодого маркиза).

Спасибо, что заступился за молодого маркиза и искренне переживаешь за него. Молодой маркиз тоже надеется, что история понравится всем!

лава 13 - Если однажды у принцессы родится ребенок от них двоих.

Он показал Чжао Чу шрам на своей шее, так почему же теперь он не отреагировал?

На мгновение озадаченный отсутствием ответа, Фан Линьюань взглянул на Чжао Чу, лицо которого оставалось бесстрастным, а затем повернулся, чтобы взглянуть на себя в зеркало на туалетном столике.

Шрам давно исчез. По сравнению с глубокими ранами от меча на его теле он был практически не заметен.

Фан Линьюань снова с подозрением взглянул на Чжао Чу, но обнаружил, что тот уже отвел взгляд.

Этот парень всегда был таким грубым.

Фан Линьюань усмехнулся, расстегнул воротник и направился в сторону внешней комнаты.

В этот момент чья-то рука внезапно надавила ему на плечо.

Фан Линьюань обернулся и увидел Чжао Чу, который положил одну руку ему на плечо, а другую потянулся к его шее.

Чем он сейчас занят?

Он никогда не видел, чтобы кто-то так охотно размахивал руками. Когда Фан Линьюань попытался отступить, Чжао Чу схватил его за воротник.

Слегка потянув, он ослабил его.

Когда Фан Линьюань посмотрел вниз, он увидел, что Чжао Чу поправил воротник, который он только что повредил.

Тем временем Чжао Чу уже повернулся к зеркалу, снимая шпильку с волос.

Как странно.

*

Дворец маркизов Чжуншунь принадлежал к одной из старейших знатных семей столицы. Хотя потомки, унаследовавшие титул в последние годы, были несколько некомпетентны, они всё же занимали уважаемое положение в столице.

Когда экипаж Фан Линьюаня и Чжао Чу остановился перед резиденцией маркиза Чжуншуня, официальная дорога перед особняком уже была заполнена экипажами и лошадьми.

Однако как только занавес кареты поднялся, Фан Линьюань увидел улыбающееся лицо жены маркиза, приветствовавшей их у лошадей.

«Маркиз Аньпин прибыл раньше срока! Госпожа выражает почтение Её Высочеству принцессе. Пожалуйста, выйдите из кареты, оба».

Хотя Фан Линьюань много лет отсутствовал в столице, у него сложилось определенное впечатление о жене маркиза.

Когда он впервые вернулся в столицу, порог особняка маркиза Аньпина был практически полностью забит людьми, просившими о свадьбе. В то время он был полностью сосредоточен на женитьбе на Чжао Чу и отклонил все предложения руки и сердца.

Однако, в отличие от остальных, жена маркиза Чжуншуня лично приехала в гости, и он не смог ей отказать.

Поначалу он думал, что отказ при личной встрече оскорбит ее, но неожиданно, после того как жена маркиза услышала его прямое признание в любви к Чжао Чу, она с восхищением посмотрела на него и похвалила его за искренность, сказав, что она не ошиблась в нем.

Она действительно была прямым и искренним человеком.

Увидев, что жена маркиза Чжуншуня лично приветствует их, Фан Линьюань вышел из кареты и выразил своё почтение. Затем он принял от Янь Тина список подарков, передал его и приказал своим слугам доставить подарки в особняк.

«Фанг Маркиз отсутствовал много дней, и все же он выглядит так хорошо», — с улыбкой сказала жена Маркиза.

Только Фан Линьюань собрался ответить, как почувствовал, что карета позади него слегка покачнулась.

Обернувшись, он увидел Чжао Чу, выходящего из кареты, украшенного жемчугом и нефритом, которые ослепляли его глаза.

Уголки губ Фан Линьюаня дрогнули. Он обернулся и помог Чжао Чу выйти из повозки.

Увидев эту сцену, жена маркиза Чжуншуня прикрыла рот рукой и улыбнулась: «Маркиз и принцесса действительно глубоко влюблены. В день свадьбы было слишком много гостей, и у меня не было возможности поздравить маркиза с исполнением его желаний».

Почувствовав сильную и мощную руку на своем запястье, Фан Линьюань скрыл горечь за улыбкой и сказал: «Еще раз спасибо, госпожа, за ваши благословения в тот день».

Жена маркиза посмотрела на него, улыбаясь, обнажая зубы, а затем поклонилась Чжао Чу, который сошел с кареты, и повел их двоих в особняк.

На банкете уже собралось множество высокопоставленных лиц. Как только они прибыли, все взгляды были устремлены на них.

Молодой генерал, вернувшийся победителем из похода против варваров, и принцесса Хуэйнин, о которой говорил весь город, были не только самой популярной и недостижимой новой элитой столицы, но и легендарной бессмертной парой, о которой широко говорили на улицах.

На них одновременно упали самые разные взгляды.

Фан Линьюань никогда не умел хорошо справляться с такими ситуациями, тем более что он почти не знал никого из присутствующих.

К счастью, прежде чем он успел смутиться, жена маркиза, стоявшая рядом, позвала своего второго сына и сказала ему: «Сю Лян, маркиз Аньпин недавно вернулся в столицу и, вероятно, мало кого здесь узнаёт. Я отведу принцессу в женскую часть, чтобы она села. А ты позаботься о маркизе».

Второй сын маркиза, Цзо Сюлян, поспешно согласился и повел Фан Линьюаня к столу.

Цзо Сюляну было уже за тридцать, и за эти годы он неоднократно проваливал императорские экзамены. В настоящее время из всего особняка маркиза только его старший брат служил придворным чиновником, пусть и занимая лишь незначительную должность шестого ранга.

Возможно, именно поэтому весь особняк был чрезвычайно внимателен к Фан Линьюаню. Цзо Сюлян, с детства живший в столице, был от природы общительным человеком и заботился о нём на каждом шагу, знакомя его со всеми, кто к нему обращался, не упуская ни одной детали.

Словно рыба в воде, разговаривающий и смеющийся; Фан Линьюань не мог не взглянуть на него с новой точки зрения.

Когда солнце достигло зенита, двор открылся для банкета. Высокопоставленные лица на время отвлеклись от общения и сели за стол, чтобы поесть и выпить.

Фан Линьюань также познакомился с Цзо Сюлян. Выпив пару коктейлей, они разговорились.

«Я вижу, что Второй Молодой Господин — тоже способный человек с большими навыками. Когда ты однажды станешь чиновником при дворе, ты обязательно сделаешь себе имя», — заметил Фан Линьюань.

Однако Цзо Сюлян покачал головой с улыбкой.

«Среди детей аристократов в столице сегодня, кто может добиться таких военных подвигов на поле боя, как маркиз Фан? Я к этому не стремлюсь. Сейчас я просто хочу наслаждаться жизнью и отдыхать», — ответил Цзо Сюлян.

Фан Линьюань на мгновение удивился его прямоте.

Через мгновение он улыбнулся и сказал: «Если Второй Молодой Мастер предпочитает беззаботную жизнь, то это тоже интересное занятие».

Цзо Сюлян двусмысленно усмехнулся и допил свой напиток.

«У меня хорошие отношения с маркизом Фангом, поэтому я буду говорить откровенно. Маркиз, вы можете послушать, если хотите», — сказал Цзо Сюлян, а затем указал палочками на вход: «Смотрите, сейчас вносят поздравительные подарки, но там только список, сопровождающих нет».

Фан Линьюань поднял глаза и увидел, как простые коробки, покрытые красной тканью, один за другим вносятся в особняк.

«Кто их послал?» — с любопытством спросил он.

«А, господин Сан из Министерства кадров, господин Цю из Министерства ритуалов, господин Юань из Министерства доходов…» — Цзо Сюлян начал считать на пальцах. «О, их так много, что и не сосчитать. Все они — знатные господа при дворе».

«Они посылают подарки, но не приходят лично. Почему?» — Фан Линьюань был ещё больше озадачен.

Цзо Сюлян усмехнулся: «А почему бы и нет? Они нас избегают».

«Это бессмыслица. Если они избегают, зачем вообще посылать подарки?» Фан Линьюань улыбнулся этому парадоксу.

«Маркиз поймёт в будущем. В столице это стало традицией», — объяснил Цзо Сюлян, чокаясь со стаканом Фан Линьюаня и вздыхая.

«Мы рассылаем приглашения, и не можем отдавать предпочтение кому-то одному. Нам приходится рассылать их по резиденциям всех знатных господ при дворе. Они не хотят приезжать, но и не хотят показаться грубыми, поэтому просто рассылают подарки, не являясь», — пояснил Цзо Сюлян.

Фан Линьюань нахмурился.

С тех пор, как императорские экзамены стали широко открытыми, многие учёные из простого народа стали поступать ко двору в качестве чиновников, о чём он слышал даже на границе. Учёные всегда держались в стороне и избегали общения с чиновниками, что было понятно, но чтобы это было так систематизировано, Фан Линьюань никогда прежде не видел.

Рядом с ним Цзо Сюлян продолжил: «Значит, теперь нас не любят. Зачем усердно готовиться к императорским экзаменам и потом смотреть на нас свысока?»

Цзо Сюлян действительно открылся Фан Линьюаню, хотя у них не было глубоких отношений, но его жалобы были понятны.

Между аристократическими семьями всегда существовала взаимная вежливость. Особенно для такой престижной семьи, как резиденция маркиза Чжуншунь, имевшей глубокие корни и влияние ещё до императора, они были рады даже небольшому жесту уважения. С другой стороны, избегание со стороны чиновников лишь унизило их.

Когда Фан Линьюань уже собирался его утешить, сзади раздался раздраженный голос: «Второй брат, ты слишком много выпил».

Фан Линьюань обернулся и увидел Цзо Сюяня, старшего сына маркиза Чжуншуня, который в то время служил чиновником при дворе.

«Старший брат...»

«Прыгни и поднимись назад, перестань нести чушь и беспокоить маркиза Фана», — недовольно сказал Цзо Сюянь.

Цзо Сюлян несколько раз вызывающе пробормотал что-то, встал и пошел прочь.

«Мой младший брат с самого детства был таким легкомысленным и резким, пожалуйста, простите его, маркиз», — извинился Цзо Сюянь, взяв у слуги чашу с вином и предложив ее Фан Линьюаню.

Фан Линьюань быстро встал и сказал: «Ничего страшного. Просто несколько пьяных шуток. Я забуду их, как только услышу».

Цзо Сюянь благодарно улыбнулся и угостил его чашкой, сказав: «Я тоже должен извиниться за любую оплошность в гостеприимстве. Пожалуйста, простите меня».

«Нам также следует поздравить старшего молодого господина с рождением сына», — улыбнулся Фан Линьюань.

«Солнце сейчас прекрасное, и моя жена уже вывела ребёнка во двор. Если вы не против, маркиз, можете пойти и посмотреть», — с улыбкой предложил Цзо Сюянь.

Фан Линьюань обернулся и сквозь цветочные окна увидел группу людей, стоящих во дворе.

На банкете все наслаждались едой и питьём. Некоторые уже разбрелись по двору, разбившись на пары, и к тому времени во дворе собралось довольно много гостей.

Издалека можно было увидеть женщину, окружённую няньками и служанками, державшую ребёнка на руках и болтавшую с окружающими. Ближайшая к ней женщина, в великолепной изумрудной короне, украшенной жемчугом и драгоценными камнями, несомненно, была госпожой Чжуншунь. Она с улыбкой передавала ребёнка стоявшей рядом женщине.

Эта женщина, возвышавшаяся среди толпы, была заметно светлее тех, кто ее окружал, особенно выделяясь своей лисьей красотой.

Кто еще, как не Чжао Чу?

Казалось, он не привык держать ребёнка на руках и не любил толпу. Теперь же, когда ему внезапно сунули в руки мягкого и плюшевого младенца, он напрягся, словно вот-вот мог выпустить лисий хвост.

Тем временем женщины вокруг него улыбались и собирались, чтобы поиграть с ребенком.

«Ха-ха».

Фан Линьюань не смог сдержать смеха.

«Маркиз?» — Цзо Сюянь, стоявшая рядом с ним, с недоумением проследила за его взглядом.

В конце пристального взгляда молодого и энергичного генерала он увидел ясную и яркую, как ряд нефритовых колонн, принцессу Хуйнин, которая держала на руках ребенка и редко излучала намек на материнское сияние.

Цзо Сюянь сразу все понял.

«Маркиз смотрит на принцессу?» Даже такой невозмутимый человек, как он, не смог сдержать дразнящей улыбки.

Конечно же, он смотрел на Чжао Чу!

Фан Линьюань, не удовлетворившись лишь смущением Чжао Чу, схватил Цзо Сюяня за рукав, призывая его тоже посмотреть.

«Да». Его лицо сияло, глаза, полные игривой нежности, смотрели на Чжао Чу. «Я никогда раньше не видел её такой».

Маркиза очень радовало то, что он держал на руках чужого ребенка.

Если бы однажды у принцессы родился ребёнок от них двоих, интересно, как счастлив был бы маркиз . Цзо Сюянь вздохнула про себя.

Он и не подозревал, что Фан Линьюань думал только о том, почему нет инструмента, позволяющего запечатлеть такие моменты.

Если бы он мог, он бы повторил эту сцену десять, сто раз и поместил бы их все в павильоне Хуайюй, чтобы Чжао Чу каждый день снились кошмары, в которых он видел бы смущенный взгляд ребенка на руках.

Хе-хе, это сведет его с ума.

--

Автору есть что сказать:

Цзо Сюянь: kdlkdl

Фан Линьюань: ??? Обо что ты сейчас бьешься головой?

Глава 14 – Вы очень любите детей?

Чжао Чу действительно чувствовал небольшую головную боль.

Когда он жил во дворце, ему, естественно, не приходилось участвовать в подобных светских мероприятиях, не говоря уже о том, чтобы находиться в окружении родственников. Один только запах косметики вызывал у него раздражение.

И у него точно никого бы не было...

Дать  ему на руки такого пахнущего молоком ребенка.

В тот момент, когда госпожа Чжуншунь передала свою старшую внучку на руки Чжао Чу, ему пришлось пустить в ход все свои уловки, чтобы удержаться от искушения нахмурить брови от разочарования.

Его рука напряглась, когда он посмотрел на мирно спящего в пеленке ребёнка, и ему удалось спокойно выдавить из себя: «Я не очень хорошо умею держать младенцев, мадам. Вам следует...»

Говоря это, он попытался вернуть ребенка госпоже Чжуншунь.

Но эта дама была слишком воодушевлена.

«Не волнуйтесь, не волнуйтесь», — улыбнулась госпожа Чжуншунь, возвращая младенца ему на руки. «Ваше Высочество держит его очень хорошо. Смотрите, Югэ даже не плакал. Должно быть, ему очень нравится быть с принцессой!»

Жены окружающих чиновников дружно зааплодировали.

«Да! Госпожа, похоже, у вашего Юге особая связь с принцессой!»

«Верно. Посмотри, как мирно спит Юге на руках у принцессы!»

Госпожа Чжуншунь так смеялась, что ее глаза исчезли.

И её невестка тоже была очень деликатной женщиной. Видя, как свекровь настойчиво передаёт ребёнка принцессе, она улыбнулась и сказала: «Югэ, должно быть, тоже хочет разделить радость с принцессой, чтобы однажды и эта скромная служанка смогла прийти к ней на праздник!»

Улыбались и жены чиновников, присутствовавших рядом.

Чжао Чу медленно опустил глаза, скрывая ресницами холодные эмоции во взгляде.

Распространять слухи действительно было несложно.

Он уже распространил весть о лечебном супе для родов, присланном ему семьёй Доу. Все присутствующие женщины, должно быть, знали о его сильном желании иметь ребёнка и пришли, чтобы угодить ему и польстить.

Но он никогда не любил детей. Запах молока ударил ему в нос, вызывая рвоту.

Он затаил дыхание и молча размышлял среди шумной болтовни, с кем ему свести счеты: с Доу Хуайцзинем или с теми чиновниками, которые тайно наблюдали за ним и высчитывали его ценность.

У сидевших рядом с ним жен, видящих, как он постоянно смотрит на ребенка сверху вниз, возникла идея.

Одна из жён вышла вперёд первой и прошептала: «Ваше Высочество, лекарство для родов, которое я недавно принимала, превосходное. Если Ваше Высочество не возражает, рецепт как раз сегодня у меня с собой...»

Кто-то рядом тянул ее за руку и говорил: «Принцесса еще молодая, зачем ей лекарства?»

«Верно! Возможно, принцесса получит хорошие новости, когда вернётся домой сегодня, благодаря благословению дома госпожи Чжуншунь!»

Другие тоже пытались угодить ему.

Находясь в их окружении, Чжао Чу небрежно улыбнулся, не поднимая глаз.

Лучше сначала разобраться с Доу Хуайцзинь. Эти чиновники всегда были его советниками. Если бы не его постоянные попытки прощупывания и заговора, у него не было бы столько неприятностей.

В этот момент сидевшая рядом с ним дама заметила это и воскликнула: «О, маркиз Аньпин?»

В этот момент все обернулись. Чжао Чу тоже поднял голову на звук и встретился взглядом с улыбающимся Фан Линьюанем.

Он действительно был красив. Чжао Чу слышал, как дворцовые служанки говорили об этом во дворце. Когда маркиз Аньпин вернулся в столицу верхом, истории об этих ослепительно красивых мужчинах из древних книг словно ожили.

Он родился с внешностью изысканного божественного воина, как будто он был реинкарнацией небесного существа, которому суждено стабилизировать нацию.

Привыкшие к миру жены окружающих чиновников не могли не вздохнуть при виде этого зрелища.

Тем временем взгляд Чжао Чу упал на яркую улыбку в этих глазах.

Был ли он счастлив? Впервые Чжао Чу увидел живое выражение в его глубоких и прозрачных глазах, непохожее ни на что, виденное им прежде.

Он улыбнулся, и в глазах его мелькнул смех, когда госпожа Чжуншунь и остальные подошли поприветствовать его. Он ответил лёгкой улыбкой, но его взгляд был прикован к Чжао Чу.

Ранней весной, под ослепительным солнечным светом тающего снега, он сверкал, словно ледяные кристаллы, полные яркости, на ветвях.

На мгновение ему действительно показалось, что молодой генерал, который долгое время им восхищался, пристально посмотрел на него.

Сердцебиение Чжао Чу соответственно замедлилось.

Странно. С самого детства он отличался выдающейся внешностью, и дворцовые служанки, мучимые угрызениями совести, особенно тщательно его наряжали. Во дворце было не так много мужчин, но те, кто его видел, всегда задерживались с лёгким отвращением в глазах, особенно после того, как его мать отправили в холодный дворец, когда их страх окончательно испарился.

С юных лет он питал отвращение к взглядам мужчин.

Но теперь Чжао Чу, казалось, забыл обо всем этом, и в его голове осталась только одна мысль.

Он смеялся, смеялся над ним.

*

Только когда Фан Линьюань улыбнулся и остановился перед ним, Чжао Чу немного пришел в себя.

Когда Фан Линьюань приблизился, этот улыбающийся взгляд постепенно опустился, остановившись на пеленке в его руках, источавшей молочный аромат.

...Он смеялся над этим?

Чжао Чу замолчал (его собеседник редко хмурил брови перед всеми) и озадаченно посмотрел на Фан Линьюаня.

А Фан Линьюань, стоявший перед ним, казалось, ничего не замечал.

Ха-ха, Чжао Чу держит ребенка, ха-ха!

Это действительно смешно!

Он прошёл весь путь, наблюдая, как Чжао Чу полдня вынужден был держать ребёнка на руках. Он видел, как руки Чжао Чу, оставшиеся без пеленок, одеревенели, но всякий раз, когда он пытался отступить, госпожа Чжуншунь отталкивала его.

Какой смысл быть сильным? Вот так мягкость побеждает силу!

Фан Линьюань всю дорогу насмешливо поглядывал на Чжао Чу, заставляя окружающих дворянок покатываться со смеху. Он шутил, что не может вынести разлуки с женой после всего лишь одного обеда.

Фан Линьюань не возражал и только смеялся.

Где же западное зеркало? Лучше всего зеркало во весь рост. Он сейчас принесёт его и поставит перед Чжао Чу, чтобы тот мог сам увидеть.

Подумав об этом, Фан Линьюань улыбнулся и поднял голову, чтобы заговорить, но встретился с парой холодных глаз.

...Шиш!

Эти глаза были словно затаившиеся змеи в темноте, молча смотревшие на него, а их глазные яблоки, казалось, могли извергать яд.

По спине Фан Линьюаня пробежал холодок, и он тут же пришел в себя.

Он забыл, забыл! Как он мог насмехаться над Чжао Чу! Этот лисий дух затаил на него смертельную обиду. Неужели он придумает какой-нибудь зловещий план, чтобы снова доставить ему неприятности, когда тот вернётся?

Улыбка Фан Линьюаня мгновенно исчезла.

Пока он нервно пытался придумать что-нибудь, чтобы спасти ситуацию, его рука внезапно почувствовала тяжесть.

Затем его ноздри наполнились сладким ароматом, свойственным только младенцам.

Увидев пелёнку, которую он положил себе на руки, Фан Линьюань опешил. Подняв взгляд, он увидел холодные глаза Чжао Чу, улыбающиеся ему: «Маркиз, наконец-то вы приехали. У меня руки болят от того, что я его держала».

Фан Линьюань, сбитый с толку ледяным взглядом, необъяснимым образом принял ребенка.

Возможно, одежда Фан Линьюаня была немного колючей, потому что, как только он взял ребенка, тот начал плакать.

Старшая невестка госпожи Чжуншунь поспешно взяла ребёнка и отдала его кормилице. Жены чиновников, окружавшие их, хвалили их за идеальную пару и за их любовь.

Тем временем Фан Линьюань несколько раз нервно поглядывал на Чжао Чу, наблюдая за выражением его лица.

Что это означало, когда он передал ему ребенка?

Может ли это быть...

Вместе с этим ребёнком теперь ещё сто сорок шесть человек. Ты убьёшь их всех?

Фан Линьюань внутренне содрогнулся.

Неужели он настолько мелочен, чтобы строить козни против него и его семьи только потому, что он пошутил над ним?

*

Фан Линьюань и Чжао Чу не покидали усадьбу Чжуншунь, пока не закончили смотреть спектакль, до наступления сумерек.

Госпожа Чжуншунь лично проводила их до кареты и даже наблюдала за их отъездом.

Фан Линьюань поднял занавес кареты, несколько раз попрощавшись с госпожой Чжуншунь, и опустил его только после того, как карета отъехала достаточно далеко.

Он глубоко вздохнул в карете, заметив: «Госпожа Чжуншунь действительно полна энтузиазма».

Но рядом с ним раздалась холодная усмешка.

Фан Линьюань обернулся и увидел Чжао Чу, который лениво прислонился к стене кареты, приложив руку к голове и закрыв глаза, словно спал.

Однако уголки его губ слегка насмешливо изогнулись.

«Она так воодушевлена, потому что ты — прославленный генерал, захвативший восемнадцать городов Лунси, маршал, удостоенный чести быть императором», — голос Чжао Чу был медленным и размеренным.

Фан Линьюань поджал губы, чувствуя себя несколько обескураженным поведением Чжао Чу.

Конечно, он понимал, что во взаимоотношениях знатных семей речь идет не об эмоциях, а о сложных интересах.

Однако, будучи дворянином, связанным родственными узами, он понимал преднамеренную вежливость усадьбы Чжуншунь. Пока в их светском общении не было расчёта и вреда, зачем беспокоиться об искренности или неискренности собеседника?

Постоянные придирки приведут лишь к тому, что все окажутся в изоляции.

Он отпустил занавеску кареты, не желая спорить с этим лисьим духом. Как только он закрыл глаза, чтобы отдохнуть, Чжао Чу рядом с ним снова заговорил:

Однако, будучи знатными родственниками, заботящимися о собственных интересах, он понимал целеустремлённый энтузиазм герцога Чжуншуня. В любом случае, если в социальном взаимодействии нет расчётов и ловушек, зачем беспокоиться о искренности чувств собеседника?

Если бы все придирались, разве не оказались бы все в изоляции?

Он задернул занавеску и не стал спорить с этим хитрым лисом. Только он закрыл глаза, чтобы немного отдохнуть, как Чжао Чу рядом с ним снова заговорил:

«Вы любите детей?» — спросил он.

«А?» — Фан Линьюань был ошеломлен его вопросом и посмотрел на него с недоумением.

Почему он вдруг спросил о детях?

Фан Линьюань задумался, но не смог понять, почему Чжао Чу вдруг задал этот вопрос. Когда он снова взглянул на Чжао Чу, тот всё ещё сохранял спокойствие, словно ничего не спрашивал.

Фан Линьюань спросил его: «Почему ты спрашиваешь об этом?»

Чжао Чу не ответил.

Фан Линьюань помолчал и выпалил: «Только не говори мне, что ты хочешь усыновить откуда-то ребенка?»

«В этом нет необходимости. Ты уйдёшь, как только закончишь работу, верно? Это не займёт много времени», — продолжил Фан Линьюань.

Чжао Чу внезапно открыл глаза и посмотрел прямо на него.

Его взгляд был спокоен, но Фан Линьюань был поражен его взглядом, словно вокруг него обвивалась змея, пытаясь затянуть его в темную бездну глаз Чжао Чу.

Но буквально через мгновение это удушающее чувство исчезло.

Чжао Чу отвернулся.

Затем Фан Линьюань услышал голос Чжао Чу.

«Ну, это действительно не займет много времени».

По-прежнему спокоен и медлителен, чувствуется усталость после целого дня общения, голос немного хриплый.

Но по какой-то причине Фан Линьюань всегда чувствовал, что в его словах есть некие эмоции.

Но он не дал Фан Линьюаню возможности задать вопрос.

Закончив говорить, он снова закрыл глаза, повернул голову и перестал смотреть на Фан Линьюаня.

Всегда такой странный.

Фан Линьюань поджал губы и отвел взгляд.

Но он не видел, как Чжао Чу дважды постучал по колену, а затем на мгновение замер, прежде чем постучать еще дважды.

Он не знал, что это были подсознательные движения Чжао Чу, когда он был расстроен.

--

Автору есть что сказать:

Чжао Цзинь: Ты любишь детей? Я не могу иметь детей.

Фан Линьюань: ??? Кто просил тебя заводить детей?

Чжао Цзинь: Не иметь детей? Тогда от кого ты хочешь иметь детей?

Фан Линьюань: У тебя есть что-то на уме? !!!!!

Глава 15 - Почему Фан Линьюань так его возненавидел?

На следующий день Фан Линьюань вернулся в офис Хунлу и снова занялся делами.

Караулы, шествие, военное положение, дороги, когда турки вступили в столицу, и организация доставки продовольствия на императорскую кухню постепенно совершенствовались. Фан Линьюань лично посещал различные места в эти дни, и ошибок практически не было.

Посланники официальной почты также приходили и уходили несколько раз.

Каждый раз, когда тюрки проходили через город, они приходили в столицу с докладом. Как раз накануне прибыл гонец с сообщением, что свита Нарена Тэмуджина прошла через Ючжоу и прибудет в столицу через три дня.

Теперь не определились только чиновники, которые поедут из города встречать турецких послов.

«Конечно, это должен быть лорд Маркиз!» Юй Тао улыбнулся и сказал: «Кто, кроме лорда Маркиза, может контролировать этих волков на севере?»

Закончив в тот день официальные дела, Юй Тао подошел к столу Фан Линьюаня с пирожными, приготовленными на его собственной кухне, чтобы спокойно поболтать.

«Верно. Правитель Юй не видел этого в столице, но в тот день, когда маркиз захватил перевал Юймэнь, он преследовал Нарена Темуджина более чем сто миль!» Цзо Фанъю тоже подошёл и угостил Ю Таем закусками, живо рассказывая об этом.

«Когда Нарен Темучин бежал, он даже потерял всё своё имущество. Мы следовали за маркизом и всю дорогу подбирали скот, овец и драгоценности. Когда мы добрались до Луэрхая, мы даже подобрали двух наложниц, которых он оставил!»

К этому времени приближался час У ( 11:13 по новому календарю ), и у многих чиновников Министерства ритуалов появилось свободное время. Познакомившись с Фан Линьюанем за последние несколько дней, они теперь сидели на своих местах и с интересом слушали.

Один из чиновников спросил: «Если вы преследовали их сотню миль, почему маркиз не заявил права на эту территорию для нашего императора?»

«Разве это не было бы насильственным захватом чужой территории?» — заметил другой чиновник. «Эти варвары, может, и так, но мы в Дасюане никогда не опускаемся до их уровня!»

«О какой территории могут говорить варвары? Они как волки и тигры, которых лучше всего загнать куда подальше, на край неба!»

«Сэр, вы ошибаетесь...»

Несколько человек вступили в оживленную дискуссию.

Видя их горячую ссору, Фан Линьюань с улыбкой быстро вмешался: «Господа, возможно, вы не знаете, но местность за перевалом Юймэнь — это обширная пустыня. Она необитаема, непригодна для обработки, её легко атаковать и трудно оборонять. Она не подходит для размещения войск».

«О...» — несколько гражданских чиновников вдруг, казалось, поняли.

«Это достойно маркиза! Я прожил много лет, но не знал о таких вещах».

«Я слышал, что за пределами Юмэня растет много колючих растений без ветвей и листьев. Маркиз, это правда?»

Чиновники постепенно оживились.

Но в этот момент из-за двери раздалась насмешка.

Фан Линьюань поднял глаза и увидел человека невысокого роста, с тонкой спиной, одетого в роскошную шелковую одежду и с нефритовой короной на голове, стоящего у двери в окружении группы евнухов-охранников.

Однако широкие рукава его одеяния казались немного великоватыми для его фигуры, придавая ему детский вид, как будто мальчик носит одежду взрослого человека.

Фан Линьюань не знал, кто этот вошедший, но заметил, что окружающие его чиновники встали и поклонились ему.

«Мы выражаем свое почтение Его Королевскому Высочеству, Третьему Принцу».

Это был Чжао Цзинь, третий принц, единственный взрослый принц, находившийся под коленом императора.

Конечно, переодетые люди не в счет.

У него были некоторые связи с Чжао Чу. Они были среди тех, кто тогда издевался над Чжао Чу у пруда Тайе.

Во время своего пребывания на перевале Хулао Фан Линьюань слышал слухи о том, что вдовствующая императрица Доу была сослана императором в холодный дворец после того, как стала причиной смерти матери третьего принца, Су Юньшуан.

Вероятно, Чжао Цзинь также считал Чжао Чу врагом, убившим его мать.

Фан Линьюань встал и поклонился вместе с остальными.

Он поклонился, но Чжао Цзинь долго не давал им подняться.

Затем послышались слабые шаги, приближающиеся к Фан Линьюаню.

Через мгновение перед глазами Фан Линьюаня появилось великолепное одеяние.

Это был Чжао Цзинь.

Затем над ним раздался голос Чжао Цзинь.

«Когда этот принц прибыл в канцелярию Хунлу, он услышал шум издалека. Но интересно, кто это тут так громко хвастается, нарушая покой этого принца?»

Тон был протяжным, насмешливым и направленным прямо на Фан Линьюаня. Было ясно, что назревают неприятности.

Скорее всего, это произошло из-за Чжао Чу.

Фан Линьюань внутренне вздохнул, смирившись.

Когда же эти люди поймут, что такое добро и зло? Если Чжао Чу им не нравился, почему они пришли только к нему? Почему они специально пришли в ямэнь, чтобы причинить ему, Фан Линьюаню, неприятности?

В глубине души он был безмолвен, но внешне ему приходилось сохранять уважительное поведение.

«Когда все вопросы будут урегулированы, я поговорю с должностными лицами Управления Хунлу», — сказал он, не сгибая колен.

Чжао Цзинь усмехнулся, недовольный его ответом.

«Конверс?» — спросил он. «Этот принц снова это слышит, ты что, выставляешь свои достижения на границе?»

Фан Линьюань молчал.

Охранники, стоявшие рядом с ним, принесли стул для Чжао Цзинь, и он сел перед Фан Линьюанем, скрестив ноги.

«Неужели император поручил тебе такое важное дело, чтобы ты тут ленился, хвастался и болтал?» — спросил он.

На этот раз Фан Линьюань промолчал, но стоявший рядом с ним Юй Тао осторожно заговорил: «Ваше Высочество, маркиз Аньпин в эти дни усердно исполнял свои обязанности в офисе Хунлу...»

«Я тебя спрашивал?» — резко перебил Чжао Цзинь.

Юй Тао задрожал, сжав плечи, словно перепелка, не смея произнести ни слова.

Однако Цзо Фанъю выпрямился и заговорил почтительно.

«Это я был инициатором. Ваше Высочество, пожалуйста, накажите меня», — сказал он.

Фан Линьюань был потрясен.

Цзо Фанъю всегда был прямолинеен, даже во время службы на границе. Если он сегодня разозлит Чжао Цзинь слишком многословными речами, в будущем ему придётся несладко.

«Что ты за человек?» Чжао Цзинь нахмурился.

Фан Линьюань заговорил раньше, чем Цзо Фанъю.

«Я не собираюсь хвастаться и не хочу беспокоить Ваше Высочество», — сказал он. «Меня просто беспокоит, что если я отложу важные дела, то могу не справиться с последствиями».

«Генерал, с вашими выдающимися достижениями с чем вы не справитесь?» — холодно усмехнулся Чжао Цзинь.

Каждое слово было резким и саркастичным. Фан Линьюань недоумевал, откуда Чжао Цзинь, будучи уже взрослым человеком, научился такому поведению.

Может быть, это был Чжао Чу. Слова Чжао Чу тоже были резкими. Братья... нет, они были похожи.

Прежде чем он успел ответить, Чжао Цзинь лениво вздохнул и сказал: «Но сегодня действительно есть кое-что, что нужно сделать. Этот принц пришёл сегодня, чтобы оценить поведение чиновников от имени императора. Похоже, оценка почти завершена, и я могу доложить императору».

Он посмотрел на Фан Линьюаня и злобно ухмыльнулся.

«Генерал, такой поверхностный и легкомысленный человек, как ты, который любит хвастаться своими достижениями при малейшей возможности, даже если ты совершил какие-то военные подвиги, не имеешь права быть посланником, приветствующим иностранных сановников, верно?»

Фан Линьюань действительно не понимал, почему такой пустяк стоил поездки Чжао Цзинь.

Только для того, чтобы придраться к нему и лишить возможности выйти из города и приветствовать Нарена Темучина?

Он разбил Нарена Темуджина настолько, что тот даже бросил жену и детей. Даже если бы они встретились на границе, Нарен Темуджин должен был бы называть его дедушкой.

Но они всё равно хотели его приветствовать? Они давали ему лицо.

После ухода Чжао Цзинь Фан Линьюань не обратил на это особого внимания. Его утешили коллеги из офиса Хунлу.

Вероятно, они также понимали, что в глазах окружающих он уже был героем, разгромив турок и уладив дела турок, вступивших в столицу. Теперь же, найдя предлог не выпускать его из города, чтобы похвастаться, Третий принц просто пытался спасти лицо.

Но его эти вещи волновали меньше всего.

Какая польза от лица? Может ли оно быть столь же полезным, как доспехи, которые носят солдаты на границе, или зимняя одежда, которую носят простые люди, чтобы согреться?

В конце концов именно он утешил своих коллег.

*

Наконец, убедив всех уйти, Фан Линьюань вернулся в особняк, и тут же к нему подошел слуга и сообщил, что принцесса ждет его внутри.

Чжао Чу был очень хорошо информирован.

Фан Линьюань на самом деле не хотел его видеть, но раз Чжао Чу пришел к нему домой, значит, он хотел что-то обсудить.

Итак, хоть ему и не хотелось этого делать, Фан Линьюань всё же стиснул зубы и вошёл в комнату. Как только он вошёл, то увидел Чжао Чу, сидящего в зале, перед которым стоял стол, полный блюд.

Увидев его, служанки вокруг заулыбались и поприветствовали его, провели в зал и пригласили сесть.

Затем Фан Линьюань увидел служанку, стоящую рядом с Чжао Чу в дверях и подающую слабый знак служанкам.

Все горничные в номере получили приказ и быстро и тихо вышли одна за другой. Последняя даже закрыла за ними дверь.

Фан Линьюань был ошеломлен.

Он был поражён мастерством Чжао Чу в обучении своих подчинённых. Повернув голову, чтобы взглянуть на него, он увидел, что тот спокойно сидит на своём прежнем месте и безмятежно смотрит на него.

Это имело смысл. Учитывая методы Чжао Чу, что же было такого сложного в обучении нескольких служанок?

Фан Линьюань ничего больше не сказал и прямо спросил: «Ты хочешь мне что-то сказать?»

Чжао Чу ответил хрюканьем.

Фан Линьюань подумал, что ему нужно что-то сказать или отдать какие-то приказы, поэтому он подождал, пока Чжао Чу заговорит, а сам взял палочки для еды и потянулся к приготовленной на пару рыбе на столе.

Но Чжао Чу не произнес ни слова. Он лишь поднял что-то сбоку и положил рядом с Фан Линьюанем.

Одним взглядом Фан Линьюань швырнул палочки обратно в тарелку.

С другой стороны, на нём лежала совершенно новая внутренняя одежда. Ткань была мягкой и гладкой, стежки – изящными и тонкими, а сверху вышита бегония с росой – всего несколько стежков, но лепестки казались живыми.

А на манжете внутренней одежды был вышит неглубокий иероглиф «璴» ( NT: Chu ).

Взгляд Фан Линьюаня чуть не упал в тарелку.

«Это мне?» — спросил он.

Чжао Чу кивнул.

«Ты добрался?» — снова спросил он.

Чжао Чу снова кивнул.

Фан Линьюань так испугался, что бросил палочки для еды обратно на стол и отодвинул пяльцы под сиденьем на шаг, настороженно наблюдая за Чжао Чу.

«Ты пришёл сегодня только для того, чтобы отдать мне это?» — у него было такое чувство, будто он увидел привидение.

А перед ним Чжао Чу без всякого выражения поднял нижнюю одежду и посмотрел на Фан Линьюаня.

«Оно не отравлено», — легкомысленно сказал он.

«Зачем ты сшил мне одежду?» — Фан Линьюань не дрогнул. — «Это что-то, что я должен носить на теле?»

«Встречаться с тобой наедине — это естественно, ведь я закрываю глаза и уши другим», — холодно посмотрел на него Чжао Чу.

Фан Линьюань наконец расслабился.

Он был напуган до смерти, думая, что Чжао Чу заболел, и хотел стать ему добродетельной женой и матерью.

Он вздохнул с облегчением, взял пяльцы, откинулся на спинку кресла и снова взялся за палочки. Но в глубине души он не мог сдержать усмешки.

Чжао Чу был слишком скрупулезен в своих действиях. Он вернулся и специально сшил одежду, он действительно был талантливым человеком, способным на большие мероприятия.

Однако холодные глаза Чжао Чу не отрывались от его лица.

Хотя одежда действительно использовалась для прикрытия, когда Чжао Чу увидел осторожный вид Фан Линьюаня, он по какой-то причине почувствовал себя немного неловко.

Он посмотрел на одежду.

Он всегда был прилежен, и в вышивке с ним не могли сравниться даже дворцовые вышивальщицы. Когда Чжао Пэю было около десяти лет, он даже настолько завидовал ему, что прятал иголки в своих тканях.

Хотя это изделие было сшито им небрежно, все стежки и узоры были превосходны.

Как же так получилось, что Фан Линьюань так его презирает?

Его взгляд стал немного недружелюбным.

Глава 16 - Для кого я должен носить нижнюю одежду?

Фан Линьюань наконец расслабился, и Чжао Чу тоже начал обсуждать с ним официальные дела.

«Чжао Цзинь сегодня побывал в офисе Хунду. Он уже решил рекомендовать Хэ Хунфана из Министерства ритуалов в качестве вашего представителя для встречи посланника за городом. Он намеренно искал предлог, и дело не в том, что ты действовал неподобающим образом», — сказал Чжао Чу.

Фан Линьюань кивнул, услышав эти слова, а затем невольно вздохнул: «Если он уже принял решение, пусть просто пойдет и доложит императору. Зачем беспокоить меня?»

«Если он не сможет найти законную причину, он не посмеет так просто об этом сообщить», — заметил Чжао Чу.

Его использовали как пешку.

Фан Линьюань не возражал, кивнул и продолжил есть.

«Вы понимаете, к чему это может привести?» — снова спросил Чжао Чу.

«Я никогда не хотел встречаться с этим Нареном Темуджином. Если он готов ходить кругами, чтобы помочь мне избежать этой беды, то я буду рад тишине и покою», — сказал Фан Линьюань.

Чжао Чу посмотрел на него и на мгновение замолчал.

Сегодня Чжао Цзинь хотел утвердить свою власть в суде, а также использовать Фан Линьюаня, чтобы подавить его, Чжао Чу.

Что Хэ Хунфан был всего лишь безымянным чиновником из Министерства обрядов, но он недавно наконец получил доступ к связям Чжао Цзинь, потратив на это немало денег.

Теперь многие при дворе знали, что он воспользовался деньгами, чтобы попасть в резиденцию Третьего принца. Эти хитрые лисы следили за ним из тени. Третий принц лишь недавно вступил во двор. Если Хэ Хунфан действительно сможет добиться хорошего положения, то все при дворе признают его способности.

Фан Линьюань был всего лишь инструментом, заимствованным для демонстрации власти Третьего принца.

И Чжао Цзинь выбрал его не только потому, что он был выдающимся и привлекал внимание, но и потому, что он был связан с Чжао Чу по одной лодке, и его выдающиеся достижения принесли славу и Чжао Чу.

Поэтому Чжао Цзинь с нетерпением ждал возможности наступить на него.

Чжао Чу знал, что он никогда не был терпеливым человеком, который мог бы объяснять подобные вещи другим, и никогда не чувствовал себя виноватым за то, что подставлял других.

Сегодня он пришел только для того, чтобы объяснить Фан Линьюаню, что если он чувствует себя обиженным, то может потребовать от него компенсации, чтобы избежать будущих обид и неприятностей.

Но теперь, наблюдая, как Фан Линьюань сосредоточенно ест, сердце Чжао Чу необъяснимым образом успокоилось.

Он даже почувствовал редкий приступ голода.

Неосознанно он взял палочки для еды, и все тривиальные проблемы, которые обычно тяготили его разум, отступили на второй план, даже мрачные и холодные эмоции, которые он всегда носил с собой, словно сгладились.

Это было похоже на ветерок, разгоняющий облака.

Казалось, он пришел к Фан Линьюаню только для того, чтобы просто сесть напротив него и спокойно разделить с ним трапезу.

«Ну, его это не волнует; он сможет получить за него компенсацию от Чжао Цзинь», — подумал Чжао Чу.

Но затем он услышал голос Фан Линьюаня.

«Я знаю, что ты хочешь сказать. Он строит козни против тебя, но также и усложняет мне жизнь. В конечном счёте, он просто пользуется моими услугами и демонстрирует тебе свою силу», — сказал он.

Проведя долгое время на границе, Фан Линьюань, возможно, и не понимал сложных махинаций столичной элиты, но он не был слепым.

«Всё в порядке, я не против. Мне не нужны те вещи, которые он принимает, пусть забирает их себе», — добавил он.

Когда Чжао Чу, евший, опустив голову, услышал это, на уголках его губ появилась легкая улыбка.

«Он действительно был беззаботным молодым генералом», — подумал Чжао Чу.

«В любом случае, через два дня прибудет Нарен Темучин. Как только он уйдёт, уйду и я. К тому времени, какие бы расчёты ты ни делал, меня это уже не будет волновать», — продолжил Фан Линьюань.

Палочки для еды, которые поднимал Чжао Чу, замерли в воздухе, улыбка исчезла с уголка его рта.

Уйти. Он действительно отчаянно хотел уйти.

Как будто это место было опасной ямой, подобно внутренней одежде, которую он сделал, и заставляло его избегать ее, как змей и скорпионов.

Казалось, рассеявшиеся темные тучи вернулись.

Настроение Чжао Чу охладилось, и тень от черной тучи упала ему на глаза, сделав его взгляд немного темнее.

Но Фан Линьюань не обращал на это внимания. Увидев, что его палочки зависли в воздухе, он протянул руку и схватил самую дальнюю от него оленину. «Не можешь дотянуться? Давай я тебе помогу», — предложил он.

Но как раз когда он дотянулся до середины тарелки, он увидел, как палочки Чжао Чу упали и подхватили два стебля зелени.

«Нет», — сказал он. «Я просто вспомнил кое-что ещё».

"Что?"

Чжао Чу указал на нижнюю одежду рядом с собой. «Вот, не забудь надеть».

"Что?!"

На этот раз ошеломленным оказался Фан Линьюань.

Его глаза расширились, тарелка с олениной неловко повисла в воздухе.

«Зачем?!» — спросил он. «Личная одежда, кому я её показывать должен?»

Но Чжао Чу оставался спокоен, его глаза были опущены, ресницы отбрасывали густую тень.

«Итак, я вышил слова на манжете», — легкомысленно сказал он. «Они видны».

«Ты...» Фан Линьюань не ожидал, что он будет столь задумчив.

Даже в их фиктивных супружеских отношениях детали были настолько продуманными. Что это был за тысячелетний лисий дух!

Фан Линьюань не мог спорить, но мысль о том, чтобы носить одежду, сшитую мужчиной, вызывала у него дискомфорт, словно по всему телу терзали шипы.

Желание есть у него пропало, и он удрученно поставил оленину обратно на стол, молча проклиная Чжао Чу, как лису, платящую за доброту враждебностью.

Тем временем Чжао Чу спокойно сидел напротив него и неторопливо отправлял зелень в рот.

Он лгал.

Вышивание слов на манжете было для него всего лишь привычкой. В юности он отказывался учиться рукоделию, которым занимались только девушки, но ему пришлось. Впоследствии, каждый раз, когда он заканчивал вышивать что-либо, он добавлял к нему своё имя, чтобы напомнить себе, как сильно этот стыд повторялся снова и снова.

Пережив впоследствии многое, он забыл об этих мелочах, но привычка осталась.

Но он настоял на лжи, заставив Фан Линьюаня действительно надеть эту одежду.

Чем больше Фан Линьюань избегал его, словно змей и скорпионов, тем больше он не мог сдержаться, желая плотно окутать его своим расшитым одеянием, словно паутиной.

*

Вскоре указ о назначении Хэ Хунфана из Министерства обрядов императорским посланником для руководства иностранными посланниками быстро распространился.

В зале суда велись дискуссии.

Некоторые утверждали, что император хотел оттеснить маркиза Аньпина, другие же утверждали, что на маркиза Аньпина нацелился сам Третий принц. Ещё больше людей восхваляли выдающиеся способности Третьего принца, которым, несомненно, император глубоко доверял и которые он ценил, раз уж он действовал столь решительно.

Все эти слова были вложены в конверты и отправлены на туалетный столик Чжао Чу.

Хотя уже наступила весна, погода всё ещё не была тёплой. Подогрев пола в особняке маркиза отключили всего два дня назад, а в павильоне Хуайюй всё ещё горели угольные жаровни.

«Тюркские послы прибудут завтра», — сказал Чжао Чу.

У Синхай, доставивший сообщение, кивнул и подтвердил: «Да, начальник почтовой службы с окраин лично прибыл с докладом. Он сказал, что посланники прибыли сегодня на пересыльную станцию и отдохнут день. Завтра рано утром они прибудут в столицу. Только что из дворца пришёл указ. Завтра вечером во дворце Чунхуа состоится банкет для послов. Его Высочество и маркиз приглашены».

Чжао Чу холодно усмехнулся.

«Этот вопрос уже решен?» — спросил он.

«Это сделано по приказу Его Высочества», — ответил У Синхай. «Последние два дня в пригородах ходят слухи. Хэ Хунфан, не доверяющий жителям перевала Юймэнь, решил завтра в одиночку вывести отряд из города».

Чжао Чу бросил письмо в уголья перед собой.

Свет костра отражался на его лице. Он опустил глаза и молча наблюдал, как мерцающее пламя лизало бумагу, мгновенно поглощая её.

«Продолжайте следить за событиями во дворце», — сказал он.

*

Рано утром следующего дня им нужно было отправиться во дворец Чунхуа на банкет.

Фан Линьюань встал рано утром и отработал два комплекса упражнений с копьём во дворе. После завтрака ему велели подготовиться к банкету.

Ханьлу и Цзинчжэ бережно достали из Фан Линьюаня изысканный и величественный церемониальный наряд маркиза, отгладили его, а затем пригласили во внутренние покои для омовения и воскурения благовоний. Столичный этикет всегда был строгим, особенно в придворном протоколе, где даже малейшая ошибка была недопустима.

Во время купания Фан Линьюань невольно пробормотал про себя что-то благодарное за то, что ему не придется идти встречать гостей.

Если бы ему пришлось встать среди ночи, одеться как положено и выйти приветствовать Нарена Темучина, он бы одной ногой отправил его обратно в свое небесное царство.

Когда купание было закончено, было уже около полудня. Фан Линьюань накинул шёлковый халат и вышел из внутренней комнаты. Пока он сушил волосы, снаружи вбежал слуга.

«Маркиз, есть новости из офиса Хунлу, что-то случилось!» — воскликнул слуга.

«Что происходит?» — Фан Линьюань стянул с шеи полотенце.

Слуга достал из кармана письмо и сказал: «Это письмо прислал мастер Чжо. Он сказал, что дворянин, выехавший сегодня утром из города, чтобы приветствовать посланника, был им оскорблён. Это вызвало большой переполох в столице!»

Фан Линьюань был ошеломлен, быстро взял письмо и открыл его, чтобы прочитать.

Почерк на письме Чжо Фанъю был торопливым, что указывало на срочность.

Он рассказал, что Хэ Хунфан выехал из города, чтобы встретить тюркского посланника, но, из-за связи с Фан Линьюанем, отказался поставить его на стражу и вместо этого въехал в город. Неожиданно, когда Нарен-Тэмуджин и его делегация прибыли, Хэ Хунфан встретил их у дороги, но Нарен-Тэмуджин даже не спешился. Он проехал мимо Хэ Хунфана и сразу же въехал в город.

О том, что произошло потом, когда Нарен Темуджин скакал по улицам столицы в сопровождении своей делегации, Чжо Фанъю упомянул вкратце и не стал вдаваться в подробности.

Фан Линьюань нахмурился.

Он уже напугал Нарена Тэмуджина во время его пребывания на границе, настолько, что в прошлом году, всякий раз, когда этот тип видел его во главе войск, тот бежал без боя. Теперь, когда турки потерпели сокрушительное поражение, а он был в столице, Фан Линьюань подумал, что этот тип не посмеет совершить безрассудный поступок.

Однако он не ожидал от него такой дерзости, опасаясь, что тот мог напиться еще до въезда в столицу.

«Чжо Фанъюй уже говорил, куда отправится посланник?» — спросил Фан Линьюань.

«Мастер Чжо вкратце упомянул, что они отправятся во дворец на встречу с императором. Они ждут только вечернего банкета», — сказал слуга.

Фан Линьюань махнул рукой: «Можешь идти».

После этого он вытер волосы и спросил Ханлу: «Ханлу, готов ли мой церемониальный наряд?»

«Его только что отгладили и разгладили, ещё не ароматизировали. К чему такая спешка, маркиз? До входа во дворец ещё два-три часа».

«Нет, нам нужно уйти пораньше. Чиновники, прибывшие во дворец пораньше, будут оставлены в дальнем зале пить чай. Если Нарен Темуджин снова доставит неприятности, император непременно позовёт меня».

С этими словами он ещё несколько раз поспешно вытер волосы, а затем передал полотенце Яньтину, одновременно схватив шёлковый халат, который только что надел, выйдя из ванной. Затем он спросил: «Где моя нижняя одежда?»

«Я принесу его прямо сейчас!» Служанка поспешила за ним.

Вскоре служанка вернулась с мягкой и гладкой внутренней одеждой, расшитой бегониями, влажными от росы, и протянула ее Фан Линьюаню.

Когда Фан Линьюань уже наполовину переодевался, он вдруг заметил, что служанка держит в руках одежду, сшитую Чжао Чу.

«Не этот, уберите!» — опешил Фан Линьюань. «Принесите другой!»

Служанка не знала, зачем он обратился с такой просьбой, но, видя его желание уйти, не осмелилась спросить дальше. «Да, я схожу за ним... Госпожа?»

Она подняла голову, на ее лице отразилось удивление, она быстро поклонилась и сказала: «Госпожа здесь!»

Фан Линьюань повернул голову и увидел Чжао Чу, который каким-то образом появился незаметно для него. Он молча стоял у ширмы у двери его спальни и молча наблюдал за ним.

«Этот человек — призрак?» — подумал Фан Линьюань.

Даже призраки не издают ни звука, когда ходят.

«Почему госпожа здесь?» — небрежно спросил он, но его глаза опустились, показывая, что он не хочет вступать в разговор с Чжао Чу.

Однако в тот же миг, как он опустил взгляд, он увидел свою обнаженную грудь, полуразвязанный халат и распахнутую шелковую рубашку.

Он вздрогнул и быстро завернулся в одежду, внимательно глядя на Чжао Чу.

--

Автору есть что сказать:

Фан Линьюань: Странно. Конечно, я гетеросексуал, но мне приходится остерегаться, чтобы меня не видели мужчины...

Глава 17 - Когда он опустил голову, то увидел, что это была конфета.

Этот молодой генерал, похоже, действительно не умел загорать.

Взгляд Чжао Чу скользнул по плотно застегнутой одежде Фан Линьюаня, напоминающей цзунцзы ( н. э. клейкий рис с разнообразной начинкой, завернутый в листья и сваренный) , и образ его прежнего светлого цвета лица еще на мгновение задержался в его глазах.

Это плотно обтянутое и крепкое тело, казалось, заключало в себе кости, похожие на бамбук, вероятно, закаленные годами тренировок с копьём. В отличие от типичных мускулистых воинов, он излучал уникальную и мощную силу.

Но он был очень прекрасен, словно слой снега, падающий на лезвие клинка. Неудивительно, что варвары прозвали его «Нефритовым Ямой» ( н.в.: Яма, или Яньцзюнь, — король Ада ).

Взгляд Чжао Чу на мгновение замер и снова сосредоточился только под настороженным взглядом Фан Линьюаня.

По какой-то причине он почувствовал некоторое беспокойство, как будто в настороженном взгляде Фан Линьюаня содержались какие-то веские доводы.

Он сдержал взгляд, затем слабо улыбнулся и шагнул вперёд, чтобы взять нижнюю одежду у стоявшей рядом служанки. «Позволь мне».

Глаза Фан Линьюаня мгновенно расширились.

Тем временем Чжао Чу спокойно принял нижнюю одежду из рук служанки под пристальным взглядом Фан Линьюаня и сказал ей: «Ты можешь идти».

Служанка прикрыла губы ладонью, улыбнулась и быстро поклонилась мужчинам, прежде чем уйти. Уходя, она не забыла взять с собой и остальных, находившихся в комнате.

Чжао Чу посмотрел на Фан Линьюаня.

Он видел только убитый горем взгляд Фан Линьюаня, с тоской смотревшего на удаляющиеся фигуры.

Ах, молодого генерала предали его подчиненные, оставив его одного в логове тигра.

Легкая улыбка тронула губы Чжао Чу.

Они все снова разбежались.

Фан Линьюань стиснул зубы, глядя, как они убегают. На их лицах отражалось недоумение. Даже Цзинчжэ, эта девчонка, не забыла утащить Янтина за собой, словно всё ещё бормоча, что тот дурак.

Подожди... дождись того дня, когда правда выйдет наружу! Он расплатится с этой шайкой предателей, предавших своего господина!

Фан Линьюань стиснул зубы от досады. Обернувшись, он увидел Чжао Чу, молча стоявшего рядом и наблюдавшего за ним с улыбкой, которая, похоже, была не совсем улыбкой, с мрачным и непроницаемым выражением лица.

Он все еще держал нижнюю одежду в руке.

«...Могу ли я не носить его?» — слабо спросил Фан Линьюань, глядя на него.

Чжао Чу промолчал, но вытянул внутреннюю часть одежды вперед.

Это означало, что он не мог этого избежать.

Вспомнив настойчивого лиса, который не останавливался, пока не получал желаемое, Фан Линьюань вздохнул, быстро схватил одежду, повернулся спиной и быстро переоделся.

Ну, один предмет одежды его бы не задушил.

«Если вам есть что сказать, я спешу во дворец», — сказал он, переодеваясь.

Однако в тот момент, когда он снял халат, позади него не раздалось ни звука.

Даже переодевшись, он не услышал голоса Чжао Чу. Фан Линьюань уже собирался обернуться, чтобы посмотреть, что тот делает, когда услышал его голос позади себя.

"Это..."

Очень тихо, но немного хрипловато, некоторое время не имея продолжения.

«Хмм?» Фан Линьюань обернулся и увидел, как Чжао Чу пристально смотрит ему в спину. Взглянув на лопатки, он увидел старый шрам, тянущийся через всю спину.

Со своего ракурса он не мог видеть его полностью, только уголок, похожий на хвост скорпиона.

Фан Линьюань остановился.

Чжао Чу не поднимал этот вопрос, и он почти забыл об этом.

Этот шрам он получил в шестнадцать лет, во время своего первого самостоятельного командования в бою. Не обращая внимания на предупреждения, он сражался с тюркской конницей на близком расстоянии от города. Сабля вражеского генерала была тяжёлой и острой, и когда она полоснула его по спине, ощущение было такое, будто позвоночник перерубили надвое.

Другие говорили, что такой удар непременно будет смертельным. Но в тот момент он помнил лишь кровь, пропитавшую его доспехи. В липкой, горячей крови он повернулся и нанес удар вражескому генералу в голову.

Насколько сильной была боль, он не помнил, потому что в тот день его старший брат, захваченный в плен, покончил с собой на фоне желтых песков.

«Ты об этом?» Фан Линьюань опустил глаза, затем слегка улыбнулся и небрежно сказал: «Да, это была сабля».

Он считал, что Чжао Чу вырос в защищенной среде, поэтому вполне естественно, что его интриговали такие шрамы.

Но он не знал, что такой длинный и ужасающий шрам на его мускулистой спине может быть некрасивым.

Чжао Чу, стоявший позади него, по-прежнему молчал.

Фан Линьюань подумал, что он всегда был таким, непонятно почему игнорируя людей. Он тоже не стал с ним много говорить, повернулся и быстро надел одежду, которую ему дал Чжао Чу.

Стоя спиной к Чжао Чу, он не мог видеть, как напрягаются пальцы, сжатые под рукавом.

Переодевшись в нижнюю одежду, он повернулся и поднял церемониальное одеяние, которое Цзинчжэ и остальные уже повесили для него.

В этот момент Чжао Чу заговорил и спросил: «Ты сейчас идешь во дворец?»

С ноткой горечи в голосе Фан Линьюань не обернулся, просто подумав, что Чжао Чу выпил слишком крепкий чай перед уходом.

«Да. Только что мои люди прислали сообщение, что Нарен Темуджин

«Оскорбил императорского посланника», — перебил Чжао Чу.

Подойдя к нему, Чжао Чу остановился позади него. «Я уже знаю».

Услышав слова Чжао Чу, Фан Линьюань не стал ему ничего объяснять: «Я сначала пойду во дворец. Ты подожди до назначенного времени, и привратник приготовит тебе другую карету».

Говоря это, он потянулся к халату на вешалке. Но как только он его поднял, тонкая рука протянулась к нему и повесила халат обратно на вешалку.

Обернувшись, он увидел Чжао Чу, спокойно стоящего рядом с ним.

«Не уходи», — сказал он.

«Почему?» — нахмурился Фан Линьюань.

«Этот никчёмный парень не смог остановить тюркскую конницу, потерял людей Чжао Цзинь и опозорил императора», — сказал Чжао Чу. «Какое это имеет отношение к тебе?»

«Как это может быть не моей заботой?» — с тревогой спросил Фан Линьюань.

Однако Чжао Чу оставался невозмутимым, лишь молча наблюдая за ним, его рука все еще лежала на церемониальном одеянии Фан Линьюаня.

Фан Линьюань был по-настоящему обеспокоен.

Губы его были плотно сжаты, а взгляд, устремлённый на Чжао Чу, был беспрецедентно серьёзным и пронзительным. «Знаешь, какой договор они хотят подписать на мирных переговорах? Если он сегодня осмелится въехать в столицу, завтра он посмеет потребовать от императора женить на принцессе. Если он посмеет быть таким высокомерным после поражения, разве он не потребует от меня в будущем дани и уступки территорий?»

«Император не позволит себе вот так потерять лицо», — настаивал Чжао Чу.

«Неужели вы думаете, Нарен Тэмуджин не осмелился бы проявить неуважение перед троном?» — спросил Фан Линьюань. «Если бы придворные и народ узнали об этом, как бы поступил Его Величество?»

Он больше не хотел тратить слова на Чжао Чу и протянул руку, чтобы забрать свою церемониальную одежду.

Но Чжао Чу не только не отступил ни на шаг, но и в ходе борьбы схватил Фан Линьюаня за запястье и потянул его перед собой.

«Итак, ты хочешь лично пойти и запугать его?» — спросил Чжао Чу, пристально глядя на него.

Они стояли слишком близко, и едва заметное, прохладное, с ноткой аромата османтуса, дыхание Чжао Чу коснулось лица Фан Линьюаня.

Спина Фан Линьюаня онемела, словно фраза, которую он только что произнес, была холодной, как лед.

Паучья нить демона может быть смертельной.

Он быстро отступил назад, чтобы избежать удара, а Чжао Чу не стал настаивать, отпустив его руку одновременно с движением.

Когда Фан Линьюань снова поднял взгляд, он увидел, что Чжао Чу пристально смотрит на него, пристально глядя ему в глаза.

«Он — монарх, а ты — подданный. Никто не может превзойти его и решить за него проблемы», — услышал он слова Чжао Чу.

«Фан Линьюань, ты знаешь, в чём заключается преступление, связанное с нарушением границ? Ты должен быть умнее меня».

*

Это был первый раз, когда Чжао Чу говорил кому-то столько глупостей.

Даже он не знал почему.

Он только что прибыл в павильон Фугуан, чтобы заранее сообщить Фан Линьюаню новости из дворца.

Помимо информации, полученной Фан Линьюанем, в письме из дворца говорилось, что, войдя во дворец, Нарен Тэмуджин отказался преклонить колени и оказать почтение Золотому залу, пока император не освободит его от ритуала. После того, как он удалился, от Хэ Хунфана до Третьего принца, император сделал выговор всем, и даже Сан Чжисинь, ожидавший снаружи зала, не избежал наказания.

Первоначально Чжао Чу пришел напомнить Фан Линьюаню о необходимости быть осторожным на банкете, но он не ожидал, что Фан Линьюань поспешит во дворец, как будто сам был унижен тюрками.

Судя по характеру Чжао Чу, он должен был почувствовать некоторый сарказм.

Но он не знал, почему у него было такое сложное настроение.

Возможно, дело было в шраме на спине Фан Линьюаня, который был настолько ужасающим, что один лишь взгляд на него показывал, насколько глубоко он врезался в кости. Или, может быть, дело было в пылкой серьёзности в глазах Фан Линьюаня во время их спора, словно договор о дани и дипломатии был для него вопросом жизни и смерти.

Чжао Чу должен был усомниться в нем, ведь он всегда был осторожен и никогда не верил, что в мире существует такое понятие, как чистое сердце.

Но он этого не сделал. Вместо этого, с небывалым терпением, он объяснил ситуацию Фан Линьюаню.

Однако, увидев растерянное выражение лица Фан Линьюаня после того, как тот пришел в себя, и смешанное с пониманием замешательство, он почувствовал некоторое раздражение.

Разве подозрения между правителем и подданным, клевета между коллегами — редкость? Даже кирпичи, из которых был вымощен императорский город, были построены с расчётом и смешаны с кровью и грязью.

Кто не жил в этом болоте из золота и нефрита, выживая среди топей, скрывая грязные и уродливые души под маской утонченности, делая друг друга козлами отпущения.

Но он впервые почувствовал себя грязным.

Для него все это было обыденностью, но когда это попало в глаза Фан Линьюаню, то, казалось, затмило его зрение.

Чжао Чу был немного раздражен.

«Спасибо за напоминание», — услышал он голос Фан Линьюаня после долгой паузы.

Но Чжао Чу подумал, что император-пес всегда был источником проблем и давно должен был умереть.

Он просто хмыкнул и отвернулся.

Фан Линьюань не остановил его, и только вечером они снова встретились перед каретой.

*

Чжао Чу заметил, что Фан Линьюань выглядел явно рассеянным.

Парадное одеяние маркиза ему очень шло; парчовое одеяние цвета индиго с широкими рукавами делало цвет его лица еще бледнее.

Но выражение его лица уже не было оживленным, оно было таким же безжизненным, как и тогда, когда он ушел.

Даже когда он помогал ему сесть в экипаж, его мысли были, казалось, совсем где-то далеко, и он не смотрел на него так пристально, как обычно.

Просто потому, что он не хотел, чтобы тот вмешивался в дела императора, да?

Сидя в экипаже, Чжао Чу нахмурился. Стук копыт и грохот колёс снаружи делали салон ещё более тихим, тревожно тихим.

Как генерал может быть таким хрупким?

Пока он нетерпеливо постукивал рукой по колену, из его рукава на ладонь выскользнул небольшой предмет.

Это были маленькие и твердые леденцы из османтуса, которые он носил с собой, чтобы очищать нёбо после употребления спиртного.

Говорили, что сладости притупляют нервы и делают людей безумно счастливыми.

Чжао Чу на мгновение замер, затем повернул голову и посмотрел в окно.

Однако его рука под рукавом повернулась, и он сунул леденец с османтусом в руку Фан Линьюаню.

«Возьми», — холодно сказал он, не скупясь на слова.

Рядом с ним Фан Линьюань, который чувствовал себя неловко с тех пор, как его коснулся пион, вышитый на спине внутренней одежды, и был слишком ленив, чтобы говорить, внезапно обнаружил что-то сунутое ему в руку.

Опустив голову, он увидел, что это была конфета.

Фан Линьюань в замешательстве посмотрел на Чжао Чу, но Чжао Чу по-прежнему проигнорировал его.

А конфета спокойно лежала у него в руке, твердая и холодная.

Что это… контейнер для секретного сообщения?

--

Автору есть что сказать:

Чжао Чу: Ешь конфеты, не грусти.

Фан Линьюань: (Берёт) А... задание выдаётся так секретно... (Вздыхает)

Глава 18 - Пара лисьих глаз пристально смотрела на него.

Шрамы, оставшиеся после травм, всегда более чувствительны.

Парадное одеяние маркиза было просторным, но тяжелым, украшенным на поясе крупным золотом и нефритом, и сдавливало спину Фан Линьюаня под облегающей внутренней одеждой.

Неясно, кому Чжао Чу намеревался показать вышитые цветы на внутренней стороне одежды, но тонкие стежки образовывали узоры, которые неприятно терлись о шрам на спине, когда он двигался.

Фан Линьюаню всегда хотелось протянуть руку и прикоснуться к нему, но ношение церемониального одеяния требовало торжественности, поэтому ему приходилось терпеть.

Неужели Чжао Чу намеренно использовал эту одежду, чтобы мучить его?!

Однако, подумав о том, что Чжао Чу сегодня придет специально, чтобы напомнить ему об этом, Фан Линьюань стиснул зубы и посчитал это для себя уравновешивающим фактором.

Слова Чжао Чу были неприятны, но он мог их понять.

Успокоившись, он также понял, что под давлением допустил ошибку и забыл разницу между правителем и подданным. Даже если этот Нарен Темуджин и боялся его, он всё равно был всего лишь подданным. В условиях сложной системы чиновников в столице, войдя во дворец без разрешения, желая помочь императору, он лишь дал бы другим повод для нападок.

Он собирался вернуться на перевал Юймэнь; сейчас было не время создавать проблемы.

Более того, когда он вернется к перевалу Юймэнь, у него будет много возможностей расправиться с Нареном Темуджином; в тот момент спешка была не к месту.

Он заставит этого высокомерного человека пожалеть об этом, и если тот когда-нибудь снова осмелится приехать в столицу, ему придется склонить голову и поджать хвост.

Но...

Разве не было слишком сложно носить эту вышитую внутреннюю одежду?!

Фан Линьюань неловко пожал плечами, взглянул на Чжао Чу и открыл контейнер с отданным им секретным приказом.

Это и вправду было похоже на лисьего духа, контейнер был маленький и ароматный, прямо как конфета... А?

Сняв бумагу, он обнаружил внутри спокойно лежащую конфету.

Фан Линьюань с подозрением посмотрел на Чжао Чу, но тот застыл, словно статуя, глядя в окно, оставив ему лишь колышущуюся фигуру из жемчуга и нефрита.

Фан Линьюань осторожно взял конфету и лизнул ее.

...Это мило.

Это действительно конфеты?

Может быть, Чжао Чу запечатал в конфете какое-то письмо? Не может быть, они оба жили в одном особняке; неужели было что-то настолько секретное, что они не могли обсудить это наедине?

Фан Линьюань не мог понять, что происходит. На этот раз он положил конфету в рот и откусил.

Четкий звук.

Он осторожно ощупал его языком, но там было пусто. Кроме конфеты, там больше ничего не было.

*

Фан Линьюань все еще не понимал намерений Чжао Чу, даже доев конфету.

Забудьте, если он притворялся дураком, это его проблема, что другие не понимают. Если в проглоченной им конфете действительно было какое-то тайное послание, то вините Чжао Чу.

Когда карета медленно остановилась у ворот Тяньшу, когда они вышли, великолепный закат окрасил половину императорского города в красный цвет. У ворот Тяньшу суетились экипажи и лошади знати, и, увидев, как они выходят, многие знатные министры вышли им навстречу.

Рано утром у ворот их ждали дворцовые чиновники, которые проводили их до самых ворот дворца и направили к залу Чунхуа.

По пути можно было увидеть, какое значение дворец придавал прибытию этого посланника в столицу.

Хотя и без нарочитого декора, всё выглядело обновлённым, даже бронзовые фигурки животных по пути были начищены до блеска. Ещё до наступления темноты весь императорский город был ярко освещён, а стражники и евнухи стояли рядом в новеньких церемониальных нарядах. Даже хрустальные дворцовые фонари перед залом были заменены на самые качественные.

Выдержав годы нападений тюркской конницы, император Дасюань захотел продемонстрировать этим варварам великолепную и мирную картину.

При входе в зал Чунхуа уже некоторое время звучали звуки шелковой и бамбуковой музыки.

Великолепный зал был освещён тысячами ламп и свечей, отчего во всём дворце было светло, как днём. Внутри зала беседовали разодетые вельможи и придворные, а свет свечей отражался от драгоценностей в волосах их возлюбленных.

На золотой подставке под нефритовыми ступенями стояли зеленые павлины из Наньяна, их ослепительные хвостовые перья волочились по мягкому ковру стоимостью в сто золотых монет за фут.

«Вдовствующая императрица распорядилась, чтобы Пятая принцесса любила виноград, поэтому на Императорской кухне его специально приготовили». Евнух улыбнулся, провожая их к местам и говоря что-то на ходу.

За пределами зала снег ещё не растаял, но столы были полны свежих фруктов. Виноград блестел от росы, отражая блеск золота и нефрита, представляя собой роскошное и изысканное зрелище.

Однако Чжао Чу просто сел, даже не взглянув.

Видя неловкое выражение лица евнуха, Фан Линьюань улыбнулся и помог ему выйти, сказав: «Поблагодарите вдовствующую императрицу за её внимание. Пожалуйста, передайте ей от нас привет».

Евнух улыбнулся и с готовностью согласился, прежде чем уйти.

По мере приближения времени банкета зал уже был полон придворных и их близких, которые сидели вместе, разбившись на группы по три-пять человек, и общались, создавая оживленную атмосферу.

Фан Линьюаню было нечего делать, поэтому он протянул руку и сорвал с тарелки виноградину. «Виноград в этом сезоне?.. Ммм, какой сладкий».

Рядом с ним Чжао Чу с бесстрастным лицом оглянулся.

Суровый молодой генерал с усердием ел виноград. Такие свежие фрукты в этом сезоне, должно быть, подавали в ледяной посуде. Откусив кусочек, молодой генерал, казалось, испугался холода и слегка поёжился.

Но затем его глаза загорелись, как будто виноград и вправду был исключительно вкусным.

Чжао Чу никогда не любил столь роскошные фрукты зимой; их отправляли только во дворец Чжао Пэй. Однако на пирах Цзян Хунлуань лицемерно посылал ему несколько штук, утверждая, что они ему нравятся, тем самым вызывая зависть Чжао Яо и Чжао Цзинь, которые ещё больше донимали его.

Какой скучный трюк.

Тем временем Фан Линьюань взглянул и увидел рядом с собой Чжао Чу, который снова без всякого выражения смотрел на него, пока он ел.

Зачем он вообще смотрел, как тот ест?

Фан Линьюань на мгновение остановился, следуя принципу устроить шоу перед другими, и подтолкнул золотую тарелку к Чжао Чу.

«Хочешь?» — спросил он.

Прежде чем Чжао Чу успел ответить, в зале поднялся переполох.

Губы Чжао Чу шевелились, но Фан Линьюань уже обратил на это внимание. Он повернул голову и увидел, как в зал важно входят семь или восемь тюрков в традиционных нарядах.

Вождь, ростом девять футов, был огромен и крепок, с волчьим воротником на шубе, украшенным драгоценными камнями на лбу и шее. Его борода и косы составляли единое целое.

«... Нарен Темучин ». Фан Линьюань услышал тихое бормотание Фан Линьюаня.

Охранники стояли по обе стороны, но их группа, казалось, не замечала их, болтая и громко смеясь, словно находясь в своем собственном мире, привлекая внимание всех в зале.

Евнух поклонился им и проводил их до места, но они остановились у двери, громко разговаривая на своем тюркском языке и указывая на стоявших рядом стражников.

Выражения лиц людей в зале исказились, а из уст некоторых чиновников послышались тихие проклятия, называвшие их нецивилизованными варварами.

Чжао Чу взглянул в сторону и увидел, как Фан Линьюань спокойно кладет виноградину обратно на стол.

Не понимая, о чем они говорят, Нарен Темучин рассмеялся и шагнул вперед, протягивая руку, чтобы схватить перо из хвоста павлина.

"Что ты делаешь?"

В этот момент в зале раздался звонкий голос, прервавший их.

Все обернулись и увидели молодого маркиза в пурпурной мантии с золотым поясом, поднимающегося со своего места. Под нефритовой короной скрывалось его прекрасное лицо, холодно глядящее на них.

Это был маркиз Аньпин, герой, победивший турок!

Рядом с ним рука Чжао Чу, которая изначально должна была его удержать, медленно убралась.

Нарен Темуджин повернул голову, и поначалу казалось, что он вот-вот разразится гневом, но, увидев Фан Линьюаня, он на мгновение замер, а затем разразился смехом, заговорив на ломаном языке хань.

«Джейд Яньло! Неудивительно, что ты не вышел мне навстречу; ты прячешься здесь, ленишься!»

С этими словами он высвободил руку, которой держал павлина за хвост, и вошел в зал.

Увидев его приближение, на лице Фан Линьюаня отразилось раздражение.

Все говорили, что Нарен Тэмуджин был беспощадным и великодушным полководцем. Чтобы поддержать боевой дух воинов, он без колебаний использовал своего трусливого сына как корм для волков перед боевыми порядками. Даже несмотря на то, что Фан Линьюань убил бесчисленное количество своих подчинённых, он всё равно выказывал ему уважение.

Но Фан Линьюань знал, что он родился без человечности.

Он не был безжалостен; напротив, жизни других людей, включая его сыновей и подчинённых, были для него ничем не лучше жизни коров и овец в его стаде. Его уважение к Фан Линьюаню также объяснялось тем, что он наконец встретил достойного противника, что пробудило его дикую натуру и заставило поставить перед собой чёткую цель – победить и убить его при жизни.

В его жилах текла кровь лугового волка, просто внешность у него была человеческая.

Услышав его хвастовство, Фан Линьюань холодно посмотрел на него и ответил: «Приветствуешь? Не забывай, зачем ты здесь».

Нарен Темучин остановился прямо перед его столом.

«Давно не виделись, Джейд Яньло. Я слышал, ты женился сразу по возвращении в столицу. Она принцесса твоего королевства Дасюань?» — с этими словами он перевёл взгляд на лицо Чжао Чу.

Внезапно наступила тишина.

Он долго и пристально смотрел на Чжао Чу, и выражение его лица выдавало неприкрытую жадность.

Чжао Чу холодно поднял на него глаза, на вид безразличный.

Фан Линьюань увидел ужасающее выражение на лице Чжао Чу, словно тот собирался прямо здесь и сейчас содрать с него кожу заживо.

Нарен Тэмуджин расхохотался: «Какая красавица! Неудивительно, что ты готов отдать за неё восемнадцать городов!»

Фан Линьюань наклонил голову: «Ты что, напился перед тем, как прийти сюда?»

«Конечно, нет», — ответил Нарен Темучин.

«Тогда как ты мог забыть, что восемнадцать городов Лунси являются частью территории моего Дасюаня?» — заметил Фан Линьюань.

Нарен Темуджин несколько раз рассмеялся, казалось бы, равнодушный, все еще глядя на Чжао Чу.

«Я хочу напомнить тебе еще одну вещь», — продолжил Фан Линьюань.

«Что такое?» — улыбнулся и спросил Нарен Темучин.

«Дасюань всегда открыто выражал свои обиды, а я человек, который отвечает добротой и обидой», — спокойно сказал Фан Линьюань. «Итак, сколько скота, овец и пастбищ ты собираешься предложить в качестве компенсации за оскорбление посланника Дасюаня и за то, что он позволил ему свободно ездить по нашей стране?»

Улыбка на лице Нарена Темучина застыла, и он наконец посмотрел на Фан Линьюаня.

Но Фан Линьюань не собирался останавливаться на достигнутом.

«Сегодня Его Величество устраивает банкет в вашу честь, и к гостям относятся с уважением. Я дам вам возможность высказать свои условия», — сказал Фан Линьюань. «Если вы не назовёте их, то, когда трава на северной границе снова вырастет, я сам пойду и заберу их».

Зал затих, не было слышно ни звука.

Нарен Темучин на мгновение замер, а затем несколько раз рассмеялся.

«Как и ожидалось, Джейд Яньло!» — сказал он. «Сегодня меня разозлил тот чиновник, который меня забрал. Это моя вина, поэтому я прошу прощения у всех».

С этими словами он повернулся и поклонился присутствовавшим на банкете официальным лицам.

На лицах всех присутствующих было написано удивление.

Хоть его отношение и было непочтительным, все видели, что сегодня тюркский наследный принц, господствовавший в столице, был вынужден уступить под угрозой маркиза Аньпина.

Действительно, маркиз Аньпин, усмиривший северную границу, сумел напугать этого варвара всего несколькими словами.

Присутствующие выразили восхищение и радость, в то время как некоторые официальные лица молча обменивались взглядами друг с другом.

Нарен Темуджин повернул голову назад, и хотя он разговаривал с Фан Линьюанем, его взгляд упал на лицо Чжао Чу, стоявшего рядом с ним.

«У нас будет много возможностей встретиться ещё, Джейд Яньло. Ты должен выпить со мной».

Наблюдая, как Нарен Темуджин повернулся, чтобы сесть, Фан Линьюань вздохнул с облегчением.

Если бы он позволил этим варварам вести себя безрассудно, это наверняка вызвало бы неловкую сцену, когда начался пир и прибыл Его Величество. Придворные стали бы сплетничать, а варвары стали бы ещё более дерзкими.

Фан Линьюань отвел взгляд.

Но в этот момент он лицом к лицу встретился с ледяным взглядом Чжао Чу.

Чжао Чу сидел на месте, его лисьи глаза пристально смотрели на него.

Фан Линьюань каким-то образом уловил нотку негодования в ее взгляде.

Фан Линьюань вздрогнул.

Он чуть не забыл!

Он вдруг осознал, что Нарен Темучин уже давно смотрит на Чжао Чу похотливыми глазами.

Так долго обращаясь с Чжао Чу как с мужчиной, он почти забыл, что перед другими Чжао Чу была женщиной, да еще и его женой.

Если бы он позволил этому остаться без внимания, как бы он объяснил это, если бы о нем в будущем начали сплетничать?

Фан Линьюань боялся разоблачения, поэтому он быстро высказался.

"Остановись."

Нарен Темучин повернул назад.

«Ты ещё не извинился перед моей женой», — сказал он.

Глава 19 - Это было больше похоже на солнечный свет, пробивающийся сквозь облака.

Варварские и нецивилизованные иностранцы считают собственностью все, что их окружает: ткани, рис, скот, женщин.

Поскольку они считают их своей собственностью, то, естественно, могут завидовать и грабить по своему желанию, не испытывая никакого стыда за свои желания.

От того, как Нарен Темуджин посмотрел на него, Чжао Чуо захотелось блевать.

Грубый, жадный, грязный.

После краткого зрительного контакта Чжао Чу опустил взгляд.

Однажды он выколол человеку глаза.

Это был пьяный начальник дворцовой стражи, в укромном уголке холодного дворца. Ему было тогда пятнадцать лет, на вторую ночь после смерти матери, когда начальник дворцовой стражи задержал его там.

Он был пьян, но все еще смотрел на Чжао Чу жадным и похотливым взглядом, блокируя его и протягивая руки, чтобы прикоснуться к нему.

Он сказал, что дочь свергнутой императрицы не может считаться принцессой, его мать — всего лишь леди из уезда Динси, но если Чжао Чу будет хорошо себя вести сегодня вечером, возможно, его мать разрешит ему жениться.

Но если бы он не вел себя так бесстыдно, без защиты матери, соблазняя мужчин, он бы не выжил.

На следующее утро тело начальника дворцовой стражи было обнаружено у ворот Сюаньцзи с выколотыми глазами и сломанной правой рукой. Была мобилизована половина императорской стражи, но убийцу так и не нашли в течение многих лет.

Чжао Чу опустил глаза, хотя вокруг него ярко светил свет свечей, его рука, лежавшая на колене, была скрыта в тени.

Он посмотрел на эти руки.

Белые и тонкие руки были обагрены кровью, пачкая его расшитую золотым цветом одежду, выдавая его облик в ту ночь, когда ему было пятнадцать.

Очень грязно, но как же грязны были эти глаза, полные желания.

Он медленно закрыл глаза.

Когда он снова их открыл, в поле его зрения мелькнуло темно-фиолетовое одеяние.

Он услышал голос Фан Линьюаня.

Он поднял взгляд и едва успел разглядеть острую, словно обнажённый меч, линию подбородка Фан Линьюаня. Он стоял напротив Нарена Тэмуджина, высокого и прямого, словно дерево, освещённого светом свечи, но не светом свечи, а скорее солнечным светом, пробивающимся сквозь облака.

Дикий волк северной границы отступил, потерпев поражение, он посмотрел на себя, его глаза были ясны, как далекие звезды.

Снова опустив взгляд, Чжао Чу увидел свои руки, лежащие на коленях.

Чистый, без следов крови. Как будто вся та почти всепоглощающая враждебность, которая только что его охватила, исчезла.

И тут он снова услышал голос Фан Линьюаня.

«Стой, ты еще не извинился перед моей женой», — сказал он.

Чжао Чу был ошеломлен.

Извиниться перед ним?

На него устремляли бесчисленное количество презрительных взглядов, но он впервые услышал такие слова.

Чжао Чу поднял голову и увидел Фан Линьюаня, который холодно смотрел на тюрка.

Какое-то мгновение он не отводил глаз.

Люди превозносили его, считая его столь же выдающимся, как сияющая яркая луна, а варвары боялись его, словно судьи подземного мира перед Буддой.

И вот теперь это, похоже, оказалось правдой.

*

Нарен Темучин обернулся.

Фан Линьюань видел, что тот действительно его запугал. Даже если бы он был безнравственным диким волком, он бы боялся, что тот лишит его сил и потеряет лицо.

Он помолчал, презрительно посмотрел на Чжао Чу, а затем снова на него.

«Что я сделал, что требует извинений?» — спросил Нарен Темучин.

Чувствуя на себе леденящий взгляд Чжао Чу, Фан Линьюань пожалел, что не может ударить его.

Если тебя просят извиниться, просто извинись. Что за чушь?

Он холодно сказал: «Моя жена добродетельна и нежна, и ваш долгий взгляд на нее оскорбителен».

Если бы Нарен Темучин осмелился спросить, кто его «жена», Фан Линьюань сегодня же размозжил бы этому парню голову.

К счастью, Нарен Темучин знал, на кого он все это время смотрел.

Он на мгновение взглянул на Фан Линьюаня, улыбнулся и с некоторым презрением взглянул на Чжао Чуо, небрежно выполнив тюркский жест.

«Простите меня, принцесса», — сказал он.

Наконец, задача была выполнена.

Фан Линьюань вздохнул с облегчением, сделав вид, что не услышал формального тона в своем голосе, и молча сел, как бы показывая, что вопрос исчерпан.

Но...

Он неловко пожал плечами.

Почему Чжао Чу всё ещё смотрит на него?! Мало заставить Нарена Темуджина извиниться; почему этот парень такой любопытный!

К счастью, в этот момент из передней части зала раздался голос евнуха.

«Император и Императрица прибыли...»

Придворные чиновники и их семьи вставали один за другим, а Фан Линьюань быстро повернулся и вместе с остальными поклонился в сторону трона.

Император был здесь, и дело не в том, что он не хотел заступиться за Чжао Чуо!

Со всех сторон раздавались приветственные крики, и вдруг с трона с улыбкой раздался голос великодушного императора: «Пожалуйста, все встаньте».

Фан Линьюань также сел за стол переговоров с другими официальными лицами.

Возможно, это произошло потому, что его порыв был подавлен Фан Линьюанем, но Нарен Темуджин на этот раз не стал создавать новых проблем, следуя этикету и выразив свое почтение вместе с другими чиновниками.

Император Хунъю, казалось, был в прекрасном расположении духа. Он несколько минут обменивался любезностями с Нареном Тэмуджином, спрашивал, не испытывает ли тот каких-либо неудобств в столице, и приказал дворцовой кухне приготовить для него жареную козлятину.

Придворные провозгласили тосты за императора, и император объявил, что пир начался. Роскошные блюда подавались одно за другим, и зал постепенно оживлялся.

Время от времени чиновники выходили вперед, чтобы поднять тост за императора, произнося красноречивые речи. Фан Линьюань, привыкший к границе, находил эту сцену оживлённой и забавной, подходящей для сопровождения коктейлей.

Ему это показалось забавным, и постепенно к его столу подошли чиновники с бокалами вина. Фан Линьюань хорошо переносил алкоголь, а столичные вина были не такими крепкими, как крепкие напитки на границе, поэтому он не отказывался, даже если не узнавал их.

Чжао Чуо же, напротив, сидел рядом с ним с видом безразличия и отчуждённости. Чиновники не осмеливались его беспокоить, молчаливо понимая, что его беспокоить не следует.

Только когда Чжо Фанъю приблизился, выражение его лица было двусмысленным, он несколько раз взглянул на Фан Линьюаня.

После выпивки Фан Линьюань обнаружил, что ему трудно держаться на плаву.

«Вино в столице некрепкое, но эти чиновники слишком много пьют, — тихо посетовал Фан Линьюань. — Может быть, они пьют каждый день и от этого печень и кишечник у них железные?»

Но он услышал, как Чжао Чу рядом с ним издал тихую усмешку.

«Это потому, что ты пьешь слишком откровенно; не вини их за то, что они к тебе придираются», — сказал Чжао Чу.

Фан Линьюань повернул голову и увидел, что Чжао Чу спокойно сидит там, выглядя так, будто все происходящее не имеет к нему никакого отношения.

«Слишком прямолинейно?» — недоумевал Фан Линьюань. «Разве бывает прямолинейность, когда речь идёт о выпивке?»

Чжао Чу молча взглянул на него и протянул руку, чтобы взять кувшин с вином.

Затем Фан Линьюань с удивлением наблюдал, как Чжао Чу быстро повернул руку и движением пальцев, скрытым за широкими рукавами и столом, наполнил кувшин Фан Линьюаня половиной чайника вина, настоянного на чае.

"Эй... Эй!"

Прежде чем Фан Линьюань успел остановить его, перед ним уже поставили полный кувшин вина с чаем.

Фан Линьюань был ошеломлен.

«Вы, люди в столице, так пьете?»

Но Чжао Чу остался невозмутим, как будто ничего необычного не произошло, и взглянул на него.

В отличие от других, он всегда плохо переносил алкоголь и знал свое положение, поэтому не смел появляться на публике в состоянии даже легкого опьянения.

Поэтому овладение этим навыком было достаточным для того, чтобы справляться с дворцовыми банкетами.

Что касается других...

Взгляд Чжао Чу скользнул по нему.

Слуга, который тайком достал платок, чтобы выплюнуть вино, и Ханлинь, исчезнувший во время переодевания, были ненамного умнее его.

В этот момент они услышали рядом с собой голос.

«Принц Темучин, если уж на то пошло, ты просто неудачник под началом маркиза Аньпина!»

Фан Линьюань обернулся и увидел молодого незнакомого придворного чиновника со слегка раскрасневшимся от выпивки лицом. Он стоял перед императором Хунъю и громко провозглашал:

После этого заявления в зале Жунхуа на мгновение воцарилась тишина. Затем голоса переговаривающихся и смеющихся людей стихли, и все посмотрели на императора Хунъю и Нарена Тэмуджина.

«Кто это?» — Фан Линьюань посмотрел на него.

«Жун Кай, — тихо прошептал Чжао Чу сбоку. — Друг-читатель Третьего принца».

«Почему Третий...» Это предложение показалось ему несколько неуважительным, Фан Линьюань сделал паузу, проглотив последнюю половину фразы.

У этого человека действительно были проблемы с головой. Нарен Тэмуджин изначально был не совсем обычным человеком, и он осмелился его спровоцировать. Разве он не боялся, что Нарен Тэмуджин перевернёт стол?

Но, увидев Нарена Темучина, держащего бокал вина, он на мгновение замер, а затем от души рассмеялся, ни о чём не беспокоясь, и сказал: «Да! Когда тогда Яма-Джейд застрелил тигра возле моей палатки, я понял, что он герой. Теперь, похоже, так оно и есть!»

Услышав это, император Хунъю, восседавший на троне, тоже рассмеялся и сказал: «В самом деле. Когда отец Линьюаня вернулся ко двору, чтобы выразить почтение, он даже специально преподнёс мне тигриную шкуру. В данном случае я получил большой подарок от принца Тэмуджина. Когда вернётесь в будущем, обязательно прихватите несколько кусков парчи и меха из моей личной сокровищницы».

Нарен Темучин улыбнулся и сказал: «Заранее благодарю, Ваше Величество! Но если говорить о Яшмовом Яме, то в тот день он захватил три города у турок, что было поистине впечатляюще!»

«О? Как так?»

«В тот день, когда я находился в тылу, бесстрашный командир под моим командованием неожиданно ворвался в мой королевский шатер, заявив, что видел, как с неба спустился Нефритовый Яма, думая, что он столкнулся с небесным наказанием Небесного Царства Бессмертия!»

Придворные и знатные особы разразились возгласами восхищения, все взгляды были устремлены на Фан Линьюаня.

Однако Фан Линьюань сохранил бесстрастное лицо.

Он знал упомянутого им «бесстрашного полководца» по имени Бугурдэ. В тот день, не сумев противостоять коннице под командованием Фан Линьюаня, он оставил три города и бежал.

После того как он сбежал обратно в королевский шатер, Нарен Темучин содрал с него кожу и повесил их снаружи шатра в качестве наказания.

Теперь он все еще мог смеяться и говорить, что он подобен орлу.

Фан Линьюань промолчал, но его рука, державшая бокал с вином, слегка напряглась.

Если такой безумец снова захватит город Дасюань, это неизбежно закончится резней. Он должен надёжно охранять перевал Юймэнь и навсегда не допустить этого безумца к городским воротам.

Тем временем Нарен Темучин продолжал восклицать: «Нефритовый Яма воистину бог войны, дарованный смертным небесами!»

У Жун Кая, который недавно произнес тост, было странное выражение лица.

«Вы хотите сказать, что вы, турки, уважаете только генерала Фана и не уважаете великого императора Дасюаня?»

Разумеется, это снова было направлено против него.

Фан Линьюань почувствовал головную боль. Он поднял бокал с вином, встал, прежде чем Нарен Тэмуджин успел что-то сказать, и пошёл к нефритовым ступеням.

«Мастер Ронг, вы, должно быть, пьяны».

Он улыбнулся, обошел стол и встал под нефритовыми ступенями с бокалом вина.

«Кто ты такой...» — хотел возразить Жун Кай, но Фан Линьюань уже поднял бокал и громко обратился к императору Хунъю с крыльца.

«Могучая и непобедимая армия Дасюаня, под покровительством и защитой Его Величества, смогла вернуть себе территорию Дасюаня. Это — сила Его Величества, а также благословение народа».

Я смиренно желаю Его Величеству вечного долголетия и надеюсь, что милость Его Величества продлится десять тысяч лет, защищая солдат, охраняющих перевал Юймэнь, и обороняя территорию Дасюаня.

Император Хунъю удовлетворенно рассмеялся и поднял золотую чашу со стола.

А позади него, незамеченный Фан Линьюанем, Чжао Чу на мгновение с удивлением посмотрел на его спину, затем оглянулся и подал знак придворным.

Сразу же встали многие придворные и вельможи, и, увидев это, остальные присутствовавшие не посмели остаться на месте и также встали.

«Мы с почтением желаем Его Величеству десяти тысяч лет долголетия и Дасюаню десяти тысяч лет процветания!»

Сзади раздались приветственные крики, и император Хунъю также поднял бокал с вином в знак приветствия Фан Линьюаня.

Фан Линьюань невольно почувствовал жар в груди, поднял голову и выпил все вино из чаши.

Прозрачная жидкость попала ему в горло, но она не была острой.

Легкий привкус чая пропитал комнату, оставив Фан Линьюаня в недоумении.

Он на мгновение остолбенел, а затем проглотил чай, застрявший у него в горле.

Чжао Чу... Это сделал Чжао Чу?!

Он был потрясен, его зрачки дрожали, когда он повернул голову.

Когда Чжао Чу подменил вино в своей чашке на чай?

--

Автору есть что сказать:

Чжао Чу: Быть мудрым помощником слишком легко. (Удовлетворённо)

Фан Линьюань: ???

Глава 20 - Разве я просил тебя кого-то убить?

Атмосфера на банкете была наполнена радостью, и улыбка на лице императора Хунъю стала еще шире.

Мелодичная музыка продолжала звучать, и в зале постепенно воцарилась прежняя оживлённая атмосфера. Цзян Хунлуань вовремя подняла бокал и встала, ведя за собой группу наложниц, чтобы поздравить императора Хунъю с миром и процветанием Четырёх морей. Несколько принцесс и принцев также один за другим встали, поднимая бокалы.

Вернувшись на свое место, Фан Линьюань заметил, что Чжао Чу больше нет.

Обернувшись, он увидел, как наложницы и наследники наслаждаются обществом императора Хунъю. За исключением принцессы Чжао Юй, которая редко появлялась на публике и проживала в особняке принцессы, Чжао Чу был единственным, кто отсутствовал.

Говоря о принцессе Чжао Юй, Фан Линьюань слышал слухи о ней еще во время своей службы на границе.

Она была намного старше Чжао Цзинь и в молодости вышла замуж за генерала, служившего в Фучжоу, и много лет не появлялась в столице. Восемь лет назад, когда Фучжоу захватили японские пираты, её муж больше года командовал армией и в итоге погиб в море.

Поскольку в Дасюане не было никого, способного командовать флотом, и никого, кто был бы искусен в ведении морской войны, как раз когда двор был в растерянности, из Фучжоу пришла весть о том, что принцесса Чжао Юй повела военные корабли на победу над пиратами.

Эта битва на протяжении многих лет сдерживала японских захватчиков, и император вернул принцессу Чжао Юй в столицу для дальнейшего ухода.

Фан Линьюань было любопытно, как принцессе Чжао Юй удалось победить японские корабли, которые были непобедимы на море, но принцесса Чжао Юй вела себя незаметно, и Фан Линьюань никогда не видел ее с момента возвращения в столицу.

По рынку ходили слухи, что принцесса Чжао Юй стыдилась показаться на людях из-за своей уродливой внешности. Говорили, что она была мускулистой и уродливой, напоминала демона, и один её устрашающий вид заставлял японских пиратов дрожать от страха.

Фан Линьюань не мог не покачать головой, услышав такую абсурдную чушь.

Победить сильных с помощью слабых, опираясь на слабый и многократно побеждённый флот Фучжоу, чтобы победить японских пиратов, принцесса Чжао Юй и так была настоящим героем! Как можно было использовать слухи о её внешности в качестве сплетен и даже выставлять её чудовищем?

Фан Линьюань мысленно покачал головой.

Слуга рядом с ним увидел, как Фан Линьюань вернулся на своё место, и улыбнулся, когда тот приблизился. «Господин маркиз, Пятая принцесса только что покинула место, вероятно, чтобы протрезветь. Поскольку Её Высочество не попросила слуг следовать за ней, она, вероятно, не ушла далеко. Она должна была идти к Императорскому озеру на западе».

Протрезвел? Чжао Чу сегодня вечером не притронулся к алкоголю. Может, он опьянел от чая?

Фан Линьюань не хотел с ним связываться. Однако стоявший перед ним служитель сиял улыбкой и выглядел очень внимательным, словно был уверен, что Фан Линьюань отправится на поиски Чжао Чу.

У него не было причин оставаться на месте.

Фан Линьюань поставил бокал с вином, кивнул в знак благодарности и решил выйти на прогулку, притворившись, что хочет подышать свежим воздухом.

«Мне послать двух человек сопровождать лорда Маркиза?» — снова спросил слуга.

Фан Линьюань быстро ответил: «В этом нет необходимости. Её Высочество не любит толпы. Я пойду один».

Служитель не стал больше настаивать, с улыбкой наблюдая, как Фан Линьюань покидает зал.

Ночь ранней весны была еще холодной, и когда подул ветер, тепло, накопившееся на теле Фан Линьюаня, рассеялось.

Он удобно закрыл глаза.

Что только что сказал этот служитель? Чжао Чу отправился к Императорскому озеру на западе?

Фан Линьюань свернул за угол и, не оглядываясь, направился прямо к Сливовому саду на востоке.

*

С приближением весны красные цветы сливы во дворце почти увяли, оставив в саду лишь голые ветви, покрытые скопившимся снегом.

Поскольку цветов не было, не было и посетителей.

Сливовый сад был безлюдным, лишь тени птиц, прыгавших по заснеженной земле, освещённой ночью, создавали тишину. В глубине сливового леса густо переплетённые сухие ветви удобно скрывали свисающие одежды.

Видны были лишь несколько едва заметных золотисто-красных пятен, похожих на разбросанные золотисто-киноварные цветки сливы, которые еще не полностью увяли ранней весной.

Директор Восточной фабрики Ши Шэнь слегка опустил голову и поклоном приветствовал увиденного.

Чжао Чу.

Ши Шэнь был евнухом более тридцати лет, пройдя путь от скромного слуги, чистившего ночные горшки во внутреннем дворе, до директора Восточной фабрики. Он ступал по терниям на каждом шагу, притворяясь человеком, собакой и даже призраком, считая себя тем, кто готов на всё.

Естественно, он давно отказался от понятий преданности и праведности и не стал бы проявлять доброту к брошенной наложнице и заброшенной принцессе просто из жалости.

Однако он служил матери Чжао Чу и ее дочери Чжао Юй по приказу.

Когда много лет назад его ложно обвинил главный управляющий на Королевской улице, его чуть не забили до смерти, но именно вдовствующая императрица Доу спасла ему жизнь и отправила на Восточную факторию.

В день свержения вдовствующей императрицы Доу кто-то пришёл сказать, что хочет его видеть. В то время он был всего лишь капитаном Восточной фабрики, а Восточная фабрика была слишком занята вторжением Цзинь Ивэя, чтобы уделять ему хоть какое-то внимание. Выживать под опекой старого директора тоже было непросто.

Он немедленно отклонил просьбу вдовствующей императрицы Доу.

Она была втянута в придворную борьбу, неся на себе бремя двух потерянных жизней, которые такой евнух, как он, не мог спасти.

Однако на следующий день этот человек пришел снова, не упоминая о своей просьбе о встрече, а лишь вручив ему письмо.

Письмо было написано самой вдовствующей императрицей Доу, и в нем не было никаких упоминаний о его наказании.

В письме она писала, что император опасается евнухов, занимающих власть от предыдущей династии, и Восточная фабрика уже не та, что прежде, под контролем Цзинь Ивэя. Выброшенный нож, который можно положить в ящик, можно выбросить, но что станет с человеком, которого нельзя положить в ящик?

Теперь, одним словом Третьего принца, начальник Восточной Фабрики мог быть легко устранен, а их жизни были ничтожны, как трава и листья, не говоря уже о будущем. Вместо того, чтобы быть ножом, ожидающим смерти в высокой башне, лучше было заключить с ней сделку, которая открыла бы путь и ей, и Восточной Фабрике.

В конце письма она небрежно упомянула, что письмо находится у него в руках, почерк и подпись на нем видны отчетливо, так что беспокоиться не о чем.

Свергнутая императрица смело выразила свои амбиции в письме и предоставила доказательства собственной уязвимости, как будто она не боялась смерти.

На следующий день Ши Шень прислал ей сообщение, сказав, что он мало что может сделать.

Вдовствующая императрица Доу не просила его ни о чем особом.

Она попросила его лично приехать в особняк Доу, чтобы передать письмо нынешнему премьер-министру, а после того, как премьер-министр прочтет письмо, лично сжечь его.

В тот день, под потрясенным взглядом премьер-министра и среди мерцающего пламени, Ши Шень увидел содержание письма в день его сожжения.

«В конце концов, семья Чжао взяла меня своим правителем и основала династию Лян».

«Что она имеет в виду? Она тебе сказала? Что она имеет в виду!» В тот день премьер-министр Доу, дрожа, смотрел на иероглифы на бумаге и требовал от Ши Шэня ответов.

Но Ши Шэнь молчал, глядя на пепел в свете костра.

Лишь тогда он понял, что вдовствующая императрица Доу не хотела возвращаться во дворец, а вместо этого стремилась захватить власть.

В тот день он лично отправился в Холодный дворец и сообщил вдовствующей императрице Доу, что не может выполнить ее просьбу.

Сквозь холодные бронзовые ворота Холодного дворца вдовствующая императрица Доу спокойно произнесла: «Когда я взойду на престол, настанет и твой час управлять двором. Я обещаю тебе должность директора Восточной фабрики».

Брошенная женщина в Холодном дворце предложила Ши Шеню цену, от которой он не смог отказаться.

С помощью Ши Шэня вдовствующая императрица Доу постепенно пробудила скрытые желания семьи Доу и убедила их в том, что она хочет поддержать приход старшего брата к власти, что позволило ей манипулировать ими. Следуя своему плану, Ши Шэнь также свергла старого правителя и, устранив препятствия, заняла пост правителя.

Всего за десять лет ее правления тень семьи Доу стала нависать над половиной двора.

Император ничего не замечал, а тени презираемой им женщины стояли позади придворных с опущенными головами и представленными ему памятными записками.

Однако прежде чем ее грандиозные планы удалось осуществить, вдовствующая императрица Доу умерла больной и одинокой в Холодном дворце.

У неё осталась пятнадцатилетняя дочь. Несмотря на то, что она с детства занималась боевыми искусствами вместе со стражниками, она всё ещё была всего лишь ребёнком, воспитываемым дворцовой прислугой.

Более того, после смерти вдовствующей императрицы Доу, Доу Хуайжань отправил письмо на Восточную факторию, сообщив, что хочет уйти на пенсию.

Через два года после смерти премьер-министра Доу, Доу Хуайжань, несмотря на свою неспособность исполнять обязанности, оставил после себя множество учеников и сторонников. Первоначально занимавший пост в Министерстве кадров, обладая огромной властью, император, тронутый потерей близкого родственника, назначил его министром Императорского родового храма.

Он женился на сводной сестре императора, принцессе Цзя, и его законный сын был носителем королевской крови. Поэтому он всегда мечтал, что в тот день, когда вдовствующая императрица Доу осуществит свои амбиции, его сын взойдет на престол и станет императором, обладающим верховной властью.

Но его мечта разбилась в одно мгновение, и в своем письме он обрушился с яростью на вдовствующую императрицу Доу, назвав ее слабой обузой.

Увидев это, Ши Шень тоже не увидел в увядшем цветке надежды.

С упадком семьи Доу они также стали искать мужа для Чжао Чу. Однако Чжао Чу, проведя три дня в одиночестве в Холодном дворце, оставался на коленях в трансе, когда умер начальник дворцовой стражи.

Она была просто слабой женщиной, потерявшей мать.

Однако три дня спустя она покинула Холодный дворец, встала на колени перед Императорским кабинетом и умоляла Императора позволить ей соблюдать трехлетний траур по матери.

Слова «мать» разгневали императора, который впал в ярость и оставил её стоять на коленях перед залом на два дня. Гнев императора утих лишь после того, как из гарема пришло известие о том, что императрица родила ребёнка.

В тот день Ши Шэнь случайно проходил мимо Императорского кабинета.

В тот день лил сильный дождь, и Чжао Чу, промокший до нитки, преклонил колени перед Золотым дворцом. Дворцовые слуги приходили и уходили, разнося добрые вести, дворцовые лампы слегка покачивались под дождём, а из дворца доносился тихий смех.

Чжао Чу молча стоял на коленях под дождём, брошенный и одинокий. Рассеянный свет дождя беспорядочно падал на его плечи.

«Пойдем, Пятая принцесса. Император удовлетворил твою просьбу. Можешь идти», — сказал Хуан Вэй, всегда льстивый власть имущим.

Он держал зонтик, высокомерно стоя перед Чжао Чу.

«Скоро маленькую принцессу приведут в Императорский кабинет к государю. Это радостное событие, не приноси больше несчастий».

Все думали, что Чжао Чу накликает на себя беду.

После смерти вдовствующей императрицы Доу ей следовало искать достойного мужа, чтобы утешить императора. Вместо этого она сама себе отрезала путь.

Но той ночью, под покровом ночного дождя и праздника, Чжао Чу нашел Ши Шеня и положил перед ним серебро, попросив нанять слугу на пять дней с оплатой по возвращении.

Ши Шэнь заметил, что единственной золотой шпильки в его волосах не хватает.

Его, должно быть, обменяли на деньги.

«Не доставляйте больше хлопот, и я обеспечу вашу безопасность», — неохотно пообещал Ши Шэнь, глядя на лицо вдовствующей императрицы Доу.

«Пять дней», — настаивал Чжао Чу, пристально глядя на него.

Не обращая внимания на его настойчивость, Ши Шэнь махнул рукой и предоставил ему слугу.

Однако пять дней спустя семья Доу неожиданно отправила письмо, в котором заявила о своей полной поддержке Чжао Чу. По указанию Чжао Чу Доу Хуайжань, переведённый с должности в Министерстве кадров, успешно внедрил в свои ряды новых сторонников.

Все вернулось на круги своя, как будто вдовствующая императрица Доу была еще жива.

Ши Шэнь до сих пор не знает, как Чжао Чу это удалось.

Он только знал, что, казалось бы, тихий и сдержанный цветок, освободившись от ограничений холодных стен дворца своей матери, стал еще более дерзким и хитрым.

Он очистил двор от инакомыслящих и при дворе обрёл новых союзников, не принадлежащих к семье Доу. В течение трёх лет его влияние распространилось за пределы столицы, достигнув предприятий семьи Чу вдоль Великого канала, непрерывно поставляя серебро двору и Восточной фактории.

Он и представить себе не мог, что в течение трех дней, которые Чжао Чу провела в одиночестве в Холодном дворце, все, включая его самого, думали, что она скорбит по своей покойной матери.

На самом деле Чжао Чу нашел и уничтожил все записи, оставленные вдовствующей императрицей Доу, сжигая их дотла в течение трех дней.

В мерцающем свете камина он запомнил все слова на пластинках.

*

На этот раз Ши Шэнь пришёл к Чжао Чу по поводу дела У Шуньдэ.

У Шунде, единственный брат Чжао Чу и публичное лицо бизнес-империи семьи Чу, умер месяц назад.

Он умер как раз в тот момент, когда Чжао Чу собирался расширить свою деятельность в сфере судоходства. Хотя семья Чу получила документы от Министерства доходов и планировала открыть верфь в пригороде столицы, строительство ещё не началось, когда глава семьи неожиданно скончался.

В течение последнего месяца Ши Шень расследовал это дело по поручению Чжао Чу.

«Мы добились прогресса в деле У Шунде», — сказал Ши Шень.

Он услышал перед собой холодный и ленивый голос Чжао Чу.

«Просто скажи мне, кто это», — сказал Чжао Чу.

«Это Цю Шуо, комиссар по транспортировке соли», — ответил Ши Шэнь.

Говоря это, Чжао Чу медленно расхаживал взад и вперед, и слабый звук его шагов эхом отдавался в снегу.

«Императорский цензор по перевозке соли из Цзяннаня, прибывший в конце года?»

«Да, — подтвердил Ши Шэнь. — Это ему пришла в голову идея построить верфь».

Шаги Чжао Чу стихли.

«После смерти У Шуньдэ он несколько раз отправлял людей на разведку, желая купить сертификат на верфь у семьи Чу по низкой цене», — сказал Ши Шэнь.

«Он не может осилить такой крупный проект сам, — заметил Чжао Чу. — Кому он собирается его передать?»

Ши Шэнь слегка нахмурился. «За это время он чаще всего встречался с Сан Чжисинем».

Сан Чжисинь, ныне заместитель директора Секретариата, был самым доверенным придворным императора и выдающимся ученым, выходцем из бедной семьи, которого обнаружила и воспитала его овдовевшая мать в качестве работника прачечной.

По совпадению, он был того же возраста, что и вдовствующая императрица Доу.

Однако в то время поразительный литературный талант вдовствующей императрицы Доу и её романтическая легенда были притчей во языцех. Легендарная фигура, избранная в выдающиеся учёные благодаря своей привлекательной внешности и впоследствии обрученная с наследным принцем, затмевала всю историю.

«Сан Чжисинь», — Чжао Чу тихонько усмехнулся. «Тогда это неудивительно».

Влиятельный министр из скромного происхождения, Сан Чжисинь обладал безупречной репутацией, его хвалили за честность и порядочность в столице и Цзяннани. Но как он мог удержать большую группу сторонников, не имея ничего общего с властью?

«Вы намерены избавиться от него, Ваше Высочество?» — спросил Ши Шэнь. «Положение Цю Шо сейчас шаткое. Он не передал контракт, которого требовал Сан Чжисинь, и теперь уязвим».

Но Чжао Чу слегка поднял руку, прерывая его.

«Я слышал, что в Цзяннане недавно были беспорядки, и новости об этом дошли до столицы», — сказал он. «Это называется... секта Священного Лотоса?»

Ши Шэнь кивнул. «Это также связано с Цю Шо. В прошлом году он присвоил государственные средства, выделенные на ликвидацию последствий стихийных бедствий, и теперь народ бунтует. Если его не пресечь в ближайшее время, у него будут проблемы. Поэтому он срочно обращается за помощью к Сан Чжисину, чтобы навести порядок».

Чжао Чу улыбнулся.

«Поэтому, похоже, его карманы достаточно глубоки, чтобы убедить Сан Чжисина», — отметил он.

«Принцесса имеет в виду...»

«Его жизнь спасена, — решил Чжао Чу. — Он мне ещё пригодится».

«Да», — кивнул Ши Шэнь.

С годами он постепенно стал доверять решениям Чжао Чу. Чжао Чу не любил объясняться и поэтому не задавал слишком много вопросов. Он просто следовал его указаниям, веря, что это будет верно.

Он поклонился и уже собирался уйти, когда услышал, как Чжао Чу внезапно заговорил снова.

«Растрата средств, выделенных на помощь... привела к многочисленным смертям, не так ли?» — отметил Чжао Чу.

Ши Шэнь не понял, почему принцесса вдруг сказала это.

Он с подозрением взглянул на Чжао Чу. «Конечно», — ответил тот.

Но он увидел Чжао Чу, стоящего в лунном свете, с поникшим лицом, без всякого выражения, не осознающего, о чём он думает. Он вертел в руке нефритовый браслет, бессознательно расхаживая взад-вперёд, и тихий звук жемчужин, сталкивающихся друг с другом, смешивался со звуком снега.

Его шаги слегка замедлились.

«Как вы думаете, кто-нибудь проявит сострадание и захочет лично пойти и навести порядок?» — спросил он.

Ши Шэнь усмехнулся, услышав эту мысль.

«Такой человек не продержался бы и трёх дней в суде. Если бы мои подчинённые не предприняли никаких действий, Цю Шо сожрал бы его целиком...»

Прежде чем он успел закончить фразу, он увидел, как ледяной взгляд принцессы, такой холодный и угрожающий, что он почти истекал ядом, заставил его тут же замолчать.

Его слова не понравились принцессе.

Ши Шэнь быстро опустил голову, признав свою ошибку, и сказал: «Я высказался не вовремя».

Но ледяной взгляд, устремленный на него, не дрогнул.

Даже волки Восточной Фабрики, которые питались костями и кровью, ощутили холодок под таким пристальным вниманием.

Ши Шэнь быстро добавил: «Будьте спокойны, принцесса. Если кто-то посмеет таким образом нарушить ваши планы, я позабочусь о том, чтобы он исчез без следа, не причинив вам ни малейшего препятствия».

Но взгляд становился только холоднее и острее.

«...Ваше Королевское Высочество?»

Ши Шэнь был совершенно озадачен намерениями Чжао Чу.

После минуты молчания он наконец услышал голос Чжао Чу.

«Разве я просил тебя кого-то убить?»

«Нет», — поспешно ответил Ши Шэнь.

Раздался шорох, когда Чжао Чу снова надела нефритовый браслет на запястье.

«В таком случае не берите дело в свои руки».

--

Примечание автора:

Ши Шен: ?

И, дочитав до этого места, я хочу громко заявить, что императрица Доу стала для меня неожиданным сюрпризом! Я также надеюсь, что каждый сможет увидеть её печальную, но невероятно мужественную жизнь сквозь обрывочные воспоминания и устами разных людей.

Глава 21 – У него есть любимая женщина, это ты, Принцесса, не так ли?

Чжао Чу также не понимал, почему в этот момент он вдруг вспомнил о Фан Линьюане.

Первая статья, которой его научила мать, была «Великий план».

Только освоив больше иероглифов, он понял, что подходящим текстом для обучения грамоте является «Тысячеиесловие», а «Великий план» учил править. В нём говорилось о том, что император должен править одновременно твёрдо и мягко, и как он должен следовать воле небес и нести ответственность за соблюдение великих законов. (1)

Но в то время он был не более чем «дочерью» бывшей императрицы, которую дворцовые служанки могли легко унизить.

Однако его мать сказала, что учиться каллиграфии бесполезно; сначала нужно развить свой ум. Ему нужно взрастить амбиции в грязи, чтобы его не растоптали и он не увидел дневного света.

Чжао Чу запомнил эти слова.

Действительно, искусство царствования сделало его сердце твёрдым, как железо, но оно также заставило его стоять высоко в облаках, неспособным видеть муравьёв под его ногами.

Для него жизни людей всегда были не более чем холодными, безжизненными цифрами в документах, но сейчас он подумал о Фан Линьюане.

Тюркские послы хвастались своей властью, что вызвало у него желание немедленно войти во дворец. Если бы он узнал о восстании в Цзяннани, вызванном коррумпированными чиновниками, он, вероятно, поспешил бы выступить из города с войсками, не так ли?

Чжао Чу опустил глаза, слегка поглаживая нефритовые бусины на запястье.

Когда лунный свет спустился, драгоценный камень отразил в своем сиянии его фигуру, но ему показалось, что он видит в этом отражении другого человека.

В этот момент издалека послышались слабые звуки.

У него и Ши Шеня был исключительный слух, и они сразу же узнали шаги. Чжао Чу поднял взгляд на Ши Шеня, который понял, быстро сжал кулаки и бесшумно растворился в ночи.

Чжао Чу слегка поправил одежду.

Его юбка была припорошена снегом, что явно указывало на то, что он прошёл через лес. К сливовому саду вела только одна тропинка, и вместо того, чтобы избегать её в данный момент, он мог бы смело встретиться с этим человеком лицом к лицу.

Он слегка поправил свои облачкоподобные волосы и ступил на тропинку, обойдя навес восьмиугольного павильона и естественным образом оказавшись на тропинке, ведущей из утреннего сада.

Но в этот момент он услышал приближающийся голос, странно невнятный и с оттенком алкоголя.

«Ха, принцесса?»

Чжао Чу внезапно поднял голову и увидел высокую, крепкую фигуру, идущую к нему.

В сливовом саду горело не так много дворцовых фонарей, и в тусклом свете казалось, будто из джунглей вышел дикий зверь и преградил ему весь путь.

Это был Нарен Темуджин.

Чжао Чу остановился, замедлив шаг.

Нарен-Тэмуджин приблизился. Его шаги были несколько неуверенными, в одной руке он держал кувшин с вином. Меховая шуба на его теле источала особый аромат, свойственный только пограничным землям, а под густой бородой виднелось лицо, окрашенное в красный цвет темнотой.

Казалось, он был удивлен, встретив здесь Чжао Чу.

Его глаза блестели, когда он устремился прямо на Чжао Чу.

Чжао Чу отступил назад, слегка нахмурив брови.

И снова эти глаза.

Жадный, грязный, полный возбуждения от обладания и насилия.

Грязные люди всегда были такими. Стоит им выпить крепкого алкоголя, как он разжигает желания в их сердцах, сжигая их привычную трусость.

Чжао Чу слегка сжал руку, засунутую в рукав.

«Принц Нарен».

Когда Нарен Темуджин был всего в трёх футах от него, Чжао Чу заговорил и остановил его.

Нарен Темучин остановился и увидел, как необычайно красивая и в то же время холодная, как снег, принцесса равнодушно подняла глаза, ее взгляд был острым, как лед.

«Я вышел протрезветь и устал. Если хочешь что-то сказать, подожди, пока мы вернёмся во дворец».

Голос его был ясным и холодным, хотя и несколько хриплым, но совершенно уравновешенным.

Глаза Нарена Темуджина сразу загорелись, как будто он увидел свою любимую добычу.

Он облизал губы.

За более чем сорок лет он никогда не видел столь ошеломляюще красивой женщины. Такая красивая и благородная, но, казалось, обладающая сильным характером, что ещё больше лишало его возможности устоять перед соблазном раздавить, осквернить и сломать её хрупкие кости.

Но больше всего его взволновало то, что это была жена Нефритового Ямы.

Казалось, Яма очень дорожил ею; другие загорались, просто взглянув на нее еще несколько раз.

Он задавался вопросом, насколько убитым и безумным будет Нефритовый Яма, если он действительно прикоснется к ней, растопчет ее и сломает ей кости?

Глаза Нарена Темучина засияли еще ярче.

Если бы он был трезв в этот момент, он бы не осмелился по-настоящему провоцировать Нефритового Яму, особенно во дворце династии Сюань.

Но сегодня вино династии Сюань было сладким и безвкусным, поэтому он велел кому-то принести крепкий тюркский напиток, смешал его и выпил.

Однако сочетание этих двух факторов быстро затуманило его разум.

Он боялся Нефритового Яму, но в то же время ненавидел его. Именно потому, что он боялся его, он ненавидел его ещё сильнее.

Нарен Темуджин с улыбкой посмотрел на Чжао Чу, затем поднял кувшин и сделал глоток.

Под его пристальным взглядом Чжао Чу медленно сжал в руке нефритовое ожерелье.

Три года назад он убил вероломного пьяницу в такую же ночь. Такую мерзость никогда не стоило щадить, но сегодня этот человек был тюркским посланником.

Он находился во дворце, недалеко от шумного зала Рехуа. Если бы он решил кого-то убить, ему нужно было бы не оставлять следов, убрать тело, убрать следы крови и убедиться в отсутствии алиби – и всё это в кратчайшие сроки.

Нефритовое ожерелье скрипнуло в его сжатых пальцах.

Это было невозможно.

В этот момент Нарен Темучин, стоявший перед ним, снова рассмеялся.

«Принцесса, вы действительно прекрасны».

Чжао Чу чуть не вырвало.

Взгляд его был холодным и острым, пальцы под рукавом так крепко сжимали бусины, что костяшки побелели, сдерживая желание убить.

«Если вы пьяны, позвольте дворцовому слуге отвести вас отдохнуть», — сказал он.

Но подошел Нарен Темучин.

«Нефритовый Яма действительно тебя любит», — усмехнулся он, его глаза были словно у охотящегося волка в ночи. «Я слышал на лугах, что у него есть возлюбленная, и это ты, Ваше Высочество Принцесса?»

Внезапно на Чжао Чу нахлынул резкий запах алкоголя и мускуса. Он нахмурился и отступил назад.

Но Нарен Темучин еще больше разволновался.

«Он убил моего тигра много лет назад, а я ещё не потребовал у него компенсации», — ухмыльнулся он Чжао Чу. «Почему бы тебе не сделать это за него?»

С этими словами он схватил Чжао Чу за запястье.

Чжао Чу легко увернулся от его руки. Но тело Нарена Темучина качнулось, и кувшин в его руке тут же наклонился в его сторону.

Ледяной напиток выплеснулся ему на плечо.

Ночь ранней весны выдалась чрезвычайно холодной, и алкоголь пропитал его одежду, мгновенно застудив половину тела.

Чжао Чу поднял глаза, ледяное намерение убить в его взгляде было подавлено холодным алкоголем.

Он годами строил планы и интриги, и он не мог все испортить в руках этого зверя.

Он отвел взгляд, поднял рукав, чтобы прикрыть силуэт своего полумокшего тела, и, пользуясь расстоянием между ними, быстро пошел к саду.

Однако его попытка спрятаться лишь подогрела волнение Нарена Темучина.

Он бросил кувшин, и звук его разбития нарушил окружавшую тишину.

«Вы, женщины с Центральных равнин, всегда любите стесняться», — рассмеялся он и рванулся вперед.

Шаги Чжао Чу были быстрыми, но замысловатые и широкие одежды стали для него тяжким бременем.

Нарен Темучин схватил развевающийся рукав.

Когда его потянули, глаза Чжао Чу потемнели.

По сравнению с убийством он не мог позволить себе, чтобы его раскрыли как мужчину.

В тот момент, когда его дернули за рукав, он схватил нефритовую пряжку на поясе и раздавил ее в ладони.

Кровь потекла по его руке, и осколки нефрита, теплого и сияющего, наконец обнажили свой острый край, пронзив его кожу.

Женщина, не владеющая боевыми искусствами, всегда могла использовать этот метод защиты, столкнувшись с преследованием. В этом хаосе не было разницы между друзьями и врагами. Если бы она случайно убила дерзкого злодея, это было бы всего лишь ошибкой, совершённой в панике и смятении.

Позади него Нарен Темучин громко рассмеялся и с силой потянул его за собой.

Чжао Чу последовал за силой, обернувшись, и нефритовая пряжка в его руке была едва скрыта его широким рукавом, скрывая леденящий взгляд край.

Кожа на горле была нежной и уязвимой, без какой-либо защиты. Достаточно было лёгкого удара, и этот злодей брызнул бы кровью.

Однако, когда он увидел морду этого зверя, образ Фан Линьюаня снова промелькнул перед его глазами.

«Знаете ли вы, какой договор нужно подписать для переговоров? Он осмелился быть таким высокомерным, даже проиграв битву. Разве ему не придётся платить нам дань и уступать нам территории в будущем?»

Только что перед ним стоял Фан Линьюань, одетый в тонкую шелковую рубашку, глаза его горели решимостью.

Он очень переживал за эти переговоры.

В мгновение ока осколок нефрита в его руке изменил направление, избежав горла, и направился в живот Нарена Темучина.

Во-первых, сохраните жизнь этому зверю.

Но тюркская шуба была толстой и прочной, как такой маленький кусочек нефрита мог ее прорезать?

Даже если бы он захотел пустить кровь, это потребовало бы немало усилий.

"Дзынь!"

Внезапно темная тень, сопровождаемая порывом ветра, словно оперенная стрела, прорезавшая воздух, с чрезвычайной точностью ударила по запястью Нарена Темучина.

--

Автору есть что сказать:

Представьте себе, если бы не пришел Молодой Маркиз...

Чжао Чу проткнул бы подкладку одежды Нарена Темучина :D

Глава 22 - Мы... встречались раньше?

Нарен Темучин издал болезненный крик и тут же ослабил хватку.

Он взвыл от боли, получив удар, отшатнулся на три шага и упал на землю вместе с тенью.

Чжао Чу внезапно отпустили, он отступил назад и на сильном ветру врезался в чью-то грудь.

Слабый аромат османтусовых леденцов смешался с мягким ароматом цветочного вина, окутав его.

Человек осторожно поддержал его за плечо, придавая ему устойчивость, а затем отпустил его и направился к Нарену Темуджину.

Фан Линьюань.

В тусклом свете его стройная фигура вызывала освежающий ветерок, мягко приподнимавший его одежду.

Он также задел волосы Чжао Чу, падающие ему на лицо.

Как меч, как длинное знамя, как божественный свет, сияющий без малейшего намека на нечистоту в пьесе.

«Пойдем, покажи своему дедушке, сколько «желтого супа» ( НТ: идиома, подразумевающая, что он выпил много алкоголя) ты выпил, осмеливаясь здесь буйствовать?»

И увидел, как он поднял свою длинную ногу и с силой ударил ногой в грудь Нарена Темучина.

Фан Линьюань действительно был взбешён.

К счастью, он случайно прогуливался неподалёку и как раз зашёл в этот заброшенный сад! Если бы он пришёл хоть немного позже... пусть даже всего на время курения благовония! Если бы Нарен Темуджин действительно что-то сделал с Чжао Чу, ему бы уже не было конца!

Не принимая во внимание жизнь или смерть Нарена Темучина, если бы Его Величество узнал, что Чжао Чу был мужчиной, это означало бы уничтожение всего рода Фан Линьюаня!

Он шагнул вперед и тут же увидел существо, лежащее на земле, воющее и неспособное подняться, очевидно настолько пьяное, что у него ослабли ноги.

Неспособный стоять твердо, но в то же время имеющий силы осквернить женщину, он настоящий зверь.

Фан Линьюань, вспомнив о восстановлении своего рода, был крайне напуган. Не испытывая удовлетворения, он несколько раз пнул его.

Занимаясь боевыми искусствами годами, он ничуть не сдерживался. Несколько ударов ногами заставили этого здоровяка весом около ста восьмидесяти фунтов непрерывно кричать от боли. Он был почти трезв от алкоголя, с трудом поднимался, полз и молил о пощаде.

«Джейд Яма, Джейд Яма! Я был пьян, не видел, кто это был, думал, это просто дворцовая служанка, пощади меня на этот раз...»

Фан Линьюань шагнул вперед, и кулак обрушился ему на лицо.

«Ты думаешь, я тоже пьян, как твои предки?»

Щека Нарена Темучина тут же распухла, его, все еще пьяного, ударили так сильно, что у него закружилась голова.

Когда алкоголь утих, он тут же осознал, какую глупость только что совершил. Он также знал, что если об этом станет известно, даже если ему удастся вернуться в степи живым, его отец-хан лишит его титула наследного принца.

Чувствуя вину и страх перед Фан Линьюанем, он ни на секунду не осмеливался сопротивляться. Видя, как Фан Линьюань заносит кулак для нового удара, он быстро поднял руку, чтобы отразить удар.

«Я знаю, что был неправ, Джейд Яма, я напился и затуманил голову, сейчас я протрезвею, прости».

Он поспешно заблокировал кулак Фан Линьюаня, затем повернулся, чтобы убежать, но неожиданно Фан Линьюань схватил его за запястье.

Высокий и стройный Фан Линьюань неожиданно сбил этого крепкого мужчину с пастбища одной рукой. Затем он мощным ударом кулака попал ему в живот, едва не вызвав рвоту одним ударом.

Пока он шатался и кружился, Фан Линьюань отпустил его.

Нарен Темучин корчился в агонии.

Едва он повернул голову, как увидел Фан Линьюаня, лениво стоящего, теребящего свою одежду, грациозного и роскошного, небрежно отряхивая пыль с рук.

«Проваливай», — презрительно усмехнулся он. «Прощай».

*

Когда Нарен Темуджин в панике бежал, Фан Линьюань наклонился, чтобы поднять декоративный меч, который он в отчаянии бросил, чтобы остановить Нарена Темуджина. Он отряхнул с него грязь.

Обернувшись, он увидел стоящего там Чжао Чу.

О, нет.

Половина его юбки промокла, и он всё же вспомнил, что нужно поднять руку, чтобы прикрыть слегка выступающую грудь под мантией. Поднятая рука была в крови, по-видимому, ранена.

«Что случилось с твоей рукой?» Фан Линьюань подошёл и повесил меч обратно на пояс.

"Ничего."

Но когда он приблизился, Чжао Чу опустил глаза и спрятал окровавленную руку в рукав.

Вспыхнул холодный свет, и Фан Линьюань увидел, что тот держит в руке небольшой, но острый предмет.

Кровь капала по его запястью.

Фан Линьюань холодно вздохнул.

Этот человек был слишком безжалостен к нему! Он прослужил в армии несколько лет и никогда не видел, чтобы кто-то так сжимал в руке спрятанное оружие.

«Что ты держишь?» Он быстро схватил Чжао Чу за запястье.

Чжао Чу немного сопротивлялся, но все же схватил его за руку и потянул вверх, разжимая крепко сжатые пальцы.

На этой тонкой и прекрасной руке были видны крест-накрест иссеченные раны, разорванная плоть, а по кончикам пальцев капала кровь.

Разбитое нефритовое украшение упало на снег, который теперь был забрызган багрянцем.

Фан Линьюань с удивлением посмотрел на сломанный нефрит, лежавший на земле.

«...Ты его раздавил?» Он посмотрел на Чжао Чу.

В тусклом свете дворцовых ламп он наконец смог разглядеть облик Чжао Чу.

Жемчуг на его голове слегка рассыпался, волосы свисали, падая на лицо. Хотя выражение его лица было холодным, с опущенными глазами, он всё ещё сохранял свойственный лисьему духу хитрый и презрительный вид, но теперь, из-за своей растрепанности, он казался немного жалким.

...Должно быть, он использовал сломанный нефрит для самообороны.

Подул холодный ветер, и Фан Линьюань увидел, что половина его мокрого плеча покрылась слоем инея.

Но Чжао Чу, казалось, не обратил на это внимания. Услышав вопрос, он издал уклончивый звук, не поднял глаз, лишь молча убрал руку и прикрыл грудь, плотно обтянутую мантией.

«Пошли», — он спокойно обернулся, словно ничего не произошло.

Фан Линьюань внутренне вздохнул.

Просто заблокировать его вот так, наверное, не получится. Забудь, учитывая их переплетенные судьбы... и то, что сегодня он выглядел довольно жалко.

«Подожди», — позвал его Фан Линьюань.

Он поднял руку, снял свой тяжелый и большой плащ, подошел к Чжао Чу и, протянув руку, накинул плащ на Чжао Чу.

«Используй это, чтобы заблокировать удар», — сказал он. «И не сжимай так руку, будь осторожен, осколки могут вонзиться в твою плоть».

Плащ, нагретый температурой его тела, в одно мгновение окутал Чжао Чу.

Он напрягся, неожиданно вспомнив момент много лет назад на пруду Тайе, когда Фан Линьюань накинул на него свой плащ.

Необъяснимое чувство чего-то знакомого заставило Фан Линьюаня на мгновение замереть. Он взглянул на Чжао Чу и увидел, что тот тоже поднял глаза.

Эти глаза, обычно очаровательные и холодные, как ледяной пруд, теперь, казалось, выдавали какие-то скрытые эмоции.

«Что случилось?» — спросил Фан Линьюань.

Чжао Чу посмотрел на него.

«Мы... встречались раньше?»

Его голос был по-прежнему очень холодным, немного хриплым, но по какой-то причине в нем слышалась неуловимая мягкость.

Это было похоже на осторожную попытку протянуть руку, чтобы к чему-то прикоснуться.

Глава 23 - Три в одном!

Образ человека в памяти Чжао Чу стал очень размытым.

Он помнил только, что зима была особенно холодной. От рукоделия у него на руках было много ран, но когда он спустился с дерева, его тонкая зимняя одежда уже промокла насквозь от снега.

Было так холодно, холоднее, чем боль от иголок, когда ледяной ветер доносил до него их насмешливый смех и продувал его, что он терял всякую чувствительность.

У него даже не было сил дрожать от холода; он лишь знал, что такая погода может заморозить человека насмерть. Когда Чжао Яо перестал настаивать, он тут же повернулся и бросился навстречу ветру и снегу, направляясь к своему дворцу.

В отличие от других, если слуга во дворце заболевал, его все равно лечили императорские врачи, но если он заболевал, ему оставалось только ждать смерти.

В этот момент на него упал плащ.

Густая и мягкая, она окутала его теплым дыханием.

Он слишком долго был замерзшим, его конечности и разум окоченели от холода настолько, что внезапное тепло заставило его задрожать всем телом.

Это было нечто, что внезапно завело меня в тупик.

У него оставалась лишь последняя капля жизни, и он не смел гадать, благотворительность это или ловушка.

Он был подобен испуганной птице и, движимый инстинктом, быстро сорвал с себя одежду и поспешно убежал, даже не взглянув как следует на человека перед собой.

Ночью у него поднялась высокая температура.

У Синхай поспорил с евнухом из Внутреннего бюро из-за угля и ослеп на один глаз. Сун Янь отправился на Восточную фабрику, чтобы передать ему послание, но до сих пор не вернулся.

В то время ему было всего восемь лет, и он все еще инстинктивно полагался на свою мать.

В бреду он тайно покинул свой дворец, преодолел ветер и снег, в одиночку пересек длинную улицу и постучал в ворота Холодного дворца.

У него не было сил; ему потребовалось много времени, чтобы постучать в дверь, прежде чем он услышал голос Доу Цинъи.

«Сяо?»

«Мама...» Он чуть не заплакал, слёзы капали на его одежду и мгновенно замерзали. «...Мне так холодно».

Однако голос Доу Цинъи за дверью был таким же холодным, как снег, падающий на его лицо.

«Сейчас глубокая ночь. Что ты здесь делаешь?» — спросила она. «А где Сун Янь?»

Находясь за дверью, Чжао Чу не мог видеть выражение ее лица.

"Мать..."

«Я же говорил тебе: не приближайся к Холодному Дворцу». Голос из-за двери оставался холодным и суровым. «Возвращайся немедленно и не говори отцу».

За дверью Чжао Чу еле слышно всхлипнул.

После этого на мгновение воцарилась тишина.

«Возвращайся и надень побольше одежды. Завтра я попрошу Ши Шеня прислать тебе денег. Денег будет немного, как раз хватит, чтобы Сун Янь купил уголь». Доу Цинъи помолчал. «Не забывай, даже если холодно, ты можешь носить только свою одежду. Сяо, помнишь, чему я тебя учила?»

«Не общайся с матерью...» — голос Чжао Чу дрожал за дверью.

"Что еще?"

«Никогда не прикасайтесь к мужской одежде».

Доу Цинъи за дверью издал звук согласия, но без похвалы, а лишь холодное и простое предложение: «Возвращайся сейчас же, и пусть следующего раза не будет».

После этой фразы из-за двери больше не доносилось ни звука.

Доу Цинъи никогда не умела выражать эмоции. Она также понимала, что попала в такую ситуацию и у неё нет шансов стать доброй матерью.

Войдя в дверь, она опустилась на колени на ступеньках.

Утешение и нежность не только не помогли бы им выжить в глубоком дворце, но и стали бы причиной потери всего и падения в пропасть.

Она молча слушала, как Чжао Чу, пошатываясь, поднимается на ноги и исчезает в следах ветра и снега. Её бледная рука молча прикрыла тяжёлую бронзовую дверь.

Именно оттуда ранее раздался голос Чжао Чу.

Когда Чжао Чу, который шел в одиночку по длинной улице, пытался поднять голову, его затуманенным взором предстали лишь бесконечные красные стены и золотая черепица, а также снежная буря, охватившая весь мир.

Он вдруг вспомнил человека, накинувшего на него плащ.

Этот человек, должно быть, был чрезвычайно смелым и необузданным, с очень горячей температурой тела. Когда плащ развевался, рукав даже образовывал плавную и изящную дугу.

Эта дуга задела плечо Чжао Чу, слегка задев это место.

На пронизывающем ветру он задрожал и осторожно коснулся левого плеча горящей рукой.

Казалось, там сохранялось какое-то тепло.

Ему было так холодно, что в его затуманенном сознании он инстинктивно захотел взять это мимолетное тепло оттуда, как маленькую искорку, которая помогла бы ему пережить это ночное путешествие.

Однако в ту ночь метель была слишком сильной, и все ощущения в этом месте уже были поглощены всепроникающим холодом.

Чжао Чу этого не чувствовал.

*

Фан Линьюань не знал, что только что его рука коснулась плеча Чжао Чу и слегка ударилась о то же место, что и много лет назад.

Он затянул плащ вокруг воротника Чжао Чу, плотно обтягивая его фигуру.

«Да, — сказал он. — В тот год, когда я вошёл во дворец, я видел тебя у пруда Тайе».

«Зимой?» — спросил Чжао Чу.

Почему Чжао Чу вдруг спросил об этом?

«Разве ты не помнишь?» — спросил Фан Линьюань. «Ах да, ты тогда не знал, кто я, и даже не спросил плащ, который я тебе подарил».

Пока они разговаривали, снаружи сливового сада уже послышались слабые голоса императорской стражи; по-видимому, императору сообщили о беспорядках здесь, и он послал кого-то проверить ситуацию.

Фан Линьюань быстро завязал плащ Чжао Чу и натянул его, чтобы убедиться, что он не спадёт.

В самом деле... теперь они оба были связаны судьбой, и он едва ли не больше самого Чжао Чу боялся, что последний обнаружится как мужчина.

Но в этот момент Чжао Чу внезапно схватил его за запястье.

Фан Линьюань был ошеломлён. «Что ты делаешь?»

«Ты знал, кем я был тогда?» — снова спросил Чжао Чу.

Он недоумённо поднял взгляд на Чжао Чу. Но Чжао Чу всё ещё сохранял холодный вид, пристально глядя на него, словно демон-лис, готовый кого-то сожрать.

«...Верно, — Фан Линьюань убрал руку. — Иначе зачем бы я просил императора выйти за тебя замуж?»

Услышав слово «жениться», Фан Линьюань невольно почувствовал себя неловко, его губы натянуто дрогнули.

Чжао Чу не двинулся с места, всё ещё глядя на него. «Значит, ты знаешь с тех пор...»

Зачем ему нужно было вот так ворошить прошлое!

«Ваше Высочество, Ваше Высочество Пятый здесь?»

Неподалеку раздавались голоса охранников.

Фан Линьюань быстро повысил голос: «Да, здесь».

Говоря это, он тихо напомнил Чжао Чу: «Кто-то идет, говори не своим обычным голосом».

Чжао Чу действительно держал рот на замке.

Его редкое послушание и сотрудничество наконец успокоили Фан Линьюаня, который повернул голову и посмотрел в сторону императорской стражи.

Незаметно для него позади него Чжао Чу завернулся в плащ, и взгляд, который он бросил на Фан Линьюаня, хотя и молчаливый, был настолько глубоким, что казался почти ужасающим.

С того момента прошло уже десять лет.

Внезапно Чжао Чу вспомнил пьяный голос Нарена Темучина, звучавший раньше.

«Ты действительно нравишься Джейд Яме».

Чжао Чу взглянул в глаза Фан Линьюаня, и его брови слегка дрогнули.

Он никогда не верил, что в этом мире существует любовь. С тех пор, как человеческое сердце обзавелось девятью отверстиями, оно давно избавилось от этих бесполезных оков. Выживание сильнейших — вот естественный порядок вещей.

Но... правда ли, что кто-то может любить другого человека на протяжении десяти лет, даже просто из-за случайной встречи?

Его никогда не обманешь такими словами. Сладкие слова и искренние чувства – всего лишь яд, затуманивающий разум.

Чжао Чу опустил глаза, но под прикрытием приближающихся шагов императорской стражи поднял раненую руку.

Кончики пальцев, слегка согнутые, слегка коснулись его левого плеча.

Было тепло.

Дело было не в том, что он по глупости хотел во что-то верить, а в том, что искра той холодной ночи действительно была.

Все это время он лежал у него на плече, не погасший, а просто погребенный под выпавшим снегом, который делал его невидимым для него.

Только что, когда снег смахнули, искра снова вспыхнула.

Снег смахнул Фан Линьюань.

*

Лицо императора Хунъю потемнело.

В Большом зале Чжунхуа теперь было тихо, как в могиле.

Новости из сливового сада были тщательно засекречены, а министры и знатные семьи уже покинули дворец после банкета. Теперь здесь остались только присутствовавшие на банкете наложницы и несколько принцесс и принцев.

Все собрались здесь, но молчали, опустив брови и не решаясь заговорить. В зале, где собрались десятки людей, слышалось лишь, как императрица нежно похлопывала спящего девятого принца Чжао Цзюэ.

Фан Линьюань повернул голову и посмотрел на Чжао Чу.

Он сидел, а императорский лекарь, стоя перед ним на коленях, обрабатывал его раны. Нефрит был раздавлен, и множество осколков уже вонзились в плоть Чжао Чу. В этот момент лекарь осторожно выковыривал нефритовые осколки, не смея поднять голову.

Выражение лица Чжао Чу оставалось неизменным: он молчал, опустив глаза, и, казалось, погрузился в раздумья.

В этот момент послышались приближающиеся шаги: это был евнух, посланный императором Хонъю за Нареном Темуджином.

Фан Линьюань обернулся и увидел евнуха, за которым следовали двое тюрков.

Это были приближенные Нарена Темучина, но сам он не присутствовал.

Выражения лиц людей в зале были разными, дворцовые наложницы обменялись молчаливыми взглядами, а Чжао Яо, стоявшая неподалеку, злорадно взглянула на Чжао Чу.

Евнух преклонил колени перед императором Хунъю, и двое слуг также поклонились императору Хунъю.

«Приветствую, Ваше Величество».

Выражение лица императора Хунъю было мрачным, и после минуты молчания он спросил глубоким голосом: «Где наследный принц Нарен Темучин?»

Один из придворных ответил: «Докладываю Вашему Величеству, наследный принц Нарен Темучин был доставлен в свою резиденцию ранее и в настоящее время находится в состоянии алкогольного опьянения. Когда ваш посланник пришёл пригласить его, он уже крепко спал и не мог быть разбужен. Он не может сейчас прийти к вам».

С этими словами он снова поклонился и сказал: «Если у Вашего Величества есть какие-либо приказы, мы их выполним».

Фан Линьюань слегка нахмурился.

Нарен Тэмуджин, избегавший встречи с ним, был вполне ожидаем. И эти двое, судя по их уверенному поведению, наверняка уже знали, что произошло.

Они прекрасно знали, какое внимание ханьцы уделяли этикету. Недостойный инцидент, подобный сегодняшнему, пугал бы их больше, чем самих ханьцев. Теперь, когда две страны собирались подписать соглашение, статус Нарена Тэмуджина имел важное значение, и, поскольку Чжао Чу не был по-настоящему оскорблён, они, вероятно, были уверены, что император Хунъю проявит осторожность и ничего не предпримет по отношению к Нарену Тэмуджину.

На самом деле, они были уверены в себе, и император Хунъю ничего не мог им сделать.

Император Хунъю молчал с мрачным лицом.

После минуты мертвой тишины стоявший рядом Цзян Хунлуань тихо заговорил с улыбкой.

«Довольно, это не так уж и важно. Ваше Величество, поскольку наследный принц Нарен Темучин уже спит, а ночь уже глубокая и с обильной росой, позвольте этим двум господинам тоже вернуться отдохнуть», – сказала она, успокаивающе протянув руку и нежно коснувшись руки императора Хунъю.

«Если что-то нужно, Ваше Величество, вы можете обсудить это завтра».

Император Хунъю помолчал, а затем повернулся к ней. Цзян Хунлуань тепло улыбнулась, её лицо выражало уверенность. Лишь после этого император Хунъю неохотно поднял руку и сказал: «Вы можете идти».

Услышав это, двое мужчин тут же поклонились и ушли.

Тяжёлые двери зала были закрыты снаружи. Лицо императора Хунъю помрачнело. Цзян Хунлуань, стоявший рядом с ним, тоже выразил обеспокоенность, не решаясь заговорить, но и не решаясь дать дальнейшие советы.

Император Хунъю с силой ударил по подлокотнику драконьего трона.

«Возмутительно! Тюркские варвары осмелились зайти слишком далеко!»

Сила удара с грохотом напугала императорского лекаря, щипцы из его руки упали на пол, а кровь Чжао Чу с его ладони тоже капнула на пол.

Императорский лекарь тут же испугался и упал ниц. Прежде чем он успел извиниться, он увидел, как все во дворце быстро встали и преклонили колени перед императором Хунъю.

«Ваше Величество, пожалуйста, успокойтесь!»

Императорский врач поспешно повернулся и поклонился в сторону императора Хунъю.

Фан Линьюаню тоже пришлось встать на колени.

Император Хунъю молчал.

Фан Линьюань осторожно поднял глаза и увидел императора Хунъю, который сидел с мрачным лицом, глядя куда-то позади себя, словно противостоя кому-то.

Кто еще мог бы сейчас противостоять императору Хунъю?

Боковым зрением он видел, как Чжао Чу все еще сидел там, в то время как все придворные преклонили колени, но только он и император Хунъю сидели лицом к лицу, такие спокойные, словно император Хунъю не был в ярости.

Напряжение достигло пика.

В этот момент из зала послышались слабые рыдания.

Это был Чжао Цзюэ, которого только что разбудили.

Плач, казалось, что-то затронул. Вместе с рыданиями выражение лица императора Хунъю внезапно изменилось, и почти капающее от гнева выражение мгновенно смягчилось.

«Цзюээр проснулся? Не беспокойтесь, пойдёмте, пусть отец-император подержит его».

Он обернулся и, улыбаясь, протянул руку из рук императрицы, чтобы обнять Чжао Цзюэ. Он нежно обнял его и успокоил мягкими похлопываниями, одновременно жестом приглашая всех во дворце встать.

Чжао Цзюэ был первым сыном императора после третьего принца, а также законным сыном императрицы, родившимся в возрасте около сорока лет. Император всегда любил его, обращаясь с ним как с зеницей ока.

С этими словами Фан Линьюань снова сел на свое место и украдкой взглянул на Чжао Чу.

Он увидел, как придворный лекарь наклонился, чтобы поднять с земли клещи, а Чжао Чу уже достал из рукава шелковый платок, обмотал им руку и перевязал рану.

«Уйди», — сказал он, даже не поднимая глаз, обращаясь к врачу.

Лекарь, чувствуя себя отсроченным, не стал задумываться о том, не ухудшит ли рану способ перевязки, применяемый Чжао Чу. Он быстро поклонился императору и удалился с аптечкой.

Тем временем император успокоил Чжао Цзюэ и приказал дворцовой служанке отвести его вниз, чтобы он уснул.

Он даже не взглянул в сторону Чжао Чу.

«Небо становится поздним, Вашему Величеству еще предстоит завтра утром явиться на суд, лучше отдохнуть пораньше», — посоветовал Цзян Хунлянь со стороны.

Расстроенный плачем Чжао Цзюэ, император постепенно смягчился, и он утвердительно произнёс звук.

Цзян Хунлянь улыбнулась и снова подняла глаза, добродушно обратившись к Чжао Чу: «Сегодняшние события потрясли Хуэйнин. Вернувшись, ты должна хорошо отдохнуть в особняке. Твой отец-император беспокоится о тебе. В будущем ты не должна ходить туда одна, где нет людей, как ты сделала сегодня».

После ее слов в зале снова воцарилась тишина, и никто не отреагировал.

Фан Линьюань на мгновение задумался, собираясь дать обещание от имени Чжао Чу, но затем услышал яростный крик императора: «Чжао Чу, разве ты не слышал, что сказала твоя мать!»

Только что он нежно произнес «Цзюээр», но сейчас, оказавшись лицом к лицу с Чжао Чу, он назвал его по имени строгим тоном, словно врага.

Фан Линьюань, оказавшись между двух огней, чувствовал себя так же неуютно, как засохший овощ, раздавленный паровой булочкой.

Чжао Чу молчал.

Сбоку снова раздался легкий смешок.

«Чжао Чу, твои мать и отец беспокоятся о тебе. Ты сегодня устроила такой переполох, и император тебя не наказал, что само по себе великое благодеяние. Если ты этого не ценишь, то ладно, но почему ты так безразличен к императору?» — снова сказала Чжао Яо.

Казалось, она наконец-то нашла возможность заговорить. Сидя прямо и с видом превосходства, она с сарказмом посмотрела на Чжао Чу, словно наконец-то нашла возможность его раскритиковать.

Но когда Чжао Чу поднял глаза, его взгляд молча и равнодушно упал на нее, словно он смотрел на неодушевленный предмет.

Чжао Яо вдруг немного испугалась, но, словно кто-то поддержал ее, она поджала губы и еще выше подняла голову.

С другой стороны Чжао Цзинь также высоко поднял голову и спокойно встал.

«Хотя император снисходителен, я все же хочу попросить разрешения обратиться к императору с просьбой наказать Чжао Чу», — сказал он.

Фан Линьюань со стороны был ошеломлен таким поворотом событий.

Он оглядел всех и не мог понять, почему Чжао Чу, который явно был жертвой, должен быть наказан.

«Продолжай», — сказал император Чжао Цзинь.

«Чжао Чу теперь замужем и, несмотря на своё целомудрие, она должна знать, что репутация принцессы такая же, как и репутация императора», — пояснил Чжао Цзинь. «События сегодняшней ночи действительно были спровоцированы этими варварами из Турфана, но если бы не несоблюдение Чжао Чу правил замужней женщины и её тайный флирт до этого, как это могло бы пробудить злые намерения варваров?»

Фан Линьюань был совершенно ошеломлен.

Что он имел в виду? Он имел в виду, что Чжао Чу чуть не оскорбился из-за того, что соблазнил Нарена Темучина?

Может ли быть что-то более абсурдное в этом мире?

Фан Линьюань почувствовал, что три принца переусердствовали с Чжао Чу, забыв взять с собой свои мозги.

Он посмотрел на императора, ожидая, что тот отругает их с жалостью.

Но неожиданно...

Услышав это, император повернулся и посмотрел на Чжао Чу, нахмурив брови еще сильнее.

«Кстати, я хочу тебя спросить. Что ты делала сегодня вечером одна в Сливовом саду?»

Император действительно воспринял его слова всерьёз?!

Фан Линьюань был совершенно ошеломлен.

Рядом с собой он услышал презрительный смешок Чжао Чу.

«Хочешь наказать — накажи. Не нужно так много говорить».

Он поднял глаза и посмотрел прямо на императора Хунъю, его взгляд был полон насмешки и провокации.

*

С детства Чжао Чу знал, что некоторые люди рождаются, чтобы их не любили.

Он никогда не пытался завоевать благосклонность императора Хунъю.

У императора было несколько детей, и Чжао Чу преуспел во всём: от учёбы до флористики, возжигания благовоний и рукоделия. Он был самым умным и талантливым ребёнком императора Хунъю.

Но, сколько себя помнил, император Хунъю никогда не любил посещать покои матери, да и сам он к ней не испытывал особой симпатии. В три года он уже мог декламировать стихи, но всякий раз, когда он декламировал стихи или занимался, лицо императора Хунъю оставалось без улыбки.

Когда он подрос, старая няня Сонъянь тайно велела ему научиться скрывать свои таланты.

Потому что его мать была слишком образованной и проницательной, чем император, и поэтому император её не любил. Он был дочерью императора, и ему не нужно было быть слишком умным ребёнком. Достаточно послушным, чтобы завоевать благосклонность императора.

Чжао Чу не понимал, почему. В восемь лет Чжао Цзинь научился декламировать только «Трёхиероглифическое творение» ( китайский классический текст, первое официальное домашнее обучение детей ). Когда он, запинаясь, продекламировал его отцу, император Хунъю не мог перестать смеяться.

Почему в три года ему пришлось притворяться, что он не знает, хотя на самом деле он это знал?

Позже, когда его мать отправили в холодный дворец, старая няня Сонъянь сказала, что теперь бесполезно притворяться послушной; только сохранив свою жизнь, она сможет обрести будущее.

Сохранить жизнь во дворце было несложной задачей.

Ему не нужно было угождать императору Хунъю; ему просто нужно было говорить при нём как можно меньше, чтобы голос не выдал его. Ему не нужно было улыбаться, и даже если это злило императора Хунъю, это не имело значения, поскольку позволяло ему избежать посещения нескольких дворцовых банкетов, скрывая тем самым от окружающих его неумение притворяться женщиной.

Император Хунъю его недолюбливал, но поскольку тот был его ребенком, он не стал бы его убивать, как бы тот ни злился.

Поскольку он не стал убивать его, император Хунъю не внушал ему страха.

В такие моменты Чжао Чу тоже не испытывал страха. Он пристально смотрел на императора Хунъю, зная, что ради сохранения его репутации император никогда не посмеет наказать его так, чтобы это вызвало беспокойство придворных.

И действительно, под его пристальным взглядом зрачки императора Хунъю постепенно сузились, грудь заходила ходуном, а рука, лежавшая на подлокотнике, сжалась так сильно, что вены на тыльной стороне ладони вздулись.

Но он не мог произнести ни слова.

В уголке рта Чжао Чу образовалась легкая дуга, словно кружащий орел, внимательно изучающий разъяренного льва.

Он быстро понял, что меньше всего боятся те, кому нечего терять. Просто Чжао Цзинь и остальные этого не понимали, всё ещё пытаясь угодить императору и посеять в нём раздор, не осознавая, что они просто глупцы, тратящие свои силы впустую.

Те, кого никогда не любили, не боялись презрения.

Холодная улыбка задержалась на уголках губ Чжао Чу.

Но затем рядом с ним раздался ясный голос.

«Ваше Величество, простите меня, но слова Третьего принца действительно неуместны».

Это был Фан Линьюань.

Холодная улыбка на лице Чжао Чу застыла.

...Он забыл.

Он вел себя высокомерно, не обращая внимания на всех присутствующих, но он забыл, что Фан Линьюань тоже был там.

Он не был тем, кого никогда не любили.

Фан Линьюань действительно не хотел ввязываться в эту историю.

Но видя, как Чжао Чу и император Хунъю вот-вот вступят в схватку, он почувствовал себя капустой, зажатой посередине, наблюдая, как ломтики хлеба с обеих сторон становятся всё горячее. Если он не вмешается как можно скорее, то просто сварится.

Господи, неужели они не могли поспорить за закрытыми дверями всей семьёй? Зачем втягивать в это его, невинного свидетеля?

Хотя он мысленно выругался, ему пришлось сохранить достойное выражение лица, встать и поклониться императору Хунъю.

«Здесь ты имеешь право говорить?» — громко вмешался Чжао Цзинь.

«Цзиньэр», — нахмурился император Хунъю, останавливая его.

Вздрогнув, Чжао Цзинь быстро опустил голову.

«Маркиз Аньпин», — император Хунъю повернулся к Фан Линьюаню, и выражение его лица наконец немного смягчилось. — «Я знаю, что у вас добрые намерения защитить её, но если она действительно сделает что-то не так, я должен дать вам объяснение».

«Ваше Величество, простите меня», — поклонился Фан Линьюань. «Перед сегодняшним банкетом этот Нарен Темуджин проявил неуважение к Пятой принцессе, сказав легкомысленные слова и поступки. Я уже сделал ему выговор. Теперь, когда он не смеет притвориться пьяным, становится ясно, что он виновен, а не намеренно подставил Пятую принцессу».

Говоря это, он слегка взглянул на Чжао Цзинь.

Третий принц тоже присутствовал в то время и должен помнить тогдашнюю ситуацию, верно?

Лицо Чжао Цзинь исказилось, и он отвернулся, не сказав ни слова.

Выражение лица императора Хунъю слегка смягчилось.

«Более того, принцесса действительно ушла, когда мы с тобой и Нареном Темуджином пили в присутствии многих придворных, и не разговаривала с Нареном Темуджином», — добавил Фан Линьюань.

Император Хунъю вздохнул.

«Это не имеет к ней никакого отношения, — признал он. — Но из-за того, что ты так балуешь её при императрице, из-за того, что она такая высокомерная, мне неловко встречаться с тобой наедине».

Хоть он и не признал свою ошибку прямо, в конце концов он смягчил свою позицию, но все же хотел еще несколько раз отругать Чжао Чу.

Фан Линьюань не хотел вмешиваться на глазах у всех, но у него не было выбора.

Он поклонился императору Хунъю и громко произнёс: «Ваше Величество, ваши слова вселяют в меня смирение. Я до сих пор благодарен вам за то, что вы не обвинили меня в грубости и легкомыслии в тот день, и я ещё более благодарен вам за то, что вы воспитали принцессу с такой силой и решимостью».

«Как вы это объясните, маркиз?» — спросил император Хунъю.

«Ваше Величество, простите меня. Когда я сегодня пришёл в Сливовый сад, Пятая Принцесса подвергалась домогательствам со стороны этого негодяя, который публично разбил её нефритовый кулон. Её поступок... был направлен на то, чтобы до конца защитить свою непорочность. Если бы я не вмешался вовремя, последствия были бы немыслимыми».

*

«Сохраняя честность до конца», — сказал Чжао Чу с лёгким смехом на обратном пути. «Фан Линьюань, ты действительно это придумал».

Сидевший рядом с ним Фан Линьюань тоже смеялся.

Закончив свою речь, он все еще вспоминал сцену в зале Чунхуа.

Император Хунъю стоял, ошеломлённый, под изумлённые возгласы дворцовых наложниц. Тем временем Чжао Цзинь и Чжао Яо, ещё мгновение назад самодовольные, теперь были так удивлены, что глаза их широко раскрылись, а рты раскрылись от удивления, что Фан Линьюань чуть не расхохотался.

Поездка в столицу научила его некоторым навыкам, которым он не мог научиться в пограничных землях. Умение сочинять небылицы и превращать оленя в лошадь – это то, чему нельзя было научиться где-либо ещё.

Фан Линьюань повернул голову и увидел, что, хотя лис и не смотрел на него с каменным выражением лица, на его лице была улыбка.

«Конечно, — сказал Фан Линьюань. — Если бы я сказал, что ты собираешься убить Нарена Темучина, разве Его Величество не разгневался бы ещё больше?»

Вспоминая облегчение на лице императора Хунъю, когда он недавно успокоил Чжао Чу, Фан Линьюань не мог отделаться от ощущения, что этот хитрый лис многим ему обязан.

Посмотрим, как он окупится.

Он улыбнулся натянуто, повернул голову, чтобы взглянуть на бурлящую ночную жизнь столицы за окном, но не увидел, как поднялась занавеска. Свет и тень за окном отчётливо падали на лицо Чжао Чу, но его улыбка постепенно угасла.

Через мгновение он услышал, как Чжао Чу сказал: «Но в будущем тебе не придется помогать мне с дворцовыми делами».

Фан Линьюань непонятно повернул голову. «Почему?»

«Разве ты не понимаешь, что если ты вмешаешься, ничего хорошего из этого не выйдет?» — В голосе Чжао Чу слышалось необъяснимое чувство, словно бесплодное дерево расцвело до того, как увидело нежные цветы, а сначала осыпалась пыль.

Но Фан Линьюань был еще больше озадачен.

«Но я ведь уже ввязался, не так ли?» — сказал он. « Муж и жена — это одно целое , разве ты не это сказал?»

При упоминании фразы « Муж и жена — одно целое» рот Чжао Чу слегка дернулся.

Через мгновение он опустил глаза и тихо сказал:

«Ну, тогда в будущем я возмещу тебе вдвойне».

Ночной ветерок ранней весны приподнял занавески, а яркий свет уличного рынка удлинил тени ресниц Чжао Чу на его лице. Его здоровая рука лежала на колене неподвижно, выдавая лёгкое волнение.

Это был первый раз, когда он дал кому-то устное обещание.

Тем временем Фан Линьюань, стоявший рядом с ним, с интересом наблюдал за огнедышащим на углу улицы. Он рассмеялся и небрежно сказал: «В этом нет необходимости. Если ты действительно хочешь меня вознаградить, просто уходи, когда закончишь свои дела, и позволь мне жениться на нормальной женщине».

Рука, сжимавшая колено Чжао Чу, слегка напряглась.

Он повернулся, чтобы посмотреть на Фан Линьюаня, и через некоторое время тихо спросил: «Нормально?»

Повозка проехала мимо угла улицы. Со свистом огнедышащий аппарат изрыгнул пламя высотой в три фута, вызвав шум и переполох, даже глаза Фан Линьюаня загорелись.

«Что?» — с энтузиазмом обернулся он, не слыша, что сказал Чжао Чу.

Но, увидев, как Чжао Чу нахмурился, он повернулся и посмотрел в другое окно.

«Ничего», — легкомысленно ответил он.

Увидев это, Фан Линьюань изумленно покачал головой.

Даже не обращая внимания на столь впечатляющее выступление, Чжао Чу был поистине безжалостным человеком, способным на великие дела.

*

Тем же вечером Фан Линьюань послал за врачом, чтобы тот перевязал раны Чжао Чу, и воспользовался этим предлогом, чтобы дать ему отдохнуть и восстановить силы, беззастенчиво оставаясь в своем павильоне Фу Гуан.

Когда Сун Чжаоцзинь услышала об этом, она даже послала лекарство для Чжао Чу, наказав ему хорошенько отдохнуть в эти дни и не беспокоиться о своих обязанностях.

Наконец, Фан Линьюань обрел беспрецедентный мир и покой, практикуя боевые искусства и читая две популярные книги из столицы.

На третий день у него даже нашлось время выпить с коллегами из Министерства обрядов во главе с Чжо Фанъю.

Недавнее сотрудничество действительно познакомило Фан Линьюаня с ними. За исключением случаев, когда посланники из разных стран приезжали выразить своё почтение во время праздников, они, как правило, были людьми открытыми и добросердечными. Чтобы не вызывать подозрений у Фан Линьюаня, они специально выбрали место вроде Башни Лунного Великолепия, где цены были приемлемыми, посетителей было много, а чиновники часто приходили и уходили.

Фан Линьюань не отказался.

«Я слышал, что маркиз и генерал Чжо скоро вернутся на перевал Юймэнь, так что давайте воспользуемся сегодняшним отдыхом и отпразднуем это событие для вас обоих», — с улыбкой сказал Юй Тао за обеденным столом.

«Все слишком вежливы», — улыбнулся в ответ Фан Линьюань.

«Не волнуйтесь. Генерал Чжо на днях обещал мне привезти с перевала Юймэнь хорошего вина. Сегодня мы будем считать это наградой за хорошее вино!» — сказал другой чиновник, сидевший неподалёку.

Услышав это, все за столом рассмеялись.

Теперь, когда они познакомились, несколько чиновников проявили хороший характер, и трапеза завершилась благополучно. После нескольких бокалов вина они ещё больше расслабились: одни сетовали на своих жён, оставшихся дома, а другие, собравшись вокруг Фан Линьюаня, спрашивали, не будет ли удобно привезти с севера несколько растений, у которых были только шипы, но не было листьев.

Среди смеха и болтовни Юй Тао таинственным образом потянул Фан Линьюаня к окну.

«Сегодня, увидев Маркиза, я вдруг вспомнил, что слышал вчера в ямене, — сказал Юй Тао. — Подумав, я решил рассказать вам».

«В чем дело?» — спросил Фан Линьюань.

«Вчера из дворца пришла новость, что чиновники, отправленные на переговоры с Нареном Тэмуджином, столкнулись с препятствием. Император уже два дня встревожен и боится, что ему скоро придётся вызвать маркиза», — Юй Тао понизил голос. «Препятствие? Нарен Тэмуджин выдвинул какие-то необоснованные требования?»

Юй Тао прошептал: «Он хочет, чтобы император женился на его дочери».

«Разве это не абсурд!» — опешил Фан Линьюань. «Они бросили свой город и солдат, как они смеют просить руки нашей принцессы?»

«Но, — ответил Юй Тао. — Говорят, эти тюркские варвары очень бесстыдны. Они говорят, что дело не в браке, а в том, что их жена умерла, оставив их вдовцами, и они хотят жениться на дочери нашей династии Дасюань. Они даже сказали, что это не обязательно должна быть законная принцесса императора, дочь министра или даже простолюдинка, лишь бы у неё был титул, позволяющий вступить в их семью, они не будут против».

«Сейчас это звучит заманчиво, но кто знает, как он об этом заявит позже?» Фан Линьюань нахмурился.

«Это правда!» — согласился Юй Тао. «Говорят, что эти чиновники спорят уже два дня безрезультатно. Со вчерашнего дня некоторые даже обратились к императору с просьбой разрешить вам переговоры с Нареном Тэмуджином. Боюсь, что вы будете застигнуты врасплох, когда придёт время, и не будете знать, как себя вести, поэтому я решил предупредить вас заранее... Только не разглашайте».

Фан Линьюань кивнул.

«Мы уже некоторое время здесь стоим, разговор окончен, маркиз, пройдите за мной на наши места», — сказал Ю Тао.

Фан Линьюань ответил и повернулся, чтобы последовать за ним.

Но в этот момент снаружи подул порыв ветра, и взгляд Фан Линьюаня метнулся в сторону, внезапно уловив мельком чью-то фигуру.

Высокая и стройная фигура промелькнула мимо, поразительно напоминая Чжао Чу.

Фан Линьюань остановился и быстро повернулся, чтобы посмотреть в окно.

--

Автору есть что сказать:

Чжао Цяо: Поясните, что вы подразумеваете под «нормальной женой»?

Фан Линьюань: Разве не ясно? Кто женится, тот женится на женщине, а не на мужчине!

Чжао Цяо: ...Я могу.

Фан Линьюань: ????? Что ты имеешь в виду, «ты можешь»!

Глава 24 - Что именно привлекло Чжао Чу?

Слишком похожи.

Глаза Фан Линьюаня всегда сияли. Хоть это был всего лишь взгляд, он ясно увидел, что фигура этого человека была точь-в-точь как у Чжао Чу.

Только что, когда подул ветер, Фан Линьюань краем глаза заметил белую повязку, покрывающую правую руку человека, словно она была обмотана вокруг раны.

Длинная шляпа-шляпа закрывала лицо человека, и Фан Линьюань не мог разглядеть его. Он быстро сфокусировал взгляд в том направлении, используя всё ещё дующий ветер.

«На что смотрит господин маркиз?» Юй Тао тоже посмотрел в сторону, куда смотрел Фан Линьюань.

Однако шумные улицы столицы были заполнены людьми, и к тому времени, как Фан Линьюань взглянул прямо, фигура человека уже исчезла в толпе.

Он помолчал и ответил: «А, ничего. Просто увидел проходящую мимо женщину, очень похожую на... мою жену».

Услышав это, Юй Тао поспешно выглянул наружу.

Но под Лунным павильоном все, кто приходил и уходил, были одеты как обычные простолюдины.

Если бы приехала принцесса, это была бы не только впечатляющая свита, но и роскошные украшения. На первый взгляд, принцессы не было и в помине. Как лорд маркиз мог всё это разглядеть?

На лице Юй Тао невольно появилась дразнящая улыбка, когда он взглянул на Фан Линьюаня.

Говорили, что лорд маркиз давно восхищался принцессой, и, похоже, это было правдой. Даже в простолюдинах, проходивших по улице, он видел её очертания. Он был настолько влюблён в принцессу, что просто обожал её!

В этот момент коллега рядом с ними усмехнулся: «Сэр Ю, почему вы с лордом маркизом стоите у окна? Если вы не хотите пить вино, вам следует спросить нас, согласны мы или нет!»

Ю Тао рассмеялся: «Где же воздержание от вина? Лорд Маркиз увидел за окном кого-то, похожего на Пятую принцессу, поэтому я и пошёл с ним посмотреть!»

Фан Линьюань опешил, но быстро повернул голову и знаком показал Юй Тао, чтобы тот больше ничего не говорил.

Но присутствующие разразились смехом.

«Говорят, лорд Маркиз ласковый, и теперь мы в этом убедились!»

«Итак, лорд маркиз, ты нашел принцессу?»

«Всего один ужин с вином, и лорд маркиз так скучает по своей жене? Нам лучше уйти пораньше, чтобы лорд маркиз не раскусил всё...»

Эти чиновники, сплетничающие о чужих семьях, были ничем не лучше старушек на углу улицы. Сидевший рядом Чжо Фанъю не обладал их красноречием, поэтому он лишь от души рассмеялся.

Фан Линьюань скрежетал зубами.

Перестаньте смеяться, что тут смешного! Фигурка только что действительно была похожа на Чжао Чу. Я покажу вам позже, если не верите!

Но он не осмелился выказать недовольство, когда снаружи поползли слухи. Вместо этого он неловко рассмеялся, поддавшись их шёпоту, сел и осушил чашу вина.

Он прикрыл горький изгиб своего рта чашей с вином.

Забудь, это не имеет значения.

Как только Нарен Темуджин уйдёт, он вернётся на границу. Тогда, что бы они ни говорили, это уже не будет иметь значения.

*

Когда Фан Линьюань вернулся домой, он специально спросил привратника, выходил ли сегодня Чжао Чу.

Однако дежурный у ворот сообщил, что последние несколько дней мадам оставалась дома, восстанавливая силы, и не выходила на улицу.

В этом был смысл. Подумав о человеке, только что одетом в мужскую одежду, Фан Линьюань не стал больше об этом думать и выбросил эту мысль из головы.

На следующий день император вызвал его во дворец.

Как и предупредил Ю Тао, на лице Императора, восседающего на Драконьем Троне, отразилось беспокойство.

«Фан Цин, сегодня я вызвал тебя во дворец, потому что есть вопрос, по которому я не могу принять решение, и я хотел бы узнать твоё мнение», — сказал император Хунъю.

«Ваше Величество, пожалуйста, говорите».

«Этот Нарен Темучин утверждает, что уже много лет овдовел и хочет жениться на ханьской женщине. Я считаю, что Туркестан — варварская страна. Будь то женитьба на принцессе, уездном правителе или дочери придворного, это слишком большая услуга. Поэтому я отказался», — сказал император Хунъю.

«То, что говорит Ваше Величество, — чистая правда», — подчеркнул Фан Линьюань.

«Но этот Нарен Темучин отказывается отступать. Вчера заместитель министра Сан Шилан предложил мне выбрать прекрасную дворцовую служанку из дворца и сделать её правителем уезда, чтобы она вышла замуж в Туркестане, что перекликается с романтической историей о принцессе Чжаоцзюнь, вышедшей замуж за хунну», — сказал император Хунъю. ( Новое примечание: Ван Цян, учтивое имя Ван Чжаоцзюнь, одна из четырёх красавиц древнего Китая. Её послали замуж за шаньюй Хуханье из империи хунну, чтобы через брак установить дружеские отношения с династией Хань .)

«После того, как тв вернулся из-за границы, я размышлял над этим и все еще хочу услышать твое мнение».

Фан Линьюань не колебался, склонил голову и сказал императору Хунъю:

«Если Ваше Величество спросит мнение этого скромного подданного, то этот скромный подданный нерешителен. Но, пробыв много лет на перевале Хулао, он совершенно ясно понимает одно».

«Говори откровенно, Фан Цин».

«Сегодняшний Туркестан — это не то же самое, что хунну, которых поддерживала династия Хань. Тот Нарен Тэмуджин, жена того человека, погибла, потому что ему приснилась её измена, и он проснулся, чтобы убить её мечом», — сказал Фан Линьюань. «Хотя дворцовые служанки — не принцессы, они — ханьские женщины, находящиеся под защитой нашего Великого Дасюаня. Этот скромный подданный втайне полагает, что пока гарнизон перевала Юймэнь охраняет городские ворота хотя бы один день, пусть это будет злодей в тюрьме или проститутка в борделе, она не сможет выйти замуж за этого кровожадного убийцу».

В этот момент Фан Линьюань низко склонил голову.

«Если мы, десять тысяч воинов, не можем защитить даже слабую женщину, как мы можем говорить о том, чтобы охранять Великий Дасюань на протяжении десяти тысяч лет?»

Император Хунъю погрузился в молчание.

Спустя долгое время он тяжело вздохнул.

«Разве я не думаю так же?» — признался он. «Но эти варвары упрямы и не сдаются. Переговоры с ними — это вопрос средств к существованию и национальных интересов. Теперь это бесконечная путаница, и у меня действительно нет выбора».

Фан Линьюань помолчал немного, прежде чем снова поклониться.

«Возможно, этот скромный субъект попробует сделать это».

*

Снег постепенно растаял, и морской гибискус за окном Чжао Чу постепенно пустил листья и бутоны, отбрасывая редкую диагональную тень на цветочное окно.

Хотя весна ещё не вступила в полную силу, пионы из цветника уже были отправлены в павильон Чжао Чу. Чжао Чу сидел под окном, обмотав правую ладонь марлей и, казалось, ничего не замечая, старательно подрезая ветки.

У Синхай обеими руками положил письма, отправленные Восточной фабрикой, на стол Чжао Чу ( по-китайски: знак уважения ).

«Ваше Высочество, министр Ши доставил письмо», — сказал У Синхай. «Посланник специально спросил этого слугу, было ли присутствие маркиза Аньпина сегодня при дворе одобрено Вашим Высочеством».

Рука Чжао Чу на мгновение замерла, и он повернулся, чтобы посмотреть на У Синхая.

Нарен Темучин прибыл в столицу для переговоров, и теперь двор стал тем местом, где он обсуждал условия договора с придворными.

«Он сегодня вошел в суд?» — спросил он.

У Синхай кивнул. «Этот слуга только что узнал».

«Пойди и узнай». Глаза Чжао Чуна потемнели, и он отложил серебряные ножницы.

У Синхай был ошеломлен его внезапным холодным взглядом и быстро отреагировал, прежде чем отступить.

Чжао Чун взял конверт со стола.

Фан Линьюань сегодня был при дворе. Вероятно, император Хунъю сомневался, стоит ли ему отдать девушку замуж, и хотел узнать его мнение. При дворе шли постоянные дебаты, которые, вероятно, продлятся ещё несколько дней. Император Хунъю, всегда осторожный, наверняка посоветовался с Фан Линьюанем, и тот наверняка будет размышлять ещё два дня.

Но почему Фан Линьюань был отправлен сегодня на переговоры с Нареном Темуджином?

Чжао Чу даже не перевернул вторую страницу письма, которое он держал в руках.

Сун Янь поставил чашку горячего чая рядом с Чжао Чу и на мгновение замолчал, а затем тихо спросил: «Ваше Высочество, вы расстроены?»

Рука Чжао Чу слегка замерла.

Он поднял глаза и увидел Сун Янь с опущенными глазами и спокойным, как статуя, выражением лица.

Она всегда была такой. Чжао Чу воспитывался ею с самого детства, и за более чем десять лет он редко видел, чтобы она проявляла какие-либо ненужные эмоции.

«Ничего страшного, надзирательница не должна волноваться», — сказал Чжао Чу.

Расстроился ли он? Конечно, нет. Сун Янь всегда была опытной, с острым, пронзительным взглядом, но сейчас, похоже, даже у неё бывали моменты нерешительности.

Помня об этом, Чжао Чу спокойно отложил конфиденциальное письмо, прочитав лишь первую строку, и отпил глоток чая со стола.

Чай был очень крепким. Иногда, когда его мысли были беспокойны, Сун Янь специально заваривал его, чтобы успокоиться и прояснить свой разум.

Это было ненужно.

Чжао Чу опустил глаза и сделал еще глоток.

Что происходит с У Синхаем? Его попросили узнать новости из дворца, но он до сих пор не вернулся?

Как Фан Линьюань, будучи генералом, мог знать о запутанных отношениях между гражданскими чиновниками? Буквально на днях дворец прислал список должностных лиц для переговоров по договору. Во главе их стоял соотечественник Сан Чжисиня, а большинство остальных были подчинёнными дяди Чжао Цзиня, Су Сяна.

Это была ловушка Чжао Чу, заставившая Чжао Цзинь подумать, что он получил преимущество, а затем пойти и бросить вызов Сан Чжисину, в то время как его собственные люди отступали, ожидая, когда два тигра сразятся друг с другом.

Но теперь при дворе не было ни одного его человека, что сильно раздражало Чжао Чу.

Поскольку вокруг были хищники, весь двор не мог сделать ни одного хорошего дела, и Чжао Чу задавался вопросом, как Фан Линьюань, которому внезапно отдали приказ, справится с этим.

Он сделал глоток, затем еще один, горький привкус впитался в его губы и язык, но он долго не отставлял чашку.

В этот момент за дверью послышались шаги.

Чжао Чу внезапно поднял глаза, но вместо У Синхая снаружи ждал евнух.

Лицо Чжао Чу потемнело.

Но прежде чем он успел что-либо сказать, евнух снаружи сказал: «Ваше Высочество, привратник передал весть, что маркиз Аньпин вернулся в свою резиденцию».

Чжао Чу слегка помолчал: «Так скоро?»

«Они сказали, что его лично сопровождал Хуан Гунгун ( н.в.: евнух Хуан ) из дворца», — сказал евнух. «Евнух У специально передал ответ, спрашивая, желает ли Ваше Высочество увидеть маркиза Аньпина».

*

Фан Линьюань только что вернулся в павильон Фу Гуан и даже не успел выпить чаю, как пришёл слуга и сообщил, что принцесса вызвала его в павильон Хуайюй.

Как Чжао Чу смог так быстро получить эту информацию?

Не имея никаких срочных дел, Фан Линьюань, думая, что Чжао Чу, возможно, захочет расспросить его о тюркских мирных переговорах, без промедления направился прямиком в павильон Хуайюй.

Как только он вошел в спальню, он увидел Чжао Чу, расставляющего цветы.

Фан Линьюань не мог не взглянуть еще раз.

Он не совсем понимал, что это такое, но цветы перед Чжао Чу выглядели очень красиво благодаря своим ярким цветам. Ножницы в его руке казались сделанными из снежного серебра, усыпанные драгоценными камнями, и сверкали ещё ярче, чем ваза с цветами.

Слуги уже ушли, и, не видя никого вокруг, Фан Линьюань сел перед Чжао Чу.

Чжао Чу все еще держал цветочные ветки в одной руке, опустив глаза, и несколькими движениями ножниц аккуратно подрезал ветки.

«Твоя рука чувствует себя лучше?» — неожиданно спросил Фан Линьюань.

Чжао Чу что-то промычал в ответ и отложил ножницы.

«Ты только что был в зале суда, в Зале придворных протестов?» — спросил Чжао Чу.

Фан Линьюань кивнул: «Да. Нарен Темуджин намеревался жениться на ханьской женщине, и император попросил меня провести с ним переговоры».

«Ты его убедил?» — спросил Чжао Чу.

« Нарен Темучин обещал больше не упоминать о свадьбе», — говоря об этом, Фан Линьюань улыбнулся.

«Император хотел, чтобы я остался во дворце выпить, но эти гражданские чиновники очень влиятельны, поэтому я быстро отказался».

Он не осознавал, как хорошо он выглядит, когда улыбается, и не видел Чжао Чу, который смотрел вниз на цветочные ветви, также слабо улыбаясь.

Фан Линьюань ничего не заметил. Внезапно о чём-то задумавшись, он сказал: «Кстати, сегодня всё прошло гладко благодаря тебе».

Он увидел, как Чжао Чу замер с ножницами в руке, глядя на него и ожидая его следующих слов.

Возможно, сегодня была хорошая погода, но Фан Линьюань, впервые встретившись взглядом с Чжао Чуном, заметил, что его глаза не так уж похожи на змеиные.

Он даже смутно различал намек на улыбку, подобный слабой ряби подо льдом в начале зимы.

Чжао Чун, вероятно, действительно любил составлять цветочные композиции.

Фан Линьюань не смог удержаться и отвел взгляд, снова взглянув на вазу с цветами.

Однако он все еще не понимал элегантности и не мог понять, почему Чжао Чун так любил цветы.

--

Автору есть что сказать:

Фан Линьюань: Что же такого прекрасного в этих цветах...

Чжао Чун: Это прекрасно.

Фан Линьюань: Я спрашиваю, что в них прекрасного, почему ты смотришь на меня?

Глава 25 - Он проявил нотку необъяснимой обиды.

— вдруг спросил Чжао Чу, услышав это.

"Что?"

«А», — резко очнулся Фан Линьюань от своих раздумий. «Сегодня император упомянул, что Нарен Темуджин настойчиво добивается этого. Полагаю, он на самом деле никогда и не хотел жениться, ему просто нужна была ханьская женщина, чтобы продемонстрировать свою власть, когда он вернется в Тюрки».

В этот момент раздался стук в дверь, прервавший Фан Линьюаня.

Он обернулся и увидел Хуан Су, который стоял рядом с Чжао Чу у двери, держа чашку чая.

Фан Линьюань быстро посмотрел на Чжао Чу.

Но Чжао Чу слегка поднял глаза и сказал: «Не волнуйся, продолжай».

Хуан Су подошел и поставил чай рядом с собой, сказав: «Маркиз, пожалуйста».

Фан Линьюань простоял в Зале придворных протестов полдня, он подумал, что этот чай подобен своевременному дождю после долгой засухи.

Он и не подозревал, что, когда он вернулся домой, Чжао Чу уже поручил Хуан Су приготовить чай.

«Я думал, что смогу использовать положение договора о ненападении, чтобы надавить на Нарена Темучина, но кто знал, что в ту ночь он был по-настоящему пьян». Фан Линьюань кивнул и продолжил, даже поблагодарив Хуан Су с улыбкой.

«Его люди услышали, что ты чуть не «попытался покончить жизнь самоубийством», и сообщил ему, что его изрядно напугало».

Хуан Су слегка помолчал.

Она служила Чжао Чу с самого детства и хорошо знал его табу. Больше всего в жизни Пятая принцесса ненавидела насмешки из-за внешности и напоминания о подобных случаях.

Особенно шутливым тоном, как Маркиз Аньпин, не осознавая, что он задел за больное место Пятой принцессы.

Хуан Су собиралась напомнить Фан Линьюаню об этом, подавая ему чай, но увидела, что Фан Линьюань уже поднес чай к губам.

«Сегодня, как только он меня увидел, он начал извиняться снова и снова. Когда я упомянул женщину из племени хань, он перепугался до смерти и тут же заявил, что пошутил», — сказал Фан Линьюань.

Хуан Су невольно подняла глаза и посмотрела на Чжао Чу.

Но она увидела...

Она увидела, как брови Чжао Чу слегка приподнялись, и он даже с ленивой улыбкой проводил маркиза Аньпина.

Ни тени уныния не было видно, напротив, она, казалось, смеяламь. Судя по её расслабленному выражению лица, даже Чжао Чу, казалось, заразилась заразительным духом маркиза Аньпина.

Хуан Су был слегка ошеломлена.

Она никогда раньше не видела Пятую принцессу такой.

«Если речь идёт о „попытке самоубийства“, то это твоя заслуга», — голос Чжао Чу стал на два тона бодрее, и он заговорил неторопливо.

«В самом деле. Это мой поступок напугал варвара», — маркиз Аньпин улыбнулся, поднял чашку и сделал пару глотков.

«Хм! Хороший чай! Раньше в Зале придворных протестов даже негде было сесть. Я был совершенно обезвожен».

Чашка чая заслонила поле зрения Фан Линьюаня, и Хуан Су увидела, что глаза Пятой принцессы прищурились в улыбке.

Хуан Су склонила голову и отступила.

Хозяйка, за которой она следовала много лет, словно внезапно изменилась, словно она коснулсась своей обратной чешуи не в том месте. ( NT: китайское выражение. В мифологии «обратная чешуя» — чрезвычайно чувствительное и уязвимое место на теле дракона.)

Одержимость и тому подобное – всё это ненадёжные сверхъестественные явления. Увидев эту сцену, Хуан Су подумала, что плохо спала прошлой ночью и проснулась слишком рано для сегодняшнего дежурства. Ей нужно вернуться и немного отдохнуть.

*

После решения самой большой проблемы переговоры между Дасюанем и турками также прошли более гладко.

Помимо ежегодной уплаты дани Дасюаню, Нарен Темучин также вынашивал намерения открыть взаимные рынки и торговать с Дасюанем продуктами питания, солью и железом.

Император Хунъю снова вызвал Фан Линьюаня и сказал, что все остальное уже решено, но вопрос соли и железа имеет решающее значение для страны, и придворные все еще спорят.

Фан Линьюань, естественно, выступил против.

Помимо соляных дел, чистое железо можно было использовать для ковки мечей и сабель. Если бы тюрки получили чистое железо, отлитое Дасюанем, и использовали его для ковки оружия, то Дасюань вооружил бы своих врагов его же оружием.

Император Хунъю согласился с его доводами.

Однако несколько дней спустя из дворца пришло известие, что Нарен Темучин готов обменять тюркскую принцессу на разрешение Дасюаня торговать солью и железом.

Император Хунъю снова вызвал Фан Линьюаня.

«Сегодня мы зовём тебя сюда всё ещё ради договора, — сказал император Хунъю. — Наследник Нарена Тэмуджина настоятельно просит Нас открыть торговлю солью и железом и даже присылает принцессу в жены. Теперь придворные уговаривают Нас согласиться, и Нам трудно отказаться».

Фан Линьюань колебался, прежде чем ответить.

Как он собирался объяснить это императору Хунъю? В тот день, когда он в одиночку одолел старшего брата Нарена Тэмуджина, тот, по сути, аплодировал и ликовал в шатре. Не говоря уже о том, что у нынешнего хана тюрков было больше тридцати детей, и выдать замуж одну принцессу для них было сущим пустяком.

Фан Линьюань мог лишь поклониться и сказать: «Поэтому я прошу Ваше Величество придерживаться сути, согласившись только на торговлю с турками мелкой солью, но по-прежнему отказываясь от торговли железом».

«Возможно ли это?» — спросил император Хунъю.

«Турки не могут очищать чистое железо Центральных равнин, но у них всё ещё есть сырое железо. Для них это не первостепенная задача, и сравнение его с солью — просто способ запутать ситуацию», — пояснил Фан Линьюань. «Соль нужна только для нужд народа, а чистое железо — для войны. Между ними огромная разница. Пожалуйста, Ваше Величество, подумайте дважды».

Император Хунъю задумался на мгновение, прежде чем наконец кивнуть.

«Понимаю», — сказал он. «Благодаря твоему присутствию, придворные, хоть и тщательно всё продумали, никогда не были на поле боя. Внешние дела для них — всего лишь бумажные тигры».

«Ваше Величество перехваливает меня», — ответил Фан Линьюань.

«Нарен Темучин покинет столицу десятого числа каждого месяца. Изначально я хотел задержать тебя на некоторое время, но теперь, когда приграничная торговля неизбежна, я не могу быть уверен, что тебя здесь не будет», — сказал император Хунъю.

При этих словах глаза Фан Линьюаня засияли.

Сможет ли он наконец уйти?

Слова императора, вероятно, побуждали его собираться.

Он быстро поклонился и сказал: «Амбиции турок всё ещё не угасли. Я готов охранять границу, чтобы успокоить Ваше Величество».

Император Хунъю кивнул в ответ на его слова.

«С тобон здесь я могу быть спокоен», — признался он. «Готовься потихоньку, когда вернёшься .Когда немного потеплеет, я лично вышлю тебя из города».

*

Вернувшись, Фан Линьюань рассказал об этом своей невестке.

Узнав, что он уезжает, Сун Чжаоцзинь не мог не пожаловаться.

«Так внезапно? Император только что подписал договор с турками, и, учитывая, что они платят дань и ведут торговлю, граница должна быть стабильной как минимум три-пять лет. Ты женат всего месяц, а теперь уезжаешь на границу. Ты бросаешь семью?»

Фан Линьюань лишь виновато улыбнулся про себя: «Это указ императора, и я не могу его ослушаться».

Сун Чжаоцзинь глубоко вздохнула, услышав эти слова.

«Похоже, императора совершенно не волнует Пятая принцесса», — отметила она. «Как он мог разлучить дочь и зятя так скоро после свадьбы?»

Фан Линьюань молча почесал голову рядом с ней.

Не всё ли равно? Его невестка не видела, как Чжао Чу вёл себя во дворце.

Посетовав немного, Сун Чжаоцзинь поняла, что императорский указ не может быть изменён, и со вздохом обратилась к Фан Линьюаню: «Принцесса так драгоценна, я не могу видеть, как она проходит через то же, через что прошла я. Даже если тебе придётся вернуться на границу, чтобы охранять её, ты должен знать, как ценить свою жизнь. Ты так долго любил принцессу, ты не должен причинять ей боль снова. Что она сделает, если с тобой что-то случится?»

Фан Линьюань торжественно пообещал: «Не волнуйтесь, невестка, я поговорю с принцессой и попрошу ее больше заботиться о вас и Чаннянь в столице».

Однако Сун Чжаоцзинь покачала головой. «С нами всё будет хорошо, я беспокоюсь о тебе. Через два дня Фестиваль цветов. Не забудь отвести принцессу на цветочный рынок. После этого вы будете чаще расставаться, и кто знает, когда вы снова увидитесь».

"Ой..."

Ему все равно пришлось сопровождать Чжао Чу, чтобы увидеть цветы!

Хотя теперь он мог спокойно поговорить с Чжао Чу, они всё ещё оставались мужчинами. Было бы довольно странно идти вместе смотреть цветы!

Фан Линьюань уже собирался найти предлог, чтобы отказаться, но когда он повернул голову, то увидел, что его невестка снова затронула больную тему, вытерла слезы платком и опустила голову.

У его невестки плохо со зрением, она не должна больше плакать.

«Не грусти, невестка. Ты сама сказала: через три-пять лет войны не будет, со мной всё будет в порядке, так что не волнуйся», — утешала её Фан Линьюань.

«Я тебя послушаю, через пару дней я приглашу принцессу на цветочный рынок, а в канун Нового года следующего года вернусь, чтобы сопровождать тебя и посмотреть на фонарики».

Ну, он уходил, стиснув зубы, и вскоре ночь проходила.

Так думал Фан Линьюань.

*

В течение следующих двух дней Фан Линьюань был занят весь день, вплоть до вечера Цветочного фестиваля, когда он наконец нашел свободное время.

Всё дело было в том, что к отъезду нужно было подготовить слишком много дел. Его боевому коню, Лю Хо, требовались новые подковы для путешествия, а с потеплением пришлось заменить и подсёдла. Его отец и братья оставили в особняке множество военных книг и писем, и все они представляли собой важные документы, которые требовалось привести в порядок.

В результате он лишь послал Янь Тина узнать, свободен ли Чжао Чу, и, договорившись о времени, ждал его вечером у павильона Хуайюй.

Чжао Чу появился вовремя.

Сегодня он был одет в более простое одеяние, всё ещё из ослепительно блестящей парчи, но гораздо чище и свежее, чем обычно. С приближением весны ночи стали не такими холодными, поэтому одежда стала чуть тоньше, и на груди виднелись некоторые украшения.

Его волосы были украшены жемчугом и нефритом, а за ушами висела пара серег из белого нефрита, которые ярко светились в ночи, создавая очаровательный вид.

Когда Фан Линьюань приблизился, он встретился с этими глазами.

Фан Линьюань был слегка ошеломлен.

Чжао Чу выглядел... не слишком счастливым?

Хотя его взгляд не был таким мрачным, как обычно, он казался каким-то холодным и несколько одиноким. Когда их взгляды встретились, и после короткой паузы, Чжао Чу холодно отвёл взгляд.

Разве он не хотел выходить?

Фан Линьюань задумался на мгновение и решил, что это может быть так.

Он встречался с другим мужчиной, и разве Чжао Чу не был вынужден сопровождать его в этой прогулке? В каком-то смысле они могли сочувствовать друг другу, и в какой-то степени Чжао Чу ему потакал.

В конце концов, Фан Линьюань делал это, чтобы не расстраивать свою невестку, но Чжао Чу явно не обязательно было приходить.

Думая таким образом, Фан Линьюань пришел к выводу, что Чжао Чу весьма принципиален.

Он подошёл и пошёл плечом к плечу с Чжао Чу. Когда они вышли, Фан Линьюань прошептал ему: «Спасибо, что согласился выйти сегодня».

Рядом с ним Чжао Чу опустил глаза.

Что ж, он, наверное, обиделся. Возможно, было бы лучше, если бы они на время разошлись и договорились встретиться в определённое время на углу улицы.

Но в этот момент рядом с ним раздался холодный и слегка хриплый голос Чжао Чу, легко доносившийся, словно ночной ветер, проносившийся мимо его ушей.

«Маркиз, ты  уезжаешь, а я узнал об этом только от своей невестки», — сказал он.

Ах да, разве Чжао Чу уже не знал, что он уезжает?

Он посмотрел на Чжао Чу в недоумении, не понимая, что тот имеет в виду.

Но Чжао Чу, стоявший рядом, встретил его озадаченный взгляд, его губы несколько раз шевельнулись, не издав ни звука.

В этом поведении, казалось, прослеживался намек на необъяснимую обиду.

«Ты...» Фан Линьюань не знал, куда деть руки.

К счастью, Чжао Чу нахмурился и перестал смотреть на него.

«Эти два дня Маркиз был так занят, что даже не нашел времени сказать мне», — продолжил он.

...Хм?

Фан Линьюань огляделся.

Сегодня, выходя, они намеренно отпустили слуг, так что теперь они остались только вдвоем в нескольких шагах. Неужели Чжао Чу был настолько склонен к актёрской игре или же он был настолько дотошен и скрупулезен в общении с людьми?

Фан Линьюань с восхищением посмотрел на Чжао Чу и с волнением покачал головой.

Чжао Чу – поистине материал для великих дел!

--

Автору есть что сказать:

Фан Линьюань: Твои актёрские способности действительно хороши, я не лгу, ты играешь так, как будто это правда!

Чжао Чу: ?

Глава 26 – Защитите себя

В тот день, когда Фан Линьюань вошел во дворец, Чжао Чу узнал о решении императора Хунъю выслать его из столицы.

В тот же день кто-то пришел сообщить Чжао Чу, что после того, как Фан Линьюань вернулся домой, он пошел попрощаться с Сун Чжаоцзинь.

В этот момент Чжао Чу сидел под окном и писал письмо Ши Шэню. Утром из двора пришли новости, что император Хунъю согласился отправить на юг чиновника военного министерства Му Ю, выходца из императорской экзаменационной системы Цзяннаня, чтобы тот руководил местными генералами и подавлял беспорядки, вызванные сектой Священного Лотоса.

Услышав доклад слуги, его ручка остановилась.

Чернильное пятно мгновенно окрасило бумагу, а Чжао Чу нахмурился и молча свернул листок в сторону.

«Я понял, вы можете идти», — сказал Чжао Чу, взяв еще один лист бумаги и не поднимая взгляда.

Слуга поклонился и ушел.

Оставшись один в комнате, Чжао Чу, который уже долгое время писал, оставил на бумаге лишь каплю свежих чернил.

Он знал об отъезде Фан Линьюаня из столицы с самого начала и молчаливо согласился с этим, считая, что это удобно для всех.

Но...

Через мгновение он свернул бумагу, которую поднял ранее, и отложил ее в сторону, отложив ручку и взяв расшитый шелк, лежавший рядом с ним.

На ней были вышиты свежие узоры, сквозь парчу пронзали тонкие иглы. Чжао Чу медленно вздохнул.

Время от времени он чувствовал беспокойство, что было совершенно нормально и не имело никакого отношения к отъезду Фан Линьюаня.

Опустив брови и глаза, его рука работала иголкой и ниткой.

В эти два года он всё чаще обращался к вышивке, чтобы успокоить свой ум. Стежки и нитки были тщательно проработаны, что требовало как тщательности, так и аккуратности, словно он шаг за шагом расставлял шахматную доску.

Однако по мере того, как рисунок летящей ласточки в его руках постепенно обретал цвет, его тревожные мысли оставались неспокойными.

Он боялся, что если бы Фан Линьюань пришел сейчас, то не знал бы, как с ним встретиться.

Он, должно быть, очень взволнован, полон энтузиазма, как будто ему принесли замечательную новость.

Его глаза тоже, должно быть, ярко сияют, мерцая так же ясно, как снег на окраине.

Брови Чжао Чу слегка нахмурились, и когда темная игла с ниткой пронзили шелк, сделав несколько стежков вперед и назад, у летящей на шелке ласточки, казалось, появилась пара мрачных и холодных глаз.

Ласточка на парче холодно смотрела на него, словно зеркало, отражая все его беспокойство и тревогу.

Чжао Чу отложил вышитый шелк в сторону.

В этот момент раздался стук в дверь.

Чжао Чу поднял глаза и увидел, что снаружи стоит У Синхай.

«Фан Линьюань прибыл?» — спросил Чжао Чу.

У Синхай, стоявший за дверью, опешил, затем покачал головой и сказал: «Я пришел пригласить Ваше Высочество на обед».

«Куда он делся?» — снова спросил Чжао Чу.

«Ну...» У Синхай на мгновение замялся, затем быстро поклонился и сказал: «Я пойду и спрошу прямо сейчас».

Судя по холодному выражению лица Чжао Чу, тут явно что-то важное. Либо этот человек получил тайные инструкции, либо выдал важную информацию.

У Синхай поспешно отправил кого-то на разведку.

Когда новости вернулись, было чуть больше полудня. Еда, отправленная в главный зал, уже остыла, а Его Высочество всё ещё стоял у окна, не дописывая письмо, которое нужно было отправить на Восточную фабрику.

«Ваше Высочество, расследование завершено», — сказал У Синхай.

«Говори», — ответил Чжао Чу.

«Похоже, маркиз Аньпин не проявил никакого необычного поведения», — сообщил У Синхай.

«Ты спросил, куда он пошел?» — спросил Чжао Чу.

«Маркиз Аньпин... После обеда он пошел на рынок купить седло», — ответил У Синхай.

*

Чжао Чу действовал с большой самоотдачей, в то время как Фан Линьюаню явно не хватало самообладания.

Увидев, что вокруг никого нет, Фан Линьюань легонько толкнул Чжао Чу плечом. «Ты ведь уже знал об этом, да? Незачем притворяться, когда рядом никого нет».

Однако Чжао Чу внезапно поднял глаза, и их взгляд стал холодным как лед, заставив спину Фан Линьюаня напрячься.

Ох... Точно, похоже, этот человек не очень любит шутки.

Откашлявшись, Фан Линьюань немного успокоился. «Ты ведь хорошо информирован, не так ли? Мне не нужно ничего тебе говорить; новости из дворца, должно быть, уже дошли до тебя».

«Ты купил седло?» — спросил его Чжао Чу.

Услышав об этом, Фан Линьюань внезапно оживился.

«Да! Я купил три комплекта!» — его глаза загорелись.

«В самом деле! Здешние сёдла отличаются от столичных. Они бывают разных стилей и материалов, а качество изготовления превосходное, хотя, возможно, они не так долговечны, как те, что продаются в приграничных районах», — объяснил Фан Линьюань. «Я купил две дополнительные пары, замшевые с медной отделкой, которые идеально дополняют мой Flowing Fire. Вы видели мой Flowing Fire раньше? Я катался на нём в день свадьбы...»

Но Чжао Чу отвел взгляд, ледяной как лед.

«Ты уже определился с датой отъезда?» — снова спросил он.

«Мне придется дождаться императорского указа», — сказал Фан Линьюань, запоздало поняв, что что-то не так.

Он еще несколько раз взглянул на Чжао Чу и спросил: «Тебе нужно, чтобы я что-нибудь сделал?»

Чжао Чу слегка нахмурился. «Нет».

«Ты собираешься уехать из города, чтобы проводить меня?» — неожиданно спросил Фан Линьюань. «В этом нет необходимости. Я заранее предупрежу свою невестку, что пыль за городом тебе невыносима».

Он был весьма доволен собой, думая, что избавил Чжао Чу от множества неприятностей.

Но он и не подозревал, что со стороны казалось, будто он стремится уйти, боясь, что не сможет от него избавиться.

Чжао Чу опустил брови и глаза, не сказав больше ничего.

*

Экипаж остановился перед улицей Жунчан, и Фан Линьюань протянул руку, чтобы помочь Чжао Чу выйти из экипажа.

С приближением весны улица Жунчан утопала в цветах и теперь была залита ярким золотистым светом. В столице даже у простых людей были свои теплицы для выращивания цветов и деревьев. Теперь торговцы по обеим сторонам улицы выставили на продажу разнообразные цветы, включая пионы, гардении и многие другие, незнакомые Фан Линьюаню.

С наступлением сумерек цветочный рынок на улице Жунчан уже засиял огнями. Свет отражался от цветов, создавая тёплую и уютную атмосферу в темноте.

В Дасюане не было комендантского часа, и в такие праздничные дни улицы были ещё более оживлёнными по ночам. Вся улица Жунчан, залитая светом огней и ароматом цветов, была заполнена людской суетой: изредка появлялись уличные артисты с сундуками и бродячие торговцы, украшенные яркими товарами.

«В детстве я видел в столице только Праздник фонарей, — Фан Линьюань огляделся. — Но я не ожидал, что такие фестивали, как Праздник цветов, будут такими оживлёнными».

Чжао Чу, стоявший рядом с ним, молчал.

Фан Линьюань всю дорогу наблюдал за обеспокоенным выражением лица Чжао Чу. Видя, что тот молчит, он не захотел больше его беспокоить и просто пошёл с ним на улицу Жунчан, намереваясь насладиться обществом друг друга.

В конце концов, он не знал, когда вернётся из этой поездки к границе. Он не знал, когда ему ещё представится возможность отпраздновать Фестиваль цветов в столице.

Толпа на улице мешала двигаться. Фан Линьюань поднял взгляд и увидел впереди деревянную палатку, где продавали колокольчики. Когда дул ночной ветер, медные колокольчики звонко звенели на ветру, издавая приятный звук.

Купите такой для Flowing Fire, ему наверняка понравится!

Глаза Фан Линьюаня загорелись, и он пошел в том направлении сквозь толпу.

Однако, как только он сделал несколько шагов, кто-то рядом схватил его за запястье и резко потянул назад.

Застигнутый врасплох Фан Линьюань наткнулся на плечо человека, и тут его ухо ощутило знакомое тепло.

Чжао Чу!

Фан Линьюань вздрогнул и быстро отступил назад, выдернув руку. «Что ты делаешь?»

Он увидел рядом с собой Чжао Чу, который слегка опустил глаза и взглянул на нескольких детей, только что прошедших мимо того места, где стоял Фан Линьюань.

«Ты боишься, что я тебя трону?» — спросил Чжао Чу.

Что за вопрос!

Фан Линьюань с недоумением посмотрел на Чжао Чу.

Конечно, он не боялся. Когда они служили в армии, спать в одной палатке с товарищами было обычным делом, разве что Чжао Чу, который всегда казался жутким, изредка его пугал.

«Нет», — ответил Фан Линьюань. «Это просто слишком неожиданно».

Чжао Чу снова промолчал.

«Но сегодня я пригласил тебя, чтобы сначала поблагодарить», — продолжил Фан Линьюань, немного подумав. — «Я давно не был в столице, и в ближайшие дни мне придётся побеспокоить тебя, чтобы ты позаботился о моей невестке и племяннике».

Чжао Чу повернулся и посмотрел на него.

Фан Линьюань поспешно добавил: «Я не хочу, чтобы ты сопровождал их каждый день, но моя невестка тоже очень о тебе заботится. Если всё сложится удачно, это замечательно, но если ситуация ухудшится, пожалуйста, напиши мне заранее, и я приеду на перевал Юймэнь за ними».

В глазах Чжао Чу промелькнул огонек.

Прежде чем Фан Линьюань успел что-либо сказать, его остановили.

Это была девочка лет десяти, одетая в лохмотья, с корзиной свежих гардений в руках. «Господин, купите цветы для вашей дамы!»

Фан Линьюань на мгновение замешкался, но под внимательным взглядом девушки достал серебряные монеты и принял корзину с цветами. «Я всё заберу, а тебе лучше пойти домой пораньше».

Девочка много раз поблагодарила его, и когда она передала ему корзину, она также достала пару неуклюже завязанных узелков в форме сердечек и положила их в корзину.

Желаю вам и вашей жене вечной гармонии и счастья!

Девочка радостно убежала, оставив Фан Линьюаня с корзиной цветов в руках, который с чувством неловкости смотрел на Чжао Чу.

Стоит ли ему его отдать?

Под холодным взглядом Чжао Чу Фан Линьюань сказал: «Если он тебе не нужен, я просто подержу его у себя...»

Вдруг среди всей этой суматохи неподалёку раздался слабый шум.

Фан Линьюань чутко уловил звук и обернулся.

Чжао Чу слегка нахмурился и замер на месте.

«Похоже, кто-то зовёт на помощь», — сказал он.

В следующий момент толпа впереди разразилась громкими криками, а некоторые люди, крича, побежали назад, навстречу толпе, вызвав хаос на улице.

Фан Линьюань увидел впереди поднимающееся пламя.

«Там бандиты! Бегите, там бандиты!»

Взгляд Фан Линьюаня стал острым, и он протянул корзину с цветами Чжао Чу.

«Ты защищаешь себя».

Не успел он договорить, как уже вскочил на цыпочки, перешагнул через прилавки торговцев и деревянные стеллажи со звенящими медными колокольчиками, приземлился на карнизе. Ступая по дребезжащей черепице, он бросился к пылающему пламени.

Словно ястреб, ныряющий в темноту.

Чжао Чу нахмурился.

Бандиты? Нарен Темучин уже покинул столицу несколько дней назад, так как же бандиты могли внезапно устроить беспорядки?

Люди на рынке уже разбегались во все стороны, но Чжао Чу не медлил. Он обошёл бегущую толпу и направился прямо к месту пожара.

«Юная леди, бегите! Впереди бандиты сеют хаос, поджигают и убивают людей по всей улице, и они даже пытаются похитить молодых женщин! Скорее!»

Прохожий неподалеку, увидев, что Чжао Чу все еще движется в том направлении, напомнил ему об этом, когда тот убегал, и попытался остановить его.

Среди всего этого хаоса Фан Линьюань в одиночку может столкнуться с неприятностями.

Чжао Чу подобрал свою одежду, и мягкий шелк выскользнул из его пальцев.

Увидев это, прохожий вздохнул и бросился бежать, спасая свою жизнь.

Рукав Чжао Чу взмахнул, и вспыхнуло серебро. Три иглы для вышивания выскользнули из рукава и оказались в его руке.

--

Автору есть что сказать:

Фан Линьюань: Мой струящийся огонь действительно прекрасен, я не лгу!

Глава 27 - Тебе лучше не знать, кто я.

Он был ху ( по-китайски: неханьский, поскольку ханьцы — самая многочисленная этническая группа в Китае и в мире ). Хотя его лицо было закрыто, он всё равно видел вьющиеся жёлтые волосы и грубую тёмную кожу.

Выскочив на крышу, оставшись без прикрытия толпы, Фан Линьюань сразу увидел ситуацию впереди.

Огонь охватил торговые ряды в этом районе. Огонь быстро распространялся, и буквально за мгновение три или пять домов уже охватило пламя. Когда толпа рассеялась во все стороны, можно было разглядеть не менее двадцати или тридцати бандитов с закрытыми лицами, размахивавших трёхфутовыми ножами, которые рубили толпу.

Всего за несколько прыжков Фан Линьюань приблизился к ближайшему бандиту.

Он был часовым. Обернувшись и увидев Фан Линьюаня, он тут же громко закричал и бросился на Фан Линьюаня с занесенным ножом.

Но в следующее мгновение Фан Линьюань ловко наклонился и пролетел мимо него, пролетев позади.

Прежде чем он успел обернуться, Фан Линьюань уже схватил его за шею и с силой вывернул ее.

С резким щелчком голова мужчины откинулась в ненормальном положении.

Фан Линьюань поймал длинный нож, выпавший из его руки, и оттолкнул его тело от крыши.

Он приземлился прямо на двух бандитов, которые тащили молодых женщин, разбрасывая их в разные стороны.

Бандиты на улице один за другим подняли головы.

Они увидели молодого человека высокого и крепкого телосложения, стоящего на карнизе с длинным ножом в руках и прыгающего с крыши.

Когда бандит приблизился с ножом, он одним ударом перерезал ему шею. Когда брызнула горячая кровь, он снова прыгнул вперёд и ударил другого бандита ножом в грудь.

В одно мгновение трое человек были убиты один за другим. Увидев это, окружившие их бандиты бросились вперёд с ножами, выкрикивая непонятные иностранные слова.

Даже если они не умели владеть ножами, эти несколько головорезов были никем для Фан Линьюаня.

Трое или четверо бандитов приблизились одновременно. Он прыгнул, и тому, кто был впереди, в мгновение ока перерезало шею. Прежде чем он успел упасть на землю, тому, кто шёл слева, промелькнул клинок и отрубил руку.

Фан Линьюань, крича, заколол последнего насмерть.

Он посмотрел на оставшихся бандитов.

Внезапно окружающие бандиты заколебались, переглядываясь друг с другом, но их ноги робко отступили назад.

Фан Линьюань окинул их взглядом, а затем в следующее мгновение на цыпочках подошел к ним, схватил нож и направился прямо к ним.

Там, где прошло лезвие, на землю упало ведро, наполненное цветами и чистой водой.

Ведро со свежими цветами и чистой водой идеально приземлилось на старика, у которого загорелась одежда, и потушило пламя.

Словно пробудившись ото сна, группа бандитов Ху разбежалась, как птицы и звери.

Главарь крикнул что-то по-тюркски, и десятки бандитов бросились врассыпную, устремляясь к главной улице.

Фан Линьюань бросился за ними.

Он только что убил нескольких, и теперь ему нужно было поймать одного или двух живыми, чтобы выяснить, кто за всем этим стоит.

Но рынок был просторным, и ближайший к Фан Линьюаню рынок находился примерно в шести метрах. Он быстро прыгнул несколько раз подряд, но увидел, что группа бандитов Ху уже приблизилась к людям, ожидавшим с лошадьми, и готова была скрыться.

Они так тщательно все спланировали, и у них все равно осталось около сотни сообщников!

Фан Линьюань стиснул зубы.

Но в этот момент рядом с ним раздался слабый звук. Бандит Ху перед ним закричал от боли, его ноги подкосились, и он упал на крышу.

Фан Линьюань поспешно обернулся.

Он увидел Чжао Чу, спокойно стоящего среди бушующего пламени и уличного хаоса, держащего в одной руке корзину с гардениями и смотрящего на него.

Фан Линьюань не осмелился колебаться ни секунды. Он быстро развернулся и, сделав несколько шагов вперёд, схватил упавшего бандита за воротник.

Но он увидел, как изо рта мужчины сочится черная кровь, глаза закатились, дыхание прервалось.

Он уже отравился.

Когда Фан Линьюань снова поднял взгляд, он увидел, как группа разбойников выскочила на другую улицу и ускакала прочь верхом. Они были меньше чем в полумиле от западных городских ворот. Под ржание лошадей главарь уже прорвался сквозь ворота.

*

«Он мертв».

Фан Линьюань, держа нож в одной руке, поднял тело бандита Ху с крыши и подошел к Чжао Чу.

Он бросил труп на землю, а затем выронил нож и несколько раз согнул запястье.

«Ты его только что остановил?» — спросил Фан Линьюань.

Когда он поднял тело бандита Ху, то увидел в сгибе его ноги иглу для вышивания.

Чжао Чу не ответил. Он опустил глаза, присел на корточки и вытащил серебряную иглу из ноги трупа.

Слегка нахмурив брови и холодно взглянув, Фан Линьюань мог разглядеть явное презрение в выражении его лица.

Вынув иглу, Чжао Чу отбросил ее в сторону, словно это была какая-то грязь, а затем достал платок, чтобы вытереть руки.

«Они пришли подготовленными; они никого не оставили бы в живых ради тебя», — сказал Чжао Чу, все еще не поднимая глаз.

«Как городская оборона могла быть настолько слабой?» — нахмурился Фан Линьюань. «Как же они могли остаться незамеченными, учитывая столько вооружённых людей из племени ху?»

«Городские ворота усиленно охраняются шестнадцатью стражами столицы. Среди них много бездельничающих членов императорской семьи», — сказал Чжао Чу, глядя в сторону западных городских ворот.

«Но как раз в этот момент у западных городских ворот сменялась стража».

«Они заранее спланировали свой путь отступления», — сказал Фан Линьюань.

Чжао Чу кивнул, приподнял подол халата и подошел к трупу.

«Что ты делаешь?» — спросил Фан Линьюань.

Но он увидел, как Чжао Чу поднял ногу и легонько наступил на ткань, покрывавшую лицо человека, украшенное жемчугом.

«Возможно, у них во рту всё ещё остался яд», — сказал Чжао Чу. «Это может быть подсказкой».

С этими словами он нетерпеливо нахмурил брови, обмотал пальцы платком слой за слоем, а затем наклонился к лицу турка.

Ну, этот принц, похоже, очень боялся испачкаться.

«Позволь мне это сделать», — Фан Линьюань не мог больше смотреть на это, оттолкнул его и шагнул вперед.

В этот момент издалека донесся слабый стук конских копыт.

Фан Линьюань поднял голову и увидел во главе шествия чиновника, одетого в индиго, за которым следовали десятки охранников.

«Шестнадцать стражей», — спокойно сказал Чжао Чу.

«Они пришли только после того, как все ушли?» Фан Линьюань сосредоточил взгляд и увидел, что лицо вождя раскраснелось, а взгляд блуждал — очевидно, он был пьян.

Если бы они были его солдатами, Фан Линьюань перевернул бы его имя с ног на голову и написал бы его задом наперед, если бы сегодня не наказал их тридцатью ударами.

«Нам нет нужды предпринимать какие-либо действия», — Фан Линьюань обернулся и посмотрел на приближающихся Шестнадцать Стражей.

«Пусть этот пьяница сделает эту грязную работу».

*

Человеком на лошади был Ли Чэнъань, заместитель командира «Шестнадцати стражей». Во время хаоса на улице Жунчан он водил своих подчинённых пить в башню Тайсин на соседней улице.

Узнав об этом, он поспешно вскочил на коня и помчался туда. Было очевидно, что он всё ещё не протрезвел от алкоголя, а холодный ветер лишь усиливал головную боль.

Это же фестиваль, как они докатились до такого беспорядка?

Когда отец заставил его пойти в Гарнизон Шестнадцати Стражей, он сказал, что не хочет идти, но отец заставил его найти себе какое-нибудь занятие. Он также упомянул, что оборона столицы надёжна, её охраняют как Императорская Гвардия, так и Цзиньивэй ( н.в.: Парчовая Стража ). Шестнадцати Стражей обычно занимались лишь мелкими делами, вроде уличных драк, и ничем серьёзным не занимались.

Но что же произошло дальше? Люди Ху осмелились прийти в столицу и поджечь её!

Ли Чэнъань в душе проклинал своего отца, военного министра, и одного за другим проклинал солдат гарнизона, ответственных за оборону города.

Улица Жунчан уже была опустошена, повсюду валялся мусор. Когда ху подняли шум, все разбежались. Проезжая мимо, он увидел лишь один магазин посреди улицы, несколько прилавков которого всё ещё горели, а на земле лежало несколько грязных и отвратительных тел.

Затем он увидел двух человек, стоящих посреди улицы.

Одна из них была высокой молодой красавицей с женской причёской и в атласном платье, ослепительно красивой издалека. Другой же был очень красивым юношей, весь в крови, выглядевшим странно и пугающе.

Его лошадь только что остановилась, и прежде чем он успел перевести дух, к нему подошел молодой человек, весь в крови.

«Кто ты?» Ли Чэнъань посмотрел на него сверху вниз.

В следующий момент юноша схватил поводья и резко дернул. Он споткнулся, и тогда юноша схватил его за затылок и снял с лошади.

«Эй, эй, эй! Как ты смеешь, отпусти меня!»

«Иди и быстро потуши огонь». Фан Линьюань оттолкнул визжащего командира и повернулся, чтобы отдать приказ охранникам позади него.

Видя его дерзость, стражники, предполагая, что он знатного происхождения, не посмели медлить и поспешили вперед, чтобы принести воды, чтобы потушить пожар.

Тем временем пьяный командир, которого Фан Линьюань тащил за собой, имел на лице гневное выражение.

«Кто ты?» — вырывался он. «Немедленно освободи меня!»

«Ты сегодня на дежурстве?» — спросил Фан Линьюань, держа его за руку, но не пошевелив ни одним мускулом.

«Ты знаешь, кто мой отец?» — закричал Ли Чэнъань, смущённый и разгневанный.

Фан Линьюань презрительно усмехнулся и потащил его к телу человека из рода Ху.

Но когда он увидел этого командира, явно вооруженного длинным ножом и одетого в официальную одежду, его вырвало при виде трупа.

«Твой отец? Я твой отец», — безэмоционально сказал Фан Линьюань, прижимая его к трупу. «Выкопай то, что у него во рту. Если повредишь его, я прямо сейчас отведу тебя к твоим предкам».

Ху дрожащим голосом вытащил спрятанную в зубах таблетку.

Фан Линьюань схватил его одной рукой, а другой отбросил в сторону.

«Одной таблетки достаточно, да?» Он взял таблетку в платок и подошёл к Чжао Чу.

Чжао Чу взглянул на таблетку, кивнул и сказал: «Больше уже бесполезно».

Фан Линьюань кивнул, завернул таблетку в несколько слоев и спрятал ее в рукав.

«Ты только что упомянул своего отца?» — Фан Линьюань снова перевёл взгляд на Ли Чэнъаня. — «Давай-ка послушаем. Достаточно ли этого, чтобы оправдать твою халатность и некомпетентность?»

Ли Чэнъань всё ещё блевал рядом с ним, и, увидев, что Фан Линьюань снова идёт к нему, он вытер рот и сердито встал. «Халатность? Разве я позволил этим тюркам войти в город?»

«Когда бандиты Ху поджигали и убивали людей, где были ваши шестнадцать стражников? И где были вы сами?» — спросил Фан Линьюань.

Лицо Ли Чэнъаня покраснело, и после минуты молчания он выпалил: «Кем ты себя возомнил?»

Фан Линьюань холодно отвел взгляд.

В этот момент издалека послышался топот конских копыт. Они подняли головы и увидели евнуха в парчовой одежде, держащего вожжи в одной руке, а другой ведущего в поводу высокого коня, скачущего к ним.

Ли Чэнъань с трудом сглотнул.

Он узнал одеяние евнуха: так одевались только те, кто служил при императоре.

«Кто-нибудь из дворца?» — тихо спросил Фан Линьюань, стоявший рядом с ним.

Чжао Чу посмотрел на евнуха и кивнул.

Затем евнух поспешно остановился перед ними, спешился и опустился на колени перед Фан Линьюанем.

«Мой господин, император узнал о инциденте на улице Жунчан и срочно вызывает вас во дворец».

Фан Линьюань и Чжао Чу обменялись взглядами, затем он двинулся вперед.

Евнух быстро подвёл коня к Фан Линьюаню и передал ему поводья. «Господин, прошу вас».

Фан Линьюань сел на коня и, дернув поводья, холодно взглянул на Ли Чэнъаня.

«Лучше тебе не знать, кто я, — сказал он. — К тому времени настанет твоя очередь, когда ты попадёшь в мои руки».

Лицо Ли Чэнъаня побледнело, когда он увидел, как Фан Линьюань слегка пришпорил коня и скрылся в ночи.

«Он... он...»

Затем он увидел, как евнух почтительно поклонился красивой женщине и сказал: «Я прощаюсь, Ваше Высочество».

...Ваше Высочество?

Ли Чэнъань с удивлением посмотрел на человека.

Но она казалась равнодушной, нахмурив брови, что напоминало отчужденность Гуаньинь на вершине высокой горы.

Евнух поклонился ей, но она осталась невозмутимой. Держа в одной руке корзину с дешёвыми гардениями, а другой подтыкая ему рукава, она проплыла мимо него, направляясь прямо к углу улицы.

Ни один из них не удостоил Ли Чэнъаня даже взглядом.

Улица перед ними была в беспорядке, залитая кровью, с упавшими на землю фонарями. Букеты цветов валялись в грязи, и их некогда великолепные краски казались жуткими и странными в дымке горящих фонарей.

В этот момент подул ночной ветер, слегка покачивая растрепанные фонари и заставляя резкий звон медных колокольчиков разноситься эхом в ночной тишине.

Женщина остановилась.

Среди мерцающего и искаженного света и теней, отбрасываемых пламенем и ночным ветром, она остановилась и посмотрела на покачивающийся колокол.

Затем она подошла и осторожно сняла один цветок сверху.

Ли Чэнъань почувствовал себя так, будто увидел прекрасный женский призрак, сошедший с картины и протянувший руку, чтобы забрать печень и желчь живого человека.

Он не смел дышать.

Когда он снова пришел в себя, безлюдная улица была пуста и усеяна мусором, поднятым ночным ветром.

А под качающимся и звенящим колокольчиком на сундуке спокойно лежал серебряный слиток.

--

Автору есть что сказать:

Чжао Чу: Кажется, Фан Линьюаню понравилось? Давай купим и подарим ему.

Фан Линьюань: Дорогая Струящийся Огонь, если дядя Чжао дал тебе его, то оставь его себе.

Чжао Чу: ???

Глава 28 - Он всё равно тихо краснел

Фан Линьюань встретил его в боковом зале дворца императора Хунъю.

В бронзовой кадильнице в форме зверя тихо горел фимиам, золотые занавеси низко висели, а дворец снаружи был освещен огнями.

В этот час император Хунъю уже должен был лечь спать, облачившись в распахнутое на нижнее облачение драконье одеяние. Слуга, стоявший рядом, предложил ему чаю, но он нахмурился и, сделав лишь несколько глотков, отставил чашку в сторону.

«Я только что встретился с генералом городской обороны и командиром Шестнадцатого караула. Оба заявили, что не знали о действиях этих мятежников», — с тревогой сказал император Хунъю. «Только что кто-то сообщил, что вы на месте, поэтому я срочно вызвал вас во дворец. У меня не было другого выбора».

«Ситуация развернулась внезапно, и, боюсь, никто из уважаемых господ этого не ожидал», — почтительно сказал Фан Линьюань, кланяясь. «Ваше Величество, пожалуйста, позаботьтесь о своём здоровье и постарайтесь расслабиться».

Император Хунъю покачал головой.

«К счастью, ты был рядом, и мне удалось немного успокоиться», — сказал он. «Но удалось ли тебе собрать какие-нибудь зацепки об этих людях?»

«Все они были людьми в масках, поджигавшими рынок и убивавшими людей, но, похоже, не собиравшимися грабить», — ответил Фан Линьюань. «Должен признать свою халатность: я не смог прибыть вовремя, и примерно пять или шесть простолюдинов уже погибли».

Император Хунъю снова покачал головой. «Я знаю, ты сделал всё, что мог. Если бы не ты, кто знает, насколько суматошной могла бы быть эта ночь».

Фан Линьюань на мгновение задумался. «Ваше Величество, эти люди были хорошо подготовлены, и тот, кто стоял за кулисами, определённо непрост. Но меня не покидает ощущение, что что-то не так. Если этот инцидент действительно связан с турками...»

Император Хунъю нахмурил брови, размышляя.

«Это, должно быть, связано с тюркским двором. Но Нарен Темучин только недавно вошел в столицу, и мирные переговоры прошли исключительно гладко. Я не могу понять цель его действий».

Он спросил: «Могут ли быть внутренние конфликты?»

Фан Линьюань честно ответил: «Я не могу с уверенностью утверждать это».

Император Хунъю замолчал.

Через некоторое время он глубоко вздохнул, откинувшись на спинку драконьего трона.

«Прошлогодняя засуха, нехватка средств у суда, частые случаи бандитизма и голод среди народа. Как раз когда мы думали, что решили эти проблемы, в Цзяннане появилась группа мятежников с татуировками в виде лотоса на шее. Теперь, когда конфликты на севере урегулированы, тюркские бандиты сеют хаос в столице», — сказал он.

«...Может быть, мне недостает добродетелей, и я оскорбил небеса?»

Фан Линьюань тут же опустился на колени: «Ваше Величество, пожалуйста, не унижайте себя».

«Пожалуйста, встаньте», — император Хунъю слабо махнул рукой. «Сядьте».

Поднявшись, Фан Линьюань сел на стул, принесенный евнухом.

Подняв глаза, он увидел императора, восседающего высоко на драконьем троне. Выражение его лица было усталым. Он прислонился к трону, опустив брови, и устало потирал морщины между бровями.

Он действительно постарел: на висках и между бровями проглядывали седые пряди. Глядя на него таким образом, он казался всего лишь обычным человеком, поддерживающим своим телом династию.

Фан Линьюань на какое-то время почувствовал себя немного неловко на душе.

Затем он увидел, как император Хунъю поднял глаза, в которых мелькнул последний проблеск надежды.

«Министр, теперь я могу положиться только на тебя», — сказал он.

«Ваше Величество?..» — Фан Линьюань был озадачен.

Затем император Хунъю, опираясь на подлокотник, сел, взял чай со стола, сделал несколько глотков и подавил усталость.

«Я усилил патрулирование городской стражи, чтобы предотвратить повторение подобных инцидентов», — сказал император Хунъю. «Но, как ты знаешь, если этот вопрос не будет решён, я не смогу оправдаться перед жителями столицы, а Великая династия Дасюань не сможет продолжать молча выполнять договор с тюрками».

Фан Линьюань согласно кивнул: «Итак, намерение Вашего Величества...»

«Парчовая гвардия перегружена работой, а Восточная фактория не подходит для серьёзного использования», — сказал император Хунъю. «Нынешний командир Шестнадцати гвардейцев — просто никчёмный человек. К тому же, они круглый год находятся в столице и ничего не знают о тюрках».

С этими словами он посмотрел на Фан Линьюаня.

«Министр, сегодня я назначаю вас командующим Шестнадцати гвардейских полков, отвечающим за Шестнадцать гвардейских гарнизонов в столице, чтобы ты расследовал подробности сегодняшнего дела от моего имени и защищали мир нашей Великой династии Дасюань на протяжении ста лет».

*

Когда Фан Линьюань покинул императорский город, он почувствовал себя немного ошеломленным.

Только что император тут же издал указ, назначающий его командующим Шестнадцати стражей и временно передающий должность защитника перевала Юймэнь Цзо Фанъю.

Его лошадь была готова, но он не мог уехать.

Но сейчас он не мог думать об этом. События сегодняшней ночи были слишком странными, и теперь, когда император поручил ему столь важное задание, если он не сможет узнать правду, как династия Дасюань будет решать вопрос с тюркской данью и заключением мира в следующем году?

Этот вопрос нельзя было оставлять нерешённым; иначе, учитывая темперамент Нарена Тэмуджина, даже если он не сделает этого на этот раз, он станет ещё более дерзким. Отказ от уплаты дани и новое вторжение были для него лишь вопросом времени.

Он молчал всю дорогу.

Маленький евнух, который сопровождал его из императорского города, был очень внимателен.

У Шестнадцати Стражей, расквартированных в столице, обычно был только один командир, и должность Командующего Шестнадцатой Стражей существовала лишь в легендах. Последним командиром Шестнадцати Стражей был Лоу Шу, знаменитый генерал, сопровождавший Тайцзу в основании династии. Прошло более двухсот лет, и он был вторым.

Это была такая почетная императорская милость!

Но Фан Линьюань был занят другими делами и мало разговаривал. Только сев в экипаж, он вспомнил кое-что и спросил маленького евнуха: «Что Его Величество имел в виду, говоря о „мятежниках с лотосами на шее“ в Цзяннани?»

Маленький евнух всё знал и не сомневался: «Генерал, возможно, не знает. Два месяца назад в Цзяннане появилась секта Священного Лотоса. Говорят, что у всех её последователей есть татуировка в виде цветка лотоса, чтобы они могли распознать друг друга».

Он указал на место между ключицами.

«Их влияние значительно?» — спросил Фан Линьюань.

«За последние два месяца они стали сильнее. Говорят, они уже подняли флаги к югу от Хучжоу, заявляя об основании новой династии», — понизил голос маленький евнух. «Но беспокоиться не о чем. Его Величество уже отправил господина Чуюй из военного министерства подавить мятеж. Думаю, хорошие новости придут через месяц-другой».

Фан Линьюань кивнул, поблагодарил его и сел обратно в карету.

Карета повернула и выехала на широкую улицу Чжуцюэ. Огни за занавеской колыхались на вечернем ветру, но Фан Линьюань, подняв глаза, увидел красноватое небо в тёмной ночи.

Было мрачно, как будто собирался пойти дождь.

*

Слуга из павильона Хуайюй пришел и доложил, что маркиз сразу после возвращения домой ушел в кабинет и с тех пор не выходил.

Посланники, назначенные на эту должность, должны были прибыть в особняк рано утром завтра, чтобы объявить об этом указе, и Чжао Чу уже только что узнал эту новость. Услышав сообщение от слуги, он на мгновение замолчал, погрузившись в раздумья.

Слуга поставил рядом с ним успокоительный суп.

Чжао Чу обычно пил успокоительный суп перед сном в час Свиньи ( по новому стилю: с 9 до 11 вечера ), чтобы успеть встать и привести себя в порядок до рассвета. Но было уже почти три часа ночи, и он не показывал никакого желания спать.

Чжао Чу искоса взглянул на успокаивающий суп и сказал: «Приготовь что-нибудь перекусить на ночь».

Слуга опешил: «Ваше Высочество, вам нужны полуночные закуски в такой поздний час?»

Чжао Чу лишь робко взглянул на нее.

Осознав свою оговорку, она быстро поклонилась и удалилась. Вскоре после этого она принесла закуски, приготовленные на маленькой кухне.

Как только коробку с едой поставили на стол, Чжао Чу встал и поднял ее.

«Ваше Высочество...»

«Нет нужды следовать за мной», — спокойно приказал Чжао Чу.

Слуге оставалось только ждать на месте, наблюдая, как Чжао Чу взял коробку с едой и в одиночестве вышел из павильона Хуайюй, не зная, куда он идет.

Однако гадать не пришлось.

В особняке было немного народу, а при поздней ночной росе это не могло быть связано с пожилой госпожой, не так ли?

Слуга снова взял со стола успокоительный суп, готовясь разогреть его и подать к возвращению Пятой принцессы.

Обернувшись, она случайно увидела корзину с гардениями на столе.

Принцесса никогда не любила такие ароматные цветы, но сегодня вечером почему-то принесли такую большую корзину. Она всё ещё стояла на столе в спальне, наполняя всю комнату своим ароматом.

Все было необычно, и она не могла не присмотреться повнимательнее.

Затем она увидела среди соцветий два темно-красных предмета, склонивших головы и не понимавших, что это такое.

Она пристально посмотрела.

Затем она увидела пару шёлковых узелков, спокойно лежащих среди пышных зелёных листьев цветов. Судя по переплетённому узору узлов, это были явно двойные узлы. ( Новый перевод: двойной узел символизирует союз двух людей в браке, связывание их судеб.)

Зрачки Хуансу дрожали.

Сегодня принцесса принесла домой корзину цветов и пару двойных узлов. Глубокой ночью она отправилась в павильон Фу Гуан, чтобы отнести маркизу Аньпину полуночные закуски.

Может ли быть, что принцесса...

Цзюаньсу в шоке повернула голову в сторону павильона Фу Гуан.

Было ли это реальным действием, а не притворством?

*

Когда Янь Тин пришла доложить о прибытии принцессы, на столе Фан Линьюаня тихо мерцал свет свечи.

Он положил на край стола лист свежеисписанной бумаги и сказал: «Впустите ее».

Вскоре перед дверью послышались шаги Чжао Чу.

Чжао Чу и без слов должен был знать, какой указ издал император. Фан Линьюань не стал специально заговаривать с ним об этом, сосредоточившись на содержании только что написанного письма.

«Присаживайтесь», — небрежно сказал он.

Но он увидел, как Чжао Чу поставил коробку на его стол и спросил: «Что ты пишешь?»

Фан Линьюань передал бумагу Чжао Чу и повернулся, чтобы посмотреть на принесенную им коробку: «Что это?»

Не говоря ни слова, Чжао Чу опустил глаза на письмо в своей руке.

«Тринадцать стратегий по восстановлению границы», — прочитал он.

Фан Линьюань кивнул и открыл коробку.

Чжао Чу, который таинственно появился среди ночи и все еще был один, принес несколько тарелок с выпечкой и фруктами, а также две тарелки с гарнирами, от которых приятно пахло.

Фан Линьюань посмотрел на него с недоумением.

Чжао Чу, медленно перелистывая письмо, спросил: «Для кого ты это пишешь?»

«Через пару дней Чжо Фанъю покинет столицу, и я собираюсь передать ему письма отца вместе с этим», — ответил Фан Линьюань. «А как насчёт этого...?»

Он указал на коробку с едой, которую принес Чжао Чу.

«Уже почти три часа ночи, ты не голоден?» Чжао Чу поднял взгляд, его лицо оставалось спокойным.

«...Это всего лишь еда?» — снова спросил Фан Линьюань.

Затем он встретился взглядом с Чжао Чу, словно спрашивая, что еще это может быть.

Фан Линьюань неловко отвел взгляд и небрежно взял пирожное, откусив от него кусочек.

«Ты пришёл сюда посреди ночи, может, просто чтобы принести мне перекус?» — спросил он. «Чжао Чу, если хочешь что-то сказать, просто говори».

При этих словах рука Чжао Чу, перелистывавшая письмо, слегка замерла.

Письмо ещё не было завершено, и «Тринадцать стратегий по урегулированию границы» были составлены только до четвёртой. Но даже с ними оно уже включало подробные положения об обороне прохода Юймэнь, текущее положение различных военных офицеров внутри прохода, а также военные предпочтения и слабости нескольких военачальников под командованием Нарена Тэмуджина.

Чжао Чу не ожидал, что Фан Линьюань сделает это сейчас.

Он жаждал покинуть столицу. Внезапная перемена, задержавшая его здесь, вероятно, не очень радовала его. Но, учитывая, насколько Фан Линьюань всегда считал солдат и мирных жителей перевала Юймэнь чрезвычайно важными, было понятно, почему он писал письма даже поздно ночью.

Однако...

Хотя он и не пришёл специально, чтобы принести Фан Линьюаню ночные закуски, когда тот спросил об этом, он на мгновение лишился дара речи.

«Император приказал тебе закончить с этим делом, прежде чем отправляться на границу?» Чжао Чу помолчал и продолжил: «Если так, то тебе, вероятно, не нужно писать это письмо».

Фан Линьюань покачал головой: «Лучше быть готовым. Чжо Фанъю отлично обороняет город. Пока турки не предпринимают серьёзных действий, он легко справится. Но после того, как он отвоюет восемнадцать городов в Лунси, предстоит ещё много работы. Командир гарнизона, должно быть, занят разными делами. Не может же он, когда придёт время, рассылать мне послания с просьбой дать совет по любому вопросу, верно?»

Здесь он остановился, и на его лбу постепенно проступило выражение беспокойства. «Тринадцать стратегий по восстановлению границы» были задуманы ещё до моего возвращения в столицу. Писать их сейчас несложно. Но…»

Он медленно вздохнул: «События сегодняшнего вечера помогли мне лишь отчасти разобраться в своих мыслях».

«Продолжай», — настаивал Чжао Чу.

«Сегодня у них были не только десятки людей, но и сабли, и лошади. Учитывая такую численность и необходимость в объединённом развёртывании, они, должно быть, тайно накапливали припасы и нуждались в оперативной базе», — сказал Фан Линьюань.

Он продолжил: «Если мы хотим провести расследование, то можем начать отсюда. Они всё тщательно спланировали, но спешно скрылись. Если они хотели стереть все следы из столицы, то либо у них остались сообщники, либо это просто невозможно».

«Ты прав», согласился Чжао Чу.

«Но Его Величество поручил мне раскрыть правду. Просто иметь эти данные недостаточно; нам нужно установить организатора всего этого», — пояснил Фан Линьюань. «Однако, учитывая слабость обороны столицы, им, вероятно, уже это удалось, и найти организатора в ближайшее время может быть сложно».

«Ты готов остаться в столице надолго?»

Фан Линьюань опустил глаза, глядя на незаконченное письмо на столе.

«Я действительно не представляю, какую выгоду турки могли бы получить от таких действий», — сказал он. «Но пока я могу обеспечить безопасность границы, пока я вдали от перевала Юймэнь. Если восемнадцать городов Лунси снова попадут в их руки...»

Чжао Чу взглянул на него.

Он увидел мерцающий свет свечей, отражающийся в темных, решительных глазах Фан Линьюаня.

«Тогда это будет мятеж. Я поведу войска на борьбу с ними, даже если это будет означать нарушение императорского указа», — твёрдо заявил Фан Линьюань.

Чжао Чу на мгновение замолчал.

Он слышал только биение собственного сердца, которое, казалось, отдавалось эхом в ушах, один удар за другим, несколько шумное, словно ревущее море под полуночным полумесяцем.

Возможно, он сиял слишком ярко, поэтому даже в этой грязной и презренной столице не могли вынести его ухода.

Да, в этой грязной и темной стране порой возникали нереальные фантазии.

Чжао Чу подумал.

Шум прилива на мгновение лишил его дара речи. Лишь спустя мгновение он медленно сунул руку в рукав и что-то достал.

«Шестнадцатая гвардия, возможно, не слишком поможет. Если тебе что-нибудь понадобится в будущем, просто найди меня», — сказал он, кладя предмет на стол.

Фан Линьюань обернулся и увидел на столе небольшой предмет, завернутый в шелк.

Он протянул руку и поднял предмет. «Что это, жетон?»

Но Чжао Чу едва заметно взглянул на него, его губы слегка шевелились, но он молчал.

Фан Линьюань развернул предмет и обнаружил внутри бронзовый колокольчик. Ручка колокольчика была украшена резьбой с изображением весенних цветов, переплетающихся с виноградной лозой и цветами, что придавало ему изысканный вид.

С легким сотрясением раздался мелодичный и четкий звук, мягко вошедший в его уши.

Казалось, это тот самый колокольчик, который он только что видел на рынке и о котором чуть не забыл из-за безотлагательности ситуации.

В глазах Фан Линьюаня мелькнуло удивление. «Это предназначалось мне? Откуда ты знаешь, что мне это нравится?»

Но взгляд Чжао Чу на мгновение замер, а затем отвелся.

«Это символ», — сказал Чжао Чу.

"Хм?"

Фан Линьюань опешил, а затем увидел, как Чжао Чу с безразличным выражением лица отвернулся и ушел.

«Один бронзовый колокол может стоить двадцати стражников Восточной фабрики», — равнодушно сказал Чжао Чу, уходя.

Это действительно был знак...

Но разве он не увидел его только что на рынке? Может быть, Чжао Чу даже купил токен прямо на месте? Это показалось ему слишком поспешным.

Фан Линьюань снова и снова переворачивал колокольчик, но не мог найти никаких признаков того, что это жетон.

Он в замешательстве поднял голову, глядя на удаляющуюся фигуру Чжао Чу.

Однако Чжао Чу отвернулся, и Фан Линьюань не увидел никаких признаков нервозности в его глазах.

Более того, его густые, словно облако, волосы служили прикрытием, не давая Фан Линьюаню заметить, что кто-то поспешно ищет оправдания и скрывает свои необъяснимые поступки. Даже будь он хитрым старым лисом, отточившим свои навыки за тысячи лет, он всё равно тихо краснел.

--

Автору есть что сказать:

Фан Линьюань: Мне надоело говорить, что Чжао Чу способен на великие дела.

Чжао Чу: ...

Глава 29 – Это было похоже на намеренную защиту чего-то мягкого и хрупкого.

Рано утром следующего дня посланник прибыл в резиденцию Динъаня, чтобы объявить об указе. Вместе с назначением Фан Линьюаня командиром Шестнадцатой гвардии указ был объявлен по всему государству.

Задержав посланника на некоторое время в передней за чашкой чая, Сун Чжаоцзинь проводила его. Держа в руках указ, она сияла радостью и тревогой.

«Хорошо, что Его Величество хочет оставить вас в столице», — сказала она. «Но вчера цветочный рынок оказался неожиданно опасным. Это моя вина, что я подтолкнула вас присоединиться к этому волнению».

Фан Линьюань быстро ответил: «Что ты говоришь, невестка? Никто не ожидал такого вчера вечером, и, кроме того, ни принцесса, ни я не пострадали. Это можно считать волнением».

«Неужели это варвары устроили беспорядки в городе прошлой ночью?» — продолжил Сун Чжаоцзинь. «Разве они только что не подписали договор с двором? Если это так, то на границе может быть неспокойно».

Услышав это, Фан Линьюань на мгновение замолчал, затем улыбнулся и ответил: «Не волнуйтесь, невестка. Возможно, это просто несколько торговцев из племени Ху, устроивших беспорядки в столице. Если бы турки действительно не хотели вести переговоры, они бы не добирались до столицы».

Хотя его слова звучали небрежно, выражение его лица не соответствовало легкому тону его голоса.

Кровавый инцидент, произошедший вчера вечером, уже разнесся по всей столице, и теперь улицы были полны обсуждений. Люди предполагали, что действия варваров были провокацией, возможно, предвещающей масштабное вторжение в Дасюань. Торговцы и продавцы на рынке также были на взводе, а сегодня утром павильон Янь сообщил, что большинство магазинов на улице Жунчан не осмелились открыть свои двери.

Столица, которая должна была стать самым процветающим и стабильным местом, теперь была наполнена страхом среди людей.

Но его невестка всегда была склонна к беспокойству и часто плакала. Учитывая её слабое здоровье, ей не о чем было беспокоиться.

«Но Его Величество всё-таки решил оставить вас здесь...» Беспокойное выражение лица Сун Чжаоцзинь немного исчезло, но она всё ещё не могла не чувствовать беспокойства.

Фан Линьюань нервно заерзал руками, быстро придумывая оправдание, и не замечал, что Чжао Чу наблюдает за ним с другого конца стола.

Именно тогда он услышал голос Чжао Чу.

«Не волнуйся, невестка», — сказал он. «Это была моя идея, вместе с отцом».

Фан Линьюань опешил и повернулся, чтобы посмотреть на Чжао Чу.

Но выражение лица Чжао Чу оставалось спокойным, и хотя его взгляд скользнул к Сун Чжаоцзину, голос его звучал мягче обычного.

«Принцесса?» — Сун Чжаоцзинь выглядел озадаченным.

Чжао Чу опустил глаза и продолжил: «Теперь, когда четыре моря утихомирились, войны на перевале Юймэнь больше нет. Я поговорил с отцом и предложил маркизу остаться в столице ещё на некоторое время».

Выражение лица Сун Чжаоцзинь прояснилось, и последние следы беспокойства исчезли.

«Логично», — наконец улыбнулась она. «Его Величество действительно заботится о принцессе».

«Да», — повторил Чжао Чу.

Его тон оставался легким, но на его лице не было никакого выражения, когда он поднял чашку чая, стоявшую рядом, и сделал глоток.

Возможно, кто-то не знал, но Фан Линьюань прекрасно знал о напряжённых отношениях между Чжао Чу и императором. Чжао Чу всегда был отчуждённым и мрачным, поэтому его редкая попытка сегодня утешить Сун Чжаоцзинь была поистине примечательна.

Фан Линьюань хорошо знал, что человеческие сердца не каменные.

Видя, как заботился Сун Чжаоцзинь о Чжао Чу, хотя тот редко посещал внутренний двор, как Чжао Чу мог не чувствовать этого?

Этот жест Чжао Чу, должно быть, является ответом на беспокойство его невестки!

Добрые дела всегда имели эффект.

Фан Линьюань почувствовал облегчение, и в этот момент Чжао Чу, поставивший чашку с чаем, поднял ресницы и встретился с его улыбающимися глазами.

Фан Линьюань многозначительно посмотрел на Чжао Чу и подмигнул ему.

В их братской дружбе этот жест означал «спасибо!»

Хотя заверения Чжао Чу были лишь лёгким ответом на слова невестки, Фан Линьюань счёл это одолжением. Если Чжао Чу в будущем столкнётся с какими-либо трудностями, он сделает всё возможное, чтобы отплатить за это.

Лишь бы Чжао Чу продолжал заботиться о своей семье!

Однако взгляд Чжао Чу на мгновение замер, а затем он отвернулся, словно не заметил жеста доброй воли Фан Линьюаня. Он оставался таким же равнодушным, как всегда, неловко поправляя свои тщательно уложенные волосы, которые не требовали никакой укладки.

Эта привычка игнорировать людей, вероятно, никогда не изменится.

Фан Линьюань тихо пожаловался себе.

*

Хотя Чжао Чу и говорил, что Шестнадцатый отряд бесполезен, Фан Линьюань понимал, что бесполезны только люди. Но для расследования столь масштабного дела Шестнадцатый отряд был самым подходящим.

Шестнадцатая гвардия в столице была многочисленной и отвечала за надзор за императорской гвардией, предотвращение краж и пожаров, поддержание порядка и безопасности, а также патрулирование города. За исключением гвардии, непосредственно подчинявшейся императорскому дворцу, остальная часть Шестнадцатой гвардии в столице находилась под юрисдикцией Фан Линьюаня.

С такими войсками, при умелом командовании, они могли бы набросить сеть на столицу. Однако, поскольку в столице царил мир более ста лет, различные ведомства управляли различными районами, а также были размещены войска городской обороны. Эти солдаты стали менее строгими, и теперь они стали местом, где императорские ученики могли и похвастаться, и наслаждаться достойным образом жизни.

Перед использованием тупого ножа его необходимо заточить.

Итак, еще до полудня того же дня Фан Линьюань поспешил в штаб Шестнадцатой гвардии.

Штаб Шестнадцатой гвардии располагался на улице Фунинг и был построен на средства прославленного генерала Лу Му. Высокая надвратная башня была сделана из белого мрамора, над ней висела большая бронзовая табличка с надписью крупными иероглифами: «Служи стране верой и правдой».

Внутри надвратной башни пол был вымощен сверкающим синим кирпичом, а просторный двор, простиравшийся на десятки ярдов в ширину и длину, с высокими зданиями и синей плиткой, придавал ему торжественный и величественный вид. За трёхэтажным главным зданием находился учебный полигон, но в этот час, когда солнце уже стояло высоко, оттуда не доносилось ни звука.

Это было главное здание, в котором слабо слышались разговоры и смех.

Сегодня было солнечно, и ближе к полудню яркое солнце мешало Фан Линьюаню открыть глаза. Он остановился перед надвратной башней, поднял руку, чтобы создать тень, и огляделся.

В этот момент кто-то неподалёку спросил: «Кто вы? Это запретная зона охраны, праздным людям здесь находиться нельзя!»

Фан Линьюань оглянулся и увидел нескольких охранников на посту.

Он спросил вслух: «Сколько человек сегодня дежурит?»

Дежурный охранник высокомерно ответил: «Кто здесь шумит? Если ты пьян, иди протрезвей в сторонку!»

Фан Линьюань не обратил внимания на их глупости. Он поднял руку и лениво бросил императорский указ, сказав: «Возьми его».

Стражники быстро потянулись, чтобы поймать брошенный им расшитый золотом шелковый свиток.

«Вы... Вы генерал Шестнадцатой гвардии?!»

Развернув свиток, они испугались, увидев слово «Императорский указ», и не осмелились смотреть дальше. Самый проницательный из них, самый проницательный, быстро закрыл указ обеими руками и повёл остальных к поклону Фан Линьюаню.

«Мы отдаем дань уважения генералу!»

Фан Линьюань подошел к ним и протянул руку.

Охранник быстро и почтительно вернул ему императорский указ.

«Можете ли вы ответить на мой вопрос сейчас?» — спросил Фан Линьюань. «Сколько человек сегодня дежурит?»

Охранник вспотел.

«Сегодня в карауле должно дежурить всего сто восемьдесят человек», — сказал он.

«Здесь довольно пустынно, не похоже, чтобы здесь было сто восемьдесят человек», — заметил Фан Линьюань.

«На самом деле, если посчитать, их должно быть... около ста двадцати или тридцати...»

Фан Линьюань глянул на него слабым взглядом.

«Сообщите всем, чтобы они собрались на полигоне», — приказал он.

"Да!"

«А те, кто ещё не пришёл, — продолжил Фан Линьюань. — Отправьте за ними людей по одному, согласно сегодняшнему графику дежурств».

«По вашему приказу!»

«Приведя их, отведите на тренировочную площадку, и каждый из них получит двадцать ударов палкой».

*

Фан Линьюань принес стул и сел перед тренировочной площадкой.

Перед ним стояло около сотни человек, а он просто тихо ждал, держа в руках список приказов для Шестнадцатой гвардии.

Приказ о карауле чётко определял распределение личного состава, график ротации и устав Шестнадцатого караула. В настоящее время в карауле числилось более трёхсот человек, большинство из которых составляли рядовые, отвечающие за патрулирование и охрану улиц.

Кроме того, дежурные офицеры, сержанты и даже командиры в основном были потомками аристократических семей, унаследовавших свои должности. Большинство отсутствовавших на службе, согласно расписанию, были именно они.

Фан Линьюань неторопливо просмотрел приказ о страже.

К полудню на полигоне воцарилась тишина. Стоявшие внизу по стойке смирно охранники молча оценивали стоявшего наверху генерала.

«Генерал собирается сегодня кого-то наказать?» — тихо спросил охранник сзади.

«Разве вы не слышали? Он уже послал людей в резиденции господ, чтобы привести их», — ответил кто-то.

«...Их вообще можно вернуть?» — сразу же задался вопросом кто-то.

«Это лорд Аньпин, герой, который освободил Лунси, и генерал, лично назначенный Его Величеством».

«Но... вы же знаете способности нашего командира».

«Да. Он прогнал бандитов Шанфэна, и не одного или двух...»

«Но генерал, похоже, не шутит...»

Пока они говорили, несколько человек невольно поглядывали в сторону.

Они увидели нескольких охранников из карательного отделения, выстроившихся возле учебного полигона, а рядом с ними — ряды пятифутовых армейских розг.

В этот момент за пределами тренировочного полигона послышался какой-то шум.

Фан Линьюань поднял глаза, держа в руке документ, и увидел нескольких молодых людей в штатском, за которыми следовало человек двадцать-тридцать. Посланные за ними стражники осторожно шли следом, явно не решаясь заговорить.

Самые высокомерные из них, стоявшие во главе колонны, даже не взглянули на Фан Линьюаня, а небрежно сказали стоявшим позади них людям: «Встаньте в очередь».

«Стой там».

Прежде чем эти люди успели отреагировать, Фан Линьюань встал со стула.

Ведущие вызывающе прищурились, глядя на него.

Фан Линьюань оглядел их с ног до головы и улыбнулся.

«Кто из вас не носит доспехи?» — заметил он. «Чтобы выдержать наказание в штатском, требуется определённый навык».

Лидер одарил его вызывающей улыбкой.

«Наказание?» — спросил он. «Оставьте это, генерал. Мы сегодня здесь на дежурстве. Давайте не будем создавать друг другу проблем и позже поработаем вместе».

Фан Линьюань смерил его оценивающим взглядом.

Он смутно помнил этого человека по имени Лу Шуо, представителя ветви семьи, стоявшей за генералом Лу Му. Его отец охранял северную границу, так что он происходил из семьи военных.

«В отделе наказаний», — беззаботно ответил Фан Линьюань. «По двадцать ударов каждому».

Но Лу Шуо выглядел довольным собой.

Действительно, солдаты карательного отделения переглянулись и замерли на месте со своими военными палками, никто не осмеливался сделать шаг вперед.

Было ясно, что Лоу Шуо пользовался значительным авторитетом в Шестнадцатой гвардии.

Фан Линьюань посмотрел на него и улыбнулся.

Ему нравилось, когда кто-то проявлял инициативу, поскольку это экономило ему массу усилий.

Он подошел, взял у ближайшего солдата военный жезл и приложил к его груди приказ о карауле.

«В таком случае позвольте мне сначала провести демонстрацию», — сказал он.

Присутствовавшие при этом охранники не поверили, что Фан Линьюань действительно осмелится его переместить.

Большинство бывших военных чинов Шестнадцатой гвардии были рядовыми генералами, не имевшими большого влияния в столице, и служба в Шестнадцатой гвардии была для них лишь трамплином. Однако аристократические отпрыски, обосновавшиеся в Шестнадцатой гвардии, происходили из семей с богатыми корнями, и никто не смел их провоцировать.

Хотя этот человек был известным генералом на северо-западе, он всё ещё был временным командиром гарнизона, который в конечном итоге должен был вернуться на границу. Если бы он оскорбил этих столичных аристократов, это, несомненно, добавило бы ему серьёзных проблем в карьере.

Столица была подобна спутанной лозе, обвивающей большое дерево; даже самый острый меч не осмеливался свободно ею владеть.

У каждого были свои догадки, но все увидели, как генерал Шестнадцатой гвардии поднял военный жезл и направился прямо к лидеру, Лу Шо.

Самодовольное выражение лица Лу Шуо на мгновение сменилось паникой.

«Что ты делаешь?» — он отступил назад.

Но Фан Линьюань только что остановился перед ним, ничего не сказав, и боевой жезл в его руке поднял яростный порыв ветра, прямо напав на него.

Лоу Шо, родившийся в семье военных, также владел боевыми искусствами. Увидев это, он быстро уклонился в сторону и попытался вырвать палку из рук Фан Линьюаня.

Однако Фан Линьюань резко взмахнул запястьем, и десятифунтовый боевой жезл запрыгал в его руке, легко ускользнув от захвата Лу Шо. В то же время другой рукой он схватил Лу Шо за запястье и с силой вывернул его.

"Ах!"

Лу Шуо закричал от боли, когда Фан Линьюань завернул ему руку за спину.

Но Фан Линьюань оставался спокоен, его веки слегка опустились. Одной рукой он схватил Лу Шо, лишив его возможности двигаться. Резким движением он заставил Лу Шо опуститься на колени, словно цыплёнка.

В следующее мгновение боевой жезл с огромной силой ударил Лу Шуо по спине.

"Один."

Фан Линьюань спокойно подсчитал.

Лу Шуо издал жалобный крик.

«Отпусти меня... Ах!»

"Два."

Он сопротивлялся, но явно не мог пошевелиться. Как только ему вывернули плечо, на спину ему упала ещё одна армейская палка.

После трёх ударов на полигоне воцарилась тишина. Все невольно выпрямились, не смея пошевелиться.

Слышались лишь крики Лу Шуо, теперь уже с оттенком рыданий.

«Я знаю, что был неправ, пожалуйста, отпустите меня... Ах!»

«Четыре».

Фан Линьюань остался невозмутим, услышав его мольбу о пощаде, одной рукой удерживая его и одновременно размахивая военным жезлом, на который наносился свирепый ветер.

После десяти ударов он остановился.

Лу Шуо, которого он прижал к земле на коленях, был в слезах, его крики стали хриплыми.

Фан Линьюань опустил глаза.

«Я вас сейчас не расслышал», — сказал он. «Что вы сказали?»

«Я знаю, что был неправ, генерал Фан, я знаю...» — вскрикнул Лу Шуо в унижении, но больше не осмелился сопротивляться.

Даже отец никогда его так не бил! Никогда в жизни его так не били!

«Что ты сделал не так?» — спросил Фан Линьюань.

«Мне не следовало... Мне не следовало покидать свой пост...»

«Будет ли следующий раз?»

«Нет... Я не посмею...»

«Хм», — Фан Линьюань удовлетворенно кивнул, затем поднял взгляд, оглядывая людей на тренировочной площадке.

Они стояли прямо, особенно те, кто не вышел на дежурство раньше, молчаливые, как перепела на холодном ветру.

«Двадцать ударов армейскими палками», — повторил Фан Линьюань. «Есть возражения? Если да, я лично разберусь с каждым».

На этот раз отдать приказ было гораздо проще.

Около двадцати человек послушно встали на колени в ряд перед тренировочной площадкой, и охранники из отдела наказаний привели их в исполнение.

Поначалу некоторые из них вели себя нечестно, злобно поглядывая на стражников позади них. Стражники, не осмеливавшиеся оскорбить этих молодых мастеров, высоко поднимали свои боевые жезлы и били их легко, боясь ранить.

Фан Линьюань устал от этих трюков еще в пятнадцать лет.

Он не стал тратить на них время, сам взял боевые розги и нанёс каждому от трёх до пяти мощных ударов. После того, как молодые мастера застонали от боли, он остановился и спросил: «Вам нужны дальнейшие инструкции?»

После того, как они расправились с двумя из них, группа больше не осмелилась быть нечестной.

Некоторые охранники даже обходились с ними мягче, и среди их мучительных криков можно было услышать, как они громко ругаются от страха: «Вы что, не едите?!»

За то время, пока они выпивали чашку чая, их наказание было полным.

Фан Линьюань вернулся к своему креслу и достал из кармана приказ Шестнадцатой гвардии.

«Вы можете вернуться на свои посты», — сказал он.

Охранники из отдела наказаний тут же убрали орудия наказания, а около двадцати человек похромали обратно на свои места.

На этот раз около сотни человек перед Фан Линьюанем стояли прямо, совершенно не похожие на тех, что были прежде.

«Я служу в армии уже десять лет, и это первый раз, когда мне пришлось столкнуться с такими проблемами из-за посещения», — отметил Фан Линьюань. «Лучше бы следующего раза не было».

"Да!"

Голоса охранников на тренировочной площадке разносились подобно грому.

«А теперь давайте обсудим события прошлой ночи», — Фан Линьюань поднял взгляд. «Стражники из ночного патруля, вперёд!»

Из строя вышло около десяти охранников.

«Отряд патрулирования рынка с улицы Жунчан, вперед», — продолжил Фан Линьюань.

К его удивлению, группу охранников, вышедших вперед, возглавлял Лу Шуо.

Из-за полученных травм Лу Шо едва держался на ногах. Фан Линьюань взглянул на него и увидел, как тот нахмурился, словно вот-вот снова заплачет.

«Дежурная группа пожаротушения, а также охранники, дежурящие на трех соседних улицах, выдвигаемся вперед», — Фан Линьюань перевел взгляд.

Около сорока-пятидесяти человек вышли вперед, проредив первоначальный строй.

Фан Линьюань слабо улыбнулся и помахал им рукой с приказом Шестнадцатой гвардии.

«В приказе о карауле четко указано, что те, кто вызывает внутренние беспорядки и приводит к жертвам из-за халатности при исполнении служебных обязанностей, будут наказаны двадцатью ударами палок. Виновные же будут наказаны сорока ударами».

Лица людей побледнели. Лу Шо, стоявший впереди, едва не упал, но охранники, стоявшие позади него, быстро его поддержали.

Сорок ударов палками — должно быть, маркиз Аньпин сегодня планировал забить его до смерти.

Лицо Лу Шуо стало пепельным.

Он только надеялся, что его старший брат и родственники в городе получат эту новость раньше и придут ему на помощь, и он не погибнет от жезла маркиза Аньпина.

Фан Линьюань заметил их реакцию.

Согласно закону, эти люди должны быть наказаны.

Но он также знал, что халатность этих десятков людей — давняя проблема Шестнадцатого гвардейского полка. Если бы их, включая триста дежурных, действительно привлекли к ответственности, никто из них не смог бы уйти от ответственности.

Нож нужно затачивать, но если он заточен слишком сильно и сломается, он станет бесполезным.

Фан Линьюань едва заметно отвел взгляд.

«Я дам тебе возможность искупить вину и смягчить наказание. Если ты справишься, то через три дня получишь половину наказания», — сказал Фан Линьюань.

На лицах собравшихся, глядя на Фан Линьюаня, отразилось выражение надежды.

«В течение трех дней отремонтируйте все поврежденные пожаром магазины на улице Жунчан», — продолжил Фан Линьюань.

«Подсчитайте все потери имущества и жертвы, и командир команды, а также командир отделения возместят ущерб. После возмещения ущерба можно вычесть десять ударов жезлом».

*

После Цветочного фестиваля цветы и деревья в особняке маркиза Аньпина постепенно расцвели. Около дюжины персиковых деревьев во дворе расцвели, представляя издалека прекрасную картину нежно-розовых облаков.

Чжао Чу только что вышел из зала Цзиюэ и шел по тропинке к павильону Хуайюй.

«Пришли новости, что маркиз сегодня избил нескольких молодых господ из семей Шестнадцатой гвардии», — прошептал У Шуньхай, идущий рядом с ним. «Две семьи устраивают скандал и настаивают на том, чтобы отправиться во дворец к императору».

В последнее время от Пятого принца стали поступать все более частые сообщения о маркизе, но все они были незначительными.

У Шуньхай не знал, что задумал принц. Однако, учитывая их нынешний союз с особняком маркиза, У Шуньхай предположил, что Пятый принц просто проявляет осторожность, поэтому он обращал внимание даже на самые мелкие детали.

Чжао Чу опустил глаза.

«Однако все они — семьи военных, поэтому это не должно вызвать серьезных проблем», — добавил У Шуньхай.

Чжао Чу медленно вращал бусины на запястье.

Для таких людей было нормой создавать проблемы, и император не стал бы из-за этого усложнять жизнь Фан Линьюаню.

Но...

Слухи всегда были сильны. Даже лёгкое пятнышко на крыльях молодого генерала могло остановить его и запятнать его репутацию.

«Пусть этим займётся Ши Шэнь, — равнодушно сказал Чжао Чу. — Не позволяй им войти во дворец».

У Шуньхай был ошеломлен.

Из-за такого незначительного дела принц не только хотел вмешаться, но и хотел привлечь Ши Шеня?

Он не мог понять всех тонкостей происходящего. Неужели слух, дошедший до ушей императора, мог иметь столь значительные последствия?

В этот момент он увидел, как Пятый принц остановился и обернулся.

«Передай Ши Шеню, чтобы он просто блокировал их, не нужно прибегать к насилию», — неожиданно сказал принц.

Даже Пятый принц... был так осторожен.

У Шуньхай не мог понять, что могло побудить принца проявлять такую осторожность, словно тот намеренно оберегал что-то мягкое и хрупкое, боясь причинить ему вред.

Но холодный и непреклонный взгляд Чжао Чу не оставил ему возможности разобраться в этом.

«...Да, я сейчас же этим займусь».

--

Автору есть что сказать:

У Шуньхай: Даже если мой процессор перегреется, я все равно не смогу понять, что задумала Принцесса.

Чжао Чу: Ты думаешь в неправильном направлении.

У Шуньхай: Пожалуйста, принцесса, просветите меня!

Чжао Чу (гордо указывая на себя): У меня... мозг любви.

Глава 30 - В его сердце необъяснимым образом поднялась кислая атмосфера.

Днем Фан Линьюань лично повел войска из гарнизона шестнадцатой гвардии на улицу Жунчан.

По сравнению с прошлой ночью на улице Жунчан было значительно тише. Многие лавки возле сгоревших магазинов закрылись, и теперь оживление царило только в рядах весенних цветов.

Однако все еще было много продавцов, которые приходили убрать свои прилавки, забирая перевернутые прилавки и оставшиеся со вчерашнего дня товары.

Увидев приближающихся чиновников Шестнадцатого гвардейского гарнизона, продавцы и торговцы опустили головы, осторожно избегая зрительного контакта.

Фан Линьюань все заметил и бросил робкий взгляд на стоявшего позади него Шестнадцатого стражника.

Многие из охранников и командиров отрядов, следовавших за ним, были избиты в полдень, и теперь они хромали при ходьбе.

Фан Линьюань разнял их на углу улицы.

Некоторых отправили связаться с мастерами, некоторых — распространить новости, попросив продавцов, понесших вчера убытки, предоставить свои учетные данные для получения компенсации, а остальным было поручено подсчитать и зафиксировать убытки по каждому домохозяйству.

Шестнадцатый гвардеец рассредоточился по улице Жунчан в соответствии с его указаниями.

*

Лоу Шуо был отправлен собирать торговцев.

Чтобы избежать еще десяти ударов плетью, ему пришлось выйти на улицу и помочь этим простолюдинам подсчитать их бесполезные сломанные вещи, а затем потратить деньги на компенсацию?

С самого рождения ему никто не приказывал убирать за простолюдинов, и он в глубине души не желал этого делать.

Но... побои маркиза Аньпина были слишком болезненными. Он не хотел идти, но боялся, что тот забьёт его до смерти на плацу, и его отец поспешил обратно в столицу, чтобы оплакать его.

Лу Шуо был раздражен, его спина все еще горела, а лицо потемнело, словно он хотел съесть кого-то живьем.

Возглавляя группу охранников, он остановился перед пожилой женщиной, которая наклонилась, чтобы убрать с земли разбитые цветочные горшки.

Тень тут же окутала старуху.

Она обернулась и увидела позади себя группу охранников из Шестнадцатого гвардейского полка во главе с мужчиной с мрачным лицом, который холодно смотрел на нее.

«Сколько денег вы потеряли из-за этого прилавка?» — агрессивно спросил он.

Старушка задрожала от страха, и цветочный горшок из ее рук со стуком упал на землю.

«Прошу прощения, сэр! Вчера здесь были бандиты, убивавшие людей, и цветочный магазин был снесён, из-за чего земля стала грязной! Простолюдины уже убираются, и к завтрашнему дню здесь будет чисто. Не волнуйтесь, сэр...» Она обернулась, несколько раз поклонившись Лу Шо, явно испуганная.

Что она делала?

Лу Шуо нетерпеливо нахмурился: «Я же спросил, сколько денег ты потеряла, почему это так сложно!»

Морщины на лице старухи дрогнули, и слёзы навернулись на её мутные глаза. «Я... я не знаю, какая сумма компенсации нужна. Наша семья бедна, простите меня, сударь...»

"Тск..."

Лоу Шо потерял терпение. Он уже готов был разразиться гневом, но стоящий рядом солдат резко дёрнул его за рукав.

Раздраженный Лу Шуо обернулся и увидел Фан Линьюаня, стоящего в пяти шагах позади него, скрестив руки на груди и смотрящего на него с улыбкой, которая казалась одновременно насмешливой и двусмысленной.

Сегодня он был в золотом одеянии, дарованном Его Величеством, с нефритовым поясом на талии, словно светлокожий юноша, никогда не видевший солнца. Черты его лица были поистине прекрасны.

Но с другой стороны, кто не будет хорошо выглядеть в одежде, подаренной императором?

Столкнувшись со взглядом, который, казалось, хотел избить его военной дубинкой на месте, Лу Шуо стиснул зубы и отвернул голову.

Когда он уже собирался снова затеять спор со старухой, солдат рядом с ним быстро схватил его и прошептал: «Сэр Лу, позвольте мне самому вести допрос. Вы просто...».

Говоря это, он сделал жест, словно собираясь вытащить кошелек, и заискивающе улыбнулся Лу Шуо.

Лу Шуо нахмурился и поднял подбородок: «Давай».

Солдат шагнул вперёд, откашлялся и, смягчившись, сказал: «Наш командир ещё ничего не сказал, не бойтесь. Сегодня мы здесь по приказу генерала, чтобы расследовать дело о варварах-разбойниках. Ваш магазин ограбили. Сколько серебра вы потеряли? Просто скажите нам, и мы вам возместим».

«Это...» На лице старухи отразилось недоверие.

«Сколько?» — спросил солдат.

«Всего... три таэля и четыре цяня», — робко ответила старушка и поспешно обернулась, чтобы порыться в своей повреждённой телеге. «У меня есть квитанции за покупку цветов на рынке, я достану их для чиновников».

Солдат посмотрел на Лу Шуо, но увидел странное выражение на его лице.

Хватило ли трёх таэлей серебра этой старушке, в её-то возрасте, чтобы поставить палатку? Удивительно, как эти простые люди ещё не умерли с голоду.

Он открыл свой кошель, вынул десять таэлей серебра и положил их на телегу старухи.

«Это...» Старушка не могла вымолвить ни слова, она была слишком взволнована, чтобы взять деньги.

«Возьми, — сказал Лу Шуо. — И заодно замени сломанную тележку».

Старушка была в шоке, прежде чем поняла, что имел в виду Лу Шуо.

Не протягивая руку за деньгами, она низко поклонилась Лу Шо, задыхаясь от слёз, и сказала: «Спасибо, сэр, спасибо, сэр! Мой внук заболел несколько дней назад и ждал денег на лекарства. Сэр, вы действительно спасли жизнь моему внуку!»

Лу Шуо неловко прочистил горло и отвернулся.

Для него эти десять таэлей серебра были всего лишь бокалом хорошего вина, но перед этой старухой они стали чем-то спасительным.

Он редко получал такую искреннюю и теплую благодарность, и на мгновение он не знал, куда деть руки.

До сегодняшнего дня он видел, как другие поклонялись Будде только таким образом.

Он никогда не думал, что стоять в позе Будды будет так трудно, и, с холодным лицом, оставив позади серебряный слиток, он отошел в сторону, чтобы позволить солдату, ответственному за записи, подойти к старухе, чтобы записать ее фамилию, имя и сумму убытка.

«После того, как ты получишь деньги сегодня и распишешся здесь, тебе больше не разрешается приходить за новой суммой. Если мы узнаем, ты будешь наказана», — объяснил солдат. «Если ты знаешь владельцев торговых точек, которые сегодня не вышли, как можно скорее сообщите им, что мы будем здесь ещё несколько дней».

Старушка несколько раз кивнула.

Затем она увидела, как солдат перелистывает последнюю страницу блокнота, где были вопросы, которые Фан Линьюань велел задать после выплаты компенсации.

«Ты видела этих бандитов, когда была здесь вчера? Если что-то видела, расскажи мне всё».

«Да, да, да! Клянусь говорить правду, всю правду!»

*

Фан Линьюань знал, что эти избалованные сыновья не очень надежны, но, учитывая их численность и богатство, он неохотно использовал их.

Патрулируя улицы несколько раз, эти члены «Шестнадцати стражей» постепенно стали более послушными, уравновешивая и организованно расспрашивая о каждом ларьке и магазине.

Наконец у Фан Линьюаня появилось немного свободного времени, и он достал список потерь, который он передал властям вчера вечером.

В списке значились имена всех простолюдинов, погибших вчера, и он хотел, чтобы Шестнадцать стражников расспросили о них, потому что был обеспокоен. Более того, все эти дома находились недалеко от места начала пожара, так что у них, вероятно, была более точная информация.

Во главе нескольких человек он направился к сгоревшему магазину, где начался пожар.

Это был старый и хорошо зарекомендовавший себя магазин шёлка и атласа, работавший много лет. Вчера вечером, чтобы привлечь покупателей, у входа установили красочную палатку, увешанную множеством шёлковых тканей, которая вспыхнула первой.

Дверь магазина тоже сгорела прошлой ночью, и снаружи можно было видеть прохожих. Поднимаясь по лестнице, Фан Линьюань увидел, как продавцы убирают обгоревшую дверь, а в глубине магазина на алтаре стоят свежие подношения и свечи.

Согласно списку Фан Линьюаня, первым погибшим был владелец магазина шелка и атласа.

Увидев, что вошел Фан Линьюань, продавец снаружи быстро подошел к нему, чтобы доложить, и принес стул, чтобы Фан Линьюань мог сесть.

«Присаживайтесь, сэр. Я сейчас приготовлю вам чай», — сказал продавец. «Наш хозяин скоро придёт».

«Не тороплюсь», — остановил его Фан Линьюань. «Кто сейчас глава твоей семьи?»

«Вчера с главой семьи произошёл несчастный случай. Теперь за главного — наша молодая женщина», — ответила продавщица.

Фан Линьюань кивнул и сказал: «Мои соболезнования».

Пока они разговаривали, занавеска отодвинулась, и из-за нее вышла молодая женщина.

Глаза женщины были красными, лицо бледным, и она показалась ей чем-то знакомым.

Она остановилась перед Фан Линьюанем и поклонилась ему. «Эта скромная женщина приветствует господина».

Фан Линьюань кивнул и жестом пригласил её сесть с другой стороны. Он уже собирался что-то сказать, как услышал, как женщина спросила: «Вы тот самый господин, который спас меня вчера?»

Фан Линьюань удивленно посмотрел на женщину, и она продолжила: «Вчера ты был на крыше и сбросил человека, спасая меня от рук бандитов».

И тут Фан Линьюань вспомнил: «А, это ты».

«Если бы господин не спас меня вчера, я бы не знала, где бы я сейчас была. Позвольте мне ещё раз поблагодарить вас», — сказала она, вытирая слёзы и собираясь преклонить колени перед Фан Линьюанем.

Фан Линьюань быстро протянул руку, чтобы поддержать её. «В этом нет необходимости. Это было просто небольшое усилие. Пожалуйста, сначала присядь».

Женщина села напротив него.

«Я еще не знаю имени этой женщины?» — спросил Фан Линьюань.

«Меня зовут Су, я единственная дочь в семье», — сказала она.

«Госпожа Су», — кивнул Фан Линьюань. «Я понимаю, что твоя семья столкнулась с бедой, и мне не следует быть таким грубым. Однако эти иностранные бандиты всё ещё на свободе, сея панику в городе. Если мы не проведём расследование вовремя, могут возникнуть новые проблемы».

Мисс Су кивнула. «Понимаю, сэр. Не стесняйтесь спрашивать».

«Каким образом вчера начался пожар в магазине твоей семьи?» — спросил Фан Линьюань.

Мисс Су ответила: «Сначала я была внутри магазина, а мой отец устанавливал палатку перед красочным шатром у входа. Я услышала спор снаружи и вышла посмотреть. Двое гуннов перевернули фонарный столб напротив и подожгли наш магазин».

«Двое?» — спросил Фан Линьюань. «Ты их ясно видел?»

«Их было двое», — мисс Су опустила глаза и нежно вытерла слёзы платком. «Когда разноцветная палатка загорелась… мой отец пытался её потушить, но врезался в них лоб в лоб, а потом…»

Слова застряли у нее в горле, и Фан Линьюань быстро сказала: «Все в порядке, тебе не нужно рассказывать мне эти подробности».

Мисс Су кивнула.

Фан Линьюань на мгновение задумался, а затем спросил: «Так остальные присутствовали до этого или появились позже?»

«Они были там и раньше», — сказала мисс Су. «Ещё до того, как вспыхнул пожар перед нашим магазином, повсюду царил хаос».

«Ты заметила какие-нибудь сигналы? Что-то вроде звуков или фейерверков?»

Мисс Су вытерла слезы и сказала: «Перед этим я услышала в магазине странный звук, похожий на пение птицы, но очень громкий, почти как свист».

Фан Линьюань быстро спросил: «Что именно это был за звук? Ты помнишь?»

Мисс Су на мгновение задумалась и сказала: «Он был резким, но не гладким, в отличие от медных свистков, с которыми играют дети. Но он был громким, и в тот момент мы переставляли вещи в магазине, и продавцы подумали, что кто-то случайно задел ножку стола».

Фан Линьюань нахмурился.

«Свисток из кости...» — пробормотал он себе под нос.

Он видел такие свистки на перевале Ху. Тюркские кочевники делали их из мелких волчьих костей и использовали для управления орлами и пасти овец. Однако эти свистки были грубыми и примитивными, и даже среди тюркской знати он никогда их не видел. Даже для соколиной охоты использовались специально изготовленные золотые свистки с драгоценными камнями.

«Спасибо», — Фан Линьюань, придя в себя, сказал госпоже Су. «То, что ты сказала, очень полезно для меня».

«Приятно слышать», — выдавила из себя улыбку мисс Су.

Фан Линьюань кивнул и встал. «Подожди здесь минутку, мисс. Я выйду посмотреть».

Улица здесь должна быть довольно широкой, и, учитывая большое количество людей вчера вечером, пожару в фонариковой лавке будет сложно привлечь внимание.

Мисс Су тоже встала.

Фан Линьюань кивнул ей и вышел из магазина.

Разноцветный шатёр снаружи сгорел дотла. По мере того, как солнце постепенно садилось, тёплый красный свет падал на плечи и волосы Фан Линьюаня, заставляя его золотисто-красное одеяние мерцать.

«Мой господин!» — вдруг крикнула сзади мисс Су.

Фан Линьюань обернулся и увидел, что госпожа Су догоняет его у двери. Она спросила: «Трупы этих бандитов ещё целы?»

Фан Линьюань кивнул.

«Мне только что пришла в голову мысль. Хотя в ту ночь было темно, свет костра осветил одежду бандита, которого он носил», — сказала мисс Су. «Это была ткань из шкуры ягнёнка».

«Ягнёнок?» — недоумённо переспросил Фан Линьюань.

Мисс Су кивнула. «Эту ткань прядут торговцы из Западных регионов, обосновавшиеся в столице в последние годы. Они предпочитают использовать шерсть, но в Дасюане её мало, поэтому постепенно они перешли на смесь шерсти и хлопка, известную как ткань из шкуры ягнёнка. Благодаря шерсти ткань из шкуры ягнёнка имеет другой блеск по сравнению с шёлком и хлопком».

Она глубоко вздохнула. «В настоящее время изделия из шкур ягнёнка продаются только в районе поселения торговцев Западного региона, в северной части столицы».

Фан Линьюань был потрясен.

«Ты имеешь в виду, что этот тип ткани стал популярен в столице?» — спросил он. «Разве его больше нигде не найти?»

Мисс Су кивнула.

Лицо Фан Линьюаня слегка потемнело.

В этом случае эти люди даже шили одежду в столице, что говорит о том, что они долгое время скрывались и действовали под единым командованием.

Поэтому в столице должен быть опорный пункт.

«Спасибо, госпожа Су!» — Фан Линьюань искренне поклонился госпоже Су. «Я непременно поймаю этих бандитов и отомщу за твоего отца».

«Мой господин уже спас мне жизнь прошлой ночью», — сказала мисс Су. «Сегодня моя мать особо велела мне, что если я вас увижу, то должна выразить вам глубокую благодарность. Кроме ткачества и пошива одежды, в моей семье мало кто умеет. Если господин не возражает, завтра я пришлю вам в особняк немного ткани в знак благодарности».

Взгляд Фан Линьюань скользнул по полуразрушенному магазину позади нее.

У всех этих торговцев были свои мастерские. После такого пожара, не считая убытков, на открытие лавки ушёл бы как минимум месяц. Теперь, когда кто-то из её семьи погиб, похоже, им пришлось нелегко.

Поколебавшись мгновение, Фан Линьюань улыбнулся и кивнул.

«Тогда я вас побеспокою», — сказал он. «Поскольку в моём особняке скоро нужно будет сшить летние наряды, принесите побольше ярких тканей. Если они подойдут, новую одежду для моей семьи на этот год мы закажем у вас».

Хотя в особняке маркиза Аньпина было немноголюдно, слуг было много. Если бы им удалось добиться от его семьи распоряжения, они смогли бы продержаться эти несколько месяцев.

Видя, что госпожа Су снова готова поблагодарить его, Фан Линьюань быстро махнул рукой, останавливая её. «Ничего страшного. Я всё устрою, когда вернусь, так что просто отправьте ткань в особняк маркиза Аньпина».

*

Небо постепенно темнело. Торговцам пора было возвращаться домой к ужину, а охранникам Шестнадцатого батальона – пересменеться и отдохнуть.

Во время пересменки Фан Линьюань вновь подтвердил дисциплину. Его железный стиль сегодня уже распространился среди Шестнадцатого гвардейского полка.

Эти люди боялись его и больше не осмеливались расслабляться. Объявив, что с завтрашнего дня начнутся посменные тренировки по уставу шестнадцатого батальона, Фан Линьюань вернулся в свой особняк.

Подойдя к воротам особняка, он увидел слуг из павильона Хуайюй, ожидавших его. Они сообщили, что Её Высочество принцесса приготовила ужин и ждёт его, чтобы отобедать с ней.

Фан Линьюань тоже был голоден. Поскольку у Чжао Чу уже была приготовлена еда, он последовал за слугами из павильона Хуайюй.

Прошло много времени с тех пор, как он последний раз ужинал с Чжао Чу, и он не ожидал, что его вкусы сильно изменились.

Как только Фан Линьюань вошел в главный зал павильона Хуайюй, он почувствовал сильный аромат.

Взглянув на стол, он увидел блюда из тушеных свиных ножек, жареной курицы с каштанами, тарелку винограда, редкого в этом сезоне, и блюдо из тушеной с луком баранины, которую он пробовал только на перевале Хулао.

Аромат ягненка был сильным, Фан Линьюань взял палочки и начал есть.

Чжао Чу неторопливо появился из-за спины мгновение спустя. Он небрежно собрал волосы и лишь слегка украсил лицо косметикой.

Фан Линьюань внутренне отругал себя за невежливость и отложил палочки для еды, ожидая, когда Чжао Чу сядет.

Чжао Чу поднял брови и жестом указал на шелкового слугу, который вывел служанок и закрыл за ними дверь.

Фан Линьюань взял палочки для еды и взял большой кусок баранины.

«Почему я раньше не видел, чтобы тебе это нравилось?» — спросил он. «Во дворце теперь так строго, что нельзя есть ничего слишком тяжёлого?»

Чжао Чу бросил на него робкий взгляд, но не сказал, что специи и баранина на маленькой кухне были куплены у торговцев Западного региона на севере всего несколько дней назад.

«Просто пробую что-то новое», — сказал он, но взял кусок вареной рыбы, который выглядел перед ним невзрачно.

Фан Линьюань был слишком сосредоточен на поедании мяса, чтобы заметить, что уловил Чжао Чу, поэтому он просто кивнул в знак согласия.

«Как сегодня прошло в шестнадцатом батальоне?» — снова спросил Чжао Чу.

«Куча праздных богатых детей. У меня было такое чувство, будто я весь день пас овец, это даже утомительнее, чем подготовка солдат», — сказал Фан Линьюань.

«В столице серьезных случаев немного, поэтому такие места, как Гарнизонная дивизия, неизбежно становятся рассадником бездельников», — сказал Чжао Чу, заметив его жалобы и невольно скривив губы в легкую улыбку.

Фан Линьюань кивнул. «Но через день уже есть результаты».

«Хмм?» Чжао Чу посмотрел на него.

«Подчинённые собрали немало информации, которую я позже изучу», — сказал Фан Линьюань. «Но сегодня я узнал, что они вместе шили одежду на севере города. Должно быть, они уже давно там живут и, вероятно, имеют опорный пункт. Им нужно жильё и лошади, поэтому опорный пункт должен быть значительным и, скорее всего, расположенным на севере города. Как только мы разберёмся с этим делом на улице Жунчан в течение следующих двух дней, я отправлю людей на разведку».

«У меня всё ещё есть несколько человек под началом, — сказал Чжао Чу. — Ты можешь их использовать».

Но Фан Линьюань махнул рукой. «В этом нет необходимости. Сейчас ху не разрешается входить и выходить из города. С таким количеством людей в Шестнадцатом батальоне мы можем проводить расследования открыто. Все торговцы Западного региона, проживающие на севере города, зарегистрированы, и у всех их домов и дворов есть владельцы. Если они хотят найти опорный пункт, им обязательно нужно найти торговцев, которые были бы там. В городе лишь несколько торговцев ху с большими поместьями, так что их легко расследовать».

Чжао Чу кивнул в ответ на решение Фан Линьюаня.

Но Фан Линьюань улыбнулся ему и сказал: «Вообще-то, мне нужно тебя кое о чем побеспокоить».

«Что это?» — спросил Чжао Чу.

«Завтра, вероятно, придёт девушка по имени Су, чтобы доставить ткань», — сказал Фан Линьюань. «Её фамилия Су, она из магазина шёлка на улице Жунчан. Её семья пережила беду, а отец умер. Им предстоит нелёгкое время».

Чжао Чу замер, не донеся палочки до рта, и посмотрел на Фан Линьюаня.

Не зная о реакции Чжао Ци, Фан Линьюань продолжил: «Итак, я планирую заказать одежду у её семьи. Завтра посмотришь. Если ткань будет посредственной, пусть наши слуги сшьют несколько нарядов. Если ткань хорошая, купишь ещё».

Поскольку дело было таким важным, как заказ новой одежды, Фан Линьюань не мог принимать решения единолично. К тому же, у его невестки было плохое зрение, поэтому ему пришлось обратиться к Чжао Чу.

После долгой паузы Чжао Чу наконец спросил: «…Девушка?»

Да, что не так с девушкой?

Фан Линьюань выглядел озадаченным. Подняв взгляд на Чжао Чу, он увидел, что тот держит палочки для еды, и выглядел он совсем как обычно.

Ну что ж, Чжао Чу иногда задавал необъяснимые вопросы.

«Да, вчера я ее спас, и она хочет отплатить мне за услугу, прислав мне ткань», — терпеливо объяснил Фан Линьюань.

«Но сегодня она действительно очень помогла мне, и мне неловко принимать от неё подарки, особенно учитывая тяжёлые потери, которые понесла её семья. Ткани можно заказать где угодно, поэтому я подумал, что просто буду считать это спасением чьей-то жизни и помощью в трудную минуту».

Теперь Фан Линьюань чувствовал себя немного спокойнее перед Чжао Чу, чем раньше, и говорил немного больше.

Однако он не заметил тени, упавшей на ресницы Чжао Ци, который спокойно сидел, не отрывая взгляда от тарелки с виноградом на столе.

В эти дни его верфь должна была вот-вот начать строительство, и с юга было доставлено много древесины. Поставщики с юга редко получали такие крупные заказы и специально прислали ему немного винограда, хранившегося в ледяном погребе.

Он вспомнил, что они понравились Фан Линьюаню, поэтому он сохранил их все для него.

Но неожиданно...

Ресницы Чжао Ци слегка дрогнули, и он подавил горечь, внезапно поднявшуюся в его сердце.

Неожиданно он даже не взглянул на виноград и продолжал говорить без умолку, все его мысли были сосредоточены на заботе о какой-то девушке, которая внезапно появилась из ниоткуда.

...Девушка.

Произношение этих двух слов казалось довольно сложным, и каждый раз, когда Чжао Чу думал о них, горечь в его сердце усиливалась.

Особенно раздражает.

--

Автору есть что сказать:

Чжао Чу: Если она придет завтра, я не появлюсь.

Фан Линьюань: ??? Что происходит?

Чжао Чу: Я имею в виду, что этот виноград очень кислый.

Фан Линьюань: ???

Глава 31 - Как павлин, распускающий перья хвоста

На следующий день, в час Мао ( NT: 5-7 ), Фан Линьюань прибыл в гарнизон шестнадцатой гвардии.

Под влиянием вчерашнего предупреждения утренняя смена в гарнизоне была плотно заполнена. Как только прошёл час Мао, плац гарнизона был уже полон охранников.

Это была сцена, которую инструкторы Шестнадцатого гвардейского полка никогда раньше не видели.

Фан Линьюань сидел в передней части плаца, просматривая расписание. К нему подошёл старший инструктор, почтительно и осторожно поклонившись: «Генерал, все дежурные сегодня собрались. Пожалуйста, отдайте приказ».

Фан Линьюань поднял глаза и спросил: «Как ты обычно тренируешься? Тебе всё ещё нужна моя консультация?»

Инструктор немного нервничал и смущался, некоторое время не в состоянии был говорить.

К его стыду, с момента назначения в Шестнадцатый гвардейский гарнизон он ни разу не руководил учениями войск.

Потирая руки, он размышлял над тем, что сказать, когда увидел, как Фан Линьюань снова опустил глаза, просматривая список. «Раз Его Величество назначил вам это жалованье, оно не должно быть предназначено для содержания бездельников, которые ничего не могут сделать».

Инструктор поспешно выпрямился. «Понимаю!»

Фан Линьюань больше ничего не сказал. Спустя время, равное половине ароматической палочки, из разных мест на плацу стали доноситься звуки тренировки.

Он потер уши, и список в его руке перевернулся на следующую страницу.

Его взгляд упал на единственное имя на этой странице, которое не было обведено, и после небольшой паузы его палец слегка коснулся этих трех символов.

Ли Чэнъань.

Заместитель командующего 16-м гвардейским гарнизоном, сын военного министра.

У него была короткая встреча с этим человеком в ночь Цветочного фестиваля, но вчера он его не видел, потому что тот отдыхал.

Сегодня, помимо троих, взявших отпуск из-за травмы, он был единственным, кто не вышел на службу.

Когда Фан Линьюань только что прибыл в гарнизон Шестнадцатой гвардии, он увидел, что у ворот его кто-то ждёт. Человек вручил ему жетон. Это был Ли Фу, доверенный лица военного министра, который сказал, что их молодой господин вчера напился и случайно упал с лошади, повредив ногу, поэтому сегодня не сможет прийти.

Сотрудник выглядел смущенным.

«Сказал ли врач, сколько времени потребуется Ли Чэнъаню, чтобы зажила нога?» — спросил его Фан Линьюань.

Санитар долго колебался, сказав лишь, что на восстановление после травмы сухожилий и костей потребуется около ста дней, и никто не мог дать точных данных.

Фан Линьюань понял их смысл.

Скорее всего, молодой господин вообще отказался приехать, и Ли Фу боялся, что из-за этого его ребенок лишится своего официального положения, поэтому он лично пришел к Фан Линьюаню и попросил его позаботиться о нем.

Фан Линьюань слегка поднял глаза и посмотрел в сторону определенного места на плацу.

Команду на тренировке возглавлял Лу Шо. Вчера его, как предполагалось, избили сильнее всех, но сегодня он не решился уйти и теперь занимался боксом с инструктором на поле.

Его удары были неряшливыми, что указывало на определённую тренированность в боевых искусствах, но выглядел он так, будто годами пренебрегал тренировками. Его ударам не хватало силы, а из-за травмы спины от палки каждое движение заставляло его морщиться от боли.

Фан Линьюань слегка покачал головой.

Этот нарушитель порядка не был настоящим нарушителем спокойствия, но Ли Чэнъань был интересным.

Вчера он немного разозлился, и сегодня эти аристократичные ученики были более осторожны. Только Ли Чэнъань, чувствуя себя уверенно, всё ещё хотел использовать авторитет отца, чтобы запугать его.

Фан Линьюань равнодушно улыбнулся и щелчком закрыл список.

*

Расследование на улице Жунчан прошло гораздо более гладко, чем вчера, что входило в план Фан Линьюаня.

Новости быстро распространились среди торговцев и простого народа, и многие торговцы, опасавшиеся устанавливать палатки, вернулись на улицу Жунчан, чтобы получить компенсацию. Все магазины и торговцы в Дасюане были зарегистрированы в Министерстве доходов. После того, как процесс был утверждён, воспользоваться ситуацией стало сложно.

Эти торговцы, которые раньше боялись Шестнадцатой гвардии, теперь считали её щедрой помощью. Даже без поквартирного обхода торговцы, получившие компенсацию, ломали голову, пытаясь вспомнить, что происходило в ночь Цветочного фестиваля, охотно давая подсказки.

В этот день досье охранников, ответственных за документацию, были почти заполнены.

Но карманы этих богатых детей начали испытывать напряжение.

Перед обедом Лоу Шуо с мрачным выражением лица отослал двух или трех коллег, которые пришли к нему в поисках серебряных банкнот ( древних банкнот, имеющих ценность в серебре ).

У них не было денег на руках, так откуда же они у него?

Вчера они ещё были счастливы, говоря, что даже если это генерал, вернувшийся с северо-запада, им всё равно придётся прибегнуть к денежному пути, чтобы всё уладить. А теперь? Они потратят немного денег, и у них останется всего двадцать из сорока военных палок.

Всего за один день кошелек Лу Шо опустел, а меньше чем за два дня он уже не мог позволить себе ни выпивки, ни дорогих вещей. Даже ежемесячные деньги, которые он откладывал куртизанкам, уходили на помощь этим бедным торговцам.

Эти люди уехали со своими деньгами, а обедневшие стали ими.

Вчера вечером он вернулся домой и нашел свою мать.

У его матери был указ, и она также была близкой подругой дворцовых дам. Он не мог проигнорировать это после того, как ввязался в драку на улице. Но он не ожидал, что мать взволнуется и скажет ему, что с генералом, вернувшимся с границы, ему не следует связываться. Она велела ему вести себя хорошо в эти дни и не создавать проблем.

Он не добился справедливости, а вместо этого его мать строго отчитала его.

Почерневший Лу Шуо мог только попытаться сделать по-другому и попросить у матери еще серебряных банкнот.

На этот раз у его матери было черное лицо.

«Куда делись все эти деньги? Ты играл в азартные игры или очаровал какую-то певицу из борделя?»

Лу Шуо долго объяснял, но никакой пользы от своей матери он не получил.

Обычно он не держал при себе денег, да и другого выхода не было. Он боялся, что Фан Линьюань действительно убьёт его, и почти не спал всю ночь.

Сегодня утром ему наконец удалось раздобыть немного денег.

Он только что занял денег у нескольких человек, которые к нему обратились, и все они хвалили щедрость брата Лу. Ему было неловко признаться, что деньги были взяты в долг.

Его позаимствовали у заместителя командующего Ли Чэнъаня.

По сравнению с ними Ли Чэнъань всё ещё был самым способным, ведь военным министерством руководил его отец, министр. Благодаря вмешательству отца даже Фан Линьюань ничего не смог ему сделать.

Ли Чэнъань щедро одолжил ему денег и даже дал ему дополнительно пятьсот таэлей.

«В следующем месяце моя бабушка вернётся с жертвоприношения предкам, и тогда я верну тебе деньги!» — сказал Лу Шо.

«Нет нужды, просто возьми эту маленькую монету и используй её», — выражение лица Ли Чэнъаня было недобрым, но он великодушно ответил.

«Чэнъань, ты действительно спас мне жизнь!» Лу Шо испытывал искреннюю благодарность в трудные времена.

Ли Чэнъань ответил: «Ты планируешь продолжать в том же духе?»

«А как же иначе?»

«Если он хочет драться, ты позволяешь ему драться, а если он хочет денег, ты изо всех сил стараешься их ему дать?» Ли Чэнъань посмотрел на него.

Лицо Лу Шуо потемнело.

«Что мне ещё остаётся делать? У него императорский указ, и моя мать не смеет ему перечить», — сказал он. «Не упоминай меня, Чэнъань, разве ты сейчас не прячешься дома? Лучше прятаться и избегать неприятностей. Может быть, рано или поздно он уйдёт».

Но Ли Чэнъань сжал кулак.

«Подождать? Я больше всего ненавижу ждать», — пробормотал он.

«Чэнъань?»

«Пусть подождет», — стиснул зубы Ли Чэнъань.

Лу Шуо не знал, чего Ли Чэнъань заставляет Фан Линьюаня ждать, но видел, что тот стиснул зубы, словно у него была какая-то глубокая обида на Фан Линьюаня.

Что это может быть за обида?

Лу Шо задумался в растерянности. Дойдя до улицы Жунчан, он всё ещё лениво размышлял об этом.

Вдруг кто-то снова дернул его за рукав.

Еще один человек берет деньги в долг?!

Кто этот сборщик долгов? Даже если Бог Богатства позволит им продолжать вымогать, они останутся нищими. Если кто-то снова попросит у него денег, он не получит ни цента!

Лу Шуо резко обернулся.

Но это была та самая старушка, которая вчера продавала цветы, с лицом, полным морщин, сгорбленная, выглядевшая несколько робкой.

Она держала корзину, и Лу Шуо, отвлекшийся от дела, почувствовал, как ее кто-то с силой втолкнул ему в руки.

Опустив голову, он увидел, что корзина наполнена весенними цветочными пирожными, на вид простыми, но источающими чарующий аромат.

"Что это..."

«Вчера, спасибо, что спасли нас, у нас дома нет ничего ценного, так что, пожалуйста, не обращайте внимания на скромный подарок», — робко сказала старушка, нервно глядя на него.

По какой-то причине Лу Шуо увидел на суровом лице старушки искреннюю надежду и благодарность.

Фан Линьюань наблюдал эту сцену издалека.

Лу Шо не знал, куда деть руки, словно держал в них связку динамита. Старушка горячо поблагодарила его, сказав, что её внук вчера вечером был у врача, и температура у него спала.

Детей всегда было трудно воспитывать, и старушка, должно быть, была искренне благодарна Лу Шо. Эта большая корзина с ещё тёплыми лепешками, вероятно, была приготовлена специально: старушка, несомненно, не спала всю ночь.

Лу Шуо испугался и все повторял: «Забери его обратно, она мне не нужена, забери ее скорее...»

Фан Линьюань прикрыл рот кулаком, сдерживая готовую появиться на губах улыбку, и пошел сквозь толпу, сжимая руку старухи, которая продолжала толкать корзину в руки Лу Шо.

«Бабушка, у нас в армии есть правила, и он не имеет права этого делать», — серьезно сказал Фан Линьюань.

«Это...» Старушка выглядела растерянной, ее движения застыли.

Фан Линьюань легкомысленно взглянул на Лоу Шо и сказал: «Если он тайно примет у народа имущество, его накажут воинскими палками».

Лу Шуо застыл от удивления.

Ещё одно избиение?! Как же сильно маркиз Аньпин его ненавидит? Неужели ему нужно забить его до смерти, чтобы утолить свою вину?!

Придя в себя, он чуть не вскочил с места, говоря: «Я не хочу этого принимать, — настаивала она...»

Старушка тоже поспешно объяснила: «Как вы можете бить этого военного офицера! Генерал, вы не знаете, вчера у этой старухи лавку снесли, это сделал этот военный офицер...»

Она тревожно замахала руками, а Фан Линьюань спокойно достал из рукава серебряный слиток и вложил его в руку старухи.

«Если он возьмёт, пусть так и будет, но не впредь», — сказал он. «Считайте эту корзину с пирожными подарком ему от меня».

Старушка настаивала, что не может взять у него деньги.

«Если ты не возьмешь эти деньги, мне придется разобраться с ним по военным законам», — строго сказал Фан Линьюань.

Старушка действительно испугалась его слов и продолжала махать руками, отказываясь принять их.

«Когда ребёнок заболевает, ему нужно питание. Верните эти деньги и купите ему немного мяса», — настаивал Фан Линьюань.

Старушка снова и снова горячо благодарила его, и потребовалось несколько раундов обмена приветствиями, прежде чем Фан Линьюань наконец отослал ее.

Фан Линьюань искоса взглянул на Лу Шуо, державшего корзину.

«Хотя эти пирожные, возможно, и не стоят многого, она искренне ценит тебя», — сказал Фан Линьюань. «Прими их, но не заставляй её чувствовать себя обязанной».

Лу Шуо на мгновение опешил, а затем понял: «Ты ведь не собирался меня наказывать, ты просто помогал ей платить за пирожные?»

Фан Линьюань взглянул на него с легким презрением.

Этот блудный сын не был злонамеренным, но его интеллект совершенно не подходил для должности чиновника.

Лу Шуо пробормотал себе под нос, глядя на корзину в своей руке: «За что меня благодарить? Там почти нет денег...»

Фан Линьюань небрежно взглянул в сторону. «Сейчас на этой улице не только она хочет поблагодарить тебя».

Лу Шуо не понял и проследил за взглядом Фан Линьюаня.

Он увидел, как несколько рыночных торговцев окружили солдата со списком, с энтузиазмом рассказывая о своих впечатлениях от ночи Цветочного фестиваля, описывая жестами внешность бандитов.

Было также много торговцев, которые собрали свои вещи и настояли на том, чтобы дать что-нибудь проходящим солдатам, уверяя, что те упорно трудились. Это были бесполезные вещи, вроде сухофруктов или нескольких ранних абрикосов, но торговцев было не переубедить.

Лу Шуо никогда раньше не видел 16-й батальон таким.

Они всегда были высокомерны, заставляя людей ходить осторожно. Простые люди их боялись, а они вели себя как короли. Но они никогда не задумывались, что по сравнению с признанием и уважением, их высокомерные дни на самом деле совершенно бессмысленны.

Лу Шуо снова повернул голову и посмотрел на Фан Линьюаня.

В тот день, когда он возвращался в столицу верхом, улицы гудели рассказами о его подвигах. В это время он с братьями сидел в таверне, насмехаясь над его отъездом верхом.

«Они просто хвастаются. Что это за знаменитый генерал? Они просто трубят о себе».

Но теперь он неожиданно обнаружил, что в какой-то степени согласен с этими людьми.

Казалось, сколько бы они ни хвалили Фан Линьюаня, это не будет чрезмерным.

Его рука неосознанно потянулась к корзине, он рассеянно взял кусочек весеннего цветочного торта и положил его в рот.

Глаза его тут же загорелись.

«Что случилось?» — спросил Фан Линьюань, стоявший рядом с ним.

Но он увидел, как Лу Шуо неожиданно посмотрел на корзину с пирожными, бросив на них редкий прямой взгляд.

«...Они на самом деле вкуснее, чем в павильоне «Джуфан», — сказал он. — Почему эта старушка не выходит продавать свои цветочные пирожные?»

Фан Линьюань несколько раз усмехнулся и отвернулся.

Тем временем Лу Шо, казалось, нашёл сокровище. Он сунул в рот кусок пирога и направился к отряду солдат с корзиной в руке. «Идём, генерал Фан, поешь!»

Сделав пару шагов, он остановился и повернулся, чтобы посмотреть на Фан Линьюаня.

Фан Линьюань заметил, что он, кажется, не решался заговорить.

«Если хочешь что-то сказать, просто говори», — он не стал тянуть с этим.

Но Лу Шуо на мгновение замешкался, завернул несколько кусочков торта из корзины в цветочную ткань и протянул их Фан Линьюаню.

«У Чэнъаня есть о тебе своё мнение, — прошептал он. — Будь осторожен».

*

Чэнъань? Ли Чэнъань?

Фан Линьюань опешил, а затем дважды усмехнулся.

Конечно, у Ли Чэнъаня было о нём своё мнение, но он задавался вопросом, откуда Лу Шо об этом узнал. Впрочем, его никогда не волновало мнение молодых мастеров вроде Ли Чэнъаня, но ему было немного интересно, как Ли Чэнъань собирается его остерегаться.

Наблюдая, как Лоу Шо раздаёт цветочные лепёшки солдатам и даже торговцам поблизости, Фан Линьюань несколько заинтриговался. Он взял свою порцию, намереваясь попробовать.

В этот момент в поле его зрения появилась фигура в белом.

Он поднял глаза и увидел леди Су, за которой следовали двое помощников, несущие несколько рулонов ткани.

Она шла к нему домой?

Леди Су тоже случайно заметила его и издали поклонилась.

Ладно, ему ещё нужно попросить Чжао Цяна помочь ему выбрать ткани. Это казалось непростой задачей.

Фан Линьюань остановился, разворачивая свою порцию, на мгновение задумался, а затем решил снова завернуть цветочную ткань и подошел к госпоже Су.

«Госпожа, вы собираетесь доставить мне ткани?» — спросил Фан Линьюань.

Леди Су кивнула.

Фан Линьюань кивнул в ответ и, протянув руку, передал ей упаковку пирожных. Он улыбнулся и сказал: «Это вас обеспокоит, госпожа. Когда вы увидите мою жену позже, пожалуйста, передайте ей эту упаковку пирожных от меня».

Леди Су быстро взяла пирожные обеими руками.

Фан Линьюань стряхнул крошки с рук.

Он вспомнил, что Чжао Цян, похоже, особенно любил сладости и даже носил сахар с собой в обычные дни, как маленькая девочка.

Однако эти обычные лепешки, испеченные простолюдинами, не понравились даже Лу Шо, не говоря уже о Чжао Цяне, привыкшем к роскошным деликатесам.

Но, как говорится, нельзя винить других за излишнюю вежливость.

Он выполнил свою обязанность, и теперь в будущем ему будет легче просить Чжао Цяна о помощи.

*

Госпожа Су бережно несла пирожные до самой резиденции маркиза Аньпина.

Только вчера она узнала, что её спас знаменитый маркиз Аньпин. Неудивительно, что он был таким ловким и искусным: ни одна банда разбойников не могла с ним сравниться.

Разумеется, история любви маркиза Аньпина и принцессы Хуэйнин была известна даже трехлетним детям.

Госпожа Су не посмела проявить халатность. Она стояла перед воротами с пирожными в руках. Тут же подошёл стражник и спросил о цели её визита. Она почтительно ответила, что из магазина тканей семьи Су.

Оказавшись перед таким величественным особняком, она немного занервничала, но когда охранник услышал ее ответ, он любезно сказал: «Маркиз вчера распорядился впустить вас. Пожалуйста, входите, мисс».

Леди Су благодарно кивнула, а затем последовала за служанкой в главный зал, держа пирожные так бережно, словно капли росы, упавшие с неба.

Вскоре служанка объявила о прибытии принцессы.

Госпожа Су и ее слуги тут же опустились на колени, чтобы выразить свое почтение, не смея поднять головы.

Послышался звон драгоценных камней, когда на яркой юбке принцессы отразился свет. Поддерживаемая служанками, принцесса медленно остановилась в передней части зала, где находилась госпожа Су, и её служанки помогли ей сесть на стул.

«Пожалуйста, встаньте», — не произнесла принцесса, а заговорила стоявшая рядом с ней служанка.

Леди Су быстро встала.

«Выражаю Вам своё почтение», — сказала госпожа Су. «Я принесла несколько тканей, сотканных дома, в знак благодарности. Прошу простить мне такую скромность».

Принцесса по-прежнему молчала, но один из ее слуг вышел вперед.

«Её Высочество знает о вашей недавней утрате и приготовила для вас шёлк и золото», — сказала придворная. «Это всего лишь небольшой знак сочувствия, и она надеется, что вы найдёте утешение».

Леди Су была ошеломлена, а затем увидела, что ей передают тяжелый кошелек.

У неё защипало в носу, на глаза навернулись слёзы. Она уже собиралась взять его обеими руками, как вдруг поняла, что всё ещё держит в руках подарок, врученный ей маркизом Аньпином и предназначенный для принцессы.

Она быстро подавила эмоции, сглотнула ком в горле, схватила предмет обеими руками и подняла голову, чтобы посмотреть на принцессу.

Но она встретилась с колдовскими, но ледяными и равнодушными глазами принцессы.

Казалось, она осторожно ее оценивала.

Леди Су вздрогнула, а затем увидела, как принцесса небрежно отвела взгляд, играя с полупрозрачными изумрудными бусинами на запястье.

Принцесса Хуэйнин действительно была красивее и отчуждённее, чем предполагали слухи: её сияющие золотые украшения не могли скрыть сияния её лица. С опущенными глазами и ресницами, подобными вороньим перьям, она держалась спокойно, словно богиня, восседающая в светлом зале.

Да, она слишком много взяла на себя.

Принцесса была чрезвычайно благородна; как она могла так ее разглядывать?

Леди Су поспешно объяснила: «Ваше Высочество, я только что встретила маркиза на улице. Он беспокоился о Вашем Высочестве и поручил мне передать вам это».

С этими словами она подняла пирожные обеими руками.

Служанка, стоявшая рядом с ней, сразу поняла и забрала пирожные, а другая служанка вложила ей в руки кошелек.

Леди Су еще раз поблагодарила их.

Затем она увидела, как слуга подносит принцессе пирожные, и тут же слуга принёс серебряный поднос. Грубая цветочная ткань на подносе развернулась, открывая слегка деформированные пирожные внутри.

Леди Су была удивлена, увидев, как принцесса, опустив глаза, проявила легкую улыбку, подобную тающему снегу на вершинах гор.

Леди Су была почти ослеплена этой улыбкой и быстро опустила взгляд, чтобы избежать проявления неуважения.

Она не заметила момента, как принцесса улыбнулась, мельком взглянув на нее.

И тут она услышала голос принцессы.

«Он всегда внимателен».

Это было словно небесная музыка для ушей Леди Су; даже руки, сцепленные перед ней, невольно слегка сжали ее.

«Воистину, она была подобна божественной фигуре, сотканной из жемчуга и нефрита», – подумала леди Су. Неудивительно, что маркиз так долго ею восхищался; книжные рассказы о бессмертных возлюбленных действительно были не лишены оснований.

Леди Су вздохнула про себя, почтительно опустив голову.

Естественно, в своем почтительном поведении она не увидела и намека на смысл, скрытого в глазах принцессы, когда та говорила.

Словно гордый павлин грациозно пролетел мимо нее, его хвостовые перья покачивались, словно невзначай переливаясь золотистым светом.

--

Автору есть что сказать:

【Указывая пальцем】Принцесса, ревность и обида — большие моральные недостатки~

Глава 32 - В настоящее время он не намерен формировать сестринские отношения с кем-либо.

Чжао Чу был чрезвычайно щедр.

Хотя ткани, которые привез Су Нянцзы, были лучшими в магазине тканей, они все равно сильно отличались от тех, что Чжао Чу использовал в повседневной жизни.

Попросив слуг осмотреть ткани, Чжао Чу поручил Су Нянцзы сшить по три комплекта одежды для каждого слуги в особняке в соответствии с числом прислуги.

Су Нянцзы с благодарностью приняла кошелек, который ей подарил Чжао Чу, и неоднократно поблагодарила его: «Я лично приду в течение следующих нескольких дней, чтобы снять мерки со всех в особняке».

Но Чжао Чу отвел взгляд от ее лица.

Она была простолюдинкой из магазина тканей, не заслуживающей даже второго взгляда.

Но эта женщина, казалось, была поистине благовоспитанной, сравнимой с наложницами во дворце. Особенно похвально было то, что в ней не было той сложной расчётливости и мелочности, что читались в глазах этих наложниц. Она выглядела чистой, особенно в белоснежном траурном одеянии, которое придавало ей элегантность.

Почему в тот день, когда Фан Линьюань спас ее на рынке, он  заметил ее?

Чжао Чу опустил глаза, лениво поигрывая нефритовыми бусинами на запястье.

По какой-то причине он чувствовал некоторое раздражение, возможно, потому, что Фан Линьюань всегда был беззащитен перед людьми. Что, если его используют? Трудно отличить добро от зла.

Хотя эта женщина не производила впечатления человека, который будет приставать или создавать проблемы.

Чжао Чу приписывал все свое раздражение собственной осторожности, а может быть, бусы на запястье были слишком тугими и неудобными.

Или, возможно, Фан Линьюань был слишком назойлив, вечно мечтая о геройстве, спасая девушек из беды сегодня, а на следующий день занимаясь семейными делами. Если ему придётся заботиться о ней лично, потому что она одинокая вдова...

Рука Чжао Чу, державшая бусины, слегка дрожала.

На данный момент он не намерен был строить сестринские отношения с кем-либо.

«Не нужно», — сказал он. «Проверь всё дома и пригласи портных снять мерки».

В любом случае, по какой-то причине эта женщина не должна приходить снова.

( Ох и ревнивец))

*

В ту ночь 16 -й гарнизон собрал показания всех торговцев и продавцов на улице Жунчан. После того, как они были собраны на полигоне, их доставили Фан Линьюаню.

От толстой стопки у Фан Линьюаня заболела голова.

«Спасибо всем за вашу усердную работу», — сказал Фан Линьюань, поднимая стопку документов. «Я доложу обо всём правдиво Его Величеству».

Услышав это, шестнадцать охранников немного занервничали.

«Доложите Императору?» — невольно спросил кто-то. «Но мы же ничего не делали последние несколько дней!»

Когда взгляд Фан Линьюаня скользнул по ним, он увидел, что все они выглядели виноватыми, как будто он собирался обвинить их в чем-то.

Фан Линьюань усмехнулся.

«Вы чувствовали себя виноватыми в ночь Праздника цветов и добровольно возместили ущерб простым людям, — сказал Фан Линьюань. — Вы боитесь, что Его Величество узнает об этом?»

Все присутствующие были ошеломлены.

«Генерал, вы собираетесь хорошо отзываться о нас перед Его Величеством?» — спросил кто-то.

«Я просто констатирую факты, а не обязательно хвалю», — легкомысленно сказал Фан Линьюань, кладя книгу обратно на стол.

Глаза шестнадцати охранников загорелись.

«Но не слишком радуйтесь», — прервал их Фан Линьюань, под пристальным взглядом остальных взяв в руки еще одну бухгалтерскую книгу.

«Я пересмотрел расписание караульной службы. Помимо выходных, здесь всё чётко прописано: патрулирование улиц, проверка бандитов и регулярные учебные смены», — сказал Фан Линьюань. «Кроме того, будет проводиться ежемесячный экзамен, и чётко прописаны штрафы за невыполнение».

С этими словами он передал книгу ближайшему охраннику. «Возьми это и сделай копии, по одной на каждого».

Лица охранников снова вытянулись.

«Если бы не ваша распущенность, бандиты бы не добились своего, и меня бы не перевели сюда, чтобы вы управляли», — Фан Линьюань поднял брови, безжалостно произнося: «Так что вам всем пора проявить хоть немного преданности стране».

На полигоне воцарилась тишина.

Фан Линьюань поднял взгляд: «Я недостаточно ясно выразился?»

«Да! Мы будем подчиняться приказам генерала!»

Фан Линьюань махнул рукой, давая им возможность вернуться домой.

«Генерал, отнести вам эти бухгалтерские книги в офис?» — спросил охранник рядом с ним.

«Нет необходимости, можешь вернуться», — сказал Фан Линьюань.

«Да, генерал».

«А, и ещё кое-что», — добавил Фан Линьюань. «Пошлите кого-нибудь к военному министру и сообщите ему, что, за исключением утверждённых выходных, любое отсутствие на службе без уважительной причины будет считаться дезертирством. Если кто-то будет отсутствовать без уважительной причины три дня подряд, даже я не смогу защитить его».

Охранник замялся. «Но, генерал... военный министр...»

«Просто передай сообщение», — сказал Фан Линьюань. «Это моё решение, оно не имеет к тебе никакого отношения».

«Понял». Охранник дважды колебался, прежде чем ответить, но в конце концов отступил.

*

Эти стражники могли закончить свои дела и отправиться домой, но Фан Линьюань был обеспокоен указаниями императора и не смел ни на йоту расслабляться.

Он остался в гарнизоне, чтобы систематизировать показания, записанные в этих книгах.

Хотя слова этих простых людей были пустяковыми, большинство из них не увидело в них никакой полезной информации. Однако они дали Фан Линьюаню несколько подсказок.

Используя эти показания, он составил карту маршрутов бандитов, проникших на улицы, и подтвердил, что они пришли со стороны северного рынка. У главаря на шее висел белый свисток, который, по его словам, был костяным свистком, типичным для тюркских скотоводов.

Когда они убегали, они опрокинули барьер, установленный у западных ворот во время пересменки, но вопреки ожиданиям, они убежали не на запад, а на север.

Городская стража некоторое время преследовала их, но, возможно, застигнутые врасплох, к полуночи они вернулись ни с чем.

Фан Линьюань обвел эти части.

Теперь первоочередной задачей было расследование на северном рынке, а также необходимо было допросить охранников, дежуривших в ту ночь.

После разбора этих показаний, охранники шестнадцати эскадронов уже были заменены ночными. В ночное время на улицах не было ограничений, и торговцы могли оставаться до позднего вечера. Патрули шестнадцати эскадронов также несли непрерывное дежурство в течение двенадцати часов.

Когда Фан Линьюань вышел, огни гарнизона ярко зажглись. Увидев его, стражники по очереди отдали честь, тщательно избегая любых действий, которые могли бы его спровоцировать.

Они были так напуганы, что напоминали стадо овец, привыкшее бегать на свободе.

Не обращая на них никакого внимания, Фан Линьюань покинул гарнизон, направился прямо к конюшне у ворот и вывел Лю Хо.

Лю Хо поскреб лапой землю, а затем потерся своей большой головой о Фан Линьюаня.

Это был гнедой конь, огненно-рыжий, в расцвете сил. Отец Фан Линьюаня подарил ему этого коня, когда тот служил на границе. Из-за повторяющейся болезни у отца оставалось мало времени, но он ничего не сказал Фан Линьюаню, отдав ему только этого коня, которого сам вырастил.

«Эта лошадь и та, что в Линце, — от одной матери», — сказал его отец с улыбкой. «По одной лошади на каждого из вас, это очень даже неплохо».

«Папа, неужели тебе обязательно быть таким придирчивым даже к боевым коням?» — пошутил тогда Фан Линьюань.

Но его отец лишь слабо улыбнулся, покачал головой и сказал: «У боевого коня, как и у генерала, может быть долгая судьба, но срок службы ограничен. Надеюсь, этот конь и тот, что в Линце, смогут вместе выйти на пенсию в столице, когда состарятся».

В то время Фан Линьюань только смеялся вместе с отцом, думая, что отец просит его заботиться о лошади до самой старости, и не понимая надежды отца на то, что они не погибнут на поле боя.

Но в это время его старший брат погиб в бою, и струящиеся облака старшего брата были сорваны с тела его брата и обернуты вокруг скамеечки для ног, которую использовал командир.

Фан Линьюань погладил Лю Хо по гриве, вскочил ему на спину и покинул ворота гарнизона.

Он знал, что сегодня не вернётся домой, поэтому не стал просить карету особняка ждать его снаружи. В любом случае, эта дорога была ему знакома, и это избавило его слуг от необходимости засиживаться с ним допоздна.

Пройдя две улицы, он постепенно затих. Вдоль всего пути тянулись высокие стены и просторные дворы. Иногда, когда он подходил к воротам, там горели лишь два тусклых огонька.

Вокруг было тихо, нарушалось лишь щебетание недавно прилетевших ласточек и цокот копыт лошади Фан Линьюаня.

В этот момент налетел порыв ветра, который коснулся мягкой гривы Лю Хо руки Фан Линьюаня.

Было движение.

Подул лёгкий ветерок, и Фан Линьюань отчётливо почувствовал, что кто-то прячется в соседнем переулке, чьё присутствие было плохо скрыто. Натянув поводья, он присмотрелся, и в слабом лунном свете увидел слабый отблеск, отражающийся от земли в нескольких сантиметрах впереди.

Растяжка?

Фан Линьюань нахмурился. После минутной паузы он подтолкнул Лю Хо вперёд, сжав ноги.

Даже тюрки не осмелились бы напасть на его Лю Хо. Он хотел увидеть, что таится во тьме сегодня.

Приблизившись к растяжке, он слегка приподнял поводья, и Лю Хо легко перепрыгнул через верёвку. Фан Линьюань продолжал небрежно ехать вперёд. Оказавшись в нескольких шагах от переулка, он резко взмахнул поводьями и бесшумно спрыгнул со спины Лю Хо.

Тем временем Лю Хо, следуя его приказу, продолжал двигаться вперед без остановки.

Как только Лю Хо подошел к входу в переулок, из темноты возникло несколько фигур и бросилось вперед.

Но как только они выбежали на улицу, то с удивлением увидели стоявшую там большую темно-рыжую лошадь, чьи спокойные и блестящие глаза молча наблюдали за ними, хотя спина ее была пуста.

Они застыли в изумлении.

«Молодой господин, почему здесь только лошадь?» — поспешно спросил один из них.

«Возможно, у кого-то из семьи сбежала лошадь...» — тихо прошептал другой.

«Заткнитесь!» Лидер нахмурился и, подойдя к Лю Хо, внимательно его осмотрел.

«Разве я не говорил тебе установить растяжку?» — спросил он. «Почему лошадь просто стоит здесь?»

«Это... я всё подстроил, молодой господин, клянусь. Вы мне не верите?»

«Если то, что ты задумал, окажется обманом, даже не думайте о своей ежемесячной зарплате в течение следующих двух месяцев!»

Человек, которого называли «Молодой мастер», яростно указал на него и направился к растяжке. «Ты привязал её слишком низко, и лошадь просто перешагнула через неё? Или ты привязал её слишком слабо…»

Когда он уже собирался присесть и осмотреть его, с крыши внезапно упала тень и бесшумно приземлилась позади него.

"Молодой господин...!"

Прежде чем остальные успели отреагировать, они увидели, как тень быстрым движением пнула его вперед.

Застигнутый врасплох, он споткнулся, сделал несколько шагов вперед и упал прямо на растяжку, а затем покатился по земле в растерянности, споткнувшись.

И услышал, как человек позади него холодно усмехнулся.

«Завязал довольно крепко, — сказал он. — Если не верите, можете сами попробовать».

Остальные поспешно бросились вперед.

Фан Линьюань узнал лидера по одному лишь звуку. Ли Чэнъань, сын военного министра, советовал ему быть «осторожным»? Это был его путь?

Даже не повернув головы, Фан Линьюань одной рукой обезвредил их всех несколькими ударами рук и ног.

Видя, что Ли Чэнъань изо всех сил пытается подняться с земли, Фан Линьюань перешагнул через растяжку и нанес ему еще один удар ногой.

«Ты знаешь, кто я? Я Фан Линьюань, генерал Шестнадцатого гарнизона. Раз ты осмелился напасть на меня, значит, ты устал от жизни», — лениво проговорил Фан Линьюань.

«Я... я...»

«Мне всё равно, кто ты». Увидев, что он собирается снять маску, Фан Линьюань снова пнул его, отчего тот упал.

На этот раз, прежде чем Ли Чэнъань успел ответить, Фан Линьюань подошел и быстро снял с него ремень, заломив ему руки за спину и надежно связав их.

«Кем бы ты ни был, сегодня ты отправишься в тюрьму Шестнадцатого гарнизона», — неторопливо произнес Фан Линьюань.

«Но я же...!!» — в отчаянии закричал Ли Чэнъань.

Но прежде чем он успел произнести слово «Ли», Фан Линьюань уже сорвал ткань с его рук, заткнул ему рот и фактически заставил его замолчать.

Хочешь сказать, кем он был?

Фан Линьюань снова закрыл лицо руками и бросил его на спину лошади.

Давайте поговорим не торопясь в присутствии подчиненных Шестнадцатого гарнизона.

*

Фан Линьюань отнёс замаскированного Ли Чэнъаня обратно в Шестнадцатый гарнизон. Солдаты у ворот, увидев, как он возвращается, собирались подойти и спросить, что случилось, но были ошеломлены, увидев, что поперёк лошади Фан Линьюаня лежит человек в маске.

"Пректупник?"

«На меня только что на дороге напали, — Фан Линьюань лениво спешился. — А ещё несколько я не смог вернуть, поэтому оставил их связанными на улице Ланьфу. Этот — главарь. Сначала я допрошу его. Отправь несколько человек, чтобы вернуть остальных».

"Да!"

Кто когда-либо видел таких наглых воров, осмеливающихся напасть на придворного! Стражники выпрямились и поспешили внутрь за подкреплением.

В мгновение ока в зале для допросов караульного поста закипела жизнь. Собрались все дежурные у ямыня, кроме тех, кто стоял на страже.

Фан Линьюань схватил человека в маске и бросил его в зал.

«Вы, ребята, займитесь допросом», — сказал он. «Я не знаком с процессом, просто понаблюдаю со стороны».

Вскоре на высоком помосте восседал самый высокопоставленный чиновник. Его лицо было суровым, а слова – резкими. «Кто посмеет устроить засаду генералу Шестнадцатого гарнизона!»

Однако человек в маске изо всех сил пытался встать со связанными руками, его глаза яростно смотрели на человека на платформе.

Все были поражены. Какой же он был наглый!

Они изумлённо переглянулись, и человек на платформе тоже опешил. «Сначала снимите с него маску».

Охранники, находившиеся поблизости, быстро приблизились.

Но бандит в маске, проявляя признаки паники, попытался вырваться и убежать. Окружающие быстро схватили его и сорвали ткань с его лица.

Фан Линьюань стоял в стороне, весело улыбаясь и скрестив руки.

Наступила мертвая тишина.

Все ошеломленно смотрели на человека без маски.

Человек на платформе тоже ошеломлённо встал со своего места. «Вы... этот... заместитель командира Ли?»

Фан Линьюань спокойно улыбнулся и посмотрел на Ли Чэнъаня.

Но лицо Ли Чэнъаня покраснело, и он сердито повернулся к стоявшему рядом солдату: «Фу!!!»

Солдат вздрогнул, но быстро пришел в себя и вынул тряпку изо рта.

Ли Чэнъань сильно закашлялся, его глаза покраснели, когда он пристально посмотрел на Фан Линьюаня.

«Почему ты не удивлён?» — крикнул он. «Ты же всё это время знал, правда? Ты знал, что это я!»

Фан Линьюань, скрестив руки на груди, лениво улыбнулась. «Ли Чэнъань, ты разве сегодня ногу не сломал?»

В этот момент группа солдат проводила слуг. Их командир, в приподнятом настроении, воскликнул: «Генерал! Я вернул их... Заместитель командующего?!»

Прежде чем он успел договорить, он удивленно посмотрел на Ли Чэнъаня.

Ли Чэнъань был готов взорваться.

«Что вы смотрите, почему все смотрят! Отвернитесь! Все отвернитесь!!»

*

Перед павильоном Хуайюй нежно цвели персиковые цветы, а служанки внутри развесили лампы. Ночью, когда лампы зажигались, они излучали тёплый свет, ярко освещая персиковые цветы.

Чжао Чу сидел у окна.

Фан Линьюань заранее сообщил, что не вернется к ужину сегодня вечером, поскольку будет обедать на караульном посту.

Но Чжао Чу еще не ел.

Служанки, сопровождавшие его из дворца, знали, что Чжао Жун с юности мало ел, из-за чего его желудок постепенно стал болеть. Они забеспокоились, но не решились напомнить ему об этом, а принесли ему суп и накормили.

Но Чжао Чу почти не пил суп, а просто сидел у окна и листал книгу.

Служанка поставила чай возле руки Чжао Чу и зажгла для него лампу.

«Ваше Высочество желаете поужинать?» — осторожно спросила она.

Но Чжао Чу перевернул страницу книги и слабо произнес: «Нет необходимости».

Служанка взглянула на стопку пирожных с персиковым цветком на столе Чжао Чу.

Может быть, Его Высочество действительно не был голоден? Видя эти пирожные, которые весь день лежали на столе Его Высочества, нетронутые.

Она на мгновение замешкалась, а затем Чжао Чу поднял взгляд и спросил: «Что случилось?»

Служанка поспешно ответила: «Ничего. Я просто увидела, что эти пирожные пролежали здесь весь день. Возможно, они уже не свежие. Может, мне отнести их на ночь в погреб для Вашего Величества?»

Но взгляд Чжао Чу задержался на них на мгновение, прежде чем сказать: «Нет необходимости».

Служанка послушалась и удалилась.

Выходя из спальни Чжао Чу, служанка увидела, как Чжао Чу взял кусок пирога.

Она на самом деле не знала, голоден Его Высочество или нет.

Служанка покачала головой и закрыла за собой дверь, оставив Чжао Чу одного.

Трудно сказать, сколько дел у Шестнадцатого гарнизонного поста. Уже почти полночь, и разве ему не нужно завтра рано утром идти туда, чтобы проверить утреннюю перекличку?

Чжао Чу отложил книгу и только тогда понял, что у него немного болят плечи и шея.

Его взгляд невольно вернулся к тарелке с пирожными.

Они были уродливыми и даже немного сплющенными. Только Фан Линьюань мог быть настолько щедр, чтобы подарить что-то подобное.

Вспомнив слова служанки о том, что они испортятся, Чжао Чу на мгновение замешкался, прежде чем протянуть руку и взять одно с тарелки.

Что ж, хотя запах этих пирожных был приятен, здесь они долго не задержатся. Через пару дней он поручит служанке испечь свежие, с ароматом персикового цвета, что, вероятно, не сильно изменит ситуацию.

Чжао Чу положил пирожное в рот.

Он был слишком сладким и немного подсох от долгого хранения. Чжао Чу всегда был разборчив в еде, и он никогда бы не притронулся к чему-то подобному.

Но, съев один кусок, он вдруг обнаружил, что берёт ещё. Возможно, голод, о котором он забыл, внезапно дал о себе знать, и он съел три куска подряд, прежде чем остановиться.

На тарелке остался только один кусочек. Чжао Чу на мгновение замер, а затем отвёл взгляд.

Изготовление ароматизаторов с ароматом цветков персика заняло бы некоторое время, поэтому он решил приберечь эту часть на потом.

Он отвел взгляд и взял книгу, лежавшую на столе.

Но почти в то же самое время его живот внезапно пронзила сильная спазма.

В одно мгновение лицо Чжао Чу побледнело, а его рука крепко сжала край стола.

На тыльной стороне его ладони вздулись вены, пальцы внезапно сжались, а на лбу выступили капельки пота.

--

Автору есть что сказать:

Чжао Чу: Теперь я понял, ты пытаешься отравить меня, чтобы жениться на своей любовнице, да? QAQ

Фан Линьюань: ?

Глава 33 - Тебе не нужно чувствовать никаких угрызений совести.

Это было самое большое унижение, которое Ли Чэнъань когда-либо испытывал в своей жизни.

Охранники поспешили развязать его.

Но ремень, которым его привязывал Фан Линьюань, у него отобрали, и теперь он выглядел растрепанным. Стражники сняли ремень, но не решились его выбросить, осторожно вернув ему.

На глазах у всех его верхняя одежда была распахнута, а пояс не был ни застегнут, ни расстегнут.

Гневно взглянув на Фан Линьюаня, он увидел, что тот улыбается, выглядя одновременно довольным и готовым получить удар.

«На что ты смотришь?» — Фан Линьюань медленно подошёл к нему и остановился перед ним. — «Я ещё не пришёл спросить тебя, почему ты там прятался и напал на меня?»

Ли Чэнъань стиснул зубы, но не смог вымолвить ни слова.

Кто на кого в итоге напал? Если бы не его сообразительность и не уклонившийся от удара Фан Линьюаня о растяжку, он бы оставил два передних зуба на улице Ланьфу.

И кроме того... для чего еще это может быть нужно?

За то, что в тот день заставил его извлечь яд изо рта трупа, за то, что сегодня он попрал достоинство его отца, заставив его служить своим подчиненным.

Ли Чэнъань никогда бы в этом не признался, он был немного напуган.

Когда Фан Линьюань уходил в тот день, он предупредил его, чтобы тот не попадался ему в руки, но в итоге тот стал его подчинённым. Не прошло и суток, как все его братья на караульном посту оказались в беде: Фан Линьюань открыто избивал их, а их семьи даже не посмели пожаловаться.

Ли Чэнъань чувствовал себя так, словно его преследовали призраки, и боялся, что он действительно попал в руки Фан Линьюаня.

Поэтому сегодня он придумал такой план. Если никто не осмелится бросить ему вызов извне, он возьмёт инициативу в свои руки.

Но запугивание не сработало, он сам потерял лицо. Пусть лучше умрёт!

Он долго смотрел на Фан Линьюаня, не в силах вымолвить ни слова.

«Согласно уставу Шестнадцатого гарнизона, как следует поступать с теми, кто нападает на солдат охранной дивизии или причиняет им вред?»

Фан Линьюань спокойно повернул голову и спросил сержанта, стоявшего в оцепенении рядом с ним.

Сержант долго колебался и заикался, прежде чем смог заговорить.

«Если я правильно помню, их нужно арестовать на срок от одного до трёх месяцев и наказать тридцатью ударами плетью, верно?» — Фан Линьюань подхватил разговор, а затем снова повернулся к Ли Чэнъаню.

Глаза Ли Чэнъаня расширились.

Если бы его действительно приговорили к тюремному заключению, за одну ночь, об этом узнали бы все при дворе и даже нынешний император. Не говоря уже о том, сколько цензоров из-за этого объявили бы импичмент его отцу, даже слухи по всему миру захлебнулись бы им.

«Ты...» Руки Ли Чэнъаня дрожали.

Но он долго смотрел на Фан Линьюаня, не в силах произнести ни слова, моля о пощаде.

На самом деле Фан Линьюань не собирался его сажать в тюрьму.

По сравнению с Лоу Шо, Ли Чэнъань был немного умнее, хотя и ненамного, и у него был чрезвычайно заботливый отец.

Фан Линьюань ещё вчера знал, что у Ли Фу, нынешнего военного министра, от покойной жены, скончавшейся много лет назад, есть только один сын, Ли Чэнъань. Ли Фу, будучи очень любящим человеком, до сих пор не женился повторно, и в доме была только одна наложница, которая управляла домашними делами и относилась к Ли Чэнъаню с уважением.

Снисходительность Ли Фу к своему сыну была несколько глупой, но даже если Фан Линьюань был привержен справедливости, он понимал, что загонять кого-то в угол в суде приведет только к обратному эффекту.

Он взглянул на Ли Чэнъаня с полуулыбкой и спросил: «Разве ты не собираешься молить о пощаде?»

«Если собираешься меня наказать, так сделай это. Не трать так много слов», — Ли Чэнъань стиснул зубы, его шея напряглась, словно он готовился к удару топора палача.

Фан Линьюань усмехнулся.

«У тебя действительно крепкий характер», — легкомысленно сказал он, вытаскивая из кармана карту и бросая ее на колени Ли Чэнъаня.

«Я восхищаюсь твоим духом, но тебе также следует обладать способностями, соответствующими твоему характеру», — добавил Фан Линьюань.

Ли Чэнъань моргнул, глядя на упавшую на землю карту.

«Это карта северной части столицы, и вы наверняка лучше меня знакомы с магазинами, улицами и жителями», — сказал Фан Линьюань.

«Что ты хочешь, чтобы я с этим сделал?» Ли Чэнъань нахмурился.

«В течение трёх дней найди в северном городе все места, где могут укрыться пятьдесят или более человек. Если тебе это удастся, сегодняшний инцидент останется в прошлом», — приказал Фан Линьюань.

«Но если ты пропустишь хоть один момент, Ли Чэнъань, тебе придется провести время в камере, и вместо тридцати ударов я дам тебе шестьдесят».

*

После того, как он расправился с Ли Чэнъанем, была уже глубокая ночь.

Фан Линьюань отправил двух человек сопроводить Ли Чэнъаня и его слуг обратно, поручив им подробно доложить Ли Фу о ситуации. Затем он сел на коня и поскакал обратно в свой особняк.

Жители и торговцы города были тесно связаны, там же находились и резиденции многих чиновников, что делало расследование весьма сложным.

К счастью, влиятельное происхождение Ли Чэнъаня значительно облегчило задачу Фан Линьюаня.

Вот почему ему пришлось сообщить Ли Фу об этом деле.

Дав Ли Чэнъаню три дня на то, чтобы разобраться с этим, он дал шанс не только ему, но и Ли Фу. Если подобные попытки подставить начальника или даже организовать засаду и нападение дойдут до суда, Ли Фу лучше его осознает последствия.

Он был готов предоставить некоторую свободу действий, и Ли Фу, отец, который так обожал своего ребенка, должен был знать, как с этим справиться, чтобы отплатить за эту услугу и разрешить эту неразбериху ради Ли Чэнъаня.

Решив важный вопрос, Фан Линьюань почувствовал себя полностью расслабленным, решив хорошенько отдохнуть до восхода солнца следующего дня, прежде чем отправиться в командование шестнадцатого гарнизона, чтобы уладить дела.

Он спешился перед воротами особняка, приказал своему слуге убрать Струящийся Огонь, а затем направился к павильону Фу Гуан.

Однако он не ожидал увидеть внутри павильона Хуайюй яркий свет и снующих туда-сюда служанок.

«Что происходит?» — спросил он служанку, стоявшую на страже снаружи, остановившись у павильона Хуайюй.

«Принцесса-консорт больна!» — поспешно ответила служанка. «Лорд маркиз, пожалуйста, навестите её».

«В

Она вызывала врача?» — удивлённо спросил Фан Линьюань. «С ней всё было хорошо. Знаете, почему она вдруг заболела?»

«Принцесса-консорт не вызывала врача. Она просто приняла лекарство, и мы не знаем, как она себя чувствует сейчас!» — сказала служанка. «Мы слышали, что она заболела после того, как съела присланные извне цветочные пирожные».

Этого не должно было случиться!

Лу Шуо, очевидно, тоже ел пирожные и даже делился ими со многими людьми, однако ни у кого из них не проявилось никаких симптомов.

Подумав, что сегодняшнюю выпечку принесли другие и в этом участвовало много рук, Фан Линьюань не решился больше мешкать и быстро вошел в павильон Хуайюй.

Служащих держали снаружи и не пускали внутрь, заявляя, что внутри прислуживают только Сунъянь и Хуансу, приехавшие из дворца.

Одноглазый евнух У Синхай стоял у двери, охраняя ее, а служанки собрались вокруг, но ни одна не решалась приблизиться.

Увидев приближающегося Фан Линьюаня, У Синхай остановился и поклонился ему: «Маркиз».

«Я слышал, принцесса заболела», — поспешно спросил Фан Линьюань. «Что случилось?»

Опущенные веки У Синхая опустились еще ниже, и он многозначительно взглянул на Фан Линьюаня, прежде чем открыть дверь: «Маркиз, войдите и поговорите».

Затем Фан Линьюаня проводили в спальню. Как только он вошёл, У Синхай закрыл дверь снаружи, скрывая взгляды служанок.

Фан Линьюань обошел прихожую и увидел Сунъяня, стоящего у кровати, а Цзюаньсу стоял у окна с небольшой глиняной печью, на которой он кипел лекарством.

«Маркиз», — поклонился Сунъянь, когда вошел Фан Линьюань.

Фан Линьюань быстро подошел к кровати.

Он увидел Чжао Чу, лежащего на кровати с закрытыми глазами, с бледным лицом и почти безжизненными губами. Брови его были слегка нахмурены, а на лбу выступил тонкий слой пота, явно от боли.

Две пряди волос от пота прилипли к его щеке, придавая ему жалкий вид, который трудно описать.

«Принцесса всю ночь мучилась и только сейчас успокоилась», — тихо сказала Сонъянь рядом с ним.

«Я слышал, что проблема была в пирожных?» — спросил Фан Линьюань. «Эти пирожные прислал я, и я видел, как все остальные их ели. Никаких происшествий быть не должно было…»

Но Сонъянь покачала головой и понизила голос.

«Маркиз, вы не в курсе, — сказала он. — Это наша оплошность».

«Ты хочешь сказать...»

«У принцессы слабый желудок, и она может есть только сладости из меда, а не из рафинированного белого сахара».

«Я... я понятия не имел, мне правда жаль», — Фан Линьюань выглядел несколько растерянным, взглянув на Сунъяня.

Но Соньян покачала головой.

«Принцесса много страдала в детстве, поэтому нормально, что вы об этом не знаете», — сказала Сонъянь.

Фан Линьюань искренне раскаялся. Он не собирался отправлять эти пирожные всерьез; он просто сделал это мимоходом, в знак благодарности за помощь Чжао Чу. Однако в итоге ему стало плохо.

Видя, насколько осторожны и осмотрительны эти несколько человек, он мог понять, как тяжело для Чжао Чу заболеть. Если бы кто-то, живущий так осторожно, произвёл какие-либо непреднамеренные действия, он бы действительно не знал, как возместить ущерб Чжао Чу.

«Неужели нам действительно не нужно вызывать врача?» — Фан Линьюань успокоился и снова спросил.

Сонгян посмотрела на него. «Маркиз, никто другой не может измерить пульс Его Высочества».

Фан Линьюань пришёл в себя, но снова выглядел озадаченным. «Тогда кто же заботился о нём, когда он болел в детстве?»

Сонъянь молчала.

Пока императрица была жива, принцесса была полностью защищена, и даже императорский врач, осматривавший ее, держал рот на замке.

Позже, когда императрица вошла в холодный дворец, императорского лекаря казнили, и не осталось никого, кто мог бы его защитить.

К счастью, Его Величество не хотел видеть этого ребёнка, и никто не стал проверять пульс принца Чжао ради безопасности. Сунъянь не знала, сколько болезней она перенесла вместе с ним, пока Цзюаньсу, получивший образование помощника врача, не стал ежедневно учиться у императорских врачей и изучать медицинские книги. Постепенно нашёлся тот, кто смог вылечить принца Чжао.

Видя, что Сунъянь некоторое время молчал, Фан Линьюань понял, что дальше спрашивать неуместно.

Он повернулся и посмотрел на Чжао Чу.

Чжао Чу знал, что у него было очень печальное прошлое, и даже видел его.

Но в этот момент он вдруг осознал, что те темные и безнадежные годы не были для него снегом, падающим на него и исчезающим по мановению его руки.

Они были словно растения, посаженные в него, корни которых вросли в его плоть и кровь. При лёгком дуновении ветерка они терзали раны, вытаскивали кости и кровь из-под кожи.

Настроение Фан Линьюаня на мгновение испортилось.

В этот момент Цзюаньсу закончил варить лекарство и принёс его к кровати. Фан Линьюань, чувствуя себя виноватым, хотел как-то помочь, поэтому взял чашу обеими руками и сказал: «Позволь мне».

Хуансу колебался, глядя на Сунъяня.

Сунъянь промолчал, передав чашу Фан Линьюаню и отведя Цзюаньсу в сторону.

Фан Линьюань никогда раньше не давал кому-то лекарства.

Он неуклюже сел возле кровати, зачерпнул ложку лекарства из миски и осторожно поднес ее к губам Чжао Чу.

Неожиданно, как только ложка с лекарством коснулась губ Чжао Чу, у него по лбу пробежала дрожь.

В следующее мгновение ресницы Чжао Чу дрогнули, выведя его из оцепенения, и он нахмурился, глядя на человека, дающего ему лекарство.

Фан Линьюань вздрогнул и быстро вытащил ложку, снова и снова извиняясь: «Извини, извини, оно не слишком горячее? Я забыл, это свежезаваренное лекарство...»

Но Чжао Чу, нахмурив брови, посмотрел на него, дважды кашлянул, словно слова были застряли у него на губах, а затем опустил глаза, пытаясь сесть.

Фан Линьюань быстро протянул руку, чтобы поддержать его. «Ложись как следует. Живот всё ещё болит?»

«Ничего», — хрипло ответил Чжао Чу. «Почему ты здесь?»

Фан Линьюань ответил: «Я вернулся из гарнизона и услышал, что ты заболел, предположительно из-за пирожных, которые я тебе сегодня дал...»

Одной рукой он держал чашу с лекарством, боясь его пролить, а другой – хотел поддержать Чжао Чу, отчего тот смутился. Чжао Чу мельком взглянул на него, приподнял лежавшую рядом подушку и уверенно сел на кровать.

«Сначала ты должен выпить лекарство...» — предложил ему Фан Линьюань, зачерпнув еще одну ложку лекарства, чтобы предложить ее Чжао Чу.

Человек, несокрушимый, как скала, с мечом в руке, теперь неловко держал чашу с лекарством, словно это могло стоить ему жизни. Его рука была неловко вывернута, а другая, державшая чашу, обжигалась о край чаши.

Встретившись взглядом с его ясными, но тревожными глазами, губы Чжао Чу слегка шевельнулись.

«Я сделаю это сам», — сказал он.

Фан Линьюань колебался, но Чжао Чу протянул руку и взял у него из рук чашу с лекарством.

«Извини...» — сухо сказал Фан Линьюань.

Но Чжао Чу держал чашу одной рукой, его запястье было бледным и узловатым, но он держал чашу твердо.

Он стянул с себя лежавший рядом халат, накинул его на свои холодные плечи и беспечно произнес: «Извиняешся за что? Я ещё не потерял сознание, так что лекарство, которым ты меня скормил, не ошпарит меня насмерть».

Фан Линьюань неловко повернулся, чтобы взглянуть на Сунъяня, но увидел, что он уже отступил за дверь.

«Почему они ушли?» — спросил Фан Линьюань.

«Они кажутся мне шумными», — сказал Чжао Чу, беря ложку. «Они знают мои правила».

«Тебе нормально быть одним?» — спросил Фан Линьюань.

Дело было не только в его чрезмерной обеспокоенности. Вид Чжао Чу, бледного и слабого, словно его дыхание могло в любой момент оборваться, действительно внушал тревогу.

«Всё в порядке», — подтвердил Чжао Чу. «Мне не в первый раз приходится принимать две дозы лекарства».

Фан Линьюань сжимал руку, лежащую на колене, вперед и назад.

«Мне очень жаль», — повторил он. «Я не знал, что их нельзя есть».

«Я сам положил их в рот, так зачем же себя винишь?» — заметил Чжао Чу, медленно выпивая лекарство.

Его нынешнее поведение действительно произвело впечатление на Фан Линьюаня.

Умение пить лекарства не впечатляло, но вот умение пить медленно, как Чжао Чу, словно отрезая собственную плоть тупым ножом, было просто поразительно.

«В следующий раз я буду умнее», — продолжил Фан Линьюань, но тут же вспомнил ещё один случай. «Я даже давал тебе перец чили, извини…»

Видя, что Чжао Чу перестал пить, он поднял взгляд на Фан Линьюаня.

Через мгновение Фан Линьюань увидел, как выражение лица Чжао Чу слегка смягчилось, на его лице появилась слабая улыбка.

Фан Линьюань не мог не признать, что он действительно красив. Даже сейчас, с ниспадающими чёрными волосами, распахнутым платьем, обнажающим мужественность фигуры, и бледным лицом, покрытым потом, он всё ещё умудрялся демонстрировать естественное обаяние и привлекательность, когда улыбался.

Фан Линьюань неловко прочистил горло и отвел взгляд.

Глядя на лицо Чжао Чу, можно действительно запутаться в восприятии пола.

«Почему бы тебе просто не извиниться за всё, что ты сделал в прошлой жизни?» — заметил Чжао Чу.

Фан Линьюань неловко облизнул губы.

Между ними повисла тишина. Через мгновение Фан Линьюань услышал, как Чжао Чу снова медленно заговорил: «Тебе не нужно испытывать угрызений совести».

Фан Линьюань посмотрел на него. «Хмм?»

Он увидел, как Чжао Чу пьет лекарство, опустив глаза, выражение его лица было спокойным и умиротворенным.

Его слова не получили продолжения.

Фан Линьюань не стал его больше беспокоить и спокойно подождал, пока он закончит принимать лекарство.

Тем временем Чжао Чу сидел у кровати, и, опуская взгляд, он видел размытое отражение Фан Линьюаня в темной жидкости лекарства.

Хотя он не мог ясно разглядеть его черты, он смутно чувствовал тревогу в его глазах, как у испуганного оленя.

От легкого прикосновения ложки отражение перед его глазами пошло рябью.

Это была вовсе не вина Фан Линьюаня.

Живя во дворце до сих пор, он редко становился жертвой преднамеренно расставленных ловушек или грубой еды и питья, которые другие намеренно не давали. Осторожность и постоянная подозрительность стали для него инстинктивными навыками за столь долгую жизнь.

Но...

Действительно, сегодня он был неосторожен.

Он, как и все нормальные люди, принял то, что ему прислали, и, не задумываясь, положил это в рот. Однако ненормальным было то, что он хранил этот предмет от рассвета до полуночи, не зная, что в нём ценного.

Для него эта нелогичная случайность была неожиданной.

Но теперь, когда ложку убрали, а прерывистый свет и тень постепенно успокоились, образ испуганного оленя у кровати медленно снова растворился в мерцающем свете.

Казалось, все вернулось на свои места.

--

Автору есть что сказать:

Чжао Чу после этого посреди ночи так разозлился...

Почему я не позволил ему покормить меня!!

Глава 34 - Я лишь хочу предложить это в качестве свадебного подарка и попросить руки нынешней Пятой Принцессы!

Чувствуя себя виноватым, Фан Линьюань решил остаться в павильоне Хуайюй в тот день, не выходя оттуда. Он планировал провести у его постели всю ночь, чтобы искупить свою непреднамеренную ошибку.

Однако он не ожидал, что будет слишком измотан дневной работой, не ложась спать до поздней ночи, и, вдобавок ко всему, Чжао Чу был просто слишком тихим...

Когда Фан Линьюань сел у кровати, он постепенно потерял сознание.

Только услышав шорох, он открыл глаза и понял, что каким-то образом уснул на краю кровати Чжао Чу.

Тем временем Чжао Чу, сидевший в постели, теперь сел, держа в руках верхнюю одежду Фан Линьюаня и, по-видимому, что-то с ней делая.

Фан Линьюань протер глаза и сел: «Тебе холодно?»

Чжао Чу слегка замер, останавливая движение рук, накидывающих халат на плечи Фан Линьюаня, а затем убрал руки.

«Если ты устал, иди поспи в боковой комнате», — легкомысленно сказал Чжао Чу, кладя одежду обратно на кровать.

«О», — Фан Линьюань встал и потянулся.

Когда он уже наполовину закончил растяжку, он пришел в себя и спросил: «А ты?»

Взглянув на Чжао Чу, он увидел, что после принятия лекарства Чжао Чу выглядит лучше. Цвет его лица все еще оставляет желать лучшего, но он выглядит более бодрым, его персиковые глаза снова обрели свой обычный холодный и острый блеск.

Этот взгляд как будто спрашивал его: «Похож ли я на человека, нуждающегося в заботе?»

Фан Линьюань также отпустил некоторые тревоги: «Потом я пойду спать, если почувствуешь себя плохо, просто позвони мне».

Чжао Чу по-прежнему сохранял свою обычную безразличную манеру поведения, и Фан Линьюань, привыкший к этому, кивнул и отправился спать в боковую комнату, разминая плечи на ходу.

Однако он не заметил того слабого, снисходительного и беспомощного взгляда, который Чжао Чу бросил на его удаляющуюся фигуру.

Через мгновение, когда его фигура скрылась за занавеской, рука Чжао Чу, лежавшая на парчовом одеяле, слегка сдвинулась, медленно надавливая на живот.

Это была несерьёзная болезнь, несколько доз лекарства могли бы её вылечить. Но боль, которую испытывал во время этого процесса исцеления, была известна только ему.

Он нажал туда, медленно ложась на кровать, лицом наружу, слегка согнувшись.

Такую боль не обязательно было делить с другими, он привык к ней, как к лесным пожарам, которые всегда вспыхивают в горах летом.

Но...

Ресницы Чжао Чу слегка дрогнули, а его взгляд остановился на определенной точке на краю кровати.

Там находилось место, где только что спал Фан Линьюань, и на постельном белье остались едва заметные следы, похожие на отпечатки лап небольшого животного в кустах.

Лесной пожар бушевал с особой силой, но на страже стоял олень, который боялся, что именно он стал причиной пожара.

Свободная рука Чжао Чу слегка пошевелилась, по-видимому, чтобы переместить тело в более удобное положение, но после этого движения эта рука оказалась на следах сна Фан Линьюаня на краю кровати.

Чжао Чу закрыл глаза.

*

На следующий день Фан Линьюань тоже проснулся рано.

Вчера многое произошло, а сегодня Шестнадцатый гвардеец должен был патрулировать Северный рынок. Он не мог спокойно спать и не мог нормально поспать.

Он встал и первым делом пошел проверить Чжао Чу.

Хуан Су готовил утренний лечебный суп для Чжао Чу, а Сун Янь только что принес завтрак и поставил его на стол под окном.

«Как ты себя сегодня чувствуешь?» — спросил Фан Линьюань.

К тому времени Чжао Чу уже встал. Хотя его движения были медленнее обычного, когда он вставал с кровати, он выглядел уверенным.

«Лучше», — сказал Чжао Чу. «Ты уходишь так рано?»

Фан Линьюань кивнул, собираясь что-то сказать, но Чжао Чу указал на окно и сказал: «Сначала съешь что-нибудь».

Фан Линьюань, не раздумывая, сел у окна, приподняв халат. Сун Янь уже протянула ему миску с кашей, и Фан Линьюань, улыбнувшись, поблагодарил её, взяв её обеими руками: «Я же говорил тебе на днях, что их база может быть на Северном рынке, верно? Я отправил людей патрулировать, но всё равно не могу успокоиться; мне нужно самому туда съездить».

Чжао Чу сел перед ним. «Северный рынок — это разношерстная местность; будь осторожен».

Он помолчал, а затем добавил: «Я попросил Ши Шеня отправить команду вслед за вами».

Фан Линьюань, держа ложку в руке, чуть не рассмеялся: «Кто-то следит за мной? Не нужно. Если бы ты действительно пошлёшь людей, я не знаю, буду ли я их защищать или они будут защищать меня…»

Он помешивал кашу ложкой и смеялся. Только он собрался взять ложку, как вдруг остановился.

«Кто, ты сказал, Ши Шэнь?» Он уставился на Чжао Чу. «Ши Шэнь с Восточной фабрики?»

Чжао Чу взглянул на него, не подтверждая и не отрицая.

Фан Линьюань почувствовал себя так, будто откусил собственный язык.

«Он... он на самом деле...» Послушав Чжао Чу, Ши Шень был его человеком?

«Ешь», — приказал Чжао Чу.

Фан Линьюань рассеянно положил в рот немного каши.

Через мгновение он отложил ложку и посмотрел на Чжао Чу.

«Нет необходимости отправлять охрану», — настаивал он.

«Даже если они и варвары, то всего лишь группа торговцев. К тому же, Северный рынок переполнен и находится под пристальным вниманием; если что-то случится, они, прячась в тени, не смогут так просто сделать ни шагу», — объяснил Фан Линьюань.

«И... если ты мне это говоришь значит, ты и вправду не считаешь меня чужаком».

Чжао Чу посмотрел на него, его губы слегка шевельнулись, но он ничего не сказал.

Тем временем Фан Линьюань, продолжая говорить, посмотрел на небо, поднес миску ко рту, чтобы проглотить кашу, схватил со стола салфетку, чтобы вытереть рот, и встал.

«Уже поздно, мне пора идти. Если у тебя расстройство желудка, ешь медленно», — посоветовал он. Проходя мимо Чжао Чу, он искренне похлопал его по плечу.

«Нужно быть осторожнее со словами, когда стремишься к великим свершениям», — добавил он. «Я сделаю вид, что ничего не слышал сегодня о Ши Шэне, которого я не знаю».

Улыбнувшись Чжао Чу, Фан Линьюань ощутил всепоглощающее чувство праведности.

Он, однако, не заметил, как ресницы Чжао Чу слегка дрогнули, и как в его взгляде мелькнула целая гамма сложных эмоций.

На протяжении более двухсот лет с момента основания Великой династии Сюань существовала ситуация, когда народы со всех концов света приходили платить дань, что стало возможным благодаря усердному правлению нескольких монархов прошлого.

Десятилетия назад, когда Великий Сюань только-только усмирил окружающие его территории, соседние малые государства охотно становились его вассалами, ежегодно выплачивая дань за защиту. Император Сюаньпин, чтобы продемонстрировать величие Поднебесной, специально разрешил купцам из этих вассальных государств въезжать и вести торговлю и даже построил знаменитую улицу Сидзин на севере города для иностранных торговцев.

За прошедшие десятилетия, благодаря улице Сидзин в центре северного города, дома иностранных купцов разрослись, словно бамбук после дождя. Улица, достаточно широкая, чтобы шесть экипажей могли ехать рядом, становилась всё более оживлённой и процветающей, её посещали люди разных национальностей в характерных нарядах.

Лишь около десяти лет назад, когда турки вторглись в Великий Сюань и захватили восемнадцать его городов, число тюркских торговцев, прибывающих в страну, стало сокращаться. Однако многие ху, проживавшие в Великом Сюане на протяжении поколений, всё ещё жили и торговали на улице Сидзин.

Когда Фан Линьюань прибыл на улицу Сицзин, на дороге уже кипела жизнь.

Шестнадцатый гвардеец патрулировал рынок, и, увидев Фан Линьюаня, все отдали ему честь и поприветствовали его. Фан Линьюань вышел вперёд и небрежно спросил о местонахождении Ли Чэнъаня.

Действительно, после его возвращения домой вчера вечером резиденция военного министерства была практически всю ночь освещена. Рано утром Ли Чэнъань отправился в штаб Шестнадцатого гвардейского полка, возглавив многочисленную процессию, ведущую к улице Сыцзин.

«Только что мои подчиненные проходили мимо и видели заместителя командующего Ли возле здания Green Qi».

Упомянув здание «Зеленый Ци», охранник неловко улыбнулся и добавил: «Уверяю вас, генерал, заместитель командующего никогда не нарушает дисциплину при исполнении служебных обязанностей».

Взгляд Фан Линьюаня скользнул по нему и остановился недалеко от улицы.

В переулке рядом с улицей Сидзин издалека можно было увидеть четырехэтажное здание вышивальной мастерской, задрапированное мягкими красочными шелками, окруженное свежими цветами, а нежные звуки музыки и танцев доносились через улицу, словно пытаясь до них донестись.

Это был самый большой бордель на улице Сыцзин, известный в столице своими танцовщицами и певицами народности ху.

«Он осмелился».

Фан Линьюань усмехнулся, кивнул им, а затем повернулся к зданию Зелёной Ци.

Он не беспокоился, что Ли Чэнъань устроит неприятности. Но если бы Ли Чэнъань осмелился позволить ему обнаружить хоть малейшую халатность, его бы сегодня же вечером вернули в Шестнадцатую гвардию и высекли бы, не пощадив ни одного удара плетью.

Ли Чэнъань остановился перед зданием «Зеленой Ци», выругавшись про себя.

Из-за недостатка сна под глазами у него были заметны темные круги, а ходить он начал неловко из-за падения, произошедшего накануне из-за оборвавшейся веревки.

Вчера отец сурово отчитал его, даже нежная наложница несколько раз отругала его, словно он совершил какое-то непростительное преступление.

«Я уже говорил, что не хочу этого делать, — раздраженно сказал Ли Чэнъань. — Завтра я подам заявление об отставке, и после этого оставьте меня в покое».

В ответ отец яростно отругал его за то, что он мерзавец.

Всю ночь в доме царил хаос, который закончился тем, что отец выгнал его из дома.

«Иди и проведи расследование, возьми побольше людей, а если кто-то будет мешать, просто покажи жетон Шестнадцатого гвардейского полка», — сказал Ли Фу. «Я оповестил все соседние отделения, и все ваши ордера на обыск готовы; даже если возникнут проблемы, найдутся люди, которые с ними разберутся. Маркиз Аньпин поручил вам это дело как шанс искупить свою вину, помни, что нельзя относиться к нему легкомысленно».

Ли Чэнъань не боялся никаких неприятностей.

Раздраженный распоряжениями отца, он ушел, не оглядываясь.

Позади него Ли Фу покачал головой и приказал двум сопровождающим: «Следуйте за ним».

Таким образом, Ли Чэнъань, возглавляя войска Шестнадцатой гвардии, проследовал до самого здания Зелёной Ци.

Путешествие сюда было достаточно гладким: после каждой проверки он просто доставал карту и вычеркивал нужное место. Что касается результатов и протоколов поисков, то за все детали отвечали лисоподобные помощники его отца, так что ему не пришлось прилагать особых усилий.

Перед зданием Зелёной Ци находился небольшой дворик, огороженный разноцветными шёлками, с мостиком через струящуюся воду и извилистыми тропинками, ведущими в уединённое место. Время от времени можно было увидеть гостей, пьющих и наслаждающихся во дворе.

Их группа эффектно окружила здание Green Qi, и Ли Чэнъань первым повел внутрь нескольких человек.

Он вошел во двор и увидел старую госпожу: её голова была увенчана драгоценностями, а вокруг нее стояли несколько мужчин Ху.

Эти мужчины ху были высокими и крепкими, в одеждах, сшитых из шкур и мехов животных. Ли Чэнъань издалека чувствовал их резкий, довольно сильный запах.

Он нетерпеливо нахмурился, закрыл нос рукой и подошел к ним.

Мужчины Ху громко обсуждали что-то со старой госпожой, которая, похоже, находилась в затруднительном положении и, по-видимому, не могла с ними справиться.

Люди из племени Ху постепенно потеряли терпение и начали проталкиваться внутрь, а несколько слуг из здания Грин Ци поспешили их остановить, но один из них столкнул первого по очереди в ближайший пруд.

Ссора на тюркском языке вызывала у Ли Чэнъаня головную боль.

«Эй! Что ты делаешь?» — громко крикнул он.

Мужчины Ху обернулись, глядя на него с неодобрением.

Ли Чэнъань, уже будучи в плохом настроении, проигнорировал их и пошёл вперёд, показывая свой значок старой мадам: «Это расследование Шестнадцатой гвардии. Всем оставаться на местах. Вы пойдёте со мной».

Пожилая мадам быстро подошла к нему: «Господин, мы работаем здесь легально, все наши документы в порядке».

«Поберегите силы», — нетерпеливо сказал Ли Чэнъань.

Он пересёк мост, намереваясь зайти внутрь и выпить чашечку чая, ожидая, пока двое сопровождающих поведут Шестнадцатую гвардию на поиски, но люди Ху преградили ему путь.

Они выглядели свирепо, и их лидер громко произнес что-то по-тюркски, чего Ли Чэнъань совершенно не понял.

Но тон был агрессивным и явно не предвещал ничего приятного.

«Что за тарабарщина?» — раздражённо сказал он. «Говори по-человечески».

Турок пристально посмотрел на него и наконец выдавил из себя что-то на ломаном китайском: «Убирайся!»

С этими словами он толкнул Ли Чэнъаня.

Глаза Ли Чэнъаня расширились.

Этот тюркский варвар осмелился оскорбить его? Ему и так не повезло, а теперь ещё и тюрк вышел и проганяет его?

Выражение лица Ли Чэнъаня похолодело, и он больше не тратил слов.

«Охраники, — приказал он. — Взять этих парней».

Независимо от того, были ли эти тюркские варвары действительно смелыми или просто не узнали его, если он сегодня не поставит их на место в тюрьме Шестнадцатого гвардейского полка, то с тем же успехом он мог бы написать свое имя наоборот.

Отряд охранников, стоявший позади него, немедленно отреагировал и двинулся вперед, чтобы задержать их.

Однако неожиданно эти тюркские варвары не только не испугались, но и вступили в бой с солдатами Шестнадцатой гвардии. Небольшой и изысканный дворик перед зданием Зелёной Ци, окружённый деревьями и водой, быстро погрузился в хаос.

В ходе драки Ли Чэнъаня несколько раз толкнули, а кто-то сильно ударил его локтем в бок.

Он задохнулся от боли, проклиная свое невезение, и начал отступать назад.

«Этих людей, напавших на посланника Шестнадцатой гвардии, схватить и запереть на три месяца сначала», — громко приказал он, отступая.

Но как только он произнес эти слова, сквозь хаотичную толпу внезапно пронеслась серебристая вспышка.

В следующее мгновение главный тюркский варвар неожиданно выхватил откуда-то блестящий кинжал и выскочил из толпы, направляясь прямо в лицо Ли Чэнъаню.

Спутавшаяся вокруг толпа не успела отреагировать. Ли Чэнъань отступил назад, но его нога зацепилась за декоративный камень у моста.

Ли Чэнъань застыл на месте, его сердце замерло, когда кинжал, движимый сильным ветром и сопровождаемый свирепым лицом и ревущим криком тюрка, полетел прямо в него.

Я умру.

Это была единственная мысль, оставшаяся в ошеломленном сознании Ли Чэнъаня.

Но в этот момент, словно произошло чудо, с неба спустилась огненно-красная фигура, ступила на острые камни в воде и полетела к нему.

В следующее мгновение кинжал остановился в трех дюймах от его лица.

Ли Чэнъань быстро перевел взгляд и увидел чрезвычайно красивый профиль Фан Линьюаня, которому можно было позавидовать.

Рука Фан Линьюаня вытянулась вперед и схватила лезвие кинжала.

Кровь стекала со сверкающего лезвия по белоснежным пальцам Фан Линьюаня, обильно стекая.

*

Зубы Фан Линьюаня стиснулись от боли.

Мучительная боль пронзила ладонь, когда острый кинжал едва не перерезал ему кости.

Но он не осмелился отпустить его сразу.

Стиснув зубы, он повернулся и нанес удар ногой в прыжке, ослабив хватку, и повалил турка на землю.

Кинжал со стуком упал на землю, и кровь тут же хлынула ему на ладонь. Он схватился за край одежды, с хрустом оторвал полоску шёлка и туго обмотал ею раненую руку. Сделав пару шагов вперёд, он пинком сбросил турка в воду.

Турок барахтался, падая в воду.

Охранники позади него проталкивались сквозь толпу в здание Зелёной Ци. Фан Линьюань слегка отступил в сторону, уступая им дорогу.

Стражники бросились вперед и все вместе крепко связали турка.

«Отведите его на допрос», — приказал Фан Линьюань. «Тщательно проверьте всё: его биографию, наличие проездных документов, таможенные документы и цель провоза кинжала».

Мужчины немедленно подчинились и вывели тюркских людей из здания Green Qi.

Фан Линьюань обернулся и увидел, что Ли Чэнъань все еще стоит на месте, словно его заморозил тюркский мужчина.

«Эй», — окликнул его Фан Линьюань.

Ли Чэнъань наконец пришел в себя.

Он непонимающе смотрел на Фан Линьюаня, а затем его взгляд переместился на пропитанный кровью шелк, обмотанный вокруг руки Фан Линьюаня, и он стал темно-красным.

Фан Линьюань увидел, как глаза Ли Чэнъаня невероятно быстро покраснели.

«...Зачем ты меня спас?» — спросил Ли Чэнъань, словно всё ещё дрожа.

Фан Линьюань посмотрел на него, не произнося ни слова.

Вопрос был совершенно бессмысленным. Если бы он пришёл позже, сын военного министра пострадал бы из-за его приказов, и Ли Фу, который хотел только одного – избаловать его до смерти, не колеблясь бросился бы на него в бой.

Фан Линьюань слабо опустил глаза и задумался надёжнее обмотать руку тканью, которую он только что оторвал.

Но в этот момент он снова услышал гневный крик Ли Чэнъаня: «Вы все мертвы! Кто-то ранен, почему вы ещё не сбегали за врачом!»

Находившиеся поблизости охранники в панике выбежали наружу.

Фан Линьюань взглянул в сторону и увидел, как Ли Чэнъань сердито трёт глаза рукавом.

Фан Линьюань всё ещё стиснул зубы, пытаясь перевязать рану и остановить кровотечение. Увидев это, он невольно усмехнулся и подошёл, чтобы получше рассмотреть его.

«О, ты тоже плачешь?»

Он довольно большой, но все равно проливает слезы при виде крови.

Но когда Ли Чэнъань повернул голову, чтобы посмотреть на него, как будто хотел отругать, его губы слегка задрожали, и он не смог сдержать сдавленный звук, вырвавшийся из горла.

Он резко отвернулся: «Подумай о сегодняшней жизни, как о моем долге перед тобой».

««Относишься ко мне как к отцу, да? Собираешься быть в долгу передо мной всю жизнь?» — пошутил Фан Линьюань, взглянув на него.

Ли Чэнъань обернулся, собираясь что-то сказать, но увидел, что ушедший стражник возвращается. Пока он приближался, несколько стражников в роскошных нарядах появились у ворот, преграждая ему путь.

Фан Линьюань обернулся.

Он увидел того, кто возглавлял их, с длинным ножом на поясе и в официальном одеянии летучей рыбы, что указывало на его высокий ранг.

Взгляд мужчины обвел весь двор и наконец остановился на лице Фан Линьюаня.

«Мы, Цзиньивэй, проводим расследование, чтобы выявить шпионов, сотрудничающих с врагом», — сказал он.

«Эта территория оцеплена. Все присутствующие останутся для проверки».

*

Прежде чем Фан Линьюань успел что-либо сказать, Ли Чэнъань шагнул вперед.

«Линь Цзыцзо, ты сегодня намеренно идёшь против Шестнадцатой гвардии?» — сердито воскликнул он.

Бровь Фан Линьюаня слегка дернулась.

Линь Цзыцзуо, начальник северного гарнизона Цзиньивэй.

Но Линь Цзыцзуо, держа в одной руке нож в ножнах, поднял руку, чтобы преградить путь Ли Чэнъаню, удерживая рукоять ножа на месте.

«Нам нужно выполнить официальные обязанности», — холодно сказал он.

«Наш генерал ранен, и мы немедленно отправимся к врачу. Если ты считаешь, что мы в сговоре с врагом, то давайте, арестуйте меня и допроси в тюрьме!» — заявил Ли Чэнъань.

Бровь Фан Линьюаня дернулась.

Вчера он скрежетал зубами, готовый продемонстрировать свою власть, но теперь он был похож на собаку, которая бежит вперед, чтобы укусить за него.

Приняв на себя удар, он, похоже, действительно считал его спасителем.

Он оттолкнул остальных и приблизился к Линь Цзыцзуо.

Окинув взглядом присутствующих, он увидел среди них, помимо стражников Цзиньивэя в роскошных нарядах, мужчину средних лет в одеянии с круглым воротом. Хотя лицо его казалось незнакомым, от него исходила властная аура.

Он отвел взгляд.

Эти люди казались внушительными, словно они пришли сюда, чтобы доставить неприятности. Но Фан Линьюань понимал, что такой человек, как начальник Северного гарнизона Цзиньивэй, командует всем Цзиньивэй, подчиняясь непосредственно приказам императора. Он не стал бы намеренно создавать столь многочисленное войско, чтобы кому-то доставить неприятности.

Если это так...

Он действительно заметил что-то неладное в этом борделе с того самого момента, как увидел его издалека.

Скорее всего, они здесь именно за этим и пришли.

Не желая задерживаться слишком долго, Фан Линьюань улыбнулся и посмотрел на Линь Цзыцзо.

«Мы будем всецело сотрудничать с Цзиньивэем в расследовании деятельности шпионов», — заявил он.

«Спасибо генералу за понимание», — ответил Линь Цзыцзо, кланяясь с ножом в руках.

«Но если достаточно просто поискать людей, то я считаю, что такое незначительное дело не требует вашего личного присутствия», — добавил Фан Линьюань.

Линь Цзыцзуо выглядел слегка озадаченным.

Затем взгляд Фан Линьюаня переместился на открытое окно на верхнем этаже здания Green Qi.

Лёгкие занавески колыхались, создавая живописную картину. Перед окном, украшенным пионами, висела изящная и необычная клетка для попугая.

*

«Он просто так нас отпустил?» — Ли Чэнъань последовал за Фан Линьюанем до самого здания Зелёной Ци.

Фан Линьюань почувствовал, что от его придирок у него начинает болеть голова, поэтому он остановился: «Что я тебе говорил?»

«Знаю, подожду здесь. Как только они уйдут, я продолжу расследование», — проворчал Ли Чэнъань, нахмурившись, а затем неловко добавил: «Но разве тебе не следует поторопиться и обратиться к врачу? Эту рану нельзя просто так оставлять, ты и так потерял немало крови...»

Такая незначительная травма, зачем вообще обращаться к врачу?

Фан Линьюань собирался прервать его, так как считал придирки Ли Чэнъаня раздражающими, но тут он услышал резкие звуки цитры, доносившиеся из таверны напротив.

... Давайте поговорим о великом полководце, который завоевал восемнадцать городов Лунси и вошёл в Золотой дворец, преклонив колени перед залом. Его Величество спросил: «Ты герой нашей династии, почему же ты преклонил колени?» Генерал сжал кулаки и сказал: «У меня нет другой просьбы сегодня, я лишь хочу преподнести восемнадцать городов северной границы в качестве дара к помолвке и попросить руки и сердца нынешней Пятой принцессы!»

Он акцентировал внимание на фразе «Пятая принцесса», вызвав взрыв ликования в таверне, а спина Фан Линьюань напряглась.

Он быстро повернул голову и увидел, что таверна полна людей. Голос рассказчика был громким и отчётливым, и он неожиданно поведал историю о нём и Чжао Чу.

Фан Линьюань почувствовал себя неловко.

Тем временем Ли Чэнъань не прекращал говорить.

«Я знаю одну знакомую лечебницу, хочешь сначала тебя туда отвезу...?»

Фан Линьюань поспешно прервал его.

«Не чувствуешь ли ты себя сегодня обязанным мне?» — сказал он. «И ты твёрдо решил отплатить мне той же монетой, не так ли?»

Ли Чэнъань на мгновение опешил от его вопроса, а затем кивнул, не выражая никаких эмоций.

Фан Линьюань стиснул зубы и указал на таверну.

«Когда ты  позже найдешь этого человека, дайте об этом знать хозяину таверны!» — сказал он.

«Скажите им, чтобы изменил сценарий, а этот сожгли побыстрее!»

--

Автору есть что сказать:

В ту ночь Фан Линьюаню приснились кошмары о сценах из «Великий полководец побеждает вражескую армию и делает предложение прекрасной девушке в Золотом дворце».

На следующее утро он пожаловался Яньтин: «Прошлой ночью мне приснился сценарий нашей с Чжао Чу переписки, это было ужасно...»

По совпадению, Чжао Чу, случайно проходивший мимо двери, сказал: «О боже! Он приснился мне прошлой ночью!»

Глава 35 - Бледные, но очень мягкие губы приблизились к его ладони.

Ли Чэнъань повернул голову и увидел, что это таверна. Время приближалось к полудню – времени, когда посетителей было больше всего.

На втором этаже стоял стол для рассказов, и, судя по всему, там обсуждали записную книжку Фан Линьюаня.

Он слышал об этой тетради, где Фан Линьюань восхвалялся как воплощение бога войны. Тогда это не понравилось, но почему Фан Линьюань не любил слушать похвалы?

Он был озадачен, но всё же кивнул. «Да...»

Фан Линьюань указал на него и не забыл сказать: «Я пойду, обработаю рану и вернусь. Если ты посмеешь совершить хоть одну ошибку, я с тебя шкуру спущу».

Он снова стал ему угрожать.

На лице Ли Чэнъаня отразилось недовольство, и он неохотно ответил.

Но когда Фан Линьюань обернулся и сделал несколько шагов, он покорно повернул назад.

«Давайте забудем об этом», — сказал он.

"Что?"

«Насчет сожжения тетради», — сказал Фан Линьюань со строгим выражением лица.

«А... Хорошо».

Померещилось ему или нет, но он услышал, как Фан Линьюань сокрушенно вздохнул, отворачиваясь.

«Неважно, я просто проигнорирую это...»

Фигура Фан Линьюаня постепенно исчез в конце улицы Сыцзян.

Ли Чэнъань возглавил стражу и, следуя приказу Фан Линьюаня, тихо ждал снаружи Башни Зеленой Ци, пока стража из Парчи уйдет.

«Я слышал от хозяйки, что эти турки, которые только что пришли, хотели отомстить», — прошептал один из шестнадцатого охранника.

«Месть? Какая месть?» — спросил охранник.

«Они сказали, что их возлюбленная сбежала с ханьцем и приехала в столицу», — объяснил собеседник. «Приехав в столицу, они поискали информацию и наконец нашли её. Оказывается, их соблазнили деньги и статус в Зелёной Башне Ци, и они приехали сюда, чтобы продать себя...»

Все охранники Шестнадцатого были поражены.

«Значит, они сегодня пришли вооруженными, да?..» — спросил кто-то.

«Да! Они пришли убить свою возлюбленную!» — прошептал охранник.

«К счастью, наш генерал ловок...»

Окружающие стражники один за другим хвалили его, но украдкой поглядывали на Ли Чэнъаня, словно опасаясь, что он рассердится, если услышит эти слова.

В конце концов, замкомандующего и генерал были в плохих отношениях, и вчера генерал заставил его потерять лицо перед многими людьми.

Но когда Ли Чэнъань повернул голову, он сердито посмотрел на них.

«На что ты смотришь?» — яростно спросил он.

Шестнадцатая гвардия тут же замолчала.

Но затем Ли Чэнъань отвёл взгляд и, хотя выражение его лица было свирепым, сказал: «Если бы не генерал сегодня, я бы лишился жизни. Меня не волнует ничего в будущем, но если я увижу, что кто-то проявляет к нему неуважение, это будет всё равно что ударить меня по лицу».

Стражники Шестнадцатого полка несколько раз кивнули в ответ на его слова. Увидев его слова, они больше не сдерживались.

«Мы не посмели бы проявить неуважение! Наш генерал — поистине необыкновенный герой!»

«Да! Вчера мой отец даже услышал из дворца о нашей раздаче милостыни на улице Жунчан и, вернувшись, вручил мне необычную награду».

«Хотя генерал строг в военных вопросах, к нам он очень добр!»

Ли Чэнъань отвел взгляд.

Он признался, что раньше недолюбливал Фан Линьюаня. Никто, встретив его впервые, не стал бы стаскивать его с коня и заставлять выдать то, что он спрятал во рту.

Но...

В голове Ли Чэнъаня невольно мелькнул образ Фан Линьюаня, держащего лезвие кинжала в одной руке.

«Он действительно хороший человек», — подумал он.

*

С другой стороны, отделенные стеной двора, стражники из Парчи систематически обыскивали всю Башню Зеленой Ци.

Линь Цзыцзуо молча стоял у лестницы на четвертом этаже, а рядом с ним стоял мужчина средних лет в халате с круглым вырезом.

«Министр Цю, вы знаете мои принципы, — небрежно сказал он. — Это разовое исключение».

Рядом с ним стоял Цю Шуо, нынешний комиссар по транспортировке соли Министерства доходов.

Цю Шуо заискивающе улыбнулся и, немного приблизившись к нему, спросил: «Почему Мастер Линь так говорит?»

Понизив голос, он обратился к Линь Цзыцзо: «Оскорблённый — важная шишка, не так ли? Он ведь один из приближенных Его Величества, верно? Устранение препятствий для него — это тоже достижение для нашего командования».

Цю Шуо подобострастно улыбнулся, но Линь Цзыцзуо лишь холодно взглянул на него и отстранился.

В этот момент пришел охранник из «Брокейда» и доложил, что верхний и нижний этажи осмотрены и никаких отклонений не обнаружено, и попросил дальнейших указаний.

Не глядя больше на Цю Шуо, Линь Цзыцзуо пошел вперед и вошел в комнату в середине четвертого этажа.

«Сними это», — он толкнул дверь и указал на клетку с попугаем, висящую у окна.

Цзиньивэй тут же шагнул вперед и снял птичью клетку с окна.

Линь Цзыцзуо огляделся вокруг и наконец остановил свой взгляд на танцовщице из племени Ху, которая робко и изящно стояла в комнате.

«Пожалуйста, мисс, пройдемте с нами», — взгляд Линь Цзыцзуо на мгновение задержался на ее лице, прежде чем продолжить.

*

Фан Линьюань вернулся в особняк.

Поскольку здоровье его невестки было неважным, в особняке маркиза Аньпина работали два врача, оба весьма квалифицированные. Поскольку ему всё равно нужно было переодеться, он решил не тратить время на поход в клинику и обработать рану прямо в особняке.

Вернувшись домой, Фан Линьюань послал за врачами в павильон Фу Гуана. Прикрыв окровавленную руку другой рукой, он вернулся во двор.

Неожиданно, как только он вошел во двор, он увидел У Шуньхая, стоящего там и зловеще ожидающего его у порога.

Фан Линьюань был ошеломлен.

«Ваша светлость», — У Шуньхай поклонился и почтительно поприветствовал его. «Его Высочество ждёт вас внутри».

Чжао Чу был здесь? Разве он не всё ещё восстанавливался после болезни?

Фан Линьюань был озадачен этой новостью, кивнул и переступил порог.

Проходя через главный зал, он сразу же заметил Чжао Чу, сидящего у окна.

Его лицо всё ещё казалось бледным, а яркий солнечный свет делал его кожу почти прозрачной. Тёмные круги под глазами стали заметны на солнце, обнажая хрупкий вид, словно он ещё не полностью оправился от тяжёлой болезни.

Услышав его шаги, Чжао Чу поднял голову.

«Как твой желудок? Зачем ты сегодня выходил?» — спросил Фан Линьюань, подходя.

Однако Чжао Чу опустил взгляд, глядя на руку, обмотанную окровавленным платком, лежавшую на его левом боку.

Нахмурив брови, он посмотрел на меня холодно.

Фан Линьюань внезапно пришел в себя и неловко попытался спрятать раненую руку за спину.

«Перестань прятаться, иди и садись», — холодно сказал Чжао Чу.

Фан Линьюань неловко усмехнулся и сел перед ним.

«Это был несчастный случай. Я только что позвонил врачу, и он скоро приедет», — сказал он, напомнив: «Не говори моей невестке, она часто плачет».

Только он сел и собирался попросить служанку принести ему чашку чая, как увидел, как Чжао Чу взглянул на стоявшую рядом служанку.

Служанка держала в руках небольшую коробочку и поставила ее перед Чжао Чу.

«Дай мне руку», — сказал Чжао Чу, опустив глаза и открывая коробку.

Хотел ли он что-то ему подарить? Это казалось загадочным.

Фан Линьюань с любопытством протянул руку.

Но Чжао Чу холодно посмотрел на него, словно сочтя, что Фан Линьюань притворяется дурачком. «Другой».

Перед Чжао Чу в коробке стояло множество бутылок и банок, а также рулон белоснежной шелковой ткани.

Это были все лекарства для перевязки ран.

Фан Линьюань с любопытством заглянул в коробку, наклонился ближе, но Чжао Чу внезапно встал.

Мягкие пряди волос коснулись уха Фан Линьюаня, заставив его инстинктивно отстраниться, но Чжао Чу схватил его за запястье.

Рука Чжао Чу была очень холодной, словно на запястье был надет холодный и твёрдый нефритовый браслет. Пальцы Фан Линьюаня слегка дрожали, когда Чжао Чу поднял руку ладонью вверх и вытянул её перед собой.

Адамово яблоко Фан Линьюаня двигалось вверх и вниз.

Ему всегда казалось немного странным, что двое мужчин тянут друг друга за руки, но всякий раз, когда рука Чжао Чу касалась его, возникало ощущение чего-то живого и неживого, словно по нему ползет спутавшийся демон или змея.

На какое-то время он лишился способности реагировать.

К счастью, как только Чжао Чу положил руку ладонью вверх на стол перед собой, он отпустил руку Фан Линьюаня.

«Не двигайся», — напомнил ему Чжао Чу.

В этот момент Ханлу вывел врачей из особняка в комнату и увидел открывшуюся им картину.

В комнате было тихо, две фигуры переплелись, и казалось немного неуместным выводить вперед врачей.

Увидев их, Фан Линьюань быстро поднял глаза и жестом велел Ханьлу поскорее привести врачей!

Но когда Ханьлу встретилась с ним взглядом, она слегка моргнула, а затем бросила на Фан Линьюаня многозначительный, но в то же время немного похотливый взгляд.

С улыбкой на лице она ободряюще кивнула Фан Линьюаню, как бы говоря: «Не волнуйся».

«Пожалуйста, сэр, зайдите на минутку», — затем она повернулась к врачу и сказала: «Мадам сама перевяжет раны маркиза. Пожалуйста, пройдите сюда, сэр, и узнайте, не нужны ли маркизу какие-нибудь лекарства».

Глаза Фан Линьюаня расширились от недоверия.

«Ханлу, ты вообще понимаешь, что говоришь!»

Но остальные не дали ему возможности высказать своё мнение. Врач лишь кивнул и сказал, что, поскольку погода становится теплее, целесообразно прописать какое-нибудь лекарство для внутреннего применения, чтобы рана не нагноилась.

Ханьлу тут же вывела врача на улицу, чтобы тот выписал лекарство. Собираясь уйти, она подмигнула Фан Линьюаню.

Она действительно осмелилась подмигнуть ему!

Фан Линьюань был так зол, что не мог говорить. Он смотрел в спины удаляющихся фигур, как вдруг почувствовал холод в ладони, словно ледяной поцелуй змеи нежно коснулся его ладони.

Фан Линьюань повернул голову и увидел Чжао Чу, который разматывал повязку, покрывавшую его ладонь.

Фан Линьюань невольно слегка отдёрнул руку. «Разве мне не следует сделать это самому?»

В конце концов, он только что голыми руками вырвал кинжал у этого тюрка, и его ладонь, вероятно, выглядела сейчас не очень приятно. Чжао Чу, будучи дворцовым, вряд ли когда-либо видел подобные сцены.

Но Чжао Чу поднял глаза и бросил на него слабый взгляд.

Фан Линьюань неловко остановился.

Руки Чжао Чу были лёгкими и уверенными, и Фан Линьюань, разматывая рану, почти не почувствовал боли. По мере того, как с раны снимали слои ткани, запах крови постепенно выветривался.

Фан Линьюань посмотрел на свою руку.

Рана постепенно стала видна и выглядела довольно устрашающе. Плоть на пальцах и ладони была рассечена острым лезвием, и поскольку рана была глубокой, края раны были слегка отогнуты наружу.

К счастью, кровотечение остановилось. Фан Линьюань приложил немало усилий, накладывая повязку на рану, и это не позволило крови бесконтрольно вытекать из руки.

Фан Линьюань был совершенно уверен в своих силах.

В его глазах мелькнуло самодовольство, но движения Чжао Чу по его руке показались слегка замедленными, а взгляд на ране замер.

Какое-то время не было никакого движения.

Чувствуя, что Чжао Чу стоит на месте, Фан Линьюань поднял взгляд и увидел, что Чжао Чу смотрит на свою рану, опустив глаза, погруженный в свои мысли.

Фан Линьюань слегка отдёрнул руку. «Всё в порядке, я сам справлюсь».

«Испугался, да?» — подумал он.

Но Чжао Чу остановил его, схватив за запястье, и тихо убрал окровавленную ткань, затем достал из коробки платок и вытер пятна крови вокруг раны.

«Я слышал, что ты получил ранение, спасая Ли Чэнъаня», — сказал Чжао Чу.

Вокруг никого не было, и голос Чжао Чу, низкий и хриплый, звучал как голос хладнокровного убийцы, крадущегося в тени, однако в нем слышался едва заметный трепет, как будто он что-то подавлял.

Фан Линьюань подняла на него взгляд и увидела его опущенные ресницы. Мерцающие тени солнца падали на его лицо, придавая ему спокойствие и красоту.

Он честно ответил: «Да, это так. Он разозлил группу тюрков, а в то время ситуация была сложной. Эти тюрки чуть не лишили его жизни».

«Но он просто бесполезен», — возразил Чжао Чу, опустив глаза.

Фан Линьюань невольно рассмеялся, услышав его замечание. «Это естественно. Но он всё равно бесполезная трата времени. Под прикрытием военного министра они сегодня утром зачистили половину улицы Сыцзин».

Но Чжао Чу осторожно отложил платок и достал из коробки флакон с порошкообразным лекарством.

«Но он доставил вам немало хлопот», — сказал он.

Подняв глаза, Фан Линьюань ясно увидел холодность, мелькнувшую в глазах Чжао Чу.

Только тогда он понял, что прежняя холодность и резкость Чжао Чу были вовсе не шуткой.

«Не валяй дурака!» — поспешно сказал он.

Но Чжао Чу взглянул на него.

Фан Линьюань продолжил: «Он просто бесполезный плейбой, и на самом деле у него не так уж и плохое сердце. Они привыкли к тому, что их балуют и делают привилегиями в столице. Мне приходилось с ними много работать, так что это просто ответный жест. Нет никакой необходимости лишать их жизни».

Чжао Чу молчал, но мелкий белый порошок мягко упал на рану Фан Линьюаня.

...Ой!

Внезапная боль заставила руку Фан Линьюаня дёрнуться, и он рефлекторно попытался отдернуть её. Чжао Чу поднял руку, чтобы схватить его за запястье, позволяя ему отодвинуться лишь на несколько дюймов, словно тот был скован ледяными оковами, его мышцы напряглись от холода.

«Это лекарство действует быстро, но будет немного болезненно. Просто потерпи», — объяснил Чжао Чу.

Губы Фан Линьюаня побелели.

Боль на мгновение лишила его дара речи, но, услышав слова Чжао Чу, он стиснул зубы и выдержал, его рука неподвижно лежала на столе.

Он увидел, как Чжао Чу посмотрел на него.

Пара глаз, словно бездонные пропасти, слегка моргнула, напоминая трепещущих крыльев бабочек.

В следующее мгновение он увидел, как Чжао Чу склонил голову, а его бледные, но мягкие губы приблизились к его ладони.

Его ресницы слегка опустились, словно демон, живущий за счет человеческой жизненной силы, приближался к нему, чтобы соблазнить и заманить его, жадно вытаскивая частички его души из его плоти.

Нежное и прохладное дыхание коснулось его ладони.

*

Фан Линьюань чуть не подпрыгнул от неожиданности.

Он не знал, что для Чжао Чу это тоже было непривычно и неловко. Он никогда раньше не делал ничего подобного, но, видя, как Фан Линьюань страдает от невыносимой боли, подсознательно захотел найти способ облегчить её.

У Фан Линьюаня в голове была только одна мысль.

Нет, он не мог быть слишком близко к Чжао Чу.

Чжао Чу, казалось, почувствовал его напряжение, перестал дышать и выпрямился, глядя на него. «Чувствуешь себя лучше?»

Фан Линьюань напряженно кивнул.

Затем Чжао Чу отпустил запястье и поднял рулон ткани из коробки.

«Почему ты решил, что я хотел его убить?» — спросил он.

Фан Линьюань всё ещё не оправился от своих мыслей. «Что?»

Но Чжао Чу поднял на него взгляд: «Почему ты решил, что я хочу убить Ли Чэнъаня?»

Фан Линьюань пришел в себя и почувствовал некоторое смущение.

Возможно, дело было в его подозрительности. Он всегда считал Чжао Чу нехорошим человеком. Но у Чжао Чу всегда был мрачный вид, поэтому он подсознательно думал, что тот собирается кого-то убить, и, вероятно, из-за этого был ему несправедлив.

«На всякий случай», — сказал он, почесав затылок здоровой рукой.

Чжао Чу молчал.

Его действительно не волновала жизнь Ли Чэнъаня.

Единственной целью его жизни, вероятно, было сдерживать отца. Но если бы кто-то другой мог взять на себя эту функцию, сохранение его жизни было бы пустой тратой времени.

Более того, он причинил другим людям столь серьезные увечья только для того, чтобы спасти себя.

Он заслуживал смерти.

Однако, хотя у него и было намерение убить, когда он взглянул в обеспокоенные глаза Фан Линьюаня, он по какой-то причине почувствовал себя немного неловко.

Был ли он тем человеком, который мог бы небрежно лишить кого-то жизни?

Он опустил глаза, как будто бы небрежно, но в мерцающем свете в его взгляде читалась нотка обиды.

«Я никогда так не думал», — сказал он.

Это очень огорчило Фан Линьюаня.

Точно! Чжао Чу проделал весь этот путь, чтобы перевязать его рану, прежде чем полностью оправился от болезни, и из-за одного лишь случайного замечания Фан Линьюань невольно неправильно его понял.

Он поспешно ответил: «Нет, я не это имел в виду. Пожалуйста, не думай об этом слишком много».

Но Чжао Чу покачал головой и спокойно сказал: «Всё в порядке».

Фан Линьюань на мгновение замер, чувствуя себя словно на иголках, наблюдая, как Чжао Чу перевязывает его рану, а затем отпускает его руку.

Чжао Чу действительно был искусен.

Когда Фан Линьюань поднял руку, он увидел, что повязка на ней была аккуратно и красиво сделана, даже узел был завязан изящно и аккуратно, что позволяло свободно двигаться, не создавая помех.

Мастерство Чжао Чу было поистине безупречным: даже наложение повязки на рану выглядело как вышивка.

Фан Линьюань не забыл лёгкого чувства вины, которое он испытывал ранее, поэтому теперь он не колеблясь похвалил Чжао Чу.

«Выглядит очень хорошо!» — вздохнул он.

Просто небольшое сожаление.

Когда он был немного взволнован, его слова казались немного невнятными.

--

Автору есть что сказать:

Чжао Чу: (точит нож)

Фан Линьюань: Пожалуйста, никого не убивайте!!

Чжао Чу: Я не хотел; QAQ

Глава 36 - Спасибо, невестка!

После этого инцидента усердие Ли Чэнъаня удивило Фан Линьюаня.

Перевязав рану и переодевшись, он поспешил обратно на улицу Сицзин, где обнаружил, что Ли Чэнъань без устали перевернул все здание Зелёной Ци вверх дном, осмотрев даже подвал, где хранились благовония и выдержанное вино.

Фан Линьюань поначалу хотел сказать ему, что такая тщательность излишня, но, видя его приподнятое настроение и энтузиазм охранников, он не захотел подрывать их боевой дух.

Всего за одно утро весть о том, что он рискует жизнью ради спасения товарища, разнеслась по Шестнадцатому гвардейскому полку. Эти обычно избалованные молодые мастера, казалось, были необъяснимо тронуты до такой степени, что готовы были посвятить ему свою жизнь.

Фан Линьюань нашел это забавным и разрешил им продолжить осмотр.

Таким образом, к полудню слух распространился по всей улице Сидзин.

Говорили, что печально известный плейбой Ли Чэнъань по непонятной причине решил принять жесткие меры на улице Сыцзин, и несколько неблагонадежных иностранных торговцев были без всяких вопросов брошены в тюрьму.

Владельцы магазинов и жители не осмелились его провоцировать. Как только прибыла шестнадцатая гвардия, они распахнули двери, позволив им беспрепятственно осмотреть всё.

Фан Линьюань также дал им конкретное указание не нарушать работу магазинов и домов, которые они проверяют, и предложить компенсацию при отъезде.

Благодаря такому чередованию жесткой и мягкой тактики осмотр улицы Сидзин прошел гладко и быстро.

Ли Чэнъань руководил проверками, а Фан Линьюань наблюдал за происходящим со стороны. К концу дня он услышал немало сплетен.

Это произошло благодаря тому, что на многих магазинах и в самом известном развлекательном заведении на улице Сицзин красовалась вывеска Чуской торговой компании.

Подойдя к большому особняку, Фан Линьюань заметил, что на соседней медицинской клинике тоже есть вывеска «Чу Трейдинг Компани». Он небрежно спросил об этом, и стоявшие рядом охранники заговорили.

Оказалось, что владельца торговой компании «Чу» на самом деле звали не Чу. За эти годы они открыли магазины по всей столице и даже вдоль Великого канала до Цзяннаня. К прошлому году торговая компания «Чу» даже получила разрешение Министерства доходов на строительство судостроительной верфи на новом паромном терминале вдоль канала.

Все гадали, какая влиятельная фигура поддерживала компанию. Одни говорили, что её поддерживали два принца, другие – что это был известный вельможа из столицы. Теорий было множество, но неожиданно владелец компании внезапно скончался при загадочных обстоятельствах.

Как выяснилось, владельцем был не какой-нибудь высокопоставленный вельможа, а чрезмерно амбициозный торговец, чей успешный бизнес спровоцировал не тех людей.

Когда все думали, что Чуская торговая компания рухнет, она продолжала прочно стоять в столице, несмотря на отсутствие владельца. Даже новая верфь у паромного терминала строилась в соответствии с планом.

Фан Линьюань слушал с большим интересом.

«Значит ли это, что за этой торговой компанией стоит другой хозяин?» — спросил он.

«Мы не знаем», — ответил охранник. «Некоторые говорят, что за этим стоит другой человек, а недавно ходили слухи, что вся торговая компания Чу перешла под контроль другого богатого человека. Ходят разные слухи, особенно учитывая, что у нового владельца фамилия не Чу».

«А какая фамилия?» — спросил Фан Линьюань.

«Предположительно, это Чжу», — сказал охранник. «Но от Цзяннаня до столицы мы никогда не слышали, чтобы богатый человек с фамилией Чжу совершал столь значительный переезд».

Фан Линьюань усмехнулся и кивнул. «Может быть, это просто псевдоним».

«Может быть...»

Разговаривая возле особняка, они увидели, как Ли Чэнъань выходит вместе с охранниками. Он выглядит озадаченным.

«Что случилось?» — спросил Фан Линьюань, шагнув вперед.

Ли Чэнъань оглянулся и сказал: «Это огромный особняк, но внутри нет ни одного человека. Это очень странно».

Фан Линьюань нахмурился и посмотрел на особняк.

Когда они приехали, никто не открыл дверь. Известно, что дом принадлежал известному тюркскому торговцу, торговавшему экзотическими тканями, однако магазин уже несколько дней был закрыт.

Ситуация действительно была странной. Подумав немного, Фан Линьюань согласился на предложение Ли Чэнъаня выломать дверь.

Не было никаких записей о том, что они посещали магазин или покидали город, и уже несколько дней не было никаких новостей. Это было странно.

Кроме того, в таком большом особняке должно было быть не менее дюжины слуг. Даже если хозяин отсутствовал, кто-то должен был охранять дверь.

«Я посмотрю», — сказал Фан Линьюань, проталкиваясь мимо охранников и входя внутрь.

Ли Чэнъань последовал за ним в особняк.

Особняк был большим, с множеством дворов и просторной планировкой.

Похоже, это было привычкой тюрков. Хотя в столице не разрешалось держать частный скот, всё же оставалось достаточно места для разведения крупного рогатого скота и овец.

«Дверь была заперта изнутри?» — спросил Фан Линьюань Ли Чэнъаня.

Ли Чэнъань почесал затылок и оглянулся на широко раскрытую дверь.

Он был так сосредоточен на взломе, что не заметил, заперта ли дверь.

Он вытянул шею, чтобы взглянуть на дверь, и Фан Линьюань бросил на него сердитый взгляд. Проследив за его взглядом, он указал на дверь.

«Ты даже сломал дверную защёлку. Разве это не значит, что она была заперта изнутри?»

У Ли Чэнъаня на лице появилось внезапное осознание.

«Если дверь была заперта изнутри, почему внутри никого нет?» — снова спросил Ли Чэнъань.

«Вот почему этот особняк такой странный», — сказал Фан Линьюань, войдя в главный зал.

Он надавил на шкафы и стены в коридоре, убедившись, что все они целы. Осмотрев их, он сказал: «Давайте проверим задний двор».

«Вы ищете потайную дверь?» — спросил Ли Чэнъань.

«Потайная дверь может вести из особняка», — нахмурился Фан Линьюань. «Но, учитывая строгие правила дорожного движения в столице, скорее всего, есть тайная комната, которую мы пока не нашли».

Глаза Ли Чэнъаня загорелись интересом.

Фан Линьюань поднял руку и подозвал двоих из шестнадцати охранников. Он приказал одному выйти наружу и сообщить остальным, чтобы они тщательно охраняли периметр особняка, а другому – отправиться в правительственное учреждение и забрать документы об этом доме.

Тем временем Ли Чэнъань уже взял на себя инициативу и во главе группы людей проник в главный дом на заднем дворе, чтобы провести тайное расследование.

Поиск потайных дверей не требовал особых навыков, лишь внимания к деталям. Видя, что он ищет сокровища, Фан Линьюань не стал его останавливать и позволил ему свободно искать.

Тем временем Фан Линьюань обошел весь дом и наконец протянул руку и потрогал что-то на столе.

На полу лежал тонкий слой пыли, указывающий на то, что в комнате не убирались много дней.

Однако все вокруг было аккуратно расставлено.

В этот момент воздух пронзил далекий крик, исходивший от Ли Чэнъаня.

Фан Линьюань поднял глаза и увидел, как из боковой комнаты, спотыкаясь, выходит Ли Чэнъань. Он бледный как полотно, дрожащий всем телом и не в силах говорить.

«Что случилось?» — нахмурившись, поспешил к нам Фан Линьюань.

Следом за Ли Чэнъанем вышел еще один охранник с бледным лицом, указывая на боковую комнату позади него.

«Мы нашли его... Генерал, там есть полка, а внутри — потайная дверь!» — сказал охранник.

«Что ты видел?» Фан Линьюань направился прямо к нему.

Но Ли Чэнъань схватил его за руку.

«Трупы!» — заикаясь, пробормотал Ли Чэнъань. «Внутри... полно трупов!»

*

Вся семья этого тюркского торговца была убита внутри тайной комнаты.

Фан Линьюань немедленно вызвал коронера, который подсчитал, что эти люди мертвы уже около семи или восьми дней.

Семь или восемь дней, всего за несколько дней до Фестиваля цветов.

Может быть, банда тюркских бандитов похитила эту семью и использовала их особняк в качестве базы? Это казалось правдоподобным объяснением: тюркскую семью убили, их особняк захватили, и банда использовала его как опорный пункт, чтобы собрать силы и посеять хаос на Фестивале цветов.

Но...

Фан Линьюань прижал пальцы к вискам.

Оставалось ещё много несоответствий. Если они убили торговцев, зачем им было готовить лошадей и одежду? И если они не захватили особняк, зачем им было убивать соплеменников до инцидента?

Более того, после их ухода весь двор был безупречно вычищен, даже следы содержания лошадей были почти полностью стёрты. Кто мог всё это сделать?

Фан Линьюань не мог ничего понять, в то время как Ли Чэнъань рядом с ним все еще неудержимо блевал.

«Если тебя сейчас стошнит, уйди с места преступления», — посоветовал Фан Линьюань. «Если ты повредишь улику, ты что, головой за это компенсируешь?»

Ли Чэнъань выпрямился и посмотрел на него так, словно увидел чудовище. «Ты не боишься?» — пробормотал он.

Фан Линьюань взглянул на него.

«Разве ты не интересовался, сколько тюрков я убил?» — спросил он.

Ли Чэнъань ничего не мог сказать и пробормотал: «Янь Ван» ( NT:阎王, или Яма, Король Ада ).

*

Стражники, отправившиеся в ямэнь, быстро вернулись.

Улица Сыцзин находилась под юрисдикцией ямэня префектуры Верхний Шанин. Получив известие от Шестнадцатого караула, ямэнь немедленно отправил чиновника со всеми документами, касающимися этого дома, к Фан Линьюаню.

Пока коронер осматривал тела, увидев, что чиновник выглядит серьезным, Фан Линьюань последовал за ним в переднюю, сел за стол и открыл документы, принесенные чиновником.

«Эти торговцы тканями работают в столице уже более тридцати лет», — сказал чиновник, указывая на один из документов, с которыми Фан Линьюань должен был ознакомиться. «Здесь регистрируются их разрешения на въезд, свидетельства о ведении бизнеса и годовые налоговые платежи. Я лично проверил их перед отправкой, и никаких расхождений нет».

Фан Линьюань внимательно изучил документы и обнаружил, что они соответствуют описанию чиновника.

Следующий документ представлял собой собрание всех записей об этой купеческой семье в ямыне. Открыв его и прочитав, Фан Линьюань обнаружил, что за более чем тридцать лет было лишь несколько незначительных споров, связанных с деловыми операциями, например, с неполными платежами, которые были незначительными.

«Получается, их семья уже много лет действует легально?» — отметил Фан Линьюань.

Чиновник улыбнулся: «Мы всегда строго контролировали улицу Сидзин, так что никаких проблем возникнуть не должно».

Но затем Фан Линьюань спросил: «Имели ли они какие-либо отношения с тюркской стороной?»

«Не совсем», — пояснил чиновник. «Был только один родственник, приехавший с тюркской стороны несколько месяцев назад, и об этом есть запись в ямене».

Сказав это, чиновник достал другой документ и передал его Фан Линьюаню. «Пожалуйста, взгляните, генерал».

Фан Линьюань взял документ и увидел, что в нём записаны имя, возраст и обстоятельства жизни родственника. Тридцатидвухлетний молодой человек по имени У Лици пришёл к родственникам в поисках убежища после того, как его родители погибли во время снежной катастрофы на пастбище.

Фан Линьюань нахмурился, чувствуя, что что-то не так.

«Есть что-нибудь еще?» — спросил Фан Линьюань.

«Остальное — просто мелочи. Семья у них большая, и в последние годы они открыли несколько магазинов. Но из-за строгого контроля за иностранными торговцами в столице многие предприятия были запрещены, поэтому в ямене накопилось несколько нерассмотренных дел...»

Фан Линьюань взял пачку документов.

Он пролистал страницу за страницей и, наконец, остановился на странице документов, отклоненных яменем.

Извозчичий и конный бизнес.

Это был документ от купеческой семьи к яменю с просьбой выдать ему свидетельство на открытие в столице извозчичьего и конного дела.

В нём ясно говорилось, что у них уже подготовлено пятьдесят повозок и лошадей. Необходимого количества лошадей для пятидесяти повозок было как раз достаточно, чтобы скрыться верхом в ту ночь.

Фан Линьюань немедленно отправил кого-то на разведку.

Вскоре гвардейцы, отправившиеся на разведку, вернулись с новостями: полмесяца назад эта семья купила в столице коневодческое хозяйство и разместила там множество повозок. А платил за это хозяйство как раз У Лици, который проделал долгий путь, чтобы найти убежище у родственников.

Однако конное ранчо, которое он купил, теперь пустовало, вокруг было разбросано лишь несколько старых лошадей и сломанных экипажей.

Фан Линьюань понял, в чем странность.

Для тюркских пастбищ снежные бедствия были обычным делом, но когда он вернулся в столицу в прошлом году, на северной границе снега не было.

Тюркские народы всегда умели справляться со снежными бедствиями. Число погибших от снежных катастроф за год было невелико, особенно для человека, который мог так легко купить конюшню.

В этот момент вышел коронер.

«Сколько всего трупов?» — спросил его Фан Линьюань.

«Генерал, всего сорок один», — сказал коронер.

Фан Линьюань слегка нахмурился, поднимая документы со стола.

Вся семья, включая слуг и служанок, насчитывала сорок один человек.

Но У Лици, купившего конное ранчо, среди них не было.

*

Вскоре новость пришла во дворец. Вечером евнух пришёл пригласить Фан Линьюаня, сказав, что император желает его видеть.

Фан Линьюань последовал за ним во дворец. Когда он подошёл к двери Императорского кабинета, сопровождавший его евнух улыбнулся и сказал, что Его Величество давно его ждёт.

Фан Линьюань вошел в зал.

Императорский кабинет наполнился лёгким ароматом золотисто-шёлковых благовоний Ханаана. Дворцовые слуги и служанки вокруг застыли, словно статуи, а в просторном зале император Хунъю просматривал меморандумы.

Фан Линьюань вошёл и выразил почтение. Когда он уже собирался преклонить колени, император Хунъю сказал: «Господин Фан, пожалуйста, встаньте. Кто-нибудь, принесите место».

Под руководством служителей Фан Линьюань сел в стороне. Он увидел, как император Хунъю опустил памятные доски, и улыбнулся ему. «Благодаря вам, всего за несколько дней, организатор этих варваров был найден».

«Этот человек мог преодолеть тысячу миль от тюркских земель до столицы, собрать бандитов и, должно быть, действовать по чьему-то указанию», — сказал Фан Линьюань, услышав это.

Но император Хунъю кивнул с улыбкой.

«Не беспокойтесь, господин Фан, — сказал он. — Когда этот человек въехал в столицу, каждый его проезд через города был зафиксирован в реестрах различных префектур. Я отправил гонцов передать его информацию на все передающие станции. Если он снова появится на территории Дасюаня, он будет схвачен на месте».

Фан Линьюань согласно кивнул. «Мудрость Вашего Величества».

«Теперь, когда это дело прояснилось, жители столицы наконец смогут жить спокойно», — с улыбкой сказал император Хунъю. «Господин Фан, всё это благодаря вашим усилиям!»

Фан Линьюань быстро встал.

«Ваше Величество преувеличивает. Этот скромный человек недостоин такой чести», — почтительно сказал он.

«Пожалуйста, садитесь», — улыбнулся император Хунъю. «Изначально я пригласил вас во дворец, чтобы получить награду, но, похоже, вместо этого мне пришлось вас задержать».

С этими словами он поднял руку, и стоявший рядом с ним Хуан Вэй с подносом, покрытым красным шелком, улыбнулся и подошел к Фан Линьюаню.

«Генерал, пожалуйста», — Хуан Вэй радостно улыбнулся.

Фан Линьюань поднял взгляд и увидел, что император Хунъю с улыбкой кивнул ему. Он протянул руку и снял с подноса красный шёлк.

Блестящие золотые слитки ослепили Фан Линьюаня.

Он быстро встал и опустился на колени, поклонившись императору Хунъю: «Как смеет этот скромный человек принять столь ценную награду от Вашего Величества!»

Судя по весу подноса, на нём лежало не менее ста таэлей золотых слитков. Если бы он одержал великую победу или разгромил врагов, получить такую награду было бы разумно. Но почему император Хунъю вознаградил его за столь незначительное дело в столице?

Но император Хунъю сказал: «Когда я говорю, что вы можете это принять, значит, вы, естественно, можете это принять».

«Но...» Фан Линьюань собирался отказаться, но император Хунъю прервал его улыбкой.

«Изначально я хотел бы кое-что вам доверить, но если вы откажетесь, мне будет трудно просить об этом», — сказал император Хунъю.

Фан Линьюань взглянул на императора Хунъю.

Император Хунъю продолжил: «Теперь, когда местонахождение этих тюркских бандитов неизвестно, я не могу успокоиться, пока их не поймают. Я подумываю оставить вас генералом Шестнадцатой гвардии, чтобы охранять столицу. Когда всё уляжется, я могу быть спокоен. К тому времени вам ещё не будет поздно уехать».

*

Но он не мог уйти.

Покидая дворец, Янь Тин, несший большой поднос с золотом, радостно улыбался, в то время как Фан Линьюань, ехавший верхом на коне, не мог улыбаться.

Его все больше и больше тянули, и он начал чувствовать, что никогда в жизни не покинет столицу.

Вернувшись в павильон Фугуан, Янь Тин спросил Фан Линьюаня, хочет ли он положить эти награды в свою личную сокровищницу или в хранилище особняка. Фан Линьюань коснулся блестящих золотых слитков на подносе и через мгновение спросил: «Генерал Чжо собирается завтра попрощаться?»

Янь Тин кивнул: «Генерал Чжо уезжает завтра».

Фан Линьюань кивнул и сказал: «Оставь десять таэлей для отправки невестке Чан, а остальное собери. Завтра пусть генерал Чжо отвезёт их на перевал Юймэнь».

«Генерал?» — Янь Тин выглядел озадаченным. — «А ты себе ничего не оставляешь?»

Фан Линьюань покачал головой.

Но через мгновение он что-то вспомнил и покорно вздохнул.

«Оставьте еще десять таэлей для принцессы и пришлите их завтра».

Рано утром следующего дня Чжо Фанъю пришёл в особняк маркиза Аньпина, чтобы попрощаться с Фан Линьюанем.

Встретившись с ним в главном зале особняка, Чжо Фанъю невольно вздохнул, увидев белые бинты на руках Фан Линьюаня. «Похоже, опасности в столице почти такие же, как и за перевалами».

Фан Линьюань был немногословен. Он передал Чжо Фанъю пограничную стратегию, написанную несколько дней назад, и письма отца и братьев.

«Эти книги я тебе одолжил. Можете просматривать их, но когда я вернусь на перевал Юймэнь, ты должен вернуть мне все, не пропустив ни одной», — серьёзно сказал Фан Линьюань.

Чжо Фанъю знал, что большинство из них – реликвии отца и братьев Фан Линьюаня, и не осмелился проявить неуважение. Он торжественно ответил: «Будьте уверены, даже если я погибну, я не потеряю ни одного из этих документов».

«Не предрекай дурных предзнаменований», — сказал Фан Линьюань и передал Чжо Фанъю тяжелую коробку.

Как только Чжо Фанъю открыл его, он был ослеплен сверкающим золотом внутри.

«У тебя... столько денег, ты смеешь отдавать их мне, но не смеешь брать сам!» Он испугался и быстро отодвинул коробку.

«Это не для тебя», — сказал Фан Линьюань. «На перевале Юймэнь много беженцев, да и весна уже почти наступила. Возьми его и обменяй на серебро, чтобы купить им семена и сельскохозяйственные орудия».

Чжо Фанъю вздохнул и взял из рук Фан Линьюаня коробку с золотыми слитками. «Будь уверен, я позабочусь о том, чтобы эти деньги попали в руки жителей перевала Юймэнь. Но… твоя жена знает о такой большой сумме? Согласится ли она?»

Губы Фан Линьюаня дрогнули.

Он уже собирался ответить, как в этот момент из-за двери раздался голос служанки, объявившей: «Принцесса здесь».

Чжо Фанъю поспешно спрятал коробку за собой, словно вор.

Фан Линьюань опешил. «Что ты скрываешь? Ты что, украл?»

Пока они разговаривали, Чжао Чу уже вошёл в комнату. Окружённая служанками, «она» выглядела сияющей. Фан Линьюань, заметив, как Чжо Фанъю тут же покраснела, поспешно опустил голову, смущённый, чтобы взглянуть на Чжао Чу.

«Какой бесхребетный», — подумал Фан Линьюань. «Когда личность Чжао Чу раскроется, ты перепугаешься до смерти».

«Поклоняюсь принцессе», — поспешно поприветствовал Чжо Фанъю Чжао Чу.

Чжао Чу слабо улыбнулся. «Генерал, пожалуйста, встаньте». Его голос был спокоен, как утренняя роса на пионах, и в нём не было ни следа мужского голоса.

«Я слышал, что генерал покидает город, поэтому я пришел проводить его», — продолжил Чжао Чу, посмотрев в сторону.

Он увидел служанку, держащую небольшую деревянную шкатулку, подошел и передал ее Чжо Фанъю.

Чжо Фанъю не осмелился протянуть руку, чтобы взять ее.

Фан Линьюань посмотрел на него, немного разочаровавшись в его слабости. Он протянул руку и взял у Чжао Чу деревянную шкатулку, открыл её и обнаружил внутри стопку серебряных купюр, верхняя из которых была номиналом в тысячу таэлей.

Фан Линьюань удивленно посмотрел на Чжао Чу.

Чжао Чу слегка опустил глаза и молчал. Стоявший рядом с ней Цзюаньсу заговорил: «Принцесса слышала о холодной границе и трудностях, с которыми сталкиваются люди, поэтому она хотела внести свой вклад. Будь то строительство домов для людей или обеспечение продовольствием, я уверен, что «Тринадцать стратегий стабилизации границы» нашего маркиза ясно это доказывают. Поэтому мы оставляем всё это на усмотрение генерала».

Чжо Фанъю, стоявший рядом с ним, был ошеломлен.

Фан Линьюань тоже был потрясен и долго не мог прийти в себя.

Эта стопка серебряных купюр, как ни посмотри, стоила десятки тысяч таэлей. И всё же Чжао Чу раздал их так небрежно?

Но Чжао Чу лишь молча посмотрел на него, их взгляды на мгновение встретились, а затем на его лице появилась слабая, идеально рассчитанная улыбка.

«Маркиз, пожалуйста, скорее отдайте серебро генералу», — напомнил он.

Только тогда Фан Линьюань вышел из оцепенения и протянул коробку с серебряными купюрами Чжо Фанъю.

Чжо Фанъю держал маленькую коробочку в руках и на мгновение уставился на Фан Линьюаня, в его глазах блестели слезы.

«Какая добродетельная пара, поистине добродетельная!» — воскликнул он, повернувшись, чтобы низко поклониться Чжао Чу , и его голос зазвенел во весь голос.

«Я благодарю свою невестку от имени народа и солдат перевала Юймэнь!»

--

Автору есть что сказать:

Высочайшее утверждение от Чжо Фанъю: Невестка!

Фан Линьюань: Отныне ты будешь для меня более заметным братом! ← заметный ←

Глава 37 - Но ощущение было такое, будто меня ошпарили.

Фан Линьюань чуть не пнул его на месте.

«Свояченица! Что за чушь ты несешь!»

Он украдкой взглянул на Чжао Чу, но увидел, что тот сохранил полное спокойствие и даже слегка кивнул в сторону Чжо Фанъю с легкой улыбкой, сказав: «Нет необходимости в таких формальностях, генерал».

Действительно, Чжао Чу всегда был искусным интриганом.

Тем временем Чжо Фанъю держал коробку с серебряными банкнотами обеими руками, и слезы чуть не лились из его глаз.

«Будьте уверены, лорд маркиз, ни одна монета не пропадет. Я позабочусь о том, чтобы каждая монета дошла до людей на границе. С вами и принцессой у них обязательно будет хороший год!»

Фан Линьюань напомнил ему: «Будь осторожен в пути и не потеряй деньги».

«Я скорее потеряю голову, чем лишусь цента!» — ответил Чжо Фанъю. «Будьте уверены, господин маркиз, я готов поспорить на это своей жизнью».

«Ладно, ладно, ты всегда ставишь свою жизнь на карту. Сколько у тебя жизней?» Фан Линьюань толкнул его в плечо и добавил: «Я сейчас не могу выйти за границу. Будь осторожен и ни к чему не относись легкомысленно».

Чжо Фанъю несколько раз кивнул.

Войска уже ждали за городом, поэтому Чжо Фанъю не мог долго задерживаться. Передав Чжо Фанъю всё необходимое, Фан Линъюань не стал его больше задерживать. Они выпили по чаше вина у ворот, и он наблюдал, как Чжо Фанъю сел на коня и выехал из города.

Фан Линьюань смотрел ему вслед и думал: «Что ж, где бы я ни был, все это ради защиты нации и семьи».

Однако он не заметил, как Чжао Чу слегка повернул голову, чтобы посмотреть на его профиль.

Взгляд Чжао Чу казался долгим и отстранённым, словно звук флейты цян за границей. В его стеклянных, прозрачных глазах отражались далёкие спины уходящих солдат.

На мгновение у Чжао Чу возникла иллюзия, будто Фан Линьюань был подобен орлу, пойманному в золотую клетку и неспособному вылететь.

«...Ты действительно хочешь пойти с ним?» Он не знал, почему спросил это.

Действительно ли ответ Фан Линьюаня имел значение?

Но в одно мгновение Чжао Чу ощутил иллюзию, как будто, как только Фан Линьюань ответит, он голыми руками прорвется сквозь слои золотой клетки, и Фан Линьюань увидит снаружи чистое голубое небо.

Но он увидел, что Фан Линьюань слегка ошеломлен, а затем улыбнулся.

«Не совсем», — сказал он. «Сейчас на границе нет войн, так что не имеет большого значения, там я или нет».

«Там гораздо свободнее, чем в столице», — заметил Чжао Чу.

Фан Линьюань усмехнулся и посмотрел на него с некоторым удивлением. «Какая разница? Я уже не ребёнок. К тому же, моя невестка постоянно обо мне беспокоится. Если я сегодня уеду из столицы, она, вероятно, не будет спать спокойно месяц или два».

Чжао Чу молча посмотрел на него.

Следующие слова сорвались с кончика его языка, но, увидев улыбку Фан Линьюаня, он лишь повторил их про себя.

«На перевале Юмэнь тебе не придется притворяться парой с кем-либо», — подумал он.

Но он увидел, что Фан Линьюань улыбается и выглядит расслабленным, а когда он повернулся, чтобы посмотреть на него, его брови также были расслаблены.

«Неужели он никогда не думал об этом таким образом?» — подумал Чжао Чу.

Если бы он об этом не думал, то его бы это не волновало.

Чжао Чу это очень хорошо понимал.

Только он все еще не мог быть уверен, не возражает ли против него Фан Линьюань или же он не против притвориться его парой.

Чжао Чу опустил глаза.

Он еще не осознал этого, но рябь в его глазах уже требовала, чтобы ресницы ее слегка скрыли.

*

После того, как Чжо Фанъю ушел, Фан Линьюань и Чжао Чу вместе вернулись в особняк.

Когда они подошли ко входу в павильон Хуайюй, Фан Линьюань замешкался, желая что-то спросить у Чжао Чу. Он взглянул на Чжао Чу, и тот сказал: «Ране маркиза нужны новые бинты. Почему бы тебе не заглянуть в павильон Хуайюй на чашечку чая?»

Чжао Чу так хорошо понял его намерения!

Фан Линьюань без колебаний кивнул и последовал за Чжао Чу через ворота двора.

Но как только они вошли в павильон Хуайюй, Чжао Чу действительно достал аптечку.

«Ты правда меняешь повязки?» — выпалил Фан Линьюань.

Чжао Чу указал на мягкий диван у окна и спросил: «А что, по-твоему, я собирался сделать?»

«Я думал, ты знаешь, что я хочу тебя кое о чём спросить…» — пробормотал Фан Линьюань, медленно садясь на диван. — «А можно пропустить смену повязки?»

«Ты так раньше справлялся с травмами?» Чжао Чу взглянул на него, его спокойный тон давал понять, что можно было договориться, но его руки были безжалостны, когда он взял Фан Линьюаня за повреждённое запястье и начал разматывать бинты, спрашивая: «Разве не было больнее лечить рану, чем она сама?»

Фан Линьюань пробормотал себе под нос: «Никогда еще это не было так больно, как после первой травмы».

Чжао Чу посмотрел на него, не говоря ни слова, и медленно размотал повязку вокруг его руки, обнажив рану под ней.

Фан Линьюань был слегка ошеломлен, увидев рану.

Рана, которая вчера выглядела так пугающе, сегодня уже полностью затянулась. Даже самый внутренний слой бинта не приклеился. При таком темпе заживления рана обычно заживала как минимум от трёх до пяти дней.

Но ведь прошел всего лишь день с тех пор, как он получил травму!

«Твое лекарство действительно настолько эффективно?» — удивлённо спросил Фан Линьюань. «Как ты его сделал? Может выписать мне рецепт? Я отправлю его Фан Ю, и тогда он сможет… шшшш»

Лекарственный порошок мягко упал ему в ладонь, заставив Фан Линьюаня снова содрогнуться от боли.

Однако, уже будучи свидетелем чудесного действия этого лекарства, Фан Линьюань на этот раз выдержал боль с поразительным хладнокровием. Он крепко стиснул зубы, напряг все мышцы, но не забыл спросить Чжао Чу: «Есть ли поговорка, что рецепт этого лекарства нельзя передавать? Я никогда не видел...»

Дрожа от боли, он все еще смотрел ясными, яркими глазами на Чжао Чу.

В одно мгновение Чжао Чу неожиданно ощутил в своем сердце странное, мягкое чувство, словно откуда ни возьмись появился маленький олень, очень неуклюже наступивший копытом на мягкую плоть его сердца.

Он слегка дрогнул и тихо опустился, но олененок не обратил на это внимания и продолжал шагать.

Чжао Чу опустил глаза.

«Такого слова не существует. Но ингредиенты для этого лекарства драгоценны и редки. У меня есть только эти несколько штук, и солдаты на границе, вероятно, не могут себе этого позволить», — сказал он.

«Ох...» — в голосе Фан Линьюаня прозвучало легкое сожаление.

Тогда это было действительно непозволительно. Когда на границе возникал конфликт, жертвы исчислялись сотнями или тысячами. Даже самых дешёвых лекарств порой не хватало.

Фан Линьюань вспомнил случай, когда, вернувшись раненым, он обнаружил, что у нескольких умирающих солдат нет лекарств. Он расспросил военного врача, который сказал, что в городских аптеках нет лекарств, и приходится ждать поставок из столицы от трёх до пяти дней, прежде чем солдаты смогут ими воспользоваться.

Услышав объяснения Чжао Чу, Фан Линьюань мог только отказаться от своих мыслей.

После минуты молчания Чжао Чу снова заговорил.

«Но врачебные навыки доктора Юя превосходны. Если мы изменим несколько ингредиентов, это должно сработать», — сказал он.

Глаза Фан Линьюаня засияли, когда он взглянул на Чжао Чу.

Но Чжао Чу по-прежнему сохранял безразличное выражение лица.

Однако Фан Линьюань ничуть не смутился. Его глаза заблестели, и он спросил: «А мы сможем?»

«Мы можем попробовать», — подтвердил Чжао Чу.

«Если это действительно сработает, Чжао Чу, ты совершишь великое дело!» — сказал Фан Линьюань. «К тому времени откуда у турок ещё хватит сил сражаться с нашими сюаньскими воинами? Когда они отступят, потерпев поражение, они, вероятно, скажут, что нам помогли боги!»

Говоря это, он с улыбкой посмотрел на Чжао Чу и пошутил: «Бессмертный, сначала я поблагодарю тебя от имени солдат на границе».

Фан Линьюань с энтузиазмом позабыл даже о боли в руке. Чжао Чу спокойно перевязал рану, опустив глаза, но уголки его губ слегка приподнялись.

«Не двигайся», — тихо прошептал он.

«Тогда всё решено?» — спросил Фан Линьюань.

Чжао Чу взглянул на него, затем снова опустил глаза, словно ошпаренный, не говоря ни слова, но и не отрицая этого.

«Хорошо», — через мгновение Чжао Чу завязал повязку.

«Ты уже упоминал, что хочешь мне что-то рассказать?»

Только тогда Фан Линьюань вспомнил свою первоначальную цель — последовать за Чжао Чу обратно в павильон Хуайюй.

«О, я совсем забыл», — сказал он. «Я как раз хотел спросить тебя, почему ты вдруг решил дать Чжо Фанъю столько денег?»

«Разве ты не отдал ему всё золото из дворца?» — возразил Чжао Чу.

«Да», — признал Фан Линьюань. «Но ты... это произошло довольно внезапно, и серебра было так много».

Но Чжао Чу просто взял свой чай и медленно отпил.

«Это небольшие деньги, — сказал он. — Просто позвольте вашему подчинённому использовать их с уверенностью».

Фан Линьюань моргнул.

Только сегодня он ясно осознал, что Чжао Чу богат, чрезвычайно богат.

Но, несмотря на своё изумление, он также прекрасно понимал: готовность Чжао Чу выделить такую огромную сумму денег для жителей приграничья, независимо от его богатства, была жестом, который нельзя недооценивать.

Подумав об этом, Фан Линьюань торжественно произнёс: «Я запомню твою доброту. В будущем, если я смогу что-то для тебя сделать, просто...»

Но Чжао Чу взял нефритовый горшок со стола и наполнил чашку перед Фан Линьюанем чаем.

«Я тебя ни о чём не прошу, — сказал он. — Ты всё утро был занят, выпей чаю».

Этим небрежным жестом Чжао Чу фактически прервал дальнейшие слова Фан Линьюаня.

На самом деле он не хотел, чтобы Фан Линьюань что-то сделал, и даже не подумал о собственной цели, если бы Фан Линьюань не высказался.

Во всех коммерческих операциях семьи Чу в столице, как явных, так и тайных, ни одна лавка не была убыточной, и ни одна монета не была потрачена зря.

Но эта сумма денег в руках Чжао Чу, похоже, оказалась непредвиденными расходами .

Это не было сделано с целью подкупа кого-либо или расширения влияния.

Чжао Чу поставил нефритовый горшок.

Только вчера Яньтин прислал более десяти таэлей золота, заявив, что это награда от императора для маркиза. Помимо отправки золота на перевал Юймэнь для оказания помощи, маркиз передал всё золото ему и Сун Чжаоцзину.

В этот момент Чжао Чу посмотрел на одинокие золотые слитки на столе, но мысленным взором он увидел обширную, пустынную землю, отражавшуюся в глазах Фан Линьюаня.

Какое влияние может оказать столь небольшая сумма денег?

Это было похоже на слабый ручей, текущий в пустыню, который в одно мгновение поглотит песок.

Подобно страстной, казалось бы, бесконечной горячей крови Фан Линьюаня, свободно текущей, как будто он хотел противостоять огромному, бескрайнему миру своим собственным телом.

В чём разница между ним и этим потоком? Оба исчезнут без следа, поглощённые своей безрассудной страстью.

Чжао Чу смотрел на этот ручей и не хотел, чтобы он исчез.

И он знал, что если он хочет, чтобы это продолжалось, есть только два пути.

Один из них заключался в том, чтобы навсегда заключить его в прекрасные реки и горы Цзяннаня, питаемые духовными горами и реками, которые не были бы столь суровыми, как пустыня на границе.

Но золотая клетка стала для орла могилой, сделав его крылья бесполезными.

Другой способ заключался в постоянном впрыскивании в него воды.

Пусть он станет рекой, станет океаном, дюйм за дюймом пожирающим пустыню, расширяющимся, пока не образуется оазис, простирающийся до тех пор, насколько хватает глаз.

*

Дело было закрыто, однако это не означало, что отставка Фан Линьюаня из гарнизона последует немедленно, и новость быстро распространилась по Шестнадцатому гарнизону.

В отличие от того, что представлял себе Фан Линьюань, эта группа людей вовсе не стала скорбеть. Вместо этого они собрали средства и арендовали всё здание «Тайсин», чтобы почтить память Фан Линьюаня.

Лу Шуо даже загадочно сообщил Фан Линьюаню, что именно Ли Чэнъань оплатил счет.

Инцидент, в котором Фан Линьюань спас жизнь Ли Чэнъаня, быстро дошёл до военного министра. Ли Фу хотел лично принести Фан Линьюаню подарки, чтобы выразить свою благодарность, но тот отклонил его предложение, сказав, что принимает благодарность.

Не сумев как следует поблагодарить его, Ли Фу не захотел сдаваться. Он настоял, чтобы Ли Чэнъань угостил Фан Линьюаня выпивкой.

Эти люди действовали самостоятельно, не посоветовавшись с Фан Линьюанем, у которого не было иного выбора, кроме как приехать.

В тот день, когда большая часть Шестнадцатого гарнизона была в отпуске, за исключением части дежурной охраны, все они заполнили здание Тайсин сверху донизу.

Распорядившись, чтобы дежурным охранникам принесли еду и напитки, Фан Линьюань сел за стол Ли Чэнъаня и отодвинул свою чашу с вином.

Учитывая, что так много людей хотели его поздравить, он бы попал в больницу, если бы выпил сегодня. Он не хотел этого терпеть, и, как назло, у него было вполне разумное оправдание.

«Я буду есть, но пить не буду», — сказал он, указывая на свою повреждённую руку. «Я не могу пить с этой травмой».

Неожиданно кто-то сразу же заметил изящный узелок на его носовом платке.

«О, генерал, вы хотите сказать, что вам можно было пить, но принцесса не разрешила?» — рассмеялся человек.

Услышав это замечание, весь Шестнадцатый гарнизон разразился смехом.

Фан Линьюань быстро спрятал руку под стол.

«Ищешь драки, да?» — Фан Линьюань сердито посмотрел на человека.

Но эти люди уже познакомились с ним и привыкли к шуткам. Его угрозы их не пугали.

«Узлы на вашей перевязанной ране такие красивые, генерал, вам действительно повезло!» — подливали масла в огонь эти люди.

«В самом деле, какая удача! О такой удаче другие могут только мечтать!» Лоу Шо выпил и больше не боялся Фан Линьюаня. Он рассмеялся и пошутил: «Ты же знаешь сына Цюй Шаншу, Цюй Хуацзюня!»

«Что с ним случилось?»

«Перед свадьбой Генерала он четыре-пять дней пьянствовал в борделях!» — рассмеялся Лу Шо. «Даже сейчас его репутация в Свитвотер-Элли разнеслась. Все знают, что молодой господин Цюй — человек, который „напивается за тысячу золотых“».

«Напивается в борделях и ещё смеет называть себя романтиком?» — засмеялся кто-то.

«Значит, это должен быть наш генерал!» — вмешался кто-то. «Кроме нашего генерала, кто ещё достоин репутации принцессы в столице?»

Фан Линьюань хотел перевернуть ситуацию.

Они все были большими и высокими и вели себя как уличные сплетники, не так ли?

Но они просто шутили, и Фан Линьюань не мог испортить им настроение. Он ел с мрачным выражением лица, пропуская их слова сквозь одно ухо и выбрасывая сквозь другое, словно порывы ветра.

В этот момент у окна послышался какой-то шум.

«Кто едет на лошади по шумным улицам?» — прошептал кто-то.

«Посмотрите на эту лошадь, кажется, она принадлежит принцу Вану...»

*

Несколько солдат Шестнадцатого гарнизона столпились у окна, чтобы посмотреть, и Фан Линьюань тоже посмотрел в их сторону.

«Принц Ван?» Фан Линьюань тоже встал, чтобы посмотреть.

«Принц Ван Чан из царства Цинь, этот парень уже давно доставляет неприятности. Мы обычно делаем вид, что не замечаем этого». Упомянув этого человека, Ли Чэнъань не скривился. «Мы уже предупреждали его, но он всё равно устраивает беспорядки в городе».

«Я пойду посмотрю», — сказал Фан Линьюань, услышав это.

Фан Линьюань слышал о Ван Чане, принце из царства Цинь. Он был самым непокорным человеком в столице, прямым потомком бывшей вдовствующей императрицы и мог считаться двоюродным братом правящего императора.

Ли Чэнъань последовал за ним к окну.

Фан Линьюань обернулся и издалека увидел на улице фигуру человека, едущего верхом на лошади.

Езда на лошадях по оживленным улицам столицы была запрещена, и это находилось в юрисдикции Шестнадцатого гарнизона.

Эта улица была в основном заставлена ресторанами и торговыми палатками. Пока мужчина проезжал по ней в сопровождении нескольких буйных продавцов, несколько торговых палаток уже были опрокинуты.

На улице даже стояла блинная с навесом, под которой сидело несколько покупателей. Когда группа людей приблизилась верхом, они рассмеялись и увидели, как столы и стулья опрокинулись, а покупатели разбежались в разные стороны.

Как будто в город вошли бандиты.

Шестнадцатый гарнизон, патрулировавший улицу, уже прибыл, но сопровождавшие всадника не поспевали за ним. Они кричали ему остановиться, но Ван Чан не обращал на них внимания.

Один из охранников даже шагнул вперёд, чтобы преградить ему путь, но слуга Ван Чана ударил его плетью. Охранник едва увернулся от удара, а тот высокомерно рассмеялся: «Уйди с дороги!»

Лица окружающих солдат Шестнадцатого гарнизона потемнели.

«Этот негодяй...» Лу Шо уже засучил рукава и бросился вниз. Несколько бойцов Шестнадцатого гарнизона последовали его примеру, отложив палочки для еды и спустившись вниз.

Но они увидел, что Ван Чан уже добрался до перекрестка, где несколько солдат Шестнадцатого гарнизона собирались остановить его лошадь.

Фан Линьюань нахмурился.

Он отдал приказ, согласно которому в случае возникновения каких-либо беспорядков на улице ответственность будут нести патрулирующие эту улицу охранники.

Стражники поспешно бросились вперёд, чтобы остановить коня, но Ван Чан не собирался останавливаться. Напротив, он ещё яростнее погнал коня вперёд, направляясь прямо на стражников.

Если бы они не смогли вовремя увернуться, кто-то бы пострадал.

Когда Лу Шуо и остальные достигли второго этажа, лошадь Ван Чана уже была на расстоянии вытянутой руки.

Фан Линьюань, не колеблясь, протянул руку, схватился за оконную раму и выпрыгнул из трехэтажного здания.

Зрители ахнули.

Он смягчил приземление на крышу, уперевшись в неё несколькими пальцами ног, а затем уверенно приземлился на улице. В руках у него ничего не было, но он заметил метлу, прислонённую к сараю неподалёку. Он протянул руку и схватил её, вращая в руке, словно копьё.

Он вскочил и остановился прямо перед лошадью Ван Чана. Лошадь заржала, увидев его приближение, но прежде чем он успел среагировать, Фан Линьюань подпрыгнул, и метла, поднявшись порывом ветра, сбила Ван Чана с коня.

Лошадь от неожиданности встала на дыбы, и Фан Линьюань, схватив поводья одной рукой, потянул их назад, чтобы не дать Ван Чану оказаться растоптанным.

«Кто смеет так дерзить!» — слуги позади них поспешно натянули вожжи, вызвав переполох.

Ван Чан, искусный боец, сумел упасть, не получив травм. Он встал и собирался вызвать Фан Линьюаня на бой.

Но Фан Линьюань не дал ему такого шанса.

Одним взмахом ручки метлы он решительно прижал Ван Чана к земле.

«Лошадь конфискуется, а штраф составит пятьдесят таэлей серебра. Кроме того, вы возместите все убытки, понесённые торговцами на этой улице», — сказал Фан Линьюань.

Он добавил: «Понятно?»

Ван Чан, не желая признавать поражение, попытался встать, но Фан Линьюань игриво смахнул его обратно метлой.

Постепенно издалека начала собираться толпа зевак. Они не решались подойти ближе, но шептали друг другу, что лежащий на земле — знаменитый Ван-ван из царства Цинь.

Тем временем люди наверху, в здании Тайсин, разразились приветственными криками и аплодисментами.

Еле слышно было, как Ли Чэнъань произнес: «Очень приятно наблюдать со стороны, как генерал общается с людьми!»

Под радостные возгласы Лу Шуо и остальные уже спустились вниз, высокомерно арестовали служителей и конфисковали их лошадей.

В центре толпы Фан Линьюань одной рукой держал поводья коня, а другой сжимал пятифутовую метлу. Среди клубов пыли он стоял неподвижно, словно сжимая божественное оружие, готовое сокрушить врага.

Лицо Ван Чана потемнело почти как дно горшка.

«Ты знаешь, кто я?» — сердито спросил он.

Сверху раздался крик Ли Чэнъаня.

«Ты знаешь, кто он? Если попадёшься ему сегодня в руки, тебя ждут неприятности!»

По зданию «Тайсин» прокатилась новая волна восторженных возгласов.

*

На верхнем этаже соседней чайной домика тихонько колыхались занавески, и в воздухе клубились струйки чайного дыма. Комната Тяньцзыхао занимала весь верхний этаж чайного домика, и весенний ветерок столицы дул со всех сторон, создавая лёгкую дымку.

Из-под навеса послышался тихий смех.

Рядом с ним сидел богатый владелец чайного домика, который, услышав смех, быстро спросил: «Хозяин, что вы видели?»

А перед ним сидел человек в длинной, доходящей до самого сиденья шляпе-шляпе. Он был высок и строен, а его белоснежное одеяние ослепительно сияло на солнце.

Все его лицо было скрыто под шляпой-шторой.

Он молчал, лишь слегка наклонив голову и глядя сквозь тяжелые шторы, не сводил взгляда с молодого генерала, стоявшего внизу, высокого и прямого.

Одной рукой молодой генерал опустил копье, и соломинки метлы упали на подол его одежды, словно рассеянный золотой свет.

Вскоре он тихо произнес: «Ничего страшного. Продолжай».

Холодный и отчужденный мужской голос, словно тающий снег на вершине горы, был тронут легкой улыбкой, словно пропитанной мягким и неуловимым чайным дымом.

«Да», — уважительно ответил хозяин напротив.

Мужчина снова замолчал и взял чашку со стола.

Эта рука, длинная и тонкая, твердая, как нефрит, была полупрозрачной в солнечном свете, андрогинной, словно Бодхисаттва, вырезанный из нефрита.

--

Автору есть что сказать:

Викторина с призом: Кто этот человек?

Приз — «Одобрение принцессы».

Глава 38 - Еще один цветок упал на Фан Линьюаня.

Фан Линьюань заставил людей наверху кричать так, что у них заболела голова.

Только что они выглядели испуганными, но как только он повернул голову, они начали суетиться, как стадо обезьян. Как только кто-то их поддержал, они начали лаять, царапая зубы и когти.

Видя, как зарделось лицо принца, я понял, что это, должно быть, оттого, что он слишком много выпил и вышел покататься на лошади в приподнятом настроении.

Остановив его таким образом, он немного рассеял своё опьянение. Затем Фан Линьюань взял метлу в руки и небрежно прислонил её к ближайшему сараю.

«После возмещения ущерба Шестнадцатая гвардия отправит счет за компенсацию в ваш особняк», — сказал Фан Линьюань Ван Чану.

Но Ван Чан поднялся, всё ещё покрытый пылью, выпрямился и принял надменный вид. «Ты смеешь отнимать у меня лошадь?»

«Приказ Шестнадцатого гвардейского полка прямо запрещает вам не подчиняться», — равнодушно сказал Фан Линьюань.

На лице Ван Чана отразилось нетерпение, и он хотел пойти вперед, чтобы вернуть свою лошадь.

Но как только он обернулся, чтобы отдать приказ своим людям, он увидел, что все, кто был позади него, задержаны. Обернувшись, он увидел парня, появившегося словно из ниоткуда, ловко державшего его за руку и улыбавшегося ему.

... Мудрый человек не сражается, когда обстоятельства против него.

Он стиснул зубы, указал на Фан Линьюаня и сказал: «Ты из Шестнадцатого гвардейского полка, да? Подожди».

Фан Линьюань не обратил внимания на его угрозу.

Особняк герцога действительно был выше его по статусу. Но по закону, если говорить по рангам, даже простолюдинам в столице не разрешалось жить.

Ван Чан стиснул зубы.

Этот человек выглядел уверенным и бесстрашным, окружённый толпой зевак, и даже его приспешники наверху наблюдали за ним. Он чувствовал себя так, будто потерял всё своё лицо, оставшееся после прошлой жизни.

«Пошли!» Он не стал больше задерживаться и приказал своим людям следовать за собой.

Фан Линьюань огляделся, и Лу Шо с остальными отпустили их, позволив Ван Чану и его людям протиснуться сквозь толпу и уйти.

«Генерал, вы так могущественны!» Люди внизу один за другим приветствовали его. Стражники, спасённые Фан Линьюанем, также вышли вперёд, чтобы поблагодарить его, сияя от гордости.

Прохожие согласно кивнули, а Лу Шуо, неся сумку с деньгами, протиснулся сквозь толпу и подошел к перевернутым ларькам, чтобы бросить деньги.

«Компенсация компенсацией, а это награда от нашего генерала! Генерала Шестнадцатой гвардии, вы знаете? Знаменитого маркиза Аньпина!»

Наверху Ли Чэнъань, возможно, переборщив, снова закричал: «Да здравствует генерал!»

Обезьяны на деревьях снова начали кричать.

Фан Линьюань не мог выносить поведение этих столичных аристократов. Он зажал ноющие уши и поднял руку, чтобы заставить их замолчать.

«Достаточно!» — сказал он.

Они все замолчали, их глаза сияли, когда они смотрели на него.

Но Фан Линьюань посмотрел на них безжалостно.

«Если вы даже лошадь остановить не можете, то по возвращении в гарнизон вам всем дадут дополнительную подготовку».

*

После этого дня Фан Линьюань по-прежнему организованно управлял гарнизоном Шестнадцатой гвардии.

Помимо обороны города, Шестнадцатая гвардия отвечала за безопасность различных районов столицы. Хотя Шестнадцатая гвардия теперь имела новый облик, Фан Линьюань не смел ослаблять охрану, опасаясь, что тюркские бандиты снова начнут проявлять активность.

Однако за последние несколько дней в столице не наблюдалось никаких беспорядков.

Поскольку погода постепенно теплела, приближался и праздник Цинмин ( по новому стилю — праздник весны на 15-й день после весеннего равноденствия, также известный как День погребения усопших ).

В окрестностях столицы было несколько королевских садов, которые традиционно открывались для публики в новогодние праздники. Город процветал, и во время праздника Цинмин жители обычно отправлялись осматривать достопримечательности. Поэтому в период Цинмина королевский сад Цюцзянчи в пригороде столицы был открыт для публики.

Фан Линьюань слышал о Цюйцзянчи, когда был на границе. ( Примечание: Цюйцзянчи, также известный как озеро Цюйцзян, — это известная живописная местность )

Это был самый большой королевский сад в столице, и благодаря ежегодным подношениям из-за рубежа здесь обитало множество экзотических животных, привезённых из разных стран. Среди них были дрессированные слоны с огромными ушами и длинными носами из царства Цзяочжи, а также золотошёрстные львы из Тяньчжу. Во время праздника Цинмин их могли увидеть даже простые люди.

Это было знаменательное событие в столице, а для Шестнадцатого гвардейского полка это означало выполнение более сложных задач.

За несколько дней до праздника Цинмин Шестнадцатый гвардеец получил приказ отвечать за патрулирование безопасности в Цюйцзянчи в День Цинмин.

Кроме того, за эти несколько дней снова пришли плохие новости из региона Цзяннань.

Секта Шэнлянь наконец была усмирена, но в решающей битве посланник военного министерства Чу Ю случайно позволил лидеру секты Шэнлянь Сунь Бою и его сторонникам сбежать. Даже префект Сучжоу Фэн Ханьсюэ был ими похищен.

Как нелепо, что чиновники были захвачены мятежниками.

Чу Ю представил подробный самокритичный доклад. Император был в ярости и приказал ему поймать главаря разбойников в течение десяти дней. Чу Ю несколько дней тщательно искал в Цзяннане, но не нашёл никаких следов. Приказ о розыске даже был отправлен из Цзяннаня в столицу.

За последние несколько дней была усилена оборона нескольких городских ворот столицы.

Однако секта Шэнлянь в Цзяннане не вызывала особого беспокойства у жителей столицы. В лучшем случае, она давала темы для разговоров после еды. С тёплым весенним ветерком ивы у Цюйцзянчи день ото дня становились пышными и зелёными, и праздничная атмосфера в столице постепенно нарастала.

Сун Чжаоцзинь специально сшила две новые весенние одежды для Фан Линьюань и Чжао Чу и отдала их им, когда Фан Линьюань пришел навестить ее и Чжао Чу рано утром.

«Когда приедет Цинмин, королева-мать также устроит банкет в Цюйцзянчи. Я был там несколько раз, и там очень оживлённо», — улыбнулась Сун Чжаоцзинь. «Там очень просторно, и там много развлечений, например, бросание горшков, игра в цуцзюй и конный мяч. Вы оба молоды, так что вам стоит пойти и развлечься».

( NT: cuju -蹴鞠, древняя китайская игра в мяч, включающая в себя забивание кожаного мяча, наполненного перьями, через отверстие в сетке .)

Фан Линьюань улыбнулся и сказал: «Боюсь, что в этом году разочарую свою невестку новой одеждой. В тот день я дежурю и не смогу играть».

«О...» — Сун Чжаоцзинь выглядел немного разочарованным. — «Вы не были вместе в тот день?»

«Мы все будем в Цюйцзянчи, так что разницы нет», — успокоил ее Фан Линьюань.

«Кроме того, пока ты на дежурстве, не забывай больше заботиться о принцессе», — напомнила ему Сун Чжаоцзинь.

Фан Линьюань мог только кивать.

Однако он не считал, что Чжао Чу нуждается в особой заботе. Если они появятся вместе на людях, им неизбежно придётся вести себя как влюблённая пара. Он боялся, что Чжао Чу это будет доставлять больше хлопот, чем ему.

Имея это в виду, Фан Линьюань украдкой взглянул на Чжао Чу, сидевшего напротив него.

Зная, что он неразговорчив, его невестка всегда отдавала свои распоряжения Фан Линьюаню. В этот момент Чжао Чу молча сидел и пил чай, а Цзюаньсу держал в руках весеннюю одежду, подаренную невесткой.

Одежда была нежно-зеленого цвета, сшита из мягкого и легкого сучжоуского шелка; цвет был настолько нежным, что казался почти чрезмерным.

Чжао Чу обладал яркой внешностью с холодными, отстранёнными чертами лица, из-за чего казалось, что этот цвет ему не совсем шёл. Однако, поскольку его невестка никогда его не видела, она, вероятно, выбрала ткань, ориентируясь на его возраст, и выбрала такой свежий, чистый цвет для весенней прогулки во время праздника Цинмин.

Взгляд Фан Линьюаня несколько раз блуждал между весенней одеждой и лицом Чжао Чу, не в силах представить, как Чжао Чу будет выглядеть в таком цвете.

Чжао Чу, вероятно, не стал бы его носить, подумал он. В конце концов, его невестка не знала, носит он его или нет.

Но одежда была такой же свежей и нежной, как молодые листья ивы у пруда. Невестка не раз уговаривала его, и от скуки он мысленно представил себе голову Чжао Чу на этой одежде.

В этот момент Чжао Чу поднял глаза и посмотрел на него спокойным, но глубоким взглядом.

Фан Линьюань был поражен.

Поймав взгляд Чжао Чу, он почувствовал, будто его застали за подглядыванием. Он быстро отвёл взгляд.

«Это неправильно, — подумал он. — Взрослому мужчине не пристало пялиться на кого-то; это наверняка вызовет дискомфорт».

Прочистив горло, Фан Линьюань отвел взгляд, показывая, что исправляет свою ошибку и на данный момент садится поудобнее.

Чжао Чу не подозревал, что его поведение расценивалось как попытка что-то скрыть.

Это было похоже на оленёнка, который прячется за деревом, думая, что его совершенно не видно, и не замечая, что его рога торчат из-за ветвей и листьев.

Взгляд Чжао Чу на мгновение задержался на нем, а затем он снова опустил глаза.

Видя, как старательно прячется олененок, он сделал вид, что вообще не замечает этих рогов.

*

Пятого марта стражники пруда Цюйцзян открыли ворота сада, и весенний пейзаж раскрылся перед ними во всей красе.

Погода в тот день была отличная. Как только рассвело, ясное небо предвещало приятный день. Люди из разных частей столицы и окрестных уездов постепенно выходили из своих домов. Конные экипажи и повозки, запряжённые волами, мерцали на дорогах, создавая оживлённую картину.

Многие молодые представители элиты из богатых семей, добравшись до городских окраин, скакали на лошадях и устраивали гонки друг с другом. Некоторые простолюдины неторопливо шли пешком или ехали на ослах по ровным и широким каменным дорогам.

За исключением патрульных постов в разных частях столицы, все караульные силы Шестнадцатого полка были отправлены к пруду Цюйцзян. Учитывая столь тяжёлую задачу, Фан Линьюань уже встал рано.

Хотя его рука всё ещё была забинтована, большинство ран зажило благодаря лекарствам Чжао Чу. Наложив на руку несколько дополнительных слоёв марли, он теперь мог свободно ездить верхом.

Сегодня, находясь при исполнении служебных обязанностей, он был одет в подаренный императором золотисто-красный халат цилинь с узкими рукавами, заправленными в наручи, а на поясе у него висел длинный нож с вышитыми пружинами, что свидетельствовало о его героическом облике.

Прибыв к пруду Цюйцзян, Ли Чэнъань, ехавший рядом с ним, невольно обогнул его несколько раз на коне, спрашивая себя: «Когда же я смогу надеть подаренные императором одежды? Они выглядят так красиво».

Фан Линьюань остался невозмутим, напомнив ему без всякого выражения: «Не кружи передо мной, а то наступишь на цветочный узор».

Ли Чэнъань поджал губы.

Глядя на спокойное и бдительное поведение боевого коня под ним, который казался более энергичным, чем человек, который мог идти по его следу?

Он был несколько неубежден, но все же отвел коня немного подальше, чтобы случайно не задеть драгоценный узор Фан Линьюаня, и не навлечь на себя беду позже.

Перед рассветом Фан Линьюань объехал на лошади пруд Цюйцзян, осматривая посты и патрули. К утру в парк пришло много народу. Хотя на дорогах и происходили погони, они пока не вызвали беспорядков, так как их быстро остановил Шестнадцатый караульный.

Он продолжал патрулировать различные районы с несколькими охранниками, не допуская никаких случаев халатности или непредвиденных инцидентов.

В павильоне, расположенном выше, на западной стороне, императрица собиралась устроить банкет под охраной императорской гвардии, поэтому им достаточно было лишь бегло осмотреть территорию. Простолюдины и торговцы разбрелись вокруг озера. Несколько богатых юношей верхом на лошадях выехали на площадку для конного поло у озера, где они гонялись и бегали по сочной зелёной траве, привлекая толпу зевак.

На берегу озера многие наслаждались весенней прогулкой, сидя под ивами. Женщины были одеты в тонкие и яркие весенние платья, развевающиеся, словно облака в небе. Торговцы ходили с ящиками и корзинами, крича, с разнообразными игрушками, закусками и разноцветными воздушными змеями.

«Если бы отец не заставил меня вступить в Шестнадцатую гвардию, я бы тоже неплохо играл в конное поло каждую весну». Ли Чэнъань невольно наклонился и понаблюдал за азартом на поле для поло. «Посмотрите на этих. Вместе они мне не ровня».

Фан Линьюань взглянул на меня и усмехнулся: «Ты хвастаешься».

Услышав это, Ли Чэнъань повернул голову и спросил: «Ты вообще умеешь играть в конное поло?»

«Я — нет», — откровенно признался Фан Линьюань.

«...Ты!» — Ли Чэнъань был раздражен.

«В приграничных землях нет такого поля для поло. Я никогда раньше не играл», — спокойно сказал Фан Линьюань, ведя коня к стражнику у озера.

«В таком случае, во что вы играете?» — недоверчиво спросил Ли Чэнъань. «Звучит скучно».

В этот момент что-то легкое и воздушное вылетело из-под ив в сторону Фан Линьюаня.

Фан Линьюань был крайне бдителен. Он поднял руку с ножнами, чтобы перехватить их, и нож мягко ударился о нож и упал на землю.

Опустив голову, он увидел, что это цветущий пион, который с тихим звуком разбрасывал свои лепестки по траве.

Фан Линьюань выглядел озадаченным и поднял взгляд, но увидел у озера несколько ярко одетых девушек, которые жались друг к другу и смотрели на него.

Когда девушки увидели, что он смотрит на них, их щеки вспыхнули, и они разразились смехом.

Фан Линьюань в замешательстве нахмурил брови, не понимая, что они делают в этот момент.

«Зачем они бросили это в тебя?» — недоуменно спросил Фан Линьюань.

«В столице это традиция. Если бы тебя не считали красивым, кто бы тебе цветы бросал?» — с сарказмом сказал Ли Чэнъань.

Нравы в столице были открытыми, и между мужчинами и женщинами не было особых ограничений, особенно во время таких праздников. Молодые джентльмены привлекали внимание противоположного пола, смело скачя по дорогам верхом, а девушки бросали цветы и платки красивым и статным кавалерам, выражая своё восхищение.

Несколько лет назад Ли Чэнъань и сам получал подобные жесты, но теперь, когда рядом с ним, словно драгоценный камень, был Фан Линьюань, он не мог не чувствовать, что его собственный свет полностью затмевается.

Пока они разговаривали, на Фан Линьюаня упал еще один цветок.

На этот раз Фан Линьюань не отбросил цветок. Застигнутая врасплох, гардения мягко упала ему в руки.

Фан Линьюань поднял руку, чтобы стряхнуть цветок.

Но прежде чем он успел это сделать, в объятия Фан Линьюаня упало ещё больше цветов. Несколько лепестков мягко приземлились на него, а другие плавно опустились на его коня, укрыв его мягким покрывалом из лепестков.

Фан Линьюань опешил, не зная, куда деть руки. Девушки вокруг него казались смелее обычного. Они смотрели на него с игривыми улыбками, и уши у него покраснели от смущения.

«Пошли!» — поторопил он лошадь, побуждая ее убраться прочь от этой неловкой ситуации.

Но, видя, как он расстроен, Ли Чэнъань счёл это забавным. Он схватил поводья коня Фан Линьюаня, удерживая его на месте.

«Почему ты убегаешь, когда тебе дарят цветы?» — рассмеялся Ли Чэнъань.

Окружающие тоже смеялись, а прохожие подходили посмотреть, что происходит.

Суровый и героический юноша на коне был покрыт мягкими красными лепестками, а его уши были слегка красными.

Вскоре в Фан Линьюаня полетели ещё цветы и мешочки. Он попытался отразить их ножнами, но тщетно, и лепестки продолжали падать.

Затем из-под окна ближайшего вагона вылетел ярко-красный пион и плавно приземлился в руках Фан Линьюаня.

Ли Чэнъань ахнул.

«Сяо Нянцзы!» - прошептал он в шоке.

Фан Линьюань неохотно проследил за его взглядом и увидел прекрасную женщину, сидящую в резной карете и улыбающуюся ему сквозь занавеску.

Ее волосы украшал букет ярких цветов, но с одной стороны оставался пробор, как будто цветок, который она только что бросила Фан Линьюаню, был выдернут из ее собственных волос.

Такие экипажи обычно находились в домах куртизанок, и в такие дни, когда весна была особенно хороша, многие куртизанки и артистки выезжали на развлекательные прогулки.

«Неважно, кто она», — тихо прошептал Фан Линьюань. «Отпусти меня!»

Он попытался двинуться вперед, но Ли Чэнъань, не выказав ни малейшего страха, крепко держал поводья и не собирался их отпускать.

«Госпожа Сяо! Мастер цветов из башни Хуэйфэн, Сяо Инчунь, — лучшая из четырёх знаменитых куртизанок столицы!» Ли Чэнъань натянул поводья. «Ты вообще человек, если всё ещё убегаешь?»

«Если ты не отпустишь, я отвечу тебе за тридцать ударов плетью, которые ты мне должен», — пригрозил Фан Линьюань.

«Тсс», — неохотно проворчал Ли Чэнъань.

«Хорошо. Передай мне цветы от мадам Сяо, и я верну их ей».

Фан Линьюань быстро выхватил пион из его объятий.

Когда он собирался бросить цветок Ли Чэнъаню, неподалёку остановилась роскошная карета с искусной резьбой. Занавеси были тяжёлыми от драгоценностей и вышивки, а серебряные колокольчики на карнизах издавали звонкий звон, привлекая множество взглядов.

Когда занавес поднялся, Фан Линьюань увидел знакомое, ошеломляющее и в то же время ледяное лицо.

Чжао Чу!

Фан Линьюань почувствовал это как благословение. Он подумал, что кто-то пришёл его спасти. Он быстро бросил все цветы и платки, которые держал в руках, Ли Чэнъаню. «Моя жена здесь. Не создавай проблем».

Только сейчас Фан Линьюань понял, насколько полезными были его отношения с Чжао Чу!

Ли Чэнъань действительно был ошеломлён внезапным поворотом событий. Он поспешно принял кучу вещей.

Карета госпожи Сяо была припаркована неподалёку. Если принцесса увидит, как Фан Линьюань с ней флиртует, это будет катастрофа!

Фан Линьюань повернул голову коня и направился прямо к повозке.

Но вокруг него все еще падали лепестки.

Фан Линьюань, облачённый в расшитые красные одежды, выглядел изящно и ослепительно. Лепестки на его плечах, словно острый меч, вытащенный из ножен, придавали ему весеннее великолепие.

Стражники, следовавшие за ним, невольно зашептались: «Это жена генерала? Принцесса Хуэйнин?»

«Я слышал, что принцесса так же прекрасна, как Чанъэ ( китайская богиня Луны, образ необычайной красоты и грации). Это правда? Отойдите, дайте мне посмотреть».

Ли Чэнъань забыл о разговоре с госпожой Сяо, нервно сгребая вещи в охапку и давая указание стоявшим рядом стражникам: «Если принцесса позже спросит, просто скажите, что это подарки мне от молодых леди. Понятно?»

Стражники разразились смехом. «Генерал, вы такой красивый. Даже если мы это скажем, принцесса не поверит!»

Ли Чэнъань с тревогой оглянулся.

Под поднятыми занавесками это потрясающее лицо было холодным, как лёд. Все взгляды были прикованы к ней, и она была центром внимания. Её холодные, словно персиковые цветы, глаза были устремлены на генерала.

Ли Чэнъань уже видел принцессу на улице Жунчан и инстинктивно понял, что с ней лучше не связываться. Взглянув на её лицо, он почувствовал неладное. Даже такому герою, как генерал, всё равно придётся расплачиваться за гнев такой красавицы.

«Не говорите глупостей!» — поспешно прошептал он, делая им выговор.

Генерал всегда дорожил своей женой. Если он расстроит принцессу, то может вернуться и переломать ей ноги!

Ли Чэнъань нервно сжимал в руках поводья.

--

Автору есть что сказать

Ли Чэнъань мог лишь попытаться утешить Чжао Чу: «Ваше Высочество, как бы ни были красивы женщины за пределами города, они не сравнятся с вами! Вы — самая красивая женщина в столице!»

Чжао Чу, лучше других знавший, насколько прямолинеен Фан Линьюань, сохранил бесстрастное выражение лица: «Но я не женщина».

Ли Чэнъань: ???

Глава 39 - Символ тонкого мастерства и чистого сердца

Когда Фан Линьюань подошел ближе, он увидел, как сегодня выглядел Чжао Чу.

На нём было светло-зелёное весеннее платье из тонкого газа, подаренное ему невесткой в прошлом году. Оно словно окутывало его лёгкой, воздушной дымкой.

На Чжао Чу это смотрелось совершенно гармонично.

Сегодня он был в ансамбле из украшений из жадеита и жемчуга, а виски украшали две нефритовые шпильки. Когда он повернулся к Фан Линьюань, полупрозрачная заколка в виде цветка в его волосах замерцала, открывая изящно вырезанные нефритовые крылья стрекозы.

Кончики слегка дрожащих крыльев были инкрустированы крошечными жемчужинами, которые сверкали так ярко, что Фан Линьюань невольно захотелось протянуть руку и прикоснуться к ним.

Вскоре Фан Линьюань, ведя коня под уздцы, остановился у окна Чжао Чу с благодарной улыбкой на лице.

Только он собрался что-то сказать, как Чжао Чу протянул руку из кареты. Из мягкого зелёного рукава показалась тонкая, белая кисть, напоминавшая кость журавля, обнажая пару браслетов из светло-нефрита.

Он опустил глаза, и его длинные ресницы, словно крылья стрекозы в волосах, лёгким взмахом скрыли все эмоции в его глазах.

Проследив за его взглядом, Фан Линьюань увидел, как рука нежно коснулась его плеча, сбив два розовых лепестка пиона.

О, он этого не заметил.

Патрулировать, обложенный цветами, было не слишком достойно; к счастью, Чжао Чу был внимателен.

«Ты собираешься на банкет?» — с нетерпением спросил Фан Линьюань, стряхивая оставшиеся лепестки и снова прикрепляя меч к поясу.

Чжао Чу тихонько промычал что-то в знак согласия, помолчал, а затем спросил: «Что ты здесь делаешь?»

«Патрулирую. Сегодня много народу, и, учитывая большое количество путешественников, я волнуюсь, что что-то может случиться», — ответил Фан Линьюань.

Чжао Чу слегка кивнул, его взгляд упал на лицо Фан Линьюаня, его губы едва заметно шевелились.

Но внимание Фан Линьюаня привлекли плавно покачивающиеся серьги.

Они сверкали и были действительно красивы.

Затем он услышал, как Чжао Чу тихо сказал: «Береги себя».

В этих словах, казалось, кроется более глубокий смысл, поскольку взгляд Чжао Чу устремился в сторону. Фан Линьюань, не понимая, проследил за его взглядом и увидел неподалёку богато украшенную карету куртизанки. Главная куртизанка с большим интересом наблюдала за ними.

Фан Линьюань, словно пораженный молнией, быстро обернулся.

«Да, мне следует быть осторожнее», — серьёзно сказал он. «Я буду держаться подальше от толпы».

Проведя столько времени в суровых песках пограничья, он совершенно не представлял, как справляться с подобными ситуациями. Неудивительно, что старые монахи в этих историях предупреждали своих учеников, что проходить мимо женщин – всё равно что пересекать дорогу тиграм.

Но тигров было легко убить, а вот эти городские девчонки оставили его в недоумении.

Чжао Чу бросил на него слабый взгляд, затем поднял руку к волосам и снял блестящую белую нефритовую шпильку в виде стрекозы.

«Подойди ближе», — сказал Чжао Чу.

«Что?» Фан Линьюань отреагировал не сразу.

Чжао Чу бросил на него робкий взгляд, придерживая одной рукой занавеску кареты, а другой осторожно пощипывая шпильку тремя пальцами, и протянул её Фан Линьюаню.

Затем одним пальцем он зацепил ремень Фан Линьюаня, осторожно потянув его на шаг ближе к карете.

Это был совершенно естественный, но в то же время необъяснимо соблазнительный и двусмысленный жест, который напугал Фан Линьюаня и заставил его напрячься.

Как будто Чжао Чу дал ему хитроумный план, подобный трюку Царя обезьян, раздвигающего воду. Как мог Чжао Чу быть таким проницательным! Он упустил из виду, что его отношения с Чжао Чу могли бы избавить его от множества неприятностей!

(NT: Отсылка к классическому китайскому роману «Путешествие на Запад». В этой истории Король обезьян обладает огромной магической силой. Одним из его знаменитых достижений является то, что он с помощью своего магического посоха раздвинул воды Восточного моря, чтобы паломники могли безопасно пересечь его. Таким образом, нефритовая булавка — своего рода магическая защита.)

Когда он уже собирался выразить свою благодарность, он услышал приближающийся топот конских копыт.

Фан Линьюань повернулся и увидел Ли Чэнъаня.

Ли Чэнъань с трудом удерживал поводья одной рукой, его руки были полны цветов и мешочков, и он покачивался, направляясь к ним.

Подняв бровь, Фан Линьюань наблюдал, как Ли Чэнъань , занимавшийся акробатикой, с готовностью подошел и собирался заговорить, но тут его взгляд упал на шпильку на талии Фан Линьюаня.

Ли Чэнъань замолчал, по-видимому, удивленный этой гармоничной, но немного двусмысленной сценой.

Он открыл рот, выглядя несколько глупо, в то время как лошадь продолжала нести его вперед.

«Что ты делаешь?» — спросил Фан Линьюань, наклонив голову, увидев, как растерянный взгляд Ли Чэнъаня метается между ним и Чжао Чу.

Ли Чэнъань резко вернулся к реальности, выглядя немного нелепо с руками, полными цветов.

«А! Я… я увидел, что прибыла принцесса, и пришёл её поприветствовать».

С этими словами он неловко поднял цветы, смущённо улыбаясь. «Приветствую тебя, принцесса. Посмотри, вот все подарки, которые я только что получил».

*

Фан Линьюань поднял руку, чтобы потереть висок.

Что задумал этот парень, бежавший объясняться к Чжао Чу с виноватым видом? Неужели он боится, что Чжао Чу возревнует?

Невозможно. Какие у них отношения? Даже Флоуинг-Огонь приревновал бы раньше Чжао Чу.

Фан Линьюань счёл действия Ли Чэнъаня излишними. К счастью, Чжао Чу, похоже, тоже не желал с ним взаимодействовать. Он бросил на него короткий равнодушный взгляд, холодно и пренебрежительно улыбнулся и слегка кивнул, прежде чем опустить занавеску резной кареты, мгновенно скрыв Ли Чэнъаня из виду.

Кучер впереди погонял лошадей, и Ли Чэнъань с Фан Линьюанем смотрели, как карета отъезжает.

«Почему ты всё ещё держишь эту кучу вещей?» — спросил Фан Линьюань, холодно взглянув на Ли Чэнъаня, когда повозка скрылась из виду.

Ли Чэнъань очнулся от оцепенения и поспешно отбросил вещи, которые держал в руках. В этот момент он вспомнил, что среди них был пион от мисс Сяо, и быстро поймал его.

«Забыл», — сказал Ли Чэнъань. «Пойду верну заколку госпоже Сяо. Нехорошо просто так выбрасывать то, что она вырвала из волос».

«Давай», — равнодушно сказал Фан Линьюань.

Ли Чэнъань повернул коня к благоухающей карете. Проехав несколько шагов, он остановился и оглянулся на Фан Линьюаня, словно желая что-то сказать.

«Если у тебя есть что сказать, говори», — нетерпеливо сказал Фан Линьюань.

«Ты можешь меня научить?» — спросил Ли Чэнъань, и его глаза заблестели.

«Чему тебя научить?» — в замешательстве спросил Фан Линьюань.

Ли Чэнъань неловко улыбнулся и подбородком указал на богато украшенную карету.

«Умение обращаться с таким ледяным божеством требует большого мастерства», — заметил Ли Чэнъань, показывая Фан Линьюаню большой палец вверх. «Не сдерживайся, научи меня».

Фан Линьюань без всякого выражения хлестнул круп лошади. Лошадь тут же помчалась к благоухающей повозке, застав Ли Чэнъаня врасплох. Он пару раз взвизгнул, чуть снова не выронив цветы.

Едва придя в себя, он обернулся и увидел, что Фан Линьюань сидит на месте, не двигаясь с места, с суровым выражением лица.

Ладно, если ты не хочешь учить, тебе не нужно быть таким строгим.

Ли Чэнъань пробормотал что-то недовольное себе под нос.

Тем временем, отослав Ли Чэнъаня, Фан Линьюань возобновил патрулирование со своими людьми.

*

К полудню пруд Цюйцзян ожил. На высокой платформе с западной стороны начался банкет. Рядом с платформой, на возвышении, откуда открывался лучший вид на пруд Цюйцзян, находился императорский ипподром. Теперь он был украшен красным лаком и золотой резьбой и превратился в поле для игры в поло для знати, присутствовавшей на банкете.

Фан Линьюань воспользовался перерывом после обеда, чтобы подняться на высокую платформу и выразить свое почтение императрице.

Банкет был оживлённым. Императрица безмятежно восседала на высоком помосте, окруженная величественной и мелодичной музыкой. Рядом с ней сидели принцы Чжао Цзинь и Чжао Цзюэ, а принцессы с мужьями расположились неподалёку.

«Сегодняшнее грандиозное мероприятие у пруда Цюйцзян прошло так мирно и спокойно благодаря усилиям маркиза Аньпина», — сказала императрица, тепло улыбаясь и позволяя Фан Линьюань подняться. «Ты много трудился .Маркиз Аньпин, пожалуйста, присаживайся  и насладись чашкой чая».

Рядом с ним дворцовый евнух уже поднёс золотую чашу, наполненную вином. Фан Линьюань взял её обеими руками ( н.э.: обеими руками вручать и принимать предметы – знак уважения и вежливости ) и почтительно поднёс императрице: «Ваше Величество, ваша похвала незаслуженна. Сегодняшнее великолепное зрелище – это всё благодаря процветанию, приведённому Великим Провозглашением Мира. Оно всецело зависит от Вашего Величества и мудрого руководства Его Величества. Желаю Вашему Величеству тысячи лет мира и счастья и от всей души желаю Его Величеству вечного процветания».

Императрица тепло улыбнулась, подняла чашу и выпила вместе с Фан Линьюанем.

Напиток был прозрачным и сладким на вкус. Когда вино струилось по нёбу, Фан Линьюань на мгновение опешил, а затем уловил в воздухе аромат цветков персика.

Обычно на дворцовых банкетах подавали цветочное вино, но сегодня, кажется, перешли на вино из цветков персика?

Затем императрица улыбнулась и спросила: «Как маркиз Аньпин находит это вино?»

«Оно прозрачное и сладкое, напоминает вино из цветков персика?» — ответил Фан Линьюань. «Во вкусе персикового цвета весной Ваше Величество поистине обладает уникальным вкусом».

Императрица тихонько усмехнулась, прикрывая рот платком. «Как это могло прийти мне в голову? Я всегда была ленивой; это хитрая идея Чжижоу. Благодаря своей детской наивности она сама собрала цветы дворцового персика и сварила это вино. Маркиз Аньпин, надеюсь, вы не сочтёте это вино слишком грубым».

Затем Фан Линьюань повернул голову и увидел шестую принцессу Лю, также известную как принцесса Чжижоу Чжаопэй, сидящую рядом с ним.

Она недавно вышла замуж и сегодня была в светло-красном платье, идеально дополняющем весенний пейзаж. Она застенчиво улыбнулась, опустив глаза.

Однако ее красота не шла ни в какое сравнение с красотой других, и взгляд Фан Линьюаня вскоре привлек кого-то, сидевшего рядом.

Банкет на высокой сцене проходил на открытом воздухе, но каждое место было окружено прозрачными занавесками, что мешало видеть соседние места. И всё же среди развевающихся вуалей фигура в светло-зелёном рядом с ним ярко сияла, словно сошедшая с небес богиня.

Фан Линьюань повернул голову и увидел Чжао Чу, сидящего с белой нефритовой чашкой в руке. Когда их взгляды встретились, он улыбнулся Чжао Чу, молча восхваляя его в сердце.

Вкус его невестки в одежде всегда был превосходным, а зеленое платье привлекало внимание даже больше, чем красное.

Он на мгновение замялся, прежде чем заговорить. Окружающие заметили, как он переглянулся с принцессой Хуэйнин. Чжао Пэй, до сих пор скромная и кроткая, тоже это заметила. Её улыбка слегка застыла, когда она вернула платок на колени.

Но на самом деле Фан Линьюань не флиртовал с Чжао Чу.

Обменявшись всего лишь взглядами, он повернулся и похвалил императрицу: «Ваше Высочество, Шестая Принцесса, придумала такую умную идею; это вино поистине превосходно».

Императрица опустила глаза и улыбнулась.

Пока они разговаривали, внезапно с поля для поло раздался гонг.

Все обернулись.

Они увидели, как дворцовый евнух на трибуне поднял бронзовый гонг, а флаги, символизирующие количество голов, забитых каждой командой, энергично затрепетали.

«Принц Ван Чан из Цинь первым забил семь мячей и одержал победу!»

Фан Линьюань повернул голову и увидел с одной стороны принца Ван Чана из династии Цинь, сопровождаемого группой молодых дворян, которые ликовали, высоко подняв клюшки для поло. С другой стороны, возглавляя группу, шёл молодой дворянин, худощавый, но с красивыми чертами лица. Он был весь в поту и выглядел совершенно незнакомым.

Последний след улыбки исчез с лица Чжао Пэя.

На развевающихся на поле флагах команда Ван Чана выставила семь, а команда молодого дворянина – всего три. В этот момент даже те, кто стоял позади него, выглядели подавленными.

«Принц Ли Фума ( н.в. fù mǎ驸马, что означает «зять императора ») происходит из простой семьи, и его хорошая игра уже заслуживает похвалы».

«Да, но принц Ван Чан из Цинь слишком невежественен, раз не позволяет принцу Ли даже иметь преимущество в два гола».

«Почему он это допустил? Он всегда был таким...»

Атмосфера на поле была оживленной благодаря музыке и аплодисментам, а обсуждения вокруг становились все громче и достигали ушей даже Фан Линьюаня.

Ли? Маркиз по фамилии Ли, новый муж Чжао Пэй, недавно назначенный маркизом Ли Чжэ в прошлом году.

Фан Линьюань повернул голову и увидел, как Ли Чжэ слегка кивнул Ван Чану в знак приветствия. Однако Ван Чан, казалось, не заметил его и быстрым шагом направился к возвышению, поклонившись императрице.

«Я выиграл матч по поло и пришел получить свою награду!» — громко и высокомерно заявил он.

При дворе он был известен своей дерзостью, но император всегда подчеркивал сыновнюю почтительность и уважение к вдовствующей императрице, тем самым оказывая ему большую поблажку.

Императрица улыбнулась и мягко сказала: «Умение Чанъэр играть в поло всегда было одним из лучших в столице. Сегодняшний приз по праву должен достаться вам».

С этими словами она подняла руку, и стоявший рядом с ней дворцовый евнух протянул Ван Чану приз за игру в поло.

Однако, когда Ван Чан схватил трофей обеими руками, он не упустил возможности обернуться и надменно улыбнуться в сторону Ли Чжэ.

«Ли Фума, возможно, и происходил из скромной семьи в Линнане, но даже таким простым играм, как поло и стрельба из лука, нужно хорошо научиться».

Это замечание было довольно резким.

Фан Линьюань уже был наслышан о скромном происхождении этого молодого человека: его семья владела всего двумя акрами плохой земли, но ему удалось добиться положения при дворе Сына Неба.

Поло и стрельба из лука традиционно были любимыми занятиями знатных семей; простые люди не могли позволить себе даже держать лошадей. Достижение Ли Чжэ, набравшего три очка, было достойным похвалы.

Поведение Ван Чана было определенно непреклонным.

Фан Линьюань, отошедший в сторону, краем глаза взглянул на Ван Чана, но предпочел промолчать.

Когда Ван Чан обернулся с трофеем в руке, он непреднамеренно столкнулся лоб в лоб с Фан Линьюанем.

Ван Чан на мгновение остолбенел, затем оглядел Фан Линьюаня с ног до головы, и на его лице медленно появилась улыбка, в которой чувствовалась уверенность и злоба.

«Это ты?» — спросил Ван Чан. «Я слышал об этом раньше — маркиз Аньпин, верно?»

Фан Линьюань не удосужился ему ответить.

Он небрежно поклонился Ван Чану и собирался вернуться, чтобы попрощаться с императрицей. Этот человек, полагаясь на своё происхождение, действовал безрассудно и оскорблял других по своему усмотрению, и Фан Линьюань счёл его недостойным даже взгляда.

Но в следующий момент Ван Чан преградил ему путь.

«Говорят, маркиз Аньпин искусен в верховой езде. Что скажешь? Осмелишься посоревноваться со мной?»

Фан Линьюань ничего не знал об игре в поло, знал только правила, которые выучил в юности на дворцовых банкетах.

Он спокойно встретил взгляд Ван Чана и легкомысленно сказал: «Даже перевал Хулао — место отдалённое. Я тоже никогда не учился играть в поло».

Это замечание было ответом на предыдущий сарказм Ван Чана.

В банкетном зале повисла легкая тишина, и даже сидевший рядом с ним Ли Чжэ с некоторым удивлением взглянул на Фан Линьюаня, по-видимому, не ожидая, что тот заговорит сам.

Никто из присутствующих не ожидал, что кто-то осмелится поговорить с Ван Чаном в подобной манере.

Кто осмелится спровоцировать этого тирана столицы?

Фан Линьюань сохранял спокойствие.

Ван Чан слегка прищурился, затем презрительно усмехнулся и, повернувшись к императрице, сказал: «Ваше Величество, я прошу провести матч с маркизом Аньпином. Мы вдвоем, победит тот, кто первым забьет три гола».

Этот парень был поистине высокомерен, раз напрямую обратился за разрешением к императрице.

Императрица встревожилась и сказала: «Но маркиз Аньпин сказал, что он не играет в поло».

«Маркиз Аньпин может в любой момент заколоть главаря тюркских воров, но не умеет играть в поло?» — Ван Чан повернул голову, насмехаясь над Фан Линьюанем.

«Это...» Императрица с трудом взглянула на него.

Фан Линьюань взглянул на Ван Чана.

Почему этот человек был так уверен в своей победе? Похоже, он был не совсем в себе; его попытка провокации обернулась против него самого.

В этот момент с банкета раздался тихий смех.

Это был голос Чжао Чу.

Фан Линьюань повернул голову и увидел Чжао Чу, всё ещё сидящего на своём прежнем месте. Он держал в руке чашку и, слегка подняв взгляд, посмотрел на Ван Чана.

«Генерал, те, кого ты убил, ограничились только главарем тюркских воров?»

Все присутствующие были ошеломлены и замолчали, глядя на Чжао Чу, в то время как Ван Чан не мог сохранять суровое выражение лица, его высокомерие улетучивалось.

«Ты на что-то намекаешь?» — спросил Ван Чан.

Но Чжао Чу улыбнулся и поднял брови, на его лице отразилось веселье, но выражение его лица было настолько холодным, что Ван Чан вскоре побледнел.

«Разве это не тебя недавно сбросил с лошади генерал на рынке? Не так ли, наследный принц?» Чжао Чу легко поставил чашку, отчего лицо Ван Чана тут же потемнело.

«Ты же не всё ещё держишь обиду, наследный принц? Поэтому ты и бросаешь открытый вызов?» Его резкие слова задели Ван Чана за живое, отчего тот заметно побледнел и не смог ничего возразить.

Фан Линьюань тут же восстановил самообладание.

Чжао Чу заступился за него!

Повернув голову, он увидел Чжао Чу, спокойно сидевшего среди разнообразных взглядов, похожего на божественную статую, спокойно наблюдавшую за ними, а клубящийся перед ним чайный дым был подобен благовониям в храме.

И в этот момент с платформы раздался голос Чжао Цзинь.

«Что ты имеешь в виду, Пятая принцесса?» — спросил он. «Это всего лишь матч в поло, игра. Зачем так настаивать, Ваше Высочество?»

Чжао Чу мельком взглянул в сторону придворных.

Ли Фу, военный министр, тут же встал и поклонился императрице, сказав: «Ваше Величество, простите меня. Наш недостойный сын был отправлен в Шестнадцатый гарнизон на учения. Несколько дней назад на него напали тюркские варвары. Если бы маркиз Аньпин не отразил удар голыми руками, жизнь нашего недостойного сына могла бы и не дожить до сегодняшнего дня».

«Маркиз Аньпин был ранен?» — спросила императрица, услышав это.

Ли Чжэ, стоявший рядом с ней, тоже смотрел на свои руки. После минутной паузы он слегка улыбнулся Ван Чану и сказал: «Наследный принц превосходно владеет верховой ездой. Лучше дождаться заживления травмы маркиза Аньпина, прежде чем участвовать в соревнованиях. Мои навыки верховой езды несовершенны, и я ищу совета у наследного принца. Как насчёт…»

«Ты имеешь право голоса по этому вопросу?» Лицо Ван Чана потемнело, и он резко оборвал его.

На этот раз даже лицо императрицы стало недовольным. Чжао Пэй, стоявшая рядом, опустила голову, прикрыв губы платком, погрузившись в раздумья.

В такой праздничный день не было нужды в подобных неприятностях, тем более в том, чтобы не позволять Ван Чану демонстрировать свою власть.

Фан Линьюань шагнул вперед и почтительно встал перед императрицей.

«Это всего лишь травма руки», — сказал он. «Раз наследный принц настаивает, я не могу отказаться».

Затем он слегка повернул голову и встретился взглядом со слегка нахмуренным Чжао Чу.

Он подмигнул Чжао Чу, успокаивая его.

Затем он повернул голову, холодно и вызывающе посмотрел на Ван Чана, выпрямился и громко объявил:

«Я принимаю вызов».

*

Маркиз Аньпин собирался сразиться в поло с наследным принцем Цинь!

Одним из них был маркиз Аньпин, который недавно усмирил западную границу и в настоящее время господствовал в столице, а другим был известный денди столицы, наследный принц Цинь, непобедимый в поло на протяжении многих лет.

Новость мгновенно разнеслась по всему Qujiang Pool с платформы. Различные букмекерские конторы тут же открыли окна для ставок, где люди делали ставки на победу или проигрыш.

Простым людям редко доводилось наблюдать столь захватывающее зрелище.

Поле для игры в поло располагалось на возвышении, и с берегов пруда Цюйцзян можно было видеть происходящее на поле. Маркиз Аньпин, одетый в огненно-красное, уже оседлал своего тёмно-красного коня, а наследный принц Цинь в индигово-синей мантии также сел на лихого коня, которого привели его свита.

Это было сразу после обеда, и ярко светило солнце.

Под сенью ив простые люди смотрели вверх, а букмекерские конторы были полны зрителей.

«Ты узнал?» Ли Чэнъань и ещё несколько человек ждали у букмекерской конторы, и им потребовалось полдня, чтобы дождаться новостей от охранников.

«Мы узнали!» — сказал охранник. «Там невероятно оживлённо! Вы не поверите, многие торговцы и богатые люди, пришедшие сегодня к бассейну Цюйцзян, сделали ставки! Среди них также несколько учёных и известных куртизанок из столицы! Согласно реестру ставок, все известные имена столицы сделали свои ставки!»

«На кого они сделали ставку?» — спросил стоявший рядом Лу Шуо.

«... Они все поставили на наследного принца Цинь, — с досадой сказал стражник. — Теперь шансы нашего генерала десять к одному».

«Они что, слепые?» — Ли Чэнъань стиснул зубы.

«Невозможно... Все знают, что наследный принц Цинь ни разу не проиграл, выйдя на поле для поло».

Другой охранник поспешно сказал: «Но ведь мы, немногие, сделали ставку на генерала! Мы вложили месячную зарплату, чтобы поднять боевой дух нашего генерала!»

Увидев, как Ли Чэнъань сердито смотрит на него, другой охранник уже собирался отдать ему свой кошелёк. Однако он не мог скрыть своего недовольного вида, поэтому даже снял своё нефритовое кольцо и положил его в кошелёк, прежде чем отдать его охраннику.

«Вот, ставьте на Генерала!»

Остальные тоже один за другим сняли свои сумки. Какое-то время руки охранника были заняты.

«... Может, нам оставить немного денег на ужин сегодня вечером?» — слабо спросил кто-то сбоку.

Но когда Ли Чэнъань повернул голову и пристально посмотрел на него, он не осмелился заговорить снова.

В этот момент изнутри раздался взрыв восклицаний.

«Что происходит?» — все вытянули шеи, чтобы увидеть.

Многие люди поблизости тоже вытягивали шеи и спрашивали: «Сколько было ставок внутри?»

«Десять тысяч таэлей!»

Сразу же раздался громкий возглас.

Окружающие взорвались.

«Что? Десять тысяч таэлей?» — спросил Ли Чэнъань. «Общая ставка на Ван Чана достигла десяти тысяч таэлей?»

Лу Шо все еще ругался рядом с ним: «Даже Гуань Юньчан проиграл битву, а они относятся к нему, как к богу!»

( NT: Гуань Юй, любезно данное имя Юньчан, был знаменитым генералом , сыгравшим важную роль в гражданской войне, которая привела к падению династии Хань и установлению Шу Хань Трех королевств . Его достижения были прославлены до такой степени после его смерти, что он был обожествлен во времена династии Суй .)

Но затем они услышали ясный и громкий голос.

«Неизвестный господин Чжу поставил десять тысяч таэлей на маркиза Аньпина!»

--

Автору есть что сказать:

Фан Линьюань: Непобедимый, да? Погоди, сегодня твой процент побед не будет 100%.

Глава 40 - Мне следовало убить его давно.

Вся сфера ставок была в смятении.

«Босс Чжу? Кто такой Босс Чжу?»

«Я никогда не слышал, чтобы какой-либо богатый Чжу в столице совершал столь смелый поступок...»

«Может быть, он из другой столицы!»

«Верно! Учитывая такую прекрасную возможность, я собираюсь сделать ещё пару ставок на сына герцога Цинь...»

Когда ажиотаж утих, табло на арене ставок сменилось. Ли Чэнъань встал на цыпочки, чтобы посмотреть, и увидел, что коэффициенты один к десяти сменились на один к двум.

В столице золото действительно было повсюду: здесь было множество богатых людей, готовых потратить целое состояние на ставки в поло. Видя, как щедрые игроки готовы выбросить свои деньги на ветер, толпа вокруг быстро начала делать ещё больше ставок.

«Чего вы ждете? Поторопитесь!» Ли Чэнъань обернулся и пнул солдат.

Солдаты ответили несколько раз, держа в руках кучу сумок, и протиснулись в толпу.

Тем временем, с далёкого поля для поло в бассейне Цюйцзян не доносилось шума с арены для ставок. Янь Тин привёл Лю Хо к Фан Линьюаню, который, держась одной рукой за седло, легко вскочил на лошадь.

Затем Янь Тин обеими руками протянул ему клюшку для поло.

Фан Линьюань взял молоток. Тонкий, инкрустированный золотом молоток из чёрного дерева был короче его меча и казался лёгким в руке.

Он переминал молоток с ноги на ногу, устраивая его поудобнее. Он уже собирался развернуть коня, как вдруг заметил неподалёку Ван Чана.

Ван Чан сжимал молоток, демонстративно размахивая им, и одарил Фан Линьюаня провокационной улыбкой. Третий принц Чжао Цзинь тоже стоял рядом с полем боя и смотрел на него с полуулыбкой.

Хотя Чжао Цзинь пристально смотрел на Фан Линьюаня, когда он громко заговорил, его слова были адресованы Ван Чану: «Мать специально вручила ему комплект седла из белого нефрита и золота, подаренный отцом в качестве приза. Принц Ван, я слышал, что твою лошадь забрали, поэтому я специально предоставил прекрасную лошадь, подходящую к этому седлу!»

Ван Чан тут же рассмеялся и ответил: «Тогда я должен поблагодарить Третьего принца за коня!»

Он действительно не оставил себе никакого выхода.

Губы Фан Линьюаня слегка дернулись, и он натянул поводья, даже не отрывая от них взгляда.

Он только что развернул коня, как услышал позади себя почтительный голос Янь Тин: «Принцесса».

Фан Линьюань обернулась и увидела, как Чжао Чу выходит на поле. Она приподняла юбку, и её мягкие, украшенные драгоценными камнями туфли ступили прямо на траву. Женские туфли с вышивкой всегда были низкими и мягкими; уже через несколько шагов вышивка по краям покрывалась пылью.

Фан Линьюань быстро подвёл коня на несколько шагов и остановился перед ней: «В чём дело? Поле грязное; будь осторожна с одеждой».

Чжао Чу спокойно ответил мычанием , а затем посмотрел на него: «Ты никогда раньше не играл в поло, зачем же принимать его вызов?»

Фан Линьюань лишь равнодушно улыбнулся: «Ну что ж, попробую».

Чжао Чу слегка опустил брови, на мгновение задумавшись, его глаза, казалось, несли холодный, глубокий поток.

Затем он снова поднял глаза, и среди шумного поля для поло его глубокие и безмятежные глаза были настолько спокойны, что казалось, будто мир потерял свои краски.

«Просто относись к этому как к игре, — сказал Чжао Чу. — Не волнуйся, его высокомерие долго не продлится».

*

Фан Линьюань не совсем понял намерения Чжао Чу, но в его словах был глубокий смысл. В окружении такого количества людей Фан Линьюань не осмелился задать дальнейшие вопросы.

В этот момент раздался сигнал гонга.

«Возвращайся», — сказал Фан Линьюань Чжао Чу и поехал обратно в центр поля.

Поло — простая игра: две команды верхом на лошадях с помощью молотков забивают мяч в ворота соперника. Первая команда, забившая указанное количество голов, выигрывает матч.

Фан Линьюань никогда особо не интересовался подобными занятиями.

С юных лет он преуспел в боевых искусствах и верховой езде, выделяясь среди знатных детей. Но тогда ему было всего около десяти лет, и сверстников не хватало, чтобы сформировать команду по поло. Когда же им удавалось сыграть, другие дети не могли смириться с проигрышем и вскоре начинали плакать.

Фан Линьюань нашел это утомительным.

Держа поводья одной рукой, он остановился посреди поля. Напротив него ехал Ван Чан на блестящем чёрном коне, совсем не похожем на того, на котором он ездил раньше.

Благородные сыны столицы, даже ради матча по поло, менялись лошадьми каждую игру.

Взгляд Фан Линьюаня спокойно упал на Ван Чана.

Такой изнеженный. Его конь, Лю Хо, мог сопровождать его в тысячемильных поездках по лугам, несравнимый с этими изнеженными столичными малышами.

Ван Чан ошибочно принял его взгляд за вызов и с вызовом посмотрел на него.

Затем прозвучал гонг.

Ван Чан начал яростную атаку, рванувшись к мячу с высоко поднятой клюшкой, намереваясь быстро забить гол. Всего в нескольких шагах от мяча его клюшка уже была готова к удару.

Фан Линьюань тоже поднял свой молот и направил его прямо на Ван Чана.

Не имея опыта в поло, он не был столь точен и практикован, как те благородные дети, которые играли с детства.

Но он превосходно владел копьём. Даже грозный Нарен Тэмуджин опасался его. В хаосе битвы, пока он видел вражеского предводителя, он мог нанести точный удар одним ударом.

Когда Ван Чан уже собирался ударить по мячу, Фан Линьюань резко осадил коня. Лю Хо встал на дыбы, на мгновение заслонив собой палящее солнце.

Находясь в тени человека и лошади, Ван Чан даже не заметил движения молотка Фан Линьюаня.

Мяч исчез из виду.

Пока Ван Чан искал мяч, Фан Линьюань уже погнался за ним.

Благодаря своему острому зрению он мог сбить кружащего орла одной стрелой, что делало его полезным и для пропитания, и для оперения стрел, когда ресурсов было мало.

Мяч пролетал мимо него, словно двигаясь в замедленном темпе. Хотя его первый удар был сильным, он не был точным, и мяч по диагонали улетел в сторону ворот Ван Чана.

Фан Линьюань быстро бросился в погоню и перехватил мяч прямо перед тем, как он покинул поле.

Пока Ван Чан все еще искал мяч, Фан Линьюань уже снова ударил по нему в воздухе.

На этот раз его удар был менее сильным, но направление было выбрано неверно, и мяч отклонился в противоположную сторону.

Фан Линьюань почувствовал прилив разочарования.

С лёгкой колотушкой было сложно справиться. Будь у него 120-фунтовая колотушка, его удары были бы точнее.

Полный решимости овладеть мячом, он рванулся вперед и снова направился к воротам.

На этот раз направление было верным, но ворота были узкими, и казалось, что мяч вот-вот попадет в красную штангу.

Фан Линьюань тут же пришпорил коня, тщательно прицелился и снова ударил по мячу в сторону ворот.

Деревянный мяч полетел прямо в ворота Ван Чана.

«Мяч в игре! Аньпин Маркиз забивает первый гол!»

Звук гонга напугал всех зрителей, включая Ван Чана.

*

Присутствовавшие там дворяне и чиновники, простолюдины и торговцы вокруг пруда Цюйцзян и даже всегда элегантные куртизанки и ученые никогда не видели подобного матча по поло.

Мяч сильно ударил и полетел по воздуху, словно стрела, проносящаяся по полю.

Однако преследовавший его игрок был столь же ловок, мчась за мячом словно стрела на ветру, не давая сопернику ни разу коснуться мяча.

Вместо борьбы вперёд и назад это напоминало одностороннюю резню. Сын герцога Цинь, растерянно стоявший посреди поля и перебегавший туда-сюда, выглядел весьма жалко; одной лишь позой он выдавал своё замешательство, словно солдат, едва выживший в бойне.

После минуты молчания вся территория вокруг поля для поло, включая пруд Цюйцзян, разразилась овациями и аплодисментами.

Звук барабанов и гонгов был почти заглушен, и, за исключением Ван Чана, который выглядел явно расстроенным, на лицах окружающих людей читалось удивление и волнение.

Только Фан Линьюань, державший свой молоток и ехавший назад, выглядел несколько расстроенным.

Поло казалось невероятно сложной игрой: деревянный мяч был скользким и его невозможно было точно контролировать.

На этот раз он посмотрел на Ван Чана с большим уважением.

В конце концов, умение играть в поло можно считать талантом.

Но Ван Чан не взглянул на него, а вместо этого вернулся на свое место с мрачным выражением лица, нахмурив брови, словно темные тучи над глазами.

Гонг прозвучал снова.

На этот раз Фан Линьюань искренне хотел посмотреть, как играет Ван Чан.

Он не торопился. Дальним ударом по мячу он поехал рядом с Ван Чаном, наблюдая за его движениями и направлением.

Ван Чан, казалось, был удивлен тем, что ему вообще удалось ударить по мячу.

В тот момент, когда его молоток коснулся мяча, он напрягся, сосредоточившись как никогда прежде. Он защитился от Фан Линьюаня, одновременно умело направляя мяч вперёд.

Действительно, у него были некоторые навыки.

Фан Линьюань наблюдал за ним, неторопливо ехав рядом.

Когда Ван Чан приблизился к воротам, Фан Линьюань спокойно догнал его и быстро отбил мяч снова.

Недостаточно было увидеть один раз, чтобы научиться; с детства он знал: чтобы научиться драться, нужно сначала посмотреть, как дерутся другие.

Ван Чан погнался за мячом, умело поворачивая коня, чтобы перехватить его, а затем стремительно разворачиваясь, чтобы снова направить мяч к воротам.

На этот раз его движения были более осторожными.

Однако на этот раз, когда Ван Чан уже готов был снова забить гол, Фан Линьюань подъехал, слегка ударил молотком и отправил мяч в полет.

Его удар был не слишком сильным, поэтому Ван Чану не пришлось далеко бежать, прежде чем он ловко перехватил мяч и отправил его обратно в сторону ворот.

Фан Линьюань освоился.

Он подъехал вперед, размахивал молотком и подражал движениям Ван Чана.

На этот раз ему удалось повторить примерно семьдесят-восемьдесят процентов техники, и его точность значительно возросла. Мяч под его контролем вернулся по своей первоначальной траектории и приземлился прямо на молот Ван Чана.

Глаза Ван Чана расширились от изумления.

После нескольких попыток даже глупец мог заметить, что Фан Линьюань, неторопливо прогуливаясь, явно унижал его, играя с ним, как с собакой!

Ван Чан пристально посмотрел на Фан Линьюаня: «Что ты делаешь?»

На глазах у всех Фан Линьюань осознал, что его действия, возможно, не совсем уместны.

Однако, успешно освоив технику, он великодушно решил дать Ван Чану возможность выступить. Он небрежно прислонил молоток к спине лошади и сказал Ван Чану: «Давай, бей, на этот раз я не буду вмешиваться».

Кто когда-либо видел такую сцену?

Зрители были ошеломлены, и даже Ван Чан, не уверенный в намерениях Фан Линьюаня, на мгновение замешкался, прежде чем осторожно ударить по мячу.

Мяч попал прямо в ворота.

Раздались звуки барабанов и гонгов, и на стороне платформы был поднят флаг, олицетворяющий точку зрения Ван Чана.

Он посмотрел на Фан Линьюаня.

Но Фан Линьюань, положив молот на коня, уже развернулся и медленно направлялся обратно к центру поля, даже не удостоив взглядом удар Ван Чана.

При счете один к одному Ван Чан ощутил небывалое чувство унижения, глядя вслед удаляющейся фигуре Фан Линьюаня.

Ван Чан стиснул зубы и крепче сжал молоток.

В третьем раунде Фан Линьюаню уже не нужно было учиться, и он не собирался давать Ван Чану больше шансов.

Как только прозвучал гонг, он пришпорил коня, взмахнул молотком, и прежде чем Ван Чан успел отреагировать, мяч уже летел прямо в ворота.

Поле было огромным, так что этот удар не мог быть прямым. У Ван Чана всё ещё был шанс, и он бросился за мячом, но тут Фан Линьюань, словно стрела, метнулся вперёд и, применив только что освоенный приём, снова ударил по мячу.

На этот раз его было не остановить. Прежде чем Ван Чан успел догнать мяч, он влетел прямо в ворота, и прежде чем кто-либо успел среагировать, Фан Линьюань забил второй гол.

Кто когда-либо видел такого гения!

Ли Чэнъань и его товарищи ликовали перед зоной ставок, будучи одними из немногих, кто выглядел по-настоящему счастливым.

«Вы сделали ставку на Маркиза Аньпина?» — спросил кто-то рядом.

Ли Чэнъань обернулся, гордо продемонстрировав пустые руки и талию: «Ва-банк».

«Молодой господин, вы такой смелый!» — воскликнул кто-то. «Разве маркиз Аньпин не вырос на границе? Как он может играть в поло?»

Ли Чэнъань выпятил грудь.

«Он — генерал, лично назначенный императором, которого боится даже Нарен Тэмуджин!» — сказал Ли Чэнъань. «Для него простая игра в поло — ничто!»

Услышав это, окружающие закивали в знак согласия.

«В самом деле, мы были близоруки...»

Кто-то ещё, немного кисло, сказал: «Это ещё не конец, к чему такая спешка? Разве принц Ван только что не забил гол?»

Стоявший неподалёку Шестнадцатый гвардеец рассмеялся.

«Какой гол? Тот, с которым наш генерал три раунда играл, как с собакой, прежде чем отдать ему мяч?»

Человек побледнел и ничего не ответил, тихо пробормотав: «Поставил сто таэлей... все проиграл».

«В следующий раз поставь на нашего генерала, и ты отыграешься», — пошутил один из бойцов 16-го гвардейского полка.

В этот момент из толпы раздался удивленный крик: «Что делает принц Ван?»

Ли Чэнъань и остальные подняли головы.

На дальнем поле для поло, когда прозвучал гонг, Фан Линьюань, одетый в огненно-красное, снова поскакал к мячу. Но Ван Чан, по какой-то неизвестной причине, резко развернул свой молоток к земле, перехватив лошадь Фан Линьюаня.

Толпа воскликнула: «Он пытается сбить с ног лошадь маркиза Аньпина!»

На поле лошади мчались молниеносно. Остановиться мгновенно было невозможно, тем более, что они двигались навстречу друг другу. Столкновение было неминуемо.

Они были так близко, что, если бы молот преграждал путь, лошадь Фан Линьюаня непременно столкнулась бы с ним!

На такой скорости, даже если лошадь не падала, всадник сбрасывался. Падения на такой скорости часто приводили к переломам костей, и люди могли даже погибнуть!

«Он сумасшедший!» — воскликнул Лу Шуо.

Но прежде чем он успел договорить, под пристальными взглядами толпы огненная фигура одной рукой подняла поводья, и копыта коня оторвались от земли.

В следующий момент копыта опустились, сломав молоток перед ним.

С огромной силой Ван Чана стащили с коня, и он чуть не попал в хаос копыт.

Фан Линьюань одной рукой отпустил поводья и схватил Ван Чана за шиворот, словно цыплёнка. Другой рукой он резко взмахнул молотком, описав ему дугу, и даже издалека был слышен шум ветра.

В следующий момент, под крики изумления, толпа стала свидетелем беспрецедентной сцены.

Огненно-красный генерал Фан Линьюань в одиночку поднял Ван Чана, оставив его висеть в воздухе, едва избежав копыт коня. Хорошо обученный конь, следуя инерции, сделал несколько шагов вперёд и затем резко остановился.

В тот момент, когда копыта остановились, гладкий деревянный мяч описал красивую дугу, пролетел через половину поля и идеально приземлился в окрашенных в красный цвет воротах.

Даже дворцовый евнух, который должен был ударить в гонг, забыл подсчитать удары во время этого зрелища.

*

Фан Линьюань бросил Ван Чана на землю, заставив его затрястись онемевшее запястье.

«Лошади умеют убивать, ты же знаешь?» Он посмотрел на Ван Чана, лежащего на земле.

Ван Чан уже оцепенел от страха, он упал на землю, его ноги были слишком слабы, чтобы стоять, он ссутулился и дрожал.

«Если бы ты сегодня подставил мне подножку, я бы не только лишился жизни, но и твоя рука осталась бы здесь», — сказал Фан Линьюань, все еще не поднимая глаз, когда он бросил молоток Янь Тину и спешился с коня.

«Я... я...» — Ван Чан запинался, не в силах вымолвить ни слова.

Фан Линьюань не стал вдаваться в подробности.

«В следующий раз, когда будешь ехать по улицам, подумай о последствиях». Он выпрямился и повёл лошадь прочь.

«...Мар... Маркиз Аньпин выигрывает три раунда, победа!»

Среди яростного ветра евнух на смотровой площадке наконец пришел в себя и энергично ударил по бронзовому гонгу, который держал в руке.

Ноги Ван Чана превратились в желе, и он даже не мог самостоятельно покинуть конное поле, ему помогали несколько евнухов.

Весь конный двор был в смятении. Восторженные голоса, голоса затаённого страха, зависти и восхищения почти заглушили весь бассейн Цюйцзян.

Императрица, восседавшая на возвышении, выразила огромную радость, не только наградив Фан Линьюаня значительными наградами, но и осыпав его драгоценностями и сокровищами. Многие знатные сановники воспользовались возможностью поднять бокалы и отпраздновать победу вместе с Фан Линьюанем, но лица некоторых взрослых принцев и принцесс были напряжёнными.

Это был муж Чжао Чу, и его слава была также славой Чжао Чу.

Взгляд Ли Чжэ на мгновение скользнул в сторону Фан Линьюаня, прежде чем он почувствовал на себе резкий взгляд.

Его взгляд замер и повернулся в сторону.

Чжао Пэй сидела грациозно, мягко и нежно улыбаясь, и спрашивала: «Мой муж тоже хочет поджариться?»

Ли Чжэ слегка замешкался, его рука в рукаве слегка напряглась.

«Генерал Фан только что помог мне выбраться из затруднительного положения. Я чувствую себя обязанным пойти и выразить ему свою благодарность», — тепло ответил Ли Чжэ.

Чжао Пэй тихонько усмехнулся.

«Принцесса У никогда не любила шумную обстановку, так что давайте не будем добавлять ненужной экстравагантности», — мягко произнесла она, протягивая руку, чтобы взять кусок рыбьего брюшка для Ли Чжэ.

Защищенная их расположением, она продолжала улыбаться, но ее тон в ухе Ли Чжэ стал холодным.

«Если у моего мужа есть свободное время, почему бы ему не вернуться и не заняться верховой ездой?» Её лицо оставалось мягким, но взгляд, устремлённый на профиль Ли Чжэ, был ледяным и презрительным.

«Но, пожалуйста, не позволяй другим считать тебя бесполезным и опозорить меня».

*

Фан Линьюань сел рядом с Чжао Чу, уже расставив миску и палочки. Чувствуя лёгкую жажду и запоздалую усталость, он протянул руку и взял вино со стола.

Однако Чжао Чу тут же схватил его за запястье.

Озадаченный Фан Линьюань повернулся и посмотрел на Чжао Чу, который сидел, слегка нахмурившись, явно недовольный.

«Что случилось?» Фан Линьюань проследил за взглядом Чжао Чу и заметил его левую руку.

Белоснежный шёлк в его ладони был слегка запятнан кровью – результат силы, с которой он поднял Ван Чана. Он не заметил боли из-за безотлагательности ситуации.

Фан Линьюань небрежно потряс запястьем.

Рана была незначительной, но если бы Ван Чан погиб на поле, последствия были бы ужасными.

Прежде чем он успел стряхнуть ее, Чжао Чу схватил его за руку.

Как птица, порхающая на ветке и внезапно попавшая в сеть.

Фан Линьюань остановился, наблюдая, как Чжао Чу схватил его за запястье и поднес руку к лицу.

Чжао Чу опустил глаза и молча начал разматывать шелк с руки.

«Просто вернись и перевяжи его заново, это всего лишь немного крови, ничего страшного», — сказал Фан Линьюань.

Но Чжао Чу молчал.

Фан Линьюань почувствовал что-то неладное в поведении Чжао Чу, в его выражении скрываемого недовольства. Его помощники молча поставили лекарство рядом с Чжао Чу, не проронив ни слова.

Фан Линьюань моргнул.

Почему Чжао Чу был расстроен из-за его травмы?

Он наклонился вперёд, чтобы украдкой взглянуть на Чжао Чу, но прежде чем он успел понять выражение его лица, Чжао Чу поднял взгляд и застал его врасплох. Холодный взгляд, полный сложных чувств, поразил Фан Линьюаня.

Небольшая травма была не такой уж серьезной, верно?

У Чжао Чу наверняка есть какие-то скрытые причины.

Фан Линьюань моргнул, весело улыбнулся, чтобы поднять настроение, и успокоил Чжао Чу: «Это всего лишь небольшая травма, не о чем беспокоиться. И угадай, что я только что увидел?»

Чжао Чу просто посмотрел на него, не сказав ни слова.

Фан Линьюань продолжал спрашивать и сам же отвечать, понизив голос из-за их близости: «Ван Чан только что упал с лошади, выглядел так, будто он был напуган до смерти, и его штаны намокли. Многие это видели».

В этот момент Фан Линьюань не смог сдержать смеха.

«С таким малым мужеством, но всё ещё пытаешься казаться крутым. Думаешь, он сейчас переодевается? После такой потери лица, держу пари, он притворится больным, чтобы пропустить будущие дворцовые банкеты».

Однако Чжао Чу продолжал пристально смотреть на него, его глаза были леденяще молчаливы, хотя он и не смотрел на него прямо.

Фан Линьюань несколько раз рассмеялся, но постепенно затих под холодным взглядом Чжао Чу.

Разве это не смешно?

Чжао Чу был поистине подобен скале.

Пока Фан Линьюань молча мысленно критиковал, он увидел, как шевелятся губы Чжао Чу, и то, что вырвалось наружу, было еще холоднее его взгляда.

«Мне следовало убить его, когда он угрожал тебе публично».

--

Автору есть что сказать:

Фан Линьюань: Позвольте мне рассказать вам шутку, хахаха...

Чжао Чу: (затачивает нож)

Фан Линьюань: ...? Ты снова собираешься кого-то убить?

Чжао Чу: Так ли видит меня мой муж? QAQ

Глава 41 - Это его кровавые деньги.

Чжао Чу сошёл с ума!

Злоба в его глазах поразила Фан Линьюаня, но что было еще страшнее, так это то, что голос, вырвавшийся из его уст, был его настоящим голосом!

Увидев приближающихся чиновников, чтобы произнести тост, Фан Линьюань так испугался, что чуть не опрокинул чашки на столе, желая прикрыть рот Чжао Чу.

«Это же дворцовый банкет!» — дрожащим голосом произнес Фан Линьюань. — «Ты что, хочешь, чтобы нас убили?»

Тем временем чиновник с кубком вина в руках уже остановился перед ними, тепло улыбаясь.

Среди шумного и суетливого банкета, на открытом воздухе, он не мог расслышать, о чём говорили Фан Линьюань и Чжао Чу, но заметил, как Чжао Чу схватил Фан Линьюаня за запястье. Белый шёлк был испачкан свежей кровью.

«О...» Чиновник опешил и быстро спросил с беспокойством: «Маркиз, вы ранены? Что случилось?»

Фан Линьюань поднял голову, и на его лице тут же появилась легкая и небрежная улыбка.

«Не волнуйтесь», — усмехнулся он. «Просто слегка дернули за поводья, ничего серьёзного».

«О...» Чиновник понимающе кивнул и собирался сказать что-то еще, когда встретил ледяной взгляд Чжао Чу.

В этих пленительных глазах не было скрытого раздражения и неудовольствия.

Чиновник почувствовал холодок по спине, осознав, что пришел в неподходящее время.

Должно быть, он грубо прервал частную беседу принцессы Хуэйнин и маркиза Аньпина.

Принцесса Хуэйнин славилась своим крайне холодным нравом и даже не общалась с императором. Как он, мелкий чиновник, мог позволить себе провоцировать её?

Чиновник замялся, намереваясь извиниться. Прежде чем он успел что-либо сказать, Фан Линьюань заметил в его руке чашу с вином и с дружелюбной улыбкой поднял свой бокал, словно отвечая на его жест.

Взгляд принцессы Хуйнин стал холоднее.

Как он смеет!

Рука чиновника дрожала, он чуть не пролил вино. Не обращая на это внимания, он поспешно шагнул вперёд и оттолкнул руку Фан Линьюаня.

«Маркиз, вы всё ещё травмированы и вам не следует пить», — он широко улыбнулся. «Ваше выступление на поле для поло было поистине великолепным. Поздравляю вас с победой и желаю скорейшего выздоровления».

Он запрокинул голову назад и одним глотком осушил вино из чаши, а затем бросился бежать, словно спасаясь бегством.

*

Хм?

Прежде чем Фан Линьюань успел отреагировать, чиновник допил вино и ушел, даже не дав ему возможности снова поднять свою чашку.

Разве это не было неприлично? Он выпил полную чашку, но Фан Линьюань не выпил ни капли.

Его озадаченный взгляд следил за чиновником до тех пор, пока он не почувствовал легкий холодок в ладони левой руки, поняв, что Чжао Чу уже снял шелковую ткань.

Ему снова осторожно посыпали ладонь порошком. Рана была несерьёзной, но жжение от соприкосновения с порошком заставило Фан Линьюаня стиснуть зубы.

Он взял чашу с вином со стола, намереваясь сделать глоток.

Но тут он услышал неподалёку голос Чжао Чу.

«Не пей», — его голос был холодным и спокойным, словно возвращаясь к чистому, изысканному женскому голосу, которым он изображал себя на публике. «Чай рядом».

Фан Линьюань тут же вспомнил недавние события.

Он осторожно потянулся за чашкой чая, наклонился ближе к Чжао Чу и понизил голос.

«Ты сейчас был слишком неосторожен, — сказал он. — Если бы кто-нибудь услышал, у нас обоих были бы проблемы».

Чжао Чу вытащил из рукава шелковый платок и начал перевязывать его рану, слегка подняв глаза, чтобы посмотреть на него.

Его лицо не выражало никаких эмоций, и Фан Линьюань не был уверен, понял ли он его ошибку или нет.

Через мгновение он услышал, как Чжао Чу спросил: «Я тебя напугал?»

«А?» — Фан Линьюань не ожидал, что Чжао Чу спросит об этом.

Не совсем, но к вопросам жизни и смерти всегда следует подходить с осторожностью. Какое отношение имеет его испуг?

Чжао Чу снова слегка опустила глаза, по-видимому, снова сосредоточив внимание на ране на своей ладони.

«Никто не слышал», — услышал он затем голос Чжао Чу.

«О...» — Фан Линьюань признал свой опыт и не стал настаивать. — «Но почему ты хотел его убить?»

Чжао Чу поднял бровь, глядя на него так, словно он задал явно глупый вопрос.

Фан Линьюань моргнул.

«...Это не может быть просто потому, что он угрожал мне публично, верно?»

*

Для Чжао Чу этой причины было достаточно.

Чтобы изменить ход игры на шахматной доске, часто требовалось тщательное планирование. Но если какая-то фигура закрывала обзор...

Иногда достаточно было бы нарушить правила и разбить этот предмет об землю.

Он не совсем понимал, почему Фан Линьюань задал такой вопрос, но, столкнувшись с ясным и проницательным взглядом Фан Линьюаня, Чжао Чу обнаружил, что не может говорить.

Через мгновение он слегка наклонил голову, его горло медленно поднималось и опускалось.

«Но он просто планировал убить тебя», — сказал он.

«Что такого особенного в этой маленькой уловке?» — выпалил Фан Линьюань. «Разве он уже не пожал то, что посеял?»

В этот момент на лице Фан Линьюаня появилось самодовольное выражение: «Если бы такой незначительный поступок мог убить меня, я бы не пережил многочисленные инциденты на перевале Хулао».

Чжао Чу слегка опустил глаза, надежно завязал шелковый платок вокруг руки Фан Линьюаня, а затем отпустил ее.

Однако как может человек, имеющий намерение убить, спать спокойно, не устранив угрозу?

Он молчал, но Фан Линьюань неожиданно отвел руку назад, и его теплая ладонь накрыла предплечье Чжао Чу сквозь тонкую весеннюю рубашку.

«Он уже потерял лицо. Для меня это решено».

Чжао Чу слегка повернул голову, встретившись взглядом с чистыми и на мгновение ошеломляющими глазами Фан Линьюаня.

Он тут же отвернул голову, не смея снова взглянуть на него, только слыша его голос у себя в ухе.

«Сегодня я спас ему жизнь. Ради меня, пощадите его на этот раз. Если он посмеет снова это сделать, вам не придётся действовать; я лично верну ему собачью жизнь».

*

Слова Фан Линьюаня были всего лишь мимолетным замечанием. Будучи генералом Шестнадцатой гвардии, он строго соблюдал законы и предписания, в отличие от тех, кто в военном мире жаждал мести.

Просто глаза Чжао Чу сейчас были слишком холодными, и он почувствовал, что действительно желает Ван Чану жизни.

Этого действительно не произойдет.

Увидев, что Чжао Чу неохотно кивнул, он наконец вздохнул с облегчением.

Он, конечно, не ожидал, что Чжао Чу будет так заботлив, но детская провокация плейбоя легко спровоцировала убийственные намерения Чжао Чу.

Почувствовав облегчение, Фан Линьюань тоже почувствовал голод. Поскольку они уже были на банкете, он взял серебряные палочки, лежавшие рядом, и набрал немного еды, чтобы наполнить желудок.

Чжао Чу молча наблюдал за ним какое-то время, а затем сказал: «Мне нужно кое-что сделать. Я вернусь через минуту».

Фан Линьюань кивнул без колебаний.

Но вместо того, чтобы уйти, сказав это, Чжао Чу продолжал сидеть, не двигаясь, довольно долгое время.

Фан Линьюань в недоумении посмотрел на него и увидел, что Чжао Чу все еще сидит на своем месте, повернув голову и молча глядя на него.

«Есть что-то еще?» — спросил он.

«Ты действительно принял решение?» — спросил его Чжао Чу.

"О чем?"

«Ван Чан», — сказал Чжао Чу.

Он уже съел половину своей порции. Почему Чжао Чу всё ещё думал об убийстве Ван Чана?

«Конечно, я уже принял решение. Иди, не беспокойся обо мне», — быстро ответил Фан Линьюань.

Вид Чжао Чу, молча встающего, одетого как грациозный бессмертный, но испускающего жуткую ауру, словно замаскированный демон, настолько пугающий, что в любой момент он мог бы лишить кого-то жизни.

Действительно, независимо от того, заботился ли о нем Чжао Чу или нет, сам Чжао Чу был опасной личностью.

Теперь уже Фан Линьюань забеспокоился.

Когда Чжао Чу собирался уходить, Фан Линьюань сжал палочки для еды в одной руке и снова поднял взгляд, повторяя: «Пожалуйста, не делай ничего безрассудного. Не обращай на него внимания».

Чжао Чу обернулся и посмотрел на него сверху вниз.

Каким-то образом Фан Линьюань заметил слабый намёк на улыбку в глазах Чжао Чу.

Затем Чжао Чу указал на свои губы.

«Что?» — недоумевал Фан Линьюань, думая, что тот, должно быть, играет в шарады. «Я знаю, он немного болтлив, но ничего, я справлюсь…»

Но прежде чем он успел закончить предложение, Чжао Чу уже наклонился.

Вместе с ароматом нефритовых цветов-шпилек, окутанных тенями, белоснежный лепесток упал и приземлился на плечо Фан Линьюаня.

Он стоял неподвижно, наблюдая, как Чжао Чу протянул к нему руку.

Белоснежные, ледяные пальцы, нежные, как накрашенная кожа на костях, нежно коснулись уголка его рта.

Чжао Чу сорвал рисовое зернышко.

«Понял, я его не убью. Теперь ты успокоился и готов есть медленно?» — спросил Чжао Чу.

*

Фан Линьюань почувствовал себя немного смущенным, потирая уголок рта тыльной стороной ладони, и наблюдал, как Чжао Чу удаляется.

Он так спешил поесть, что еда попала ему на лицо.

Под пристальными взглядами толпы, хотя никто специально за ним не наблюдал, Фан Линьюань почувствовал себя немного смущенным.

Он быстро съел еду в своей миске в несколько укусов, несколько раз вытер рот салфеткой со стола, а затем встал.

Поскольку более длительное пребывание неизбежно привело бы к более тесному общению, он решил отправиться на патрулирование.

Покинув свое место, он выразил почтение вдовствующей императрице и велел привести к нему своего коня Лю Хо, после чего он покинул возвышенную площадку банкета.

Возвышенная платформа была лучшим местом на пруду Цюйцзян, окружённым извилистыми тропинками, ведущими через уединённые персиковые рощи, которые в это время года были оживлённы цветением высоких красных облаков. После полудня многие знатные гости покинули свои места, чтобы насладиться отдыхом здесь. Когда Фан Линьюань направлялся к пруду Цюйцзян, его по пути приветствовали несколько человек.

В этот момент кто-то окликнул его сзади.

«Маркиз Аньпин».

Фан Линьюань обернулся и увидел Ли Чжэ, недавно побеждённого Ван Чаном. Он был одет в зелёный парчовый халат с круглым воротником – одежду шестого ранга учёного академии Ханьлинь. Стоя на боковой тропинке, он смущённо поджал губы.

Когда Фан Линьюань взглянул на него, Ли Чжэ улыбнулся и поклонился, сказав: «Этот чиновник оказывает дань уважения маркизу».

Фан Линьюань поспешил вперед и ответил жестом: «Господин Ли».

«Маркиз идёт на дежурство?» — Ли Чжэ увидел позади себя слугу, держащего лошадь, и мягко спросил.

«Да», — ответил Фан Линьюань. «Внизу много людей, поэтому я буду следить за происходящим. Вам что-то нужно, господин Ли?»

Ли Чжэ на мгновение замялся, а затем покачал головой: «Нет, я просто хотел поговорить с маркизом. Поскольку маркиз занят официальными делами, этот низкий чиновник не потревожит вас».

Фан Линьюань не мог избавиться от ощущения, что у Ли Чжэ есть какие-то эмоции, которые он не может скрыть, как будто у него было что-то на уме, но он не решался сказать об этом.

Он искоса взглянул на Янь Тина. Янь Тин понял и первым увел лошадь.

Фан Линьюань оглянулся на Ли Чжэ и приглашающе указал на извилистую и тихую тропинку напротив персиковой рощи, с улыбкой спросив: «Но я собирался сначала прогуляться, чтобы улучшить пищеварение. Если господин Ли заинтересован, почему бы не присоединиться ко мне?»

Ли Чжэ на мгновение удивился, затем в его глазах мелькнула радость, и он кивнул.

Они вдвоем пошли в том направлении.

Это был тихий бамбуковый лес с извилистыми тропинками, ведущими к древнему горному храму, оставшемуся от предыдущей династии. С тех пор, как здесь был разбит императорский сад, на горе напротив персиковой рощи был возведён даосский храм, из-за чего горный храм постепенно терял своих прихожан. Тропа заросла сорняками и по ней редко ходили.

Когда они отошли на безопасное расстояние, Фан Линьюань перешёл сразу к делу: «Господин Ли, если вам есть что сказать, просто скажите. Я прямой человек и не из тех, кто ходит вокруг да около».

«На самом деле, ничего особенного». Ли Чжэ шёл рядом с Фан Линьюанем, слегка улыбаясь и выглядя одновременно расслабленным и смущённым. «Я просто хотел лично поблагодарить Маркиза за то, что он заступился за меня раньше».

Фан Линьюань пренебрежительно махнул рукой: «Не стоит благодарностей. Ты изначально учёный. Уже то, что ты так хорошо сражаешься, само по себе похвально. Должно быть, у тебя есть какой-то врождённый талант».

Ли Чжэ слегка опустил глаза, услышав слова Фан Линьюаня, и усмехнулся: «Маркиз, вы мне льстите. Это правда, я из скромной семьи и много лет учился, что привело к моей лени и неусердию в занятиях».

Фан Линьюань тут же возразил: «Что за чушь ты несёшь? Что бы Ван Чан ни сказал, не принимай это близко к сердцу. Используя свои сильные стороны для атаки на твои слабости, он лишь пытается казаться выше тебя. Почему бы ему не посоревноваться с тобой в поэзии и литературных спорах? В его возрасте я сомневаюсь, что он хотя бы дочитал «Четыре книги и пять канонов».

( NT: классические китайские тексты, которые традиционно считались основополагающими для конфуцианства и китайской культуры. Эти тексты широко изучались в императорском Китае и служили основой для экзаменов на государственную службу.)

Его слова заставили Ли Чжэ тихонько усмехнуться, а Фан Линьюань присоединилась к нему с улыбкой, еще больше разрядив обстановку между ними.

Через мгновение Ли Чжэ взял себя в руки и сказал Фан Линьюаню: «Маркиз, пожалуйста, не обижайтесь... Вы действительно очень похожи на покойного маркиза».

Фан Линьюань слегка опешил и повернулся к нему. «Вы знакомы с моим отцом?» — спросил он.

Ли Чжэ кивнул, всё ещё сохраняя неловкость, но полную глубочайшей искренности, когда продолжил: «Моя семья жила на перевале Сянчэн в Линнане. Когда мне было пять лет, в Сянчэне было нашествие саранчи, и мой отец погиб в хаосе, вызванном беженцами. Если бы покойный маркиз не предпринял своевременных мер по подавлению, спасая меня и мою мать от этого хаоса... меня бы здесь сегодня не было».

Говоря это, Ли Чжэ опустил глаза, скрывая блеск слез.

Воспоминания о прошлом немного ошеломили его, и он не смог продолжать говорить.

Он не упомянул, как его мать была оскорблена бунтовщиками и, после того как её спасли, тайно унесла его из лагеря, чтобы броситься в реку. Именно маркиз Фан Дуо, первый маркиз Аньпина, спас их обоих, думая, что она отчаянно нуждается в пропитании. Он достал свой личный кошелёк и отдал ей его в обмен на рис.

Но его мать решительно отказалась, заявив, что она просто ведёт грязную жизнь и хочет лишь следовать за мужем. Ли Чжэ отступил в сторону, отчаянно сжимая в руке заявление об увольнении, которое выскользнуло из его рук, и его забрал Фан Дуо.

Фан Дуо от души рассмеялся и сказал: «Где же грязь? Твой ребёнок в четыре-пять лет уже пишет столько слов. Мой Юаньэр пока умеет только играть на цуцзюй. Это всё — результат упорного труда твоей матери».

Он ни разу не упомянул о грязном прошлом, написанном в заявлении об увольнении, а только похвалил его за хороший почерк.

Его мать тут же расплакалась, а Фан Дуо сунул ему в руки кошелек и прикоснулся к его лбу.

«В такие трудные времена твоя мать научила тебя стольким словам. В будущем ты должен усердно учиться и стать лучшим учеником. Всё это благодаря её усердному труду».

Спустя годы он действительно стал выдающимся ученым и позволил своей матери насладиться славой.

Он спрятал последнее сожаление в своем сердце.

Не потому, что над ним насмехались и топтали в городе, где повсюду была знать, и не потому, что ему пришлось, словно по тонкому льду, твердить о своей свадьбе в особняке принцессы. Просто он оправдал ожидания своего благодетеля, но не смог увидеть его в дни своего процветания. Он мог лишь смотреть в сторону перевала Хулао и издалека воскуривать благовония.

Опустив глаза, он изо всех сил пытался сдержать слезы, но в этот момент чья-то рука опустилась ему на плечо и нежно похлопала его.

Он поднял взгляд и увидел Фан Линьюаня. Фан Линьюань был немного выше его, и в этот момент он опустил глаза и улыбнулся Ли Чжэ.

«Мой отец больше всего любил учёных», — сказал Фан Линьюань. «Если бы он узнал, что спас выдающегося учёного, он был бы невероятно счастлив».

Ли Чжэ, который уже некоторое время сдерживал слезы, больше не мог их сдерживать, и они хлынули.

*

Фан Линьюань смутно чувствовал, что у Ли Чжэ все еще есть нерассказанные истории из прошлого.

Но внезапно, услышав от кого-то другого об отце, он почувствовал себя не в своей тарелке.

Он вспомнил о нашествии саранчи в Сянчэне. В тот год его отец отличился, подавляя восстание, и собирался вернуться в столицу за наградой, возможно, даже прожив там несколько лет.

Но тем же летом Лунси пал, а защищавший его генерал погиб. Император отдал срочный указ, и его отец, приняв командование в критических ситуациях, не смог даже задержаться в столице и направился прямо к перевалу Хулао.

В ту ночь, когда его отец проезжал через столицу, Фан Линьюань увидел, как его мать тайком плачет в комнате.

«Папа нарушил своё обещание», — прошептал он, чтобы утешить мать. «Он же обещал вернуться и навестить нас».

Но мать вытерла слезы и серьезно посмотрела на него.

«Твой отец не нарушил данного нам обещания. Твой отец — генерал и должен защищать городские стены, — сказала она. — Это соглашение твоего отца с императором и народом».

В то время Фан Линьюань не понимал всей важности ее слов, зная только, что его отец в течение трех месяцев яростно сражался на перевале Хулао, удерживая последний перевал Лунси.

А травмы, полученные за эти три месяца, стали причиной его старой болезни, которая унесла его жизнь много лет спустя.

Фан Линьюань уже много лет не плакал, но он также знал, что проливать слезы в присутствии других будет несколько неловко.

Видя, что Ли Чжэ теряет самообладание, он тактично ничего не сказал, лишь слегка повернул голову и, не глядя на его смущенный вид, вытирал слезы.

Ли Чжэ вытер слезы и спустя долгое время с трудом вымолвил: «Спасибо, маркиз».

Его благодарность была высказана с предельной искренностью, и Фан Линьюань улыбнулся ему, не сказав больше ни слова, а просто утешил его, похлопав по плечу.

*

Тем временем в расположенном неподалеку горном храме многолетняя пыль осела на красочной статуе горного бога, скрывая ее масляную краску, придавая ей пятнистый и мрачный вид.

Лампада в храме давно погасла, яркая бумага на окнах выветрилась и порвалась, пропуская сквозь себя фрагменты солнечного света, отбрасывая пятна света и тени в тусклый и пыльный зал.

Однако перед статуей стоял человек, нетронутый пылью. Его одеяния, украшенные сверкающими драгоценностями, струились элегантно, а когда он слегка повернулся, открылось его естественно обаятельное, но в то же время ледяное и резкое лицо.

На фоне пятнистой статуи, покрытой масляной краской, они выглядели как лиса или демон, правящий горой.

Перед ним с почтением стоял человек в ярко-красном официальном халате с круглым воротом. Это был, несомненно, Юань Хунлан, ответственный за личные дела Министерства, который в последние годы быстро поднялся по службе и теперь в некоторой степени соперничал с влиянием главного клерка цензуры Сан Чжисиня.

«Ваше Высочество, письма, которые вы приказали отправить на юг, отправлены», — сказал он. «Однако, учитывая нынешний хаос в Цзяннане... Вы всё ещё контролируете ситуацию?»

Молчаливый Чжао Чу перед ним не ответил.

Сам Юань Хунлан был человеком, которого Чжао Чу лично повысил три года назад, начав с низшего чина с чистой биографией. Но Юань попал в неприятности с подчинёнными Сан Чжисиня, что сделало его практически невозможным для восстановления. Чжао Чу выдвинул его к императору Хунъю, успешно заняв место, утраченное Доу Хуайжэнем, и в последующие годы постепенно подорвал влияние Доу Хуайжэня при дворе своими руками.

Этот человек был ему глубоко предан, гораздо умнее Доу Хуайжэня, и после минуты молчания он понял, что имел в виду Чжао Чу.

«Вашему Высочеству нужен план, — Юань Хунлан склонил голову. — Для дальнейших действий Вашему Высочеству достаточно лишь отдать приказ».

В руках Чжао Чу была не одна нить, и Юань Хунлан это хорошо понимал.

Естественно, с одной стороны был Сан Чжисинь, претендовавший на звание «чистого потока», но активно сколачивавший группировки и устранявший инакомыслящих, а с другой – Пятый принц, долгие годы единственный, кто имел доступ ко двору и пользовался покровительством семьи матери. Чжао Чу, не сумевший добиться благосклонности императора и к тому же «женщина», должен был проложить себе путь среди них. В одиночку ему это было не под силу.

Юань Хунлан понял, что ему не следует говорить больше.

Он услышал лишь слабый ответ Чжао Чу: «Хм», и добавил: «Если нужно что-то сделать, я всё равно передам сообщение. Вам не нужно беспокоиться ни о чём другом».

«Да», — быстро ответил Юань Хунлан.

Затем Чжао Чу на мгновение замолчал, прежде чем продолжить: «Есть еще один человек».

«Ваше Высочество, пожалуйста, говорите».

«Государь Цинь, — сказал Чжао Чу. — Этот человек всегда был скользким. Я пошлю кого-нибудь найти улики против него. Ты заставишь его добровольно сдаться».

«Да», — Юань Хунлан уже делал подобные вещи для Чжао Чу, и считал, что для него это посильно.

«Подготовь клятву и пусть ее вручит его сын», — добавил Чжао Чу.

«Ваше Высочество уже обдумало этот вопрос?» — спросил Юань Хунлан.

Чжао Чу слегка кивнул и медленно заговорил снова.

«Отдайте это генералу шестнадцатой гвардии Вэю. Вычисти его карманы и отнеси всё на перевал Юймэнь».

«Ваше Высочество имеете в виду...»

За окном тени деревьев мягко колыхались на ветру, отбрасывая изменчивые узоры света и тени, которые отражались в глазах статуи горного божества, придавая ей несколько жуткую и таинственную ауру.

Как будто божество ожило или на мгновение овладело духом лисы.

Дух лисы слабо улыбнулся и заговорил.

«Это его кровавые деньги».

--

Автору есть что сказать:

Фан Линьюань: Спасибо принцу Вану за его щедрый вклад!

Ван Чан: Не нужно меня благодарить... Не мог бы ты сначала попросить свою жену вынуть нож из моей спины?

Глава 42 - Он запретил мне употреблять алкоголь...

Ли Чэнъань и его люди неожиданно разбогатели.

Несмотря на то, что неизвестный Чжу бросил десять тысяч таэлей, они всё равно не смогли противостоять огромному количеству людей на празднике Цинмин у пруда Цюйцзян. В итоге соотношение сил сократилось почти до трёх к одному.

Ли Чэнъань гордо спрятал в рукаве пачку серебряных купюр. Широким жестом он намеревался пригласить своих подчинённых на выпивку в башню Хуэйфэн этим вечером.

«Заместитель командира, это вам генерала на выпивку приглашать надо», — усмехнулся кто-то, когда они радостно вернулись в штаб гарнизона. «Сегодняшний выигрыш — всё благодаря генералу!»

Ли Чэнъань пнул его в ногу.

«Что это за место — башня Хуэйфэн? Ты смеешь вести туда генерала? Ты не боишься, что принцесса с тебя живьем кожу сдерет?» — парировал он.

Мужчина воскликнул, потирая больное бедро: «Генерал здесь всего несколько дней, а вы уже освоили этот Удар Без Тени...»

Пока группа смеялась и шутила, они услышали голос Фан Линьюаня у двери.

«Почему вы здесь стоите? Разве я не сказал собраться на плацу?» — спросил он.

Они обернулись и увидели Фан Линьюаня, переступающего порог Гарнизонного командования. Его меч на поясе отражал вечерний свет, а его одежда развевалась на ветру, излучая мягкое свечение.

Все встречали его улыбками.

«Заместитель командующего сегодня крупно выиграл и хочет угостить нас всех выпивкой в башне Хуэйфэн!» — сказал кто-то с улыбкой.

Фан Линьюань взглянул на Ли Чэнъаня и спросил: «С каких это пор ты начал играть в азартные игры?»

«Я не играю в азартные игры, это поло!» — тут же возразил Ли Чэнъань. «Это одобрено императорским двором, а не какая-то случайная игра».

«О, сколько ты выиграл?» — небрежно спросил Фан Линьюань, направляясь к плацу.

Ли Чэнъань с гордостью вытащил из рукава толстую пачку серебряных купюр.

Это слегка удивило Фан Линьюаня, заставив его остановиться и посмотреть на него.

«Ты выиграл столько?» — спросил он.

«Я поставил всё, что у меня было, на твою победу», — ухмыльнулся Ли Чэнъань. «Ну как? Довольно смело, а?»

Фан Линьюань рассеянно кивнул, пытаясь стряхнуть его с себя.

Ли Чэнъань следовал за ним, ведя себя как охотничья собака, которую Фан Линьюань держал на перевале Хулао. В отличие от собаки, Ли Чэнъань любил болтать.

Один из охранников поблизости вмешался: «Всё верно! Помимо Чжу, сегодня больше всех выиграл заместитель командира!»

«Чжу?» — спросил Фан Линьюань.

«Да!» — голоса вокруг него становились всё более восторженными, когда они с энтузиазмом сообщили Фан Линьюаню: «Он поставил на тебя десять тысяч таэлей! Если бы не он, шансы могли бы быть десять к одному!»

На этот раз даже глаза Фан Линьюаня слегка расширились от удивления.

«Сколько?» — спросил он.

«Десять тысяч таэлей!» — воскликнул один из Шестнадцатого гвардейского полка рядом с ним. «Похоже, это старый друг с вашей границы? Раз уж он так много заплатил, может, это ювелир из Тяньчжу или торговец пряностями из Западных регионов?»

Но Фан Линьюань никогда не знал ни одного богатого торговца, не говоря уже о человеке по фамилии Чжу. К тому же, в мире, вероятно, мало кто поставил бы десять тысяч таэлей на конный матч.

«Я его не знаю», — честно ответил Фан Линьюань.

Это мог быть какой-нибудь богатый молодой господин, швыряющийся семейными деньгами. К счастью, он выиграл. Интересно, как этот человек объяснит это, вернувшись домой, если все эти деньги были потеряны?

Фан Линьюань не придал этому человеку особого значения. Им очень интересовались Шестнадцатые гвардейцы, оживленно переговариваясь. Богатого торговца, выбрасывавшего около десяти тысяч таэлей, уже стали считать наследником престола в изгнании.

*

Закончив с делами в гарнизонном командовании, Фан Линьюань разрешил шестнадцатому гвардейскому полку, желающим отправиться в башню Хуэйфэн, чтобы выпить.

Когда он отвел лошадь в конюшню, было уже темно.

У ворот Гарнизонного командования зажгли фонари. Выходя из конюшни, он увидел под фонарём у ворот фигуру, одетую в парчу с узором из летучих рыб.

Ли Чэнъань и другие случайно проходили мимо и сразу заметили его.

«Линь Цзыцзуо?» Улыбка Ли Чэнъаня исчезла, выражение его лица стало недружелюбным.

Ему никогда не нравились стражники из Парчи, которые вели себя как волки, кусая всех, кто попадался им на пути. После последнего инцидента в здании Зелёного Ци его мнение о Линь Цзыцзуо стало ещё хуже.

Увидев его стоящим в одиночестве перед командованием гарнизона, Ли Чэнъань насторожился и повел нескольких человек приблизиться.

«Это не твой ямэнь из Парчовых Стражей?» — сказал он. «Что ты здесь делаешь?»

Линь Цзыцзуо бросил на него слабый взгляд, выражение его лица было пустым.

«Я не тебя ищу», — ответил он.

«Мне всё равно, кого ты ищешь. Это территория нашего Шестнадцатого гвардейского полка. Без доклада никто не сможет войти», — яростно ответил Ли Чэнъань.

Линь Цзыцзуо больше ничего не сказал.

Видя, что этот человек настроен враждебно, Ли Чэнъань скрестил руки на груди, став еще более агрессивным.

«Ли Чэнъань».

Прежде чем он успел что-либо сказать, сзади раздался голос Фан Линьюаня.

Все обернулись и увидели Фан Линьюаня, выводящего «Текущий огонь» из зала. Ли Чэнъань заметил лёгкое недовольство на его лице, явно раздражённый тем, что он создаёт проблемы.

Ли Чэнъань неловко отступил в сторону, оставив место перед Линь Цзыцзо Фан Линьюаню.

Линь Цзыцзуо сначала поклонился Фан Линьюаню. «Генерал Фанг».

Фан Линьюань ответил на его жест поклоном, а затем взглянул на Ли Чэнъаня и сказал: «Ты не собираешься выпить? Если мы задержимся здесь ещё хоть немного, в башне Хуэйфэн может не оказаться свободных мест».

Ли Чэнъань неловко кивнул и быстро попрощался со своими подчиненными.

Он действительно был похож на свою гончую собаку, всегда готовую укусить кого-нибудь, если его хоть на мгновение не сдержать.

Фан Линьюань потёр лоб и повернулся к Линь Цзыцзо. «Извините. У тебя есть дело в гарнизонном командовании? Если тебе нужно с кем-то встретиться, я могу тебя проводить».

Линь Цзыцзуо покачал головой и снова почтительно поклонился. «Я пришёл сюда сегодня специально, чтобы поблагодарить генерала».

«Поблагодарить меня?» — Фан Линьюань помолчал.

«Спасибо, что вы провели нас через этот день, что позволило нам быстро разрешить дело», — сказал Линь Цзыцзуо.

Речь шла об инциденте в павильоне Зелёной Ци, который удивил Фан Линьюаня.

«Ты узнал?» — спросил он.

Линь Цзыцзуо кивнул.

Фан Линьюань признался: «Я не ожидал, что ты будешь действовать так быстро. Мне показалось, что мой намёк был довольно тонким».

«Подсказки, данные Генералом, были совершенно ясными», — торжественно сказал Линь Цзыцзуо, качая головой. «Если Генерал сейчас свободен, я хотел бы угостить вас обедом в знак благодарности».

Фан Линьюань не хотел уходить.

Но, видя искреннее выражение его лица и то, как долго он ждал у ворот, Фан Линьюань на мгновение замешкался. Он поднял руку, подозвал Янь Тина, ожидавшего у ворот, и передал ему «Плывущее пламя». «Передай жене, что я вернусь позже. Ей не придётся ждать меня к ужину».

Янь Тин послушался и увел Пылающий Огонь прочь.

«Могу ли я спросить, какую еду и напитки предпочитает Генерал?» — спросил Линь Цзыцзо.

«Я только недавно приехал в столицу и не очень хорошо знаком с окрестностями», — ответил Фан Линьюань, когда они вместе вышли из гарнизонного командования. «Я не привередливый. Правда, немного голоден. Просто найди местечко поблизости, и мы сможем перекусить».

Линь Цзыцзуо не был похож на Ли Чэнъаня, который предпочитал роскошные места. Они зашли в таверну на углу улицы и сели у окна на втором этаже.

Выпив две чашки вина, они постепенно разговорились.

Выяснилось, что при дворе находились чиновники, подозреваемые в сговоре с иностранными державами и продаже туркам информации, касающейся дворца и двора. Узнав об этом, Его Величество приказал Парчовой гвардии быстро расследовать дело.

Они сосредоточились на нескольких подозрительных чиновниках, но не нашли с ними средств связи. Его Величество настаивал на результатах, однако дело оставалось нераскрытым, что привело к неоднократным упрекам со стороны суда.

Это усилило их настойчивость, едва не перевернув столицу с ног на голову. Среди подозрительных чиновников был сотрудник Министерства доходов, который посещал бордели, особенно отдавая предпочтение экзотическим танцовщицам в павильоне «Зелёный Ци». В тот день они под предлогом проверки провели проверку павильона «Зелёный Ци».

На этот раз дело было закрыто, поскольку выяснилось, что танцовщица, державшая попугая, на самом деле была шпионом, подосланным турками. Имея неопровержимые доказательства, они выследили и арестовали множество людей.

«Мы привезли попугая обратно в округ Бэйчжэнь и обнаружили, что эта птица не попугай, а перелётная птица из Западных регионов. Говорят, что у этой птицы разноцветное оперение, она может пролетать тысячи миль в день и распознавать маршруты. Жители Западных регионов часто используют её для отправки сообщений, поэтому её называют почтовым голубем ( по-тайски Columbia livia domestica , то есть, по сути, домашним голубем )», — пояснил Линь Цзыцзо.

«Я дважды видел такой на перевале Хулао, но он слишком бросается в глаза. Турки не любят его использовать», — заметил Фан Линьюань.

«Но есть одна вещь, которую я не понимаю», — Линь Цзыцзуо наклонился вперед, опираясь на стол, и серьезно посмотрел на Фан Линьюаня.

"Что это такое?"

«Почтовый голубь выглядит точь-в-точь как попугай, и отличить его можно только по размаху крыльев в полёте», — сказал Линь Цзыцзо. «Вы только и знали, что мы выслеживаем вражеских шпионов. Как вам удалось так быстро определить, что мы ищем, и точно определить его вид?»

Фан Линьюань отпил вина из своего бокала.

«Птица была в клетке, поэтому, конечно, я ничего не видел», — сказал он. «Но когда вы её вернули, вы наверняка её заметили. У неё были круглые отметины вокруг лодыжек, которые не могли появиться всего за один-два дня».

«Да», — кивнул Линь Цзыцзуо в знак согласия.

«Если бы это была птица, привязанная к насесту, серебряное кольцо на её лапке было бы свободно закреплено, позволяя птице свободно летать на насесте, что придавало бы ей привлекательный вид», — продолжил Фан Линьюань. «Такое серебряное кольцо не оставило бы следов, тем более что птица содержалась в клетке и не нуждалась в кольце для лапки. Так что же могло оставить след от кольца на её лапке?»

Линь Цзыцзо на мгновение замолчал. «Трубка для связи, привязанная к его ноге?»

Фан Линьюань улыбнулся и кивнул.

Линь Цзыцзо внезапно осознал это и, озаренный, поднял чашу, чтобы выпить за Фан Линьюаня.

«Генерал, у вас острый ум, — сказал он. — Я не ожидал, что вы заметите столь тонкие следы на таком расстоянии».

Фан Линьюань скромно улыбнулся: «У меня всегда было острое зрение».

Лицо Линь Цзыцзо стало серьёзным. «Жаль только, что такой военный талант, как Генерал, блестяще проявляющий себя на поле боя, не может быть реализован в полной мере. Иначе, если бы ты присоединился к нашей Парчевой Гвардии, не было бы такого дела, которое ты не смог бы раскрыть».

Он искренне проявил взаимное уважение, и Фан Линьюань немного смутился от похвалы. Он быстро поднял голову, осушил чашу и сменил тему.

«Кстати, раз уж вы собирались ловить шпионов, почему вы устроили из этого такое шоу?» — спросил он.

Линь Цзыцзуо слегка замолчал, бросив на Фан Линьюаня многозначительный взгляд.

Если бы они занимались только расследованием деятельности шпионов, им не стоило бы быть столь заметными.

Однако причиной, по которой они в тот день отправились в павильон Зелёного Ци, было то, что Цю Шуо, посланник Министерства доходов по перевозке соли, сообщил ему, что его коллега, который часто посещал публичные дома, отправился в павильон Зелёного Ци, чтобы встретиться со своим информатором, и в то время они были вместе.

В такой ситуации, естественно, требовалось быстро задержать их на месте преступления.

Но когда в тот день они поспешили к павильону Зелёной Ци, Линь Цзыцзо понял, что его обманули. Чиновника там не было. Если бы Фан Линьюань не указал на почтового голубя, Линь Цзыцзо остался бы ни с чем, рискуя потерять лицо.

Поскольку Сан Чжисинь контролировал ситуацию, ему оставалось только смириться с этим унижением.

Линь Цзыцзуо слегка поджал губы и вздохнул: «Это просто какие-то грязные дела при дворе. Но, генерал, что вы делали в тот день в павильоне Зелёной Ци?»

«А, я расследовал дело бандитов-ху, устроивших беспорядки на улице Жунчан в ночь Цветочного фестиваля», — ответил Фан Линьюань. «Кстати, на этот раз ты раскрыл немало тюркских шпионов. Кто-нибудь из них имеет отношение к этому делу?»

«Разве этот вопрос ещё не решён?» — Линь Цзыцзо выглядел озадаченным. «Почему люди всё ещё бегут снаружи?»

«Вдохновитель, которого мы обнаружили, сбежал из города, и мы его до сих пор не поймали», — объяснил Фан Линьюань. «Я всегда чувствовал в этом что-то странное».

Линь Цзыцзуо задумчиво кивнул в ответ на его слова.

Он чувствовал себя виноватым за то, что произошло в тот день в павильоне Зелёной Ци, и теперь, когда Фан Линьюань так сильно ему помог, он хотел сделать что-то в ответ, когда тот спросил об этом.

«Этих людей всё ещё допрашивают, и никаких выводов пока нет», — сказал Линь Цзыцзо. «Когда я вернусь, я спрошу ради генерала. Если будут какие-то зацепки, я обязательно сообщу генералу».

Фан Линьюань кивнул. «Большое спасибо».

«Кстати, эта группа сбежала через Западные городские ворота», — Линь Цзыцзо на мгновение задумался, а затем добавил: «Командир городских ворот, который пропустил их в столицу, — мой старый друг. Если у генерала возникнут вопросы, я могу выступить посредником и порекомендовать тебя».

Такая хорошая возможность!

Лицо Фан Линьюаня озарилось радостью, и он поднял кубок с вином. «Тогда я должен побеспокоить главнокомандующего и выпить  это за тебя».

Линь Цзыцзуо тоже быстро поднял свою чашку.

«Вот что мне следует сделать», — сказал он. «В тот день из-за расследования дела лечение генерала было отложено, и я до сих пор чувствую себя виноватым. Рана генерала уже зажила? В Бэйчжэньском командовании много императорских лекарств; я распоряжусь, чтобы их прислали в течение этих двух дней».

«Неважно», — усмехнулся Фан Линьюань. «Лекарство, которое даёт мне жена, невероятно эффективно, она…»

Говоря это, он поднял чашку одной рукой и протянул другую, намереваясь продемонстрировать Линь Цзычжуо удивительный эффект целебного лечения Чжао Цина.

Однако, когда его ладонь повернулась вверх, слабый узор нефритовой шпильки на шелковом платке изящно замерцал в свете свечи.

Фан Линьюань слегка помолчал.

Напротив него Линь Цзыцзуо все еще ждал продолжения.

«Как поживает принцесса?» — спросил он.

Выражение лица Фан Линьюаня заметно изменилось, и затем его рука тихо исчезла.

«Я забыл...»

«Что?» — спросил Линь Цзыцзуо.

Фан Линьюань неловко поставил чашу с вином обратно на стол.

«Она запретила мне пить», — признался он.

*

Однако они уже выпили большую часть вина из двух кувшинов, стоявших на столе, и теперь вспоминать наставления Чжао Чу казалось немного запоздалым.

Учитывая мстительную натуру Чжао Чу, Фан Линьюань опасался, что, вернувшись домой сегодня вечером, он не избежит участи получить от него лекарство.

Лицо Фан Линьюаня вытянулось.

Сидевший напротив него Линь Цзыцзуо тоже казался взволнованным.

«О, это я виноват. Я пригласил тебя выпить, прежде чем твоя травма полностью зажила», — извинился Линь Цзыцзо. «Что нам теперь делать?»

Фан Линьюань вздохнул и махнул рукой: «Всё в порядке».

В любом случае, Чжао Чу не стал бы придавать этому большого значения, верно? Даже если бы и придал, это было бы лишь временным неудобством.

К тому же, было уже поздно, и Чжао Цин, вероятно, спал и не стал бы сейчас беспокоиться о выпивке.

С чувством облегчения Фан Линьюань попрощался с Линь Цзыцзо и вернулся домой.

Он и не ожидал: луна стояла высоко в небе, но в павильоне Хуайюй всё ещё горел свет. Как только он подошёл к дверям павильона Фугуан, он увидел там Цзюаньсу и сказал: «Господин, принцесса приглашает вас отведать миску отрезвляющего супа».

...Он действительно ждал его!

Фан Линьюань вздохнул с разочарованием, сожалением и смирением.

Хотя формально они были женаты, на публике это был лишь фасад. Зачем Чжао Чу нужно было быть таким скрупулезным и усердным?

*

Чжао Чу на самом деле его не ждал.

Новости из Цзяннаня уже пришли, и всё было под его контролем. Он создал давно спланированную ситуацию и теперь видел, как сжимается сеть.

Это было первое, что он сделал, покинув дворец.

Хотя он и обладал собственным влиянием при дворе, ключевые посты, контролирующие реальную власть, по-прежнему занимали те, кому доверял император Хунъю. Фракция «Цзяннань», самопровозглашённая группой честных чиновников, десятилетиями укрепляла свои позиции при дворе. Чтобы пресечь их, первым шагом было подорвать доверие императора Хунъю.

Чжао Чу просматривал разведывательные отчеты из Цзяннаня, молча прикидывая в уме время.

В этот момент Цзюаньсу принес бухгалтерские книги из павильона Хуайюй.

Эти бухгалтерские книги присылались арендаторами и крестьянами Аньпинского владений с начала весны. Теперь, когда Чжао Чу управлял домашним хозяйством, все годовые отчёты до начала года направлялись ему для принятия решения.

Их сопровождали серебряные банкноты, присланные с зернового рынка.

Включая основную сумму, в общей сложности сорок тысяч таэлей серебра, аккуратно упакованных в ящик из сандалового дерева, были доставлены на стол Чжао Чу.

Чжао Чу открыл бухгалтерскую книгу.

«Госпожа Суй сказала, что в прошлом году погода была неблагоприятной, что привело не только к катастрофе в Цзяннане, но и к не урожаю в северных поместьях маркиза Аньпин», — сказал Цзюаньсу. «Теперь пришло время собирать арендную плату, и госпожа Суй спрашивает, как Ваше Высочество намерены собирать арендную плату в этом году».

Чжао Чу открыл бухгалтерскую книгу и бегло просмотрел ее, быстро оценивая ситуацию.

«Как мы собирали пожертвования в прошлом?» — спросил он.

Госпожа Суй сказала, что в предыдущие годы арендная плата снижалась от десяти до тридцати процентов, в зависимости от обстоятельств. Однако в этом году стихийные бедствия были более серьёзными, и ей ещё не приходилось сталкиваться с подобной ситуацией.

Чжао Чу кивнул, опустив глаза.

Он слышал о прошлогодних бедствиях: наводнениях в Цзяннани и засухах на севере. Обсерватория Циньтянь ежемесячно докладывала императору Хунъю, и император был крайне встревожен и неоднократно приносил жертвы, считая, что ему не хватает собственной добродетели, и это, по его мнению, навлекло на себя божественное наказание.

( NT: Обсерватория Циньтянь (秦天观 «Небесные наблюдения») — историческая обсерватория. Её основной функцией были астрономические наблюдения, в частности отслеживание небесных явлений и календарные расчёты.)

Чжао Чу нашел это смешным.

Если бы божественное наказание было следствием недостатка добродетели, то его бы поразила молния несколько десятилетий назад, и он бы не дожил до сегодняшнего дня.

Однако серьезность последствий катастроф в разных регионах действительно нельзя недооценивать.

В северных провинциях климат, естественно, был холоднее, и по сравнению с Цзяннанем здесь было меньше подходящих для земледелия месяцев. Прошлогодняя засуха почти вдвое сократила урожай во многих уездах и округах. Даже пятидесятипроцентного сокращения, вероятно, было недостаточно.

«Сколько средств компания Anping Marquisate может себе позволить уплатить по счетам за аренду?» — спросил Чжао Чу.

«Даже половины нет», — ответил Хуансу.

Чжао Чу лишь слегка кивнул, поднял толстую стопку серебряных банкнот из сандаловой шкатулки и вложил их в расчетную книгу.

«В этом году арендная плата за поля для них полностью отменена», — сказал Чжао Чу, кладя серебряные банкноты и бухгалтерскую книгу на стол.

Хуансу был совершенно ошеломлен.

Он молчал некоторое время, и Чжао Чу, спокойно подняв глаза, увидел, что даже обычно невозмутимый Цзюаньсу выглядел ошеломленным, уставившись на бухгалтерскую книгу.

«Что-нибудь еще?» — спросил он.

«...Ничего», — поспешно ответил Хуансу, осторожно беря расчётную книгу. «Просто... Ваше Высочество, вы собираетесь оплатить всю аренду Аньпинского маркиза?»

Чжао Чу спокойно поднял глаза.

«Эти деньги заработал маркиз Аньпин, — сказал он. — Что в этом плохого — отдать их ему?»

Серебро действительно было заработано маркизом Аньпином, но, Ваше Высочество, вы отдаете вместе с ним и основную сумму?

Хуансу подумала про себя, но не осмелилась спросить дальше.

Она тихо подтвердила это, взяв бухгалтерскую книгу обеими руками.

В этот момент снаружи доложила служанка, что прибыл маркиз Аньпин.

Как только прозвучало объявление, в дверях появилась фигура Фан Линьюаня. Ветер ворвался внутрь, донося аромат выдержанного вина от его одежды и запах опавших персиковых цветов. Чжао Чу поднял голову и увидел на его лице смущённое, полное вины выражение.

Губы Чжао Чу слегка дернулись, скрывая едва заметную кривизну вверх.

«Маркиз вернулся?» — спросил он, поднимаясь.

«Да», — ответил Фан Линьюань. Прежде чем Чжао Чу успел продолжить свой вопрос, Фан Линьюань сел рядом с ним и намеренно сменил тему.

«Я только что услышал интересную новость снаружи», — сказал Фан Линьюань. «Сегодня на поле для поло один из боссов поставил на меня десять тысяч таэлей серебром на рынке зерна. Ты знаешь об этом?»

Чжао Чу едва заметно кивнул, по-видимому, клюнув на наживку.

Изменение темы прошло успешно!

Фан Линьюань улыбнулся, взял со стола отрезвляющий суп и продолжил: «Я слышал, он заработал тридцать тысяч таэлей серебра. Интересно, как он распорядится такой суммой денег...»

Говоря это, он взглянул в сторону и случайно увидел Хуансу, держащую толстую бухгалтерскую книгу, в которую, казалось, было вставлено что-то такое, что грозило ее разорвать.

«Что ты там держишь?» — тут же с любопытством спросил Фан Линьюань.

--

Автору есть что сказать:

Фан Линьюань: Интересно, как господин Чжу потратит столько денег?

Чжао Чу: Конечно, он тратит их на свою жену.

Фан Линьюань: ?! Сможет ли его жена потратить столько денег?

Чжао Чу: (смеется)

Глава 43 - Специальный

Цзюньсу с тревогой посмотрел на Чжао Чу, не зная, собирается ли Чжао Чу сообщить Фан Линьюаню о том, что он покрывает налоги.

Чжао Чу лишь мельком взглянул на нее и сказал: «Теперь ты можешь идти».

Цзюньсу сразу все поняла, держа в обеих руках бухгалтерскую книгу, она поклонилась им обоим и затем отступила.

Этого можно было ожидать. По её опыту, Пятый принц никогда не был многословен; что бы он ни делал, он не любил, чтобы об этом знали другие.

Но…

Ее опыт не был полностью надежным.

Если говорить о реальном опыте, то Пятый принц был известен как самый скупой человек на свете. С детства ему было трудно обеспечить себя всем необходимым, и он даже продал самые ценные вещи, чтобы вырваться из дворца к чиновнику Восточного склада, но евнухи вычли у него половину. Как он мог не знать огромной ценности серебра?

Но разве не отдал он только что 40 000 таэлей серебра маркизу Аньпину, словно бросил их в воду?

Он даже попросил ее уйти тихо, не желая, чтобы кто-либо услышал даже звук падающего в воду серебра.

Цзюньсу тихо опустила голову и отступила, закрыв за собой дверь, оставив Фан Линьюань и Чжао Чу одних в комнате, молча стоявших друг напротив друга.

Фан Линьюань моргнул, предположив, что Цзюньсу держит в руках нечто важное, что не следует раскрывать, и не стал расспрашивать дальше.

Но…

Он отставил похмельный суп и увидел, как взгляд Чжао Чу спокойно упал на его раненую руку.

Он быстро спрятал руку за спину, словно вор, и неловко улыбнулся Чжао Чу.

«Командир Бэйчжэньского военного округа долго ждал у входа в караульное помещение. Я подумал, что было бы невежливо его отпускать», — сказал он. «Я почти не пил, так что это не должно было стать проблемой».

Взгляд Чжао Чу слегка замер, прежде чем переместиться с руки на лицо.

Они молча смотрели друг на друга, единственным движением был отблеск огня в глазах Чжао Чу, хотя эти глаза оставались непостижимо глубокими, словно темная бездна.

«Я... я забыл», — пробормотал Фан Линьюань, чувствуя себя виноватым под пристальным взглядом Чжао Чу.

Затем Чжао Чу сел перед ним.

«Ты всегда был таким?» — спросил Чжао Чу.

«Например?» — не совсем понял Фан Линьюань.

«Твое тело и внешность легко поддаются порче, — сказал Чжао Чу, не сводя с него глаз. — То же самое было с Ван Чаном, а теперь и с каким-то случайным стражником из Парчи».

Фан Линьюань был слегка ошеломлён. «Я никогда так много об этом не задумывался».

Он говорил правду. Спасая жизнь или выполняя просьбу, он всё делал в одно мгновение. Как он мог так далеко заглянуть?

Чжао Чу слегка опустил взгляд и на мгновение замолчал.

Фан Линьюань прикусил губу и осторожно наклонился вперед.

Был ли он зол?

Но он случайно столкнулся с поднятыми глазами Чжао Чу и быстро сел обратно, испуганный.

«Что ты делаешь?» — спросил Чжао Чу.

«Я... я хотел узнать, расстроен ли ты», — честно ответил Фан Линьюань. «Я совсем забыл сегодня, этого больше не повторится».

Чжао Чу, казалось, был этим удивлен.

«Твои травмы повторяются. Разве это не важнее, чем то, расстроен я или нет?»

«Э-э». Разве это не две разные вещи? Фан Линьюань не понимал, как их можно сравнивать.

Его расплывчатый ответ показался другим прямым признанием.

Чжао Чу на мгновение замер, а затем неестественно отвел взгляд под растерянным взглядом Фан Линьюаня.

Он опустил глаза, достал что-то из рукава и положил перед Фан Линьюанем.

«Рецепт, который ты хотел, готов. Когда будешь отправлять его своим подчинённым, напомните им, чтобы они не допускали утечки», — сказал он.

Фан Линьюань быстро взял рецепт и открыл его.

В нём действительно были перечислены распространённые лекарственные ингредиенты, многие из которых были очень недорогими. Этот рецепт идеально подходил солдатам на границе.

Лицо Фан Линьюаня озарилось радостью.

Чжао Чу действительно был хорошим человеком, и он помнил об этом!

Он осторожно положил рецепт в карман, не заметив сложного взгляда Чжао Чу.

Через мгновение он услышал, как Чжао Чу сказал: «Я не злюсь».

Голос был мягким, тон — мягким, создавалось впечатление тонкой попытки успокоить кого-то.

«Хмм?» — Фан Линьюань на мгновение растерялся.

Он поднял глаза и увидел нахмуренные брови Чжао Чу, который смотрел на качающиеся ветки персиков за окном, и выражение его лица было необъяснимо неловким.

«Но ты  должен беречь свое тело», — добавил Чжао Чу.

«Даже если это только ради меня».

Последняя часть была едва слышна, растворившись в шелесте опавших лепестков, уносимых ночным ветерком, дующим в окно.

*

Когда Фан Линьюань спас Ван Чана, он не придал этому особого значения. Он не думал об их прошлых обидах и не ждал от Ван Чана никакой расплаты.

Поэтому, когда несколько дней спустя Ван Чан пришел в Шестнадцатое гвардейское управление, чтобы поблагодарить его, Фан Линьюань был немного удивлен.

Ван Чан, похоже, не пострадал. В тот день он двигался очень быстро, и горящий снаряд даже не задел его. Однако, должно быть, он сильно потерял в лице, и выражение его лица, когда он увидел Фан Линьюаня, было совершенно неестественным.

«Я здесь, чтобы поблагодарить тебя за то, что ты спас  мне жизнь в тот день», — сказал Ван Чан. «Все говорили мне, что если бы не ты, лошадь бы меня затоптала насмерть».

Фан Линьюань скрестил руки на груди и, с любопытством наблюдая за смущенным поведением Ван Чана, посмотрел на него: «Ты играешь в поло с детства. Как ты можешь не знать об опасностях?»

Ван Чан пробормотал что-то невнятное и не смог вымолвить ни слова.

Это было естественно, ведь он был настолько искусен в поло, что не проиграл ни одного матча. К тому же, в столице его боялись, и даже Третий принц всегда был с ним вежлив. Разве ему когда-либо приходилось действовать самому?

Поскольку Ван Чан молчал, Фан Линьюань не стал его толкать. По его неловкому поведению было ясно, что его заставили подойти и поблагодарить, и Фан Линьюань не собирался усложнять ему жизнь.

«Хорошо, я получил вашу благодарность. У меня ещё есть официальные обязанности. Можете идти», — он лениво махнул рукой и повернулся, чтобы уйти.

Но Ван Чан позвал его.

"Подожди"

Фан Линьюань обернулся и увидел, как Ван Чан неловко вытащил из рукава коробку и открыл ее перед собой.

При виде огромных банкнот внутри глаза Фан Линьюаня расширились.

«Что ты делаешь?» — спросил он, осторожно отступая назад.

Ван Чан закрыл деревянный ящик и сказал: «Слово благодарности само по себе неискренне, а дарить тебе что-либо будет считаться личным даром. Эти деньги – мои личные сбережения. Сегодня я отправлю их на перевал Юймэнь, чтобы пожертвовать на строительство городских стен в восемнадцати городах Лунси».

Фан Линьюань был ошеломлён. Он никак не ожидал, что Ван Чан способен на такое, и его мнение о нём немного улучшилось.

Через мгновение он спросил: «Ты  уверен в этом?»

«Посланник уже ждет в резиденции герцога Цинь», — ответил Ван Чан.

Взгляд Фан Линьюаня на мгновение задержался на коробке, затем он более серьезно посмотрел на Ван Чана.

«Поскольку ты принял решение, я принимаю твою благодарность», — сказал он.

«Можешь  ли ты оказать мне еще одну услугу?» — спросил Ван Чан.

«Давай», — с готовностью ответил Фан Линьюань.

«В тот день на банкете у меня возник спор с Пятой принцессой. Мне неудобно приходить и извиняться, поэтому, пожалуйста, передайте ей мои извинения», — сказал Ван Чан.

Для Фан Линьюаня это было легкой задачей, и он без колебаний согласился.

Ван Чан на мгновение замялся, прежде чем снова заговорить.

«Я запомню, что ты спас мне жизнь в тот день», — сказал он. «Если тебе когда-нибудь понадобится моя помощь, просто дай мне знать».

По какой-то причине это заявление было более искренним, чем все, что Ван Чан говорил раньше.

Однако Фан Линьюань не совсем понял.

Благодарность была высказана, деньги пожертвованы, и их обиды улажены, верно? Зачем он снова поднимает этот случай спасения жизни, как будто предыдущее пожертвование было сделано от имени кого-то другого?

Впрочем, он и Ван Чана толком не знал. Фан Линьюань не стал заострять на этом внимание и просто кивнул Ван Чану.

«Хорошо», — сказал он. «Вижу, тебе нравятся чёрные лошади? Я несколько раз видел, как ты ездишь на чёрных».

Ван Чан выглядел озадаченным, но кивнул. «Почему ты спрашиваешь?»

«Я привёз несколько свирепых лошадей, захваченных у турок по возвращении в столицу. Они находятся в моём поместье, и среди них есть особенно блестящий вороной, но у него очень дикий нрав, и его трудно укротить», — сказал Фан Линьюань. «Тот, которого у тебя конфисковали, не подлежит возврату, поэтому я отправлю этого в резиденцию герцога Цинь в качестве компенсации за то, что произошло в тот день на улице».

При этих словах глаза Ван Чана загорелись.

*

В тот же день Фан Линьюань вернулся в резиденцию маркиза и велел кому-то привести тюркского коня к Ван Чану.

Это был действительно прекрасный конь, и Фан Линьюань расстался с ним несколько болезненно. Но, учитывая, сколько денег Ван Чан пожертвовал Юймэньскому перевалу, он решил, что даже один конь — это честная сделка.

Слуга, доставивший лошадь, вернулся и сообщил, что молодой господин Ван был в восторге и наградил его щедрой суммой серебра.

Фан Линьюань не придал этому большого значения и вскользь упомянул Чжао Чу о событиях дня, включая послание Ван Чана, за ужином в павильоне Хуайюй.

Чжао Чу слабо улыбнулся и кивнул, ничего больше не сказав.

Циньский герцог был им по-настоящему напуган. Ему даже пришлось использовать Фан Линьюаня для передачи сообщений о своих пожертвованиях, опасаясь любых необдуманных действий Чжао Чу.

«Чему ты улыбаешься?» — спросил Фан Линьюань через стол.

Чжао Чу спокойно ответил: «Я просто удивлен, что Ван Чан помнит такую мелочь».

Фан Линьюань понятия не имел, что это была обычная уловка Чжао Чу.

Когда Чжао Чу обретал полную уверенность, он открыто раскрывал свою личность противникам, заставляя их подчиниться, даже если они были в ярости.

Поскольку Ши Шэнь добыл несколько доказательств незаконных действий герцога Цинь, Чжао Чу смело представился герцогу в качестве Пятой принцессы, используя как угрозы, так и принуждение, чтобы привлечь его на свою сторону.

Осторожные и хитрые люди, подобные герцогу Цинь, больше всего боялись бесстрашных безумцев вроде Чжао Чу. Даже зная об амбициозных планах Чжао Чу, он не осмеливался рисковать жизнью и состоянием, выступая против него, и не имел иного выбора, кроме как стать его пешкой.

Что касается серебра, отправляемого на границу...

Однако в случае Фан Линьюаня пожертвование было всего лишь формой компенсации. Однако, благодаря своему тонкому уму, герцог Цинь, несомненно, воспринял его как взятку от Чжао Чу, чтобы склонить на свою сторону приграничных генералов. Он считал себя запутавшимся в сетях взяточничества, обладая своими деньгами и причастным к их доставке, что делало невозможным освобождение от козней Чжао Чу.

Улыбка Чжао Чу исчезла.

Фан Линьюань, с другой стороны, кивнул в знак согласия и сказал: «Этот парень, вероятно, ещё не безнадёжен. Меня действительно удивило, что он решил сделать пожертвование Лунси».

«Тогда ты счастлив?»

Вопрос Чжао Чу озадачил Фан Линьюаня. "Что?"

«Он использовал это пожертвование в знак благодарности за то, что ты его спас», — продолжил Чжао Чу.«Ты счастлив?»

Фан Линьюань не понял, почему Чжао Чу спросил об этом, но искренне кивнул. «Конечно, я рад! Это значительная сумма серебра».

Свеча на столе тихонько хлопнула, и мерцающий свет на мгновение осветил глаза Чжао Чу.

Чжао Чу слегка улыбнулся, его ресницы затрепетали, когда он моргнул, и свет свечи в его глазах замерцал, словно рябь на воде.

«Лишь бы ты был счастлив», — тихо сказал он, опустив взгляд.

*

После праздника Цинмин в столице стало ещё теплее. Даже весенний ветерок приносил тепло, согревая кожу.

Рана Фан Линьюаня почти зажила, и теперь он мог ездить верхом и владеть мечом без повязок.

Линь Цзыцзуо, закончив расследование, нашел немного свободного времени и пригласил Фан Линьюаня на встречу с генералом городского гарнизона за пределами города.

Говоря о генерале Чжу Суне, охранявшем город, Линь Цзыцзо рассказал Фан Линьюаню, что Чжу восхищался им долгие годы. Узнав об их встрече, Чжу был так рад, что выкопал бутылку вина, которую он больше десяти лет хранил под деревом, чтобы выпить на городской стене.

Фан Линьюань не знал Чжу Сун.

В свой выходной он договорился встретиться с Линь Цзыцзо и другими у южных ворот, где дежурил Чжу Сун. Подойдя к воротам, он увидел высокого генерала в доспехах, восторженно махавшего рукой со стены. К тому времени, как он добрался до надвратной башни, Чжу Сун уже стремительно мчался вниз.

Чжу Сун был необычайно высок, около девяти футов ростом, и крепок. Когда он стоял перед Фан Линьюанем, он был подобен валуну, отколовшемуся от городской стены.

«Подчиненный приветствует генерала!» — прогремел голос Чжу Суна, когда он низко поклонился, пытаясь выразить свое почтение.

Хотя Фан Линьюань и занимал высокий пост, его положение фактически совпадало с положением Чжу Суна. Видя, что Чжу собирается преклонить колено, Фан Линьюань поспешил поддержать его.

В одно мгновение ему показалось, будто на руку навалилась тысяча фунтов. Фан Линьюань, чувствуя себя немного подавленным, посмотрел на Линь Цзыцзо, который беспомощно покачал головой.

Фан Линьюань едва успел остановить Чжу Суна, сказав: «Генерал Чжу, ты слишком добр».

Фан Линьюань с некоторым усилием заставил Чжу Суна встать. Линь Цзыцзуо вышел вперёд, чтобы представить их.

Но в долгом представлении не было нужды. Для Чжу Суна Фан Линьюань был прославленным и выдающимся генералом. Ещё до того, как Линь Цзыцзо закончил говорить, Чжу Сун уже отвёл Фан Линьюаня в сторону, искренне и искренне выражая ему своё восхищение и почтение.

Его голос был таким громким, что у Фан Линьюаня заболели уши. Видя, как глаза Чжу Суна блестят, словно медные колокольчики, на его смуглом лице, Фан Линьюань не смог заставить себя перебить его.

Группа беседовала, направляясь к городской стене.

Хотя в столице были водные пути, ворота оставались важными транспортными артериями для торговцев и путешественников. Дорога от южных ворот вела прямо в южные города и всегда была оживлённой.

Проходя вдоль городской стены, Фан Линьюань наблюдал за контрольно-пропускными пунктами и за тем, как въезжали и выезжали через южные ворота. Большинство въезжавших в город были простыми людьми с товарами или торговцами верхом на лошадях, которым предстояло пройти досмотр. Несмотря на сумерки, у ворот выстроилась длинная очередь. Стражники действовали методично, но досмотр оказался не таким тщательным, как ожидал Фан Линьюань.

Чжу Сун с энтузиазмом описывал свой железный строй, использованный против тюркской кавалерии на перевале Юймэнь, когда Фан Линьюань прервал его: «Генерал Чжу».

«Да?» Чжу Сун тут же остановился, глядя на него с искренним вниманием.

Фан Линьюань указал в сторону ворот и спросил: «Генерал, посмотрите на эту повозку с тремя или пятью людьми. Почему проверяют только документы у водителя?»

Чжу Сун усмехнулся и объяснил: «Генерал, возможно, ты не в курсе, но это старая практика. Ежедневно в столицу въезжает и выезжает так много людей. Если бы мы тщательно всех проверяли, к моменту закрытия ворот половина из них всё ещё оставалась бы снаружи».

«Но если бы кто-то пробрался внутрь, разве это не было бы для него легко?» — озадаченно спросил Фан Линьюань.

«Такого не бывает», — уверенно ответил Чжу Сун. «Мы проверяем не только водителя. Обычных граждан проверяют поквартирно. Если в город въезжают семьи, то досмотру подвергаются только глава семьи и трудоспособные мужчины, а остальные проходят краткую регистрацию».

«И не было никаких происшествий?» — продолжал расспрашивать Фан Линьюань.

«Ни в коем случае», — ответил Чжу Сун. «У каждой семьи есть официальные документы и разрешения на поездки, все члены семьи зарегистрированы. Если кто-то посторонний забредет в дом и устроит беспорядки, ответственность будет возложена на всю семью».

Фан Линьюань задумчиво кивнул, глядя на городские ворота.

«Генерал Фан, ты заметил что-то неладное?» — спросил Линь Цзыцзо. «Это как-то связано с тюркскими налётчиками?»

Услышав это, Чжу Сун посерьезнел и повернулся к Фан Линьюаню.

«Мы проверяем только ханьцев. Каждый иностранный торговец без исключения проходит тщательную проверку», — добавил Чжу Сун. «Вряд ли кто-то подозрительный проскользнул».

Фан Линьюань покачал головой и ободряюще улыбнулся. «Ничего страшного. Я просто привык к более строгому пограничному контролю. Впервые вижу такой метод проверки персонала».

Оба мужчины понимающе кивнули.

Говоря о тюркских налётчиках, Чжу Сун добавил: «Когда они прорвали нашу оборону, мы были застигнуты врасплох. Его Величество приказал нам проверить все записи о въезде иностранных граждан за последние несколько месяцев, но все их документы в порядке. Мы не обнаружили никаких подозрительных личностей».

«А что же тогда делать тем, кто покидает город?» — спросил Фан Линьюань.

«Процедура выезда из города обычно проста. Его Величество недавно приказал нам провести проверки, но это всё равно что искать иголку в стоге сена. Тем не менее, поскольку это указ императора, мы можем сделать только то, что в наших силах», — ответил Чжу Сун.

Фан Линьюань задумчиво кивнул.

По мере того, как разговор продолжался, небо постепенно темнело. Ночной дежурный уже сменил Чжу Суна, и, понаблюдав за сменой караула внизу, группа переместилась в покои Чжу Суна на вершине городской стены, где устроила пир.

Вид с городской стены был превосходным: можно было видеть бесчисленные огни столицы, простирающиеся вокруг, словно море звезд, а если взглянуть дальше, то разбросанные деревни и города мерцали, словно звезды в ночи.

Даже до того, как городские ворота были заперты, многие горожане продолжали входить в город с наступлением темноты. Ближайший канал, широкий и извилистый, отражал мерцающие огни и лодки на воде, мешая увидеть отражение луны.

Чжу Сун специально для этого случая приготовил изысканное вино, выдержанное в течение многих лет, принадлежащее его семье. Увидев Фан Линьюаня и будучи связанным давними узами с Линь Цзыцзо, он с большим энтузиазмом выпил.

Обсудив этот вопрос с Чжу Суном, Фан Линьюань всё ещё недоумевал, как тюркским налётчикам удалось проникнуть в город. Его мысли были совсем в другом месте.

Выпив три порции напитков, Чжу Сун заметил, что Фан Линьюань отвлекся.

«Генерал Фан, о чем ты думаешь?» — спросил он.

Фан Линьюань ответил: «Учитывая, что за последние несколько месяцев не было никаких нарушений со стороны иностранных торговцев, прибывавших в город, как этим примерно сотне бандитов удалось проникнуть?»

Чжу Сун ободряюще улыбнулся и похлопал Фан Линьюаня по плечу.

«Трудно понять это просто так, — сказал он. — Разве генерал не нашёл главаря тюркских налётчиков? Императорская награда была назначена на все провинции и уезды. Как только этот человек будет пойман, дело должно вскоре проясниться».

«Но я волнуюсь…» — сказал Фан Линьюань, держа бокал с вином и слегка вздохнув после минутного раздумья.

Чжу Сун выглядел озадаченным и нерешительно взглянул на Линь Цзычжуо.

«Ты обеспокоен  тем, что если эти люди смогли незаметно проникнуть в столицу, то они также могут уйти незамеченными?» — спросил Линь Цзыцзо.

Фан Линьюань кивнул.

Линь Цзыцзо на мгновение задумался и серьёзно сказал: «Генерал, не волнуйся, это невозможно. Хотя эти люди, возможно, и проникли в столицу под настоящими документами, даже если им удастся избежать обнаружения в городе, сбежать с обширных просторов Дасюаня будет невозможно. Возможно, сейчас они где-то прячутся, но со временем их обязательно найдут».

Его слова были правдой. Разрешения на въезд и документы для тюркских граждан, въезжающих в Дасюань, выдавались правительством Дасюаня, причём у каждого человека имелось отдельное разрешение, что исключало возможность ошибки.

Главарь группы, Улик, пытался покинуть город. Имея вид иностранца, он имел при себе только проездной документ — он даже не мог воспользоваться поддельным удостоверением личности.

Фан Линьюань задумчиво кивнул. «Ты прав».

«Если генерал всё ещё обеспокоен, как насчёт того, чтобы Старик Чжу скопировал записи обо всех иностранных торговцах, въезжавших и выезжавших из города за последние дни, и ты их проверил?» — предложил Линь Цзыцзо, с улыбкой глядя на Чжу Суна. — «Возможно, найдёшь какие-нибудь зацепки».

Услышав это, Чжу Сун тут же встал.

«Что ты делаешь?» — быстро окликнул его Линь Цзыцзуо.

«Я пойду и заберу все документы для генерала», — сказал Чжу Сун, немного пошатываясь от переизбытка алкоголя. Его речь была несколько невнятной.

«Не нужно никуда спешить. Сядь и расслабься!» — призвал Линь Цзыцзуо.

Но Чжу Сун не оглянулся и продолжил идти. «Я принесу их генералу!»

«Слишком много выпил», — сказал Линь Цзыцзуо, беспомощно покачав головой, и повернулся к Фан Линьюаню.

Фан Линьюань посмеялся над выходками Чжу Суна, быстро встал и вышел вслед за ним, догнал и остановил его.

«Не нужно торопиться, генерал Чжу. Пожалуйста, сначала сядьте», — с улыбкой сказал Фан Линьюань. «Они всё ещё дежурят там, внизу; не стоит устраивать переполох».

Говоря это, он взглянул на городские ворота и увидел колонну из нескольких повозок, медленно подъезжающую к воротам.

Вся колонна состояла из семи или восьми человек, спешивших войти в город до того, как ворота закроются на ночь.

По мере приближения закрытия, солдаты у ворот выглядели уставшими. Они подошли к конвою и потребовали проездные документы и разрешения.

Водитель впереди поспешно потянулся к груди.

Взгляд Фан Линьюаня задержался на нем, и его глаза сузились.

Поведение этого человека казалось странным.

В то время как торговцы и путешественники обычно вели себя непринужденно, имея под рукой документы, чтобы избежать задержек, действия этого человека были неловкими и нерешительными. Он старался избегать испытующего взгляда охранника, передавая документы.

Такое поведение типично для человека, испытывающего тревогу и страх.

Взгляд Фан Линьюаня переместился на других людей в повозках.

Там были и мужчины, и женщины, и пожилая пара. Издалека они казались семьёй, но что-то было не так.

В следующий момент взгляд Фан Линьюаня стал острым.

В самом деле! Семья, проделавшая такой долгий путь, должна была бы, по прибытии в город, проявить признаки усталости и расслабленности. Но когда мужчина предъявил документы, взгляды всех присутствующих были устремлены на него, словно они следили за заложниками.

Одежда их тоже казалась необычной. Хотя поздняя весенняя ночь была тёплой, все были одеты тщательно, воротники плотно застёгнуты, полностью скрывая тела.

Рука Фан Линьюаня, лежавшая на городской стене, слегка напряглась.

В этот момент пожилая женщина в телеге подняла голову и встретилась взглядом с Фан Линьюанем.

В тот краткий миг зрительного контакта она инстинктивно подняла руку и крепко сжала воротник.

Фан Линьюань мгновенно вспомнил то, что так живо описал ему дворцовый евнух перед дворцовыми воротами.

«… Говорят, что последователи секты Священного Лотоса делают здесь татуировку цветка лотоса для идентификации».

Фан Линьюань тут же наклонился вперед.

«Остановите их!»

Он крикнул, отдав короткую, но четкую команду солдатам, стоявшим у городских ворот.

--

Автору есть что сказать:

Сегодняшний комментарий — это особый подарок 520 для всех, милая побочная история, не связанная с основным сюжетом~

Ниже представлено содержание дополнительной истории↓

—Акация—

—Что касается небольшого вопроса о продолжающейся тайной влюбленности принцессы —

Для Фан Линьюаня 20 мая было обычным днём. Гарнизон должен был нести службу, а эти неспокойные обезьяны, вечно пытавшие удачу, нуждались в его надзоре, чтобы как следует тренироваться.

Но у Чжао Чу были чувства, которыми он не мог поделиться с другими. В тот день он испытал тайную, но ощутимую привязанность.

Он долго размышлял, чувствуя, что ему следует что-то подарить Фан Линьюаню.

Серебро всегда казалось недостаточным, а нефритовый кулон – слишком двусмысленным. Что касается изделий ручной работы, Фан Линьюань всегда избегал подобных вещей, словно пытаясь избежать ловушки.

Думая об этом, Чжао Чу почувствовал некоторое уныние.

Итак, за несколько дней до этого он собственноручно посадил акацию под окном. День за днём, под лучами солнца и дождя, зелёные ветви постепенно обрастали гроздьями красных плодов, напоминавших о тех нежных и томительных днях.

Утром 20-го числа, когда Фан Линьюань практиковался с копьем, он увидел, как во двор вошел Чжао Чу, неся горшок с красными фруктами.

Фан Линьюань прервал тренировку, держа копьё за спиной одной рукой, и встал рядом с Чжао Цяо, разглядывая нефритовый горшок в его руке. «Что это?»

Чжао Чу просто протянул ему горшок и сказал: «Это тебе».

Фан Линьюань наклонился поближе, чтобы рассмотреть его.

Он не ценил поэзию и не понимал смысла фразы «этот предмет больше всего напоминает о тоске». Но он видел, что на зелёных, покачивающихся ветвях висели прозрачные и прекрасные красные плоды, похожие на красную фасоль или маленькие вишни, и казавшиеся весьма сладкими.

Он протянул руку, чтобы выбрать один и попробовать.

Но прежде чем он успел прикоснуться к листьям, Чжао Чу отмахнулся от него. «Что ты делаешь?»

«Я хотел проверить, сладкий ли он», — ответил Фан Линьюань.

Выражение лица Чжао Цяо похолодело, когда он напомнил ему: «Это ядовито».

Фан Линьюань вздрогнул и тут же убрал руку, удивленно глядя на Чжао Чу.

«Тогда зачем ты мне это даёшь?» — спросил он. «Я бы не посмел использовать это, чтобы кого-то убить!»

Чжао Чу сжал губы, пытаясь выдавить из себя ответ.

«Чтобы любоваться», — сухо сказал он. «Поставьте у окна, он красивый».

Фан Линьюань облегченно вздохнул и взял нефритовый горшок одной рукой.

«Надо было сказать это раньше», — сказал он. «Это очень мило. Спасибо».

Чжао Чу почувствовал себя так, словно проглотил горький плод акации. Его искренние чувства, которые он взращивал и культивировал в течение нескольких дней, теперь застряли у него в горле, не в силах подняться и опуститься.

В этот момент из-за карниза выглянуло солнце, осветив лицо Фан Линьюаня.

Фан Линьюань с любопытством разглядывал горшок из акации, держа в одной руке длинное копьё, а в другой – горшок, внимательно изучая его внешний вид. Он брал его осторожно, словно нежного весеннего котёнка, одновременно проворного и робкого.

В этот момент Чжао Чу почувствовал, будто плод акации, застрявший у него в горле, растаял.

Он просочился в его сердце и конечности — сильный яд, способный пожирать органы, но при этом мягкий и тающий, как весенний лед.

Вот что такое тоска.

Тоска, проникающая в кости и разъедающая кровь, подобна мягкому клинку, ранящему любовью, и бесконечно глубокой клетке.

Но в этот момент Чжао Чу понял, что, несмотря на то, что он выпил яд, он оказался сладким, как мед.

Глава 44 – Если с Фан Линьюанем что-нибудь случится, я заберу все ваши жизни.

Городская стена возвышалась на несколько метров, но остановиться было негде. Фан Линьюань не смог сразу спрыгнуть вниз и воспользовался лестницей сзади.

Отдав приказ, он повернулся и помчался вниз так быстро, как только мог, преодолев несколько изгибов и поворотов лестницы.

«Что случилось, генерал?»

Двое мужчин позади него еще не поняли ситуацию, но, увидев, как Фан Линьюань спешит вниз, последовали за ним к передней части городской стены.

Они увидели, как стражники двинулись задерживать людей, но старики, женщины и дети в повозке словно преобразились, соскочили с неё и, сверкнув серебряным светом, перерезали верёвки следующих повозок. Затем они вскочили на лошадей, тянувших повозки, натянули вожжи и убежали вдаль.

Эти люди явно были хорошо подготовлены. Охранники были в смятении, но им удалось задержать водителя-лидера и молодого человека, стоявшего ближе всего к ним.

В следующее мгновение Фан Линьюань выбежал из городской стены и увидел, как группа исчезает вдали.

«В погоню! Быстро готовьте лошадей и преследуйте их!» — приказал Фан Линьюань стражникам.

Городская стража уже вывела лошадей, готовых к погоне. Однако Фан Линьюань схватил поводья главного стражника.

«Оставь мне отряд не более десяти человек. Остальные, преследуйте их. Устройте из этого настоящее представление, но помните: как только вы отдалитесь на пять миль, позвольте им вас потерять. Не вступайте в бой».

— Что это был за приказ?

Стражник взглянул на городскую стену, где отрезвевший Чжу Сун гневно поднял кулак. «Чего ты стоишь?»

"Да!"

Охранник быстро подчинился и повел большую группу солдат в погоню за убегающей группой.

Чжу Сун от волнения чуть не повис на городской стене. «Генерал Фан, что здесь происходит!» — закричал он.

Выражение лица Фан Линьюаня было мрачным, когда он приблизился к двум схваченным.

Возница, ехавший впереди, совсем обессилел; двое стражников поддерживали его под руки, не давая рухнуть на землю. Он рыдал и молил о пощаде, твердя, что действовал не по своей воле и не ведал, кто эти люди.

Другой пристально смотрел на Фан Линьюаня, его лицо не выражало страха, ясно показывая, что он ничего не выдаст без жестоких пыток.

Фан Линьюань не стал тратить слова. Он схватил мужчину за воротник и разорвал его.

Там, в свете костра, на его ключице обнаружилась зловещая татуировка в виде цветка лотоса, напоминающая свирепое, чудовищное существо.

Фан Линьюань посмотрел на Чжу Сун.

«Последователи секты Священного Лотоса!» Чжу Сун был ошеломлен.

В этот момент десять человек, которых вызвал Фан Линьюань, уже вышли на своих конях. Главарь держал вожжи пустой лошади, приготовленной для Фан Линьюаня.

«Генерал Фан, возьмите с собой больше людей!» — настойчиво крикнул Чжу Сун с городской башни.

Однако Фан Линьюань покачал головой, быстро вскочил на коня, сказал им несколько слов, затем щелкнул кнутом и повел свою группу в глубокую ночь.

Линь Цзычжо, стоявший позади Чжу Суна, повернулся, чтобы уйти.

«Но они же из секты Священного Лотоса!» — схватил его Чжу Сун. «Как генерал Фан справляется с такой горсткой людей? Даже губернатор Сучжоу попал к ним в плен!»

Линь Цзычжуо повернулся, выражение его лица стало серьезным.

«Чем больше людей, тем сильнее суматоха», — сказал он. «Генерал Фан планирует выследить их и атаковать их отступление. Мне нужно немедленно доложить Его Величеству и запросить подкрепление».

«Откуда ты знаешь?» — поспешно спросил Чжу Сун.

«Ты только что видел, как двигались губы генерала Фана?» — ответил Линь Цзычжуо.

«Что он сказал?»

««Лидера бандитов я не видел».

Чжу Сун застыл на месте, ошеломленный.

Судя по словам Фан Линьюаня, он, очевидно, запомнил плакат с объявлением о розыске главы секты Священного Лотоса Сунь Бая. Одного лишь взгляда в ночи хватило, чтобы узнать лица всех, кто стоял внизу.

И не видя главаря бандитов...

Имелось в виду, что он собирался сам схватить лидера.

*

При свете фонаря ночная смена служанок павильона Хуайюй несла фонари и небольшие бамбуковые корзины, прогуливаясь взад и вперед под цветущими деревьями перед воротами.

Когда Хуан Су вошла во двор с только что принесенными серебряными свечами, служанки приветствовали ее игривыми улыбками: «Хуан Су, вернулась из кладовой?»

Хуан Су слегка кивнула: «Свечи, которые Его Высочество использует для чтения, скоро догорят. Чем вы все занимаетесь?»

«Цветы уже опадают, и старый Ван из маленькой кухни сказал, что сейчас самое чудесное время», — одна из служанок, держа в руках цветочную корзину, с улыбкой показала её Хуан Су. «Мы собираем цветы, чтобы старый Ван испек пирожные с персиковым цветком для Его Высочества».

Хуан Су заглянул в корзину и напомнил: «Будь осторожен, земля под деревьями неровная. Не споткнись».

Служанки засмеялись и весело ответили.

Хуан Су кивнула им, а затем отнес серебряные свечи в павильон.

Ночь сгущалась; Чжао Чу должен был уже отдохнуть, но всё ещё читал у окна. Маркиз Аньпин ушёл пообщаться и выпить и до сих пор не вернулся. Чжао Чу, казалось, ждал его, даже полчаса назад отправив У Синхая на разведку.

Хуан Су тихонько поставил серебряные свечи на шкафчик, вынул две и заменил почти догоревшие на столе Чжао Чу.

Его Высочество, должно быть, обеспокоен.

Несколько дней назад У Синхай сообщил, что Фан Линьюань тесно общается с командиром Стражи Парчи. Они выпили вместе, а сегодня снова встретились.

У немногих прибывших из дворца были четкие роли: Сун Янь управлял слугами Его Высочества, Хуан Су заботился о его повседневной жизни, а государственными делами занимался У Синхай.

Хотя Хуан Су никогда не имела с этим дела напрямую, она слышала достаточно, чтобы знать, что командир Стражи Парчи был одним из самых доверенных подчиненных Императора, практически его исполнителем.

Отношения между императором и принцессой всегда были напряженными.

Живя почти под одной крышей, люди неизбежно испытывали недоверие. Встреча с этим человеком, несомненно, обеспокоила бы Его Высочество.

Заменив свечи, Хуан Су взглянула на Чжао Чу.

В мерцающем свете рука Чжао Чу, державшая страницу книги, осторожно потерла ее, загибая уголок страницы, но еще не переворачивая ее.

Когда Хуан Су уже собиралась ходить, Чжао Чу спросил: «Который час?»

Хуан Су быстро ответил: «Ваше Высочество, сейчас вторая четверть часа крысы ( по новому календарю: 23:00 – 01:00)».

Чжао Чу слегка нахмурился, и его рука перестала переворачивать страницу.

«Разве У Синхай еще не вернулся?» — спросил он, нахмурившись и перевернув страницу.

Звук перелистывания страниц был резким, как звон мечей, а не как звук чтения.

«Я пойду и уговорю его», — предложил Хуан Су.

В этот момент издалека послышались торопливые шаги. Хуан Су обернулся и увидел вбегающего У Синхая. Он закрыл за собой дверь и опустился на колени перед Чжао Чу.

«Ваше Высочество, случилось что-то ужасное!» — воскликнул У Синхай.

Чжао Чу с такой силой ударил книгой по столу, что она чуть не опрокинула подсвечник.

«Что случилось с Фан Линьюанем?» — спросил он.

«Есть новости из-за пределов города. Что-то случилось с сектой Священного Лотоса!» — сообщил У Синхай. «Группу, вошедшую в город, узнал маркиз Аньпин. Маркиз покинул город, чтобы преследовать их!»

«Сколько человек он захватил?» Чжао Чу крепче сжал книгу.

«Ваше Высочество, не волнуйтесь. Он взял всего десять человек!» — сказал У Синхай. «Я уже распорядился, чтобы наши люди устроили засаду в этом районе. Они наверняка остановят маркиза Аньпина и не дадут ему сорвать план!»

Прежде чем он успел договорить, Чжао Чу швырнул книгу ему в лицо.

«...Ваше Высочество?»

Рука Чжао Чу, лежавшая на столе, крепко сжалась.

«Смогут ли десять человек защитить его?» — его голос был почти шипящим. «Они — воины смерти; прольётся кровь».

"Этот..."

«Немедленно отступите и не трогайте Фан Линьюаня! Если секта Священного Лотоса предпримет какие-либо действия, защитите его».

При свете свечей голос Чжао Чу был холодным и резким, как нож, пронзающий ночь, оставляя после себя лишь едва заметный холодок.

Но его взгляд, устремленный на У Синхая, был ледяным и пронзительным.

«Ваше Высочество?!» У Синхай посмотрел на Чжао Чу, на его лице отразилось необычайное потрясение.

Чжао Чу смотрел в ответ, словно свирепый призрак, сбрасывающий свою маскировку.

У Синхай, дрожа всем телом, посмотрел в глаза Чжао Чу.

В следующий момент он поклонился, с глухим стуком ударившись лбом о землю.

«Ваше Высочество, пожалуйста, пересмотрите свой план! Вы планировали это несколько дней, и теперь он всего в одном шаге! Если Сунь Бая убьёт маркиз Аньпин, ваш грандиозный план будет разрушен!»

*

Тщательное планирование Чжао Чу привело к этому дню с тех пор, как начался инцидент с сектой Священного Лотоса.

На первый взгляд, восстание секты Священного Лотоса казалось хаотичным восстанием, направленным на свержение режима. На самом деле оно было результатом глубоко укоренившейся коррупции среди чиновников Цзяннаня во главе с Сан Чжисинем.

Сан Чжисинь был влиятельным министром скромного происхождения из Цзяннаня, который за годы работы приобрел множество последователей, сформировав обширную сеть коррумпированных чиновников.

Коррупция в Цзяннане процветала годами. Прошлогодние наводнения были усугублены действиями этих чиновников, которые воспользовались бедствием в личных целях, что привело к всеобщему хаосу.

Средства помощи, отправленные из столицы в Цзяннань, постепенно растаскивались и в конечном итоге оседали в карманах фракции Сан Чжисиня в столице.

Чиновники, подобные Цю Шуо, переведенные из Цзяннаня в столицу, пришли к власти за счет хищений и взяточничества, что является примером коррупции, распространенной в регионе.

Так называемая секта Священного Лотоса была не чем иным, как группой отчаявшихся простолюдинов из Цзяннаня, доведенных до восстания.

От Цзяннаня до столицы действовала обширная сеть коррумпированных чиновников, которые покрывали друг друга и наживались за счет страданий народа.

Эти мятежники, борющиеся за справедливость, считались нарушителями спокойствия, которые разрушают коррумпированную систему и покрывают преступления власть имущих.

Однако Чжао Чу давно планировал разрушить эту коррумпированную сеть.

С детства осваивая искусство вышивания, он знал, что даже у самой прочной паутины может оказаться слабая нить.

Нить, за которую он потянул, оказалась префектом Сучжоу Фэн Ханьсюэ.

В прошлом году он воспользовался торговой компанией семьи Чу, чтобы заняться судоходством, и нанял группу частных солдат, стратегически разместив их вдоль канала для сбора разведданных.

Эти люди доложили, что Фэн Ханьсюэ украл средства, выделенные на ликвидацию последствий стихийных бедствий, и, используя связи Цю Шо, добрался до Хэ Хунфана, а затем и до фракции Сан Чжисиня в столице.

Средства, выделенные из Цзяннаня на ликвидацию последствий стихийного бедствия, также обеспечили ему обещание повышения по службе в ходе предстоящих аттестаций и побудили Сан Чжисина лично отправить кого-то на юг, чтобы скрыть последствия причиненных им неприятностей.

План Сан Чжисиня был гарантирован.

Однако его план предполагал, что все противники будут играть по правилам.

Но Чжао Чу никогда не играл по правилам.

Рядовые, отправленные Чжао Чу по каналу, помогли секте Священного Лотоса захватить префекта Фэна живым, что позволило им сбежать. Когда они уже были в отчаянии, они получили секретное письмо от высокопоставленного чиновника из столицы, доставленное Юань Хунланом от имени Чжао Чу.

В письме говорилось, что пленение Фэн Ханьсюэ можно обменять на богатство и честь.

Эти люди немедленно привели Фэн Ханьсюэ на север, их путешествие прошло гладко благодаря тайной помощи Чжао Чу.

Все было в рамках расчетов Чжао Чу.

Эти люди вскоре попадут в руки Чжао Чу, став острым клинком, способным рассечь огромную паутину коррупции. Когда он представит их императору Хунъю, это разрушит нерушимое доверие между императором и Сан Чжисинем.

Однако сегодняшний вечер не входил в планы Чжао Чу.

Сунь Бай, не доверяя высокопоставленному чиновнику, отправившему письмо, первым делом отправил отряд в столицу для проверки ситуации. Фан Линьюань, стоявший у городских ворот, столкнулся с членами секты, посланными Сунь Баем.

Рука Чжао Чу, лежавшая на колене, похолодела, хотя он и не заметил этого.

Его постепенно разворачивающийся план был чреват смертельной опасностью. Все его подчиненные были безжалостными убийцами.

Фан Линьюань...

Чжао Чу мысленно представил себе оленя, уверенно прыгающего в густой, опасный лес, не подозревая о затаившихся тиграх и волках — всех этих ловушках, которые он расставил.

Он причинит ему вред.

У Синхай продолжал горячо кланяться, напоминая Чжао Чу об их давно вынашиваемых планах и о многочисленных придворных, в них замешанных.

Но Чжао Чу видел только невинные глаза оленя, незнакомые с темнотой, смотревшие в ответ.

«Если с Фан Линьюанем что-нибудь случится, я заберу все ваши жизни».

Чжао Чу не слышал мольбы У Синхая, только свой собственный голос, дрожащий от холодной решимости.

*

Фан Линьюань поехал в ночь.

Ему нужно было захватить их всех живыми.

Когда он приказал городской страже преследовать их, у него уже был план. Ночь была глубокая, и члены секты растворились во тьме, но стража продолжала преследование, их факелы горели, словно путеводные огни.

Фан Линьюань, возглавляя небольшой отряд легкой кавалерии, следовал в направлении движущихся факелов, молча следуя по флангам, словно тени, отслеживая каждое их движение.

Постепенно группа стражников, словно разбросанные звезды, начала уставать и отставать еще больше, пока наконец не исчезла из виду, оставив лишь убегающих членов секты и их безмолвные тени.

Разумеется, члены секты потеряли бдительность.

Увидев, что никто их больше не преследует, они с облегчением замедлили шаг. Затем, неторопливо двигаясь, они повели лошадей в другую сторону.

Как и планировал Фан Линьюань.

Если их преследовали, они никогда не приводили врагов к своему убежищу. Но если им удавалось уйти от преследования, они немедленно возвращались, чтобы доложить своему лидеру.

Не говоря ни слова, Фан Линьюань взял лук и стрелы у стоявшего рядом стражника.

«Генерал...» — наконец обратился стражник, передавший лук, к Фан Линьюаню тихим и нерешительным голосом. — «Куда мы направляемся?»

«Их лагерь», — лаконично ответил Фан Линьюань.

Охранник опешил: «Но, генерал, нас всего десять».

Фан Линьюань, всё ещё скакавший в ночи, перекинул стрелу через спину. «Здесь, на окраине столицы, вряд ли много людей».

«Но они же мятежники...»

«Если ты боишься, можешь вернуться сейчас же», — спокойно сказал Фан Линьюань, бросив на него искоса взгляд.

Охранник тут же замолчал.

«Их максимум двадцать-тридцать. Мы с ними справимся», — продолжал Фан Линьюань. «Они беглецы, отчаянно пытающиеся выжить, как никто другой. Не зная о нашей численности, они скорее убегут, когда окажутся в окружении, чем будут сражаться. Твоя задача — не дать никому сбежать и никого не убить по ошибке».

«Да, генерал!»

Пройдя ещё четверть часа, они увидели впереди поле зелёной пшеницы. В конце поля стоял фермерский дом с тёмными окнами, словно его обитатели уже спали.

Конные члены секты остановились у ворот фермерского дома и молча вошли внутрь.

Фан Линьюань слегка нахмурился.

Эти люди, должно быть, захватили фермерский дом. Если он прав, то мужчина, которого ранее взяли в заложники и доставили в город, был владельцем этого дома.

Вероятно, они украли документы, удостоверяющие личность семьи, чтобы проникнуть в город. Если это правда, судьба стариков, женщин и детей семьи была неопределенной.

Фан Линьюань спешился в близлежащем лесу, умело расставив десять стражников у выходов из дома. Сам же, держа лук и стрелы наготове, бесшумно двинулся к незаметному участку возле дома.

Вскоре за несколькими дверями фермерского дома появились тени — это были охранники, выставленные членами секты.

Их только что разоблачили у городских ворот, так что сегодня вечером следовало быть особенно бдительными. Фан Линьюань приблизительно подсчитал ночных сторожей; их было всего несколько, что предполагало, что внутри комплекса находилось не более тридцати человек.

Почувствовав себя увереннее, он подал сигнал окружающим охранникам, чтобы они осторожно приближались к комплексу, как и было ему ранее поручено.

Как только спрятавшиеся охранники, используя пшеничное поле и окружающую листву, расположились в нескольких метрах от комплекса, Фан Линьюань подал им сигнал ждать на месте.

В следующее мгновение он встал за деревом, натянул лук и прицелился во вход на территорию комплекса.

В ночной тишине внезапно раздался звук стрелы, рассекающей воздух.

Один из охранников у входа получил мгновенное огнестрельное ранение в горло и безжизненно рухнул на землю.

В лагере воцарился хаос.

Фан Линьюань снова натянул лук и направил его внутрь комплекса.

Ночной сторож не будет ключевым членом повстанцев; его смерть может послужить искрой, разжигающей хаос и заставляющей затаившихся зверей разбежаться.

Разумеется, внутри началась паника, и их позиции раскрылись.

Все городские стражники столицы были хорошо обучены, и те, кто следовал за Фан Линьюанем, были среди них элитой, обладая неплохими навыками стрельбы из лука. Следуя приказу Фан Линьюаня, стрелы летели им в ноги, избегая смертельных выстрелов.

В этот момент изнутри комплекса раздался громкий крик.

«Я привел того, кто вам нужен!» — В голосе слышался сильный южный акцент, явно из Сучжоу.

Фан Линьюань замолчал, не понимая, о ком идет речь.

Но через мгновение он отреагировал, убрав стрелы и жестом приглашая ближайшего стражника заговорить.

Охранник, хоть и испугался, кивнул под строгим взглядом Фан Линьюаня и крикнул: «Вы привели его?»

Фан Линьюань слегка кивнул и сделал еще несколько сигналов рукой, прежде чем бесшумно проскользнуть на территорию комплекса.

Тем временем разговор продолжался.

«Конечно, я его привёз. Зачем ещё мне было ехать в столицу?» — в голосе мужчины слышалось беспокойство. «Я доставлю его в ближайшие два дня. Куда ты так торопишься?»

После короткой паузы охранник, следуя предыдущим сигналам руки Фан Линьюаня, ответил.

«Где этот человек? Мне нужно его увидеть».

Изнутри раздалось несколько ругательств.

Но мужчина, казалось, боялся бросить ему вызов, и вскоре во дворе появились две фигуры.

Первым был взъерошенный мужчина средних лет с длинной бородой. Его мантия была грязной, но было ясно, что когда-то это была официальная одежда.

Позади него стоял еще один человек, лицо которого было скрыто, и держал блестящий нож у шеи чиновника.

Как только появился чиновник, он громко закричал: «Господин Цю, это вы? Спасите меня, мой господин!»

Человек позади него тут же крепче сжал кинжал, не давая возможности двигаться дальше.

«Вы увидели того человека, которого хотели?»

На этот раз Фан Линьюань услышал ответ.

Голос исходил от высокопоставленного лица, осторожно говорившего из помещения. Человек, державший нож, был не им.

Ученики вокруг него были почти полностью уничтожены, несколько из них охраняли выходы. Фан Линьюань молча приблизился.

Охранник, не зная, как реагировать, промолчал.

К счастью, человек внутри проявил нетерпение.

«Я не ищу богатства или власти; мне просто нужно 5000 таэлей серебра, чтобы мы с братьями уехали из страны!» — сказал он. «Обменять этого коррумпированного чиновника за такую цену кажется справедливым, не правда ли?»

Охранник по-прежнему не отреагировал.

К этому времени Фан Линьюань бесшумно подошел и взобрался на стену.

Действительно, у стены прятался не кто иной, как Сунь Бай, разыскиваемый. У него было всего два охранника, каждый из которых держал кинжал.

Сунь Бай тихо выругался за то, что его обманом заманили в столицу, а затем приговорили к смерти.

Фан Линьюань натянул лук и прицелился в ногу ученика, стоявшего позади Сунь Бая.

За звуком стрелы, пронзившей воздух, последовал крик, когда мужчина упал.

Сунь Бай задрожал от страха и схватил другого ученика, чтобы защитить себя от Фан Линьюаня.

Но под лунным светом Фан Линьюань уже спрыгнул вниз.

Выхватив меч, он стремительно нанес ученику удар в бедро и отбросил его в сторону, выхватив кинжал из его руки.

У Сунь Бая не было шансов спастись.

Фан Линьюань вывернул руку, схватив его, и стремительным движением метнул кинжал, словно дротик. Он пролетел мимо головы чиновника и вонзился в руку державшего его человека.

«Убейте его!!» — закричал Сунь Бай, его глаза расширились от ярости.

Тут же со всех сторон в сторону Фан Линьюаня полетели стрелы.

Фан Линьюань выхватил меч и быстрыми, сильными движениями отразил стрелы, заставив их падать вокруг него, словно птицы, падающие с неба.

В этот момент Фан Линьюань услышал звук стрелы, приближающейся сзади.

Было слишком поздно отвлекать его.

За долю секунды он защитил Сун Бая и успел сдвинуться ровно настолько, чтобы избежать смертельного удара.

Но в следующий момент в трех футах позади него раздался лязг.

Он обернулся и увидел, что выпущенная в него стрела упала на землю, сломавшись надвое.

Неподалеку, в стене, было спрятано оружие, перехватившее стрелу.

Фан Линьюань посмотрел в направлении звука и увидел черный как смоль дротик, вонзившийся на три дюйма в камень и пронзивший стену здания.

Его зрачки резко сузились.

Кто мог это бросить? Ни у кого из приведённых им людей такого оружия не было!

--

Автору есть что сказать:

Многочисленные подчиненные Чжао Чу: Давайте посмотрим, за каким дотошным и безжалостным господином мы следуем...

Затем они увидели романтическую сторону Чжао Чу.

Подчиненные: 6 ( NT: на сленге означает «впечатляющий» )

Глава 45 - Он не был уверен, чем именно утоляет жажду.

Помимо одного члена секты, убитого Фан Линьюанем в начале, там присутствовало в общей сложности двадцать четыре человека, все из которых были захвачены живыми.

Окружавшие их солдаты быстро связали их на месте, ожидая прибытия подкрепления, которое их увезет.

Однако спасённый чиновник попытался ускользнуть и, когда солдаты его обнаружили, даже схватил лежавший рядом нож, чтобы попытаться покончить с собой. Увидев это, Фан Линьюань заподозрил неладное и тут же приказал связать его и надёжно заткнуть ему рот, чтобы он не прикусил язык.

Первоначально Сунь Бай, которого захватил Фан Линьюань, должен был получить то же самое. Однако Фан Линьюань заметил, что Сунь Бай не собирался искать смерти, а вместо этого безжалостно ругался, все его оскорбления были направлены в адрес коррумпированного чиновника Фэн Ханьсюэ.

Послушав некоторое время ругательства Сунь Бая, Фан Линьюань начал понимать. «Собака-чиновник», о которой говорил Сунь Бай, был не кем иным, как чиновником, связанным рядом с ними, словно пельмень.

Сунь Бай обвинил чиновника в хищении шестидесяти процентов зерна, выделенного в качестве помощи пострадавшим от стихийного бедствия в Цзяннане, сделав его главным виновником массового голода в Сучжоу. Он рассказал, как зимой после стихийного бедствия, когда вода превратилась в лёд, рис и мука, которые они привезли домой, были смешаны с песком и камнями.

«Если бы не эти коррумпированные чиновники, как все восемь членов моей семьи могли бы умереть от голода этой зимой!» — кричал Сунь Бай.

Фан Линьюань, сидевший неподалёку и разглядывавший дротик в своей руке, услышав это, слегка замер.

Затем он поднял глаза и спросил: «Ты уверен, что это он присвоил зерно?»

Сунь Бай в ответ сплюнул: «Ты просто пытаешься его прикрыть».

Фан Линьюань остался непреклонен. «Если ьы уверены, то должен предоставить доказательства, чтобы суд мог с ним разобраться».

Сунь Бай лишь презрительно усмехнулся Фан Линьюаню: «Вы все одинаковые, рыбак рыбака видит издалека ( недавно: люди со схожими чертами или интересами часто объединяются в группы ). Думаешь, ты чем-то лучше?»

Окружающие солдаты начали беспокоиться.

«Следи за языком!»

Но Фан Линьюань продолжал спокойно смотреть на него.

«Я, конечно, нехороший человек, — сказал он. — Но ты говоришь о жизнях своих восьми членов семьи — значит ли это, что жизни этой фермерской семьи не в счёт?»

Глаза Сун Бая слегка блеснули.

Ранее, когда Фан Линьюань обыскивал это место, он обнаружил всю семью, прячущуюся в подвале. Подвал плохо проветривался, а люди внутри были избиты и зарезаны. Несмотря на спешное спасение, выжили только трое.

Остальных уже уложили во дворе, накрыв тканью, взятой из дома. Трое спасённых теперь жались рядом, сжимая в руках сухую еду, которую им дал Фан Линьюань.

Видя, что Сунь Бай отвел взгляд, Фан Линьюань продолжал молча наблюдать за ним, а затем сказал: «Ты хотел стать героем, восставшим с мечом, но прежде чем ты смог чего-либо добиться, из-за тебя уже погибли люди».

Сунь Бай повернулся и посмотрел на него.

Его взгляд был острым, как лезвие, и был полон такой ненависти, что, казалось, он хотел разорвать Фан Линьюаня на части. Но Фан Линьюань встретил его взгляд спокойно и непоколебимо.

«Твои верные последователи, ученики, отмеченные татуировками в виде лотоса, умрут вместе с тобой».

Глаза Сунь Бая покраснели, а его взгляд на Фан Линьюаня стал еще более ядовитым.

Он действительно не был хорошим человеком. Вся его семья из восьми человек умерла от голода, и он выжил, только обменивая мясо жены и детей на еду в суровую зиму.

Когда он поднял восстание, именно страдающие жители Цзяннаня откликнулись на его призыв. Он знал, что они следуют за ним с искренними сердцами, но также осознавал порочность и хрупкость человеческой природы.

Таких отчаявшихся людей можно было легко купить за одну булочку.

Поэтому, пока их кровь была еще горячей, он заставил их пометить свои тела яркой татуировкой, не оставив им пути назад.

Даже сейчас, когда меч Фан Линьюаня был направлен на него, он притянул к себе брата, который сражался рядом с ним, который когда-то разделил с ним твердый, черствый бисквит, чтобы выжить, и использовал его как щит против клинка.

Он действительно не был хорошим человеком.

Но глаза Сунь Бая покраснели, и он одарил Фан Линьюаня жестокой, горькой улыбкой.

«Да, я их убил, но выжили бы они без меня?» — сказал он.

Сколько людей умерло от голода в Цзяннани? Трупы громоздились за городом, вызывая чуму, ну и что? За одну ночь их всех сбросили в реку Сучжоу, и её смыло течением. Для таких, как ты, мы всего лишь скот, свиньи и собаки. Ты можешь раздавить тысячу из нас ногами, не задумываясь, а теперь обвиняешь меня в том, что я наступаю на других, чтобы выжить.

Сунь Бай смотрел на него, почти смеясь.

«Так скажи мне, как должен вести себя такой человек, как я? Если я не топчу других, чтобы жить, то должен ли я просто сидеть и ждать смерти?»

Фан Линьюань молча посмотрел на него.

Через мгновение он заговорил: «Вот почему я тебя спрашиваю: есть ли у вас какие-либо доказательства его хищения?»

Сунь Бай молчал, глядя на него.

У тебя ещё есть один шанс стать героем, чтобы эти люди не погибли напрасно. Зачинщик заслуживает казни, а что касается жизней, которые ты отнял, тебе придётся искупить свою вину.

С этими словами он повернулся к дрожащему Фэн Ханьсюэ и сказал: «Каждый должен вернуть свои долги, ты согласен?»

Наступило долгое молчание, настолько долгое, что Сунь Бай задрожал, как лист. Наконец Фан Линьюань услышал голос Сунь Бая.

«Можете ли ты обещать, что они будут наказаны?» — процедил Сунь Бай сквозь зубы, сердито кивнув в сторону Фэн Ханьсюэ. «Все они?»

Фан Линьюань посмотрел на него.

«Я не могу этого обещать. Могу лишь гарантировать, что если ты скажешь правду и ничего не утаишь , я сделаю всё возможное, чтобы добиться справедливости».

Сунь Бай на мгновение задержал взгляд на Фан Линьюане, а затем повернулся к Фэн Ханьсюэ, и на его лице расплылась улыбка.

Он знал, что не выживет. Ступив на этот путь, он был обречён проложить себе путь сквозь кровь и огонь.

Если только он не был последним выжившим, то он уже был ходячим мертвецом.

Когда он засмеялся, по его лицу потекли слезы, и выражение его лица помрачнело.

Он говорил на сучжоуском диалекте, который Фан Линьюань едва мог разобрать, но неясно.

«Умрем вместе? Меня это устраивает», — словно говорил он. «И я отправлюсь в ад вместе с ними».

*

Эмоции Фан Линьюаня были сложными, отягощенными серьезностью ситуации, хотя он стал свидетелем бесчисленного количества смертей.

Он знал, что Сунь Бай не был хорошим человеком; добродетельный человек никогда не сможет стать тираном.

Но злоба некоторых людей рождается из отчаяния. Казалось, этим простым людям суждено было плыть по течению, слишком слабым, чтобы изменить свою судьбу. Перед лицом несправедливости, брать в руки оружие или нет – всё это вело в тупик.

Кто бы не хотел жить мирной жизнью?

Даже у Сунь Бая когда-то был шанс стать честным, преуспевающим фермером во времена мира и процветания.

Но когда темные тучи закрывают солнце, никто не может встретить хороший конец.

В этот момент издалека раздался топот конских копыт. Подняв взгляд, Фан Линьюань увидел мерцание факелов, словно звёзды, разбросанные по небу.

Он уже принял решение.

Дело в Цзяннане наверняка затронуло бы многих людей, и ему нужно было найти способ получить разрешение императора на участие в расследовании.

Он знал, что это будет трудно, но чувствовал, что должен быть ответ.

Не только за несправедливо погибших у него на глазах и в его ушах, но и за него самого.

Он не мог закрыть глаза на крики страдающих людей.

Факелы приблизились, и, подняв взгляд, Фан Линьюань увидел десятки стройных чёрных коней. Всадники были одеты не как парчовые гвардейцы , а в тёмно-зелёных мантиях с круглым воротником, которые в свете костров напоминали змей, выползающих из густого леса.

Восточное депо?

Фан Линьюань слегка опешил. Он поднял глаза и увидел незнакомца, возглавлявшего группу.

На вид мужчине было лет тридцать-сорок, с бледным, безбородым лицом и раскосыми глазами, излучавшими зловещее очарование. Даже в седле он держался прямо и гордо. Когда его лошадь медленно остановилась, он посмотрел на всех свысока, словно журавль с мягкими перьями, но острыми когтями.

Почему это был не Линь Цзычжуо?

Лицо Фан Линьюаня насторожилось, и тут он увидел, как мужчина грациозно спешился. Прежде чем поприветствовать его, мужчина не спеша поправил одежду.

«Этот слуга — Ши Шень, начальник Восточного депо, приехавший выразить почтение генералу Фану».

Ши Шен — один из людей Чжао Чу!

Фан Линьюань на мгновение замер, его глаза слегка расширились. Он взглянул на Ши Шэня, который выпрямился с изящным спокойствием, едва заметно улыбнувшись с непроницаемым выражением лица.

«Господин Линь из парчовой стражи занят неотложными делами, поэтому Его Величество особо поручил мне помочь генералу Фану задержать этих мятежников в темнице Восточного склада», — сказал Ши Шэнь.

Первым порывом Фан Линьюаня было оглядеться. Ночь была бездонной и тёмной, и лишь небольшой дворик позади него был освещён, словно ближайшая звезда на бескрайнем небе.

Конечно, о чём он думал? Чжао Чу здесь просто не мог быть.

Поняв, что перед ним человек Чжао Цяня, Фан Линьюань наконец почувствовал облегчение. Он кивнул в сторону Ши Шэня, а затем заметил, как тот повернул голову и украдкой взглянул на двух стоявших рядом чиновников.

Двое чиновников тут же схватили дрожащего Фэн Ханьсюэ. Хотя он был судебным чиновником, спасённым от мятежников и находившимся под контролем Восточного депо, с ним обошлись ещё хуже, чем с мятежниками. Чиновники грубо заткнули ему рот тряпкой, не давая ему прикусить язык.

Фан Линьюань повернулся, чтобы посмотреть на Ши Шеня, и увидел слабую улыбку в его прищуренных глазах, когда он слегка кивнул.

«Его Величество постановил, что это дело полностью поручено Восточному депо. Генерал, ты можешь вернуться домой и отдохнуть. Как только дело будет решено, Его Величество призовёт тебя», — тон Ши Шэня был спокойным и уверенным. «Ты можешь доверить Восточному депо решение этого вопроса».

Хотя Ши Шень больше ничего не сказал, Фан Линьюань ясно понял скрытый смысл.

Чжао Чу, должно быть, уже знал о глубоких связях в деле секты Шэнлянь. Сегодня сюда был отправлен человек специально для того, чтобы разобраться с Фэн Ханьсюэ.

О чём теперь беспокоиться? Раз за ним следит Чжао Чу, этот хитрый старый лис, Фэн Ханьсюэ стоит начать читать заупокойные молитвы в подземелье Восточного склада.

Фан Линьюань понимающе улыбнулся и кивнул Ши Шеню. «Тогда я оставлю это вам, мастер Ши».

Неподалёку сотрудники Восточного депо уже собирали членов секты Шэнлянь, разбросанных по двору. Большинство из них были ранены в ноги и не могли двигаться, поэтому их связали и погрузили на тюремные телеги.

«Тогда я пойду», — медленно произнес Ши Шэнь, кланяясь Фан Линьюаню.

Фан Линьюань ответил поклоном.

Наблюдая, как тюремщики Восточного депо садятся на лошадей и трогаются с места, Фан Линьюань повернулся к Сунь Баю, сидевшему в одной из телег. Он напомнил ему: «Не забывай, что я сказал. Говори правду, и справедливость восторжествует для жителей Цзяннаня».

Сосредоточившись на реакции Сунь Бая, Фан Линьюань не заметил Ши Шеня, который только что вскочил на коня и слегка поклонился в сторону какой-то далекой точки в ночи.

Гордый и скрытный коллаборационист позволял себе такой жест только при встрече со своим хозяином.

*

Голуби из Восточного депо прибыли в павильон Хуайюй на пятнадцать минут раньше Фан Линьюаня.

Восточный склад мог выведать секреты даже у мёртвых, не говоря уже о таких полных ненависти людях, как Сунь Бай, или трусах, как Фэн Ханьсюэ. Эти двое, надёжно запертые в подземелье Восточного склада, не пройдёт и ночи, как они во всём признаются, указав на чиновников фракции Цзяннань в столице.

Что касается вещественных доказательств...

Любой поток серебра оставляет следы, и Чжао Чу был к этому готов уже давно. Финансовые операции, расходы и различные частные предприятия замешанных лиц уже находились под наблюдением Восточного склада.

Преимущество опоры императора Хунъю на Восточный склад теперь стало очевидным. Ведь у безработного персонала Восточного склада, всё ещё содержавшегося императором Хунъю, было достаточно времени, чтобы заниматься делами Чжао Цяня.

Чжао Чу поднёс записку к мерцающему пламени серебряной свечи. Пока пламя плясало, он услышал снаружи голос: «Маркиз пришёл».

Последняя частичка пепла упала на стол из красного дерева, и Чжао Чу осторожно провел по ней рукавом, полностью развеяв ее.

По его стопам побежал Фан Линьюань.

Рукав Чжао Чу тоже успокоился.

Когда мягкий шелк развевался, мерцающий свет свечи на мгновение осветил его руку, выявив едва заметный красный след на ладони и тонкий порез на кончике пальца, вероятно, от острого предмета.

Похоже, он случайно порезался, когда в спешке бросал спрятанное оружие.

Но в одно мгновение другая его рука прижала мягкий красный шелковый рукав, полностью закрывая след.

*

Когда Фан Линьюань вернулся домой, была уже вторая половина ночи.

Огни в павильоне Хуайюй все еще горели.

Действительно, это имело смысл. То, что Ши Шэнь смог оперативно отправить сегодня вечером на задержание, означало, что Чжао Чу тоже не собирался отдыхать. Вспомнив яростные обвинения Сунь Бая и одержимую страхом жажду смерти Фэн Ханьсюэ, Фан Линьюань, не колеблясь, направился прямо в павильон Хуайюй.

Служанки, охранявшие вход, дремали, но, увидев Фан Линьюаня, быстро поднялись, чтобы поприветствовать его.

Фан Линьюань лишь покачал головой и сказал: «Нет необходимости, я пойду сам. Ты можешь отдохнуть».

Служанка быстро вошла, чтобы объявить о его прибытии. Она не ушла, пока не распахнула дверь и не впустила его, а затем не закрыла за ним дверь.

Войдя в спальню, Фан Линьюань увидел Чжао Чу, сидящего на мягком диване.

Его волосы были раскинуты по плечам, а поверх ночного одеяния он накинул красный шёлковый халат, спокойно сидя под лампой и листая книгу. Пока город снаружи был без сна, пока тюремные повозки Восточного депо громыхали по улицам столицы, и даже горожане выглядывали из окон, чтобы понаблюдать за происходящим, Чжао Чу оставался один, сохраняя спокойствие, словно ничего не произошло.

Однако именно этот спокойнейший человек контролировал ситуацию.

Фан Линьюань не мог не восхищаться Чжао Чу. Он сел напротив него и спросил: «Ты уже знал, что люди из секты Священного Лотоса прячутся за городом?»

Чжао Чу отложил книгу и, не ответив сразу, первым делом взял стоявшую сбоку пустую нефритовую чашу.

Наливая чай в чашку, он ответил: «Откуда ты знаешь?»

«Ши Шэнь был тем, кто вышел из города раньше, поэтому я догадался, что ты его послал», — сказал Фан Линьюань. «Раз он прибыл так быстро, ты, должно быть, был готов заранее».

Чжао Чу поставил нефритовую чашу перед Фан Линьюанем и сказал: «Не совсем».

В конце концов, сегодняшний инцидент застал его врасплох.

Фан Линьюань кивнул и взял чашку. «Тогда правда ли, что Сунь Бай сказал о том, что префект Сучжоу Фэн Ханьсюэ растратил средства, выделенные на помощь пострадавшим?»

Чай в чашке был тёплым на ощупь, не слишком горячим и не слишком холодным, словно его приготовили специально к его приходу. Фан Линьюань осушил чай залпом и услышал, как Чжао Чу сказал: «Он всего лишь пешка».

Фан Линьюань не мог не спросить: «Это дело имеет далеко идущие последствия?»

Чжао Чу посмотрел на него, не ответив сразу.

Но Фан Линьюань мог разобраться сам. Он кивнул, глубоко задумавшись, и сказал: «Сумма на помощь пострадавшим — немалая. Если он её и взял, то, вероятно, чтобы купить себе более высокую должность».

Чжао Чу тихонько хмыкнул в знак согласия.

Выражение лица Фан Линьюаня стало еще более серьезным.

«Я знаю, что ничто не бывает абсолютно чистым, но раз они так нагло расхищают деньги – неужели они не боятся разоблачения?» – сказал он. «К счастью, секта Священного Лотоса схватила Фэн Ханьсюэ и даже доставила его в столицу. В противном случае, если бы это дело было тихо замять, оно было бы воспринято лишь как мятеж группы предателей. Как мы вообще сможем раскрыть тех, кто стоит за Фэн Ханьсюэ?»

В этот момент Фан Линьюань слегка замер.

Он вспомнил сегодняшний разговор с Сунь Баем, который упомянул, что люди в столице пытались купить жизнь Фэн Ханьсюэ за деньги. Они приехали в столицу специально для того, чтобы доставить Фэн Ханьсюэ.

Фан Линьюань на мгновение замер, а затем повернулся к Чжао Цяню и спросил: «Может быть, прибытие секты Священного Лотоса в столицу тоже было организовано тобой?»

Чжао Чу сделал паузу.

Прежде чем он успел ответить, Фан Линьюань увидел выражение его лица, и его глаза тут же загорелись.

Впервые он посмотрел на Чжао Чу с таким выражением.

«Неужели всё это было частью твоего плана?» Фан Линьюань наклонился над столом из красного дерева между ними, его тело наклонилось вперёд, почти полностью накрывая Чжао Чу.

Под пристальным взглядом Фан Линьюаня Чжао Чу неловко отвел глаза.

«Сиди правильно, — сказал он. — Смотри не упади».

Но Фан Линьюань не беспокоился об этом. «Судя по побегу Сунь Бая с Фэн Ханьсюэ, всё это было частью твоего плана? Логично. Если бы сегодняшние события не были под твоим контролем, как Ши Шэнь смог бы так быстро прибыть?»

Услышав это, Фан Линьюань вдруг задумался и замер. «Ах, не нарушил ли я твой план, поступив сегодня импульсивно?»

Но Чжао Цянь, сидя прямо и опустив взгляд, ответил смягченным ночью тоном.

«Нет, сегодня ты выступил очень хорошо», — сказал он.

«Не нужно меня утешать, — ответил Фан Линьюань. — Я действительно понятия не имел об истине...»

«Я тебя не утешаю, — сказал Чжао Чу. — Даже не зная, разве ты не передал их на Восточный склад целыми и невредимыми?»

Фан Линьюань заметил, что Чжао Чу наконец поднял глаза и посмотрел на него.

«Даже в столице им всё ещё может грозить молчание. Если бы ты не предпринял меры, мне пришлось бы разрабатывать дальнейшие планы, чтобы обеспечить их отправку в тюрьму Восточного депо», — сказал Чжао Чу.

Фан Линьюань моргнул, впервые почувствовав некоторое смущение от похвалы Чжао Цяня.

Он смущенно улыбнулся Чжао Чу.

У Чжао Цяня слегка сжалось горло.

Перед ним стоял Фан Линьюань, расслабленный и улыбающийся. Однако в голове всё ещё звучал мучительный голос У Синхая, который он слышал, когда встал с кровати и достал ночную рубашку.

«Ваше Высочество, как эмоции могут вас сдерживать, если до сих пор вы тщательно планировали каждый свой шаг?»

Эмоции? Чжао Чу не знал, что такое эмоции. Они были невидимы и неосязаемы. Всё, что он знал в тот момент, — это то, что он не может позволить Фан Линьюаню лишиться жизни.

По этой причине он обычно носил в рукаве только три скрытых дротика, но сегодня взял с собой пять. Он даже ранил себя, стреляя стрелами, направленными в Фан Линьюаня.

Зачем всё это было? Никогда ещё он не испытывал такого страха за чужие жизни.

Но теперь, глядя в яркие, спокойные глаза Фан Линьюаня, освещенные лампой, Чжао Чу, казалось, нашел ответ.

На самом деле, особой причины не было.

«Ваше Высочество, почему маркиз Аньпин так важен для вас?»

Зачем просить ответа? Достаточно было знать, что Фан Линьюань — важная персона.

Хотя этот важный человек был столь же палящим, как солнце рядом с ним, еще немного приблизившись, он расплавил бы кости и кровь Чжао Чу, заставив его сердце биться чаще и раздуваться, перекрывая горло.

Действительно было очень жарко.

Чжао Чу слегка поднял руку и, несмотря на колотящееся сердце, коснулся плеча Фан Линьюаня, стоявшего всего в полуметре от него, и тихо сказал: «Сядь правильно».

«О…» — Фан Линьюань подчинился и снова сел, пробормотав: «Я стою устойчиво. Я не упаду».

Дело было не в том, что он постоянно беспокоился о том, что Фан Линьюань опрокинет стол; дело было в том, что маленькое солнце, оказавшееся рядом с ним, быстро сожжет его дотла.

Чжао Чу не ответил. Он взял чашку со стола и сделал пару глотков.

Но чаша была уже пуста; только горло его дважды перевернулось под крышкой нефритовой чаши.

Он не был уверен, чем именно утоляет жажду.

Глава 46 - Кислый привкус уже добрался до кончика его носа.

На рассвете в столице начался сильный дождь, который не прекратился до утра.

Дождевая вода непрерывно капала с карниза тюрьмы Восточного депо, падая на тёмные, гладкие кирпичи внизу. Фонари, всё ещё горящие, мягко покачивались на дождливом утреннем ветерке, а вдали пара ласточек быстро пролетела по небу, оставив после себя два коротких, чётких щебета.

Когда Ши Шэнь вышел с засученными рукавами, небо уже прояснилось.

Свежий и влажный дождь мгновенно развеял зловоние и мрак, царящие в тюрьме. Ши Шэнь стоял, выпрямившись, лениво вдыхая влажный дождевой воздух.

Тюремщики уже подняли для него зонтик, но Ши Шень покачал головой и оттолкнул в сторону ручку зонтика, которую держали перед ним.

Он стоял под карнизом, засучив рукава, расслабив плечи и не спеша, словно ожидая кого-то.

Через мгновение издалека постепенно стал доноситься звук хлюпающих сапог чиновников, хлюпающих по накопившемуся дождю, который постепенно приближался, упорядоченно приближаясь, сопровождаемый чувством суровой решимости, прорезавшей шум дождя.

На лице Ши Шеня медленно появилась улыбка, когда он посмотрел в сторону звука.

Сквозь пелену дождя свет фонарей приблизился. За высокими воротами Восточного склада к нему шёл строй полностью экипированных Стражей Парчи. Возглавлял отряд Линь Цзычжо, облачённый в одежду с узором в виде летучих рыб.

Выражение лица Линь Цзычжуо было серьезным, без видимых эмоций, а глаза его были отмечены темной тенью.

Ши Шэнь неторопливо следил за ним взглядом, пока Линь Цзычжо и его команда не остановились у подножия ступенек. Только тогда Ши Шэнь опустил голову и небрежно отдал ему честь.

«Господин Линь, вы наконец-то прибыли», — сказал Ши Шэнь. «Чиновники из храма Дали и Министерства юстиции уже давно ждут вас внутри».

Линь Цзычжуо лишь холодно посмотрел на него, не ответив.

Ши Шэнь, напротив, сохранял спокойствие.

Он слегка повернулся и протянул руку Линь Цзычжуо. «Господин Линь, пожалуйста».

Линь Цзычжуо поднялся по ступенькам, не оглядываясь и не удостоив его даже взглядом.

После напряженной рабочей ночи понятно, что ни у кого не будет хорошего настроения.

Ши Шэнь улыбнулся и неторопливо последовал за Линь Цзычжуо.

Хотя в названии тюрьмы Восточного депо есть слово «Рай», она была построена глубоко под землей, простираясь на три этажа вниз.

( NT: тюрьма Восточного депо пишется на китайском языке как «东厂的天牢», где «天» означает рай )

Ши Шэнь последовал за Линь Цзычжуо, спускаясь по глубокой лестнице. На каменных стенах мерцало пламя, а воздух вокруг становился все более разряженным.

Восточный вокзал был уже далеко не тем, чем он был когда-то, но тридцать лет назад кто в суде не бледнел при упоминании тюрьмы Восточного вокзала?

По сравнению с пытками, которые здесь практикуются, быть разорванным на части или казненным путем медленного разрезания было бы гораздо проще.

На третьем этаже находился просторный зал, окружённый со всех сторон каменными стенами. Из зала вели проходы к различным камерам, и время от времени оттуда раздавались жуткие и пугающие крики и вопли.

В центре зала сидело несколько чиновников, у каждого из которых было разное, но не слишком приятное выражение лица.

Позади них стояло около десяти охранников Восточного депо, судя по всему, они отвечали за них.

«Мы — императорские посланники, присланные для содействия расследованию. Почему нас здесь держат?» — Один из чиновников встал, как только увидел Ши Шэня.

«Какое преступление совершил господин Фэн? Главарь банды несёт чушь, но как вы можете безнаказанно задерживать людей без доказательств?» Другой чиновник тоже повысил голос. «Вы заключили Фэн Ханьсюэ в тюрьму?»

У евнуха действительно хватило наглости сделать это!

Зрачки Линь Цзычжуо сузились, когда он повернулся и с недоверием посмотрел на Ши Шеня.

Но Ши Шэнь выглядел совершенно спокойным и медленно произнёс: «Я просто сосредоточился на личном допросе заключённых. Мои подчинённые не очень хорошо разбирались в правилах. Прошу прощения, уважаемые чиновники».

Говоря это, он слегка поднял глаза.

Окружающие охранники тут же отступили на несколько шагов назад, к краю зала.

Они по-прежнему напоминали стаю бдительных волков.

«Зачем вы задержали господина Фэна?» — спросил Линь Цзычжо. «Он — губернатор Сучжоу и придворный, захваченный бандитами. Какие у вас полномочия заключать его в Восточном депо?»

Однако Ши Шень не проявил никаких признаков беспокойства.

«Господин Ши, вы должны лучше меня знать о преступлении незаконного лишения свободы судебного чиновника», — пронзительный взгляд Линь Цзычжуо устремился на него.

«Конечно, я знаю», — ответил Ши Шэнь с легкой, воздушной улыбкой.

«Тогда почему вы его не освободили?»

«А что, если бы у меня был императорский указ?»

Двое из сидевших чиновников обменялись едва заметными нервными взглядами.

Выражение лица Линь Цзычжуо по отношению к Ши Шеню стало мрачным и напряженным.

Прошлой ночью он верхом вернулся во дворец, чтобы увидеть императора, но был остановлен императорской гвардией, которая сообщила ему о подозрениях в сговоре между его подчинёнными, Стражей Парчи и сектой Священного Лотоса. Ему было приказано немедленно провести собственное расследование.

Его задержали во дворце на ночь, а его подчиненные, признанные полностью невиновными, были освобождены.

Этот внезапный поворот событий ясно указал на то, что его подставили.

Кто бы это мог быть? Перед ним был только дерзкий, самодовольный евнух.

«Так где же императорский указ?» — потребовал он, пристально глядя на Ши Шеня.

Ши Шэнь с легкой улыбкой опустил глаза.

В этот момент из узкого, темного коридора за спиной Ши Шеня, который, казалось, тянулся бесконечно, раздалось невнятное пение.

«Императорский указ начальнику восточного депо евнуху Ши Шеню...»

*

На рассвете пара ласточек устроилась на богато украшенном стеклянном карнизе павильона Хуайюй. Цветы персика под карнизом сбросили множество лепестков после ночного дождя, оставив на ступенях нежную, ярко-розовую пудру.

Последнее пирожное с персиковым цветком поставили на стол, завершая утреннюю трапезу.

Так как вчера было уже поздно, а когда пришло время уходить, снова пошел дождь, Фан Линьюань остался на ночь в боковой комнате павильона Хуайюй.

И действительно, маленькая кухня Чжао Чу была гораздо изысканнее, чем в его собственном доме. Одно лишь присутствие персикового пирога на столе наполняло воздух сладким ароматом персиковых цветов и мёда, этот сладкий и свежий аромат пронизывал даже сырость дождя.

Фан Линьюань первым делом положил себе миску каши.

Сидя напротив него, Чжао Чу без всякого притворства и с открытым забралом читал Фан Линьюаню послание, отправленное Восточным депо.

Все шло по его плану.

Он знал, что его отец, Император, никому полностью не доверял. Как и ожидалось, слухи о Стражах Парчи, которые он распустил той ночью, помешали их действиям.

Поскольку в полночь никого не было, император Хунъю неохотно поручил задачу по задержанию подозреваемых Восточному складу, поскольку это были всего лишь несколько мятежников, не представлявших большой важности.

В ту ночь Чжао Чу передал все улики, полученные от убийц Цзяннаня, Ши Шеню.

Доказательства наличия частной собственности Фэн Ханьсюэ и Цю Шо в Цзяннани, спрятанные письма в резиденции Фэн Ханьсюэ и различные записи о фондах помощи при стихийных бедствиях были направлены Сунь Бою, который затем отправил их императору Хунъю.

Как и ожидалось, император Хунъю был в ярости и немедленно отдал приказ Ши Шеню арестовать Фэн Ханьсюэ, Цю Шо и других, а также провести тщательное расследование в отношении чиновников, имевших с ними дело.

Дальнейшие события были гораздо проще.

Когда кого-то отправляли в Восточный склад, Чжао Чу имел власть решать, жить ему или умереть. Пока они не раскроют всю информацию, даже сам Король Ада не мог лишить жизни Фэн Ханьсюэ и Цю Шо.

Что касается других вопросов...

У Шуньхай уже принес сегодня утром новости о том, что чиновники фракции Цзяннань в столице встревожены и отчаянно пытаются очистить свое имя.

Пока они были заняты своими проблемами, верфи вдоль Великого канала уже назначили дату открытия. В это время убийцы, работавшие в Цзяннане, на собственном транспорте и судах должны были группами проникать в столицу и внедряться в обширные промышленные предприятия семьи Чу.

После этого все будет так же просто, как повернуть руку.

Фан Линьюань, сидевший напротив, съел половину пирожного с персиковым цветком и кашей и увидел, что Чжао Чу все еще читает секретное письмо.

«Почему ты не ешь?» — с искренним любопытством спросил Фан Линьюань, наклоняясь ближе.

Чжао Чу не стал его избегать. Наклонившись, Фан Линьюань увидел, что на большом листе бумаги было написано всего несколько кратких слов, драгоценных, как золото.

【Пришел императорский указ】

Фан Линьюань с удивлением посмотрел на Чжао Чу.

Стоило ли все утро разглядывать эти несколько слов?

Чжао Чу сложил письмо и посмотрел на него.

«Интересно?» — Чжао Чу слегка наклонил голову. Моросящий дождь отражался в его глазах, заставляя их сверкать.

Фан Линьюань понял, что читать чужое письмо, наверное, невежливо, и почувствовал некоторое смущение, слегка выгнув шею.

«Не совсем», — сказал он.

Чжао Чу небрежно положил письмо на стол лицевой стороной вверх.

«Это просто говорит мне, что вопрос решен», — объяснил он Фан Линьюаню.

Фан Линьюань был ошеломлен, он явно не ожидал, что Чжао Чу поделится такой информацией.

Но после минутного удивления он обратил внимание на само письмо и спросил: «Улажено? Означает ли это, что коррумпированных чиновников скоро арестуют?»

«Не так быстро», — ответил Чжао Чу, кладя письмо обратно на стол. «Но пока Восточный склад получает императорский указ о расследовании этого дела, у них будут доказательства и жизнь Фэн Ханьсюэ. Кого бы эти чиновники ни послали дальше, они не смогут переломить ситуацию».

Глаза Фан Линьюаня загорелись.

«Тогда они, вероятно, попытаются найти козла отпущения, чтобы выжить», — сказал он.

Чжао Чу посмотрел на него с некоторым удивлением, изучая его какое-то время, прежде чем спросить: «Чему ты так рад?»

«Конечно!» – Фан Линьюань поднял брови, глядя на Чжао Чу, и сказал: «Чтобы справиться с коалицией, нужно сначала посеять раздор среди них, а затем уже уничтожать их поодиночке. Эти чиновники глубоко укоренились и хитры, у них много скрытых путей отступления. Стоит нам уничтожить одного или двух из них, как связи и доверие, которые они построили, рухнут окончательно».

Он с улыбкой посмотрел на Чжао Чу. «Я прав?»

Он был совершенно прав.

Чжао Чу давно знал, что фракция чиновников во главе с Сан Чжисинем уже много лет прочно обосновалась при дворе, и одного случая коррупции было недостаточно, чтобы разгромить их. Это был лишь первый шаг. Как и в шахматной партии, когда ситуация начинает меняться, поверхность остаётся спокойной, скрывая подводные течения.

Таким образом, Чжао Чу не испытал видимых изменений в своих чувствах. Размышляя над письмом, он лишь обрисовывал влияние фракции Цзяннань при дворе.

Но он не ожидал увидеть радость и воодушевляющий свет в глазах Фан Линьюаня, как будто все его усилия действительно привели к важной победе, достойной празднования.

Чжао Чу не мог точно описать это чувство.

Он всегда чувствовал, что мир — это холодная, бескрайняя река, но в этот момент он понял, что это может быть не так.

Как будто за почти двадцать лет своей жизни, проведенных в бесконечной тьме, он ни разу не видел восхода солнца.

Хотя дождь на улице не прекращался, тучи постепенно рассеивались. Яркий солнечный свет проникал сквозь просветы в облаках, превращая моросящий дождь в сверкающее золото.

Когда солнечный свет осветил все, бурлящие подводные течения превратились в волны сверкающего золота.

Чжао Чу осознал, что река мира течет мерцающим светом.

Он на мгновение замолчал, отвел взгляд и, сделав вид, что готовится к завтраку, взял ближайший попавшийся кусочек пирожного с персиковым цветком.

«Да, ты прав», — ответил он.

«У тебя нежный желудок, начни с каши», — Фан Линьюань, совершенно не осознавая мыслей Чжао Цяня, быстро подвинул к нему тарелку. «Госпожа Цзюань Су каждый день занята, не заставляй её беспокоиться о твоём здоровье».

Однако человек, внезапно окунувшийся в яркий солнечный свет, не думал ни о чем подобном.

Стоя на берегу реки, сияющий светом, он хотел лишь предложить что-нибудь красному солнцу.

Но, проведя так много времени в темноте, он чувствовал себя замёрзшим и безжизненным с головы до ног. Он огляделся вокруг, но не нашёл ничего, что можно было бы предложить, чувствуя, что всё, что у него есть, лишь затмит солнечный свет.

Через мгновение он взглянул на Фан Линьюаня.

«Через несколько дней Император, вероятно, призовёт тебя, — сказал он. — Тебе стоит начать думать о том, какую награду ты хочешь».

Фан Линьюань опешил. «Что?»

«Награда», — повторил Чжао Чу.

«Но ты привел людей в столицу, а показания собрала Парчовая стража», — в замешательстве сказал Фан Линьюань. «За что Его Величество должен меня награждать?»

«Фэн Ханьсюэ и Сунь Бай оба были схвачены тобой», — подчеркнул Чжао Чу.

Фан Линьюань был ещё больше озадачен. «Но разве всё это не было частью твоего плана?»

Чжао Чу ничего не ответил и молча взял ложку.

После сегодняшнего дня император Хунъю узнает из показаний, что Фан Линьюань внес наибольший вклад в это дело.

Если бы Фан Линьюань не заметил этого вчера вечером, Сунь Бай снова сбежал бы, а Фэн Ханьсюэ был бы убит и вынужден замолчать столичными чиновниками. Что же касается членов секты Священного Лотоса, вошедших в столицу… они бы продолжили сеять беспорядки, погрузив город в хаос и страх.

Теперь, когда все было под контролем, от Чжао Чу зависело, будет ли исход хорошим или плохим.

Хотя его методы были грязными, он знал, что пока он отстраняется от победы, останется только ослепительная слава.

Достаточно, чтобы предложить его солнцу.

*

Фан Линьюань посчитал, что слова Чжао Чу в тот день были беспочвенными домыслами.

Два дня спустя Стража Парчи завершила расследование. Все захваченные члены секты Священного Лотоса были казнены, а губернатор Сучжоу Фэн Ханьсюэ, чиновник по перевозке соли Цю Шо и другие, участвовавшие в подавлении восстания, были наказаны за хищение средств, выделенных на помощь пострадавшим, подкуп чиновников и продажу должностей. Их временно заключили в темницу Стража Парчи, а все связанные с ними чиновники в столице были допрошены по одному.

Инцидент вызвал переполох по всей столице.

Оказалось, что все средства, собранные в прошлом году в Цзяннане для ликвидации последствий стихийного бедствия, оказались в руках печально известного коррупционера Фэн Ханьсюэ. Он использовал эти деньги для подкупа недавно прибывшего чиновника, ответственного за перевозку соли, и через него пробрался в Министерство доходов.

Чиновники Министерства доходов скрыли его хищения и приукрасили его работу в конце прошлого года, присудив ему высшую оценку. Если бы это дело не было раскрыто, в следующем году его бы повысили до звания главы столицы. Что случилось бы с множеством невинных людей, погибших несправедливо?

Всего за несколько дней даже на улицах и в переулках зазвучала детская песенка: «Сучжоу — прекрасное место, где золото и серебро могут спасти жизнь; тысяча жизней может купить министра».

Фан Линьюань также получил указ из столицы, вызывающий его в Императорский кабинет.

Внутри императорского кабинета император Хунъю, теперь с седыми прядями в волосах и усталым выражением лица, посмотрел на Фан Линьюаня с оттенком удовлетворения в глазах.

«На этот раз снова благодаря тебе», — сказал император Хунъю, поднимая руку, чтобы позволить Фан Линьюаню сесть. «Если бы ты вовремя не схватил этих мятежников, сколько времени потребовалось бы мне, чтобы понять, что моё царство вот-вот будет уничтожено этими вредителями?»

«Ваше Величество, пожалуйста, не гневайтесь», — горячо произнёс Фан Линьюань, стоя под лестницей. «Жители Цзяннаня много страдали и сталкивались с коррумпированными чиновниками. Сейчас самое время Вашему Величеству взять на себя ответственность за них».

«Понимаю, что ты имеешь в виду», — кивнул император Хунъю. «Я уже отправил заместителя министра доходов Юань Хунлана с гуманитарной помощью на юг. Что же касается тех, кто в столице…»

Здесь император Хунъю сделал паузу, в его взгляде мелькнула мысль о сложности.

«Прошло много лет; пришло время провести тщательное расследование».

«Ваше Величество мудро», — сказал Фан Линьюань.

«Я позвал тебя сегодня по твоему личному делу, — сказал император Хунъю. — На этот раз ты добился для меня ещё одного большого успеха, и я должен вознаградить тебя как следует, чтобы почтить преданных и честных придворных».

Фан Линьюань был поражен и тут же вспомнил слова Чжао Чу, сказанные им несколько дней назад.

Чжао Чу был так уверен, что тот думает о награде. Мог ли он тогда предположить, какой будет сегодня результат?

Пока Фан Линьюань пребывал в раздумьях, император Хунъю продолжил: «Однако тебя лишь недавно наградили титулами и почестями. Возможно, неуместно давать ещё одну награду за столь короткое время».

С этими словами он взял документ со стола и сказал: «После долгих раздумий я выбрал несколько прекрасных имений. Пожалуйста, посмотри и реши, подходит ли тебе какое-нибудь из них».

Императорские поместья были редкой честью, даже более престижной, чем титулы. Немногие принцы и принцессы за всю историю удостаивались такой награды.

Фан Линьюань опешил и тут же опустился на колени, говоря: «Награда Вашего Величества слишком драгоценна; я не осмеливаюсь принять ее».

«Это всего лишь поместье», — мягко сказал император Хунъю. «С приближением лета ты сможешь всей семьёй насладиться там прохладой».

«Кроме этого, я не знаю, что ещё могу тебе предложить. Ах да, я забыл спросить, есть ли у тебя какие-нибудь пожелания».

Фан Линьюань остался стоять на коленях.

Император спрашивал его, какую награду он желает...

Оставалось только одно.

Через мгновение Фан Линьюань слегка задрожал и низко поклонился, стукнувшись головой о землю перед императором Хунъю.

«Ваше Величество, я без колебаний посвятил себя подданным Вашего Величества и Дасюаню, — сказал он. — Я не заслуживаю столь особых милостей, но у меня есть только одно желание. Я умоляю Ваше Величество даровать мне его».

Император Хунъю на высокой трибуне на мгновение замолчал, а затем вздохнул.

«В прошлый раз, когда ты вернулся с победой, я бы скорее женил на тебе Хуэйнин, чем выполнил твою просьбу», — сказал он.

«По сей день то, к чему вы стремитесь, остаётся тем же?»

«Да», — ответил Фан Линьюань, продолжая низко кланяться. «У меня нет других желаний; я лишь хочу обеспечить императорский титул для своей старшей невестки, чтобы почтить память моего покойного брата».

*

Его старший брат умер в возрасте двадцати с небольшим лет, будучи еще молодым, а поскольку их отец недавно скончался, времени унаследовать титул или обеспечить почести старшей невестке не было.

Когда известие о его смерти достигло столицы, в глазах окружающих это было далеко не почетно.

Поступавшие один за другим меморандумы и доклады едва не привели к потере титула герцога Аньпина, а его старшая невестка имела еще меньше шансов получить эту почесть.

В то время Фан Линьюань не знал, сколько раз он плакал, стиснув зубы, холодными ночами на перевале Хулао.

Его старший брат не соответствовал слухам о том, что он покончил с собой из чувства вины. Он погиб героически, пожертвовав своей репутацией и жизнью ради Фан Линьюаня.

Их отец погиб на поле боя, и в отчаянный момент именно его старший брат вывел войска из города, чтобы противостоять туркам.

Но в этом бою его предал самый доверенный подчинённый. Его старший брат, отрезанный от мира и глубоко на вражеской территории, долго ждал подкрепления и был взят в плен турецким командиром, оттеснённым перед полем боя.

В то время на перевале Хулао был только генерал Фан Линьюань.

В возрасте чуть более десяти лет он поднялся на городские стены и с торжествующим выражением лица увидел турецкого командира на противоположном поле боя.

Командир, воспользовавшись молодостью и состраданием Фан Линьюаня, взял его старшего брата в заложники и, угрожая ему, потребовал, чтобы он открыл городские ворота и немедленно сдался, в противном случае плоть его старшего брата будет расчленена на поле боя.

Это был последний раз, когда Фан Линьюань видел, как его брат улыбался ему.

Его брат улыбнулся и кивнул издалека, и Фан Линьюань увидел, как он сказал: «Хороший ребенок, не бойся».

Он погиб от турецких сабель, оправдав верность Фан Линьюаня, но его тело было растоптано в прах турецкими лошадьми.

*

Император вздохнул.

В тот же день евнух, доставивший указ, прибыл в резиденцию герцога Аньпина, привезя с собой императорский указ, по которому госпоже Сун Чжаоцзинь был присвоен титул госпожи второго ранга Яньчжоу, а также ей было предоставлено поместье в две тысячи дворов, которое должно было вечно находиться в распоряжении ее потомков.

Имение также запросил Фан Линьюань — город Яньчжоу, где служил его старший брат, когда их отец был еще жив.

Когда Чжао Чу прибыл в зал Цзиюэ, он увидел Сун Чжаоцзинь, сидящую в зале, держащую императорский указ обеими руками; ее глаза были полны слез, а выражение ее лица утратило свою обычную яркость.

Фан Линьюань сидел рядом с ней, продолжая улыбаться и успокаивая ее.

«Что ты плачешь, старшая невестка? Это хорошее дело. Две тысячи домов, как-никак! Я специально просил об этом Императора. Ты должна заставить служанку подсчитать, сколько это ежегодно пополнит твою личную казну».

Сун Чжаоцзинь вытерла слёзы и пробормотала: «Мне нужно пойти и предложить палочку благовония твоему брату. Если бы он мог увидеть тебя сейчас, он был бы очень рад».

Услышав это, глаза Фан Линьюаня тоже покраснели.

«Зачем говорить такие вещи...» — сказал он, все еще улыбаясь, хотя голос его звучал несколько сдавленно.

«Он всегда заботился о тебе больше всех; он хотел бы видеть тебя таким», — сказал Сун Чжаоцзинь.

Увидев это, Фан Чаннянь подошёл с платком, чтобы помочь Сун Чжаоцзинь вытереть слезы.

Фан Линьюань, опасаясь причинить своей старшей невестке еще больше горя, постарался сохранить улыбку.

Когда Чаннянь приблизился, Фан Линьюань повернулся к нему, намереваясь утешить его мать, но в этот момент он заметил глаза Чанняня, устремленные на него.

Внешне он был поразительно похож на своего старшего брата, особенно глаза, которые были точно такими же, как у брата в молодости.

Видел ли это его старший брат?

Он стойко оборонял перевал Хулао, отвоевал восемнадцать городов в Лунси и, наконец, обеспечил своей старшей невестке императорский титул. Хотя она часто плакалась, за эти годы у неё было много счастливых моментов, и Чаннянь была хорошо воспитана.

Если бы только его старший брат мог видеть...

В этот момент эмоции Фан Линьюаня захлестнули его, и слёзы, которые он с трудом сдерживал, наконец хлынули наружу.

Он быстро отвел взгляд, поднял голову и увидел, что за дверью стоит Чжао Чу и смотрит на него.

Когда так долго сдерживаемые им слезы наконец хлынули, его взгляд встретился со взглядом Чжао Чу.

--

Автору есть что сказать

Чжао Чу: Он такой ослепительный, неужели он совсем не дорожит своей жизнью?

Глава 47 - В его глазах снова мгновенно появилась влага.

Это были глаза, полные слез.

Хотя его глаза покраснели и наполнились влагой, на его лице все еще играла улыбка, и казалось, что он чувствует себя непринужденно.

Но как можно подделать улыбку?

Уголки его губ приподнялись, но края неудержимо дрожали. Ресницы были влажными от влаги, плескавшейся в глазах, и печаль и тоска в них были не меньше, чем у Сун Чжаоцзинь, но, казалось, он заставлял себя нести что-то на своих плечах, не давая слёзам литься.

Однако, учитывая, что на его плечах лежало такое огромное строение, эти плечи, похоже, были слишком хрупкими, чтобы выдержать такое бремя.

Чжао Чу наблюдал, как слеза скатилась по его лицу и в одно мгновение исчезла за воротником.

В тот самый момент, когда упала слеза, рука Чжао Чу, спрятанная в рукаве, тоже слегка дрогнула.

Казалось, он хотел протянуть руку и вытереть эту слезу, или, может быть, он хотел положить руку на затылок мужчины и притянуть эти заплаканные глаза к своему плечу.

Его кости издали слабый скрип, как будто эта слеза попала в ржавые трещины его души.

Только в этот момент Фан Линьюань осознал, насколько неуместно было его поведение.

Как глава семьи, властитель всего маркиза, он не должен был проливать такие слёзы, особенно в присутствии своей невестки и Чаннянь. Это было совершенно неуместно.

Он быстро поднял руку, чтобы вытереть лицо, и поспешно протёр глаза. Он и представить себе не мог, как его нынешнее состояние отразилось в глазах Чжао Чу.

Затем он увидел, как Чжао Чу подошел и остановился перед ним.

Чжао Чу держал в руке шелковый платок, как будто собираясь поднести его ему.

Фан Линьюань посмотрел на Чжао Чу.

Погода с каждым днем становилась все теплее, и Чжао Чу уже перешел с шелковых на атласные одежды, а недавно отдал

предпочтение газу, тонкому, как крылья цикады.

Вышивка на его одежде напоминала ласточек, несущих весну, – узор, незнакомый Фан Линьюаню. Под лучами солнца, проникающими снаружи, полупрозрачная ткань отбрасывала на тело Чжао Чу узорчатые тени ласточек.

Фан Линьюань заметил, как Чжао Чу смотрит на него сверху вниз. Его лицо, окутанное тенью, оставалось таким же бесстрастным, как всегда, но почему-то холодные, завораживающие глаза казались глубже обычного.

На мгновение Фан Линьюань почувствовал, будто он шагнул с твердой земли и провалился в массу холодного, но мягкого шелка.

Он моргнул, и слезы, которые он только что вытер с глаз и которые все еще оставались на ресницах, скатились с легкой дрожью.

Он наблюдал, как Чжао Чу протянул руку.

Сквозь тонкий слой платка Фан Линьюань почувствовал тепло кончика пальца Чжао Чу, вытиравшего слезу из-под его глаза.

Затем рука Чжао Чу слегка поднялся и нежно провел рукой по его волосам.

Этот жест перешел всякие границы, но Фан Линьюань ясно понял, что Чжао Чу утешает его.

Как будто успокаивает маленькое животное.

Фан Линьюань чуть не подразнил Чжао Чу. В конце концов, это были всего лишь две слезинки. Почему он вёл себя так, будто наступил конец света, словно небо рухнуло?

Но как раз когда уголки его губ приподнялись на два дюйма, мягкий рукав Чжао Чу скользнул по его лицу, нежно коснувшись его.

Прохладный, но мягкий, словно ветерок, пытающийся поднять его.

Губы Фан Линьюаня дрогнули, а влага, только что испарившаяся, мгновенно появилась в его глазах.

В следующее мгновение по его щеке скользнула слеза, а в груди разлилась горечь.

Ему было очень грустно. Он привык держать это в себе, но не забывал ни на день. Он очень скучал по матери, отцу и братьям.

Когда он их потерял, он был еще мальчиком, на полголовы ниже всех окружавших его солдат.

Генерал противника издевался над ним, уговаривая, словно ребёнка, открыть городские ворота. Солдаты позади него плакали, отрывая полоски от нижнего белья, чтобы написать прощальные письма своим семьям.

Как он мог осмелиться проявить хоть какую-то слабость перед кем-то? Даже когда он плакал в одиночестве, сжимая в руках доспехи брата посреди ночи, он так сильно кусал губу, что не смел издать ни звука.

Он настолько к этому привык, что на мгновение забыл, каково это — чувствовать утешение.

Он также забыл, что, когда тебя кто-то утешает, плакать становится еще легче.

*

Чаннянь заметил молчаливый обмен репликами между ними. Его руки замерли, а затем он встретился взглядом с Чжао Чу.

Его маленькая тетя, которая была очень высокой, но особенно красивой, слегка улыбнулась ему и приложила палец к губам.

Он понял, что этот жест означает не говорить матери.

Чан нянь быстро кивнул в знак согласия со своей маленькой тетушкой и приложил палец к губам, обозначая жест «тссс».

Его маленькая тетя улыбнулась и кивнула ему в ответ.

Однако его маленький дядя тут же заметил их секрет, его брови слегка дрогнули, как будто он немного смутился.

Он поспешно выхватил платок из рук жены, легонько оттолкнул ее и посмотрел на нее с каким-то смущенным выражением, жестикулируя руками.

Однако его жена оставалась невозмутимой, ее поведение было таким спокойным, какое Чаннянь недавно научился описывать как «легко плывущие облака и мягкий ветерок».

Она безмятежно улыбнулась и слегка кивнула мужу, прежде чем молча вернуться к ступеням и взглянуть на служанку рядом с собой.

«Госпожа, Пятый принц прибыл», — быстро сказала служанка с улыбкой.

*

«Я получил хорошие новости и пришёл поздравить вас с присвоением звания», — Чжао Чу спокойно приветствовал Сун Чжаоцзинь. «Привратник только что передал две поздравительные записки, и я принял их от вашего имени».

Фан Линьюань наконец вздохнул с облегчением.

Он быстро вытер лицо платком Чжао Чу, отвлекаясь от грустных эмоций, и не забыл улыбнуться Чанняню.

Что ты уставился, маленький негодяй!

Чаннянь ухмыльнулся в ответ, прикрыв рот, словно Фан Линьюань и Чжао Чу совершили что-то постыдное. Уши Фан Линьюаня покраснели от смущения, и он угрожающе сжал кулак.

Продолжай улыбаться, и я отведу тебя на три подхода к ударам под палящим солнцем!

Сун Чжаоцзинь, стоявший рядом с ними, казалось, не замечал ничего необычного.

«Ваше Высочество здесь», — тепло сказала она, вытирая слёзы. «Пожалуйста, присаживайтесь. Как слуги могли быть такими беспечными? Они должны были предупредить о вашем прибытии».

«Я видел, как разговаривают маркиз и моя невестка, поэтому не хотел их прерывать», — сказал Чжао Чу, садясь.

Он действительно был спокойным и уравновешенным человеком. Все присутствующие знали, что он лжёт, но его поведение было настолько естественным, что никто не мог заметить никаких признаков дискомфорта.

«Ваше Высочество ранее упомянули, что были доставлены некоторые приглашения?» — снова спросила Сун Чжаоцзинь.

«Да. Были приглашения от дома маркиза Бо и от военного министерства, оба поздравляли тебя с получением почётного указа», — ответил Чжао Чу.

«Радостное событие в доме требует банкета», — сказала Сун Чжаоцзинь, хотя на ее лице промелькнуло беспокойство.

У нее было плохое зрение, и подобные события всегда осложняли ей жизнь.

Услышав это, Фан Линьюань хотел что-то сказать, но Чжао Чу, стоявший внизу, медленно произнёс: «В самом деле. Если ты доверяешь мне, невестка, предоставь всё мне. Тебе нужно только явиться на банкет. Об остальном можешь не беспокоиться».

«Боюсь, это будет слишком хлопотно для Вашего Высочества», — быстро ответила Сун Чжаоцзинь.

Фан Линьюань тоже взглянул на Чжао Чу.

Хотя Сун Чжаоцзинь не могла его видеть, Чжао Чу все же слегка улыбнулся, а его голос стал мягче обычного.

«Никаких проблем. Обычно я свободен и мне особо нечем заняться. Честно говоря, мне даже немного скучно», — сказал он.

«Организация банкета требует множества мелочей. По всем этим вопросам вы можете просто отдать распоряжение Суйчао», — ответила Сун Чжаоцзинь.

Чжао Чу тихонько кивнул в знак согласия, а затем продолжил: «Раз уж мы планируем банкет, почему бы не выбрать благоприятный день и не открыть родовой зал, чтобы принести жертву нашим предкам?»

Фан Линьюань и Сун Чжаоцзинь на мгновение ошеломились.

Чжао Чу продолжил: «Я только что услышал пару слов со стороны. Учитывая, что семья Фан на протяжении поколений была верной и праведной, и что Брат пожертвовал собой ради благородного дела, было бы уместно сообщить родителям и братьям Маркиза такую радостную новость».

Фан Линьюань редко слышал, чтобы Чжао Чу говорил так много, особенно о таких подробных вопросах, касающихся его семьи.

Его внимательность и забота создавали ощущение, будто он занимается делами своей собственной семьи.

На мгновение Фан Линьюань почувствовал себя немного ошеломленным.

Глаза Сун Чжаоцзинь, стоявшей рядом с ним, снова наполнились слезами. «Ваше Высочество так внимательны, я действительно…»

Ее переполняли эмоции, и ей потребовалось некоторое время, чтобы вытереть слезы, прежде чем она сказала: «…Если бы старейшины дома узнали, они бы наверняка обрадовались за герцога и были бы рады видеть вас двоих вместе».

Фан Линьюань посмотрел на Чжао Чу, который также обратил на него свой взор.

Хотя слова Чжао Чу явно были адресованы Сун Чжаоцзину, его взгляд был прикован к Фан Линьюаню.

«Не волнуйтесь, — сказал Чжао Чу. — Со мной вы можете быть спокойны».

*

Торжество в резиденции маркиза Аньпина было необычайно оживленным.

С приближением лета зелень в поместье стала ещё пышнее, а пруд в саду журчал прозрачной водой. Во время праздника Чжао Чу также привёз с юга пруд с лотосами. Хотя лотосы ещё не цвели во всём городе, поместье маркиза Аньпина украшали зелёные ивы, обильно растущие из листьев лотоса, и среди них плавали яркие карпы кои – поистине великолепное зрелище.

Праздник проходил у пруда с лотосами.

Дамы столицы, приближенные к Сун Чжаоцзинь, знали о её прошлом и не обращали внимания на отсутствие у неё титула. Теперь, когда она наконец удостоилась титула и высокого звания, их радость, когда они собрались вокруг неё, была почти осязаемой.

Жена маркиза Бо прислала две большие повозки с поздравительными подарками. Увидев Фан Линьюаня на банкете, она покраснела от волнения и настояла на том, чтобы произнести тост за него. «Генерал, Чжаоцзинь поистине счастлив, что у него есть такой брат, как ты».

На банкете присутствовали Ли Чэнъань и другие гости со своими семьями. Помимо поздравительных подарков, они прислали большие красные конверты, и даже незваный герцог Цинь прислал подарки, заполнив ими передний двор резиденции Аньпинского маркиза.

«Генерал, мы слышали о событиях, произошедших за городом на днях!» Во время пира несколько молодых дворян из Шестнадцати стражей окружили Фан Линьюаня, оживленно описывая ситуацию.

Ли Чэнъань вздохнул рядом с ним: «Ночной рейд на тысячу миль? Это просто потрясающе!»

Фан Линьюань рассмеялся и толкнул его локтем. «Это не тысяча миль. Читай больше книг и не употребляй слова небрежно».

Пока они болтали и смеялись, взгляд Фан Линьюаня переместился, и он увидел Чжао Чу, который только что поднимал тосты с несколькими дамами неподалеку.

«Я пойду туда», — сказал Фан Линьюань, отходя от группы и направляясь к Чжао Чу, обменявшись с ними несколькими короткими словами.

Остальные поддразнивали его сзади: «Смотрите, генерал снова собирается найти свою жену!»

Фан Линьюань проигнорировал их и подошел к Чжао Чу.

«Это мне следует тебя благодарить», — сказал он, слегка улыбнувшись и выглядя немного смущенным, вспоминая сцену в зале Цзиюэ.

В тот день он потерял самообладание и был благодарен Чжао Чу за помощь в управлении своими эмоциями.

Что случилось в тот день … он так и не смог заставить себя рассказать всё. В конце концов, будучи взрослым, ему было неловко рассказывать кому-то о том, что он плакал.

Взгляд Чжао Чу постепенно наполнился весельем, и он спросил: «А что насчет того дня?»

Этот лисий дух, хоть и не такой злобный, как когда-то считал Фан Линьюань, все же не был святым.

Фан Линьюань поворчал себе под нос, взял стоявший рядом кувшин с вином и наполнил кубок до краёв. «Давайте больше не будем об этом говорить. Я просто подниму за тебя бокал в знак благодарности».

Каждый раз, когда он думал о том, чтобы заплакать в тот день, он чувствовал себя испуганным оленем, с широко раскрытыми от смущения глазами.

Чжао Чу тихонько усмехнулся и поднял свою чашку в ответ.

Фан Линьюань поднял голову и осушил свою чашу.

Взгляд Чжао Чу на мгновение задержался на тонкой, изгибающейся шее Фан Линьюаня, прежде чем он тоже выпил вино.

Чжао Чу был высоким и обычно носил вышитые туфли на очень тонкой подошве, но даже несмотря на это, он стоял лицом к лицу с Фан Линьюанем, который носил сапоги.

Издалека они казались равноценными, гармоничной парой.

«Генерал и принцесса — такая прекрасная пара, не правда ли?» — с улыбкой заметила женщина, стоявшая рядом с Сун Чжаоцзинь, став свидетельницей этой сцены.

Окружающие тут же разразились похвалами, сойдясь во мнении, что принцесса и Фан Линьюань — идеальная пара, словно союз, заключенный на небесах.

«Они всегда были ласковы друг с другом. Моему младшему брату поистине повезло жениться на принцессе», — ответила Сун Чжаоцзинь с тёплым и нежным выражением лица.

Женщины рядом восхищенно вздохнули, говоря: «Хотя первая леди поместья маркиза Аньпин в начале столкнулась с трудностями, имея на попечении семьи такого племянника, как маркиз, ее будущие благословения, несомненно, будут долговечными».

«Действительно, поместью маркиза Аньпин, похоже, сопутствует удача, ведь оно всегда рождает героические личности», — добавила другая женщина.

«Но мы ведь до сих пор не получили никаких вестей от жены Пятого принца, не так ли?» — тихо прошептала одна из женщин. «Прошло уже несколько месяцев…»

«Что это, ты что, плетешь интриги, потому что у принцессы нет никаких вестей? Ты что, собираешься послать кого-нибудь в поместье маркиза, чтобы помочь генералу продолжить род?» — со смехом поддразнила другая женщина.

Группа разразилась смехом.

«Ох, что я замышляю? Поместье маркиза Аньпин находится далеко за пределами нашей досягаемости», — рассмеялась женщина, игриво отталкивая другую.

«Как хочешь! Но если маркиз согласится, даже отправить законного ребёнка в качестве наложницы было бы стоящим предложением, не так ли?»

Группа женщин продолжала свои шутливые разговоры, полушутя-полусерьезно, оставляя неясным, действительно ли у кого-то могли возникнуть такие мысли.

*

Дело Фэн Ханьсюэ, которым управлял Восточный склад, временно закрыли, но расследование коррупции в Цзяннане только активизировалось.

За последние несколько дней Фан Линьюань слышал отрывочные новости.

В деле, связанном только с Фэн Ханьсюэ и Цю Шо, уже были замешаны несколько чиновников столицы, и кто знает, какие ещё влиятельные фигуры были замешаны? В последнее время повсюду, от Стражи Парчи до Восточного склада и храма Дали, арестовывали людей и конфисковывали их дома, что создавало для всех невероятную нагрузку.

Сам Фан Линьюань тоже не бездействовал.

Всего за несколько дней даже в суде разгорелись жаркие споры.

Как и предвидели Фан Линьюань и Чжао Чу, многие чиновники, ранее связанные с Фэн Ханьсюэ и Цю Шо, теперь старались дистанцироваться от скандала, стремясь избежать любых последствий. Некоторые, имевшие лишь второстепенные связи, немедленно разорвали с ними отношения и чётко обозначили свою позицию, чтобы избежать последствий.

Во-первых, цензоры представили меморандумы, обвиняющие Министерство доходов в хищении средств, выделенных на ликвидацию последствий стихийных бедствий. Они утверждали, что, поскольку подобные случаи имели место ранее, вполне вероятно, что Министерство было замешано в подобных правонарушениях, и требовали тщательного расследования его финансовой отчетности за последние годы.

Однако чиновники Министерства доходов, отвечающие за государственные финансы, вряд ли смогли бы пройти через такую проверку, не выявив при этом некоторые нарушения. Через несколько дней в самом Министерстве появился меморандум, в котором были представлены доказательства того, что Цю Шо использовал свои местные связи для подкупа многочисленных чиновников из Цзяннаня, которые теперь занимали должности в столице. Обвинители утверждали, что эта группа чиновников из Цзяннаня, связанных региональными связями, виновна в протекции друг друга, и поэтому расследование должно быть сосредоточено на них, а не только на Министерстве.

Итак, кем же были эти чиновники Цзяннаня? Почти все они были протеже господина Сан Чжисиня!

А кто такой был господин Сан Чжисинь? Будучи министром цензуры, он в настоящее время был самым влиятельным и влиятельным чиновником при дворе, особенно учитывая, что должность премьер-министра оставалась вакантной.

В ответ фракция Цзяннань немедленно приняла ответные меры, обвинив чиновников, родившихся в столице, в использовании вопроса региональной принадлежности для подавления других, в то время как сами злоупотребляют своей властью в столице и эксплуатируют простых людей.

За считанные дни проблема коррупции в Цзяннане переросла в хаотичную межфракционную стычку. Министры, стремясь защитить свои интересы, больше не заботились о своём учёном достоинстве, переходя к яростным и беспорядочным нападкам друг на друга.

Однажды кто-то обвинил другого в использовании слуг для запугивания и монополизации рынка. На следующий день кого-то обвинили в моральном падении и посещении публичных домов. На следующий день ещё одного чиновника обвинили в роскошном образе жизни, обвинив в том, что он украшал нижние одежды жемчугом.

Фан Линьюань узнал обо всем этом, когда Линь Цзычжуо положил на его стол стопку документов.

Пока суд бурлил, а министры обменивались сомнительными обвинениями, стражам порядка приходилось проверять каждое заявление, чтобы проверить достоверность утверждений.

Линь Цзычжуо действовал из последних сил.

«Сегодня я доложил Его Величеству, и император согласился поручить вам заняться некоторыми делами», — сказал Линь Цзычжо. «Это менее важные дела, и вы можете расследовать их постепенно, в рамках патрулирования города».

Фан Линьюань не ожидал, что эти вопросы выпадут на его долю.

«Если вы перегружены, разве не существует ещё Восточного депо?» — спросил он. «Восточное депо также обязано контролировать работу сотрудников. Почему это ложится на меня?»

При упоминании Восточного депо выражение лица Линь Цзычжуо стало несколько необычным.

После короткой паузы он пояснил: «Его Величество никогда не любил евнухов Восточного депо, когда был наследным принцем. С тех пор, как он взошел на престол, он по возможности избегал их использования».

Фан Линьюань не совсем понял.

В конце концов, Восточный депо изначально был создан для того, чтобы дворцовые евнухи, не имея ни родственных связей, ни наследников, не были обременены внешним влиянием. Учитывая их близость к императору, они теоретически наиболее подходили на роль его глаз и ушей.

Однако...

Учитывая абсолютное повиновение Ши Шеня Чжао Чу, можно предположить, что если бы он не находился в отчаянном положении, он бы не выбрал другой путь.

Имея это в виду, Фан Линьюань ничего больше не сказал, кивнул Линь Цзычжо и взял стопку документов.

Открыв их, он был ошеломлен.

О чём шла речь в этих делах? Чиновник А ходил в публичный дом и не платил, Чиновник Б имел супружеский разлад с женой, Чиновник С взял наложницу во время траура, Чиновник D растратил приданое своей жены.

«И это то, из-за чего суд борется?» — Фан Линьюань захлопнул документы. «Неужели все ежедневные усилия Стражи Парчи тратятся на подобные дела?»

Выражение лица Линь Цзычжуо оставалось серьезным и сдержанным, словно он привык к столь грандиозным зрелищам.

«Это дело о коррупции настолько масштабное, — пояснил он. — Все хотят запутать ситуацию, чтобы выиграть время, поэтому в своих отчётах они в итоге освещают такие мелочи».

Фан Линьюань был поражен характером этих документов.

«Не стоит слишком беспокоиться. Это в основном вопросы личной морали среди чиновников. Просто следуйте процедурам, чтобы всё прояснить», — сказал Линь Цзычжо, вручая Фан Линьюаню значок Стражи Парчи. «Главное, чтобы был результат, остальное неважно».

Фан Линьюань кивнул и согласился.

Эти случаи казались ему довольно головной болью, в то время как Ли Чэнъань и остальные выглядели весьма возбуждёнными. Они были словно дети, у которых в руках редкая и увлекательная книга, их энтузиазм был значительно выше обычного.

«Соблюдай  правила и не позволяй волнению кого-либо обидеть», — наставлял Фан Линьюань.

Ли Чэнъань несколько раз кивнул.

Однако Фан Линьюань знал, что Ли Чэнъань несколько безрассуден, и делегирование ему этой задачи могло привести к проблемам.

Таким образом, после тщательного рассмотрения, Фан Линьюань упорядочил все дела Шестнадцати стражей и лично возглавил группу для расследования случаев, подробно описанных в документах.

Сначала они посетили бордель, где был чиновник А, и подтвердили, что он действительно однажды, будучи пьяным, затарился выпивкой и не заплатил. Затем они провели расследование в отношении чиновника Б, жена которого утверждала, что их супружеские отношения были гармоничными, а сплетни — всего лишь злонамеренной клеветой.

Когда они пришли проверить дело чиновника C, наложница настаивала, что ей обещали пожизненную верность с этим чиновником ещё до смерти его предыдущей супруги, и кричала от отчаяния, когда её допрашивали. В случае с чиновником D его жена не только отказалась провести проверку отчётности по приданому, но и прогнала Шестнадцать стражников.

После целого дня таких расследований у Фан Линьюаня раскалывалась голова.

Всё это было настолько тривиально. Он просто заполнил документы расследования, предоставленные Линь Цзычжо, независимо от исхода, и перешёл к следующему делу.

После завершения четырех расследований стало поздно.

«Это действительно изматывает сильнее, чем целый день битвы», — сказал Фан Линьюань, выходя из резиденции чиновника D, потирая виски. Он повернулся к Ли Чэнъаню, который следовал за ним, и спросил: «Который час? Если уже прошёл час Сюй (19:00–21:00 по новому календарю), то на этом закончим».

«До часа Сюй осталось ещё три четверти часа», — сказал Ли Чэнъань, держа в руках дело. «Есть ещё одна семья с содержанкой. Генерал, как только мы закончим с этим, мы сможем закончить».

Фан Линьюань почувствовал, что его спина и поясница совершенно истощились.

«Поехали», — сказал он, схватив дело и быстро взглянув на адрес. Не обращая внимания ни на имя, ни на должность чиновника, он сел на лошадь и направился по указанному адресу.

Ли Чэнъань сунул дело в карман пальто, помахал шестнадцати охранникам, стоявшим позади него, и последовал за Фан Линьюанем.

Рассматриваемое домохозяйство располагалось в переулке Чуньлай, рядом с улицей Жунчан.

Переулок Чуньлай был домом для многих богатых торговцев из окрестностей, большинство домов представляли собой традиционные постройки с тремя дворами.

Когда Фан Линьюань вёл свою группу по переулку, простолюдины, сидевшие на ступенях домов, вставали, чтобы избежать встречи с ними. Пройдя мимо, они высовывались из дверей, чтобы посмотреть, какой дом подвергся налёту.

Фан Линьюань остановился перед адресом, указанным в материалах дела.

Это был дом с тремя дворами, ворота которого были плотно закрыты. Передний двор был засажен несколькими пышно цветущими персиковыми деревьями. Ворота были украшены зимними персиковыми амулетами, украшенными изящной каллиграфией в стиле, обычно используемом женщинами.

Фан Линьюань указал на ворота.

Ли Чэнъань спешился с двумя мужчинами и подошёл к двери, чтобы постучать. Вскоре дверь открыла женщина средних лет, по всей видимости, служанка, с натянутой улыбкой на лице.

Она подняла глаза и увидела Фан Линьюаня и его команду.

Ее улыбка застыла, и она тут же отступила назад, поспешно пытаясь закрыть дверь.

О, судя по всему, они действительно что-то поймали.

Ли Чэнъань, стучавший в дверь, выглядел явно взволнованным. Он схватился за дверь и поднял взгляд на Фан Линьюаня.

«Кто вы?» — осторожно спросила женщина.

Шестнадцать Стражей выступили вперёд, распахнули ворота настежь и встали по обе стороны, заявив: «Мы здесь по приказу осмотреть это место. Вот жетон Стражи Парчи. Любой, кто окажет сопротивление, будет взят под стражу для допроса».

Женщина окаменела от страха.

В этот момент из-за цветущих персиковых деревьев появилась молодая женщина лет двадцати с небольшим, с нежной и обаятельной внешностью, держа на руках двух-трёхлетнего ребёнка.

«Мама, постой, кто там снаружи?» — выглянула она и громко спросила.

У нее был южный акцент, вероятно, из Цзянсу или Чжэцзяна, мягкий и нежный.

Женщина тут же обернулась: «Мадам, пожалуйста, проводите молодого господина внутрь. Это просто кучка неопрятных солдат, пришедших неизвестно откуда. Я их сейчас же выпроважу».

Молодая женщина, испугавшись, быстро вернулась с ребенком в дом.

Фан Линьюань слегка нахмурился.

Они прятались, и на виду были только женщины; в этом доме наверняка было что-то подозрительное.

Тем временем выражение лица Ли Чэнъаня резко изменилось.

«Солдаты?!»

У этой женщины есть наглость! За всё время службы в Шестнадцати гвардейцах с ним никогда не обращались так грубо!

«Идите туда и немедленно обыщите это место!» — мрачно приказал он.

Но женщина преградила проход. Страх её всё ещё был очевиден, но поза её стала дерзкой. Она повысила голос и сказала:

«Это личная резиденция Пятого принца и принцессы Хуэйнин. Кто вы такие, чтобы дерзить здесь?»

--

Автору есть что сказать:

Чжао Чу: Раз уж вы хотите поблагодарить меня, как насчет...

Фан Линьюань: А что если я сначала произнесу тост?

Чжао Чу: (давясь словами «я предлагаю себя» на кончике языка)… Ладно.

Глава 48 - Если бы он любил только эту внешнюю оболочку, то всё было бы хорошо.

Ли Чэнъань, преграждавший путь, был ошеломлен.

Разве это не то место, где придворные держали своих наложниц? Как оно стало резиденцией принцессы Хуэйнин?

Прихожая принцессы Хуйнин ??

Он оглянулся на Фан Линьюаня, восседающего верхом на коне, и мысли его метались от смятения. Он даже начал подумывать о том, чтобы Пятая принцесса воспитала ребёнка наложницы для генерала.

Но генерал вернулся в столицу только в прошлом году! Ребёнок на руках у этой женщины к тому времени, наверное, уже называл его «отцом»!

Фан Линьюань верхом на коне также был ошеломлен.

Частная резиденция Чжао Чу?

Фан Линьюань прекрасно понимал, что, какой бы дерзкой ни была эта женщина, она не посмеет использовать члена императорской семьи для обмана чиновников и солдат. Если дело дойдет до высших инстанций и будет признано ложным, пострадает вся ее семья.

Если она осмелилась это сказать, значит, это правда.

Как это возможно?

Фан Линьюань почувствовал, что его голова вот-вот взорвется.

Если это действительно была наложница Чжао Чу, сколько ему сейчас лет? Более того, он был принцессой и действовал осторожно. Он ведь не стал бы так рисковать ради воспитания ребёнка, верно?

Казалось, Чжао Чу не собирался этого делать.

Ли Чэнъань, стоявший на коне, был совершенно ошеломлен, его глаза чуть не вылезли из орбит.

Чего же колеблется генерал? Разве он не узнаёт в своём доме наложницу своей жены?

Он поспешно натянул поводья Фан Линьюаня.

Ли Чэнъань так сильно тянул вожжи, что лошадь Люхо дёрнулась и недовольно фыркнула. Ли Чэнъань быстро погладил лошадь по голове, пристально глядя на Фан Линьюаня.

Впусти нас! Стоит ли нам обследовать жилище твоей жены?

Фан Линьюань поднес руку ко лбу.

Но он действительно не мог сказать, кем был этот человек, оказавшийся в затруднительном положении, и не решался на необдуманные действия.

Помолчав немного, он сказал Ли Чэнъаню: «Правда пока неизвестна. Сначала отправьте кого-нибудь в резиденцию маркиза Аньпина и сообщите принцессе».

«Да!» Ли Чэнъань тут же повернулся и отправил двух охранников из Шестнадцатого караула к резиденции маркиза Аньпина.

Тем временем Фан Линьюань оставался у двери, не в силах удержаться от того, чтобы не взглянуть во двор.

Женщина, прятавшаяся в комнате, всё ещё подслушивала у окна. Окно было закрыто неплотно, и сквозь щель едва виднелся затылок ребёнка.

Как странно.

Если это действительно ребенок Чжао Чу, как его следует назвать?

*

Дом 15, переулок Чуньлай, Чжао Чу помнил очень отчетливо.

Это произошло во время его пребывания в Холодном Дворце, посреди гробовой тишины, и только пламя перед ним потрескивало, облизывая документы.

В документах его матери фиксировались перемещения Доу Хуайжэня. Он всегда приезжал в дом номер 15 по переулку Чуньлай два-три раза в месяц.

Он продал золотую шпильку для волос и обменял ее у офицера Восточного депо, который привел его на улицу Чуньлай, где он увидел наложницу Доу Хуайжэня, Шэнь Иннян, которая была беременной.

Это стало козырной картой Чжао Чу, позволившей переломить ситуацию.

В то время император Хунъю был занят празднованием дня рождения девятого принца и только что издал указ о трёхлетнем трауре. Это, несомненно, означало, что его бросили. В течение нескольких дней даже несколько евнухов и придворных служанок, прислуживавших ему во дворце, покинули его.

В тот день он переоделся дворцовой служанкой и сбежал из Имперского города.

Доу Хуайжэнь увидел его возле заднего переулка своей резиденции и был так поражен, что, казалось, увидел призрака, и, пошатываясь, подтолкнул его: «Что ты здесь делаешь? Скорее возвращайся во дворец!»

«Я видел Шэнь Иннян», — без всякого выражения произнес тогда Чжао Чу.

Доу Хуайжэнь так испугался, что задрожал, его лицо исказилось.

Чжао Чу знал, как сильно Доу Хуайжэнь боится свою жену.

Он женился на сводной сестре императора, принцессе Хэцзя, в то время, когда его отец находился у власти и обладал влиянием.

Но талант у него был посредственный. При жизни отца он мог хвастаться своим положением сына премьер-министра, но после его смерти он остался в тени, полагаясь исключительно на старые связи отца.

Принцесса Хэцзя давно была им недовольна.

«Что ты хочешь сделать? Хуэйнин, не думай, что из-за смерти матери ты можешь быть безрассудным и самонадеянным!» — с тревогой спросил Доу Хуайжэнь, понизив голос.

Огромный переулок был тихим и пустынным, но он, казалось, боялся, что его подслушают.

На лице Чжао Чу появилась насмешливая улыбка.

«Когда ты сговаривалась с моей матерью захватить трон, разве ты не знал, что такое безрассудство и дерзость?» — спросил он.

Доу Хуайжэнь чуть не упала в обморок от страха.

Она долго смотрела на Чжао Чу, дрожа всем телом: «Чего ты хочешь? У тебя нет никаких доказательств».

«У меня есть доказательства», — сказал Чжао Чу.

"Ты…"

«Но я здесь сегодня не поэтому».

"Что ты хочешь?"

Она стиснула зубы, ее лицо исказилось от страха. Не осознавая этого, она выглядела точь-в-точь как Доу Хуайжэнь много лет назад, когда получила тайное письмо от императрицы Доу.

Круг замкнулся.

«Я знаю, что моя мать обещала сделать Юн Цяня новым императором», — сказал Чжао Чу.

Юн Цянь был старшим сыном Доу Хуайжэня, рождённым от принцессы Хэцзя. За эти годы, помимо тайно содержимой наложницы, у него не было других наложниц или внебрачных детей.

«Что ты намерена делать?» — спросил Доу Хуайжэнь.

«Однако, поскольку Юн Цянь взрослеет, а наверху находится принцесса Хэцзя, вполне вероятно, что когда придет день его восшествия на престол, ты не сможешь обладать значительной властью», — сказал Чжао Чу, молча наблюдая за ним.

Доу Хуайжэнь пристально смотрел на него, ожидая продолжения.

Выражение лица Чжао Чу оставалось спокойным, но его следующие слова заставили глаза Доу Хуайжэня широко раскрыться от удивления.

«Итак, дядя, если бы на трон взошел ребенок из чрева Шэнь Иннян, ты бы согласился заключить со мной еще одну сделку?»

В некоторой степени Доу Хуайжэнь был похож на императора Хунъю.

Обе наивно полагали, что женщине, имеющей поддержку со стороны семьи матери, нельзя легко доверять, а слабой и послушной простолюдинкой можно манипулировать по своему желанию.

Таким образом, несмотря на угрозы и искушения, мечта Доу Хуайжэня стать регентом была вновь воплощена Чжао Чу.

Он полагал, что получил огромное преимущество, полагая, что дочь его сестры унаследовала её амбиции, но была женщиной, неспособной к действию. Какими бы ни были её амбиции, она могла лишь подтолкнуть к трону родственников по материнской линии.

В качестве контрмеры Чжао Чу также перевел имущество Доу Хуайжэня на свое имя.

Дурак Доу Хуайжэнь все еще наивно полагал, что Чжао Чу помогает ему обманывать принцессу Хэцзя, и поэтому запланированные встречи, изначально три раза в месяц, увеличились до пяти.

Чжао Чу не проявил никакого интереса к романтическим отношениям Доу Хуайжэня с его наложницей, посетив переулок Чуньлай лишь однажды, чтобы забрать документ на землю, и больше не вернулся.

На этот раз был второй.

Внутри экипажа Чжао Чу выглядел мрачным. Он сжимал на коленях платок, мягкая ткань которого помялась от его пальцев.

Глупость Доу Хуайжэня в эти дни посеяла хаос при дворе. Несмотря на предупреждения Чжао Чу, Доу Хуайжэнь решил плыть по мутной воде, навлекая на себя беду.

Это было плохо само по себе, но Чжао Чу не ожидал, что наложница будет настолько дерзкой, чтобы открыто использовать имя Чжао Чу.

На самом деле это уже не сильно повлияло на Чжао Чу.

Даже если дело и раскрылось, это можно было бы списать на момент замешательства, когда он скрыл связь своих родственников, не причинив существенного вреда. Что же касается императорских амбиций Доу Хуайжэня, то его влияние давно подорвано Чжао Чу, у которого в руках оказалось множество улик, и бежать было некуда.

Но…

Почему именно Фан Линьюань был отправлен на расследование?

Такие грязные дела не имели никакого значения для Чжао Чу, но, зная, что Фан Линьюань присутствует на месте, он почувствовал необъяснимое волнение.

Его уши наполнял грохот колес повозки, катившейся по кирпичной дороге, а разум был переполнен возможными выводами Фан Линьюаня.

Что бы подумал Фан Линьюань об отношениях Шэнь Иннян с ним?

Вспомнив сверкающие глаза Фан Линьюаня во время их разговора, Чжао Чу решительно поднял занавеску кареты и сказал кучеру: «Поторопись».

Он впервые обратился с такой просьбой. Испугавшись, кучер быстро щелкнул кнутом и погнал лошадей быстрее.

Кирпичные дороги столицы были неровными, и карету подбрасывало. Чжао Чу одной рукой держался за подголовник, а занавеска трепетала на ветру, открывая его захватывающие, но холодные глаза.

Он знал, что чистый свет всегда хрупок.

Такова чистая душа, таков и чистый и горячий взор человека.

Его можно легко испортить, потускнеть, и из-за недоразумений он может уже никогда не засиять так ярко.

Рука Чжао Чу на подголовнике невольно напряглась.

Он боялся увидеть подозрительный взгляд Фан Линьюаня; он не хотел, чтобы его разглядывали или он смотрел на него так, словно хотел сказать: «Значит, ты такой человек».

Даже демон, рожденный в низшей среде, должен понести наказание после совершения проступка.

Экипаж промчался мимо улицы Жунчан.

Прошло несколько дней после суматохи Ночи Хуачжао, и улица Жунчан вернулась к своему обычному оживлению. Фонари только начинали зажигаться, и улица была полна людей. Мимо проехали несколько солдат Шестнадцатой гвардии, а торговцы сахарными фигурками с нетерпением зазывали покупателей.

Экипаж замедлил ход и свернул на улицу Чуньлай.

В это время окрестности переулка Чуньлай уже находились под строгим наблюдением Шестнадцатого караула. Жители окрестностей закрыли ворота, оставив перед домом № 15 лишь несколько высоких лошадей.

Экипаж постепенно остановился.

Когда занавес кареты поднялся, окружающие стражники отдали честь мечами, увидев, кто это был.

Фан Линьюань, всё ещё сидевший на коне, на мгновение остолбенел. Он тут же спешился и поспешил в переднюю часть экипажа.

Чжао Чу не обращал внимания ни на кого, сосредоточив все свое внимание на Фан Линьюане.

«Люди здесь…»

Он был необычайно взволнован и, прежде чем выйти из кареты, быстро заговорил.

Но когда Фан Линьюань поднял глаза, он протянул руку, чтобы помочь Чжао Чу выйти из повозки.

«Почему ты пришел лично?» — спросил Фан Линьюань. «Какова ситуация? Ты мог бы послать Цзянь Су и остальных».

Чжао Чу немного помолчал.

Он посмотрел на Фан Линьюаня, и когда Фан Линьюань поднял взгляд, Чжао Чу смог беспрепятственно заглянуть ему в глаза.

Эти по-прежнему темные, оленьи глаза выражали беспокойство, разделявшее как честь, так и позор, но они оставались яркими и безупречными.

Не было никакой проверки, никакого допроса, никаких подозрений или вопросов.

В этот момент Чжао Чу ясно осознал что-то.

Все его тревожные и беспокойные размышления не осуществились.

Потому что...

Фан Линьюаню, казалось, было все равно, кем приходятся ему люди во дворе.

Солнце высоко в небе по-прежнему сияло и было ярким.

Его не запятнала ни пыль, носящаяся в воздухе, ни тени, свернувшиеся в углах.

Ему следовало бы быть довольным, но он обнаружил, что сам является этим куском грязи — ничтожным и испорченным.

*

В документах на право собственности, изъятых во дворе, значилось только имя Чжао Чу, а не имя Доу Хуайжэнь, как указано в записях. Женщина была из Янчжоу, изначально куртизанка, но в последние годы её выкупили, и она лишилась своего низкого положения, теперь зарегистрированная как уважаемая гражданка.

Ни дом, ни этот человек не имели никакого отношения к Доу Хуайжэню, поэтому дело было прекращено.

Что касается ребенка во дворе, то о нем никто не заботился.

В конце концов, для принцессы было обычным делом брать к себе мать-сироту с ребёнком. Видя, что принцесса Хуэйнин лично занимается этим вопросом, и в присутствии Аньпин Хоу, никто больше не возражал против матери и ребёнка.

Фан Линьюань также подробно изложил дело и передал его Ли Чэнъаню.

«Отнесите это в гарнизонное управление. Я зайду забрать его завтра рано утром», — сказал Фан Линьюань.

Поскольку экипаж уже прибыл и пришло время расходиться, лучше было сегодня же вернуться в резиденцию, а не совершать еще одну поездку в гарнизонное управление.

Ли Чэнъань, поняв ситуацию, тут же взял дело и вместе с Шестнадцатым охранником проводил карету Фан Линьюаня и Чжао Чу до выезда из переулка.

Фан Линьюань вытянулся в карете, чувствуя, как напряжение покидает ее.

Целый день, полный рутины семейных дел и мелочей, окончательно высосал из него все силы. Ему нужно было вернуться домой, нормально поесть, принять горячую ванну и крепко выспаться.

Он не заметил, что Чжао Чу, сидевший рядом с ним, пристально смотрел на него своими лисьими, цвета персика, глазами, не отрывая от него взгляда уже долгое время.

Когда Фан Линьюань закончил растягиваться и внезапно встретился взглядом с Чжао Чу, он опешил.

«Что случилось?» — быстро спросил он.

«Ты знаешь, кто живет в этом дворе?» — спросил его Чжао Чу.

Фан Линьюань на мгновение был ошеломлен этим вопросом.

Кто ещё это мог быть? Учитывая глубину мыслей Чжао Чу, вероятность того, что это был какой-то важный информатор, составляла восемьдесят процентов, а вероятность того, что это была чья-то семья, находящаяся под наблюдением, — десять. Что же до оставшихся десяти процентов...

Возможно, это романтическая связь, которая когда-то была у Чжао Чу, момент нежности, который побудил его спрятать эту мать и ребенка в золотом доме.

Вспомнив холодную, почти демоническую натуру Чжао Чу, Фан Линьюань чуть не рассмеялся.

Как такое возможно? Если бы в глубинах дворца у Чжао Чу в четырнадцать или пятнадцать лет были такие развратные мысли, он бы не стал таким равнодушным и бессердечным лисом, каким стал сейчас.

Прочистив горло, Фан Линьюань иронично пошутил, обращаясь к Чжао Чу: «Что, неужели это и правда твоя любовница?»

Чжао Чу нахмурился и молча смотрел на Фан Линьюаня.

Через мгновение Чжао Чу спросил: «А что если это так?»

В его голосе не было и намека на эмоции, и Фан Линьюань не заметил ничего необычного.

«Если это так, то вам лучше поддержать их самим, а не использовать государственные средства герцога», — с улыбкой ответил Фан Линьюань.

Однако и без того сложный взгляд Чжао Чу стал еще холоднее: «Ты не обеспокоен?»

Фан Линьюань был озадачен. «Обеспокоен чем?»

Чжао Чу не ответил.

Был ли он обеспокоен тем, что у Чжао Чу есть ребенок на улице?

Фан Линьюань тихонько усмехнулся.

«О чём ты волнуешься?» — спросил он. «Я не настолько мелочен. К тому же, ты взрослый мужчина и мне не жена».

Он гордился своей открытостью и легкостью в общении, но Чжао Чу отвел взгляд, глядя в окно, и проигнорировал его.

От Чжао Чу осталась только тонкая белая шея и волосы, украшенные драгоценностями и украшениями.

«Почему ты тогда попросил моего отца выйти за меня замуж?» — спросил Чжао Чу через некоторое время.

Фан Линьюань был ошеломлен и часто моргал.

... А? Зачем вдруг об этом говорить?

Вопрос Чжао Чу застал его врасплох.

Обсуждать, почему двое взрослых мужчин женятся друг на друге, было довольно неловко.

Но Чжао Чу, похоже, не собирался менять тему, как будто он был полон решимости обсудить этот вопрос сегодня.

Через мгновение Фан Линьюань неловко улыбнулся и смягчился: «Неужели ты не можешь оставить это в покое? Я не шучу».

Чжао Чу снова замолчал.

«Это не моя любовница», — наконец услышал Фан Линьюань слова Чжао Чу.

«Мм, мм», — он несколько раз кивнул, с нетерпением ожидая дальнейшей информации.

Он предположил, что Чжао Чу собирается раскрыть какие-то придворные тайны, и был готов внимательно выслушать.

Однако после комментария Чжао Чу наступило продолжительное молчание, и никаких дальнейших объяснений не последовало.

Так были ли эти две любовницы на самом деле? Чьими они были любовницами?

Фан Линьюань почувствовал тревогу, словно в его сердце скреблась кошка, но, взглянув на Чжао Чу, он увидел только его безмолвную спину и бесстрастное лицо.

... Забудь, подумал он. Он спросит, когда Чжао Чу будет в лучшем настроении.

*

Чжао Чу с самого раннего возраста знал, что эмоциональную связь между супругами можно определить по многим тонким признакам.

Например, любимая супруга Су, пользовавшаяся глубоким уважением императора Хунъю, не могла спать всю ночь, когда он находился в другом месте. Его мать же, напротив, только зажигала по ночам негасимый светильник и всю ночь читала военные стратегии, забывая о еде и сне.

Ее не волновал император Хунъю, поэтому, естественно, ее не волновало, где он живет и с кем заводит детей.

Вернувшись в павильон Хуайюй, Чжао Чу тихо сел перед туалетным столиком. Цзюаньсу принесла чайник и, видя его безразличное выражение лица, не посмела его потревожить и тихо вышла, закрыв за собой дверь.

Последние лучи сумерек за окном проникали сквозь ветви персика, отбрасывая пятнистый свет на зеркало, в котором отчетливо отражалось его лицо.

Длинные, изящные брови и очаровательные губы смягчали острые надбровные дуги и высокую переносицу, придавая лицу сияющий, красивый вид. Длинные ресницы покрывали холодные глаза, которые приходилось каждый день подкрашивать румянами, чтобы скрыть остатки остроты.

Драгоценности в его волосах отражали теплый желтый солнечный свет, а шпильки на висках слегка дрожали от дуновения ветерка из окна.

Две пряди волос, падающие на его виски, тоже тихонько развевались.

Это был поистине женственный облик, тщательно созданная маскировка, которую он поддерживал на протяжении многих лет.

Он посмотрел на свое отражение в зеркале, не зная, что его волнует.

Фан Линьюань не подозревал его, и это было хорошо. Хорошо, что он мог общаться с ним как с мужчиной.

Но по какой-то причине он подсознательно надеялся, что Фан Линьюань будет недоволен.

Как он мог быть несчастен? Может быть, из-за чувства собственничества, как будто он был его собственностью, что приводило к недовольству?

Но именно это он и презирал.

Ему всегда не нравились жадные взгляды мужчин, но теперь он задумался, почему Фан Линьюань не смотрит на него так же. Он всегда ненавидел, когда его считали женщиной, которую можно было бы легкомысленно выбрать, но теперь, когда Фан Линьюань увидел в нём обычного мужчину...

Он не знал почему, но он чувствовал себя немного обиженным.

В конце концов, он не был его настоящей женой.

Чжао Чу продолжал размышлять над словами Фан Линьюаня, словно забрел в узкий переулок. В этот момент он сел, и перед его глазами всё ещё вертелась улыбка Фан Линьюаня.

Другой был равнодушен, потому что он был мужчиной.

Чжао Чу посмотрел в зеркало, поднял руку и медленно стер ярко-красный цвет с губ.

Помада оставила размазанные следы на его лице, обнажив его от природы тонкие и острые губы.

Это был его настоящий облик, а не принцесса, на которой Фан Линьюань так страстно хотел жениться.

Ну и что, что он мужчина? Теперь он действительно жена Фан Линьюаня. Почему Фан Линьюаню было всё равно?

Только потому, что он мужчина?

Но человеческое сердце не должно меняться так легко. Если кто-то глубоко любил его, когда считал его женщиной, он не должен был пренебрегать своим браком только потому, что узнал, что он не женщина.

Если только Фан Линьюань не хотел получить лишь оболочку, которую себе представлял.

Чжао Чу посмотрел в зеркало, губы человека были испачканы хаотичной красной кровью, словно у демона, только что выпившего крови.

Через мгновение он взял помаду со стола и, повернувшись к зеркалу, снова накрасил губы.

Если бы он любил только эту ракушку, пусть бы так и было.

Но когда темно-красный цвет коснулся уголка губ Чжао Чу, прежде чем он успел полностью накрасить губы, его рука остановилась.

Помада тяжело упала на стол, а декоративная коробочка, покатившись, покатилась к ногам Чжао Чу.

Он действительно был мужчиной.

Более того, Фан Линьюаню эта ракушка, похоже, тоже не понравилась.

--

Автору есть что сказать:

Фан Линьюань: Бессердечный старый лис, никогда не оставляющий себе никаких будущих неприятностей! (Поставляет себе высший балл за дотошный анализ в своём сердце.)

Чжао Чу: Он действительно меня не любит QAQ

(P.S. Самообъективация и заблуждения Чжао Чу — это борьба, прежде чем он осознает свою истинную сущность, так что не шипперьте эту пару, пожалуйста~)

Глава 49 – Это показывает, что они тонут в любви и совершенно неспособны освободиться!

Чжао Чу не знал, что делал.

Он всегда презирал любовь и привязанность, считая их всего лишь завесой, скрывающей грязные желания. Издалека это может казаться великолепным и прекрасным, но на самом деле это скопище мерзости, которое лучше не видеть.

Для него было бы большой удачей, если бы Фан Линьюань смог скорее отказаться от своих чувств и обратиться к нему как к равному, как к партнеру.

Но…

Он взял со стола шелковый платок и медленно вытер размазанные румяна со щек, глядя в зеркало.

Но что он делал сейчас?

Последние лучи сумерек погасли за окном, и в сгущающейся темноте Чжао Чу постепенно перестал различать свое отражение в зеркале.

Осталась лишь смутная тень украшенных волос и драгоценностей, и на краткий миг показалось, что он действительно женщина из внутренних покоев, чей мир рухнул после потери любви мужа.

Рука Чжао Чу, державшая платок, замерла у его губ.

Казалось, сам того не осознавая, он привязал своё бесполезное сердце к Фан Линьюаню. Это не только вызвало ненужные эмоции радости и гнева, но и лишило его самообладания, позволив непредсказуемым переменам вторгнуться в его тщательно продуманные планы.

Человеком в зеркале действительно была женщина, жена, прислонившаяся к украшенному цветами окну в уединенной комнате, предлагающая свое сердце и ожидающая чьей-то любви.

Чжао Чу пристально смотрел в зеркало.

В этот момент тишину нарушил слабый звук открывающейся двери. Это была Хуансу, которая тихо вошла с фонарём в руке. Её шаги не были слышны.

Предположив, что Чжао Чу смывает макияж, она поставила фонарь на туалетный столик. Затем она достала огниво и начала по одной зажигать лампы и свечи по всей комнате.

Когда спальня постепенно осветилась, и в мерцании пламени Чжао Чу снова увидел лицо в зеркале.

Высокий и суровый, с глазами, темными, как стоячая вода, даже несмотря на все украшения и пышность, покрывавшие его, он был не более чем призраком, облаченным в человеческую кожу.

Вот как он должен был выглядеть.

Возможно, он слишком долго оставался в роли жены Фан Линьюаня, что затуманило его способность ясно видеть, что и привело к этим смехотворным эмоциям, рожденным иллюзией.

Он поднял руку и аккуратно снял шпильки и украшения с волос. Его чёрные волосы каскадом ниспадали вниз, словно снежная лавина, обрушивающаяся с вершины горы.

Как и в любой другой вечер, он умело и быстро снял слои макияжа, обнажив свою истинную сущность — резкую и свирепую, без малейшего следа женственности.

Но сегодня в его действиях чувствовалась необъяснимая поспешность, словно ничего не подозревающий дух лисы попал в ловушку любви и поспешно срывал с себя человеческую кожу в отчаянной попытке что-то доказать.

Через мгновение он встретился взглядом со своим отражением в зеркале. Его холодные глаза были острыми и пронзительными, словно он смотрел на кого-то по ту сторону стекла.

В глубине души он холодно напомнил себе:

Странные мысли у него возникли просто потому, что он привык играть роль женщины перед Фан Линьюанем.

*

В последние несколько дней у Фан Линьюаня было много дел.

Лишь спустя несколько дней он наконец закончил обрабатывать стопку дел, переданных ему Линь Цзычжуо. Передавая Линь Цзычжуо всю стопку готовых дел, он не забыл напомнить ему: «В следующий раз, если столкнёшься с чем-то подобным, не ищи меня».

Линь Цзычжо лишь улыбнулся. «Отдохни пару дней. Пока что я справлюсь».

Глаза Фан Линьюаня расширились.

«Есть ли ещё случаи? На кого теперь составлен протокол о неподобающем поведении?» — спросил он.

«Политическая ситуация постепенно проясняется. Через несколько дней нам, возможно, придётся кого-нибудь арестовать», — неопределённо сказал Линь Цзычжо, вероятно, получив какую-то конфиденциальную информацию, которую не мог разглашать.

Фан Линьюань ничего не мог с этим поделать.

«Теперь ты практически мой начальник», — вздохнул он.

Линь Цзычжуо усмехнулся и похлопал его по плечу, не сказав больше ничего.

Хотя Линь Цзычжуо велел ему отдохнуть пару дней, бесконечные задания в Шестнадцатой гвардии не оставили ему возможности это сделать.

*

В последние дни речной док на юге города стал невероятно оживлённым. Верфь торговой компании семьи Чу провела торжественную церемонию открытия, и, судя по всему, её владелец пользовался большим влиянием, поскольку не только открыл верфь, но и создал службу безопасности для речного транспорта. Всех, кто пользовался их судами, сопровождали рабочие, которые также выполняли функции телохранителей, что делало перевозку грузов безопаснее, чем у конкурентов.

В день открытия доки были заполнены торговцами и любопытными зеваками.

Фан Линьюань возглавлял патруль из Шестнадцати гвардейцев и заметил, как несколько рабочих с верфи раздавали прохожим красные конверты. Даже Ли Чэнъань получил два конверта, и, открыв их, обнаружил внутри небольшую серебряную монету и восемь медных монет – щедрый и благоприятный жест.

«Может ли эта Чуская торговая компания принадлежать императору?» — вслух размышлял Ли Чэнъань, кладя конверты в карман и поражённый щедростью.

Фан Линьюань усмехнулся: «У императора нет недостатка в серебре».

«Чтобы кто-то так щедро тратил, у него, должно быть, тоже не было недостатка», — ответил Ли Чэнъань, удивленно качая головой. «Не могу представить, кто еще это мог быть».

Непринужденно беседуя, они прибыли в дом Линьцзян.

«Linjiang House» был самым роскошным рестораном вдоль канала и одним из лучших во всей столице. В отличие от других заведений, он имел четыре этажа, возвышаясь над рекой, и с его верхних этажей открывался панорамный вид на реку. Многие учёные и поэты, посещавшие столицу, непременно заглядывали сюда.

В тот момент башня была украшена красными украшениями, по-видимому, предназначенными исключительно для Чуской торговой компании в честь ее торжественного открытия.

Когда Фан Линьюань и его группа проходили мимо, из дома вышел управляющий с радостным лицом, который несколько раз поклонился Фан Линьюаню. «Приветствую, генерал! Сегодня торжественное открытие верфи нашей семьи Чу. День выдался насыщенным, и мы благодарны вам за патрулирование. Спасибо за ваш усердный труд!»

Фан Линьюань кивнул, сидя на коне, и ответил на приветствие коротким «Поздравляю».

Однако менеджер и его помощники всё ещё стояли у них на пути, всё ещё горя желанием пообщаться. «Уже почти полдень. Раз уж вы так усердно работаете, почему бы вам не зайти выпить?» — предложил менеджер.

«Не стоит беспокоиться», — тут же отказался Фан Линьюань.

«Это совсем не проблема! Кто-нибудь, быстро приготовьте побольше мест для генерала Фана и его людей наверху! Приготовьте ещё вина и блюд для генералов!» — управляющий с энтузиазмом махнул рукой в сторону ресторана.

Он был весьма искусен в решении таких вопросов, умудряясь оказывать гостеприимство, не нарушая правил Шестнадцати Стражей и в то же время заслуживая расположения.

Ли Чэнъань, некоторое время служивший в Шестнадцати гвардейцах, знал, что многие крупные столичные предприятия устраивают подобные церемонии при открытии новых предприятий. Они уже не раз присутствовали на подобных пиршествах. Видя суровое выражение лица Фан Линьюаня, Ли Чэнъань наклонился к нему и прошептал: «Нам стоит зайти выпить, генерал. Ваше присутствие будет честью для их нового предприятия».

Менеджер с готовностью кивнул, готовясь провести их внутрь.

В этот момент менеджер резко выпрямился и почтительно поклонился.

«А, хозяин!» — крикнул он, низко кланяясь кому-то вдалеке.

Он повернулся к Фан Линьюаню и представил его: «Генерал, наш владелец, господин Чжу, сейчас наверху. Видите ли, он, вероятно, лично пришёл пригласить вас выпить!»

Фан Линьюань посмотрел в направлении, указанном менеджером.

За празднично украшенным домом Линьцзян на широкой реке стояли на якоре сотни лодок. Легкий ветерок развевал ленты, а на широкой платформе за окном четвёртого этажа стояла фигура в струящемся белом платье.

Высокая и стройная, с длинными волосами, развевающимися на ветру, эта фигура напоминала небесное существо, спускающееся с облаков.

Но когда Фан Линьюань взглянул на лицо неземной фигуры, он с удивлением увидел золотую маску, изображающую свирепого зверя. Маска закрывала всё лицо, создавая устрашающий вид с обнажёнными клыками – маска, созданная по образу мифического существа Чжуяня из легенд о богах и призраках.

( NT: Чжуянь (朱厌), или Багровый Ужас , обычно описывается как имеющий красный цвет и черты, которые делают его похожим на свирепого и устрашающего животного. Он живет в Бамбуковом лесу )

Согласно « Трактату о горах и морях» , появление Чжуяня предвещало войну и хаос, приносящее опустошение земле.

(NT: «Книга гор и морей» (山海经, «Шань хай цзин») — древнекитайский текст, являющийся одним из важнейших произведений по мифологии, географии и фольклору в китайской литературе.)

Однако у Фан Линьюаня не было времени рассмотреть эту реалистичную, устрашающую маску, которая, казалось, была способна в любой момент разорвать кому-нибудь горло.

Он с изумлением смотрел на фигуру, встречая холодный, спокойный взгляд за звериной маской сквозь пустые глазницы.

Чжао Чу?!

—

Фан Линьюань, несколько сбитый с толку энтузиазмом менеджера, обнаружил, что его ведут на верхние этажи.

Остальных Шестнадцати Стражей отвели к пиршественному столу, доверху уставленному изысканной едой и напитками, в то время как даже коню Фана, Люхо, дали немного отборного корма за дверью.

Фан Линьюаня проводили в личные покои «Тянь» на верхнем этаже. Эти покои занимали весь четвёртый этаж дома Линьцзян, окна выходили на все стороны света. Шёлковые занавески развевались на ветру, а за спиной простиралась бескрайняя гладь реки, разносившей лёгкий, влажный аромат реки.

Внутри за столом сидело всего семь или восемь человек, все богато одетые и с острыми, расчетливыми выражениями лиц.

Во главе стола сидел человек в маске свирепого зверя.

Когда Фан Линьюань вошел, кто-то тут же тепло подошел к нему, пригласил его сесть и по очереди представил его каждому человеку.

Все они были главными управляющими различных отделений Чуской торговой компании, каждый из которых управлял крупными предприятиями, но все они служили человеку в маске, стоявшему во главе.

Наконец, Фэн познакомился с фигурой, сидевшей выше всех.

«Генерал Фан, это владелец нашей верфи, господин Чжу Янь, который также является главой Chu Trading Company», — сказал мужчина с почтительным поклоном и улыбкой.

Фан Линьюань уставился прямо на «Чжу Яня».

«Чжу Янь» тоже смотрел на него, уголки его губ изогнулись в легкой улыбке, и он слегка кивнул в знак приветствия.

Через мгновение Фан Линьюань сумел выдавить из себя вопрос.

«…Молодой господин Чжу?» — спросил он.

«В самом деле. Я уже видел генерала», — ответил мужчина, его голос был холодным и ясным, как звон нефрита о камень.

Кто же это мог быть, как не Чжао Чу!

Chu Trading Company — оказалось, что «Чу» в названии было взято из собственного имени Чжао Чу.

*

Фан Линьюаню было предложено сесть на почетное место, рядом с Чжао Чу.

Слуга принёс ему набор столовых приборов и налил вина в чашу. Фан Линьюань медленно оправился от удивления, но его взгляд невольно метнулся к длинным, тонким, бледным рукам Чжао Чу, а затем поднялся к его лицу.

Это действительно был Чжао Чу, несомненно, тот самый человек, который когда-то был известен как принцесса Хуэйнин.

Неудивительно, что он обладал таким внушительным обликом. Бизнесмен такого масштаба, способный поспорить с богатством целых стран, не был преувеличением.

Чжао Чу слегка опустил глаза, затем повернул лицо к Фан Линьюаню и молча посмотрел на него.

Возможно, это произошло из-за того, что украшенная драгоценными камнями шпилька и инкрустированная золотом корона полностью убрали его волосы, но впервые Фан Линьюань заметил, насколько тонкие губы Чжао Чу и насколько острыми кажутся углы его челюсти.

Он моргнул.

Другие распорядители за столом все еще вели непринужденную беседу, обмениваясь историями о том, как молодой мастер Чжу сделал огромную ставку на победу Фан Линьюаня на поле для поло, несмотря на все возражения.

Так это был Чжао Чу, сделавший эту ставку?

Фан Линьюань вопросительно взглянул на Чжао Чу, но тот сохранил спокойное выражение лица и не стал ничего отрицать.

Это имело смысл. Подобное событие стало бы шокирующей и сенсационной историей, если бы это сделал кто-то другой, но когда речь шла о Чжао Чу, это почему-то не было таким уж удивительным.

В конце концов, он был человеком, который жил ради необычного.

Пока стюарды продолжали шутить, взгляд Фан Линьюаня снова и снова возвращался к Чжао Чу — один взгляд за другим.

Внешность Чжао Чу действительно поражала воображение, но в ней чувствовалось некое некое противоречие. Он казался одновременно знакомым и чужим, словно совершенно другим человеком, чем прежде.

Фан Линьюань нашел это одновременно интригующим и забавным.

Значит, тот день, когда он подумал, что видел Чжао Чу в ресторане, был реальностью? Чжао Чу, безусловно, проявил недюжинную смелость, переодевшись и появившись на публике, не боясь раскрыть свою истинную личность…

Наконец, после, должно быть, уже в который раз, Чжао Чу повернул голову и встретился взглядом с Фан Линьюанем.

«Генерал, кажется, ты мной весьма заинтересован», — заметил Чжао Чу.

Фан Линьюань остановился и моргнул.

Да и как ему было не заинтересоваться? Даже духи-лисы и привидения из сказок не могли так легко превращаться из женщины в мужчину, как Чжао Чу!

…Хотя в таком виде это звучит немного странно.

Фан Линьюань колебался лишь мгновение, прежде чем улыбнуться Чжао Чу и спокойно ответить: «Может быть, это потому, что между нами есть определенная связь».

Несмотря на странные обстоятельства — оба были одеты в мужскую одежду, сидели рядом и разговаривали, — Фан Линьюань не чувствовал никакого дискомфорта. Напротив, ему это даже нравилось.

В конце концов, никто за столом не знал, что этот «господин Чжу Янь» на самом деле был пятой принцессой императора. Только Фан Линьюань хранил эту тайну.

Сколько личностей было у этого человека? Менялось и преображалось, невозможно было различить — это было поистине впечатляюще.

Окружающие их торговцы, наблюдая за их взаимодействием, обменялись осторожными взглядами, полными удовлетворения.

Знаменитый генерал Шестнадцатой гвардии, прославленный маркиз Аньпин, только что сказал, что «почувствовал связь» с их неуловимым начальником! Их загадочный и могущественный господин действительно обладал исключительным влиянием.

Один из самых смелых гостей тут же поднял бокал, сначала за Фан Линьюаня, а затем за Чжао Чу.

Фан Линьюань щедро выпил всю свою чашу, но когда он взглянул на Чжао Чу, то заметил, что Чжао лишь поднес вино к губам, прежде чем поставить его на стол.

Фан Линьюань чуть не рассмеялся в голос.

Даже самая хитрая маскировка не могла скрыть тот факт, что Чжао Чу, какую бы маску он ни носил, не переносил алкоголь.

Чжао Чу так привлек его внимание, что Фан Линьюань не заметил, как кто-то уловил насмешливый взгляд в его глазах.

«Куда смотрит генерал?» — спросил кто-то, и его лицо выразило дружелюбное любопытство.

«Насчет моей «жены», которая не умеет пить, подумал про себя Фан Линьюань.

Конечно, он не сказал им правды. Но его быстрый ум мгновенно нашёл ответ. С улыбкой он ответил: «Ничего особенного. Я просто подумал, что знаменитое вино от дома Линьцзян действительно оправдывает своё название. Жаль только, что моя жена не пьёт, иначе я бы принёс ей домой две банки на пробу».

Говоря это, он молча взглянул на Чжао Чу.

Чжао Чу спокойно сидел, скрытый за своей позолоченной маской, выражение его лица было непроницаемым.

Однако торговцы поблизости многозначительно и с восхищением улыбались.

История любви маркиза Аньпина и принцессы Хуйнин — кто в мире её не знал? История о преданности прославленного генерала благородной принцессе рассказывалась годами, словно сцена из этой самой истории разыгрывалась сейчас перед ними.

«Генерал, ты и Ее Высочество поистине идеальная пара!»

Группа коллективно похвалила.

Фан Линьюань так часто слышал подобные слова, что почти потерял к ним всякий интерес. Но сейчас он впервые услышал их, когда рядом стоял Чжао Чу.

Вежливо посмеиваясь вместе с ними, он не мог удержаться от того, чтобы украдкой поглядывать на Чжао Чу, с любопытством наблюдая за его реакцией.

Однако Чжао Чу оставался бесстрастным. Его острые, тонкие губы были плотно сжаты, что придавало ему холодный, неприступный вид.

И тут неожиданно Чжао Чу взял чашу с вином, запрокинул голову и молча выпил весь напиток.

С другой стороны улицы из расположенного неподалеку театра доносились слабые звуки южной оперы, а слова песни «Сто цветов дарят меч» мягко наполняли воздух.

Сквозь окно на сцене виднелась тень элегантно одетой Принцессы Сотни Цветов. Хотя она была героиней, командующей войсками, она добровольно отдала свой меч молодому герою, пришедшему убить её.

Ее больше ничего не волновало.

Глаза ее были полны тоски, каждый шаг был полон волнения, а сердце и мысли были всецело заняты образом человека, оставившего ее, чья героическая осанка когда-то была непревзойденной.

«Всё ради того мгновения весенней нежности,

которое зажгло эту бесконечную тоску...»

*

Шестнадцать стражников отозвали Фан Линьюаня.

От императорской гвардии пришло сообщение о том, что из дворца поступили срочные новости и император желает увидеть его до конца дня.

Фан Линьюань, не колеблясь, встал и попрощался со всеми.

Прежде чем уйти, он слегка кивнул Чжао Чу и поспешил прочь вместе с шестнадцатью стражниками.

Как только Фан Линьюань скрылся из виду, торговцы за столом дружно вздохнули.

«Подумать только, в этом мире есть такой герой, как генерал Фан!» — воскликнул кто-то. «Сколько жизней, полных заслуг и благословений небес, нужно, чтобы воспитать такого человека?»

«Непобедимый на поле боя, с рождения наделённый и красотой, и обаянием», — добавил другой. «Не говоря уже о его любящих отношениях с женой. Есть ли что-то, чего генерал Фан не может сделать?»

Окружающие закивали в знак согласия.

В этот момент из-за стола раздался холодный, бесстрастный голос.

«Любовь?» — тихий, но леденящий душу вопрос. «Ты вообще понимаешь ,что такое „любовь“?»

Все застыли в шоке.

Их босс появлялся перед ними лишь несколько раз, неуловимый, как дракон, которого можно увидеть лишь мельком. Он редко говорил.

Они привыкли разговаривать и смеяться между собой, когда босс сидел во главе стола, создавая оживлённую атмосферу. Но они не ожидали, что босс вдруг заговорит таким холодным тоном и задаст такой непонятный вопрос.

Группа обменялись взглядами, не зная, как реагировать.

Через мгновение один человек набрался смелости ответить: «Говорят, что генерал всем сердцем добивался расположения принцессы и, найдя подходящую партию, был предан ей с тех пор. Ведь это и есть любовь, не так ли?»

Их босс молчал.

Видя, что ответ его не рассердил, другой человек осторожно продолжил: «Более того, генерал думает о принцессе, куда бы он ни пошёл. Такая преданность трудна даже для такого человека, как я».

«Именно! Настоящая любовь проявляется в маленьких, повседневных поступках», — добавил другой. «Это легко увидеть».

Поскольку босс молчал, группа постепенно возобновила оживленную беседу, предлагая больше комментариев.

Никто из них не заметил, что их начальник, который никогда не пил, молча взял чашку и осушил ее.

*

Когда Чжао Чу вернулся в тот день в поместье, Хуан Су сразу почувствовал, что что-то не так.

Он тихонько проскользнул обратно, никого не потревожив. Он уже переоделся в изящное платье, собрал волосы в аккуратный пучок, и хотя помада на губах была едва заметной, её было достаточно, чтобы скрыть их остроту.

Но Чжао Чу молчал и не двигался, сидя у окна, опустив глаза и не выражая никаких эмоций на лице.

Сердце Хуан Су упало.

В последний раз она видела Чжао Чу таким, когда ему было тринадцать, и он случайно выпил две чашки вина из цветков персика на дворцовом банкете.

Это был первый раз, когда Чжао Чу выпил, и только после этого они узнали, что Чжао Чу нельзя пить ни капли. Всякий раз, когда он пил, он непременно пьянел.

К счастью, даже будучи пьяным, Чжао Чу не вёл себя как обычно. Разница лишь в том, что он наотрез отказывался разговаривать.

Они восхищались его самообладанием, но также понимали, как вырабатывалась такая самодисциплина.

Его страх перед тем, что его личность будет раскрыта, был настолько глубоким, что даже в состоянии алкогольного опьянения он был полон решимости не произнести ни слова.

В тот раз, по пути обратно во дворец, Чжао Яо и Чжао Цзинь набросились на него. Обвинив его в неподобающем поведении, они пинали и толкали его, в конце концов столкнув в пруд у дворцового сада, слегка припорошённый ранним зимним снегом. Несмотря на всё это, Чжао Чу не издал ни звука.

К счастью, пруд был неглубоким, всего по пояс. Чжао Чу, не говоря ни слова, выбрался из воды и избежал утопления.

Теперь, снова увидев Чжао Чу в таком состоянии, Хуан Су почувствовал небольшое облегчение.

К счастью, даже когда Пятое Королевское Высочество был слишком пьян, чтобы ясно мыслить, инстинкты его не подвели, и он никогда не раскрывал ни единого намека на свою истинную личность.

Хуан Су больше ничего не сказала. Она просто закрыла перед ним окно, велела остальным не беспокоить его и тихо удалилась.

Выходя из комнаты, она столкнулась с У Синхаем, который с тревогой вбегал в комнату.

Кажется, из дворца пришли новости.

Однако, поскольку вокруг было многолюдно и слуги сплетничали, Хуан Су решила не напоминать ему об этом. Ведь У Синхай прекрасно знала, что принц никогда не разговаривает, когда пьян. Он сразу же всё поймёт, как только увидит, и ей не придётся ничего объяснять.

Она отошла в сторону, чтобы пропустить У Синхая, и закрыла за ними дверь.

Внутри комнаты мягкий узор решётки окна отражался в неподвижной фигуре Чжао Чу. Он сидел там, пока У Синхай приближался, и тут же опустился перед ним на колени.

«Ваше Высочество, из дворца пришли новости. Турки решили отправить двенадцатую принцессу Сайхан для заключения брачного союза. Причина, по которой маркиз Аньпин был вызван сегодня во дворец, — обсудить выбор человека, который отправится встречать её».

Сказав это, он опустил голову, молча ожидая указаний Чжао Чу.

Через мгновение Чжао Чу медленно начал говорить.

«Если один человек, увидев другого, чувствует, что его сердце бьётся как барабан, как будто его преследует призрак, в чём причина?»

У Синхай был слегка ошеломлен.

Почему принцесса задала этот вопрос?

Он быстро прокрутил в голове расписание Чжао Чу на день и вспомнил, что Пятая принцесса отправилась на церемонию открытия верфи, переодевшись.

Во время строительства верфи пришлось столкнуться со множеством трудностей, и если принцесса задала такой вопрос, то, скорее всего, она столкнулась с кем-то сегодня.

Чжао Чу сделал короткую паузу, прежде чем продолжить.

«Когда этот человек смотрит на него, его сердце учащённо бьётся, словно его лёгкие и внутренности опутаны невидимыми нитями. Каждое слово и действие кажутся марионеткой на нитях, неподвластной контролю».

У Синхай нахмурил брови и, не сдержавшись, взглянул на Чжао Чу.

Пятая принцесса сидела, озаренная светом, с бесстрастным лицом, острым, как клинок, взглядом, опущенными вниз.

«И более того, они хотят стоять рядом с этим человеком... как его жена».

Выражение лица Чжао Чу оставалось холодным, он слегка наклонился вперед, его голос был тяжелым, и он пристально смотрел на У Синхая.

«Что именно делает этот человек?»

После краткого зрительного контакта У Синхай сразу понял, что имел в виду Чжао Чу.

Он поспешно поклонился, простершись ниц перед Чжао Чу.

«Поздравляю, Ваше Высочество!» — сказал он.

Сверху донесся голос Чжао Чу, в котором не было ни радости, ни гнева.

«Ты говоришь о поздравлениях — для чего они нужны?» — спросил Чжао Чу.

«Поздравляю Ваше Высочество. Если этот человек действительно поступит таким образом, то отныне он будет полностью в вашей власти. Вам решать, жить ему или умереть, ибо его слабость теперь в руках Вашего Высочества!»

У Синхай воскликнул с жаром.

«Их поведение ясно показывает, что они тонут в любви и совершенно не способны освободиться!»

--

Автору есть что сказать:

У Синхай вне себя от радости: кто этот влюбленный глупец, которого обманом заставили отдать свое сердце?

Чжао Чу, не выражая никаких эмоций: Не задавай вопросов, которых не следует задавать.

PS ( NT: от автора )

Строки песни, упомянутой в тексте, взяты из оперы Хуанмэй « Принцесса предлагает меч» , из сцены «Плач в саду»: «Почему, когда я вижу его, когда вижу его, мои мысли так беспокойны? Всё из-за лёгкого трепета сердца, пробуждающего эту тоску, ностальгическую любовь».

Глава 50 - Он был так сосредоточен на Фан Линьюане, что это заставляло его чувствовать себя немного взволнованным.

Фан Линьюань только что въехал в Имперский город, когда услышал, что предложение руки и сердца от турок уже прибыло в столицу.

На самом деле это было предложение, которое он сам сделал императору Хунъю.

Турки были готовы выдать замуж принцессу, чтобы наладить торговые отношения. Однако эти турки-варвары не славились особой надёжностью и доверием. Единственный способ гарантировать, что брак пройдёт гладко, — это напрямую связать его со своими интересами.

Таким образом, в договоре между двумя странами было прямо указано, что открытие приграничных городов для торговли будет установлено через месяц после заключения брака.

Как только Нарен Темуджи вернулся в тюркские земли, он, не теряя времени, выбрал принцессу, достигшую брачного возраста, и составил официальное предложение, которое сегодня было доставлено в Имперский город.

«Император очень доволен», — с улыбкой сказал евнух, подошедший поприветствовать Фан Линьюаня. «Полагаю, Его Величество приготовил для тебя сегодня важное дело».

Хорошая задача?

Фан Линьюань был слегка ошеломлен.

Для иностранной принцессы, приехавшей в столицу для замужества, лучшей задачей было бы выступить в роли посланника, сопровождающего ее от турок.

Эта роль олицетворяла величие и честь империи за рубежом, а внутри страны указывала на то, что человек является доверенным лицом императора. Даже спустя столетия эта роль будет запечатлена в исторических хрониках.

«Ты имеешь в виду...» — Фан Линьюань посмотрел на евнуха.

Евнух, уже знавший подробности, пытался снискать расположение Фан Линьюаня. Во дворце это было обычным делом — передавать информацию приближенным чиновникам, чтобы те могли вознаградить вестника.

Евнух кивнул с улыбкой.

«Конечно! Вы — знаменитый генерал Лунси, а теперь и видная фигура в столице. Кто ещё мог бы лучше исполнить указ императора и сопроводить принцессу Сайхан от турок?»

«...Принцесса Сайхан?»

Фан Линьюань остановился как вкопанный.

«Двенадцатая принцесса, дочь тюркского хана?»

«В самом деле!» — оживлённо продолжил евнух. — «Вы видели её раньше? Говорят, ей всего семнадцать, и красота её несравненна — говорят, она самая красивая женщина в их степях. Это правда?»

Он выжидающе посмотрел на Фан Линьюаня.

Но лицо Фан Линьюаня оставалось бесстрастным. Через мгновение он ответил: «Я видел её однажды на поле боя, но не помню, как она выглядела».

Евнух, ничего не подозревая, кивнул и рассмеялся.

«Что ж, на этот раз, генерал, у вас будет шанс убедиться лично, действительно ли ее красота так легендарна, как говорят».

*

Видел ли он  ее?

Он не только видел ее.

Когда Фан Линьюань вспомнил ситуацию, при которой он впервые встретил принцессу Сайхан, он почувствовал пульсирующую боль в виске.

Принцесса Сайхан и наследный принц Нарен Темучин не были детьми одной матери. Говорили, что её мать была необыкновенно красивой танцовщицей при тюркском дворе. После рождения Сайхан ей был пожалован титул наложницы, но она оскорбила царицу и была привязана к краю Небесного Жертвенного Водоёма, где её сожгли заживо.

Однако принцесса Сайхан была любима ханом из-за своей исключительной красоты и воспитывалась под его началом с юных лет.

Подобно своему брату Нарену Тэмуджину, принцесса Сайхан родилась без всякого понятия о преданности семье и народу, без всякого понятия о врагах и чести. Она инстинктивно восхищалась силой, свойственной дикому зверю, а чрезмерная привязанность отца лишь делала её ещё более непокорной.

Фан Линьюань видел ее один раз, два года назад.

С тех пор, как Фан Линьюань принял от отца и брата знамя полководца, он терпеливо копил силы и, наконец, в том же году начал контратаку против турок, которые годами беспокоили границы.

Одержав ряд побед подряд, он застал турок врасплох, заставив их бросить оружие и доспехи при отступлении, и захватил три города подряд.

Турки, стеная от отчаяния, решили, что на них обрушился гнев Вечного Неба. Тюркский императорский двор, оправившись от потрясения, немедленно отправил послов к Фан Линьюаню для переговоров о перемирии.

Фан Линьюань не отказался и открыл городские ворота, чтобы впустить небольшую группу посланников.

Внутри торжественной, напряженной военной палатки Фан Линьюань привел только двух заместителей генерала, чтобы они встретились с тюркскими посланниками.

«Говори. Что твой хан намерен предложить в обмен на прекращение огня?» — холодно спросил он.

В этот момент среди посланников встала стройная и высокая женщина и смело сорвала с себя покрывало, обвязывавшее ее голову.

Длинные вьющиеся каштановые волосы ниспадали вниз, и одним движением руки она обнажила лицо с высокими скулами и глубоко посаженными глазами, поразительно красивое.

Ее бледные, волчьи глаза, одновременно невинные и жестокие, смотрели прямо на Фан Линьюаня, полные нескрываемого восхищения и благоговения.

«Кто ты?» — Фан Линьюань тут же нахмурился.

Посланник рядом с ней лишь многозначительно улыбнулся, словно он ожидал этого с самого начала.

«Я двенадцатая принцесса турок. Можете называть меня Сайхан», — сказала женщина.

Фан Линьюань было совершенно все равно, кто она.

Он знал лишь, что эти тюркские варвары подмешали сюда женщину, и мирные переговоры их явно не волновали. Разыгрывая такой фарс, они лишь показывали, что их по-настоящему не покорили.

Но это было нормально. Пятнадцать городов империи Дасюань всё ещё находились в руках тюрков, и им предстояло ещё много сражений.

«Поскольку вы еще не приняли решения, выведите послов из города», — приказал Фан Линьюань.

Однако взгляд принцессы Сайхан стал лишь более пылким.

«Мы приняли решение», — гордо заявила она. «Я предлагаю себя в обмен на соглашение о прекращении огня. Что ты думаешь? Я знаю, что у тебя нет жены, так что позволь мне стать твоей женой».

Солдаты, прибывшие, чтобы сопровождать тюркских послов, были ошеломлены.

Но принцесса Сайхан оставалась невозмутимой.

Она сказала, что ее заветной мечтой было выйти замуж за самого могущественного человека в степях, но теперь оказалось, что ни один воин в степях не может сравниться с Фан Линьюанем.

Она умоляла отца и брата разрешить ей прийти и увидеть лицо ее возлюбленного своими глазами, но она не ожидала, что он окажется даже красивее бога, ниспосланного с Вечных Небес.

Она хотела выйти за него замуж.

Что касается мирных переговоров, ее брат ничего ей о них не рассказал.

Фан Линьюань спокойно отвел взгляд.

Он знал, что турки расставили ему эту приманку. Для них женщины в степи ничем не отличались от скота или овец. По сравнению с мужчинами, которые умели ездить верхом, пасти скот, жечь, убивать и грабить, женщины были всего лишь товаром.

Она, хоть и была принцессой, была не более чем дорогим сокровищем.

Нарен Тэмуджин и ему подобные никогда не заботились о родственных связях. Отправка его дерзкой сестры была лишь подстроенной грубой ловушкой.

Если бы он поддался её красоте, он бы связался с турками. А если бы с Сайханом что-то случилось, турки не только получили бы повод напасть, но и могли бы свалить всю вину на него.

Столкнувшись с этими глазами, полными любви, Фан Линьюань остался бесстрастным.

«Мне очень жаль, но в моем сердце уже есть кто-то», — холодно сказал он, обращаясь к охранникам.

«Доставьте послов в целости и сохранности из города», — приказал он.

На лице принцессы Сайхан мелькнуло разочарование, но оно было мимолётным. Её лицо тут же приняло безразличное выражение.

«Неважно, я знаю, что вы, мужчины Центральных равнин, можете иметь больше одной жены».

Фан Линьюань полностью проигнорировал ее.

Он не испытывал к принцессе почти никаких чувств. Для него она была всего лишь цветком среди волков, драгоценным украшением тюркского королевского двора. Хотя она казалась храброй и отважной, её жизнь и смерть не были её выбором.

Неприязнь — не совсем верное слово, но что касается приветствия этой иностранной принцессы, то Фан Линьюань предпочел бы вообще не ассоциироваться с ней.

Поэтому, когда император Хунъю в золотом зале предложил Фан Линьюаню отнести императорский указ туркам, Фан тут же преклонил колени.

«Прошу прощения, Ваше Величество, я не смею принять это задание».

Император выглядел озадаченным. «Почему?»

Фан Линьюань низко поклонился императору.

«Хотя этот брачный договор призван принести пользу обеим странам, я всего лишь солдат, не знакомый с дипломатическим протоколом. Я боюсь, что могу опозорить Дасюань».

«Ты считаешь, что было бы более целесообразно послать гражданского чиновника?» — спросил император.

Фан Линьюань ответил: «Верно. Дипломатическими делами традиционно занимаются гражданские чиновники».

Император помолчал немного, а затем вздохнул.

«Чиновники... — пробормотал он. — Последние несколько дней они причинили мне столько беспокойства. Когда я думаю об их поведении в Цзяннане, я уже не знаю, кому доверять».

Фан Линьюань молчал.

К счастью, император, похоже, не искал у него совета.

Подумав немного, император пренебрежительно махнул рукой. «Твои доводы здравы. Я подумаю об этом подробнее».

Фан Линьюань наконец почувствовал облегчение, когда его вывели из императорского города.

Казалось, судьба сыграла с ним злую шутку.

Чтобы быть посланным к туркам, нужно было пройти через перевал Юймэнь. Если бы это случилось месяц или два назад, когда он жаждал вернуться домой, он бы ни на секунду не раздумывая принял это поручение, будь то сопроводить принцессу Сайхан в столицу или даже лично поздравить Нарена Тэмуджина с женитьбой.

С наступлением сумерек и наступления часа Сюй (по новому календарю: с 7 до 9 вечера) у Фан Линьюаня не осталось никаких срочных дел, поэтому он отправился обратно в свою резиденцию.

Подойдя к особняку маркиза, он заметил на крыльце припаркованную нагруженную карету. Несколько человек стояли рядом, разговаривая с охранниками у ворот. Женщина в первом ряду была одета в простую траурную одежду, что привлекло внимание Фан Линьюаня. Он сразу узнал её – это была госпожа Су с улицы Жунчан. Её отец погиб от рук тюркских разбойников, и однажды она приходила в особняк маркиза Аньпина, чтобы доставить ткань в знак благодарности за спасение своей жизни.

Как только карета остановилась, леди Су заметила его и тут же повернулась, чтобы поклониться в знак приветствия.

Фан Линьюань вышел из своей кареты и спросил: «Госпожа Су, вы приехали, чтобы доставить ткань?»

Леди Су улыбнулась и кивнула: «Да, одежда, которую заказала у меня принцесса Чжао, готова».

«Я был так занят, что совершенно забыл об этом», — извиняющимся тоном сказал Фан Линьюань, оглядываясь на карету.

Продавцы шёлкового магазина только что развязали верёвки, удерживающие груз, и открыли ткань, покрывавшую ящики. Вагон был доверху заполнен ящиками с тканями для одежды.

Фан Линьюань на мгновение удивился: «Она что, так много заказала?»

«Принцесса Чжао, испытывая сочувствие к моей семье после нашей трагедии, специально распорядилась, чтобы дворцовые служанки сшили по шесть комплектов одежды для каждого члена семьи», — объяснила госпожа Су.

«Шесть подходов?» — опешил Фан Линьюань.

Хотя он редко вел домашние счета, он вспоминал, что слуги обычно получали по три новых наряда каждый сезон.

«Да, принцесса Чжао заказала три наряда на весну и три на лето», — ответила госпожа Су. «Я даже спросила об этом горничную, когда подписывала заказ. На изготовление одежды уходит больше месяца, поэтому я переживала, что весенние наряды будут сшиты зря, ведь скоро потеплеет».

В этот момент на лице леди Су отразилась благодарность.

«Но горничная в особняке сказала мне, что принцесса велела считать деньги за одежду компенсацией за помощь в восстановлении нашего магазина. Если весна закончится, одежду можно будет носить осенью».

… Действительно ли Чжао Чу сказал это?

Фан Линьюаню потребовалось некоторое время, чтобы осознать это.

Он просто протянул руку помощи нуждающемуся, вовлекая в этот процесс Чжао Чу. Однако он не ожидал, что Чжао Чу окажется настолько внимательным и заботливым.

Он помолчал немного, затем госпожа Су снова заговорила: «Я пришла сюда сегодня специально, чтобы еще раз поблагодарить вас и принцессу».

Хитрая и острая на язык лиса, которая тайно творит добрые дела за спиной у всех.

Фан Линьюань глубоко вздохнул и кивнул.

«Она… действительно, очень много над этим думала. Давай, занеси ткань в дом. Если она свободна, можешь поблагодарить её лично».

*

Леди Су осталась наблюдать за рабочими, которые переносили материалы, а Фан Линьюань вошел в особняк.

Небо потемнело, и уже почти наступило время обеда. Он решил, что, спрашивая Чжао Чу, есть ли у него время снова встретиться с госпожой Су, он заодно воспользуется возможностью пообедать в павильоне Хуайюй.

Вместе с этим Фан Линьюань понял, что ему следует поблагодарить и Чжао Чу.

Хотя их первоначальное соглашение было ясным — никто из них не будет вмешиваться в дела друг друга, и как только вопрос будет урегулирован, они расстанутся без дальнейших связей — их отношения вряд ли можно было назвать чем-то большим, чем просто сотрудничеством.

Однако Фан Линьюань заметил, что Чжао Чу часто старался сделать что-то для резиденции маркиза и для него самого, что, с точки зрения Фан Линьюаня, было совершенно излишним. Даже такое простое дело, как мимолетное упоминание госпожи Су, привлекало к себе пристальное внимание Чжао Чу.

Но как именно ему следует отблагодарить Чжао Чу?

Благородство Чжао Чу и его огромное богатство, способное соперничать с целым королевством, затрудняли Фан Линьюаню выбор подарка в знак благодарности. Он размышлял над этим всю дорогу до входа в павильон Хуайюй, но так и не смог остановиться на чём-либо.

Ну что ж, прежде чем благодарить его, можно было бы угостить его бесплатным обедом.

Фан Линьюань вошёл в павильон «Хуайюй». Блюда здесь всегда были превосходны, а в это время суток воздух обычно наполнялся насыщенным ароматом еды.

Неожиданно, войдя во двор, он увидел, что место ярко освещено, но при этом жутко тихо.

Увидев его в дверях, Хуан Су слегка замешкалась и вежливо поздоровалась. Стоявший рядом У Синхай на мгновение бросил на него затуманенный взгляд, словно оценивая что-то.

Фан Линьюань, естественно, не подозревал, что сложные чувства, сквозившие во взгляде У Синхая, были вызваны предыдущими настойчивыми вопросами Чжао Чу. Старый, полный подозрений евнух боролся с собственными мыслями, в которые сам едва мог поверить.

Какой человек мог побудить Его Высочество столь дотошно излагать свои сокровенные мысли? И кто же был тот «он», о котором говорил Чжао Чу?

Увидев Фан Линьюаня, У Синхай вдруг вспомнил, что этот человек действительно помолвлен с Его Высочеством. Возможно ли, что те двое, о которых говорил Чжао Чу, – шокирующе – и есть Фан Линьюань и Чжао Чу?

Как только евнух заговорил об этой немыслимой возможности, он быстро отвел взгляд и избегал снова смотреть на Фан Линьюаня.

Фан Линьюань, не подозревая о бурных мыслях старого евнуха, был озадачен странной тишиной в павильоне Хуайюй. Он повернулся к Хуань Су и спросил: «Что происходит?»

Хуан Су не решалась заговорить, ее взгляд то и дело поглядывал на стоявших поблизости служанок.

«Его Высочество сегодня неважно себя чувствует. Маркиз, возможно, вам следует пойти первым», — осторожно сказала она.

Видя ее беспокойство, Фан Линьюань кивнул и последовал за ней внутрь.

В спальне Чжао Чу царил полумрак. Когда Хуан Су закрыл за собой дверь, Фан Линьюань оглянулся и заметил, как тень Чжао Чу, отбрасываемая мерцающим светом лампы на ширму, растянулась на большое расстояние. Казалось, он сидел на диване за ширмой.

«Что случилось?» — Фан Линьюань повернулся к Хуан Су, и тот тихо прошептал.

«Не волнуйтесь. Его Высочество сегодня слишком много выпил».

Фан Линьюань опешил и понизил голос: «Я видел его сегодня на улице, и он выглядел совершенно здоровым».

«Вы видели Его Высочество снаружи резиденции?» — удивился Хуан Су. «Тогда я не понимаю, что происходит. У Его Высочества особый статус, когда он выходит из дома, и мы обычно не сопровождаем его вплотную».

Фан Линьюань кивнул.

«Ты оставил его одного?» — спросил он. «Это безопасно?»

«Не волнуйтесь, — сказал Хуан Су. — Его Высочество просто не разговаривает, когда пьян. Отдохнув день, он к завтрашнему дню будет в порядке».

«Не разговаривает?» Фан Линьюань никогда раньше не видел подобных признаков опьянения.

Хуан Су кивнул: «Его Высочество всегда жил осторожно, словно ходил по тонкому льду».

Фан Линьюань был крайне удивлен ее ответом.

Он повернулся и посмотрел на Чжао Чу через экран.

Действительно, умение выдавать себя за женщину, оставаясь при этом незамеченным, будучи выращенным во дворце, было выдающимся навыком.

Но такие навыки не являются врождёнными. Даже лиса, обретшая интеллект, должна претерпеть бесчисленные испытания.

Взгляд Фан Линьюаня на мгновение дрогнул, когда он посмотрел на Чжао Чу, в то время как глаза Хуан Су отразили эмоции, которые она испытывала в тот момент.

Через мгновение он услышал, как Хуан Су медленно заговорил: «Раньше, когда Его Высочество случайно напивался, даже посреди зимы, когда Третий принц сталкивал его в пруд, он не издавал ни звука».

Ее тон был легким и медленным, как будто она кому-то доверяла, а не говорила в своей обычной осторожной манере.

Как будто на хозяина, которого никогда не холили и не любили, впервые взглянули с таким выражением.

«Когда Его Высочество вернулся в тот день во дворец, его ладони были настолько холодными, что кровоточили, однако он не осмелился произнести ни звука».

Фан Линьюань посмотрел на нее.

Хуан Су нежно сжала губы и сказала: «...потому что он боялся, что кто-то услышит, что он не женщина».

*

Фан Линьюань на мгновение лишился дара речи, но потом снова обрел дар речи.

«...Он ведь еще не обедал, да?» — спросил он.

Хуан Су кивнула.

«Пожалуйста, приготовьте что-нибудь поесть. Лучше всего съесть что-нибудь после того, как выпьешь», — приказал Фан Линьюань.

Хуан Су кивнула и молча вышла, оставив Фан Линьюаня одного, стоящего лицом к Чжао Чу через ширму.

Его окружал мягкий ореол, словно хрупкая оболочка, которую он сам вокруг себя возвел.

Удивительно, что он испытывал жалость к Чжао Чу, которая напоминала гладкую, ухоженную лису, но под мехом скрывались старые шрамы.

Фан Линьюань обошел экран и увидел Чжао Чу, сидящего с книгой в руке.

Услышав, как вошел Фан Линьюань, Чжао Чу поднял взгляд, его персиковые глаза замерцали на свету.

Возможно, из-за воздействия алкоголя его взгляд сегодня казался еще более глубоким, сосредоточенным на Фан Линьюане, что заставило его почувствовать легкое волнение.

«На что ты смотришь?»

Вспомнив слова Хуан Су, Фан Линьюань слегка понизил голос, обращаясь к Чжао Чу.

Чжао Чу на мгновение замер, опустив взгляд на книгу в своих руках.

В следующее мгновение он быстро захлопнул книгу, его опущенные ресницы задрожали, выдавая нотку паники.

Фан Линьюань не смог сдержать усмешки.

Что это? Кто-то внешне выглядит серьёзным, но тайно прячется и читает запрещённые книги, напившись?

Он наклонился, не оставляя Чжао Чу никакого личного пространства, что свойственно пьяному человеку.

Ему было любопытно узнать, что читает Чжао Чу...

Но когда он присмотрелся, то увидел, что название книги на обложке было четко написано стандартным каллиграфическим почерком в стиле Вэй. ( NT: особый каллиграфический стиль, разработанный во времена династии Вэй, с высокими иероглифами и угловатыми штрихами. )

« Хань Фэйцзы» . ( Новый текст  : древнекитайский текст, приписываемый Хань Фэю, включающий в себя подборку эссе в легистской традиции, объясняющих теории государственной власти )

Фан Линьюань: …

Серьезно, зачем кому-то скрывать такой классический текст?

Он помолчал немного, а затем взглянул на Чжао Чу.

Но Чжао Чу по-прежнему сохранял то же знакомое, бесстрастное лицо, холодное и неподвижное, словно глиняная статуя Бодхисаттвы .

Даже будучи пьяным, он не забывал красить губы помадой, которая ярко светилась в мерцающем свете свечей.

Фан Линьюань невольно усмехнулся.

Даже будучи пьяным, он мог поддерживать такую маскировку, усердно занимаясь — если Чжао Чу однажды не добьется великих дел, Фан Линьюаню придется искать у него объяснений в загробной жизни.

Он надулся, с интересом наблюдая, как Чжао Чу продолжает свои действия.

Чжао Чу опустил глаза, серьезно прикрывая « Хань Фэйцзы» .

Он выглядел как маленький ребенок.

Но этот малыш, казалось, немного нервничал под взглядом Фан Линьюаня. Закрывая книгу, он случайно загнул страницу, которую только что читал.

В этот момент Фан Линьюань мельком увидел содержимое этой страницы.

«Таким образом, действия Цзы Ся не изменились с самого начала…»

Фан Линьюань с юности не любил читать эти тексты. Он пролистал « Лунь Юй» и « Книгу песен» , а к « Хань Фэйцзы» даже не прикасался .

В результате он прочитал предложение и забыл его, не зная, что оно взято из истории о Ми Цзы Ся и герцоге Вэй , в которой описывается история о правителе Вэй и его возлюбленном, делящих персики.

( NT: Герцог Лин благоволил к придворному по имени Мицзы Ся (彌子瑕), которому он позволял пользоваться герцогской каретой и которым восхищался за то, что он передал ему остаток особенно вкусного персика. Хань Фэй записал, что как только внешность Мицзы Ся померкла, герцог обвинил его в краже кареты и в унижении, когда он дал ему наполовину съеденный персик. Эта история была настолько распространена, что фраза «надкушенный персик» (餘桃) стала синонимом гомосексуализма . )

--

Автору было что сказать:

Фан Линьюань заинтригован: Ха-ха! Немая невеста!

Чжао Чу: (Без всякого выражения закрывает тайно прочитанный им роман BL)

Глава 51 - Можешь принести мне это сахарное печенье ?

Чжао Чу закрыл книгу, но так и не отпустил ее.

Он посмотрел на Фан Линъюань.

Взгляд пьяного человека действительно несколько туповат; упав на лицо, он уже не мог отвести взгляд. Некогда хитрый старый лис смутно напоминал задумчивого щенка.

Фан Линъюань не удержался от смеха и спросил: «Сколько чашек ты сегодня выпил, чтобы так опьянеть?»

Он не ожидал ответа от Чжао Чу и вздохнул, отвечая сам себе: «Не может быть, чтобы ты просто чокнулся и напился, правда? Это было бы впечатляюще...»

«Кто напился?»

В этот момент он внезапно услышал голос Чжао Чу.

Фан Линъюань был поражен.

Выражение лица Чжао Чу по-прежнему оставалось безразличным, за исключением того, что он пристально смотрел на Фан Линъюань, сохраняя при этом свою обычную холодность.

Разве не говорили, что он не разговаривает, когда пьян?

Фан Линъюань не сомневался в словах Хуан Су и остальных; он просто подумал, что Чжао Чу трезв: «Ты проснулся? Как ты себя чувствуешь? Тебя что-то беспокоит?»

Чжао Чу покачал головой.

Но как только он покачал головой, у него, по-видимому, закружилась голова, он наклонился набок и поднял руку, чтобы надавить на висок для опоры.

Из этого следовало, что он еще не протрезвел.

Фан Линъюань терпеливо ждал рядом с ним, планируя поговорить с ним, как только он придет в себя.

Он увидел, как Чжао Чу держится за лоб, нахмурившись, словно припоминая что-то. Другой рукой он опирался на стол рядом с собой и, казалось, был готов встать.

Фан Линъюань тут же протянул руку, чтобы поддержать его: «Что ты делаешь?»

«У Синхая серьезные проблемы, и он столкнется с последствиями».

Его голос был ледяным, полным леденящей душу напряженности, которая заставила Фан Линъюань вздрогнуть и удержать его: «Что он сделал, что ты хочешь его наказать?»

«Он сказал, что я...»

Всего три слова, и он медленно остановился, как будто наконец ощутил тепло на своем запястье.

Он перевел взгляд на руку, которую Фан Линъюань нажал на его запястье.

Чжао Чу снова замолчал.

Это был такой уровень опьянения, когда невозможно было отличить восток от запада!

Подобно демону-змее, выпившему реальгарное вино, обычно свирепому и грозному, он теперь явил свою истинную форму, показав свою первобытную природу.

(NT: Вино реальгар, или «сюнхуан цзю», традиционный китайский алкогольный напиток, приготовленный путем настаивания рисового вина с реальгаром (сульфидом мышьяка). Считается, что оно обладает лечебными свойствами и защитными свойствами.)

Он увидел, как постепенно проступает змеиная чешуя, и великий демон посмотрел вниз, шипя в направлении руки Фан Линъюань, сосредоточенный, но, казалось, блуждающий, не зная, о чем он думает.

Через мгновение Фан Линъюань услышал тихий голос Чжао Чу, словно говорящего сам с собой: «Кажется, он не сказал ничего плохого...»

Фан Линъюань не расслышал, что сказал Чжао Чу дальше.

Хуан Су быстро вернулся, принеся несколько тарелок с блюдами и закусками, а также кашу из кухни.

Как только в комнату вошёл третий человек, Чжао Чу снова онемел. Хотя он спокойно ел и пил кашу, с тех пор он не произнес ни слова.

Фан Линъюань был искренне удивлен.

Кто бы мог подумать? Оказалось, что симптомы опьянения у Чжао Чу проявлялись только на глазах у других.

Он не стал слишком много об этом думать. Видя, что Чжао Чу хорошо ест, он перестал беспокоиться. Тем временем Хуан Су доставила ткани в сокровищницу, и когда она послала кого-то узнать о Фан Линъюань, он заметил молчание Чжао Чу и передал Хуан Су, чтобы она возвращалась.

Пока они разговаривали, Чжао Чу продолжал смотреть на него.

После еды, когда наступила ночь, Фан Линъюань попрощалась с Хуан Су и ушел.

На следующее утро, вспомнив пьяное состояние Чжао Чу, Фан Линъюань остановился у павильона Хуайюй, прежде чем направиться в гарнизонное управление.

Он думал, что Чжао Чу уже должен был протрезветь, не так ли?

Не желая тратить слишком много времени, он не стал заходить внутрь, а подслушал, как горничная в коридоре сказала, что Чжао Чу завтракает в зале. Он быстро поднялся по ступенькам и подошел к распахнутому окну в коридоре.

Чжао Чу был внутри, повернувшись к нему в профиль, и пил кашу, опустив глаза.

«Эй!» — поприветствовал его снаружи Фан Линъюань.

Весенние краски почти поблекли; павильон Хуайюй теперь был пышно зеленеющим, его многочисленные ветви и листья, освещенные ярким утренним светом, казались живыми и полупрозрачными. Только позади Фан Линъюань стояла цветущая западная яблоня ( Malus fusca ), её ветви колыхались, рассыпая нежные красные лепестки, которые падали на волосы Фан Линъюань.

Чжао Чу поднял глаза и увидел эту сцену.

Молодой генерал был одет в строгий костюм, в одной руке он держал вложенный в ножны меч, прислонившись к украшенной цветами оконной раме, и широко и лучезарно улыбался.

Густые зеленые листья и трепещущие лепестки яблонь позади него образовывали размытый, сказочный фон.

Чжао Чу слегка замер с палочками для еды, и хотя его рот был явно пуст, он все же тихо сглотнул.

Он не мог вспомнить, что произошло во время вчерашнего пьянства; всё казалось одновременно реальным и иллюзорным. Кроме того, он старался не оставлять после себя никаких следов, и всё, что у него осталось, – это Фан Линъюань.

Фан Линъюань улыбался  ему, и хотя он не мог вспомнить, что именно было сказано, он отчетливо помнил, что видел лицо Фан Линъюань в течение ночи.

Все это время он крепко стиснул зубы, неоднократно напоминая себе, что ему нельзя ничего говорить.

Что он мог сказать?

Он сам этого не знал, только чувствовал, что его сердце, спрятанное в груди, яростно колотится, словно пытаясь вырваться из тела и вонзиться в Фан Линъюань.

Он почти не мог сдержаться.

Даже в тот зимний день, когда он, будучи пьяным, впервые встретил Чжао Цзинь, ему удалось сдержать себя.

Завывал холодный ветер, и вода в пруду была ледяной. Чжао Цзинь столкнул его в пруд, крепко сжимая руками грязь, так что кровь сочилась из ладоней в грязь.

Он смотрел на увядшие листья лотоса в пруду, подавляя желание убить Чжао Цзинь.

Даже тогда вода в пруду была такой холодной, а грязь на дне — густой и вязкой, словно демон из ада, готовый окутать его отчаянием.

Если бы он только встал, протянул руку и наклонил голову Чжао Цзинь, тот стал бы таким же безмолвным, как увядшие стебли лотоса перед ним.

Но в тот день ему удалось сдержать руки, рвавшиеся вперёд. Вчера же он невольно заговорил.

К счастью, слова, бурлившие в его сердце, были скрыты среди обвинений в адрес У Синхая.

Это произошло не из-за его самообладания или инстинкта; в тот момент, когда его глаза встретились с глазами Фан Линъюань, он почувствовал страх.

Он боялся проявить резкость, спугнуть единственную птицу, приземлившуюся в его бесконечной, темной и мрачной пустыне.

На мгновение Чжао Чу потерялся в сияющих глазах Фан Линъюань, пока Фан Линъюань не заговорил, вернув его к реальности.

«Ты в порядке?» — многозначительно спросил Фан Линъюань, его рука, свисающая с края мебели, медленно и радостно покачивалась.

Чжао Чу помолчал и кивнул.

По какой-то причине, когда Фан Линъюань посмотрел на него таким образом, он почувствовал стеснение в горле и не смог произнести ни слова.

Это было похоже на жажду, на покалывание, как будто по нему взбирается нежная кошка, и в то же время на затаившегося паука-волка, пристально наблюдающего за ним своими жуткими зелеными глазами.

Он вспомнил вчерашние слова У Синхая.

Что-то о любви…

Это была, несомненно, иллюзия, не существовавшая в мире, но она пустила нежные ростки из его грязного сердца.

Это чувство было пылким и темным, оно заставляло его чувствовать тревогу и неполноценность, он боялся, что другой человек заметит хотя бы его след.

Через мгновение бурные эмоции, подавленные в нем, осторожно и неловко проявились намеками на легкий ветерок и моросящий дождь.

«Сегодня я приготовил твою любимую кашу из красной фасоли и риса», — сказал он, глядя на Фан Линъюань.

Он чувствовал себя глупо, так как ему пришлось с трудом сказать хоть одно предложение, а он просто пригласил другого на завтрак.

Но Фан Линъюань ничего не замечал; услышав о вкусной каше, он вытянул шею, чтобы заглянуть через украшенное цветами окно в сторону стола Чжао Чу; его глаза были яркими и ясными, как мерцающая поверхность моря под утренним солнцем.

«А, а ещё есть сахарное печенье и миндальное печенье «Рука Будды»?» Глаза Фан Линъюань загорелись. «А какая начинка в пельменях?»

( NT: Рука Будды — Citrus medica var. sarcodactylis — цитрусовый плод с пальцеобразными сегментами, напоминающими руку. )

Чжао Чу, все еще погруженный в свои мысли и не чувствуя вкуса после еды, понятия не имел, каковы пельмени на вкус.

Он помолчал и посмотрел на миску с пельменями.

Чжао Чу увидел за окном Фан Линъюаня, который только что сделал два резких вдоха через нос и сказал: «Хм, это креветки и зимняя дыня».

Чжао Чу снова посмотрел на него.

На мгновение его глаза напоминали глаза собаки, которую тянут на поводке, бесцельно бегающей взад и вперед, нетерпеливой и в то же время забавной.

Фан Линъюань улыбнулся и сказал: «У меня не будет времени поесть; я пропущу дежурство. Что у нас на ужин? Я только что видел, как евнух Ван принёс живую рыбу. А кусочки рыбы в молочном соусе будут?»

«Хочешь съесть?» — спросил его Чжао Чу.

При этих словах Фан Линъюань слегка смутился, прислонился к окну и усмехнулся: «Блюдо евнуха Вана — действительно лучшее в мире».

Однако взгляд Чжао Чу был сосредоточен исключительно на улыбающемся лице Фан Линъюань, и он инстинктивно кивнул, ответив: «Давайте приготовим это на ужин».

Но все, что он мог слышать, был теплый, мягкий ветерок, доносившийся до него после обдува Фан Линъюань.

Он больше не мог понять, чего желал Фан Линъюань: эфирных драконов в небе или плоть и кости самого Чжао Чу.

Он просто кивнул.

Затем Фан Линъюань рассмеялся и сказал: «Тогда я вернусь сегодня вечером!»

Сказав это, он помахал на прощание Чжао Чу через окно и, подняв меч, который он нес, повернулся, чтобы уйти.

Чжао Чу наконец удалось собраться с мыслями и восстановить контроль над своей душой и телом.

Ему следовало бы расслабиться; в конце концов, он всегда презирал чувство дезориентации, возникающее из-за потери контроля.

Однако он почувствовал холод, возможно, потому, что ветер, дующий через окно, стал прохладнее.

Или, может быть, это был не просто ветер; что-то вдруг исчезло.

В следующее мгновение тишину мягко нарушил шорох ткани.

Чжао Чу поднял глаза и увидел у окна Фан Линъюаня, который смущенно почесывал голову.

«— Можешь принести мне это сахарное печенье?» — спросил он.

Через окно в комнату снова влетел теплый, мягкий ветерок.

*

Фан Линъюань с радостью взял сахарное печенье, которое ему протянул Чжао Чу, и направился в правительственное учреждение.

Ему удалось съесть столько кусочков рыбы в молочном соусе, сколько он хотел, но после этого он был так занят, что у него не было возможности вернуться домой, чтобы поесть.

Как и сказал Линь Цзычжуо, через пару дней людей в суде начали арестовывать.

Расследование, проведённое Стражей Парчи и храмом Дали, быстро дало результаты. Дунчан собрал слишком много информации от Фэн Ханьсюэ и других; всего за несколько дней несколько чиновников были уличены в этом и заключены в императорскую тюрьму.

Законы, касающиеся коррупции среди чиновников при династии Дасюань, были крайне суровыми: если бы чиновники, находящиеся под следствием, были наказаны , более половины из них столкнулись бы с конфискацией имущества и изгнанием.

Среди них были и те, кто совершил преступления, наказуемые обезглавливанием и уничтожением их семей.

Ночью пятнадцатого мая один из чиновников узнал о готовящемся аресте до того, как был издан указ, и сбежал вместе со своей семьей и детьми.

Он сбежал из западной части города; неясно, выбрал ли он водный или сухопутный путь. Примерно через час Парчовая гвардия получила известие.

Линь Цзычжуо немедленно отправил срочное сообщение Фан Линъюань.

Его подчиненные из караульной гвардии разделились на несколько групп, преследуя чиновника с разных сторон города. Однако, испытывая нехватку людей и опасаясь, что чиновник может скрыться по воде, он поручил Фан Линъюаню возглавить шестнадцать стражников, чтобы преследовать его на лодках по каналу.

Получив эту новость, Фан Линъюань не колебался ни секунды. Он тут же взял с собой члена Парчи, прибывшего с докладом, и отряд из шестнадцати элитных гвардейцев и поднялся на борт правительственного корабля в западном доке.

Линь Цзычжо уже подготовил для него корабль. Лодки Стражи Парчи были быстрыми, предназначенными для преследования врагов и поимки преступников.

Фан Линъюань повел своих людей на корабль, разделив шестнадцать охранников и сопровождавших их Стражей Парчи на четыре лодки, а затем немедленно приказал отплывать.

Ночь была исключительно ясной, и это был пятнадцатый день месяца; полная луна висела высоко в небе, отбрасывая отражения на канал, которые сверкали, словно сломанное золото.

Фан Линъюань много лет защищал границу и был знаком с управлением на водных путях; захватить убегающее гражданское судно не составило для него труда.

Под его командованием четыре официальных судна вошли в воду. Он открыл разведывательный отчёт Линь Цзычжо, выстроил подозрительные суда в соответствии с описанием и методично направил их в канал.

После его построения на каждом судне было размещено по пять человек для наблюдения. Любой звук в канале привлекал их внимание, что позволяло немедленно отреагировать.

Фан Линъюань стоял на корабле, откуда открывался самый широкий обзор. Канал, простиравшийся на десятки ярдов, был широким и спокойным ночью, а по обеим сторонам тихо швартовались торговые суда.

Лишь несколько ярко освещенных прогулочных лодок усеивали реку, напоминая редкие звезды на ночном небе, издалека доносилось их слабое пение.

Когда лодки отплыли, огни на берегах постепенно померкли. Фан Линъюань стоял на носу, оглядывая широкую реку вместе с Цзиньивэями, наблюдавшими за ней со своих кораблей.

Согласно докладу Линь Цзычжо, удалось спастись всего семи или восьми людям, вероятно, на незаметной лодке. Под покровом ночи они не зажигали фонарей, поэтому приходилось быть предельно бдительными, чтобы обнаружить их следы на широкой реке.

Фан Линъюань молчал на носу, и вскоре Ли Чэнъань подошел к нему и посмотрел вперед.

«Эта река черная как смоль. Что ты видишь?» — спросил он.

Не глядя на него, Фан Линъюань ответил: «Тень лодки».

Ли Чэнъань проследил за его взглядом, но ничего не увидел на обширной реке, полной теней и мутной воды.

«Как я могу ничего не видеть?» — спросил он.

… Какой глупый вопрос.

Фан Линъюань, не обращая внимания, легонько пнул его. «Вот почему мы ищем».

«Ой!» Ли Чэнъань отшатнулся назад, чуть не упав в воду.

«Генерал, вы серьёзно?» Он оперся на мачту и повернулся к Фан Линъюань. «Я не умею плавать! А вдруг вы меня пнёте, и я утону?»

Фан Линъюань сохранял спокойствие. «Ты шумишь. Если будешь продолжать кричать, я снова тебя пну; ты точно окажешься в воде».

Ли Чэнъань быстро замолчал.

Несмотря на свой ум и болтливость, он часто вызывал у Фан Линъюаня головную боль. Рев волн заглушал все остальные звуки, и Фан Линъюаню нужно было сосредоточиться, поэтому он не стал с ним возиться.

К счастью, Ли Чэнъань умел читать обстановку в комнате.

После того как Фан Линъюань заговорил, он тут же закрыл рот и, подражая позе Фан Линъюань, огляделся по сторонам.

Остался только шум официальных судов, рассекающих волны, и далекая музыка с прогулочных катеров.

В этот момент взгляд Фан Линъюань привлекла слабая тень.

Казалось, это был силуэт небольшой лодки, но он не мог разглядеть ее четко.

В этот момент он заметил, что тень, первоначально двигавшаяся вперед, внезапно повернулась и начала приближаться к западной стороне канала.

Зрачки Фан Линъюаня сузились, и он быстро издал короткий звук в медный гудок корабля.

Одинокая тень не казалась подозрительной, но ее направление явно указывало на то, что существо заметило их и пыталось слиться с пришвартованными лодками.

В такую ночь на реке почти не было лодок; путешествуя таким образом, вполне вероятно, что это были беглецы!

Команда лодок служила в Парчовой Страже и совершенно не походила на обычных лодочников. Услышав свисток Фан Линъюаня, они тут же увеличили скорость.

«Внимание, группы А и Б на западном берегу реки!» — громко приказал Фан Линъюань.

Команды A и B представляли собой две лодки на западном берегу. Течение реки было направлено на север и юг, поэтому лодки, пересекающие реку, значительно замедлялись. Они могли легко догнать убегающую лодку до того, как она достигнет берега.

И действительно, через несколько мгновений с самой западной лодки раздался короткий свисток.

Это означало, что они нашли цель.

Фан Линъюань тоже это видел.

Лодка оказалась больше, чем он ожидал, — однопалубная чёрная лодка с тентом, которая теперь поспешно направлялась к западному берегу канала.

Увидев, что они преследуют, лодка неуклюже развернулась, снова пытаясь уйти, ускоряя движение вперед.

Такой отчаянный побег свидетельствовал о том, что они совершили преступления, наказуемые уничтожением.

Однако эти поспешно бежавшие гражданские суда не могли сравниться с хорошо обученными судами Парчовой гвардии.

Фан Линъюань осмотрел реку и заметил, что, кроме прогулочного катера неподалеку, других судов не было.

Он тут же дал сигнал и приказал лодкам преследовать его на полной скорости.

Официальные лодки Парчовой гвардии рванулись вперед, и звук весел, плещущихся о воду, мгновенно резко усилился.

Фан Линъюань не отрывал глаз от лодки.

Расстояние между шестнадцатью охранниками и этой лодкой быстро сокращалось, постепенно окружая ее как с востока, так и с запада.

В этот момент с прогулочного катера раздался слабый крик о помощи.

Фан Линъюань слегка нахмурился и обернулся, увидев, как ярко одетая женщина внезапно распахнула дверь и, спотыкаясь, вышла из прогулочного катера.

Она быстро добралась до поручней корабля и энергично помахала шарфом в сторону официальных лодок.

Похоже, она удачно выбрала момент, выскочив на берег, как только увидела приближающиеся лодки. Люди в лодке отреагировали с опозданием и поняли, что происходит, только когда она выскочила и помчали за ней.

Женщина кричала о помощи.

Однако главный официальный катер подчинился приказу Фан Линъюаня и быстро прошёл мимо прогулочного катера.

Пассажиры на прогулочном катере увидели ее побег и начали громко ругаться, некоторые даже размахивали веревками в охотничьей стойке.

Женщина оглянулась один раз.

Затем, словно решив, она перепрыгнула через перила и прыгнула в реку.

Стремительная вода быстро поглотила ее, оставив лишь проблеск ее яркого шарфа на темной поверхности.

Рядом Ли Чэнъань ахнул: «Она мертва!»

Фан Линъюань тоже был поражен.

Он обернулся и увидел, что гражданская лодка оказалась зажата двумя официальными лодками впереди, и шестнадцать охранников уже готовили веревки, чтобы захватить их.

Этот яркий шарф находился всего в трех чжанах от Фан Линъюань.

Река неустанно текла под ночным небом.

Фан Линъюань стиснул зубы, быстро убедившись, что предстоящая операция по поимке пройдёт гладко, затем повернулся к Ли Чэнъаню и скомандовал: «Возьми людей и поймай тех, кто на лодке. Если пропустишь хоть одного, я спрошу!»

Прежде чем Ли Чэнъань успел ответить, он увидел, как Фан Линъюань выхватил меч и прыгнул в бурную реку.

*

Вода в канале была ледяной.

В темноте, даже с открытыми глазами, Фан Линъюань мог видеть только смутные очертания впереди, освещенные светом от лодки.

Река бурлила у него под ногами, но он не останавливался ни на мгновение, плывя прямо вперед.

Он просто не мог игнорировать нуждающегося человека.

Когда много лет назад он шалил на границе, отец приказал ему учиться, но он тайком пробирался к реке ловить рыбу. Река у границы была бурной и мутной, и каждый раз, когда его ловили и возвращали обратно, отец устраивал ему нагоняй.

Однако игра в этой команде с детства дала ему прекрасные навыки плавания.

Пока яркая фигура в воде боролась и тонула, Фан Линъюань стремительно приближался к ней, словно стремительная рыба.

В тот момент, когда она уже собиралась исчезнуть, он схватил яркий шарф.

К счастью, у женщины была сильная воля к выживанию: она крепко держалась за шарф, и когда Фан Линъюань потянулся вперед, он схватил ее за руку.

Держа ее за руку одной рукой, Фан Линъюань повелиее к поверхности.

Когда они достигли поверхности, он вытащил ее наверх, чтобы она могла дышать.

Она тут же начала кашлять.

Вода была тёмной, лишь изредка виднелись огоньки. Фан Линъюань вынырнул и, не глядя на спасённого человека, поднял голову и посмотрел вперёд.

Гвардия Парчи и шестнадцать охранников успешно окружили убегающую лодку.

Это было хлопотно.

Лодки Стражей Парчи находились слишком далеко, а с человеком в руке Фан Линъюань не мог плыть быстро; ему оставалось только дышать так, чтобы они оба держались на плаву.

Захват на другой стороне все еще продолжался, и Фан Линъюань забеспокоился, что из-за бурной воды они не смогут долго продержаться.

Он быстро оглядел местность и заметил неподалеку прогулочный катер, который робко удалялся.

Фан Линъюань стиснул зубы, выровнял дыхание и крикнул: «Стражи Парчи проводят расследование! Кто ты? Возвращайся немедленно!»

Пассажиры на прогулочном катере испугались, но замерли лишь на мгновение, а затем кинулись бежать еще быстрее.

Фан Линъюань стиснул челюсти.

Вот это ребята! Добравшись до берега, он зарыл землю на глубину трёх футов, чтобы поймать их!

Казалось, ему оставалось только плыть назад.

Когда Фан Линъюань обернулся, держа женщину на руках, он уже собирался оценить расстояние до берега, когда позади него засиял яркий свет.

Обернувшись, он увидел, что к ним быстро приближается большое трехэтажное торговое судно.

Неподалеку несколько теней, словно скопы под ночным небом, быстро поднялись на борт убегающего прогулочного катера.

Люди на прогулочном судне мгновенно успокоились.

Кто они были?

Фан Линъюань обернулась и ясно увидела торговое судно.

На передней части корабля был отчетливо вырезан тотемный иероглиф «楚» (NT: Chu), который отчетливо выделялся в мерцающем свете.

Это было судно Чуйской торговой компании.

--

Автору есть что сказать :

Чжао Чу: (выглядит недовольным, оценивая) (на страже) (делает вид, что ему всё равно) (пьёт уксус)

Фан Линъюань: Хе-хе! Доброе дело +1!

Глава 52 - Он также обладал способностью соблазнять.

Лодка остановилась всего в двух футах от Фан Линъюань, ее яркие огни осветили всю водную поверхность.

Он не мог поверить своей удаче, столкнувшись с торговым судном семьи Чу в таком месте. Скорее всего, это был грузовой корабль, проходивший ночью.

Фан Линъюань, не колеблясь, подплыл к спасённой женщине. Он не стал зацикливаться на ситуации; он поднял взгляд и заметил толстый канат, протянутый поперёк носа лодки, по которому команда готовилась спуститься, чтобы спасти людей.

Он быстро крикнул: «Нет необходимости!»

Хотя лодка была высокой, нос возвышался над водой всего на несколько футов, и он только что вошел в нее. Помощь ему не потребовалась.

Видя его решимость, лодочники обменялись неуверенными взглядами, словно ожидая чьих-то слов.

Но Фан Линьюань взял ситуацию под контроль. Он схватил женщину одной рукой, поплыл вперёд и подтолкнул её к верёвке, скомандовав: «Держись».

Говоря это, он несколько раз обматывал вокруг рук шаль, которую раньше использовали для спасения.

Женщина промокла насквозь, и, чтобы избежать случайного контакта при её подъёме, он тщательно обмотал руки. Увидев, что она крепко держится за верёвку, он тоже обхватил её руками. Подплыв вперёд, он взял её за руки и изо всех сил попытался поднять. Лодочник наверху заметил это и начал тянуть за верёвку, чтобы поднять её на борт.

Когда в реке осталась висеть еще одна веревка, Фан Линьюань отбросил шаль, схватил ее, подошел и прыгнул на палубу лодки.

Выбравшись из воды, он почувствовал, как мокрая одежда прилипла к телу, а ночной ветерок пробрал его до дрожи. Однако он отмахнулся от неприятных ощущений. Он отбросил верёвку, кивнул и улыбнулся лодочникам, вытер лицо и повернулся к судовладельцу, чтобы спросить его имя, собираясь обратиться за помощью к Чжао Чу… но…

Он повернулся и столкнулся с твердой грудью.

Воздух вокруг этого человека казался холодным, но в то же время удивительно тёплым по сравнению с ледяной рекой. В следующее мгновение Фан Линъюань накинул плащ, источающий лёгкий, но отчётливый аромат. Подняв взгляд, он увидел высокую фигуру в свирепой, звериной маске, сверкающей в свете корабельных прожекторов. За ней виднелись глубокие, холодные глаза, пристально глядящие на него, словно бурная река внизу.

Фан Линъюань на мгновение опешил и чуть не выпалил: «Чжао…?», но быстро поправился: «… Мастер Чжу?»

*

Неожиданно на этом корабле оказался Чжао Чу.

Фан Линъюань ошеломлённо смотрел на Чжао, пока Чжао молча не окинул его взглядом, приводя в чувство. Фан Линъюань, радостно улыбаясь, спросил: «Что ты здесь делаешь? Какое совпадение!»

Губы Чжао Чу шевелились, однако он молчал, плотнее закутавшись в плащ.

Неподалёку Фан Линъюань услышал крики с другой лодки, где несколько рабочих задержали мужчин. Эти связанные мужчины громко протестовали, утверждая, что их несправедливо арестовали, и что они – хорошие люди.

Хорошие люди?

Они воровали у женщин и три месяца питались тюремной едой в 16-й гарнизонной дивизии.

Фан Линьюань нахмурился, готовый вмешаться.

Но кто-то положил руку ему на плечо и остановил его.

Он обернулся и увидел Чжао Чу, который оттащил Фан Линьюаня на шаг назад, загородив его от холодного речного ветра.

Он сказал: «Сначала иди переоденься».

"Но…"

«Я с этим разберусь».

*

Сообщается, что судно принадлежало Мастеру Чжу и использовалось для проведения банкета в честь менеджера из отделения его компании в Цзяннане, который только что прибыл в столицу.

Фан Линъюаня отвели на третий этаж корабля, в личное пространство Чжао Чу . Он переоделся в парчовый халат с широкими рукавами, который был немного длинноват, но это не доставляло ему никаких неудобств.

Он переоделся, поправил волосы и спустился вниз.

Каюты на первом этаже просторные и светлые, с окнами со всех сторон, завешенными шторами. Корабль, должно быть, стоил целое состояние, ведь окна и колонны были сделаны из драгоценного красного лакированного дерева, а полы из чёрного дерева были украшены насыщенными цветами и освещены сотнями ламп.

Как только Фан Линьюань вышел из каюты, он заметил несколько человек, стоящих на палубе.

Сегодня на корабле находились гости Чжао Пу, которые все вышли из-за стола и с уважением ждали.

Фан Линьюань бросил на них быстрый взгляд.

Поведение этих людей резко контрастировало с теми, кого он встречал в Шанцзине. В то время как обычные торговцы дружелюбно улыбались и придерживались прагматичного подхода, эти несколько человек стояли со стоическим выражением лица и спокойной позицией, что на первый взгляд говорило об их владении боевыми навыками.

Заметив спускающегося Фан Линьюаня, несколько человек хором приветствовали его, говоря: «Простой народ приветствует генерала».

Фан Линьюань быстро оценил ситуацию.

Учитывая характер Чжао Чу, он не стал бы устраивать банкет для любого торговца. Похоже, у этого собрания была и другая цель, помимо простого пиршества.

Вспомнив о сильных моряках, которые только что помогали ему, он остановился перед этими гостями, улыбнулся и сказал: «Я ценю ваше присутствие сегодня вечером».

Хотя он и подозревал их личности, он предпочел сохранить конфиденциальность, поблагодарив их за помощь.

Один из них ответил: «Генерал, не нужно таких слов. На улице ветер, давайте обсудим внутри».

Фан Линьюань улыбнулся и кивнул им.

В этот момент из каюты раздался резкий голос.

«Сегодня мы должны выразить свою благодарность Боссу Чжу. Будьте уверены, за спасение нашего генерала Шестнадцать Гарнизонов никогда не будут плохо с вами обращаться...»

Ли Чэнъань!

Выражение лица Фан Линьюаня изменилось.

Этот глупец держался снисходительно и понятия не имел, к кому обращается!

*

Фан Линьюань откинул занавеску и вошел в каюту.

Пройдя через внешний зал, он увидел Ли Чэнъаня, гордо восседающего во главе, в небрежной одежде. Чжао Чу спокойно сидел рядом с ним, держа чашку чая. Их взгляды молча встретились.

Ли Чэнъань понятия не имел, что нарывается на неприятности!

Фан Линьюань быстро обернулся, и прежде чем он успел что-либо сказать, он увидел, что Ли Чэнъань уже встал и с улыбкой вышел ему навстречу.

«Генерал! Ты в порядке? Я только что испугался. Река текла так быстро, а ты просто прыгнул в неё, не раздумывая...»

Фан Линъюань бросил на него острый взгляд, практически пронзив его взглядом.

«У тебя ещё есть время попить чаю?» — спросил он. «Всех поймали?»

Ли Чэнъань тут же взглянул на шестнадцать охранников, стоявших у двери.

Один из охранников вышел вперёд и доложил, что на гражданской лодке находилось четырнадцать человек: восемь членов семьи чиновника и шесть охранников. Чиновник пытался прыгнуть в реку, но был пойман работниками, посланными Мастером Чжу. Все четырнадцать были задержаны и отправлены в императорскую тюрьму.

После доклада Фан Линъюань обернулся и увидел Ли Чэнъаня, стоящего сияющим, словно ожидающего похвалы.

Похвалить?

Фан Линъюань, не колеблясь, пнул его.

«Если они так тебе помогли, почему ты до сих пор их не поблагодарил?»

Ли Чэнъань не ожидал, что Фан Линъюань опозорит его перед торговцем. Застигнутый врасплох, он отшатнулся назад, недоверчиво глядя на Фан Линъюаня . Генерал снова пнул его? Да ещё и из-за какого-то торговца! Он же уже сказал, что с ним не будут плохо обращаться. Всего несколько слов и небольшая услуга в будущем, и этот торговец будет ему благодарен!

Но лицо Фан Линъюань было ледяным и непреклонным. Ли Чэнъань неохотно повернулся к торговцу.

Мужчина стоял, облачённый в струящиеся белые одежды, увенчанный нефритом, а маска свирепого зверя мерцала в свете свечей. Однако свирепость маски, казалось, меркла перед врождённой аурой человека, словно дикое существо было всего лишь его подчинённым, научившим его танцевать с зубами и когтями .

Если бы ему не сказали, что этот человек — торговец, его можно было бы легко принять за члена императорской семьи.

Обернувшись, Ли Чэнъань встретил суровый, бесстрастный взгляд Фан Линъюань.

Он поджал губы в неуверенности, но ничего не мог с собой поделать , он неохотно сложил ладони чашечкой и сказал: «Большое спасибо Мастеру Чжу за вашу праведную помощь».

Фан Линьюань сел рядом с Чжао Чу и быстро моргнул. Он надеялся, что Чжао Чу поймёт, что не стоит причинять вред Ли Чэнъаню, который ничего не понимал и мог лишиться жизни ни за что.

Взгляд Чжао Чу остановился на нём, не произнеся ни слова.  Он лишь отвёл взгляд, задержался на Фан Линьюане, не произнеся ни слова, лишь пододвинул к нему зелёную фарфоровую чашку.

Фан Линьюань на мгновение опешил, а затем услышал холодный голос Чжао Пу из-под маски: «Генерал Фан, пожалуйста».

Фан Линьюань в замешательстве взял чашку и отпил под пристальным взглядом Чжао Чу.

…Вкусный чай!

Тёплая, слегка горячая жидкость хлынула в горло, мгновенно согревая замёрзшие лёгкие. Редкий по качеству чай идеально согревал тело.

Фан Линьюань с удивлением посмотрел на Чжао Чу.

Однако Чжао Чу лишь бесстрастно отвел взгляд.

Затем его взгляд остановился на чем-то внизу, и хотя лицо его было скрыто маской, Фан Линьюань едва успел заметить, что он нахмурился.

Хотя выражение его лица было неясным, от него исходило недовольство.

Фан Линьюань проследил за его взглядом.

Он увидел спасённую им женщину, теперь одетую в одежду корабельной стюардессы. В руках она держала халат – тот самый, который пропал у Ли Чэнъаня, очевидно, отнятый у него.

К удивлению Фан Линьюаня, женщина показалась ему немного знакомой.

Он нахмурился, не уверенный, не ошибся ли он в ней: «Ты…»

Ли Чэнъань, стоявший неподалёку, внезапно рассмеялся и шагнул вперёд, сказав: «Генерал, вы узнаёте её? Да, это мадам Сяо, известная куртизанка из башни Хуэйфэн!»

Однажды во время праздника Цинмин у пруда Цюйцзян куртизанка Сяо Инчунь из башни Хуэйфэн бросила в руки Фан Линьюаня цветочную шпильку.

Когда Ли Чэнань закончил говорить, Фан Линьюань заметил легкий румянец на бледном лице Сяо Инчуня.

«О, это мисс Сяо», — сказал он, не обращая внимания. «Присаживайтесь, пожалуйста».

Сяо Инчунь, немного смутившись, вернул халат Ли Чэнаню и поблагодарил его, прежде чем подойти к Фан Линьюаню и преклонить колени.

Фан Линьюань инстинктивно протянул руку, чтобы поддержать ее, но его внимание отвлекла вспышка холодного света, которая напугала его.

Кто на него так пристально смотрел?

Он обернулся и увидел, что все остальные сосредоточены, а Чжао Чу остался равнодушным . К сожалению, он не смог ее  удержать, и Сяо Инчунь упала перед ним на колени.

Фан Линьюань снова был ошеломлен.

«Мисс, пожалуйста, сядьте и говорите», — попросил он, чувствуя себя неловко из-за формальности ее жеста.

Это всегда казалось ему самым невыносимым. Было невероятно неприятно сидеть и смотреть, как другие кланяются ему, словно молятся у величественного алтаря.

«Если бы не твое спасение сегодня, я бы погибла в реке», — сказала она, склонив голову, тихим, сдавленным голосом.

«Я глубоко благодарная  за вашу доброту, генерал».

Фан Линьюань быстро махнул рукой. «В этом нет необходимости; это было всего лишь небольшое усилие. Не принимай это близко к сердцу».

Затем он подал знак Ли Чэнъань помочь ей подняться и спросил: «Но почему ты так поспешно прыгнула в реку? Кто были эти люди в лодке?»

Сяо Инчунь замолчала, на ее лице на мгновение отразилось беспокойство.

«Их уже допросили», — Ли Чэнъань подошёл ей на помощь. «Они просто воспользовались предлогом найма развлекательного заведения на башне Хуэйфэн, чтобы заманить кого-то на корабль для совершения противозаконных действий».

Фан Линьюань сразу все понял.

Женщины из домов удовольствий часто носили разные имена. Куртизанка, подобная Сяо Инчунь, славилась своими песнями и танцами.

Богатые семьи часто приглашали куртизанок к себе домой во время банкетов в столице.

Он не стал расспрашивать дальше и кивнул, сказав: «В таком случае можете быть спокойны. Как только корабль причалит, мы отвезём их в ямэнь и разберёмся с ними по закону».

Услышав это, глаза Сяо Инчунь покраснели, и она выглядела так, будто собиралась снова преклонить колени.

Фан Линьюань был ошеломлен ее поступком, но, к счастью, Ли Чэнъань поспешил поддержать ее.

«Нет необходимости в излишней вежливости, просто высказывайте свое мнение», — сказал Ли Чэнъань.

«Этот инцидент настолько унизителен. Если бы не генерал, независимо от того, добились они успеха или нет, я бы не выжила», — сказала Сяо Инчунь.

Она быстро вытерла слезы и посмотрела на Фан Линьюаня.

Ее щеки слегка покраснели.

«Этой рабыне нечем отплатить генералу за его доброту, кроме…»

«Когда я говорю, что вам не нужно принимать это близко к сердцу, это значит, что вам не нужно возвращать долг».

Пока Фан Линьюань смущался и не знал, как ответить на ее искреннюю благодарность, сбоку внезапно раздался холодный голос.

Фан Линьюань обернулся и увидел, как Чжао Чу медленно берет чашку с ближайшего стола.

«Эта рабыня…»

«Корабль сейчас пришвартуется. Возможно, будет тряска. Пожалуйста, присядьте».

Сам Чжао Чу был хитрым лисом, замаскированным под расписную маску; он в совершенстве овладел искусством соблазнения. Как он мог не понять намерений этой женщины?

Её голос был идеально мягким, а фигура грациозной, словно текущая вода. Когда она подняла взгляд на Фан Линьюаня, её глаза блестели от непролитых слёз.

Куртизанка, искусно умеющая ловить свою добычу, двигалась с изяществом той, кто знал, как без усилий поймать мужчину.

Фан Линьюань пристально смотрел на неё, недоумевая, что же её так пленило. Несмотря на её статус известной куртизанки, её внешность и осанка были вполне приемлемыми, и он считал, что ему следует быть более разборчивым, сталкиваясь с искушениями.

...Искушение?

Эта мысль пронеслась в голове Чжао Чу, расширяясь, словно круги на воде.

Его взгляд переместился на остальных в зале.

Куртизанка, сидевшая рядом, была одета в платье служанки, её волосы были небрежно уложены, но изысканность её внешнего вида свидетельствовала о тщательном мастерстве. Ли Чэнъань пристально наблюдал за ней, часто поглядывая в её сторону.

Служанка первой подала чай Ли Чэнъаню. Он тут же взял его и поставил рядом с Сяо Инчунь, уговаривая её выпить тёплого чая, чтобы восстановить силы.

Тем временем Фан Линьюань успокоил ее, призвав не зацикливаться на сегодняшних событиях.

Теплый свет наполнил комнату, но Чжао Чу было холодно, он тихо сидел в стороне, явно не на своем месте.

Хоть это и было соблазнением, но оно было эффективным.

Чжао Чу опустил глаза, молчал и медленно отпил чай.

Он подумал, что подобные навыки присущи не только ей.

...Не только она.

Внезапно он замер, поднеся теплую фарфоровую чашку к губам, а перед ним заклубился пар.

В этот момент он некстати вспомнил похотливые и отвратительные взгляды, которые когда-то задержались на нем, и в его голове невольно всплыла мысль.

...Он также обладал способностью соблазнять.

--

Автору есть что сказать :

Сяо Инчунь, которая приложила все усилия, почувствовала себя несколько удрученной: ладно, считай, что бросает соблазнительные взгляды на слепого.

Рядом с ней молчал Чжао Чу.

Сяо Инчунь подумала: «Хмм? Чем он так недоволен?!»

Глава 53 - Оставайся здесь, прижимайся к нему, прижимайся ближе.

Сяо Инчунь не ожидала, что торговец так внезапно откажет ей. Она молча села, наблюдая за ним, не выдавая своих мыслей. Его лицо почти полностью скрывала золотая звериная маска, пояс был украшен бесценным нефритом Ланьтянь – его стоимости хватило бы, чтобы купить весь корабль . Судя по его богатству, он, вероятно, был влиятельной фигурой, возможно, даже инкогнито из знати.

Хотя черты его лица были неразличимы, острый подбородок и пронзительные, ясные глаза под тёмными ресницами выдавали его внушительную наружность. Он наблюдал за ней настороженно, с опаской, но её это не смутило.

Она ясно видела его настороженность и пристальный взгляд по отношению к ней.

Однако ее это не волновало.

Будучи проданной в юном возрасте в бордель, она дорого заплатила за изысканное танцевальное мастерство, принесшее ей славу в столице. Пробираясь сквозь бурный мир удовольствий, она лучше всех понимала, что люди ничем не отличаются от фейерверков в небе: яркие и свободные при жизни, но в конечном счёте иллюзорные.

Когда эти головорезы загнали её в угол, она мужественно встретила смерть. Увидев такого редкого, подающего надежды молодого человека, как он, она не видела причин для колебаний.

Ее взгляд легко скользнул по Чжао Чуо, и когда она слегка опустила голову, в уголках ее губ появилась легкая улыбка.

Независимо от результата и того, кто попытается вмешаться, она, по крайней мере, попытается.

*

Эту улыбку заметил только Чжао Чуо.

Тем временем Фан Линъюань и Ли Чэнъань горячо спорили о том, следует ли приговорить людей на прогулочном катере к трёх или шести месяцам лишения свободы по гарнизонным правилам. Чжао Чуо, сидевший перед Сяо Инчунем, на мгновение напрягся.

Он взглянул на Фан Линъюаня.

Фан Линъюань был в разгаре жаркого спора с Ли Чэнъанем: «В правилах гарнизона указано, что если нет фактического вреда или потерь, то основное внимание следует уделять сдерживанию».

Ли Чэнъань возразил: «Но разве госпожа Сяо не чуть не утонула? Очевидно, это покушение на убийство».

«Не говори опрометчиво; чтобы заявить об убийстве, ты должен подтвердить, что они действительно столкнули ее в реку», — твердо настаивал Фан Линъюань.

«Всего три месяца? Неужели мы так легко отпустим этих головорезов?»

«Поступай по закону. Разве ты не усвоил это за столько лет в Шестнадцати гвардейцах? Если хочешь действовать импульсивно, тебе следовало бы отказаться от своей официальной печати и стать странствующим героем…»

Не сумев одержать победу в споре, Ли Чэнъань обратился к Сяо Инчуню.

«Госпожа Сяо, вы ведь не хотите, чтобы эти люди остались безнаказанными? Три месяца? Как минимум, они должны понести наказание за то, что совершили».

Он бесстыдно пытался перетянуть жертву в свой лагерь, чтобы она выступила от его имени.

Тут же взгляды его и Фан Линъюань упали на Сяо Инчунь.

Сяо Инчунь подняла глаза на Фан Линъюань. Её взгляд, словно осенний, был одновременно невинным и решительным. Она тихо сказала: «Я в порядке; генерал разберётся с этим согласно закону. Мне уже повезло, что генерал меня сегодня спас; я не смею просить о большем».

Ее поза перевернула ситуацию, оставив Ли Чэнъаня безмолвным, в то время как глаза Фан Линъюань загорелись от восторга, едва не разразившись аплодисментами.

«Видишь? Госпожа Сяо такая принципиальная!» — воскликнул он Ли Чэнъаню. «Госпожа Сяо понимает правила лучше тебя; ты только посмотри на себя!»

Ли Чэнъань был практически готов выпрыгнуть из кожи.

Тем временем Сяо Инчунь с нежностью и любовью смотрела на Фан Линъюань, на уголках ее губ появилась упругая улыбка, а на щеках показались ямочки.

«Генерал мне льстит; откуда я знаю?» — кротко сказала она.

Фан Линъюань приподнял бровь, глядя на расстроенного Ли Чэнъаня, явно наслаждаясь его дискомфортом.

Ли Чэнъань действительно был умён, и у Фан Линъюаня были свои соображения, как его проучить. Улыбнувшись, он воспользовался случаем и ещё раз похвалил Сяо Инчунь: «Госпожа, вы слишком скромны. Вы не знаете, этот негодяй…»

«Кхм».

В этот момент его слова прервал тихий кашель.

Чжао Чу слегка нахмурился, прижав кулак к губам, и на его лице промелькнуло раздражение. После того, как много лет назад Чжао Цзинь столкнул его в воду, он два дня страдал от высокой температуры, которая привела к продолжительному кашлю, вызванному холодным воздухом.

Он презирал следы, оставленные на нем этой болезнью, и подавлял кашель, который обострялся с годами, пока это не превратилось в привычку, о которой мало кто знал.

Однако ранее...

Поведение женщины его особенно раздражало. Сосредоточившись на реакции Фан Линъюань, он на мгновение потерял над собой контроль и громко закашлялся. Учитывая его двойную идентичность, такая привычка была опасной и откровенной.

Подавив неловкость, он поднял голову и посмотрел на группу, которую прервал своим кашлем. Раньше он бы легко отмахнулся от подобных ситуаций.

Но, подняв взгляд, он встретился взглядом с Фан Линъюань, который смотрел на него с явным и неподдельным беспокойством. В его глазах Чжао Чу увидел собственное отражение, лишённое кого-либо ещё.

Фан Линъюань взглянул на Чжао Чу. Он заметил, что тот прикрывает рот, но тут же не смог сдержать кашля, за которым последовал ещё один сильный приступ.

«Что случилось?» — быстро спросил Фан Линъюань.

Чжао Чу опустил руку, чтобы ответить, но его охватил приступ резкого кашля, от которого плечи затряслись. Он выглядел жалким, бледным, с красными отблесками в глазах.

Сидевшая напротив Сяо Инчунь была ошеломлена. Она видела, как глаза высокого молчаливого мужчины за считанные мгновения наполнились слезами, мерцающими, словно готовыми вот-вот пролиться.

Но когда он поднял глаза, то встретилась с его взглядом, холодным и спокойным, но в то же время полным снисходительности.

Этот человек... Как взрослый мужчина может использовать такую тактику?

Фан Линъюань, тем временем, не обращал внимания на их молчаливый разговор. Вид сильного кашля Чжао Чу поверг его в панику.

Всё ли с ним в порядке? Он знал, что у Чжао Чу серьёзные проблемы со здоровьем, и ему нельзя находиться на холодном воздухе.

Фан Линъюань впервые увидел его зимой: он выглядел таким хрупким, словно его вот-вот унесёт ветром. Он проявил неосторожность, взяв с собой на палубу верхнюю одежду Чжао Чу...

Он поспешно схватил стоявшую рядом чашку теплого чая «Дяньхун» и протянул ее Чжао Чу, спросив: «Ты простудился?»

Поняв, что его тон звучит слишком фамильярно, он быстро добавил: «Молодой господин Чжу?»

Чжао Чу, всё ещё кашляя, обернулся, чтобы посмотреть на чашку чая. Он слегка замер.

Даже сам Фан Линьюань не заметил, что это была та самая чашка, которой он только что пользовался.

Наконец Чжао Чу удалось перестать кашлять, он взял чашку тонкой бледной рукой. «Ничего страшного», — сказал он тихим, слегка хриплым голосом. «Просто подхватил ветерок на палубе».

Его голос был тихим, когда он посмотрел на Фан Линьюаня.

Сяо Инчунь, сидевшая напротив, инстинктивно сжала платок. Она недооценила этого человека; она не ожидала от него подобных действий. Но то, как он смотрел на генерала своими лисьими глазами, сверкающими от слёз, было пленительным – кто бы не был очарован?

Сяо Инчунь не могла не восхититься им, понимая, что даже если он и изображал слезы, обаяние, которое он излучал, было чем-то, чего она не могла достичь даже после трех лет тренировок.

Фан Линьюань, напротив, был ошеломлён. Он думал, что Чжао Чу не выдержит холода, но всего несколько мгновений назад тот защищал его от холодного ветра.

Видя, как Чжао Чу притворяется безразличным, но при этом явно сдерживает слезы, пытаясь успокоить его взглядом, Фан Линьюань почувствовал противоречивые чувства.

Будто перед ним свернулась холодная, устрашающая змея, и, казалось, ее не беспокоили ни мелкий дождь, ни холодный ветер, хотя он видел, как капли просачивались в ее поврежденную чешую.

Змея дрожала, но все равно использовала свои холодные глаза, чтобы передать сообщение: «Я в порядке».

Как Фан Линьюань мог это вынести?

Но он не мог потерять самообладание перед другими. Взглянув на Чжао Чу, он заставил себя сказать: «Выпей чаю, чтобы согреться. Как только мы сойдем на берег, можешь обратиться к врачу».

Чжао Чу молча кивнул, затем пару раз прочистил горло и поднес чашку к губам.

Логично, что он должен был поднять взгляд и похвастаться перед Сяо Инчунь.

Но теплый край чашки коснулся его губ, так же, как ранее он коснулся губ Фан Линьюаня.

Сердце Чжао Чу вспыхнуло пламенем.

В этот момент все его замыслы и скрытые мотивы полностью исчезли.

Он сделал вид, что пьет, но был настолько погружен в свои мысли, что даже не понял, сделал ли он на самом деле глоток или нет.

Поставив чашку, он опустил взгляд, и, как будто случайно, его пальцы слегка коснулись края, и возникло такое ощущение, будто он сквозь теплый фарфор прикасался к губам Фан Линьюань.

По телу его распространилось покалывание.

*

Лодка пришвартовалась, и команда установила мостик для высадки. Один за другим они сошли на берег.

Чжао Чу сел в карету, ожидавшую его на краю пристани.

Фан Линьюаню, возглавлявшему отряд Шестнадцати стражников, пришлось сопроводить преступников обратно в гарнизон, попрощавшись с Чжао Чу на пристани.

«Не забудьте обратиться к врачу, молодой господин», — напомнил ему Фан Линьюань перед уходом.

Чжао Чу кивнул в окно кареты.

Когда карета тронулась, он выпрямился, наблюдая, как огни пристани исчезают вдали.

Ночью, на пустой дороге, он медленно поднял руку и снял маску свирепого зверя.

Шестнадцать стражников давно ушли, и звуки затихли. Чжао Чу опустил глаза, молча наблюдая за золотым зверем в своей руке, тускло отражавшим свет фонаря.

Что он только что сделал?

Он соревновался с куртизанкой, пытаясь выставить себя напоказ перед Фан Линьюанем.

Он поднял перед Фан Линьюанем вопрос о своем давно ненавистном старом недуге лишь для того, чтобы заставить его взгляд задержаться на нем еще на мгновение, надеясь показаться в сто раз более пленительным, чем эта куртизанка.

У него было такое чувство, будто он продавал собственную плоть.

Ему должно было стать стыдно, но когда Фан Линьюань обратил на него свой взор, он почувствовал себя вором, укравшим сокровище, и бездумно испытал гнусное чувство радости.

Слабый свет из-за занавески освещал окно, и голова зверя в его руке отражала его собственное отражение — на мгновение оно упало ему в глаза.

В отражении маски он увидел нечто похожее на наложниц из дворца его отца, с нетерпением ожидавших дождя и росы, нахмуривших брови от негодования, но старательно приукрашивавших свои печальные выражения, чтобы казаться великолепными и сияющими.

Чжао Чу крепче сжал маску.

Он знал, как сложится судьба этих женщин, и ясно понимал истоки их трагической жизни.

С трудом ли он выбрался из этой трясины, чтобы стать одним из них?

Чжао Чу долго смотрел на маску, словно столкнувшись со злым духом.

Через мгновение он с грохотом бросил маску себе на колени.

Невозможно.

Какая любовь? Всё это должно быть фальшью. В тот момент он, вероятно, был просто сбит с толку безумными словами У Синхая, запутался в этой иллюзорной вещи, называемой любовью, до такой степени, что действительно считал себя женой Фан Линьюаня, его подчинённой.

Рука Чжао Чу, лежавшая на коленях, постепенно расслабилась.

К счастью, он обычно был здравомыслящим и рациональным человеком; даже если он иногда спотыкался, то быстро это осознавал.

Карета тихо двигалась по пустынным ночным улицам, и в тишине отчетливо слышался стук деревянных колёс, катящихся по булыжной мостовой. Чжао Чу опустил глаза и глубоко вздохнул под этим холодным, резким звуком.

Он распахнул занавеску кареты, и в комнату ворвался ледяной ночной ветер, неистово развевая его черные волосы.

Он позволил холодному ветру полностью окутать его, приказав своему сердцу успокоиться и вернуть себе способность мыслить рационально.

Вот и всё; второго раза быть не может. Он должен сохранить достоинство мужчины и спокойствие, которое он взращивал годами. Его энергию следует направить на более важные дела, а ложь и маскировка не должны использоваться для обмана человека.

В глубине души он читал ее словно мантру, и голос внутри него становился пугающе спокойным под холодным ветром.

Но его рука, лежавшая на колене, бессознательно снова задергалась.

Это было то самое место, где он ранее коснулся края чашки на лодке.

Через мгновение он медленно открыл глаза, чувствуя, как будто его сердце стало спокойной водой, как будто он вновь обрел состояние покоя.

Это должно было быть то, чего он желал, но по какой-то причине он почувствовал необъяснимую меланхолию.

Как будто он заставлял себя расстаться с чем-то чрезвычайно важным.

Что же было так важно? Просто обрезать бесполезные ветви, растущие из его сердца, не давая им, словно паразитам, высасывать его энергию…

Рука Чжао Чу снова задергалась у него на колене.

Стук, стук.

Внезапно его прежде неподвижное сердце ёкнуло.

Затем второй раз, третий... все быстрее и отчетливее.

Чжао Чу внезапно понял, что это снаружи доносится стук копыт.

Обернувшись сквозь поднятую занавеску, он увидел в ночи тёмно-красного коня. Человек на коне был одет в мантию, белые рукава и струящиеся одежды которой развевались в ночи.

Но человек, казалось, был непривычен к такой одежде: рукава цеплялись за поводья. На скаку он дергал себя за руки и рукава, оставляя следы на плечах.

Именно в этот момент этот человек попал в поле зрения Чжао Чу.

В одно мгновение он врезался в сердце Чжао Чу.

Он почувствовал, как ветвь, которую он силой оторвал от своего сердца, снова начала буйно расти, неистово обвиваясь вокруг него, быстро душа его сердце, которое только что было очищено от всех нечистот.

Он явно решил сохранить достоинство и самообладание, перестать изнурять себя попытками запутать и привлечь его...

Голос внутри Чжао Чу запинался и паниковал, дыхание становилось прерывистым. Он нервно предупреждал его, но становился всё слабее и хаотичнее.

Чжао Чу невольно закашлялся; когда он попытался сдержать кашель, он уже стискивал зубы.

Он всегда легко справлялся с такими вещами...

Пока этот человек не натянул поводья, конь заржал и побежал рысью рядом с его экипажем.

Заметив его, он увидел обеспокоенное выражение лица Фан Линьюаня.

«Почему ты снял свою… маску?» — Фан Линьюань осторожно понизил голос во второй части вопроса.

Пожалуйста, не проси моего взгляда...

Затем Фан Линьюань снова спросил: «Как ты себя чувствуешь? Ты всё ещё кашляешь?»

Чжао Чу посмотрел на него, чувствуя, как голос внутри него сжимается в горле, спрашивая себя, стоит ли ему вообще отбросить последние крупицы достоинства, оставив их у копыт коня Фан Линьюаня, умоляя растоптать их.

В ответ он издал лишь два слабых, сдержанных кашля, словно его кости уже давно были заморожены холодным ветром.

Он больше не хотел сохранять свое достоинство.

*

Фан Линьюань не раздумывая сел в карету.

Водителем был один из подчиненных Чжао Чу, расторопный и осторожный, поэтому Чжао Чу мог ему доверять, а Фан Линьюань чувствовал себя спокойно.

Войдя, он снял верхнюю одежду и обернул ею Чжао Чу: «Тебе нельзя подставлять голову под холодный ветер. Почему ты так легко одет? Я в порядке и не боюсь холода; зачем тебе меня защищать… Давай вернёмся, пусть Хуан Су проверит тебя, сварит лекарство, а потом отдохнём».

На лодке он сдерживал много слов, а теперь все они вырвались наружу одновременно.

Чжао Чу опустил глаза, погрузившись в раздумья, и через мгновение кашлянул еще несколько раз.

«Я в порядке», — сказал он. «Почему ты здесь?»

Фан Линьюань почесал голову, выглядя несколько смущенным, и честно ответил: «Я догадался, что ты, вероятно, не выйдешь на улицу, чтобы увидеть врача... поэтому я попросил Ли Чэнъаня отвести остальных, а сам нашел путь сюда по дороге к усадьбе».

В этот момент он сделал паузу и спросил: «Но разве за тобой не будут следить вот так?»

Чжао Чу покачал головой. «У меня есть люди, которые разбираются в темноте».

Фан Линьюань кивнул, но потом понял, что что-то не так: «Тогда почему они меня не остановили?»

Чжао Чу повернулся, посмотрел на него и помолчал, прежде чем сказать.

«Они тебя знают», — сказал он.

Фан Линьюань не совсем понял, что он имел в виду, но Чжао Чу, очевидно, знал, что делает. Поскольку Чжао Чу всё ещё был болен, он не стал задавать дальнейших вопросов.

Сидя рядом с Чжао Чу, он чувствовал исходящий от него холод... неудивительно, что этот человек всегда был холоднее других, словно змея или ящерица.

Он посмотрел на Чжао Чу.

Он и сам не знал, почему погнался за Чжао Чу так далеко поздней ночью, просто потому, что волновался, что тот вернется домой один больной.

Но теперь, видя, что Чжао Чу выглядит несколько слабым и не в духе, Фан Линьюань почувствовал, что будет правильно, если он придет и составит ему компанию.

В конце концов... кто-то вроде Чжао Чу, вероятно, действительно понимал, как тяжело находиться на холоде, поэтому он использовал свое тело, чтобы защититься от холодного ветра.

Фан Линьюань лишился дара речи. Спустя долгое мгновение он повернулся к Чжао Чу и мягко спросил: «Тебе всё ещё холодно?»

Чжао Чу на самом деле не чувствовал особого холода.

От недавнего ветра у него болели кости, но разум прояснился. Теперь же, сидя рядом с Фан Линьюанем, он чувствовал живое тепло и сияние его взгляда.

Казалось, он снова начал чувствовать холод.

Через мгновение он покачал головой и сказал Фан Линьюаню: «Не волнуйся».

Фан Линьюань некоторое время наблюдал за Чжао Чу, затем слегка моргнул.

По какой-то причине он вдруг вспомнил свою первую встречу с Чжао Чу. Он накинул на Чжао Чу свой халат, но тот вернул его, сказав, что халат его и ему он не нужен.

Фан Линьюань вспомнил, что уже давно мечтал снова открыто накинуть свой халат на Чжао Чу, чтобы тому больше не было так холодно.

Сегодня... казалось, его мечта сбылась, но по-другому.

...Это чувство замешательства было слишком сильным.

Фан Линьюань испугался и быстро отвел взгляд.

О чем он думал... возможно, он заморозил свой мозг в холодной реке.

*

Фан Линьюань на мгновение замолчал, и когда Чжао Чу снова повернулся, чтобы посмотреть на него, он обнаружил, что Фан Линьюань уже закрыл глаза и уснул.

Это было понятно: после напряженного дня и купания в реке он, должно быть, был измотан.

Но, несмотря на усталость, он все равно погнался за каретой Чжао Чу.

Чжао Чу опустил глаза и посмотрел на него.

В этот момент вагон завернул за угол, накренив кабину набок и заставив Фан Линьюаня покачнуться в сторону купе.

Чжао Чу тут же поднял руку, чтобы защитить Фан Линьюаня от удара лбом о повозку.

Лоб Фан Линьюаня мягко коснулся ладони Чжао Чу.

Чжао Чу слегка нахмурил брови и посмотрел в окно, как раз в тот момент, когда почувствовал тяжесть на плече.

Фан Линьюань наклонился ближе и прислонился к нему.

Плечи Чжао Чу напряглись.

Подобно глиняной статуе, ему потребовалось мгновение, чтобы восстановить контроль над своим телом, и он медленно опустил голову.

Он увидел, как тёмные волосы Фан Линьюаня послушно прижались к нему. Рука, преграждавшая проход, теперь обнимала его спину.

Подлый вор случайно наткнулся на сокровище.

Чжао Чу неосознанно сжал руки вокруг Фан Линьюаня, остановившись всего в полудюйме от его плеча и слегка обняв его.

Он боялся разбудить его, так как тот лежал у него на руках.

От этой мысли горло Чжао Чу невольно сжалось, и на мгновение дыхание Фан Линьюаня показалось ему теплой волной.

Биение его сердца, казалось, отдавалось эхом в ушах — громкое и хаотичное, наполняя его адреналином.

Даже пышные лозы эмоций в его сердце зашелестели в ответ.

Какое достоинство, какое спокойствие? Даже дворцовые наложницы, проводившие дни, глядя в пустоту, не стали бы тратить жизнь впустую; что же должно было случиться, чтобы они возжелали столь драгоценной милости?

Фан Линьюань слегка пошевелился в его объятиях.

Казалось, он крепко спал, причмокивая губами и уткнувшись носом в плечо Чжао Чу, словно ища утешения.

В этот момент вор хотел отдать ему свое достоинство и даже свою жизнь, позволив ему растоптать ее, полностью уничтожить.

Лишь бы он мог оставаться здесь, прижимаясь к нему, прижимаясь ближе.

Может, он и сумасшедший, но его можно понять.

В конце концов, кому когда-либо посчастливится украсть тепло сияющего солнца и притянуть его в свои объятия?

--

Автору есть что сказать :

Чжао Чу: Завтра я пойду заберу свой бонус в кассу.

Водитель: ??? Чему смеётся босс? Он что, мне заплатит, прежде чем заткнуть рот?

Глава 54

Фан Линьюань проснулся, когда карета остановилась. Он измотался, плавая в холодном, бурлящем канале, намереваясь сопровождать больного Чжао Чу, но в итоге уснул первым.

Во время короткого путешествия ему приснился сон, наполненный ароматом османтуса, словно его окружало присутствие Чжао Чу. Хотя он не помнил подробностей сна, он был мирным и он проснулся лишь тогда, когда стих шум повозки.

Теперь, не слыша шума движения экипажа, он протер глаза и выпрямился.

«Мы прибыли?» — спросил он.

Однако снаружи было совсем темно, и он не мог разглядеть вход в резиденцию Аньпинского маркиза. В растерянности он обернулся и увидел Чжао Чу в мужском одеянии с широкими рукавами и нефритовой короной.

Ах да,   понял он, всё ещё не оправившись от сна. С личностью Чжао Чу войти через главные ворота было невозможно.

Затем он услышал ответ Чжао Чу: «Да, возле переулка с западной стороны резиденции маркиза. Возвращайся первым, я скоро присоединюсь».

Фан Линьюань все еще не пришел в себя и кивнул: «Тогда как ты вернешься обратно?»

В этот момент он вспомнил, что Чжао Чу простудился и частично проснулся.

Он наблюдал, как Чжао Чу поднял руку, вынул шпильку из волос и открыл потайной отсек в карете, чтобы убрать туда свою корону.

Фан Линьюань с любопытством наблюдал за его действиями.

По какой-то причине Чжао Чу выглядел смущенным, не глядя на него, а сосредоточившись на снятии короны и сборке волос в высокий пучок.

Затем Фан Линьюань увидел, как Чжао Чу встал и снял верхнюю одежду.

Под парчовым халатом с широкими рукавами был надет облегающий черный костюм с узкими рукавами, предназначенный для ночных путешествий.

Фан Линьюань удивленно посмотрел на него, широко раскрыв глаза.

Чжао Чу действительно был впечатляюще любого персонажа из сказки! Принцесса, переодетая героем, превратилась в богатого купца и, просто сняв верхнюю одежду, стала ночным странником.

Позвольте мне спросить вас, кто не мечтал стать великим героем?

Глаза Фан Линьюаня засияли от восхищения.

Чжао Чу, поправляя одежду, на мгновение остановился.

Он действительно не мог игнорировать взгляд Фан Линьюаня.

Взглянув на него, Чжао Чу увидел на лице нотку беспомощности, неспособности что-либо с этим поделать.

В то время как Фан Линьюань пребывал в блаженном неведении относительно продолжающейся борьбы Чжао Чу, Чжао Чу полностью осознавал его действия.

Он чувствовал себя змеей, крепко обвивающей молодого оленя, шипящей на ощупь и свирепо устремленной на ничего не подозревающего оленя, который крепко спал, не замечая окружающей его опасности.

Поэтому, встретив растерянный взгляд оленя, даже змея, покрытая жесткой чешуей, почувствовала бы момент вины.

К тому же его колотящееся сердце еще не успокоилось.

Но глаза Фан Линьюаня сияли так ярко, наполненные предвкушением и завистью, что отвести взгляд было невозможно.

«На что ты смотришь?» — спросил Чжао Чу несколько беспомощно, понизив голос.

Фан Линьюань, казалось, вернулся к реальности, немного смутившись, и искренне улыбнулся.

«Твой наряд выглядит невероятно впечатляюще!» — сказал Фан Линьюань. «В романах о боевых искусствах, которые я читал, мечники тоже носят такую одежду».

Затем он спросил: «Ты всегда так одеваешься, когда приходишь домой?»

Чжао Чу кивнул.

«Это потрясающе!» — воскликнул Фан Линьюань.

Видя его таким взволнованным, Чжао Чу не мог не напомнить ему: «Фан Линьюань, этот поступок называется тихим проникновением; ты проникаешь в собственную резиденцию маркиза Аньпина».

…Глядя на выражение лица молодого маркиза, казалось, что он совершил нечто праведное.

«А?» — Фан Линьюань опешил, затем почесал голову и рассмеялся. «Я забыл, мне пора домой».

Пока Чжао Чу переодевался в ночной наряд, Фан Линьюань поднял занавес кареты и спрыгнул. Кучер передал ему поводья, и, обернувшись, Фан Линьюань увидел, как Чжао Чу спрыгнул с коня и прикрыл своё прекрасное лицо чёрной маской.

Фан Линьюань не мог не взглянуть на него еще раз.

Чжао Чу спокойно сказал ему: «Возвращайся».

Фан Линьюань понял, что он имел в виду, взял поводья лошади одной рукой, кивнул ему и сел на лошадь.

Он направил лошадь к резиденции маркиза.

Чжао Чу взглянул на него.

Он заметил, что Фан Линьюань слегка покачивается на лошади, медленно двигается и трижды оборачивается, его глаза полны тоски.

В тусклой, темной ночи его обсидиановые глаза казались жалкими.

*

В ту ночь Фан Линьюань наконец-то смог надеть ночной наряд Чжао Чу.

Думая, что у него может не быть другого шанса увидеть это, он несколько раз оборачивался, чтобы взглянуть на Чжао Чу, пока Чжао Чу не окликнул его.

Чтобы иметь возможность перелезть через стену домой вместе с Чжао Чу!

Хотя Фан Линьюань всегда был озорным и игривым, он и представить себе не мог, что сегодня ему представится такая возможность.

Он подвел лошадь к задней двери резиденции маркиза, сообщил им, что хочет прогуляться ночью, и попросил их пристегнуть лошадь, сказав, что он вернется через главные ворота позже.

Затем он свернул за угол и юркнул в переулок, когда вокруг никого не было.

Там его ждал Чжао Чу, облаченный в запасную ночную одежду из кареты.

Фан Линьюань, который перед другими делал вид, что спокоен, широко улыбнулся, а его глаза от радости приобрели форму полумесяцев.

«Я здесь!» Он с нетерпением подошел, снял свою белую верхнюю мантию и переоделся в черное одеяние, которое держал Чжао Чу.

Ночная одежда была удобной, достаточно было сменить только верхнюю одежду. Быстро переодевшись, Фан Линьюань взволнованно прошептал Чжао Чу: «Я и не думал, что смогу это сделать!»

Чжао Чу даже не понял, чему так обрадовался Фан Линьюань.

Ночная скрытность – это навык, которому он научился у головорезов Восточного депо, требующий как скрытности, так и скорости, не оставляя следов. Каждый раз он ощущал себя словно на острие ножа, что требовало крайней осторожности.

Любая ошибка могла обернуться катастрофой.

Фан Линьюань, держа ремешок от костюма во рту, застегивал одежду и невнятно бормотал: «Надев ночное одеяние, карабкаясь по стенам, я всегда мечтал стать великим героем!»

Герой, да?

По опыту Чжао Чу, накопленному за многие годы, те, кто действовал скрытно по ночам, часто были ненадежными.

Он не сразу ответил, но его взгляд на Фан Линьюаня стал более пристальным.

Воистину, это был Фан Линьюань: даже окутанный тьмой, он оставался сияющим.

Там Фан Линьюань укусил ремень, крепко закрепил его и закончил одевать.

«Пойдем», — медленно сказал Чжао Чу, перевел взгляд и повернулся.

«Будет ли шумно ступать на крышу?» — спросил Фан Линьюань, следуя за мной. «Моя способность к лёгкости создаёт много шума, и я боюсь, что нас обнаружат».

Тут он забеспокоился: «Если нас найдут, со мной всё будет в порядке. А вот патрульных могут наказать…»

Прежде чем он успел договорить, прохладная рука опустилась ему на талию.

«Держись крепче».

Голос Чжао Чу прошептал ему на ухо.

Внезапно налетел резкий ветер, взъерошив волосы на висках. Он быстро обнял Чжао Чу за талию, и в следующее мгновение всё изменилось. Он оказался на высоких, толстых стенах резиденции маркиза.

Чжао Чу, похоже, умел летать!

Он двигался бесшумно, легко и точно. Сделав всего один шаг по стене, они быстро приземлились на крыше ряда высоких домов на заднем дворе.

Фан Линьюань, словно легкий ветерок, проносящийся по черепице, поднял взгляд и увидел огромную резиденцию маркиза, которая, казалось, отражала бесконечные звезды и горы в его глазах.

Всего за несколько вдохов они пересекли один двор и прыгнули на крышу другого дома неподалеку.

Остался лишь слабый звук дождя, падающего на карниз.

Неужели в мире действительно существует столь замечательное умение легкости?

Фан Линьюань невольно обернулся на ночном ветру и посмотрел на Чжао Чу.

Профиль Чжао Чу был совсем близко, всего в нескольких дюймах от него, и из-под развевающихся черных волос были видны только его глаза.

Эти глаза, острые и яркие, как цветы персика, брошенные в качестве скрытого оружия, казались смертельно опасными.

…Так близко.

Фан Линьюань осознал, что он почти полностью окутан объятиями Чжао Чу.

Он крепко обнимал Чжао Чу за талию, прижимаясь половиной груди к спине Фан Линьюаня. Ночной ветерок, напоенный ароматом османтуса, запутался в мягких волосах Чжао Чу, ласкавших щеку Фан Линьюаня.

Он чувствовал крепкие, упругие мышцы Чжао Чу, словно слой тугой, жесткой змеиной кожи.

…Слишком близко!

Фан Линьюань ощутил внезапное напряжение и давление, словно его крепко обвила холодная змея.

Но он явно действовал необдуманно.

Никогда еще он не был так близко к Чжао Чу.

Чувствуя необъяснимое напряжение, окружающее пространство и мерцающие огни размылись, и даже спокойные звезды на небе стали похожи на мерцающие волны океана.

Так они пересекли половину резиденции маркиза.

Между павильонами Хуайюй и Фугуан, в бамбуковой роще, Чжао Чу и Фан Линьюань приземлились. Тихий шорох заставил несколько светлячков взлететь в воздух.

Чжао Чу отпустил Фан Линьюаня, медленно выдохнув.

Однако Фан Линьюань слегка споткнулся и чуть не упал.

Чжао Чу быстро схватил его за руку, чтобы поддержать.

«Что случилось?» — тихо спросил Чжао Чу.

Фан Линьюань покачал головой, слегка моргнув. «Ничего… Я просто не ожидал, что это будет так быстро».

Чжао Чу тоже обычно не двигался так быстро.

Но…

Он сам себя загнал в ловушку. Даже от соприкосновения с Фан Линьюанем он дрожал, но осознал, насколько близки они были, только когда вместе ступили на карниз.

Олененок еще не спал, и он осмелился взять его на руки.

Его сердце колотилось так, что ему было трудно дышать, словно вор, идущий по рынку днем и уносящий с собой сокровище.

Он боялся, что Фан Линьюань услышит его.

Поэтому убегающий вор не посмел задерживаться ни на мгновение.

*

Фан Линьюань глубоко вдохнул прохладный, влажный ночной воздух, и пронизывающий его разум ветер немного прояснил его.

Они тихо пробрались обратно в резиденцию!

Когда окружающий ветер стих, он постепенно сменился мягким теплом.

Наступило лето, и он не заметил, что по ночам в саду начали появляться светлячки.

Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь тихим стрекотанием насекомых. Время от времени из ближайшего пруда с лотосами доносилось кваканье лягушки, чистое, словно рябь в ночи.

Он тут же забыл о прежнем напряжении и смущении, чувствуя лишь радость возвращения в реальность, и повернулся, чтобы посмотреть на Чжао Чу.

Глаза его сверкали, и он сверкал яркой улыбкой в ночи.

«Это похоже на сон», — воскликнул он, обращаясь к Чжао Чу. «Мы действительно добрались домой!»

В темноте Чжао Чу почти слился с тенями. Он поднял руку, чтобы снять повязку, открывая своё выразительное и холодное лицо.

В этот момент он поднял глаза, окруженные кружащимися светлячками, и в слабом свете ему показалось, будто это были звезды, собравшиеся вокруг него.

Эти персиковые глаза, смотревшие на него, были очаровательны и глубоки, эфирное зеленое сияние отражалось в глубоком озере, раскрывая нотки желания в этих глубоких, звездных глазах.

*

На следующее утро, на рассвете, Чжао Чу уже сидел перед туалетным столиком.

Он переоделся в обычное простое шелковое платье, тщательно вырисовав в бронзовом зеркале брови и глаза, смягчив их, чтобы скрыть поразительную остроту своей красоты.

Хуан Су , прислуживавшая ему, открыла косметичку и достала набор украшений для головы из красных драгоценных камней. Яркий красный оттенок, подчеркнутый изысканной золотой резьбой, был любимым украшением Чжао Чу благодаря своему потрясающему, но лёгкому дизайну.

Однако, когда перед ним положили головной убор, Чжао Чу взглянул на него и спокойно сказал: «Поменяй его на комплект с нефритом и жемчугом».

Хуан Су на мгновение опешила. Этот комплект, с его замысловатым, но изысканным дизайном, требовал усилий, чтобы дополнить поразительную красоту Чжао Чу, не нарушая её. Она вспомнила, что ему сегодня не нужно выходить…

Когда она замешкалась, Чжао Чу слегка повернул голову, чтобы взглянуть на нее.

Это было не просто ее воображение; сегодня он казался еще более ошеломляющим, чем обычно.

Это не была иллюзия!

Прослужив Чжао Чу много лет, она ясно видела, что его макияж сегодня был гораздо более изысканным, чем обычно, — не тяжелым, но при этом ярким и элегантным, неотразимо притягивающим взгляд.

Тем более... Потому что он обычно ненавидел свои слишком красивые глаза.

Однако сегодня он добавил немного румян в уголки глаз, придав своему и без того эффектному образу невинное очарование.

Обычно он избегал столь опасной и притягательной черты.

Сердце Хуан Су забилось, но она не посмела проявить ни капли колебания. Она быстро вынула нефритовое украшение и положила его перед Чжао Чу.

Чжао Чу поднял глаза и посмотрел на себя в зеркало.

Чистый и ясный, он излучал мягкое сияние, полупрозрачный, как вода. Он утыкал шпильки в волосы, и под украшениями из драгоценностей он казался ещё прекраснее, почти очаровывая .

Яркий красный цвет был слишком ярким и агрессивным, и маленького оленя он легко напугал.

При палящем летнем солнце обратный подход был бы еще более освежающим и комфортным для глаз людей.

После того, как в волосы вставлена последняя шпилька, дикое яблоко, вырезанное из зеленого нефрита, ожило, украсив его большой, блестящей жемчужиной, которая мягко мерцала на солнце.

Под украшениями из жемчуга и драгоценностей Чжао Чу спокойно разглядывал свое отражение.

Фан Линьюань выходил каждый день, излучая яркое очарование, которое привлекало множество завистливых взглядов: вчера это была Сяо Инчунь, завтра — Ли Инчунь или Чжан Инчунь.

Тем временем Чжао Чу пришлось оставаться во внутренних покоях, ожидая его.

Боясь, что его очаруют другие, но не в силах подрезать себе крылья, Чжао Чу решил развить свою привлекательность, чтобы удержать внимание Фан Линьюаня, убедившись, что никакие хаотичные цветы или растения снаружи не смогут привлечь его внимание.

К счастью, у него было лицо, которым можно было похвастаться.

Чжао Чу спокойно посмотрел на себя в зеркало, через мгновение встал и, протянув руку, сорвал с окна цветущую бегонию.

Нефрит и жемчуг были полупрозрачными и изящными, напоминая драконов, нарисованных бесчисленными мазками, оставляя его глаза нетронутыми.

Чжао Чу слегка наклонил голову перед зеркалом, аккуратно вплетая бегонию в волосы.

Благодаря жемчугу и драгоценным камням, дополняющим свежие лепестки, даже бесценная бегония, украшенная жемчугом, словно обрела душу.

Чжао Чу спокойно опустил глаза.

Он не только хотел приглушить привлекательность этих полевых цветов, но и надеялся, что взгляд Фан Линьюаня задержится на нем немного дольше.

*

Сегодня Фан Линьюань заметил в Чжао Чу что-то необычное. Он казался ещё красивее обычного, но в уголках глаз проглядывал лёгкий румянец. За завтраком в павильоне Хуайюй Фан Линьюань спросил у служителя, принял ли Чжао Чу лекарство накануне вечером.

Хуан Су не получала никаких указаний от Чжао Чу. Когда её спросили, она бросила на Чжао Чу быстрый взгляд и по выражению его лица поняла ответ: «…Да, господин».

Услышав это, Фан Линьюань слегка нахмурился и с беспокойством посмотрел на Чжао Чу . «Твой кашель всё ещё не прошёл?»

Чжао Чу замер, ложка замерла у его губ.

Отвернувшись, он заметил полный тревоги взгляд Фан Линьюань. Подняв руку, он смахнул изящно наложенные румяна в уголке глаза.

Даже Чжао Чу на мгновение лишился дара речи.

Искренность в оленьих глазах Фан Линьюаня была настолько неподдельной, что все намеренные попытки Чжао Чу соблазнить его растворились, уступив место нежной теплоте.

...Это мог быть только он.

После короткой паузы Чжао Чу пробормотал: «Почти исцелился».

Почти, но всё равно упрямо! Скорее всего, ты кашлял всю ночь, и у тебя остались эти красные следы возле глаз.

Фан Линьюань, зная обычную упрямость Чжао Чу, колебался, но решил не разоблачать его.

«Проследи, чтобы Его Высочество принял сегодня еще одну дозу», — он на мгновение задумался, поднял голову и дал указание Хуан Су.

Хуан Су снова вопросительно посмотрела на Чжао Яня.

Получив его, она кивнула: «Да, мой господин».

Фан Линьюань добавила: «Не забудь сегодня надеть что-нибудь потеплее и не загорать на ветру».

Чжао Чу, специально выбравший платье из нежно-голубого цвета, тонкого, как облака и дым, снова помолчал, прежде чем ответить: «Хорошо».

Довольный Фан Линьюань закончил трапезу, взял меч и отправился в гарнизон.

Чжао Чу, невидимый, смотрел ему вслед, медленно вытаскивая из волос нефритовую шпильку. Казалось, будто побеждённая армия бросила оружие и доспехи, но командир, казалось, добровольно принял капитуляцию.

Он опустил глаза, и на его губах появилась мягкая, смиренная улыбка.

Слепой, который даже не мог увидеть соблазн в его глазах...

Но это нормально, подумал Чжао Чу.

--

Автору есть что сказать

Представляем специальный выпуск ко Дню защиты детей с участием маленького лорда и маленькой принцессы. Желаю всем моим маленьким друзьям радостных праздников!

P.S.: Для ясности перед дополнительным эпизодом: разница в возрасте между принцессой и генералом составляет три года. Принцессе 18, а генералу 21. Иногда в возрастных обозначениях возможны расхождения, поскольку молодой лорд равнодушен к возрасту и иногда использует традиционные методы подсчёта.

«Маленький Лорд сегодня недоволен»

Фан Линьюань мало что помнил о своей прошлой жизни, но однажды он встречал Чжао Чу во время новогоднего банкета во дворце, когда ему было шесть лет.

Император и императрица сидели на высоком помосте, а рядом с великолепной вдовствующей императрицей сидела очаровательная девочка, выглядевшая серьёзной для своего возраста. Придворные восхваляли её красоту, не уступающую императрице.

Однако Фан Линьюань не обратил на это внимания.

Его отец только что вернулся из Линнаня, чтобы проверить его и брата в учёбе. Брат преуспел в учёбе, что заставило Фан Линьюаня пошалить. После того как его накануне наказали, он всё ещё чувствовал себя разбитым и не хотел праздновать Новый год.

Его маленькое личико нахмурилось, и он так и не притронулся к своему любимому блюду — жемчужно-нефритовым клецкам.

Ему было суждено стать великим полководцем; зачем же его заставлять запоминать бесполезные стихи?

Даже молодых солдат можно было убить, но не отшлепать. Фан Линьюань был упрямо настроен противостоять отцу.

В этот момент отец ущипнул его за пухлые щеки.

«Кому ты бросаешь вызов?» — спокойно пригрозил отец. «Сидеть с вытянутым лицом на дворцовом пиру? Голову хочешь потерять? Император вытащит тебя и отрубит, если увидит».

Его отец... бессердечный человек! Неужели император казнит его, если он не умеет читать стихи?

Маленький Фан Линьюань был зол до смерти.

На платформе император начал игру в поэзию, сказав, что нужно читать стихи, связанные с Новым годом, или выпить.

Когда император бросил вызов, а министры последовали его примеру,  настала очередь третьего принца.

Третий принц, воспитанный любимой наложницей, сидел рядом с ней, покраснев и не в силах произнести ни строчки.

Фан Линьюань возмущенно сказал отцу: «Третий принц тоже не умеет декламировать стихи; почему же император не накажет его?»

Отец цокнул языком: «Ты маленький негодяй...»

«Вместе мы встречаем новый год и прощаемся со старым годом за одну ночь ».

Вдруг с платформы раздался молодой голос: это была молчаливая маленькая принцесса рядом с вдовствующей императрицей.

«Посмотрите на Пятую принцессу! Ей всего три года, а она уже умеет читать стихи!» – тут же сказал Фан Дуань Фан Линьюаню.

Прежде чем Фан Линьюань успел ответить, третий принц воскликнул: «Ты знаешь только эту строчку, так что не выпендривайся!»

Маленькая принцесса подняла на него свои круглые, темные глаза и молча посмотрела на него.

«Дует северный ветер, в четыре часа начинается снег; благоприятные предзнаменования с небес приветствуют новый год».

Она сладко прочитала еще одну строчку.

"Ты…"

«Сегодня вечером в моем родном городе я тоскую по тысяче миль; завтра я буду волноваться о следующем годе».

Лицо маленькой принцессы не выражало никаких эмоций.

«Третий брат, есть много стихотворений о кануне Нового года», — сказала она.

Третий принц побледнел, а Фэн Дуо смотрел на красноречивую девушку, мечтая о том, чтобы обернуться от зависти.

«Посмотрите на неё! Вы только посмотрите на неё!» Он ткнул Фан Линьюаня в спину. «Видишь?»

Фан Линьюань был так зол, что готов был взорваться.

«Ладно, ладно! Понятно! Она потрясающая! Я выучу стихотворение «Синий синий воротничок», когда вернусь, хорошо?» ( Новый перевод: «Цинцин Цзыцзинь» (青青子衿) — древнекитайское стихотворение из «Книги песен» , одного из старейших сборников китайской поэзии .)

«Синие, синие воротнички!» Его отец был в таком же раздражении.

Лицо Фан Линьюаня раздулось, как булочка.

Ему совсем не понравился этот Новый год.

Во-первых, из-за отца, а во-вторых, из-за той маленькой принцессы, которая казалась звездой, спустившейся с небес.

-

Глава 55 - Маркиз, ты единственный.

На следующее утро Линь Цзычжуо специально посетил штаб гарнизона.

Оказалось, что чиновник, сбежавший из города накануне, ночью был допрошен. Этот мелкий чиновник, шестой по рангу чиновник Министерства кадров, присвоил более ста тысяч таэлей серебра. Такой суммы было достаточно, чтобы уничтожить его семью и конфисковать имущество.

По его признанию, поскольку он отвечал за аттестацию местных чиновников, ежегодно прибывающих в столицу, все аттестации провинциальных чиновников проходили через него. Таким образом, он пользовался ситуацией, и, независимо от ранга чиновника, мало кто осмеливался не оказать ему почтения.

Порой один или два смелых и наивных чиновника, получив невысокий чин, усваивали урок уже к следующему году.

«Что касается корабля, который вы вчера нашли, то, помимо книг о присвоенных средствах, там были также золото и серебро, которые он забрал», — с улыбкой сказал Линь Цзычжо, подняв три пальца перед Фан Линьюанем. «Тридцать тысяч таэлей серебряными купюрами и золотая статуя Будды весом с человека».

«Тяжёлый, как человек?» — удивлённо спросил Фан Линьюань. «Разве он не боялся, что корабль затонет?»

«Он больше боялся выжить, чем потерять деньги», — ответил Линь Цзычжо. «Я доложил о ситуации вчера вечером. Император беспокоится о крестьянах на севере. Боюсь, как только текущие дела будут улажены, он вознаградит тебя».

Фан Линьюань слышал о волнениях среди арендаторов. С весны в северных районах было мало дождей, и, несмотря на неоднократные обращения в Министерство доходов, внимание суда было отвлечено коррупцией в Цзяннане. Лишь недавно поступили новости о том, что арендаторы в семи северных уездах начали создавать беспорядки.

На протяжении более чем полумесяца поля не поливали, из-за чего страдал урожай, поэтому фермеры бросили свои орудия труда и устроили акцию протеста у здания правительства.

«Разве это ещё не решено?» — удивлённо спросил Фан Линьюань. Это не было серьёзным вопросом, но он беспокоил императора, что было неожиданностью.

По его опыту, люди, занимающиеся сельским хозяйством, обычно были самыми стабильными. У них был предсказуемый цикл: посадка весной и сбор урожая осенью, подобно тому, как деревья сбрасывают листья. Они не бунтовали, пока их не доводили до отчаяния.

«Суд направил кого-то разобраться с этим», — сказал Линь Цзычжо. «Но эти фермеры требуют, чтобы суд простил им арендную плату за этот год и позволил им обрабатывать землю бесплатно».

Такое требование было неслыханным, и даже Линь Цзычжуо проявил некоторое пренебрежение.

«Просто пользуются ситуацией», — прокомментировал он.

«Какой был урожай на севере в прошлом году?» — спросил Фан Линьюань. «Тоже плохой?»

«Не знаю», — ответил Линь Цзычжо. «Почему ты спрашиваешь?»

Фан Линьюань нахмурился. «Если людей доводят до такого состояния, то, скорее всего, это не природная катастрофа, а антропогенная».

«Разве нет другой возможности?» — Линь Цзычжо слегка наклонил голову. «Чиновники, понимающие жизнь народа, считают, что причиной восстания стала жадность, что это бунт беспокойных крестьян».

«Разве это не абсурд?» — возразил Фан Линьюань. «Разве все жители семи уездов — мятежники? Кому захочется жить в таком хаосе, когда у них всё хорошо?»

Его серьезное выражение лица заставило Линь Цзычжуо, обычно такого спокойного, на мгновение замереть, прежде чем рассмеяться и похлопать его по плечу.

«Ладно, если это стихийное бедствие, император с ним разберётся. Если же это дело рук человеческих, то я почти десять лет борюсь с коррумпированными чиновниками, так что не волнуйтесь», — сказал Линь Цзычжо. «Мы даже не знаем, сколько там мятежников, так что вам не о чем так беспокоиться».

«Но это уже перед глазами императора», — заметил Фан Линьюань.

«Не волнуйтесь. Император отдал срочный приказ, и ситуация разрешится в течение полумесяца», — сказал Линь Цзычжо.

«Откуда ты так уверен?» — спросил в ответ Фан Линьюань.

«Принцесса Тюрков, Сайхан, уже отправилась в путь. Семь северных уездов направляются в столицу, и хаос необходимо устранить заранее», — объяснил Линь Цзычжо. «Иначе, если посланники и принцесса увидят такой беспорядок, как же сохранится репутация Дасюаня?»

Фан Линьюань на мгновение замолчал, переваривая информацию.

«О чем ты сейчас думаешь?» — спросил Линь Цзычжуо.

Фан Линьюань покачал головой.

Придворные чиновники, включая Линь Цзычжуо, были обеспокоены репутацией и авторитетом империи.

Однако вегетационный период для сельскохозяйственных культур был ограничен, и хотя лицо можно было восстановить, жизни, потерянные из-за голода, вернуть было нельзя.

*

Линь Цзычжуо некоторое время беседовал с Фан Линьюанем, но ему пришлось уйти, так как ему нужно было решить вопросы в местном офисе.

Перед уходом он слегка толкнул Фан Линьюаня в плечо и сказал: «Его Величество в последнее время высоко ценит тебя. Просто сосредоточься на своих обязанностях и не беспокойся ни о чём другом».

Будучи близким доверенным лицом императора, Линь Цзычжо время от времени делился с ним вещами, которые непременно произойдут, а его спокойное выражение лица и улыбающиеся глаза заставляли Фан Линьюаня верить, что это хорошие новости.

Однако Фан Линьюань не стал заострять на этом внимание, хотя и вспомнил упоминание Линь Цзычжуо об арендаторах в Северной Цзи.

Северная Цзи, расположенная всего в 160 километрах от столицы, представляла собой обширную плодородную равнину, откуда поступало 70% продовольствия столицы. Многие фермы, принадлежавшие маркизу Аньпину, также находились в этом районе.

Поэтому, вернувшись в поместье, Фан Линьюань посетил передний двор, чтобы поговорить с Суй Чао, который управлял домашними делами.

Когда он спросил о состоянии ферм, Суй Чао был удивлен: «С начала весны на поместьях не было никаких необычных движений».

«Кто-нибудь из арендаторов просил снизить налоги?» — спросил Фан Линьюань.

Суй Чао рассмеялся: «Хозяин, арендная плата, которую мы взимаем с наших арендаторов, и так намного ниже, чем у других, и каждый год мы снижаем её ещё больше. Вряд ли кто-то обратится с такой просьбой».

Фан Линьюань слегка кивнул.

Казалось, что волнения, вызванные требованиями снижения арендной платы, не станут серьёзной проблемой. В случае полного неурожая, снижение арендной платы на несколько процентных пунктов будет невозможно компенсировать.

Наконец, успокоившись, Фан Линьюань не стал задерживаться. Он обменялся любезностями с Суй Чао и сразу же отправился в павильон Хуайюй на ужин.

Когда он прибыл, Чжао Чу только что закончил читать письмо из Цзяннаня. Среди писем было и письмо от Юань Хунлана, который благодаря расследованию дела о коррупции в Цзяннане сумел получить должность специального посланника для его завершения. Юань Хунлан блестяще справился с поставленной задачей, выполняя приказы Чжао Чу.

В условиях крестьянских восстаний столичные чиновники были слишком заняты проблемами влияния Цзяннаня, что позволило Юань Хунлану провести чистку. Половина чиновников из фракции Саньго была заменена его собственными людьми.

Другую половину Чжао Чу намеренно оставил позади.

Это было частью его стратегии, призванной создать ложное впечатление слабости. Хотя чиновники из фракции Сан были серьёзно ослаблены, Сан Чжисинь и его сторонники всё же сумели успешно выпутаться. Чжао Чу ожидал такого исхода, оставив им лишь небольшую сумму, чтобы удовлетворить свою временную жадность.

Чжао Чу понимал, что для будущих действий ему необходимо сохранить рычаги воздействия на них.

Что касается другого письма...

Чжао Чу слегка постучал пальцами по столу, и выражение его лица слегка потемнело.

Сообщение пришло от его шпионов на Юге, которые сообщили, что им удалось найти бывшего главу Имперского медицинского департамента, того самого, который много лет назад наблюдал беременность супруги Цин.

Этот человек наблюдал за беременностью матери Чжао Цзинь, супруги Цин.

Когда Чжао Чу было пять лет, супруга Цин была беременна Чжао Цзинь, единственным наследником престола. Император Хунъю был вне себя от радости и направил все ресурсы императорского медицинского департамента на обеспечение безопасности плода дракона.

Чжао Чу был молод и развит не по годам, и у него сохранились яркие воспоминания о наложнице Цин, Су Юньшуан.

Она была дочерью тогдашнего министра кадров и единственной дочерью среди троих братьев. У неё был врождённый недостаток, из-за которого её с юных лет баловали и лелеяли.

Войдя во дворец, она держалась надменно, глядя на всех свысока. Несмотря на свой дерзкий характер, она пользовалась благосклонностью императора, вызывая зависть и негодование у других женщин гарема.

Однако его мать, императрица, была исключением.

Императрица была равнодушна к погоне за благосклонностью и славилась своей беспристрастностью. Она была самой достойной женщиной во дворце.

Однако Су Юньшуан настаивал на том, чтобы проводить с ней время, беседовать с ней и придираться ко всему – от чая до украшения дома. Когда её болезнь обострялась, императрица лично посылала за врачом.

Чжао Чу подслушал разговор императрицы и ее служанки Сун Янь.

«Если императрице не нравится наложница Цин, я могу в следующий раз её прогнать», — сказал Сун Янь. «Зачем позволять ей оставаться и беспокоить императрицу?»

На что императрица спокойно ответила: «Она хрупкая и одинокая во дворце, это также жалко».

«Нянгнян ( почетный титул, обозначающий императрицу ) все еще жалеет ее». Сун Янь вздохнул и больше не пытался ее уговаривать.

Чжао Чу тоже никогда не питал особой симпатии к Су Юньшуан. У неё был испорченный характер, и она любила его поддразнивать. Поскольку его воспитывали как девочку, мать строго-настрого запрещала ему говорить без необходимости, он был от природы сдержанным. Однако Су Юньшуан любила заставлять его говорить, и когда ей это удавалось, она смеялась.

«Императрица, если у меня родится девочка, это будет прекрасно», — сказал однажды Су Юньшуан. «Моя дочь будет красивее любой из придворных девушек».

Однако на шестом месяце беременности у Су Юньшуан случился выкидыш, в результате которого мать и ребёнок умерли. Извлечённым плодом оказался мальчик.

Она умерла во дворце Цифэн.

Императрица Доу Цинъи получила изысканное блюдо из оленины, и когда Су Юньшуан съела его, её плод начал бурно шевелиться. Позже выяснилось, что в него добавили сафлор. Её тело было слабым, и она не смогла бы перенести выкидыш на столь позднем сроке беременности. К моменту прибытия императора её тело уже остыло.

Император плакал от всего сердца.

Те наложницы, которые обычно ненавидели Су Юньшуан, желая ей зла, тут же начали вести себя так, будто они глубоко скорбят, оплакивая ее несправедливую смерть, проклиная императрицу Доу за ее хладнокровие и утверждая, что наложница Цин обращается с ней как с сестрой, но все равно может совершить такой подлый поступок.

Однако Чжао Чу видел, что в тот день, когда его мать бросили в Холодный дворец, она целую ночь просидела, глядя на горшок с цветами бегонии, который принесла супруга Цин.

Су Юньшуан уже съела часть слишком жирной оленины, но Доу Цинъи не позволила ей съесть ещё. Этого небольшого количества оказалось недостаточно, чтобы вызвать выкидыш.

Истинная причина ее смерти оказалась в горшке с цветами бегонии.

Только императрица Доу Цинъи знала, что Су Юньшуан всегда боялась горьких лекарств. Лекарство от выкидыша, подаренное ей императором, она тайно выбрасывала через день. Она бросала его в горшок с бегонией, где позже обнаружили остатки лекарства. Зимняя мальва, пинеллия и аконит — всё это были тонкие, но эффективные травы, способные вызвать выкидыш.

Кто подсыпал яд?

Никто не знал и не понимал, почему императрица Доу молчала, хотя знала истинную причину смерти и никогда не высказывалась.

Теперь, получив письмо, Чжао Чу понял.

Придворный чиновник, ведавший этим делом, признался, что император приказал ему подсыпать яд в лекарство наложницы Цин. Он сохранил доказательства этого и спрятал их от властей после смерти Су Юньшуана.

Император приказал отравить его, а его мать молчала, потому что подозревала об этом. Притворившись невежественной, она могла защитить себя и Чжао Чу. Но если бы она узнала правду, император попытался бы заставить её замолчать.

В конце концов она поняла, что Император — волк, принявший облик человека. Ей оставалось лишь терпеть холод дворца, шаг за шагом строя планы отнять у волка трон.

Что касается Су Юньшуан, император опасался власти её семьи по материнской линии и возможного рождения сына, которого он не сможет контролировать . Он также видел в Доу Цинъи угрозу и намеревался использовать этого нежеланного ребёнка, чтобы убить двух зайцев одним выстрелом. Однако Су Юньшуан неправильно приняла лекарство, что привело к задержке выкидыша, который стоил ей жизни.

И вот император плакал в ту ночь, пока не потерял сознание, как будто он действительно любил ее.

*

Когда Фан Линьюань прибыл в павильон Хуайюй, он сразу же учуял благоухающий аромат. Его пробудил голод, и он ускорил шаг. Когда он вошел, служанка сообщила ему, что принцесса находится во внутренних покоях, и проводила его до двери, закрыв её за собой, как обычно.

Не слыша никакого движения внутри в течение длительного времени, Фан Линьюань обошел экран и тут же увидел Чжао Чу, сидящего за столом, который снимал стеклянный колпак с лампы и сжигал в пламени письмо.

Услышав, как вошел Фан Линьюань, Чжао Чубрифли поднял взгляд и спокойно сказал: «Если ты голоден, сначала поешь».

Бумага загорелась, и тени в комнате замерцали. Пламя ярко отразилось на лице Чжао Чуана, и Фан Линьюань сразу заметил, что в его выражении что-то не так: оно было холодным, мрачным, отражая полное смятение.

«Что случилось?» — Фан Линьюань осторожно сделал несколько шагов вперед и спросил.

Выражение лица Чжао Чуана не менялось, пока пылал огонь. Через мгновение его взгляд слегка смягчился. «Ничего, просто кое-какие старые дела».

Сказав это, он бросил письмо в пламя и быстро закрыл лампу стеклянным колпаком, прежде чем огонь успел погаснуть.

Огонь бушевал неистово, напоминая чудовищного призрака.

Все в порядке.

Это не было похоже на человека, у которого «всё в порядке». Но, видя его недовольство, Фан Линьюань не стал настаивать, проследовал за Чжао Чу в столовую и сел. Он взял палочки и молча поел.

Атмосфера была настолько напряжённой, что даже слоёное тесто, которое он взял, показалось ему горьким. Он не осмелился спросить, из чего оно сделано.

С трудом доедая, он размышлял: «Что могло расстроить Чжао Чуана? Неужели при дворе возникли какие-то проблемы? Или его планы были нарушены?»

Фан Линьюань погрузился в свои мысли, все еще сражаясь с тестом, когда в его миску упал кусочек маринованных овощей и мяса дикого кабана.

Вздрогнув, он поднял взгляд и увидел, что Чжао Чу смотрит на него с безразличным выражением лица. Он не знал, как долго Чжао Чу наблюдает за ним.

«Это сделал специально для тебя Мастер Ван. Почему ты к нему не прикоснулся?» — спросил Чжао Чу.

«Я...» Фан Линьюань не знал, что ответить.

Как он мог признаться, что догадывался, почему Чжао Чу был расстроен?

«Все в порядке», — ответил сам себе Чжао Чу. «Это простая проблема, и я ее решил».

Хотя Фан Линьюань и пытался скрыть свое любопытство, он не мог не спросить: «Какая проблема?»

Взгляд Чжао Чу на мгновение задержался на лице Фан Линьюаня, а затем его губы слегка изогнулись в слабой улыбке.

«Если ты ненавидишь горечь и тайно откажешься от лекарства, которое тебе следует принимать, в течение трех дней я разберусь с этим», — спокойно сказал Чжао Чу.

Фан Линьюань удивлённо моргнул. «Какое лекарство?» — тут же спросил он. «Что я выбросил?»

Чжао Чу взглянул на недоеденное, рассыпающееся пирожное с семенами лотоса в миске Фан Линьюаня.

«В этом есть сердцевина лотоса. Если оно тебе показалось горьким, можешь просто выбросить», — сказал Чжао Чу, протягивая руку, чтобы взять пирожное из миски Фан Линьюаня.

Фан Линьюань был настолько сбит с толку, что над его головой чуть не завис вопросительный знак.

«И это ты так понял?» — нахмурился Фан Линьюань. «Ты столько времени думал только для того, чтобы понять, что мне не нравятся семена лотоса?»

Чжао Чу не ответил, взяв ложку и продолжая черпать себе кашу. Выражение его лица заметно смягчилось.

Фан Линьюань был прав: именно это и понял Чжао Чу.

Чжао Чуд всегда понимал жестокость человеческой природы и знал, что император Хунъю лицемерен и безжалостен. Но что ещё важнее, Чжао Чу прекрасно понимал, что в его жилах течёт кровь — та самая, что может заставить человека пожирать любимых от голода, и эта кровь передаётся из поколения в поколение.

Такой человек, как он, был обречен на одиночество, и он надеялся, что никто больше не станет жертвой его натуры.

Но сможет ли он быть уверенным в том, что однажды не поступит как император Хунъю, когда подумает, что любит кого-то?

Любовь для него была мимолетной иллюзией. Он не доверял ей, даже себе.

И когда он подумал, что однажды он может сделать то же самое, что и Хонъю, он почувствовал прилив тревоги и некоторые саморазрушительные мысли.

Но иногда понимание истины занимает всего лишь мгновение.

Например, когда он поднял глаза и увидел, что Фан Линьюань, погруженный в свои мысли, смотрит на выпечку.

Император Хунъю долгие годы осыпал Су Юньшуан благосклонностью, не подозревая, что он боится горького лекарства, и не заметил пропажу горшка с ее любимыми бегониями.

Он сказал, что любит ее, но уделял ли он ей действительно внимание?

Хунъю никого не любил, притворяясь, что проявляет привязанность, но это была лишь видимость.

Чжао Чу опустил взгляд и впервые ощутил чувство восхищения собой, хотя он давно привык к презрению.

Он и Хонъю были разными.

Его чувства к Фан Линьюань были гораздо глубже.

*

В столице уже несколько дней не было дождей, и погода становилась все жарче.

Даже когда Фан Линьюань патрулировал город, он время от времени слышал жалобы торговцев.

«В прошлом году было наводнение, а в этом году засуха. Какой год…»

«Мы запасаемся рисом, но кто знает, сможем ли мы купить его еще к концу года…»

Солнце становилось всё более палящим. По словам Ли Чэнъаня, трава на поле для поло на окраине столицы пожелтела от жары. Ван Чан и другие, обычно увлекавшиеся верховой ездой, в последнее время не выходили из дома.

На следующий день Фан Линьюаня срочно вызвали во дворец. Не удалось подавить восстание арендаторов в Цзибэе, и они стали ещё более буйными.

Чиновника, посланного для подавления беспорядков, толпа стащила с лошади сразу после того, как он вышел из здания правительства. Если бы охрана не среагировала быстро, его жизнь оказалась бы в опасности.

Когда новость достигла императора, Хунъю приказал тысяче всадников быть готовыми к немедленному выдвижению для подавления толпы.

«Я всё тщательно обдумал, — вздохнул император, сидя на троне. — Я не доверяю никому из военных чиновников столицы, но доверяю только тебе, мой дорогой министр».

«Ваше Величество, это всего лишь обычные люди. Нужно ли задействовать армию? Прошу Ваше Величество передумать!»

Фан Линьюань был поражен и тут же с торжественным выражением лица опустился на колени перед всем залом.

Если бы это было просто гражданское восстание, с ним можно было бы справиться убеждением и запугиванием, но применение армии означало бы их уничтожение.

Выражение лица Фан Линьюаня было серьезным, но император Хунъю махнул рукой.

«Если это дойдет до ушей турецких эмиссаров и принцессы, прибывшей для заключения брака, неужели вы, министр, хотите, чтобы Дасюань потерял лицо?» Выражение его лица стало более серьёзным.

«Но...» — быстро заговорил Фан Линьюань.

«Оставь свои попытки переубедить меня»

«Ситуация в Цзяннане всё ещё нестабильна. Дасюань не выдержит дальнейших потрясений. Ты понимаешь всю серьёзность этой задачи».

Когда он снова заговорил, император Хунъю слегка нахмурил брови, и его тон стал скорее решительным, чем убедительным.

--

Автору есть что сказать :

Чжао Чуан: Сегодня я ставлю своей любви высший балл.

Глава 56 - Ему все время казалось, что за ним кто-то тайно следит.

Фан Линьюань больше не мог игнорировать императорский указ.

Когда он покинул дворец Цяньюань с указом в руках, за городом его ждала тысяча воинов. Эти войска, набранные из гарнизона, расположенного недалеко от столицы, собрались под командованием своего командира и привратника Чжу Суна, готовые проводить его.

Указ предписывал немедленные действия, оставляя Фан Линьюаню достаточно времени лишь на то, чтобы поручить Янь Тину, ожидавшему у ворот дворца, сообщить своей семье о своей миссии и ожидаемом возвращении через три-пять дней.

Евнух, доставивший указ, сопровождал Фан Линьюаня до городских ворот, успокаивающе сказав: «Генерал, у императора не было другого выбора. Государство в смятении, и Его Величество встревожен». Его тон выдавал желание утешить Фан Линьюаня, который ранее осмелился высказать несогласие при дворе. Осознавая оказанное ему редкое доверие, Фан Линьюань ответил лишь сдержанным признанием.

Евнух обеими руками протянул ему тигриный жетон (в Новом Завете: военный символ, обозначающий власть генерала, одобренного императором). Видя, что Фан Линьюань взял тигриный жетон, евнух улыбнулся, наклонился к нему и , понизив голос, добавил: «Его Величество действительно ценит вас. Из всех генералов, воспитанных в столице, Его Величество доверяет такое ответственное задание только вам».

Фан Линьюань принял подношение, поклонился императорскому дворцу и торжественно поклялся: «Этот подданный не нарушит императорский указ».

Однако, пока он говорил, в нём разгорался внутренний конфликт. Что значит «не нарушать императорский указ»? Никто никогда не учил его, что солдатский клинок можно и нужно направлять против безоружных мирных жителей.

*

Янь Тин, несущий указания Фан Линьюаня, сначала передал послание Сун Чжаоцзину в павильоне Цзиюэ, а затем направился к павильону Хуайюй. Пышные окрестности павильона, особенно цветущие яблони у входа, были невероятно яркими. Однако Янь Тин не смог войти.

«Принцесса отдыхает внутри. Если вам есть что сказать, расскажите мне, и я передам ему», — сказал Хуан Су. Возле павильона Хуайюй суетились другие служанки, подрезая цветочные ветки под деревьями.

«Это послание от маркиза», — быстро объяснил Янь Тин. «Маркиз сегодня отправился во дворец, получил императорский приказ и покидает столицу. Он должен вернуться через три-пять дней».

«Понял. Я сообщу Его Высочеству, как только она проснется » , — ответил Хуан Су, кивнув.

Янь Тин улыбнулась и поклонилась: «Большое спасибо, госпожа Хуан Су».

Хуан Су кивнула, проводила его взглядом, а затем вернулась и закрыла за собой дверь. Она быстро прошла по коридору, мимо множества тюлевых занавесок и игры света и тени, пока не добралась до самой дальней спальни.

Там Чжао Чу не отдыхал, как ожидалось, а сидел за столом и быстро что-то писал на листах бумаги. У Синхай молча стоял рядом с ним.

Видя, насколько сосредоточен Чжао Чу и как быстро он наносит смелые мазки кистью, Хуан Су не осмелился вмешаться и стоял молча.

Чжао Чу получил сообщение Янь Тина о Фан Линьюане четверть часа назад. К этому времени Фан Линьюань уже находился за городскими воротами.

На столе перед Чжао Чу лежали три отдельных письма.

Один из них был адресован Ши Шеню и содержал приказ провести тщательное расследование коренных причин беспорядков на севере и сохранить доказательства, чтобы гарантировать, что по возвращении Фан Линьюаня вина не ляжет исключительно на него.

Два других письма были адресованы доверенным министрам: один — цензору, а другой — выходцу из скромного общества. Оба они тайно были преданы Чжао Чу, несмотря на свою внешнюю связь с фракцией Сан.

Между тем, чиновник, ответственный за неудавшееся подавление, протеже министра Су и сторонник Третьего принца, примет на себя основную тяжесть последствий.

По указанию Чжао Чу , к завтрашнему утру фракция Сан должна была объявить этому человеку импичмент в суде, превратив дело в политическую борьбу между фракциями Сан и Су. Ни одна из сторон не должна была оставаться пассивной, особенно учитывая, что Министерство доходов столкнулось с обвинениями в его ненадлежащем управлении общественным благосостоянием в разгар беспорядков.

Эта суматоха охватила суд на ближайшие три-пять дней, гарантируя, что вина не коснется Фан Линьюаня.

Когда Чжао Чу закончил писать, У Синхай бережно взял готовое письмо, пропустив его через дым благовоний, чтобы отметить его ароматом Чжао Чу — своеобразной печатью подлинности.

«Кто только что был здесь?» — спросил Чжао Чу, поднимая первое написанное им письмо.

«Слуга из павильона Фуган докладывает, что маркиз покинул столицу», — ответил Хуан Су.

Чжао Чу кивнул. «Нечего стоять сложа руки. Принеси мою дорожную одежду».

Хуан Су колебалась, переводя взгляд с Чжао Чу на У Синхая. У Синхай многозначительно посмотрел на неё своим зловещим взглядом.

«Да», — быстро ответил Хуан Су.

За столом Чжао Чу еще раз перечитал письмо, прежде чем запечатать его в конверт.

«Меня не будет больше трёх дней», — сказал Чжао Чу. «Занимайся всем в столице и передай остальным, что я заболел».

«Да», — кивнул У Синхай, но помедлил, прежде чем спросить: «Ваше Высочество, вы возьмете с собой только Чжу У и ещё несколько человек? В транспортном отделе есть ещё несколько человек, которых вы могли бы взять с собой».

Чжао Чу на мгновение задумался и ответил: «Этих людей просто назначили. Если я приведу слишком много, это может раскрыть наши передвижения. Научи Чжу Цзя тренировать их быстрее, а всё остальное пока оставь».

«…Да», — неохотно согласился У Синхай, но, видя твёрдое решение Чжао Чу, ему ничего не оставалось, как согласиться.

Чжао Чу запечатал конверт, и в комнате воцарилась тишина.

Ему не нужно было брать с собой слишком много людей; эта поездка была для Фан Линьюаня в одиночку.

Хотя Чжао Чу уже кое-что сделал в столице, он знал, насколько мягкое сердце у Фан Линьюаня.

Он боялся, что Фан Линьюань может навредить себе или стать козлом отпущения для других.

Но руки Чжао Чу были связаны ограниченностью людских ресурсов, и он не получил чёткой информации о ситуации в Цзибэе. Он не знал, как справиться с волнениями простолюдинов, поэтому ему пришлось лично отправиться туда, чтобы приспособиться к изменившимся обстоятельствам.

В конце концов, Чжао Чу помнил, как той ночью Фан Линьюань в одиночку преследовал бандитов...

Чжао Чу не хотел снова сталкиваться с такой неотложностью.

*

Дзибэй находился всего в ста милях от столицы, и с кавалерией добраться туда можно было меньше чем за день.

Однако, поскольку Фан Линьюань выступил днем, а ночной марш был небезопасен для кавалерии, он приказал войскам отдохнуть за городом, поскольку приближался вечер.

Генерал-лейтенант, много лет прослуживший в армии, никогда не испытывал столь тяжелого марша.

Одно дело — быстро идти днём, но когда они собирались разбить лагерь, Фан Линьюань не позволил им войти в город. Вместо этого он приказал им отступить на милю и разбить лагерь на близлежащем холме.

Все его солдаты были хорошо накормлены и пользовались привилегиями в столице, поэтому многие из них втайне жаловались, но не осмеливались высказывать свое мнение из-за высокого звания и достижений Фан Линьюаня.

У генерала-лейтенанта не было иного выбора, кроме как послать кого-то в город, чтобы купить свежих овощей и мяса для солдат и приготовить им небольшую еду.

Когда еда была готова и в воздухе повис запах готовящейся еды, генерал-лейтенант сел рядом с Фан Линьюанем и, пытаясь угодить ему, предложил большой кувшин вина, купленного в городе.

«Генерал Фан, вино фэнджу (по-китайски: знаменитое сорговое вино) из города Улин славится по всей стране. Раз уж мы здесь проездом, обязательно стоит его попробовать», — с улыбкой сказал генерал-лейтенант.

Фан Линьюань равнодушно взглянул на него, его взгляд скользнул по кувшину с вином, и он не произнес ни слова.

Улыбка генерал-лейтенанта тут же исчезла.

«Понимаю. Пить вино во время военного марша запрещено правилами, установленными ещё со времён Великой династии Сюань», — сказал он. «Я был неосторожен».

С этими словами он поспешно открыл кувшин и вылил все вино, и тут же в ночном воздухе разлился сильный аромат алкоголя.

Генерал-лейтенант почувствовал беспокойство.

Он слышал, что генерал Фан строго соблюдает воинскую дисциплину, но теперь он стал свидетелем этого воочию...

«Я знаю, что здесь мирно и спокойно. Мы не сталкиваемся с иностранными врагами и не подавляем восстание», — спокойный голос Фан Линьюаня нарушил тишину.

Это был намек!

Генерал-лейтенант быстро повернулся и посмотрел на него.

Вокруг них солдаты с удовольствием варили мясо в котле, а Фан Линьюань сидел один с кувшином воды и ел сухой паек.

Он провёл много лет в столице и общался со всевозможными высокопоставленными чиновниками. Если бы ему всё ещё требовались разъяснения от Фан Линьюаня, все его годы были бы потрачены впустую.

Он встал, чтобы выступить.

«Понимаю! Не стоит излишествовать во время военного марша. Какой смысл готовить мясо и суп? Я...»

Фан Линьюань схватил его и с раздраженным выражением лица потянул назад.

«Ты хочешь заставить их вылить?» — спросил Фан Линьюань. «Разве это не расточительность?»

Генерал-лейтенант не ожидал такой реакции от Фан Линьюаня.

Что же... не вылить ли ему тогда? Что же ему теперь делать?

Фан Линьюань посмотрел на него, и генерал-лейтенант не знал, куда деть руки.

Будучи командующим столичным гарнизоном, генерал-лейтенант явно больше разбирался в светском этикете, чем в военной стратегии, о чем свидетельствовал его выпирающий живот и складки доспехов, когда он садился.

«Я не имел в виду еду», — пояснил Фан Линьюань. Он невольно нахмурился и быстро отвёл взгляд от живота собеседника . «В военных приказах нет ничего, что запрещало бы солдатам есть мясо на марше, верно?»

Генерал-лейтенант почесал затылок. «Нет...»

Фан Линьюань продолжил: «Я имею в виду, что даже если ситуация не срочная, вам, как генералу, сейчас не следует употреблять алкоголь. Вы собираетесь выполнять собственные приказы?»

Генерал-лейтенант впервые столкнулся с подобной просьбой.

Все влиятельные фигуры в столице были опытными и проницательными, владели искусством ведения беседы и всегда были внимательны к невысказанным словам.

Но этот... Генерал, вернувшийся с границы, был поистине исключительным.

Генерал-лейтенант, опешив, помедлил, прежде чем снова сесть; его живот сложился в три слоя.

Через некоторое время Фан заметил: «Я слышал в столице, что вы один из самых выдающихся офицеров, добившихся выдающихся успехов в подавлении бандитов и подавлении беспорядков». Генерал-лейтенант, польщённый, но скромный, тут же немного смутился. Это было ничто по сравнению с историей человека, стоявшего перед ним . Многие генералы считали его живой легендой.

«Ничего страшного», — он несколько раз взмахнул рукой.

Затем Фан спросил: «Всегда ли сельская местность сталкивалась с подобными беспорядками?»

Генерал-лейтенант был застигнут врасплох этим вопросом. После короткой паузы он откровенно ответил: «Ну, обычно везде одно и то же. Всегда найдутся какие-нибудь нищие, бандиты или им подобные, и они будут следовать обычным маршрутам, установленным судом. Нет ничего, с чем нельзя было бы справиться».

«Маршруты?» — Фан Линьюань в замешательстве наклонил голову.

«Да», — ответил генерал-лейтенант. «Что касается бандитов, мы просто окружаем их деревню и уничтожаем их, иногда даже поджигая. Что касается бездомных, они панически боятся офицеров и солдат. Запугав их, они, естественно, выстроятся в строй и успокоятся».

«А что, если запугивание не сработает?» — настаивал Фанг. «Я слышал, на этот раз обычные предупреждения не сработали».

Вице-генерал, оживившись, пояснил: «Для лидеров восстаний имперский закон очевиден: их казнят, родственников-мужчин изгоняют, а женщин-родственниц обращают в рабство. Такие меры обеспечивают контроль».

«Генерал не знает», — сказал генерал-лейтенант, внезапно оживившись.

«Среди бунтующих бродяг всегда есть лидеры. Законы Дасюаня предельно ясны: за мятеж и измену все виновные казнены, мужчины-родственники сосланы, а женщины обращены в рабство и работают государственными служащими».

Он улыбнулся Фан Линьюаню: «Разве у этих фермеров нет семей? Стоит кого-то убить или схватить, как остальные тут же начинают вести себя хорошо».

Поделившись этим мнением, он сделал небольшой глоток контрабандного вина, в то время как Фан Линьюань ничего не сказал, обратив свой взгляд на шелестящий черный лес, погруженный в свои мысли.

*

На следующее утро Фан Линьюань повел свои войска и к полудню достиг уезда Цзяньян.

Этот уезд, расположенный ближе всего к столице среди семи уездов Цзибэя, был ключевым производителем зерна, но также и эпицентром нынешнего восстания.

Уезд Цзяньян был ведущим производителем зерна в Цзибэе, не только ежегодно снабжая столицу зерном и фуражом, но и внося значительные налоги, которые не включались в императорскую казну.

На рассвете летний бриз шевелил сочные зеленые пшеничные поля, создавая издалека живописную и цветущую картину.

«Эти посевы выглядят отлично. Зачем фермерам бунтовать?» — пробормотал солдат.

«Налоги», — рассуждал другой. «Если их отменить, можно сэкономить целое состояние. Из-за прошлогоднего неурожая цены на зерно взлетели. Его продажа может принести неожиданную прибыль».

Когда солдаты поблизости услышали это, они поверили в правду и покачали головами в знак согласия.

Фанг, подслушав, взглянул на плодородные поля и согбенные фигуры крестьян, прокладывающих путь войскам. Эти крестьяне, изможденные и изможденные, казались чужими среди цветущих посевов.

Лицо старухи было изборождено глубокими морщинами, кожа обвисла, складки образовались слоями, а её хрупкая спина напоминала хрупкий, гнилой кусок дерева. У ребёнка в её корзинке было бледное, измождённое лицо, на котором отчётливо виднелись впадины глазниц. Остальные стояли вокруг них неподвижно, словно пугала в поле – просто тела с головами, их лохмотья развевались на ветру.

Пышные поля явно служили кому-то другому, а не людям, которые их обрабатывали.

И кто это был ?

Взгляд Фан Линьюаня задержался на них, пока не прошёл мимо, оставив позади. Затем он обратил внимание вперёд, где увидел гордо марширующих воинов. Их доспехи сверкали на солнце, а кони под ними выглядели крепкими, откормлёнными и полными энергии.

*

Во главе тысячи солдат и коней Фан въехал в городские ворота Цзяньяна. Уездный судья встретил их неприветливо; он несколько дней отсиживался в своём кабинете, осаждённый мятежниками.

Там же спрятался и пекинский чиновник, которого бездомные стащили с лошади и чуть не затоптали насмерть.

Дорога к зданию магистрата была зловеще безмолвна, дома горожан были закрыты ставнями. Любопытные взгляды заглядывали в щели, но быстро исчезали при виде вооружённой кавалерии.

Подойдя к офису, Фан увидел снаружи толпу людей, покрытых пылью и сгрудившихся вместе, словно брошенные камешки у подножия горы, маленьких и незначительных.

Услышав стук копыт, люди, сидевшие и лежащие на улице, быстро встали, хотя и вяло. Некоторых, не успевших среагировать, подталкивали другие.

Фан Линьюань подошёл, разглядывая их настороженные лица. В руках они держали сельскохозяйственные орудия – серпы и тому подобное – некоторые едва держали их, дрожа в воздухе. Группа, состоявшая исключительно из мужчин, молодых и старых, была одета в рваные рубашки, из-под которых заметно выпирали рёбра из-под тонкой ткани, пропитанной потом и грязью.

Фан Линьюань остановил коня в ярде от него, а его солдаты выстроились в линию позади него.

Ободранные люди колебались, отступая, пытаясь изобразить храбрость. Противостояние было напряженным, пока генерал-лейтенант, без приказа, не обнажил клинок.

Солдаты следовали за ним, тысяча клинков сверкало на солнце, их острота внушала страх. Это зрелище заставило толпу оборванцев отпрянуть в страхе, а поднятые ими орудия затряслись.

Фан Линьюань нахмурился и молча укоризненно взглянул на генерал-лейтенанта. Генерал-лейтенант в замешательстве не мог понять колебаний Фана.

Разве убийство нескольких человек, пленение некоторых и распространение страха не подавят беспорядки в семи округах Цзибэя?

Внезапно кто-то из толпы закричал: «Мы просто хотим как-то жить!»

Генерал-лейтенант подал Фан Линьюаню знак, что они нашли главаря, которого нужно арестовать. Однако Фан Линьюань оставался неподвижен, лишь наблюдая, как толпа, ободрившись, закричала громче:

«Мы хотим жить!»

«У нас нет еды! Мы не можем платить налоги!»

Из правительственного здания выглядывали испуганные чиновники. Если толпа ворвётся в ворота, их жизни окажутся под угрозой.

В этот момент Фан Линьюань поднял руку.

Вместо того чтобы приказать своим войскам наступать, Фан Линьюань жестом приказал им вложить клинки в ножны и оставаться на своих позициях. Его солдаты, растерянные, колебались, прежде чем медленно подчиниться, в то время как отчаянные крики крестьян начали затихать.

Фан Линьюань спешился, оставив меч на седле, и безоружный направился к толпе. Генерал-лейтенант, испугавшись, воскликнул: «Генерал!»

Он увидел, как Фан Линьюань обернулся.

«Что вы делаете, генерал!» — генерал-лейтенант был занят. «Это толпа, они собираются убивать!»

Но Фан Линьюань спокойно ответил: «Разве ты не слышал? У них нет еды».

Фан Линьюань остановился как вкопанный, затем повернулся и направился прямо к группе бездомных.

Отступив на несколько шагов, они засомневались: увидев, что он безоружен, они заколебались. Постепенно их сельскохозяйственные орудия опустились. Их были сотни, но Фан Линьюань не испугался.

Если бы кто-то действительно хотел причинить вред, трудно было бы представить себе человека, настолько худого и измождённого голодом, способного на это. Люди борются за выживание, и какими бы добрыми и великодушными они ни были, оказавшись на грани, от них не всегда можно ожидать мирного поведения или покорности. Отчаяние может толкнуть людей на крайние меры, когда они не видят другого выхода.

Фан Линьюань все обдумал, и теперь его разум был ясен.

Столкнувшись с отчаявшимися людьми, пытавшимися просто выжить, он не мог заставить себя вытащить меч, даже если это означало его собственную смерть.

Когда он предстал перед ними, группа перед ним состояла из тех, кто звал вождя. Казалось, они никогда раньше не встречали такого чиновника, как Фан Линьюань. Некоторое время они просто смотрели на него, полные страха и осторожности, не произнося ни слова.

Фан достал императорский указ. «Я — генерал Шестнадцатой стражи, мне поручено подавить восстание в семи уездах Лунси», — громко произнёс он.

«Шестнадцатый генерал гвардии...»

«Это тот самый генерал из Лунси, Аньпин, который отвоевал восемнадцать городов!»

«Фан Линьюань, это генерал Фан Линьюань…»

Среди бездомных разнесся тихий шепот.

После долгих колебаний один человек наконец нашел в себе смелость спросить: «Вы здесь, чтобы арестовать нас?»

Остальные тут же напряглись и снова крепко сжали свои сельскохозяйственные орудия.

Фан Линьюань, держа в руках императорский указ, спокойно покачал головой. «Арест? Вопрос ещё не решён. Слишком рано».

Толпа затихла, а в правительственном здании позади них началось тихое волнение.

Фан повысил голос, обращаясь не к крестьянам, а к чиновникам, прятавшимся за стенами: «Если вы хотите снижения налогов, нам следует начать отсюда».

«Помимо даров Его Величества, в Дасюане действуют собственные правила, касающиеся налоговых льгот и освобождений. Позвольте мне проверить урожай прошлого и этого года, уплаченные налоги и то, что осталось в вашем распоряжении».

Ошеломлённые крестьяне загудели с облегчением и надеждой. «В прошлом году урожай уменьшился вдвое, но мы заплатили все налоги!»

«Вам пришлось полностью снизить арендную плату в прошлом году? Можем ли мы вернуть сданное зерно?»

«После уплаты налогов в прошлом году мы едва пережили зиму, так как еды осталось совсем мало, а дети голодали...»

Ропот в толпе становился громче.

Фан Линьюань быстро оценил ситуацию.

Он заметил, насколько истощенными выглядят люди, и в его голове созрел план.

Законы Дасюаня предусматривали снижение арендной платы и скидку на зерно в случае неурожая. Очевидно, уезд Цзяньян не следовал этим законам, и люди, очевидно, были выжаты из своих жил .

Что касается фальсифицированных записей —

Он уже задал этот вопрос генерал-лейтенанту и узнал, что офицеры вмешались только для поддержания порядка, а не для проверки отчетности местных чиновников.

Подняв руку, чтобы заставить их замолчать, Фан Линьюань сказал: «Раз вы согласились, позвольте мне найти способ помочь вам. В конце концов, как еще чиновники в особняке могли бы опубликовать бухгалтерские книги?»

Крестьяне неохотно расступились, чтобы проложить тропу.

Внутри раздался гневный крик чиновника: «Фан Линьюань! Император послал тебя подавить мятеж. Как ты смеешь бросать вызов приказу!»

Окружающие нервно переглядывались, их лица были полны страха.

Они прекрасно знали, что за высказывание своего мнения последует суровое наказание — смерть.

Фанг невозмутимо улыбнулся. «Да, императорский указ чётко предписывает подавить восстание. Разве я не делаю именно этого? Я предпочитаю решать проблемы на корню».

Пока он говорил, ему, казалось, что-то пришло в голову. Он поднял руку и отдал военный приказ.

«Кто-нибудь, окружите всю уездную администрацию. Если хоть одна новость о сегодняшнем событии просочится за пределы уезда Цзяньян, вся армия будет наказана».

Солдаты быстро рассеялись и окружили здание уездной администрации. Генерал-лейтенант колебался, но, видя непреклонное выражение лица Фан Линьюаня, решил не говорить.

Забудьте, генералы ничем не лучше гражданских чиновников. Если они разозлятся, они просто отрубят вам голову.

Ворота уездной администрации медленно открылись, и Фан Линьюань, держа в руках императорский указ, поднялся по ступеням. На полпути он обернулся и оглянулся.

Длинная улица снаружи была зловеще пуста. Кроме солдат в броне и оборванных беженцев, никого не было видно.

Странно...

Пока он шел , Фан Линьюань чувствовал, что кто-то тайно следит за ним.

--

Автору есть что сказать:

Чжао Чу: Тайное наблюдение.jpg

У Синхай: Плачь, Мастер, почему дошло до этого?

Чжао Чу: ? Что ты понимаешь? Хорошая жена всегда создаёт возможности быть в одном ряду с мужем, независимо от обстоятельств!

Глава 57 - Кто тебя послал?

Фан Линьюань немного разбирался в денежных вопросах и вопросах зерна. В частности, во время службы на перевале Хулао часть военных поставок осуществлялась за счёт зерна, привозимого из столицы, а остальное оплачивалось серебром. Во время войны, когда продовольствия не хватало, они покупали его у местных жителей. Во время сбора урожая он даже докупал его впрок.

За эти годы Фан Линьюань работал с бесчисленным множеством фермеров и был досконально знаком с налоговыми правилами императорского двора.

Когда он прибыл в правительственное учреждение, дверь была полуоткрыта, и несколько охранников выглянули, чтобы тайно провести его внутрь. Как только Фан Линьюань вошёл, охранники поспешно закрыли за ним дверь, словно прячась от чего-то опасного. Оглянувшись, он увидел на верхней ступеньке уездного судью и заместителя столичного Министерства юстиции Юй Гаоминя, а также нескольких других местных чиновников. Они смотрели на него с разным выражением лица.

В округе царил хаос, и местные чиновники были окружены. Они выглядели растрепанными, явно преодолев большие трудности, чтобы сбежать сюда в поисках защиты у магистрата.

Фан Линьюань улыбнулся, глядя на них снизу вверх. Все тут же низко поклонились в знак приветствия. Судья, слегка наклонившись, быстро спустился по ступеням, широко улыбаясь, и приветствовал его поклоном. «Мы ждали вас, генерал, довольно долго. Спасибо, что пришли нам на помощь!»

Фан Линьюань улыбнулся в ответ, но в этой улыбке была ирония. Он знал, что все слышали его слова снаружи. Они должны точно знать, кого он пришёл спасти.

Вокруг него столпились ещё несколько чиновников уезда, с нетерпением приглашая его войти. «Раз вы здесь, чтобы разобраться в ситуации, нам следует сесть и поговорить не спеша. Наш уезд Цзяньян отличается от других. Ситуация здесь сложная, и вы можете многого не знать...»

Но Фан Линьюань стоял неподвижно.

«Если это официальный вопрос, было бы неуместно обсуждать его в частном порядке, не так ли?» — сказал он, обращаясь к мировому судье.

Улыбка судьи стала натянутой, когда он оглянулся на Юй Гаоминя, депутата из столицы. Несмотря на свой низкий ранг, Юй Гаомин держался с высокомерием и спокойно спустился по ступеням, одарив Фан Линьюаня улыбкой, в которой явно читалось предостережение.

«Генерал Фан, — сказал Юй Гаоминь, — когда речь идёт о финансах и налогах, ты вряд ли эксперт». Он продолжил: «Твой подчинённый просто боится, что генерал совершит что-то нехорошее из добрых намерений, что может разрушить его будущее».

Фан Линьюань понимал скрытую угрозу — у этого чиновника были влиятельные связи. Если бы Фан Линьюань вмешался слишком сильно, по возвращении в столицу последовали бы последствия.

Улыбка Фан Линьюаня померкла, и он посмотрел на Юй Гаоминя. Эти чиновники были тесно связаны и защищали друг друга, и, несмотря на своё воинское звание и заслуги, он понимал, что, возможно, не сможет играть по их правилам. Эти люди часто использовали будущее и репутацию в качестве угрозы.

Но какое значение имели его собственное будущее или репутация? Перед офисом стояло множество истощенных и изможденных людей, настолько худых, что они походили на скелеты. Одно неверное движение, и эти могущественные люди раздавят их, как насекомых под ногами.

Они не боялись — сегодня они стояли там, рискуя своими жизнями, ради шанса спасти детей в своих семьях.

Когда на кону стояло столько людей и жизней, они не боялись мстительных духов, преследующих их во сне. Однако Фан Линьюань не собирался идти против своей совести.

Кроме...

Надежный спонсор?

У кого такого нет?

Даже старые лисы при дворе оказывали Чжао Чу почтение, называя его своим «лисьим предком». Сам Фан Линьюань был крепко связан с Чжао Чу, словно кузнечик, привязанный к ниточке.

Увидев, как улыбка Фан Линьюаня исчезла, губы Юй Гаоминя изогнулись вверх.

Он протянул руку и попытался похлопать Фан Линьюаня по плечу. «Генерал Фан, раз уж так, как насчёт того, чтобы мы зашли внутрь и обсудили всё подробнее?»

Но прежде чем его рука коснулась его, Фан Линьюань ловко уклонился, и Юй Гаомин промахнулся. Его рука повисла в воздухе, когда он увидел, как Фан Линьюань улыбнулся ему, а его глаза приобрели форму полумесяца.

«Какие перспективы на будущее?» — усмехнулся Фан Линьюань. «Ты шутишь, господин».

«Я уже стал зятем, какое ещё будущее мне нужно? Надеюсь только, что сердце принцессы будет каменным, и я смогу жить в достатке и беззаботности».

Сказав это, он улыбнулся и почтительно поклонился Юй Гаомину. Затем, обернувшись, он повысил голос и приказал: «Откройте двери, поднимите зал».

*

На этот раз ворота уездной канцелярии распахнулись настежь. Охранники нервно расступились по сторонам, а сидевшие в зале чиновники выглядели обеспокоенными. Фан Линьюань сидел на главном месте, наблюдая, как люди, постепенно набираясь храбрости, входили и заполняли двор.

Их лица были настолько худыми и изможденными, что от них остались только темные глаза, пристально глядящие на Фан Линьюаня, словно люди, заблудившиеся в грязи, и пытающиеся увидеть последний лучик надежды в небе.

Заместитель генерала также прокрался внутрь, бросив на Фан Линьюаня еле заметный взгляд, как бы предупреждая его не заходить слишком далеко.

Фан Линьюань не обратил на него внимания.

Чиновник колебался, прежде чем передать отчеты о собранных налогах.

Фан Линьюань открыл книгу и увидел, что в ней четко записаны налоговые платежи различных деревень уезда Цзяньян.

Он пролистал её и спокойно закрыл, закончив. У него возникло кое-какое воспоминание. В прошлом году, когда он вернулся в столицу, это совпало с Новым годом, когда во дворец сдавали местные налоги.

В то время император Хунъю даровал особые награды губернаторам и чиновникам семи уездов Цзибэя, вероятно, потому, что местные налоговые поступления были низкими повсюду, но в семи уездах Цзибэя они были особенно высокими.

Фан Линьюань только слышал об этом достижении, но он не ожидал, что за ним последует такая сцена.

В голодный год налоги, представленные суду, выглядели хорошо организованными и значительными, как будто они были получены благодаря хорошему урожаю.

«Наш уезд Цзяньян всегда славился регулярной и тщательной уплатой налогов!» — с энтузиазмом продолжил клерк.

«Тогда где же прошлогодний рекорд урожая?» — спросил Фан Линьюань.

«В прошлом году общий урожай зерна в уезде Цзяньян составил более 29 000 ши. Общая сумма уплаченных налогов составила более 2900 ши. Генерал, можете сами посчитать», — сказал служащий.

Фан Линьюань улыбнулся и закрыл книгу.

«В уезде Цзяньян насчитывается более 2000 домохозяйств со средней урожайностью 1 ши и 50 цзинь с му и 15 му земли на домохозяйство. В прошлом году урожай снизился менее чем на 20%, что не соответствует критериям снижения налогов. Данные очевидны — что тут считать?»

Он с улыбкой повернулся к клерку. «Ты хорошо справляешься с отслеживанием этих цифр».

Присутствующие официальные лица сразу занервничали.

«Генерал, нельзя просто так выдвигать обвинения без доказательств...», — начал один из них.

«Никаких пустых ртов и белых зубов», — сказал Фан Линьюань. (Нидерландский перевод: «Не просто слова без действия»).

«Я не обвиняю», — ответил Фан Линьюань. «Я этого не прошу. В каждой деревне, в каждом хуторе есть отчёт об урожае зерна, скреплённый официальной печатью, верно? Мне нужен отчёт по каждому хозяйству, с чётко проставленным и подписанным урожаем. Принесите его мне».

Чиновники были ошеломлены и лишились дара речи. Откуда генерал Фан узнал об этом? Даже простые граждане не знали, что в их деревнях существует такая практика, не говоря уже о солдатах!

Кем именно был этот генерал Фанг?

Через мгновение один из них пробормотал: «Эти... эти записи у жителей деревни. У нас их нет».

В этот момент из толпы людей раздался дрожащий голос.

«Я... я принес записи, которые вы хотели, генерал!»

Фан Линьюань поднял взгляд и увидел старика в лохмотьях. Его волосы и борода были седыми, а лицо изборождено морщинами. Он опирался на деревянную трость. Одна нога у него была тяжело ранена: кровь пропитывала лохмотья, окрашивая обувь в тёмно-красный цвет.

Старик заковылял вперед, вытащил из одежды рукописную брошюру и протянул ее Фан Линьюаню.

У старика было множество ран, но он бережно оберегал брошюру, держа ее в тепле и укрывая.

«Это прошлогодний отчёт из деревни Сяопин. Я принёс его вам, генерал», — сказал старик.

Фан Линьюань схватил книгу обеими руками. Однако старик не отпустил её.

Фан Линьюань поднял взгляд и увидел слёзы в затуманенных глазах старика. Губы его дрожали, когда он говорил.

«Генерал, прошлой зимой... более десяти человек умерли от голода в деревне Сяопин».

Фан Линьюань взглянул на него на мгновение, а затем торжественно кивнул.

«Не волнуйся», — тихо сказал он.

Затем он наклонился к поясу и бросил сумку стоявшему рядом заместителю генерала.

«Купи себе кровоостанавливающее лекарство», — приказал он.

Заместитель генерала в замешательстве поймал сумку и посмотрел на Фан Линьюаня.

«Иди», — сказал Фан Линьюань с непроницаемым выражением лица.

Заместитель генерального секретаря взглянул на сидевших вокруг чиновников, прикусил губу и, после минутного колебания, взял сумку и поспешно вышел.

Тем временем Фан Линьюань открыл брошюру.

Было всего три страницы, но к этому моменту губернатор округа, который до этого сидел, заметно забеспокоился и встал.

«Генерал...» Он хотел что-то сказать, но замешкался, застыв на месте в неловкой позе.

Фан Линьюань повернул голову и посмотрел на него.

«Видел ли губернатор эту бухгалтерскую книгу?»

Он указал на бухгалтерскую книгу с улыбкой, которая была не совсем улыбкой.

Губернатор долго молчал.

Фан Линьюань взглянул на него, затем поднял книгу и направил ее клерку, который стоял рядом, заложив руки за спину, и выглядел обеспокоенным.

«В прошлом году урожай зерна в каждом хозяйстве, как сообщалось, составил всего 60–70 цзинь с му, то есть снижение составило более 50%. Так как же вам удалось собрать почти 30 000 ши зерна?»

«Эт... это... я...» — клерк обратился к губернатору за помощью.

Фан Линьюань на этом не остановился. Он указал на налоговые записи в соседней бухгалтерской книге и обратился к наместнику и настоятелю храма.

«В законах Дасюаня чётко указано, что земельный налог составляет 15% и должен платить землевладелец, а не арендаторы», — сказал он. «Почему же тогда эти арендаторы тоже платят 10%? Разве вы, господа, устанавливаете эти правила для Его Величества?»

*

Земли Цзибэя были обширны и плодородны, что делало его привлекательным местом для местных чиновников. Каждый год в столицу отправлялось огромное количество зерна, а налоговые поступления были самыми высокими. Если посчастливилось попасть в этот регион, повышение по службе было практически гарантировано.

Но этим губернаторам и уездным магистратам не повезло. Они только что были назначены в Дзибэй, когда наступил один из самых неурожайных годов за последние десятилетия.

После двух лет трудностей они могли бы выстоять, но если бы их результаты остались низкими, их будущие перспективы могли бы быть закрыты.

После многих лет учёбы и работы никто не хотел так закончить свою карьеру. Чиновники в Цзибэе пришли к негласному соглашению о сборе дополнительных налогов и зерна. К концу года они насладились хорошим урожаем.

Они надеялись, что в этом году будет благоприятная погода, и как только соберут урожай, о дополнительных налогах можно будет легко забыть.

Никто не ожидал, что простые люди станут причиной беспорядков, или что, несмотря на тщательное планирование в столице, император отправит Фан Линьюаня расследовать ситуацию.

Местное правительство было вынуждено опубликовать объявление, предписывающее всем фермерам-арендаторам явиться в окружной офис для возврата переплаченных налогов. Кроме того, из-за низкого урожая арендная плата и компенсация за продукты питания, выплаченные в прошлом году, будут возвращены.

Поскольку склад правительства был открыт настежь, у здания уездной канцелярии выстроились длинные очереди. Чиновники, отступившие на задний двор, нервничали. Солдаты Фан Линьюаня пристально следили за окрестностями, не позволяя никому выйти.

Заместитель генерала, вернувшийся с кровоостанавливающим лекарством, осторожно приблизился к Фан Линьюаню.

«Генерал, если мы будем продолжать в том же духе, по возвращении наверняка возникнут большие проблемы», — сказал он, передавая лекарство.

Фан Линьюань не сразу принял лекарство. Вместо этого он указал на пожилого мужчину, который передал ему бухгалтерскую книгу.

«Отвези его туда», — сказал он. «Когда вернёмся в столицу, я возьму на себя все последствия. Военные приказы строгие — тебе нужно только их выполнять».

Заместитель генерала колебался, но, видя решимость Фан Линьюаня, он все равно чувствовал себя неловко.

«Генерал, этот подчиненный имел в виду не это...»

Фан Линьюань не ответил, лишь пожав руку на плечо заместителя.

«Доставь лекарство», — сказал он. «Я ненадолго уйду и вернусь ночью. Ты отдашь мой приказ: если кто-нибудь умрёт здесь сегодня, от болезни или от старости, это будет на ихней совести».

«...Понял». Затем заместитель генерала спросил: «Куда направлен главный курс?»

«Моё поместье неподалёку, я просто пойду проверю, как там дела», — бросил Фан Линьюань, бросив взгляд. «Мне ведь не нужно отчитываться перед вами, правда?»

«Нет, нет!» Заместитель генерального директора, все еще испытывая беспокойство, быстро повернулся и ушел, чтобы отдать лекарство пожилому мужчине.

Фан Линьюань отвернулся.

Он заметил несколько раненых. Он осторожно расспросил Юй Гаоминя, и тот узнал, что, когда тот прибыл в уезд Цзяньян, он привёл несколько охранников, чтобы вытеснить беженцев. Когда люди отказались уходить, он приказал охранникам угрожать им ножами.

Во время боя многие мирные жители получили ранения, а сам Юй Гаомин, не обладавший навыками верховой езды, упал с лошади, когда та испугалась.

Фан Линьюань оглянулся.

Заместитель генерала, будучи робким и боясь неприятностей, позволил Фан Линьюаню заняться другим делом.

Сегодня Фан Линьюань действительно запер здесь чиновников и охранников, но теперь, когда арендаторы получили арендную плату и подменное зерно, известие об этом, вероятно, распространится.

Если остальные шесть округов получат эту новость и поспешно изменят свои записи, то после прибытия их сил будет гораздо сложнее вершить правосудие.

Лучшим подходом было отправиться в префектуру Цзибэй.

Префектура Цзибэй управляла семью уездами и хранила все налоговые документы по этим уездам. Если бы Фан Линьюань забрал эти документы раньше времени, как бы чиновники ни пытались их потом подделать, было бы слишком поздно.

Хотя наилучшим вариантом было бы напрямую взять армию в свои руки, император выделил ему только 1000 человек, все из которых были размещены здесь и не могли выполнять другие задачи.

Сегодня зерно было распределено, и поскольку Цзибэй был крупнейшей из провинций, где было много людей и наблюдающих за происходящим, всё могло легко пойти не так, если бы не было солдат, охраняющих территорию. Это могло бы ещё больше усугубить ситуацию.

Поэтому Фан Линьюань воспользовался предлогом осмотра своего поместья, чтобы сесть на коня и в одиночку отправиться в префектуру Цзибэй.

*

Когда он прибыл в префектуру Дзибэй, уже стемнело. Администрация префектуры была ярко освещена, а стражники у входа неторопливо беседовали, держа в руках мечи.

Недавно в Цзибэе произошли беспорядки, однако виновники беспорядков обратились в уездные администрации, а в префектуре все оставалось спокойно.

Когда Фан Линьюань прибыл, весь офис был застигнут врасплох и охвачен паникой.

Префект Цзибэя, который был пожилым и рано лег спать, поспешно оделся и побежал навстречу Фан Линьюаню, даже забыв надеть один из своих ботинок.

«Я не знал, что генерал приедет сегодня, и не смог поприветствовать вас должным образом!» Префект дрожал, кланяясь Фан Линьюаню.

«Ничего страшного, — сказал Фан Линьюань. — Я не планировал приезжать в префектуру Цзибэй и прошу прощения за беспокойство. Мне просто нужно кое-что у вас взять».

«Пожалуйста, генерал, скажите, что вам нужно», — почтительно ответил префект.

«Мне нужны налоговые отчеты семи уездов Цзибэя за прошлый год», — сказал Фан Линьюань.

Префект замер, его белая борода задрожала от потрясения.

«Эт... это... Генерал... этот предмет...» — пробормотал он.

Прежде чем он успел что-либо сказать, он уже испугался.

«Ты знаешь об их незаконном сборе налогов и о том, как они завышали свои показатели», — четко сказал Фан Линьюань.

«Я не имел к этому никакого отношения!» — быстро возразил префект.

«Никакого участия?» — с нейтральным выражением лица ответил Фан Линьюань. «Значит, ты знал об этом и закрывал глаза, ведь высокие налоги были тебе выгодны».

Префект, и без того напуганный внезапным появлением Фан Линьюаня, теперь почти стоял на коленях, услышав резкие и решительные слова Фан Линьюаня.

«Я не имел к этому никакого отношения! Налоги они платили сами, зерно собирали они. В префектуре Цзибэй нет ни му хорошей земли! Единственное, что я лично контролировал, — это торговый налог!» — поспешно попытался он объяснить, отчаянно пытаясь дистанцироваться от ситуации.

Видя, что Фан Линьюань не шелохнулся, префект, дрожа, сделал два шага вперед и попытался схватить Фан Линьюаня за рукав, но от волнения споткнулся о свой ботинок и чуть не упал.

Фан Линьюань без всякого выражения поймал его.

«Генерал, я старею, и через несколько лет я выйду на пенсию и вернусь в свой родной город...» Префект, не обращая внимания на собственное смущение, говорил искренне, его взгляд умолял Фан Линьюаня.

Фан Линьюань понял, что он имел в виду.

Он знал о ситуации, но предпочел закрыть на нее глаза, заботясь только о своем удобном положении префекта и опасаясь любых неприятностей, которые могли возникнуть.

Посредственный, ленивый и тщательно следящий за чистотой своих рук.

Для человека, занимающего высокую должность, такое поведение вполне может быть расценено как серьезный проступок.

Фан Линьюань не стал спорить с ним. Император приказал ему пресечь беспорядки, а не проводить допрос.

Не говоря ни слова, он поднял руку и смахнул на пол все чашки и тарелки, стоявшие на ближайшем столе.

Звук бьющейся посуды напугал префекта, он сильно задрожал, как будто Фан Линьюань напугал его до смерти.

Но Фан Линьюань лениво ответил: «Ты видел? Я всё крушил в округе Цзибэй. Бухгалтерские книги забрал я, а не ты мне их дал».

Он слегка приподнял подбородок, показывая.

«Теперь ты успокоился? Если да, то иди и возьми бухгалтерские книги и не трать время».

Похоже, этот скользкий старичок всё понял. Убедившись, что Фан Линьюань взял на себя всю ответственность за произошедшее и придумал оправдание, чтобы не оскорблять столичных чиновников, префект быстро передал ему бухгалтерские книги.

Провожая Фан Линьюаня, он не забыл выразить ему благодарность. «Генерал, сидеть в этом положении – всё равно что сидеть на колючем стуле. Я ничего не мог поделать! За то, что вы сегодня отстаиваете справедливость, я благодарю вас от имени народа Цзибэя!»

Фан Линьюань не стал тратить время на ответ. Он просто взял книги и ушёл.

Он будет ехать всю ночь и сможет вернуться в Цзяньян до рассвета. После того, как он посетит другие уезды для проверки счетов, если будут какие-либо расхождения, он предъявит им бухгалтерские книги с печатью префектуры.

К его седлу была крепко привязана толстая стопка из семи бухгалтерских книг.

Он заметил резной медный колокольчик, привязанный к шее лошади.

Он небрежно дернул за него, затем сел в седло и скрылся в ночи.

*

В темноте огненно-красная фигура отбрасывала длинную тень, простиравшуюся более чем на милю.

С тех пор, как Фан Линьюань покинул префектуру Цзибэй, за ним следовала группа тёмных фигур в ночных одеждах на чёрных лошадях. Приближаясь к Цзяньяну, они всё ещё тянулись позади, словно воздушные змеи, и их тени тянулись далеко.

Фан Линьюань давно их заметил.

Кто мог за ним следить? Двое из десяти, возможно, пытались его убить, но восемь из десяти, скорее всего, охотились за стопкой бухгалтерских книг на его лошади.

Неудивительно, что кто-то забеспокоился и послал за ним убийц, но Фан Линьюань не ожидал, что убийцы окажутся настолько неопытными. При таком темпе они, скорее всего, упустят свой шанс, прежде чем доберутся до Цзяньяна.

Они колебались, но Фан Линьюань не собирался больше ждать.

Не имело значения, упустили ли эти люди свой шанс, но ему срочно нужно было узнать, кто за ними стоит.

Приближаясь к повороту тропы, ведущей через кустарник, он слегка замедлил коня, положив одну руку на меч и напряженно прислушиваясь к любому звуку сзади.

Он внимательно следил за дорогой всю дорогу, и у него уже сложилась идея. За ним следовало не больше двадцати человек, с которыми он мог легко справиться в одиночку.

Но...

Прислушавшись некоторое время, он обнаружил, что слабые звуки позади него исчезли.

Куда они ушли? Дорога была только одна — неужели они потеряли его из виду?

Фан Линьюаня много раз выслеживали, но с такой ситуацией он столкнулся впервые.

Он постепенно остановил коня и в тишине, где не было слышно стука копыт, снова прислушался.

Вокруг было зловеще тихо, лишь шорох тёмного леса нарушал тишину. Никаких других звуков.

Фан Линьюань медленно вытащил меч, развернул коня и медленно поехал назад.

Они спешились и забрались в чащу? Но, учитывая расстояние, пешком они не должны были догнать…

Он продолжал ехать обратно и постепенно услышал слабые голоса.

Звук был неясным, но чем-то знакомым.

Он направил коня в сторону голосов, двигаясь тихо и медленно, пока не вернулся к повороту.

Лес вокруг него здесь обрывался. Без прикрытия ветвей и шороха он мог ясно видеть картину перед собой.

Около десяти фигур в чёрном были связаны, словно рисовые клецки, и брошены на землю, словно свиньи и овцы. Вокруг них стояли на страже несколько мужчин в чёрном с длинными мечами в руках, напоминая каменные статуи.

Среди них высокая фигура в черном со скрещенными на груди руками медленно шла к одному из заключенных, глядя на него сверху вниз.

В следующий момент человек в черных сапогах с силой наступил на горло заключенного, заставив заключенного сильно задрожать.

Но стоящий человек, несмотря на всю свою силу, двигался с изяществом, похожим на изящный нефрит.

«Моё терпение на пределе», — медленно проговорил мужчина. «Кто тебя послал?»

Звук был таким же чистым, как удар нефрита по камню, и он не мог принадлежать никому другому.

Фан Линьюань застыл на месте от шока.

В этот момент мужчина, похоже, услышал какой-то шум и медленно обернулся.

Их взгляды встретились.

( Ох и женушка, оберегает муженька своего)

Холодные, острые глаза устремились на Фан Линьюаня, на мгновение отразив удивление.

--

Автору есть что сказать :

Чжао Чу медленно убрал ногу: «Генерал, вы знаете, я оставил свою мать, когда был совсем маленьким, я слаб и уязвим... Даже лёгкий ветерок мог вызвать у меня тошноту...» (С жалостливым видом)

Глава 58 - Как лед и снег на вершине горы, тающие под теплым солнцем

Чжао Чу изначально планировал уйти, не привлекая внимания.

Императорский указ загнал Фан Линьюаня в ловушку, поставив перед невозможным выбором. Чжао Чу терзался сомнениями: выберет ли генерал долг перед народом, смиренно подчинившись воле монарха, или рискнет честью и репутацией, нарушив приказ? Но Фан Линьюань вновь сумел его поразить. С леденящим кровь спокойствием и пугающей проницательностью он разрубил этот гордиев узел, мгновенно вычислив корень хаоса и уничтожив его одним решительным ударом.

И в самом деле, к чему были все эти тревоги? Ведь это же Фан Линьюань. Человек, способный на невозможное.

Теперь единственной помехой оставались столичные чинуши — те, кто до сих пор цеплялся за полы халата Юй Гаоминя. Но подобные люди никогда не внушали Чжао Чу страха.

Несмотря на крупицу облегчения, сердце Чжао Чу было не на месте. Увидев, как Фан Линьюань верхом покидает город, чтобы добыть важные бумаги, он не выдержал. Опасаясь за его жизнь, он спешно собрал своих людей и тенью последовал за ним.

Безумная отвага Фана, решившего в одиночку проделать путь из Цзяньяна в Цзибэй ради улик, лишила Чжао Чу покоя. В этой спешке он напрочь забыл собственную недавнюю мысль: «В конце концов, это же Фан Линьюань».

К тому моменту, как генерал повернул обратно к Цзяньяну, Чжао Чу уже настиг тех, кто шел за ним по пятам.

Наемные убийцы и представить не могли, что их цель окажется столь недосягаемой. В тот миг, когда они были готовы нанести удар, из ночной тьмы соткались стремительные фигуры. Они двигались с призрачной быстротой, не оставляя шанса даже на вздох.

Их предводитель действовал за гранью человеческих возможностей. Он материализовался из пустоты, и прежде чем первый убийца успел осознать происходящее, его оружие уже летело в дорожную пыль. Главарь наемников едва успел разглядеть лицо Чжао Чу, как резкий хруст оповестил о вывихнутом суставе.

Раненый главарь, извиваясь от боли, вскинул голову и увидел перед собой фигуру, облаченную в глубокий черный шелк. Лицо незнакомца тонуло в тени капюшона. На наемника смотрели сверху вниз с таким ледяным презрением, словно он был лишь жалким насекомым, которое стоило раздавить подошвой сапога. Из темноты бесшумно выросли остальные тени — они быстро и слаженно связывали павших убийц, затыкая им рты. Когда один из подчиненных потянулся к главарю, человек в черном коротким жестом приказал ему остановиться. Группа мгновенно отступила, оставив наемника один на один с его молчаливым палачом.

Когда дело дошло до допроса, Чжао Чу, скрытый маской, был пугающе краток.

— Кто тебя послал? — его голос прозвучал как удар хлыста.

Главный убийца лишь крепче стиснул зубы, храня угрюмое молчание.

Не раздумывая ни секунды, Чжао Чу шагнул вперед. Его сапог с сокрушительной силой опустился на горло противника. Несмотря на кажущуюся хрупкость телосложения, в этом движении чувствовалась мощь, способная ломать кости. Горло жертвы глухо хрустнуло под давлением; тело наемника выгнулось в судороге, а из груди вырвался надрывный хрип боли.

Но как... как Чжао Чу вообще здесь оказался?

В этот миг Фан Линьюань почувствовал, как мир вокруг него накренился. Нахлынуло странное чувство дезориентации, будто само время и пространство вывернулись наизнанку. Это осознание ошеломило его, выбив почву из-под ног.

Его верный конь, Лю Хо, продолжал лениво переставлять копыта, но не успел он сделать и двух шагов, как Чжао Чу развернулся и направился прямиком к ним.

Он властно перехватил поводья Лю Хо, заставив жеребца замереть на месте.

— Отойди пока в сторону, — бросил Чжао Чу, даже не глядя на всадника.

Фан Линьюань, едва обретя дар речи, прошипел:

— Что ты, черт возьми, здесь делаешь?!

Чжао Чу на мгновение замер. Тень замешательства промелькнула в его глазах — он явно не знал, что ответить.

Но прежде чем он успел подобрать слова, Фан Линьюань, кажется, пришел к собственному выводу. Он низко склонился с седла, почти касаясь лица Чжао, и еще сильнее понизил голос:

— Неужели ситуация в Цзибэе куда паршивее, чем мы думали? Ты здесь по официальному поручению?

Это внезапное сближение — и физическое, и душевное — заставило воздух между ними буквально заискриться от напряжения.

Кадык Чжао Чу едва заметно дернулся, когда он тяжело сглотнул. Наконец, он выдавил тихий ответ:

— ...Мгм.

Для Фан Линьюаня это лаконичное подтверждение все расставило по местам.

И все же совпадение казалось почти невероятным: мало того, что их пути пересеклись во время выполнения секретных поручений, так еще и Чжао Чу умудрился перехватить убийц, которые шли по следу генерала.

Фан Линьюань только открыл рот, чтобы что-то сказать, но Чжао Чу приложил палец к губам, призывая к тишине:

— Подожди в стороне. Сначала я закончу с ними, а потом найду тебя.

Генерал почувствовал укол неловкости от того, что втянул Чжао Чу в свои проблемы.

— Я и сам могу их допросить. Это не составит труда.

Но Чжао Чу лишь решительно качнул головой.

— Они не знают, кто я, и твоего лица тоже не видели, — отрезал он. — Так будет безопаснее для всех.

Видя такую настойчивость, Фан Линьюань не стал спорить. Он коротко кивнул, развернул коня и отъехал на приличное расстояние.

Скрывшись под сенью леса, он спешился на небольшой травянистой поляне, предоставив Лю Хо возможность спокойно пощипать свежую траву. От нечего делать Фан сорвал травинку, принялся лениво ее жевать и стал вглядываться сквозь густые ветви туда, где остался Чжао Чу.

Ночь стояла непроглядная, и издалека он мог различить лишь зыбкие, едва уловимые тени.

Внезапно со стороны до него донеслись приглушенные голоса.

Обернувшись, Фан Линьюань увидел приближающегося к нему человека. Это был один из подчиненных Чжао — в маске и с тяжелым жетоном на поясе. Судя по выправке, он был старшим в этом отряде теней.

Мужчина замер перед генералом и, почтительно склонившись, протянул ему небольшой сверток и серебряную флягу, держа их обеими руками.

Сверток, сшитый из изысканного тонкого шелка, мягко мерцал в лунном свете, выглядя совершенно чужеродно посреди дикой глуши.

— Генерал, прошу вас, — негромко произнес мужчина.

Фан Линьюань с любопытством принял подношение. Развернув шелк, он замер: внутри лежало несколько медовых пирожных. Их тонкий, ни с чем не сравнимый аромат безошибочно выдавал руку мастера — знаменитого дворцового евнуха Вана.

«Неужели Чжао Чу тащил их с собой на опасное задание?!» — пронеслась в голове изумленная мысль.

— Благодарю! — бодро отозвался Фан Линьюань, но внезапно осекся. В замешательстве он поднял взгляд на воина: — Постой... А откуда ты знаешь, что я генерал?

Разве Чжао Чу не оказался здесь по чистой случайности? Если догадка Фана была верна, то его люди вообще не должны были признать в нем высокопоставленного офицера.

Подчиненный остался бесстрастен. Его голос прозвучал ровно:

— Месяц назад, за пределами столицы, я сопровождал своего господина. Мы защищали вас.

«Месяц назад? У стен столицы?» — Фан Линьюань мгновенно вспомнил тот хаос во время облавы на секту Белого Лотоса. Кто-то из тени тогда выпустил скрытый снаряд, который в полете перерубил клинок, нацеленный прямо в грудь генералу.

— Нападение Белого Лотоса? — уточнил он.

Воин на мгновение замешкался, словно изумившись тому, что генерал до сих пор пребывал в неведении, и невольно бросил взгляд в сторону Чжао Чу.

Фан Линьюаня будто озарило. Значит, это был он. Это был Чжао Чу!

Впрочем, удивляться не стоило: такую феноменальную меткость в обращении с метательным оружием он видел лишь однажды — совсем недавно, когда Чжао Чу расправлялся с бандитами.

Генерал не удержался и вновь посмотрел на своего «белого лунного света». Даже в суматохе и ночной мгле изящная фигура Чжао Чу, ведущего допрос, приковывала взгляд.

Фан Линьюань повернулся к подчиненному и, широко улыбнувшись, по-свойски похлопал его по плечу:

— Не переживай, я не выдам твоему господину, что ты проболтался.

Воин заметно напрягся от этого фамильярного жеста — видимо, в их отряде не привыкли к подобному обращению.

— Понял, — сухо бросил он и бесшумно исчез в темноте.

Оставшись один со свертком в руках, Фан Линьюань долго смотрел на Чжао Чу.

В голове крутилась одна и та же мысль: Чжао Чу из последних сил старался сохранить напускную суровость, но его появление здесь, под предлогом «дел в Цзибэе», имело лишь одну истинную цель — защитить его.

Могло ли такое совпадение быть случайным? Дважды оказаться рядом в самый опасный момент — это не слепая удача.

От выпечки потянуло нежным ароматом меда. Пирожные за день немного подсохли, отчего запах стал только гуще и слаще. Впервые со дня гибели старшего брата кто-то приложил столько усилий, чтобы просто обеспечить его безопасность.

Кто бы мог подумать, что ему нужна защита? Он — прославленный генерал, способный в одиночку прорубить путь сквозь ряды врагов, герой, чье имя гремит на каждом углу. Даже если бы убийц было вдвое больше, он бы прорвался невредимым, прижимая к груди драгоценные записи.

Чжао Чу со своей пугающей проницательностью не мог этого не понимать. Он знал, что Фан Линьюань справится сам.

Так зачем же он все-таки пришел...?

Вскоре Чжао Чу закончил с пленниками. Вернувшись, он обнаружил, что Фан Линьюань так и стоит на месте, сжимая в руках нетронутый сверток.

— Не голоден? — негромко спросил Чжао Чу.

Фан Линьюань моргнул, его взгляд зацепился за алое пятно на воротнике собеседника.

— Ты ранен?

— Я никого не убивал.

Они заговорили почти одновременно и оба осеклись, удивленные встречным вопросом.

Чжао Чу опустил голову и коснулся испачканной ткани.

— Они оказались слишком упрямыми. Я случайно обрызгался, — пояснил он, вновь поднимая взгляд на генерала. — Так почему не ешь? Совсем нет аппетита?

Фан, стряхнув с себя оцепенение, неловко пробормотал:

— Ах, я... я просто задумался и забыл.

Они устроились вдвоем на опушке леса. В глубине чащи люди Чжао Чу заканчивали зачистку — пленников планировали доставить в застенки Восточной Фабрики еще до рассвета. Как только из них вытрясут все сведения, их след навсегда затеряется в тех мрачных коридорах.

Фан Линьюань взял одно пирожное, а второе предложил Чжао Чу.

— Они заговорили? Кто их нанял?

— Солдаты из личной охраны Шаоцина храма Дали, — ответил Чжао Чу, принимая угощение. Он откусил кусочек песочного теста и добавил: — Я ждал за городом не только ради слежки за Юй Гаоминем. Нужно было подстраховаться на случай... непредвиденных обстоятельств.

Фан Линьюань понимающе кивнул.

— Сегодня я взял в кольцо ямэнь уезда Цзяньян. Вести об этом разлетелись быстро.

Чжао Чу холодно фыркнул:

— Они собирались поднять шум во всех шести округах, но стоило тебе в одиночку покинуть город, как они тут же переключились на твою голову.

— Неужели они так сильно жаждут моей смерти? — небрежно бросил Фан Линьюань. Его тон был настолько беззаботным, что Чжао Чу наградил его резким, колючим взглядом.

— А что, если бы я действительно захотел тебя убить? — внезапно спросил Чжао Чу.

Фан Линьюань лишь мысленно улыбнулся. Его авантюра сработала: если бы он не действовал так стремительно, гуманитарный груз никогда бы не достиг голодающих уездов вовремя. Сложно было даже представить, скольких жизней стоило бы промедление.

Однако, заметив, что Чжао Чу всё еще не сводит с него глаз, Фан Линьюань замер.

— Если я решу забрать твою жизнь, станешь ли ты бороться за неё? — в голосе Чжао Чу зазвучали серьезные нотки.

Веселье Фан Линьюаня как рукой сняло. Он смотрел на Чжао Чу и чувствовал странный трепет. Его поразило, с какой яростной, почти отчаянной решимостью этот человек стремится его защитить — словно Фан был не закаленным в боях генералом, а чем-то невероятно хрупким и бесценным. В груди разлилось неожиданное, щемящее тепло.

Фан Линьюань ответил не сразу. Он молча смотрел на Чжао Чу, медленно дожевывая кусок пирожного.

Чжао Чу тихо, почти неслышно вздохнул. Он протянул руку и неожиданно нежным движением смахнул крошку с губ генерала.

— Я не виню тебя, — произнес Чжао Чу. Он взял стоявшую рядом серебряную флягу, откупорил её и протянул Фану. — Но ты должен ценить свою жизнь.

Фан Линьюань взял её и отпил — его чувства наполнило сладкое цветочное вино с ароматом персика. Он замер: насколько он знал, Чжао Чу никогда не употреблял алкоголь... Верно?

Генерал бросил на него подозрительный взгляд, но Чжао Чу отвел глаза, скрывая свои мысли.

«Ладно, — подумал Фан, — сейчас не время для таких вопросов».

— Со мной всё в порядке, правда. Я знаю, что делаю. Даже если бы этих наемников было десять человек, они мне не ровня, — ответил он небрежно, пытаясь его успокоить. — Не волнуйся так сильно.

Видимо, Фан Линьюань не привык к такому нежному обращению. Доброта Чжао Чу привела его в замешательство, поэтому он быстро прочистил горло и сменил тему.

— Кстати, что это за заместитель министра юстиции? Как он смеет так нагло посылать своих людей?

Чжао Чу сделал короткую паузу.

— Это люди Сан Чжисиня, — произнес он ровным голосом.

Фан Линьюань оцепенел.

Имя Сан Чжисиня было известно всей империи. Праведный ученый, выходец из скромной семьи, добившийся выдающихся успехов на императорских экзаменах. О его честности ходили легенды даже на дальних границах. Рассказывали, как однажды гость, заметив на мастере Санге залатанное пальто, предложил ему новую одежду, но тот вежливо отказался: «Служить Императору, есть досыта и тепло одеваться — уже само по себе благословение. Большего я принять не могу».

Эту историю знали даже дети на улицах, но теперь оказывалось, что именно этот человек руководит этими чиновниками?

Удивление Фан Линьюаня было заметно по его лицу, но Чжао Чу продолжал всё тем же спокойным голосом:

— Этот заместитель — всего лишь одна из его пешек. Юй Гаоминь получил должность по его рекомендации. Теперь Сан Чжисинь опасается, что Юй может создать проблемы, и хочет ясно показать, на чьей стороне его лояльность. Что касается убийц, то их нанимают со стороны — Сан Чжисинь не посмел бы использовать собственные силы.

— Значит... даже в беспорядках в Цзибэе замешан Сан Чжисинь? — спросил потрясенный Фан Линьюань. — Какую выгоду он от этого получает?

Чжао Чу кивнул.

Фан Линьюань молча сжал в кулаке остатки пирожного.

— О чем ты думаешь? — спросил Чжао Чу, вглядываясь в его лицо.

— Если даже Сан Чжисинь… — произнес Фан Линьюань голосом, полным разочарования. — То разве это не означает, что двор прогнил насквозь?

Губы Чжао Чу дрогнули, почти изогнувшись в холодной усмешке.

Двор Дасюаня, погрязший в интригах и гноящийся на протяжении двух-трех столетий, уже разложился до основания. Однако, заметив выражение лица Фан Линьюаня, Чжао Чу замер, и тень презрения постепенно исчезла.

— ...Его еще можно спасти, — тихо произнес он через мгновение. Его первоначальная насмешка превратилась в краткое утверждение. Это прозвучало не как утешение, а скорее как обещание.

Фан Линьюань повернулся к нему:

— Не понимаю. До того, как стать чиновником, господин Сан был простолюдином. Как он мог не знать, какова жизнь народа под суровым правлением? — Он помедлил и добавил: — Он точно знает, каким должен быть хороший чиновник.

— Зато теперь он знает, какие люди нравятся императору, — ответил Чжао Чу.

Фан Линьюань снова замолчал.

Через мгновение Чжао Чу спросил:

— Почему ты не допускаешь мысли, что я клевещу на него?

Фан удивленно взглянул на Чжао Чу. Это ему и в голову не приходило.

— Какая тебе выгода от клеветы на него? — спросил он в ответ.

Выгоды было предостаточно: использовать чужую руку для убийства, устранять соперников, манипулировать чужим чистым сердцем, словно клинком. Но, встретившись с чересчур искренним взглядом Фан Линьюаня, Чжао Чу понял, что не может озвучить эти грязные мысли.

«...Забудь об этом».

Чжао Чу шевельнул губами, собираясь что-то сказать, а затем легонько коснулся лба Фан Линьюаня рукой:

— Будь осторожен, иначе тебя утащат волки.

Он произнес это беззаботно, не сводя глаз с генерала.

Застигнутый врасплох, Фан Линьюань вздрогнул.

Зачем это Чжао Чу щелкнул его по лбу посреди разговора?!

Вернувшись к реальности, Фан Линьюань возмутился и выпалил:

— Не смей меня недооценивать! Я могу завалить волка тремя ударами!

В этот момент что-то прохладное и влажное коснулось его лба.

На этот раз это был не Чжао Чу.

Они оба инстинктивно подняли головы.

С иссиня-черного неба начал падать дождь — сначала тихо, а затем всё более настойчиво. Иссохшая земля Цзибэя, не видевшая влаги полмесяца, наконец удостоилась чести принять первый летний ливень.

Начавшись с легкой мороси, дождь быстро превратился в стену, промочив Фан Линьюаня и Чжао Чу насквозь. Зная, что Чжао Чу не выдержит долгого пребывания на холоде под дождем, Фан Линьюань решил немедленно искать убежище.

Однако, чтобы остановиться в гостинице, нужно было сначала попасть в город, а у Чжао Чу, путешествующего под чужим именем, не было необходимых документов для въезда. Фан Линьюань мог бы провести его внутрь, но в гостиницах всё равно потребовали бы удостоверение личности. Вести Чжао Чу в ямэнь было еще рискованнее: многие из столичных солдат могли его узнать.

Поэтому, не мешкая, они решили поехать на Люхо в ближайшую деревню в поисках укрытия.

Фан Линьюань заметил дом примерно в полумиле от деревни и решил, что они переждут там, пока ливень не стихнет. К тому времени, как они добрались до места, оба промокли до нитки, хотя дождь уже начал прекращаться.

Когда они постучали, деревянные ворота со скрипом открылись, и на пороге появилась худая пожилая женщина.

— Бабушка, мы попали под дождь, когда проезжали мимо. Можно нам укрыться у вас на некоторое время? — вежливо спросил Фан Линьюань.

Видя, что они промокли насквозь, пожилая женщина быстро впустила их, даже не дожидаясь разговора об оплате.

— Входите скорее! Уже поздно, да еще и ливень — не ровен час простудитесь, — засуетилась она, говоря на диалекте провинции Цзи, который было довольно легко понять из-за близости к столице. Она велела Фан Линьюаню привязать его коня, Лю Хо, в конюшне.

Двор был скромным: всего два маленьких домика из соломы и глины. Помимо старушки, Фан Линьюань заметил двоих детей, робко выглядывающих из дверного проема главного дома.

Привязав лошадь, Фан Линьюань вернулся и увидел, что женщина уже разводит огонь и кипятит воду. Она настояла, чтобы они сели у костра и погрелись.

— Пожалуйста, не беспокойтесь так, бабушка. Присаживайтесь, — попытался отговорить её Фан Линьюань.

Но она всё же дождалась, пока закипит вода, и передала каждому по дымящейся миске, прежде чем сесть сама.

— Спасибо, — неловко произнес Чжао Чу, явно не привыкший к подобному радушию.

Фан Линьюань, напротив, чувствовал себя совершенно спокойно.

Двое детей, на вид не старше четырех-пяти лет, смуглые и худенькие, с любопытством разглядывали гостей. Фан Линьюань тепло улыбнулся и, достав из сумки сверток с пирожными, жестом пригласил их подойти.

Привлеченные ароматом, дети сначала колебались, но в итоге подошли ближе. Фан Линьюань дал каждому по кусочку, а затем предложил еще один пожилой женщине.

— Это всего лишь остатки еды из путевых запасов, бабушка. Угощайтесь вместе с нами, — любезно сказал он.

Старушка поначалу смущенно отказывалась, но в конце концов с улыбкой согласилась:

— У нас нет недостатка в еде, молодой господин. Не стоит быть таким щедрым.

— Правда? — недоуменно спросил Фан Линьюань. — По дороге сюда я слышал, что в прошлом году в Цзибэе был плохой урожай, и многие семьи голодают.

Пожилая женщина ухмыльнулась, обнажив почти беззубый рот.

— А, так это же вчерашние беды!

— Вчерашние? — Фан Линьюань в недоумении поднял брови.

— Да! — ответила она. — Что до прошлого года — он и впрямь был ужасно тяжелым. Мы едва собрали урожай, а после уплаты аренды и налога на зерно на руках осталось всего два мешка еды. Вы не поверите, но прошлой зимой в нашей деревне больше десяти человек умерли от голода. Люди были настолько слабы, что тела во дворах хоронить было некому.

Старушка вздохнула:

— К счастью, мой сын работал в столичных доках и каждый месяц присылал деньги и провизию. Семья у нас небольшая, а муж — староста деревни, поэтому мы делились едой с другими жителями. Это и спасло многих от смерти.

Глаза старушки наполнились слезами, когда она вспомнила о пережитых трудностях.

— В этом году власти потребовали повысить арендную плату. Но если люди уже начали умирать, где нам взять еду, чтобы платить? Несколько дней назад вышел императорский указ, и жители нашей деревни пошли к управе, чтобы выразить протест.

Фан Линьюань обменялся молчаливым взглядом с Чжао Чу.

До столицы же дошли вести иного рода: утверждалось, что неблагодарные крестьяне Цзибэя, измученные двухнедельной засухой, лишь используют её как повод требовать снижения налогов.

Тем временем двое детей, всё еще сжимая в руках остатки пирожных, увидели горе старушки и неловко попытались вытереть ей слёзы:

— Бабушка, не плачь! Бабушка, не плачь...

Старушка быстро смахнула слезы и улыбнулась Фан Линьюаню:

— Но теперь всё стало лучше!

— Почему? — недоуменно спросил Фан Линьюань.

— Сегодня молодые люди, вернувшиеся из управы, принесли большие мешки риса и муки! Они сказали, что зерно еще будут раздавать, и у них на руках есть квитанции от правительства. Завтра они поедут на телегах и развезут остальное по домам! — радостно сообщила женщина. — Все говорят, что это потому, что сегодня в управу пришел какой-то великий чиновник!

Фан Линьюань моргнул, пораженный услышанным.

Старушка, уже не скрывая сияющих глаз, посмотрела на Фан Линьюаня:

— Нам даже принесли два мешка риса в благодарность за ту помощь, что мы оказывали соседям прошлой зимой. Я стала расспрашивать подробнее, и оказалось, что тот чиновник объявил: в прошлом году с нас вообще не должны были брать налог, а часть аренды следовало отменить. Он сказал, что это правительство должно было обеспечить нас зерном!

Она снова взглянула на Фан Линьюаня, и её глаза вновь увлажнились:

— Молодой господин, скажите мне... неужели этот чиновник — сошедший с небес бог?

Уши Фан Линьюаня мгновенно покраснели, и он поспешно ответил:

— Он не бог. Просто таковы государственные законы, так и должно быть.

Старушка упрямо покачала головой:

— Нет, он бог, истинный бог! Только небесный бессмертный мог спасти нас из огня и воды! — Она указала на окно, словно ища подтверждение своим словам. — Иначе почему и еда появилась, и дождь пошёл сразу после его приезда? Наша жизнь мгновенно наладилась! Он поистине наш великий благодетель!

В этот момент «великий благодетель» готов был провалиться сквозь землю от смущения.

Пока он пребывал в растерянности, не зная, куда деться от такой похвалы, рядом с ним внезапно раздался тихий, едва слышный смех.

— Бабушка, а вы знаете имя этого чиновника? — наконец заговорил молчавший до этого Чжао Чу.

Фан Линьюань резко обернулся, его глаза расширились от удивления.

Старушка, ничего не заметив, на мгновение задумалась, а затем с некоторым сожалением произнесла:

— Я забыла спросить... Слышала только, что он какой-то генерал, но какой именно — вылетело из головы.

— Это генерал Фан Линьюань, — медленно, чеканя каждое слово, произнес Чжао Чу.

Фан Линьюань уставился на него. В теплых отсветах мерцающего пламени Чжао Чу ответил ему прямым взглядом. Его улыбка смягчилась, а лед в глазах растаял, словно снег на горной вершине под весенним солнцем.

Хоть он и улыбался, его слова звучали искренне и с глубоким уважением:

— Это генерал Фан Линьюань, который усмирил северо-запад, отбил восемнадцать городов у тюркских варваров и спас тысячи жизней.

От автора:

Чжао Чу: «Хе-хе, посмотрите, какой хороший человек... и он мой!»

Глава 59 - У меня есть кое-что, что я хочу ей подарить.

К ночи дождь только усилился и не собирался прекращаться.

Пожилая женщина настояла на том, чтобы они остались до утра. Глядя на бушующий за окном ливень, Фан Линьюань не стал отказываться. Хозяйка подготовила для них пустующую комнату сына и вручила зонтик, велев чувствовать себя как дома.

Фан Линьюань горячо поблагодарил её, тронутый таким радушием.

Но как только он и Чжао Чу переступили порог комнаты... Фан Линьюань понял, что был слишком большим оптимистом.

Тесная комнатушка, сложенная из соломы и глины, была настолько простой и скромной, что её можно было охватить одним взглядом. Всего около десяти шагов в длину, а из мебели — лишь одна грубая кровать-кан да две шаткие скамьи.

Снаружи завывал ветер, и капли дождя настойчиво барабанили по затянутым бумагой окнам. Внутри слабо мерцали две тусклые масляные лампы. На стенах виднелись два выцветших красных иероглифа «двойного счастья» — вероятно, они остались здесь еще со свадьбы сына хозяйки.

(Прим. пер.: Символ «двойного счастья» (囍) используется для обозначения радости и удачи, особенно на свадьбах. Он состоит из двух иероглифов «счастье» (喜), символизируя их удвоение).

…Как он мог забыть об этой детали?

Семья жила бедно, и лишних кроватей у них, разумеется, не водилось. Это была не городская гостиница, где они с Чжао Чу могли бы разойтись по разным комнатам.

Неужели он собирался... разделить постель с Чжао Чу?

Фан Линьюань на мгновение опешил и неловко покосился на спутника.

Однако Чжао Чу выглядел совершенно невозмутимым. Выражение его лица оставалось спокойным, будто сложившаяся ситуация его ничуть не заботила.

…Ну конечно.

Двое взрослых мужчин делят постель — чего тут бояться? Чжао Чу сейчас был без платья; он был мужчиной с головы до ног. Ничего необычного.

Фан Линьюань почувствовал укол стыда за свою чрезмерную реакцию. С тех пор как он оказался в столице, он явно стал слишком мнительным.

Взглянув на Чжао Чу с легким смущением, Фан Линьюань замялся, собираясь что-то сказать, но Чжао Чу опередил его, указав на кровать:

— Иди отдыхай. Завтра нам придется рано встать.

И он был прав.

Помня, что ему еще нужно уладить дела в уезде Цзяньян, Фан Линьюань забрался на кровать. Сняв сапоги, он прополз к самому краю и осторожно спрятал сверток с документами, за которые так отчаянно держался, в самое надежное место.

Теперь бумаги находились далеко от окна и прямо у его подушки — он почувствовал бы малейшее движение. Никто не смог бы выкрасть бухгалтерские книги под покровом ночи.

Довольный собой, Фан Линьюань похлопал по стопке книг, прежде чем окончательно устроиться.

Опустив взгляд, он увидел два одеяла, разложенных на кровати. Несмотря на свою ветхость, они источали легкий, приятный запах мыла.

Он с улыбкой посмотрел на Чжао Чу, вполне довольный тем, как всё сложилось.

Но Чжао Чу не двинулся с места. Вместо этого он подтащил стул поближе к огню, сел у стены, скрестив руки на груди и закрыв глаза.

Фан Линьюань был поражен:

— Чжао Чу?

Тот открыл глаза и повернулся к нему. Его взгляд словно спрашивал: «Что случилось?»

Фан Линьюань нерешительно спросил:

— Ты собрался спать там?

Когда Чжао Чу вошел в комнату, он сразу заметил неловкость и нерешительность Фан Линьюаня.

Фан Линьюань то и дело бросал взгляд на кровать, то на Чжао Чу, а его пальцы так нервно дергались, что он, казалось, вот-вот спрячет руки за спину.

Чжао Чу находил это зрелище одновременно забавным и раздражающим.

Неужели он настолько пугающий? Фан Линьюань, казалось, видел в нем хищника — будто Чжао Чу мог ночью обернуться призраком и молча сожрать его.

Эта мысль заставила Чжао Чу стиснуть зубы от легкого разочарования. Ему даже захотелось прижать Фан Линьюаня к кровати, чтобы показать всю абсурдность его страхов. Но затем он заметил лицо генерала, осунувшееся после двух дней изнурительного пути, и глубокую усталость в его глазах.

Раздражение Чжао Чу исчезло так же быстро, как и возникло. Он не мог заставить себя напугать его. Ему казалось, что он держит в руках нечто хрупкое и боится это сломать.

«Забудь об этом. Придется смириться».

Пусть Фан Линьюань как следует отдохнет. Он взвалил на себя слишком много, а завтра утром его ждут выступления в шести или семи уездах.

Решив так, Чжао Чу позволил Фан Линьюаню занять кровать, а сам устроился у стены, закрыл глаза и притворился спящим.

Но неожиданно Фан Линьюань окликнул его.

Чжао Чу открыл глаза и посмотрел на него. В этом ясном, прозрачном взгляде читалось искреннее приглашение. Фан Линьюань простодушно спрашивал, где он собирается ночевать, совершенно не подозревая о какой-либо злобе или грязных помыслах.

Но именно такая чистота сильнее всего распаляет желания в порочных сердцах, заставляя их жаждать добычи, подобно хищникам, почуявшим кровь.

Чжао Чу на мгновение замолчал и под этим пристальным взглядом неохотно оправдался:

— Мы не можем быть уверены, что преследователей больше нет. Отдыхайте, а я буду прислушиваться к каждому шороху.

Как Фан Линьюань мог это принять?

Чжао Чу и так взял на себя миссию по его защите, терпя бесконечные переезды и трудности. Как он мог и дальше обращаться с ним, словно с рабочей лошадкой?

Фан Линьюань быстро сел и сказал:

— Тогда ты отдохни, а я постою на страже.

Но Чжао Чу сжал губы и после короткой паузы ответил:

— В этом нет необходимости.

«Всё еще упрямишься!» — подумал Фан.

За эти дни, проведенные вместе, Фан Линьюань понял, что Чжао Чу часто говорит одно, а имеет в виду совсем другое. Неужели все придворные такие гордецы?

— Тебе лучше просто лечь и поспать. У тебя слабое здоровье, а сегодня ты попал под дождь. Со мной всё будет хорошо, мне неважно, посплю я или нет…

Он перепробовал все доводы, чтобы убедить его, но по какой-то причине на лице Чжао Чу отразилось выражение полной беспомощности.

Через мгновение Чжао Чу произнес:

— Я просто... не привык делить с кем-то постель.

«Ему, должно быть, неловко», — решил Фан. Чжао Чу сказал это как-то натянуто, словно пытался отделаться плохо продуманным оправданием.

Что еще оставалось Фан Линьюаню?

Не раздумывая, он встал с кровати и наклонился, чтобы надеть сапоги:

— Тогда спи ты! Я годами был на поле боя и могу отдохнуть где угодно. Но ты…

Ему показалось, что он услышал, как Чжао Чу вздохнул — или, возможно, это был глубокий, медленный вдох.

Он в замешательстве поднял голову и увидел, что Чжао Чу уже встал и замер прямо перед ним:

— Вернись на кровать.

Фан Линьюань ничего не понял, но послушно переместился к стене, на внутреннюю часть кровати.

Чжао Чу сел на край, помолчал немного, а потом обернулся и спросил:

— Ты уверен, что не боишься?

Тон Чжао Чу был спокойным, а лицо — безразличным, будто он искренне интересовался, нет ли у Фан Линьюаня каких-то опасений. Но от этого вопроса генералу стало не по себе.

Лампа погасла. Они лежали рядом, каждый под своим одеялом. В комнате стало так тихо, что слышен был только шум дождя за окном.

Фан Линьюань лежал без сна, глядя на полуразрушенную крышу. Рядом доносилось ровное дыхание Чжао Чу — медленное и спокойное, словно нежные волны моря, которые с каждым движением разбивают вдребезги отражения звезд на воде.

В этом ритме, похожем на прилив, тело Фан Линьюаня слегка напряглось.

Причиной был не сам шум, а скорее природный инстинкт — первобытный страх перед огромными, непостижимыми глубинами океана.

Как странно.

Он бесчисленное количество раз спал в одной палатке со своими однополчанами, и ничего подобного никогда не случалось. Они шутили, бросались подушками, возились и спокойно засыпали.

Но Чжао Чу действительно казался… непохожим на остальных.

Спустя некоторое время Фан Линьюань понял, что не может уснуть. Он лежал слишком скованно: рука затекла, ноги не находили места. Ему постоянно хотелось перевернуться.

Не желая будить Чжао Чу, он осторожно повернул голову, чтобы проверить, спит ли тот.

Но стоило ему пошевелиться, как Чжао Чу открыл глаза. Его спокойный, ясный взгляд молча устремился на Фан Линьюаня.

— В чем дело? — спросил он.

Услышав этот холодный тон, Фан Линьюань внезапно почувствовал, как напряжение, мучившее его тело еще мгновение назад, спало.

Он пару раз тихо рассмеялся, перевернулся на бок и, обняв одеяло, уставился на Чжао Чу.

— Что вы имели в виду, когда задали тот вопрос? — спросил он.

Глаза Чжао Чу слегка сузились, словно он был удивлен тем, что Фан Линьюань снова поднял эту тему.

Наступила тишина. Видя, что Чжао Чу не отвечает, Фан Линьюань снова усмехнулся и добавил:

— С чего бы мне бояться? Только не говори, что ты убиваешь людей во сне.

Чжао Чу повернул голову к нему, но по-прежнему не произнес ни слова.

Фан Линьюань рассмеялся еще раз, но когда смех стих, он почувствовал себя неловко и решил, что разговор окончен.

В этот момент Чжао Чу внезапно поднял руку и ущипнул Фан Линьюаня за щеку.

Хватка была несильной, но от неожиданности Фан Линьюань вздрогнул.

— Что ты делаешь! — воскликнул он в изумлении.

Чжао Чу слегка тряхнул рукой, всё еще удерживая его за щеку, и спросил:

— Ты что, вообще не собираешься спать?

Смущенный Фан Линьюань отмахнулся от его руки.

Действительно, людям и лисам суждено быть разными: их разговоры вечно не клеились, и даже половина предложения порой казалась лишней.

Шум дождя снаружи был мягким и умиротворяющим, принося с собой прохладу и свежесть. Наконец Фан Линьюань успокоился и незаметно для себя уснул.

На следующее утро, когда в окно проник первый рассветный свет, его разбудили тихие голоса, доносившиеся со двора. Это был голос пожилого мужчины — по-видимому, мужа старухи, который вернулся из уезда Цзяньян с зерном.

Фан Линьюань встал и выглянул в окно. Сквозь солнечные лучи, омытые вчерашним дождем, он увидел знакомую фигуру в короткой куртке. Вслед за ним во двор втаскивали телегу, доверху нагруженную мешками.

Мужчина сильно хромал, на его ноге виднелась серьезная рана. Его изношенные соломенные сандалии были покрыты темными пятнами засохшей крови.

Фан Линьюань замер. Разве это не тот самый старик, который вчера передал ему бухгалтерские книги?

Он немедленно обернулся к Чжао Чу. Тот уже проснулся и теперь сидел у стены, лениво листая принесенные Фан Линьюанем книги.

— Что случилось? — спросил Чжао Чу, заметив странное выражение лица генерала. Он слегка нахмурился и встал, глядя в том же направлении, что и Фан Линьюань.

— Я не знал, что это деревня Сяпин, — поспешно прошептал Фан Линьюань. — Муж этой старухи уже видел меня раньше.

Тем временем во двор выбежала старушка. Увидев жуткую рану на ноге мужа, она с тревогой спросила:

— Как ты умудрился так пострадать по дороге в город? Что случилось? Тебя избили солдаты?

Старик лишь несколько раз махнул рукой и ответил:

— Ничего, всё в порядке.

Говоря это, он достал из кармана пакетик с лекарством:

— Смотри, это снадобье от ран, которое генерал Фан специально прислал нам. Я воспользовался им вчера, и теперь ноге гораздо лучше.

Старушка, не до конца поверив, поспешила осмотреть рану. Убедившись, что травма несерьезная, она наконец вздохнула с облегчением:

— Я слышала, что пару дней назад у ямэня были проблемы, а ты даже весточки не подал...

— Но теперь-то всё в порядке, не так ли? Пришел генерал Фан и даже вспомнил о моей пустяковой ране! — успокоил её старик.

— Генерал Фан? Двое молодых людей, которые были здесь вчера, тоже говорили, что уездного начальника в Цзяньяне зовут Фан и что он генерал…

— Молодые люди?

Услышав это, старик огляделся и увидел Лю Хо — огромного коня, небрежно прогуливающегося по двору. Он тут же вздрогнул:

— Откуда здесь взялась такая породистая лошадь?

По другую сторону стены Фан Линьюань в спешке натягивал сапоги.

— Что нам теперь делать? Ладно, если меня просто видели, но как это объяснить? Если слухи поползут...

Видя, как он беспокойно мечется, Чжао Чу встал и выглянул наружу.

— Это те двое молодых господ, что пришли вчера вечером! — продолжала старушка. — Шел сильный дождь, вот они и остались. Я позволила им переночевать в комнате А Чжуана...

Пока они говорили, Фан Линьюань прошептал:

— Они идут сюда!

— Ладно, расслабься, — отозвался Чжао Чу. Он похлопал его по плечу, быстро схватил бухгалтерские книги, лежавшие у подушки, потянул Фан Линьюаня к окну в задней части комнаты и распахнул его.

Утренний свет был ярким, птицы скакали по карнизам, и их звонкие голоса разносились по всему дому. Солнце заливало серьезное лицо Чжао Чу.

— Ты сможешь перелезть через стену? — спросил его Чжао Чу.

Фан Линьюань с удивлением посмотрел на земляную стену впереди, высотой примерно с человеческий рост. Перелезть через стену и сбежать из чужого дома сразу после пробуждения? Кому такое вообще придет в голову?

Старик со старухой остановились перед дверью, заметив, что она плотно закрыта, а окно лишь слегка приоткрыто.

— Они, наверное, еще не проснулись, — прошептала старушка.

Старик кивнул:

— Тогда я принесу зерна. Раз уж они остались у нас на ночь, нужно сварить им каши, чтобы они поели перед дорогой.

Старушка добавила:

— Братья Цян из деревни вчера принесли два мешка риса, сказали, что это из возвращенной аренды. Сначала дали немного нам...

В этот момент лошадь в сарае внезапно фыркнула, развернулась и рысью выскочила через открытые ворота двора. Оба старика опешили.

— Молодые господа, молодые господа, ваша лошадь убежала! — закричала старуха, бросившись стучать в деревянную дверь боковой комнаты.

Неожиданно, стоило ей постучать дважды, как дверь сама открылась. Внутри было пусто, если не считать двух больших серебряных слитков, аккуратно сложенных на глиняном кане; их тени длинными полосами тянулись под лучами утреннего солнца.

В последующие дни Фан Линьюань всё еще посмеивался, вспоминая эту сцену.

Глинобитная стена высотой в человеческий рост не стала для них преградой: одним движением, направив энергию из даньтяня, они с легкостью перемахнули через нее. Они мягко приземлились за пределами двора, где их встретило чистое, словно прозрачная вода, небо, а к самому горизонту тянулись волны колышущейся пшеницы.

— Этот год наверняка будет урожайным, — тихо вздохнул Фан Линьюань, глядя на поля.

Чжао Чу, стоявший рядом с ним, тихо отозвался в знак согласия.

Когда Фан Линьюань повернул голову, он увидел Чжао Чу, облаченного во всё черное. Тот всё еще был в ночном одеянии, которое использовал для своих скрытных перемещений прошлой ночью. Но теперь, под ярким солнцем, этот наряд выделялся особенно сильно.

Даже не скрывая своей личности, Чжао Чу продолжал держать в одной руке бухгалтерские книги, а другой достал черную повязку, готовясь снова закрыть лицо с привычным невозмутимым и безразличным выражением.

Но эта поза, от которой в ночной темноте исходила угроза, при ясном дневном свете показалась неожиданно забавной. Солнечные лучи заливали его лицо, и никакая маска не могла полностью приглушить это сияние.

Фан Линьюань негромко усмехнулся.

Чжао Чу взглянул на него и через мгновение тоже не смог сдержаться — его губы медленно изогнулись в едва заметной улыбке. Под таким ярким светом больше не было нужды что-либо прятать. Он долго и молча смотрел на Фан Линьюаня, а затем медленно убрал черную ткань от лица.

Генерал-лейтенант под командованием Фан Линьюаня действительно оказался человеком робким и осторожным.

После того как Фан Линьюань отдал приказ, генерал-лейтенант весь день усердно охранял казну и управу. Никому из чиновников не разрешалось ни выходить, ни входить, а все горожане получали зерно строго по записям в бухгалтерских книгах — каждое зернышко было учтено.

Когда Фан Линьюань и Чжао Чу, расставшись в деревне Сяпин, вернулись в Цзяньян, они застали эту упорядоченную картину.

Площадь перед административным зданием кипела жизнью. Лица прохожих светились радостью, что резко контрастировало с их безжизненным видом в предыдущие дни.

С этого момента всё пошло гораздо гладко.

Как только вести о ситуации в уезде Цзяньян и округе Цзибэй разлетелись, чиновники остальных шести уездов не осмелились пассивно дожидаться прибытия Фан Линьюаня. Один за другим они открыли зернохранилища. К моменту приезда генерала они уже представили аккуратные и полные отчеты, подтверждающие, что все налоги и продовольственная помощь были должным образом распределены среди населения.

В течение следующих нескольких дней задачей Фан Линьюаня была лишь последовательная проверка этих результатов.

Вскоре был издан императорский указ, предписывающий арестовать Юй Гаоминя и причастных к делу чиновников из разных уездов. Фан Линьюань, его генерал-лейтенант и другие офицеры получили похвалу; им было приказано немедленно вернуться в столицу для получения наград во дворце.

Для Фан Линьюаня это было делом привычным, но для его подчиненного такой опыт был в новинку.

Генерал-лейтенант был явно взволнован и на обратном пути без умолку болтал рядом с Фан Линьюанем. Он признался, что даже во время службы в столице лишь мельком видел Императора на новогоднем банкете и ни разу не стоял перед ним лично, чтобы получить награду.

— Интересно, представится ли мне когда-нибудь еще такая возможность? — заметил генерал-лейтенант с широкой улыбкой.

Услышав это, Фан Линьюань повернулся к нему:

— Если хочешь получить такой шанс снова, тебе для начала стоит поработать над своим животом.

Генерал-лейтенант опустил голову и посмотрел на три слоя жира, нависавшие над седлом. Смутившись, он громко рассмеялся:

— Да, да, фигура и впрямь безобразная. Будет позором, если Император это увидит.

Фан Линьюань поднял руку и легонько постучал хлыстом по животу подчиненного:

— С таким брюхом ты, пожалуй, и тяжелого копья не поднимешь.

— Генерал? — генерал-лейтенант выглядел растерянным.

Войска, размещенные в столице — последняя линия обороны имперского города. Если когда-нибудь настанет день, когда враги ворвутся в столицу, неужели вы планируете вступить в бой с таким отрядом?

Генерал-лейтенант сразу всё понял и мгновенно выпрямился в седле.

— Да! Генерал совершенно прав. Я запомню это! — серьёзно ответил он.

Фан Линьюань слабо улыбнулся и отвел взгляд в сторону.

— Кстати, я хотел бы кое о чем вас спросить, — произнес он.

— Пожалуйста, спрашивайте, генерал! — торжественно отозвался подчиненный.

— Это мелочь, не стоит быть таким серьёзным, — успокоил его Фан Линьюань. — Если кто-то... однажды спас вам жизнь, как бы вы выразили свою благодарность?

Услышав это, генерал-лейтенант сразу оживился.

енерал-лейтенант сразу всё понял и мгновенно выпрямился в седле.

— Да! Генерал совершенно прав. Я запомню это! — серьёзно ответил он.

Фан Линьюань слабо улыбнулся и отвел взгляд в сторону.

— Кстати, я хотел бы кое о чем вас спросить, — произнес он.

— Пожалуйста, спрашивайте, генерал! — торжественно отозвался подчиненный.

— Это мелочь, не стоит быть таким серьёзным, — успокоил его Фан Линьюань. — Если кто-то... однажды спас вам жизнь, как бы вы выразили свою благодарность?

Услышав это, генерал-лейтенант сразу оживился.

Кем он был? В плане понимания столичного этикета он был весьма сведущ.

— Это просто! — сказал генерал-лейтенант. — Если человек беден, дайте ему золото и серебро; если он купец, предложите ему связи и удобства. Что касается чиновников... подчиненных и так далее... — В этот момент он неловко улыбнулся и осекся. — Но, генерал, вы не из тех, кто оказывает сомнительные услуги или раздает власть.

Фан Линьюань покачал головой:

— У него нет недостатка ни в чем из этого... похоже, у него и так есть всё необходимое.

Услышав это, генерал-лейтенант растерялся и долго не мог ничего придумать. Наконец его осенило, и он похлопал коня по шее:

— Ах, генерал! Если у него всё есть, то вы должны подарить ему что-нибудь важное и драгоценное лично для вас.

— Неужели? — Фан Линьюань колебался.

— Если ваши намерения искренни, он обязательно это почувствует! — генерал-лейтенант уверенно кивнул. — Клянусь жизнью!

В тот же день Фан Линьюань привел свои войска обратно в столицу. Когда он вошел во дворец, чтобы вернуть императорскую печать, император Хунъю выразил ему огромную радость и похвалу.

— Доверив это дело вам, наш министр, мы действительно обрели покой! — сказал император.

— Ваше Величество слишком добры, — ответил Фан Линьюань с поклоном.

— Ладно, теперь ты можешь какое-то время спокойно отдыхать в столице. Мы уже переговорили с Линь Цзычжо о делах Цзиньивэй. Пока они тебя не побеспокоят, — тепло добавил император.

Фан Линьюань поклонился в знак признательности.

Получив награду, он покинул дворец. Позади него сиял Янь Тин, неся золото, серебро и драгоценности, пожалованные государем. Фан Линьюань, сидя верхом, нервно коснулся небольшого предмета, спрятанного в рукаве.

Это был кинжал. Его украшали камни, которые не считались особенно ценными — необработанные самоцветы, уникальные для западных регионов, что придавало оружию древний и простой вид.

Этот кинжал был единственной по-настоящему дорогой ему вещью. Он носил его с одиннадцати или двенадцати лет и всегда брал с собой, когда шел в бой.

В снежные ночи, когда вода превращалась в лед, он использовал этот кинжал, чтобы колоть его и пить, а в мертвых пустынях — чтобы отбиваться от волков.

Чжао Чу дважды защитил его, так что Фан Линьюаню действительно следовало отблагодарить его как подобает. Но Чжао Чу привык к драгоценностям и тонким шелкам, поэтому подарок в виде кинжала мог показаться неуместным.

С этой тревожной мыслью он вернулся в свою резиденцию. Когда солнце начало садиться, он подошел к павильону Хуайюй.

Хуан Су и остальные служанки ждали у дверей. Увидев, что он пришел еще до обеда, они удивились, но подошли и поприветствовали его:

— Приветствуем маркиза.

Фан Линьюань кивнул, чувствуя легкое смущение:

— Принцесса внутри? Мне нужно кое-что ей передать.

Хуан Су, казалось, опешила.

— В чем дело? — спросил Фан Линьюань.

Лицо Хуан Су застыло; она наклонилась к нему и прошептала, понизив голос:

— Откуда вы узнали, что сегодня день рождения принцессы?

От автора:

Фан Линьюань (лихорадочно чешет затылок): «Э-э... ну... в общем... я принес тебе кинжал... чтобы ты мог... разрезать им торт...»

Глава 60 - Среди огромного неба и бескрайней земли был только он, и только он.

Фан Линьюань действительно этого не знал.

Увидев изумленный и встревоженный взгляд Хуан Су, он на мгновение замолчал и неопределенно ответил:

— Ах, ну да.

Однако Хуан Су замялась, а затем, еще сильнее понизив голос, произнесла:

— Но Его Высочество никогда не празднует свой день рождения.

Это удивило Фан Линьюаня.

— Почему? — спросил он.

— В день, когда Его Высочеству исполнилось пять лет, его мать, Императрица, была лишена своего титула и сослана в Холодный дворец, — Хуан Су помедлила, прежде чем продолжить. — Это случилось из-за блюда из оленины, которое Его Высочество преподнес ей в тот день.

Фан Линьюань был ошеломлен.

В то время он всё еще находился в столице. То дело вызвало большой переполох, и он слышал о нем, даже будучи в особняке Хоу. Говорили, что Императрица отравила оленину сафлором, из-за чего наложница Цин потеряла ребенка и умерла. В ярости Император наказал супругу, сослав её в Холодный дворец, после чего они больше никогда не виделись.

Но, получается, яд был в подарке самого Чжао Чу?

Пока Фан Линьюань пребывал в смятении, Хуан Су, обычно сохранявшая равнодушие, прикусила губу и добавила:

— ...Это не было делом рук Императрицы.

Фан Линьюань кивнул.

Он смутно понимал, что борьба за власть в гареме была жестокой и запутанной, где одни погибали, а другие становились козлами отпущения. Официальные обвинения редко соответствовали истине. Даже если императрица Доу и была человеком суровым, она вряд ли стала бы подмешивать яд в еду собственного сына, Чжао Чу.

Теперь стало ясно, почему Чжао Чу не желал праздновать свой день рождения. Учитывая такие обстоятельства, беспокоить его сейчас казалось неуместным.

Фан Линьюань на мгновение замялся и сказал Хуан Су:

— Тогда я зайду через несколько дней. В любом случае, это не такая уж великая ценность. Подарок можно вручить и после праздника.

Хуан Су промолчала, наблюдая за его спокойным лицом. Она приняла его слова за проявление такта и вежливости. Но по какой-то причине она инстинктивно чувствовала, что должна оставить Фан Линьюаня здесь, рядом с Чжао Чу, хотя и сама не понимала почему.

После минутного колебания Хуан Су кивнула:

— Да. Я с почтением провожу маркиза.

Фан Линьюань коснулся кинжала, спрятанного в рукаве, кивнул ей в ответ и повернулся, чтобы уйти.

Дойдя до края павильона Хуайюй, он обернулся. Перед ним предстало изысканное здание, окружённое цветами и деревьями. Воздух был наполнен пением птиц, под легким летним ветерком сновали слуги.

Будь это обычный пятилетний ребенок, он бы наверняка с нетерпением ждал своего дня рождения, не так ли?

Когда сам Фан Линьюань был маленьким, мать всегда шила ему к этому дню новую одежду, а отец с радостью вел его в садовую беседку и отмечал его рост на красных лакированных столбах.

«Юань-эр так вырос в этом году, что скоро догонишь брата».

Стол, уставленный деликатесами и игрушками, комната, полная смеха и теплых взглядов родных — кому бы такое не понравилось?

Но Чжао Чу, даже покинув дворец, казался безжизненным, словно темное прошлое навсегда отпечаталось в его душе.

Фан Линьюань некоторое время стоял неподвижно, молча глядя на павильон Хуайюй.

Затем, словно приняв окончательное решение, он резко развернулся и быстрым шагом направился обратно к павильону, перехватив Хуан Су, которая как раз собиралась войти со свежим чайником чая.

— Хуан Су, пожалуйста, зайди и доложи обо мне Его Высочеству, — сказал Фан Линьюань. — Я слышал, что на пруду Цюйцзян зацвели лотосы, и по ночам там всё еще много людей зажигают фонари. Не могла бы ты спросить Его Высочество, не желает ли он сегодня отправиться на лодочную прогулку и полюбоваться огнями?

Чжао Чу уже давно утратил интерес к датам. Для него каждый день был похож на предыдущий, но сегодняшний всё же выделялся, ведь он с самого утра знал: Фан Линьюань возвращается в столицу.

Дело в Цзибэе было практически завершено. Стражники, отправленные в Восточный склад, собрали ценные сведения, а расследование Ши Шэня подтвердило, что чиновники, скрывавшие урожай в Цзибэе, действовали по указке Сан Чжисиня. В последние дни при дворе нарастало недовольство, затронувшее даже императорскую гвардию, и в порыве гнева император передал дело Восточному складу.

Разумеется, Восточный склад сработал безупречно. Помимо рядовых причастных, своих должностей лишились такие люди, как Юй Гаоминь и секретарь храма Дали. Нескольких козлов отпущения заставили признать вину, и их постигла суровая кара.

Но важнее всего было то, что секретарь храма Дали, курировавший уголовные расследования, годами покрывал многочисленные случаи коррупции в интересах Сан Чжисиня. Его падение нанесло сокрушительный удар по всей сети влияния мастера Сана.

Что касается Сан Чжисиня, то теперь он находился под неусыпным наблюдением Императорской гвардии и Восточного склада. Последние два дня он отчаянно искал поддержки среди новых людей в Министерстве юстиции, но, поскольку дело Цзяннаня всё еще оставалось нераскрытым, никто не осмеливался протянуть ему руку помощи.

Всё это было частью хитроумного плана Чжао Чу.

Закончив с письмами и увидев, что солнце клонится к закату, Чжао Чу прикинул, что Фан Линьюань уже почти вернулся в усадьбу. Он вспомнил, что заранее велел поварам купить свежую рыбу прямо с причала. Чжао Чу решил, что сегодня собственноручно сварит для Фан Линьюаня рыбный суп — питательный, легкий и восстанавливающий силы.

Он поймал себя на том, что с нетерпением ждет этого момента. Глядя в окно на угасающее солнце, он уже представлял, как удивленно расширятся глаза Фан Линьюаня, когда тот почувствует аромат свежего супа.

Губы Чжао Чу тронула легкая улыбка.

В этот момент вошла Хуан Су и доложила, что Фан Линьюань вернулся и приглашает его на лодочную прогулку по пруду Цюйцзян. Маркиз ожидал ответа у дверей.

«С чего бы ему вдруг захотелось кататься на лодке?»

Чжао Чу взглянул на Хуан Су и заметил на её лице тень беспокойства, словно она опасалась, что сказала что-то лишнее. Его взгляд скользнул мимо служанки и замер на висящей на стене картине, изображающей летнюю прохладу.

Двенадцатое июля.

Озеро Цюйцзян питалось проточными водами. Несмотря на легкую рябь, оно казалось удивительно безмятежным.

С наступлением сумерек вдоль берега один за другим зажглись фонари. На лодках, скользящих по водной глади, тоже затеплились огни — их теплое сияние делало ночь оживленной и совсем не одинокой.

Лето уже вступало в свои права, и весь водоем заполнили лотосы. Их листья были пышными и сочными, а бутоны мерно покачивались на воде. Время от времени мимо проносились стрекозы, а легкий ветерок приносил прохладу и освежающий аромат, смешанный с благоуханием цветов.

Место было действительно идеальным.

Фан Линьюань первым спрыгнул с повозки. Берег пестрел гуляющими людьми. Повсюду теснились лавки и киоски, торговавшие фонариками в форме лотосов, и всё вокруг утопало в разноцветных огнях. Суета на суше и мерцание ламп на лодках создавали иллюзию, будто сами цветы в озере излучают свет.

Это было поистине прекрасное зрелище!

Фан Линьюань почувствовал облегчение. К счастью, на обратном пути он разговорился с генерал-лейтенантом, который расхваливал красоту ночного Цюйцзяна. Без этого совета он бы и не узнал о таком чудесном месте.

Занавески кареты позади него приподнялись, и наружу вышел Чжао Чу. Он замер на зеленой траве, а вокруг его одежд закружились светлячки. В их сиянии шелк его наряда мягко светился, придавая облику Чжао Чу неземной вид.

— Какая красота! — Фан Линьюань обернулся и улыбнулся спутнику.

Янь Тин, ожидавший у причала, помахал им рукой. Фан Линьюань осторожно положил ладонь на спину Чжао Чу и вместе с ним направился к лодке.

— Ты проделал такой долгий путь. Сегодня тебе стоило бы хорошенько отдохнуть, — негромко сказал ему Чжао Чу.

Фан Линьюань моргнул. Он уже всё обдумал: раз Чжао Чу не любит свой день рождения, ничего страшного не случится, если просто не упоминать о нем вслух. Но как можно было оставить этот день совсем без праздника? Он решил просто сделать вид, что это обычный вечерний выход к озеру.

Поэтому он повернулся к Чжао Чу и снова улыбнулся:

— По дороге назад я только и слышал, как офицеры в армии нахваливают это место. Мне стало любопытно — захотелось лично проверить, правду ли они говорят. К тому же я совсем не устал, а прогулка здесь ничуть не хуже отдыха.

Он и не подозревал, что совершенно не умеет лгать.

Взгляд выдавал его с головой, не позволяя скрыть истинные мысли. Чжао Чу посмотрел на него, подолгу задерживая взор на его глазах.

Дело было вовсе не в том, чтобы проверить, действительно ли это место так красиво, как о нем судачили. Этот маленький генерал явно искал повод, чтобы отпраздновать его день рождения.

Что касается самого этого дня, Чжао Чу никогда не считал его чем-то особенным.

Смысл каждой дате придавали люди. Они искали поводы, чтобы выразить эмоции, проявить радость и наполнить свою жизнь значением, подобно насекомым, летящим на свет светлячков. Но чтобы выжить в императорском дворце, Чжао Чу не мог позволить себе роскошь быть одним из этих насекомых.

Он знал правду о своем дне рождения. Каждый год в этот день его отец, император, проводил ночь в покоях наложницы Цин, зажигая свечи в память о её безвременной кончине. Для Чжао Чу это было одновременно и напоминанием, и возможностью: он просто избегал всего, что делал его отец в тот день.

Но сегодня всё было иначе.

И не потому, что ему исполнялось девятнадцать, а потому, что сегодня Фан Линьюань проделал долгий путь, чтобы вернуться в столицу, и, невзирая на усталость, настоял на том, чтобы отвезти его полюбоваться лотосами и фонариками.

Огни на пруду то вспыхивали, то гасли, но взгляд Чжао Чу был прикован исключительно к Фан Линьюаню. Сегодня всё действительно ощущалось по-другому. В конце концов, смысл любого дня — это то, чем наполняют его люди.

Фан Линьюань и Чжао Чу поднялись на борт.

Лодка была небольшой, под навесом уже накрыли скромный стол с местными озерными деликатесами. На носу лежали два весла и длинный шест. Фан Линьюань, будучи искусным гребцом, не оставил на борту никого из прислуги.

Как только они отчалили, он направился прямо на нос.

— Держись крепче! — крикнул он Чжао Чу, с силой оттолкнулся шестом, и маленькое судно быстро пошло прочь от берега.

Это было весело! В юности Фан Линьюань обожал греблю. Даже на простых досках он и его друзья на границе гребли так быстро, что казалось, будто они летят над водой. Из-за бесконечных войн он долгие годы не мог позволить себе такого развлечения.

Всего после нескольких взмахов весла к нему вернулся прежний азарт. Лодка рванулась вперед, рассекая заросли лотоса, а вечерний ветер засвистел у них в ушах.

В этот момент со спины раздался голос Чжао Чу:

— Он тяжелый?

Фан Линьюань обернулся и посмотрел на него.

Чжао Чу сидел на носу, его мягкое, легкое платье из тонкого газа развевалось на ветру. Несколько прядей волос выбились из прически и теперь нежно касались щеки, а глаза были слегка прищурены.

После двух дней, проведенных рядом с Чжао Чу в мужском обличье, Фан Линьюань никак не мог привыкнуть к этой перемене. Тот и впрямь был похож на сошедшую с холста картину...

— О, всё в порядке... — ответил Фан Линьюань, возможно, немного запыхавшись от гребли.

В этот момент Чжао Чу встал. Лодка качнулась от его движения; Фан Линьюань отвлекся, потерял равновесие и едва не споткнулся. Но в следующее мгновение Чжао Чу подхватил его за руку.

Пока лодка раскачивалась, Фан плечом задел шею Чжао Чу. Тело, казавшееся таким жестким в мужской одежде, теперь, под слоями марли, ощущалось мягким и в то же время крепким. Его окутывал нежный, благоухающий аромат, который, казалось, дурманил Фан Линьюаня.

Генерал на мгновение потерял дар речи. Он послушно сел на носу, куда его направил Чжао Чу, и принял протянутый шелковый платок.

— На ветру пот быстро остывает, берегись головной боли, — предостерег Чжао Чу.

Фан Линьюань вытер лоб, осознав, что и впрямь взмок от усердной гребли. Смущенно отирая лицо, он наблюдал, как Чжао Чу взял длинный шест и легонько оттолкнулся им ото дна. Движение было изящным, словно тонкий палец, перебирающий струны пипы.

Поднялся легкий ветерок, и нос лодки коснулся зарослей цветущих лотосов, медленно продвигаясь вглубь озера. Подол платья Чжао Чу развевался на ветру, и мягкая ткань задела плечо Фан Линьюаня, вызвав внезапное, необъяснимое покалывание.

Он быстро отвел взгляд, не смея больше смотреть на колышущуюся в воздухе марлю.

— Откуда ты знаешь, как грести? — спросил он.

Фан Линьюань поспешно пытался найти тему для разговора, чтобы не позволить своим мыслям путаться и не начать воспринимать Чжао Чу как одну из тех изящных женщин, что гуляли у пруда.

Он видел, как Чжао Чу держит шест обеими руками, слегка склонив голову к плечу:

— Это несложно. Стоит сделать несколько взмахов, и быстро освоишься.

Фан Линьюань неловко усмехнулся. Раньше он никогда не управлял прогулочными лодками. Своими мощными гребками он превращал маленькое суденышко в боевую «драконью ладью». Но это была не его вина — мальчишки в приграничье всегда соревновались лишь в том, кто быстрее доплывет до цели.

Только сейчас, когда Чжао Чу плавно вел лодку, Фан Линьюань начал осознавать, что они медленно вплывают в идиллическую сцену, словно становясь частью старинной картины.

Лодка постепенно достигла середины озера. Заросли лотоса то редели, то становились гуще; мимо проплывали другие расписные лодки. Они двигались неспешно, оставляя за собой светящиеся следы, похожие на рой светлячков. По всему огромному пруду плыли сотни фонариков-лотосов, а если взглянуть вверх, то небо было усеяно мерцающими звездами — тихими и спокойными, будто сами звезды были чьими-то небесными фонариками.

Фан Линьюань посмотрел на светила и на мгновение замолчал, пока боковой ветер не стих.

— На что ты смотришь? — спросил Чжао Чу.

Фан Линьюань заговорил медленно, всё еще не отрывая взгляда от неба:

— Моя мама говорила, что когда люди умирают, они становятся звездами. И когда они мерцают — это значит, что они наблюдают за нами.

Договорив, он повернулся к Чжао Чу и увидел, что тот тоже смотрит на него.

— Конечно, я понимаю, что это просто сказки, которые мама рассказывала детям, — заметив серьезное выражение лица Чжао Чу, Фан Линьюань не смог сдержать улыбки. — В конце концов, за всю историю погибло столько людей. Если бы каждый превратился в звезду, на небе бы места не хватило.

Он заметил, как Чжао Чу поднял голову, вглядываясь в глубокую синеву ночного неба. Фан Линьюань проследил за его взглядом.

Возможно, из-за того, что они заплыли далеко вглубь озера, вокруг стало так тихо, что лишь звук бамбукового шеста, мягко касавшегося воды, заставлял сердце биться чаще. Фан Линьюань воспринимал прошлое Чжао Чу как глубокое, нескончаемое страдание. Ему отчаянно хотелось утешить его, но он не знал, с чего начать.

Поэтому он просто продолжал говорить, позволяя словам течь бесцельно, подобно ряби на воде:

— После того как умерли мой отец и братья, я всё равно часто забирался на крышу и смотрел на звезды.

Фан Линьюань сцепил руки за головой, чуть приподнял лицо и тихо, грустно рассмеялся.

— В то время я думал: «А что, если они и правда стали звездами? Я ведь никогда не умирал и не знаю наверняка, так что не могу позволить им каждый день смотреть на меня с неба, даже не поздоровавшись».

Чжао Чу промолчал. Он отставил бамбуковый шест и сел рядом.

Фан Линьюань повернулся к нему и увидел, что тот смотрит ввысь; взгляд его был спокойным и глубоким. Спустя мгновение Чжао Чу тихо произнес:

— Они, должно быть, гордятся тобой.

Он замолчал, а затем, словно с трудом подбирая слова, повернул голову и посмотрел на Фан Линьюаня.

— Что такое? — Фан Линьюань, почувствовав на себе этот пристальный взгляд, в замешательстве посмотрел на него.

— Я должен извиниться перед твоим отцом и братом, — сказал Чжао Чу.

Фан Линьюань на мгновение замер, но быстро понял, к чему клонит Чжао Чу. «Зачем поднимать эту тему в его же день рождения?» — пронеслось в голове.

— О, не нужно, — быстро ответил Фан Линьюань. — Ты забыл? Это ведь я сделал тебе предложение.

Он произнес это игривым тоном, вскинув руки к небу, будто обращаясь к самим небесам:

— Пожалуйста, успокойтесь, отец и брат! Чжао Чу говорит, что он у меня в долгу. В будущем, пока род маркизов Аньпин процветает, он будет защищать нас в качестве компенсации!

И, конечно же, в ответ раздался тихий смех Чжао Чу.

Фан Линьюань взглянул на него. Чжао Чу всё еще смотрел вверх; звездное небо отражалось в его глазах, скрывающих в своей глубине нечто очень личное.

Через мгновение тишину вновь нарушил голос Чжао Чу, в котором всё еще слышалась улыбка.

— Хорошо, — сказал он.

Это был ответ на слова Фан Линьюаня, обращенные к небесам.

Фан Линьюань моргнул под серьезным взглядом Чжао Чу, а затем заговорил снова, на этот раз гораздо тише:

— Если бы императрица могла увидеть вас сегодня, она была бы очень счастлива.

Улыбка Чжао Чу постепенно угасла, пока он смотрел на небо. Спустя мгновение он отвел взгляд от звезд и произнес:

— Она ушла с позором. О счастье не может быть и речи.

Он знал свою мать лучше, чем император Хунъю, и, естественно, понимал её чувства гораздо глубже. Она была невероятно талантливой женщиной с сильной волей, но умерла оклеветанной и опозоренной, став жертвой дворцовых интриг, зависти и ложных обвинений. Это было величайшим унижением, которому мог подвергнуть её император.

Теперь Чжао Чу просто пытался выжить, пройти через всё это, словно крыса в сточной канаве, недостойная чьего-либо внимания.

В этот момент рядом раздался голос Фан Линьюаня:

— Тебе достаточно того, что ты понимаешь её позор.

Чжао Чу повернулся и посмотрел на Фан Линьюаня. Он увидел собственное отражение в его глазах — блестящих и холодных, наполненных чем-то безжизненным и непривлекательным.

— Жизнь всегда имеет конец, — продолжил Фан Линьюань. — Но если бы то, чего она хотела, шаг за шагом осуществлялось, она всё еще была бы в этом мире, живя величественно и свободно. Раз ты любил её, ты ведь должен знать, чего она хотела на самом деле?

Заметив, что Чжао Чу на мгновение замолчал, Фан Линьюань неловко улыбнулся и всё же вытащил из рукава кинжал.

— Я… на самом деле не знал, что сегодня твой день рождения, — признался он. — Случайно услышал, как Хуан Су упомянула об этом. Считай это просто подарком. В нём нет ничего ценного, так что, надеюсь, ты не отнесешься к нему с неприязнью, хорошо?

Чжао Чу опустил глаза и посмотрел на кинжал.

Ножны и рукоять выглядели очень старыми. Бронзовая фурнитура и драгоценные камни были отполированы до блеска от постоянного использования. Было очевидно, что Фан Линьюань владел этим предметом долгие годы — старая, памятная вещь, которую теперь передавали ему.

Чжао Чу сглотнул, его кадык едва заметно дрогнул. Спустя мгновение он произнес:

— Я не знаю...

— Мой отец говорил, что клинок предназначен для наказания зла и поддержания справедливости, — сказал Фан Линьюань. — Когда я служил на границе, отец заставлял меня читать «Теорию исправления», написанную самой Императрицей во время государственных экзаменов. Думаю, она тоже надеялась, что ты станешь таким человеком.

Чжао Чу взглянул на него, и этот глубокий взгляд заставил Фан Линьюаня необъяснимо смутиться.

— Конечно, выбирая этот кинжал, я не думал обо всём этом, — добавил Фан Линьюань. — Просто он был со мной много лет. Отдавая его тебе, я хочу, чтобы ты знал: я помню всё, что ты для меня сделал — как защищал и помогал мне всё это время.

— Вам не нужно помнить об этих вещах, — отозвался Чжао Чу.

Он посмотрел на Фан Линьюаня; его голос был таким мягким и тихим, что, казалось, его мог унести малейший порыв ветра.

— Вам просто нужно знать...

Он слегка помолчал.

— Что? — Фан Линьюань моргнул, глядя на него.

Но Чжао Чу лишь покачал головой.

— Ничего, — сказал он, протягивая руку, чтобы забрать кинжал из ладони Фан Линьюаня.

Ему не нужно было знать, насколько он важен для него, как и не нужно было знать, что всё сделанное было лишь его добровольным порывом.

Этому человеку было суждено парить высоко в небе, подобно орлу или птице, не связанной никакими путами — даже если эти путы были прекрасной, но грязной мечтой крыс и змей.

Фан Линьюань ответил, понимая лишь половину смысла:

— О...

Затем его глаза загорелись, и на лице снова расцвела улыбка.

— Вот еще кое-что! — воскликнул он. — Это тоже для тебя.

Он заглянул в каюту лодки, достал пару фонарей в форме лотоса вместе с письменными принадлежностями и аккуратно расставил их на носу.

— Загадай желание, — сказал Фан Линьюань, протягивая ему один из фонарей. — Сегодня твой день. Любое желание обязательно сбудется.

Пламя свечи внутри фонаря мягко колебалось на ночном ветру, отбрасывая теплый, живой свет на лицо Фан Линьюаня, отчего казалось, будто сияет сама его душа.

Чжао Чу снова замолчал, просто глядя на него — так, словно хотел остановить это мгновение и замереть в нем навсегда.

...Загадать желание?

О чем может просить ничтожный, грязный змей, оказавшись перед лицом столь ярких звезд? Среди бескрайнего неба и огромной земли был только он — и только он один.

От автора:

Фан Линьюань взял еще один лотосовый фонарь и написал на нем:

«Пусть все студенты, сдающие завтра вступительные экзамены, расслабятся, превзойдут собственные ожидания и поступят в университеты своей мечты. Пусть каждый ваш день отныне сияет ярко!»

Глава 61 -Всегда существует некое невысказанное понимание, которое посторонним не дано понять.

Чжао Чу взял лотосовый фонарь с мерцающей внутри свечой и потянулся за лежащей рядом кистью.

Фан Линьюань нетерпеливо подался вперед, не сводя глаз с пустой бумаги.

Чжао Чу замер, искоса взглянув на него. Генералу, казалось, было до боли любопытно, что именно появится на фонаре — его взгляд, блестящий и сосредоточенный, выдавал крайнюю степень заинтересованности. На миг Чжао Чу даже почудилось, будто Фан Линьюаню и впрямь не всё равно, чего он хочет.

Неужели его желания действительно имели такое значение?

Чжао Чу на мгновение замешкался, и Фан Линьюань тут же это подметил. Он вскинул голову и неловко усмехнулся.

— Ах, совсем забыл! — спохватился он. — Желания ведь нельзя показывать, а то не сбудутся.

С этими словами он поспешно развернулся и, словно этого было мало, отступил на несколько шагов, скрывшись в каюте.

— Я не смотрю, пиши! — донесся оттуда его голос.

Рука Чжао Чу замерла. Он посмотрел вслед Фан Линьюаню. На самом деле он вовсе не боялся, что его увидят — просто он не знал, о чем просить небеса.

Тем временем Фан Линьюань, едва успев скрыться в каюте, тут же отвлекся на аромат озерных деликатесов. Он склонился над столом и жадно принюхался:

— Ммм! Жареная рыба, пахнет просто божественно!

Чжао Чу едва заметно склонил голову.

Стоит ли желать мира? Но он знал: мир не выпрашивают у судьбы. Пока в его руках власть и контроль над людскими сердцами, он и сам способен обеспечить безопасность кому угодно.

Желать власти? Но для него она была лишь грязным клинком, недостойным того, чтобы упоминать о нем на этом чистом, безупречном фонаре.

Или, может быть… пожелать искренности?

Чего-то настолько неосязаемого, чем так легко хвастаться или прикрывать обман. Достаточно лишь искусной маски, чтобы убедить в ней остальных.

Но…

Кисть Чжао Чу замерла над бумагой.

Похоже, именно этого он жаждал больше всего. Настолько сильно, что, погрузившись в мысли, сам не заметил, как кончик кисти коснулся фонаря.

Его рука двигалась словно сама собой. Обращаясь к озеру, полному лотосов, и к безмолвному звездному небу, он хотел молить небеса лишь об одном — об искренности Фан Линьюаня.

Однако…

От этой мысли его бесплодное и холодное сердце внезапно отозвалось сомнением и печалью.

Он никогда не взывал к богам и не загадывал желаний. Неужели боги и впрямь способны управлять человеческими сердцами?

Если так, если ради исполнения его просьбы боги заставят Фан Линьюаня чувствовать то, чего в нем нет…

Он хотел этого, но не мог позволить себе это написать. Он боялся лишить Фан Линьюаня свободы.

Спустя мгновение случайная черта, оставленная на фонаре в забытьи, начала медленно превращаться в иероглифы. Лицо Чжао Чу стало торжественным и сосредоточенным.

Ночной ветерок всколыхнул мягкую ткань его одежд и пронесся мимо, словно приоткрывая вуаль над написанными словами.

«Из года в год».

Первое желание Чжао Чу было туманным — без имен и подписи. Но он твердо знал, о чем просит.

Он хотел оставаться рядом с Фан Линьюанем. Вот так, как сегодня — и впредь, год за годом.

Он медленно повернул голову.

В ярко освещенной каюте Фан Линьюань, не в силах усидеть на месте, уже стащил палочки и вовсю пытался украдкой отщипнуть кусочек рыбы. Положив добычу в миску, он тут же, заметая следы, перевернул рыбину на другой бок, чтобы скрыть место «покушения».

В мерцающем свете его темные глаза блестели, а уголки губ чуть приподнялись. В этот миг он выглядел таким хитрым и одновременно беззаботным, словно боги уже услышали молитву Чжао Чу.

Они благословляли его.

Чжао Чу снова перевел взгляд на фонарь в своих руках. В его глазах промелькнула едва заметная теплая улыбка. Затем, легко взмахнув кистью, он добавил в конце надписи пару крошечных, словно живых, оленьих рожек.

Император Хунъю действительно сдержал слово.

После возвращения Фан Линьюаня из Цзибэя там всё еще оставалось немало дел, требующих решения, однако государь поручил их другим чиновникам, полностью избавив генерала от лишних хлопот.

Что же касается арестантов, доставленных из Цзибэя, император передал их напрямую в распоряжение Восточного склада. Последующие допросы и вынесение приговоров легли на их плечи.

Фактически это был первый подобный случай за всё время правления Хунъю. Долгие годы император отодвигал Восточный склад на второй план, и при дворе эта структура превратилась в пустую формальность, со временем став даже менее значимой, чем евнухи из личных покоев знати.

Многие судачили, что Восточный склад так блестяще проявил себя в этом деле, что государь взглянул на них в новом свете. Но ходили и другие слухи: якобы в дело был замешан Храм Дали, а Императорская гвардия по какой-то причине впала в немилость. Этим и воспользовался Восточный склад, получив шанс вновь продемонстрировать свою силу при дворе.

Какое-то время чиновники пребывали в смятении, помня о дурной славе Восточного склада. Однако, вопреки ожиданиям, всё прошло на удивление спокойно.

Несмотря на огромное количество задержанных из Цзибэя, столичных чиновников процесс почти не затронул. Не было ни массовых облав, ни допросов половины двора, как случалось в прежние времена. Допросы и аресты шли строго в рамках закона, и спустя всего несколько дней дело закрыли — так тихо и быстро, что это застало всех врасплох.

Те, кто был замешан лишь косвенно, вздохнули с облегчением, и даже император Хунъю, всегда недолюбливавший Восточный склад, неожиданно похвалил Ши Шэня.

Фан Линьюань узнавал об этих новостях из вторых рук.

— Слышал, командующий императорской гвардией Линь в последние дни сам не свой! — оживленно докладывал Ли Чэнъань. — Видел его пару дней назад: лицо такое, будто он один несет на плечах все тяготы мира. Я даже подойти побоялся.

Фан Линьюань скептически вскинул бровь:

— Разве Линь Цзыло не всегда такой? Или ты ждешь, что он расплывется перед тобой в улыбке?

— Да нет же! — Ли Чэнъань затряс головой. — Я не дурак, я вижу разницу! Раньше он был просто суровым, а сейчас — чернее тучи.

Фан Линьюань лишь усмехнулся, глядя на него, но промолчал.

Ли Чэнъань так разволновался от этого недоверия, что едва не подпрыгнул на месте.

— Да почему вы мне не верите! — воскликнул он. — Чистая правда! Не так давно, когда отец был дома, я кое-что подслушал. Говорят, Императорская гвардия недавно в чем-то серьезно оплошала, и государь лично отчитал их во дворце. С тех пор всё и пошло наперекосяк: император больше не поручает им важных дел, словно и вовсе перестал замечать.

Услышав это, Фан Линьюань заметно помрачнел.

— И с чем же они не справились? — полюбопытствовал он.

— Понятия не имею, — развел руками Ли Чэнъань. — А разве он не просил тебя о подсобии? Ты совсем ничего об этом не слышал?

Фан Линьюань лишь покачал головой.

— Ну, значит, ничего серьезного, — со вздохом изрек Ли Чэнъань с видом умудренного опытом старца. — В конце концов, служить императору — всё равно что почесывать брюхо тигру.

Фан Линьюань снова рассмеялся и отвесил другу легкий подзатыльник.

— «Служить тигру»? Да ты хоть день при дворе прослужил, чтобы рассуждать об этом с таким знанием дела?

Они перевели тему на шутки, но Фан Линьюань не выкинул этот разговор из головы. Всё-таки он был в добрых отношениях с Линь Цзыло и решил при следующей же встрече разузнать, не нужна ли тому помощь.

Однако в последующие дни Линь Цзыло ему не встречался. Вместо этого пришел императорский указ, вызывающий генерала во дворец.

Император Хунъю встретил его с тяжелым взглядом и плотно сдвинутыми бровями. Не говоря ни слова, он швырнул докладную записку в сторону Фан Линьюаня.

— Дорогой министр, вам прекрасно известно, что в следующем месяце в столицу прибывает тюркская принцесса. Мы поручили подготовку именно вам, поскольку безгранично доверяли, — произнес он холодным тоном. — Но взгляните-ка на это.

Озадаченный Фан Линьюань поспешно поднял документ и раскрыл его.

Доклад был составлен чиновниками, отправленными для устранения последствий мятежа в Цзибэе. В нем говорилось, что проблема беженцев не только не решена, но, напротив, приняла угрожающие масштабы. По прибытии на место чиновники дважды сталкивались с бандами обездоленных, что привело к вооруженным стычкам, в которых погибло несколько охранников из сопровождения.

Фан Линьюань замер в оцепенении.

Как такое возможно?

Он лично объехал каждую префектуру и каждый уезд в Цзибэе. Раздача продовольствия и серебра проходила под его строгим контролем и надзором солдат. Более того… сытые и одетые люди никогда не посмели бы преграждать путь чиновничьим экипажам!

— Ваше Величество! — Фан Линьюань тут же опустился на колени прямо посреди зала. — Прошу вас, Ваше Величество, выслушайте правду! Во-первых, я лично проверил учетные книги в каждой деревне Цзибэя и не покинул регион, пока не убедился, что с проблемой беженцев покончено. Во-вторых, даже если бы у людей остались жалобы, они бы обратились к местным властям. С чего бы им устраивать засады и преследовать императорских посланников?

Он склонил голову. После долгой минуты молчания император Хунъю на троне тяжело вздохнул.

— Доклад у вас в руках, а вы всё еще отказываетесь верить? — спросил государь.

Фан Линьюань с изумлением взглянул на него:

— Ваш слуга лишь полагает, что в этом деле слишком много неясного…

— Мой дорогой министр, ваша забота о народе утешает нас, — нахмурился император. — Но как с таким излишним состраданием вы собираетесь подавлять серьезные мятежи? Если из-за вашей мягкотелости переселенцы и впрямь сеют хаос, разве мы не вправе требовать от вас объяснений?

Фан Линьюань, не поднимаясь с колен, плотно сжал губы. Император Хунъю редко выходил из себя и отчитывал его, и генералу не следовало бы обижаться, но… Что значит «излишнее сострадание»?

После короткого молчания Фан Линьюань снова заговорил, коснувшись лбом пола:

— Ваш слуга готов принять любое наказание! Однако то, что беспорядки продолжаются, противоречит здравому смыслу. Умоляю Ваше Величество: прежде чем карать меня, позвольте мне лично возглавить отряд и во всём разобраться!

Император промолчал. Пальцы Фан Линьюаня, прижатые к холодному полу, слегка дрожали. Он не мог сдержать горечи, но стиснул зубы, подавляя личные чувства.

Сидя высоко в золотом зале, император не видел страданий простого народа, и это было объяснимо. Но называть милосердие слабостью, а доведенных до отчаяния людей — обычными смутьянами… это было слишком поспешно.

Спустя долгое время император Хунъю, возвышавшийся на ступенях трона, медленно выдохнул:

— Мой дорогой министр, если бы не Фан До, нам действительно следовало бы наказать вас по всей строгости…

Пальцы Фан Линьюаня, прижатые к полу, медленно сжались в кулаки.

Если он заслужил кару, к чему поминать репутацию его отца? Если бы он и впрямь был виновен, то и глазом бы не моргнул, даже если бы его сегодня же отправили на плаху.

После долгой паузы он глубоко вздохнул:

— Раз ваш слуга виновен и заслуживает наказания, я умоляю Ваше Величество сперва наказать меня, а после — позволить отправиться в Цзибэй, чтобы искупить вину делом.

В этот момент в зал вошел евнух и доложил, что Ши Шэнь из Восточного склада доставил признания чиновников Цзибэя и ожидает за дверью.

Император Хунъю бросил на Фан Линьюаня, застывшего у подножия ступеней, недовольный взгляд и вздохнул:

— Ну что за упрямое дитя? Мы ведь еще ничего не решили. — Затем он махнул рукой слуге у входа: — Позови Ши Шэня.

Фан Линьюань медленно поднялся с колен.

Спустя мгновение в зал, сохраняя почтительный и элегантный вид, вошел глава Восточного склада в расшитом журавлями одеянии. Совершив глубокий поклон, он принял свиток с признаниями у сопровождающего его евнуха.

— Признания четырнадцати чиновников из Цзибэя были изучены вашим слугой и подготовлены для взора Вашего Величества, — произнес он.

С поклоном он поднял свитки над головой и плавно опустил их на стол императора.

В отличие от суровых военных или чинных сановников двора, этот выходец из внутренних покоев казался совершенно бесхребетным — каждое его движение было пропитано подобострастием. Даже император Хунъю, всегда недолюбливавший Восточный склад, заметно смягчился. Он небрежно пролистал бумаги, издав утвердительный звук.

— Нашли ли вы в этих признаниях что-нибудь дельное? — осведомился государь.

— Ничего из ряда вон выходящего. Подделка отчетов об урожае, хищение налогов — всё ради того, чтобы набить карманы и заткнуть уши Вашему Величеству, дабы скрыть правду, — ответил Ши Шэнь с легкой улыбкой. Его тон был настолько непринужденным, что даже император невольно усмехнулся.

— Хитрый же ты слуга, — почти ласково пожурил его император. — И ради такой малости они пустились на подобные ухищрения?

Говоря это, он постукивал пальцами по свитку, и в его голосе зазвучали нравоучительные нотки:

— На что они рассчитывали? Ждали, что мы пожалуем им высокие чины и титулы?

— О, — Ши Шэнь изобразил внезапное озарение и, мельком взглянув на стоящего поодаль Фан Линьюаня, улыбнулся: — Ваш слуга близорук и не способен заглянуть так далеко.

Император негромко рассмеялся и продолжил чтение. Ши Шэнь сделал шаг вперед, его лицо смягчилось.

— Кроме того, есть еще кое-что, — добавил он. — Но это сущая мелочь. Ваше Величество могли бы просто послать пару человек, чтобы уладить это дело.

Император Хунъю даже не поднял глаз от бумаг:

— Что еще стряслось?

Ши Шэнь медленно поклонился:

— В последнее время на границе Цзибэя и Чунчжоу наблюдается всплеск бандитизма. Разбойники перекрывают тракты, промышляют грабежами и мародерством. Местные власти не осмелились доложить об этом наверх и несколько раз отправляли стражников и гарнизонные войска на подавление банд, но пока — безрезультатно.

Император никак не отреагировал, но Фан Линьюань тут же вскинул взгляд на Ши Шэня.

Грабежи, бандиты, перекрытые дороги — разве это не в точности та же ситуация, в которую угодил императорский посланник? Только в его докладе нападавшие именовались «разъяренными беженцами».

— Это случилось в префектурах Пинцзинь и Линси, что на границе с Чунчжоу? — тут же спросил Фан Линьюань.

Однако Ши Шэнь повел себя так, словно они и вовсе не были знакомы.

Он медленно повернул голову, одарив генерала высокомерным, холодным взглядом. Осмотрев его с ног до головы, Ши Шэнь наконец заговорил — и в его голосе не осталось ни капли былой почтительности.

— Именно так, — процедил он. — У генерала Фана есть какие-то соображения по этому поводу?

Фан Линьюань поспешно раскрыл зажатую в руках докладную записку и быстро нашел нужный абзац. Императорский посланник подвергся нападению именно в префектуре Линси.

— Ваше Величество! — Фан Линьюань снова опустился на колени, высоко подняв докладную записку обеими руками. — Когда я ввел войска в Цзибэй, бандиты, вероятно, пронюхали об этом и залегли на дно. Смею предположить, что нападение на императорского посланника, описанное здесь, было совершено вовсе не беженцами, а шайками разбойников!

Он почтительно склонил голову, так и не заметив, как странно изменилось лицо императора Хунъю.

Ситуация вышла неловкая: государь только что лично отчитал министра, требуя объяснений, и тут же этот самый министр метко указал на несоответствия в фактах. Как правитель, Хунъю должен был быть воплощением мудрости и проницательности, но сейчас он выглядел скорее сконфуженным.

Взгляд Ши Шэня скользнул мимо, словно он и не заметил досады императора. На его лице медленно проступило притворное удивление.

— Нападение на императорского посланника? — переспросил он. — Кто же осмелился поднять руку на посланника Вашего Величества?

Он вел себя так, будто слышал об этом впервые, а его доклад чисто случайно совпал по времени с присутствием Фан Линьюаня.

Этой единственной фразой Ши Шэнь мастерски отвел удар от императора. Лицо Хунъю чуть посветлело, и он перевел взгляд на евнуха.

— Да, — произнес император. — Если это и впрямь были бандиты, их дерзость не знает границ.

Он сделал паузу, и его тон заметно смягчился, когда он вновь посмотрел на Фан Линьюаня:

— Прикрывшись личиной беженцев, они едва не заставили нас несправедливо упрекнуть Фан Цина в неспособности решить проблему переселенцев.

С этими словами он величественно спустился с возвышения, делая своего рода ответный шаг навстречу стоящему на коленях генералу.

— Ваш слуга не заслуживает такой милости! — быстро отозвался Фан Линьюань.

Стоявший рядом Ши Шэнь тонко усмехнулся:

— Воистину, это глупость тех продажных чиновников, что посмели вводить Ваше Величество в заблуждение.

— Подобные люди заслуживают самой суровой кары, — кивнул император.

Однако Фан Линьюань уже не слушал их любезности. Все его мысли были о разоренном крае.

— Если не искоренить бандитскую угрозу в кратчайшие сроки, пострадает простой люд. Разбойничьи гнезда окрепнут, и выбить их оттуда станет в разы труднее, что приведет лишь к напрасной трате сил и казны, — тут же подал прошение Фан Линьюань. — Если Ваше Величество окажет мне доверие, я готов добровольно возглавить поход и выжечь эту заразу.

Император Хунъю, разумеется, ответил отказом.

Император уже велел Фан Линьюаню отдыхать в столице и теперь не мог забрать свои слова назад.

— Мы пошлем других на подавление банд. Вам не о чем беспокоиться, дорогой министр, — отрезал Хунъю. — Однако… через несколько дней тюркская принцесса прибудет к границе Чунчжоу. Обстановка там сейчас не самая спокойная, поэтому мы поручаем вам возглавить отряд из пятисот воинов, встретить гостью на границе и сопроводить её в столицу.

Ши Шэнь молча наблюдал за тем, как Фан Линьюань принимает императорский указ.

В конце концов, Пятая принцесса отправила его во дворец с этими признаниями именно ради защиты молодого генерала. Ши Шэнь в точности исполнил наставления, и в дальнейшее вмешательство нужды не было.

Однако…

Вспомнив поведение молодого маркиза, Ши Шэнь, застыв у дворцовых ворот, тихо вздохнул.

Нынешний государь не отличался терпимостью, а этот генерал добился слишком многого в слишком юном возрасте. Его слава сияла так ярко, что слепила всех вокруг, а столь высокое дерево неизбежно ломается под порывами ветра.

А сам генерал? Как он рассчитывал выжить под властью такого императора, обладая лишь непоколебимой преданностью?

Ши Шэнь промолчал, лишь едва заметно качнув головой.

Неудивительно, что принцесса так встревожилась. Обычно она полностью доверяла ему, но в этот раз прислала целое письмо с подробными инструкциями, как уладить дело.

Слово «любовь» и впрямь губительно для людей. Но еще хуже то, что принцесса, приложив столько усилий для его спасения, настояла на том, чтобы скрыть это от него.

Подчиненный уже подготовил лошадь. Ши Шэнь без лишних слов сел в седло и направился в сторону Восточного склада.

Неожиданно, когда он проезжал по длинной улице, позади раздался негромкий перестук колес. Обернувшись, он узнал карету маркиза Аньпина.

Ши Шэнь замедлил шаг. Когда экипаж поравнялся с ним, занавеска поднялась, и показалось лицо Фан Линьюаня.

— Евнух Ши, это принцесса послала вас во дворец? — прямо спросил генерал.

Откуда он узнал?

Ши Шэнь на мгновение лишился дара речи.

Но Фан Линьюань, не дожидаясь ответа, поспешно сложил ладони в приветственном жесте:

— Я всё понял. Спасибо вам, евнух Ши.

Он… вот так просто всё понял?

Глядя вслед удаляющейся карете, Ши Шэнь, которого при дворе считали проницательным, словно демон, застыл в полном оцепенении.

Что ж…

Возможно, всё дело в том, что они связаны узами брака? Видимо, между ними существует то самое негласное взаимопонимание, которое так трудно постичь посторонним.

Слово автору:

Ши Шэнь: Я же говорил! Больше никаких дел с этими влюбленными парочками!

Чжао Чу: Какая еще пара? О чем ты? Кто и с кем? Пожалуйста, объясни немедленно, это жизненно важно!

Глава 62 - Он не мог иметь детей... Он действительно не мог.

Даже если бы Ши Шэнь не проронил ни слова, Фан Линьюань вряд ли поверил бы, что его появление во дворце именно сегодня было чистой случайностью.

Хотя в руках у евнуха были лишь признания чиновников из Цзибэя, каждая фраза в них была наполнена скрытым смыслом. Ши Шэнь расставлял подсказки мастерски — казалось бы, невзначай, но именно они в итоге помогли генералу очистить свое имя.

Беспорядки в Цзибэе утихли еще несколько дней назад, и разбойничьи набеги не могли возникнуть на пустом месте. Как только император закончил свой выговор, Ши Шэнь тут же «непреднамеренно» доложил об истинной причине нападения на посланника. Подобных совпадений просто не бывает.

Кто еще мог стоять за этим, если не Чжао Чу?

Фан Линьюань прекрасно понимал: Ши Шэнь — это тень Чжао Чу, скрытая в глубокой темноте. И даже догадавшись о правде, он не мог позволить себе открыто связываться с главой Восточного склада.

Но выход все же нашелся. Достаточно было мимолетной встречи экипажей и простого слова благодарности, чтобы окончательно подтвердить свои подозрения.

Куда же ему отправиться теперь?

Откинувшись на спинку сиденья, Фан Линьюань наблюдал за тем, как занавеска кареты мерно колышется на ветру. Легкий поток воздуха коснулся его лица, и в тот же миг его окутал едва уловимый аромат османтуса.

Разумеется, он должен немедленно вернуться в резиденцию и найти Чжао Чу!

Рассудив, что у Шестнадцати стражей сейчас нет неотложных дел, а патрулирование и дозоры налажены как часы, Фан Линьюань откинул занавеску и велел кучеру править прямиком к дому маркиза.

В конце концов, новости о бандитах в Цзибэе — дело нешуточное. Он сам провел там немало времени и не слышал даже тени подобных слухов, что само по себе было крайне подозрительно.

Более того…

Чжао Чу всегда действовал в своем репертуаре. Оберегал его втайне, не проронив ни слова, а на людях продолжал строить из себя холодную и равнодушную особу.

На самом деле он вовсе не был дурным человеком — так зачем же намеренно заставлять окружающих себя недолюбливать?

Притворяется ледяной глыбой? Что ж, Фан Линьюань не собирался потакать этой игре!

По какой-то причине одна лишь мысль об этом вызвала у него прилив азарта. Это чувство напоминало поиски моллюсков на песчаных отмелях у перевала Хулао: когда среди липкого ила вдруг находишь гладкую, сияющую жемчужину, сердце всегда наполняется живой радостью.

Чжао Чу наверняка уверен, что он до сих пор пребывает в блаженном неведении, верно?

Он уже представлял их встречу лицом к лицу. Чжао Чу, несомненно, будет застигнут врасплох; наверняка нацепит холодную маску и станет притворяться, что ничего не знает, даже не подозревая, что Ши Шэнь уже выдал его с головой…

Фан Линьюань не сдержал смеха и снова откинул занавеску.

— Быстрее, давай быстрее! — поторопил он кучера.

Тот, повинуясь приказу, взмахнул кнутом. Просторный высокий экипаж стремительно помчался по оживленным улицам столицы.

Однако, вернувшись в резиденцию, Фан Линьюань не застал Чжао Чу.

Стражники у ворот доложили, что Ее Высочество принцесса с самого утра отбыла на прием. Говорили, что семья герцога Юэ прислала приглашение еще несколько дней назад: старая госпожа праздновала свое семидесятипятилетие, и Чжао Чу была почетной гостьей на этом банкете.

— Вот как… — Фан Линьюань был заметно разочарован. — Не говорили, когда она вернется?

У таких торжеств не было четкого расписания: за обедом обычно следовали бесконечные оперные представления. Слуги лишь покачали головами.

Ничего не поделаешь. Пыл Фан Линьюаня мгновенно угас, сменившись досадным чувством пустоты. Впрочем, они виделись каждый день. Что бы он ни задумал сказать, это вполне могло подождать до вечера…

В этот момент мимо ворот проходила Суй Чао. Увидев Фан Линьюаня, она поспешила к нему и присела в глубоком поклоне.

— Этот ничтожный слуга выражает почтение маркизу, — произнесла она. — Почему вы вернулись в резиденцию в столь неурочный час? Вам нужно что-то передать Ее Высочеству?

Фан Линьюань быстро покачал головой:

— Нет, я просто ехал из дворца и решил заглянуть по пути.

Суй Чао понимающе улыбнулась:

— Какое совпадение. Я как раз собиралась отнести бухгалтерские книги в ваши покои.

Фан Линьюань, который никогда прежде не интересовался счетами, удивился:

— Что еще за книги? Зачем мне их смотреть?

Суй Чао взяла у стоявшей рядом служанки тяжелый том и обеими руками протянула его Фан Линьюаню.

— В прошлый раз маркиз расспрашивал меня о наших владениях в Цзибэе. Вскоре после этого до нас дошли слухи о начавшихся там беспорядках, — пояснила Суй Чао. — Я специально отправила людей на разведку и выяснила: почти все поместья в уездах Линси и Цзяньян пострадали от смуты, и лишь владения, принадлежащие дому маркиза, остались в полной сохранности.

Фан Линьюань остолбенел:

— Но почему?

Суй Чао улыбнулась и раскрыла книгу перед Фан Линьюанем:

— Маркиз всё поймет, стоит лишь взглянуть.

Фан Линьюань опустил глаза на исписанные страницы. Он увидел, что в графе налогов напротив каждого домохозяйства стоял прочерк. Лишь на последней странице была сделана отметка: принцесса Хуэйнин внесла девять тысяч семьсот двадцать таэлей серебра, полностью покрыв годовую арендную плату за земли поместья.

Фан Линьюань в изумлении вскинул взгляд на Суй Чао.

— Она... сама за всё заплатила? — выдохнул он.

Суй Чао кивнула:

— Именно так. За все четыре поместья в Цзибэе Ее Высочество выплатила почти сорок тысяч таэлей серебра.

...Сорок тысяч.

И Чжао Чу снова ни словом об этом не обмолвился. Если бы не этот хаос в Цзибэе, Фан Линьюань мог бы так ничего и не узнать до самого того дня, когда им с Чжао Чу пришло бы время расстаться.

Рядом послышался тихий голос Суй Чао:

— Если бы покойная госпожа знала, что маркиз взял в жены столь добросердечную и преданную супругу, которая все помыслы отдает благу вашего дома, она была бы вне себя от радости...

Фан Линьюань крепче сжал пальцами книгу и на мгновение замер, погрузившись в молчание.

Ближе к полудню в резиденции герцога Юэ стало совсем шумно: там вовсю готовили сцену для оперного представления.

Знатные дамы и сановники расположились перед сценой, угощаясь чаем и изысканной выпечкой. В богато украшенных коробках рядом с ними были разложены деликатесы: засахаренные фрукты и сушеные сливы. Наконец раздался звонкий удар гонгов, возвещавший начало традиционной пьесы «Магу дарует долголетие».

Пожилая мать герцога Юэ восседала в самом центре, окруженная другими знатными гостьями. Тосты и благопожелания лились рекой, не сходя с лица доброй матриархи сияла неизменная улыбка.

Чжао Чу тихо сидел поодаль.

Он никогда не жаловал оперу и не любил шумные сборища. Сегодня он пришел лишь потому, что Доу Хуайжэнь прислал ему несколько настойчивых записок, умоляя о личной встрече.

Что еще могло понадобиться от него этому человеку?

В прошлый раз Доу Хуайжэнь по глупости позволил втянуть себя в скандал с содержанием тайной любовницы. Если бы не вмешательство Чжао Чу, несчастную женщину с ребенком на руках позорно выставили бы из столицы.

Однако, хотя проблему удалось кое-как замять, слухи все же дошли до ушей принцессы Хэцзя. В итоге супруги разругались в пух и прах, и дело закончилось тем, что принцесса даже на порог не пустила мужа в их общую резиденцию.

Доу Хуайжэнь отчаянно хотел увидеть свою госпожу Иннян, но принцесса Хэцзя уже выследила адрес в переулке Чуньлай и приставила к дому стражу. Он не смел и носа туда показать.

Несколько дней он скитался, словно бездомный пес, пока его не приютил старый друг. Но разве подобает высокопоставленному чиновнику каждые несколько дней тайком выбираться через заднюю дверь чужого дома, чтобы явиться ко двору в официальном облачении?

В полном отчаянии Доу Хуайжэнь обратился за помощью к Чжао Чу. Он надеялся, что тот перевезет Иннян с ребенком в более безопасное место, подальше от глаз ревнивой жены. Только так он мог рассчитывать на возвращение домой и тайные встречи со своей хрупкой возлюбленной.

Чжао Чу не было дела до их семейных драм. Но Доу Хуайжэнь, с детства избалованный родителями, даже в пятьдесят лет вел себя как капризный ребенок. Стоило Чжао Чу проигнорировать его пару раз, как посыпались письма с угрозами: глупец клялся сорвать все грандиозные планы Чжао Чу, если они не встретятся.

Он вел себя так высокомерно, будто уже восседал на императорском троне.

«И что же он может испортить?» — усмехнулся про себя Чжао Чу.

Учитывая всё, что Доу Хуайжэнь успел натворить, голов всей его семьи не хватило бы, чтобы искупить вину перед законом. Но Чжао Чу смертельно устал от этих назойливых выходок и в конце концов согласился на встречу во время сегодняшнего банкета.

Доу Хуайжэнь подошел с натянутой улыбкой, предложил вина и принялся расспрашивать о супружеской гармонии и житье-бытье. Однако Чжао Чу не выносил пустой болтовни. Улучив момент, когда рядом никого не осталось, он произнес ледяным тоном:

— Через три дня, под покровом ночи, их перевезут на новое место. Я пришлю тебе адрес. Но если тебя снова поймают — мне будет всё равно.

Доу Хуайжэнь замер, и его фальшивая маска тут же сменилась выражением искренней радости.

— Хорошо, хорошо! Ты и впрямь лучший ребенок в нашей семье! — рассыпался в похвалах Доу Хуайжэнь.

Чжао Чу проигнорировал его слова. Он ждал лишь одного: когда этот банкет наконец закончится, чтобы вернуться домой и больше не видеть физиономию Доу Хуайжэня.

Однако сбежать оказалось не так-то просто.

Под звонкий бой гонгов на сцене грациозно появилась Магу в роскошных одеждах, сжимая в руке небесный персик. Прямо рядом с Чжао Чу расположились принцесса Хэцзя и её супруг.

Принцесса Хэцзя сидела натянуто, как струна. Её лицо оставалось суровым, а острый взгляд был неподвижно прикован к сцене. От неё так и веяло холодом и неприязнью.

В чертах её лица угадывалось сходство с императором Хунъю — она была невысокой и внешне ничем не примечательной, однако её пронзительные глаза феникса заставляли Доу Хуайжэня дрожать, словно щепка на ветру, и бояться даже дышать в её сторону.

Окружающие вельможи, заметив эту картину, лишь обменивались многозначительными взглядами, предпочитая хранить молчание. В конце концов, вся столица знала: министр Доу до смерти боится собственной жены.

Доу Хуайжэнь чувствовал, что его жизнь превратилась в сущий ад. И источником всех этих страданий была его законная супруга.

Как же прекрасна была его юность! Его мать, хоть и была строга к Доу Цинъи, к нему проявляла исключительную снисходительность. Она часто повторяла, что её натянутые отношения со свекровью наладились лишь с рождением сына, принесшего процветание их дому.

Отец души в нем не чаял, а сестра, Доу Цинъи, всегда уступала ему, ведь он был единственным наследником мужского пола в семье Доу. У него были лучшие учителя и самая роскошная свита, а позже он взял в жены женщину знатнейшего рода в стране.

Но эта женщина оказалась настоящей дьяволицей!

В первые годы, пока родители были живы, всё шло гладко: они всегда защищали его и держали принцессу Хэцзя в узде. Но после их смерти, стоило ему возглавить дом, жена стала забирать всё больше власти. Она унижала его, попрекая никчемностью и трусостью, и частенько заставляла часами стоять на коленях на сырой веранде. Эти мучения истощили его. За все годы у него родился лишь один сын, Цяньэр, но и тот вырос высокомерным и непочтительным, привыкнув смотреть на собственного отца свысока.

Только встретив Шэнь Иннян, он наконец почувствовал себя настоящим мужчиной. Но эта ведьма решила разлучить их, словно «ударив палкой по уткам-мандаринкам»!

И всё же надежда оставалась. Хоть Доу Цинъи и погибла, у неё осталась дочь, которой он еще мог манипулировать. Всего через три дня, как только Чжао Чу вызволит Иннян, он снова воссоединится с ней…

Сидя рядом с принцессой Хэцзя, Доу Хуайжэнь, погруженный в свои мысли, боялся даже вздохнуть. Он почти не слушал оперу, улавливая лишь обрывки строк. Истекая негодованием, он в душе проклинал жену, но стоило ей бросить на него пронзительный взгляд, как он тут же хватался за кувшин и с подобострастной улыбкой наполнял её чашу. Если он будет паинькой, то, быть может, сегодня ему позволят вернуться домой. Ночевать в чужих стенах было невыносимо…

Когда рокот барабанов и звон гонгов затихли, первая пьеса подошла к концу.

Знатные гости принялись обсуждать, что исполнить следующим. Одни предлагали «Весну в нефритовом чертоге», другие — «Дракон и феникс приносят процветание». Зал наполнился смехом и оживленными голосами. Лишь Чжао Чу продолжал сидеть в стороне, храня молчание и медленно потягивая чай.

Доу Хуайжэнь заметил, что его жена пристально смотрит на Чжао Чу. Её глаза-фениксы сузились, а губы изогнулись в подобии улыбки. Когда она заговорила, весь зал мгновенно притих.

— А как насчет «Небесная дева посылает сына»? — предложила она.

Чжао Чу почувствовал на себе тяжелый взгляд принцессы Хэцзя и медленно повернул голову.

На губах принцессы играла фальшивая улыбка, но её глаза-фениксы, острые, словно лезвия, так и лучились едва сдерживаемой злобой. Хотя формально она приходилась ему теткой со стороны супруга и женой его дяди по матери — что делало их близкой родней, — они почти не поддерживали связь.

Их единственное столкновение произошло во время того самого инцидента в переулке Чуньлай, который и породил жгучую ненависть принцессы к Чжао Чу. Она была твердо убеждена: Доу Хуайжэнь осмелился завести вторую семью только потому, что чувствовал за спиной поддержку племянника.

Чжао Чу не испытывал ни малейшего желания вступать с ней в беседу. Одной рукой он держал чашку, а другой чуть приподнял крышечку; он на мгновение замер, прежде чем опустить взгляд и сделать еще один глоток.

— Ваше Высочество, почему ваш выбор пал именно на эту пьесу? — громко спросил кто-то из гостей, не заметив безмолвного поединка между родственниками.

Принцесса Хэцзя обернулась и любезно улыбнулась собеседнику:

— Я слышала, что в семье герцога скоро ожидается пополнение. Признаться, я искренне завидую. Такое благословение — иметь полный дом детей и внуков — должно быть доступно каждому из нас.

Несмотря на улыбку, в её голосе сквозило неприкрытое презрение. Пускай официальный ранг её мужа, Доу Хуайжэня, был невелик, сама она оставалась самой влиятельной представительницей императорской крови своего поколения и сестрой самого императора. Даже старой матриарху, в честь которой устроили праздник, приходилось заискивать перед ней.

Гости тут же зашумели, наперебой восхваляя удачу хозяев дома и проницательность принцессы. Матриарх даже велела позвать свою внучку, бывшую на шестом месяце беременности, чтобы та вышла и выразила почтение высокой гостье.

Однако принцесса Хэцзя, не обращая внимания на суету, вновь обратилась к Чжао Чу:

— Хуэйнин, ты разве не согласна?

Чжао Чу продолжал пить чай, так и не подняв взгляда. Его невозмутимость была непоколебима, в то время как принцесса Хэцзя продолжала настойчиво давить. Гости, почувствовав неладное, один за другим начали замолкать.

Наконец Чжао Чу спокойно поставил чашку на стол:

— Театральное искусство меня мало интересует.

Невестка матриарха, сидевшая неподалеку, на мгновение опешила, но тут же попыталась сгладить неловкость:

— Ах, это моя вина! Сегодня мы подготовили лишь оперную сцену, совсем позабыв о песнях и танцах. Простите нам это упущение, Ваше Высочество…

Принцесса Хэцзя холодно перебила её, не сводя глаз с Чжао Чу:

— Хуэйнин, твоя тетушка выбрала эту пьесу специально ради тебя. Когда актеры выйдут на сцену, слушай внимательно — глядишь, и тебе перепадет частичка удачи дома герцога.

Она ядовито усмехнулась и добавила:

— Быть может, это и впрямь принесет вам добрые вести. Тогда вам больше не придется лезть в чужие дела, вызывая лишь напрасное раздражение.

Пальцы Чжао Чу на чашке едва заметно напряглись, но он продолжал молчать, не поднимая глаз. Он предвидел нечто подобное, когда принимал решение прийти сюда сегодня.

Доу Хуайжэнь всё еще был ему нужен, и только поэтому Чжао Чу до сих пор его не бросил. Иначе мерзость этой семейки никогда бы его не коснулась.

Его пальцы мерно постукивали по чашке. Поза оставалась неизменной, лишь медленный выдох выдавал попытку подавить ледяной гнев, поднимающийся из самых глубин сердца. Принцесса Хэцзя могла казаться властной, но на деле она была лишь пустой болтушкой — ее нападки не могли причинить реального вреда.

Однако, видя молчание Чжао Чу, принцесса распалилась еще сильнее, приняв его сдержанность за слабость.

— Разве твой дядя не присылал тебе лечебный отвар? Я слышала, ты пьешь его каждый день. Почему же он до сих пор не помог? — усмехнулась она, нанося удар в самое уязвимое, как ей казалось, место.

Чжао Чу неподвижно смотрел на чашку. Казалось, от его пальцев исходит жажда крови, словно он уже сжимал чье-то горло. Эти слова лишь напомнили ему: Доу Хуайжэнь и впрямь заслуживает смерти. Когда тот исчерпает свою полезность, Чжао Чу проявит «милосердие» и похоронит его в одной могиле с возлюбленной Иннян.

Сидящий рядом Доу Хуайжэнь прекрасно знал, что «лечебный суп», который он присылал ежемесячно, на самом деле был снадобьем, предотвращающим беременность. Он чувствовал себя виноватым, но не смел издать ни звука.

Стоявшая неподалеку дворянка, не в силах больше выносить эту сцену, робко вмешалась:

— Ее Высочество еще так молоды. Не стоит торопиться, можно подождать еще несколько лет.

Принцесса Хэцзя тут же ожгла ее яростным взглядом, заставив замолчать, и вновь презрительно воззрилась на Чжао Чу.

— Подождать еще несколько лет? К тому времени эта девчонка, чего доброго, сама проберется во дворец и станет поучать отца, каких наложниц ему заводить!

Чжао Чу с детства привык к оскорблениям. Он знал, что его душа давно осквернена, и столкновение с такими людьми неизменно пробуждает в нем желание убивать. Чтобы не наделать бед, он обычно старался отвлечься. Он прокручивал в голове заученные военные стратегии или приемы боевых искусств, позволяя времени течь мимо него.

Он сосредоточился, уходя вглубь своих мыслей…

Но перед глазами внезапно возник Фан Линьюань — на маленькой лодке, с фонарем в руках и той самой улыбкой, предназначенной лишь ему одному.

Чжао Чу замер, застигнутый врасплох. Глухая жажда убийства, таившаяся под его опущенными ресницами, в мгновение ока была смыта потоком чистой воды.

Тот день… Фан Линьюань улыбнулся ему. Посреди бескрайних лотосовых прудов он улыбнулся одиноко стоявшему Чжао Чу так, словно весь мир сузился до них двоих. Оскорбления принцессы Хэцзя и косые взгляды гостей разом померкли и исчезли.

Пальцы Чжао Чу, сжимавшие чашку, чуть напряглись. Большой палец медленно провел по гладкой крышке — осторожно, будто боясь разрушить это хрупкое видение.

Да, Фан Линьюань смотрел на него. Зная, что он мужчина, Фан Линьюань не презирал его…

Но в этот момент, сквозь гул голосов пытавшихся вмешаться гостей, вновь прорезался резкий голос принцессы Хэцзя:

— Боюсь, она-то подождать может, а вот маркиз Аньпин — нет.

Она злорадно усмехнулась:

— Знаешь что? Я сама подберу несколько достойных девиц и отправлю в вашу резиденцию в качестве наложниц для маркиза. Раз уж ты не способна понести, прояви хотя бы терпимость к другим.

Чжао Чу резко вскинул голову.

Что за гнусную чушь несла эта женщина?

Он не мог иметь детей… Это была правда. Он носил женские одежды, словно демон, притаившийся подле самого чистого и светлого человека на свете. И хотя сейчас он занимал место рядом с Фан Линьюанем, он понимал: он не тот, кто сможет подарить генералу настоящую семью.

Но как она смеет предлагать наложниц в его дом?

Потаенные уголки сознания Чжао Чу были жестоко обнажены; его сердце заполнило бушующее пламя, готовое поглотить всё на своем пути. На мгновение рассудок пошатнулся, не выдержав натиска ярости.

Но в тот же миг за спиной раздался чистый, звонкий голос, подобный звуку родниковой воды, бьющей о камни:

— Ваше Высочество Хэцзя, боюсь, я не совсем понимаю. Чего именно я так нетерпеливо жду? Быть может, вы соблаговолите объяснить подробнее?

Фан Линьюань сам был на грани взрыва.

Он только что закрыл счетную книгу, из которой узнал, что Чжао Чу тайно вложил десятки тысяч таэлей в его имения. Он пришел в резиденцию герцога лишь для того, чтобы проводить супругу домой, но случайно услышал, как кто-то прилюдно выкрикивает в её адрес гнусные оскорбления.

Такие слова шокировали даже его, привыкшего к грубости походов. Никто — будь то простолюдин, слуга или последний каторжник — не заслуживал подобного унижения, тем более на глазах у всей знати.

Он видел Чжао Чу, застывшего в кольце гостей. Все смотрели на него, но никто не решался заступиться. Чжао Чу сидел с прямой спиной и опущенной головой, в его позе сквозила редкая уязвимость, которой Фан Линьюань никогда прежде не видел.

Внезапно генералу показалось, что он вернулся в тот заснеженный дворцовый сад много лет назад. Спустя столько времени Чжао Чу всё еще оставался одинок, в одиночку перенося ледяную бурю под равнодушными взглядами толпы.

Он не должен был справляться с этим один.

Чжао Чу тайно оберегал его, молча спасал жителей пограничья и беженцев Цзибэя. Но воспоминания о его собственном дне рождения были мрачными, и даже родная тетка относилась к нему как к заклятому врагу.

Он был драгоценным камнем, погребенным в речном песке, забросанным грязью и нечистотами, которые никто не замечал. Но Фан Линьюань не забыл о его истинном блеске.

Фан Линьюань решительно шагнул вперед, встал рядом с Чжао Чу и мягко положил руку ему на плечо.

Это был жест открытой защиты и поддержки.

В тот миг Фан Линьюань не мог видеть выражения глаз Чжао Чу. От той стойкости и уязвимости, что рисовало воображение генерала, не осталось и следа. Вместо них там царила лишь холодная, непроглядная жажда крови — словно мстительный дух, восставший из бездны, медленно таял под внезапными лучами солнца.

Слово автору:

Фан Линьюань: Я пришел защитить свою жену!

Чжао Чу (медленно пряча нож): Ой, как вовремя... Ура-а!

Глава 63 - Как он ревел и как он горел .

Принцесса Хэцзя никак не ожидала увидеть здесь Фан Линьюаня.

Она только-только вошла в азарт своей обличительной речи, как вдруг он её оборвал. Его голос звучал спокойно и размеренно, но в этой интонации сквозила такая непреклонная сила, что принцесса невольно замерла на полуслове.

Ошеломленная, она вскинула голову и увидела несравненного полководца, застывшего подле Чжао Чу. Фан Линьюань был высок, статен и необычайно красив. Хотя его лицо оставалось холодным, звездный блеск в глазах казался глубже и ярче прежнего.

Его рука всё еще покоилась на плече Чжао Чу. Подобный жест мог показаться излишне интимным для публичного собрания, однако оба они были настолько поразительно прекрасны, что в этот миг казались сошедшими с древнего свитка.

И это произошло именно сейчас, на глазах у всех. Намерение Фан Линьюаня защитить свою «супругу» было очевидным.

Лицо принцессы Хэцзя потемнело, она стиснула зубы от жгучего разочарования. Ей не хотелось больше смотреть в их сторону, и в раздражении она отвела взгляд — лишь для того, чтобы наткнуться на собственного мужа, тучного и заурядного мужчину, сидевшего рядом.

Принцесса чувствовала, что её зубы вот-вот раскрошатся от ярости.

Она с детства отличалась властным и сильным характером. Будучи младшей и самой любимой незамужней дочерью покойного императора, она верила, что заслуживает самого блестящего брака в Поднебесной.

Но как среди окружения великого премьер-министра мог оказаться столь бесполезный человек?

Муж Чжао Чу стоял прямо перед ней — герой, чьи выдающиеся военные заслуги вызывали всеобщее восхищение. А это никчемное, бездарное и трусливое существо лишь жалось в углу, не смея даже вздохнуть в полную силу.

Стоило принцессе в упор посмотреть на мужа, как Доу Хуайжэнь вздрогнул и тут же лихорадочно схватил со стола кувшин с вином. Однако, заметив, что её чаша всё еще полна, он замер в нерешительности и осторожно взглянул на неё — в его глазах читалось лишь робкое замешательство.

«Безмозглый дурак».

Принцессу Хэцзя едва не тошнило от одного его вида.

Напротив же, рядом с Чжао Чу, возвышался молодой генерал — изящный, словно орхидея, и величественный, как нефритовая гора. Как она могла проглотить подобную горечь, не стерев зубы в порошок от бессильной ярости?

В этот момент хозяева дома — семья герцога — поспешно поднялись со своих мест.

Хозяева дома стали невольными свидетелями драмы между двумя принцессами, но так и не решились вставить ни слова. Старшая невестка, поддерживая под руку пожилую матриарху, незаметно похлопывала её по спине, стараясь успокоить.

— Генерал, вы прибыли! Простите, что не встретили вас как подобает. Пожалуйста, присаживайтесь… — герцог, мужчина лет пятидесяти, с вежливой улыбкой поспешил навстречу гостю.

В этот момент принцесса Хэцзя разразилась резким, пронзительным смехом.

— Генерал прибыл как раз вовремя, — бросила она, искоса взглянув на Фан Линьюаня с ядовитой ухмылкой. — Мы, женщины, просто обменивались шутками да подначивали друг друга, а генералу, оказывается, по нраву подслушивать дамские перепалки. Какое истинно мужское достоинство!

Её способность извращать правду поразила Фан Линьюаня. Её резкие, оскорбительные слова слышали все присутствующие, и всё же у неё хватило наглости назвать это «простой шуткой»?

Он посмотрел на принцессу Хэцзя и увидел на её лице высокомерие — она была уверена, что он не посмеет спорить с особой императорской крови. Но она просчиталась.

Фан Линьюань мягко удержал Чжао Чу, который уже собирался подняться, и, вместо того чтобы вспыхнуть от гнева, спокойно улыбнулся, глядя принцессе прямо в глаза.

— Ваше Высочество, вы заблуждаетесь. Я лишь услышал ваши слова о том, что я «не могу ждать». Мне стало любопытно, и я решил уточнить, что именно вы имели в виду.

Он сделал небольшую паузу и продолжил:

— Неужели вы настолько искусны в гаданиях, что предрекаете мой скорый конец? Или ваши речи были лишь дурным предзнаменованием, призванным заставить Пятую принцессу подыскать мне наложниц?

— Ты!.. — глаза принцессы Хэцзя округлились от возмущения. Как он посмел сравнить её, сестру императора, с уличной гадалкой!

— Я почитаю вас как тетушку императорской крови, — невозмутимо продолжал Фан Линьюань. — Однако даже для старейшины рода кажется крайне неприличным столь бесцеремонно вмешиваться в домашние дела племянника.

Генерал не был мастером словесных дуэлей, но когда дело касалось справедливости, он умел излагать мысли четко и разительно.

Принцесса Хэцзя окончательно вышла из себя.

— Да ты кусаешься похлеще цепного пса! — вскричала она, вскакивая в гневе. — Лучше бы научил свою жену не совать нос в МОИ семейные дела!

А? И что же такого Чжао Чу натворил в её доме?

Фан Линьюань бросил быстрый взгляд на супруга. Чжао Чу смотрел на принцессу Хэцзя с ледяным спокойствием и, судя по всему, пускаться в объяснения не планировал.

«Ясно. Либо обвинение высосано из пальца, либо дело выеденного яйца не стоит», — решил про себя генерал.

Его уверенность лишь окрепла, и он вновь в упор посмотрел на принцессу:

— Могу ли я полюбопытствовать, в какие именно дела вашего дома изволило вмешаться Её Высочество?

На сей раз волна паники накрыла Доу Хуайжэня, который до этого старался держаться в тени, наблюдая за перепалкой.

Ну зачем, зачем она это вытащила?! Если история с любовницей станет достоянием общественности, удержится ли он в своем кресле?

От волнения он едва не подскочил на месте, но так и не нашел выхода из ситуации. Его взгляд метался, взывая к Чжао Чу — Доу Хуайжэнь отчаянно надеялся, что тот вмешается и прекратит этот хаос. Однако Чжао Чу сидел, опустив голову, и, казалось, палец о палец не собирался ударять ради его спасения.

К счастью для Доу Хуайжэня, принцесса Хэцзя была настолько багровая от ярости, что едва не лишилась чувств, но так и не смогла выдавить ни слова.

Что она могла сказать? Прилюдно признаться, что не в силах совладать с мужем и позволила ему завести интрижку на стороне? Гордость никогда не позволила бы ей так ударить в грязь лицом перед всей столицей!

В растерянности она огляделась по сторонам, а затем внезапно обрушила свой яростный взгляд на Фан Линьюаня.

— Ты притворяешься невеждой! — взвизгнула она.

Как он мог не знать, что Чжао Чу помогает Доу Хуайжэню содержать любовницу? Должно быть, просто разыгрывает комедию! Но в приступе ярости её крик прозвучал как обычная истерика. Лицо принцессы побагровело, она до побеления пальцев сжала в руке платок, а драгоценности в волосах издавали резкий, немелодичный звон — в этом облике не осталось и следа грации, подобающей особе императорской крови.

Однако Фан Линьюань действительно был не в курсе. Видя, что принцесса Хэцзя дошла до грани безумия, он на мгновение лишился дара речи, совершенно не представляя, как вести себя с женщиной в таком состоянии.

В этот момент подле него раздался спокойный, холодный голос, в котором отчетливо проскользнула нотка глубокой обиды:

— Довольно, генерал.

Фан Линьюань опустил взгляд и увидел, что Чжао Чу наконец поднял голову. Его глаза в форме лепестков персика блестели от непролитых слез. Выражение лица оставалось сдержанным, но сейчас он напоминал влажную от дождя бегонию — одновременно стойкую и бесконечно хрупкую.

Разве можно было хоть в чем-то винить такого человека?

Фан Линьюань застыл в оцепенении. А затем увидел, как взгляд Чжао Чу, полный беззащитности и смирения, скользнул по принцессе Хэцзя.

— У тетушки наверняка есть свои причины так говорить. Прошу вас, генерал, не вините её.

Фан Линьюань всё мгновенно осознал. О, как же он мог забыть? Тот, кто стоял сейчас рядом с ним, был настоящим лисом-оборотнем, принявшим человеческий облик!

Неподалеку замерла и сама принцесса Хэцзя, окончательно ошарашенная такой переменой.

Что за наваждение! Всего мгновение назад Чжао Чу молчал как рыба, но стоило появиться Фан Линьюаню, как он сделался податливым, словно повилика, будто у него и вовсе не было хребта!

И Фан Линьюань, судя по всему, был крайне падок на подобные перемены.

Выражение его лица мгновенно смягчилось, а в глазах промелькнула тень улыбки. На миг показалось, будто холодное боевое оружие вдруг озарилось нежным утренним светом.

— Понимаю, — отозвался Фан Линьюань. — Её Высочество принцесса Хэцзя — старшая в роду, и нам подобает проявлять к ней должное почтение и уважение.

Чжао Чу кротко кивнул, смиренно опустив глаза.

Какая разумная, гармоничная и добродетельная пара!

На мгновение принцесса Хэцзя лишилась дара речи, осознав, что её окончательно загнали в угол. Она метнула свирепый взгляд на притаившегося рядом мужа, резко встала и направилась к выходу.

Корнем всех её бед был этот никчемный, ни на что не годный человек!

Доу Хуайжэнь, не смея проронить ни слова, поспешно вскочил и мрачно поплёлся следом за ней.

Его совершенно не заботила судьба Чжао Чу, но он понимал: задержись он здесь еще хоть на мгновение, и сегодня вечером ему снова пришлось бы искать ночлег под открытым небом.

Пока принцесса Хэцзя кипела от ярости, Фан Линьюань не забывал, что это банкет в честь дня рождения престарелой матери герцога. Увидев, что принцесса скрылась из виду, он шагнул вперед и почтительно поклонился имениннице.

— Моя супруга не сильна в красноречии, и наши семейные неурядицы омрачили ваше торжество. Приношу глубочайшие извинения за беспокойство вам, госпожа, и вам, господин герцог.

Пожилая дама и её сын поспешно замахали руками:

— Что вы, генерал, вы слишком добры! Это мы оказались плохими хозяевами. Пожалуйста, не держите на нас обиды.

Принцесса Хэцзя позволила себе устроить сцену вовсе не из-за особой дерзости, а потому, что семья герцога, хоть и обладала древним титулом, давно не имела реальной власти. Как могли они посметь перечить двум принцессам?

Фан Линьюань вежливо улыбнулся и, взяв у Янь Тина парчовую шкатулку, обеими руками протянул её герцогу:

— Скромный знак извинения от имени моей супруги.

Герцог с благодарной улыбкой принял подарок и передал его матери. Когда крышку открыли, внутри обнаружилась нить из ста восьми нефритовых четок — темно-зеленых и почти прозрачных.

— Это же… — лицо пожилой женщины озарилось изумлением, и она тут же вскинула взгляд на Фан Линьюаня.

— Я получил их в прошлом году, когда посетил храм Линъянь в горах близ перевала Юймэнь, — пояснил он. — Их благословил настоятель храма.

Изначально это был случайный подарок, который генерал захватил с собой, но после случившегося скандала он пришелся как нельзя кстати. Не только пожилая дама лишилась дара речи от удивления — даже на лице самого герцога отразилось крайнее изумление.

Мать герцога была родом из Лунси и всегда отличалась ревностным благочестием. Как могла она не знать о древнем храме Линъянь, высеченном прямо в лёссовых скалах у перевала?

— Генерал, как же вы узнали… — герцог был настолько потрясен, что не смог закончить фразу.

На глаза пожилой женщины навернулись слезы:

— Неужели храм Линъянь всё еще стоит? Я думала, что на землях, захваченных тюркскими варварами, не пощадят буддийские святыни нашего Великого Сюаня…

— После того как тюрки захватили перевал Юймэнь, они отправились в горы на поиски храма Линъянь, — негромко ответил Фан Линьюань. — Но монахи, желая защитить статуи Будды от осквернения, разобрали деревянные лестницы и поклялись погибнуть вместе с обителью. Тюркская конница прождала три дня у подножия, но в итоге убралась восвояси.

Услышав это, пожилая женщина вытерла слезы и принялась истово шептать буддийские молитвы.

— Генерал, вы проявили редкую чуткость. Примите мою глубочайшую благодарность, — произнес герцог, отвешивая поклон.

Фан Линьюань поспешно остановил его:

— Что вы, Ваша Светлость, вы оказываете мне слишком большую честь. Сегодня по нашей вине ваш банкет едва не был сорван. Если вы и дальше будете столь любезны, я просто не буду знать, как загладить свою вину.

Его непринужденный и искренний тон заставил герцога и его мать рассмеяться, и тягостное напряжение в зале окончательно развеялось. Лица домочадцев посветлели, а гости за столами понемногу возобновили прерванные беседы.

— А ведь и впрямь было страшно. У Её Высочества принцессы Хэцзя характер — сущий порох…

— Тс-с, тише ты! Если она прознает о таких речах, кто знает, какую кару на нас обрушит.

— Верно, верно. Но генерал Фан… он и в самом деле достойный человек.

Гости пили и смеялись, и в зале снова воцарилась праздничная атмосфера. На сцене вновь загрохотали барабаны и запели гонги, возвещая начало зажигательной пьесы «Дракон и феникс приносят процветание».

Уже на обратном пути Фан Линьюань узнал от Чжао Чу истинную причину ярости принцессы Хэцзя: Доу Хуайжэнь, как оказалось, втайне содержал любовницу.

— Погоди… Если у министра Доу есть любовница, с какой стати его жена пришла устраивать сцену тебе? — недоуменно спросил Фан Линьюань.

— Тот дом в переулке Чуньлай, который вы обыскивали в прошлый раз, принадлежит Доу Хуайжэню, — спокойно пояснил Чжао Чу. — Он до смерти боялся гнева жены, поэтому воспользовался моим именем для прикрытия.

— Значит, ты просто невинно пострадала, — заключил Фан Линьюань.

— Невинно? — Чжао Чу слегка склонил голову, глядя на него. — И ты вправду считаешь, что я здесь ни при чем?

Этот вопрос сбил Фан Линьюаня с толку.

— Разумеется, — отрезал он. — А как иначе?

— Я давно знал о любовнице Доу Хуайжэня, — напомнил ему Чжао Чу. — И документы на дом оформлены на моё имя.

— Но женщина и ребенок — дело рук Доу Хуайжэня! Ты же не заставлял его заводить детей на стороне, верно? — возразил Фан Линьюань. — К тому же, у каждой обиды есть исток, у каждого долга — заимодавец. Как принцесса Хэцзя могла так злобно издеваться над тобой, пока её муж просто стоял и покорно хлопал глазами?

Чжао Чу промолчал.

Конечно, Доу Хуайжэнь не собирался просто стоять и смотреть. После сегодняшнего позора его наверняка ждали новые неприятности, и тогда этот избалованный, никчемный старик снова приползет к Чжао Чу со слезами, умоляя навести порядок в его делах.

Чжао Чу поднял руку и устало потер висок. «Возможно, план матери и заключался в том, чтобы я просто погиб, когда всё будет кончено», — промелькнула у него горькая мысль.

Фан Линьюань обернулся и увидел, что лицо Чжао Чу остается бесстрастным — в нем не было ни капли радости от их недавней победы над принцессой Хэцзя.

«Неужели он и впрямь привык безропотно брать на себя чужую вину?» — подумал генерал. Глядя на супруга, он лишь утвердился в своей догадке: «Да, всё так и есть». Несмотря на то что Чжао Чу часто казался мрачным и пугающим, на деле он был глубоко несчастен.

Император его не жаловал, родственники относились как к заклятому врагу, а родной дядя оказался и того хуже — прятал свои грязные делишки за именем племянника. Чжао Чу жил в окружении роскоши, но при этом всегда оставался бесконечно одинок.

Заметив, что Чжао Чу на мгновение замер, Фан Линьюань всерьез обеспокоился — неужели он его напугал?

«Ха! Чжао Чу, небось, и не подозревает, что я раскусил его хитрость с Ши Шэнем в Золотом зале!» — подумал генерал. Видя, как напрягся супруг, Фан Линьюань воодушевился еще сильнее. Наверняка тот снова погрузился в свои мрачные мысли. Что ж, стоит дать ему еще три секунды помучиться, а затем Фан Линьюань во всеуслышание заявит:

«Я всегда знал, что ты — достойный человек!»

Пока Чжао Чу хранил ледяное молчание, триумфальный порыв Фан Линьюаня достиг пика. Он начал мысленный отсчет:

Три... два... один...

Бам!

В этот самый миг прямо перед каретой выскочила стайка резвящихся детей. Перепуганный кучер со всей силы натянул вожжи. Экипаж резко затормозил, и все купе содрогнулось от мощного толчка.

Как раз в тот момент, когда Фан Линьюань отсчитал последнюю цифру, карета дернулась, и он, окончательно потеряв равновесие, кубарем полетел вперед. В следующее мгновение мягкий шелк окутал его расшитые золотом одежды — Фан Линьюань на полном ходу врезался в руки Чжао Чу.

В одно мгновение Фан Линьюань покраснел от кончиков ушей до самой шеи.

Тело под тонким шелком было твердым и упругим — отчетливо мужским. Столкновение не причинило боли, но возникло странное чувство, будто его… обнимают.

Или это не было случайностью? Его и впрямь крепко держал Чжао Чу.

Хотя Чжао Чу не выглядел атлетом, его мускулы оказались крепкими и упругими — он напоминал стальной клинок, скрытый в кожаных ножнах. Но эти «ножны» источали густой, дурманящий аромат османтуса, словно нежные лепестки осеннего лавра, мягко опадающие в сумерках — элегантные, гордые, одновременно сладкие и прохладные.

В тот миг Фан Линьюань окончательно перестал понимать, мужчина перед ним или женщина.

Казалось, его слой за слоем окутывает паутина могущественного демона. Рассудок мутился; чудилось, еще секунда — и он превратится в безвольного призрака, плененного этими шелковыми юбками. Сама его жизнь, его сущность нить за нитью уходили в эту паутину. Но боли не было — лишь мягкость, эластичность и всепоглощающая сладость. В полном оцепенении он погрузился в этот туманный, дурманящий сон.

Фан Линьюань резко отпрянул.

С ума сойти! О чем он только думает?!

Он едва не подпрыгнул на месте и поспешно пересел на противоположную сторону кареты. В мыслях он лихорадочно пытался воскресить образ Чжао Чу в мужском платье — призывал его, ставил перед глазами, надеясь отрезветь.

Но… черт возьми, Чжао Чу в мужской одежде выглядел слишком хорошо!

Он был похож на юного и прекрасного демона, посланного самой Бодхисаттвой Южного моря, дабы проверить стойкость монаха Тан Саньцзана, и пустившего в ход всё свое коварство ради искушения.

…Какое еще соблазнение?!

Как ему вообще пришло в голову, что мужчина пытается его совратить?!

Фан Линьюань всерьез испугался, что у него помутился рассудок.

К счастью, до самого конца пути Чжао Чу не проронил ни слова. Стоило экипажу замереть перед резиденцией, как Фан Линьюань выскочил наружу, словно спасаясь бегством, и в мгновение ока оказался в трех шагах от кареты.

Ему жизненно необходимо было проветрить голову.

— Я… я просто пошутил! — бросил он через плечо, вспомнив свои недавние мысли и нелепое падение, после чего окончательно пустился наутек.

Чжао Чу, только что сошедший на землю, молча смотрел ему вслед.

Всего одно мимолетное прикосновение — и Фан Линьюань начал шарахаться от него, как от чумы. Казалось… он всё еще его боится.

Но ведь Чжао Чу даже не показал ему зверя, запертого в своем сердце. Зверя, чьи когти были настолько остры, что могли в один миг лишить человека рассудка; зверя настолько безумного, что он сожрал бы Фан Линьюаня целиком, до последней капли крови и хруста костей, прежде чем сумел бы насытиться.

Фан Линьюань и понятия не имел, какое пламя взревело в душе Чжао Чу, когда тот поймал его в свои объятия. Даже сам Чжао Чу не мог отрицать: именно в такую форму вылились его темные, порочные желания.

И Фан Линьюань уже был напуган.

Чжао Чу хранил молчание.

Фан Линьюань, не решаясь подойти ближе и глядя на него издалека, всё же продолжил:

— Я… я лишь хотел сказать, что знаю обо всем, что ты втайне сделал ради меня, — произнес он. — Я знаю, что ты хороший человек. По-настоящему хороший человек.

Мало кто и когда говорил Чжао Чу нечто подобное. Никто не хвалил его, и уж точно никто не обращался к нему с такой обезоруживающей искренностью и серьезностью.

Но…

Даже свирепый, ревущий зверь в сердце Чжао Чу замер.

Спустя мгновение он покорно отступил и скрылся в своей клетке. Жадность, собственничество, безумие, пожирающее рассудок, — всё это медленно растаяло, растекаясь по телу Чжао Чу тихой истомой. Он вдруг почувствовал себя мягким, нежным и совершенно беспомощным.

«Ах ты, дурачок… Ну зачем ты назвал меня хорошим человеком именно сейчас?»

Слово автору:

Чжао Чу (с растерянным видом сжимая в руках карточку «Хороший человек»): «...»

Глава 64 - Уже существовал демон-лис, который превратился в духа

Заместитель генерала Фань Юйшу, некогда сопровождавший Фань Линьюаня в походе на Цзибэй, теперь был лично назначен императором Хунъю для подавления новых беспорядков в том же регионе.

Перед отъездом Юйшу специально заглянул в штаб Шестнадцати гвардейцев, чтобы повидаться с Фань Линьюанем.

— Ваш подчиненный прибыл, чтобы выразить генералу глубочайшую благодарность!

Фань Линьюаню показалось (или так оно и было на самом деле), что за те несколько дней, что они не виделись, Фань Юйшу заметно спал с лица по сравнению с их прошлым походом. Похоже, он действительно принял совет командира близко к сердцу и всё это время усердно тренировался.

Фань Линьюань окинул его оценивающим взглядом и усмехнулся:

— Вижу, ты зря времени не терял. Но за что же благодарить меня?

Услышав это, Фань Юйшу смущенно похлопал себя по заметно уменьшившемуся животу и расплылся в улыбке:

— Если бы в прошлый раз генерал не взял меня с собой и не дал возможности отличиться, я бы ни за что не привлек внимание Его Величества и не получил бы столь важное поручение.

Фань Линьюань рассмеялся, но тут же строго напомнил:

— В этом поручении будет прок только в том случае, если ты исполнишь его безупречно. Не расслабляйся раньше времени.

Фань Юйшу сконфуженно почесал затылок.

— На самом деле, генерал, меня терзают некоторые сомнения, — признался он. — Надеюсь, вы не станете надо мной смеяться. За последние годы я прочел немало трудов по военному искусству, но мне впервые доверили командование карательным отрядом против бандитов. Я понятия не имею, какова ситуация в Чунчжоу. Если я оплошаю и навлеку на себя гнев императора... что мне тогда делать?

— Раз ты читал военные трактаты, тебе не стоит так изводить себя.

Фань Линьюань не поскупился на наставление. Видя нерешительность подчиненного, он прямо добавил:

— Запомни: никогда не недооценивай противника. Сначала досконально изучи местность, узнай численность врага и личность их главаря, и только потом разрабатывай стратегию. И не стесняйся советоваться с теми, кому доверяешь.

Фань Юйшу согласно закивал, ловя каждое слово.

— К тому же, раз это горные разбойники, они наверняка обосновались там давно, и сбежать им будет непросто, — добавил Фань Линьюань. — Как только возьмете их укрепления в кольцо, захват позиции станет лишь вопросом времени. Но не принимайте опрометчивых решений ценой жизней ваших солдат.

— Слушаюсь! — отозвался Фань Юйшу. — Генерал, можете быть спокойны!

Фань Линьюань и впрямь не слишком тревожился. Успев за несколько дней изучить характер подчиненного, он понял: Юйшу хоть и не лишен житейской хитрости, но по натуре робок. Даже если он не совершит великих подвигов, то и в неприятности вряд ли влипнет.

— И помни: не смей причинять вред мирным жителям, — добавил Фань Линьюань. — Через несколько дней я сам отправлюсь в Чунчжоу, чтобы встретить тюркскую принцессу. Если до меня дойдут вести о твоем неподобающем поведении, мне придется доложить об этом двору.

Услышав угрозу, Фань Юйшу поспешно расплылся в улыбке:

— Генерал, уверяю вас, до этого не дойдет!

Фань Линьюань с улыбкой кивнул и уже собирался отправить Фань Юйшу отдыхать перед дорогой, как вдруг в памяти всплыли слова, сказанные тем ранее.

— Ты направляешься прямиком в Чунчжоу? — спросил Фань Линьюань. — Разве тебе не нужно сначала заехать в Цзибэй?

— В Цзибэй? — на этот раз растерялся уже Фань Юйшу. — Но там нет никаких банд. Зачем мне туда ехать?

Заметив, как нахмурился командир, Юйшу быстро достал отчет, который всегда носил при себе, и протянул его Фань Линьюаню.

— Посмотрите сами: самое крупное логово бандитов находится в горах близ уезда Нинбэй, в Чунчжоу. Остальные разбросаны по соседним уездам, но они незначительны — так, мелкие шайки по несколько десятков человек, — пояснил Фань Юйшу. — О Цзибэе здесь ни слова!

Фань Линьюань помрачнел и взял отчет.

И верно... Уезд Нинбэй, уезд Пинси — всё это было далеко от Цзибэя. Особенно Нинбэй, расположенный на самом севере Чунчжоу, у подножия гор, — их разделяло более четырехсот ли.

В докладе от начала и до конца не было ни единого упоминания Цзибэя.

— Что случилось, генерал? — Видя, что Фань Линьюань долго молчит, не отрывая взгляда от бумаг, Фань Юйшу занервничал и подался вперед.

Неужели он что-то упустил? Быть не может... Или проблема возникла еще до того, как приказ передали ему?

Фань Линьюань молча вернул ему отчет.

— Ничего, — спокойно отозвался он. — Должно быть, я просто перепутал.

*

Не прошло и двух дней, как до Чжао Чу дошло известие: Фань Линьюань отправляется в Чунчжоу. Император Хунъю поручил ему почетную миссию — встретить тюркскую принцессу.

Вместе с этой новостью доставили и подробное досье на саму принцессу.

Восточный склад, как и всегда, копал глубоко. Любой человек, мало-мальски приближенный к императору, неизбежно проходил через руки Чжао Чу. Расследование дела Сайхан было проведено с безупречной тщательностью: каждая деталь ее жизни, начиная с самого рождения, была расписана по годам и месяцам.

Чжао Чу медленно перелистывал страницы, одну за другой. Когда он добрался до предпоследней, его взгляд зацепился за одну-единственную строчку:

«В возрасте пятнадцати лет, переодевшись в мужское платье, в одиночку проникла на перевал Хулао. Была обнаружена командиром гарнизона и лично им сопровождена обратно».

Перевал Хулао. Командир гарнизона.

Взор Чжао Чу застыл на этих словах. Спустя мгновение он слегка нахмурился, а его рука, покоившаяся на столе, медленно потянулась к бумаге. Кончики пальцев почти невесомо скользнули по иероглифам, составлявшим чин «командир гарнизона».

*

С того самого дня Фань Линьюань чувствовал себя крайне неловко всякий раз, когда сталкивался с Чжао Чу.

Всё это было так странно!

Может, дело в том, что он слишком долго притворялся мужем Чжао Чу? Или в том, что привык видеть его в женском обличье? Но генерал был твердо уверен: с того дня, как они формально сочетались браком, он ни разу не отнесся к Чжао Чу как к женщине. Откуда же тогда взялись эти наваждения?

Фань Линьюань никак не мог найти ответ, а потому решил, что благоразумнее будет держаться от Чжао Чу на расстоянии.

Вот только…

Ничего у него не вышло.

Каждый вечер, возвращаясь в поместье, он неизбежно проходил мимо павильона Хуайюй — и как раз к ужину. По какой-то причине евнух Ван в последние дни пустил в ход самые изысканные припасы: то наваристый рыбный суп, то сочный жареный ягненок. Ароматы доносились до самого павильона Фугуан, и Фань Линьюань уже несколько раз не устоял перед искушением заглянуть к Чжао Чу на огонек.

К счастью, сам Чжао Чу в эти дни вел себя совершенно естественно.

Чжао Чу оставался немногословен и редко улыбался. Во время трапезы их разделял широкий стол, так что они даже случайно не могли коснуться друг друга. Спустя несколько дней Фань Линьюань начал понемногу забывать о недавней неловкости.

Так продолжалось до сегодняшнего вечера.

Когда он вернулся в поместье, час Сюй [1] уже миновал. Стояла середина лета, и небо над столицей оставалось ясным; к его приходу закатное солнце успело окрасить облака на горизонте в огненно-красный цвет.

Едва ступив на порог павильона Хуайюй, Фань Линьюань почуял дивный аромат.

Похоже, сегодня евнуху Вану удалось раздобыть отменных морепродуктов: он приготовил креветки «Восторг Будды» и тушеных красных моллюсков.

Фань Линьюань обожал эти блюда. На границе ему тоже случалось есть рыбу или креветок, но речная вода там была слишком мутной, и в улове вечно попадался песок, неприятно скрипевший на зубах. Здесь же аромат был чистым и сладковатым. Не удержавшись, генерал прокрался к маленькой кухне и приветливо окликнул евнуха Вана через окно:

— Евнух Ван, почтение вашему труду! — с улыбкой произнес он.

------------------------------

[1] Час Сюй — в традиционном китайском исчислении времени период с 19:00 до 21:00.

------------------------------

Евнух Ван отвлекся от дел и с улыбкой поклонился:

— Маркиз, вы как раз вовремя. Пожалуйста, подождите немного в зале, ужин будет подан через четверть часа.

— Договорились! — весело отозвался Фань Линьюань и зашагал по коридору.

Генерал всегда отличался легким нравом, за что его искренне любили слуги. Пока он шел к залу павильона Хуайюй, служанки и слуги тепло приветствовали его, и он каждому отвечал дружелюбным кивком.

Стол был накрыт уже наполовину, но Чжао Чу еще не появился. Тот никогда не был любителем поесть и уж точно не стал бы сидеть в ожидании перемены блюд; скорее всего, он был занят делами или чтением.

Фань Линьюань не стал его беспокоить. Видя, что палочки еще не разложили, а аромат креветок стал совершенно невыносимым, он не утерпел: схватил одну за усы прямо из тарелки и отправил в рот.

Обжигает!

Застигнутый врасплох, Фань Линьюань начал судорожно выдыхать горячий воздух. Но крупная речная креветка была настолько свежей и вкусной, что выплюнуть ее не поднялась рука. Сражаясь с обжигающим лакомством, он случайно поднял взгляд и увидел выходящего из-за ширмы Чжао Чу.

Фань Линьюань от жара не мог вымолвить ни слова. Чжао Чу, нахмурившись, быстро подошел к нему и протянул платок:

— Выплюни... сюда.

Но прежде чем он закончил фразу, Фань Линьюань одним махом проглотил креветку.

— Что выплюнуть? — в замешательстве переспросил он, все еще наслаждаясь обжигающим и нежным вкусом.

Чжао Чу на мгновение задержал взгляд на его лице, но ничего не ответил. Вместо этого он взял принесенный из погреба кислый сливовый суп и налил Фань Линьюаню полную чашу.

Они вдвоем сели за стол. Этот отвар готовила Хуаньсу, добавляя в него пару лечебных трав; он был в меру сладким, прекрасно утолял жажду и прогонял летний зной.

Чжао Чу, разумеется, в охлаждении не нуждался. В любое время года его тело оставалось прохладным, тогда как у Фань Линьюаня из-за летнего зноя на лбу то и дело выступала испарина.

Чжао Чу передал чашу со сливовым отваром генералу и молча наблюдал, как тот осушил её, не скупясь на похвалы вкусу.

— Если тебе по нраву, я велю Хуаньсу приготовить еще завтра утром, — негромко произнес Чжао Чу.

Фань Линьюань согласно закивал.

— Тогда заранее благодарю, сестрица Хуаньсу! — с широкой улыбкой бросил он стоящей у дверей служанке. Та в ответ лишь почтительно поклонилась, сдерживая улыбку.

Фань Линьюань уже потянулся было к своей миске, как вдруг услышал небрежный вопрос:

— Вы ведь уже встречали тюркскую принцессу Сайхан?

Рука генерала замерла.

«А? С чего бы это Чжао Чу вдруг заговорил о ней?»

Он обернулся: Чжао Чу всё так же невозмутимо разливал чай, опустив взор. На его лице не отражалось ни единой эмоции.

«Ну конечно, — спохватился Фань Линьюань. — Должно быть, вести о скором прибытии Сайхан в столицу уже разлетелись по всему поместью».

— Да, довелось как-то встретиться, — отозвался он как можно непринужденнее.

В конце концов, в Чунчжоу он ехал лишь официально встретить кортеж и планировал вернуться в тот же день. Всю дорогу его будут сопровождать стража и чиновники, так что остаться наедине с принцессой не удастся при всем желании — а значит, и поводов для досужих сплетен не возникнет.

Убедив себя, что беспокоиться не о чем, Фань Линьюань перестал забивать голову мыслями о принцессе, отвечая на вопросы Чжао Чу просто и без задней мысли.

Однако стоило генералу отвести взгляд, как Чжао Чу, все еще занятый чаем, медленно поднял голову. Его взгляд, глубокий и непроницаемый, на миг замер на Фань Линьюане.

— Говорят, однажды она, переодевшись мужчиной, тайно проникла на перевал Хулао. И именно ты раскусил ее маскировку и выпроводил из крепости?

Вот тут Фань Линьюаню действительно было что порассказать.

— Да какое там «раскусил»! Она тогда была совсем юной и безрассудной. Ввалилась прямо в командирскую палатку и сняла платок — любой слепой догадался бы, что она женщина! — Фань Линьюань отставил недопитую чашу со сливовым отваром и принялся жаловаться Чжао Чу.

Он никогда не забудет, как мирные переговоры, шедшие как по маслу, были в пух и прах разнесены внезапным появлением Сайхан. Из-за её выходки его план — утихомирить тюрок и выиграть время для сбора провианта — пошел прахом. Если бы не его отчаянная затея с ночным набегом на ханский шатер, прямое столкновение с этими варварами затянулось бы еще на полгода.

Фань Линьюань редко отзывался о ком-либо плохо, но для Сайхан он впервые не пожалел эпитета «безрассудная». По его мнению, это была самая мягкая и справедливая характеристика для этой девицы.

Генерал не заметил, как рука Чжао Чу, лежавшая на столе, едва заметно дрогнула. Тот никогда прежде не слышал, чтобы Фань Линьюань говорил о ком-то в подобном тоне. Слова звучали резко, но в них не чувствовалось истинной неприязни. Напротив, этот упрек показался Чжао Чу слишком мягким, словно за ним крылось нечто большее.

Фань Линьюань, погруженный в воспоминания о своем блестящем маневре с поджогом вражеского лагеря, предсказуемо упустил из виду сложный, испытующий взгляд своего собеседника.

Спустя мгновение Чжао Чу снова подал голос:

— И вы лично вывели её из крепости?

— Разумеется!

Сайхан совершенно не ценила свою жизнь, но Фань Линьюань всерьез опасался, что её кровь окропит полы палаток на перевале Хулао. Чтобы избежать несчастных случаев в пути и не давать Нарэну Тэмуджину повода для начала резни, он лично возглавил отряд и сопроводил принцессу за пределы перевала.

— Да, — кивнул Фань Линьюань, всё еще не понимая, к чему клонит Чжао Чу.

После этого Чжао Чу снова замолчал.

Фань Линьюань обернулся и увидел кухарку, которая принесла последнее блюдо и расставила перед ними чистые миски и ложки. Он понимал: при таком количестве прислуги в поместье Чжао Чу всегда проявлял осторожность и заводил серьезные разговоры только наедине.

Генерал тактично не стал настаивать на продолжении темы и просто решил развлечь собеседника забавной историей:

— Кстати, принцесса Сайхан и Нарэн Тэмуджин и впрямь два сапога пара — оба упрямы и безрассудны до мозга костей, — заметил Фань Линьюань, разливая суп по мискам.

— Чтобы избежать лишней волокиты, я просто оставил её у городских ворот. Кроме солдат, которые должны были присматривать за ней со стен и передать весть в их лагерь, я никого не давал ей в сопровождение, — пояснил он.

Но Нарэн Тэмуджин даже не подумал прислать за сестрой людей, ни капли не заботясь о её безопасности. Впрочем, и она не стала дожидаться помощи: поймала дикого коня и в одиночку ускакала обратно в лагерь.

Пока он рассказывал, подали куриный суп с мацутакэ и женьшенем. Фань Линьюань бережно поставил миску перед Чжао Чу.

— Осторожно, горячо, — предупредил он и со вздохом добавил: — Хорошо еще, что тюрки не пускают женщин на поле боя. Иначе мы бы с ней не раз столкнулись на мечах, и вряд ли бы она сейчас ехала в столицу выходить замуж.

В этот момент он услышал резкий голос Чжао Чу:

— Как только она прибудет в столицу, она станет супругой императора.

Чжао Чу, который обычно взвешивал каждое слово, на сей раз вставил это замечание неожиданно резко, хоть оно и казалось случайным.

Фань Линьюань замер. Он увидел, как Чжао Чу невозмутимо взял палочки и принялся за еду. И только тут до него с опозданием дошло:

А ведь Чжао Чу умеет жалить словом!

Два дня спустя со станции к северу от Чунчжоу прибыл гонец с донесением: тюркский кортеж, сопровождающий невесту, прибудет к границе города рано утром следующего дня.

Накануне вечером Фань Линьюань во главе своего отряда покинул столицу и выдвинулся на север.

Для встречи посланников он облачился в пожалованное императором одеяние с вышитыми цилинями, закрепил на поясе длинный меч и надел венец, украшенный драгоценными камнями. Даже его верный конь Люхо щеголял в седле из белого нефрита и золота — той самой награде, что Фань Линьюань выиграл у пруда Цюйцзян во время праздника Цинмин. Издалека генерал казался сияющим божественным воином, сошедшим с небес.

В тот день блистательный облик маркиза Аньпина вновь стал главной темой для пересудов в столице.

Люди твердили, что Фань Линьюань пользуется безмерным расположением императора, но сам генерал понимал: проскакать сотни ли ради официального приветствия — задача не из легких.

Он возглавил отряд из пятисот всадников. Выступив в сумерках, они достигли границ Чунчжоу глубокой ночью. Там, у правительственной почтовой станции, уже развевались приветственные знамена.

К моменту прибытия Фань Линьюань и его люди с ног до головы были покрыты дорожной пылью. Взглянув на небо, он приказал кавалерии спешиться и объявить привал.

Наскоро поужинав, воины привели себя и коней в порядок, после чего выстроились в ровные ряды перед станцией, в молчаливом ожидании застыв на самой границе Чунчжоу.

Когда первые лучи солнца позолотили пики Чунчжоуских гор, на горизонте показалась величественная процессия.

За пестрыми знаменами церемониального караула тянулись восемь карет, чьи алые занавески трепетали на ветру. Тюркские скакуны были рослыми, а сами повозки — высотой с небольшой дом. В свете утреннего солнца золотое убранство карет вспыхивало слепящими искрами. Следом тянулись тяжелые телеги, груженные сундуками с приданым, и длинные вереницы скота — всё это было частью свадебных даров принцессы.

— Ну и расточительны же эти тюрки... — услышал Фань Линьюань негромкий шепот одного из солдат за спиной.

Фань Линьюань слегка повернул голову и бросил на подчиненного строгий взгляд. Солдат всё понял без слов: тут же вытянулся в струнку и умолк.

Пятьсот кавалеристов застыли на границе, словно сотни изваяний в золотой броне, ослепительно сияя под лучами утреннего солнца.

Грандиозная процессия медленно приближалась, пока наконец не остановилась перед этим незыблемым строем.

По команде пятьсот всадников разом вложили мечи в ножны и спешились. Резкий лязг металла эхом разнесся над равниной, подобно рокоту приливной волны.

Принцесса Сайхан приоткрыла занавеску кареты и увидела вдали генерала в огненно-красном парадном облачении.

— Генерал Фань Линьюань из Шестнадцати гвардейских полков, по указу Его Величества, прибыл приветствовать тюркскую принцессу на пути в столицу!

Солнце окончательно взошло, залив светом его лицо — благородное и прямое, словно клинок верного меча. В этот миг даже небесное светило казалось бледным в сравнении с его ослепительным обликом.

*

За два года Сайхан повзрослела, и её красота расцвела, словно цветок гесанг. Во всем тюркском стане не нашлось бы женщины, способной сравниться с ней.

Фань Линьюань поднял взор и встретился взглядом с лицом, показавшимся из кареты.

В сравнении с жительницами Дасюаня, черты её лица были куда более выразительными: густые брови, пышные ресницы и вьющиеся пряди волос, отливавшие на солнце золотисто-коричневым. Макияж тюркских женщин также отличался смелостью: тонкие, круто изогнутые брови и ярко-алые губы — во всём сквозила необузданная дерзость чужестранки.

На голове принцессы покоилась ярко-красная вуаль, усыпанная золотом и драгоценными камнями, чей блеск на мгновение ослеплял, затмевая всё вокруг.

Но главным в её облике были глаза. Светло-янтарные, полные первозданной красоты и дикости, они беззастенчиво и прямо созерцали Фань Линьюаня.

Генерал едва заметно нахмурился и первым отвел взгляд.

Окружающие, казалось, затаили дыхание, пораженные этой встречей, но Фань Линьюань остался бесстрастен. Резким жестом он отдал приказ. Пятьсот всадников за его спиной в строгом порядке перестроились, беря свадебную процессию в кольцо, и замерли в ожидании следующей команды.

Фань Линьюань слегка развернул коня и кивнул главному послу:

— Господин посол, время не ждет. Мы должны доставить принцессу в столичное подворье до заката. Прошу вас, следуйте за мной. Мы выступаем.

Поскольку тюркский посол успел отдохнуть ночью и пообедать перед выездом, просьба не показалась ему обременительной. Однако он с беспокойством покосился на Фань Линьюаня, затем обернулся к карете и с улыбкой произнес:

— Разумеется, генерал. Но наша принцесса всю дорогу провела в волнении, непрестанно размышляя о вашем императоре. Раз уж вы здесь, генерал, и путь предстоит неблизкий, возможно, вы могли бы рассказать её высочеству о нем побольше?

Просьба явно исходила от самой Сайхан, и посол, похоже, озвучил её с некоторой неохотой — должно быть, он просто не в силах был отказать принцессе.

Однако Фань Линьюань не поддался на эту уловку. Заметив заискивающую улыбку посла, он лишь слегка приподнял уголки губ в ответ. Лицо того на миг просветлело — он решил, что генерал согласен, — но Фань Линьюань тут же натянул поводья и развернул коня.

— Моя единственная задача — обеспечить охрану её высочества, — отрезал он.

С этими словами он вскинул руку, отдавая новый приказ. Пятьсот кавалеристов немедленно прили в движение, и свадебный кортеж, оказавшийся в плотном кольце воинов, был вынужден послушно двинуться вслед за ними.

*

Фань Линьюань не терял времени даром. К закату тюркская процессия в сопровождении воинов Дасюаня торжественно вступила в столицу.

Согласно правилам приказа Хунлу, задача Фань Линьюаня считалась выполненной в тот момент, когда он доставил посла и принцессу к воротам тюркского подворья. Далее Министерству ритуалов, императорским астрономам и чиновникам Хунлу предстояло совместно назначить дату въезда принцессы во дворец. Пышный пир в императорских покоях генерала больше не касался.

Он возглавил шествие и медленно остановил коня у самого подворья. Улица перед зданием была заблаговременно расчищена, по обеим сторонам застыли стражи императорской гвардии. За их спинами теснились толпы горожан, жаждущих хоть краем глаза увидеть легендарную красоту тюркской принцессы.

Фань Линьюань спешился и подошел к карете с алыми занавесками.

— Мы прибыли, — произнес он, стоя у подножия экипажа. — Прошу вас, принцесса, выходите.

Служанки подворья поспешили вперед, установили обтянутую красным шелком подставку и приподняли занавес. Но внезапно тонкая рука с ярко-алыми ногтями отдернула шторку окна. Сайхан сидела внутри, не делая ни шага к выходу.

— Генерал Фань, за всё время пути вы ни разу на меня не взглянули, — негромко произнесла она.

— Принцессе вскоре предстоит войти в императорский гарем. Я не смею проявлять неуважение, — ответил Фань Линьюань, так и не подняв глаз.

Сайхан издала тихий смешок и медленно поднялась со своего места. Когда служанки попытались поддержать её под локоть, она мягко отстранила их. Придержав край юбки, принцесса легко ступила на скамью и грациозно сошла на землю.

Под несмолкаемый звон золотых и нефритовых украшений на её наряде, она в упор уставилась на Фань Линьюаня.

— Генерал Фань, не беспокойтесь. Я больше не та девчонка, что не ценит свою жизнь, — произнесла она с тихим смешком. — Можете поднять глаза. Не стоит меня бояться.

Хотя на словах она и пеклась о собственной безопасности, в её тоне сквозило неприкрытое кокетство, достойное искусной соблазнительницы.

Но сердце Фань Линьюаня оставалось неподвижным, словно стоячая вода.

Принцесса, казалось, была свято уверена, что ни один мужчина не устоит перед её чарами. Она и не подозревала: дома у генерала притаился такой «лис-оборотень», чьё мастерство обольщения превосходит её собственное на добрую тысячу лет.

Слово автора:

Фань Линьюань: Если речь о слабостях, то я к ним не склонен. А если о «лисицах», то одна такая уже ждет меня дома! :D

Глава 65 – Казалось, он испытывал необъяснимое чувство радости.

Фань Линьюань вовсе не боялся её.

Императорский указ, который он получил, касался исключительно безопасного сопровождения принцессы Сайхан в столицу. Теперь, когда она благополучно прибыла к месту назначения, его миссия была окончена. Его безупречная вежливость служила лишь одной цели — поддержанию достоинства Великой империи Дасюань.

Поэтому он был немногословен. Слегка опустив голову, он сделал почтительный шаг назад.

— Ваше Высочество, чиновники приказа Хунлу уже ожидают внутри, чтобы встретить вас. На этом мой долг исполнен, я откланиваюсь.

С этими словами он отвесил принцессе краткий поклон и принял поводья у стоящего рядом солдата.

— И это всё? Тебе больше нечего мне сказать? — выкрикнула Сайхан ему в спину, когда он уже развернулся, чтобы уйти.

В её голосе явственно слышалась досада.

Точно такой же вопрос она задала два года назад у ворот перевала Хулао. Юная дева, которую боготворили во всех тюркских землях, никогда прежде не сталкивалась с подобным пренебрежением. Когда её вывели за городские стены, она пристально смотрела на Фань Линьюаня, ожидая хоть каких-то слов на прощание.

Тогда Фань Линьюань даже головы не повернул. Он лишь вскинул руку, подавая воинам знак запереть ворота. И когда тяжелые створки захлопнулись перед её носом, изнутри донесся его спокойный голос.

— Возвращайтесь скорее. После наступления темноты здесь рыщут волки.

И теперь, снова услышав её вопрос, Фань Линьюань остался бесстрастен. Он никогда не питал к ней чувств, и сколько бы раз она ни взывала к прошлому, он не мог уловить в её словах иного смысла, кроме праздного любопытства.

Однако ему всё же было что сказать.

Он слегка наклонил голову. Его слова были адресованы Сайхан, но спокойный, проницательный взгляд скользнул по застывшим рядом тюркским посланникам.

— В таком случае этот генерал желает, чтобы ваше пребывание в столице было мирным. И чтобы никакие злодеи в масках более не устраивали поджогов, чиня вред жителям великого Дасюаня.

Это был прямой намек на недавние беспорядки, устроенные бандитами в столице. Лица послов на мгновение окаменели, они обменялись быстрыми безмолвными взглядами.

Тем временем Сайхан, стоявшая рядом, рассмеялась так легко, словно услышала удачную шутку.

— С чего бы нам творить подобные бесчинства? — Она сделала шаг вперед, вызывающе вскинув подбородок. — К тому же, если бы воины степей и решились на нечто подобное, они никогда не были бы настолько трусливы, чтобы прятать свои лица.

Её тон был надменным и полным уверенности, в то время как выражения лиц послов за её спиной стали весьма многозначительными.

Взгляд Фань Линьюаня на миг задержался на них.

«Неужели они и впрямь не в курсе?»

Он затаил сомнения в глубине сердца, не подав виду. С едва заметной улыбкой кивнув посланникам, генерал взял поводья и направился прочь по охраняемой улице. Когда он проезжал мимо, воины Шестнадцати гвардейских полков отдавали ему честь, вскидывая мечи; их лица были торжественны и полны глубокого почтения к своему командиру.

Сайхан так и осталась стоять у входа в подворье, провожая взглядом его удаляющуюся фигуру. Чиновники уже вышли ей навстречу. Заметив, что принцесса медлит на пороге, один из них поспешно шагнул вперед и с заискивающей улыбкой спросил:

— Ваше Высочество, что-то не так?

Сайхан медленно перевела на него свои волчьи глаза.

— Ничего, — спокойно отозвалась она. — Просто никогда прежде не видела столь широких и оживленных улиц.

Чиновник на мгновение опешил, а затем подобострастно рассмеялся:

— Прошу простить мою оплошность! Если Ваше Высочество пожелает, в ближайшие дни я велю своим подчиненным организовать для вас прогулку по столице. Мы покажем вам все самые прекрасные и величественные достопримечательности нашего города.

Сайхан лишь улыбнулась и отвернулась. Но перед тем как окончательно скрыться в дверях подворья, она еще раз бросила взгляд туда, где исчезал Фань Линьюань.

Генерал, ведущий коня под уздцы, уже достиг конца улицы. Там его дожидался экипаж из красного дерева, украшенный искусной резьбой и затянутый дорогим шелком; колокольчики на углах крыши едва слышно позвякивали на ветру.

И тогда Сайхан увидела улыбку Фань Линьюаня.

Он передал поводья стоявшему рядом слуге и, как раз в тот миг, когда занавеска экипажа приподнялась, обернулся к человеку внутри.

Это была женщина, облаченная в тончайшие шелка и драгоценности. Она была ослепительно хороша — та самая грация и утонченность, которыми так славятся дочери народа хань. Её брови были изящно подведены, а взор был остр и пронзителен. Беседуя с генералом, она подняла голову, и её взгляд — через всё расстояние улицы — встретился со взглядом Сайхан.

Настороженность, холодный расчет и надменная оценка.

Она знала её!

В этот миг Сайхан была уверена в одном: эта женщина видит в ней угрозу.

Она наблюдала, как генерал проворно запрыгнул в карету, и как женщина, напоследок окинув Сайхан холодным взором, опустила занавеску. Это спокойное пренебрежение напоминало повадки победителя, смотрящего свысока на поверженного соперника.

В Сайхан тут же вспыхнуло инстинктивное желание соревноваться и побеждать. Оставив мысли о лучших воинах степей, она загорелась целью узнать: что же делает эту женщину столь необыкновенной? Ведь она стала первой, кому удалось так сильно ее затмить.

*

— О, ты здесь!

Фань Линьюань никак не ожидал, что Чжао Чу приедет его встречать. Оценив изысканный макияж и великолепный наряд «супруги», генерал решил, что тот просто возвращается с какого-то банкета и оказался здесь проездом. Фань Линьюань счел это удачным совпадением.

Чжао Чу, помолчав, подтвердил его догадку:

— Я проезжал мимо и решил ненадолго остановиться, чтобы подождать тебя.

Услышав это, Фань Линьюань согласно закивал. Свет в карете был тусклым, скрадывая краски и выражения лиц. Генерал взглянул на Чжао Чу, и ему на миг показалось, что под его глазами залегли темные тени. Он присмотрелся внимательнее, но в полумраке так ничего и не разобрал.

«Впрочем, — подумал он, — учитывая характер Чжао Чу, вряд ли что-то могло лишить его сна на всю ночь, верно?»

Тем временем Чжао Чу спросил:

— Как прошло сегодняшнее сопровождение?

Фань Линьюань тут же расплылся в улыбке:

— Всё прошло мирно. Моим делом была лишь их безопасность, и в пути нам не встретилось ни единой бандитской шайки. Похоже, зачистка в Чунчжоу дает свои плоды.

Чжао Чу кивнул, выдержал паузу и негромко задал следующий вопрос:

— Она ведь не слишком досаждала тебе, верно?

— Вовсе нет! — честно ответил Фань Линьюань, совершенно не замечая ни колебаний, ни подозрений Чжао Чу. — Должно быть, за эти два года она повзрослела и стала куда осмотрительнее. Мы едва перемолвились парой слов, ничего важного.

В этот момент Фань Линьюаня внезапно осенило.

— Ты ждал меня здесь, потому что боялся, что я попаду в беду? — Он повернулся и пристально посмотрел на Чжао Чу.

Тот ответил не сразу, и это молчание было красноречивее любых слов.

Брови Фань Линьюаня взлетели вверх — с таким видом генерал обычно празднует захват вражеского знамени на поле боя. Ему удалось раскрыть еще один маленький секрет Чжао Чу!

Но стоило ему с азартом податься вперед, чтобы развить тему... как взгляд упал на мягкие шелковые одежды Чжао Чу. В памяти невольно всплыло воспоминание о том твердом, упругом прикосновении.

Он снова вспомнил тот случай.

«Да о чем я только думаю!» — ужаснулся Фань Линьюань собственным мыслям.

Он поспешно откинулся на спинку сиденья. В конце концов, карета качалась на ходу, и это было просто небезопасно. Случись подобное недоразумение еще раз, и Чжао Чу точно сочтет его за ненормального.

Фань Линьюань выпрямился, чувствуя себя крайне неловко.

Спустя минуту томительного молчания Чжао Чу снова заговорил:

— Я просто беспокоился, что если случится какая-нибудь неожиданность и слухи дойдут до императора, он может начать подозревать тебя.

Фань Линьюань поджал губы, чувствуя, как внутри всё смешалось от смущения.

Видите ли, пока Чжао Чу тщательно взвешивал все «за» и «против», Фань Линьюань никак не мог выбросить из головы тот злополучный инцидент.

Сгорая от стыда, он вытянулся в струнку и торжественно, почти смиренно кивнул:

— Ты совершенно прав!

Чжао Чу был озадачен такой бурной реакцией. Он повернул голову и увидел Фань Линьюаня, который сидел рядом, сложив руки на коленях и глядя на него влажными, полными покаяния глазами — точь-в-точь провинившийся ученик перед учителем. Генерал выглядел одновременно донельзя послушным и каким-то несчастным.

…Что, в конце концов, происходит?

В карете их было только двое, и сидели они на приличном расстоянии друг от друга. Чжао Чу недоумевал, но, не желая пугать спутника, лишь слегка пошевелил пальцами, скрытыми в широких рукавах, подавляя внезапное искушение коснуться макушки генерала.

*

Императорские астрономы, сверившись со звездами, выбрали благоприятный день: принцесса Сайхан должна была войти во дворец через десять дней.

А на следующее утро Фань Линьюань снова встретил Линь Цзычжо. Тот выглядел осунувшимся, а над его бровями словно сгустилась темная туча. Вспомнив, как недавно император отчитал Линь Цзычжо, Фань Линьюань не стал бередить раны лишними вопросами. Вместо этого он налил другу чашку чая в управлении гарнизона и предложил:

— У тебя найдется сегодня время? В башню Ванцзян недавно доставили партию изысканного вина из Цзяннаня. Может, сходим попробуем?

Однако Линь Цзычжо лишь покачал головой. Когда он поднял взгляд на Фань Линьюаня, выражение его лица было крайне сложным. Он схватил чашку и залпом выпил половину, прежде чем заговорить:

— Мне сейчас не до вина. Я пришел, потому что нам нужно обсудить кое-что важное.

— Слушаю, — серьезно отозвался Фань Линьюань.

— Вчера вечером Его Величество издал особый указ. Тюркские послы уже в столице, и за каждым их шагом необходимо установить строжайшее наблюдение, — сообщил Линь Цзычжо.

— Его Величество опасается, что они вступят в сговор с западными купцами и снова устроят в городе беспорядки?

Линь Цзычжо хмуро кивнул.

— Все посольство уже под неусыпным надзором Императорской гвардии, так что здесь беспокоиться не о чем, — произнес Линь Цзычжо. — Но на Северном рынке полно западных торговцев, и вот тут-то в дело должны вступить Шестнадцать гвардейских полков.

Фань Линьюань мгновенно уловил суть и кивнул:

— Понял. Это не составит труда. Если кто-то из купцов поведет себя подозрительно, я немедленно пришлю человека доложить Императорской гвардии.

Линь Цзычжо подтвердил, что именно этого от них и ждут.

Фань Линьюань немного помолчал, а затем добавил:

— Но… неужели Его Величество действительно настолько подозрителен?

Линь Цзычжо пристально посмотрел на него.

— Вчера, сопровождая тюркскую принцессу, я переговорил с послами у входа в подворье, — продолжил Фань Линьюань, и лицо его слегка омрачилось при этом воспоминании. — Судя по их реакции, они были скорее озадачены, чем напуганы. Они выглядели так, будто действительно не понимают, о чем речь.

Фань Линьюань осознавал, что его выводы могут быть поспешными, но, зная прямолинейный нрав степняков, он сомневался, что эти отважные варвары смогли бы сохранить такое невозмутимое спокойствие, если бы им было что скрывать.

Он говорил с некоторой долей сомнения, но взгляд Линь Цзычжо внезапно стал острым, как бритва.

— Ты пытался выведать у них информацию? — спросил он.

Опешив, Фань Линьюань поспешно ответил:

— Нет, не совсем. Я просто бросил им предупреждение перед уходом. Никаких расспросов не было.

Линь Цзычжо снова погрузился в молчание. Спустя мгновение он вздохнул и посмотрел на друга со всей серьезностью, на которую был способен.

— Линьюань, помнишь, что я сказал тебе перед твоим отъездом в Цзибэй?

Тот слегка растерялся. Линь Цзычжо подался вперед и заговорил медленно, чеканя каждое слово:

— Его Величество высоко ценит тебя. Просто сосредоточься на выполнении своего долга. Не забивай голову ничем иным.

Фань Линьюань взглянул на него и на миг лишился дара речи. Линь Цзычжо выглядел неважно, но в его глазах горела такая пугающая решимость и торжественность, каких генерал прежде никогда у него не видел.

«Что же ему пришлось пережить за эти несколько дней?» — пронеслось в голове у Фань Линьюаня.

Наконец его губы дрогнули, и он первым кивнул:

— Хорошо. Я всё понял.

После предостережения Линь Цзычжо Фань Линьюань не на шутку встревожился. В последующие дни он сохранял предельную бдительность, лично следя за тем, чтобы патрулирование столицы шло без сучка и задоринки.

Что касается Северного рынка, то там всё было тихо вплоть до того дня, когда принцесса Сайхан должна была официально войти во дворец.

Торжественный банкет в её честь давали в зале Ханьчунь. Едва начали сгущаться сумерки, экипаж Фань Линьюаня и Чжао Чу остановился у ворот Тяньцзи.

Хотя летнее платье «принцессы» было сшито из тончайшего шелка даньюнь, оно состояло из семи или восьми слоев, что делало наряд весьма тяжеловесным. Неподалеку из кареты вышла четвертая принцесса, Чжао Пэй. Её нежный макияж уже подплыл от испарины, и когда подошедший евнух склонился в приветствии, она лишь недовольно нахмурилась.

Фань Линьюань помог Чжао Чу выйти из повозки и краем глаза заметил Ли Чжэ, следовавшего за принцессой. Облаченный в зеленую мантию ученого Академии Ханьлинь с круглым воротом, он выглядел в высшей степени достойно, излучая утонченное благородство литератора.

Заметив Фань Линьюаня, Ли Чжэ, стоя за спиной Чжао Пэй, едва заметно улыбнулся и почтительно поклонился. Но стоило Фань Линьюаню помахать ему в ответ, как Чжао Пэй обернулась. Она одарила Ли Чжэ улыбкой, но тут же резко выхватила у него из рук складной веер, после чего, не оглядываясь, зашагала прочь в сопровождении евнуха. Ли Чжэ виновато улыбнулся другу и поспешил догнать супругу.

В глазах Фань Линьюаня мелькнуло сочувствие.

— Если четвертая принцесса так недовольна этим браком, зачем она вообще на него согласилась?

Чжао Чу, стоявший рядом, многозначительно усмехнулся:

— Планы императрицы. Принцесса их просто не ценит.

В то время как все вокруг изнывали от зноя, Чжао Чу оставался холодным, словно глыба льда. От него веяло природной прохладой, которая делала аромат османтуса еще более чистым и сладким.

«Поистине змей-оборотень», — тихо выругался про себя Фань Линьюань. Тем не менее он незаметно придвинулся ближе к Чжао Чу, пользуясь его прохладой, чтобы унять собственный жар.

Впрочем, в самом зале Ханьчунь царила приятная свежесть. Этот чертог был возведен еще императором предыдущей династии специально для музыки, танцев и отдыха от летнего зноя. Зал располагался на северном берегу озера Тайе.

С озера тянул легкий ветерок, и мерцающие блики воды плясали на стенах зала. Занавески плавно колыхались, а воздух, пропитанный ароматом лотосов, создавал атмосферу изысканной неги.

В центре зала Ханьчунь возвышался помост с резными перилами, вымощенный белым нефритом, от которого веяло прохладой и благоуханием. Хотя пир еще не начался, на платформе уже грациозно кружились дворцовые танцовщицы; их воздушные рукава развевались в такт легкой ряби на озере Тайе.

Едва ступив под своды зала, Фань Линьюань почувствовал долгожданную свежесть. Несмотря на оживленный гул голосов и пестроту благоухающих одежд, здесь совсем не было душно.

— Как же здесь прохладно! — изумленно прошептал он на ухо Чжао Чу.

Тот лишь едва заметно наклонил голову, сохраняя бесстрастное выражение лица.

По всему залу уже расставили ветряные колеса — традиционную летнюю забаву дворца. Позолоченные лопасти, инкрустированные драгоценными камнями, были украшены искусной резьбой с птицами и пейзажами четырех сезонов. Рядом замерли изящные служанки, мерно вращающие колеса. С каждым поворотом резные картины сменяли друг друга, создавая чарующее зрелище, подобное вращающимся фонарям.

Однако всё внимание Фань Линьюаня было приковано к банкетным столам. Блюда еще не подали, но возле каждого места уже красовалась позолоченная бронзовая чаша для льда. Емкости, наполненные прозрачными осколками, были усыпаны свежими сезонными фруктами; от одного их вида, сулившего сладость и прохладу, просыпался аппетит.

Пока банкет не начался, трогать угощение не полагалось. Заняв свое место рядом с Чжао Чу, Фань Линьюань сидел без дела. Пока другие чиновники и знать обменивались любезностями, он втихомолку пересчитывал фрукты в ледяных чашах.

Самый сочный арбуз, нарезанный аккуратными дольками, служанки разнесут позже. Были тут и медовые дыни из Западных регионов, хотя Фань Линьюань находил их чересчур приторными для летней жары. Зато восковница, доставленная с юга, манила своим глубоким пурпуром, буквально источая сок. Но больше всего он ждал «кристальный» виноград — драгоценный сорт с Запада, хрустящий и сладкий. Всего пара таких ягод — и летний зной отступит без следа...

В этот момент Чжао Чу легонько подтолкнул его локтем.

Фань Линьюань обернулся и увидел Чжао Чу: тот сидел с безупречно прямой спиной, а его сияющая красота, казалось, затмевала всё золото и нефрит в зале.

— Протяни руку, — негромко произнес Чжао Чу.

Хоть Фань Линьюань и удивился, он послушно разжал ладонь. Чжао Чу, прикрыв движение рукавом, положил ему три хрустальные виноградины.

Фань Линьюань опешил. Холодные, твердые ягоды в ладони заставили его сердце подпрыгнуть. Он пораженно уставился на «супругу»: чаша со льдом стояла в паре футов от них — как Чжао Чу умудрился незаметно сорвать их, даже не шелохнувшись?!

Но Чжао Чу оставался невозмутим. Он лишь опустил глаза и изящным жестом взял со стола чашку. Прикрыв рот шелковым платком, он сделал глоток с таким достоинством и спокойствием, будто и вовсе не участвовал в этой маленькой краже.

Фань Линьюань, словно завороженный, с минуту смотрел на него, а затем последовал примеру: поднес чашку к лицу, и хрустальная ягода скользнула ему в рот.

...Как сладко!

Когда прохладный, освежающий сок разлился по языку, глаза генерала радостно заблестели.

Рядом с ним Чжао Чу по-прежнему сохранял невозмутимость. Его поза была столь же безупречной, как у золотой статуи Бодхисаттвы — прекрасной, но недосягаемо холодной. И лишь уголок его губ, скрытый за краем селадоновой чашки, изогнулся в едва заметной улыбке — единственном намеке на человеческое тепло в этой ледяной фигуре.

*

Как только с виноградом было покончено, из глубин зала раздался зычный голос евнуха. Император Хунъю вошел в сопровождении императрицы и наложниц, чтобы занять свои места.

Министры дружно поднялись в почтительном поклоне. Государь, восседая на возвышении, милостиво взмахнул рукой:

— Прошу, встаньте, мои верные подданные.

За стенами зала вечернее зарево постепенно угасало, оставляя лишь багряные отсветы на золотистой черепице дворцовых крыш. Когда гости заняли свои места, евнух объявил, что тюркские послы ожидают приема.

Император Хунъю с благосклонным видом кивнул:

— Пригласите их.

Из-за ширм грянули струнные и духовые инструменты, и тюркские послы медленно вошли в зал, склонившись перед императором Хунъю в глубоком поклоне.

— Ваше Величество, поздравляем! — громогласно провозгласил главный посол. — Сегодняшний союз тюркского народа и Дасюаня — великое благословение для обоих государств!

Лицо императора просияло, и он милостиво велел гостям подняться. Сидевшая подле него императрица Цзян Хунлуань мягко улыбнулась:

— Послы слишком добры. Вечер выдался знойным, а ночь уже близка. Быть может, принцессе пора войти в зал и занять свое место?

Посол усмехнулся и ответил:

— Её Высочество желает преподнести Вашему Величеству особый дар при первой встрече.

— О? — Император Хунъю заинтересованно подался вперед. — И что же это за подарок?

Послы обменялись многозначительными взглядами и отступили к краям беломраморного помоста в центре зала. Танцовщицы покинули сцену, оставив её пустой. Музыка затихла, и в воцарившейся тишине прямо с потолка внезапно опустилась длинная алая лента.

Под сдавленные вздохи изумления женщина в огненно-красном наряде, чье лицо скрывали нити бисера, ухватилась за шелк. Едва коснувшись платформы носками расшитых туфель, она грациозно приземлилась на нефритовую сцену.

Это была Сайхан.

На ней было заморское платье из красного газа, а в волосах пылали рубины и золото. Легкая вуаль трепетала от движений, а бисерные подвески на лице мелодично позвякивали, приоткрывая очертания ярко-красных губ. Над этой завесой виднелись лишь выразительные брови и манящие глаза. Принцесса была похожа на лису-оборотня — настолько ослепительно прекрасную, что на нее было больно смотреть.

Весь зал единодушно ахнул от восхищения.

Однако она казалась совершенно равнодушной к чужому восхищению: её поразительно светлые глаза были устремлены исключительно на императора Хунъю.

В следующее мгновение Сайхан отпустила алую ленту. Золотые колокольчики на её запястьях и лодыжках зазвенели, а в тонких белоснежных руках возник тамбурин. С каждым ударом и резким взмахом ритм ускорялся, превращаясь в дробь.

Это был тюркский танец колокольчиков.

Окруженная развевающимся шелком, Сайхан на нефритовую платформе полностью погрузилась в танец. Подобно красной бабочке, прилетевшей из бескрайней пустыни, она была дикой и ослепительной, обладая тем врожденным обаянием, что излучает естественный свет.

Её танцевальное мастерство было поистине исключительным. На мгновение весь зал замер. Даже император Хунъю на своем возвышении не мог отвести взгляд — его восхищение было совершенно неприкрытым.

Фань Линьюань, сидевший рядом с Чжао Чу, слегка подался вперед и едва слышно прошептал:

— Должно быть, это идея её отца и брата. Отправить её в Дасюань в качестве танцовщицы... Всё ради того, чтобы польстить императору и очаровать его.

Чжао Чу искоса взглянул на него. Под изумленными и восторженными взглядами знати, взор Фань Линьюаня оставался ясным и проницательным. Его брови были серьезно нахмурены, а в словах сквозил лишь сухой стратегический анализ.

Чжао Чу немного помолчал и спросил:

— Разве она не прекрасна?

Фань Линьюань посмотрел на «супругу» с самым будничным выражением лица.

— Разумеется, красива. Иначе как бы она смогла очаровать Его Величество?

Его похвала была слишком объективной, полностью лишенной каких-либо личных чувств.

Чжао Чу: «...»

Некоторое время он хранил молчание, из-за чего Фань Линьюань даже немного затревожился.

— Чего ты смеешься? Разве я не прав?

Он смеялся?

Даже сам Чжао Чу не сразу осознал это, но его наполнило необъяснимое чувство радости. Он слегка поджал губы и мгновение спустя медленно отвел взгляд от лица Фань Линьюаня.

*

Дробь тамбурина на сцене становилась всё более неистовой и частой, пока наконец резко не оборвалась среди замерших алых лент.

Ослепительная красавица завершила танец; в последний момент края красного шелка опустились на пол прямо перед троном императора Хунъю. Даже императрица Цзян Хунлуань, сидевшая подле государя, была вынуждена натянуть на лицо улыбку.

После мгновения ошеломленной тишины император Хунъю первым зааплодировал.

— Браво! — воскликнул он. — Танец принцессы и впрямь грациозен, словно полет испуганного лебедя, и величественен, как изгибы плывущего дракона!

Тут же по залу, подобно приливу, прокатилась волна ответных восторженных криков и рукоплесканий.

Принцесса на сцене очаровательно улыбнулась, и её голос прозвучал еще мелодичнее, чем звон золотых колокольчиков на её запястьях.

— Я мало что смыслю в поэзии Центральных равнин, — произнесла она, — но раз Ваше Величество так изволили выразиться, я приму это как высшую похвалу.

Её непосредственность и кажущаяся невинность вызвали искренний смех императора Хунъю.

— Ваше Величество, столь искусный танец принцессы поистине заслуживает щедрой награды, — произнесла императрица Цзян Хунлуань, вовремя поймав настроение супруга.

— Наградить! Обязательно наградить! — провозгласил император. — Каждому тюркскому послу, сопровождавшему её высочество, пожаловать по сотне таэлей золота. Принцессе же даровать тысячу таэлей золота, восемь рулонов парчи, пять комплектов драгоценностей и титул «супруги Юй». Как вам такое?

Будь на её месте обычная наложница, она бы уже склонилась в глубоком поклоне. Но Сайхан осталась стоять, словно и не подозревая о правилах этикета.

— Ваше Величество, — прямо спросила она, — могу ли я узнать, что означает это «Юй»?

Император Хунъю с мягким терпением принялся объяснять:

— Иероглиф «Юй» взят из фразы «Чжун лин юй сю», что означает «край, взрастивший выдающиеся таланты». Вы понимаете смысл, принцесса?

Сайхан честно покачала головой.

— Не понимаю, — отрезала она. — Ваше Величество, раз уж вы удостоили меня награды, значение которой мне не постичь, могу ли я просить вас о еще одной услуге?

Она была ослепительно смелой и, очевидно, совершенно чуждой книжной мудрости. Взгляд императора оставался благосклонным:

— Конечно, продолжайте.

— Я давно слышала, что танцы женщин Центральных равнин сильно отличаются от наших. Но я никогда не покидала степей, и у меня не было случая их увидеть, — она вскинула голову, и её яркие, манящие глаза наполнились дерзким вызовом. — Почему бы не позволить признанной красавице столицы, принцессе Хуэйнин, исполнить танец и посоревноваться со мной?

Слова Сайхан прозвучали подобно грому среди ясного неба. В зале воцарилась звенящая тишина. Все присутствующие затаили дыхание, переводя взгляд с самоуверенной тюркской принцессы на бледную и величественную «принцессу Хуэйнин».

Фань Линьюань почувствовал, как у него похолодели кончики пальцев. Он обернулся к Чжао Чу, в его глазах читалась смесь паники и искреннего сочувствия. Он знал, как сильно его «супруга» ценит уединение и достоинство — и перспектива публичного состязания с «лисицей из степей» казалась ему немыслимым унижением.

Однако Чжао Чу, вопреки ожиданиям генерала, даже не дрогнул. Его взгляд, холодный и острый, встретился с вызывающим взором Сайхан. В глубине его зрачков вспыхнуло опасное пламя.

------------------------------

Слово автора:

[Принцесса Сайхан отправила вам запрос на дуэль!]

Пожалуйста, выберите вариант ответа:

А. Принять вызов и показать, кто здесь истинная хозяйка столицы.

Б. Встретить разочарованный и полный тревоги взгляд молодого генерала.

Чжао Чу: (Молча и яростно вколачивает пальцем клавишу «А»).

Глава 66 - Это был халат, который он носил в день их первой встречи.

Едва эти слова сорвались с губ принцессы, как по залу Ханьчунь пролетел многоголосый шепот.

— Приказывает Пятой принцессе исполнить танец?

— Разве это не значит приравнять Её Высочество к куртизанке? Мы не можем этого допустить!

— Какая неслыханная дерзость…

Министры возмущенно переговаривались, а знатные дамы и фрейлины обменивались красноречивыми взглядами, то и дело поглядывая то на Сайхан, то на Чжао Чу. В Дасюане женщины превыше всего ценили скромность и добродетель. Даже девицы из благородных семей не позволяли себе выступать на публике, не говоря уже о принцессе крови! Как эти тюркские варвары смеют вести себя столь беспардонно?

Фань Линьюань тоже замер в оцепенении. Положение Чжао Чу и без того было крайне зыбким: каждое слово, каждый жест приходилось тщательно выверять — разве могла она позволить себе танцевать перед всеми? К тому же, никто никогда не слышал, чтобы Чжао Чу хоть немного смыслила в танцах. Просьба Сайхан была явной попыткой выставить её на посмешище.

Он порывисто обернулся к Чжао Чу.

Лицо того оставалось бесстрастным, будто вся эта буря негодования не имела к нему ни малейшего отношения.

Его взгляд скользнул по высокой платформе — холодный и пугающе спокойный.

Сайхан, уже не скрывая торжества и азарта, обернулась к Чжао Чу и одарила его ослепительной, вызывающей улыбкой. При виде этого Фань Линьюань нахмурился.

«Если Сайхан жаждет унизить Чжао Чу, ей стоило бы сначала оценить обстановку, — подумал он. — Она в самом сердце императорского города, а на возвышении сидит отец Чжао Чу. Как бы ни были они далеки, кровь не вода. Император никогда не позволит выставлять свою дочь на посмешище…»

Но в этот момент раздался голос государя.

— О? В качестве награды ты желаешь увидеть танец моей дочери?

Фань Линьюань оцепенел. Тон императора оставался легким и непринужденным, будто он поддерживал забавную шутку, а не решал судьбу достоинства принцессы.

Сайхан снова повернулась к нему, смело и широко улыбаясь.

— Ваше Величество, это состязание! — провозгласила она. — Мы обе принцессы, а значит, равны, не так ли? В степях каждая дочь хана умеет петь и танцевать. Раз я владею этим искусством, то и принцесса Хуэйнин наверняка не уступит мне?

Сайхан задорно вскинула брови и добавила:

— Ваше Величество, принцесса ведь не из пугливых, верно?

Император Хунъю от души рассмеялся:

— Разумеется, нет.

Затем он повысил голос, и его слова эхом разнеслись по залу:

— Хуэйнин, принцесса Сайхан приглашает тебя.

Фань Линьюань в полном потрясении уставился на императора. Глаза государя, всё так же тепло сиявшие, были прикованы к Сайхан — он даже не удостоил Чжао Чу взглядом. Император не просто не защитил дочь, он переложил решение этой позорной задачи на её плечи.

«Неужели Его Величество совсем не думает, как это аукнется Чжао Чу?» — с горечью подумал генерал.

Если танец тюркской принцессы при дворе сочтут лишь очаровательным анекдотом — ведь она чужестранка, не знающая канонов женской добродетели, — то для Чжао Чу всё иначе. Её будут обсуждать, клеймить в спину, она станет героиней грязных сплетен и насмешек.

Но императору Хунъю это казалось пустяком. Для него демонстрация «широты души» и терпимости Дасюаня к варварам была куда важнее. А быть может, его просто ни капли не заботила репутация Чжао Чу, и он, мягко улыбаясь, позволял Сайхан превращать её в забаву для толпы.

Чжао Чу, сидевший рядом с Фань Линьюанем, не проронил ни звука.

Чжао Чу всегда вел себя так — отвечал императору Хунъю лишь ледяным молчанием. Со стороны он казался неблагодарным и грубым, чем вызывал лишь новые пересуды и желание окружающих держаться от него подальше.

Но Фань Линьюань почувствовал, как в его груди закипает праведное негодование.

Что еще оставалось Чжао Чу, кроме этого молчания? Устроить скандал и прилюдно отказаться, пойдя против воли отца-государя?

В этот момент с возвышения донесся вкрадчивый голос императрицы Цзян:

— Хуэйнин, это ведь просто дружеское состязание. Победа или поражение здесь совсем не важны.

Она тепло улыбнулась и перевела взгляд на Сайхан:

— Я впервые видела тюркский танец с колокольчиками, и он поистине великолепен. Принцесса Сайхан еще молода и полна любопытства, вполне естественно, что ей хочется воочию увидеть изящество дочерей Великого Дасюаня.

Императрица всегда была такой — воплощением нежности и понимания. Однако Сайхан, стоявшая на нефритовом помосте, лишь мельком взглянула на нее и равнодушно отвернулась.

В её глазах вся эта «мягкость» была лишь фальшивой маской. Небеса свели одного матерого волка со стаей волчиц, заставив их вечно бороться за право быть сильнее. Иначе почему те, кто стоит выше, получают больше золота и власти? Она не собиралась тратить время на эту «надменную старуху». Сайхан ждала реакции от Чжао Чу.

Только самая молодая и красивая была достойна стать её соперницей в этой битве. Она сверлила Чжао Чу взглядом, ожидая, что ту либо силой заставят подняться на помост, либо она позорно признает поражение.

Победа была уже почти в руках Сайхан, но в этот момент она увидела, как поднялся Фань Линьюань.

Его золотисто-алое одеяние вспыхнуло под огнями зала, но еще ярче сияло его лицо — чистое и прекрасное, словно вечные снега на горных пиках.

— Ваше Величество, простите мою дерзость, но я считаю это состязание неуместным.

Под ошеломленными взглядами толпы он стоял один — высокий, прямой как стрела — и почтительно кланялся в сторону императорского трона.

Раз все стрелы были нацелены на Чжао Чу, а она, как женщина, не могла вступить в открытый спор, эти слова должны были прозвучать из его уст.

Фань Линьюань выпрямился. Склонившись в поклоне, он затем почтительно, но бесстрашно поднял голову, встречая взгляд государя.

Император Хунъю, восседавший на троне, выдержал короткую паузу, после чего любезно осведомился:

— О чем же ты размышляешь, мой верный подданный?

— Обычаи и культура тюрков и Дасюаня разнятся, как небо и земля, — четко произнес Фань Линьюань. — Тюрки испокон веков славятся пением и танцами, тогда как дочери Дасюаня совершенствуются в музыке, шахматах, каллиграфии и живописи. Если мы говорим о честном состязании, то каждая сторона должна демонстрировать свои сильные стороны.

— Генерал, вы хотите сказать, что принцесса Хуэйнин попросту не умеет танцевать? — вызывающе вмешалась Сайхан.

— Ваше Высочество не поняли смысла стихотворения, которое только что декламировал Его Величество, однако государь не стал порицать вас, и вы не почувствовали ни тени смущения, — парировал Фань Линьюань. — Так какая разница, умеет ли принцесса Хуэйнин танцевать?

Сайхан недовольно поджала губы:

— Я всего лишь пригласила её на танец. К чему вы снова завели речь о поэзии?

Она не уловила истинного смысла слов генерала, да и, по правде говоря, адресованы они были вовсе не ей. Фань Линьюань стоял, гордо выпрямившись, и его торжественный, искренний взор был прикован к императору Хунъю. Этим иносказанием он взывал к мудрости государя, давая понять: раз мы прощаем Сайхан её невежество ради дипломатии, то нет нужды так сильно давить на Чжао Чу, выставляя её в невыгодном свете.

Он привел свои доводы в надежде, что император смягчится и позволит Чжао Чу вместо танца сочинить стих или продемонстрировать каллиграфию. Это позволило бы замять инцидент, не давая повода для грязных сплетен.

Однако император Хунъю хранил молчание. На его лице застыла легкая улыбка; он вел себя так, словно и не слышал слов Фань Линьюаня, а лишь со стороны наблюдал за его перепалкой с Сайхан.

Фань Линьюань медленно выдохнул. Его тонкое послание кануло в пустоту, а тот, кто действительно должен был услышать музыку, сидел в стороне, с интересом наблюдая, как он «играет на лютне перед волом».

Фань Линьюань до боли стиснул зубы.

Что ж, раз так, он скажет всё Сайхан прямо в лицо...

Но в этот миг кто-то рядом легонько потянул его за рукав. Он резко обернулся и увидел Чжао Чу: тот сидел совершенно спокойно, глядя на него с невозмутимым видом.

Затем Чжао Чу медленным, грациозным жестом поправил нефритовые подвески в своих волосах, опустил глаза и встал. В своем струящемся парадном одеянии «дийи» он напоминал небесную деву с новогодних гравюр, сошедшую прямо с облаков. Выражение его лица оставалось бесстрастным, но один лишь взгляд этой ошеломляющей красоты заставлял сердце замирать.

— Значит, ты настаиваешь на состязании? — обратился он к Сайхан.

Его ледяные глаза были настолько пронзительны, что тюркская принцесса на мгновение опешила. Застигнутая врасплох этим внезапным, тяжелым взором, Сайхан открыла было рот, но обнаружила, что не может вымолвить ни слова.

В следующее мгновение по залу разнесся резкий лязг, и вспыхнул холодный стальной блеск.

Одним молниеносным движением Чжао Чу выхватил меч из-за пояса Фань Линьюаня. Легким поворотом запястья он заставил трехфутовый клинок провернуться в руке, очертив в воздухе ослепительную дугу, прежде чем заложить оружие за спину.

В этот миг он стал подобен небесной деве, карающей мечом, или Бодхисаттве с гневным взором.

Чжао Чу стоял, гордо вскинув голову. Он смотрел на императора Хунъю, восседавшего на возвышении, но его взгляд был полон такой ледяной стужи и презрения, словно он стоял высоко над облаками, взирая на людскую низость и позор с недосягаемой высоты.

Император Хунъю невольно откинулся на спинку трона. Это было инстинктивное движение — смесь отвращения, неприязни и чего-то похожего на глубоко запрятанный, первобытный страх.

Но Чжао Чу больше на него не смотрел.

Чжао Чу лишь слегка наклонил голову. Видя, как генерал застыл в безмолвном порыве, он бросил на Фань Линьюаня короткий успокаивающий взгляд, веля тому сохранять спокойствие и ждать его возвращения на месте.

Но Фань Линьюань не остался в стороне. В его глазах беспокойство и колебание сменились твердой решимостью.

— Ты собираешься исполнить танец с мечом? Под какую мелодию? — спросил он Чжао Чу. — Я умею играть на ди (традиционной горизонтальной флейте). Я выйду на помост вместе с тобой и буду аккомпанировать.

*

На самом деле Фань Линьюань знал лишь несколько мелодий. Жизнь на границе была долгой и суровой; время от времени от скуки воины перенимали нехитрые умения у ветеранов.

Флейта-ди, которую в столице порой считали слишком меланхоличной и грубой для утонченных вкусов знати, давно вышла из моды. Но для продуваемых всеми ветрами пограничных рубежей её голос был самым родным. Те немногие напевы, что знал генерал, звучали сурово: «Песнь о границе» или «Мелодия, сокрушающая строй» казались почти неуместными в роскошном дворцовом зале.

Но ведь Чжао Чу затеял танец с мечом!

Фань Линьюань раздобыл флейту и отдал несколько быстрых указаний музыкантам за кулисами. К его возвращению Чжао Чу уже взошел на нефритовую платформу. Его одеяния развевались, а прическа напоминала плывущие облака. Нефритовые украшения и нежные пионы в волосах мерцали в свете тысячи свечей, излучая непревзойденное величие.

Фань Линьюань вскочил на помост, замер у самого края и поднес флейту к губам. Встретившись взглядом с Чжао Чу, он едва заметно кивнул. Торжественные, пронзительные звуки эхом разнеслись по огромному залу.

В следующее мгновение холодный блеск клинка заполнил всё пространство.

Чжао Чу обернулся; его движения были стремительны и грациозны, словно взмах крыла орла, парящего в небесах. Меч в его руке со свистом рассекал воздух, и в одно мгновение стальные искры рассыпались вокруг, будто цветы груши, распустившиеся на корявых ветвях в далеком пограничье.

Тут же семиструнная цитра за ширмами подхватила зов флейты, задавая яростный, воинственный ритм.

Под тяжелыми складками церемониального одеяния расшитые туфли Чжао Чу едва касались нефрита, а прозрачный подол юбки плыл, точно закатные облака. Но за этим великолепным шелком каждое движение таило в себе смертельную угрозу.

Вместо того чтобы называть это танцем, правильнее было бы сказать, что Чжао Чу демонстрировал технику боя, пропитанную жаждой крови. Широкие рукава и струящийся шелк лишь на мгновение скрывали свирепость его выпадов; каждое движение клинка казалось нацеленным точно в горло невидимого врага.

Когда он вращался, нефритовые подвески в волосах звенели в такт легким и плавным шагам. В один миг он казался небесной девой, разбрасывающей божественную росу, но в следующий — его холодные «персиковые» глаза смотрели на мир как на нечто безжизненное. Он был подобен великому демону в парче, что выхватил с небес карающий меч, заставляя реки вскипать, а всё живое — увядать.

Зал заполнило сияние холодного металла: наполовину божество, наполовину дьявол.

Мелодия флейты становилась всё неистовее, ритм цитры — всё настойчивее. Чжао Чу ускорил шаг, и подол его юбки расцвел, словно море плотоядных цветов. Его фехтование — изящное и яростное одновременно — напоминало танец бога войны или пробуждение дракона, призванного звуками флейты из озерных глубин.

А тот, кто направлял этого дракона, стоял на краю помоста. Алая мантия Фань Линьюаня пылала, как костер, и лишь подол её трепетал от ветра, поднятого взмахами меча.

Наконец, с резким звоном флейта замолчала, и струны цитры оборвались на высокой ноте. В партитуре это был миг, когда генерал поднимает меч, чтобы прорвать строй, тучи расходятся, открывая луну, и победа уже в руках.

В это самое мгновение Чжао Чу замер на нефритовой платформе. Взмах рукавов — и холодная сталь внезапно сорвалась с его ладони.

Дзынь!

Зал погрузился в мертвую тишину. Тяжелый незаточенный меч вонзился прямо в стол перед императорским троном. Клинок вошел в дерево на три дюйма всего в паре футов от государя; сталь всё еще мелко и угрожающе вибрировала.

*

Император на возвышении вздрогнул всем телом. Его глаза сузились, плечи сгорбились, и он в ужасе отпрянул назад. Он буквально рухнул на спинку трона, отчего жемчужные нити на его венце хаотично забились друг о друга с жалким дребезжанием.

Почтенный монарх выставил свой позор напоказ перед всеми министрами, в то время как виновник торжества спокойно опустил руку и замер на помосте. Несмотря на то, что Чжао Чу исполнил танец в тяжелом полном облачении, на его лице не было ни тени усталости или смущения. Лишь пышный пион в его волосах обронил несколько лепестков на юбку и белый нефрит.

Он взглянул на потрясенного отца и на императрицу, которая поспешно пыталась поддержать супруга, а затем отвесил почтительный поклон — холодный и сдержанный.

— Отец, молю о прощении. Меч оказался слишком тяжел для моих слабых рук. Я напугал вас, — произнес он ровным голосом. — Похоже, мне всё еще недостает мастерства.

— Я признаю поражение.

Только тогда министры в зале очнулись от оцепенения. Они разом поднялись со своих мест и пали на колени, в едином порыве выкрикнув:

— Ваше Величество, молим, смените гнев на милость!

Фань Линьюань тоже был потрясен до глубины души. Поначалу он вышел на помост лишь для того, чтобы поддержать Чжао Чу, ведь его игра на флейте была далека от совершенства. Но танец Чжао Чу оказался настолько завораживающим, что генерал полностью попал под его чары. К финалу он уже не понимал: то ли флейта ведет за собой танцора, то ли Чжао Чу вводит его самого в транс. Они стали неразделимы, точно две молнии, переплетенные в грозовых облаках.

Лишь когда сталь со звоном вонзилась в дерево, Фань Линьюань внезапно вернулся к реальности.

«Чжао Чу не удержал меч?!»

Он ни на секунду не поверил, что клинок мог вылететь из рук случайно и так ювелирно приземлиться прямо перед императором аккурат на последней ноте. Фань Линьюань заметил, как лицо государя потемнело. В его глазах читался коктейль из шока, гнева и какой-то глубокой, застарелой ненависти, смешанной со страхом — страхом, истинную причину которого генерал не мог постичь.

Фань Линьюань поспешно опустил голову, не смея более подглядывать за реакцией монарха.

С возвышения донеслись вкрадчивые слова утешения императрицы и беспечный, насмешливый голос Сайхан:

— Раз уж она признала поражение, я не буду слишком строга, — бросила принцесса. — Сразу видно: золотая канарейка, выросшая в неге столицы. Как можно даже меч в руках не удержать? Какая досада, такой танец пошел прахом.

Благодаря её дерзкой реплике удушающее напряжение на платформе немного спало.

— Довольно, — произнес император Хунъю спустя мгновение, и в его голосе всё еще явственно слышалась дрожь. — Министры, прошу, поднимитесь. Хуэйнин не проявила должного усердия в обучении, приношу свои извинения за это досадное происшествие.

Но никто в зале не посмел даже улыбнуться.

Если забыть о том миге, когда клинок сорвался с ладони, кто бы решился заявить, что танец Чжао Чу не был совершенным? Его красота была холодной и пронзительной, а движения меча — до пугающего точными. На миг показалось, будто у стали появилась собственная душа. Кто осмелился бы сказать, что это не было великолепно?

Министры поднялись, наперебой восхваляя великодушие государя. Император слабо усмехнулся и, махнув рукой, добавил:

— Хуэйнин, должно быть, утомилась. Фань-цин, почему бы тебе не отвести её переодеться и отдохнуть?

Такая внезапная забота императора была неожиданной. Фань Линьюань тут же склонился в благодарственном поклоне. Покидая помост, он украдкой взглянул на государя: тот бессильно откинулся на спинку драконьего трона, пока императрица что-то тихо шептала ему на ухо. Он прижал пальцы к вискам с мрачным и изнуренным видом, словно это зрелище пробудило в нем самые дурные воспоминания.

*

На самом деле Чжао Чу вовсе не нуждался в отдыхе.

Когда они покинули зал Ханьчунь, его широкая юбка развевалась на ветру, а дыхание было ровным, будто он не фехтовал на пределе сил, а просто совершил легкую прогулку. Однако оставаться в зале после случившегося значило лишь навлекать на себя новые неприятности. Поэтому Фань Линьюань, не раздумывая, увел Чжао Чу прочь, прямиком в его покои.

Дворец Чжао Чу и впрямь находился на отшибе.

Он располагался в конце длинной пустынной улицы, на другом краю которой высились стены Холодного дворца. Между ними змеилась тропа, ведущая к Юнсяну — месту, где дворцовые слуги отбывали каторжные работы. Стояло лето, и если остальная часть дворца утопала в зелени и благоухала, то здесь улица была душной и безлюдной, а по обочинам чахли заброшенные сорняки. Глубокая ночь делала это место еще более зловещим.

Хотя Фань Линьюаню часто доводилось бывать во дворце, такую разруху он видел впервые. Его охватило любопытство, но, поскольку их сопровождал евнух, присланный императором, он хранил молчание.

Лишь когда они миновали ворота и оказались внутри личных покоев Чжао Чу, Фань Линьюань наконец решился заговорить, с интересом озираясь по сторонам.

Дворец оказался не слишком велик, а его окрестности — тихими и уединёнными, однако внутренний двор содержался в идеальном порядке. Теперь там оставалось лишь несколько служанок и евнухов, которые поспешили навстречу хозяину.

Чжао Чу не стал их задерживать. Как только лампы были зажжены, а на стол подали чай с закусками, он отпустил прислугу.

— Мы с супругом немного отдохнём. Нет нужды оставаться и прислуживать, — распорядился он.

Едва двери закрылись и они остались вдвоем, Фань Линьюань поежился.

— Почему в твоем дворце так холодно даже в разгар лета? — Он ощутил пробирающий до костей холод, заполнивший зал, и это чувство было не из приятных.

— Здесь всегда сыро и морозно, потому что здание стоит в тени, — отозвался Чжао Чу, поднимаясь с места. Он подошел к шкафу из розового дерева и принялся что-то в нем искать.

— А я думал, ты любишь выращивать цветы, — небрежно заметил Фань Линьюань, озираясь по сторонам. — В столице болтали, будто ты души не чаешь в цветах дикой яблони.

Чжао Чу на мгновение замер, а затем сухо ответил:

— Они мне не нравятся. Когда двор пустует, в нем удобнее заниматься боевыми искусствами.

Причина, по которой во дворце заговорили о его любви к яблоневому цвету, была проста: он привез горшок с растением из Холодного дворца и ежедневно ухаживал за ним. Но он делал это не из нежных чувств — цветок был улицей, связанной со смертью его матери, и ему было необходимо сохранить её любой ценой.

Фань Линьюань кивнул и тут же кое о чем вспомнил:

— Кстати, Его Величество знает о твоих навыках? Я заметил, что он выглядел… не слишком довольным. Он понял, что ты мастерски владеешь мечом?

Чжао Чу усмехнулся.

— Это был всего лишь танец с парой эффектных движений, ничего серьезного, — отрезал он. — Просто это зрелище напомнило ему о человеке, которого он предпочел бы забыть.

— Того, кого он предпочел бы забыть… — Фань Линьюань замялся. — Речь о покойной императрице?

Чжао Чу, не ожидавший такой проницательности, с удивлением взглянул на собеседника. Генерал смущенно улыбнулся:

— Это было нетрудно угадать. Я ведь почти никого не знаю из тех, кто жил во дворце прежде.

Чжао Чу кивнул и спокойно подтвердил:

— Да. Моя мать умела владеть мечом.

Она не любила танцевать. С юных лет она обучалась у мастера Доу Хуайжэня и в совершенстве освоила редкую технику фехтования. Именно благодаря этому много лет назад, когда бандиты по ошибке похитили её вместо императора Хунъю, она сумела продержаться три дня и вернуться невредимой.

Но для женщины, запертой во дворце, подобные навыки считались бесполезными. Во время ежегодных празднеств наложницы наперебой выступали перед государем, но его мать всегда лишь молча сидела на возвышении.

Когда Чжао Чу исполнилось четыре года, другие наложницы вынудили императрицу выступить. Она и тогда танцевала с мечом, повергнув всех в шок. Лицо императора Хунъю в тот миг потемнело от гнева.

— Жене надлежит быть кроткой и послушной. Какой пример она подает, хватаясь за мечи и копья? — отрезал он тогда.

Таким образом, сегодняшний танец был прямой провокацией, смысл которой поняли только Чжао Чу и император.

На губах Чжао Чу промелькнула горькая усмешка, но за его спиной послышался вздох Фань Линьюаня:

— Она была невероятной! Покойная императрица умела всё!

Чжао Чу замер и обернулся. Генерал был совершенно искренен: его глаза светились неподдельным восхищением и легкой грустью. Глядя на него, Чжао Чу невольно смягчился, и на его губах появилась едва заметная, теплая улыбка.

— Да, — тихо отозвался он. — Она всегда была необыкновенной.

Впервые Чжао Чу говорил с кем-то о матери так просто и естественно — без боли, конфликтов или страха перед клеветой. На мгновение его взгляд потеплел. Он быстро отвернулся, достал из шкафа верхний халат и протянул его Фань Линьюаню.

— Сначала надень это. Если тебе всё еще будет холодно, вернемся в зал Ханьчунь позже.

— Нет-нет! — Фань Линьюань замахал руками при одной мысли о банкете. — Если мы вернемся, снова придется поднимать чаши и вести пустые разговоры. Я лучше побуду здесь, в покое.

С этими словами он потянулся за халатом. И в тот миг, когда он уже собирался набросить его на плечи, его взгляд упал на содержимое открытого шкафа. В самом низу лежало светло-голубое одеяние, расшитое облаками и пионами. Аккуратно сложенное, оно выглядело слишком маленьким для взрослого человека.

Фань Линьюаню показалось, что он уже видел эту вещь раньше.

Фань Линьюань не удержался и бросил на вещь еще несколько любопытных взглядов.

— На что ты так смотришь? — спросил Чжао Чу.

Фань Линьюань указал пальцем на одежду:

— Этот узор… Мне кажется, я его уже где-то видел.

Чжао Чу обернулся. На самом дне шкафа покоился тот самый халат, который был на нем в день их первой встречи — тогда, у заснеженной сливовой рощи на берегу озера.

------------------------------

Слово автора:

Фань Линьюань: О! Наряд с нашей первой встречи!

Глава 67 - Мне нужно поторопиться вернуться, чтобы попрощаться с женой.

На лице Чжао Чу отразилось искреннее удивление.

— Ты всё еще помнишь это? — Он пристально посмотрел на Фань Линьюаня.

Генерал и сам опешил, не ожидая, что его случайная догадка окажется настолько точной. В следующее мгновение он расплылся в улыбке.

— У меня отличная память, — заявил он, соскочив со стула и с любопытством подходя поближе. — Но зачем ты хранишь этот наряд столько лет?

Взгляд Чжао Чу на мгновение замер на ткани. Затем он медленно достал одежду из шкафа.

Обычно зимние вещи шили из тканей теплых оттенков — красного, оранжевого или желтого, чтобы хоть как-то согреть взгляд в морозные дни. Но этот жакет и юбка были пронзительного, холодного синего цвета, который выглядел уныло даже летом, не говоря уже о снежной стуже.

Швы были грубыми. Подкладка внутри оказалась тонкой, и вместо легкого шелкового наполнителя, который обычно использовали во дворце, здесь был плотный хлопок. В сырости дворцовых коридоров такая набивка быстро отсыревала и тяжелела, становясь не греющей, а неуютной и липкой.

Края одежды были прошиты простой хлопковой нитью, а в местах, где набивка лезла наружу, виднелись заплатки, наспех сделанные синим шелком.

Чжао Чу бережно держал в руках одежду. После короткой паузы он негромко произнес:

— Это последнее, что оставила мне мать. — Он на мгновение задумался и тихо усмехнулся: — Она так и не научилась хорошо шить.

— Это сшила сама покойная императрица? — Фань Линьюань изумленно расширил глаза. Он осторожно протянул руку, желая коснуться ткани, но в последний момент замешкался и отдернул пальцы.

Чжао Чу сам передал ему жакет и юбку.

— Да, — подтвердил он. — Она знала, что каждую зиму мне не будет хватать ни угля, ни теплых вещей, поэтому распорола собственные зимние платья, чтобы сшить это для меня.

Руки Фань Линьюаня, принявшие одежду, застыли. Он поднял взгляд на Чжао Чу и увидел, что тот опустил ресницы. Хотя уголки губ «принцессы» были приподняты, в выражении лица чувствовалась странная напряженность, будто он из последних сил что-то сдерживал.

Ладонь генерала случайно коснулась заплатки. Ткань была порвана неровно, словно ребенок когда-то зацепился за колючую ветку. Исправить такое повреждение было крайне трудно, и тот, кто пытался это сделать, явно еще не владел тем изящным мастерством рукоделия, которым Чжао Чу обладал теперь. Стежки были аккуратными и частыми, но в итоге на ткани остался уродливый рубец, похожий на извивающуюся сороконожку.

Этот наряд давно нельзя было носить.

Фань Линьюань, кажется, начал смутно понимать, что именно пытался скрыть Чжао Чу. Оставив в стороне причины падения императрицы Доу, становилось очевидным: государь не просто не одобрял женщин, владеющих мечом, он презирал саму их суть. Людям свойственно иметь симпатии и антипатии, это заложено в человеческой природе. Но когда мир разделен на ранги, те, кто рождается с чертами, ненавистными власть имущим, словно несут на себе клеймо врожденной вины, обрекающее на бесконечные страдания.

Но разве они были в чем-то виноваты?

Фань Линьюань на мгновение лишился дара речи. Он увидел, как Чжао Чу негромко рассмеялся и потянулся, чтобы забрать вещи.

— Ничего страшного. Я тебя напугал? — Его голос звучал мягче обычного, будто он намеренно делал вид, что всё в порядке.

Но Фань Линьюань, повинуясь внезапному порыву, выпалил:

— Давай заберем его домой.

Чжао Чу замер и вскинул на него взгляд. Он увидел, как Фань Линьюань, крепко сжимая в руках синий жакет и юбку, серьезно смотрит на него в ответ.

— ...Что? — Чжао Чу, казалось, не поверил своим ушам. Он слегка наклонил голову, пристально вглядываясь в глаза генерала.

В тусклом свете лампы Фань Линьюань лишь крепче прижал к себе старую одежду.

Это была всего лишь вещь. Где бы она ни хранилась — не имело значения. Благодаря заботе преданных слуг ткань не истлела и не рассыпалась даже спустя десять лет.

Но Фань Линьюань отчетливо понимал: он не хочет оставлять их здесь.

Даже он сам не смог бы объяснить, кого именно имел в виду под этим «их». Возможно, материнскую любовь и решимость защитить свое дитя. Возможно, ту молчаливую, неразрывную связь между матерью и сыном. А может быть, он хотел забрать отсюда самого Чжао Чу — того, из прошлого.

Того ребенка, что в одиночестве шел по снегу в тонком платье. Того, кто упрямо и молча латал эти швы при свете тусклой лампы. Или нынешнего Чжао Чу, который привык прятать свои раны за маской безразличия.

Сжимая одежду в руках, Фань Линьюань посмотрел на него с тихой, но непоколебимой решимостью.

— Здесь слишком холодно и сыро, — произнес он. — Давай заберем это отсюда.

*

Вынести одежду из дворца оказалось делом нехитрым. Той ночью поползли слухи, что маркиз Аньпин приболел, замерзнув в покоях принцессы Хуэйнин, а потому вынужден был покинуть дворец, кутаясь в одолженный плащ.

Уже в карете маркиз лукаво улыбнулся. Он извлек из-под плаща синий жакет и юбку и принялся аккуратно их складывать.

— Видишь? Я же говорил — вынести что угодно проще простого! — похвастался он, гордо демонстрируя вещи Чжао Чу, словно величайшее сокровище.

Но Чжао Чу заметил, с какой осторожностью он это делает. Руки генерала были бережны, а взгляд — полон нежности, будто и эта старая одежда, и сам Чжао Чу были чем-то невероятно хрупким и ценным.

На Чжао Чу никогда прежде не смотрели так. Это пробудило в нем странное, тревожное чувство собственной неполноценности — смесь сомнений и беспомощности. Ему казалось, будто он надел прекрасную маску и обманом заставил невинного олененка поверить себе.

Он взглянул на Фань Линьюаня. После минутного колебания он наконец поднял руку и легонько погладил генерала по макушке.

— Всё в порядке, — тихо сказал он. — Всё это уже в прошлом.

В тот миг Чжао Чу понял: ему следует продолжать притворяться. В конце концов, жалость — самая удобная эмоция для манипуляции, а образ слабого и гонимого — кратчайший путь к сердцу другого, позволяющий направлять и искушать его по своей воле.

Однако Чжао Чу в ответ произнес нечто совсем простое и мягкое. Он лишь хотел утешить Фань Линьюаня.

Но он увидел, что генерал пристально смотрит на него своими глубокими черными глазами, и этот взгляд не дрогнул и не изменился после его слов. Спустя мгновение Фань Линьюань произнес:

— Ты действительно сильный человек.

Он говорил это от всего сердца.

Чжао Чу, после краткого мгновения ошеломлённого молчания, улыбнулся. Его обычно холодные и резкие черты лица — порой настолько острые, что казались почти жестокими — неожиданно смягчились.

— Нет, — признался он. — Я всё ещё не смирился.

Его слова были резкими, даже беспощадными по отношению к самому себе, но эта неприкрытая честность несла в себе странную нежность. Казалось, он искренне хотел показать Фань Линьюаню самые тёмные уголки своей души. И всё же эта тьма, выйдя наружу, обнажила не злобу, а лишь уязвимую, израненную плоть под тяжелыми доспехами.

— Её руки не были созданы для рукоделия, — сказал Чжао Чу. — И ей не следовало шить одежду для кого бы то ни было.

Фань Линьюань понял, что речь идёт о матери. Он увидел, как Чжао Чу опустил взор на синее платье в своих руках.

— Она не сделала ничего плохого! — выпалил генерал.

Когда Чжао Чу поднял на него взгляд, Фань Линьюань в волнении сжал руки на коленях. Не в силах сдержать порыв, он протянул руку и коснулся запястья Чжао Чу.

— Она была необыкновенным человеком, — добавил он. — Она умела читать, владела мечом и знала, что такое любовь. Она не совершила ничего дурного… Единственное, в чем была ошибка — это её судьба.

Чжао Чу слегка приоткрыл рот, глядя на него широко раскрытыми глазами. В этом ошеломлённом выражении сквозила хрупкость, почти беззащитность.

— Но, — продолжил Фань Линьюань, — хотя прошлое изменить невозможно, в будущем появится бесчисленное множество других, подобных ей. Если однажды ты окажешься в таком положении, что позволишь им жить так, как хотела бы она — это и станет её истинным величием, её славой.

*

Едва договорив, Фань Линьюань чуть не выпрыгнул из кареты на ходу. Что он такое нес! Он… он… он… он действительно осмелился произнести такие крамольные слова!

Какое «однажды»… что за «положение»… Как эти мысли вообще сорвались с его языка, прежде чем он успел их осознать! Он поспешно зажал себе рот рукой и с ужасом уставился на Чжао Чу.

Но Чжао Чу, вместо того чтобы разгневаться, вдруг улыбнулся.

Его смех был очень тихим, полным естественной чистоты; когда он разносился по карете, то звучал необычайно приятно.

— Не волнуйся, — произнес Чжао Чу, нежно поглаживая Фань Линьюаня по голове. — Я сохраню это в тайне. Никому не скажу.

Фань Линьюань понимал, что Чжао Чу лишь подшучивает над ним, но всё равно чувствовал себя не в своей тарелке, опасаясь, что ненароком выдал крамольные мысли. «Наверняка это Чжао Чу виноват, — ворчал он про себя, — это он сбил меня с пути истинного своим видом». Он покосился на «супругу», на чьем лице снова играла та самая лисья улыбка, и слегка склонил голову набок. Нет, определенно нельзя позволять этой большой лисе подбираться так близко.

*

На следующий день по дворцу разнеслась весть: Сайхан официально введена в гарем. Как и обещал император Хунъю, она получила титул супруги Юй и поселилась во дворце Яотай. Тюркские послы должны были задержаться в столице; поговаривали, что государь пригласил их остаться до самого праздника Середины осени.

В этом не было ничего необычного — простая дипломатическая вежливость. Иностранные гости часто оставались в столице после завершения дел, чтобы в полной мере оценить гостеприимство и величие империи, посещая местные достопримечательности. К тому же, присутствие новой фаворитки во дворце позволяло послам лично убедиться в благосклонности императора, что служило лучшим доказательством прочности союза.

Так столица погрузилась в атмосферу праздного спокойствия. В то же время Фань Линьюань вместе с генералом Чжу Суном и другими командирами, ответственными за безопасность города, сохраняли предельную бдительность, не смея расслабиться ни на мгновение.

Шли дни. Император Хунъю, наслаждаясь обществом своей новой любимицы, пребывал в прекрасном расположении духа.

Император всегда отдавал предпочтение кротким и послушным красавицам из южных краев Цзяннани, но со временем женщины в его гареме стали слишком расчетливыми. Они не только утратили былое очарование, но и начали обременять его своими интригами. За последние годы он порядком устал от их показной покорности.

Тюркская же принцесса стала для него подобна яркому утреннему солнцу, принесшему долгожданные перемены. Смелая, ослепительная и необузданная, она в то же время казалась невинной, точно молодой теленок — порывистая, но не таящая в себе угрозы.

Государь провел несколько ночей подряд в покоях Сайхан, выказывая ей редкую, исключительную благосклонность. Однако, поскольку тюркские послы всё еще оставались в столице, а статус Сайхан был залогом мира между двумя странами, остальные женщины во дворце не смели роптать.

Спустя всего несколько дней такого времяпрепровождения император Хунъю почувствовал себя помолодевшим на несколько лет.

Император был вконец измотан политическими интригами. Именно такими, по его мнению, и надлежало быть женщинам в гареме: невесомыми и грациозными, словно пух, красноречивыми, но не доставляющими хлопот — теми, кто дарит лишь отдых и безмятежную радость.

И вот в один из погожих дней, когда государственные дела были временно улажены, он пригласил императрицу и Сайхан в императорский сад у пруда Цюйцзянь, чтобы насладиться летним отдыхом. Их сопровождали несколько чиновников из Министерства ритуалов и тюркские послы; все вместе они пили чай в Девятилучевом коридоре на берегу озера.

Императрица, проявив завидную изобретательность, велела установить у самой воды небольшие подмостки и пригласила придворных артистов исполнить оперу «Куньцюй». Мягкий, певучий диалект у лился подобно ласковым водам цзяннаньских источников. Дул жаркий ветерок, ивы мерно покачивались, идеально дополняя атмосферу этого времени года.

Тюркские послы слушали с замиранием сердца. Хоть они и не понимали ни слова, их пленила грация и красота актрисы, исполнявшей роль Ду Линян. Пребывая в полном восторге от представления, они то и дело угощались фруктами из ледяных чаш. Разомлев от удовольствия, гости принялись наперебой восхвалять государя:

— Столица Вашего Величества — истинно райская обитель! Мы едва прибыли, а нам уже не хочется уезжать.

Императору Хунъю льстили такие речи. Он довольно рассмеялся и обернулся к Сайхан, сидевшей подле него:

— В таком случае, оставайтесь у нас подольше.

— Да, верно, — с улыбкой подхватила императрица Цзян. — Когда наследный принц Нарэн Тэмуджин посещал нас в прошлый раз, он был так обременен делами, что уехал в спешке, не успев как следует осмотреть столицу.

— Ваше Величество правы, — Сайхан улыбнулась, но даже не удостоила императрицу взглядом. — В следующий раз, если мой брат снова прибудет в столицу, я непременно уговорю его остаться здесь на целый месяц.

Лицо императрицы на миг окаменело, но ни император, ни министры не уловили скрытой колкости в словах принцессы. Приняв её замечание за невинную шутку, все лишь добродушно рассмеялись.

В этот момент к берегу поспешно подошел евнух в алом одеянии. Отдав глубокий поклон императору, он склонился к самому его уху.

Евнух что-то прошептал императору Хунъю, и тот мгновенно переменился в лице — от недавней улыбки не осталось и следа. Послы, сидевшие неподалеку, обменялись любопытными взглядами, пытаясь угадать причину такой резкой перемены.

Император Хунъю заставил себя коротко улыбнуться, поднялся и произнес:

— Возникло неотложное дело. Императрица, прошу, продолжай наслаждаться представлением вместе с послами. Следующая пьеса, «Зал долголетия», весьма достойна. Я вернусь позже и присоединюсь к вам за трапезой.

Императрица тут же встала и почтительно кивнула. Вместе с Сайхан и остальными гостями она поклонилась, провожая государя. Однако, глядя вслед удаляющейся фигуре мужа, она тревожно нахмурилась. Императрица прекрасно умела читать по губам; одного мимолетного взгляда на испуганное лицо евнуха ей хватило, чтобы разобрать слово «Чунчжоу».

Ее взгляд на мгновение замер на спине императора, пока она не услышала рядом голос Сайхан:

— Императрица, на что вы так смотрите?

Та быстро обернулась и одарила наложницу безупречной улыбкой.

— Ничего особенного, — ответила она. — Разве супруга Юй не хотела послушать историю императрицы Ян из династии Мин? Раз Его Величество занят, почему бы нам не изменить порядок пьес и не начать «Зал долголетия» прямо сейчас?

— Как пожелаете.

Сайхан, не получив прямого ответа, не скрывала разочарования. Она бросила на императрицу холодный взгляд и, не проронив больше ни слова, опустилась обратно на мягкий диван, явно утратив к собеседнице всякий интерес.

*

Как и предчувствовала императрица, в Чунчжоу действительно стряслась беда.

Гонец доставил страшную весть: армия, посланная на подавление разбойников, разгромлена. Солдаты понесли тяжелые потери, а сам командир, Фань Юйшу, получил серьезное ранение. Его едва живым доставили в столицу, и теперь ему предстояло провести долгие месяцы в постели, восстанавливая силы.

— Остолопы! — в гневе взревел император Хунъю, мечась по главному залу императорского сада. — Не справиться с кучкой горных бандитов? Может, мне самому возглавить поход, раз вы ни на что не годны?

С докладом прибыл заместитель Фань Юйшу. Он и сам был ранен: рука в белых бинтах, шея обмотана грязной тряпицей. Дрожа как осиновый лист, он стоял на коленях, не смея поднять головы от страха перед императорским гневом.

— Мой долг не исполнен! — в отчаянии воскликнул заместитель командира, едва не касаясь лбом пола. — Нам удавалось теснить бандитов на всём пути на север, но когда мы достигли уезда Нинбэй, около сотни разбойников закрепились в горах Чунчжоу. Они заняли природную крепость, которую легко оборонять и почти невозможно взять штурмом. Мы предприняли несколько попыток атаки, но…

— Но что?! — оборвал его император.

— Но эти бандиты, кажется, вовсе не обычный сброд. Они превосходно владеют военной тактикой, и каждый раз…

Император Хунъю в ярости перебил его:

— То есть теперь бандиты у нас — великие стратеги? Мои солдаты, на обучение которых я трачу казну, слабее горных разбойников?!

— Ваше Величество, молю о пощаде! Смените гнев на милость! — заместитель командира, дрожа всем телом, продолжал униженно молить о прощении.

Грудь императора Хунъю тяжело вздымалась. Сама по себе горстка бандитов не была великой угрозой, но настоящая беда заключалась в том, что тюркские послы всё ещё оставались в столице. Если до них дойдет весть, что армия Дасюаня не в силах справиться с сотней разбойников, — это станет позором. Где тогда будет его лицо? Престиж империи в их глазах будет окончательно растоптан.

Он с ненавистью посмотрел на раненого офицера. Не будь здесь послов, этих проигравших генералов следовало бы казнить на месте. Но сейчас кара была не первоочередной задачей.

Император долго сверлил его взглядом, после чего тяжело вздохнул.

— Учитывая твои годы службы на страже столицы и прошлые заслуги, на этот раз я прощаю тебя, — холодно произнес он. — Но это в последний раз. Следующего не будет.

— Слушаюсь! Благодарю за милость, Ваше Величество! Долгих лет Его Величеству! — в слезах воскликнул заместитель командира.

Император Хунъю нетерпеливо махнул рукой, и слуга поспешил вывести раненого офицера из зала. Государь прижал ладонь к челу, а стоявший рядом евнух Хуан Вэй бесшумно поднес ему чашку чая.

— Отправь человека в штаб Шестнадцати гвардейских полков, — произнес император, не разжимая нахмуренных бровей. — Срочно призови ко мне Фань Линьюаня.

*

Фань Линьюань прибыл из гарнизона в императорский сад у пруда Цюйцзянь. Император встретил его в главном зале с крайне обеспокоенным видом. Хуан Вэй тут же выступил вперед и передал генералу донесение о разгроме при Чунчжоу.

— Мой верный подданный, тюркские послы покинут столицу через десять дней, и их путь пролегает как раз через Чунчжоу, — заговорил государь. — Ситуация критическая. Не будь у меня тебя, я бы право не знал, что и предпринять.

Развернув отчет, Фань Линьюань увидел описание естественной крепости в горах Нинбэя. Потери карательного отряда составили сотни раненых, восемь человек убитыми, а сам командир Фань Юйшу едва не лишился жизни.

— Ваше Величество имеет в виду…

— В силах обороны столицы всё еще остаются около двух тысяч воинов. Я уже послал во дворец за военными жетонами. Ты получишь приказ сегодня же и, как только закончишь приготовления, немедленно выдвигайся в путь, — распорядился император Хунъю.

Фань Линьюань покинул императорский сад, сжимая в руках свиток с указом. У ворот, рядом с его конем, его поджидал тот самый раненый офицер в окровавленной форме. Завидев генерала, он поспешил навстречу и отдал честь.

— Генерал Фань! — обратился он. — Я — подчиненный Фань Юйшу. Командир велел передать вам сообщение, если именно вы займете его место.

Фань Линьюань кивнул и, постучав пальцами по свернутому отчету, спросил:

— Я как раз хотел расспросить тебя. Ты уверен, что в этом докладе всё — правда? Вы вернулись с позорным поражением, и при этом погибло всего восемь человек?

— Это чистая правда, клянусь! — поспешно ответил офицер.

— В том-то и странность! — воскликнул заместитель командира. — Пока мы шли на север, разнесли семь или восемь бандитских притонов, но ни один не был так подготовлен, как те, в Нинбэе. Они будто заранее знали о нашем приходе и наглухо засели в укреплениях. Только оборонялись, а те несколько раз, когда всё же вылазили…

Офицер замялся, опасливо поглядывая на Фань Линьюаня.

— Все их атаки были нацелены исключительно на генерала Фаня. Как только его тяжело ранили и отряд остался без командира, бандиты тут же свернули знамена и скрылись в лесах. Больше они не показывались.

Фань Линьюань нахмурился, обдумывая услышанное.

— Значит, их целью было не уничтожение войска, а лишь устранение командира, чтобы прогнать вас?

— Похоже на то! — подтвердил офицер и, понизив голос, нерешительно добавил: — Но это слишком странно. Я… я не посмел доложить об этом Его Величеству.

Фань Линьюань понимающе кивнул и поблагодарил его за откровенность.

— В лагере уже вовсю готовят людей для вас! — крикнул офицер вслед генералу, когда тот уже садился в седло. — Генерал, может, заглянете в ближайший трактир перекусить перед дорогой? А после обеда — сразу в путь.

Фань Линьюань покачал головой:

— Есть одно неотложное дело, так что не буду задерживаться.

— Если возникли какие-то трудности, я могу всё уладить! — подобострастно выпалил офицер, явно стараясь выслужиться перед новым начальством точно так же, как прежде перед старым.

Фань Линьюань, уже сидя на коне, обернулся и одарил его легкой улыбкой.

— Мне нужно вернуться домой и попрощаться с женой, — мягко произнес он. — Сомневаюсь, что ты сможешь уладить это за меня, не так ли?

------------------------------

Слово автора:

Заместитель командира подскочил в постели в два часа ночи и подумал: «Черт, я определенно сболтнул лишнего!!!» [1]

Глава 68 - Письмо, которое прислала твоя жена, чуть не заклевало меня до смерти!

Фань Линьюань не искал оправданий — он действительно хотел вернуться в усадьбу и увидеть Чжао Чу перед своим отъездом. Хотя, справедливости ради, это было не просто прощание.

Войска уже собирались за пределами города, и времени оставалось в обрез. Он поспешил в павильон Хуайюй и еще на пороге столкнулся с Хуаньсу, которая с тревогой выглядывала из-за двери. Завидев генерала, она не скрыла своего удивления.

— Господин, вы вернулись? — воскликнула она. — Его Высочество только что посылал за вами.

— Он искал меня? — переспросил Фань Линьюань, быстро поднимаясь по ступеням.

— Не знаю точно, в чем дело, но мне показалось, это очень срочно, — ответила Хуаньсу, распахивая перед ним двери. — Его Высочество внутри. Прошу вас, милорд.

Фань Линьюань коротко кивнул и вошел.

Чжао Чу сидел на диване у окна, перед ним на столике лежало распечатанное письмо. Его брови были нахмурены, а лицо казалось суровым и неприступно холодным.

— Что случилось? — быстро спросил Фань Линьюань, шагая к нему.

— С бандитами в горах Чунчжоу творится нечто странное, — не оборачиваясь, ответил Чжао Чу.

Чжао Чу протянул ему письмо.

— Даже Восточный склад не смог установить их личности. Скорее всего, это не просто «упавшие в траву» беженцы.

Фань Линьюань быстро пробежал глазами строки. Сведений было немного, но каждое слово внушало тревогу. Обычно даже у самых скрытных мятежников и предателей остаются следы, но эти бандиты словно возникли из ниоткуда, будто сама земля породила их.

— Это действительно странно… — пробормотал Фань Линьюань, не отрываясь от письма. — Система учета дворов в Дасюане невероятно строгая. Откуда взялась целая сотня людей, которых нет ни в одном реестре?

— К любому необъяснимому явлению стоит подходить с предельной осторожностью.

Чжао Чу забрал письмо, поднес его к лампе и хладнокровно сжег дотла. Фань Линьюань согласно кивнул:

— Понимаю. Как только доберусь до Чунчжоу, не стану рубить с плеча. Сначала соберу разведданные и только потом разработаю стратегию. — Он замолчал на мгновение, глядя на супруга. — Чжао Чу, на этот раз ты останешься здесь.

Он отчетливо увидел, как рука Чжао Чу, державшая догорающий край бумаги, на миг замерла. Тот медленно повернул голову.

— Береги руки! — встревоженно воскликнул Фань Линьюань, заметив, что пламя вот-вот лизнет пальцы Чжао Чу. Он быстро подался вперед, смахивая пепел.

— Не стоит беспокоиться, — невозмутимо отозвался Чжао Чу. — Я улажу все дела в столице. Никаких неожиданностей не произойдет.

В этих словах читался ясный подтекст: он уже всё решил и отправится вместе с ним. Фань Линьюань тихо вздохнул, чувствуя, что этот короткий визит домой всё же был не напрасен. Перед глазами невольно всплыли воспоминания о его прошлой экспедиции.

Чжао Чу всегда был таким — никогда не раскрывал своих планов заранее. Он следовал за ним безмолвной тенью, тайно решая возникающие проблемы, и если бы Фань Линьюань не обернулся намеренно, он бы даже не заметил этого присутствия.

На этот раз всё наверняка пошло бы по старой схеме: Чжао Чу тайно покинул бы город, а «госпожа» поместья снова внезапно занемогла бы, на несколько дней запершись в своих покоях. Но сейчас ситуация была иной. Поход мог затянуться на полмесяца, и если бы в столице что-то случилось, как бы Чжао Чу смог на это повлиять?

Фань Линьюань искренне переживал, что из-за этой поездки у Чжао Чу могут возникнуть серьезные неприятности.

— Я заподозрил неладное еще в императорском саду, так что примерно представляю, с чем столкнусь, — мягко произнес Фань Линьюань. — В этот раз всё иначе. Уезд Нинбэй далеко, под моим началом крупный отряд. При такой постоянной передислокации войск тебе будет почти невозможно остаться незамеченным.

Затем он ободряюще улыбнулся:

— К тому же, я ведь умею сражаться. Будь то шайка безродных бандитов или небесные воины с призрачными генералами — никто из них мне не ровня.

Чжао Чу молчал, его лицо оставалось бесстрастным. Однако Фань Линьюаню показалось, что в глубине его глаз промелькнула тень обиды. Он стал похож на маленького черного пса, который в сумерках тайком крался за хозяином, а когда его обнаружили и велели стоять, он послушно замер на месте — удрученный, и только кончик хвоста еще едва заметно вздрагивал.

Кто бы мог проявить жестокость к такому существу? Взгляд Фань Линьюаня невольно потеплел. Он тихо выдохнул и добавил:

— Я просто не хочу, чтобы тебе приходилось прятаться в тени, мокнуть под дождем и постоянно опасаться, что тебя раскроют. Я справлюсь с тем, с чем тебе не стоит сталкиваться. Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня.

Убедившись несколько раз, что Чжао Чу пообещал остаться в столице, Фань Линьюань наконец почувствовал облегчение. Он наскоро перекусил и поспешил к городским воротам.

На плацу за стенами города его уже дожидался двухтысячный кавалерийский отряд. Это были столичные гвардейцы, те самые соратники Фань Юйшу, которые только что вернулись с позором. После сокрушительного поражения и ранения командира боевой дух солдат был на нуле — они выглядели проигравшими еще до того, как прозвучал приказ выступать. Фань Линьюань заметил это удручающее зрелище, но не стал тратить время на выговоры.

Вместе с ними ехал лейтенант Чжоу Цзя, получивший в прошлом бою лишь легкие царапины; как человек, уже знавший местность, он был назначен помощником генерала.

Войско двинулось на север. Шанцзин отделяло от Чунчжоу немалое расстояние, и лишь к ночи они достигли границы между провинциями Цзичжоу и Чунчжоу. Лето клонилось к закату, в полях Цзичжоу созревал богатый урожай. В ночной тишине колышущиеся колосья напоминали бескрайний, волнующийся океан. Выбрав подходящее место, Фань Линьюань приказал разбивать лагерь.

Как только армия расположилась неподалеку от города, навстречу вышли местные чиновники. Они пригнали телеги, доверху нагруженные свежими лепешками и овощами. Фань Линьюань понимал, что сухпаек не идет ни в какое сравнение с горячей едой, а подобные подношения можно должным образом зафиксировать в отчетах для императора, поэтому он принял провизию, позволив уставшим солдатам устроить настоящий пир.

Когда чиновники ушли, а воины сгрудились вокруг костров, наслаждаясь едой, Фань Линьюань поднялся и вышел в центр лагеря. Тысячи глаз устремились на него.

— Вы знаете, откуда взялся ваш сегодняшний ужин? — спросил он.

Воины в замешательстве переглядывались, не понимая, к чему клонит новый командир. Фань Линьюань терпеливо выждал паузу. Когда тишина затянулась, раздался резкий окрик Чжоу Цзя:

— Вы что, все языки проглотили?!

Один из солдат тут же выкрикнул:

— Генерал, провизию прислал староста уезда Линси!

— А знаешь ли ты, почему он приложил столько усилий, чтобы накормить вас досыта? — снова задал вопрос Фань Линьюань.

Часть бойцов всё еще выглядела растерянной, но в глазах других мелькнула искра понимания. На этот раз Фань Линьюань не стал ждать.

— Судя по вашим лицам, доброй трети из вас уже ясно, что я имею в виду, — произнес он. — В прошлый раз вы под моим началом и началом генерала Фань Юйшу подавляли восстание в Цзибэе. Староста Линси пришел сегодня, чтобы выразить вам свою искреннюю благодарность за тот мир, что вы принесли в эти края.

Среди солдат пронесся одобрительный гул. Ветераны предыдущей кампании согласно закивали, вполголоса напоминая товарищам о былых заслугах. Когда суматоха улеглась, воины снова воззрились на Фань Линьюаня.

Он стоял у самого костра, и пляшущие языки пламени отбрасывали резкие тени на его лицо и доспехи. В сумерках ночи он казался монументальным и непоколебимым, самим своим видом внушая спокойную уверенность.

— Восстание в Цзибэе — уверен, вы все о нем помните. Это была тяжелая и долгая борьба. Но чиновники и простые люди этих земель запомнили не хаос, царивший до мира, а столичных солдат, которые этот мир принесли, — произнес он. — Критика и сомнения, вызванные неудачами в Чунчжоу, не означают вашего поражения. Кампания не окончена, исход еще не предрешен. Сейчас право решать, победите вы или проиграете, всё еще в ваших руках.

Фань Линьюань сделал паузу, обводя воинов суровым взглядом:

— Но если вы будете вести себя как побитые псы, даже не вступив в бой, то считайте, что война уже проиграна. Можем подождать пару дней, а потом поджать хвосты и с позором вернуться в столицу.

В толпе повисла тяжелая, гнетущая тишина. Каждый из них понимал, почему они пали духом. Они проиграли. Их генерала отчитали и лишили чинов, а сами они потеряли лицо. Император бросил их обратно в пекло лишь потому, что они были ближе всех к Чунчжоу. Но они знали: эти разбойники хитры и сильны. Что, если они снова оплошают?

Проиграешь раз — сменят генерала. Проиграешь два — заменят солдат. В таком случае их наверняка сошлют охранять какой-нибудь гиблый пограничный рубеж без малейшей надежды на возвращение домой. Слова Фань Линьюаня попали в самую цель, разбередив страх и неуверенность в их душах.

Но в этот момент голос генерала зазвучал иначе:

— Однако у вас всё еще есть шанс перегруппироваться и дать отпор. В конце концов, я за свою жизнь не проиграл ни одной битвы. И мне бы очень не хотелось делать исключение для кого-то из вас.

Точно! Перед ними стоял непобедимый генерал Фань!

Солдаты, сжимая в руках теплые лепешки, поднимали головы, и их лица светлели. В отблесках костра уныние сменялось яростной решимостью. Они снова выглядели воинами, готовыми к бою.

— Вы идете не просто смывать позор, вы идете уничтожать врага, — подытожил Фань Линьюань. — Но нужно ли мне объяснять вам, какие именно солдаты побеждают в сражениях и заслуживают повышения по службе?

Один за другим бойцы поднимались с земли.

— Не надо! — выкрикнул кто-то из толпы.

Вслед за ним раздались десятки других голосов. Ответы становились всё громче, а боевой дух рос на глазах.

— Тогда завтра, когда вы выспитесь и наберетесь сил, что вы сделаете? — спросил Фань Линьюань.

— Уничтожим бандитов!

— Вернемся в столицу с победой!

Яростные крики со всех сторон разносились в ночной тишине.

*

Когда воины с аппетитом принялись за ужин, Фань Линьюань почувствовал, что от долгой речи у него пересохло в горле. Он вернулся в свою палатку, присел и, откупорив висевшую на седле флягу, сделал большой глоток. Поднятие морального духа было делом изнурительным, но совершенно необходимым.

Вскоре подошел Чжоу Цзя, на чьем лице читалось искреннее восхищение.

— Генерал, Фань Юйшу ни капли не преувеличивал — вы действительно выдающийся человек.

— Думаешь, выдающимся становятся, просто сотрясая воздух? — Фань Линьюань опустил флягу и повернулся к нему. — Воодушевление солдат перед боем — это лишь азы командования.

— И то верно, — с усмешкой ответил Чжоу Цзя. — Но вы всё равно невероятны.

Заметив блеск в его глазах, Фань Линьюань усмехнулся:

— Хватит об этом. Важнее другое: ты еще помнишь местность в горах Чунчжоу? Расскажи мне подробнее о битве у лагеря, пока есть время.

Речи были для солдат. От офицеров же требовались хладнокровие, скрупулезность и тщательная подготовка. Здесь не было места высокопарным словам.

— Ах, да, конечно! — Чжоу Цзя быстро подобрал ветку и принялся чертить на земле.

Они пробыли в уезде Нинбэй всего три дня, прежде чем Фань Юйшу получил ранение, так что Чжоу Цзя не успел изучить каждый уголок. Тем не менее, он постарался в деталях описать прошлое сражение.

Грамотная тактика, неприступная горная позиция — вот и всё, что было известно. Обычные бандиты стали бы легкой добычей для столичной гвардии. Но им не повезло наткнуться на отряд, прекрасно владеющий искусством обороны и осады. Разница в навыках проявилась мгновенно: строй гвардейцев рассыпался, и они метались, точно ночные мотыльки, слепо бьющиеся о стену.

Фань Линьюань погрузился в анализ схемы, нарисованной Чжоу Цзя. В этот момент налетел резкий порыв ветра. Чёрный лес неподалеку зашумел, и Фань Линьюань вскинул голову. Однако ветер стих, и чаща снова погрузилась в безмолвие. Там никого не было.

Фань Линьюань на мгновение замер.

Это был всего лишь шум ветра в кронах, но на долю секунды сердце предательски екнуло: «Чжао Чу здесь». Однако разум тут же охладил этот порыв. Чжао Чу дал обещание. Он поклялся остаться в столице и не мог приехать. Его просто не могло здесь быть.

Глядя на затихающие деревья, Фань Линьюань ощутил, как в груди образовалась странная, необъяснимая пустота. Словно он внезапно осознал, что потерял нечто важное.

Но чего же ему не хватало? Будь Чжао Чу рядом, он бы сейчас наверняка прятался в тени этой чащи и язвительно нашептывал ему на ухо колкости об этих нерадивых солдатах и офицерах... При этой мысли уголки губ генерала печально опустились. Похоже, он слишком привык к постоянному присутствию «своей тени». Только сейчас он понял: тень, которая всегда следовала за ним, не была тем, что нужно искать. Но когда её нет рядом, пустота становится оглушительной.

Фань Линьюань тихо вздохнул, и в этот момент над его головой раздался внезапный шум крыльев. Он поднял глаза: к нему, мерно взмахивая крыльями, плавно снижался белоснежный голубь.

Генерал протянул руку, и птица послушно опустилась на ладонь. Перья были гладкими, а тельце — крепким и мускулистым; не оставалось сомнений, что это породистый почтовый голубь. Осторожно приподняв птицу, Фань Линьюань заметил на её лапке маленькое золотое кольцо. Одним точным движением он извлек крошечный бумажный свиток.

Отпустив голубя, он развернул послание. На первом листке, несмотря на его крошечный размер, была изображена поразительно точная карта гор Чунчжоу. Разбойничье логово было обведено кругом, а вокруг скрупулезно отмечены все тайные тропы, входы, расположения хижин и даже направление течения лесных ручьев.

На втором листке он увидел знакомый, изящный и твердый почерк.

Элегантный и изящный, написанный мелким, безупречным каллиграфическим почерком — такой стиль идеально подходил для того, чтобы уместить целое наставление на крошечном клочке бумаги. Это был знаменитый стиль, известный при дворе и во всей столице: изысканный почерк благородной дамы.

В письме подробно описывались главарь банды и его заместитель: их прозвища, приметы, темперамент и даже излюбленные военные приемы.

Это был почерк Чжао Чу.

Он явно остался в столице. От письма исходил едва уловимый аромат смолы — тонкий, благородный и стойкий. Только бронзовая курильница в покоях Чжао Чу могла пропитать бумагу таким запахом. Фань Линьюань сжимал послание в руках, его суровые брови смягчились, а на лице расплылась невольная улыбка. Скрыть радость было невозможно.

Ветер снова поднялся, зашумев в темной чаще за его спиной; издалека донесся глухой гул ветвей. Но на этот раз Фань Линьюань больше не чувствовал пустоты. В самой глубине его сердца разлилось тепло, настолько сильное, что он и сам не заметил, как, дочитав до конца, тут же перевернул листок и принялся перечитывать его заново.

Его странное поведение разбудило любопытство Чжоу Цзя.

— Генерал, это письмо для вас? — Чжоу Цзя подался вперед. — Откуда оно взялось?

Фань Линьюань мгновенно спрятал записку в ладонь и обернулся.

— Хочешь знать? — Он лукаво приподнял бровь.

Чжоу Цзя закивал с энтузиазмом клюющего зерно цыпленка. Конечно, он хотел знать! Послание, полученное в такой момент, должно было иметь решающее значение для похода — будь то важные разведданные или тайный указ императора. Как тут не сгорать от любопытства?

Он увидел, как брови Фань Линьюаня игриво взлетели, а на губах заиграла широкая ухмылка. В его взгляде сквозило озорство, смешанное с неприкрытой радостью, а темные глаза так и светились.

— Это весточка от моей жены. Неужели ты тоже хочешь взглянуть?

Чжоу Цзя: «…»

Они женаты уже полгода — как он может до сих пор вести себя так, будто они только вчера встретились? Мало того, что генерал специально заезжал домой попрощаться, так не прошло и дня, а они уже обмениваются голубиной почтой! Эта парочка, чья история любви гремела на всю столицу, в жизни оказалась еще более невыносимой, чем в приторных рассказах уличных сказителей.

Чжоу Цзя скривил губы, внезапно почувствовав себя так, будто проглотил ложку меда вместе с пчелой — сладко, но в горле колет.

— Прошу прощения за дерзость! — поспешно пробормотал он и отскочил футов на пять, искренне опасаясь стать свидетелем каких-нибудь интимных признаний между супругами.

Тем временем Фань Линьюань, довольно улыбаясь, достал чернильницу и бумагу, которые всегда возил с собой. Прикусив кончик кисти, он оторвал небольшой клочок бумаги, чтобы набросать ответ.

В отличие от Чжао Чу, у него не хватало терпения на каллиграфические изыски. Его листок был неровным, с рваными краями, больше похожим на обрывок упаковки, чем на почтовую бумагу. Но генерала это ничуть не заботило. Он разложил клочок перед собой и задумался.

Что же написать?

Делиться военными новостями было пока рано, но и отпускать голубя с пустыми крыльями он не мог. Фань Линьюань так усердно ломал голову, что та едва не разболелась. Тем временем голубь нетерпеливо расхаживал рядом, оставляя следы, похожие на бамбуковые листья, прямо поверх той кривой карты, которую Чжоу Цзя начертил на земле.

«Точно!»

Фань Линьюань выхватил кисть изо рта, щедро обмакнул ее в чернила и принялся рисовать. Размашистыми мазками он скопировал ту самую грубую и, честно говоря, уродливую схему местности. Рядом с этим «художеством» он нацарапал короткую строчку:

«Всё хорошо, еда вкусная. Вот карта, которую нарисовал Чжоу Цзя. Разве она не похожа на сушеную рыбу?»

«Посмотри на моих подчиненных — они абсолютно безнадежны!»

Из-за крошечного клочка бумаги почерк вышел мелким, неряшливым и каким-то корявым. Налетел ветерок, играя прядями волос Фань Линьюаня. На мгновение ему показалось, будто он и впрямь сидит в лесной чаще и вполголоса жалуется Чжао Чу на все дневные неурядицы.

*

К вечеру следующего дня Фань Линьюань привел двухтысячное войско в уезд Нинбэй.

Нинбэй граничил с Яньюнем, а за ним лежал Ючжоу — край бескрайних степей и лугов. В отличие от Цзибэя, эти земли не знали ни плодородия, ни богатства. Между Яньюнем и Чунчжоу пролегал горный хребет Чунчжоу. Судя по пометкам Чжао Чу, бандиты обосновались в самом труднодоступном его районе.

Крутые склоны и высящиеся пики служили естественными барьерами; к логову вели лишь несколько узких троп, что делало оборону этого места почти безупречной. Становилось ясно: эти люди и впрямь кое-что смыслят в военном деле.

С наступлением сумерек солдаты устроились на привал. Судья Нинбэя дожидался Фань Линьюаня у городских ворот, чтобы выразить почтение и пригласить на ночлег. Однако генерал отклонил предложение. Он поручил магистрату позаботиться о своем боевом коне, одолжил у него простое платье и невзрачную лошадку, а свои доспехи передал Чжоу Цзя.

Он приказал Чжоу Цзя остаться в лагере и выдавать себя за командира, пока он сам под видом проезжего торговца отправится в горы на разведку.

Закат — время смены караула, когда бдительность дозорных притупляется. Фань Линьюань незаметно кружил по предгорьям, проверяя каждую точку, отмеченную Чжао Чу, — места, где вероятнее всего могли притаиться наблюдатели. Вокруг царила зловещая тишина, и за колышущимися ветвями не было видно ни души.

И всё же по спине Фань Линьюаня пробежал холодок. Сквозь густую листву и острые скалы он разглядел множество бандитов с арбалетами, затаившихся у перевалов. То, что издалека казалось ровной землей, было изрезано скрытыми траншеями и растяжками, а вдоль троп были разбросаны шипы, способные пробить подошву солдатского сапога.

Лишь закаленный в боях ветеран с его зорким глазом мог обнаружить столь изощренную оборону. И это было лишь то, что он видел снаружи. В лабиринте гор могли таиться ловушки куда опаснее. К концу обхода Фань Линьюань, хоть и неохотно, но был глубоко впечатлен.

Для бандитского логова защита была выстроена безупречно: даже самые узкие тропы таили в себе угрозу. Дозорные были явно обучены, а посты расставлены с умом — всё это больше походило на настоящий военный лагерь, чем на убежище разбойников.

Тщательно осмотрев все подступы, Фань Линьюань незаметно отступил и направился обратно к ямэню уезда Нинбэй.

Ночь окончательно вступила в свои права. Расквартированные в городе солдаты вовсю суетились у печей, готовя ужин, когда неподалеку поднялся странный шум. Среди солдатского хохота раздались полные отчаяния крики Чжоу Цзя, сопровождаемые неистовым хлопаньем крыльев.

Фань Линьюань обернулся на шум. Там, гремя доспехами, метался Чжоу Цзя; он отчаянно размахивал руками, пытаясь отогнать белоснежного голубя, который во что бы то ни стало вознамерился приземлиться ему на голову.

— Только не я! Ошибся адресатом! Не отдавай мне письмо! — вопил Чжоу Цзя.

Заметив Фань Линьюаня, возвращавшегося в дорожной пыли, лейтенант посмотрел на него как на спасителя.

— Генерал! Генерал, вы вернулись! — он бросился к нему чуть не в слезах. — Письмо вашей жены меня чуть до смерти не заклевало!

------------------------------

Слово автора:

Голубь: «Невероятно. Я лично встретил получателя, который не только отказался брать письмо, но и запретил мне парковку! Что это за человек? Бесит!!» [1]

Глава 69 - «Чжао Чу, мне действительно нужно называть тебя по имени?»

Фан Линьюань быстро шагнул вперед и протянул руку.

Голубь, наконец-то отыскав место для посадки, несколько раз взмахнул крыльями и послушно опустился на его ладонь.

Чуть поодаль Чжоу Цзя невольно проворчал что-то невнятное и потер макушку, болезненно оцарапанную птичьими когтями.

Один из бойцов неподалеку так и прыснул:

— Генерал Чжоу, ну как же так? Вы и с голубем сладить не можете?

Чжоу Цзя обернулся. Солдаты, рассевшиеся на земле вокруг дымящихся котлов, вовсю веселились.

Самый смелый, что выкрикнул это, хохотал громче всех. Остальные лишь хихикали и шутливо толкали его в бок:

— Тише ты! Это же сваха генерала Фана! Разве генерал Чжоу посмеет поднять на неё руку?

Лагерь снова взорвался хохотом.

— Ах вы, сорванцы! Страх потеряли? — Чжоу Цзя в сердцах выругался и поочередно ткнул в них пальцем. — Генерал Фан здесь — вот погодите, он с вами живо разберется!

(Примечание переводчика: И медведи, и леопарды — свирепые, бесстрашные хищники. В традиционной китайской культуре верили, что поедание их органов передает человеку качества самих зверей. Идиома используется, когда кто-то ведет себя чересчур дерзко.)

Но прежде чем он успел договорить, сбоку раздался тихий смешок.

Чжоу Цзя опешил: «..?»

Эти сорванцы над ним насмехаются, а генералу Фаню это только в радость?

Он округлил глаза и повернулся к Фан Линьюаню.

Тот стоял, удерживая на руке голубя. В ладони он уже сжимал крошечную записку, а в уголках глаз и изгибе бровей сквозила явная улыбка.

Что ж, генералу Фаню, только что получившему весточку от супруги, сейчас явно было не до армейских пустяков.

Губы Чжоу Цзя дрогнули, и он проглотил готовые сорваться слова.

Тем временем Фан Линьюань вынул послание из золотого тубуса. Он все еще размышлял о том, насколько подробным было прошлое письмо Чжао Чу. Какие еще новости могли прийти так скоро?

Но стоило ему развернуть бумагу, как перед глазами предстала всего одна строчка, написанная аккуратным почерком:

[Поистине бесполезен, мне не ровня.]

*

Поздней ночью Фан Линьюань вызвал Чжоу Цзя в свой командный шатер.

Едва переступив порог, Чжоу Цзя заметил разложенную на столе огромную карту, на которой был подробно изображен весь горный хребет Чунчжоу.

Значит, они собирались продолжить обсуждение прошлого сражения!

Чжоу Цзя тут же выпрямился, подошел к столу и встал плечом к плечу с Фан Линьюанем.

— Пришел? — спросил Фан Линьюань.

Чжоу Цзя кивнул, собираясь заговорить, но в этот момент Фан Линьюань поднял руку и прижал кончики пальцев к карте.

Проследив за его жестом, Чжоу Цзя опустил взгляд и онемел от удивления.

Вся карта была испещрена пометками, четко обозначавшими горные перевалы, оборонительные рубежи и маршруты наступления. Даже численность и расположение войск на каждом фланге были скрупулезно зафиксированы.

— Генерал, это… — Чжоу Цзя растерялся.

Он ведь еще даже не успел доложить генералу Фаню о вчерашней битве!

— Завтра ты наденешь мои доспехи, сядешь на моего коня и возглавишь войско, — ровным тоном произнес Фан Линьюань. — Я расписал все боевые порядки: когда наступать, когда отступать — здесь есть всё. Просто в точности следуй плану, никакой отсебятины.

— Это… — Чжоу Цзя вновь уставился на карту. Каждая упомянутая деталь и правда была нанесена на нее с безупречной точностью.

Но если генерал уже подготовил столь безупречную стратегию, почему он не ведет армию сам?

Фан Линьюань тем временем продолжил:

— Но я должен предупредить тебя заранее. Слушай внимательно: если завтра что-то пойдет не так, спрос будет с тебя.

Чжоу Цзя оставалось лишь послушно кивнуть.

— Эти горные бандиты целятся прямиком в командиров. Что бы ни случилось завтра, ты должен постоянно держаться позади основных сил и не высовываться, — приказал Фан Линьюань.

Чжоу Цзя замялся:

— Прятаться за спинами солдат? Боюсь, генерал, это как-то неправильно…

Но Фан Линьюань качнул головой:

— Наш прошлый бой длился три дня, а потеряли мы всего восемь человек. Это доказывает, что бандиты действуют с оглядкой и осторожничают. На сей раз они не станут резко менять тактику. К тому же, согласно новому плану, мы не будем углубляться в горы, а лишь пойдем на штурм ворот. Даже если возникнут осложнения, серьезных потерь мы не понесем.

Чжоу Цзя понимающе кивнул.

— Но мой конь… — лицо Фан Линьюаня помрачнело, и он пристально посмотрел на подчиненного. — У них на вооружении арбалеты. Если ты полезешь на рожон и подставишь моего коня под стрелы…

Он умолк, не сводя с Чжоу Цзя тяжелого взгляда.

Фан Линьюань всегда относился к нему благосклонно, и сейчас Чжоу Цзя впервые видел его настолько суровым.

Он тут же закивал головой, точно клюющая зерно курица.

— Будьте спокойны, генерал! Завтра я защищу и себя, и вашего коня, и принесу вам победу!

Но Фан Линьюань покачал головой:

— Нет, завтрашний бой должен быть проигран.

Чжоу Цзя опешил.

— Именно поэтому мне и нужно, чтобы ты занял мое место, — пояснил Фан Линьюань.

Ошеломленный Чжоу Цзя уставился на него непонимающим взглядом.

— В чем дело? — спросил Фан Линьюань.

Тот смущенно почесал затылок, косясь на командира:

— Генерал, неужто вы сами просто никогда не проигрываете, а потому решили уступить это поражение мне?

Фан Линьюань на мгновение лишился дара речи.

— Ты когда-нибудь слышал о тактическом отступлении? — спросил он.

Чжоу Цзя честно мотнул頭, преданно глядя на Фан Линьюаня в ожидании объяснений.

Однако Фан Линьюань лишь одарил его красноречивым взглядом, после чего быстро свернул карту и всучил ее Чжоу Цзя.

— Раз не понимаешь, завтра на месте во всем разберешься.

*

На следующее утро грозное войско, полное сил и решимости, выстроилось у подножия горы Чунчжоу. Две тысячи отборных солдат выступили в поход при полном параде, являя собой внушительное зрелище.

Командующий следовал позади авангарда, уверенно руководя силами. Одной рукой он удерживал поводья, а в другой сжимал карту, четкими жестами распределяя подчиненных по ключевым точкам горного хребта.

Дозорные у ворот то и дело отправляли в цитадель срочные донесения о перемещениях правительственных войск.

В главном зале горной крепости воцарилось тяжелое, напряженное ожидание.

Главарь бандитов Мэн Чэн восседал на почетном месте в глубине зала.

Он вальяжно расположился в просторном кресле, пока перед ним ровными рядами теснились двенадцать ближайших подручных. За его спиной красовалась массивная вывеска с надписью «Тридцать семь твердынь», выведенной искусной каллиграфией.

Название цитадели звучало весьма необычно, однако размашистые, мощные штрихи иероглифов, подобные взлету дракона и танцу феникса, дышали истинным величием.

Тем временем тревожные вести продолжали стекаться со всех застав: правительственные войска нанесли одновременные удары по пяти стратегическим перевалам.

Все явные и тайные подступы к крепости оказались намертво перекрыты.

С момента основания лагеря в начале года местные чиновники не раз устраивали облавы. Но даже недавняя карательная операция, направленная прямиком из столицы, не приводила к столь плачевным результатам.

Учитывая коварный горный рельеф и хитроумно замаскированные укрепления, какой полководец сумел бы вычислить все пути к отступлению всего за сутки после прибытия в Чунчжоу? И как он умудрился силами всего двух тысяч солдат устроить им глухую осаду?

— Старший брат, на этот раз карательный отряд возглавил не кто иной, как Фан Линьюань! Тот самый генерал, что недавно вернулся с перевала Юймэнь!

Мужчина, сидевший по левую руку от Мэн Чэна, поднялся с помрачневшим лицом.

Это был Луань Цзюньжэнь, второй человек в крепости. По слухам, в прошлом они с Мэн Чэном не раз вместе смотрели в лицо смерти и прикрывали друг другу спины.

Остальные присутствующие тоже заметно побледнели от напряжения. Слегка помедлив, Луань Цзюньжэнь решительно сжал кулаки и добавил:

— Брат, тебе ведь отлично известны возможности этого человека. Раз уж мы угодили к нему в лапы, я боюсь худшего…

Мэн Чэн резко вскинул голову и в упор посмотрел на названого брата.

Под его ледяным взглядом Луань Цзюньжэнь прикусил язык, так и не решившись договорить.

После затянувшегося молчания Мэн Чэн поднялся с места:

— Немедленно отправьте еще пятьдесят арбалетчиков, чтобы укрепить оборону на всех пяти перевалах и сдержать натиск правительственных войск. Выделите людей и заставьте их сбрасывать валуны, заготовленные на каждой заставе.

— Слушаюсь, — быстро отозвался Луань Цзюньжэнь.

— Тигровое ущелье они ведь еще не обнаружили? — уточнил Мэн Чэн.

— Нет, — покачал головой Луань Цзюньжэнь. — Оно спрятано надежнее всего. Я оставил там троих дозорных, и от них не поступало никаких вестей о враге.

Только тогда Мэн Чэн смог вздохнуть чуть свободнее.

Тигровое ущелье оставалось их последней лазейкой. Даже если гора Чунчжоу падет, они всегда сумеют ускользнуть этим путем.

...Вот только это означало бы очередное бегство.

При этой мысли Мэн Чэн вновь поднял глаза на вывеску за своей спиной: слова «Тридцать семь твердынь» отчетливо выделялись на темном дереве.

Присутствующие в зале мужчины невольно проследили за его взглядом.

Эти цифры словно тяжким бременем легли на плечи каждого, предвещая туманное будущее, полное лишений и скитаний.

После недолгого молчания Луань Цзюньжэнь внезапно выпрямился и уважительно сложил руки перед Мэн Чэном.

— Брат, ты ведь знаешь, как я владею луком, — громко произнес он. — Не беспокойся, наши люди уже на позициях. Я лично возглавлю засаду в горах. Стоит вражескому генералу показаться, и я позабочусь, чтобы его дух отправился прямиком в столицу еще до рассвета.

Мэн Чэн задержал взгляд на вывеске еще на мгновение, после чего наконец тихо вымолвил:

— Будь осторожен. И… не лишай Фан Линьюаня жизни.

*

В полдень правительственные войска, рассредоточенные по горным перевалам, получили приказ и начали полномасштабное наступление.

Однако стоило им двинуться вперед, как из густой чащи обрушился плотный град стрел, мгновенно отрезая пути продвижения.

Какими бы обученными ни были солдаты, они не были железными. Узкие тропы и крутые склоны превратились в естественные ловушки, и под беспощадным обстрелом наступающие ряды смешались.

Войска начали беспорядочно пятиться, многие падали с коней, и поле боя стремительно погружалось в хаос.

Но поскольку командующий крепко держал бразды правления, из тыла тут же полетели новые приказы.

В считаные мгновения разрозненные отряды перегруппировались.

Подняв тяжелые щиты, воины сомкнули их над головами, образовав сплошную железную стену.

Шаг за шагом этот бронированный строй упрямо продвигался вперед под непрекращающимся ливнем стрел.

На сей раз выстрелы из леса не смогли пробить их защиту. Стрелы с сухим стуком отскакивали одна за другой, а монолитный ряд оставался непоколебим, уверенно поднимаясь выше по склону.

Но вдруг —

Впереди раздался глухой, грохочущий гул.

Успев продвинуться всего на несколько метров, солдаты испуганно обернулись на нарастающий шум.

По горной тропе, сметая все на своем пути, неслись огромные стремительные тени.

Валуны!

Каменные глыбы с грохотом катились вниз одна за другой. Воины держали щиты над головами, из-за чего едва успевали неуклюже уворачиваться в стороны.

Однако оборонительный строй оказался слишком громоздким. Валуны на бешеной скорости врезались в ряды, буквально сбивая солдат с ног и раскидывая их в стороны. Некоторые бойцы побросали щиты, пытаясь обогнуть камни и продолжить штурм, но не успели они сделать и шага, как сверху накатила новая волна стрел.

Армия погрузилась в полнейшее смятение. Солдаты еще даже не увидели врага в лицо, но их ряды уже были полностью разбиты, лишая возможности даже для нормального отступления.

Продолжать этот бой не имело смысла.

Едва перевалило за полдень, как армия спешно затрубила отступление.

Стало предельно ясно: эти горные бандиты — противник действительно грозный.

Хотя валуны были не самыми огромными, а солдат защищали доспехи, многие все равно получили ушибы от катящихся камней и выбыли из строя.

В этой короткой стычке двухтысячное войско потеряло больше двадцати процентов бойцов. Когда весть о поражении докатилась до города, губернатор Нинбэя не переставал сокрушаться:

— Они закрепились на неприступных кручах, тут даже генералу Фан Линьюаню не под силу с ходу прорвать оборону!

Он тяжело вздыхал, снова и снова перечитывая боевое донесение.

Император наверняка разнесет генерала Фана за эту неудачу, да и сам он, как губернатор провинции, не избежит наказания. Оставалось лишь молиться, чтобы к моменту возвращения полководца в столицу потери оказались минимальными. Иначе, лишись он из-за этого своей должности, ему даже поплакаться будет некому…

В этот момент в комнату влетел запыхавшийся гонец.

— Господин! — выкрикнул мужчина, даже не успев протянуть свиток. — Генерал Фан только что перегруппировал войска и снова двинул их на гору Чунчжоу!

*

С отступлением карательного отряда «Тридцать семь твердынь» официально одержали свою первую победу над Фан Линьюанем.

Но Луань Цзюньжэнь не успел толком отпраздновать успех, как пришла новая весть.

Разбитая армия вовсе не собиралась отступать далеко. Напротив, они едва спустились к подножию горы, как тут же перестроились и начали повторный штурм!

Кто вообще когда-либо видел подобную тактику?

Армия, только что понесшая потери, неизбежно теряет боевой дух, не говоря уже о том, что командиры даже не успели подсчитать раненых и убитых. Эти солдаты только что спасались бегством, отчаянно обороняясь, и уже валились от ног от усталости — как они могли быть готовы к новому бою?

Лицо Луань Цзюньжэня потемнело.

Если правительственные войска изнурили себя штурмом, то и его собственные люди были на пределе.

У арбалетчиков еще оставался запас стрел, что позволяло держать оборону, но запасы камней на перевалах были на исходе. Те валуны, что они пустили в ход ранее, были относительно небольшими. Оставшиеся же глыбы — огромные и смертоносные — предназначались для того, чтобы крушить врага намертво. Но главарь ясно приказал не использовать их против императорской армии.

Что, черт возьми, задумал этот Фан Линьюань?

Однако времени на колебания и жалобы не оставалось — враг уже пошел на приступ.

— Передайте арбалетчикам приказ: приготовиться к бою! — настойчиво скомандовал Луань Цзюньжэнь. — Известите вождя: пусть все братья в крепости берутся за оружие и ждут дальнейших распоряжений!

Это означало лишь одно — подготовку к кровопролитной рукопашной схватке.

И пока он лихорадочно подсчитывал в уме оставшиеся стрелы, число способных держать строй бойцов, а также припасы и оружие, его сердце с каждым счетом становилось все холоднее.

Если бы Фан Линьюань прорвался сквозь перевалы и его войска взяли цитадель штурмом, то даже с учетом всех потерь правительственные солдаты все равно превосходили бы бандитов числом как минимум вдвое.

А в рукопашной схватке большой крови не избежать.

Тогда их ждет либо полное истребление, либо, в лучшем случае, пиррова победа, которая все равно вынудит их бросить насиженное место и вновь податься в бега.

Луань Цзюньжэнь ожесточенно сжал кулаки.

Нужно убрать командующего.

Пока Фан Линьюань руководит войсками на поле боя, эта бойня не прекратится.

Но тот до сих пор так и не показался лично!

Рассредоточив людей, Луань Цзюньжэнь остался на позиции, беспокойно меряя шагами землю. Требовалось любой ценой выманить Фан Линьюаня. Если удастся тяжело ранить генерала, исход кампании будет решен…

В этот момент издалека донесся невнятный шум.

Луань Цзюньжэнь вскинул голову и увидел дозорного: тот бежал к нему, то и дело спотыкаясь и чуть ли не ползя от паники, а на его лице застыл дикий ужас.

— Второй господин, беда! Настоящая беда! — Мужчина отчаянно тыкал пальцем себе за спину, но его язык заплетался от страха, так что слова едва можно было разобрать.

— Что стряслось? — резко спросил Луань Цзюньжэнь.

— Наши арбалетчики… Наших стрелков на перевалах накрыли вражеские лучники! — выдохнул разведчик. — Мы потеряли почти всех, процентов восемьдесят! Перевалы не удержать! Императорская армия уже поднялась на гору!

*

Лицо Луань Цзюньжэня мгновенно сделалось мертвенно-бледным.

Наконец-то до него дошел истинный замысел Фан Линьюаня.

Этот человек… он проиграл намеренно!

Он умышленно обнажил уязвимые места, устроив демонстративное окружение. Это вынудило крепость бросить на передовую все защитные силы и тем самым выдать позиции тайных арбалетных расчетов.

Фан Линьюань, должно быть, с самого начала понимал: позиции арбалетчиков намертво привязаны к рельефу местности, и быстро сменить их в горах не получится. А значит, едва они обнаружат себя, как тут же превратятся в легкую мишень для контратаки.

Но как, черт возьми, Фан Линьюань умудрился это провернуть?!

Пять горных перевалов, шквал стрел — как он сумел за столь ничтожный срок вычислить и запомнить расположение каждой огневой точки?

Если только… он не просчитал все это еще до начала боя…

Внезапная волна отчаяния и беспомощности с головой накрыла Луань Цзюньжэня. Его пальцы судорожно сжались в кулаки, а затем бессильно разжались. Спустя мгновение он резко повернулся к стоявшим рядом бойцам и скомандовал:

— Немедленно выяснить, где находится Фан Линьюань! Раз они идут на штурм, он тоже ввел войска в горы. Как только обнаружите его, зажимайте в кольцо и бейте!

Бандиты тут же бросились исполнять приказ.

Найти главнокомандующего среди столь огромного войска не составляло труда.

Вот только настоящая беда пришла с другой стороны: вскоре лазутчики заметили, что генерал под развевающимися знаменами ведет отряд прямиком к продовольственным складам.

— Они хотят сжечь наши припасы!

Гонец из цитадели уже спешил к Луань Цзюньжэню с приказом от Мэн Чэна:

— Если зерно сгорит, а крепость возьмут в осаду, нам конец!

— Где вождь? — оборвал его Луань Цзюньжэнь.

— Вождь уже получил известие и ведет братьев к складам, чтобы отбить атаку! Он приказал вам забирать людей и немедленно уходить через Тигровое ущелье. Сегодня нас ждет смертный бой — что бы ни случилось, оставаться на горе Чунчжоу больше нельзя!

Луань Цзюньжэнь яростно стиснул зубы.

— Мой названый брат идет на верную смерть, а я, по-твоему, должен трусливо бежать первым?! — отрезал он. — Слушай мою команду: разворачиваемся и идем на подмогу вождю!

— Слушаюсь!

*

В тот день боевые кличи на горе Чунчжоу, казалось, сотрясали само небо.

Увидев, как бандиты хлынули к продовольственным складам, Фан Линьюань понял: его замысел сработал безупречно.

Осматривая местность накануне, он заранее наметил все до единого участки, где стрелки могли устроить засаду.

Он заставил Чжоу Цзя примерить чужие доспехи и притвориться командующим, мастерски разыграв стратегию «прикинься цикадой, чтобы выманить богомола» [1].

Тем временем сам он взял сотню лучших лучников и распределил их вокруг цитадели согласно своим расчетам.

Начав массированное наступление, он вынудил противника обнаружить позиции своих арбалетчиков. Затем, пока основные силы инсценировали отступление, усыпляя бдительность врага, генерал повел своих стрелков в стремительную контратаку, начисто смяв чужие ряды.

Когда оборонительный рубеж пал, штурм крепости стал лишь вопросом времени.

Но Фан Линьюань просчитал еще один шаг: он хитростью заставил бандитов стянуться к складам, где его армия уже ждала их в засаде.

По правде говоря, ему вовсе не обязательно было так изощряться.

Он выбрал эту стратегию лишь потому, что держал в уме одну ключевую деталь: весь его план строился на странном правиле, согласно которому эти разбойники упорно отказывались убивать правительственных солдат.

И то, что замысел сработал, окончательно доказало: бандиты действительно воздерживались от смертоубийства.

Раз уж они проявили подобное милосердие, генерал тоже решил пока сохранить им жизнь.

Вскоре на вершине холма, где находилось зернохранилище, взвилось пламя — этот сигнал Чжоу Цзя обязан был подать сразу же, как только покажутся мятежники.

Фан Линьюань немедленно отдал приказ: мобилизовать все силы и зажать гору в плотное кольцо!

Бандиты на холме слишком поздно разгадали его тактику.

К моменту, когда солнце коснулось горизонта, уцелела лишь горстка разбойников, которые вместе со своим главарем отчаянно прорывались на восток.

Фан Линьюань прекрасно понимал, куда они направляются.

Он уже выдвинулся наперерез, преградив им путь своими отрядами.

Они бежали в сторону Тигрового ущелья — узкого горного перевала на восточной стороне, который, судя по всему, и был их заготовленной лазейкой.

Это была его последняя ловушка — финальный взмах сети.

Оставив им единственный очевидный выход, он гарантировал, что бежать попытается лишь горстка вожаков. Лично возглавив отряд из двухсот всадников, генерал планировал перекрыть им дорогу и взять живьем без лишнего шума.

Что же касается оставшейся на горе неуправляемой толпы, то им не оставалось ничего другого, кроме как сдаться.

И все же ближний бой на перевале был неизбежен. Загнанный в угол, отчаявшийся главарь вполне мог ринуться в предсмертную схватку.

Фан Линьюань осознавал, что это самая уязвимая часть его плана.

В конце концов, бывшие в его распоряжении солдаты не проходили у него личную выучку. Их дисциплина оставляла желать лучшего, а боевые навыки были далеки от идеала. В случае прямого столкновения с обезумевшими от безысходности бандитами потери неизбежно оказались бы тяжелыми, да и взять много пленных в такой неразберихе вряд ли удалось бы.

Но с теми силами, которыми он располагал, это было лучшее, что можно было сделать.

Солдаты за его спиной застыли наготове, сжимая в руках копья и алебарды и намертво перекрывая путь к отступлению.

Однако солнце уже почти скрылось за горизонтом, а бандиты все не появлялись.

Брови Фан Линьюаня постепенно сошлись к переносице.

В чем дело? Неужели он просчитался и позволил им ускользнуть через другой лаз?

Поколебавшись, он наконец повел отряд вглубь Тигрового ущелья.

Миновав узкий, зажатый отвесными скалами проход, они продвинулись на несколько десятков чи, и перед ними постепенно открылось более просторное пространство. По обе стороны высился густой лес, в котором стремительно сгущались сумерки.

И там Фан Линьюань столкнулся со зрелищем, подобного которому ему еще никогда не приходилось видеть.

Около двадцати-тридцати бандитов были намертво связаны и свалены посреди дороги, точно небольшой холм.

Они отчаянно извивались, но не издавали ни звука. Присмотревшись, солдаты поняли, что у всех разбойников до единого забиты рты.

А неподалеку, устроившись в полумраке на раскидистой ветке дерева, спокойно чистил перышки белоснежный голубь.

Фан Линьюань был настолько ошеломлен, что на мгновение лишился дара речи. Но в его мыслях тут же отчетливо возник один-единственный силуэт:

Чжао Чу!

Это не мог быть никто иной, кроме Чжао Чу!

В этот момент к ущелью как раз подоспел Чжоу Цзя, который вел за собой войска после зачистки цитадели.

Поскольку отряды действовали порознь и не знали о точных перемещениях друг друга, при виде этой картины новоприбывшие единодушно решили, что перед ними — очередная гениальная уловка генерала Фан Линьюаня.

На лицах бойцов застыли шок, изумление и глубочайшее благоговение, словно они воочию узрели сошествие божества на землю.

Перехватить и обезвредить всех вожаков банды, не пролив ни единой капли крови, — каким же непревзойденным стратегическим умом и божественным воинским искусством нужно для этого обладать!

После короткого оцепенения кто-то в толпе оглушительно выкрикнул:

— Замыслы генерала божественны, точно пророчество!

В то же мгновение гора содрогнулась от ликующих возгласов, и дружные голоса эхом покатились по долине:

— Наш генерал — непревзойденный стратег!

— Генерал командует словно бог!

*

Фан Линьюань вскинул руку, приказывая солдатам конвоировать плененных бандитов обратно в лагерь. Тем временем остальные отряды под началом Чжоу Цзя продолжили прочесывать склоны, задерживая рядовых мятежников и собирая захваченные трофеи.

Сам же Фан Линьюань остался стоять в ущелье в полном одиночестве.

— Генерал, нужно ли решить что-то еще? — поспешно уточнил Чжоу Цзя.

Но Фан Линьюань лишь покачал головой:

— Нет. Я просто немного утомился. Осмотрюсь здесь и позже присоединюсь к вам в разбойничьем логове.

Чжоу Цзя замялся, но, видя непреклонность командира, не стал настаивать.

В самом деле, разве генерал, чьи безупречные замыслы на каждом шагу граничат с чудом, нуждается в его советах?

Преисполненный воодушевления, Чжоу Цзя развернулся и повел отряды дальше в горы.

Фан Линьюань остался на месте.

Лишь когда вокруг воцарилась абсолютная тишина — когда он остался по-настоящему один — генерал наконец негромко произнес:

— Покажись.

Окружающий лес по-прежнему безмолвствовал, если не считать едва слышного шелеста ветвей, колышимых ветром.

Только голубь на дереве взмахнул крыльями и взмыл ввысь.

Фан Линьюань тяжело вздохнул:

— Чжао Чу, мне обязательно называть тебя по имени? Хватит прятаться, выходи. Я ведь не идиот и прекрасно знаю, что это ты.

Из лесной чащи донесся легкий шорох.

На сей раз послышались шаги — тихие, но отчетливые, которые уже невозможно было перепутать с шумом ветра.

--

Слово автору:

Чжао Чу: Теперь мне все ясно. Он отправил мне письмо с жалобой на своих подчиненных только потому, что безумно хотел меня увидеть.

Фан Линьюань лишился дара речи: ...

Чжао Чу: И голубь не принес ответа лишь потому, что он желал высказать мне все лично.

Фан Линьюань: ?????????

Глава 70 - Никто не может жить без солнца

Фан Линьюань наблюдал, как Чжао Чу бесшумно выходит из чащи.

Высокий, статный, облаченный в черные одежды, он словно соткался из ночного тумана, окутавшего погружающуюся во тьму гору.

Казалось, из беспросветной глуши медленно явился горный демон или лисий дух, принявший человеческий облик.

Этот самый лис в людском обличье замер перед ним, надежно припрятав свои призрачные уши и хвост. Он хранил молчание, всем видом показывая, как послушно готов нести наказание за то, что попался с поличным.

Фан Линьюань не сдержал раздраженного смешка.

— Разве перед моим отъездом ты мне кое-что не обещал? — спросил он. — Ты ведь кивнул и дал слово, что не покинешь столицу.

Чжао Чу слегка опустил свои глаза-фениксы, напоминающие лепестки персика. В наступивших сумерках кожа на его скрытом маской лице казалась совсем бледной.

— Я получил твое письмо, — тихо отозвался он. — И испугался, что твои солдаты тебя подведут.

— Ты… — Фан Линьюань так и не нашелся, что договорить.

Он вовсе не собирался винить Чжао Чу, но прекрасно знал, насколько шатко положение того в столице. Ему совершенно ни к чему было пускаться в столь опасный и долгий путь ради него.

Хотя…

Хотя у него и правда язык чесался высказать Чжао Чу парочку ласковых слов!

Фан Линьюань на мгновение замялся, а когда снова заговорил, его голос звучал уже заметно мягче:

— Неужели для тебя не проблема — вот так внезапно бросить все дела и уехать из столицы?

— Я обо всем позаботился, — ответил Чжао Чу.

Фан Линьюань открыл было рот, но лишь тяжело вздохнул и беспомощно произнес:

— Если бы меня могла задержать кучка необученных солдат, я бы погиб бесчисленное множество раз еще на перевале Хулао. Тебе не стоит переживать о моих битвах.

Он ненадолго умолк, отдавая себе отчет в том, что Чжао Чу сегодня действительно оказал ему неоценимую услугу.

Самая сложная и опасная часть его замысла благодаря Чжао Чу разрешилась идеально и без единой капли крови, превратившись в безупречную ловушку.

Как он мог теперь распекать его за нарушенное слово?

К тому же…

К тому же, этот виноватый вид Чжао Чу, пойманного с поличным, сейчас выглядел как-то уж слишком жалобно!

Фан Линьюань и впрямь никак не подходил на роль строгого командира.

— У меня тоже есть для тебя вести, — пока Фан Линьюань лихорадочно соображал, что сказать, Чжао Чу достал из рукава письмо и небрежно снял с лица маску.

На его коже остался едва заметный багровый след — верный знак того, как долго ему пришлось прятаться в горах.

В этих краях было сыро и студено, повсюду кишели змеи, мошкара и муравьи. Фан Линьюань отлично знал, насколько суровы здешние условия, и Чжао Чу молча вынес все это ради него.

Этот человек…

Фан Линьюань окончательно лишился дара речи. Его движения сделались механическими, когда он принимал конверт из рук Чжао Чу.

— Здешние бандиты — это в основном дезертиры из гарнизонов Чунчжоу и Яньчжоу, — ровным тоном продолжил Чжао Чу. — Их вожак, Мэн Чэн, прежде служил сотником, а его заместитель Луань Цзюньжэнь — его земляк и военный инструктор из яньчжоуской армии.

Он говорил спокойно, излагая Фан Линьюаню суть дела коротко, но предельно информативно.

Однако Фан Линьюань никак не мог отвести взгляд от отметины на лице Чжао Чу.

Послание в его пальцах было написано аккуратным почерком, но сама бумага казалась ледяной и влажной на ощупь.

Конверт успел напитаться горной росой и туманом, а значит, и сам Чжао Чу промок до нитки.

А ведь он с самого детства отчаянно боялся холода…

— Причина, по которой их не опознали сразу, кроется в том, что три месяца назад армия Яньчжоу, отчаявшись поймать беглецов, попросту стерла их имена из всех реестров и списков дворов, — добавил Чжао Чу.

Он словно наперед знал, какие мысли терзают Фан Линьюаня, и прекрасно понимал, почему тот до сих пор стоит перед ним.

Потому он ни словом не обмолвился о пропитавшей одежду сырости, полностью сосредоточившись на военных задачах, которые предстояло решить генералу.

Окончив объяснения, Чжао Чу пристально посмотрел на Фан Линьюаня в ожидании, пока тот вскроет конверт, и предвкушая его ответ.

Спустя мгновение Фан Линьюань наконец поднял взгляд и спросил:

— Сколько людей с тобой? И где ты собираешься сегодня ночевать?

*

В тот вечер, возвращаясь в военный лагерь, генерал Фан привел с собой еще несколько человек.

Это были пара безмолвных слуг в простых одеждах из грубой ткани и рослый купец в белоснежном халате и золотой маске духа-зверя.

Чжу Янь, глава торгового дома Чу, держал путь по делам на север, но из-за вспыхнувших беспокойств задержался в пути и случайно повстречал за городом генерала Фана.

Поскольку горное гнездо бандитов только что разгромили и в округе было неспокойно, Чжу Янь, пользуясь старым знакомством, попросил разрешения переждать пару дней в военном лагере.

Подобное в армейской практике случалось сплошь и рядом. Чжоу Цзя, наслышанный о баснословном богатстве купца Чжу Яня, поспешил поприветствовать гостя. Обменявшись дежурными любезностями, он тут же воспользовался случаем и выхлопотал для двух своих младших сестер две коробочки редчайшей румяны из лавки Чу, которую в провинции днем с огнем было не сыскать.

Чжу Янь великодушно согласился и вдобавок пообещал отправить в столичную усадьбу генерала Чжоу несколько новейших наборов шпилек с алыми самоцветами, как только выдастся возможность.

Чжоу Цзя так и расплылся в улыбке от неподдельной радости.

— Ладно тебе, — не выдержал стоявший рядом Фан Линьюань, обрывая его восторги. — Если хочешь поболтать, ступай наружу.

С этими словами он повернулся к Чжао Чу:

— Господин Чжу, вы можете занять мой шатер. Солдаты с минуты на минуту принесут ужин. Располагайтесь.

Купец Чжу грациозно кивнул в знак благодарности.

В момент, когда их взгляды пересеклись, уголки губ Фан Линьюаня едва заметно дрогнули.

Чжао Чу менял обличья с такой легкостью, что его актерскому таланту можно было только поразиться.

Фан Линьюань отвел глаза, сдерживая готовую сорваться улыбку, нарочито строго кашлянул и вышел вслед за Чжоу Цзя.

Тот пришел к нему как раз по поводу зачистки «Тридцати семи твердынь».

Вся разбойничья цитадель уже была перевернута вверх дном, оставались запертыми лишь несколько главных хранилищ. Поскольку внутри наверняка находилось самое ценное добро, Чжоу Цзя побоялся упустить что-то важное или допустить кражу, а потому не решился вскрывать замки в одиночку. Вместо этого он собрал все ключи и лично вручил их Фан Линьюаню.

— В лагере бандитов мы также обнаружили их внутренний реестр, — доложил Чжоу Цзя. — Всего под началом вожака числился 421 человек. Тринадцать убиты, около двадцати-тридцати ранены, остальные уже конвоированы в главную тюрьму уезда Нинбэй.

— Губернатор уезда Нинбэй специально прислал человека узнать, планируете ли вы лично допросить этих разбойников.

— Разумеется, я их допрошу, — кивнул Фан Линьюань. — Вожаки, Мэн Чэн и Луань Цзюньжэнь, в состоянии говорить?

— С ними все в порядке, язык у обоих подвешен как надо, — подтвердил Чжоу Цзя.

Фан Линьюань кивнул и принял связку ключей из рук подчиненного.

— Собери людей. Я отправляюсь в тюрьму прямо сейчас.

— Слушаюсь, генерал, — ответил Чжоу Цзя.

Сделав несколько шагов, Фан Линьюань вдруг кое о чем вспомнил. Он замер, обернулся и добавил:

— Господин Чжу весьма придирчив в еде. Помнится, он на дух не переносит сладкое, так что не забудь предупредить повара.

— …А? — Чжоу Цзя растерялся. — Он ведь всего лишь купец, с чего бы генералу так о нем печься?

Фан Линьюань на мгновение замешкался, но быстро нашелся:

— К чему лишние проблемы? Говорят, некоторые продукты несовместимы и могут довести до беды. Я просто перестраховываюсь.

Для Чжоу Цзя авторитет командира был настолько непререкаем, что он даже не заметил, как Фан Линьюань на миг отвел глаза, пытаясь скрыть легкую неловкость.

Он лишь в очередной раз восхитился поразительной дотошности своего генерала.

— Да! Генерал, вы абсолютно правы!

*

Фан Линьюань встретился с Мэн Чэном в тюремной камере.

Прежде чем спуститься сюда, он уже успел бегло изучить послание от Чжао Чу и составить общее представление о прошлом этого человека.

Разделенный с узником толстыми железными прутьями, Фан Линьюань сел напротив Мэн Чэна.

Он принялся пристально его разглядывать.

В свои тридцать два года Мэн Чэн оставался статным и крепким мужчиной — широкоплечим, с мощным торсом. Его лицо заросло щетиной, на которую теперь налипла серая пыль, отчего выглядел он довольно неопрятно. И все же в изломе его нахмуренных бровей по-прежнему читалась былая суровая решимость.

Прошлые заслуги Мэн Чэна и впрямь заслуживали уважения.

Еще безусым юнцом он начал службу в Фучжоу. Во время знаменитого похода, в котором старшая принцесса Чжао наголову разгромила пиратов вокоу, Мэн Чэн искусно управлял рулем флагманского корабля. За этот ратный подвиг его удостоили военной награды и повысили до сотника.

(Примечание переводчика: Вокоу — дословно «японские разбойники». Группировки пиратов и мародеров разного этнического состава, свирепствовавшие у берегов Китая и Кореи в XIII–XVI веках.)

Позже, когда принцесса Чжао вернулась в столицу, а набеги пиратов сошли на нет, флот Фучжоу попал под сильное сокращение. В тот же год Мэн Чэна вместе с Луань Цзюньжэнем перевели в гарнизон Яньчжоу.

И лишь в прошлом году они, прихватив с собой больше сотни верных бойцов, дезертировали и ушли в горы Чунчжоу, промышлять разбоем.

Фан Линьюань провел в седле больше десяти лет, но еще ни разу не встречал подобных солдат.

Офицер, имеющий за плечами боевые заслуги и чин, вдруг становится беглым преступником.

Тем более в мирном Яньчжоу, где уже много лет не пахло порохом.

Фан Линьюань молча всматривался в узника, пока Мэн Чэн медленно не поднял голову, встретившись с ним взглядом.

— Поговорим, сотник Мэн, — спокойно начал Фан Линьюань, едва их глаза пересеклись.

Он намеренно обратился к нему по старому армейскому званию.

Мэн Чэн явно не ожидал, что Фан Линьюань так быстро раскроет его личность. Его взгляд на мгновение остекленел:

— Ты…

— Мне и правда любопытно, — продолжил Фан Линьюань. — Почему, даже подавшись в бега и заделавшись разбойником, ты запрещал убивать окруживших тебя солдат, которые пытались тебя схватить?

При этих словах Мэн Чэн судорожно стиснул закованные в тяжелые кандалы ладони.

Однако он лишь угрюмо молчал, не сводя с Фан Линьюаня глаз.

Фан Линьюань терпеливо ждал.

Он видел, как пальцы узника то сжимались в кулаки, то бессильно разжимались. Наконец усы Мэн Чэна едва заметно дрогнули, губы приоткрылись, и он заговорил сиплым, надтреснутым голосом:

— Генерал Фан, я наслышан о вас. В прошлом месяце, когда жителей Цзичжоу едва не погубило жестокое чиновничье самоуправство, именно вы заступились за них и восстановили справедливость.

Слова «жители» и «чиновничье самоуправство», хоть и описывали суровые реалии, по своему тону в корне отличались от сухих формулировок официальных судебных докладов.

Фан Линьюань слегка помедлил, прежде чем спросить:

— И поэтому ты пощадил моих солдат?

Мэн Чэн глухо и безрадостно усмехнулся:

— Генерал Фан, вы ведь тоже не стали истреблять моих людей. Просто мне не хватило умения, и я в чистую вам проиграл.

Лицо разбойника оставалось невозмутимым, а тон — на удивление покладистым.

Однако за этим внешним спокойствием угадывалась пугающая тяжесть человека, который полностью смирился со своей участью. Отвечать на главный вопрос Фан Линьюаня он явно не собирался.

Фан Линьюань скрестил руки на груди и медленно откинулся на спинку стула:

— Неужели ты так и не понял, почему я сохранил вам жизнь? Сотник Мэн, если бы ты питал лютую ненависть к воинам Дасюаня, ты бы никогда не отдал приказ не убивать моих людей. Но если ты не держишь на них зла, то с какой стати офицеру, получающему казенное жалованье и паек, бросать службу ради разбойничьей доли с ее поджогами, грабежами и смертоубийствами?

— Казенный паек? — Мэн Чэн словно услышал злую шутку и криво усмехнулся, смакуя это слово.

Фан Линьюань пристально вглядывался в лицо собеседника, подмечая каждую деталь.

Холод, едкая насмешка… и бездонная, невыразимая тоска.

— Если за всем этим кроется какая-то тайна, ты можешь высказать ее открыто, — предложил Фан Линьюань.

Но Мэн Чэн лишь отвернулся, уставившись на узкую прорезь тюремного окна.

Сквозь железную решетку внутрь проникал бледный лунный свет.

Этот далекий, недосягаемый луч едва озарял каземат. Он казался безжизненным и холодным, полностью сливаясь с сырой поверхностью каменной кладки.

Прошло немало времени, прежде чем Фан Линьюань вновь услышал неторопливый голос пленника:

— Генерал Фан, я знаю, что вы достойный командир.

Мэн Чэн говорил медленно, нарочито ровно, но в его тоне проскальзывала едва заметная дрожь. Он делал глубокие, тяжелые вдохи, словно отчаянно пытался заглушить застарелую внутреннюю боль.

— Три года назад, когда вы взяли первый город в Лунси, мы с братьями уже вовсю заслушивались рассказами о ваших подвигах, — произнес он. — Вы воевали как бог и так справедливо отнеслись к голодающим мирным жителям Лунси. Они смотрели на вас с почтением, словно вы были для них самим небом. И я смотрел на вас точно так же.

С этими словами он повернулся к Фан Линьюаню и с горечью спросил:

— Но, генерал Фан, что толку в разговорах, если то, о чем вы толкуете, подвластно лишь высшим силам?

В тусклом полумраке каземата его глаза зловеще покраснели. Фан Линьюань долго и пристально вглядывался в узника, прежде чем медленно отчеканить:

— Неважно, подвластно это небу или земле. Сперва нужно все обсудить, и только тогда мы отыщем решение.

*

Осенью прошлого года Яньчжоу напоминал кошмарную пустыню, утопавшую в страданиях и опустошении.

Из-за катастрофического неурожая и без того суровый, холодный край обеднел до крайности. Цены на зерно на рынках взлетели до небес. Доведенные до отчаяния голодающие семьи продавали собственных детей, но на вырученное серебро могли купить от силы три доу риса.

Горсть зерна ценилась выше человеческой жизни.

Но что они могли поделать?

Яньчжоу исчерпал свои силы, хотя императорский двор уже неоднократно снижал налоги. В различных уездах открыли государственные зернохранилища для раздачи продовольствия, но даже казна провинции оказалась пуста. Еды, которую выдавали беженцам, хватало от силы на три-пять дней.

Против этого стихийного бедствия даже при дворе не находилось спасения.

В округе подчистую выкопали все дикие коренья и травы. Люди превратились в ходячие скелеты, да и солдаты в военных лагерях жили едва ли лучше.

Поскольку запасы продовольствия в армии иссякли, командующий заменил регулярный паек выплатами в серебре и распределил его среди бойцов. Однако даже этого скудного жалованья солдатам едва хватало на то, чтобы набить желудки отрубями.

А к весне они лишились возможности покупать даже отруби.

Тридцать семь солдат из отряда Мэн Чэна заживо умерли от голода.

Каждое слово на той самой вывеске «Тридцать семь твердынь» было написано кровью его павших братьев.

Фан Линьюань безмолвно слушал исповедь Мэн Чэна. Дойдя до этого места, здоровяк ростом под два метра закрыл руками свое заросшее бородой лицо, не в силах больше сдерживать глухие, надрывные рыдания.

— Но… все ведь было так очевидно… — Его слова окончательно смешались со слезами. — Мир просто погрузился в хаос.

Он рассказал, что тридцать седьмой брат, умерший от голода, приходился младшим братом его земляку — совсем еще мальчишка, который шел на службу с надеждой на сытую жизнь.

На смертном одре он судорожно схватил Мэн Чэна за руку, вложил в его ладонь острый кинжал и умолял срезать плоть с собственного тела, чтобы накормить названого старшего брата и боевых товарищей.

Вот только под его иссохшей кожей не осталось ничего, кроме холодных, обтянутых костей.

В тот же день обезумевший от горя Мэн Чэн сжал этот кинжал и ворвался в шатер командующего гарнизоном.

Внутри генерал безмятежно развлекался в объятиях куртизанки из городского борделя, а от стола шел густой аромат изысканного вина, сваренного из отборного зерна.

В тот день Мэн Чэн приставил к его горлу клинок и заставил отпереть армейские закрома.

Но огромное зернохранилище оказалось абсолютно пустым.

Сотник стоял посреди этого пустого склада, дрожа от голода так сильно, что едва удерживал оружие, а за его спиной генерал лишь глухо и надменно рассмеялся: «Я же говорил, армия тоже сидит на голодном пайке. Будь у меня зерно, с чего бы мне его прятать? Всем сейчас несладко. Сцепите зубы и терпите, скоро все пройдет».

Вспоминая это, Мэн Чэн зашелся в рыданиях:

— Мы ведь получали жалованье… все до единой монеты! Но парни все равно умерли от голода…

Больше он не смог вымолвить ни слова.

Фан Линьюаню тоже нечего было сказать.

Он слишком хорошо знал, что голод и стужа — точно тупое лезвие. Они медленно пилят человеческую плоть и кости, вонзаясь все глубже с каждым прожитым днем. От первых осенних заморозков до весенней капели — этот непрекращающийся кошмар способен свести с ума любого, даже если спасительный рассвет уже брезжит на горизонте.

Но еще отчетливее генерал понимал другое:

В этой истории концы с концами не сходились.

Если в гарнизоне иссякли запасы продовольствия, командующий обязан был немедленно отправить рапорт в Военное министерство. Императорский двор ежегодно закладывал неприкосновенные излишки зерна на нужды армии. Так почему же стратегический склад оказался пуст?

Фан Линьюань пока не знал ответа.

Но в одном он был уверен твердо: случись подобное с его собственными бойцами, он бы дошел до самого императора и, если потребуется, окропил бы своей кровью золотые ступени дворца, но выбил бы для них справедливость.

Да и какая разница, под чьим началом они служили?

Каждый солдат, каждый боевой конь — это кирпич в оборонительной стене на рубежах Дасюаня. Если ни один внешний враг еще не сумел пробить эти стены, как можно позволить разрушать Великую стену изнутри?

После долгого молчания Фан Линьюань глубоко вздохнул и произнес:

— Теперь мне ясна твоя беда. Но у меня еще остались вопросы к твоим людям. Я вернусь к тебе через пару дней.

Мэн Чэн поспешно утер слезы с лица.

— Спрашивайте моих братьев о чем угодно, — глухо отозвался он. — За те полгода, что мы провели в бегах, мы ни разу не поступили против совести. Мы грабили лишь проезжих купцов, да и то никогда не забирали больше пятой части их добра. А все излишки зерна и серебра до последнего гроша раздавали голодающим беднякам Яньчжоу.

Фан Линьюань кивнул, поднялся с места и направился к выходу из каземата.

Слова Мэн Чэна подтвердились: каждый допрошенный позже разбойник дал в точности такие же показания.

Уйдя в горы, они не тронули ни одного мирного жителя, а единственными их жертвами стали несколько солдат, попавших под перекрестный огонь во время стычек. Все изъятые товары и ценности скрупулезно заносились в книги, а ключи от всех горных складов теперь лежали у Фан Линьюаня, готовые к любой проверке.

Когда генерал наконец покинул тюрьму уезда Нинбэй, ночь уже полностью вступила в свои права.

Местный уездный судья все это время преданно дожидался снаружи. Завидев Фан Линьюаня, он поспешил навстречу, на ходу подавляя зевоту.

— Генерал Фан, вы закончили допрос? — угодливо заглядывая в глаза, спросил чиновник. — Можете быть спокойны, эти душегубы надежно заперты. Как с ними поступить — решать только вам.

По закону Дасюаня участь пойманных разбойников была предрешена: каторжный труд или плаха. Они преступили закон, промышляли грабежом, а значит, заслуживали самой суровой кары.

Однако Фан Линьюань обернулся и смерил судью тяжелым взглядом:

— Не нужно чинить над ними излишнего самоуправства. Просто обеспечьте им надлежащую охрану и кормите трижды в день, без всяких урезаний.

— А? — чиновник на мгновение опешил от такой милости к преступникам.

Фан Линьюань лишь неопределенно хмыкнул, не желая вдаваться в объяснения. Вместо этого он строго добавил:

— Мне еще предстоит допросить остальных. Дело куда запутаннее, чем кажется на первый взгляд. Подозреваю, они утаили нечто крайне важное, а в такое время мы не имеем права на ошибку.

Судья тут же смекнул, к чему клонит генерал, и принялся рассыпаться в заверениях, что лично проследит за благополучием узников.

Только тогда Фан Линьюань немного успокоился. Он кивнул, вскочил в седло и поскакал обратно в лагерь.

К этому времени военный лагерь уже погрузился во тьму: огни в палатках давно погасили, и лишь в самом центре, сквозь плотную ткань командирского шатра, мерцал одинокий огонек. Издалека он казался полной луной, затерявшейся в ночном небе.

Фан Линьюань откинул полог и шагнул внутрь. Там, у стола, сидел Чжао Чу.

— Ты еще не спишь? — голос генерала звучал глухо, в нем сквозило крайнее изнеможение.

Чжао Чу негромко угукнул и поднял на него взгляд.

Фан Линьюань бессильно опустился на сиденье напротив.

— Свободных палаток не нашлось, удалось выкроить только одну, — неспешно пояснил Чжао Чу, наливая чашку горячего чая и протягивая ее Фан Линьюаню. — Так что я сперва отправил отдыхать своих людей.

Фан Линьюань лишь тихо угукнул в ответ, принял чашку и, запрокинув голову, осушил ее одним глотком.

Чжао Чу пододвинул к нему тарелку с лакомствами и бережно вложил одно пирожное прямо в ладонь генерала:

— Что удалось разузнать? Перекуси сначала, не торопись.

Сладости были приготовлены евнухом Ваном, и их насыщенный, приторный аромат заполнил шатер еще до того, как к ним притронулись. Вот только у Фан Линьюаня совершенно пропал аппетит. Он безвольно сжимал пирожное в руке и долго, угрюмо молчал, прежде чем наконец заговорить:

— Чжао Чу, сегодня на допросе я столкнулся с чем-то из ряда вон выходящим. Подозреваю, за этим делом кроется нечто куда более страшное, чем бесчинства в одном уезде или на одной горе.

Он пристально посмотрел на Чжао Чу.

Грозная маска зверя мирно покоилась на низком столике между ними, а в теплом, колеблющемся свете масляной лампы утонченные, безупречные черты лица Чжао Чу словно светились мягким золотистым сиянием.

Чжао Чу в ответ лишь безмолвно созерцал его.

Фан Линьюань еще не назвал вещи своими именами, но к какому еще выводу могло привести это расследование?

Кадровый военный, бросивший службу ради разбойничьей доли, но при этом промышляющий как благородный защитник угнетенных, карающий подлецов и спасающий невинных… Сила, которая вытолкнула этих солдат в горы, должна быть настолько чудовищной, что даже они оказались перед ней абсолютно бессильны.

Чжао Чу слишком хорошо знал: Фан Линьюань никогда не станет мириться с подобным.

Генерал не умел малодушно закрывать глаза на чужие страдания и несправедливость. Он ведь был точно яркое солнце, сияющее высоко в небесах, — как он мог терпеть подобную мерзость и мрак?

— Там творится беззаконие, и раз уж я это узнал, я просто не смогу пройти мимо, — вновь заговорил Фан Линьюань.

Выражение его лица оставалось непреклонным, однако за этой стойкостью угадывалось глубокое внутреннее смятение. И когда он посмотрел на Чжао Чу, в его чистом, решительном взгляде читалась такая отчаянная беспомощность, что у Чжао Чу болезненно дрогнуло сердце.

— Но сегодня человек, которого я допрашивал, спросил меня: если это воля самого неба, по силам ли мне вмешаться?

Он продолжил: «Чжао Чу, будет ли это нарушением моих границ?»

Пальцы Чжао Чу слегка дрожали.

Он был чище всего на свете. Что для него можно было считать переступанием?

Единственными, кто преступил границы дозволенного, были мерзкие крысы и чудовищные змеи, которые не смогли скрыть свою мерзость и выставили свои грехи напоказ Фан Линьюаню, запятнав его ясные, незапятнанные глаза.

«Нет», — не задумываясь ответил Чжао Чу.

Его уверенность на мгновение ошеломила Фан Линьюаня.

"Я…"

Когда он собирался что-то объяснить, Чжао Чу, озаренный теплым светом лампы, посмотрел на него и открыл рот.

«Если речь идёт о небесах, то это солнце, луна, звёзды. Если тёмные тучи закрывают небо, то любой, кто видит это, имеет право протянуть руку и расчистить их. Это не переступает границы дозволенного. В конце концов, под небом и землёй, без солнца никто не сможет выжить».

Он посмотрел на свое солнце и произнёс эти слова.

--

Примечание автора:

Чжао Чу: \Маленькое Солнце!/ \Маленькое Солнце!/ \Маленькое Солнце!/

Фан Линьюань: Да! Людям, затерявшимся во тьме, нужен кто-то, кто их спасёт!

Чжао Чу: (Уныло откладывает свою светящуюся палочку...)

Глава 71 - С такой холодной и испорченной душой он каким-то образом был достоин...

Фан Линьюань пристально посмотрел на Чжао Чу, его губы слегка шевельнулись.

Слова Чжао Чу казались обычным рассуждением, но по-настоящему рассеять туман и явить свет никогда не бывало так просто, как по мановению руки.

Однако эти слова принадлежали именно Чжао Чу.

В его глазах теплилось особое, невыразимое словами участие. Оно заставляло невольно доверяться ему, одновременно лишая всякого дара речи.

Спустя мгновение на макушку генерала опустилась чуть прохладная ладонь и нежно погладила его по волосам.

— Все хорошо, — мягко произнес Чжао Чу. — Сначала перекуси. Что бы там ни стряслось, не торопись, расскажи все по порядку.

Поддавшись этому тихому утешению, Фан Линьюань послушно съел пирожное и подробно пересказал все, что узнал на сегодняшнем допросе.

Свет свечи в командирском шатре постепенно бледнел, близился рассвет.

— То, что в гарнизоне водится серебро, но нет ни горсти зерна, — уже само по себе безумие, — подытожил Фан Линьюань. — Даже в самые неурожайные годы государственные закрома не пустеют дочиста. Будь двор хоть на грани банкротства, правительство никогда бы не обрекло солдат на голодную смерть.

— Неприкосновенные резервы Военного министерства рассчитаны на три года непрерывной войны, — рассудительно заметил Чжао Чу. — Раз в Яньчжоу не оказалось хлеба, а из столицы не последовало никакой реакции, это означает лишь одно: командование гарнизона просто-напросто не отправляло никаких запросов о помощи в Военное министерство.

Фан Линьюань повернулся и в упор посмотрел на Чжао Чу.

Логика того была безупречна, однако генерал по-прежнему отказывался понимать, ради чего командующий Яньчжоу пошел на такое преступление.

Чжао Чу вовремя подметил это искреннее замешательство в его глазах.

— Прямых улик у нас пока нет, так что давай просто поразмыслим, — предложил Чжао Чу. — Представь, что в голодный год военачальник утаивает истинное положение дел, из-за чего его бойцы гибнут от истощения. Когда император призовет его к ответу, этот командир всегда сможет оправдаться: мол, я лишь пекся о благе двора, знал, что казна пуста, и просто неверно оценил собственные запасы. Как, по-твоему, в таком случае поступит с ним государь?

— Его накажут урезанием жалованья и понизят в чине. Без крайней нужды к его услугам больше не прибегнут, — ответил Фан Линьюань.

Чжао Чу кивнул:

— А что, если бы он обратился к государю и запросил хлеб у Военного министерства в самом начале голода?

— Это было бы куда проще, — без раздумий выпалил Фан Линьюань. — В неурожайный год все гарнизоны страны так или иначе сталкиваются с нехваткой провианта. Военное министерство не стало бы чинить ему препятствий. Требовалось лишь предоставить подробный отчет о расходе зерна и выплатах солдатам, и меньше чем через полмесяца обозы с хлебом уже были бы в пути…

Он осекся и потрясенно уставился на Чжао Чу:

— Единственное, что от них требовалось, — это предоставить отчетность.

Чжао Чу спокойно созерцал его и медленно, многозначительно кивнул.

— Ты хочешь сказать… они попросту не могли показать книги учета, а потому не имели права просить помощи у Военного министерства? — спросил генерал.

— Верно. Значит, армейские амбары в Яньчжоу опустели задолго до этого, — подытожил Чжао Чу. — Иначе, когда цены на хлеб в провинции взлетели до небес, кому бы пришло в голову, что у военных этого самого зерна в избытке?

Холодный пот прошиб Фан Линьюаня.

Если казенное зерно бесследно исчезло, куда оно могло деться? В одиночку командующий не сумел бы сожрать столько припасов. Раз его не съели, значит — пустили с молотка.

Цены на хлеб в Яньчжоу выросли вдвое, и человеческая жизнь ценилась всего в три доу риса…

Если военачальник распродавал государственные резервы по бешеным рыночным ценам Яньчжоу, а затем выдавал солдатам серебро, рассчитанное по старым, низким тарифам прошлого года…

Тогда вся колоссальная разница осела прямиком в его карманах.

— Но… — ладони Фан Линьюаня, лежавшие на коленях, крупно задрожали. — Случись что, это ведь будет стоить десятков, а то и сотен жизней. Такое невозможно скрыть. Неужели его собственная карьера и чин не стоят дороже всего этого серебра?

Чжао Чу пристально смотрел на него.

Ему меньше всего хотелось, чтобы Фан Линьюань столкнулся с этой гнилой изнанкой мира.

Выросший в стенах Запретного города, сам Чжао Чу давно привык к подобным вещам. Он прекрасно знал: справедливость, мораль и человеческие жизни, которыми так свято дорожил Фан Линьюань, в столице и при дворе — лишь товар с четким ценником, которым беззастенчиво торгуют власть имущие.

Спустя мгновение его голос стал еще тише и мягче, словно он боялся ненароком напугать генерала:

— Все довольно просто. В армии всегда найдутся такие люди, как Мэн Чэн. Стоит кому-то поднять бунт или устроить беспорядки, как под это дело можно списать любые цифры дезертирства и боевых потерь.

С этими словами он протянул руку и накрыл ею дрожащие пальцы Фан Линьюаня, стремясь дать ему хоть какую-то опору.

— Посуди сам: число беглецов, примкнувших к банде, по самым приблизительным подсчетам перевалило за сотню, верно? На фоне такого количества разбойников эти тридцать семь замученных голодом душ — просто погрешность в отчетах.

Фан Линьюаня пробрало леденящим холодом до самого мозга костей.

Он не мог, просто не укладывалось в голове… С прошлой осени до нынешней весны, в течение этих нескончаемых голодных месяцев, несчастные парни медленно угасали, превращаясь в обтянутые кожей скелеты, а после смерти их имена еще и огульно заклеймят позором дезертирства.

— Как… как они могли так поступить… — голос Фан Линьюаня окончательно сорвался.

Пальцы Чжао Чу медленно сомкнулись, крепко сжимая его ладонь.

Чжао Чу, сидевший за простым деревянным столом, всем сердцем жаждал крепко обнять его.

Среди леденящей стужи, сковавшей все тело, Фан Линьюань чувствовал лишь одну живую нить — единственное тепло исходило от прохладных пальцев, сжимавших его ладонь.

— Если он пошел на такое преступление, улики неизбежно найдутся, — негромко произнес Чжао Чу. — Раз уж ты напал на след, ему не уйти.

Фан Линьюань даже не осознавал, насколько душераздирающе он выглядел в эту минуту.

В его глазах, покрасневших от бессонной ночи, сквозила едва заметная дрожь и глубокое, сокрушительное потрясение.

Он страдал из-за чужих загубленных жизней, точно сострадательное божество, взирающее с небес, — ранимое, хрупкое, но в то же время священное и недосягаемое.

В этот миг Чжао Чу безумно хотелось пообещать Фан Линьюаню, что, когда этого военачальника арестуют, он лично разыщет его и покажет, как свершится кара.

Он бы позволил Фан Линьюаню собственноручно срезать плоть с костей этих тварей, выпотрошить их и набить чрево сухой соломой да сорной травой.

Но разве могло безупречное, чистое божество мараться о подобную мерзость и кровопролитие?

Желваки на лице Чжао Чу резко перекатились; несмотря на внешнее хладнокровие, он едва сдерживал себя.

Он отчаянно боролся с собственной темной яростью, тщательно контролируя силу сжатия, чтобы ненароком не сделать Фан Линьюаню больно.

Спустя мгновение он ласково погладил генерала по руке, и его голос зазвучал успокаивающе и мягко:

— Не тревожься. С твоей помощью они ответят по закону и заплатят за все сполна.

*

Когда небо начало светлеть, Фан Линьюань с трудом смог заснуть.

Чжао Чу некуда было идти, поэтому Фан Линьюань отодвинул от кровати низкий столик, намереваясь устроиться на полу, а постель уступить гостю.

Однако Чжао Чу мягко остановил его, напомнив, что завтра предстоит тяжелый допрос по другому делу, и уговорил лечь на кровать.

Стоило голове коснуться подушки, как изнуренный Фан Линьюань мгновенно провалился в сон.

Он лишь смутно помнил, что Чжао Чу все это время оставался рядом и продолжать негромко, размеренно говорить с ним о каких-то пустяках.

Слова были самыми обыденными, но Фан Линьюань ощутил необъяснимый покой, который был ему так необходим после ночного кошмара в тюрьме.

Он доверял Чжао Чу абсолютно безотчетно. Казалось, пока Чжао Чу рядом, за спинами безжалостных убийц, попирающих человеческие жизни, незримо высится сам владыка преисподней с книгой судеб и возмездия в руках.

Генерал позволил этому чувству полностью захватить себя. Уже засыпая, он неосознанно протянул руку и ухватился за рукав одежды Чжао Чу, сидевшего у постели.

— Чжао Чу… — пробормотал он в полусне, словно хотел добавить что-то еще, но слова превратились в едва слышный шепот.

Пальцы Чжао Чу, скрытые широким рукавом, крупно дрогнули.

Он и подумать не мог, что его собственное имя, произнесенное так просто, заставит трепетать каждую жилку в теле, а к груди прильет волна тепла, от которой сердце защемит одновременно сладко и исступленно-больно.

— М-м, — тихо отозвался Чжао Чу, и его голос был настолько слаб, что едва угадывался в тишине. — Я здесь.

Тем временем Фан Линьюань, окончательно погрузившись в сон, слегка шевельнул губами, перевернулся на бок и потянул весь рукав Чжао Чу на себя, крепко прижимая к груди.

Его щека уткнулась в руку Чжао Чу — точно ягненок, заклания ради беззащитно прильнувший к палачу.

И клинок этого палача невольно повернулся вспять, безжалостно и глубоко вонзаясь в его собственное сердце.

Оставшуюся часть ночи Чжао Чу так и провел у постели Фан Линьюаня. Стараясь не потревожить чужой сон, он тихо опустился на колени у самого края и замер, бережно ловя каждое движение спящего генерала.

Его осторожное, едва слышное дыхание постепенно слилось со спокойным и ровным дыханием Фан Линьюаня.

Даже будучи обладателем столь холодной и порочной души, он каким-то чудом удостоился права оберегать этот чистый, непорочный свет, который так свято хранил в себе Фан Линьюань.

Чжао Чу безмолвно созерцал спящего.

Его собственное сердце бешено колотилось в груди от избытка противоречивых чувств, и это безмолвное бдение затянулось до самого рассвета.

*

К тому времени, как солнце поднялось высоко над горизонтом, Фан Линьюань наконец проснулся.

Подобное случалось с ним нечасто: несмотря на то, что он лег спать на исходе ночи, а тяжелые думы камнем давили на сердце, спалось ему на удивление крепко. Проснулся он совершенно отдохнувшим и полным сил.

И это было как нельзя кстати.

До полудня он успел позавтракать, перекусить перед дорогой и возглавить отряд, отправлявшийся на детальный осмотр «Тридцати семи твердынь».

Одних лишь признаний на допросе было мало — требовалось отыскать вещественные доказательства, которые бы безоговорочно подтвердили показания пленных.

Первым делом Фан Линьюань направился в управу уезда Нинбэй, чтобы лично изучить все скопившиеся за последние месяцы рапорты и жалобы, связанные с бесчинствами банды.

У подножия гор Чунчжоу пролегал важнейший торговый тракт, связывавший северные и южные провинции империи. Из-за труднопроходимого горного рельефа большинству купцов, державших путь через северные земли, приходилось ехать именно этой дорогой. Она огибала хребет всего в десяти ли к западу от разбойничьей цитадели.

Большинство дел, связанных с «Тридцатью семью твердынями», были сосредоточены именно на этом участке.

За вычетом редких стычек и драк, когда за разбойников из цитадели выдавали себя обычные проходимцы, все случаи нападений на торговые караваны подтверждали слова Мэн Чэна: бандиты действительно забирали не более пятой части перевозимого добра.

Встречались даже записи о караванах, которые подчистую обчистили еще на подступах к Чунчжоу, но, столкнувшись затем с людьми Мэн Чэна, получали разрешение двигаться дальше — разбойники не брали с несчастных ни единой монеты.

Среди прочих документов одно дело выделялось особенно ярко.

Это была серия налетов на соседнее с Нинбэем поселение. В течение нескольких дней неизвестные совершали жестокие набеги, вырезая богатые семьи и выгребая все дочиста.

В округе сразу поползли слухи, будто это бесчинствуют «Тридцать семь твердынь», из-за чего испуганные горожане пребывали в панике и средь бела дня запирали двери на засовы.

Однако всего через пару дней прямо на площади перед зданием уездной управы обнаружили тела местных бандитов, намертво привязанных к каменным столбам. Руки у всех налетчиков были начисто отрублены по запястья.

А прямо над их головами, уйдя вглубь деревянной опоры на добрых три цуня, торчал кинжал. К его рукояти был приколот плотный лист бумаги со свирепой, размашистой надписью:

[Клевещущие на мою твердыню заслуживают тысячи смертей.]

Все эти отчеты лежали теперь перед Фан Линьюанем.

— Видать, эти душегубы начитались старых романов и возомнили себя благородными разбойниками из зеленых лесов, — осторожно пробормотал уездный судья Нинбэя, заметив, как помрачнел генерал. Он слегка замялся, прежде чем попытаться сгладить углы: — Генералу не стоит принимать это близко к сердцу. В конце концов, это всего лишь обычный сброд.

Однако Фан Линьюань медленно повернул голову и в упор посмотрел на чиновника:

— Вы, почтенный судья, на словах так страстно ненавидите зло, но при этом позволяли банде безнаказанно хозяйничать у вас под носом больше полугода. И за все это время ни разу не удосужились доложить императорскому двору.

— Я… — уездный глава Нинбэя мгновенно потерял дар речи, не зная, что соврать в ответ.

Это действительно была группа отвратительных бандитов... но они уже несколько месяцев оккупировали район Нинбэй и не совершили никаких особенно тяжких преступлений.

Губернатор, следуя принципу «лучше меньше проблем, чем больше», лишь делал вид, что борется с разбойниками. Он проводил символическую зачистку раз в месяц-два, проверяя для галочки процесс их подавления, и на этом всё заканчивалось.

Но если бы он доложил об этом императорскому двору, то в уезд немедленно направили бы высокопоставленных чиновников для надзора. Тогда дело стало бы гораздо сложнее, чем обычная поимка шайки лесных героев, подавшихся в горы.

Губернатор колебался, не в силах вымолвить ни слова, но Фан Линьюань не собирался усложнять ему ситуацию.

Собрав материалы дела, генерал поручил чиновнику подготовить копии всех документов и отправить их в военный лагерь в течение следующих двух дней, а затем уехал со своими людьми.

Было уже за полдень, и у Фан Линьюаня еще оставалось достаточно времени, чтобы посетить убежище «Тридцати семи твердынь».

У него все еще были ключи от складов бандитской крепости. Как только в его присутствии пересчитают все предметы, сбор доказательств будет почти завершен.

Чжоу Цзя уже давно прибыл на место и, возглавляя свои войска, поджидал у входа в цитадель.

Опытные столичные офицеры вроде Чжоу Цзя были особенно надёжны в таких делах. Они действовали осторожно и внимательно, не смея совершать ошибки, и в решении подобных вопросов на них можно было полностью положиться.

Он последовал за Фан Линьюанем: оба сели на коней, поднялись на гору и принялись открывать одну за другой двери кладовых.

Прежде чем открыть очередные двери, Чжоу Цзя предвкушающе хрустнул костяшками пальцев.

— Я слышал, что по торговому пути Чунчжоу путешествует множество богатых северных купцов, — сказал Чжоу Цзя Фан Линьюаню, пока солдаты возились с замком. — Их кладовые, наверное, ломятся от золота и серебра, верно? Если мы привезём всё это богатство обратно в столицу, Его Величество, несомненно, будет доволен и щедро вознаградит вас…

Пока он говорил, тяжелая деревянная дверь с грохотом распахнулась.

Чжоу Цзя с любопытством вытянул шею, заглядывая внутрь, пока Фан Линьюань спокойно переступал порог кладовой.

— Это… это еще что такое?..

От удивления Чжоу Цзя прямо-таки лишился дара речи.

Комната, которую он мысленно уже видел набитой золотом, шелками и самоцветами, вместо этого оказалась завалена покрытым пылью старым оружием, поломанными столами и стульями, угольными печурками для зимней стужи, лопатами для уборки снега и обычными крестьянскими плугами... Весь этот разномастный хлам был рассортирован и аккуратно сложен вдоль стен, из-за чего склад больше походил на задний двор зажиточного фермера.

Чжоу Цзя ошеломленно уставился на командира.

Однако Фан Линьюань и бровью не повел. Он лишь слегка приподнял руку, отдавая приказ писарям и досмотрщикам:

— Пересчитайте все до единой вещи. Следите, чтобы каждая мелочь была внесена в инвентарный журнал.

— Слушаемся! — дружно отозвались солдаты и тут же принялись за работу.

У Чжоу Цзя глаза едва не вылезли из орбит.

Да что тут вообще вносить в реестр? Кому сдалось это старье? Не проще ли просто сбросить всё с горы, пускай местные крестьяне растащат по домам на дрова и лом?

Заметив его вытянувшуюся физиономию, Фан Линьюань невозмутимо уточнил:

— В чем дело?

И тут Чжоу Цзя осенило.

— Генерал, ну до чего же вы мудры! — восторженно воскликнул он. — У этих хитрых разбойников наверняка припрятан тайник под полом или замаскирована секретная комната! А я-то, дурак, повелся на этот хлам и чуть было не упустил главное!

Фан Линьюань посмотрел на него, окончательно потеряв дар речи.

У этого парня фантазия работала на полную мощность, вот только упорно уводила его куда-то не туда, заставляя упускать из виду самое очевидное.

Не дожидаясь ответа генерала, Чжоу Цзя громогласно прикрикнул на подчиненных:

— Простучите стены и пол! Тщательно все проверьте! Не дай бог упустите хоть один потайной ход или секретную дверь!

Видя его рвение, Фан Линьюань не стал его одергивать.

В конце концов, в их деле излишняя дотошность никогда не бывает лишней.

Обыск шел своим чередом. Никаких ценностей солдаты так и не обнаружили, что принесло Фан Линьюаню немалое облегчение: теперь можно было не опасаться, что кто-то попытается утаить или подделать улики.

Бойцы продолжали перерывать горы брошенных вещей, то и дело поднимая клубы пыли.

Вдруг из дальнего угла донесся громкий возглас одного из солдат:

— Генерал, здесь и правда потайная дверь!

Неужели Чжоу Цзя оказался прав?

Фан Линьюань на мгновение опешил, а затем вместе с Чжоу Цзя поспешил на зов.

Солдаты уже успели взломать замаскированную створку. С десяток бойцов с оружием наперевес первыми ворвались внутрь, расчищая путь для командиров.

За дверью скрывалась темная, сырая каменная лестница, уходившая глубоко под землю. Солдаты спешно зажгли масляные лампы, и колеблющийся свет быстро разогнал вековой мрак подземного хранилища.

Фан Линьюань шаг за шагом спустился по ступеням и ступил на холодный пол.

Один из досмотрщиков, оглядевшись в недоумении, доложил:

— Генерал, в этой потайной комнате тоже шаром покати. Только горы какого-то старого тряпья. Странно все это…

Фан Линьюань поднял взгляд.

Он увидел просторное подземное помещение, пол которого был буквально завален грудами поношенной, покрытой пылью одежды.

В то же мгновение его зрачки резко сузились.

Он застыл, словно пригвожденный к месту, не в силах вымолвить ни слова и не сводя тяжелого взгляда с этих тюков.

Стоявший рядом Чжоу Цзя, продолжая что-то озадаченно бормотать под нос, шагнул вперед и бесцеремонно вытянул из кучи одно из одеяний.

— С чего бы это тут лежало платье племен ху?.. Откуда они вообще его взяли?..

*

Это и впрямь были наряды кочевников ху.

И не просто какая-то случайная одежда, а точь-в-точь такое же облачение, в какое были одеты бандиты ху, устроившие кровавую резню в столице в ночь праздника Хуачао несколько месяцев назад. Те самые, что безжалостно жгли, грабили и убивали мирных жителей.

Ткань, которую Чжоу Цзя держал в руках, в тусклом свете лампы отозвалась едва заметным, но совершенно уникальным и узнаваемым блеском.

Это была особая ткань племен ху, которую в таких количествах можно было достать только на столичных рынках. И цвет, и покрой один в один повторяли облачение налетчиков, устроивших резню в ту кошмарную ночь.

Фан Линьюань протянул руку, перехватывая вещь. На погрубевшей ткани он отчетливо разглядел едва заметные багровые потеки запекшейся крови и обгоревшие, подпаленные огнем края.

— Всем выйти. Немедленно опечатать это подземелье. Ни единого лоскута отсюда не выносить и ничего не уничтожать, — Фан Линьюань резко развернулся, отдавая жесткий приказ застывшим за спиной бойцам.

Видя, как помрачнел генерал, Чжоу Цзя мгновенно растерял всю свою веселость. Он поспешно отшвырнул тряпье в сторону и скомандовал солдатам на выход.

— Генерал, да что же тут все-таки происходит?.. — уже перед самым выходом из зала осторожно шепнул Чжоу Цзя.

Фан Линьюань отрезал:

— Не задавай лишних вопросов. Просто запри комнату на замок. Остальной хлам на складах опишите как положено, а реестр занеси ко мне в шатер.

Услышав распоряжение, Чжоу Цзя преданно закивал:

— Будет исполнено, генерал! Вы сейчас обратно в лагерь? Приказать парням седлать коней для сопровождения?..

Фан Линьюань едва заметно качнул頭:

— Не нужно. Я возвращаюсь в уездный ямэнь. Буду в лагере только к вечеру.

*

Он ехал прямиком к Мэн Чэну.

Оказавшись в каземате, генерал не стал ходить вокруг да около, а спросил в лоб:

— Откуда в тайнике под твоим складом взялись груды чужеземной одежды?

Мэн Чэн опешил. Он явно не думал, что правительственные войска будут раскапывать подземные закрома и обратят внимание на старое тряпье.

— Это случилось в тот самый день, когда мы дезертировали из гарнизона и ушли в леса, — принялся объяснять узник. — Мы искали, где укрыться в глухих горах, и случайно наткнулись на страшную находку. В одном из ущелий лежала целая гора мертвецов — около сотни тел, сваленных в кучу. Нам позарез нужно было сменить армейские доспехи на гражданское платье, вот мы и поснимали с них эти шмотки.

Фан Линьюань на мгновение онемел, а его брови сошлись у переносицы в тяжелой складке:

— Гора трупов?

— Да, все они были в масках, и у большинства перерезано горло — убиты одним точным ударом.

Мэн Чэн продолжил:

— Судя по почерку, там поработали профессиональные наемники. Но мы тогда до смерти боялись, что нас настигнет погоня из гарнизона, так что особо вглядываться не стали. Просто наспех переоделись и поскорее убрались оттуда.

— Как они выглядели? Ты помнишь лица? — Фан Линьюань заговорил настойчиво, почти приказным тоном.

Видя, как побелел генерал, Мэн Чэн тоже посерьезнел:

— Деталей я уже не упомню, но примерно половина из них точно были чужеземцами ху — волосы вьются, сами рослые, плечистые.

«Половина из них были ху?»

Фан Линьюань мгновенно уцепился за эту фразу:

— А остальные? Это были ханьцы?

Мэн Чэн озадаченно кивнул:

— Да, наши.

Он искренне не понимал, почему этот факт вызвал у генерала такой шок, однако зрачки Фан Линьюаня сузились до размеров игольного ушка.

Ханьцы… С какой стати половине налетчиков ху, устроивших кровавую бойню в самом сердце столицы, быть ханьцами?

Степные кочевники испокон веков славились своей подозрительностью и свято верили, что у людей чужой крови и помыслы чужие. Даже угоняя в плен ханьских женщин, они держали их исключительно на правах бесправных рабынь и никогда не брали в жены. Как бы они доверили ханьцам участие в столь грандиозном, тайном и важном заговоре?..

Ответ был один. Тот, кто отдавал им приказы и вел за собой, сам не имел к племенам ху никакого отношения.

От этой мысли у Фан Линьюаня мороз пробежал по коже.

— Ты помнишь точное место, где вы наткнулись на тела? — сделав глубокий вдох и силой заставив себя успокоиться, спросил генерал.

— В горах Ифэн, это в ста ли к востоку от префектуры Янь. Места там глухие, сплошь каньоны да глубокие расселины. Мертвецов свалили на самом дне одного из таких ущелий… — ответил Мэн Чэн.

Гора Ифэн…

Это направление лишало всякий здравый смысл.

Рука Фан Линьюаня, покоившаяся на столе, медленно сжалась в кулак.

В тот памятный день налетчики ху уходили от погони строго на север, выбрав северо-западный казенный тракт, который вел прямиком к границам степных кочевий.

Позже, когда бандитам удалось бесследно раствориться, Фан Линьюань и остальные следователи единодушно заключили, что заговорщики благополучно укрылись на тюркских землях.

Вот только гора Ифэн находилась в совершенно противоположной стороне.

Получалось, что даже сам маршрут их бегства с самого начала был лишь грандиозным обманом.

--

Слово автору:

Ну наконец-то мы возвращаемся к расследованию прошлого дела!

Глава 72 – Всегда было чувство, от которого болели зубы.

Возможно ли, что восстание на Цветочном фестивале в столице было устроено ханьцами?

Фан Линьюань нахмурился. Он невольно вспомнил проницательного посланника и то, как отреагировала Сайхан, когда они в тот день въезжали в столицу.

Она сказала, что даже если бы они решились на такое, то не стали бы прятать лица.

Прятать лица... Точно!

Если они так стремились скрыть свою личность, то почему остались в одеждах ху? А если открыто выдавали себя за ху, зачем тогда закрывали лица масками?

Только если они не боялись, что их узнают в лицо.

Прикинувшись людьми ху, они нарушили покой в столице сразу после подписания мирного договора... Значит, их цель наверняка была как-то связана с союзом двух государств.

Мысли Фан Линьюаня путались.

Однако, судя по словам Мэн Чэна, улик для обвинения ханьцев в подстрекательстве все еще не хватало. «Бандиты ху», устроившие переполох в тот день, бесследно исчезли, стоило им покинуть столицу. Теперь, полгода спустя, их тела, даже если их не растерзали дикие звери, давно сгнили до костей.

Где еще искать зацепки?..

Фан Линьюань крепко сжал край стола, погрузившись в раздумья.

Десятки искусных и обученных ханьцев. Маршрут, который изначально вел к тюркам, но на полпути свернул к горе Ифэн...

Пальцы Фан Линьюаня, сжимавшие деревянную столешницу, замерли.

В его памяти отчетливо всплыла карта Великой империи Сюань, особенно казенный тракт между тюркскими землями и столицей. Он помнил его во всех деталях.

Чтобы повернуть от столицы на северо-запад в сторону горы Ифэн, существовал лишь один путь. Та дорога была извилистой, каменистой и пролегала по труднопроходимой местности. Стоило добраться до горы Ифэн, как рельеф становился еще сложнее, а дальнейший путь вел только в одном направлении.

Провинция Янь.

Это была единственная дорога, ведущая из столицы в провинцию Янь.

Фан Линьюань тут же кивнул Мэн Чэну.

— Понимаю, — произнес он. — Спасибо, что открыли мне правду.

Мэн Чэн ответил:

— Не стоит благодарности, генерал.

Фан Линьюань поднялся с места.

Дойдя до двери камеры, он обернулся и посмотрел на Мэн Чэна.

— Мне нужно сказать тебе кое-что еще. Лично.

— Пожалуйста, генерал.

— Я изучил ваши вчерашние показания и знаю, что вы говорили правду, — продолжил Фан Линьюань. — Что касается дальнейшего... Я не могу гарантировать абсолютно все, но обещаю: если в армии провинции Янь действительно есть продажные чиновники, наживающиеся на других, вы с братьями доживете до дня, когда они признают свою вину и предстанут перед судом.

За его спиной воцарилась короткая тишина.

Фан Линьюань обернулся и увидел, что глаза Мэн Чэна подозрительно блеснули. Мгновение спустя тот сложил ладони в уважительном приветствии и низко поклонился Фан Линьюаню.

Тяжелые оковы громко звякнули.

— Генерал, от имени тридцати семи погибших братьев я благодарю вас.

*

Разбойники с горы Чунчжоу были полностью уничтожены. Победоносный генерал Фан торжественной процессией сопровождал преступников обратно в столицу.

Немного робкий и осторожный купец Чжу тоже возвращался под защитой солдат.

Чжоу Цзя был несказанно рад. По дороге в столицу он все еще думал о румянах и головных украшениях, которые Чжу Янь прислал ему в поместье.

Этот торговец и впрямь мастерски умел угождать людям.

На середине пути, когда вокруг клубилась дорожная пыль, Чжу Янь пригласил генерала Фана к себе в экипаж, упомянув, что припас отличный чай, который тому стоит отведать.

Разумеется, Фан Линьюань сел в экипаж к Чжао Чу.

Внутри плотно закрытой кареты грохот военного марша почти не был слышен. Фан Линьюань воспользовался этой возможностью, чтобы рассказать Чжао Чу обо всем, что удалось выяснить: об одеждах, найденных на горе Чунчжоу, о показаниях Мэн Чэна и даже о своих последних подозрениях.

Что же до Чжао Чу...

Чай в его экипаже и впрямь оказался превосходным.

Более того, здесь имелся полный набор изысканной посуды, да и само убранство кареты поражало роскошью, напоминая небольшую уютную комнату.

Пока Фан Линьюань говорил, Чжао Чу сидел напротив и внимательно слушал, методично заваривая чай.

Бамбуковый венчик мягко и размеренно взбивал настой в нефритовой пиале. Чайный порошок, многократно заливаемый чистой водой, под его искусными руками превращался в легкую, пышную пену, которая поднималась до самых краев.

Закончив свой рассказ, Фан Линьюань невольно сглотнул слюну и перевел взгляд на пиалу в руках Чжао Чу.

Он уже отчетливо ощущал освежающий, тонкий аромат.

Сидевший напротив Чжао Чу неторопливо отложил венчик и пододвинул чашку свежезаваренного чая к Фан Линьюаню.

Подобное сложное и трудоемкое искусство чаепития обычно ценилось лишь среди столичной знати. Фан Линьюань же вырос на границе, не любил лишних церемоний и никогда особо в этом не разбирался.

Он протянул руку за пиалой. В этот момент Чжао Чу, очищая бамбуковый венчик, медленно произнес:

— Ты прав. Ситуацию в провинции Янь определенно стоит расследовать.

Фан Линьюань тут же весь обратился в слух.

— Ты тоже считаешь, что армия провинции Янь связана с разбойниками ху в столице? — спросил он.

— На рубежах провинции Янь под защитой империи Великая Сюань находится лишь пара степных племен, да еще королевство Корё, — отозвался Чжао Чу. — У них нет ни сил, ни дерзости на такое. Без ведома провинции Янь этим бандитам просто негде было укрыться.

Фан Линьюань согласно кивнул.

— И неважно, стоят ли за теми разбойниками ху военные провинции Янь или местные чиновники, у них обязательно есть покровитель при дворе, — продолжил Чжао Чу.

— Ты уже догадываешься, кто это? — спросил Фан Линьюань.

Чжао Чу покачал головой:

— Тут и гадать не нужно. Императорский двор сейчас расколот на две фракции. Большинство чиновников, за исключением тех немногих, кто лишь делает вид, будто сохраняет нейтралитет, давно примкнули к одной из сторон.

Фан Линьюань снова кивнул, погружаясь в глубокую задумчивость.

Чжао Чу на мгновение замер. В его глазах, устремленных на Фан Линьюаня, промелькнуло веселье, а голос стал заметно мягче:

— Придворные чиновники порой слишком трусливы и осторожны, они не способны на подобные дерзкие замыслы. Так что выбор сужается всего до двух вариантов.

— Раз ты так уверен, мне не о чем беспокоиться, — кивнул Фан Линьюань.

— Беспокоишься обо мне? — Чжао Чу чуть наклонил голову, не отрывая от него взгляда.

— Ну да, — без тени сомнения ответил Фан Линьюань. — А что такого?

Его чистый, ясный взор сейчас напоминал взгляд доверчивого кролика, который даже не подозревает, что сидит прямо перед охотником.

Чжао Чу мягко улыбнулся. Он не стал напоминать ему, что сам увяз в этой игре глубже всех, сокрушая врагов и плетя интриги в тени.

В конце концов, охотник, поймавший этого кролика, уже подумывал о том, чтобы спрятать свой охотничий нож и зажить спокойной жизнью.

— Ничего, — все так же улыбаясь, произнес Чжао Чу. — Пей чай.

Пока он говорил, его пальцы медленно и размеренно постукивали по краю стола.

Кто бы ни прислал тех бандитов в столицу и какие бы продажные генералы за ними ни стояли — Чжао Чу это ни капли не волновало. Для него этот хаос был даже на руку.

Он уже прибрал к рукам значительную часть власти при дворе. На столичных верфях и в торговых ведомствах сидели исключительно преданные ему люди, готовые исполнить любой приказ.

Теперь оставался лишь один шаг: разделяй и властвуй.

Обе фракции во дворце обладали достаточным весом, чтобы сколотить собственные союзы. Сан Чжисинь пользовался безграничным доверием императора Хунъю; пусть его влияние сейчас немного ослабло, он держался особняком и все еще оставался главным любимчиком правителя.

С другой стороны, Чжао Цзинь оставался единственным дееспособным сыном императора Хунъю на ближайшее десятилетие — по крайней мере, до тех пор, пока Чжао Цзюэ не достигнет совершеннолетия.

Обе эти фракции враждовали годами. Но даже в открытых столкновениях их силы оставались равны, поскольку обе стороны пользовались поддержкой правителя.

Император Хунъю прекрасно все понимал — он контролировал фракции, умело удерживая баланс сил.

Чжао Чу, напротив, знал, что сейчас ему необходимо найти подходящую возможность, чтобы пошатнуть позиции одной из сторон и нарушить это равновесие.

В его рукаве все еще оставалось несколько козырей: сам император Хунъю, Чжао Цзинь... и драгоценный императорский сын Чжао Цзюэ.

День, когда баланс рухнет, станет днем, когда все трое покажут свои истинные лица и сойдутся в хаотичной, жестокой схватке.

Поэтому дело провинции Янь оказалось для него настоящим подарком судьбы.

На чьей бы стороне ни лежала вина, подобное предательство с военными поставками не могло быть совершено без ведома государя. Как только правда выплывет наружу, будь то ослабевший Сан Чжисинь или вечно безрассудный Чжао Цзинь — никому из них не уйти от ответственности...

А еще оставался Фан Линьюань.

При этой мысли Чжао Чу слегка приподнял голову и задерживал взгляд на Фан Линьюане.

Молодой генерал, чье сердце было полно праведных устремлений, желал исправить всю несправедливость в поднебесной. Но пока тучи не рассеялись, под подозрением находился каждый, кто стоял у власти.

Сан Чжисинь, Чжао Цзинь... и даже сам император Хунъю.

Чтобы Фан Линьюань мог спокойно пережить эту бурю, кто-то должен был выйти вперед и заслонить его собой от чужого ослепляющего величия.

Пока Чжао Чу размышлял, его планы постепенно обретали четкую форму.

Тем временем Фан Линьюань, закончив рассказ, перевел все внимание на стоявшую перед ним пиалу.

Аромат манил — тонкий, но удивительно густой, так и побуждающий сделать глоток.

Он осторожно поднял чашку и пригубил напиток.

Какая свежесть!

В отличие от обычного настоя из цельных листьев, взбитый венчиком чай образовывал нежную, мягкую пену. Она мгновенно таяла на языке, оставляя глубокое освежающее послевкусие. Возникало ощущение, будто пьешь легкое, пушистое облако.

Фан Линьюань удивленно воззрился на Чжао Чу.

Тот, казалось, глубоко погрузился в собственные мысли, и в его глазах читалась сосредоточенность. Лишь когда их взгляды встретились, Чжао Чу резко вернулся к реальности.

— Что случилось? — спросил Фан Линьюань, и в его голосе послышалось беспокойство.

Чжао Чу покачал головой, а затем перевел взгляд на пиалу в руках Фан Линьюаня:

— Ну как?

Фан Линьюань проследил за его взглядом, опустил голову, посмотрел на чай и энергично закивал:

— Очень вкусно!

Чжао Чу ненадолго смолк, а затем медленно улыбнулся:

— Раз вкусно, то хорошо. Приготовить тебе как-нибудь еще?

Глаза Фан Линьюаня тут же загорелись, но он попытался из вежливости отказаться:

— Ах, не слишком ли это тебя обременит?

Чжао Чу спросил прямо:

— Хочешь еще?

Фан Линьюань взглянул на чашку в своих руках и больше не смог отрицать очевидное. Голос его стал тише:

— …Хочу.

В ответ раздался тихий смешок.

Это смеялся Чжао Чу.

Фан Линьюань поднял глаза и увидел, что Чжао Чу опирается локтем о подоконник, прижав согнутые пальцы к губам. Похоже, он пытался сдержать смех, но у него ничего не вышло. Его персиковые глаза лучились весельем, когда он смотрел на Фан Линьюаня.

Сердце Фан Линьюаня пропустило удар.

Он вынужден был признать... Чжао Чу невероятно красив. От одной этой его беззаботной улыбки сердце затрепетало.

Фан Линьюань никак не мог понять, откуда в его собственной душе взялось такое странное чувство. Почувствовав необъяснимую неловкость, он поспешно отвел взгляд. Словно пытаясь скрыть волнение, он снова поднес пиалу к губам и принялся пить чай глоток за глотком.

Сидевший напротив Чжао Чу тихо улыбался. Его глаза были полны радости, а взгляд оставался прикован к Фан Линьюаню.

Да, именно этого он и желал — такого покоя и безмятежности. Он хотел, чтобы Фан Линьюань ни о чем не тревожился, а просто сидел напротив с сияющими глазами, пил чай и ждал, пока ему нальют еще.

Чжао Чу пристально смотрел на Фан Линьюаня, и в его улыбке сквозила такая нежность, которую он прежде никогда и никому не показывал.

Но в глубине души он уже выстроил тысячи планов о том, как отыскать виновника заговора в провинции Янь и подвергнуть его жестокой казни.

*

Вернувшись в столицу, Фан Линьюань сразу отправился во дворец, чтобы явиться с докладом к императору Хунъю.

— Мы уже получили донесение из уезда Нинбэй, верный министр, — с улыбкой обратился император Хунъю к Фан Линьюаню. Когда тот опустился на колени для приветствия, государь поднялся, сделал несколько шагов вперед и лично помог ему встать.

— Министр, вы избавили Нас от серьезной заботы всего за несколько дней! Мы непременно должны щедро наградить вас! — довольно произнес император Хунъю.

Немного смущенный столь высокой похвалой, Фан Линьюань выпрямился.

— Ваше Величество переоценивает мои заслуги, — ответил Фан Линьюань. — Мой долг — разделять заботы государя. Мне лишь посчастливилось оправдать доверие Вашего Величества и исполнить свой долг.

Император Хунъю благосклонно улыбнулся и приказал евнуху подать Фан Линьюаню стул.

— Мы всегда были спокойны, поручая вам дела, министр, — сказал император Хунъю, возвращаясь на трон. — До Нас дошли слухи, что вы пригнали разбойников в столицу?

Фан Линьюань кивнул:

— Все так.

На лице императора отразилось сомнение.

— Вы ведь знаете, что тюркские послы еще не отбыли на север. Пригонять столько бандитов в столицу прямо сейчас... Мы опасаемся, что вы поступили опрометчиво и не учли все обстоятельства, — произнес он.

Фан Линьюань поспешил его успокоить:

— Ваше Величество, пожалуйста, не беспокойтесь. Все эти разбойники содержатся в военном лагере на окраине столицы под строгим надзором генерала Фань Юйшу. В сам город они не входили.

Немного помолчав, он продолжил:

— Ваше Величество, я доставил их сюда, потому что нам удалось раскрыть еще одно дело.

— О? — удивился император Хунъю. — Министр, объясните.

— Все эти бандиты — дезертиры из армии провинции Янь. По их показаниям, с прошлого года по нынешний из-за нехватки продовольствия в провинции Янь десятки солдат погибли от голода. Я счел это дело из ряда вон выходящим, а потому пригнал их в столицу, чтобы они предстали перед Вашим Величеством.

Услышав это, император Хунъю слегка опешил и нахмурился.

— Мы помним, что Военное министерство не получало никаких донесений от армии провинции Янь, — произнес он. — Неужели голод там действительно настолько силен?

Фан Линьюань на мгновение замешкался, вспомнив слова, которые Чжао Чу сказал ему перед тем, как он покинул экипаж.

«Просто изложи ситуацию кратко и лаконично, — наставлял Чжао Чу. — Не упоминай бандитов ху и не высказывай личного мнения».

Фан Линьюань склонил голову и ответил:

— Мне пока неизвестны все подробности, поэтому я доставил свидетелей в столицу, чтобы Ваше Величество лично решило, как с ними поступить.

Услышав это, император Хунъю одобрительно кивнул:

— Вы поступили правильно, министр.

— Благодарю за похвалу, Ваше Величество, — отозвался Фан Линьюань, сделав поклон.

— В таком случае пусть пока остаются под стражей за пределами города, — распорядился император Хунъю. — Голод, унесший жизни стольких солдат в провинции Янь, непременно должен быть расследован. Вы отлично справились. Примите награду и возвращайтесь в свое поместье, вам нужно отдохнуть.

Фан Линьюань облегченно вздохнул, отдал честь и удалился.

Император Хунъю с улыбкой проводил его взглядом, затем с задумчивым видом взял со стола чашку и сделал глоток.

— Хуан Вэй, — позвал он, опустив пиалу обратно на стол.

Стоявший неподалёку евнух тут же подошёл и низко поклонился:

— Ваше Величество.

— Пошлите кого-нибудь, пусть призовут Сан Чжисиня в императорский кабинет…

На полуслове император Хунъю замолчал. Его голос затих, а брови нахмурились ещё сильнее.

За прошедшие десять лет он привык полагаться на Сан Чжисиня. Тот был честен, небогат, мудр, но строг — именно таким министром, каких ценил государь. Однако, к несчастью, он оказался втянут в эту грязную историю в Цзяннане.

И хотя император закрыл на это глаза и не стал наказывать Сан Чжисиня, он прекрасно понимал, что те дела неразрывно связаны с его именем. Он уже пощадил его однажды, но теперь продвигать его дальше, не вызывая лишних подозрений, становилось трудно.

Спустя мгновение император Хунъю поднял руку и потер лоб.

— Забудь, Мы не станем вызывать его, — вымолвил он. — Юань Хунлан уже вернулся в столицу?

— Да, Ваше Величество. Господин Юань вернулся два дня назад и уже подал прошение об аудиенции, — ответил Хуан Вэй.

— Хм, тогда ступай и пригласи Юань Хунлана во дворец, — распорядился император Хунъю.

*

Фан Линьюань только успел вернуться в поместье маркиза, как к нему поспешил слуга с докладом, что в главном зале его уже некоторое время дожидается важный гость.

— Важный гость? — удивился Фан Линьюань, гадая, кто в столице мог прийти к нему с визитом. — Кто именно?

Стражник у дверей ответил:

— Докладываю маркизу: прибыла Её Королевское Высочество принцесса.

Фан Линьюань слегка опешил.

...Принцесса Чжао Юй, которая после вдовства жила в полном уединении?

Зачем ей лично приезжать сюда и искать встречи именно с ним?

Насколько он помнил, они никогда не были близки. За тот почти год, что он провел в столице, они ни разу не пересекались, и он даже не знал, как она выглядит.

— Как долго Её Королевское Высочество уже ждет? — спросил он.

— Почти полчаса. Пятая принцесса, узнав о её визите, как раз пошла развлечь гостью от вашего имени, — сообщил стражник.

Фан Линьюань кивнул, переступил порог и направился к главному залу.

Войдя внутрь, он увидел Чжао Чу, который сидел с пиалой чая в руках. В просторном и величественном зале царила торжественная атмосфера. Чжао Чу был одет в бледно-красное шелковое одеяние, а легкая накидка-вуаль и пояс мягко ниспадали с его рук, отчего казалось, будто его окутывает дымка.

Напротив него сидела высокая, скромно одетая женщина.

Ее наряд был типичным для вдовы: шелковое платье цвета озерной воды с перекрестным воротником, простая золотистая плиссированная юбка, украшенная узором из переплетенных цветов, и лаконичный венок из лотосов на голове.

Хотя ткани были тонкими, весь ее облик поражал своей простотой.

Служанки у дверей склонились в поклоне, и их голоса эхом разнеслись по залу. Фан Линьюань заметил, как женщина повернула голову в его сторону.

О принцессе, которая после смерти мужа возглавила флот Фучжоу и отражала набеги японских пиратов, ходило множество слухов.

Поговаривали, будто она обладала устрашающей внешностью, резкими чертами лица, могучим, внушающим ужас телосложением и даже любила пожирать плоть поверженных врагов.

Однако женщина, которую увидел Фан Линьюань, оказалась удивительно спокойной, с чистыми и гармоничными чертами лица.

Рядом с Чжао Чу она не выделялась особой красотой, но от нее исходила несомненная аура уверенности и непоколебимого хладнокровия.

Ее брови и глаза не имели той изящной, утонченной формы, которую обычно ценили в женщинах Великой Сюань. Прямой разлет бровей и пронзительный взгляд придавали ее лицу особый блеск и ясность.

Она была необычайно высокой для женщины, почти одного роста с Чжао Чу.

Фан Линьюань на мгновение замер, а затем поклонился ей:

— Я не знал, что Её Королевское Высочество принцесса почтила меня визитом. Прошу прощения, что не встретил вас как подобает. Выражаю вам свое почтение.

Чжао Юй тоже поднялась с места.

Она была высокой, но стройной, а в ее сдержанных и естественных манерах не было ни капли излишней мягкости или кокетства.

— Генерал, оставьте церемонии, — произнесла она четким, ясным голосом. — Я пришла сегодня, чтобы поблагодарить вас.

— Поблагодарить меня? — Фан Линьюань на миг растерялся и поднял взгляд.

В этот момент Чжао Чу неторопливо опустил нефритовую пиалу на стол и промолвил:

— Генерал, должно быть, не знает, но разбойники, которых вы на днях пригнали из Чунчжоу, когда-то служили под началом моей старшей сестры.

Его тон оставался спокойным, без тени фамильярности, но Фан Линьюань действительно впервые слышал, чтобы он обращался к членам императорской семьи столь по-родственному.

Фан Линьюань слегка удивился и повернулся к Чжао Юй.

Она коротко кивнула, а затем официально поклонилась ему:

— Мэн Чэн когда-то оказал мне огромную услугу, потопив три корабля японских пиратов. В Чунчжоу он отправился именно по моей рекомендации. Если бы не вы, генерал, он, скорее всего, так и погиб бы там, оставшись в глазах всех обычным разбойничьим атаманом.

Ее движения были простыми и собранными, а поклон — настолько безупречным и точным, что Фан Линьюань даже не нашелся, как вежливо прервать её.

— Что вы, это мой долг, — поспешно отозвался Фан Линьюань. — К тому же, Мэн Чэн, даже будучи вынужденным примкнуть к разбойникам, не забывал карать зло и защищать добро. В этом тоже есть заслуга наставлений Вашего Высочества.

Услышав это, Чжао Юй немного изумилась, а затем улыбнулась и покачала головой:

— Генерал слишком скромен.

Они никогда прежде не встречались, но в их общении не чувствовалось никакой натянутости.

Фан Линьюань внезапно осознал, что начинает немного волноваться.

Кто такая эта принцесса? Ее опыт командования флотом в битвах с японскими пиратами давно стал легендой. Для Фан Линьюаня, который почти не сталкивался с морскими сражениями, она была выдающейся фигурой, заслуживающей безграничного уважения!

И теперь этот почитаемый им боевой предшественник лично явился, чтобы выразить ему благодарность!

При этой мысли глаза Фан Линьюаня ярко загорелись.

Он украдкой взглянул на Чжао Юй, раздумывая, не сочтут ли за дерзость, если он пригласит ее остаться на обед? Быть может, ему даже удастся расспросить ее о тактических приемах, которые она использовала для разгрома пиратов...

В этот момент до него донесся голос Чжао Чу.

— Генерал только что вернулся после аудиенции у императора. Вы, должно быть, утомлены, — произнес он. — Не стоит стоять и вести долгие разговоры. Присаживайтесь и выпейте чаю.

Фан Линьюань повернул голову.

Чжао Чу сидел, небрежно коснувшись пальцами края пиалы, и смотрел прямо на него своими лисьими глазами. На его губах играла улыбка, но в самом взгляде плясали насмешливые огоньки, а выражение лица было полно лукавого очарования. И все же по какой-то причине этот чарующий взор вызывал смутное беспокойство, граничащее с легким раздражением.

Фан Линьюань на мгновение задержал на нем взгляд, так и не сумев разгадать это выражение.

Однако Чжао Юй, сидевшая рядом, молча наблюдала за ними. Ее спокойный, проницательный взгляд скользил между двумя мужчинами.

Когда ее взор остановился на Чжао Чу, она, казалось, слегка замерла.

Глава 73 - Все дело было в аромате чая с османтусом, который был фирменным ароматом Чжао Чу.

Фан Линьюань ненадолго пригласил Чжао Юй остаться в поместье. К тому времени, как Чжао Юй поднялась, чтобы уйти, их беседа успела стать весьма приятной, так что и хозяин, и гостья остались довольны.

Единственное, о чем он сожалел, так это о том, что Чжао Чу все это время пристально наблюдал за ним.

Из-за этого Фан Линьюань то и дело чувствовал себя неловко. Он тщательно подбирал каждое слово, и в итоге ему так и не удалось расспросить Чжао Юй о легендарном флоте прошлых лет.

Фан Линьюань встал, собираясь проводить её, но Чжао Юй жестом велела ему оставаться на месте. Она сказала, что Чжао Чу вполне может проводить её сам, так что генералу ни к чему лишний раз утруждаться.

Подумав, что брату с сестрой, возможно, нужно кое-что обсудить, Фан Линьюань не стал настаивать и попрощался с Чжао Юй прямо в главном зале.

Но на самом деле Чжао Юй и Чжао Чу было не о чем разговаривать.

Чжао Юй была старше Чжао Чу более чем на десять лет. Когда Чжао Чу исполнилось всего четыре года, Чжао Юй уже выдали замуж.

Хотя она и являлась старшей дочерью императора Хунъю, родилась она от наложницы, которая не пользовалась особой благосклонностью правителя. В итоге в мужья ей достался человек и не знатный, и не из простых чинов. Спустя всего два года после свадьбы она последовала за супругом в Фучжоу.

В год её возвращения Чжао Чу было одиннадцать лет.

Её муж скончался, и она вернулась в столицу, чтобы вести уединенную жизнь вдовы.

С того дня она вела уединенную жизнь, словно настоящая госпожа внутренних покоев. Но только Чжао Чу знал, что она способна в одиночку одолеть от трех до пяти высококвалифицированных стражников.

В тот раз это был Чжао Цзинь со своей компанией легкомысленных знатных приятелей. Столкнувшись с Чжао Чу во дворец, они, привлеченные его нежной красотой, обступили его, отпуская насмешливые и непочтительные колкости.

Чжао Чу сохранял холодное выражение лица и осторожно отступал, но обнаружил, что путь назад ему уже преградили охранники Чжао Цзиня.

— Чжао Чу, ты ведь уже взрослая. Как можно быть такой нелюдимой? — Чжао Цзинь стоял неподалеку, скрестив руки на груди, и его улыбка выглядела особенно отталкивающе. — К тебе люди обращаются, почему ты молчишь?

Компания негодяев разразилась хохотом.

Пока они глумились, за спиной Чжао Чу внезапно раздались звуки стремительной и беспощадной схватки.

Он обернулся и увидел Чжао Юй, которая проходила мимо в простом шелковом платье. Она без труда раскидала стражников одной рукой.

Затем она повернулась к нему и спокойно произнесла:

— Пятая императорская сестра, пойдем.

Чжао Цзинь порывался остановить их, но, помня о старшинстве и ужасающем мастерстве Чжао Юй, так и не посмел вымолвить ни слова.

Лишь когда он, униженный, скрылся со своими приятелями, то принялся громко рассуждать о том, что неотесанные бабы из простонародья неизбежно навлекают несчастье на своих мужей.

В то время волосы Чжао Юй все еще были убраны под белую траурную ленту по покойному супругу.

— Он говорил о тебе, — когда они отошли достаточно далеко, сказал ей Чжао Чу. — Я твой должник. Если тебе неудобно действовать открыто, я за месяц расквитаюсь с ним вместо тебя.

Чжао Цзинь рос беспечным и часто оставался без присмотра. В свои двенадцать лет Чжао Чу, выживая во внутреннем дворце, уже освоил немало хитрых уловок. Заставить Чжао Цзиня несколько раз крупно пострадать не составило бы для него труда.

Но Чжао Юй лишь опустила глаза и мгновение спустя слабо улыбнулась.

— Ты еще слишком мал. Твоя лучшая стратегия — защищать себя, — ответила она. — Что бы ты ни задумал, подожди, пока повзрослеешь.

После этого случая они не общались много лет.

*

Они молча миновали цветочный павильон, прошли через парадный двор и остановились у ворот поместья. Там их уже дожидался экипаж Великой принцессы. Чжао Юй обернулась и встретила манящий, но равнодушный взгляд Чжао Чу.

— Я ухожу, — произнесла она.

Чжао Чу кивнул:

— Счастливого пути.

Чжао Юй пристально посмотрела на него и слегка улыбнулась:

— Ты сильно изменился с нашей последней встречи.

Чжао Чу, казалось, не до конца уловил скрытый смысл ее слов.

Он промолчал, лишь с легким замешательством глядя на Чжао Юй.

Чжао Юй тихонько усмехнулась, но когда она снова взглянула на Чжао Чу, в ее глазах отразилось серьезное предостережение:

— Твой супруг и впрямь хороший человек, — произнесла она. — Но ты не из тех, кто способен на спокойную жизнь. Пойми: если ты слишком сильно влюбишься, то сама запрешь себя во внутренних покоях и никогда уже оттуда не выберешься.

Она слегка помолчала.

Наклонив голову, она посмотрела на занавеску своей кареты.

Штора была соткана из самого плотного ханчжоуского шелка. Ханчжоуский шелк славился своими яркими, сочными цветами, но этот экипаж был задрапирован редким оттенком небесно-голубого — приглушенным и торжественным, хотя и одним из самых дорогих в своем роде.

У нее просто не было иного выбора.

Потому что она оставалась вдовой. Даже дорожный экипаж ей приходилось украшать в блеклые, строгие тона, чтобы демонстрировать окружающим долгий и скорбный траур по покойному мужу.

Чжао Юй холодно усмехнулась, покачала головой и добавила:

— Впрочем, забудь. Ценить настоящее — всегда правильный выбор.

С этими словами она без колебаний отвернулась и вошла в роскошный, но мрачный, просторный, но наглухо закрытый экипаж.

С угла улицы доносились слабые звуки оперного пения — это труппа, нанятая соседним богатым домом, исполняла южные мелодии.

Давали пьесу «Пять классических холмов».

В этой истории добродетельная женщина преданно переносила годы лишений в холодном, заброшенном жилище, ожидая возвращения супруга. Восемнадцать лет непорочности принесли ей вечную славу. В народе говорили, будто это величайшее достижение, на которое только могла надеяться женщина.

А как же командование армией и разгром врага?

Это считалось лишь актом безрассудного неповиновения, который снисходительный император, движимый безграничной отцовской любовью, едва сумел простить своей старшей дочери.

Слова песни доносились до ушей Чжао Юй, но ее лицо оставалось абсолютно бесстрастным.

В ночь своей свадьбы она впервые увидела мужа.

После нескольких лет пресного, как вода, брака он умер — умер из-за собственной посредственности и высокомерия, умер потому, что наотрез отказывался прислушиваться к ее предостережениям и тактическим советам.

После этого она, казалось, наконец освободилась от оков. Взяв под командование оставленные им войска, она дала отпор пиратам, хозяйничавшим на морях среди огромных, бушующих волн.

Однако ей все же не удалось избежать указа императора.

Ей велели вернуться в столицу и провести остаток жизни, оберегая поминальную табличку мужа и оплакивая его до конца своих дней.

Чжао Юй медленно закрыла глаза.

— Трогай, — бросила она кучеру.

Но в этот момент по стенке кареты раздался тихий стук.

Она приподняла занавеску и увидела Чжао Чу, который стоял внизу и смотрел на нее, чуть наклонив голову.

— Судьбу заточения во внутренних покоях можно изменить, — произнес Чжао Чу. — Веришь в это?

*

Ароматный дым из золотой курильницы поднимался тонкими спиралями, расходясь по всему просторному залу.

Солнечный свет лился сквозь огромные резные окна из золотистого дерева наньму, дробясь на лучи из-за замысловатых решеток. Безмолвные слуги с метелками в руках ступали по полу из золотого кирпича, заменяя изысканные белоглазурованные фарфоровые вазы со свежими, редкими малиновыми пионами.

Император Хунъю сидел за своим столом. Чуть поодаль стоял Юань Хунлан, нынешний заместитель министра кадров.

Как и Сан Чжисинь, он происходил из скромной семьи, был ученым, получившим степень цзиньши, и благодаря своим познаниям достиг высокого положения. Однако он был моложе и гораздо менее проницателен.

Десять лет назад император Хунъю не стал бы полагаться на такого человека.

В отличие от Сан Чжисиня, Юань Хунлан совершенно не умел ладить с людьми. Даже сейчас, в свои тридцать-сорок лет, он все еще сохранял упрямую, неотшлифованную гордость ученого.

Из-за этого он нажил врагов среди многих придворных, которые считали его жестким, строгим и лишенным всякого радушия. Жалобы на его излишнюю суровость постоянно поступали в Цензорат.

Однако в последние годы, особенно после событий в Цзяннане, император Хунъю начал осознавать ценность подобного человека.

Его непреклонный характер и прямота мыслей делали его более заслуживающим доверия, чем большинство остальных.

На столе правителя лежали донесения Юань Хунлана, содержащие подробный отчет о расследовании в отношении чиновников Цзяннаня, скрупулезно задокументированный до мельчайших деталей. От одного этого чтения у императора Хунъю разболелась голова.

Тот был поистине непреклонен. С виновными чиновниками уже давно разобрались, но он все равно настаивал на составлении столь исчерпывающих протоколов, словно опасаясь упустить хоть какую-то мелочь.

Император Хунъю пробежал глазами доклад, а затем с усмешкой закрыл его.

— Ты действительно усерден, — произнес он. — Но сегодня Мы призвали тебя по другому делу.

Юань Хунлан поклонился, сложив руки, и приготовился слушать указ государя.

— Не нужно быть таким серьезным. Это просто непринужденная беседа, — с улыбкой добавил император Хунъю, сделав знак евнуху подать ему стул. Затем он вкратце изложил суть необычных находок, которые Фан Линьюань обнаружил во время похода против разбойников в Чунчжоу.

— Скажите, министр Юань, кого, по вашему мнению, Нам следует направить для расследования этого дела? — спросил император, закончив свой рассказ.

Юань Хунлан нахмурился и на мгновение задумался, прежде чем ответить:

— Ваше Величество, раз дело касается военных, то для обеспечения беспристрастности и тщательности расследования следует направить как минимум двух чиновников.

— О? — Император заинтригованно выслушал этот уклончивый ответ. — Почему вы так считаете?

— Как гражданский чиновник, я изучал лишь канонические труды, но совершенно не разбираюсь в армейском снабжении или устройстве войск, — пояснил Юань Хунлан. — В подобном случае для проведения полного следствия лучше всего подойдет офицер, лично знакомый с тонкостями армейского обеспечения и бытом солдат. Однако, учитывая сложность положения дел в провинции Янь, о которой упомянуло Ваше Величество, было бы также разумно направить туда сотрудника Цензората или Судебного приказа, чтобы тот контролировал ход дела и не допустил непредвиденных осложнений.

Император Хунъю, очевидно, остался весьма доволен этим предложением.

— Военный офицер и гражданский чиновник… — размышлял он, все больше проникаясь этой идеей.

После дела в Цзяннане он стал с подозрением относиться ко многим своим придворным. Но если бы они могли взаимно контролировать друг друга, его опасения рассеялись бы.

— Ваши слова разумны, — кивнул в знак согласия император Хунъю. Затем он спросил: — Кстати, о военачальниках — каково ваше мнение о Фан Линьюане?

Юань Хунлан на мгновение умолк, будто прежде не задумывался об этом всерьез.

— Я не слишком хорошо знаю генерала Фана. Если не брать в расчет его прошлые военные заслуги в Лунси, то, судя по тому, как он искоренял разбойников по поручению Вашего Величества, он производит впечатление человека дотошного и ответственного, — ответил он.

— Хм… — Император кивнул, внимательно следя за выражением его лица. — Значит, вы считаете, что его можно назначить?

— Я не смею судить окончательно, — покачал головой Юань Хунлан. — Что касается способностей, генерал Фан, безусловно, силен. Однако Вашему Величеству следует остерегаться, как бы он не превысил свои полномочия. Если он зайдет слишком далеко — если начнет принимать решения от имени трона, полагаясь исключительно на собственные умения, — то использовать его нельзя.

Император Хунъю погрузился в глубокие раздумья, вспоминая поведение Фан Линьюаня во время недавней аудиенции.

Тот и впрямь действовал быстро и точно. Каждая поставленная перед ним задача выполнялась безупречно.

Настолько безупречно, что это едва ли не тревожило... И все же он ни разу не выказал намерения переступить границы дозволенного.

Даже сейчас, обнаружив неладное в армии провинции Янь, он прибегнул к самому прямолинейному способу — пригнал всех пойманных разбойников прямиком в столицу.

Во время доклада во дворце он говорил исключительно о самом происшествии, не проявляя ни малейшего желания самовольно углубляться в расследование.

А когда ему велели вернуться в поместье и отдохнуть, он явно вздохнул с облегчением.

«В конце концов, такова природа юности», — подумал император Хунъю, и в его глазах постепенно появилась легкая, расслабленная улыбка.

— М-м-м... — Он задумчиво кивнул и произнес: — Слова вашего превосходительства совершенно верны.

После поездки в провинцию Янь долгое и знойное лето в столице постепенно подошло к концу.

Поднялись осенние ветры, и через несколько дней наступил Праздник середины осени.

Цветы лотоса в пруду поместья маркиза Аньпина завяли, и недавно садовники полностью очистили от них воду.Теперь в прозрачной глубине плавали только красные карпы кои, а по берегам выстроились пышные хризантемы, чьи багряные и желтые бутоны красиво контрастировали друг с другом.

Поэтому в ночь Праздника середины осени Сун Чжаоцзинь приказала накрыть ужин прямо у воды.

Большой круглый стол ломился от яств, а позади него высилась шелковая ширма и свисали ветви ив, создавая идеальный вид. Под лунным сиянием мерцающая гладь пруда отражала яркую полную луну, являя взору прекрасную картину.

В этом году за праздничным столом собралась семья Чжао Чу и Фан Линьюаня — всего четыре человека.

В последнее время Сун Чжаоцзинь поправилась, пребывала в хорошем настроении и выглядела гораздо лучше, чем прежде.

Чаннянь два месяца назад начал посещать Академию Тайсюэ. Возможно, он унаследовал отцовскую феноменальную память, ведь теперь он мог на память декламировать «Книгу песен» и «Мэн-цзы». За едой он даже выразительно прочел два прекрасных стихотворения о воссоединении семьи, чем заставил Фан Линьюаня от души рассмеяться.

— Чаннянь действительно повзрослел, — произнес он. — Будь я в его возрасте, за зубрежку даже двух таких стихов я бы, наверное, схлопотал три побоя.

Сидевшая рядом Сун Чжаоцзинь, прикрывая рот платком, безостановочно смеялась.

— Второй брат, ты все еще скромничаешь, — отозвалась она. — Твой старший брат рассказывал мне, что в детстве ты был очень умным, но до того озорным, что никак не мог усидеть на месте во время учебы.

Фан Линьюань рассмеялся и кивнул, а затем повернулся к Чанняню:

— Чаннянь, не бери пример со своего дяди.

Вся семья дружно рассмеялась. Даже Чжао Чу, сидевший подле них, перевел взор на Фан Линьюаня, и в его глазах расцвела мягкая улыбка.

Когда смех утих, Сун Чжаоцзинь повернулась к Фан Линьюаню и произнесла:

— Второй брат все еще такой ребенок. Вот станешь в будущем отцом, и тебе уже нельзя будет так себя вести.

При этих словах за столом повисла короткая пауза.

Фан Линьюань почти сразу же повернул голову и посмотрел на Чжао Чу.

Чжао Чу тоже смотрел на него.

Они оба прекрасно поняли смысл этого обмена репликами.

Откуда у фиктивных «мужа и жены» может появиться ребенок?

Однако ожидаемой неловкости не возникло. Напротив, в тот момент, когда их взгляды встретились, Фан Линьюань неожиданно подумал совершенно о другом.

Чжао Чу оставался здесь только ради своих еще не реализованных амбиций. Когда этот день настанет, их пути разойдутся.

Они с Чжао Чу не были настоящими супругами. В будущем они, скорее всего, превратятся в далеких друг от друга государя и подданного.

Но чем больше времени они проводили вместе, тем сильнее он об этом забывал.

При этой мысли улыбка на губах Фан Линьюаня постепенно угасла.

Он не знал, что Чжао Чу всегда болезненно воспринимал любые разговоры на тему «мужа, жены и общих детей».

Каждый раз, когда заходила речь об этом, он остро вспоминал о собственной неполноценности — изъяне, из-за которого его положение в качестве «хозяйки дома маркиза» оставалось столь зыбким.

Его место могла бы занять любая настоящая женщина, и она, скорее всего, справилась бы с этой ролью куда лучше, чем он сам.

Под полной луной Фан Линьюань наблюдал, как свет в глазах Чжао Чу постепенно меркнет. Позади него золотилась залитая лунным сиянием земля, высоко в небе висел сияющий диск, а фонари горели все так же ярко — и все же это мгновение наполнилось щемящей тишиной.

Рука Фан Линьюаня, лежавшая на коленях, слегка сжалась.

О чем он только думал? Почему в такой праздник воссоединения ему в голову лезут мысли о разлуке? Должно быть, его реакция пробудила в Чжао Чу болезненные воспоминания.

Тот был в ссоре с отцом, императорская семья больше не являлась для него домом. Теперь он мог наслаждаться теплом в их общем семейном кругу, так почему же он сам заставляет Чжао Чу мысленно отталкивать это тепло?

Фан Линьюань посчитал, что поступил совершенно неправильно.

Словно пытаясь загладить вину, он поднял руку и накрыл ладонью запястье Чжао Чу. Затем, повернув голову, он улыбнулся Сун Чжаоцзинь и произнес:

— Неважно, станем мы родителями или нет. Поговорим об этом позже. Наша семья и без того прекрасна.

Услышав это, Сун Чжаоцзинь тоже улыбнулась и согласно кивнула:

— Верно. Лучше, чем сейчас, и быть не может.

Напряжение за столом постепенно рассеялось, и Фан Линьюань облегченно вздохнул.

Он повернулся и посмотрел на Чжао Чу.

Тот все еще не улыбался. Его темные глаза были устремлены на Фан Линьюаня, пристально и неотрывно изучая его лицо.

Продолжение рода или его отсутствие — неужели это и впрямь не имело для него значения? Он мысленно взвешивал слова Фан Линьюаня.

Полная луна в эту ночь сияла так ярко, а расставленные повсюду фонари горели столь ослепительно, что их блеска как раз хватало, чтобы скрыть глубокие, смятенные чувства в глазах Чжао Чу.

Подобно призраку, заманенному в прекрасный сон о любви, он прятал когти, скрывал свою пугающую сущность и, лелея сердце, полное трепетных мыслей, желал лишь одного — вечно играть роль нежной и добродетельной жены.

Но разве под силу это лисьему духу?

Он все прекрасно сознавал, но добровольно погружался в это сновидение.

Фан Линьюань и представить себе не мог, что всего через несколько дней после Праздника середины осени получит указ из дворца.

Император назначил его императорским посланником вместе с чиновником Министерства юстиции Хэн Фэйчжаном для совместной проверки и расследования дела о нехватке зерна и припасов в воинских частях, дислоцированных в провинции Янь.

Фан Линьюань был крайне удивлен, но тут же вспомнил слова Чжао Чу, сказанные им в тот день, когда они прощались у ворот дворца.

«Просто сделай, как я говорю, — наставлял его тогда Чжао Чу. — Он лично издаст указ и поручит тебе взять на себя расследование дела в провинции Янь».

Неужели это действительно дело рук Чжао Чу? Он оказался настолько могущественен, что, даже не встречаясь с государем лично, сумел повлиять на его решение!

Фан Линьюань был настолько потрясен, что, едва получив указ, сразу же отправился в павильон Хуайюй на поиски Чжао Чу.

Когда он прибыл туда, Чжао Чу, подвязав широкие рукава шелковыми лентами, как раз подрезал ветки во дворе.

Середина осени уже прошла, и бегонии во дворе почти увяли, зато несколько кустов османтуса впереди радостно цвели.

Неподалеку болтали и смеялись служанки. Они собирали цветы османтуса и весело обсуждали, что повар поместья всегда готовит из них превосходные пироги.

Увидев Фан Линьюаня, девушки обернулись, чтобы поприветствовать его. Смеясь, они наперебой заговорили о том, что он прибыл как раз вовремя, ведь на кухне сейчас как раз готовят засахаренный османтус.

— Ладно, раз цветы собраны, уносите их на кухню, — спокойно велела Хуан Су, поворачиваясь к служанкам.

Девушки с улыбками закивали и, подталкивая друг друга, понесли корзины с цветами на кухню.

Хуан Су тоже поприветствовала Фан Линьюаня и тихо удалилась.

Мгновение спустя под осыпающимися цветами османтуса остались только Фан Линьюань и Чжао Чу.

— Получил указ? — спросил Чжао Чу, держа в одной руке серебряные ножницы, и повернул голову.

— Да, я должен буду отправиться в путь через два дня, — кивнул Фан Линьюань. — Это был твой план?

Чжао Чу слегка кивнул, отложил ножницы в сторону и произнес:

— Тебя сопровождает Хэн Фэйчжан, один из моих людей. Ты можешь полностью ему доверять, рядом с ним нет нужды быть начеку.

Фан Линьюань ни капли не усомнился в его словах и сразу ответил:

— Хорошо.

Размышляя о деле, которое ему предстояло расследовать на севере и которое могло затянуться, Фан Линьюань не удержался от вопроса:

— А как же ты?

Он и сам толком не понимал, зачем спросил об этом. Задав вопрос, он почувствовал легкую неловкость и смущенно почесал затылок.

Но Чжао Чу вел себя совершенно естественно. Сняв шелковые ленты и опустив широкие рукава, он ответил:

— У меня другие планы.

— О… — отозвался Фан Линьюань.

На самом деле он и так все понимал, мог бы и не спрашивать.

Императорский посланник путешествует с проверкой, а не с войском, так что путь займет немало времени. Его поездка наверняка продлится дольше месяца.

Даже если бы Чжао Чу захотел поехать с ним, он был бы слишком занят делами. К тому же, раз уж он отправил вместо себя своего человека, ему самому там делать было нечего.

Фан Линьюань обдумал все это, но в глубине души его почему-то внезапно охватило острое нежелание уезжать.

— Тогда просто занимайся своими делами, — подавив это чувство, сказал он Чжао Чу. — О военных в провинции Янь можешь не беспокоиться.

Чжао Чу слегка кивнул и спросил:

— Сегодня как раз приготовят засахаренный османтус. Чего бы тебе хотелось: пирогов с османтусом или сладких пельменей?

Оба угощения звучали заманчиво.

Но мысли о скором отъезде нахлынули так внезапно. Фан Линьюань представил, что покинет дом уже через пару дней, и обнаружил, что при упоминании османтусовых десертов у него напрочь пропал аппетит.

Вместо этого в его памяти почему-то отчетливо ожил тот самый тонкий аромат цветов османтуса, который так часто исходил от самого Чжао Чу.

*

На следующее утро процессия императорского посланника, озаренная теплым оранжевым светом осеннего солнца, двинулась по казенному тракту на север.

На сей раз шествие вышло весьма оживленным. Помимо чиновников, писцов и стражи, в нем потянулась длинная вереница купеческих повозок.

Поговаривали, будто Торговая палата провинции Янь вместе с несколькими влиятельными столичными купцами пожертвовала зерно и припасы для помощи пострадавшим от бедствия и теперь сопровождала императорских посланников в их путешествии.

Фан Линьюань не обратил на это особого внимания.

Процессия двигалась слишком медленно, поэтому он не стал ехать верхом. Вместо этого, выехав за ворота, он пересел в карету. Экипаж слегка покачивался, и, поскольку было еще очень рано, он быстро заснул.

Проснувшись, он услышал частый стук по стенке кареты.

— Лорд маркиз, лорд маркиз!

Фан Линьюань в полусне приоткрыл глаза и увидел, что рядом с повозкой бежит слуга из поместья маркиза Аньпина.

Тот следовал вровень с каретой, держа в руке письмо, и на ходу выговаривал:

— Принцесса больна! Госпожа отправила меня передать послание генералу с просьбой поскорее возвращаться в столицу, как только закончите свои дела.

— Что? — Фан Линьюань нахмурился и резко отдернул занавеску.

— Болезнь обнаружили сегодня утром и сразу вызвали лекаря. Говорят, это оспа. Недуг крайне заразен. Сейчас павильон Хуайюй полностью опечатан, за госпожой ухаживают только слуги Пятой принцессы, прибывшие из дворца. Всех подробностей нам не сообщают...

Дело принимало серьезный оборот!

Потрясенный этой новостью, Фан Линьюань тут же протянул руку, чтобы забрать письмо у слуги.

В этот момент, подавшись вперед, он случайно повернулся и краем глаза заметил следовавшую за процессией вереницу купеческих повозок.

На мгновение он замер, а затем перевел взгляд туда, где в лучах утреннего солнца промелькнул золотистый отблеск.

Он увидел человека в белых одеждах, чье лицо скрывала золотая маска древнего демона. Человек в маске как раз собирался выглянуть из окна кареты, чтобы переговорить с молодым слугой.

По-видимому, ощутив на себе взор Фан Линьюаня, мужчина поднял голову и посмотрел прямо на него.

Их взгляды встретились. Мужчина слегка приподнял уголки губ, одарив его вежливой и изысканной улыбкой.

Кто же еще это мог быть!

Прямо перед Фан Линьюанем во главе обоза сопровождавших припасы купцов ехал знаменитый и богатый торговец из рода Чу — Чжу Янь.

Глава 74 - Я знаю, что был неправ.

Так вот что имел в виду Чжао Чу, когда сказал, что у него «есть другие планы»!

Увидев сияющее от восторга лицо лавочника Чжу, Фан Линьюань ошеломленно округлил глаза и долго не мог вымолвить ни слова.

При этом он вовсе не чувствовал досады от того, что его провели. Напротив, в то самое мгновение, когда его взгляд упал на Чжао Чу, яркий солнечный свет словно ослепил его. В сердце хлынула чистая, искренняя радость, мгновенно прогнав остатки сонливости и тоску по дому.

Впрочем, сейчас все его мысли были заняты нахлынувшим изумлением. Их зрительный контакт длился всего секунду.

Заметив, что молодой господин застыл как вкопанный, стоявший рядом слуга из резиденции Хоу поспешно окликнул его:

— Мой господин?

Фан Линьюань тут же опомнился и резко перевел взгляд.

Люди из резиденции Хоу все еще здесь — они ни в коем случае не должны заметить Чжао Чу!

Под недоуменным взглядом слуги он притворно прокашлялся и протянул руку, чтобы забрать письмо.

Послание, судя по всему, было продиктовано Сун Чжаоцзинь и записано ее служанкой. В нем говорилось, что Чжао Чу внезапно и тяжело занемог. Положение казалось крайне серьезным, поэтому она настоятельно рекомендовала Фан Линьюаню действовать по обстоятельствам: если удастся быстро исполнить волю Его Величества, ему следует как можно скорее возвращаться в столицу.

Вот только «тяжелобольной», о котором шла речь, в этот самый момент преспокойно стоял прямо перед ним.

Под обеспокоенным взглядом слуги Фан Линьюань попытался изобразить тревогу.

Однако то искреннее волнение, которое он испытывал еще мгновение назад, бесследно исчезло, и теперь ему стоило огромных усилий выжать из себя хоть какое-то подобие беспокойства.

— Императорский указ превыше всего. В ближайшие дни я не смогу вернуться, поэтому, пожалуйста, передайте моей невестке послание, — сказал он, опустив взгляд и принимая письмо. — Я слышал, что служанка, ухаживающая за Её Высочеством, прежде служила лекарем в Императорской медицинской академии. Ее познания в медицине исключительны. Раз она рядом, с принцессой не должно случиться ничего непоправимого.

Слуга согласно кивнул, но все же замялся, не сводя глаз с Фан Линьюаня:

— Мой господин, в таком случае вы...?

Фан Линьюань держался слишком спокойно для человека, узнавшего о болезни близкого. Но он не был Чжао Чу — он не обладал врожденным талантом менять маски и не умел притворяться с такой естественной легкостью.

Не найдя иного выхода, Фан Линьюань выдержал паузу и строго добавил:

— Воля Его Величества имеет первостепенное значение, и я не могу позволить себе отвлекаться на посторонние мысли. Что касается дел в резиденции, пусть Суйчао проявит общую заботу ради моей невестки. Внимательно следите за состоянием принцессы, и если что-то пойдет не так, немедленно докладывайте мне.

Списав свою холодность на груз государственной ответственности, он наконец успокоил слугу, и тот с пониманием закивал. Убедившись, что у Фан Линьюаня больше нет распоряжений, слуга почтительно поклонился и удалился.

Провожая взглядом лошадь слуги, пока та окончательно не затерялась на фоне церемониальной процессии, Фан Линьюань обернулся и снова посмотрел на экипаж Чжао Чу.

Чжао Чу, по-видимому, уже закончил разговор со своим человеком, так как занавеска кареты была опущена. Перед глазами остался лишь один мерно покачивающийся экипаж, за которым следовало еще несколько, а дальше, к самому мерцающему утреннему горизонту, тянулась бесконечная вереница повозок с зерном.

Этот человек действительно был просто невыносим…

Фан Линьюань, который еще недавно пребывал в унынии, вдруг почувствовал, будто у него на груди свернулся котенок — теплый, мягкий, но заставляющий сердце биться чаще.

Он еще на мгновение задержал взгляд на карете, а затем резко задернул занавеску своего экипажа.

«Действует в одиночку, обводя всех вокруг пальца...» — подумал про себя Фан Линьюань.

Тем не менее уголки его губ невольно приподнялись, а в ярких глазах отразился теплый свет.

Путь на север.

Чем дальше они продвигались на север, тем холоднее и пронзительнее становился осенний ветер.

Миновав бескрайние золотистые пшеничные поля Цзибэя, процессия выбралась на казенный тракт, ведущий в Чунчжоу. За Цзичжоу пейзаж начал меняться: холмы сменялись каменистыми грядами, а горы становились все выше и круче.

Южные склоны еще зеленели пышной растительностью, но северные встречали путников обнаженными, пустынными скалами. Чем дальше они продвигались, тем реже попадались деревья, а ветер за окнами экипажа все сильнее наводнялся песком.

В это время года в провинциях Чунчжоу и Яньчжоу то и дело бушевали свирепые песчаные бури. Осенний ветер, густо перемешанный с мелкой крошкой, безжалостно хлестал по лицу — казалось, сам воздух обрел плотность и резал кожу.

На горных дорогах порывы были особенно яростными.

К вечеру процессия оказалась на горном перевале, растянувшемся с севера на юг, — месте, издревле известном своими сокрушительными сезонными ветрами. В кромешной тьме снаружи завывала буря, швыряя в окна горсти колкого песка. Двери и ставни экипажа жалобно скрипели и беспрестанно дребезжали под напором стихии.

Когда небо окончательно потемнело, Хэн Фэйчжан приказал конвою замедлить ход и подоехал к карете Фан Линьюаня, чтобы узнать, не пора ли им устроиться на ночлег.

Когда занавеска приподнялась, Фан Линьюань увидел стоявшего у кареты Хэн Фэйчжана.

Этому человеку было около тридцати лет. Его аккуратное, благородное лицо украшали ухоженные усы над верхней губой, которые сейчас отчаянно подрагивали на ветру. Буря свирепствовала вовсю: порывы растрепали его волосы, выбивая пряди из-под головного убора, а широкие рукава халата неудержимо взмывали вверх, то и дело хлопая по лицу. С трудом удерживая ткань руками, он сильно щурился и изо всех сил надрывал голос, пытаясь перекричать гул ветра.

— Генерал, нам остановиться на отдых? — выкрикнул он.

Фан Линьюань окинул взглядом дорогу впереди и осмотрелся по сторонам, после чего покачал головой.

— Здесь совсем нет укрытия от бури, останавливаться нельзя, — отозвался он. — Продолжаем путь. Примерно через десять ли мы должны добраться до ближайшей почтовой станции.

Хэн Фэйчжан с трудом кивнул, почтительно сложил ладони в прощальном жесте и, борясь со шрапнелью ветра, поспешил обратно к своей лошади.

Фан Линьюань удержал занавеску и с легкой тревогой посмотрел на небо.

За плотными клубами желтой пыли высился тяжелый, мрачный небосвод зловещего темно-багрового оттенка. Очевидно, собирался дождь. Если ливень застигнет их до того, как они доберутся до станции, продвигаться вперед станет еще тяжелее.

И действительно, стоило им проехать еще немного, как с неба полетели крупные, с фасолину, капли, которые ветер тут же превратил в безжалостный, хлещущий косой ливень.

Осенний дождь принес с собой леденящую сырость, пронизывающую до самых костей.

Поскольку и впереди, и позади высились горы, укрыться от непогоды было решительно негде, и процессии оставалось только мчаться вперед сквозь бушующий шторм. Ветер вместе с каплями дождя с воем врывался в щели экипажа, отчего вся повозка ходила ходуном, а проникающий внутрь холодный сырой воздух заставлял непрестанно содрогаться. Даже Фан Линьюань, застигнутый врасплох этим внезапным ливнем, ощутил пронизывающий холод.

Он приоткрыл окно.

В то же мгновение, как приподнялась занавеска, яростный порыв ветра, смешанного с дождем и песком, ударил ему в лицо, заставив нахмуриться. Напрягая зрение, он выглянул наружу. Если внутри кареты было неуютно, то стражникам и солдатам, ехавшим верхом, приходилось во сто крат хуже. Их одежда и доспехи промокли насквозь, но им оставалось лишь упрямо продвигаться вперед, превозмогая ледяной ветер и хлещущие струи.

Фан Линьюань нахмурился еще сильнее и оглянулся назад.

Торговые повозки, уступавшие казенным каретам в размерах и прочности, и вовсе едва справлялись с разгулом стихии. Ехавший впереди экипаж Чжао Чу жалобно скрипел под натиском неумолимого ветра, а оконные шторки бешено бились о деревянные рамы.

На Фан Линьюаня без всякой видимой причины навалилась тяжесть. До почтовой станции оставалось еще по меньшей мере два-три ли.

Очередной резкий порыв ветра подбросил занавеску его кареты высоко вверх. Фан Линьюань перехватил ее, потянул вниз и плотно затворил окно.

Он снова опустился на сиденье.

Но почему-то, несмотря на то что ветер и дождь больше не долетали до него, внутри крепло необъяснимое беспокойство — сердце словно подвесили в воздухе, не давая ему покоя.

Действительно, в такую погоду у простых солдат и стражников не было за плечами крытых повозок, способных защитить от ненастья. Идти под таким шквалом и ливнем, пока он сам отсиживается в тепле...

Это было совершенно непозволительно.

Но истинная причина крылась в другом: как бы он ни пытался убедить себя в обратном, перед глазами у него упорно стояли не промокшие солдаты, а повозка Чжао Чу, опасно кренившаяся под порывами бури.

Тот всегда отличался хрупким здоровьем. Еще во время их речного путешествия даже легкий прохладный ветерок заставлял его непрестанно кашлять — как же он сможет вынести такой неистовый шквал и ливень?

При этой мысли Фан Линьюань понял, что больше не в силах усидеть на месте.

Он снова приоткрыл окно и оглянулся назад.

В глубине души он прекрасно понимал, что Чжао Чу пустился в этот опасный путь на север исключительно из преданности и обостренного чувства справедливости. Если бы Чжао Чу не последовал за ним тогда, чтобы тайно помочь, если бы сам Фан Линьюань не признался ему в своем намерении вмешаться в дела Яньчжоу, то Чжао Чу сейчас не пришлось бы проходить через все эти испытания…

Мысли Фан Линьюаня пребывали в полном смятении, пока наконец в сгущающихся сумерках конвой не остановился у почтовой станции на краю тракта.

Станция оказалась невзрачной и совсем небольшой — на фоне их огромной процессии она выглядела крайне скромно. Однако во все стороны на десятки ли вокруг простирались лишь пустынные поля да редкие деревни. Чтобы добраться до ближайшего города, пригодного для отдыха, потребовалось бы еще добрых пару часов пути.

Выбирать не приходилось: это было единственное место в округе, где можно было переждать ночь.

Стоило конвою замереть, как навстречу путникам с зонтом в руках поспешил дежурный смотритель. Один из станционных слуг подбежал к карете Фан Линьюаня, собираясь раскрыть над ним навес, и в то же мгновение Хэн Фэйчжан торопливо спешился и направился к молодому генералу.

Однако Фан Линьюань лишь предостерегающе махнул рукой и сам спрыгнул на землю.

— Пусть люди немедленно спешиваются. Отведите лошадей во внутренний двор, привяжите их и живо заходите внутрь греться, — распорядился он, обращаясь к Хэн Фэйчжану.

Тот согласно кивнул. Фан Линьюань повернулся к смотрителю станции:

— Пожалуйста, подготовьте сухую одежду, места для ночлега и велите накипятить как можно больше воды. Если солдаты разболеются, это задержит нас в пути.

Служащий усердно закивал и попытался передать Фан Линьюаню зонт. Вот только при таком яростном ветре от него не было абсолютно никакого толку.

— Не нужно, — Фан Линьюань мягко отстранил его руку. — Со мной все в порядке.

Договорив, он ненадолго умолк и обернулся, чтобы взглянуть на купеческий обоз позади.

— Что же касается господ, перевозящих зерно и серебро, — продолжил он, — я попрошу вас проявить к ним особое почтение и заботу. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы везомый ими груз отсырел или намок под дождем.

Смотритель тут же закивал, рассыпаясь в заверениях, а его взгляд, обращенный на Фан Линьюаня, наполнился еще более глубоким восхищением.

Этот молодой генерал и впрямь ставил чужие нужды выше собственных! Он позаботился обо всех, вплоть до лошадей и зерна, а сам продолжал стоять на пронизывающем ветру под проливным дождем.

Впрочем, Фан Линьюань даже не заметил этого восхищения. Пока его провожали внутрь почтовой станции, он то и дело оглядывался через плечо.

И как раз успел заметить, как Чжао Чу выходит из своей кареты.

Слуга держал над ним зонт, но поскольку шквал и ливень не утихали ни на миг, стоило дверце экипажа открыться, как на Чжао Чу тут же обрушились холодные брызги. Тот вскинул руку, прижимая согнутые пальцы к губам, словно сдерживая подступивший приступ.

В следующее мгновение стена почтовой станции скрыла его из виду.

Чжао Чу, по всей видимости, снова занемог.

Благодаря распоряжениям Фан Линьюаня и расторопности станционных служащих, стражники и солдаты вскоре сменили промокшие вещи на сухую одежду и шумно заполнили главный зал.

Для тепла в очаге развели яркий огонь, а на столах уже исходил паром горячий ужин. Фан Линьюань даже щедро выделил немного серебра, чтобы людей обнесли подогретым желтым вином — лучшим средством, способным прогнать сырость и холод после долгого пути.

Солдаты и слуги видели столь искреннее участие с его стороны и были глубоко тронуты.

Даже Хэн Фэйчжан, сидевший подле него, не удержался от похвалы:

— Генерал, вы воистину бережете своих людей, словно собственных детей. Должен признать, мне до вас еще расти и расти.

Фан Линьюань лишь выдавил слабую улыбку и покачал головой, то и дело бросая тревожные взгляды в сторону дверей.

— Купцы еще не заходили? — спросил он, заметив, что в зале так и не появились новые лица.

Хэн Фэйчжан, не придававший этому значения, при звуках его голоса мельком глянул в окно:

— Что-то не видно… Интересно, почему они задерживаются?

В этот самый момент двери почтовой станции с грохотом распахнулись.

Внутрь вбежал смотритель, на ходу торопливо встряхивая промокший зонт. Его форменный халат потемнел от влаги, и с подола на пол вовсю капала вода.

Хэн Фэйчжан тут же поднялся с места:

— Почтенный, что случилось?

Служащий передал зонт стоявшему рядом помощнику и под устремленными на него взглядами почувствовал себя немного неловко. Вытерев лицо ладонью, он виновато улыбнулся Фан Линьюаню и Хэн Фэйчжану:

— Прошу простить, что предстал перед генералом Фаном и господином Хэном в таком непотребном виде. На дворе ливень стеной. Купцы там все еще укрывают повозки с зерном рогожей от дождя, так что я ходил отпирать им ворота на задний двор…

«Чжао Чу нездоровится, а он до сих пор не зашел в дом!»

При этой мысли Фан Линьюань резко вскочил и стремительно направился к выходу. Сидящие в зале люди ошеломленно замерли. Вдогонку ему тут же донесся удивленный возглас Хэн Фэйчжана:

— Генерал, вы куда?..

Фан Линьюань резко замер у самого порога. Лишь в это мгновение он осознал, насколько сильно выдал свое нетерпение.

Сделав глубокий вдох, он заставил себя успокоиться и обернулся:

— …Пойду лично проверю, как укрыли зерно. Вы все сегодня изрядно натерпелись в дороге, так что спокойно ужинайте и не ходите за мной.

С этими словами он перехватил прислоненный к стене зонт из промасленной бумаги, толкнул тяжелую дверь и шагнул прямо в бушующую стену дождя.

Поскольку генерал ясно дал понять, что сопровождать его не нужно, никто в зале не посмел ослушаться приказа. Проводя взглядом его фигуру, скрывшуюся за пеленой ливня под раскрытым зонтом, люди лишь молча переглянулись между собой.

Спустя мгновение смотритель станции восхищенно вздохнул:

— Рисковать собой ради нескольких телег зерна... Генерал Фан поистине человек великой праведности!

Чжао Чу стоял перед навесами конюшен на заднем дворе, удерживая в одной руке зонт.

Телеги с зерном уже успели загнать под кровлю, однако ветер бушевал с такой силой, что косые потоки дождя все равно захлестывали внутрь, отчего брезентовые укрытия бешено хлопали. Их срочно требовалось закрепить дополнительным слоем рогожи.

В конюшне суетились несколько купцов и их возниц. Все они представляли Торговую палату Яньчжоу и были далеко не так богаты и влиятельны, как лавочник Чжу. Если бы Чжу не возглавил это дело, лично пожертвовав более шестидесяти процентов зерна, им ни за что не удалось бы собрать столько продовольствия и уж тем более заручиться поддержкой властей.

Поэтому все они относились к молодому человеку с глубочайшим почтением. Заметив его хрупкую фигуру в белых одеждах, они наперебой принялись уговаривать его зайти на станцию, сокрушаясь, что в конюшне слишком грязно и сыро.

Чжао Чу поначалу и сам не собирался отказываться. Однако, понаблюдав за ними какое-то время, он быстро понял, что эти простоватые торговцы и рабочие, умевшие разве что погонять лошадей, совершенно не смыслили в том, как бороться с подобным шквалом. Стоило им закрепить брезент с одной стороны, как яростный порыв ветра тут же подрывал его с другой, сводя все их усилия на нет. Чжао Чу долго смотрел на эту беспорядочную возню, и его брови сдвигались все сильнее.

Сколько времени они угробят, если продолжат в том же духе? Если зерно отсыреет и сгниет, под удар подставится не только их торговая палата, но и сам Фан Линьюань.

Он вспомнил, как Фан Линьюань, несмотря на хлещущий ливень, раз за разом оборачивался назад, проверяя глазами обоз. Было очевидно, насколько сильно генерал дорожил этим грузом.

Лицо Чжао Чу сделалось строгим. Сжав в руке зонт, он решительно шагнул обратно под проливной дождь.

Подумать только: толпа купцов и чернорабочих, всю жизнь прозябавших на рынках, в итоге вынуждена полагаться на указания человека вроде него, выросшего в роскоши княжеского дворца.

К счастью, Чжао Чу от природы обладал ясным и практичным умом, так что разгул стихии ничуть не умалил его рассудительности. Вскоре, четко следуя его распоряжениям, люди наконец намертво зафиксировали дождевое укрытие на первой телеге.

Вот только к этому моменту его собственная одежда уже промокла насквозь.

Влажная ткань неприятно липла к телу. В довершение всего, старая боль в горле снова обострилась, отзываясь зудом и жжением, которые лишь усиливали подступившее раздражение.

Убедившись, что торговцы наконец уловили суть его указаний, Чжао Чу замолчал и стал просто наблюдать за их работой.

В этот момент сквозь сплошной шум ливня до него донеслись едва различимые шаги.

Чжао Чу слегка повернул голову и увидел высокую, статную фигуру. Зонт из промасленной бумаги полностью скрывал лицо незнакомца, но рука, сжимавшая рукоять, оставалась на виду — длинные, изящные пальцы казались настолько бледными, словно светились в этой темной, пропитанной влагой ночи.

Опять Фан Линьюань?

Продрогший до костей Чжао Чу слегка нахмурился.

Раз уж он здесь, с зерном ничего не случится. Почему этот молодой генерал никак не угомонится? Зачем ему понадобилось выходить в самую бурю?

Крепче перехватив зонт, Чжао Чу направился к Фан Линьюаню.

Они сошлись лицом к лицу прямо под проливным дождем, разделенные лишь куполами своих зонтов. Когда их взгляды встретились, Чжао Чу отчетливо уловил в глазах Фан Линьюаня неподдельную тревогу.

Он уже собирался отчитать его за неосмотрительность, но в это мгновение что-то в его сердце дрогнуло. Все скопившееся раздражение без следа растворилось в тихом вздохе.

— С зерном все в порядке. Тебе лучше вернуться…

— Почему ты до сих пор здесь?!

Они заговорили почти одновременно.

Чжао Чу на секунду осекся.

Сквозь пелену дождя он видел, что взор Фан Линьюаня прикован исключительно к нему — казалось, вся его тревога была вызвана одним лишь его видом.

В следующее мгновение Фан Линьюань сделал решительный шаг вперед.

Над головой Чжао Чу вырос еще один зонт, надежно укрывая его от ледяных потоков, летящих с северо-запада. Из-за этого стремительного движения горячее, сильное тело Фан Линьюаня непреднамеренно прижалось к нему почти вплотную.

Сквозь промокшие, прилипшие к коже одежды живое тепло Фан Линьюаня мгновенно пробило леденящий холод Чжао Чу. Среди бушующего шквала и ледяного ливня единственным источником тепла оставался Фан Линьюань.

Тяжелая, насквозь пропитанная водой ткань рождала опасную иллюзию — казалось, будто они соприкасаются обнаженной кожей. Чжао Чу всем существом ощутил этот жар пылающего, сильного тела прямо перед собой, почти в собственных объятиях.

Все его тело вмиг натянулось как струна.

— Ты... уходи отсюда первым, — когда он снова заговорил, его голос сорвался на хрип.

Одежда Фан Линьюаня все еще оставалась сухой, на нее не попало ни капли дождя, поэтому он, конечно же, не мог почувствовать, как тело Чжао Чу бросает то в жар, то в холод.

Он лишь решил, что Чжао Чу упрямится.

Какой толк от зонта при таком шквальном ветре? За это короткое время Чжао Чу промок до нитки. Он ведь так сильно боялся холода, а на почтовой станции не было даже лекаря. Что они будут делать, если он разболеется?

Фан Линьюань проигнорировал попытки Чжао Чу оттолкнуть его и лишь крепче сжал рукоять, тщательно закрывая его от потоков воды.

— Они и сами со всем справятся, почему бы тебе сначала не зайти внутрь и не укрыться от дождя? — Чжао Чу упорно молчал, и Фан Линьюань не удержался от легкого упрека. — Девушки Хуансу тоже нет рядом. Тебе следовало бы поберечь себя.

Однако Чжао Чу так ничего и не ответил. Он лишь натянуто отступил на полшага назад и слегка развернулся, подставив Фан Линьюаню половину своей спины.

«Он все еще избегает меня! Стоило сказать всего пару слов, и он уже недоволен?»

Фан Линьюань хотел было возразить, но, глядя на эту безмолвную фигуру, внезапно уловил в чужом жесте едва заметную обиду.

…Да ну и пусть.

— Ладно, я вовсе не пытался тебя винить, — его тон заметно смягчился, но он по-прежнему упрямо удерживал зонт над головой спутника. — На станции для вас уже подготовили комнаты. Я сам здесь за всем присмотрю — иди внутрь и переоденься.

Фан Линьюань и не подозревал, что прямо сейчас Чжао Чу жизненно необходимо постоять под ледяным дождем.

Одному.

Его плечи и спина окоченели — не только от попыток подавить неуместное, вспыхнувшее желание, но и от дикого страха, что если Фан Линьюань хоть что-то заметит, то сочтет его грязным и отвратительным.

И все же…

Краем глаза он видел, как вытянутая рука Фан Линьюаня, державшая зонт, постепенно темнеет от влаги. Половина его спины уже промокла, но теплое тело продолжало упрямо закрывать его от непогоды.

Этот постыдный жар в паху и невыносимая нежность в груди — и то, и другое сейчас уживалось в нем одном.

Чжао Чу прикрыл глаза.

В этот миг ему казалось, будто сами боги низвергли его в грязную трясину.

Он медленно, едва заметно повернулся, мягко перехватил руку Фан Линьюаня и с силой перенаправил зонт обратно над его головой.

— Я в порядке, — тихо обронил он. — Ступай внутрь первым. Эти купцы в моем ведении — я скоро вернусь вместе с ними, это не займет много времени.

Ему всё ещё жизненно необходимо было оставаться под дождём. Мокрый, пронизывающий холод помогал удерживать ускользающее самообладание — по крайней мере, сейчас. В конце концов, пропитанные водой одежды слишком сильно облепили тело и не могли больше ничего скрыть.

— Ты… — Фан Линьюань не на шутку разволновался.

Он собирался сказать что-то ещё, но нынешнее состояние Чжао Чу просто не позволяло продолжать разговор на столь опасной дистанции.

Великий питон, всегда такой холодный, гордый и безжалостный, под тяжестью этого яростного, кощунственного желания наконец беспомощно склонил голову перед своим пылающим богом.

— Я знаю, что был неправ, — тихо обронил он, и его голос прозвучал совсем хрипло. — Возвращайся первым, хорошо?

--

Автору есть что сказать:

Фан Линьюань: Этот парень избегает меня — должно быть, он болен, но ему стыдно мне об этом сказать!

Чжао Чу: …Жена, спаси меня.

Глава 75 - «Разве ты не чувствовал этого, даже когда сгорал?»

Кости Чжао Чу были сотканы из льда, а сам он от рождения обладал благородным и отстраненным сердцем, свысока взиравшим на мирскую суету. Мало что в этой жизни могло по-настоящему увлечь его, и за долгие десятилетия он почти не ведал желаний, которые не сумел бы обуздать.

Он всегда оставался неуязвимым, но неожиданно, в самый разгар своих тщательно выверенных планов, на его пути возник Фан Линьюань.

Нахлынувшее влечение вспыхнуло подобно яростному пожару во время бури, грозя дотла сжечь его изнутри.

К счастью, с неба все еще лил спасительный дождь.

Кое-как вынудив Фан Линьюаня уйти, Чжао Чу вернулся под навес конюшни. Торговцы и возницы вовсю суетились у повозок. Увидев его, они дружно заулыбались и принялись наперебой хвалить его задумку: теперь брезент сидел так плотно, что даже свирепый шквал не мог сдвинуть его ни на вершок.

Однако в ушах Чжао Чу стоял лишь сплошной гул проливного дождя.

Как ни лютовала непогода, ее ледяных стрел отчаянно не хватало. Колкие холодные капли разбивались как раз о то место, к которому только что прижимался Фан Линьюань, стекая по насквозь промокшей ткани, но даже им было не под силу смыть оставшееся там живое тепло.

Продрогшая кожа сделалась пугающе чувствительной. Казалось, даже сквозь мокрые слои одежды он все еще осязал крепкие, податливые мышцы Фан Линьюаня и чувствовал, как под чужой кожей пульсирует горячая кровь.

Кадык Чжао Чу судорожно дернулся, словно в такт этому неистовому чужому пульсу.

Они прижимались друг к другу, и между ними не было ничего, кроме тонкого слоя мокрой одежды, рождавшего иллюзию соприкосновения обнаженной кожи.

Дыхание Чжао Чу стало тяжелее.

Его рука, сжимавшая рукоять зонта, невольно напряглась, и побелевшие костяшки пальцев стали похожи на обнаженные клыки извивающейся змеи.

И в этот самый миг в его сознании необъяснимым образом вспыхнуло отчетливое понимание.

Оказывается, дикое стремление обладать другим человеком рождается не только в сердце. Оно уже полностью подчинило себе его разум, конечности и плоть, заставляя тело инстинктивно кричать от желания прижаться к нему снова — точно так же, как секунду назад, или даже еще ближе, еще глубже.

Чжао Чу медленно закрыл глаза.

Закончив с укрытием зерна и убедившись, что все в полном порядке, купцы наконец вернулись на почтовую станцию. Чиновники и солдаты в главном зале к тому времени уже отужинали и разошлись по своим комнатам на отдых.

Навстречу вошедшим с приветливой улыбкой вышел смотритель. Он сообщил, что горячая еда и суп уже доставлены прямо в их покои, так что они могут спокойно переодеться и поужинать у себя. На кухне также накипятили достаточно воды и успели разнести ее по комнатам, наполнив до краев большие деревянные бочки, чтобы путники могли согреться после дороги.

К тому времени, как он вернулся в свои покои, небо уже окончательно потемнело. Сквозь резную ширму поднимался густой пар от деревянной бадьи. Чжао Чу равнодушно скользнул взглядом по оставленной на столе еде, после чего сбросил мокрую одежду и погрузился в воду.

Ему и впрямь жизненно необходима была горячая ванна, чтобы успокоить мятущийся дух и унять бурлящую в жилах кровь.

Однако… он совсем позабыл, что приготовленная на станции вода была обжигающе горячей. Она не только согревала тело и снимала усталость, но и заставляла кровь бежать быстрее. Стоило окутывающему теплу коснуться кожи, как Чжао Чу нахмурился еще сильнее.

Его разум до краев был затоплен образом Фан Линьюаня, и под воздействием влажного пара скрытый жар под кожей, казалось, разгорелся с новой, неодолимой силой.

К счастью, Фан Линьюаня здесь не было.

Оставшись в полном одиночестве, Чжао Чу больше не имел причин сдерживать раздиравшие его изнутри беспокойство, глухую тоску и жгучую ненависть к самому себе. Он просто сдался им, позволяя этим чувствам беспрепятственно расти и шириться в клубах белого тумана.

Он был глубоко порочен, но вместе с тем безумно жаден. В конце концов, не существовало в поднебесной закона, запрещающего погрязшему в грязи человеку взирать на чистое, яркое небо. И не было правила, гласящего, что это небо не может принадлежать кому-то одному.

Более того, он все еще оставался законной супругой Фан Линьюаня.

Эта мысль позволила Чжао Чу обрести хоть какое-то разумное оправдание обуявшей его страсти. Раз уж они связаны узами брака, он не должен считать свои помыслы кощунственными. Пусть он и не был женщиной, способной подарить наследника, но с тех пор, как он переступил порог резиденции маркиза, он ни разу не нарушил ни единого брачного правила.

Фан Линьюань был столь светлым человеком... Так почему же ему было запрещено тосковать по нему?

Напряженная складка между бровей Чжао Чу постепенно разгладилась, а пальцы инстинктивно ослабили хватку на деревянном краю бадьи.

Но именно в этот момент в дверь его комнаты отчетливо постучали.

Чжао Чу мгновенно подобрался, и все его тело вновь натянулось как струна.

— Кто там? — когда он снова заговорил, его хриплый голос выдавал неприкрытое раздражение от того, что его потревожили.

В ответ до него донесся приглушенный ответ человека, который, судя по всему, осторожно прислонился к самой двери:

— Это я!

Это был Фан Линьюань. Он намеренно понизил голос, отчего тот прозвучал особенно живо, чисто и в то же время как-то робко:

— Открой дверь, я тебе кое-что принес!

Хотя Фан Линьюань вернулся в свои покои самым первым, он никак не мог выкинуть из головы мысль о том, что Чжао Чу рискует серьезно простудиться.

Он наспех отужинал вместе со своими людьми, и едва солдаты разошлись по комнатам на отдых, смотритель станции лично проводил молодого генерала в отведенную ему комнату на третьем этаже.

Сама почтовая станция была крошечной и с трудом вместила столь многочисленную процессию. Солдатам внизу пришлось тесниться по два-три человека в комнате, да и покои для купцов выделили самые простые и узкие.

Зато комната самого Фан Линьюаня оказалась весьма просторной: на кровати лежало толстое пуховое одеяло, а изящная ширма отделяла место для купания от небольшого кабинета.

— Генерал, если вам чего-то не хватает, только скажите, — с угодливой улыбкой проговорил смотритель.

Фан Линьюань никогда не был прихотлив в быту. Он бегло окинул взглядом помещение, после чего мягко улыбнулся служащему:

— Все в порядке, вы отлично справились со своей работой.

— Ну что вы, генерал, это мой долг, — заулыбался тот еще шире. — В таком случае не смею больше мешать вашему отдыху. Позвольте откланяться.

Но стоило смотрителю повернуться к выходу, как Фан Линьюань окликнул его:

— Постойте, почтенный.

Служащий обернулся, и Фан Линьюань спросил:

— Купцы, что прибыли вместе с нами, слишком долго оставались на холоде под проливным дождем. Не могли бы вы выделить для них еще парочку теплых одеял?

Услышав эту просьбу, смотритель на мгновение замялся, а после виновато улыбнулся:

— Генерал, ваша забота поистине не знает границ. Вот только… наша станция слишком бедна и проста. Все запасы одеял из кладовой уже подняли вниз, их и солдатам-то хватило впритык.

Похоже, он испугался, что Фан Линьюань останется недоволен, поэтому поспешно добавил:

— Если прикажете, я могу пойти и забрать тюфяки у станционных служащих? Купцы и чиновники усердно трудились весь день, им действительно нужно как следует согреться.

Услышав это, Фан Линьюань тут же покачал головой.

Забрать постели у служащих означало обречь их на ночевку вповалку на голом полу, а ведь на улице вовсю неистовствовал ледяной ливень. Даже внутри здания сквозило так, что Фан Линьюань сам то и дело зябко поводил плечами. Лишать простых работников тепла в такую погоду было бы верхом несправедливости.

При этой мысли в носу у Фан Линьюаня подозрительно защекотало, и прежде чем он успел раскрыть рот, чтобы отказаться, он звонко чихнул.

— Генерал? — не на шутку перепугался смотритель станции.

— Всё в порядке, — небрежно ответил Фан Линьюань, потирая нос. Он улыбнулся и добавил: — Раз нет лишних одеял, то не беда. Ты так долго усердно работал, это действительно слишком хлопотно. Пожалуйста, возвращайся и отдохни.

Смотритель станции рассыпался в ответных благодарностях, обменялся с Фан Линьюанем еще парой любезностей и, прежде чем уйти, почтительно напомнил о необходимости согреться и поберечь себя.

Проводив служащего взглядом, Фан Линьюань обернулся.

От этого одиночного чихания у него слегка зашумело в голове, но излишняя тревога смотрителя его ничуть не тронула. Он окинул взором комнату, и в итоге его взгляд приковало пуховое постельное белье на кровати — пышное, плотное, явно приготовленное специально для высокопоставленного гостя.

Сам он давно привык к суровым морозам перевала Тигриного когтя и от природы отличался горячей кровью. Хоть сегодня он и попал под дождь, это лишь слегка отозвалось ломотой в теле да легким ознобом. Ничего такого, что не исправил бы крепкий сон.

А вот Чжао Чу сегодня промок под ливнем до нитки.

Глядя на пуховое одеяло, Фан Линьюань невольно вспомнил тот день, когда Чжао Чу занемог в павильоне Хуайюй: его бледное, осунувшееся лицо и болезненно нахмуренные брови. Фан Линьюань и сам нахмурился. Чжао Чу действительно был слишком хрупким и болезненным.

Приняв решение, он склонился, подхватил одеяло подмышку и тихо, стараясь не шуметь, прокрался к комнате Чжао Чу.

Как выяснилось, тот как раз принимал ванну.

Фан Линьюань послушно подождал у порога, пока дверь наконец не отворилась. И прежде чем он успел поднять голову, на него хлынула густая волна влажного жара и белого пара.

Он вскинул глаза и замер. Перед ним, окутанный туманной дымкой, стоял Чжао Чу.

Влажные черные пряди тяжелыми волнами падали на плечи, а белоснежный домашний халат плотно облегал фигуру. Из глубокого, свободного выреза отчетливо проступали острые линии ключиц и безупречная грудь, обтянутая крепкими, подтянутыми мышцами — бледная, гладкая и упругая.

В памяти Фан Линьюаня мгновенно и с пугающей отчетливостью вспыхнуло недавнее ощущение, когда он под дождем случайно влетел прямо в эти объятия.

От этого внезапного воспоминания и обдавшего его жара кончики ушей Фан Линьюаня стремительно вспыхнули пунцовым цветом. Густой пар словно затуманил все вокруг, отчего голова закружилась еще сильнее, а мысли окончательно спутались.

Он судорожно прижал к себе объемистое одеяло, укрывшись за ним, словно нахохлившаяся птица, и поглубже втянул голову в плечи, пытаясь спрятать и горящие уши, и лицо. Однако он даже не подозревал, что та малая часть лица, которая осталась на виду, уже подернулась заметным румянцем.

Чжао Чу на мгновение оцепенел, после чего его потемневший взгляд опустился на его ношу:

— Что это за одеяло?

— А… я…

Фан Линьюань на мгновение замялся и обрел дар речи только после того, как снова опустил взгляд на свою ношу.

— Постельное белье в моей комнате очень толстое, — поспешно объяснил он. — Учитывая, что ты сегодня сильно попал под дождь, я решил принести его тебе, чтобы поменяться.

Говоря это, он наконец оторвался от мягкого пуха и, старательно избегая смотреть на распахнутый ворот халата Чжао Чу, уставился ему прямо в лицо. Выражение его глаз было предельно искренним, в них даже сквозило легкое нетерпение пополам с жалостью: — Ты все еще моешься? Я просто оставлю его и уйду. Не буду тебя отвлекать.

Сердце Фан Линьюаня ни с того ни с сего забилось чаще, ему стало невыносимо неловко, и внутри росло единственное желание — поскорее сбежать.

Но Чжао Чу немного помолчал, а затем слегка отступил в сторону, уступая ему дорогу:

— Все в порядке. Я уже закончил. Входи.

Удерживая в охапке огромное одеяло, Фан Линьюань торопливо проскользнул в комнату.

По какой-то необъяснимой причине процедура купания, которая всегда казалась делом самым обыденным, в исполнении Чжао Чу вдруг приобрела какой-то двусмысленный, дурманящий оттенок. Настолько, что, едва переступив порог, Фан Линьюань даже не осмелился повернуться в сторону ванной за ширмой. Это странное ощущение чужого притяжения вызывало у молодого генерала глухое замешательство, и он инстинктивно выпрямился, приняв нарочито строгую, напряженную позу, чтобы скрыть смущение.

Он быстро огляделся по сторонам и брякнул первое, что пришло в голову:

— Твоя комната и впрямь маловата.

Чжао Чу лишь тихо хмыкнул в ответ. Перехватив сухое полотенце, он принялся неторопливо вытирать мокрые волосы, после чего опустился на кушетку у окна:

— Эта станция совсем простая, но, учитывая обстоятельства, смотритель сделал все, что было в его силах.

Фан Линьюань согласно кивнул и тут же склонился над постелью Чжао Чу, расправляя принесенное добро. Потянувшись за прежним, довольно тонким одеялом спутника, он с гордостью заметил:

— Мое куда теплее твоего!

С этими словами он принялся усердно перестилать постель, пытаясь поплотнее скрутить старое одеяло, чтобы унести его с собой. В этот момент он со стороны походил на хлопотливую белку, обустраивающую свое гнездо. Вот только у этой «белки» была тонкая, поджарая талия, туго перехваченная широким кожаным ремнем, который выгодно подчеркивал гибкую и стройную фигуру. Когда он наклонялся, линия его гладкой спины очерчивала безупречный, плавный изгиб, идеально сходящийся к поясу.

Влажный, горячий пар все еще плотным облаком окутывал Чжао Чу.

— Ладно, присядь на минуту. Не нужно так спешить, — не выдержав, прервал его Чжао Чу, чересчур сильно сжав в ладони ткань, которой сушил волосы.

Обстановка в комнате была спартанской: из мебели здесь имелись лишь кровать да кушетка у окна. Поскольку последнее место уже было занято хозяином комнаты, Фан Линьюаню, закончившему с постелью, не оставалось ничего другого, кроме как присесть прямо на край ложа Чжао Чу.

Развернувшись, Фан Линьюань наткнулся глазами на нетронутый ужин и суп, сиротливо стоявшие на маленьком столике:

— Ты что, совсем ничего не ел?

Чжао Чу мельком взглянул на остывающие блюда, на мгновение замер, а затем ровно кивнул:

— Я не слишком голоден. Поем чуть позже.

Его тон оставался безупречно спокойным и мягким, а в словах не слышалось ни капли фальши. Единственное, что могло бы его выдать — едва заметное, судорожное движение пальцев, словно в этот миг его укололо скрытое чувство вины.

В конце концов, не мог же он признаться вслух, что едва не сошел с ума после того, как Фан Линьюань случайно прижал его к себе под зонтом. И что, вернувшись в свои покои, он в глухом исступлении не нашел иного выхода, кроме как немедленно броситься в ванну.

…И он, конечно же, не мог сказать, что как раз в тот момент, когда он находился на грани полного схождения с ума, его прервал стук Фан Линьюаня в дверь.

Выражение лица Чжао Чу оставалось безупречно спокойным, но только он один знал, каких усилий ему стоило выравнивать дыхание в этой звенящей, обманчиво мирной тишине их уединения.

Неожиданно, когда эта полуправда достигла ушей Фан Линьюаня, тот разволновался еще сильнее.

— Потерял аппетит? — обеспокоенно переспросил он. — У тебя ведь не жар, часом?

Чжао Чу уже собирался отрицающе покачать頭 головой, как вдруг увидел, что Фан Линьюань стремительно поднимается с кровати и делает шаг к нему, на ходу протягивая руку, чтобы коснуться его лба.

«Нет… не подходи слишком близко». Его собственная плоть всё ещё пылала греховным жаром, который и не думал остывать.

Стоило Фан Линьюаню сократить расстояние между ними, как место, к которому генерал недавно прижимался под дождем, снова обожгло фантомным теплом, словно там остался несмываемый след. Температура тела Фан Линьюаня, пьянящее ощущение его тесного прижатия сквозь мокрую ткань, его рваный пульс и горячее дыхание — Чжао Чу не нужно было даже зажмуриваться, чтобы воскресить всё это в памяти. Он осязал это прямо сейчас, каждой клеточкой своего существа.

Его кадык судорожно дернулся.

Однако в этой тесной комнатке, зажатый кушеткой и окном у себя за спиной, Чжао Чу был лишен малейшей возможности отступить. Ему оставалось лишь беспомощно наблюдать за приближением Фан Линьюаня, чье раскрасневшееся лицо под его пристальным, потемневшим взором казалось еще более трогательным.

Ничего не подозревающий генерал уверенно протянул ладонь и прижал ее ко лбу Чжао Чу.

К удивлению последнего, эта сухая ладонь оказалась даже горячее его собственного разгоряченного тела.

…Отчего он такой огненный?

Чжао Чу на мгновение замер, пристально вглядываясь в лицо юноши. Только теперь, отбросив собственные наваждения, он разглядел, что яркий румянец на щеках Фан Линьюаня не имел ничего общего со смущением. Это был явный, лихорадочный жар.

Тем временем Фан Линьюань, коснувшись лба Чжао Чу, ощутил ладонью лишь привычную, неожиданную прохладу.

«А? У Чжао Чу всё ещё такая низкая температура, хотя он только что из бадьи вылез?»

Фан Линьюань в полном замешательстве нахмурился, собираясь озвучить свой вопрос, но заметил, как брови его спутника резко сошлись на переносице. В следующее мгновение прохладные пальцы Чжао Чу легли уже на его собственный лоб.

Это новое прикосновение отозвалось мимолетным блаженством — контрастная прохлада была невероятно приятна для его горящей кожи. Фан Линьюань невольно вздохнул про себя, в очередной раз подумав, что Чжао Чу, должно быть, по природе своей какая-то змея или ледяной дух.

— Почему ты такой горячий? — строго спросил Чжао Чу.

Фан Линьюань меньше всего ожидал, что главным больным в этой комнате окажется он сам. Он всегда гордился своей стойкостью в полевых условиях, привык не обращать внимания на капризы погоды и никак не думал, что банальный осенний ливень сможет свалить его с ног.

Из-за этого упрямства он даже не подумал переодеться, пока ужинал в общем зале вместе с солдатами. Вернувшись к себе, он, если бы не мысль о замерзающем Чжао Чу, скорее всего, просто рухнул бы на постель прямо в одежде и мгновенно уснул.

Впрочем, сам генерал не видел в этом трагедии: в конце концов, закаленный организм справится с любой хворью, нужно лишь как следует выспаться.

Однако Чжао Чу, судя по всему, встревожился не на шутку. Убедившись, что лоб Фан Линьюаня буквально пылает, он нахмурился еще сильнее.

Прежде чем Фан Линьюань успел вставить хоть слово оправдания, его запястье перехватили железной хваткой. Чжао Чу резко поднялся на ноги, увлекая генерала за собой, и без лишних церемоний толкнул его обратно на кровать.

— Разве ты сам не заметил, что у тебя сильная лихорадка? — Чжао Чу хмуро взирал на него сверху вниз.

…Какой свирепый.

Этот человек обычно вел себя как расчетливый, скрытный лис, всегда сохраняя либо холодное отчуждение, либо коварную, едва заметную усмешку. Фан Линьюань никогда прежде не видел его в таком явном, подавляющем гневе.

Под этим грозным взглядом генерал почувствовал себя немного виноватым.

— Это просто из-за ветра, голова малость гудит, ничего страшного, — пробормотал он, потирая зудящий нос.

Но Чжао Чу не упустил из виду это детское движение. Его лицо потемнело еще больше, и в следующее мгновение он решительно протянул руки и одним точным, резким движением сорвал с Фан Линьюаня тяжелый кожаный ремень.

Фан Линьюань так и обомлел от подобной дерзости.

Фан Линьюань порывисто скрестил руки на груди, уставившись на Чжао Чу круглыми от изумления глазами:

— Ты что творишь?!

— Разве ты ложишься спать, не снимая пояс? — ровным тоном осведомился Чжао Чу.

— Да я… я просто собирался вернуться к себе и сразу лечь, — невнятно забормотал Фан Линьюань.

Однако Чжао Чу проигнорировал его лепет. Сжав в руке широкий кожаный ремень, он замер прямо перед кроватью. Его высокая, статная фигура заслонила собой половину робкого пламени прикроватной лампы, отбрасывая на генерала густую, подавляющую тень.

— Ложись, — коротко приказал он.

Между его бровей всё ещё залегла суровая складка. Он взирал на Фан Линьюаня с высоты своего роста, и в его немногословности сквозила непреклонная воля. Фан Линьюань неловко прикусил язык, понимая, что спорить бесполезно.

Под бдительным, нетерпимым к возражениям взором Чжао Чу он нехотя стянул тяжелый верхний халат и наклонился, чтобы освободиться от сапог. Поджав длинные, сильные ноги, он устроился на постели и снизу вверх воззрился на хозяина комнаты:

— Ладно. А сам ты где спать устроишься?

Чжао Чу не удостоил его ответом. Вместо этого он просто опустил ладонь на плечо Фан Линьюаня и уверенным, но удивительно мягким движением уложил его на подушки.

— У самого лихорадка вовсю полыхает, а он еще таскает чужие одеяла, — в голосе Чжао Чу наконец прорезались нотки глубокой, усталой беспомощности.

Фан Линьюань не мог сознаться, что и сам не подозревал о своей хвори. Оправдываться теперь было глупо, поэтому он лишь виновато моргал своими блестящими, затуманенными жаром черными глазами, безмолвно взирая на супруга.

Чжао Чу больше не проронил ни слова. Он вновь коснулся тыльной стороной прохладной ладони сначала лба, затем горящих щек и шеи Фан Линьюаня, после чего потянул за край принесенного одеяла и тщательно укрыл им больного до самого подбородка.

— К счастью, жар еще не стал критическим, — тихо выдохнул он.

На самом деле одеяло, которое с таким триумфом прилок Фан Линьюань, вовсе не было таким уж толстым. В конце концов, лето уступило свои права совсем недавно, да и сама почтовая станция была слишком бедной и захудалой, так что приличных вещей в кладовых отродясь не водилось. Укрывшись им, Фан Линьюань едва ли сумел бы по-настоящему согреться.

Заметив это, Чжао Чу без лишних раздумий подхватил свое собственное, прежнее одеяло и набросил его сверху, плотно подоткнув края со всех сторон и превратив молодого генерала в подобие тугого, беспомощного свертка.

Фан Линьюань послушно замер, не сводя с него глаз. Он молча наблюдал за тем, как Чжао Чу заканчивает возиться с постелью и на мгновение скрывается за ширмой.

Вскоре тот вернулся, неся в руках таз с теплой водой, в которой плавало белое полотенце. Поставив таз на край постели, Чжао Чу присел подле его ног и принялся неторопливо выжимать ткань, заставив воду с тихим плеском стекать обратно.

Тусклые отсветы масляной лампы мягко золотили его влажные черные волосы, скользившие вдоль бледной щеки. На нем больше не было того пугающего, хищного величия, и сейчас он ни капли не походил на хитрого коварного лиса. Напротив, в этом мягком полумраке его тонкие брови и полуопущенные ресницы дышали таким абсолютным, безмятежным спокойствием, что Фан Линьюаню на миг показалось, будто перед ним сидит… кто-то…

Невероятно добродетельный.

В притихшей комнате негромко плеснула вода. Спустя мгновение Чжао Чу бережно расправил теплое полотенце, повернулся к Фан Линьюаню и принялся осторожно стирать лихорадочную влагу с его лба и щек.

…Вот только этот способ, похоже, давал совершенно обратный эффект: Фан Линьюань отчетливо ощутил, как его шею опалило еще более неистовым жаром.

Если прежде, только переступив порог, он не осмеливался коситься на распахнутый воротник и обнаженную грудь Чжао Чу, то теперь он, кажется, потерял смелость смотреть супругу даже в лицо.

К счастью, стоило влажной ткани коснуться его щеки, как тихий голос Чжао Чу прозвучал совсем близко и непривычно мягко:

— Закрой глаза.

«Хорошо!» — мысленно выдохнул генерал и поспешно опустил веки.

Но когда мягкое, согретое водой полотенце плавно скользнуло от скул вниз, к шее, Фан Линьюань с ужасом понял: справляться с собственными чувствами вслепую стало едва ли не труднее. Его длинные ресницы судорожно трепетали, а сердце в груди пустилось в безумный пляс.

— …Зачем ты вытираешь мне лицо? — хрипло спросил он, отчаянно пытаясь завязать хоть какой-то разговор, чтобы отвлечься от дурманящих прикосновений.

— Чтобы сбить жар, — ровно отозвался Чжао Чу. — Неужели тебя никогда так не обтирали во время лихорадки?

Раньше… Раньше Фан Линьюань как-то не задумывался об этом, но сейчас он поймал себя на мысли, до чего же у Чжао Чу красивый голос. В темноте плотно сомкнутых век слух обострился до предела. Этот чистый, чуть низкий тембр звучал у самого уха, а мерные движения теплой ткани по коже рождали внутри сладкое, пугающее щекотание.

— А… — на мгновение его разум окончательно опустел, и он совершенно растерялся, не зная, что ответить.

Впрочем, его замешательство Чжао Чу истолковал по-своему.

— Если ты измучен, просто засыпай, — тихо проговорил он. — Я не стану тебя тревожить.

Решив, что молодой генерал попросту засыпает от слабости, Чжао Чу заговорил еще тише — его дыхание коснулось лица Фан Линьюаня, а в голосе прорезалась едва уловимая, хриплая ласка.

Кончики пальцев Фан Линьюаня судорожно дернулись под тяжелым одеялом, а сердце, казалось, готово было вот-вот выпрыгнуть из ребер.

--

Автору есть что сказать:

Фан Линьюань: Мужчины тоже умеют соблазнять! Это просто невыносимо!

Глава 76 - Избавление от беспокойств.

Фан Линьюань и сам не заметил, как уснул.

Укутавшись в мягкое одеяло, он почувствовал, как пронзительный холод внутри постепенно сменяется покалывающим теплом. Эти два ощущения переплелись, баюкая его разум и погружая сознание в легкую дымку.

Стук сердца все еще отдавался в ушах, но постепенно он становился тише, угасая где-то вдали и увлекая его в глубокий сон.

Казалось, этот сон длился вечность.

Образы в нем были размытыми, но он смутно помнил что-то мягкое и невесомое, подобное облакам. Оно время от времени нежно касалось его щек и рук — терпеливо, ласково, оставляя на коже теплое и влажное ощущение.

Когда он открыл глаза, на улице уже рассвело.

Фан Линьюань сел в постели и заметил, что закрытое с вечера окно теперь распахнуто. В комнату неторопливо проникал утренний ветерок, принося с собой влажный аромат дождя.

День выдался неожиданно ясным.

Обычно осенью в Чунчжоу кружилась желтая пыль, но вчерашний ливень прибил к земле весь песок. Небо сияло чистой лазурью, в которой утопали бесконечные холмы за окном.

Фан Линьюань опустил ноги с кровати и заметил стоявшую на столике чашку чая.

После ночного сна он почувствовал легкую жажду. Фан Линьюань взял чашку и обнаружил, что чай как раз приятной, едва теплой температуры.

— Чжао Чу? — позвал он, окончательно стряхивая с себя остатки сна.

Но маленькая комната, которую можно было охватить одним взглядом, оказалась пуста.

Куда же он ушел?

Фан Линьюань потер виски, но воспоминания о прошлой ночи оставались смутными. Он даже не помнил, где в итоге лег спать Чжао Чу.

Запрокинув голову, он одним глотком осушил чашку, переоделся в чистые одежды и спустился вниз.

Для раннего утреннего часа день выдался на редкость погожим. На первом этаже вовсю кипела жизнь: солдаты, разбившись на небольшие группки, дружно завтракали за столами. Завидев спускающегося Фан Линьюаня, все они дружно поднялись, чтобы поприветствовать его.

Сидевший в центре зала Хэн Фэйчжан тоже встал и с улыбкой почтительно сложил руки.

— Генерал, вы проснулись. Хорошо ли вам спалось прошлой ночью?

Фан Линьюань жестом велел солдатам сесть и ответил на приветствие Хэн Фэйчжана:

— Благодарю за заботу, господин Хэн. Я отлично выспался.

Хэн Фэйчжан тут же отступил в сторону, приглашая его за свой стол.

Фан Линьюань не стал отказываться и пошел следом, но его взгляд то и дело косился на двери.

На площади перед почтовой станцией было оживленно. Телеги с припасами уже выкатили с заднего двора на главную дорогу. Торговцы, которые вчера путешествовали вместе с ними, стояли у входа и с улыбками беседовали со смотрителями станции.

Был ли среди них Чжао Чу?

Фан Линьюань не удержался и снова заглянул во двор.

Хэн Фэйчжан, будучи человеком проницательным, сразу все понял. Проследив за направлением его взгляда, он тоже посмотрел на выход.

— О, генерал ищет их? — поинтересовался Хэн Фэйчжан.

Фан Линьюань обернулся и наткнулся на многозначительную улыбку Хэн Фэйчжана.

— Это всего лишь пара торговцев, которые решили подсуетиться. Генералу не стоит беспокоиться — я уже со всем разобрался, — успокаивающе произнес Хэн Фэйчжан.

Фан Линьюань на мгновение замер, а затем снова посмотрел на улицу.

Несколько слуг в простых одеждах деловито сновали туда-сюда, перетаскивая богато украшенные сундуки.

В следующее мгновение Фан Линьюаня ослепил золотой блеск. Его взгляд тут же выхватил из толпы Чжао Чу.

Тот снова надел свою золотую маску зверя, которая ярко сияла в лучах утреннего солнца. Однако его высокая, стройная фигура ничуть не терялась на фоне этого кричащего золота. Напротив, роскошный металл придавал его образу странную, пленительную и словно потустороннюю притягательность.

Он стоял возле повозок, выстроившихся вдоль торгового тракта, а слуги, таскавшие ящики, судя по всему, подчинялись ему.

— Господин Хэн, я отлучусь на минуту, — без колебаний бросил Фан Линьюань и, развернувшись, направился прямиком к Чжао Чу.

Он всего лишь хотел разузнать, что тот задумал, но стоило ему переступить порог почтовой станции, как его тут же окружила толпа торговцев.

Все они были видными людьми в купеческой гильдии Яньчжоу — пронырливыми, хитрыми и за завидным красноречием способными скрыть любую корысть.

Они обступили его так плотно, что Фан Линьюань не мог сделать и шагу. Ему оставалось лишь стоять и выслушивать их сбивчивые, льстивые речи, подкрепленные заискивающими улыбками.

Впрочем, стоило ему послушать их немного, как истинные намерения этих людей стали очевидны.

Они до смерти боялись, что он призовет Чжао Чу к ответу.

Купцы наперебой принялись объяснять, что молодой господин Чжу встал на самом рассвете и лично повел своих людей к местным охотникам за выделанными шкурами. В Яньчжоу погода стояла еще холоднее, а им предстояло провести там немало времени, так что господин Чжу намеревался утеплить сиденья в повозках, чтобы чиновникам было комфортнее в пути.

— Господин Чжу приготовил их для всех нас. В этом нет никакого злого умысла, так что мы надеемся, что генерал не станет гневаться, — заискивающе улыбаясь, лепетали торговцы.

Услышав это, Фан Линьюань повернул голову и посмотрел на Чжао Чу.

Еще мгновение назад тот стоял возле своего экипажа. Сквозь приподнятый край занавески Фан Линьюань успел заметить, что меха в его повозке разительно отличались от остальных.

Если другие экипажи были обиты простыми оленьими и косульими шкурами, то сиденье в его повозке устилал сплошной слой лисьего меха, с виду такого же мягкого, как плывущие по небу облака.

В этот момент занавеска опустилась, скрывая салон от чужих глаз. Фан Линьюань больше ничего не мог разглядеть — он лишь наблюдал за тем, как этот так называемый «молодой господин Чжу» уверенным, размеренным шагом приближается к нему, а затем слегка склоняется в приветствии.

— Генерал.

Фан Линьюань поймал взгляд его глаз, скрытых под маской.

Они смотрели прямо на него, и в их глубине колыхалась едва заметная улыбка — мягкая и теплая, похожая на внезапный луч солнца, прорезавший бесплодную равнину.

…И где же здесь «молодой господин Чжу» с его расчетливым умом, пытающийся выслужиться перед чиновниками во время поездки? Это был, без сомнения, сам Чжао Чу, который под видом лести укутал его карету теплыми мехами.

Фан Линьюаню показалось, что ночная лихорадка отступила не до конца — его уши внезапно обдало жаром.

Он молча созерцал Чжао Чу, не проронив ни слова. Тот же, напротив, сохранял абсолютное хладнокровие. Он снова слегка поклонился и произнес:

— У меня слабое здоровье, я плохо переношу холод. Но я вовсе не желал нарушать правила, потому и взял на себя смелость приобрести эти шкуры. Надеюсь, генерал не станет винить меня за это.

Его тон оставался ровным, в нем не было ни заискивания, ни высокомерия.

Генерал Фан всегда славился своей справедливостью и строгостью. Столкнувшись с подобным самоуправством со стороны торговца, он обязан был сделать ему суровый выговор.

Но разве мог Фан Линьюань, встретившись взглядом с Чжао Чу, произнести хоть одно резкое слово?

…Особенно теперь, когда он прекрасно понимал: Чжао Чу пошел на этот шаг и даже выслушал недовольство своих людей исключительно ради него.

На мгновение Фан Линьюань лишился дара речи.

Окружающие видели лишь то, как генерал Фан холодно и бесстрастно созерцает молодого господина Чжу, а его взгляд кажется острым, как лезвие клинка. Никто не мог угадать мысли командующего, поэтому купцы притихли, не смея проронить ни звука.

Тем временем Чжао Чу медленно моргнул, прикрыв глаза длинными ресницами.

Этот мимолетный жест его невероятно красивых глаз казался безмолвным вызовом. Мягкий, вкрадчивый голос Чжао Чу словно звучал в мыслях генерала, тихо подначивая: «Ну же, генерал, вам ведь полагается меня отругать».

Фан Линьюань больше не мог выносить этого взгляда.

В итоге грозный генерал Фан просто отвернулся, тем самым закрыв глаза на дерзкую выходку.

— …Не позволяйте этому повториться, — наконец процедил он.

Бросив эту короткую фразу, он развернулся и зашагал обратно в здание почтовой станции.

Вскоре пришло время отправляться в путь.

Закончив с завтраком, люди один за другим начали занимать места в повозках.

Стоило Фан Линьюаню подняться в свой экипаж, как его тут же окутало море мягкого меха.

Внутри было невероятно тепло… И едва повозка тронулась, даже ухабы на дороге показались куда менее ощутимыми, чем накануне.

Не удержавшись, Фан Линьюань протянул руку и провел ладонью по сиденью рядом с собой.

Это действительно был лисий мех — шелковистый, лоснящийся, с едва уловимым благородным ароматом выделанной кожи.

Вдруг его пальцы наткнулись на что-то маленькое и гладкое.

Нащупав предмет, он извлек из густого ворса сложенную записку. Если бы он только что случайно не провел здесь рукой, то ни за что бы ее не заметил.

Развернув бумагу, он увидел аккуратную строчку, выведенную до боли знакомым почерком.

[После лихорадки тело уязвимо для холода и сухости. Пейте больше воды.]

Это определенно была рука Чжао Чу.

В этот же момент Фан Линьюань заметил в углу экипажа кое-что еще — изящную бронзовую флягу с чеканкой, какую обычно крепят к дорожному седлу.

Он потянулся к ней, поднял и открутил крышку. Из горлышка тут же вырвался тонкий, сладковатый аромат сиропа из мушмулы — лучшего средства, чтобы смягчить горло и согреть тело изнутри.

Чжао Чу…

Ну как ему каждый раз удается проворачивать все эти маленькие хитрости?

Тот явно ни разу не заглядывал в этот экипаж, но все эти вещи загадочным образом оказались внутри, словно соткались из воздуха. Невидимая, неосязаемая забота окружала его со всех сторон — точь-в-точь как мягкий лисий мех, укутывая теплом, нежным и одновременно неотвратимым.

Фан Линьюань промолчал. Он лишь поднял руку и снова потер кончики ушей.

Да что же это за лихорадка такая? Он ведь был уверен, что жар уже спал, но сейчас его кожа снова горела.

В последующие дни погода им благоприятствовала. Маршрут пролегал через несколько крупных городов, где они пополняли запасы и делали короткие передышки, благодаря чему путь казался совсем не утомительным.

Два дня спустя их внушительный отряд наконец пересек границы Яньчжоу.

Яньчжоу считалась одной из самых северных провинций империи Дасюань.

Климат здесь всегда славился своей сухостью и пронзительной прохладой, даже в летние месяцы тут никогда не бывало изнуряющего зноя. С приходом же осени здешние ветры и вовсе становились ледяными. Бескрайние, уходящие за горизонт горные хребты густо заросли кустарником, среди ветвей которого изредка пламенели красные и золотые дикие плоды.

В юности Фан Линьюаню уже доводилось бывать в этих краях. В те годы его старший брат, Фан Линьцзэ, служил здесь командующим. Перед тем как покинуть город, брат как-то раз взял его с собой в горы, чтобы набрать и отведать этих самых ягод.

Фан Линьюань знал, что местные зовут их «шацзао» — пустынными финиками. Суховатые, с мучнистой и немного вязкой мякотью, они слегка покалывали язык, но при этом были невероятно сладкими.

За окном повозки дикие финиковые деревья мелькали все чаще. Становилось ясно, что они вот-вот прибудут в саму префектуру Яньчжоу.

Фан Линьюань пошире распахнул окно экипажа.

Согласно их плану, у ворот Яньчжоу им предстояло разделиться с торговым караваном Чжао Чу. Купцы должны были войти в город, чтобы раздать благотворительные припасы пострадавшим, а Фан Линьюань со своим отрядом направлялся прямиком в военный лагерь Яньчжоу, расположенный на северной окраине.

Он собирался лишь оценить обстановку на дороге, но, подняв взор, увидел у ворот префектуры Яньчжоу огромную толпу — там собралось множество людей.

Судя по цвету и покрою одеяний, это были представители местной власти. Однако в этот час им совершенно не полагалось здесь находиться.

Между бровями Фан Линьюаня залегла легкая складка, и он пристально вгляделся в даль.

Обладая острым зрением, он мгновенно узнал всадника, возглавлявшего эту группу. Тот был облачен в доспехи, выдававшие в нем генерала быстрой кавалерии. Во всем Яньчжоу лишь один человек имел право носить такое снаряжение: верховный главнокомандующий региона — Тань Цзи.

Именно ради расследования его дел они и проделали весь этот долгий путь на север.

Но что он здесь делал? Ведь маршрут продвижения императорского уполномоченного не раскрывался властям Яньчжоу.

Конечно, Фан Линьюань прекрасно понимал: доклад об истреблении разбойников в Чунчжоу уже ушел в столицу. После долгих споров при дворе император и принял решение отправить сюда проверку. При таком количестве задействованных лиц сохранить миссию в абсолютной тайне было попросту невозможно. Чиновников и военачальников Яньчжоу в любом случае известили бы, чтобы те успели подготовиться к приему.

Однако явиться к воротам без всякого официального уведомления и демонстративно дожидаться их прибытия — это была вовсе не вежливость, а неприкрытая демонстрация силы.

Подобный жест открыто заявлял имперскому комиссару: «Нам до последнего шага известны все ваши передвижения, ситуация под полным контролем, так что расследуйте сколько вздумается».

Фан Линьюань нахмурился еще сильнее, продолжая удерживать занавеску экипажа одной рукой.

По мере того как их процессия медленно приближалась, он смог отчетливее разглядеть людей, окружавших Тань Цзи.

Рядом с ним на лошади восседал мужчина в темно-зеленом чиновничьем халате с круглым воротом, что соответствовало третьему рангу. Без сомнения, это был Цзян Хуацин, губернатор Яньчжоу. За их спинами ровными рядами выстроились местные чиновники и вооруженные солдаты. Это был не просто торжественный прием — это был вызов.

Увидев достаточно, Фан Линьюань резко опустил занавеску окна.

Если бы он и теперь не почуял скрытую угрозу, то мог бы считать, что прожил свои двадцать с лишним лет совершенно напрасно.

Взаимоотношения между местной гражданской властью и военным командованием Яньчжоу стали для него предельно ясны.

Тань Цзи ни за что не удалось бы бесследно присвоить казенные военные припасы без прямого содействия гражданских чинов. Вся эта преступная схема — от подмены зерна и контрабанды до заметания следов — могла быть развернута только в результате их тесного сговора.

И то, как открыто этот преступный альянс выставил себя напоказ перед городскими воротами, было прямым вызовом императорскому уполномоченному. Местные заправилы пустили здесь слишком глубокие корни. Они были абсолютно уверены, что заставят ревизора убраться восвояси с пустыми руками.

Возможно, они и вовсе не сомневались в собственной безнаказанности.

Лицо Фан Линьюаня оставалось бесстрастным до тех пор, пока процессия окончательно не замерла.

Занавеску его экипажа откинули снаружи. Стоило ему сойти на землю, как Тань Цзи и Цзян Хуацин, стоявшие перед каретой во главе своих подчиненных и солдат, одновременно склонились в глубоком поклоне.

— Мы смиренно приветствуем императорского уполномоченного! Приветствуем вас, генерал Фан!

Фан Линьюань лишь слегка кивнул в ответ и перевел взгляд на Хэн Фэйчжана, который как раз выходил из соседней повозки.

Выражение лица Хэн Фэйчжана сделалось мрачнее тучи. Стоило ему встретиться глазами с Фан Линьюанем, как его взгляд потемнел еще сильнее.

Очевидно, господин Хэн тоже не ожидал, что Яньчжоу встретит их столь откровенным актом запугивания.

Фан Линьюань медленно отвел взгляд.

Весьма показательно. За долгие годы на поле боя он первым делом усвоил урок, как отвечать на подобные демонстрации силы. Заложив руки за спину, Фан Линьюань замер перед строем местных чиновников и солдат, сохраняя абсолютное, безупречное хладнокровие.

На его губах даже заиграла едва заметная, двусмысленная улыбка.

Он просто стоял и молча созерцал собравшихся, заставляя их томиться в неловком ожидании.

Лишь когда следовавшие за ним солдаты и торговцы окончательно покинули свои повозки, Фан Линьюань соизволил заговорить.

— К чему такие церемонии? — с мягкой улыбкой произнес он. — Господа, должно быть, уже изрядно заждались нас за городскими воротами.

Его голос звучал поразительно спокойно, словно этой затянувшейся, давящей паузы никогда и не было.

Цзян Хуацин и Тань Цзи наконец выпрямились.

Фан Линьюань неспешно окинул их взглядом.

Цзян Хуацину на вид было около сорока-пятидесяти лет. Невысокий, худощавый и осунувшийся, на фоне Тань Цзи он казался особенно хрупким. Спина и плечи губернатора заметно напряглись, когда он распрямился, однако лицо по-прежнему лучилось дружелюбием и радушием, что придавало ему обманчиво благообразный вид.

Что же касается Тань Цзи, то его суровое лицо точно было высечено из камня. Высокий, могучий военачальник в генеральских доспехах, с широкими плечами и тяжелой статью, он производил поистине внушительное впечатление.

Почувствовав на себе взгляд Фан Линьюаня, Тань Цзи хрипло усмехнулся, а затем почтительно скрестил ладони в приветствии:

— Генерал Фан, для меня это великая честь.

Фан Линьюань проигнорировал его слова. Он лишь снисходительно улыбнулся и перевел взор на губернатора:

— Господин Цзян, не ожидал застать здесь и вас, — после чего многозначительно посмотрел на Хэн Фэйчжана. — Мы с господином Хэном изначально планировали держать путь прямиком в военный лагерь.

Хэн Фэйчжан мгновенно уловил его мысль и, подхватив тон, с улыбкой обратился к Цзян Хуацину:

— Господин Цзян, ваша осведомленность поистине поражает. Вот только мы с генералом Фаном вовсе не планировали устраивать из своего приезда представление. Столь пышная встреча за пределами города… признаться, заставляет нас чувствовать себя неловко.

Оба стоявших перед ними заправилы исправно кормились за счет императорского жалованья, а потому без труда расслышали яд, скрытый за этой показной вежливостью.

Улыбка Цзян Хуацина даже не дрогнула. С самым непринужденным видом он парировал:

— О, помилуйте, о каком представлении речь? До меня дошли вести, что столичные купцы доставили благотворительное зерно и припасы, которые придутся как нельзя кстати для нужд Яньчжоу. Разве мог я оставаться в стороне? Я счел своим долгом лично встретить генерала и досточтимых господ, а заодно помочь поскорее передать столь необходимое продовольствие страдающему люду.

С этими словами он обернулся и одарил стоявших поодаль торговцев благосклонным взором. От этого внимания купцы перепугались насмерть и тут же согнулись перед губернатором в глубоких поклонах.

Лишь тот, кто шел во главе них — в золотой маске зверя, — оставался абсолютно спокоен и невозмутим.

Цзян Хуацин скользнул по нему оценивающим взглядом и поинтересовался:

— Весьма примечательный купец. Могу я узнать его имя?

Фан Линьюань повернул голову. Прежде чем он успел вставить хоть слово, Чжао Чу поднял руки и сотворил легкий поклон:

— Мое имя Чжу Янь. Приветствую вас, господин Цзян.

— О, так это молодой господин Чжу! — деланно изумился Цзян Хуацин. — Я немало наслышан о вас из столицы. Что ж, истинно говорят: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Поистине выдающийся юноша.

Чжао Чу едва заметно улыбнулся под маской:

— Вы излишне добры ко мне, господин Цзян. Сегодня я сопровождаю зерно в город по прямому приказу генерала Фана. Если я допущу какую-то оплошность, надеюсь на снисхождение со стороны вашей милости.

— …Приказу? — Цзян Хуацин осекся и перевел тяжелый взгляд на Фан Линьюаня.

На самом деле Фан Линьюань не отдавал Чжао Чу никаких подобных распоряжений. На долю секунды он замешкался, а затем вновь посмотрел на мужчину в маске.

Однако Чжао Чу уже сам пришел ему на выручку.

— Господину Цзяну не о чем беспокоиться, — произнес Чжао Чу. Он слегка склонил голову набок, устремив на Фан Линьюаня внимательный, лукавый взгляд. — Генерал Фан отдал строжайшее повеление лично контролировать распределение продовольствия для беженцев. И если случится хоть малейшая заминка, отвечать за это перед генералом буду я.

Фан Линьюань сразу раскусил этот маневр. Присутствие Цзян Хуацина у ворот наглядно доказывало: гражданские власти Яньчжоу погрязли в коррупции ничуть не меньше, чем военное командование.

Однако императорский указ наделял Фан Линьюаня властью лишь над армией Яньчжоу. Попытка вмешаться в дела самого города расценивалась бы как превышение полномочий и дала бы врагам отличный повод для доноса.

Но с торговцами, доставившими продовольствие, дело обстояло иначе.

Они проявили невиданное великодушие, пожертвовав зерно ради благоволения императора. И их желание войти в город, чтобы лично контролировать раздачу помощи, выглядело абсолютно логичным и законным.

Очевидно, Чжао Чу разыграл эту карту, чтобы прочно обосноваться в префектуре Яньчжоу и заодно избавить Фан Линьюаня от лишних опасений.

В голове генерала мгновенно сложился весь пазл.

Неудивительно, что Чжао Чу с самого начала громогласно объявил о своих планах и пригнал сюда столь внушительный караван. Он изначально знал о гнили, царившей в Яньчжоу, и загодя создал этот безупречный предлог для вмешательства.

Когда их взгляды снова пересеклись, между ними установилось полное, безмолвное понимание.

Тем временем Цзян Хуацин исподлобья наблюдал за Фан Линьюанем, явно пораженный тем, что какой-то купец посмел так вольно прикрываться чужим именем. Наконец губернатор вновь обратил весь свой взор на командующего.

Фан Линьюань слегка повернулся к нему и ослепительно улыбнулся.

Молодой, статный генерал с безупречными, строгими чертами лица казался сошедшим с небес божественным воином, рожденным карать несправедливость.

— Все именно так, — твердо произнес он. — Я лично поручил им надзор за распределением помощи. Господин Цзян может не беспокоиться.

Фан Линьюань посмотрел губернатору прямо в глаза, и его улыбка стала еще шире. Взгляд генерала оставался кристально чистым и праведным, но в самой его глубине на миг мелькнула едва уловимая, чисто лисья лукавинка.

— В конце концов, — вкрадчиво добавил он, — я из тех людей, кто не потерпит и соринки в глазу. Будь то подчиненные мне солдаты или прибывшие со мной торговцы — любой, кто посмеет нарушить порядок под моим надзором, сполна ответит по закону.

Затем он слегка повернул голову, продолжая улыбаться:

— Молодой господин Чжу, без сомнения, понимает это лучше всех.

Цзян Хуацин проследил за его взором и наткнулся на абсолютно непроницаемый вид купца в золотой маске зверя. Услышав слова Фан Линьюаня, тот лишь почтительно склонил голову, а затем вновь уставился прямо на губернатора.

— Генерал, можете быть спокойны. Я в точности исполню ваше повеление, — ровным голосом произнес Чжао Чу.

Острые клыки высеченного из золота чудовища зловеще сверкнули на солнце. Цзян Хуацину на мгновение показалось, будто этот оскал прижался прямо к его горлу.

У него даже перехватило дыхание от внезапного липкого страха.

Но стоило ему перевести взгляд, как перед ним снова предстали Фан Линьюань и Хэн Фэйчжан. Они стояли со спокойными, мягкими улыбками, излучая безупречное благородство и величие.

Цзян Хуацин незаметно стиснул зубы. Идеальная маска радушия на его лице наконец дала трещину.

— …Понимаю, — выдавил он, и его улыбка стала совсем натянутой.

Примечание автора:

Чжао Чу: Ну что ж, я просто верный пес генерала Фана (гордо виляет хвостом).

Глава 77 - Это был восточный ветер , дующий в его направлении.

Фан Линьюань и Чжао Чу расстались неподалеку от города Яньчжоу.

Чжао Чу со своими людьми направился в префектуру, чтобы заняться раздачей благотворительного зерна и помощи беженцам, тогда как Фан Линьюань и Хэн Фэйчжан в сопровождении Тань Цзи двинулись в сторону военного лагеря.

За городскими воротами они покинули экипажи и пересели на коней. Тань Цзи ехал чуть впереди, указывая дорогу, а встретившие их солдаты вместе с торжественной свитой следовали позади плотным строем.

— К слову, генерал Фан, должно быть, прекрасно знаком с Яньчжоу? — громогласно и с напускным дружелюбием поинтересовался Тань Цзи, поравнявшись с ним. — Я слышал, что прежний командующий здешними войсками, почтенный Фан Линьцзэ, приходится вам старшим братом. Так что Яньчжоу для вас, поди, как вторая родина.

Фан Линьюань лишь двусмысленно усмехнулся и красноречиво переглянулся с ехавшим рядом Хэн Фэйчжаном.

Господин Хэн, будучи человеком, искушенным в тонкостях придворных интриг, по одному лишь выражению лица генерала понял, какую партию нужно разыграть.

— Генерал Тань большой шутник, — с мягкой, радушной улыбкой подхватил Хэн Фэйчжан. — Мы прибыли сюда исключительно ради исполнения воли Его Величества и не смеем прикрываться семейными связями или выказывать генералу Таню излишнюю фамильярность.

Его тон оставался безупречно вежливым. И пускай эти слова не давали Тань Цзи ни единого шанса навязать им ложное панибратство, придраться к такой формулировке было невозможно.

Тань Цзи на мгновение притих, а затем понимающе хмыкнул и изобразил вежливый жест почтения:

— Генерал Фан воистину суров и беспристрастен. Мои слова и впрямь были глупостью, прошу меня извинить.

Фан Линьюань лишь понимающе улыбнулся и не стал развивать тему.

Дальнейший путь до главного лагеря армии Яньчжоу они проделали в молчании.

Вскоре перед ними открылась бескрайняя пустынная степь, до самого горизонта усеянная бесконечными рядами военных палаток.

Въезд в лагерь венчали массивные, величественные ворота, срубленные из цельных бревен. К ним вела широкая, наезженная дорога, изрытая глубокими колеями от бесчисленных телег, проходивших здесь за долгие годы. На пронзительном ветру с громким треском развевались боевые знамена империи Дасюань. Военные отряды маршировали четким строем, мимо то и дело сновали повозки со снабжением — повсюду царили шум, суета, но вместе с тем и строжайший порядок.

Это был крупнейший военный оплот на северо-восточной границе столичного региона. Помимо гарнизонов, рассредоточенных по пограничным заставам, непосредственно здесь дислоцировалось более десяти тысяч воинов.

Границы Яньчжоу уже много десятилетий не знали войн. Служба в столь мирном крае считалась настоящей удачей — неудивительно, что старший брат Фан Линьюаня в свое время со спокойным сердцем доверил этим землям свои былые войска.

Стоило им миновать ворота, как до ушей Фан Линьюаня донеслись оглушительные, слаженные выкрики — в лагере полным ходом шли учения.

Он повернул голову в сторону звука.

На огромном плацу закованные в броню солдаты с копьями наперевес усердно отрабатывали боевые построения под чутким руководством военного инструктора.

Над головой простиралось кристально чистое небо, вокруг раскинулась бескрайняя степь, а яркое осеннее солнце слепило глаза, отражаясь от начищенных до блеска доспехов. Все это создавало атмосферу нерушимой мощи и сурового величия.

— Ваши люди тренируются с завидным усердием, — после недолгой паузы заметил Фан Линьюань. Он еще на мгновение задержал взгляд на полигоне, а затем сдержанно улыбнулся.

Ехавший рядом Тань Цзи украдкой изучал выражение его лица.

Этот Фан Линьюань казался совсем молодым генералом, еще не искушенным в хитросплетениях жизни — можно было подумать, будто все свои регалии он заслужил исключительно благодаря природному таланту в бою. Однако каждое его движение, каждый мимолетный взгляд оставались поразительно взвешенными и непроницаемыми.

Поистине скрытный и опасный противник.

В душе Тань Цзи шевельнулось легкое беспокойство, но никак не страх.

В конце концов, он предусмотрел абсолютно все. Даже если бы сам небожитель сошел к ним на землю, что бы он сумел против него предпринять?

Поймав на себе взгляд Фан Линьюаня, Тань Цзи раскатисто расхохотался и тоже посмотрел в сторону плаца:

— И то верно! Пограничные войска — щит империи Дасюань. Даже в мирные годы мы обязаны тренироваться не покладая рук, дабы встретить любые невзгоды во всеоружии.

Фан Линьюань согласно кивнул:

— В словах генерала Таня есть резон.

— Мы ведь оба боевые командиры, — продолжал Тань Цзи, широким жестом указывая на тренировочные площадки. — А потому я верю, что генерал Фан способен с первого взгляда оценить истинное положение дел в армии Яньчжоу.

Он обернулся к Фан Линьюаню, в его глазах вспыхнул дерзкий вызов:

— Посудите сами, генерал. Будь правдой те бредни, что несли разбойники в Чунчжоу — будто мы тут голодаем и не способны даже выплатить жалованье воинам, — разве смогли бы мои люди с такой прытью швырять копья?

Сказав это, он снова залился смехом, словно поведал забавную шутку.

Взгляд Фан Линьюаня на мгновение замер, но уже в следующее мгновение он обернулся к Тань Цзи со спокойной, вежливой улыбкой и одобрительно кивнул.

Продолжая вести непринужденную беседу, их группа наконец переступила порог главного шатра армии Яньчжоу.

У большой тактической карты Яньчжоу их уже дожидались несколько офицеров в парадных доспехах. Двое из них держали в руках внушительные стопки учетных реестров, явно подготовленных к приезду императорских ревизоров заранее.

Стоило Фан Линьюаню и Хэн Фэйчжану переступить порог, как командиры дружно отдали честь. Тань Цзи вышел вперед и принялся представлять их одного за другим.

Здесь собрались все, кто имел хоть какое-то отношение к военному снабжению: смотритель амбаров, писарь, ведавший счетами, и инспектор, контролировавший перевозку серебра и зерна.

Тань Цзи с самым радушным видом пригласил Фан Линьюаня и Хэн Фэйчжана занять почетные места. Затем он взмахнул рукой, приказывая разложить перед гостями принесенные книги.

— Давайте без утайки доложим императорским посланникам, как устроен порядок в нашем лагере, — с широкой улыбкой скомандовал Тань Цзи.

Инспектор шагнул вперед, поклонился и раскрыл самый верхний реестр перед Фан Линьюанем.

В отчете значились исключительно образцовые записи: налоги на зерно с местных округов, средства, отпущенные императорским двором с прошлой осени по сей день, точный объем полученного провианта и серебра, а также отчеты об их раздаче в войска.

Его доклад был на редкость детальным, каждая статья расходов подкреплялась вескими доводами. Фан Линьюань, которому в свое время и самому доводилось ведать тыловым обеспечением армии, слушал предельно внимательно, но так и не смог зацепиться ни за одно явное несоответствие.

— Генерал Тань приложил немало усилий, дабы навести здесь образцовый порядок, — негромко произнес Фан Линьюань, когда инспектор закончил речь и отступил назад.

Тань Цзи тут же расплылся в улыбке:

— Генерал мне льстит. Его Величество неустанно печется о пограничье, да и вы, генерал, проявили редкое рвение, проделав путь в тысячи ли ради этого дознания. Мой долг — лишь оказать посильную помощь.

Фан Линьюань обменялся красноречивым взглядом с Хэн Фэйчжаном и произнес:

— Насколько дела соответствуют докладу инспектора — судить вам, господин Хэн.

Хэн Фэйчжан, будучи судейским чиновником, как раз и отвечал за ведение проверок и допросов.

Он едва заметно кивнул и придвинул к себе первый свиток.

Фан Линьюань остался стоять в стороне, сохраняя полное, непроницаемое молчание.

Тань Цзи со своими прихвостнями и впрямь подготовились на славу. Расчетные книги, фиксировавшие каждое движение зерна и казны, выглядели безупречно, не оставляя ни единой лазейки. Когда Хэн Фэйчжан принимался задавать каверзные вопросы, чиновники отвечали без запинки, и их слова слово в слово сходились с написанным на бумаге.

При таком обилии реестров изучить их досконально за короткое время было делом немыслимым. Бегло просмотрев несколько свитков, Хэн Фэйчжан едва заметно кивнул Фан Линьюаню, после чего закрыл очередную книгу.

— Все записи на месте. Что же касается деталей, нам потребуется несколько дней, чтобы изучить их со всем тщанием, — заключил он.

Иными словами, с виду все было чисто.

Тань Цзи тут же расплылся в улыбке и почтительно склонил голову:

— Премного благодарен за ваши труды, господин Хэн.

По тому, как едва заметно приподнялись брови военачальника, Фан Линьюань уловил сквозившее в его облике самодовольство.

Затем Тань Цзи снова повернулся к Фан Линьюаню и с прежним радушием произнес:

— К слову, те недобитки из Чунчжоу — всего лишь банда разбойников, гораздых молоть языком. Дезертиры по природе своей трусливы и цепляются за жизнь. И эту дикую ложь они состряпали лишь в надежде выторговать себе поблажку у законов империи Дасюань.

Он держался так благожелательно, словно искренне пёкся о справедливости, но Фан Линьюань остался холоден и безучастен. Он лишь сухо обронил:

— Где здесь правда, а где ложь — думаю, господин Хэн выяснит за пару дней дознания.

Тань Цзи поспешно закивал, выражая полное согласие.

Сопровождавшие Хэн Фэйчжана писцы вышли вперед, чтобы забрать учетные книги. Тань Цзи лично и с великим почетом проводил ревизоров из главного шатра. Столичные гости только-только прибыли в Яньчжоу, изнуренные долгой дорогой и пронзительными ветрами, так что теперь им полагалось устроиться на ночлег и восстановить силы.

Тань Цзи вознамерился было лично проводить их до отведенных покоев, но Фан Линьюань тактично отказался:

— Мы сами найдем дорогу. Генералу Таню не стоит утруждать себя.

Видя это, Тань Цзи не стал настаивать и откланялся у самого выхода из шатра.

Хэн Фэйчжан и Фан Линьюань неспешно пошли к своим покоям.

Стоило им отойти на приличное расстояние, где их никто не мог подслушать, как с лица Хэн Фэйчжана мгновенно сошло напускное спокойствие. Он придвинулся ближе к шагавшему рядом генералу и негромко произнес:

— Их приходно-расходные книги составлены безупречно. Подобные реестры невозможно состряпать на коленке за одну ночь. Боюсь, если мы станем опираться исключительно на эти бумаги, то ровным счетом ничего не накопаем.

Фан Линьюань повернул голову — как раз вовремя, чтобы застать солдат, все еще усердно марширующих на плацу.

Их движения были слаженными и отточенными до автоматизма. Это точно не было дешевым представлением, наспех разыгранным ради того, чтобы пустить ему пыль в глаза.

Впрочем, иного и не следовало ожидать. Пограничные лагеря находились под ведением Военного министерства, которое ежегодно присылало сюда проверяющих для оценки боевой выучки. Тань Цзи не стал бы, да и не сумел бы подкупать каждого столичного чиновника ради липовых отчетов, пока его собственные солдаты голодали.

Фан Линьюань еще на мгновение задержал взгляд на тренирующихся воинах, а затем негромко произнес:

— Я понимаю.

— Если слухи правдивы и в прошлом году в армии Яньчжоу действительно вспыхнул голод, унесший столько жизней, нам придется поднять поименные списки личного состава, — продолжил рассуждать Хэн Фэйчжан. — Вопрос лишь в том, насколько тщательно они подчищены.

Фан Линьюань согласно кивнул.

— Мы затребуем эти реестры у Тань Цзи, но не сегодня, — ответил он, поворачиваясь к судейскому чиновнику. — Сейчас вам, господин Хэн, следует сосредоточить все силы исключительно на проверке счетов. Что же касается остального… если вы готовы довериться мне, предоставьте это моим заботам.

— Генерал, неужели… — Заметив абсолютное спокойствие собеседника, Хэн Фэйчжан настороженно огляделся по сторонам и понизил голос до шепота: — У вас уже есть план?

Фан Линьюань не стал ни кивать, ни качать головой. Он лишь посмотрел на него со сдержанной улыбкой.

Перед самым отъездом из столицы Хэн Фэйчжан получил личные наставления от своего покровителя, высокопоставленного господина Юань Хунлана. Тот прямо заявил ему: «В этой поездке просто во всем полагайся на генерала Фана. О прочем не беспокойся».

И теперь, глядя на уверенность Фан Линьюаня, Хэн Фэйчжан наконец осознал истинный смысл тех слов.

Командующий определенно уже нащупал слабое место врага — или же располагал тайными сведениями, о которых судейское ведомство даже не догадывалось.

И все же червь сомнения продолжал точить Хэн Фэйчжана. Видя столь расслабленный вид генерала, он не удержался от нового вопроса:

— Но постойте, генерал. Мы ведь только-только прибыли в гарнизон Яньчжоу, не прошло и дня. Всю дорогу мы шли вслепую, откуда же у вас…

Он с легким недоверием воззрился на Фан Линьюаня. Времени было слишком мало — неужели лазутчики генерала успели сработать так быстро и чисто?

Фан Линьюань слегка повернул голову и ободряюще улыбнулся:

— Не тревожьтесь, господин Хэн. Порой самые верные зацепки лежат на поверхности — нужно лишь уметь смотреть.

С этими словами он вновь перевел многозначительный взгляд на солдат, чеканящих шаг на плацу.

Именно потому, что войска Яньчжоу были безупречно обучены и вымуштрованы, любые самозванцы, наспех набранные в их ряды, сразу же бросались в глаза опытному военачальнику.

Уловка с поспешным заполнением пустующих мест новобранцами взамен погибших от голода воинов — отнюдь не была чем-то новым на войне.

Однако Фан Линьюань не подал виду. Он лишь едва заметно улыбнулся и опустил глаза.

— Все приготовления завершены… не хватает лишь восточного ветра, — тихо произнес он.

Смысл этих слов остался туманным для Хэн Фэйчжана, но генерал вовсе не пытался намеренно держать его в неведении. Просто тот самый «восточный ветер», который он намеревался призвать себе на помощь… был тайной, которую он не мог раскрыть постороннему человеку. Ведь этим ветром был Чжао Чу.

Вскоре вести о поведении ревизоров дошлись и до Тань Цзи.

Пока Хэн Фэйчжан прилежно перебирал реестры в шатре, Фан Линьюань откровенно бездельничал, лениво прохаживаясь между казармами.

Он не предпринимал ничего из ряда вон выходящего — просто бродил по лагерю и расспрашивал попадавшихся навстречу офицеров и рядовых: сколько пайков им выдали в начале года, бывали ли в гарнизоне случаи голодной смерти и все в таком духе. За день он усердно обошел едва ли не всю территорию базы.

Разумеется, эти расспросы не принесли ему ровным счетом ничего.

Командиры и солдаты либо отвечали как по писаному, либо и вовсе держали языки за зубами. Так или иначе, абсолютно все в один голос твердили, что провианта в лагере в избытке, а о голодных смертях они и знать не знают.

По лагерю тут же поползли слухи, будто генерал Фан потерпел сокрушительное фиаско в своих попытках дознания. Услышав об этом, Тань Цзи едва не расхохотался в голос.

Он-то, признаться, поначалу счел этого юного генерала опасным противником, а тот на поверку оказался наивным мальчишкой, который еще жизни не видел и не знал, почем фунт лиха.

На что он вообще рассчитывал? Вся армия Яньчжоу, от высших чинов до последнего рядового, находилась в кулаке Тань Цзи. Большинство этих людей были коренными жителями здешних мест, их жены и дети жили на этой же земле. Каждый из них прекрасно понимал, что власть Тань Цзи в Яньчжоу крепка, точно железная крепость: посмей кто-то пойти против командующего, и вся его семья сгинет без следа.

А что до людей за пределами Яньчжоу?

В столицу регулярно уходили щедрые подношения серебром, так что влиятельные люди при дворе были по гроб жизни обязаны ему за столь ценную поддержку. Они костьми лягут, но не позволят этой кормушке закрыться.

Тань Цзи было достаточно раз в месяц подкидывать солдатам мелкую монету к жалованью да сносно кормить их во время проверок.

А то, что этот сопляк-генерал так отчаянно жаждет разузнать — что ж, пусть выпытывает у мертвецов на том свете.

От этих мыслей Тань Цзи в своем шатре зашелся довольным хохотом. А отсмеявшись, получил весть, которая порадовала его еще сильнее.

Дознаватели доложили, что «потерпевший неудачу» юный командующий умудрился разузнать лишь одно: ночной рынок в префектуре Яньчжоу славится своим необычайным оживлением. И теперь расстроенный до глубины души генерал Фан даже не притронулся к ужину — он покинул лагерь, чтобы развеяться и унять тоску.

На сей раз Тань Цзи и вовсе расхохотался в голос.

Пока военачальник упивался собственным триумфом в главном шатре, тот самый «побежденный» генерал Фан в полном одиночестве вел коня под уздцы, покидая территорию лагеря и держа путь прямиком к городу Яньчжоу.

Фан Линьюань двигался стремительно и бесшумно.

Он был занят весь день — и не напрасно. Ему удалось не только усыпить бдительность Тань Цзи, создав видимость полного провала, но и найти идеальный предлог, чтобы покинуть лагерь… и отправиться на поиски своего «восточного ветра».

И этим ветром, без которого успех был невозможен, являлся не кто иной, как Чжао Чу.

Удерживая поводья одной рукой, Фан Линьюань зажал между пальцами другой крошечный клочок бумаги. Ночной ветер рванулся навстречу, и, опустив глаза, генерал в который раз вгляделся в аккуратные, ровные иероглифы.

【 К западу от переулка Шипу. 】

Ни приветствия, ни подписи, ни точного времени. Эта записка таинственным образом оказалась у него в руках в ту самую секунду, как он покинул пределы военного лагеря.

Никто бы не понял, откуда она взялась, но Фан Линьюань знал наверняка.

Он скользнул взглядом по ровным строчкам, и едва заметная, теплая улыбка тронула его губы.

Прохладный вечерний воздух мягко ерошил его волосы.

Он знал — его восточный ветер уже дует ему навстречу.

--

Примечание автора:

Фан Линьюань: Иду к жене!

Чжао Чу: Иду к жене!

(Оба думают, что они главные в отношениях )

Глава 78 - Она действительно являла собой нежную и сияющую красоту

Оживленная атмосфера префектуры Янь разительно отличалась от столичной.

Будучи пограничными землями империи Дасюань, эти края тесно соседствовали с государством Корё и северными степными племенами. Через город непрерывным потоком шли чужеземные караваны, и многие купцы охотно останавливались здесь на долгий отдых.

С течением лет это придало префектуре Янь неповторимый экзотический колорит.

Миновав ворота, Фан Линьюань спешился и, ведя коня под уздцы, направился к переулку Шипу.

Вокруг то и дело мелькали прохожие в традиционных корёских одеждах или плотных степных халатах. Время от времени со звоном колокольчиков мимо шествовали навьюченные верблюды. В витринах лавок красовались самобытные ковры с причудливыми травяными узорами и выбеленные черепа яков.

Переулок Шипу примыкал к улице Нингао — главной торговой артерии города.

К этому часу уже совсем стемнело, и повсюду один за другим зажигались яркие фонари. На первый взгляд префектура тонула в мире, покое и праздной суете.

Однако внимательный взгляд Фан Линьюаня примечал совсем иное, спокойно сканируя вывески и лавки.

Большую часть лавок держали иноземцы, торговавшие тканями, мехами и ремесленными изделиями. А вот лавки с продовольствием встречались подозрительно редко. Чуть поодаль сиротливо пустовал заезжий двор для чужестранцев, а торговец ягнятами, уныло толкавший тележку, судя по тощим тушам, за весь день сумел сбыть от силы две-три головы.

Среди пестрой толпы большинство составляли люди из проходящих караванов — обычные путники на привале. Что же касается местных жителей-ханьцев, то они торопливо шагали прочь, прижимая к себе корзины и холщовые сумки. Стоило приглядеться, как становилось ясно: в их узлах покоилось только что полученное благотворительное зерно.

Фан Линьюань вел коня под уздцы, молча наблюдая за происходящим вокруг, пока в его голове постепенно складывалась ясная картина.

Префектура Янь действительно пострадала от неурожая, а простые люди здесь едва сводили концы с концами. Однако, будучи важным транспортным узлом с постоянным потоком купцов и путешественников, город внешне процветал, успешно скрывая любые признаки упадка.

При этой мысли между бровями Фан Линьюаня залегла едва заметная складка.

В крупном торговом центре, переполненном торговцами, голода быть просто не могло.

В Корё выращивали рис и пшеницу. Степные племена хоть и не занимались земледелием, но владели огромными стадами и каждый год гнали в Дасюань бесчисленные отары овец и стада скота.

Большинство местных жителей кормились за счет торговли. При таком плотном рыночном потоке и развитой коммерции один лишь плохой урожай не мог вызвать столь резкий дефицит зерна и взлет цен.

Взгляд Фан Линьюаня потемнел. Об этом ему определенно стоило расспросить Чжао Чу.

С этой мыслью он ускорил шаг, направляясь к переулку Шипу.

Чего он никак не ожидал, так это того, что переулок Шипу окажется кварталом «красных фонарей» — оживленным местом развлечений, до отказа заполненным куртизанками и певичками.

В самом начале переулка высился роскошный публичный дом с развевающимися на ветру полупрозрачными занавесями. Чуть дальше, в глубине квартала, маняще мерцали вывески и открытые двери других заведений. Из переулка доносились отголоски театральных напевов; нарядно одетые мужчины прогуливались группами по два-три человека, а из-за богато украшенных дверей доносился кокетливый шепот куртизанок.

Уши Фан Линьюаня мгновенно вспыхнули. И зачем только Чжао Чу выбрал такое место?

Он огляделся, но так и не заметил приметной золотой маски зверя.

Чжао Чу ведь сказал, что вход со стороны переулка? Если пройти дальше, тот может его и не найти. С этой мыслью Фан Линьюань неохотно остановился у самого входа.

— Вы совсем один, молодой господин? — в этот момент позади него раздался чарующий голос.

Фан Линьюань обернулся и увидел женщину в тонком шелковом платье. На вид ей было немногим за тридцать. Она так и лучилась зрелой, манящей красотой, напоминая распустившийся на ветке яркий рододендрон. Это, без сомнения, была хозяйка борделя, которая вышла зазывать гостей.

Смерив Фан Линьюаня долгим взглядом, она кокетливо улыбнулась, и её глаза масляно заблестели.

— О боже, вы даже коня с собой привели. Молодой сэр, вы из другого города? — спросила она. — Приехали развлечься в одиночку? Если плохо знаете здешние места, почему бы вам не подняться со мной наверх? Любая из наших девушек поет и танцует так, что заслушаешься — выбирайте на свой вкус.

Смущенный Фан Линьюань поспешно отступил на шаг. Он совершенно не знал, как вести себя с подобными особами. Прежде, если не считать службы, он в таких заведениях никогда не бывал.

Когда он занимался официальными делами, при нем всегда был императорский указ и десяток стражников за спиной. Стоило ему предъявить командирский жетон, как все вокруг замирали в почтении. Никто и помыслить не мог проявить к нему неуважение, а уж тем более — кокетливо хватать за рукав, как сейчас.

Фан Линьюань так и застыл. Он поспешно вырвал рукав и чопорно замахал руками, пытаясь отстраниться:

— Не нужно. Я… я жду здесь кое-кого.

Сводня, похоже, привыкла к таким юношам — любопытным, но неопытным и робким, которые вечно пытались найти предлог для отказа. К тому же, кого еще можно ждать в подобном месте, если не партнера для утех?

— Мы ведь просто выпьем, — с улыбкой протянула она. — Почему бы вам не подождать на втором этаже, молодой сэр? А когда придет ваш друг, вы сможете уединиться вместе, разве это плохо?..

В этот момент за ее спиной раздался спокойный голос.

— Он ждет меня, — произнес вошедший.

Хозяйка борделя тут же обернулась и от неожиданности замерла: позади нее невесть откуда возник высокий, поразительно красивый человек.

Незнакомка была одета в иноземный наряд. Ее длинные черные волосы были заплетены в косы, лоб украшал крупный лазурит, а вплетенные в прическу драгоценные камни тихонько звенели при каждом движении.

Лицо скрывала тонкая кисея, из-за чего трудно было понять, тюрчанка она или уроженка Лоулань. Однако из-под изящных бровей на хозяйку борделя пристально смотрели пленительные, слегка приподнятые к вискам лисьи глаза — холодные, но завораживающие.

«Так вот какого "друга" он ждал», — мгновенно смекнула сводня.

Понимая, что лезть не в свое дело не стоит, женщина тактично отступила в сторону. В этот момент Фан Линьюань и Чжао Чу, стоявшие всего в трех шагах друг от друга, встретились взглядами.

Он снова переоделся в женщину!

У Фан Линьюаня не было времени ни задавать вопросы, ни гадать, зачем тот это сделал — сейчас он чувствовал себя так, словно к нему с небес спустился спаситель. Сделав несколько быстрых шагов, он подбежал к Чжао Чу.

— Наконец-то ты пришел! — выдохнул он. — Я испугался до полусмерти. В твоей записке не было указано время, и я побоялся, что явился слишком рано. Я уже не знал, как от них отбиваться!

Чжао Чу слегка покосился на него, окинув мимолетным взглядом.

Этот человек и впрямь был совершенно выдающейся личностью.

Фан Линьюань ничего не смыслил в косметике и искусстве маскировки, а потому не мог по достоинству оценить мастерство Чжао Чу. Ему лишь казалось, будто всякий раз, меняя обличье, тот буквально облачался в чужую кожу.

Эти глаза, когда они смотрели на него, безошибочно принадлежали Чжао Чу, но во всем остальном его облике сквозило экзотическое иноземное очарование. Кто бы мог поверить, что этот человек на самом деле — принцесса Хуэйнин, живущая далеко в столице?

Он был истинным мастером иллюзий и полностью оправдывал свою репутацию.

Фан Линьюань смотрел на Чжао Чу с таким искренним восхищением, что на мгновение совершенно позабыл смотреть под ноги.

В следующее мгновение Чжао Чу обхватил его за плечо и резко увлек к обочине.

Фан Линьюаня окутал едва уловимый аромат заморских благовоний. Чужие пальцы, сомкнувшиеся на его руке, были мягкими, но держали крепко, точно шелковая паутина — нежно, но так, что не вырваться, словно его опутывали слой за слоем.

Ошеломленный Фан Линьюань поднял глаза. Золотистые тени на опущенных ресницах Чжао Чу мерцали, будто закатные лучи, отражавшиеся от его лба.

В такт этому сиянию бешено заколотилось и сердце Линьюаня.

В этот самый миг мимо них с грохотом пронеслась карета, едва не задев колесом подол платья Чжао Чу и подняв клубы пыли.

— Будь осторожнее, — мягко произнес Чжао Чу.

Фан Линьюань наконец очнулся от оцепенения. К его щекам прилила кровь.

— Ах… Карета проехала так близко, а я и не заметил.

С этими словами он попытался высвободить руку. Однако ладонь, покоившаяся на его плече, даже не шелохнулась.

На миг ему показалось, будто его прочно привязали к этому человеку — сдвинуться с места было невозможно. И вот так, рука об руку с Чжао Чу, он медленно пошел вглубь переулка Шипу.

— Зачем ты снова так вырядился? — Фан Линьюань отчаянно пытался унять чечетку в груди, судорожно подбирая тему для разговора.

— Цзян Хуацин приставил ко мне ищеек, — раздался рядом негромкий голос Чжао Чу. — А Тань Цзи следит за каждым твоим шагом. Если бы мы встретились в открытую, они бы точно что-то заподозрили.

Фан Линьюань понимающе кивнул.

Стоило разговору перейти на государственные дела, как он тут же сосредоточился, и его голос зазвучал куда увереннее.

— С гарнизоном Яньчжоу творится что-то неладное, — тихо произнес он. — Сегодня я обошел весь лагерь. Солдаты словно воды в рот набрали. Похоже, Тань Цзи уже полностью подчинил себе войска.

Говоря это, он краем глаза заметил, как вечерний ветерок колышет косы Чжао Чу, а мягкие отсветы уличных фонарей ложатся на его лицо.

Фан Линьюань поспешно отвел взгляд, словно пытаясь сбежать от собственного смущения.

— Впрочем, выведывать у них что-то и не нужно, — продолжил он. — Я осмотрел тренировочные плацы. По меньшей мере двести воинов — совсем зеленые новобранцы. Подозреваю, что Тань Цзи просто присвоил имена тех, кто умер от голода. Пока я провел лишь поверхностный осмотр, но дай мне еще два дня, и я до конца разберусь, как устроена их армия.

Чжао Чу согласно хмыкнул.

— А я сегодня следил за распределением зерна и вел учет семей, — отозвался он. — И заметил: если в доме не осталось взрослых мужчин, семью попросту вычеркивают из списков на получение помощи. К исходу дня я насчитал около десятка дворов, где бесследно исчезли кормильцы.

— Ты хочешь сказать… — Глаза Фан Линьюаня слегка расширились от догадки.

Чжао Чу кивнул:

— Жены утверждают, будто их мужья уехали на заработки или занялись торговлей в других краях. Но в девяти случаях из десяти их насильно угнали в армию.

Фан Линьюань нахмурился:

— Цзян Хуацин ничего не заподозрил?

— Пока нет, — Чжао Чу опустил глаза. — Сверять списки жителей при раздаче припасов — обычное дело. Я лишь притворился излишне дотошным. Он какое-то время понаблюдал за мной, но в итоге потерял интерес.

— Это хорошо, — с облегчением выдохнул Фан Линьюань. — Тогда… если мы выявим новобранцев и сопоставим их имена с пропавшими из списков на зерно, то легко докажем, что Тань Цзи лжет.

Он ненадолго умолк, задумчиво сведя брови:

— Однако нам все еще нужно поймать их на расхищении провианта. Сегодня, пока я шел по Яньчжоу, этот так называемый голод показался мне крайне подозрительным.

— Я уже взялся за это, — негромко отозвался идущий рядом Чжао Чу. — Не тревожься и просто сделай так, чтобы Тань Цзи не спускал с тебя глаз.

Фан Линьюань повернул голову и внимательно посмотрел на спутника:

— У тебя уже есть план?

— Тань Цзи отвечает лишь за укрывательство и тайный вывоз припасов. Но для продажи и сбыта зерна ему приходится опираться на людей, никак не связанных с армией, — негромко пояснил Чжао Чу. — К тому же, чем сильнее голод, тем выше цены. Вся их теневая торговля напрямую завязана на масштабах этого бедствия.

Фан Линьюань на мгновение застыл. Чжао Чу намекал… что даже сам голод в префектуре Янь был устроен ими намеренно? Если это правда, то эти коррумпированные чиновники не просто обладали безграничной властью, но и распоряжались ею с хладнокровной, ужасающей точностью.

— Тогда я… — Он запнулся, недоговорив.

Если дела обстояли именно так, как он мог отступить и позволить Чжао Чу распутывать это опасное дело в одиночку?

Но прежде чем Фан Линьюань озвучил свою мысль, Чжао Чу бросил на него мимолетный, острый как лезвие взгляд.

— Если появятся новости, приходи к часу Собаки в унабиевую рощу к северу от лагеря. Там тебя встретят, — быстро проговорил он. — И помни: женщина, которую ты встретил сегодня — случайная незнакомка из далеких краев. Говорят, ее зовут Ба Янь, но больше о ней ничего не известно.

Его голос стал настолько тихим, что едва улавливался в уличном шуме, точно слабый порыв ветра у самого уха Фан Линьюаня.

Фан Линьюань растерялся. К чему вдруг такие странные напутствия?

Но в следующую секунду он боковым зрением заметил высокую, мощную фигуру в доспехах. В окружении двух стражников этот человек целенаправленно шел прямо к ним.

Это был Тань Цзи.

Фан Линьюань едва заметно нахмурился.

В ту же минуту над улицей раскатился громкий, притворно-веселый смех:

— Генерал Фан, так вот вы где! — Тань Цзи расплылся в широкой улыбке. — Мои люди доложили, что вы вошли в город. Но почему же вы прямиком направились в переулок Шипу?

Фан Линьюань хладнокровно наблюдал за тем, как Тань Цзи протискивается к нему сквозь толпу.

Командир гарнизона Яньчжоу и впрямь вел себя невероятно высокомерно. Фан Линьюань знал, что за ним следят, но не ожидал, что Тань Цзи обнаглеет настолько, что явится к нему лично.

Тот словно смотрел на Фан Линьюаня как на ничтожное насекомое, сознательно пытаясь спровоцировать его, разозлить и выбить из колеи.

На мгновение Фан Линьюань заставил свои чувства утихнуть.

Если Тань Цзи так жаждет его спровоцировать, пускай. Чем заносчивее и безрассуднее будет вести себя этот наместник, тем скорее он потеряет бдительность и допустит роковую ошибку.

При этой мысли взгляд Фан Линьюаня потяжелел. Он намеренно напустил на себя недовольный вид, лихорадочно соображая, как лучше ответить на этот выпад.

В этот момент он заметил, что Тань Цзи перевел полный живого интереса взгляд на стоящего рядом Чжао Чу.

В ту же секунду Фан Линьюань почувствовал, как чужие пальцы сильнее сжали его плечо. Он слегка повернул голову.

Чжао Чу крепко обнимал его, робко прижимаясь всем телом к его руке.

Его длинные, изящные ресницы, мерцающие золотом, на мгновение робко взметнулись навстречу приближающимся военным, а затем тут же опустились. Чжао Чу испуганно нахмурился и поспешно отвернулся.

Этим мимолетным движением он безупречно разыграл легкое смущение и страх, укрывшись за широким плечом Фан Линьюаня так, чтобы Тань Цзи не смог толком разглядеть его лицо.

Примечание автора:

Фан Линьюань: Ого, великий мастер Чжао Чу собственной персоной гастролирует по Дасюаню!

Глава 79 - «Придет ли мой господин, чтобы найти меня?»

Когда Тань Цзи увидел Чжао Чу, его глаза загорелись.

Он прожил в Яньчжоу много лет и гордился тем, что повидал бесчисленное множество красавцев. Мужчин, с которыми он развлекался, было так же много, как рыб в реке, и он даже встречал немало экзотических юношей.

Но он никогда не видел никого подобного — юноше достаточно было просто скрыть половину лица, чтобы зацепить его душу и лишить разума.

Он был ошеломляющим, очаровательным и в то же время холодным до мозга костей.

Тань Цзи сглотнул, глядя прямо на него.

Но юноша, казалось, счел его взгляд неуместным. Прежде чем Тань Цзи успел рассмотреть его как следует, он отвернулся и укрылся за фигурой Фан Линьюаня.

Однако незнакомец был высоким и стройным — разве мог он скрыться полностью? Полускрытый, полуоткрытый, его профиль под развевающейся вуалью казался ещё более благородным и изысканным. Длинные ресницы, подобные перьям редкой птицы, были опущены, придавая его облику особую сдержанность и загадочность.

Вуаль слегка колыхалась на ночном ветру, а Тань Цзи, ошеломленный увиденным, на мгновение забыл обо всем на свете, не в силах отвести взгляд от этого мимолетного видения.

Но в следующее мгновение ясный, спокойный голос вернул его к реальности: «Генерал Тань? Что привело вас сюда?»

Тань Цзи повернул голову и увидел Фан Линьюаня, стоявшего на полшага впереди — как раз достаточно, чтобы еще надежнее заслонить собой юношу.

Тань Цзи на мгновение замер.

В следующее мгновение его взгляд упал на прямое, благородное и поразительно красивое лицо Фан Линьюаня. Вспыхнувшая в нем похоть тут же сменилась ревностью и негодованием.

Почему он был здесь?

Если бы Тань Цзи не узнал обо всем в казармах и не помчался в город, горя нетерпением увидеть поражение и унижение прославленного генерала Фана, он бы упустил этого редкого, единственного на миллион красавца!

А теперь посмотрите на него: строит из себя чопорного и благопристойного праведника, но едва в Яньчжоу прибыла славившаяся своей красотой принцесса, как он уже на следующий день бродит по улицам со своим фаворитом.

Эта мысль еще больше убедила Тань Цзи в том, что Фан Линьюаня не стоит бояться.

Он выпрямил спину, сбросив показное почтение. Его лицо исказилось от самодовольства, когда он посмотрел на Фан Линьюаня с недобрыми намерениями.

«Просто случайно оказался в городе», — сказал он. «Но вам, генерал Фан, поистине везет на красавцев. Где вы нашли такое сокровище — и зачем его прятать? Будьте уверены, я ни слова не скажу Её Высочеству принцессе».

*

Фан Линьюань не собирался намеренно заслонять собой Чжао Чу.

Только что, когда Чжао Чу отступил, он случайно коснулся плеча Фан Линьюаня. В результате они оказались… совсем рядом.

Прохладное, крепкое тело, отделенное лишь мягким шелком, прижималось к его руке. Оно не было мягким, как женское, но в нем чувствовались скрытая сила и натяжение, заставившие Фан Линьюаня замереть.

Он чувствовал, как Чжао Чу прижимается к нему — так близко. Прохладное дыхание юноши нежно касалось его плеча, скользя по волосам, когда тот опустил голову.

Ощущение было такое, будто в него вонзился ядовитый клык. В одно мгновение половина тела онемела.

Он не решился оставаться в таком положении и был вынужден сделать шаг вперед, чтобы увеличить расстояние.

Но если они стояли так близко, разве могли полшага что-то исправить?

Вместо того чтобы отстраниться от Чжао Чу, он лишь переместил его теплое дыхание себе на затылок.

Кожа в этом месте, казалось, вот-вот потеряет всякую чувствительность.

Кто-нибудь, спасите его! Человека в этой вуали просто невозможно было воспринимать как представителя своего пола, и уж тем более Чжао Чу — этого демона, призрака, лиса-оборотня, искушающего людские души!

Когда Фан Линьюань снова поднял взгляд, он столкнулся с похотливым, дерзким взором Тань Цзи.

Он даже упомянул принцессу? Принцесса была прямо перед ним. Ещё раз взглянет, и Его Высочество, пожалуй, сам ему глаза выколет.

Фан Линьюань подавил дрожь в дыхании и, повернувшись к Тань Цзи, холодно ответил: «Просто случайно оказался в городе? Тогда я надеюсь, что генерал Тань не следил за мной слишком пристально».

Его слова были резкими, но Тань Цзи лишь улыбнулся, оценивающе глядя на него с двусмысленным выражением.

«Генерал Фан шутит», — сказал он. «Я просто не ожидал, что застану вас ночью на свидании с красавцем. Должно быть, я помешал».

Сказав это, он снова бесстыдно взглянул на Чжао Чу.

Слишком высокий, возможно, не идеальный для юноши, но это лицо было поистине прекрасным. Тань Цзи мог только гадать, как выглядит нижняя половина…

«Генерал Тань», — нахмурился Фан Линьюань, окончательно заслоняя ему обзор, — «должен ли я докладывать вам о своих личных делах?»

Тань Цзи рассмеялся и замахал руками. «Конечно, нет. Просто Яньчжоу находится на границе, и здесь полно всякого сброда. Вы приехали из столицы — я просто не хотел, чтобы вас обвел вокруг пальца какой-нибудь сомнительный тип и вы запятнали свое доброе имя».

На этот раз Фан Линьюань оборвал его напрямую.

«Если это не допрос, то вам не о чем беспокоиться», — сказал он. Затем он слегка наклонил голову к Чжао Чу, повернувшись к Тань Цзи нетерпеливым полупрофилем.

Хоть Тань Цзи и был недалеким человеком, он, по крайней мере, понял — это был взгляд мужчины, у которого испортили свидание.

«Иди первым», — тихо бросил Фан Линьюань Чжао Чу.

Но затем он увидел, как Чжао Чу слегка приподнял брови, и эти лисьи глаза встретились с его взглядом.

В следующее мгновение Чжао Чу взял его за руку. Прохладная, словно нефрит, ладонь скользнула в его руку, будто змея.

У Фан Линьюаня перехватило дыхание, сердце едва не остановилось.

«Придет ли мой господин снова, чтобы найти меня?» — тихо донесся до его уха голос Чжао Чу.

Он... он все еще притворяется?!

Фан Линьюань застыл от изумления, а затем почувствовал, как в его ладонь незаметно вложили небольшой комок бумаги.

Твёрдый. Крошечный. Но в их переплетённых руках он ощущался словно лезвие у горла, замаскированное под физическую близость.

Пальцы генерала слегка дрожали. Лишь из последних сил он сумел сохранить суровое выражение лица, когда холодно обратился к Чжао Чу: «Ты меня не слышал? Я сказал — уходи».

«Обиженный» юноша бросил на генерала полный укора взгляд, отдернул руку и повернулся, чтобы скрыться.

Тань Цзи успел лишь мельком увидеть, как эта изящная фигура растворилась в шумной толпе — ему так и не удалось рассмотреть лицо красавца.

А поскольку Фан Линьюань загораживал дорогу, послать кого-то в погоню было невозможно.

Тань Цзи разрывался между сожалением и разочарованием. Он уже собирался разозлиться, как вдруг заметил, что Фан Линьюань все еще смотрит в ту сторону, где исчез его «фаворит».

Губы Тань Цзи дрогнули.

Как-никак перед ним стоял императорский посланник из столицы, генерал, лично назначенный императором. Лорд Сан еще не свел с ним счеты, так что Тань Цзи пришлось сдержать свой нрав.

Пусть сегодня он ушел ни с чем, но в будущем этого столичного выскочку еще ждали «подарки».

Тань Цзи стиснул зубы и заставил себя проглотить досаду.

В этот момент Фан Линьюань обернулся.

Его брови были нахмурены, а взгляд, обращенный к Тань Цзи, был полон холодного недовольства: «Обязательно нужно было упоминать принцессу? Если хочешь контролировать меня, почему бы тебе прямо сейчас не написать донос?»

Тань Цзи на мгновение остолбенел, не ожидая от Фан Линьюаня такой резкости: «Генерал…»

Но Фан Линьюань уже не слушал его.

Он взял лошадь под уздцы и зашагал прочь. Проходя мимо Тань Цзи, генерал даже не удостоил его взглядом, но с силой задел плечом его грузное тело, заставив Тань Цзи пошатнуться и сделать шаг назад.

*

Через несколько дней военный лагерь Яньчжоу наполнился сплетнями.

Ходили слухи, что столичный посланник, генерал Фан Линьюань, во время своей отлучки в город тайно встречался с очаровательным юношей, но был пойман с поличным генералом Танем.

Вскоре эти разговоры поползли даже среди личных охранников и приближенных Фана.

Фан Линьюаню не нужно было гадать, чтобы понять, чьих это рук дело. Тань Цзи пустил слухи с очевидной целью — запугать его.

В конце концов, супругом Фан Линьюаня официально считался принц (или принцесса, если это кроссдрессинг/Морэн — прим. если герой скрывает пол, оставьте «принцесса», если все знают, что он мужчина, напишите «принц»). Помимо военных заслуг и титула, он носил статус императорского зятя.

Если бы подобные слухи достигли столицы, потеря репутации стала бы меньшей из проблем — император первым бы покарал его за пренебрежение к королевской особе.

Тань Цзи рассчитывал, что Фан Линьюань станет осторожнее или хотя бы попытается замять скандал.

Чего он не знал, так это того, что на Фан Линьюаня подобные уловки не производили никакого эффекта.

Генерал действовал неторопливо. Под предлогом рутинной проверки он затеял допросы в армии, параллельно контролируя, как Хэн Фэйчжан тайно проверяет счета. К тому времени, как бухгалтерские книги были почти сведены, а лагерь вовсю гудел от сплетен, Фан Линьюань одним мощным ударом выбил дверь в штабную палатку Тань Цзи.

Находившийся внутри Тань Цзи был потрясен до глубины души.

Подняв глаза, он увидел высокого молодого генерала, стоявшего прямо в проеме. Его силуэт четко выделялся на фоне яркого дневного света.

От силы удара полотнища палатки задрожали, подняв клубы пыли.

Широкими шагами Фан Линьюань вошел в окутанную пылью палатку и встретился взглядом с Тань Цзи:

«Я и не подозревал, генерал Тань, что вы так любите сплетничать за чужими спинами. В чем дело? Когда я в тот день велел вам написать донос, у вас не хватило смелости?»

Выражение его лица было холодным и суровым. Тань Цзи с первого взгляда понял, что тот пришёл из-за циркулирующих в лагере слухов.

Вот оно что! Значит, невозмутимое поведение генерала в последние дни объяснялось лишь тем, что сплетни до него еще не дошли.

Тань Цзи посмотрел на Фан Линьюаня, внешне сохраняя бесстрастие, но в глубине души он ликовал.

Он всегда считал, что подобные молодые аристократы добиваются славы лишь благодаря преувеличенным похвалам. Чего стоят эти изнеженные отпрыски без унаследованного титула и благосклонности своего высокопоставленного супруга?

«Полно вам, генерал, о чем вы? Я не совсем понимаю», — ответил Тань Цзи, выдержав пронзительный взгляд Фан Линьюаня. «Какие сплетни я якобы распустил? Пожалуйста, просветите меня».

Его слова звучали вежливо, но в них сквозило явное пренебрежение — ровно настолько, чтобы показать свое истинное отношение и лишить тон привычного почтения.

Выражение лица Фан Линьюаня не изменилось, но его брови слегка дрогнули, когда он уловил каждую каплю самодовольства в глазах Тань Цзи.

Этот так называемый генерал Тань, вероятно, за всю свою карьеру не участвовал более чем в двух сражениях. И вот он здесь, командует войсками, даже не понимая самой простой истины: высокомерие неизбежно ведет к гибели.

Фан Линьюань лениво окинул его взглядом и продолжил подыгрывать.

«Переулок Шипу», — холодно процедил он. — «Всё ещё притворяешься растерянным?»

На лице Тань Цзи отразилось притворное осознание: «О, тот день? Генерал, неужели кто-то болтает? Я действительно ничего об этом не знаю — вы должны верить мне!»

С этими словами он поспешно встал и жестом пригласил Фан Линьюаня занять почетное место.

«Может быть, генералу стоит разузнать получше? В тот день со мной было несколько подчиненных, да и улицы были полны народу — любой мог вас узнать…»

Фан Линьюань с мрачным видом сел на почетное место, наблюдая за ужимками Тань Цзи. Затем он позвал сопровождавших его в тот день офицеров и улетучил немало времени, устроив целый спектакль с допросом.

Конечно, это ни к чему не привело. Сидевший во главе стола Фан Линьюань чуть не засыпал от скуки, наблюдая за этим представлением.

Вскоре после этого Тань Цзи, так ничему и не научившись, выставил всех за дверь, изображая глубокое разочарование, а затем с угодливой улыбкой вернулся к Фан Линьюаню.

«Генерал, ну и что вы обо всем этом думаете…?»

«Ты действительно ничего не знаешь?» — спросил Фан Линьюань, опасно прищурившись.

«Истинная правда! Если генерал мне не верит, вы можете лично провести расследование в лагере...»

Но прежде чем он успел договорить, Фан Линьюань резко вскинул голову и оборвал его. Его голос был полон ярости и нетерпения, словно Тань Цзи только что задел его за самое живое.

«Расследовать?» — ледяным тоном переспросил он. — «Я приехал в Яньчжоу, чтобы инспектировать ваши военные дела! И я, по-твоему, должен тратить время на эту грязную, ничтожную возню?»

«Да, да, конечно!» Видя, что Фан Линьюань искренне рассердился, Тань Цзи тайно усмехнулся, но внешне покорно кивнул несколько раз.

«И вы до сих пор не принесли мне ваши… ваши войска…» — Фан Линьюань на мгновение запнулся, будто от ярости, а затем жестко закончил: — «Списки ваших солдат! Все до единого! Отправьте их в мою палатку!»

«Да, сэр! Я доставлю их немедленно!»

Тань Цзи с трудом сдерживал победную улыбку.

Теперь этот столичный выскочка решил проверить списки солдат — и прямо все? После нескольких дней бесцельных блужданий по лагерю без единого результата он всё ещё разыгрывает этот спектакль, требуя бумаги?

Там больше десяти тысяч человек — пускай ищет, сколько влезет.

Он с готовностью соглашался снова и снова, пока Фан Линьюань, словно всё ещё не утолив гнев, холодно добавлял:

«Даже не думай обмануть меня. Ни один состав, ни одно имя не должно быть пропущено».

Да что там было скрывать? Портретов в списках отродясь не было. Что касается умерших, Тань Цзи уже давно подделал все записи. Что же собирался делать Фан Линьюань? Сравнивать мертвые имена с живыми лицами поодиночке?

«Да, конечно! Генерал Фан, будьте уверены — вы последний человек, которого я посмел бы обмануть!» — быстро ответил он.

Вся эта лесть и показная вежливость, казалось, наконец утихомирили разъяренного генерала.

Фан Линьюань слегка расслабился, небрежно махнул рукой и бросил: «Ладно. По крайней мере, ты знаешь свое место».

Тань Цзи невольно усмехнулся про себя. Вот, значит, какова цена прославленному генералу.

Однако он не заметил едва заметного лукавства, мелькнувшего в глазах генерала Фана, когда тот опустил взгляд.

--

Автору есть что сказать:

Фан Линьюань: Привет, я гордый выпускник актерского факультета киноакадемии семьи Чжао! :D

Глава 80 - «Молодой господин Чжу, выполняйте приказы и не действуйте без разрешения».

Бухгалтерские книги, составленные армией Яньчжоу, были безупречны — естественно, Хэн Фэйчжан ничего не нашел при проверке.

Прошло еще два дня, и записи, переданные Хэн Фэйчжану, наконец были полностью сведены.

Услышав эту новость, Тань Цзи лично явился к нему. Он якобы хотел узнать, не обнаружилось ли чего-то необычного и не нужны ли дополнительные документы, но на самом деле просто выяснял, когда Хэн Фэйчжан вернет книги.

Однако при этом вопросе на лице Хэн Фэйчжана отразилось замешательство.

«Записи пока останутся здесь, — сказал он. — Я верну их генералу перед самым отъездом в столицу через несколько дней».

«Через несколько дней?» При упоминании о возвращении в столицу бровь Тань Цзи дрогнула. Он изобразил безразличие и спросил: «Вам ещё для чего-то нужны эти записи? Если чего-то не хватает, скажите прямо, я велю дополнить все, что потребуется».

Но Хэн Фэйчжан на мгновение замялся, а затем покачал головой.

«С книгами проблем нет, — сказал он. — Просто генерал Фан специально поручил мне их сохранить. Не знаю, зачем».

Его слова были туманными, но Тань Цзи уловил нотку скрытого негодования в усталости, проступившей между его бровей.

А вот это уже становилось интересным.

«Разве генерал Фан не сказал вам, почему?» — прощупал почву Тань Цзи. — «В конце концов, вас обоих назначил Его Величество. И когда дело касается этих записей, вы разбираетесь в них куда лучше генерала Фана. Не правильнее ли было бы действовать сообща?»

Его тон был мягким, но взгляд проницательным — он внимательно следил за малейшим изменением в лице Хэн Фэйчжана.

Хэн Фэйчжан потер лоб, на мгновение замолчал, а затем слабо улыбнулся: «Распоряжения генерала — не то, что такой мелкий гражданский чиновник, как я, имеет право подвергать сомнению».

То есть между ними возникли разногласия?

Тань Цзи посмотрел на Хэн Фэйчжана еще более пристально.

Но тот, словно сообразив, что сболтнул лишнего, резко осекся. Его рука замерла, и он поспешно добавил с натянутой улыбкой: «Я пошутил, генерал Тань. Генерал Фан действует по указу императора — я лишь исполняю приказы и не лезу не в свое дело. Если у вас есть сомнения, вам стоит обратиться к генералу Фану напрямую».

Говоря это, он поднялся со своего места, явно давая понять, что разговор окончен, и собираясь проводить гостя.

Так значит, у них действительно внутренний конфликт!

Тань Цзи втайне ликовал. Он не ожидал, что столь глубокий раскол окажется так легко прощупать.

Впрочем, все сходилось. За последние несколько дней наблюдений он окончательно убедился, что Фан Линьюань не представляет собой ничего особенного. Ослепительная обертка — и ничего, кроме показухи да пустых угроз.

С другой стороны, Хэн Фэйчжан был сугубо гражданским чиновником. По словам господина Сана, этот человек отличался крайней, дотошной педантичностью. Куда ему до вояки вроде Фан Линьюаня? Хэн Фэйчжан даже со своими столичными коллегами редко находил общий язык, так что вполне естественно, что он не сработался с высокомерным генералом.

Люди скрывают свои истинные намерения. Пока генерал был занят хвастовством, он забывал оглядываться по сторонам.

Не выказывая истинных чувств, Тань Цзи проводил Хэн Фэйчжана до выхода, с улыбкой уверяя его, что раз уж Фан Линьюань забрал всю власть себе, лорд Хэн может спокойно отдохнуть несколько дней и ни о чем не беспокоиться.

Хэн Фэйчжан не стал ни подтверждать, ни отрицать его слова, по-прежнему сохраняя отчужденный, педантичный вид человека, стоящего выше всяких лагерей и распрей.

Тань Цзи больше не собирался тратить на него время.

Он вышел из палатки Хэн Фэйчжана. Заметив, что уже почти стемнело, он небрежно спросил дежурившего неподалеку солдата: «Где генерал Фан?»

«Докладываю генералу: генерал Фан только что отужинал. Говорят, он покинул лагерь, но никто не знает, куда именно он направился», — ответил солдат. — «Прикажете послать кого-нибудь проследить за ним?»

Тань Цзи фыркнул от смеха. «Опять ушел?» — переспросил он. — «Наш генерал Фан истинный романтик — всё ещё не сдается, несмотря на столько дней безуспешных поисков».

Солдат рядом с ним тоже ухмыльнулся.

Они следили за Фан Линьюанем несколько дней и знали, что он либо бездельничал в лагере, либо отправлялся на поиски кого-то в город.

Судя по всему, он всё ещё пытался отыскать того красавца, которого встретил на днях в переулке Шипу. Было известно лишь имя — Баян (по-монгольски «богатый»), — но за столько дней юношу так и не нашли.

Баян? Подобное имя, принадлежащее к степным или кочевым народам вроде монголов или татар, — будь оно настоящим или фальшивым — отследить крайне трудно. Особенно в таком крупном транспортном узле, как Яньчжоу. Тяжело сказать, находился ли этот незнакомец всё ещё в городе.

При этой мысли Тань Цзи почувствовал укол злорадства, смешанный с легким сожалением.

Впрочем, это чувство быстро прошло. Он махнул солдату рукой и бросил: «Не нужно за ним идти. Если бы он встречался с купцами из Яньчжоу, господин Цзян уже доложил бы мне. А если он просто ищет своего красавца, пусть братья лучше отдохнут».

Солдат с радостью согласился и пошел за Тань Цзи обратно к главной палатке, болтая по пути: «Ребята из низов поговаривают, что генерал Фан, не добившись никаких успехов в поисках, сегодня начал придираться к их построениям и технике рукопашного боя».

«О?» — Тань Цзи слегка наклонил голову. — «И что же, он к чему-то прикопался?»

Солдат, воспринимая всё как шутку, небрежно ответил: «Да так, указал на незначительные ошибки нескольких инструкторов, а потом настоял на том, чтобы через пару дней мы провели полномасштабные военные учения. Мол, только тогда он сможет оценить наши настоящие способности».

Тань Цзи рассмеялся: «Он что, тоже метит на пост военного министра?»

Солдат ухмыльнулся: «Генерал, это называется — лезть не в свой монастырь со своим уставом».

«Набрался умных слов из потрепанных книжек?» — Тань Цзи рассмеялся и шутливо пожурил его, без лишней строгости, но и не слишком панибратски. — «Лезет он куда надо или нет — решать не нам, всё зависит от воли Его Величества».

«Всё благодаря вашему мудрому наставничеству, генерал», — солдат угодливо поклонился. — «Через пару дней, когда генерал Фан захочет посмотреть на учения, вы позволите их провести?»

Тань Цзи пренебрежительно фыркнул.

«Пусть смотрит», — бросил он. — «Раз уж ему так хочется устроить показуху, не нужно его останавливать».

*

Фан Линьюань ненадолго покинул лагерь и, убедившись, что хвоста за ним нет, свернул с натоптанной тропы в заросли дикого зизифуса.

Приближался час сю (с 19:00 до 21:00). Закат постепенно догорал за горами, и лесная чаща погружалась в полную темноту. Лишь слабое щебетание птиц да жужжание ночных насекомых нарушали глухую тишину.

Но Фан Линьюань ничуть не тревожился.

Наступила осень — как раз пора созревания диких ююб. Держа в одной руке запечатанный конверт, приготовленный для Чжао Чу, он лениво потянулся другой к колючим ветвям. Немного поковырявшись, он вскоре набрал целую горсть спелых плодов.

Этому искусству — находить лучшие плоды зизифуса — его когда-то научил старший брат. Те ягоды, что выбирал Фан Линьюань, всегда оказывались идеально созревшими: мягкими, сахарными и сладкими, самого отборного сорта.

Он небрежно отправил одну из них в рот.

В этот момент позади него послышался слабый шорох.

Повернув голову, он увидел, как теневой страж в чёрном одеянии беззвучно приземлился на землю и почтительно преклонил колено. «Подчинённый приветствует маркиза», — произнес он.

Человек Чжао Чу.

«Встань, оставь церемонии», — Фан Линьюань в два укуса расправился с ююбой, а оставшуюся горсть плодов сунул в поясной мешочек.

«У меня письмо для твоего господина. Передай ему, что внутри расписано распределение личного состава военного лагеря Яньчжоу. Я отметил батальоны и солдат, которые кажутся мне подозрительными. По именам проверять не стал, но, судя по их выучке и строю, ошибки быть не должно».

«Слушаюсь». Теневой страж принял конверт обеими руками и в ответ протянул запечатанное послание: «Это от моего господина, велено передать генералу».

Фан Линьюань кивнул и вскрыл конверт, ловя скудный свет, пробивавшийся сквозь листву.

Едва пробежав глазами по строчкам, он опасно прищурился.

«Более девяноста процентов продовольствия, выделенного для помощи пострадавшим от бедствия, уже расхищено. В общей сложности бесследно исчезли более двухсот трудоспособных мужчин. Расследование показало, что около двухсот десяти человек были насильно угнаны в армию примерно полмесяца назад — как раз тогда, когда вспыхнули беспорядки с бандитами в Чунчжоу.

Копии списков у меня на руках. Кроме того, удалось раздобыть книги учета пяти крупнейших торговцев зерном в городе. С прошлой осени по нынешнее лето по приказу Тань Цзи солдаты сбыли на городском рынке более сорока пяти тысяч ши зерна».

Взгляд Фан Линьюаня стал еще более тяжелым.

Сорок пять тысяч ши?

Фан Линьюань участвовал во многих военных кампаниях и прекрасно знал, что означает эта цифра.

Один ши зерна составлял месячный паёк одного солдата. Сорок пять тысяч ши — это почти пятимесячный запас продовольствия для всей десятитысячной армии Яньчжоу.

С прошлой осени по нынешнее лето не прошло и года. Тань Цзи практически сожрал полугодовой паёк целого войска! Как при этом в лагере никто не умер с голоду?

Фан Линьюань невольно сжал письмо крепче. Он опустил голову и продолжил читать:

«Все подлинные записи о продажах уже у меня. Кроме того, задокументированы расхождения между реальными запасами на складах префектуры Яньчжоу и фиктивными отчетами о распределении зерна за прошлый год. Налицо чиновничий сговор при торговле государственным зерном, хотя официальных квитанций они не оставляли.

Крупнейшие торговцы зерном в Яньчжоу — это местные помещики и влиятельные кланы, давно связанные с Цзян Хуацином. Их налоговые отчеты сплошь фальшивые. Существует прямая связь между искусственным удержанием цен на зерно и самим голодом.

Цзян Хуацин еще ничего не подозревает. Когда придет время арестовать его и обыскать усадьбы местной знати, это принесет неопровержимые улики».

Текст письма обрывался. Пальцы Фан Линьюаня затекли от того, с какой силой он сжимал бумагу.

До прибытия сюда он предполагал, что столкнется с обычной коррупцией среди генералов и чиновников. Он не ожидал, что эти люди обладают настолько чудовищной властью, что способны использовать страшное стихийное бедствие в корыстных целях, удерживая в руках чужие жизни, деньги и продовольствие.

Их теневое влияние опутало весь Яньчжоу. Фан Линьюань уловил этот гнилостный запах лишь потому, что коррупция слишком глубоко проникла в армейские ряды. И стоило ему потянуть за ниточку, как перед ним разверзлась огромная цепочка преступных интересов.

Вот только… они с Чжао Чу привели с собой едва ли больше сотни личных гвардейцев.

Знать, могущественные кланы, генералы и местные чиновники — предателей было слишком много, чтобы перехватить всех за один раз.

Фан Линьюань сжал письмо в руке и задумчиво нахмурился.

«Господин просил передать маркизу: улики собраны, вы можете начинать аресты в лагере», — произнес теневой страж. «В городе наши люди уже заняли позиции — Цзян Хуацин не сбежит. Что касается остальных дворян, то это просто сброд. Генералу не о чем беспокоиться».

Так ли это на самом деле? Если бы всё было так просто, поймать Тань Цзи не составило бы труда.

Фан Линьюаню нужны были лишь полномасштабные военные учения. Как только войска будут развернуты и рассредоточены по позициям, он выберет удачный момент, чтобы нанести удар и лично арестовать эту заплывшую жиром свинью. С остальными сообщниками можно будет разобраться позже, предъявив каждому неопровержимые доказательства.

Но была ли ситуация в городе такой гладкой, как описывал Чжао Чу?

Бровь Фан Линьюаня слегка дернулась. Он повернулся и пристально посмотрел на теневого стража.

Генерал помнил этого парня — в прошлый раз в Цзибэе тот случайно проговорился. Судя по всему, воин отличался излишней прямолинейностью и совершенно не умел врать.

«Твой хозяин действительно говорит правду?» — спросил он.

Как и следовало ожидать, страж промолчал, не зная, что ответить.

«Сколько вас прибыло в Яньчжоу на этот раз?» — надавил Фан Линьюань.

«Двадцать», — лаконично ответил тот.

Фан Линьюань понимающе кивнул: «У дворян и могущественных кланов есть личная гвардия. У управы Яньчжоу, разумеется, тоже найдутся стражники и солдаты. У твоего господина на руках лишь несколько слуг, кучера да пара купцов. Вас же всего двадцать человек, и все вы вынуждены действовать скрытно, не выдавая себя».

Генерал снова пристально взглянул на стража: «И с ними действительно так легко справиться, как утверждает твой хозяин?»

Теневой страж вновь промолчал.

Теперь Фан Линьюаню всё стало ясно.

Чжао Чу прислал это письмо лишь для того, чтобы успокоить его. Он хотел, чтобы генерал занялся арестами в лагере и забрал себе всю славу, пока сам Чжао в одиночку пойдет против стаи волков в городе.

Чжао Чу... он всегда оставался верен себе.

Фан Линьюань тихо вздохнул. Он развернул письмо, достал письменные принадлежности и размашистым почерком добавил в самом низу строку: «Я намерен лично арестовать Цзяна и Таня. Молодой господин Чжу, следуйте плану и не действуйте без моего разрешения».

Дописав, он аккуратно сложил бумагу и убрал обратно в конверт.

«Хорошо. Просто передай это ему. И помни: ни слова лишнего из того, о чем мы сейчас говорили».

С этими словами он вернул конверт теневому стражу.

Едва убрав руку, Фан Линьюань вспомнил еще кое о чем. Он потянулся к поясному мешочку, достал оттуда увесистый сверток с тщательно отобранными дикими ююбами и тоже вложил его в ладонь стража.

«Передай ему и это», — добавил генерал с теплой улыбкой.

«Это…?» — теневой страж принял сверток обеими руками, явно растерявшись.

Фан Линьюань на мгновение замолчал, а затем улыбнулся: «Подарок. Скажи ему, что это для госпожи Баян».

--

Автору есть что сказать:

Чжао Чу: Для молодого господина Чу это строгий военный приказ. А для госпожи Баян — сладкие лакомства. Все понятно, моему мужу просто нравится видеть меня в юбке.

Фан Линьюань: ???

Глава 81 - «Говори, кто ты на самом деле?»

В течение нескольких дней под руководством генерала Фан Линьюаня императорские посланники из столицы едва не перевернули вверх дном весь военный лагерь префектуры Янь.

Лагерные книги, записи о распределении зерна и жалованья, подробные журналы въезда и выезда со складов, а также списки и численность солдат — всё было тщательно проверено. Ни одной ошибки обнаружить так и не удалось.

Постепенно разговоры о Фан Линьюане стали разрастаться с новой силой.

Поговаривали, что всё это расследование в префектуре Янь было инициировано самим генералом Фаном. Якобы во время кампании по подавлению бандитов генерал Фан наивно поверил безумным басням разбойников, которые утверждали, будто генерал Тань из префектуры Янь сам вынудил их поднять мятеж. Генерал Фан затем доложил об этих беспочвенных обвинениях ко двору, выхлопотал императорский указ и явился расследовать действия генерала Таня.

Разве это не смех? Если верить словам каждого осуждённого преступника, разве мир не погрузился бы в хаос?

Вскоре слухи в лагере приобрели угрожающие масштабы.

Что касается генерала Тань Цзи, который стоял в стороне и наблюдал за происходящим, он, естественно, был более чем доволен результатами.

Раз в несколько дней он нарочно проходил мимо палатки генерала Фана, подмечал его все более взволнованный и мрачный вид, а затем небрежно расспрашивал о ходе проверки.

Генерал Фан, само собой, в ответ лишь сыпал искрами и не проявлял к нему ни капли дружелюбия.

Так продолжалось до одного дня.

В тот же день, осмотрев лагерь, Тань Цзи снова подошел к палатке Фан Линьюаня.

Снаружи стояли несколько стражников с довольно мрачным видом. Увидев гостя, начальник стражи тут же сделал шаг вперёд, преграждая ему путь.

— Генерал Тань, пожалуйста, остановитесь, — сказал он. — Лорд Хэн внутри.

Тань Цзи с любопытством взглянул на палатку.

В следующий миг изнутри донесся приглушенный спор:

— Генерал, указ Его Величества разрешает расследование только внутренних военных дел. Если у вас другие планы, простите, но я не могу подчиниться!

Вслед за этим послышались стремительные шаги, и полог палатки с силой распахнулся.

Их взгляды встретились. Тань Цзи и Хэн Фэйчжан замерли на месте.

Тань Цзи ясно видел, как гнев исказил черты Хэн Фэйчжана — лицо его потемнело, а брови сошлись к переносице.

Заметив Тань Цзи, Хэн Фэйчжан на мгновение запнулся, но ничего не сказал и быстро зашагал прочь.

Охранники у дверей поспешили за ним.

Тань Цзи невольно проводил взглядом его удаляющуюся спину.

«Странно».

Движимый жгучим любопытством, он приподнял полог и вошел в шатер. Внутри Фан Линьюань в ярости расхаживал взад-вперед, заложив руки за спину.

Как только Фан поднял глаза и увидел вошедшего, его лицо потемнело еще больше.

— Генерал Тань, разве вы не знаете, что прежде чем войти к старшему по званию, следует доложить? — рявкнул он без лишних предисловий.

Его тон был ледяным, но по сравнению с первым днем Тань Цзи больше его не боялся. Фан Линьюань был всего лишь бумажным тигром. После всей суматохи последних дней он был уже окончательно измотан и едва держался на ногах.

Тань Цзи почтительно улыбнулся:

— Прошу прощения, генерал Фан. Я поступил неподобающе, позвольте мне искупить свою вину.

Фан Линьюань ничего не ответил, на его лице все еще читался гнев.

— Я видел только что… Здесь был лорд Хэн? — продолжил Тань Цзи. — Если у вас с лордом возникли какие-то разногласия…

— Я еще в лагере говорил, что эти солдаты плохо обучены. Техника владения копьем, построение — все это полный бардак. И это на твоей совести как командира, — оборвал его Фан.

— Действительно, ваша критика вполне заслужена, генерал, — ответил Тань Цзи. В этот раз ему было даже лень скрывать презрение в глазах.

К счастью, Фан, похоже, был слишком разгневан, чтобы заметить это неуважение.

— В ближайшие дни организуй учения. Я лично займусь вами, — заявил Фан.

Он действительно намерен зайти так далеко?

— Да, я немедленно отдам приказ, — сказал Тань Цзи, внимательно изучая выражение лица Фан Линьюаня. — А что касается расследования внутренних дел…

— Разве подготовка солдат не относится к внутренним делам? — от этого вопроса ярость Фана вспыхнула с новой силой.

Под его тяжелым пристальным взглядом Тань Цзи поспешно склонил голову:

— Да, да, вы абсолютно правы, генерал. Просто господин Хэн упоминал, что через пару дней…

— Если он так спешит вернуться в столицу, пусть ждет окончания учений, — резко бросил Фан.

Сердце Тань Цзи екнуло от удовлетворения.

— Значит, генерал планирует вернуться после учений? Не стоит так торопиться, почему бы вам не остаться еще на несколько дней…

— Ты думаешь, что можешь вмешиваться в мои дела? — Фан холодно посмотрел на него сверху вниз.

— Я бы не посмел!

— Тогда выполняй свою работу как следует, — отрезал Фан.

— Я хочу увидеть полномасштабные военные учения, грандиозное зрелище. Если не способны организовать это сами, приведите сюда и своего префекта Цзяна.

*

У Фан Линьюаня уже голова раскалывалась от этой игры с Тань Цзи.

К счастью, Тань Цзи полностью заглотнул наживку и в тот же день самодовольно отправился организовывать масштабные маневры.

Что касается Цзян Хуацина, то здесь подготовительная работа Фан Линьюаня за последние дни тоже принесла свои плоды.

Ранее Хэн Фэйчжан лично встречался с Тань Цзи. Он заявил, что в бухгалтерских книгах Фан Линьюаня есть нестыковки, и некоторые вопросы необходимо обсудить напрямую с префектом Цзяном.

Тань Цзи, разумеется, ни за что не упустил бы столь блестящую возможность нанести удар по Фан Линьюаню. Едва Хэн Фэйчжан завел об этом речь, он с готовностью согласился и вскоре пригласил Цзян Хуацина вместе с рядом чиновников из префектуры Янь понаблюдать за учениями.

Что касается тех нескольких торговцев, то их Фан Линьюань пригласил лично.

В последние дни он уже начал собирать вещи. Как только в городе полностью завершилось распределение продовольственной помощи, Фан Линьюань созвал купцов в военный лагерь, явно намереваясь забрать их с собой при отъезде.

Все шло строго по плану, в лагере сохранялось спокойствие, и в мгновение ока наступил день полномасштабных военных учений.

На рассвете по приказу Тань Цзи на самом большом тренировочном поле обустроили просторную смотровую платформу.

В центре платформы установили ложе, предназначенное специально для Фан Линьюаня и Хэн Фэйчжана, а остальные места расположили по бокам. Позади на ветру громко хлопали знамена.

Цзян Хуацин прибыл в лагерь рано утром.

Фан Линьюань встретил его у ворот. Стоило ему лишь раз взглянуть на Цзян Хуацина, как он сразу понял, что у того на уме.

По данным разведки Чжао Чу, хотя Сан Чжисинь в столице и презирал чиновников префектуры Янь, он все же поддерживал с ними тайную связь.

Да и сам Фан Линьюань не всегда был таким дураком, каким притворялся сейчас. Он легко мог догадаться: Тань Цзи, скорее всего, убедил Цзян Хуацина, что с присланным генералом просто совладать, из-за чего Цзян начал сомневаться. Пытаясь дистанцироваться от Тань Цзи, префект одновременно стремился к личной встрече с Фанем. Только убедившись собственными глазами, что перед ним действительно напыщенный глупец, он смог бы успокоиться.

К несчастью для него, было уже слишком поздно.

Цзян Хуацин, скрывая свои истинные мысли, внимательно посмотрел на Фан Линьюаня и с притворной искренностью произнес:

— Неустанная забота генерала Фана о нашей армии префектуры Янь — поистине великая удача для всех нас.

Фан Линьюань даже не удосужился подыграть.

Пока стража сопровождала их к плацу, он лишь лениво улыбнулся Цзян Хуацину, не проронив ни слова. Пусть думают, что хотят. Рыбка уже на крючке — к чему теперь тратить время и потакать им?

Фан Линьюань лишь молча улыбался, а вот Хэн Фэйчжан, шедший рядом, напротив, сохранял на удивление невозмутимый вид. Заметив это, Тань Цзи поспешил увлечь Цзян Хуацина за собой, и эта небольшая группа направилась к смотровой платформе, ведя, на первый взгляд, весьма приятную беседу.

Фан Линьюань слегка повернул голову.

Позади чиновников следовали несколько приглашенных торговцев. Тот, что шел впереди, был облачен в белые одежды, а его лицо скрывала золотая маска в форме мифического зверя. Когда Фан Линьюань взглянул на него, тот ответил ему прямым взглядом.

И тогда «высокомерный и недалекий» генерал Фан быстро подмигнул ему правым глазом.

*

Едва все заняли свои места на платформе, Тань Цзи поднялся со своего кресла.

Он начал с торжественной и напыщенной речи, после чего повернулся к Фан Линьюаню и почтительно сложил руки в приветствии. Тань Цзи выразил глубокую признательность за то, что даже накануне своего отъезда генерал не забыл проявить заботу о подчиненных войсках, — от такой преданности делу его сердце якобы было тронуто до слез.

Фан Линьюань слабо улыбнулся и махнул рукой:

— К чему эти пышные похвалы? Давайте начнем.

Тань Цзи тут же послушно кивнул и повернулся, чтобы отдать команды выстроившимся внизу солдатам.

Разумеется, собравшихся ничуть не интересовали сами учения. Это была обычная демонстрация строевой подготовки — ни вражеского вторжения, ни реальной угрозы. Кого вообще волновали взмахи копий и приемы фехтования?

Куда важнее было невидимое столкновение клинков прямо здесь, на платформе.

— По дороге сюда, — улыбаясь, первым заговорил Цзян Хуацин, — я слушал рассказ генерала Тань о том, как генерал Фан неустанно трудился все эти дни, вставая на рассвете и ложась глубокой ночью, дабы навести порядок во всем лагере. Подобное рвение поистине восхищает.

Взгляд Тань Цзи тем временем скользнул по присутствующим.

Он взглянул на Фан Линьюаня, который откинулся на ложе со слабой, нечитаемой улыбкой и отстраненным видом — генерал явно не собирался отвечать на комментарий Цзян Хуацина.

Тань Цзи уже собирался вмешаться и сгладить паузу, как вдруг раздался голос Фан Линьюаня:

— К счастью, ни господин Цзян, ни генерал Тань не против моего вмешательства в дела.

Бровь Тань Цзи дернулась.

Он повернул голову: Фан Линьюань улыбался, его слова были обращены к Цзян Хуацину, но взгляд оставался намертво прикован к Тань Цзи.

По какой-то неведомой причине в сердце Тань Цзи закралось легкое беспокойство.

Он склонил голову, обменялся быстрым взглядом с Цзян Хуацином, а затем рассмеялся и ответил:

— Как такое возможно! Слава генерала в Лунси давно гремит у нас над головами, подобно грому. Если вы готовы сегодня дать мне наставления, для меня это поистине великая честь!

— О? — Фан Линьюань слегка приподнял бровь, после чего поднял руку и указал на солдат, тренирующихся под платформой. — Посмотрите, генерал. Вон те двое — стойка слабая, даже копья держать толком не умеют. Если такие бойцы пойдут на войну, разве это не будет для них верной смертью?

Тань Цзи бросил беглый взгляд на тренировочное поле.

Он никогда не уделял особого внимания военной подготовке. С момента основания Великой династии Сюань в префектуре Янь уже более века царил мир. Кто в такие времена вообще думал о войне?

Тань Цзи не уловил скрытого смысла — он просто решил, что Фан Линьюань пытается придраться по мелочам. Разве вся эта сегодняшняя проверка не затевалась лишь как предлог для поднятия шума?

Не придав этому значения, Тань Цзи усмехнулся и сказал Фан Линьюаню:

— Генерал абсолютно прав! Я немедленно отправлю людей, чтобы выловить этих бездельников. Как бы вы ни решили их наказать или проучить, я жду ваших распоряжений!

Но Фан Линьюань лишь слабо улыбнулся и покачал головой.

— Не нужно, — сказал он, поднимаясь со своего места и делая знак рукой, чтобы остановить солдат внизу.

Маневры резко прекратились, и все взгляды устремились на Фан Линьюаня.

Он лениво поднял руку и позвал:

— Хэн Фэйчжан.

— Слушаю, генерал.

К явному изумлению окружающих чиновников и офицеров, Хэн Фэйчжан тут же поднялся со своего места. Он взял у стоявшего рядом стражника реестр и почтительно протянул его Фан Линьюаню обеими руками. В этом жесте глубокого уважения и покорности не было ни малейшего намека на прежнее несогласие.

Цзян Хуацин резко повернул голову и яростно воззрился на Тань Цзи. Но тот и сам застыл в глубоком шоке.

Тем временем Фан Линьюань небрежно раскрыл свиток одной рукой и принялся громко, отчетливо выкрикивать имена, разносившиеся по всему тренировочному полю.

Всего он назвал около семнадцати или восемнадцати имен.

Тань Цзи все еще пребывал в растерянности, как вдруг почувствовал, что кто-то рядом робко дергает его за рукав.

— Что еще?! — раздраженно рявкнул он, оборачиваясь.

Стоявший рядом подчиненный офицер широко раскрыл глаза от ужаса. Его зрачки сузились, словно он увидел призрака, а сам он мелко дрожал.

— Генерал… — пролепетал он бледными губами. — Те, кого сейчас вызывает генерал Фан… они все… они все были зачислены в лагерь всего полмесяца назад…

Договорить до конца он не осмелился.

Тань Цзи прошиб крупный пот, все его тело задрожало.

Полмесяца назад?

Единственная группа людей, вошедшая в лагерь полмесяца назад, состояла из обычных простолюдинов, которых он насильно пригнал со всей префектуры Янь, чтобы покрыть прошлогоднюю недостачу в живой силе.

Откуда Фан Линьюань узнал об этом? Как он умудрился так точно, одного за другим, перечислить их всех по именам?

Не веря собственным глазам, Тань Цзи уставился на Фан Линьюаня. Тот, держа в руке список, как раз повернулся и мягко посмотрел на него — на его губах играла едва заметная улыбка.

Тань Цзи почувствовал, как по спине побежал ледяной холод, и испуганно огляделся по сторонам.

Вокруг смотровой платформы торжественно выстроились столичные гвардейцы, сопровождавшие Фан Линьюаня. На первый взгляд это казалось обычной почетной охраной, но при ближайшем рассмотрении…

Это было самое настоящее плотное кольцо окружения.

Пока Тань Цзи стоял как громом пораженный, семнадцать или восемнадцать солдат, чьи имена назвал Фан Линьюань, уже вышли из строя и теперь боязливо толпились у подножия платформы.

Фан Линьюань отвел взгляд от ошеломленного Тань Цзи, опустил глаза к свитку и громко спросил:

— Кто из вас Ду Чэнфу?

Наконец снизу раздался робкий, дрожащий голос:

— Я… я здесь, господин…

Фан Линьюань окинул его ледяным взглядом, после чего коротко усмехнулся:

— Три года службы в армии, а ты до сих пор не способен удержать даже базовую стойку всадника? Кто твой инструктор? Чему вас вообще здесь учат?

Мужчина лишь заикался, не в силах вымолвить ни слова. Эти несчастные прибыли в лагерь всего две недели назад и каждый день бесцельно бродили следом за остальными солдатами, просто сливаясь с толпой для видимости. Откуда им было знать имя какого-то инструктора?

Когда Тань Цзи снова посмотрел на Фан Линьюаня, его собственное лицо уже стало пепельно-серым, как у приговоренного к казни.

Фан Линьюань задавал эти вопросы намеренно… Он знал. Он точно все знал.

Однако стоявший на платформе генерал больше не удостоил Тань Цзи даже мимолетным взглядом. С мягкой улыбкой он продолжал пристально смотреть на так называемого «Ду Чэнфу». Понаблюдав за ним еще немного, Фан Линьюань спросил:

— Не знаешь своего наставника? Что ж, тогда скажи мне: как зовут твоего отца? Сколько человек в твоей семье? Из какой ты деревни и сколько тебе лет?

Целая череда простых вопросов, на которые испуганный крестьянин так и не смог ответить.

Бедняга весь задрожал, не в силах вымолвить ни слова. Фан Линьюань же никуда не торопился. Он просто держал свиток в руках и с опущенными глазами терпеливо наблюдал за его реакцией.

В этот момент со стороны раздался голос:

— Генерал Фан, что именно вы здесь пытаетесь устроить?

Это был Цзян Хуацин. Когда Фан Линьюань обернулся, он увидел, что лицо префекта слегка побледнело. Тот уже поднялся со своего места, и выражение его лица стало напряженным и суровым.

Фан Линьюань ответил ему теплой и спокойной улыбкой:

— Просто задаю несколько вопросов. Этот человек не способен ответить даже на то, сколько ему лет. Разве правитель Цзян не находит это довольно подозрительным?

С этими словами он резко повернулся и холодно, непроницаемо взглянул на стоящего внизу человека. Улыбка мгновенно и полностью исчезла с его лица.

Эти острые, темные глаза — спокойные, глубокие и абсолютно властные — были подобны взору божества, взирающего на смертных со смесью безмятежности и скрытого гнева.

— Говори. Кто ты на самом деле? — негромко и ровно потребовал он у дрожащего у подножия платформы человека.

--

От автора:

Купцы в сторонке: О нет, боги сражаются, а у нас чубы трещат… Нам бы под телегу забиться, а не тут стоять… (судорожно пытаются раствориться в воздухе)

Чжао Чу: (глаза так и сверкают)

Торговец рядом: Молодой господин Чжу! Вы куда вообще смотрите?! Жизнь не мила?!

Чжао Чу: А разве генерал Фан сейчас не чертовски хорош собой?

Торговец: (косится на леденящую ухмылку генерала Фана) …Молодой господин Чжу точно ищет смерти.

Страница книги Мой белый лунный свет снял с него женскую одежду в интернете

Table of Contents

Глава 1

Глава 2

Глава 3 - Самец паука плетет паутину.

Глава 4 - Двое взрослых мужчин, приходилось ли им сталкиваться друг с другом каждый день, ночь за н

Глава 5 - Но это правда, что я всегда тебе нравился

Глава 6 - Брат, иногда не жениться на ком-то может быть и не так уж плохо.

Глава 7 - Казалось, что... кроме как стать героем и спасти красавицу, другого выбора не было.

Глава 8 - Царапины были слишком заметны Чжао Чу

Глава 9 - Прикосновение стрекозы, скользящей по поверхности воды.

Глава 10 - Разве вы не хотите обеспечить хорошее будущее своей жене?

Глава 11 - В мире было только одно правило, по которому можно было измерить унижение: победа или поражение.

Глава 12 - Медленно затягиваясь, связывание этой красной нити становится все глубже и глубже.

13 лава 13 - Если однажды у принцессы родится ребенок от них двоих.

Глава 14 – Вы очень любите детей?

Глава 15 - Почему Фан Линьюань так его возненавидел?

Глава 16 - Для кого я должен носить нижнюю одежду?

Глава 17 - Когда он опустил голову, то увидел, что это была конфета.

Глава 18 - Пара лисьих глаз пристально смотрела на него.

Глава 19 - Это было больше похоже на солнечный свет, пробивающийся сквозь облака.

Глава 20 - Разве я просил тебя кого-то убить?

Глава 21 – У него есть любимая женщина, это ты, Принцесса, не так ли?

Глава 22 - Мы... встречались раньше?

Глава 23 - Три в одном!

Глава 24 - Что именно привлекло Чжао Чу?

Глава 25 - Он проявил нотку необъяснимой обиды.

Глава 26 – Защитите себя

Глава 27 - Тебе лучше не знать, кто я.

Глава 28 - Он всё равно тихо краснел

Глава 29 – Это было похоже на намеренную защиту чего-то мягкого и хрупкого.

Глава 30 - В его сердце необъяснимым образом поднялась кислая атмосфера.

Глава 31 - Как павлин, распускающий перья хвоста

Глава 32 - В настоящее время он не намерен формировать сестринские отношения с кем-либо.

Глава 33 - Тебе не нужно чувствовать никаких угрызений совести.

Глава 34 - Я лишь хочу предложить это в качестве свадебного подарка и попросить руки нынешней Пятой Принцессы!

Глава 35 - Бледные, но очень мягкие губы приблизились к его ладони.

Глава 36 - Спасибо, невестка!

Глава 37 - Но ощущение было такое, будто меня ошпарили.

Глава 38 - Еще один цветок упал на Фан Линьюаня.

Глава 39 - Символ тонкого мастерства и чистого сердца

Глава 40 - Мне следовало убить его давно.

Глава 41 - Это его кровавые деньги.

Глава 42 - Он запретил мне употреблять алкоголь...

Глава 43 - Специальный

Глава 44 – Если с Фан Линьюанем что-нибудь случится, я заберу все ваши жизни.

Глава 45 - Он не был уверен, чем именно утоляет жажду.

Глава 46 - Кислый привкус уже добрался до кончика его носа.

Глава 47 - В его глазах снова мгновенно появилась влага.

Глава 48 - Если бы он любил только эту внешнюю оболочку, то всё было бы хорошо.

Глава 49 – Это показывает, что они тонут в любви и совершенно неспособны освободиться!

Глава 50 - Он был так сосредоточен на Фан Линьюане, что это заставляло его чувствовать себя немного взволнованным.

Глава 51 - Можешь принести мне это сахарное печенье ?

Глава 52 - Он также обладал способностью соблазнять.

Глава 53 - Оставайся здесь, прижимайся к нему, прижимайся ближе.

Глава 54

Глава 55 - Маркиз, ты единственный.

Глава 56 - Ему все время казалось, что за ним кто-то тайно следит.

Глава 57 - Кто тебя послал?

Глава 58 - Как лед и снег на вершине горы, тающие под теплым солнцем

Глава 59 - У меня есть кое-что, что я хочу ей подарить.

Глава 60 - Среди огромного неба и бескрайней земли был только он, и только он.

Глава 61 -Всегда существует некое невысказанное понимание, которое посторонним не дано понять.

Глава 62 - Он не мог иметь детей... Он действительно не мог.

Глава 63 - Как он ревел и как он горел .

Глава 64 - Уже существовал демон-лис, который превратился в духа

Глава 65 – Казалось, он испытывал необъяснимое чувство радости.

Глава 66 - Это был халат, который он носил в день их первой встречи.

Глава 67 - Мне нужно поторопиться вернуться, чтобы попрощаться с женой.

Глава 68 - Письмо, которое прислала твоя жена, чуть не заклевало меня до смерти!

Глава 69 - «Чжао Чу, мне действительно нужно называть тебя по имени?»

Глава 70 - Никто не может жить без солнца

Глава 71 - С такой холодной и испорченной душой он каким-то образом был достоин...

Глава 72 – Всегда было чувство, от которого болели зубы.

Глава 73 - Все дело было в аромате чая с османтусом, который был фирменным ароматом Чжао Чу.

Глава 74 - Я знаю, что был неправ.

Глава 75 - «Разве ты не чувствовал этого, даже когда сгорал?»

Глава 76 - Избавление от беспокойств.

Глава 77 - Это был восточный ветер , дующий в его направлении.

Глава 78 - Она действительно являла собой нежную и сияющую красоту

Глава 79 - «Придет ли мой господин, чтобы найти меня?»

Глава 80 - «Молодой господин Чжу, выполняйте приказы и не действуйте без разрешения».

Глава 81 - «Говори, кто ты на самом деле?»

О книге