Это был чистый кутбэк.

На ослепительно белой пене волны Морэ мгновенно встала на доску и тут же развернула её, зигзагом пронесясь по изгибу накатывающего вала.

Завораживающие движения, не упускающие ни единого изгиба волны, вызвали одобрительные возгласы у нескольких человек, наблюдавших с пляжа.

Благодаря ветру, ровно дующему с восточного моря, волны были хорошего качества. Даже мне, кто ни разу не стоял на доске, но уже несколько лет подряд подсматривал и подслушивал, условия казались идеальными для неспешного серфинга.

Небо и море были словно деколькированным оттиском на развернутом пополам листе бумаги для рисования. Словно случайный узор, созданный смешавшимися под легким нажимом синей и белой красками.

Синее небо с белыми облаками. Синее море с белой пеной волн.

В лайнапе ожидало своей очереди поймать волну чуть больше десяти человек, но единственным серфером, кто поймал волну и неспешно добрался на доске до пляжа, была лишь Морэ.

Её равновесие на доске было настолько идеальным, что трудно было поверить, будто она парит над волной, опираясь на доску длиной в шесть футов семь дюймов.

Не было ни шаткости, ни риска. Она выглядела более расслабленной и свободной, чем человек, катающийся на велосипеде на суше, а волна была подобна ковру, несущему её. словно волшебный ковер из старинной заморской сказки.

— Ух… Интересно, каково это — кататься вот так?

— Обалдеть. Хотя бы раз прокатиться бы вот так, и больше ничего не надо.

Люди, занимавшиеся в паре десятков метров от того места, где я сидел, перестали усердно грести руками и восторженно смотрели на серфинг Морэ. И вскоре их восхищение сменилось нетерпеливыми вопросами к своему инструктору.

— Инструктор, а когда мы так же сможем кататься?

Ихан, стоявший спиной к морю и лицом к ученикам, украдкой повернул голову, убедился, что объектом разговора является Морэ, и тяжело вздохнул. Недовольное выражение его лица было ясно видно даже сквозь солнечные очки.

— Серфер, которым вы сейчас восхищаетесь, занимается серфингом семь лет, а плавает в море… с тех пор, как начала ходить, можно сказать, с рождения плавала в море. А вы кто?

— ……

Они, совершенные новички, впервые увидевшие доску сегодня, переворачивали свои пенопластовые доски на песке и, размахивая руками, тренировались в гребле.

После безжалостно прямых слов брата их плечи поникли. На их лицах было выражение, словно они, лишь подойдя к подножию высокой горы, уже смотрят на её вершину.

Апрель.

Погода была еще слишком прохладной для купания в море, но как только температура достигла минимального уровня, позволяющего заходить в воду в гидрокостюме, и новички, желающие научиться серфингу, и опытные серферы устремились на пляж. Из-за бума серфинга в последние годы и пейзажи этих мест, и виды туристического бизнеса сильно изменились.

Морэ, закончив кататься, вышла из моря, неся доску под мышкой. Ловко опустив молнию на гидрокостюме и высвободив руку без чьей-либо помощи, она плюхнулась рядом со мной.

— Ай-ай-ай! Не шутка — прокатиться после такого перерыва. Кое-где уже всё ноет.

Я достал из принесенной сумки бутылку с водой и протянул ей.

Это был первый серфинг в этом году в Восточном море. Хотя прошлой зимой, пока мы с братом дослуживали свой срок, она съездила в серф-тур в какую-то островную страну южных морей, но это было уже месяца три назад.

Хотя на словах она жаловалась на усталость, на ее мокром лице явно читалось возбуждение. Та самая энергия, что исходит от человека, занимающегося любимым делом. От сидящей рядом девушки веяло прохладным, солоноватым ощущением моря.

Когда я впервые встретил Морэ на этом пляже, приехав на мотоцикле брата, она тоже каталась на серфе. И в тот день, выйдя из моря, улыбнувшись и протянув руку для рукопожатия, от нее тоже исходили эта температура и этот аромат.

Возможно, поэтому. Хотя ее зовут Морэ [Песок], у меня она всегда ассоциировалась с полной влаги и жизненной силы морской стихией.

Не с сухим, хрустящим песком, что лежит на школьном стадионе или свален в углу стройплощадки, а с песком как частью моря, постоянно намокающим от накатывающих волн и меняющим форму каждое мгновение.

Была ли она альфой или нет… это не имело отношения к делу. Это впечатление исходило не от воздействия феромонов, репродуктивного элемента, а от самого присутствия человека по имени Йм Морэ. В конце концов, мне, как бете, было практически невозможно уловить феромоны альфы.

— Как было?

— Каталась так чисто, будто вчера тоже каталась?

— Кажется, катаешься лучше Ихана?

Я повернул голову и посмотрел на брата, который, размахивая руками на пенопластовой доске, показывал что-то ученикам. И тихо ответил:

— В общем-то, нуна и раньше каталась лучше брата.

Морэ тоже покосилась в сторону брата, а затем, чтобы не заметили, улыбнулась только мне.

— Пока вы, ребята, были в армии, я немного потренировалась. Приятно покататься после перерыва, но… волны какие-то смирные. Ах, как хочется прокатиться на большой волне!

В последнее время это стало ее привычной присказкой.

Морэ уже много раз описывала, как захватывает момент, когда большая волна закручивается и обрушивается, образуя внутри изогнутый туннель, и ты скользишь внутри него, и это таинственное ощущение, будто тебя на мгновение затянуло в природу иного измерения, а не Земли.

Такие волны редко встретишь в Восточном море. Даже брат, никогда не выезжавший за границу на серфинг, лишь слышал о них и видел на видео, но ни разу не катался на таких по-настояшему.

Они, серферы высокого уровня, не могли насытиться лишь волнами этого моря. Сколько бы ни оставались на доске, они испытывали жажду.

Лет семь назад? В те времена, когда на этом пляже, где сейчас расположено более десятка пунктов проката снаряжения для серфинга и школ, были лишь многочисленные закусочные с сашими и кафе для туристов, именно Морэ первой подняла доску в этом море.

Она познакомилась с серфингом на Гавайях, куда отправилась с семьей в путешествие, по совету гида, и сразу же купила доску и вернулась с ней на родину. Поездка на остров в Тихом океане и доставка оттуда на самолете громоздкого предмета не были для нее чем-то особенно сложным.

Отец Морэ владел пятью-шестью крупными рыболовными судами и несколькими предприятиями общественного питания, будучи одним из самых влиятельных людей в округе, и для Морэ, его младшей и единственной дочери, родившейся после одних лишь старших братьев, и к тому же женщиной-альфой, ставшей белой вороной, он не жалел ничего.

Под влиянием Морэ брат тоже естественным образом познакомился с серфингом и сразу же втянулся. Как только море прогревалось настолько, что можно было находиться в гидрокостюме, они вдвоем мчались на мотоциклах на этот пляж, находившийся в сорока минутах езды, а я, сидя на берегу, как сейчас, смотрел на них, раз за разом без устали выходивших в лайнап и вновь выносимых к берегу. Не будет преувеличением сказать, что так прошли все три года моей старшей школы.

— Хочешь, научу? Попробуешь?

Вопрос, который я слышал раз пятьсот за последние пять лет. Мой ответ тоже был неизменным. Перебирая бутылку с водой, которую она вернула, я покачал головой.

— Не скучно?

На этот раз моя реакция была такой же.

Брат и Морэ периодически спрашивали меня об этом, но никогда не пытались активно уговаривать или насильно тащить в море. На этот раз Морэ лишь стукнула меня мокрым кулаком по плечу и рассмеялась. Но в ее смехе сквозили разочарование и беспокойство от того, что я остался прежним даже после армии.

Она поднялась с места, чтобы снова выйти в море. Я тоже, отряхнув задницу, встал и застегнул молнию на ее гидрокостюме. Это была моя роль, когда кого-то из них, брата или Морэ, не было рядом.

— Так, поясницу поднять! Взгляд далеко вперед! Трицепсы напрячь до предела!

— Инструктор, хватит уже, мы хотим в море!

— С такими слабыми руками вы в море и десяти метров не проплывете. Поясницу выше. Если обзор плохой, вы опасны не только для себя, но и для других серферов!

Морэ фыркнула, услышав громкий, жесткий, почти армейский тон брата, который поправлял позы учеников и снова подчеркивал важность безопасности.

— Кажется, он до сих пор не выветрился из армейской жизни.

Я улыбнулся ей в ответ, соглашаясь. Морэ легонько похлопала меня по щеке своей прохладной, влажной от воды рукой.

— Наш Хён такой опрятный. Кто бы подумал, что ты только что отслуживший солдат-дяденька.

Солдат-дяденька.

Верно. Еще за несколько месяцев до призыва солдаты казались мне совершенно другими существами, нежели старшеклассники, настоящими взрослыми, завершившими переход на следующую ступень. Но сейчас… Я даже не был уверен, что же оставили во мне эти почти два года.

— Если незнакомец заговорит с тобой, никуда не уходи, сиди тут смирно. Понял?

Я кивнул, а она, сияя улыбкой, с каплями морской воды на лице, взяла доску под мышку и снова направилась в море.

Без колебаний пересекая границу между морем и песком, она, как и призывал брат учеников, бесстрашно плыла с высоко поднятой головой в непредсказуемое море, гребла против волн, направляясь к лайнапу.

И затем поднималась, словно по волшебству, на хрупкой белой пене, что вот-вот должна исчезнуть.

Как ни смотри, год за годом, — это была удивительная картина.

Рыбный порт был в суматохе, готовясь к встрече вечерних лодок, что вот-вот должны были нахлынуть. Вокруг нескольких судов, вернувшихся чуть раньше, уже начинались аукционы. Погода улучшилась, и туристов тоже было видно немало. Оживление царило и в магазинах, продающих холодильники и лед.

Я сидел, забравшись на невысокий бетонный выступ в самом конце пирса, ведущего к волнолому, предназначенный для швартовки лодок, и смотрел в сторону моря.

Из открытого моря по одной-две начали появляться лодки, возвращающиеся в порт после дневной работы. То были суда, вышедшие на промысел на рассвете.

Порыв морского бриза принес с собой запах моря. Погода резко похолодала с заходом солнца, и я, сунув руки в карманы весенней куртки, съежился.

Брат сегодня ушел в море вместе с дедом и дядей. Если бы брат не был на лодке, мне бы редко приходилось ждать здесь, в порту, возвращения судна.

Отец брата, мой дядя, и наш дед с давних пор принуждали брата выходить в море. Кажется, это началось еще когда брат был в средней школе, до моего переезда сюда.

Мне была дарована «освободительная», но брату — нет. Брат, начавший с мелких поручений на лодке еще в старших классах начальной школы, к моменту моего приезда уже полностью обладал качествами настоящего рыбака, способного нести свою долю работы.

Однако брат считал это лишь временной помощью для трудолюбивых деда и отца и совсем не собирался становиться рыбаком и выходить в море на постоянной основе.

Но, словно дождавшись лишь его демобилизации, дед и дядя настаивали еще упорнее. Взрослые говорили, что раз уж он отслужил, пора обустраиваться и стабилизироваться.

Брату было всего двадцать три.

Опасаясь, что его действия могут быть восприняты как готовность и впредь выходить в море, или стать причиной таких ожиданий, он после демобилизации упрямо отказывался даже ступать на борт. Но сегодня этот самый брат ушел в море. Телефон Морэ был выключен весь день.

В поле зрения попала лодка деда. Небольшое подержанное рыболовное судно, купленное на собранные с трудом деньги. Достаточно маленькое, чтобы вести промысел могли втроем — дед, дядя и брат.

Место, где я сидел, было стоянкой нашей лодки. Я встретился глазами с братом, стоявшим на носу и готовившимся к швартовке.

Я поймал брошенный братом канат и обмотал его вокруг столба. Брат фыркнул, глядя на мои неуклюжие попытки принять и намотать веревку. То, что он мог смеяться надо мной, было подтверждением, что ничего страшного не случилось, и стеснение в груди, не дававшее покоя весь день, немного ослабло.

В мгновение ока улов был перемещен на рыбный рынок прямо у порта, и сотрудник рыболовецкого кооператива в красной кепке, свистя в свисток, собрал аукционистов. С момента швартовки лодки до того, как товар был продан предложившему наивысшую цену, прошло меньше десяти минут. Все были профессионалами.

Не дожидаясь отдельных указаний от деда или дяди, как только аукцион закончился, брат начал загружать товар на тележку с кислородным баллоном и отвозить его в центр по обработке сашими, выигравший торги.

Провожая глазами широкую спину брата, я вдруг почувствовал изменение в потоке окружающего воздуха и перевел взгляд.

— Старина, нам надо поговорить.

Это был отец Морэ.

«Господин Ым», не поприветствовав деда, с нахмуренным лицом сразу бросил «надо поговорить» и, не дав деду и слова сказать, первым повернулся спиной и пошел вперед.

Среди людей, покупавших, продававших и перевозивших рыбу на этом рыбном рынке, не считая приезжих, не было никого, кто бы не брал денег в долг у этого дяди. Взрослые всегда так говорили. Преувеличено это или нет, но это было не совсем беспочвенно, и наша семья тоже была должна дяде.

Дед и дядя, расталкивая взгляды украдкой поглядывавших людей, вышли с рыбного рынка и зашли за здание кооператива. Как только они полностью скрылись из виду, окружающий гул голосов вернулся к своему обычному тону.

Лишь дядя один не мог оторвать взгляд от многозначительного шлейфа, оставленного уже исчезнувшими людьми.

Под глубоко надвинутым козырьком кепки, от которого, как ни стирай, не выветривался рыбный запах, глаза дяди, с глубокими для его возраста морщинами, какое-то время смотрели на то место, где они исчезли, а затем его руки, на мгновение замершие, снова пришли в движение.

Руки дяди, механически готовившиеся к следующим торгам и без колебаний вонзавшиеся в груды рыбы, были грубыми и толстыми, словно не способными чувствовать никакие эмоции или боль.

Мои мягкие руки, ни разу не разрезавшие рыбье брюхо, вдруг показались виноватыми, словно руки, ударившие человека и запачкавшиеся кровью, и я украдкой спрятал их в карманы куртки.

<Глава 2>

Дед сказал, что убьет Ихана.

Ударяя об пол шестом, который стоял в углу двора, он кричал, что нужно забить до смерти паршивца, который не знает своего места и позорит родителей.

— Ты, ничтожество... На что замахнулся, на что!

Дед был похож не на деда Со Ихана, а на деда Им Морэ.

— Потащил дочь господина Има... Куда это ты с ней шастаешь? Ты так хотел увидеть, как этот старый дед будет ползать перед господином Имом как преступник, а, сукин сын?!

Шест снова больно ударил по земле.

— Кто кого потащил? Какой ублюдок распускает такие слухи? Я ему рот порву!

Хан тоже не был покорным. Я представил себе лицо брата, который, сидя в комнате, кричит в ответ, покраснев от гнева.

— Заткнись! Это тебе рот порвут за то, что потащил дочь из уважаемой семьи в мотель, щенок!

Морэ и Ихан встречались со средней школы, а примерно в старшей школе, услышав слухи о них, семья Морэ начала оказывать давление.

Поскольку оба были еще молоды, это давление ограничивалось лишь тем, что время от времени кто-то выражал недовольство, вероятно, думая, что они немного повстречаются и разбегутся. Но после того, как Ихан демобилизовался, это постепенно переросло в конкретные и реальные угрозы.

Несколько дней назад, когда мы ездили на серфинг. Расставшись с ними, я вернулся домой первым, а Ихан пришел поздно ночью. Видимо, кто-то увидел, как они вдвоем заходят в мотель, и доложил отцу Морэ.

В такой маленькой рыбацкой деревне подобные любовные истории до сих пор были интересной темой для разговоров. Вся деревня полнилась сплетнями о том, кто с кем загулял, кто кого бросил вместе с детьми и сбежал, и тому подобными скандалами.

— Раз люди видели, как такой парень, как ты, повел единственную дочь в мотель... Каково, по-твоему, господину Иму, а, проклятый ты щенок? Сколько бы ты ни рыпался, господин Им никогда не отдаст тебе свою дочь! Ты еще не понял? Ясно же, что останешься псом, который только на крышу и лает*, так зачем гоняешься за курицей, которую не поймать?!

Меня там не было, но я знал и без этого: Ихан не «повел» Морэ, они пошли вместе. Хотя вывод о том, что они вдвоем пошли в мотель, был одинаковым, эти два выражения имели совершенно разный смысл.

— Кто просил у этого аджосси отдать Морэ? Морэ что, его вещь? Можно ли отдать своего ребенка другому человеку?!

— Перестань нести чушь! Ты думаешь, такая семья отдаст свое дитя такому, как ты?!

Дед думал, что причина, по которой родители Морэ против них, кроется в неравенстве семейного положения, но на самом деле проблема была куда сложнее.

Дед и другие взрослые не знали, что Морэ — альфа. В этой деревне, кроме семьи Морэ, о том, что она альфа, знали только мы двое — Ихан и я.

Альфы, доля которых в стране составляла примерно одного на 1000 человек, были в основном сосредоточены в регионах с высоким уровнем дохода и образования. Согласно статистике, в этой маленькой портовой деревне с населением около 30 000 человек должно было быть около 30 альф, но на самом деле их было от силы двое или трое. Да и те были лишь «биологическими альфами», мало чем отличавшимися от бет.

Обычным людям за всю жизнь трудно было даже увидеть альфу, обладающего мощными феромонами, доминированием и репродуктивной способностью, подобно «золотым альфам», которых показывают главными героями в дорамах и фильмах. Даже если такой альфа рождался здесь, он, как правило, уезжал в большой город, чтобы добиться успеха, используя свои выгодные данные.

В такой маленькой рыбацкой деревне, где абсолютное большинство составляли беты, а средний возраст был высок, к альфам и омегам относились недружелюбно. Особенно сильной была дискриминация в отношении женщин-альф и мужчин-омег. Для местных жителей женщина-альфа и мужчина-омега были всего лишь отвратительными мутантами.

Причина, по которой семья Морэ скрывала, что она альфа, крылась именно в этом.

Я точно не знал, какой силой альфы она обладала, но обычно зачатие между альфой и бетой было затруднительным. Почти невозможным.

Поэтому семья Морэ хотела, чтобы она встретила мужчину-альфу и родила ребенка. Они были против Ихана, мужчины-беты, это само собой, но если бы она вдруг заявила, что хочет сойтись с женщиной-омегой, кто-то из семьи наверняка устроил бы попытку самоубийства.

Не то чтобы я совсем не понимал их чувств как семьи, желающей, чтобы она жила «безупречной и гладкой жизнью в глазах других».

Проблема была в том, что она сама хотела не «безупречной и гладкой жизни в глазах других», а «жизни вместе с Со Иханом».

А следующая проблема заключалась в том, что ее семья была уверена: она обязательно пожалеет о своем нынешнем выборе.

Примечание:

- «Пес, который смотрит на крышу» (из поговорки «Пес, преследовавший курицу, смотрит на крышу») — идиома, означающая человека, который упустил свою цель и остался ни с чем, или который стремится к недостижимому.

Удивительно, как они могли с такой сильной уверенностью говорить о будущем другого человека, даже не о своём. Я же не мог сказать ни слова, ни единого звука даже о себе...

— Посмотри на своего дядю. Устроил свадьбу против воли обеих семей, всё-таки добился своего, и что теперь? А? Зачем тратить силы на то, что не сработает? У тебя не такая судьба, чтобы силы на такое тратить! Твой старый дед, которому уже и сети поднимать тяжело, твой отец — тебе на них плевать, да?

Я заткнул уши, когда внезапно всплыл разговор об отце, но это было бесполезно. Дед ворошил раны других членов семьи в вопросе, который к ним совершенно не относился.

— При чем тут дядя? Блять, говорите так, чтобы я понимал!

Ихан пнул что-то, то ли таз, то ли ведро, и выругался.

— Слушай внимательно, что дед говорит, придурок.

Тон деда, который до сих пор просто кипел от гнева, вдруг изменился. В отличие от прежнего, когда он орал во всю глотку, не заботясь о том, слышат соседи или нет, сейчас его голос звучал сдавленно, словно кто-то сжал ему горло. Как будто только сейчас начинался настоящий, серьезный разговор.

— Если ты не послушаешь, господин Им может сделать с тобой что угодно, щенок! Ради своей дочери... он такой человек, что и глазом не моргнет, сделает из такого нищего, как ты, калеку. Если он тебя до сих пор не трогал, так это только чтобы дочь не расстраивать, а не потому, что не может! Слушай деда. Порви с ней сегодня же. А если уж так неймется, сядь на дальнее плавание на годик. Слушай, что говорят, паршивец!

Господин Им.

Он не был учителем по профессии и не был настолько выдающимся специалистом в какой-либо области, чтобы заслужить такое уважительное обращение, но в округе отца Морэ называли «господин Им».

Это отличалось от того, как дед просто бессвязно злился раньше. То, что он услышал от господина Има за зданием Рыбного союза, так напугало его, что он бормотал это в страхе.

Скандал немного утих только после того, как Ихан выбежал из дома. Но мы уже не были детьми и понимали, что это только начало.

Они не остановятся.

Господин Им будет пытаться разлучить Морэ и Ихана, а дед и дядя будут пытаться загнать Ихана на судно. Потому что, по их мнению, таков «человеческий долг» и в этом заключается счастье Им Морэ и Со Ихана. По крайней мере, они верили, что это путь, позволяющий избежать несчастья.

Даже после того, как Ихан убежал, дед продолжал ругаться. Дядя с дедом обвиняли друг друга. Я сидел в комнате, оцепенев, слушая их перепалку.

Когда я впервые приехал сюда, эта комната была в ужасном состоянии. Снятая одежда, манхвы, журналы о серфинге валялись в беспорядке, а на низком столике громоздились стопки учебников и пособий, которые никто не открывал.

Я, как один из этих тюков, тихо забился в угол, но через несколько дней открыл окно и начал наводить порядок.

Разложил журналы и манхвы в хронологическом порядке, рассортировал одежду по сезонам и цветам и сложил в ящики. Учебники и пособия расставил по алфавиту. Когда Ихан устраивал беспорядок, я снова убирал.

Пожалуй, единственное, чего я не касался в этой комнате, была фотография, которую Ихан прикрепил к стене.

На ней были запечатлены силуэты двух людей, занимающихся серфингом на фоне красного моря и экзотических пальм в лучах заката; фигурки были размером с ноготь. Эта фотография, которую Ихан вырвал из какого-то журнала, висела там с тех самых пор, как я приехал сюда пять лет назад.

Ихан часто говорил, что когда-нибудь будет жить в таком месте. Он не говорил с кем, но в его будущем, разумеется, была Морэ. Это было настолько естественно, что даже не требовало упоминания. Эти двое даже на мгновение не представляли в своей жизни кого-то другого.

Я пытался сосредоточиться на этой фотографии с загнутыми уголками и выцветшими краями.

Бали... Я вслух произнес название этого экзотического места, о котором говорил Ихан.

— Что отец, что сын — в доме такой хаос, а они даже носа не высунут, бессердечные твари!

Ругань деда переключилась на нас с отцом.

Я волновался, как там Морэ, но не мог отправить даже сообщение, боясь, что если свяжусь с ней, её семья найдет повод придраться.

***

— Со Ихён. Со Ихён, вставай.

Не знаю, когда я уснул, но я лежал, свернувшись калачиком, прямо на полу в той же одежде, в которой ходил в порт.

Меня разбудил Ихан, тряся за плечо. В темноте глаза Ихана необычно сверкали. Это был ненормальный блеск.

Стояла глубокая ночь, и лишь свет натриевого фонаря, висевшего над воротами, едва пробивался в комнату. В доме воцарилась полная тишина, и я чувствовал, что снаружи идет дождь.

Шума дождя почти не было слышно. Изменился лишь запах.

— Быстро бери только самое необходимое, — тихо и поспешно произнес брат. — Морэ будет ждать в офисе Джэюна. Оттуда на его машине поедем в Сеул.

Джэюн был владельцем школы серфинга и близким другом Морэ и брата. Брат работал там инструктором до призыва, да и после дембеля иногда подрабатывал, проводя временные уроки.

Этот план мы вынашивали очень давно, еще со старшей школы. Мы решили совершить побег, когда поймем, что ситуация окончательно зашла в тупик, надежда убита и улучшений ждать не приходится.

Мне казалось неловким мое участие в этом побеге, по сути являвшемся бегством влюбленных, но они с самого начала включили меня в план как нечто само собой разумеющееся.

Меня никто не гнал в море, никто не давил, требуя расстаться с любимой, но именно это отсутствие чего-либо и стало моей причиной для побега. У меня не было весомого повода уезжать, но не было и причин оставаться.

Поначалу это были полушутливые разговоры. В старших классах, лежа на пляже, хихикая и строя абсурдные планы, словно в третьесортном голливудском кино, мы и не думали, что однажды нам придется воплотить их в жизнь.

Мы с братом без колебаний собирали вещи в небольшие рюкзаки. Здесь не было ничего настолько ценного, что нужно было бы обязательно забрать с собой. Из ящика, пестревшего полосками, я достал пару футболок и белье.

Напоследок брат сунул в рюкзак свою самую любимую манхву, застегнул молнию, встал и на мгновение замер перед фотографией на стене. Затем он сорвал снимок, сложил его пополам и убрал в карман куртки.

Хотя дом с тремя комнатами, выстроенными в ряд лицом к морю, несколько лет назад отремонтировали на современный лад, его основой оставался традиционный ханок. Мы осторожно открыли раздвижную дверь и вышли на веранду, укрепленную камнем и цементом.

Как я и думал, моросил дождь. Морской ветер, касаясь открытых участков кожи, казался холоднее обычного. Это был неприятный холод, от которого хотелось вжать голову в плечи.

Мы пересекли двор под назойливой моросью. Брат жестом показал, что лучше перелезть через забор, а не открывать ворота. Стена была невысокой. Казалось, это лучше, чем шуметь воротами.

Мы уже собирались подойти к стене рядом с воротами, когда со стороны главного дома открылась дверь. Послышался звук отодвигаемой изнутри створки. Рефлекторно замерев, мы медленно обернулись.

Это был отец.

В темноте, наполненной лишь звуком невидимых волн, отец сидел в комнате и, держась за дверную ручку, смотрел в нашу сторону.

Глубокой ночью, далеко за полночь, мы с братом стояли под дождем без зонтов, с рюкзаками за плечами. Любой бы понял по нашему виду, что мы вышли не просто прогуляться и подышать свежим воздухом.

Как отреагирует отец?

Лоб и спина мгновенно покрылись потом. Казалось, сердце сейчас разорвется.

В этот миг все мое внимание было приковано не к успеху побега, а к губам отца. И дело было вовсе не в досаде от того, что нас поймали.

Последние пять лет. Губы отца, которые заставили меня оставить надежду, просто прекратив этот бесконечный цикл ожиданий и обид.

Молчание было невыносимым. И все же я сам становился человеком, привыкшим к молчанию, пропитанным им насквозь. Отец...

— Ихён-а, идём.

Сколько я так простоял под дождем? Брат положил руку мне на плечо. Он не торопил. Должно быть, он знал, о чем я думаю и что чувствую.

Мы передумали лезть через стену и открыли ворота.

Железные ворота, которые давно не смазывали и которые легко разъедала морская соль, со скрежетом отворились. Брат выскользнул наружу, и следом за ним я сделал шаг за порог.

С чувством сожаления, большим, чем у жены Лота, покидающей Содом, я снова оглянулся назад.

«Куда вы собрались? Не уходите».

Отец так ничего и не сказал.

<Глава 3>

Старинный винтажный шкаф был набит битком.

Если клиент не давал особых указаний, правилом было расставить всё так, как на фотографиях, сделанных до упаковки вещей. Но на фото внутри шкафа царил, мягко говоря, хаос. Несмотря на роскошь коллекции, экспозиция была в очень плохом состоянии.

Если бы клиент был с нами, можно было бы спросить, как лучше расставить вещи, и сделать всё по его желанию, но сегодня клиента не было. В прежний дом мы тоже вошли, самостоятельно введя код от электронного замка, чтобы вынести вещи, и в новый дом попали так же. Переезд уже почти закончился, а клиент так и не появился.

«Сделайте как-нибудь на свое усмотрение». — Это было единственное требование клиента.

Ах да, было одно исключение.

«Картины — предельно, предельно, предельно осторожно». — Это было единственное важное требование, которое клиент, казавшийся не слишком придирчивым при заключении контракта, подчеркнул несколько раз.

Клиент переехал в квартиру с великолепным видом, прямо напротив леса небоскребов Йоидо через реку Хан. У него было огромное количество не только дорогих безделушек, но и картин.

Немного преувеличивая, можно сказать, что картины висели повсюду, не оставляя свободного места на стенах, а одна из четырех комнат использовалась исключительно для их хранения.

Сначала я подумал, что он художник, но, несмотря на огромное количество картин, инструментов для рисования не было видно. Скорее всего, он был страстным коллекционером или работал в смежной сфере.

Я очень давно не видел столько картин сразу. В последние годы единственными «картинами» вокруг меня были фрески с семьей акул или крыльями ангела, нарисованные на подъеме, ведущем к дому деда.

— Куда катится этот мир? Неужели такое действительно происходит, а?

Пока я раздумывал над тем, куда поставить изящную фарфоровую куклу в костюме 18 века, позади меня раздался взволнованный голос бригадира. Наверное, он читал новости в интернете.

Бригадир и четверо других рабочих уже почти закончили свою часть уборки и расстановки вещей. Они сидели на ковролине, постеленном для защиты пола при переноске мебели и коробок, и убивали время в ожидании клиента.

Обычно в команде есть еще тетушка, которая занимается кухней и ванной, но сегодня у нее и ее мужа, сына бригадира, возникло срочное дело, и им понадобился кто-то, кто присмотрит за внуком, которому едва исполнилось сто дней. Поэтому я заменил тетушку.

В школе я учился довольно хорошо, но в университет не поступал, да и уверенности в том, что смогу нормально работать в коллективе, даже на простой офисной должности, у меня не было. Поскольку ситуация была сродни бегству, вариант с постоянной работой пришлось отложить.

Так я наткнулся на подработку в мувинговой компании.

Хотя бригадир ворчал, что по мне видно, что я тяжелее ручки ничего не поднимал, и жалел мой рост, он не был придирчивым или несправедливым. Отбросив всё остальное, я пошел туда только из-за ежедневной оплаты, но поскольку это была не постоянная работа, а подработка или наемный труд, можно было свободно выбирать дни работы, да и платили неплохо.

— Что такое, опять что-то стряслось? — поинтересовались другие грузчики.

Бригадир с негодованием начал пересказывать содержание статьи:

— Какой-то альфа напился и начал буянить в такси. Таксист взбесился и высадил его где попало по дороге. Этот ублюдок, пьяный в стельку, не зная, где находится, бродил вокруг и наткнулся на омегу. И что самое ужасное, у этого омеги в тот день цикл или что-то там началось раньше обычного, и начальник, типа проявив доброту, отпустил его домой пораньше, чтобы он принял лекарство, представляете?

Уже на этом моменте стало понятно, что произошло. Другие грузчики, видимо, тоже поняли, и, не дожидаясь конца истории, каждый по-своему выразил сочувствие.

— Раз этот ублюдок приставал к водителю, пинал сиденья и открывал двери на ходу... Таксиста, который его высадил, тоже не обвинишь... И даже начальника не назовешь плохим человеком за то, что отпустил пораньше, иначе бы этого не случилось. Не пойму, как так всё складывается. Если бы хоть что-то пошло не так, этого бы не произошло...

Бессмысленно теребя край платья дамы 18 века, я молча слушал сетования бригадира на жестокую судьбу.

— Если присмотреться, эти альфы ничем не отличаются от зверей. Говорят, мол, внешность у них видная, умные... А послушаешь в новостях, что они творят — это же ужас. Если они не могут сдерживаться разумом, разве это люди? Я, наверное, потому что за всю жизнь живого альфу в глаза не видел, мне жутко от того, что человек может вот так терять контроль из-за каких-то там гормонов.

Второй грузчик, который работал в паре с бригадиром уже около 30 лет, повысил голос еще сильнее, осуждая альф.

Если бригадир был скорее сострадательным, то второй грузчик отличался обостренным чувством справедливости. Судя по всему, за годы совместной работы они не раз попадали в различные переделки.

— Людям вроде нас деньги нужны, но альфам и омегам они нужны особенно. Без денег они в миг теряют человеческий облик и превращаются в зверей. На новые лекарства и прочее уходит уйма денег. В любом случае, жаль только жертв... Надо же такому случиться. Бывают же такие совпадения в мире.

В мире действительно существовали такие поразительные вещи, невозможные, казалось бы, события, которые могли произойти только при наслоении одной случайности на другую. Словно грузовик, сбивающий главного героя, переходящего дорогу на зеленый свет, — события настолько внезапные и лишенные всякой логики, что их даже в фильмах и сериалах постеснялись бы использовать.

— Эй, младший, долго еще с кухней?

— Всё готово.

Я ответил, слегка наклонив фарфоровую куклу с зонтиком. Работа была закончена уже давно. Я просто возился без дела, чувствуя себя неловко в компании мужчин, которые были старше меня минимум лет на пятнадцать.

— Клиентка будет через 10 минут, так что заканчивайте и сразу по домам.

В голосе бригадира, который встал, отряхивая брюки, чтобы в последний раз поправить ковролин, сочувствие к омеге из новостей сменилось предвкушением окончания рабочего дня.

Как только мы собрали все инструменты и спустили их на автовышке, прибыла клиентка. В её выражении лица и жестах читалась спешка. Извиняясь за то, что её так долго не было, она протянула бригадиру конверт со словами: «Купите всем ужин».

Общение с клиентами было обязанностью бригадира, так что я лишь мельком взглянул на неё. Одетая удобно, но со вкусом, она не казалась придирчивой, как о ней и говорили. Осмотр прошел мгновенно. За исключением комнаты с картинами, она лишь приоткрывала двери остальных комнат и заглядывала внутрь.

Пока мы ждали лифт, все наперебой хвалили сегодняшнюю клиентку. И не только из-за денег на ужин, а потому что с такими покладистыми клиентами эта работа не казалась такой уж невыносимой.

— Похоже, она живет одна в таком доме. Должно быть, очень способная.

— И то верно. Даже если это не собственность, а чонсе*, квартира такой площади в этом доме будет стоить около 1,5 миллиарда вон.

— Этот дом такой дорогой?

Когда самый молодой из нас, за исключением меня, мужчина лет тридцати, обронил эту информацию, у остальных грузчиков одновременно округлились глаза.

1,5 миллиарда. Для меня эта сумма ничем не отличалась от 100 миллиардов, 1000 миллиардов или 1 триллиона. Просто большие деньги, не имеющие никакого отношения к реальности. Очень, очень большие деньги.

— И ужин оплатила, повезло сегодня. Может, лотерейный билет купить?

— Бригадир, сколько там? Свиная грудинка с соджу уже надоели, если там прилично, может, поедим чего-нибудь другого?

Подначиваемый вторым грузчиком, бригадир достал конверт из заднего кармана и уже собирался его открыть, как вдруг раздался звук — пи-лик— замок двери, из которой мы только что вышли, разблокировался. Бригадир поспешно сунул конверт обратно.

— Подождите!

Нас, конечно же, окликнула клиентка, выбежавшая следом.

— Кто занимался кухней?

Мы все на мгновение замерли и переглянулись, гадая, что ей могло не понравиться или где мы могли ошибиться. На лицах грузчиков, еще минуту назад предвкушавших неожиданный ужин, читалось разочарование.

Я спокойно перебрал в памяти свои действия: по крайней мере, я ничего не разбил и не потерял. Худшего не случилось. Успокоив себя этим, я осторожно сделал полшага вперед.

— Наша тетушка сегодня отсутствовала, поэтому кухней занимался я.

Я ответил, глядя не в лицо клиентке, а себе под ноги. Она, видимо, так спешила за нами, что была в тапочках на капроновые колготки.

— Эм... Как видите, парень еще молод... Если вам что-то не понравилось...

В ответ на попытку бригадира защитить меня, она звонко рассмеялась:

— Нет, дело не в этом... Не хотите поработать у меня? Вы прямо в моем вкусе.

— ...

Я не сразу понял, что она имеет в виду, и только беззвучно шевелил губами.

— А, я, наверное, странно выразилась? Ваш стиль работы — это именно то, что мне нужно. Я в последнее время так занята, что дома бардак... А когда не убрано, я еще больше стрессую... Найти человека, который бы мне подошел, — та еще задача, я уже измучилась, но когда открыла кухонный шкаф...

Она довольно пространно объясняла ситуацию, перемежая это жалобами на жизнь, как вдруг замолчала.

— Подожди... Ихён? Со Ихён?

Из-под козырька надвинутой кепки я посмотрел на лицо клиентки, которая безошибочно назвала мое имя. В тот день я впервые по-настоящему увидел ее лицо.

Это был момент, когда человек, давно вытесненный на самые задворки моей жизни и напрочь забытый, в одно мгновение снова оказался в центре сцены.

Примечание:

- Чонсе (Jeonse) — вид аренды жилья в Южной Корее, при котором арендатор вносит крупный залог (обычно 50-80% от стоимости жилья) вместо ежемесячной арендной платы. Залог возвращается в полном объеме по окончании срока аренды.

<Глава 4>

Побег был подготовлен тщательнее, чем я ожидал. Всё делалось в обход людей, которых мы знали лично.

Машиной, на которой мы добрались до Сеула, был однотонный грузовик, готовый вот-вот отправиться на свалку; его достал знакомый хозяина серф-клуба. Мы договорились, что, добравшись до Сеула, оставим машину в условленном месте, а владелец, приехавший следом на междугороднем автобусе, заберет ее.

Затем старший товарищ, который был наставником брата в армии, свел нас с частным сыскным агентством. В мотеле мы ночевали только первые два дня, а потом через это агентство сразу сняли жилье.

Хотя они оставили письмо с решительным намеком, что если их начнут искать до того, как они сами выйдут на связь, то сопротивление будет жестким, вплоть до причинения себе вреда, игнорировать вероятность того, что семья Морэ начнет поиски, было нельзя. Нет, она была очень высока.

Чтобы подготовиться к этому, нам нужно было замести следы и передвигаться с помощью специалистов из агентства.

Директор агентства, который был земляком армейского наставника брата, на первый взгляд совсем не походил на человека, занимающегося подобными делами. Судя только по внешности, владелец серф-клуба куда больше смахивал на «начальника сыскного бюро».

— К деньгам на счетах даже не притрагивайтесь. Мы заберем их как есть. Нам-то что... прокрутим пару раз и обналичим. Я выдам вам наличные на сумму ваших вкладов, так что пользуйтесь только ими. Про кредитки, надеюсь, говорить не надо? Сейчас люди насмотрелись фильмов, так что такие элементарные вещи все знают.

Жалуясь на то, что в последнее время работать стало тяжко из-за клиентов, которые, посмотрев пару фильмов, строят из себя экспертов и указывают, что делать, директор достал из сейфа наличные, равные сумме накоплений брата и Морэ, и выложил их на стол.

Это была довольно крупная сумма: деньги, которые брат копил около года после школы и до армии, отказывая себе во всем, плюс сбережения Морэ из карманных денег, которые ей давали взрослые с самого детства.

— Что? Вживую кажется, что мало? Хотите, выдам десятками тысяч, чтобы куча казалась больше? — ухмыльнулся директор, глядя на нас, застывших от напряжения.

Как бы аккуратно он ни был причесан и одет в костюм, словно офисный клерк, в такие моменты становилось ясно: этот человек действительно работает в теневом мире.

— Шучу, шучу. Купюрами по пятьдесят тысяч удобнее хранить.

Впрочем, прятать деньги в глубине ящиков или под линолеумом не пришлось — они целиком ушли на аренду жилья.

Для нас это были большие деньги, но в Сеуле на них можно было снять разве что полуподвал или каморку на крыше. С точки зрения того, что летом там жарко, а зимой холодно, оба варианта стоили друг друга, но мы сошлись во мнении, что крыша лучше, потому что там хотя бы видно солнце.

До метро было далеко, а чтобы добраться до автобусной остановки, нужно было преодолеть довольно крутую лестницу, но слова директора о том, что здесь нас не найдут минимум год или два, успокоили нас.

Гарантия того, что этот побег не закончится как жалкая попытка бунта.

Сейчас этого было достаточно.

Денег было в обрез, поэтому вся обстановка нашей тесной однокомнатной надстройки на крыше состояла из сборных коробок для одежды, постельного белья да пары самых необходимых кухонных принадлежностей. Морэ шутила, что благодаря этому комната кажется просторнее.

С тех пор как мы переехали, прошло уже около трех недель.

Видимо, тщательная подготовка дала свои плоды: пока что нам ничто не угрожало, и жизнь постепенно входила в колею. Не прошло и недели после переезда, как я устроился грузчиком, а у Морэ и брата работа была найдена заранее.

«Воспоминания о Бали»*.

Это кафе, расположенное в глубине жилого квартала, подальше от дорогих центральных улиц, своим названием и атмосферой действительно напоминало о свободных и безмятежных южных пляжах. Владельцем кафе был тот самый армейский наставник брата, который посоветовал нам агентство. Брат работал помощником повара, а Морэ — в зале.

После закрытия хозяин отдавал оставшиеся продукты, и дома брат, тренируясь, готовил нам блюда из меню кафе.

Мы сидели на деревянном настиле, который стоял на краю крыши еще до нашего приезда, ели стряпню брата, пили пиво и болтали о прошедшем дне — это стало нашей новой традицией.

Мы были не просто молоды, а совсем юны. Нам было плевать и на шум от молодоженов снизу, которые ссорились чуть ли не каждый день, словно на войне, и на убогость нашей каморки, которая в разгар лета наверняка превратится в пароварку.

Пусть подъем по шестидесяти двум ступенькам был утомительным, но ночной вид на Сеул, открывавшийся отсюда, не казался ни холодным, ни высокомерным. Огни города напоминали свет фонарей на кальмароловных судах далеко в море или картину «Звездная ночь над Роной».

Ощущение свободы, словно я от чего-то освободился, и смутная тревога; беспричинное волнение в груди и страх погони. Все эти чувства переплетались во мне, тихо вибрируя в эти дни.

— Так кто это был?

Примечание:

- «Воспоминания о Бали» («Что случилось на Бали») — название известного корейского сериала.

Когда я рассказал о случившемся сегодня, Морэ проявила интерес.

— Младшая сестра маминой подруги... Когда я был маленьким, она недолго учила меня рисованию.

Услышав, что это человек, связанный с родителями, на их лицах мелькнуло и тут же исчезло странное выражение.

— И вы вот так снова встретились? Удивительно. Если отправить эту историю на радио, можно выиграть какой-нибудь подарочный сертификат.

Сгребая ложкой последний кусочек наси-горенг с тарелки, сказала Морэ. Несмотря на её попытку разрядить обстановку, лицо брата всё еще оставалось слегка напряженным.

— Она слышала от тетушки о том, что случилось с нашей семьей, так что в курсе.

— ...Правда?

Только тогда брат расслабился и сделал глоток пива.

— Она долго работала в Гонконге, а года четыре назад вернулась в Корею. Сейчас работает в частной галерее.

— В галерее? Раз она учила тебя рисованию, а теперь работает в галерее, значит, она всегда была связана с миром искусства?

Тщательно прожевав и проглотив последний кусочек наси-горенг, сказала Морэ.

— Похоже на то. Сейчас у неё подряд три выставки, так что на дом времени совсем не остается. Когда мы пришли туда на переезд, там и правда был полный бардак.

Я ответил, легонько вращая в руке банку с пивом, в которой оставалось еще около трети. Сегодня я выпил немного больше обычного. Может, поэтому, несмотря на приятный ветерок, щеки слегка горели.

— Ты согласишься?

Морэ спросила так, словно надеялась, что я приму предложение учительницы.

— Пока не знаю.

— Если тебе тяжело видеть её, то не обязательно соглашаться.

Это сказал брат, беспокоясь, что встреча может разбередить старые раны.

Но видеть учительницу мне было не тяжело. Наоборот, как только я её узнал, первым чувством, которое я испытал, была искренняя радость. Её лицо не вызывало болезненных воспоминаний.

— Со Ихён — почти бог уборки и порядка. Она же не из жалости тебе это предложила, зная твою ситуацию, а просто искала человека, и ты оказался идеальной кандидатурой. Если ты переживаешь, что доставишь неудобства, то не стоит. Отказываться — вот это будет невежливо по отношению к ней. Просто делай, как подсказывает сердце.

Закончив еду, Морэ сказала это и с наслаждением допила прибереженное пиво.

— Да, так и сделаю.

Ответить-то я ответил, но понять, куда именно тянется мое сердце, было не так просто.

— И я, и Морэ работаем, с деньгами пока не так туго, так что решай спокойно, не торопись.

— Угу.

Брат, кажется, был настроен осторожнее, чем Морэ. Люди по-разному реагируют на травмы и справляются с ними...

На следующий день мне нужно было быть в районе Кванджингу к 7 утра. Пора было закругляться. Нужно было успеть крепко заснуть до того, как молодожены снизу начнут орать друг на друга.

Если открыть хлипкую входную дверь, которая, казалось, отвалится, если здоровый мужик как следует дернет её (может, на самом деле и не отвалится, но выглядела она именно так), то попадаешь в крошечную кухню, где могут лечь рядом разве что два человека. А за раздвижными дверями находилась комната.

Директор детективного агентства, который показывал нам эту комнату вместо хозяина (тот уехал в деревню и жил где-то в провинции Чолла), подчеркивал, что это «однокомнатная квартира с разделением зон».

Морэ и брат спали в комнате, а я — на кухне. Так мы распределили места.

Они были категорически против, спрашивали, зачем мне спать на кухне, если в комнате есть место, и говорили, что я выставляю их негодяями. Но мне просто хотелось хоть так оберегать их личное пространство.

Хоть при мне они и не вели себя как пара, я знал, что их отношения — это не только та комфортная дружба, которую они демонстрируют.

— Ихён, давай спать вместе в комнате. Нуна не против, ты же знаешь?

Прислонившись к косяку открытой раздвижной двери, Морэ, как и всегда, бросила эту фразу, глядя, как я расстилаю постель на кухне.

Сидя на мягком матрасе и обнимая подушку, я посмотрел на нее снизу вверх, нарочито с легкой усмешкой.

— Нуна.

Морэ фыркнула. А затем тепло улыбнулась, глядя на меня с любовью.

— Приятных снов, мистер Крутой Со Ихён, — сказала она, закрыла дверь и исчезла за ней.

Но вечно так жить, разгороженными одной лишь дверью, было нельзя. Ладно сейчас, в теплое время года, но стоит наступить осени, как через хлипкую входную дверь начнет просачиваться холод. Да и я не хотел, чтобы они постоянно чувствовали вину передо мной и беспокоились.

Я понимал, что их побег — это не просто романтический порыв, а своего рода борьба за право жить собственной жизнью, оставаясь собой. И всё же мне было ненавистно то, что, даже обретя с таким трудом свободу и возможность любить друг друга, они всё еще не могли свободно проявлять свои чувства и нежность из-за меня.

До сих пор я следовал их плану, но о своей дальнейшей жизни я должен был позаботиться сам.

Заложив руки за голову и глядя в потолок, я лежал и слушал тихий разговор брата и Морэ, доносившийся из-за раздвижной двери с вставками из матового стекла, разделенными на квадраты, словно плитка шоколада. О чем именно они говорили, разобрать было невозможно.

Хотя я и ответил на их вопрос, что еще не решил, как поступить, сам я отчетливо понимал: сейчас не время перебирать работой. Если дело приносит деньги, нужно браться за что угодно.

Лежа в постели с закрытыми глазами и не слыша шума волн, я осознал тот факт, что мы — что я — уехали очень далеко.

<Глава 5>

Рисуя каждый день в одиночестве, примерно в четвертом классе я захотел пойти в художественную школу. Родители сразу же записали меня. Но, начав ходить, я понял, что там совсем не интересно.

Я хотел узнать, как изображать то, что хочу нарисовать, именно так, как я это вижу. Но чаще всего мы просто макали ладони в краску и шлепали ими по альбому или же занятие заканчивалось тем, что дети баловались с водой в баночках и кисточками.

Через неделю я объявил, что больше не пойду. Родители ничего не спросили и сказали, что можно не ходить. Конечно, вернуть оплату за оставшиеся три недели из уже оплаченного месяца было нельзя. Тогда я еще не понимал, насколько великодушным был этот поступок родителей, учитывая наше небогатое финансовое положение.

И тогда у меня появилась учительница, которая приходила к нам домой и рисовала со мной.

Волшебница. Чародейка.

Она не просто учила меня переносить видимый мир на бумагу, она помогала развить «глаз художника» — умение видеть мир по-особенному.

Уроки с ней были похожи на захватывающие приключения. Скучная окружающая обстановка, которую, как мне казалось, я знал вдоль и поперек, оживала, словно объемная рождественская открытка.

Вместо целого дерева мы рисовали переплетенные корни, торчащие из земли; вместо целого дома — тень соседнего здания, падающую на стену. Мир был полон вещей, которые хотелось нарисовать, и то, что я видел сегодня, завтра становилось новым.

Я рисовал с учительницей около года. Оглядываясь назад, думаю, она, вероятно, перестала давать уроки, когда закончила университет и уехала в Гонконг. Это было уже 10 лет назад.

Брат и Морэ, казалось, переживали, что при каждой встрече с ней я буду ворошить прошлое, но учительница пробуждала во мне воспоминания о более далеком прошлом. О времени, когда мир был полон приключений и тайн.

— Ах, наконец-то что-то попало в желудок, жить стало легче.

Опустошив прямоугольную коробку с двенадцатью аккуратно уложенными суши, учительница положила деревянные палочки и расслабленно откинулась на спинку стула.

— Дел было по горло, я только в три часа перехватила кимпаб и с тех пор ничего не ела.

Увидев, как я с набитым ртом жую суши с совершенно новой для меня текстурой, учительница смущенно улыбнулась и пояснила:

— Ты ешь не спеша. Извини, что могу угостить только покупной едой.

— Что вы, я впервые ем такие вкусные суши.

Сегодня был пятый раз, как я приходил в дом учительницы, приняв ее предложение. Слова о том, что она так занята, что может выйти из дома в разной обуви и не заметить, не были преувеличением — только сегодня я впервые смог с ней встретиться.

И даже сейчас она не закончила работу. Она заскочила домой за документами и заодно поужинала, но после еды ей нужно было снова возвращаться в галерею. А время уже близилось к одиннадцати ночи.

— Ты... не поступил в университет?

Откручивая крышку бутылки с водой, учительница спросила осторожным тоном.

— Нет.

— А рисование? Продолжаешь рисовать?

— Нет...

Когда я впервые узнал учительницу, первой эмоцией была радость, но сразу за ней последовало чувство вины за то, что я перестал рисовать.

То, чему она меня учила, было не столько техникой, сколько самим «взглядом» на процесс рисования. Возбуждение и чистое погружение того времени, когда передо мной открывался новый мир... Поскольку это чувство еще слабо теплилось в моем теле, чувство вины было велико. Мой взгляд невольно опустился.

— Извините.

— Ихён, перестань. За что извиняться? Я просто спросила, чтобы узнать, как ты поживаешь. Я ведь тоже давно кисть в руки не брала.

Сказав это легким тоном, словно это действительно не имело значения, учительница наклонила бутылку и сделала глоток воды.

— Жаль. Мне нравились ваши картины.

— А мне нравились твои.

На этот раз она посмотрела на меня и слегка озорно улыбнулась. От смущения я тоже улыбнулся в ответ.

— В жизни так бывает. Ситуации меняются, и люди меняются в зависимости от обстоятельств. В моем случае я бросила не по принуждению. Просто тогда мне всё так надоело, что захотелось бросить себя в совершенно новые условия. Знаешь, в такое место, где всё, от начала до конца, новое. Поработав в галерее, я поняла, что это мне подходит, и удовлетворение приносит. И поэтому я там осталась. Сейчас я очень довольна. Как и в других сферах искусства и спорта, в живописи лишь горстка действительно талантливых людей признается художниками, а остальные либо изо всех сил гребут на окраинах искусства, либо просто тешат свое самолюбие, притворяясь художниками... Знаешь, как легко до этого скатиться? Если бы я продолжила рисовать, то осталась бы художником, который устраивает выставки за свой счет, а картины покупают только знакомые. Я не жалею.

В словах учительницы чувствовалась легкость. Она говорила искренне.

Но я не мог так же легко и без сожалений подвести черту, сказав, что у меня нет ни сожалений, ни привязанности. Поэтому я молчал, бросая бессмысленный взгляд на пару оставшихся суши.

— Галерея, в которой я сейчас работаю, на подъеме. Первые несколько лет мы только и делали, что создавали базу, результатов не было, одни мучения... Психологически было тяжеловато, но теперь, когда всё закрутилось, хоть физически и тяжело, но до смерти интересно. Здесь тоже работает правило: греби, пока прилив. Впереди еще три выставки, так что до конца следующего месяца я буду так же занята. Хорошо, что я встретила тебя. Иначе возвращение домой было бы для меня стрессом.

Видимо, представив этот ужас, учительница взъерошила свои модно подстриженные волосы.

— Да я особо ничего и не делаю.

— Когда я прихожу домой, там идеальный порядок. Всё на своих местах. Этого более чем достаточно.

Готовить и стирать не нужно было. Я и готовить-то не умел. Моей задачей были уборка и наведение порядка. Поскольку дом был просторным, с множеством больших и маленьких украшений и картин, это занимало определенное время, но ничего сложного или запутанного в этом не было. Я был рад, если такой небольшой труд действительно помогал учительнице.

— Как только закончу с выставками, которые сейчас готовлю, давай спокойно поговорим. Я бы тоже хотела туда заглянуть. «Воспоминания о Бали»?

На случай, если кто-то попытается найти нас через учительницу, я в общих чертах объяснил ей нашу ситуацию.

— Да, обязательно сходим вместе. Там интересно.

Мы съели по одной оставшейся суши и встали из-за стола.

— Я подброшу тебя по пути в галерею. Поехали вместе.

— Не нужно. Я сейчас тут уберу и пойду, так что поезжайте. Я на автобусе доеду.

Посмотрев на часы, учительница легонько ущипнула меня за щеку через стол.

— Уберем вместе и поедем на моей машине. С автобусом ты еле успеваешь.

Прежде чем я успел отказаться, один из двух телефонов учительницы, лежавших на столе, громко зазвонил.

— Прости, громко, да? Я боюсь пропустить важный звонок, поэтому ставлю звук на максимум. Минутку.

Пока учительница, слегка отвернувшись, отвечала на звонок, я поспешно начал убирать со стола. Одноразовые контейнеры убрать было просто.

— Да. Что? Художник Юн? ...Ха... Почему этот дядька вечно зацикливается на такой ерунде? Ю Ни, ты бы... А, нет, ты сейчас, наверное, экспозицией занимаешься. Ладно, я сама поговорю с художником Юном, а ты просто игнорируй его звонки и сосредоточься на экспозиции... Да, я беру ответственность на себя.

Даже до того, как бросить рисование, я ничего не знал о внутренней кухне мира искусства или о том, как работают галереи. Но, судя по образу жизни учительницы, это было не то место, где легко расслабиться.

Даже краем уха было понятно, что в галерее возникла очередная проблема. Подумав, что хорошо, что она уже поела, я ополоснул контейнер водой.

— Ихён-а, что делать? В офисе что-то случилось, мне нужно срочно ехать. Извини, сама предложила подвезти, а теперь... Возьми такси, ладно?

— Ничего страшного. Я уже всё убрал, если сейчас выйду, то успею на автобус.

Стряхивая воду с вымытого контейнера у раковины, я повернул голову к учительнице. Как по привычке, уперев одну руку в бок, а другой теребя бровь и покусывая губу, учительница вдруг перевела взгляд на меня. На её лице промелькнула слабая надежда.

— Ты говорил, что завтра у тебя нет работы в мувинговой компании?

С мокрым контейнером в руке я неуверенно кивнул. Учительница решительно шагнула ко мне и схватила мою мокрую руку.

— Ихён-а, спасай меня. Нет, спаси моих ребят.

***

Галерея «Фантом».

Галерея с несколько пафосным названием располагалась за деревней ханоков, на полпути к горе Пугак. Участок был не очень большим, но по сравнению с окружающими уютными зданиями, это двухэтажное строение выглядело довольно внушительно.

Пока мы ехали, учительница вкратце обрисовала мне ситуацию, заверив, что порученные мне задачи будут простыми, не требующими особых навыков, так что волноваться не о чем. Но следуя за ней через тяжелые ворота, от которых веяло холодом, я, посторонний человек и дилетант, всё же сомневался, смогу ли быть полезным.

— Просто делай то, что скажут сотрудники. Я хоть и не видела тебя 10 лет, но, глядя на то, как ты справляешься с моим домом, всё и так понятно. Это простая работа, с которой справится даже новичок, так что не переживай. Ладно?

Проходя через небольшой холл с высоким потолком сразу за входом и поднимаясь по лестнице на второй этаж, учительница легонько похлопала меня по спине.

Это была изящная широкая лестница из материала цвета слоновой кости, почти белого. На нее даже страшно было наступать.

— Управляющая! Художник Юн сейчас...

— С художником Юном я сейчас разберусь. А вот. Подарок, который я привела.

— ...

Учительница поставила меня перед собой, положила руки мне на плечи и слегка подтолкнула вперед. Человек, с которым я внезапно оказался лицом к лицу на таком близком расстоянии, молча смотрел на меня снизу вверх. Выражение лица говорило о том, что она не понимает, что происходит. Я тоже был в замешательстве.

Как только мы поднялись на второй этаж, перед глазами предстало пространство, разделенное перегородками. Сквозь небольшие лабиринты, за поворотами в разных направлениях, то и дело мелькали картины, висящие на стенах.

Всё пространство было болезненно белым. Стены с картинами — ладно, но даже пол был того же светло-слонового оттенка, что и лестница. Структурный потолок, высоко поднятый над перегородками, был таким же.

В этом белом пространстве только человек, стоявший передо мной, был абсолютно черным.

Иссиня-черные короткие волосы, словно специально покрашенные, чтобы казаться еще чернее; блузка с объемными плечами; спортивные штаны, совершенно не сочетающиеся с блузкой; тапочки на ногах; и очки в массивной роговой оправе. Всё было черным.

В естественной позе я видел ее макушку. Она была невысокого роста и миниатюрного телосложения, но исходившая от нее энергетика была мощной. Даже глаза, смотревшие на меня сквозь линзы очков, имели четкий черный контур радужки. Взгляд без враждебности или дружелюбия, просто прямой взгляд, спрашивающий о том, кто я такой.

— Тот самый друг, который присматривает за моим домом после переезда, я тебе говорила. Попросила его помочь в галерее только на сегодня. Он мастер на все руки, так что будет полезен.

Это был ответ учительницы на ее немой вопрос. Девушка отвела от меня взгляд и пожала плечами.

— Лишние руки нам не помешают. Управляющая, сделайте, пожалуйста, что-нибудь с художником Юном побыстрее. Мой телефон сейчас взорвется.

— Поняла, иду решать прямо сейчас. А где Джу Хан?

— Спустился забрать работы из зоны С.

На этом разговор закончился. Девушка с черным каре вернулась к месту, где работала до этого, а учительница поспешила покинуть галерею, чтобы уладить конфликт с художником Юном. Похоже, учительница переоценила мою общительность.

Девушка, орудовавшая ножницами за столом, похожим на временный верстак, мельком взглянула на меня и быстро заговорила:

— Извините, что сразу с порога озадачиваю, но я сейчас очень занята, поэтому сразу перейду к просьбе. Не могли бы вы спуститься в подвал и помочь перенести картины? Откройте вон ту дверь, спуститесь по лестнице, и там в кладовке найдете одного дрыща, который там пыхтит. Спросите у него, что делать, и помогите.

Ситуация была не та, чтобы мяться из-за стеснения. Я открыл белую дверь с табличкой «STAFF ONLY», как мне и сказали, и вошел. Спустившись по узкой лестнице, я сразу оказался перед складом в подвале.

Толстая стальная дверь с системой безопасности была распахнута настежь, так что мне не пришлось блуждать в поисках человека, о котором она говорила.

В просторном помещении, которое, как и верхний этаж, было целиком белым, я легко обнаружил парня, который, как и та девушка, был одет во всё черное с головы до ног.

Мужчина ростом со меня или чуть выше, с худощавым телом и необычно длинными конечностями, стоял ко мне спиной и суетливо перемещался среди аккуратно разложенных картин. Броские тяжелые ботинки-мартинсы на шнуровке, какие могли бы носить панк-рок группы.

— Извините…

— Ааах! Блять, напугал!

Хотя я думал, что создал достаточно шума, спускаясь по лестнице, он, видимо, был слишком погружен в работу и не услышал, потому что, несмотря на осторожный оклик, он вздрогнул и даже споткнулся.

Парень, который обернулся, имел такое же уникальное лицо, как и его внешний вид. Это была маска, излучающая уникальную атмосферу, которую трудно было отнести к красивым или некрасивым. Идельно прямые челка невероятной длины, колющая глаза, еще больше подчеркивала его индивидуальность. Лицо, которое, увидев раз, невозможно забыть.

Та девушка, что была наверху, тоже, кажется, имела два-три пирсинга на лице, но у этого их было больше. На обеих ушах висело множество колец разного размера, как в спиральном блокноте, а брови, нос и губы тоже были украшены пирсингом. Тонкая цепочка, соединяющая кольцо, пронзающее центр нижней губы, с пирсингом на брови, привлекала внимание.

Ни та девушка с верхнего этажа, ни этот человек передо мной не походили на сотрудников галереи в обычном представлении. Они очень далеко отстояли от этого. Но эти двое излучали довольно схожую атмосферу.

Двое черных, обладающих ясным присутствием, словно кто-то обвел их контур фломастером, внутри пространства, со всех сторон белого.

Выражение лица парня, который остановил работу, уперся руками в боки и смотрел на меня, стало немного неприветливым. Кажется, он ждал моего представления.

— Учитель… Госпожа Хан прислала меня. Сотрудница наверху сказала спуститься в подсобку и помочь.

— А… Да? А я уж подумал… Наш директор всё твердит, что тут, в подвале, водятся привидения.

Парень, казалось, смутился, что так сильно испугался, и, теребя пирсинг на губе, сказал это.

— Я как раз выбираю картины, которые нужно поднять наверх. Я буду искать картины из списка, а вы переносите их сюда.

Парень, показавший рукой на картины, сложенные отдельно у входа, пошёл вперёд, вглубь помещения.

Парень сверялся со списком и определял местонахождение картин. Сектора A-1,2,3… B-1,2,3… были систематично разделены, так что найти картины было несложно. Это была борьба со временем и трудозатратами.

Парень находил картину, а я переносил её ко входу. Тем временем он находил следующую картину. Так и продолжалось.

— Кстати, кем вы приходитесь господину Хану? Он вряд ли стал бы искать людей на каком-нибудь сайте для подработки в такую ночь.

Пока мы работали, не было ни единой беседы, но когда он перепроверял перенесённые картины, то впервые задал мне личный вопрос.

— Я домработник в её новом доме. Сегодня она попросил помочь, потому что галерея занята.

— А, та самая новая домработница, о которой он недавно говорил…

Я кивнул ему, пока он пристально смотрел на моё лицо.

— Не знал, что вы такой молодой. Как вас зовут? Даже если работать вместе одну ночь, стоит знать имена. Я Квон Чжухан.

— Меня зовут Со Ихён.

Он — стоя на коленях перед картиной, я — держа угол холста, чтобы он не упал, мы с большим опозданием пожали друг другу руки.

— Раз уж работаем вместе один день, давайте обращаться друг к другу просто господин Чжухан и господин Ихён.

Я кивнул ещё раз, в знак согласия с его предложением.

Он отряхнул колени и поднялся. Теперь нужно было перенести картины наверх. Всего было 24 работы, среди них попадались и крупные, казалось, размером более 120-го. Это были работы, которые должны были выставляться и продаваться с завтрашнего дня, товар. Чтобы обращаться с ними бережно, мы решили переносить их вместе, за исключением работ совсем маленького размера.

— Я сам такой, но и вы тоже выглядите довольно тщедушным… Они довольно тяжелые. Ни в коем случае не роняйте, поэтому будьте внимательны. Непременно. Если уроните, наш директор вас, господин Ихён, в живых не оставит.

Чтобы перенести первую работу, мы встали по обе стороны холста. Господин Чжухан, словно представляя себе выговор, который мог бы получить от директора, слегка предупредил меня, но при этом его собственные плечи дрожали.

Господин Чжухан поднимался по лестнице первым, а я осторожно следовал за ним. Выставочный зал был на втором этаже, так что лестница, ведущая из подвала, была немаленькой. На лестничной площадке между первым и вторым этажом господин Чжухан подал знак остановиться.

— Вы… спортом занимаетесь? Сила… неплохая, несмотря на внешность.

— Я подрабатываю в транспортной компании.

Его взгляд снова скользнул по мне. Словно он искал следы изнурительного физического труда.

Внешне между нами не было большой разницы в телосложении, но подниматься и спускаться по лестницам с тяжелыми грузами было для меня делом почти ежедневным в последнее время. Неудивительно, что я наловчился.

— Если тяжело, в следующий раз я подниму сверху? Вам, кажется, труднее, ведь нужно идти задом.

— Нет. Что вы, тяжело… Сегодня я уже перенёс около 30 работ, поэтому… вообще-то я… не такой. Пойдёмте.

Господин Чжухан, всё ещё приводя в порядок неровное дыхание, снова поднял картину своими худыми длинными руками с особенно выступающими, острыми суставами.

И как только мы добрались до второго этажа и осторожно опустили картину, он растянулся на полу.

— Ааах, больше не могу! Сегодня я один перенёс 30 работ! Ноги отваливаются!

Он кричал и, лёжа, бил по полу, но девушка с короткими волосами даже не взглянула в его сторону и начала решительно снимать упаковку с только что принесённой картины.

Это была работа, изображавшая стопки старых книг в технике гиперреализма. Судя по текстуре среза, вряд ли она была выполнена только красками.

— Там. Видите бумагу с цифрой 1? Её нужно повесить на ту стену. Давайте поднимем вместе.

Она была не очень крупного телосложения, но, казалось, отлично разбиралась во всех здешних делах. Так что она не ошиблась, оценив размер холста и определив, сможет ли поднять его сама.

Действительно, мы вдвоём с ней без проблем подняли работу высотой почти в мой рост. Как и говорил мастер, в этом деле до определённой степени важна не сила, а сноровка.

— Пэк Юни… как всегда, нечеловеческая сила… Когда ты успела одна повесить всё в зоне B? Говорил же, оставь.

Господин Чжухан, всё ещё лежавший лицом к потолку, лишь повернул голову и наблюдал за нами, вешающими картину. Теперь, когда я посмотрел, беспорядок в соседней зоне, где она работала по прибытии, был полностью устранён.

— Я сделала только то, что могла. Остальное вы двое сделаете потом. Мне теперь нужно подгонять подписи к работам в зоне B.

— Окей.

Господин Чжухан, который только что заявил, что больше не может, будто немного подзарядившись, резко встал, взял один ионный напиток с временного рабочего стола и стал откручивать крышку. Я не особо хотел пить, но раз он предложил и мне бутылку, сделал несколько глотков.

— Кстати, ты, с господином Ихёном поздоровалась? Нет же? Опять бестактно, только встретила, и сразу «сделайте это, сделайте то», да?

— Разве проблема в том, что я, встретив человека для работы, предложила работать?

Девушка, раскладывавшая на рабочем столе подписи с информацией о работе — названием, использованными материалами, годом создания — в своём собственном порядке, хоть и говорила так, но на мгновение остановила руки и посмотрела на меня. Может, мне показалось, но на её лице было выражение, словно она слегка извиняется.

— Пэк Юни.

— Со Ихён.

«Это карандаш, а это стол».

Наблюдая за нашими пресными приветствиями, похожими на примеры из учебника, которые часто встречаются при первом изучении английского, господин Чжухан, стоя напротив, хихикал, подрагивая плечами.

— Забавно смотреть, как стеснительные люди ведут себя так. Обращайтесь друг к другу «госпожа Юни» и «господин Ихён». Со мной он тоже так договорился.

Было совсем неудивительно, что он считал меня стеснительным. Любой бы подумал, что я не выгляжу общительным. Это я осознавал. Но оценка господином Чжуханом её была неожиданной.

Неужели и у неё, производящей впечатление готического шрифта, написанного кем-то с нажимом, чётко, бывают моменты, когда она чувствует себя одинокой и отстранённой среди людей, как я? Это было трудно представить.

— Заткнись. Если я захочу, то смогу превратиться в бога общительности.

— Это верно. Просто этот бог — не бог (sin), а машина (machine), вот в чём дело. Когда ты занимаешься продажами, ты совершенно бездушна.

Госпожа Юни опустила взгляд на подписи, и они оба, занятые разговором, не заметили, но я, стоя лицом к лестнице, не мог не почувствовать новое присутствие.

Сначала показались тонкие волосы, словно легко развевающиеся, затем проступило лицо с четкими, глубокими чертами, и мужчина в элегантном костюме быстро поднялся в лобби на втором этаже. Это был невероятно… невероятно крупный и эффектный мужчина.

— Зачем вкладывать душу в продажи? Душу вкладывают художники в свои работы, — язвительно сказала госпожа Юни, кладя последнюю подпись на место. Крупный мужчина уже подошёл к нашему рабочему столу.

— Верно сказано.

Мужчина с улыбкой внезапно влез в разговор.

— Господин директор!

На лице и в голосе госпожи Юни, назвавшей его так, была полная радость.

А, так это тот самый директор галереи, о котором говорил господин Чжухан. Тот, кто говорил, что в подсобке в подвале водятся привидения, и напугал господина Чжухана.

Он был очень высоким. Телосложение было прекрасным, но благодаря стройной фигуре, несмотря на внушительный рост и широкие плечи, он совсем не казался грузным. На экзотическом лице, которое с первого взгляда можно было принять за лицо иностранца, при близком рассмотрении были легкие восточные черты.

— А, почему вы только сейчас приехали?

— Ты же знаешь, те двое. Под предлогом записи не отпускали.

Он был очень крупным и очень красивым мужчиной. Из-за экзотической внешности, которая не могла быть не метиской, было ощущение эффектности и уникальности. Казалось, это выделяло его из окружения. Такие люди, наверное, не те, кто смотрит на кого-то, а те, на кого смотрят…

Впервые в жизни у меня возникла такая мысль.

Возможно, такой человек и есть золотой альфа?

<Глава 7>

— Итак, бронь получили?

Ю Ни, казалось, готова была схватить мужчину за грудки, если бы он ответил отрицательно.

— Три забронировал. Вот список, наклейте стикеры «Sold out».

Ю Ни, получив список от мужчины, обрадовалась так, будто выручка от продажи этих работ шла ей прямо в карман. Она вклеила переданную записку в свой блокнот, который из-за всевозможных чеков и материалов распух вдвое.

— Мы тут вдвоем чуть не померли. Даже картины из зоны С еще не все перенесли. А художник Юн еще скандал устроил, что ему порядок в буклете не нравится.

— Да, да, слышал. Вы молодцы. Художником Юном займется управляющая Хан, а мы тут разберемся. Хм... Закончим часа за три.

Мужчина поднял руку, чтобы проверить время, и его взгляд вдруг упал на меня. Все важные разговоры были закончены, и теперь он, похоже, решил выяснить, что за посторонний здесь находится.

Мой взгляд, украдкой изучавший это удивительное существо, с которым я столкнулся впервые, опустился к его шее.

— Его недавно привела управляющая Хан. Попросила помочь только на сегодня. Ихён-сси, это наш директор.

Хотя мы не стояли лицом к лицу, его взгляд было трудно вынести. Взгляд, которому было совершенно безразлично, что я при этом чувствую. Взгляд, который исследовал меня столько, сколько хотел, и под тем углом, под которым хотел, сжимая всё мое тело невидимыми тисками.

— Здравствуйте. Я Со Ихён.

Я заставил себя выдавить приветствие голосом, который от робости не хотел звучать.

Я не был общительным, но обычно просто чувствовал неловкость в новых знакомствах, а не робость. Но сейчас я сжимался.

Если предположить, что этот мужчина — альфа, я не знал, вызвано ли это странное сжатие феромонами альфы, с которыми я никогда не сталкивался, или же его человеческим присутствием, основанным на накопленном опыте и уверенности в себе.

Но, насколько я знал, феромоны альф, особенно слабые феромоны в обычное время, а не во время гона, бета обычно не чувствуют.

Если бы я все еще был в той рыбацкой деревне, я бы не стал сразу предполагать, что человек с такой выдающейся внешностью и подавляющей аурой — альфа. Но здесь это было вполне возможно.

Мне отчаянно захотелось допить изотонический напиток, который дал мне Джу Хан. Но я не мог открыть его и выпить, хотя держал в руке.

— Откуда вы знаете управляющую Хан?

Вопрос был брошен в конце взгляда, который словно медленно сжимал горло.

Голос был равнодушным и жестким, совершенно не похожим на тот, которым он разговаривал с Джу Ханом или Ю Ни. В нем чувствовалась даже нескрываемая враждебность.

— Я работаю домработником в доме управляющей.

Губы мужчины, едва попавшие в поле моего зрения, дрогнули. Видимо, ему не понравился мой ответ о месте работы. Но, к счастью, вопросов больше не последовало.

Отведя от меня взгляд, мужчина снял пиджак и повесил его на стул перед временным рабочим столом. Закатывая рукава рубашки, он выслушал краткий отчет Ю Ни о текущем прогрессе. Обязанности перераспределили: мужчина и Джу Хан занялись переноской работ, а я остался на втором этаже помогать Ю Ни.

Как только мужчина исчез на лестнице вместе с Джу Ханом, напряженная атмосфера разрядилась, и мне показалось, что стало больше воздуха. Я заметил, что мои плечи опустились, и понял, что даже мышцы были напряжены.

Выпив половину изотоника, я увидел, как Ю Ни протягивает мне толстый двусторонний скотч.

— Ну что, попробуем сработаться, два интроверта?

Работа шла гладко. Мы прикрепили все подписи к работам в зоне B, а картины, которые приносили из подвала, сразу вешали в зоне C. Когда мы закончили экспозицию вплоть до зоны D, пол выставочного зала был завален всевозможным мусором. Пока они занимались другими приготовлениями к завтрашнему приему гостей, я взял на себя уборку.

Когда первый и второй этажи приобрели должный вид, вернулась учительница с ночным перекусом. Впрочем, время близилось к рассвету, так что это был скорее ранний завтрак.

Мы все собрались в офисе в глубине первого этажа за большим столом с сэндвичами и кофе. Все шумно обсуждали, кто какой сэндвич будет есть.

Несмотря на то, что здесь была учительница — единственный мой знакомый в этой галерее, мне не стало комфортнее. Вероятно, из-за мужчины, который разговаривал и двигался с присутствием, в разы превышающим присутствие других людей, и при этом словно вытеснял меня из этого пространства.

Такой человек существовал. Просто не глядя на кого-то и не разговаривая с ним, этот мужчина заставлял меня чувствовать... словно я заперт в стеклянной колбе. Словно в изоляции.

Это отличается от простого равнодушия. Он продолжал транслировать мне ощущение сухой, некомфортной дистанции.

— Управлять, Ихён-сси хорошо работает. Если сравнить с Квон Джу Ханом, когда он только пришел, я бы поверила, что у И Хёна есть опыт.

Похвала от Ю Ни, которая, казалось, никогда не бросает слов на ветер, была хоть каким-то утешением.

— Пэк Ю Ни, а у тебя самой что, не было времен, когда ты была головастиком?

— Не-а, я с самого начала была лягушкой. Верно, директор?

— Мм, у Ю Ни и правда не было времен головастика. Поэтому я её и украл.

Жуя сэндвич с авокадо, мужчина кивнул. Он был заботливым боссом для своих сотрудников.

После почти пяти часов работы вид мужчины был гораздо более растрепанным, чем когда он впервые появился в холле второго этажа. Его удивительно мягкие на вид волосы больше не лежали идеально и постоянно падали на лицо. Рубашка и брюки помялись, а вокруг глаз и на щеках залегли явные тени усталости.

Но жалким он от этого не выглядел. Просто немного уставшим. Поэтому казался чуть более чувствительным и чуть более суровым.

— Спасибо, Ихён-а. Если бы не ты, нам, возможно, пришлось бы не спать всю ночь, мыться в ближайшем отеле и сразу идти на открытие. Что бы я делала без тебя, если бы мы не встретились.

Сидевшая рядом учительница прислонилась виском к моему плечу и притворилась, что плачет. Не знаю, показалось мне или нет, но взгляд мужчины напротив был колючим.

Нет, наверное, не показалось. Он ведь совершенно не пытался скрыть свои неприязненные чувства ко мне.

— Устал? Может, возьмешь сэндвич домой и поешь там?

Возможно, из-за нервного напряжения, несмотря на то, что время сна давно прошло, спать мне не хотелось. Но это не значило, что я не чувствовал физической усталости. Я был слишком измотан, чтобы отказаться от предложения учительницы.

Я положил сэндвич в сумку и уже собирался попрощаться, как вдруг Ю Ни, сидевшая во главе стола через угол от меня, вскочила с места.

— Ихён-сси! Вы не могли бы прийти помочь завтра на мероприятии?

Казалось, Ю Ни сама удивилась своим словам, выпалив мысль, как только она пришла ей в голову. Сняв очки и положив их на стол, она смотрела на меня черными глазами, которые даже после бессонной ночи оставались ясными.

— Зачем? Мы ведь и таким составом справлялись до сих пор.

Она резко повернула голову к мужчине, так что её волосы взметнулись. С моей стороны была видна только её щека, но, похоже, она сверлила его взглядом.

— Мы до сих пор держались из последних сил, понимаете? И, директор, я считаю, что нынешнее расписание просто бесчеловечно!

— ...

Мужчина, словно признавая поражение, сжал губы и пожал плечами. Взгляды всех, кроме него, полные надежды, устремились на меня. Я, застывший в процессе надевания лямки рюкзака, не мог ничего ответить и по очереди смотрел на лица троих людей.

Джу Хан, сидевший рядом с мужчиной, поднял один указательный палец и скорчил умоляющую гримасу. Учительница смотрела на меня с легкой улыбкой.

— Если ты устал или у тебя другие планы, можешь спокойно отказаться. Но если, вдруг, вдру-у-уг, у тебя получится...

— Если только не нужно будет общаться с гостями... я помогу. В таком я не силен...

Не знаю точно, почему я согласился.

Возможно, я почувствовал ностальгию по прошлому, глядя на лицо учительницы, или, может быть, бессознательно подействовало возбуждение от того, что я снова оказался среди картин и помогал в работе, связанной с ними. А может, это было типичное для двадцатидвухлетнего парня простое удовлетворение от того, что я был кому-то полезен и нужен, пусть даже в такой мелочи.

Но была одна причина, настолько явная, что я не мог обмануть самого себя.

В тот момент, когда я увидел мужчину, жующего сэндвич с выражением лица, говорящим, что ему безразлично любое мое решение, во мне поднялось что-то похожее на дух противоречия. Это не было сильной вспышкой гнева, но и не было настолько слабым чувством, чтобы можно было полностью его отрицать.

С этим равнодушным видом и атмосферой, словно говорящей «ну, раз сотрудники так решили, ничего не поделаешь», мужчина ел сэндвич и пил кофе, пока мне объясняли расписание на следующий день.

Когда я выходил из офиса, он, не вставая с места, лишь слегка кивнул головой поверх плеч других людей. Прежде чем я успел поклониться в ответ, он уже отвел взгляд.

Когда я сел в такси, направляясь домой, и закрыл дверь, реальность нахлынула, словно это послужило сигналом. Песня из радио, водитель, напевающий её, пейзаж за окном — всё требовало энергии, чтобы принять это как реальность.

Казалось, если сейчас развернуть такси и вернуться, никакой галереи «Фантом» там уже не будет.

Начало VIP-открытия было назначено на 3 часа дня.

Госпожа Юни так объяснила столь позднее, как можно было подумать, время открытия:

— Основные клиенты нашей галереи — это в основном крупные фигуры из мира моды и шоу-бизнеса. Если открыться утром, никто не придёт. У большинства из них день начинается около полудня.

Объяснение было убедительным. Я был далёк от трендов и чувства стиля, даже не знал, кто сейчас самый популярный артист, и никогда не листал модные журналы, но у меня было достаточно знаний, чтобы представить нерегулярный образ жизни тех, кто работает в тех сферах.

Однако я был немного удивлён, что основными клиентами галереи являются личности из мира моды и шоу-бизнеса.

Мода и шоу-бизнес — тесно связанные области, но связь между художественной галереей, работающей с изящными искусствами, и этими двумя сферами не казалась столь глубокой. Неужели за то время, что я жил затворником в рыбацкой деревне, несколько консервативная и высокомерная позиция изящных искусств рухнула настолько, что клиентура галереи заполнилась личностями из мира моды и шоу-бизнеса?

Госпожа Юни и господин Чжухан тоже, если смотреть с традиционной точки зрения, больше походили на моделей или дизайнеров, чем на сотрудников галереи, которые знакомят посетителей с силой и эластичностью линий или воображением, даруемым пустым пространством перед работами восточной живописи.

Сегодня на них снова была панк-одежда в стиле тотал-блэк.

Я в одиночку предполагал, что раз сегодня день приёма VIP-клиентов, возможно, они оденутся опрятно, как обычные кураторы, но нет.

Напротив, оба выглядели ещё более старательно, чем вчера. Пирсинг и аксессуаров прибавилось, плюс макияж, подходящий к луку, — буквально вид, соответствующий «особому дню».

После того как я перенёс только что прибывшие из типографии буклеты в офис и отделил те, что предназначены для основной выставки, от тех, что будут раздаваться сегодня, я задал вопрос о том, что было мне немного любопытно со вчерашнего дня:

— Похоже, в «Фантоме» свободный дресс-код.

Господин Чжухан, возвращавшийся после того, как поставил стопку буклетов для основной выставки на полку у окна, фыркнул, словно заранее ожидал такого вопроса.

— В нашей галерее?

Я кивнул, и последовало объяснение:

— У нашей галереи довольно уникальная бизнес-политика. Опрятная или простая одежда — без проблем, но безликий внешний вид — нет-нет. Наши основные клиенты — люди из шоу-бизнеса и моды. Чтобы произвести на них впечатление, сотрудники тоже должны в какой-то степени иметь свой стиль. Таков принцип нашего директора.

Видимо, несколько консервативная и высокомерная стена мира искусства стала более гибкой. Это была просто особенность «Фантома».

— Если бы не это, Квон Чжухан провалился бы на собеседовании.

Госпожа Юни, только что вернувшаяся в офис после проверки прогресса кейтеринговой компании, прошла мимо стола, за которым мы работали, и бросила это.

— А кто тащил меня на собеседование, когда я говорил, что не хочу?

Господин Чжухан обернулся и вспылил, словно обидевшись, но не смог вызвать у госпожи Юни никакой реакции. Телефон госпожи Юни, звонивший практически без перерыва с моего утреннего прихода, снова зазвонил.

Господин Чжухан быстро развернулся обратно и продолжил раскладывать буклеты по полиэтиленовым пакетам. Он быстро сдался.

— Нам-то это полностью на руку. Не нужно разделять рабочее и послерабочее я, плюс нам регулярно компенсируют расходы на одежду.

То, что основные клиенты — это личности из мира моды и шоу-бизнеса, и поэтому в одежде нет ограничений, было понятно, но вопрос о том, как именно клиентура галереи заполнилась людьми из моды и шоу-бизнеса, оставался.

Однако моё любопытство не было настолько сильным, чтобы не уснуть ночью, не услышав чёткого ответа, поэтому я молча кивнул.

— Знаешь? В шоу-бизнесе много альф и омег. Наверное, сегодня будет на что посмотреть.

Из ныне популярных артистов я мог сопоставить имя и лицо от силы одного-двух человек. Но если бы я запомнил имена и рассказал о них Морэ и брату, то, думаю, это могло бы стать хорошим развлечением во время наших вечеров с пивом.

Господин Чжухан сказал ожидать увидеть на сегодняшней вечеринке знаменитостей, альф или омег, но мне казалось, найдётся ли кто-то более «альфийский» или «похожий на альфу», чем тот мужчина вчера, директор «Фантома».

Даже если бы он не был альфой, а, скажем, бетой, для такого обычного человека, как я, он был самим воплощением золотого альфы.

И не только из-за черт лица, близких к иностранным, с лёгким восточным оттенком, и характерной для метисов таинственности (среди метисов он был тем, у кого западные черты выражены гораздо сильнее; я ещё не подтвердил точно, метис он или нет, но биологически невозможно, чтобы такие черты лица и цвет глаз были у чистого азиата).

Уникальная и неповторимая аура и присутствие, исходящие от него, были ощущением, а не логикой, так что, возможно, я смог бы нарисовать их, но описать словами было бы трудно.

Более великолепен. Более велик. — Это отличалось от таких понятий. Это также не было ощущением иной расы. Даже видя нереально красивого иностранца перед собой, в конечном счёте, чувствуешь: «Всё же мы люди, но как по-разному».

А что это передо мной? — То, что он вызывал, было лёгким шоком подобного рода.

Казалось, когда его чувственные губы с чуть приподнятой верхней губой размыкались, из них лилась незнакомая и прекрасная инопланетная речь, звучащая как музыка.

Его характер не казался особо приятным, но нельзя было отрицать естественное любопытство к новому существу, взгляд, который невольно обращался к нему снова.

Был ли он действительно «особенно» особенным золотым альфой, или же такое присутствие обычно среди альф? Как сказал господин Чжухан, если сегодня на вечеринке я увижу разных альф, то смогу примерно понять.

Я отнёс разложенные по пакетам буклеты на временный стол в выставочном зале на втором этаже и вернулся в офис; за это время приехал учитель и разговаривал с госпожой Юни. Обрадовавшись, я улыбнулся и подошёл ближе, а учитель, улыбаясь в ответ, легко погладил меня по чёлке.

— А директор?

— Учитель Ину и он пошли на обед и сказали, что сразу после приедут сюда.

— Значит, в основном всё готово. Ах… Из-за этого смертельного графика я думал, возможно ли это вообще, но как-то всё складывается. Более того, даже свободнее, чем обычно! Всего один дополнительный человек — и такая разница, а?

Учитель обняла меня за плечо, требуя от госпожи Юни и господина Чжухана согласия с тем, что я помог в проведении этого мероприятия. Оба, словно ждали такого вопроса, стали горячо жаловаться на острую необходимость пополнения кадров в галерее.

Теперь, как только будут готовы кейтеринг наверху, к открытию в 3 часа проблем не будет. Мы собрались за столом, каждый с чашкой кофе, купленным учителем, чтобы провести последнее спокойное время перед открытием.

— Юни и Чжухан должны по очереди принимать клиентов. Есть клиенты, которым интересны картины, а бывает, что и я, и директор заняты. В загруженное время может случиться, что и Юни, и Чжухану придётся отлучиться со стола. Ихёну нужно только хорошо раздавать буклеты за столом.

Пусть у меня не было особой сноровки, но я не был застенчивым по характеру, поэтому думал, что смогу справиться с этим как-нибудь.

— Доброжелательно и с улыбкой… Если я не смогу так, будет нормально?

— Нормально, нормально. Невозмутимое выражение лица — это твоя харизма, Ихён, клиентам понравится ещё больше. Такие волнения…

Слова учителя, ободрявшей меня трудносогласуемым утверждением, что моё безжизненное лицо является харизмой, постепенно затихли и полностью остановились. Затем улыбка медленно исчезла с её лица, и, наконец, оно исказилось, словно она выпила что-то горькое.

— Я спятилаа… Так и есть. Говорил же, что в этот раз всё идёт гладко.

Мы втроем уставились на учителя, который, потирая лицо двумя ладонями, бормотал что-то себе под нос.

— Кажется, я оставила книгу, которую издал на этой неделе главный редактор «Монсье», в туалете! Мне нужно было делать вид, что я читала её, поэтому я держала её при себе до самого утра. Что со мной не так, серьёзно.

Едва учитель закончила самобичевание, госпожа Юни поднялась с места.

— Я поеду на такси и куплю её. Туда и обратно займёт минут тридцать.

— Без книги нельзя, Юни. Сколько бы я ни болтал красиво, без самой книги нельзя… Он же тот тип, кто из-за этого обидится и будет таить злобу как минимум несколько месяцев.

Пока учитель с выражением ужаса на лице почти кричала это, госпожа Юни уже доставала кошелёк из своего стола в глубине офиса и выходила.

Я, на мгновение замешкавшись, встал и легонько схватил госпожу Юни за руку.

— Я схожу.

Я посмотрел на ненадолго замешкавшуюся госпожу Юни, затем проверил время на настенных часах на колонне у окна. До трёх часов оставалось не так много времени.

— Если госпожи Юни не будет, работа встанет, а если отсутствую я, ничего страшного не случится. Я схожу.

…Это было иначе, чем вчера, когда она, едва я появился в галерее, отдала распоряжение, даже не представившись. Возможно, ей было неловко просить меня, временного помощника, о незапланированной работе, поэтому я изо всех сил попытался улыбнуться госпоже Юни, которая смотрела с виноватым выражением лица. Казалось, я начал понимать слова господина Чжухана, назвавшего нас обоих стеснительными.

Договорившись получить информацию о книге по телефону, я поспешно вышел из офиса, и за спиной мне послышались лёгкие упрёки госпожи Юни и плачущий голос учителя, выпрашивавшего прощения у Юни.

Как и объяснила госпожа Юни, в десяти минутах на такси был крупный книжный магазин. Это был тот самый магазин, куда я до средней школы несколько раз ходил с друзьями под предлогом покупки учебников. Возможно, за это время была проведена масштабная реконструкция, и интерьер сильно изменился по сравнению с моими воспоминаниями, но у меня не было времени восхищаться этими преображением уровня «сбросить старую кожу».

Найти и купить книгу было несложно, но, возможно, из-за времени — выходной день, середина дня, в центре города — поймать обратное такси заняло некоторое время. Только получив сообщение от госпожи Юни, что у автора книги ещё есть время до прибытия, и этого времени достаточно, я смог перевести дух и откинуться на спинку сиденья.

Обратная дорога в галерею была более загруженной, чем путь туда. Поскольку поблизости было несколько стильных кафе и ресторанов, узкие дороги и переулки были заполнены людьми, вышедшими на выходные прогулки.

Пока я лихорадочно просматривал книгу, доставая её из бумажного пакета, я всё же чувствовал некоторое нетерпение, проверяя за окном, где мы находимся.

Примерно за 10 метров до пункта назначения.

Моё внимание привлекла большая машина с прочным силуэтом, въезжавшая на парковку перед «Фантомом». Это была очень большая машина, которую не часто увидишь. Но, несмотря на внушительные размеры и несколько авторитарный дизайн с прямыми линиями, она выглядела изящно, без намёка на громоздкость. Даже без специальных знаний об автомобилях любой мог понять, что это выдающийся роскошный автомобиль.

Иномарки, ездящие по дорогам, были обычным явлением, но, возможно, из-за каркаса, более массивного, чем у обычных внедорожников, или из-за внешности, отличающейся от обычных седанов, напоминающих автомобили для официальных церемоний, в нём было нечто подавляющее наблюдателя.

Возможно, это было поспешное суждение, но я почувствовал, что понял, кто владелец машины.

<Глава 9>

Хотя до «Фантома» оставалось еще некоторое расстояние, я остановил такси перед уютным кафе в стиле ханок. Как я и ожидал, человеком, который припарковал машину на небольшой стоянке перед главным входом, рассчитанной на четыре-пять автомобилей, и только что вышел из водительского кресла, был директор «Фантома».

Он был одет в рубашку с широко распахнутым воротником, открывающим основание его длинной и крепкой шеи, и костюм из тонкой ткани. Его волосы, слегка вьющиеся, падали на лицо естественными волнами.

В небесно-голубом костюме с легким оттенком кобальта, который был темнее цвета его глаз (хотя сейчас он был в солнцезащитных очках), мужчина выглядел еще более эффектно, чем вчера, но при этом и более расслабленно. Его наряд напоминал образы итальянских мужчин из какого-то фильма, выехавших на пикник за город в выходной день. Он был в костюме, но не выглядел чопорно; образ был комфортным, но не повседневным.

— Погода слишком хорошая. И в такой день я должен торчать в галерее без единого окна и натягивать светскую улыбку... С тебя реально дорогой обед.

— Я что, делаю это только ради себя? Не ной.

Мужчина, выходивший с пассажирского сиденья, проворчал в его сторону, и он ответил решительно. Пассажир, тоже в темных очках, был высоким и хорошо сложенным, но он был определенно корейцем.

Пока я колебался у входа, не зная, стоит ли мне тихо пройти первым, сделав вид, что не заметил их, или подождать, пока они войдут, их взгляды обратились на меня. Я коротко поклонился.

— Лицо незнакомое. Кто это? Новый любовник?

Мужчина с пассажирского сиденья проявил ко мне откровенный интерес, выглядя гораздо более приветливым, чем директор «Фантома». Услышав этот нелепый вопрос, директор тут же нахмурился.

— Чтобы завести нового любовника, нужно сначала иметь старого.

— Почему? Разве ты не из тех, кто становится сладким любовником, по крайней мере, пока находится в постели, неважно с кем?

На этот дразнящий вопрос мужчина лишь фыркнул: «Хм». Это было фырканье, но звучало оно так, словно он действительно услышал забавную шутку.

— Кто-то ходит и распускает такие слухи? Что я был сладким?

Передав ключи парковщику, нанятому специально на сегодня, он снял очки, сунул их в нагрудный карман пиджака и добавил:

— Значит, этот ублюдок со мной не спал.

Улыбка всё еще играла на уголках его губ. Эта улыбка не казалась невинной. Такую улыбку мог бы носить человек, которого не оскорбляет грубость собеседника, а который скорее наслаждается тем, что нащупал чужую слабость.

Между нами было около десяти шагов. Я прикидывал, можно ли пройти первым, пока они болтают между собой, но всё-таки он был владельцем места, куда я пришел работать.

— Так значит, всё-таки не любовник?

Мужчина с пассажирского сиденья, обойдя передний бампер и подойдя к нам, легонько помассировал плечо директора. Сняв очки и покусывая дужку, он посмотрел на меня и переспросил, словно желая убедиться.

У этого мужчины тоже были отличные пропорции и красивое лицо по сравнению с обычными людьми, но от него не исходило того уникального чувства чужеродности, заставляющего думать об инопланетянах. По крайней мере, он был таким же человеком, как и я. Просто с лучшими внешними данными и более стильным.

— Не пора ли тебе уже понять мои вкусы?

Директор, вздохнув так, словно этот разговор был пустой тратой времени, сунул обе руки в карманы брюк и добавил одно слово:

— Подработка.

Наконец он дал ответ о моей личности, которая с самого начала интересовала его спутника. Подработка.

Это был майский полдень, когда солнце заливало всё вокруг так ярко, что солнечные очки были просто необходимы. Они стояли спиной к солнцу, поэтому мне, стоявшему лицом к ним, приходилось щуриться.

— Во-о-от как?

Мужчина тут же расплылся в широкой улыбке, подошел ко мне и протянул руку для рукопожатия.

— Здравствуйте. Разговор прямо перед вами получился так себе, да? Я не слышал, что в «Фантоме» нанимают подработку, может, мне тоже здесь подработать?

— Здравствуйте. Я просто временно помогаю, только сегодня.

Пока мы неловко пожимали друг другу руки, директор направился к главному входу. Мужчина, положив руку мне на спину и словно направляя меня к входу, проявил интерес к бумажному пакету в моей руке.

— Эх, жаль. А что это? Не тяжело? Давайте я понесу.

— Это просто одна книга.

Я не сказал ничего смешного, но мужчина расхохотался, запрокинув голову.

Мы вошли в галерею всего в пяти-шести шагах за директором, и открытие уже началось. Спокойная музыка разливалась по первому и второму этажам, а сверху доносился шум возбужденных голосов.

Бросив мне «еще увидимся», мужчина с пассажирского сиденья поспешил вслед за директором вверх по лестнице цвета слоновой кости.

Вид двух рослых мужчин в качественных костюмах, поднимающихся по мраморной лестнице, был, безусловно, живописным, но один был слишком сложным для понимания, а второй — слишком простым. Не то чтобы это отражало их суть, скорее, это было первое интуитивное впечатление.

И оба они жили в мире, не имеющем ко мне никакого отношения.

Оставив книгу в офисе, я поспешил на второй этаж. Казалось, больше половины из примерно пятидесяти VIP-клиентов, подтвердивших свое присутствие, уже прибыли. Как и ожидалось, даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять — это очень яркая публика.

Вокруг только что прибывших директора и его спутника начался шумный обмен приветствиями. Я заметил учительницу и Ю Ни, каждая из которых общалась с небольшой группой людей.

Джу Хан дежурил за временной стойкой.

— Как всё прошло?

— Положил в сумку начальницы в офисе.

Джу Хан на мгновение широко раскрыл глаза, глядя на меня. Затем он толкнул меня локтем и рассмеялся.

— А ты, оказывается, более предусмотрительный, чем кажешься.

Я немного поколебался, стоит ли принимать это за комплимент, и просто неопределенно улыбнулся.

Официальная часть еще не началась. Люди были заняты не столько просмотром картин, сколько поиском знакомых лиц и обменом новостями. Вокруг директора царила самая оживленная атмосфера.

— Мы пригласили около 50 VIP-персон, но каждый из них может привести с собой еще двух-трех человек. Они ведь могут стать новыми клиентами. Еще нет и 3:30, а гостей уже... больше тридцати, так что начало сегодня неплохое.

Таков был вердикт Джу Хана после беглого просмотра файла со списком гостей.

В холле прямо перед лестницей, спиной к перилам, откуда открывался вид на лобби первого этажа, стоял длинный фуршетный стол. На скатерти, спускавшейся до самого пола, были красиво расставлены простые закуски и десерты вперемешку с цветочными композициями. Сотрудники кейтеринговой службы в униформе сновали между нарядно одетыми гостями, разнося еду и наполняя бокалы шампанским.

Атмосфера вечеринки была скорее свободной, чем чопорной. Даже на нашей временной стойке, где мы с Джу Ханом работали, стояли напитки и немного закусок для нас.

Первым делом я взял бутылку воды с незнакомой этикеткой, чтобы утолить жажду.

— Люди, которые сейчас здесь, обеспечивают более 70% выручки нашей галереи. Но они приходят сюда не потому, что у них наметанный глаз на искусство или они хотят выкроить минутку в плотном графике, чтобы насладиться картинами за чашкой чая. Это для них не главная радость дня.

Жуя сэндвич «на один укус», Джу Хан наклонился ко мне поближе.

— Видишь того человека в шляпе с широкими полями? Он только что пришел.

В направлении взгляда Джу Хана я легко заметил мужчину, поднимающегося по лестнице на второй этаж в сопровождении двух человек, похожих на помощников.

— Это тот самый редактор журнала, чью книгу ты купил.

Мужчине было на вид лет за сорок пять, невысокого роста, с полноватым бледным лицом и богатой мимикой. Похоже, они с директором были довольно близки — приветствуя друг друга, они обменялись поцелуями в щеки на французский манер.

— Кун, с открытием! Почему ты так занят? Тебя совсем не видно.

Директор мягко улыбнулся, провожая сетующего мужчину в выставочный зал. Будучи невероятным красавцем, он, конечно, улыбался великолепно, но улыбка эта была словно штампованная, механическая. Впрочем, и это место, и ситуация для него были работой, так что осуждать его за это не стоило.

— «Мушуа» — это модный журнал, дочерняя компания крупной корпорации. Влиятельная фирма, выпускающая больше десяти журналов. А этот человек не просто редактор, он еще и родственник владельцев той группы. Если разбираться, то седьмая вода на киселе, но игнорировать его всё равно нельзя.

Господин Чжухан запил шампанским из тонкого бокала, чтобы проглотить сэндвич во рту.

Благодаря клиентам, которые были заняты взаимными приветствиями и знакомствами с новыми людьми, временный стол был совершенно безлюдным. Не было ни одного человека, который бы подошёл за буклетом.

— Мы не публикуем статьи в художественных журналах. Вместо этого статьи выходят в самых популярных корейских журналах о моде, образе жизни, роскоши. Честно говоря, в Корее сейчас галереи достигли насыщения. Для этого не нужны лицензии, галерею может открыть любой, у кого есть деньги, так что их, больших и маленьких, огромное количество. Конечно, множество мест не выдерживают и нескольких лет и закрываются. Снаружи кажется, что это высокородная работа — развешивать картины и рассуждать об уникальном стиле художника или послании работ, но здесь тоже жёсткая конкуренция. Если начать с мысли «кажется, у меня есть немного денег, заведу себе крутую визитку владельца галереи», то тебя быстро вытеснят те, кто бьётся не на жизнь, а на смерть. Разумеется, нельзя игнорировать влияние крупных, устоявшихся галерей. Рынок маленький, поэтому нет места, чтобы втиснуться.

Закончив говорить до этого момента, он, казалось, подавился, и я уступил ему своё шампанское. С благодарственным взглядом господин Чжухан осушил бокал залпом, на этот раз взял печенье и откусил.

Сегодня пирсинг на его губе и пирсинг в ухе были соединены цепочкой. Казалось, это должно быть неудобно при питье или еде, но сам господин Чжухан, похоже, уже принял это как часть тела и выглядел вполне комфортно.

— Поэтому наш директор и открыл новый рынок.

Голос господина Чжухана звучал даже драматично.

— Вместо того чтобы делить и без того маленький рынок, давайте заставим людей, которые не тратили деньги на покупку картин, покупать их.

Выслушав до этого момента, я, кажется, в общих чертах понял, почему основными клиентами галереи были люди из мира моды и шоу-бизнеса.

— Этот рынок в основном основан на общении, это не просто концепция «пойти в галерею, где есть понравившаяся картина, и купить её». Привлечь клиентов, у которых уже есть галерея для сделок, очень сложно, поэтому они нацелились на людей, у которых есть деньги, но которые редко покупали на них картины.

Господин Чжухан свернул большой и указательный пальцы колечком, показывая жест, обозначающий деньги.

— Результат? Огромный успех. Ну, как видите, мы даже переехали в такое здание в Самчхондоне.

Словно говоря «ничего особенного» или с гордостью. Господин Чжухан, легко пожав плечами, сгрёб оставшиеся крошки печенья в рот.

Честно говоря, я думал, что «Фантом» может быть одной из тех галерей, которые начались с мысли «кажется, у меня есть немного денег, заведу себе крутую визитку владельца галереи», о которой говорил господин Чжухан.

Не по другой причине, а потому, что директор «Фантома» производил впечатление человека, родившегося в достаточно богатой семье, чтобы не нуждаться в цели самостоятельно добиваться успеха, и, судя по тому, как он сейчас общается с клиентами, в нём совсем не чувствовалась та вынужденная деловая подобострастность, что проистекает из отчаяния.

Клиент есть клиент, поэтому он был вежлив, добр, и улыбка обслуживания не сходила с его лица, но на этом всё.

Наоборот, окружающие проявляли к нему большую благосклонность, а те, чьи связи с ним казались слабее, выжидали подходящего момента, чтобы подойти к нему ближе. Даже моим тупым глазам эта атмосфера была очень заметна.

Отложив в сторону его резкое отношение ко мне с вчерашнего дня до сих пор, я мысленно извинился перед ним за образ «молодого господина, который с лёгкостью получил всё благодаря родительским деньгам», который я смутно предполагал, основываясь на внешнем впечатлении.

Я не думал, что начинать что-то на основе денег родителей или семьи — это особенно плохо, но также было правдой, что я считал, что достижения, построенные собственными силами, имеют другую степень ценности.

Неизвестно, поднял ли он «Фантом» с самого дна до такого уровня или ему в какой-то степени помогла семья. Хотя этого я знать не мог, казалось очевидным, что это не был просто песчаный замок, легко возведённый на огромном капитале и унаследованных связях.

Впервые с тех пор, как я сел за стол, кто-то взял буклет. Это была женщина в огромных солнцезащитных очках, закрывавших половину лица. Присмотревшись, я понял, что дело не в больших очках, а в маленьком лице. Просто я не знал, но, возможно, она была актрисой или певицей.

Когда женщина, взявшая буклет, встретила кого-то знакомого и с радостным голосом назвала имя, исчезнув во внутренней выставочной зоне, господин Чжухан сказал, что это популярная ныне актриса, и назвал её имя, но для меня это снова было неизвестное имя.

— Так или иначе, из-за таких методов управления директора в художественных кругах его считают полной еретичкой, проблемным ребёнком… ну, почти сатаной. Говорят, что золотой альфа с голубыми глазами одурманивает людей феромонами, продаёт картины и опускает достоинство искусства до самого дна. Один критик даже нёс чушь, что он мужчина-проститутка, продающий картины своим телом?

Господин Чжухан, продолживший предыдущий разговор, поднял кулак в воздух, словно собираясь схватить за грудки того критика. На его лице было выражение, что он до сих пор злится, вспоминая это.

Но сам главный герой этой истории, директор «Фантома», окружённый множеством людей, улыбался, как на картине.

Хотя это была галерея, где выставлялись и продавались работы, большинство людей здесь проявляли больше интереса к нему, чем к картинам.

Одна женщина средних лет в твидовом костюме, слегка взяв его под руку, тонко демонстрировала свою близость с ним, и в глазах людей действительно мелькала зависть, смешанная с ревностью. Их эмоциональные выражения были настолько прямолинейны, что мне даже мелькнуло воспоминание о начальной школе, где я изо всех сил старался привлечь внимание классного руководителя.

Директор «Фантома», словно не ведая о сложно переплетённых желаниях, сосредоточенных на нём, управлял атмосферой с искусным и приятным отношением, вызывающим симпатию.

Нет, возможно, он точно понимал интенсивность и направление этих желаний и управлял самим их переплетением.

Если поздно указать на оценку «золотой альфа с голубыми глазами, который одурманивает людей феромонами и продаёт картины», то его глаза были не просто голубыми. Это был бледно-голубой цвет, словно выгоревший на солнце или поблёкший от слёз.

Не густой синий, обладающий ясностью, напоминающей драгоценные камни, но лишённый жизненности, а более нежный и кажущийся живым… Да, он был похож на пену волны, на которой Морэ поднимается на доске. Такая, что вот-вот разобьётся и исчезнет.

Это был цвет, производящий ощущение, довольно контрастирующее с его впечатляющей, до высокомерия сильной внешностью.

— Кстати, наш директор не раскрывает свои феромоны. Не знаю, как в личной жизни, но обычно — вообще. Его способность контролировать их на высшем уровне, даже золотые омеги почти не могут их почувствовать. А, кстати, вы знаете? Золотой альфа… такое?

— Не очень знаю.

— Не интересуетесь?

Среди бесчисленного бета-населения вряд ли найдётся много тех, кого не интересуют разговоры об альфах или омегах. Иногда из-за любопытства к ним, обладающим вторым полом, иногда из-за стремления к их обычно яркой внешности и выдающимся талантам. А иногда — из-за простого, лёгкого интереса к необычному.

Даже я, считая его, грубо говоря, немного «невезучим» по характеру, испытывал любопытство, не является ли он золотым альфой из-за его уникального присутствия, поэтому ответил, что не без интереса.

Верно. Всё же он был золотым альфой. Результат, совпавший с ожиданиями, был даже банальным. Ведь его внешность была настолько крупной, сильной и красивой, что он мог бы быть лицом золотых альф.

Но то, что он совсем не раскрывает феромоны…

Значит, уникальная аура, которую я чувствовал от него, была просто впечатлением, исходящим от его внешности, не связанным с альфой или чем-то подобным? Неужели я настолько подвержен влиянию внешности, что из-за неё могу иначе ощущать присутствие другого человека?

— В конце концов, альфы и омеги — это вопрос репродуктивной способности… В общем, не то чтобы об этом стоит подробно распространяться здесь. Так или иначе, директор не тот уровень, когда феромоны непроизвольно высвобождаются, и он беззащитно реагирует на феромоны других. Хотя многие беты дискриминируют альф и омег, называя их зверями, которые, подчиняясь инстинктам, отказываются быть людьми, но если дойти до уровня золотого альфы, то можно контролировать даже течку феромонов, так что нет оснований для принижения. Но они всё равно придираются. Закрыв глаза и заткнув уши. А потом, глядя, как они продолжают болтать, что это, мол, торговля феромонами и всё такое, ей-богу… Кто тут кому говорит о достоинстве.

Хотя единственной альфой в моём окружении была Морэ, она не была тем типом, кто подробно распространяется о себе как об альфе. Я тоже не был настолько заинтересован, чтобы искать информацию об альфах и омегах.

Информация о том, что золотой альфа такой-сякой, директор «Фантома» такой-сякой, наверняка уже хорошо известна в этой индустрии, поэтому разговоры господина Чжухана, очевидно, были просто темой для убивания времени, даже если бы их узнал временный работник, почти что посторонний. И всё же больше половины из этого была информацией, которой я не знал.

— Это же впечатляюще. Говорят, чтобы быть золотым альфой, недостаточно просто родиться, 50% — это тренировки, так что в итоге, с подросткового возраста он постоянно тренировался управлять инстинктами и достиг такого уровня. Хотя он улыбается расслабленно, словно всё ему легко… Но это необычайная сила воли.

Сказав так, господин Чжухан, потягивая шампанское, устремил взгляд на директора поверх наклонённого бокала.

Там, куда последовал взгляд господина Чжухана, мужчина по-прежнему доминировал в атмосфере как центр группы. Искусно и, более того, сладко.

Как и подобает владельцу и хозяину места, где проходит вечеринка, его улыбка была одинаковой для всех, но в то же время имела температуру, отличную от обычной улыбки, способную обмануть того, у кого нет к ней иммунитета.

В отличие от враждебного отношения, которое он проявлял ко мне, я представил, как этот мужчина, нежно принимающий каждого гостя, словно солнечный свет, равномерно освещающий всё вокруг, вдали от людских глаз подгоняет себя и проходит уединённые внутренние тренировки.

Я попытался представить, но это было нелегко.

Сразу рядом послышался звук, как господин Чжухан откусил ещё одно печенье.

— А мне такое нравится. Стать чертовски жадным, чтобы получить желаемое. Снаружи выглядит расслабленно, но под поверхностью изо всех сил, стиснув зубы, гребешь ногами, чтобы заполучить то, чего жаждешь.

Хрустя и энергично пережёвывая печенье, господин Чжухан усмехнулся. Хотя в его смехе было куда больше весёлой озорливости, он был похож на улыбку, которую показал директор «Фантома», когда кто-то описал его как «сладкого любовника, по крайней мере, в постели».

Это была не улыбка людей, которые, если и не совсем злодеи, то честны, чувствительны к совести и, как черепахи, молча и упорно следуют правильному пути с начала до конца, чтобы достичь финиша.

Неужели это правда?

Была ли и у него такая отчаянная борьба, когда под поверхностью он стискивал зубы и изо всех сил гребли ногами?

С его нынешним видом, полным свойственной золотому альфе непринуждённости, будто он с рождения обладал всем, это было совершенно невозможно представить.

Даже сейчас, стоя, слегка опершись на одну ногу, со бокалом шампанского в руке и улыбаясь, он, если немного преувеличить, был похож на прирождённого правителя.

Я попытался представить его прилагающим титанические усилия под поверхностью, но по какой-то причине в голове возник образ его, крутящего педали в утином катании, обычном в парках развлечений. Хотя и эта сцена ему не подходила, её было легче представить.

Моё воображение, сбившееся с пути, ненадолго прервалось с появлением госпожи Юни, которая, почти пошатываясь в своих босоножках на высокой платформе, подошла к столу.

— Вот. Две работы проданы.

С очень уставшим лицом она бросила маленький блокнот на стол. Господин Чжухан обрадовался и поднял его.

— Уже? Как всегда, мастерица. Хорошая работа. Сменить тебя?

— Ага. У меня скоро судорога сведёт рот.

— Окей.

Господин Чжухан, полный энтузиазма, как запасной игрок, сидевший на скамейке в ожидании своего шанса, вышел в выставочный зал вместо госпожи Юни.

Видимо, госпоже Юни удалось продать две работы после общения с клиентами до судорог в уголках рта. Поскольку вчера я работал с подписями вместе с ней, я примерно представлял цены на работы здесь. Продать две такие дорогие работы меньше чем за час — она и правда была мастерицей, как сказал господин Чжухан.

— Принести вам что-нибудь выпить?

Было ли у неё сил ответить, но госпожа Юни, сидя в кресле за столом и похлопывая себя по ноге, кивнула.

— Есть соки, разных видов.

— Алкоголь. Принеси мне алкоголя.

— Шампанское подойдёт?

— Не бокал, а полный стакан.

Я налил шампанское в самый большой стакан, как она сказала, и вернулся к столу; примерно в шести шагах от стола учитель, общавшаяся с клиентом, слегка повысила голос в нашу сторону. Поскольку весь выставочный зал был шумным, тон не был особенно заметным.

— Госпожа Юни, не могли бы вы принести книгу главного редактора из офиса? Она должна быть в моей сумке.

Я остановил госпожу Юни, которая почти рефлекторно собралась встать, и передал ей стакан.

— Я принесу. Я же знаю, где она.

Я поспешно спустился по лестнице, достал книгу с того места, куда положил её ранее, и передал учителю. Возвращаясь к столу, я чувствовал себя ребёнком, который подсовывает учителю списанное у друга домашнее задание. Я ведь даже не пытался устроить большой обман, но мне почему-то было тревожно, и даже трудно было повернуть голову в ту сторону.

— Господин Хан, вы даже подчеркивали [в книге], пока читали? Как всегда, впечатляет. Это совсем другой уровень. Много кто покупает книги, чтобы получить автограф и произвести впечатление. Но разве я не знаю? Большинство только покупают их и даже не читают. Но наш господин Хан не так относится к людям. В нём есть искренность. Как же я могу не открыть кошелёк, приходя в «Фантом»?

Госпожа Юни, которая осушила половину шампанского залпом, словно это был виноградный сок, так же, как ранее господин Чжухан, широко раскрыла глаза и посмотрела на меня.

— Вы успели даже подчеркнуть?

Когда я кивнул в ответ на её шёпот, она подняла большой палец под столом и усмехнулась.

Был ли у него изначальный план покупки или это было спонтанное решение в приподнятом настроении, но тот самый влиятельный редактор журнала даже проявил активное желание купить, попросив порекомендовать картину, которую можно повесить в офисе его недавно повышенной дочери.

— Забавно, что такое пустяковое дело может так его обрадовать, правда? Но здесь так и есть. Хотя мы продаём картины, иногда кажется, что в конечном счёте мы работаем с человеческими сердцами.

Госпожа Юни горьковато усмехнулась, глядя на спину редактора, который ушёл с учителем в другой сектор, чтобы посмотреть рекомендованные работы.

Прежде чем я успел спросить о более подробной причине её усмешки, её снова вызвали в выставочный зал. Время для общения прошло, настало время активно продвигать главных героев сегодняшнего дня — картины.

Оставшись один за столом, я смущённо теребил руки: то убирал пустые бокалы, то бесцельно перебирал оставшиеся буклеты. Вдруг на стол упала тень.

— Можно получить один буклет?

Подняв голову, я увидел улыбающегося мужчину, того самого, что был на пассажирском сиденье. Сама по себе улыбка была свежей, но почему-то в ней была черта, вызывающая у смотрящего чувство противоречия. Наверное, из-за свойственной ему лёгкости тона и несколько дразнящего поведения.

Я взял и протянул ему один буклет, но он, похоже, не проявлял к нему особого интереса.

— Я недавно переехал на 32-й этаж. Раньше жил в отдельном доме с садом, а после переезда в высотное здание чувствую себя в заточении, и здесь так безжизненно… Не могли бы вы порекомендовать картину? Ваше имя…

Он оглядел область моей груди, словно искал бейдж с именем.

— Со Ихён.

Мужчина, который пристально разглядывал меня полными смеха глазами, легко покачал головой.

— Даже имя в моём вкусе.

Это было сказано с оттенком досады, словно про себя.

С самого момента встречи у входа он вёл себя как-то… так, словно заигрывал, но больше чем наполовину это казалось шуткой, и поскольку он не делал прямых предложений, я не видел причин как-то особенно реагировать. Он и не выглядел так, будто ждёт моей реакции. С самого начала и до сих пор мужчина говорил сам с собой и развлекался самостоятельно.

— Я бы хотел, чтобы господин Ихён порекомендовал одну работу. Что бы могло подойти? Что-то, что позволяет расслабиться.

— Я сегодня всего лишь временный помощник…

— Ничего, просто порекомендуйте что-нибудь. Я просто приму к сведению.

Директор и госпожа Юни уже занимались клиентами. Учителя и господина Чжухана вообще не было видно, вероятно, они работали в другом секторе. Мне не очень хотелось, но раз он, зная, что я временный работник, всё же попросил рекомендацию, то, думаю, проблем не возникнет, даже если я сделаю, как он хочет.

— Где вы планируете её повесить?

— Хм… Если рекомендует господин Ихён, то я хотел бы повесить её в спальне…

Сделал значительный акцент на слове «спальня» и рассмеялся. Я посмотрел на его легкомысленное лицо с улыбкой, как у типичного ловеласа из телесериала, и вышел из-за стола.

В выставочном зале было размещено около пятидесяти работ.

Эта выставка была совместной экспозицией шести-семи художников, связанных с галереей, некоторые выставили от двух работ, другие — более десяти. Поскольку я помогал с подготовкой всю прошлую ночь, изображения этих картин и их примерное расположение уложились у меня в голове.

Не колеблясь, я шагнул вперёд и остановился перед работой, написанной на квадратном холсте размером 53 на 53 сантиметра.

Причудливая интерпретация в стиле кубизма с весёлым и живым стилем, похожим на комиксы. Напротив, картина имела тёмную и тяжёлую цветовую гамму.

— Это? Эту картину?

Мужчина переспросил, словно не понимая, почему я рекомендую именно её. Я дважды уверенно кивнул.

Ненадолго переведя взгляд с картины на меня и обратно, он огляделся, словно ища кого-то, и позвал директора, который разговаривал с тремя-четырьмя людьми перед крупной работой в стиле поп-арт.

— Кхун, иди сюда. Здесь кое-что интересное.

Директор, извинившись перед людьми, с которыми беседовал, подошёл к нам.

Я тоже не был очень высоким, но и отнюдь не низким. Его губы находились примерно на уровне кончика моего носа, а губы директора — на уровне кончика его носа. Рост директора явно превышал 190 сантиметров.

Подойдя ближе, он снова сделал выражение лица, словно всё ему в тягость. Впрочем, сладкая улыбка, словно у всеобщего возлюбленного, должно быть, была ненужной опцией перед мужчиной с пассажирского сиденья и мной.

Стоя под углом, засунув одну руку в карман брюк, он с выражением, призывающим побыстрее перейти к сути, подтолкнул мужчину с пассажирского сиденья.

— Я попросил порекомендовать картину, которую можно повесить в спальне, а он рекомендует мою работу. Что думаешь, а?

Взгляд директора устремился на меня. Хотя наши отношения длились всего два дня, это был самый долгий взгляд, который он задерживал на мне за все эти два дня. И это был первый взгляд, который не был ни безразличным, ни враждебным.

Не тот взгляд, как у вожака, наблюдающего за незнакомым животным, бродящим вокруг, чтобы убедиться, что оно не представляет угрозы для его стаи, а взгляд, устремлённый на меня как на личность.

Его взгляд, который тщательно изучал меня, словно получая информацию обо мне через мои глаза, скользнул мимо, и только тогда до меня дошло удивление от совпадения: картина, которую я порекомендовал, оказалась работой того самого мужчины с пассажирского сиденья.

— Как ты думаешь, почему эта картина мне подходит?

— Я не знал… что вы её автор.

— Конечно, не знал. Я не к тому, что ты что-то не так сказал, просто мне интересно, почему ты порекомендовал мне именно эту картину.

Мужчина с пассажирского сиденья, казалось, очень наслаждался ситуацией.

— Можешь сказать честно? Пожалуйста.

Неужели он настолько жаждал искреннего мнения, что даже сказал «пожалуйста»? За его спиной, сложив руки в мольбе и глядя на мои губы, я снова обратил взгляд на его работу.

Я всегда просто погружался в себя и рисовал в одиночку, мне никогда не было интересно чужое мнение о картинах. Но если вспомнить единственный опыт получения награды и те чувства, которые вызвала у меня тогдашняя рецензия, я мог понять, что чувствует сейчас этот мужчина.

— Кажется, что она показывает всё откровенно, но есть в ней что-то… что не может этого сделать.

— Что именно?

— Почему-то кажется… похожей.

— Я и эта картина?

— Да.

— Не откровенны? Я и эта картина?

Он приблизил лицо и засыпал меня вопросами, так что я невольно отступил.

— Это немного другое… Такое состояние, когда хочешь быть откровенным, но не можешь… Если смотреть на это как на безпристрастное раскрытие такого состояния, то и это можно назвать своего рода откровенностью…

После моего дополнительного объяснения озорство исчезло с лица мужчины с пассажирского сиденья, а директор, наоборот, рассмеялся вслух. Хотя смех был очень коротким, это был несомненный смех.

— Извините. Я не умею хорошо выражаться… И это всего лишь моё личное впечатление, так что не придавайте ему большого значения.

Мужчина с пассажирского сиденья, казалось, на мгновение опешил, но в следующую секунду наклонился и пристально посмотрел на моё лицо с интересом. Его лицо уже вернулось к своей обычной легкомысленной манере.

— Чем займётесь после окончания? Говорят, закончим в шесть.

Мне было трудно уследить за внезапной сменой темы.

— Нужно… будет прибраться.

Услышав мой ответ, мужчина впервые убрал преувеличенно хихикающую улыбку и сделал разочарованное выражение лица. Затем он хлопнул директора по руке и попросил подтверждения.

— Это что, неприступная крепость?

Директор посмотрел на меня с серьёзным выражением лица, словно ища ответ на этот вопрос в моих чертах. Я не отвёл взгляд.

Передо мной был очень красивый цвет. На мгновение забыв, что это человеческие глаза, я погрузился в живую красоту этого цвета, медленно любуясь сначала левым глазом, затем правым.

В следующее мгновение фокус мужчины без сожаления сместился с моего взгляда.

— Какая там крепость, разве может возникнуть желание так вести себя с тем, кто на десять лет младше?

Покачав языком, директор развернулся и вернулся на своё прежнее место.

Пропуская мимо ушей слова мужчины с пассажирского сиденья о том, что он знает место, где подают самые вкусные в Сеуле пельмени в бульоне, и просит выделить время, пусть даже не сегодня, я задумался. Говорил ли я директору о своём возрасте?

○

— Ты правда читала книгу главного редактора, даже подчёркивая?

Мы с господином Чжуханом поставили пять-шесть оставшихся после вечеринки бутылок шампанского на большой конференц-стол в офисе. Директор, открывая одну из них и наливая в бокалы, спросил у учителя. С дразнящей улыбкой.

— Было у меня в последнее время на это время? Книге нет и двух недель, вспомни, как мы прожили эти две недели.

Учитель, приняв переданный директором бокал и смочив губы, закинул уставшие от постоянного стояния ноги на стол и ответил.

— Тогда что же?

— Что, говори, Ихён?

Словно и так было интересно, учитель потребовал ответа от меня.

— Показалось, что она не должна выглядеть как совершенно новая… В такси я немного её запачкал, подчеркнул кое-что… загнул уголки на нескольких страницах… вот так и сделал.

Строго говоря, указанием было лишь купить книгу. Но раз уж зашла речь о том, что учитель действительно читал её, и мне показалось неловко протянуть книгу, только что купленную для получения автографа напоказ, я так и сделал. Когда это вдруг стало темой разговора, я занервничал, подумав, не сделал ли лишнего без спроса.

Атмосфера, которая была тёплой и радостной, словно празднуя успешное завершение вечеринки и неплохие продажи, на мгновение заскрипела и замёрзла. Источником этого холода, конечно, был директор. Как я заметил и вчера, он обладал талантом управлять атмосферой лишь углом взгляда или выражением лица. То, что другие невольно вынуждены были учитывать и подстраиваться под его настроение, было не только из-за его положения владельца.

— Не думал, что человек может разозлиться, если с его книгой обращаются небрежно? Подчёркивания, загнутые страницы… Многим такое не нравится.

Он пробормотал, словно говоря не мне, а скорее сам с собой, попивая шампанское.

— Я думал только о том, что нужно показать, что её действительно читали. Простите.

— Ихён, за что тебе извиняться? Кун, что с тобой? Зашёл слишком далеко?

Учитель с грохотом поставил бокал с шампанским на стол.

— Я ничего не утверждал, просто спросил, не думал ли он о противоположной точке зрения, вот и всё.

Пожав плечами, он сделал вид, что пьёт шампанское, избегая взгляда учителя.

Хотя и не чувствовалось той холодной враждебности, как вчера, язвительное отношение оставалось прежним. Учитель, кажется, немного разозлился. Что бывало редко.

— Господин директор Рю — человек результата, человек показателей. Благодаря Ихёну главный редактор остался доволен, и продажи выросли, так что если давать премию, то давай, к чему эти придирки? Я его привёл, он тебе не нравится?

Его глаза медленно повернулись ко мне. Я не знал, какие у учителя и директора личные отношения и насколько они близки, но даже я мог почувствовать, что он полностью доверяет учителю. По крайней мере, с учителем он не строил безразличных или злодейских улыбок. И механических улыбок, вооружённых вредной сладостью, как конфеты с фабрики.

— Какая разница, нравится или нет? Он человек, который поможет ненадолго и уйдёт. Ты же знаешь, мне некомфортно работать с незнакомцами. Премию я дам, если госпожа Хан скажет.

— Дело не в этом. Эх… Я уж подумал, ты изменился, но ты всё тот же.

Покачав головой, учитель допил остатки шампанского, осушил бокал, посмотрел на время и поднялся с места.

После этого у директора и учителя была вторая вечеринка с самыми важными VVIP-гостями.

— Говорят, после двадцати пяти человек не меняется, — с шутливой интонацией, словно кокетничая, директор легко похлопал учителя по плечу, достал из кошелька карту и протянул её госпоже Юни.

— Сегодня вы хорошо потрудились. Когда закончите с уборкой, развлекайтесь всласть.

Госпожа Юни, которая как раз приводила в порядок оставшиеся буклеты, тут же подбежала, почти выхватила карту и, сияя глазами, спросила:

— Корпоративная? Личная карта директора?

Он щёлкнул её по лбу и скривился.

— Почему вы все так на этом зациклены? Тебе так нравится, когда я трачу свои деньги?

— Да, потому что чувствуется любовь.

— Никакой любви нет даже на личной карте, так что не городи ерунды.

Кейтеринговая компания уже забрала всю свою утварь и остатки еды, и оставалось лишь немного прибраться внутри и снаружи, чтобы закончить на сегодня. Я поднялся в выставочный зал на втором этаже, чтобы начать уборку, как вдруг господин Чжухан с виноватым видом замялся и заговорил:

— Наш директор… Немного смущает, да?

— Не обращайте слишком много внимания. Он так ведёт себя не только с вами, господин Ихён, у него просто такой характер.

Госпожа Юни тоже добавила свою реплику.

Мне и правда казалось, что он резок только со мной, но я улыбнулся, показывая, что всё в порядке, и сложил ножки стоявшего рядом временного стола.

— Когда я только пришла сюда, было ещё хуже. Я так бесилась, что всерьёз думала поцарапать его машину гвоздём и сбежать. Правда. Серьёзно.

Глядя на то, как он сейчас относится к господину Чжухану, это было трудно представить. Но судя по выражению лица господина Чжухана, это не было выдуманной историей, чтобы утешить меня.

— Но я подумала, что он любыми способами найдёт меня и заставит заплатить… поэтому отказалась от идеи с царапанием машины гвоздём. Показалось, что он найдёт меня, разденет догола и тогда поцарапает гвоздём всё моё тело.

Господин Чжухан скривился и громко вздрогнул плечами, словно действительно получал от директора такие угрозы.

— Ну не знаю… Тебе не кажется, что главная причина в том, что ты сама лезла к директору неподобающим образом?

Это были слова госпожи Юни, которая прикрепляла наклейки «продано» на проданные сегодня работы в глубине выставочного зала.

— Эй, кто лез… Это фе, феромоны! Как я могу устоять перед феромонами золотого альфы!

— Что врёшь. Зачем директору раскрывать феромоны перед тобой? И к тому же ты бета.

После того как господин Чжухан подробно рассказал мне о выдающихся способностях золотого альфы — директора — контролировать феромоны, он, казалось, смущённо покосился на меня, словно ему было неловко за шаткость своего оправдания.

— То, что я хочу сказать, это то, что у директора от природы скверный характер, и он вас не особенно ненавидит. В этом суть. Разве директор придирается, потому что ненавидит собеседника? Он так относится ко всем, пока не начинает им симпатизировать.

Хм. Не знаю, утешительные ли это слова, но, по крайней мере, казалось правдой, что он не издевается «особенно» надо мной.

Пока мы вместе поднимали стол со сложенными ножками и переносили его к перилам, господин Чжухан добавил:

— И кстати, разве кто-то уровня директора, если захочет, не сможет воздействовать на бету феромонами?

Госпожа Юни, прислонившись к перегородке, разделяющей секции, нахмурила брови.

— Феромоны что, сверхспособность героя? Можно стрелять и поражать?

— Если действительно захотеть их использовать, они могут стать и сверхспособностью, ну. Эй, а знаешь, что сильнее феромонов?

Говоря так, господин Чжухан переводил взгляд между госпожой Юни и мной. Мы оба не знали ответа. Господин Чжухан слегка приподнял подбородок и принял несколько высокомерный вид.

— Вкус, вкус. Говорят, вкус сильнее феромонов. Сначала я слегка подсел на феромоны золотого альфы, но, придя в себя, понял, что это не мой вкус. Мой вкус, значит…

Последовала пламенная речь господина Чжухана о его вкусах: мужчина на грани юности и средних лет, с слегка поплывшим овалом лица, погружённый в апатию.

Хотя я уже мог примерно предположить из их разговоров до сих пор, но, кажется, объектом любовного интереса господина Чжухана явно были мужчины. И, похоже, он не особо скрывал эту свою склонность даже передо мной, с кем не был близок. Я тоже не собирался отталкивать его за эту черту в своём сознании.

Госпожа Юни покачала головой, словно слышала это уже десятки раз. И, словно говоря, что не нужно слушать, схватила меня за запястье и повела вниз по лестнице.

Если подумать, не было причин ненавидеть человека, которого видел всего два раза. Как говорили учитель, господин Чжухан и госпожа Юни, это было просто последовательное отношение того мужчины к незнакомцам.

Мне стало интересно. Каково бы это было, если бы он «особенно» меня ненавидел?

Мне пришло в голову, что среди людей, посетивших выставку ранее, наверное, было много тех, кто хотел стать для него «особенным», даже если это означало быть объектом ненависти.

Квон Чжухан. Тогда ему было 22 года.

Он числился на отделении западной живописи в довольно престижной, хотя и не первоклассной, художественной школе, но, поздно увлёкшись «Sex Pistols», забросил учёбу и после года занятий гитарой присоединился к андерграундной панк-группе, живя в репетиционной комнате группы, питаясь и ночуя там.

Причина ухода из дома была не в том, что его родители, которые любыми способами пытались отправить не интересовавшегося учёбой Чжухана в четырёхгодичный университет в Сеуле, рано сменили курс, записав его ещё в средней школе в известную художественную школу для поступления, и, разыскав сильных преподавателей для уроков, достигли цели, — и теперь были против музыкальной деятельности сына.

Конечно, были и возражения против группы: отец сломал две гитары, мать перестала давать карманные деньги, но это не было решающей причиной, по которой Чжухан, до того росший беззаботным барчуком, оказался на положении жильца дивана в репетиционной комнате.

Родители, вероятно, были бы более-менее довольны, если бы он, хоть на гитаре, хоть как, просто получил диплом о высшем образовании. Но даже родители, почти махнувшие рукой на непослушного сына, не могли принять то, что их сын ведёт себя как извращённый гомосексуал.

В течение нескольких лет преподаватель, с которым Чжухан встречался около года во время подготовки в художественную академию, преследовал его (включая период службы в армии), и, постоянно получая отказ на предложения встретиться снова, тот отомстил, разрушив жизнь Чжухана.

Он отправил родителям Чжухана результаты своего преследования, копившиеся всё это время.

С точки зрения Чжухана это были улики преследования, но для его родителей это стало доказательством того, что их сын — гомосексуал, да ещё и с извращёнными сексуальными предпочтениями, которые обычному человеку трудно принять.

Включая не только фотографии, сделанные вместе во время отношений, но и фото с липкими ласками с партнёром на одну ночь в клубе, и даже скриншоты крайне личных грязных разговоров, которыми они обменивались через сообщения во время отношений.

С нелепой запиской:

«Ваш сын — извращённый гомосексуал, который любит доводить до слёз, занимаясь проникновением в анус мужчины средних лет, почти вдвое старше его, и дразня похабными словами. Я человек, чью жизнь разрушил ваш сын. Пожалуйста, приложите усилия к воспитанию дома, чтобы не появилось больше жертв».

И хотя правдой было то, что Чжухану нравились безынициативные, робкие мужчины за тридцать, и он возбуждался, видя, как они, трогая их сексуальный стыд в постели, впервые в жизни сталкиваются с удовольствием, переступающим грань, и рыдают, не зная, что делать, но кто кого разрушил?

Разве не Чжухан даровал ему освобождение и спасение, удовлетворяя его извращённое сексуальное желание, которое тот подавлял всю жизнь без выхода?

Это были слова, которые он не хотел слышать от того, кто больше всех увлекался этой игрой.

Формально Чжухан ушёл из дома по собственному желанию, но на деле это было почти что отречение.

Мать вырвало, она даже не успела добежать до ванной, а отец, который никогда не поднимал на него руку, хотя и сломал две гитары, потерял рассудок и избил Чжухана без разбора.

Хотя Чжухан и злился, говоря, что плохого в сексе по взаимному согласию между людьми с одинаковыми сексуальными предпочтениями, и что даже родители не имеют права судить о сексуальной жизни ребёнка, на самом деле он понимал шок родителей.

Если бы они увидели секс-фото и грязные переписки своего ребёнка с партнёром противоположного пола, это было бы шоком, а уж увидев фото, где их сын сосёт половой член партнёра своего пола старше его, чувство, будто небо рушится, как у родителей, было неудивительно.

Хотя Чжухан и говорил: «Я всё тот же сын Квон Чжухан, которого вы знали», во взгляде родителей на него были лишь презрение и гнев. Пребывание в одном доме само по себе было адом. Казалось, лучше держаться на расстоянии, пока они хотя бы немного не придут в себя и не пересмотрят ситуацию.

Чтобы найти жильё, он перебивался тремя подработками в день, но все они были срочно найденными работами, поэтому почасовая оплата была невысокой по сравнению с интенсивностью труда.

Лёжа каждый день в неудобном сне на диване с вылезшей кое-где обивкой, который он подобрал, выброшенным кем-то при переезде, Чжухан думал.

Да, в его возрасте непросто найти молодого парня, который где-нибудь будет говорить: «Почему вы такой распутный, дядя? Неужели в вашем возрасте вы даже не можете сдержать мочу?» — и вставлять ватный тампон в уретру. Так что желания копились, и он, наверное, очень злился.

— Если вы думали, что он поймёт это так, то вы ошиблись в Квон Чжухане.

До сих пор Чжухан несколько раз менял номер, чтобы избежать преследования. Когда он в последний раз сменил номер, сталкер поздравил его с приобретением нового телефона и отправил ему видео своей мастурбации через мессенджер. Тогда Чжухан просто удалил сообщение и заблокировал аккаунт.

Он приходил на каждый концерт группы, много раз ждал у дома, вставал на колени и умолял встретиться снова. Не из-за любви. С самого начала они просто получали удовольствие, и тот просто не мог найти партнёра, который удовлетворял бы его так же, как Чжухан.

«Само пройдёт». Ошибкой было считать его просто немного надоедливым одержимым фанатом и оставить всё как есть. Он думал, что с его робким и замкнутым характером, сколько бы он ни раздувал дело, разве он сможет натворить чего-то серьёзного? Но Чжухан ошибся в расчётах.

Робкий человек никогда не станет так рубить с плеча в чужой жизни. Это был просто мрачный и трусливый ублюдок. Мрачность в одиночку ещё можно было простить, но трусость — нет.

В течение месяца, глядя на плесень на потолке репетиционной комнаты, Чжухан каждую ночь думал, как отомстить, чтобы утолить свою ярость.

Да, всё остальное не нужно. Нужно было утолить ярость. Казалось, только выплеснув эти страсти на того парня, пока гнев внутри него не сгорит дотла, он сможет спать по ночам. Ради этого Чжухан, когда-то барчук из обеспеченной семьи, был готов даже к тому, чтобы до конца жизни носить клеймо судимого. В этом и был истинный дух панка.

В день, когда первая зарплата поступила на счёт, Чжухан отправился в свой завсегдатай, винтажный магазин.

Это был магазин, где продавались редкие в Корее панк-айтемы. Наконец-то он мог прийти за запримеченными им ботинками «комбэт». Чжухан был полон решимости совершить месть в этих ботинках.

— Хён, как же так? Я же договорился их купить!

— Извини… Но ты же знаешь, мы не ведём бизнес с таким большим запасом свободных средств. Ты их зарезервировал и целый месяц не появлялся, а когда появился желающий купить, если не продать, то когда ещё найдётся покупатель… Я ничего не мог поделать. Пойми.

Услышав, что ботинки, которые он просил ни в коем случае не продавать, пока не придёт зарплата, были проданы всего пять минут назад, Чжухан был в отчаянии. Казалось, на его мести поставили тормоз, и он даже забеспокоился.

— Я целый месяц, думая только о них, питался чашками лапши и треугольными кимбапами!

— Поступило много других красивых ботинок. Необязательно именно эти.

— Для меня это не просто обувь! Хён, вы хоть знаете контакты человека, который их купил?

— Э… Это…

Хозяин почесал указательным пальцем редкую бородку и закатил глаза. Чжухан наклонился вперёд, словно собираясь перепрыгнуть через прилавок.

— Что, знаете? Если знаете, скажите! Я заплачу сверху… Нет, буду умолять, но верну их!

Вдруг кто-то сзади легонько похлопал его по плечу. Ласковое, игривое прикосновение, словно щекочущее.

— А сколько сверху заплатишь?

<Глава 14>

Обернувшись, он увидел миниатюрную девушку, которая смотрела на него снизу вверх. Угольно-черное каре, подстриженное с идеальной ровностью, и солнцезащитные очки, надетые в помещении посреди зимы, производили сильное впечатление. Она была невысокой, но благодаря шнурованным ботинкам на высокой платформе её губы находились примерно на уровне кончика носа Джу Хана.

Это не было дешевым подражанием. С головы до ног, от пирсинга, пронзающего бровь и щеку, до клетчатого пальто, она была идеальным панком.

Стиль убойный. Даже в такой ситуации Джу Хан не мог не восхититься.

— Это вы... купили их?

Девушка кивнула.

— Блин, они же вам даже не подойдут! Отдайте их мне, а?

— Кто же покупает обувь только чтобы носить? Ну что за дилетантство.

Она поморщилась, глядя на наступающего на неё Джу Хана.

— Нуна, сестренка. Пожалуйста, продайте их мне. Я прошел через месяц ада, думая только о том, как заполучу эти ботинки. Сейчас для меня это не просто обувь. Это символ моего решения.

Джу Хан почувствовал, как она внимательно изучает его сквозь темные очки, словно оценивая искренность его отчаяния.

— Почему? Что-то случилось?

— Из-за одного конченого ублюдка моя жизнь сейчас превратилась в помойку. Я пообещал себе, что как только получу эти ботинки, пойду мстить ему.

Она сдвинула очки на кончик носа и посмотрела на Джу Хана. Её большие глаза, густо подведенные в стиле смоки-айс, были необычайно ясными, и, несмотря на моложавую внешность, в ней чувствовалась какая-то солидность, с которой нельзя было не считаться.

— Я хотела изучать эстетику, поехать учиться за границу и стать куратором в Европе, но родители сказали поступать в педагогический и становиться учителем. Как мой послушный младший брат, который носит то, что скажут, ходит на курсы, куда отправят, и дружит с теми, кого выберут. Но я тайком подала документы на факультет эстетики в университет XX и поступила. Естественно. Я же целый год спала по четыре часа в день и зубрила. Но родители заявили, что если это не пед, то за учебу платить не будут. Что могла сделать несовершеннолетняя без гроша в кармане? Шанс на поступление просто улетел. Я не смогла пойти в университет, в который поступила с таким трудом, и теперь живу в крошечной комнате в косивоне. Работаю в галерее, чтобы хоть какой-то опыт получить в любимом деле, пашу по 15 часов в день за копейки, на голом энтузиазме. И даже на таких условиях очередь желающих стоит, так что неизвестно, когда меня уволят.

Джу Хан поморщился, не понимая, к чему эта внезапная исповедь. Это что, соревнование «у кого жизнь хуже»? Если он победит, она отдаст ботинки?

— Ну как? Твоя жизнь дерьмовее моей?

Джу Хан ответил мгновенно, словно ждал этого вопроса.

— Аутинг.

— ...

Она некоторое время молча смотрела на Джу Хана. Затем, скрестив руки на груди, задала следующий вопрос:

— ......Кто узнал?

— Родители.

— ......Кто виновник?

— Бывший любовник. Преподаватель в художке, с которым я встречался в старших классах. Тогда ему было 37. Сейчас 41.

На этот раз она скривилась всем лицом.

— Что за вкус такой?!

— Знаю я, что вкус у меня отстойный. Но этот ублюдок рассказал о моем вкусе родителям.

— Реально конченый ублюдок.

— Вот именно. Я надену эти ботинки и отправлю его в помойку. Сделаю так, что он больше никогда срать не сможет. Надену их, выряжусь в свою любимую одежду. Даже если меня потом потащат в участок. Я такой человек, что не могу оставаться в долгу. Так что уступи мне их.

Она поправила очки и прошла мимо Джу Хана к выходу.

— Куда ты? Ботинки не отдашь? Ты же сама сказала, что он конченый ублюдок!

Крикнул Джу Хан, следуя за ней. Когда она открыла дверь, холодный зимний воздух ворвался внутрь, словно только этого и ждал.

— Разве это месть? С какой-то стороны, для такого ублюдка это даже награда. Око за око, зуб за зуб. За социальное уничтожение тебе придется платить социальным уничтожением.

То ли потому, что местоположение в Хондэ еще не гарантирует успех, то ли из-за того, что был вечер субботы, но в баре было занято всего два-три столика. Да и те, кто сидел за столиком у входа, казались знакомыми хозяина.

Интерьер был не самым модным, но атмосфера — уютной и с характером. Музыка играла на приятной громкости, подборка треков была отличной, да и цены на алкоголь радовали. Несмотря на все эти плюсы, людей здесь было мало, потому что, как объяснили Джу Хан-хён и Ю Ни-нуна, это место «не для фоток в Инстаграм».

С тех пор как я помогал на VIP-открытии новой выставки в «Фантоме», прошло уже две недели.

Несколько дней я ходил как в тумане, словно побывал в другом мире, но работа в службе переездов и помощь по дому у учителя быстро вернули меня к реальности.

Золотой Альфа, картины по десять миллионов вон, шампанское с красивыми закусками, которые даже есть было жалко...

Ощущение, что такой мир где-то реально существует, постепенно стиралось.

Ю Ни-нуна связалась со мной через учителя в среду. Её предложение встретиться в субботу и выпить пива с Джу Хан-хёном было неожиданным, но приятным.

После работы на мувингах я заскочил домой, принял душ и поспешил к месту встречи. Погода стала настолько теплой, что пока я шел, на лбу выступила испарина — казалось, лето уже не за горами.

Вне работы нуна и хён вели себя гораздо дружелюбнее. «Слышали от менеджера, что тебе двадцать два? Нам двадцать пять. Хватит с этими "госпожа”  и “господин", зови нас хён и нуна», — сказали они, и так Ю Ни-сси и Джу Хан-сси превратились в Ю Ни-нуну и Джу Хан-хёна.

Перед нами стояли кружки с разливным пивом и картошка фри с расплавленным сыром чеддер. Джу Хан-хён погрузился в воспоминания трехлетней давности.

Одна из двух кошек, живших в баре, запрыгнула на пустой стул рядом с Джу Хан-хёном. Это была пушистая персидская кошка, очень ласковая. Поглаживая её по спине, хён продолжил рассказ.

— Мы пошли в ближайшее кафе, и я выложил ей всё об этом ублюдке, от прошлого до настоящего. Часа два, наверное, рассказывал. Пэк Ю Ни задавала такие дотошные и спокойные вопросы, что мне показалось, будто я пришел к адвокату, чтобы засудить этого гада. Выслушав всё, она начала разрабатывать план. И вау... не зря она поступила в университет XX, всё продумала до мелочей. У меня характер, может, и дрянной, и упорства хоть отбавляй, но вот в таких вещах я, честно говоря, слабоват.

Они выглядели такими похожими по стилю и общались так непринужденно, что я думал, они знакомы задолго до работы в «Фантоме». Но оказалось, совсем нет. Их неожиданная первая встреча была интересной, но меня больше волновал финал истории мести Джу Хан-хёна за аутинг, который меня несколько шокировал.

— И как вы отомстили?

— Ого... Со Ихён, который кажется таким отрешенным от мирских дел, интересуется развязкой гей-драмы о мести на почве страсти?

Джу Хан-хён поднял кошку, усадил её к себе на колени и озорно улыбнулся.

— Шучу, чел. Конечно, интересно, чем всё закончилось. Вообще-то я терпеть не могу робких, но почему этот парень кажется мне милым?

— Потому что он не робкий. Не знаю наверняка, но, может, он даже посмелее тебя будет? — сказала Ю Ни-нуна, подперев подбородок рукой и накалывая картошку вилкой.

Джу Хан-хён посмотрел на меня с выражением «правда, что ли?», но мне было трудно ответить сразу, так как я не знал их критериев робости и смелости.

— Эм... Не знаю насчет этого, но с общением у меня не очень. Из-за этого мне и в армии часто доставалось.

Ю Ни-нуна замерла с вилкой в руке, а рука хёна, гладившая кошку, остановилась.

— Ты служил?

Нуна положила вилку и спросила с удивлением. Я кивнул.

— Ты еще более загадочный персонаж, чем кажешься. От тебя совсем не пахнет армией.

Джу Хан-хён наклонился через стол, притворно принюхиваясь, затем серьезно посмотрел на меня и выдал диагноз:

— Понял. Мне кажется, ты не робкий, а осторожный. Слов на ветер не бросаешь, да?

— Наверное... так и есть.

— Ты не из тех, кто навязывает свое мнение, но если что-то решил, то идешь до конца?

Я действительно не навязывал свое мнение, но, наверное, не из-за глубокой чуткости, а потому что у меня не было настолько сильных убеждений, чтобы их отстаивать. Я даже отложил кисть — инструмент, которым я видел, чувствовал и передавал этот мир. Так что вряд ли я был тем, кто идет до конца.

— Ладно, забудь, чел. Пока дождешься от тебя ответа, нетерпеливый помрет.

Хён сделал большой глоток пива, отказавшись от идеи дождаться моего ответа, и продолжил рассказ.

— Сначала мы назначили дату выступления нашей группы. Этот жуткий ублюдок обязательно приходил, если у нас был концерт. Он наверняка знал, что я ушел из дома, и следил, где и как я живу. Мы решили использовать ситуацию с его сталкингом против него.

С того дня Джу Хан-хён начал играть роль. Вся его жизнь превратилась в спектакль.

Он начал изображать «барчука», который, разругавшись с семьей из-за аутинга, сгоряча ушел из дома, но теперь, не выдержав жизненных трудностей, впал в депрессию.

Хён постоянно заходил в свой любимый бар и жаловался бармену:

«Теперь мне всё опостылело, я устал. Если бы я знал, что так будет, я бы не был так жесток с ним (сталкером). Сначала я хотел его убить, но теперь ненавижу родителей еще больше. Они отвергли меня, презирают... А он принимал меня таким, какой я есть, был на моей стороне. Если бы можно было всё вернуть, я бы сделал что угодно...»

Притворяясь пьяным, он усердно изливал душу почти месяц, зная, что все эти жалобы обязательно дойдут до ушей сталкера.

Хён Чжухан, который изо всех сил играл роль человека, до предела ослабленного двойным ударом — шоком от разрыва с семьёй и тяготами бедственной жизни, с разрушенным рассудком и утратившего всяческую защиту, в день концерта нанёс решающий удар. Использовав для этого уста не свои, а вокалиста группы.

«Вообще-то, с нашим гитаристом случилась беда. Он переживает очень трудные времена. Чтобы поддержать Чжухана, мы сегодня особенно просим вас громко поддерживать нас на сцене. И ещё я обращусь к одному человеку. Если ты действительно любишь Чжухана, пожалуйста, будь с ним в такое трудное время. Чжухану сейчас нужен именно ты».

Сталкер был по характеру подозрительным и осторожным, но после месяца тщательной игры он уже был уверен, что психическое состояние хёна нездорово.

После концерта их воссоединение состоялось в тесной гримёрке. Хён Чжухан сначала придал ситуации реалистичности, набрасываясь на него с гневом и упрёками. В конце этого потока ругательств, оскорблений и эмоциональных взрывов последовали горячие объятия и отчаянный шёпот: «Похоже, теперь у меня остался только ты».

Чтобы развеять накопившуюся друг на друга обиду и привести чувства в порядок, они решили ненадолго съездить в путешествие.

Сталкер, много лет проработавший преподавателем в художественной академии, был секретарём директора и старшим преподавателем. В субботу вечером, после разговора, в котором слёзы, обиды и жалость смешались, и вчерашний враг стал сегодня единственным союзником, сталкер пообещал, что в понедельник, сразу по приходу на работу, договорится с директором о двухдневном оплачиваемом отпуске для поездки с хёном.

— В понедельник по дороге на работу этот урод, наверное, был на вершине блаженства. Он же ауттингом просто хотел насолить мне, раз я не поддавался, но в итоге из-за этого я сам упал в его руки. Представляешь, как он обрадовался?

Даже вспоминая это, хён довольно хихикал, а сидевшая рядом нуна Юни многозначительно улыбалась, попивая пиво.

Одной из постоянных обязанностей сталкера было — дождаться, когда директор придёт на работу во второй половине дня, передать ему почту за тот день и отчитаться об общей ситуации в академии.

По словам хёна, сталкер, «окрылённый мыслями о том, что наконец-то сможет вдоволь удовлетворить свои извращённые сексуальные потребности с мужчиной в гостинице во время поездки», в тот день, как обычно, разобрал и передал директору пришедшую на его имя почту, сообщил радостную новость о пятипроцентном росте числа учащихся по сравнению с прошлым месяцем и, без тени сомнения веря, что его просьба об оплачиваемом отпуске будет одобрена...

— Материалы, которые он сам собирал, преследуя меня, и которые отправил моим родителям. Выходит, он самолично вручил их своему начальнику. Если представить, как он заводит разговор об оплачиваемом отпуске с начальником, который трясётся от гнева, глядя на скриншоты переписки, где он умоляет парня на двадцать лет моложе: «Я во всём был неправ, прошу, обращайся со мной как с собакой в постели, как раньше»...

Хён ненадолго замолчал, с мягкой улыбкой прижимаясь щекой к щеке кошки, которую он держал на руках.

Было понятно и без слов, как отреагировал на то грязное письмо директор — самый обычный мужчина средних лет, который, вероятно, не переносил даже простого держания за руки между мужчинами.

Месть завершилась текстовым сообщением, которое хён отправил сталкеру.

«Говорил, хочешь посмотреть на море? Я выкроил для тебя времени столько, что сможешь насмотреться вдоволь. Преследование я ещё мог простить как каприз. Ты же лучше всех знал, какой у меня скверный характер, зачем же ты перешёл черту? Ты связался не с тем человеком. Если захочешь продолжить эту войну — пожалуйста. Даже если моя жизнь превратится в дерьмо, я до конца буду висеть на тебе и втопчу твою жизнь в такую вонь, что по сравнению с ней помойка покажется чистым раем».

Если бы целью было лишь публичное разоблачение на работе, то почти месячный спектакль был бы не нужен. Но хён хотел не только общественной мести, но и мести психологической. Заказчиком был Квон Чжухан, а за сценарий и режиссуру отвечала Пэк Юни.

— Сначала нужно поднять этого человека на пик счастья. А потом — сразу пиииуууууууууууууун.

Он изобразил звук падающего самолёта, медленно опуская поднятый к потолку указательный палец на стол.

— Сам наступил на свои же грабли. Если бы эти материалы пришли в мой дом, это был бы мой ауттинг, а если в его дом — то его ауттинг. Мы просто выбрали работу вместо дома. Остриё ножа, которым он резал других, может стать орудием самоуничтожения. Благодаря Пэк Юни я усвоил этот урок очень хорошо.

— Должно быть... это было очень освежающее утро понедельника.

Нуна Юни устремила затуманенный взгляд в пустоту, словно вспоминая какое-то дорогое прошлое.

— Тот, кто заставил другого плакать, должен и сам выплакать кровавые слёзы. Сколько бы времени ни ушло, какой бы трудной ни была работа, даже если ради этого придётся положить всю свою жизнь... Моё кредо — я никогда не оставлю безнаказанным того, кто посмел насолить мне.

Произнося слова, которые могли показаться несколько пугающими, хён Чжухан легко потерелся носом о нос кошки. И ласковым, воркующим голосом проговорил: «Правдаааа, мой хорооооший...».

Мне было интересно, что сталось со сталкером, но я примерно мог предположить. Если сорокалетний работник был публично разоблачён в своей компании таким образом, дальнейшее было предсказуемо. Семья, возможно, была в шоке и порвала с ним отношения, стараясь скрыть это от других, но общество так не поступит.

— Ты что, думаешь, тому ублюдку стало жалко?

Предположение хэна было неверным.

Я просто размышлял о том, насколько ясный финал может иметь ситуация, где есть явный объект для мести и обиды. Я покачал головой.

— Думаю, это был чистый финал.

— Ты, оказывается, хладнокровный, не такой, как выглядишь.

Сказав это, хён усмехнулся. В его озорной, злодейской улыбке вдруг мелькнуло сходство с представителем «Фантома».

Мы заказали по ещё одной кружке пива. Для них это была уже третья кружка, а для меня — вторая.

— Так начались мои отношения с Пэк Юни. Если бы не она, я бы, наверное, нашёл того урода, поступил по своему характеру, набросился на него и стал бы настоящим судимым. Мои родители тогда точно не стали бы платить за примирение. Что ж, сейчас ситуация не сильно изменилась.

Хён Чжухан, с пеной от свежего пива на губах, сделал кислое лицо.

— Но знаешь, оказалось, что все разговоры о том, что Пэк Юни мыкается по галереям, — это уже давно прошлое. К тому времени она уже получала в «Фантоме» солидную зарплату и преуспевала. Работала она, правда, не покладая рук, так как не хватало рабочих рук, но уже давно съехала с той полутораметровой комнаты в общежитии.

— Если бы «Фантом» тогда не рос так стремительно и не было такой нехватки рук, я бы не устроила тебе собеседование в «Фантом». Ах, это вечное везение с нужным временем...

За жалобой хёна Чжухана, полной несправедливости, последовала игривое ворчание нуны Юни.

Тем временем другие столики опустели, и в баре остались только мы да знакомые владельца у входа. Они, похоже, в чём-то соревновались, и вдруг, разделившись на команды, одновременно раздались и радостные возгласы, и разочарованные вздохи. Кошка, испугавшись шума, насторожила уши и зарылась глубже в объятия хёна.

— Через месяц после прихода в «Фантом» я бросил и группу. Панк мне до сих пор нравится, и тогда я был так в него погружён, что думал, будто хочу этим зарабатывать на жизнь... Но честно, я и тогда понимал, что у меня нет таланта. Оглядываясь назад, кажется, я не хотел играть панк-музыку, а просто думал, что сам панк — это круто. Такое ребяческое позёрство. Мне было достаточно просто так одеваться. Так я и увлёкся в итоге одеждой.

Затем он окинул себя взглядом, словно говоря: «Как видите». Я не разбирался в одежде, а в панк-стайле и подавно, но на обоих их образы сидели так естественно, будто они родились в этой одежде.

Их манера одеваться ощущалась не как вопрос социального этикета или личного вкуса, а как самое подлинное выражение того, кто они есть и какую жизнь они представляют. Как когда-то для меня было с живописью.

Я сделал несколько глотков пива. После переезда в Сеул я узнал, каким утешением и наградой может быть банка пива после работы, но у сегодняшнего пива был совсем другой вкус.

Вернувшись к началу разговора, я спросил о том, что мне было интересно всё время, пока я слушал историю о мести.

— А что случилось с ботинками?

— Ботинками? А... теми ботинками.

— Хён, усмехнувшийся «씨익», высоко поднял правую ногу выше стола. Кошка, испуганная резким движением, тут же спрыгнула со стула и скрылась в глубине бара.

— Я не из тех, кто бросает слова на ветер.

Нуна Юни предложила тост.

Три бокала столкнулись над уже остывшей картошкой фри. Я не знал точно, по какому поводу, но это был похоже на праздничный тост.

— Так вот, Ихён, не хочешь ли официально поработать в «Фантоме»?

— Что?

Хён, выпивший залпом больше половины пива, словно пытаясь стряхнуть с себя липкие следы прошлого, с освежающим звуком поставил бокал и неожиданно завёл разговор. С соседнего стула донёсся вздох нуны Юни.

— И достаточно просто сказать «так вот»? Говорил, что сам начнёт разговор и сам всё уладит, так я и знала.

— А что? Разве неестественно получилось? Я же объяснил, как мы встретились и как стал работать в «Фантоме». Разве неестественно после этого предложить и тебе поработать здесь?

— Даже не говори.

Хён поднял брови и опустил уголки губ, изображая обиженное выражение лица, а вместо него нуна начала объяснение своим характерным быстрым, но спокойным тоном.

— В «Фантоме» работа хоть и напряжённая, но условия почти лучшие в отрасли. На самом деле, в большинстве галерей условия работы ещё более суровые, чем у нас. Во многих галереях нашего масштаба сотрудник всего один. Мы по мере роста галереи каждый раз увеличивали штат, и сейчас, кажется, снова настало время, когда нужен новый сотрудник. Мы хотим, чтобы ты присоединился к нам.

— Прежде всего... я очень благодарен за предложение. Видимо, вы хорошо обо мне думаете. Но у меня нет опыта, поэтому смогу ли я быть полезным...

Как и тогда, когда через учителя я узнал, что они хотят встретиться со мной лично, это было неожиданно, но и приятно. Однако я сомневался в себе, насколько моих способностей хватит, чтобы работать сотрудником в таком профессиональном пространстве, как галерея.

— Но, собственно, госпожа Хан... предложила мне попробовать работать помощником с проживанием.

— То есть с полным проживанием?

— Да, я ещё не принял решение и не сообщил ей, но думаю, что, скорее всего, так и получится.

<Глава 16>

Предложение от учителя переехать к ней поступило тоже в среду.

После того как она передала, что Ю Ни-нуна и Джу Хан-хён хотят со мной встретиться, учитель подвезла меня домой и предложила поселиться у нее. Вероятно, она сделала это предложение из вежливости, учитывая мою ситуацию. Учитель и не стала этого отрицать. В конечном счете, это был вопрос выбора: быть обязанным Морэ и хёну или быть обязанным учителю.

— Так это же еще лучше! Если переедешь к начальнице, сможешь совмещать работу в «Фантоме» и помощь по дому!

— Эй, если Ихён будет работать в «Фантоме», ему придется каждый день ездить туда-сюда, да еще и сверхурочно работать. Как он будет успевать с домашними делами? Думаешь, работа по дому — это так просто?

— Я, между прочим, тоже живу один, стираю и вовремя выношу мусор, ясно? Пэк Ю Ни... видно же, о чем ты думаешь.

Несмотря на упрек нуны, Джу Хан-хён почему-то расплылся в улыбке. Хотя улыбка эта была с подвохом, скрывающим какой-то другой смысл.

— О чем это я?

— Ты просто ревнуешь, что Ихён будет жить в доме управляющей, вот и всё.

Нуна некоторое время молча смотрела на хёна напротив, а затем покачала головой.

— Надо было всё-таки позволить тебе сесть в тюрьму.

Предложение официально работать в «Фантоме», честно говоря, взволновало меня. Работа в службе переездов и помощь по дому у учителя мне подходили и были спокойными, но в них не было никакого трепета. Эти занятия заставляли меня еще глубже уходить в себя, и именно поэтому мне было там комфортно.

Но в «Фантоме»... было беспокойство.

Это было похоже на непредсказуемый, внезапный импульс, который вытаскивал меня из уютной норы в мокром песке на пляже и ставил прямо на зыбкие волны.

Я знал, что пришло время сделать какой-то выбор. Я не мог больше продолжать жить так: засыпать за раздвижной дверью от влюбленной пары, совершившей побег, и отдавать себя физическому труду только потому, что это помогает освободить голову.

— Если возьмем еще одного человека, работы сразу меньше не станет. В зависимости от того, кто придет, работы может стать даже больше, а если характерами не сойдемся — вообще стресс... Поэтому мы всё откладывали поиск сотрудника, но с тобой, нам кажется, работать будет весело. Подумай об этом. Если решишься, скажи нам или начальнице.

Их предложение искренне обрадовало меня. Я давно отложил кисть, но работа в окружении картин могла бы стать отличной заменой.

Однако была еще одна причина, по которой я не мог просто радостно схватиться за протянутую руку.

— Директору... наверное, не очень понравится, если я присоединюсь.

«Какая разница, нравится или нет? Он просто временно поможет и уйдет».

Его равнодушие всё еще тяжелым грузом лежало на душе. Бесстрастные, безразличные слова иногда оставляют более глубокий след, чем откровенные оскорбления.

— За это вообще не переживай. У этого человека тоже жизнь была непростая, поэтому он не так легко доверяет людям, но на самом деле он к тебе благосклонен. Может, потому что он Золотой Альфа, он очень доверяет своей интуиции. Если бы ты ему не нравился, он бы тебя даже на порог «Фантома» не пустил. И если бы ты ему не нравился, зачем бы он расспрашивал начальницу о тебе?

— ...

Подумав, что мой напряженный взгляд и сжатые губы выражают недовольство, хён с виноватым видом поправился:

— А, ну не то чтобы допрашивал... Просто спрашивал, учился ли ты рисованию, что-то в этом роде. То, что ты говорил доктору Ину о картинах в тот день, какое-то время было темой для разговоров у нас. Не обижайся. Я был рядом и слышал — это не были вопросы со злым умыслом, чтобы что-то разнюхать.

Мне не было неприятно. На мгновение в груди колыхнулось что-то, словно волна подкатила под ноги, но это было не отвращение. Я плохо умел выражать эмоции словами, но старательно объяснил, что мне не неприятно. Надеясь, что они поймут мою искренность.

— Даже если не будешь работать в «Фантоме», давай вот так иногда видеться. Кажется, ты приглянулся Пэк Ю Ни, а это большая редкость.

— Он приглянулся мне, потому что красивый.

— Сама же каждый раз, как видела директора, пела песню «давай его наймем», а теперь цундере включает. Привыкай, Ихён.

В тот день я впервые выпил три кружки пива. На лестнице, ведущей к дому, мне пришлось дважды отдыхать.

Глядя на ночной Сеул с лестницы, я больше не видел в нем огней кальмароловных судов, как в порту.

***

Я положил в корзину миндальные хлопья, литровый пакет молока, набор натурального йогурта и, наконец, клюквенный сок. Направляясь к кассе, я заметил, что в продаже уже появились корейские дыни — чамве.

Конечно, сейчас можно съесть арбуз зимой и мандарины летом, но чамве, лежавшие на прилавке, застеленном зеленой тканью, хоть и появились немного рано, были, несомненно, сезонным фруктом.

Я выбрал одну, поднес к носу — аромат был довольно сладким. Если почистить, нарезать удобными кусочками и поставить в холодильник, учителю будет удобно достать и перекусить.

Покупка продуктов не входила в мои обязанности по дому, но я знал, что без этого ее питание станет совсем беспорядочным, поэтому примерно раз в неделю покупал сок, молоко, фрукты, хлопья, хлеб и тому подобное. Если бы я умел готовить, я бы сделал ей что-нибудь простенькое, но я умел только варить рамён и жарить яичницу.

Она говорила, что сейчас доставка еды работает отлично и продукты покупать не нужно, но, к счастью, исправно всё съедала — видимо, ценя мою заботу. Работа и так была несложной, а платила она щедро, так что я хотел быть полезным хотя бы в таких мелочах.

Купив еще сэндвичи и пару булок в пекарне напротив кассы, я вышел на улицу. Солнце пекло сильно. Прикрыв глаза рукой козырьком и привыкнув к свету, я зашагал вперед.

Дом учителя находился в элитном комплексе с видом на реку Ханган, но состоял всего из двух корпусов, поэтому своих магазинов там не было. Рядом был большой жилой комплекс с торговым центром, но там был только маленький супермаркет, поэтому я обычно закупался в гипермаркете в десяти минутах ходьбы, а потом шел на работу пешком.

— Со Ихён!

Я только свернул в переулок, ведущий от пешеходного перехода к дому, как кто-то окликнул меня.

Рефлекторно обернувшись на звук, я увидел учителя на пассажирском сиденье гладкого белого внедорожника. Она смотрела на меня и улыбалась. Я тоже улыбнулся от радости и подошел к машине, но тут поверх плеча учителя заметил директора «Фантома», сидевшего за рулем.

Я ничего ему не сделал, но сердце почему-то екнуло. Впрочем, учитывая его отношение ко мне до сих пор, такая реакция была неудивительной.

— Говорила же, не надо ходить за продуктами, тяжело ведь.

— Да тут немного.

— Садись. Поедем вместе.

Пока я колебался, в переулок пыталась заехать другая машина. Ситуация не располагала к долгим церемониям и отказам, поэтому я сел на заднее сиденье. Как только дверь закрылась, машина плавно скользнула по переулку в сторону дома у реки Ханган.

— Утром по дороге на работу попала в небольшую аварию. Машину сдала в сервис, сказали, займет около недели. Вот, благодаря директору Лю еду домой на его машине.

— А... Авария?

Услышав мой взволнованный голос, учительница обернулась и мягко улыбнулась, словно пытаясь успокоить.

— А, да. Просто мелкое столкновение, я цела.

— Что значит «мелкое» или «крупное»? Я знаю, что в этот раз это не твоя вина, управляющая Хан, но это уже который раз? Подумай о том, каково человеку, которому каждые несколько месяцев звонят с новостями об аварии.

Сегодня я не брал смены в мувинге и выехал раньше обычного, поэтому мне было интересно, почему учительница так рано возвращается с работы. Хоть она и не пострадала, но авария... В этот раз мне пришлось согласиться со словами директора «Фантома».

Чтобы скрыть дрожь в руках и успокоиться, я подтянул эко-сумку с продуктами к себе на колени и крепко обнял её.

— Да-да, извините. Тысячу раз прошу прощения, что заставила волноваться.

— Я же каждый раз говорю, что у тебя слишком агрессивный стиль вождения.

— Директор Лю, давай перестанем обсуждать бесячую управляющую Хан и вернемся к разговору о Шушу. А?

Учительница пыталась побыстрее сменить тему, но тот, похоже, был всерьез рассержен. Я никогда раньше не слышал в его голосе столько эмоций.

— Не хочешь слушать нотации — меняй стиль вождения. Если не можешь изменить привычки, я найму тебе водителя.

— Директор сам ездит за рулем, а мне предлагаешь ездить с водителем? Что люди скажут?

— Какая разница, что скажут другие? Если с тобой что-то случится, эти ублюдки возьмут на себя ответственность за «Фантом» вместо тебя?

— Ихён, ты слышал, что говорит директор Лю? Это ведь и называется цундере, да? — Учительница обернулась ко мне и спросила. Это не был вопрос, требующий реального согласия. — Если ты волнуешься, что я пострадаю, так и скажи. Нечего прикрываться «Фантомом».

Пытаясь разрядить обстановку, учительница продолжала говорить легким шутливым тоном. Плавно поворачивая руль ко въезду на подземную парковку, директор снова понизил голос, который до этого звучал на тон выше обычного.

— Раз ты всё так хорошо понимаешь, пожалуйста, будь осторожнее.

Это был голос, смешанный со вздохом, готовый вот-вот раствориться в воздухе. Настолько, что любой мог бы понять: его беспокойство — это не просто ворчание.

Учитель на этот раз не обернулась, но по её профилю, видному сбоку, было вполне достаточно понять, что она улыбается — улыбкой, в которой было и сожаление, и благодарность.

Равнодушная и немного наглая манера общения с мужчиной на пассажирском сиденье, деловая любезность с клиентами, присутствовавшими на вечеринке. И враждебность, которую он проявлял ко мне, постороннему.

Вот и всё, что я знал о нём. Я думал, что для сотрудников «Фантома» он был озорным и ласковым боссом, но не знал, что он может быть человеком, который говорит с кем-то нервным голосом и беспокоится до степени, граничащей с гиперопекой.

Но, да. Разве в его жилах не течёт голубая кровь, как и в его глазах, и даже тот, кто кажется человеком, не способным проявлять излишнюю привязанность ни к кому, не может оставаться равнодушным к дорогому для него человеку. Это ведь естественно.

Когда мы вышли в подземном паркинге, воздух был спёртым. Казалось, никто не придал этому значения, но меня беспокоило, что я упустил момент попрощаться с директором.

Когда наши глаза впервые встретились, пока он выходил из водительского места и шёл к передней части машины, я тихо поздоровался: «Здравствуйте», и он слегка наклонил голову в ответ.

Но, как бы он ни «расспрашивал» обо мне, по выражению хёна Чжухана, его бледно-голубые глаза по-прежнему казались совершенно незаинтересованными во мне.

Для него я был временным работником, который ненадолго пришёл помочь в «Фантоме», а сейчас — помощником по хозяйству в доме учителя. Если только он не человек особенно тёплого нрава и общительный, ему незачем прилагать усилия, чтобы быть ласковым и улыбчивым с таким незначительным человеком.

Вежливая любезность ради приличия, град вопросов под видом общения — вот что вызывало у меня дискомфорт, поэтому не было причин обижаться на его безразличие.

Как только мы вошли в дом, они двое сразу начали обсуждать рабочие вопросы за кухонным столом, а я принялся за свои дела.

Чтобы они могли спокойно разговаривать, я начал уборку с четырёх комнат и двух ванных.

Судя по обрывкам разговоров, которые доносились до меня всякий раз, когда я заходил в комнаты, хотя я и не хотел их слышать, у одного из эксклюзивных художников «Фантома» планировалась персональная выставка. Директор, посетивший сегодня мастерскую художника, чтобы проверить ход работы, похоже, хотел максимально сдвинуть сроки выставки.

В его голосе звучало возбуждение, отличное от того, когда он беспокоился о дикой манере вождения учителя.

Если я не ослышался, имя художника было «Шушу». И всякий раз, когда его низкий голос, слегка хриплый, будто поцарапанный шипами, произносил это слово с милым звучанием «Шушу», я чувствовал незнакомую текстуру. Это было похоже на проигрыватель, который заедает на определённом участке, или на сцену, где он, наклонив своё большое тело, обнимает пуделя и осыпает его поцелуями.

Может, это и не будет звучать гармонично, но это была не та неприятная, раздражающая дисгармония, от которой хочется зажмуриться, а скорее что-то незнакомое, новое, вызывающее интерес.

Шушу. Что же за картины пишет художник с таким именем? Конечно, это не настоящее имя, но мне стало любопытно.

— Ты правда планируешь позволить ему жить у тебя?

Когда я убирался в ванной, примыкающей к гостиной, на мгновение прекратил чистить ванну щёткой, и сквозь кафельную стену донёсся его голос. Не настолько чётко, чтобы различать каждый слог, но достаточно громко, чтобы уловить общий смысл разговора.

— Ещё ничего не решила точно, но, кажется, так и будет. Пришлось попотеть, чтобы его убедить.

— Сказать, что это помощник по хозяйству, а на деле жить под одной крышей с чужим мужчиной.

— Какой же он чужой, это мой бывший ученик.

— А, тот, что был десять лет назад?

— Ты обязательно должен сейчас вот так это преподносить? Я хочу прекратить этот разговор.

— Как можно, предвидя возможные проблемы, пускать мужчину в дом и жить с ним вместе? Даже тот, кто кажется нормальным, может в любой момент перемениться.

— Тогда, наверное, сначала стоит выгнать директора Рю. Вы же тоже мужчина.

— Неужели я такой же, как он? По отношению к госпоже Хан?

Если он не такой, как я, то что же он тогда значит для учителя?

Я понимаю его беспокойство о ситуации, когда дорогой человек может жить под одной крышей с представителем противоположного пола, не являющимся семьёй. Возможно, это естественная и обоснованная тревога. Но, находясь в положении того, кто стал причиной этого беспокойства, невозможно было считать этот разговор приятным.

— Я знаю, что ты беспокоишься, но у меня тоже есть своя голова на плечах? Мне не хочется, чтобы Ихён слышал этот разговор, так что если не хочешь видеть меня по-настоящему злой, давай прекратим.

Он на этом остановился. Тема вернулась к художнику Шушу. Директор хотел во что бы то ни стало открыть выставку хотя бы на день раньше, учитель говорила, что график слишком плотный, и не могла легко согласиться... Такие разговоры продолжались.

Я повернул рычаг душа, чтобы смыть пену моющего средства, поэтому не услышал дальнейшего содержания беседы.

Учитель почти не пользовалась ванной в гостиной, поэтому особо долго убирать там было нечего, но почему-то выходить наружу стало неловко, и я потянул время дольше обычного. Зато ванная заблестела.

Закончив уборку гостиной, кухни и столовой, я собрался взять сумку, оставленную на диване, как, видимо, закончив совещание за столом, учитель отодвинула стул и направилась ко мне.

— Ихён, если на следующую субботу у тебя ещё не назначена смена в грузовой компании, мог бы ты помочь с работой в «Фантоме»?

— На следующую субботу пока свободно.

— Выставка, с открытием которой ты в прошлый раз помогал, заканчивается в тот день. Но следующий выставочный график сильно сдвинулся... Наш директор хочет открыть её поскорее и не может ждать.

Видимо, его упорное желание поторопить выставку «Шушу» победило.

— У меня нет проблем...

Я посмотрел на него. Он сидел, расслабившись на стуле за столом, и пил кофе. Это вышло невольно.

Учитель, заметив направление моего взгляда, взглянула на него, а затем положила обе руки мне на плечи.

— Зачем ты смотришь на реакцию директора Рю? Это я прошу тебя об услуге.

За плечом учителя я увидел, как он поставил чашку и встал.

— Конечно, истинная сила в «Фантоме» принадлежит госпоже Хан. Я пойду.

Подхватив лёгкую летнюю куртку, висевшую на соседнем стуле, он взглянул на наручные часы под закатанным рукавом рубашки и на ходу торопливо сделал ещё один глоток кофе.

— Кхм, по дороге подвези Ихёна.

— А, нет. Не нужно.

Он на мгновение посмотрел на меня, затем перевёл взгляд на учителя и сказал:

— Он же говорит, что не нужно?

— Ведь ты по пути. Немного подвези.

Он молча посмотрел на меня сверху вниз, затем повернулся к входной двери.

— Пойдём.

— Правда, не надо. Есть и автобус.

— Госпожа Хан хочет этого. Давайте так и сделаем.

Он не предлагал подвезти от чистого сердца, а скорее предлагал прекратить препираться и побыстрее покончить с этим.

— Говорит одно, а думает другое. Не обращай внимания, просто садись.

Слегка помассировав мне плечи, она прошептала это. Я неловко улыбнулся учительнице. Кажется, она преуменьшала мой дискомфорт по отношению к нему. Он, уже обувшись, открыл входную дверь и ждал, пока я завяжу шнурки на кедах.

В лифте он спросил, где я живу, и, услышав название района и имя большой церкви напротив крутой лестницы, ведущей к моему дому, которая была местной достопримечательностью, отреагировал так, словно понимает, о чём речь: «Хм».

— Говорили, раньше учился живописи у госпожи Хан.

Это были его первые слова, брошенные, когда мы сели в машину и выезжали из жилого комплекса.

— Да, когда я был совсем маленьким.

— Совсем маленьким — это когда?

— Примерно с четвёртого класса начальной школы, около года.

Ожидая момента повернуть направо, чтобы выехать на большую дорогу, он спросил разрешения закурить. Я кивнул, и он, порывшись в кармане куртки, небрежно брошенной на подлокотник, достал сигарету и взял её в рот. Тем временем сзади к нам пристроилась ещё одна машина и коротко просигналила. Удерживая сигарету губами, он повернул руль и выехал на дорогу, затем вместо встроенной электрозажигалки в машине достал свою зажигалку и прикурил. Большая часть дыма вышла через приоткрытое окно.

— Я слышал, вы не получили профильного образования, и сейчас не рисуете, так?

— Да, сейчас нет...

Я и раньше знал от хёна Чжухана, что он расспрашивал учительницу обо мне, но не думал, что она рассказала ему всё. Учитель была не из тех, кто легко разглашает прошлое других сверх определённой границы, да и нынешний я был скорее в положении того, кто прячется.

Он что, задаёт мне вежливые вопросы ради приличия? И вдруг — на третьей встрече? Вряд ли он из тех, кто стал бы так утруждаться, чтобы избежать неловкости в этой закрытой салоне.

Пока я предавался таким мыслям, бессмысленно глядя на мелькающие за окном пейзажи, он снова задал вопрос, сопровождая его выдохом с дымом от сигареты.

— Госпожа Хан предложила вам работу помощника с проживанием?

— ...

Вот он, главный вопрос.

— Буду откровенен.

— ...

— Даже если вы и общались в детстве, то совсем недолго, а потом жили каждый своей жизнью и только недавно встретились вновь, так что сейчас вы практически чужие люди. И мысль о том, что такой человек будет жить с ней в одном доме... с моей точки зрения, вызывает беспокойство.

Недолгая пауза в середине фразы была вовсе не потому, что он колебался, учитывая мои чувства при этих словах. Это была просто пауза, пока он затягивался сигаретой.

— Госпожа Хан настолько благосклонно к вам относится и доверяет вам, что мои слова, похоже, на неё не подействуют, поэтому я обращаюсь к вам напрямую.

От дома учителя до моего дома на общественном транспорте было довольно далеко, но на машине расстояние было не таким уж большим. Дорога, хоть и чуть миновавшая час пик после работы, всё ещё была загружена, и машина остановилась на светофоре, чтобы проехать прямо в сторону Военного мемориала.

Он двумя руками взялся за верх руля, словно опираясь на него, слегка наклонил корпус и повернулся ко мне. Я не стал отводить взгляд и встретил его глаза. Сигарета в его левой руке, казалось, почти касалась его тонких волос.

— Я хочу, чтобы всё прошло. Спокойно. И безопасно. Понятно? Господин Со Ихён.

Он, похожий на символ Золотого Альфы из элегантного и утончённого мира, где, казалось, даже пылинки не коснулись его рук, в одно мгновение стал похож на человека из подпольного мира, который ради достижения желаемого не остановится ни перед шантажом, ни закулисными махинациями. Он выглядел ещё правдоподобнее, чем директор детективного агентства, который выдал нам пейджер и подыскал комнату.

Как я заметил в первый же день, это был человек, который ради тех, кто ему дорог, ни капли не считался с чувствами людей вне этого круга. Он абсолютно не принимал во внимание ни мои чувства, ни то, что из-за такого грубого поведения я могу возненавидеть или презирать его... Даже если бы это произошло, ему было бы всё равно.

Машина снова тронулась с места на зелёный сигнал. Пока мы сворачивали в переулок перед въездом в туннель Намсан и поднимались по извилистой дороге на холм, я, не пытаясь скрыть, пристально смотрел на его профиль.

Это был взгляд, который невозможно было не заметить, но ему было ничуть не неловко, и он не обращал на это внимания.

Что же я должен был ответить? «Да, я понял. Я ничего не сделаю учительнице»?

С самого начала было странно давать такое обещание о том, чего я и не собирался делать. Мне не хотелось давать такое обещание, потому что оно само по себе было бы признанием того, что я мог бы быть опасен для учителя.

Было неожиданно, что, помимо моего возраста, он знал и моё имя. Я и представить не мог, что услышу его в таком контексте.

Примерно в тот момент, когда я отвел взгляд от его профиля, спокойно сосредоточенного на вождении, зазвонил его телефон. Он посмотрел вниз на вибрирующий телефон, проверил звонящего, с недовольным цоканьем языка ответил.

— Да... да, заезжал... Нет, сейчас не могу... За рулём.

Хоть круг его знакомых, который я знал, был крайне узок, судя по его небрежной манере, звонок, должно быть, был от мужчины с пассажирского сиденья или кого-то из его круга.

Тот, кто был на том конце, сказал что-то, отчего он на мгновение замер и бросил на меня косой взгляд.

— Никого нет. Приеду вовремя, кладу трубку.

«Тот, кто пришёл помочь».

«Неужели я такой же, как он?»

«Никого нет».

Его слова, относившиеся ко мне, связались у меня в голове, словно серия. Как и следовало ожидать, после окончания разговора не последовало никаких объяснений или извинений за то, что он превратил реально существующего человека в «никого».

Не вписывающаяся в этот район, внушительных размеров церковь была уже прямо впереди.

— Высадите меня там, пожалуйста. У лестницы.

Я отстегнул ремень безопасности, когда машина начала сбрасывать скорость. Он поставил машину чуть поодаль от автобусной остановки.

— У меня есть вопрос.

— Ко мне?

— С хёном Чжуханом вы тоже так и поступили?

Нахмурившись, он сдвинул брови. На его лице было выражение, будто он не понимает, о чём речь. Может, обиженный помнит, а обидевший легко забывает? Хён же говорил, что тот думал, не поцарапать ли ему машину и не сбежать ли.

Теперь я очень хорошо понимал слова хёна о том, что если бы он так поступил, то тот, похоже, преследовал бы его до конца, чтобы отомстить. Ведь я сам только что получил от него угрожающее предупреждение, когда он выглядел как босс из подполья.

— Насчёт учительницы... госпожи Хан не беспокойтесь.

Он положил левую руку на руль, развернул ко мне корпус и смотрел на меня с таким выражением лица, будто его по дороге остановил совершенно посторонний человек и говорит какую-то чепуху.

— Я ведь... гей.

Не знаю, почему я это сказал. Какой там гей, я никогда даже не был в отношениях и ни в кого никогда не влюблялся.

Но в этот раз, в тот миг, когда я увидел, как изменилось не только выражение его бровей, но и его глаза под ними, я понял, что попал в точку. Просто мне захотелось посмотреть на его растерянность.

— Тогда спасибо, что подвезли.

Я кивнул, взял сумку и вышел из машины. Пока поднимался по лестнице, мне несколько раз хотелось обернуться, но каждый раз я лишь крепче сжимал ремень сумки и сдерживал себя.

Если нельзя причинить вред, то хоть шокировать. Пусть он будет скалой, твёрдой, как алмаз, а шок, который я могу ему причинить, — всего лишь сырым яйцом.

— Что рисуешь?

Красный, синий, чёрный. Я перестал водить рукой, выводившей разные линии на разлинованном Морэ листе бумаги дешёвой шариковой ручкой, в один корпус которой были собраны все три цвета, и поднял голову. Морэ улыбалась и смотрела на меня сверху вниз.

— Просто. Рукам скучно.

Фон, похожий то ли на волны, то ли на языки пламени, то ли на водоворот, был раздражающим даже для моих глаз.

— Пей. Я угощаю в честь отъезда на учёбу.

Морэ пододвинула ко мне большой стакан с фруктовым пуншем, щедрость которого была визитной карточкой «События на Бали», пересела на соседнее место и селa рядом со мной. Оставив стакан на столе, я склонил голову, сделал глоток напитка через соломинку и посмотрел на Морэ снизу вверх. На учёбу?

— В нашем районе говорят, что я сейчас уехалa учиться. Точнее, что я уехалa в Сеул готовиться к учёбе.

Я залпом выпил много холодного напитка, отчего между бровей и в носу защекотало, и я сморщился.

Я слышал, что на прошлой неделе они обратились в детективное агентство, чтобы выяснить, как складывается ситуация после нашего отъезда. Видимо, сегодня пришли какие-то сведения.

— А как насчёт меня и хёна?

— Забавно вышло: видимо, взрослые считают, что это к лучшему, что исчезли не только я и Со Ихан вдвоём, но и ты, так что втроём. Я — уехалa в Сеул готовиться к учёбе, а ты и Со Ихан — нашли хорошее место и срочно уехали в Ёндок зарабатывать деньги. Вот как сейчас всё выглядит. Будто они специально нас от себя отселили.

Вот как можно всё представить. Впрочем, ещё до нашего побега «учитель Им» создавал напряжение, будто вот-вот устроит скандал. Хотя на самом деле первой взбунтовалась Морэ.

— Кто в это поверит? Даже если бы это было правдой, большинство людей сами сочиняют какую-нибудь историю, распространяют её и хотят верить, что это скрытая правда. Все прекрасно знают, что никто не поверит, но неужели такое жалкое сохранение лица так важно...

Пробормотав последние слова, Морэ расслабленно откинулась на спинку скамейки.

— Боятся, что если начнут искать, то мы сразу же прыгнем в Хан... Наверное, потому что я так нашумела в письме, они сейчас не решаются действовать опрометчиво... Но они точно не смирятся с этим.

Морэ, не используя соломинку, приложилась к краю стакана и сделала несколько освежающих глотков персикового пунша, затем вытерла тыльной стороной ладони уголки рта и добавила:

— Надо уехать как можно скорее, до этого момента.

Я познакомился с Морэ, когда она училась в выпускном классе, и в то время у неё был конфликт с родителями по поводу поступления в университет. Родители стояли на том, чтобы она пошла хотя бы в какой-нибудь захудалый университет поблизости, а она, ковыряя одну сторону уха мизинцем (это образное выражение, для наглядности), даже делала вид, что не слушает, так что назвать это конфликтом было сложно.

По словам Хёна, вплоть до первого и второго классов средней школы у неё были очень хорошие оценки. Но она слишком хорошо знала, чего от неё ждут родители, и поэтому начала симулировать девиантное поведение, чтобы в будущем легче было обеспечить себе свободу.

Она специально портила оценки и выставляла себя проблемным ребёнком. Возвращалась домой поздно, украшала комнату плакатами из дешёвых и странных фильмов категории B, которые в глазах родителей выглядели просто уродливыми, и её одежда становилась неряшливой. Пропускать уроки и ходить на сёрфинг тоже стало обычным делом.

Таким образом, она превратилась из гордости родителей — подающей надежды дочери, которая всё делает выше среднего, — в младшую проблемную дочь, за которой приходилось только присматривать, чтобы не устраивала больших неприятностей.

Её родители думали, что это бунт переходного возраста, вызванный путаницей после получения статуса Альфы, но на самом деле всё это, от начала до конца, было её собственным выбором.

«Я буду с теми, с кем хочу, и там, где хочу. В конце концов, раз уж я буду жить так, как хочу, то быть примерной ученицей и вселять в родителей ложные надежды... Кажется, это неправильно по отношению друг к другу. Лучше с самого начала постепенно привыкать к тому, что я не собираюсь жить так, как вы хотите».

Хоть Морэ и говорила так, её родители до её двадцати четырёх лет не могли принять ситуацию. Они отрицали, чего она хочет и какого счастья она ждёт. Под предлогом, что она ещё слишком молода, чтобы делать правильный долгосрочный выбор для жизни.

Морэ не интересовали престижные университеты или так называемые «хорошие рабочие места» с высокими зарплатами. Она и не думала занимать какое-то место в многочисленных бизнесах отца, приносящих миллиарды вон годового дохода.

Чего она хотела — это покоя. Быть окружённой любимыми вещами, наполнять каждый день здоровым смехом и благодарностью, скромно, но верно самой себе.

Волны, тёплая погода и Со Ихан. Бутылка пива и сёрфборд. Один карманный томик любимой книги. Вот и всё, что ей было нужно. Она была способным человеком, которому не нужно было большего для счастья.

— Говорят, дядя тоже живёт как обычно.

— Да... спасибо.

<Глава 19>

Морэ, некоторое время молча смотревшая на кончик моей ручки, улыбнулась и, протянув руку, легонько взъерошила мне волосы. Затем её рука опустилась мне на плечо, и она прижалась виском к другому моему плечу.

Мы сидели рядом, глядя на улицу через широко распахнутые складные окна, сквозь зелень растений, украшавших кафе. Играла расслабляющая экзотическая мелодия на укулеле, а за ближайшим к выходу столиком компания из трех-четырех моих ровесников непрерывно смеялась. Было мирно.

Если бы хён и Морэ открыли кафе на каком-нибудь южном острове, оно, наверное, было бы таким.

Открытым для любого прохожего, не вычурным и не гнавшимся за трендами, но полностью отражающим вкусы и жизнь хозяев, без единой фальшивой ноты. Местом, где в свободное время можно взять доску и побежать к морю, что прямо перед носом.

Сеул не был конечным пунктом побега хёна и Морэ. Отсюда в любой момент можно было вернуться к исходной точке. Благодаря жесткому письму Морэ и умелому директору детективного агентства они выиграли немного времени, но расслабляться было нельзя.

Им двоим нужно было скоро уезжать туда, где теплая погода и волны. Это была их давняя мечта. Мечта двух людей, которые с раннего детства принадлежали только друг другу и для которых смотреть на мир через призму друг друга было самым естественным и комфортным состоянием. Нынешний побег был лишь одним из этапов на пути к этой мечте.

И, вероятно, именно это стало главной причиной, по которой я решился переехать к учительнице.

Если я не определюсь со своим путем, они, скорее всего, не смогут уехать, даже когда всё будет готово. И, возможно, они снова предложат мне поехать с ними. Наверняка предложат.

До сих пор мы шли вместе, но я не мог продолжать быть приложением к их жизни и перекладывать на них выбор своего пути. Даже если мы уедем вместе, это не должно быть альтернативой лишь потому, что я не знаю, что мне делать дальше. Это я понимал совершенно ясно.

Это было то, в чем я поклялся себе тем дождливым утром, выходя за ворота вместе с братом, оставив позади отца, который не стал меня удерживать.

Джу Хан-хён, которого самым грязным образом «вывели из шкафа» и с которым семья практически порвала отношения (трудно даже представить, каково это — когда родители видят твои самые личные и интимные моменты). Ю Ни-нуна, чью мечту, к которой она шла с таким трудом, разбили не кто иной, как собственные родители в тот самый момент, когда она была готова сделать первый шаг (я не знал подробностей, но суть уловил). Морэ и мой брат, расплачивающиеся за свой выбор, в котором не было никакой вины.

Я был не единственным, кого жизнь без причины била, швыряла и ранила, играя злые шутки вопреки воле.

Даже директор «Фантома», который, казалось, мог получить всё, что угодно, просто пошевелив пальцем, наверняка терпел оскорбления вроде «сатана» или «шлюха, продающая картины телом», чтобы привести галерею к её нынешнему положению.

Атака, внезапно ворвавшаяся в жизнь.

Преодолеешь ли ты её, пойдешь ли ко дну, схваченный ею за лодыжку, или примешь как часть себя, как одиннадцатый палец или огромную шишку на боку, и будешь жить дальше... Теперь и мне пришло время определиться с отношением.

Насколько я знал, Морэ, брат, Ю Ни-нуна и Джу Хан-хён были людьми, которые старались противостоять ударам. Направления и способы их борьбы различались, но их объединяло одно: на их лицах не было следов мрачных травм от жестких подножек судьбы.

Но директор «Фантома» был слеплен из другого теста.

Из брошенной вскользь фразы Джу Хан-хёна можно было догадаться, что он не принц, прошедший лишь по ковровой дорожке славы, соответствующей его лощеной внешности.

Тогда, может быть, он не тот, кто преодолел удары судьбы, а тот, кто живет, приняв их как часть себя? Как человек, укушенный зомби, сам становится зомби?

Он относился ко мне с острой настороженностью, но в то же время иногда обращался со мной как с пустым местом, ничтожеством, которое не способно никому причинить вреда, как бы ни старалось.

Каждый раз, когда он задевал меня своим бесцеремонным взглядом или словами, волнение, поднимавшееся в моей груди, было недостаточно острым для бунта, но и не таким хрупким, чтобы назвать его просто обидой.

Вообще-то, я был человеком, который, если кто-то ругался или злился, просто обходил это стороной. Может, я всё это время неправильно себя понимал?

— Нуна, мне раньше нравилось что-то необычное?

Может быть, другие знают обо мне что-то, что я упустил или в чем ошибался. Я спросил Морэ, продолжая плотно заштриховывать бумагу.

— Ну, есть такое.

— Мне?

Рефлекторно переспросив на неожиданный ответ, я почувствовал, как Морэ убрала голову с моего плеча и заглянула мне в лицо.

— Ты же из всех персонажей «Син-тяна» больше всего любишь Мэн Гу*. Вряд ли найдется много таких людей, как ты. И футболки. Ты же постоянно носишь только полосатые, верно? Летом с коротким рукавом, зимой с длинным, но все в полоску. Ты довольно своеобразный. Хотя среди тех, кто рисует, много необычных людей.

— Давно я уже не рисую...

— Ах... Значит, сейчас ты не рисуешь, а пишешь буквы?

Смущенный точным замечанием, я плотно сжал губы и улыбнулся, отводя взгляд. Это ведь просто каракули...

— Значит... я из тех, кому нравится, когда над ними издеваются?

— Где ты такого наслушался? Ты сейчас про мазохистов говоришь?

— Что? Кто тебя таким словам учит?

Хён, выходивший из кухни с тарелкой наси-горенг, поморщился при слове «мазохист».

Завтра я планировал переехать к учительнице, поэтому Морэ и хён позвали меня в «Воспоминания о Бали» на прощальную вечеринку. Я не увольнялся с работы и не переводился в другую школу, так что устраивать проводы было немного странно, но, как бы я ни притворялся, что не придаю этому значения, мне тоже было грустно расставаться.

Наси-горенг в «Воспоминаниях о Бали» — это рис, обжаренный с куриной грудкой и секретным соусом. Вроде бы ничего особенного, но рука так и тянулась к нему. Хотя после работы грузчиком я мог бы съесть две миски простого риса с кимом, не вставая с места.

Хён напрягся, словно готов был прямо сейчас найти того, кто научил меня таким вредным словам, как «мазохист», и схватить его за грудки.

— Подумаешь, научили. Он же взрослый человек. Что он делает под одеялом с тем, кто ему нравится, — это его личное дело и свобода.

Парировала Морэ.

Не знаю, насколько редким и оторванным от мира существом считали меня Морэ и хён, но мне уже было столько лет, что даже без специальных уроков я мог краем уха услышать и узнать, кто такие садисты и мазохисты.

Принимая ложку и палочки, которые протянул мне хён, я поторопил Морэ:

— Так что, нуна... Я такой?

От хёна всё равно трудно было ожидать объективного ответа.

— Хм, мне кажется, ты не столько наслаждаешься этим, сколько просто не обращаешь внимания, даже если тебя задирают. Ты из тех, над кем издеваться неинтересно, потому что нет никакой реакции.

Я был согласен с мнением Морэ. До сих пор я считал себя именно таким человеком, невозмутимым до легкой тупости. По крайней мере, я думал, что стал таким.

Но моя недавняя реакция была незнакома даже мне самому.

«Я гей».

Это дерзкое заявление, которого трудно было ожидать от меня прежнего, граничило с провокацией.

— А что? Кто-то тебя задирает, и у тебя мурашки по коже?

Опершись локтями о стол, Морэ наклонилась ко мне, когда я уже собирался отправить в рот первую ложку. Её лицо было полно озорства и любопытства.

— Нет... не то чтобы...

Бывало ощущение, будто кто-то колет иголкой под ноготь, но это отличалось от приятного волнения. Скорее, это было похоже на то чувство, когда все внутренности подпрыгивают, если проехать «лежачего полицейского» на скорости. Возникало детское желание схватить его за руку и тоже ткнуть иголкой под ноготь.

Как и его отношение ко мне было непоследовательным, так и мне было трудно найти единственную причину своей реакции.

Накативший голод лишил меня сил думать о чем-либо еще. Я начал жадно есть, а Морэ и хён рядом подсчитывали сегодняшнюю выручку.

Владелец «Воспоминаний о Бали», который уезжал на настоящий Бали наслаждаться путешествиями и серфингом, как только накапливалась определенная сумма, уехал на прошлой неделе, так что Морэ и хён временно исполняли его обязанности.

Когда моя тарелка была почти пуста, хён сказал голосом гораздо мягче, чем раньше:

— Даже когда будешь жить отдельно, приходи к нам. И сюда, и домой.

— Конечно. Буду приходить и болтать так часто, что надоем. Кроме как здесь, мне негде выговориться.

— Смешно. Ты не настолько болтлив.

Хён ухмыльнулся и легко поддел меня, а я улыбнулся в ответ, соглашаясь.

— Ты обязан приходить минимум раз в неделю. Понял? И каждый день обязательно пиши хоть одну смску.

На этот раз угрожала Морэ. Я знал, что это требование продиктовано заботой не о ней самой, а о том, что мне может быть одиноко. Я энергично закивал, и Морэ тоже улыбнулась.

В тот день мы ели самгёпсаль с соджу в «Воспоминаниях о Бали», а дома добавили пива. Это была наша первая маленькая роскошь с момента приезда в Сеул. И первый раз, когда мы напились не просто до легкого хмеля, а по-настоящему.

* Примечание:

Мэн Гу (Bo-chan) — персонаж из манги и аниме «Crayon Shin-chan». Известен своей медлительностью, эксцентричностью, странными увлечениями (коллекционирование камней) и тем, что у него всегда течет из носа.

О том, что, напившись, я становлюсь очень покладистым и много смеюсь, я впервые узнал на следующий день от Морэ и хёна. Сказав, что я даже чмокнул Морэ в щеку, хён, в редком порыве отстаивая свои права как парня Морэ, дал мне коленом под зад.

Хоть переездом это можно было назвать с натяжкой, всё же я менял место жительства, поэтому взял выходной на подработке в службе переездов. Мы все вместе позавтракали, я упаковал все вещи в один рюкзак, мы вышли из дома вместе с Морэ и хёном и расстались на автобусной остановке. Я направился на юг, к дому учительницы, а Морэ и хён — на запад, на работу в «Воспоминания о Бали».

И комната на крыше, и «Воспоминания о Бали» находились на таком расстоянии, что я мог добраться туда в любой момент, стоило только захотеть, но теперь это становились места, куда нужно было именно «собираться», чтобы попасть.

Сев в автобус и глядя на удаляющийся уличный пейзаж, я почувствовал себя странно оттого, что еду куда-то один, отдельно от хёна и Морэ.

Было чувство, что я не переезжаю, а отправляюсь в путешествие. В очень долгое путешествие.

В последний день выставки работы было не так много, как в день открытия. В зависимости от характера выставки, в последний день иногда устраивают закрытие с приглашением художников и покупателей, но на этот раз, поскольку это была совместная выставка нескольких художников, и согласовать время было сложно, говорили, что только те художники, у кого совпадает график, и ключевые клиенты будут приглашены, а директор «Фантома» и учитель отдельно примут их вне галереи.

Мне, временному работнику, не нужно было приходить с утра. Я пришёл к времени закрытия и помог нуне Юни и хёну Чжухану убрать выставочное пространство. В отличие от прошлого раза, нужно было снять все работы и перенести их в подземное хранилище.

Возможно, потому что мы уже слаженно работали вместе, мы закончили перемещать все работы в хранилище и снова упаковывать их ещё до десяти часов. Теперь большинство из этих работ начиная с понедельника должны были быть доставлены новым владельцам. Уровень продаж был невероятно высоким, почти рекордным, и в этом месяце ожидалась солидная премия; возбуждённые, они двое подняли голоса и даже станцевали в подземном хранилище какой-то непонятный танец.

Хоть работа и шла быстро, но после её завершения мы были полностью вымотаны. Такая усталость, как после спринтерского забега.

Мы сидели далеко друг от друга за конференц-столом в офисе. Хён Чжухан упал на стол, подложив под голову руку, а нуна, положив две капсулы в кофемашину, налила себе крепкий кофе и выпила его со льдом. Я тоже почувствовал небольшую усталость, скрестил руки и откинулся на стуле.

— А ведь ты правда любишь полоску.

— Что?

Это был не вопрос из-за того, что я не расслышал слова нуны. Это была рефлекторная реакция на неожиданный разговор в неподходящий момент. Нуна, выпившая больше половины огромной кружки, почти полной кофе, казалась немного взбодрившейся.

— На VIP-открытии и накануне ты тоже приходил в футболке в полоску. Никогда не думала, что ты и сегодня придёшь в полоске. Из-за этого я проиграла пари.

— Спасибо, Ихён. Благодаря тебе я выиграл у Пэк Юни угощение.

Хён Чжухан, лежавший, но повернувший голову в мою сторону, в той же позе показал пальцами V-знак и усмехнулся.

— А... Простите, нуна.

Нуна, проходившая мимо меня сзади, вставая с места, со смехом хлопнула меня по спине.

— А если бы выиграла я, ты бы извинился перед Квон Чжуханом?

— А...

Подумав, я понял, что и это верно.

— Если ты примешь и это, то тебе станет ещё более неловко передо мной. Что же делать...

Нуна положила на стол маленький подарочный пакет, взятый со стороны стола. На маленьком чёрном пакете с надписью Old Future был привязан чёрный бант.

— Что это?

— Подарок. Раз уж ты такой фанат полоски, я сразу подумала о тебе, как только это увидела.

Внутри пакета была чёрно-белая полосатая футболка. Развернув, я увидел, что это свободная футболка с коротким рукавом и слегка широким вырезом.

— Я не покупала отдельно, а взяла с нашего онлайн-магазина, так что принимай без стеснения.

— Нет, стесняйся. Прими это, почувствуй неловкость и давай работать вместе. А?

Хён, незаметно перебравшийся на место напротив, протянул руку через стол, крепко схватил меня за руку и сделал умоляющее выражение лица. Его искренняя просьба работать вместе трогала и радовала, но я лишь неловко улыбнулся, вспомнив лицо того мужчины, который, словно из подполья, давил на меня словами о «мире и безопасности» и говорил: «Понятно? Господин Со Ихён».

— Кстати... вы ведёте онлайн-магазин?

— Назвать это онлайн-магазином — громко сказано, но если уж говорить строго, то да. Открыли недавно. Где-то полгода назад?

Нуна, словно проверяя свою память, посмотрела на хёна Чжухана, произнося последнюю фразу.

— У нас же такой вкус. Нелегко найти одежду, которая нравится. Мы открыли сайт для товарищей с похожими вкусами где бы то ни было. В основном это вещи, которые мы понемногу закупаем за границей в командировках, так что их почти по одной-две штуки, и прибыль не особо большая. Мы не для больших денег, а просто для души.

Хэн говорил об этом легко, словно о том, что в свободное время катается на велосипеде у дома, но мне это казалось довольно впечатляющим делом. Я знал, что просто реализовать идею — уже нелегко, независимо от того, насколько это успешно.

— Тогда разве эту вещь тоже не нужно продавать?

— Даже если так, она недорогая, так что носи без стеснения. Мы с Квон Чжуханом не маньяки по деньгам, чтобы дарить дорогие подарки.

Нуна, сидя на краю стола и попивая кофе, слегка взъерошила мои волосы. Один лишь звук позвякивающего льда, когда она наклоняла чашку, казался освежающим.

— Спасибо. Я буду носить её с удовольствием.

В том, что я ношу только футболки в полоску, не было особой причины или упрямства. У меня не было вкуса, чтобы выбирать одежду со смыслом, да и сам внешний вид меня особо не интересовал. Это было почти равноценно тому, что желание ко всему, включая одежду, было вырвано ещё до того, как у меня сформировались собственные предпочтения.

Я думал, что полоска не будет слишком скучной и в то же время не будет выделяться. Так незаметно вся верхняя одежда в шкафу стала полосатой. На самом деле, сказать, что я ношу только футболки в полоску, было бы преувеличением — их у меня не так уж много. К тому же, когда я уезжал от дедушки, я взял с собой всего пару необходимых тонких футболок с длинным рукавом, так что как раз было время, когда мне нужно было несколько футболок с коротким рукавом на всё более теплеющую погоду.

Но радость была не только в том, что мне подарили то, что нужно.

То, что кто-то внимательно наблюдал за мной, уловил мои предпочтения и вспоминал обо мне даже в моё отсутствие. Эта неожиданная теплота на мгновение легко отозвалась в глубине души.

Их добрая мысль, вспомнить обо мне из-за одной полосатой футболки, казалась нежным укором моему социальному затворничеству, отвергавшему мир за пределами узких отношений с Морэ и хёном.

Глядя на футболку в руках, я погрузился в несколько грандиозные мысли: возможно, спасение не только в возвышенной и жертвенной любви.

Они, сказав, что хотят увидеть, как она на мне сидит, подтолкнули меня за перегородку в глубине офиса. Я снял свою старую футболку с длинным рукавом, перекинул её через перегородку и натянул новую через голову. Дизайн был стильнее, чем то, что я обычно носил, и я чувствовал неловкость, но реакция двоих была горячей.

— Неужели одна футболка так меняет атмосферу?

Я фыркнул, услышав слегка преувеличенную реакцию хёна Чжухана, который играл в игру на телефоне.

— Признай же наконец проницательность госпожи Пэк Юни.

Скрестив руки и задрав подбородок, нуна самодовольно сказала это, а сидевший на стуле хён скривился.

— Госпожа Пэк Юни, Ихён был симпатичным даже в обычных чёрных брюках и дешёвой футболке.

— Он и раньше был симпатичным, а теперь стал ещё симпатичнее. Признай, парень.

— Ах, разве я когда-нибудь не признавал? Признаю, признаю, чёрт возьми. Пэк Юни лучшая.

Их комплименты, щедро рассыпавшие слово «симпатичный» в мой адрес, были так же неловки, как и футболка, которую я носил. Я машинально потёр заднюю часть шеи, потом вспомнил о футболке, оставленной на перегородке, взял её и положил в сумку вместе с подарочным пакетом.

— Какой у тебя рост?

На вопрос нуны я попытался вспомнить армейские времена.

— Когда последний раз мерили, было около 181.

— Лицо маленькое, и ноги длинные, поэтому... Думала, ты повыше.

Нуна с другого конца стола измерила меня взглядом, словно оценивая рост.

— В самый раз, в общем. Тебе ведь не моделью быть, а если будешь ещё выше, то и одежду подходящую найти будет трудно, да и не очень. 181, а выглядишь на 183-184. В самый раз. Завидую, чувак.

Хён Чжухан, который выглядел примерно на 5-7 сантиметров выше меня, снова, казалось, был поглощён игрой, быстро двигая пальцами по экрану. А по-моему, именно хён был похож на модель. Так я чувствовал с тех пор, как впервые увидел его в подземном хранилище.

— Пропорции хорошие, и лицо симпатичное, поэтому достаточно сменить джинсы на чёрные и футболку, и сразу похож на модель. Ихён, тебе наверняка говорили, что ты Альфа.

Нуна говорила почти с уверенностью, но как бы я ни рылся в памяти, я не помнил, чтобы меня так недооценивали. По крайней мере, в лицо мне такого никто не говорил.

— Нет, совсем нет...

— Эй, скорее чем Альфа, Ихён похож на...

Хён Чжухан, оторвав взгляд от экрана и смотря на меня слегка двусмысленно, как бы пристально давя взглядом, не успел закончить фразу, как снаружи офиса донёсся шумный гомон.

Входная дверь была заперта изнутри, так что пройти могли только те, у кого был ключ-карта. Мы посмотрели друг на друга с выражением «Кто бы это мог быть?».

— Приве-е-ет, малыши!

Человек, который с шумом прошёл через холл и коридор, распахнул дверь офиса и эффектно появился, как актёр мюзикла, был мужчина с пассажирского сиденья. Увидев его лицо, нуна и хён откровенно вздохнули.

Скорее, чем искренним отказом, это ощущалось как шутливое приветствие, возможное между близкими людьми.

— Наш Чжухан и Юни снова так радушно встречают меня. Что это за реакция на человека, который пришёл угостить вас вкусненьким?

За плечом мужчины, казалось, слегка подвыпившего, с недовольным выражением лица последовал директор «Фантома».

— Директор, зачем вы привели доктора Ину?

— Я его не приводил. Этот тип упросил поехать, так что мне пришлось волочиться с ним.

С выражением усталости он оттолкнул мужчину с пассажирского сиденья в сторону и вошёл в офис.

— Кто кого волочил? Я сказал, что лучше куплю что-нибудь вкусное малышам, которые наверняка трудятся в «Фантоме», чем сидеть среди шумных и крикливых модников и натянуто улыбаться, а ты сам пошёл за мной.

<Глава 21>

Громко жалуясь в спину директора, который шел впереди, он, не дав тому возможности оправдаться, подошел прямо ко мне. Затем слегка наклонился, приблизив свое лицо. Очень слабо пахло вином. Не слишком сильно.

— Ихён-сси, как дела?

— Хорошо. Здравствуйте.

Директор прошел мимо стола и наливал кофе из автомата у окна. Он стоял, опершись одной рукой о бок, и со спины казался немного уставшим.

— Говорил, что пришел угостить нас чем-нибудь вкусненьким, а сам пришел на Ихёна посмотреть, — проворчал Джу Хан-хён.

«Пассажир» закинул руку мне на плечо и повернулся к нуне и хёну.

— Какая разница, на кого я пришел посмотреть? Всё равно я сегодня плачу.

— Тогда пошли. Нам нужно 10 минут.

Ю Ни-нуна, проверив наручные часы, дала четкий ответ.

Бар, расположенный в узком переулке чуть в стороне от оживленной улицы, напоминал отличное убежище. Это было заведение с закусками в испанском стиле и вином, внутри было от силы четыре или пять столиков.

Атмосфера не была строгой или чопорной. Одежда людей за столиками, громкость их разговоров, музыка — всё создавало скорее непринужденную обстановку.

В любом случае, для меня, который последние 5–6 лет провел в рыбацкой деревушке, где не было даже франшизной пиццерии, не то что испанского ресторана, это место было настолько изысканным, что я чувствовал себя немного неловко.

«Пассажир», казалось, был здесь самым частым гостем. Получив меню и заручившись согласием остальных, он тут же заказал две-три закуски и вино.

Похоже, все четверо, кроме меня, были знакомы с владельцем ресторана. По одному этому можно было догадаться, что они поддерживают довольно близкие отношения и в частной жизни. По крайней мере, достаточно близкие, чтобы ходить в одни и те же заведения.

— Я ведь могу называть тебя Ихён-сси, да?

Я, пивший воду от неловкости, поспешно поставил стакан и кивнул мужчине, сидевшему напротив.

— Ихён-сси, ты тоже называй меня просто Ину-хён.

Я знал, что его зовут Чхве Ину, так как видел имя художника на картине во время VIP-открытия.

— Какой вы хён для Ихёна, сэм? Дядя — еще куда ни шло. Давайте просто «Ину-сэм».

Джу Хан-хён сказал это «пассажиру» слегка развязно, и мужчина, положив скрещенные руки на стол, нахмурился.

— Я же не лечащий врач Ихёна, почему я должен слушать это «сэм»? Не хочу.

— А почему тогда мы зовём вас «сэм»? Вы же и не наш лечащий врач.

Тц. Мужчина цокнул языком в ответ на слова Джу Хан-хёна. Казалось, он был вынужден уступить логике хёна, но тут же последовала жалоба с другой стороны.

— Мне этого «сэм» и в больнице хватает. Знаете, я каждый раз чувствую себя на 20 лет старше, когда это слышу. И вы, ребята, всех остальных художников агентства называете «художник-ним», а только меня — «сэм»?

— Эй, сэм, мы с вами видимся слишком часто из-за директора. Если будем звать вас «художник-ним», это создаст дистанцию.

Джу Хан-хён, прислонившись спиной к окну и развернувшись полностью боком, перебирал свои длинные тонкие пальцы и ухмылялся с расслабленным видом.

— Верно. Это выражение близости.

Ю Ни-нуна поддержала хёна. Но мужчина так просто не сдался.

— А Шушу? Почему тогда Шушу вы называете «художник-ним»?

Шушу. Я тоже слышал это имя.

Я до сих пор помнил это слово, которое звучало так сладко, что не вязалось с низким и хриплым голосом директора «Фантома».

Почувствовав легкую жажду, я выпил еще немного воды.

*Примечание: «Сэм» (쌤) — сленговое сокращение от «сонсэнним» (учитель/господин/доктор), часто используется в дружеской или полуформальной обстановке.

Наша компания заняла столик у окна, ближе всего ко входу. Нас было пятеро, поэтому одному пришлось сесть на приставной стул со стороны прохода. Самые дальние места заняли Джу Хан-хён и Ю Ни-нуна, а я сел рядом с Джу Хан-хёном, в том порядке, в каком мы заходили. Место у прохода, которое, пожалуй, было самым неудобным, как-то естественно досталось директору «Фантома».

Он сидел совсем рядом, нас разделял лишь угол стола. Скатерть была длинной, полностью закрывала ноги, и я поджал свои ноги под стул, боясь ненароком задеть его или наступить на ногу.

Слушал он разговоры остальных за столом или нет — было неясно. Он сидел, откинув одну руку на спинку стула, а другой лениво вращал пустой бокал, всем своим видом показывая отсутствие интереса.

Зачем же он тогда вообще пришел? Если верить «пассажиру», не похоже, чтобы его кто-то уговаривал.

— Художник Шушу... Он скорее в дружеских отношениях с директором, с нами он почти не общается в неформальной обстановке, — сказала Ю Ни-нуна, сбавив свой шутливый тон и говоря немного осторожнее.

Может, мне показалось, но она словно следила за реакцией директора.

Разговор ненадолго прервался, когда добродушный владелец принес вино. Пять пустых бокалов наполнились темно-красной жидкостью. Это был мой первый раз, когда я пробовал вино.

Когда бокалы наполнились, мы легонько чокнулись, хотя никто особо не предлагал тост. Специальной речи тоже не было. Вино, которое я пил впервые, было ароматнее пива, но послевкусие оставалось во рту куда дольше и интенсивнее, чем я ожидал. С каждым глотком вкус во рту становился богаче, и это ощущение было для меня новым.

Вдруг я понял, что выпил уже половину, и поставил бокал. Трое, кроме директора, всё ещё спорили об обращениях. Казалось, если я не поставлю точку, эта дискуссия затянется на всю ночь.

— Я ведь не сотрудник «Фантома»... Если вы не против, я буду звать вас «хён».

Я сказал это без задней мысли, так как не думал, что в будущем нам часто придется общаться.

У Ю Ни-нуны и Джу Хан-хёна были такие лица, будто они проиграли в игре, а у Ину... хёна было лицо ребенка, который после долгой и яростной борьбы наконец-то получил желаемую игрушку.

— Ну тогда попробуй, скажи. Ину-хён.

Стол был нешироким, поэтому лицо Ину-хёна... который наклонился вперед прямо напротив меня, оказалось довольно близко. Это было лицо, полное такой искренней надежды, что разочаровать его было трудно.

— Ину-хён... вы ведь по профессии врач, верно?

Он широко улыбнулся, показав ровные зубы. Глаза его превратились в щелочки, а зрачки заблестели — объективно говоря, это была очаровательная улыбка.

— Ты хоть понимаешь, что сейчас ведешь себя как какой-то дядька? Чего ты так прицепился к этому «хён»? — покачав головой, сказал директор «Фантома» и, словно вливая жидкость в воронку, проглотил вино.

Несмотря на видимое отсутствие интереса, он опустошал бокал быстрее всех нас.

Мелькнула мысль: может быть, ему не совсем комфортно здесь из-за моего присутствия? Но я тут же отбросил ее, сделав вид, что ничего не заметил. В отношении него я мог позволить себе быть довольно смелым.

— Ну мило же. Когда тебя зовут «хён, хён» и просят о чем-то, хочется сделать для человека всё, что угодно.

Человек с «пассажирского сиденья», Ину-хён, сказавший это с мечтательным выражением лица, был гастроэнтерологом. И в то же время — художником, сотрудничающим с «Фантомом».

Хоть он и был врачом-специалистом, он работал в небольшой больнице, где его родители были директором и замдиректора, поэтому, по словам директора «Фантома», Ю Ни-нуны и Джу Хан-хёна, он был «доктором-бездельником», который каждый день только и делал, что развлекался.

В результате активного маркетинга «Фантома», который продвигал его как «врача-художника», его картины раскупались, едва попав на выставку, так что он был довольно популярным автором.

Оба его родителя были страстными коллекционерами искусства, поэтому с картинами он был знаком с детства. Долгое время он рисовал в качестве хобби, а потом по предложению директора «Фантома» вышел на арт-рынок. Пусть он и не был профессиональным художником в полном смысле слова, но с того момента, как он начал продавать картины за деньги, он стал профи.

Вспомнив, как на прошлом VIP-открытии я рекомендовал ему его же работу, я почувствовал, как к лицу приливает жар. Я сделал глоток ни в чем не повинного вина, и когда мой бокал опустел во второй или третий раз, Ину-хён достал бутылку из ведерка со льдом у стола и наполнил его снова.

— Простите за тот случай. Я не знал, что вы и есть автор... Я почти ничего не смыслю в живописи, поэтому говорил просто то, что чувствовал... Если вам было неприятно, прошу прощения.

— Нет, совсем нет. Почему мне должно быть неприятно? Вы же ничего плохого не сказали. Было немного не по себе, словно меня увидели голым, но ваша интерпретация, Ихён-сси, тронула меня гораздо больше, чем заумные речи критиков. Честно говоря, я даже почувствовал, что это судьба.

Если бы, произнося последнюю фразу, он не сделал нарочито шутливое лицо, я бы не знал, как реагировать.

— Ох уж эта судьба... Сэм, у вас этих судеб слишком много, — вздохнул Джу Хан-хён, и, к счастью, его замечание немного разрядило обстановку.

— Может, это прозвучит самонадеянно... но я, кажется, понимаю, почему работы художника... нет, хёна, так популярны. Ведь большинство людей... тоже хотят быть честными, но им это трудно дается...

Я не имел в виду кого-то конкретного, но странным образом в конце фразы мой взгляд упал на директора «Фантома». Смутившись направления своего взгляда, я поднес к губам бокал, который вертел в руках.

Я впервые понял, что алкоголь может стать неплохим щитом, чтобы скрыть выражение лица и взгляд.

— Честно говоря, в тот день, послушав Ихён-сси, и Куна, я подумали, что вы так или иначе изучали искусство. Хотя, услышав рассказ управляющей Хан, поняли, что это не так.

Кун.

Большинство людей называли его по должности — «директор», но я несколько раз слышал и это экзотическое прозвище — Кун.

Хотя я помогал в «Фантоме» уже в третий раз, включая сегодняшний день, я до сих пор не знал настоящего имени директора. Узнать было бы просто, но я не хотел спрашивать ни у учительницы, ни у Ю Ни-нуны, ни у Джу Хан-хёна. Искать «Галерея Фантом» в телефоне мне тоже не хотелось. Никто бы не увидел, но всё же.

<Глава 22>

— В любом случае, тот день, благодаря тебе, сделал меня по-настоящему счастливым. Конечно, каждый смотрит на картины по-своему, в зависимости от чувств в данный момент, но всё же приятно, когда кто-то видит в них «меня», которого я неосознанно туда вложил, правда?

Слова улыбающегося Ину-хёна звучали искренне, и я улыбнулся в ответ. Кажется, я мог, хоть и смутно, представить себе ту радость, о которой он говорил. Наверное, это волнительно, захватывающе... и, возможно, даже ощущается как судьба. Словно нашел того единственного, кто разгадал твой личный шифр.

— А, кстати, Ихён-сси, та картина, что висит у вас в гостиной. Интересно, что бы он сказал, увидев ее? Тебе не любопытно? — поставив бокал с вином, Ину-хён легонько толкнул директора в руку.

На вопрос Ину-хёна директор медленно перевел взгляд на меня.

С самого начала и до сих пор под его взглядом я не мог избавиться от ощущения, что меня разбирают на части и оценивают. Его взгляд, безразличный и невозмутимый, но именно поэтому способный безжалостно вскрывать собеседника, вызывал у меня неловкое неудобство и напряжение, от которого пересыхало в горле.

Но в то же время это был стимул, пробуждающий во мне доселе неизвестную черту: даже такой, как я, может огрызнуться, если на него наступить.

Его бледные, почти светло-серо-голубые глаза, устремленные на меня, казалось, взывали к хрупким эмоциям, готовым вот-вот разбиться, и это заставляло таять холод, оставленный его прежними резкими словами.

Однако это был лишь визуальный образ, созданный цветом его глаз.

Прежде чем его приоткрытые губы успели дать какой-либо ответ, телефон, лежавший на столе, слегка завибрировал.

Как только он опустил взгляд и увидел имя звонящего, на его губах появилась улыбка. Очень слабая, но зато искренняя.

Коротким жестом попросив прощения, он взял телефон, встал и, направляясь к выходу, ответил на звонок.

— Да, это я... Да, всё прошло хорошо. Сейчас? Нет, я ушел вместе с Чхве Ину. Сейчас мы с ребятами из «Фантома» на after-party.

Он стоял ко мне спиной, так что я едва видел его профиль, но я знал, что он улыбается. Не той механической улыбкой, которой он встречал клиентов в «Фантоме», а милой, нежной улыбкой.

Не деловой, а личной. Как тогда, когда он произносил имя «Шушу».

— Всё в порядке. Не переживай. Если придешь, тебе придется общаться с кучей людей, только устанешь. Не беспокойся об этом.

Как раз принесли заказанные блюда. Владелец лично вкратце рассказал о каждом из них, но мой слух был больше настроен на телефонный разговор в шести-семи шагах от нас, чем на беседу за столом.

— Неважно, сколько будет работ, не перенапрягайся. Это же Шушу. Люди уже выстроились в очередь, чтобы забронировать картины, даже не видя их.

Как и я, ни один человек не может придерживаться одинакового отношения во всех своих связях. Но, насколько я знал, он был человеком, у которого было больше всего разных лиц для общения с другими.

Учительница. Ю Ни-нуна и Джу Хан-хён. Ину-хён. Клиенты «Фантома». Я. В общении с каждым из них была большая или маленькая разница.

И сейчас то, как он, прислонившись плечом к косяку открытой двери, с улыбкой на лице сосредоточенно разговаривал по телефону, полностью перевернуло мое представление о нем как о человеке, который даже с возлюбленным будет оставаться ровным и бесстрастным.

Шушу. Сладость, которую вызывало это имя, возможно, заключалась не только в звучании слова.

— Ихён-сси, попробуй вот это. Тебе надо бы набрать вес.

Услышав голос Ину-хёна, я отвел взгляд от спины директора, на которую поглядывал, делая вид, что пью вино.

Ину-хён положил мне на тарелку блюдо из шейной части свинины иберико, приготовленное методом длительной низкотемпературной обработки.

— Сэм, он хоть и выглядит так, на самом деле крепкий. Говорит, подрабатывает в службе переездов, — сказала нуна, жуя кусочек дыни с тонким ломтиком хамона.

Ину-хён широко раскрыл глаза от удивления и посмотрел на меня. Затем медленно оглядел мою верхнюю часть тела над столом.

На самом деле, подрабатывать грузчиком мог кто угодно. Да и комплекция у работников была самой обычной. Чаще встречались не здоровяки, а люди среднего телосложения, но ловкие в движениях.

— Ты знал? Что Ихён-сси подрабатывает в службе переездов, — спросил Ину-хён у директора, который, закончив разговор, возвращался к столу.

Тот лишь пожал плечами и, ничего не ответив, сел на место и снова начал пить вино. Ину-хён, видимо, и не ожидал от него какого-то согласия или реакции, поэтому тут же вернул взгляд и внимание ко мне.

— Сколько ни смотрю, похож на художника... А тут подработка грузчиком. Чем дальше, тем интереснее, Ихён-сси.

Используя обычно негативное выражение «чем дальше, тем интереснее» в положительном смысле, Ину-хён покачал головой и рассмеялся.

— Кстати говоря, Ихён-сси, сегодня у тебя атмосфера немного другая... В прошлый раз ты был похож на хорошего примерного ученика, который пришел в галерею, держась за мамину и папину ручку, а сегодня добавилось немного декадентского шарма.

Услышав такой странный и незнакомый комплимент, я опустил голову и посмотрел на себя. А затем потянул и отпустил край футболки, которая была на мне.

— Нуна и хён подарили мне эту футболку.

— А, «Old Future»?

С его губ тут же сорвалось название «Old Future». Это была надпись на пакете, который дала мне Ю Ни-нуна. Похоже, это и было название сайта, которым управляли нуна и хён.

— Кстати, Ихён-сси, тебе, наверное, хорошо подойдет одежда от «Old Future». Это лучше, чем слишком откровенный стиль этих двоих, правда? Хм... оставляет простор для воображения, скажем так?

— Что это значит, сэм?

Ю Ни-нуна положила руку на плечо Ину-хёна и угрожающе выставила вилку.

— Честно говоря, вы двое просто ходячий панк, начиная с атмосферы. Никакой неожиданности.

— Вау... Сэм, вы действительно слишком. Понимаю, что Ихён вам понравился, но всё же. И когда я впервые пришел, вы, кажется, так не лезли ко мне. Обидно, знаете ли.

Джу Хан-хён тоже присоединился к нападкам на Ину-хёна.

Судя по разговорам нуны и хёна, Ину-хён не впервые проявлял симпатию к представителю своего пола таким образом. Была ли эта симпатия искренней или полушутливой — неясно.

Но пока он не делал ничего, что заставило бы меня чувствовать угрозу или отторжение. Пока мы ехали сюда, он спросил мой номер телефона в машине, но только из-за этого относить его к категории опасных было бы странно.

Его специфическая шутливая манера речи и выражения лица, которые стирали вес со всего, что он говорил, также позволяли легкомысленно относиться к его проявлениям симпатии ко мне.

Вот и сейчас Ину-хён с преувеличенно серьезным лицом поднял руку и показал ладонь Джу Хан-хёну.

— Просто у меня высокие эстетические стандарты. Извини.

— Удивительно, что вы так себя ведете даже после того, как Ихён вас так отчитал в тот день. Я бы на вашем месте избегал его.

Джу Хан-хён не собирался просто так терпеть. Попивая вино с невозмутимым видом, он снова упомянул случай на VIP-открытии, когда я заговорил об «искренности» по поводу картины Ину-хёна.

— Не то что избегать, скорее из-за этого у сэма возник ещё больший интерес к Ихёну, разве нет?

На слова Ю Ни-нуны Ину-хён неопределенно улыбнулся. С этой неопределенной улыбкой он посмотрел на меня поверх бокала с вином, касавшегося его губ. В этом взгляде с ноткой смеха можно было уловить скрытый сигнал, если захотеть, или же счесть его просто веселым настроением застолья, если посмотреть иначе.

Пока он не задаст вопрос, требующий ответа, я не собирался всерьез задумываться о значении этого взгляда.

Поставив бокал на стол, Ину-хён сказал, словно только что вспомнил:

— Ихён-сси ведь альфа, да?

Тон был такой, будто он спрашивает мимоходом о совершенно очевидном факте, не требующем подтверждения. Ину-хён был настолько уверен в своем вопросе, что мне потребовалось время, чтобы ответить.

— ...Нет.

После моего ответа улыбка исчезла с лица Ину-хёна, а директор «Фантома» развеселился. Издав звук, похожий на выходящий воздух, он рассмеялся и выпил вина с самым веселым лицом, которое я у него когда-либо видел.

И сказал, словно говоря «вот видишь»:

— Я же говорил, что нет.

Они обсуждали меня вдвоем? Сначала о том, учился ли я искусству, а теперь — альфа я или нет?

— Странно... Даже если подавлять феромоны, я бы не мог не узнать омегу... Тогда, Ихён-сси, может быть, ты какой-нибудь «алмазный омега», круче «золотого»? Который, если захочет, никто не догадается, что он омега?

— Где вы видели такое понятие, как «алмазный омега»? — усмехнулась Ю Ни-нуна, на что Ину-хён вспылил.

— Ты что, шуток от правды отличить не можешь?

Кажется, мне нужно было исправить уверенность Ину-хёна, который говорил исходя из предположения, что раз я не альфа, то точно омега.

— Я... и не омега... тоже.

— ...

На этот раз выражение их лиц было ещё более застывшим, чем когда я сказал, что не альфа. Даже директор, который с расслабленной улыбкой победителя покачивался на задних ножках стула, перенеся вес назад, замер и обернулся ко мне.

Ину-хён прищурился и спросил:

— Тогда бета?

— Да...

Ину-хён и директор переглянулись. А в следующее мгновение директор повернул голову и посмотрел на меня глазами, полными подозрения и настороженности, словно увидел неведомое существо. Это было выражение лица, говорящее: «Такого не может существовать на Земле».

— Вы уверены?

Мне, наоборот, хотелось спросить их. На каком основании они были так твердо уверены, что я омега?

Результат обследования, проведённого в средней школе, тоже был Бетой, и с тех пор у меня никогда не было подозрений на гон или течку.

Я был определённой Бетой настолько, что никогда не чувствовал необходимости в повторном обследовании. Один из тех, кто составляет большинство в этом мире. Очень обычное существо, сравнимое с водой, воздухом или пылью. Одно из них.

Нуна Юни и хён Чжухан, будучи Бетами, естественно воспринимали меня как Бету без каких-либо дополнительных проверок. А насколько я знал, директор и хён Ину были Альфами. Хён Ину считал меня Альфой, а директор, будучи Золотым Альфой, был уверен, что я Омега.

И сейчас, глядя на его профиль, пьющий вино с таким лицом, будто он потерпел полное фиаско, казалось, он всё ещё не мог принять тот факт, что я не Омега.

— Но ладно я, как же ты мог ошибиться? Что случилось, Золотой Альфа? А? Чутьё притупилось? Разве феромоны тоже не должны циркулировать, чтобы выполнять свою функцию? Так что выпускай немного феромонов, вдыхай немного омежьих феромонов. Или ты что, хочешь стать Бетой?

Тыкая его локтем и подшучивая над ним, хён Ину скривил одну губу, явно выражая недовольство.

— Мне никогда не было недостаточно партнёров даже без феромонов.

— Хм... Знать, получал ли ты помощь от феромонов или нет, могут только те, кто был твоим партнёром.

— Не приравнивай меня к другим Альфа-ублюдкам, которые распространяют их неразборчиво.

Он с силой сжал веки, словно искренне раздражённый.

Мне вспомнилось объяснение хёна Чжухана о том, что Золотые Альфы могут сами контролировать выделение феромонов.

— У тебя что, это своего рода перфекционизм? Из-за слишком жёсткого контроля над феромонами и произошла такая ситуация. Это не уровень «обезьяна упала с дерева». Лау Викхкун кто? Разве не самый точный определитель Омег, даже более точный, чем анализ ДНК? Ах... Репутации Золотого Альфы конец.

Сказав, чтобы он не преувеличивал из-за ерунды, он попытался заткнуть рот хёну Ину, но на его лице было самое неподдельное замешательство, которое я когда-либо видел.

Почему факт, что я Бета, факт, что я не Омега, факт, что он принял Бету за Омегу, были для него таким шоком?

Просто потому, что, как сказал хён Ину, на его репутации, до сих пор определявшего Омег точнее, чем анализ ДНК, появилось пятно?

Я не знал причины, но, похоже, если хотел смутить его, то публичное заявление о том, что я Бета — чёткий факт, — было бы эффективнее, чем абсурдная ложь о том, что я гей. Возможно, он с неодобрением отнёсся к моему переезду к учительнице именно потому, что ошибочно считал меня Омегой.

Как бы то ни было, сейчас причина, по которой он хмурится и быстро опустошает бокал, — это я.

Из-за вина, которое я усердно пил, я чувствовал, будто моё тело колышется, как на волнах. Чтобы скрыть не утихающий жар, мне снова понадобилось вино.

— А, простите.

Моя постоянная осторожность ослабла, и под столом я задел чью-то ногу; я тут же подтянул ноги под стул и извинился перед директором «Фантома».

Его лицо, всё ещё злое, повернулось ко мне, а следом хён Ину напротив постучал по краю стола.

— Господин Ихён, это... была моя нога.

Смотря на меня пристальным взглядом, хён Ину поднёс бокал с вином к губам. Затем перевёл взгляд с меня на директора и обратно. Очень медленно.

— Простите.

Я снова извинился перед хёном Ину, не зная, извиняюсь ли я за то, что наступил на ногу, или за то, что ошибся с объектом извинений.

Похоже, по моей прошлой реакции хён Ину уже понял, о ком я беспокоился, поэтому у меня пересохло в горле. Осталось только пить больше вина.

Застолье продолжалось до двух часов ночи. Пятеро человек опустошили шесть-семь бутылок вина, и только я выпил чуть больше одной. Все в той или иной степени опьянели, а хён Ину, нуна Юни и хён Чжухан были возбуждены больше обычного.

— Директооооор, я вас люююблю.

— А я нет. Чего пристал? Отстань.

Директор «Фантома», отталкивая лицо хёна Чжухана, который пытался его обнять и протягивал губы, всё же улыбался. Хоть он и не проявлял опьянения внешне — краснотой лица или болтливостью, — было видно, что он тоже хорошо расслабился.

Я тоже опьянел от вина, которое пробовал впервые. С туманным чувством, будто тело всплывает и фокус размывается, я медленно моргал, глядя на кончики своих ботинок, когда лёгкое потряхивание, схватившее меня за запястье, заставило меня поднять голову.

— Господин Ихён, где вы живёте? Я вас подвезу.

Это был хён Ину.

— Не-не, доктор, отвезите нас. Ихёна подвезёт директор.

— Хм... Почему нельзя наоборот?

Хён Ину, проведя пальцем по подбородку и прищурившись, посмотрел на нуну Юни, которая качала указательным пальцем из стороны в сторону. Я фыркнул на его озорное выражение лица.

— Если положите руку на сердце и подумаете, то быстро найдёте ответ. Ладно, пошли! Водитель уже приехал!

Хён Чжухан, казавшийся переполненным энергией, будто выпил энергетик, схватил хёна Ину за запястье и побежал к машине, припаркованной у дороги.

— Директор, позаботьтесь об Ихёне!

Когда они с шумом помахали руками и уехали на машине хёна Ину, улица, до этого шумная, мгновенно затихла. Только тогда я заметил, что большинство окрестных заведений уже закрылись и на улице нет ни души.

Директор, также вызвавший водителя, как и хён Ину, посмотрел на часы и сказал:

— До дома госпожи Хан вас подвезти?

— Я не... особо пьян, могу доехать на такси.

Он молча посмотрел на меня. Его взгляд, уставившийся на меня с руками в карманах брюк и слегка наклонённой головой, был тяжёлым, и, наоборот, мой взгляд опустился вниз.

Я увидел твёрдое запястье из-под закатанного рукава рубашки, брюки естественного цвета с изящными складками и качественные кожаные лоферы.

Я был отнюдь не настолько пьян, чтобы не контролировать тело. Я лишь на мгновение потерял равновесие, покачиваясь взад-вперёд, и пошатнулся. Но, кажется, он решил, что я не в состоянии оценить степень своего опьянения.

Рука, быстро подошедшая и схватившая мою пошатнувшуюся руку, с лёгким вздохом потянула меня за собой.

— Пойдём.

По дороге домой, сидя рядом на заднем сиденье и уступив водителю место за рулём, мы не разговаривали. Вся беседа свелась к тому, что он спросил разрешения закурить, и я ответил.

Лёгкий ветерок, дувший в открытое окно, чтобы немного протрезветь, был приятен. Мне стало щекотно от волос, разлетавшихся во все стороны и касающихся лица, и я фыркнул со смехом. Он посмотрел на меня, и я, глядя на него, продолжал смеяться. Просто смеялся. И снова смеялся, потому что это было глупо. Наверное, ему было немного неловко.

Я подумал, почему он не высадил меня у входа в апартаменты, а спустился в подземную парковку, но он, выйдя вслед за мной из машины, отпустил водителя.

— Можем ненадолго подняться?

— ...

— Мне нужно кое-что забрать в доме госпожи Хан.

Поскольку он так сказал, не было причин отказывать. Хоть я и жил здесь, это был не мой дом.

В лифте я крепко схватился за ремень сумки, чтобы удержать рассеивающееся сознание.

Вышедший из лифта раньше меня, он, словно у себя дома, ввёл код и вошёл внутрь. Затем, надев гостевые тапочки, сразу направился на кухню, тихо напевая под нос, достал и выпил спортивный напиток.

В мою сторону, застывшую в оцепенении перед столом, он помахал бутылкой, из которой пил, и приподнял брови, словно спрашивая, не хочу ли. Хотя пил он прямо из бутылки. Казалось бы, должен быть щепетилен в вопросах личной гигиены, но, видимо, не обязательно.

Мне больше хотелось выпить прохладной воды, чем спортивного напитка, поэтому я набрал полный стакан воды из кулера. Поскольку он, поставив перед собой спортивный напиток, сидел за столом, мне тоже пришлось вместо того, чтобы идти в свою комнату, переодеться и принять душ, сесть на место напротив него.

— Госпожа Хан, наверное, вернётся сегодня изрядно выпившей. Среди сегодняшней компании есть группа близких по духу людей. Утром хорошо позаботься о ней.

— Да, я так и сделаю.

Учительница тоже курила, и на журнальном столике в гостиной и на обеденном столе всегда стояли пепельницы. Он спросил, можно ли закурить, я кивнул, а затем встал и открыл окно на кухне.

— Господин Со Ихён, какой у вас рост?

Он, смотря на меня, возвращающегося на место, стряхнул пепел и спросил. Сегодня почему-то многие интересовались моим ростом.

— Около 181.

— Думал, больше.

Это было полной противоположностью тому, что говорили нуна Юни или хён Чжухан. Но, хоть он и сам завёл эту тему, выражение его лица говорило, что это его мало интересует.

Вытянутое в длину пространство столовой со столом располагалось между гостиной и кухней. Поскольку он, войдя в дом раньше меня, включил только свет над столом, свет в просторном помещении был сосредоточен лишь на столе.

Казалось, это пространство было оформлено не столько для приёма пищи, сколько для того, чтобы близкие люди могли наслаждаться выпивкой и беседой, и учительница выбрала для освещения столовой лампочку с мягким, уютным оранжевым оттенком.

Из-за длинного свисающего светильника, о который можно было удариться головой, если резко встать, его лицо покрывали глубокие тени. Он, затягиваясь сигаретой слегка нервным движением, посмотрел на меня искоса.

— Те картины, что ты рисовал раньше, можно посмотреть?

Казалось, это интересовало его больше, чем что-то вроде моего роста.

<Глава 24>

Я был в сильном замешательстве. В отличие от того раза, когда он спросил мой рост и проявил равнодушие к ответу, его интерес к картинам был искренним. Я никак не ожидал, что именно рисунки станут тем, что заинтересует во мне человека, который относился ко мне не просто безразлично, а даже враждебно.

— Нет... У меня ничего с собой нет...

— И даже фотографий нет?

Я покачал головой.

Сделав это несколько раз, я крепко сжал стоящий передо мной стакан с водой.

В паузах между его затяжками тихо вклинился звук вибрации телефона: «Ууунг, ууунг». Его телефон, лежавший на столе, молчал.

Стряхнув пепел, он кивком указал на мой телефон.

— Ответь. Всё в порядке.

Звонил Ину-хён.

Сказал, что только что приехал домой, отвезя Ю Ни-нуну и Джу Хан-хёна, и спросил, нормально ли я добрался. Я еще раз поблагодарил его за угощение, сказав, что мне было приятно провести вечер, и повесил трубку. Разговор занял меньше минуты.

— Вы за это время уже успели стать настолько близки, чтобы созваниваться? — спросил он, туша почти догоревшую сигарету в пепельнице. В его голосе не было сарказма.

— Нет... не особо... просто сегодня обменялись номерами...

— Говорил, что гей, значит, Со Ихён-сси, ты тоже не совсем равнодушен к Чхве Ину?

Поскольку мое заявление о том, что я гей, было ложью, или, по крайней мере, импульсивным и непроверенным высказыванием, я не знал, что на это ответить.

Покрутив бутылку с ионным напитком, он снова открыл крышку и сделал глоток.

— Опыта в отношениях мало, да?

— ...

К счастью, он больше не заговаривал о картинах, но и тема отношений была не самой комфортной.

Сидя расслабленно, закинув ногу на ногу и откинувшись на спинку стула, он постукивал бутылкой по столу и разглядывал меня. Насколько я успел заметить, он не отличался хорошей осанкой.

— Чхве Ину неплохой парень как друг, но как мужчина — не лучший вариант.

Неужели я был ему хоть немного симпатичен, раз он беспокоился, что я свяжусь с «плохим парнем»? С этой мыслью я, привыкший к темным глазам, тупо смотрел в его глаза, которые всё ещё казались мне удивительными.

Видимо, посчитав мое молчание признаком того, что я не осознаю серьезности ситуации, он наклонился вперед к столу и сделал лицо более серьезным.

— Я имею в виду, что новичку вроде Со Ихён-сси такой уровень не по зубам. Судя по всему, тебе важно узнавать друг друга постепенно, чувствовать духовную связь... С ним такие отношения не построить.

— А с директором?

— ...

Хотя он сам начал разговор, усадив человека напротив, он нахмурился, словно не ожидал, что я вообще умею разговаривать.

То ли это было действие алкоголя, то ли проявление той самой черты «огрызаться», которую я недавно начал показывать именно перед ним, но я задал вопрос, который и сам счел смелым.

— Тогда директор — «хороший парень» как мужчина?

Он опустил взгляд на стол и усмехнулся. Затем закурил новую сигарету. Выпустив долгую струю дыма после первой затяжки, он сказал:

— А «хорошие мужчины»... вообще существуют? Я таких не встречал.

В его тоне прозвучал намек на то, что он сам когда-то сильно пострадал от «плохого мужчины». Или же он считал себя законченным негодяем.

Но спросить о причинах подробнее я не мог. Уже в следующее мгновение самоуничижительная усмешка исчезла с его лица.

— Поскольку ты встретил Чхве Ину, работая в «Фантоме», я говорю это из чувства, похожего на ответственность. Не принимай всё, что говорит этот ублюдок, за чистую монету. Ну... хотя, если Со Ихён-сси сам потянется к нему, тут уж ничего не поделаешь.

Если он говорил это в таком смысле, то это было действительно лишь «нечто похожее» на ответственность. Тонкая защитная стена, возведенная заранее, чтобы, если дела пойдут наперекосяк, избавиться от неприятного осадка, что трагедия произошла по его вине, хотя активно отговаривать он не собирался.

Похоже, считая, что на эту тему сказано достаточно, он сменил тему, тыльной стороной левой руки, в которой держал сигарету, отбрасывая со лба упавшие волосы.

— Я бы хотел, чтобы ты официально выходил на работу в «Фантом». В последнее время количество авторов, с которыми мы работаем, растет, число и масштаб выставок увеличиваются, так что персоналу и так приходилось нелегко. Я думал о том, что нужно расширять штат, но я... немного привередлив к людям, поэтому заставлял ребят мучиться. Хотелось бы, чтобы Со Ихён-сси пришел к нам работать. Я поднялся сегодня, чтобы поговорить об этом. Подробности я передам через управляющую Хан.

Выпалив это так быстро, словно собирался уйти сразу же, как закончит, он, однако, продолжил курить даже после того, как договорил.

То ли из-за алкоголя, то ли почему-то еще, мой мозг работал медленно.

Я не ожидал, что он захочет нанять меня сотрудником. Хотя нет, где-то в глубине подсознания я, наверное, догадывался, что в итоге так и будет.

Не знаю почему. Стирая пальцем капли конденсата на стакане, образовавшиеся из-за разницы температур внутри и снаружи, я спросил его:

— Можно спросить... почему вы вдруг передумали?

— Я принял решение, видя отношение Со Ихён-сси к работе и результаты, так что я не то чтобы передумал. Да и управляющая Хан и сотрудники хотят видеть Со Ихён-сси.

— А не потому, что... узнали, что я не омега?

Мозг, работающий медленнее обычного, казалось, потерял и чувство направления. Я смог выплюнуть этот вопрос, который пришел в голову, почти без колебаний. Учитывая, что я обычно слишком тщательно подбираю слова, для меня это был довольно дерзкий вопрос.

Он делает это предложение внезапно, потому что думает, что раз я не омега, то от меня будет меньше проблем? Тогда почему его способность безошибочно определять омег, которой он так гордится, дала сбой именно на мне?

Помолчав немного после моего вопроса, который в зависимости от точки зрения мог показаться дерзким, он быстро сделал две-три затяжки подряд.

— Кстати об этом. Ты действительно не омега?

Из-за света, падающего прямо сверху, и сигареты в его пальцах я почувствовал себя как на допросе у детектива.

— Да. И во время проверки в средней школе, и на медосмотре перед армией я получил стопроцентное подтверждение, что я бета.

— Тогда что же это?

Что значит «что же это»? Бормоча это, словно спрашивая самого себя, но не сводя с меня глаз, он, казалось, всё ещё не мог принять тот факт, что я бета, или, точнее, что я не омега.

— Я же сказал, что я бета.

— Ты правда бета? Если ты не «золотой омега» и у твоей семьи нет денег, то, честно говоря, в этом мире омегам живется несладко. Много опасностей. Поэтому, если ты притворяешься бетой... то не стоит.

Со стороны открытого окна на кухне подул ветер. В сигаретном дыму, разносимом ветром, смешивался незнакомый аромат, похожий на его парфюм.

Не замечая, что огонек сигареты почти добрался до фильтра, он даже не думал тушить её, продолжая смотреть на меня. Он выглядел как человек, который ждет, что я сделаю ложное признание, сказав, что на самом деле я омега.

Из-под прищуренных век его серо-голубые глаза медленно переходили с моего левого глаза на правый.

Из-за алкоголя тело становилось вялым. Нет, это было не совсем вялость. Ощущение, что все суставы расслабились и тело обмякло, было реальным, но казалось, что в этом состоянии я парю в воздухе.

То ли такая истома, что хочется тут же лечь, то ли такое возбуждение, что хочется достать еще алкоголя и выпить. Я явно сейчас не в нормальном состоянии.

Выпив воды, чтобы немного прийти в себя, я прикусил нижнюю губу и заговорил. Я хотел, чтобы он наконец отступился от этого вопроса.

— Нет, я точно бета. И даже будь я омегой... я бы не стал это скрывать по причинам, которые вы назвали.

Даже после этого он некоторое время не отводил от меня пристального взгляда. Из-за ощущения, словно тело качается на волнах, мне становилось всё труднее сидеть.

Наконец он затушил сигарету, и когда едкий дым рассеялся, влияние аромата стало сильнее. Это был настолько интенсивный запах, что было странно, как я не заметил его в баре или на заднем сиденье машины, находясь так близко.

Ароматный или неприятный.

Это был запах, похожий на сложное уравнение, который трудно разделить на такие простые категории.

Запах, который заставляет обернуться из-за своей уникальности, если уловить его на улице от прохожего. Странно действующий на нервы и притягивающий аромат.

— Ха... Что же я...

Он сказал это, качая головой с самоуничижением. Я не мог понять, за что он себя винит.

Затушив сигарету, он встал, взяв с собой наполовину выпитый ионный напиток. Сказав напоследок деловым тоном, что если у меня есть вопросы по поводу официального трудоустройства, я могу обсудить их с управляющей Хан, которая, как я знаю, мне поможет, он исчез за дверью прихожей.

То ли из-за опьянения, во мне проснулось сильное сексуальное желание. В моем возрасте естественно испытывать влечение по несколько раз в день, но для меня, живущего так, словно во мне кастрированы не только сексуальные, но и вообще все желания, это было крайне редким явлением.

Прервав душ, я ласкал свой член под струями воды. Это не было обычным механическим самоудовлетворением, когда просто доводишь себя до эрекции и семяизвержения трением и давлением.

Сексуальное наслаждение захлестнуло меня так, что покалывало всю кожу, и я не мог устоять на дрожащих ногах, привалившись к кафельной стене.

Я испытывал такой силы влечение впервые; я даже испугался этого яростного всплеска желания, которое поглотило меня, перечеркнув мой характер и опыт.

Я стонал срывающимся голосом и чувствовал себя чужим, не зная, что делать с членом, который никак не успокаивался даже после одного раза.

Чрезмерное употребление алкоголя не только вредно для здоровья, но и чревато риском внезапного сексуального возбуждения.

Хотя это было более бурно, чем когда-либо, когда я в изнеможении рухнул на кровать, жажда была сильнее облегчения. Скрутив простыню и затем слегка ударив по ней кулаком, я впервые за несколько лет выругался вслух.

Мужчина, сидящий на сером валуне на фоне давно заброшенного, безжизненного и взлохмаченного кустарника, с размазанным чёрным макияжем вокруг глаз, смотрит в объектив камеры напряжённым взглядом.

Как и большинство фотографий в такой атмосфере, здесь не использовался контрастный чёрно-белый цвет. Фотография была цветной.

Парадоксально, но именно поэтому ещё сильнее подчёркивается безжизненность фона.

Даже с естественными для природы цветами фон на фотографии был достаточно тёмным, грубым и опустошённым.

Как и при первом взгляде в подземном хранилище «Фантома», хён Чжухан на фотографии, подтянув ворот свитера до подбородка и смотрящий прямо в камеру, вернее, уставившийся, был похож на модель.

На мой взгляд, поза и выражение лица хёна, а также атмосфера, создаваемая с их помощью, уже ничем не отличались от профессиональной модели.

OLD FUTURE.

Старое будущее.

Сайт, которым управляли нуна Юни и хён Чжухан, был не просто магазином одежды, который они, как говорили, вели легко, на уровне хобби.

Хоть обновления, судя по всему, и не происходили часто из-за занятости в «Фантоме», помимо категорий товаров на сайте также публиковались сделанные ими фотографии или снимки их самих, а также записи и описания моментов путешествий и повседневной жизни, возникающие там мысли.

Уже невозможно точно вспомнить, какой это был раз, но Гонконг был городом, который они посещали многократно.

Это также был город, который они узнали настолько хорошо, что могли находить любимые магазины, кафе и пабы, скрытые словно шифр в каждом уголке сложного лабиринта Сохо, без помощи Google Maps, словно район, где они выросли.

Старый город, который я особенно любил в Гонконге, — это район, охватывающий Нохо, Сохо и Похо, расположенные друг напротив друга вдоль крутого подъёма, ведущего к туристической достопримечательности — пику Виктории. Это улицы, где расположены стильные и модные магазины, большие и маленькие галереи с разными концепциями, но также и место, где дышит самый обычный, повседневный пейзаж Гонконга.

Мясные лавки на традиционном рынке с мясом, нанизанным на шампуры и подвешенным без охлаждения; гонконгская уличная закусочная «дайпайдун», заполненная местными жителями, решающими перекусить тарелкой лапши; узкие здания старше 50 лет с бамбуковыми подпорками вдоль стен из-за ремонта.

И всё же Гонконг всегда нов.

Не та новизна, когда старые магазины просто заменяются новыми, а тенденции товаров в витринах меняются.

Такие изменения, скорее, будут поверхностным маркетингом, отражающим капризы и легкомысленные вкусы потребителей, чем новизной.

Разочарование, когда, вернувшись в место, где в прошлую поездку вкусно ели вафли, обнаруживаешь там магазин мороженого. Этого мы не назовём новым.

Гонконг — город, чутко реагирующий на потребности разнонациональных жителей и иностранных туристов, но он не город, который спешит подстроиться лишь для того, чтобы вытащить доллары из их карманов.

Скорее, Гонконг заставляет иностранцев подстраиваться под себя. Он стимулирует их умы своей собственной новизной, самой идентичностью Гонконга.

Откуда берётся новизна?

Из Европы? Из Америки? Из одного из федеральных государств России, которое открыли для себя люди, уставшие уже и от скандинавского интерьера, и от «Kinfolk»?

Назвать это новизной было бы крайне относительной интерпретацией с позиции мейнстрима мировой культуры. Ведь оно существовало и до того, как мейнстрим «открыл» его.

Новизна рождается. Она творится. Она возникает изнутри.

Цвета, запахи, создаваемые улицами Гонконга, языки разных стран, смешивающиеся с кантонской интонацией. Собственная новизна Гонконга, каждый день показывающая другое лицо, основанная на самом интернациональном передовом чутье и самой аутентичной локальности, присущей только Гонконгу. Будущее Гонконга, уже существующее внутри сегодняшнего Гонконга.

Хотя мы с Квон Чжуханом даже неясно, можно ли назвать нас курильщиками, ведь мы не выкуриваем и пачки в год, но после того, как выпьем в пабе Сохо, мы, не сговариваясь, бежим в магазин покупать сигареты и зажигалку.

Это разговор не о позёрстве, а об имидже.

Образ, который пробуждает в нас город Гонконг. Город, в котором было бы странно, если бы искусство не развивалось. Город, лишённый логики.

Мы лишь наслаждаемся образом, который транслирует этот город, так, как нам нравится. Как одни делают здесь селфи, другие снимают влоги о еде, а третьи ходят по магазинам.

В этой поездке я тоже видел, слышал и чувствовал запах «старого будущего» через Гонконг. Несмотря на множество других недостатков, Гонконг всё ещё оставался стимулирующим городом благодаря своей способности жить, двигаться, реагировать и воспроизводить.

Я не говорю сейчас об извлечении уроков из прошлого. Я говорю не о готовности «принимать» новое, а об уверенности и сосредоточенности, чтобы «создавать» новизну.

Хоть ещё и было начало июня, из-за температуры, поднимавшейся в полдень почти до 30 градусов, кондиционер в кафе работал настолько сильно, что внутри было прохладно.

Но когда я дочитал пост нуны Юни до последней строки, мурашки, пробежавшие по обнажённой коже, были вызваны не низкой температурой внутри.

Нуна Юни и хён Чжухан, позировавшие в узком переулке на крутом подъёме, были естественны как сами себя, без преувеличений или скрытности, и выглядели частью того города, а не туристами.

Похоже, я смог понять интуитивно, а не рационально, фразу нуны о том, что это разговор об имидже, а не о позёрстве.

Как небеса Морэ и хёна Хана символизируются Бали, возможно, для нуны Юни Гонконг был таким городом.

И впервые за время чтения того поста я почувствовал желание поехать в незнакомый город, которого я даже не знаю. А ведь это я, который годами слушал рассказы Морэ и хёна Хана о Бали, но не мог перенести это на себя как возможный опыт...

Хотеть смотреть на объект с любопытством, хотеть испытать его не через фотографии или книги, а своими собственными глазами и руками. Такие желания смущали.

Потому что я думал, что все желания чего-то хотеть естественным образом исчезли.

Казалось, они просто, словно растения без полива, начиная с одного момента в прошлом, постепенно высохли, истощились и вернулись в землю сами по себе.

Я никогда не пытался намеренно их убить. Просто бездействие стало причиной их увядания.

Поэтому реакции, которые я недавно проявлял на внешние раздражители, вызывали удивление прежде, чем радость или страх.

Как будто открыл глаза, которые, думал, больше не функционируют, и обнаружил, что на самом деле они могут различать свет и тьму... Такое чувство.

Пусть я ещё и не видел чётких очертаний предметов, но мои глаза уже улавливали, что в мире есть свет и тень.

Свет и тень. Пусть это лишь малая часть, но для некоторых художников они были началом и концом картины.

Хочу поехать в Гонконг. Хочу выкурить сигарету с нуной Юни и хёном на той улице с фотографии. Тогда, возможно, и я смогу ощутить ту же фактуру чувств и образов, которую нуна выразила в своём тексте.

Гонконг, который раньше не вызывал у меня никакого интереса, был всего лишь городом, долгое время бывшим британской колонией, возвращённым Китаю в конце XX века, и даже после этого сохранившим свой собственный язык, культуру и обычаи, отличные от материкового Китая, часто упоминаемый как один из самых дорогих городов мира наряду с Сингапуром и Нью-Йорком, — предстал передо мной как живое очарование, имеющее выражение лица, запах тела, уникальные привычки и своеобразную манеру речи.

Лишь благодаря предложениям нуны и нескольким приложенным фотографиям.

На самой последней фотографии в посте двое стояли близко друг к другу на фоне сияющей ночными огнями улицы и курили. Это была фотография, на которой они не принимали специальных поз, словно кто-то запечатлел естественный момент.

Они, казалось, обнаружили что-то, привлёкшее их взгляд, и смотрели в одну точку, глаза их были раскрыты чуть шире, чем обычно. Вероятно, это был миг, когда кто-то, продолжавший наблюдать за ними, поймал их в объектив.

В правом нижнем углу фотографии было указано: photo by. Kun.

Лау Викхун (Lau WiKun).

Лишь став «директором» организации, к которой я теперь официально принадлежал, я наконец узнал его полное имя.

Я представил себе, каким он был, находясь по эту сторону объектива, запечатлевая их образ. Не составило труда представить троих, наслаждающихся моментом и пространством в гонконгских переулках с фотографии, снимая друг друга на камеру. Люди, которые, обладая сильнейшей индивидуальностью, могут сосуществовать, не вступая в изматывающую борьбу, пытаясь изменить друг друга.

Вспомнив их уникальную связь, позволяющую им, несмотря на разницу в возрасте, окружении и положении в организации, сосуществовать без разделения на начальника и подчинённого, я поднёс кружку к губам. Кофе остыл. Вырвался лёгкий вздох.

Обретённое зрение улавливает не только яркий свет.

Среди ослепительных людей я не мог не осознать, как сильно пренебрегал собой всё это время.

Тот хруст, который я чувствовал в ту ночь, проведённую в испанском пабе, похожем на убежище, был не только виной моего не особенно весёлого характера.

До сих пор я пытался защитить себя, «ничего не выбирая». Я верил, что, постоянно отказываясь двигаться куда-либо дальше, могу оставаться в настоящем, сохранять себя.

Но бездействие не может означать сохранение статус-кво.

Кирпичи, пластиковые стаканчики и ластики могут сохранять свою форму, если ничего не делать. В основном.

Но живые существа — нет. Если не поливать, не питать, не открывать окна и не проветривать... они истощаются. Разум, эмоции, даже собственная индивидуальность или таланты.

<Глава 26>

Морэ и Ихан-хён, Ю Ни-нуна, Джу Хан-хён, учитель и директор. Да даже Ину-хён. Все они были сияющими людьми. Люди, наполняющие свою жизнь собственной уверенностью и страстью.

Хотя я был окружен их обильным светом, сам я был словно засохшая глина, не имеющая питательных веществ, чтобы вырастить хоть одну травинку.

Это было результатом того, что я «ничего не выбирал». Область тени, которую я обнаружил, открыв глаза.

Я сделал еще глоток кофе. Словно пытаясь освежить мысли, я сделал глубокий вдох и выдох. Проблема не решится, если я буду долго на ней зацикливаться.

Я свернул пост, который читал, и вместо него открыл на экране программу для иллюстраций. Работа, выполненная только в двух цветах — черном и белом, была результатом моего короткого обучения и исследований в течение последней недели.

Разумеется, у меня практически не было никаких «социальных навыков». В «Фантоме» я мог заниматься только черной работой: помогать с доставкой проданных работ, переносить тяжести, направлять посетителей, когда другие сотрудники отсутствовали или были заняты.

Подумав, что нужно хотя бы освоить основы Illustrator или Photoshop, я одолжил у управляющей ноутбук и купил несколько книг по рекомендации Ю Ни-нуны и Джу Хан-хёна. Благодаря видеоурокам я смог быстро освоить самые базовые функции, но этого все еще было недостаточно для работы.

Но то, что я не могу помочь сейчас, не значит, что я должен останавливаться на обновлении адресных книг клиентов, разборе возвращенной почты, уборке или вождении. Я должен стать более полезным. Я хотел этого.

Ведь такая жизнь, когда можно ничего не делать, была чем-то, от чего я сам отказался с того дождливого рассвета, когда перешагнул порог ворот, оставив отца позади.

— Что это, Со Ихён, ты изучаешь иллюстрацию в последнее время?

Кто-то положил руку на мое правое плечо и заглянул через левое. Это был Джу Хан-хён.

Я почувствовал смущение за свою неуклюжую работу под взглядом хёна, который снял солнцезащитные очки и вглядывался в экран, но не стал ничего прятать.

— О? Это ты, случайно, набросал макет рекламы?

Ю Ни-нуна села на соседний табурет и придвинула ноутбук ближе к себе.

Мы добровольно решили выйти на работу в субботу, чтобы хоть немного уменьшить нагрузку в понедельник. Ю Ни-нуна хотела купить несколько растений для украшения галереи, поэтому мы планировали встретиться здесь, заехать на цветочный рынок, а затем отправиться в «Фантом». Я не ожидал, что они приедут на 20 минут раньше оговоренного времени.

Показывать свои недостатки другим вызывало такое же напряжение, как и показывать свои рисунки.

— Нет, не совсем... просто тренировался, используя то, чему научился...

— Неплохо... Удивительно, что ты смог сделать такое, используя только базовые навыки...

Похлопав меня по плечу, нуна сказала это спокойным тоном. Не похоже, что она сказала это просто так.

В последнее время вся работа в «Фантоме» была сосредоточена на подготовке к персональной выставке художника Шушу, которую перенесли на неделю раньше.

Поскольку Шушу был основным художником «Фантома», было решено разместить рекламу выставки в художественном журнале, и нуне с хёном приходилось создавать макет этой рекламы параллельно с другими задачами.

Хотя я понимал, что это вряд ли сильно поможет, я выдавил из себя эту идею, чтобы попрактиковаться в том, чему научился. Мне казалось, что я должен что-то делать.

— Ты, похоже, немного изучил художника Шушу? — Джу Хан-хён, смеясь, похлопал меня по плечу.

— Мне нравится, что концепция ясна. В целом цвета простые, но образ динамичный — это точно в стиле художника. Эту часть можно доработать и использовать. Можно?

Нуна указала кончиком указательного пальца на часть, похожую на гибкую волну, состоящую из черных букв.

— Я был бы только благодарен, если вы это сделаете...

— Спасибо, Со Ихён. Благодаря тебе работы стало меньше. Я отправлю это себе на почту, хорошо?

Пока нуна открывала браузер и заходила в почту, Джу Хан-хён отошел, чтобы заказать напитки.

Я был рад, что смог помочь, но чувствовал себя немного ошеломленным. Теребя кофейную чашку, я ждал, пока нуна закончит.

Перед барной стойкой было панорамное окно, через которое была видна субботняя улица после полудня. Сидя в таком месте и наблюдая за людьми, я чувствовал нереальность происходящего, словно смотрел телевизор. Из-за того, что за последние пару месяцев окружающая обстановка менялась так быстро, часто казалось, что нынешняя жизнь нереальна.

Похожее чувство было у меня в такси, когда я возвращался домой после первого дня работы в «Фантоме»: казалось, что если я вернусь туда, «Фантома» уже не будет...

Будто кто-то сейчас схватит меня за шкирку и скажет: «Все это было сном, господин Со Ихён. Пора возвращаться в реальность».

— О? Смотрел сайт OLD FUTURE?

Улыбка на лице Ю Ни-нуны, с которой она произнесла эти слова, немного успокоила меня. Пока это все еще реальность. По крайней мере, пока.

— Да, контент на сайте разнообразный, так что я долго его изучал. Кстати, нуна. В OLD FUTURE есть брюки, которые я хотел бы купить... вот эти.

Я нашел превью брюк, которые присмотрел на сайте OLD FUTURE, просматриваемом ранее, и показал их нуне.

— Можно я отдам деньги тебе лично и получу их?

— Что это, хочешь отблагодарить за подарок?

— Нет. То есть, не совсем нет... просто увидел, и они мне понравились.

На мой странный ответ, который не был ни «да», ни «нет», нуна рассмеялась, дотронувшись до пирсинга на брови.

— Так тоже можно... но ты мог бы просто зарегистрироваться и оплатить.

— Телефон... оформлен не на мое имя. Я пытался, но не смог зарегистрироваться.

— Не на твое имя? А на чье? В наше время пользоваться телефоном не на свое имя очень неудобно.

Джу Хан-хён, вернувшийся с заказом и положив пейджер на стойку, естественно вклинился в разговор.

— Это что-то вроде... «левого» телефона.

Даже если я не стану сотрудником «Фантома», Ю Ни-нуна и Джу Хан-хён были теми людьми, с которыми я хотел бы продолжить общение. А раз уж мы стали работать в одной галерее, я предполагал, что, хоть и не смогу рассказать все, когда-нибудь мне придется в общих чертах объяснить свою нынешнюю ситуацию.

Ведь если видеть друг друга каждый день, невозможно не заметить, что я нахожусь в необычном положении.

— «Левый» телефон? Зачем тебе «левый» телефон?

Джу Хан-хён, понизив голос, спросил это и придвинул свой стул ближе ко мне.

— Это касается не только меня, поэтому я не могу рассказать подробно... С хёном и нуной, с которыми я жил до переезда к управляющей... мы, по сути, сбежали из деревни, где жили раньше. Поэтому...

— Вы трое сбежали?

Продолговатые глаза хёна сощурились еще сильнее.

— Да.

— Необычный побег. Двое парней и одна девушка?

— Да.

— Те двое, случайно, не пара?

На этот раз я просто кивнул, и хён, легонько толкнув меня локтем, слегка плотоядно усмехнулся.

— Эй... Со Ихён, ну ты и недогадливый.

— Ты думаешь, он просто так влез между парой? Там наверняка не все так просто, — Ю Ни-нуна подумала обо мне хорошо, но... возможно, Джу Хан-хён прав, и я действительно недогадливый.

Я знаю, что Морэ и Хан-хён так не думали. Но независимо от того, как они к этому относились, если смотреть на саму ситуацию, то я действительно прошел через время, когда меня можно было назвать «недогадливым», и тут не поспоришь.

— Так вот почему ты не мог заключить официальный контракт.

Ю Ни-нуна, подперев подбородок рукой и постукивая пальцем по пирсингу на губе, кивнула, словно теперь все поняла.

В сложившейся ситуации работать так, чтобы оставались записи в налоговой или где-либо еще, где их можно отследить, было опасно. Из-за этого я не мог подписать официальный трудовой договор и даже в мувинговой компании работал, получая чуть меньше, чем другие. На подработках такое иногда случается, и бригадир, который был моим работодателем, многое повидал, поэтому нанял меня без лишних вопросов. Мне повезло.

Но я не ожидал, что директор «Фантома», который, по его же словам, привередлив к людям, захочет нанять меня, зная о моей ситуации.

Той ночью, когда он предложил мне работу за столом у управляющей, я думал, что это только потому, что он еще не знает о моем положении. Я полагал, что если он узнает, что меня нельзя оформить официально и списать расходы, и что это может втянуть его в неприятности, он заберет предложение и умоет руки.

Но управляющая, поговорив с ним, объяснила мне условия, на которые он согласился: работать без официального оформления, пока ситуация не улучшится. Учитывая мое положение, условия были просто отличными.

Даже если за его решением кроется какая-то неизвестная мне причина, даже если в будущем это станет моей слабостью, пока я был благодарен ему за это решение.

Прямо сейчас мне очень хотелось стать частью «Фантома» и работать там, я хотел ухватиться за эту возможность, даже рискуя.

— Но я посмотрел на тебя по-новому, Со Ихён. Я думал, ты просто прилежный юноша из хорошей семьи, а ты, оказывается, проблемный парень с «левым» телефоном. Но... ты ведь не совершил какое-нибудь преступление и не в бегах, правда?

Я рассмеялся и покачал головой в ответ на вопрос Джу Хан-хёна, который покусывал конец зеленой трубочки. Видимо, почувствовав неловкость от своего вопроса, хён тоже усмехнулся.

— Интересно, что там за история, но, судя по виду, у Со Ихёна рот на замке, так что спрашивать не буду, — шутливо сказала нуна, положив руку мне на плечо.

— Ты кажешься воплощением отсутствия желаний, но при этом хорошо ладишь с нами, воплощениями материализма. Видимо, не зря. Без какой-нибудь истории членом «Фантома» не стать. Хм.

На этот раз Джу Хан-хён с силой хлопнул меня по плечу.

Хён говорил так, словно я тоже принадлежу к их кругу, словно я достоин быть его частью. Но это было лишь потому, что они, обладая светом, не проводили черту между собой и другими, а не потому, что я соответствовал требованиям.

Пейджер на стойке яростно завибрировал. Поморщившись от неприятного звука, нуна быстрым движением схватила его.

— Заберем напитки и сразу пойдем. Если хотим заехать на рынок, а потом в офис, надо вставать. Кажется, мы приедем в галерею примерно в то же время, что и директор?

Это место, где «Фантом» не исчез, пока еще было моей реальностью.

— Директор!

Нуна Юни, махнув рукой из окна такси, звонким голосом окликнула его.

На парковке перед «Фантомом» стоял тот самый большой седан. Он, только что завершив парковку и выходя из водительского места, поднял руку на уровень плеча в ответ на приветствие нуны. С мягкой улыбкой под тёмными солнцезащитными очками.

Нуна первая вышла из машины, за ней последовали хён Чжухан и я после расчёта. Нуна уже подошла к его машине.

— Как насчёт работ?

— Скоро подвезут. Но...

Он, глядя на въезжающий с замедлением на пустое место после уехавшего такси тоннажный грузовик, снял очки и прищурился. На грузовике было около десяти больших и маленьких горшков с растениями.

— Я же говорила. Хочу поставить в галерее несколько растений.

На ответ нуны он скрестил руки и провёл пальцем под подбородком.

— Хм... Не очень хорошая идея. Мы же их всех засушим.

— Но теперь у нас есть тот, кто их не засушит.

Обняв меня за плечо, нуна уверенно сказала, но он с всё ещё сомневающимся выражением на этот раз посмотрел на меня.

— Вы раньше выращивали такое?

— Раньше... родители много чего выращивали.

Они оба очень любили растения. От сравнительно простых в уходе сансевиерий, кактусов, денежных деревьев, антуриумов до больших горшков с фикусами бенгальскими, ареками, алоказиями. Крошечный балкон был похож на джунгли.

— Что ж, судя по тому, как поддерживается дом госпожи Хан, думаю, по крайней мере, он их не засушит.

Складывая дужки очков и убирая их в нагрудный карман, он кивнул, словно соглашаясь. Нуна Юни заинтересовалась его словами.

— В доме учительницы стало так чисто?

На его лице медленно расплылась улыбка. Улыбка с лёгкой озорной усмешкой.

— Если так интересно, приезжай в гости. Хватит цепляться каждый день к Квон Чжухану без толку.

— От столь же бесполезного совета директора я откажусь. Лучше помогите разгружать горшки.

Он фыркнул, взъерошив короткие волосы нуны. Хотя, казалось, они обменялись колкостями, но, как и большинство разговоров между близкими людьми, для постороннего, не включённого в их отношения, они звучали как шифр, и невозможно было уловить скрытый смысл.

Принять у водителя горшки и перенести их в офис заняло совсем немного времени. Ведь нас было четверо.

Его предложение выпить по чашке кофе снаружи, пока работы не привезут, я воспринял как намёк пойти в ближайшее кафе, но это было не так.

Если от главного входа, не проходя через парковку, свернуть направо вдоль стены здания, обнаруживалось ухоженное тайное пространство, окружённое разросшимися кустами. Небольшой дворик, где набор столик с четырьмя стульями под зонтом полностью заполнял пространство.

— В субботу на работу — уже обидно, а погода ещё и такая хорошая.

Достав из нагрудного кармана солнцезащитные очки и надев их, он сквозь зонт искоса посмотрел на небо.

— Работы ведь можно завезти и завтра, но директор сам хотел поторопиться.

Нуна Юни, соскребая ложкой мороженое, сказала это.

В соседней корейской кофейне мы с директором выбрали айс американо, а нуна Юни и хён Чжухан — мороженое. Сезон уже стал ближе к началу лета, и на улице было самое время наслаждаться холодными напитками и мороженым.

— Если думаешь о деньгах, то от радости просто не усидишь на месте.

Он, сняв крышку с контейнера на вынос и убрав соломинку, приложил контейнер к губам, сделал глоток кофе и усмехнулся.

Я, помешивавший лёд соломинкой, на мгновение замер. Поскольку его отношение к художнику Шушу было очень особенным, такое его заявление, словно мгновенно переводящее ценность работ того художника в деньги, было очень неожиданным. Он с расслабленным выражением лица заложил руки за голову и откинулся. Удовлетворение, словно он вот-вот запоёт себе под нос, переполняло его лицо.

— Вам так нравятся новые работы мастера?

— ...

На это он не ответил. Лишь слегка блуждавшая под солнцезащитными очками довольная улыбка на его лице стала чуть глубже. Этого выражения лица, будто берегущего ответ, казалось, было достаточно, чтобы понять. Разговоры о деньгах были лишь словами.

Он дорожил работами Шушу настолько, что даже берегся высказывать о них свои истинные чувства, словно это было слишком ценно, чтобы бросать слова на ветер. Возможно, даже самим художником, их создавшим.

— Тогда и нам нужно заработать немного денег. Помните, мы договорились на следующей неделе в воскресенье поехать на съёмку?

Хён Чжухан, уже уничтоживший всё мороженое, бросил ложку в пустой бумажный стаканчик, а затем потер ладони друг о друга. Выражение лица напоминало довольного «Тома», размышляющего, как же приготовить пойманную «Джерри».

Напротив, он выпрямил откинутую спину и сел прямо, скривив лицо.

— Ах...

— Забыли?

Хён повысил голос.

— Это обязательно делать в тот день? В субботу же открытие выставки. Вы точно будете пить всю ночь.

— Директор будет пить всю ночь, превратится в лепёшку и спать. Мы сами всё хорошо отснимем и вернёмся.

Нуна Юни, казалось, было совершенно всё равно, что он не помнил.

— Не помню, чтобы я платил мало... А зачем вам столько зарабатывать?

— Чтобы уехать учиться.

— Тогда не позволю вам снимать. Если вы уйдёте, только я останусь в убытке.

Трое перебрасывались шутливыми репликами. Казалось, только я удивился слову «учеба за границей», вырвавшемуся из уст нуны Юни. Не знаю, был ли это план только нуны или проект, включающий и хёна Чжухана, но было ясно, что они рассматривают учёбу за границей, и судя по реакции директора, он тоже, похоже, слышал об этом не впервые.

Область тени, разрезающая стол по диагонали, стала ещё гуще. Все прочно связывали своё настоящее с будущим.

— И мою жадность я наполовину переняла у вас, директор.

Съев мороженое ложкой сбоку, чтобы не задеть пирсинг на губе, нуна Юни этой же ложкой указала на директора. Он, приподняв уголок рта, рассмеялся свежо и сказал:

— Я всегда считаю это честью. Но разве есть что-то интереснее зарабатывания денег?

— Вот именно. Зачем просто развлекаться? Зарабатывать деньги — вот что выгодно.

— Вы же зарабатываете, делая то, что любите, и развлекаясь. Нынешняя молодёжь другая. Завидую, ей-богу.

— Зато единицы измерения у нас с вами разные, директор. Мы за всю жизнь не заработаем даже на одну такую машину.

Нуна указала на его машину, припаркованную у заднего входа, откуда с нашего места было видно лишь часть переднего бампера, а он усмехнулся горькой, самоироничной улыбкой, словно выпустив воздух. Затем, словно пытаясь стереть горький привкус улыбки, перехватил ложку у нуны, уже подносившей её ко рту, и проглотил мороженое. Похоже, это была не редкая шалость, нуна даже не удивилась и просто снова набрала на ложку мороженого.

Судя только по чертам лица, можно было бы предположить у него лёгкий перфекционизм, но на самом деле он, кажется, совсем не был таким придирчивым.

— А ты о чём говоришь, если даже к такому не испытываешь алчности? У меня в жизни нет иной радости, кроме как зарабатывать деньги, покупать такие штуки и хвастаться.

Он говорил лёгким тоном, но по тонкому изменению атмосферы между троими можно было понять, что это тема, к которой нельзя легко прикасаться. Тема, которую можно поднимать лишь в шутку, и если копнуть глубже, мирная обстановка разрушится. И учёба за границей, и его алчность казались мне темой, требующей осторожности.

— А вы о чём говорите, директор, если даже не интересуетесь жизнью, питающейся лишь мечтами? Предоставьте место тем, кому за двадцать, у кого нет ничего, кроме тела и мечты. Просто откройте им дверь.

У него всё ещё было недовольное выражение лица, но, похоже, он не собирался развивать разговор дальше.

Если бы кто-то из команды «Фантома» собрался уйти, он бы, конечно, возражал, но мне трудно представить, как бы он, вмешиваясь глубоко в чужую жизнь, кем бы ни был тот человек, пытался бы удержать кого-то.

— Если нет других планов, поедешь с нами? Мы будем снимать одежду для обновления Old Future, и снимать будем в саду дома директора. Там очень мрачно, так что фотографии получаются хорошо. Потому что он совсем не ухаживает за ним.

Хотя хён Чжухан пригласил меня, приглашённое пространство было его домом. Мне было неловко отвечать, и я посмотрел на него, но он лишь игриво ворчал: «Не понимаю, за что меня так ругают, хотя я даже предоставляю место». Наоборот, мою растерянность заметила и уловила смысл нуна Юни.

— Беспокоишься из-за директора? Всё в порядке. Мы всё равно будем снимать только в саду. Директор, Ихён тоже может пойти, да?

— Вы же сказали, будете делать всё сами, пока я сплю. Делайте как хотите. Только не будите.

Он, доставая из кармана куртки, перекинутой через спинку стула, пачку сигарет, сказал это небрежно. Нуна, зачерпнув последнюю ложку мороженого, взглядом спросила его, не хочет ли, и он, вместо того чтобы прикурить сигарету, наклонился и взял её в рот. Облизав оставшуюся на губах сладость языком, он скривил переносицу и губы.

— Уф, сладкое — это совсем не моё.

На его реакцию нуна и хён весело рассмеялись.

То, что он не любит сладкое, было ожидаемо, но тогда зачем он принимал то, что ему давали, и почему чуть раньше, когда никто не предлагал, отобрал и съел мороженое нуны? На непостижимые детские поступки большого мужчины я тоже запоздало рассмеялся.

Прибыла машина с доставкой буклетов, и я, как и нуна с хёном, собрался встать, но нуна, прижав меня за плечо к стулу, сказала, что трём нападать на ненужную работу незачем, раз уж сегодня они планируют вовсю мною пользоваться, так что не стоит тратить силы заранее.

Если это дело, с которым не справиться втроём, тогда лучше нуна останется, а меня отпустят. Нам вдвоём пока ещё неловко...

— Кстати, ты бросил работу в транспортной компании? Нет, раз не можешь выходить, значит, пришлось бросить?

Хоть он теперь и задаёт вопросы первым, и, кажется, перестал относиться ко мне как к пустому месту.

— Да. Это была работа, на которую я выходил по ситуации...

Но это не значило, что теперь он стал учитывать мои чувства. Он и не думал скрывать безразличное выражение, хотя сам завёл разговор.

— А как потом?

— ...

Его выражение менялось, когда речь шла о том, что его интересовало. Прямо как сейчас. Прикуривая сигарету, которую так и не выкурил, а лишь держал в пальцах, он посмотрел на меня с лицом, на котором сверкало озорство.

<Глава 28>

Не понимая, о чём он говорит, я смотрел на его глаза, скрытые тёмными очками, а точнее — на сами очки.

— Как там у вас с Чхве Ину?

Видимо, почувствовав, что вопрос прозвучал по-детски, он усмехнулся и добавил:

— Он продолжает звонить?

— Иногда... Спрашивает, хорошо ли я питаюсь... и всё в таком духе.

— Чхве Ину? Спрашивает про еду?

Словно это было невозможно, будто он отмахивался от красивой байки о том, что отъявленный негодяй встал на путь исправления, и не верил в неё, он даже фыркнул. Затем он снял очки, положил их на стол и, склонив голову к плечу, посмотрел на меня.

— Похоже, Чхве Ину считает вас совсем ребёнком, Со Ихён-сси. Раз уж интересуется, поели вы или нет, и всякой такой чепухой.

Я не мог понять, к чему он клонит. Разве его великодушие, с которым он давал советы из чувства ответственности, не исчерпало себя той ночью?

Глядя на то, как он курит и пьёт кофе, я сдержался, чтобы не спросить: «А почему вам, Директор, так интересны мои отношения с Ину-хёном?». Казалось, это стало бы провокацией, о которой я пожалею. Нет, даже не провокацией, а скорее обернулось бы моей слабостью.

В галерее был выходной, но субботние улицы Самчхон-дона в начале лета были переполнены людьми. Дворик был скрыт высокими кустами, но голоса прохожих за ними звучали так близко, что были отчётливо слышны. Все голоса, как один, были полны радостного оживления.

Лёд в моём стакане, к которому я почти не притронулся, растаял, так что уровень кофе ничуть не уменьшился. Дым от сигареты в его руке легко устремлялся из тени к свету. Край зонта с весёлым полосатым тентом в сине-белую полоску слегка колыхался. Вдруг мне захотелось примерить его очки, лежащие на столе. Но это была лишь мысль.

Опершись локтями о стол, он наклонился в мою сторону. Проведя безымянным пальцем руки, в которой держал сигарету, по брови, он сказал:

— Или... интерес пропал, потому что вы не альфа и не омега?

— ...

С лёгкой улыбкой произнося это, он, напротив, проявлял искажённый интерес именно потому, что я не был омегой. Мне это виделось только так. Человек, который очень зол из-за того, что я не омега.

Однако этот искажённый интерес длился недолго. Его телефон на столе завибрировал, и он, без сожаления затушив в переносной пепельнице наполовину выкуренную сигарету, поспешно встал.

Прибыл фургон с работами.

***

[Спустя примерно 8 месяцев после выставки «Body & Soul», прошедшей под горячий отклик публики, критиков и отраслевой прессы, серией «Body to Soul» Шушу не только закрепляет совершенство своего уникального стиля, но и вновь доказывает глубину тематики.

Тело как средство выражения «души».

«Тело», страдающее от несоответствия с «душой».

И «тело», физически существующее в состоянии, не имеющем отношения к «душе».

В обращении с «телом» как с материалом для творчества Шушу уже достиг уровня мастерства, в который трудно поверить, учитывая его возраст и опыт.

Словно посылая зрелую насмешку устаревшим взглядам некоторых деятелей искусства, которые всё ещё не признают фотографию областью искусства и считают её лишь вспомогательным средством для документации, в этой серии «Body to Soul» он демонстрирует радикальный подход, используя только свет и тень, то есть линии и плоскости.

Результат работ, в которых почти полностью отброшены реалистические черты фотографии, ближе к живописи в традиционном смысле, нежели к фотографии.

Как всем известно, чем проще форма, тем очевиднее становится глубина основы. Если сравнивать с корейской кухней, он приготовил великолепный обед, имея лишь горсть риса и кочан кимчи. Трапезу, которая честно лаконична, но не теряет достоинства и индивидуальности.

Перед лицом стиля, который может показать только Шушу, и тяжелой тематики, запечатленной в работах после серьезных и фундаментальных размышлений о жизни и человеке, а также строгого самоанализа, не останавливающегося только на стиле, невозможно не восхищаться внешним и внутренним миром этого молодого художника!

Перед его работами я всегда испытываю муку.

Я нахожу в его работах себя, которого не хотел бы встречать, и мне хочется отвернуться, сделать вид, что не знаю его, и уйти.

И в то же время, если бы я только мог, если бы мне только хватило смелости, я чувствую несвойственную мне отвагу и порыв хоть раз взглянуть в лицо тому себе, что скрыт внутри. Ведь он тоже, должно быть, прошёл через этот процесс боли, чтобы вложить душу в свои работы.

Но я знаю. Это не та область, куда легко может ступить любой. Я, вероятно, и впредь буду трусом.

И, вспоминая о своей трусости хотя бы на миг через его работы, я буду жить дальше с этим поверхностным утешением, что так я отстоял хотя бы минимум человечности. Что бы кто ни говорил, таков для меня смысл искусства. Поэтому, что бы кто ни говорил, для меня он — художник, о котором не нужно больше ничего добавлять.

Как дилер его работ, а также как коллекционер и страстный поклонник, я жду его будущих работ с волнением и мукой.]

***

Буклеты были успешно напечатаны. Цветоделение не было нарушено, после 3-й страницы не следовала 14-я, и переплёт не был скошен. Мы смогли упаковать их сегодня заранее и отправить клиентам завтра, всё шло по плану.

Пока печатались наклейки с адресами для конвертов, я сидел за столом для совещаний и, взяв один буклет из стопки в 500 штук, просматривал его.

Предисловие критика, следующее за биографией автора, где не было ни одной фотографии его лица, честно говоря, было слишком претенциозным и старомодным для выставки, организованной «Фантомом». Придание смысла картинам с помощью вычурных терминов, вплоть до онтологии и экзистенциальных размышлений — это, вероятно, необходимая упаковка для «продажи».

Но даже мне, никогда не читавшему настоящей критики, вступительное слово директора «Фантома» Лю Ви Куна, помещённое следом, показалось весьма нетрадиционным.

Нуна и хён говорили, что сам факт включения в выставочный буклет художника, помимо предисловия искусствоведа, ещё и вступительного слова от директора галереи — большая редкость, но содержание было ещё более удивительным.

Его текст казался во многом утратившим объективность, и чувствовалось, что сам автор осознаёт это, но не имеет ни малейшего желания исправлять. Он ничуть не колебался, выражая свою привязанность к художнику и сугубо личные впечатления.

Слова очень личного и пылкого признания тонкой, но сильной душе художника и оригинальным работам, рождённым как проекция этой души... Это было похоже на любовное письмо.

«Перед его работами я всегда испытываю муку».

Работы, которые вытягивают из него, человека, который, казалось бы, никому не открывает истинных чувств и отшучивается даже о важных составляющих собственной жизни, муку встречи с самим собой. И человек, создающий такие работы...

— Эти сумасшедшие ублюдки опять за своё.

Я оторвал взгляд от буклета и поднял голову на грубую ругань Джу Хан-хёна. Не отрывая взгляда от телефона, хён быстро объяснил:

— Я тут поискал информацию о выставке художника Шушу. Знаешь, как называется пост в блоге? «Произведения искусства альф и омег: отличаются ли они от творчества в состоянии галлюцинации?» Вот же уроды.

В посте, ссылку на который хён в гневе отправил мне, автор с намёком утверждал, что произведения альф и омег, у которых есть особый цикл — гон(течка), ничем не отличаются от работ, созданных под воздействием наркотиков в состоянии галлюцинации, тем самым странным образом принижая ценность их работ.

Особенно откровенная неприязнь сквозила в словах о том, что золотые альфы и золотые омеги, способные при желании ввести себя в состояние сильного сексуального возбуждения, могли использовать воздействие феромонов для помощи в творчестве — мол, кто знает.

— Что это за ублюдки? У них комплекс бет? Или это конкуренты из другой галереи просто льют грязь, не разбираясь, правда это или нет? Нет, ну какая связь между сексуальным возбуждением и творческими способностями? Он что, когда возбуждается, сразу хочет рисовать или сочинять музыку? Даже если допустить такое. Чем может стать творчество, рождённое из сексуального возбуждения, кроме как порнографией? Говорят, невежество — это сила. Им реально нечем заняться, честное слово.

Раздался сигнал о завершении печати наклеек, и хён встал со своего места. Звук отодвигаемого стула был резким, отражая его смятённые чувства.

Это правда, что среди альф и омег, включая золотых, много успешных людей в самых разных областях. Но это лишь говорит о том, что процент успешных людей среди альф и омег высок, в то время как абсолютное большинство людей, добившихся успеха в своей сфере выше определённого уровня, всё же беты. Это естественный результат, учитывая, что альфы и омеги составляют крайне малую часть населения.

Существует множество теорий о происхождении и истории альф и омег, и ни одна из них не принята официально как единственно верная, но наиболее убедительной считается теория, что в доцивилизационную эпоху с высокой смертностью доля альф и омег с их высокой репродуктивной способностью была намного выше, чем сейчас, а с началом аграрного общества и оседлого образа жизни человечества доля бет постепенно увеличивалась.

В средневековой Европе их считали проклятыми мутантами, и в некоторых странах и регионах даже возникали движения за их истребление. В то же время, наоборот, в древнем Китае альф и омег почитали как детей богов, и существовали династии, где не только император, но и члены королевской семьи не признавали бет.

Формирование их нынешнего образа — что Альфы и Омеги привлекательны внешне и обладают выдающимися способностями в различных областях — началось после промышленной революции XVIII века, и можно считать, что наибольшую роль в этом сыграло то, что они, будучи в неустойчивом, бурно меняющемся обществе, обрели богатство и социальное влияние в ходе борьбы различными способами за продолжение своей немногочисленной родословной.

На самом деле, нет никаких доказательств, что они генетически превосходят Бет. Просто во многих обществах Альфы и Омеги в большинстве своём принадлежат к высшему классу (не то чтобы большинство высшего класса составляли Альфы и Омеги), поэтому к современности, под влиянием факторов среды и общества, увеличилось число Альф и Омег, получивших хорошие возможности.

Если смотреть с точки зрения подавляющего большинства — Бет, то к этому добавляется фактор феромонов, который, в зависимости от интерпретации, может казаться романтичным, благодаря чему они стали материалом для многих фильмов и сериалов, а также фактором популярности Альф и Омег в различных областях, включая шоу-бизнес.

Однако, с одной стороны, были люди, которые слепо восхищались ими просто потому, что они другие, но с другой стороны, несомненно существовали и те, кто относился к ним предвзято по той же причине.

Будь то Альфы, Омеги или Беты, если в мире и существует реальная иерархия, то, откровенно говоря, это богатство. Как сказал как-то бригадир в транспортной компании, реальность такова, что Альфам и Омегам из-за их особой конституции жить ещё труднее, если их не поддерживает финансовое благополучие.

Не мог весь свет мира сосредоточиться лишь в одном месте.

— Мастер... он Омега?

— Ага. Золотая Омега.

Начав почти механическими движениями вкладывать более 500 буклетов в конверты, хён добавил:

— Честно говоря, если увидеть мастера Шушу вживую, то, возможно, действительно ощущается эта... особая атмосфера, присущая Омегам. Что-то... словно очень благородный человек? Не то чтобы он красив, скорее, у него особая аура. Ах, это не объяснить, если не увидеть самому. В общем, раз у него такая внешность и аура, у него и так было много поклонников ещё со времён занятий танцем, и когда он перешёл в эту сферу, за ним последовало много фанатов. Поскольку он Золотой Омега к тому же с яркой внешностью, это стало темой, и некоторые люди заинтересовались художественным миром. Ведь это мир, где привлекательная внешность даёт преимущество, будь ты Альфа, Омега или Бета. Даже у спортсменов, чья деятельность никак не связана с лицом, больше популярности, если у них привлекательная внешность.

Золотые Альфы и Золотые Омеги.

Названия, которые так хорошо сочетаются, что кажется, будто они были предназначены друг для друга ещё до рождения. Также вспоминалась пара роскошных, величественных обручальных часов.

— Значит, сейчас он полностью бросил танцы и занимается только фотографией, да?

Сделав за мгновение около 50 упаковок, хён на мгновение остановил руки, поскрёб указательным пальцем щёку и нахмурился.

— Дело в том... что он повредил ногу.

Хотя я и провёл некоторое исследование о мастере Шушу для рекламного макета в журнале, я сознательно избегал информации, не связанной с работами, поэтому о личных моментах почти ничего не знал.

— Говорят, во время учёбы за границей он повредил ногу в результате несчастного случая... В повседневной жизни это не мешает, но профессионально танцевать, видимо, уже не может. Говорят, он был очень многообещающим, но я в танцах вообще не разбираюсь. Ещё до учёбы по танцам за границей он постоянно жил в Гонконге. Откуда мне было знать.

Хён пожал плечами и снова начал вкладывать буклеты в конверты. Я тоже, слушая его, не останавливал руки. Груда буклетов быстро уменьшалась, не соответствуя числу 500, и белые конверты перемещались с одного края стола на другой.

Это был художник с интересной биографией. Он учился за границей по танцам, до этого постоянно жил в Гонконге, а сейчас в Сеуле работает фотографом и является Золотой Омегой.

Мне хотелось бы подробнее узнать о причинах, побудивших его стать фотографом, но дальнейшие вопросы из личного любопытства, пожалуй, превратятся в пустые разговоры в рабочее время. Да и о самом авторе я мог при желании найти сколько угодно информации в интернете.

К тому моменту, когда у меня с хёном Чжуханом перед глазами осталось чуть больше пятидесяти буклетов, нуна вернулась в офис.

— Вы ещё не закончили?

Хён Чжухан подбородком указал на оставшуюся небольшую стопку буклетов.

— Всё готово. Осталось вот это. А с дисплеем как?

— Практически закончили. Кроме двух-трёх моментов, которые ещё обсуждаются.

Поскольку для выставки художника Шушу весь второй этаж был освобождён, работы сегодня сразу разместили в зале, без лишней процедуры спуска и подъёма из подземного хранилища. Выполнив эту работу с господином директором, нуна спустилась вниз, тяжело опустилась в кресло рядом со мной, запрокинула голову и уставилась в потолок.

— Потихоньку голод даёт о себе знать. Хочешь вьетнамской лапши?

— А почему бы и нет?

Приклеив адресную этикетку на последний конверт и шлёпнув по нему ладонью, хён Чжухан бодро согласился.

Поскольку работа была закончена и нуна, спустившись вниз, предложила пойти поесть лапши, я слегка занервничал.

С того момента, как я прочитал во вступительном тексте к буклету фразу «перед его работами я всегда испытываю муку», мне было любопытно, каковы же те произведения, что способны вытянуть такую откровенную исповедь из человека, подобного ему.

— Я… можно я пойду посмотрю работы? Прочитал в буклете — стало интересно увидеть оригиналы…

— Конечно, поднимайтесь.

Нуна, всё так же уставившись в потолок с запрокинутой головой и моргая, взглянула на меня и усмехнулась. А затем окликнула меня, когда я уже собирался выйти за дверь офиса.

— Ихён, поднимешься — спросишь у господина директора, не хочет ли он пойти вместе поесть вьетнамской лапши? Думаю, он ещё наверху.

Однако, когда я поднялся на второй этаж, его нигде не было видно. «Огляжусь — появится откуда-нибудь», — подумал я. Или, возможно, он уже вернулся на первый этаж раньше меня.

Я медленно направил шаги в самую правую выставочную залу. В отличие от прошлой совместной выставки нескольких художников, здесь первым делом в глаза бросились широкие промежутки между работами. Это была обстановка, позволяющая сконцентрироваться на каждом произведении гораздо сильнее.

«Тело и душа».

Реальность и нереальность. Сон и ужас. Свобода и ограничение. Порыв и уют. Жалость и презрение.

Тело, изображенное на белом фоне лишь чёрным силуэтом.

Тело, утратившее и выражение, и объём, существующее лишь как контур и заполнившая его изнутри чернота, было не телом, а чем-то иным.

Границы стираются и в конце концов теряют смысл. То ли на белом фоне изображён чёрный силуэт, то ли на чёрном выдавлен белый. То ли опыт формирует природу человека, то ли качество меняется в зависимости от того, через какого человека прошёл один и тот же опыт.

Становится непонятно. Обретает неясность. Превращается в то, в чём никто не виноват, и всё становится грандиозным, и всё становится ничем.

И то, что остаётся в пространстве, которое, подобно дыханию, то расширялось, то сжималось… То, что видится в состоянии, когда ничто не становится важным…

— Как вам?

Голос, внезапно раздавшийся слева, у входа в зал. Но я, что странно, не особенно удивился. Будто кто-то заранее сказал мне, что он появится примерно в этот момент и непременно бросит мне эту фразу.

Я медленно повернул голову.

Прислонившись к лёгкой перегородке у входа, он смотрел на меня, засунув руки в карманы брюк. Неизвестно, как давно он там стоял. Это не имело значения.

Он оторвался от стены и начал приближаться ко мне. В совершенно белом пространстве его шаги отбивают чёрные точки.

— Чхве Ину говорит, что глаза у господина Со Ихёна лучше, чем у многих критиков. Любопытно услышать ваше впечатление.

Что бы ни говорил хён Ину и сколько бы искренности ни было в его словах, у меня не было глаз для искусства. По крайней мере, считалось, что у меня нет объективного взгляда, способного убедить людей из мира искусства. Даже в то время, когда я активно занимался живописью, я был поглощён лишь тем, чтобы выражать видимый мной мир по-своему, и не интересовался ничем другим.

Но если он хочет услышать мои впечатления, то и не было нужды притворяться, что я ничего не чувствую.

Я снова повернул голову, чтобы встретиться взглядом с работой передо мной.

Было ли тело, сокрытое в чёрном силуэте, принадлежащим одному человеку или же двум? Эта фотография не давала ответа по одному лишь конечному результату работы. Судя по ощущению объёма, это было похоже на тень одного человека, но, глядя на такие детали, как угол шеи и рук, поза казалась такой, которую в одиночку принять невозможно.

Важно не то, сколько на самом деле было моделей — одна или две. Важно, как я, стоящий сейчас перед этой работой, хочу это видеть.

— В работе… не видно автора.

……

Я намеренно не взглянул на него.

Он слегка провоцировал меня, требуя впечатлений, словно предлагая «ну-ка, выскажись об этой работе», но мне казалось, что, услышав их, он не сможет сохранить спокойствие.

Потому что работы, наполняющие сейчас это пространство, принадлежат «Шушу». Тому, что пугает его, заставляет смотреть жизни в лицо, а затем — признаваться в этом.

— Не автор, а я виден.

……

— Когда смотрю на это, хочется рисовать.

Только сказав это, я повернулся к нему. Его взгляд был направлен не на работу, а на меня.

Мы впервые встретились тоже в этом выставочном зале. Безразличные сине-зелёные зрачки, похожие на пену разбивающейся волны, бесчувственно вопрошали о моей сущности. Глаза, в которых не было ни капли любопытства. Такие, что, даже обнаружив на пустом месте новый цветочный горшок, вероятно, выразили бы больше эмоций.

Но сейчас было иначе. Его глаза глубоко всматривались в меня. Будто желая найти в моих глазах хотя бы намёк на ответ.

Ложное заявление о том, что я гей, или констатация факта, что я не омега, а бета, — это признание, что «хочется рисовать», которое он, может, и не понимал, но для меня самого имело огромный смысл, — всё это потрясало его сильнее, вызывая трещины в его взгляде.

Его взгляд соскользнул с моих глаз на кончик носа, губы, щёки, брови, лоб… выискивая что-то по всему лицу. Его изучающий взгляд был таким любопытным, что я позволил ему себя исследовать, и в этом промежутке в моё дыхание втянулся аромат.

Аромат, который, казалось бы, тяжело оседал, но в какой-то момент, обвив лодыжки или запястья, резко и сильно захватывал, словно хватая за горло. Казалось, лениво рассеивался, но густо нависал.

Будто притянутый, я приблизился к нему. Наклонил корпус так, что кончик носа почти коснулся его плеча, затем выпрямил спину и посмотрел на него снизу вверх.

— Духи… очень необычные.

Какую же гримасу скорчит он перед моей картиной?

Какое вступительное слово напишет он о моей работе? Мне стало любопытно.

<Глава 30>

— Фирменный знак Джу Хан-хёна — это чёлка. Длина такая, что кажется, будто она вот-вот ткнет в глаза, но при этом она идеально прямая, словно её отрезали по линейке. Но ему очень идёт. Когда он занят, он закалывает чёлку пластиковой заколкой, и тогда выглядит даже немного мило.

В блокноте на пружине, который дала мне Морэ, я рисовал Джу Хан-хёна с его прямой чёлкой. Сверху добавил жёлтую пластиковую заколку в форме бантика, которой он иногда пользуется.

Не знаю, где он раздобыл эту явно детскую заколку, но когда нужно было править макет каталога до самого утра или спешно есть чачжанмён в углу офиса вместо обеда, хён всегда откуда-то доставал её и закалывал чёлку. Однажды он даже вышел встречать посетителей с этой заколкой на голове, а потом вбежал обратно в офис, проклиная самого себя.

— Ю Ни-нуна... Каре. У неё совершенно чёрное каре, я думал, крашеные, но она говорит, это её натуральный цвет. А ещё у неё большие глаза и очень ясный взгляд. Хотя она маленькая и хрупкая... она не кажется маленькой. Только когда встанешь рядом, понимаешь: «А, нуна ведь не такая высокая». У неё такое сильное присутствие, что она не кажется маленькой. Без нуны «Фантом» просто парализует. Управляющая тоже начинает нервничать, если Ю Ни-нуны нет, так что Джу Хан-хён даже дразнит ее, говоря, что у него сепарационная тревога.

Морэ, подперев подбородок рукой, с интересом наблюдала за тем, как я дорисовываю образ Ю Ни-нуны. Кончиком трёхцветной шариковой ручки я как раз заканчивал пирсинг на её губе. В зрачки я добавил две-три звёздочки в стиле старых комиксов.

— Они двое... как разнояйцевые близнецы. Точнее... Джу Хан-хён похож на мужскую версию Ю Ни-нуны, а Ю Ни-нуна — на женскую версию Джу Хан-хёна... Такое вот ощущение. Но если я им это скажу, им обоим вряд ли понравится. Разозлятся, наверное.

Мне казалось, я вижу их лица и слышу голоса, с недовольством восклицающие: «Чем это я на него похож?!», поэтому, нарисовав молнию между двумя фигурками на бумаге, я глупо улыбнулся.

— Знаешь, у меня сейчас сложное чувство.

— Какое?

Склонив голову набок и всё так же подпирая её рукой, Морэ прищурилась, посмотрела на меня и покачала головой.

— Думаю о том, что Со Ихён уже совсем вырос. Я и горжусь этим, и мне немного грустно.

Я усмехнулся её словам, словно это была шутка, но я лучше всех знал, что она имела в виду.

Я, который старался не сближаться и не мог сблизиться ни с кем, кроме Морэ и хёна, который отвергал даже малейшие перемены... Именно она была рядом со мной, без понуканий и уговоров, упорно и терпеливо, просто своим присутствием открывая мне возможность для изменений.

Не потому, что я был проблемным двоюродным братом её парня, а просто потому, что она сама была человеком, который не относится легкомысленно к чужим ранам только потому, что они чужие, считая их легче своих собственных. Будь на моем месте кто-то другой, она поступила бы так же.

Если бы не неизменная, постоянная, весомая доброта чужого человека, с которым меня не связывает ни капли крови, нынешнего меня бы не существовало. Это была новая основа, которую она и Хан-хён создавали для меня долгое время.

— Теперь можешь за меня не волноваться.

— Ого, сколько самоуверенности? Думаешь, ты уже настолько вырос? А?

Морэ положила руку мне на плечо и постучала пальцами. Её выражение лица, похожее на хулигана, вымогающего деньги, заставило меня рассмеяться.

— Не то чтобы я уверен, что всё сделаю хорошо, а просто... всё как-нибудь образуется.

Если что-то и изменилось во мне сильнее всего после приезда в Сеул, так это именно это. Раньше я боялся любых перемен и старался не делать шагов ни в одну сторону, но оказалось, что даже если сделать шаг, мир не рухнет, и я не превращусь в другое существо. Ничего такого не происходило.

Ища подтверждения у Морэ, которая пристально смотрела на меня, я добавил:

— Другие ведь тоже так живут. Разве нет?

— Верно. Потому что времени, да и всего остального, недостаточно, чтобы ждать полной готовности.

Я примерил её слова к ней самой.

Я знал, что нынешнее время и место для неё — не завершение и не конечная цель. Просто она не тот человек, кто показывает свою тревогу другим, но она наверняка всё ещё ворочается по ночам, думая о следующем этапе своего пути.

— А тот человек? Директор, какой он?

Сменив тему, она спросила бодрым голосом. От неожиданного вопроса я невольно отпрянул назад и прижал кончик ручки к губам.

— Парфюм... он пользуется очень классным парфюмом. Это был аромат, который я слышал впервые. Очень необычный.

— Э? И это всё?

Морэ выглядела разочарованной, и я рассмеялся.

Но я действительно не знал, какими ещё словами его описать. Для меня, чистокровного корейца, его таинственный цвет глаз, особый статус золотого альфы, экзотическая внешность, уникальный стиль управления галереей... Слишком много особенностей всплывало в памяти одновременно, и казалось, ни одна из них не была достаточной, чтобы дать ему определение.

В момент, когда прозвучал вопрос, первым всплывшим образом, как ни смешно, был его запах.

Однако этот аромат, который так сильно и впечатляюще захватил моё обоняние, стоило мне попытаться вспомнить его конкретнее, лишь кружил у носа, как неуловимый призрак, и я не мог точно его восстановить.

Казалось, я мог бы его нарисовать, но выразить это трёхцветной шариковой ручкой в блокноте на пружине было невозможно.

В «Воспоминания о Бали» вошла новая компания посетителей, и Морэ ненадолго отошла. Я полистал блокнот, чтобы нарисовать ей хотя бы внешний вид директора. Пустых страниц было мало.

Бали. Кута. Сёрф-лагерь. Промоакция к 5-летию. Годовая программа. 15 миллионов вон на человека.

Рука замерла на краткой заметке, словно переписанной откуда-то. Как следы раздумий, каждое слово было обведено кружком или подчеркнуто.

Рядом с условием «от 2 человек» была пометка: «Дают скидку, потому что принимают только от двух человек?». Похоже, Морэ и Хан-хён обсуждали это, склонившись над блокнотом, потому что два разных почерка были разбросаны по странице, словно каракули.

Картина в целом прояснилась. Это была информация о промоакции школы сёрфинга в Куте на Бали, предлагающей невероятную цену при условии долгосрочного контракта на год для двух и более человек. Вероятно, цена включала все расходы, включая проживание и уроки. Я столько лет слушал разговоры Морэ и хёна, что сделать такое предположение было нетрудно.

Они уже были продвинутыми сёрферами, так что одни только уроки стоили бы немало. Если это годовое предложение включало и жильё, сумма была определённо неплохой. Долгий сёрф-трип всегда был их мечтой, и возможность пожить на Бали целый год, полностью обосновавшись там, стала бы отличным шансом оценить такую жизнь.

Я украдкой взглянул на спину Морэ. Глядя на её профиль, пока она весело болтала с клиентами — видимо, постоянными, с которыми уже была знакома, — мне на мгновение стало страшно.

Всего пять минут назад я говорил, что за меня можно не волноваться, но одна лишь мысль о расставании повергала меня в растерянность. Я чувствовал себя так, словно потерял всё и стою один в ночной пустыне.

То, что заставило меня, стоящего в оцепенении с опущенными руками, мысленно дать себе пощёчину и понять, что нужно искать направление хотя бы по звёздам, было имя, записанное в уголке блокнота.

Со Ихён.

И вокруг этого имени — несколько раз обведённый круг.

Имя, которое всегда заставляло их колебаться перед выбором. Со Ихён.

Морэ, приняв заказ у посетителей, забирала меню. Я поспешно перевернул страницу обратно.

— Это постоянные клиенты, они только что вернулись из Гонконга и даже привезли нам подарок. Попробуй.

Передав заказ хёну на кухню, она поставила на стол жестяную коробку. Под крышкой с нарисованным медвежонком было полно сливочного печенья.

— Разве ваша галерея не собиралась в командировку в Гонконг? Когда это?

Взяв одно печенье, Морэ снова села рядом.

В начале июля в Гонконге должна была проходить арт-ярмарка, и планировалась поездка всего персонала. Но поеду ли я, по сути стажёр, ещё не было решено.

— Это будет после окончания нынешней выставки... Наверное, через две или три недели. Но я ещё не знаю, поеду ли я.

— Было бы здорово, если бы поехал. Это хороший шанс.

— Но разве это не плохо, если останется запись о пересечении границы?

Доев половинку печенья, Морэ сунула руки в карманы брюк и вытянула длинные ноги.

— Не переживай об этом. Найти человека только по записи о выезде сложно... Наверное, если бы они хотели найти, нашли бы прямо сейчас. То, что до сих пор нет вестей, значит, они просто выжидают момент. Так что просто делай, что хочешь.

Затем она повернулась ко мне и улыбнулась.

— Папа хочет найти и отыграться на мне и Со Ихане, а ты к этому делу не имеешь отношения. Тебе нечего бояться.

Я просто смотрел на её профиль. Морэ достала из коробки печенье и поднесла к моим губам. Хрусть. Я откусил половину, а вторая исчезла в её рту.

— Мм, вкусно. Давай с кофе поедим. С американо будет идеально.

Провожая взглядом спину Морэ, направляющейся за стойку к кофемашине, я навязчиво щёлкал ручкой.

Я хотел сказать ей, что я тоже так думаю.

Что всё нормально, что я как-нибудь справлюсь, что не нужно больше обводить имя «Со Ихён» в кружок и колебаться с выбором из-за меня. Я хотел уверенно сказать это хёну и Морэ.

Морэ была человеком, который идеально балансировал и вставал на ноги даже на пене опасных волн, но это никогда не было безрассудством в духе «будь что будет». Я не знал никого другого, кто был бы так честен и верен жизни, как она. Даже если я скрою страх и скажу, что всё в порядке, мне вряд ли удастся обмануть её.

Она поймёт, что нынешний покой — это всего лишь временный замок из песка на краю пляжа, который в любой момент может накрыть волна. Что каждый день моей нынешней жизни, когда я работаю в «Фантоме» в окружении картин, получаю зарплату, комфортно живу у начальницы и изучаю иллюстрацию и фотошоп, создан благодаря заботливому беспокойству и пониманию благодарных мне людей.

Я зигзагами зачеркнул набросок контура лица директора, который пытался нарисовать.

Мне нужно взять себя в руки. Ради людей, которые не могут оставить меня одного и оглядываются на меня, даже когда стоят перед желаемым путём. Мне нужно было взять себя в руки и двигаться вперёд самому.

Потому что теперь я ясно понял: бездействие не сохранит настоящее.

Фотограф Шушу.

Корейское имя — Чон Сэин.

На гуандунском диалекте — Чжэн Шуйянь.

Оба родителя корейцы, и он сам является гражданином Кореи, но как «золотой омега» из состоятельной семьи, ради получения более стабильного образования, он с дошкольного до старшего класса окончил «Hong Kong Minton International School (H.M.I.S.)» — школу, негласно известную как единственное в Восточной Азии учебное заведение для Альф и Омег, после чего вернулся на родину и поступил в университет H на отделение современного танца. Затем он перебрался в Нью-Йорк и поступил в школу танцев M.G.

Во время тренировки он получил травму, перенёс операцию по восстановлению ахиллова сухожилия и находился в периоде реабилитации, когда в результате несчастного случая в повседневной жизни получил такую же травму в том же месте. Более того, место операции воспалилось, поражённый участок удалили и провели операцию по пересадке, что положило конец его жизни как танцовщика.

Он свернул свою жизнь в Нью-Йорке и вернулся на родину.

Три года спустя, через галерею «Фантом», которой управляет Лау Викхун — его давнее знакомство ещё со времён H.M.I.S., — он представил свою первую персональную выставку «Тело», дебютировав как фотохудожник.

Он записывает распроданные выставки каждый раз и сейчас считается не только одним из самых заметных художников в области художественной фотографии в стране, но и, благодаря агрессивному маркетингу господина директора Лау Викхуна, нацеливается на мировой прорыв, начиная с Гонконга, Сингапура, Японии и других стран.

Среди семьи и знакомых его чаще называют не настоящим именем, а прозвищем Шушу, взятым от его имени на кантонском диалекте, и в настоящее время он использует это прозвище в качестве имени художника. Известно, что он использовал Шушу как английское имя ещё со времён H.M.I.S.

Благодаря яркой и утончённой внешности, являющейся образцом для «золотого омега», у него много поклонников. С одной стороны, есть положительные оценки, что он привлекает массовое внимание к миру искусства, с другой — существует мнение, что он получает преувеличенную, выше своих реальных способностей, оценку из-за статуса «золотого омега» и внешности.

В любом случае, он, несомненно, художник, который является создателем трендов на нынешней арт-сцене и центральной осью молодых авторов, которых не могут игнорировать даже крупные галереи.

Хоть я и слышал об этом заранее, масштаб мероприятия отличался от прошлой совместной выставки художников.

Для пресс-конференции и VIP-открытия выставки «Тело и душа» художника Шушу перед главным входом в «Фантом» была установлена даже фотозона.

Гости, одетые намного роскошнее, чем на прошлом открытии, по очереди прибытия принимали позы у фотозоны, и около тридцати журналистов, соревнуясь, щёлкали вспышками, запечатлевая их.

Были приглашены не только журналисты из изданий, связанных с искусством, но и корреспонденты культурных отделов крупных СМИ, и большинство из них приняли приглашение. Что само по себе доказывает, насколько материалы о выставке художника Шушу становятся событием.

Поскольку в список VIP-гостей действительно были включены актёры и модели с высоким уровнем узнаваемости, это уже само по себе было возможностью привлечь внимание даже широкой публики, не особо интересующейся искусством. Даже если они не станут сразу клиентами галереи, общественный интерес может перерасти во влияние галереи.

Временная парковка перед главным входом была заполнена фотозоной и журналистами, а праздничных цветочных венков было так много, что их уже некуда было ставить. За ограждениями собрались как фанаты приглашённых знаменитостей, так и просто прохожие, отчего всё напоминало скорее место проведения ивента крупного бренда одежды или премьеру фильма, а не галерею.

В мире искусства, каким бы известным ни был художник, по степени публичной узнаваемости он не может сравниться со знаменитостями, мелькающими на ТВ, поэтому, когда на таких мероприятиях присутствуют знаменитости, может возникнуть неловкая ситуация, когда второстепенное затмевает главное… Но художник Шушу был исключением.

Прибыв перед «Фантом» вместе с начальником отдела на роскошном седане с затемнёнными стёклами, он был одет в простую чёрную футболку и опрятные джинсы, без намёка на вычурность.

Слегка длинные вьющиеся волосы с небрежными волнами художник Шушу, выходя из заднего сиденья, закинул за ухо, и даже в джинсах и футболке он производил впечатление достаточно стильного артиста.

Хоть и говорят, что главный герой жизни каждого человека — он сам, но, глядя на него в тот момент, я подумал: вот тот, кто и есть главный герой мира, всех историй.

Человек, рождённый и существующий, чтобы быть главным героем.

Я не знал, как ещё это выразить.

— Шушу, посмотрите сюда, пожалуйста!

— Помашите рукой!

В ответ на просьбы журналистов он, то и дело закидывая за ухо выбивающиеся пряди и слегка прикусывая нижнюю губу с видом лёгкого смущения, затмил впечатление от всех прошедших до него по фотозоне знаменитостей и моделей.

Как только съёмка закончилась, он быстро глазами отыскал начальника отдела, и тот, наблюдавший рядом с фотозоной, повёл его, и они вместе скрылись внутри главного входа.

«We love everything about you, Shushu!» (Мы любим всё в тебе, Шушу!)

Кто-то, словно принимая во внимание его долгую жизнь за границей, крикнул так по-английски из-за ограждения (возможно, это был иностранный фанат), и он, прежде чем полностью скрыться внутри, слегка обернулся, улыбнулся и помахал рукой.

Сделав несколько глотков напитка из принесённой с собой термокружки, художник Шушу надул щёки и тяжело выдохнул.

До начала первой части мероприятия — пресс-конференции — ему полагалось ждать в офисе и немного отдохнуть.

Начальница отдела и художник сидели рядом перед совещательным столом, а господин директор, вместо того чтобы сесть рядом с художником, стоял, слегка прислонившись к столу на расстоянии примерно шага от него. Его взгляд всё время был направлен на художника, и лёгкая улыбка, словно освещавшая не только уголки губ, а всё лицо… заставляла ощущать его словно незнакомцем.

— А фотографироваться… с следующего раза нельзя будет, ну пожалуйста?

Художник Шушу, глядя на него снизу вверх, осторожно, но с искренностью в голосе спросил.

В отличие от вида у фотозоны, который казался слегка застенчивым, но привычным к такой ситуации, сейчас, с чуть опущенными уголками глаз, полными беспокойства, и покусывая губы, он выглядел как ребёнок, капризничающий, что не хочет есть морковку. Не как ребёнок, который злит родителей назойливыми капризами, а как дитя, чьи капризы настолько милы, что хочется исполнить всё, что он просит.

— А какая у меня власть? Поговори с госпожой Хан.

Видимо, я был не одинок в своих мыслях, потому что взгляд господина директора, переводящего ответ на начальницу отдела и смотрящего на художника сверху вниз, был мягким, будто он вот-вот протянет руку и погладит его по волосам. Он излучал атмосферу старшего, который умиляется незначительной проблеме младшего. Но, насколько я знал, они были ровесниками.

Послушный взгляд художника устремился на сидящую рядом начальницу отдела.

— Госпожа Хан, правда, нельзя?

— Вы только говорите так, а на самом деле начинаете и справляетесь мастерски. Ваша судьба, художник, — жить в лучах софитов. Примите это.

— Раньше — ладно… но теперь я не тот, кого снимают, а тот, кто снимает.

Может, из-за тихой, чёткой речи и приятного, мягкого голоса с хорошим тембром. Хоть он и настаивал, почти капризничая, по поводу рабочего момента, это было не противно слушать.

— Вы же видели только что. Снаружи собрались фанаты. Хотя бы в память о тех, кто вас любит, давайте обеспечим вот столько фан-сервиса. Ладно?

Когда начальница отдела упомянула фанатов, взяв его за руку и пару раз сжав её, он, словно смирившись, что больше ничего не скажешь, ещё раз тяжело выдохнул.

— Тогда во время отдельного интервью вы, госпожа Хан, тоже зайдёте со мной?

— Э… Мне, пожалуй, будет некогда, нужно провожать тех гостей.

После первой части мероприятия — пресс-конференции — и второй, состоящей из общения и фуршета, в гостиной галереи был назначен отдельный интервью художника Шушу с крупным художественным журналом.

Хоть я и слышал заранее, что он сильно зависит от начальницы отдела, но, видимо, степень была серьёзнее, чем я ожидал. На слова о том, что она, возможно, не сможет его сопровождать на интервью, он сделал такое лицо, будто ему, если немного преувеличить, объявили о конце света.

Стоя напротив них, у перегородки, отделявшей внутреннее рабочее пространство от совещательного стола, хён Чжухан повернул ко мне голову и тихо усмехнулся, так, чтобы слышно было только мне. Даже хён Чжухан находил такие стороны у значительно старшего художника Шушу милыми.

— Провожать гостей я возьму на себя, так что зайди с ним. Без госпожи Хан ты же ничего не можешь.

Господин директор оторвался от стола, о которую прислонялся, и, проходя позади стульев, на которых сидели художник Шушу и начальница отдела, легко положил руку на плечо художника.

— Эх… Если будешь смотреть таким лицом, это нечестно. У тебя же лицо, на которое невозможно сказать «нет».

Начальница отдела, взглянув на умоляющее лицо художника, подняла белый флаг, и только тогда художник, казалось, успокоился и улыбнулся. Беззвучная улыбка, обнажающая зубы, обладала силой, будто очищавшей сам воздух вокруг, делая его прозрачным.

Человек, который простым своим присутствием или словами легко менял атмосферу вокруг, был для меня вторым. Прямо в этом офисе — господин директор, заставлявший чувствовать себя будто запертым за стеклянной стеной, отрезанным, и сейчас Шушу перед глазами.

Пусть он и был сегодняшним главным героем, но то, что все в офисе словно окружили художника Шушу вниманием, явно было не только по этой причине.

— Это потому, что госпожа Хан потакает тебе и соглашается на всё.

— Ого… Господин Рю, это сейчас ты меня винишь? В том, что с Шушу?

На возмущённый голос начальницы отдела он, стоявший у полки у окна и наливавший бокал шампанского, обернулся и рассмеялся.

Его вид, радующийся такому обмену шутками, тоже был непривычен. Насколько я знал, он вообще не особо любил шутить, а даже когда иногда шутил с хёном Чжуханом или нуной Юни, то в основном это были шутки, в которых они досаждали друг другу.

— Именно. Если у работы есть проблемы, то само собой разумеется, что она в два-три часа ночи мчится туда и сама выступает ассистентом, а ещё, отменяя полностью график выставок других художников, ставя Шушу в безусловный приоритет, — наверное, это была не госпожа Хан.

Даже хён Инъу, который, избегая мероприятия у фотозоны, рано прибыл в галерею, присоединился, вызвавшись свидетелем предвзятого отношения господина директора к художнику Шушу.

— Самый важный художник в галерее, разве в этом есть ошибка?

Ставя перед художником Шушу высокий узкий бокал для шампанского, господин директор сохранял невинное выражение лица.

Рядом с бокалом был поставлен небольшой аккуратный коробок королевского синего и серого цвета, украшенный лентой. Утром, приходя на работу, он принёс тёмно-синюю сумку из магазина, и я удивился, зачем, но, видимо, внутри была именно эта коробка.

— Конфеты «Debauve & Gallais»? Ты специально купил?

Видя по коробке, узнал ли он содержимое, потому что это его любимый бренд, но на лице художника появилась радостная улыбка.

— Нужно же провести мероприятие в наилучшей форме. Немного поешь. На пресс-конференции будешь меньше нервничать.

Хоть он и говорил, что это деловая забота, я уже хорошо знал, какой именно у господина директора бывает деловая улыбка. Сейчас выражение его лица было даже радостнее, чем у художника Шушу, получившего подарок.

В коробке был шоколад, до которого почти жалко было дотрагиваться, каждый кусочек был тщательно сделан в разной форме. Густая сладость смешалась с запахом кофе, исходившим от кофемашины, которую включила начальница отдела. Как ни смешно, казалось, что источником этого аромата был не шоколад, а художник Шушу.

Тупо уставившись на прекрасного, словно со страниц журнала или с киноафиши, господина директора и художника Шушу, я поспешно налил бокал шампанского хёну Ину, который жаловался: «Пусть даже разница в продажах есть, но ведь он тоже художник, а обращение слишком разное, мне даже бокал шампанского, который стоит на виду, не наливают, не говоря уже о дорогом шоколаде».

— Господин Ихён, я не хотел вас беспокоить. А тот, кого я хотел задеть, даже не обратил внимания. Извините. Я выпью с удовольствием.

Я попытался улыбнуться хёну Ину, сказавшему так, но всё свелось лишь к неловкому подёргиванию уголка рта.

Поскольку это было мероприятие масштаба, для которого наняли рекламное агентство, когда настал день открытия, делать, по сути, было особо нечего. Нуна Юни, которая была фактическим руководителем, наблюдала за последними приготовлениями на втором этаже, а мы с хёном Чжуханом сидели в углу офиса и ждали начала первой части мероприятия. Мне было неловко просто стоять и наблюдать за разговорами близких друг другу людей, и я всем сердцем желал, чтобы кто-нибудь дал мне какое-нибудь задание.

— Давайте разделим это. Всё равно я один не смогу всё съесть.

— Нет, это подарок, так что ешь один. Если останется, можешь забрать с собой и доесть.

Господин директор мягко схватил художника за запястье, остановив его, когда тот поставил коробку на середину стола, но художник, передав по шоколадке начальнице отдела и хёну Ину, на этот раз нацелился на господина директора.

— Попробуй же. Тот, кто купил, тоже должен попробовать на вкус.

Художник, взяв шоколадку в форме листа, поднял руку в сторону стоящего рядом. Тот лишь на мгновение прищурился, словно раздумывая, глядя на шоколад, но вскоре наклонился и взял его в рот.

Трудно было поверить, что это тот самый человек, который после мороженого нуны Юни морщился, говоря, что сладкое вообще не его, — на его лице, когда шоколад оказался во рту, не было ни малейших изменений.

Все эти сцены и разговоры были словно фильм, не имеющий ко мне отношения, который прокручивался по ту сторону стола, на экране. Не имеющий ко мне отношения, но вызывающий эмоции, волнующий сердце, заставляющий то болеть за кого-то, то ненавидеть.

— Вместе есть — вкуснее. Господин Чжухан, тоже попробуйте. Или вы, случайно, не любите сладкое?

Взгляд художника, обращённый к хёну Чжухану, естественным образом коснулся меня, стоявшего рядом.

— Э… А это…

И его мягкие светло-карие глаза вопрошали о том, кто я такой.

Мы впервые встретились глазами с такого близкого расстояния. Хоть в нём и не было ни капли угрозы, в тот момент мне захотелось сбежать с этого места.

— Прости. Тебе было неловко?

Но мне и не нужно было отвечать. Господин директор, словно пытаясь его защитить, вышел вперёд, положив ему руку на плечо, и на его лице явственно читалось смущение. В следующий миг прозвучал бесстрастный быстрый приказ, обращённый ко мне.

— Не могли бы вы уйти? Он очень стеснительный и чувствует себя неловко, когда рядом незнакомые люди. Как никто не догадался заранее?

В конце он обратился к остальным в офисе, вложив в голос лезвие.

Давно такого не было. Его манера, его способ говорить, когда ради человека, дорогого ему самому, он нисколько не заботится о том, что могут быть задеты чувства всех остальных.

Похоже, в последнее время это было просто затишьем, и в этом не было ничего нового. Он всегда таким и был. Хён Чжухан и начальница отдела тоже были для него дорогими людьми, но когда появлялся кто-то ещё дороже, они в любой момент могли отодвинуться в приоритетах.

Так что нечего и говорить о моих чувствах.

— Ви.

Неловко напряжённую атмосферу разбил художник Шушу.

Услышав слова художника, господин директор обернулся, и художник, глядя на него снизу вверх, продолжил, так что, наверное, это незнакомое обращение относилось к нему.

Вместо обращения «Кхун», как многие другие, художник называл его другим именем. В отличие от прежней интонации, похожей на латте с большим количеством молока, сейчас в его твёрдом голосе чувствовалась довольно сильная энергия.

— Я просто спросил, кто это, зачем ты так? Из-за тебя он подумает, что я странный.

На упрёк художника он замолчал, но от этого моё подпортившееся настроение не восстановилось. Нет, чем дольше я слушал слова художника Шушу, заступавшегося за меня, тем больше казалось, что теперь дело уже не в настроении, а моё само существование становилось жалким.

С каких это пор ты так хорошо слушаешься чужого слова? Возник грубый импульс упрекнуть господина директора, замолчавшего от нескольких его фраз.

— Извините, художник. Мы в суматохе, даже не представили вас. Это новый сотрудник «Фантома», который недавно присоединился. Его зовут Со Ихён.

По представлению начальницы отдела я сделал шаг вперёд и склонил голову.

— Здравствуйте, я Со Ихён.

— Очень приятно. Пожалуйста, пойми его, он сказал глупость. У него язык немного грубый, правда? Раньше он не был таким, но похоже, что с ведением бизнеса он становится всё резче.

— Нет-нет, всё в порядке.

Хоть на поверхности он, казалось, беспокоился о моих чувствах, но на самом деле эти слова словно защищали господина директора. Меня удивила моя собственная кривизна, интерпретировавшая доброту таким образом. Не желая, чтобы кто-либо это заметил, я поскорее стёр это внутри.

Хён Ину, поднявшись со стаканом для шампанского, который он опустошил, довольно шумно отодвинул стул. Это был поступок, явно и нарочито выражавший недовольство.

— Раньше или сейчас — в ситуациях, где ему самому нет выгоды, он одинаково бесцеремонный хамуга? Просто перед тобой притворялся хорошим, вот ты и помнишь иначе. По крайней мере, с бизнесом он научился хоть деланную улыбку изображать, так что сейчас — это скорее прогресс.

— Он не был таким уж…

Под атакой хёна Ину художник Шушу неуверенным голосом вступился за него.

— Оставь. Что он был другим только перед тобой — не такая уж и ошибка.

Он даже не пытался особо скрывать свою давнюю предвзятость к художнику Шушу.

Если «раньше» означает время до «Фантома», то, конечно, тогда художник Шушу и не был художником, принадлежащим «Фантому». Я вполне мог представить его и тогда — добрым мужчиной, по крайней мере, перед Шушу.

«Хороший мужчина… Разве такие бывают? Я ни разу не видел». — Его слова за столом в доме начальницы отдела, не были ли они самокритикой за то, что он не смог быть полностью хорошим мужчиной для кого-то одного?

Эта мысль промелькнула в закостеневшей голове, но я не мог этого проверить, да и ко мне это не имело отношения. А тем более — не было тем, на чём стоило сосредотачиваться сейчас, здесь.

— Он художник нашей галереи. Мы в суматохе, даже представили вас с таким опозданием. Надеюсь, мы будем часто видеться в будущем, буду рад сотрудничеству.

Из-за расстояния между нами он не протянул руку для рукопожатия, но художник сияюще улыбнулся мне. Это была та самая улыбка, которую можно оценить уже за одну лишь её красоту. Но на этот раз я даже не смог вымучить натянутую улыбку, подняв уголки губ.

— Я тоже… рад сотрудничеству.

Моё приглушённое приветствие едва закончилось, как тут же было заглушено последовавшим голосом господина директора.

— Никто не будет тебя ругать за то, что ты не очень соблюдаешь этикет. Сегодня лучше позаботься о себе. А то так и уйдёшь, не попробовав ни одной шоколадки.

Казалось, он до смерти беспокоился, что художник Шушу уйдёт на пресс-конференцию, не попробовав ни одной любимой шоколадки.

Когда художник Шушу едва успел проглотить одну шоколадку и выпить полбокала шампанского, нуна Юни открыла дверь офиса.

— Господин директор, посмотрите, пожалуйста, как там обстоят дела с фотозоной. Художник, вы на минутку со мной предварительно просмотрите материалы.

Едва нуна Юни, начальница отдела и художник скрылись во внутренней гостиной, хён Ину, стоявший у окна, скривил лицо в его сторону.

— Гиперопека никуда не делась. И плохие роли все сбрасывать на госпожу Хан, а самому брать только хорошие — это тоже. Манипулировать всем из-за кулис и ловко притворяться, что это не ты.

— Спасибо за комплимент.

Он и бровью не повёл под нападками хёна Ину. Он был поглощён лишь тем, что аккуратно убирал обратно в коробку оставленный художником Шушу шоколад и клал её в сумку.

— Я не против гиперопеки, но хватит приносить в жертву окружающих и крутиться только вокруг Шушу. Когда дело касается бизнеса, ты так ловко вертишь мозгами на несколько задач сразу, как же ты можешь видеть только одного?

……

По его выражению лица, будто он вообще не понимал, о чём речь, хён Ину тяжело вздохнул. Я понимал, что хён Ину говорил это ради меня. Но я хотел, чтобы он остановился.

Выйдя вместе из офиса, хён Ину довольно сильно сжал его за плечо.

— Обязательно так надо говорить? Мы-то знаем твой изначальный нрав и принимаем это как есть… но со стороны это выглядит просто…

Только тогда он, казалось, понял, о чём речь, и взглянул на меня, но это был лишь очень короткий миг, скользящий взгляд. Дверь тут же закрылась, и я не смог услышать, как он прокомментировал это хёну Ину.

— Не принимай слова господина директора слишком близко к сердцу. Он вообще, когда дело касается работы, не умеет подбирать мягкие выражения. А в вопросах художника Шушу он особенно чувствителен. Всё-таки это наш ведущий художник. В такие дни, как сегодня, мы должны это понимать.

Кажется, после того как все разошлись, вздохнули с облегчением не только я, но и хён Чжухан — он, с облегчением выдохнув, положил руку мне на плечо, ободряюще похлопал и сказал.

Было ли оправданием лишь то, что Шушу — ведущий художник галереи и сегодняшнее мероприятие — его ивент открытия? Все воспринимают это именно так, может, это я один придаю всему какой-то особый смысл?

— Да. Художник… то, что он заступился, было даже немного приятно.

В отличие от обычного, когда я не могу вовремя сказать нужные слова и пропускаю их мимо ушей, я добавил ненужную ложь. Хотя на самом деле, после упрёка художника Шушу в его адрес и его доброты в мой адрес, я чувствовал себя только ещё более подавленным.

Хён Чжухан, перенося оставленный художником Шушу бокал шампанского на полку у окна, допил наполовину оставшееся содержимое. Теперь и нам нужно было привести всё в порядок и подняться на второй этаж.

— Так оно и есть. Может, потому что он вырос в хорошей семье в тепличных условиях, но, кажется, он совсем не знает ничего грязного. Короче говоря, он добрый, но немного наивный в житейских делах. Поэтому, наверное, господин директор и начальница отдела ещё больше опекают его. Кажется, если оставить его одного, он где-нибудь подпишет странный контракт и вернётся, так что это беспокойно. Его известность как художника — это одно, но с такой внешностью к нему действительно прилипает много странных типов.

Это были вполне убедительные слова. Не только из-за красивых черт лица, но и из-за уникальной атмосферы, которая их окружала, он, вероятно, мог казаться привлекательным инструментом для людей, которые всё связывают с бизнесом.

— Он похож на актёра.

Когда я кивнул в знак согласия, хён Чжухан, стоявший перед полкой, резко развернулся. На его лице, когда он обернулся, был румянец, будто он услышал похвалу в свой адрес.

— Правда? Когда я впервые увидел его вживую, чуть не упал ниц. Дело не просто в том, что он красив или хорош собой, а в чём-то… в том, что человек кажется возвышенным.

Я фыркнул на преувеличенный жест хёна, но содержание слов не было таким уж преувеличением. Потому что он был таким человеком, от которого, словно от актёров, игравших эльфов в когда-то виденном мной фильме, исходила таинственная, тонкая аура.

— Наверное, есть в нём какая-то атмосфера, отличная от бет, даже если говорят, что генетически нет разницы, кроме репродуктивной функции. Он словно притягивает людей. Нет, не притягивает, а скорее засасывает. Когда смотришь на него, сознание затуманивается, кажется, что околдуешь.

Хён, прищурившись, будто сосредоточив взгляд на какой-то точке в пространстве, закончил говорить, затем толкнул меня в спину и с высокомерным видом, будто говоря «ну что, теперь понял?», поднял подбородок.

— Это и есть золотой омега.

Хотя хён, наверное, сказал это в шутку, для меня эти слова обрели вес и тяжело опустились на дно души. Казалось, они говорили о непреодолимом, непреложном различии, предопределённом ещё до рождения, которое невозможно ни догнать, ни перепрыгнуть.

Это и есть золотой омега.

— Ещё несколько, последних.

Хён так сказал, но, поскольку это была уже третья такая фраза, особого доверия к ней не было.

Было неловко уже от того, что на мне были просто прилегающие шорты, сползавшие на колени, лицо было хоть немного, но накрашено, а перед камерой приходилось принимать что-то вроде поз.

— Не смотри в камеру, попробуй сделать задумчивое выражение лица.

……

Единственное, что осталось от меня в виде визуальной записи, — это несколько неожиданных снимков, хранящихся в телефоне Морэ. По крайней мере, в последние несколько лет было так. И такому человеку говорят сделать задумчивое лицо. Не в силах больше выносить смущение, я закрыл лицо руками.

— А, это тоже хорошо!

Но и этот момент был запечатлён камерой хёна Чжухана.

— Всё в порядке, ты хорошо справляешься.

Нуна Юни, державшая большой отражатель и освещавшая меня, показала большой палец, но это не особо ободрило.

Я помню, что пришёл сюда как зритель и подсобный рабочий. И поначалу так и было. Отражатель, который нуна сейчас держит почти в акробатической позе, ещё недавно был моей задачей.

Я перетаскивал одежду, обувь и аксессуары, заполнившие багажник и заднее сиденье служебной машины, взятой сегодня на прокат у «Фантома», переносил мешающие съёмке ветки или камни, бегал по поручениям, и со слегка сложным чувством, смесью восхищения и зависти, наблюдал за их энтузиазмом, который выглядел ничуть не менее профессиональным, чем у профессиональных фотографов или моделей.

Когда съёмки, начавшиеся с утра, продлились около четырёх-пяти часов, фотосессия привезённых нарядов почти подошла к концу, и, появившись свободное время, у них родилась странная идея. Поставить меня моделью…

Даже самый активный отказ и сопротивление с моей стороны не могли остановить их игривое любопытство или любопытную игривость.

Утащив меня в комнату, которую одолжили под раздевалку, внутри дома, они нарисовали искусственные веснушки на коже, грубо нанесли на веки оранжевые тени для век и подрисовали брови, изменив их естественную форму. Одели в облегающие шорты, которые я обычно никогда не ношу, и заставили надеть грубые ботинки хёна Чжухана.

Хорошо хоть, что верх был достаточно длинным и свободным свитером. Хотя выдержать его яркий оранжевый цвет было сложно.

Поставив меня, прямого, как палка, в угол сада, они по очереди хватались за камеры и сжигали свою творческую энергию. Но как бы ни был велик фотограф, что можно извлечь из объекта, которому неловко даже смотреть в объектив камеры?

— А модель-то — незнакомая личность.

Стараясь, как и требовал хён, свесить руки и склонить голову набок, изображая «взгляд, будто всматривающийся не в это место, а в тоскливую память о чём-то другом», я машинально поднял голову на звук и на этот раз действительно захотел спрятать лицо.

Неизвестно, с какого момента он наблюдал, но господин директор, прислонившись к косяку входной двери, смотрел вниз на нас и смеялся.

Стараясь унять чувство, будто с корней ушей, через виски до щёк разом вспыхнул огонь, я прикусил нижнюю губу. Из-за нанесённого нуной блеска для губ или тинта во рту появился искусственный, притуплённый вкус.

— Мы тут новичка открыли.

Хён Чжухан, обернувшись, хихикнул.

Притворяясь, что поправляю волосы, я прикрыл лицо длинным рукавом, достававшим почти до тыльной стороны ладони. Ладно, сцена нелепой игры в модель, но раскрасневшееся лицо я не хотел выдавать.

— Да, те, что были раньше, уже поднадоели.

Спускаясь по шести-семи ступенькам, ведущим в сад, он фыркнул.

Из-за того что день удлинился, в саду в четыре часа дня солнце всё ещё было сильным, и из-за этого он хмурился. Когда он вошёл в область тени, выражение его лица немного смягчилось, и только тогда мы встретились взглядом по-настоящему. Я слегка кивнул в знак приветствия, а он, ответив на поклон, медленно оглядел меня. Он выглядел в хорошем настроении.

— Ну как? Чувствуется юношеское очарование?

Из-за хёна Чжухана, который показывал ему фотографии на экране камеры, я чуть не издал странный крик. Казалось, жар на лице, который я едва успокоил, снова разгорится.

— Хм, сам по себе потенциал для фотографии неплохой… Но тело не слишком ли зажато?

— Он же любитель. А лицо выходит очень даже ничего. Что ж… у Ихёна, кажется, нет таланта.

Хён, который, ссутулившись вместе с господином директором, смотрел на экран камеры, поднял лишь взгляд и игриво улыбнулся мне. Мне было так неловко, будто я обнажаю самую свою личную сторону, и от этого пересыхало в горле — и от того, что меня фотографируют, и от того, что кому-то показывают эти снимки, а господин директор, перелистывая назад уже сделанные фотографии, был чрезмерно серьёзен.

— Но эта неловкость всё же выглядит свежо. А, вот это хорошо передаёт ощущение.

После этих слов он поднял голову и взглянул на меня, неловко стоящего перед спиреей с тяжёлыми, свисающими ветвями. Его бесцеремонный, как и манера речи, взгляд загонял меня в напряжение, но я ничего не мог с этим поделать.

Едва скосый взгляд, направленный на меня, наконец-то отвели, и я почувствовал облегчение, как следующая трудность обступила меня.

— Может, и я несколько кадров сниму?

На этот раз я точно не смог скрыть свою растерянность. Нуна Юни, прислонившая отражатель к камню, подошла, обняла меня за плечо и сказала:

— Всё в порядке. Господин директор довольно хорошо фотографирует.

Но дело не в этом…

У меня не было даже шанса на сопротивление. Будь ты объектом съёмки перед ним или создателем, нажимающим на затвор позади, в этом саду неловко себя с камерой чувствовал только я. Поскольку все остальные воспринимали это дело как игру, отказ или сопротивление, наверное, выглядели бы как каприз.

Камера перешла из рук хёна в руки господина директора, а на этот раз отражатель взял хён Чжухан.

— Не хочешь присесть здесь на землю? Ноги вытяни. Юни, не могла бы ты поставить это на землю?

Прикидывая свет в нужном месте через экран, он указал на мат, небрежно брошенный на ящик с реквизитом в углу. Нуна и хён, уставшие, судя по всему, от затянувшейся съёмки, снова оживились и быстро задвигались по его просьбе.

Я сел, вытянув ноги, как он просил, на мате с этническим узором, напоминавшем индейский.

……

Ещё до того, как я успел как следует принять позу, его обе ступни внезапно оказались внутри. Его закрытые кожаные шлёпанцы стояли на земле по обе стороны моих коленей.

— Это тест. Не обращай внимания, чувствуй себя свободно.

Он так сказал, но я не мог не обращать внимания и не мог расслабиться. Щёлк. Щёлк. Сверху доносились звуки непрерывного спуска затвора, а нуна у моих ног всё ещё меняла то в одну, то в другую сторону направление складок мата, пытаясь найти нужную форму.

— Господин Со Ихён.

Голос, звавший меня, не отличался от обычного. Я подумал, что у него есть что сказать, и в тот миг, когда поднял голову и посмотрел на него снизу вверх, диафрагма объектива перед глазами ещё раз закрылась и открылась.

— Обопритесь руками сзади и слегка отклоните корпус назад.

Даже фотографируя, он чётко знал, чего хочет. Не было лишней вежливости или колебаний.

— Поднимите подбородок. Взгляд — вниз.

Требования следовали без передышки, и для меня, которому было неловко с камерой, такой способ был даже лучше. Он ведь не заказывал задумчивое выражение лица или выражение, будто я что-то с тоской вспоминаю.

— Оставьте подбородок как есть и медленно поднимите только глаза. Как можно медленнее.

Я медленно поднял взгляд. На расстоянии всего около 50 см была линза. Его большое тело, стоявшее прямо у моих колен, оказалось прямо перед носом. Как только я это осознал, кончики ушей нагрелись. Для меня, простого человека, не привыкшего к такой работе, это была трудная поза. Хоть он и не касался моего тела, мне было душно, будто меня связали.

— Ох… нельзя поворачивать голову.

Видимо, я машинально отвёл взгляд. Из-за объектива он тихо цокнул языком. Тон был такой, будто он зубной врач, имеющий дело с пациентом, который постоянно вертит головой и мешает лечению. Это не так уж больно, даже малыши хорошо терпят. Врач, который уговаривает и успокаивает такими словами.

Но у меня обычно не было кариеса, и я очень хорошо терпел боль. Если бы нужно было лечить зубы, я бы делал это хоть всю неделю, а вот это, кажется, я бы не смог повторить никогда.

Отступив назад и выйдя за пределы моих ног, он на этот раз встал на камень сбоку и отдалился от меня. Но моё тело оставалось несвободным, точно так же, как когда он целил объективом в лицо прямо перед носом.

Какой он видел меня по ту сторону линзы и как это оценивал. Мне хотелось стереть эти мысли, но всё, что я мог, — это раз за разом прикусывать губы, пересохшие от напряжения.

— Вчера.

Не успевая растеряться от внезапной смены темы, он спустился с камня и снова поднялся по моим ногам. На этот раз мимо коленей до самых бёдер.

Нуна и хён снимали в основном одежду с большего расстояния, так что объектив никогда не подходил так близко. Это было расстояние, на котором даже дышать было неудобно.

— Вы много потрудились.

— Нет-нет.

— И ещё, извините.

……

«Извините». Хоть объяснение причин, по которым он сказал слова, казалось бы, никогда не исходящие из его уст, и не последовало, напрашивалось лишь одно.

«Не могли бы вы уйти? Он очень стеснительный и чувствует себя неловко, когда рядом незнакомые люди».

Словно услышав не извинение, а оскорбительные слова, жар снова сосредоточился на лице.

Хоть я был ещё молод, я обычно не очень проявлял эмоции на лице, и причина была не в том, что мой подход к управлению чувствами был зрелым, а в том, что у меня были менее чувствительные эмоции, чем у других. Я не испытывал сильных эмоций, поэтому и выражение их, естественно, было скудным.

Но расстояние было слишком близким, а ситуация — непривычной. Хоть мы на самом деле были одеты и снимали одежду, но смущение, близкое к стыду, словно я обнажал своё тело перед ними, заставляло меня легко воспламеняться от самых незначительных раздражителей. Я лишь надеялся, что нарисованные на щеках искусственные веснушки хоть немного скроют моё пылкость.

Он на мгновение наклонил камеру, чтобы проверить результат. Всё ещё стоя, поставив ноги по обе стороны моих бёдер. Когда объектив убрали, я, не зная, куда девать взгляд, почувствовал ещё большую тревогу.

Хм. После недовольного ворчания он, всё ещё глядя на экран камеры, спросил:

— У вас есть тот, кто нравится?

……

— Или хотя бы тот, кто нравился.

……

В тот миг, когда его глаза, скользнувшие на меня сверху вниз, слегка сузились и он усмехнулся с лёгкой ехидцей, странным образом вспомнились мои образы, когда я, желая его шокировать, вёл себя не как обычно, но это не было ответом на его вопрос о том, есть ли у меня тот, кто нравится.

Снова наклонившись и направив на меня объектив, он добавил:

— Представьте, что этот человек делает вам признание.

От неожиданного замечания мой взгляд сам собой устремился к объективу, и, хотя я чувствовал давление от тревоги, что вещи, обычно невидимые, по ту сторону линзы будут полностью обнажены, я не мог отвести взгляд.

Линза, приближавшаяся прямо к носу, чтобы сфокусироваться, то подходила ближе, то отдалялась, словно заменяя не его глаза, а его губы.

Он предложил представить признание от несуществующего предмета симпатии, но, услышав такие слова, я, кажется, понял, что это ситуация, которая никогда не произойдёт, и наоборот рассмеялся.

Странно. Почему осознание того, что я не получу признания от того, кто мне нравится, вызывает во мне в этот момент самокритику и смирение? Это же воображаемый объект, которого и вовсе не существует.

Щёлканье.

Я уставился на линзу, которая закрывалась и открывалась медленнее, чем раньше. Впервые она не показалась мне неудобной. Подхваченный дувшим на меня из-за его спины ветром, вдруг слабо, завился его аромат духов.

— Получился лучший кадр. Хватит, давайте лучше пить пиво.

Убрав линзу и выпрямившись, он без сожаления отступил и повернулся.

Сад, как и говорили, действительно был совершенно не ухожен, но, видимо, из-за сезона он не был таким запущенным, как можно было подумать. Даже в густых и светлых разнообразных оттенках зелени, переплетённых и выросших самостоятельно, без участия человека, ощущалась своя жизненная сила.

Поскольку солнце склонилось ещё ниже, расширив тень в саду, мы разложили несколько матов, слегка наложив их друг на друга. Полоска, этника, клетка, яркие цветочные узоры. Разложив на матах с разными, непохожими друг на друга рисунками заказанные гамбургеры, картошку фри, салат и присоединив к ним пиво, спонсированное господином директором, мы почувствовали себя словно на пикнике в парке.

Нуна и хён не проронили ни слова, пока полностью не расправились со своими порциями гамбургеров. Пожалуй, они проголодались, ведь им пришлось торопиться, пропустив даже обед, чтобы закончить съёмку, пока есть естественный свет. В отличие от них, которые усердно повторяли одно и то же: откусывали гамбургер, набивая щёки, и пили пиво, мы с господином директором лишь делали вид, что едим гамбургеры, понемногу брали картошку фри и пили пиво.

Как и предупреждал заранее, он, наверное, перебрал вчера на послесловии. Ведь на протяжении всего мероприятия он казался необычайно весёлым. Возможно, из-за ещё не выветрившегося алкоголя у него нет аппетита. Хотя это и противоречило его же прежним словам о том, что, напившись, он будет просто спать и чтобы его не беспокоили, — он всё же вышел и общался с нами.

Я смотрел на его склонённый в профиль вид, не сильно отличавшийся от обычного, чтобы сказать, что он вчера перебрал, и сделал пару глотков пива, вкус которого, кажется, уже стал мне понятен.

Летний бриз, прошедший сквозь довольно высокие туи, служившие основой сада, вместе с поблёкшим солнечным светом позднего дня был мягким, словно щекочущим кожу. Османтус, которому не придавали форму и который рос как придётся почти на два метра в высоту, тоже помогал создавать тень в саду.

Казалось, садовника не нанимали и садом специально не занимались, но уборку, видимо, проводили регулярно. Сад не был грязным.

— Что это? Господин директор, вы рассмотрели Ихёна через объектив? Что это такое… На фото прямо-таки переливается через край чёрный умысел. Ещё чуть-чуть — и получился бы сексуальный фотосет.

Едва немного утолив голод, нуна Юни схватила камеру и, просматривая сегодняшние результаты, выкрикнула это, отчего я неловко подавился глотком пива. Господин директор, бросивший на меня взгляд, обмакнул картошку фри в кетчуп, откусил и беззаботно сказал:

— Чтобы получилась фотография, нужно снимать с определённой степенью одержимости объектом. Не нравится — удалить?

— Кто сказал, что не нравится?

Как будто он сейчас отнимет камеру и удалит снимки, нуна полностью развернулась к нему спиной, почти обняв камеру. Хён Чжухан, судя по всему, тоже заинтересовался фотографиями из-за насыщенной острыми словами оценки нуны, пододвинул к ней бёдра и приблизился.

— Это не просто «рассмотрел», а прямо ласкал объективом. Вау… Мы слишком чисты, чтобы сделать такие фото. Это может снять только развращённый человек, такие вот штуки.

Хён Чжухан, качая головой, пробормотал. Чтобы не раздражаться от неловких слов, чтобы не потерять самообладание, всё, что я мог сделать, — это читать этикетку на бутылке пива в руке.

— Тело красивое. Всегда носил только длинные штаны, так что и не знал. И вроде впервые вижу вас не в полосатой футболке.

Оставив двоих, которые, ухватившись за камеру, вели жаркую дискуссию о том, какие фото оставить для обновления, а какие удалить, он перевёл внимание на меня. Он, казалось, не был никак задет атакой таких слов, как «чёрный умысел», «сексуальный фотосет», «ласкать».

Так и должно быть. Ведь это говорилось не о его собственных чувствах ко мне, а о его работе с объектом съёмки, и, как всегда, нуна и хён лишь ехидно выразились, а реальные фото, наверное, просто имели слегка расслабленную атмосферу.

Пока я медлил с быстрым ответом, отковыривая ногтём этикетку на бутылке пива, нуна первая отреагировала.

— «Тело красивое» — это разве не сексуальное домогательство?

— Хм. Я старался говорить максимально механически, чтобы это не выглядело как что-то имеющее сексуальный подтекст… Видимо, из моих уст слова «тело красивое» не могли не прозвучать пошло.

Хён Чжухан, услышав его невинную самозащиту, протянул к нему горлышко своей бутылки, предлагая тост, и рассмеялся.

— Да, конечно. Кто бы сомневался.

Звяк. В момент, когда их бутылки столкнулись, нуна нажала на затвор. Но, кажется, я снова был единственным, кого этот звук задел.

<Глава 35>

Объектив менял направление, ловя в кадр его профиль, когда он пил пиво, его широко открытый рот перед тем, как откусить гамбургер, и его босые ноги на пледе. И ни он, ни они не проявляли ни капли неестественности или неловкости. Наоборот, он даже намеренно испачкал губы кетчупом от картошки фри и скорчил рожицу на камеру.

У меня не было чувства, что они меня отвергают, но разница в нашей сути была слишком очевидна, чтобы я мог почувствовать себя естественной частью этой группы.

Красивый, ухоженный двухэтажный дом и контрастирующий с ним запущенный сад. Два человека с яркой индивидуальностью и присутствием, и стильный, богатый Золотой Альфа с подавляющей внешностью на пикнике в начале лета.

Для меня это было так же необычно, как если бы я стал Алисой в Стране Чудес и подглядывал за чаепитием Мартовского Зайца и Шляпника.

Если судить только по внешности, Ю Ни-нуне подошла бы роль Мартовского Зайца, а Джу Хан-хёну — Шляпника. Тем более, что хён был в кепке, в которой снимался сегодня. Нуна, как всегда с головы до пят в чёрном, была бы не белым, а чёрным кроликом.

А какую роль отдать ему?

Найти ему подходящего персонажа в «Алисе в Стране Чудес» было сложно, но если выбирать, то, пожалуй, Белый Кролик в жилетке.

Я думал о своенравной Королеве, циничной Гусенице или Чеширском Коте, который то появляется, то исчезает, но если отбросить детали и роль в сюжете, а оставить суть — проводник, приведший Алису в Страну Чудес и первым пробудивший её любопытство, — то Кролик в жилетке был для меня символом «Страны Чудес».

А посетителем Алисой, которая с любопытством и волнением исследует этот странный мир, путаясь в непостижимых вещах, был, конечно же, я.

Представив себя в голубом платье и белом фартуке, как обычно изображают Алису, я невольно поморщился, словно выпил напиток с отвратительным вкусом.

В лучах позднего полудня начала лета они все выглядели свободными и сияющими. В отличие от меня, которому просто повезло оказаться здесь благодаря стечению обстоятельств и доброте многих людей, всё, что имели они — от рабочих достижений до простой улыбки, — было создано ими самими.

Они были «людьми из Страны Чудес».

Смех нуны и хёна стал громче, когда он принял нарочито провокационную позу перед камерой.

Вчера во время мероприятия и сегодня он выглядел по-настоящему счастливым. Возможно, потому что все работы художника Шушу были проданы на VIP-открытии, совмещённом с пресс-конференцией. Треть работ купил он, точнее Фантом, но это была инвестиция для продажи на июльской ярмарке искусств в Гонконге. Это не было вынужденной покупкой непроданных «головных болей» галереи.

Пока я мялся, смущённый внезапно направленной на меня камерой, нуна подошла ко мне и, меняя углы съёмки, изобразила репортёра с места событий. Вспышка сверкнула прямо перед глазами вместе с вопросом: «Каково это — стать музой Лю Ви Куна из Фантом?»

— Ходит много слухов, что ваши отношения выходят за рамки фотографа и модели. Это правда? Глядя на фотографии, сделанные Лю Ви, кажется, что слухи не беспочвенны. Со Ихён-сси, скажите пару слов!

Забрав у меня бутылку пива, которую я вертел в руках, и поднеся её к моим губам, как микрофон, нуна смотрела на меня с глазами, полными смеха. Через её плечо я видел его взгляд, тоже устремлённый на меня.

— Мм... Без комментариев.

— Вы знаете, что «без комментариев» часто воспринимается как признание?

— В таком случае... Без комментариев.

— ...

Игривость исчезла с лица нуны, а он, напротив, расхохотался. Джу Хан-хён присвистнул и забарабанил по пледу.

Я знаю, что я не самый весёлый и компанейский человек, но в такой обстановке мне хотелось хоть немного соответствовать настроению. Нуна сменила удивлённое выражение лица на широкую улыбку и, легонько потрепав меня за щёку, сказала: «О боже, милашка Со Ихён».

Вернувшись на своё место, нуна открыла новую бутылку пива и с удовольствием отпила. Закусывая картошкой фри, она сказала:

— Директор, с кем угодно, но только не с Ихёном. Даже не мечтайте.

— Хм... О каких мечтах речь?

— О пошлых снах, которые разворачиваются в вашем «взрослом мире», директор.

— ...

Прежде чем он успел как-то отреагировать, Джу Хан-хён, перехвативший камеру, которую отложила нуна, и щёлкавший всё вокруг, направил её на меня.

— Об этом можешь не волноваться. Если Ихёна раздеть, у него стройное тело с приятной мускулатурой, лицо красивое, а кожа как будто мёдом намазана! Но, к счастью, он совершенно не во вкусе директора.

— Разве это не сексуальное домогательство? Почему ему ничего не говоришь? Это же куда откровеннее моих слов!

Апеллируя к Ю Ни-нуне, он умело перевёл ситуацию в шутку, но ответ — подтверждение или отрицание — на слова Джу Хан-хёна о том, что я не в его вкусе, был, по сути, не нужен.

Я до сих пор помнил, что он ответил Ину-хёну, когда тот, увидев меня впервые выходящим из его машины перед Фантомом, спросил, не новый ли я любовник.

Пиво вдруг показалось более горьким, но это был последний глоток. Я протянул руку, чтобы взять новую бутылку из холодильника, но директор, сидевший ближе, достал одну и протянул мне.

— Хотя... Я как-то заезжала к директору домой в выходной по срочному делу, забрать работу, и видела одного мужчину. На удивление, он был такой... грубый, брутальный.

— Что? Серьёзно? Директор, это правда?

Хён почти закричал, и директор, поморщившись, закрыл уши руками.

— Ну правда, и что? А если неправда, то что? Если мне нравятся брутальные, в этом есть что-то плохое?

— Вау... Обычно вы общаетесь с такими людьми, как художник Шушу, и вдруг — брутальные качки? Это что, от передозировки прекрасного тянет на что-то дикое?

— Я не говорил, что мне нравятся брутальные, ясно? Даже если бы и нравились, тебя это не касается. И то, что кто-то был у меня дома, не значит, что он мой партнёр. К тому же, Квон Джу Хан. Не тебе рассуждать о чужих вкусах.

Мужчина под сорок, с начавшим оплывать лицом, застрявший в апатии на границе молодости и зрелости. Он не мог не знать того, что знал о хёне я.

— О моих специфических вкусах знает весь мир, я сам это признаю, и даже мои родители в курсе... А вы, директор... Честно говоря, вы можете выбрать кого угодно. Не хочется признавать, но вы — само воплощение Золотого Альфы, и представить, как вы меняете этих грубых громил и кувыркаетесь с ними... Фу, моя утончённая эстетика отказывается это представлять.

Джу Хан-хён замахал руками, словно отгоняя наваждение, и залпом выпил пиво.

Стирая большим пальцем капли конденсата с бутылки, я периферическим зрением уловил его мимолётный взгляд в мою сторону, но не стал поднимать голову, чтобы проверить это.

— Хм. Брутальные или нет — неважно... Но то, что вы выставляете меня так, будто я сплю с кем попало, мне не нравится. Секс с партнёром, который не является твоим возлюбленным, не обязательно означает распущенность. Что, взрослый человек в моём возрасте, если у него нет пары, должен удовлетворять себя только мастурбацией? Ну, такие люди, конечно, есть, но если кто-то выбрал такой путь, это не даёт ему права осуждать тех, кто живёт иначе. Если спать с кем-то, кто не твой возлюбленный, — это определение распущенности, то, хм... насколько я знаю, вы двое тоже не особо целомудренны.

В конце он усмехнулся, глядя то на нуну, то на хёна. Они закивали, признавая его правоту, а хён даже поднял руку, как бы делая заявление.

— Какова бы ни была сексуальная жизнь по обоюдному согласию — это личное дело каждого. С этим я согласен больше всех.

— Да, это абсолютно личная территория, — подняла руку и нуна.

Хотя моя сексуальная жизнь ограничивалась мастурбацией, я не смотрел на других с осуждением. Я был согласен с мнением директора, что секс с тем, кто не является твоим возлюбленным, не делает тебя распущенным.

Но как быть, если речь идёт о человеке, который тебе нравится? Сможем ли мы, собравшиеся здесь, придерживаясь такой позиции, не чувствовать боли, если тот, кого мы любим, спит с кем-то другим?

Поскольку мы не в отношениях, осуждать сам факт, наверное, нельзя, но избежать боли будет трудно. Не только постель, но даже простое проявление нежности к кому-то другому, скорее всего, причинит страдание.

— Хватит с меня критиков, которые болтают о торговле телом и обращаются со мной как с кем-то, у кого грязная личная жизнь. Эх... Если бы я и правда вёл распутную жизнь, было бы не так обидно.

Я самовольно решил, что он человек, которого такие вещи совершенно не волнуют. Но если подумать, даже тот, кто лишь пожимает плечами в ответ на грязные и злобные сплетни, не может не испытывать неприятных чувств. То, что человек может терпеть и сохранять спокойствие, не означает, что его это не задевает.

Глядя на этикетку, размокшую от конденсата и легко отходящую от бутылки при лёгком нажатии, я посмеялся над своей наивностью: я ведь втайне ждал сегодняшнего дня с одним лишь радостным любопытством побывать у него дома.

— Но, директор, почему вы так яростно оправдываетесь? Это на вас не похоже. Вы же знаете, что мы шутим. Между нами. Может... вы так сильно не хотели, чтобы Ихён понял вас превратно?

— Конечно, мне не хочется, чтобы красивый парень считал меня распутным.

На игривую провокацию нуны он широко раскрыл свои светло-голубые глаза и преувеличенно развёл руками.

<Глава 36>

На самом деле всё это было лишь бессмысленной шуткой. Просто фотографии получились с таким настроением, и шутить так можно было только потому, что все знали: он не испытывает ко мне никакого личного интереса (или, как выразилась нуна, «скрытого вожделения»).

Чувствуя себя опустошённым от этих безобидных разговоров, я казался себе чрезмерно чувствительным человеком. Или, возможно, была какая-то особая причина, по которой я не мог не реагировать остро на подобные шутки. Что бы это ни было, сейчас я не хотел об этом думать.

Пиво, которое он мне дал, уже закончилось. Я ещё не знал точно своей нормы, поэтому, если терял бдительность, пил быстрее, чем следовало. Да и из-за неумения говорить я часто просто пил в моменты смущения или неловкости.

Я не был пьян, но в голове слегка помутилось, и мне захотелось немного проветриться.

— Нуна, съёмка ведь закончена?

— Почему? Хочешь переодеться?

— Да, и умыться немного...

Я ответил, слегка потерев кончиками пальцев щёку, на которой были нарисованы веснушки. Я чувствовал его взгляд, прилипший к левой стороне моего лица, но встречаться с ним глазами не хотел.

— Иди в дом, переоденься и умойся. Помнишь комнату, где ты переодевался? Сразу справа от неё есть туалет. Это гостевая ванная, так что пользуйся спокойно.

— Говоришь так, будто это твой дом.

— Тогда пусть директор сам проводит. Я тут за него отдуваюсь, а он ещё и недоволен.

Глядя на нуну и директора, которые обменивались непринуждёнными, лёгкими репликами, я поставил пустую бутылку и встал.

Когда я проходил мимо него, направляясь к входу, он легонько перехватил моё запястье. Откинув голову и глядя на меня снизу вверх, он сказал:

— Берите в ванной всё, что нужно, не стесняйтесь.

Пожалуй, это были самые ласковые слова, которые я от него слышал. Может, всё дело в том, что он со вчерашнего дня в хорошем настроении?

Мелькнула мысль, что таким щедрым его делает художник Шушу, которого здесь нет. Я не стал спрашивать себя, почему эта мысль вызывает у меня неприятный осадок.

— Спасибо, — тихо пробормотал я и направился прямо ко входу.

Учитывая его некоторую надменную расслабленность и блестящую ауру, я ожидал, что его дом будет чем-то вроде Вавилонской башни в жилом комплексе или роскошного особняка с уникальным современным дизайном и видом на Хан.

Конечно, как и виллы на холме, где был дом Морэ, для меня, обычного человека, этот дом был достаточно внушительным, чтобы заставить открыть рот. Но, судя по выложенной камнем дорожке от ворот до сада и внешним стенам из красного кирпича, складывалось впечатление, что дом построен довольно давно.

Зато внутри, похоже, был сделан полный ремонт.

Коридор, начинавшийся от прихожей, разветвлялся налево и направо. Мы зашли через главные ворота, используя ключ, который он нам дал заранее, а чтобы не мешать ему, пользовались чёрным ходом, ведущим на кухню с задней стороны здания. Найдя кухню, найти ту комнату было уже просто.

Полагаясь на своё чувство направления, я свернул налево. Передо мной открылась его гостиная.

В отличие от коридора, где не было окон и царил полумрак, гостиная с высоким потолком, открытым до второго этажа, была залита густым, косым светом позднего полудня. Казалось, если пересечь гостиную и свернуть направо, там будет кухня.

Но я не смог сделать ни шагу внутрь гостиной.

Я столкнулся со страхом, несопоставимым ни с объективом камеры, готовым меня анатомировать, ни с его взглядом, который, по словам нуны, «ласкал» меня, подойдя вплотную к бёдрам...

В совершенно неожиданном месте, без предупреждения и намёка.

Как будто удар ножом в живот сразу за углом переулка.

Я верил, что знаю лучше других: злые шутки жизни могут быть внезапными и жестокими, как бомба, упавшая в самое мирное место без всякой причины.

Но если жизнь решила сыграть шутку, человеку остаётся только попадаться на одну и ту же уловку дважды, трижды.

Я думал, что ушёл далеко.

Отец, поглощённый своим горем, отпустил меня, но у меня были Хан-хён и Морэ. Я принёс в жертву пять лет — немалый срок, если смотреть на всю мою двадцатидвухлетнюю жизнь.

Когда кто-то провоцировал меня, я чувствовал импульс не уклониться, а ударить в ответ, уколоть его так же. Стоя перед чужим произведением, я был охвачен сильным желанием снова взяться за кисть.

Может, я и не преодолел всё до конца, но думал, что это как шишка на коже или уродливый шрам, который больше не кровоточит и я уже смог принять это как часть себя.

Это было величайшим заблуждением.

Ничего не изменилось. Я всё ещё был отвергнутым ребёнком.

Снаружи, за огромным панорамным окном гостиной, слышался смех троих людей. Мне хотелось выбежать в тот мир, где были люди, обладающие страстью, талантом и силой противостоять боли.

Но я не мог. Прошлое, которое, как я думал, застыло музейным экспонатом, ожило в настоящем, более ярком, чем когда-либо, и, смеясь, сжимало мою шею. А у меня не было сил разжать даже сустав на этой руке.

— Я подумал, может, вы не можете найти комнату, поэтому пошёл следом.

Это был его голос. Но я не мог обернуться и посмотреть на него. Я не мог отвести взгляд от самого себя.

— А... Вам нравится?

Я почувствовал, как он подошёл ближе, проследив за моим застывшим взглядом.

— Художнику, написавшему это, тогда было шестнадцать лет. Настоящий монстр.

— ...

— Что вы видите в этой картине? Мне интересно, что видит Со Ихён-сси, которого так расхваливает Чхве Ину.

— Отчуждение.

— ...

Я пробормотал это очень тихо, словно разговаривал сам с собой, и следом повисло его тяжёлое молчание.

Нет, у молчания не может быть веса. С нашей первой встречи его присутствие беспокоило меня, и я не мог отрицать, что со временем показывал странные реакции по отношению к нему. Но в этот момент его взгляд, с интересом изучающий меня совсем рядом, не имел ни малейшего значения.

— Хм. До сих пор никто не давал такой ответ. Может, мне стоит попросить Со Ихёна написать предисловие? Как вы узнали? Я имею в виду, хоть произведение и смелое в исполнении, оно создаёт ощущение, что два человека с любовью полагаются друг на друга. И цвета тёплые. Большинство воспринимают это как любовь, влюблённых и всё в таком духе. Но вы, Со Ихён... почему вы подумали, что это картина об отчуждении?

Он положил руку мне на плечо и крепко сжал, выплескивая слова с невиданным ранее возбуждением.

Я повернул голову и посмотрел на него. Словно человек, чья шея жёстко зафиксирована каким-то механизмом, или тот, кому в спину упёрли нож, отчего все мышцы окаменели, я медленно повернул только лицо, не двигая шеей.

Когда я сфокусировался на его серо-голубых глазах, его характерный аромат, ставший густым под стать его возбуждению, набросился на меня, словно пытаясь поглотить, но на этот раз даже его дурманящая притягательность не смогла меня зацепить.

Почему вы так подумали?

Я ответил:

— Потому что это нарисовал я.

***

Вероятность выиграть джекпот в лотерею — 1 к 8 145 060.

Вероятность умереть, поскользнувшись в ванной — 1 к 801 923.

Вероятность погибнуть в авиакатастрофе — 1 к 1 000 000.

Вероятность быть убитым молнией — 1 к 4 289 651.

Эксперты предполагают, что в XXI веке миллиард человек умрёт от курения, но большинство тех, кто не может бросить курить, покупают новую пачку и прикуривают сигарету с безосновательной, похожей на азартную игру верой в то, что они не окажутся одним из этого миллиарда.

Вещи, которые, как нам кажется, с нами не случатся.

Привычка испытывать чрезмерный страх перед одними вещами и тщательно готовиться к ним, но в то же время смело и оптимистично вверять своё будущее чистой удаче в других вопросах — это давнее противоречие не одного человека, а человеческой природы в целом.

Сегодняшний день, который кажется бесконечно повторяющимся, сколько бы времени ни прошло, не кажется ведущим в будущее.

Пятнадцатилетний подросток не может конкретно представить себя двадцатилетним или тридцатилетним, а двадцатитрёхлетний юноша не может вообразить себя в сорок или пятьдесят лет, достигшим зрелости.

Разум понимает, что такой день когда-нибудь настанет, но возникает ситуация, когда воображение не может воплотить концепцию, принятую разумом.

Превращение из пятнадцатилетнего в шестнадцатилетнего воспринимается естественно, но реальность того, что кожа, проигравшая гравитации, покроется глубокими морщинами в тридцать или сорок лет, и ты больше не будешь молод, не ощущается как что-то настоящее.

Это кажется таким далёким, очень-очень далёким будущим, словно через сто или тысячу лет, поэтому не чувствуется реальным. Словно можно прожить вечность в нынешнем облике. Прожигать день за днём, притворяясь, что не знаешь о единственной неизбежной судьбе — о том, что однажды ты потеряешь себя сегодняшнего.

Возможно, в этом и заключается содержание жизни обычного человека.

Если для удобства определить это как «нормальность», то родители Ихёна были людьми, в некоторой степени отклонившимися от нормы.

Людьми, которые не боялись встретиться с собой лицом к лицу, чтобы не упустить из виду всем известный секрет о том, что жизнь конечна.

Отец Ихёна был родом из рыбацкой деревни. Он был отличником с прекрасной успеваемостью и покладистым характером, ни разу не расстроившим родителей. Он провёл свои школьные годы как образцовый ученик, от которого ожидали поступления в престижный университет и заработка, который поможет семье в будущем.

Однако внутренняя страсть может существовать и в человеке, который выглядит мягким. Мягкость и отсутствие собственного мнения — это совершенно не связанные понятия. Но предрассудок о том, что у ребёнка, который не упрямится и не повышает голос, нет объекта страстного желания, ради которого он готов пожертвовать всем, — это частое заблуждение.

Его страсть была в живописи.

До двадцати трёх лет, когда он признался родителям в том, чем занимался всё это время, обманывая их, никто из семьи даже не подозревал, что у него была мечта, связанная с рисованием. Настолько тщательно он скрывал свою страсть.

Возможно, дело было не в его тщательности, а в ужасающем равнодушии или самообмане окружающих, желающих видеть только то, что им хочется. Это превратило его страсть в непреднамеренный секрет.

Как и ожидалось, он поступил в престижный университет и уехал в Сеул один. Но сразу после поступления, скрыв это от родителей, он взял академический отпуск и записался в художественную академию для подготовки к экзаменам.

За исключением времени, потраченного на подработку репетиторством ради минимальных средств к существованию, он посвящал рисованию почти всё своё время. До и после занятий он находил пустые аудитории в академии и рисовал всё, что попадалось на глаза. Он был счастлив уже тем, что мог официально учиться практике. В моменты, когда он погружался в процесс превращения линии в плоскость, а плоскости в объём, он освобождался от всех других связей и чувствовал свободу, словно существовали только объект и он сам.

Свобода. Рисование было средством, позволявшим ему чувствовать человеческую свободу.

Мать Ихёна находилась в противоположной ситуации.

Её прадед был художником, чьи работы спустя почти 50 лет после его смерти уходили с молотка по цене в миллиард вон за полотно среднего размера. Он был одной из ключевых фигур в истории современного корейского искусства.

Её отец был художником и искусствоведом, а мать — поэтессой, глубоко разбиравшейся в искусстве, включая живопись. Она росла в окружении картин, и, будь то сила генов или влияние среды, она естественно заинтересовалась рисованием. В отличие от отца Ихёна, она при полной поддержке родителей, которые этому только радовались, прошла через школу искусств, художественную гимназию и без труда поступила на факультет живописи престижного университета. Того самого факультета того самого университета, куда хотел попасть отец Ихёна.

Но её страсть была в манхве.

А её родители придерживались строго негативной позиции по отношению ко всем видам искусства, которые считались «второсортными» или маргинальными.

В отличие от отца Ихёна, она не скрывала свою страсть даже в средних и старших классах школы, но её родители, выливая в ванну и заливая водой собранные с начальной школы комиксы, пытались закрепить за мангой статус всего лишь её хобби.

Они изо всех сил старались развеять свою тревогу фактом, что она обучается на факультете живописи университета, о котором они сами мечтали, и заставляли её в будущем стать представителем западной живописи Кореи, продолжателем дела прадеда.

Окружение формирует человека. Раз уж она учится в одном из лучших университетов у известных профессоров, то, когда её незрелые метания закончатся, она войдёт в мир возвышенного искусства.

Глупый самообман, когда видят лишь то, что хотят видеть, и верят лишь в то, во что хотят верить, происходил повсеместно, независимо от уровня благосостояния.

Вопреки желанию родителей, вместе с однокурсником, с которым она познакомилась на том самом факультете, она создала клуб манги и уделяла больше внимания деятельности клуба, чем учёбе. Однокурсник, вступивший в додзинси-клуб ещё в средней школе и с одиннадцатого класса выпускавший личные сборники, стал председателем клуба, а она — заместителем.

Однокурсник говорил, что карьера выпускника престижного художественного вуза поможет в будущей деятельности как мангаки, но поскольку к тому времени он уже заявил о решении жить как мангака и стал независимым, его финансовое положение было не слишком лёгким.

Наблюдая за ним вблизи, как он, работая преподавателем для школьников в художественной школе у входа в университет, чтобы покрыть расходы на жизнь и материалы, совмещает это с учёбой и клубной деятельностью, она смогла взглянуть на себя со стороны — на слабую себя, неспособную полностью посвятить себя своей мечте. И начала восполнять этот недостаток.

Она значительно увеличила время, посвящаемое рисованию, и серьёзно готовилась к конкурсам. Усиливала сюжет, изучала книги и фильмы, чтобы придать персонажам объём.

Ей не нужно было подрабатывать, и она взяла на себя практическую работу клуба вместо председателя, часто бывала в художественной школе, где он работал, наладила дружеские отношения с заведующим и директором, и иногда могла подрабатывать ассистентом преподавателя, получая дополнительный доход.

Там она познакомилась с мужчиной, которого среди учеников школы называли прозвищем «Рисующий Жюльен».

Человек, который заперся в школе на более чем 10 часов в день, выдавая огромное количество работ. Настолько красивый, что, как шутил заместитель директора, число новых учеников, записывающихся, чтобы посмотреть на него, росло, но без малейшего желания использовать это, чтобы насладиться молодостью.

И, пообщавшись, оказалось, что он тоже был человеком, который ради того самого факультета того самого университета, словно неудобного мешка с песком, привязанного к его лодыжке, готов был предать ожидания родителей.

С точки зрения того, что один отказывается от того, чего другой страстно желает, можно сказать, что они оказались в противоположных ситуациях, но в стремлении к объекту, лежащему за пределами навязанной жизни, они были чрезвычайно схожи.

Делились информацией, понимали друг друга, оказывали положительное влияние, и двое быстро сблизились.

Она смотрела его картины, а он давал честные отзывы о её манге. Постепенно время, которое раньше проводили втроём, включая председателя клуба, стало временем только для двоих, и то, что они желали друг другу не только страсти, но и тела, духа, будущего, не было импульсом молодой горячей крови.

Они не могли представить никого другого, кроме себя, — как товарища, который поддержит, чтобы не пал дух, как возлюбленного, на чьё плечо хочется опереться в прекрасную ночь, как спутника, который будет рядом всю оставшуюся жизнь.

Если бы у них не было друг друга.

Возможно, он, из-за чувства вины перед бедными родителями, выходившими на рыбный промысел с раннего утра, чьи руки никогда не отмывались от рыбного запаха, вернулся бы в первоначальный университет и учился бы с целью стать госслужащим или устроиться в крупную компанию.

Возможно, и она, устав от нескончаемого, казалось, конфликта с родителями и непривычных бытовых трудностей, выбрала бы путь, ведущий к заранее определённому безопасному будущему. Она лишь больше жаждала манги, но и живопись не ненавидела. Если бы у них не было друг друга, такое решение тоже вполне могло бы случиться.

Благодаря друг другу они смогли не отказываться от себя, не расставаться с решением посвятить всё тому, чего желали искреннее всего. Они не могли забыть, что жизнь конечна, и то, что я не могу этого представить, не значит, что конца не будет.

Выбрав друг друга в спутники жизни в обществе ещё совсем юном возрасте, им пришлось отказаться от всего, чем они обладали, — большего или меньшего, — и отвернуться от чьих-то надежд, которые они несли. Конечно, это не было для них пустяком, как будто сбросили надоевшую ношу. Ведь разочаровать родителей — наверное, одно из самых страшных дел для человека.

Они всегда в шутку говорили, что, несмотря на богатство её семьи и естественную для его семьи бытовую нужду, эти две такие разные семьи проявили единодушие в одном — в противодействии этому браку.

Это было ещё до рождения Ихёна.

Что мать по выходным проводила время с семьёй на даче, несколько раз в год наслаждалась длинными и короткими зарубежными поездками и жила, наблюдая воочию множество выдающихся произведений искусства с Востока и Запада, а отец до приезда в Сеул делил комнату со своим братом, но при этом добивался высоких успехов в учёбе и ел в качестве закуски испорченную рыбу, которая за год теряла товарный вид и становилась непродаваемой, — для Ихёна всё это было лишь «сказками старины», которые он постепенно слышал, взрослея.

Он никогда не видел бабушек и дедушек с обеих сторон, но не испытывал по этому поводу ни вопросов, ни недостатка.

Как бы ни было содержание «сказок старины», в родителях, рассказывавших такие истории, Ихён не находил ни капли сожаления или обиды. Они всегда были родителями, которые прислушивались к его чувствам, и, выражая доверие и привязанность друг к другу, часто заставляли маленького Ихёна ревновать.

Для Ихёна мать в основном представлялась сидящей за столом в гостиной или за столом в маленькой комнате, которую использовали как мастерскую, с включённым радио и рисующей мангу. Именно такой была мать.

Отцом же для Ихёна был человек, работавший на ближайшем заводе по производству мобильных телефонов всего 30 часов в неделю, а в остальное время погружённый в работу с масляными красками, стремясь стать профессиональным художником.

Мастерская, которую они использовали вместе, в глазах маленького Ихёна казалась их личной секретной базой, и, независимо от тёплой любви к нему, это пространство ощущалось как место только для их двоих, исключающее его, предназначенное лишь для их общения.

Ихён был ребёнком, который почти не капризничал, но очень не любил, когда родители были вместе в мастерской, поэтому днём там работала мать, а после работы — отец.

Это правило сложилось ещё до того, как Ихён пошёл в начальную школу, и тогда родителям даже нравилась его ревность, иногда они специально прятались в мастерской, чтобы довести его до слёз.

Когда Ихён перешёл в старшие классы начальной школы, стал учеником средней школы, начал выражать видимый им мир в рисунках и так постепенно выходить из-под родительской тени, начав строить собственное «я», его желание, как раньше, находиться между матерью и отцом уменьшилось, но всякий раз, когда все вокруг восхищались, говоря, что они всё ещё как влюблённая пара, сердце Ихёна тяжелело.

Однако это был распространённый недостаток, существующий в любой семье, и сам Ихён, по сравнению со сверстниками, глубоко удовлетворялся и был благодарен за оптимистичный и мягкий характер родителей или их образовательный подход, уважающий волю.

Свежая зелень маленьких джунглей, созданных на балконе старой виллы.

Старые поп-песни, тихо звучавшие целый день из включённого матерью радио.

Дневной солнечный свет, медленно тянущий край одежды от книжной полки до дивана.

Плакаты, сделанные из иллюстраций матери, и запах масляных красок.

Это были мирные дни, казалось, без конца, как будто они будут длиться вечно.

Летом в шестнадцать лет Ихён получил специальный приз жюри на конкурсе, организованном крупной галереей, и дедушка с бабушкой по материнской линии пригласили их троих на ужин.

Это была встреча спустя примерно 17 лет после того, как мать Ихёна, заявив, что станет мангакой, почти как сбежав, почти как будучи изгнанной, покинула дом.

Конкурс был настолько новаторским — без возрастных ограничений, без разделения на любителей и профессионалов, без ограничений в темах или стилях, — что споры о его легитимности не утихали, но при этом его влияние нельзя было не признавать, поскольку организовывавшая его галерея входила в тройку крупнейших в стране.

Кроме того, независимо от споров, художники, получившие награды на этом конкурсе, если они были любителями или начинающими, мгновенно становились предметом обсуждения, получая предложения о выставках или возможности контрактов как профессиональные художники, а если они уже были состоявшимися художниками, их стоимость могла подскочить в четыре-пять раз.

Конкурс, отмечавший тогда своё седьмое проведение, был известен привлечением авторитетных и влиятельных судей международного уровня, и особенно высокую оценку работе Ихёна дала влиятельная художница корейского происхождения во втором поколении эмигрантов в США, работающая в стиле восточной живописи, «Сукхи Ким (Sukhee Kim)», оставившая впечатляющий отзыв, а позже она даже лично приобрела работу Ихёна, что стало дополнительным поводом для обсуждения.

Конечно, юный возраст Ихёна — шестнадцать лет — тоже сыграл роль в привлечении внимания арт-сообщества. Ихён был самым молодым лауреатом за все семь проведённых конкурсов и единственным подростком, получившим награду за работу в стиле, относящемся к абстракционизму.

Хоть мир искусства и был областью, значительно отстающей от массового внимания, и это не стало вопросом, известным широкой публике, но какое-то время из галереи часто звонили, сообщая о довольно настойчивых запросах от различных СМИ на интервью, включая фотосессии.

<Глава 38>

После консультаций с Ихёном родители попросили галерею, организовавшую конкурс, сохранить настоящее имя и личные данные художника в строжайшем секрете. Примерно через месяц, когда гонконгское издательство связалось с предложением использовать картину Ихёна для обложки гонконгского издания нового романа всемирно известного писателя, все дела также велись через галерею. Благодаря этому Ихён смог защитить себя от участи стать жертвой СМИ.

В любом случае, приглашение бабушки и дедушки на ужин последовало сразу после объявления о победе Ихёна.

Я помню, как в тот вечер мать очень редко с кем-то разговаривала по телефону на повышенных тонах.

После долгих уговоров отца она с трудом согласилась на ужин, но как только они увидели Ихёна и в слезах попытались обнять его, мать грубо отдёрнула руку Ихёна и спрятала его за собой. Она всё ещё не могла их принять. Впервые она вела себя подобным образом.

Через несколько дней она тихо зашла в спальню Ихёна и сказала, что независимо от её чувств, если он хочет общаться с бабушкой и дедушкой, он может это делать, и что это решение полностью зависит от него. Ихён кивнул, соглашаясь, но для него эти бабушка и дедушка были всего лишь людьми, внезапно появившимися однажды.

Но одно он, кажется, понял.

Каждый раз, когда мать рассказывала «старые истории», она говорила о них как о весёлых воспоминаниях, которые сейчас ничего не значат, но в глубине души она обижалась на своих родителей, иногда ненавидела их, и всё же продолжала любить.

Ихён смутно мог понять чувства матери: она обвиняла их в том, что они связались с ними по снобистской причине, как только он получил награду, но в то же время, будучи их дочерью, не могла не смягчиться перед встречей спустя 17 лет и их слезами.

Начиная с награды Ихёна, вторая половина того года стала для семьи временем, когда казалось, что все усилия и страдания прошлого приносят свои плоды.

Родители матери изо всех сил старались доказать, что приняли их троих не только из-за художественного таланта внука.

Они постарели гораздо больше, чем помнила мать, и смиренно признавали, что всё, что раньше казалось таким важным, в итоге оказалось лишь пустой иллюзией, внешним лоском, не помогающим построить счастливую жизнь.

Теперь решение о том, принять её или нет, зависело не от родителей. Это ей предстояло решить, принять ли сердце родителей, и все они понемногу, осторожно старались.

Осенью того года завершилась её самая длинная работа, выходившая около 10 лет, — главный труд её писательской жизни. Это было исключительным событием в современной индустрии манхвы, где большую часть рынка занимали провокационные сюжеты или короткие вебтуны. Несмотря на долгий период публикации, работа получила высокую оценку за качественный финал и добилась значительного коммерческого успеха.

В ноябре её работа получила главный приз на мероприятии, организованном Министерством культуры, спорта и туризма и Агентством креативного контента.

Хотя она и раньше получала различные награды, эта имела для неё особый вес и значение. Результат награждения не был прямым доказательством страсти или совершенства работы, но тот факт, что кто-то наблюдал за её долгой борьбой и признал её, несомненно, утешал.

Церемония награждения состоялась во второй понедельник декабря, примерно за две недели до Рождества.

Отец Ихёна, который не мог свободно регулировать своё рабочее время и поэтому не мог присутствовать на церемонии, вместо этого подготовил небольшой план, чтобы поздравить её.

Он знал, что она хочет принять усилия родителей, но давняя любовь-ненависть мешает ей. Когда пришла новость о награде, он, в отличие от других, мог видеть, что она хочет как можно скорее сообщить об этом родителям. Но в то же время он понимал её колебания: она не была уверена, обрадуются ли родители награде за манхву, а не за живопись.

Сначала он втайне от неё связался с её родителями и сообщил новость о награде. Как он и ожидал, они обрадовались настолько, что это чувствовалось даже через телефонную трубку. Нет, они были почти в восторге.

Он предложил всем вместе поздравить её вечером в день церемонии, и они с радостью приняли предложение и были благодарны ему за это.

В то время из-за выставки её отца они вдвоём ненадолго находились в Европе, но тут же связались с турагентством, чтобы изменить дату обратного билета, и, заплатив немалую комиссию, отменили все брони отелей на оставшуюся часть поездки. С единственной целью — поздравить дочь, получившую награду «всего лишь за манхву». С радостью.

По мнению отца Ихёна, она была человеком, заслуживающим всего этого счастья.

Она не пожалела, отказавшись от многих ценностей, которые богатство и слава родителей могли бы дать ей гораздо проще. Вместо того чтобы просто встроиться в предложенную кем-то жизнь, она выбрала жизнь как процесс познания самой себя.

Девушка, сияющая страстью в свои двадцать с небольшим, незаметно подходила к сорокалетию, вступая на путь зрелости.

Пожилые родители, сожалеющие о своём прошлом; муж, ставший надёжным соратником, нежным возлюбленным и преданным поклонником; и любимый сын, унаследовавший богатое воображение под влиянием родителей и проявляющий талант — она была человеком, который вполне заслуживал поздравлений и поддержки от них.

Он забронировал столик в ресторане классом выше, чем те, в которые они ходили обычно. Они договорились, что после школы он заберёт Ихёна и поедет в ресторан в районе автобусного терминала, а она приедет туда сразу после церемонии награждения.

Ещё утром с воодушевлённым лицом она шутила, что не помнит, когда в последний раз была на шведском столе в отеле, и собирается набить живот снежным крабом и уткой по-пекински. Даже не подозревая, что её родители летят самолётом из Берлина, чтобы поздравить её с наградой.

План был прост: родители прибудут в ресторан первыми и займут места, а семья встретится в холле на нижнем этаже и поднимется вместе. Когда их проводят к забронированному столику, родители, только что прибывшие из Берлина, вручат ей букет цветов и поздравят.

Однако из-за погодных условий в Берлине рейс задержали, и когда бабушка и дедушка Ихёна прибыли в Инчхон, прошло уже около часа сверх запланированного времени.

Они сразу же направились в сторону центра города.

К счастью, церемония затянулась дольше, чем ожидалось, но если бы им пришлось ехать до отеля на Каннаме, бабушка и дедушка Ихёна неизбежно прибыли бы позже неё.

Мать Ихёна уже ехала в такси. Услышав в новостях, что на станции Сонсу сломался поезд и вся 2-я линия метро задерживается, она выбрала такси, которым обычно пользовалась редко.

Отец Ихёна изменил план. Он сменил ресторан на место, куда прибывшие в аэропорт бабушка и дедушка могли бы добраться хоть немного быстрее, чем мать Ихёна.

Он позвонил ей и спросил, как она смотрит на то, чтобы сменить место на тайский ресторан, где они часто бывали всей семьёй. Она согласилась, сказав, что это отличная мысль. Конечно, ресторан при отеле, в котором она не была несколько лет, тоже был бы хорош, но она подумала, что провести время комфортно с любимыми людьми в любимом месте в такой хороший день — это способ празднования, который ей подходит больше. К тому же, казалось, это место имеет ещё большее значение, так как именно там они втроём праздновали, когда Ихён получил свою награду.

— Поедем через 3-й туннель или мимо Сеульского вокзала?

Водитель спросил об этом, когда изменился пункт назначения, и она ответила «Сеульский вокзал» просто потому, что ей не нравились душные туннели.

Такси, направлявшееся от Сеульского вокзала по Тхониль-ро в сторону Самгакчи, остановилось перед стоп-линией: светофор едва успел переключиться. Водитель проворчал, что если бы машина впереди не мешкала на предыдущем сигнале, они бы не застряли в ожидании, но она была в очень благодушном настроении.

По радио играла песня Wham «Last Christmas». Тихо напевая песню, вызывающую тёплую ностальгию, она откинулась на спинку сиденья.

Около месяца с момента получения известия о награде она раздумывала, куда потратить довольно крупную сумму призовых, и сегодня, сидя в зале в ожидании награждения, ей пришла в голову хорошая идея. Тур по художественным музеям Европы всей семьёй во время зимних каникул Ихёна.

Она собиралась предложить это мужу и сыну за ужином. При мысли о том, как удивятся и обрадуются эти двое, она уже улыбалась, словно видела это наяву.

— Э-э? Что это? Что он творит?

На растерянный голос водителя она рефлекторно посмотрела вперёд.

Машины, получившие зелёный свет, двигались по плавной дуге с Ханган-дэро в сторону Тхониль-ро. И в следующее мгновение в поле её зрения попал синий однотонный грузовик, на высокой скорости несущийся со стороны Седжон-дэро прямо на этот поток машин.

Раздался грохот, от которого казалось, что всё вокруг остановилось.

Это был не просто громкий звук. В нём был густо замешан запах насилия и несчастья, совершенно отличный по природе от громкого шума на стройке или трибунах стадиона — что-то чуждое обычной жизни.

И таксист, и она своими глазами видели, как синий грузовик протаранил легковой автомобиль среднего размера. Эта гонка выглядела не иначе как преднамеренное самоубийство.

Она зажала рот обеими руками, а у водителя вырвалась серия криков.

Серебристый легковой автомобиль, получивший удар в заднюю правую дверь, развернуло, отбросило назад, и вместе с навалившимся на него грузовиком он влетел в заднее сиденье такси, в котором она находилась. Таксист получил тяжёлые травмы, а она погибла мгновенно.

Всё это произошло менее чем за 30 секунд с того момента, как она посмотрела вперёд, услышав крик водителя.

Место, где я открыл глаза, было незнакомым.

Это не была комната, которую я занимал в доме госпожи Хан.

Я лежал на кровати, и, поскольку и подушка, и постельное бельё, которым я был накрыт, были чистыми и мягкими, даже открыв глаза в незнакомом месте, я сразу не почувствовал угрозы.

Поскольку у меня совершенно не было воспоминаний о том, как я сюда попал и как уснул, требовалось время, чтобы сознание заработало как следует.

Как сразу после пробуждения от кошмара, тело временно меня не слушалось. Под странным ощущением, будто из-за потери памяти вылетел конкретный отрезок воспоминаний, я в лёгком, будто наполненном воздухом пуховом одеяле пошевелил пальцами на руках и ногах.

Кровать, с пространством по бокам, была закреплена изголовьем у стены, а слева от кровати было окно с занавеской. Раз была занавеска, можно было предположить, что за ней есть окно.

Шёл дождь. Возможно, из-за того, что окна были с хорошей звукоизоляцией, почти не было слышно звука дождя. Просто воздух был другим. Лёгкая влага, витающая в пустоте. Может, за те примерно пять лет, что я прожил у моря, у меня тоже развилась такая способность.

Да, я же помогал на съёмках «Old Future» в доме господина директора.

Только спустя долгое время я додумался до этого.

И тогда я понял, что плачу.

Неизвестно, плакал ли я и во время сна, или, когда память начала работать как следует, она потянулась к той картине, с которой я столкнулся в гостиной, и к обезображенной боли, вытянутой посредством этой картины из-под печати, и слёзы потекли заново.

Места под висками, где мокрыми дорожками стекали слёзы, заболели. Осознав это, я снова заплакал.

Его гостиная. На диване минималистичного дизайна висела моя картина. Та самая, что в шестнадцать лет получила специальный приз жюри на конкурсе, организованном крупной галереей.

Мать и отец любили меня без недостатка, настолько, что друзья могли бы им позавидовать, и не требовали от меня хороших оценок или заранее не определяли и не навязывали будущую профессию.

Вместо этого всё приходилось решать самому, и ответственность за это тоже лежала на мне. Если я хотел, родители давали совет, но решение оставалось за мной. От выбора темы для выполнения оценки до того, буду ли я сдавать экзамены в художественную среднюю школу или пойду в обычную.

В отличие от друзей, которые повышали степень сочувствия в кругу сверстников, используя в качестве движущей силы чувство противостояния родителям или старшему поколению, у меня не было объекта для бунта. Какое же противостояние может быть к тому, кто ничего не навязывает?

Я мог понять чувства друзей, которые жаловались на родителей, сокращавших карманные деньги из-за падения оценок или не покупавших модную одежду из-за «плохого поведения», но глубокое сочувствие, как человека, пережившего подобное, было трудным.

Для мамы и папы они были на первом месте. Между ними была сильная связь, они глубоко понимали, уважали и почитали друг друга. Ситуация отличалась от пар, чья страсть друг к другу уже давно поблёкла, и которые жили, заменив её любовью к детям и чувством общности.

Земля вращается не вокруг меня, и жизнь родителей тоже вращается не вокруг меня. Вращается вокруг меня лишь моя собственная жизнь.

Таково было не приукрашенное лицо жизни, которое я естественным образом постиг благодаря воспитанию родителей.

Никто другой не может нести ответственность за последствия моего выбора, и, как бы я ни винил или ни сетовал на родителей, ничего не изменится. Как бы сильно родители меня ни любили, они не могут повернуть время вспять. Не могут сдать за меня экзамен, не могут нарисовать за меня картину.

Моим выбором, не позволявшим мне иметь совершенную связь ни со сверстниками, ни с родителями, стала живопись.

Живопись была моим языком.

Техника и цвет были моими словами.

Чем больше техник и цветов мне было доступно, тем богаче и утончённее становилось моё выражение — это были мои слова и моя грамматика.

Мать и отец никогда не давали советов по поводу моих картин, помогая только иногда, когда я задавал технические вопросы, поэтому к тому времени, когда я представил работу на конкурс, моя живопись не была подвержена влиянию какого-либо конкретного художника, стиля или трендов в мире искусства.

Хорошо сказать — индивидуальная, плохо сказать — картина без основы. Некоторые СМИ, негативно воспринявшие мою награду, упомянули кризис современного искусства, в котором «легитимность» находится под угрозой, и действительно использовали такие выражения.

Но это не имело значения, ведь моей целью не было признание мейнстримного арт-сообщества. Я, который редко участвовал даже в художественных конкурсах для подростков, решил представить работу именно на тот конкурс, потому что это был экспериментальный конкурс, где судили исключительно по ценности самого произведения, независимо от возраста, известности или стиля.

Я не хотел получить награду. Поскольку живопись была моим языком, я хотел общаться с миром, с кем-то, с помощью этого языка. Я хотел знать, обладает ли язык, которым я пользуюсь, функцией коммуникации с кем-либо.

Противоположностью отчуждению, наверное, является чувство общности. Общность, когда отдельные индивиды на основе сходства чувствуют комфорт друг в друге, чувство принадлежности, облегчение от того, что они не одни.

Если перейти за эту ступень, чувство общности может быть направлено на другого, а не на себя. Состояние, когда можно отдать свою жизнь друг за друга с верой в то, что можно понять другого, принять его, глубоко связаться, и, в конце концов, моё дело перейдёт в твоё, а твоё дело сможет повлиять на меня, — это, наверное, предел, достижимый через чувство общности.

Двое в работе, тесно слившиеся, словно сиамские близнецы, зависящие друг от друга, контрастируют с отвлекающим задним планом, густо заполненным разнообразными геометрическими узорами.

Насколько стабильна и крепка связь, объединяющая двух людей в центре, настолько нестабильна и причудлива динамика окружающего их фона.

В отличие от литературы, в искусстве ироническое выражение даётся нелегко. Художник, изображая связанных чувством общности двух людей в центре работы, на самом деле взывает об отчуждении. Учитывая юный возраст художника, это нельзя не назвать смелым выбором.

Способ выражения, сочетающий традиционную живописную технику с элементами поп-арта и добавивший к этому комиксовое воображение, хоть и несколько груб, полон свежей энергии, характерной для начинающего художника.

В отличие от одиночества, отчуждение — это понятие, существующее исключительно относительно. Отчуждение — это чувство, возникающее, когда тебя отвергают и исключают. Это чувство, которое невозможно испытать в одиночку. Глядя на работу, вам, вероятно, вспомнится тоска и зависть к прекрасным, тёплым, любящим друг друга вещам, которые каждый хотя бы раз испытывал в жизни, а также чувство отчуждения. Кроме того, вы найдёте утешение в том, что эта скрываемая вами нелепая эмоция — не ваш личный позор, и сможете почувствовать «общность» с «отчуждением» художника.

Мне было достаточно одного только отзыва госпожи «Сукхи Ким» о специальном призе.

Я был потрясён. Она была для меня словно свидетель того, что моя живопись — это язык. Ведь её отзыв был подобен переводу на реальный язык того, что я высказал картиной.

Тогда определённо мой мир расширился на один шаг — из дома наружу, за пределы семьи. Это был первый опыт, когда мальчик, который лишь жаждал родительского внимания и определял собственную ценность только через отношения с родителями, осознал, что может обрести такое общение и чувство общности и в других отношениях.

Но когда я неожиданно снова столкнулся с той картиной, меня встретило не воспоминание о сопереживании и чувстве общности от того, что меня поняли.

Детская ревность к матери и отцу, которую я излил в ту картину.

Авария матери, которая обрушилась сверху и разрушила всё, прежде чем это первое драгоценное ощущение успело как следует укорениться.

И ещё, отец, который полностью «отчуждил» мир без матери.

Ужасные события, обрушившиеся чередой, будто они заранее подготовились и выстроились в очередь у двери, затаившись в той картине, выпрыгнули и принялись колоть всё моё тело. Это было чудовище с четырьмя руками, шестью ногами, тремя шеями, безжалостно размахивающее мечами.

Я думал, что, как и течение времени, даже против воли оно само по себе притупляется, но нет.

Хоть это и была тема, которую нельзя было с лёгкостью поднимать даже перед Морэ и хёном Хани, но раз я не жил, делая вид, что этого вовсе не было, я полагал, что оно постепенно затвердевает, становясь частью моей жизни.

Однако это было возможно только потому, что я упоминал об этом в подготовленный момент, с подготовленными людьми, о подготовленной части.

Перед внезапно предстающим таким, как есть, обнажённым прошлым я всё ещё был всего лишь уязвимым шестнадцатилетним парнем, совершенно неподготовленным.

Слёзы текли. Но это были механические слёзы.

Это были не слёзы как излияние эмоций, которые, сотрясая дно существования, образуя трещины, поднимаются из них, вырываясь наружу. Просто физическая реакция — слёзы, которые, сколько ни лей, не приносят облегчения и не дают разрядки.

Лёжа, я глубоко вдохнул и медленно выдохнул. Подняв всё ещё одеревеневшие руки, я вытер слёзы и медленно приподнял корпус, осматривая комнату.

Было ли это пространство исключительно для сна? В комнате была только кровать, прикроватная тумбочка, кресло для одного человека и маленький столик рядом с ним. Вместо подвесного светильника в центре были включены маленькие встроенные светильники по периметру потолка. Освещение было очень приглушённым, но достаточно ярким, чтобы различать всё в комнате. На прикроватной тумбочке стоял поднос с графином воды и стаканом.

Одна лишь мысль, что кто-то, предполагая, что я проснусь, оставил свет и приготовил воду, уже, казалось, могла придать немного сил.

Сбросив одеяло и поставив ноги на пол, я только тогда осознал, что на мне пижама. Я машинально ощупал грудь и живот. Неужели я сам переоделся и лёг в кровать? Как я ни пытался выжать из памяти, последней сценой оставались слова, сказанные ему у входа в гостиную: «Потому что это я нарисовал».

В ноги плохо шла сила, и я медленно потянулся, разминая всё тело. Несмотря на то что физически я не получил никаких повреждений, телесные функции работали со скрипом. Это выходило за рамки обычного жизненного опыта.

Приведя в порядок кровать, я надел комнатные тапочки, которые, несомненно, кто-то принёс для меня, и осторожно вышел из комнаты.

Раскинувшийся перед глазами короткий коридор тоже был непривычен. Незнакомое место. Пройдя до конца коридора, я вышел в маленький холл, обставленный высокими книжными полками и креслом, перед которым стояла балюстрада. Перед балюстрадой была пустота.

Внутри было тихо. Только слабый звук дождя. Я подошёл к балюстраде. Я находился на втором этаже. С балюстрады была видна гостиная первого этажа. К счастью, как я и предполагал, это был его дом. По крайней мере, я не проснулся в совершенно незнакомом месте, полностью потеряв память.

В отличие от спальни с приглушённым светом, гостиная была ярко освещена. Солнце, казалось, уже давно село. За панорамным окном было совершенно темно.

Он сидел на диване и что-то пил. Даже издалека было видно, что он погружён в глубокие раздумья. Хёна Чжухана и нуны Юни не было видно. И картины, которая висела на диване, тоже не было.

Неужели всё это был сон? Как то, что случилось с Алисой в «Стране чудес»?

Конечно же нет.

Там, куда вели пальцы, скользившие по балюстраде, оказалась лестница. Спустившись по белой лестнице, спроектированной так, что пространство между ступенями было пустым, будто она парила в воздухе, и достигнув входа в гостиную, я заметил, что он смотрит в мою сторону.

Одно было ясно: он был рядом в тот промежуток, где память стёрлась. Он должен знать, что я говорил и что делал. Именно это делало общение с ним в этот момент ещё более трудным и неловким. Чувство, будто он застал мою огромную слабость, которую я не хотел показывать тому, кого считал самым сильным.

Не в силах легко приблизиться, я стоял у входа в гостиную, опершись рукой о стену. Он, поставив бокал на стол, поднялся с места, подошёл ко мне и заговорил.

— Лучше бы ты ещё полежал.

Как бывает, когда долго не говоришь, голос был низким и хриплым. Закончив говорить, он пару раз прокашлялся, словно разминая горло.

— Я… извините. Недавно… у меня не было аппетита, но я насильно съел гамбургер… наверное, это было не очень. И ещё я нервничал с вчерашнего дня, и пива, кажется, выпил многовато… В целом я не слабый здоровьем, но вдруг… Я, возможно, потерял сознание?

В попытке сделать вид, что всё в порядке, я, наоборот, наговорил больше, чем обычно. Но мне не хотелось, чтобы он думал, что причина этого происшествия кроется в душевной части. Если он, всегда прямой, начнёт задавать вопросы и копаться, у меня не хватит ни смелости сказать правду, ни изобретательности, чтобы выдумать ложь.

Он подошёл почти вплотную, остановившись всего в шаге от того места, где я стоял, и нахмурился. И цокнул языком.

— Тебе и так плохо, не стоит напрасно стараться лгать.

……

— Я ничего не буду спрашивать.

Опустив взгляд примерно до уровня моих плеч, он медленно провёл рукой по подбородку одной из рук, засунутых в карманы брюк. Выражение его лица было сложным. И реакция отличалась от ожидаемой.

— Я говорю это, потому что кажется, ты беспокоишься из-за провала в памяти, но ты не терял сознания. У тебя были симптомы гипервентиляции, я принял меры, и хоть я и поддерживал тебя, ты сам дошёл до спальни. Не было ничего такого, из-за чего можно было бы волноваться… никакого позора.

Он успокаивал меня, говоря, что позора не было, но его лицо, всё ещё смотрящее примерно на уровень моих плеч, было напряжено чем-то вроде беспокойства или сомнения.

Вдруг я почувствовал прохладное дуновение и провёл рукой по руке, опиравшейся на стену.

— Извините… Я так вам помешал…

Его взгляд от плеч медленно поднялся к лицу.

— Я не считаю, что мне помешал человек, которому плохо. Нуне и Чжухану я сказал, что тебе вдруг стало плохо, поэтому я оставил тебя отдыхать внутри.

Я кивнул, пробормотав «спасибо», и выражение его лица слегка смягчилось.

— Есть яичная каша, так что давай поешь немного и поспишь ещё.

Я поспешно остановил его, когда он уже начал поворачиваться спиной к кухне.

— Нет, не надо. Я уже в порядке. Я пойду.

Обернувшись, он на этот раз не просто слегка нахмурился. Его глаза стали сердитыми. Выражение лица было такое, будто он получил от меня рану. Он полностью развернулся ко мне, встал передо мной и, крепко скрестив руки на груди, смотрел на меня сверху вниз.

— Господин Со Ихён, вы же не помните, каким вы были?

……

— Головой вы же понимаете, что даже если мучиться до смерти, от гипервентиляции не умирают. Как бы хорошо вы это ни знали, наблюдать за человеком, который мучается, будто сейчас умрёт, и отчаянно цепляется… честно говоря, не самое приятное переживание. Если вам действительно так не хочется мне мешать, позвольте мне успокоиться и просто отдохнуть здесь сегодня.

«Ему вдруг стало жарко и плохо, поэтому я на время уложил его, и он спит, не просыпаясь. Так что сегодня я просто оставлю его спать здесь». — Он добавил, что так сказал и начальнице отдела. Казалось, он знал всё, о чём я беспокоюсь.

Тот факт, что он поднял «Фантом» до нынешнего уровня и успешно управляет им, уже сам по себе делал его социально успешным и выдающимся человеком, но, к сожалению, кажется, я никогда так ярко не ощущал, что он старше меня на десять лет, как в этот момент.

Судя по его выражению лица и тону, он, похоже, твёрдо решил не отпускать меня сегодня. Не всегда вежливо отказываться от доброты.

Некоторое время смотревший на меня из-под нахмуренных век, он вздохнул, словно сожалея о том, что загнал меня в угол своим жёстким тоном, и подошёл ближе. Затем он положил обе руки мне на плечи, наклонился и придвинул лицо ближе. Его волосы, на которых осталась лёгкая влага, возможно, он принял душ, пока я спал, спокойно лежали.

— Сейчас главное — привести себя в порядок. Давайте не будем ничего думать, ни о чём не беспокоиться. Как будто просто щёлкнуть выключателем в мозге. Вы сможете?

Я не очень понимал, что значит «щёлкнуть выключателем в мозге», но под его спокойным взглядом и тоном я кивнул. «Хорошо». — Слегка улыбнувшись, он крепко сжал мои плечи и отпустил.

— Наверное, аппетита нет, но поешь хоть немного. Ради себя самого.

Он снова повернулся и пошёл впереди, говоря это. Ради себя самого. Обдумывая эти впечатляющие слова, я двинул ещё одеревеневшими ногами и последовал за ним.

Пересекши гостиную, в которую я не ступил ни шагу, и повернув за угол, я увидел кухню. Он усадил меня за стол и подогрел заранее приготовленную кашу, переложив её в миску.

На вопрос, не хочу ли я есть в комнате, я покачал головой, и он с немного неохотным, беспокойным выражением лица поставил поднос передо мной. Это была яичная каша милого… оттенка, с мелко нарезанной морковью и даже цуккини. Маленькое блюдце с жаренными с миндалём анчоусами и солонкой тоже занимали поднос вместе с миской каши.

Он приготовил это сам, пока я спал? Нарезал цуккини и морковь? Хотя в наши дни система доставки очень развита, и это мог быть заказ, сейчас не было ситуации, чтобы спрашивать об этом.

Поставив перед собой миску с кашей, я взял ложку. Рот онемел, как под наркозом, почти не чувствуя вкуса, но каша мягко проскользнула вниз.

Его взгляд, наблюдавший за мной, пока я ел, сидя с ним рядом за углом, если бы это было в обычное время, пожалуй, давил бы, но сейчас я был благодарен. Я не мог не признать, что ослаб.

— Будь то душевно или физически, когда трудно, лучше стараться максимально сохранять привычный распорядок. Если нет аппетита и ты не ешь, то внутри нас появляется место для выхода мрачных типов. Хоть немного, но вкладывай в тело еду как обычно, чтобы доказать этим типам, что мы ещё не сдались. Это важно.

Это были убедительные слова. Не разрушать привычный распорядок. Выдерживать, сохраняя прежний облик. Это были слова, обладавшие практической силой, в отличие от таких фраз, как «держись» или «время всё залечит»…

Я на мгновение остановил руку и посмотрел на него. Его слова не были формальным утешением. Было ясно, что он говорил об опыте, когда он сам смог выдержать и преодолеть трудную ситуацию.

Когда я кивнул, он беззвучно улыбнулся. Это была улыбка, словно хвалящая за то, что я справился.

— Э-э… вы куда?

Наверное, я выглядел встревоженным. И мой взгляд, смотрящий на него снизу вверх, когда он поднялся со стула, тоже наверняка шатался неустойчиво. Но сейчас у меня не было возможности думать о таком достоинстве.

— Я принесу плед.

Проследив за его взглядом, направленным на мою руку, я увидел, что ложка дрожала.

— Всё в порядке. Не потому что холодно…

«Теперь всё в порядке, я пойду» — сейчас это была бравада, но я не хотел оставаться один, пусть даже на короткое время. Однако у меня не хватило смелости сказать: «Не уходите, потому что я не хочу быть один».

Хм. С выражением лёгкого затруднения он на мгновение покусал нижнюю губу, а затем, вместо того чтобы идти за пледом, снял надетый на нём толстовку и протянул мне.

— Нет, правда… мне не холодно.

Когда я отказался брать, он сам действовал. Горловина толстовки мгновенно проскочила через мою голову.

— Именно потому что холодно. Тебе и так плохо, а снаружи ещё и дождь, поэтому температура тела понижена, а вы, господин Со Ихён, сейчас этого даже не чувствуете. Послушайтесь здорового человека.

Было бы неловко снова снимать уже надетую толстовку. Я положил ложку и просунул руки в плотную толстовку.

Толстовка, которая сидела на нём как раз по фигуре, на мне была немного свободной. Разница в росте и телосложении неизбежна. Поскольку он её носил, толстовка хранила тепло. Какое огромное успокоение даёт температура, переданная человеком. Даже когда это настолько неловкий собеседник, что я чувствовал лёгкий страх от того, что остаюсь с ним один на один.

Снова сев на место, он с выражением, словно пытаясь сдержать насильственный смех, продолжал фыркать. То, что рядом кто-то смеётся, помогает не меньше, чем температура тела. Если бы я вернулся в свою комнату в доме начальницы отдела, возможно, меня бы полностью поглотили те самые «мрачные типы внутри меня» и утащили во тьму. Пришлось это признать.

Я доел примерно половину каши и положил ложку. Он не стал заставлять меня есть больше. Я поднялся было, чтобы хотя бы убрать поднос, но он остановил меня.

— Хочешь умыться?

Поставив поднос в раковину и возвращаясь, он постучал указательным пальцем по своей щеке и спросил. Только тогда я вспомнил про лицо, с которого, возможно, не смыл косметику.

— Я побуду с тобой.

Мне хотелось сказать, что в этом нет необходимости, но в таком состоянии этот дом без него был для меня всего лишь незнакомым пространством, вызывающим ещё большую тревогу. Отбросив ненужную гордость, я кивнул.

Он повёл меня в ту самую комнату, из которой я недавно проснулся. К ней примыкала ванная. Я не особо разбираюсь, но это была ванная в простом, но экзотичном стиле, напоминавшем курортный комплекс в южных странах.

Пока я, в три раза медленнее обычного, чистил зубы и умывал лицо и ноги, он прислонился к косяку открытой двери ванной. Зная это, я то и дело в зеркале, то поворачивая голову, несколько раз убеждался, что он там. Каждый раз он отвечал лёгкой улыбкой, словно пытаясь меня успокоить.

Вытерев лицо новым полотенцем, которое он передал, я медленно направился обратно в спальню. Комната, как и тогда, когда я вышел из неё, была слабо освещена скрытой подсветкой.

Неловко стоя в пустом пространстве комнаты, где единственной крупной мебелью была кровать, и перебирая в руках полотенце, он подошёл и забрал его.

— Чёлка мокрая.

И осторожным движением слегка стряхнул с чёлки влагу.

Через его обращение с художником Шушу я знал, что прямолинейные слова и безразличное выражение лица — не всё, что есть в нём, но я никогда не задумывался, что его мягкость может быть направлена и на меня.

Потому что мне плохо. Может, поэтому он так хорошо ко мне относится?

Наверное, трудно оставаться равнодушным к человеку, который мучается, будто сейчас умрёт, и отчаянно цепляется. Тот, кого я знал, тоже не был настолько бессердечным.

— Спи в этой комнате. Я могу спать в другой.

……

Я не сказал ничего, но, наверное, у меня было выражение лица, что хочу, чтобы он не уходил. И мне даже подумалось: может, он, зная это, намеренно говорит ехидные слова? Похоже, я не так уж ошибался, потому что сверху послышался его тихий смешок.

— Когда болеет — совсем другой человек.

На самом деле, не то чтобы я болел.

Нет, может, я и правда болен. Да, болен. Хотя сильно болит, я не знаю, где и насколько болит, и даже не пытаюсь это понять.

Он наклонился, слегка склонив голову, и сравнял высоту с моими глазами.

— Хочешь, чтобы я не ушёл? Чтобы я не ушёл, а залез под одеяло и поспал с тобой?

Произнеся это, он, прежде чем я успел как-то отреагировать, усмехнулся с долей самокритики и выпрямился. Глядя на его спину, когда он прошёл мимо меня к кровати, откинул одеяло и поправил подушки, готовя постель, я только тогда понял, что его предыдущие слова были шуткой с намёком. Не потому что я наивный, а потому что сейчас скорость восприятия всего настолько замедлилась.

— Я побуду на диване, пока ты не уснёшь.

Сказать «спасибо» или «извините» — даже одного-двух раз было бы недостаточно за то, сколько я сегодня ему обязан. Поскольку сейчас я не в норме, пожалуй, лучшим способом доставить ему меньше хлопот будет просто слушаться его.

— Тебе не душно в толстовке? Может, снимешь и ляжешь?

Остановившись на пути к кровати, я посмотрел на то, что на мне надето. Я вспомнил тепло и успокоение, которые почувствовал, когда мне её надели. Когда я проснулся, под одеялом было достаточно тепло, но сейчас мне не хотелось её снимать. Я покачал головой. «Ладно, тогда». — Он легко отступил.

Я встал на колени на кровати, устроился и лёг. Он накрыл меня белым, воздушным, мягким одеялом.

Подняв взгляд, я увидел, что он смотрит на меня сверху, с ещё большей высоты, чем когда стоял. На его лице было выражение, будто он хочет очень многого спросить, но с трудом сдерживается. В скудном свете его зрачки, казавшиеся бледнее обычного, ощупывали моё лицо, будто надавливая на каждый уголок.

— Закрой глаза.

По его словам я закрыл глаза.

Сейчас, наверное, я кажусь ему двадцатидвухлетним трусом, за которым нужно следовать даже в ванную и рядом с которым нужно быть, пока он не уснёт. Но, безо всяких оправданий, это была правда.

— Спи спокойно.

Я почувствовал, как он отступает. За закрытыми веками я мог ощутить, как комната становится темнее.

Звук его тела, погружающегося в мягкий диван. Тихое журчание дождя и изредка — звук веток деревьев в саду, раскачиваемых ветром и дождём. И в темноте за закрытыми веками те самые «мрачные типы внутри нас» снова начали проявлять активность.

Как же та картина оказалась в этом доме?

Госпожа «Сукхи Ким» сразу после объявления результатов конкурса выразила желание купить картину, и, после обсуждения с родителями, мы передали, что хотели бы подарить её ей, но госпожа заплатила за картину довольно крупную сумму, как тогда посчитали я и мои родители.

Конечно, коллекционер может свободно распоряжаться купленной картиной как угодно. То, что картина сейчас здесь, не означает, что госпожа отнеслась к ней легкомысленно, я так не думаю. Нет, даже если бы так и было, чувство общности, которое я испытал тогда через её отзыв, ничуть не поблёкло бы.

Что я не один. Что кто-то принимает мой сигнал.

— Господин директор.

— Да, я здесь.

В его голосе сквозила лёгкая игривость, но он был тихим и мягким.

— Та картина… она вам понравилась?

……

Слёзы снова потекли. Виски горели. Но это были лишь механические слёзы. К счастью, комната была тёмной, и между нами было некоторое расстояние, так что, кажется, не было опасности, что он заметит. Я притворился, что ворочаюсь, и попытался перевернуться на другой бок, но в тишине, однако отчётливо вибрируя в темноте, прозвучал его голос.

— Господин Со Ихён.

……

— Хочешь, я помогу тебе всё забыть?

Я почувствовал, как он поднимается с дивана, и вскоре другой край кровати тяжело опустился. Как в саду днём, когда мы фотографировались, по обе стороны моих ног встали его колени.

Я медленно поднял веки. Он оказался глубоко между моих бёдер. Взгляд, смотрящий в мои ещё влажные глаза, казался слегка сердитым. Я понимал, что это не гнев, но в его глазах была эмоция, которую трудно было точно определить.

Понравилась ли ему та картина. Я изо всех сил старался найти в его глазах ответ на свой вопрос, но сознание рассеивалось из-за кончиков пальцев, коснувшихся моего лица.

Рука, скользившая по линии подбородка, поднялась вверх по лицу и стёрла влагу с висков. Бледные зрачки в темноте казались ещё более тусклыми, словно призраки, готовые вот-вот исчезнуть. Но тепло тела, передаваемое рукой, стирающей слёзы, было теплом живого человека.

Эта рука, ощупывая щёку, опустилась вниз и легко сжала кончик моего подбородка. Промокший от слёз большой палец скользнул по нижней губе и, слегка вывернув её, коснулся внутренней слизистой.

Между бёдрами ощутилась тяжёлая весомость. Его тело накрыло меня и слегка прижало. Его губы, оказавшиеся так близко, казалось, вот-вот коснутся, а в его дыхании витала сладость, оставленная крепким алкоголем.

— Я сделаю так, чтобы ты не мог думать ни о чём, чтобы ничто не становилось важным…

Горячо прошептавшие губы, казалось, собирались поцеловать, но, скользнув по щеке, они углубились дальше и вобрали в себя шею.

На мгновение я закрыл глаза. Словно я потерял равновесие на сёрфборде и упал, сметённый огромной волной его аромата.

<Глава 41>

Он откинул одеяло, одними губами слегка прикусывая и отпуская нежную кожу под ухом, переходящую в шею. Тепло и тяжесть его тела, прижимавшего меня, стали ощущаться острее. В тот миг, когда я хотел сжаться от незнакомого ощущения, с губ сорвался странный вздох. Звук, похожий на короткое всхлипывание.

Его губы коснулись уха, и вместе с горячим влажным дыханием мокрый язык проник внутрь ушной раковины. Почувствовав мою реакцию, он обхватил мою голову, словно обнимая, и ещё глубже прижался губами к уху. Он целовал ухо снаружи, обводил языком изгибы и низко шептал тягучим, полным вязкости голосом:

— Вам нравится, когда я делаю так с ухом?

— Ы-ых...

Казалось, каждый звук превращался в мягкое пёрышко, щекочущее внутри уха. От этого ощущения я запрокинул голову и схватился за его плечи.

Его тело, до этого лишь мягко придавливавшее меня, начало двигаться: он повёл бёдрами, медленно притираясь ко мне всем телом.

На этот раз дыхание сбилось. На мне были тонкие пижамные штаны, а на нём — более плотные спортивные брюки. И то и другое было домашней одеждой, мягкой на ощупь, и совершенно не скрывало объём гениталий.

Плотно прижавшись пахом и едва заметно потираясь, он правым коленом раздвинул моё левое бедро и устроился между моих ног. В промежности я ощутил тяжелую плоть. Судя по мягкости, эрекции ещё не было, но его член обладал невероятным объёмом. Настолько, что я невольно и откровенно уставился вниз.

Заметив направление моего взгляда, он тихо рассмеялся мне на ухо. Возле самого уха даже смех ощущался как ласка. Я вжал голову в плечи и закусил губу, а он легонько прикусил моё ухо передними зубами. Это было игривое движение, словно он хотел разбудить меня, но от этой шалости мне захотелось не смеяться — дыхание стало прерывистым.

Он не торопился срывать одежду, чтобы прижаться кожей к коже. Он медленно разогревал нас, позволяя членам мягко тереться друг о друга через ткань. Но эти движения не были невинными. В том, как он опускал бёдра и давил ими, словно подталкивая вверх, чтобы полностью стимулировать скрытый в белье член от основания до головки, было что-то порочное.

Правая рука, перебиравшая мои волосы, скользнула по щеке и уху, спустилась вниз, перебирая пальцами по шее, словно по клавишам, и потянула за ворот свитшота, будто он ему мешал.

— Снимем?

Я понял, что на таком близком расстоянии, когда губы касаются уха, любые слова превращаются в интимный шёпот. Вздрогнув от пробежавших мурашек, я с силой сжал пальцы на его плечах. Ткань его футболки скользила под моими пальцами. Он посмотрел на меня сверху вниз, поцеловал в щёку, совсем рядом с губами, затем выпрямился, стянул футболку и отбросил её.

Оставшись с обнажённым торсом, он схватил меня за запястья, поднял их над головой, ухватился за рукава свитшота и потянул вверх. Странный способ, но одежду он с меня снял. Он посмотрел на меня и усмехнулся. Наверное, из-за моих волос, растрепавшихся, пока он стягивал одежду.

Когда он был в костюме, я думал, что у него поджарое телосложение, но его торс оказался гораздо мощнее. Мышцы были крупными, но при этом рельефными, с чёткими границами, а плечи и грудная клетка — широкими и массивными. Он вовсе не выглядел грузным, но, вопреки моему представлению о стройности при его росте, он был весьма мускулистым. По сравнению с ним моё тело казалось незрелым, словно я ещё рос. В тусклом свете тени ложились между мышцами груди и пресса, делая рельеф ещё более отчётливым.

Может, потому что он обнажил кожу, его запах стал гораздо сильнее. Он был таким же интенсивным, как и его поза, когда он нависал надо мной, — словно давил сверху вниз. Я невольно сделал глубокий вдох. Мне хотелось вдохнуть как можно больше этого аромата.

Бросив снятый свитшот на пол, он снова вклинился между моих ног и накрыл меня своим телом. Когда наши тела снова соприкоснулись, он сам стал воплощением этого аромата.

Ха-а, ха... ха... Мое дыхание окончательно сбилось, я широко раскрыл глаза, руки и ноги дрожали. Я судорожно скомкал простыню, а затем вцепился в его обнажённые плечи.

Тш-ш-ш... Словно успокаивая испуганного ребёнка или малыша, который заходится в плаче, он тихо приговаривал, поглаживая моё лицо.

— Выдыхайте медленно... Всё хорошо. Это не гипервентиляция. Не бойтесь. Закройте глаза.

Тёплая большая ладонь накрыла мои глаза. Зрение было перекрыто, но страшно не было. Я медленно опустил веки вслед за движением ладони. Я не понимал причину внезапной реакции моего тела и тревожился, но это не был страх за свою безопасность.

Это был не страх, а, скорее, желание. Сильное, непреодолимое желание. Желание его тела, которое медленно покачивало бёдрами между моих ног, притираясь членом, — желание настолько сильное, что меня била дрожь.

— Сосредоточьтесь только на том, что ответите на мой вопрос...

Рука, скользнувшая по губам и шее, проникла в V-образный вырез пижамы. Так как это была одежда для сна, ворот был очень свободным. Рука, огладившая кожу груди, накрыла всю грудь целиком, словно оценивая объём мышц.

— Как ощущения?

Ответить на первый вопрос было трудно. Он изменил направление вопроса.

— Неприятно?

На этот раз я покачал головой. Несколько раз, сильно.

Как я привыкал к тяжести его тела на мне, так же постепенно привыкал и к тяжести аромата. Низ живота, прижатый к его члену, становился горячим. Я осознавал, что сам извиваюсь бёдрами, но потерял контроль, чтобы остановиться от смущения.

Кончики его пальцев, широко оглаживавших грудь, подтолкнули снизу вверх затвердевший сосок.

— Значит, приятно?

— Хы-ы...

Поясница выгнулась дугой. Наверное, это и был ответ.

Схватив большим и указательным пальцами сосок целиком, начиная с внешней стороны ареолы, он сжал его и скрутил, словно пытаясь что-то выдавить изнутри. Ха-а, ха-а-а... Невероятно, но я реагировал на его руку, дрожа всем телом, даже дыханием.

Я несколько раз отпускал его плечи и хватался снова, а затем, сгорая от жажды более сильного трения внизу, обнял его за шею и притянул ближе. Он лишь сжимал сосок, но казалось, что всё моё тело скручивается в центре, словно он выжимает меня всего.

— Я не сделаю ничего, чего вы, Со Ихён-сси, не захотите. Если станет неприятно, сразу скажите. Вам ведь не страшно?

Я кивнул. Несколько раз.

Вскоре его лицо уткнулось мне в шею, он потёрся щекой и губами, прижимаясь ещё плотнее. Его рука, выскользнув из выреза, начала расстёгивать пуговицы пижамы.

От реалистичного ощущения снимаемой одежды я открыл глаза. Он покусывал область под подбородком, переходящую в шею, а правой рукой умело расстёгивал пуговицы. Из-за позы казалось, что он прильнул к моей груди как в объятиях. По мере того как его рука продвигалась, грудь, высоко вздымающаяся и опускающаяся от страсти и возбуждения, обнажалась.

Распахнув полы пижамы в стороны, он скользнул губами. Словно разминая свои губы о мою кожу, он тяжело повёл ими, спускаясь всё ниже.

Он прикусил ключицу, провёл непонятную ломаную линию над грудью, и сухие губы несколько раз коснулись соска. Незнакомые ощущения, которых не испытать при мастурбации, доступные лишь при прикосновении другого человека, нахлынули на меня без передышки.

От нетерпения пальцы на ногах поджались. Спина выгнулась от желания, чтобы он не просто касался, а сильно засосал. Взглянув на меня снизу вверх, он потёрся кончиком губ о сосок. Словно дразня. Едва касаясь кожи кожей.

— Хы-хы, хы-ык...

Сильно прикусив нижнюю губу, я сжал его затылок. Его взгляд, устремлённый на меня, тоже был не таким, как обычно. Его светло-голубые глаза казались красноватыми, настолько он сам раскраснелся и разгорячился.

Он высунул язык и один раз коснулся основания напряжённого соска. От ощущения, что вся грудь вибрирует, я потёрся затылком о подушку и толкнулся бёдрами вверх. Стоило поднять подбородок, как аромат словно душил.

Он ещё раз ткнул кончиком языка в сосок и сказал:

— Дайте мне укусить.

Голос был совершенно хриплым.

Потянув его за затылок, другой рукой я сжал грудную мышцу, выталкивая сосок вперёд. Поправив положение, я сам вложил сосок ему в губы. Невероятно, но я делал это, ни секунды не колеблясь.

Как только сосок оказался у него во рту, он тут же сильно втянул его. Ха-а-ах. Извиваясь и выгибаясь от удовольствия, смешанного с болью, я перебирал волосы на его затылке, не в силах оторвать взгляд от его губ.

Он продолжал тереться членом между моих ног, наклонив только голову, чтобы сосать грудь. Из-за этого его поясница была искривлена, но, похоже, ему было удобно — правой рукой он даже ласкал мой бок и низ живота.

Скажите, если станет неприятно. Он так сказал, но мне не было неприятно от руки, которая кружила вокруг пупка, заставляя живот сжиматься. Не возникало желания оттолкнуть лицо, которое кусало и сосало соски. Я не чувствовал отторжения от тяжести его тела, навалившегося на меня и трущегося внизу.

Реакция моего члена, впервые соприкоснувшегося с членом другого человека, была мгновенной. Я никогда не думал, что это будет член человека того же пола, но и не думал, что этого не должно быть.

Я смутно осознавал это, но если сложить воедино все мои реакции на него в последнее время, то, что я не чувствовал отвращения к подобным действиям с ним, не было чем-то странным.

Каждый раз, когда он, как будто страстно целуя, склонял голову, терся губами о сосок и на мгновение сильно всасывал так, что щёки втягивались глубоко, я втягивал воздух, словно задыхаясь. Он поднимал глаза и смотрел на меня снизу вверх. Когда я крепко прикусывал нижнюю губу, пытаясь подавить стон, он протягивал руку и вытаскивал её. И, словно не видя глазами, пальцами ощупывал губы.

Водил пальцем по поверхности губ, скользя по верхней и нижней губе, касаясь, теребя, и один из пальцев слегка проник между зубов, и я сам не заметил, как легко прикусил его. Он выпустил сосок из губ, которыми сосал грудь. Глянув вниз, я увидел, как между его губами и соском повисла нить слюны. Он снова прикоснулся губами к соску, оборвал эту нить, и пополз вверх к шее.

Вслед за трущейся нижней частью тела, верхняя часть тоже полностью, без единого зазора, прижалась. Продолжая сосать шею, он пальцами терзал внутреннюю и внешнюю стороны губ. Когда часть его тела вошла мне в рот, аромат наполнил всё тело, и возникло ощущение, будто мозг тает.

Обоняние — это чувство, которое легко адаптируется при повторяющихся раздражениях, быстро становясь невосприимчивым к одному и тому же запаху. Как бы ни был аромат силён, было странно, что его интенсивность ощущалась сильнее, чем вначале.

Но я не мог глубоко задуматься о причинах. Мозг был полностью отключен. Мыслить было невозможно. Нельзя думать ни о чём, ничто не становится важным. Всё стало так, как он сказал.

Два затвердевших пениса были настолько болезненны при нажатии, что могли причинять боль. Каждый раз, когда он терся и давил, они теперь отскакивали друг от друга и соскальзывали. Даже от этого смещённого ощущения высекались искры.

Ммммм. Ха-а… Он прикасался губами к нескольким местам на шее, раздвигал губы, тер слизистую внутри, слегка прикусывал кожу между ними, затем снова сильно всасывал, а потом полностью зарывался носом и губами и глубоко вдыхал. В ощущении необъятности, будто его дыхание вот-вот всосёт всё моё тело, я полностью проглотил его указательный палец, ощупывавший зубы.

Он был высоким, что редко встречается в Корее. Судя по разнице в росте со мной, он явно был выше 190 см. Пропорционально росту, его пальцы, конечно, были длинными и толстыми. Хотя я проглотил, казалось бы, глубоко, но всосал всего лишь два сустава.

Он поднял голову и смотрел сверху вниз на меня, сосущего его палец, лёжа на мне. Его глаза были полны любопытства и серьёзности, а одновременно — густой похотью.

Я обеими руками схватил нижнюю часть его ладони и сжал губы, сдавливая палец. Он, смотревший на меня красноватыми глазами, медленно ввёл средний палец в мои губы. Хоть это и были всего лишь два пальца, но когда они входили до двух суставов, их размер было нелегко удержать во рту. Он не отрывал от меня глаз, пока я, с трудом справляясь, то кусал его палец, то отпускал. Широкие, массивные плечи вздымались и опадали в поле зрения, колеблясь.

Он ощупал бок и стянул пижаму и трусы. Поскольку он тянул одной рукой, пижама соскользнула вбок. Когда обнажился пенис, только тогда пришло чувство стыда. Я обеими руками схватил его руку и вытащил её изо рта. Он, всё ещё приковав взгляд к моим губам, с сожалением разжал губы. Каждый выдох, исходивший от него, был словно частицей аромата.

Чтобы отвести взгляд, я повернул голову и поспешно ухватился за пижаму. Пенис, прижатый к его низу живота, блестел настолько, что даже в темноте было всё понятно.

— Я… мокрый…

……

Неужели я сказал что-то странное? Он внезапно замер, прекратив все движения, и это заставило меня забеспокоиться.

Пенис, впервые подвергшийся стимуляции другим человеком, выделял столько смазки, что трусы полностью промокли. Было стыдно и за мокрые трусы, и за скользкий пенис. Буквально от осознания того, что мне придётся обнажить перед ним промежность, разум, хоть и едва, чувствовал стыд.

Когда я снова попытался потянуть пижаму вверх, он решительно отшлёпал мою руку и так плотно прижался ко мне снизу, что моя рука совсем не могла дотянуться. Он, полностью накрывший меня от паха до низа живота и груди, грубо дышал носом, прижимая меня всем телом.

Это была не просто фиксация, а ласка, при которой всё тело тёрлось обо меня. Расстёгнутая пижама разошлась ещё шире, и его обнажённое тело гибко скользило по моему.

— Можешь сказать ещё раз? Сюда.

Он повернул голову, потёрся своим ухом о мои губы и потребовал. Движения бёдрами, стимулирующие низ, ускорялись. Тот факт, что он возбуждался, возбуждал и меня. Обнимая его голову, я выдохнул горячее дыхание у его уха. Он скользнул лицом ещё глубже, и его губы тоже коснулись моего уха. Мы, уткнувшись губами в уши друг друга, терлись грудью о грудь, проявляя возбуждение. Стыд снова отдалился в небытие.

— Скажи мне. Что сейчас с тобой внизу, господин Со Ихён? Как там сейчас, а?

От его голоса, пропитанного дыханием, внутри всё защемило. Он стал самим ароматом и прижимал меня. Этот аромат делал все суждения беспомощными. Я слегка наклонил голову и выдохнул честное дыхание ему в ухо.

— …Мокрый.

……

Его плечи на мгновение напряглись, а затем он выругался тихим матом и, словно собираясь откусить моё ухо, стал кусать его зубами. Твёрдые бёдра приподнимали меня, будто собираясь втиснуться под ягодицы, быстро стимулируя низ.

— Что мокрое? Почему мокрое?

Его дыхание, прямо выдававшее возбуждение, кружилось у уха. Его бёдра, трясущие низ, двигались, словно он уже проник внутрь.

— Что же мокрое?

— Там… внизу…

— «Внизу» — это колени? Или, может, ноги?

……

— Что же там мокрое, что ты так изводишься, а? Ну? Скажи.

Я не мог противиться импульсу прошептать ему на ухо это запретное слово. Сильнее обняв его за шею, я потерся губами об ухо. — Ч-чле… члено-во. Мокрый. — Просто произнеся это слово вслух, даже таким тихим голосом, что он едва мог расслышать, я почувствовал, как желание грубо тереться всем телом поднимается вверх. Даже от него, просто услышавшего это слово, передавалось более яростное возбуждение, чем раньше.

Он лизал моё ухо языком и непрестанно приставал к низу. — Молодец. — Даже этот шёпот похвалы заставлял кипеть внутри. Я сказал похабное слово и получил от него похвалу. От того, что услышал такие слова от меня, он, возбуждённый, надувал пенис и обнимал моё тело.

Он просунул руку под поясницу и, захватив ягодицы полной ладонью, потряс их.

— Но. Думаю, мокрое не только там.

……

Рука, сжимавшая и теребившая ягодицы, соскользнула в ложбинку. Средний палец, зарывшийся между складками плоти, будто он видел это собственными глазами, тут же нашёл вход.

— У-у, туда не надо!

Палец, очерчивавший круг вокруг входа и, казалось, вот-вот внезапно проникнет внутрь, заставил меня оттолкнуть его шею, которую я обнимал, и попытаться поднять корпус.

Но его плечи не сдвинулись. Он, словно ищущий что-то, ощупывал кончиками пальцев, массируя область ануса, и хмурился, сосредоточившись. Вытащив руку оттуда, он поднёс ту самую руку, что только что ощупывала меня между ног, к носу и рту, понюхал и даже лизнул. Я попытался отобрать руку, чтобы он не делал этого, но он, завершив нужную ему проверку, посмотрел на меня сверху вниз и мягко улыбнулся.

— Эй, не буду. Я же обещал. Не буду делать то, чего ты не хочешь.

<Глава 43>

В его объятиях, лежа на боку, я несколько раз кивнул. Из-за долгой эрекции я был сам не свой. Для меня, не имевшего никакого сексуального опыта, кроме мастурбации, даже его дыхание, обжигавшее ухо, и твердость члена в моей руке были чрезмерным возбуждением, подталкивающим к разрядке.

— Сосредоточьтесь только на этом.

Раньше аромат никогда не казался таким сильным, но сейчас он накрывал не только обоняние, но и все чувства, словно я случайно опрокинул целый флакон духов. Нет, это было больше, чем просто один опрокинутый флакон. Я словно погрузился в ванну, полную этих духов. Я опускался на дно бассейна, наполненного ими.

Я думал, что тону, но тело всплыло.

Он обнял меня, просунув руку за спину, и приподнял. Я сидел на его бедрах, пока он стоял на коленях на кровати, широко раздвинув ноги. Даже если я не напрягал поясницу, его руки поддерживали меня. Честно говоря, даже если бы я захотел напрячься, то не смог бы.

Мои ноги естественно разошлись по бокам от его торса, а наши члены оказались зажаты между животами. Одной рукой он обхватил мою спину по диагонали, а другой — талию, сжимая ягодицу, и, используя силу нижней части тела, подталкивал меня вверх.

Сила рук, обнимающих моё тело, сдавливала член, а сила бёдер, толкающих вверх, натирала его. Стоило мне попытаться опуститься ниже, как его поясница снова подбрасывала меня вверх. Ощущение тесного контакта было гораздо ярче, чем когда мы терлись, лежа, и я обнял его голову, когда он кусал меня за ключицу.

Всё было совершенно не так, как при мастурбации. Это не было самоудовлетворением, которое заканчивается опустошением сразу после эякуляции. Трение членов, его губы и язык, блуждающие по моей груди, то, как он сжимал и подбрасывал мои ягодицы, и пальцы, поглаживающие круговыми движениями...

Он будил каждую клетку моего тела, заставляя каждую из них трепетать. Низ живота сводило так, что казалось, начнется спазм — настолько остро я всё чувствовал.

Я, занимающийся сексом с другим человеком, был в новинку даже для самого себя. И я никогда не мог представить, что буду реагировать вот так.

— Это... что это...

Он определенно что-то со мной сделал. Иначе невозможно объяснить те пошлые слова, которые я сам шептал ему на ухо, импульс, который я чувствовал, сжимая его член, и мои собственные, незнакомые мне действия — то, как я сам двигался и терся членом о его живот. Я пытался обвинить его.

Может, я разучился произносить сложные предложения? Мое тело было полностью сосредоточено на действиях с ним, настолько, что мне стало страшно — казалось, я превратился в дурака.

Он лишь посмотрел на меня снизу вверх глазами, потерявшими обычную сухость и блестевшими от возбуждения, и прикусил мой подбородок, не отвечая.

— Это... не духи, да?

Он ещё крепче прижал меня к себе и, круговым движением бедер, потёрся членом о член. Мои ноги были раздвинуты, и я был прижат к его паху так плотно, что ближе уже невозможно. Одно лишь наблюдение за этим контактом и трением вызывало чувство пика наслаждения, тяжело накапливающегося на кончике члена.

— Странно... Это странно.

Говоря, что это странно, я упирался пальцами ног назад, ещё сильнее вжимаясь пахом в его тело. Он перестал кусать мой подбородок, потерся кончиком носа о мои губы и двинул моими ягодицами в направлении, противоположном вращению его бедер. Угол трения изменился, и чувство оргазма снова подступило.

— Скажите что-нибудь другое. Кроме того, что это странно.

— Хы, хы-ы-ы, хык...

На этот раз он крепко обнял меня за талию обеими руками. Словно пристегнув ремнем безопасности, он крепко держал меня и быстро тряс, будто пытаясь выжать из меня всю влагу.

— Как сейчас?

— Хорошо. Хорошо...

Обнимая и ероша его волосы, трясясь, словно брошенный в стиральную машину в режиме отжима, я бессвязно бормотал. Я был совершенно не похож на себя обычного, готовый сказать всё, что он захочет.

Меня просто прижимали и терли о мокрый, хлюпающий низ живота, но давление и горячее трение были такими сильными, словно я проник в какую-то тесную щель, и это подбрасывало меня к вершине.

В момент оргазма, достигнутого без помощи рук, лишь силой его толчков и давлением живота, я шептал ему признания в удовольствии, в которые сам не мог поверить. Я изливал ему в ухо слова о сексуальном влечении, которое испытываю к его толстому пенису, и о непристойном ощущении всех этих скользких жидкостей между нами... А ещё, слушая его ещё более бесстыдный шепот в ответ на мои признания... То, что я увидел в тот момент, казалось одновременно и раем, и адом. Чем бы это ни было, это была какая-то крайность. Это не было удовольствием в обычном понимании.

Словно пытаясь выжать из меня последнюю каплю влаги, он стоял на коленях и тряс меня. Всё было так, как он говорил. Я ни о чем не мог думать, и ничто не имело значения. В моем расплавленном мозгу не осталось места для восприятия.

Пока он раскачивал меня, полностью подчинённого аромату и возбуждению, моя плоть, словно жертва на алтаре секса, ощущала лишь наслаждение.

Когда он опустил меня на кровать, я был полностью опустошён. Словно из меня вытащили стержень, поддерживающий тело, словно расплавились кости — навалилась слабость. Тело тяжело осело, будто собираясь утонуть в простынях.

Потерял ли я сознание или ненадолго провалился в сон? Когда я резко открыл глаза от прикосновения влаги к коже, я лежал на животе. На спине лежало теплое влажное полотенце.

Его не опавший член покачивался в тусклом свете. Увидев перед глазами доказательство того, что в его теле всё ещё остались остатки возбуждения, я почувствовал, как во мне снова шевельнулось желание прикоснуться к нему, но, к счастью или нет, у меня не осталось сил. Я не мог пошевелить не то что пальцем, но даже губами, чтобы позвать его.

Я не был уверен в точности воспоминаний, но, кажется, он не кончил. Только когда всё закончилось, я понял, что с самого начала и до конца это было действие, полностью сосредоточенное на мне.

Вернувшись к изножью кровати, он вытирал с внутренней стороны моих бедер смешанную смазку, неизвестно кому принадлежащую, но вдруг его рука замерла. Матрас накренился, и в следующее мгновение мои ягодицы раздвинули в стороны. Я хотел воспротивиться, но смог лишь замычать и немного сжаться.

Его нос и губы без колебаний приблизились к входу в анус. Хм. Я почувствовал вдох, втягивающий запах. Пока я изо всех сил пытался оттолкнуть его или хотя бы перевернуться, его язык лизнул вокруг ануса. В положении лежа на животе ягодицы сами собой сжались в спазме. «Всё хорошо», — он пару раз похлопал меня по мягкому месту, успокаивая.

Сначала его язык двигался механически, словно он что-то проверял, но постепенно движения становились всё более вязкими, приобретая сексуальный подтекст, увлажняя анус. Это продолжалось долго, словно настойчивое ухаживание.

Высунув язык и сильно потерев всей его поверхностью анус, он захватил вход губами, несколько раз с чмоканьем втянул его, и только потом поднял лицо от моих ягодиц.

— Это не имеет смысла.

Я не мог быть уверен, но мне послышалось именно так. «Это не имеет смысла», — пробормотал он, вытирая мой пах мокрым полотенцем.

Это был немыслимый день. Что такое один-единственный день, который затмевает сотни других, я уже знал. Я не думал, что переживу такой день снова. Такой день, который меняет направление жизни с северо-запада на юго-восток.

Кто-то безжалостно утащил меня в сон.

***

Несмотря на то, что вечерний час пик буднего дня уже прошёл, возможно, из-за узости дороги, на полосе от Ёнхи-дона до перекрёстка Тонгё-дон выстроилась длинная вереница красных задних фонарей. Казалось, придётся ждать сигнала светофора ещё два-три раза, прежде чем удастся повернуть направо на перекрёстке.

— Почти приехали, а тут пробка.

Джу Хан-хён пробормотал это, скучающе оперевшись локтем о окно. Мы с хёном возвращались с работы сразу после доставки произведения искусства клиенту в Ёнхи-дон.

— Можете высадить меня здесь...

— Да мы почти приехали. Ты торопишься?

— Нет. Мне всё равно ждать, пока вы с нуной закончите... Я могу не спеша дойти пешком отсюда.

— Нам всё равно по пути. Тебя хён и нуна ужином угощают, потому что ты болел?

На вопрос хёна я неловко улыбнулся и перевёл взгляд в окно. Солнце заметно задерживалось дольше, и магазины только сейчас зажигали вывески. Один из мясных ресторанов выставлял перед входом складные столы и стулья.

В «Фантоме» все думали, что я был болен. Хотя из-за душевного потрясения тело действительно дало временный сбой, строго говоря, я не был болен физически. Но директор был непреклонен.

На следующий день, ближе к вечеру, подвозя меня на своей машине к дому управляющей, он посоветовал мне отдохнуть ещё два дня. Хоть это и было в форме совета, звучало почти как приказ. Он сказал, что если я приду на работу, то буду только всех беспокоить, так что лучше мне хорошенько отдохнуть и полностью восстановиться.

Благодаря этому Ю Ни-нуна и Джу Хан-хён думали, что я заболел от переутомления, помогая с делами галереи и съёмками «Old Future» в тот день. Я несколько раз оправдывался, говоря, что просто съел гамбургер, который не лез в горло, и получил расстройство желудка, но они, похоже, не верили.

По той или иной причине, мне было неловко, что у меня, кажется, сложился образ слабака. На самом деле моё тело было в порядке, ничего не сломано... Нет, возможно, не совсем в порядке.

После первого сексуального опыта с другим человеком, а не мастурбации, моё тело могло измениться по сравнению с прежним. Вспоминая ту ночь, его постель, и себя, такого чужого, снова и снова, я всё меньше понимал саму человеческую природу.

Так как это был мой первый секс с партнёром, реакция на это, конечно, тоже была для меня новой, но даже так, смелость моих действий выходила далеко за рамки ожидаемого. Я, который даже при мастурбации считал физиологическую реакцию и её разрешение чем-то утомительным и сосредотачивался только на эффективном и быстром достижении эякуляции... Я... такой...

Я невольно вздохнул и прислонился лбом к стеклу, чувствуя на себе косой взгляд хёна.

Он был до смущения таким же, как всегда, но это отношение действительно помогло мне обрести равновесие.

Это не был секс после робкого признания или обмена нежными чувствами. Как будто растираешь руку тому, кого тошнит — пусть ситуация и была эмоционально сложнее, — в общем, это был всего лишь особый способ справиться с особыми обстоятельствами.

Даже если я и испытывал к нему какие-то особые чувства или любопытство, это было исключительно моим личным делом, и то происшествие для нас обоих становилось чем-то вроде неотложной помощи. По крайней мере, я понимал, что он именно этого и хотел.

Иногда, лежа в одиночестве и заново перебирая в памяти события того дня, я тер ухо, словно чувствуя иллюзорное тепло его дыхания, обжигающее ушную раковину. Больше ничего не осталось. И еще — отзвук того мощного аромата, что с первой до последней минуты той ночи окутывал все мое тело.

Возможно, из-за таких мыслей, сейчас, даже не лежа в одиночестве на кровати, я вздрогнул, и плечи дёрнулись, точно так же, как тогда, когда он, прошептав мне на ухо, попросил произнести непристойное слово. Смущенный своей реакцией, возникшей в тесном пространстве рядом с другим человеком, я растер уши, покрасневшие от жара, ладонью, и в этот момент завибрировал телефон, лежавший у меня на коленях.

Глянул вниз — незнакомый номер. Заглушил вибрацию и снова уставился в окно. Наша машина все еще стояла перед мясной.

— Разве тебе не звонят? Не будешь брать?

Хён, кивнув подбородком в сторону телефона, спросил.

— Незнакомые номера… я почти никогда не беру.

— А… из-за любовного побега?

Слегка постучав кулаком по нижней части руля, хён сказал это шутливо. И добавил:

— Если точнее, то любовный побег плюс Со Ихён, верно?

……

— Я не к тому, чтобы ты загрустил. Не кисни, чувак.

Я знал, что он не это имел в виду, и не то чтобы особо загрустил, но факт оставался фактом: для того, чтобы наше путешествие втроем в Сеул состоялось как любовный побег Море и хёна, мне нужно было удалиться.

— Так что, до сих пор не улажено? Все еще нужно быть осторожным?

Я горько кивнул, и хён, поигрывая своей губной пейрсинг, нахмурился.

— Обычные родители на этом этапе уже простили бы. Хотя, я тоже все еще в состоянии холодной войны со своими.

Хён легко упомянул свою боль, но я не мог улыбнуться ему в ответ. Я лишь тихо поражался его стойкости — тому, как он, своим собственным путем, держался и двигался вперед.

— Поговорка, что родители детей не побеждают, тоже ведь не универсальна, — беспечно добавил хён, трогаясь с места вслед за начавшей двигаться впереди машиной.

С этим я согласился. Не для всех родителей ребенок обязательно на первом месте. В экстремальных ситуациях есть родители, черпающие силы в самом факте существования ребенка — наверное, так и есть у большинства, — но в мире существуют и те, кто так не может.

Умом я это понимал. Я даже позволял себе высокомерные мысли: даже если я не могу принять отца, я могу его понять. Но моя реакция в его гостиной говорила о том, что это было полной иллюзией.

Я знал, что эти слова не для подобных ситуаций, но тело было честно. Реакция, которую оно продемонстрировало перед призраком прошлого, олицетворенным той картиной. Доказательство того, что прошлое не смогло остаться запечатанным в прошлом и до сих пор держит власть над настоящим.

Если бы проехало еще пару машин, мог бы появиться просвет, чтобы повернуть направо, но нам пришлось ждать еще один сигнал светофора. На этот раз мы остановились перед уютной пекарней.

— И в этом районе уже не осталось той тишины, что раньше, — сказал хён Чжухан, глядя на магазины за окном, и лицо его было таким же, как всегда, но даже если ты не жалуешься на свою боль каждую секунду, это еще не обязательно означает, что ты ее преодолел. Ведь рана от родительского отвержения не исчезнет просто от того, что ты ушел из дома и больше их не видишь.

Сигнал светофора сменился еще раз, и, повернув направо, мы быстро добрались до «Того, что случилось на Бали». Хён, наклонившись над рулем, пристально разглядывал старое одноэтажное здание, в котором располагалось кафе, и сказал:

— Так вот оно где. Оно даже не зарегистрировано в навигаторе, я думал, где же это.

Говоря, что не хочет, чтобы заведение заполнялось случайными посетителями, приходящими сделать пару снимков для обновления в соцсетях, хозяин не стал регистрировать «То, что случилось на Бали» даже в поисковых системах.

— Хён, если вы не против, не зайдете ли ненадолго? Я могу угостить вас напитком.

Хён, казалось, задумался, на мгновение поиграл со своей губной пейрсинг и покосился в сторону кафе.

— Я бы с радостью, но… у меня встреча с ребятами, с которыми раньше играл в группе. В следующий раз приду сюда с Пэк Юни.

— Хорошо, обязательно приходите. Тогда я угощу и обедом. Наси горенг там вкусный.

Узкая улочка в жилом районе не позволяла надолго оставлять машину. Поблагодарив за то, что подвезли, я вышел из машины, и хён тут же выехал с переулка.

— Со Ихён!

Оглянувшись, я увидел Морэ, стоящую перед кафе и улыбающуюся, с руками, засунутыми в карманы фартука. Я не видел ее лицо почти неделю.

— Кто это?

Подошедшая ко мне Морэ указала на удаляющийся багажник машины, в которой ехал хён Чжухан, и спросила. Это была не личная машина хёна, а корпоративный автомобиль «Фантома». Используется для встреч с клиентами или доставок.

— Старший, с которым работаю в галерее.

— Он аж сюда тебя подвез? Надо было позвать зайти, выпить хотя бы пунша.

— Я звал… но у него встреча.

— Обязательно приходите вместе в следующий раз. Это же люди, с которыми ты работаешь, нужно произвести хорошее впечатление.

Морэ, толкнув меня плечом, широко улыбнулась.

Поверхностно все было мирно, но, как и говорил хён Чжухан, мы все еще были в положении, когда нам приходилось скрываться. Я, конечно, доверял семье «Фантома», но, услышав, как Морэ, без всяких подозрений, предлагает пригласить их в «То, что случилось на Бали», меня на мгновение охватило беспокойство. Мне показалось, что ей следует быть немного более бдительной.

Но я не стал упоминать об этом беспокойстве. Ответив «Хорошо», я последовал за ней в кафе. Меня также тревожил тот звонок с незнакомого номера, но и об этом я не заговорил.

Ничего не случится. Даже если кто-то попытается выяснить мои личные данные, сообразительная семья «Фантома» ловко с этим разберется, а звонок с незнакомого номера был либо от продавцов кулеров, телефонов или кредитных продуктов, либо просто ошибкой. Как повторяя заклинание, я подавил эту тревогу.

Если я решусь и предложу, Морэ и хён смогут вскоре уехать из Сеула. Нужно лишь совсем немного, совсем немного больше времени. Пусть же это шаткое спокойствие продержится под тяжестью беспокойства до тех пор.

Поскольку был вечер пятницы, в кафе почти не было свободных мест. За это время хозяин, вернувшийся с Бали, тоже тепло меня встретил на кухне вместе с хёном. Похоже, хозяин привез новые покупки с Бали — на одной из стен кафе висела еще одна новая доска.

Она показалась мне повесткой, подталкивающей к принятию решения, и я, сделав вид, что не заметил, украдкой отвернулся и поставил сумку на свое обычное место у стойки.

— Мы сегодня закрываемся в десять, так что отдыхай. Хозяин привез с Бали много интересного? Покажу.

Морэ, принимавшая дополнительные заказы, растрепала волосы и переместилась за барную стойку, чтобы приготовить напитки.

Хотя хён Чжухан и говорил, что они угощают меня обедом из-за того, что я заболел, но я еще даже не рассказывал Морэ и хёну о событиях того дня и о последующих двух днях прогула. Сегодня было что-то вроде корпоратива «Того, что случилось на Бали» и вечера в честь возвращения хозяина, и, раз уж была пятница, Морэ и хён пригласили меня просто встретиться и поесть вместе. Не было нужды заводить разговор, который явно вызовет беспокойство, да и я сам еще не был готов высказать вслух шок от того дня.

Тетрадь для практики, которую я использовал как блокнот для набросков каждый раз, когда приходил в кафе, была заменена на новую. Вспомнив прошлую тетрадь, в которой оставалось всего несколько листов, я невольно представил себе записи о серф-школе, что были в ней. Возникло ощущение, будто на воображаемый стол упала еще одна повестка.

Засунув воображаемую повестку в воображаемый ящик стола, я нашел пустую страницу и перелистнул на новую. Как и свойственно всем наброскам, у меня не было плана, что именно рисовать, но рука двигалась бессознательно.

В зале, как всегда, играла оживленная, но расслабленная музыка на струнных инструментах южных стран, к которой добавлялись голоса посетителей, создавая приятный фоновый шум, способствующий концентрации.

Без предварительного наброска я сразу же завершил сначала линию лица, а затем дорисовал тело, одетое не только в жилет, но и в рубашку, и брюки. Длинные уши были кроличьими, но линия лица и пропорции тела — человеческими.

Я так сосредоточился на проработке рюшей на рубашке, похожих на украшение из крема на торте, что сначала не заметил входящий звонок. Лишь случайно переведя взгляд, я увидел, что телефон на столе мигает. Я забыл переключить его обратно в вибрационный режим после того, как в машине перевел в беззвучный.

К счастью, на этот раз номер был знакомый. Это был хён Ину.

Поскольку внутри было немного шумновато для спокойного разговора, я, сжав телефон, вышел в переулок перед кафе. Прислонившись спиной к столбу за входом, будто прячась за ним, я ответил на звонок.

— Почему ты не взял трубку раньше?

— Что?

Едва соединение установилось, хён Ину начал с вопроса.

— У меня сел аккумулятор телефона, а зарядить негде было. Я позвонил с чужого телефона, но ты не ответил.

— А…

Так это был хён Ину. Я почувствовал облегчение и фыркнул со смешком. Закопав руки в карманы джинсов, я потер подошвой кроссовок о выступ здания.

— Говорят, ты болел. Если уже лучше, хотел увидеться, потому и позвонил.

Не знаю, когда до хёна Ину дошли слухи. Все эти знаки внимания были неловкими и даже смущающими — всю неделю из-за моего прогула окружающие беспокоились обо мне.

— Директор сказал отдыхать, так что я пропустил работу и отдыхал… Да просто легкое несварение было. Спасибо, что беспокоитесь.

— Если этот бесчувственный тип сам предложил отдохнуть два дня, значит, это не просто легкое недомогание… В больницу же не ходил? Я же врач. Осмотрю бесплатно, если не против, давай посмотрим. Ты где? Я заеду и заберу тебя.

<Глава 45>

Даже зная, что у меня уже есть договорённость, я на мгновение заколебался.

У меня был вопрос, который я носил в себе несколько дней, но не знал, кому задать. Я подумывал спросить управляющую Хан, но тема казалась слишком внезапной. Хотел было невзначай спросить Джу Хан-хёна, пока мы вместе развозили заказы, но хён был слишком проницателен, и я не решился. Самым близким мне альфой, конечно, была Морэ, но она редко говорила о своей природе альфы. Мне не хотелось зря создавать неловкость.

Отношения с Ину-хёном были не слишком близкими, но и не слишком далёкими, а его своеобразная лёгкость, возможно, позволила бы поднять любую тему проще. Так я подумал.

Но договорённость есть договорённость. Поблагодарив за заботу и отказавшись от предложения из-за уже имеющихся планов, я завершил разговор с Ину-хёном, который выразил сожаление.

На первый взгляд Ину-хён создавал впечатление просто легкомысленного, но чем больше я его узнавал, тем более загадочным он мне казался. Почти все его слова и действия были настолько шутливыми, что заставляли насторожиться: если поверишь ему на слово, потом можешь оказаться в глупом положении. Но иногда казалось, что за этой шутливостью он прячет искренность. Трудно было понять, где правда, а где шутка... Он был точь-в-точь как его картины.

Забавно, но именно полное совпадение ощущений от его работ и от него самого заставило меня снизить бдительность по отношению к нему. Я был уверен, что, даже если он скрывает свои истинные чувства от других за манерой ловеласа и беззаботной лёгкостью, по крайней мере, себя он не обманывает.

— Что это ты рисуешь? Человек? Кролик?

Вернувшись на место, я увидел, что Морэ стоит и искоса смотрит на мой рисунок. Пока я рисовал, это стало уже чем-то большим, чем просто каракули, поэтому я смущённо притянул тетрадь к себе и сел. Я и раньше не любил показывать свои рисунки другим. Для меня это было как дневник.

— Мистер Кролик.

— Мистер Кролик?

— Из «Алисы в Стране чудес».

— А... Тот самый Мистер Кролик. У него классные солнцезащитные очки.

Севшая рядом Морэ вытянула длинные ноги и начала напевать мелодию играющей музыки. Она больше не смотрела в тетрадь, но сосредоточиться у меня всё равно не получалось. На самом деле причина, по которой кончик ручки замер, была в другом.

— Нуна... Можно мы поедим в другой раз?

— Почему? Что-то случилось?

— Не то чтобы случилось...

Меня самого удивило, что я всё ещё не мог отпустить мысль о встрече, от которой уже отказался, но ещё сложнее было объяснить, кто такой Ину-хён. Оказалось, что с тех пор, как мы перестали жить вместе, накопилось довольно много того, о чём мы не говорили. Я и раньше не имел привычки отчитываться о каждом шаге, но до приезда в Сеул мы всегда были вместе, так что не знать о том, что происходит друг с другом, было невозможно.

— Это кто-то из галереи?

— Эм... Нет, забудь.

— Что такое... Ты же заговорил об этом, потому что хочешь пойти туда?

— Не то чтобы хочу...

Морэ чутко улавливала мои эмоции. Нет, она тонко реагировала не только на мои чувства, но и на свои собственные, и на чувства окружающих. Но это не значило, что она была импульсивным человеком, который каждый раз принимает жизненные решения, следуя велению эмоций.

— Эй, что за секреты между нами?

— Нет, я правда не из-за того, что хочу пойти. Не пойду. Не хочу идти.

— Со Ихён.

Она нарочито тяжело положила руку мне на плечо.

— Прошу тебя, пожалуйста, встречайся и с другими людьми. А?

Она скорчила утрированную гримасу, словно человек, пытающийся отвязаться от назойливого сталкера.

— Мне так нравится, что ты приехал в Сеул, работаешь и общаешься с людьми. Ты это из-за того, что я в прошлый раз говорила про обиду и всё такое?

Я тоже так думал. Что между нами нет запретных тем. О чём я не смогу рассказать двум людям, которые знают даже о моей самой большой слабости? Но я ошибался.

Я не смог рассказать, что он видел мою картину у директора дома. Я не смог сказать, что после того, как увидел картину, у меня от ужаса началась гипервентиляция, а когда я пришёл в себя, то обнаружил, что заснул в его постели — не хотел их волновать. И о ночи с директором я никому не собирался рассказывать.

Такие перемены не были доказательством того, что мы на самом деле были не так уж близки, как я думал. Скорее, я просто жил слишком простой жизнью. В моём мире двадцатидвухлетнего парня до сих пор, кроме Морэ и хёна, было пусто.

Поэтому неудивительно, что они не могли оставить меня и уехать. Они не были настолько жестокими.

Морэ прижалась виском к моему плечу, наверняка понимая, что у меня сложное выражение лица, и постучала пальцем по Мистеру Кролику в блокноте.

— Мне это нравится. Можно я повешу его у нас в кафе?

***

Ину-хён предложил заехать за мной, но моё состояние было достаточно хорошим, чтобы не доставлять ему таких хлопот. Я до конца настаивал на своём и сказал лишь, что нахожусь в районе Хондэ. Хён вздохнул в трубку и назначил встречу в определённом месте через несколько минут.

Местом встречи оказался недавно открывшийся бутик-отель в районе Хондэ. Так как это был бутик-отель, атмосфера не была чопорной, но из-за своей трендовости и изысканности всё равно вызывала неловкость.

Хён ждал меня в вестибюле на кресле в форме яйца. Казалось, он здесь не впервые: он уверенно нашёл лифтовый холл и отвёл меня в бар на 15-м этаже.

Видимо, бар был популярен: у входа в ожидании мест стояло пять-шесть компаний, человек двадцать. Я подумал, что заказать столик так внезапно было, наверное, трудно, но сотрудник в лаконичном чёрном костюме, похожем на униформу, сразу проводил нас на открытую террасу на крыше.

Внутри, куда я мельком заглянул, проходя мимо, тоже всё было занято, но и на открытой террасе с прекрасным видом и прохладой было полно людей. Возраст посетителей варьировался от 20 до 50 лет, но, независимо от возраста, все были одеты стильно, и я невольно окинул взглядом свою обычную полосатую футболку и джинсы.

Я подумал, не было ли здесь дресс-кода, но Ину-хён, казалось, совсем не обращал внимания на мой наряд, так что я перестал разглядывать потёртые рукава своей футболки. Переодеться я всё равно не мог.

— Ты и правда похудел за это время.

Сделав заказ по моему выбору и отпустив официанта, Ину-хён положил руки на стол и наклонился ко мне.

— Да нет...

Я даже не болел, но заставил окружающих волноваться, и от этого чувствовал себя виноватым. От смущения я потёр лицо руками и пробормотал что-то невнятное.

— Я всё-таки врач. Ты осунулся, лицо похудело. И цвет лица не очень. Может, зря я тебя вытащил? Ты сказал, что с позавчерашнего дня выходишь на работу, а завтра суббота, вот я и позвонил.

— Со здоровьем правда всё в порядке. Это я сначала отказался, а потом перезвонил... Извините, что доставил неудобства.

— Это же я первый позвонил и сказал, что хочу увидеться. Я уже расстроился, что не получится, а тут ты перезвонил — я так обрадовался. Но это... не какой-то приёмчик?

— ...

Я пытался прочитать по его лицу, что он имеет в виду, но Ину-хён опустил плечи и усмехнулся.

— Я просто говорю, что был рад, когда думал, что не увидимся, а потом получилось увидеться.

Не зная, шутит он, как обычно, или говорит серьёзно, я сидел в неловком молчании, не в силах никак отреагировать. К счастью, в этот момент принесли заказанные напитки и закуски.

Вместо официанта, принимавшего заказ, вино и закуски принёс мужчина с золотым бейджем менеджера и радостно поздоровался с Ину-хёном. Судя по их разговору, Ину-хён был завсегдатаем известного бара, где этот мужчина работал популярным барменом, а недавно его переманили сюда менеджером.

Это был мир, не имеющий ко мне никакого отношения, поэтому я сидел молча, а когда Ину-хён представил меня, просто кивнул. Услышав слово «Фантом», менеджер быстро окинул меня взглядом, в котором читалось явное любопытство.

Вспоминая утончённый, стильный и яркий стиль директора, управляющей, Ю Ни-нуны и Джу Хан-хёна, я с горечью подумал о том, как выгляжу в глазах этого менеджера сейчас.

— Так о чём ты хотел поговорить?

— Что?

Как только менеджер открыл вино, наполнил первый бокал и ушёл, Ину-хён предложил тост и спросил это прежде, чем я успел оторвать губы от бокала.

— Ты сказал, что не можешь встретиться из-за планов, а потом перезвонил и предложил встретиться. Другой бы, может, и просто так, но если это Ихён-сси, значит, есть о чём поговорить, разве нет? Я ошибся?

Мне стало неловко от того, что он так легко разгадал причину, по которой я согласился на встречу наедине, но, с другой стороны, было и облегчение: не нужно было ломать голову, как начать разговор, не обладая красноречием.

Путь был открыт, но чтобы сделать то, чего я раньше не делал, требовалось ещё немного смелости. Пусть даже это будет храбрость, подогретая алкоголем. Я поднял только что поставленный бокал и сделал ещё три-четыре глотка вина.

— В последнее время... у меня появился один вопрос... но спросить особо не у кого...

Ину-хён напротив меня с мягкой улыбкой подбадривал, чтобы мне было легче начать, но я чувствовал себя тем самым человеком, который начинает рассказ со слов «это про моего друга», пытаясь выдать свои проблемы за чужие.

— Я... до сих пор почти не сталкивался с альфами и омегами лицом к лицу. Но основные клиенты «Фантома» — это в основном альфы или омеги...

— Хм...

Ину-хён, опиравшийся локтями о стол и слегка сцепивший руки у подбородка, сменил позу и погладил кончиками пальцев основание бокала.

— Я подумал, что знание их особенностей может пригодиться в будущем...

Это была слабая отговорка, но правду я сказать не мог. Казалось, Ину-хён либо сделает вид, что поверил, зная, что это отговорка, либо начнёт дразнить и докапываться. Он был человеком, которого трудно разгадать.

Но, несмотря на игривость, он не был похож на того, кто будет насмехаться над чужими чувствами. Вероятно, именно это безосновательное ощущение и заставило меня бессознательно перезвонить ему.

— Случилось что-то неприятное из-за альфы или омеги?

— Нет, не то чтобы...

На словах я отрицал, но взгляд сам собой опустился вниз. Я ожидал, что, выбрав Ину-хёна для разговора, он в какой-то степени разгадает ситуацию. Я был готов к этому, но слова всё равно застревали в горле.

<Глава 46>

— Конечно, спрашивай. Если Ихён-сси интересно, я готов стать для тебя ходячей энциклопедией. В интернете и правда слишком много слухов.

Сделав глоток вина и поставив бокал, Ину-хён подался вперёд, показывая, что готов слушать, но мне, чьё появление здесь было чистой воды импульсивным поступком, требовалось немного времени, чтобы перевести дух. Ещё совсем недавно я рисовал Мистера Кролика в «Воспоминания о Бали», а в следующий миг уже сидел напротив Ину-хёна в незнакомом баре на крыше... Такое было ощущение.

Я извинился и встал из-за стола.

Я сбежал в туалет, чтобы выиграть время, но в уборной, пёстро украшенной элементами поп-арта, успокоиться не удавалось. Умывшись рядом с парнями моего возраста, которые громко обсуждали, куда пойти дальше, я вышел из туалета, так ничего и не добившись.

Тем временем Ину-хён разговаривал по телефону. Не знаю, с кем он говорил, но, судя по тому, как он, расслабленно откинувшись на спинку стула и покачивая вытянутой ногой, был сосредоточен на разговоре, беседа доставляла ему удовольствие.

— Он как раз пришёл. Придётся класть трубку.

Заметив меня и выпрямившись, чтобы закончить разговор, хён вдруг хитро улыбнулся и остановил собеседника, не давая ему повесить трубку.

— А, тебе не интересно, кто это? Поздоровайся хотя бы.

Сказав это собеседнику, Ину-хён тут же передал телефон мне, когда я только собирался сесть. Я растерянно взял телефон, но кто был на другом конце провода, я тоже не знал. Однако заставлять анонимного собеседника ждать, препираясь с телефоном в руках, мне тоже не хотелось.

— ...Алло...

[.......]

Ответа не последовало. Я посмотрел на Ину-хёна через стол, но хён лишь жестом подбодрил меня продолжать.

— Алло.

[Вы пьёте?]

— А...

Вырвалась какая-то глупая реакция — не то восклицание, не то стон. Если подумать, было не так много людей, с которыми Ину-хён мог бы предложить мне поговорить.

— Да... немного вина...

Я теребил бокал на столе, и мой обрывающийся голос звучал как оправдание. Хотя причин для этого не было, я словно оправдывался, потому что в его вопросе «Вы пьёте?» сквозил какой-то упрёк.

[Вы же болели... совсем недавно.]

Между фразами была долгая пауза. Спустя некоторое время он добавил это. Чувствовалась какая-то шероховатость, словно он не решался упомянуть тот день. Да и мы оба знали, что я не то чтобы болел.

— Да, я собираюсь выпить всего пару бокалов.

Поскольку я думал, что он больше никогда не заговорит о том дне, его слова заставили меня напрячься.

Всю эту неделю в «Фантоме» он без колебаний смотрел мне в глаза, обсуждая работу, и ни в его отношении, ни в тоне я не мог найти никаких отличий от прежнего. События той ночи — и «отчуждение», и гипервентиляция, и ночь... Я принял для себя, что всё это следует считать неизбежным несчастным случаем, произошедшим за пределами повседневности, и что такова его воля.

[У вас есть привычка пить то, что стоит перед вами, когда нервничаете. В прошлый раз вы тоже выпили довольно много вина, не так ли?]

В тот день, когда мы ходили в испанский бар, казалось, что ему не особенно интересна сама встреча за нашим столом, включая меня. Но это был единственный день, когда я пил вино. Как он и заметил, сейчас я тоже уже выпил больше, чем планировал, просто потому что нервничал.

Пока я лишь беззвучно шевелил губами, не зная, как реагировать на его нехарактерную заботу и повторение одних и тех же слов, он тяжело вздохнул. Вздох был таким, что, несмотря на телефонный разговор, казалось, я чувствую его дыхание на своей щеке. Он словно взъерошил свои тонкие, но густые волосы.

Он молчал. Я не мог понять, к чему ведёт это молчание. Я слышал лишь дыхание в трубке, но уши снова защекотало, и плечи готовы были вжаться. Как условный рефлекс, кончик носа уловил его запах.

Всю эту неделю мне приходилось терпеть внезапные атаки этого аромата. Иногда я ощущал, как запах касается обоняния, даже когда его не было в «Фантоме». И теперь этот запах неизбежно вызывал у меня ассоциации с сексуальной связью той ночи. Это было затруднительно.

Молчание затягивалось, и я, не выдержав, снова сделал глоток вина. В трубке послышались шорохи, щелчок, глубокий вдох и медленный выдох. Кажется, он закурил.

Пока пара за высокой клумбой позади Ину-хёна устроила долгую фотосессию, наше молчание продолжалось. Сделав ещё несколько затяжек, он, словно приняв решение, заговорил неожиданно лёгким тоном:

[Передайте трубку Чхве Ину.]

Вряд ли после стольких колебаний он хотел сказать мне лишь то, чтобы я передал трубку Ину-хёну.

«Можно я приеду? Где вы?» — я ожидал чего-то такого. Или хотя бы предостережения насчёт отношений с Ину-хёном, как тогда за ужином у управляющей Хан, когда он сказал, что тот не очень подходит для отношений. Может, это моё самомнение, но в его молчании мне почудилась именно такая напряжённая нерешительность.

— Да, хорошо.

Ответ прозвучал с задержкой, потому что ожидание не оправдалось. Чувствуя неловкость из-за того, что напридумывал себе лишнего, я слегка прикусил нижнюю губу и отпустил. Я протянул телефон Ину-хёну, который по-прежнему выглядел довольным.

— Что значит «зачем»? Я звонил узнать, как там дела с арт-ярмаркой.

Что бы он ни услышал, едва приложив телефон к уху, хён слегка нахмурился. А в следующий миг снова расслабился с хитрой улыбкой, будто что-то задумал.

— Ну, не знаю. У меня же нет такой брезгливости к феромонам, как у некоторых.

Вращая бокал с вином, хён договорил и вылил остатки вина себе в рот.

Может, я и ошибаюсь, но было сильное ощущение, что хён намеренно провоцирует его. Насмешливый тон и ухмылка создавали именно такое впечатление. Но о чём именно они говорили, я догадаться не мог.

— Послушай, мистер Лю. О чём ты беспокоишься? На бет феромоны не действуют. Ты чего это, у тебя начало пробуждения? Думаешь, с феромонами всё возможно, и стоит тебе только пройти по улице, как люди начнут срывать с себя одежду и набрасываться на тебя?

Как только бокал хёна опустел, откуда-то подошёл сотрудник, достал бутылку из металлического ведёрка на столе и с вежливым видом тихо наполнил его.

Мои руки, расслабленно лежавшие на коленях, крепко сцепились. Бета. Феромоны. Темы, о которых я хотел спросить, сами слетели с губ хёна. Мне стало любопытно, что же такого сказал ему тот, раз хён с таким раздражённым видом выдал подобную реакцию.

— Займись лучше гонконгской арт-ярмаркой. Дай мне тоже продать картины на зарубежном рынке. Кладу трубку.

Не дав тому возможности ответить, хён поспешно завершил звонок, отодвинул телефон на край стола и нарочито пожал плечами.

— Неисправимый тип.

Добавил он так, словно тот всё ещё мог его слышать, хотя звонок уже был завершён.

— Извини. Ты удивился, что я так внезапно передал трубку? Просто хотел похвастаться.

Видимо, я смотрел на хёна с выражением «Чем похвастаться?».

— Тем, что встречаюсь с Ихён-сси наедине.

Добавил хён, не сводя с меня взгляда и поднося бокал к губам.

Хвастовство имеет смысл только тогда, когда собеседник завидует. Если хён действительно хотел похвастаться встречей со мной, то он выбрал не того человека.

«Видимо, усилия хёна, специально позвонившего ему, пошли прахом», — усмехнулся я про себя и бессознательно потянулся к бокалу, но лишь слегка коснулся губами и поставил обратно.

— То, о чём вы сейчас говорили...

Пошевелив губами несколько раз, я наконец начал разговор. Раз уж речь зашла об этом, момент казался подходящим.

— Бета... не может чувствовать феромоны альфы или омеги, верно?

Хён скрестил ноги и расслабленно откинулся на подлокотник.

— Что это значит?

— Я бета... и даже если клиенты — альфы или омеги, мне не нужно беспокоиться о феромонах во время работы, так ведь?..

Ину-хён, смотревший на меня с улыбкой, подался вперёд и протянул руки над столом.

— Ихён-сси, посмотришь на меня?

Его раскрытые ладони, казалось, приглашали меня взяться за руки. Поколебавшись, я осторожно положил свои руки на его. Пальцы хёна слегка согнулись, обхватывая мои ладони.

Улыбка постепенно исчезла с его лица, когда он посмотрел на меня. Как врач, ищущий признаки болезни на лице пациента, или гадалка, пытающаяся прочесть прошлое и будущее в глазах клиента, хён медленно и глубоко всматривался в мои глаза.

Я не понимал его намерений, но впервые видел Ину-хёна таким серьёзным, поэтому не мог ни рассмеяться, ни отвести взгляд. Между столиками были высокие клумбы, так что о других посетителях можно было не беспокоиться, но сотрудник, проходивший мимо, заметив наши сцепленные руки, перевёл взгляд с моего лица на лицо хёна и обратно. Этот взгляд заставил меня смутиться и оглянуться, и почти одновременно хён усмехнулся и отпустил мои руки. ...

Отпустив мои руки и взявшись за бокал вина, Ину-хён снова наклонился вперёд, опираясь на стол, и улыбнулся, прищурив глаза.

— Если бы бета мог чувствовать феромоны альфы...

— ...

— ...то мы бы, наверное, уже бежали вниз, чтобы сплестись телами на заднем сиденье моей машины.

Если я правильно понял, хён только что выпустил феромоны в мою сторону.

Но ничего не произошло. Никакого сексуального возбуждения, ни даже какого-то особого ощущения, отличного от обычного. Всё, что я чувствовал, — это свежий ветерок раннего лета на террасе 15-го этажа и взгляд проходящего мимо сотрудника, в котором смешались недоумение и любопытство.

<Глава 47>

Я импульсивно пришёл сюда, желая разрешить мучившие меня сомнения, но, кажется, уже получил ответ благодаря тому простому эксперименту, проведённому минуту назад.

— Ты наверняка знаешь основы, стоит только поискать в интернете... Феромоны альф и омег — это не просто запах. Они классифицируются как вид феромонов-релизеров, которые вызывают немедленную реакцию у принимающей особи... ну, проще говоря, это половые феромоны.

Хён, видимо, посчитав, что объясняет излишне научно, сделал паузу, словно подбирая слова, закатил глаза и определил феромоны альф и омег одной фразой. Половые феромоны.

Именно так. Кому-то это может показаться неловким, но по сути феромоны альф и омег — это половые феромоны. Вещество, предназначенное для того, чтобы вызвать у партнёра сексуальное возбуждение и подтолкнуть к связи. Не ради симпатии или интереса, а именно ради сексуального возбуждения.

Ину-хён поставил бокал и отодвинул его подальше от телефона. Я же, наоборот, сделал глоток тёмно-красной жидкости, чтобы смочить почему-то пересохшее горло.

— У других животных феромоны воспринимаются вспомогательным обонятельным органом, называемым якобсоновым органом, но у людей он полностью атрофировался. Это касается и альф, и омег.

— Тогда...

Хён поудобнее устроился, опершись рукой о стол, и продолжил, разламывая скорлупу орехов, поданных к вину.

— Хотя альфы и омеги улавливают чужие феромоны через запах, в конечном счёте это результат воздействия на мозг, а не просто работа обоняния. Когда они чувствуют запах феромонов, в мозгу происходит процесс, заменяющий функцию якобсонова органа. Путь передачи тот же, что у запахов, но реакция мозга отличается от обычной функции обоняния. Для беты мозг — это место, где запахи воспринимаются и запоминаются, а не орган, который анализирует их и запускает мощную вторичную реакцию.

Полностью раздавив скорлупу ореха, похожего по размеру и форме на орех гинкго, и обнажив ядро, Ину-хён взял следующий орех и некоторое время вертел его в руке.

Его взгляд, скользнувший по моей груди, казалось, был погружён в какие-то свои воспоминания или чувства. Для него, как для альфы, феромоны могут быть проводником к различным воспоминаниям. То, что происходит под влиянием феромонов, — это вещи, с которыми бете не нужно сталкиваться всю жизнь и о которых он может не задумываться.

— Неприятно, ароматно, комфортно... Ощущение запаха есть и у бет, но вряд ли оно диктует поведение. Почувствовав какой-то запах, впасть в неконтролируемую ярость и начать крушить вещи, или ощутить безграничное умиротворение и уснуть, как от снотворного... Или быть охваченным неудержимым сексуальным влечением и захотеть партнёра в самой смелой позе в опасном месте, о котором в обычном состоянии и не подумал бы... Один лишь запах не вызывает таких экстремальных действий у бет, верно?

Раздавив скорлупу второго ореха, хён положил очищенное ядро на тарелку и стряхнул крошки, потерев пальцы друг о друга.

Встретившись взглядом с хёном, который поднял глаза от моей груди к лицу, я кивнул в знак согласия, но... «Быть охваченным неудержимым сексуальным влечением и совершать экстремальные поступки, несвойственные мне обычному» — именно замешательство по этому поводу и привело меня сюда сегодня.

Но тот день был моим первым сексуальным контактом с другим человеком. Была ли моя врождённая природа настолько страстной (по моим меркам это было достаточно страстно, по крайней мере, по сравнению с мастурбацией), или же это была какая-то особенная реакция именно в тот момент — мне не с чем было сравнивать. К тому же ситуация была специфической, и я был не в самом стабильном душевном состоянии.

Снова почувствовав сухость в горле, я потянулся к вину.

— До сих пор не выяснена физиологическая основа того, как человек может различать такое множество разнообразных запахов, имея всего около тысячи обонятельных рецепторов. Что уж говорить о принципах действия феромонов альф и омег. Почему беты даже не могут почувствовать этот запах — на этот счёт в современной науке существуют лишь всевозможные эксперименты и гипотезы.

Отношение СМИ к альфам и омегам было полярным.

В фильмах, дорамах и шоу они подавались как романтические существа с прекрасной внешностью и превосходными способностями (несмотря на то, что давно доказано: генетически они не превосходят бет), которые становятся беспомощными перед лицом любви. В новостях же из-за секс-скандалов привилегированных альф и омег, а также сексуальных преступлений, совершаемых теми, чьё социальное положение нестабильно, их выставляли как лишённую самоконтроля обузу.

То, что среди альф и омег много социально успешных людей, не означало, что большинство успешных людей — альфы и омеги. Большую часть человечества составляли беты. Я раньше не знал, как альфы и омеги выстраивают свою идентичность и живут в мире, где «норма» — это беты.

У меня не было праздного любопытства к их физиологическим особенностям, но и здорового интереса я тоже не проявлял. Моя самая близкая подруга Морэ была альфой, но, поскольку она не афишировала этот факт, я принимал её как обычную бету, словно так и должно быть. Даже если она скрывает, что альфа, даже если она встречается с Хан-хёном, который не является омегой, факт того, что Им Морэ — альфа, не меняется.

Пока я искал информацию в интернете, в голове проносились обрывки ложных сведений, основанных на любопытстве, и слухи, больше похожие на вымысел. Возможно, именно потому, что даже в наше время наука не до конца раскрыла принципы действия феромонов, постоянно появляются беты, которые дают романтическую интерпретацию их существованию или плодят беспочвенные слухи.

Заметив, что хён замолчал и внимательно смотрит на меня, ожидая какой-то реакции, я покрутил в руках подставку из ламинированной бумаги и заговорил.

— М-м, это сложно...

— Объяснение?

Я покачал головой. Объяснение хёна было настолько простым и доходчивым, что его легко мог понять даже такой профан в вопросах альф и омег, как я.

— Само объяснение я понял... Но какого это — жить под влиянием таких механизмов... Кажется, слово «каково» не может полностью это описать, это сфера, которую бете трудно понять.

Я не думаю, что они находятся в менее выгодном положении, чем беты. Это не та тема, о которой можно судить сгоряча.

Хён усмехнулся, немного разряжая серьёзность моих слов.

— Есть такое выражение. Если женщины с Венеры, а мужчины с Марса. Беты с Плутона, а альфы и омеги вообще из другой солнечной системы. Естественно, что нам трудно понять друг друга. Я ведь тоже не знаю, каково это — прожить всю жизнь без влияния феромонов.

Хён пожал плечами.

Так и есть. Из-за структурных различий в организме и вытекающих из этого множества других отличий нам трудно понять друг друга. Даже если не брать в расчёт различия, вызванные феромонами, люди и так разделены на бесчисленные слои по национальности, культуре, возрасту, доходу, профессии, уровню образования, и конфликты между представителями разных слоёв случаются повсеместно.

Общество устроено сложно: люди могут выступать единым фронтом ради общих интересов как члены одной группы по одним критериям, но по другим критериям оказаться в разных лагерях и противостоять друг другу.

Пытаясь отогнать слишком уж глубокие размышления, я снова поднёс бокал с вином к губам, когда телефон на столе легонько завибрировал.

Вибрация была короткой, похоже на уведомление из мессенджера.

— Ничего страшного, посмотри.

Срочных сообщений я не ждал, да и мы разговаривали, поэтому я не хотел отвлекаться, но Ину-хён указал на телефон, предлагая проверить.

Пока я читал сообщение, хён подался вперёд, проявляя активный интерес. Его фирменная озорная улыбка, казалось, вот-вот сорвётся с уголков губ.

— Что он говорит?

— Спрашивает, поздно ли я буду сегодня.

— Хм... Говорит поскорее возвращаться домой? И пить немного?

— Нет, в такие вещи она не вмешивается.

«Не... так уж... позд, но...» — набирая ответ в мессенджере, я мельком взглянул на лицо хёна. Выражение лица хёна, который до этого выглядел весёлым, мгновенно изменилось. Разочарование было очевидным.

— Это не... Лю Ви Кун?

— Эм... Это управляющая.

Не знаю, на чём основывалась уверенность Ину-хёна, что отправитель — он, но это напомнило мне о моих собственных ошибочных ожиданиях, когда я не думал, что после долгого молчания он попросит передать трубку хёну.

Пытаясь скрыть кривую усмешку от собственной неловкости, я сделал глоток вина, и в этот момент от управляющей пришло следующее сообщение. Она спрашивала, не хочу ли я поужинать вместе завтра вечером, если буду свободен. Отправив ответ, я снова перевернул телефон экраном вниз.

Не знаю, чего именно ожидал хён в ситуации, от которой даже я ничего не ждал, и в чём именно он разочаровался, но было ясно, что я ничем не могу ему помочь.

Глядя на хёна, который обмяк на подлокотнике, словно человек, расстроившийся, что ему написала не любимая, я заговорил первым. Чувствуя странную ответственность, что нужно поскорее вернуть разговор в прежнее русло.

— Значит, бета абсолютно не может чувствовать феромоны.

Хён, словно подбадривая себя, пожал плечами и снова сел прямо.

— Много фильмов и драм, где бета, подвергшийся воздействию феромонов альфы или омеги, описывает это как божественный аромат... Но это всё не более чем фантазии. Согласно результатам современных исследований, бета не может чувствовать феромоны и реагировать на них. Это невозможно. Невозможно.

Повторяя одно и то же слово дважды, хён Ину подчеркнул, что в этом нет и тени возможности.

Хоть они и передаются с помощью обоняния, феромоны действуют не через само обоняние. Более того, беты не могут почувствовать даже аромат феромонов. — Большая часть информации в интернете тоже говорила об этом.

Но и противоположные мнения тоже нередко попадались на глаза. И в комментариях к таким мнениям неизменно разгорались жаркие споры. Большинство было осуждением — мол, не искажайте проверенные факты сентиментальными домыслами.

— Есть результаты наблюдений, когда самцам мышей искусственно нарушали функцию вомероназального органа, и те проявляли сексуальное поведение как к самкам, так и к самцам. Это доказательство того, что вомероназальный орган реагирует на феромоны самки и побуждает ухаживать только за самками. Это также говорит о том, насколько сильно влияние феромонов на сексуальное поведение.

Наш разговор ненадолго прервался, так как подошел сотрудник, чтобы наполнить опустевший бокал хёна.

Бросив бессмысленный взгляд на насыщенную темно-красную жидкость, наполняющую прозрачный бокал, я вспомнил несколько историй, виденных в интернете. В основном, это были рассказы о схожем опыте. Или истории, претендующие на то, чтобы быть рассказами об опыте.

На работе есть альфа или омега, и в какой-то момент настолько сладкий аромат накрывает обоняние, что ноги подкашиваются, и сам не замечаешь, как прилипаешь к этому человеку, и объяснить это можно только как намеренный выброс феромонов для соблазнения — даже если «опыт» бет в интернете был вымыслом или преувеличением, мой собственный опыт, когда я, ощутив его внезапно сгустившийся аромат, был охвачен удовольствием, выходящим за обычные рамки, — был реален.

Или же мой опыт тоже был всего лишь фантазией беты, на которую наложилась сентиментальная трактовка.

Как только бокал наполнили и сотрудник удалился, хён тут же опрокинул его и осушил залпом, словно это было пиво. И, глядя на меня, улыбнулся.

— Если бета испытывает сексуальное влечение к какой-то альфе или омеге… то это просто влечение к самой этой личности. Не из-за феромонов.

Не знаю, до какой степени хён Ину догадывается о моих чувствах, говоря это, или просто шутливо зондирует почву на основе какого-то предчувствия, или же у хёна и вовсе нет никакого умысла, а это я один излишне нервничаю, но я и сам не мог разобраться и утвердиться в своих чувствах, поэтому притворился, что не понимаю, и сделал глоток вина.

«Когда вы нервничаете, у вас есть привычка пить то, что стоит перед вами» — восхищаясь его точной наблюдательностью.

— Будь то альфа, омега или бета, прежде всего, это человек, а уже потом пол. Если проводишь время вместе, то можешь почувствовать влечение независимо от первого или второго пола, и даже беты между собой, без воздействия феромонов, могут заниматься сексом без чувств, очарованные внешностью… Так уж мир устроен, что поделаешь. Даже без участия феромонов альфа и бета, омега и бета, альфа и омега… если смотрят друг на друга, то и влюбляются, и проводят ночь вместе… ведь так? Потому что прежде всего пола все они одинаковые люди.

Он не говорил это с упреком, но в его тоне чувствовалась насмешка над некоторыми взглядами, которые относятся к альфам или омегам как к животным. Хён, взяв ядро ореха, скорлупу которого раздавил ранее, и бросив его в рот, продолжил:

— Если испытываешь сексуальное желание только из-за активности феромонов… Разве это не слишком дико? Тогда нет разницы с мышью, которая, если у нее поврежден вомероназальный орган, набрасывается и на самок, и на самцов. Альфы и омеги тоже могут испытывать влечение к кому-то независимо от феромонов.

Если я, не способный чувствовать феромоны, могу испытывать влечение к альфе-партнеру, то и они, наверное, тоже. Но, возможно… в плане сексуальной привлекательности они не могут превзойти феромоны омеги.

Внезапно вспомнился Шушу.

Даже не чувствуя его феромонов, он сам по себе был привлекательным человеком. Но по сравнению с омегой, который и без помощи феромонов обладает достаточной привлекательностью, сколько бы сильной личной привлекательностью ни обладал человек, для альфы бета, наверное, похож на пресное черно-белое кино.

Я удивился себе, сравнивающему себя и писателя Шушу — сравнению нелепому. Не потому, что он был недостижимым соперником (хотя это тоже правда), а потому, что ради чего я это сравниваю… Это было совершенно ненужное занятие.

— А, у господина Ихёна рядом есть яркий пример. Альфа, ведущий половую жизнь без феромонов.

Хён Ину, торопливо проглотив вино, которое пил, легко постучал по столу. И добавил:

— Директор «Фантома».

……

— Он сам говорил, что никогда не раскрывает феромоны партнеру в постели. Я с ним не спал, так что не знаю. Но, наверное, с такой внешностью, влиянием и состоянием, как у Лау Викхуна, феромоны и не нужны. В общем, у него в этом плане небольшая брезгливость.

Я смутно помнил рассказ хёна Ину, который в тот день в испанском баре, когда я впервые пил вино, — тогда моих знаний об альфах и омегах было еще меньше, чем сейчас, — дразнил его, говоря, что и феромонам нужна циркуляция, чтобы функционировать, мол, выпускай феромоны и получай дозу омежьих феромонов.

— Наверное, не хочет быть похожим на подопытную мышь.

Сказав это с выражением лица, по которому нельзя было понять, насмехается он над его брезгливостью или упрямством, или восхищается, хён криво улыбнулся, приподняв уголок рта.

— Он и в школе был немного странным в этом плане. Он учился в школе, которая неофициально была почти что исключительно для альф и омег, так что в школьные годы, наоборот, беты были редкостью, и там у всех в принципе было сознание привилегированности из-за того, что они альфы, и большинство были теми, кто пытался жить легко, используя это. А этот парень вел себя так, будто быть альфой — это его комплекс. Поэтому многие смотрели на него косо. Мол, один выставляется благородным.

Я слышал об этом в статьях о писателе Шушу. Специальная школа в Гонконге для альф и омег. Судя по предыдущим разговорам, он, хён Ину и писатель Шушу, похоже, все были выпускниками той школы. Хён, словно вспоминая времена бурной юности, проведенные вместе, ненадолго опустил взгляд куда-то на столе, а потом поднял голову и ухмыльнулся.

— Но забавно в том, что из-за нежелания быть игрушкой феромонов он очень усердно тренировал способность к контролю и в итоге стал альфой высшего класса, золотой альфой. Даже без этого у него с генов были хорошие условия, сила альфы была высокой, но способность к контролю не завершается только наследственностью. А, не слишком ли сложно до этого момента?

— Нет. В общих чертах… я слышал.

— Не от Квон Чжухана, случаем?

Я кивнул, и хён тихо усмехнулся, словно так и знал. Вместе с советом, что если хочешь точных знаний об альфах и омегах, то слова Квон Чжухана лучше пропускать мимо ушей наполовину.

— Ну как? Я был хорош? Как эрудит?

На вопрос хёна, заданный с легким высокомерием и поднятым подбородком, я рассмеялся.

— Да, вы помогли намного больше, чем «Википедия». Спасибо.

— Я вообще-то не тот, кто так добросовестно объясняет, просто для господина Ихёна сделал исключение и притворился милым.

На слова хёна, где нельзя было понять, шутка это или правда, я снова поблагодарил. Будь то «притворство милым» только для меня или нет, доброта была оказана — это факт.

— Больше ничего не интересует?

В сомнениях насчет той ночи больше не было причин сомневаться, но другие вопросы еще оставались. На вопрос хёна я, немного подумав, покусывая нижнюю губу зубами, открыл рот. Казалось, если не сейчас, то потом возможности спросить уже не будет.

— Раньше… почему вы считали меня альфой?

……

Взгляд и выражение лица хёна застыли, став слегка напряженными. Но в следующий миг на меня уже была направлена сдержанная улыбка.

— Можно говорить откровенно?

Я кивнул.

— Потому что я почувствовал очарование.

Я сам разрешил говорить откровенно, но от непривычного выражения лицо покраснело. Очарование… Я никогда даже разу не давал себе такой оценки.

— Испытывать такую сильную тягу к объекту, о котором нет никакой информации, — дело непростое… А поскольку феромонов совсем не чувствуется, значит, не омега. Тогда, наверное, альфа. Я так и подумал, в общем. Ведь даже без высвобождения феромонов между альфами и омегами существует некая базовая взаимная притягательность.

Хён, с самой первой встречи проявлявший смущающий интерес и внимание, был слишком прямолинеен, поэтому это скорее воспринималось как шутка. Сейчас он тоже употребил слово «очарование», но нельзя было понять, это искренняя симпатия или просто выражение того, что он почувствовал очарование. С самой первой встречи и до сих пор хён так и оставался в этой неопределенной дистанции, не приближаясь больше.

— Но это с моей точки зрения, а почему Кхун почувствовал в господине Ихёне омегу, я тоже не знаю. Он — альфа высшего класса, золотой альфа, и в определении альф, омег и бет он почти не ошибается. Господин Ихён, наверное, будет его первым.

Слова хёна на первый взгляд звучали сладко, но быть первым не означает, что все обретает особую ценность. Поскольку я был бетой, я останусь в его памяти как первая ошибка.

Он был для меня первым сексуальным партнером. Выходит, мы оба оставили друг в друге по одному «первому». Эта пресная мысль вызвала у меня улыбку.

То, что на грани оргазма той ночью погрузило меня в пугающее, крайнее наслаждение, не ощущалось как простой аромат.

Но объяснения хёна Ину и проверенные данные говорили вот что: даже если бы он намеренно раскрыл феромоны, ты, как бета, не смог бы не только возбудиться в ответ, но и вообще уловить этот аромат.

Это было возможно только между альфой и омегой. Их язык, пришедший из другой солнечной системы, бет понять не могут. Нет, более того, они даже не могут услышать, на каком языке те общаются.

Слова хёна Чжухана о том, что у директора, если бы он захотел, получилось бы вызвать действие феромонов и на бете, были всего лишь слухами, то и дело встречающимися в интернете.

Более того, если его железным принципом и даже брезгливостью было никогда не раскрывать феромоны партнеру в постели, то высока вероятность, что моя реакция той ночью была чистой страстью моего собственного «я». Нет, пожалуй, на этом этапе уже не стоит говорить о вероятностях, а нужно просто признать.

Мне было любопытно, не было ли ощущений, испытанных в постели с ним, — тех, что погружали в пугающую сосредоточенность на действии, впрыскивая наслаждение, — влиянием феромонов, но даже если бы это действительно было из-за феромонов, ничего бы не изменилось.

Как я сам признал, то, что той ночью я шептал непристойности ему на ухо и отдавался крайнему наслаждению, было неожиданной стороной меня, которой я не предвидел, но то, что я не отказал ему, когда он поднялся на кровать, было полностью моим выбором.

Но теперь даже такие предположения были излишни. Феромонов не было.

Его аромат был просто ароматом.

<Глава 49>

Я думал, что мы будем ужинать вдвоём с управляющей, но на двухполосной дороге, ведущей ко входу в ресторан, стоял белый внедорожник элегантного дизайна, напоминающий спорткар, с включёнными аварийными огнями, прижавшись вплотную к тротуару. Если мне не изменяет память, это была одна из двух машин, на которых я его видел.

Водитель, вышедший из машины, чтобы передать её парковщику, и правда оказался им. Сотрудник, спешивший к водительской двери за ключами, невольно задрал голову, поражённый его ростом, а затем, осознав свою оплошность, поспешно опустил взгляд.

Хотя это была тихая дорога в жилом районе, чуть в стороне от оживлённой улицы, его присутствие было настолько уникальным, что сразу привлекало внимание всех вокруг: женщины, выгуливающей собаку, иностранца, идущего домой с покупками и ребёнком в кенгурятнике на груди, молодой пары, наслаждающейся свиданием на выходных... Дело было не только в его росте, который явно превышал 190 сантиметров и был редкостью для Кореи.

«Слушай, я сегодня видела такого красивого парня на улице...» — Те, кто его видел, наверняка потом рассказывали об этом семье или друзьям.

Он был настолько «необычным», что, попав в поле зрения, невозможно было просто скользнуть по нему взглядом и пройти мимо; голова сама поворачивалась, а взгляд приковывался. Вне стен «Фантома» этот факт становился ещё очевиднее.

Управляющая слегка посигналила, и он, обходивший машину сзади по направлению ко входу, обернулся. Управляющая помахала рукой, и он замедлил шаг и улыбнулся.

— Сегодня разорим директора Лю по полной.

Глядя на него, остановившегося на тротуаре, словно в ожидании нас, управляющая рассмеялась, как озорной злодей.

— Директор тоже будет с нами?

— А? Я не сказала? Ах... Я просто предложила поесть, вот ты и не подумал. Извини.

— Нет, всё в порядке.

Управляющая выглядела такой виноватой, что я замахал руками, активно отрицая.

— Я в последнее время сама не своя. Думаю о чём-то, а сказать забываю.

Это было неудивительно. В последнее время управляющая была поглощена составлением окончательного списка картин для гонконгской арт-ярмарки, определением цен и размещения. Административными вопросами выставки занимались Ю Ни-нуна и Джу Хан-хён, но самым главным были сами работы.

Я, как самый младший в галерее, почти стажёр, помогающий с рутиной, не мог знать всех тонкостей и принципов работы, но, судя по разговорам в офисе и дома, это требовало значительных источников информации и высокоуровневой стратегии, основанной на них.

Исходя из предпосылки, что никто не знает, работа какого художника, когда и как «выстрелит», она изо всех сил старалась не только следить за трендами мирового арт-рынка, но и предсказывать их на шаг вперёд. В офисе «Фантома» управляющая в последнее время тоже проводила большую часть времени на совещаниях с ним. Иногда их мнения совпадали, иногда нет. Он и управляющая говорили по телефону со множеством людей на корейском, английском, кантонском и китайском, иногда очень радуясь и благодаря, а иногда сердясь, уперев руки в бока, и массируя переносицу.

По мере приближения даты ярмарки в галерее нарастало напряжение, но чувствовалось, что вся семья «Фантома» воспринимает это напряжение как волнение, и даже я, не имеющий прямого отношения к поездке, чувствовал лёгкое возбуждение, как ребёнок перед пикником или спортивным праздником.

В такой ситуации было вполне понятно, что она забыла упомянуть, что ужин будет общим для всего «Фантома». Она была так занята в последнее время, что я даже думал: хорошо, что я тогда решил переехать, ведь теперь могу хоть немного помогать ей прямо на месте.

С другой стороны, это было и к лучшему.

Раз управляющая так занята, значит, и он не свободен, и у него не будет времени зацикливаться на том случае, когда у подчинённого случился приступ удушья в его гостиной (и на близости, которая произошла после этого как своего рода «первая помощь»).

Но иногда всё, что произошло той ночью в его доме, казалось сном. Коротким сном, когда я задремал на диване под солнечными лучами. Смотришь на часы — прошло всего 5 минут, а кажется, что видел очень длинный сон с очень длинной историей.

Поздоровавшись с управляющей с улыбкой, мне он ответил лишь коротким формальным кивком. Пока они шли от входа к зданию в сопровождении сотрудника ресторана, обсуждая арт-ярмарку, а я тихо следовал за ними, у меня возникло чувство, что наши отношения вернулись к исходной точке.

Я не жалуюсь и не прошу внимания к себе.

Просто, как и тогда, когда он одним лишь взглядом и сменой тона легко исключал меня из зоны своего влияния, сейчас он, казалось, полностью отбросил ту небольшую близость, которая успела возникнуть между нами. Тот, кто той ночью принёс мне кашу, отдал свой свитшот и вопреки своему обыкновению уступил моей настойчивой, не свойственной мне просьбе остаться со мной... Он казался совершенно другим человеком, и вспомнить ту доброту сейчас было трудно. Это было гораздо лучше, чем неловкость после секса, и благодаря этому мне не нужно было метаться, но...

То, что это было не более чем оказанием первой помощи, независимо от моей симпатии к нему, всё же шокировало.

Первый сексуальный опыт, наверное, для каждого остаётся ярким воспоминанием. Не только для меня. И не только потому, что он мне нравится.

Когда я вспоминал ощущение его дыхания, обжигавшего ухо горячими губами, рука сама собой невольно тянулась к уху. Были ли у него, моего партнёра, похожие моменты? Мне было любопытно. Случались ли у него в повседневной жизни моменты, когда он вдруг вспоминал мою реакцию той ночью, и его рука, листавшая документы, чистившая зубы или державшая телефон, замирала?

Судя по тому, как он обменивался приветствиями с хозяином ресторана, который специально вышел встретить его у входа в здание, было видно, что он здесь не впервые, и его вид со спины словно говорил «Нет».

Это было просто любопытство, я не надеялся, что он разделяет со мной те же «симптомы». С самого начала он демонстрировал такое отношение, что даже самый оптимистичный человек вряд ли питал бы подобные надежды.

Нас проводили в отдельную комнату с табличкой «Три тысячи ли» над дверью. Ресторан был переделан из старого жилого дома, и, поскольку планировка почти не изменилась, внутри было уютно и просто, как в гостиной обычного дома. Из нашей комнаты на втором этаже открывался вид на небольшой, но ухоженный сад. Я беззвучно усмехнулся про себя, подумав, что этот сад контрастирует с его собственным.

— Директор Лю сказал, что ты болел и тебе нужно подкрепиться, поэтому предложил пойти сюда, — сказала управляющая, листая меню и сидя напротив него, рядом со мной.

Он не стал отрицать. Он лишь смотрел в сад через окно, словно не слышал слов управляющей.

— Я уже полностью поправился... но спасибо за заботу.

— Может, вы и крепче, чем кажетесь, но вы довольно худой. Квон Джу Хан и Пэк Ю Ни тоже как щепки. Вы что, все специально на диете сидите?

Управляющая рассмеялась над его серьёзным замечанием, сделанным с нахмуренным лбом, словно он искренне не понимал этого.

— Как ты можешь такое говорить, зная, сколько ест Джу Хан? Он ест так, будто три дня голодал. Ю Ни немного привередлива в еде, но ест нормально. Просто у них такая конституция, что они не полнеют, что тут поделаешь.

Меня удивило, что он всё ещё помнил о том, что я упал в обморок, и специально устроил этот ужин, но это не было какой-то особой добротой только ко мне. Это было скорее продолжением его заботы о Джу Хан-хёне и Ю Ни-нуне, в которую я едва вписывался. Я хотел скрыть от самого себя разочарование от этого факта. Желание быть особенным по сравнению с другими... это было не в моём характере.

— Джу Хан-хён и Ю Ни-нуна опаздывают... Может, позвонить им?

— ...

В наступившей в комнате на мгновение тишине моя рука, достававшая телефон из кармана джинсов, неловко замерла.

— Мы их сегодня не звали. Это чтобы ты подкрепился, так что ешь спокойно. Был бы здесь Квон Джу Хан, ты бы угря даже не попробовал.

Сказав это с ноткой озорства, управляющая поспешно позвала официанта и сделала заказ. Видимо, они часто здесь бывают, так как заказали всё без запинки.

Пока мы ждали еду, они продолжали обсуждать работу, поэтому я чувствовал себя третьеклассником, затесавшимся в компанию взрослых на празднике без единого сверстника.

Управляющая настаивала на том, что на этой арт-ярмарке главным нужно сделать другого художника, аргументируя это тем, что работы фотографа Шушу вызывают больший резонанс внутри страны, чем за рубежом. Он не возражал прямо, но, похоже, не мог легко с этим согласиться.

В центр стола поставили жареного угря с чесноком и тушёные рёбрышки, чтобы все могли брать, а перед каждым поставили по порции супа для восстановления сил с морским ушком и осьминогом. От супа в толстом глиняном горшочке с широким горлышком, из которого удобно есть, исходил тонкий аромат, похожий на запах лекарственных трав — видимо, там были финики и женьшень.

— Если не остальное, то это съешьте обязательно. Думайте об этом не как о еде, а как о лекарстве.

Сказав это мне строгим тоном и указав на мой горшочек, сам он к своей порции почти не притронулся.

Их разговор возобновился, а я сосредоточился на еде. Пытался сосредоточиться. Но так как я впервые ел с ними двумя без нуны и хёна, я даже вкуса толком не чувствовал. Это было всё равно что обед высшего руководства с младшим стажёром.

Он время от времени поглядывал в мой горшочек посреди разговора, словно проверяя, хорошо ли я ем, так что мне пришлось добросовестно опустошать его.

— Посмотри-ка на него, каким бы взрослым ни казался, всё равно ребёнок.

Я положил ложку, думая, что сделал всё возможное, но управляющая рассмеялась, указывая на мой горшочек. В миске, из которой я старательно выловил морские ушки и осьминога, плавали финики и женьшень. Он тоже смотрел на меня и улыбался.

По крайней мере, теперь на его лице не было того безразличия, что раньше, но мое лицо вспыхнуло от того, что я невольно повел себя «как ребенок».

[Тебе хочется делать такое с партнером на десять лет моложе?] — Внезапно вспомнились слова, которые он однажды сказал Ину-хёну. В этих словах подразумевалось, что он не рассматривает человека на десять лет моложе как «такого партнёра». Значит, либо я был исключением, либо... то, что произошло той ночью, было исключительно «первой помощью», одно из двух.

Как я вообще дошел до таких мыслей от стыда за оставленные финики и женьшень? В моих рассуждениях не было логики.

Пустые и не до конца пустые тарелки убрали, и на их месте появились легкие закуски. Несколько видов красивых традиционных корейских сладостей и теплый чай.

Чай с ароматом цветов и фруктов был идеальной температуры для питья в помещении с легким кондиционированием.

— Насчет Со Ихён-сси... я немного посоветовался с управляющей Хан.

В его голосе не было ни осторожности, ни колебаний. Словно он просто ждал, пока я закончу есть, и теперь у него не было причин медлить.

<Глава 50>

Оторвав губы от чашки с чаем, я посмотрел на него. В горле пересохло, потому что взгляд, которым он меня встретил, казалось, заранее предупреждал о весомости предстоящего разговора. Я сглотнул вязкую слюну, но это не помогло.

— Почему бы вам снова не начать рисовать?

— ...

Рука ослабла, и чашка слегка соскользнула. Я подхватил её, едва не уронив, и поставил на стол. Глаза невольно метнулись в поисках управляющей, нет, учительницы. Учительница с мягкой улыбкой крепко сжала мою руку. Она знала заранее, что этот разговор состоится, более того — что вся эта встреча была организована ради него.

Снова начать рисовать...

Он, произнесший слова, о которых я и помыслить не мог, ничуть не изменившись в лице, просто смотрел своими светло-серыми глазами и ждал. Ждал, пока я буду готов услышать продолжение.

Слегка сцепив руки на столе, он вытянул пальцы и соединил их кончики, образуя треугольник.

Его руки были большими, под стать росту, но длинные пальцы красивой формы придавали им элегантный и опрятный вид. Слегка выступающие твёрдые суставы, постоянная толщина пальцев до самых кончиков, тёмно-синие вены на тыльной стороне ладони — всё это словно намекало на скрытую за элегантностью агрессию, на радикальную и холодную решимость не колебаться в достижении цели, даже если придётся пойти на любой риск.

Но руки — это просто руки. Как аромат — это просто аромат. Они ни на что не намекают.

— Я не буду приукрашивать свои намерения или ходить вокруг да около, — объявил он спокойным голосом, в котором не было ничего особенного, и сразу же продолжил: — В «Фантоме» около двадцати художников, но, честно говоря, только трое или четверо из них реально позволяют галерее держаться на плаву и развиваться. Чтобы сохранить хотя бы нынешние позиции в конкуренции с крупными галереями, такая небольшая галерея, как наша, должна постоянно открывать новые таланты. Конечно, важно, чтобы существующие художники продолжали выдавать хорошие работы, но творчество — это не то, где сидение за столом несколько часов гарантирует определённый результат... Неизвестно, когда наступит кризис, когда упадёт ценность работ. Не менее важно постоянно представлять новичков, способных шокировать публику и вызывать обсуждения. Многие считают изобразительное искусство чем-то возвышенным... И каждый художник, следуя своим убеждениям, может работать с таким настроем, не думая о деньгах или славе... Но с точки зрения галереи это не искусство. Художник — это творец, а я, продающий картины, не художник, верно?

Он сказал это, слегка приподняв бровь в мою сторону, словно ища согласия, но не дал мне возможности ни согласиться, ни возразить.

— Кто получает хорошие отзывы, чьи работы хорошо продаются... К сожалению, это определяется не только художественной ценностью произведения. Да и сама ценность во многом зависит от субъективной интерпретации, поэтому объективная оценка, с которой все согласятся, ещё сложнее. Если говорить совсем откровенно, то даже художественную ценность можно создать как бизнес — такова сила крупных галерей и дилеров, которые сейчас управляют мировым арт-рынком. Нынешний арт-рынок по своей сути мало чем отличается от шоу-бизнеса.

Он не говорил особенно быстро, но мне было трудно уследить за темпом и направлением разговора. Я всё ещё стоял на старте, толком не поняв, куда мы направляемся, а он, казалось, уже ушёл далеко вперёд и тянул меня за собой.

— Это правда, что за последние год-два финансовое положение «Фантома» укрепилось, но, хм... это заслуга Шушу и других ведущих авторов, а вот новичков, от которых можно было бы ожидать, что они продолжат их дело или превзойдут их, мы найти не можем. Это большая проблема. Выставки выпускников вузов, маленькие галереи-кафе в провинции, даже соцсети... Мы с управляющей Хан рыскали повсюду как сумасшедшие, но... найти интересного художника не так-то просто.

Тук-тук. Постучав указательными пальцами друг о друга, словно ставя запятую, он замолчал и посмотрел на меня взглядом, который словно прижимал меня к стене за спиной.

— Я говорил долго, но суть в том, что я ожидаю, что именно вы, Со Ихён-сси, станете таким интересным художником.

Не задавая никаких вопросов, он терпеливо смотрел мне в лицо, словно ожидая ответа. Или, может быть, просто следил за реакцией. Но всё это было слишком внезапно.

Давно, когда я рисовал, и живопись была моим языком, даже тогда я никогда не задумывался и не представлял, какое место мои картины займут на арт-рынке, о котором он сейчас говорил.

Решив, что наблюдал за мной достаточно, он расцепил пальцы, разрушив треугольник, и откинулся на спинку стула.

— Теперь управляющая Хан перескажет то же самое, но более приятными словами.

Учительница вздохнула и покачала головой, глядя на него, а он пожал плечами, словно не понимал, в чём проблема, или как будто это был лучший результат, на который он был способен.

В его словах не было злого умысла. Это просто разница позиций. Он объяснил всё с точки зрения владельца галереи и дилера, который должен продавать картины, и то, что это не было ни аморальным, ни преступным. В реальности, если он не продаст картины, какой-то художник, возможно, больше не сможет рисовать.

Ободряюще похлопав меня по руке, учительница продолжила своим осторожным и ласковым голосом:

— Слова директора Лю могут прозвучать слишком по-деловому, но прими это как подтверждение того, что он видит в тебе потенциал. Хоть он и говорит так, он никогда не станет тратить силы на что-то безнадёжное, биться головой о стену.

Глядя на свои руки, неловко лежащие возле чашки, я бессознательно кивнул.

Учительница была права. Он не из тех, кто станет инвестировать в то, что не принесёт успеха. Но каким бы совершенным он ни казался, пусть даже он золотой альфа высшего уровня, в конце концов, он тоже человек. Похоже, в этот раз его суждение было ошибочным. Почему именно я?

— Директор Лю сказал, что у него есть картина, которую ты нарисовал раньше? Та, что получила награду на конкурсе.

— ...

Я медленно поднял голову и посмотрел на сидящую рядом учительницу.

В то время её уже не было в Корее. О моей награде она, вероятно, узнала от своей старшей сестры, которая была подругой моей матери. Она не могла знать, что эта картина значила для меня. И всё же я напрягся. В горле так пересохло, что стало больно.

Что именно он рассказал учительнице? Сказал ли он, что я, признавшись в авторстве картины, начал задыхаться, словно увидел призрака, и потерял сознание, и не знает ли она чего-нибудь об этом?

Я посмотрел на него глазами, в которых, должно быть, читались любопытство и тревога. Для меня это было смелым поступком, но он, глядя на меня со скрещёнными на груди руками, не дал никакой подсказки.

— Директор Лю хранит эту работу уже долгое время. Я тоже считала её очень впечатляющей. Хотя и не знала, что это твоя работа.

— Это... было нарисовано очень давно... Я не рисовал уже пять лет. К тому же, кроме этой, вы не видели других моих работ...

Я с трудом собрал мысли в кучу и произнёс это, но в ответ услышал лёгкий смешок с его стороны.

— Если для оценки способностей или потенциала художника мне требуется портфолио из двадцати и более работ... то мне стоит бросить работу арт-дилера.

— ...

— Возможно, прозвучало грубовато, но я имел в виду, что одной работы было достаточно. Тем более, если она была написана в пятнадцать лет.

Словно пытаясь сгладить циничный тон предыдущей фразы, он добавил пояснение более серьёзным голосом.

Его искренняя похвала «Отчуждению» была неожиданной, и поскольку он не из тех, кто говорит пустые слова или преувеличивает свои впечатления, это не вызвало у меня отторжения... Но человек, у которого даже встреча с собственной картиной из прошлого вызывает гипервентиляцию, вряд ли сможет снова рисовать. Это не то же самое, что иногда оставлять наброски в блокноте.

— Я не рисовал пять лет.

Я пробормотал это себе под нос, но в такой тесной комнате не было никого, кто бы меня не услышал.

Учительница придвинулась ко мне ближе и легко положила свободную руку мне на спину.

— Я тоже согласна с мнением директора Лю. В прошлый раз я сказала тебе... что тебе совершенно не за что извиняться из-за того, что ты сейчас не рисуешь, и это, безусловно, правда. Но если представится возможность, и если ты сам захочешь, я бы хотела, чтобы ты снова рисовал. Потому что я знаю твой талант.

— Учительница... я правда благодарен, что вы так думаете... но это всё... дела давно минувших дней.

— Ха, «давно минувших». Со Ихён-сси, сколько вам сейчас лет? Пятьдесят? Сорок? Нет, вам хоть двадцать пять-то есть?

Он, казалось, проявил немного терпения, но снова заговорил колючим тоном, за что получил укоризненный взгляд от учительницы.

Возможно, в общем смысле он прав. Мне ещё нет двадцати пяти, не то что сорока или пятидесяти, и, возможно, мне ещё рано говорить «давно». Если бы люди узнали обо мне — о человеке, который отрезал и живёт без части себя, омертвевшей из-за того, что её перетянула верёвка прошлого, — они могли бы поцокать языком, сказав, что у меня слабая воля, что я слишком рано потерял страсть.

Действительно, вокруг меня было много людей, которые, наоборот, отбрасывали прошлое, пытавшееся отнять часть их самих, и шли вперёд, жертвуя чем-то, истекая кровью.

Я хочу быть смелым, как они. Я тоже хотел жить в настоящем свете. Но у каждого человека своя скорость. Я хотел двигаться вперёд со своей нынешней позиции, со скоростью, подходящей мне как личности, а не пытаться подражать им, чтобы выглядеть так же.

— Ихён, мы с директором Лю просто хотим, чтобы ты сосредоточился только на одном вопросе: есть ли у тебя желание снова рисовать. Если ты не разлюбил рисовать, а просто решил не рисовать, то, может быть, твоё решение изменится? Можешь подумать не торопясь.

Я не разлюбил рисовать и не решал бросить. Поначалу не было ни того, ни другого. Просто я больше не мог рисовать.

Глядя на руку учительницы, лежащую поверх моей, я несколько раз беззвучно пошевелил губами, прежде чем наконец произнёс:

— Наверное, я... не смогу рисовать.

<Глава 51>

Они оба ждали, что я скажу.

— Перерыв был слишком долгим, и пока я не брал кисть в руки, чувства к рисованию, страсть... всё это естественным образом исчезло. Я просто жил с мыслью, что, скорее всего, никогда больше не буду рисовать... Я даже не могу представить себя снова за мольбертом.

Я никогда подробно не рассказывал ни учителю, ни ему о своём настоящем и о том пути, который привёл меня к этому моменту. В такой ситуации это было самое честное объяснение, на которое я был способен. Сказать больше означало бы либо солгать, либо сделать признание, а ни того, ни другого я сейчас не хотел.

— Хорошо, спасибо за честность. Мы и не ожидали, что ты дашь положительный ответ прямо здесь и сейчас. Предложение неожиданное, так что твои мысли вряд ли изменятся сию секунду. Тем более, если у тебя есть своё устоявшееся мнение по поводу рисования.

Учительница, поглаживавшая меня по руке, теперь крепко сжала мою ладонь обеими руками.

— Но, Ихён, а что если ты всё-таки попробуешь снова порисовать? Когда директор Лю заговорил об этом... честно говоря, я была ему благодарна.

В выражении лица учительницы, обращённом ко мне, читалось волнение.

Хотя с момента нашей первой встречи мы не поддерживали постоянную связь, я знал, что то, что сейчас дрожит и колеблется в её глазах, — это не сентиментальная жалость к ужасному прошлому бывшего ученика, которого она давно не видела.

В детстве мы с учителем делили секретный сад, и она была единственной, кто полностью понимал мой мир. Тогда я, ещё ребёнок, не мог принять себя, полагаясь лишь на собственные силы, но благодаря ей я расширял свой мир и чувствовал себя в нём спокойно.

Мне не нужно было слушать подробные объяснения, почему она почувствовала благодарность к нему. Насколько она была благодарна ему, настолько же я чувствовал вину перед ней.

Я больше не мог высказываться негативно. Но и согласиться было так же нелегко. Боясь, что даже малейший кивок станет опрометчивым поступком, дающим учителю ложную надежду, я прикусил нижнюю губу, не сводя глаз с наших сцепленных рук.

К звуку работающего кондиционера примешался тихий шум дождя. Словно по команде, все трое почти одновременно посмотрели в окно. На фоне сгустившихся сумерек позднего вечера капли дождя чертили косые линии на стекле.

Он первым нарушил тяжёлое молчание.

— Со Ихён-сси, попробуйте это.

Он пододвинул ко мне тарелку с десертом, к которой до сих пор никто не притрагивался. Ни я, ни учительница не успели за его внезапной сменой темы.

Видя, что я не реагирую, он наколол на вилку маленький квадратный кусочек якгва, нарезанный так, чтобы было удобно есть за один укус, и протянул мне.

— Попробуйте. Это традиционное печенье, слоёное, как выпечка, его сделал мастер. Редкая вещь.

— Откуда ты вообще знаешь такие слова, как «мастер»? Ты ведь даже не рос в Корее, — управляющая покачала головой, словно сдаваясь, и, взяв у него вилку, передала её мне.

— Когда живёшь вдали, наоборот, начинаешь на этом зацикливаться. Обычно все, кто живёт за границей, становятся патриотами, — невозмутимо парировал он, приподняв бровь, и наколол ещё один кусочек якгва на другую вилку, протягивая его учителю.

— Хотя по гражданству ты даже не кореец.

— Гражданство — это лишь юридический и административный статус. Я на четверть метис, но половина моей крови — корейская. От отца я получил только половину.

Я положил якгва в рот и начал жевать. Мёд, пропитавший слои печенья, растёкся во рту, наполняя его сладостью. Это была не приторная сладость, от которой морщишь лоб, а приятная, от которой расслабляются веки.

— Ну как? Пожалели бы, если б ушли не попробовав?

Он наклонился ко мне и спросил с серьёзным видом, словно впечатление от якгва теперь было важнее, чем рисование.

В его светло-серо-голубых глазах и чётко очерченных чертах лица было трудно найти что-то восточное. Казалось, только чёрные волосы молчаливо, но упрямо подтверждали его слова о том, что он наполовину кореец.

«Пожалели бы?» Я кивнул в ответ на его вопрос.

Он улыбнулся самой широкой улыбкой из всех, что я видел у него до сих пор. Настолько широкой, что челюстные мышцы вертикально натянулись, а на щеках появились глубокие ямочки.

***

Дождевая вода стекала с зонта, одолженного рестораном, падая к ногам, брызгая на кроссовки и низ джинсов.

Дождь не был сильным, но и игнорировать его как морось без зонта было нельзя. Навстречу нам шёл иностранец в накинутом на голову капюшоне ветровки, ведя перед собой золотистого ретривера.

— Хай. Хай. — Когда мужчина, чьё лицо было покрыто золотистой бородой, подошёл достаточно близко, чтобы можно было различить выражение его лица, они коротко поприветствовали друг друга.

— Классная собака, — сказал он.

— Этот парень требует прогулки, стоит только дождю пойти, вот и приходится мучиться, — ответил мужчина, и он рассмеялся.

— Бай. Бай. — Проходя мимо меня, мужчина улыбнулся и мне, поэтому я тоже слабо улыбнулся и отошёл в сторону, чтобы дать пройти ему и собаке.

Его внедорожник, который был на внешней парковке, подъехал ко входу в ресторан. Машина учительницы выехала раньше, и она, сославшись на другую деловую встречу, попросила его подвезти меня домой, уехав минуты три назад.

— Спасибо за ужин.

Прижавшись к бордюру и слегка наклонив зонт, чтобы защититься от света автомобильных фар, я попрощался с ним.

— Я... хотел бы немного прогуляться и привести мысли в порядок, а потом поеду на автобусе, так что не беспокойтесь о просьбе управляющей. Тогда...

Из-за зонта, закрывавшего обзор, я плохо видел выражение его лица. Частично я и сам не хотел его видеть. Я прошёл мимо него и его чёрных туфель на шнурках, подходивших к его более повседневному, чем обычно, субботнему наряду, и направился к подъёму, с которого недавно спустился иностранец.

— Я тоже хотел бы привести мысли в порядок и выпить.

Услышав его голос, в точности повторяющий мои слова, я остановился и обернулся. Он стоял с зонтом, засунув руку в карман, и смотрел на меня.

Под дождём все запахи усиливаются. Кажется, я где-то слышал, что в дождливый день можно наносить меньше парфюма. Как волна, которая лишь слегка касается ног и отступает, его аромат коснулся моего носа и исчез, не проникнув глубоко в обоняние.

— Составите компанию?

Инерция всей моей жизни велела отказаться, развернуться и убежать домой, но новый стимул, сладко парализующий эту инерцию, желал вдохнуть этот аромат и попробовать его на вкус. Не знаю, откуда во мне взялись этот импульс и жадность. Даже если они и были, то давно должны были умереть. Его обычно светлые глаза сейчас казались необычайно синими.

***

Словно долго сдерживал желание покурить, он закурил сигарету, как только мы заняли места в баре. Лениво листая длинное вертикальное меню, по экземпляру которого нам дали каждому, он сказал:

— Раз уж дождь идёт, как насчёт крепкого алкоголя?

Я кивнул, теребя сумку, которую поставил рядом, чувствуя неловкость от незнакомого места. На самом деле, неловкость от того, что я нахожусь здесь наедине с ним, была сильнее, чем от самого места.

Бар, расположенный в десяти минутах езды от ресторана, где мы ужинали, находился на подъёме, ведущем к горе Намсан. Здание было невысоким, но благодаря расположению на склоне Намсана оттуда открывался прекрасный вид. Похоже, он был здесь частым гостем, так как сотрудник, представившийся менеджером и, видимо, являвшийся ответственным лицом, лично вышел нас поприветствовать.

Нас проводили к месту, которое было наполовину отдельной комнатой. Одна сторона перегородки была открыта для прохода, но сидя на диване, зал не было видно, и из зала тоже нельзя было заглянуть внутрь, если специально не стараться.

В уютной комнате стоял неширокий диван в форме буквы «Г» с глубокими сиденьями и мягкой спинкой, а перед ним было панорамное окно с видом на ночной город. Это было идеальное место для приватной беседы двух-трёх человек за выпивкой.

Это было недалеко от дома, где жили Морэ и хён. Пейзаж за окном тоже напоминал тот, что открывался с крыши того дома. Хотя между этим местом и тем домом была примерно такая же разница, как между домом Морэ в прошлом и домом дедушки.

Дождь падал на ночной пейзаж Сеула, напоминавший огни лодок для ловли кальмаров. Внезапно мне пришла в голову мысль, что я наслаждаюсь роскошью, которая мне не по статусу, и у меня вырвался смешок. Единственными барами, в которых я бывал в том портовом городке, были дешёвые забегаловки с сашими или жареными моллюсками. Я спрятал лицо за меню, делая вид, что изучаю его, чтобы он не заметил.

Вызвав сотрудника и сделав заказ, он, казалось, приклеился взглядом к моему профилю, так что мне пришлось продолжать листать меню, хотя заказ уже был сделан.

Мы сидели в углу Г-образного дивана, так что, строго говоря, не совсем рядом, но достаточно близко, чтобы следить за тем, как бы не соприкоснуться ногами. Если бы мы сидели рядом, избегать взгляда было бы проще, но здесь мы были вынуждены смотреть друг на друга во время разговора.

После глубокой затяжки последовал его слегка хрипловатый голос:

— Похоже, вчера было весело.

Кажется, он говорил об Ину-хёне. Я оторвал взгляд от списка коктейлей и посмотрел на него. Как я и думал, на таком расстоянии невозможно было уклониться от взгляда друг друга.

Даже если он рассказал, что встречался со мной, Ину-хён не тот человек, который стал бы болтать о подробностях нашего разговора. Не знаю, на чём основывалась эта уверенность, но в хёне я был уверен. Может, какие-то мелочи он и мог упомянуть, но вряд ли он рассказал, что я расспрашивал его об альфах и омегах.

Я никак не отреагировал, да и он сам не сказал ничего смешного, но вдруг, туша сигарету в пепельнице, он усмехнулся.

— Все-таки, эти геи… — пробормотал он, словно разговаривая сам с собой.

<Глава 52>

Было неясно, кого именно он имел в виду под «геями». Судя по разговорам, которые велись за бургерами и пивом в день съёмок «Old future», он сам был геем или, по крайней мере, бисексуалом. Ину-хён, который с самого начала не стеснялся проявлять симпатию ко мне, такому же мужчине, тоже вряд ли сильно отличался. А из-за моего случайного признания: «Я гей», он и меня отнёс к этой категории. Не нужно было ничего домысливать и собирать по кусочкам... Мы уже спали вместе.

Смеялся ли он над собой, повторял ли оценку Ину-хёна, который говорил, что не слишком хорош для отношений, или же это был упрёк в мой адрес? Короткая фраза и непонятная усмешка давали слишком мало информации, чтобы это понять.

Докурив сигарету, он слегка повернулся ко мне и расслабился.

— Слышал, вы сначала отказались, сославшись на то, что у вас уже есть планы, а потом перезвонили и предложили встретиться.

В этих словах тоже чувствовался слабый негативный оттенок. То ли Ину-хён преподнёс это в таком ключе, то ли это была его собственная интерпретация слов хёна — по-прежнему было непонятно.

Он не выглядел рассерженным или недовольным. Наоборот, сдерживая улыбку, он слегка прикусил нижнюю губу, но потом отпустил её и снова усмехнулся. Не понимаю, что ему так весело, что он всё время посмеивается.

— Да... Люди не всегда такие, какими кажутся.

Сегодня он особенно часто разговаривал сам с собой. Он явно обращался ко мне, но выводы делал сам про себя, бормоча под нос. На такое его саркастичное поведение во мне, впервые за долгое время, проснулся дух противоречия.

— Что вы имеете в виду...

Казалось, он хочет что-то сказать, но, в отличие от своего обычного прямолинейного стиля, ходит вокруг да около, лишь слегка задевая меня, и это раздражало.

Вращая в руке холодную металлическую зажигалку, он поднял глаза и с улыбкой посмотрел на меня.

— Это комплимент. Хм... Наверное, комплимент. В двадцать два года вы уже взрослый, и было бы странно, если бы вы ничего не знали в «этом плане», верно? Если человек обычно тихий, это не значит, что он равнодушен к «этому», но я из-за своих предрассудков относился к вам, Со Ихён-сси, как к наивному. На самом деле, это вполне естественно.

В его словах не было явной издевки. Но, несмотря на лёгкость тона, чувствовалась какая-то тень, не такая уж безобидная.

Он вёл разговор так, будто я специально применил какие-то уловки, чтобы вернее соблазнить Ину-хёна.

Странное чувство. Недопонимание, безусловно, неприятно, и нельзя сказать, что неприятного осадка совсем не было, но дело было не только в нём. Присутствовало лёгкое возбуждение, от которого слегка кружилась голова и трепетало сердце.

Неужели его реакция — это ревность?

Подумав об этом, я понял, что это нелепая фантазия. Никто не слышал моих мыслей, но лицо вспыхнуло так, что захотелось перечеркнуть следы этих мыслей жирной чертой. Мне самому стало смешно.

Подумать о ревности... Не знал, что во мне есть такая оптимистичная сторона.

— В «этом плане»... это в каком?

От смущения я невольно перевёл стрелки на него, и, возможно, дух противоречия, бурливший внутри, вырвался наружу. Впрочем, я не делал вызывающего лица и не использовал вызывающий тон. Просто задал вопрос.

И всё же он, словно застигнутый врасплох неожиданной атакой, дёрнул бровью и посмотрел на меня тяжелым взглядом.

«Странно, если ничего не знать в "этом плане"», «не значит, что равнодушен к "этому"». Я хотел, чтобы он стёр эти размытые границы и перешёл к сути.

— Я не совсем понимаю, что вы хотите сказать.

Молчание затянулось. Достав новую сигарету и прикурив, он, казалось, заглядывал в самые глубины своей души, чтобы найти ответ на мой вопрос. А я всего лишь хотел увидеть его в замешательстве.

Спустя какое-то время, словно найдя ответ, он пошевелил пересохшими губами.

— Верно. Я говорил туманно. Я хотел сказать...

Со стороны входа послышались шаги. Кто-то специально давал о себе знать, чтобы гости могли подготовиться и прервать разговор.

Менеджер, который нас встретил, лично принёс выпивку. На стол бесшумно поставили бутылку темно-коричневого виски в голубоватом стекле, несколько видов хрустальных бокалов с изысканной огранкой, но ощутимо прочных, и ведерко со льдом.

— Мне чистый. А ему — чтобы было приятно пить.

Следуя его заказу, менеджер подал два напитка в разных бокалах и по-разному приготовленных, а затем, словно двигаясь на облаке, в отличие от того, как он вошёл в комнату, бесшумно исчез.

Покрутив в руках тонкий бокал, он мягким движением опустошил его и продолжил прерванную мысль.

— Я хотел сказать... у каждого человека есть неожиданные стороны.

Казалось, напряжение покинуло его плечи. Я почувствовал, что он словно убегает, и ясно увидел, как разочарован этим.

Мне было странно видеть себя таким — ожидающим чего-то.

Я хотел привлечь его внимание, и, честно говоря, не испытывал отторжения, когда он предлагал забраться в постель и переспать. Я даже искренне поверил его словам о том, что он заглушит мою боль через физическую близость. Если бы те же слова произнёс кто-то другой, например, Ину-хён, я бы, наверное, отказался.

Но на этом всё. По крайней мере, пока.

Я никогда не был в отношениях, даже безответной любви не испытывал, но интерес к кому-то, желание привлечь внимание, отсутствие неприязни к физическому контакту... Совокупность этих ощущений — это ещё не любовь. Как та ночь была для него лишь оказанием первой помощи.

Пользуясь его выражением, я не был настолько «наивен», чтобы этого не понимать.

— Почему вы так поступили в тот день?

И на этот раз его вопрос прозвучал без всякого предупреждения или стука. Он просто открыл дверь, вошёл и огляделся. Это было очень в его стиле.

О каком «почему» он спрашивает? Медленно поразмыслив, я поднёс свой стакан к губам. Я ожидал обжигающего вкуса крепкого алкоголя, ведь это виски, но напиток оказался мягче, чем я думал, и моя решимость оказалась напрасной.

— Я спрашиваю, почему вы так отреагировали, увидев свою картину, — поторопил он меня.

Я подумал, что ужин с управляющей был для него лишь трейлером или легкой разминкой. Он привёл меня сюда не для того, чтобы выведать подробности о вчерашней встрече с Ину-хёном, и не ради компании для выпивки в дождливый вечер. Никакой ревности не было и в помине, с самого начала.

— Вы же сказали, что ничего... не будете спрашивать.

— И в тот день я действительно ничего не спросил.

Это была правда.

— Разве человек, который всю ночь ухаживал за Со Ихён-сси в тот день, не заслуживает хотя бы такого объяснения?

Его взгляд, прямой и уверенный, говорил о том, что он вот-вот перейдёт к более откровенным вещам.

«Я же довёл Со Ихёна до беспамятства в тот день, позволив выплеснуть всё и уснуть. Помнишь? Как я старательно касался каждого уголка твоего тела и целовал его. Хотя сам я даже не кончил». Казалось, он вот-вот загонит меня в угол такими словами, заставив говорить.

— Это не из-за картины... Просто мне действительно внезапно стало плохо...

— Вот как. Значит, не из-за картины...

Медленно потирая подбородок, он кивнул, словно пробуя мои слова на вкус. Неужели он так легко согласился?

— Значит, нет никаких психологических барьеров, мешающих снова начать рисовать.

— ...

— Подумайте не спеша, сосредоточившись только на том, хотите вы снова рисовать или нет. Управляющая Хан говорила так, будто примет любое решение Со Ихён-сси, но, честно говоря, я — нет.

Крутя в руках пустой бокал, он не сводил с меня глаз. Не верилось, что это тот же человек, который той ночью первым понял моё состояние, сказав, что ничего не спросит, и чтобы я не пытался оправдываться. Но это отличалось от принуждения. Возможно, мне показалось, но в уголках его глаз читалось нетерпение.

— Я хочу, чтобы вы обязательно снова рисовали.

«Хочу, чтобы вы...»

На первый взгляд, это звучало как надежда или пожелание, но сила его взгляда и упрямо сжатые губы говорили о другом. «Я заставлю тебя рисовать».

Не знаю, было ли это игрой воображения или освещения, но его обычно светлые глаза, которые, казалось, вот-вот расколются и исчезнут, выглядели темнее обычного. В прозрачных, как стоящая перед нами бутылка, глазах горел синий огонь. Для меня, привыкшего к чёрным глазам, его взгляд иногда казался безжизненным. Эмоции, которые отражали эти голубоватые глаза, были для меня пока ещё неуловимым иностранным языком.

— Поедемте со мной в командировку в Гонконг.

Разговор стремительно повернул в неожиданное русло. Тот он, что был с учительницей, был фальшивкой. Он с самого начала планировал посадить меня в лодку и погнать её вперёд без оглядки.

— Если вы увидите на арт-ярмарке работы художников разных национальностей, стилей и техник, почувствуете энергию арт-рынка, возможно, это станет хорошим стимулом и изменит ваши мысли. Это поможет вам определиться.

Я вспомнил пост Ю Ни-нуны на сайте «Old Future». Любопытство к незнакомому городу, возникшее после прочтения. Волнение от светлых мыслей о будущем, которое я испытал впервые за долгое время. И в его предложении я действительно почувствовал слабый аромат того солнечного света.

Но смогу ли я правда снова рисовать? Действительно ли всё так обнадеживающе? Это был не вопрос настроения.

— Директор... я очень благодарен за ваши слова, но...

— Суки Ким.

— ...

Лодка, которая, казалось, потеряла равновесие и вот-вот должна была разбиться о скалы и перевернуться, замерла. Течение воды остановилось, лодка застыла с поднятым носом, и брызги воды, разлетевшиеся во все стороны, повисли в воздухе. Я не мог пошевелиться, словно застыл на фотографии.

— Иностранцам трудно произносить корейские имена, поэтому они звали её так, и теперь «Суки Ким» закрепилось как прозвище, но она, будучи американкой корейского происхождения, родившейся и выросшей в США, с самого начала своей деятельности использовала корейское имя «Ким Сук Хи». Сейчас она настолько всемирно известный художник, что имя Суки Ким стало своего рода символом. Ну... требовать от иностранцев чётко произносить имя Ким СукХи — это, конечно, слишком.

То, что он, владелец галереи, знает всемирно известную художницу Суки Ким, нет, госпожу Суки Ким, было естественно. К тому же, если он владел «Отчуждением», велика вероятность, что он знал, что сонсэним была в жюри конкурса, где эта картина стала известна миру. Возможно, он даже купил картину непосредственно у неё. Это не было чем-то невозможным. Но предложение, которое последовало из его уст, было совершенно неожиданным.

Достав из пачки новую сигарету, он зажал белый фильтр губами и откинул крышку зажигалки.

— Я устрою вам встречу. С Суки Ким.

И он выложил карту, от которой я никак не мог отказаться.

Меня подхватил головокружительный поток, и я уже нёсся по течению с неумолимой скоростью.

Я была в обуви, когда снаружи открылась входная дверь.

«……»

Мужчина, который держался за ручки и остановился, уставившись на меня. С выражением, что момент был неподходящий, он опустил взгляд.

Всего полгода назад он был тем мужчиной, который, встречаясь со мной глазами, улыбался так, будто завоевал весь мир.

— Ты куда ходил?

Подтянув шнурки на кедах, я выпрямилась и спросила его. Мое отношение к нему тоже стало сухим.

— Просто… на прогулку.

В тесном коридоре, размером с одну коробку из-под лапши, мы, поменявшись местами, уворачиваясь плечами, с трудом поддерживали неловкий разговор. Накануне ночью мы ссорились около пяти часов под видом спора, и, проснувшись поздно, я обнаружила, что он ушел, не поев.

— На репетиторство?

Сняв кроссовки и поднявшись на кухню, он спросил обычным тоном.

С той весны я рисовала с сыном подруги сестры. Хотя это была работа, которую я взяла, чтобы хоть немного поправить материальное положение, за почти год занятий я незаметно стала получать удовольствие и с нетерпением ждать времени с ребенком. Примерно в тот период это было практически единственное время, когда я могла вздохнуть свободно и помечтать.

Удовольствие наблюдать за ростом и поощрять талант и страсть, полные возможностей, наполненные горячей энергией, каждое мгновение меняющей форму.

Хотя формально это были уроки рисования, ведь я получала деньги и смотрела рисунки, я никогда не указывала ребенку исправлять чрезмерно индивидуальные моменты, которые могли закрепиться как плохая привычка, и не учила технике, говоря, где нужно ставить блики, а где — отраженный свет, чтобы изобразить шар.

Ребенок уже рисовал, используя навыки выше тех, что можно освоить в его возрасте. И в навыках, которые он еще не постиг, не было необходимости его направлять. Было ясно, что он поймет сам.

— Пойду. Ты поешь.

Оставив позади его вид, когда он, сняв куртку и бросив ее на пол, тут же залез под одеяло и повернулся на другой бок, я вышла из квартиры. Наружный воздух был настолько холодным, что пришлось плотнее застегнуть ворот пальто, но дыхание было тяжелым, будто я дышала в сорокаградусную жару.

Как только я открыла входную дверь и вошла, ребёнок тут же принёс альбом для набросков и тетрадь для практики. Недельные зарисовки и раскрашенные рисунки.

Благодаря родителям — художнику-живописцу и художнице-мультипликатору — вокруг было в изобилии самых разных художественных материалов, поэтому у ребёнка превосходно развилось чутьё выбирать и использовать материалы, наиболее подходящие для чувства, которое он хотел выразить. Рисунки, на которых появлялись и восковые мелки, и гуашь, и акриловые краски, и масляные краски, и маркеры с цветными карандашами, и даже шариковая ручка, удивительно развивались каждую неделю.

Речь не только о врождённом таланте. Ребёнок был до фанатичности трудолюбив в практике.

Темой той недели был профиль. Казалось, вся тетрадь для практики, в которой было за тридцать листов, была заполнена рисунками человеческих профилей. По какой-то причине на той неделе его зацепило за профили.

Когда что-то особенное попадало в поле зрения, ребёнок хотел перенести это на бумагу именно так, как видели его глаза. Он рисовал и рисовал, пока не мог выразить это в достаточной мере. В процессе техника развивалась естественно.

Будь то рисунок тушью или абстрактная картина, прочная способность к изображению была основой всего искусства. И у ребёнка от рождения была сильная одержимость этим.

Каждый раз, когда я обнаруживала в этом ребёнке, казавшемся очень обычным учеником начальной школы — весело смеющемся, живом, иногда по-своему озорном в свои одиннадцать лет, но в основе светлом и покладистом, — фанатичную, дотошную одержимость и погружённость, я содрогалась от возможностей этого таланта.

Это было очень важное качество для художника. Желание перенести на своё полотно то, что видишь своими глазами, именно таким, какое оно есть. Лихорадка, поднимающаяся подобно ревности, когда невозможно уснуть и проглотить пищу, если не реализовать это, словно у тебя отобрали что-то твоё.

Перелистывая поразительно точные и живые рисунки, точно схватывающие особенности, — невероятные для умений ребёнка, которому только-только должно исполниться двенадцать, — мне приходилось контролировать дыхание, чтобы сдержать волнение.

Возможно, в эпоху, когда вундеркинды появляются в любой области, такие навыки в рисунке у одиннадцатилетнего ребёнка, а не пяти-шестилетнего, и не были поводом для особого ажиотажа.

Но я содрогалась не только из-за совершенства техники.

То, что просто копируется, как на копировальном аппарате, — не искусство. Ребёнок мог добавлять к объекту на рисунке свои собственные эмоции и интерпретацию, глядя на него. Всего в одиннадцать лет. Пусть и неумело, но каждый из этих рисунков был «самовыражением», которое мог нарисовать только этот ребёнок.

— Ихён, сколько же это всего листов? Рука не болела?

На мой беспокойный вопрос ребёнок улыбнулся. Улыбка ребёнка, который, потирая рукой поверхность стола, за которым мы сидели напротив, беззвучно улыбался, казалась немного застенчивой. И он выглядел немного растерянным, словно не совсем понимая смысл моих слов.

Я осознала. Только что заданный мной вопрос был всё равно что спросить у десятилетнего, который только что весело играл и бегал, не болят ли у него ноги.

За исключением особых гениев или вундеркиндов, учёба в школе была игрой, где результат следовал за вложенным временем и усилиями. Это был также общий этап, который все проходили, и не нужно было сравнивать себя с особыми гениями или вундеркиндами и чувствовать себя жалким.

Однако с рисунком все было иначе.

Это была область, в которую я вошла по собственному выбору, исходя из суждения, что у меня есть талант, превосходящий других, и было естественно, что, если я не добьюсь здесь результатов, я буду чувствовать себя несчастной. Процесс осознания того, что я, считавшая себя особенной, на самом деле ничего из себя не представляю, был суровым.

Если практиковаться и вкладывать время, техника, конечно, в какой-то мере улучшалась, но в конце концов рано или поздно ты сталкиваешься с пределом, который нельзя покрыть одной лишь техникой. Сфера «настоящих», через которую нельзя перешагнуть, оставаясь на уровне просто «хорошо рисуешь». В момент столкновения с миром настоящих, которые говорят рисунком, утверждают себя рисунком, приходится лицом к лицу встретить жалкую мысль, что то, что ты рисовала, — всего лишь уголок вселенной.

Выражаясь несколько жестоко, мой рисунок был всего лишь «продвинутым изобразительным дневником», который оставался в рамках личной истории, не способной никого тронуть или вызвать сочувствие.

Я тоже была студенткой-художником, прошедшей через художественную академию для поступления и поступившей в художественный вуз, но студенты, обладающие не только техникой, но и собственным стилем, были редки настолько, что их трудно было исчислять в процентном соотношении. Десять процентов, двадцать... Это была не такая проблема, а один из десятков тысяч. Даже по сравнению с пропорцией омеги, более редкой, чем альфа, это было несопоставимо.

Когда я впервые узнала о нем, о котором пошел слух, что на отделении восточной живописи завелось чудовище. Когда я столкнулась с его рисунками — словно робкими, словно колеблющимися, и в то же время в один миг решительно выставляющими себя напоказ и нападающими в лоб.

Я была захвачена шоком, будто через рисунок напрямую столкнулась с чужой натурой. Перед рисунками, обнажавшими без преувеличений и преуменьшений все те изъяны, которые все старались скрыть, техника или опытность были вопросами второстепенными.

Это был момент, когда я впервые поняла, что у меня есть талант не столько «рисовать» рисунки, сколько «разбираться» в них. Перед его рисунками я обнаруживала в себе не зависть как у художницы, а возбуждение от желания познакомить с его рисунками как можно больше людей.

Мы так сильно были уверены, что мы — души, которые понимают миры друг друга лучше всех, почему же, как мы дошли до такого...?

Ребенок не знал, но в то время я была замужем за студентом.

Это был брак между альфой и бетой, совершенный вопреки огромному сопротивлению семьи и окружения, и из-за этого мне пришлось, почти порвав с родителями, уйти из дома и жить, испытывая финансовые трудности, но у меня была твердая уверенность в нашем выборе и в его таланте.

Однако после парящей в воздухе страсти нас ждала реальность, в которой нужно было принимать истинные лица друг друга.

У него, безусловно, был особый талант, но в нем была чрезмерная самокритичность. Дней, когда он, вместо того чтобы проявлять энтузиазм перед рисунком, сравнивал себя с более выдающимися людьми и проводил время в унынии, было больше.

Я, от природы обладавшая характером, бросающимся с энтузиазмом на все подряд, и он, имевший натуру, зарывающуюся внутрь и съеживающуюся, в корне не могли понять друг друга. Сейчас я могу принять в других куда больше, чем тогда, но в возрасте двадцати с небольшим лет понять объект, находящийся на противоположной от тебя крайности, было нелегко.

Признаю. Как и говорили вокруг, мы были слишком молоды, чтобы понимать практический смысл союза под названием брак. В том возрасте мы не могли как следует контролировать даже самих себя и свои собственные мечты. Иногда настолько, что мы были раздавлены этой самой мечтой.

Хотя еще и не полностью зрелый, но каждый раз, сталкиваясь с рисунками ребенка, чья собственная уникальная манера, отличающаяся от всего остального, своеобразно привлекает внимание, воспоминания о том трепете, который я испытывала, впервые стоя перед его рисунками, отодвигались все дальше, будто в далекое прошлое.

Стирая следующие за этим горькие мысли, я с усилием улыбнулась и спросила ребенка:

— Куда пойдем сегодня? Что хочешь нарисовать?

Мы в основном выходили на улицу, осматривали окрестности и искали сюжет для сегодняшнего рисунка.

— М-м...

Ребенок, у которого, видимо, уже было что-то на уме, выдержав паузу, усмехнулся и указал на меня.

— Меня?

От неожиданного ответа я широко раскрыла глаза и переспросила, а ребенок все так же с улыбкой кивнул.

В тот день я впервые за примерно 10 месяцев совместных занятий рисованием стала моделью для ребенка.

На фоне балкона, заставленного растениями, под необычайно мягкими для этой квартиры зимними лучами солнца, пока я читала книгу, украдкой поглядывая на нашего маленького художника, запечатлевавшего мой облик не на холсте, а в альбоме формата А3, я смогла, пусть ненадолго, снова помечтать в атмосфере покоя.

И когда я взяла в руки рисунок, который ребенок, всего одиннадцати лет от роду, создал без перерыва за два часа, без единых десяти минут отдыха...

Я поняла, что не только ответы на мучащие вопросы являются качественным утешением. Что утешением являются не только слова понимания и сочувствия, временно притупляющие нынешнюю боль.

Так как времени на работу, включая раскрашивание, было не так много, рисунок не был детализированным. Вместо этого с помощью других элементов передавалась атмосфера, которую он хотел выразить. Это была одна из сильных сторон ребенка.

Смелые мазки, передающие фактуру, будто вырезанную грубым резцом, хотя масляные краски не использовались вовсе; темная атмосфера, создаваемая на первый взгляд теплыми оттенками; или теплая надежда, посеянная внутри, казалось бы, мрачной атмосферы.

Я на рисунке страдала от разобщенности и раскола. Настолько живо ощущались глубина и острота этой боли, что хмурились брови, — рисунок был тогдашней мной в точности.

Но, как ни странно, в этом было утешение.

Для детей его возраста утешать кого-то рисунком — не такое уж особенное дело. Но большинство детей, когда хотят кого-то утешить, рисуют того человека улыбающимся или выглядящим счастливым. С желанием, чтобы так и было.

Но ребенок изображал мой облик таким, каким он видел его своими глазами. Это было не то утешение, которое приукрашивает ситуацию, преуменьшает ее, гладит по плечу и вливает безосновательный оптимизм вроде «все будет хорошо».

Он так внимательно смотрел на меня, на мои перемены и чувства, на каждую мою эмоцию. И переживал за меня. Я ощутила чувство, как будто давно забыла, что начало утешения — это внимание и сопереживание.

Перед человеком, который уже знал обо мне все и не пытался смотреть на это искаженно, нам не нужно было скрывать себя или притворяться в эмоциях. Уже это само по себе было утешением.

Ребенок, говорящий рисунком.

Люди, рожденные с судьбой, которая заставляет их говорить рисунком.

Когда я взяла в руки рисунок ребенка, на котором была изображена я, я еще раз ясно осознала, что моя миссия — донести их язык до мира.

Пределы моего собственного таланта в рисовании я уже знала, и никакой привязанности к этому у меня не было. Вместо этого мне была отведена другая роль, и первостепенной задачей было сделать так, чтобы он, лежащий дома укутанный в одеяло, снова смог говорить рисунком перед холстом.

— Спасибо, наш художник.

Слово «художник», видимо, показалось ему забавным, и ребенок, усмехнувшись, пожал плечами. Он был ребенком, который легко смеялся и в меру шалил, но очень мало говорил. Возможно, это было естественным явлением. Ведь у ребенка был другой, более удобный для него язык.

Примерно через три месяца после этого мы с мужем уехали в Гонконг. Я, веря только в его талант, он — только в мою страсть. Как и с браком, наперекор всеобщему противодействию. В неизвестный мир, где у нас не было никаких связей. Без страха.

То были дни, когда казалось, что все будет хорошо, что путь можно осветить одним лишь рвением и энтузиазмом.

Учительница легонько потрясла банку с напитком в руке. На протяжении всего рассказа ее взгляд был устремлен на реку перед нами. Возможно, она накладывала прошлое время на текущие речные воды.

— В Гонконге в итоге тоже не сложилось. Я устроилась на работу в галерею и дни и ночи только и делала, что работала, а он, который поначалу, казалось, получил некоторый стимул и у него появилось желание творить, вскоре снова начал метаться... Мы взаимно давили друг на друга... И лишь после того, как оба измотались, решили пойти каждый своей дорогой. Он вернулся в Корею, а я осталась в Гонконге.

Может, потому что прошло уже немало времени. В голосе учительницы не чувствовалось неослабевающего возбуждения от ран, которые должны были ярко отпечататься на ее «я» после изматывающих ссор с любимым человеком. Он был просто ровным. Но она не могла скрыть следы, будто от царапин, что ощущались в ее взгляде, устремленном на течение реки.

Мы как раз в редкий раз возвращались домой вместе с учительницей, закончив работу в одно время. Выйдя из подземной парковки, учительница предложила прогуляться к реке, и мы, выбрав по напитку в магазине у дома, направились к Хангану.

От дома до пешеходной дорожки у реки было рукой подать — нужно было лишь пройти через один небольшой туннель. Так как настоящее лето еще не началось, после захода солнца у реки было вполне прохладно.

Мы неспешно прошлись минут десять вдоль велодорожки и, к счастью, нашли свободную скамейку, где и начался рассказ учительницы. Возможно, она предложила прогулку именно для того, чтобы поговорить.

Рассказ был недолгим. Она не стала детально описывать процесс брака и развода. Но можно было догадаться, что там переплелись сложные ценности, которые нельзя было свести просто к «неудачному браку».

Ведь он был объектом любви, отношений и брака для учительницы, а также человеком, который понимал ее как личность, и партнером, с которым она делила мечты.

— Я не знал... Ни о том, что вы были замужем... Ни о том, что расстались...

Вертя банку в руке, я пробормотал. Учительница улыбнулась и растрепала мне волосы.

— Нужна ли тебе такая информация о том, была я замужем или нет, для того, чтобы мы вместе рисовали… И твои родители тоже не из тех, кто судачит о чужих делах… То да сё. Наверное, они не стали рассказывать тебе, малышу, о таком.

И, с легким вздохом, отхлебнула напиток.

— Раз ты не знал, что я была замужем, то естественно, что не знал и о разводе.

Как будто пытаясь снять тяжесть, принесенную разговором о родителях, учительница так добавила и легко улыбнулась мне, но я не смог улыбнуться в ответ. Хотя слышать о родителях от кого-то действительно было впервые за долгое время, дело было не в этом. Сейчас я думал не о себе, а об учительнице.

— В то время я очень страстно желала и была уверена. Сейчас-то я знаю, насколько шаткой может быть уверенность двадцатиоднолетнего в жизни… Но что поделать. Это разговор уже после того, как время прошло, и если бы существовали люди, которые могут заранее просчитать будущие сожаления и умело подавить нынешние желания, то население мира, наверное, было бы вдвое меньше нынешнего?

Пожав плечами, учительница продолжила.

— Характер у меня был такой, что если уж за что-то берусь, то не вижу препятствий, а тогда это проявлялось еще сильнее. Была молодой. Все вокруг отчаянно отговаривали, говоря, разве недостаточно просто встречаться, а брак отложить… Но это было чувство, которое не могло удовлетвориться одними лишь отношениями. Я все сильнее хотела способа как можно полнее связать себя с ним…

Голос учительницы ослаб. Отведя взгляд от реки, она посмотрела на свои колени и, сжав банку в руке с силой, добавила:

— Если бы он был омегой, я могла бы от него забеременеть. Я доходила до таких мыслей.

И повернулась ко мне с улыбкой. Как будто той прошлой страсти было стыдно и она казалась тщетной. Как будто вспоминая незрелые чувства подросткового возраста и смеясь над ними.

Пока я жил в фантоме, я в какой-то мере догадывался по разговорам между членами и по неявной атмосфере, но все же учительница была женщиной-альфой. Если бы партнер был омегой, она могла бы зачать ребенка, независимо от его первичного пола. Но чтобы учительница сама забеременела, ей нужно было вступить в пару с мужчиной-альфой. Возможно, то, что окружение было против брака учительницы с тем человеком, было не только из-за слишком юного возраста. Невольно мне вспомнились Моса и Хён.

— Так что я не сожалею о самом факте замужества. Какой бы конец ни наступил, я знаю, что тогда не могла не сделать этого. В то время я желала замужества так же сильно, как жизни, и если бы тогда не вышла замуж, то, учитывая мой характер, я бы, наверное, постоянно сожалела об этом. Он был таким же. Мы были уверены, что поженимся, будем парой — хороший художник и арт-дилер, лучшие партнеры, души в жизни… Без единого процента сомнения. В то время. Когда такая ясная уверенность захватывает весь разум, как можно отложить решение?

Пара, еще молодая, но страстно влюбленная не только романтически, но и сильно притягивающаяся друг к другу как личности, которая вопреки сопротивлению окружения решилась на брак. История, похожая на историю мамы и папы. Хотя их конец был разным.

Пара учительницы, которая, столкнувшись друг с другом до предела, устала и пресытилась друг другом и сама положила конец, и мама с папой, чьи отношения были той самой идеальной мечтой, которую они лелеяли с самого начала, но которая однажды была насильственно отнята внезапно нагрянувшей извне аварией, совершенно против их воли.

Какой конец пары был более трагичным — вопрос, на который нелегко ответить.

— Но понимать друг друга людей… оказалось гораздо более изнурительной работой, чем я думала. Теперь я понимаю, почему человека называют отдельной вселенной. Сложно. Но иногда в этом нет ни логики, ни причины. Нельзя не понять, что это трудно понять. Как я, другой человек, могу понять его самого, о котором даже он сам не знает причин? То же самое и он ко мне.

Для меня, у которого не то что брака, а даже отношений не было, кто никого еще не любил… это был немного сложный разговор. Но, кажется, я в какой-то мере понимал досаду от невозможности понять сложные и капризные мысли другого человека.

— Для того человека, для которого рисовать было так же естественно, как три раза поесть, и который не мог представить себя не рисующим… Наблюдая, как он постепенно разрушается из-за рисунка… мне это тоже казалось своего рода любовью. Иногда любовь, которая пошла не тем путем, съедает друг друга, верно? Как любовь, что была между ним и мной. Его любовь к рисованию, вместо того чтобы расширяться или развиваться, зарывалась внутрь, пожирала его самого и в итоге привела к тому, что он бросил рисовать… К такому концу.

Любовь, которая пошла не тем путем и съедает и другого, и себя. Но настолько сильная любовь, что нельзя было вытерпеть, не сталкиваясь с тем объектом, не истощая себя, пока не исчерпается вся энергия.

Можно ли, даже если ее конец — это расставание, обязательно определять такой опыт лишь как неудачу? Я точно не знаю, но, кажется, не каждый испытывает чувства такой интенсивности.

Мне вспомнились слова представителя, который, говоря, что я, вероятно, ценю отношения, в которых медленно узнают друг друга и общаются, давал совет насчет моих отношений с Инъу-хёном.

Какой я человек в плане отношений и любви — я сам еще не знаю. Но очень смутно мне думается, что, возможно, я не такой человек. Может, я тот, кто может очень легко отдаться минутному любопытству или импульсу.

Но, кажется, я не из тех, кто, как учительница, как мама и папа, может найти в себе смелость для столкновения перед лицом столь сильных чувств, которые готовы поглотить тебя, которым невозможно не следовать. У нынешнего меня, кажется, нет такой смелости.

— В Гонконге, а потом по возвращении в Сеул… наблюдая за многими художниками, я все больше укреплялась в мысли… Даже если есть талант, но нет психической силы, чтобы постоянно растить этот талант, результата не будет. У него, безусловно, был врожденный талант, но он постоянно в нем сомневался, сравнивал себя с другими, разочаровывался и разрушался.

Я поднял голову и посмотрел на профиль учительницы.

— Отчаянная, упорная, последовательная направленность — продолжать рисовать, что бы ни случилось. Только с этим можно пробить определенную точку и засиять… А я четко видела такую энергию в одиннадцатилетней Со Ихён.

Лицо учительницы тоже медленно повернулось ко мне.

— Можно ведь есть, дышать и все такое — да, все это можно делать и не рисуя. Не умрешь. Ты же знаешь, я не об этом говорю, Ихён. Чтобы жить не просто как один из множества людей, а как уникальная Со Ихён, обладающая собственной индивидуальностью, нужен ли тебе рисунок или нет. Хочу, чтобы ты только об этом подумал честно. По крайней мере, ты. Прежде чем станет слишком поздно.

Честно смотреть на себя. Возможно, именно потому, что я больше не мог быть честным перед собой, я перестал рисовать. Я набил чучелом грудь, завязал рот, закрыл глаза. Мне больше нечего было сказать. Вернее, не хотелось говорить. Скорее, хотелось многое скрыть.

Пока я слушал рассказ учительницы, то, что давило из области груди, требуя от меня какого-то решения, было, как ни странно, не рисунком. Это было нечто большее, включающее в себя и рисунок. Пока еще неосязаемое понятие, но что-то вроде жизни…

Последние слова учительницы, словно мягкое, но неотвратимое серьезное предупреждение, как неподвижные камни, медленно опустившиеся на дно текущей реки, тяжело легли на грудь. Прежде чем станет слишком поздно.

Остро приправленный салат из ската и упругие свиные ножки, кимбап с тунцом и картофельные оладьи. Гармоничным меню это не было, но для нашей редкой роскошной трапезы втроем этого было достаточно. Застолье под алкоголь.

Как-то в шутку говорили, что общее у членов «Фантома» — это любовь к деньгам и выпивке, так часто шутили Юни нуна и Чжухан хён. Даже если не требуется состояние опьянения, кажется, надо признать, что само добавление спиртного к разговору уже облегчает начало беседы.

— Он начал с того, что набросился на него: «Ты кто такой, что слоняешься тут постоянно?»… Народ собрался, началась суматоха. Тот парень, конечно, тоже не стал молчать. Чуть не подрались. Да нет, это была самая настоящая драка, просто до кулаков не дошло.

Морэ посмотрел на хёна с легким укором в глазах и выпил соджу.

У входа на лестницу рядом с автобусной остановкой уже несколько дней бродил один и тот же мужчина. Сначала и Морэ, и хён не придали этому значения, но когда мужчина, у которого, казалось, не было особых дел, несколько дней подряд слонялся туда-сюда между остановкой и лестницей, хён засомневался. Он прицепился к нему: «Что ты тут высматриваешь?» — и пригрозил сдать в полицию, а оказалось, что мужчина — местный житель, парень, который уже несколько дней приходит просить прощения после ссоры с девушкой.

Это произошло только вчера днем.

— Со Ихён так накинулся, будто точно собирался тащить того в участок, тот совсем растерялся… В конце концов, пришла его девушка, подтвердила, что это ее парень, и только тогда все закончилось.

— В наше время сумасшедших разве один-два? Даже если говорит, что она его девушка, разве можно этому верить? Может, это тип, который сам себе представил, что она его девушка, и теперь преследует невинного человека. Как бы то ни было… Благодаря этому они помирились, так что в итоге все хорошо, да.

Похоже, ему было неловко за свою ошибку, хён, хоть и говорил так, но лишь без остановки пил ни в чем не повинное соджу и избегал смотреть на меня.

Обычно хён вовсе не тот, кто проявляет такой авторитарный характер. Тревожная ситуация вытащила из него другую сторону. Каждый день засыпая и просыпаясь под угрозой, что нынешняя жизнь может быть разрушена в любой момент… Даже то, что он может сохранять спокойствие, чтобы вот так смеяться и разговаривать, если подумать, — уже удивительно.

— Он просто на взводе, поэтому так. Понятно, что даже иголка кажется ножом.

Морэ похлопал хёна по спине и сказал это. Слова, сказанные словно мимоходом, но они лучше всего отражали нынешнюю ситуацию хёна и Морэ.

Жизнь, в которой даже иголка кажется ножом.

То, что они смеются, как ни в чем не бывало, и разговаривают со мной, вовсе не значит, что такая жизнь действительно ничего для них не значит.

В этот раз было недоразумение, а что будет в следующий? Нет, даже эта история была действительно недоразумением? Это вопрос, на который никто не может ответить с уверенностью.

Я еще не так привык к соджу, но осушил четвертую рюмку залпом. Не от того, что расслаблялся от опьянения, а скорее от того, что алкоголь, сжимающий горло, прояснял сознание.

— На Бали не поедешь?

Хён, открывавший новую бутылку соджу, остановился и посмотрел на меня.

— Что за ли?

— На Бали. Спрашиваю, не поедешь ли.

— С чего вдруг?

На этот раз Морэ, который как раз брал салат из ската, с удивленным выражением лица перестал есть палочками.

— Я в порядке, так что поезжай на Бали.

— Что с ним.

Хён поставил бутылку соджу, Морэ — палочки.

Я просил дать мне немного больше времени, чтобы я мог подготовиться морально, и откладывал решение, но на собственном опыте знал, что ситуация не будет ждать, пока мне удобно.

Повседневность — это чрезвычайно хрупкое стеклянное дно. Это не гарантированный мир, который может быть разрушен в любой момент, любым образом, любой неожиданной силой. В нынешней ситуации об этом и говорить нечего.

— Здесь ведь неизвестно, когда нас снова могут забрать. Я тоже понимаю, что чем больше тянуть время, тем опаснее.

С тех пор как несколько дней назад я услышал рассказ учительницы, мысли о Морэ и хёне не выходили у меня из головы.

Мы втроем не были парой, но сущность отношений, связывающих людей, не сильно различалась. То, что, устав друг от друга и чтобы защитить себя, отрезают другого, не было концом, ограниченным лишь влюбленными. Как учительница и тот ее человек, мы не могли довести наши отношения до последней точки, когда оба измотаются. Этого мне действительно не хотелось.

— Серф-лагерь, хорошие условия. Такие возможности редко встречаются.

— Эй, я просто узнавал информацию. Куда сейчас поедешь. Залог ведь заморожен.

Морэ расслабился и снова взял палочки, мол, так из-за этого он такое говорит.

— Если решать, то ведь можно как-то решить эту проблему, хоть на этот раз.

……

Палочки Морэ снова остановились. Впервые я так упрямился с этими двумя.

— Я… может быть, снова начну рисовать.

Глаза Морэ и хёна расширились. Они отреагировали более заметно на слова о том, что я, возможно, снова буду рисовать, чем на предложение поехать на Бали.

Насчет рисования у меня еще ничего не было решено окончательно. Но даже если я и не буду рисовать, я больше не хотел держать двоих здесь, привязанными именем Со Ихён. По крайней мере, в этом я точно решился. Мой первый шаг начинался именно с этого.

Мои слова о том, что я, возможно, снова буду рисовать, обрадовали их больше, чем я ожидал, но, тем не менее, они проявили сложную реакцию, словно им все равно не по себе было оставлять меня и уезжать.

То, что я столкнулся с «Отчуждением» в доме директора, то, что он, узнав, что это моя работа, предложил мне попробовать снова рисовать, и предложение о командировке в Гонконг. Я подробно все объяснил, чтобы они успокоились… но исключил момент, когда, столкнувшись с «Отчуждением», у меня началась гипервентиляция, и то, что после этого я, словно по внезапной аварии, оказался в постели с представителем.

В результате долгих убеждений мы пришли к пока что неопределенному решению.

Будет ли он снова пытаться рисовать. Поедет ли на Бали. Мы договорились, что каждый подумает и обсудим это еще раз после командировки в Гонконг, — вот и был сегодняшний результат.

Опьянение от соджу отличалось от того, что бывает от пива или вина. Пока пил, казалось, все нормально, но в момент, когда я встал, чтобы привести себя в порядок, перед глазами помутнело и опьянение накатило резко. Морэ и хён, видимо, тоже сильно напились, за раздвижной дверью было тихо.

Может, из-за опьянения. У меня было ощущение, будто пол колышется, словно я на палубе или на серфборде. Даже свет, просачивавшийся через кухонное окно, казалось, изгибался и дрожал на границе потолка и стены. Казалось, вот-вот засну, но на душе было неспокойно, точно накануне переезда. Ожидания и тревоги по поводу новой жизни смешались, и сердце никак не могло успокоиться, я долго ворочался, а потом взял телефон, лежавший у изголовья.

[Простите, что беспокою вас поздно ночью. Я… как вы сказали в прошлый раз, можно сначала съездить в Гонконг, а потом принять решение?]

Совсем не обязательно было сообщать о решении прямо сейчас. Это был просто порыв. Действие, подстрекаемое легким, подвыпившим опьянением, наполовину было пьяной выходкой. Хотелось бы так настаивать.

Я не ожидал, что получу от него ответ в такое время, за одиннадцать часов вечера. Но телефон звонил.

Сообщение было отправлено всего несколько секунд назад.

Увидев на экране сохраненное имя «Директор», я сам не заметил, как приподнял туловище и сел. За раздвижной дверью по-прежнему была тишина. Крепко сжимая вибрирующий телефон, я сбросил одеяло, поднялся, стараясь не шуметь, надел шлепанцы и вышел в прихожую.

К счастью, звонок не прервался и продолжал упрямо звенеть. Телефон от «Директора» на экране, вызывающий меня, казался сигналом, поступившим из далекого будущего. Я сел на пол у входа и принял вызов.

— Алло.

[…Вы спали? Сообщение отправили всего минуту-две назад. Нет?]

Он запнулся и спросил, услышав мой сдавленный голос.

— Нет, нет. Я вышел, чтобы ответить на звонок…

— Вы ведь говорили, что идете в дом, где жили раньше?

[…Да.]

Я не говорил ему, что иду сегодня к Морэ и хёну, и не обсуждал это в его присутствии, но, возможно, в разговоре с учительницей это как-то само собой вышло.

Если подумать, и раньше он знал кое-что обо мне, о чем я не говорил. Он также обменивался мнениями с другими людьми обо мне. Учился я искусству или нет, омега я или нет. По словам Юни нуны и Чжухан хёна, он задавал вопросы обо мне, когда меня не было. Хотя в моем присутствии это был лишь безучастный взгляд.

— Кажется, вы на улице?

В отличие от тишины там, где я был, с того конца телефона доносился шум. Потирая ноги в шлепанцах о пол, я старался сосредоточиться на его дыхании сквозь смех и громкие веселые голоса.

— А, получил приглашение. Все часть работы, так что.

Голос его звучал скучающе. В тот день, когда мы пили вино в испанском баре, он, сидя, развалившись на стуле, тоже, казалось, не испытывал особого интереса к месту. Но, по словам Инъу хёна, он пришел туда исключительно по собственному желанию. Инъу хён говорил, что никогда не предлагал ему пойти вместе.

Мне вдруг стало смешно от себя самого, что я теперь, задним числом, даю новые толкования его поступкам, на которые раньше не обращал внимания. И к тому же направление этих толкований было не в меру оптимистичным.

Возможно, в тот день он просто хотел сбежать со скучной посиделки. Но если так, зачем ему было возвращаться в «Фантом» вслед за Инъу хёном…

Я остановил ход мыслей, неслышно фыркнул и покачал головой. Что бы то ни было, это были бессмысленные догадки и расчеты.

— Вы, наверное, устали.

[…….]

Он, видимо, отходил подальше от шумной компании, потому что шум позади его голоса постепенно стихал. А потом почти совсем исчез, будто он переместился в закрытое пространство. Послышался стук зажигалки, чирканье, звук прикуривания сигареты и глубокий вдох. Слушая это, я почему-то странно успокаивался.

— Мысли о том, что скоро, возможно, удастся заполучить художника, которого давно хотел… улучшают настроение… Я в порядке.

Сделав глубокий вдох и медленно выдохнув, он сказал.

А, это он обо мне. Я смог осознать это лишь спустя короткую паузу. Словосочетание «давно хотел» щекотало слух.

— Я еще ничего точно не решил… Решение позже…

[Господин Со Ихён, вам обязательно снова захочется рисовать.]

Мне захотелось спросить, как он может быть в этом так уверен. Он же меня даже не знает, а мои рисунки видел всего один. Это что, чутье человека, обладающего, как говорила учительница, «способностью разбираться в рисунке»? Или же это уверенность в собственном проницательном взгляде, о которой он сам с уверенностью говорил?

Я поднял голову. Огни Сеула, видимые с крыши, снова колыхались и дрожали, словно лодки для ловли кальмаров в море.

Вырвавшись из шумной и, казалось бы, веселой компании, он сосредоточился на разговоре со мной, но вдруг мне стало досадно от того, что его здесь, где я нахожусь, нет, а меня там, где он, тоже. Воспоминания обоняния, будто то оживая, то затухая, дразнили меня, напоминая о запахе его парфюма. Я вытер потные ладони о шорты и перехватил телефон.

[Хочется. Но… я долгое время не мог рисовать.]

Я и не думал, что скажу что-то настолько откровенное. И к тому же не перед кем-то другим, а перед ним.

Он не стал пытаться утешить меня мягкими словами. Вместо этого он был уверен.

[Не волнуйтесь. Появится еще о чем рассказать.]

Хоть он и говорил с уверенностью, но тон был мягким.

Чтобы его слова стали правдой. Я еще никогда так сильно этого не хотел.

<Глава 56>

Это была музыка с яркой мелодией и манерой исполнения, которая сразу цепляла слух. Не быстрая и не агрессивная, но с таким притягательным фанковым ритмом, что даже такой скучный человек, как я, начинал шевелить пальцами ног в кроссовках.

Песня была настолько известной, что её знал даже я. «Kiss» Принса.

Ю Ни-нуна, сидевшая на переднем пассажирском сиденье, и Джу Хан-хён, сидевший позади неё, рядом со мной, подпевали, почти срываясь на крик.

Чмок-чмок-чмок. Кисс!

Во всё горло выкрикивая довольно откровенный текст, в конце первого куплета они одновременно изобразили звук поцелуя в воздух, попадая в такт звуковому эффекту в песне. Я рассмеялся от их слаженности, словно всё было отрепетировано заранее. Такое взаимопонимание возможно только между людьми, которые долгое время разделяют одни и те же вкусы.

Он, сидевший за рулём, чьё отражение я видел в зеркале заднего вида, тоже качал головой, мол, «ну что с вами делать», но при этом улыбался. Может, мне показалось, но наши взгляды встретились в зеркале. Из-за тёмных очков я не мог быть уверен, но почему-то стало неловко. Я притворился, что убираю волосы, растрёпанные ветром, и отвёл взгляд.

Выехав из аэропорта, миновав роскошные улицы с бутиками на Цим Ша Цуй и подземный туннель, мы въехали на остров Гонконг. Мы мчались по эстакаде: справа возвышался город, где современные небоскрёбы соседствовали со старинными зданиями, а слева раскинулась гавань Виктория, откуда открывался вид на Цим Ша Цуй.

Тёмно-синяя машина, цвет которой напоминал глубокие воды озера, была кабриолетом, или, как говорят чаще, автомобилем с открытым верхом. Не знаю, кто подогнал машину к выходу из терминала, но это точно была не арендованная тачка. Он достал ключ из своего личного чехла.

Заметив ждущую нас машину, Ю Ни-нуна и Джу Хан-хён с визгом бросились к ней. Их реакция была такой бурной, словно они встретили родного человека, с которым были в разлуке долгие годы. То ли машину подготовили специально для них, то ли просто их восторг был так заразителен, но на лице директора, наблюдавшего за ними, промелькнула нескрываемая улыбка.

Для своих сотрудников он был заботливым боссом. Даже в начале, когда он враждебно относился ко мне, это было очевидно. Он не был человеком, полностью лишённым доброты или холодным ко всем подряд.

Однако эта доброта не предназначалась всем поровну. Чтобы попасть в круг избранных, нужно было потратить время и доказать ему это. Доказать, что ты достоин наслаждаться его заботой.

Не знаю, кем я становлюсь для него сейчас. Отношение стало мягче, чем вначале, неожиданное решение принять меня в «Фантом». Доброта, с которой он дал мне кашу и отдал свой свитшот. И взгляды, наполненные «вязкостью» и теплом, которые он иногда бросает на меня... Я мог лишь предполагать, что, по крайней мере, он больше не настороже, как раньше.

Пока я размышлял об этом, делая вид, что любуюсь пейзажами Гонконга, надвигающимися на лобовое стекло, и украдкой поглядывая на его спину, песня «Kiss» подходила к концу.

— А, вот ради этого и стоит работать в «Фантоме»! — воскликнула Ю Ни-нуна с облегчением на лице, словно только что выпустила пар в караоке.

— Эй... Твоему боссу обидно такое слышать.

— Почему обидно? Это же комплимент. Думаете, часто встречаются боссы, способные покатать на такой машине? Даже если и есть, они не катают. Другие боссы.

— Хм, а есть ли в этом смысл, если машина куплена на унаследованные деньги?

— Главное, чтобы моя машина и мой дом были куплены на деньги, которые заработала я. А это — ваше, директор. Так что мне остаётся только наслаждаться, а переживания по поводу наследства — это уже ваша забота.

Сказав это, Ю Ни-нуна рассмеялась и даже захлопала в ладоши, поддразнивая его. Он покачал головой.

— Вау... Никакой жалости, Пэк Ю Ни.

— Вы слишком заморачиваетесь по этому поводу, директор. Просто наслаждайтесь. Вы же можете доставить радость своим «деткам», разве это плохо? В большом наследстве есть не только плюсы, но если не пользоваться хотя бы плюсами, то это совсем убыточно.

Джу Хан-хён вклинился в разговор, просунувшись между водительским и пассажирским сиденьями.

— Тут я полностью согласен с Пэк Ю Ни. Если вам так уж тяжело, можете всё переписать на меня. Я же «детка» директора.

В зеркале заднего вида отразилось, как он поморщился.

— Вы что, заразились от Чхве Ину? Что вы заладили: «детка», «детка». С чего это вы мои детки? Взрослые лбы, а ведут себя так, что аж мурашки по коже.

— Всё равно вы наверняка называете своих любовников «милый», «детка». А ваши любовники что, не взрослые? Наверняка же здоровенные бугристые качки. Бр-р-р...

Джу Хан-хён всё ещё считал то, о чём они говорили в саду в прошлый раз, свершившимся фактом. Из-за того, что он не подтвердил и не опроверг это точно, было неясно, действительно ли мускулистые мужчины в его вкусе, но со мной, у которого мышцы не бугрились, он всё же переспал. Конечно, до конца мы не дошли, и если мои смутные воспоминания верны... я отрубился ещё до того, как он кончил...

— Любовники — это просто любовники, что ещё за множественное число? И вообще, вы хоть раз видели моих «деток» или «милых»? Сначала увидьте, а потом болтайте, умоляю.

Плавно съезжая с эстакады и сбавляя скорость перед светофором, он ущипнул Джу Хан-хёна, высунувшего голову между сиденьями, за щеку.

Сотрудники «Фантома» казались ближе, чем просто коллеги, но о его личной жизни они, похоже, знали немного. Ину-хён, его давний друг, тоже, казалось, был в таком же положении. Видимо, его привычкой было быть открытым и дружелюбным с близкими людьми, но оставлять сокровенное в своей личной зоне. Вероятно, это касалось не только постели, но и всей личной жизни в целом.

Был ли в прошлом кто-то, кому удалось проникнуть в его внутренний мир, который он так легко не открывал, и есть ли кто-то сейчас? С этим любопытством я невольно посмотрел на его лицо в зеркале заднего вида.

Я хорошо знал, что в таких вещах мне не хватает опыта. И наоборот, для него заметить неловкий взгляд парня на десять лет моложе, украдкой поглядывающего на него, — пустяковое дело. Снова почувствовав, что наши взгляды встретились в зеркале, я поспешно отвернулся и стал смотреть на экзотические улицы.

Мы всё глубже погружались в суматошные улицы Гонконга, где смешались красные вывески с иероглифами, напоминающими каллиграфию, яркие электронные табло и неоновые огни.

Зажёгся зелёный свет, машина тронулась, и следующий светофор мы проскочили, не останавливаясь, плавно скользя по дороге.

— А? Что такое, директор? Почему мы не едем в сторону квартиры? — удивлённо спросила Ю Ни-нуна, оглянувшись на холм справа.

— Разве я не говорил? В этот раз мы остановимся в отеле.

— Впервые слышу.

— Хм... я думал, что говорил.

Он невозмутимо почесал подбородок указательным пальцем. Причина была неизвестна, но, судя по реакции, он, скорее всего, специально не сказал.

— Даже если мы останавливаемся в отеле, с каких пор вы занимаетесь такими практическими вопросами, директор? А?

Нуна, немного растерянная изменением планов, сунула ему под нос телефон и состроила страшное лицо.

— Пэк Ю Ни выглядела такой занятой, я побоялся, что если попрошу ещё и отель забронировать, она меня за грудки схватит, вот и сделал всё сам.

При его словах, произнесённых с долей кокетства, нуна снова откинулась на сиденье и поправила солнечные очки.

— Ну, за грудки я бы вас всё-таки не схватила. Но взглядом бы точно просверлила.

Он рассмеялся и, протянув руку, слегка взъерошил волосы нуны.

— Во время ярмарки нужно хотя бы ночью хорошо отдыхать. В моей квартире мы впятером не сможем разместиться по отдельным комнатам.

— Мастер-спальня там как стадион. Если спать на той кровати по разным краям, это всё равно что в разных комнатах. Ихён много места не займёт. И не будет ворчать, как Квон Джу Хан, мол, это не так, то не этак.

— Почему ты опять наезжаешь на меня, когда я молчу? — проворчал Джу Хан-хён, но нуна не отреагировала.

— Хм... так ты предлагаешь, чтобы мы с Со Ихёном-сси жили в одной комнате?

На этот раз я был уверен, что он смотрит на меня в зеркале заднего вида. У него было такое выражение лица, словно он пытался представить, каково это — жить со мной в одной комнате.

— А что? Вы не можете жить в одной комнате с мужчиной не в вашем вкусе? — вспылила Ю Ни-нуна, но он лишь рассмеялся. И перевёл тему.

— Даже отель «F» не заслужит прощения?

При упоминании названия отеля лицо нуны изменилось. Джу Хан-хён тоже, видимо, заинтересовался, широко раскрыл глаза и обернулся ко мне, но я, ничего не знающий об этом отеле, не мог присоединиться к их реакции.

— Нет, ну... дело не в прощении... просто если есть изменения, нужно говорить заранее.

Поглаживая пальцем приборную панель, нуна не могла скрыть улыбку.

— Даже если это одиночные номера с видом на гавань?

— Говорить заранее или нет, разве это так важно?

Нуна, тут же сменившая тон, словно ничего и не было, обернулась к Джу Хан-хёну, и они разделили радость. Этот отель их явно очень порадовал. Возможно, это тоже была часть сюрприза, который он для них подготовил.

— На самом деле, тратить деньги директора в Гонконге мне не так уж и жалко.

— Вам и в Сеуле мои деньги тратить не жалко.

— Вы же богаты!

Нуна и хён воскликнули одновременно. Качая головой, он всё же улыбался.

Оставив справа большое бежевое здание, выглядевшее старым, он повернул руль влево. Вскоре показался подъезд к роскошно украшенному отелю. Скорость машины падала, но сердце, казалось, бежало впереди.

Моим первым впечатлением от Гонконга стали невыносимая влажность и жара, смешение прошлого и настоящего, таинственное равновесие, создаваемое беспорядком, и взгляды, изучающие друг друга через зеркало заднего вида.

<Глава 57>

В этой ярмарке искусств «Фантом» выставлял около 120 работ.

Не успев толком восхититься роскошным видом на гавань Виктория и Цим Ша Цуй из окна номера и его интерьером, мы сразу направились к выставочным работам и начали снимать с них воздушно-пузырчатую плёнку, в которую они были тщательно упакованы.

Поскольку после выставки нам предстояло снова упаковать работы в ту же плёнку, срывать её как попало было нельзя. Аккуратное, слой за слоем, разматывание плёнки, которой мы все впятером обматывали картины всю ночь, могло бы показаться скучным, но из-за лёгкого возбуждения мы не чувствовали ни скуки, ни физической усталости. Да и по сравнению с упаковкой распаковывать было проще.

Он высадил нас и сразу уехал из отеля на встречу с представителями других галерей, с которыми поддерживал связи, а управляющая, завершив дела «Фантома» в Сеуле, должна была прибыть на три-четыре часа позже нас, так что развеска картин легла на наши плечи.

Через пять часов должно было состояться открытие превью для VIP-персон. До этого нам нужно было закончить развеску, вернуться в отель, привести себя в порядок и вернуться обратно. Времени было не так уж много, но мы уже были достаточно уверены в своей слаженности.

Ю Ни-нуна распаковывала, Джу Хан-хён развешивал распакованные работы. Я курсировал между ними, помогая там, где не хватало рук.

— Ох... Как же они раздражают, честное слово.

Передавая Джу Хан-хёну тридцать вторую картину, полученную от нуны, я заметил, как он через моё плечо бросил косой взгляд на стенд напротив. Я тоже слегка обернулся и... хм... там ситуация сильно отличалась от нашей.

В отличие от нашего хаоса, где всё пространство занимали снятая плёнка и ещё упакованные картины, сотрудники соседнего стенда неспешно развешивали работы, переговариваясь между собой. На первый взгляд, они привезли всего около тридцати работ, так что спешить им было некуда.

— В их стране картины и так хорошо продаются за полную цену, поэтому им незачем тащить с собой кучу работ в такую даль, тратясь на билеты, перевозку и командировочные. И наверняка они привезли дорогие работы, так что, продав всего несколько штук, они с лихвой окупят затраты.

Сказала Ю Ни-нуна, ловко снимая упаковку. И продолжила объяснять:

— По сравнению с небольшими отечественными галереями в Корее, нам ещё повезло, что мы можем участвовать в зарубежных ярмарках. Придётся ещё несколько лет помучиться, таская по сотне с лишним картин. Но помяни моё слово. Когда-нибудь и я привезу всего двадцать штук, быстренько их развешу и пойду есть лапшу в «Кау Ки».

Казалось, что она спокойна, но дух соперничества в ней всё же взыграл: она даже перестала распаковывать и подняла кулак в воздух. Если нуна сказала, что сделает, значит, так оно и будет.

— Зато они, небось, спят в каких-нибудь крошечных бизнес-отелях и мучаются от шума китайских туристов. На всей этой выставке только мы, наверное, ехали из аэропорта на «Фантоме» и живём в отеле «F» в отдельных номерах. Даже такие гиганты, как «Перротен» или «Гагосян», так не балуют своих сотрудников. В каком-то смысле мы победители.

Я осторожно поднял следующую картину, только что освобождённую от плёнки, и понёс её к хёну. Повесив картину на место, отмеченное на заранее подготовленной схеме, Джу Хан-хён вычеркнул тридцать третий номер из списка.

— Та машина... называется «Фантом»? — спросил я между делом, помогая нуне отклеивать скотч.

Нуна, не останавливая рук, подняла на меня глаза и ухмыльнулась.

— Ага, забавно, да? Не знаю, что появилось раньше — машина «Фантом» или галерея «Фантом», но, видимо, это во вкусе директора. У него, кажется, штуки три-четыре только «Фантомов». В Сеуле у него «Гост», это типа «малыш Фантом», но какой там малыш... он больше большинства полноразмерных люксовых седанов. Он дешевле «Фантома», но всё равно стоит больше 400 миллионов вон, так что, можно сказать, это «гигантский малыш».

Передавая мне тридцать четвёртую картину, нуна добавила:

— Мне кажется, для директора важна не цена или престиж этих машин, а название. «Фантом», «Гост»... в конце концов, это всё призраки.

Если вспомнить его серо-голубые глаза, которые, казалось, вот-вот разобьются, как морская пена, и его равнодушную, отрешённую ауру, то такие названия ему очень подходили.

Я никогда не задумывался о причинах, но вряд ли скупка дорогих машин с названиями «Фантом» и «Гост» и одержимость смыслом слова «призрак» были просто коллекционированием.

Но раз нуна и хён не знали подоплёки, то, даже если я спрошу, они наверняка просто пожмут плечами и переведут тему.

— Получается, до этого в командировках в Гонконге вы останавливались в квартире директора? — это казалось подходящим моментом, чтобы задать вопрос, который интересовал меня ещё по дороге в отель.

Джу Хан-хён, вычеркнув тридцать четвёртую картину, вставил колпачок ручки, которую держал в зубах, на место и ответил:

— Ага, так и было. В отеле мы впервые. Квартира директора находится под пиком Виктория. Она на холме, да ещё и высоко, так что вид оттуда просто убийственный. У него ещё есть особняк с бассейном неподалёку. Кажется, он его сдаёт. Вроде бы какой-то известный банк снимает его для своих сотрудников.

Хён посмотрел на нуну сверху вниз, требуя дополнений, и она подхватила:

— Компания оплачивает жильё как часть соцпакета для высококвалифицированных специалистов, приглашённых из-за границы. Аренда там стоит то ли 20 миллионов вон в месяц... Прикинь, компания это оплачивает! Какую же прибыль должен приносить этот человек, чтобы нанимать его с такими расходами? В общем, это всё истории из другого мира, к нам никакого отношения не имеющие.

И рассказ о специалисте, за которого компания платит десятки миллионов аренды, и сам директор, получающий эти миллионы как владелец дома, были для меня людьми из совершенно другого мира. Но из-за того, что я знал его и он был в сфере моей жизни, это чувствовалось ещё острее.

Лю Ви Кун.

По одному только имени я с самого начала понял, что он из Гонконга. Из разговоров с управляющим, хёном и нуной я знал, что он на четверть кореец, так как один из его родителей — наполовину кореец. Я знал, что Сеул — не тот город, где он родился и вырос, но информация о том, что он настолько богат, что владеет таким имуществом в Гонконге, была для меня новой.

Судя по его словам в машине по дороге в отель, источником его богатства в Гонконге было в основном наследство. Он явно был не из простой семьи.

— Вроде бы это не лично директора, а принадлежит его семье, но у них есть ещё дом в Рипалс-Бэй — это такой супербогатый район у моря. Они используют его как дачу. В прошлом году после ярмарки мы там все вместе отдыхали дня три, типа отпуск. Эх... было же время...

Джу Хан-хён смотрел в пустоту с ностальгией во взгляде, словно старик, вспоминающий былые дни.

Самым богатым человеком, которого я знал лично, был отец Морэ, господин Им. Но даже те несколько миллиардов, которые он, по слухам, зарабатывал в год, были для меня абстрактной цифрой. Так что реально оценить масштаб богатства директора было выше моих сил.

— И что всё это значит?

Нуна вдруг остановила руки и привлекла к себе внимание. Сама задала вопрос, сама и ответила.

— Это значит, что «Фантом» для директора — это не вопрос выживания, а вопрос самоидентификации.

— ...

— Недвижимость, которой владеет директор, — это ещё не всё. Дом и галерея в Сеуле тоже его, но это так, мелочи. Насколько мы знаем, у него есть особняки в Южном Кенсингтоне в Лондоне и в Верхнем Ист-Сайде в Нью-Йорке, а может, и ещё куча недвижимости для инвестиций. Так что он открыл «Фантом» не ради куска хлеба.

Передав мне тридцать пятую картину, нуна ненадолго выпрямилась, разминая затёкшие ноги и спину, так как долго сидела на корточках.

— В Сеуле он золотой альфа, который всего добился сам, поднявшись с самого дна. А в Гонконге...

— Просто принц по рождению, вот и всё.

Пока нуна подбирала слова, Джу Хан-хён сделал вывод. Нуна нахмурилась, видимо, ей не понравилось это выражение, но ничего лучше придумать не смогла.

— Точно, принц. Но мне директор в Сеуле нравится гораздо больше.

Джу Хан-хён ничего не ответил на слова нуны. Вместо этого он повесил тридцать пятую картину на стену с лёгкой улыбкой, которую редко можно было у него увидеть. Без сомнения, это было согласием: ему тоже больше нравился директор в Сеуле.

Эти двое, которые так откровенно радовались мирским удовольствиям — восторгались дорогой машиной и не скрывали радости от возможности пожить в роскошном отеле, — тем не менее, предпочитали его «сеульскую версию».

Это могло показаться противоречием, но, как человек, проработавший с ними всего несколько месяцев, смею сказать, что для меня это выглядело совершенно естественно.

Они, безусловно, были людьми материальными, но в то же время, как ни странно, именно они бросали самый дерзкий вызов этой материальности. Как бы противоречиво это ни звучало, но это было неотъемлемой частью сущности Пэк Ю Ни и Квон Джу Хана.

— Ого, в Корее сейчас ливень. Говорят, сегодня в Сеуле выпадет больше 60 мм осадков!

Хён, который, ожидая следующую картину, заглянул в телефон, воскликнул повышенным голосом. При нынешней ясной погоде в Гонконге такую новость было трудно представить.

— Эй, если есть время в телефон пялиться, иди и хоть одну картину распакуй.

— Я не отлыниваю, я проверял, сможет ли управляющая нормально вылететь!

— Ага, конечно, отмазывайся.

Снимая вместе упаковку с тридцать шестой, огромной картины, сумма длины и ширины которой превышала 7 метров, Джу Хан-хён ухмыльнулся и легонько толкнул Ю Ни-нуну в плечо.

— Когда мы вернёмся в Корею, сезон дождей всё ещё будет идти, но даже пара дней без дождя — это уже отлично, правда?

Незаметно они переключились с разговоров о недвижимости в разных городах мира на реальность и обсуждали радость от того, что благодаря этой командировке смогут хоть на несколько дней сбежать от влажного сезона дождей. Удивительное чувство равновесия.

До открытия VIP-превью оставалось около четырёх часов.

<Глава 58>

(По словам нуны и хёна) мы не могли вкладывать в стенд такой бюджет, как «богатые» галереи, поэтому наш стенд был не таким уж большим по сравнению с количеством работ.

Учитывая, что директор и управляющая часто отлучались, нуна и хён практически вдвоём отвечали за стенд, поэтому слишком большая площадь была бы для них непосильной.

Зато расположение было довольно удачным. Мы были недалеко от экспериментальной крупномасштабной скульптуры, установленной в центре, и расстояние до стенда напротив было достаточным.

По этому проходу рядом шли он и управляющая Хан. Это была такая обворожительная пара, что взгляд невольно следовал за ними, хотя я и понимал, что могу выглядеть глупо.

Мне вспомнилось преувеличенное высказывание Джу Хан-хёна, который однажды сказал, что чуть не упал ниц, увидев вживую художника Шушу. Такого шока у меня не было, но это определённо была красота не повседневного толка. Может, падать ниц и не хотелось, но оторвать взгляд от их притягательной силы было невозможно.

Поскольку это было VIP-превью, зал был полон красивых людей в так называемых «коктейльных» нарядах, что было для меня непривычно. Мы с хёном и нуной тоже переоделись в заранее подготовленные строгие чёрные костюмы и сделали укладки, отличающиеся от повседневных, но эти двое выделялись своей уникальной харизмой.

Это были альфы из высшего общества во плоти — то, с чем я, живя в маленькой рыбацкой деревушке, никогда не сталкивался.

— Управляющая Хан, вы просто супер! Давно вы так не излучали альфа-флюиды! — видимо, я был не одинок в своих мыслях: Джу Хан-хён выбежал к стенду, обнял управляющую и поднял шум.

— А обычно я какая, а?

Управляющая Хан, смеясь, схватила хёна за шею и встряхнула. В отличие от удобной повседневной одежды, она была одета в чёрный костюм-двойку с резким, словно высеченным ножом, кроем, но её тон и поведение остались прежними.

— Обычно вы тоже стильная в джинсах и футболке, но когда вы при параде — это совсем другой уровень крутизны.

— Ну, есть такое. Ты тоже вечно ходишь в футболках и рваных джинсах, а когда надеваешь костюм, выглядишь ничего так.

Положив руку, которой она трясла его за шею, на плечо хёна, управляющая Хан окинула взглядом готовую экспозицию позади нас и широко раскрыла глаза.

— Ого... какие у нас ребята способные. Не ожидала, что вы реально управитесь за три часа. На следующей ярмарке можно будет увеличить количество работ, а?

— Ха... Я люблю «Фантом», но на этом моменте подаю в отставку.

После серьёзной шутки Джу Хан-хёна все рассмеялись.

Все пятеро ещё не ужинали из-за плотного графика. Мы начали слегка утолять голод едой, которую заранее принесли с фуршетных столов, расставленных по всему залу.

Я сказал «слегка», но, учитывая, что билет на это мероприятие стоил около 4000 гонконгских долларов, разнообразие и качество еды были на высоте. Блюда были настолько красивыми, что мне даже жалко было их есть.

— Впервые на ярмарке, наверное, голова кругом?

Всё, что я съел сегодня, — это немного курицы в самолёте, так что я должен был быть голоден, но из-за возбуждения и напряжения аппетита не было. Я просто теребил палочками изящный димсам, когда он подошёл ко мне и заговорил.

Хотя он жаловался, что чуть не умер от голода, расточая дежурные улыбки среди людей, сам он тоже почти не притронулся к еде. Он лишь выпил шампанского и съел несколько орешков, которые принёс Джу Хан-хён.

— Немного есть такое... но всё равно интересно.

Он был в тёмно-синем костюме из мягкой ткани, которая не стояла колом, а плавно струилась по фигуре. Он выглядел привыкшим к таким мероприятиям, и это ему шло. Смело очерчивая контуры его подтянутого и пропорционального тела, костюм при этом оставался благородным и элегантным.

Посетители разных национальностей, осматривая стенды, обязательно задерживали на нём взгляд, и это само по себе привлекало их к нашему стенду.

— С завтрашнего дня начнётся основное мероприятие, будет ещё суматошнее. Посетителей будет несравнимо больше, чем сейчас. Хотите заранее прогуляться и посмотреть работы?

Поскольку в ярмарке участвовало около 200 галерей из 26 стран, площадь выставочного зала была огромной. Это пространство было разбито на сотни стендов, образуя сложный лабиринт. У меня был буклет со схемой, но смелости пойти одному не хватало. И дело было не только в сложной планировке, но и в том, что всё вокруг — чужая страна, незнакомый город, другой язык — было для меня впервые, и я чувствовал себя немного неуверенно.

— Если вам неловко одному, я могу пойти с вами.

Заметив моё колебание, он сказал это с лёгкой, немного кривой усмешкой. Иногда он улыбался как злодей из мультика, и сейчас был именно такой момент. Прямо как тогда, когда мы спали вместе: «Не хотите, чтобы я уходил? Хотите, чтобы я не уходил, а залез к вам в постель и мы поспали вместе?»

Я не стал отказываться и кивнул. Его глаза, устремленные на меня, пока он пил шампанское, на мгновение замерли, а затем он улыбнулся, сощурившись. На этот раз улыбка словно выражала легкое сожаление о недавней шалости.

Он сказал, что мы можем прогуляться, осмотреться, и если какая-то работа мне приглянется, я могу провести у нее столько времени, сколько захочу. Говоря это, он подстроился под мой шаг.

— Номер понравился? — спросил он между делом, когда мы проходили мимо стенда пекинской галереи, где были выставлены в основном работы в восточном стиле.

— Я впервые в таком месте... Был удивлен, насколько хороший номер. И вид шикарный. Если бы не ваша любезность, директор, я бы такого никогда не испытал... Спасибо вам за всё.

— Хм, вообще-то я это сделал не по доброте душевной.

Я обернулся и посмотрел на него: он пробормотал это словно самому себе, игривым тоном. Его светлые глаза сейчас блестели.

— У меня полно корыстных намерений.

— ...

— Хочу заставить Со Ихёна-сси взяться за кисть.

Не знаю, чего я ожидал. Боясь, что он, со своей проницательностью, заметит мое разочарование, я поспешно опустил взгляд. Но даже если я не видел его, казалось, что одного того, что я нахожусь в поле его зрения, достаточно, чтобы всё, что я хотел скрыть, оказалось обнажено.

Даже если это всего лишь защитная иллюзия человека, который намного моложе его, меня всё равно беспокоило это чувство уязвимости, возникающее в его присутствии.

Свернув буклет со схемой в трубочку и постукивая им по ладони, он вдруг сменил направление и легонько хлопнул меня по плечу этим буклетом.

— По-моему, для Со Ихёна, которого преследуют, это идеальные условия. Не знаю, кто и почему за вами гонится, но если станете эксклюзивным художником «Фантома», я буду защищать вас всеми силами. У меня это хорошо получается.

Я неловко улыбнулся его тону, напоминающему хвастовство ребенка, который научился читать и писать. Он намеренно облегчал вес своих слов шутливым тоном, но, вероятно, говорил правду. Судя по его методам управления «Фантомом» и хватке, он не тот человек, который будет сидеть сложа руки, пока у него отбирают свое.

Но проблема преследования была не такой простой и касалась не только меня одного. И даже если он защитит меня, то лишь потому, что я... художник, в которого стоит вкладываться. Или, если выражаться мягче, это будет лишь деловой шаг дилера по отношению к талантливому (кажется, он считал меня таковым) художнику.

Я и не надеялся на что-то большее. Если я чего-то и хотел, так это гарантий безопасности для Морэ и брата, а не своей собственной шкуры, которая для отца Морэ была не важнее бесплатного приложения к журналу.

Я лишь задумался об истинном смысле его фразы «я буду защищать вас». Это была опасная риторика. Надавив на мою психологию человека, вынужденного беспокоиться о безопасности в бегах, он ещё раз подчеркнул преимущества работы в «Фантоме», но не стал требовать ответа прямо здесь. В конце концов, мы договорились принять решение после командировки.

Хотя ведущий художник Шушу был фотографом, и там изредка встречались скульпторы, «Фантом» был галереей, ориентированной в основном на живопись. Но даже я, будучи невеждой в новостях мира искусства, смутно знал, что современное искусство уже давно расширило свои границы до инсталляций, скульптур и перформансов с участием зрителей.

Благодаря этому атмосфера в зале была не чопорно-авторитетной, а довольно объемной и живой. Преобладали работы с юмором и индивидуальностью, а не классические и мрачные полотна. По крайней мере, так казалось на первый взгляд.

Но меня, как ни крути, не особо интересовало что-либо, кроме живописи.

— Вас не особо интересуют современные авторы.

С интересом заметил он, когда я остановился перед картиной, изображающей крупным планом лицо женщины, лежащей на полу. Я глянул на табличку: работа 2002 года.

Дома было много альбомов с репродукциями, но, как ребенок, которому купили книгу, а он смотрит только картинки, не читая текст, я всегда воспринимал только само произведение, не обращая особого внимания на имя художника или название. Ни мать, ни отец, ни учитель никогда не пытались учить меня родословной художников или истории искусств.

— Я... плохо разбираюсь в художниках.

— Я заметил, что вы останавливаетесь только перед работами старых мастеров. Тех, кто активно творил как минимум в 90-х. Хотя эта работа сравнительно недавняя.

— Правда?

Я снова повернулся к картине.

Женщина на полотне, казалось, находилась в мучительном положении, но странным образом от неё исходили не отчаяние, бессилие или угасание, а жизненная сила, похожая на бьющееся сердце. Однако это отличалось от надежды или мечты. Даже если кто-то причинит ей вред, даже если убьёт, он никогда не сможет подчинить её дух... То, что чувствовалось в картине, было скорее неистовой борьбой. Человечностью с текущей кровью и горячей плотью, которая не отказывается от самой себя даже в самых экстремальных условиях.

Вот что это было.

Пусть я не знал, какие намерения были у автора на самом деле и что им двигало, но в этот момент мои впечатления от работы были именно такими. Чем больше я смотрел, тем больше она меня притягивала. Настолько, что хотелось, если бы было можно, прикоснуться рукой к фактуре застывшей краски и хотя бы смутно ощутить дыхание и энергию художника.

— Чтобы какая-либо работа, помимо маркетинга или силы галереи, оценивалась только по своей художественной ценности, в наше время и десяти лет недостаточно. Все работы, к которым Со Ихён сейчас проявляет интерес… это работы, стоимость которых продолжает расти даже сейчас, спустя от двадцати до ста лет.

Почувствовав на себе взгляд, я тоже посмотрел на него. Он смотрел на меня глазами, исследующими интересный объект. Его взгляд, устремленный на меня, сверкал. Переливался, как волны, разбивающиеся о солнечный свет. Нельзя было отрицать, что это было красиво.

— И, несмотря на то, что были в большом количестве размещены довольно крупные изогнутые линии, почему-то это не выглядело смело.

Потому что пытались ничего не показывать.

Это было совершенно непохоже на честное раскрытие собственной неискренности, которое я чувствовал в картинах Ину хёна. Здесь пытались скрыть неискренность, и, более того, с помощью различных техник и уловок создавали ложное «я» и выставляли его как подлинное.

Подумав, что это может быть подсказкой для понимания работы, я проверил подпись. Название было «Любовники на кровати». Название, больше подходящее для портрета или реалистичной картины, чем для абстракции. Я снова взглянул на картину. Чувствовалось, будто держишь в руках карту, но туман скрывает путь. Это было похоже на головоломку, ответ на которую не приходит, даже если получаешь подсказку.

— Не… не понимаю.

— …

Его взгляд, требовавший более конкретного объяснения, был похож на взгляд учителя, который надеется, что любимый ученик даст мудрый ответ на глупый вопрос и удивит мир. Хотя я не знал, какого именно ответа он хотел, но мне оставалось только говорить честно.

— Видны технические приемы, такие как чувство цвета или композиция… но это ни с каким посылом или впечатлением не связано, не вызывает никаких ассоциаций. Я плохо умею объяснять словами… Нельзя же узнать человека хорошо, общаясь с ним лишь приветствиями, справляясь о здоровье или ведя деловые разговоры. Такое… ощущение.

— Можно быть еще откровеннее.

Он был уверен, что я скрываю более строгие впечатления об этой картине. Подталкивая меня к тому, чтобы я выложил все до конца честно. Глядя на него с блестящими глазами и даже с улыбкой на губах, я отказался от попыток лгать, что больше ничего нет. Несколько раз пошевелив губами, я открыл рот.

— Есть форма, но нет содержания… есть красивая посуда и сервировка, но нет самой еды, которую можно было бы попробовать и насладиться… у меня такое ощущение.

Мне не хотелось так говорить о чужой работе. Даже если это было лишь моим личным впечатлением человека, который никогда толком не изучал живопись, и даже если художник не слышал этих слов где-то.

Была ли эта работа честным раскрытием себя или нет, в любом случае это был оторвавшийся от человека фрагмент, и если это не была похвала, то мне не хотелось высказываться о ней словами.

Но в отличие от моего настроения, он с очень довольным выражением полностью отвернулся от картины и встретился со мной взглядом. Его движения были даже легкими. Улыбка удовлетворения, казалось, вот-вот перельется через край. Это была самая богатая улыбка, которую он показал из-за меня, а не кого-то другого.

Что же в этом было такого хорошего?

— Вот теперь я точно похож на того, кто считает Со Ихёна гадалкой. Что видно в этой картине, что видно в той.

Затем он слегка наклонился, чтобы сравняться со мной по высоте взгляда.

— Но. Эта гадалка и правда сильна.

Его лицо по-прежнему было улыбчивым, но на мгновение от него повеяло леденящим холодком. В глазах усилился синий отблеск, словно вылетали ледяные искры. Хотя этот холодок был направлен не на меня, у меня все равно заныла затылочная часть.

То, что я силен, иными словами, означало, что он полностью согласен с моим впечатлением о той картине. Он посылал той картине, «Любовникам на кровати», очень холодную насмешку.

— Интересуетесь работой? Могу я вам помочь?

Он и я повернули головы на звук. Среднего роста, полноватый, с начинающей слегка лысеть головой, белокожий мужчина средних лет обратился к нам с мягкой улыбкой.

К нему в целом все были добры. Конечно, отчасти из-за красивой внешности, но в основном потому, что каждый становился любезен с «клиентом», который, казалось, обладал достаточным состоянием, чтобы купить что угодно, что ему понравится, прямо на месте.

— Это художник, которого я лично пригласил, поэтому рекомендую с уверенностью. Один из молодых художников, которые в последнее время вызывают мягкий резонанс в нью-йоркской арт-сцене. Я думаю, мистер, наверное, слышал его имя. Он привлекает внимание чувственной цветовой гаммой и уверенным самовыражением. Ему еще нет тридцати, это корейский художник, и, учитывая, что художники азиатского происхождения в последнее время сильны на мировой арене, он представляет высокую инвестиционную ценность. Я думаю, его стиль очень подойдет мистеру. Кроме этой работы, у нас есть еще две работы того же художника, не хотите взглянуть?

Белокожий мужчина, казавшийся на первый взгляд круглолицым и добродушным, при ближайшем рассмотрении имел необычный блеск в глазах. В отличие от выражения, излучающего уверенность, его непрерывная речь не давала нам, точнее ему, ни малейшей передышки. Моего уровня английского, приобретенного за время учебы до старшей школы, едва хватало, чтобы с трудом следить за его словами.

Из объяснения, что это художник, которого он лично пригласил, я проверил ID-карту на шее мужчины и увидел, что перед обычным именем, которое часто встречается в англоязычных драмах или фильмах, стояла должность Director. Видимо, он был не простым сотрудником, а руководителем уровня галереи.

— Чувственный и уверенный…

Он, скосившись и вновь наполовину повернувшись к картине, пробормотал, обдумывая слова мужчины. Скрестив руки, концом свернутого в трубочку буклета постукивая себя по щеке. И снова повернул лишь лицо, чтобы посмотреть на меня.

— Она мне подходит? — спросил он по-корейски. Его лицо улыбалось, но нисколько не скрывало впечатления, что он почувствовал значительное оскорбление от услышанного.

В ответ на его вопрос я покачал головой.

Он, улыбаясь, положил руку мне на плечо. Рука, схватившая плечо, словно сжимая, переместилась к голове, слегка взъерошила волосы и отошла.

Это был совершенно неожиданный тактильный контакт. Хотя у Чжухан хёна и Юни нуны такие контакты были частыми, они еще никогда не переходили ко мне.

Хотя мы и были людьми, которые однажды оказались «любовниками на кровати», но тактильный контакт, происходящий таким образом в повседневной жизни, казался нам более неловким прикосновением, чем внезапно случившийся сон. До сих пор.

Прямо посреди этого мероприятия у меня покраснело лицо, словно он обрушил на меня страстный поцелуй. Пользуясь моментом, когда он повернул верхнюю часть тела к директору, я поднял руку, словно вытирая пот, и потер лицо. Однако в помещении было довольно прохладно из-за сильной работы кондиционера.

Он, медленно качая головой, словно имея дело с чем-то крайне подозрительным, снова бросил взгляд на картину.

— Хм… Я тоже представитель той же профессии. Хотя раздувать и упаковывать работу больше, чем она того стоит, — это коммерческие приемы, которые и я использую, но, знаете ли… Если я куплю работу за пятнадцать тысяч долларов, которая, очевидно, упадет в цене вдвое через год-два, это только заставит усомниться в проницательности галереи.

Содержание его слов было почти жестоким, но, если говорить объективно, в его тоне или выражении лица не чувствовалось ни малейшей насмешки над работой, художником или директором, который открыл этого художника. Он лишь передал то, что чувствовал, «безо всякой упаковки», как есть.

За несколько месяцев я тоже в какой-то степени понял его манеру речи. Особенно в том, что касалось работы, он не умел говорить обиняками или приукрашивать. Бывало, он отдавал указания, не учитывая чувства не только меня, но и Юни нуны, и Чжухан хёна.

Казалось, он считал, что если содержание сказанного — правда, то его упаковка — это лишь неэффективно.

Однако, конечно, тому, кто плохо его знал, было трудно принять такую манеру речи. В обычном мире определенная степень упаковки считалась вежливостью.

Директор тоже старался сохранять спокойствие, но его круглое, лоснящееся от жира лицо невольно исказилось.

Его слова и на этот раз были голой правдой без упаковки, но, к сожалению, я тоже не мог не согласиться с самим содержанием этих слов.

15 000 долларов США, а не гонконгских. Даже если я любитель, никогда толком не изучавший искусство, не было сомнений, что эта картина сейчас не стоит таких денег.

Директор, подошедший с доброй улыбкой и вертевшийся как язык во рту, без сожаления покинул место перед картиной, и вслед его спине, направлявшейся к следующему стенду, не последовало даже простого прощания. Он тоже не обращал никакого внимания на такую реакцию.

Поспешно покидая стенд, следуя за ним, я еще раз обернулся.

Хотя невольно подверг чужую работу резкой критике, но если бы сейчас я взял в руки кисть, то, кажется, написал бы именно такую картину. Картину, которая не может естественно показать себя, отрицает и приукрашивает себя.

Мне было страшно. Но я не сказал ему об этом.

Осадок, оставленный во мне «Любовниками на кровати», не ограничивался только этим.

Было ли случайностью, что он спросил мое впечатление именно перед этой картиной, а не перед какой-либо другой? Меня беспокоила синеватая стужа, пылавшая в его глазах. «Любовники на кровати». Если я не ошибся, имя художника было «SEONEW». Соню. Корейский художник двадцати с лишним лет. Чтобы не забыть, я повторял это имя про себя, как бы пережевывая.

—

— Мистер Лау.

Как раз в тот миг, когда мы собирались повернуть к следующему стенду, пройдя через зал с экспериментальной инсталляцией, демонстрирующей потоки воздуха с помощью полупрозрачного объекта, парящего в воздухе, кто-то очень бодрым тоном позвал его по имени.

Это был азиатский мужчина с подвижным и собранным лицом, казавшийся на полторы головы ниже его. Он тут же ответил на рукопожатие собеседника деловой улыбкой.

— Это человек, с которым я раньше работал в Гонконге. Я только поприветствую его и вернусь, так что осмотри пока этот стенд. Там должно быть немало работ, которые могут тебя заинтересовать.

Еще раз подчеркнув, чтобы я никуда не уходил и обязательно оставался у этого стенда, он вместе со своим бывшим коллегой исчез за углом. Азиатский мужчина, элегантно одетый в идеально сидящий смокинг, струящийся глянцем, похоже, вел его туда, где его ожидала группа других людей, радовавшихся его появлению.

В конце концов, это было место, где он родился и вырос, и где он работал до переезда в Сеул, так что не было ничего удивительного в том, чтобы встретить знакомого где угодно.

Без него одного войти внутрь стенда и осмотреть картины требовало некоторой смелости. Даже не припоминая прошлые инциденты и прочее, я сейчас был всего лишь растерянным двадцатидвухлетним парнем, впервые оказавшимся в зарубежном городе.

Благодаря тому, что один из сотрудников внутри стенда, слегка улыбнувшись, поприветствовал меня, словно предлагая осматриваться спокойно, мне стало немного легче на душе. Судя по значительному размеру стенда, это, видимо, была крупная галерея, и посетителей было довольно много. К счастью, у сотрудников не было возможности уделить внимание даже мне, так что это было скорее к лучшему.

Еще не успев осмотреть и нескольких работ, я сразу понял, почему он сказал, что здесь будут работы, которые могут меня заинтересовать.

Ярко или бледно, откровенно или холодно. Меняя лишь способ выражения, здесь было полно работ, говоривших на языке, который я мог понять.

— Жаль, что уже продано за тридцать пять миллионов долларов, правда? Если бы чуть раньше, можно было бы приобрести.

Я обернулся на звук — незнакомое лицо. В Гонконге некому было бы обратиться ко мне по-английски, так что, конечно, лицо должно было быть незнакомым. Я неловко улыбнулся мужчине, обратившемуся ко мне в шутливом тоне.

— А… вы, наверное, сотрудник галереи, участвующей в ярмарке.

— Да.

— Откуда… Сеул. Галерея… Фантом.

Мужчина, отклонившись назад, чтобы рассмотреть мою ID-карту на шее, вслух прочитал мою принадлежность. И предложил рукопожатие. Уровень глаз был примерно как у меня, но рука была намного крупнее. Ненадолго опустив взгляд на эту руку, я нерешительно ответил на пожатие. Его хихикающий смешок, казалось, видел насквозь все мое замешательство и неловкость. Но это не было насмешкой.

— А вот кто я. Принадлежу к галерее в Нью-Йорке, сам из Гонконга, так что и тут хорошо знаю.

Мужчина, державший в одной руке бокал шампанского, с трудом вытащил из кармана пиджака футляр и протянул одну визитку. На простом прямоугольнике из художественной бумаги на английском было указано место работы мужчины.

Мужчина, похоже, был смешанной восточно-западной крови. Хотя контуры лица и волосы были явно азиатскими, глаза были темно-синими. Глядя на эту несовместимость, я вспомнил шок от первой встречи с ним. Мне казалось, что именно такой человек и есть золотой альфа…

От мужчины, болтавшего передо мной, бесцветно стоявшим, о висящей перед нами картине, не исходило такого рода подавляющей ауры или уникальной атмосферы, но общие черты, пусть и довольно широкого спектра, вроде смешанной крови и синих глаз, все же были.

— В воскресенье в Сохо наша галерея устраивает вечеринку, если не против, зайдешь с другими сотрудниками? Будет здорово, если вы заглянете. Пообщаемся между галереями, и, если повезет, может представиться шанс создать личные воспоминания о путешествии…

Пока мужчина говорил это, немного понизив голос, прямо за его спиной группа людей, немного шумная, под руководством сотрудника направлялась к картинам в той секции. Мужчина, повернувшись, чтобы избежать их, и вплотную приблизившись ко мне, слегка приподнял подбородок и странно посмотрел на меня из-под опущенных век. Из-за схожего роста расстояние было настолько маленьким, что при неловком повороте головы можно было коснуться носа, и я съежился.

— Альфа? Бета?

При близком рассмотрении его глаза все же были совершенно другими. Его глаза были не такого отчетливого синего, как минерал, а более хрупкие, словно вот-вот исчезнут… как морская пена или… да, как призрак…

— Со Ихён.

Сам этот голос, звавший меня сзади, словно дернул за голову, и я тут же обернулся.

Он шагал широко от входа в стенд. Его обычно хрупкие глаза, словно вот-вот исчезнувшие… сейчас яростно пылали. Это было совершенно непохоже на холод, который он показал перед «Любовниками на кровати».

— О… просто глядя, видно, что золотой альфа. Если бы знал, что ты с таким ходишь, не стал бы трогать.

Покачав головой и пробормотав это словно про себя, мужчина с коротким «рад был познакомиться» поспешно ретировался.

— Что это было?

Прежде чем я успел что-либо ответить, он, словно поменявшись местами с тем мужчиной, остановился передо мной и первым делом выхватил из моих рук визитку.

— Похоже, представитель галереи из Нью-Йорка… сказал, что в воскресенье у них вечеринка, и пригласил зайти с другими сотрудниками…

Не знаю, почему я оправдывался, но его хмурое выражение лица, казалось, требовало объяснений.

Он, посмотрев на визитку, мельком глянул в ту сторону, куда исчез тот мужчина. Он следил за перемещениями мужчины, а я следил за его глазами, и вдруг мне вспомнился вопрос исчезнувшего мужчины.

Мужчина спросил меня, альфа я или бета. Омега даже не было среди вариантов.

— В воскресенье я уже приглашен на другую вечеринку. Значит, это не понадобится.

Понятно. Не успел я поднять голову, чтобы кивнуть, как он уже скомкал визитку в руке.

Только этот мужчина сомневался, что я омега.

— Встреча с Сукхи Ким назначена на пятницу.

— …

Быстро проговорил он, убирая скомканную визитку во внутренний карман пиджака.

— Хотелось бы встретиться в последний день спокойно, но это срочная договоренность, так что удалось выкроить время только на тот день.

— Нет, я… даже десять минут… спасибо.

Он, некоторое время молча смотря на меня сверху вниз, провел рукой ото лба по лицу и вздохнул.

— Держи в секрете от ребят. Если сказать, что идешь к Сукхи Ким, они устроят скандал, чтобы их взяли с собой.

Когда я кивнул, его взгляд, обращенный на меня, на этот раз немного успокоился. Он, осматривая меня взглядом, будто проверяя мою безопасность, перебирая взглядом каждый уголок моего лица, тихо выругался чем-то неразборчивым и отвел взгляд.

Последующие работы плохо воспринимались. В голове были только мысли о встрече с учителем Сукхи Ким.

Хотя я и решил приехать сюда, услышав, что он устроит мне встречу с учителем, до сих пор это не ощущалось реально. Только сейчас волнение стало ощущаться как некоторая реальность, и казалось, что даже при дыхании кислорода поступает недостаточно.

Он вновь показался мне великим. Конечно, способность устроить встречу с учителем Сукхи Ким тоже, но такая одержимость, чтобы заставить меня рисовать… Такая непоколебимая уверенность казалась великой.

Он был уверен во мне, чужом человеке, но по характеру это отличалось от уверенности, которую дедушка питал относительно жизни брата, а господин Им — относительно жизни Морэ.

Неужели он настолько доверяет своему чутью? Даже если то, что я могу нарисовать сейчас, — всего лишь нарядная подделка, как у того художника «Соню»?

Обойдя площадку мероприятия и вернувшись к нашему стенду, он, видимо, сильно пересох, и первым делом налил себе полный бокал шампанского и выпил. Затем, подбросив несколько орешков в рот, как попкорн, тут же отодвинул ту тарелку подальше.

— Ах, кто-нибудь, уберите это. Я даже не люблю такое, но если оно перед глазами, то постоянно тянет есть.

— Я положил, чтобы перекусить, когда захочется спать. В отличие от других стендов, наш стенд три часа занимался тяжелым трудом, распаковывая пузырчатую пленку.

— Хм, насколько я знаю, этот наш стенд, в отличие от всех остальных, остановился в F-отеле.

— Черт. Нечего ответить.

Он, обмениваясь шутками с Чжухан хёном, уже вернулся к своему обычному состоянию.

Не знаю, какой уже по счету раз, я снова взглянул на телефон в руке, тяжело вздохнул и положил трубку рядом. Чтобы хоть немного отвлечь сознание от телефона, я встал с кровати и подошел к панорамному окну.

От западной оконечности полуострова Чимсачхон до восточной Коулун-Бэй — все простиралось перед глазами без преград.

Говорят, если речь о ночном виде Гонконга, то наиболее известен вид на весь город с Виктория-пик, а следующей по популярности считается композиция, когда смотрят на главный остров с плотно стоящими высотками со стороны полуострова. Нуна и хён так мне рассказывали, но мне и того пейзажа, что сейчас перед глазами, было достаточно.

Здания, вплотную подступавшие к самой гавани, и огни, зажженные вдоль кромки порта, отличались и от вида на нашу гавань, который открывался с подъема у дома дедушки, и от ночного вида Сеула, который был виден с лежанки на чердаке.

Казалось, это было доказательством того, что я добрался до очень далекого места, которого совсем не было в планах моей жизни, и оказался в очень незнакомой ситуации.

То же самое касалось и этой комнаты, где я сейчас стоял у окна. Хотя я провел здесь две ночи, она по-прежнему была незнакомой и чужой, словно меня пригласили в чужой сон.

За несколько месяцев среда несколько раз менялась, круг общения становился другим, накладывались неожиданные события и опыт… и вот теперь я доплыл до этого незнакомого города. Не верилось, что все это путешествие — мое собственное прошлое. Оно не ощущалось реальным, как ночной вид Гонконга, который я наблюдал через толстое стекло.

— ♬

Я обернулся.

В отличие от обычного, телефон, поставленный на мелодию звонка, на кровати мигал огоньком и издавал монотонный звук. Сердце отозвалось вибрацией, и я понял, что это не чужой сон. Мурашки побежали по всему телу, от спины через подмышки и бока. Возможно, лишь реакция тела была самым ярким ощущением реальности.

По крайней мере, в этот миг, даже если это был сон, он был моим собственным.

— …Да.

— Спускайтесь. Я у главного входа.

Его голос ничем не отличался от обычного.

На этом разговор закончился.

Сделав глубокий вдох, я вышел из комнаты.

Благородный коридор и холл лифта, отделанные мрамором бежевых тонов, и величественное лобби, по которому сновали нарядные люди, тоже были непривычными. Я, погладив понапрасну обнаженную под рукавом руку, ускорил шаг и вышел через главный вход.

Я осмотрелся по сторонам в поисках его или его машины, как один из швейцаров подошел и, сказав «мистер Лау ждет», проводил меня.

Машина, ожидавшая перед входом в отель, была не той, на которой мы ехали из аэропорта в отель. Она была гораздо меньше, но тоже роскошной.

На заднем сиденье, открытом швейцаром, сидел он. Он, сидевший на внутреннем сиденье, слегка наклонил голову, показывая, чтобы я поторопился и сел. Я неловко забрался на заднее сиденье, швейцар закрыл дверь, и машина, стоявшая с включенными аварийками, плавно тронулась. В отличие от «Фантома», которым он управлял лично в прошлый раз, у этой машины руль был справа, как принято на дорогах Гонконга, и за рулем сидел незнакомый мужчина средних лет.

— Если встретимся с теми ребятами, в любом случае придется выпить. Сегодня нас будет возить этот человек.

— Да…

Он, заметив, что я чувствую себя неловко, представил водителя. Я коротко поприветствовал его по-английски, и водитель с добродушным лицом, слегка обернувшись, ответил молчаливым кивком.

Юни нуна и Чжухан хён, чтобы насладиться пятницей в Гонконге, вернувшись в отель, сразу же приготовились и ушли. Я сказал, что еще немного отдохну в отеле и позвоню. Его план был встретиться с госпожой Сукхи Ким, а потом присоединиться к ним двоим.

— В номере что-нибудь ел?

Мое смущенное поведение, пока я здоровался с водителем, видимо, показалось ему забавным, и он с усмешкой спросил. Он что-то вертел в руках фотоаппарат. Небольшую камеру, которая удобно умещалась в его ладони.

Он говорил нам пользоваться сервисом в номере, если что понадобится во время проживания в отеле, но я был не в состоянии что-либо глотать. Я даже не чувствовал голода. Покрутив молнию на сумке, лежавшей рядом с бедром, я покачал головой.

— Не нужно так нервничать. К вам отнесутся легко.

Я был благодарен за его слова, которые немного успокоили. Я медленно кивнул. Его взгляд довольно долго смотрел на мою руку, теребившую молнию. Взгляд, который словно говорил «не нервничай» и будто бы готов был крепко сжать ее… Наверное, это была иллюзия, и такого не произошло.

Выехав из входа отеля и проехав мимо крупного торгового центра, машина стала подниматься по узкому подъему и въехала в район Сохо. Хотя это была улица, куда я так хотел попасть, сейчас она не воспринималась.

— Когда встретитесь… что хотите сделать?

— А…

Я отвел взгляд, бессмысленно уставленный в окно, и посмотрел на него. Я даже не думал, что могу делать то, что хочу, или говорить то, что хочу сказать. За бессмысленным тихим восклицанием последовали столь же невнятные слова.

— Может, лучше было заранее продумать, что сказать?

Он, облокотившись на стекло и прислонив голову, смотрел в мою сторону, покачал головой и выпрямился.

— Нет, не важно. Как я уже говорил, она человек, который располагает к себе. В отличие от меня. Как бы там ни было с предубеждениями, это правда, что для художницы такой характер довольно редок.

Сказав это, он вынул пачку сигарет из ящика подлокотника, лежавшего между ним и мной. Затем мельком взглянул в окно, снова убрал сигареты на место и вместо этого повесил длинный ремешок фотоаппарата на шею.

На шумной улице Сохо машина замедляла ход.

Пятничный вечер в Сохо, где смешались люди разных рас, был оживлен музыкой, доносящейся из различных пабов, и смехом, и возгласами уже развеселившихся людей.

Мы вышли перед зданием, расположенным на углу, с крутым подъемом между ним и зданием напротив. На первом этаже находилось кафе с небольшой террасой, и за столиками на террасе группа из примерно пяти человек, смешанных европейцев и азиатов, весело болтала, попивая пиво из бутылок.

— Сюда.

Пока я думал, неужели здесь я встречу госпожу Сукхи Ким, он взял на себя инициативу, направившись к лестнице, ведущей на второй этаж. Как будто знакомое место, он отпер замок на дверном замке, установленном у входа на лестницу. В отличие от старого и обветшалого внешнего вида, как и у большинства зданий в Сохо, внутри было довольно современно и минималистично.

Поднявшись по белой лестнице, по которой даже ступать было страшновато, я увидел белую дверь. Войдя вслед за ним внутрь, я увидел, что все стены были белыми.

Вспомнилось время, когда я впервые переступил порог «Фантома». Однако это было далеко от той строгости, что требовала чистоты и непорочности, говоря, что ни малейшего пятна быть не должно.

Белый кафельный пол, белый потолок, белые стены. И посреди всего этого — белый стол и стул, стоявшие в тишине.

Прямо в нескольких шагах впереди бушевала вся улица, но внутри этого пространства, казалось, застыл полуденный свет.

Он напоминал… тот теплый и яркий свет, что освещал гостиную старой квартиры, где я жил с мамой и папой. Таким был этот белый цвет.

— Это место…

— Рабочая студия госпожи Сукхи Ким.

— …

— Присядьте ненадолго и подождите. Она скоро выйдет.

Я думал, что мы встретимся в ресторане или где-то еще, в месте, которое он приготовил, и совершенно не представлял, что мне позволят посетить рабочую студию, как постороннему.

Только одно осознание того, что я нахожусь в студии госпожи, уже заставило меня оцепенеть — для меня это было огромным событием, а он, словно подкинув бомбу, невозмутимо исчез в коридоре позади.

Он сказал сесть, но я лишь поставил сумку на стол и стоял не шелохнувшись, глядя в ту сторону, куда он исчез.

Звук открывающейся и закрывающейся двери, шаги двоих, звуки обычного разговора с легким ворчанием и оправданиями по поводу чего-то приближались. И в конце коридора появилась госпожа вместе с ним.

— Добро пожаловать. Рада вас видеть.

Она выше ростом, чем я ожидал, глядя на фотографии… Ничего, кроме этой дурацкой мысли, я не мог сделать. Я не верил в эту ситуацию и не мог оторвать от нее взгляда, пока госпожа не подошла ко мне и не протянула руку для рукопожатия. Не показалось ли это, наверное, невежливым, я поспешно отвел взгляд и взял протянутую руку.

Тонкая, худая, аккуратная и теплая рука.

— Я слушала рассказы Ви и ждала.

Госпожа, указав на него, стоявшего на шаг позади, на этот раз и вовсе повернула верхнюю часть тела, чтобы взглянуть на него.

— А, в Корее, кажется, Кхун?

Словно говоря, что все равно, как называть, он, засунув руки в джинсы, пожал плечами. Похоже, их отношения были гораздо более близкими, чем я предполагал.

— В Гонконге, беря один иероглиф из имени и добавляя впереди слог «а», создают уменьшительное имя.

Так мне объяснила госпожа, снова повернувшись ко мне.

В неожиданном месте разрешилось маленькое любопытство.

Хотя большинство людей называли его «Кхун», у меня осталось воспоминание, что в день VIP-мероприятия Шушу называл его иначе. Точно, это было имя Ави».

Если они вместе провели студенческие годы в Гонконге, то ничего удивительного, что она называет его гонконгским уменьшительным именем. Возможно, это не было уменьшительным именем, демонстрирующим особые отношения… то есть, как у влюбленных или подобных им.

— На арт-ярмарке, наверное, тяжело? Голова кругом идет. Вы много трудитесь.

Госпожа, словно ободряя, слегка взяла меня за руку. Была дружеская атмосфера, словно они всегда вели такие беседы на этом месте. Не чувствовалось ни настороженности, ни чувствительности, ни той своеобразной эксцентричности, которую иногда можно увидеть у мастеров.

— Кстати, у Шушу работы становятся все лучше, да? Здесь тоже в одном из художественных журналов была статья о выставке «Тело и душа», я хорошо ее рассмотрела.

— Сегодня мы заключили контракт на выставку с галереей из Чикаго. Все работы Шушу, принадлежащие «Фантому», которые мы привезли на ярмарку, отправятся в Чикаго. Как только они окажутся в Чикаго, продажи — лишь вопрос времени.

Сказал он, до этого лишь теребя камеру на шее и оставаясь в стороне от разговора, прислонившись к столу под углом. Тон не был восторженным, но он и не пытался скрыть слабую улыбку в уголках губ.

Возможно, из-за того, что он был в цветной футболке, джинсах и лоферах, сегодня он выглядел гораздо более непринужденным и молодым, чем обычно. Расслабленная поза, более свободная, чем когда он был в костюме, и маленькая камера на шее, похожая на игрушку по сравнению с его телосложением, тоже этому способствовали.

— Уверенность в себе весьма значительна.

Госпожа, словно поддразнивая его, сделала в мою сторону игривое выражение лица.

— Восточные мотивы становятся все сильнее, так что там, наверное, будут в восторге. Если он еще и ненадолго появится на открытии, это вызовет больше шума. Хорошо бы провести еще пару интервью.

Его заявление было неожиданным.

Я знал, что он дилер, который не может судить о работе исключительно с эстетической точки зрения, и что как владелец он иногда проявляет слишком холодную, деловую хватку в маркетинге, но почему-то думал, что Шушу для него будет особенным.

То, как он создает ажиотаж, используя привлекательную внешность художника или не связанные с произведениями факторы, для него было всего лишь тактикой для повышения известности Шушу и ценности его работ, а не означало, что он считает работы Шушу средством, а не целью. Не было сомнений в том, что он ценил работы Шушу. И все же его заявление удивило меня.

— Ой, ваш маркетинг по-прежнему агрессивен.

Госпожа и на этот раз, словно ища моего согласия, широко раскрыла глаза и слегка покачала головой. Чувствовалось, что она не на сто процентов согласна с его методами, но это ограничивалось лишь игривым выражением.

Хотя его манера общения и тон с госпожой были несколько жестковаты, судя по содержанию их разговора, они определенно были довольно близки.

— Не можем же мы все время так стоять… Я не очень разговорчивый человек, так что… хорошего рассказать нечего. Если не против, хочешь не спеша осмотреть студию?

Хлопнув в ладоши, словно аплодируя, госпожа привлекла внимание. От неожиданного предложения я невольно взглядом стал искать его. Он кивнул, показывая, что все в порядке.

— …Для меня большая честь.

— Какая уж там честь.

Госпожа, стукнув меня по плечу, рассмеялась.

Оставив его в холле, где не было украшений в виде горшка или картины, госпожа и я направились в коридор, откуда они с ним появились ранее. Я был настолько напряжен и дрожал, что сердце ныло, но госпожа, словно открывая дверь другу, которого давно не видела, без колебаний открыла студию.

Студия, как и холл, была вся белой, но, как и подобает пространству для рисования, в каждом уголке естественно оставались следы прикосновений рук и туши.

Хотя я и не разбирался в истории искусства или генеалогии художников, о госпоже я кое-что знал.

За долгий период творчества госпожа прошла через несколько стилей, а примерно три года назад полностью погрузилась в традиционную восточную живопись, используя исключительно тушь. Благодаря этому в студии витал тяжелый аромат туши.

Мне было трудно представить, что значит для профессионального художника, да еще и признанного мастера, открыть свою студию. Однако я все еще помнил чувство отчуждения, которое вызывала у меня в детстве студия, которую совместно использовали мои родители.

То пространство, где мама рисовала мангу, а папа — маслом, было похоже на таинственную сферу, доступную и понятную только им двоим.

В гостиной или за обеденным столом родители были моими родителями, и я мог чувствовать их очень близко, но в тот момент, когда они входили в студию, ощущение, будто я исключен из их мира, тревожило маленького меня.

Это было полностью их личное пространство, нечто большее, чем просто помещение.

Конечно, значение студии для каждого художника разное, но для художников, растворяющих себя в своих работах, это, по крайней мере, пространство для встречи с самим собой. Сам факт того, что я ступил в это личное, настолько сокровенное пространство госпожи, что его даже недостаточно назвать частным, уже был особенным.

Географическое ощущение того, что это Гонконг, тоже стало бессмысленным. И, кстати, шум с той невероятно шумной улицы был полностью заблокирован.

— Не очень-то есть на что смотреть, да? Я не из тех, кто использует разнообразные материалы, так что… просто работаю вот так.

Кофе, нормально? — спросила госпожа, протягивая кружку. Я поблагодарил и принял чашку.

— Может, стоило дать со льдом? Пьешь всегда теплое, а если в такой температуре пить холодное, температура тела понизится.

— Нет, нет. Я буду пить с удовольствием.

Я выпил кофе. В комнате, где слабо работал потолочный кондиционер, аромат кофе смешался с запахом туши. Прихлебывая кофе, я осторожно продолжал осматривать помещение.

Были ли законченные работы хранятся в другой комнате, но в самой комнате картин было всего две: большая картина с горным пейзажем, похоже, находящаяся в работе, и один портрет, висящий на противоположной стене.

Даже если дракон спрячет голову, обвившись вокруг горы Тэсан, он все равно останется драконом.

Несмотря на незавершенность, картина госпожи с горным пейзажем была подавляющей. Та смелая энергия, которую только мастер, всю жизнь рассказывавший о себе через картины, мог растворить в работе без показухи или хвастовства, и одновременно та широкая терпимость, словно способная вместить всю Поднебесную, были живы настолько, что, едва войдя в комнату, у меня по всему телу побежали мурашки.

Но, как ни странно, то, что притягивало мое нынешнее сердце сильнее, была картина на противоположной стене над диваном.

Портрет, нарисованный, как акварель, цветной тушью, с размытыми границами между линиями, был по-детски простодушен, словно нарисован ребенком. Но это определенно была работа госпожи.

— Нравится?

Почувствовав мой взгляд, госпожа обернулась, взглянула на картину и спросила. Держа кружку двумя руками и ощущая тепло кофе, я кивнул.

— Я думал, что знаю почти все работы госпожи… Но эту я не видел.

Губы, произносившие ответ, слегка дрожали.

Госпожа, поставив кружку на стол перед диваном, сняла картину со стены. Размером примерно восьмая часть листа. Не очень большой размер.

— Эту картину забирайте.

— …

Я был так потрясен, что не мог отреагировать. Уставившись на госпожу, я широко раскрыл глаза.

— А, нет. Правда нет. Так нельзя.

Опомнившись с опозданием, я тоже поставил кружку на стол и энергично замахал руками. Непроизвольно в голове всплыла денежная стоимость работ госпожи. Мне не хотелось так выражаться, но… такой дорогой подарок я не мог принять.

Госпожа, взяв картину, подошла к полке у окна и сказала:

— Господин Ихён тоже не очень силен в словах, да?

— …

При этом вопросе мои ноги, собиравшиеся сделать шаг, остановились. Госпожа говорила не об обычной разговорчивости или общительности. Она говорила о том, какой язык для меня наиболее комфортен, о чем не мог бы знать человек, встречающий меня впервые.

— Я тоже такая. Поэтому считай это письмом или открыткой, которую я дарю вам, господин Ихён.

Мой приоткрытый рот лишь беззвучно шевелился.

— Так нельзя…

Пробормотал я, опустив руки. Мне, особенно сейчас, когда я не рисую, казалось, что у меня нет права принимать эту работу.

Госпожа, положив картину на полку, повернулась ко мне.

— Та картина.

— …

— Для Ави «Отчуждение» было утешением.

— …

Один раз от того факта, что госпожа помнила «Отчуждение».

И еще раз от того, что смысл, который та картина имела для него, был утешением.

Одного короткого предложения госпожи было достаточно, чтобы я пошатнулся.

Нравилась ли ему та картина, «Отчуждение». «В ту ночь» я спрашивал его.

«Хочешь, я помогу все забыть?» — его ответом было то, что он взобрался на кровать.

Я не отверг его, и после удовольствия, похожего на взбалтывание затуманенного сознания, как он и сказал, смог забыть все и погрузиться в глубокий сон.

Если тот глубокий отдых был ответом, который он хотел мне дать, то, наверное, можно было принять это как знак того, что картина ему понравилась. Но это было лишь моим предположением.

Я не думал, что услышу точный вербальный ответ здесь, через госпожу.

— Ави вырос, видя много прекрасных работ, и как владелец галереи, и как частный коллекционер владеет ценными произведениями, но, наверное, работой, которая потрясла его больше всего до сих пор, было «Отчуждение».

Прислонившись к полке за спиной, госпожа скрестила руки, словно обнимая себя.

— Когда «Отчуждение» вышло в мир как обложка гонконгского издания романа известного писателя, он был настолько недоволен тем, что должен делиться этой картиной с другими даже таким способом… Ави проявлял одержимость, доходившую до того, что он желал, чтобы эта картина существовала только для него.

Это были невероятные истории. Для меня, кто и от одной встречи с госпожой должен был выдерживать значительное напряжение… это были истории, выходящие за пределы того, что я мог вынести. Но я не мог перестать слушать.

— Господин Ихён выразил свои чувства миру, и люди, говорящие на том же языке, поняли это и отреагировали. Ави не рисует, но он чувствителен к языку картин больше, чем кто-либо. Наверное, поэтому он сейчас и занимается галерейным делом. Хотя иногда он притворяется, что судит о картинах исключительно по их экономической ценности.

На этом месте госпожа тихо усмехнулась. Эта непринужденная улыбка где-то перекликалась с его улыбкой.

Взгляд госпожи, до этого смотревший под углом в пол, снова обратился ко мне.

— Картина господина Ихёна сработала как понятный язык по крайней мере для одного человека. Она дала чувство сопереживания… что ты не одинок в ощущении отчуждения по не универсальной причине… которую не мог дать никто, ни семья… ни даже родители… Сопереживание «отчуждению».

Сопереживание «отчуждению».

Это было чувство, которое я испытал, читая рецензию госпожи Сукхи Ким.

Под опекой двух людей, супружеской пары, поддерживающей хорошие отношения, и понимающих родителей, я должен был быть совершенно счастливым ребенком. Многие вокруг, даже мои друзья, часто говорили, будто это моя обязанность.

Не то чтобы я не любил их. Наоборот, они были для меня дороже всего, я любил их, и до той аварии они были для меня, не слишком общительного по характеру, самыми близкими друзьями.

Я был счастлив. Но это не было тем совершенным счастьем, которое мне навязывали люди. Не знаю, существует ли вообще совершенное счастье, и если да, то в какой форме.

Для мамы на первом месте был папа, для папы — мама. Они были необходимы друг другу, чтобы жить своей жизнью. Иногда мне просто завидовал друзьям, у которых были родители, живущие ради своих детей. Иногда.

Между ними существовала связь, в которую я никак не мог вклиниться. И это, наверное… было для них самым важным элементом в жизни. Они были людьми, говорящими на одном языке, и в мире было всего два человека, говоривших на этом языке.

Такое… чувство отчуждения, возникающее по не универсальной причине, никто не понимает. Поэтому я нарисовал это.

То, что через эту картину кто-то, не госпожа, разделил те же чувства… и что этим кем-то оказался именно он, Лау Викхун, вдруг показалось конечным пунктом назначения, ждавшим в конце всего путешествия.

По непонятной причине за глазами нарастала горячая влага. Не знаю. Я мог лишь сказать, что причина сейчас неизвестна. Сжав в кулак опущенные руки, я крепко удержал слезы. Хотя проявление чувств не обязательно является слабостью, в этот момент я не хотел быть сентиментальным.

Госпожа развела руки, оторвалась от полки и подошла ко мне. Затем, уперевшись обеими руками в мои плечи, с улыбкой глубоко заглянула в лицо.

— Считай, что это выражение благодарности за это.

Не его ли она мать?

По атмосфере между ними у меня были подозрения, могло ли быть так, и, слушая рассказ госпожи, подозрения все больше приближались к уверенности. Казалось маловероятным, чтобы кто-то, не семья и не родители, знал о его чувстве отчуждения, с которым не могли полностью сопереживать даже семья и родители. Ведь он не из тех, кто стал бы делиться своим одиночеством с другими.

Как наставница из детства, госпожа один раз нежно коснулась моей щеки, а затем снова вернулась к полке и начала упаковывать картину.

— Очень давно… когда я думала, что есть нечто важнее картин, и ради этого надо на время отказаться от рисования, и примерно два года не прикасалась к кисти. Поскольку я не рисовала, естественно, наступил творческий кризис. Это картина, нарисованная в конце того кризиса, что-то вроде дневника, который я и не думала показывать миру.

Руки госпожи, обернувшей картину бумагой, похожей на ханчжи, и обвязывавшей ее шнуром, на мгновение замедлились. И она подняла глаза на окно, которое, словно длинная горизонтальная рама вдоль стены, заключало в себе пейзаж Гонконга.

— Я думала, что что-то внутри меня умерло, поэтому я больше не могу рисовать… но однажды подумала… а что, если это я умерла оттого, что больше не рисую…

Госпожа, крепко завязав шнур, с картиной в руках снова встала передо мной. И, протягивая картину, улыбнулась.

— Возможно, в этом смысл… что без картин я не могу быть собой.

Она извинилась, что не может уделить больше времени, но было трудно поверить, что общее время составило всего около тридцати минут — опыт, который я увидел, услышал и почувствовал за это время, уже переливался через край, намного превышая мои ожидания и готовность.

Попрощавшись с госпожой коротким объятием, я спустился по лестнице и снова вышел на шумную улицу, чувствуя себя ошеломленным, словно прошел границу, разделяющую измерения. Ощущения не поспевали за скоростью переживаний. Состояние было похоже на то, когда я очнулся в его кровати после гипервентиляции.

— Все в порядке?

На его голос я медленно поднял голову. Сверху, чуть выше меня, были глаза, с беспокойством смотрящие вниз. То, что он смотрел на меня с беспокойством, вновь показалось необычным.

Нет, ничего необычного тут не было.

Он был тем, кто привел в чувства меня, потерявшего сознание от гипервентиляции в тот момент, которого я даже не помнил. Когда я наконец пришел в себя, вышел из его спальни и вернулся в гостиную, картины там уже не было. Подумав, что она могла быть причиной приступа, он намеренно убрал ее. По словам госпожи, ту самую… картину, которую он лелеял до одержимости.

Я уже давно знал, что враждебная настороженность, которую он проявлял вначале, не была его последовательной и упрямой манерой обращения с другими. Бывали моменты, когда он был холоден даже к членам «Фантома» или к хёну Ину, но и это не было всей его сутью.

Как же я к нему прицепился? Каким образом он успокаивал, собирал, переодевал и укладывал в кровать того, кто отчаянно цеплялся за него, мучаясь, словно умирая, хотя и знал, что не умрет?

Что такое его отчуждение? Какое отчуждение заставило его сопереживать «Отчуждению»?

Я думал, что после встречи с госпожой буду думать только о ней, но, вопреки ожиданиям, думал только о нем.

— Похоже, вы потратили много энергии… Если хотите отдохнуть, я отвезу вас в отель.

Он был прав. Хотя я и не боролся с госпожой, чувствовалось, будто вся влага из тела ушла, и я ослаб.

Но почему-то я не хотел с ним расставаться.

Было ощущение упадка сил, но одновременно нарастало и возбуждение. Было очевидно, что даже если вернуться в отель, легко уснуть не получится. Не отводя от него глаз, я покачал головой.

Почему-то в его глазах, смотрящих на меня, мелькнуло что-то вроде замешательства. Не то замешательство, что ему неловко из-за того, что я не возвращаюсь в отель, не то, что он хочет, чтобы я вернулся. Это были глаза, выдающие эмоции и теряющие самообладание, как тогда, когда он скомкал выхваченную у меня визитку. Но это длилось недолго.

— Ладно, тогда. Садимся в машину.

Он не стал больше уговаривать меня.

На мгновение он, казалось, отверг себя, поспешно отвел взгляд и прошел мимо меня. И, открыв дверь заднего сиденья, взглядом поторопил меня садиться. Следуя за ароматом, исходящим от его плеча, я сел в машину.

<Глава 63>

Это был местный ресторан с золотой вывеской, украшенной внушительными иероглифами.

Когда мы с ним вошли внутрь, за столиками, выстроившимися вдоль узкого коридора справа, несколько человек заканчивали поздний ужин. В отличие от роскошной вывески, интерьер был простым и дружелюбным. Типичная гонконгская закусочная, где можно недорого и сытно поесть.

Пройдя чуть глубже, мы увидели Ю Ни-нуну и Джу Хан-хёна, сидящих за угловым столиком, поставленным ромбом — видимо, для пущей красоты. Моё лицо невольно просияло. Я не бродил в одиночестве по незнакомым местам, но всего через несколько часов разлуки в чужом городе их лица стали для меня невероятно родными.

— О? Что такое? Почему вы пришли вместе?

Джу Хан-хён, сидевший лицом к коридору, первым заметил нас и вскинул руку. Оба они, полные решимости насладиться гонконгским вечером пятницы, выглядели гораздо энергичнее обычного.

— Я заехал в отель, узнал, что ему стало лучше, и привёз его, — ответил он, присаживаясь на старый деревянный табурет без спинки.

Так как Ю Ни-нуна и Джу Хан-хён сидели друг напротив друга за квадратным столом, мы с ним тоже заняли места друг напротив друга.

— Молодец. Ты же так ждал прогулки по Сохо. Нельзя упускать пятничный вечер в Сохо.

Джу Хан-хён хлопнул меня по спине и широко улыбнулся. Я улыбнулся в ответ. Признание в том, что я «очень ждал», заставило меня смутиться перед ним, но это было правдой.

— Обычно он и слова не скажет о том, чего хочет, а тут так мило искал всякое в телефоне, — подхватила Ю Ни-нуна, легонько ущипнув меня за щёку и хихикая.

На этот раз я почувствовал себя ещё более неловко перед ним. Не хотелось, чтобы он знал, что я радовался как ребёнок.

Я притворился, что не замечаю его взгляда — он смотрел на меня так, словно спрашивал: «Неужели?», — и потёр ладонью место, где меня ущипнула нуна, хотя больно мне не было.

— Давайте и мы что-нибудь поедим. Я тоже ещё не ужинал.

Сказав это, он, не дожидаясь моего ответа, подозвал официанта и заговорил с ним на беглом (что было вполне естественно) кантонском диалекте. Похоже, он часто здесь бывал, потому что сделал заказ, даже не заглянув в меню.

Говорящий на кантонском, он казался немного другим человеком, и это было удивительно. Я видел, как он использовал несколько языков в телефонных разговорах в «Фантоме», но беседа с местным жителем лицом к лицу воспринималась иначе.

— Вонтоны здесь нежные, вам понравится.

Внезапно его взгляд обратился ко мне. Я, засмотревшись на него, смутился и зачем-то посмотрел на нуну, сидевшую рядом.

Аппетита у меня по-прежнему не было, но, подумав, что он, возможно, переживает из-за того, что я ничего не ел в отеле, я с запозданием кивнул.

— Директор, закажите мне ещё одну порцию лапши с вонтонами, — поспешно крикнул Джу Хан-хён, подцепив палочками последние остатки своей лапши.

— А мне молочный чай, — добавила Ю Ни-нуна.

Посмотрев по очереди на них обоих, он перевёл взгляд на гору пустых тарелок на столе и тихо вздохнул.

— Конечно, ради наших сотрудников, которые трудятся и днём и ночью, я готов заказать сколько угодно.

Когда официант, приняв заказ, убрал пустую посуду и ушёл, он, устроившись поудобнее и закинув ногу на ногу, вдруг прищурился и посмотрел на нуну.

— Ну что? Что это за зловещая ухмылка?

Нуна, держа во рту трубочку от почти допитого молочного чая, улыбалась с озорным видом.

— Честно говоря, мне так нравится Гонконг, что я бы даже здесь жила, но вот кантонский диалект никогда не казался мне привлекательным.

— ...

— Но когда вы, директор, говорите на нём, это звучит довольно сексуально. Может, потому что мы редко видим вас таким?

Моё впечатление о кантонском языке и Гонконге ограничивалось несколькими старыми фильмами, и, если мне не изменяет память, персонажи там обменивались шумными репликами с довольно резким акцентом. Но его кантонский звучал спокойно и мягко. Мне хотелось и дальше слушать этот незнакомый язык, произносимый его низким, слегка хрипловатым голосом. Пожалуй, это... действительно было сексуально. Наверное, многие так считали.

— Слова вроде бы хвалебные, но почему улыбка такая зловещая?

— Я просто смеюсь над тем, что нахожу вас сексуальным, директор.

Покусывая кончик трубочки, нуна продолжала хихикать. В её словах о том, что он сексуален, не было никакого сексуального подтекста. Это было чувство новизны, возникающее, когда вдруг замечаешь привлекательность человека, ставшего почти родным, как объективную данность. Он тоже воспринял это без особого значения. Возможно, этот комплимент был для него слишком привычным.

Покачав головой, словно говоря «ничего не поделаешь», он поднял висевшую на шее камеру и нажал на спуск, запечатлев озорную улыбку нуны. Как и в саду, нуна ничуть не смутилась, внезапно оказавшись под прицелом объектива.

— Чего это вы столько накупили?

Посмотрев на экран камеры, чтобы проверить снимок, он вдруг заметил что-то под столом и удивлённо воскликнул.

— Новинки для «Old Future». В этот раз мы тоже всё смели.

Когда мы садились, я тоже заметил что-то краем глаза, но теперь, присмотревшись, увидел, что под цветастой скатертью спрятано, наверное, больше десяти пакетов с покупками. Похоже, в своё драгоценное свободное время они не отдыхали и не развлекались, а усердно трудились ради «Old Future».

— Ну вы даёте. Откуда в вас столько энергии? Вы что, тонизирующие средства пьёте?

Глядя на его искренне удивлённое лицо, нуна и хён рассмеялись.

Под ярким светом флуоресцентных ламп, среди знакомых лиц, их разговоров и ароматов еды, я начал понемногу возвращаться к реальности, выходя из своего заторможенного состояния.

— Мы подготовились... чтобы приодеть нашего Со Ихёна как следует.

Отставив чашку с молочным чаем, нуна порылась в одном из пакетов под столом и вытащила футболку. Это была вязаная футболка в полоску. Я схватил её за руку, когда она приложила вещь к моему лицу, проверяя, подходит ли она мне.

— Нуна, это... я не могу это принять. Не могу.

— Эй, кто сказал, что мы отдаём просто так? Заплатишь, когда выложим на «Old Future», — пробормотал Джу Хан-хён, допивая бульон из своей тарелки с вонтонами.

— Ага, мы тебе насильно продаём. Так что не отказывайся, Ихён, — сказала нуна, убирая мою руку.

Я прекрасно понимал, что они говорят это специально, чтобы мне было легче принять подарок. Независимо от того, заплачу я или нет, я был благодарен им за то, что даже в такой суете и усталости они подумали обо мне.

— Как только увидела, сразу поняла — это точно твоё. Не могла не купить.

На этот раз я не смог оттолкнуть руку нуны, снова приложившей футболку к моей груди.

Связанная из тонких нитей, футболка была оверсайз, с широким вырезом и слегка провисающим силуэтом. На ком-то вроде Джу Хан-хёне она, может, и смотрелась бы, но для меня казалась слишком модной. Впрочем, я полностью доверял вкусу нуны.

— Красиво, конечно... но не будет ли в ней жарко? — спросил он, поднимая камеру к уровню глаз.

Опасаясь, что объектив будет направлен на меня, я незаметно отвернулся в сторону нуны.

— Везде кондиционеры на полную мощность, так что нормально. К тому же она тоньше, чем кажется, и вязка рыхлая, отлично продувается. Смотрите, — нуна просунула пальцы сквозь петли вязки.

Не то чтобы она была совсем прозрачной, но вязка была достаточно крупной, чтобы при желании можно было разглядеть, что под ней.

— Хм... А не слишком ли это откровенно?

— ...

Я невольно посмотрел на него, и в этот момент раздался щелчок затвора. То ли от смущения перед камерой, к которой я не привык, то ли от его слов про «откровенно», мои уши мгновенно вспыхнули.

Хён, опустошивший свою тарелку, закинул в рот последний рыбный шарик с таким видом, будто происходящее его совершенно не касается, а нуна молча пристально посмотрела на директора.

— Что? Что опять не так?

— Вы что, думаете о таком, глядя на Ихёна? Ну и зверь же вы.

Обвинив директора, хотя на его лице было написано полное недоумение, нуна развернула вязаную футболку и закрыла ею моё лицо. Я злился на свою незрелость — стоило кому-то пошутить, и я тут же краснел. Мне хотелось... реагировать более умело и спокойно, но всё, что я мог сделать, — это молчать, и это было моей лучшей защитой.

К счастью, принесли новые блюда, и тема разговора естественным образом сменилась.

— Директор, вы же с водителем? Когда поедим и будем выходить, вызовите машину ненадолго. Надо загрузить это всё.

Откусывая лапшу из новой порции, Джу Хан-хён поднял глаза на него. В Сеуле казалось, что он всегда водит сам, но в Гонконге, видимо, он часто пользовался услугами водителя.

— Да, хорошо, господин Квон Джу-хан.

Легонько стукнув хёна обратной стороной палочек по лбу, он взял димсам с общего блюда и небрежно положил его мне на тарелку. Его глаза и рот всё ещё были обращены к хёну.

— Условие одно: вернуться в отель до полуночи. Впереди ещё два дня ярмарки.

— Эй, ну конечно. Что вы как с новичками. Времени мало, так что надо побыстрее напиться. Начнём с текилы.

<Глава 64>

Перекрёсток, где встречались машины, спускающиеся со стороны парка, знаменитого тем, что там можно увидеть обезьян, машины, поднявшиеся с проспекта Централ через Айс-Хаус-стрит, и те, что проехали через Сохо по Голливуд-роуд, был переполнен людьми.

Выйдя из ресторана и выпив текилы в баре в течение примерно часа, мы бродили по Сохо, смешавшись с этой толпой, в поисках подходящего паба, чтобы продолжить веселье.

Пока я выпил три-четыре стопки текилы, а остальные трое — примерно в два раза больше, людей стало пугающе много, и куда бы мы ни зашли, нигде не было свободного столика на четверых.

Но благодаря наблюдению за экзотическими пейзажами и разнообразными людьми я даже не замечал скуки.

Само собой разумеется, вывески на другом языке и в ином стиле, нежели в Сеуле; здания, тесные и ветхие, но каждое с яркой индивидуальностью, словно хранящее свою историю и тайны; роскошные автомобили, выстроившиеся на дорогах, которые из-за давней модернизации кажутся слишком узкими для такого оживлённого района; и красные такси с ретро-дизайном и угловатыми формами, которые контрастируют с ними и играют важную роль в создании уникального гонконгского пейзажа. Люди, стоящие на улице с пивом и болтающие, или танцующие прямо посреди дороги под музыку, доносящуюся из пабов и клубов...

Всё, куда ни падал взгляд, было наполнено новизной и живостью.

То место называлось баром лишь на словах, а на деле мало чем отличалось от клуба. Может, потому что я выпил там три-четыре стопки текилы, ритм моего сердцебиения отличался от обычного. В груди было радостно, и я беспричинно постоянно смеялся, хихикая каждый раз, когда встречался взглядом с хёном или нуной.

И так было не только с нами, но и со всеми прохожими. Нигде не было видно серьёзных или унылых лиц. Если снять хоть один слой, наверняка обнаружатся личные заботы и тяжесть бытия, но в этом времени и пространстве все словно сговорились парализовать осознание проблем.

По правде говоря, такие яркие улицы, полные людей и шума, мне не подходили. Если бы мне сказали жить здесь, постоянно посещая такие места, я бы точно не справился. Но здесь я был не жителем, а наблюдателем. Человеком, который, ненадолго вкусив чужую культуру, вернётся на своё место.

Осознание себя чужестранцем, чья настоящая жизнь отделена и находится в другом месте, наоборот, служило эмоциональным основанием, позволяющим мне смешаться с этим пространством, не чувствуя дискомфорта. Возможно, это и есть то, что люди называют прелестью путешествий или удовольствием от побега из повседневности.

Будь я прежним, выйдя из мастерской госпожи Суки Ким, я бы тихо заперся в номере отеля, переваривая разговор и впечатления, но сейчас я отложил это на потом и следовал порыву.

Я хотел быть там, где он.

Мне хотелось поговорить с ним об «Отчуждении», но даже если бы это не удалось, я просто хотел быть с ним рядом. И я действовал только потому, что желал этого. Не знаю, как для других, но для меня сам этот процесс уже был отклонением от курса.

Куда бы я в итоге ни пришёл, это, по крайней мере, казалось лучше, чем быть тем собой, который боялся выбора и движения.

Так было с самого начала.

Рядом с ним спокойствие нарушалось, в чувствах возникали изгибы и искажения, а колючие черты характера внезапно вылезали наружу. Сейчас же... я хотел ещё больше подвергнуть себя этому стимулу. Теперь я желал перемен, а он был человеком, который вытаскивал из меня неожиданные стороны.

Проходя в третий раз мимо паба рядом с бургерной, мы удачно подгадали момент, когда одна компания как раз собиралась уходить, и, наконец, смогли занять столик.

Это было самое крайнее место, выходящее на улицу; благодаря полностью открытым складным дверям можно было наслаждаться атмосферой улицы. Нам повезло.

— Что это, Со Ихён. Ты реально опьянел?

Нуна сгибалась пополам от смеха, глядя, как я медлю и копошусь, не в силах с первой попытки забраться на высокий стул. Глядя на нуну, расхохотался и я. Сейчас мы все были немного странными. Хм... за исключением одного человека.

— Осторожнее. Стул высокий, если упадёте, сильно ушибётесь. Я видел немало людей, которые ломали носы, выпивая в подобных местах.

Он, уже занявший место, крепко схватил меня за левую руку, словно поддерживая. Опершись на его руку, я смог благополучно усесться на стул.

Хоть он и выпил гораздо больше меня, но был совершенно трезв. Он в меру поддерживал настрой нуны и хёна, но ни в лице, ни в голосе опьянения не чувствовалось совсем. Мне хотелось хоть немного увидеть его пьяным, но раз уж мы начали пить вместе, увидеть, как он опьянеет раньше меня, казалось невозможным.

Нуна и хён даже не присели, снова пустившись в пляс рядом со столиком. Они уже успели смешаться с людьми, танцевавшими в зале с бутылками пива в руках. Когда Джу Хан-хён добавил к танцу забавный жест, окружающие иностранцы расхохотались и наставили на него камеры телефонов. Как и в предыдущем баре, это была невероятная коммуникабельность, на которую такой человек, как я, мог смотреть только с восхищением.

Оставив в покое тех двоих, которые, похоже, вовсе не собирались садиться, он сам заказал алкоголь и порекомендовал мне пиво из Бруклина, сказав, что оно мне отлично подойдёт.

— Директор, вы, кажется, всё знаете.

Он обернулся ко мне, приподняв бровь с таким выражением лица, словно спрашивал, что это вдруг за слова.

За высоким и тесным круглым столиком мы с ним сидели рядом, напротив мест, куда нуна и хён бросили свои сумки. На самом деле зазора между нами почти не было. Трудно было даже немного сменить позу, не соприкоснувшись коленями или плечами.

Мне и самому эти слова показались внезапными, поэтому у меня вырвался смешок.

— Да нет, ничего. — Я покачал головой и опёрся локтями о стол.

«Кажется, вы всё знаете»... Такие слова мог бы сказать пяти-шестилетний пацан старшему брату-школьнику. У меня вовсе не было желания выглядеть в его глазах ребёнком. И зачем я это ляпнул?

Вскоре на стол подали пиво в прозрачных пластиковых стаканах, и, увидев это, нуна и хён вернулись к столу. Мы снова чокнулись — уже не знаю, в который раз за сегодня — и выпили. Пиво, которое он выбрал, обладало горчинкой, но с лёгким сладковатым привкусом, поэтому пилось легко и мягко.

Видимо, из-за того, что они вспотели во время танцев, нуна и хён почти мгновенно осушили бокалы. Из-за высокого градуса текилы я тоже пребывал в неком парящем состоянии, но, поддавшись желанию опьянеть ещё сильнее, часто подносил стакан с пивом к губам.

— Вы же сотрудники галереи из Сеула?

Громко и радостно окликнула нас компания, проходившая мимо столика. Похоже, это были сотрудники другой галереи, участвовавшей в арт-ярмарке.

Ю Ни-нуна и Джу Хан-хён, сидевшие спиной к улице, шумно обменялись с ними «пять», словно встретили старых друзей.

— Я запомнил вас, потому что у сотрудников уникальный стиль. В нерабочее время вы тоже выглядите суперски!

— А... Спасибо за комплимент, конечно. Но разве вы запомнили нас не из-за внешности нашего босса? — игриво спросил Джу Хан-хён, указывая на него.

— Не могу сказать, что это не так.

Смех раздался с обеих сторон.

— А... Как же там... Галерея... «Призрак»? — сказал самый весёлый с виду мужчина, почёсывая бороду указательным пальцем.

— «Фантом», галерея «Фантом».

— А, «Фантом»! Извините. Я помнил, что смысл был какой-то похожий.

— Ну, считайте, что почти угадали, — Ю Ни-нуна похлопала бородача по спине в знак ободрения.

Они с легкой хвастливостью рассказали, что впервые участвовали в ярмарке, взяв для опыта около двадцати работ, и, к счастью, всё уже было распродано; похоже, они были в восторге от результатов. Трое друзей, изучавших разные жанры искусства, совместно управляли небольшой галереей в Амстердаме и особенно хорошо нашли общий язык с Ю Ни-нуной.

По чьему-то предложению сделать памятное фото мы все вместе сфотографировались в режиме селфи на телефон одного из них, а затем сделали ещё один снимок на камеру директора. Он встал с места и даже вышел на улицу, чтобы запечатлеть в кадре нас троих и их компанию.

После съёмки, пока нуна и хён обменивались с ними аккаунтами в соцсетях, он стоял, прислонившись к ограждению между тротуаром и дорогой, курил и смотрел в нашу сторону. Пропуская мимо ушей их шумный разговор, я украдкой поглядывал на него сквозь просветы между их руками и плечами.

— Простите.

Внезапное появление лица в поле моего зрения заставило меня слегка отпрянуть назад. Весёлый бородач подтянул к себе коллегу и обнял его за шею. Это был парень с миловидной внешностью и запоминающимися веснушками. Возраст примерно как у меня?

— На самом деле он влюбился в вас с первого взгляда ещё на площадке ярмарки. И сейчас это он заметил вас, когда мы проходили мимо, и узнал! Если у вас есть соцсети, может, дадите контакты?

Парень с веснушками хоть и смущался, но не пытался остановить коллегу или отрицать его слова.

От неожиданности выражение моего лица, пока я подбирал слова, слегка застыло.

В мире, где большинство составляли беты и к которому я принадлежал до сих пор, люди обычно с неприязнью относились не только к гомосексуальным связям между бетами, но и к самому существованию альф и омег, так что для меня эта ситуация была непривычной.

Не знаю, особенность ли это Гонконга или общая черта общества с высоким процентом альф и омег, но и тот мужчина на VIP-превью, и этот парень сейчас проявляли ко мне симпатию совершенно естественно, не делая проблемы из того, что я того же пола. Настолько, что моя неловкая реакция казалась скорее чем-то выделяющимся.

— А... Извините. Я не пользуюсь соцсетями... — это была не отговорка, а факт.

— Ну, ничего страшного. Я почему-то так и думал.

Бородач пожал плечами и легко отступил вместо парня с веснушками.

Когда они уходили, снова попытавшись устроить шумный «хай-файв», они, шутливо подталкивая веснушчатого парня вперед, побудили его сделать «хай-файв» со мной. Наверное, и тот парень тоже поступил так из-за преувеличенного шаловливого настроения, подогретого алкоголем, но впечатляющей была его радость, словно он пожал руку любимой знаменитости.

Наверное, потому что никто никогда не выражал симпатию ко мне так прямо и искренне, независимо от пола. Хён Ину в какой-то степени был таким, но он всегда был шутником. Наверное, и на самом деле больше чем наполовину это была шутка.

После их ухода нуна и хён тоже сошли с барных стульев, чтобы выкурить по сигарете. В помещении курение было запрещено по умолчанию, но в Гонконге, где бы ни находились, на улице к курению почти не было санкций. Он, только что докуривший одну, присоединился к нуне и хёну, чтобы прикурить новую. И, взяв камеру, чтобы сфотографировать их, сделал несколько шагов назад.

Это была та самая сцена, которую я видел в посте «Old Future».

Фон был другим, одежда хёна и нуны отличалась, но ситуация совпадала с той фотографией, подписанной «Photo by. Kun».

Двое, естественно влившихся в улицы Сохо в Гонконге и наслаждающихся моментом по-своему, и он, так же естественно ловящий этот момент их двоих на фото.

Вдруг все окружающие звуки отдалились. Между ними и мной не было никакой границы, и он тоже не возводил передо мной невидимую стеклянную стену, как вначале, но расстояние в несколько шагов между ними и мной ощущалось как четкая граница, отделяющая сияющих людей от меня самого, таковым не являющегося.

В момент, когда я в горечи потянулся к пиву, его объектив внезапно нацелился на меня.

И прежде чем я успел отвернуться, затвор щелкнул. Он тут же проверил на экране снятого им меня. Глядя на него, подносящего ко рту сигарету с легкой улыбкой на губах, я сошел с барного стула и подошел к ним.

Нуна, улыбаясь, протянула руку и положила мне на плечо.

— Господин Со Ихён, ваша популярность очень интернациональна.

На слова нуны, смешанные со смехом, хён тоже рассмеялся. Но он, куря, лишь смотрел на меня сверху вниз и не смеялся.

— Я тоже… хочу попробовать.

— …

Все трое замерли, перестав курить, и сосредоточились на мне. Подумав, не сказал ли я чего-то запретного, я поочередно посмотрел на выражения их лиц. В последнюю очередь я поднял взгляд на его лицо, и он медленно снова двинул рукой, замершей было с сигаретой у губ, и втянул дым через фильтр. Сероватый огонек ярко заалел на кончике его губ.

Нуна слегка наклонила голову набок и усмехнулась.

— Могу я спросить, почему ты хочешь попробовать?

— Раньше… когда я видел пост нуны о Гонконге на сайте «Old Future». Я тогда подумал… что если когда-нибудь попаду в Гонконг, то тоже хочу хоть раз попробовать.

Пожав плечами, я добавил:

— Правда, я не знал, что окажусь в Гонконге так скоро.

Нуна, сняв руку с моей шеи, кивнула.

— Ну, раз уж мы сейчас так курим, то говорить тебе, что это плохо, тоже было бы странно.

И, взглянув на него, спросила:

— Можно дать?

— Зачем у меня разрешения спрашивать? Здесь есть кто-то несовершеннолетний?

Нуна с выражением «так я и знала» хихикнула. Затем порылась в заднем кармане брюк. Передавая мне сигареты и зажигалку, нуна усмехнулась.

— Ах, почему мне кажется, что я делаю что-то плохое? Тебе ведь двадцать два, да?

Нуна и хён были людьми, которых трудно назвать заядлыми курильщиками. Поэтому я вполне понимал их настроение — не хотеть поощрять меня к курению. Вместо того чтобы пространно объяснять, что я не собираюсь становиться курильщиком, я просто улыбнулся, и нуна тоже, улыбаясь, взъерошила мне волосы. А затем вместе с хёном бросилась внутрь паба, где сменилась музыка.

Глядя на двоих, мгновенно возбудившихся, видимо, от любимой песни, и растворившихся в толпе, я зажал сигарету в руках во рту.

Зажег зажигалку, поднес к кончику сигареты и втянул — каждый шаг был, как я и сам думал, неуклюжим.

Вопреки его словам, будто ничего особенного, он пристально, до неловкости, наблюдал за каждым шагом моего неумелого первого курения. И взял камеру.

— Фотографию… не делайте.

Я, опуская его запястье, настраивающее объектив на меня, отвернулся.

— Почему?

В его голосе, задающем этот вопрос, сквозила усмешка.

— Все равно неинтересно получится.

— То есть, ты говоришь, что фотографии, которые я делаю, неинтересны?

— …

Хотя я знал, что его слова были шуткой, желание, чтобы он так не думал, заставило мой взгляд, поднятый на него, дрогнуть. Воспользовавшись моей заминкой, объектив снова нацелился на меня. Затвор щелкнул мгновенно.

— По крайней мере, мне кажется, что господин Со Ихён, которого я снимаю, интересен.

Он, будто довольный, опустил камеру и оперся рукой рядом со мной, прислонившимся к перилам. Его грудь и плечи, стоявшие под углом ко мне, были прямо перед глазами. Мне хотелось опереться на него, используя как предлог опьянение от смеси текилы и пива и головокружение от первой выкуренной сигареты.

Но это была чрезмерная смелость, которую я не мог осуществить по импульсу, невозможная. Даже мысль о таком поразила меня самого, и, словно пытаясь избавиться от нее с помощью вредного дыма, я снова втянул затяжку.

Непривычный едкий воздух словно сдавил горло. Язык пощипывало, и ощущение, что я вливаю в дыхательные пути и легкие вредные вещества, было ярким.

Даже в более глупом возрасте я никогда не считал курение крутым. И сейчас я не прельстился запоздалой внешней мишурой в этой части. Как говорила нуна в своем посте, если кто-то здесь ходит по магазинам, кто-то объезжает знаменитые заведения, а нуна и хён потребляют образ Гонконга через одну сигарету, я просто хотел хоть раз разделить это ощущение.

Если быть честнее, я хотел хоть немного приблизиться к «странной стране», в которую входили нуна, хён и он. В конце концов, я тихо усмехнулся, подумав, что, возможно, это та же глупая психология подражания, что и копирование образа актера из фильма, на которого хочешь быть похожим.

— Кажется, я и вправду попал в странную страну.

От ощущения, что все поплыло перед глазами, голос сам собой стал вялым.

Я сфокусировался на нем, смотрящем на меня сверху вниз, не моргнув и бровью.

— Господин Кролик.

— Кролик?

На этот раз одна из его бровей приподнялась. Господин Кролик. Слова, невольно вырвавшиеся у меня. Пытаясь собраться, я провел по лицу рукой, не держащей сигарету, и рассмеялся про себя. Оглядываясь назад, для меня он и вправду был господином Кроликом, ведущим в «странную страну».

— Извините. Наверное, я пьян. Все время говорю странные вещи.

Чтобы скрыть жар покрасневшего лица, я втянул еще одну затяжку из почти догоревшей сигареты. Его рука приблизилась, накрыла мою, сжимающую сигарету, и забрала сигарету, зажатую в моих губах. Это было очень мягкое прикосновение.

Подняв взгляд, я увидел, как он, глядя на меня сверху вниз, глубоко затягивается сигаретой, взятой у меня. Настолько, что щеки втянулись. Затем, выпуская длинную струю дыма между губ, он ловко стряхнул пепел указательным пальцем.

— Давай напьемся еще больше. Раз уж мы для этого вышли.

Я собрался было последовать за ним, бросившим окурок в пепельницу, которую поставил паб, и уже покинуть место у перил, как кто-то осторожно взял меня за руку.

— Извините…

— …

Это был веснушчатый парень. От неожиданной ситуации мои глаза сами собой расширились.

Его спутников не было видно. Казалось, он поспешно вернулся обратно, его дыхание было сбившимся, а лицо раскрасневшимся.

— Извините, но я подумал, может, мы сможем обменяться хотя бы адресами электронной почты.

Стесняясь, парень, глядя мне в глаза, улыбался.

В его доброжелательности чувствовалась что-то вроде чистой энергии. В отличие от липкого флирта того мужчины на VIP превью, который говорил о воспоминаниях в путешествии. Чувствовать к кому-то чистую симпатию и иметь возможность выразить ее так искренне и чисто… независимо от того, была ли эта симпатия направлена на меня, это просто… выглядело очень хорошо.

— На самом деле, я планирую поездку в Корею этой зимой, и, обменявшись письмами, я подумал, что было бы здорово встретиться снова в Сеуле, если все будет хорошо… А, пожалуйста, забудьте то, что тот парень говорил про влюбленность и все такое! Просто… все равно это далеко, и я хотел бы стать друзьями…

Постоянно поглаживая затылок во время разговора, парень поглядывал на него. Он точно не был человеком, не понимающим намеков в таких делах, но почему-то он не уходил, а оставался на месте и наблюдал за всей ситуацией.

— А… Мой… парень… немного не любит такое. Извините.

Признание парня совсем не было неприятным, и, как он и говорил, мне было интересно с ним общаться как с другом, но, кажется, нельзя было отрицать, что мое сердце было в другом месте.

Хотя я и не привык к получению признаний, но и не знал, как изящно избежать такой ситуации, поэтому, как где-то видел или слышал, соврал неуклюжую ложь.

— Понятно. Значит… у вас есть парень.

Под горьковатой улыбкой парня, бросившего взгляд на его лицо, я только сейчас спохватился. Он не собирался говорить в духе «мой парень», но я с опозданием осознал, что ситуация неизбежно должна была звучать именно так.

— Тогда. Желаю вам приятного путешествия. Было приятно поговорить.

Мне стало не по себе от детского лица парня, который, не скрывая сожаления, повернулся и ушел. Мне было жаль, что я неискренне ответил на чистую симпатию беспричинной ложью.

— Хм… Не знал, что у тебя есть парень.

Кроме того, мне было жаль его, который вдруг стал моим парнем. Но, в отличие от моих опасений, он, казалось, совсем не заботился о таком недоразумении и, наоборот, выглядел в хорошем настроении.

— Вы же знаете, что его нет.

Смущение от того, что я полностью раскрыл перед ним сцену признания и отказа, нахлынуло с опозданием, и, едва сев на место, я сразу же подряд выпил пиво. Нуна и хён, похоже, зашли глубоко внутрь зала, их даже не было видно.

— Не знал. Откуда мне было знать? Разве мы когда-нибудь говорили о таком?

Что бы его так обрадовало, он продолжал излучать игривость.

<Глава 66>

Я протянул руку и, коснувшись камеры, висящей у него на шее, сменил тему.

— Можно посмотреть фотографии?

Стоило моей руке коснуться камеры, как он напрягся. Это был несвойственный мне смелый поступок, но я ведь коснулся не его тела, поэтому не ожидал, что он так удивится. Обычно я бы тут же отступил, но во мне проснулся легкий азарт. Даже без учёта опьянения, рядом с ним со мной такое иногда случалось.

— Нельзя?

Спросил я ещё раз, чуть притягивая камеру к себе.

Он был не из тех, кто, приезжая в новый город, вешает камеру на шею и идёт на улицу, поэтому, когда он, выходя из машины, как ни в чем не бывало надел ремешок на шею, это стало для меня большой неожиданностью. Из-за одной этой компактной камеры, размером меньше ладони, он казался туристом, предвкушающим путешествие, и это было даже немного... мило.

— Хм... Думаю, мне не стоит их показывать.

Он снял ремешок с шеи, перехватил камеру левой рукой и, шутливо вытянув руку подальше, чтобы я не мог дотянуться, ответил.

— Почему?

Спросил я с ноткой недовольства. Было как-то несправедливо: он вдоволь наснимал меня, хотя мне, непривыкшему к камере, это было дискомфортно, а результат показывать отказывался.

— Со Ихён-сси, вы ведь как провидец. Если увидите мои фотографии, сразу всё прочитаете.

— ...Что прочитаю?

Наши взгляды встретились. Я бросил этот вопрос без задней мысли, но он вдруг плотно сжал губы, словно человек, чью суть разгадали. Сам того не заметив, я оказался в такой позе, будто бросаюсь к нему в объятия, пытаясь отобрать камеру, а он, чтобы удержать меня, обхватил рукой мою спину и тянул назад.

Его глаза с очень близкого расстояния внимательно, словно ощупывая, блуждали по моему лицу. Иногда он смотрел на меня именно так. Возможно, из-за близости запах его парфюма щекотал мне нос.

— Сколько вы тогда выпили с Чхве Ину?

— А? Когда...

Я только начал копаться в памяти, услышав имя Ину-хёна в такой неожиданный момент, как вдруг сзади появился Джу Хан-хён и резко обнял его, словно пытаясь запрыгнуть на спину.

— О, это просто отпад! I love Hong Kong! Директор, я умираю от жажды! Пива, дайте мне пива!

— А... Как же вы мешаете.

Он проворчал это с откровенно досадливым выражением лица, но, поскольку его манера поведения не отличалась от обычной, всё это воспринялось как шутка. Хён и нуна тоже ничуть не придали этому значения.

— Можете гулять хоть до утра, так что идите развлекаться в другое место. Не хотите в клуб? Я дам карту.

— Желание повеселиться огромное, но всё-таки осталось два дня ярмарки, так что к полуночи надо вернуться и хорошенько выспаться. А повеселиться вволю можно будет и на вечеринке в воскресенье.

Залпом допив остатки пива из его бокала, хён принялся обмахиваться рукой перед потным лицом.

Словно напряжение, туго натянутое между мной и им ещё мгновение назад, было ложью, наш столик, как и все остальные вокруг, мгновенно наполнился шумом.

— Постойте. А почему это вы вдруг пытаетесь отправить нас в клуб? До конца ярмарки ведь железное правило — возвращаться к двенадцати.

Нуна, прищурившись, бросила на него подозрительный взгляд.

— Хотите спровадить нас в клуб, а сами улизнуть в какое-нибудь хорошее местечко?

Вытирая тыльной стороной ладони губы после пива, на этот раз подскочил хён.

Скорчив гримасу, он снова надел на шею ремешок, который снял, чтобы уберечь камеру от меня.

— Вы же не могли усидеть на месте, вот я и предложил: раз так, идите уж в клуб. Неужели это повод для таких подозрений?

— Хм... Это на вас не похоже...

— Если не идёте, тогда собирайтесь. Надо высадить вас и ехать за управляющей Хан.

Он взглянул на часы на левом запястье и поднялся с места.

Управляющая Хан, отвечающая за продажи в «Фантоме», и сегодня посещала вечеринки, организованные различными галереями. Поскольку у него была обязанность забрать её, то даже если бы нуна и хён отправились в клуб, он не смог бы ускользнуть в какое-нибудь «хорошее местечко».

Мы вышли из паба и ждали машину у ближайшего пешеходного перехода. Нуна и хён, всё ещё не остывшие от веселья, пританцовывали в такт музыке, доносившейся из соседних заведений, и ни секунды не могли устоять на месте. Нам пора было возвращаться в отель, но пятничная ночь в Сохо была в самом разгаре.

Было жаль уходить. Из-за опьянения мои чувства, очевидно, проступали ярче обычного. Чтобы скрыть хотя бы их часть, мне не следовало на него смотреть, но взгляд снова и снова искал его.

На самом деле, мне много о чём хотелось поговорить. Я не красноречив, так что, даже представься мне возможность, вряд ли смог бы умело поддержать беседу, но вопросов было много.

Что это за его «отчуждение», которое он вынужден был испытывать по какой-то нестандартной причине и которое заставило его сопереживать моему «Отчуждению»? Что он... почувствовал, когда узнал, что «Отчуждение» — это моя картина? Был ли он разочарован или удивлён? Или же, какой бы дорогой ему ни была картина, художник и произведение для него — совершенно разные вещи, и из-за картины он вовсе не стал смотреть на меня иначе?

Такие вот... беспорядочные и мелкие мысли.

Он, стоявший со скрещёнными на груди руками и смотревший на меня, вздохнул и взъерошил свои волосы. Затем, цокнув языком, решительно шагнул ко мне и крепко схватил за руку, словно собираясь поднять.

— В воскресенье нам никто не помешает.

О какой именно помехе он говорил, было неясно, но из-за внезапной атаки аромата, окутавшего меня, это стало неважно. Я и сам не заметил, как начал желать его запаха, который раньше считал просто странным, всё сильнее.

***

Место, куда нас привезла присланная им машина, оказалось огромным особняком, расположенным так, что с него открывался великолепный вид на ночной Гонконг. Территория была настолько обширной, что путь от нижнего въезда, где охранники проверяли каждую машину, до лестницы у парадного входа в главное здание занимал две-три минуты езды.

Вечеринку устраивала крупная галерея, имеющая огромное влияние на азиатском арт-рынке. Начав в Гонконге и быстро развиваясь, в позапрошлом году они открыли филиал в Сингапуре, успешно расширяя своё влияние.

— Директор и управляющая Хан раньше работали в этом месте, — сказала нуна, убирая зеркальце в маленький клатч и с щелчком закрывая его.

— Скорее всего, это место арендовали специально для сегодняшней вечеринки. В Гонконге среди высшего общества очень активная светская жизнь, поэтому таких мест довольно много. Дома, построенные для свадебных приёмов, мероприятий люксовых брендов или частных вечеринок богачей, которые сдаются только в аренду.

Даже по описанию это был совершенно другой мир.

Вокруг огромной инсталляции, символизирующей пару — мужчину и женщину, дорога описывала круг, ведущий к парадному входу особняка, и по ней выстроилась очередь из множества машин. По словам Джу Хан-хёна, приглашены были почти все крупные галереи, участвовавшие в ярмарке, и любители искусства, съехавшиеся со всего мира, чтобы посмотреть её.

— Честно говоря, это просто показуха. Шанс показать всем деятелям искусства со всего мира, что и в Азии есть галерея с такой мощью. Хоть это и смахивает на замашки нуворишей, но тем, кто метит на мировой рынок, приходится иметь дело с невероятно богатыми клиентами, поэтому им нужно в какой-то мере демонстрировать свой статус. Ведь это бизнес, где покупают и продают работы стоимостью в десятки, а то и сотни миллиардов. В каком-то смысле это всё тоже реклама и инвестиции.

Наша машина замедлила ход и остановилась, швейцар в чёрном костюме открыл нам дверь.

Он, приехавший раньше, вышел встретить нас у входа.

Это был не тот костюм, что я видел на VIP-превью. Возможно, дело было в чёрном цвете, но сегодня он производил впечатление человека, одетого куда более официально. Несмотря на то что всё его тело было скрыто строгим чёрным костюмом, дикая энергия и сексуальная притягательность, присущие его натуре, проступали сквозь одежду.

Будь то ребёнок вроде меня, мало знающий о большом мире, или утончённые и стильные представители высшего общества, не раз бывавшие на подобных мероприятиях, — любой невольно задерживал на нём взгляд. Словно главный герой, сошедший с постера старого голливудского фильма, в костюме он выглядел классически и одновременно чувственно.

Похвалив по очереди стиль нуны и хёна, он в последнюю очередь перевёл взгляд на меня. Под его оценивающим взглядом, скользнувшим по всему телу, я невольно начал теребить воротник.

— Спасибо за одежду.

— Вы внезапно узнали об участии, так что вам было бы сложно подготовиться, а мы, конечно, должны были обеспечить хотя бы наряд для вечеринки.

Когда мы вернулись в отель, чтобы переодеться к вечеринке после окончательного завершения сегодняшнего дня на ярмарке, в шкафу моего номера висел костюм.

Сотрудник отеля пришёл прямо в номер и передал, что это подготовил господин Лю, попросив надеть его на вечеринку. Это был первый костюм в моей жизни.

Видимо, это был бренд, от которого в восторге те, кто хоть немного интересуется модой среди молодёжи, потому что Джу Хан-хён даже вопил от зависти. Но дизайн казался более модным, чем у привычных мне классических костюмов, поэтому я не был уверен, что он мне пойдёт, и чувствовал себя крайне неловко.

— Вам идёт.

Однако сам даритель костюма выглядел довольным. Он даже отступил на пару шагов назад, чтобы охватить меня взглядом в полный рост.

— Кажется, это дорогая вещь...

— Укладку делала Ю Ни?

Мягкий костюм, словно вторая кожа, облегал фигуру, а ткань была настолько роскошной, что рука, казалось, вот-вот соскользнёт с неё. Меня не отпускали мысли о цене, но он лишь слегка коснулся моих волос, переводя тему.

— Да.

Проведя кончиками пальцев по краю уложенных волос и слегка задев ухо, он улыбнулся.

— Вы открыли лоб, но почему-то выглядите ещё моложе.

У него было хорошее настроение, и, что случалось редко, он этого не скрывал, поэтому я решил не допытываться здесь о стоимости костюма и туфель. Всё равно я не смог бы расплатиться прямо сейчас, да и портить момент не хотелось.

Когда мы все вместе поднимались по лестнице, направляясь вглубь вечеринки, нуна вплотную приблизилась к нему и, уткнувшись носом в его плечо, принюхалась.

— О? Что это, директор, вы надушились?

— ...

Я, следовавший на два-три шага позади, сбился с шага и чуть не оступился на лестнице.

— Ну, немного.

— Мм, приятный запах. Такой мрачный, прямо в моём вкусе. Но это ведь наверняка сделано на заказ?

На этот горький вопрос нуны о «журавле в небе», которого ей не достать, он лишь неопределённо усмехнулся.

Аромат — это молекулы вещества, распространяющиеся в воздухе, и, разумеется, они не могут выбирать, на кого воздействовать. Я осознал, что совершенно упускал из виду возможность того, что его уникальным запахом может наслаждаться кто-то, кроме меня.

Разве можно быть настолько глупо забывчивым?

Находясь так близко, как сейчас нуна, любой мог на равных правах почувствовать его аромат. Запах — это то, из-за чего аромат карри, готовящегося в одном доме, может пробудить голод у всего переулка.

И всё же до сих пор я был сосредоточен только на «его запахе, который чувствую я».

Мысль о том, что этот запах чувствует кто-то другой, была мне неприятна. Есть у меня на это право или нет — вопрос второстепенный. Проблема была в самом факте того, что это дерзкое чувство смущает мой разум.

<Глава 67>

Хотя на улице был уже поздний вечер и полностью стемнело, стоило войти в зал, как нас ослепило яркое освещение. Золотистый свет, благодаря которому каждый в зале выглядел эффектно и ярко.

— Ого... Это лучшая вечеринка, на которой я когда-либо бывал. Директор, в какой роскошной галерее вы работали? Рот и правда не закрывается.

Интерьер с несколькими временными барами вокруг зала первого этажа, роялем, за которым играли джаз, пока ещё пустой, но внушительной диджейской будкой, а также идеально сервированными столами и диванами заставил округлиться глаза не только у нуны, но и у нас с хёном.

— Я пойду искать управляющую Хан. Буду ходить за ней и активно раздавать визитки. Кто знает. Если усердно раздавать, вдруг кто-нибудь зайдёт в мой блог или соцсети и разглядит мой талант.

Нуна, набившая сверкающий чёрными пайетками клатч визитками, поправила золотистую оправу очков с цепочкой и исчезла в центре зала, а Джу Хан-хён отправился на второй этаж, заявив, что подцепит какого-нибудь робкого альфу, который не может адаптироваться в углу, и зажжёт с ним в последнюю ночь в Гонконге.

Так мы в одно мгновение остались только вдвоём.

— Хм... Пойдёмте вместе. Не думаю, что там будет интересно.

Он сунул руки в карманы брюк и пожал плечами. Я подумал о своих слабых знаниях английского и сухом характере, которые сделают скучную посиделку ещё скучнее, и покачал головой.

— Я просто выпью чего-нибудь в баре. Я впервые в таком месте, так что мне будет интересно даже просто посидеть и понаблюдать за людьми. Не беспокойтесь обо мне.

— Они пригласили всех сотрудников нашей галереи, так что не отказывайтесь, хотя бы вы, Со Ихён-сси, покажитесь им. Достаточно просто поздороваться, а потом можно будет уйти.

Он выглядел слегка обескураженным, и я не смог больше отказывать.

Его бывшие коллеги собрались в самом центре зала за столиками на первом этаже. Он представил меня как сотрудника, работающего с ним в Сеуле, и группа из шести-семи мужчин и женщин приветствовала меня вежливыми улыбками. Все они были одеты ярко и стильно и, разумеется, чувствовали себя в такой обстановке как рыбы в воде.

— Он ещё очень молод. Так что, пожалуйста, воздержитесь от слишком злых шуток.

— Оу... Когда сам Лю Ви Кун так говорит и защищает, невольно хочется подразнить ещё больше.

Перед тем как мы сели, он положил руку мне на спину, взглядом прося их быть снисходительнее, и все легко рассмеялись над чьей-то шуткой.

Иногда я вдруг заново ощущал нашу десятилетнюю разницу в возрасте. Не то чтобы он обычно вёл себя несерьёзно, но из-за его пусть порой и прохладной, но в целом лишённой авторитарности атмосферы, или из-за красоты, не позволявшей угадать возраст, обычно эти десять лет разницы почти не чувствовались.

Сегодня его слова о том, что я ещё очень молод и меня нужно поберечь, почему-то не казались мне такими уж неприятными.

— Каково работать с Ви? Нелегко, да?

На вопрос его бывшего коллеги, который сейчас работал первоклассным дилером, я вместо ответа посмотрел на него сидящего рядом с собой и улыбнулся. Похоже, все были хорошо знакомы с его стилем работы, и собеседник, задавая вопрос, вряд ли ожидал конкретного ответа.

— А... Куда же денется этот характер. Раньше тоже многие плакали и увольнялись. Рассказывайте. Он и сейчас говорит всё, что думает, без всякого фильтра?

Человеком, который в спокойной обстановке сделал этот выпад, оказался мужчина, сидевший слева от меня.

Блондин, одетый относительно свободно и выглядевший раскованно по сравнению с другими за столом, хоть и улыбался, но его слова были полны колкостей, нацеленных на него. Его усмешка была напряжённой и искривлённой.

— Эм... Он хорошо ко мне относится.

Я невольно отпрянул назад, отвечая на враждебность, прикрытую лишь тонким слоем вежливой улыбки. Мужчина, похоже, не собирался на этом останавливаться.

— Эй, когда ещё представится шанс открыто поругать начальника. Всё нормально. Когда мы работали вместе, мне тоже от него доставалось. Тут нет никого, кто не знал бы характер Лю Ви Куна.

То ли он не замечал, как атмосфера за столом становится неловкой и напряжённой, то ли притворялся, чтобы добиться своей цели, но в лице мужчины, который с улыбкой пытался унизить его под видом шутки, сквозило какое-то странное нетерпение.

— Нет, правда... Он заботливый.

Тот образ его из начала нашего знакомства, когда он ставил дорогих ему людей на первое место, заставляя меня чувствовать отчуждение, и порой вызывал во мне незнакомый дух бунтарства, уже поблек в моей памяти. То, что я чувствовал чрезмерную обиду на его слова и поступки, было проблемой, замешанной не только на его отношении, но и на моих собственных чувствах к нему.

— Заботливый? Вау... Заботливый? Все слышали? Лю Ви Кун, оказывается, заботлив со своим персоналом?

Мужчина, который до этого сидел, расслабленно откинувшись, словно вот-вот стечёт со стула, резко выпрямился и крикнул остальным за столом. С начала вечеринки прошёл, наверное, всего час, но каждый раз, когда одежда мужчины колыхалась, от него разило алкоголем.

Кто-то попытался по-хорошему успокоить его, но мужчина, похоже, не собирался униматься.

— Заботливый — это насколько? Добрый (Kind)? Или милый (Sweet)?

— Прекрати. Я же просил не вести себя грубо.

Не выдержав настойчивых вопросов мужчины, он вмешался сам.

— Разве это грубо для вечеринки? Слишком уж ты его опекаешь. Это не тот Лю Ви Кун, которого я знал. С каких пор ты так печёшься о персонале?

— Не обязательно отвечать на каждое слово, — тихо шепнул он мне по-корейски вместе со словами извинения.

— А... Может, он не просто сотрудник?

Мужчина, потянувшийся за бокалом, слишком сильно изогнулся в талии, заглядывая мне в лицо. Его светло-зелёные глаза с покрасневшими белками были полны бурлящих эмоций.

— Вот именно. Лю Ви Кун заботлив к персоналу? Люди так легко не меняются. Видимо, в галерее вы занимаетесь не только работой с картинами, но и другой «работой» вместе?

В бесконечных нападках мужчины, граничащих с одержимостью, в том, как он давил и колол его, сквозило своего рода отчаяние.

Если моя интуиция меня не подводила, казалось, что мужчина хочет, чтобы он посмотрел на него хотя бы так, хочет вызвать у него хоть какую-то реакцию. Мне было трудно понять такую психологию, но в мире существуют не только чувства, поддающиеся чёткой логике.

— Даже если и так, нельзя винить Ви, верно? Кто угодно скажет, что он чертовски обаятелен. Работая вместе каждый день, сложнее не попытаться за ним приударить. Но он и правда выглядит очень молодо. Ви, что происходит? Он же не несовершеннолетний?

Мужчина азиатской внешности, который ненадолго отзывал его во время VIP-превью, решил сменить тему, чтобы разрядить обстановку, и, воспользовавшись тем, что блондин на время затих, разговор за столом перешёл на популярные нынче в Гонконге процедуры омоложения. Казалось, эта тема не интересовала ни меня, ни его.

Я перевёл дух и поднял свой бокал, чтобы смочить горло шампанским, но блондин снова заговорил со мной.

— Извини, если мои слова поставили тебя в неловкое положение. Я просто пошутил, Ви с давних пор немного щепетилен в таких вещах.

Его голос звучал тише, словно он немного успокоился по сравнению с тем, что было минуту назад.

— Нет, всё в порядке.

— Первый раз в Гонконге?

— Да.

Поскольку он сидел у меня за спиной, я из вежливости слегка развернулся плечом к мужчине, отвечая.

— Из-за ярмарки, наверное, толком и посмотреть ничего не удалось.

Говоря это и подпирая подбородок рукой о стол, мужчина выглядел в целом растрёпанным, но, если приглядеться, у него было утончённое лицо. А главное — даже в таком беспорядке его светлые волосы были красивы. Я впервые видел такой блонд вблизи, и это было немного удивительно. Возможно, это неподходящее описание для ситуации, где мужчина доставлял неудобства окружающим, но этот тонкий, слегка бледный блонд без желтизны хорошо сочетался с его нервной и своенравной аурой.

— На Пике Виктория ещё не были? В это время вид на ночной город, открывающийся во время поездки по холмам, просто невероятно романтичный.

Глаза мужчины вдруг блеснули, и он посмотрел прямо на меня.

— Не хочешь сейчас улизнуть вдвоём и съездить туда?

Поскольку я считал, что настоящий интерес мужчины, безусловно, направлен в другое место — скажем так, к человеку у меня за спиной, — это предложение стало для меня полной неожиданностью.

Мужчина положил руку мне на плечо, сильно наклонился и приблизил губы к моему уху.

— Ты тоже выглядишь так, будто тебе здесь смертельно скучно.

Прежде чем я успел как-то отреагировать, рука, протянувшаяся через моё плечо, оттолкнула мужчину обратно на его место.

— Не делай глупостей. Он Бета.

В следующее мгновение моё тело легко потянули назад. Обернувшись, я увидел, что он свирепо смотрит на мужчину. Выражение лица, на котором полностью исчезли попытки сдерживать недовольство.

Только услышав его слова, я понял, что мужчина испускал феромоны. Как и в случае с Ину-хёном, я совершенно ничего не почувствовал.

Мужчина поднял обе руки, словно доказывая свою невиновность, и откинулся назад.

— Я и не думал, что он омега. Но, как ты сам знаешь, это не контролируется. — Притворяясь, что занимает оборонительную позицию, мужчина продолжал ухмыляться.

— Если ты не можешь контролировать это настолько, что оно сочится даже на бету, может, стоит принимать лекарства?

Он схватил меня за руку, притягивая к себе, и его голос, предупреждающий мужчину через меня, был настолько напряжён, что каждое слово звучало отрывисто.

— А. Для тебя альфа, который не является Золотым, — это болезнь, которую нужно лечить таблетками? Но не всем же везёт родиться Золотым альфой, как тебе.

— Везёт?

— ...

Его голос, зацепившийся за раздражающее слово, резко дрогнул, и мужчина, видимо, почувствовав, что задел то, что трогать не следовало, закрыл рот и отвёл взгляд.

Он сделал глоток шампанского, поставил бокал и встал из-за стола.

— Нам лучше уйти. Извините, что испортили атмосферу.

Вслед за ним я тоже неловко поднялся с места.

— Что! Видимо, тошнит от запаха дешёвых феромонов?

Мужчина до последнего отчаянно пытался добиться от него хоть какой-то бурной реакции. Вопреки его колким словам, глаза, которыми он снизу вверх сверлил его, беспорядочно дрожали от обиды и мольбы.

Внезапно я вспомнил себя прежнего, когда мне было интересно, каково это — быть «особенно» ненавидимым им. Среди людей, окружавших его в выставочном зале «Фантома», наверняка были и те, кто хотел стать для него «особенным», пусть даже через ненависть.

Возможно, то, чего этот мужчина сейчас хочет от него, и есть своего рода искажённое ожидание. Я лишь смутно догадывался об этом, опираясь на недостаток информации и не слишком уверенное чутьё.

— Всё так же строишь из себя благородного. Феромоны не Золотых тебе противны, поэтому ты таскаешь с собой скучного бету?

Зная, что он чувствительно реагирует на феромоны и относится к этому с брезгливостью, мужчина старательно бил именно в эту точку. Я подумал, может, в прошлом он получил от него жёсткий выговор из-за феромонов? Но как ни посмотри, поведение мужчины, казалось, не имело корней в ненависти или мести.

Застёгивая пуговицу пиджака и обходя стул, он всё же остановился и оглянулся на мужчину. В его взгляде сверху вниз не было никакого выражения — даже холода, лишь равнодушие.

Он слегка усмехнулся.

— Не имея уверенности, что сможешь соблазнить партнёра на одну ночь без феромонов, ты всё равно смеешь называть себя альфой?

Если моё предчувствие верно, я, наверное, никогда не пойму, какое удовлетворение получает мужчина, вызывая такую реакцию у того, кого жаждет. Я отвёл взгляд от мужчины, который, хоть и сам спровоцировал это, теперь смотрел на него снизу вверх с таким лицом, словно его изрезали ножом.

— Даже если ты альфа, такому подонку, как ты, бета даст фору. Даже без всяких приставок вроде «альфа» и прочего, думаю, любой в этом зале предпочёл бы его тебе.

— ...

— Поэтому больше никогда не смей распускать свои дешёвые феромоны в его сторону.

Закончив говорить без колебаний, но так, словно выплёвывал пережёванные слова, он потянул меня за спину, разворачивая. Глядя на его профиль с плотно сжатыми губами, казалось, что он жалеет о том, что привёл меня сюда.

<Глава 68>

Насколько я узнал, омеги, как правило, не чувствуют запах феромонов друг друга, а альфы, хоть и могут различать феромоны соперников по запаху, не испытывают от этого сексуального возбуждения.

Только альфы и омеги могли стимулировать сексуальное возбуждение друг друга, улавливая феромоны обонянием.

Чем выше был ранг Золотого альфы, тем сильнее была не только его репродуктивная способность, но и способность испускать мощные феромоны, которым омеге трудно сопротивляться. В то же время они обладали отличной защитой от феромонов омег. Поскольку они могли стабильно защитить себя от внезапного острого периода течки, так называемого гона, вызванного стимуляцией феромонами омеги, они могли по собственной воле вести жизнь, практически ничем не отличающуюся от жизни беты.

Касательно феромонов, у него были высоки показатели как атаки, так и защиты, а также он мог чутко различать феромоны омег и других альф. Так что слова Ину-хёна, назвавшего его «детектором омег», не были преувеличением. Если он принадлежит к самому высшему классу среди Золотых альф, то отличить альфу, омегу и бету для него не сложнее, чем различить по запаху яблоко, клубнику и банан.

Зная, что он строг в вопросах феромонов, я мог примерно представить степень его недовольства, вызванного тем мужчиной.

Нет, даже если исключить его привередливость, тот мужчина провоцировал его чрезмерно грубо. Я считаю, что он, наоборот, проявил изрядное терпение.

Я не хотел винить его, называя его последний ответ излишне жестоким.

К тому же, тот факт, что он, пытавшийся предотвратить конфликт с мужчиной просто уйдя, в итоге отреагировал, был, пожалуй, из-за меня.

Если бы в конце мужчина не выразился в духе «таскаешь с собой скучного бету», он бы проигнорировал провокацию и просто ушёл. Возможно, это был ответ на то, что его спутника назвали скучным, но, по крайней мере, это было не единственной причиной.

Настолько, что он не смог пропустить такое оскорбление мимо ушей. По крайней мере, теперь я не был для него пустым местом.

Я был благодарен за это и чувствовал... волнение, сладко отдававшееся в уголках сердца. Почему бы и нет.

Однако из-за сложных эмоций, отразившихся в глазах мужчины, смотревшего на него, я не мог радоваться с чистой совестью. Это было не из-за добрых побуждений вроде жалости или сочувствия к мужчине. Это было более эгоистичное воображение.

Кто может быть уверен, что, проведя рядом с ним ещё больше времени, я не стану таким же жалким, как тот мужчина?

— Давайте выйдем на террасу, подышим воздухом.

Он заговорил только тогда, когда мы отошли далеко от столика и добрались до лестницы, ведущей на второй этаж. Его межбровье всё ещё было напряжено, и он не смотрел мне прямо в глаза, но его приглашающий голос звучал мягко.

Второй этаж был обставлен преимущественно удобными диванами. Группы из нескольких человек или парочки, расслабленно откинувшись на мягкие спинки, наслаждались музыкой, выпивкой и беседами.

Пройдя мимо мужчин и женщин, которые, не обращая внимания на окружающих, обменивались глубокими поцелуями в освещении, более тусклом, чем на первом этаже, мы вышли на террасу.

— Ах...

Прямо под ногами раскинулся ночной пейзаж Гонконга, так что не было нужды специально подниматься на смотровую площадку пика Виктория. Это был вид, от которого даже у меня, человека с обычно небыстрой и сдержанной реакцией, самопроизвольно вырвался возглас восхищения.

Выражение банальное, но весь город сверкал, словно кто-то рассыпал звёздную пыль. Хоть я и знал, что это искусственный свет, созданный цивилизацией, на мгновение я был ошеломлён, словно стал свидетелем таинственного природного явления.

Он обернулся и, увидев меня, разинувшего рот от восхищения, словно ребёнок, смотрящий на фейерверк в парке развлечений, слабо улыбнулся. Мне стало неловко, что я снова показал себя как дитя, но если в этот момент я смог хоть немного его рассмешить, то этого было достаточно.

По всей просторной террасе роль мягкого освещения выполняли большие свечи, накрытые прозрачными колпаками от ветра, и, как и внутри, здесь на расстоянии друг от друга были расставлены мягкие диваны. Из колонок, закреплённых на стенах, лилась джазовая музыка, которую играли на первом этаже, добавляя атмосферности ночному пейзажу перед глазами.

Не знаю, были ли это пары, пришедшие вместе, или любовники на одну ночь, спешно образовавшиеся на этой вечеринке, но люди, разбившись по двое, покидали шумный зал, чтобы шептать друг другу нежности или обмениваться откровенными ласками.

Мы сели рядом на диван в самом конце террасы. Как только мы заняли места, нам сразу же подали шампанское.

— Мы раньше работали вместе, и уже тогда не ладили. Он из тех людей, кто носит свою принадлежность к альфам как орден, к тому же в компании у него были прецеденты создания проблем из-за феромонов, так что у нас было много стычек на этой почве. Как и ожидалось... сегодня тоже не обошлось без сцен.

Он нахмурился и покачал головой, словно жалея, что наговорил лишнего, что было на него не похоже.

По моим ощущениям, тот мужчина не столько враждовал с ним, сколько всем телом жаждал его внимания... Но это было лишь неуверенное предчувствие человека, у которого совсем нет опыта в отношениях.

Подул прохладный ветер, так что холод кондиционера был совершенно не нужен. Прямо перед нашими местами, обращёнными к перилам террасы, густо росли садовые деревья.

Из-за этого ночной пейзаж был наполовину скрыт. Видимо, поэтому это место, хоть и самое укромное и расположенное в углу, пустовало.

Он сидел, наклонившись вперёд и уперев локти в бёдра, и по его чёткому профилю казалось, что он всё ещё переживает неприятный осадок от случившегося.

Я смотрел на него, размышляя, не найдётся ли слов для утешения, когда незнакомый аромат коснулся моего носа.

Источником аромата определённо был он, сидящий рядом. Это был другой запах, не тот, который я знал. Тот парфюм, который нуна назвала «мрачным и в её вкусе», оказался не тем ароматом, который был знаком мне. Осознав это, я почувствовал глубокое облегчение.

Ведь это в любом случае его духи, и тот, и этот, но почему один мне неприятен, а другой нет — я даже сам себе не мог толком объяснить. Изначально это была не та проблема, которую я мог бы предотвратить своим недовольством.

И всё же, я чувствовал облегчение от одного лишь факта, что сегодня, в этот момент, я не делю этот аромат с посторонними. Как же глупо.

Просидев некоторое время в задумчивости, глядя в одну точку на полу, он горько усмехнулся и поднял на меня взгляд.

— Простите. Я показал вам жалкую сцену. Взрослый мужчина повёл себя некрасиво, да?

Я решительно несколько раз покачал головой.

— Сказать, что без феромонов нельзя соблазнить... На самом деле... у меня и права-то нет так обвинять.

Пробормотав это словно самому себе, он залпом осушил бокал.

Я не мог понять, почему он так сурово судит себя. Даже его близкий друг Ину-хён говорил, что он не использует феромоны, словно человек, который хочет стать бетой.

Возможно, та ссора из-за феромонов заставила его, и без того строгого к себе, быть излишне самокритичным.

— Директор... Вы и без феромонов вполне способны кого-нибудь соблазнить. Если захотите — кого угодно.

Он молча наполнял свой бокал, но вдруг замер и обернулся ко мне. Я попытался пошутить, чтобы рассмешить его, но теперь беспокоился: не прозвучало ли это неуместно, словно я не чувствую атмосферы.

— Вы так думаете?

Судя по его усмешке, он всё же воспринял это как шутку.

— Да, никакие феромоны вам не понадобятся.

— А мне так не кажется, — пробормотал он себе под нос по-английски, поднял наполненный бокал и тут же отпил половину.

— У вас прекрасная внешность... и отличная деловая хватка... и одеваетесь вы всегда стильно...

Он внезапно рассмеялся. Это был низкий, но отчётливый смех. Затем он посмотрел на меня; на его лице всё ещё читались отголоски смеха.

— Вы сейчас пытаетесь поднять мне настроение?

— Немного... неуклюже, да?

От осознания собственной неловкости — ведь я пытался утешить его примитивными комплиментами уровня детского сада — мои уши вспыхнули. К счастью, в темноте этого не было видно.

— Но это не ложь. Честно говоря, вы же сами всё знаете. Если скажете, что нет, это будет выглядеть даже более раздражающе.

Я украдкой взглянул на него: из его глаз и изгиба губ исчезли прежняя напряжённость и мрачное самобичевание. Этого было достаточно. Смущение прошло быстро. Он не высмеивал мой наивный способ утешения. Скорее… его взгляд стал глубже.

Я невольно напрягся под его взглядом, который медленно скользил по моему лицу, словно ощупывая каждую черту. Изучать лицо собеседника таким образом — это его привычка?

Ветер, качнувший ветви деревьев, принёс аромат, который пощекотал моё обоняние. Это был тот самый запах, который я хорошо знал.

Я невольно подался вперёд и вдохнул. Его плечо находилось всего в пяди от моего.

— Я думал, вы сегодня не пользовались этим парфюмом.

— Я смешал несколько. Совпадение ароматов с кем-то для меня хуже, чем встреча с человеком в такой же одежде.

Сказав это и осушив бокал, он поставил его на стол. Затем он повернулся ко мне всем корпусом, положив руку на спинку дивана. Его крепкая длинная рука оказалась у меня за спиной.

Стоило ему повернуться в мою сторону, как аромат стал гуще. Казалось, он струится из его груди, распахнутой из-за поднятой руки.

— Вы правда хотите поднять мне настроение?

Я кивнул. Согнув руку, лежавшую на спинке дивана, он начал перебирать мои волосы. Рука, слегка потиравшая кончики волос, скользнула вниз, задевая край уха, и мягко обхватила мою открытую шею сзади.

Скользнув ещё ближе ко мне, он сильно наклонил голову, вплотную прижавшись губами к моему уху. От одного лишь влажного дыхания мои плечи вздрогнули.

— Способ... не то чтобы его совсем нет.

Его шёпот прозвучал как намёк на интригующую тайну. Хрипловатый низкий голос был сладок и словно щекотал где-то внутри живота.

Кончик его высокого носа, слегка задев ухо, медленно проскользил по моей щеке. А когда он коснулся кончика моего носа, его голова наклонилась, меняя угол...

Я совсем чуть-чуть отстранился, но это не означало отказа. Это было лишь действие, вызванное растерянностью, удивлением и лёгким страхом.

Губы соприкоснулись в скользящем движении. А в следующее мгновение он прижался ко мне сильнее и глубже. При каждом движении его головы мягкая плоть губ сминалась друг о друга. Даже от этого поверхностного контакта я совершенно не мог пошевелиться.

Его горячие сухие губы поочерёдно захватывали мою нижнюю и верхнюю губу. Удерживая их между своими, он посасывал их, словно выжимая сок изнутри, то с силой втягивая, то отпуская.

В головокружительном ощущении, когда всё вокруг словно отдалялось, я нащупал рукой край его пиджака и вцепился в него. Дыхание прерывалось, плечи и спина то каменели, то бессильно обмякали. Я не знал, как контролировать себя.

Медленно моргнув, я увидел его глаза, пристально смотрящие на меня с пугающе близкого расстояния.

— А ведь мы целуемся впервые.

Он прошептал это, глядя на меня сверху вниз прищуренными глазами, всё ещё касаясь моих губ своими.

Моя память меня не подвела.

Хоть я уже много раз мысленно возвращался к событиям той ночи, сцены, где бы наши губы соприкасались, я нигде не мог найти. Не то чтобы я забыл, просто в действиях той ночи поцелуя не было.

Я не мог понять, что это значило — то, что, даже дойдя до оргазма, потирая друг о друга обнаженные тела, они пропустили поцелуй.

— Не хотел отнимать поцелуй у человека, находящегося в состоянии психической паники.

Это было объяснение, словно он прочитал мои мысли.

Он еще раз чмокнул и отпустил мою нижнюю губу, добавив:

— По ощущениям, это, наверное, и был первый поцелуй.

— …

Мысль о том, что он считал меня таким бестолковым, что я до сих пор не целовался, почему-то вызвала во мне желание тут же возразить, сказать «нет», хотя его предположение было верным.

Но, подумав, что даже в той ситуации он, учитывая, что это первый поцелуй, намеренно сдержал себя, я, улыбнувшись неожиданной чуткости и самообладанию, почувствовал, как напряжение немного спадает.

Неужели он думал, что я придавал значение первому поцелую и бережно его хранил?

Хотя я и не устанавливал высоких стандартов и намеренно не копил его, но и не считал, что можно делать это с кем и как попало. Если бы в ту ночь был поцелуй, и я бы его не помнил, то, возможно, пожалел бы.

Если так подумать, его суждение было верным. Нельзя было назвать это чрезмерной, ненужной заботой.

Он, мягко массируя мою шею, слегка провел зубами по поверхности моей губы.

— События той ночи, до какого момента вы помните?

— …

Отношение, которое он проявлял с того дня, я воспринимал как невысказанное послание о том, чтобы полностью считать те события не бывшими.

Но для меня это был первый сексуальный опыт с другим человеком, и это было настолько шокирующим, почти травмирующим воздействием, что изменило даже мои механически сухие паттерны мастурбации.

Вспомнив мастурбацию, доводившую до оргазма, во время которой я вспоминал его непристойные слова, разжигавшие возбуждение, и сильные руки, стимулировавшие половой член, я не мог встретиться с ним глазами.

Я закусил губу и опустил голову, и его губы последовали за мной. Как только я из-за щекотки языка, лижущего закушенные зубы, отпустил губу, его губы, словно ждавшие этого, втянули меня. От ощущения, будто что-то жуют, плечи сгорбились внутрь.

— Судя по реакции… Похоже, не то чтобы совсем не помните.

В конце фразы, слышавшейся в его голосе усмешка, он, будто вновь почувствовав вкус, облизал губы языком. Не успел я что-либо сказать, как мои губы снова были поглощены. С тех пор, как наши губы впервые соприкоснулись, он не отрывался от моих губ больше чем на десять секунд.

Плотность аромата, которым мы дышали на таком близком расстоянии, была невероятной. Казалось, он через свои губы вдыхал сам аромат внутрь меня. Этот аромат накладывал на нынешнее воздействие еще и память о прошлом разе. Видимо, для меня сам этот аромат уже закрепился как вызывающий сексуальные образы.

Рука, гладившая шею, перешла на плечи и спину, а другая рука расстегнула пуговицы моего пиджака.

Рука, скользнувшая под пиджак, поползла по гладкой рубашке, ощупывая грудь. Легко найдя сосок, он средним пальцем приподнял его, и снова сомкнул губы. В этом положении он медленно тер губы влево-вправо, вверх-вниз, обнажая внутреннюю слизистую, и от более глубокого контакта, когда слизистые терлись друг о друга, между губ просочился стон.

Под его средним пальцем сосок гнулся туда-сюда, постепенно становясь твердым. Чем тверже становился сосок, тем сильнее тело сжималось, и, боясь этой жажды, которая заставляла желать, чтобы его прикосновения еще сильнее разминали и всасывали это место, я схватил его за запястье, но на этот раз он большим и указательным пальцами схватил плоть и болезненно согнул, вывернув. И все же было не больно, а сводило.

— Здесь. Помните, как я усердно сосал? Вы сами дали мне его в рот.

Я закусил нижнюю губу. Само собой межбровье напряглось, а поясница согнулась. Но, как ни смешно, я хотел, чтобы он не прекращал эти ласки и дразнил.

Потому что я помнил, какое удовольствие сотрясало все тело, когда он лизал, сосал и кусал то место, о котором я даже сам не задумывался.

Его губы, оторвавшись от моих, закружились у уха и тихо, медленно прошептали:

— А… Хочу снова пососать.

От его голоса, игриво, но с явным желанием, шептавшего это, словно вспоминая сладкий вкус еды, было ощущение, будто кровеносные сосуды вздрагивают и сжимаются. Мгновенно с силой нахлынуло «то самое чувство». Казалось, я сойду с ума от желания, как в прошлый раз, дать ему пососать сосок.

Схватившись за полы его пиджака, словно цепляясь, я выдохнул. Не упустив момента, его язык втолкнулся внутрь. Он затолкал свой язык так глубоко, что перехватывало дыхание. Нижняя челюсть разошлась, и его гибкая влажная плоть взболтала весь рот. Было чувство, будто я проглатываю аромат, превращенный в жидкость.

Его рука обхватила бедро. Ласковый, успокаивающий жест постепенно становился более вязким и скользнул еще глубже, внутрь. От его прикосновений, растирающих теплую кожу изнутри, теперь вздрагивало не только туловище, но и область ниже пояса.

— Хх, ххук…

Было трудно продолжать целоваться. Я, словно убегая, оторвал губы и уткнулся лбом в его плечо. К стыду, у меня была полуэрекция.

Он, лишившийся моего языка, который он сосал, похлопал по спине, обнял и, глубоко наклонив голову, прошептал:

— Может, поедем в отель?

Уже будучи окутанным его ароматом, я все же склонил голову к его шее. Аромат, который я вдыхал, прижимаясь носом прямо к его коже, был как наркотик. Я жадно и глубоко вдохнул несколько раз подряд.

Он, смотревший на меня сверху вниз, выругался потише и попытался подняться с места.

— Я…

Я торопливо схватил и потянул его. Он, изменив позу, чтобы встать, снова сел рядом, сделал вид, что закидывает за ухо и без того чисто уложенные волосы, и плотно прижал губы к моему уху, склонив голову.

— Что с вами? Я знаю, что вы торопитесь, но все же надо сменить место. Я не собираюсь останавливаться в пределах возможного здесь, понимаете?

— …

Казалось, легче было бы прямо здесь расстегнуть рубашку и показать ему соски, чем вслух признаться в эрекции. Я возненавидел свой член, который от одного лишь поцелуя стал твердым, словно вот-вот лопнет.

Я поднял голову и посмотрел на него. Мои глаза сейчас, должно быть, были влажными и расплывчатыми от желания и жажды к нему, но мне оставалось только надеяться, что он поймет мое состояние.

Он, поочередно медленно глядя то в левый, то в правый глаз, прижался своим лбом к моему.

— Извините. Я пошутил, хотя знал. На самом деле у меня сейчас тоже нет никакого самообладания… так что не надо стесняться.

Позвонив, чтобы подать машину, он велел мне снять пиджак. Накинув снятый пиджак на руку, чтобы кое-как прикрыть низ, мы поднялись с места.

Мы, протиснувшись через шумный зал на первом этаже, где за время нашего отсутствия мелодия джазового рояля сменилась танцевальными композициями диджея, взялись за руки и побежали вниз по лестнице.

Внизу у лестницы ждала машина, отличная от той, на которой мы приехали с нуной и хёном. Он посадил меня первым, и едва забравшись на заднее сиденье, набросился с поцелуем, даже прежде чем швейцар успел как следует закрыть дверь.

Принимая на себя его навалившиеся плечи и губы, я мельком взглянул на переднее сиденье, и он, охватив мою щеку рукой, заставил сосредоточиться на себе. Одновременно с началом движения машины между передним и задним сиденьями в окне опустилась раздвижная штора.

Из-за силы, с которой он, повернув плечи, прижимал меня к двери, мое тело не могло быть обращено прямо, а полулежало, прислонившись спиной к двери. Он тоже, не слишком прилично, наполовину забрался на сиденье и втиснулся между моих ног.

Словно мальчик, впервые узнавший чужие губы, он прилип к моим губам. Он бесчисленное множество раз чмокал, кусал зубами, глубоко соединял, всасывал и жевал. Он тер свой язык о мой, заманивал мой язык в свой рот и, заполнив им рот, сжимал.

Это был не тот поцелуй, когда закрываешь глаза и вкушаешь существование друг друга. Мы все время не отрывали взгляд друг от друга.

Он, вытащив края рубашки из брюк, просунул руку под одежду. От ощущения прикосновения его руки к обнаженной коже поясница дернулась. Я, издав стон, схватился за его плечи. Не отрывая губ, он скинул пиджак и бросил куда попало. А затем, схватив мою руку, обвил ею свою шею и, обняв мою спину, усадил себя на свои бедра.

Уже и так находившийся в эрекции пенис, плотно прижавшись к его телу, заставил все тело задрожать. Какое там смущение — я, еще сильнее обхватив его шею, прижал пенис к его низу живота. Отчасти успокаивало ощущение твердости его пениса под моими яичками.

В таком положении мы предавались исследованию одетых друг в друга тел и сплетению языков. Расплывшимися глазами мы без утайки проявляли желание к партнеру. Его аромат, словно музыка, создающая сексуальную атмосферу, или галлюциноген, парализующий рассудок, делал меня смелым.

«Если бы беты могли чувствовать феромоны альф, мы бы, наверное, уже спрыгнули вниз и сплелись в заднем сиденье моей машины».

Вспомнились слова Ину хёна.

Вместе со словами о том, что альфы и омеги тоже могут привлекаться друг к другу без всяких феромонов.

Именно так оно и было. Он, золотая альфа, и я, бета, даже без феромонов кипели вожделением друг к другу и, не в силах выдержать даже то короткое время, пока мы доберемся до номера, сплелись в заднем сиденье автомобиля.

— То, что до номера придется снова терпеть. Настоящий ад.

Он, убедившись, что мы выезжаем на подъездную дорогу к отелю, пробормотал с отчаянием. Даже говоря это, его рука не отрывалась от моей задницы.

— Извините. Не смогли бы вы потерпеть ад еще пять, нет, три минуты?

Он, с серьезным выражением говоря так, вызвал у меня смех. Было удивительно, что я могу смеяться в такой ситуации. Я кивнул.

Взяв его за руку, с растрепанной одеждой и дыханием, мы пересекли лобби. К счастью, в холле у лифтов в позднее воскресное время никого не было. Если бы мы встретили, например, семейных путешественников с детьми, я, прикрывавший эрегированный член пиджаком, возможно, захотел бы провалиться сквозь землю.

Высокоскоростной лифт добрался до сорок второго этажа мгновенно.

Должно быть, это было мгновение, но оно ощутилось настолько затяжным, что стало скучно. Как он и сказал, это было похоже на ад.

Во мне поднялось ощущение, будто что-то вот-вот перельется через край, и, решив, что что бы это ни было, его нужно сдержать, я зажал рот пиджаком. А он в этот момент обнял меня сзади.

Сложенные на моем животе руки крепко сжали талию. Если бы кто-то нас увидел, то подумал бы, что он просто поддерживает меня, ведь я был так плох, что едва мог стоять.

Меня разрывало на две крайности: желание резко вывернуться и сбежать и желание обернуться к нему, вцепиться в него и вжаться всем телом в его твердые мышцы.

Первое — это был я, все еще остававшийся в области рассудка и привычки. Второе — это был новый я, прозревший в области инстинкта и того наслаждения, что приносит удовлетворение плоти.

Пусть и всего раз, но по опыту я знал, за чью руку последует будущий я.

Едва двери лифта открылись, как он схватил меня за запястье и зашагал по коридору, а я, почти волоча непослушные ноги, поплелся следом.

Он открыл дверь, и мы хлынули внутрь. Вернее, он резко втянул меня за собой. Швырнув ключ-карту на консоль у входа, он длинной рукой обхватил мою спину.

Пиджак упал на пол, а в следующее мгновение моя спина ударилась о стену в коридоре, ведущем в гостиную. Но я и не почувствовал боли. Вновь соединившиеся губы были сладки, как капля вина, упавшая на кончик языка после долгого воздержания, и заставляли забыть обо всем остальном.

Я тоже обвил его за шею руками, вцепившись так сильно, что его рубашка смялась. Все чувства сосредоточились на губах, обожженных то открывающим, то смыкающимся жгучим и головокружительным посасыванием.

Я не выдержал напора его силы, которая, казалось, могла повалить меня на голый пол, пошатнулся, отступая задом, и ударился бедром о спинку дивана. Затем круглый стол, за которым мы все вместе по утрам завтракали, совмещая с собраниями в течение всего срока действия пары, был отодвинут им назад. Пару стульев упало, но никто из нас не обратил на это внимания.

— М-м.

После того, как мы несколько раз чуть не потеряли равновесие и не упали, толкая и толкаясь, мы остановились в тупике перед панорамным окном.

Загнав меня к панорамному окну на сорок втором этаже, откуда открывался вид на ночной Чимсачхёй, он какое-то время лишь тяжело дышал и смотрел на мои глаза с близкого расстояния.

Широкие плечи, тяжело вздымавшиеся прямо передо мной, казались гневными, будто он был чем-то предан. В светло-голубых глазах под нахмуренными веками будто кипела газировка.

Чувствуя за спиной холодное стекло, я тоже просто смотрел на его желание, похожее на ярость, которое он излучал. Вдыхая его аромат, который становился гуще и насыщеннее в его личном пространстве.

В следующий миг губы, которые снова наклонились и глубоко слились, были невыносимо нежными. Посыпались лёгкие поцелуи, прижимающие и отпускающие губы.

Он схватил мою шею одной рукой, будто собираясь задушить, а затем, не разжимая пальцев, провел вниз. Нарисовав большую дугу по гладкой рубашке до самого низа живота, он одной лишь рукой ловко расстегнул пряжку ремня и спустил молнию.

Едва молния расстегнулась буквой V, его рука нетерпеливо втиснулась внутрь брифа.

— М-м-хм…

Я крепко зажмурился от ощущения пальцев, обхвативших половой член, и закусил губу. Брюки, которые постепенно сползали вниз из-за объема, создаваемого его большой рукой, мнущей член внутри белья, наконец упали на щиколотки.

Рефлекторно открыв глаза и взглянув вниз, я увидел, как откровенно просвечивает движение его руки, ощупывающей пенис внутри белья. От этого зрелища, более непристойного, чем если бы оно было открыто непосредственно, кожа неприятно заныла.

Казалось, сама его рука, исчезнувшая в моём белье, символизировала тайное трение и соединение, сам секс.

Он уперся локтем в стекло окна другой рукой, которая не ощупывала содержимое белья, и прижал губы к моему уху.

— Я и в прошлый раз думал.

Гладия половой член от корня всей ладонью, он продолжил срывающимся голосом.

— Половой член больше, чем я думал.

Уперев лоб в его плечо, стоявшее передо мной как крепкая стена, я покачал головой.

— Почему? По-моему, такой размер — это и есть большой.

Не нужно просто так сравнивать со мной. Если сравнивать со мной, то у любого будет казаться несерьезным. — Лаская изгибы ушной раковины горячим языком, он добавил проказливым голосом. Казалось, он шутил, но я не мог засмеяться. Даже если это была шутка, содержание этих слов тоже было правдой.

От звука, впивавшегося в ставший чувствительным слух, я мог лишь вздрогнуть плечами.

— Выглядишь, будто только что вышел из душа, а на деле оказывается, что и член большой, и вроде как хочется его растлить... и вот этим ты у меня в животе... э-эх, это было так похабно.

Я снова яростно замотал головой. Я и сам не знал, хотел ли я отрицать его слова, или хотел, чтобы он перестал шептать такое мне на ухо. Но на самом деле мне не были неприятны ни содержание слов, ни его шепот.

В опущенной голове мой взгляд был прикован к его руке, копошившейся в белье. Плечи вздрагивали, словно я вот-вот разрыдаюсь. Одной рукой я зажал рот, другой ухватился за его бок. Его рука, упертая в стекло окна над моим плечом, мягко, но решительно стащила ладонь с моего рта. В глубине брифа его кончики пальцев постукивали по мошонке. Талия дёрнулась, извиваясь.

— Не говори только «нет»... Расскажи, каким был мой. Ты ведь так пристально смотрел.

— ......

— Подними голову.

После слов мягкого приказа я с трудом оторвал лоб от его плеча. Чмок. Чмок. Сразу же приблизились губы, поглотили меня, сжали, будто выжимая сок, и отпустили. Я уже не мог понять, чьи эти губы — мои или его. Из-за ощущения опухлости от непрерывного всасывания, я чувствовал его губы даже когда он не обсасывал их.

Приставив свой лоб ко моему, чтобы я снова не мог опустить голову, он потерелся кончиком носа. На таком близком расстоянии не было ни малейшей возможности перевести дух, скрыться от его аромата.

— Ну как, мой.

— Хм-хм...

Ощущение широкой ладони, продвигающейся мимо мошонки глубоко в промежность, полностью спутало ритм моего дыхания.

Повторяющееся трение снизу одновременно выдавало его собственное возбуждение и грубо вытаскивало за границы разума моё возбуждение, всё ещё колеблющееся по инерции обыденности.

Чтобы поддержать тело, готовое рухнуть, я переложил руку с его бока на плечо. Его рука, растирающая меня снизу с силой, способной приподнять меня, была твёрдой, как скала. Было видно, как сильно он себя сдерживает.

Но движения руки, жаждущей откровенного признания, по-прежнему были откровенны. По мере ускорения движений мои ноги беспомощно раздвинулись. Поза стала нелепой, но никто из нас не засмеялся. Напротив, от чувства, что эта неловкая поза как бы говорит о сексуальной символичности этого действа, возбуждение только нарастало.

— Боль... большой был...

И возбуждение наконец разжало мне рот.

— И это всё?

Он, выглядевший почему-то весёлым, усмехнулся прямо передо мной. Из-за того, что навевали движения руки, снующей между ног — проникновение, толчки, секс, — мой рассудок всё больше склонялся.

Каждый раз, когда его ладонь проходила снизу и вдавливалась в область за ягодицами, моё тело вздрагивало от этого давления. Влажная от стекающей с члена смазки ладонь, создавая трение о нежную кожу, разжигала внизу жар. Пятки сами собой приподнялись.

Я набросился на него, обхватив его шею. Если буду откровенным, станет легче. И мучения прекратятся.

— Хотелось потрогать...

Это было началом признания. Я обнял его крепче, чтобы он не видел меня.

— Что это похабно... что это возбуждает, я тоже думал.

Искривлённое удовольствие, полученное от шёпота запретных слов на его ухо, и память о сладкой похвале, которую он подарил мне в конце тогда, подстрекали меня из самых глубин.

— Кажется, создан для секса... Даже просто глядя в темноте, между ног сводило... м-м.

Мне пришлось прервать признание и стиснуть зубы.

Его рука, теребившая промежность, теперь давила на сомкнутый анус. Он не проникал внутрь, но давил с такой силой, что проникновение в любой момент не показалось бы странным. Стоило немного изменить направление давления, и кончики ногтей, казалось, вонзятся внутрь.

— ...А что такое секс?

— ......

Словно разозлившись на слова несмышлёного ребёнка, который и понятия не имеет, что такое секс. Его дыхание стало свистящим. Повернув голову и укусив меня за ухо, на этот раз он принялся нежно царапать вокруг ануса. От этого первобытного щекочущего ощущения, будто скребут внутренности, я, невероятно, всё ещё обнимая его за шею, громко заёрзал задницей.

Он грубо стянул с меня бельё вниз.

Пока он его ощупывал, обнажился полностью промокший и растрёпанный член, и я сам стал тереться им о его одетый половой орган. Это была череда невероятных событий, но я вынужден был принять, что это и есть я, по крайней мере, часть меня.

«Выглядишь, будто только что вышел из душа, а на деле оказывается, что и член большой, и вроде как хочется его растлить» — такова была его оценка меня в постели, и, хоть я и не понимал, что и как устроено, мне не были неприятны его глаза, видящие меня таким.

Его брюки тоже натянулись спереди, став совершенно выпуклыми от возбуждения.

От чёткой формы полового органа, на которую наводила ощутимая, увесистая выпуклость, у меня в голове пело от возбуждения. Стону прерывистым дыханием, я поёжился, а он схватил мои ягодицы обеими руками и сжал мясо.

— Хочу вставить...

Это был голос, с трудом, по зёрнышку, проглатывающий боль.

— Вы понимаете, что это значит? Внутрь Со Ихёна... хочу вставить.

От его страстного и нетерпеливого шёпота у меня вырвался стон. Я шевельнул губами, а он склонил голову и всосал нижнюю губу. Одновременно его рука, скользкая от моей смазки, соскользнула в щель между ягодицами и стала круговыми движениями тереть анус.

— Внутри... есть выпуклое место. Найдёшь его и потрёшь моим членом, можно?

— Х-хватит...

От возбуждения, граничащего с мучением, я отвернулся. Он, словно не желая позволять мне избегать его, тут же настиг и поглотил мои губы. Втянул верхнюю и нижнюю губы разом и долго, тщательно сосал. Пока он поглощал, высасывал и рыскал во мне, я и сам уже становился частью его аромата.

— Почему, ведь это же и есть секс. Говорил же, что мой член создан для такого. Значит, надо так и сделать.

За этим последовала более длинная ругань, чем обычное короткое «блядь». В моём помутнённом состоянии я не мог быть уверен, расслышав мельком быструю иностранную речь, но, кажется, он говорил, что хочет полностью меня испортить...

Сжав мои ягодицы до боли в мышцах, он с силой раздвинул их в стороны, растянув вширь невидимый анус.

— Не могу терпеть. Сейчас же вставить, двигать... хочу заняться с тобой сексом.

Это был голос мужчины, изнывающего от желания проникновения и семяизвержения. От мысли, что объектом этой жажды был я, внутри всё заныло. Я тоже хотел его проникновения и извержения, хотел, чтобы это свершилось через меня.

На ослепительно белую кровать, безупречно застеленную без единого намёка на следы, он швырнул меня. Казалось, тело погрузилось в тысячи перьев и снова всплыло.

Он смотрел на меня сверху вниз: я внизу был полностью обнажён, если не считать рубашки, из-под полы которой торчал возбуждённый член, а он у кровати быстро раздевался догола.

В спальне, где не включали отдельного света, было сумрачно, но достаточно светло, чтобы различать всё в комнате. И всё же, полностью обнажившись, он ничуть не смутился.

Его мышцы, собранные и твёрдые от возбуждения и напряжения, были как натренированные доспехи. Было удивительно, что такое мускулистое тело в костюме выглядело стройным. Конечно, сыграла свою роль сила дорогого костюма, который делает так, чтобы на один размер казалось меньше, но нельзя было сбрасывать со счетов и пропорции длинных конечностей. Это было поистине идеальное, прекрасное тело.

Без тени неловкости или смущения он стоял прямо передо мной и засунул руку в боксёрские брифы — последний предмет одежды на нём.

Внутри максимально натянутых брифов его пенис, возбуждённый до чётких очертаний, изогнулся вправо. Поглаживая себя внутри белья, он кончиками пальцев стащил его.

Брифы, накренившись, скатились вниз, и наполовину возбуждённый член, освободившись от давления, выскочил на чёрные лобковые волосы, идущие от пупка, и, не выдерживая собственного веса, медленно кивнул.

Это был член, от одного вида которого уже казалось, будто секс начался.

Если бы не прошлый опыт, я бы не поверил, что это состояние — лишь наполовину.

Слегка демонстративно медленно поглаживая член от мошонки до головки, он встал коленом на кровать. Глядя на него сверху, пока он сокращал дистанцию, я стал расстёгивать пуговицы на рубашке. Опираясь на локти, было нелегко справиться одной рукой. А тут ещё наложилось впечатление от его наготы поверх возбуждения, нараставшего с самой гостиной.

Увидев, как я дрожащей рукой пытаюсь ухватить пуговицы меньше ногтя, он подполз на четвереньках по матрасу и поцеловал меня. Я перестал расстёгивать пуговицы и ответил на поцелуй.

— Распухли.

Прошептал он, всосав нижнюю губу и отпустив её со щелчком.

Я невольно потрогал губы кончиками пальцев. Следы того, как он бесчисленно всасывал и покусывал их, остались на губах в виде жара и припухлости, большей, чем обычно.

— Что ж. Я, пожалуй, слишком увлёкся.

Признавая свою настойчивость, он рассмеялся. Но это не было раскаянием. Ведь сразу же губы снова слились.

— М-м-м...

На этот раз это было более страстно, напористо.

Подсунув под мои ноги, на которых я сидел, откинувшись назад, своё бедро, он навалился своим весом, и я обхватил его за шею, чтобы не упасть. От непредсказуемых движений влажной плоти, которая терлась и путалась с языком, вырвался стон.

Его поцелуй был будто растворённым в слюне ароматом, и с каждым глотком казалось, будто этот особенный аромат впитывается в тело и несётся по сосудам. Не только обоняние, но и внутренности тела пропитывались его запахом.

Это было как сильный наркотик, от которого не пресыщаешься, сколько ни пей, и я сладко глотал слюну, которую он дарил мне. Его аромат, не становившийся привычным или естественным, сохранявший шок первой встречи, был подобен магическому действу, происходящему за пределами обоняния.

Пропитанный тем ароматом язык полностью перекрыл мне рот. Чтобы проложить путь для кислорода, мне не оставалось ничего, кроме как давить на его язык и всасывать его.

Обхватив меня за талию одной рукой, другой он нащупал и с досадой сорвал две-три оставшиеся не расстёгнутыми пуговицы. Ладонь тут же впилась в грудь.

От прикосновения, зажавшего между указательным и большим пальцами мягкую снаружи, но с твёрдой сердцевиной плоть возбуждённого соска и потянувшего её, у меня задеревенела поясница. Ещё крепче обхватив его за шею, я вывернул и глубоко протёр сомкнутые губы. Это было похоже на действие, требующее более сильной ласки.

Будто получив от меня стимул, он принялся водить языком из стороны в сторону во рту. От этого непристойного движения у меня в горле закипал стон.

Через плечо сползла одна сторона рубашки. Укусив обнажённое плечо, он тут же спустился к груди. Острым кончиком языка он перебирал мягкий сосок, щекоча его.

— М-м-м...

Чтобы сдержать готовый вырваться стон, я закусил губу. Одна рука продолжала держать его за шею, другая упёрлась сзади, поддерживая тело.

От его дразнящих прикосновений, которые лишь едва касались снизу и никак не давали столь желанной стимуляции, мне пришлось тереться пальцами ног о простыню.

Я смотрел на его густые ресницы, сосредоточенные на соске, и в конце концов выдвинул одну грудь ещё дальше вперёд. Его взгляд поднялся наверх.

Хотя твёрдый сосок касался его губ, он не открывал рот, а лишь смотрел на меня. Я стал поочерёдно выкручивать плечи, сам растирая сосок о его губы. Рукой, обнимавшей его за шею, я мял его твёрдые плечи и затылок.

Его лицо, смотрящее на меня сверху, вновь показалось мне лицом невероятного красавца. Тот факт, что, потирая сосок о это безупречное лицо, я требовал от него сексуальной реакции... вдруг ощутился более непристойно, чем любой прямой акт во время секса.

— Сделай...

Шёпот откровенного признания был проникнут мольбой.

Я прижал грудь ближе, будто сжимая его в крепких объятиях. Сосок почти исчез, полностью погрузившись в чувственные губы. Из-за возбуждения, наслаивавшегося слой за слоем и почти достигшего максимума, я уже сбивался с пути и без его подстрекательств. Я не знал, что стимулом может быть не только прикосновение, но и его отсутствие, выжидание.

— Хх!

В одно мгновение он сомкнул губы и втянул зажатый сосок. От сильного давления, будто выжимающего бугорок, я вскрикнул, взъерошил его волосы и откинул голову.

Сжимая сосок губами и скребя кончиком языка по краю, он вскоре широко захватил всю ареолу и начал жевать её, так сильно втягивая грудь, что готов был послышаться неприличный звук трения.

Вместе с утолением жажды нахлынуло пронизывающее всё тело щекочущее удовольствие. Всё ещё держа его за шею, я рухнул на огромную подушку, сложенную в два слоя у изголовья.

Он накрыл меня сверху, и плотно прижатые друг к другу тела даровали удовлетворение. Мой член скользнул по его верхней части живота, его член коснулся внутренней стороны моего бедра. Когда он начал двигать бёдрами, соприкосновение тут же превратилось в трение.

Страстно всасывая сосок так, что, казалось, послышится свистящий звук воздуха, он просунул правое колено между моих бёдер и раздвинул ноги, вытесняя их наружу. Твёрдое бедро впилось между ягодиц. Толстый член плотно прижался к промежности, и едва низ коснулся низа, он тут же задвигал бёдрами.

От действия, напоминавшего его горячее заявление о желании «сейчас же вставить и двигать», я и сам не мог не предвкушать ожидания от соединения с ним через половые органы.

Хотя я никогда раньше не задумывался об удовольствии, получаемом от принятия чужого полового члена внутрь тела, желание этого, будто естественный ход вещей, было мне непривычно, но, вспоминая мои реакции в его спальне в прошлый раз, это не было таким уж удивительным.

Возможно, все подавляемые и игнорируемые мною во всех отношениях желания теперь извращённо взрывались в сексуальной сфере. Или, быть может, это было детское, слепое повиновение, готовность принять любое его действие.

Так или иначе, я тоже хотел его. Не требуя добавления или убавления чего-либо, это само по себе было принципом, правилом, управляющим мной в этот момент. Ничто, что происходило, не было следствием силы или принуждения.

Он просунул руку между прижатых животов и начал ощупывать анус. На мгновение я ослабил хватку на его шее, за которую держался, и болезненно впился пальцами в лопатки.

— Почёму ёрзаешь?

Он отпустил сосок, поднялся и, лизнув контуром языка мои губы, усмехнулся. Это было лицо человека, заметившего и наслаждающегося моей разгорячённой реакцией на непристойность, с которой он толкал член в промежность, двигая бёдрами. Мне не было противно это на первый взгляд низменное лицо.

— Здесь... ты подрагиваешь. Будто чего-то ждёшь.

Его выражение лица, с которым он давил на плоть у входа, будто вот-вот собираясь протолкнуть внутрь палец, слегка застыло. Кончики ресниц на нахмуренных веках немного подрагивали.

Тщательно обследовав область у входа, как будто его пальцев было недостаточно, он начал проводить рукой, используя всю ладонь.

— Хм, м-м...

В его движениях, будто что-то ищущего, почти не было липкой непристойности или похотливого намерения, но уже чувствительное тело дёргалось и вздрагивало даже от этого почти медицинского, лишённого чувственности прикосновения.

Неужели что-то не так? Я смотрел на него снизу вверх взглядом, полным беспокойства и всё ещё томления. Несколько раз потерев ягодицы ладонью, особенно тщательно надавливая и массируя область вокруг ануса, он, сдвинув брови, попеременно смотрел то туда, то мне в глаза.

Я, кажется, понял.

Он всё ещё полностью не отбросил сомнений, что я, возможно, омега.

В прошлый раз я был почти невежественен в отношении альф и омег, но сейчас — нет. Я мог примерно догадаться о его намерениях.

Сейчас он, вероятно, искал между моих ног омега-смазку.

Я же бета, так что сколько ни ищи феромонов — бесполезное занятие. Всего несколько часов назад я сам сказал это белокурому мужчине.

Или, быть может, он надеялся, что я — Омега? Но он был альфа, не использующий феромоны даже в постели, так что не было причины, по которой я обязательно должен был быть омегой. Если дело не в этом, значит, он солгал даже Ину хёну о своей личной жизни. Но он не был таким беспечным человеком.

<Глава 72>

Наконец, закончив исследование — он лишь слегка ввёл кончик пальца в анус, повернул его и вынул, словно зачерпывая крем, — он убрал руку из пространства между моих ног. А затем, прямо у меня перед глазами, облизал и понюхал руку, на которой ничего не было.

Глядя на то, как он проводит языком между пальцами, я видел его лицо, выражавшее такой экстаз, словно он вдыхал аромат, парализующий рассудок и вызывающий непристойные галлюцинации. Хотя там явно ничего не было, просто пальцы.

Не отрывая взгляда от моих глаз, он накрыл моё лицо своей рукой. Его длинные пальцы пересекли щеку, частично закрыв обзор. Стоило мне моргнуть, как ресницы коснулись его пальцев.

В таком положении он приблизился и облизал мои губы через свои пальцы. От кончика его языка, проникающего внутрь губ и касающегося слизистой, у меня закружилась голова, словно я тоже провалился в галлюцинацию. Поколебавшись, я высунул язык и потерся им о его горячий влажный язык. Его язык казался неиссякаемым источником этого дурманящего аромата.

Между указательным и средним, между средним и безымянным.

Мы искали и жаждали языки друг друга, словно играя в прятки. Что же это такое? Одно лишь присутствие его пальцев между нами делало поцелуй более трепетным и непристойным.

От нарастающего нетерпения я задвигал бедрами, царапая и кусая его пальцы. Сквозь прищуренные веки он следил за моим возбуждением и накалом страсти, не упуская ни единого мгновения.

Чем дольше длился поцелуй, тем сильнее становилось ощущение пульсации в животе, а точнее — внутри заднего прохода. Его член, трущийся о промежность и внутреннюю часть бедра, обладал слишком явным присутствием, чтобы его игнорировать. Каждый раз, когда он едва заметно двигал бедрами, подергивание его пениса ощущалось так, словно он вот-вот вонзится в мою плоть.

— Ха-а, хыт...

Глядя сверху вниз на то, как я сам извиваюсь всем телом, желая более глубокого трения, он выпрямился. И схватил меня за лодыжки.

Без предупреждения и колебаний он поднял мои ноги в воздух и широко развел их в стороны.

— Ыт.

То, что он делал это с совершенно серьезным выражением лица, лишь усиливало человеческий стыд. Мои ноги, широко разведенные буквой V к потолку, казались такими беспомощными; он управлялся с ними как с кукольными. Под его пристальным взглядом, когда он низко наклонил голову, чтобы заглянуть мне в промежность, мое тело само собой сжалось.

— В прошлый раз я не смог толком рассмотреть...

Его голос, объясняющий причину этого смущающего осмотра, был более хриплым, чем обычно.

— Это место, которое я буду лизать языком и куда буду входить членом. Хорошенько осмотреть его — это основа.

— Ч-чем лизать?!..

Не успел я договорить, как он толкнул мои лодыжки к плечам. Колени согнулись, и тело сложилось пополам. Моя попытка приподнять корпус была подавлена весом, давящим на лодыжки.

Мое лицо оказалось зажато между коленями. Член, яички и даже анус... место между ног, обычно скрытое от глаз, было полностью выставлено напоказ. Я даже не помнил, принимал ли когда-нибудь такую позу; кровь прилила к лицу от стыда за это унизительное положение, в котором можно оказаться разве что в самых специфических обстоятельствах.

Однако я не мог отрицать, что этот стыд и смущение... лишь яснее давали понять, что мы с ним погружены в предельно интимное действо, о котором нельзя рассказать другим.

Возможно, от его аромата, тяжело висевшего в комнате подобно запаху из диффузора, мой рассудок притупился, и я перестал различать стыд и удовольствие. Слишком сильный запах действительно может вызвать головную боль. Это вялое и туманное, но в то же время способное в миг остро ухватить наслаждение чувство отличалось от головной боли по природе, но было схоже с ней тем, что затуманивало рассудок.

Не дав мне и шанса на сопротивление, он тут же схватил меня за талию и потянул на себя. Моя верхняя часть тела, утопавшая в подушках, сползла вниз, а нижняя, наоборот, поднялась вверх.

Открытая, выставленная напоказ промежность оказалась на уровне его груди. Это была позиция, в которой ему достаточно было лишь немного наклонить голову, чтобы заглянуть внутрь и тереться языком сколько вздумается.

Я выжал из себя жалкие остатки разума, уцелевшие где-то в уголке сознания. Словно если я не сделаю хотя бы этой попытки, то не смогу смотреть на себя в зеркало после того, как всё закончится.

Я протянул руку, пытаясь прикрыть промежность и остановить его, но он оказался быстрее. Опустив голову и заострив кончик языка, он провел длинную линию по промежности под перевернутыми яичками.

— Ха-а, хык.

Мои икры, зависшие в воздухе, задергались от пронзившего всё тело ощущения.

— От того, что вы словно сами хотите себя потрогать, меня это возбуждает ещё больше.

Сказал он, легонько прикусив мои пальцы, которые с запозданием начали ощупывать анус. Моя попытка помешать дала обратный эффект.

Глядя на его лицо сверху, прижимающееся языком к моему анусу сквозь мои пальцы, я ощутил легкую волну самоиронии от того, что испытываю скорее острое наслаждение, чем стыд от этой сцены.

— Вам всё ещё стыдно?

Спросил он, густо облизав вход, а затем сильно потерев его всем языком.

— Ха, хык.

— Не волнуйтесь. Скоро вы обо всём забудете. Как в прошлый раз.

Я не стыдился так сильно, как он думал, но, в любом случае, его слова были правдой.

Он царапал зубами, посасывал и кусал нежную кожу сжатого входа, словно его затягивало внутрь. Он сосал так сильно, что раздавались хлюпающие звуки, и снова отпускал, пока вся промежность не заблестела от его слюны.

Напряженные мышцы вокруг ануса расслабились, и ощущение раскрывающегося тела мягко растворило напряжение между ног.

Те же действия, что он проделывал с моими губами, он теперь повторял внизу... с самой сокровенной и интимной частью моего тела.

Я не мог отвести взгляд от того, как его напряженный, твердый язык медленно опускается сверху вниз и проникает внутрь. Это была поза, в которой не только он мог видеть всё моё тело... но и я мог в деталях наблюдать за каждым его поцелуем, всасыванием, трением и проникновением между моих ног.

Опустившись так глубоко, что дальше было уже невозможно, его язык изогнулся кончиком, поскреб внутреннюю стенку и выскользнул. Но, едва задержавшись на самом краю входа, снова устремился внутрь.

— Хы-а-а... ха...

Я скомкал простыню, наблюдая за движениями влажного языка, который то появлялся, то исчезал, снуя между моих ног. Лежа неподвижно, я всё равно задыхался. Мой перевернутый член, к которому даже не прикасались, набух и подергивался.

От давления языка, который ускорил темп и теперь пронзал меня быстрее, дыхание сбилось окончательно. Просторная спальня наполнилась звуками влажного трения языка о внутренние стенки и моей одышкой вперемешку со стонами.

— А, н-нет... не надо... хы-ыт, это не...

Засунув язык до упора и шевеля им внутри, он заставил меня биться в конвульсиях. От щекочущей стимуляции в месте, которое невозможно почесать, я выгнул спину и почти взвыл.

Сдавленным голосом я умолял его лучше тереть сильнее, сделать больно.

Глядя на меня, умоляющего, нетерпеливым взглядом, он всё же не выполнил просьбу. Когда кончик языка, облизывавший слизистую, наконец выскользнул наружу, моя грудь вздымалась так быстро, словно я пробежал спринт. Спина под всё ещё не полностью снятой рубашкой была мокрой.

Не дав мне и секунды перевести дух, он ещё сильнее притянул мою талию к себе, уткнулся носом и ртом в промежность и глубоко вдохнул. Словно ища следы давно спрятанного сокровища, он двигал головой из стороны в сторону, кусая и посасывая весь пах.

В темноте его глаза сверкали синим огнем, а широкие плечи напряженно вздымались и опадали, доказывая, что он тоже не спокоен и эта прелюдия разрушает его самообладание.

Втянув мягкую кожу носом, словно пытаясь вдохнуть её, он, не отрывая лица от промежности, поднял глаза и посмотрел на меня.

Лицо выражало: «Я точно спрятал это где-то здесь, но нигде не могу найти».

— Со Ихён-сси.

— ...

Называть моё имя, зарывшись лицом мне между ног — это издевательство? Или часть ласк?

Может быть, я возбуждаюсь от такой позы, в которой он волен делать с моим интимным местом всё что угодно, только потому, что это делает он — с таким красивым лицом и приятным голосом?

Думая об этом бессвязно и рассеянно, я с трудом дышал и смотрел на его лицо снизу вверх.

— Кто же вы на самом деле?

О чем он спрашивает?

Я попытался найти ответ в своем затуманенном и разгоряченном сознании, но ничего не мог ухватить.

Наверное, сейчас я никто. Я был никем до такой степени, что самой явной частью меня настоящего было желание раскрыться перед ним, быть объектом его трения и проникновения, сгореть в этом, желать более глубокого касания, более глубокого слияния и трения.

Уткнувшись носом и ртом глубоко в промежность и потираясь лицом, он снова глубоко вдохнул. Поочередно используя зубы и губы, он покусывал область вокруг ануса, а затем прижался высокой твердой переносицей к нежной плоти и шумно втянул воздух.

Похоже, мой пах пришелся ему по душе. Иначе он вряд ли стал бы так прижиматься, кусать и сосать.

Глядя на него, я чувствовал, как внутри живота всё сжимается и подергивается, а внизу непроизвольно напрягается.

Словно из ануса мог вытечь сладкий сок, он снова обхватил губами вход и начал причмокивать, всасывая так, будто пил то, что внутри.

— Испускать такой запах... и говорить, что нет.

Я не мог быть уверен в этом, так как сознание было затуманенным, но бормоча что-то подобное, он, наконец, опустил мою талию на матрас. Затем, подняв руку и вытирая пот с лица, он прополз мимо меня к краю кровати.

Его блестящий эрегированный член, свисая вниз, качался.

Повернув голову и тяжело дыша, я смотрел на него, и мой взгляд, вероятно, был влажным от желания.

<Глава 73>

Он порылся в ящике прикроватной тумбочки и достал тюбик. Это был лубрикант.

Вытянув мою левую ногу к своему плечу и снова приподняв мою талию, чтобы удобнее перехватить меня, он щедро выдавил гель между моих ног.

— Ых...

От прикосновения прохладной субстанции к горячей, влажной от возбуждения коже мои плечи сжались. Он лишь мельком взглянул на меня сверху вниз и молча вылил столько геля, что тот потек по яичкам и члену в ложбинку между ягодиц.

Даже от одного ощущения липкой жидкости, быстро нагревшейся до температуры тела и скользящей по нежной коже, мои приподнятые в воздух ягодицы задрожали.

Я отчетливо представлял себе, как вход, меняющий форму при каждом подрагивании, демонстрирует все эти изменения прямо перед его глазами, но не мог остановить реакцию.

Размазав гель ладонью по всему паху, он укусил меня за правую ягодицу и одновременно средним пальцем надавил на край ануса.

— Хы-ыт, хы...

Ощущая, как вход раскрывается и жидкость затекает внутрь, я дернул ягодицами в стороны. Отверстие раскрылось еще больше, гель просочился внутрь, и, воспользовавшись этим моментом, палец вместе со скользкой жидкостью мягко проник в тело.

Это было совсем другое ощущение, нежели когда входил язык. Ощущение проникновения, когда вход раздвигается, а внутренние стенки массируются частью тела, имеющей кости и суставы, более твердой, но в то же время более гибкой, чем язык, было отчетливым.

Я почувствовал, как перепонка между пальцами уперлась во вход, и он повернул запястье, оглаживая слизистую. От щекочущего ощущения, когда кончик пальца легонько скребет внутри, мышцы ягодиц сократились, и я почувствовал, как от этого сокращения низ сам собой сжимается.

При этом бессознательном сжатии его глаза, смотревшие на меня сверху, прищурились.

— Потом так делать нельзя. Если так сожмёте... порвете.

Его хриплый голос выдавал возбуждение и предельное самообладание, с которым он его сдерживал.

Хотя ласкал он, я был уверен, что он возбуждается от этой ситуации не меньше меня.

Похоже, мое непроизвольное сжатие его подстегнуло. Скорость движений внутри увеличивалась.

Он нахмурился и стиснул зубы, словно изо всех сил стараясь сдержать огромный гнев, готовый его поглотить. Рука, обнимавшая мою талию, сжалась так сильно, что стало больно, но ни он, ни я не могли сейчас обращать на это внимание.

Это был всего лишь один палец, но от высокой скорости, с которой он вертикально, без лишних усилий пронзал меня сверху вниз, всё моё тело сотрясалось, словно он давил не пальцем, а весом поясницы или нижней части тела.

— Ы-ы, нг... хы-ыт, хы...

Моё прерывистое дыхание, подстраивающееся под ритм движений, было непристойным, так как прямо ассоциировалось с похотливым проникновением между ног. Из-за смазки между слизистой и пальцем звуковые эффекты этого действа были хлюпающими и откровенными.

Осознание того, что часть его тела входит и выходит из меня через невыразимо интимное место... Того, что он, тяжело дыша, как разъяренный зверь, поглощен и возбужден этим быстрым проникновением в меня...

От одного осознания этого мой член дергался, и накатывало ощущение подъема, похожее на экстаз перед самой эякуляцией.

— Мягко. Даже не верится, что вы бета.

Держа локоть под прямым углом и двигаясь внутри так быстро, что не было видно количества пальцев, он продолжал кусать мою правую ягодицу.

— Но для настоящего секса этого недостаточно. Нужно раскрыть шире.

Теперь он выглядел торопливым.

Всё то время, пока он ласкал меня и раскрывал снизу, его член тыкался мне в спину. Какими бы выдающимися сексуальными способностями ни обладал альфа, если он продержался столько времени в таком состоянии возбуждения, то теперь наверняка не мог терпеть без прямой стимуляции члена.

Он опустил мою нижнюю часть тела и снова потянулся за гелем. Я смог свести ноги немного ближе, чем когда они были подняты вверх. С более удобным положением ног напряжение мышц вокруг ануса тоже уменьшилось.

В этот раз он не стал лить гель прямо на кожу, а выдавил его на ладонь и втёр в нежную плоть.

Промежность, ставшая сверхчувствительной от долгих ласк, вздрагивала от одного прикосновения его руки.

Пальцы, которых стало больше, чем раньше, без труда скользнули внутрь, и он развел их в стороны внутри меня, чтобы протолкнуть больше смазки. Каждый раз, когда я тяжело дышал и стонал, отверстие подергивалось, и гель понемногу просачивался внутрь. Удивительно, что анус обладал такой чувствительностью, что я мог ощущать всё это.

— А, ы, хы....

Моя талия приподнялась от прикосновения кончиков его пальцев, которые мягко, словно массируя, круговыми движениями медленно проникали глубоко внутрь, оглаживая слизистую.

Внимательно наблюдая за моей реакцией, он приподнялся. При этом его пальцы продолжали ощупывать внутренние стенки, словно равномерно распределяя гель по всей поверхности.

Вытянув свою левую ногу вдоль моего правого плеча, он свёл мои ноги вместе и положил их на своё правое бедро. На этот раз ноги были сомкнуты так плотно, что его рука оказалась зажата между моих бёдер.

— Ы-ы-ы... Хы-ы...

В этом положении, когда пальцы с силой проталкивались глубоко внутрь, я задрал подбородок, а моя зависшая в воздухе талия задрожала. Хотя пальцы уже вошли до упора, он, словно желая проникнуть ещё глубже, вращал запястьем, попеременно поворачивая его в разные стороны.

И началась настоящая бомбардировка.

С бешеной скоростью и сильным давлением он входил и выходил из меня, пока внутри всё не стало похожим на подтаявшее мороженое, податливое и мягкое.

От силы, с которой он толкал меня вверх, используя мощь плеча и руки, а не просто пальцев, моё дыхание прерывалось, словно я оказался в стиральной машине в режиме отжима.

Выпрямляя пальцы или сгибая их, двигаясь мелко у входа или глубоко и жёстко, словно собираясь просунуть кулак целиком — «шлёп-шлёп».

Меняя направление и глубину, но сохраняя неизменно высокую скорость, он настойчиво атаковал меня снизу, и я, уже не понимая, на что именно реагирую, продолжал мотать головой и стонать.

— Ха... А, ха-а-ах...

Стимуляция была гораздо сильнее сейчас, когда я был расслаблен и обмяк, чем когда ягодицы были приподняты, а мышцы натянуты. Мышцы расслабились, и у меня почти не было сил сопротивляться инородному телу, пробивающемуся внутрь.

Он входил всё глубже, уже захватив самые дальние уголки моего нутра. От незнакомого и возбуждающего ощущения инородного тела, заполнившего меня до отказа, я бессознательно пошарил рукой и обхватил его икру, вытянутую рядом с моим правым плечом.

— Глу... боко... слишком быс...

Ни одно слово не удавалось закончить. Моё бесконтрольное, сбивчивое дыхание звучало как откровенные стоны, и тут не могло быть оправданий.

В моих глазах, устремлённых на него с мольбой, пока меня трясло, стояли слёзы. Его глаза, смотревшие на меня сверху вниз, пока он кусал губу, тоже лихорадочно блестели. На правой руке, которой он меня раскачивал, отчётливо вздулись вены.

— М-м, хып. Хык!

В какой-то момент он согнул кончики пальцев и сильно надавил на одну точку, вызвав незнакомое ощущение, от которого я широко распахнул глаза и резко вдохнул.

От дрожи, пронзившей тело словно вспышка молнии, я вонзил зубы в его икру и принялся безумно тереть и гладить его твёрдое, напряжённое бедро.

— Вы реально сводите с ума.

— Хы-ык!

Словно разом выдернули пробку из наполненной ванны, он выругался, и его рука резко выскользнула из меня.

Он быстро сменил позу и вклинил колени между моих бёдер. Под давлением изнутри ноги снова раздвинулись, и он, опустившись на колени, занял место между ними.

Подсунув свои разведённые бёдра под мои, он обхватил свой член рукой.

Учитывая вес, который можно было предположить по толщине и длине, тот прямой угол, под которым стоял его пенис, казался чем-то нереальным. Торчащий из густых, влажных от пота волос, он казался совершенно неспособным поместиться во мне.

Схватив член посередине и нацелив головку на вход, он несколько раз потёрся о края массивной головкой, блестящей от смазки. Словно это был какой-то волшебный эликсир, способный сделать невозможное проникновение возможным.

При этом он несколько раз облизнул нижнюю губу. Затем схватил и потянул мою руку, безвольно повисшую после долгих ласк. Я приподнялся и естественным образом оказался сидящим у него на бёдрах.

Стянув с меня рубашку, которая и так была наполовину снята, он поцеловал ключицу и верхнюю часть груди.

— Чтобы не было больно, эта поза лучше всего. Позвольте мне войти ровно настолько, чтобы вам не было больно. Я знаю свой размер, совесть у меня есть. Этого мне будет достаточно.

Возможно, мой взгляд сверху вниз показался ему тревожным. Он взял мою руку, поднёс её к нашим трущимся друг о друга промежностям и заставил меня самого ощупать и проверить отверстие.

— Смотрите, оно всё ещё раскрыто.

Ощущение того, как его пальцы накрывают мои и мы вместе трогаем вход, было невыразимо эротичным. Веки мелко задрожали, грудь высоко вздымалась. Потеревшись губами о мою вздымающуюся грудь, он приподнял мой подбородок, лизнул нижнюю губу и прошептал:

— Внутри ещё мягче. Я с ума схожу от предвкушения.

Его глаза, смотревшие на меня снизу вверх, пока он всасывал и кусал мою нижнюю губу, были влажными, словно в тумане грёз.

С трудом удерживаясь на коленях и держась за его плечи, я медленно опускал тело. Он снизу крепко держал член, чтобы пенис не выскользнул. Ощущение, как влажная головка раскрывает вход и медленно проникает внутрь, было более гладким, чем я думал.

Ощущение того, как никогда ранее не испытывавшая подобного часть тела насильно раскрывается и заполняется внешней силой, было ярким, но оно не сопровождалось болью, страданием или дискомфортом.

Чтобы моё сознание не сосредотачивалось на действиях внизу, он продолжал поцеловать.

Обмениваясь слюной, скользя языками, смакуя щекочущее ощущение, когда кончик языка двигается по нежной слизистой внутри щёк... казалось, будто я становлюсь комочком ваты, пропитанным ароматом. Его обнажённое тело, блестящее от пота в полумраке, само было ароматом, и я, весь облизанный, раскрываемый и заполняемый им, теперь тоже стал его неотъемлемой частью.

Чем гуще становился слой аромата, окружавший нас, тем плотнее становилось возбуждение. Возможно, сексуальное возбуждение такой небывало высокой интенсивности временно парализовало всю боль.

— Ху... хуу, м-м.

Каждая моя гримаса, короткие судороги, когда я кусал и отпускал губы, даже стоны наслаждения, когда я, словно проваливаясь в обморок, опускал голову и впивался в его плечи.

Все реакции, которые я проявлял, принимая его, он рассматривал до мельчайших деталей, словно наблюдая и записывая.

Я тоже ничего не хотел скрывать. Наоборот, от желания полностью обнажиться перед ним, до самого дна — будь то дно плоти или дно души — у меня внутри всё кипело.

Каждый раз, когда пенис проникал глубже, и я, слегка опустив веки, видел его лицо, испускающее... сладкие стоны, во мне даже возникал импульс одним махом глубоко вонзить его мучительно медленно входящий член.

— Сильнее... пососите сильнее.

Чтобы сдержать себя, я попросил у него боли. Он, облизывавший мою нижнюю губу, тут же ответил на просьбу, больно кусая слизистую внутри губы.

— Как думаешь, как давно я ждал этого?

Его рука, время от времени поднимавшаяся, держа член, чтобы ласкать область вокруг ануса и раскрывать вход, помогая проникновению, намеренно непристойно ощупывала соединённое место.

Думаю, он долго терпел.

Хоть и не так, как я, возбудившийся от одного поцелуя на террасе, но на протяжении всей долгой прелюдии он сдерживал желание излить накопившееся в члене тепло.

— Смотри, как хорошо получается.

Захватив всю губу и слегка прикусив, он снова повёл мою руку вниз.

Я, считавший чудом, если войдёт одна головка, не мог не удивиться приспособляемости тела. Его пенис, казавшийся чудовищным по размеру, уже более чем на треть был внутри меня. Ощущение заполненности было явным, но поскольку боль была туманной, я не знал, что дело зашло так далеко.

Хоть я и не мог увидеть место соития, как бы ни старался, я сам не заметил, как повернул голову назад, чтобы посмотреть на свои ягодицы. Возможно, возбуждённый этим действием, он, до этого лишь ожидавший, когда я сам начну двигаться, дёрнул бёдрами и вошёл внутрь.

— Удивительно, да? — усмехнулся он. Я знал, что смогу. Хотя получается... даже лучше, чем я думал.

Чтобы я мог убедиться в раскрытии входа в анус, поглощающий его член, он положил свою руку поверх моей, и вместе мы ощупали липкость соединённого места. Возбуждённый эротизмом этого действия, я дёрнул бёдрами и потянул его в более глубокое место.

— Моё воображение было настолько скудным.

Он тихо усмехнулся, выражая удовлетворение от ощущений внутри меня. Он улыбался, но лицо его было полно нетерпения, жаждущего сорваться с цепи.

Что и как он фантазировал?

Кажется, мне и без ответа было примерно понятно содержание его фантазий, и бедра снова изогнулись.

— М-м.

От сжатия, будто пережёвывающего пенис, его лицо исказилось, он стиснул зубы и прикусил нижнюю челюсть.

— Отсюда я сам.

Он смахнул со лба выбившиеся и спадающие волосы и кивнул. Как ребёнок, наконец получивший разрешение съесть конфету, он стремительно набросился на меня. Вместе с поцелуем на мгновение тело взмыло вверх, и тут же было уложено на кровать.

— Лучше уж я сделаю сам, чем причиню тебе боль. Я никогда не сделаю тебе больно. Не бойся, ладно?

Чмокнув, приложив губы к поверхности моих губ, сказал он. Я кивнул и обвил руками его шею. Тяжёлое тело придавило грудь, он просунул руку между матрасом и моей спиной и схватил ягодицы.

— Я сдерживался как мог — бормотал, словно говоря сам с собой, он потянул мякоть ягодиц, ещё больше растягивая отверстие. Одновременно его горячий и твёрдый пенис, словно раскалённый толстый металлический стержень, вогнанный внутрь, ещё на одно деление, вошёл в меня.

— Ха-х, хм, м-м.

Я глубоко вдохнул, живот напрягся. От давления внутри меня, будто готового раздавить член, исказилось его лицо. От того, как мои движения напрямую отражались в его реакции, живо стало ощущение, что мы соединены.

— Если бы мы занимались этим в одном доме с ребятами, наверное, было бы неспокойно?

— ......

Я смотрел на его лицо, шептавшее это с горячим дыханием, и.. с опозданием выдохнул тупое восклицание.

— Аах. Даже если комнаты разные, это немного... понимаешь?

Липко прижимаясь нижней частью тела к моей и совершая круговые движения вспотевшими бедрами, он ухмыльнулся.

Я думал, что он забронировал этот отель вместо своей квартиры, где обычно останавливался, ради мероприятия для нуны и хёна, но, возможно, это не так. Однако мысль, что он заранее спланировал эту ночь со мной и заказал отель... казалось была очень смелой. Наверное, это наполовину шутка.

Пока я осмысливал это и делал выводы, он всем телом накрыл меня и начал тереться. Изгибы широкой груди сдавили дыхание, мой член прижался к чётко очерченным, твёрдым кубикам пресса. Ноги сплелись, сковывая друг друга.

Я тоже гладил широкую спину с изгибами больших и малых мышц, трогал его свободно, извивался телом, помогая создавать непристойное трение. Пока мы обнажёнными накрывали друг друга и терлись телами, казалось, кожа таяла, и не только низ, но и всё тело липко смешивалось с ним.

Поначалу он не пытался войти глубже. Лишь неглубоко проникнув, он вращал бёдрами по кругу, расширяя вход. Казалось, он больше сосредоточен на поцелуях, ласках, поглаживании и игривых пощипываний спины, талии, ягодиц.

Но вскоре игра переросла в нечто большее, и везде, где мы терлись и тёрлись, поднимался густой аромат. Крепко обняв друг друга, он то приподнимал, то опускал бёдра.

Скребя внутренние стенки, будто вытягивая всё из меня, он отступал, а затем, выкручивая бёдра в стороны, снова медленно вонзался. Не просто толчки внутрь, но повторяющиеся поршнеобразные движения — выскальзывание и заполнение вновь — заставляли мой дрожащий вздох звучать как рыдания.

Но я не закрывал глаза. Не отрывая взгляда друг от друга, мы полностью наблюдали за следами проникновения, проявляющимися на лицах. Словно это было бы глупо — упустить этот момент.

Его бёдра двигались удивительно гибко: то описывали большие круги, растирая вход, то вызывали волнообразные изгибы от плеч до ягодиц и качались, то, не проникая глубже и не отступая, слегка дрожали  в одном положении.

Каждый раз внутри извивался незнакомый вид наслаждения. Судороги, которые будто вздымались и ярко вспыхивали, а затем снова отступали, ускользали, казалось, вот-вот схваченные, невольно выкручивали мне бёдра.

Застонав, будто умоляя, я сильнее притянул к себе его тело. Мял напряжённые затылок и плечи, ощупывал рукой очертания выпуклых мышц на руках. Устремив взгляд в его глаза, я изогнул кончик языка, зацепил им его язык и стал тереться.

Его бёдра отступили, оставив внутри лишь головку, а затем с силой втолкнулись обратно. На мгновение сжавшиеся внутренние стенки содрогнулись и тут же раскрылись. Ощущение, когда он, проходя, тёрся о онемевшее место, было похоже на то, как сжимают и дразнят горло.

— Хм-м, хм... ха-ах, м-м.

Крепко обхватив его шею и уткнувшись губами в затылок, я, позабыв о всяком стыде, вдыхал его аромат носом и губами.

— Нравится мой аромат?

Его дыхание, задававшее этот вопрос, тоже было прерывистым. Я энергично закивал головой. Он тоже низко склонил голову и принялся кусать моё ухо и шею.

— Твой запах... тоже сводит с ума.

Прижав верхнюю часть тела ко мне, быстро двигаясь лишь низом, он прикусил мои губы.

— Откуда он исходит? Отсюда?

Всасывая мои искусанные, опухшие, словно готовые лопнуть губы, он тяжело дышал, пребывая, подобно мне, в состоянии полного помрачения разума. В его глазах, почти лишённых синевы до бледного оттенка, вспыхивали лишь блики.

— Или отсюда?

— Ха-а, хх.

От силы, с которой он, ухватившись за моё плечо, потянул вниз и одновременно толкнул бёдра вверх, у меня на мгновение округлились глаза. Казалось, его головка давит на сердце. Его лобковые волосы коснулись промежности. Он полностью вошёл внутрь.

Не дав времени ощупать давление, заполнившее тело, он тут же отступил назад. Чётко очерченная головка скользнула по онемевшему месту. И вскоре, набрав скорость, с силой протёрлась и вошла.

— Ха, м.. т-там...

Продолжая хвататься за его шею, я то кусал, то отпускал его губы. Наслаждение, будто поджигающее внутри огонь, заставляющий всё тело сжиматься изнутри, сводило конечности.

От хлюпающего звука, с которым сочилась липкая жидкость, смесь геля, уже заполнявшего внутри, и предэякулята, которую он, должно быть, выпустил во мне, картина толчков, происходящая внизу, была яркой даже без взгляда. Всё в голове горело огнём, мысли остановились.

— Вы говорили, что, глядя на мой член у вас немеют бедра. Это... потому что нравится секс, отсюда исходит запах? Блядь, это отсюда... здесь, да?

Каждый раз, подчёркивая «отсюда», он входил до конца и тёрся, в конце слов налетая на меня, будто собираясь сломать. Это было безжалостное проникновение, которое можно было бы назвать насилием, если бы я чувствовал боль.

Но я обвил его шею руками, раздвинул ноги и покачивал бёдрами.

Секс доставляет удовольствие. Секс с ним, который только что открыл для себя, нравится до безумия... от одного его запаха тело ноет, от одного вида его члена становится невмоготу. Его слова были полностью правдой. Разрушь меня.

...... Я излил такие слова.

Не как в прошлый раз, когда, не видя лица, обнимая за шею и тайно шепча на ухо.

Глядя прямо в его глаза. Всасывая его губы, как он делал со мной, сплетая свой язык с его языком, извиваясь бёдрами, стимулируя его член. Я нес такую невероятную чушь.

«Аромат, который я вдыхал, приникая носом к его коже, был как наркотик».

Мои мысли были верны. И в прошлый раз, и сейчас, я на кровати с ним был словно человек, принявший наркотик.

Выставляя промежность перед другим в постыдной позе, воспламеняясь от непристойных шёпотов и возбуждаясь, изливая такие слова ему на ухо... Моё состояние, когда я полностью отрывался от изначального себя и трясся в трепете, даруемом сексуальным наслаждением... казалось, совпадало с теми поверхностными и смутными знаниями об эффекте наркотиков, что у меня были.

Помимо наркотиков, в мире существует и сексуальная зависимость. Кажется, я понимал причину. Ведь стимуляция, даруемая вариацией, выходящей за рамки от повседневного ритма, острее всего.

Вырвавшись из обыденного режима, что был у меня, и выплеснув слова в невменяемом состоянии, я увидел, как его глаза свирепо заволновались, и глубокий поцелуй заткнул мне рот. Совершенно иначе, чем осторожное первое проникновение, теперь, убедившись, что моё тело полностью раскрылось, он не колебался.

По мере того, как утолялась жажда от непрерывного трения по уязвимым для наслаждения местам, ощущение близкого семяизвержения накатило вплотную. Чтобы ещё больше стимулировать запертый между низами живота член, я бессознательно обвил его талию ногами и сильнее притянул к себе.

— М-м-м, хм. Ха-ах!

В следующий миг, выплюнув его язык, свирепо перекрывавший мне горло, я забился в судорогах от устрашающего наслаждения.

Ощущение, как пенис, казавшийся максимально твёрдым, мгновенно, словно выталкивая все внутренние стенки изнутри наружу, будто полностью блокируя вход, раздувался и расширялся в размере.

Это была сцепка.

<Глава 75>

Даже не имея опыта, я интуитивно понял, что происходит.

От ощущения, как раздувается живот и все внутренние органы смещаются вверх, дыхание перехватило, хотя я и вытолкнул его язык. Я широко раскрыл рот, пытаясь хватать воздух, но лишь хрипел, словно человек, забывший, как дышать.

Вместе с покалывающей болью, будто по венам всего тела пустили слабый ток, приближалось наслаждение — такое, что казалось, оно способно разрушить и перестроить само моё существование. Оно отдавалось внутри глухим стуком, словно звуковой эффект, предвещающий недоброе развитие событий.

Это было удовольствие невиданного рода и направленности: словно тяжёлый валун раз за разом дробит всё тело, но при этом ток доходит до самых кончиков пальцев рук и ног, не давая чувствам притупиться.

Слюна текла по подбородку, а расширенные зрачки в ужасе искали его.

Подчиняясь инстинкту, преследуя чувство оргазма, он, задыхаясь и перепахивая меня изнутри, тоже, казалось, полностью потерял рассудок.

Властные толчки и отступления члена, которые требовали изменения самой моей сущности и не шли ни в какое сравнение с ласками пальцами, на огромной скорости подгоняли меня к порогу разрядки.

Извиваясь от вскипающего во всём теле экстаза семяизвержения, я попытался оттолкнуть его за плечи, но он переплёл свои пальцы с моими и пригвоздил мои руки к простыне.

— Хы-ы, хх. Ха-хык. Ы-ы!

В тот момент, когда я, втирая затылок в простыню, достиг оргазма, ощущение, будто что-то взорвалось, одновременно ударило в живот.

Эякуляция альфы.

Семя, извергавшееся с такой силой, словно избивало внутренности, вытекало наружу даже несмотря на то, что сцепка плотно закупорила вход. Чувствуя, как внутренние стенки обильно намокают и заполняются, я тоже выплеснул сперму между нашими прижатыми друг к другу животами.

Стон был похож на всхлип. Нет, возможно, я действительно рыдал. Всё моё тело дрожало, даже когда он крепко прижимал меня к себе. Я закусил нижнюю губу и прошептал ему, беспорядочно целующему меня, что мне страшно.

— Всё в порядке. Я здесь, я рядом.

Продолжая двигать бёдрами даже после эякуляции, чтобы продлить удовольствие, он осыпал поцелуями всё моё лицо. Лишь когда он начал с особым тщанием вылизывать уголки моих глаз, я понял, что плачу. Это была физиологическая реакция, а не слёзы от грусти или одиночества, но, осознав их, я всё же почувствовал, как к горлу подкатил ком.

«Всё в порядке. Я рядом». Действительно ли эти слова предназначались мне? Его взгляд всё ещё был расфокусирован, словно он оставался во власти инстинктов, но, как ни странно, эти слова меня успокоили. Я с силой сжал его ладонь, переплетая наши пальцы.

Вместо воздуха я вдыхал аромат, вибрирующий так сильно, что, казалось, он парализует обоняние, и, прижавшись к нему низом, долго и увлечённо целовал. Когда страх, нахлынувший в момент сцепки, немного утих, он вдруг прекратил все движения.

А затем протянул руку вниз и ощупал место нашего соединения.

Он попытался быстро вынуть член, но тот, всё ещё находясь в состоянии сцепки, крепко держался за слизистую и не отпускал. А может, это я не отпускал его.

Кто бы из нас ни был причиной, он не мог выйти из меня, словно палец десятого размера, насильно втиснутый в кольцо седьмого размера.

Его глаза, которые лениво блуждали, расфокусированные от непостижимой для меня глубины удовольствия, даруемого эякуляцией альфы, вернулись к реальности и холодно дрогнули.

Он руками развёл вход в анус, чтобы силой извлечь пенис.

Как ни стыдно признавать, но даже от ощущения того, как толстый член, заполнявший меня до отказа, скребёт по внутренним стенкам, покидая тело, я вздрогнул, чувствуя мороз по коже.

Он набросился на меня, как сумасшедший, раздвинул мне ноги и ввёл пальцы, чтобы выскрести семя изнутри. В это время его член, который ещё не до конца опал, дёргался, требуя новой стимуляции, но его мысли, похоже, были заняты совсем другим.

— Простите... правда, простите меня.

Он повторил слова извинения множество раз. Наверное, больше двадцати. Было странно видеть, как он, человек, который, казалось, не растеряется ни в какой ситуации, так бурно реагирует на сцепку и эякуляцию внутрь беты.

Я схватил его за запястье, пока он совершенно не осознавал, что занимается ненужной очисткой, и медленно приподнялся, садясь.

Я тоже ещё не до конца отошёл от долгой прелюдии и последовавшей за ней эякуляции, но, глядя на его реакцию, понял, что рассчитывать на ласки после секса или новое возбуждение для второго захода вряд ли стоит.

— Директор, вы ведь... альфа, верно?

Вопрос был, пожалуй, излишним, но поскольку мы никогда не говорили об этом прямо, я всё же спросил:

— Я определённо бета. Так что... можете не волноваться.

— ...

— Насчёт беременности и прочего...

Он молча, подолгу смотрел на меня опустошённым взглядом, словно потерял всё. Его глаза казались пустыми, как будто он столкнулся с жалкой и грубой изнанкой жизни, как будто он обессилел. Этот большой и сильный мужчина на мгновение показался мне бесконечно беспомощным и хрупким мальчиком... в его глазах была какая-то чистая печаль.

— Да... бета, верно. Вы, Со Ихён-сси, бета.

Лишь спустя долгое время он пробормотал это. Взгляд, которым он смотрел на меня, был таким спокойно-отрешённым, что казалось ложью то, как мы оба пылали страстью всего несколько минут назад.

Убрав руки от моих ног, он несколько раз провёл ладонями по лицу.

— Возможно... внутри есть повреждения. Бета, как вы, Со Ихён-сси, не должен был выдержать сцепку.

Он беспокоился о моём состоянии, спрашивая, нет ли разрывающей или саднящей боли, и говорил, что лучше бы немедленно поехать в больницу, но пока я чувствовал лишь ноющую пустоту внизу. И, хотя я не мог сказать ему об этом честно, отголоски пронзительного удовольствия были сильнее. Вопреки его опасениям, я не чувствовал особой боли — наоборот, казалось, что если бы он снова плотно заполнил это опустевшее место, мне стало бы легче.

Резкий переход от ситуации, когда мы на пике жаркой страсти шептали друг другу непристойности, к обсуждению приземлённых проблем заставил меня сжаться и растеряться. Но я не мог просто взять за руку этого человека, который выглядел потрясённым, и сказать: «Со мной всё в порядке, давай продолжим».

К тому же, как только его член покинул моё тело, вместе с упадком сил на меня навалилась свинцовая сонливость, словно всё тело потянуло ко дну. Батарейка села, силы иссякли. Те же симптомы, что и в прошлый раз.

Я сказал, что завтра, когда всё успокоится, расскажу ему, как себя чувствую. А пока ничего особенного не происходит. Я говорил это, надеясь хоть немного его успокоить, но он, хотя и кивал, не перестал хмуриться.

Я больше не мог его убеждать — на меня навалился неодолимый сон. Заметив следы сонливости на моём лице, он нажал мне на плечи, заставляя лечь обратно. Сказав, что поговорим завтра, он отстранился, вытащил из-под меня одеяло, укрыл моё обнажённое тело и закурил.

Сидя на краю кровати, он медленно курил и смотрел на меня сверху вниз. Я изо всех сил моргал, желая подольше смотреть на него. Мне не хотелось оставлять его одного в таком смятении, но сон тащил меня за собой с почти насильственной силой.

Взгляд человека, который, придя в себя, понял, что совершил нечто ужасное с тем, с кем только что страстно сплетался телами... запутанный, сложный взгляд, в котором сквозил даже лёгкий страх перед самим собой.

Это было последнее, что я увидел перед тем, как закрыть глаза.

***

Звонил телефон. Осознав, что это звонок стационарного телефона, а не мобильного, я вспомнил, где нахожусь.

Мозг проснулся раньше, чем я открыл глаза, но из-за ломоты во всём теле мне пришлось ещё долго лежать ничком и стонать. Всё это время телефон настойчиво ждал меня.

Когда я открыл глаза, на кровати я был один. В комнате с задёрнутыми шторами-блэкаут царила полная темнота, так что невозможно было даже приблизительно угадать время. Но сначала нужно было ответить на звонок.

— Алло.

Пока я на локтях полз к краю кровати, я несколько раз прочистил горло, но мой севший, сорванный голос звучал ужасно.

Звонил сотрудник отеля. Он сказал, что директор просил разбудить меня, чтобы я хоть немного поел, прежде чем снова лечь спать.

Я попытался понять, есть ли у меня аппетит, но его не было и в помине. Во рту пересохло, а внутри всё мутило так, словно все органы сместились со своих мест. К тому же сзади... всё ещё ощущалась тяжесть и распирание, как будто он всё ещё был внутри меня.

Однако я не мог не учитывать его заботу, а также неловкое положение, в котором мог оказаться сотрудник, выполнявший его просьбу, если бы я отказался.

Обычно мы собирались на завтрак в его гостиной, но что с этим стало? Мы ведь должны были выехать из отеля в 11, а сколько сейчас времени? Множество вопросов роилось в голове, но я всё же ответил, что понял.

Словно ожидая такого ответа, мне сказали, что еда в гостиной почти готова и я могу выйти просто в халате.

Разговор закончился, но я ещё какое-то время лежал ничком, тупо сжимая трубку в руке. Похоже, пока я спал, в гостиной уже вовсю готовили еду.

Положив трубку, я первым делом проверил состояние своего тела.

Чем больше я просыпался, тем отчётливее становился дискомфорт. Не только внутренности, но и каждый сустав ныл и пульсировал, словно был вывихнут. Тело налилось тяжестью, как при сильной ломоте во время болезни, но особенно сильно горел вход в анус и всё внутри. Казалось, между ног бьётся отдельный, независимый пульс.

Эта живая боль невольно вызывала в памяти вчерашнюю близость — страсть с ним, его проникновения в меня, приведшие к сцепке и семяизвержению, — и, хотя я был один, краска прилила к лицу.

Откашлявшись, чтобы прочистить горло, я встал с кровати. От непривычного ощущения, как остатки семени, которые он так и не смог извлечь до конца, хотя долго выскребал, стекают по внутренней стороне бедра, я со стоном «ы-ы...» замер, вжал голову в плечи и закусил губу.

Удивившись ощутимому объёму губ, которые припухли гораздо сильнее обычного, я ощупал их рукой.

Я думал, что губы, распухшие от поцелуев — или поцелуи такой интенсивности, что от них распухают губы, — бывают только в порнофильмах или мановению.

Но мои губы на самом деле, если немного преувеличить, вздулись так, словно меня ужалила пчела. Эта натянутость кожи напоминала о том, как он всю ночь не отрывался от моих губ, всасывая и целуя их.

Это разительно отличалось от прошлого раза, когда не было ни поцелуев, ни проникновения, и на следующий день на теле не осталось никаких следов. Каждая частичка моего тела была доказательством прошлой ночи.

Чтобы жидкость не накапала на пол, мне пришлось вытереть промежность рукой, после чего я сразу направился в ванную. Я собирался поспешить в гостиную, но понял, что не смогу этого сделать, пока полностью не избавлюсь от того, что осталось внутри.

После душа, я накинул халат, не высушив даже волосы. Не знаю, когда он вышел из комнаты, но он аккуратно сложил всю мою одежду и оставил её на столе у окна, однако нижние пуговицы на рубашке были все оторваны, так что надеть вчерашнюю одежду было невозможно.

Хоть передняя часть белья и была влажной, потому что я уже истекал смазкой во время поцелуев и ласк, у меня не было другого выбора, кроме как снова надеть её. Как бы ни был надет халат, у меня не было смелости появиться перед другими без белья.

Пока я разбирал одежду, пришла мысль, что он, вероятно, видел мокрое бельё, и нахлынуло чувство неловкости, будто поймали за похабной книгой. Хотя я и знал, что мы делали вещи и постыднее, чем одно мокрое бельё.

Стараясь максимально скрыть всё ещё остававшийся дискомфорт и ощущение инородного тела, я вышел из спальни. Увидев мощные летние лучи, заливающие всю вытянутую в длину гостиную, я понял, что, кажется, уже давно перевалило за полдень.

Ожидавшие рядом со столом его личный дворецкий, мужчина средних лет, который всегда помогал нам, когда мы завтракали здесь, и ещё двое сотрудников в униформе с фартуками.

В отличие от предложения слегка перекусить и снова лечь спать, стол был накрыт как западным, так и гонконгским завтраком, и не было места даже для лишней ложки. Мало того, на тележке рядом со столом были приготовлены и другие блюда.

Неловко потирая руки в халате, я нерешительно поздоровался и сел на место.

Сначала предложили свежий сок, и я взял апельсиновый, с живыми крупинками, словно только что выжатый. Похоже, я хотел пить, потому что осушил стакан за один раз. Спросили, не хочу ли я кашу с креветками или вонтоны, раз аппетита не особо, и я сказал, что буду вонтоны. Едва я ответил, как на пустой белой тарелке передо мной поставили чашу с вонтонами под крышкой.

Затем спросили, не хочу ли я перед едой немного поговорить по телефону с господином Лау, и я согласился.

Мне вдруг стало смешно от себя, что я действую по указке этого человека, как послушный ребёнок. Нет, возможно, я действую так, как он мне подсказывал через дворецкого. Вероятно, он не уточнял меню, но создавалось впечатление, что он дает мне инструкции через дворецкого.

Дворецкий протянул мне телефон, соединённый с ним. Взяв в руки простой, похожий на рабочий телефон, мне всё же потребовалось некоторое время, чтобы ответить ему.

— Да.

[Вы... плохо спали?]

Он, кажется, начал с обычного вопроса о том, хорошо ли я спал, но, видимо, подумал, что это глупый вопрос, и, смутившись, сменил направление разговора. Казалось, я видел, как он слегка хмурится.

— Нет. Спал крепко, ни разу не просыпаясь.

[Как самочувствие? В любой момент можно сразу поехать на осмотр.]

Хоть я и думал, что они вряд ли поймут корейский, у меня выступил холодный пот от того, что приходится обсуждать состояние своего тела после соития в присутствии других людей.

— Всё нормально. Кроме того, что всё побаливает… никаких особых травм или чего-то такого нет.

Вертя в руках тёплую фарфоровую ложку, рядом с чашей вонтонов, я склонил голову, чтобы скрыть покрасневшее лицо. Неловко было не только говорить об этом в присутствии трёх окружающих меня людей, но и обсуждать с ним в трезвом уме своё нынешнее состояние.

Моё заявление, что в больницу ехать не нужно, похоже, не слишком ему понравилось, и он на мгновение тяжело вздохнул, но, кажется, принял это.

[Я перенёс рейс на вечер. Дворецкий проинформирует о расписании. Отдохните ещё, подготовьтесь не спеша. Появилось срочное дело, которое нужно уладить, поэтому пришлось уехать раньше... но до аэропорта я лично вас провожу.]

За этим последовало объяснение, что из-за «срочного дела, которое нужно уладить» его график изменился, и теперь он возвращается завтра.

— А.. остальные?

[Уехали по первоначальному расписанию. Так что не думай о том, какое оправдание придумать и просто хорошенько отдохни.]

Как и в прошлый раз, он, наверное, придумал подходящее оправдание моему состоянию. Наверное, отговоркой, как и тогда, было то, что я плохо себя чувствую. Так что внутри «Фантома» я, видимо, окончательно закрепился как слабак, который вечно болеет. Не самый желаемый имидж, стало горьковато, но я понимал, что другой отговорки, наверное, и не было. Хоть я и не болел, но плохое самочувствие было правдой.

Я сказал, что не нужно специально провожать меня, ведь у отеля есть свой шаттл-автобус, но он, сказав, что, пожалуй, пора заканчивать разговор, сменил тему. И добавил, чтобы я обязательно сытно поел, даже если нет аппетита.

Вспомнив его слова в прошлый раз, что нужно хоть немного поесть для себя, даже если не хочется, я попытался как-нибудь опустошить хотя бы чашу с вонтонами, но от неловкости ситуации, когда я ел один под наблюдением незнакомых людей, да ещё и с дискомфортом внизу, сидеть становилось всё труднее.

Закончив трапезу, лишь слегка успокоив желудок, я извинился, взял с собой только чашку кофе и поднялся с места.

Дворецкий спросил, не хочу ли я сделать массаж. Это тоже было его предложением. Сказал, что после массажа тело станет гораздо легче. Объяснил, что можно вызвать терапевта из спа-салона отеля прямо в номер и получить массаж в удобной обстановке, но в той ситуации я вряд ли мог чувствовать себя комфортно.

И того, что он предвидел моё состояние и заранее позаботился, было вполне достаточно.

Нет, конечно, я был благодарен, но от такого роскошного обращения после проведённой с ним ночи я чувствовал какой-то диссонанс, будто что-то пошло не так.

То, что я не услышал будильник и проспал, было моей ошибкой, но после ночи с ним, завтракая в его отсутствие в отеле, окружённый услугами других людей, и он, заранее изменивший расписание, учитывая состояние моего тела... Такая забота была излишней. Тем более, если эта любезность была тем, что он одинаково распределял между всеми партнёрами, с которыми проводил ночи.

Вещи из моей комнаты тоже были полностью собраны, и взятая у заведующего ручная кладь была перенесена в коридор у входа. Наверное, его последним приказом было оставаться в этой комнате и отдыхать, пока он не приедет.

Оставив их убирать почти нетронутую еду, я с не очень спокойным сердцем вернулся в спальню.

Сначала я хотел раздвинуть шторы, но передумал и вместо этого немного прибавил света.

Окинув взглядом комнату, я увидел, что тут и там остались его вещи. Сложенные на полке документы, связанные с выставкой,  планшет на тумбочке и, вероятно, сброшенный перед самым выходом на диван, халат.

И на столе у окна аккуратно лежали сигареты и зажигалка.

Не знаю, курил ли он, пока я спал, но в пепельнице было пять или шесть окурков. Я настолько крепко спал, что даже не заметил, как он выкурил столько сигарет, собрался и вышел из комнаты. Или, возможно, он двигался осторожно, чтобы не разбудить меня.

Удалось ли ему хоть немного поспать после того, как заснул я?

Вспомнился его растерянный, уязвимый взгляд, полный смятения, пустоты и страха перед самим собой, которым я встретился в последний раз перед тем, как закрыть глаза, и после ропота в теле, в голове тоже стало сумбурно. Если включить телефон, там, наверное, уже есть беспокойные сообщения от Юни нуны, Чжухан хёна и заведующей, и нужно было связаться с Морэ и хёном, с которыми договорились поужинать вместе после возвращения сегодня. Даже такие пустяковые дела казались сейчас слишком сложными и обременительными для меня.

«Давайте не будем думать ни о чём и ни на что не обращать внимания. Как будто просто щёлкнем выключателем в мозгу. Сможете?»

Вспомнив те слова, что он сказал мне той ночью, я сначала щёлкнул выключателем в мозгу.

Поставив кофе на стол, я сел на один из двух одноместных диванчиков и взял пачку сигарет. Сигареты были продуктом известной глобальной компании, которую можно найти где угодно в мире. Я вытащил одну и прикурил.

Хотя это была всего лишь одна сигарета, я не из тех, кто без спроса берётся за чужие вещи... Нет, раз я уже совершил такой поступок, значит, я, оказывается, человек, который в зависимости от ситуации может без спроса взяться за чужое.

Увидев себя — того, кто раньше относился даже к мастурбации равнодушно, словно к досадной необходимости, — цепляющегося за близость с ним с горячей страстью и дерзостью, я уже даже не удивлялся.

— Вернусь в Сеул — куплю вам новую пачку.

Бессмысленно бормоча это в пустой комнате, я затянулся сигаретой. Горло по-прежнему пощипывало, и от ощущения, будто лёгкие сжимаются, я поморщился. Кашля не было, но и курить спокойно я не мог.

Я положил сигарету, с которой сделал две-три затяжки, в углубление пепельницы. Приятнее было просто смотреть на медленно поднимающийся тонкий дым. Дым, который в зависимости от угла казался то серым, то голубоватым, был похож на его глаза.

Мысли неизбежно устремились к нему. Это была тема, которой нельзя было избежать.

Прошлой ночью он был добр и, учитывая мою неопытность, даже проявлял терпение, сдерживая желание сорваться. Хоть он и завязал узел во мне, судя по его реакции, это тоже не было его намерением. К тому же, я был бетой, так что не было опасности забеременеть от семяизвержения в состоянии узла. В отличие от его опасений, у меня не было внутренних повреждений, поэтому я не хотел, чтобы он из-за этого чувствовал чрезмерную вину или ответственность.

Он даже позаботился заранее подготовить для меня разные вещи, так что как партнёр, проведший со мной ночь, он ни в коем случае не был лишён манер.

Однако в наших отношениях с прошлой ночи не произошло никаких кардинальных перемен...

Двое взрослых людей по взаимному согласию переспали, и, раз уж я сам захотел этих отношений и сам пришёл в эту комнату, я не собираюсь винить кого-то в том, что не получил большего.

Скорее, наоборот. Мне хотелось посмеяться над собой и отвернуться от себя, пытающегося найти обнадёживающие намёки или смысл в импульсивном сексе, произошедшем из-за сексуального влечения.

Несмотря на такую щепетильную доброту, если к ней не прилагается никаких объяснений, то что это значит? Пусть я и был неопытен в этой сфере, но не настолько, чтобы строить на этом одинокие иллюзии и волноваться.

Если бы я не знал. Если бы мог увидеть глупый, но сладкий сон, хотя бы ненадолго — стало бы мне сейчас легче, одному в этой комнате, вспоминать его взгляд в дыму сигареты, которую я даже толком не умею курить? Раз уж я так думаю, кажется, я уже достаточно глуп.

Я подобрал халат, висевший на спинке дивана, и прижал к нему нос и губы. Сигарета, положенная в пепельницу, уже догорела почти до фильтра. Мягко притушив её о пепельницу, оставив серый пепел длиной в одну фалангу пальца, я поднялся с места.

Больше нигде в комнате, даже на оставленном им халате, я не мог почувствовать его аромат.

<Глава 77>

Он ждал меня на заднем сиденье и был одет не в костюм, а в повседневную одежду. Солнце уже зашло, но он сидел в машине в солнечных очках.

Я на мгновение удивился, но, зная, что иногда он бывает склонен к странным выходкам, не стал спрашивать о причине.

Из-за тупой боли, всё ещё остававшейся между ног, и ощущения, будто меня насильно растянули, я усаживался в кресло неловко и с трудом. То, что после проникающего секса мне приходится так явно это демонстрировать, заставило меня с новой силой осознать: я, будучи мужчиной, имел близость с ним, тоже мужчиной.

Швейцар закрыл дверь, и машина тронулась. Водитель был тот же, что возил нас на встречу с госпожой Суки Ким.

— Извините.

Когда машина выехала с территории отеля и въехала на эстакаду, он произнёс неожиданную первую фразу. Я обернулся к нему, но из-за тёмных очков не мог понять, куда он смотрит.

— Вам, должно быть, весь день было некомфортно.

— Я и не думал, что на следующий день всё пройдёт бесследно... Всё в порядке. Теперь правда можете не беспокоиться. Пока я отдыхал, мне стало гораздо лучше.

Честно говоря, мне было бы неловко и дальше принимать его заботу по поводу моего физического дискомфорта. Да и боль была не настолько сильной или невыносимой, как он опасался.

И главное — ему не за что было извиняться. Мы провели ночь вместе по обоюдному желанию, и я считаю, что он проявил максимум такта, достаточно подготовив и растянув меня, хотя мы и не любовники. Его извинения, наоборот, вызывали чувство, будто мной просто воспользовались, поэтому я предпочёл бы их не слышать.

— Со Ихён-сси, вы стойкий человек. Я думал, вы будете сильнее... выбиты из колеи.

Постукивая тонким конвертом по скрещённым ногам, пробормотал он, не глядя на меня.

— Хорошо, что вы такой стойкий.

Я не мог точно понять, что он имел в виду под словом «выбиты из колеи».

Если он имел в виду душевное смятение, когда не можешь отличить секс, естественно следующий за признанием в любви, от импульсивного секса под влиянием атмосферы, и путаешь близость после одной ночи с влюблённостью...

То, возможно, он не так уж далёк от истины.

Нет, если быть точным, секс стал лишь поводом, но факт оставался фактом: моё нынешнее состояние было далеко от спокойствия или равновесия.

— Просто... то, что случилось, нужно как-то принять. Нравится это или нет.

Добавив это словно про себя, я посмотрел на центр Гонконга, который удалялся в направлении, противоположном тому, откуда мы приехали.

Опыт и чувства, которых я не ожидал, когда впервые увидел этот город, сидя в «Фантоме», от которого были в восторге Ю Ни-нуна и Джу Хан-хён, и слушая «Kiss» Принса, теперь наполняли меня разными цветами и оттенками.

Оглядываясь назад, я понимаю, что с тех пор, как узнал его, моя жизнь превратилась в череду непредсказуемых перемен и волнений, к которым невозможно подготовиться. И дело не только в событиях. То же самое касалось и чувств к нему.

Я думал, что встреча с госпожой Суки Ким станет самым важным событием этой поездки в Гонконг, вспоминая себя несколько дней назад, когда я чувствовал смущённое волнение от одного лишь пересечения взглядов в зеркале заднего вида. Мягко говоря, я был наивен, а если беспощадно — эмоционально обнажён, без единого лоскутка ткани, чтобы защитить себя от опасности.

Что я ни на что не надеялся.

Я не могу сказать, что совсем не питал надежды на то, что события прошлой ночи станут поводом для перемен в наших отношениях или в его отношении ко мне. Поэтому мне было стыдно за эту надежду, о которой знал только я.

Во всём его поведении — в том, как он всё время смотрел на экран, встроенный в спинку переднего сиденья, и говорил ровным, безэмоциональным тоном, — я не мог найти ни намёка на симпатию, влечение или привязанность... никаких подобных возможностей.

Сказав, что он распорядился, чтобы я мог быстро пройти процедуру вылета по прибытии в аэропорт, он протянул мне конверт, который держал в руке. Там были простые документы, подтверждающие статус VIP-пассажира с правом прохода по фаст-треку, и билет в первый класс.

— Отдохните хотя бы завтра. Я сказал, что у вас те же симптомы, что и в прошлый раз, так что все поймут.

Отговорка, которую он придумал, искусно балансировала между ложью и правдой.

— Всё в порядке. Благодаря вашей заботе я хорошо отдохнул. Думаю, к завтрашнему дню я буду в полной норме.

Метка «Первый класс» на билете, который он мне дал, в сочетании с выходным, полученным как партнёр, с которым он переспал, казались мне неуместными.

Чем больше я принимал его заботу, тем яснее понимал природу дискомфорта, который копился внутри меня.

Дело было не только в неловкости из-за непривычной роскоши. Среди всей этой любезности я чувствовал некое чувство долга, лишённое особого тепла.

С его точки зрения, я знаю, что это проявление хороших манер — не игнорировать партнёра, которому стало физически плохо после близости с тобой. Я понимаю это. Но...

Манеры. Вежливость.

Эти слова могут показаться близкими к привязанности, но они также означают учтивое отношение к тому, кто находится за определённой чертой.

Стоя совершенно обнажённым, я надеялся, что всё, что он для меня приготовил, будет похоже на заботу, с которой относятся к возлюбленному. И как реакция на эту надежду — я почувствовал дискомфорт от его вежливости.

В этом была нагота моих чувств, моё истинное лицо.

Я усмехнулся, подумав о том, не вернуть ли ему билет, чтобы сохранить гордость, заявив, что мне не нужна вежливость, которую он поровну раздаёт всем, с кем спит. Я ведь не герой дорамы...

Вдруг вспомнились слова, которые он сказал на VIP-превью, поедая орехи, которые принёс Джу Хан-хён. Ничего особенного, просто брошенная мимоходом фраза.

«Пусть кто-нибудь уберёт это. Я такое даже не люблю, но когда стоит перед глазами, рука сама тянется».

Если первая близость была для него «неотложной помощью», то вчерашний секс, возможно, случился по тому же принципу, что и поедание орехов.

Как раз его уязвили, ударив по больному месту грязным способом, и ему было неприятно. Как раз я был рядом и пытался поднять ему настроение. А в процессе как-то сама собой возникла сексуальная атмосфера... Возможно, то, что мы уже провели ночь вместе до этого, сделало искушение более лёгким.

Не желая быть похожим на человека, который жаждет сделать себя несчастным, я не хотел теперь пересматривать все его слова и поступки, придавая им пессимистичный смысл, но, к сожалению, это был не пессимизм. Скорее, трезвый взгляд на реальность.

Машина сбавляла скорость, подъезжая к воротам вылета.

— Надеюсь, эта командировка стала для вас хорошей возможностью.

— ...

Я обернулся к нему, но его лицо по-прежнему было обращено к тёмному, выключенному экрану.

— Буду ждать положительного ответа насчёт рисования.

Я на мгновение задумался о возможности того, что чувства такого опытного мужчины, как он, могут дрогнуть из-за одной ночи импульсивного секса. Ответ уже был в его поведении. Неизменное спокойствие и ровность, ничуть не более близкие, но и не более холодные, чем до того, как мы провели ночь вместе. То самое спокойствие, которое я сейчас утратил.

Машина полностью остановилась. Его лицо в солнечных очках повернулось ко мне. Я не был уверен, смотрит ли он на меня сквозь линзы.

— Увидимся в Сеуле.

Возможно, к лучшему, что я не мог проверить выражение его глаз, смотрящих на меня.

Сидя в кресле первого класса — месте 1А, где мне, вероятно, больше никогда не доведётся сидеть в своей жизни, данном мне как плата за ночь с ним, — и глядя на удаляющийся внизу последний пейзаж Гонконга, я спокойно принял причину, по которой мои чувства так особенно реагировали на всё, что связано с ним.

Это было не более чем эмоциональное проветривание, подтверждение своими глазами финала, к которому я уже был готов. Поэтому я не был шокирован и не чувствовал, будто падаю на землю.

Я влюбился в него.

Одинокие ожидания и разочарования, несвойственная мне чувствительность, заставляющая воспринимать ситуацию более преувеличенно, чем она есть на самом деле... Как ни жаль, но это были сигналы влюблённости.

Не было какой-то чёткой точки отсчёта, с которой я начал его любить. По крайней мере, сейчас я не мог её определить.

Меня волновало его отношение ко мне, иногда возникал дух противоречия, я хотел, чтобы я его задевал, чтобы менялось выражение его лица, чтобы он посмотрел на меня по-новому.

Особенно зная, что в работе он, по выражению Джу Хан-хёна, говорит прямолинейно «до отвращения», мне всё равно было обидно от слов: «Можете уйти? Он очень застенчив и чувствует себя некомфортно, когда рядом малознакомые люди. Как никто не подумал об этом заранее?»Всего лишь от этих слов мне было обидно. Обидно. С каких это пор я стал так остро реагировать на отношение других ко мне?

Возможно, фундамент чувств начал закладываться гораздо раньше, чем я ожидал.

В том, чтобы мечтать о нём как об объекте любви, не было ничего странного. Он не был мягким и лёгким в общении человеком, но, безусловно, был притягательным, тем, кого хотелось узнать лучше, к кому хотелось приблизиться.

Просто я не знал, что способен испытывать к другому человеку ожидания и желания. Тем более я не знал, что проявлю такую глупую жадность, выбрав объектом своих чувств такого яркого человека, находящегося на вершине всеобщего внимания и симпатии.

Ведь тот я, которого я знал, был трусом, который старался свести к минимуму эмоциональные траты вроде разочарования или страдания, выбирая и желая лишь самого необходимого.

Стал ли я смелым от того, что захотел его?

Вовсе нет. Я лишь стал свидетелем новой грани себя, который так легко поддался искушению сексом ещё до того, как толком осознал свои чувства.

Подошла стюардесса и спросила, можно ли подавать еду. Глядя на её безупречную красивую улыбку отсутствующим взглядом, я попросил бокал пива. Вскоре на откидном столике появились банка холодного пива и бокал. Мир, в котором он живёт, был таким — похожим на магию, где всё готовится мгновенно по одному слову.

Сказав, чтобы я отдыхал, стюардесса закрыла раздвижную дверь и исчезла. В этой незнакомой роскоши, где я остался один, отрезанный от окружающих, но вовсе не чувствуя покоя, я начал пить пиво прямо из банки, не наливая в бокал.

Мол, секс с кем-то, кто не является твоим возлюбленным, не обязательно означает распутство, и что взрослый человек в этом возрасте не может довольствоваться только мастурбацией, если у него нет пары.

Он говорил это после съёмок для «Old Future», и не только нуна и хён, но и я, хоть и не озвучил это вслух, в целом был согласен с этим мнением.

Тогда я подумал: смогут ли они придерживаться той же позиции, если речь пойдёт о человеке, который им нравится? Смогут ли они не испытывать боли, если любимый человек переспит не с ними, а с кем-то другим?

В каком-то смысле мои мысли тогда были ошибочным предположением. Можно чувствовать себя несчастным даже тогда, когда любимый человек спит не с кем-то другим, а с тобой.

Возможно, его слова о том, что хорошо, что Со Ихён такой стойкий, были иносказанием: хорошо, что я не путаю импульсивный секс с влюблённостью.

Я с горечью усмехнулся этой запоздалой догадке.

Огни Гонконга уже полностью исчезли из виду.

Ожидавший меня на заднем сиденье он был одет не в костюм, а в повседневную одежду. Хотя солнце уже давно село, в салоне машины он был в солнцезащитных очках.

На мгновение мне стало любопытно, но, раз он человек, у которого порой бывают странные выходки, я не стал выяснять причину.

Из-за всё ещё остававшейся в промежности тупой боли и ощущения, будто меня насильно растянули, я неуклюже устроился в машине. Осознание того, что мужчина-бета, переспал с мужчиной-альфой, служило резким напоминанием, делая дискомфорт после проникающего секса еще более выраженным.

Швейцар закрыл дверь, и машина тронулась. Это был тот же водитель, что и в день, когда мы ездили к учителю Сукхи Ким.

— Извините.

Когда машина окончательно выехала из окрестностей отеля и поднялась на эстакаду, он неожиданно произнёс эти первые слова. Я повернулся к нему, но не мог понять, куда он смотрит за своими очками.

— Весь день, наверное, было некомфортно.

— Я и не думал, что на следующий день всё будет в порядке... Всё нормально. Правда, можете больше не беспокоиться. Пока отдыхал, стало намного лучше.

Честно говоря, думаю, получать от него ещё больше заботы по поводу моего нынешнего дискомфорта было бы неловко. Не было ни такого дискомфорта, ни невыносимой боли, как он опасался.

Прежде всего, ему не за что было извиняться. Мы оба хотели провести ночь вместе, и, думаю, он был достаточно внимателен, уделяя время тому, чтобы доставить мне удовольствие, пусть мы и не были любовниками. На самом деле, извинение лишь заставило почувствовать себя использованным — этого чувства я предпочел бы избежать..

— Господин Со Ихён, вы крепкий. Думал, вы... будете потрясены немного больше.

Постукивая продолговатым конвертом в руке по скрещённым ногам, он пробормотал, не глядя на меня.

— Как хорошо, что господин Со Ихён крепкий человек.

Я не мог точно понять, что он имел в виду под «потрясён».

Если под «потрясением» он имел в виду смешение секса после взаимного признания — естественного способа выразить и подтвердить чувства в пылу момента — с импульсивным сексом, продиктованным лишь влечением и желанием, когда близость после полового акта ошибочно принимается за истинную романтику, то, возможно, он не так уж и ошибался. Нет, если быть точным, секс мог стать лишь толчком к этому ощущению «потрясения», так или иначе, правда в том, что моё нынешнее состояние далеко от стабильности или спокойствия.

— Просто... ведь с тем, что произошло, нужно как-то смириться.

Нравится это или нет.

Добавив это, словно говоря сам с собой, я смотрел на удаляющийся в противоположную от прибытия сторону центр Гонконга.

Когда я впервые встретился с городом, слушая «Kiss» Принца в «Фантоме», от которого сходили с ума Юни нуна и Чжухан хён, неожиданные переживания и чувства заполняли меня разными цветами и текстурами.

Оглядываясь назад, с момента их встречи всё складывалось как цепочка непредсказуемых переменных. Не только события. Эмоции, которые я испытывал, сталкиваясь с ним лицом к лицу, были такими же. Я думал, что встреча с учителем Сукхи Ким была главным событием этой поездки в Гонконг, и вспоминал себя несколько дней назад, чувствовавшего смутное волнение от одного лишь столкновения взглядов в зеркале заднего вида. Сказать мягко — был наивен, сказать безжалостно — был эмоционально обнажён, без единого тонкого слоя ткани, защищающей себя от опасности.

Я этого не ожидал.

Нельзя было сказать, что я совсем не ожидал, что вчерашнее событие станет поводом для изменения наших отношений, его позиции по отношению ко мне. Поэтому мне было стыдно за это ожидание, известное лишь мне одному.

Всё время глядя на экран, прикреплённый к спинке переднего сиденья, и сохраняя ровный, бесцветный тон в его поведении, я нигде не мог найти возможности для симпатии, влечения, привязанности...

Сказав, что по прибытии в аэропорт приняты меры, чтобы можно было быстро пройти вылет, он протянул мне конверт, который держал в руке. Внутри лежали простые документы, подтверждающие статус VIP-пассажира с правом на ускоренный проход, и билет первого класса.

— Отдохните завтра. Я сказал, что у вас были те же симптомы, что и в прошлый раз, так что все поймут.

Его отговорка искусно балансировала между ложью и правдой.

— Всё в порядке. Благодаря вашей заботе я хорошо отдохнул. Думаю, завтра полностью вернусь в норму.

В дополнение к пометке «первый класс» на переданном им билете, выходной, который я получал как партнёр по сексу с ним, казался неуместным.

Кажется, я понял природу дискомфорта, который накапливался во мне по мере того, как я принимал его заботу.

Это была не просто неловкость от непривычки к роскошному обращению. В той доброте я чувствовал что-то вроде чувства долга, лишённого особой теплоты.

С его точки зрения, я знаю, что это манеры — не делать вид, что не знаешь о партнёре, которому стало плохо из-за секса с тобой. Я понимаю. Но.

Манеры. Доброта.

На первый взгляд, они кажутся основанными на привязанности, но также означают вежливое отношение к объекту, выходящему за определённые рамки.

Я обнадёженно ждал, что все его жесты будут восприниматься как проявление нежности, свойственное влюблённому. Как обратная реакция на эти ожидания, я и почувствовал дискомфорт в его доброте.

Это было обнажением и истинным лицом моих чувств.

Подумав, не будет ли возврат билета ему исходом, сохраняющим достоинство, раз мне не нужна доброта, которую он поровну распределяет между всеми партнёрами по постели, я выдавил пустой смешок. Я же не главный герой дорамы...

Вдруг вспомнились его слова, когда он, на VIP-превью, взял и съел орехи, которые принёс Чжухан хён. Это было ничто, просто мимоходом брошенная фраза.

«Кто-нибудь, уберите это. Я их даже не люблю, а если они перед глазами, так и тянет съесть».

Если первый раз в постели был для него неотложной помощью мне, то, возможно, вчерашний секс был происшествием, произошедшим по тому же принципу, что и поедание орехов.

Как раз он был расстроен из-за того, что грязными методами атаковали его уязвимые места, как раз я был тем, кто старался развеять его настроение, и в процессе как-то создалась сексуальная атмосфера... Может, то, что мы уже однажды переспали, сделало соблазн чуть более лёгким.

Не хотелось теперь изображать из себя жертву этой интрижки и выставлять его распутником, это был не пессимизм. Скорее, трезвый взгляд на реальность.

Машина сбавила скорость и направлялась к воротам вылета.

— Надеюсь, эта командировка станет хорошим поводом.

— ......

Я повернулся к нему, но его лицо по-прежнему было обращено к тёмному, выключенному экрану.

— Жду положительного ответа по картине.

Я на мгновение допустил мысль о том, что такой искушённый мужчина может потерять самообладание из-за случайной связи на одну ночь. Однако ответ уже был налицо: его манеры оставались прежними. В его поведении читалась всё та же невозмутимость и ровное спокойствие — он не стал ни ближе, ни холоднее, чем был до того, как они провели эту ночь вместе. Машина полностью остановилась. Его лицо в солнечных очках повернулось ко мне. Нельзя было быть уверенным, что он смотрит на меня даже из-за линз.

— Увидимся в Сеуле.

Возможно, к лучшему, что я не мог удостовериться, что его взгляд направлен на меня.

Я сидел в кресле 1А, которое, вероятно, больше никогда в жизни мне не доведется занять — плата за проведённую с ним ночь, — безучастно глядя на последний удаляющийся внизу пейзаж Гонконга, и принял причину, по которой испытывал к нему особенно эмоциональную реакцию.

Было лишь эмоциональное облегчение от того, что я лично глазами убедился в уже предрешённом финале. Поэтому не было ни шока, ни ощущения падения в пропасть.

Он мне нравился.

Личные ожидания и разочарования, нетипичная чувствительность, воспринимающая ситуацию более преувеличенно, чем она есть на самом деле... к сожалению, были признаком симпатии.

Нельзя сказать, с какого момента началась моя симпатия к нему, что было чётким отправным пунктом. По крайней мере, сейчас этого не узнать.

Меня задевало его отношение ко мне, иногда возникало чувство протеста, я желал, чтобы он раздражался из-за меня, чтобы менялось его выражение лица, чтобы он снова посмотрел на меня.

Зная, что особенно в работе он, по выражению Чжухан хёна, человек, говорящий «до тошноты» прямо, я всё же обиделся на слова: «Вы не могли бы выйти? Он очень стеснительный, ему неловко, когда рядом незнакомые люди. Как можно было никому не прийти это в голову?». Обиделся. С каких пор я стал так остро реагировать на отношение ко мне других?

Возможно, чувства начали закладываться гораздо раньше, чем ожидалось.

Не было ничего странного в том, чтобы мечтать, чтобы он стал объектом романтических чувств. Он не был мягким и простым в общении человеком, но, несомненно, был тем, к кому хочется приблизиться, привлекательным человеком.

Просто я не знал, что смогу испытывать к другому человеку чувства ожидания и желания. Тем более не знал, что проявлю глупую жадность, выбрав в качестве объекта того самого блестящего человека, на котором сосредоточены всеобщее внимание и благосклонность.

Тот я, которого я знал, был трусом, пытавшимся свести к минимуму эмоциональные затраты вроде разочарования или несчастья, желая и выбирая самое минимальное.

Значит ли, что, желая его, я стал смельчаком?

Вовсе нет. Я лишь стал свидетелем новой стороны себя — той, что ещё до должного осознания чувств так легко поддалась сначала на соблазн секса.

Стюардесса подошла и спросила, можно ли начать подачу еды. Я тупо смотрел на её безупречную красивую улыбку и заказал пиво. Вскоре на откидном столике появились охлаждённая банка пива и бокал. Мир, в котором он жил, был подобен магии, где всё приготовлялось мгновенно по одному слову.

Сказав, чтобы я отдыхал, стюардесса закрыла раздвижную дверь и исчезла. Хоть я и остался один, отрезанный от окружающих, в незнакомой роскоши, от которой не было ни капли уюта, я начал пить пиво, не наливая его в бокал.

Спать с тем, кто не является возлюбленным, — ещё не значит быть распущенным. Взрослому человеку в этом возрасте нельзя решать сексуальные потребности только мастурбацией, если нет пары.

Он так говорил после съёмок «Old Future», и, конечно, нуна и хён, хоть я и не произносил этого вслух, в целом были того же мнения. Тогда я думал, смогут ли они сохранить ту же позицию по отношению к тому, кто им нравится, смогут ли не обижаться, если тот, кто нравится, будет спать не с ними, а с другим.

В каком-то смысле его тогдашние рассуждения были серьезным просчетом. Можно было чувствовать себя ничтожным даже во время свидания с любимым человеком — при условии, что этим «кем-то другим», с кем он проводил время, был не кто-то посторонний, а ты сам. Не были ли его слова о том, как хорошо, что господин Со Ихён крепкий, другим выражением мысли «как хорошо, что он не путает импульсивный секс с любовными чувствами»? Поздно сообразив это, я горько усмехнулся.

Огни Гонконга уже полностью исчезли из поля зрения.

<Глава 79>

— Если собираетесь в Чикаго, то совместная выставка во второй половине года отменяется?

Впервые взяв палочки, Ину-хён наконец сменил тему. Однако его интерес вызвали не мясо или морепродукты, которыми можно наесться, а разваренная пекинская капуста.

— Всё пройдёт по плану.

На этот раз он отложил палочки и, вытирая губы бумажной салфеткой, ответил.

— Как? Вас с управляющей Хан не будет, разве это возможно?

На эти слова Ину-хёна, вылавливающего рыбный шарик из бурлящего бульона, Джу Хан-хён и Ю Ни-нуна перестали есть и одновременно бросили на него колючие взгляды.

— Эй, детки, чего вы так страшно смотрите? Я не принижаю вас, но без руководителя справиться будет тяжело, какими бы отличными работниками вы ни были. Да и раньше мы так никогда не делали, разве нет? Я об этом говорю.

Глядя на то, как Ину-хён, искренне смутившись, что на него не похоже, старательно оправдывается, я невольно улыбнулся.

— Управляющая Хан останется.

— ...

После этого неожиданного заявления в комнате повисла тишина. Слышно было лишь кипение бульона в кастрюле да приглушённый шум общего зала, доносящийся снаружи.

Все удивлённо посмотрели на управляющую, но сама она с довольным видом заворачивала грибы эноки в ломтик баранины. Похоже, это решение они приняли уже давно.

Похоже, закончив трапезу, он выпил воды, поставил стакан и добавил:

— В Чикаго я поеду с Пэк Ю Ни.

— А-а-а-а-а!!

Издав вопль, похожий на визг, нуна подскочила с места. Её стул покачнулся, потеряв равновесие, и я, сидевший рядом, поспешно схватил его за спинку.

Бросив палочки на стол, нуна схватила его за плечи, почти обнимая, и начала трясти.

— Правда? Директор, это правда, правда?

Хотя разница у нас всего два года, нуна всегда казалась мне лет на пять-шесть старше — такая спокойная, безупречная и уверенная в себе. Но все присутствующие знали, что её нынешняя бурная реакция — это вовсе не наигранное притворство.

Вид нуны, выражающей чистую радость, словно в этот миг для неё исчезло всё вокруг, заражал этим чувством и нас. Её удовлетворение, граничащее с восторгом, волнение и трепет передавались в полной мере.

— Да, правда. Я думаю, Пэк Ю Ни уже готова к такому уровню.

Специально раскачиваясь ещё сильнее, чем она его трясла, он тоже довольно улыбался.

Глядя на них, я вдруг почувствовал, как пересохло в горле от внезапной тревоги, и потянулся за стаканом с водой. Дело было не в том, что меня беспокоила их близость.

Нуна снова становилась ярче. Её уверенный и стремительный рост вызывал во мне тревогу. Возможно, потому что я сам стоял перед важным решением. Это не было неприятное беспокойство, от которого по спине течёт липкий пот.

До сих пор меня интересовало лишь сохранение текущего положения, отсутствие перемен, но теперь и я осторожно желал развития, или, по крайней мере, выхода за рамки нынешнего состояния.

— Но... Справимся ли мы вдвоём без управляющей Хан?

Когда первое волнение немного улеглось и начались реалистичные опасения, нуна осторожно покосилась на управляющую и спросила тихим голосом.

— На самом деле это предложила управляющая Хан. Она сказала, что на этой арт-ярмарке ты, по сути, руководила всем процессом и отвечала за площадку, так что не пора ли доверить тебе дело покрупнее.

— ...

Нуна молчала. Рука, сжимавшая спинку его стула, напряглась.

В глазах нуны, которые ещё мгновение назад были полны стопроцентного чистого восторга, начали собираться более сложные чувства.

Радость, благодарность, умиление. А на место, где всё это пронеслось, накатывало что-то большое и твёрдое, что трудно описать словами...

Чувство, похожее на горечь. Конечно, на самом деле это не было ни горечью, ни печалью, но лицо нуны, когда она смотрела на управляющую, на мгновение показалось таким грустным, будто она вот-вот заплачет.

Однажды, когда я услышал историю знакомства нуны и Джу Хан-хёна, в ней мельком упоминалась ситуация нуны, и сейчас это воспоминание всплыло в моей памяти.

История о родителях, которые заявили, что если это не педагогический колледж, они не будут платить за обучение, и тем самым разрушили мечту нуны, поступившей в лучший университет. Это была одна из причин, почему то, чего нуна достигла сейчас и чего собиралась достичь в будущем, казалось ещё более впечатляющим.

Находясь среди людей, которые признают её и подталкивают вперёд, возможно, нуна вспоминала о своей семье. Разве не от семьи ей хотелось бы получить такое признание и веру в первую очередь? Я мог лишь смутно догадываться об этом.

Проглотив эмоции, нуна опустила голову.

Все, даже Ину-хён, перестали есть.

— Ты едешь не помощником, а основным сотрудником, так что тебе придётся сопровождать директора Лю на всех мероприятиях и учиться всему от А до Я. Будет очень тяжело, но, Пэк Ю Ни, ты ведь справишься?

Глядя на нуну через стол, сказала управляющая Хан. Её лицо и голос были полны тепла и любви.

В следующее мгновение, когда нуна подняла голову, она уже полностью вернулась к своему обычному, хорошо знакомому нам образу. И широко улыбнулась.

— Конечно. Я ведь «собака из сельской школы», которая три года ждала этого момента.

— Кто это тебя назвал собакой из сельской школы?

Управляющая Хан широко раскрыла глаза, притворно рассердившись, а он, скрестив руки на груди, энергично закивал в знак согласия.

— Вот именно, конечно нет. Настоящая собака из сельской школы даже в такой ситуации только и делает, что переводит еду.

Он кивнул в сторону Джу Хан-хёна, отпуская шутку. Поскольку атмосфера разрядилась, хён, который снова занялся едой, опустил три-четыре кусочка мяса в бульон и безразлично ответил:

— А что, знать своё место и тихо сидеть в уголке — это проблема? У меня нет таких амбиций в мире искусства. Вы же знаете.

Затем он полностью обмакнул ещё местами розовую баранину в соус и начал с аппетитом жевать.

— Прояви больше энтузиазма. Я буду признавать тебя по мере роста твоих навыков.

— Ну... Если директор встанет на колени и будет умолять, что я ему нужен, я подумаю.

Его предложение казалось серьёзным, но хён намеренно перевёл всё в шутку, слегка дерзя.

— Эх... Чикаго осенью. Здорово. Одиноко, атмосферно, идеально для свиданий с настроением.

Положив руки на стол и потягиваясь, Ину-хён пробормотал это, глядя в пустоту с завистью.

— Вы же можете поехать туда в любой момент, если захотите, к чему эти разговоры? И вообще, мы едем не развлекаться, понятно?

Садясь на место, нуна упрекнула его, но Ину-хён сделал вид, что не слышит, и, повернув голову так сильно, что подбородок почти уткнулся в плечо, посмотрел на меня. В его взгляде читалась характерная игривость.

— Значит, во время командировки в Чикаго... Ихён-сси будет один?

— ...

— Почему это Ихён один? Есть управляющая Хан, есть я.

Джу Хан-хён, который, видимо, уже наелся, откинулся на спинку стула и пил колу. Обернувшись к нему, Ину-хён покачал головой.

— Квон Джу Хан только притворяется тёртым калачом, а на деле иногда такой простофиля.

Пока Ину-хён и Джу Хан-хён препирались, выясняя, у кого больше опыта в отношениях, в дверь постучали, и вошёл сотрудник. Одетый в униформу, он поставил на пустой стул два бумажных пакета с едой навынос, заказанной заранее.

Нуна попросила счёт, и пока сотрудник ходил с корпоративной картой, мы начали потихоньку собираться уходить.

— Мы же идем во второе место, зачем заказали еду с собой?

Ину-хён заглянул в пакеты и спросил.

— Малыш Со Ихён сегодня едет ночевать к брату и нуне. Директор позаботился об этом.

На ответ Джу Хан-хёна все посмотрели на меня и рассмеялись.

В такие моменты я действительно чувствовал себя младшим в «Фантоме». Я был немногословным макнэ, у которого не было таланта смешить людей милыми выражениями лица или поступками, но и Ю Ни-нуна, и Джу Хан-хён, и управляющая Хан иногда смотрели на меня с умилением просто потому, что я был молод.

И он тоже.

Сейчас он делал вид, что не слышит шуток Джу Хан-хёна и смеха остальных, сосредоточившись на экране телефона, словно ждал важного сообщения. Но я помнил, как он просил своих бывших коллег присмотреть за мной, говоря, что я ещё очень молод. А также ту улыбку, которую он показал мне в ответ на моё неуклюжее утешение, когда он спросил, пытаюсь ли я поднять настроение. Это определённо была снисходительная улыбка старшего по отношению к младшему.

Поэтому я не стану унывать от того, что в такой момент он не смеётся надо мной вместе с остальными, как будто я милый.

Ожидать от него реакции, соответствующей моим чувствам, было бы не на пользу мне самому. Постоянно подавлять ожидания и учиться отказываться от надежды — это был единственный и лучший способ не усугубить ситуацию.

Таковы были мои мысли с тех пор, как мы вернулись из Гонконга.

— А? Так Ихён-сси не пойдёт с нами дальше?

Ину-хён, который всё ещё сидел на стуле, даже когда все уже встали, схватил меня за запястье и потряс, состроив грустную гримасу и опустив уголки глаз.

— Ну... Мы договаривались встретиться в день возвращения, но из-за дел никак не получалось со временем.

— Ах... Точно. Ихён-сси ведь ещё и заболел, поэтому вернулся на день позже.

<Глава 80>

Сделав странное ударение в словах, Ину-хён искоса взглянул на него, сидевшего напротив. Возможно, я преувеличивал, но иногда казалось, что хён знает даже о том, о чём ему не говорили, и от этого у меня холодело в груди.

— Эй, ну что это такое. Скукотища. А ведь я ради кого пришёл...

С этими словами Ину-хён, слегка прикусив, отпустил внутреннюю сторону моего запястья.

— Это вы-то, Ину-хён? Говорили, что в пятницу вечером без планов сидите в больнице и разбираете файлы, притворяясь самым несчастным на свете, вот мы вас и позвали. Что там насчёт «съем четыре порции баранины»?

Джу Хан-хён, который после еды вставил на место пирсинг в губе, снятый ранее, надавил локтем на плечо сидящего Ину-хёна, и тот со стоном запросил пощады.

Я почувствовал на себе его взгляд поверх плеча Ю Ни-нуны, которая убирала вещи в сумку, и поднял голову, но, возможно, мне показалось: он просто смотрел на часы на запястье.

Когда мы вышли из главного входа ресторана, расположенного на втором этаже здания, где этажами выше находился бизнес-отель, шум дождя стал гораздо ближе. Ливень всё ещё не прекращался.

Джу Хан-хён вплотную подошёл к окну, занимавшему одну из стен в лифтовом холле, и прижался носом к стеклу, чтобы оценить силу дождя.

Радость хёна от того, что в Гонконге мы смогли хоть на несколько дней сбежать от сезона дождей, поблекла: Сеул всё ещё находился в самом его эпицентре. Дождь, который всю эту неделю заставлял беспокоиться о влажности в подземном хранилище и выставочном зале, сегодня достиг своего пика.

— Ину-хёну и управляющей Хан нужно вызывать «трезвого водителя»... А директор ведь не пил? Может, вы подбросите Ихёна? Дождь такой сильный.

Он, надевая летний пиджак тёмно-синего, почти чёрного цвета, обернулся в мою сторону на слова нуны.

— Нет, ничего страшного. Я доеду на автобусе.

Мне показалось, что я отказался слишком поспешно и резко, и я тут же замолчал, но теперь жалел, что это могло выглядеть так, будто я странно на этом зациклен.

— У тебя же ещё куча вещей. Просто попроси подвезти. Это же не сложно, просто высадить по дороге. Правда, директор?

Раньше он неохотно реагировал на просьбу управляющей Хан подвезти меня, но сейчас, казалось, без проблем согласился бы сделать небольшой крюк и высадить меня.

Но я хотел на какое-то время избежать ситуации, где мы окажемся вдвоём в замкнутом пространстве, таком как салон автомобиля. Нет, не то чтобы хотел избежать, скорее, мне казалось, что так будет лучше.

Лифт, который долго стоял на подземной парковке, наконец остановился на втором этаже. Когда все вошли, он зашёл последним и нажал кнопку закрытия дверей. Он встал в шаге от меня, стоявшего в углу, и прислонился к поручню.

Близость в лифте неизбежно напомнила мне лифт в гонконгском отеле. Не знаю, думал ли он о том же, но его взгляд, устремлённый себе под ноги, казалось, был абсолютно спокоен.

Ощущение от сжатия рук, обнимавших меня за талию сзади, и возбуждение от горячего дыхания возле уха всё ещё были свежи. Это не сулило ничего хорошего.

Но хотя я желал, чтобы всё стёрлось, я несколько раз в день рассеянно вспоминал тот день. Словно боялся, что они хоть немного исказятся или потускнеют.

— Спустимся на парковку и поезжай с директором, ладно?

Нуна подтолкнула меня локтем.

— Тогда я поеду на такси. Тут совсем недалеко... Не стоит меня подвозить...

— Думаешь, в пятницу в такое время, да ещё и в такой ливень, такси соизволит тебя подобрать?

Нуна легонько ущипнула меня за нос, говоря, чтобы я не болтал ерунды, не зная ситуации.

— Поехали. Тут и правда недалеко, мне не трудно высадить тебя по пути.

Он, молча наблюдавший за нашим с нуной разговором, повернулся ко мне, держась за поручень за спиной. Не в силах спокойно выдержать его взгляд, я в конце концов снова неловко отвёл глаза первым.

С момента возвращения в Сеул только я чувствовал неловкость рядом с ним. Раньше мне тоже было с ним не очень комфортно, но теперь, когда я понял, чего от него хочу, тот дискомфорт, который раньше был неясным импульсом, сопровождавшим лёгкое волнение, превратился в тупую боль и стеснение.

Всё это время мне не было с ним некомфортно, я просто его хотел.

Будь то интерес, привязанность... или похоть.

Однако я нервничал, потому что мне казалось, что я не получу желаемого, и эту тревогу и першение в груди я воспринял как дискомфорт.

Наверное, дело было в этом. Что вообще мог знать нынешний я?

Казалось, лучше по возможности не сближаться с ним. Но тот незнакомый «я», который, даже не осознав собственных чувств, не отверг его, когда он забрался на кровать, с удручающей легкостью разрушал это решение.

Я думал, что лучше не оставаться с ним наедине, но на самом деле я хотел остаться с ним наедине.

Глядя на носки своих старых кроссовок, которые почти касались его туфель, я то прикусывал, то отпускал нижнюю губу.

— И, как раз, есть о чём поговорить.

Услышав его неспешный голос, я поднял голову. Он смотрел не на меня, а на Ину-хёна. Проследив за его взглядом, я тоже без задней мысли обернулся к Ину-хёну. Хён просто улыбался, стоя напротив, и по его лицу невозможно было понять, что у него на уме.

***

— Кажется, это не сезон дождей, а тайфун пришёл.

Едва мы выехали с подземной парковки, как по крыше машины забарабанил ливень, и он пробормотал это, глядя в окно.

— Даже если бы поймали такси, промокли бы, пока садились.

Как он и сказал, дождь был таким, что можно было промокнуть насквозь за то короткое мгновение, пока складываешь зонт. Я ещё раз поблагодарил его за то, что он меня подвозит, на что он усмехнулся, сказав, что это не то дело, за которое стоит благодарить несколько раз.

— Я заметил в Гонконге, что вы довольно сносно говорите по-английски.

Остановившись на первом светофоре после выезда с парковки, он неожиданно сменил тему. В Гонконге он ни разу об этом не упоминал, поэтому тот факт, что он незаметно наблюдал за мной, заставил моё лицо запоздало покраснеть.

— Нет, просто... это базовый уровень. То, что учил в школе...

— Вы, должно быть, довольно прилежно учились. Иностранный язык – это то, что вы понимаете умом и слышите ушами, но чтобы говорить на нём, он должен быть частью вас.

— Думаю, я не был небрежен. Просто… мне нечего было делать.

Я потерял желание к чему-либо стремиться, но в первый год мне казалось, что если я ничего не буду делать, то сойду с ума. Я просто не знал, что делать. Школьные уроки и учеба казались обязанностью, и я проживал дни, исправно выполняя их. Потом это вошло в привычку, и...

— Если Со Ихён-сси хочет изучать язык более серьезно, я могу нанять репетитора. Можно присоединиться к занятиям, которые посещают Пэк Ю Ни и Квон Джу Хан.

— Занятия нуны и хёна... я, наверное, не потяну.

Нуна и хён раз в неделю занимались английским с носителем языка в рамках корпоративных льгот. Это была поддержка для подготовки к зарубежным проектам, таким как эта командировка в Гонконг. Я завидовал тому, как они бегло и непринужденно общаются на английском с людьми разных национальностей, но дело было не только в уровне владения языком.

Под потоками дождя, которые обрушивались на стекло сразу, как только дворники их смахивали, все машины на улице двигались медленно и осторожно. И даже так, учитывая вечер пятницы, машин было заметно мало.

В салоне, где не было включено радио или музыки, слышался только шум дождя, словно желающего вытащить нас из машины и поглотить.

— Или, может... мне вас поучить?

— ...

Я обернулся и посмотрел на его улыбающееся лицо.

То, что его тон показался мне многозначительным, — это, должно быть, неверная интерпретация, на которую наложились мои собственные чувства.

Намёки, которые он давал такому неопытному парню, как я, были туманными и недостаточными. Нельзя было исключать вероятность того, что это вообще не намёки, а я просто сам придаю им смысл.

Я задумался, будет ли взрослой и сексуальной провокацией ответить в такой момент что-то вроде: «Вы правда сделаете это? Я бы хотел поучиться у вас, директор». Но от одной мысли о том, что я такое говорю, мне захотелось издать сдутый смешок. Это было совсем не в моем духе.

— Это шутка. Не знаю почему, но у меня совсем нет таланта к преподаванию.

Пожав плечами, он снова усмехнулся сам себе. Это было больше похоже на самоиронию, словно он корил себя. Возможно, он почувствовал себя жалко, болтая в одиночку рядом со мной, сидящим как истукан без реакции.

— Сколько вы прожили в том доме, прежде чем переехать к управляющей Хан?

В конце концов он сменил тему. На зелёный свет машина медленно тронулась с места.

— Всего около месяца.

— ...Хм.

Он издал звук, похожий на стон, наблюдая за машиной позади, которая пыталась совершить опасный обгон под этим дождем.

— А ведь это действительно близко к моему дому.

Раньше я не знал, где находится его дом, но сейчас, если подумать, это и правда было совсем рядом, как и говорила управляющая Хан.

Если взять за ориентир перекресток, где находились большой круглосуточный магазин и крупный итальянский ресторан с дровяной печью, то к северо-западу располагался так называемый «лунный поселок» (бедный район на холмах), где жили Морэ и хён в комнате на крыше. Говорят, цены на жилье там в последнее время резко выросли, но старые дома без ремонта все еще стоили копейки. Восточный же холм, где находился его дом, был традиционно богатым районом, известным тем, что там жили главы чеболей, звезды Халлю и иностранные послы.

Это напоминало структуру поселка моего деда, который тоже делился на богатый и бедный районы вокруг порта.

Я никогда не проверял на практике, но, наверное, от моей комнаты на крыше до его дома пешком можно было дойти минут за двадцать. Теперь, когда я живу у управляющей Хан, даже если у меня появится повод посетить его дом, вряд ли мне придется идти по этому маршруту.

— Вы, случайно, не были в том итальянском ресторане на перекрестке?

— Нет.

— А, ни в коем случае туда не ходите. Невкусно и дорого.

Видимо, он был сильно разочарован тем местом, потому что выражение его лица было серьезным, а тон решительным, но от этого я рассмеялся еще сильнее. Почему-то он не казался человеком, который будет всерьез говорить о таких вещах. Впрочем, когда я о нём мало что знал, любые мои предположения о его «истинной сущности» были бы лишь предрассудками, основанными на образе.

Когда я засмеялся, он тоже усмехнулся.

Въехав в тоннель, как по волшебству, звук дождя оборвался. Когда после недавнего смеха напряжение немного ослабло, мысли обратились к сигаретам, которые я всё время носил с собой в рюкзаке.

Порывшись в кармане, я протянул пачку сигарет в зелёной упаковке, а он, смотря то на сигареты, то на меня, спросил взглядом, что это.

— Это... я в отеле одну выкурил.

— ......

Его глаза слегка расширились. Проказливая улыбка, словно он стал свидетелем бесстыдной детской шалости, медленно расползлась по его лицу. Хотя он говорил, что я взрослый и право решать, курить или нет, за мной.

— Я всё время носил с собой, чтобы отдать вам пачку, когда вернемся в Сеул, но никак не мог найти подходящего момента...

Я извинился за то, что взял без разрешения, а он пошутил, мол, что такого в одной сигарете, и что если можно получать такие проценты, то он всегда рад. С совершенно серьёзным лицом, без тени улыбки, как минуту назад.

Взяв сигареты, он не положил их куда-то, а на время так и держал в руке, лежащей на руле, перекатывая туда-сюда. Его острый профиль, аккуратный и, казалось бы, не допускающий опрометчивого приближения, выглядел так, будто он глубоко погружён в какие-то мысли.

Тем временем туннельный участок закончился, и нас снова выбросило под дождь.

Тишина в салоне была страшнее разъярённых потоков дождя снаружи. Пауза, наступившая в ситуации, когда мы были одни, напомнила о последних трёх днях в «Фантоме», когда мы встречались друг с другом после возвращения из Гонконга.

Вернувшийся на день позже меня во вторник, он вышел на работу нормально только в среду утром.

Изредка, когда он отдавал мне прямые указания по работе, он был бесчувственен. По крайней мере, так казалось. Не было ни одного взгляда, брошенного чуть более многозначительно, чем нужно, ни одного случая, когда его взгляд задерживался на мне дольше необходимого.

Наоборот, когда я, погрузившись в работу, бездумно менял позу и поднимал голову, бывали моменты, когда наши взгляды встречались, но на этом всё и заканчивалось.

Связываясь с агентством по доставке проданных на ярмарке картин, создавая рекламные буклеты для действующих клиентов в Сеуле об успешных результатах ярмарки, мы с ним просто работали на своих местах. Как и раньше.

— И мои сигареты покурил, и ещё чем баловался?

— ......

Поэтому я не ожидал, что он хотя бы так заговорит о том дне. На этот раз расширились мои глаза. В его голосе слышался очень лёгкий оттенок смеха.

— Говорят, и вонтоны доесть не смог, и от массажа отказался. Сидел в номере, даже не шелохнувшись.

Мне хотелось подышать свежим воздухом, но было ясно, что в тот момент, когда я хоть немного опущу окно, дождь, словно ждал этого, хлынет мне на колени.

Помяв в руках пересекающий грудь ремень безопасности, я пошевелил губами, будто собираясь что-то сказать, но в конце концов коротко вздохнул и просто замолчал.

В такие обычные моменты, а не тогда, когда сексуальное напряжение натягивало струну между нами, у меня не было готовности или решимости, с каким выражением лица и интонацией говорить о том дне.

Вот уже приближался упомянутый им перекрёсток.

Словно отказавшись ждать моего ответа, он завёл другой разговор.

— Эти слова, наверное, покажутся немного нелепыми.

— ......

— Не хочешь пойти на вторую точку вместе?

Медленно сбрасывая скорость, чтобы остановиться на светофоре перекрёстка, он спросил как ни в чём не бывало.

— Все равно два дня отдыха впереди, думаю, времени провести вместе достаточно, не обязательно спешить именно сегодня вечером. Хён и нуна, говорят, тоже отдыхают в эти выходные.

Забыв о неловкости, я встретился с его взглядом.

Он, который казался тем, кто тщательно отбирает, с кем общаться, и никогда не удерживает уходящего, сейчас, словно пытаясь удержать меня, предлагал пойти на вторую точку вместе.

В поисках желаемой надежды или намёка я всматривался в таинственную глубину его глаз.

Между тяжёлым запахом дождя, впитавшимся даже в салон машины, мелькнул его аромат, и на мгновение у меня по спине побежали мурашки. Даже за это краткое мгновение аромат мгновенно оживил во мне яркость того наслаждения, которое сопровождало его. Смутившись, я сам не заметил, как рукой прикрыл нос и рот и отвернулся.

— Это же продолжение празднования после командировки, как-то неловко, если кто-то один не пойдет.

Добавив это, он, казалось, хотел заранее пресечь любой оптимистичный смысл, который я мог бы придать его словам. Щекочущее чувство, казавшееся таким близким и легким, в следующий миг ускользало, словно слабый аромат, лишь коснувшийся обоняния.

Всё равно было почти невозможно угадать его намерения или мысли. Может, из-за десятилетней разницы в возрасте, а может, из-за разницы в опыте, вызванной этой разницей в возрасте. А может, из-за более фундаментальной личной разницы. Это было досадно, но ничего не поделаешь. Нельзя было пойти куда-то, притворяясь сердцеедом, и набраться опыта в отношениях.

— Я бы тоже хотел... но сегодня мне нужно обсудить кое-что важное.

Услышав отказ, он сузил глаза и пристально посмотрел на меня.

Сзади раздался нервный короткий гудок клаксона. Светофор незаметно сменился. Он направил машину к северо-западному холму.

После возвращения он не торопил меня и не давил, спрашивая, думал ли я о картине. Начальница Хан тоже. Казалось, что, выложив все карты на стол, они теперь просто ждут, когда я, получив достаточно времени, приму собственное решение. Но я знал, что нельзя слишком затягивать, пользуясь их снисходительностью.

Возможно, сегодня хён и Море расскажут о своём решении. Я тоже собирался более чётко обозначить свою позицию. Кроме того, я был намерен убедить их, чтобы, каким бы ни был их ответ, они немедленно начали готовиться к отъезду на Бали.

Не знаю, смогу ли я снова рисовать.

Но я не мог отрицать само желание хотеть рисовать только потому, что оно было неопределенным и туманным. Даже смутное и туманное не может стать тем, чего нет.

Каким бы ни был результат, я намеревался хотя бы попробовать.

То, что хёну и Морэ будет легче уехать, если я снова возьмусь за кисть, конечно, тоже было одной из причин, но я не собирался лицемерно притворяться, будто мой выбор — жертва ради других.

Это было решение, принятое в угоду собственному желанию, а не чьему-либо ещё, и я решил постараться не считать это жадностью.

Были люди, которые показали мне на собственном примере, что прислушиваться к собственному желанию не значит отрицать и подавлять желания других, и поэтому даже слабый я смог создать основу для веры.

Не то чтобы за это время у меня появилась небывалая смелость. У меня просто появилась мысль — не ждать, пока появится смелость, а что бы там ни было, для начала сделать первый шаг. Наверное... сколько ни жди, смелость не появится. В тот момент, когда сделаешь первый шаг, это и станет смелостью.

Приближалось грандиозное здание церкви, не вписывающееся в этот район. Под проливным дождём, выпуская пар, оно походило на зловещий замок из средневекового фильма ужасов, огромный и тёмный.

— Это важное обсуждение… случайно не то, на которое и я могу надеяться?

— ......

Хоть я и принял решение, но не хотел высказывать его, пока оно не обрело полностью чёткую форму.

Вместо ответа я устремил взгляд на его лицо. Я надеялся, что он поймёт, что моё нынешнее молчание — не колебание, а желание быть осторожным.

Медленно подъезжая к автобусной остановке у лестницы, он слабо усмехнулся.

— А вы немногословны.

Поскольку он был недалёк от истины, на этот раз слабо улыбнулся я.

— В понедельник... я скажу вам.

— Ладно, договорились. Буду ждать.

Его слова «буду ждать» были сладостны. Даже если объектом ожидания был не я сам, а мой ответ, этот ответ тоже был частью меня.

Несмотря на такой сильный дождь, я с трудом уговорил его не провожать меня с вещами до лестницы. Вещей-то было всего ничего: два бумажных пакета с упакованным хого и рюкзак с мелкими сувенирами вроде печенья или зубной пасты, купленными в Гонконге.

Когда я открыл дверь, ливень, сопровождавший нас всё это время, словно ждал этого, окружил всё вокруг. Потоки воды были готовы в любой момент засосать и поглотить меня.

Я остановился на месте, намереваясь посмотреть, как он уезжает, и он коротко нажал на клаксон, означая, чтобы я шёл первым. Но я всё равно не двигался, и его машина медленно начала движение первой. Мне показалось, я вижу, как он, вздыхая на моё упрямство, качает головой, и, усмехнувшись про себя, я повернулся.

Медленное и глупое сердце — желало ли оно, чтобы мы с ним и правда встречались, чтобы я стал его единственным... желало ли такой нелепой позиции. Я не мог точно понять собственное сердце.

Не имея не то что опыта отношений, но даже неразделенной любви, я, будучи собой, не обладал никакой информацией о том, как я реагирую, когда влюблен, и насколько сильно желаю этого человека.

До осознания чувства оно было просто смутное волнение.

Жажда началась после осознания, но, по крайней мере, это не было отчаянной спешкой, будто я умру, если не стану его возлюбленным прямо сейчас.

Я все еще верил, что стою на точке, где могу аннулировать эти чувства.

Боялся, что они станут еще серьезнее и тяжелее, что я изолью перед ним чувства, которые не смогу забрать назад, и что мне придется вынести боль, обнаружив в нём насмешку или жалость, или же холодность под именем «крутости» — чувства под иными названиями, нежели те, что были у меня.

Тяжелая неразделенная любовь не подходила мне, прожившему несколько лет в отсутствии эмоций. Это было все равно что заставить хилого новичка, только что записавшегося в спортзал и не имеющего и грамма силы, поднять стокилограммовую штангу. Выдержать такое было невозможно.

Пристроив бесполезный зонт на плечо, в одной руке держа зонт, в другой — бумажный пакет с хого, подвесив его на пальцах, я поднимался по лестнице, решив пока упорядочить мысли, думая сегодня лишь о Морэ, хёне и картине.

Щёлк. Как он учил, я выключил тумблер.

По каменной лестнице с плохо оборудованной дренажной системой сверху стекала дождевая вода, словно горный поток. Из-за перепадов высоты между ступенями промокли не только обувь, но и икры.

До прихода Морэ и хёна оставалось около часа, и я подумал за это время принять душ и заранее накрыть на стол хого, которы он озаботился. Из-за дождя все шестьдесят две ступени, казавшиеся круче обычного, дались нелегко, и спина под рюкзаком промокла от потной влаги. Стирая пот с подбородка, я направился к самой дальней входной двери.

Сохраняя равновесие, чтобы зонт на плече не перевернулся, я порылся в кармане в поисках ключа. В узком переулке, где вплотную стояли пять-шесть домов, был слышен лишь стук дождя по зонту. Молодожёны с нижнего этажа сегодня тоже были тихи.

Из-за оглушающего шума дождя я совсем не почувствовал приближающихся сзади шагов.

— ...Ихён, это ты?

— ......

Шагов же не было слышно.

Словно по волшебству дождь внезапно прекратился, и голос, звавший меня, отчетливо пронзил дождь и вонзился в уши.

Я застыл, не успев даже обернуться и увидеть, кто говорит. Рука, всё ещё вставлявшая ключ в дверь, повисла в воздухе.

Будто обрушивающиеся потоки дождя были ерундой, нахлынул тягучий запах морской рыбы, словно волна, переворачивающая лодку.

Это был дядя.

<Глава 82>

Не знаю, почему я пришёл сюда.

Это решение не было продиктовано здравым смыслом, расчётом последствий или мыслями о будущем. Шаги, направившие меня в это место, где я был всего лишь раз, подчинялись бессознательному и инстинктам.

Словно муравей или мотылёк, инстинктивно сворачивающий в безопасное место, заметив приближение безжалостного пальца, готового его раздавить. Я шёл в каком-то исступлении, отчаянно, и очнулся уже здесь.

Прошло меньше двух часов с тех пор, как мы расстались на автобусной остановке напротив церкви, поэтому только оказавшись перед плотно закрытыми массивными воротами, я осознал, что он, должно быть, сейчас в самом разгаре веселья на «втором раунде» с другими людьми.

Я зашёл под кирпичный козырёк над воротами, поставил зонт в угол и обхватил руками своё дрожащее промокшее тело. Несмотря на то что я шёл сюда под зонтом, всё тело, начиная с волос, вымокло насквозь. Я просто бессознательно сжимал рукоятку, даже не думая о том, чтобы как следует укрыться от дождя.

Я достал телефон из кармана джинсов и набрал номер. Будь я в нормальном состоянии, я бы не только не пришёл к этому дому, но и не осмелился бы позвонить, явившись без предупреждения.

Однако, когда я ладонью вытирал мокрое лицо, в пальце, набиравшем номер Директора, не было привычных колебаний или мыслей о показной вежливости. Загнанный в угол человек ради собственного выживания отбрасывает приличия и вполне способен вести себя не так, как обычно.

Ни вежливость, ни характер, который я считал своим «я», не были той прочной формой и содержанием, что составляли мою суть.

И это были не единственные мои уязвимые и слабые места.

Мне хотелось злобно высмеять себя и осыпать проклятиями за эту социальную и душевную слабость: как бы я ни притворялся невозмутимым, в итоге я всё равно терял равновесие, стоило внешнему вмешательству поставить под угрозу мою безопасность и покой.

Я ошибочно принимал за спокойствие ту пресность, когда ничего не происходит.

Очерстветь — это совсем не то же самое, что стать сильным.

До сих пор я этого не знал.

Я думал, что просто выбрал защиту, а не нападение, но на самом деле я лишь прятался в пустоте, где нападение в принципе невозможно. Как можно защищаться, если никто не нападает?

Моя повседневность держалась на бесконечно шатком, тонком стеклянном полу, который мог существовать лишь при условии, что ничего не случится.

Я ничем не отличался от себя шестнадцатилетнего — беззащитного перед внешними раздражителями, которого так легко раскачать и на котором так легко оставить шрамы. Металлический холод массивных железных ворот за спиной пробирал до костей.

Не знаю, сколько прошло времени. Казалось, что минут пять, а может, и целая вечность.

Со стороны переулка, выходящего на дорогу, свет фар прорезал пелену дождя. Машина, не сворачивая ни вправо, ни влево, пронеслась прямо ко мне, и ещё до того, как она толком остановилась у ворот, кто-то поспешно выскочил наружу.

Я медленно поднял голову.

Но не успел я сделать это до конца, как фигура, вбежавшая под козырёк, накинула мне на плечи свой пиджак. Прежде чем о чём-то спросить или поздороваться.

Тонкий летний пиджак укрыл мокрые плечи, и он молча притянул меня к себе.

Меня удерживало чьё-то отчётливое присутствие, лишённое всякой неопределённости и не оставляющее места сомнениям. Твёрдость и жар его груди и плеч, отрывающие меня от холода за спиной, говорили о его стойкости, отличной от моей, о концентрации одинокого времени, в течение которого он закалял себя.

Пока он открывал дверь гаража пультом и просил трезвого водителя припарковаться, я в его объятиях снова и снова бормотал, что буду рисовать, просил помочь мне. Словно бесталанный, но полный отчаяния безызвестный актёр, пришедший на прослушивание с единственной заготовленной репликой. Он несколько раз поправлял на мне пиджак и прижимал к себе всё крепче. Рука, обхватившая талию, и рука, лежащая на спине и сжимающая плечо, были словно канат, туго натянутый, чтобы не дать мне сорваться в бездну непродуктивного самобичевания и сентиментальной жалости к себе.

Он прижал мой затылок к своему плечу, заставив уткнуться в него лицом. Услышав, как он тихо выругался, я почувствовал, что переполнявшая меня тревога начала отступать, и крепко зажмурился.

Я внезапно выдернул его, сообщив, что стою у его дома, так что у него должно было возникнуть множество вопросов, да и наверняка он был удивлён. Но он лишь изгонял холод из моего тела своим теплом и ничего не спрашивал.

Всё ещё удерживая меня перед собой, он расплатился с водителем, плотнее запахнул на мне пиджак и повёл внутрь ворот.

Я чувствовал на себе любопытный взгляд водителя, но мне было всё равно.

В темноте, под проливным дождём, его сад источал густой, тяжёлый запах влаги и воздуха, словно дремучий лес. Это место казалось совсем другим, нежели тот сад, где я, Ю Ни-нуна и Джу Хан-хён наслаждались пикником, напоминавшим чаепитие Мартовского Зайца и Шляпника.

Пройдя через этот зловещий сад, где, казалось, вот-вот из-за тёмных кустов выскочит злоумышленник в дождевике, я вошёл в прихожую и сразу почувствовал мягкость воздуха, разительно отличавшуюся от улицы.

Он слегка прикусил губу, нахмурившись, словно что-то вспомнил.

— Подождите здесь минутку.

Он поспешно попытался скрыться в сторону гостиной, и я, кажется, догадался, о чём он беспокоится. Сначала я подумал, что он хочет принести полотенце, но, увидев его лицо, полное досады, понял, что дело не в этом. Картина. Он явно хотел убрать «Отчуждение».

Я перехватил его за бок рубашки, когда он уже собирался ступить в коридор, и покачал головой.

Сама картина не была проблемой. Моя реакция тогда была связана со всеми прошлыми событиями, которые эта картина всколыхнула в моей памяти, когда я столкнулся с ней совершенно неподготовленным.

— Всё в порядке. Теперь это... правда, всё в порядке.

— ...

Хоть всё тело и промокло насквозь, голос звучал сухо.

Он остановился и посмотрел на меня сверху вниз. А затем, с осторожной, почти нежной заботой снова обнял меня за плечи и сказал так, словно утешал ребёнка:

— Тогда пойдёмте в кабинет. Там будет теплее.

С футболки и джинс капала вода, мокрые носки оставляли следы на чистом паркете, но он сказал не обращать на это внимания и потянул меня за собой.

Поднявшись на второй этаж, он повёл меня не в кабинет, а в ванную. Это была ванная комната, примыкающая к его спальне, которой я уже пользовался в прошлый раз.

Сначала нужно согреться, твёрдо сказал он, глядя на меня, застывшего у входа в ванную и вцепившегося в край накинутого им пиджака.

— Не обязательно намыливаться, просто полежите в тёплой воде.

Он наклонился, проверяя температуру воды кончиками пальцев и слегка помешивая её, пока ванна наполнялась, а затем обернулся ко мне и добавил:

— Если этого не сделать, температура тела, упавшая внутри, не восстановится быстро.

Я не хотел доставлять ещё больше хлопот, но и заставлять его волноваться тоже не хотел. Я кивнул.

Вместо пенящейся пены для ванн он насыпал в воду соль с тонким ароматом, приглушил свет с помощью диммера, а затем осторожно снял с моих плеч пиджак, за который я держался так крепко, словно это была моя линия жизни.

Под его взглядом, скользящим по всему телу, я чувствовал неловкость из-за промокшей одежды, прилипшей к коже. Я оттянул мокрую футболку от живота, и он усмехнулся.

— Прогрейтесь хорошенько, вплоть до головы.

Он слегка взъерошил мои мокрые волосы и, сказав это, вышел, закрыв дверь ванной.

Я был в замешательстве, словно из памяти вырезали кусок: как я оказался в ванной его дома? Но, признав его силу и свою несостоятельность, решил пока просто следовать его указаниям. Даже если бы я проявил свою жалкую гордость, без помощи мне было бы не под силу справиться с ситуацией.

С трудом стянув мокрую одежду, я, помедлив, залез в ванну. Когда замёрзшее тело погрузилось в горячеватую воду, кожу закололо. Такое чувство бывает только зимой.

Я зачерпнул воду ладонями и плеснул на лицо и голову. Тело расслаблялось, но скованность разума растопить не удавалось.

Я попытался выпрямиться, отгоняя вновь нахлынувшую угрозу, и помотал головой. Тук-тук. После короткого стука дверь приоткрылась примерно на пол-ладони.

— Можно войти?

Дверь открывалась в сторону душевой кабины, а не ванны. Слышен был только его голос, лица я не видел.

Я стеснялся своей наготы, но не мог устроить сцену и попросить его выйти.

— Да...

Он вошёл, неся сменную одежду и кружку. Положив одежду на полку, висевшую на стене у двери, он подошел ко мне. Я неловко подтянул колени к груди, чтобы прикрыть пах, и он усмехнулся надо мной.

— Что это вы вдруг...

— ...

Чувствуя, как горят мочки ушей от его голоса с нотками смеха, я принял протянутую кружку. Это было горячее молоко.

— Выпейте немного. И согреетесь, и успокоитесь.

То ли он нагрел не только молоко, но и саму кружку, но фарфоровая поверхность была горячей.

Даже убедившись, что я сделал пару глотков, он всё ещё стоял рядом. Я поднял на него глаза. Он стоял, уперев руки в бока, и смотрел на меня сверху вниз, как хозяин на щенка, который самовольно сбежал из дома, заставил волноваться и вернулся только после захода солнца.

Он словно хотел отругать за грязный и побитый вид — будто я валялся в грязи, рылся в мусоре и дрался с другими собаками, — но из жалости не мог этого сделать... Если подбирать сравнение, то у него было именно такое лицо. Чувствуя себя сбежавшим щенком, которому нечего сказать в своё оправдание, я снова опустил взгляд. Он глубоко вздохнул.

— Выходите, когда достаточно согреетесь. Переоденьтесь в чистое.

Моё первоначальное негативное впечатление о нём и суровая оценка казались теперь чем-то далёким. Пусть не так, как к Ю Ни-нуне и Джу Хан-хёну, но с какого-то момента он начал приоткрывать свою доброту и мне. Не знаю, насколько повлияла наша личная связь и физическая близость, но было ясно, что его нынешняя забота вызвана не только тем, что мы спали вместе.

Закончив долгое принятие ванны, когда кружка уже остыла, я вышел с мокрым полотенцем в руках и увидел, что он сидит в кресле в спальне и пьёт виски. Во рту пересохло — ситуация во многом напоминала тот день, когда я впервые оказался в этой комнате.

Заметив меня, он встал, подошёл ближе, потёр кончики моих мокрых волос между пальцами и сказал, что лучше их высушить. Казалось, если что, он готов высушить их сам, поэтому я послушно согласился.

Пока я сушил волосы перед зеркалом у входа в ванную, он стоял, прислонившись к стене позади меня, и наблюдал за мной через отражение.

Решив, что всё высохло, я положил фен на туалетный столик и посмотрел на него в зеркало. Он молча расцепил руки, подошёл, снова включил фен и, запустив пальцы глубоко в волосы, тщательно просушил их до самых корней. Видимо, мои старания его не устроили.

Он положил фен и, положив правую руку мне на макушку, какое-то время смотрел на меня в зеркало. Наши взгляды встретились, он надавил пальцами на голову, как бы прижимая её, и первым исчез из отражения.

Это было прикосновение, будто хозяин, раздосадованный невозмутимым видом сбежавшего щенка, беззаботно жующего корм и играющего с игрушками, пока другие переживают, не выдерживает и щиплет его за шкирку.

Я погладил голову в том месте, где касалась его рука, и встал перед зеркалом вслед за ним.

Мы перешли в кабинет.

Несмотря на то, что сейчас была уже середина лета, в полу под ногами ощущалось слабое тепло — должно быть, он включил отопление. Но моё тело не чувствовало жара. Я совершенно не мог оценить, сколько времени дрожал от напряжения и страха, и который сейчас час ночи.

Его кабинет, с книжными полками из тяжёлого красного дерева и обставленный мебелью солидных цветов, был старинно, но не авторитарно. Он больше походил на небольшую гостиную, совмещающую в себе место для чтения, интеллектуальных исследований как хобби и пространство для дискуссий и общения с друзьями.

Казалось, пространство напоминало ту его эмоциональную сторону, которая, хоть и выглядела холодной и не допускающей близости, умела дорожить близкими людьми.

Предложив сесть на стул с высокой спинкой и мягкой подушкой, он подошёл к декоративной полке, устроенной как маленький бар, включил чайник и налил в стакан виски с тоником.

Неуверенно сидя в кресле и глядя на работающий с низким гулом осушитель воздуха, я собрал мужество, обращаясь к его спине, повернутой ко мне.

— Мне... извините.

Он лишь повернул голову и посмотрел на меня.

— Вдруг позвонил, заставил приехать... вы, наверное, испугались.

Подойдя с чайной чашкой на блюдце и стаканом On The Rocks, он вместо ответа на мои слова сказал, что не даст мне спиртного, и протянул белую чашку со слабо заваренным светло-зелёным чаем.

— Нужно поговорить на трезвую голову.

Добавив это со строгой, слегка шутливой угрозой, он сел в кресло напротив меня. На самом деле, мне хотелось бы немного помощи алкоголя, но, поскольку сейчас я был в положении словно набедокуривший щенок, я покорно кивнул и обхватил руками тепло чашки.

Сделав пару глотков, словно смакуя, он, медленно покручивая стакан в руке, сказал более мягким голосом:

— Звонок был неожиданным, но то, что я, получив его, вернулся домой, — моё решение, так что не за что извиняться. Если бы мне не хотелось, я бы велел тебе уходить.

Хотя познаваемый мной на собственном опыте он был не таким, себя он оценивал как довольно чёрствого человека.

— То, что ты хочешь рисовать, радует… но я не хотел бы, чтобы ты говорил об этом, явившись сюда с лицом человека, которого преследует призрак, словно сдаёшься.

Он поставил стакан On The Rocks на маленький столик рядом с креслом. Взгляд, направленный примерно на моё плечо, медленно поднялся и встретился с моими глазами.

— Ты просил помочь, да?

— ......

— Чем и как я могу помочь? Скажи, какая помощь тебе нужна.

У ворот я действительно так и сказал. Что буду рисовать, что мне нужна помощь. Хоть это и было бессознательным бормотанием, я не мог не знать причины, по которой сам это произнес.

Он, смотря на меня, который лишь теребил чашку и шевелил губами, но не решающегося открыть рот, вздохнул: «Хм».

— Я не бог, но большинство бытовых проблем, возникающих в мирской жизни, смогу решить в определённой степени. Наверное. Так что доверьтесь и расскажите.

На самом деле я доверял его способностям даже больше, чем он думал. Это было почти абсолютно, как вера маленького ребёнка в героя из аниме, до такой степени, что я сам удивился в момент осознания. Если бы я не верил, пусть и смутно, что нет проблемы, которую он не смог бы решить, я бы не примчался сюда как сумасшедший сквозь этот дождь в бессознательном состоянии.

Я колебался, потому что для того, чтобы попросить его помощи, мне нужно было раскрыть историю других людей, а не свою.

Сделав глубокий вдох, я выдохнул и с лёгкой дрожью начал рассказ.

— Я в бегах.

— ......

Его глаза дрогнули и чуть прищурились. Будто он не ожидал, что я заговорю об этом.

— Если быть точнее, не то, чтобы я в бегах, а скорее ситуация с хёном и нуной, с которыми я жил.

За то время, что мы работали вместе, я узнал, что он и начальница Хан, которые были вместе с Гонконга, были больше, чем просто деловыми партнерами, их отношения были почти что родственными. Тем не менее, они не делились секретами других людей.

В процессе моего трудоустройства в «Фантом» хотя начальница Хан и попросила его учесть, что у меня несколько сложная ситуация, она не рассказала ему детали этой ситуации, а он со своей стороны не требовал объяснений, ссылаясь на то, что не может нанять человека, не зная подробностей.

То, что он не спрашивает о моей реакции на мою картину, наверное, по той же причине. Он не вторгается за грань, которую другой явно не хочет переступать, и, вероятно, хочет такого же уважения и к своей собственной территории.

Кто преследует. Почему я так отреагировал перед «Отчуждением». Он с лёгкостью не затрагивает болезненные места других. Не из пустого любопытства, и даже если есть серьёзный интерес, он всё равно не станет.

Если я хотел, чтобы он узнал обо мне, если это было нужно, то должен был открыть рот сам.

Издавать звук было нелегко, словно с силой заводить ржавую пружину, давно не использовавшуюся.

— Я понял сегодня... что всё может закончиться.

В тот миг, когда я увидел дядю, неподвижно стоявшего в темной тени зонта как призрак, я интуитивно осознал, что до сих пор нас, как игрушек, держал в своих руках отец Морэ.

Предположения Морэ оказались верны.

Они уже знали, где мы живём, и просто отступили на шаг, выжидая момента.

Я схватил дядю за руку и бездумно побежал вниз по лестнице. У нас дома не было денег, чтобы нанять кого-то для слежки. Было очевидно, что дядя был лишь посланником, принёсшим весть от отца Морэ.

Когда мы зашли в старый шашлычный паб в двух-трёх минутах от автобусной остановки и под белесым светом лампы, ставшим ещё более тусклым из-за налёта пыли, я смог разглядеть лицо дяди и понять, что после нашего отъезда последовали жестокие преследования.

Это было ожидаемо. Хоть мы и не говорили об этом друг с другом, хён и Морэ ясно осознавали, что, идя на этот выбор, причинят боль и принесут многое в жертву, и были готовы к сопутствующему чувству вины на всю жизнь. Они предвидели давление, которое обрушится на наш дом со стороны её семьи, но, по их словам, решили сделать вид, что не знают и совершили «эгоистичный выбор».

Принимая на себя долги по лодке, наша семья, как и все другие семьи в деревне, оказалась в долгу у семьи госпожи Им. Возможно, и раньше были мелкие накопленные долги. Примерно через месяц после нашего ухода начались требования по долгам, и дядя, рассказывая, что неделю назад получил ультиматум, плотно сжал губы. Глубокие морщины у рта стали ещё отчётливее.

В течение месяца либо вернуть долг, либо поймать Со Ихана, укравшего дочь, поставить на колени и заставить извиниться.

Таково было требование, нет, приказ господина Има.

Хотя дядя явно пришел под зонтом, как и я, с волос которого капали капли воды, тяжелая капля с козырька его промокшей кепки упала на стол.

Дядя, заказав разливное пиво и соджу, один за другим осушил две рюмки, а затем толстой, грубой рукой потёр мокрое лицо. Эта рука, казалось, способная пробить даже гвоздь, была беспомощна перед необходимостью изо дня в день поддерживать жизнь и быт.

Нет, была ли у дедушки или дяди вообще возможность задуматься о концепции «жизни»?

Для них, живших, лишь изо всех сил проталкивая каждый день вперёд, само слово «жизнь», требующее скорее целостного и многомерного восприятия, чем частичного, наверное, было роскошной философией.

Дядя пришёл к нам не для того, чтобы вести жизнь в желаемом направлении, а вынужденно, ради минимального ежедневного выживания.

«Пока есть долг, наша семья не может быть свободна от той семьи. А дядя... недостаточно хорошо обеспечен, чтобы жить без долгов».

Глядя на третью рюмку, которую он лишь поставил, но не спешил трогать, и так бормоча, дядя не излучал ни обиды, ни гнева на Морэ и хёна. Скорее, у него было страдальческое лицо человека, насильно втянутого в дело, с которым он не согласен. Не трудно было предположить часы бессонных ночей, которые он провёл, корил себя и впадал в отчаяние из-за нервной войны с отцом Морэ и собственного бессилия, прежде чем найти нас.

Каждый на своём месте делал выбор, который был вынужден сделать. Несоответствия в отношениях, вызванные каждым из этих выборов, и возникающая из-за них пропасть казались неизмеримо глубокими, словно никакая мудрость не сможет ее заполнить.

Я рассказал ему большую часть ситуации, за исключением того, что Морэ — альфа.

Сильно различающееся положение двух семей и вызванное этим противодействие и противостояние, давление и угрозы, радикальный выбор через сопротивление и разрыв. И повторяющиеся давление и угрозы, не желающие принять этот выбор.

История двух любимых мною людей свелась к такому простому резюме.

Не исчезла ли уникальная конкретность самих людей — Им Морэ и Со И Хана, передавшись лишь как типичная история побега влюблённой неопытной парочки? Мне досаждала моя косноязычность, которой не хватило бы, чтобы за несколько минут передать уникальность чьей-то жизни.

Ненадолго замолчав, чувствуя себя так, будто совершил что-то мерзкое по отношению к Морэ и хёну.

Хм. Скрестив руки и выпустив длинный вздох, Он взглядом, словно перебирающим услышанное, произнес.

— Значит, дядя для начала помешал им встретиться и пришёл. А господин Со Ихён хочет решить дело без ведома этих двоих?

Это был вопрос без оттенка осуждения о глупости такого поступка.

— ...Да.

С какой-то наглостью я, попросив дядю дать мне всего один день и пообещав обязательно придумать решение и связаться с ним завтра, расстался с ним и сразу же побежал сюда.

«Значит, вы хотите, чтобы они не вернулись в деревню.»

Он не выглядел удивленным, будто услышал нечто неожиданное, и не выражал недовольства тому, что ему, лишь предложившему мне рисовать, приходится выслушивать такую жалкую, личную историю. Как директор детективного агентства, ежедневно сталкивающийся с подобными историями, он, отбросив ненужные эмоции и любопытство, сразу перешел к сути, и его такая позиция скорее озадачила меня.

Но он был прав. Если говорить о сути — так оно и было. Раз отец Морэ начал действовать, нужно как можно скорее и надежнее спрятать их обоих в безопасном месте. Как бы ни было стыдно перед дядей, именно для этого я и выпросил у него отсрочку на один день.

— Я не хочу, чтобы кто-то… пострадал, — сказал я, потирая большим пальцем остывшую поверхность чашки, из которой так и не сделал ни глотка.

Он поднял свою оставленную чашку, отпил и, глядя на меня краем глаза, усмехнулся.

— А что, думаете, я решу проблему, кого-нибудь покалечив?

«…»

Его хитрая улыбка словно говорила, что дело не в том, что он не может так поступить, а в том, что, будь у него такое желание, он вполне мог бы подойти к вопросу и таким способом. Это было то самое лицо, которое напомнило мне, как он предупреждал о совместной жизни с руководителем: «Чтобы все было благополучно. Мирно. И безопасно. Да, господин Со Ихён?»

— Хм, ладно. В любом случае, понадобятся деньги, — покачивая бокалом  On The Rocks, он посмотрел куда-то в сторону моих ступней и пробормотал, словно про себя:

«Буду рисовать. Помогите». Так вот что это означало.

«…»

Хотя решение снова попробовать рисовать сложилось у меня несколько раньше, если говорить в том смысле, как сказал он, то это была не ошибка.

Единственной моей картиной, которую он знал, была всего лишь одна работа, завершенная несколько лет назад, и сейчас я не мог с уверенностью утверждать о живописи ровным счетом ничего. И при такой-то теме… С его точки зрения, просьба «помогите, я буду рисовать» была крайне невыгодным предложением. Я это понимал, но другого козыряу меня не было. Я не мог просто полагаться на его доброту без причины и просить о помощи.

Он снова поставил бокал на стол, положил обе руки на подлокотники и легко сплел пальцы.

— Я выплачу аванс. Господин Со И Хён, — тот, кого я сам уговорил, потому что проявил жадность, так что особая привилегия в такой степени — не проблема.

Ответ был на удивление без колебаний.

Я, ожидавший, что последуют некие вопросы, размышления, выставление условий, лишь растерянно смотрел на его лицо, а он, глядя на меня, спросил, какая сумма нужна, чтобы исправить ситуацию.

Коренного решения, пожалуй, не получится, но в нынешних условиях самого понятия «коренное решение» и быть не могло. Из-за разозлившегося господина Има для дедушки и дяди наступят еще более суровые дни… Но сначала нужно было переправить их двоих в безопасное место. Нужно было хотя бы помешать этому побегу завершиться как нелепое сопротивление.

Его выражение лица слегка исказилось, когда он услышал сумму в тридцать миллионов вон. Лицо человека, усомнившегося в своих ушах, или же услышавшего крайне неприятные вещи.

— Значит, под предлогом долга в тридцать миллионов вон из того дома так мучают вашу семью?

— А… нет, не в этом дело.

Я объяснил, что в первую очередь хочу отправить Морэ и хёна на Бали. Как можно скорее, если возможно — в ближайшие несколько дней, чтобы они смогли покинуть Корею. План и так уже достаточно задержался из-за меня.

Свет торшера, освещавший пространство между нами вместо люстры на потолке, отбрасывал на его щеку длинную и четкую тень от ресниц. Ненадолго погрузившись в раздумья и постукивая по краю бокала, он перевел взгляд и посмотрел на меня.

— Давайте лучше не просто так, а вырвем с корнем. Если выплатить долг семьи Со Ихёна, то, по крайней мере, непосредственная причина для шантажа будет в некоторой степени устранена.

— Но это уже слишком большая сумма…

Для него семьдесят миллионов или сто миллионов вон, возможно, и не такие уж большие деньги. Сам факт, что из-за таких денег может рушиться повседневность, что жизнь может быть исковеркана другими, для него, возможно, был чем-то непостижимым и злящим.

Но таковой была жизнь дедушки и дяди, да и многих других людей. С рассвета до заката, отдыхая раз в месяц, не смывая с рук рыбный запах, дедушка и дядя всю жизнь прожили в бедности. Если бы они не купили лодку, взяв в долг, ситуация была бы еще хуже. Долг господину Иму был далеко не единственным. Дела, требовавшие денег, как вода в бездонную бочку, шли одно за другим, а то, что отец и я стали членами их семьи, было одним из несчастий, нахлынувших вслед за другими.

— Есть и способ помочь им полностью вырваться из-под влияния той семьи и начать все заново в новом месте. Если в стране — около трехсот миллионов, а за рубежом — около пятисот миллионов, то этого должно быть достаточно, чтобы заложить основу для нового старта.

Он завел речь, шагнув еще дальше простого погашения долга.

Триста миллионов, пятьсот миллионов… Как и тогда, когда я слышал, что квартира руководителя стоит минимум полтора миллиарда, суммы были настолько нереальными, что даже не осознавались.

Брат и Морэ совсем уедут из Сеула, а дедушка и дядя будут жить там, где влияние отца Морэ не сможет проявить себя в полную силу… Конечно, если так поступить, то, возможно, за исключением гнева отца Морэ, все проблемы решатся. Если рассуждать просто — так оно и было. Но я покачал головой.

— Я не уверен, что смогу вернуть такую сумму.

— Возвращать можно постепенно. Я не собираюсь требовать возврата до тех пор, пока господин Со И Хён не скажет, что бросает рисовать.

— Я очень благодарен за такие слова… Но дедушка и дядя, наверное, не захотят покидать ту деревню.

Можно подумать, что мир не ограничивается одной деревней, и что выплата долга и переезд в другое место — это решение проблемы. Но не все в мире стремятся так активно решать жизненные трудности.

Как гора не встанет и не пересядет с места, если ей не по нраву унылый пейзаж или налетающий холодный ветер. Некоторые люди выдерживают жизнь тем, что стойко, молча держатся за то место, где оказались изначально. Не активностью победителя, а упрямством выдержки.

Пусть кому-то это и кажется глупым, но таков был способ жизни дедушки и дяди.

Он, погруженный в раздумья, медленно отпил еще несколько глотков из бокала и лишь спустя долгое время заговорил.

— Я хочу, чтобы для вас, создались условия, когда вы сможете полностью погрузиться в живопись, не отвлекаясь ни на что. Даже если переезд семьи в другое место невозможен, как минимум долг должен быть решен, чтобы это стало осуществимо.

«…»

Нельзя было отрицать.

— Я позабочусь, чтобы ваш хён и нуна, оба, в течение пяти дней смогли переместиться желаемым маршрутом, по которому их невозможно отследить. А долг семьи Со Ихёна тоже решим. Сто миллионов. Как раз четко и ясно.

Сказав это с легкой, едва заметной улыбкой, он, не дожидаясь моего ответа, поднялся, чтобы наполнить опустевший бокал.

У меня были деньги, замороженные в залоге за мансарду. Я планировал сначала отправить Морэ и хёна, чтобы решить самое срочное, а потом, получив эти деньги обратно, вернуть ему. Но если удастся закрыть и долг, то это и правда могло бы хоть немного облегчить беспокойство. Пусть натиск господина Има и не был из-за денег, семидесяти миллионов вон, но если этого долга не будет, то непосредственный повод для давления, конечно, ослабнет.

И эта сумма не ощущалась такой непреодолимой и пугающей, как триста или пятьсот миллионов, которые мне никогда не отдать. Если с картинами не сложится, я могу вернуться в транспортную компанию, четыре года экономить и тяжко трудиться, сумею вернуть. С такими подсчетами отказаться от предложения было трудно.

Он, который говорил, что не будет меня поить, вернулся с двумя бокалами On The Rocks. Забрав у меня остывшую чашку, которую я просто держал в руках, он протянул мне виски, более светлый от повышенной доли тоника. В его бокале напиток был темнее.

— Если говорить красиво — это аванс. Но, по сути, это все же долг, поскольку сумму нужно вернуть от продажи ваших работ.

Вернувшись на свое место напротив, он расслабленно откинулся на спинку кресла. Его скошенный взгляд не был напряженным, но я по непонятной причине выпрямил спину.

— Я понимаю.

— Вас не смущает, что вы так сложно со мной переплететесь?

— Честно говоря, страшно, смогу ли я отдать такую большую сумму… Но если не получится картинами, то я обязательно заработаю другой работой и верну.

Он какое-то время пристально смотрел на меня, говорившего это. С таким выражением, будто я сказал что-то обидное или будто мои слова его ранили. Но это было лишь мгновение.

Быстро собравшись в своем взгляде, он, словно вспомнив, взял со столика сигарету и прикурил.

— Это аванс за будущие картины, а не предложение одолжить вам деньги, как ростовщик. Поэтому, когда это дело будет решено, не беспокойтесь ни о чем другом и полностью погрузитесь в живопись. Если вы пренебрежете картинами, то тогда вы и окажетесь недобросовестным в исполнении обязательств.

Я с максимальной серьезностью кивнул.

— Хорошо. — Медленно выпустив дым, он пробормотал это, нервно стряхнул пепел в пепельницу быстрым движением и взглянул на меня.

— Можно один вопрос?

И на этот раз он, глядя мне прямо в лицо, спросил ровным, без интонаций тоном:

— Хён и нуна, эти двое, я понимаю, что они для вас важны… Но как бы то ни было, что заставляет вас так дрожать от страха и приходить ко мне за помощью? Почему господин Со Ихён так боится, что их отношения находятся под угрозой?

Я думал, это вопрос, необходимый для решения проблемы, но, неожиданно, это было его личное любопытство. Возможно, даже если я не отвечу, он не станет допытываться. Отвечать или нет — всецело зависело от моего выбора.

Глядя в его серо-голубые глаза, задававшиеся вопросом, почему я так боюсь этой ситуации, если строго говоря, это не прямая угроза мне самому, через медленно поднимающийся дым, я размышлял.

Он, наверное, не знает страха любви.

Когда один из двух людей, слишком сильно любивших друг друга, исчезает. Когда внешнее вмешательство лишает их возможности быть вместе. Результат этого не ограничивается лишь сентиментальной печалью или парой дней, проведенных в пьяном забытье.

Их человечность будет разрушена и искажена, они больше не смогут оставаться самими собой.

Нынешний я не был достаточно крепок, чтобы вынести подобное с Морэ и хёном. Если подобный опыт повторится вновь, то на этот раз я, возможно, тоже разрушусь безвозвратно. На этот раз дело не закончится просто тем, что я брошу рисовать.

Я сделал большой глоток из своего бокала. Дождь по-прежнему бил в окно и выл. Как злой дух, который за эту ночь непременно утащит с собой кого-нибудь в жертву.

— Бояться за тех, кого любишь… наверное, потому, что их жизнь может прямо повлиять и на меня. Если им будет больно, то и мне, видящему их страдания, станет больно.

Если для него любовь — не более чем мимолетность, что ненадолго возникает на поверхности чувств и сглаживается со временем, то я понимал, что эти слова могут показаться смешными, но не мог не быть откровенным.

Это была история и о матери с отцом, и о Морэ с хёном, и в то же время история моих чувств к Нему, которые только начались, но которые я не могу позволить расти.

— Так что, возможно, я… боюсь так поступать из-за страха, что мне самому будет больно. Нет… наверное, так оно и есть.

Возможно, это была отчаянная попытка скорее для себя самого, чем для Морэ и хёна. Но для кого бы это ни было, будь то из добрых побуждений или эгоистичных мотивов, не важно. Я был полон решимости любой ценой не допустить, чтобы их побег сочли глупым бунтом юной парочки. В этом я был тверд, и сила, позволявшая мне быть столь твердым, была дана мне ими, так что жалеть было не о чем.

Он молчал. Просто смотрел на меня задумчивым взглядом, словно обдумывая смысл сказанного, с сигаретой в руке.

То, что я решил подавить в себе чувство, желавшее от него особой привязанности, было не только потому, что он во многом неподходящая пара. Если бы не страх перед любовью, я, возможно, под предлогом своих двадцати двух лет мог бы нахально попытаться приблизиться к нему.

Но я боялся.

Боялся видеть его, неспособного ответить мне теми же чувствами, но ещё больше — того момента, когда эти пока ещё хрупкие и мягкие чувства станут тяжелыми, огромными, твердыми и овладеют мной. По сравнению со страхом перед влиянием, которое эта сила окажет на меня тогда, первый страх был ничем. Ведь нынешний я и был произведением, созданным — нет, испорченным — разрушительной силой любви.

Наконец, он отвел от меня взгляд и распрямил скрещенные ноги. Затянувшись последний раз поглубже, он раздавил сигарету в сухой пепельнице.

— Кажется, я понимаю.

Сказав это, он не стал развивать тему дальше.

«Кажется, понимаю». Неожиданная реакция.

Из-за сильного ветра звук ударов дождевых капель о стекло был злым. Периодически слышался звук, словно кто-то с силой швыряет в окно пригоршни песка. Казалось, даже через толстые звуконепроницаемые окна дождь вот-вот хлынет внутрь комнаты.

Но причина бессонницы была не в унылом шуме дождя или непривычном месте для сна. Где бы я ни лежал, в такой день, как сегодня, уснуть было бы трудно.

Он охотно пообещал аванс, но посоветовал, что скрывать это дело от Морэ и хёна — не лучшая идея. Лучше объяснить им ситуацию, чтобы убедить уехать быстрее.

Оставив лишь подозрительное сообщение, что возникли срочные дела и я сегодня заеду, после разговора с ним я снова написал им двоим и договорился о встрече. Я планировал встретиться с ними на рассвете, объяснить ситуацию и план, а потом вместе навестить дядю.

Я полагал, что он из тех людей, кто всю ответственность за выбор оставляет на самого человека. Кто до крайности осторожен и избегает влиять на чужую жизнь подобными советами.

Но его совет, вопреки ожиданиям, был серьёзным и столь же убедительным. В отличие от банальных советов, безответственно бросаемых на основе общих мест, это был тщательный план, задействовавший его опыт, мудрость и логику, который хладнокровно заполнил дыры в моей логике, изрешеченной страхом и тревогой.

Хорошо ли я его поблагодарил? Только за сегодняшний вечер благодарностей было не одна и не две…

Я, лежавший лицом к потолку, повернулся на бок и укутался в теплое одеяло до самых плеч. Гостевая комната на первом этаже, куда он меня проводил, располагалась прямо под его спальней. Глядя на пустую односпальную кровать напротив, я представил его, лежащего там же наверху.

Температура тела, казалось, полностью пришла в норму, но внутри ещё оставался холод, отчего по коже пробегал озноб. Я обнял себя за плечи в достаточно уютном и тёплом одеяле. Притянул к лицу нагрудную часть пижамы, которую он дал, и уткнулся в неё носом. Пахло лишь лёгким, чистым ароматом кондиционера для белья, но не его особым ароматом.

Я знал способ уснуть. Знал, чего хочет это неугомонное, трепещущее сердце. Не было нужды проходить через утомительный процесс откровенности с самим собой.

Я скинул одеяло и встал с кровати.

Пробравшись ощупью по темному коридору, где можно было различать лишь смутные очертания предметов, и опираясь на стену, я поднялся по лестнице. Босиком, без домашних тапочек, я медленно приблизился к спальне, расположенной в самой глубине второго этажа.

Дверь была приоткрыта, словно меня ждали.

Не постучав, я легко толкнул её кончиками пальцев.

Это было бесцеремонно, но у меня было сильное предчувствие, что стучать не нужно. Стук казался бы излишне подчеркнутым поступком …

Чем шире распахивалась дверь, тем длиннее становилась полоса света от приглушённого освещения из коридора, ложившаяся на тёмно-коричневые деревянные плитки пола. Проводя взглядом по этому свету, я увидел его — он сидел, прислонившись к изголовью кровати, и смотрел в мою сторону.

Одетый лишь в тренировочные штаны, без верха, он вытянул ноги, скрестил лодыжки и сплел пальцы, положив руки на бёдра. Не выглядел уснувшим или засыпающим.

Его взгляд, устремлённый на меня, был непоколебим, словно он был уверен, что я приду. Его вид не оставлял иной мысли, кроме как о том, что он меня ждал, — настолько, что казалось, будто я пришёл сюда не по своей воле, а по сверхъестественному зову.

«…»

«…»

Был опущен и вопрос «зачем ты пришел в эту комнату», и соблазнительные слова «хочу спать с тобой». Эти слова казались ненужными аксессуарами, ни красивыми, а лишь обременительными.

— Можно… мне здесь поспать?

Голос был сухим и хриплым.

Он, словно после душа, откинул спокойно ниспадающие волосы, поднял одно колено и положил на него локоть. Всё ещё сжимая в руке откинутые волосы, он склонил голову набок и посмотрел на меня слегка вызывающим взглядом.

— Это, надеюсь, не означает жестокого намерения просто поспать?

В знак отрицания я шагнул внутрь комнаты.

Странно, но я не боялся быть отвергнутым. Не то чтобы я был уверен в своей сексуальной привлекательности, но, может, потому что уже спал с ним дважды. Я мог быть уверен, что он примет меня, или, по крайней мере, не откажет.

Он, глядя на меня, приближающегося, отпустил откинутые волосы. Медленно опускающиеся, развевающиеся волосы были красивы.

— Я-то не против …

«…»

— Просто, с вами, господин Со Ихён, я плохо контролирую себя.

В знак того, что всё в порядке, я закрыл дверь за спиной.

В темноте он, сидящий лицом ко мне, выглядел, как ни смешно, будто боялся меня, моего приближения. Этого не может быть.

Подойдя к краю кровати, я, как и ожидалось, уловил плывущий аромат. Вот оно. Желая быть окутанным этим ароматом, переплестись с ним, я и пришел в эту комнату. Вспомнив себя, ползущего на второй этаж ощупью в темноте, потому что хотел заняться сексом, я самодовольно усмехнулся.

Зная, что секс с любимым человеком тоже может ранить, я сейчас изо всех сил жаждал хотя бы секса с этим любимым человеком.

Говоря себе, что нужно сделать вид, будто чувств к нему не было, я не мог удержаться даже от того, чтобы просто переночевать под одной крышей и сам заполз в его спальню.

Что это вообще за человек? Я, но до ужаса чужой.

Движимый моим телом, но будто в меня вселился кто-то другой, он был жутко чужим. И всё же, хоть я и выглядел непривычно, это определённо был я.

Наклонившись, я приблизил лицо к его обнажённому плечу. Если он мне нравится, то, конечно, и его запах должен мне нравиться.

Аромат и был первым толчком, позволившим мне воспринять его как особенного. Настолько, что когда Морэ спрашивала о нём, первой чертой, которая приходила в голову, явно отличавшей его от других, был именно аромат.

Он протянул руку к моему склонённому лицу, коснулся моей щеки и спросил:

— Секс с альфой… это не вызывает у вас отвращения?

«…»

От неожиданного вопроса я повернул голову и посмотрел на него. Медленно покачал головой. Его рука, скользившая по щеке, проникла глубже и коснулась мочки уха.

— Боязнь того, что сам можешь измениться.

Если это так, то ему не нужно было колебаться. Накрыв своей большой ладонью мою руку, лежащую на его ухе и щеке, я несколько раз покачал головой.

— Хочу измениться. Хочу измениться до неузнаваемости.

После моих бормотаний, похожих на признание или, возможно, самобичевание, он, словно подхватив за талию, притянул меня на кровать.

В следующий момент я оказался распростёртым между его ног. Посадив меня на себя, он обхватил мою талию и другой рукой потянул за затылок и припал к губам. Поцелуй был сладким и страстным, словно после долгих лет разлуки, но, к удивлению, с тех пор, как мы переспали, не прошло и недели.

Как только начался его поцелуй, с сильным всасыванием то нижней, то верхней губы, с болезненным покусыванием и долгим оттягиванием с отпружинивающим отпусканием. И я сразу понял, как часто за эту неполную неделю, даже среди хлопот после ярмарки в галерее, я вспоминал этот поцелуй и как сильно желал испытать его снова.

Его поцелуй был желанным, словно я глубоко пристрастился к его манере за ту одну ночь.

В отличие от прошлого раза на террасе в месте проведения вечеринки, когда я, растерявшись, закрыл глаза от головокружения, сейчас я ясно ощущал нарастание наслаждения от сильного всасывания и жадного натиска, волнение от того, что человек, который мне нравится, возбуждается через моё тело.

Подстраивая своё дыхание под дыхание его широкой, массивной груди, которая подо мной раздувалась и сжималась, я ждал и жаждал, чтобы слои аромата, окружавшие и захватывавшие меня… поскорее поглотили полностью.

Он, полулежа на большой подушке, прислонённой к изголовью кровати, прижался лбом к моему лбу, смотрел мне в глаза на таком расстоянии, где лишь поверхности губ едва соприкасались. Расстояние было настолько близким, что почти ничего не видно.

— Я тоже.

В его дыхании ощущался остаточный привкус крепкого виски.

— Я тоже хочу измениться до неузнаваемости. Стать совершенно другим существом.

Странно было осознавать, что даже такой человек, как он, вызывающий всеобщую зависть, порой оказывается подвержен психологическим поражениям и внутренним сомнениям.

Не может быть, чтобы у того, кто выглядит совершенным и благополучным в глазах других, не было внутренних терзаний. И всё же, глядя на него, я, ребёнок, думал, что он может увлечь за собой всё, даже человеческие сердца, в желаемом ему направлении.

Его рука проникла под футболку и ласкала оголённую поясницу — даже от такой, казалось бы, незначительной ласки я издал стон и вынужден был бесцельно царапать его обнажённую грудь, где не за что было ухватиться. После вырвавшегося стона его язык проник в мои плотно сжатые губы. В тот момент, когда я отпустил прикушенные губы, кончик его языка скользнул по слизистой за губами, вызывая щекочущее ощущение, от которого задрожали плечи.

— Со Ихён, вы измените меня?

Говоря это, его рука, игравшая с поясницей, проникла под резинку пижамы и нежно сжала мякоть ягодиц сквозь тонкую ткань новых трусов, которые он сам мне дал.

На нём, на его груди, между его ног, в его аромате… Я уже менялся.

— Как я могу…

Сила руки, плотно обхватившей талию, усилилась, и горячий язык внезапно вторгся в рот, прервав слова. М-м, мм, мм-м… Как человек, которому сзади заткнул рот злоумышленник, я хрипел где-то глубоко в горле.

Он провёл средним пальцем по промежности и с силой надавил на анус. Так же, как внезапно заполнивший рот влажный кусок плоти мгновенно отступил, он, прилагая к кончикам пальцев, растирающим анус, более настойчивое давление, прошептал возбуждённым голосом:

— Отсюда, сведите меня с ума.

Подбрасывая меня, распростёртого на нём, дёргая бёдрами, он продолжал тереть анус. Одно лишь ощущение его длинного прямого пальца, скользящего по промежности, уже напоминало половой акт. Это он сводил меня с ума.

В моем первом поцелуе и первом сексе с человеком, в которого я впервые влюбился, я с легкостью отвергал даже ту инерцию и стыд, что до сих пор считал собой. Желая делать такие вещи с тем, с кем даже не встречаешься, самолично приползая в его спальню… если это не безумие, то что же?

Рука, которая царапала его грудь, обняла его шею. Возможно, это был бессознательный ответ на его просьбу «свести его с ума» сзади.

Он наклонил голову ещё ниже и присоединился к поцелую. Разомкнув губы, я позволил пропитанному ароматом куску плоти глубоко проникнуть внутрь. Было похоже на проникновение языком.

Мне нравились его неосторожные поцелуи. Если бы он целовал, словно обращаясь с хрусталем, я, возможно, умер бы от нетерпения. Мне нравилась его манера — словно навязывая себя мне, наполняя мой рот языком так, что, казалось, перекрывает горло, заставляя влагой наполняться глаза.

Его гибкая, влажная плоть, что беспорядочно копошилась во мне, лизала, тыкала и терла нёбо, язык, внутреннюю сторону зубов, казалась индикатором того, насколько он желал меня, степени его жажды, по крайней мере, в этот момент.

Его длинные ноги переплелись с моими, терли икры, сдавливая меня, напрягая бёдра между бёдрами. Он не стеснялся вызывать откровенное трение членом о член, прижимаясь гениталиями.

От рук, сжимавших, крутивших и трясших самую мясистую часть тела — ягодицы, мои бёдра извивались на нём. В отличие от первого или второго раза, когда я был ошеломлён, испуган, растерян и мне требовалось больше времени, чтобы быть честным в своих желаниях. Я уже хотел его — быстро, глубже.

Последовав за языком, то заполнявшим, то покидавшим мой рот, я прикусил его губу, и он немного болезненно укусил меня за кончик языка. В его глазах, смотрящих на меня, была сила.

И в руке, трясшей мою задницу, тоже появилась сила, резко, словно вырывая, потянув плоть вверх. Затем он захватил разом обе губы, откинул мою голову назад, глубоко вдавив, сжал и всосал. Было колюще и головокружительно, словно меня сейчас засосет в его рот.

Я жаждал этой отчетливой боли. Наверное, с того самого момента, как в прошлое воскресенье он в последний раз оторвался от моих губ.

С влажным, сосущим звуком — чмок, чмок — создаваемым давлением, всасывающим скользкую от слюны кожу, он отпустил губы и, соприкасаясь их поверхностями, мягко потирая, сказал:

— В прошлый раз они сильно опухли.

— Ничего.

Не в силах встретиться взглядом, я ответил, перебирая пальцами его шею. Он тихо усмехнулся.

— Кто посмотрит — сразу поймет, чем господин Со Ихён занимался всю ночь. Вас это не беспокоит?

«…»

Сверху губы мягко соприкасались и разъединялись, сопровождаясь низким, сладким шёпотом, но снизу… сзади его рука обводила круги вокруг ануса, скользила, и иногда, словно не в силах сдержаться, крепко сжимала ягодицы, откровенно выражая свои желания. Из-за таких действий я не мог придумать ни остроумного, ни подходящего для такой ситуации сексуального ответа. Даже будь я в здравом уме, вряд ли было бы иначе.

— Скажите. Что мне сделать с вашими губами? Что вам нравится?

Вращая бёдрами по кругу и стимулируя мой член выпуклым объёмом своего, он спрашивал, но я, чьё внутреннее тело, лишь мгновение назад леденяще холодное, полностью растаяло, не мог думать ни о чём, кроме как жадно ловить ртом жар, поднимающийся снизу.

Если это был его способ усилить возбуждение, то он сам по себе был хорош. Не были неприятны и его коварные вопросы и требования, загонявшие меня в тупик. Просто у меня не было ни навыков, ни чего-либо ещё, чтобы придумать хороший ответ и возбудить его.

— Просто… как господин директор делал…

«…»

На мгновение он нахмурил брови, и зрачки блеснули в узкой щели между веками.

— Повторите. Как кто делал?

— …Вы, директор.

Сжав обе половинки ягодиц так, чтобы его член и мой полностью прижались, и надавливая вниз, он прикусил моё ухо. Он снова и снова поднимал бёдра, словно готовый прямо сейчас обнажить задницу и вонзить пенис в этой же позе.

Я не мог понять причину его внезапно взметнувшегося возбуждения. Лишь дрожал, испуская вздрагивающее дыхание от его движений бёдрами.

— Вы что, не знаете, что впервые называете меня так в постели? Всегда ведь опускал всякие обращения.

Разве я так делал?

Определённо, кажется, да. Потому что в такой ситуации обращаться к партнёру как-то особенно казалось неловким.

— В общем, на все находите, как возбудить.

Бормоча словно про себя, его руки, кончиками пальцев стаскивавшие вниз мои трусы и штаны, не были неторопливыми.

— Как это «как я делал»? Скажите же хоть что-нибудь. Со Ихён.

Услышав его голос, нарочито называющий моё имя с похотливой, озорной целью, я, кажется, смог в какой-то степени понять его, ощущавшего возбуждение от самого акта обращения. Мои чувства обострились ещё больше от того, что со стороны партнёра я получал более точное подтверждение, с кем именно сейчас переплетён.

Штаны, спущенные до самых ягодиц, он на этот раз ловко стащил с помощью ног и ступней. Вопреки опустевшей нижней части, желание вспыхнуло ещё сильнее. В конце концов, сдаться и излить ему похабности на ухо было для меня не впервые.

Я закрыл глаза, решив позволить себе рассыпаться под ароматом, исходящим от его губ, выдыхающих тёплое, влажное дыхание у самого уха.

— Поцелуй.

— Какой.

Спросил он, мгновенно стащив одежду ниже щиколоток, сжимая и встряхивая мякоть под ягодицами. Трудно было сдержать возбуждение, извивающееся и поднимающееся внутри от стимуляции нижней части тела.

— Х-хык.

От ощущения, когда трясущая ягодицы рука проникла между ног и всей ладонью принялась тереть низ, я вздрогнул и, словно пытаясь убежать вверх, еще крепче вцепился в его шею. Щека прижалась к щеке, его ухо оказалось рядом с моими губами. Его губы также плотнее прильнули к моему уху, заостренный язык влез внутрь, отдаляя меня от всех звуков мира.

— Губы… сделайте мне больно. Сосите… кусайте, поглотите меня.

Он повернул голову и прижался губами к моей щеке. Сильно, чтобы моя щека и его губы расплющились. Рука, растирающая низ, не прекращала движения.

Каждый раз после его настойчивых требований я, словно нехотя раскрывался… но ни разу не солгал. Что он вытягивал из меня — была лишь откровенность. Каждый раз, становясь откровенным, я ощущал освобождение от социальных условностей и правил, что лишь сильнее разжигало похоть. Этого нельзя было отрицать.

Не в силах больше сдерживать возбуждение, подобное столбу огня, я, лёжа на нём, заёрзал бёдрами. Каждый раз мой член терся о его выпуклый член, яички болтались и били по паху.

— Кто посмотрит — сразу поймет, что всю ночь целовались. И с таким лицом собираетесь ходить?

«…»

— Почему вы такой развратный? Со-И-хён.

Я покачал головой, отрицая его озорство, нарочито произносящего моё имя по слогам. Видимо, мне всё ещё хотелось отрекаться от этого.

Я не считал, что быть развратным или распущенным— это что-то плохое… но, видимо, тому «я», более привычному мне из прошлого, когда я был равнодушен к сексу, все еще хотелось где-то внутри отрицать себя, желающего, чтобы его губы и язык сильно засосали.

Но вся эта сцена разворачивалась потому, что я этого хотел. Не он заставлял меня произнести несуществующие желания. Каждый раз, когда я чувствовал свои губы — чуть более припухшие, чем обычно, пока опухлость полностью не спала, я вспоминал наши с ним действия, и внутри всё ныло. Хотелось, чтобы мои губы всегда были опухшими от его поцелуев.

Если «развратность» — это нечто схожее с «сексуальностью» внутри меня, то не знаю, развратен ли я… но желание, чтобы губы всегда были пухлыми от поцелуев, — наверное, это и есть распущенность.

Прижав губы к моему опущенному лбу и векам, он успокаивающе прошептал:

— Смотрите на меня. Нужно смотреть на меня, чтобы я поцеловал.

Внизу же он по-прежнему покачивал бёдрами.

Хотя я сам попросил об этом, смотреть на него было невыносимо трудно. Подняв голову почти со стыдом, я увидел, как он набросился на мою нижнюю губу. Покалывающее давление, сосущее прямо из центра губы, вскоре легко развеяло и стыд, и чувство самоосуждения за свою распущенность.

Когда губы и слизистые терлись друг о друга, слюна перемещалась, его аромат сгущался и накапливался во мне. Наверное, я точно любил поцелуи с ним, включая это ощущение, будто проглатываю его запах.

Давление, с силой всасывающее слизистую, снова и снова, словно выжимая скрытые во мне соки, сопровождалось колющей болью и трепещущим возбуждением.

Хотя человек, чувствуя боль, определённо приходит в возбуждённое состояние, оно, конечно же, по своей природе полностью отличалось от возбуждения, когда на ногу падает тяжёлый предмет или рука режется об острый нож.

Освободив руку, обнимавшую его шею, я ласкал его обнажённый торс, медленно поворачивая и потираясь о его тело бёдрами, ягодицами, ногами. Штаны и трусы, зацепившиеся за лодыжки, окончательно соскользнули, и я, в нелепом виде — раздетый только ниже пояса, умолял его, испытывая жажду.

— Где ещё… пососать?

Схватив мои ягодицы обеими руками, растирая их снаружи внутрь по кругу, собирая и сжимая мякоть в центре… он смотрел на меня пылающим взглядом.

«…»

Встретившись с ним взглядом, я медленно пополз вверх. Он, поняв, о чём я говорю, ухмыльнулся сладострастно и, в противоположном мне направлении, соскользнул вниз с полулежавшего на подушке тела.

Наши тела скрестились вверх-вниз, и он засунул голову под мою футболку.

— М-мм…

Я прикусил губу от движения кончика языка, толкавшего скрученный бугорок вверх. До сих пор я не придавал соскам особого значения, но с того момента, как он впервые прикоснулся к ним губами на этой кровати, они стали такими же сексуально осознаваемыми зонами, как член или губы. И это… касалось и ануса тоже.

Когда сосок, который он водил туда-сюда кончиком языка, был проглочен его губами и сжат в тёплой полости рта, на этот раз я не смог сдержаться, даже кусая губы, и выдохнул стон, похожий на плач.

От щекочущего изнутри ощущения я покачал бёдрами из стороны в сторону и потёр членом о его пресс, касавшийся верхней части его живота.

— Ххыт, м-м…

Я дёрнулся, содрогаясь от движений, которыми он быстрыми движениями языка скоблил сосок у меня во рту. Его две руки широко обхватили обнажённые ягодицы, затем скользнули под свисающую футболку и провели по пояснице и бокам.

Я упирался локтями в его плечи, поддерживая верхнюю часть тела, но от усиливающихся ласк постепенно терял силы.

— Хах!

В тот миг, когда он вцепился зубами в основание соска, моя грудь обрушилась на его лицо под футболкой. Я попытался приподнять торс из позы, словно крепко обнимающей его, но он, держа меня за талию, не отпускал.

Терясь губами и щекой о плоскую грудь, высовывая язык и проводя им по коже, он был горячо возбуждён.

Я не знал, что именно в моей груди, кроме тонких мышц, приобретённых за время армии и работы в транспортной компании, и сухости, возбуждало его, но его губы и язык, попеременно скобля, облизывая и засасывая то левую, то правую сторону без предпочтений, испуская неконтролируемое горячее дыхание, откровенно выдавали грубую похоть.

— Ых, хх… хыт.

Когда он, всасывая и оттягивая лишь давлением губ сосок, слишком маленький, чтобы заполнить рот. Даже не видя перед собой, я представлял объём груди, остро выдающийся вперёд, и плечи мои скривились.

Тело, отходящее от привычного облика, обретающее иную форму и цель.

Если не удастся вырваться из состояния, когда ты одет, ведёшь вежливую беседу, сознательно или неосознанно ограничиваешь себя из-за взглядов других и общества… из таких правил и условностей, то акт секса казался бессмысленным.

Целоваться губами, используемыми лишь для еды и речи, вытащить наружу и возбудить член, съёжившийся и прибранный внутри трусов, орально стимулировать анус, о котором мы даже не упоминаем, будто его у нас нет, и возбуждаться, сосать и лизать плоскую грудь…

Во всех его действиях, что меняли и переворачивали изначального меня, я чувствовал освобождение, а оно, в свою очередь, вело к возбуждению, от которого тело словно взлетало ввысь.

Обнимая его голову, которая снова и снова оттягивала и отпускала грудь, и стоня, я почувствовал, как он, густо облизав наверняка чувствительно набухший сосок, соскользнул вниз.

— Э, э…

Я склонил голову и посмотрел на него вниз беспокойным взглядом. Он, видный в вырезе свисающей футболки, двигался мимо низа живота к члену.

Обхватив ягодицы двумя руками и подтягивая к себе рефлекторно отстраняющееся тело, он тут же взял в рот головку.

— Хыыы, хх… ххып.

Лежа ничком на подушке с его лицом между ног, я не мог поднять тело. Он, принимая на себя весь вес моего тела, сдавил головку. Пришлось бить по подушке от сильного всасывания во рту, который, выкручивая даже голову, высасывал головку, словно съедая фруктовый лёд.

Его манера, будто он и в поцелуе собирался меня сожрать, проявлялась и в минете.

Давление, которое то нежно держало и вращало, словно собираясь растопить, то вдруг резко оттягивало и сжимало, будто собираясь проглотить через горло, заставило глаза широко раскрыться, а рот — разомкнуться. Всего несколько всасываний, применённых к члену, не имевшему сопротивления стимуляции, вызвали чувство приближающегося оргазма. Каждый раз он в подходящий момент отпускал головку и ослаблял хватку.

Его дыхание, обрушивавшееся на основание члена всякий раз, когда я бился в ответ, становилось горячее, а я, лежа ничком на подушке, почти всхлипывая, стонал.

Ощущение, когда влажная слизистая внезапно приближалась и плотно сжимала, а затем снова становилась свободной и отдалялась, полностью перепутало все мысли в голове. Аромат врывался с дыханием, перехватывая его. Все сложные мысли, что мешали уснуть, рассыпались в мелкие осколки.

— Поднимите бёдра.

Он сказал это, подталкивая меня в грудь вверх.

Неуверенным взглядом я неуклюже приподнял верхнюю часть тела. Чтобы удержать равновесие, я схватился за изголовье кровати, сделанное несколько выше обычного. Оно было изготовлено из чёрной кожаной обивки с подушкой.

Не знал, плакал ли я, лёжа на подушке, но глаза и область вокруг них были влажными. Хоть это и были физиологические выделения, а не эмоциональные слёзы от печали или боли, мне не хотелось, чтобы обнаружили глупый факт, что я плакал, не выдерживая стимуляции от минета.

Смахнув влагу ладонью как попало и подняв бёдра, я естественным образом оказался сидящим на его груди. Точнее, его подбородок оказался прямо у моего паха. Поза, в которой я смотрю на него сверху вниз, была… не самой комфортной.

Его лицо, смотрящее на меня снизу вверх, ласкающее мои ягодицы, даже в темноте имело настолько чёткие очертания, что черты лица явственно различались. Из-за того, что он лежал лицом к потолку, волосы были зачёсаны назад, полностью обнажая лицо, нереально красивое до чрезмерности, и мысль, что я сунул свой возбуждённый член перед этим лицом, казалась от этого относительно куда более вульгарной и низменной.

Но этот член, блестящий от слюны, был тем, что он только что стимулировал своим ртом.

— Сядьте мне на лицо.

Мне потребовалось мгновение, чтобы осознать, чего он просит.

— Это…

Устремив взгляд на моё окаменевшее от замешательства лицо, он проскользнул рукой сзади между ягодиц. Затем с силой надавил кончиками пальцев и провёл круги по мягкой, нежной коже между анусом и яичками. Словно собирался проделать там ещё одну новую дыру и проникнуть внутрь.

— Садитесь и потритесь здесь как следует. А?

— Хыы, хыт… Всё, всё равно…

— Я этого хочу. Значит, всё в порядке.

Я не знал, как принять его просьбу, желающую унижения — быть раздавленным его лицом в паху. Он повернул голову, потёрся щекой и переносицей о ствол пениса и с молящим взглядом посмотрел на меня снизу вверх.

— Хочу почувствовать запах, промокнуть… хочу зарыться поглубже.

Как он умудрялся издавать такой тоскливый голос?

Притворяясь слабым, торопливым, нетерпеливым, словно сладкое, нежное, милое существо. Честно говоря, даже одного его голоса, шепчущего, словно выпрашивающего самое желанное на свете маленьким голоском, было достаточно, чтобы снизу всё растаяло.

Высунув покрасневший влажный язык, он лизнул ствол пениса. Его глаза, опьянённые похотью, всё ещё были направлены на меня, и стимуляция кончиками пальцев, водящими по промежности, тоже не прекращалась. От ласки, всей ладонью мягко проводящей снизу, словно вытирая, бёдра дёрнулись.

— Пока не задохнусь… раздавите меня здесь. Быстрее.

Глядя на соблазнительные чувственные губы, торопящие и искушающие, я прикусил нижнюю губу и скрипяще сжал её, затем в неустойчивой позе, сгорбившись и уцепившись за изголовье кровати, медленно опустил бёдра.

Неужели я двигаюсь, потому что он настаивает, а мне не хочется?

Вовсе нет. В тот момент, когда я услышал его предложение, я тоже почувствовал любопытство, и от одной лишь фантазии уже забежал вперёд, ощущая щекотание.

Сначала коснулся промежности кончик его высокого носа. Ощущение, от которого дрожь пробежала ещё сильнее, чем я представлял, заставило мурашки побежать по всему телу. Хотя это место — не член и вообще ничего особенного.

— …М-мм, хык!

Когда переносица вдавилась и погрузилась в мягкую плоть насколько-то, он схватил меня за бёдра и резко потянул вниз.

В позе, полностью обрушившейся на его лицо, я, сжимая изголовье кровати, укусил себя за руку. Он широко раскрыл нос и рот и жадно, глубоко вдохнул между ног. Стыд и возбуждение одновременно колотили по телу. Нет, даже стыд уже был лишь питательной средой для возбуждения.

Глядя вниз, всё ещё кусая руку, я увидел, как его глаза, выглядывающие между моих ног, смотрят на меня снизу вверх поверх возбуждённого пениса. Я не мог оторвать взгляд от этих голубоватых глаз, передававших бурлящую похоть.

Даже край футболки, накинутый на возбуждённый пенис, подчёркивал похабность этого момента. Раскалённый докрасна пенис вздрагивал от малейшего движения и касался его лба. Всё, что попадало в поле зрения, становилось лаской и прелюдией.

Одних лишь визуальных стимулов уже было достаточно до предела. Сильнее вцепившись зубами в руку, я выдохнул через нос: хыыыык.

Его рука, державшая мои бёдра, снаружи обхватила и погладила бёдра. Кончиками пальцев потёр над лобком, постучал по яичкам, заставив пенис затрепетать. Всё тело задрожало, и мне пришлось кусать руку ещё больнее.

Тем временем широко высунутый язык терся о плоть промежности. Между яичками и анусом, слегка выпуклая плоть промокла от его слюны. Каждый раз, когда он твёрдым кончиком языка глубоко надавливал на определённую точку, тяжесть, похожая на позыв к мочеиспусканию, стимулировала низ живота.

Мир удовольствия, который он мне показывал, был бесконечен. Он знал моё тело лучше, чем я сам. Я сходил с ума.

— Хватит… хватит…

Бормоча это, я, как ни смешно, сам закатывал и зажимал край футболки, чтобы лучше видеть его лицо под своим возбуждённым членом.

Его руки больше не тянули меня вниз, но я сам вращал бёдрами и терся промежностью о его лицо. Чтобы его губы и язык касались желаемого места. Чтобы его переносица давила на желаемое место. Чтобы он терся там, где я хочу.

То, что это не был член, не составляло никакой проблемы. Если уж на то пошло, то анус тоже не был членом, но у меня уже был опыт, когда я отчётливо испытывал от него сексуальное удовольствие.

Промежность тоже не была членом, но само осознание факта, что он возбуждается, уткнувшись лицом между моих ног, точнее, будучи придавленным моими ногами, и визуальное подтверждение этой сцены перед глазами, заставляло удовольствие взмывать, словно распускающиеся по всему телу огненные цветы, начиная с кожи, соприкасавшейся с ним.

Я боялся, что ещё чуть-чуть — и я начну дёргать бёдрами и двигаться на его лице. Даже сейчас это было достаточно экстравагантное поведение, но мне всё ещё едва-едва, на грани, удавалось удержать себя от того, чтобы зайти так далеко.

Разжав зубы на руке, я обмяк всем телом и склонил голову ещё ближе к его лицу.

Не знаю, может, я и говорил, что способен себя контролировать, но разум расслабился, а вслед за ним ослабли и мышцы, и с губ, сжимавших руку, потекла слюна, которую я не успел сглотнуть. Не имея ни сил, ни мыслей, чтобы стереть её рукой, я лишь повернул голову и вытер рот о рукав футболки.

Расслабленными мышцами и затуманенным взглядом я смотрел на него сверху вниз и тяжело дышал.

— Хватит… остановитесь… хыыы, ых!

На мольбу остановиться он, наоборот, атаковал область за яичками. Вместе с движением его челюсти, перекатывающей их во рту, член дёргался вверх-вниз.

Возбуждённый, покрасневший и затвердевший член, приставленный к его правильному, прекрасному, словно законченному произведению лицу, казалось, разрушал самое возвышенное самое низменной похотью — и я даже начал питать грандиозную иллюзию, будто этим поступком я бунтую против общественных норм.

Не понимаю, какую чепуху я несу, когда сам сижу на чьём-то лице с торчащим членом… но… наверное, это из-за того, что сознание слегка съехало оттого, что к уже изрядно промокшему низу добавилась сильная стимуляция сосанием яичек.

От давления, сосущего яички с достаточной силой, чтобы низ живота наполнился упругой тяжестью, с кончика головки заструилась прозрачная жидкость. Такое количество предэякулята, что можно было подумать, будто я кончил, — самое большое за всё время.

С каждым перекатыванием яичек во рту, ощущение, будто низ живота сжимается, достигло предела терпения. Сбросив его руки с бёдер, я снова рухнул бёдрами вниз.

— Хватит… я сейчас кончу…!

Вырвавшись из его рук, я одновременно потерял равновесие и упал на матрас.

Пока я, лёжа на боку, свернувшись пополам, дрожал и переводил дыхание, он сел, потянул меня за плечо и перевернул на спину.

Из-за слюны, которую он сам размазал у меня в паху, его лицо, смотрящее на меня снизу, блестело. Уложив меня на спину, он уселся между моих ног, наклонился, потянул к себе край моей футболки и провёл им по своему подбородку.

Выражение было бесстрастным, но по плотно сжатым губам и напряжённым мышцам плеч и груди можно было понять, что он сдерживается.

Вытерев себе лицо снизу как попало, он придвинулся ещё ближе, теснее прильнув верхней частью тела, и глубоко поцеловал. Это был поцелуй, словно ободряющий меня, едва справившегося с предыдущим моментом: мягко, ласково проводя языком по моему рту, он пропитал его влагой.

Его правая рука проникла между нашими прижатыми друг к другу животами и спустилась вниз, ощупывая промокшую и размякшую промежность.

Возбуждённый лёгкими укусами, облизыванием, надавливаниями и трением, низ стал чувствительным, как никогда прежде. От яичек до ануса всё было обильно покрыто его слюной. Было так мокро, что можно было подумать, будто я сам выделил большое количество жидкости.

Его губы, мягко оторвавшись, всё ещё витали прямо перед моими губами. Несколько раз потеревшись о кончик моего носа и поверхность губ, с силой надавив кончиками пальцев на промежность, он сказал:

— Со Ихён, какой запах исходит отсюда… вы не знаете?

«…»

Он сказал, что мыло не нужно, но, выйдя из ванны, я помылся гелем для душа, так что, наверное, пахло им. Это определённо был приятный аромат, лучше, чем обычно. И всё же его голос, тон вопроса и взгляд, смотрящий на меня с такой близости, несли странный оттенок, словно речь шла не об искусственном, нанесённом извне аромате, а о чём-то вроде выделений, которые я сам производил от сексуального возбуждения.

Из-за ощущения липкой слюны под его растирающей ладонью и в паху, это чувство усиливалось.

— Запах, что хочется на весь день уткнуться в него лицом.

— Хх… хыы.

Он начал имитировать ритм проникновения, двигаясь снизу вверх. Когда к уже размягчённому долгими ласками руками, ртом и языком низу добавилась сила, будто что-то плотно вошло… на этот раз внутри заныло.

Хотя уже устал поражаться каждому разу, но я вздохнул от осознания, что желаю проникновения его члена, который входил в меня всего лишь раз. Желаю яростного напора его бёдер и неистовой ярости, теряющей рассудок. Схожу с ума.

Признание, что хочу измениться, не было сказано в таком смысле, но в этом направлении я менялся с поразительной скоростью. С такой быстрой, что самому было трудно поспеть. Не знал, что у меня такая хорошая способность к обучению в этом плане. Радоваться ли открытию в себе неизведанного таланта…

— М-мм… м-м…

Я заёрзал в такт силе его руки, которая, медленно спускаясь к анусу, обводила кончиками пальцев вокруг входа и приподнимала, и отвернулся, но он другой рукой, упиравшейся рядом с моим плечом, повернул мою голову обратно и встретился со мной взглядом. Взгляд был полон похоти, но пронзительно ясный.

— Мой запах такой же?

«…»

Мне показалось, что меня прочитали насквозь. Хотя это и не было чем-то из ряда вон выходящим, у меня на мгновение перехватило дыхание. Казалось, он узнал все те непристойные мысли, что вызывал во мне его запах.

— Когда вдыхаю, член дёргается, и здесь…

— Хыыып. Хык.

Его палец глубоко, на целую фалангу, вонзился внутрь ануса. Поскольку ласки были долгими, проникновение почти не встретило сопротивления. Когда нахлынуло ожидаемое ощущение, я окаменел всем телом и вцепился в его плечо.

Вгоняя поглубже вошедший внутрь палец, он согнул последнюю фалангу, лаская слизистую, и продолжил:

— Здесь внутри словно зудит? Да?

Задыхаясь, словно голодный зверь перед добычей, я отчаянно закивал головой.

Он, смотревший на меня сверху таким же голодным взглядом, стянул вниз резинку тренировочных штанов и достал оттуда возбуждённый член. Возможно, потому что это было место с сильным запахом тела, казалось, что аромат, наслаивавшийся вокруг, становится гуще.

С самого начала это не было тем, что большинство людей обычно воспринимает как «аромат» — не душистым, не сладким… Скорее, это был запах, который делал сознание мутным и душным, словно парящим в воздухе или тяжело оседающим на дно, щекочущий нервы. Не то чтобы он был неприятным или зловонным. Он не раздражал, а скорее, постоянно трогал, стимулировал.

Одновременно одурманивая, парализуя и обостряя чувства. В этом запахе витало напряжение, словно тебя лишают защиты, чтобы в один миг схватить за загривок. Я знал, что это противоречиво и субъективно, но иначе объяснить было нельзя… это был тяжёлый, агрессивный, доминирующий запах.

Даже в скупом свете можно было ясно различить очертания его члена, толстого и сильно возбуждённого. Нельзя было отрицать, даже если бы меня дразнили за непристойность: глядя на блестящую головку, с которой стекала прозрачная капля предэякулята, я сглотнул.

Я сделал это неосознанно, но он, кажется, заметил. Обхватив меня за затылок, он притянул ближе, прижался щекой и тихо рассмеялся. Это был сладкий смех, от которого, казалось, растает слух. Смешок, похожий на умиление сексуальным любопытством младшего, скоро сменился учащённым дыханием, а за ним последовал шёпот, от которого невозможно отказаться.

— Хочешь вдохнуть мой аромат?

Словно заранее зная, что отказа не будет, он, не дожидаясь ответа, просунул руку мне за спину, обнял и усадил. Пока он, облокотившись на большую подушку, расслабленно откидывался, а я, опираясь ладонями о его низ живота, нерешительно пытался опуститься ниже, он обхватил мою талию и притянул к себе.

— Нет, повернись сюда ягодицами.

«…»

Я колебался, но лишь мгновение. Одурманенный вибрирующим ароматом, я, словно потеряв чувство направления, пошатнулся и, как он велел, развернулся чтобы оседлать его верхнюю часть живота и грудь.

Прямо перед глазами, всё ещё наполовину скрытый спортивными штанами, член покачивался, невероятно длинный и толстый даже в таком состоянии. Твёрдость его члена была не менее выдающейся, чем длина и толщина. При эрекции он стоял под головокружительным углом, был настолько твёрдым, что невозможно было представить его просто как расширение пещеристых тел. Казалось, он способен выдержать, даже если на него оседлать сверху.

Из-за этой твёрдости пенис с сильной упругостью почти приподнял резинку и торчал наружу. Наклонившись, я стащил мягкие на ощупь штаны к коленям. Под рельефным прессом обнажились густые лобковые волосы, и член, словно выпрыгнув, резко встал.

Я осторожно, словно прикасаясь к драгоценной реликвии, взял его у основания. Поскольку я наклонился, ягодицы ушли ещё дальше назад, и его подбородок упёрся в промежность.

— М-м. Хыык.

А в следующий миг, когда меня потянули за бедра, я снова оказался сидящим у него на лице. Я тоже знал, как называют такое. Действие, когда двое зарываются лицами между ног друг друга и берут в рот. 69.

— Всё равно оральный секс … нормальный минет вы не сможете сделать. Мне достаточно и того, что вы прикоснётесь языком и губами.

Казалось, отсюда следовало опущенное «так что быстрее».

Его слова, что нормальный минет всё равно невозможен, было сказано им не ради хвастовства или преувеличения. Трудно было поверить, что эта штука довольно агрессивно входила и выходила из плотно сомкнутого ануса, а всё закончилось лишь жгучей и тупой болью, без разрывов или повреждений внизу.

Хоть я и смог заглотить головку, даже этого было достаточно, чтобы рот заполнился, и почти не оставалось свободного пространства, чтобы двигаться вперёд-назад, повторяя введение и извлечение. Максимум, что я мог — это провести языком по расщелине головки, а затем, словно обволакивая слизистой внутри губ, позволить ей соскользнуть в рот и удержать.

Но даже от этой неумелой ласки он источал кисловатый предэякулят. Альфа, да ещё и золотой альфа, выделял огромное количество не только спермы, но и предэякулята. По Интернету ходили слухи, что высшие золотые альфы могут вызвать беременность одним лишь предэякулятом.

Я не знал, как обстоят дела с эякуляцией у других золотых альф, но количество предсеменной жидкости, которую он выделял во время полового акта, превышало количество эякулята у обычных мужчин, так что даже беспочвенные сплетни в Интернете выглядели странно убедительными.

Предэякулят, выплеснувшийся в мой рот, словно подступивший рыдающий крик, было не так-то просто проглотить — настолько велико было его количество. Сжимая и отпуская головку, я вновь и вновь позволил жидкости стечь вниз по стволу члена.

Мой рот не особо большой, но даже так — пенис был такого размера, что взрослому мужчине было трудно проглотить его дальше головки… Ещё не успев ничего толком сделать, я уже почувствовал, как заныла нижняя челюсть.

Пылкое желание, которое всегда разжигало моё любопытство, столкнувшись с реальной физической преградой, пало духом.

— Не нужно перенапрягаться. Достаточно просто лизать языком, разве не так?

Я посмотрел на него, который, широко разведя ладони, нежно похлопывал меня по ягодицам, таким образом успокаивая. Его лицо почти не было видно из-за моего тела.

Хыыым. Хаа…

Вместо этого на влажную от слюны промежность и анус горячо налипало его возбуждённое дыхание, которое он смаковал, делая долгие вдохи и выдохи. Непроизвольно дергающийся анус — эту обнажённую пульсацию, разворачивающуюся прямо перед его глазами, я легко мог представить в голове. Мне хотелось спрятаться от стыда и одновременно, возбуждаясь, выставить это ещё больше напоказ.

— Хх. Хыыы…

Мне даже не нужно было мучиться выбором, какому побуждению следовать, потому что сразу же началась новая стимуляция. Да и находясь с ним на кровати, мне не нужно было ни о чём думать. Вернее, мне просто не давали возможности думать.

Он наклонил висящий вниз член и проглотил головку.

Подавшись вперед, я уткнулся носом в основание его члена. Не зная, куда деть руки, я судорожно вцепился в его твёрдые бёдра. Непреодолимое желание кончить стремительно накатило на кончик головки.

Прямо у меня на глазах он ловко двинул своими длинными ногами, полностью обнажившись ниже пояса. Затем, словно требуя, чтобы его лизали, широко развёл колени, приподнял таз и сам повёл членом по моему лицу.

Его огромный, вставший член терся о мою щёку, скользил по губам, ударял в переносицу. Волны, исходившие от его трепещущего перед глазами пениса, были мощными. Возбуждалось желание, разжимались губы, перехватывало дыхание… Я, подобно человеку, пытающемуся без помощи рук снять конфету, подвешенную на нитке, высовывал язык и гонялся за его членом.

Разумеется, выглядел я жалко, но он, уткнувшийся лицом между моих ног, в этот момент не мог этого видеть.

Покачивания его бёдер, напоминающие соитие, сами по себе были сексуальным посланием. Видеть эту откровенную, предельно ясную в своих желаниях пульсацию, лёжа на его животе вверх ногами, было настолько непривычно, что это лишь удваивало возбуждение.

Каждый раз, когда он приподнимал бёдра, всё сильнее покачивающийся член я обхватил рукой и стал лизать снизу вверх. Он, с выпуклыми неровными венами, был похож на опасный предмет, готовый взорваться.

Толщина, длина, цвет и запах. Ни с какой стороны он не выглядел безопасным.

Но я и не для того пришёл в эту комнату, чтобы защищать себя. Разве не я сказал ему прямо перед тем, как лечь на кровать: «Хочу измениться до неузнаваемости»?

С детским упоением, сравнимым разве что со страстью к сладкому фруктовому льду, я пробовал на вкус каждую часть его члена. Подобно тому, как я глотал его слюну, целуясь с ним, стекающий по стволу и смачивающий его предэякулят казался мне сгущённой эссенцией его аромата. Неважно, было ли это только ощущением. И одного этого чувства, будто глотаешь саму эссенцию аромата, было достаточно.

Когда я проводил языком по всей длине члена вверх и тёрся широко распластанным языком по раскрытой головке… в голове звенело, как после длинного глотка ледяного напитка залпом. Казалось, с каждым вдохом не кислород, а его аромат заполняет лёгкие.

Хааы, хх… хыыы… ху…

Дыхание окончательно потеряло всякий баланс и сбилось. Я, цепляясь за его член и вдыхая, издавая стоны, похожие на рыдания, был похож на наркомана.

В отличие от меня, который мог проглотить лишь головку, он, то приподнимая, то опуская голову, полностью засасывал мой пенис. Подстраиваясь под этот ритм, я сам не заметил, как начал подражать ему, двигая бёдрами. Это больше не казалось постыдным действом, а, напротив, естественным потоком.

Обхватив руками его бёдра с поставленными коленями, ощупывая очертания напряжённых мышц, другой рукой я повторял движения снизу вверх по пенису, охватывая толстую головку губами. Я наклонил голову, будто для страстного поцелуя, и провёл головкой по внутренней слизистой губ.

Подобно птице, которая зарывает голову в кусты, думая, что полностью скрылась, я, выставив напоказ перед его носом член и анус, становился смелее из-за того, что он не видит моего лица.

В скудном свете, просачивающемся сквозь окно, завешенное лишь тонкой гардиной для защиты от слишком яркого солнца, мы в предельно первобытной позе упивались гениталиями друг друга.

Ритм, с которым он приподнимал таз, и ритм, с которым я подрагивал бёдрами, сошлись, как у качели-балансира, и спальня наполнилась хлюпающими звуками ударов влажной кожи, отскакивающей от матраса.

У меня даже не было возможности оттолкнуть его, чтобы сказать, что я сейчас кончу. Когда он с силой втянул головку глубоко в рот, в самое горло, перед глазами всё побелело, и с хриплым, клокочущим звуком, так и не ставшим криком, я излил сперму.

Ощущение было иным, нежели в прошлый раз, когда я чувствовал удовольствие через анус.

Удовольствие от оргазма, окутанного тёплой влажной слизистой, сжимающей член, было незнакомым, почти пугающим. Сколько бы я ни тряс бёдрами и ни выкручивался, пытаясь сбросить его, он, обхватив мои бока руками, лишь крепче держал меня, не ослабляя силы, с которой засасывал головку.

— Хаа, хх, хыы, хык… Хаык!

Я кончал, тряся головой и дёргая верхней частью тела на его животе, поддаваясь силе, с которой он высасывал из меня всё. Казалось, член сейчас вырвет и утянет внутрь его горла.

Глотая сперму тут же, по мере извержения, он умело регулировал давление на головку. В отличие от меня, который не мог проглотить даже весь его предэякулят, пусть и в ином количестве.

Я барахтался, как человек, который изо всех сил пытается высвободить ногу, увязшую в трясине, и смог освободиться от него, лишь когда в члене уже ничего не осталось.

Дрожа всем телом, я инстинктивно пополз вперёд. Как зверь, вырвавшийся из острых клыков хищника в самый последний момент. Я даже не мог понять, что течёт у меня изо рта — слюна или предэякулят, который я держал во рту, пока сосал его головку.

Но, прежде чем я успел сползти к его щиколоткам, он, уже успевший сесть, резко перевернул меня.

— Куда это вы.

Его глаза, впервые за долгое время встретившиеся с моими, были полуприкрыты. Притянув мою поясницу вниз и плотно прижав мою промежность к своему паху, он просунул руку между ног и, словно проверяя состояние внутри ануса, повращал там пальцем, ощупывая слизистую.

— Хыыы… хх…

Я вздрогнул плечами и вцепился в простыню от неожиданного вторжения, но он, не обращая внимания, вытащил палец и шумно облизал его. Словно на нём был мёд.

— Будет намного комфортнее, чем в прошлый раз. Вы уже полностью раскрылись.

Он левой рукой вытер пот со лба и висков, а правой приподнял мою левую ногу на своё правое плечо. Красный язык, густо облизывающий ногу с внутренней стороны от икры до щиколотки, блестел в темноте.

— Ноги красивые.

Поворачивая бёдрами и непристойно тычась возбуждённым членом в мою промежность, он произнёс это низким, напряжённым голосом. Дыхание было тяжёлым, но в голосе не было и намёка на нарочитую сексуальную напористость. Он даже звучал спокойно.

Тот факт, что в такой ситуации он говорил обыденным тоном, парадоксальным образом показывал, что сейчас он вышел на небывало безрассудную орбиту.

Большая рука, нежно спустившаяся от щиколотки, лежащей на его плече, до бедра, погладила мой пенис, чувствительно набухший после оргазма. Продолжая осыпать поцелуями мою голень, он лишь перевёл взгляд на мой член, зажатый в его руке.

— Впрочем. Всё в вас красиво.

Он пробормотал это, подняв мою правую ногу рядом с левой себе на плечи, водя своей головкой по сомкнувшейся ложбинке между ягодицами.

Смотря на меня затуманенными глазами, в которых почти не осталось синевы, он был похож на пьяного. Я же, глядя на него снизу вверх своим расплывшимся взором, вдруг подумал о Шушу.

Даже расширив диапазон значений слова «красивый», мне вряд ли могло что-то казаться красивым рядом с человеком вроде Шушу.

— Что, думаете, я говорю это просто так?

Покусывая мою правую щиколотку, водя головкой по входу в анус, вновь размывая и разрушая моё единожды уже пошатнувшееся сознание… он оттянул уголок рта и усмехнулся. Вопрос словно прочитал мои мысли.

— А… ы, ыы…

Головка, которая лишь давила и кружила вокруг входа, направила усилие вниз, словно раздвигая отверстие, и протолкнулась внутрь. Из-за ног, поднятых и сведённых им вместе, я не мог ни сопротивляться, ни оттолкнуть.

— Верьте мне. Если бы вы не были красивы…

Он прищурился, словно пытаясь рассмотреть что-то вдали, и смотрел на меня сверху вниз.

— …разве я стал бы просить сесть мне на лицо? Этого я бы уж точно не стал просить.

Когда он гибко отклонил верхнюю часть тела назад, его нижняя часть, напротив, прижалась ещё плотнее. От медленного, но уверенного проникновения головки внутрь мой собственный таз изогнулся навстречу.

Как он и сказал, ощущение проникновения было куда мягче, чем в прошлый раз. Я чувствовал лишь лёгкое сопротивление — будто меня постукивали изнутри. Возможно, я и сам был не в своём уме.

Когда началось проникновение в тело, где после выжатого в его рот оргазма всё ещё тонко текла чувствительная возбуждённость, я на этот раз затаил дыхание от напряжения и предвкушения, следя за каждым его движением.

В позе сидя с разведёнными коленями и поднятыми пятками, покусывая мою голень, он уже начал подрагивать бёдрами, введя лишь головку. Его взгляд, словно что-то оценивающий сквозь чуть прищуренные глаза, скользнул по моему распростёртому торсу.

— Длинные, стройные ноги… к ним, наверное, подошло сексуальное бельё.

Из-за бесстрастного лица, спокойного тона и затуманенного взгляда это звучало как бессвязный бред человека под наркозом.

Нащупав рукой и убедившись, что головка полностью поглощена, он, обхватив мои бёдра обеими руками у себя на груди, слегка улыбнулся.

— Если приготовлю, наденете?

Вращая бёдрами, словно в непристойном танце, его низ, откатившийся назад, снова, описывая гибкую кривую, приблизился и втолкнул головку ещё глубже внутрь. От ощущения, будто внутрь проталкивается нечто толщиной с руку, у меня перехватило дыхание, а скорость движения его бёдер начала нарастать.

Ощущение того, как толстый, твёрдый и горячий член входит и расширяет внутренности, было явным, но боль была лишь тупой, словно изнутри нанесли обезболивающую мазь. С учётом подавляющих размеров его пениса, происходящее не поддавалось логике.

Всё из-за его тщательной прелюдии, которая превратила всё моё тело в мягкое месиво ещё до начала проникновения. Или из-за чрезмерного выброса адреналина от сильного возбуждения. В любом случае, проблема была в самой боли, а не в том, что она мгновенно сменялась наслаждением. Это было удивительно, но и это ощущение вскоре полностью стёрлось из сознания.

— М-мм, мм, мм-м…

Издавая стон, словно что-то тащат по полу, и чувствовал, как он входит, раскрывая меня изнутри. Непрерывно текущий предэякулят был обильнее, чем в прошлый раз. В отличие от прошлого раза, его головка сама, без геля, увлажняла и прокладывала путь внутри.

Хоть снизу и ощущалось чувство распирания, будто впихиваешь огромное тело в одежду не по размеру, но это было лишь сопротивление слизистой, насильно раздвигаемой силой, которое не перерастало в невыносимую боль.

Он, положив мои ноги на свои плечи и крепко обняв их, сфокусировался на том, чтобы проникнуть ещё глубже, и пожирающим взглядом следил за моим выражением лица. Боль и удовольствие. Улавливая малейшими изменениями моего лица эту шаткую грань, он подстраивался, отступая назад и затем входя глубже, снова и снова.

Чем твёрже становилось внутри живота, тем сильнее перехватывало дыхание. Он освободил одну из рук, державших мои бёдра, и успокаивающе погладил низ живота. Я накрыл своей рукой его руку. От отчаяния, что нужно за что-то ухватиться.

Он приложил мою руку к моему члену, наполовину увядшему после оргазма, побуждая к ласкам. Когда я, накрыв его руку своей, стал тереть член, дыхание немного стабилизировалось.

Словно хваля за то, что я хорошо справляюсь, он, расслабив нахмуренный лоб, посмотрел на меня сверху вниз и улыбнулся.

— Ты молодец.

«…»

Причина внезапного заявления вскоре стала ясна. Вход в анус уже натирался о его щетинистые лобковые волосы.

— Хх… ых, ххып.

Будто проверяя своим телом, что он поглощён целиком, он поворачивал бёдра из стороны в сторону, всё глубже и глубже проникая внутрь. Каждый раз, когда его нижняя часть тела поворачивалась, ощущение горячей массы, наполнявшей живот, заставляло меня ёрзать затылком по подушке и выпускать член из рук.

Словно собираясь вытеснить все внутренности вверх, перекрыв мне горло, он, поправив хватку на бёдрах, оставаясь глубоко внутри, начал мелко трясти ягодицы.

— Хыыыы… хх… ыы, мм.

Вибрации, создаваемые им от сотрясания моего тела, несомненно, возвращались обратно к его пенису, создавая стимуляцию. Ощутив мои внутренние стенки, достаточно размягчённые трением, жаром и скольжением предэякулята, стекающего с его головки, он на этот раз начал двигать бёдрами вперёд-назад.

Вместе с колющей, тупой болью отступавший член несколько раз входил неглубокими, раздельными толчками. С каждым коротким, отрывистым движением его бёдер внутри странно щекотало. Тело раскрылось настолько, что могло выдержать и более интенсивное проникновение.

— Мм… ы, хх…

Он, казалось, был человеком, который улавливал даже то, что означали малейшие изменения в моих стонах. Как только в стонах, больше похожих на попытку вытерпеть и справиться с давлением, появились нотки наслаждения, проникновение стало интенсивнее, чем прежде.

— Ыыых, мм… хык!

Решительно отступая на несколько толчков назад, а затем входя с липким предэякулятом, который он сам излил, его член постепенно набирал скорость. Шлёп, шлёп. Хлюпающие звуки протаптывания в обильно скопившейся вязкой жидкости в месте соития. Каждый раз, когда его руки, обнимающие мои бёдра, ослабевали от пота, он несколько раз поправлял и укреплял хватку.

Я думал, что постыдна лишь поза с широко раздвинутыми ногами, но не знал, что буду испытывать странное возбуждение в позе, где бёдра плотно сомкнуты. Хотя его член явно входил, раздвигая анус, от ощущения, будто его крупная головка вот-вот выскочит, подтолкнув мошонку в плотно сомкнутых бёдрах, даже щель между бёдрами, не подвергавшаяся прямому трению, казалось, подвергалась ласке.

Его член, наполняющий до предела, выталкивая и расширяя внутренние стенки до максимума, даже без особого намерения, при каждом движении вперёд и назад давил и скользил по чувствительным участкам внутри нежной слизистой, и каждый раз низ живота болезненно сжимался, а ощущение оргазма, отличное от эякуляции, вскипало внутри, как газировка.

— Хыыып!

Быстро, очень медленно, чуть быстрее. Неглубоко. Глубоко. Он, какое-то время с усердием прокладывавший путь внутри меня, меняя скорость и глубину, в одно мгновение изменил позу и, обняв мои бёдра, встал на колени. Мои ягодицы тоже оказались в воздухе.

Не почувствовав тяжести, он в таком положении начал быстро трясти бёдрами, стимулируя изнутри. Тук-тук. Казалось, его толстая, широкая головка поднялась до самого сердца и колотила по пульсу. Грудь бешено забилась, дыхание перехватило, и ощущение кульминации нарастало.

— Хаааы, хх… хаык. Хык…

Горло болело, будто я долго кричал, хотя всего лишь дышал. Разинутый рот, задыхающийся, был совершенно сухим.

Он, сильно нахмурив лоб и переносицу, поднял свои штаны, валявшиеся в углу кровати, и зажал их в зубах. Затем, словно рычащий зверь, он зарычал сквозь перекрытый тканью рот и принялся рвать её.

Я никогда не видел его таким — словно он неестественно, насильственно пытается сдержать силы, вторгающиеся из-за границы контроля. Подобно человеку, пытающемуся поднять машину силой рук.

Интуитивно я понял, что он пытается сдержать сцепку. Мне не была понятна цель сдерживать сцепку любой ценой.

Но и это недоумение скоро затуманилось и ушло из сознания. Эякулят, будто открыли кран на полную мощность, шлангом прямо в мои внутренности, излился внутрь меня.

— Хэ, хее, хэк… Хх…

Широко раскрыв глаза, я лишь жадно ловил воздух.

Когда эякуляция началась, он бросил штаны, что держал в зубах, крепче притянул мои ноги и ринулся к финалу оргазма. Я, издавая дрожащие стоны от силы, с которой он меня тряс, вцепился в простыню, а позже укусил себя за тыльную сторону ладони. Было чувство, будто сел на экстремальный, опасный аттракцион.

Он, всё ещё держа мои сведённые вместе ноги, опустил на свой левый бок. Когда нижняя часть тела прокрутилась, я почувствовал, как внутри пенис прижался ещё плотнее. Это было стимулирующе и для него, и для меня.

Не вынимая пениса, он лёг рядом. Когда он, лёжа на боку, притянул и обнял меня за грудь, я тоже, переплетясь с ним, оказался в позе лёжа на боку. Он отвёл мою руку, которую я кусал, и вместо этого дал мне укусить тыльную сторону своей ладони.

— Хааы, хык!

Я не хотел кусать, но от стимуляции, начавшей тереть внутри при смене позы, мысли оборвались, и я вцепился зубами в его аккуратную тыльную сторону ладони с проступающими синеватыми венами.

Плотно прижатые тела делали ощущения ещё острее. Беспорядочно растирая его руку, обнимавшую мою грудь поверх измятой футболки, я, слегка опустив бёдра, выпячивал и двигал ими в такт ритму снизу вверх.

Его бедро проникло между моих ног и подняло колено. Пах раскрылся, и я, лёжа на боку с поднятой одной ногой, в этой первобытной позе был пронзён, растёрт и обильно смочен им. Простата безжалостно скреблась от силы быстрых, решительных толчков снизу вверх.

— Хее, ык… хэк… кхып. Хык.

Ощущение, будто вскипавшие пузырьки наконец хлынули наружу потоком.

Достигнув оргазма без эякуляции, я, лишь широко раскрыв рот и хрипя, схватил и сжал его руку, обнимавшую мою грудь, словно пытаясь оторвать её.

Он взял меня за подбородок рукой, которую дал укусить, и повернул назад. Поцелуй, в котором язык глубоко пронзил меня ещё до соприкосновения губ, поглотил меня. Сзади по-прежнему был до краёв наполнен его пенисом, а спереди, хоть я и не кончал, я уже достиг предела. Его язык безжалостно ворошил участившийся пульс и перехваченное дыхание.

Его двигавшиеся бёдра отступили назад. Когда пенис, выходя, протащил по слизистой чувственно очерченную, чётко ощущаемую головку, из ануса, словно из опрокинутой на бок бутылки с выбитой пробкой, потекла сперма.

Ощущение наполнения при толчке внутрь было таким… но и ощущение вытекания наружу сгустками тоже чувствовалось непристойно.

Содрогаясь, я невольно поднёс обе руки между ног. Затыкая отверстие ладонью, я вздрогнул плечами. Тело, пережившее сперва эякуляцию спереди, а затем оргазм сзади, было в состоянии такой сексуальной чувствительности, что достаточно было бы дуновения на кожу, чтобы застонать.

Хлюп, хлюп. Липкая жидкость, вытекающая и колыхающаяся между пальцев, ощущалась явственно. Пришлось, как человек, не знающий, что делать с неизбежным позывом, затыкать низ и стонать.

— Хааы, не, не хочу… это… продолжает выходить…

Сделайте что-нибудь. Я умоляюще посмотрел на него, но зрение было затуманено. Из-за навернувшихся слёз.

Положив свою руку поверх моей, всё ещё закрывающей низ, и с силой погладив, он крепко прижался губами к моим влажным от пота и слёз глазам.

— Всё в порядке, подожди немного… Сейчас снова войду.

Обняв меня, он перевернул меня и накрыл сверху. Засунув руку под мой живот, он приподнял моё тело. Я оказался на матрасе в позе на четвереньках.

Прижав одну ладонь рядом с моей рукой и накрыв мою спину своей грудью, он другой рукой повернул мне подбородок и соединил наши губы. Мне пришлось отдать ему свой язык и губы, максимально запрокинув голову назад, словно пытаясь разглядеть что-то на своём плече.

— М-мм, мм… мм.

Его членупирающийся в ягодичную ложбинку, был по-прежнему горячим и твёрдым. Я почувствовал, как он, в той же позе на четвереньках, что и я, сместил ось тела и поставил одну ногу буквой «Г».

Он, проведя головкой по собственной сперме, вытекшей из ануса и стекавшей по внутренней стороне бёдер, втолкнул влажную головку внутрь входа, который ещё не до конца закрылся и оставался приоткрытым.

В отличие от прошлого раза, у меня не было даже возможности удивиться собственной заднице, которая без особых проблем приняла его член, одним сильным толчком вошедший внутрь.

Шлёп. Липкая ладонь, прилипшая, будто шлёпнувшая по ягодицам, нетерпеливо вцепилась в плоть, сжала и скрутила. Когда я, лёжа ничком, склонил голову и застонал, как ребёнок, подвергаемый телесному наказанию, сзади опустился глубокий, тяжёлый стон: хыыым…

Он снова накрыл мою спину своей грудью.

Мы, стоя на четвереньках и соединённые в одно целое, безумно тряслись от отдачи входящего и выходящего члена, будто звери. Это была поза, в которой его сила ощущалась наиболее прямо, без потерь.

Из-за обильной спермы внутри звуки соития были особенно хлюпающими. К ощущениям внутри живота добавилось чувство чавкания, будто он утрамбовывал вязкую жидкость, и по всему телу побежали лёгкие мурашки.

— Хыык, хык… хааы.

Каждый раз, когда он наваливался сзади, от раскачивания свисающего члена, казалось, будто стимуляция спереди и сзади происходит одновременно, и от этого леденящего ощущения можно было сойти с ума. Если бы я убрал руки, упёртые в матрас, то, казалось, рухнул бы под силой его напора, и я даже не мог протянуть руку, чтобы схватить член.

Было чувство, будто сел в бамперную машинку, которую загнали в угол автодрома и непрерывно атакуют. Сильные толчки продолжались, и, не имея возможности попробовать что-то иное, продолжал трястись, дрожа всем телом.

Он, двигая бёдрами вперёд-назад, вызывая внутри меня трение всей поверхностью пениса, казалось, уже больше ни в чём себя не сдерживал. Его бёдра двигались так быстро, что он, полностью накрывший мою спину, был похож на зверя, несущегося на четвереньках во весь опор.

— Так сильно… хотел меня? Настолько, что сам первым забрался на кровать?

— Хх, хыы, ы…

Чувствуя его подбородок на своём плече, я кивнул. Он, подрагивая бёдрами и тазом, продолжал входить, одной рукой проник под свободную футболку и ущипнул сосок.

— Как так? Как ты можешь так, вообще ни о чём не думая… Какой же я…

Не закончив фразу, он вытащил руку, щипавшую сосок, поверх ворота и, схватив меня за подбородок, повернул. Наши губы тут же встретились. Из-за силы, с которой он тряс меня, наши губы вынуждены были снова и снова размыкаться и сталкиваться, и от этого поцелуй, его губы казались ещё более жадными.

Уставившись в его губы своими полуприкрытыми глазами, я покорно признался между прерывистых вздохов:

— Хо-хотел… этого…

Он посмотрел на меня глазами, готовыми вот-вот вспыхнуть багровым огнём. Когда из его совершенно сбитого, прерывистого дыхания исходил аромат, я тут же набрасывался и жадно вдыхал его.

— Не только сегодня, всё время… хотел.

Он, нахмурившись, будто услышав нечто ужасное, поглотил мои губы. Этот поцелуй был таким, словно он буквально съест живьём плоть моих губ, как добычу, пойманную в конце погони.

Хотя я был возбуждён на кровати, это не было ложью, чтобы разжечь страсть. Пусть он и не знал, но я-то знал, что это признание правды, и от собственной смелости мне было ещё удивительнее.

Постепенно секс становился для меня освобождением.

Пусть это и было дегенеративное освобождение, не более чем временный побег, не приводящий к фундаментальной свободе, но было ясно, что пока наши обнажённые тела соприкасаются, можно забыть обо всём, сосредоточиться лишь на своих ощущениях и быть честным.

Я не испытывал ощущений, которые бы ударяли и резонировали с существованием так же ярко, вот уже несколько лет. Потому что, если я начинал что-то чувствовать, мне казалось, что мне причинят боль.

Но в прикосновениях с ним была живость, возможность встретиться, прикоснуться и почувствовать себя как живое существо. Пусть и после того, как всё кончится, придётся вынести горечь самоосуждения, но хотя бы это действие не ранило и не подвергало опасности никого другого, что делало его для такого, как я, неотразимо притягательно.

Нужно было лишь мне одному выдержать горечь и чувство опустошённости после этого акта.

— Просто скажи, если захочешь… Ведь ты можешь взять меня когда угодно.

Схватив и отпустив прикушенные губы, он, потираясь кончиком носа об ухо, прошептал историю, которая не могла быть более благоуханной и одновременно более жестокой.

Этот акт не означал обладания им, и сколько бы раз ни повторялся, он не мог обрести никакого смысла. Зная это… если бы я мог обладать им хотя бы на время, хотя бы телом, я бы, наверное, повторял это снова и снова.

Хоть на словах я и говорил, что нужно остановиться, я не отказывался от его соблазнов и даже сам залез в его кровать, — было ли это потому, что он мне нравился?

Потому что, зная, что это в конечном счёте действие подобно членовредительству, желание его, как у многих других, говорящих о своих чувствах, затуманивало рассудок и разрушало самоконтроль?

Или просто из-за остроты острых ощущений от новоизученной игры под названием секс… я и сам не знал. Так что уж тем более не мог сказать ему.

Мне хотелось спросить, правда ли это. Если я захочу, в любое время, в любом месте, он сделает это со мной, как сейчас?

Напряжённые бёдра дрожали, но мне не хотелось отпускать его, вонзающегося внутрь, и я, вцепившись в простыню, держался.

— Хыы, хыт… хык…

Его взгляд, реагирующий на каждое моё выражение лица, дыхание, пульсации внутри. Его чувственные губы, любящие грубые движения, гибкие, но сильные движения мышц, жар его члена и то, как он трётся внутри, удушающий густой аромат — все ощущения, что он дарил, контрастировали с прежним блёклым миром.

Сознание расплывалось, но, наоборот, все чувства стали жутко отчётливыми.

Мне нравилось быть выставленным на эту отчётливость и позволять ей разрушать себя. Здесь были только он и я. Частная жизнь — великая вещь. Каким бы удовольствиям ни предавался с ним на кровати, какие бы развратные действия ни совершал, пока этот один человек согласен — это не является преступлением.

Я чувствовал свободу. Даже если это была иллюзия вседозволенности и разврата, по крайней мере в этот момент я чувствовал именно так.

Даже эта поза, в которой я, стоя на четвереньках, дрожал от силы, с которой его член сотрясал меня, поворачивал голову для непристойных поцелуев… теперь ощущалась скорее свободой, а не стыдом. Даже извращённое удовольствие от того, что смело делаешь то, что запрещено, что нельзя делать, стало лаской.

— Хочу…

Развратно сорвавшийся голос был не слишком внятным.

— Ты ведь уже владеешь мной, прямо сейчас.

Он, словно желая подтвердить свои слова, сбавил скорость, но взамен глубоко, до самого конца вогнал член внутрь. Оставшись в таком положении, ничуть не отступая назад, он громко затряс бёдрами.

Содрогнувшись от ощущения, как его член дёргается внутри, я отчаянно замотал головой: нет, не это.

— То, что вы делали в прошлый раз…

«…»

— Сделайте это. Сцепку… сделайте это снова.

Что за чушь я несу.

Он схватил меня за волосы и резко оттянул назад. Вцепившись зубами в распухшие губы, он через силу пробормотал о моей сводящей его с ума развратности на быстром английском с акцентом сильнее обычного.

Всё в его обращении со мной стало грубее. Не осталось и следа от того, кто, рвал тренировочные штаты, сопротивлялся вторгающимся силам.

Он схватил оба моих запястья и, будто захватывая добычу сзади, резко потянул их к себе. Подняв меня, он крепко обхватил торс. Поза, в которой не только грудь, но и обе руки были связаны им, не оставляла возможности пошевелиться. Сила, которая могла раздавить все кости верхней части тела, сжала крепко. На его руках вздулись синие вены, очертания мышц стали отчётливее.

Он уткнулся лицом в мою шею поверх вытянутого воротника футболки, обнажившего одно плечо. Сила, с которой он впивался зубами в место соединения шеи и плеча, была слишком болезненной для шутки или ласки. Словно собираясь вырвать кусок плоти и проглотить, он кусал кожу и тряс головой.

— М-мм, м… хыыыт!

Не ослабив ни на йоту силу, с которой он держал меня, он отвёл бёдра назад, оставив внутри лишь головку, а затем с такой силой, что мог раздаться хлопок, вогнал его обратно. Плоть на ягодицах затряслась.

Его пенис, входящий до конца так, что чувствовалось, как мошонка прижимается к ягодицам, а затем отступающий примерно наполовину и тянущий за собой внутренние стенки… казалось, трёт не только живот, но всё тело. Это был секс, в котором он без остатка выплёскивал в меня себя, словно пытаясь превратить меня в него самого.

Когда ощущение оргазма, снова и снова накатывавшее на кончик члена и отступавшее, ещё раз пронеслось по телу, я почувствовал упругую, распирающую наполненность, раздувавшую низ живота и область ягодиц.

Будто вставил шланг в анус, закупорил вход и открыл кран на полную, раздувая меня. Тук, тук, тук. Пульс бешено колотился, словно ударяя сверху по голове, кровь во всём теле бегала по венам с ощущением, что она в несколько раз быстрее обычного.

— Ххахык, хх, э, это… это…

Я, широко раскрыв глаза, словно став свидетелем чему-то невероятному, разбрызгивал сперму по простыне. Даже видя, что я кончаю, он ничуть не сбавил скорость проникновения.

У него в состоянии сцепки нет тормозов. В этот момент, когда репродуктивные способности золотого альфы, предназначенные для размножения, максимальны, он существует, чтобы оплодотворить меня, того, кого держит в своих объятиях.

Казалось, меня туго обвязывают верёвкой с ног до головы и постепенно затягивают её всё сильнее. Как будто медленно топчут всё тело — от удовольствия, похожего на сильную ломоту, болезненно впивающуюся в кожу, кожа саднила.

— Да, это сцепка… Нравится? Тебе же это нравилось?

Вцепляясь в разные места моей шеи, будто ненавидя до смерти, он вбивал в меня свой член, раздувшийся, готовый разорвать меня. Член, словно перекрывающий горло и лишающий дыхания, сотрясал меня, будто готовый сместить все внутренние органы, даже без его особых усиленных движений.

— Ты же бета. Ты же точно не омега. Но почему… ищешь сцепку? Хочешь забеременеть? А?

С ума сойти.

Слушая его голос, угрожающе бранящий меня, я на мгновение задумался, изменились бы наши отношения, если бы я мог забеременеть. Пусть это было лишь мимолётным предположением, но направление мысли, столь подлое и низкое, которое прежний я не мог бы даже вообразить, было пугающим и жутким.

— Ну за что… за что ты так со мной…

Пробормотав это словно в знак капитуляции или обрушения, он, уткнувшись лбом в моё плечо, кончил. Это была горячая и яростная эякуляция, словно в тело вылили кипяток. Сначала она вырывалась наружу, как струя из душа, а затем, булькая, ещё несколько раз продолжала обильно заливать изнутри.

Огромное количество спермы, едва он излил её внутрь меня, просочилось между плотно прижатыми в состоянии сцепки пенисом и внутренними стенками и вытекло между ног. Если бы оно не вытекло даже так, внутренние органы, пожалуй, и вправду могли бы пострадать. И, если говорить о случае, будь я омегой, даже вытекая таким образом, её было бы более чем достаточно для оплодотворения.

<Глава 92>

Я повернул голову к нему — он все еще утыкался лицом мне в шею. Когда он поднял голову и посмотрел на меня, его взгляд, как и в прошлый раз, был совершенно безумным.

Этот расфокусированный взгляд, который смотрел на меня, но словно сквозь меня, мог бы показаться пугающим, но он был просто сексуальным. Мысль о том, что все это буйство и потеря рассудка направлены именно на меня, пробуждала жадность, заставляя хотеть ухватить это обеими руками.

Стоило мне поцеловать его томно опущенные веки, как он тут же ожил, грубо набросился на меня и захватил мои губы. Одновременно с этим он повалился на простыни, обнимая меня, и взобрался мне на живот.

Губы, язык, шея, уши, грудь, подмышки, лобок, область за яичками и даже анус. Ласки следовали одна за другой, тщательно исследуя каждый уголок. Вдыхая мой запах везде, где касались его губы и нос, он проявлял ко мне еще большую алчность, чем я к нему.

— Что бы ни случилось... просто приходи ко мне, как сегодня. Не о чем беспокоиться.

Даже если это были всего лишь пустые слова, брошенные в пылу страсти, подобные шепоту «люблю» от случайных партнеров на одну ночь, для моего изголодавшегося по нему сердца они стали лучшей пищей.

Я закрыл глаза, обнимая его голову, пока он, задрав мою футболку, осыпал поцелуями чувствительно набухшие красные соски.

В отличие от прошлого раза, когда после сцепки и эякуляции он в панике прекратил все и поспешно вычищал сперму из меня, теперь он сменил позу и кончил в меня еще раз.

Казалось, не только внутри, где все хлюпало от тройной порции его спермы, но и от всего моего тела исходил не мой, а его запах. Определенно, чувствовалось, что что-то изменилось.

***

Столик рядом с одноместным диваном, на котором стояли ваза с простыми цветами и пара книг, оказался небольшим деревянным холодильником. Достав оттуда бутылку воды, он приподнял меня за плечи; у меня не было сил даже прикрыться, и я безвольно повис.

— Попей воды.

Хотя пересохли не только губы, но и все во рту, у меня не было сил поднять даже маленькую бутылку. Я был совершенно измотан и разбит, словно меня долго тащила за собой лошадь с неутомимыми мышцами.

Мое левое плечо касалось его правой стороны груди. Усадив меня боком и обняв за плечи, он подставил колено мне под спину для опоры. Я пытался опереться рукой о матрас, чтобы удержаться самому, но не мог держать корпус вертикально, не навалившись на него больше чем наполовину.

Увидев, как дрожат мои руки при попытке взять бутылку, он набрал воды в рот. А затем, прижавшись губами к моим, перелил воду мне в рот.

Сначала я вздрогнул от неожиданности и сжался. Ощущение холодной воды на разгоряченном теле было непривычным, да и я не ожидал, что он зайдет так далеко в заботе.

Хотя еще минуту назад мы сплетались в самых бесстыдных позах, наши отношения, какими бы грязными и безудержными они ни были во время секса, не обязывали к такой деликатной ответственности после него.

Мышцы не слушались, поэтому половину воды, которую он вливал, я не мог проглотить, и она стекала по подбородку, шее, на грудь и живот, скрытые футболкой. Он терпеливо повторял это несколько раз, пока я не напился вдоволь.

Только убедившись, что мой взгляд стал более живым, он утолил собственную жажду остатками воды. Его большая прохладная рука, державшая бутылку, убрала со лба мои волосы, слипшиеся от пота.

Я был полностью истощен, но он — нет. Его мышцы все еще были напряжены и налиты силой, готовые к рывку в любой момент, а во взгляде, устремленном на меня, все еще полыхал жар.

Этот жар скользнул вниз по определенной траектории. По следам, оставленным водой.

Не выпуская меня из объятий, он провел губами и языком по дорожке, проложенной водой, которую сам же в меня и влил. Каждый раз, когда его губы касались кожи, я вздрагивал, словно в припадке. Ощущение, когда он сосал сосок через мокрую футболку, было холодным и странным, отчего я невольно с силой поджал пальцы на ногах.

Хотя он кончил уже трижды, его член, касающийся моего бока, все еще твердо стоял. Его эрекция была такой свежей и мощной, словно это возбуждение после недели воздержания.

Но даже со стоящим членом он невозмутимо принимал тот факт, что секс окончен. Сама ситуация, когда он не мог продолжать до тех пор, пока не насытится... Казалось, это было чем-то знакомым.

Удовлетворить неутомимую похоть Золотого Альфы, вероятно, невозможно никому, кроме Золотого Омеги. Хотя я в этом мало что смыслю.

Я вдоволь напился сока с плода наслаждения и тоже хотел бы удовлетворить его, но у меня не осталось ни капли энергии, чтобы хоть как-то стимулировать сексуальное возбуждение. Если она и была, он, казалось, пожрал ее без остатка.

Напрягая спину, я приподнялся из его объятий. Потянув за ворот футболки, полностью обнажившей одно плечо, я заодно попытался слегка прикрыть член, перепачканный засохшей спермой.

— Футболку... придется выкинуть.

Мой неожиданно хриплый голос прозвучал смущающе.

— Хм, и правда.

Он согласился, опустив взгляд мне на грудь. Тонкая хлопковая футболка растянулась до неузнаваемости: даже после того, как я ее поправил, были видны не только ключицы, но и верхняя часть груди.

Он погладил меня по ключице, а затем резко сунул руку под ворот, шаловливо пошевелив ею там, словно что-то искал. Рука, скользнувшая под одежду не снизу, а сверху, от шеи, показалась мне странно эротичной. Широко расставив пальцы, он пару раз сжал мои грудные мышцы, и я, глядя на это, поспешно отвернулся.

— Трогать удобно, да и выглядит эротично, разве нет? Оставим на память как сувенир.

Даже то, как он разряжал обстановку легкими шутками после секса, выходило у него умело и естественно.

Я слабо улыбнулся его шутке, как вдруг его лицо застыло в серьезности.

Его взгляд остановился у меня между ног. Сперма, которую он излил в меня трижды, продолжала вытекать, даже когда я сидел. Как и во время секса, его взгляд, устремленный в промежность, был неприкрыто откровенным. Он даже склонил голову набок, чтобы рассмотреть лучше. Хоть я и хотел вести себя невозмутимо, ноги сами собой сжались.

— Давайте быстро приведем все в порядок.

Словно неестественно обрубив момент, он резко отвел взгляд и встал с кровати. Подумав, что он хочет сделать это сам, я невольно схватил его за запястье.

— Отдохните немного... я сам, потихоньку все сделаю.

— ...

Его взгляд снова опустился вниз. Из-за того, что я потянулся к нему, футболка задралась, открывая пах еще больше, чем раньше. Во время секса я нес всякую чушь, даже когда он не просил, но... сейчас, когда одурманивающая магия секса рассеялась, мне было до смерти стыдно за мокрое пятно между ног, пропитавшее простыню, словно я обмочился.

— Если я буду смотреть на это... боюсь, наброшусь снова. Слишком сильный стимул.

Хоть он и сказал так, мягко убирая мою руку и направляясь в ванную, в его поведении не было видно особого сожаления.

В ванной зажегся свет, послышался шум набираемой воды, и вскоре он вернулся с мокрым полотенцем. Даже будучи голым и выставив напоказ все еще эрегированный член, он двигался совершенно естественно.

Лишь из-за внушительного веса член покачивался при ходьбе, доставляя ему некоторое неудобство, поэтому он иногда придерживал его у основания... У меня не было сил даже пальцем пошевелить, но при виде этого я мысленно цокнул языком, чувствуя, как в паху снова заныло от собственной похоти. И как я только жил до сих пор, довольствуясь лишь механической мастурбацией?

— Ух, в-все в порядке...

Он сел на край кровати, свесив одну ногу, и тут же потянулся полотенцем к моим ногам. Я сопротивлялся, схватив его за запястья обеими руками. Он на мгновение замер, затем легко стряхнул мои руки и задрал подол футболки.

— Это все сделал я. Так что позвольте мне. Я знаю, что переборщил.

Сказав это, он начал вытирать мои бедра и член теплым влажным полотенцем; его лицо и прикосновения были серьезными, почти как при медицинской процедуре. Несмотря на то, что его член все еще стоял, в том, как он касался меня, напрочь отсутствовал сексуальный подтекст.

Он был безупречно добр, без тени неловкости или смущения... Приходилось признать, что прошедший секс его совершенно не взволновал душевно, а безумие, вырвавшееся из-под контроля его жадности ко мне, закончилось ровно в тот момент, когда завершился акт.

Я не виню его за доброту и манеры. Я не извращенец, чтобы хотеть, чтобы после всего он обращался со мной холодно, отталкивал и оскорблял, царапая душу.

И все же, почему наблюдение за его спокойной учтивостью вызывает такое чувство духоты? Видимо, я просто зажрался.

Заявив, что нужно вычистить все внутри, чтобы потом не мучиться, он отвел меня в ванную, почти неся на руках, так как я умирал со стыда. Ванна к тому времени уже наполнилась теплой водой.

Сказав, что в воде извлечь все будет гораздо проще и безболезненнее, он велел мне снять футболку и сесть в ванну на корточки.

Мне пришлось отчаянно сопротивляться, когда он попытался залезть следом. Я клятвенно заверял, что справлюсь сам, но, к моему отчаянию, у меня не было сил даже удержать собственное тело на корточках. К тому же его ванна была намного шире стандартной, и я не мог упереться руками в бортики.

Видя, как я несколько раз плюхаюсь задницей в воду, так ничего и не добившись, он вздохнул, стоя надо мной, и цокнул языком.

— Говорил же, не сможете.

Плюх. Он зашел в воду, и у меня не осталось предлога выгнать его снова. Казалось абсурдным, что я так ослаб после секса, словно из меня вынули стержень, и меня злило непослушное тело. Но если вспомнить бесконечную, плавящую прелюдию, яростные проникновения, сцепку и три эякуляции, это казалось вполне закономерным итогом.

— Хватит упрямиться. Только синяков наставите в ненужных местах.

С тревогой в голосе он сел позади меня. Его руки тут же скользнули мне под колени. Он приподнял меня так, чтобы ягодицы слегка оторвались от дна, прижавшись грудью и плечами к моей спине.

Я не надеялся сохранить такое же хладнокровие и мастерство, как у него, но мне хотелось хотя бы не выглядеть полным идиотом, однако даже это оказалось чрезмерным желанием... Я крепко зажмурился от жалости к самому себе, чувствуя, как сила позади меня разводит мои ноги.

<Глава 93>

Закинув мою правую ногу на своё приподнятое колено, чтобы я не мог её сомкнуть, он начал ощупывать меня снизу.

— Я немного помассирую вначале, чтобы всё хорошо вышло.

— …

Что тут скажешь?

Я лишь закрыл глаза, опустил голову, прикусил припухшие губы и надеялся, что это время пролетит как можно скорее.

— Хы-ы, ых.

Однако молчать, когда пальцы ощупывали чувствительное нутро, было непросто. Процедура очищения ануса после того, как жар секса спал, заставляла уши и лицо пылать сильнее, чем самые непристойные позы во время самого акта.

Заметив моё смущение, он успокаивающе поцеловал меня в склонённую шею.

— Ы-ы-м…

Когда пальцы, осторожно скребущие внутренние стенки, аккуратно раскрыли вход, изнутри хлынула скользкая смазка. Ощущение было до мурашек неприятным. Когда я открыл глаза, то отчётливо увидел потоки спермы, мутным облаком расплывающиеся в чистой воде ванны. Что за…

Не в силах вынести это зрелище, я снова прикусил губу. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять: его взгляд прикован к мутному пятну, вытекающему из моего отверстия и загрязняющему воду.

Это явно была его сперма, но… казалось, будто это выделения моего собственного тела… Я чувствовал себя чужим самому себе, словно превратился в другое существо. Наверняка покраснело не только лицо, но и шея, открытая его взгляду.

— Не смотрите…

Пробормотал я тихим голосом, на что он низко рассмеялся, уткнувшись губами мне в шею.

— Почему? Жалко же. А по-моему, выглядит хорошо.

Затем он крепко поцеловал меня в затылок и провёл губами вдоль линии плеча.

— Понемногу напрягайте и расслабляйте мышцы.

Он просит меня тужиться в такой позе, с раздвинутыми и поднятыми ногами? Это же словно… Ха-а…

Кажется, даже когда он поднял мои бёдра к груди и вылизывал анус у меня на глазах, мне не было так стыдно, как сейчас. Пылающее лицо готово было взорваться, но принятие ситуации и подчинение его указаниям были единственным способом покончить с этим как можно скорее. Выбора не было.

Ободряюще потираясь губами о мою кожу, он использовал указательный и средний пальцы, чтобы растянуть вход в анус в обе стороны. Очевидно, он хотел помочь выходу жидкости. Но то ли из-за того, что его губы на моём плече, казалось, улыбались, то ли из-за того, что пальцы создавали скрытое ненужное трение, мои мысли снова и снова уходили в сексуальное русло.

— Уже много вышло. Вы во всём так быстро добиваетесь успеха?

— …

В его голосе слышалась лёгкая усмешка, но мне, лишённому самообладания, как и прежде, нечего было ответить.

Я сам был настолько смел, что первым умолял о сцепке, заставив его потерять контроль над собой, который он с трудом удерживал, но стоило слезть с кровати, как я превратился в скромника. Это казалось странным даже мне самому, но такой я был мне привычнее.

— Расслабьтесь и посидите ещё немного.

Приподнявшись, он прислонил меня к краю ванны, а сам направился к душевой кабине напротив. И, совершенно не обращая внимания на присутствие другого человека в помещении, быстро принял душ. По крайней мере, казалось, что не обращает.

Возможно, это я слишком много думаю. Судя по его тридцати двум годам и тем искусным и утончённым манерам, которые он демонстрирует в постели, он вряд ли из тех, кто смущается после секса и ёжится под чужим взглядом.

Я вновь осознал, насколько мне не хватает опыта во всех отношениях. Когда я сталкивался с его добротой или тем, как он с улыбкой смотрел на меня, словно на что-то милое, иногда я думал: может быть, это доказательство того, что и я для него хоть немного особенный? Но видя его спокойствие и невозмутимость, столь отличные от моего состояния, я снова понимал, что это лишь моя иллюзия и просто его привычные манеры.

Понять внутренний мир человека, который старше тебя на десять лет, непросто. А если этот старший — Лю Ви Кун, то тем более.

Пока я смотрел в воду, которая снова стала прозрачной после того, как муть рассеялась, он вытерся большим полотенцем и вышел из ванной.

Посидев ещё немного, я поднялся на ноги, в которые всё ещё толком не вернулась сила, и пока я кое-как принимал душ, он быстро вернулся в ванную комнату. Затем он усадил меня на выступ, сделанный наподобие стула, и помыл мне голову.

— Закройте глаза.

Стоило мне послушно закрыть глаза, как тёплые струи воды полились сверху, смывая мыльную пену. Его большая рука перебирала мои волосы, тщательно промывая пряди.

Упрямиться и сознательно отказываться от помощи теперь казалось бессмысленным. Когда вода перестала течь, я, чувствуя себя ребёнком-переростком, усмехнулся и потёр глаза. Стоявший передо мной мужчина мягко взял меня за подбородок и приподнял голову, чтобы аккуратно смыть остатки пены с лица.

Эта доброта была почти пугающей.

Словно мы всегда были такими, или будто он всегда проводил время после секса именно так… Всё казалось до крайности естественным.

Как и по пути в ванную, назад в спальню я возвращался, практически вися на нём, хотя ноги я не травмировал.

За это время постельное бельё уже сменили на новое. На чистых простынях лежало подготовленное для меня нижнее бельё и пижама.

Хотя принимающей стороной был я, и на его тело нагрузка была не такой серьёзной, как на моё, но если судить о том, кто потратил больше сил, то это явно был не я. Не знаю, дело ли в том, что он золотой альфа, или это его личная особенность, но выносливость у него была поразительная. Даже сейчас на нём не было и следа усталости.

— У меня дома только мой размер, так что будет немного великовато.

— Хорошо.

Из-за тяжести и ноющей боли ниже пояса мне было трудно даже просто стоять. Пока я, сидя на кровати, одевался, он тоже надел бельё и тренировочные брюки. Возможно, у него была привычка спать летом без верха, так как он остался с обнажённым торсом и, стоя рядом, смотрел сверху вниз, как я медленно одеваюсь.

Не только общий объём, но и то, что бельё в передней части висело особенно свободно, смущало. Дело не в мужской гордости или чем-то подобном. Изначально объединять золотого альфу и мужчину-бету понятием «одни и те же мужчины» было бы натяжкой. Хотя наука не подтверждает генетического превосходства в физической силе или интеллекте, высокая репродуктивная способность альф — доказанный факт.

— Нужно будет купить несколько комплектов размера Со Ихёна-сси.

— …

Бросил он, поворачиваясь и направляясь к холодильнику. От неожиданности я невольно поднял голову, но он уже не смотрел в мою сторону. Мои руки, застёгивавшие пуговицы пижамы, замерли, пока взгляд был прикован к его спине, когда он наклонился, чтобы достать бутылку воды.

В памяти всплыл шёпот во время близости: «Можешь получить меня, когда захочешь». Его слова о покупке одежды моего размера — это уверенность в том, что я снова приду к нему? Или выражение его собственного желания продолжить эти отношения, этот секс?

Стоя у холодильника, он почти осушил бутылку воды, затем достал новую и, скручивая крышку, подошёл ко мне. Я неловко опустил глаза и продолжил застёгивать пуговицы.

— Как ребёнок в папиных трусах…

Сказав это и протягивая мне бутылку, он задержал взгляд на свободном белье. В этом не было ни хвастовства размером своего члена, ни желания унизить меня. Напротив, несмотря на слова, в его взгляде, скользнувшем по белью, читалась скрытая тягучая страсть, от которой ноги сами собой сжимались.

Сделав несколько глотков, я поставил воду на тумбочку и, не вставая, натянул штаны. Тем временем он закурил и присел на край кровати. Между нами появилась простая пепельница из белого фарфора.

— Ранее… я сказал это как бы между прочим.

Поставив ногу на сплошной каркас кровати и оперевшись локтем о колено, он выпустил струйку дыма и начал говорить.

— Если в будущем возникнут какие-либо проблемы, просто приходите ко мне, как сегодня. Это не пустые слова.

Словно он прочитал мои мысли о том, что это могли быть просто слова, брошенные под влиянием момента в постели.

Он сидел лицом к дивану, поэтому я, сидя у изголовья, мог свободно рассматривать его профиль. Затянувшись в следующий раз немного поспешно, он нахмурился и с долгим выдохом выпустил дым.

— Я знаю, что вы не из тех, кто любит полагаться на других или просить о помощи… Но в вашем возрасте вполне естественно не иметь сил для решения всех реальных проблем. Если вы будете обсуждать это со старшими и опираться на них, это не значит, что вы слабый или зависимый…

Я был поражён тем, насколько хорошо он меня понимает. О чём я беспокоюсь, в чём сомневаюсь. Он всё знал насквозь, хотя я ничего не говорил.

Неужели разница в десять лет даёт такое преимущество?

Я чувствовал себя неловко, как подросток с обострённым самолюбием, который строил из себя взрослого, но столкнулся с тем, что в решающий момент оказался всего лишь ребёнком. Но больше смущения я чувствовал благодарность за его слова.

Возможно, я отчаянно хотел услышать именно это от кого-то более сильного и мудрого, чем я. Слова, необходимые, чтобы вернуться в нормальную колею. Что можно советоваться и опираться. Что это не делает меня обузой или зависимым… Я не мог быть уверен в этом сам, поэтому, возможно, больше всего на свете ждал, что кто-то с таким внушительным присутствием, кому можно доверять, скажет мне это.

И всё же в груди было тяжело, словно что-то давило.

Мне нужно было поблагодарить его, но из-за нахлынувшей волны сложных эмоций, будто я услышал что-то грустное, открыть рот было трудно. Я беззвучно шевелил губами, пытаясь что-то сказать, но в итоге лишь крепко закусил нижнюю губу.

В комнате, где не было даже настенных часов, долгое время слышалось только его дыхание и потрескивание сигареты.

— В прошлый раз вы спросили, нравилась ли мне та картина… «Отчуждение».

— …

Мой взгляд, блуждавший где-то по простыням, невольно поднялся. Глаза расширились, пульс участился. Я не думал, что он всё ещё помнит тот вопрос.

— Мои родители развелись из-за меня.

И я уж точно не ожидал, что вопрос о моей картине приведёт к такому разговору.

В моём представлении он был человеком, который глубоко прячет свои истории, но его голос, которым он собирался исповедаться в части своего прошлого, был ровным и спокойным, словно он читал книгу.

— Это сложная история, объяснять долго, да и не стоит вдаваться в подробности перед посторонними, так что скажу вкратце… Они оформили фиктивный развод, чтобы защитить меня, хотя в их отношениях не было проблем. Они продолжали общаться тайком от людей, но как я мог не чувствовать вины в такой ситуации? Никто не говорил мне, что это из-за меня, но, взрослея, я сам всё понял.

Стряхнув пепел в пепельницу между нами, он провёл свободной рукой по волосам.

— Что именно я стал причиной того, что единое целое, которое должно быть вместе, было неестественно разделено.

<Глава 94>

Сухой тон, в котором не чувствовалось излишних эмоций, казалось, слегка дрогнул, но он быстро вернул себе спокойствие, или, скорее, равновесие бесстрастности.

— Люди часто описывали моих родителей просто как «идеальную пару», но я, будучи их единственным ребёнком и находясь ближе всего, чувствовал нечто большее. Они не ссорились, даже спустя долгие годы брака смотрели друг на друга с такой же нежностью, как влюблённые, наслаждались свиданиями только вдвоём… Но их связь выходила за рамки просто хороших отношений…

Когда он запнулся, пытаясь подобрать правильные слова для описания чего-то необычного, я неожиданно вмешался:

— Кажется, я понимаю.

Он, потерев нижнюю губу верхними зубами и выдержав паузу, обернулся ко мне. Сигарета в его пальцах уже успела истлеть.

Он не набросился на меня с вопросами: «Что ты можешь знать? Откуда?» Вместо этого его напряжённое лицо, с которым он удивлённо смотрел на меня, расслабилось, и он усмехнулся. Это была улыбка, допускающая, что собеседник может принять и понять его историю «по-своему».

Учитывая, что большинство людей, проявляя объективность и рациональность к чужой боли, злятся, когда их собственные раны, даже мелкие, как заноза под ногтем, воспринимаются легкомысленно, его мягкая улыбка, в которой читались одиночество и смирение, давала понять: он не просто принц, которому всё давалось легко благодаря обстоятельствам.

Но с моей стороны это не было простой имитацией сочувствия.

Хотя я не мог быть абсолютно уверен, что моё понимание в точности совпадает с тем, что он хотел сказать, я тоже знал пару, чьи отношения выходили за рамки общепринятого понятия «идеальной пары».

— Отец был почитателем творческого мира матери и всего духа, который его составлял, её художественным соратником. А мать считала отца, который понимал её и её работы совершенным образом, буквально своей родственной душой. Многие думают, что идеально сбалансированных отношений, без перекосов, не существует… Особенно в отношениях между творцом и его поклонником, где часто видят неравенство с перевесом в сторону творца. Но у них было иначе.

Он затушил в пепельнице сигарету, догоревшую до самого фильтра.

— Их отношения не опирались только на романтические чувства к противоположному полу или привязанность, накапливающуюся со временем. Чтобы привнести в жизнь смысл, выходящий за рамки простого обеспечения быта и выживания, чтобы существовать как личности… они нужны были друг другу. И таких людей… из-за меня… заставили разлучиться.

В его словах почти не было требования сочувствия от меня как слушателя. Сделав паузу и уставившись в пустоту, словно вспоминая какой-то момент из прошлого, он нёс бремя своих эмоций в одиночку. Мне он лишь рассказывал это как историю, как информацию.

Мол, мне было так тяжело, так больно. Возможно, он считал отвратительным превращать собеседника в зрителя для своих излияний, опьянев от эмоций.

Я согласен, что это и есть зрелость в общепринятом смысле, и сам чувствую дискомфорт, когда приходится раскрываться. Но внезапно во мне вспыхнула жадность: мне захотелось увидеть, как он обнажает самое уязвимое место, как его эмоции закипают и он навязывает их мне. Захотелось таким образом завладеть им, тем, кто скрыт в самой глубине. Это была именно жадность.

Погружённый в мысли, он встал, взял со стола пачку сигарет и зажигалку и вернулся на место. Прикурив новую сигарету и привычным движением выпустив дым, он продолжил:

— Пока я рос, мне приходилось бесчисленное количество раз спрашивать себя: действительно ли я… стою этого?

Я почувствовал импульс ответить за него. Но, конечно, у меня не было права голоса в этом вопросе. И искал он ответ не у меня.

— Странно, правда? Они пожертвовали ради меня самыми дорогими отношениями, но почему я не стал человеком, наполненным глубокой любовью, а наоборот, начал сомневаться в собственном существовании? Я знал, что они приняли это решение не для того, чтобы я чувствовал вину… Но со временем во мне оседала не благодарность, а чувство вины… И зная, что, становясь таким, я превращаю их проект в неудачу, чувство вины только усиливалось. В общем, я провёл юность в таком порочном круге.

Произнеся последнее предложение нарочито лёгким тоном, он пожал плечами. Оставив сигарету в пепельнице, он положил руки на колени, сцепил их в замок и, хрустя суставами пальцев один за другим, с лёгкой улыбкой взглянул на меня.

— Поэтому, увидев ту картину, я засомневался. Что это? Неужели я когда-то нарисовал такое?

Но я не мог ни улыбнуться в ответ, ни даже пошевелиться. Он рассказывал об одной из частиц, составляющих его суть, о тайне, которая, по крайней мере для меня сейчас, была самой интригующей в мире, и эта частица теперь связывалась со мной.

Отчуждение, которое он был вынужден испытывать по необычной причине.

Идеально любящие друг друга родители и жертва, на которую они пошли из любви к нему. В этих рамках он был ребёнком, который обязан быть счастливым.

Хотя наши истории не совпадали полностью, не думаю, что моё ощущение сходства было лишь иллюзией, порождённой нетерпеливым желанием найти с ним что-то общее.

Снова стало немного зябко.

— Это значит, что я настолько проникся. Те слова, которые я хотел прокричать отцу, матери или всему миру… они были именно там, в картине. Я сразу понял, что хотел сказать художник.

Он посмотрел на меня, словно требуя подтверждения, правильно ли он увидел мою картину. Но я никогда не задумывался о том, как мне относиться к чужим интерпретациям моих работ.

Я лишь смутно предполагал: если он так почувствовал, и если это было его твердое убеждение, то, возможно, для него картина стала именно такой. Может быть, этого достаточно.

— Родившись у талантливых родителей, которые так сильно любили друг друга, и вырастая в их жертвенной любви, я, конечно, должен был быть счастлив. Все так говорили, но почему у меня не получалось? Неужели это я странный, раз не чувствую счастья? В конце концов я начал злиться на людей, которые навязывали мне счастье.

Принуждение к счастью. К идеальному счастью, нарисованному как в книжках с картинками или в финалах голливудских семейных фильмов. Я тоже в какой-то мере знал это чувство удушья.

Однако, по моим наблюдениям, в реальной жизни друг, чьи родители придерживались принципа невмешательства, завидовал другу, получавшему от родителей заботливое внимание, а тот, у кого родители были слишком внимательны, наоборот, жаждал свободы.

Я любил своих родителей и был счастлив. Просто это не было безупречным, абсолютным счастьем, которое мне навязывали некоторые люди лишь по той относительной причине, что у меня было то, чего не было у них.

Они говорили мне, уже благодарному и счастливому, с недовольными лицами: «Ты должен быть ещё благодарнее, ещё счастливее».

Мурашки, побежавшие по моим рукам, укрытым мягкой пижамой, появились не от того, что воздух в комнате, где ещё не остыл наш жар, был холодным.

Затянувшись ещё раз, он провёл рукой с сигаретой по волосам и, чуть склонив голову набок, посмотрел на меня.

— Но та картина говорила о другом. «Не только ты странный. Я тоже странный».

От его преувеличенной шутливости, непонятно кого пародирующей, я, до этого застывший и не смевший даже сглотнуть, расслабил плечи и невольно рассмеялся.

И сквозь затихающий смех я вспомнил слова госпожи Суки Ким.

О том, что «Отчуждение» стало для него утешением. Было трудно поверить, что, несмотря на множество великолепных работ, которыми он владел и владеет, именно «Отчуждение» потрясло его сильнее всего.

Сейчас я ясно слышал от него самого, что «Отчуждение» оказалось в его гостиной не только потому, что он как коллекционер или дилер высоко оценил мой талант… а потому, что он почувствовал в моей картине глубокий личный отклик.

Тот факт, что по крайней мере часть отчуждения, с которым ему приходилось жить, была связана с моей картиной… вызвал во мне особое волнение, которого я раньше не испытывал. Не знаю, поверите ли вы, но это чувство было более захватывающим, чем секс, которым мы занимались совсем недавно. Я хотел узнать о нём больше.

— Поэтому я хочу, чтобы Со Ихён снова начал рисовать. Я хочу увидеть следующую работу этого художника.

Его глаза говорят мне, глядя на меня. Что он хочет видеть мои картины.

Даже если бы он сказал, что хочет видеть моё обнажённое тело, моя душа не трепетала бы сильнее.

— Вопрос Со Ихёна-сси был кратким, а ответ получился немного… слишком длинным, да?

Видимо, ему стало неловко из-за того, что он так долго рассказывал о себе, он слегка горько усмехнулся и потер глаза. Только теперь я подумал: может, он всё-таки немного устал? Почему бы и нет. Столько часов… обнимать меня, далеко не маленького, и тратить силы.

— Можно мне тоже одну?

— …

Молча взглянув на меня, он после паузы без особой реакции протянул сигарету. Я посмотрел на него, так как он дал только сигарету, но не зажигалку, и он кивнул, показывая, чтобы я взял её в рот. Неловким движением я зажал фильтр губами, и он поднёс пламя зажигалки к кончику сигареты.

Я вздрогнул и на мгновение отпрянул, но затем, встретившись с его взглядом сквозь пламя, медленно слегка наклонил голову. Он тоже не отводил от меня глаз.

Организм не отреагировал таким сильным отторжением, как на сигарету, выкуренную в его номере в отеле в Гонконге. Я не закашлялся, и першение в горле и лёгких, словно их сжимают, было не таким сильным. Наоборот, казалось, что такая боль сейчас мне даже нужна.

Однако я вдохнул меньше половины дыма. Оставшаяся половина медленно растворилась в воздухе. Забавно, но я подумал, что это похоже на то, как совсем недавно жидкости из моего тела расплывались в воде ванны, замутняя её.

Я первым отвёл взгляд.

— Госпожа Суки Ким… она ведь ваша мать, верно, господин директор?

Поскольку он, похоже, больше не собирался скрывать этот факт, я задал вопрос, чтобы подтвердить догадку.

Он, с любопытством пристально наблюдавший за мной, курящим сигарету, усмехнулся и повернул голову. Затем, с ловкостью, будто эта была часть его тела, затянулся дымом.

— Верно. Хоть мне и неприятна зависть, что всё благодаря родителям, но лесть мне тоже не нравится, поэтому я и не афиширую.

Пусть его мать и была кореянкой по крови, он сам был родом из Гонконга, да и, похоже, никто из близких родственников не обосновался в Корее. Но причина, по которой он открыл галерею в Сеуле, где у него не было связей, теперь, пусть и смутно, казалась понятной в связи с его предыдущими рассказами.

— Всё, что составляло меня от рождения до сих пор, уже является благом благодаря происхождению, и если бы я сейчас вдруг отказался от преимуществ влияния… это было бы лишь ребяческим упрямством, так что, честно говоря, даже говорить об этом неловко.

Сказав это наполовину как бы про себя, он с самодовольной усмешкой зажал фильтр и затянулся.

— Всегда найдутся те, кто будет перешёптываться, что это жалкое шоу принца, который хотел заполучить даже титул «Сделавший-себя-сам». Пусть даже это в какой-то степени правда, но это точно не вся правда… да и мне надоело быть жертвой людей, любящих судить о чужой жизни.

Сказав это, он, словно выболтав больше, чем планировал, сделал слегка раздосадованное выражение лица и тут же, будто закрывая рот, затянулся сигаретой.

Желание противостоять инерции орбиты, поддерживающей нынешнее «я», — это не стыдно. Даже чтобы слегка сместиться с изначальной позиции, даже чтобы создать или изменить одну привычку, нужны все силы. Поэтому любые намерения провести через себя новый эксперимент не должны восприниматься легкомысленно.

В голове витало множество слов, но ни одно из них я не мог произнести вслух.

Не будет ли это казаться напускным сочувствием? Будет ли оно казаться искренним, если исходит от такого труса, как я, не предпринявшего никаких усилий, чтобы вырваться из инерции?

Пусть даже это доброе намерение, основанное на восхищении и зависти к тому, кто делает то, на что я не способен, я знал, что сам испытываю немалый страх перед высказываниями о чужой жизни.

— А, о матери, остальные не знают. Только начальница Хан в курсе.

Он добавил это лёгким тоном, словно вдруг вспомнив, но для меня это было довольно неожиданным заявлением.

Возможно, так уж получилось, и он не особенно стремился скрывать это от нуны и хёна. Он не был тем, кто сам распространяется о своих делах без расспросов. Он даже не попросил меня отдельно хранить тайну. Но его лицо, улыбающееся мне, передавало просьбу сохранить это в тайне.

Я не чувствовал относительного превосходства от того, что он открылся мне в том, о чём не говорил даже нуне и хёну.

Когда он предложил мне решающий козырь — Сукхи Ким, чтобы убедить рисовать, он, вероятно, был готов даже к тому, что я узнаю об их родственных отношениях.

С учётом его переживаний о том, что он хотел бы быть просто Лау Ви Кхуном, вне происхождения и фона, это казалось смелым выбором. Именно поэтому он показался мне неожиданным.

Он пошёл на риск открыть мне часть себя, которую не хотел показывать лишь для того, чтобы заставить меня взяться за кисть.

Не только из  делового интереса дилера или коллекционера, желающего открыть художника, но и потому, что я был тем, кто нарисовал картину, с которой он сам долгое время резонировал и находил утешение.

Он знал и был уверен, что я, не рисующий, буду буду лишь бесцветной пылью, затерянной в универсальности, лишённой индивидуальности. Словно человек, знающий меня очень долго и близко.

Сделав первую затяжку и лишь держа сигарету между пальцев, я, словно заворожённый, медленно поднёс её к губам.

Он, опираясь сзади руками на матрас и расслабленно откинувшись, смотрел на меня и в тот же момент взял сигарету в рот. Мы просто курили каждый свою сигарету, но, возможно, из-за его взгляда или атмосферы, направленных на меня, возникла иллюзия, будто я ощущаю его губы и язык через сигарету. Кожа заныла от терпкой сладости, словно я физически соединялся с ним.

Аромат витал. Не с той интенсивностью, что перехватывала дыхание во время секса, а с тихой, томной дымкой.

Медленно выдохнув длинную струю дыма, он тихо заговорил:

— Помните, тогда, перед работой Шушу? Вы сказали, что захотелось рисовать.

Точно, я так и сказал. Но в тот момент он казался почти совершенно равнодушным ко мне, поэтому я не думал, что он запомнит тот разговор с того времени.

«…»

— Рисуйте.

Краткая суть. Отбросив все громкие основания и убеждения, именно это было последним, главным, что он хотел донести до меня.

— Я не знаю, что заставило вас, Со Ихён, перестать рисовать… но для такого человека, как вы… единственный способ снова ходить, бегать и дышать — это рисовать, так что думайте только о том, чтобы любой ценой… вернуть свой язык.

Его слова «рисуйте любой ценой», как тогдашние «ешь ради себя, даже если не хочется», захватили моё сердце, словно запоминающийся отрывок из песни.

Чем больше я его узнавал, тем больше он казался человеком, который заставлял меня взять кисть не ради своего бизнеса или «Фантома», а скорее ради меня самого. Его слова, его серьёзный, пылающий взгляд, устремлённый на меня, говорили именно об этом.

Слова учителя Су Ки Ким о том, что он лишь притворяется, будто видит в картинах лишь экономическую ценность, иными словами означали, что он человек, который никак не может оценивать картины лишь с точки зрения экономической ценности, а вынужден серьёзно относиться к уникальности каждого художника, рассказывающего свою историю через картины, и к самим произведениям, созданным такими художниками, благодаря своему выдающемуся художественному чутью.

Хоть он и считал, что получить достаточное признание лишь за ценность работ без маркетинга трудно, и без колебаний брался за руки даже с самыми приземлёнными медиа для продвижения художников и их работ, но это не было его исчерпывающим отношением к картинам и художникам.

Возможно, это была чрезмерно оправдывающая его мысль, но казалось, что, напротив, он словно пытается подавить свою чистую любовь к живописи таким предпринимательским подходом.

Я сделал лишь две затяжки, но, уже стряхнув накопившийся пепел в пепельницу, набрался смелости и спросил его:

— Что я человек, говорящий через живопись… как вы можете быть в этом так уверены, видя всего одну работу?

Он, пристально смотревший на меня, отвел взгляд и несколько раз провёл рукой по волосам. Слабая улыбка, появившаяся на его лице, была почти застенчивой, свежей.

Глядя на короткую, почти дотлевшую сигарету в руке, он сказал:

— Не знаю, заметили ли вы, но в этом доме почти не висит картин. Однако «Отчуждение» я держал у себя дома ещё до переезда в Сеул. Вот уже пять лет я живу, каждый день глядя на эту картину. Не только тема и композиция, но и мазки кисти, фактура… если сравнивать с фильмом, то я выучил наизусть все реплики каждого персонажа, так что сейчас, возможно, я знаю об этой картине больше, чем вы, Со Ихён.

Казалось, жар поднимался изнутри тела, и лицо краснело.

Когда я читал его рецензию на творчество Шушу, его высокая оценка способностей Шушу как художника и рассказ о личном влиянии его работ на него самого… казались страстным признанием, но это, это было больше…

Он вдруг наклонил голову и посмотрел на меня, а я, напротив, опустил взгляд, избегая его. Сигарета попала в поле зрения, и я, словно спасаясь бегством, поднёс её к губам и затянулся.

— Поэтому я не могу не знать, что художник «Отчуждения» — человек, который может жить, только рисуя.

Но я не мог удержаться от любопытства по поводу его выражения лица, говорящего обо мне и моей картине. Когда я выдохнул дым и поднял голову, в его глазах был жар, отличный от того, что я видел во время секса.

Серьёзность, очищенная от бравады, лжи, поисков и самозащиты. Откровенность, обнажающая внутренний мир, который невозможно отмахнуться шуткой.

— Я не человек, говорящий через картины, но я рождён человеком, который не может жить, не рисуя. Гены? С этим не поспоришь.

Он попытался улыбнуться, как бы шутя, но я не мог заставить себя даже поднять уголки губ.

«Я думал, что что-то внутри меня умерло, поэтому я больше не могу рисовать… но однажды я подумал, что, может, это я умер, потому что больше не рисую…»

Его слова «рисуйте любой ценой» перекликались с рассказом преподавателя Сукхи Ким. Как он и сказал, сила генов действительно непреодолима.

Я отчётливо помнил, словно слушал запись каждый день, и слова преподавателя о том, как она примерно на два года откладывала кисть, расставив приоритеты между живописью и не-живописью и ради того, что важнее картин, нужно на время отказаться от них.

Возможно, эти два года были связаны с процессом развода, необходимого для его защиты, но это было всего лишь предположение.

Так же, как и я не мог рассказать, почему перестал рисовать, я не мог спросить, в чём его самое уязвимое место.

Он, пристально смотревший на меня, курящего, как только сигарета покинула мои губы, протянул руку и коснулся поверхности губ. Губ, чувствительно распухших от глубокого поцелуя с ним.

Медленно, в тусклом свете его зрачки, казавшиеся светлее обычного, тщательно скользили по моему лицу. Иногда он смотрел таким образом. Для меня, испытывающего к нему симпатию, этот взгляд было трудно принять спокойно. Если это привычка, лучше бы от неё избавиться. Тем более, если не хочешь из-за пустых недоразумений влипнуть в любовную драму.

— Было больно?

«…»

Поскольку он касался губ, неясно было, это вопрос о губах, или о внутренностях после сцепки, или же о сексе в целом. Но независимо от того, о чём именно был вопрос, мой ответ был бы один и тот же. Я покачал головой.

Он долго смотрел на меня даже после того, как убрал руку, слегка оттянув нижнюю губу вниз, словно выворачивая её. Это было похоже на ритуал, когда хотят запечатлеть в памяти лицо перед долгой дорогой.

Взгляд и выражение лица были спокойнее, чем когда он говорил, но по волнующимся волнам атмосферы, исходившей от него, я чувствовал смятение.

Смутно я ощутил импульс рассказать ему всё. Если, признаваясь о себе, я смогу услышать о нём, это казалось выгодной сделкой.

Было ли у меня когда-нибудь такое сильное желание узнать кого-то? Да ещё о самых сокровенных и мрачных, самых личных и жестоких ранах, заключённых в глубине души

<Глава 96>

Словно догадавшись, что я волнуюсь, он выдавил из себя улыбку и сжал моё плечо.

— Наверняка это был очень долгий день, так что спите. Мне, правда, нужно кое-куда съездить… Скоро соберусь и уеду, но не обращайте внимания, спите сколько захотите.

Он поднялся с кровати, давая мне лечь, и подготовил одеяло, чтобы меня укрыть. Похоже, усталость наконец навалилась и на него, потому что за это время он несколько раз нажал на веки внутренней стороной запястья.

Я почувствовал себя неловко из-за того, что так бурно провёл время с человеком, которому рано утром нужно уезжать, но извиняться за секс сейчас было бы неуместно.

За окном уже светлело, небо окрашивалось в насыщенный фиолетовый оттенок. Дождь всё ещё шёл, но уже не так сильно, как посреди ночи.

Я спросил виноватым голосом, когда он задёргивал ещё один слой плотных штор, — неужели у него совсем нет времени вздремнуть? Но он лишь улыбнулся, показывая, что всё в порядке, подошёл и легонько нажал мне на плечо, заставляя лечь.

— Телефон положу сюда. Я позвоню, так что, даже если будете сонными, возьмите трубку.

Вероятно, он говорил о звонке по поводу моей просьбы, но его слова «ответьте на звонок» прозвучали как нежное обещание между влюблёнными... И от этого мне стало не радостно, а страшно, пусть и ненадолго.

Разве я был таким сентиментальным? Это был плохой знак.

Отношения, любовь — сейчас я всё равно не был готов к этому ни ситуативно, ни внутренне.

Никто и не думает предлагать, а я тут переживаю, готов или нет... От собственной глупости и иронии мне стало горько и смешно, и я, натянув одеяло до губ, кивнул.

Не верилось, что всего несколько часов назад, с того момента, как увидел лицо дяди у ворот, я дрожал от дикого ужаса. Если он говорит, что всё в порядке, значит, так оно и будет.

Возможно, это такая же важная способность, как и умение действительно решать проблемы. С этой мыслью я закрыл слипающиеся глаза.

***

GHOST

Призрак, привидение. Ничтожно малое количество, когда неясно, есть оно или нет. Жуткое, зловещее, невыносимое. То, что явно существует, и чего все, как говорят, боятся, но что отчуждено от нашей жизни, неясно парит где-то рядом, иногда становясь лишь предметом развлечения.

Комната, в которой тяжело осела сырость от лившего весь день затяжного дождя.

За окном уже брезжил синеватый рассвет, но в кабинете, где жалюзи были плотно закрыты, всё ещё царил ночной мрак.

Мужчина сидел в кресле с высокой спинкой, погружённый в мысли, не включая свет.

Рука, сжимавшая бокал с широким дном, застыла, не шевелясь. Лицо, опёршееся виском на руку, локоть которой стоял на подлокотнике, тоже замерло, словно под гипнозом. Лишь медленно вздымающаяся широкая грудь обнажённого торса доказывала, что это живое существо, а не прекрасная восковая фигура.

Нарушая застывающий вокруг воздух, мужчина вдруг выпрямился, оторвав спину от спинки кресла.

5:59 утра. В Бостоне сейчас около 4 часов дня.

Посчитав разницу во времени, мужчина взял телефон, который до этого лежал на прикравтном столике и на который он просто смотрел.

Связь могла и не установиться. Собеседник был занятым человеком. Но ему повезло. После нескольких гудков, короче обычного, он смог преодолеть 14-часовую разницу во времени и услышать знакомый голос.

На лице мужчины, которое, казалось, воплощало саму идею бесстрастности, на мгновение промелькнула слабая улыбка.

Последовал обмен приветствиями и новостями, какие бывают между близкими людьми — шутливый, но полный глубокой привязанности и доверия.

Однако затягивать разговор было нельзя. Не только потому, что он отнимал время у собеседника, но и потому, что сам мужчина не был уверен, что сможет дольше удерживать эту проблему в себе.

— Ха… Даже не знаю, как начать…

Издав смешок, похожий на выдох, мужчина пробормотал это себе под нос, с озадаченным видом прикусив и отпустив губу. Но вскоре, словно решившись, произнёс вслух:

— Я провёл трансформацию (changing).

Он с трудом решился на признание, но голос звучал на удивление твёрдо. Словно не веря в сказанное, мужчина снова замолчал, прокручивая слова в голове.

Первой реакцией с той стороны тоже была тишина.

— Конечно, партнёр есть. Не мог же я назвать трансформацией сцепку и эякуляцию в одиночку.

Мужчина, нахмурившись, закрыл глаза и, массируя виски, ответил собеседнику с легким раздражением. Но тут же пожалел о вспышке и вежливо извинился.

— Первая проблема в том… что я сделал это не по своей воле и без согласия партнёра.

Бесстрастное лицо мужчины по мере рассказа всё больше искажалось, превращаясь в маску страдания. Чтобы хоть немного заглушить эту боль, он поднял бокал со стола и залпом выпил крепкий односолодовый виски.

— Я ничего не мог поделать. Это невозможно, но… я был полностью во власти феромонов, потерял рассудок, а когда пришёл в себя… понял, что произошла сцепка в состоянии попытки трансформации.

Вспоминая тот головокружительный момент, мужчина побледнел в темноте.

— Я же сказал, что это невозможно.

Не в силах сохранить спокойствие, голос мужчины стал торопливым.

— Нет, он не омега. То есть, не омега… но и не бета. В этом вторая проблема.

Раздосадованный своим сбивчивым объяснением, мужчина вздохнул и несколько раз провёл свободной рукой по лицу. Глубоко вдохнув, чтобы успокоиться, как советовали на том конце провода, он выпрямился.

Сделав ещё пару глотков виски для храбрости, он вспомнил время, когда только познакомился с ним.

— Я был уверен, что он омега. Но он сам утверждал, что стопроцентный бета. Я думал, может, скрывает по каким-то причинам, но постепенно понял, что это не так. Он искренне считал себя бетой и даже получил такое подтверждение. Сначала… я не чувствовал особых феромонов. Я могу распознать омегу, даже если он не выпускает феромоны. Но ни один альфа в моём окружении не воспринимал его как омегу. Это было странно, но я решил, что он омега, регулярно принимающий подавители. Как вы знаете, вероятность того, что я не замечу омегу, даже если он заливается подавителями, почти нулевая.

Он вспомнил посиделки в испанском баре, где Чхве Ину язвил: «Так ты скоро бетой станешь?», насмехаясь над тем, что он презирал использование феромонов для соблазнения и даже во время секса.

По своей природе он не доверял людям, которых плохо знал, и не скрывал, что наблюдает за ними с настороженностью. Это делалось для того, чтобы другие сами вели себя с ним осторожно и не создавали лишних проблем. К нему он относился так же — как продолжение привычной манеры поведения. Так было, когда Ю Ни привела Джу Хана, так было со всеми.

Но ему не потребовалось много времени, чтобы прийти к выводу: человек, который, как говорят, когда-то учился живописи у управляющей Хан, не представляет угрозы.

Первое, что бросилось в глаза, — это его спокойная добросовестность, с которой он выполнял свою работу. Простые движения, вроде того, как он вкладывал брошюры в конверты или чуть приподнимал голову, вешая картины, были достаточно эстетичны, чтобы привлечь внимание.

В чертах лица, в линиях тела, даже во взгляде и голосе, которые казались влажными, словно он только что умылся, чувствовалось, что он всё ещё колеблется на грани между мальчиком и юношей.

Он не был особо общительным и казался застенчивым, но не огрызался и не сторонился людей. Даже на наглые приставания Чхве Ину он реагировал спокойно. То, что он не сжимался от страха, говорило о его внутренней честности.

«Я… и не омега вовсе».

Лицо, смущённо говорившее это с прозрачными глазами, в которых не было ни лжи, ни притворства. С того момента, как он сказал, что не альфа и не омега, а бета, он стал для мужчины не просто объектом наблюдения, но и таинственной территорией, которая странным образом волновала.

— И знаете. Он действительно твёрдо уверен, что он бета. Здесь мужчины, способные забеременеть, освобождаются от военной службы. Служат только альфы и беты. Я видел документы о его демобилизации, значит, по крайней мере до армии проявления омега-сущности не было. Если бы это случилось в армии, он бы не смог нормально демобилизоваться, так что вывод один — он не проявлял себя как омега до недавнего времени.

Он помнил этот прямой взгляд, утверждавший, что даже будь он омегой, он бы этого не скрывал. Чёрные глаза, словно сгусток чистоты, присущей каждому, ещё незрелые, но отнюдь не мутные.

— Я попробовал выпустить немного феромонов, чтобы проверить его реакцию. Для меня он был несомненным омегой. Бета? Я не мог поверить.

Он даже не помнил, когда в последний раз выпускал феромоны. Сделать это только для того, чтобы проверить, не омега ли он… Сколько ни думай об этом, это был поступок, недостойный его.

— Сначала казалось, что есть стена, но вскоре он отреагировал. Начал отвечать феромонами, дружественными к моим. Я подумал, что это какой-то сложный, малоизученный тип омеги. Он чувствовал мои феромоны, реагировал на них, но… думал, что это запах парфюма.

Даже после того первого недостойного поступка он продолжал выпускать феромоны. Он не мог забыть то невинное лицо без тени подозрения, когда тот склонялся к его плечу перед картиной Шушу, принимая феромоны за духи.

Впервые тот факт, что кто-то чувствует его феромоны, вызвал не раздражение, а трепет, острое возбуждение.

Мужчина медленно, но решительно покачал головой в ответ на предположение с того конца провода.

— Нет… Он не тот человек, который стал бы хитрить в таких вещах. Если бы он знал о феромонах и притворялся, я бы заметил. В конце концов, неужели я не раскусил бы игру человека, который на десять лет меня моложе?

Осознав, что он трижды переспал с тем, кто моложе его на десять лет, да ещё и соблазнив его феромонами до потери рассудка, мужчина пристыженно замолчал.

Он лишь надеялся, что Чхве Ину не вспомнит, как он отчитывал его вопросом: «Неужели тебе хочется такого с партнером, который на десять лет моложе тебя?». Но ведь младшие никогда не были в его вкусе. Тем более на десять лет — он и не думал рассматривать такого человека ни для отношений, ни для секса.

— В любом случае… У него возникли проблемы, и, хотя я крайне не люблю такие методы… я использовал феромоны, чтобы успокоить его, и мы переспали. Реакция была очевидной. Он реагировал на мои феромоны несравнимо сильнее, чем раньше, и сам начал мощно выделять свои. Я убедился, что он омега, но…

Вспомнив возбуждение и замешательство в тот момент, когда его рука коснулась промежности парня, мужчина сжал губы.

— Смазки не было. Совсем.

Между собеседниками повисла тяжёлая, долгая тишина. Речь шла о вещах, которые в буквальном смысле были невозможны.

<Глава 97>

— В тот раз я не стал входить в него, так как целью было успокоить и усыпить, но после этого… феромоны стали ещё сильнее. Когда у нас была вторая близость… не знаю, поверите ли вы, но с какого-то момента я вообще не мог контролировать феромоны.

К моменту поездки в Гонконг его интерес к парню приобрел уже сложный характер, который нельзя было объяснить одними лишь феромонами, но не было нужды открывать собеседнику на том конце провода запутанный клубок неясных чувств. Цель состояла в том, чтобы узнать любую информацию о его природе, связанной с феромонами.

Тот факт, что он, вопреки обыкновению, переехал из дома в отель, чтобы затащить в постель человека, который осторожничал в вопросах секса и наверняка колебался бы даже в большом доме, зная, что там есть кто-то ещё, и что он коварно планировал и предвкушал эту вторую близость заранее, — в этом тоже не было нужды быть честным.

— Рот, шея, пах, подмышки, гениталии, анус…

Перечисляя всё это бесстрастным голосом, мужчина вдруг осознал, что раскрывает собеседнику интимные подробности, и замолчал. Хотя это была лишь передача информации, как при докладе симптомов врачу для диагноза, всё же узнавать детали чужой интимной жизни вряд ли было приятно.

— Прошу прощения. За то, что вам приходится слышать такое…

Видимо, получив ответ, что всё в порядке, мужчина снова прочистил горло и продолжил:

— Даже то, что запах ощущался сильнее в местах с развитыми потовыми железами, там, где сильный запах тела, на слизистых и в телесных жидкостях, совпадало с характеристиками феромонов. Он реагировал на мои феромоны ещё острее, чем раньше, и становился настолько откровенным в своём желании, что это невозможно было представить, зная его обычный характер. Когда я вошёл в него… мы оба уже были полностью во власти феромонов и потеряли рассудок, а когда я пришёл в себя… я уже пытался сделать сцепку и трансформацию. Я ничего… не мог ни контролировать, ни защититься…

Голос мужчины к концу фразы ослабел и стал отсутствующим. С пустым взглядом, устремлённым в никуда, он выглядел человеком, которого лишили последнего человеческого права — управлять собой, и слово «самобичевание» здесь было слишком слабым.

Словно пытаясь вспомнить содержание смутного сна, мужчина прищурился и медленно покачал головой.

— Я думал, это ошибка, которая может случиться. Пытался успокоить себя этой мыслью. Почему бы и нет? Но если он омега, вероятность беременности больше 90%, а если бета — значит, я пытался провести трансформацию… Как… как тут можно сохранить рассудок?

Мужчина одним махом осушил бокал, где оставалось всего пара глотков. Грубо вытерев губы тыльной стороной ладони, на которой проступили синие вены, он наклонился и взъерошил волосы.

— Да. С одной-двух попыток трансформация изменений так просто не происходят. Но… защитный барьер, который никогда раньше не был нарушен, прорвали так легко. И сделал это самый слабый противник, о котором я даже не думал. Понимаете, о чём я?

Обнажённые плечи и грудь мужчины напряглись и вздулись от эмоционального накала.

— Ещё удивительнее то, что после сцепки и эякуляции внутри него он остался невредим.

Он потянулся к бокалу, но тот был уже пуст.

— Я же говорил, что это невозможно. Бета выдержал мою сцепку? Дважды? Это невозможно. Вы же знаете. У обычного омеги произошёл бы разрыв внутренних стенок, даже золотому омеге было бы тяжело. А он…

Видимо, собеседник прервал его, потому что мужчина резко замолчал и замялся, как отчитанный ребенок.

«Бета выдержал мою сцепку? Дважды?»

Словно последовал упрек: почему после такой ошибки он допустил ситуацию второго проникновения, где могла произойти сцепка? Мужчина опустил взгляд и прикусил губу.

Он оправдывался тем, что после первого проникновения притяжение феромонов стало сильнее, но он мог обмануть собеседника на том конце провода насчёт того, что не пытался активно избежать этой ситуации, но не мог обмануть самого себя.

Что было бы, если бы тот не поднялся в его спальню? Лёг бы он спать спокойно?

В одном он был уверен: с того момента, как он увидел его, дрожащего и промокшего под дождём у ворот дома, вместе с яростным желанием уничтожить всё, что довело его до такого состояния, вспыхнула и похоть к нему, равная по силе этой ярости.

Мужчина знал из своего образования, что за инстинкт представляет собой этот пугающе мощный гнев и вожделение, которые захватывают всё существо и подбрасывают его в воздух.

Инстинкт защиты, который альфа испытывает к своему омеге, когда поддерживает долгую связь с одним партнёром. По крайней мере, это было чувство, наиболее близкое к этому.

В современном мире, где физическая необходимость в этом отпала, такое случалось редко, но он знал об особенности альф: альфа, сохраняющий верность только одному омеге, не колеблясь отдаст жизнь за своего партнёра.

Биологическая природа альф и омег ставит во главу угла размножение, и объяснение лечащего врача о том, что это обусловлено приоритетом безопасности омеги, способного к зачатию, тогда показалось мужчине неприятным, словно его определяли лишь как инструмент для размножения.

Однако если гнев и вожделение, охватившие его у ворот, были инстинктом, близким к желанию альфы защитить омегу, то на деле это чувство оказалось не таким уж неприятным, как теоретическая неприязнь к нему.

Наоборот, в тот момент не было никого более жалкого и любимого, чем он, и казалось, что ради того, чтобы защитить его от опасности и заставить улыбаться в покое, можно отдать всё… Вся его энергия удивительно просто сосредоточилась на человеке перед ним.

Этот дух самопожертвования, столь ему не свойственный, не вызывал отторжения, но оставался непонятным.

Во-первых, тот не был его омегой, с которым он долго поддерживал отношения. Более того, не говоря уже о том, что он не «его» омега, он даже не был омегой. Как человек, чьё существование само по себе было неопределённым, мог стимулировать его инстинкты альфы?

— Во второй раз я был полностью во власти его феромонов, меня словно тащили… я произвел сцепку и, опять же, трансформацию. Помня о первой ошибке, я изо всех сил старался сохранить контроль, но… всё было бесполезно. Его феромоны словно побуждали, подстрекали сделать сцепку и трансформацию. Это уже не просто мои феромоны, стимулирующие и вызывающие его феромоны…

Мужчина пошевелил губами. И, словно выдыхая скопившийся внутри холодный ветер, произнёс:

— Кто он… вообще такой?

Казалось, весь долгий рассказ вёлся ради этого одного вопроса.

— Нет, нет, это не так.

Реакция мужчины на ответ собеседника была решительной. Он несколько раз отрицал, качая головой.

— Феромоны нестабильного и незрелого омеги? Золотой альфа моего уровня… теряет контроль из-за нестабильных феромонов незрелого омеги, даже не золотого? Разве это возможно?

В порыве нахлынувшего возбуждения мужчина мучительно обхватил голову руками.

— Если это так… то кто тогда я? Действительно ли я золотой альфа? Я точно «Призрак»?

Его плечи, ссутуленные под тяжестью обхвативших голову рук, тяжело вздымались и опускались в темноте.

— Я пытался успокоиться и быть хладнокровным. Много раз.

В его голосе звучало острое отчаяние человека, запертого в глубоком сожалении, самобичевании и неопределённости будущего.

— Но в последнее время я чувствую, что становлюсь беспомощным, когда сталкиваюсь с ним. Всё, что я могу, — это сдерживаться, чтобы не выпускать феромоны где попало. И даже это… стоит только появиться месту и условиям, где мы можем быть близки, я тут же впадаю в безумие, желая его так сильно. Если он первым посылает мне феромоны, я не могу сопротивляться ни на йоту. Я чувствую, что во мне нет воли к сопротивлению, что я бесконечно бессилен перед его феромонами…

Оперевшись локтями о бедра, мужчина поднял голову. И, развернув широкую ладонь, грубо провёл ею по нижней части лица.

— Быть захваченным… какими-то феромонами, полностью потерять самоконтроль и впасть в гон… Неужели это и есть золотой альфа? Ради того, чтобы стать таким зверем, я так тренировал себя?

Голос мужчины теперь звучал мягче, но был пустым. Таким же был и взгляд, устремлённый в пустоту перед собой.

Услышав слова утешения с того конца провода, мужчина усмехнулся, словно услышал плоскую шутку.

— Мне не страшно. Я в замешательстве.

В итоге ясного ответа он не получил. Впрочем, он и не рассчитывал получить его сразу в такой сложной ситуации. Даже он, хорошо разбирающийся в знаниях об альфах и омегах, никогда не слышал о подобном случае, и собеседник на том конце тоже был немало озадачен.

Хотелось думать, что разговор с надежным человеком принес облегчение, но… это было не так. Проблема оставалась перед ним, и справляться с ней нужно было в одиночку.

— В сентябре я буду в Чикаго по делам выставки. Тогда и увидимся лично. Если до этого что-то… узнаете или выясните… Да, до свидания.

Закончив разговор, мужчина так и застыл, наклонившись вперед. Лишь спустя долгое время он выпрямился, потер переносицу и тихо выругался.

Встав, чтобы налить еще стакан виски, он направился к мини-бару, но зацепился ногой за провод торшера, лежащий на ковре. Он протянул руку, чтобы поймать падающую лампу, но тонкий металл в последний момент ускользнул от его пальцев.

Подставив бедро и колено, он смог предотвратить разбивание абажура и лампочки, но на этот раз выругался уже крепче из-за такой несвойственной ему неловкости.

Забыв о выпивке, он положил лампу на ковер и сел прямо на пол. Несколько раз моргнув и с силой зажмурившись, он, словно смирившись, откинулся спиной на диван и закрыл глаза.

Не страшно, а просто в замешательстве. Он сказал это так, словно страх был чем-то невозможным, но на самом деле он не был в этом уверен.

Он больше ни в чем не был уверен. Даже в собственном существовании.

Казалось, если он посмотрит в зеркало, то не сможет найти там себя. И нельзя было сказать, что это не страх.

Хён и Морэ, крепко держась за руки, вошли в кофейню. В обычное время такую картину увидеть можно было редко. Лицо хёна было напряжённым, он настороженно оглядывался по сторонам, но Морэ, которая, заметив меня, помахала рукой и направилась ко мне — она была прежней.

— Хорошее местечко выбрал, Со Ихён?

Морэ, плюхнувшись в диван напротив меня у окна, спиной к большому роялю, ухмыльнулась. Меня восхищало, что в такой ситуации она могла шутить и смеяться над удачей взять место у окна.

Это место она выбрала сама для встречи. Лобби-кофейня пятизвёздочного отеля у подножия горы Намсан.

Из огромного во всю высоту окна, метров в три, виднелся всё ещё затянутый моросящим дождём сероватый Сеул. Город за рекой Хан был смазан потоками дождя и создаваемой им водяной дымкой, но в ясный день, наверное, отсюда открывался бы довольно далёкий чёткий вид.

— Ваш директор, он что, на подработке детективным агентством управляет? Или в прошлом сам немало побегал?

Озорно спросила Морэ, облокотившись на стол и наклонившись вперёд, когда принявший заказ сотрудник кофейни ушёл. Её обычный тон заставил усомниться, не ошибся ли я в причине нашей встречи.

Около полудня он позвонил и сказал, что хёну и Морэ лучше сразу же переехать из дома, и что он подготовил временное жильё. Он также предложил встретиться с дядей именно там, поскольку это место с надёжной охраной. И добавил, что если они будут готовы морально, то завтра, нет, даже сегодня ночью смогут немедленно покинуть Сеул.

Я, погружённый в смертельный глубокий сон, своим затуманенным умом не мог угнаться за его скоростью. Хоть я и ожидал, что его работа не будет медленной и небрежной, нельзя было не удивиться его более быстрой и продуманной, чем я думал, способности продвигать дела.

Закончив с ним разговор, я тут же слез с кровати и позвонил Морэ. От причины моего исчезновения прошлой ночью до разговора о задатке и плане, который он подготовил, — я всё выложил. Это был долгий разговор, длившийся целый час.

Выслушав всю историю и заполнив недостающие части моего объяснения несколькими вопросами, Морэ сказала, что пока что не может ему доверять.

Её слова, что дело не в том, что он подозрительный человек, а в том, что сейчас нельзя вот так сразу довериться кому бы то ни было, я тоже в какой-то степени понимал. Для меня он был человеком, которому можно доверять, но для неё он был всего лишь незнакомым мужчиной, которого она ни разу не видела. К тому же она была очень осторожным человеком.

Временно отложив все его предложения, Морэ и хён быстро перевезли вещи в дом начальника из «То, что случилось на Бали», и назначили местом встречи это. Остальное планировали решить после встречи с дядей.

— Наверное… нет.

Я покачал головой, представляя его в одежде, похожей на ту, что носил директор детективного агентства, с которым мы встречались с хёном и Морэ раньше, разговаривающим с клиентом, просящим заснять доказательства супружеской измены, на четвёртом этаже обшарпанного здания без лифта.

— Просто план побега настолько детальный, что я подумала, не обращался ли он к помощи профессионала.

Морэ, прислонившись к столу боком и попивая воду, вдруг поставила стакан и наклонилась ко мне ещё сильнее. Её глаза слегка расширились.

— А у тебя что с губами?

Я невольно вздрогнул и отпрянул назад.

— Э, под утро… ел лапшу и потом лёг спать… вот так и распухли?

Рефлекторно теребя нижнюю губу, словно пытаясь скрыть её, я переспросил. Я удивился сам себе, отвечавшему спокойнее, чем ожидал. Даже переспросить, сильно ли распухло — для меня это было необычно. Для меня это было довольно смелым ответом, но за спиной выступил липкий холодный пот.

— Нижняя губа немного странная. Я подумала, что тебя кто-то укусил. Так обычно не опухает.

Морэ, словно отсекая мое внимание, откинулась на спинку и, наклонив стакан, отправила в рот кубик льда

Едва ее спина коснулась дивана, как хён вдруг резко вскочил с места, и мое сознание, сосредоточенное на губах, тут же рассеялось. Мы с Морэ тоже повернули головы туда, куда устремился взгляд хёна.

Хруст. Звук, с которым Морэ разжевала и проглотила лед, был особенно отчетлив. Ее взгляд остыл и стал спокойным, вооружившись обычной расслабленной безмятежностью.

Легкая летняя куртка цвета хаки с воротником, горные штаны, кроссовки и поношенная бейсболка с выцветшими краями у козырька. Дядя, появившийся в кофейне дорогого отеля, выглядел подозрительной личностью в глазах любого.

«Подумать только, как легко любой добропорядочный гражданин может стать подозрительным типом», — подумалось мне. В рыболовном кооперативе деревни дядя, словно надев камуфляж, был обычным, заурядным рыбаком, сливающимся с окружением. Но здесь он стал подозрительной личностью, которая вызывала сомнительные взгляды сотрудников отеля и удивленные покосившиеся взгляды некоторых гостей.

Мужчина средних лет, казавшийся ровесником дяди, высокий и в элегантной одежде, прошел через холл быстрым шагом, ведя серьезный разговор с иностранцем в костюме, и мельком взглянул на дядю. Мне почему-то стало тяжело смотреть на эту сцену, и я отвел глаза.

— Простите, что попросили вас прийти в такое место. Вам, наверное, неудобно?

— Ничего, — ответил он.

Морэ, которая ждала, пока дядя поднимется с места и подойдет к нам, вежливо проводила его к месту рядом со мной.

— Дело не в том, что мы не доверяем лично вам... Просто мы не можем доверять нашему отцу... Вдруг он задумал какую-нибудь схему, чтобы использовать вас как приманку и забрать нас, вот мы и решили встретиться в таком месте. Да он на такое способен, вы же знаете.

Дядя, как будто понимая, кивнул, поднял мой стакан с водой и залпом осушил его до дна, оставив только лед.

Хёну и Морэ подали кофе со льдом, а на вопрос сотрудника, что он будет заказывать, дядя коротко ответил: «Кофе». Его профиль с неопрятными, грубыми руками, которые он то и дело сжимал на коленях, закостенел от напряжения.

Текущая ситуация, о которой я уже вкратце рассказал им обоим по телефону, теперь была перечислена вновь, словно для подтверждения, устами Морэ. На ее спокойный вопрос, правильно ли она все понимает, дядя кивнул, и Морэ, тяжело вздохнув, добавила серьезные извинения.

Не проявив никакой реакции на эти извинения, дядя спустя долгое время устало открыл рот:

— Вы… что теперь собираетесь делать?

— Что значит «что»?

Хён, возмутившись, попытался было вскочить, но Морэ крепко схватила его за руку.

— Мы будем… продолжать жить вместе. Пока сами не решим, что больше не хотим быть вместе.

С глубоко надвинутой кепки дядя молча смотрел на них двоих, затем, испустив глубокий стон, похожий на стон раненого зверя, будто заключавший в себе множество слов, и отвел взгляд.

Похоже, возвращаясь с какого-то собрания, мимо нас прошли четыре или пять элегантных женщин средних лет, веселыми голосами обменивавшихся поздравлениями по какому-то поводу. Когда вокруг снова стало тихо и лишь фортепианное трио Шумана звучало приглушенно, дядя открыл рот, и его голос прозвучал тяжелее, чем предыдущий стон:

— Если я здесь… на коленях буду умолять, это… не поможет вернуть вас?

……

Все присутствующие лишились дара речи.

Лицо хёна первым исказилось, багровея и бледнея, словно он услышал крайне оскорбительное требование. Затем его глаза налились кровью.

— Кто просил отца становиться на колени? По-вашему, это выглядит так, будто мы хотим кого-то мучить и одержать верх? Если отец встанет на колени, разве я буду радоваться, говорить, что этого и хотел, и с восторгом последую за ним?

Я знал, о чем болит душа у хёна. Знаю, что сейчас этот гнев направлен не на дядю. Морэ и хён не делили участников этой ситуации на обидчиков и жертв; они считали свой выбор правильным, но в то же время мучились от чувства вины перед родителями.

Будь это на корабле, в порту или на зацементированном дворе дома деда, дядя без колебаний ударил бы хёна своей грубой ладонью. Но сейчас он лишь все глубже опускал голову, как преступник, даже перед лицом возмущенного сопротивления хёна, повышавшего голос.

Видя это, хён тоже сжал кулаки и отвернулся. Морэ словно окаменела; с лицом, не выражавшим ни гнева, ни печали, она погрузилась в раздумья, глядя на свой кофе, таявший в стакане, покрытом капельками воды.

Поскольку дядя сказал лишь «кофе», ему подали горячий кофе. Но, наверное, не имело значения, какой именно кофе ему принесли. Подняв чашку, которая казалась слишком маленькой по сравнению с его руками и пальцами, он отпил глоток горячего кофе, словно не чувствуя ни температуры, ни вкуса, и, поставив чашку, сказал:

— Я человек необразованный и не понимаю всех ваших разговоров о свободе выбора или эго там каком-то. Честно говоря, считаю, что это детская игра по неопытности, когда молодые по пьянке от чувств. Не то чтобы я совсем не понимаю ваших чувств, что сейчас, если расстаться, то словно умрёшь, что без другого жить нельзя.

Пока дядя говорил, мне тоже пришлось сжимать свои руки на коленях. Это пугало меня больше, чем раньше, когда он даже не пытался слушать, а лишь кричал. В убеждении людей сочувствие эффективнее, чем принуждение или давление, а эти двое и так уже страдали от чувства вины.

Не замечая моего участившегося дыхания, дядя продолжил:

— Но прожив столько… я узнал, что даже у пламени, которое, казалось бы, должно гореть вечно, в конце концов наступает время, когда оно угасает. Ихан и ты, Морэ, тоже… Ради родителей… нет ли у вас мысли, чтобы потерпеть сейчас и смириться?

Я вцепился и крепко сжал руку дяди, сидевшего рядом.

—Что будет, если разлучить этих двоих… неужели вы не видите, глядя на отца?

Это был несвойственный мне поступок, и у меня, всего лишь третьего лица, не было на это права, но я боялся, не дрогнут ли эти двое, увидев слабость родителей…… Охваченный страхом, я не мог просто молча наблюдать за ситуацией.

Желтоватые глаза дяди с нечеткими краями радужки повернулись ко мне. Казалось, в них читалось: «Как я могу этого не знать?» Или, возможно: «Морэ и хён не такие, как твой отец».

Но я знал. Я знал гораздо лучше, чем дядя, потому что прожил с этими двумя больше пяти лет.

Можно прямо процитировать его вчерашние слова.

Хён и Морэ были не просто романтически влюблённой парой. Они были набором, который обретал завершённость, лишь находясь вместе. Трагедией, случившейся, когда таких людей неестественно разлучили, был мой отец. А я — испорченное произведение, созданное этой трагедией. Нельзя допустить, чтобы это повторилось с хёном и Морэ.

Морэ, уставившаяся в одну точку на столе, открыла рот и произнесла голосом, сухим и лишенным эмоций.

—Как сказал дядя, без Со Ихана я не умру.

……

Мой тревожный взгляд естественно обратился к Морэ. Рука, сжимавшая дядю, ослабела.

— Я знаю, что, решив быть с Иханом, мы вбиваем гвозди в сердца родителей и братьев, совершаем непочтительность. Я буду нести эту вину всю жизнь.

Я зря волновался. Морэ вряд ли пришла сюда с такой решимостью, чтобы изменить свое мнение на этом этапе.

Этот выбор для нее был шагом, не имеющим отношения к временному эмоциональному порыву. Возможно, Морэ и хён ведут борьбу не с господином Им, дядей, дедушкой или миром, а со своими собственными жизнями.

Чтобы никто, даже если совершат непочтительность, о которой говорит мир, не смог винить или упрекать их за их собственную жизнь и выбор. Чтобы стать настоящими хозяевами своей жизни, они должны взять на себя не только свободу выбора, но и всю ответственность за этот выбор — ради осуществления истины, от которой отворачиваются многие, включая меня.

— «Моя жизнь принадлежит мне», «дети — не собственность родителей» … Для ушей родителей, наверное, нет ничего хуже таких слов. Но мы тоже не совершаем этот выбор, получая удовольствие от того, что отдаляемся от родителей и причиняем им боль… Мы живем с болью и чувством вины, равными той преданности и беспокойству, которые сейчас чувствуете вы.

Добавив, что это не просьба понять их, Морэ ненадолго замолчала, и ее лицо выглядело так, словно она прожила очень долгую жизнь. Не в смысле, что она выглядела старше. Она казалась человеком, скользящим мимо времени, превзошедшим всевозможные разрозненные тревоги, которые загоняют нас в ловушки жизни. Это может звучать как преувеличение, но на самом деле я не раз чувствовал это в ней, и не только сейчас.

— Как вы сказали, всякое пламя когда-нибудь угаснет. Но это неважно. Не знаю, поймете ли вы, но Ихан и я с самого начала притянулись друг к другу не из-за того жаркого пламени, не из-за чувств любви.

В ней, держащей дистанцию между чувствами и собой, просто передающей свою историю как факт, мне виделся вчерашний он.

Мне не хотелось списывать их отстраненное отношение к жизни лишь на способности, присущие альфам. Не хотелось сводить на нет их одиночество, конфликты и усилия. Просто так вышло, что эти двое были альфами, но перед тяжестью страданий, требуемых жизнью как платой за силу жить, не обманывая себя, классификации вроде «альфа» или «бета» были бессмысленны.

Юни нуна и Чжухан хён были бетами, но они не позволили внешним воздействиям изменить себя в нежелательную сторону.

Я сам не заметил, как рукой, бессильно лежавшей на руке дяди, схватился за грудь. Морэ, на мгновение бросившая на меня беспокойный взгляд, сделала несколько глотков кофе, растопленного льдом и увеличившегося в объеме, и сказала твердым голосом:

— Для начала мы собираемся избавиться от долга, который вы имеете перед отцом.

Она решила принять его предложение, которое принес я.

При словах о возврате долга взгляд дяди заколебался от недоумения. Он спрашивал: «Как?»

— Когда вы его вернете, у отца хотя бы формально не останется предлога для шантажа, так что лучше сначала решить этот вопрос. Деньги… мы вам переведём.

Она не объяснила дяде происхождение денег. Думаю, она считала, что решать, в какой мере говорить о деньгах, — мой выбор.

— Конечно, и после этого он будет донимать вас всякими низкими способами. Он мой любимый отец, но… такой уж он человек…

На мгновение замолчавшая Морэ на этот раз направила взгляд за окно. На её лице, думавшем об отце — которого она любила больше всех, потому что он её отец, но у которого, если отбросить кровную связь отца и дочери, было так мало реальных оснований для любви и уважения, — впервые всплыли и исчезли многие эмоции.

Когда она снова медленно перевела взгляд к столу, ее лицо вернулось в прежнее состояние, лишенное эмоциональных брешей. Но оно казалось не бесчувственным, а скорее передавало страдание, словно она держала во рту полный глоток очень горького сока.

С виду безучастным, пустым, казалось бы, выражением лица и голосом она сказала:

— Если совсем уж станет невмоготу — передайте отцу. «Спасибо, что до сих пор растили чудовищную дочь-альфу… Больше не тревожьтесь так… Просто… живите спокойно».

Пока она замедляла речь, словно не позволяя себе эмоционального накала, мы с хёном почти перестали дышать. На лице дяди было выражение человека, который не сразу понял услышанное.

Она предоставила дяде оружие против своего отца, вручив ему то, что тот больше всего хотел скрыть — ее принадлежность к альфам. Эта тяжелая тайна, которая долгое время была для нее самой обузой, кандалами и в то же время частью ее самой.

— Скажите, только так… отец поймет, что это значит. Не беспокойтесь о последствиях.

Морэ собиралась оплатить счет, но дядя, впервые с тех пор, как сел, проявил упрямство. Из старого коричневого кошелька, который он обычно не носил с собой, дядя достал несколько купюр за напитки на нас четверых, после чего в кошельке почти не осталось денег.

Выйдя из лобби и оказавшись перед главным входом в отель, дядя спросил, где можно покурить, и, следуя указаниям швейцара, мы, обогнув здание справа, переместились в зону для курения.

Над головой нависал козырек, тянувшийся от главного входа отеля, но дождь все еще шел.

Возможно, из-за понижения температуры после долгого дождя, погода была такой, что несмотря на высокую влажность, жары не чувствовалось. Скорее, оголённые руки слегка зябли.

Мы втроем безучастно наблюдали, как дым, поднимавшийся от сигареты, казавшейся частью тела дяди, втягивался в дождь.

— Вы… со средней школы хорошо относились друг к другу.

Взгляд дяди блуждал в дождевых струях.

— Было это зимой в третьем классе средней школы… Морэ, ты тогда приготовила дома лобстеров и, сказав, что они невероятно вкусные, принесла нам вечерком три-четыре штуки, чтобы и мы попробовали. В ту холодную середину зимы. Хоть на словах и говорила, чтобы и мы попробовали, как я мог не понять, что принесла их для Ихана. Тогда я, мывшийся посуду на кухне, открыл дверь… и твое лицо, стоявшее у ворот с кастрюлей в руках, странным образом долго не забывалось.

Тяжёлый вздох. Дядя, глубоко затянувшись сигаретой одним коротким вдохом, ловко стряхнул пепел толстыми пальцами.

— Я неуч и всю жизнь был занят тем, чтобы прокормиться, так что не жил, разбираясь, что там любовь и всё такое… Но вот это желание угостить, если перед тобой что-то вкусное, и то, что до того, как угостить, даже самому не лезет в глотку лакомый кусок… это, наверное, и есть любовь.

Казалось, ему было неловко и смешно уже от того, что он произнес слово «любовь», или от того, что он так определил любовь. Дядя пожал плечами и фыркнул.

— Куда бы вы ни отправились… никому не сообщайте, даже мне. Если узнаю, могу не выдержать шантажа вашего отца и выдать. Так что просто живите, никому ничего не говоря.

Равнодушно сказав так, дядя особенно долго выдохнул последнюю затяжку и добавил, словно со вздохом:

— Ваш отец тоже, с годами, когда-нибудь, разве не простит? Что касается тебя, так он с твоего детства был таким уж без ума от тебя человеком.

Именно тогда Морэ разрыдалась.

Никто не ожидал такого момента. Вернее, я никогда не представлял себе, что Морэ может заплакать. Особенно в такой ситуации — я думал, что она сильный человек, который, даже если слезы нахлынут как буря, каким-то образом, хотя бы из упрямства, проглотит их и никогда не покажет свои обнаженные чувства.

Но Морэ плакала.

Словно ребенок, который вдруг один споткнулся на ровном месте, безо всяких предпосылок.

Из-за одной-единственной фразы: «Что касается тебя, так он с твоего детства был таким уж без ума от тебя человеком. Разве не простит когда-нибудь?»

Она не просто тихо лила слезы, а буквально разрыдалась. Хён обнял Морэ, которая, прикрыв глаза правой рукой и кусая губы, рыдала.

Для остального мира он мог быть алчным «господином Имом», думающим лишь о деньгах, но для Морэ он был отцом, который, если она пожелает, поставил бы перед ней весь мир. Наверное, именно потому, что он был таким, бесконечно слабым по отношению к ней, ей, должно быть, было еще тяжелее на этом пути.

Был ли одним из факторов, загонявших её до сих пор в положение, где она не могла плакать, моя неосознанная предвзятость — что она не будет плакать, что «Не показывать слез — значит быть сильной» …

Не смея даже прямо взглянуть на неё, уставившись на кончики своих ботинок, и не зная, не сказал ли он лишнего, я проводил растерявшегося перед рыданиями Морэ дядю обратно к главным воротам.

— Я пойду с нуной и хёном. Вы спускайтесь осторожно. Деньги… мы сможем выслать скоро.

Дядя, засунув одну руку в карман и потирая другую рукой уголок рта, посмотрел на меня.

— Кстати, о том разговоре… откуда у вас деньги, чтобы их высылать?

Морщины в уголках рта дяди, спрашивавшего это с беспокойным выражением лица, казались еще глубже.

Аванс, который я ещё не заработал, был всё равно что долг, так что мне было не очень-то удобно. Пошевелив губами и немного помедлив, я ответил, словно выталкивая вздох:

— Я… снова буду рисовать.

……

— Человек, который хорошо отзывался о моих прежних работах, предложил мне снова рисовать на хороших условиях… Это не странные и не опасные деньги, так что не волнуйтесь и сначала расплатитесь с долгом.

Я решительно покачал головой дяде, который сказал, что будет каждый месяц возвращать мне какую-то сумму.

Мои родители были людьми, довольствовавшимися тем, что могли вести минимальное существование и рисовать, так что в нашей семье не было вообще никаких свободных средств, которые можно было бы назвать состоянием. Я был уже не в том возрасте, чтобы не понимать, что содержание моего отца и меня в такой ситуации стало большим бременем для семейного бюджета. К тому же, если у отца не произойдёт серьёзных изменений в душевном состоянии, он, скорее всего, не захочет уезжать оттуда и в будущем. Не было никакой необходимости, чтобы дядя чувствовал себя виноватым передо мной за возврат этого долга. Скорее, виноватым был я.

Наблюдая, как дядя снимает полиэтилен от упаковочного автомата и собирается раскрыть зонт, я после колебаний заговорил.

Из глупого упрямства, когда никто тебя не ценит, спрашивать не хотелось, но непреодолимая тяга кровных уз требовала этого, и обидная досада нахлынула волной.

— А отец… как он?

……

Оглянувшийся дядя лишь на мгновение сжал губы, но не дал особого ответа. Словно показывая, что понимает, что я имею в виду, он бессильно усмехнулся и провел рукой по затылку.

Я сознательно назвал источник денег, чтобы успокоить дядю, объяснив, что это плата за возвращение к рисованию. Но я должен признать: отчасти мной двигало и желание, чтобы отец узнал — я снова взялся за кисть.

Однако просить передать это отцу я не хотел.

Это была моя отчаянная попытка как-то доказать дяде, отцу и самому себе, что мне все равно, что думает отец.

Проводив глазами спину дяди, который, подняв старый зонт, шел по старинной дорожке из красного кирпича, куда въезжали и выезжали вереницы роскошных седанов, я отвел взгляд.

Несмотря на дождь, который шёл целый день с переменной силой, многие люди посещали отель. Впрочем, для тех, кто выходил из машины под широким навесом и, не раскрывая зонт, сразу же перемещался в помещение, проливной дождь вряд ли был серьезной помехой для выхода.

Прислонившись к колонне чуть в стороне от главного входа и наблюдая за людьми, входящими и выходящими из отеля, я чувствовал странное ощущение отрыва от реальности. Это был совершенно иной мир по сравнению с прежней деревней, где дядя был эталоном обыденности.

Люди здесь, одетые в роскошную одежду и, казалось, излучавшие некую непринужденную уверенность, были эталоном обычности, и здесь были только люди со схожей внешностью, до такой степени, что казалось, будто большинство живут именно так. Подобно тому как люди, участвующие в аукционе сайры, пойманной тем ранним утром в кооперативе, были похожи друг на друга, словно братья.

Теперь, когда ушел даже дядя, только я в своих кедах Converse и потрёпанных джинсах выделялся здесь чужеродным пятном.

Думая так, я чувствовал некоторую неловкую дистанцию, но, как ни смешно, и я сам был одним из тех, кто приехал сюда на хорошей машине.

«Одежду, в которой ты вчера пришел, я постирал и высушил. Она лежит на полке напротив ванной, можешь надеть. В холодильнике есть немного фруктов, и на столе хлеб, так что перед выходом перекуси хоть немного».

После этого, прерывая его слова, в которых он беспокоился даже о промокшей обуви, мне пришлось говорить сдавленным голосом, что этого достаточно, что мне очень жаль и я благодарен. Я действительно не ожидал, что он позаботится даже о том, чтобы разобраться с мокрой одеждой, и от этого я, проспавший все это время, почувствовал себя наглецом.

И еще он сказал, что на всякий случай сегодня лучше передвигаться на подготовленной им машине.

Я отказывался, говоря, что, наверное, в этом нет необходимости, но он был тверд, сказав, что это не любезность, а мера предосторожности на случай опасности. Он сказал, что использовать общественный транспорт рискованно, поскольку неизвестно, какие планы может скрывать отец Морэ.

Закончив приготовления в неловкой обстановке в доме без хозяина и выйдя к входной двери, я увидел, что, как он и говорил, перед домом в дождь стоял большой чёрный седан. Это был иномарка с эмблемой, которую я знал. Водитель с зонтом уже ждал у машины, получив, видимо, заранее его звонок.

Он предлагал, чтобы на этой машине Морэ и хён доехали до места встречи, но Морэ отказалась, сказав, что это может быть уловкой, чтобы, посадив их в машину, отвезти прямо к ее отцу.

Пока я один бессильно смеялся над тем, как похожи он и Морэ в своей манере сомневаться в ситуации, словно брат и сестра, выросшие вместе в одной среде, они показались из-за угла здания. Я оторвался от колонны, на которую опирался.

Морэ уже успокоилась. Вместо того чтобы смущаться или стыдиться своих недавних слез, она, держа хёна за руку, посмотрела на меня и улыбнулась, как обычно, и я тоже лишь улыбнулся в ответ.

Тебе нужно действительно хорошо относиться к Морэ, Морэ слишком хороша для тебя. Окружающие, включая владельца сёрф-центра, говорили хёну так, наполовину в шутку, наполовину всерьез, и, честно говоря, я, кажется, тоже подсознательно немного так думал.

Но глядя сегодня на этих двоих, крепко держащихся за руки, не как обычно, я понял, что это всего лишь поверхностный взгляд на их отношения.

Вспомнились его вчерашние слова об отношениях между художником и его покровителем. Он говорил, что большинство думает, будто эти отношения перекошены в сторону художника и неуравновешенны…

Глубину взаимопонимания, возникающую только между двумя людьми, посторонний, не принадлежащий этим отношениям, никогда не сможет познать. Мы можем видеть лишь то, как они выглядят в присутствии других, и пытаться определить баланс между двумя влюбленными, основываясь только на этом — всё равно что оценивать вкус блюда, глядя только на вывеску ресторана, столь же безрассудно.

На первый взгляд, именно хён не мог обойтись без Морэ, но, глядя на них сегодня, я заново осознал, что верно и обратное.

Я думал, что понимаю, но, по глупости, видимо, поддавался обману эгоцентричного мышления, полагая, что то, что я вижу, и есть вся картина.

Несмотря на то, что это было несправедливо по отношению и к Морэ, и к хёну, я впервые подумал, как хорошо, что рядом с Морэ есть хён.

Морэ, положив свободную руку, которой не держала хёна, мне на плечо, небрежно сказала:

— Директор… надежный человек?

— А?

Я повернул голову и посмотрел на нее. Она, слегка наклонив голову и выдвинув подбородок, с немного смущенным выражением лица произнесла:

— У меня сейчас такая ситуация. Честно говоря, я стала подозрительнее, чем Со Ихан. Вдруг он за спиной ведет дела с моим отцом или что-то в этом роде, вот спрашиваю, нет ли такой возможности.

Я покачал головой.

— С начальницей он с Гонконга работает, они давние знакомые, и она ему очень доверяет… И… зачем ему это нужно, в этом нет выгоды для директора.

Он был достаточно богат, чтобы не нуждаться в деньгах и интересоваться подобными делами, и у него не было причин намеренно создавать трудности для Морэ, хёна или меня. Морэ глубоко вдохнула, кивнула и медленно выдохнула.

— Ладно. Если даже твоя начальница доверяет ему, то, наверное, безопасно. Ты говорил, что можем уехать хоть завтра?

— А? Да, да…

Затем, надавливая на мое плечо, она сообщила о своём решении:

— Давай на этот раз положимся на тебя, Со Ихён.

Только выйдя из ванной, я снова застыл на месте от открывавшегося передо мной пейзажа. Это был ночной вид на реку Хан, который я видел каждый день из гостиной начальницы, но даже там, каждый раз, когда он беззащитно возникал в поле зрения, я неизменно восхищался им заново. Реакция была той же, даже если смотреть из другого места.

Огни города, разлитые по спокойной ряби воды, напомнили ночной пейзаж Гонконга. Воспоминания о Гонконге заставили меня остро осознать, через какие перемены и благодаря каким возможностям я здесь оказался.

Тогда, в моем номере отеля, когда я ждал его звонка, чтобы пойти на встречу с госпожой Сукхи Ким, и сейчас, стоя у окна пентхауса в элитном апартаменте-резиденции, который он подготовил для Морэ и хёна — оглядываясь назад, я понимал, что все эти моменты были созданы его добротой.

«Вас не смущает, что вы так тесно переплетаетесь со мной?»

В ответ на его вопрос я сказал, что найду другую работу и расплачусь с долгом, но на самом деле мне было страшно. Не то чтобы я боялся попасть в ситуацию, как в дешёвом кино, где тебя ловят на слабости и используют.

Я думал, что не должен позволять дистанции сокращаться еще больше, но чем дольше оставался рядом, чем больше подвергался успокаивающему воздействию нежного и твердого присутствия его больших рук и объятий, чем больше узнавал то, что скрывалось за его внешностью, слушая его рассказы… Мне было просто страшно перед исходом моих чувств и эмоций — я сам, без его согласия, запутался в нем.

Вжжж, вжжж. На звук вибрации телефона, лежавшего на кровати, я обернулся и подошел к ней. На экране светилось сохраненное имя: «Директор».

Пронзительная боль и щекочущее волнение, одновременно бьющие по щекам с двух сторон, и столкновение этих противоречивых чувств становилось невыносимым. Сделав выдох, словно глубокий вдох, я сел на матрас и взял трубку.

Прочистив горло, я ответил:

— Да.

[…….]

Он, казалось, не ожидал, что я возьму трубку. На той стороне на мгновение воцарилось молчание. Затем последовал вздох, такой глубокий, словно он то ли сдерживал гнев, то ли испытывал огромное облегчение.

[Почему вы так долго не отвечали на звонок?]

— А… я только что помылся и вышел… Вы звонили?

[Позже не пугайтесь, увидев пропущенные вызовы. У меня не склонность к сталкерству, просто в такой день, как сегодня, беспокоюсь, когда не отвечают на звонки.]

— Простите. Я думал, раз сообщил, что благополучно заселился, то все будет в порядке…

Те двое приняли предложение и хотят уехать завтра же. Прямо перед отелем я связался с ним. Он сказал, что нет проблем, можно сразу собрать вещи и переехать в подготовленное им жилье.

Морэ и хён, приехав на его машине в пентхаус, который он нашел, говоря, что охрана там строгая и должно быть безопасно, начали беспокоиться уже за меня: а если цель твоего директора — не сдать нас отцу, а, хорошо к нам относясь, заставить себя доверять, а потом продать тебя куда-нибудь?

И куда бы он меня продал, чтобы получить выгоду? Меня, чьей единственной примечательной чертой в прошлом было лишь то, что я немного выделялся своими рисунками.

Я не думал, что он начнет волноваться из-за того, что я не отвечал, пока мылся, ведь как только мы вошли в жилье, я, даже не присев, сразу же позвонил и сообщил, что добрался.

[Если идешь в душ, так и скажи, что идешь в душ…, кажется, я требую слишком детальных отчетов, пока говорю — сам чувствую, что веду себя странно.]

Он тихо фыркнул, словно смущаясь, думал ли он, что его беспокойство было чрезмерным, я, хоть он меня не видел, усердно замотал головой.

Если подумать о времени, энергии и деньгах, которые он вложил в это дело за сегодняшний день, нет, со вчерашнего, он имел полное право знать о ситуации настолько подробно, насколько хотел.

— Нет, нет. Это я не очень привык тщательно отзваниваться и все такое… То, что вы волнуетесь… я не считаю… странным…

Возможно, он сказал это без задней мысли, просто к слову, а я слишком разгорячился, и мой голос становился тише и медленнее к концу фразы.

Он, помолчав какое-то время на том конце провода, сказал, мягко смеясь:

[Спасибо, что так усердно защищаете меня вместо меня самого.]

Его смех и голос, грубоватый и низкий, но словно рожденный глубоко внутри гортани вибрацией плотного металла, были приятны на слух.

С ощущением полного краха и мыслью «вот незадача» я закусил нижнюю губу и закрыл глаза. От его голоса в трубке казалось, будто кровь в моих жилах вот-вот вскипит, и это чувство тут же омрачало меня, моё будущее.

Он не делал свой голос специально сладким. Просто я воспринимал всё в нём именно так.

<Глава 101>

[Значит, сегодня вы спите между хёном и нуной, как капризный ребёнок?]

Мне нравился его голос, в котором стало чуть больше озорства. Чтобы отогнать иллюзию, будто его широкая грудь касается моей сгорбленной спины, я намеренно встал с места и пересел к окну.

[Человек, переживший вчера такую бурную ночь, притворяется невинным младшим братом, который ничего не знает, лёжа между хёном и нуной... хм... это уж слишком похоже на мошенничество.]

Его тон всё ещё оставался шутливым, но у меня не хватало сноровки, чтобы парировать таким же невозмутимым ответом. Чувствуя досаду от того, что в отношениях с ним я не могу сохранить ни капли самообладания, я прижался лбом к оконному стеклу, охлаждённому кондиционером. Дело было не только в возрасте или опыте. Проблема заключалась скорее в характере.

Видимо, привыкнув к моей скучной реакции, он немного посмеялся про себя и естественно сменил тему:

[Как ваше тело сегодня?]

— Лучше, чем... раньше. Всё в порядке.

Следующая тема тоже была для меня повышенной сложности, но в этот раз я не хотел вести себя как дурак. Пусть с ним у меня всё было впервые, но, в конце концов, я тоже был взрослым мужчиной.

[Хм... это хорошо. Но всё же было бы лучше, если бы вы сегодня отдохнули. Было неудобно?]

— Нет, правда... с телом всё в порядке. Это после... сзади...

[Сзади?]

Он переспросил, повысив голос, словно не понимая, о чём речь. Мне казалось, я вижу его безупречное лицо и удивлённо приподнятую бровь.

Оторвав лоб от стекла, я посмотрел вперёд: в чёрном окне, отражающем ночной город после захода солнца, пылало моё красное лицо.

— Чистку... сзади... сделали сразу, поэтому... было намного лучше, чем в прошлый раз.

[...]

От его молчания лицо разгорелось ещё сильнее. Я хотел сказать об этом как ни в чём не бывало, естественно, но потерпел неудачу.

[Вам так трудно произнести слова о чистке после секса?]

В его голосе почувствовалось зловещее озорство.

[А когда мы этим занимались, вы так честно...]

— Послушайте, директор! Вы тоже сегодня... сильно устали, да?

Из-за того, что я поспешил прервать его слова, голос сорвался, но он не стал смеяться или дразнить меня из-за этого. Вместо этого он начал душить меня тишиной, которую было вынести ещё труднее. Казалось, я чувствую настойчивый и тягучий взгляд его серо-голубых глаз, внимательно изучающий меня.

Видимо, решив уступить моим попыткам сменить тему, он нарушил молчание и усмехнулся.

[Я вернулся домой днём и хорошо выспался, так что можете не волноваться. Подумаешь, не поспал нормально один день.]

Меня поражало, что, не сомкнув глаз, он думал даже о моей мокрой одежде, но сейчас он говорил обо всём, что подготовил сегодня, как о пустяке. Чтобы я не чувствовал себя слишком виноватым или слишком обязанным.

Присев на низкий подоконник панорамного окна, я стянул с шеи полотенце и, перебирая его в руках, сказал:

— Спасибо большое за этот случай... Я бы сам не нашёл ответа, как это решить...

Какое-то время он молчал. Это не было молчание, когда взвешивают смысл слов, чтобы не остаться в убытке. Это была тишина, в которой дают время скопиться чувствам, тишина, которую не хочется нарушать.

[Тогда... вы наденете его для меня? Эротичное бельё.]

На мгновение я опешил от его ответа, отскочившего в совершенно неожиданном направлении, а затем у меня вырвался лёгкий смех.

[О-о? Почему вы пытаетесь отшутиться? Я серьёзен.]

Даже искреннюю благодарность он умело отклонял подобным образом. Пришлось признать, что его способность решить эту проблему заключалась не только в его деньгах и связях.

Я подумал о том, что если отвечу здесь согласием, то в наши отношения естественным образом добавится пункт о том, что мы удовлетворяем желания друг друга. Я с силой потёр лицо полотенцем, которое держал в руке.

Хочу ли я загнать себя в такие отношения или нет? Я хотел бы сказать, что даже это неопределённо... но это было бы лицемерием.

Теперь я не мог больше притворяться, что не понимаю: если появится возможность, я снова, без колебаний, пересплю с ним.

Смешливость в его голосе утихла, и теперь он заговорил более серьёзно:

[Думаю, нужно сказать управляющей Хан, что вы будете рисовать. Насколько я могу быть откровенен с ней по поводу этого дела? Если есть что-то, о чём вы не хотите распространяться или что хотите сказать лично, я буду молчать. Знаю, что я немного тороплю события, но у меня такой характер — раз уж решение принято, хочется побыстрее оформить всё на бумаге.]

— Можете сказать ей всё так же, как и мне.

[Хорошо. Тогда, пока вы прощаетесь с хёном и нуной, я буду усердно составлять контракт о том, что все будущие картины Со Ихёна-сси принадлежат мне.]

— Позаботьтесь обо мне.

Я сказал это, беззвучно улыбаясь, но был уверен, что он уловит лёгкую улыбку в моём голосе.

[Знаю, это может быть утомительно, но отправьте мне по одному сообщению перед сном и когда проснётесь завтра.]

— Хорошо, я сделаю это.

Даже после этого он не сказал «пока» и снова замолчал. Я тоже не стал прощаться первым. Словно неопытные влюблённые, которые только начали встречаться и не могут легко положить трубку из-за сожаления, мы создавали тишину, наполненную приятным напряжением.

Именно он первым мягко прервал это молчание:

[Это ваша последняя ночь вместе, а я задержал вас слишком надолго. Приятного времяпрепровождения.]

Разговор длился около двадцати минут. После звонка осталось послевкусие, как после хорошего фильма. Не желая, чтобы оно рассеялось, я ещё долго сидел с телефоном в руке, а потом мне стало интересно, сколько пропущенных звонков он сделал, пока я был в душе.

Из-за накопившейся со вчерашнего дня усталости я стоял под горячей водой чуть дольше обычного, наслаждаясь тем, как расслабляется тело, но весь душ занял не больше 30 минут. За эти 30 минут он оставил 26 пропущенных вызовов. Это было самое большое количество пропущенных звонков от одного человека, которое я когда-либо получал.

Усмехнувшись про себя, что его оправдание об отсутствии сталкерских наклонностей было как нельзя кстати, я встал, бросил телефон на кровать и уже собрался выйти из комнаты, но замер. Затем снова взял телефон и положил его в карман брюк. Я не хотел снова превращать его в сталкера.

В гостиной брат и Морэ уже пили пиво. Из гостиной вытянутой формы открывался гораздо более широкий вид, чем из гостевой комнаты, где я был до этого.

— Со Ихён, говорят, этот номер стоит 7 миллионов вон за ночь!

Морэ, сидевшая на краю дивана рядом с братом и смотревшая в телефон, обернулась ко мне и воскликнула с обеспокоенным лицом. Если бы я не знал о его состоянии раньше, то вряд ли поверил бы в такую сумму. Впрочем, даже сейчас 7 миллионов вон за одну ночь казались чем-то нереальным.

— Тебя точно не продают на рыболовецкое судно дальнего плавания?

Похоже, пока меня не было, она успела проверить стоимость номера в интернете и теперь тыкала экраном телефона мне в лицо, когда я сел рядом.

— Много ли за меня дадут, если продадут на судно?

— Ну, это верно. Ты хоть и крепче, чем кажешься, но Со Ихён точно не гора мышц.

Морэ тут же согласилась и протянула мне новую бутылку пива, стоявшую на столе.

Скручивая крышку с бутылки, я мельком взглянул в сторону: возле одноместного кресла стояли два рюкзака. Весь багаж двух людей, собранный заранее для завтрашнего дня, выглядел слишком скромно. Они были похожи на людей, отправляющихся в лёгкое путешествие по стране на 2–3 дня, а не на тех, кто переезжает за границу.

Посмотрев на пару рюкзаков, прислонённых друг к другу спинками, я отвернулся, словно избегая этого зрелища, и начал пить пиво.

— Кстати, кто этот твой директор? Галерея — это его хобби, а на самом деле он чеболь в третьем поколении или что-то вроде того?

Главный диван был достаточно длинным и глубоким, чтобы мы втроём могли сесть в ряд на приличном расстоянии друг от друга. Морэ, сидевшая между мной и братом, откинула голову на спинку дивана и посмотрела на меня.

— Наверное... что-то в этом роде.

Учитывая его состояние или состояние его семьи, о котором в Гонконге вскользь упоминали Ю Ни-нуна и Джу Хан-хён, назвать его отпрыском чеболей было бы недалеко от истины.

— Но управление галереей для него точно не просто хобби.

«Фантом» не был для него просто красивой строчкой на визитке. Никто не стал бы поднимать галерею с самого низа, слушая сплетни о том, что он продаёт картины, соблазняя людей феромонами, только ради одного титула.

— Если он настолько богат, то понятно, почему он так хорошо разбирается в подобных делах. Я тоже не особо в курсе, но, кажется, это не уровень простого местного богача. А если есть деньги, это ещё не значит, что можно вырасти как тепличный цветок, не зная жизни. Политическая борьба с внешними врагами, интриги внутри семьи — вокруг никого, кому можно доверять. Возможно, ему с детства приходилось сталкиваться с грязными ситуациями. Сразу видно, что у него недюжинные способности.

Морэ говорила о плане побега, который он подготовил.

Пока мы заезжали в дом босса из «Воспоминаний о Бали», чтобы забрать вещи и перебраться сюда, он создал временный адрес электронной почты и отправил туда подробные материалы о подготовленном плане.

Согласно плану, брат и Морэ должны были прибыть на Бали через 15 ночей и 16 дней, посетив в общей сложности 9 стран. Это не считая стран, через которые они пролетали транзитом. Маршрут включал не только перелёты, но и пересечение границ на кораблях и автобусах.

Он объяснил, что если так сложно запутать маршрут, то даже самое компетентное детективное агентство, нанятое гражданским лицом, не сможет их отследить. А раз уж так вышло, он составил расписание так, чтобы они могли насладиться путешествием, и добавил смайлик после пожелания хорошо провести время.

После ознакомления с этим планом Морэ, кажется, полностью доверилась ему. Она даже сказала, что очарована им, и я увидел редкую картину: ревнующего брата.

— Эй, да где вообще этот Минск в Беларуси? Я даже не знал, что такая страна и такой город существуют!

Брат, направляясь на кухню со словами, что приготовит закуску, раз уж неизвестно, когда ещё доведётся воспользоваться такой шикарной кухней, пожал плечами с преувеличенным жестом и громко воскликнул. Мы с Морэ переглянулись и рассмеялись.

Это был тяжёлый день для нас троих. Завтра начнется совершенно другая жизнь. Не облекая в слова эту печальную усталость и смутный страх, тревожащий сердце, мы старались провести эту ночь как обычно.

Но таков был наш способ. Если бы мы попытались вывернуть все чувства наружу и проверить их друг у друга... если бы это был способ Морэ и брата, я бы не выдержал.

— Этот твой директор.

Я, погружённый в мысли и глядящий на пивную бутылку, отреагировал на слово «директор» слишком бурно, словно вор, на которого указали пальцем.

— Похоже, он чертовски уверен в твоём таланте. Я в этом ничего не понимаю, но всё же не думаю, что это обычное дело — увидеть одну картину, выложить такую огромную сумму в качестве аванса и помочь с таким делом. Наверное, он просто очень увлечён картинами Со Ихёна?

Я слышал это от третьего лица, к тому же из уст Морэ, которая даже не знакома с ним, и речь шла не обо мне как объекте романтических чувств, а о моих картинах, но, честно говоря, было приятно слышать, что он «влюбился» в какую-то часть меня.

Неумело влюбляться в кого-то, чувствовать волнение, делиться с другим учащённым ритмом сердца, отличным от обыденного… Боясь такого эмоционального опыта ещё до того, как испытать что-либо подобное, я сам притупил свои чувства. И в итоге обрёл сухие, скудные эмоции, которые позволяли не сильно волноваться, что бы я ни видел и ни слышал.

Это не было сильной закалкой. Скорее, я сделал почву бесплодной, почти истощил сам материал, позволявший чувствовать и наслаждаться.

Было удивительно, как влага просачивается даже в такие высохшие чувства.

Более того, даже не будучи оптимистично настроенным относительно будущего с ним и не имея уверенности действовать ради позитивного исхода, моя способность в каждый отдельный момент находить основания, чтобы поддерживать в себе чувство к нему, вызывала восхищение.

Морэ, сидевшая на диване, поджав колени, бормотала себе под нос, бессмысленно уставившись в этикетку пивной бутылки.

— Говорят, встретить человека, который оценит твой талант, так же важно, как и иметь сам талант. Повезло тебе.

Её бормотание, в котором, казалось, опущено что мы встретили такого человека перед тем, как уехать», напомнило мне о нашем расставании, которое наступит уже завтра, но которое всё ещё не ощущалось реальным.

— Мы съехали до окончания срока договора, кажется, нам придётся оплатить комиссию агентству, которую хозяин должен будет выплатить следующим жильцам. Придёт сумма чуть меньше тридцати миллионов вон. Сначала отдадим эти деньги твоему директору, а когда мы оба доберёмся до Бали, найдём работу и будем отсылать понемногу каждый месяц. Мы планируем устроиться инструкторами в сёрф-лагерь, которым управляют корейцы, раз мы собираемся остаться надолго, нам, наверное, пойдут навстречу.

Трое здоровых двадцатилетних парней и девушка — разве они не смогут быстро вернуть около 70 миллионов? Улыбаясь, добавила Морэ, словно зная, о чём я беспокоюсь, и слегка взъерошила мои волосы, говоря, чтобы я не мучился из-за денег, а сосредоточился на рисовании.

Морэ была человеком, который был рядом со мной с тех времён, когда я не знал, как поступить с самим своим существованием, был лишь растерян и смущён.

Его слова, понимавшие меня так же хорошо, как и Морэ, всё равно казались удивительными, даже при повторном осмыслении. Не знаю, жизненный ли это опыт или врождённая интуиция, но особенно поражало то, что он знал: я не из тех, кто сам открывает рот и выдаёт информацию.

— Твой директор разве не для того нам помог, чтобы ты мог спокойно рисовать? Чтобы создать тебе обстановку, где ни о чём не надо беспокоиться. Будь это потому, что он лично фанат твоих картин, или из-за деловой хватки владельца галереи, в любом случае он решился на это, потому что посчитал, что ты стоишь таких инвестиций. Так что ты думай только о картинах. А, и насчёт того, что я сначала подозревала, не в сговоре ли он с моим отцом, — держи в секрете от директора.

Я слабо усмехнулся на последние слова Морэ, но в её словах крылось нечто, что я не мог упустить.

Из-за чего он так активно взялся за это дело — из личных чувств, из делового подхода, или же из более сложных, смешанных причин. Для меня это было не тем, что можно легкомысленно обобщить словом «в любом случае».

Вдыхая доносившийся из кухни аппетитный аромат чеснока и перца, обжариваемых на масле, я бессознательно потягивал пиво из бутылки и внезапно захотел спросить об этой проблеме у Морэ.

Если бы я обратился за советом к Чжухан хёну или Юни нуне, они бы сразу догадались, о ком речь, но Морэ, которая даже не знакома с ним, даже если бы и догадалась, удар, казалось, был бы минимальным. По крайней мере, не случилось бы так, что я буду сидеть ни жив ни мёртв одновременно перед ним и Морэ.

— Нуна.

Сдвигая пальцем размокшую от капель на бутылке этикетку, я с некоторой торжественностью открыл рот.

— Если… родители из-за тебя пережили… трудности, и ты чувствуешь вину за это, то, наверное, высока вероятность, что у тебя будет скептическое отношение к любви и отношениям, да?

Мне сразу стало жаль, что я слишком прямо заговорил.

— Ну, то есть… даже если вступаешь в физические отношения, проводишь черту насчёт того, чтобы углубляться дальше…

Мне было так же волнительно, как если бы я признавался ему самому, сердце, казалось, застряло в горле, но на самом деле я знал, что это всего лишь бессмысленные метания наугад. Что я мог подтвердить, задавая такие вопросы ей, не заинтересованному лицу?

— Я тоже такая. Я тоже… боюсь становиться с кем-то особенным… делиться с этим человеком всем.

Вот почему мне было страшно и то, что Морэ и хён расстанутся. Сила разрушения, возникающая при разрыве таких глубоких отношений, была огромна, пропорционально глубине сопереживания, которое они делили, будучи вместе. Даже если бы меня осудили как труса, который не решается начать из-за страха перед неизвестным концом, я ничего не мог поделать со своим съёжившимся телом и душой. У меня был опыт, когда эта разрушительная сила сокрушила самый центр моего существования. И то, что заставляло меня бросаться вперёд, когда объект был передо мной, и то, что заставляло убегать, в конечном счёте всё было опытом из прошлого.

— Но это же значит, что оно тебя тянет, хоть и страшно, разве нет?

— А… что?

— Раз уж тебя всё равно к нему тянет, ты и спрашиваешь, да??

……

Лицо Морэ, задававшей вопрос, было безмятежным. Хотя я и не говорил, что меня тянет к тому человеку, она спрашивала, будучи совершенно уверенной в этом. Казалось, отрицать бесполезно, и я, с лицом, которое, должно быть, покраснело, едва заметно кивнул.

— Тогда разве он не может быть таким же? Как тебя неудержимо тянет к нему, даже в неустойчивом состоянии… Разве не может появиться такой человек, которого он захочет и будет преследовать, преодолевая скептицизм и ломая границы?

Говорят, любовь — не украшение, которое водружают на вершину башни, выстроенной из логики. Возможно, и он, даже не желая того, мог быть охвачен страстью. Но почему-то трудно было представить, что объектом, способным так раскачать и разрушить его, мог стать именно я…

— Если честно, я тоже боюсь.

В голосе Морэ, внезапно понизившемся, словно она осознала, что кто-то может услышать, я посмотрел на её лицо, не ослышался ли, но она, погружённая в свои мысли, казалось, не замечала моего взгляда.

— Раньше я говорила так, будто уверена, что не поддамся каким-то капризам сердца, но, как сказал дядя, чувства могут измениться, и никто не может быть уверен в будущем. Какой бы конец ни ждал, я не буду жалеть о самом факте выбора, но я не совсем не боюсь страданий, которые может принести этот выбор. Будь то чувство потери из-за расставания с Со Иханом или вины перед семьёй…

Морэ сделала пару глотков пива и, глядя на разбросанные в беспорядке на столе распечатки материалов, которые он прислал, продолжила:

— В конечном счёте, важно, наверное, понять, что для тебя болезненнее. Как для меня самой болью является отдавать свой выбор в чужие руки, не разобравшись в своих желаниях, так для кого-то большей болью может быть неопределённость отсутствия гарантий безопасности. Какими бы общими ориентирами мы ни пользовались, у каждого человека своё, реальное ощущение счастья и боли. Может, это не отсутствие страха, а, наоборот, выбор, чтобы избежать чего-то ещё более страшного.

Со стороны кухни доносился запах, всё больше напоминающий готовое блюдо. Вдыхая этот запах, она глубоко вздохнула, посмотрела на меня и усмехнулась. Это была зловещая улыбка.

— А это, случайно, не про Мистера Кролика?

Мгновенно вспыхнули лицо и мочки ушей — отпираться было невозможно. Дать более честный ответ, чем словами, ещё до того, как сказать, этот недостаток опыта и характер, не способный его компенсировать, проявлялся не только перед ним.

Думая, что ни в коем случае нельзя выдавать себя перед Юни нуной и Чжухан хёном, я слегка задрожал от лёгкого страха перед тем, что произойдёт, если эти двое узнают.

— Хм-м, вот оно что… Значит, так оно и есть.

Она бормотала какие-то непонятные слова, прищурившись и загадочно улыбаясь. Я не мог понять, с чем именно она соглашается, но, боясь, что это приведет к расспросам обо мне, не решился спросить подробнее.

— Как жаль. Это первая любовь нашего Со Ихёна, а мы уезжаем, так и не увидев его лица.

После этого Морэ больше не углублялась.

Но так же, как приятно было слышать её предположение, что он «влюбился» в мои картины, определение этих чувств как первой любви вызывало лишь растерянность.

Впечатление от слова «первая любовь» чем-то отличалось от второй или третьей.

Это слово, ассоциирующееся с неуклюжестью, но при этом с искренностью и юношеской свежестью, когда обнажаешь себя, не просчитывая бросаешься в бой, было похоже на нежный листок, что не может распуститься на сухой ветке. Я рассмеялся, как будто обнаружил свою нелепую ошибку.

Я не хочу нести чушь, что влюбился в него, разгорячившись от нескольких ночей вместе и пары разговоров. Любовь, как я её понимал, не была таким лёгким понятием.

Но у этих чувств был потенциал развиться в любовь. А любовь по-прежнему была для меня самым страшным изменением. И все же я совершенно не пытался это контролировать. По глупой причине — просто потому, что сейчас мне не больно.

Если бы его взгляд и слова, обращенные ко мне, были такими же безразличными, как в первый раз, я бы, даже чтобы избежать немедленной боли, заморозил себя и не дал бы этим чувствам вырасти.

Он просил писать сообщения перед сном, но мне хотелось позвонить. Я хотел услышать его голос, увидеть его лицо. Хотел обнять, прикоснуться к его горячей коже. И хотел рассказать ему об этих чувствах.

Я представил, что действительно превращаю признание в действие. Следующая сцена, разворачивающаяся в воображении — его смущённое лицо, неловкая улыбка и уклончивый взгляд.

Супружеская пара, на вид обоим тридцать с небольшим, проходила процедуру регистрации у стойки, посадив позади себя дочь, которой на вид было примерно двенадцать-тринадцать лет. Вероятно, у них было не так много опыта в заграничных поездках всей семьей: помимо регистрируемого багажа, у каждого из супругов был рюкзак, и ещё через плечо висело по кросс-боди, а на их лицах явственно читалось напряжение.

Наконец регистрация благополучно завершилась, и получив указание подождать на скамейке рядом, пока не закончится полная проверка сданного багажа, пара, катя пустую тележку, направилась сюда.

И уселась рядом на скамейке напротив той, где сидел я.

«Ты не положила зарядку для камеры в багаж? Да, в рюкзаке». Отец, осторожно убирая прядь волос дочери, которая из-за небрежного хвоста спадала на висок, задал вопрос, а дочь ответила немного раздраженным тоном. «Она сегодня плохо спала, волнуюсь. В самолете ведь тоже неудобно будет». Сказала мать, глядя на дочь с обеспокоенным выражением лица. «Мам, а во сколько мы прилетаем в Прагу? Я хочу сразу пойти на Карлов мост». Глядя на дочь, спрашивающую расписание, хотя и уставшую, но, видимо, предвкушающую путешествие, родители стёрли беспокойные выражения и обменялись улыбками.

Когда мы все вместе летели в командировку в Гонконг из «Фантома», я мало что замечал вокруг. Было и волнение, но и напряжение было сильным. Как у той пары перед глазами сейчас. Но сейчас, сидя в аэропорту не как путешественник, я видел то, что не замечал тогда.

Морэ и хён улетели.

Они предложили не устраивать банальных сцен вроде провожания взглядом, пока те не скроются из виду в зоне вылета, а попрощаться у стойки регистрации. Они — в сторону вылета, я — к тому выходу, через который мы вошли. Чтобы никто не оставался смотреть вслед, а каждый шёл своей дорогой.

Но, помахав им на прощание и повернувшись, я вернулся и сел на эту скамейку. Просто… казалось, нельзя слишком быстро уходить отсюда.

В разгар летних каникул и отпусков семьи, отправляющиеся в путешествия, были видны повсюду в аэропорту. Мы жили в эпоху, когда число выезжающих за границу достигало 30 миллионов в год, и заграничные поездки давно перестали быть привилегией только богатых.

В деревне, где жил дедушка, несколько раз в год появлялись возможности недорогих пакетных туров за границу, организуемых разными группами вроде рыболовного или сельскохозяйственного кооперативов, женской ассоциацией. Да и в средней школе, после каникул, я часто слушал рассказы друзей о поездках в разные страны мира, куда они ездили на каникулах.

Мы втроем, мама, папа и я, никогда не ездили в эти ставшие такими обычными заграничные поездки. Мама, кажется, много где бывала в прошлом, но возможности поехать куда-то всей семьей у нас не было.

Я никогда не считал из-за этого нашу семью несчастной или не чувствовал себя подавленным от зависти к рассказам друзей о путешествиях. Родители ставили на первое место обеспечение времени для рисования и вели экономическую деятельность соответственно, так что жили мы небогато, но я никогда не чувствовал себя несчастным или обделенным из-за того, что не носил брендовую обувь или одежду.

Я думал о днях после объявления результатов конкурса, где мама получила приз.

Я вспоминал лица отца и матери, которые каждый вечер за ужином, с радостными лицами, обсуждали, как лучше потратить довольно крупную сумму премиальных на нашу семью.

Помочь ли с заменой подержанной машины, которой пользовались больше десяти лет, докупить ли маме цифровое оборудование, заменить ли мой ноутбук, доставшийся от отца, на новый, сшить ли отцу один костюм, а оставшиеся деньги отложить.

Каждый вечер за ужином было оживлённо и шумно, словно сам процесс обсуждения, на что потратить, был приятнее, чем реальная трата денег. Мама никогда не озвучивала и не предлагала этого, но я и тогда знал, что она держала в уме возможность поездки втроём по музеям Европы.

Но та сцена казалась нынешнему мне нереальной, как искусственно созданное видео счастливой жизни, а не настоящим воспоминанием, которое мы пережили как семья. К тому же, словно от помех в сигнале, изображение вскоре зашипело и погасло. Как и наши планы, которым из нескольких вариантов так и не суждено было сбыться.

Как только я интуитивно почувствовал, что ворошу слишком много, внутри сработал предохранитель, словно резко схвативший за загривок. Это был сигнал остановиться.

Я отвел взгляд от девочки, молча листавшей путеводитель, сплошь оклеенный разноцветными закладками и стикерами с пометками на важных страницах, и поднялся с места.

Поскольку перед выходами в зону вылета долго стоять нельзя, как и сказал водитель, попросив позвонить на выходе, я связался с ним, сообщив, что сейчас выхожу из аэропорта. Водитель сказал выйти к выходу через пять минут, но я поспешно покинул аэропорт.

Снаружи, хоть дождь и стал слабее, чем вчера, все еще моросил, и воздух был влажным, но из-за пониженной кондиционером температуры тела жары не ощущалось.

Люди, сновавшие перед зоной вылета, все имели оживлённые лица перед путешествием. Как и перед отелем, здесь я тоже чувствовал отчуждённость.

Внезапно накатила усталость. С ослаблением напряжения, казалось, вся физическая усталость от недосыпания и отсутствия отдыха за последние несколько дней обрушилась разом.

Я дважды перешел дорогу по светофорам, чтобы добраться до места, которое указал водитель. Черный седан, который так комфортно возил нас эти два дня, замедляя ход, приближался.

Я наклонил голову в знак приветствия в сторону едва различимого сквозь густую тонировку лобового стекла силуэта водителя, подошел к задней двери и открыл ее.

— Попрощались раньше, чем я думал.

Это был его голос. Он был внутри.

С рукой, опертой на край двери, и согнувшись в поясе, я так и застыл на мгновение.

— Как… вы…

Это была точно та машина, на которой мы приехали с Морэ и хёном, и точно тот водитель, что вёз нас. Насколько я знал, он никогда не ездил на этой машине вместе с нами.

Цокнув языком, он придвинулся ближе, освобождая место, и потянул меня за запястье, державшее дверь.

— Опять промокнете. Садитесь быстрее.

Я неуклюже последовал за ним и забрался в машину, но всё ещё не мог осознать ситуацию и, прижавшись к двери, смотрел на него полными недоумения глазами.

— Мое присутствие здесь — настолько удивительная вещь?

У него, наоборот, был вид человека, который не ожидал, что я так удивлюсь.

На самом деле… я скорее обрадовался, чем удивился. Я был так рад ему, что не знал, какое выражение лица делать. Только после того, как проводил Морэ и хёна, я вдруг осознал, что последние несколько дней моё сердце было изодрано в клочья, словно кто-то безжалостно сжимал его в кулаке… И его совершенно неожиданное появление обрадовало меня. Уже одно его присутствие начинало исцелять.

Он уже оказывал на меня влияние как объект моей симпатии.

— Совсем не ожидал…

Пробормотал я, когда машина тронулась, поправляя позу и устраиваясь поудобнее. Почему-то мне было неловко смотреть на него прямо.

— Не думаю, что это настолько удивительно, что я еду в своей собственной машине.

Я фыркнул от смеха над его странной логикой и шуткой. Какова бы ни была причина его присутствия здесь, бизнес ли это или что-то еще, сейчас я просто хотел с благодарностью принять это мягкое влияние, которое он, сам того не зная, оказывал на меня как объект моей симпатии.

Боясь, что радость от неожиданной встречи проявляется слишком открыто, я устремил взгляд на уровне его груди и заметил солнечные очки. Был сезон дождей, но он по привычке держал очки в левом нагрудном кармане пиджака.

— Солнечные очки… красивые…

— А?

Не ожидая такой темы, он вопросительно повысил тон в конце фразы.

— Можно… примерить?

Для меня это был смелый шаг. Настолько, что я и сам удивлялся своей внезапности. Возможно, усталость после тяжелого дня и волнение от его появления вытягивали из меня то, что обычно скрыто.

Словно услышав занятное предложение, он посмотрел на меня с интересом, улыбнулся уголками губ и охотно протянул очки. Солнцезащитные очки с простой оправой, темными линзами и тонкими, острыми дужками, производившие впечатление интеллектуальности, отлично подходили для того, чтобы спрятать выражение лица.

— Покажи-ка. Тебе идёт.

Он развернул меня за плечи, вглядываясь в лицо, а я, даже встретившись с его заинтересованным взглядом, мог не отводить глаз. Очень полезный аксессуар.

Он смотрел на мое лицо, сияя глазами, словно видел нечто удивительное, и лишь спустя долгое время покачал головой и отвел взгляд. Затем достал из внутреннего кармана пиджака телефон и протянул мне.

— Это… что?

— Ваш новый телефон.

Растерянно приняв телефон, я увидел, что это новейшая модель того бренда, о котором Чжухан хён в последнее время напевал, что хочет такой.

— До сих пор их целью были те двое, так что не было необходимости напрямую давить на Со Ихёна, но когда они поймут, что отследить двоих невозможно, единственным источником информации останетесь вы. Ситуация изменилась. Вы вполне можете стать мишенью. Надо подготовиться.

Постукивая большим пальцем по экрану своего телефона, он говорил без тени улыбки, и спустя мгновение я почувствовал легкую вибрацию в руке. Это было сообщение от него.

— Это новый номер, так что пользуйтесь им.

В белом, пустом окне сообщений светился только его номер, ещё не сохранённый в контакты. Пустой механизм в руке, не несущий никаких следов, казался инструментом будущего, позволяющим полностью сбросить прошлое и начать заново. Я беззвучно усмехнулся своим сентиментальным и пустым надеждам.

— Где работаешь, где живешь — в пределах страны узнать такую информацию проще, чем кажется. Лучше всего жить в таком месте, куда нелегко подобраться, даже если узнают, где ты.

Очертания его лица, видимые сквозь очки, были немного размыты, но цвет его глаз, наоборот, казался еще отчетливее. Его глаза, которые во время секса кипели синим и белым, как газировка, сейчас спокойно смотрели на меня.

— Есть подходящее место для вашей мастерской и временного жилья. Не против сейчас поехать туда вместе?

Мне было немного сложно поспевать за быстро развивающимся планом, но и бессмысленное затягивание времени ничего бы не изменило. Я кивнул, и он удовлетворенно улыбнулся.

— Последние несколько дней вы были на пределе и телом, и духом. Поспите немного по дороге.

Вместо меня, не разбирающегося во внутренней системе, он потянулся к панели управления и откинул моё сиденье. От его руки, пересёкшей мою грудь, и резкого запаха духов я мгновенно напрягся всем телом.

Сегодня это были не те духи, что я знал. Этот запах, густой, тяжелый и с отчетливым присутствием, тоже ему подходил, но почему-то мне стало немного обидно. Всего лишь парфюм.

Он отвел руку, мельком взглянул на моё лицо, издал вздох, похожий на «хм…», и легко взъерошил мне волосы.

— Понял, так что… не смотрите такими… глазами.

Сказав это, он повернул голову к окну. Его профиль с большой рукой, потирающей рот, и нахмуренными бровями выглядел смущённым.

Не смотрите такими глазами. Странные слова. Я ведь в солнечных очках, он в любом случае не мог видеть мои глаза.

— На каждом этаже отдельный лифт и лифтовый холл, так что жильцы почти не сталкиваются друг с другом.

Сказал он, открывая ключ-картой стеклянную дверь прямо напротив парковочного места. Внутри стеклянной двери оказался холл площадью около 10-15 квадратных метров, оборудованный удобным трёхместным диваном.

На стене напротив дивана, рядом с лифтом, на привычном месте не было кнопок. Там, где должны быть кнопки, находилась лишь чёрная цифровая панель. Он приложил к панели ключ-карту, дверь открылась, и после считывания карты на внутренней панели автоматически загорелся пятый этаж. Парковка, на которой мы сейчас сели в лифт, лобби, подвальные этажи B1 и B2, и пятый этаж. Это был лифт, на котором нельзя было попасть на другие этажи.

— Вы, наверное, заметили, когда заезжали, — сама структура такова, что посторонние вообще не могут проникнуть на территорию комплекса. Отчасти потому, что это холм, но для более открытого вида на реку Хан грунт дополнительно подняли при строительстве. С первого по пятый этажи живут по одной семье на каждом, всего пять семей, но фактически можно считать, что это с третьего по седьмой этажи. B1 и B2 расположены в общих зонах, потому что оттуда не открывается хороший вид на реку Хан…

Я слушал его объяснения, пока он, шутливо помахивал карточкой, словно веером, но единственное, что я мог понять из этой ситуации, — это то, что вилла, куда он меня привел, была невероятно роскошной.

Двери лифта открылись с противоположной от той стороны, куда мы вошли. Как только мы вышли, сразу оказались в прихожей. Вернее, в прямоугольной комнате, используемой как прихожая. Длинная прихожая, выложенная светло-золотисто-бежевым мрамором, была чистой, без лишних украшений.

— Можете проходить в обуви.

Когда я замешкался перед порогом, ведущим из прихожей в коридор, он, открыв встроенный шкаф без ручек и бегло осмотрев его содержимое, закрыл дверцу, подошел сзади и сказал это.

Чтобы попасть из прихожей в собственно жилое пространство, нужно было пройти еще через один поворот коридора. Это была конструкция, весьма продуманная для защиты приватности: из прихожей внутреннее пространство вообще не было видно.

— Архитектура сама по себе затрудняет доступ посторонних, но, кроме того, здесь круглосуточно дежурят не менее пяти охранников, так что в плане безопасности можете быть вполне спокойны.

В конце коридора открылась гостиная, которую иначе как просторной не назовешь. Высокий потолок создавал ощущение открытости, и вся одна сторона высокой стены была отделана стеклом. Благодаря этому даже в такой пасмурный день, как сегодня, света было достаточно.

— Это квартира, купленная для сдачи иностранцам ради арендного дохода, но предыдущий жилец в мае полностью завершил дела в Корее, закончив контракт с этой компанией, и уехал на родину. После этого следующий арендатор еще не нашелся, так что я как раз рассматривал возможность переехать сюда. Как вам? Нравится?

Он, медленно оглядывавший простую гостиную с минимальной мебелью, повернулся и посмотрел на меня, всё ещё неловко стоявшего у входа в коридор. Тон был такой, словно он взял футболку с витрины и интересуется моим мнением.

Было бы ложью сказать, что я совершенно не понимаю, с какой целью он спрашивает, нравится ли мне. Но если моя догадка об этой цели верна, то на этот раз я не понимал причины.

Решив, видимо, что я медлю с ответом, потому что мне не очень нравится, он начал более подробно расписывать преимущества этого дома.

— Здесь двухуровневая структура, и Со Ихён, и я сможем жить почти отдельно, личное пространство гарантировано. Я из-за работы бываю дома только по вечерам, так что вы сможете спокойно сосредоточиться на рисовании, нисколько не стесняя себя.

Подойдя к окну в гостиной, он повернул ручку вниз, снимая блокировку, и медленно сдвинул влево большую раздвижную стеклянную дверь.

Несмотря на то, что это была вилла на седьмом этаже, перед панорамным окном простирался широкий сад. Настоящий сад с газоном, землей и растениями. А перед ним текла серая река Хан под моросящим дождем.

Когда он открыл дверь, из сада хлынул прохладный воздух вместе с запахом мокрой земли. Только тогда я осознал, что в помещении воздух был несколько спёртым.

— В хорошую погоду можно работать и в саду. Никаких отвлекающих факторов. Тихо, правда?

Он, сдвинув раздвижную дверь до конца, обернулся ко мне с улыбкой.

Если я правильно понял, он сейчас предлагал эту роскошную виллу как мою мастерскую и временное жильё и, вероятно, предлагал жить в этом доме вместе с ним.

Видя, что я все еще не реагирую, он вернулся ко мне. Идя по мраморной плитке такого нежного оттенка, что он казался бледно-розовым, он почти не издавал звука шагов.

Подойдя ко мне, одиноко стоявшему в углу гостиной, словно цветочный горшок, не гармонирующий с интерьером, он слегка наклонился и приблизил лицо, вглядываясь. Солнечные очки. Нужны были солнечные очки, но я уже вернул их ему в машине.

— Похоже, дом вам не понравился.

Нравится, не нравится. Это был вопрос, стоявший до этого. Даже если я не мог продолжать жить в доме начальницы, я не думал о таком роскошном жилье.

— А где вы тогда собирались жить?

……

Спросил он, словно прочитав вопрос в моей голове.

— То, что вы живете у начальницы Хан, они быстро вычислят. Честно говоря, я считаю, что дом начальницы Хан уже давно раскрыт.

С этими словами он выпрямился и скрестил руки на груди.

— Я предоставлю все необходимые удобства, чтобы вы могли сосредоточиться на рисовании в безопасном пространстве.

……

— Я не покупал это специально для Со Ихёна, я и так подумывал пожить здесь, раз пустует, так что не нужно никакого чувства неловкости. Хотя покупал для сдачи, мне нравится и планировка, и вид, так что я давно интересовался возможностью пожить здесь самому. Даже если бы я жил здесь один, я всё равно не использовал бы всё это пространство.

То, что он очень богатый человек, я отчетливо понял после поездки в Гонконг. Но независимо от этого, в разговорах с ним я редко ощущал экономический разрыв. Он не был из тех, кто выставляет напоказ своё богатство.

Впервые я настолько отчетливо почувствовал разницу в восприятии, что это запечатлелось в памяти.

«Всё равно дом пустовал, всё равно я думал переехать сюда, всё равно даже если бы жил один, оставалось свободное пространство», — ему, излагавшему такую простую логику, объяснение, что можно испытывать эмоциональную нагрузку, не связанную с денежными затратами, вряд ли показалось бы убедительным.

— А работа в «Фантоме» и доме начальницы…

Он посмотрел сверху вниз на меня, с трудом задавшего этот вопрос, затем расцепил руки и мягко взял меня за запястье. «Не надо об этом, раз уж мы дошли, давайте хотя бы осмотрим дом», — и потянул меня за запястье в коридор за гостиной.

— Мне, конечно, очень жаль терять Со Ихёна в «Фантоме», вы сильно помогали в работе всё это время. Но теперь нужно сосредоточиться только на рисовании. Или вы планируете рисовать как хобби, как Чхве Ину?

Он обернулся ко мне перед главной спальней на нижнем этаже и спросил, словно проверяя.

Я не собирался рисовать как хобби, но после появления дяди я был сосредоточен только на делах Морэ и хёна, так что другие вопросы ещё конкретно не обдумывал.

Немного посмотрев на меня сверху вниз, он продолжил, открывая дверь спальни внутрь:

— То, что помощь начальнице Хан тоже придется отложить, вы понимаете, верно? Вне зависимости от работы, сами визиты в тот дом сейчас не очень безопасны для Со Ихёна. Да и для начальницы Хан тоже.

Это была ещё одна сторона, до которой я не додумался. Несмотря на то, что это мои дела, он охватывает ситуацию гораздо шире и разрабатывает меры… Это было и благодарно, и стыдно.

Оставив меня стоять перед кроватью, у которой с матраса сняли чехол от пыли, он подошел к панорамному окну, соединенному с садом, откинул полупрозрачную тонкую штору и приоткрыл окно наполовину.

Спальня, хоть и обставленная уютнее, чем гостиная, тоже была безжизненной, без следов проживания.

— Слишком… внезапно, и всё происходит так быстро… я… не могу понять, что к чему…

Бессмысленно поглаживая обнаженную руку ниже короткого рукава, я бормотал что-то бессвязное, а он вернулся ко мне

Смотреть снизу вверх на его лицо, вздымающееся и опадающее с глубоким вздохом, было тягостно. Мне было жаль, что я не мог с лёгкостью принять доброту и расположение, но нынешний я был слишком мал, чтобы поспевать за стремительным развитием событий, далеко выходившим за пределы ожиданий.

Он смотрел на меня сверху вниз, затем, с виноватым выражением лица, нахмурился и почесал свой лоб.

— Я, наверное… слишком наседаю?

……

Я усердно замотал головой, показывая, что это не так. Словно это был единственный способ передать ему свои истинные чувства.

Мне не нравилось, что он каждый раз первым замечает мои колебания и тревоги и извиняется. То, что, говоря «нравлюсь», я лишь принимал многое от другого человека, заставляло меня опускать голову от собственной недостаточности.

— Нет. Вы учли даже то, до чего я не додумался… Я очень благодарен.

Если бы не он, если бы я не встретил его, как бы я справился с этим делом?

Я бы не справился. Реальность такова, что у Морэ, у хёна, у нас, всё ещё социально несостоятельных, не было реальных сил решить проблему.

Не все проблемы были решены идеально, но то, что удалось выйти из кризиса, который мог обернуться худшим, и продвинуть ситуацию настолько, было целиком и полностью его заслуга.

— Просто… это были варианты, о которых я никогда не думал… поэтому я растерялся. Директор ни в чем не виноват…

— Я знаю.

Он остановил мои слова, которые я выдавливал из себя с таким трудом, словно запускал руку в сердце и перемешивая там всё, наугад вытаскивал подходящие слова.

— Я прекрасно знаю, что вы благодарны. Так что можете больше не говорить.

……

Ободрённый его тёплыми словами, я поднял на него взгляд. Его лицо было искажено. Это была едва заметная трещина, но в его глазах колебались эмоции, в которых смешались сострадание, сопереживание, сожаление, обращённые к объекту перед ним, ко мне…

Я вспомнил его прежнего, в те времена, когда он держал меня за пределами своего круга, как человека, который поможет с работой и исчезнет.

По крайней мере, одно было ясно.

В какой бы форме ни было, теперь я тоже включен в круг его доброты и заботы. В этом не нужно было сомневаться — его глаза говорили об этом.

Нечто большее. Особенное. Исключительное. Желать такого… не говоря уже о положении или месте, это было, буквально, слишком большой жадностью. Я и так получал от него помощь, за которую был благодарен настолько, что не мог выразить словами.

Он, безмолвно смотревший на меня с расстояния в пару шагов, с напряженным лицом, словно убегая, отвел взгляд. Его профиль, с пальцами, нервно запущенными в слегка уложенные из-за выходного дня волосы, бормочущий себе под нос низкое ругательство, выглядел даже как-то тревожным.

— Что вам нравится? Выпивка? Шопинг? Путешествия? Похоже, это всё не то… Надо бы узнать.

Мелькнула мысль: возможно, и то, что он встретил меня в аэропорту, и то, что привез сюда и сделал новое предложение, всё это было, чтобы утешить меня, проводившего Морэ и хёна.

— Или, может, встретиться с Пэк Юни, Квон Чжуханом и выпить? Эти двое, наверное, справятся лучше меня.

Он потянулся за телефоном, словно собираясь немедленно связаться с нуной и хёном, и я схватил его за руку. Удивленный моей решительностью, с которой я, вцепившись преградил ему путь, он обернулся, слегка расширив глаза.

Не зная, как начать, я закусил нижнюю губу и, словно сдаваясь, уткнулся лбом в край его плеча.

Через чувство облегчения, которое я испытывал теперь, когда Морэ и хён благополучно покинули эту страну, я, наоборот, постепенно осознавал, что всё это время страдал от более глубокой тревоги, чем мне казалось. Вслед за облегчением, что они благополучно улетели и теперь можно вздохнуть спокойно… следовала пустота, словно часть сердца оторвали.

Если мне нужно с кем-то разделить и унять это чувство, то человек, которого я хотел бы видеть рядом, был только один.

……

Он, замерев на мгновение, снова убрал телефон в карман.

Его ладонь накрыла мою щёку. Мягкая сила приподняла мой подбородок.

— Вам грустно?

Его голос, очищенный от эмоций, не подходящих слову «грусть», в отличие от недавнего, был лишь спокоен.

Это было чувство, которое нельзя просто определить одним словом «грусть», и я уже сдался попыткам подобрать ему название, но если смотреть на это проще всего, это и была грусть. Любимые люди уехали далеко, и мне было грустно.

Как всегда, я делал вид, что принимаю ситуацию, не выражая этого, но мне было пусто, я чувствовал безысходность, и уже сейчас мне было горько оттого, что моя жизнь продолжится без них, а их жизнь — без меня. Мне, который, не зная, как справиться с этим чувством, не решался тронуть его и лишь бродил вокруг, он дал возможность признать грусть.

Его рука проникла глубже, обхватывая не щеку, а область уха. Даже если это был не «тот запах», все его ароматы были хороши.

— Наверное… грустно.

Я слегка прильнул щекой к его ладони и поправил ответ:

— Да, мне грустно.

— Я же говорил… если захотите меня — просто скажите. Что можете получить в любой момент. Как глупо…

Словно выпустив последние слова в пустоту, он, закончив говорить, наклонился и глубоко прижался губами к моим. Моя талия была притянута, грудь плотно прижалась к его груди.

Под силой, толкавшей внутрь, пока он обхватывал затылок, губы разомкнулись, и его язык заполнил весь рот. Знакомый «тот аромат» мгновенно захватил нос и рот, и, с шумным выдохом от вторжения аромата, я обвил руками его спину и крепко прижал.

Словно пытаясь влить в меня драгоценное лекарство, он крепко обнял и, наклоняя голову, страстно целовал.

Объятия, сдавливающие поясницу и грудь почти до затруднения дыхания, были почти что связыванием. Чувствуя облегчение в объятиях, где мы прижались без малейшего зазора, я тоже изо всех сил сжал его широкую спину руками, которыми его обнимал.

Проведя кончиком языка по нёбу, его язык поспешно выскользнул из меня, и я, с сожалением вцепившись в его пиджак, на этот раз высунул свой язык к его губам. Язык тотчас же был поглощён.

— Ммм, мм… м.

От сильного всасывания, мгновенно втянувшего язык до предела, загудело в горле. Его левая рука, державшая мою поясницу, ухватила меня за ягодицу поверх джинсов.

Мы не закрывали глаза. На близком расстоянии, где соприкасались кончики носов, всасывая и высасывая языки, мы настойчиво изучали глаза друг друга, быстро увлажняющиеся от похоти. Как будто это само по себе было ещё одним стимулятором возбуждения.

Словно навязывая своё существование, его сила — до ломоты в рёбрах и онемения языка — обнимать и целовать, делала моё существование отчетливым. Факт, что меня осознают как другого, как объект его желания, наоборот, заставил меня осознать самого себя.

Нет, сегодня я был не просто объектом сексуального влечения. Этот жар явно была утешением, которое он дарил.

— Хаы, мм.

Он отпустил язык, который втягивал и сжимал, прижал меня телом к стене за спиной. В тот миг, когда спина коснулась её с глухой болью, его плотное бедро вклинилось между моих ног. Поспешное, откровенное соприкосновение.

От более прямого трения, прикладываемого к гениталиям, сознание на мгновение побелело и поплыло, словно тело взмыло вверх. Я перекинул руку, обнимавшую спину под его мышкой, на плечо и притянул его тело ещё ближе.

Хааы, хы. Хаа.

Мгновенно разгорячённый, он, вздымая плечами и тяжело дыша, обеими руками ухватил меня за ягодицы и потянул на себя, словно поднимая на своё бедро.

Сквозь полуопущенные веки мы смотрели на губы друг друга и, высунув языки, тёрлись кончиками. Трение мокрых тканей тела снаружи отличалось от поцелуя с языком внутри рта. Даже если никто не видел, бунтарское удовольствие от публичного раскрытия тайного щекотало кончик языка.

Каждый раз, когда он приподнимал меня за ягодицы, мои пятки отрывались от пола. Бедро, тёршееся между ног, от внезапно вспыхнувшего сексуального желания было твёрже обычного. Грудь, касавшаяся его плеча изнутри, была такой же. Его тело напряглось так, что я отчетливо чувствовал рельеф напряженных мышц.

Словно входя и выходя во время проникновения. Подражая этому ритму, он повторял движения, притягивая и опуская меня, и время от времени покачивал бедром, добавляя непристойных стимулов между ног.

— Ыыым, мм, хымм…

С каждым таким движением дрожь тела переходила в дрожь дыхания, и он смотрел на меня, такого, расслабленным взглядом, наслаждаясь зрелищем.

Казалось, что его глаза, ломающиеся и меняющие цвет с белого на синий в зависимости от угла падения света, созерцают экстаз через меня. Даже если это было мое воображение, я был не единственным, кто так желал тепла и так разгорячался.

Я не знаю, какую сексуальную привлекательность он находил во мне, таком пресном, у которого нет ни опыта, ни техник, которые можно приобрести с опытом, ни даже врожденной чувственности…

Он мельком глянул вниз и пробормотал:

— Что же делать? Сегодня… я уже не могу сдерживаться.

Как будто в доказательство, что это не ложь, его пах, на который он посмотрел, уже вздулся.

Может, это немного странно звучит… но обычно его пенис часто бросался в глаза. Когда он поворачивался в определенной позе, менял положение скрещенных ног, засовывал обе руки в карманы брюк. Честно говоря, его присутствие было трудно игнорировать. А после того как мы переспали, каждый раз в таких ситуациях мне приходилось прилагать усилия, чтобы насильно вытеснить его из поля зрения.

И сейчас его член, вздымаясь так заметно, что казалось, ему тесно, туго натягивал молнию на брюках. Заметив мой пристальный взгляд, он поцеловал меня в лоб и тихо рассмеялся.

Перемещая горячие поцелуи со лба на веки, на висок, он прижался губами к уху и прошептал:

— Правда нравится, моё достоинство.

— Мм…

Мне хотелось отрицать, но я решил прекратить трусить, перекладывая на него всю роль в подогревании атмосферы и делая вид, что сам тут ни при чем.

Да, я смотрел на его член, и да — я ожидал приближающегося щекотного и влажного чего-то от этого объёма, выделявшегося так неестественно, словно туда искусственно что-то вложили.

Как я признался тогда перед панорамным окном его номера в Гонконге, всё было правдой: когда я вижу его гениталии, меня мгновенно охватывает сексуальное возбуждение. Так что хватит отрицать из-за стыда.

Он нарочно потёрся сильнее, глубже вдавливая бедро. Медленные покачивания таза из стороны в сторону были невыразимо сладострастны.

<Глава 106>

— Хы-ы, ых.

Я изнывал от нетерпения из-за того, как он двигал бедрами: наши члены — мой, набухающий в джинсах, и его, образовавший внушительный бугор, словно готовый разорвать молнию, — лишь слегка касались друг друга.

Я закусил нижнюю губу, пытаясь сдержать глубокий стон, который уже готов был вырваться наружу, но он тут же приблизился и перехватил мою губу, покусывая её. Его манера целовать — с силой посасывая так, что губы начинали пульсировать от боли, — была одной из моих любимых ласк.

От этой сладкой боли я крепче обхватил его за плечи. Упираясь пальцами ног в мраморный пол... я не выдержал и сам потерся своим членом о его пах.

— М-м-м...

Он засосал губы еще сильнее и запустил руку под мою футболку, поглаживая спину. Рука, словно скользившая по коже вверх, теперь спустилась обратно и протиснулась под пояс джинс. Из-за того, что я почти сидел на его бедре, мои ягодицы были приподняты, и его рука, сжав мягкую плоть, начала нащупывать ложбинку между ними.

— Хы-ы-ы. Хы-ык.

От пронзительного ощущения я дернулся, отвернул голову и высвободил губы. Сам факт того, что он приближался к отверстию, через которое мог войти в меня, возбуждал настолько, что я... начал сам двигать бедрами, словно подпрыгивая на его ноге. Осознав, что делаю, я едва не умер от стыда, но остановиться не мог.

Мотающаяся голова и дергающиеся бедра — хоть и были частями одного тела, выражали совершенно разные намерения.

Он с силой потер кожу в ложбинке средним пальцем и притянул меня к себе за спину другой рукой. Положив подбородок ему на плечо и тесно прижавшись, я самозабвенно терся о него всем телом.

Плечи, грудь, живот, бедра. Всё его тело состояло из отлично натренированных мышц, и каждый раз, когда я терся о него, этот чувственный рельеф лишь подстегивал возбуждение. Я жадно ощупывал всем телом и руками эту бугристость и твердость, которая, казалось, не дрогнет даже от удара кулаком.

Бедро, подбрасывающее меня снизу, и палец, скользящий между ягодиц... всё это постоянно напоминало об ощущении проникновения, заставляя меня невольно извиваться. Я больше не мог сдерживать жажду — я хотел его, обнаженного.

Уткнувшись губами в его шею и нежно потираясь о нее, я собрал всё свое мужество и признался:

— Я тоже... больше не могу.

Это была быстрая и добровольная капитуляция — в отличие от прежних раз, когда я начинал быть честным лишь после долгих уговоров и ласк, затуманивших рассудок.

— ...

Он замер без слов, вынул руку из моих джинс и одновременно ухватился за край моей футболки. Я растерянно поднял руки, разжимая объятия, и футболка тут же слетела с меня. Небрежно бросив её на тумбу, где стоял тонкий современный телевизор, он обхватил меня за бедра и поднял.

— Ыт.

Инстинктивно, чтобы не упасть, я обвил руками его шею. Теперь мое тело находилось выше, и я смотрел на него сверху вниз. Хоть я и был меньше его, но при росте чуть выше 180 сантиметров меня объективно нельзя было назвать маленьким или щуплым. Однако он поднял меня легко, без инерции, и даже пару раз подбросил, словно взвешивая.

— Я знал, что вы худой... но вы что, внутри пустой? — Его лицо, когда он качал головой, мол, так дело не пойдет, было совершенно серьезным. — При таком-то росте. Вы хоть раз в день едите?

Услышав его бормотание — скорее мысли вслух — о том, что надо бы меня запереть, пока не наберу вес, я вспомнил ведьму из пряничного домика в детской сказке, и у меня вырвался смешок.

— Думаете, я шучу?

Повалившись на матрас вместе со мной, он навис сверху и, сжав мои щеки одной рукой, начал их тискать. Под давлением с двух сторон мои губы то вытягивались, то расплющивались, и я, наверное, стал похож на рыбу. Я молча взял его за запястье и убрал руку, на что он снова усмехнулся.

Затем он выпрямился, сбросил пиджак, свел мои ноги вместе и сдвинул их к своему левому боку, после чего наклонился для поцелуя. Моя талия была повернута вбок, а грудь смотрела прямо, но это было не так уж неудобно.

Чувствуя, как его рука скользнула мне за шею и обняла за плечи, я тоже обвил руками его шею. Другой рукой он снизу расстегнул пряжку на джинсах и опустил молнию.

— Мм-м... хы...

Стоило молнии разойтись, как он тут же просунул руку внутрь и с силой сжал мой член через трусы, отчего я рефлекторно крепче стиснул его в объятиях. Видя мою реакцию, он, похоже, тоже возбудился: движения языка, блуждающего у меня во рту, стали более неистовыми.

Его большая ладонь скользнула за член, широко растирая промежность, а затем пальцы пошевелились, почесывая вход в анус прямо через ткань белья. От этих дразнящих, бесстыдных прикосновений мне оставалось лишь стонать, извиваясь в талии, и снова и снова перехватывать его шею поудобнее.

Широко погладив промежность, его рука выскользнула и потянула джинсы вместе с трусами вниз сзади. Поскольку бёдра были повернуты боком, низ легко снялся. Вывернутые наизнанку джинсы вместе с бельём тяжело упали под кровать.

Не успел я опомниться, как уже оказался полностью обнажённым.

Шёл дождь, поэтому было темнее обычного, но всё же на дворе стоял белый день. Этот пустующий дом принадлежал ему, но он здесь не жил. Я никогда не думал, что снова соединюсь с ним телом в подобном месте. Неожиданность времени и места заставляла моё тело напрягаться совсем иначе, чем прежде.

Не дав мне времени углубиться в эти мысли, он принялся расстегивать пряжку своего ремня. Нависая надо мной и продолжая целовать, внизу он расстегивал ремень для настоящего секса, и само это действие заставило меня судорожно сглотнуть.

Чмок. Глубоко поцеловав меня и отстранившись, он погладил меня по плечу круговым движением и прошептал:

— Снимите с меня рубашку?

Я протянул руки к его рубашке, расстёгнутой до второй пуговицы. Мои движения, расстегивающие одну пуговицу за другой, были медленными. Ведь я впервые раздевал кого-то другого.

Пока мои руки неуклюже возились, он поочерёдно целовал меня в лоб, переносицу, щёки и губы, и в какой-то момент уже успел снять брюки, оставшись в одном белье.

Я опустил взгляд: очертания его эрегированного члена отчётливо проступали сквозь чёрные трусы. Головка, выпирающая так, словно собиралась разорвать ткань, уже потемневшую от влаги.

— Спасибо.

Когда последняя пуговица была расстёгнута, он убрал волосы с моего лица той рукой, которой обнимал меня за плечи, и поцеловал в лоб. Услышав благодарность всего лишь за расстёгнутую рубашку, я вдруг подумал о глупости: может, мне тоже стоило благодарить его каждый раз, когда он подхватывал меня на руки или раздевал, как совсем недавно? Но очевидно, что так я бы только разрушил атмосферу.

Отстранившись и выпрямившись, он устроился так, чтобы мои обнажённые ноги обхватывали его бока.

— Хм-м...

Плотно сжав губы и контролируя дыхание через нос, он откинул упавшие на лоб волосы. При этом он гибко вращал бёдрами, втираясь пахом, всё ещё скрытым бельём, мне между ног.

Ощущая через влажную ткань, как внушительная выпуклость дразнит мою промежность, я почувствовал, что и у меня между ног становится мокро от возбуждения. Совсем не касаясь меня руками, он некоторое время лишь плотно прижимался низом, двигая бёдрами так, чтобы его член соприкасался с моей промежностью.

Его торс, виднеющийся в распахнутом вороте рубашки, был мощным и крепким, с чётко очерченными кубиками пресса, но движения бёдер, которыми он плавно втирал свой член в нужные точки, были невероятно гибкими для такой мощной фигуры.

— Ах, ха... нгх...

Я не мог сдержать стоны каждый раз, когда он толкался бёдрами, прижимаясь выпуклой плотью снизу. Вид того, как сосредоточенно он имитировал соитие, был настолько сексуальным, что... мышцы моих ягодиц сократились, непроизвольно сжимаясь там. Я сам не мог поверить в реакцию собственного тела, но это и было то удовольствие от секса, которому я научился у него и которое познал через него.

— Сомкните бёдра, хорошо?

Он попросил меня сделать это, но его руки, одновременно со словами, уже сами прижимали мои ноги к груди. Он медленно провёл пальцем вниз от яичек, которые оказались зажаты между плотно сомкнутыми бёдрами и лишь частично выпирали наружу, до самого ануса.

— Вы такой худой, но знаете, что ягодицы и это место у вас довольно пухлые?

Пошло. То, как он прищурился, словно окидывая меня взглядом, и добавил это с порочной ухмылкой, делало его лицо ещё более развратным.

Встав на колени и сменив позу, он вытащил член из трусов. Освободившись из тесного белья, тот пружинисто выпрямился над резинкой. Смазка, стекающая с отчётливо набухшей головки, увлажняла весь тёмно-красный ствол. В тени, отбрасываемой его телом, вид лоснящегося от смазки члена был настолько внушительным, что я невольно зажал рот ладонью.

— Я потрусь... вот здесь.

Крепко удерживая меня с обеих сторон, чтобы ноги ни на миллиметр не разомкнулись, он с силой втиснул пульсирующий, словно живой, член между моими сомкнутыми бёдрами.

— Ы-ы! Ха-а... ах...

Ощущение того, как нежная кожа на внутренней стороне бёдер трется о горячий, пульсирующий и влажный член, было непередаваемым. Хоть он и не проникал внутрь, раскрывая плотно сжатую слизистую, как в анусе, казалось, будто он раздвигает саму плоть. Это было лишь ощущение, но, возможно, именно потому, что это была имитация, а не настоящее проникновение, я мог испытать совершенно иное чувство.

Его член, скользнувший глубже и задевший мои поджатые яички, потёрся о мой член. Тяжёлая мошонка шлёпнулась о мою слегка приподнятую ягодичную складку, а в следующее мгновение толстая горячая плоть выскользнула из тисков бёдер, чтобы тут же резко вонзиться обратно.

Его пенис, обильно смоченный смазкой, беспрепятственно скользил между бёдрами. Звуки трения, напоминающие хлюпанье при проникновении в влажный анус, наполнили комнату, словно шум дождя, шлёпающего по влажной земле.

Поскольку это был не анус, окруженный нежной слизистой, он не сдерживал темп. Каждый раз, когда он быстро входил и выходил, словно вдавливая сверху вниз, члены терлись и скользили друг о друга, и мне приходилось кусать губы. Желая более сильного давления на член, плечи мои скрутило.

Трудно было терпеть и отдачу яичек, которые при каждом толчке члена били по анусу. Тук, тук, тук, тук-тук… Одно лишь ощущения упругой тяжести, ударявшей в копчик, уже рисовало в воображении его мошонку, которая, качаясь взад-вперёд, шлёпалась между ним и мной.

Различалось только место входа, но вес его тела, давящего сверху, и вызванная этим тряска, щекотание внизу живота, судороги в кончиках пальцев рук и ног… Все это было не сильно иначе, чем при проникновении. Наоборот, толщина, жар и влажность скользящего по коже члена ощущались между бедер отчетливее.

Обильный предэякулят, стекавший с его члена на мой член и лобок, а так же назад, по яичкам и паху, достигая ануса. Моё тело было настолько чувствительным, что я отчётливо ощущал на коже даже эту траекторию.

Не членом, и уж тем более не анусом, а всего лишь скользя между бедер, он уже почти довёл меня до оргазма.

Задыхаясь так, что, казалось, дыхание прервётся, я нащупал руками его руки, сжимавшие мои бедра с обеих сторон, и схватил их.

— Ха-хы, хы… хык…

Влажный, умоляющий взгляд искал его глаза. Не зная, была ли это мольба остановиться или, наоборот, подстегнуть, я просто оставлял решение ему.

С опущенной головой он лишь скосил глаза вверх, глядя на меня, и с лёгкой улыбкой на покрывающемся потом лице произнёс:

— А что… если оступлюсь и случайно войду?

Вынимая член назад, он наклонил голову и внимательно посмотрел на мою промежность.

— Ох… Уже очень влажно… Это рискованно.

— Хыт!

От неожиданного прикосновения к анусу голова резко откинулась назад. Судорожно сжимая его руку, которую держал, я тёрся затылком о матрас без простыни.

Его прикосновение, надавливающее на область прямо вокруг входа, было лишено сексуального подтекста, будто просто оценивали состояние, и по непонятной причине это, наоборот, усиливало мой стыд. Не тот стыд, от которого хочется вырваться и убежать.

Потому что знал, что он не может не возбуждаться, пока водит по влажному анусу.

Он лишь притворялся перед моими стонами и закусыванием губ, будто совсем не возбужден, разрушая баланс возбуждения между нами и максимизируя сексуальное напряжение.

Нарочно широко размазывая по анусу обильно смоченную жидкостью руку, он слегка нахмурил брови. Затем потянул вниз мою руку, державшую его.

— Посмотрите. Полностью промок, говорю же? Сколько же натекло…

Заставляя меня своей рукой, смоченной его жидкостью, тереть вокруг ануса, он удерживал свой возбужденный взгляд внизу.

— Э, это… вы же, директор…!

С красным лицом я приподнял голову и попытался вырвать руку. Ведь намокло все из-за его предэякулята, а он говорил так, будто это из-за моих выделений, и мне было так стыдно… Я хотел как-то остановить это.

Его взгляд обратился ко мне. Это были глаза, вырвавшиеся из обыденности, кипящие. Выпустил ли он моё запястье или отпустил сам, но как только я убрал освободившуюся руку, один его палец внезапно проник внутрь.

— Ык…!

Я вздрогнул плечами от неожиданного вторжения, но не из-за боли. Даже по собственным ощущениям, у входа не было никакого сопротивления.

Оставив один палец внутри меня, он раздвинул мои колени в стороны и глубоко наклонил верхнюю часть тела для поцелуя. В глазах, смотрящих с близкого расстояния, таилась радость, сопровождаемая лёгким безумием.

— Верно. Это я так намочил… Это из-за меня так течёт, так мокро. Из-за меня.

Он попеременно смотрел то в один, то в другой мой глаз, неглубоко вводя и вынимая палец. Взгляд его был одновременно и лихорадочным, словно он что-то искал, и расслабленным, блуждающим в экстазе.

К резкому запаху духов, который я уловил вначале, примешивался и становился гуще «тот аромат». Словно запах, въевшийся в кожу и под ногти от долгого использования, аромат, поднимающийся от обнажённой кожи, чтобы вдохнуть этот чуть более отдалённый, мерцающий, чем обычно, запах, я жадно раздувал ноздри и, обнимая его за шею, притягивал ближе.

Он повернул голову, прижался губами и запустил язык, и я, теперь уже довольно искусно, принял его и тёрся своим языком о влажную слизистую.

Внизу, пока палец многократно входил и выходил, в анус попадало всё больше предэякулята, и сверху, и снизу просачивались влажные, хлюпающие звуки трения.

Мне пришлось наконец встретиться лицом к лицу с собой, жаждущим большего, чего-то более глубокого, давления и сотрясения, способного, казалось, разорвать меня на части. Собой, которого мягкое введение одного пальца больше не могло ни разрушить, ни изменить.

Он, то скручивавший мой язык во рту в трубочку, то переворачивавший набок… искусно целовавший меня, вдруг прищурился и отстранился ото рта.

— А снизу… знаете, как сильно вы то сжимаете, то отпускаете?

Я застонал, всхлипывая, и покачал головой. Это был не ответ «не знаю» на вопрос «знаете?», мне просто хотелось отрицать это. Отрицать, что я сам сжимаю анус, требуя от него большей стимуляции.

Он указательным пальцем другой руки, не той, что была во мне, постучал меня по губам и слегка коснулся лбом моего лба.

— А этими губами — ни слова о том, чего же ты хочешь.

……

На его лице на мгновение появилось и исчезло выражение легкого недовольства, словно он ждал, что я что-то попрошу, буду настойчив. А ведь просьба о помощи в этом деле… казалась очень большой…

— Хаы… ыт.

Не успел я погрузиться в эти мысли, как палец, обведя внутри круг, резко выскользнул, и мои согнутые колени были разведены в стороны.

— Ноги раздвину пошире.

Когда он сказал это, ноги уже были раздвинуты, и головка была нацелена на вход в анус.

Это было совсем не то, что палец. Даже от того, что скользящая головка тёрлась о вход, от тяжёлого давления перехватывало дыхание. В отличие от пальца, который вошёл без труда с первого раза, толстая головка с трудом проникала внутрь.

Прежде чем головка ушла наполовину, он снова вынул и повторил введение. Втягивая как можно больше блестящей жидкости внутрь, вокруг входа.

— Хыы, хы…

Из-за повторяющихся введений и извлечений я чувствовал, как низ пульсирует, раскрываясь. Издавая стоны, похожие на плач, я поднял руку и закрыл глаза.

— Зачем закрываешься? Любопытный Со Ихён.

Говоря успокаивающе, он мягко схватив меня за запястье, потянул его вниз. На лице, на которое я поднял взгляд, даже висела слабая улыбка, но внизу широко расплющенная головка, извиваясь, раздвигала слизистую.

— Не нужно ждать, пока войдёт целиком… сделаю приятно. Так что не закрывайся… смотри.

……

Не в силах понять, что это значит, я слегка дрожал от страха и ожидания, и отверстие сузилось.

— Хы, хыахык!

Головка резко вошла, силой раздвигая сжимающееся отверстие. Хотя я только-только проглотил головку, нижняя часть тела онемела, словно прошло больше половины акта. Однако причина была не в сухости, а в размерах его члена. Вход и так был уже достаточно влажным.

Глядя сверху вниз на мои расширенные, вибрирующие зрачки, он мягко обхватил и мое другое запястье. И туго натянул их, направляя к месту нашего соития.

Посыпались толчки, точно нацеленные выпуклой головкой на простату.

— Хыы, хы… хахык. Ык!

Такое чувство, будто в голове сверкают молнии. Будто я голым лежу в поле, где непрерывно бьют молнии. И на голое тело ещё льёт дождь. За окном действительно, казалось, усиливался звук дождя, но это было неважно.

Это отличалось от ощущения, когда, войдя до конца, ствол пениса проходил по простате. Это было откровенное и прямое стимулирование. Простата была словно ещё одни скрытые внутри ануса гениталии.

Создавалась иллюзия, будто его член совокупляется не с моим анусом, а с гениталиями, то есть не с пенисом, а со вторыми гениталиями внутри ануса.

Движения его бёдер, не пытающиеся оказать давление на его член через введение, а проникающие неглубоко с целью стимулировать мою простату, многократно вдавливающиеся в это место, словно разминая, и быстро отступающие, казалось, перемалывали мою нижнюю часть тела.

В отличие от прежних проникновений, где ощущение близости оргазма то удалялось, то приближалось, постепенно нарастая и достигая пика, сейчас сила мгновенно наполнила корень пениса, и кончик головки заныл.

— Не… нельзя, нельзя… хватит!

— Да не в этом дело… Будьте честным, скорее.

Я изо всех сил дёргался, пытаясь высвободить руки, но он использовал и эти потуги как отдачу, ещё настойчивее вонзаясь внутрь.

Приподняв мои ягодицы в воздух и прижав мои запястья к тазу, зафиксировав тело, он невероятно быстро повторял действия, с точностью, словно отмеренной линейкой, выходя и надавливая на простату.

Хотя это и скрывала рубашка, можно было представить, как быстро он двигает упругими бёдрами. Гибкими бёдрами, что, то сжимая, то расслабляя мышцы ягодиц, сновали внутри меня входя и выходя.

Из-под расстёгнутой рубашки выпуклая широкая грудь и отчётливо очерченный пресс блестели, покрытые потом.

— Рубашку… снимите.

От бесконтрольных стонов, которые нельзя было ни сдержать, ни проглотить, во рту пересохло. Честность, которую я проявил перед ним, исторгая хриплые стоны пересохшим горлом, была ни мольбой остановиться, ни попыткой оттолкнуть его, чтобы он отпустил меня. Я хотел увидеть глазами непристойное содрогание его бёдер и ягодиц, выбивающее во мне наслаждение.

Его глаза, смотревшие на меня сверху вниз, сузились, в них появилась довольная усмешка. Освободив мои запястья, он, сбрасывая рубашку с плеч, не прекращал движений бёдер.

— Хыы, хы… хыыт…

Я, который только что, пока он держал меня, вырывал плечи, готовый сбежать при первой же возможности, теперь, став свободным, всё ещё отдавал ему себя снизу. Дразнящий зуд, от которого казалось, что ещё чуть-чуть, и я достигну оргазма, терзал низ живота.

Рукава, прилипшие к мокрой от пота коже, никак не хотели сниматься, и он пару раз расправил слегка закатанные рукава. Затем небрежно бросил вывернутую наизнанку рубашку на кресло рядом с кроватью.

Моя жадность, скользившая взглядом по красивым пропорциям его тела и изгибам мышц, излучавших твердую, но гибкую упругость, очевидно, отражалась в моих глазах, но у меня не было желания скрывать это, да и сил стараться скрыть не оставалось.

Он, вздымая мышцы верхней части тела, переполненные напряжением, словно перед взрывом, и тяжело дыша, тоже взглядом ощупывал каждый уголок моего обнажённого, распластанного тела, соединённого с его плотью.

Его глаза, которые, казалось, тяжело давили на меня, вдруг озорно сощурились и рассмеялись.

— Разделся…и теперь я тебе нравлюсь?

Не то чтобы мне не нравился… вид в рубашке…

— Ы… ммх, хы!

Не успевая ответить, на меня обрушились быстрые толчки, скребущие по простате.

Он не входил до конца, поэтому его таз не бился сильно о мой пах, а потому не было и отдачи, трясущей тело. Но тем не менее… если смотреть вниз, его бёдра без устали двигались, входя и выходя из меня.

В отличие от спокойно лежащего меня, лишь его движения чрезмерно выделялись, и это возбуждало иначе, чем то чувство единства, когда мы раньше соединялись в одно целое и двигались вместе. Это зрительно стимулировало, будто камера крупным планом показывала каждое его движение во время секса, каждую каплю пота на коже.

Заворожённо глядя на его лицо с сосредоточенным выражением, напряжённые брови и губы, быстро двигающиеся непристойные бёдра, и поверх удовольствия от трения простаты я сам накладывал собственное возбуждение.

— Что так… пристально смотришь? Немного неловко.

Ложь.

Я не сказал этого вслух, но, судя по изменению моего взгляда, он, кажется, уловил мои истинные чувства и, опершись на сжатые в кулаки по бокам моей груди руки, согнулся и смущённо усмехнулся. Хотя он и старался выглядеть непринужденно, улыбка казалась какой-то взволнованной. Он тоже не был свободен от нарастающего возбуждения.

— Хыы… хыык, хы.

Меняя позу, мои ноги и ягодицы, под которые он глубже запустил свои бёдра, слегка приподнялись в воздух, и, войдя членом только наполовину, он описал им круг, двигая бёдрами по большой дуге. От острого ощущения, что вход широко раскрывается вслед за вращающимся пенисом, я дёрнулся и обвил его предплечье.

С трудом приподняв зажмуренные веки, я увидел, что он внимательно смотрит на меня с таким лицом, будто столкнулся с серьёзной проблемой.

От ощущения, что толстый пенис медленно выходит наружу, словно волоча внутренние стенки, мои глаза расширились.

— Хо… хохык… хы…

Я почувствовал, как головка застряла у входа, и невольно, замотав головой, в знак отказа, крепко вцепился в его руку.

— Ы-ых, хн-н!

Он отодвинул бёдра назад, едва державшаяся на краю анального отверстия головка отскочила и ударила по его низу живота. Ощущение, что скользкая от предэякулята головка выскакивает, приподнимая верхнюю часть входа, заставило мои пальцы ног сжаться. Нет, растопыриться. Так или иначе, жгучее онемение, требовавшее выхода наружу любой ценой, вибрировало по всему телу.

Одно и то же действие повторялось несколько раз. С постоянной скоростью, не ускоряясь и не замедляясь. Он входил наполовину и выходил. Головкой с отчетливой формой он бил по краю ануса, возбуждая. Но так ни разу и не вошел до конца.

Дважды добравшись до самого порога оргазма и будучи отброшенным назад, когда к этому добавилось стимуляция входа, где собраны периферические нервы, теперь я был полностью готов быть откровенным и униженным.

Прильнув лбом и переносицей к его руке, твёрдой как столб, я взмолился шёпотом:

— Пожалуйста…

Моё тело, ставшее чувствительным перед самым оргазмом, желало достичь пика желаемым способом. Так же, как я больше не мог кончить от прежней, сухой мастурбации. Я даже не пытался скрыть, как пульсируют внутренние стенки и вздрагивает вход. Наоборот, я хотел, чтобы он заметил это и возбудился ещё больше.

Он надавил бёдрами и, наклонив верхнюю часть тела, поцеловал меня в переносицу.

— Что именно?

Голос, нарочно пониженный до шёпота, словно кто-то подслушивал эту интимную беседу. На этот раз я совсем извелся от проникновения члена, входящего крошечными порциями, будто отмеренными по делениям, и вовсю заёрзал ногами в воздухе.

Направления удовольствия, которые он задавал, были так разнообразны, а техники, которыми он мог атаковать и покорять меня, казались бесконечными. И проникновения были разными. Неужели… все золотые альфы такие… умелые? В сексе.

— Внутри… живота… стра-анно…

— Что именно странно?

Нахмуренный лоб и крепко стиснутые зубы доказывали, что и он сдерживает желание наброситься, но тем не менее сегодня он был гораздо терпеливее, чем несколько дней назад.

Как будто не желая или… боясь глубоко войти внутрь, он стимулировал только от входа до простаты. Ни разу он не ввел член до конца.

— Чешется… Внутри, в животе чешется…

Не осознавая этого, я уже скрёб живот сверху. Это был внутренний зуд, который нельзя было унять, скребя кожу.

Глядя на меня сверху, его дыхание внезапно стало тяжелым, рухнув, словно кто-то разворошил его защиту.

Чтобы не упустить момент, когда оборона рухнула, я повернул голову и прижался губами к его запястью, на которое он опирался рядом с моей грудью.

— Пожалуйста… просто, сильно… до самого конца… сделайте…

Может, мой вид и казался кокетством или подлизыванием, чтобы получить желаемый вид секса, но мне было все равно. Он не был тем, кто предавался дешёвому чувству превосходства, глядя на меня сверху вниз из-за такого, и только он мог унять этот зуд, почесав внутренние стенки, до которых не дотянуться. Ради того, чтобы достичь этого удовольствия прямо сейчас, я, кажется, готов был на большее. Если вспомнить, что я нашептывал ему на ухо в постели до сих пор, это было ещё ничего.

— Как?

Его короткий вопрос, заданный сверкающим взглядом, я, пожалуй, предвидел.

Дыша неровно, как дрожащий от страха человек, я опустил руку, скребущую низ живота, и нащупал место соединения между ног. Его глаза опасно горели, готовые, казалось, проглотить меня целиком, стоит только дать знак.

Глядя прямо в его горящие глаза, дрожащей рукой я нащупал корень его члена, наполовину высунувшегося из ануса. И потянул его внутрь себя.

Его зрачки, смотревшие вниз, расширились и задрожали, словно увидев невероятное зрелище. Губы приоткрылись, и вырвался стон, похожий на вздох.

Решив, что лучше уж совсем стереть расстояние между нами, я другой рукой обвил его шею и притянул к себе. Прижавшись щекой к щеке, мы увлажняли уши друг друга своим неровным дыханием.

— Сильнее… ещё… вставьте его глубже…  Заполните мой живот до предела, всё внутри… этим членом, потрите. Двигайтесь…  словно хотите разорвать…!

Едва я открыл рот, слова, казалось, набрали ускорение, и его губы запечатали мой рот, безудержно извергающий непристойности. Словно пытаясь проглотить все  похабные слова прежде, чем я выплюну их, он грубо шарил языком у меня во рту.

— Мм! Ыыы, ып!

Он разом вогнал оставшуюся половину члена.

Мой стон, принятый его языком, безжалостно и широко пронзающий мой рот, звучал глухо, словно из пещеры.

Рука, державшая член, оказалась зажата между его лобком и моими ногами. Словно не собираясь отпускать, он сильно прижимал мой пах, придавливая и мою руку. От ощущения трущихся о тыльную сторону ладони жёстких волосков у меня перехватило дыхание и изогнуло спину.

Пульсирующий язык выскользнул изо рта, и не успел я с облегчением выдохнуть спертый воздух, как на этот раз он впился в мои губы.

— И как это, чёрт возьми… должно сдерживать?

Бормоча это словно сам себе, он злобно кусал мои губы, и вид у него был разгневанный. Поднятые в воздух поясница и бёдра яростно раскачивались, будто он гнал на максимальной скорости, а удары, вонзающиеся внутрь, были столь же безжалостными, что прежние колебания казались бессмысленными.

Но глаза его, смотревшие на меня сверху, казались растерянными и испуганными, словно у юноши, впервые познающего секс. Этого не могло быть, но так казалось.

— Что же мне… делать? А? Чёрт возьми, что же делать…

Словно в отчаянии пробормотав это, он на этот раз закусил собственную нижнюю губу. От толчков, заполнявших не только промежность, но и всё тело, гулко ударявших изнутри, в глазах помутилось.

Это странно. Кажется, я умру. Кажется, даже те скудные знания, что ещё остались в голове, и все плохие и хорошие воспоминания вот-вот улетучатся из головы. Чувствуя, как по вискам текут мокрые дорожки, я взывал к нему.

— Чего тут бояться… Я же изо всех сил стараюсь, вот так вот двигая бёдрами.

Я открыл глаза и посмотрел на него снизу вверх, чувствуя, как его рука стирает следы слёз. Он был прав. Сегодня я хотел именно этого.

— Сотри всё и развей… Давай всё, всё до конца развеем.

Поправив повелительное наклонение на побудительное, он прошептал это, смешав с дыханием, и его бормотание слабо рассеялось. Больше он ничего не говорил.

Используя вес всего тела, он придавил и зафиксировал меня, словно вдавливая в матрас, на мгновение остановил движения бедер и с силой вошёл.

— Хаах, хык… кыхык.

От давления распухающего узла, обладающего сильной зависимостью, не в силах даже выдохнуть стон, я, раскрыв рот и задыхаясь, излил сперму на свой живот и грудь. Такой желанный оргазм, но удовольствие спереди, от члена, уступило место удовольствию внутри, пульсирующему, выбивающему новый ритм.

Внутри меня пульсировал он. Даже без трения, без движений вперед-назад, член в состоянии узла сам, подобно только что вырванному из груди сердцу, сжимался и расширялся, сотрясая живот изнутри.

От этого одуряющего жара, словно подпирающего внутренности и затыкающего горло, все мое тело мелко дрожало. Мысль опасная, но, кажется, я начинал понимать тех, кому нравится, когда их душат в момент оргазма.

К давлению, поднимающемуся снизу, добавилось давление от его поцелуя. Дыхания не хватало, но, цепляясь за аромат, который он вливал в меня, я не отказывался от поцелуя.

Секс, в котором подавляющая сила пригвождала и подчиняла, заставлял забыть о себе самом. Это был секс, требовавший, чтобы я растворил и обнажил всё в себе, и принял всё, что было обнажено в нём.

Всё внутри меня будто вынесло потоком, и в образовавшуюся пустоту единым порывом ворвалось всё его существо. Погружаясь в его аромат, я ощущал странное спокойствие, рождённое смутной уверенностью, что для него этот секс, должно быть, имел тот же смысл.

<Глава 109>

Он принёс из гардеробной в глубине спальни чистую простыню и накрыл ею моё свернувшееся калачиком голое тело. Мне было неловко от того, что голос, которым я поблагодарил его, сильно охрип, но у меня не было сил даже откашляться.

Не то чтобы я громко кричал, но после секса с ним у меня всегда садился голос. Видимо, попытки сдерживать стоны тоже давали нагрузку на связки.

Так же, как мой голос привычно срывался, его член оставался твёрдым, несмотря на эякуляцию. Мне вдруг стало любопытно: занимался ли он когда-нибудь сексом до тех пор, пока член не вернётся в спокойное состояние? И если да, то с кем, каким был этот секс и сколько он длился? Впрочем, смелости спросить у меня не хватало.

В отличие от прошлого раза, когда секс длился очень долго, с многократным семяизвержением и сцепкой, в этот раз всё закончилось сравнительно быстро, но чувство бессилия, словно позвоночник превратился в желе, было таким же.

Не знаю, каково ему — активной стороне при сцепке, но у принимающей стороны этот процесс отнимал очень много сил. Внутри всё ещё сохранялось ноющее остаточное чувство, отчего по телу время от времени пробегала дрожь.

Возможно, я так сильно выматываюсь потому, что я бета. Всё-таки сцепка альфы предназначена не для бет.

Он, выйдя из комнаты сразу после того, как укрыл меня, вернулся с большой кружкой воды.

— Дом пустует, поэтому бутилированной воды нет, но это из фильтра, так что попейте.

Поблагодарив его хриплым, срывающимся голосом, я приподнялся, сел и взял кружку. Словно беспокоясь из-за моей мелкой дрожи в руках, он не убирал пальцы с кружки до тех пор, пока я не поднёс её к губам и не сделал нормальный глоток.

Мне было неловко, и я не знал, куда деть взгляд, потому что член стоящего рядом мужчины всё ещё был твёрдым, возбуждённым и влажно блестел. На члене, который он не вытер после того, как вышел из меня, уже начали белеть подсыхающие следы бурного секса и эякуляции.

— Передохнём немного, пока я выкурю сигарету?

Предложив это и забрав пустую кружку, чтобы поставить её на тумбочку, он обошёл кровать и направился к другой стороне. Чтобы унять раздражающее раскачивание члена, он придерживал пах рукой на ходу.

Это было обыденное движение, лишённое всякого сексуального подтекста, но сам факт того, что его член настолько велик, что доставляет неудобство при ходьбе, если его не придерживать, был уже слишком эротичным.

Когда он наклонился, чтобы поднять с пола пиджак, между его ног мелькнула мошонка. Украдкой поглядывая на упругое покачивание тяжёлой мошонки, я был вынужден незаметно потереться бёдрами друг о друга под простынёй. Чтобы скрыть член, который, казалось, вот-вот встанет, я сполз с изголовья, к которому прислонялся, и лёг на живот.

Мельком взглянув на меня, он достал из пиджака сигареты и, стоя, прикурил.

Его профиль казался воплощением слова «совершенство» в человеческом облике.

Мощь грудной клетки, объём мышц, изящная линия талии, резко переходящая от спины, упругие ягодицы, длинные и крепкие ноги. И даже член, напоминающий бутылку шампанского, зажатую между ног иностранной модели из журнала, над которым когда-то хихикали Ю Ни-нуна и Джу Хан-хён.

Густые, но всегда лёгкие и непослушные чёрные волосы, и серо-голубые глаза, которые, казалось, меняли цвет и температуру в зависимости от эмоций.

Он был настолько красив, что даже если бы я любил его на сто процентов только за внешность, мне пришлось бы с этим согласиться.

Однако это была не та красота, близкая к неживой, какую я видел в нём при нашей первой встрече: уверенная, безупречная, словно искусно огранённый драгоценный камень на витрине.

У него тоже было прошлое, давившее на сердце, и он был человеком, который порой находился во власти этого прошлого. У него была и неуклюжая сторона: желая утешить, он не знал, как это сделать, и начинал говорить невпопад.

Его нынешняя красота — со своими искажениями и трещинами, преломляющими свет, — казалась мне несравнимо более притягательной. Я хотел больше узнать о его шрамах и изъянах, и если он захочет, я был готов рассказать ему о себе.

Не только о вещах, которые для кого-то могут показаться обыденностью, но для меня стали грузом, исказившим мою суть до неузнаваемости, но и о мелочах — пустяковых, незначительных и смешных.

Впервые я почувствовал желание рассказать кому-то о себе.

В этой огромной нежности, убаюкивающей тревогу, вполне естественно, что с каждой нашей близостью чувства становились всё глубже.

Настолько, что становилось удивительно, как Джу Хан-хён или Ю Ни-нуна, видя эту его доброту, могли не влюбиться в него.

Взяв со столика перед креслом пепельницу, он присел на край кровати, откинул назад растрепавшиеся волосы и затянулся сигаретой.

Глядя на его профиль, пока он, зажав фильтр в зубах, потягивался, словно разминаясь, я невольно пробормотал:

— ...Спасибо.

— ...

Замерев, он удивлённо посмотрел на меня сверху вниз, затем медленно опустил руки и перехватил сигарету пальцами.

— Вам было настолько хорошо, что вы благодарите?

Его голос и выражение лица, в которых сквозила усмешка, говорили о том, что он имеет в виду удовольствие от секса.

Я хотел было объяснить, что речь не об этом, но, кажется, это было излишним. Его свободная рука потянулась ко мне, чтобы убрать волосы с лица, пока я всё так же лежал щекой на матрасе. Его улыбка говорила: «Я знаю, что вы не об этом».

Из-за открытой стеклянной двери, ведущей в сад, шум дождя, барабанящего по деревянной террасе, слышался совсем близко. Дождь усилился по сравнению с тем временем, когда мы выезжали из аэропорта. Тонкая полупрозрачная занавеска то беспорядочно взмывала в воздух, то опадала. На фоне этого приглушённого серого пейзажа его фигура, касающаяся меня, казалось, отпечатывалась в моих глазах с какой-то особенной фактурностью.

Убрав руку с моих волос и стряхнув пепел в пепельницу слева от себя, он заговорил спокойным тоном:

— На самом деле, я ожидал, что вам будет неуютно жить в этом доме. Я знал это, но всё же предложил как «план Б»... «План А» у меня тоже есть. Хоть порядок предложений и изменился.

Он опёрся рукой с зажатой сигаретой о матрас и повернулся ко мне, ловя мой взгляд.

— Управляющая Хан тоже сказала, что ей будет спокойнее, если вы будете жить со мной, а не один. И я думаю так же. Первое время вам будет тревожно, но ведь не просить же вас каждый раз сообщать мне, когда вы идёте в душ, верно?

Он пожал плечами и, добавив в голос немного шутливости, коротко затянулся.

Тело было вялым, и поясницу было трудно держать прямо, но я почувствовал, что разговор предстоит серьёзный, поэтому приподнялся с живота и сел, прикрыв нижнюю часть тела простынёй.

Теперь, когда наши глаза были почти на одном уровне, он бросил на меня мимолётный, словно рассыпавшийся на осколки взгляд. А затем, будто избегая его, отвернулся и затянулся сигаретой.

— Я бы тоже хотел дать вам пространство, но... вы же знаете, какова ситуация. Обеспечение безопасности — это приоритет, и я не могу уступить в этом вопросе. Поймите меня.

В его голосе, который звучал так, будто он не оставляет места для компромиссов и твёрдо стоит на своём, слышалась мольба, совершенно не вязавшаяся со смыслом его слов.

Было странно, что он, по сути, посторонний человек, взывает к моему пониманию ради моей же безопасности.

Было ли это из чувства долга перед партнёром по сексу, из ответственности перед своим художником или из-за какой-то другой, едва уловимой привязанности... Его твёрдость, с которой он беспокоился о моей безопасности и не давал мне возможности отказаться, утешала меня гораздо сильнее, чем алкоголь, шопинг или предложение пожить на роскошной вилле.

Если восхищение, интерес и симпатия перерастают в любовь, то для меня в будущем это тревожный сигнал.

В этой серой, спокойной атмосфере, созданной надоедливым затяжным дождём, я смотрел на его профиль, пока он хмурился, затягиваясь сигаретой. И вдруг внутри меня возникло отчётливое чувство — внезапное, но совершенно естественное, как голод.

Я не вымучивал его и не заставлял себя чувствовать это. Желание нарисовать человека, сидящего передо мной, возникло само собой, как вода, которая медленно поднимается и переливается через край плотины.

Я зафиксировал взгляд на его профиле, стараясь сосредоточиться на этом зыбком ощущении возрождения чего-то, что я считал окончательно оборванным и потерянным.

— Что с вами?

Обернувшись ко мне, застывшему с тревожно бегающим взглядом, он обеспокоенно спросил. Я отвёл глаза и неловко пробормотал:

— Нет, просто... мне жаль...

— Опять вы за своё, — усмехнулся он и протянул руку, чтобы взъерошить мне волосы.

Я думал, что эта игра — находить себя в трещинах на кружке, в мешках с цементом на заброшенной стройке, в угрюмом лице старухи за прилавком — это привилегия, от которой я сам отказался. Что это расплата за то, что я надолго отложил кисть, и что я больше никогда не смогу найти объект, который захочу нарисовать таким образом.

Но он был прав.

Тогда, перед моим отъездом в Гонконг, во время телефонного разговора, когда я стоял у двери своей комнаты на крыше, он уверенно сказал мне, что я обязательно найду то, что захочу нарисовать. И это оказалось правдой.

Казалось, пульс, бившийся у меня в висках, сотрясает всё тело. Точно так же, как когда он был в сцепке со мной.

<Глава 110>

Будний вечер.

По дороге домой мужчина остановил машину перед аптекой. Он немного потянул время, закурив сигарету, но вскоре, словно приняв решение, поспешно затушил её в пепельнице, не выкурив и наполовину, и вышел из машины.

Хотя в этом вряд ли была острая необходимость, он выбрал район, куда обычно не заглядывал, находящийся на одинаковом удалении и от работы, и от дома. Из нескольких аптек, расположенных напротив больницы среднего размера, он вошёл в самую крупную.

Снаружи висела табличка, указывающая часы работы до 10 вечера, но, хотя время едва перевалило за 8, внутри было безлюдно.

— Добро пожаловать.

Вместо мужчины средних лет в повседневной одежде, который сидел спиной к входу, уткнувшись в монитор компьютера, посетителя поприветствовала женщина-фармацевт в белом халате, вышедшая из подсобного помещения. Ей было на вид чуть за тридцать, и вместо вопроса «что вам нужно?» она просто улыбнулась.

Мужчина был редкостным красавцем с экзотической внешностью. Он был настолько высок и хорошо сложен, что привлекал бы внимание даже издалека, где не разглядеть лица, но сейчас он выглядел встревоженным, словно за ним кто-то гнался.

Однако она терпеливо ждала.

Судя по одежде, выдающей изысканный вкус, и утончённым манерам, сквозившим даже в неосознанных движениях, он явно не был похож на бандита, решившегося на ограбление из-за нехватки денег.

Пациенты, приходящие в аптеку с деликатными проблемами, о которых трудно говорить вслух, встречались гораздо чаще, чем можно подумать. Ведь даже о грибке стопы или геморрое — для неё простых заболеваниях — самим пациентам зачастую было сложно заговорить.

Однако мужчина, подойдя к прилавку, колебался с нервным выражением лица не из-за стыда перед посторонним человеком, а из-за чувства собственного унижения.

Но выбора не было. Он через силу разомкнул губы.

— Я хотел бы купить... подавители.

— Да, могу я взглянуть на ваше удостоверение личности?

Несмотря на странное поведение мужчины, фармацевт сохраняла дежурную невозмутимость, не дрогнув ни единым мускулом на лице. Её реакция немного успокоила его. Он был благодарен, что она не косилась на него как на зверя, подозревая в нём альфу в состоянии гона. Если бы он поймал на себе такой взгляд, ситуация стала бы ещё мучительнее. Тем более что гона у него не было.

Увидев отметку о статусе альфы, она вернула мужчине удостоверение и спросила:

— Вы принимаете какой-то конкретный препарат? Дать вам то, что обычно?

Он покачал головой.

— Нет, ничего конкретного.

Фармацевт на мгновение повернулась спиной, пробежалась взглядом по полкам и выложила на прилавок картонную коробочку, чей дизайн в тёмно-зелёных и золотых тонах подчёркивал премиальность.

— Это самый популярный препарат.

Отодвинув коробочку обратно к ней, мужчина твёрдо произнёс низким голосом:

— Я уже пробовал это. Мне нужно что-то с более сильным эффектом.

Мужчина уже покупал и принимал подавители в другой аптеке.

Подавители... Весь его опыт приёма подавителей ограничивался коротким периодом в далёком детстве, когда он принимал их как вспомогательное средство при проявлении вторичных половых признаков. Ему, Золотому Альфе, они были не нужны. Он не желал быть зверем, которому приходится усмирять похоть таблетками, и потому прилагал титанические усилия, чтобы довести себя до совершенства именно как Золотой Альфа.

Однако подавители, к которым он прибег спустя двадцать лет, почти не действовали. Поначалу казалось, что эффект есть, но как только «он» начал проявлять к нему сексуальное влечение, лекарства стали бесполезны.

— Как вы знаете, у омег течка имеет довольно регулярный цикл, обусловленный гормонами, поэтому её можно подавить более стабильно и фундаментально... но гон у альф носит спонтанный характер, возникая из-за собственного либидо или реакции на феромоны омеги... поэтому подавители способны лишь притупить обоняние, не более.

Фармацевт объясняла это с несколько неловким выражением лица.

Мужчина и сам это прекрасно знал.

Течка у омег, сопровождающаяся сильным сексуальным влечением и выбросом большого количества феромонов, подчинялась гормональным циклам, а вот у альф этого не было. Ни регулярности, ни цикла. Почувствовав сексуальное влечение, они тут же начинали источать феромоны, и, наоборот, стоило им подвергнуться воздействию феромонов омеги, как они тут же возбуждались.

Это была одна из причин, почему он не мог считать альф более совершенными, чем бета или омеги, и почему он не жалел усилий, чтобы стать Золотым Альфой.

Он думал, что эта животная сущность — терять над собой контроль, высвобождать феромоны из-за стимуляции извне и предаваться дурману чужого запаха — осталась в прошлом вместе с его незрелой юностью.

— Есть препарат посильнее, но он может привести к временной потере обоняния. А при длительном приёме может фундаментально повлиять на функцию обоняния в целом. Вы... знаете об этом?

Осторожно, словно уточняя, спросила фармацевт, наблюдая за напряжённым лицом мужчины.

— Я не собираюсь принимать его долго. Дайте две упаковки.

В ответ на его слова она упаковала и протянула ему две коробочки поменьше, чем предыдущая, предупредив, что принимать можно не более двух таблеток за раз и не чаще двух раз в день.

— Простите... Вы случайно не Золотой Альфа?

Когда мужчина, расплатившись, уже собирался отойти от прилавка, она окликнула его. И, глядя на обернувшегося мужчину, добавила с осторожностью в голосе:

— Если вы Золотой Альфа и вам вдруг понадобились подавители, то лучше не принимать обычные лекарства, а проконсультироваться со специалистом.

Мужчина кивнул, соглашаясь с её предложением.

— Так и сделаю.

Но даже специалисты, и более того — мировые светила в этой области, не могли объяснить нынешнее состояние мужчины. Сбой в функции контроля феромонов у Золотого Альфы. Проблема была куда сложнее.

Бросив пакет с лекарствами на пассажирское сиденье, мужчина закурил. Ему хотелось горько рассмеяться от того, что единственное, на что он сейчас может положиться, — это жалкая горсть капсул.

Только выкурив три сигареты подряд, он смог снова взяться за руль.

***

— И представляешь, он снова всем отказал!

Ю Ни-нуна широко развела руки и возмущённо повысила голос.

Речь шла о собеседовании с новым сотрудником для «Фантома». Она была крайне недовольна тем, что всех кандидатов, которых они с хёном отобрали за неделю, он отсеял на финальном собеседовании.

— Сейчас, конечно, время, когда четверокурсники ищут работу, так что желающих много, но если так пойдёт и дальше, то вместо отпуска мы весь август просидим на работе без выходных, а потом сразу полетим в Чикаго! Нет, ну разве легко найти кого-то идеального с первого раза? И почему наш директор такой придирчивый?

Нуна обняла спинку пассажирского сиденья, на котором сидел Джу Хан-хён, и скорчила плаксивую мину.

— Это из-за того, что я внезапно уволился...

— Но-но. Не вини себя и не накручивай, — прервала она меня, выставив указательный палец, прежде чем я успел договорить свои извинения.

Мы с Ю Ни-нуной и Джу Хан-хёном встретились в гипермаркете и теперь возвращались после совместных покупок.

В прошлое воскресенье хён и Морэ уехали, и со следующего понедельника я перестал выходить на работу в «Фантом». И перевёз вещи в подвальный этаж его дома.

Его «план А» заключался в переезде в подвальный этаж его дома.

Хоть это и называлось подвалом, но, учитывая, что первый этаж находился на высоте полутора этажей, больше половины этого пространства было над землёй. Окна были большими и многочисленными, так что света было достаточно, да и с проветриванием проблем не возникало. Там было свежо и сухо, без характерной для подвалов сырости или затхлого запаха.

Он объяснил, что предыдущий владелец сделал там ремонт под студию, чтобы его сын, учившийся тогда за границей, мог там жить по возвращении, так что мне должно быть удобно. И правда, полы и стены были чистыми, а кухня и ванная комната — полностью оборудованными.

Если бы мне пришлось выбирать между его вариантами А и Б, я бы, не задумываясь, выбрал А.

Для меня и это было достаточно роскошным жильём, но он, засунув руки в карманы брюк и с неохотой расхаживая по эпоксидному полу, несколько раз предлагал мне ещё раз подумать насчёт предыдущего варианта дома.

Хотя переезд был скромным — один рюкзак и пара пакетов, — сегодняшнюю встречу предложил он, как своего рода новоселье.

— Мы же не любовника ему выбираем, что за разговоры про «чувства»? Когда ты пришёл помогать в первый раз, он хоть и поворчал немного, но всё же сдался и сказал делать как знаешь, а тут... Ох, проще было бы свахой поработать.

Слушая справедливое ворчание нуны, я подумал, что то равнодушие, с которым он отнёсся ко мне в начале, было, пожалуй, даже дружелюбным. Теперь я понимал: если бы я ему не понравился до самого конца, он никогда бы не нанял меня, человека с такой проблемной историей.

— В конце концов, работать бок о бок с этим человеком придётся мне и Квон Джу Хану! Того, кто записан на собеседование в понедельник, я продавлю во что бы то ни стало.

Пока нуна решительно настраивалась на борьбу, машина въехала на парковку его дома.

Дружно отказавшись от помощи водителя, который хотел перенести вещи, мы достали из багажника по два пакета с продуктами.

Идея о том, что мне пока лучше передвигаться на машине с водителем, принадлежала ему и управляющей. Хоть я и не ходил на работу, так что поводов выходить из дома почти не было, водитель всё равно всегда ждал в специальной будке на парковке до его возвращения домой. Принимая доброту и заботу, я не мог упрямиться только из-за того, что мне неудобно, но чувство неловкости и бремени было реальным.

— Этот водитель, он же явно ещё и телохранитель, да? Этот... отец твоей нуны, он настолько страшный человек?

Пока мы шли по коридору, ведущему к студии, нуна понизила голос и спросила, хотя дверь за нами уже закрылась.

Если она спрашивала, способен ли господин Им вырвать меня из нынешней жизни, чтобы узнать местонахождение Морэ и хёна... то да, господин Им действительно был «настолько страшным человеком».

Я мог сколько угодно рассуждать о том, что жизнь здесь лишает меня чувства реальности и не даёт ощущения стабильности, но это было ничто по сравнению с перспективой быть утащенным господином Имом в деревню и допрошенным о местонахождении Морэ и хёна. Я не хотел вести себя как второстепенный персонаж голливудского мультфильма, который только и делает, что читает мораль, не имея возможности решить проблему, и доставляет неприятности окружающим.

— Нуна и хён благополучно добрались до места назначения?

Спросил Джу Хан-хён, первым дойдя до двери, ведущей в студию, и обернувшись к нам. Я покачал головой.

— Они всё ещё в пути. Вчера пришло письмо, что они в Калькутте.

С Морэ и хёном мы переписывались через электронную почту, которую он для нас создал. Попав в Восточную Европу через Минск, столицу Беларуси, они проехали несколько стран восточноевропейского региона, пересекли Россию, затем, пройдя через Монголию и Китай, добрались до Индии, а оттуда планировали добираться до Бали, используя поочередно наземный, воздушный и морской транспорт. Это был маршрут, который он спланировал и подготовил меньше чем за сутки.

— Они благополучно доберутся. Это же план директора.

Нуна, у которой обе руки были заняты пакетами, наклонила голову и легонько стукнулась своим виском о мой, и, понимая, что она хочет меня подбодрить, я улыбнулся ей в ответ.

— Открывай давай быстрее дверь. Умираю, тяжело же.

На нетерпеливое, с притворной жалобой, подгоняние Чжухан хёна я ввёл код, снимая блокировку с дверного замка.

Примерно посередине коридора, ведущего от парковки, была дверь в студию, а пройдя мимо неё и свернув направо, можно было выйти в сад через другую дверь.

После моего переезда он пользовался для прохода на парковку дверью, выходившей в сад, но внутри студии тоже была лестница, соединявшая её с первым этажом. Когда он звал меня поесть вместе, я поднимался наверх по внутренней лестнице.

На самом деле… за прошедшую неделю, с понедельника, когда я перевез вещи, до вчерашней пятницы, у нас с ним дважды были физические контакты.

Один раз — после того, как мы поели принесенных им из ресторана суши, другой — после пасты с оливковым маслом, которую он приготовил сам… немного поговорили… и… потом просто поцеловались и обменялись ласками.

Но оба раза до проникновения дело не дошло. Всё ограничилось тем, что мы довели друг друга руками до оргазма и тем, что он тёрся своим членом между моих бёдер стоя.

— Ничего себе… это что за подвал такой? В студенческих кварталах, где дома впритык к соседним зданиям, даже на втором и третьем этаже полно тёмных квартир! А тут — люкс!

Возбужденный Чжухан хён бросил пакеты на пол и начал осматривать студию. Его реакция, полная энтузиазма, разительно отличалась от моей, когда он впервые показал мне это место.

— Из-за открытой планировки в стиле студии кажется ещё просторнее. Эту сторону он, наверное, использует как мастерскую… а вон та — спальня. Наверное, так?

Нуна, поставив свои пакеты рядом с багажом, который Чжухан хён бросил посреди комнаты, указала на кровать, видневшуюся в углу за перегородкой. Чжухан хён уже убежал туда и проверял упругость матраса.

В центральной части пространства у двери, где стояли мы с нуной, кроме инструментов для рисования, почти ничего не было.

— Картин пока нет?

С интересом разглядывая перевёрнутые холсты, выстроенные в ряд у окна, спросила нуна.

— Если не хочешь показывать, можешь не показывать. Мы всё-таки сотрудники галереи, умеем уважать волю художника.

Вернувшийся незаметно Чжухан хён присел на корточки у оставленных пакетов, отломил банан и, очищая его, встрял в разговор.

— Дело не в этом… просто слишком долго не рисовал, сейчас ещё только руку разрабатываю…

Было даже жалко инструменты и материалы, которые он для меня подготовил, пока я рисовал в основном наброски, и только позавчера впервые немного коснулся масляных красок. Но время, проводимое за работой, быстро увеличивалось. Я занимался рисованием почти всё время от его ухода на работу до возвращения, но, вопреки опасениям, процесс не был мучительным.

Просто водил рукой, изображая объект, пока не вкладывая в это себя.

Но бесконечно долго рисовать только наброски для тренировки было нельзя. Раз уж я взял деньги, пообещав рисовать, у меня была обязанность создавать картины, имеющие экономическую ценность.

— Я… в последнее время руку разрабатываю, в основном натюрморты и пейзажи рисую, но… может, когда у вас будет время, хён согласится мне попозировать? Хочется и портрет попробовать.

Хён, который, набив рот бананом, разглядывал книги, альбомы с репродукциями, буклеты с выставок, расставленные на полках встроенной мебели, замер и обернулся ко мне.

— Я? Не Пэк Юни, а я?

— Ну… черты лица, скулы, линия подбородка… у хёна они более выразительные, думаю, рисовать будет интереснее…

Я старательно объяснял причину, думая, не обиделась ли нунa, но она, фыркнув, похлопала меня по спине.

— Чего ты так усердно оправдываешься? Я из-за таких вещей не обижаюсь.

Смущённо улыбнувшись нуне из-за того, что зря беспокоился, я услышал сверху его голос.

— Приехали и не поднимаетесь? Не голодные?

Спустившись по лестнице с первого этажа, он, опёршись локтем о перила и слегка наклонившись, смотрел на нас сверху вниз.

— Квартиру Ихёна осматриваем. Видно, когда становишься эксклюзивным художником, отношение изменилось. Я и не знала, что тут такой хороший подвал.

На ответ нуны, пожавшей плечами, он мельком взглянул на меня, спускаясь по лестнице, но ничего не сказал, а заинтересовался пакетами, стоящими на полу.

— Чего опять накупили столько? Всё равно же не съедите.

— Всё равно этим летом придётся отказаться от отпуска и работать, так что хоть так будем с директора шкуру драть. И вообще, это всё мы съедим, понятно?

Чжухан хён, беззлобно хихикнул, обнял его за талию. Он, хоть и оттолкнул его в лоб, тоже улыбнулся, будто ему это было приятно. Хён, как ни странно, был довольно естествен в тактильном контакте и даже немного кокетливым. Не только с ним, но и с руководительницей, и с нуной, да и ко мне он часто мог положить руку на плечо или прильнуть головой.

Взяв пакеты и перешучиваясь по пути на первый этаж, они с Чжухан хёном были похожи на дружных братьев. Думая о своей собственной старомодности, из-за которой, даже целуясь и занимаясь с ним сексом, я не умел так запросто с ним общаться, я последовал за ними.

— О? А картина? Почему картину убрали?

Как только мы вошли в гостиную, Чжухан хён остановился, указывая на пустое место над диваном. Мои растерянные глаза сами собой устремились на него.

— Мы шли в предвкушении, какое же ощущение будет, когда знаешь, что это картина Ихёна.

— Это работа, цена на которую скоро взлетит. Я бережно поместил её в хранилище. Теперь, если хотите увидеть ту картину, придется организовать выставку.

Он, мельком взглянув на меня так, чтобы двое других не заметили, прошёл вперед на кухню, меняя тему.

Хотя я уже говорил, что всё в порядке, он так и не вернул «Отчуждение» на место. Казалось, он думал, что у меня какая-то травма, связанная с этой картиной, но в тот день я так испугался не из-за самой картины, а из-за прошлых дней, которые она напоминала.

Но я был не готов объяснять это ему, другому человеку. Я и сам внутри не обработал это как следует, а просто ждал, пока время притупит боль.

Перенеся пакеты на кухню, началась активная готовка еды.

Юни нуна и Чжухан хён в один голос требовали мяса, так что главным блюдом сегодня было барбекю. Он, ответственный за мясо, замариновав его, вышел в сад настраивать оборудование, а мы втроем начали доставать продукты из пакетов и раскладывать их на широкой островной столешнице.

Купленная по частям корейская говядина, бараньи ребра прямо на кости, домашние колбаски, королевские креветки, картофель и батат — в общем, все типичные продукты для барбекю были в сборе. Овощи для гарнира, фрукты и мороженое на десерт, и даже чизкейк, который Чжухан хён закинул в тележку, потому что захотел. Как он и говорил, количество было такое, что за один ужин никак не съесть.

Помимо барбекю, хён планировал приготовить салат из морских улиток, а нунa — острую тушёную капусту кимчи. Я, не умеющий готовить, в основном помогал с мытьём и подготовкой продуктов.

— Руководительница сказала, что приедет через 10 минут. Уже можно начинать со стейков?

Чжухан хён, проверив телефон, потёр руки и облизнулся. Хотя за время подготовки он уже умял два банана, персик и пачку крекеров, казалось, он всё ещё был голоден.

— Ихён, отнеси это директору… помоги ему на улице.

Взяв поднос, который протянула нунa, я вышел через главный вход и увидел, что он уже в одиночку накрыл стол и установил гриль и теперь засыпал угли. Я поставил поднос на стол, встроенный, кажется, прямо в скамейку, чтобы было удобно использовать на улице, и подошел к грилю.

— Руководительница приедет через 10 минут.

— Тогда можно начинать жарить.

Запалив газовую горелку, работающую на бутане, он глубоко засунул её сопло в кучу углей, сложенную наискось для лучшей циркуляции воздуха.

Синее пламя со свистом пробивалось между углями и вспыхивало красным огнём. Полуденная жара уже спала, но солнце ещё не село. Мне показалось, что ему должно быть жарко стоять перед огнём, я взглянул на него, и наши взгляды встретились.

— Вы пробовали баранину?

— Нет.

— М-м, у нее специфический запах, так что это мясо на любителя… но эти двое, раз уж у них такой изысканный вкус, наверное, выбрали хорошее мясо. Попробуйте. Если не понравится, есть ещё корейская говядина.

Я кивнул, глядя, как чёрный уголь загорается и становится красным.

— Если дать маринованному мясу полежать пару часов, будет вкуснее, но если мясо хорошее, то и так получится вкусно. Хотя, Квон Чжухан и сырое мясо съест и скажет, что вкусно.

— Чжухан хён говорил… что стейки, которые жарит директор, просто объедение.

— Он и такое говорит? А я думал, он за моей спиной только ругается.

Я фыркнул от его утрированной фразы, а он, убедившись, что угли разгорелись как надо, убрал горелку и равномерно распределил угли в гриле.

— Моя мама американка, и она любит барбекю. Круглый год она часто приглашала друзей домой на барбекю. Пока я рос, постепенно роль шеф-повара перешла ко мне. И корейское барбекю на углях мы тоже часто делали.

Это была обычная, ничем не примечательная история, и кто-то мог бы сказать, что я преувеличиваю и придаю этому слишком много значения… но поскольку он впервые так непринужденно рассказывал о себе, мой взгляд сам собой устремился на него.

Он, раскладывавший решетку на подготовленные для жарки угли, почувствовал мой взгляд и поднял голову и посмотрел на меня. Контакт наших встретившихся взглядов затянулся чуть дольше обычного.

Его взгляд приобрел немного другой оттенок. Напряжённый, такой же, как вчера в гостиной на диване, прямо перед тем, как мы поцеловались. Как только я уловил эту перемену, моё тело словно стянуло тугим канатом.

Он мельком оглянулся назад, снял перчатки и положил их на полочки, свисающие по бокам гриля, словно крылья.

А затем одной рукой обхватил мою шею сзади, а другой коснулся моих губ. Точнее, он сильно сжал мою нижнюю губу, словно ущипнув, и потёр так, что слизистые внутри губы тёрлись друг о друга.

Это было неожиданно, и, не понимая цели этого незнакомого прикосновения, я лишь широко раскрыл глаза и смотрел на него. Его взгляд, так же прикованный ко мне, напомнил мне синее пламя, которое только что разжигало красный огонь в чёрных углях. Пока я смотрел в эти холодные, но кипящие страстью синие глаза и чувствовал боль в губах, его рука исчезла.

Это длилось всего секунд десять, но от покалывающего онемения я сам не заметил, как поднес руку к губам и ощупал их.

Он, снова надевая перчатки, улыбнулся беззвучно, не показывая зубов. Улыбка была коварной.

— Похоже по ощущениям, правда?

……

— Вам же нравится, когда вам причиняют боль. Что ж, мне тоже нравится.

С чем именно похоже, он не упомянул объект сравнения, но вроде бы смутно понял.

— Вы смотрели глазами, в которых было желание поцеловаться. Но сейчас… нельзя.

— А…

Из меня вырвалось глупое междометие. Я опустил руку, теребившую губу, но жар, словно от ожога, все ещё оставался.

Он сказал, что это прикосновение было вместо поцелуя, но, как ни смешно, именно из-за этого ощущения жажда настоящего поцелуя разгорелась во мне с новой силой. Мне стало немного… обидно на него, так меня раздразнившего.

Внезапно его голос стал на тон тише и интимнее.

— Или, может, просто сделаем? Мне всё равно.

<Глава 112>

Как только он с озорной ухмылкой произнёс это, его телефон на столе завибрировал. Посмотрев через моё плечо на экран, он сморщил нос, словно выражая досаду.

— Эх... Кажется, кто-то не в меру догадливый просит открыть ворота.

Как он и предполагал, звонила управляющая. Пока он открывал ворота пультом, лежавшим рядом с телефоном, и перебрасывался с ней парой фраз, я пытался отвлечься от мыслей о недавнем прикосновении.

Я не знал, как выглядят глаза, жаждущие поцелуя, но не мог утверждать, что он ошибся. Если такие желания читались в моих глазах, то это... было ещё более неловко, чем предстать перед ним обнажённым.

— Управляющая приехала, да? Ой? Что такое? Вы даже баранину ещё не положили?

Джу Хан-хён, выходя из дома с полным подносом еды и толкая дверь плечом, разочарованно замер, увидев пустую решётку.

— Что у тебя в животе вообще? Ты же наверняка таскал куски, пока мы готовились, неужели до сих пор такой голодный?

— Да потому что в животе-то пусто! Разве этими перекусами наешься?

Пока я забирал поднос у ворчащего хёна и переставлял еду на стол, их шутливая перепалка продолжалась.

Нуна, вышедшая следом с ещё одним подносом, тоже присоединилась, высказывая недовольство тем, что он только начал жарить мясо. Чувствуя и свою долю ответственности за задержку, я поставил на стол корзину с овощами для ссам и с тревогой посмотрел на него.

Он щедро полил оливковым маслом широкий прямоугольный противень и выложил на него замаринованную баранину, пропуская мимо ушей жалобы этой парочки, вопреки моим опасениям.

Освободив поднос хёна, я подошёл к нуне, чтобы забрать её поднос, но она, уже собиравшаяся уходить, вдруг нахмурилась и остановилась.

— Что это? Директор-ним, вы что, в последнее время встречаетесь с кем-то?

— Опять ты сочиняешь.

— Вы же раньше не пользовались духами. А недавно вдруг начали... — Нуна замолчала, наклонилась ближе к его плечу и принюхалась. — А сегодня прямо переборщили. Кого вы пытаетесь соблазнить, вылив на себя столько эротичного парфюма?

Спросив с гримасой, что ещё за «эротичный парфюм», он поднял руку и уткнулся носом и губами в рукав своего тонкого летнего джемпера.

— Так сильно пахнет?

— Это сам по себе сильный аромат. Хотя, кажется, вы и правда переборщили. У вас насморк? Вы не тот человек, который не может контролировать такие вещи, это на вас не похоже. Или партнеру так нравится? Чтоб аж до удушья?

Нуна, ухмыляясь, толкнула его в плечо, явно наслаждаясь ситуацией. Казалось, она специально провоцировала его, чтобы поддразнить. Но он лишь усмехнулся и не поддался на провокацию.

Я подошёл к ним, пока они продолжали дурачиться, и забрал у нуны поднос. Я чувствовал на себе его взгляд, но специально не смотрел в его сторону.

Я не знал, есть ли у него кто-то, как предполагала нуна. У меня не было права спрашивать об этом или допытываться правды. До сих пор я просто не замечал никаких признаков, поэтому сознательно старался не думать о его возможных интрижках или романах... где-то там, где меня нет. Мне было тяжело думать даже о наших с ним отношениях, не говоря уже о других.

Но даже такой легкий разговор заставил пугающие фантазии легко завладеть мной.

— Кстати, директор, я думала, вы признаёте только всё сделанное на заказ, а вы, оказывается, и готовым парфюмом пользуетесь. Похоже, тут смесь двух или трёх ароматов... хм, один я, кажется, узнаю.

Нуна прищурилась, сосредоточившись, и назвала бренд и название духов, которые она угадала.

— Ого... А ты проницательна.

Он широко раскрыл глаза и щёлкнул щипцами для барбекю.

Мне стало интересно, был ли названный нуной аромат тем самым «запахом». Возможно, тот запах, который я воспринимал как «тот самый», был результатом смешения нескольких парфюмов.

Я представил себя в магазине парфюмерии, где я никогда не был, покупающим флакон за огромные для меня деньги, чтобы потом прятать его в комнате и тайком нюхать, вспоминая его... Отмахнувшись от этого жалкого и мрачного образа, я покачал головой.

— Вау... Как вкусно пахнет мясом!

В этот момент открылась дверь, ведущая с парковки в сад, и появилась управляющая.

— До еды ещё минут 20 ждать.

Джу Хан-хён с набитым ртом и припухшим лицом недовольно покосился на него, объясняя ситуацию. Управляющая взъерошила хёну волосы, а потом погладила меня по щеке, спрашивая, как я. Мы не виделись пять дней, и даже сегодня, в субботу, она была на работе — только что вернулась с мероприятия косметического бренда, куда её пригласили клиенты.

— Посмотрите, как Со Ихён обрадовался управляющей.

— Хоть он и кажется невозмутимым, но у него всё на лице написано.

Нуна и хён поддразнивали меня. Мне казалось, я просто слегка улыбнулся, неужели это так заметно? Я потрогал лицо рукой. Это же не то, что можно нащупать.

Почувствовав чей-то взгляд, я поднял голову и посмотрел на него, стоящего у гриля, но наши глаза встретились лишь на мгновение. Возможно, его взгляд просто скользнул по мне мимоходом.

Только когда он разложил готовые стейки из баранины по тарелкам, он наконец смог присоединиться к нам. Стол был рассчитан на четверых, поэтому он принёс стул с террасы и сел сбоку.

— Как вам, нравится?

Спросил он, глядя на меня через нуну, сидевшую между нами.

— Да. Очень... вкусно.

— Рад слышать. Видимо, вы не особо привередливы в еде.

Я кивнул, и тут Джу Хан-хён, сидевший по диагонали от меня, вмешался вместо меня.

— Со Ихён и в работе никогда не жалуется. Такие люди обычно и едят без капризов.

— А ты вот жалуешься много, но ешь всё подряд. Уникальный случай, а?

Хён, который даже не пользовался ножом и вилкой, а вгрызался в мясо прямо с кости, уткнувшись в тарелку, только зыркнул на него глазами. Он поднял обе руки в знак капитуляции. Затем, вместо того чтобы резать своё мясо, он снова взялся за вино.

Казалось, пока он жарил мясо, аппетит у него пропал — он почти не притронулся к еде, только пил. Меня это беспокоило, но я не решился проявлять заботу при всех, чтобы не привлекать лишнего внимания, и промолчал.

— Ихён, как тебе? Каково это — быть профессиональным художником?

— Пока просто...

На вопрос управляющей, сидевшей напротив меня, я ответил неловкой улыбкой. Само выражение «профессиональный художник» всё ещё звучало для меня странно и смущало.

— Директор, вы видели наброски Ихёна? Он стесняется и нам не показывает.

— Думаешь, меня он не стесняется? Говорит, что тренируется, и ничего не показывает.

Ответив на вопрос нуны, он поднёс бокал к губам и посмотрел на меня с лёгким укором.

Он спрашивал, над чем я работаю, но никогда не просил показать. Я не думал, что ему будет интересно смотреть на учебные наброски, да и боялся его обременять. Только сейчас мне пришло в голову, что он, возможно, ждал этого.

Я отложил нож и вилку, которыми медленно резал рёбрышки, специально политые им соусом барбекю для меня (так как я ел баранину впервые), и собирался смочить пересохшее горло вином, как вдруг Джу Хан-хён с торжествующим видом бросил на тарелку начисто обглоданную кость.

— А... Ну тогда, похоже, я стану первым ценителем творчества художника Со Ихёна.

— Это потому что Ихён попросил его быть моделью.

Нуне явно не нравилось самодовольное поведение хёна, и она скривила губы. Но лицо управляющей, в отличие от нуны, просияло.

— Уже приступаешь к серьёзной работе? Но почему первая модель именно Джу Хан?

— Это ещё не серьёзная работа... На этой неделе я рисовал в основном натюрморты, а теперь хочу попробовать портрет... У хёна костная структура и форма лица характерные, вот я и попросил.

Я так ответил, но на самом деле это была не единственная причина.

Не знаю, как работают другие, но в отличие от натюрмортов, где я просто оттачивал технику, копируя видимое, для портрета мне нужна была история. Рисуя совсем незнакомого человека, я проецировал на него своё воображение или чувства, но себя я пока рисовать не хотел.

Люди, которых я мог попросить попозировать относительно свободно, — это нуна и хён. А хёна я выбрал потому, что он знал мою историю чуть лучше.

Человеком, которого я чувствовал сильное и естественное желание нарисовать, был он. Но я ещё не был готов перенести эти эмоции на холст.

— Если хочешь по-настоящему попрактиковаться в портретах, я могу нанять профессиональную модель.

Сказал он, легонько вращая бокал с вином в руке. Джу Хан-хён аж подпрыгнул от возмущения.

— Ой, да что такое! Ихён сказал, что хочет нарисовать меня! Зачем вы мешаете... Может, вы ревнуете, что он выбрал моделью меня, а не вас, несравненного красавца?

Услышав такую детскую подколку, он поморщился и поднёс бокал к губам.

— Хорошо хоть ты признаёшь, что я несравненный красавец.

— Хм, может, директор и красавец, но моделью выбрали Квон Джу Хана.

Хён откинулся на спинку стула и посмотрел на него сверху вниз с надменным видом. Он лишь покачал головой. Затем он поставил бокал на стол, отодвинул почти нетронутую тарелку, опёрся локтем о свободное место и посмотрел на меня.

— Раз уж зашёл разговор... Если вам понадобятся инструменты, материалы, условия... или модель, что угодно — не стесняйтесь говорить. Мы не жалеем поддержки для наших художников, и для вас, Со Ихён, тоже, так что не чувствуйте себя обязанным в этом плане. Это всё ради искусства.

Нуна энергично закивала в знак согласия.

— Да. Некоторые художники с высокими доходами, как Шушу, сами обеспечивают себе студию и материалы, но новичкам вроде тебя мы помогаем до определённого момента. Если будешь беспокоиться о материалах и прочем, работа не выйдет такой, как ты хочешь. Не каждая галерея предлагает такие условия, знаешь?

Нуна с гордым видом положила руку мне на плечо, но при упоминании имени Шушу я невольно напрягся. Мой взгляд сам собой метнулся к нему. Я тут же смутился от того, насколько очевидным был этот взгляд, и поспешно отвернулся, но он, казалось, остался совершенно невозмутимым.

<Глава 113>

Я вполне понимал намерения его и нуны, но у меня уже было больше, чем нужно.

Поскольку масляные краски имеют специфический запах, он решил, что совмещать работу и жизнь в одном помещении будет сложно. Поэтому он уже запланировал на следующую неделю ремонт: возведение перегородки между кроватью и рабочей зоной и установку двери.

Если я чего-то и хотел, так это возможности подработать хотя бы пару часов. Я не знал, когда смогу получать доход от картин, и хотел хотя бы частично покрывать расходы на своё питание. Но когда я заговорил об этом, он категорически отказал, сославшись на то, что не может гарантировать мою безопасность.

— А, может, на осенней совместной выставке можно будет выставить картину Ихёна? Или времени слишком мало?

Спросила нуна, массируя мне плечи и глядя на управляющую. Управляющая ответила, глядя не на нуну, а на меня.

— Это же совместная выставка, так что даже одну работу можно выставить.

— Не чувствуй давления. Мы не заставляем художников выставлять картины, которыми они сами недовольны. Просто если к тому времени будет готовая работа, давай её выставим.

Я кивнул нуне, но от одной мысли, что моя картина может висеть на выставке, у меня пересохло в горле от волнения.

— На этой совместной выставке не будет работ художника Шушу, так что может быть немного пустовато. В Чикаго ведь наверняка всё раскупят, да?

Высказал свои опасения Джу Хан-хён.

Совместная выставка должна была состояться после выставки Шушу в Чикаго, и если там все работы будут проданы, привезти их обратно в Корею будет сложно.

— Работы Шушу, конечно, все продадутся, но это хороший шанс продвинуть других художников. Хорошенько продумай концепцию. Успех выставки больше чем наполовину зависит от планирования, а не от самих работ.

Как и в разговоре с госпожой Суки Ким, он по-прежнему был уверен в продажах работ Шушу. Казалось, он не особо беспокоился и по поводу совместной выставки. Проблема была в Ю Ни-нуне.

— Ха... Но смогу ли я нормально справиться с командировкой в Чикаго? Художник Шушу всё ещё в панике, да?

Убрав руку с моего плеча и тяжело вздохнув, нуна облокотилась на стол и обхватила голову руками.

Я знал, что нуна очень переживает из-за того, что Шушу нервничает, так как управляющая не едет в Чикаго. Глядя на ссутулившуюся спину нуны, я не смог найти слов утешения и только пил вино.

— Ему пора понемногу становиться независимым от управляющей Хан. Если она будет ездить с ним каждый раз, когда у него дела, когда же вам дадут шанс проявить себя?

— Эй, а не будет так, что Шушу позвонит вам в слезах, и вы тут же сдадитесь?

Джу Хан-хён с недоверием усмехнулся, потягивая вино. Он развел руками.

— Поэтому я вообще заблокировал его звонки.

Он сказал это так, словно это было кардинальным решением проблемы, но мне показалось, что он просто не уверен, что сможет отказать, если ответит на звонок.

— О... В этот раз вы, похоже, настроены решительно. Вам нужно быть твёрдым. Иначе мне конец. Если вы, Пэк Ю Ни, да ещё и управляющая уедете в Чикаго... что мне одному делать в Сеуле?

Джу Хан-хён демонстративно передёрнул плечами, сделав лицо, полное ужаса от одной этой мысли.

— Если поедет управляющая, мне придётся остаться. Даже если мы наберём новых людей, это будут новички. Как ты сможешь подготовить выставку с одними новичками?

Услышав поникший голос нуны, он решительно покачал головой.

— Этого не случится, так что, Пэк Ю Ни, сосредоточься на подготовке выставки в Чикаго. Этого точно не будет.

— Спасибо за слова... но почему-то веры им нет. Я редко сомневаюсь в ваших словах, директор, но это же касается художника Шушу. Он немного... скажем так, деликатный, а если по-другому — чувствительный... и у меня самой нет уверенности.

Разговор на какое-то время перешёл на сильную застенчивость Шушу, его робость и истории, связанные с его деликатным и чувствительным характером.

Похоже, когда нуна только пришла в «Фантом», он был не просто застенчивым — он только начал карьеру фотографа. У него был сильный оборонительный, мрачный характер, граничащий с социофобией, поэтому о том, чтобы поставить его перед камерой или заставить произнести приветственную речь перед людьми, как сейчас, не могло быть и речи.

Все интервью проводились только в письменном виде. К тому же Джу Хан-хёну, который присоединился к команде как раз тогда, когда Шушу начал открываться нуне, к сожалению, пришлось пройти тот же путь с самого начала.

— Он и до аварии не был особо общительным... но после стало хуже. Но сейчас ему намного лучше. Разве ты не видела, как он встретился с Со Ихёном в первый раз? Вспомни Квон Джу Хана, которого полгода после приёма на работу даже в комнату ожидания не пускали. Ему становится лучше, говорю тебе.

Он старался успокоить нуну, шутя с преувеличенной мимикой и жестами. Хён же говорил, что сразу после устройства на работу его мучил не Шушу, а директора, но его слова проигнорировали.

— Шушу тоже не то чтобы тебе не доверяет. Он сам говорит, что это из-за его психологической слабости. Если дать ему время подготовиться, он будет в порядке. К тому же Кун тоже едет.

После слов поддержки от управляющей нуна кивнула. Тревога всё ещё оставалась на её лице, но, когда она вертела в руках нож, её профиль выглядел заметно более расслабленным.

— Ты согласовываешь всё с той стороной, так куда ты денешься? Ответственная за это мероприятие — ты. И это не изменится. Ни за что.

Заявив это безапелляционно, он сказал, что с бараниной почти покончено и пора начинать жарить говядину, достал банку пива из холодильника и вернулся к грилю.

Мой взгляд снова невольно последовал за ним. Чтобы скрыть это, я по привычке потянулся к вину.

То, что он едет в Чикаго, успокаивало нуну, но не меня.

Я продолжал чувствовать безосновательную тревогу по поводу того, что он отправляется в долгую командировку с Шушу. Мне самому это было неприятно и противно, поэтому я делал вид, что всё в порядке. Но попытки разума отрицать и игнорировать эти чувства рушились до смешного легко.

Когда я допил остатки вина, хён встал и наполнил мой бокал.

— В любом случае, Со Ихён, ты через многое прошёл в последнее время! Давай сегодня всё забудем и повеселимся! Выпьем за успешное творчество Ихёна? А?

Меня смутило такое внезапное внимание, но я был благодарен хёну за предложение. Он, снова взявший щипцы для мяса, тоже вернулся к столу, чтобы присоединиться к тосту.

Когда ужин был почти закончен, атмосфера плавно перетекла в попойку.

Тем временем солнце полностью село. С наступлением темноты земля в саду, не покрытая асфальтом, быстро остыла, и благодаря деревьям воздух стал приятно прохладным. Жара, от которой по спине стекал пот, всё ещё висела в воздухе, но из-за алкоголя она ощущалась не неприятной, а скорее дурманящей.

— Вот поэтому Со Ихён мне тогда сразу понравился!

Подвыпивший Джу Хан-хён говорил и жестикулировал в два раза активнее обычного. Он увлечённо рассказывал о том, как на первой выставке, где мы работали вместе, я порекомендовал Ину-хёну его собственную картину.

— Ох, я никогда не забуду лицо Ину-сэма в тот момент.

Хён постучал по столу, и на его лице снова появилось выражение триумфа.

— Что он тогда сказал? Директор, вы же тоже там были. Что сказал Ихён?

Он сделал глоток пива, смочил горло и усмехнулся.

— Он сказал, что картина идеально подходит ему, потому что она кажется откровенной, но на самом деле таковой не является.

— Я... я не имел в виду ничего такого!

Я поклялся, что не пытался дерзить. Как я потом объяснял самому Ину-хёну в испанском баре, я просто почувствовал, что в этой картине, как и в нём самом, есть черта — выражать свою неискренность через своеобразный, ясный до простоты юмор.

Сейчас, снова стоя перед холстом, я ещё острее, чем тогда, понимал, что для этого тоже нужна решимость предстать перед самим собой во всей своей жалкости.

— Т-тогда что вы имели в виду?

Джу Хан-хён спародировал мой тон, и все рассмеялись. Я тоже неловко улыбнулся, чувствуя смущение от того, что слишком серьёзно отреагировал... Но внезапно меня задело то, что он так точно помнит ту ситуацию.

В то утро перед своей машиной «фантом» он сказал Ину-хёну, что я всего лишь «временный работник», и совсем не проявлял ко мне интереса. Я не думал, что он запомнил наш разговор в таких деталях.

— Знаю, знаю. Ину-сэм тоже понял, что ты не язвил, поэтому не обиделся, а наоборот, заинтересовался тобой.

Нуна, которая поменялась местами с хёном и теперь сидела напротив меня по диагонали, ковыряясь в салате с улитками, сказала это слегка заплетающимся языком.

— Конечно, конечно. Я, как «S», знаю, что Ину-сэм на самом деле истинный «M». Ему, наверное, ещё больше понравилось, что ты ему так прямо высказал.

Поддакнул Джу Хан-хён, перебравшийся на место рядом со мной. Доставая последнюю банку пива из холодильника, он словно что-то вспомнил, повернулся ко мне и добавил:

— А, Ину-сэм тоже знает, что ты подписал контракт как художник, и очень ждёт твоих работ. Вы созванивались?

— Да. Он звонит примерно раз в два дня и...

— Ого... Правда? Неужели Ину-сэм всерьёз запал на Ихёна? Если уж сам Ину-сэм звонит раз в два дня и так старается, это не просто так.

Нуна прикусила кончик палочки и сказала это с блеском в глазах. Хён же нахмурился и погрозил пальцем перед моим лицом.

— Всерьёз? Честно говоря, Ину-сэм и Ихён? Даже если он искренен... нет, это уже бессовестно.

— Что такое? Хочешь сказать, что опытный сердцеед не имеет права встречаться с неопытным партнёром? С чего вдруг ты стал таким консерватором, это на тебя не похоже. Управляющая, а вы что думаете? Если Ину-сэм всерьёз относится к Ихёну, и Ихёну он тоже нравится, вы не будете против?

Управляющая, явно не ожидавшая, что вопрос переадресуют ей, оперлась локтем о стол и пожала плечами.

— Ну, как сказать... Разве это дело посторонних — быть против или нет?

Нуна победно вскинула подбородок в сторону хёна, но тот, обычно придерживающийся весьма либеральных взглядов на отношения, почему-то не хотел уступать.

— Я тоже это понимаю. Посторонние тут ни при чём, поэтому он сам должен включить совесть и сдержаться.

— А вам интересен Чхве Ину, Со Ихён?

— ...

На его вопрос, прозвучавший так, будто ему было всё равно, хотя до этого он молча слушал спор этих двоих, все взгляды моментально устремились на него.

<Глава 114>

В его тоне и выражении лица, с которым он смотрел на меня, не было ни давления, ни допроса. И это сбивало меня с толку ещё больше.

Я не мог понять намерений, стоящих за этим вопросом, поэтому переводил взгляд с одного лица на другое, вертя в пальцах ножку бокала, и медленно начал:

— Это... Ину-хён тоже никогда всерьёз об этом не говорил...

— Оставим ситуацию Чхве Ину в стороне. Интересуется ли Со Ихён-сси Чхве Ину в этом плане. Просто ответьте на это.

Его лицо с легкой улыбкой, соответствующей общей атмосфере, выражало лишь озорное любопытство, свойственное человеку, с интересом наблюдающему за чужими романами.

Будь ситуация обратной, я бы ни за что не смог изобразить такое спокойствие, даже притворяясь. Я крепче сжал бокал, который до этого вертел в руках, и ответил:

— ...Нет.

Он пожал плечами и оглядел остальных.

— Вот видите? Зачем вы так переживаете по поводу проблемы, о которой он сам даже не думает?

— Ох... Бедный Ину-сэм. Он же всегда говорит, что он «альфа, бесконечно близкий к золотому стандарту», и верит, что может соблазнить любого, если захочет. Но с бетой это не работает, вот так.

Нуна говорила сочувственно, но в её глазах плясали смешинки.

— Конечно. Со Ихён хоть и выглядит наивным, но он не из тех, кто поведётся на избитые приёмчики.

Джу Хан-хён тоже с довольным видом крепко обнял меня за плечи.

Мои чувства были сосредоточены на другом человеке, а я сидел и отвечал на вопросы о скандале с кем-то совершенно посторонним. Ситуация казалась нелепой комедией, и я горько усмехнулся, опустив голову.

— А? А? Директор, вы куда?

Но стоило нуне окликнуть его, как мой взгляд, словно запрограммированный реагировать на всё, что с ним связано, тут же устремился в его сторону.

— Куда я могу пойти? За алкоголем.

— А, тогда нам больше не надо вина! Несите пиво!

Он махнул рукой в ответ на просьбу Джу Хан-хёна и уже собирался уходить, но ему пришлось остановиться, потому что нуна протянула к нему руки.

— Что, ну?

— Отнесите меня по пути в туалет на спине.

Нуна забралась на скамейку. Он придержал её за руку, чтобы она не упала, покачал головой, мол, «ты неисправима», но без возражений подставил спину. Обхватив его за шею и повиснув на нём, нуна с раскрасневшимися от алкоголя щеками показала знак «V».

Я замечал это и раньше: в работе он мог быть безжалостным боссом, но в неформальной обстановке, особенно за выпивкой, становился заботливым старшим братом.

Нуна и хён, несмотря на фамильярность в нерабочее время, в делах были профессионалами, ставящими эффективность превыше всего. Они никогда не капризничали и не обижались на его прямоту. Но когда они напивались, то липли к нему, как младшие братья и сестры, выросшие в любви и ласке.

Это было возможно только потому, что он позволял им так выражать привязанность, не боясь быть отвергнутыми.

Глядя на удаляющуюся спину нуны, висящей на нём, я вспомнил, как несколько месяцев назад именно в этом саду чувствовал себя «Алисой в Стране чудес». За это время наши отношения сильно изменились, мы даже переспали, но среди них я по-прежнему чувствовал себя той самой Алисой из другого мира.

— Так что, я буду ню-моделью? Наконец-то пришло время показать эту красоту тела?

Хён налил мне остатки своего пива в пустой бокал из-под вина, и его шутка заставила меня хотя бы улыбнуться.

***

Смех нуны и хёна доносился через открытую дверь в кухню. Мы перенесли туда всё, кроме закусок, и я, помогая ему с уборкой, на мгновение замер, услышав этот громкий хохот, который создавали всего два человека.

— Ох... Они ещё долго будут. Наверное, до самого рассвета так просидят.

Он стоял у раковины и вытирал жир с тарелок бумажным полотенцем, чтобы домработнице завтра было легче мыть посуду, и, оглянувшись на кухонный остров, сказал это.

Управляющая, приехавшая сюда сразу после работы, уже уехала, вызвав трезвого водителя — сказала, что её одежда не подходит для отдыха и ей лучше поехать домой. Но нуна и хён, казалось, только разогрелись, словно всё самое интересное только начиналось.

Темы их разговора варьировались от идей для осеннего сезона «Old Future», впечатлений нуны от философии той галереи и разнообразия американского арт-рынка, с которым она столкнулась при подготовке выставки в Чикаго, до будущего, о котором они оба мечтали и к которому готовились.

Темы были бесконечны, и в том, что по мере опьянения их разговор становился только глубже, они были очень похожи.

— Всего лишь полночь, а они собираются сидеть до утра?

Поставив последнюю тарелку в раковину, он начал смывать жир с рук жидким мылом.

— В их возрасте всегда есть о чём поговорить. Хочется объяснить себя, быть понятым, с надеждой поболтать даже о неопределённых планах. И даже если они делают вид, что не любят друг друга, они хорошо ладят.

Добавив, что они сами разойдутся по гостевым комнатам, если их не трогать, так что беспокоиться о них не стоит, он стряхнул воду с рук и повернулся ко мне. Затем он опёрся о край раковины.

— Кстати.

— ...

Лишь от его слегка искоса брошенного взгляда и вкрадчивого голоса, меняющего тему, в воздухе между нами повисло легкое напряжение.

— Я не знал, что вы созваниваетесь с Чхве Ину раз в два дня.

Голос его был мягким, и, небрежно коснувшись мокрой рукой челки, он слегка улыбался.

— Ничего особенного, просто... обычные разговоры...

— Что за обычные разговоры? Опять про еду? — спросил он шутливым тоном, глядя на меня, и я кивнул.

— Вы действительно не испытываете чувств к Чхве Ину?

— ...

Пытаясь понять, зачем он снова поднял тему, которую, как мне казалось, мы закрыли за столом, я пристально посмотрел ему в лицо, понимая, что тем самым могу выдать свою нервозность.

Неужели его это беспокоит?

Но трактовать это в свою пользу было сложно... Он с самого начала предостерегал меня насчёт отношений с Ину-хёном. Ещё с тех пор, когда он относился ко мне как к постороннему объекту наблюдения и подозрений, не проявляя никакого интереса.

Поскольку мне было душно от невозможности прочитать его мысли, я надеялся, что хотя бы я остаюсь для него загадкой... Но вспомнив, как прозрачны для меня мысли детей на десять-двенадцать лет младше, я приуныл.

— Пока нет...

— ...

Возможно, это была рискованная ставка, сделанная от обиды. Да и алкоголь, подогревающий щёки, сыграл свою роль.

Он оттолкнулся от раковины и подошёл ко мне. Я сам забросил наживку, но теперь, не в силах предугадать его реакцию, именно у меня пересохли губы.

Подойдя к кухонному острову, который я уже убрал, спрятав остатки еды в холодильник, он медленно провёл рукой по краю сверкающей мраморной столешницы, глядя на кончики своих пальцев.

— Когда будете выходить, будете пользоваться машиной, которую я для вас подготовил, верно?

— ...

Сменив тему на совершенно не связанную с Ину-хёном, он поднял взгляд. В его глазах, смотрящих на меня, читалась такая тревога и мольба о согласии, что я встретился с ним взглядом и медленно кивнул. Я знал, что и он, и управляющая очень беспокоятся, поэтому не хотел доставлять им проблем необдуманными действиями.

Удовлетворённый ответом, он улыбнулся, сунул руки в задние карманы джинс и сказал голосом, в котором явно слышалась нарочитая бодрость:

— Зайдёшь ненадолго в кабинет перед сном? В отличие от этих двоих, пришедших на новоселье с пустыми руками, у меня есть подарок.

— А...

— Это не то лицо, которое должно быть у человека, узнавшего о подарке. Я готовил его не для того, чтобы видеть такую реакцию.

Раньше я считал, что чувствовать обязанность отвечать материальным на материальное — это своего рода неуважение к чувствам дарителя... Но оказавшись в положении, когда я получаю слишком много, не имея возможности ничего дать взамен, я не мог избавиться от ощущения долга, от мысли, что всё это взято взаймы и должно быть возвращено.

Посмотрев на моё лицо, на котором наверняка было написано, что я встретил кредитора, он вздохнул, наклонился и опёрся локтями о столешницу. Его профиль оказался ниже моего лица.

— Повторюсь снова: я ничем не жертвую ради вас, Со Ихён. Я не напрягаюсь финансово, чтобы поддержать вас или купить подарок. Я часто делаю подарки и тем двоим, и управляющей Хан. Так что, если вы примете его с радостным лицом, для меня это будет лучшей благодарностью.

Джу Хан-хён или Ю Ни-нуна, наверное, обрадовались бы его подарку... Значит ли это, что я считаю нуну и хёна, принимающих его подарки без чувства тяжести, бессовестными людьми?

Вовсе нет... Но когда дело касалось меня самого, судить было нелегко. Ведь подарки, которыми мы обменивались с Морэ и хёном, ограничивались книгами, ручками или брелоками.

— А, тогда и вы, Со Ихён, выполните одну мою просьбу. Чтобы всё было честно.

Он выпрямился, оторвавшись от столешницы, с видом человека, которому пришла в голову отличная идея.

— Я хотел бы взглянуть на картины, которые вы начали после переезда сюда.

Его улыбающееся лицо слегка наклонилось, словно торопя с ответом.

— ...Прямо сейчас?

Он кивнул.

— Сейчас.

Он сказал это с таким видом, будто не видел причин для отказа.

— Если у вас принцип не показывать работы до выставки в галерее, тогда ничего не поделаешь... Но раз уж вы рисуете Квон Джу Хана, он всё равно их увидит... Значит, принципа «никому не показывать» у вас нет. Ну так как?

<Глава 115>

У меня не было каких-то железных правил или принципов, которых я бы строго придерживался. К тому же он был владельцем галереи, которая в будущем будет заниматься моими картинами, так что его желание проверить ход работы художника не было чрезмерным требованием.

Нет, на самом деле, даже не нужно было приплетать сюда статус владельца галереи и начинающего художника, не заработавшего ни копейки.

Если он чего-то хотел от меня, то даже если бы это не было продиктовано чувством долга за его доброту... я бы всё равно хотел согласиться на что угодно.

Глядя в его лицо — он сунул руки в передние карманы джинс и приподнял плечи в ожидании ответа, — я кивнул. Получив согласие, он довольно улыбнулся, обнажив ровный ряд зубов.

Тот факт, что он — человек, который во всём масштабнее меня и кажется воплощением взрослой состоятельности, лишённой недостатков, — улыбается с чистой радостью ребёнка, получившего желанную игрушку, и что именно я стал причиной этой улыбки в этот момент, вызвал во мне лёгкое внутреннее потрясение.

Не то чтобы я совсем не знал, каково это, когда чья-то улыбка и радость сразу становятся моим счастьем, но это чувство чем-то отличалось от того тёплого удовлетворения, которое я испытывал с Морэ или хёном.

Во всех реакциях, связанных с ним, присутствовал перегрев, от которого кружилась голова, и страсть, пробуждающая импульсы и смелость, о существовании которых я даже не подозревал.

Я хотел видеть это лицо чаще, хотел быть причиной этого выражения. Чувствуя эту ребяческую дерзость, основанную на сентиментальности, свойственной двадцатидвухлетним, и веру в то, что если это желание сбудется, я смогу отбросить всё и двигаться вперёд... в этот неожиданный момент, без особых разговоров или драматических событий, я осознал, что он мне действительно нравится.

Если я боялся перемен, то больше всего мне следовало опасаться чувства влюблённости. Ведь оно меняет человека даже без его выбора или согласия.

Вспомнив себя в то время, когда мы только встретились — когда во мне вспыхивал несвойственный дух бунтарства в ответ на чужое отторжение и безразличие, — я подумал, что это был лишь трейлер к настоящему, и невольно усмехнулся. Избегая его взгляда, я слабо улыбнулся и потёр руку.

Когда я снова поднял глаза, он тоже едва заметно улыбнулся мне в ответ. Наверное, он улыбнулся просто потому, что не знал причины моей улыбки.

Он первым пожал плечами и повернулся.

— Ну что, пойдёмте?

Я последовал за ним в подвал.

Там я достал со встроенного стеллажа несколько альбомов с набросками, сделанными за эти пять дней в подвале и в саду, и протянул ему. Ладони вспотели, в горле пересохло.

Слегка взвесив альбомы в руке, он приподнял бровь и посмотрел на меня.

— Это всё нарисовано после переезда сюда?

— Да.

— Хм, похоже, пока я был на работе, вы действительно только и делали, что рисовали.

Сказав это с улыбкой, он выглядел довольным.

Отказавшись сесть, он прислонился к спинке трёхместного дивана, стоящего поодаль от стены, и молча пролистал три альбома. Он не проронил ни слова даже тогда, когда осмотрел все холсты, перевёрнутые лицом к стене.

Я оправдывался, говоря, что пока только экспериментирую с масляными красками, пытаясь добиться нужных цветов, но он лишь махнул рукой, показывая, что это неважно.

Было бы лучше, если бы он сделал замечание или раскритиковал, но хоть что-то сказал. По его обычному спокойному лицу, которое не выражало ни недовольства, ни восхищения, невозможно было ничего прочесть. Если мне так тяжело просто показать учебные наброски и этюды, то, чтобы показать ему картину, в которую я вложил самого себя, потребуется серьёзная внутренняя закалка.

Снова раскрыв альбом и ещё раз просмотрев несколько страниц, он едва заметно улыбнулся, приподняв уголки губ.

— Это... мой подарок кажется слишком... блеклым на фоне этого.

Его взгляд всё ещё был прикован к альбому.

Пробормотав это себе под нос с едва уловимой улыбкой, он закрыл альбом и потёр нижнюю часть лица своей большой рукой, словно закрывая рот.

Постояв так некоторое время с задумчивым видом, глядя куда-то в пол, он наконец посмотрел на меня и вернул альбомы.

— Что ж, буду ждать в кабинете.

Даже после того, как я принял душ и направился в кабинет на втором этаже, хён и нуна всё ещё увлечённо беседовали. Конечно, их голоса звучали более возбуждённо, чем обычно, но, судя по содержанию разговора о планах на обучение за границей, трудно было назвать их просто пьяными.

Чтобы не мешать, я тихо подошёл к окну в гостиной и выглянул: на столе громоздилась гора пустых пивных банок. Они даже включили музыку на телефоне, и, как он и говорил, явно находили в неопределённом будущем больше надежды, чем тревоги.

Это отличалось от беспечного оптимизма. Поскольку они не знали, что их ждёт, будущее было для них объектом ожиданий и надежд, к которому можно готовиться и строить планы.

Говоря, что это возраст, когда хочется объяснить себя и быть понятым, вспоминал ли он о том, как сам когда-то испытывал подобную потребность?

Отложив растущее любопытство, я вышел из гостиной и поднялся по лестнице.

В коридоре второго этажа свет был выключен, но благодаря лунному свету, проникающему через панорамное окно гостиной, ведущее к потолку, путь к кабинету не был тёмным. Я постучал, и мне ответили: «Войдите».

Он сидел за большим столом, развёрнутым к двери. В кабинете горели только две лампы — на столе и возле диванного гарнитура, где мы с ним разговаривали раньше, поэтому здесь царил полумрак, как в тот день, когда я просил его о помощи. Но предметы были различимы. Уютный оранжевый свет создавал атмосферу, похожую на свет свечей.

— Пришли? Садитесь здесь.

Он указал на длинное кресло перед столом. Это была широкая кожаная кушетка без спинки, у которой, как у шезлонга, можно было поднять один край, регулируя угол наклона.

Я неловко сел на край и потёр руки. Вскоре он закончил свои дела, встал из-за стола и подошёл ко мне. Видимо, он тоже успел принять душ — от него исходил свежий аромат густого синего геля для душа, подходящего для лета.

Присев рядом, он протянул мне плоский прямоугольный предмет. Упаковка была настолько стильной и красивой, что её жалко было разворачивать.

— С новосельем. Это означает новое начало, так что, думаю, есть повод для поздравления.

— ...Спасибо.

— Поблагодарите, когда откроете. Вдруг не понравится.

Под его тихий смех я медленно развязал ленту и снял упаковку. Увидев простую коробку внутри, я на мгновение замер.

Прикусив нижнюю губу, я осторожно открыл коробку, створки которой расходились в стороны.

— ...

Внутри лежали солнцезащитные очки.

Если меня не подводила память, это была та же модель, что я примерял в его машине несколько дней назад.

— В Гонконге без них было неудобно, правда? Подумал, что одни не помешают. Лето ведь ещё долго продлится.

Сидя рядом, он опирался локтем о бедро, подперев подбородок рукой, и смотрел на меня снизу вверх.

— А... Эм…

Застыв от растерянности, я не мог быстро отреагировать на подарок, просто беззвучно открывая и закрывая рот.

Он слегка рассмеялся. В комнате были только мы вдвоём, но он выпрямился, наклонился ко мне, приблизил губы к самому уху и понизил голос:

— Или, может... вы ожидали другой подарок?

— ...

Он специально дразнил меня, зная всё? Кожа покраснела, начиная от шеи.

Нет, не то чтобы я ожидал, скорее, я предполагал или был готов к определённому содержимому. Ведь он постоянно говорил об «этом».

Но то, что это оказалось не оно, не означало разочарования. Этот подарок, вопреки ожиданиям лишённый всякого сексуального подтекста, казался ещё более похожим на настоящий подарок.

Солнцезащитные очки, которые всегда торчали у него в нагрудном кармане. Конечно, почти каждый раз это были разные модели.

И действительно, в машине по дороге из аэропорта Гонконга в город я был единственным без очков. Неужели он запомнил и тот случай, и то, как я внезапно взял и примерил его очки несколько дней назад? Он, может, и не знал, но для меня это значило многое.

Я несколько раз покачал головой, отрицая, и он тихо рассмеялся мне в ухо, словно рассыпаясь. Кончик его высокого носа мягко потёрся о моё ухо.

— Откройте правый ящик.

— ...

Я повернул голову, и наши носы соприкоснулись. С очень близкого расстояния наши взгляды притянулись друг к другу, и в этот момент он слегка повернул голову и коротко поцеловал меня, едва коснувшись губами. От этого короткого, но медленного, осторожного до щепетильности поцелуя мои веки затрепетали.

Как только его тело коснулось моего, я застыл от напряжения и возбуждения, громко сглотнув слюну, но на этот раз он не засмеялся.

Как он и сказал, я протянул руку и открыл ящик журнального столика перед кушеткой. В пустом ящике наискосок лежала ещё одна упакованная коробка. Благодаря передышке мои руки меньше дрожали, и я смог снять упаковку и открыть коробку спокойнее, чем ожидал.

На ароматном попурри и мелко нарезанной бумаге для украшения аккуратно лежало тонкое и изящное нижнее бельё из чёрного кружева.

Он прижался подбородком к моему плечу. Мы вместе смотрели в коробку, лежащую у меня на коленях.

— Хочу уточнить: это определённо мужское.

Голос его звучал даже серьёзно. Приглядевшись, я заметил, что спереди было предусмотрено некоторое пространство для объёма. Но, как ни посмотри, это была не та одежда, которая предназначена для комфортного размещения мужского органа. Скорее не белье как предмет первой необходимости… а взрослая игрушка, чтобы привнести новые ощущения между двумя людьми.

Когда он заговорил о сексуальном белье, я представлял себе максимум небольшие треугольные боксеры. Такие, где промежность чуть глубже, чем у обычных моделей. Если бы я и расширил свое воображение, то максимум до мужских стрингов.

То, что было сейчас передо мной, тоже относилось к категории мужских стрингов, но материал, сквозь который наверняка будет просвечивать очертание и даже цвет члена, или дизайн, при котором, стоит лишь потянуть за длинные завязки по бокам, и бельё соскользнёт без необходимости вытаскивать ноги… или экстремально узкая ширина в промежности, из которого, кажется, будут вываливаться яички… всё это далеко превосходило мои ожидания.

То ли мое воображение было скудным, то ли воображение создателей этого и его, сумевшего это найти, было слишком богатым…

— Ты ведь наденешь? Мы же договорились.

Он уткнулся подбородком мне в плечо и прошептал, словно капризничая.

Кажется, я не обещал, но я понимал, что это почти то же самое, что обещание. Хоть я и не ждал этого с трепетом, но, видимо, подсознательно был к этому готов.

Я думал, что подготовка началась с того момента, как на кухне он сказал про подарок, но, возможно, готовность потихоньку росла ещё с тех пор, когда он впервые, в постели, сказал: «Думаю, тебе подойдёт».

Оглядываясь на секс, который у нас был до сих пор, ситуация, в которой я бы упрямился, отказываясь надеть это бельё, показалась бы ещё более нелепой. Как если бы я, уже целовавшись, вдруг застеснялся чмокнуть в губы.

Граница была перейдена уже давно.

Сделав короткий выдох, я почувствовал, как он опустил подбородок, лежавший на моём плече, и прикоснулся губами к футболке. Губы, медленно двигавшиеся к краю плеча, отстранились, и он, мягко взяв меня за подбородок длинными пальцами, перевёл мой взгляд, прикованный к коробке, на себя.

А затем, поглаживая подбородок большим пальцем, словно щекоча, он поднялся выше и начал то слегка оттягивать мою нижнюю губу, то отпускать.

Последовало трение, причиняющее боль губам, как тогда в саду. Мне было любопытно, почему, когда мы остались вдвоем, он заменяет поцелуй таким щиплющим трением, но я не мог спорить с тем фактом, что эта новая ласка пьянила не меньше поцелуя.

— М-м…

Пока я восхищался его изобретательностью, создавшей действие, напоминающее поцелуй, и вызывающее им возбуждение, сквозь пронзительную боль вырвался стон.

Его глаза, смотревшие на меня, сузились.

Медленно, глубоко вглядываясь то в левый, то в правый глаз по очереди, он, казалось, что-то искал во мне. Иногда он и раньше смотрел на меня таким образом.

Будто я был совершенно чужим существом, и он, чувствуя одновременно дистанцию и любопытство ко мне, был смущён, но, не в силах отвернуться из-за интереса к тайне этой пропасти, топтался на месте.

Но для меня его глаза, то сияющие синевой, то разбивающиеся на белые искры, полные сомнения в моем существовании и одновременно желания исследовать меня, были куда более странными и загадочными.

С едва заметной улыбкой его лицо приблизилось. Губы легли поверх пальца, растиравшего мою нижнюю губу, и какое-то время губы и палец вместе скользили по поверхности губ.

Очарованный этим новым видом стимуляции, будто поцелуй, но не поцелуй, или другая ласка, я полностью отдал ему свои губы. Его пальцы, причиняющие покалывающую боль, и губы, сладко обволакивающие, напоминали гармонию сладкого и солёного.

Но сегодня он, вопреки обыкновению, не проникал языком внутрь, подолгу задерживаясь только на губах. Его манера целоваться, отличная от привычной, на первый взгляд казалась просто стимуляцией, но по тому, сколько раз мы уже переспали, я мог чувствовать, что он колеблется.

Дело было не в том, что он не хотел войти. По ту сторону возведённой им самим защитной стены отчётливо чувствовалось его стремление вторгнуться, перемешать, выжать.

И это после того, как он приготовил такое бельё…

Что бы там ни говорили нуна и хён (хоть они и целились не в него, а в Ину хёна), независимо от опыта и возраста, «наивный Со Ихён, ничего не знающий» оказался здесь вовсе не потому, что меня увлекли атмосфера или техники, созданные опытным им.

Наоборот, я сам этого хотел.

Я первым лизнул кончиком языка его губы, которые лишь скользили по пальцам, двигаясь вверх-вниз и в стороны. Его большое тело на мгновение застыло, и он крепко схватил меня за плечи.

Но эта остановка, словно отказ, длилась лишь миг.

Словно разрушив возведённую им стену, его язык проник внутрь, разрезая рот, и два пальца, растиравшие губы, последовали за ним. Пальцы, медленно двигавшиеся вперёд-назад, прижимая язык, заставили стоны стать глубже.

— М… ыым… ынм.

Его пальцы, его язык и мой язык — все трое сплелись в беспорядочном поцелуе, наваливаясь и отступая. Чем дальше, тем смелее извивался язык, описывая кривые, а плечи и грудь беспорядочно вздымались. Как только его рука проникла под футболку, служившую мне пижамой, и коснулась поясницы, я мгновенно вспыхнул и захотел его обнаженной кожи.

Прижавшись грудью к его телу, я смотрел на него затуманенным взглядом. Я не скрывал своего сбивчивого дыхания.

Его пальцы, промокшие от моей слюны, выскользнули изо рта и медленно провели по губам. На сладком расстоянии, где касались кончики носов, он посмотрел на меня и покачал головой.

Колеблясь, останавливаясь, отрицая — это было не похоже на его обычную манеру держать дистанцию, нарочно изводя меня, чтобы вытянуть откровенность.

Я поставил коробку, которая едва держалась у меня на коленях, на место и спросил:

— Что с вами…

Хотя это и было выражено в пассивной форме, это был, наверное, едва ли не первый мой вопрос, требующий от него объяснений.

……

Молча глядя на меня, его глаза, рука, гладящая мою талию, — всё в нем было каким-то другим.

— Если… если вы не хотите…

Словно и слышать не желая таких слов, он нахмурился и зажал мне рот рукой, а затем, словно извиняясь за это, пусть и краткое, но грубое движение, мягко погладил той же рукой мои губы. Вздохнув, прошептал мне:

— Слюны… можно ещё?

……

Обхватив меня за талию под футболкой и крепко притянув к себе, он просунул язык мне под верхнюю губу и пощекотал.

— Не глотай… дай ей стечь ко мне. Внутрь меня.

Его шёпот звучал отчаянно, как ломка у наркомана, ищущего лекарство или выпивку, чтобы забыть боль.

— Я ведь всё это хочу… это же моё… ни капли не оставляя, я хочу всё проглотить…

Едва договорив, он довольно грубым движением обхватил мою шею. Схватив одной рукой за самый верх шеи, сразу под подбородком, он приподнял мой подбородок и, вливая слюну, продемонстрировал, чего хочет.

— Хыык, хык… хыоык…

С запрокинутым подбородком, глотая вливающуюся слюну… я смотрел на его лицо затуманенным от повышенного давления в глазах зрением.

Аромат, растворенный в слюне, которую он вливал в меня, был гуще и насыщеннее обычного, и от того, что я в избытке глотал этот запах, уже ставший для меня символом секса, возбуждение начало вызывать лёгкую дрожь в теле.

Постепенно ослабляя хватку на шее, он оторвался от губ и прижался лбом к моему лбу. Потёршись носами, он снова сомкнул губы с моими. Наклонив угол подбородка, он углубил контакт губ и, словно торопя, коснулся языком нёба.

Пока я не глотал, слюна естественным образом скапливалась во рту, и мне даже не нужно было пытаться что-то делать — как только язык и нёбо становились влажными, он своим всасыванием отбирал всю влагу.

— Ыыы, мм. Ыынг… хыык.

Его всасывание было таким, будто он хотел втянуть в себя меня самого… он казался человеком, испытывающим голод и жажду к моей слюне. Ощущение, что меня, крепко зафиксированного им, тщательно исследуют, вытягивало стоны из глубины горла.

Сжимая руку, обнимавшую мою талию, и усиливая хватку на затылке и проводя вниз, он напрягал переносицу и лоб. В его голубых глазах, заполнивших моё поле зрения, возбуждение, колебание и чувство вины напряжённо выталкивали друг друга. Такого выражения я никогда раньше не видел.

Немного отстранив грудь, которую я прижимал к его груди, я осторожно оттолкнул язык и губы, которые, казалось, приклеились к моим. Вместо этого, водя рукой по футболке над рельефными мышцами, посмотрел на него.

— Вы правда… не простужены? Вы же почти не ели. Если заложен нос и всё такое, то и аппетит пропадает…

Это было всё, что я мог сказать в качестве причины. Он поспешил стереть искажённое выражение лица, что было у него до этого, и игриво слегка прикусил разом верхнюю и нижнюю губы.

— А что. Думаешь, если я простужен, то как хилый слабак не смогу заниматься сексом?

Спросил он недовольным тоном, обнимая меня за талию и снова пытаясь поцеловать: неужели ради этого я прервал поцелуй?

— Дело не в этом…

— А… Кстати, кажется, и правда немного болит.

……

Прервав меня преувеличенно-шутливым тоном, он, используя только указательный и большой пальцы, взял край белья и медленно поднял его. Бельё в его руках выглядело в несколько раз… более пикантным, чем в коробке.

— Думаю, если я увижу Со Ихёна в этом, то сразу поправлюсь.

……

Он пытался отшутиться от ответа на мой вопрос.

Бельё…  я с самого начала не собирался отказываться, так что надел бы его, даже если бы он не придумывал таких отговорок… но если бы он притворился больным чуть убедительнее, мне было бы не так неловко делать вид, что я верю.

Он, покачивая взятое бельё перед своим лицом вверх-вниз и лениво глядя на меня сквозь кружево полуприкрытыми глазами, казалось, совсем не собирался мне помогать.

Прикрыв лицо кружевами, словно вуалью, он прижался щекой к моей щеке. Когда мы тёрлись кожей, разделённые лишь этой чуть шероховатой, скользкой тканью, мои чувства моментально обострились. В этом прикосновении было напряжение, отличное от прикосновения хлопковой футболки.

Осознание того, что этот лоскуток ткани, созданный не для того, чтобы скрывать и защищать, а чтобы максимально возбуждающе обнажать, скоро будет на мне… примешало к дыханию жар от возбуждения, которое трудно было скрыть. Его дыхание, касавшееся моей щеки, было не сильно иным.

— Наденешь? Ты же говорил, что очень благодарен мне. Надень это…

От жара языка, лизнувшего мою ушную раковину, плечи вздрогнули. Он взял мою руку и, положив себе между ног, мягко надавил, продолжая:

— Если потрёшься им об это…

Голосом, словно рисующим перед глазами упоительную мечту, он прошептал, примешивая сладкий вздох:

— Хаа… каково это будет?

То, что лежало у меня под ладонью, уже начало набухать, став выпуклым и тёплым. Почувствовав рукой температуру и объём его члена, внутри снова вскипело возбуждение. Пришлось несколько раз прикусить нижнюю губу верхними зубами.

— М-м, неужели мне одному любопытно…

……

На его притихший голос я, уткнувшись лбом в его плечо, покачал головой.

— Не стесняйся. Я не пытаюсь дразнить тебя, заставляя это надеть… я хочу увидеть тебя… более сексуальным… соблазнительным … Да?

На голос, целовавший волосы и тихо поглаживавший затылок, на этот раз я кивнул.

Сказав, что, хоть ему и нравится вуайеристское удовольствие наблюдать за процессом переодевания во всех деталях, он не может отказаться и от эффекта неожиданности, когда видит готовый результат, без процесса — он долго колебался, переводя взгляд с меня на бельё и обратно.

— Раз уж это первый раз, то требовать показать всё было бы слишком… дико, да?

Глядя на его серьёзный профиль, говорящий так, словно он выбрал второй вариант ради меня, я фыркнул. Похоже, ему и самому стало неловко рассуждать о варварстве после того, как он вручил мне такое бельё, и уголки его глаз, встретившихся с моими, смущённо сощурились.

— Я не буду смотреть. Раз уж это первый раз.

Подчёркивая «первый раз», словно заранее оговаривая условия для второго и третьего, он сам вложил бельё мне в руки. И добровольно отвернулся. В его сгорбленной спине, в том, как он, сидя, закрыл глаза руками, чувствовалось ожидание, почти детское.

Смогу ли я оправдать его ожидания и быть сексуальным или соблазнительным… не было никакой уверенности. Я медленно и неуклюже стянул пижамные штаны, как вдруг услышал сдавленный смешок. Он, подняв руку над собой, сказал:

— Ах, мне даже звук того, как ты раздеваешься, нравится, так что на мою реакцию не обращай внимания.

Раз он так ждёт, как я могу не обращать внимания… Я беззвучно вздохнул, стараясь, чтобы он не заметил.

Снятые пижамные штаны и трусы я аккуратно сложил и положил на стол, а затем просунул ноги в бельё, где передняя и задняя части соединялись завязанными лентами с бантами по бокам. Не знаю точно, но, похоже, довольно дорогая вещь — кружево не было грубым или жёстким. Но лёгкая колкость, когда оно скользило вверх по ногам, вызывала странное ощущение.

Когда ткань коснулась члена, боясь, что из меня вырвется непроизвольный стон, я подавил звук и втянул голову в плечи.

Как я ни пытался натянуть край ткани, передняя часть едва прикрывала член, не скрывая большей части лобковых волос, а задняя часть, ещё уже передней, и вовсе врезалась в ягодичную складку, почти ничего не прикрывая.

Приподняв футболку и точно оценив ситуацию внизу, я почти почувствовал благодарность к нему за то, что он не включил яркий свет.

Фух…

Я не собирался издавать звуков, поэтому, испугавшись собственного вздоха, широко раскрыл глаза и уставился на его спину.

— Надел?

……

Надел-то надел, но если это был вопрос о готовности показать, то ответ был отрицательным.

Кое-как прикрыто, а яички того и гляди выскользнут при малейшем движении. Натягивая подол футболки, я пробормотал затихающим голосом:

— Э-э… оно действительно очень, маленькое и… это, в общем, не всё прикрывается… кажется, вы разочаруетесь…

Не успел я закончить сбивчивые оправдания, как он повернулся на скамье и сел.

— М-м… а что это?

Его сузившиеся от недоумения глаза указывали на подол футболки, закрывающий промежность.

— Ну… это просто…

Он мягко обхватил мои запястья, которые я нерешительно теребил, и прижал их к внешней стороне бёдер, зафиксировав меня в положении «смирно».

……

На мгновение он замолчал, уставившись на просвечивающий сквозь натянутое кружево комок пениса и яичек.

— Хыык…

Когда он наклонился, тихонько уткнулся носом в кружево и глубоко вдохнул, плечи мои дёрнулись, но он не отпустил моих запястий.

— Кажется, ты совершенно неправильно понимаешь значение слова «разочаруетесь».

Его бормотание с наклоненной головой было скорее разговором с самим собой, чем обращением ко мне. Тщательно рассмотрев под разными углами промежность, видневшуюся из-под недлинной, удобной футболки, заменявшей пижаму, он взялся рукой за кончик одной из лент, сделал вид, что тянет, и посмотрел на меня снизу вверх.

……

Тонкая ленточка, грозившая развязаться от малейшего неловкого движения, висела на волоске. В его глазах, смотревших на меня снизу вверх, теребя эту ленту, я мог прочитать расфокусированное, томное возбуждение.

Поиграв с кончиком ленты, подёргав и отпустив его, намекая, что мог бы дёрнуть в любой момент, он молча снял с себя верхнюю одежду.

От одного взгляда на раздевающегося его мой член дёрнулся под бельем. Может, из-за того, что за последнюю неделю ласки заканчивались только петтингом, но сегодня тело реагировало особенно остро и быстро.

Обнажив торс, он притянул меня за запястья к себе. Когда я шагнул между его раздвинутых коленей, из-за низкой высоты скамьи его губы почти коснулись моего члена. От теплого, влажного прикосновения, обволакивающего поверхность кожи, мои глаза сами собой закрылись. Мышцы ягодиц непроизвольно напряглись и сжались.

Он повернул подбородок, разжал губы и принял член, словно для поцелуя.

— Хыы, мм…

Медленное трение, без спешки, без попытки укусить, казалось, плавило самую чувствительную кожу. Глядя вниз, я видел, как он, поворачивая голову под разными углами, тщательно используя язык и губы, проводил ими по члену под кружевом… и мне даже показалось, будто я наблюдаю за его поцелуем с кем-то другим.

Ммм… хаа…

Уткнувшись лицом в кружево, он глубоко вдохнул, затем медленно выдохнул тёплым, влажным дыханием, от которого член увлажнился. Высокая переносица и чувственные губы, разделенные лишь одним слоем кружева, мягко надавили на член. А затем, слегка поворачиваясь, он стал тереться всем лицом о начинающий твердеть пенис.

— Хыы, хм. Хыык…

От постепенно усиливающихся ласк колени мои сомкнулись, а верхняя часть тела согнулась. Высвободив запястья из его хватки, я вцепился в футболку, словно раздирая её на груди от боли.

Его освободившиеся руки скользнули вверх от щиколоток по голым ногам.

— Хаы, ы… хы…

Одной ногой наступив на подъём другой, я ёрзал пятками. Согнутая поясница не разгибалась. Одной рукой я опёрся о его плечо, царапая кончиками пальцев гладкую, здоровую кожу.

Рука, мягко поглаживавшая заднюю поверхность бёдер вверх-вниз, легко встряхнула полностью обнажённую нижнюю часть ягодиц, от чего жирок на них задрожал, и одновременно с этим его горячий язык густо облизал выпуклый объём под кружевом.

— Хыахы. Хыык, хы…

Кажется, я понял, почему люди в основном занимаются сексом лежа. Словно стержень тела разрушился, поясница всё сильнее сгибалась, чем твёрже становился член, тем слабее были колени, несколько раз ноги подкашивались.

— Я сейчас усажу тебя. Но перед этим… покажи и сзади.

Голос, требующий этого, был хрипло сдавлен от попыток сдержать и контролировать возбуждение. Оттолкнувшись от его плеча, я выпрямился и, вцепившись в футболку, медленно повернулся спиной.

— Ха, с ума сойти, серьёзно. Разочарование? Разочарование?

— Хыы, ып!

Одновременно с бормотанием «с ума сойти» его лицо без предупреждения врезалось мне в ягодицы, и мне пришлось зажать рот рукой.

— Мммм м…

Крепко схватив меня за таз, он засунул твёрдую переносицу в ягодичную складку и всем лицом проводил по ней вверх-вниз. Я представил свою голую спину, где, кроме тонкой ленточки, впившейся в складку и едва державшейся на линии поясницы, откуда начинались ягодицы, ничто не прикрывало кожу, и закусил губу.

— Ыыы, мм. Ыым…

От проникновения влажной плоти, давящей на углубление ануса сквозь тонкое кружево, стоны просочились из-под руки, которой я зажимал рот.

— Ты ведь не очень интересуешься собой, да?

Сказал он быстрым тоном, пропитанным возбуждением. Внезапный вопрос. Не тот вопрос, который задают, раздвигая чужие ягодицы и смазывая их слюной, азартно поглощенным этим занятием.

Вцепившись в футболку на груди, я повернул голову и посмотрел на него сверху вниз.

……

— Ни своими чувствами, ни телом… ни своими картинами…

Это было его впечатление после просмотра моих набросков? Ноги подкосились от давящего, будто свалившегося с высоты, ощущения, но он удержал меня за таз.

Скребя зубами по ягодичной плоти, он поднял на меня глаза.

— Знаешь, в определённых ситуациях это может быть очень… жестоко.

И с чавкающим звуком втянул в рот плоть, сжимая её губами.

— Ых!

Вдруг моё тело резко дёрнули назад, я потерял равновесие и в следующее мгновение оказался сидящим у него на бёдрах. Его руки, с вздувшимися до бицепсов венами, крепко обхватили мою талию, словно связывая. Уткнувшись носом и ртом в мою шею сзади, он лихорадочно вдыхал запах тела. Временами, словно призывая терпение, он покусывал кожу прямо через футболку. Хыым, хаа, хыым, хаа. Повторяя быстрое глубокое дыхание, он был похож на дрессированную собаку, ищущую источник запомнившегося запаха.

— Ты тут расхаживаешь перед глазами, дразня… соблазняешь всем телом, говоря, что хочешь со мной секса… а сам этого не осознаёшь. Разве это не жестоко?

С видом, будто его обидели, он укусил меня за шею.

Я почувствовал под своими ягодицами ствол его пениса, удерживающий мою промежность, уже оголённую — не знаю, когда он успел спустить тренировочные штаны и белье до щиколоток.

Быстрым, но точным движением он запустил руку мне между ног, заставляя широко раздвинуть ноги. Опираясь на его бёдра как на опору, я посмотрел вниз, на широко раскрытую промежность — под моим членом, пульсирующим в чёрном кружеве, поблёскивала его головка.

— Хыы… хыык!

Его рука, проникшая между бедер, коснулась промежности, и я подпрыгнул на его коленях, как ошпаренный. Сложенная лодочкой большая ладонь несколько раз провела вверх от самого глубокого места до члена, словно вытирая.

Затем он поднёс руку к груди, вытянул шею над моим плечом, понюхал её и облизал ладонь. Прямо у меня на глазах. Словно демонстрируя.

Облизывая языком руку, которой только что касался моей промежности… другой рукой, словно совершенно другой человек, он мягко и нежно гладил меня по спине. Его голос, хрипловатый, словно слегка сорванный, был тягучим и сладким, будто пропитанным влажным мёдом.

— Кажется, я уже выздоровел от простуды. Что же нам теперь делать, Со Ихён.

Его слова были загадочными, казалось, я понимал их смысл, а казалось, и нет. Я повернул голову и посмотрел на его лицо сверху вниз. Кончик его носа был где-то на уровне моих губ, и стоило ему чуть приподнять подбородок, и мы бы оказались в идеальной позе для поцелуя.

Словно прочитав мои мысли, он вытянул шею и поцеловал меня. Неужели его глаза действительно способны прочесть желания двадцатидвухлетнего, словно текст?

— М-м… в этих глазах столько невысказанного.

Сказал он, поглаживая сквозь кружево мой член рукой, которую только что облизывал.

— Как вы… узнали?

Его глаза спрашивали: «Что именно?». Член, твердеющий от его прикосновений, двигался в тесном белье, мешая мыслям, но я хотел спросить, пользуясь моментом, когда возбуждение парализовало разум.

— Что я… хочу… с вами…

……

Он молча всмотрелся в моё лицо, фыркнул и снова прильнул к моим губам.

— Золотые альфы всё знают.

— Это же неправда. Беты не подвержены влиянию феромонов, Ину хён … ых.

Пока я говорил, он продолжал тереться губами о мои, а затем в какой-то момент так сильно прикусил мою нижнюю губу, словно собирался откусить. Я невольно поднес руку к губам.

— Больно…

Пробормотал я, потирая губы, а он опустил плечи и коротко выдохнул. Затем высунул язык и тщательно облизал только что укушенное место

— А разве не нравится, когда причиняют боль?

— Это… было не то.

— Что значит «не то»? А что тогда «то»? А… значит, не нравится, когда больно в пошлом смысле?

……

— Вот оно что. Значит, Со Ихён любит, когда причиняют боль, но только развратную боль. Буду иметь в виду.

Казалось, он пытался сменить тему, но вряд ли это был вопрос, требующий непременного ответа.

Слова о том, что я всем телом намекал на желание секса с ним, возможно, были правдой. У меня не хватило бы смелости намеренно соблазнять, но и прятать свои чувства и желания так, чтобы он не замечал, я не мог.

— Ы… ыт.

Рука, гладившая мою талию, нащупывая, проникла под футболку и принялась искать сосок, и даже неглубокие сомнения тут же рассеялись.

Не заставляя себя ждать, указательный и большой пальцы сразу же нашли торчащий сосок и, широко захватив плоть от ареолы, сдавили, выдавливая содержимое изнутри наружу.

— Хыы, хык. Хыыт…

Эта ласка — оттягивая плоть до предела, а затем резко отпуская, и снова выдавливая от внешнего края ареолы, заставляла… чувствовать, будто из моей плоской, лишенной объема груди вот-вот что-то польётся. Моё тело, которое познало острое наслаждение от проникновения ещё до того, как узнало удовольствие от самого акта, теперь, с нарастанием возбуждения, всё сильнее сжималось внизу, жалуясь на пустоту внутри.

Сходить с ума приходилось мне. Пока он сжимал мои соски и посасывал шею сзади, я, запрокинув голову, елозил ягодицами. При каждом движении член тёрся о кружево, и острая дрожь пронзала нижнюю часть тела.

— Сегодня… ты с самого начала активный.

Покусывая мою запрокинутую шею, он произнёс это как похвалу. Я тоже был с ним согласен. Реакция была быстрой уже давно. От тяжелого дыхания во рту пересохло, и, хотя он шептал прямо в ухо, голос его звучал отдалённо. Дрожащими руками я поспешно задрал футболку. Пока его рука, выжимающая сосок, полностью не оказалась на виду.

Увидев это своими глазами, я почувствовал, как в голове закипает жар. Пытаясь хоть немного сдержать чрезмерно острую реакцию, я укусил себя за руку, но движения извивающихся и ёрзающих бёдер на его коленях были неподвластны мне.

— Похоже, не можешь усидеть на месте… Разве не стыдно? Всё уже наружу вылезло?

Часть мошонки, которую я кое-как запихнул, выскользнула из-под кружева, и он, поглаживая это место, прикусил моё ухо. Теперь, казалось… уже ничего не имело значения. Мне совсем не было стыдно, и я отчётливо понимал, чего хочет моё тело, само трущееся ягодицами о его пах. Я уже стал другим, не тем, кто сначала только ждал, что он сделает со мной.

Я накрыл своей рукой его пальцы, ощупывавшие границу между яичками и кружевом. Повернув голову и посмотрев вниз, я увидел его одичавшее от голода лицо, смотрящее на меня. Вопреки неторопливым словам, на его лице не было и тени прежней непринуждённости.

Высунув язык, я лизнул его нижнюю губу. Несколько раз проводя языком, я выпускал горячее дыхание. Я направил его длинные, твёрдые пальцы глубже. Между раздвинутых ног, туда, где он посеял воспоминания о наслаждении.

— Аых, ы…

Коснувшись кончиком пальца ануса поверх кружева, он круговыми движениями помассировал вход. Я вцепился в его руку, ласкавшую мою грудь, и закусил губу. Верхняя часть тела наклонилась вперёд, дыхание мелко дрожало. Он потянул меня к груди и поднял. Не понимая, от моих ли действий или от его усилий моё тело дёргалось, я просто схватился за его руку и повис на ней, тяжело дыша.

— Сюда… вставить?

Даже его голос, когда он растирал анус, будто намереваясь разорвать кружево и ворваться внутрь, был полон напряжения.

— Хыыт. Хы…

Всхлипывая, как плачущий, я кивнул.

— Вставить палец… и потереть внутри?

Я просунул язык ему в рот, пока он говорил. Невыносимо захотелось его аромата. Захотелось пить его. Как он делал со мной, я облизал его нёбо, потёрся языком о его язык, коснулся задней стороны верхних зубов, умоляя пососать мой язык.

— М-м-м, хы…

Кончик его пальца отодвинул в сторону тонкое кружево, похожее на ниточку, разделяющую промежность, и проник внутрь. Одновременно ощущение того, как он с силой втягивает мой язык, сводило с ума и сверху, и снизу.

Схватив его руку, обнимавшую меня поперёк груди, поглаживая её, я влажными глазами встретил его взгляд. Я полностью открыл перед ним свою реакцию на проникновение — трепещущие ресницы и дыхание, то резко поднимающееся, то спадающее.

Палец, который до этого лишь немного возился у входа, выпрямился и длинно и глубоко вошёл внутрь. Раскрытая нижняя часть тела без сопротивления втянула палец. Я сам отчётливо чувствовал, как внутренние стенки обхватывают его палец, словно ждали этого.

— Не сжимай так сильно… А то палец кончит.

Выпустив мой язык, он нахмурил лоб, будто внутрь вошёл не палец, а член. Мотая головой, словно прося не отстраняться, я обвил руками его шею, перекинув руки за плечи, и снова прильнул к его губам.

— Ещё… ещё…

— Ещё?

— Я ведь тоже… только что дал вам.

— Почему ты хочешь пить мою слюну? А?

— Хаыхык. Хыып.

Я застонал, вцепившись в его плечо от толчков его пальца, который, будучи выпрямленным, глухо входил внутрь.

— Аромат… приятный аромат… хаа, хы…

Затуманенным взглядом я видел, как он с перекошенным от возбуждения лицом тяжело вздымал плечами.

— Нет…это аромат, который возбуждает. Аромат, от которого здесь, внутри, всё содрогается.

Сквозь крепко стиснутые зубы процедил он, словно выплёвывая слова, и повернул палец внутри, скользя по внутренней стенке. А затем просунул другую руку между моим животом и ягодицами.

— Хы, хыт! Что… что это!

К среднему пальцу левой руки, уже находившемуся внутри, присоединился средний палец правой. От совершенно незнакомого ощущения, не похожего на проникновение двух пальцев одной руки, я широко открыл глаза и замер, затаив дыхание.

Его язык грубо ворвался в мои губы, остановив дыхание.

— Ыыы, мм. Хыым.

Пока я глотал вливающуюся слюну, внизу два пальца, вонзаясь с разных сторон, расширяли меня изнутри.

Когда левая рука, вошедшая спереди, в пах, проникала глубоко, правая, заходившая сзади, со стороны ягодиц, уходила вниз. В следующий миг они менялись местами, создавая внутри меня расходящийся ритм, и этот ритм постепенно ускорялся.

— Хыы, хы.. ык… хыым…

Я отчаянно цеплялся и барахтался, словно пространство под его коленями было болотом, кишащим крокодилами, а его шея — веткой, за которую я ухватился перед самым падением. Из-за его языка, перекрывавшего горло, из которого рвались стоны, слюна, которую я не успевал проглотить, текла по губам, но у меня даже не было мысли вытереть её.

— Ну как, после того как испил моего аромата? Когда целуешься со мной… что происходит с Со Ихёном?

Покусывая мой подбородок, подгоняя с ответом, он больше не пытался притворяться непринуждённым в манере речи. В его глазах, смотревших на меня снизу вверх, не осталось ни твердой рассудительности, ни рационального хладнокровия. Это было лицо мужчины, нет, альфы, у которого все ценности подчинены половому влечению.

Пальцы, попеременно взмывавшие и нырявшие внутрь, как на качелях, казалось, пробивали дыру прямо в мозгу. Когда я целуюсь с ним и глотаю его слюну, я превращаюсь в идиота, не способного даже свести ноги, чтобы прикрыть свой половой орган.

Чтобы признаться в этом себе, я наклонил голову и потерся своим носом о кончик его носа. Поглаживая его левую руку, исчезнувшую между моих ног, я спустился ниже и нащупал его головку, которая уже давно была эрегирована и покачивалась под моими бёдрами. Как я и ожидал, она была уже полностью мокрой и капала своей обильной жидкостью на ковёр.

— Его… хочется вставить.

— А что, пальцев мало?

— Хыып, хык!

Трение, создаваемое двумя пальцами, которые на высокой скорости грубо входили и выходили поочередно, разжигало пожар в голове.

— Даже от пальца тебе так хорошо, а от этого — нет?

Я, то выпрямляя, то сгибая спину, набрал преэякулят с его головки на пальцы и растёр его. Как делал он, я поднёс к лицу руку, покрытую его жидкостью, и вдохнул запах.

— Пальцами… узел… не получится…

Его веки, смотревшие на меня снизу вверх, были расслабленно опущены, но зрачки под ними живо блестели от голода и желания. Он просунул язык между моих пальцев, покрытых его жидкостью, и лизнул мои губы.

— Возбуждаешься от моего аромата, вертишь бёдрами, потому что хочешь, чтобы в тебя вошёл член… И вдобавок хочешь узел?

……

— Ты ведёшь себя… как омега.

Не знаю почему, но эти слова, которые, возможно, были отрицанием меня как беты, так сильно меня взбудоражили.

— Хыы, хы… хыып…

Сотрясаясь всем телом от возбуждения, взметнувшегося огненным столбом, я задвигал бёдрами. Я убрал руку, преграждавшую моим губам путь, и принял его язык, всасывая слюну, аромат, растворённый в слюне.

Если только омега способна обладать им и связывать его чем-то большим, чем просто совместный секс, вытягивать из него инстинкты альфы, разрушая весь рациональный контроль и заставляя его мчаться… то мне не было противно, что он воспринимает меня похожим на омегу.

Потому что для него это, наверное, означало, что я кажусь ему бесконечно развратным, что я неудержимо стимулирую его сексуальные порывы.

— Мм, ыым, хып…

От ощущения, как два средних пальца, быстро двигавшихся внутри меня вверх-вниз, раздвинулись в стороны, расширяя вход, у меня перехватило дыхание, и я выплюнул его язык. Рукой, обвитой вокруг его плеч, я беспорядочно царапал мокрую от пота кожу, высоко приподнимая грудь.

В дырявом, как решето, мозгу осталось только одно простое до прозрачности желание — чтобы рядом с его пальцами скользнул между ног его член и вошёл внутрь. Скорее уж это я был тем, кто рушил рациональный контроль и, преследуя лишь первобытные желания, мчался сломя голову. Я желал проникновения так сильно, что всё тело дрожало, так странно, так отчаянно, словно от этого зависела жизнь, и эта потребность сама открыла мне рот.

— Вставьте его, хочу, чтобы вы вошли… Если не войдёте сейчас… кажется, случится что-то ужасное… хыык.

Словно в моём теле зияла огромная дыра, и если её немедленно не заткнуть, всё во мне вытечет через неё наружу — в этом желании, близком к страху, я смотрел на него сверху вниз и бормотал. Я почти плакал.

Он, закусив губу и исказив лицо, лизал мой подбородок и глубоко вводил пальцы, но вдруг замер, остановив все движения. Его взгляд, до этого момента, казалось, вылизывавший глазами все следы моего возбуждения, застыл и дрожал, будто он увидел призрака.

— Хыы, хып.

Изнутри меня, замершего в неловкости от беспокойства, вышел один его палец. А оставшаяся рука принялась яростно копаться внутри. Меняя направление руки, она ощупывала и скребла слизистую.

Внутренние стенки, возбуждённые до болезненной чувствительности, сами собой, без моего сознательного контроля, сжимали его палец всё туже. Зажимая рот рукой, я содрогался от этой стимуляции.

— Со Ихён…

Даже голос, зовущий меня, был словно у человека, одержимого призраком. Мои глаза, смотревшие на него сверху вниз сквозь прикрывающую рот руку, были влажными от слишком долго сдерживаемого желания.

— Со Ихён…

Ещё раз пробормотав моё имя, сидя, он начал постепенно пружинить бёдрами, ускоряя темп толчков внутрь. Я хотел его так сильно, что у меня уже почти начинало болеть в животе.

Его толчки, сотрясающие меня, сидящего у него на коленях, становились всё быстрее и яростнее. Наклонив голову и кусая мои соски даже через футболку, он безжалостно вонзался в меня снизу. Теперь он казался более нетерпеливым.

Со Ихён, Со Ихён, Со Ихён…

Повторяя моё имя, словно заклинание, предотвращающее трагедию, с последним выдохом «Чёрт, Со Ихён» он вытащил пальцы.

Всё в той же сидячей позе он поднял меня сзади и уложил на скамью, и как только моя спина коснулась одного из краёв скамьи, установленной под углом 60 градусов, он приподнял мои бёдра и уткнулся лицом между ног.

Никакой потери времени и движений. Всё произошло в мгновение ока.

Никакой траты времени и лишних движений. Всё произошло в мгновение ока.

— Ыгх.

Заостренный язык отодвинул в сторону тонкую верёвочку кружева, и тут же вонзился в анус. Словно облизывая мороженое, он закруглял кончик языка внутри, вылизывая слизистую. А затем и вовсе припал губами ко входу и принялся шумно, с хлюпающими звуками, хлюп, хлюп, посасывать. Казалось, он был готов воткнуть туда соломинку, если бы мог. В его лице, сосущем анус и видном между моих поднятых ног, не осталось ни намёка на воспитание или достоинство. Он был жаден. Как животное, одержимое последней оставшейся добычей в конце долгой зимы.

Мне, которому не хватало даже пальцев, нежная и влажная стимуляция ануса языком и губами грозила свести с ума. Мне самому хотелось засунуть туда пальцы и подвигать. Я тёрся пальцами ног о его плечи, словно отталкивая. Протянув руки и беспорядочно загребая воздух, я потянул его за шею.

— Не на…до… Уже не надо, прошу…

Он, всё ещё припав губами к анусу, поднял на меня глаза. В глазах, где поубавилось синевы, поблескивало безумие.

Словно сдерживая желание укусить, он шумно расцеловал анус и член, вытер тыльной стороной ладони блестящую слюну в уголках рта и выпрямился. Его обнажённый член тоже блестел, словно покрытый лаком. Сам факт, что он откладывал проникновение, был почти чудом — настолько его член был набухшим и напряжённым, а предэякулят капал каплями. Казалось, он вот-вот растает.

Он просунул руки под мои бёдра, под ягодицы, зафиксировав положение. Мышцы груди и пресса на животе, напряжённые сильнее обычного, выглядели так, будто он рассержен. Схватив ствол пениса, он, словно от чего-то досадного, отодвинул головкой кружево, прикрывавшее анус, а затем, словно помечая территорию, широко потёрся головкой вокруг входа.

— Хыы, хып. Хыык.

Даже просто лёжа, я дышал так, словно только что мчался. Или как человек, успокаивающийся после долгого плача. Или как человек, сладострастно задыхающийся в предвкушении грядущего проникновения.

Найдя головкой нужное место, он наклонился, взял моё лицо в обе руки и прижался ко мне лбом.

— Со Ихёоон… Со Ихёооон…

Растягивая гласные и зовя меня, он выглядел одновременно и бесконечно счастливым, и мучающимся… у него было странное выражение, которого я никогда не видел. Похожее на человека, приятно опьяневшего, или на того, кто напился, чтобы забыться от тягот. Поскольку обычно он никогда не позволял себе расслабляться, такой его вид был непривычен, и, не поддаваясь четкому определению, он, наоборот, делал его более человечным.

Мягко обхватив его запястья, лежащие на моих щеках, я потёрся носом о его нос.

— Что с вами?… Я… что-то сделал не так?

Прижавшись лбом, он решительно покачал головой. Осыпая меня частыми, лёгкими поцелуями, он с трудом продолжил:

— Нет. Слишком хорошо… Со Ихён всё делает слишком хорошо, всё… ничего неправильного. Слишком… хорошо получилось. Что же делать? Со Ихён слишком хорош??

В конце наши губы сошлись чуть глубже. А снизу его головка начала открывать вход и входить внутрь.

— Вот видишь. Какой Со Ихён молодец.

Он прищурился и улыбнулся.

— Хыык, хык. Хаы.

Только сейчас, с ощущением толстого, массивного присутствия, без малейшего зазора раздвигающего и заполняющего меня, всё мучительное напряжение отпустило, и меня накрыло чувство наполненности. Сжав с силой его запястья, я потёр затылком о скамью за спиной.

— Просто скользит и входит… понимаешь? Разве так бывает?

Говоря это, он, словно желая подтвердить факт, на мгновение остановил проникновение и, создав гибкое движение бёдрами, поёрзал внутри. Каждый раз, когда он покачивал бёдрами, вход растягивался вверх-вниз, тёрся о ствол, и острое удовольствие пронзало всё тело.

От чувства близкого оргазма, накатывающего толчками, я опустил одну руку вниз и потрогал себя спереди.

Поскольку при проникновении он отодвинул нижнее кружево в сторону, бельё перекосилось, а пенис и яички беспорядочно вылезли наружу. Твёрдый член выставил головку под косым углом. Трудно было сказать, что это бельё всё ещё выполняло свою функцию.

— Хватит, не трогай. Держись. Кончай со мной, анусом. А?

Он наклонился и, просунув руку между нашими животами, поднял моё запястье. Даже после того, как остановил меня, его взгляд был по-прежнему устремлён вниз. Он любезно объяснил мне про опасность ленточек, завязанных над тазом, и про то, как возбуждающе выглядит сцена проникновения, когда он, отодвинув ленточки, входит и выходит из ануса, а затем, слабо улыбнувшись, покачал головой.

— Если буду смотреть… кончу рекордно быстро. Со Ихён, есть вообще что-то, что тебе не идет?

— Имя…

……

— Как раньше, просто… хыык, Со, Со Ихён… называйте…

Не знаю, вошёл ли он полностью, но от ощущения, что дыхание перехватило, я, задыхаясь, с трудом закончил фразу. Он посмотрел на меня внимательным взглядом и мягко улыбнулся.

— Если тебе так нравится, могу снова так называть?

— Хыып, хык.

Я кивнул ему в ответ, пока он, поворачивая бёдра, тёрся лобком об область вокруг ануса. Его корпус лег чуть ближе, губы коснулись, и он поцеловал в щёку.

— Со Ихёоон, тебе нравится мой запах?

Немного иначе, чем раньше, это обращение было ласковым, успокаивающим. Я кивнул в ответ. Губами он осыпал мои щёки мелкими, нежными поцелуями, сладким голосом шептал на ухо, а внизу, глубоко войдя, продолжал небольшие и влажные толчки.

Его влажная головка, ствол пениса, лобковые волосы в паху — казалось, всё это изливало лёгкие поцелуи на вход в анус, внутренние стенки и что-то глубоко внутри на самом его конце.

Казалось, его бёдра сотрясают не только внутренние стенки ануса, но и все осколки воспитания и социализации, из которых состоит человеческое существо.

— Почему нравится? Что происходит, когда вдыхаешь мой аромат?

— Хаы, хы… хыы, хык…

Что остаются лишь физические ощущения, и обо всём забываешь. Что, кажется, задохнёшься и умрёшь, и что, кажется, вздохнёшь полной грудью и оживёшь… Мой голос, извергающий противоречивые слова, пересыхал и срывался.

Запинаясь, севшим голосом я признавался, что все винтики в голове разболтались… и не можешь думать ни о чём, кроме секса, его члена и проникновения, неувядающей эрекции и узле, который вот-вот разорвёт внутренности….

— Значит, когда ты глотаешь мою слюну, тебе хочется узел… Сделать? Сегодня снова сделать сцепку? Тебе же нравится узел.

При каждом движении его бедер липкая жидкость, встречаясь с воздухом, издавала хлюпающие звуки, от которых кружилась голова. Я обвил руками его шею и закусил нижнюю губу, а он набросился и впился в мои губы.

— Сделаю всё, о чём попросишь… Всё сделаю, всё отдам… Так что… позволь мне сделать узел.

После первого раза не только он хотел узла. Скорее уж это я подначивал или неосознанно подталкивал его к сцепке, когда он колебался и медлил. Несмотря на это, он всё равно просил разрешения сделать это, делая ненужные просьбы. Человек, никогда не бывший простаком в вопросах выгоды, так разгорячился головой и членом, что совершал ошибки.

Ненормальное состояние было свойственно и мне.

— Тогда… хотелось бы, чтобы вы делали это только со мной. И поцелуи, и пальцы… секс, узел… только со мной…

……

Замедлив движения бёдрами, он посмотрел на меня с выражением человека, не верящего своим ушам.

Сколько раз, возбуждённый во время секса, я шептал ему откровенные непристойности, но даже в самом разгорячённом состоянии никогда ничего не просил у него. Это казалось мне неуместным, способным остудить жар в постели.

Но сейчас просто… откуда-то взялась смелость.

Он внимательно посмотрел на меня, и его движения бёдрами постепенно начали ускоряться. Обнимая и поглаживая его шею сзади, я добавил:

— Вы же сказали… сделаете всё что угодно…

Он ухватился за край скамьи у меня над головой, ещё раз подтянул мои раздвинутые бёдра, углубляя проникновение.

— С тех пор как впервые переспал с тобой, у меня больше никого не было. Ты же знаешь.

Это было правдой. Мне просто не хватало уверенности, но я смутно догадывался, что у него ни с кем нет отношений. И в этот миг догадка чисто и просто подтвердилась как факт. Последствия этого превзошло все ожидания.

Очередная порция предэякулята хлынула из его головки, и я почувствовал, как что-то густое заливает стенки. Он нахмурился и его широкие плечи мелко задрожали. Вместо неглубоких быстрых толчков, он начал вбивать член, до конца выходя и с глухим стуком вбиваясь обратно, безостановочно, сводя с ума.

— Тогда… если буду только с Со Ихёном… можно мне продолжать делать узел?

Несмотря на то, что он держался, скамья дребезжала, но нам обоим было не до этих мелочей.

— Пожалуйста, не останавливайтесь… заполните всё, даже мысли. Хотя нет, нельзя. Надо остановиться. Боже, что же делать. Если мы продолжим так заниматься сексом и делать узел… голова совсем отупеет… тогда что же мне делать, директор.

Я то кивал, то бешено мотал головой… нёс какую-то ужасную бессвязную чушь, сам не понимая, что говорю.

Веки, глазницы, виски, щёки, губы, ложбинка над верхней губой и переносица… всё моё лицо было осыпано его поцелуями.

— Получается, ты правда этого хочешь… я что, сволочь?

……

Я знаю, что он несерьёзно. Мы сейчас оба ненормальные.

Крепче обнимая его за шею, я прижался губами к его губам, от одного взгляда на которые уже мерещился упоительный сон, словно мы уже обменялись страстным поцелуем. Даже сожаление в момент, когда губы соприкасались и расходились, было продолжением поцелуя.

Я медленно покачал головой, показывая, что это не так. Он легонько стукнулся лбом о мой лоб и тихо выругался.

<Глава 120>

Он продел руки под моими согнутыми коленями, дотянулся до спины и легко, словно пушинку, поднял меня.

В следующее мгновение я уже висел в воздухе, прижатый к нему. Инстинктивно я крепче обхватил его шею, но он лишь улыбнулся своим потным лицом, давая понять, что беспокоиться не о чем.

— Может, нам теперь... всегда так ходить? Я вот думаю: и на работу, и на встречи, и обедать... прямо так.

Он даже сделал несколько шагов, держа меня на руках, словно репетируя. В этой ситуации его шутка вырвала у меня смешок. И благодаря этому смеху красная пелена, застилавшая мой разум, немного рассеялась.

— Хы, х-хык.

Но смех был недолгим. Остановившись где-то у подножия кушетки, он двинул тазом, вернул выскользнувший во время подъема член на место и начал толкаться бёдрами.

У меня не было времени даже восхититься его силой — ведь он держал меня и качал, не опираясь ни на стену, ни на стол. Мне пришлось справляться с ощущением, будто все отверстия моего тела широко раскрываются под напором незнакомой, мощной стимуляции в новой позе.

— Ха-а... х... х-хык...

Сила, с которой он подбрасывал меня своим тазом, складывалась с моим собственным весом, удваивая отдачу. Каждый раз, когда я падал на него, его член входил глубоко, с глухим стуком, словно намереваясь выдолбить во мне выемку по своей форме. Сила ударов внутри была совершенно иной, чем когда мы лежали или стояли.

Звук шлепков потных тел друг о друга был более влажным, чем обычно. С нашего первого раза в Гонконге мы не пользовались смазкой, но сегодня его предэякулята было необычайно много. Каждый раз, когда моё подброшенное тело ударялось о его пах при проникновении, я чувствовал, как жидкость выплескивается наружу вдоль члена. И даже при этом внутри не пересыхало.

Подхватив моё скользящее от пота тело поудобнее, он прижался губами к моей щеке.

— Знаете... каково там сейчас внутри?

В отличие от яростных движений его бедер, подбрасывающих меня, голос его звучал мягко.

— Хы-ы, х... х...

Я, в отличие от него, не мог говорить связными предложениями. Из пересохшего горла вырывались лишь сдавленные стоны, и я просто смотрел ему в глаза.

В его взгляде читался экстаз безнадёжно влюблённого мужчины. Будь то физический или душевный экстаз — в этот момент его глаза говорили о том, что он без ума от меня.

— Это ощущение... липкое, тёплое обволакивание, плотное прилегание без единого зазора — это так прекрасно... Впервые с двенадцати лет, с момента проявления сущности, я думаю: как хорошо, что я родился Альфой. Именно сейчас.

Он явно был крайне возбуждён, но это не звучало как пустые слова, брошенные в пылу страсти. Да он и не был человеком, который стал бы разбрасываться подобными комплиментами.

В сексе со мной, Бетой, он, возможно, и мог получить мужское удовольствие, но вряд ли — удовлетворение как Альфа... Но, зная, что он не любитель секса, основанного на феромонах, эти слова прозвучали для меня как величайшее признание.

— Хы-ы, хх. Хмпф!

Толчки, казалось, на мгновение замедлившиеся, снова набрали скорость. Он чуть опустил таз и начал толкаться снизу вверх, усиливая отдачу, и я крепко обнял его за шею, прижимаясь грудью к груди. В позе, когда я вишу на нём с разведенными ногами, согнутыми в коленях, и только моя задница подпрыгивает, не было ни капли изящества, но в том сексе, которому он меня научил, изящество изначально было исключено.

Стоя твёрдо, как скала, и быстро подбрасывая меня, он словно выл в безмолвном крике своими движениями. Словно изливая в меня что-то из глубины души, будто не мог иначе вынести это — он был неутомим, быстр и неистов.

— Я-то чувствую это, а ты, наверное, нет. Для тебя это...

Его бормотание уже не принадлежало человеку, который «впервые рад, что родился Альфой», не человеку, утопающему в наслаждении.

Я ослабил объятия и посмотрел на него. В его глазах, устремлённых на меня, читалась борьба между наслаждением и болью. Ощупывая кончиками пальцев его лицо, я, хотя он и не просил, впустил свою слюну ему в рот.

— Не говорите так... Мне тоже... хорошо...

Я не знаю, что такое обычный секс. У меня даже нет другого личного опыта для сравнения. Главное — в сексе с ним я чувствую не стыд и скованность, а удовлетворение и освобождение.

— Прости.

Прижавшись своим лбом к моему, он несколько раз пробормотал извинения.

Затем он с жадностью впился в мои губы и язык. Наши языки сплелись так неистово, что уже невозможно было понять, где чей. От его густого, пропитанного сексом запаха казалось, что все отверстия моего тела, начиная с ноздрей, жадно расширяются.

Его толчки становились всё яростнее. Не имея никакой опоры, кроме своих же ног, он метался по комнате, держа меня на руках, словно потерявший ориентацию робот-пылесос.

Бум.

Только когда моя спина врезалась в стену, он остановился. Он навалился на меня всем телом, словно хотел впечатать в стену, и глубоко поцеловал. Я чувствовал, как его неиссякаемый предэякулят обильно вытекает и стекает вниз по месту нашего соединения.

— Ы-ы, м-м. М-м-м...

Я царапал его спину, беспомощно дрыгая висящими в воздухе ногами. Ударяя и толкаясь так, словно хотел оставить синяки на слизистой, он начинал сцепку. Как только я почувствовал мощную пульсацию узла, я забился в его руках и кончил, извергая семя.

Он тряс меня вверх-вниз, словно укачивая, а я хриплым голосом умолял отпустить. Невозможность свободно двигать конечностями и метаться, как безумный, только усиливала удовольствие, превращая несвободу в еще один источник кайфа.

Кружево, сдавливающее член, стало невыносимым, и я потянул за один конец банта. Бельё, развязавшееся только с одной стороны, не упало на пол из-за плотно прижатых тел, а осталось тереться между нашими пахами, делая ощущения еще острее.

Сцепка была самой долгой из всех — пока он держал меня в ней, я успел кончить дважды. Ему даже пришлось снова уложить меня на кушетку, пока узел не спал настолько, чтобы он смог выйти из меня.

Уложив моё обмякшее тело, он принялся жарко вылизывать мои виски. По горячности его губ и языка я понял, что дрожу всем телом и плачу от наслаждения.

— Всё хорошо, я здесь. Не плачь... Не плачь... Я буду о тебе заботиться.

И его бесконечные мелкие поцелуи в губы, и его отчаянный шёпот доносились до меня искажёнными и далёкими, словно я был под водой.

Кажется, в нашу первую сцепку он говорил что-то похожее. Что он здесь, что всё хорошо. Может, в тот момент, когда я задыхался от удовольствия сцепки, я просто ослышался, но слов «я буду о тебе заботиться» тогда точно не было.

Он и сейчас заботится обо мне так хорошо, что мне даже совестно, что я ничего не даю взамен. Куда уж лучше?

За этими смутными мыслями последовало моё имя, повторяемое, как святая молитва.

Со Ихён, Со Ихён...

Он держал мою руку, целовал тыльную сторону ладони и звал меня. Это было куда приятнее слушать, чем извинения.

Я из последних сил выдавил слабую улыбку этому человеку, который так старательно меня утешал, но при этом не собирался из меня выходить, и сказал, что всё в порядке. Он смотрел на меня с таким жалостным видом, словно причинил мне боль, но я был не болен, я был на вершине блаженства. Ему не за что было извиняться.

***

Он был в кабинете.

Окно на балкон, выходящее в сад, было распахнуто настежь, и с реки Хан дул ветер, но на дворе стояло преддверие августа, разгар лета. Воздух в комнате, залитой солнечным светом, был душным.

— Обещал угостить вкусным обедом, а позвал сюда? Небось, опять доставка.

Она прислонилась к открытой двери кабинета и с улыбкой шутливо пожурила его. Мужчина, сидевший за столом и безучастно смотревший в сад, повернул голову и неловко улыбнулся.

— Если ты придешь сюда, тебе придется обедать одной. Я позвал тебя, чтобы поесть вместе.

Мужчина был в солнечных очках. Хотя они были в помещении, свет падал даже на вход в комнату, где она стояла, так что очки не казались неуместными.

— Сэндвичи, пойдет?

На журнальном столике перед диваном, на который он указал, стоял бумажный пакет с логотипом и картонная переноска с кофе со льдом. Это был логотип её любимой сэндвичной.

Не знаю, воспользовался ли он приложением доставки или послал водителя, но, видимо, купил всё прямо перед её приходом: несмотря на жару в комнате, лед в кофе совсем не растаял.

— Если это сэндвичи оттуда, то другое дело.

Она обрадовалась, села на диван и первым делом отпила холодный кофе.

В последнее время он часто работал здесь, а не в галерее. Раньше такого не случалось, но его отсутствие в офисе не создавало проблем, так что она не возражала. Ю Ни и Джу Хан даже приветствовали это, говоря, что новым сотрудникам так спокойнее.

Предложив ей начать есть первой, он крутился в кресле туда-сюда и выглядел не особо голодным.

— Из тех брошюр выставок, что я передавал в прошлый раз, он проявил интерес к Ренессансу, а вот современное искусство его, похоже, не особо трогает. Далеко ехать будет сложно, но скажи в офисе, пусть поищут информацию о выставках классического искусства в городах, куда лететь не больше четырёх часов. Новички должны с этим справиться.

Она, только что откусившая сэндвич с щедрой порцией лобстера, широко раскрыла глаза, словно не поверила ушам.

— Ты хочешь сказать, что разрешишь ему поехать на выставку за границу?

— Придётся. Инсталляции и интерактивное искусство ему не интересны. Не ждать же, пока выставка приедет в Корею.

Он ответил так, словно это само собой разумеющееся и другого выхода просто нет. Она долго молча смотрела на него, пока мужчина наконец не заметил её взгляд и не посмотрел в ответ.

— ...Что?

— Нет, ничего.

Она покачала головой, а он нахмурился за темными очками.

— Что, что такое?

— Просто. Подумала, что ты совсем перестал уделять внимание другим художникам.

<Глава 121>

— Управляющая Хан ведь хорошо о нём заботится. И разве я не отвечаю в основном за VIP-клиентов, а не за художников?

— Ну... так-то оно так.

Вопрос был в том, почему он вдруг стал лично уделять внимание именно этому художнику, но, похоже, он не собирался объяснять свои мотивы, какими бы они ни были. Она по опыту многих лет прекрасно знала, что пытаться выведать у него что-то, если он не готов говорить, — пустая трата времени.

Насколько она знала, он был человеком, который либо полностью игнорировал неинтересных ему людей, словно они были невидимками (причём без особых усилий), либо с жестокой откровенностью не скрывал враждебности к тем, кто ему был неприятен.

Клиенты и художники были исключением, но в некоторых случаях это распространялось и на них. Ради бизнеса он мог идти на компромиссы, но лебезить ради выгоды тоже было не в его стиле. У него была своя черта.

Со Ихён был тем, к кому он с самого начала, притворяясь равнодушным, проявлял интерес. Поэтому то, что он питает к Со Ихёну особые чувства — будь то как к художнику или более личные — не было для неё новостью.

— Насчёт Со Ихёна...

— ...

Не успела она откусить сэндвич во второй раз, как имя Со Ихёна снова всплыло в разговоре.

— Когда Управляющая Хан учила его раньше, у него был виден талант?

Похоже, его истинной целью, ради которой он позвал её сегодня, было вовсе не милое желание пообедать в компании. Она проглотила кусок сэндвича, запив кофе, и ответила:

— Он был совершенно особенным. Обычно послушный и тихий, он никогда не капризничал, в отличие от сверстников, но когда дело касалось рисования, в нём просыпались и жадность, и упорство. И он умел наслаждаться этой жадностью и упорством. И он был невероятным трудоголиком. Хотя сам он считал это не тренировками, а игрой.

Выслушав её рассказ, полный радостных воспоминаний, мужчина встал, взял несколько аккуратно лежащих на заваленном столе тетрадей и медленно подошёл к ней. Он плюхнулся на диван напротив, и от него повеяло парфюмом.

Обе линии его семьи, и по отцу, и по матери, были традиционно богаты, а к моменту его рождения мать уже становилась всемирно известной художницей. Поэтому ему были присущи естественный стиль и вкус высшего общества, индивидуальный и роскошный. Однако он не был из тех, кто завершает сборы духами. Он старался подавлять выделение феромонов и не особо интересовался украшением себя ароматами.

Не знаю, насколько он сам это осознавал, но в последнее время он определённо совершал поступки, ему несвойственные.

— Это «тренировочные» скетчи, которые Со Ихён нарисовал после переезда ко мне. Взгляни.

Это была часть истории Со Ихёна, неизвестная даже ей. Рисунки двадцатидвухлетнего Со Ихёна были ей интересны.

Она отложила сэндвич, вытерла руки салфеткой и, подавляя волнение и предвкушение, от которых забилось сердце, взяла скетчбуки.

Их было четыре или пять, по тридцать с лишним страниц в каждом, и каждая страница была заполнена тщательными зарисовками.

То, что она держала в руках, не было легким волшебством врождённого таланта. Это был результат честных часов, проведённых за работой, когда рука не лгала бумаге.

— Когда мы с Ихёном расстались, ему только исполнилось двенадцать. Уже тогда у него была пугающая для его возраста техника, но не до такой степени...

Даже если он бросил кисть сразу после получения награды за «Отчуждение», получается, что Со Ихён рисовал ещё почти пять лет после их расставания. Зная усердие Со Ихёна, если он рисовал ещё пять лет, то уровень скетчей, которые она видела сейчас, вполне закономерен.

— То, что Со Ихён перестал рисовать... Это ведь не потому, что он со временем просто охладел к этому, верно?

Медленно перелистывая страницу за страницей, она подняла глаза и посмотрела на него.

— ...Что ты имеешь в виду?

Мужчина, не притронувшись ни к своему сэндвичу, ни к кофе, извинился и закурил. Сгорбившись и уперев локти в колени, он глубоко затянулся.

— Из его прежних работ я видел только «Отчуждение», но в ней была огромная энергия. Каким бы ни был его характер в обычной жизни... когда он рисовал, он был абсолютно свободен... Словно никто на него не смотрит, словно ему гарантирована полная тайна, и никто его не раскроет — в его самовыражении была смелость без колебаний. Такие картины не рисуются случайно, по удаче. Это не просто вопрос техники, которую можно отточить упражнениями. Этого не добиться одним лишь упорством. Суки Ким тоже увидела это в «Отчуждении», поэтому и активно рекомендовала его на специальный приз.

Потирая лоб рукой, в которой дымилась сигарета, и опираясь локтем о бедро, он указал на разложенные на столе тетради.

— Но эти скетчи...

— ...

— В них видна не только техника поразительного уровня, но и яркая индивидуальность, так что сложно поверить, что это рука человека, который не рисовал несколько лет... Но ни в одном из них нет его собственного взгляда.

— ...

Она не могла не согласиться с этим.

Некоторые наброски были точны, как фотографии, другие кроки были полны непредсказуемой свежести выражения, но в рисунках Со Ихёна отсутствовал голос самого художника, который когда-то заставлял её трепетать.

Для неё, знавшей прежнего Со Ихёна, эти скетчи были похожи на ребёнка, который отказывается говорить.

— Для кого-то другого, может, и сойдёт, но для Со Ихёна это не картины. Потому что он совершенно не рассказывает о себе.

Она признавала его незаурядную проницательность в отношении картин и художников ещё со времён их совместной работы в Гонконге, но всё же была поражена тем, что он смог понять так много о художнике, у которого видел всего одну работу. Ей стало любопытно, не проявилась ли эта способность только потому, что речь шла о Со Ихёне, но проверить это было невозможно.

Пока она пребывала в легком замешательстве, его лицо в солнечных очках повернулось к ней.

— Почему Со Ихён перестал рисовать?

Сквозь тёмные линзы, если присмотреться вблизи, смутно проступали очертания его глаз.

— Ты... меня спрашиваешь?

При её встречном вопросе он отвернулся, словно уклоняясь, и стряхнул пепел в хрустальную пепельницу.

— Директор Лю, ты ведь не тот человек, кто пытается узнать что-то через других. Нет, ты и лично-то не спрашиваешь. О том, что я была замужем, ты, кажется, узнал впервые только тогда, когда я развелась?

— В работе информация о том, замужем ты или нет... лишняя.

Выдавая крайне слабый аргумент в оправдание своих «несвойственных поступков», он глубоко затянулся.

— Картины рисует Ихён... но информация о том, почему Ихён бросил рисовать в прошлом, нужна тебе, директор Лю? Причём настолько, что ты спрашиваешь меня, а не его самого?

— ...

Для неё было важно, осознаёт ли он сам свои изменения и их причины.

Пока он молча затягивался сигаретой, лед в пластиковом стакане подтаял и с звоном осел.

— Свет, который не знает собственной ценности, — это проблема.

Его вялый голос, раздавшийся спустя долгое время, звучал так, словно он говорил сам с собой.

— Это всё равно что человек со сверхспособностями, который не знает, насколько велика его сила, и не умеет её контролировать, поэтому крушит всё вокруг. Он действует, не задумываясь о последствиях своего влияния, поэтому, даже когда вокруг бушует шторм, он совершенно не понимает, что происходящее перед его глазами — результат, порождённый им самим. И как с художником, и как с личностью, с таким человеком сложно иметь дело. Управляющая Хан, ты ведь понимаешь.

Сделав паузу, он коротко и глубоко затянулся и с некоторой нервозностью стряхнул пепел.

— Со Ихён совершенно не осознаёт, каким огромным талантом обладает. Нет, даже если бы и знал, ему было бы всё равно. Потому что для него не важно его относительное положение. Он с трудом решился вернуть себе живопись, которая была его языком и его идентичностью, и просто хочет снова существовать как он сам. Никому не жалуясь, пытаясь встать на ноги самостоятельно, даже если это займет много времени, считая, что только так он сможет отплатить тем, кто ему помог...

Не знаю, насколько он сам это осознавал, но слова, которые он сейчас без колебаний выплескивал, были доказательством того, как долго и серьёзно он наблюдал за Со Ихёном и изучал его.

Это звучало как признание: сам Лю Ви Кун страдает, разбиваясь вдребезги, пока его швыряет шторм, вызванный юным светом, не ведающим о своей разрушительной силе, — Со Ихёном.

— Если это поможет ему обрести голос в его картинах... я решил, что должен знать о прошлом или о чём угодно другом. Если Управляющая Хан решит, что не может говорить, то, конечно... я не смогу заставить.

Хотя он и говорил так, на его лице, пока он тушил окурок, было написано отчаянное желание узнать правду во что бы то ни стало.

— Только скажи мне одну вещь.

— …

Он крепко сцепил пальцы, в которых больше не было сигареты, и повернулся к ней лицом. Хотя половина лица была скрыта очками, нетрудно было прочитать тревогу, близкую к страху.

Он колебался, несколько раз беззвучно шевеля губами.

— Его... подвергали насилию... или чему-то подобному? Или... с ним сотворили... что-то ужасное... что-то в этом роде?

Выражение его лица говорило о том, что даже просто вообразить и произнести такую трагедию для него мучительно. Его вид был ближе не к задающему вопрос, а к умоляющему сказать, что он ошибся в своих догадках.

Вид этого обычно уверенного человека, колеблющегося и страшащегося чужого прошлого, заставил её немного понервничать. Новая сторона близкого знакомого, которого, как казалось, ты хорошо знаешь, чаще вызывает не свежесть чувств, а растерянность. Это всё равно что привычный путь на работу, который можно пройти с закрытыми глазами, в одночасье сменился совершенно другим маршрутом.

Подумав, что его интерес к Со Ихёну может быть глубже и тяжелее, чем она предполагала, она облизнула нижнюю губу. Она не знала, радоваться этому или насторожиться.

Хотя его лицо, жаждущее подтверждения, что с Ихёном не случилось ничего из ряда самых ужасных событий, было почти наполовину скрыто солнечными очками, в нем читалась отчаянность, которой она никогда прежде у него не видела.

Благодаря врожденным данным — внешности, интеллекту и, вдобавок, положению, он прожил жизнь, в которой ему не нужно было отчаянно стремиться что-то получить.

Даже когда он впервые приехал в Сеул и открыл галерею площадью всего 60 пхён (198 кв.м), он был твёрдо уверен в результате, который принесут его талант и усилия, и даже будучи владельцем такой маленькой галереи, всегда общался с клиентами с уверенной непринуждённостью. В нём нельзя было найти ни заискивания, чтобы продать хоть одну лишнюю работу, ни суетливости ради сиюминутной выгоды.

Среди потребителей дорогих предметов искусства, таких как картины, есть те, кто требует к себе беспрекословного уважения, но были и те, кто удовлетворял своё чувство превосходства от общения с привлекательным человеком с изысканным вкусом. Нельзя отрицать, что на пути роста «Фантома» до нынешнего уровня большую роль сыграли люди, ставшие преданными клиентами, привлечённые именно его обаянием.

И вот этот самый Лау Викхун сейчас проявлял беспокойство, тревожась о событиях прошлого, которые могли произойти с двадцатидвухлетним художником.

Видя, как он, кажется, готов упасть на колени, лишь бы услышать ответ, что ничего не случилось, она на мгновение поддалась импульсу рассказать всё, что знает, но, подумав об Ихёне, не смогла. Если он не рассказал, или не смог рассказать, значит, на то были свои, личные причины.

Она тихо вздохнула и покачала головой.

— Ави, это лучше услышать непосредственно от Ихёна. Так потом не будет недоразумений между вами.

— Ты не можешь ответить даже на это? Начальница Хан же знает, какой Со Ихён скрытный. Сколько времени пройдет, пока я услышу от него самого, что случилось? И ты хочешь, чтобы я всё это время нёс этот груз? Не надо так, начальница Хан. Ты ведь можешь ответить хотя бы на это.

Он, упёршись локтями в бёдра и сложив руки перед губами, покачал головой.

— Того ужасного, о чем думает директор Рю… там не было. Дальше этого — правда, пусть Ихён сам расскажет.

Закончив разговор с твёрдой решимостью больше не открывать рта, она, хотя аппетит уже пропал, снова взяла сэндвич. Его лицо по-прежнему было серьёзным, но, казалось, обрело больше спокойствия, чем раньше.

Она знала о разнице между его публичным отношением к художникам и их работам и его истинным темпераментом, и также знала, что на самом деле он гораздо больше, чем утверждал внешне, поддерживал и любил серьёзное творчество, стремящееся к искренности в искусстве.

Именно потому, что она разглядела это в нём, она сошлась с ним ещё в Гонконге — тогда как другие считали его негласно трудным человеком — и охотно приняла его предложение открыть совместную галерею в Сеуле.

Его интерес к Ихёну она тоже считала лишь логичным продолжением этой страсти к работам и художникам.

Они не вдавались в подробности личной жизни друг друга, но, насколько ей было известно, за те примерно 10 лет, что она его знала, у него ни разу не было по-настоящему серьёзных отношений.

Несколько раз у него были мимолётные свидания, но они так и не переросли во что-то более глубокое. Было ли это потому, что он не хотел, или потому, что отношения не складывались, — она не знала.

Каждый раз, когда заходила речь об этом, он говорил в том духе, что, мол, жаль, но ничего не поделаешь, и только. Ни к кому он не проявлял отчаянности. Было ясно, что он не из тех, кто считает, что для полноценной жизни обязательно нужен партнёр, которого глубоко уважаешь и любишь.

Это не значит, что его подход к отношениям был незрелым или что он был человеком легкомысленным.

Скорее… он был весьма искусен в поддержании дистанции, чтобы партнер не видел его недостатков, тех сторон, которые он хотел скрыть, и в отношениях его подход вряд ли сильно отличался.

Он и его партнёры, наверное, не то чтобы ссорились, но даже не повышали друг на друга голос. Всё по канонам: свидания по расписанию, секс с частотой, соответствующей количеству встреч, и расставания с безупречными манерами, не ранящие чужое эго. Если называть это зрелыми отношениями, то до сих пор его романы, несомненно, были зрелыми.

С манерами, но без жертв, никогда не меняясь ради партнера, без изматывающих эмоций… встречи и расставания, не оставляющие никаких следов.

Но, по её личному мнению, это скорее была незрелость. Отсутствие ссор нельзя было назвать миром. В ситуации, где нет никакого кризиса, нельзя даже доказать свою зрелость.

Чувствовал он сам отсутствие партнера как недостаток или нет, но единственным способом проникнуть в самую глубь другого человека, не являющегося тобой, была любовь. И только через любовь можно было всем своим существом принять того, кто стремится познать тебя.

Она считала, что нет одиночества страшнее, чем видеть за всю жизнь только собственное дно. Только явив друг другу свои глубины, можно доказать истинную зрелость. Ведь нельзя назвать силой способность улыбаться, когда случаются только хорошие события.

Она сама ещё не преодолела эту ступень, но верила, что встретить человека, который ломает твои правила, вытаскивает нового тебя, заставляет смотреть в лицо неприглядным сторонам и даёт вкусить всю палитру чувств — это и есть жизненная удача.

В её глазах нынешний он как раз и встречался с новым собой, разрушающим прежние правила.

Ей было любопытно, насколько он сам осознаёт и принимает свои изменения, но, поскольку они никогда не проявляли серьёзного интереса к личной жизни друг друга, начать разговор было непросто.

Пока она украдкой поглядывала на него, как он, игнорируя сэндвич, курит и потягивает кофе, с заднего стола раздался звонок его телефона.

Обычно он пользовался тремя телефонами, и когда они были не на беззвучном режиме, различал их по разным мелодиям вызова. Зажав сигарету в одной руке, он поднялся, подошел к столу, поднес телефон к самым глазам, проверяя, кто звонит. Затем затянулся и медленно выдохнул дым.

— А… Чжэн Шуйянь, думал, наконец-то смирился, раз столько дней не звонил.

Нажав кнопку, чтобы отключить звук, он вернулся на диван и откинул голову на спинку.

— Будешь и дальше просто избегать звонков от Шушу?

— Если отвечу, это может создать у него иллюзию, что есть шанс. Я четко обозначил позицию «Фантома», заявил, что его слёзы по телефону ничего не изменят… Не думал, что его зависимость от начальницы Хан настолько сильна.

Сняв очки и с нажимом массируя закрытые веки, он снова надел их и посмотрел на нее.

Хотя изначально стратегию определил он, фактически заботой о Шушу занималась она сама, поэтому не было мысли винить его одного в сложившейся ситуации.

— И всё же, избегая, проблему не решишь. Если он не понимает, нужно убеждать. Мои слова на него не действу…

— А, извини. Нужно ответить на звонок.

На столе зазвонил другой его телефон, и он резким, почти подскакивающим движением поднялся и вернулся к столу.

Проверив, кто звонит, и принимая вызов, на его губах играла едва заметная, но мягкая улыбка. Это был непрерывный поток сюрпризов.

— Да, это я.

Кто на том конце провода, можно было и не спрашивать. Хотя она знала его не один год, он никогда не казался ей таким открытым и понятным, как в последнее время. Предсказуемый Лау Викхун был для неё незнакомцем.

— Нет, я могу говорить. Рассказывай.

Словно боясь упустить хоть слово из того, что говорили на том конце, он крепко прижал телефон к уху и, направляясь в сад, жестом показал ей, чтобы она спокойно ела сэндвич.

— А, уже столько времени? А обед? Ты уже пообедал?

Будто яркое солнце мешало разглядеть стрелки, он поднёс левое запястье с часами прямо к очкам, чтобы посмотреть время.

Для человека, сравнившего Ихёна с раздражающим светом, у него было выражение лица, словно он с удовольствием принимает солнечную ванну в этом самом свете.

— Я как раз ем сэндвич… а, нет, не поэтому, просто сегодня немного занят… Вечером поедим чего-нибудь вкусного… Потом… Я подстроюсь под твоё время и подъеду…

Из-за того, что он уходил всё дальше, обрывки разговора и время от времени вплетающийся в них смех долетали до неё с трудом. Она отложила сэндвич и вместо него взяла кофе.

Она и сама уже довольно давно не была в серьёзных отношениях, но если этот голос не был голосом влюблённого, то Лау Викхуну следовало не галерею открывать, а в актеры подаваться.

— Нет, я уйду вовремя… Если что-то хочешь поесть … Да, увидимся позже… Береги себя… Ну, давай.

Попрощавшись и закончив разговор, он ещё некоторое время стоял так, прижав телефон к уху, затем засунул руку в карман и улыбнулся, приподняв плечи.

— Ты первый клади трубку.

Голос его был полон смеха.

Кем бы ни был тот человек, сам факт, что Лау Викхун вёл подобные разговоры о том, кто первый положит трубку, потряс её.

Она когда-то и сама надеялась, что появится тот, кто сможет выбить его из колеи, проникнуть в его внутренний мир и перевернуть всё с ног на голову. И он, и Ихён были для неё дорогими людьми.

Но если бы ее спросили, смогут ли эти двое построить гармоничные отношения через любовь… на это она не могла бы ответить с уверенностью. Это был совершенно другой вопрос.

Вернувшись на место, он, словно другой человек, имел мрачное выражение лица, совсем не такое, как во время разговора. «Кто это тебе звонил, что ты всю дорогу улыбался до ушей? У тебя что, роман?» — хотела спросить она, притворяясь непонимающей, но ей пришлось изменить планы. Атмосфера не располагала к лёгким шуткам.

<Глава 123>

Действительно ли он признался Ихёну в своих чувствах и предложил развить отношения в какой-то форме, и каковы чувства самого Ихёна по этому поводу? Нет, хочет ли он вообще быть связан с Ихёном узами, которые можно назвать, например, «отношениями возлюбленных»?

У неё не было никакой информации, и на данный момент не было ни малейшего права или повода расспрашивать об этом подробно.

Единственное, что было очевидно — он уже давно проявлял к Ихёну исключительный интерес (даже сохраняя при этом свою обычную враждебность к незнакомцам), а его отношение и выражение лица минуту назад, когда он говорил об Ихёне, были ближе всего к тому, как смотрят на возлюбленного (ведь обычный партнёр для развлечений не заставил бы Лю Ви Куна сделать такое лицо).

Основываясь только на этом, она могла лишь строить смутные и несколько тревожные догадки о том, что между ними, вероятно, что-то началось.

Она поставила чашку, сделав глоток кофе, и искоса взглянула на него: похоже, он снова захотел курить, так как вертел в руках пачку сигарет.

— В любом случае, поговори с Шушу нормально. Как бы он ни полагался на меня, директор — это ты, Кун... А Шушу — наш главный художник. Я хочу, чтобы ты поставил это... выше других дел. Если ты решил действовать жестко, воспользовавшись случаем, то тем более не убегай, а реши вопрос как следует.

Она попыталась косвенно предупредить его о том, что он, будучи директором, лично уделяет чрезмерное внимание художнику, с которым только что подписали контракт и который ещё даже не приносит прибыли. Но он, нервно откинув волосы назад и прикуривая новую сигарету, казалось, не заметил её намека.

С тех пор как она вошла в этот кабинет, это была уже третья сигарета. Он курил больше обычного. Все перемены, которые она в нём замечала, не давали ей успокоиться. Он не выглядел человеком, который рад переменам и стабильно к ним адаптируется.

— Хорошо. У Управляющей Хан и так много забот, а я слишком долго откладывал это. Я поговорю с ним как следует и закрою этот вопрос, так что дай мне ещё неделю на дело с Шушу.

Его голос звучал усталым. Словно он растратил всю свою энергию на тот телефонный разговор. Иначе говоря, удивительно, как в таком нестабильном состоянии он только что говорил по телефону так, словно у него всё прекрасно и всё идет как по маслу.

После этого они оба так и не притронулись к сэндвичам, обсуждая состав художников и количество работ для участия в совместной выставке во второй половине года. За это время он выкурил ещё две сигареты.

Спускаясь на подземную парковку, чтобы вернуться в галерею, она размышляла о том, что отношения этих двоих развиваются в совершенно неожиданном направлении.

Ей и в голову не приходило, что он, всегда предпочитавший отношения, которые можно «вежливо и просто закончить», выберет в качестве романтического партнёра наивного двадцатидвухлетнего Ихёна. Ихён был не тем ребёнком, который согласится на поверхностные отношения, а Лю Ви Кун, насколько она знала, не был человеком, который стал бы выбирать такого партнёра, чтобы навязывать ему свои «зрелые взгляды на любовь».

«Управляющая, а вы что думаете? Если Ину-сэм всерьёз относится к Ихёну, и Ихёну он тоже нравится, вы не будете против?»

На этот вопрос Ю Ни она тогда ответила, что посторонним не стоит вмешиваться и судить, и до сих пор считала это правильным, но...

Она ничего не могла поделать со своим беспокойством.

Лю Ви Кун и Со Ихён.

Когда она пыталась определить их связь как «романтические отношения», в голове возникала отнюдь не мягкость сладкой ваты.

Что, если слова о том, что он не умеет контролировать свою силу, не учитывает последствия и вызывает бурю вокруг, относились не просто к Ихёну-художнику, а были метафорой ситуации самого Ви Куна, которого влечет к Со Ихёну как к личности?

— Хм...

Выезжая с парковки виллы, похожей на неприступную крепость, она издала вздох, похожий на стон. Она, по крайней мере сейчас, даже представить не могла, чем закончится история, главными героями которой были Лю Ви Кун и Со Ихён.

***

Входная дверь открылась, и изнутри, словно из открытого холодильника, вырвался поток прохладного воздуха.

В помещении было достаточно прохладно, но Джу Хан-хён, открывший дверь, был без футболки.

— Заходи прямо в обуви. У меня тут по-западному.

Хён, одетый в рваные чёрные джинсы скинни и грубые ботинки, первым развернулся и пошёл в комнату, широко потягиваясь. Видимо, он только что принял душ — на кончиках его волос всё ещё оставались капли воды.

— На самом деле мне просто лень часто подметать и мыть полы, вот я и живу так, — добавил он, оглянувшись через плечо и хихикнув.

Местом для рисования я хотел выбрать то пространство, где хёну было бы комфортнее всего, и, пожалуй, вполне естественно, что он выбрал свой дом.

Из офистеля, откуда открывался вид на эстакаду Сосомун, соединяющую Чхунчжонно и мэрию, открывалась редкая для Сеула широкая панорама, а расположение позволяло добраться до «Фантома» за 30 минут даже в час пик.

— Когда я стал штатным сотрудником «Фантома», директор выделил мне это как жильё. Пэк Ю Ни живёт наверху, на 23-м этаже.

Хён поднял указательный палец, указывая на потолок. Сам он жил на 21-м.

— Она хотела посмотреть, но я сказал не приходить, боялся, что помешает тебе работать. Так, посмотрим... из напитков только пиво, будешь?

Заглянув в холодильник, который даже на первый взгляд казался пустым, хён обернулся и спросил меня. Я, неловко стоявший посреди комнаты, ответил, что всё в порядке, и снял сумку с плеча.

Звук открываемой банки пива прозвучал звонко.

— Итак, что мне делать? Если нужно замереть в одной позе, пока ты рисуешь, давай я заранее разомнусь.

— Просто... ведите себя как обычно, расслабленно. Я хочу сделать наброски разных образов, пока не станет ясно, что именно я хочу нарисовать.

Офистель был удачно расположен и выглядел как роскошный жилой комплекс, но, в конце концов, это была квартира-студия, так что особо развернуться было негде. Теребя пирсинг на губе и оглядывая тесную комнату, хён взял одну из двух гитар, бережно стоящих на подставках вдоль стены у кровати. Заметив, что на них совсем нет пыли, я понял, как тщательно за ними ухаживают.

— Тогда поиграю немного на гитаре.

Хотя студия была небольшой, из-за отсутствия громоздкой мебели тесноты не ощущалось. Вешалка с занавесками во всю стену, односпальная кровать напротив и круглый стол у панорамного окна — вот и вся обстановка. И хотя здесь не часто убирались, вещей было мало, поэтому беспорядка не было.

— Сядешь там рисовать?

Поставив на стол у окна маленький усилитель размером с ладонь и подключив к нему гитару, хён кивком указал на кровать.

— Или я буду играть на кровати, а ты сядешь здесь? Условия для рисования так себе.

Хён с озадаченным видом теребил пирсинг, оглядывая комнату.

— Сегодня я буду делать только простые кроки, так что всё в порядке. Если понадобится, в следующий раз принесу мольберт. Главное, чтобы вам было удобно, хён.

— Модели должно быть удобно? Необычный ты художник.

Усмехнувшись, хён открыл папку с нотами и начал настраивать гитару, а я достал из сумки принадлежности для рисования и присел на край кровати.

Вновь спокойно оглядев комнату хёна, я заметил, что на стенах не было ни одной вырванной из журнала фотографии или плаката. Учитывая его прошлое в панк-группе и любовь к одежде, я воображал, что его жильё будет выглядеть иначе, но в комнате почти не ощущалось ни личного вкуса, ни признаков жизни. Это было не просто «чисто». Было сильное ощущение, что это место только для сна.

— Кстати, мы впервые вот так наедине? — спросил хён, зажимая аккорды длинными худыми пальцами, унизанными кольцами (их было больше пяти на обеих руках), и не поднимая глаз от гитары.

— Кажется, да, если не считать работу.

— Вспоминается наша первая встреча.

Вспоминая тот момент, хён рассмеялся, подёргивая обнажёнными плечами, и я улыбнулся в ответ, припомнив, как он тогда испугался моего появления и невольно выругался.

Тогда я и подумать не мог, что буду официально работать в «Фантоме», и уж тем более — что стану художником агентства и снова начну рисовать.

Я встретил госпожу Суки Ким, Морэ и хён уехали из Кореи. Я влюбился, загнал себя в отношения, которые сложно объяснить. С начала весны до середины лета прошло всего ничего, но я вдруг осознал, как много всего изменилось.

Вслед за движениями пальцев хёна по комнате разлился электронный звук. Я впервые слышал электрогитару так близко — к характерному печальному тембру струнного инструмента добавлялась тонкая вибрация, и это звучало весьма... завораживающе.

Я не знал, что это за мелодия, но это точно был не панк. Медленный, тягучий звук, резонирующий в пространстве, выражал не просто простые эмоции вроде радости или гнева. Мои ожидания, что музыка хёна будет более агрессивной, освежающей и прямолинейной, тоже не оправдались. В напряжение, создаваемое сложными звуками, ворвалась трель звонка. Это был телефон хёна.

— Можно ответить?

— Да, можете двигаться свободно.

— Великодушный художник.

Усмехнувшись, хён встал и взял телефон, лежавший у раковины. Увидев имя звонящего, он криво ухмыльнулся. Это была та самая «злодейская» улыбка, которую я уже однажды у него видел.

— Да. Я сейчас работаю моделью. Нет, не фото, рисунок.

Вернувшись на стул и плюхнувшись на него, хён отхлебнул пива.

— Сегодня? Как-то внезапно... Во сколько? ...Думаю, к этому времени буду свободен... А что ты мне сделаешь, если я приеду?

Выражение лица хёна стало более двусмысленным. Услышав ответ, он дёрнул плечом. Я только наблюдал за ним, даже не думая двигать рукой.

Это сильно отличалось от того хёна, которого я видел на работе в «Фантоме», или когда мы были втроем с Ю Ни-нуной, или с другими сотрудниками. Это было, в прямом смысле слова, ощущение «личной жизни». Выражение лица, которого он не показывал при нас, голос, который мы не слышали.

Я попросил его стать моделью, думая, что знаю его немного лучше, чем нуна, но теперь начал сомневаться — не было ли и это знание лишь поверхностным.

Доказательством тому служило то, что скетч никак не продвигался. С тех пор как я вошёл в этот дом, я потерял направление — что рисовать, кого рисовать.

— А... У меня в последнее время из-за работы стресс накопился жуткий, дяденьке повезло, а? Ждите там.

Закончив разговор с лёгким смешком, хён бросил телефон на матрас. И, снова взяв гитару, искоса взглянул на меня.

— У тебя шокированный вид?

<Глава 124>

— Нет, особого шока нет... Хён ведь уже рассказывал мне об этом раньше.

— А...

Вспомнив нашу встречу в баре на Хондэ, где была кошка, хён смущённо усмехнулся и энергично потёр свои недавно коротко остриженные волосы.

— Ты, наверное, сильно удивился тогда, что парень, которого ты почти не знал, вывалил на тебя такие истории?

Всё было наоборот.

— Мне, наоборот, понравилось, что я смог узнать Джу Хан-хёна и нуну получше... Я ведь человек, который не умеет рассказывать о себе.

Хоть Ю Ни-нуна и хён мне определённо нравились, но учитывая ситуацию того времени, когда я вынужден был остерегаться незнакомцев, и мой интровертный характер, я вряд ли смог бы приложить активные усилия для поддержания этой симпатии.

Хён, посмотрев на меня мгновение, пожал плечами и снова опустил взгляд на ноты.

— Это бессмысленная болтовня. Такое можно рассказать первому встречному. Я ведь немного болтлив.

Возможно. Тогда тон хёна не звучал так, будто он серьёзно воспринимает случившееся с ним, и не казалось, что он ищет понимания или сочувствия других.

Хён не такой, как я, поэтому даже о событии, которое выглядит как самая ужасная форма конфликта между родителями и детьми, он может легко рассказать любому, словно о случайной уличной драке.

Однако даже если тон был лёгким или хён рассказывал об этом с лёгким сердцем, сами события не могли быть лёгкими. По крайней мере, через этот рассказ я смог более конкретно почувствовать Квон Джу Хана как личность.

Если бы я тогда не услышал историю хёна, то даже начав официально работать в «Фантоме», я бы не стал общаться с ним лично и не поехал бы на съёмку для «Old future». Я не тот парень, который так легко открывает сердце и сходится с новыми людьми.

Хён, который, казалось, собирался снова играть, сделал глоток пива, обнял гитару и с колебанием заговорил.

— Это прозвучит немного жалко, но... на самом деле, поначалу я почувствовал к тебе некое родство.

— ...

— Сотрудники «Фантома» все выдающиеся личности, да и художники, с которыми встречаешься по работе, тоже, а среди наших клиентов особенно много творческих людей. Талантливые, одарённые, успешные... Честно говоря, когда всё время находишься в окружении таких людей, начинаешь чувствовать себя немного подавленно.

От этого неожиданного признания моя рука замерла. Ведь для меня хён тоже был одним из таких сияющих людей.

Мягко проведя по струнам гитары сверху вниз и извлекая приятный звук, хён продолжил:

— Но ты показался мне обычным парнем моего возраста, поэтому, когда ты появился, я немного успокоился. У меня появилось основание думать, что мы с тобой нормальные, а остальные — просто слишком крутые.

Договорив, хён сделал глоток пива и положил пальцы на гриф гитары, собираясь продолжить репетицию. А затем игриво посмотрел на меня и сказал:

— Но в итоге оказалось, что и ты крутой. Предатель.

— Нет, я ещё... ничего не показал. Смогу ли я оправдать ожидания в будущем... в этом я сейчас тоже не уверен. Хён, который так умело справляется с работой в «Фантоме» и управляет «Old Future», гораздо...

— Я начал работать в «Фантоме», потому что там давали жильё и еду, а хозяйка «Old Future», честно говоря, Пэк Ю Ни. Я просто извращённый хулиган, которому повезло встретить хороших людей и получить роль круче, чем я есть на самом деле. А тебя выбрал директор. Что бы там ни было, в распознавании потенциала директор настоящий демон, так что можешь ему верить. Он так многих художников раскопал и расширил галерею.

Извращённый хулиган, которому повезло встретить хороших людей и получить роль круче, чем он есть на самом деле. Я не знал, что хён, который кажется таким уверенным в себе и дерзким, судит себя так сурово.

Если смотреть с этой точки зрения, то это я — просто трус, которому повезло встретить хороших людей и получить шанс. Раньше меня поддерживали Морэ и хён, а сейчас... Джу Хан-хён передо мной, многие другие люди и один особенный человек.

Это я остро ощущал свою ничтожность среди таких твёрдых людей, как директор, Управляющая Хан, нуна и хён. Казалось, хёну нет нужды испытывать такие чувства, но я лучше, чем кто-либо, понимал саму суть этих эмоций.

Хён повторял короткую мелодию, словно что-то не получалось. Эта мелодия затрагивала чувства где-то глубоко внутри.

— И вообще, мне тоже понравилась та картина. Твоя работа, что висела в гостиной директора. Хоть я и поступил на факультет западной живописи, но только потому, что родители наняли консультанта по поступлению, чтобы отправить меня в Сеул, так что к рисованию у меня особого интереса не было. Особенно мне не нравились абстракции — казалось, что в них нет содержания, только притворство... Но та картина была хороша. По-моему, живопись, если сравнивать с литературой, ближе к поэзии, и в отличие от романа с его чётким повествованием или темой… нельзя, как в романе, чётко выделить сюжет или тему, но та картина... когда смотришь на неё, чувствуешь утешение. Типа: «Жизнь трудна не только для тебя, держись!» Что-то в этом роде?

На последних словах хён на мгновение поднял голову и широко улыбнулся мне. А потом снова зазвучала та же мелодия.

Несмотря на самооценку хёна, для меня он, способный говорить о таких вещах искренне и без пафоса, по-прежнему сиял.

Длинные тонкие пальцы хёна быстро и точно прижимали струны на грифе, рождая звуки. Для меня руки другого человека были самыми прекрасными, но... в худых руках хёна, где при движении проступали кости, было своё очарование.

Они казались сухими и холодными, но в их тонких движениях сквозила хрупкость, взывающая к одиночеству... что-то в этом роде.

Возможно, ближе к поэзии, чем к роману, не только живопись, но и музыка. Как дилетант, я не мог объяснить это логически, но слушая игру хёна, я понимал. Он не такой лёгкий и пустой, «просто везучий» человек, каким себя называет.

Пока я перестал делать наброски фигуры и, взяв более твёрдый карандаш, сосредоточился на изображении рук хёна, репетиция постепенно переросла в исполнение.

Фрагменты, которые он повторял по несколько раз, плавно соединились в мелодию, обрели единый цвет и потекли единым потоком. Не знаю, вложил ли хён это чувство в исполнение, или такова была сама композиция, но даже без слов, в одной только мелодии, казалось, разворачивалась история.

Я остановил карандаш и спросил:

— Как... называется эта?

— Это Джефф Бек (Jeff Beck), один из трёх величайших гитаристов мира... Ну, по поводу тройки лучших мнения расходятся, но, в общем, это песня того крутого парня.

С самым живым выражением лица с тех пор, как я вошёл в эту комнату, хён ответил:

— Называется «Cause We've Ended As Lovers». Из-за того, что я так лажаю на репетиции, может быть непонятно, но оригинал — просто убийственный.

С раскрасневшимся лицом, словно ребёнок, рассказывающий о динозаврах, машинках или любимом персонаже мультфильма, хён даже прислал мне в мессенджер имя гитариста, название альбома и песни.

— Скачай альбом, послушай. Если эта песня понравится, то и другие на этом альбоме тоже зайдут. Обязательно послушай оригинал.

Я думал, что смогу нарисовать хёна, потому что знаю его конкретнее, чем нуну, но теперь я совершенно не понимал, какого хёна мне рисовать. По крайней мере, того хёна, которого я пришёл рисовать сегодня, здесь не было.

До условленных 6 часов оставалось ещё около двух часов, но всё это время я мог лишь зарисовывать внешность хёна. Это были пустые наброски, оболочка, ничем не отличающаяся от натюрморта. Так же, как и те рисунки в блокноте, которые я показывал ему.

Когда наступило 6 часов, хён сказал, что нам пора выходить, быстро натянул футболку и начал прихорашиваться перед зеркалом. Он постепенно превращался в панка, полного уверенности и весёлого бунтарства, совсем не похожего на человека, который умаляет и унижает себя.

Стоя перед зеркалом и вставляя в уши дополнительные серьги, хён спросил:

— Директор сказал, что заедет за тобой?

— ...Да.

— Свидание?

Неожиданный вопрос застал меня врасплох, но я постарался сохранить спокойствие, думая, что просто сам себя выдаю.

— Просто он сказал, что есть выставка, которую он хочет порекомендовать...

— Встретиться вдвоём вечером в выходной, чтобы посмотреть выставку — разве это не обычное свидание? Ну, хотя я в обычных свиданиях не особо разбираюсь.

Пожав плечами, хён через зеркало посмотрел на меня с хитрым выражением лица.

— Везёт тебе, Со Ихён.

— ...

Казалось, он говорит, зная что-то. Пока я мялся, не зная, как реагировать, и кусал губы, хён сделал ещё более озадаченное лицо и повернулся ко мне.

— Эй, твоя реакция меня ещё больше смущает. То, что тебе нравится директор, неужели это был секрет?

Он вёл себя так, словно ему и не нужно подтверждение фактов. Хён был полностью уверен.

— К... как...

— Что «как». В тот день, когда мы жарили барбекю, каждый раз, когда я касался директора, у тебя было такое лицо, будто небо рушится. Но... вот сейчас у тебя действительно лицо, будто небо рухнуло.

Хён утешал меня, говоря, что нуна сидела так, что не видела моего лица, а Управляющая в делах сердечных довольно недогадлива, так что наверняка не заметила. Но тут же добавил, что для парня, который пытается что-то скрыть, я был слишком откровенен, и ущипнул меня за щеки, растягивая их в стороны.

— Я думал, ты так явно это показываешь, потому что хочешь раструбить на всю округу. «Мне нравится директор! Директор мой! Так что, Джу Хан-хён, руки прочь от директора!» — типа того.

В тот день я действительно завидовал его близости и прикосновениям, но я и подумать не мог, что хён всё это замечал. То, что мои чувства так легко прочесть, было... шоком.

Хотя, возможно, я не умею скрывать только чувства к нему. Ведь иногда даже хён не выдерживал моей бесчувственности и злился.

— Но что, неужели всё серьёзно? Это не просто восхищение, как фаната звездой?

Видя мою реакцию — а я наверняка побледнел, — лицо хёна тоже стало серьёзным. Взъерошив мне волосы, хён скрестил руки на груди и слегка вздохнул.

— Впрочем, ты, наверное, даже не знаешь, что значит «нравиться несерьёзно».

Так как раньше мне никто не нравился, я был нечувствителен и к своим чувствам к нему. Я не знал, что со мной происходит, когда кто-то нравится, чего я жду от этого человека, — отсутствие информации сбивало с толку ещё больше.

А посторонний человек, хён, так просто говорит, что, похоже, так оно и есть. Мне хотелось спросить у хёна, как, по его мнению, я должен любить.

— Но я думал, ты даже не будешь рассматривать такого человека, как директор, в качестве партнёра для отношений. Это реально неожиданно.

— ...

Я посмотрел в спину хёну, возвращавшемуся к зеркалу, с немым вопросом: почему он так думает?

— Директор... как начальник, как старший, он удобный, не держит зла, заботится, при этом не кичится этим, во многом хорош и у него многому можно поучиться, но... честно говоря... он не выглядит человеком, серьёзным в отношениях. Поэтому я думал, кто угодно, но ты точно на это не поведёшься.

Глядя на спину хёна, который соединял тонкой цепочкой пирсинг у брови и пирсинг в губе, я перевёл взгляд на телефон в руке. На экране с лёгкой вибрацией появилось его сообщение, что он прибудет перед офистелем примерно через 10 минут.

— Красноречив, манеры безупречны, да и внешность… фантастическая, чего уж там. Признаю, что у директора есть харизма, сводящая людей с ума.

Закрепив цепочку на кольце в губе, хён повернулся ко мне.

— Разве не такой человек, как ты, предпочел бы кого-то более надежного и понимающего? Или что? Тебя тоже внешние данные Лау Викхуна сбили с толку?

И, видимо, чтобы немного разрядить обстановку, он подошел и игриво потряс меня за плечо.

Раньше меня удивляло, как хён и нуна, находясь рядом с ним, могут не испытывать к нему симпатии. Я даже представлял, что, может быть, они втайне отчаянно страдают от безответной любви.

Но теперь стало ясно, по крайней мере, хён Чжухан точно не влюблён в него.

Если бы он испытывал к нему чувства и у него была бы возможность наблюдать за ним внимательнее, он бы не назвал его человеком, лишённым понимания и надежности.

Не получив особой реакции, хён, ухмыльнувшись неопределённо, отпустил мои плечи, которые покачивались в такт его движениям, как у тряпичной куклы, вздохнул и плюхнулся рядом со мной. Узкий матрас кровати прогнулся под его весом.

— Слушай, я вообще-то не из тех, кто лезет в чужие отношения с советами. Наоборот, я скорее тот, кто наблюдает, скрестив руки, а когда всё пойдёт наперекосяк, начнёт хихикать и получать удовольствие. Но ты… ты не из тех, кто, говоря о любви, упивается эмоциями и наслаждается съёмками в драме. Я говорю это, потому что боюсь, как бы ты не поранился и не страдал…

Словно признаваясь в тяжкой тайне, хён медлил и с трудом подбирал слова.

— Если ты всё ещё на стадии, когда просто бабочки в животе и сердце колотится, то… лучше остынь, пока не поздно.

По сравнению с нерешительностью в предыдущих словах, совет «остыть» прозвучал без колебаний, даже как завуалированный приказ.

Настроение стало странным.

Я сам не знал, вышел я уже за пределы той стадии, когда просто волнуюсь и сердце бьётся чаще, или нет. От одной мысли о нём, я чувствовал какое-то неугомонное волнение, которое можно было бы назвать влюблённостью, но в нём определённо сосуществовало и ощущение провала в пустоту, будто оступился на высоте и стремительно падаешь.

К тому же у меня не было достаточно опыта, чтобы собрать различные варианты развития чувств, найти в них определённые закономерности и классифицировать их по стадиям.

Я и не ожидал от него ободрения вроде «Он тоже вроде как к тебе неравнодушен, давай, у вас всё получится, вы классно смотритесь вместе». Но, получив от человека, который знает нас обоих, такой однозначный совет «остыть», я впервые задумался о том, как наши отношения выглядят со стороны.

Наверное, мы и правда… не очень хорошо смотримся вместе.

Пока я раздумывал, стоит ли объяснять хёну, что в последнее время в наших с ним отношениях кое-что изменилось, хён, потирая короткие волосы, встал с кровати и достал из холодильника новое пиво.

— Тебе кажется, что мы с Пэк Юни очень близки с директором?

……

Осушив пиво большими глотками, словно отъявленный пьяница, хён грубо вытер рот тыльной стороной ладони.

— Но мы о директоре почти ничего не знаем. О личной жизни тоже. Однако мы знаем, что с тех пор, как мы вместе работаем, директор не был в серьёзных отношениях. Может, он и разборчив в тех, кого впускает в свою жизнь, но уж точно не из тех, кто держится за уходящих. Не стоит надеяться, что из этого выйдет что-то серьёзное.

Сказав это, хён залпом проглотил ещё несколько глотков пива, словно человек, который через силу говорит о том, о чём не хочется.

Догадки хёна были отчасти верны, а отчасти ошибочны.

Будь это прежний я, наверное, согласился бы с его оценкой. Но если то, о чём он говорит — это его нежелание чётко определять отношения и брать на себя ответственность, то на этом пути я и сам недалеко ушёл.

В кровати он ставил моё удовольствие выше своих желаний, через долгие, тщательные ласки пробуждал к удовольствию не только гениталии, но и каждый уголок моего тела. После всего следовала забота, более интимная, чем сам секс, а поцелуи были такими сладкими, что могли вскружить голову.

Ничто не причиняло мне боли. Поэтому я так долго мог оставаться трусом.

Любя его, я не говорил об этом прямо, оставаясь в двусмысленном положении, откладывая ответственность и даже находя в этом своего рода комфорт.

Если он и дальше будет обращаться со мной так, как сейчас, не причиняя никакой боли, не будет спать с кем-то другим, не будет относиться к кому-то другому по-особенному… мне было бы достаточно, если бы так продолжалось и дальше.

Поэтому упрек в безответственности должен относиться и ко мне тоже.

Каждый раз, когда сидящий рядом хён подносил банку с пивом к губам, металлический пирсинг цокал о банку. Мне тоже захотелось попросить у него банку пива. Захотелось впервые за долгое время выкурить сигарету. Но я не стал просить ни того, ни другого. Просто перебирал телефон в руках.

— То, что я так живу… ну, встречаюсь с мужчинами постарше, у нас только физические отношения и всё такое — директор всё знает. Но никогда не вмешивается. Хоть и говорит, что будет держать Пэк Юни, если она захочет уехать учиться за границу, но когда действительно дойдет до дела, он и слова не скажет. Он патологически избегает вмешательства в чужую жизнь. Директор добрый и заботливый. Я очень благодарен ему за это. Но… он сам никогда не пытается проникнуть в самые глубины другого и не пускает туда никого. Таков господин Лау Викхун.

Говоря это и залпом допивая остатки пива, хён выглядел так, будто говорит не о моих чувствах к нему, а о своих собственных. Казалось, он выражает обиду на Лау Викхуна, который сам не пытается проникнуть в самые глубины других и не пускает туда никого

Повернувшись, хён посмотрел на меня с выражением ребенка, уставшего и израненного в тщетных попытках добиться внимания родителей или учителей.

Когда я услышал от него, что нуна и хён не знают, что Сукхи Ким — его мать… Я подумал, что это неожиданно, даже немного удивился. Возможно, это и есть та самая холодная дистанция, о которой говорит хён. Но то, как он относится к нуне и хёну, нельзя назвать просто дружелюбием.

И я смотрю на хёна Чжухана, и хён смотрит на меня, и хён смотрит на него. Все мы видим немного искажённые иллюзии, не соответствующие действительности. Или принимаем часть за целое. И прежний я смотрел на него так же. Возможно, и сейчас смотрю.

Но я хотел знать больше. Хотел увидеть его, более близкого к настоящему.

И в то же время я хотел показать себя — и им, и ему. Даже если моя сущность — трус, защищавший себя, отрезав связь с миром, и это всё, что я могу показать сейчас.

Я не хотел, как отец, замкнуться и уйти в себя, в этот закрытый мир. По крайней мере, своим способом я должен был попытаться бороться. Ради тех, кто молча оставался рядом, и ради того человека, который сказал мне, что я должен снова обрести голос, как раньше.

— Хён.

……

— Может, в следующий раз, когда будем рисовать… вы согласитесь позировать… обнажённым?

Глаза хёна расширились. Неудивительно, ведь я так резко сменил тему.

— Обнажённым?

— Да, если вы не против.

Хён, теребя пустую банку, задумчиво прикусил пирсинг в губе. Лицо его было погружено в раздумья.

— В саду у директора… я бы хотел рисовать там.

Вдруг он фыркнул и покосился на меня.

— Да ещё и на открытом воздухе?

Я тоже рассмеялся вслед за хёном.

— Похоже, нашему художнику пришёл в голову какой-то образ. Я ведь тот ещё отморозок, мне нечего стесняться. Это не порнография, а ради искусства. Да почему нет? Давай!

Хлопнув ладонью по бедру, хён смял пустую банку. Выглядел он даже живее, чем когда рассказывал о любимом гитаристе.

Он больше не заговаривал о несовершенстве директора, из-за которого тот не подходит мне в партнеры. С таким видом, будто и не было того разговора, он с воодушевлением обсуждал концепцию и позу для следующего наброска.

Выходя из офистеля хёна, я вдруг вспомнил, как в день барбекю он с особой горячностью говорил, что если интерес доктора Ину ко мне серьёзен, то это бессовестно.

Возможно, тогда хён хотел через Ину хёна сказать что-то об отношениях между ним и мной.

— Эй, я, наверное, и правда ненормальный.

В лифте хён, обняв меня за плечо, фыркнул.

— Почему, как только речь зашла о ню, мне вдруг стало так интересно? Когда ты сегодня сказал, что придешь рисовать, мне было как-то всё равно. А сейчас появился азарт, кровь заиграла, понимаешь?

Возможно, эта перемена в хёне была совершенно естественной реакцией. Я сам, когда рисовал, не знал, что именно хочу изобразить, а теперь… это стало ясно.

Когда мы вышли из лобби, сразу увидели его седан, припаркованный у обочины перед главным входом. Заметив нас, он вышел с заднего сиденья. На нём была рубашка свободного покроя с закатанными рукавами, джинсы и бирюзовые лоферы.

Даже просто мелькнув в поле зрения, он был мне приятен, от этой радости вся кровь в теле словно устремлялась к нему… Это чувство, по выражению хёна, и было волнением и трепетом. По крайней мере, ощущение, очень близкое к волнению.

Он посмотрел в мою сторону, мягко расслабив мышцы лица, и теперь я мог чувствовать, что и он, наверное, испытывает нечто подобное.

— Вырядился, в такое время куда собрался?

Он первым заговорил с хёном.

— Дяденек соблазнять.

И фыркнул в ответ на слова хёна.

— Хватит уже дурака валять. А то опять нож в спину получишь.

— Я и с родителями уже разругался в пух и прах, куда уж больше ножей? Теперь, когда и разрывать отношения не с кем, надо просто отрываться по полной.

От этих бесцеремонных слов хёна он слегка напряг глаза и покосился на меня.

— Ихён тоже знает. Что меня с ножом в спину выгнали.

Он покачал головой, словно говоря: «Ну что с тобой поделать».

— Вот интересно: когда ты станешь старше, чем те дяденьки, твои предпочтения тоже сместятся в сторону мужчин постарше, или тебе по-прежнему будут нравиться мужчины того возраста, что и нынешние дяденьки?

На его шутку хён, склонив голову набок, рассмеялся. Но после того разговора с хёном эта улыбка не казалась мне такой уж беззаботной, как обычно.

— Хм, я ведь ещё полный сил юноша, для которого тридцать лет кажутся бесконечно далёкими. До таких мыслей я ещё не дошёл.

Сказав это с нарочито ехидным выражением лица, хён хлопнул меня по плечу и сделал шаг назад.

— Я пошел. Свида… то есть, повеселитесь на выставке.

И, мельком взглянув на его лицо, преувеличенно подмигнул мне украдкой. Было трудно понять, беспокоится ли хён об этой ситуации или находит её забавной.

— Выставка до половины девятого. Может, нам поторопиться?

Взглянув на часы, он открыл для меня заднюю дверь машины. Я кивнул, глядя на удаляющуюся спину хёна, переходившего дорогу и ловившего такси, и сел на заднее сиденье.

<Глава 126>

На водительском сиденье находился тот же шофёр, который привёз меня сюда несколько часов назад. У меня никогда не было собственной машины, а ездить в автомобиле, которым управляет кто-то другой, было для меня ещё более неловко. Наверное, это чувство неловкости останется со мной навсегда. Ведь даже поездка на такси до сих пор была для меня роскошью.

В отличие от меня, он всегда воспринимал присутствие кого-то на переднем сиденье как должное. Хотя здесь, в отличие от Гонконга, где у него был седан с раздвижной перегородкой между водителем и задним сиденьем, он не пытался страстно целовать или ласкать меня, но и особо не стеснялся того факта, что водитель всё видит и слышит.

Почти все его машины, за исключением внедорожников, были моделями класса «шофёрского привода», созданными с акцентом на комфорт задних пассажиров. Это автомобили для людей, которые доверяют вождение другим, чтобы полностью расслабиться в пути или использовать это время для изучения документов и принятия решений.

Уже в этом разница между нами была очевидна.

Я, для которого пройти десять автобусных остановок пешком — обычное дело, и он, воспринимающий заднее сиденье роскошного седана так же комфортно, как собственную комнату.

Наш автомобиль влился в плотный поток машин, чьи задние фонари заполнили дорогу субботнего вечера. В салоне на умеренной громкости звучал скрипичный концерт. Знаменитое произведение Чайковского.

— Хорошо порисовали? — спросил он, слегка повернувшись ко мне корпусом.

— ...Да.

На самом деле, особого результата рисование не принесло, но это не стоило того, чтобы подробно отчитываться, поэтому я просто кивнул.

Он смотрел мне в лицо с улыбкой, которую не мог и не пытался скрыть, радуясь нашему времени наедине.

Это было не просто разглядывание. В последнее время он часто так смотрел на меня. Слегка наклонив голову, с умиротворённым взглядом, наблюдая за чем-то интересным и достойным похвалы, происходящим перед ним.

Когда я встречал такой взгляд, тревога отступала. Если бы он хотел провести черту, как говорил Джу Хан-хён, ему не нужно было бы изображать даже такое выражение лица.

Но тревога утихла не только из-за этого умозаключения.

Это началось с того дня, когда мы устроили новоселье и барбекю-вечеринку.

В тот день в его кабинете мы были странно, сильнее обычного возбуждены, и, воспользовавшись хаосом от этого перегрева, проявили желание обладать и ограничивать друг друга. Это явно отличалось от простых сексуальных фраз, которые мы произносили в постели раньше. Даже страх быть отвергнутым не смог завладеть мной той ночью.

Он тоже удивил меня смелым заявлением, что хотел бы, чтобы я стал дурачком, который не знает ничего, кроме секса с ним. Он говорил о сексе, но речь шла не о нём. Это была спонтанная жадность, порождённая чрезмерным, слишком сильным собственническим инстинктом, внезапно вспыхнувшим к объекту перед глазами, хотя он и понимал глупость этой мысли. И мне это не было неприятно.

— Устали? Молчите что-то.

— ...

Скрестив ноги и слегка наклонившись вперёд, он протянул левую руку и перебрал мои волосы.

— Хотя вы и так не болтун.

Видимо, почувствовав, что сказал что-то пустое, он добавил это с улыбкой, заправил мои волосы, которые заметно отросли с момента нашей первой встречи, за ухо и убрал руку.

Он никогда не жаловался на моё молчание, но мне хотелось развлечь его, ведь он мне нравился. Я хотел, чтобы разговор не прерывался, чтобы он смеялся над моими историями. Но, вопреки желанию, даже с Морэ или хёном я обычно слушал и смеялся, а не вёл беседу.

Возможно, я был более скован из-за недавнего разговора с Джу Хан-хёном. Я тоже боялся дать чёткое название нашим отношениям, и мне было жаль, что я никак не возразил на слова хёна о нём, словно молчаливо согласившись, что он «плохой парень».

— Я не устал. Выставка... я жду её.

Я приподнял уголки губ, чтобы моё лицо подтверждало искренность слов. Я сказал, что жду выставку, но на самом деле я ждал самого времени, которое проведу с ним этим вечером.

Не знаю, было ли это реакцией на его слова «я буду стараться», но в последнее время он заботился обо мне ещё больше, чем раньше. Он всё так же сильно беспокоился и просил обязательно сообщать, когда я ухожу и возвращаюсь, и даже на короткие расстояния я должен был пользоваться его машиной, но при этом он не запрещал мне выходить. Особенно по вечерам мы виделись почти каждый и он несколько раз водил меня поужинать чем-нибудь вкусным.

Пару дней назад я ходил в художественный магазин и встретился с ним к моменту окончания его работы. Хотя снаружи и ждал водитель, но пока я дожидался его в кафе после своих дел, меня посетило щекочущее чувство: не так ли проходят свидания у обычных влюблённых?

— Что... вы делали сегодня днём, директор?

Заметив мои неуклюжие попытки как-то поддержать разговор, улыбка в уголках его глаз и губ стала заметнее.

— Ко мне домой заезжал тренер, я занимался спортом.

Примерно два-три раза в неделю к нему домой приходил тренер, и они интенсивно тренировали мышцы около часа или двух. Я точно не знаю подробностей, но, судя по разговорам, он, кажется, хорошо разбирался и в других видах спорта, таких как теннис, верховая езда и плавание. В то время как я ограничивался лишь ежедневной простой гимнастикой без снарядов в своей комнате, чтобы поддерживать мышцы в тонусе.

Сказав, что, когда рисуешь, образ жизни неизбежно становится нерегулярным, из-за чего выносливость и мышечная сила сильно падают, он предложил мне тренироваться вместе.

— Если силовые тренировки кажутся скучными, как насчёт того, чтобы попробовать вместе другие, более активные виды спорта? Я переживаю, что вам может быть душно всё время сидеть дома...

А... так вот почему он в последнее время почти каждый вечер вытаскивал меня из дома.

Я смотрел на его лицо, обращённое ко мне с обеспокоенным выражением — он опирался локтем на скрещённые ноги и подпирал подбородок, — и мой взгляд упал на его левую руку, естественно лежавшую на сиденье. Немного поколебавшись, я тихонько взял его за пальцы.

Он выпрямился, убрав руку из-под подбородка, и на его лице отразилось лёгкое удивление.

— Хм... А это что ещё за сервис? Даже как-то страшно стало.

Хоть он и сказал, что ему страшно, казалось, что моя неожиданная инициатива доставила ему удовольствие. На этот раз его большая рука крепко переплела пальцы с моей, которой я лишь слегка коснулся его среднего и безымянного пальцев. Его рука была приятно прохладной, возможно, из-за кондиционера.

С выражением лица человека, который с трудом сдерживает рвущийся наружу смех, он поднёс наши сцепленные руки к губам и поцеловал мои пальцы. Не отрывая губ, он некоторое время смотрел мне прямо в глаза.

— ...

А затем протянул другую руку и ущипнул меня за нижнюю губу. Это был наш собственный... вид близости, заменяющий поцелуй.

От одного этого у меня помутилось в голове. В последнее время я желал его с какой-то странной силой. Даже сейчас от такого незначительного прикосновения жар мгновенно прилил к низу живота, смущая меня.

Заметив моё возбуждение, он мельком глянул в сторону водительского сиденья. И прошептал, понизив голос, с ноткой сожаления на лице:

— Знал бы, что увижу такое лицо... я бы сам сел за рулём. Я отказался от вождения, думая немного выпить с вами.

Удовлетворение желания, конечно, было захватывающим, но и такое сдерживание было неплохим. Просто... терпеть было немного трудно, и это создавало некоторые неудобства.

— А может, просто поедем домой?

Он сильнее сжал мою руку и пробормотал это со смешком и вздохом, что заставило и меня усмехнуться.

Может быть, нам и не нужны слова вроде «давай встречаться» или «станем парой». Мы оба словно молчаливо согласились с тем, что даже без такой чёткой точки отсчёта у нас возникли обязательства друг перед другом — не ходить на свидания и не вступать в близкие отношения с другими людьми.

Сейчас, глядя в его лицо, обращённое ко мне, я просто чувствовал, как в сердце естественным образом наполняется уверенность. Вместе с осторожным предположением, что это и есть подходящие для нас направление и скорость.

Я тоже крепче сжал его руку. Соло скрипки в концерте Чайковского приближалось к кульминации.

***

Темой выставки, проходившей в небольшой галерее экспериментального характера, переделанной из старого особняка вдали от оживлённого центра, были «Молчание и Ложь».

Согласно брошюре, художница родилась в Хельсинки и никогда не получала формального художественного образования. Авторитетный деятель мира искусства, заметивший её талант, предложил ей возможность получить образование мирового уровня, но она решительно отказалась.

Она была известна тем, что никогда не заключала контрактов на выставки с крупными галереями, а 30% дохода от продажи картин жертвовала различным фондам помощи женщинам и детям.

В брошюре также говорилось, что из-за её свободного стиля, полностью игнорирующего традиционные техники, и нестандартных действий оценка её работ в художественном мире также поляризована, и что сама она не стесняется выражать свою критическую позицию по отношению к современному искусству.

Хотя её позиция вне картин казалась социальной, работы, заполнившие выставочное пространство, состоящее из нескольких маленьких комнат, имели сильный личный характер. Произведения, пугающе глубоко проникающие во внутренний мир, заставляли чувствовать себя так, словно ты встретился взглядом с глазами, широко открытыми и смотрящими вверх из человеческой бездны.

Когда я вышел из последней комнаты, я чувствовал себя полностью опустошённым. Это было похоже на усталость после просмотра напряжённого фильма, от которого невозможно оторвать глаз от начальных титров до финальных.

Её выбор темы «Молчание и Ложь» вместо привычной пары «Правда и Ложь» я, если использовать выражение Джу Хан-хёна, мог понять, пусть и смутно, скорее поэтически, чем как роман.

Я вышел в главный зал, который, вероятно, был гостиной, когда это здание было чьим-то домом, но его нигде не было видно. Мы договорились встретиться после того, как спокойно осмотрим выставку по отдельности, и с тех пор, как расстались у входа, наши пути ни разу не пересеклись.

Он был человеком, заметным везде не только из-за внешности, но и из-за высокого роста, так что если бы он был в одном пространстве со мной, я бы не мог его не заметить. Сжимая брошюру в руке, я огляделся вокруг сквозь толпу людей.

— Со Ихён.

— ...

Рефлекторно повернувшись на голос, я увидел его у входа с кофе в обеих руках. Видимо, он закончил осмотр раньше и сходил в кафе на нижнем этаже.

С той ночи он иногда называл меня без приставки «-сси», и каждый раз у меня по спине пробегали мурашки, будто кто-то щекотал, но ощущения были несколько иными, чем когда он звал меня так дома, где мы были только вдвоём.

Я замер, не в силах пошевелиться от нахлынувшего волнения, и он сам с улыбкой подошёл ко мне. Мне не показалось: все люди в зале смотрели на него. Кто-то открыто, кто-то украдкой, но смотрели все. Я понимал и принимал это как должное... но мне это немного не нравилось. Почему я веду себя так по-детски?

— Наверное, из-за выходных тут людно. Может, выйдем?

Я взял протянутый им айс-американо, и мы протиснулись сквозь толпу. В отличие от помещения, воздух снаружи был душным.

Когда мы вышли за ворота галереи, где снесли стену, стирая границу с переулком, метрах в десяти уже ждала машина. Куда бы я ни пошёл, машина высаживала меня прямо у входа, а когда выходил, уже ждала — ситуация, в которой мне совершенно не приходилось ходить пешком, смущала меня одного, и я сел в машину.

Автомобиль сразу выехал из переулка и влился в дорожный поток. Солнце уже клонилось к закату, поэтому жара поутихла по сравнению с полуднем, но прохожие за окном, обмахиваясь веерами или подставляя лица под слабый ветерок портативных вентиляторов, выглядели уставшими от летнего зноя.

— В этом году, кажется, у меня даже не было возможности как следует почувствовать жару.

— Хм?

От моих нечаянно вырвавшихся слов он приподнял бровь, проявляя интерес.

— Ну, в Гонконге тоже…  да и после возвращения я вскоре переехал в дом директора, поэтому постоянно передвигался на машине… Кажется, я почти не ощутил, что наступило лето.

— Но ты же возишься в саду. Там должно быть жарко.

— Это я для себя, понемногу, когда есть время. Жаловаться на жару из-за этого было бы… слишком капризно.

С его разрешения я в последнее время ухаживал за садом. Хоть это и были мелочи — подрезать ветки, выдернуть сорняки, полить из шланга, — но время, проведенное наедине с природой даже в саду, созданном по человеческому плану, значительно меняло настроение. Сад, который хён и нуна называли мрачным, теперь носил явные следы человеческих рук.

— …Тебе душно?

Помолчав немного, он тихо спросил. Я решительно покачал головой.

— Нет, я не то имел в виду…

У меня не было никаких претензий к нынешней жизни, это были просто слова, сорвавшиеся бездумно, пока я смотрел в окно. Увидев, как на его темнеющем лице отразились сожаление и боль, я пожалел, что заговорил об этом.

Хотя он полностью взял на себя заботу о моей безопасности, комфорте и свободном времени для сосредоточенной работы, каждый раз, когда поднималась такая тема, он делал страдальческое выражение лица.

На самом деле это я живу в окружении его заботы и внимания настолько, что ежедневно испытываю не просто благодарность, а чувство вины, которое невозможно вместить в слово «любезность».

В такие моменты я остро ощущал разницу в возрасте между нами. Социально, финансово, в опыте и мудрости… Я не мог быть ему опорой, и у меня пока не было возможности дать ему что-то реальное взамен. Картины. Нужно было быстрее рисовать картины. Потому что сейчас это единственное, что я могу для него сделать.

Молча глядя на меня, он коротко вздохнул и слегка сжал мою руку.

— Потерпи… ещё немного потерпи.

— Я вообще не из тех, кто любит гулять или вести активный образ жизни. Вы же знаете. И вы часто выводите меня на улицу… Я сказал это не потому, что мне душно, правда не переживайте.

Желая, чтобы он снова улыбнулся, я улыбнулся первым. Он протянул руку, убрал волосы с моего лица и, мягко притянув за затылок, прижался губами к моему лбу. Впервые в Сеуле он позволил себе тактильный контакт больший, чем просто держание за руку, в присутствии водителя.

Меня это беспокоило, но отталкивать его не хотелось. Мне было приятно ощущение его губ на лбу, сквозь волосы. Я молча прислонился щекой к его запястью, тянувшемуся к шее.

Тем временем машина сбавила скорость и въехала на территорию пункта назначения.

— Это место…

Это был тот самый отель, где мы с хёном и Морэ встречались с дядей. Недалеко от его дома. Кстати, и галерея, где мы только что были, находилась примерно в десяти минутах езды от его дома.

— Мне показалось, у тебя в последнее время нет аппетита, так что я выбрал место, где можно и легко перекусить, и выпить. Сегодня я не буду тебя напрягать, заставляя есть то или это.

Места, куда он меня водил, были сплошь дорогими ресторанами с изысканной кухней, и я невольно чувствовал себя неловко, но не хотел портить настроение человеку, который так старался ради меня. Мысли были сложными, но, стараясь разрядить обстановку, я улыбнулся ему в ответ.

Идти с ним в вестибюль отеля было странным чувством.

Всего две недели назад я был здесь, но с тех пор многое изменилось: и люди, и чувства, и ситуация. Хён и Морэ через несколько дней должны были благополучно прибыть на Бали, а после выплаты долга от дяди не было никаких вестей. Нельзя было сказать, что всё встало на свои места, но больше не нужно было тревожиться от ощущения, что кто-то наступает на пятки. Всё это благодаря его помощи. И всё же почему он чувствует себя передо мной виноватым…

Пока мы спускались по широкой лестнице, ведущей на нижний этаж прямо у главного входа, поднимающиеся навстречу люди косились на него и перешептывались.

— Хоть заведение и при отеле, это японский паб, так что атмосфера должна быть непринужденной.

Сам он, казалось, совершенно не обращал на это внимания. Впрочем, если бы он всю жизнь прожил среди таких взглядов и до сих пор переживал из-за чужого внимания, повседневная жизнь была бы невозможна.

Как он объяснил, в последнее время даже первоклассные отели в Сеуле стремятся обновить имидж, ориентируясь на молодую аудиторию, используя трендовый интерьер и меню, чтобы повысить психологическую доступность. Как только мы открыли дверь, атмосфера оказалась «более дружелюбной, чем ожидалось». По крайней мере, не чувствовалось той характерной для отельных ресторанов высокомерной стены. Может, потому что я был с ним, это добавляло спокойствия.

— Мистер Лау, спасибо, что посетили нас. Мы ждали вас.

Симпатичный сотрудник с приятной улыбкой сразу подошёл и поприветствовал его. Как и во многих других ресторанах, где мы с ним бывали, здесь его тоже классифицировали не как незнакомого посетителя, а как важного клиента.

— Как всегда, приятная атмосфера. А это мой сегодняшний спутник.

— Добро пожаловать. Я менеджер этого заведения. Если вам что-нибудь понадобится, пожалуйста, обращайтесь в любое время. Позвольте проводить вас.

Когда на приветствие на английском он ответил по-корейски, менеджер, ничуть не смутившись, тут же переключился на корейский и с неизменной улыбкой поприветствовал и меня. Видимо, когда он посещал это место раньше, он пользовался английским.

Помещение было не очень большим. Всего около десяти мест за стойкой, откуда можно наблюдать за работой шеф-поваров, и примерно пять-шесть столиков — довольно уютно. Но, конечно, спокойная и в то же время изысканная атмосфера в какой-то степени заставляла меня нервничать.

Наше место было уютным столом в самом дальнем углу, под наклонным потолком, напоминавшим лестницу, ведущую на чердак. Мы заранее заказали рекомендованный шефом сет, когда бронировали, так что выбирать из меню не пришлось. Я никогда не пробовал японское сакэ, но по его рекомендации мы заказали сакэ с низким содержанием алкоголя, которое легко пьётся.

— Сегодня, пожалуйста, без описания блюд. Мы хотим сосредоточиться на разговоре.

— Хорошо, я понял.

Сотрудник с улыбкой ответил и удалился.

— Директор… вам ведь удобнее всего говорить на английском?

Когда сотрудник ушёл, теребя ослепительно белоснежную салфетку, я спросил у него.

— Наверное, так оно и есть. За границей я получил официальное образование на английском, и поскольку общим языком моих родителей был английский, то и в семейном общении приходилось использовать его.

— То, что вы хорошо говорите на кантонском, я еще мог понять — вы выросли в Гонконге… но когда услышал, что вы никогда не жили в Корее, удивился. Ваш корейский настолько безупречен, что в нём нет никакой неестественности…

Будто смущённый комплиментом, он, опустив взгляд, улыбнулся. Из-за приглушённого непрямого освещения на его лице легли глубокие тени, и оно казалось особенно привлекательным, не таким, как всегда. Я смотрел на тень от длинных, густых ресниц, лежащую на его щеке, и сосредоточенно слушал.

— Когда мы с матерью говорили вдвоём, мы часто использовали корейский, к тому же мои родители активно общались с корейскими друзьями, так что язык стал для меня естественным. Также через различные программы меня постоянно знакомили с корейской культурой, поэтому сама культура не была мне чужда… И ещё… у матери была большая коллекция корейской литературы, так что с письменным языком я тоже был знаком, но живой разговорный язык я в основном освоил через друзей корейского происхождения, с которыми подружился в школе.

Ненадолго замолчав, он пожал плечами и нахмурился.

— Я тогда дружил с такими типами, как Чхве Ину. Они первым делом учили меня неприличным словам и ругательствам.

Я, примерно представив себе их с Ину хёном студенческие годы, улыбнулся вместе с ним и осторожно продолжил разговор. Мне показалось, раз уж зашла речь, это хорошая возможность спросить.

— Художник Шушу… тоже учился в одной школе с вами?

Он задержался с ответом, отпил воды, смочив губы, и снова поставил стакан. Взгляда от меня он при этом не отрывал. В уголках его губ заиграла озорная улыбка. Он даже, что было редкостью, слегка кашлянул.

— Хм… почему мне кажется, что ты проявляешь интерес к Шушу? Или мне показалось?

Я понимал, что раз уж мы в таких отношениях, то у них с Шушу не может быть того, что я себе напридумывал и из-за чего переживал, но, тем не менее, относиться к нему так же легко, как к сотрудникам «Фантома» или Ину хёну, я не мог. Я по-прежнему чувствовал неловкость рядом с Шушу. Зная, что это чувство не совсем здоровое и взрослое, я покраснел, словно меня уличили в чём-то постыдном.

Но он, слегка прикусив нижнюю губу и подавшись корпусом ко мне, выглядел довольным. Его синие глаза игриво блестели.

— Давай, поревнуй ещё. Спроси, какие у меня отношения с Шушу. Не больше ли, чем просто владелец галереи и его художник? Допрашивай, выспрашивай… И даже если я буду сто раз отрицать, можешь упрямо щипать и пинать меня ногами…

— Я, я так не делаю…

Соседний столик, судя по всему, был зарезервирован и пока пустовал, но меня беспокоила парочка через один столик, и я, косясь в их сторону и понизив голос, торопливо возразил.

<Глава 128>

— А мне и так нормально.

Всерьёз или в шутку, но он, нахмурившись, словно сожалея, наклонился вперёд и расслабленно подпер подбородок рукой. Столик был небольшим, поэтому его лицо оказалось совсем близко. Его озорное лицо, щека которого слегка примялась от того, что он удобно упёрся в неё, находилось чуть ниже моего уровня глаз.

Возник порыв протянуть руку и коснуться этого красивого лица, но, учитывая место и мой характер, осуществить это было непросто.

— Значит, ваше желание обладать мной пока только на таком уровне? А в прошлый раз вы так откровенно говорили, что нельзя делать это с другими... Что вы там перечисляли? Целоваться, пальцы вставлять...

— Послушайте, директор!

В отличие от меня, сидящего спиной к стене лицом в зал, в его поле зрения был только я. Заметив приближающегося менеджера, я в панике схватил его руку, лежавшую на столе, и прервал его речь.

Он широко раскрыл глаза, переводя взгляд с меня на мою руку, сжимающую его, и обратно.

— Выставка была действительно отличной.

— ...

Его лицо тут же озарила улыбка: он понял причину моей внезапной смены темы и неловкой, отрывистой речи, напоминающей чтение ребёнка, только выучившего буквы.

Хотя я знал, что он не допустит такой оплошности, чтобы посторонние услышали наш личный разговор, я всё ещё был недостаточно искушён в таких делах, чтобы наслаждаться трепетом от риска.

Он крепко сжал мою руку, затем отпустил и выпрямился. Словно по команде, рядом с нашим столиком остановился менеджер.

— Сначала подадим закуски.

Подали салат из лосося с огурцом, и менеджер тут же поднёс поднос с рюмками разной формы и цвета, предложив выбрать понравившуюся. Всё ещё не оправившись от смущения, от которого меня, казалось, вот-вот бросит в холодный пот, я взял первую попавшуюся.

— Прошу прощения. Я немного перегнул палку.

Когда мы снова остались одни, он придвинул стул и поймал мой взгляд.

— Наверное, я слишком воодушевился, увидев, что Со Ихён-сси меня ревнует.

— ...

Казалось, что такому зрелому взрослому человеку, как он, должны быть чужды и утомительны такие незрелые и непродуктивные эмоции, как ревность. И что он должен считать утомительными те нервные перепалки, вызванные нездоровым желанием ограничить и присвоить друг друга, которые часто сопутствуют романтическим чувствам. Да и рассказы Джу Хан-хёна о нём не сильно расходились с этим образом.

Но то, что он говорил сейчас, превращало все суждения окружающих (по крайней мере, Джу Хан-хёна и мои) о Лю Ви в предрассудки.

Вдруг мне стало любопытно. Всегда ли он так разговаривал? Или сейчас — исключение?

— И ещё... не смог сдержаться, потому что ваша реакция была слишком... милой. Вы же не сердитесь?

Я понимал, что он не хотел надо мной посмеяться, а просто наслаждался моментом. Это было ясно по его лицу и взгляду.

Осознав это, я подумал, что и мне могут начать нравиться эти глупые, детские препирательства.

От слова «милый» внутри всё защекотало, и я покачал головой. Управляющая, Ю Ни-нуна или Джу Хан-хён тоже иногда так говорили, но тогда я не чувствовал ничего подобного.

Он успокоенно и мягко улыбнулся, взял палочки и предложил мне поесть.

— Так как вам на самом деле выставка?

Я прожевал и проглотил лосося, и ответил с небольшим опозданием.

— Очень... сильно и впечатляюще.

Его реакция говорила: «Я так и знал».

— Со Ихён-сси, вы ведь стремитесь к таким картинам, в которые вкладываете всё, открываясь до предела. Вы не можете просто сесть перед мольбертом с лёгкой мыслью: «Что бы мне сегодня нарисовать?». Поэтому я подумал, что вам понравятся работы этой художницы.

— Я не считаю, что рисовать с лёгким сердцем — это плохо... И я сам не всегда рисовал только о самой сокровенной боли... Просто для меня рисование — это способ быть честным... Часто это выражение чувств или мыслей.

Я не был уверен, правильно ли доношу свои мысли, но с ним, казалось, можно говорить, не боясь быть непонятым.

Он кивнул и сказал:

— Знаю. Нет нужды делить их по ценности, просто у каждого художника свой стиль. Благодаря этому искусство становится богаче. Хотя большинство критиков и влиятельных галерей любят рассуждать о высоком и низком уровнях.

Разговор на мгновение прервался, когда принесли алкоголь. В чаше, наполненной колотым льдом, подали охлаждённое саке и блюдо под названием «татаки» — тунец, лишь слегка обжаренный снаружи.

Саке, которое он порекомендовал и которое я пробовал впервые, имело фруктовый аромат, похожий на клубнику и яблоко, и пилось легко. Округлый прозрачный бокал с голубоватым отливом чем-то напоминал его глаза.

После короткого обсуждения вкуса алкоголя тема разговора вернулась к «Молчанию и Лжи».

— И ещё, то, что тема в картинах выражена очень отчётливо, сильно отличается от моего подхода, и это тоже показалось мне свежим. Художница кажется человеком, который не колеблется выражать свои чувства или мысли, и это делает её ещё более привлекательной.

— В них просто заложены более сложные эмоции, но, по-моему, картины Со Ихёна-сси тоже достаточно смелые.

Удобно откинувшись на спинку стула и поглаживая одной рукой выпуклую нижнюю часть бокала, он посмотрел на меня с нескрываемым намёком.

— Глядя только на работы, невозможно представить такой спокойный, как сейчас, образ.

«На самом деле работы куда ближе к твоему образу в постели», — мысленно добавил он, поднося к губам наполовину полный бокал. Глядя на его загадочную улыбку, смысл которой я то ли понимал, то ли нет, я тоже почувствовал жажду и наклонил свой бокал.

По мере того как разговор становился глубже, мы чаще поднимали бокалы, чем палочки для еды.

После татаки нам по очереди подали аккуратно выглядящую темпуру и несколько видов шашлычков, но мы оба едва притронулись к еде, лишь попробовав её. Зато бутылка саке объёмом 720 мл уже почти показала дно.

Тем временем за соседним столиком, который пустовал, появились посетители, и ресторан наполнился звуками жарящихся шашлычков, ароматами и шумными разговорами людей, наслаждающихся выходными.

Я чувствовал на нём взгляды компании за соседним столом, похоже, собравшейся на встречу старых друзей, но он ни на секунду не отвлёкся на них. Благодаря тому, что он сосредоточил всё своё внимание только на мне, словно мы были одни в тихом пространстве и в поле зрения был только я, мне тоже удалось постепенно стереть из восприятия всё остальное.

— Как вы думаете, что более насильственно: молчание или ложь?

Ловко сняв с шпажки запечённый гребешок с соусом юдзу и положив его мне на тарелку, он спросил, не глядя на меня.

И тут же уточнил вопрос:

— Нет, что лично вам ненавистнее?

Это была тема, которая наверняка приходила в голову каждому, кто серьёзно смотрел выставку. Я тоже не мог не думать об этом во время просмотра, поэтому ответить было не так уж сложно.

— Кажется, ложь... всё же лучше.

На его лице отразилось удивление.

— Ценность молчания зависит от ситуации, но... если это молчание о правде, то, что пыталась выразить художница... то такое молчание кажется не столько насильственным, сколько... трусливым.

Облекать мысли в слова было, как всегда, непросто, и слова, которые я осторожно подбирал, расставляя с паузами, в итоге, кажется, превратились в сумбурную бессмыслицу.

Некоторое время он смотрел на меня тяжёлым, давящим взглядом, затем отвёл глаза и долил остатки алкоголя в мой бокал.

— Разве обычно ложь не воспринимается как нечто гораздо более негативное, чем молчание? Особенно в Корее, где всё ещё сильно влияние конфуцианской культуры: молчание — золото, и чем меньше говоришь, тем лучше.

— Я и сам не слишком многословен, но... если выбирать между молчанием и ложью как отношением к истине, то я думаю, что ложь всё-таки лучше.

Он опёрся локтями о стол и, прикрыв губы сплетёнными в замок пальцами, спросил:

— Могу я... узнать причину?

За соседним столом, видимо, праздновали чей-то день рождения: там суетились, доставая торт и вставляя свечи, но, глядя на его серьёзное лицо, внимательно слушающее меня, я мог продолжать говорить, не отвлекаясь.

— Ложь сама по себе, конечно, может быть насилием, наносящим раны... но там, где есть ложь, кажется, сосуществует и противодействие — стремление докопаться до правды. Но если явление, происходящее на обратной стороне правды, — это молчание... то это гораздо мрачнее... Кажется, что тёмный период до момента, когда правда раскроется, будет длиться дольше и будет ужаснее...

На самом деле я думал об отце.

Я отвечал, думая об оружии под названием «молчание», которое выбрал отец, чтобы защитить себя, а может, чтобы наказать и разрушить себя. И о результате, к которому это привело — о настоящем, в котором никто не мог быть счастлив.

— Просто это мои неглубокие мысли... и сугубо... личное мнение.

Не увёл ли я разговор в слишком тяжёлую сторону? Не прочитал ли он в моём выражении лица или тоне что-то зловещее и не начал ли беспокоиться? Я улыбнулся, пытаясь сгладить впечатление и притвориться, что это лишь отзыв о выставке, и поднёс бокал к губам.

Я думал, что моя речь замедлилась из-за того, что я тщательно подбирал слова под стать тяжести темы, но, кажется, это было и из-за постепенно подступающего опьянения. Мы довольно быстро распили одну бутылку на двоих, так что это было неудивительно.

<Глава 129>

Но это было приятное опьянение. Чувствуя, как мысли и тело смутно растворяются, я позволил себе расслабиться и сел менее ровно.

— Я не ждал от вас какого-то абсолютного вывода, я с самого начала хотел услышать именно ваше мнение, Со Ихён-сси... так что не нужно добавлять слова, принижающие вас. Это оригинальный взгляд, и он достаточно интересен.

Сказав это с ошеломлённым выражением лица, словно пропустил удар, он ненадолго замолчал, погрузившись в раздумья.

Мы заказали ещё одну такую же бутылку, и пока не опустела первая рюмка из новой партии... пока снова не сложились условия для спокойной беседы, его взгляд, более тёмный и глубокий, чем обычно, был обращён внутрь себя.

Вертя в руке пустую рюмку, он заговорил, глядя куда-то мне в грудь:

— Если отворачиваешься от истины или скрываешь её... разве в этом процессе можно обойтись без лжи? С этой точки зрения молчание... в каком-то смысле уже содержит в себе ложь.

Чашка для саке, чуть больше обычной стопки для соджу, казалась в его огромной ладони меньше, чем была на самом деле. Посмотрев на его безупречно чистые руки без единого заусенца, я перевёл взгляд на его лицо.

Это лишь догадка, но казалось, что он говорит не просто о теме выставки. У него было такое лицо, словно он сам стал жертвой молчания, скрывающего ложь, или, наоборот, сам нёс это бремя.

Поэтому в итоге казалось, что он тоже осуждает молчание больше, чем ложь.

— Невозможно быть на стороне правды каждое мгновение... Но, думаю, важно то... ищем ли мы оправдания молчанию или лжи, черствея душой, или же... продолжаем чувствовать уколы совести и стремимся приблизиться к истине... Я так... думаю.

Я сказал это не для того, чтобы утешить его.

Хотя я отвечал на его вопрос, вспоминая отца, я не считал, что сам каждое мгновение стоял на стороне сияющей истины. Нет, в каком-то смысле я не сильно отличался от отца. Возможно, я был лишь его более «разбавленной» версией.

Так что мои слова были оправданием для нас обоих — для него и для меня.

Он с трудом поднял взгляд на меня, словно поднимал что-то тяжёлое. На его губах играла слабая улыбка, но это была поистине горькая усмешка.

— Это куда мучительнее... чем я думал.

— ...

— Слышать такое трусливому взрослому, который не может прожить без молчания и лжи... довольно... болезненно.

Хоть он и говорил шутливым тоном, я понимал, что задел его за живое. Глядя, как он пьёт, я тоже поспешно осушил свою рюмку. Я не мог притворяться невинной жертвой, чистым агнцем, делая из него «плохого парня» уже второй раз за день.

— Хотя по закону я совершеннолетний… но я ещё никогда не считал себя взрослым… Но не только… взрослые бывают трусливыми. Если речь идёт о трусливом молчании, то у меня его тоже… очень много.

Он легко рассмеялся и искоса взглянул на меня.

— По сравнению с моей трусливой молчаливостью ваша трусость, Со Ихён-сси... кажется свежей, как утренняя роса.

— Это не так.

Возможно, из-за лёгкого опьянения мой тон был довольно решительным. Может, моё молчание и трусость не причиняли вреда, запутывая других, но это скорее объяснялось отсутствием у меня социальной ответственности, а не тем, что я был ближе к истине, чем он.

Если бы я оказался опутан сетью отношений, ожиданий и обязательств, смог бы я с уверенностью сказать, что не впущу молчание глубоко в свою жизнь?

Словно желая стряхнуть мрачную тяжесть разговора, он с лёгкой улыбкой наклонился ко мне.

— Правда? В этом чистом и красивом теле скрывается коварное, мутное и дурно пахнущее молчание?

— ...

Я потерял дар речи от того, что разговор свернул в столь неожиданном направлении. Почувствовав, как лицо вспыхнуло от внезапного пикантного намёка, заставшего меня врасплох, я провёл ладонью по щеке и снова приложился к ни в чём не повинному алкоголю.

— Я только за то, чтобы выпить... но закусывайте тоже. Если пренебрегать едой из-за отсутствия аппетита, в решающий момент сил может не хватить.

Положив мне на тарелку шашлычок из куриной грудки с васаби, он всем видом показал, что не намерен продолжать предыдущую тему.

Хотя я почти не бывал на жаре, он очень беспокоился, что я, возможно, перегрелся и поэтому потерял аппетит, став меньше есть. Честно говоря, дело было не столько в отсутствии аппетита, сколько в периодически возникающем отвращении к еде — я даже подозревал лёгкий гастрит, — но проще было списать всё на отсутствие аппетита, чтобы он успокоился.

Так он будет меньше волноваться.

Курица, которую он мне положил, была мягкой и сочной. Блюдо было приготовлено из свежих продуктов, но, несмотря на это, специфический запах курицы слегка вызывал тошноту. Но терпеть было можно. Зная, что проблема не в еде, а в моём состоянии, я кивнул, сказав, что вкусно, и предложил ему тоже попробовать.

— Вы как-то говорили, что в работах Чхве Ину проявляется честность в отношении его собственной неискренности, верно?

Вместо того чтобы взять палочки, он наполнил две пустые рюмки и продолжил:

— Я знаю, что когда Со Ихён-сси рисует, он, как и та художница, сталкивается с самим собой в самой глубине души... но не обязательно каждый раз из кожи вон лезть, чтобы изобразить крайности. Если сейчас вам трудно встретиться лицом к лицу со своим «дном», попробуйте нарисовать себя того, которого считаете трусливым. Если это и есть нынешний Со Ихён, разве не будет иметь смысл запечатлеть и это?

Казалось, он видел меня насквозь и знал, о чём я переживаю в последнее время, начав рисовать. Я даже на мгновение задумался, не советовался ли я с ним об этом раньше...

— Ведь искусство — это не только возвышенный итог, достигнутый после преодоления мучительного процесса.

Подняв наполненный бокал и предлагая тост, он слегка улыбнулся и добавил это. Оглядываясь назад, с того момента, как он впервые предложил мне снова начать рисовать, и до сих пор, он был удивительно понимающим человеком, точно угадывающим моё душевное состояние. Даже то, что он вытащил карту «Суки Ким», было возможно лишь потому, что он правильно меня понимал.

Чокнувшись и осушив бокал наполовину, я не поставил его на стол, а крепко сжал в руке.

— Директор.

Его взгляд мягко обратился ко мне.

— Набросок Джу Хан-хёна. В следующий раз я хочу рисовать в саду... это нормально?

Он приподнял бровь и переспросил:

— Хм, в нашем саду?

— Да.

— Конечно, пользуйтесь когда угодно и сколько угодно.

— Эм, дело в том... я собираюсь... рисовать... ню...

Его лицо окаменело, словно он надеялся, что ослышался.

— Кого? Обнажённого Квон Джу-хана?

Я кивнул, а он, вращая рюмку в руке, на какое-то время замолчал с сложным и загадочным выражением лица, смысл которого невозможно было разгадать. Несколько раз его губы шевелились, словно он хотел что-то сказать, но вместо слов он дважды наполнил и опустошил свой бокал.

Затем он спросил, не хочу ли я съесть десерт прямо сейчас, если мы пропустим остальные блюда. Я уже немного опьянел и о еде совсем не думал, поэтому согласился. Вскоре принесли мороженое с чаем матча в аккуратной посуде, и он сосредоточился на том, чтобы есть его ложкой, словно не слышал того, что я сказал минуту назад. По крайней мере, так казалось.

Наши взгляды встретились, и, увидев меня, ждущего ответа в нервном напряжении, он обречённо вздохнул и расслабил плечи.

— Вы сказали мне об этом, потому что думали, что если заявите о намерении рисовать обнажённого Квон Джу-хана... я подскочу и буду против, верно?

— Э-э... хм...

Я замялся, теребя ручку ложки. И отрицать не мог, и признать было как-то неловко.

— Если вы так думали, то видели всё верно.

Это было неожиданное признание. Он издал самоироничный вздох и положил ложку на тарелку.

— Я живу в окружении картин с рождения, занимаюсь этим делом столько лет, но что теперь... я не смогу отличить искусство от личных чувств и потеряю голову от слов, что вы будете рисовать другого мужчину голым... я правда не знал, что дойду до такого.

Я немного удивился такому прямолинейному выражению чувств без прикрас, выронил ложку и на мгновение растерялся.

— Не делайте такое лицо. Я говорю о том, что почувствовал это, а не о том, что запрещу рисовать. К счастью... остатки рассудка у меня сохранились. Пока что.

Он протянул руку, слегка ущипнул меня за щёку и через силу улыбнулся. Было не больно, но я зачем-то потёр место щипка, и смех продолжал вырываться наружу.

— Если бы вы просто хотели нарисовать обнажённую натуру, я бы предложил себя вместо него... но вы ведь хотите нарисовать обнажённым именно Квон Джу-хана.

Хоть он и сказал, что не будет запрещать, вид у него был всё ещё недовольный.

Неужели он правда может ревновать из-за такого? Я, который иногда списывал свои тревоги на избыточное самосознание, с одной стороны почувствовал облегчение от того, что он не разозлился, но с другой — не мог сдержать улыбку, глядя на его недовольное лицо, не скрывающее ревности.

Видимо, приняв мой сдерживаемый смех за насмешку над его ревностью, он почесал лоб и оправдывающимся тоном сказал:

— Знаю, что это жалко... Испытываю ревность, которой даже в подростковом возрасте не было. Да, я чертовски ревную. Но поскольку я знаю, что вы позаботились обо мне, понимая, что я буду ревновать, думаю, я не стану вести себя ещё уродливее, и всё закончится просто лёгкой ревностью. Так что... в будущем, пожалуйста, говорите мне о таких вещах заранее, как сейчас.

— Я тоже... иногда ревную.

Его глаза округлились. А затем по всему его лицу расплылась полная ожидания улыбка. Словно призывая рассказать подробнее, он скрестил руки на столе и наклонился ко мне.

Смелости мне придало и опьянение, и его признание, сделанное первым. Не только он был «плохим парнем», и не только он страдал от жара ревности.

Сжав ложку и бессмысленно царапая ею тарелку с мороженым, на этот раз я раскрыл ему свою инфантильность.

— Нуна и хён... Они, конечно, мне нравятся, и знаю, что в этом нет никакого такого смысла, но...

— Но?

— Носить их на спине и всё такое... Я бы хотел... чтобы вы этого не делали.

— ...

<Глава 130>

Как только я это произнёс, моя просьба показалась мне ужасно детской, даже вздорной. Когда он нёс нуну на спине, когда запросто прикасался к хёну, во мне вспыхивала зависть и уродливые чувства, но я и не думал просить его прекратить это. Я ведь прекрасно знал, насколько глупы эти эмоции.

Глядя на тающее мороженое, я искоса посмотрел на него, потому что он молчал.

— Считайте... что вы этого не слышали...

Он перехватил моё запястье, когда я попытался положить ложку. В его хватке чувствовалась не только шутливость.

— Хотите только меня выставить инфантильным? Так, значит, я могу и дальше носить Пэк Ю Ни на спине каждый раз, когда она напивается?

Признай это. Даже зная, что это необоснованные чувства, не скрывай уродливого желания всецело обладать партнёром, ревновать и настороженно относиться к моделям для картин или к окружающим знакомым. Глядя на его лицо, требующее от меня такой же инфантильности, я медленно покачал головой.

С довольным видом он отпустил моё запястье.

— Как сейчас выглядит моё лицо? Не уродливое?

Из-за его серьёзного вида, когда он ощупывал свои щёки, разыгрывая сцену, у меня вырвался смешок.

— Наверняка уродливое. Разве это не лицо человека, который с трудом сдерживает улыбку до ушей от радости, что двадцатидвухлетний парень его ревнует?

Я пристально посмотрел на его лицо, которое он приблизил ко мне, словно предлагая рассмотреть получше, а затем обхватил его щёки ладонями. Этот поступок требовал большей смелости, чем предыдущее признание.

— Просто... красивое.

Наверное, он слышал это так часто, что ему уже должно было надоесть до полного безразличия, но он замер и уставился на меня с таким видом, будто впервые в жизни услышал комплимент своей внешности.

Он медленно посмотрел сначала в мой левый глаз, потом в правый, и слегка накрыл мою руку своей. Лицо горело, но на мгновение показалось, что мы отрезаны от всего окружающего шума и взглядов. Иллюзия, что существуем только мы вдвоём. Забавно, но именно в этот момент я по-настоящему почувствовал, что это свидание.

— Тут довольно неплохой бассейн и сад, не хотите немного прогуляться перед тем, как ехать домой?

Каким бы невинным агнцем он меня ни считал, я был достаточно испорченным взрослым, чтобы понять смысл его взгляда и почувствовать лёгкое возбуждение от предвкушения.

Я встретился с ним взглядом и кивнул.

Я чувствовал любопытные взгляды с соседнего столика, но они меня больше не волновали. Разговоры там внезапно стали тише, поэтому тот факт, что они говорят о нас, стал ещё очевиднее, и до меня долетали слова «альфа», «омега».

Возможно, они приняли нас за пару альфы и омеги.

Независимо от первичного пола, альфы и омеги могли законно вступать в брак. В обществе преобладали беты, и в Корее эмоциональное неприятие в этом плане было довольно глубоким, поэтому правовая система полностью устоялась лишь за последние 10-15 лет. Сейчас в стране активно набирало обороты движение за юридическое признание не только союзов между альфами и омегами, но и любых отношений, способных привести к беременности.

Несмотря на легализацию, общественные предрассудки в отношении однополых союзов всё ещё существовали, но среди высшего класса, где интересы, возникающие в браке, ценились выше, чем гетеросексуальное совпадение по первичному полу, союзы между однополыми альфами и омегами уже были обычным делом.

Особенно это не было редкостью в браках между чеболями или знаменитостями, и, хотя в реальном обществе гомосексуальность всё ещё отвергалась, дорамы и фильмы об однополых парах альф и омег пользовались огромной популярностью, а альфы и омеги с однополыми партнёрами часто становились телезвёздами.

То, что во взглядах за соседним столом было больше любопытства, чем отвращения, вероятно, объяснялось влиянием этих медийных образов. Может быть, кто-то из них, будучи омегой, почувствовал к нему симпатию. Конечно, не только омеги могли испытывать к нему симпатию, но всё моё социальное окружение ограничивалось школой и армией — коллективами, где второй пол был чётко определён, поэтому меня никогда не принимали за альфу или омегу. Оглядываясь назад, такие недоразумения начались с тех пор, как я покинул деревню и начал работать в «Фантоме».

С одной стороны, я чувствовал неловкость от того, что они, ошибочно принимая меня за омегу, видят во мне партнёра для него, альфы, но с другой — я ловил себя на том, что тайно представляю себя омегой рядом с ним, давая волю воображению.

Мне стало не по себе, когда я вспомнил, как однажды в постели просил его сделать узел, на мгновение размечтавшись о переменах, которые могли бы произойти в наших отношениях, будь я способен забеременеть.

Такое самоотрицание было не очень приятным опытом, поэтому я поспешно оборвал свои фантазии, взял вещи и последовал за ним.

Расплатившись, мы вышли из ресторана и встали на эскалатор, чтобы спуститься этажом ниже. Он предупредил, что там находится клуб и может быть немного шумно, но сегодня вечером дело было, похоже, не только в этом.

Похоже, кто-то устроил дебош: откуда-то, где нам не было видно, доносились крики и вопли, предупреждения с требованием прекратить, запросы подкрепления по рации — всё это смешивалось в беспорядочный гул, сопровождаемый непривычным напряжением.

Люди, поднимавшиеся на эскалаторе вверх, тоже оглядывались на источник шума и перешёптывались.

Когда эскалатор спустился чуть ниже, стала заметна небольшая толпа, собравшаяся у входа в клуб, где не было дверей. Сквозь щели в кольце сотрудников клуба и охраны отеля, окруживших кушетку у стены, мелькнули фигуры двух-трёх мужчин и женщин, развалившихся на ней.

Громко, не стесняясь в выражениях, они заявляли о своём праве на сексуальное возбуждение и выражали недовольство тем, что им помешали. Слова «феромоны», «течка», «секс» казались здесь неуместным, кричащим реквизитом, который кто-то по ошибке разместил в элегантном интерьере отеля.

Судя по переговорам по рации, администрация отеля решила передать их полиции и теперь просто ждала прибытия патруля. Охрана пыталась сдержать их и заткнуть им рты, но, похоже, это было непросто.

— Иногда встречаются альфы или омеги, которые специально приходят в такие места, не приняв подавители. Они считают, что алкоголь в сочетании с течкой заменяет эффект наркотиков.

Хотя он старался говорить бесстрастно, скрыть сильное отвращение ему не удалось.

Спустившись с эскалатора, мы смогли разглядеть их отчётливее.

Крепкие охранники удерживали их, не давая ощупывать себя и срывать одежду, а один из дебоширов даже бросался на охранника, терся об него телом и с совершенно безумным взглядом извергал непристойности. Несмотря на попытки заткнуть им рты, крики и угрозы, они были неуправляемы.

Я не хотел смотреть, но взгляд сам тянулся в ту сторону.

Безусловно, они... отличались от пьяных бет, которых мне доводилось видеть.

В них не было ни того дурманящего очарования, о котором говорил Джу Хан-хён, описывая художника Шушу, ни чего-то возвышенного. Это было просто неприятно... словно меня заставляли наблюдать за кем-то в самый интимный момент в постели.

Он обнял меня за плечи и крепко прижал к себе. Словно пытался защитить от чего-то вредоносного.

— Атмосфера совсем не для тихой прогулки. Может... просто дойдём пешком до дома?

Он пытался улыбнуться, но казалось, что ему эта ситуация даётся тяжелее, чем мне.

Мы тут же развернулись и снова поднялись на эскалаторе наверх. По мере того как шум внизу отдалялся, моё настроение постепенно приходило в норму. Не было причин позволять посторонним людям портить послевкусие от прекрасно проведённого с ним времени.

Отправив водителя с машиной, мы не спеша пошли пешком. До его дома было минут десять ходьбы, даже если идти прогулочным шагом. Было жарко, но время от времени налетал ветерок.

Кажется, это была наша первая совместная прогулка после возвращения из Гонконга.

То ли из-за сладковатого хмеля от впервые попробованного саке, отличающегося от пива, соджу или вина, то ли от осознания того, что я иду рядом с ним, я был несвойственно мне возбуждён и то и дело усмехался про себя. Он же, словно находя это забавным, постоянно поворачивал голову, чтобы заглянуть мне в лицо.

Когда мы миновали короткую торговую улочку прямо перед отелем, где дорогие ателье соседствовали со старыми скромными парикмахерскими, атмосфера полностью изменилась. В элитном жилом районе с огромными домами, окружёнными высокими длинными стенами, изредка проезжали машины, но прохожих не было видно вовсе.

Когда мы проходили мимо особняка с оградой из светло-серых кирпичей размером с валуны, он слегка сжал мою руку выше локтя, открытую из-за короткого рукава. Его ладонь медленно скользнула вниз, поглаживая кожу, и мягко переплелась с моей ладонью.

Прогулка по ночной улице за руку с ним внезапно показалась мне чем-то ещё более невероятным, чем поцелуи или секс, поэтому я несколько раз поднимал наши сцепленные руки до уровня плеч, чтобы убедиться в реальности происходящего.

Глядя на меня, он усмехнулся, а я, чувствуя эйфорию и осознавая своё опьянение, толкнул его в плечо.

— Почему вы... всё время смотрите?

Внезапно он потянул меня за руку за внедорожник, припаркованный на размеченной стоянке перед особняком из серого кирпича.

Прислонившись спиной к стене и обнимая меня, он приложил указательный палец к губам. А затем, прежде чем я успел что-то сказать, накрыл мои губы своими. Это был не глубокий поцелуй: лёгкие касания, сопровождаемые звуком «чмок», игриво повторялись раз за разом, и в процессе у меня невольно вырвался смех.

— Э-э... м-м... почему... вы та-ак смеётесь?

Спрашивая его о причине смеха, хотя сам смеялся больше, я определённо был пьян.

— Я всё время улыбаюсь, потому что нахожусь рядом с красивым человеком, что ж тут поделать. Кажется, это не моя вина.

Я усмехнулся от его непосредственности, и наши губы снова встретились. На этот раз от тёплого языка, скользнувшего по губам, у меня перехватило дыхание. На его языке, щекочущем мои губы, чувствовался фруктовый аромат сакэ и сладость мороженого, съеденного на десерт.

— Когда ты пьян, ты очень много улыбаешься. Если бы нужно было визуализировать слово «сияющий», получилось бы именно такое лицо.

Сцепив руки у меня за спиной, сказал он.

От его приглушенного шёпота я напрягся, хотя вокруг никого не было. Нет, из-за того, что никого не было и вокруг царила полная тишина, нам и приходилось говорить шёпотом.

— Вам нравится, что я улыбаюсь?

— Нравится. Ты обычно так не улыбаешься.

Он потёрся кончиком носа о мой.

Снизу приближалась машина, и свет фар заставил меня вздрогнуть и на мгновение прижаться к нему ещё теснее. Он крепко обнял меня, не такого уж маленького или хрупкого, словно пытаясь укрыть в своих объятиях, и глубоко поцеловал в висок.

Когда я был с ним, будь то в гостиной, его спальне, на кухне или в студии на нижнем этаже, я никогда не испытывал ограничений в тактильном контакте, поэтому это чувство было новым.

Он был из тех, кто, даже не дома, может в любой момент найти место, полностью скрытое от посторонних глаз, и сейчас, поскольку дом был всего в пяти минутах, не было необходимости сожалеть о коротких поцелуях и объятиях в тёмной тени позади припаркованной машины, где приходилось говорить шёпотом и можно было в любой момент быть обнаруженным.

Но мне это не было неприятно.

Думая, что это, наверное, похоже на отношения, которые ведут большинство людей моего возраста — когда жалеешь о расставании и, даже дойдя до дома, ещё долго бродишь вокруг, прячешься в безлюдных местах и перешёптываешься, — я посмотрел на него.

Наши взгляды встретились, и я снова глупо улыбнулся. Я хотел было спрятать лицо, осознав своё опьянение, но, вспомнив, что ему нравится, как я улыбаюсь, не стал отводить глаз. Он смотрел на меня взглядом, словно тщательно ощупывая каждый уголок моего лица.

— Надо бы сделать так, чтобы ты всегда так улыбался…

Казалось, он метался между мимолётной радостью любви (или чем‑то, очень на неё похожим) и тревогой, что она приносит, и в его вдруг меркнущем взгляде мне так хотелось развеять любую тень.

— Ну, тогда…  если вы снова… поцелуете… получится…

Откуда взялись эти слова в моей голове… хотелось бы списать это на действие алкоголя.

Увидев, как расширились его синие глаза, я почувствовал, как смертельный стыд и сожаление прорвались сквозь бреши опьянения. Чтобы нести такую чушь, нужно было выпить ещё больше.

— Если это заставит тебя так улыбаться, то я буду целыми днями это делать.

Его глаза мягко прищурились, и он обнял меня крепче. Я положил руку ему на грудь, сильнее прижимаясь к нему, и он, повернув голову, поцеловал меня глубже.

Губы то раскрывались, то смыкались, вбирая и отпуская губы другого. Мы не отрывали взглядов друг от друга из-под чуть опущенных век.

Моя рука, гладившая его широкую, мощную грудную мышцу, описав плавную дугу, поднялась к плечу, шее и наконец сжала его щёки. Он обхватил моё запястье, повернул голову и прижался губами к ладони. Я почувствовал его возбужденный член, прижатый к моей нижней части тела.

Я тоже хотел более тесного контакта. Томимый жаждой его аромата, что дразнил, витая у носа, и отступал, я мгновенно потерял терпение.

— Сегодня… я хочу лечь спать с тобой, не занимаясь сексом.

……

Спокойно прошептал он, прижимаясь щекой и губами к моей ладони.

Сначала я не сразу понял, что он сказал. Я уставился на него с вопросительным выражением лица, он, смеясь, щёлкнул меня по лбу пальцем.

— Ай.

Он отвёл мою руку, которой я потирал лоб, поцеловал в это место и тихо рассмеялся низким голосом.

— Как быстро ты привык к сексу.

Он дразнил меня за то, что я теперь воспринимал такую атмосферу как естественный переход к сексу, но и вправду, в последнее время мы занимались сексом почти… каждый день.

Сразу после того, как я переехал к нему, мы иногда останавливались на петтинге и ласках, но в последнее время поцелуй после ужина стал верным знаком того, что дальше будет секс.

Такие изменения определённо начались после той ночи с барбекю и кружевным бельём, и потому, что в тот день мы решили больше не скрывать серьёзность друг к другу, переступив через некую черту, перед которой до того лишь колебались… По крайней мере, я так воспринимал причину изменений. Со временем я всё больше убеждался, что и он чувствует то же самое.

Днём, когда я рисовал один, всё было нормально, но после совместного ужина и разговоров… под воздействием его взгляда, полного понимания и желания, и его тяжелого, вызывающего аромата, я не мог сдерживаться. В последнее время уже не было важно, кто первый.

Поэтому я не сразу понял, что он имел в виду. Сейчас его член был твёрдым и горячим. Дело было не в том, что он не хотел.

Потирая мой лоб вместо меня, он поднял подбородок, уставился в пустоту и игриво пробормотал:

— Если начать, то невозможно не перейти к проникновению… а если проникновение, то и до узла… а это сильно нагружает тело Со Ихёна.

— М-м, но… мы в последнее время почти каждый раз с узлом… и даже бывало, что дважды за ночь…

……

Я не хотел сказать, что он должен извиняться за узел, но он снова посмотрел на меня со сложным выражением лица. Я и не говорил, что больше не хочу сцепку.

— Мы так часто… это делали, и… с моим телом всё было в порядке. Я это имел в виду…

Он обхватил меня за затылок и притянул ближе. Когда я приблизился к его шее, «тот аромат», смешанный с несколькими запахами духов, стал отчётливее.

Объятие было слишком сильным, и туловище заныло, но мне не было ни капли неудобно или неприятно. Ухо, к которому прикоснулись его губы, было тёплым.

— Я тоже очень хочу этого с Со Ихёном. Всегда хочу. Хочу. Но… только один раз. Каково это — проснуться утром и увидеть тебя рядом… я не прошу многого. Я тоже хочу всего лишь один раз…

Я всё ещё не до конца понимал, как то, что мы не будем заниматься сексом с проникновением или не будем делать сцепку, связано с тем, чтобы провести вместе ночь до утра. Но, подумав, я понял, что, хотя у нас было много страстных ночей, мы ни разу не засыпали вместе.

Мне очень… нравится заниматься с ним сексом, но мне было не менее интересно, каково это — лечь спать вместе без секса и проснуться утром вместе.

— Хорошо.

Из-за того, что мы прислонились к стене, я не мог полностью обнять его за спину, но, осторожно взяв его за руку сзади, прошептал ему в шею.

Мне хотелось спросить, почему мы не можем заснуть вместе после секса, но из-за опьянения я не мог ясно мыслить. Мысли пытались обрести форму, тут же таяли. Я растворялся в густом жаре его аромата.

— Со Ихён.

Голос, шепчущий моё имя у уха, наложился на голос, которым он окликнул меня, когда я искал его глазами. Если бы я потерял его, он бы так и позвал меня, нашёл. Я тоже хотел бы уметь сделать так для него.

Вместо ответа на его зов я сильнее прижался к его шее, чувствуя, как бьётся его сердце, прижавшееся к моему.

○

В позе и выражении лица хёна не было и следа той неловкости, что была в первый день.

В тишине, словно под водой, тихо играл альбом Джеффа Бека «Blow by Blow», который он мне посоветовал. Мы обменивались лишь минимумом слов, необходимых для работы, но время проходило незаметно.

Сегодня, в четвёртый раз работая в этом саду, хён сидел обнажённым на валуне перед хаотично разросшимся османтусом, повернув голову в мою сторону. Он выглядел не просто расслабленным — свободным.

Эта энергия передалась и мне, и за эти несколько дней работы образ композиции и цвета почти полностью сложился в моей голове.

Я зафиксировал позу хёна на нескольких фотографиях, сделал множество набросков, заполнив целый скетчбук. Похоже, подготовительная работа была в основном завершена.

Ещё раз запечатлев в памяти сложную линию прямой, падающую с плеча хёна на руку — крайне худую, отчего казавшуюся агрессивной и острой, и одновременно хрупкой, чувствительной, уязвимой — я быстро двигал рукой на раскладном настольном мольберте.

— Спасибо за труд, хён. Можете расслабиться.

Сказав это, я отложил карандаш, но хён не сразу двинулся с места. Так было и в предыдущие три дня. Как актер, который не может сразу выйти из сцены, если был эмоционально сильно вовлечен.

В отличие от времени, когда он позировал он просто расслабил мышцы и посидел немного, затем сильно надавил пальцами на глаза, потянул шею в стороны, вытянул руки и ноги, разминаясь. И медленно поднялся, чтобы взять халат, брошенный на ближайший камень.

Только когда он, улыбаясь, подошёл ко мне, он наконец стал похож на себя обычного.

Я остановил руку, наводя порядок среди разбросанных на уличном столике инструментов, и протянул хёну холодное пиво, только что взятое из холодильника.

— Возможно, придётся попросить вас ещё раз, но пока, наверное, на сегодня достаточно.

— Да? А мне было как-то… кайфово. Даже жалко.

Хён плюхнулся на скамейку напротив и почесал нос. Его лицо казалось гораздо более близким, чем до начала работы. Не то чтобы я узнал его лучше… скорее, я стёр то, что думал, что знаю, и это «незнание» создало ощущение близости.

— Сидеть голым между деревьями — это реально приятно.

Хён, попивая пиво, задумчиво смотрел на место, где ещё недавно неподвижно сидел, словно только что проснулся после долгого сна.

— Раз хёну было комфортно, я и рисовал с удовольствием. Думаю, и оставшуюся работу тоже смогу делать с удовольствием. Спасибо.

— Я пару раз снимался для модных журналов, кроме «Old Future», но там было неинтересно. С людьми на площадке как-то не складывалось. А в этот раз… ах, было хорошо.

Судя по тому, как он отхлебнул пиво, он не лукавил.

Эта работа, которую я воспринимал лишь как акт рисования хёна, в процессе её выполнения слабо, но пробудила во мне то давнее ощущение взаимосвязи с объектом рисования. Воспоминания о том, как, наблюдая, изучая и изображая объект, я понимал и любил его.

— Что, уже закончили?

От звука знакомого и желанного голоса мы с хёном одновременно обернулись. У входа, ведущего к парковке, стояла явно разочарованная Юни нуна. А рядом с ней был он.

— Ты чего, жалеешь, что не увидела меня обнажённым?

— Не неси чушь. Я твоё тело что, раз видела? Щепка сухая, чего там смотреть-то? Кому вообще интересно? Я просто хотела посмотреть, как ты раздетый и беспомощный будешь ёрзать, и поржать.

В то время как нуна и хён почти привычно препирались, мы, избегая их глаз, коротко поздоровались взглядами.

Он был в комфортной одежде — льняной бледно-голубой костюм в полоску, сочетающийся с простой футболкой, и в руках он держал бумажный пакет из сети бургерных, которую я выбрал для ужина.

— Ха, интересно, сказала бы ты то же самое, если бы увидела меня голым? Я, может, и худой в других местах, зато кое-что у меня…

— Со Ихён, я по тебе соскучилась. По-прежнему похож на пчёлку?

Нуна, слушавшая хвастовство хёна с недовольным лицом, надув одну губу, резко развернулась ко мне, широко улыбнувшись, не дав хёну закончить. Я не видел нуну с того самого дня барбекю.

— При чём тут пчёлка? А… полоски!

Хён, забыв о попытке придраться к недавнему игнорированию, заинтересовался новым прозвищем, которое дала мне нуна. Эти двое, только что препиравшиеся, мгновенно подружились, давая друг другу пять, радуясь новому прозвищу. По сравнению с временами работы в «Фантоме», такая суматоха казалась немного непривычной.

— Директор, я хорошо выбрала прозвище? Подходит Ихёну, правда? Со Пчёлка. Ханниби (honeybee).

Поставив пакет на стол, он мельком взглянул на нуну, обнимающую меня за плечи. Затем его взгляд сразу же перешёл на меня, скользнув по груди и животу в полосатой футболке.

— И правда. Если представить, как ты усердно собираешь нектар… очень даже подходит.

Нуна, довольная тем, что он и хён одобрили новое прозвище, улыбнулась мне, подошла к холодильнику со льдом, достала пиво и предложила по бутылке ему и мне.

Услышав слово «пчёлка», я первым делом представил мультяшный образ с пухлой попкой, который, казалось, не очень подходил угловатому мне, но, поскольку все трое выглядели довольными, я молча принял пиво, предложенное нуной. Когда я провёл рукой по поверхности бутылки с капельками воды, бумажная этикетка, разбухшая от ледяной воды внутри холодильника, отклеилась и скрутилась. Меня на мгновение накрыло дежавю, и я замер, глядя на бутылку.

— Как работа? Продвигается? Не тяжело из-за того, что модель — любитель?

Я поднял голову на его голос, когда он, пригубив пиво из полупрозрачной зеленой бутылки, заговорил шутливым тоном.

— Пока стадия набросков… но благодаря тому, что модель хорошо справляется, желаемый образ чётко вырисовывается, так что всё идёт… вроде бы гладко…

Я улыбнулся хёну напротив, и он, засунув руки в карманы халата, пожал плечами с видом ребенка, которого похвалили.

Хм…

Он тихо, непонятно к чему, вздохнул и сделал несколько глотков пива.

— А с хёном мы, кажется, закончим сегодня. Спасибо, что нашли время.

На этой неделе ради моей работы он позволил хёну уходить с работы в пять. Зная, как заняты в последнее время в «Фантоме», я сначала хотел работать по выходным, но он был очень настойчив, сказав, что нет ничего важнее, чем обеспечить нужды художника.

— Что вы. Если художнику нужно, я готов хоть в личные секретари Квон Чжухана предоставить.

Смягчив выражение лица, которое было немного напряжённым, он пошутил.

— Значит, теперь начинается серьёзная работа? С нетерпением жду произведение Со Ихёна.

— Я уже проголодался, давайте продолжим за едой. Уже темнеет, сегодня поужинаем на крыше?

Видя, что разговор может затянуться, он протянул руку перед нуной и, щёлкнув пальцами пару раз, привлёк её внимание.

По его предложению все, словно сговорившись, разом зашевелились. Хён первым зашёл в дом переодеться, я начал собирать художественные принадлежности. Он и нуна исчезли в прихожей, сказав, что принесут ещё пива и закуски. Из-за давно забытой суеты мне почему-то стало весело, и я, спускаясь в студию и убирая инструменты на место, всё время улыбался.

Взбежав на несколько ступенек за раз, я вышел обратно в сад и увидел, что он тоже выходит из прихожей с корзиной, полной пива.

— Давайте я помогу.

Я поспешил к нему, чтобы взять хотя бы несколько бутылок, но он обхватил меня за шею, словно связывая, и подтолкнул в спину.

— С этим я справлюсь сам, давай быстрее наверх.

Хотя бывало и так, что мы стояли лицом к лицу в объятиях или он обнимал меня сзади, когда я стоял у индукционной плиты, варя рамён… но такого рода физический контакт был, наверное, впервые. Как в дружеских объятиях Чжухан хёна с ним — тепло его тела, прикасавшегося к моей спине, было приятно в ином смысле, нежели выражение глубокой нежности.

……

Но только я об этом подумал, как он, обнимая меня сзади, низко наклонился и крепко поцеловал меня в щёку.

Зная, что он не может ошибиться, я всё же инстинктивно огляделся, и он тихо рассмеялся у моего уха.

— Они оба уже наверху.

— Но всё же…

— М-м. Тебе так не нравится, что кто-то узнает, в каких мы отношениях?

Мы обогнули угол здания, удаляясь от сада, тени вокруг сгустились. Впереди показался вход на бетонную лестницу, ведущую на крышу. Я никогда раньше не поднимался туда.

— Дело не в этом…

Если бы нас сейчас застали, у меня не было бы точных слов для объяснения. Мы развивали наши отношения в своём собственном темпе, но то, как это воспримут другие, — совсем другой вопрос. Я был уверен, что не позволю их мнению влиять на нас, но если близкие люди не поймут, это будет неприятно.

И… если о наших отношениях узнают, то, наверное, больше осуждать будут его, а не меня.

— Я просто пошутил, не делай такое лицо.

На первой ступеньке лестницы он снова поцеловал меня в щёку. Я кивнул и улыбнулся, тронутый его мягким тоном.

— Но…

Я обернулся на его загадочное вступление, когда он поднимался на пару ступеней позади. Прищуренными глазами он смотрел на меня снизу вверх с выражением, которое показалось мне немного кокетливым.

— Что больше ревности вызывает: ношение на спине или что прозвище «пчёлка» придумали? Как думаешь?

……

Я невольно рассмеялся, глядя на его серьёзное лицо. Он попытался схватить меня за талию, упрекая, что я смехом пытаюсь уйти от ответа, но я быстро взбежал по лестнице.

Из-за мгновенного выброса энергии я запыхался, и, ступив на крышу, ветер, гораздо более прохладный, чем в саду, растрепал мои волосы. Я замер, поражённый открывшимся видом.

Хотя это была крыша всего лишь двухэтажного дома, расположенного на возвышенности, передо мной, ничем не заслонённый, простирался весь Сеул. Мансарда Морэ и хёна тоже была с прекрасным видом, но он не был таким, чтобы с одного взгляда охватить буквально весь Сеул, включая реку Хан и пейзажи за ней.

Особенно впечатляла западная часть неба, где река Хан текла к морю, и где только начинал формироваться закат этого дня. В деревне дедушки, примыкающей к Восточному морю, можно было вдоволь насмотреться на полный восход, но яркая красота заката всегда скрывалась горными хребтами, и можно было вкусить лишь его отголоски.

— Здесь здорово, правда? Говорю же, вид здесь круче, чем в любом баре на крыше? Директор, вы сюда ухажеров соблазнять приводите? Да?

На крыше была беседка с навесом-тентом, под которым стояли просторный стол и стулья, а также повсюду были установлены торшеры. Всё это, как и сказала нуна, напоминало шикарный бар на крыше.

— Думаешь, мне нужно так стараться и приводить сюда, чтобы кто-то попался?

— У-у, досадно, но не поспоришь. И так альфы, омеги, беты, люди любого пола и возраста— все сами вешаются. Вот потому у господина директора и нет причин быть галантным.

Нуна, которая лениво откинулась на спинку плетёного кресла, напоминающего курортное, цокнула языком.

А затем, когда все сели, она, откусив большой кусок бургера, продолжила:

— Кстати о манерах, будьте помягче с новенькими. Вы знаете, что Чхве Чживон сегодня плакала?

Он, предлагая мне выбрать из нескольких видов бургеров, ответил довольно безразлично:

— Не припомню, чтобы я с ней особо плохо обошелся. Почему она плакала? Она уже взрослый человек.

— Вы же критиковали, как она систематизировала данные. Потом я видела, как она выходила из туалета, глаза были красные. Я не спрашивала, плакала ли она, чтобы не смущать, но всё и так ясно. Я знаю, что вы недовольны её работой… но она же ещё недавно была студенткой. Нельзя ли быть немного снисходительнее?

— Она выпускница университета, почти твоя ровесница.

……

От его слов нуна на мгновение замолчала, только пережевывая бургер. Но, проглотив его и запив пивом, тут же продолжила:

— Я же начала работать раньше. Нельзя судить только по возрасту. И если в такое загруженное время уволится новичок, которого мы с таким трудом наняли, нам же будет хуже. Если вы сомневаетесь, можете до самого отъезда в Чикаго продолжать работать на вилле.

— На… вилле?

У меня не было намерения вмешиваться в разговор, но вопрос вырвался сам собой — я невольно переспросил о том, о чём понятия не имел.

Все трое посмотрели на меня, особенно Чжухан хён, который даже глаза широко раскрыл. Словно для него факт моего неведения был ещё большей неожиданностью.

— Вы же вроде как вместе живете, неужели даже об этом не слышали?

— Не преувеличивай, Квон Чжухан.

В его голосе чувствовалась строгость, большая, чем обычно, из-за того, что в тоне и выражении лица хёна звучали нотки осуждения в его адрес.

<Глава 133>

Он повернулся ко мне и положил надкушенный бургер обратно на поднос. Я выбрал чиз-воппер, он — чикенбургер, и мы оба успели откусить всего пару раз.

— От меня в офисе только теснота, людей и так прибавилось, новички меня стесняются, мне самому некомфортно... Поэтому в последнее время я иногда уезжаю работать в другое место, разбираюсь там с бумагами. Со Ихён-сси, вы ведь знаете. В «ту» двухуровневую виллу.

Он не был обязан отчитываться передо мной обо всём, что происходит в «Фантоме», и у меня не было намерения его допрашивать. Я кивнул ему, видя, как он, развернувшись ко мне всем корпусом, старательно объясняет ситуацию, слегка растеряв своё обычное хладнокровие.

Это не выглядело как отчаянная попытка оправдаться, но я чувствовал, что он очень хочет, чтобы я ему поверил. А у меня не было причин не верить. Я и не сомневался в нём изначально.

— Эй, поначалу это было «иногда», а сейчас вы торчите там больше трёх дней в неделю. Я уж было подумала, что вы запали на какого-нибудь мускулистого красавчика с лицом ребёнка*, забросили работу и бегаете на свидания.

*(прим. пер.: «베이글남» (bagel man) — сленг. слово, образованное от baby face + gladiator body. Мужчина с миловидным лицом и мускулистым телом).

Не знаю, о чём он беспокоился, но моя уверенность в нём была не настолько зыбкой, чтобы одно бессмысленное замечание нуны посеяло сомнения.

Наоборот, мне пришла в голову совершенно не свойственная мне, дерзкая мысль: если у него и есть сейчас такой «мускулистый красавчик», на которого он запал, то это, вероятно, я. Ну, по крайней мере, в той части, что он «запал», как выразилась нуна, хотя мускулистым красавчиком я точно не был.

— Если бы это были свидания, это было бы ещё полбеды. Разве можно назвать отношениями то, когда спят пару раз, а потом бросают, как только надоест?

Откинув голову назад и закидывая в рот картошку фри, густо политую кетчупом, Джу Хан-хён пробормотал это словно про себя.

— Ох... Зачем я только предложил поужинать всем вместе.

Он поднял подбородок к потолку и покачал головой.

Я рассмеялся над его нарочитым жестом, явно рассчитанным на меня — он притворялся жертвой. Убедившись, что я не расстроился, он повернулся ко мне и только тогда слегка улыбнулся.

Джу Хан-хён знал только о том, что я симпатизирую ему, но не догадывался, что мы уже связаны, пусть и негласно, взаимными обязательствами.

То, что он вёл себя с ним враждебно, скорее всего, было попыткой не напасть на него, а предостеречь меня.

«Этот человек — хладнокровный тип, который ничего не рассказывает о себе даже тому, с кем живёт. Он меняет партнёров как перчатки и даже не думает о серьёзных отношениях».

Казалось, именно это хотел сказать хён, сидевший напротив по диагонали и бросавший на меня взгляды, словно говоря: «Вот видишь?».

Возможно, рассказы о его прошлых легкомысленных связях были правдой, но мне было всё равно. По крайней мере, я был уверен в том, что для него я не тот, с кем можно переспать пару раз и бросить, и этого мне было достаточно. Я и сам не собирался торопить его с официальным признанием нас парой.

Пока я разворачивал бумажную обёртку бургера, чтобы продолжить еду, нуна спросила:

— Вы там реально заперлись и какой-то заговор плетёте?

Нуна, приехавшая с ним сюда сразу после работы, видимо, была очень голодна: она уже прикончила свой бургер и вытирала рот салфеткой.

— Да, планирую захват мира, а что? Вы же сами говорили, что, когда я в офисе, атмосфера становится напряжённой. Я получаю отчёты, даю обратную связь, с клиентами работаю как надо — что не так?

— Ну, в общем-то, да...

Заметив, что он начал раздражаться, нуна пожала плечами и бросила скомканную салфетку на край стола. Затем она оперлась локтями о стол и потянулась к трубочке в стакане, стоявшем перед ней.

— Ихён, кстати, а где сейчас твои нуна и брат? Разве они ещё не должны были приехать?

— Да, они благополучно добрались до Бали пару дней назад.

— Со Ихён, мог бы и в мессенджере написать. У этого парня тоже есть черта быть неожиданно бессердечным.

Нуна с недовольным видом убрала за ухо прядь волос, растрепавшуюся от свежего ветерка, и пожурила меня. Я лишь неловко улыбнулся, поглаживая шею.

Морэ и хён, недавно прилетевшие на Бали через аэропорт Денпасар, сняли временное жильё недалеко от пляжа Кута и искали работу. К сообщению они приложили пару фотографий, на которых выглядели здоровыми, что меня успокоило.

Я показал нуне и хёну фотографии, сохранённые в телефоне.

Оба, успевшие сильно загореть ещё до прибытия на Бали, с ярко-белыми улыбками и рюкзаками за спиной, стояли на фоне заката на пляже Кута.

С фотографии на меня с улыбками смотрели счастливые лица. Без его помощи это было бы невозможно.

— Но, Ихён, сколько тебе ещё придётся так жить? Директор, вы не можете что-нибудь с этим сделать? — спросила нуна, принимая от него бутылку пива и обхватывая горлышко салфеткой, чтобы открыть крышку.

— Я... я в порядке, нуна. Я не то чтобы не могу делать то, что хочу, или идти туда, куда хочу. Наоборот... в последнее время мне действительно хорошо...

— Но ты никуда не можешь выйти без телохранителя и водителя. Это же не жизнь топ-айдола. Тебе не душно?

Я украдкой взглянул на него, но он лишь молча пил пиво, всем видом показывая, что отвечать на этот вопрос не его дело. Возможно, мне показалось, но его взгляд, направленный куда-то в сторону на столе, казался наполненным тяжёлым чувством вины, и от этого моё настроение тоже упало.

Я благодарен ему за всё, что происходит сейчас. Никакие неудобства не вызваны им, наоборот, он тот, кто защищает меня от возможной опасности... Поэтому мне было больно от того, что он чувствует вину.

— Не особо душно... Я и раньше не любил особо разгуливать...

— Может, Ихёну тоже лучше уехать за границу?

— ...

На довольно смелое предложение Джу Хан-хёна взгляды всех, включая его самого, устремились к говорившему. Лицо хёна, на которое он снова надел пирсинг, снятый для работы над картиной, выглядело одновременно ярко и бунтарски.

Поставив пиво на стол, хён продолжил с весьма серьёзным видом:

— Отец нуны Ихёна, похоже, человек непростой, раз даже вы, директор, так осторожничаете. Но ведь то, что нуна и брат Ихёна благополучно добрались до Бали, не гарантирует безопасность самого Ихёна. Нельзя же вечно жить так, что даже в магазин перед домом спокойно не выйти? Если Ихён тоже уедет за границу, разве это не решит проблему?

— Это не тот вопрос, который можно так легко решить.

Хотя он так сказал, в его голосе не слышалось, что он считает предложение хёна полным абсурдом.

— Этот человек, отец твоей нуны... у него такой... скверный характер? Настолько, что может тебя похитить и угрожать?

Нуна выглядела так, словно не могла поверить, что в реальной жизни, совсем рядом, существует персонаж, которого можно встретить только в кино или дорамах.

— Если он захочет... то может, — ответил я.

«Господин Им не знает, что с тобой сделает, паршивец! Ради своей дочери... он глазом не моргнет, сделает из такого нищего, как ты, калеку».

Испуганный голос деда, который загнал хёна в угол во дворе в тот день, когда я уезжал из деревни, до сих пор звучал у меня в ушах. Я знал, что все будут волноваться, поэтому хотел бы отрицать это, но не мог.

— Способен он на это или нет, мы тоже не собираемся сидеть сложа руки. Мы могли бы донести нашу позицию более жёсткими методами... но не делаем этого только потому, что не хотим. Пока что.

Он быстро и решительно произнёс это, беря со стола пачку сигарет и зажигалку. Его тон подразумевал, что, хотя сейчас мы действуем оборонительно, если понадобится, мы вполне можем перейти в наступление.

Джу Хан-хён случайно опрокинул бутылку пива, стоявшую на столе, и разговор сам собой сошёл на нет. Впрочем, и без этого хёну с нуной пора было уходить: был вечер пятницы, и они собирались в клуб послушать выступление группы.

Мы с ним пошли к лестнице, чтобы проводить их.

— Ихён, не хочешь пойти с нами? Может, иногда стоит проводить время с людьми, у которых первая цифра возраста такая же, как у тебя?

— Хм, может, такие предложения стоит делать после того, как вернёшь карту человека с другой первой цифрой возраста?

Нуна запрокинула голову и рассмеялась над его ответом. Похвалив его за остроумие, она с трудом закинула руку ему на плечо — он был выше неё более чем на 30 сантиметров. Он слегка отстранился, уклоняясь от прикосновения, и нуна лишь на мгновение удивилась, но, похоже, не придала этому значения.

Я не просил его избегать даже таких обычных дружеских прикосновений... Я вспомнил, как той ночью проявил свою самую низменную ревность, и моё лицо вспыхнуло от стыда за собственную незрелость.

— Эй, я же говорю, пошли с нами. Чего ты на директора смотришь? Он что, заставляет тебя быстрее рисовать, чтобы прибыль получить?

Хён, заметив мой взгляд в его сторону, решил, что я боюсь его реакции.

— Нет, дело не в этом... Просто пока образ чёткий, я хочу быстрее продвинуться с картиной.

— Так вот, мне всё равно, считаете вы меня стариком или злым работодателем. Сначала карту верните.

Он протянул ладонь и склонил голову набок. Увидев это, они оба резко прервали разговор и поспешно сбежали по лестнице.

Я смотрел им вслед, пока они, громко распевая какую-то странную, незнакомую мне песню, не свернули за угол здания и не исчезли из виду.

Даже после того как они вышли за ворота, их пение ещё некоторое время было слышно.

На крыше, где догорали последние отблески заката, остались только мы двое. Он стоял у перил бунгало, пил пиво и смотрел вниз на переулок. Наверное, он слегка улыбался, слушая удаляющееся пение хёна и нуны.

Вдруг он обернулся. И развёл руки в стороны, градусов на 120.

— ...

Я прекрасно знал, что это значит.

Помедлив, я подошёл, положил подбородок ему на широкое плечо и осторожно обнял за талию. Его разведённые руки сомкнулись вокруг моего тела, и его левая щека прижалась к моей правой.

— Эскизы.

— ...

— Если бы это продолжалось здесь ещё несколько дней, не знаю, какой позор я бы мог показать.

— ...

— Спасибо, что закончил раньше, чем я думал. Я притворялся, что всё понимаю, но, ах... на самом деле я был на грани.

Я беззвучно улыбнулся, прижимаясь подбородком к его плечу.

— Теперь начнётся полноценная работа?

— Да.

— Если что-то понадобится или я могу помочь — говори.

— Да, хорошо.

Эти объятия с ним нельзя было назвать совсем уж комфортными. Каждая клеточка в местах прикосновения оживала, сознание становилось обострённым, и я беспокоился, не доставляю ли ему неудобство своей неловкой позой. Но, конечно, это было не то неприятное неудобство, от которого хочется поскорее избавиться.

— Не ограничивайся словами. Это ведь моя работа, и… я лично тоже хочу помочь. Не думай, что доставляешь неудобства, просто говори сразу.

Улыбнувшись его заботе — он точно предугадал, в каком месте я начну колебаться, — я кивнул.

Обнявшись с ним и глядя на Сеул, я видел, как день окончательно перетекает в вечер. Ничто не заслоняло обзор, и довольно прохладный ветер, дующий с Намсана, шевелил полы одежды и волосы.

Глядя на извилистое течение реки Хан, я подумал, что, наверное, понимаю чувства Джека Доусона из «Титаника», кричавшего на носу огромного корабля, что он — король мира, и усмехнулся от своих пустых фантазий. Вспомнилась статья о том, что в опросе, проведенном в Великобритании на «самую пафосную киноцитату», фраза «I'm the king of the world» из «Титаника» заняла первое место. Мои ассоциации действительно были несвязными и бессмысленными.

И тут я подумал, что уже очень, очень давно у меня не было такого времени, когда я мог бы предаваться бесцельным мыслям, бессмысленно всплывающим и исчезающим, и просто бездумно плыть по течению.

Наблюдая за тем, как движутся, мерцают, то медленно, то быстро перемещаются разноцветные огни города, оживляющие его, мне стало так хорошо от его тепла, разделяющего со мной этот момент, что я повернул голову, прижался щекой к его плечу и глубоко погрузил губы в его шею. Это была своего рода капризность.

Он наклонил голову и поцеловал меня в щёку, в ухо. Обнимавшие меня руки нежно гладили спину. Меня вдруг охватило желание сказать, что люблю его.

Я назвал это желанием, но это был не взрывной порыв, под влиянием настроения или чувств. Если бы это было так, я бы уже несколько раз признался ему в любви во время наших упоительных ночей.

Здесь не было ни логического осознания своей любви, ни какого-то особого события, которое послужило бы толчком. Просто мне казалось, что нет ничего естественнее, чем сказать ему о любви в этот момент. И всё.

……

— …Что такое?

Я резко оттолкнул его. Вернее будет сказать, резко отстранился от него. Он развёл опустевшие руки, спрашивая о причине внезапного поступка.

— А… хочу успеть сфотографировать закат, пока он совсем не погас.

Он прищурился, изобразив на лице игривое недоверие, но больше расспрашивать не стал.

Цифровой камерой, которую он дал мне для работы, я сделал несколько снимков западного неба. Сменив направление объектива, я сфотографировал и его, убирающего со стола. Снял в полный рост на фоне беседки с развевающимся на ветру тентом, а также приблизил и сфотографировал профиль с чёткими и аккуратными чертами.

— Опять почти не ел.

Он цокнул языком, глядя на мой недоеденный бургер. Я поспешно опустил камеру и подошёл к столу, чтобы помочь убрать.

— Ты же сам сказал, что хочешь бургер. Если так мало есть, когда даже то, что хочется, это действительно проблема.

— Из-за работы… в последнее время я, кажется, немного на взводе. Даже не ем, а чувство сытости есть…

— Я понимаю, что аппетита нет… но сейчас лето, и если ты будешь так часто оставлять еду, я буду очень переживать.

Он уже всерьез говорил о том, чтобы проконсультироваться со специалистом из фитнес-центра и составить рацион, который не будет нагружать желудок, но при этом обеспечит всеми необходимыми питательными веществами.

— Обычной едой тут не обойтись. Я распоряжусь готовить в основном свежие блюда с минимальным количеством приправ, не раздражающие желудок, и ни в коем случае не буду заставлять есть слишком много. Но взамен пообещай съедать всё без остатка, не отмахиваясь отсутствием аппетита. Договорились?

Если ничего не происходило, мы обычно ужинали вместе после его работы. А завтрак и обед мне готовила домработница, которая приходила каждый день в определенное время. Условий, которые он для меня создал, и так было более чем достаточно.

Может, это желудок стал немного чувствительным из-за адаптации к резко изменившейся за короткое время обстановке, а может, просто из-за сезона пропал аппетит. И то и другое — обычное дело, которое может случиться с каждым.

— Не нужно так заботиться, мне и сейчас достаточно…

— Обещай мне. Это ведь не так сложно.

……

Игривость полностью исчезла с его лица.

— Уже почти две недели ты так плохо ешь. Нужно что-то предпринять. Для работы это ведь тоже будет лучше?

Словно подгоняя меня с ответом, он пару раз встряхнул меня за плечо, и я кивнул. Только тогда он улыбнулся.

Раз он упомянул конкретный срок — почти две недели, значит, он всё это время переживал, но старался не показывать виду, чтобы я не чувствовал себя виноватым.

Если так ему будет спокойнее, я могу и согласиться… но где грань между принятием заботы и тем, что я перестаю быть собой? Честно говоря, я до сих пор не понимаю.

Мир, где в определённое время всегда готов обед из разных блюд, где после того, как я полью сад, в комнате идеальный порядок, а в ящиках и шкафах — горы безупречно выстиранной одежды… это был его мир, а не мой.

Решив пока оставить холодильник со льдом на крыше, мы вместе спустили остальные вещи вниз. За это время солнце полностью село. Отсортировав мусор и выпив по чашке чая, мы спустились в студию — ему было интересно, в каком направлении я буду работать.

Хотя в процессе рисования всё может измениться, я рассказал об образе, который сейчас задумал, показывая эскизы и фотографии. Он слушал очень серьёзно, не давая никаких советов и не задавая вопросов. Эта его отстранённость в отношении чужих работ напомнила мне родителей и начальницу в прошлом, и я невольно улыбнулся.

— М-м? А это когда снял?

Я остановился, выбирая мольберт для набросков, и повернулся к нему. Он сидел верхом на спинке дивана, глядя в маленькую цифровую камеру, и, повернув ко мне экран, широко улыбнулся. На фотографии был он, снятый недавно на крыше.

— Тогда… когда убирал, немного…

Уши горели, но я, регулируя высоту подставки для палитры на выбранном мольберте, постарался ответить как можно беззаботнее. Однако по его лицу было видно, что он не намерен просто так это оставить.

Он встал с дивана, подошёл и обнял меня сзади за талию. Смесь нескольких духов, настойчиво вторгаясь в дыхание, проникала глубоко в лёгкие.

— Это что, тайная съемка? Если бы попросил меня стать моделью, я бы тоже справился хорошо.

……

Чуть позже. Когда всё внутри меня окончательно созреет. Я думал попросить его об этом. Потому что не хотел испортить спешкой что-либо, что касалось его.

— А ведь хорошо снято? Чувствуется… полный нежности, но застенчивый взгляд того, кто фотографирует, на объект съёмки.

Немного сгорбившись, он прижался подбородком к моему плечу и говорил с удовольствием. Я знал, что уши и шея покраснели, но не стал опровергать его слова.

— Теперь понимаешь?

Я повернул голову и посмотрел на его лицо. Мне захотелось провести рукой по густым ресницам, медленно поднимавшимся вверх, так как он смотрел на меня снизу вверх.

Его губы изогнулись в плавную дугу.

— Почему в Гонконге я не хотел показывать фотографии?

……

— У тебя всё ещё непонимающее лицо?

Он отпустил руку, обнимавшую мою талию, и повертел камеру перед моими глазами.

— Ведь тут виден взгляд фотографа на объект. А Со Ихён в таких вещах почти ясновидящий. Я бы сразу попался.

Не стану отрицать, что в Гонконге между нами действительно возникли новые, едва уловимые взгляды и незнакомое прежде напряжение. Но всё это казалось мне настолько зыбким и бесформенным, подобно разреженной атмосфере, что не могло тягаться с определённостью симпатии или влечения. Такое, что в мгновение исчезнет, когда появится кто-то способный вызвать в нём больший интерес …

— До того момента директор… не был особенно заинтересован мной …

— Хм, неужели я стал бы ради кого-то неинтересного уходить с вечеринки? Да ещё с вечеринки после выставки нашей галереи?

Скользнув ладонью по моей руке от самого плеча, он накрыл её своей, переплёл пальцы и произнёс тоном, не оставлявшим места сомнениям.

— Когда… это было?

Он посмотрел на меня снизу вверх с обиженным видом, поднял наши переплетённые руки и укусил меня за фалангу пальца.

— Вот видишь, я и не знал, что ты такой бесчувственный. Ах… поэтому я и не хотел открывать тебе своё сердце.

Сколько правды было в его преувеличенных, капризных словах? Для меня он был бесчувственным человеком, а он, оказывается, думал так же обо мне. И поэтому не хотел открываться.

От этой мысли, что он был ко мне неравнодушен, а я не знал, у меня внутри всё затрепетало, и я крепче сжал наши переплетенные пальцы.

Поколебавшись мгновение, он обнял меня крепче и прижался своей щекой к моей.

— Тот день, когда мы впятером — Чхве Ину, Пэк Юни, Квон Чжухан и мы — пили в испанском баре. Помнишь, как Чхве Ину и я пошли в галерею?

— Да, но тогда…

Это было несколько месяцев назад. Я не помнил всех деталей, но, кажется, вспомнил обиженное лицо Ину хёна, когда он жаловался, что его «вынудили пойти».

Тогда мне было всё равно, кто за кем пошёл или кого заставили прийти …

— И что, по-твоему, зачем я тогда пошел за тобой?

— Ну… наверное, потому что вечеринка была скучной…

Я говорил это, но голос постепенно стихал. Оглядываясь назад, это было нехарактерно для него. Он не был тем, кто стал бы уходить с такого мероприятия, как фуршет после совместной выставки «Фантома», чтобы пойти на неформальную встречу в баре.

Тогда у меня не было достаточно информации ни о работе «Фантома», ни о его характере, поэтому я не придал этому значения, но если даже Ину хён не уговаривал его уйти вместе, то это было бы куда более странно.

Если его равнодушный, безучастный взгляд, которым он смотрел, подперев подбородок, на беззащитное травоядное, щиплющее траву за окном джипа для сафари, в который его затащили силой, — всего лишь искусственная оболочка, скрывающая интерес и желание изучить меня, которые он не мог игнорировать и от которых не мог отстраниться, и которые привели его ко мне, когда он создал эту возможность.

Тогда, возможно, даже то, что он заранее знал мой возраст, о котором я не говорил, и то, что расспрашивал обо мне, казалось бы, неинтересном, тоже не было бессмысленной случайностью.

— Ах…

От осознания, пришедшего с опозданием, из меня вырвался рассеянный вздох.

Он вытянул шею из-за моего плеча и заглянул мне в лицо. С выражением: «Наконец-то понял?» Мне было почему-то неловко встречаться с ним взглядом, и я, отведя глаза, посмотрел вниз на наши переплетённые пальцы, с которыми он играл.

Бросив камеру на диван, он развернул меня к себе, взял обе мои руки и завёл себе за спину. Грудь соприкоснулась с грудью, а его губы оказались прямо на уровне моих глаз. Я жадно вдыхал тяжёлый, насыщенный аромат, захватывающий обоняние. Даже если это был не «тот аромат», в любом исходящем от него запахе чувствовалась какая-то томная эротика.

Он, заставивший меня обнять его своими руками, также обхватил меня своими руками. Наклонив голову, его губы коснулись моего уха, вызывая щекотку.

— Не могу сказать, что это была такая же глубина, как сейчас. Но это были чувства, которые нельзя было игнорировать. По крайней мере… достаточно, чтобы меня начало раздражать, когда другие мужчины вертелись рядом, и я начал вытворять что-то нелепое.

Разве он вытворял что-то нелепое? И вообще, были ли вокруг меня мужчины, которые пытались привлечь меня как объект романтического интереса?

Первое, что приходит на ум… тот вечер, когда мы все вместе пошли в бар в Сохо после встречи с госпожой Сукхи Ким. Парень с веснушками, приехавший из Амстердама. Он вернулся и спросил, можно ли обменяться адресами электронной почты. А он… он, казавшийся таким проницательным в подобных вопросах, даже в личной обстановке не спешил ретироваться и продолжал оставаться рядом.

Неужели.

Неужели он говорит, что всё это было из-за меня?

Я схватился за его футболку на талии и сам не заметил, как медленно покачал головой.

— С того самого первого раза, когда я увидел парня, стоящего в выставочном зале моей галереи с лицом, с которого вот-вот упадут капли воды, словно он только что вышел из душа, он не давал мне покоя, как песок в ботинке. Когда кто-то постоянно привлекает внимание, в положительном или отрицательном смысле, для меня это довольно редкое явление… Из-за глупой гордости я пытался делать вид, что не замечаю…

Он разомкнул объятия и, взяв моё лицо в ладони, встретился со мной взглядом. При бледном освещении, дающем наименьшее искажение цвета, его синие глаза ощупывали мои. Внимательный, бережный взгляд, словно он ищет в них сохранившиеся следы прошлого.

— Всё остальное ещё можно было стерпеть, но когда другие мужчины стали крутиться рядом, я не мог больше притворяться, что мне всё равно. Будь то мальчишка из Амстердама, или приторный тип из галереи Нью-Йорка… или даже мой друг, с которым мы росли вместе, видя друг друга в самых неприглядных ситуациях.

……

Каждый перечисленный им человек был этапом его признания в ревности. И я не мог сразу, так легко, принять всё это как реальность.

— Хм, у тебя и правда лицо совершенно ничего не понимающего человека. Конечно, твоя нечувствительность к таким вещам — это часть твоего очарования, Со Ихён… но меня пугает, что ты, кажется, не замечаешь даже когда кто-то к тебе пристает. Иногда находятся люди, которые принимают отсутствие отказа за предоставление возможности.

Я схватил его за запястья, когда он гладил мою щёку и растирал большим пальцем кожу над скулой, и, потянув вниз, покачал головой.

— В Гонконге, допустим… но к тому времени, когда мы пошли в испанский бар, это было самым началом… Нет. Тогда вы правда не интересовались мной… скорее даже держали дистанцию…

Не обращая внимания на мои попытки опустить его руки, он наклонился, рассматривая моё лицо ещё ближе. Невероятно красивое лицо, которое не часто увидишь, само по себе могло оказывать давление. Я невольно съежился, и голос стал тише.

— Почему…

— Я как раз думал о том, почему, хоть ты и редко упрямишься, это не раздражает.

Если бы он сказал это шутливо, я бы как-нибудь ответил, но его выражение, изучавшее каждую черту моего лица с любопытством, было совершенно серьёзным.

— Не отрицаю, что сначала я пытался обращаться с Со Ихёном так же, как с любым незнакомцем, но потом я тоже потерял равновесие, метался… было непросто, знаешь? Что ж… это мои проблемы, а как я веду себя с теми, кто мне действительно неинтересен и неприятен, Со Ихён не знает.

……

Это было правдой, и я не мог этого отрицать. Он убрал руки от моего лица и теперь взъерошил мне волосы, положив руку на макушку.

— Как ты думаешь, почему я каждый раз при встрече пытался выведать, что у тебя с Чхве Ину? Потому что волновался? С чего бы мне волноваться о том, кто мне неинтересен и кого я держу на расстоянии?

— А…

Я, который совсем недавно уверенно заявлял, что тогда он точно ещё не был заинтересован мной, должен был признать, что его объяснение было куда более логичным.

Действительно. Если бы тогда он был ко мне безразличен, более того, враждебно настроен, у него не было бы причин волноваться или интересоваться моими отношениями с Ину хёном.

Услышав мой вздох понимания, он выдохнул и потянул меня за щёки в разные стороны.

— Заставил же ты меня всё это выложить. Не позволил сохранить ни капли достоинства, полностью обнажил все мои мысли.

В его выражении лица, когда он так назойливо теребил мою щёку, можно было разглядеть неожиданную застенчивость, когда дело дошло до откровенного признания в чувствах. Это мальчишеское проявление казалось особенно свежим на фоне того образа гибкого, умелого человека, который я привык видеть — того, кто даже в моменты ревности не колебался и во всём, включая любовь, казался столь уверенным и искусным.

Под его внешностью сквозила юношеская неуклюжесть: нежелание выглядеть нелепо перед тем, кто нравится, досада от того, что всё идет не так, как задумано.

Но, даже не зная, каким он хотел казаться, я мог сказать, что в моих глазах он всегда был безупречен, так что его беспокойство было напрасным.

Помяв мои щёки и сделав из них «губы карпа», он поцеловал их, а затем мельком взглянул на настенные часы за моей спиной.

— Моя борьба с притягательностью Со Ихёна — не та история, которую можно рассказать мимоходом, просто стоя перед диваном. На сегодня хватит… Больше не буду мешать. Работай.

Время всегда летело быстро, когда мы были вдвоем, даже если мы ничего особенного не делали. Оглянувшись, я с удивлением обнаружил, что с тех пор, как мы спустились в студию, прошел уже почти час.

— Отправишь мне сообщение перед сном?

— Хорошо. Но, возможно, я задержусь допоздна…

Я следовал за ним, поднимающимся по лестнице на первый этаж, и, ухватившись за перила, посмотрел на него снизу вверх. Он улыбнулся и взъерошил мне волосы.

— Не жди, если захочешь спать — ложись. Не думай обо мне и сосредоточься.

Низко перегнувшись через перила, он взял моё лицо в ладони и поцеловал в лоб, переносицу и кончик носа. А в конце соединил наши губы. Это был поцелуй без языка, лишь касание губ, но даже этого было достаточно, чтобы вызвать легкую дрожь.

Теперь мы часто целовались, даже когда не занимались сексом, и он всегда вкладывал всю свою нежность в каждый поцелуй. Я тоже старался изо всех сил, чтобы передать ему свои чувства. Хотя, даже если бы я не старался, у меня бы не получилось иначе.

Не знаю, до скольки я рисовал. В последний раз, когда я смотрел на часы, было одиннадцать, а потом я потерял счёт времени. Когда я начал работать карандашом, план несколько раз менялся, в итоге я свел всё к трём вариантам эскизов. А после того, как перенёс приблизительный рисунок на холст, я был совершенно измотан.

Кое-как приняв душ и переодевшись, я дополз до кровати, уткнулся лицом в подушку, и только тогда до моего слуха донёсся лёгкий стук дождя за окном. Это был не сильный ливень.

Несмотря на то, что тело и разум казались опустошёнными, меня наполняло странное расслабление, в котором сосуществовали изнеможение и удовлетворение. Я боролся со своими веками, чтобы отправить ему сообщение.

Поздний вечер пятницы. Чем он занимался всё это время?

Что бы он ни делал, одно лишь осознание того, что он где-то в этом доме, заставило уголки губ мягко потянуться вверх. Тело расслабилось, будто после горячей ванны. Я мог погрузиться в глубокий сон, чувствуя себя в безопасности. Чувство уверенности в своём состоянии и окружающей обстановке было ощущением, которое я давно забыл.

Когда я обнимался с ним на крыше, я тоже чувствовал покой. Если мне показалось, что я стал королем мира, то это было не из-за вида, который открывался предо мной.

Не знаю, когда я уснул. В какой-то момент сознание просто выключилось. И от ощущения, что кто-то поправляет подушку, притянув к себе и обняв за плечи устраивает меня поудобнее, глубоко утонувшее сознание на мгновение всплыло на поверхность сна.

В студии была установлена постоянная влажность и температура, поэтому даже летом, если не укрываться как следует, можно было замёрзнуть. Приятное тепло голой груди, коснувшееся остывшей кожи, заставило меня свернуться клубком и зарыться лицом в упругую грудь.

Это не было прикосновением незнакомца. Знакомый, родной запах и тепло заставили меня почувствовать себя в безопасности. Даже не нужно было открывать глаза, чтобы убедиться, кто это.

Может, это был сон. Думал я, уткнувшись лбом в его шею, чтобы устроиться поудобнее.

Но теперь даже если это был сон, мне было все равно. Даже если это сон, в реальном мире меня ждал тот, кто мог дать мне столько нежности и покоя. Руки, обнимавшие меня за спину, осторожно прижали меня к себе. Губы коснулись макушки. «Спокойной ночи». Как будто я ждал этих слов, и после этого тихого шёпота моё сознание снова погрузилось в глубокий сон.

После глубокого, неподвижного сна просыпаешься всегда как-то внезапно. Словно тебя вытолкнули из одного мира в другой, и сразу после пробуждения нужно время, чтобы понять, где ты находишься.

— Хорошо спал?

……

Лежа на боку и медленно моргая опущенными веками в направлении его груди, я поднял голову с подушки на голос, раздавшийся сверху.

— М-м…

Голос, всё ещё скованный сном, не мог звучать ровно. Мои беспорядочно бегающие зрачки вместо вопроса о том, как он здесь оказался, выражали полное недоумение.

Местом пробуждения, несомненно, была моя кровать на нижнем этаже, но одновременно и его объятия на обнаженной груди.

Подложив под голову два высоко сложенных подушки и согнутую в локте руку, он повернулся ко мне и, положив вторую руку мне на плечо, нежно коснулся тыльной стороной ладони моей щеки.

— Ты так зарывался, как крот. Я уже думал, не дать ли тебе пососать сосок.

Он, находясь выше меня на своём импровизированном возвышении из подушек, склонился и с усмешкой смотрел сверху вниз. Увидев, как плотно моя верхняя часть тела прижата к нему, я понял, что он не преувеличивает.

— Когда… здесь… как вы…

Я всё ещё не мог до конца осознать ситуацию, и вопросы выходили отрывистыми, не складываясь в предложения.

— Почему не отправил сообщение?

— Перед сном я точно отправил…

Я перевернулся на живот, опираясь на локти. Кое-как приглаживая растрёпанные волосы, я нащупал телефон у подушки. Подняв телефон, едва не упавший с края кровати, и разблокировав его, я сразу же увидел на экране мессенджер.

[Сегодня на этом закончу, пакааааа т ффс]

Похоже, я уснул, держа телефон в руке, и полное опечаток сообщение так и осталось в строке ввода, неотправленным.

— Ах…

Испустив вздох, полный досады, я откинул волосы, спадавшие на лицо, и закинул их за ухо. Он забрал телефон у меня из рук, проверил текст на экране и рассмеялся.

Я понемногу приходил в себя. В свете утреннего солнца он лежал на кровати и смеялся. Только что, проснувшись, я был так сбит с толку самим фактом его присутствия, что не мог по-настоящему осознать его перед собой. Впервые я видел его в кровати не во время прелюдии, не после секса, не во время самого акта.

— Э? Зачем это… Не отправляйте.

Я протянул руку, чтобы помешать ему, когда понял, что он собирается отправить это полное опечаток, незаконченное сообщение, но он легко уклонился, меняя положение.

— Было бы жалко просто стереть. Такую прелесть надо сохранить.

Он откинулся на спину, с довольным видом вернул мне. Затем, пока я лежал рядом, опёршись на локоть, он стал нежно гладить мочку моего уха.

— Жалко, что я не видел своими глазами, как Со Ихён, который уже засыпал, всё же пытался отправить мне сообщение.

От этих слов, наполненных чувством, которое иначе как любовью не назовешь, у меня с самого утра пробежали мурашки. Начинать день с такой нежности, кажется, было… не очень полезно для сердца.

— Мы… спали вместе? Или вы пришли только что?

Я осторожно накрыл своей рукой его пальцы, гладившие моё ухо, и спросил.

— Примерно в три часа свет, кажется, погас, но сообщение всё не приходило, и я спустился.

Значит, то ощущение, что кто-то поправил мне постель и обнял среди ночи, было не сном, а тем, как он забирался в кровать? Я скользнул рукой по его предплечью с отчетливыми мышцами и с сожалением сказал:

— Надо было меня разбудить…

— Как я могу разбудить человека, который работал до изнеможения и уснул?

— Но всё же… жалко.

……

Поглаживавшая ухо его рука широко обхватила щёку, а взгляд будто спрашивал, что же мне жалко. Его большая ладонь, которой хватило бы, чтобы закрыть всё моё лицо, всегда приятно согревала, и это заставляло меня, подобно послушному котёнку или щенку, прижиматься к ней щекой.

— Мы ведь впервые спали вместе, а я даже не знал…

Его губы мягко изогнулись в улыбке. Чувство, с которым он смотрел на меня с нежностью, передавалось достаточно ясно даже через один лишь взгляд. Для такого, как я, это, наверное, было даже понятнее и убедительнее слов.

Большим пальцем он легко провёл по моим губам.

— Мне приятно, что ты так думаешь, но если господин Со Ихён проснётся, высока вероятность, что мы снова не уснём вместе.

В прошлые выходные, когда мы шли домой после сакэ, он предложил просто переночевать вместе, без секса, но… в итоге мы не сдержали обещание.

С самого начала это был невыполнимый план. В тот вечер мы и так провели время особенно приятно, общаясь более особенными, чем обычно, разговорами, и то напряжённое, возбуждающее томление, что витало между нами ещё с бара, достигло своего пика, и было невозможно игнорировать тепло и запах кожи друг друга, лёжа рядом.

Словно и не было такого обещания, мы набросились друг на друга у входа, начав страстно целоваться. Словно тех игривых поцелуев, которыми мы обменивались, спрятавшись за машиной, было недостаточно.

Он уже наполовину раздел меня прямо в прихожей. Я тоже, желая его обнажённого, запустил руки под рубашку, ощупывая его плечи и грудь.

Если бы кто-то нас видел, он бы смеялся над тем, как быстро мы отступились от своего решения, даже не добравшись до спальни.

Чем глубже становилась уверенность в чувствах друг друга, тем смелее я становился в постели. Моя природная застенчивость никуда не делась, но я всё чаще целовал его первым, обнимал, переставал стесняться того, как раздвигаю ноги или дрожу от удовольствия.

Ещё одно изменение заключалось в том, что наши постельные утехи, бывшие раньше грязными, яростными и переполненными сексуальной стимуляцией, теперь стали ещё и сладкими.

Обмен чувствами обладал такой силой, что, казалось, придавал смысл каждому нашему действию. Как только в наших занятиях любовью появилось не просто удовлетворение желания, а выражение привязанности, даже один поцелуй стал ощущаться иначе.

Это было не просто совпадение времени и места, когда захотелось, и рядом оказался кто-то. В конкретном желании, возникающем именно потому, что передо мной был он, в ту ночь мы снова любили друг друга до рассвета, когда раннее летнее небо начинало светлеть.

На следующее утро я, как обычно, проснулся в его постели, но рядом никого не было. На подушке лежала записка, что он ушел на бранч по приглашению VIP-клиента. В итоге, сейчас был первый раз, когда мы встречали утро вместе.

— Не уверен, во сне или наяву… ворчал что-то и зарывался ко мне в объятия… Я на мгновение задумался, а не разбудить ли тебя.

Он усмехнулся, легонько коснувшись кончика моего носа большим пальцем, которым только что тёр мои губы. Если бы он разбудил меня, я бы, наверное, от волнения не смог нормально заснуть, но мне было жаль, что я не осознавал того времени, когда мы лежали и засыпали вместе.

— А если… заниматься сексом… мы правда не сможем остаться вместе до утра?

……

Глядя на то, как слегка дрожат его веки, я с опозданием понял, насколько глупый вопрос задал, и мне захотелось уткнуться лицом в подушку. Как и ожидалось, он спустя мгновение рассмеялся. А затем взял моё лицо в обе руки.

— С чего бы. Как ты знаешь, в последнее время я занят, часто приходится рано уходить по утрам. У меня, конечно, стальная выносливость, но, учитывая нашу частоту в последнее время, нужно следить и за сном.

От его нежного объяснения моё лицо покраснело ещё сильнее.

— Видимо, я… ещё не до конца проснулся. Извините за странный вопрос.

Он как следует помял моё оправдывающееся лицо, затем приподнялся и нежно поцеловал меня в лоб. И, навалившись верхней частью тела на мою спину, пока я лежал на животе, потёрся кончиком носа о моё ухо.

— Я приготовлю завтрак, а ты пока займешься садом?

Это было очень… тяжёлое для сердца начало дня.

○

Я хотел как следует запомнить этот август, текущий медленно, лениво, но оставляющий яркие следы, время, похожее на липкий, подтаявший фруктовый лёд.

Сад, залитый августовским солнцем. Радужную параболу, перекинувшуюся над струёй воды, бьющей из пистолета, подключённого к шлангу. Звон цикад с дуба, словно олицетворяющий само лето. Осознание того, что ты живёшь, которое дают капли пота, понемногу проступающие на обнажённой коже.

По его словам, ночью выпало совсем немного дождя, и когда я вышел в сад, земля была высохшей от палящих солнечных лучей. Август уже приближался к середине, но зной по-прежнему не спадал.

При достатке солнца и воды, пока люди изнывали от зноя, листья растений были полны жизни. Сорняки тоже росли как на дрожжах, и, убрав их, разросшихся за несколько дней, я подключил шланг к водопроводу в углу сада.

Ш-ш-ш-ш-ш.

Казалось, от одного звука воды температура вокруг упала на градус-другой. Направляя струю на османтус, который я неумело обрезал, я подставил левую руку под пистолет. Вода была холодной. Солнце, палящее на открытые плечи и спину, было обжигающим.

В оглушающем пении цикад и шуме воды я поднёс к губам остывшую левую руку.

Собрав между большим и указательным пальцами плоть нижней губы, я принялся её теребить. В одно мгновение по коже пробежало странное чувство. Под ослепительным солнцем, от которого мир перед глазами казался выбеленным даже в солнцезащитных очках, я вспомнил его губы.

Сильное всасывание, граничащее с болью, в точности отражало глубину его желания, направленного на меня. Вспоминая, как он втягивал в себя, словно собираясь откусить и проглотить, я с силой сжал губу между большим и указательным пальцами. Звон цикад, словно вливаясь в спираль леденца лоллипоп, одурманивало сознание. Я скрутил губу так сильно, что казалось, она вот-вот лопнет и пойдёт кровь. Казалось, сейчас начнётся эрекция.

Кхм-кхм.

Я медленно обернулся на показной кашель, специально привлёкший внимание.

Он стоял, скрестив руки, прислонившись к открытой двери, и смотрел на меня, склонив голову набок.

Удивительно, но мне не было стыдно. Почему-то я не чувствовал неловкости. Я не убирал руки с пистолета и не отводил взгляда от него, стоящего на ступенях.

С лёгкой улыбкой он разомкнул руки и спустился. Обняв меня сзади, он гладил мою влажную от пота грудь и живот, прижимаясь губами к уху. Мое лето стало ещё жарче.

— С каких пор ты… в одиночестве щиплешь себе губы?

Иногда ты и правда умеешь удивить», — добавил он. От него пахло сладким сиропом. Я вспомнил, что он хотел испечь блины с фруктами на завтрак.

— Если хотел поцеловаться, мог бы войти и наброситься на меня.

Я склонил голову, принимая его губы, впивающиеся мне в шею. Две маленькие неизвестные мне птицы пролетели над верхушкой высокого дуба. Его руки и губы, ласкающие грудь и целующие шею, были горячими.

— Ты всегда так в саду, без футболки?

Положив свою руку поверх его руки, гладившей меня от плеча до середины предплечья, я кивнул.

— В следующий раз предупреждай заранее. Жалко, что до сих пор упускал такое зрелище.

Он поцеловал край моего плеча, скользнув губами от шеи, и встал сбоку, нежно массируя мне затылок

— Очки тебе очень идут. Впрочем, что тебе может не идти?

Я улыбнулся ему, постучавшему по своей скуле, и перенаправил шланг от душистого османтуса к кустам спиреи. Удлинившаяся струя воды нарисовала в воздухе более широкую радужную дугу. Да и звук, с которым вода касалась листьев османтуса, был немного другим.

— Я… хочу сходить к врачу.

……

Его рука, массирующая шею и плечи, постепенно остановилась.

— Думал, что это лёгкий гастрит или просто реакция на жару, и пройдёт само… но вы, кажется, очень переживаете, да и симптомы, честно говоря, не проходят… вот я и хочу обследоваться. Наверное, это несерьёзно, но глупо терпеть, когда улучшений нет.

Никто раньше так не беспокоился о том, что у меня пропал аппетит или меня тошнит от запаха еды. Да и сам я не из тех, кто получает удовольствие от еды, поэтому никогда не воспринимал отсутствие аппетита всерьёз. Я привык просто игнорировать это, думая, что само пройдет.

Но он, такой внимательный, заметил симптомы, даже когда я не жаловался. И то, что я сам беспечно запускал своё тело, которое кто-то так лелеял… казалось мне неуважением к человеку, который его ценит.

К тому же, хотя я ещё не до конца это осознал, но если я собираюсь продолжать работать профессиональным художником, то поддержание физической формы и здоровья — тоже часть самодисциплины.

— На следующей неделе выкрою время днём… схожу.

Он долго молчал. Я обернулся — он стоял, положив руку мне на плечо, погружённый в свои мысли. Профиль казался застывшим, будто он даже забыл моргать, и всё больше напоминал изысканную скульптуру. Изящный и утончённый, будто пронизанный солнечным светом, но за этой тонкой гранью просвечивала грубая, дикая природа, что и создавало в нём неотразимое напряжение и сексуальность.

Передать дикость под элегантностью или элегантность, окутывающую дикость, обычным талантом невозможно. Он был похож на шедевр, созданный рукой мастера. По крайней мере, мне он таким казался.

Заметил ли он мой восхищённый взгляд, или просто закончил свои размышления, но он очнулся и повернулся ко мне.

— Хорошо… ты правильно решил. Если плохо себя чувствуешь, нужно показаться врачу. Я договорюсь с Чхве Ину, чтобы он тебя принял.

Я не ожидал, что он предложит пойти к Ину хёну, и невольно удивился.

— Хоть он и кажется таким, но к осмотрам подходит очень тщательно.

Он коротко улыбнулся, не показывая зубов. И вдруг, став серьёзным, шагнул вплотную ко мне. Его тень закрыла половину моего лица.

Хотя он и вышел из своих мыслей, его лицо оставалось таким же отстранённым, как тогда, когда он был погружён в себя, словно застывшим во времени. Но он смотрел на меня. Прозвучит громко, но это было скорее лицо, жаждущее, казалось, втянуть меня в свой мир и запереть там.

Он наклонился и поцеловал меня в плечо. Его руки скользнули вниз по плечам и легли мне на талию. Пистолет в моей руке качнулся. Вместе с ним покачнулись и мои мысли. Ха…тонкий стон, похожий на вздох, вырвался наружу.

Его руки, нащупав мою талию, скользнули за спину и крепко обняли. Губы, поднявшиеся от плеча к шее, скользили по линии подбородка, и я, в предвкушении, закрыл глаза и приоткрыл рот.

— Ыыы, мм. Ыым.

От неожиданно глубокого поцелуя я выронил пистолет. Шланг, извиваясь, как выброшенный на берег угорь, вскоре успокоился и, опустив голову на траву, тихо лил воду.

Я хотел как следует запомнить и августовскую жару, и каждый этап его поцелуя, наносящего на мои губы и язык новые, неведомые прежде ощущения, и сладкий, кислый, горячий… порой пугающе незнакомый вкус летнего дня, в котором моё первое чувство к другому человеку осторожно созревало. Первую влюблённость, которая, как говорят, становится точкой отсчёта для всех последующих отношений в истории одного человека, и её объект, которого невозможно будет забыть никогда, — Лау Викхуна.

○

Отчётное собрание по операционной деятельности было одним из тех дел, которых он старался избегать больше всего. В небольшой многопрофильной больнице на 150 с лишним коек не случалось происшествий, способных серьёзно повлиять на работу. Хотя лет десять назад она была повышена до статуса многопрофильной, выполнив минимальные требования, главным источником дохода по-прежнему оставалось отделение акушерства и гинекологии, наработавшее доверие ещё со времён его прадеда.

Хотя здесь были и операционные, и приёмное отделение, и даже похоронное бюро, пациенты, нуждающиеся в серьёзных операциях, от которых зависит жизнь, сюда не поступали, а больница сама придерживалась правила передавать пациентов с сомнительными диагнозами в более крупные учреждения, поэтому проблем не возникало и работа шла стабильно.

Хотя и не до уровня ожесточённой борьбы крупных больниц, но внутрибольничная политика определённо существовала, однако он, будучи сыном главврача и его заместителя, мог держаться от неё в стороне.

Родители, которым больше ничего не было нужно, кроме как чтобы их проблемный второй сын вёл себя прилично, приняли все его требования: не работать больше 35 часов в неделю и не браться за операции, от которых зависит жизнь, — и наняли его.

Стать врачом было не его выбором. Он устроился в семейную больницу, где работали и другие братья, и теперь, имея звание терапевта и ведя приём, был вполне доволен. Так они с родителями пришли к взаимному согласию.

Минимум ответственности и максимум свободы — такова была жизнь, которую он хотел. И он не жаловался. Но после тридцати он начал чувствовать, что чего-то не хватает. Отсутствие недовольства не означало удовлетворённости, и определённый уровень воспитания позволял ему временами чувствовать ответственность перед самим собой за человечность или смысл конечной жизни. Хотел он того или нет.

Как только на совещании после доклада заговорили о гольф-туре в Чиангмай, он, ужаснувшись, поспешно ретировался под предлогом других обязательств.

Казалось, нужно было поскорее снять халат и впервые за долгое время найти себе ночного спутника. Неудовлетворенность была не только сексуальной, но нужно было начать хотя бы с того, что можно было удовлетворить.

— Доктор, внутри ждёт посетитель.

Медсестра за стойкой напротив его кабинета поспешно окликнула его. Он, уже протягивая руку к дверной ручке, замер.

— Посетитель?

— Ну… тот ваш друг, владелец галереи.

— Он?

Словно услышав, что пришёл заклятый враг, он возвысил голос и поморщился. Увидев его реакцию, медсестра расстроилась.

— Я была уверена, что это ваш друг, поэтому и сказала подождать… Неправильно сделала?

Он покачал головой, показывая папку с документами.

— А, нет. Нет. Просто нашёл, на чём сорвать злость. Считайте, что я сегодня уже ушёл. Не обращайте внимания, работайте.

Он вошёл в кабинет с выражением лица, в котором читался уже не прежний сброс напряжения, а интерес. У окна, спиной ко входу, стояла внушительная фигура, несоразмерно большая для этого небольшого кабинета.

— Кто бы мог подумать, что это твой кабинет?

……

Высокий мужчина в тёмно-синем итальянском льняном костюме, подчёркивавшем широкие плечи и относительно стройную линию талии, стоял не шелохнувшись, засунув руки в карманы брюк.

— Что за срочность, что ты примчался в больницу? А? Разве не должен был с головой уйти в прелести медового месяца?

Он, швырнув документы на стол и снимая халат, усмехнулся мужчине в спину.

Хотя пару раз они виделись снаружи и он заходил на минутку, но, чтобы мужчина специально пришёл в больницу его навестить — такое случалось впервые. Если подумать, медсестра, запомнившая, что он его знакомый, всего лишь мельком видев их вместе пару раз, была удивительна… но, впрочем, даже одного мимолётного взгляда было достаточно, чтобы не забыть такую внешность.

Как бы то ни было, он с любопытством и предвкушением гадал, что же могло так взволновать этого невозмутимого мужчину, что он пренебрёг процедурой связи и договорённости о встрече.

— Надо же, реагируешь, когда к тебе обращаются.

Спина мужчины, который даже после того, как он повесил халат в шкаф, встроенный в стену, так и застыла на месте, наконец подала голос.

— Ты…

……

— Был ли ты как альфа привязан к одной омеге?

— Что?

— Наверное, нет. У тебя не было продолжительных отношений с одной омегой.

Голос мужчины не осуждал его. Он просто был сухим, как у человека, ищущего надежду там, где её не может быть. Причина его срочного визита была совсем не такой, как он предполагал.

— О чём ты вообще? Это основная часть, вступление, что?

Скрестив руки и прислонившись одним плечом к шкафу, он нахмурил брови и прищурился. Мужчина упорно смотрел в ничем не примечательный пейзаж за окном.

— Состояние, когда феромоны другого подавляют твоё суждение, выбор и волю… Сколько ни борись, ты перестаёшь быть собой, а становишься всего лишь альфой этого омеги… С чем-то подобным… ты вряд ли сталкивался…

Как только мужчина закончил говорить, он нахмурился, подошёл и схватил его за твердое плечо.

— Что, Со Ихён уже успел тебе наскучить?

Лицо мужчины напротив выражало незнакомую ему эмоцию, но он не желал принимать это во внимание.

— Значит, всё это было не всерьёз? Я думал, вся эта история с опасностью — просто предлог, и что ты настолько запал на него, что готов усадить его в своём доме и кружить вокруг… А теперь, оказывается, великий Лау Викхун сидит на поводке у какого-то омеги и ноет про феромоны? Ты спятил…

Мужчина с ненавистью посмотрел на него. Кривая усмешка на его губах развеяла весь пыл.

— Речь о том самом Со Ихёне.

<Глава 138>

Он, ослабив хватку на плече друга, прищурил глаза.

— Что ты несёшь?

Мужчина перехватил его запястье, убирая руку со своего плеча, и быстро проговорил:

— Это не быстрый разговор. Увидимся у тебя.

Голос звучал так, словно в нём скопились усталость и загнанность человека, у которого нет ни сил, ни времени на долгие препирательства. Он даже не спросил, свободен ли его друг, нет ли у него других планов. Атмосфера была такой, что любые другие планы, если бы они и были, пришлось бы отменить.

Они поехали к его дому каждый на своей машине. Всю дорогу он прокручивал в голове слова мужчины, но так и не мог предположить, о чём пойдёт речь.

Если уж этот человек без предупреждения явился в больницу, значит, дело, скорее всего, касается Со Ихёна. Это предположение было верным, но слова, сказанные в кабинете, оставались полной загадкой.

Доводилось ли тебе, как альфе, быть привязанным к одному омеге?

Услышать такой вопрос от человека, который с холодным презрением относился к инстинктам размножения альф и омег и почти идеально контролировал свои феромоны, казалось невозможным. А если вопрос касался беты Со Ихёна, то это было ещё более странно.

Больше всего беспокоила непривычная серьёзность друга. Он был не из тех, кто нагнетает атмосферу по пустякам. Второе предположение — что он просто влюбился в партнёра на десять лет младше и теперь мается от «сладких мук любви» — с треском провалилось.

Из-за навязчивой тревоги ему пришлось всю дорогу нервно покусывать костяшки пальцев.

Мужчина приехал первым. Выйдя из лифта и повернув за угол, он увидел, что тот стоит, прислонившись к стене у входной двери, словно призрак. Хотя он был совершенно трезв, вид у него был такой растрёпанный, как у пьяного, и желание шутить как обычно тут же пропало. Цокнув языком, он набрал пароль и открыл дверь.

С тех пор как он переехал весной, это был второй визит друга. Хоть они и считались близкими друзьями, визиты друг к другу, особенно к нему домой, были редкостью.

Он усадил гостя за стол в пустынной, словно в выставочном образце, кухне, где почти не было следов жизни. Спросил, будет ли тот пить, и мужчина кивнул, спросив разрешения закурить.

Вид у него был такой, что требовался крепкий алкоголь, поэтому он достал виски и лёд. На выпивку гость почти не отреагировал, но стоило поставить перед ним тарелку вместо пепельницы, как он тут же достал сигарету из кармана пиджака и закурил.

Пока сигарета догорала до середины, а виски в стаканах со льдом убыл наполовину, мужчина молчал.

— Говори уже, псих. Ты что, кого-то убил?

Не выдержав, он заговорил первым. Мужчина издал сухой смешок и начал медленно сжимать и разжимать руку, бессильно лежащую на столе. Смех был таким, будто он и вправду мог кого-то убить, и от этого он крепче сжал свой стакан.

— Феромоны...

Голос звучал так, словно все человеческие эмоции выгорели, оставив лишь пустую оболочку.

— Мне казалось, это признак недоразвитого животного... С тех пор как я впервые почувствовал их действие, они мне не нравились. То, что тело не подчиняется мне... что я завишу от процессов, происходящих в нём... это казалось мне постыдным, унизительным... Я хотел доказать, что всё это — лишь оправдания слабовольных альф и омег. Я был юн и полон решимости.

Конечно, он помнил его в юности. Он был особенным. Выходец из семьи, обладающей богатством, честью и традициями, не уступающей никому в H.M.I.S., где учились дети самых богатых людей Востока. С момента проявления сущности ему пророчили с вероятностью более 90% становление Золотым Альфой. Ему не нужно было чувствовать неполноценность, но он отчаянно стремился стать Золотым Альфой по причинам, совершенно отличным от причин его сверстников.

Некоторые завидовали ему, считая, что он презирает обычных альф и омег, но тогдашнему ему было плевать на мнение ничтожных сверстников.

Если говорить точнее, он не столько хотел стать Золотым Альфой, сколько стремился освободиться от власти феромонов. Он был одним из немногих школьных друзей, кто понимал его хотя бы в этом.

— Притяжение между альфой и омегой? Инстинкты альфы по отношению к омеге? Я смеялся над этим, спрашивая, не в Средневековье ли мы живём. Я отказывался жить жизнью ниже человеческого достоинства, прикрываясь феромонами, когда инстинкты берут верх над разумом, а размножение ставится во главу угла... И действительно, даже в нестабильные юношеские годы я смог вырасти, почти не подвергаясь влиянию феромонов.

Было время, когда даже он не понимал друга, так отчаянно стремившегося к совершенству в борьбе с феромонами. Покупая дорогие подавители...

Если не считать совсем уж критических ситуаций, родиться альфой или омегой, да ещё и с задатками Золотого, было скорее преимуществом.

Если бы он сам оказался в невыгодном положении — другое дело. Но видеть мужчину, стоящего на вершине иерархии альф, который так яростно отвергает свою природу, казалось ему утомительным, и он часто качал головой, глядя на друга.

Но, возможно, в глубине души он испытывал чувство неполноценности из-за такого отношения. Сам он никогда не проявлял подобного рвения ни к чему. Никогда ничего так сильно не желал, не ненавидел и не использовал свои способности на пределе.

Его шансы стать Золотым Альфой оценивались в 40%. Это была цифра, позволяющая надеяться на успех при должных усилиях, но он просто не чувствовал в этом необходимости.

В итоге он застрял где-то посередине: умел немного контролировать феромоны, но не стал ни Золотым, ни обычным стандартным альфой, полностью зависимым от подавителей.

За привычкой искать компромиссы во всём, вероятно, крылось множество причин. Он мог о них догадываться. Но в таком возрасте уже поздно винить обстоятельства и ныть. Да и желания и энергии перекраивать себя с нуля у него не было.

Пожимая плечами и называя борьбу друга с феромонами ненужным сопротивлением, словно тот нёс некий священный долг, он, возможно, на самом деле высоко ценил эту яростную решимость, столь контрастирующую с его собственной жизнью. Скорее всего, так и было.

— Притяжение, интерес, похоть, вызываемые феромонами... Я считал всё это отвратительным и неприятным. И действительно, ничьи феромоны никогда не казались мне соблазнительными... но...

Мужчина, медленно говоривший, уставившись в одну точку на столе, вдруг широко раскрыл глаза и покачал головой, словно обнаружил что-то удивительное на белой поверхности.

— В конце концов, я тоже оказался всего лишь альфой. По крайней мере... для одного человека.

Мужчина поднял голову, и на его усталом лице сверкнули голубые глаза, полные животного голода. Этот блеск заставил усомниться в той беспомощности и опустошённости, с которой он сидел всего мгновение назад.

— Говори понятнее. При чём тут Со Ихён?

Словно не слыша его, мужчина достал новую сигарету и прикурил.

— Я должен начать с того, почему так отчаянно не хотел проигрывать феромонам, почему хотел отвергнуть то, чему все остальные завидовали. Без этого никак.

— С ума сойти.

Он поднял свой стакан и залпом, словно воду, проглотил виски.

Мужчина глубоко затянулся, так что щёки впали, и, медленно выдохнув дым, спросил:

— ...Что ты знаешь о Призраках (Ghost)?

Глаза друга сквозь сигаретный дым изменили оттенок, став пустыми и безжизненными. В отличие от недавнего яркого голубого сияния, теперь в них преобладала серая тоска. Именно эти глаза, подумал он, и похожи на призрачные, ожидая продолжения.

Последовали невероятные истории.

Друг, с которым они вместе росли, сидел в его доме, став совершенно чужим существом. Но ещё до того, как он успел осознать новую сущность друга, шок от содеянного им полностью перекрыл всё остальное.

— Ты шутишь?

Шок был настолько сильным, что не верилось в реальность происходящего, поэтому в его голосе не было и тени сомнения. Он прозвучал даже весело. Но застывшее лицо друга говорило об обратном.

— Призрак? Эй... не слишком ли далеко ты зашёл? Какие ещё Призраки в наше время? О них даже в Википедии всего три строчки, да и то пишут, что они вымерли, если вообще существовали. Это же персонажи из преданий европейских королевских дворов, которых даже проверить невозможно... Сейчас вряд ли найдётся много альф или омег, кто вообще знает это слово. Лю Ви, тебе не обязательно приплетать сюда легенды, ты и так достаточно особенный.

— ...

В глазах мужчины, смотревшего на него с противоположной стороны стола, не было ни капли смущения. Он знал. Он понимал. Этот человек не стал бы выдумывать такие истории. То, что он только что сказал, было равносильно признанию.

— Если всё, что ты сейчас наговорил, не шутка, а правда... то ты полный ублюдок.

Холодно бросив это, он налил себе виски без льда, выпил залпом, как холодную воду, с грохотом поставил стакан на стол и вытер губы тыльной стороной ладони.

— Ладно, допустим, ты Призрак. Допустим, ты можешь, как снимая пистолет с предохранителя и нажимая на курок, с помощью какого-то тренированного чувства контроля вызывать химическую реакцию в сперме во время сцепки ... и... постоянно эякулируя в прямую кишку или внутрь, превратить бету в омегу. Раз уж научно принцип действия феромонов альф и омег не до конца изучен, смешно утверждать, что такая мутация невозможна.

Чем больше он говорил, тем холоднее становилась голова, но гнев поднимался независимо от этого. У него даже не было времени задуматься, имеет ли он право злиться в этой ситуации.

— Но ты же сказал, что тренировался. Сказал, что именно поэтому уезжал в Штаты на два года в детстве. Почему ты снял этот предохранитель с Со Ихёном?

На этот язвительный выпад тут же последовал ответ.

— Я никогда не ошибался. До сих пор ни разу. Ни с кем. Не говоря уже о Трансформации (Changing), я никогда не терял контроль даже над сцепкой. Трансформацию можно запустить только во время сцепки, так что без сцепки нет и риска случайной Трансформации.

— Но с Со Ихёном ты не смог контролировать ни сцепку, ни Трансформацию!

<Глава 139>

Он вскрикнул и нервно взъерошил волосы.

Как же хотелось в такие моменты уметь курить. В юности он перепробовал всё, что было запрещено, но по какой-то странной прихоти так и не притронулся к сигаретам. Однако в жизни бывали моменты, когда хотелось затуманить разум, испачкать себя и навредить себе чем-то столь же ядовитым, как крепкий алкоголь или сигареты.

— Я думал, это ошибка. Что-то пошло не так.

Мужчина говорил оправдывающимся тоном, избегая его взгляда, и он, ударив кулаком по столу, повысил голос.

— И чтобы проверить это, ты спал с ним второй, третий раз? Блять, зная, что может случиться эта Трансформация или как её там?

Взгляд мужчины, устремлённый в одну точку на столе, резко метнулся к нему.

— Ты думаешь, я буду спать с кем-то только ради проверки? Как ты знаешь, я не настолько любопытен к людям и феромонам. Главное, чтобы они на меня не влияли. Ни люди, ни феромоны.

— До сих пор я думал, что знаю хотя бы твои паттерны поведения, если не твою сущность, но, послушав тебя сегодня, я понимаю, что вообще не знаю, кто ты такой.

Мужчина промолчал и выпил. Его лицо выражало согласие с тем, что оправданий ему нет. Но ему хотелось, чтобы друг всё же объяснился, хотя бы настолько, чтобы он мог понять или хотя бы умерить свой гнев.

Словно без этого он не мог продолжать разговор, мужчина закурил новую сигарету и только тогда заговорил немного спокойнее, чем раньше.

— Когда мы только познакомились. В то время это было просто странное ощущение. Не было ничего такого, что можно было бы с уверенностью назвать феромонами. Но со временем... эта странность усиливалась. Я тогда не особо задумывался, может, это Золотой Омега, подавляющий феромоны... Но потом оказалось, что нет. С какого-то момента он начал источать не просто странное ощущение, а настоящие феромоны. К тому же... он совершенно не осознавал, что это феромоны, хотя явно чувствовал и те, что исходили от него, и те, что я освобождал.

— Ты освобождал феромоны? Ты?

Чем больше он слушал, тем больше погружался в хаос. Мужчина, словно вспомнив, что перестал курить, пока говорил, поднёс сигарету к губам и глубоко затянулся, отложив ответ.

— Да, много раз.

Выдыхая дым и глядя на сигарету в руке, мужчина, казалось, вспоминал себя в прошлом, когда он, нарушая собственные железные правила, выпускал феромоны на конкретного человека. Его взгляд был обращён не в настоящее.

Немного порывшись в памяти, он решительно покачал головой.

— Нет, нет, это бред. Ихён совершенно не чувствовал моих феромонов.

— ...

Свирепый взгляд мужчины спрашивал, о чём он говорит, но у него не было времени пугаться.

— А что? Ты думал, только ты можешь освобождать феромоны перед Со Ихёном? В мире не один альфа, кроме тебя.

Вспоминая тот вечер в баре на крыше, когда он встретился с Ихёном наедине и отвечал на его вопросы об альфах, омегах и феромонах, он поднёс бокал к губам.

Только сейчас пришла запоздалая мысль: возможно, тогда Ихён почувствовал что-то необычное в отношениях с этим мужчиной и поэтому задал те вопросы. Тогда он просто подумал, что это естественное любопытство к альфам, возникшее из-за влечения к Лю Ви Куну...

— Значит, даже если освобождать могу не только я, действуют на него только... мои феромоны?

Лицо мужчины, прочитавшего этот вывод на его задумчивом лице и теперь ухмыляющегося, выглядело... радостным. Хоть он и пытался сдерживаться, он не мог полностью скрыть радость обладания от осознания того, что, возможно, только его феромоны имеют реальную силу над Ихёном.

Всё меньше понимая, кто перед ним, он пожал плечами и усмехнулся, цокнув языком.

— Да уж. К сожалению. Если бы тогда он отреагировал на мои феромоны и между нами что-то произошло, он бы не связался с таким типом, как ты, и не сломал бы себе жизнь.

Холодный голубой взгляд пронзил его, как нож.

— Провокации. Сейчас лучше воздержаться от них, не так ли?

Он мог отчасти догадаться о том смятении и тревоге, что сейчас испытывает мужчина. Ему даже не хотелось вникать в эту чушь, но он слишком хорошо знал своего друга в прошлом, того, кто без сожаления отвергал любые привязанности. Поэтому он не мог, даже если бы хотел, игнорировать тот факт, что тот сблизился с Ихёном не из пустого любопытства и не просто так довел ситуацию до этого момента.

Отводя взгляд от глаз мужчины, полных кипящей тревоги — такой, какой он почти не видел даже в их юношеские годы, — он потянулся к своему бокалу. Мужчина продолжил рассказ.

— Считает ли Со Ихён себя бетой, или он редкая мутация — меня это не касалось, да и я не настолько интересуюсь людьми, чтобы проявлять к такому любопытство.

— …

— Но я не мог это игнорировать. Я следил за каждым его движением, мне было любопытно, я хотел узнать, заглянуть внутрь... Я не мог не подойти и не прикоснуться...

Сказав это, мужчина покачал головой и снова затянулся. Казалось, он считал, что и так рассказал слишком много о чрезмерно личных чувствах, о которых говорить не стоило. Хотя он сделал всего пару затяжек, сигарета, тлеющая сама по себе, уже успела заметно укоротиться.

— Я не понимаю кучу вещей. Тогда... когда ты впервые почувствовал феромоны Ихёна?

Мужчина коротко усмехнулся и затушил сигарету.

— Ты, кажется, забыл, я с самого начала называл Со Ихёна омегой.

— Но ты же сам сказал, что он не омега. Что он сейчас превращается в омегу из-за тебя. Тогда как ты мог чувствовать феромоны Ихёна до этого? Так кто такой Со Ихён? Кто он?

На этот раз мужчина ухмыльнулся и легко сжал руку, лежащую на столе.

— Я тоже... много раз спрашивал его об этом. Кто ты такой. Нет, скорее, это было похоже на мысли вслух... Он и сам не знает. До сих пор считает себя просто бетой. Мой профессор в Бостоне, который наблюдал меня с детства, тоже ничего не знает о существовании таких людей — такова ситуация на данный момент.

Мужчина, сжимая бокал пустой рукой, в которой ничего не держал, медленно вращал его в ладони и слегка покусывал нижнюю губу.

— Но теперь... неважно, кто такой Со Ихён. Я пришёл сюда не для того, чтобы выяснять это.

Быстро пробормотав это, словно сам себе, он залпом выпил остатки алкоголя. Глядя на него, друг цокнул языком.

— Довести дело до такого... а потом говорить, важно это или нет... не тебе судить.

— Большинство людей не могут принять изменения в своём теле и впадают в панику, если сущность проявляется уже во взрослом возрасте. Если мужчина становится омегой или женщина альфой, психологический шок ещё сильнее... Некоторые так и не могут приспособиться и кончают жизнь самоубийством. Ты знаешь, это не редкость. А тут... это даже не естественное проявление, а вызванное другим человеком...

Он не смог договорить и яростно потер лицо руками.

Осознав реальность секрета друга и абсурдность того, что тот натворил, он теперь чувствовал растерянность от мысли, что придётся сообщить правду Ихёну, фактической жертве этой истории. В конечном счёте, именно за этим мужчина к нему и пришёл. Иначе не было бы смысла вдруг делиться секретом, который он хранил всё это время.

— Я не позволю этому случиться. Он не такой... слабый человек.

Мужчина достал из пачки новую сигарету.

— Если он не слабый, если у него достаточно сил, чтобы выдержать и преодолеть это... то с таким человеком можно... можно так поступать? Как ни крути, это... совсем на тебя не похоже. Куда делся Лю Ви Кун, который больше всего на свете ненавидел всё, что связано с феромонами?

— Тебе, кто никогда не любил никого как альфа, этого не понять.

Он усомнился в том, что услышал. Словно кто-то резко нажал на тормоз, и его по инерции бросило вперёд, так что он чуть не упал.

Выбор этого слова шокировал не меньше, чем всё остальное, что он услышал от мужчины сегодня.

Он потерял дар речи, открыв рот, и мужчина, тоже осознав, что бессознательно выбрал слово «любовь», по какой-то причине отвел взгляд. Но не попытался исправить или взять свои слова обратно.

Один из двух телефонов, которые мужчина выложил на стол, завибрировал, словно бестактный незваный гость. Оба мельком взглянули на него, и мужчина, поднявшись со стула, взял телефон.

— Секунду.

Он не ушёл далеко, чтобы скрыть разговор, а лишь отошёл за диван, стоящий прямо напротив того места, где сидел его друг, и только тогда ответил.

— Да, это я.

Голос звучал настолько обыденно, что невозможно было поверить, что этот человек только что говорил о разочаровании и хаосе с таким лицом, будто готов рвать на себе волосы.

Услышав этот будничный и спокойный голос, он, напротив, нахмурился и с нескрываемым изумлением уставился в спину мужчины.

— Нет, всё в порядке. Говори. Обстановка здесь непринужденная, так что я ненадолго вышел... Я поем здесь. Ты поужинал? Хм... И ничего не оставил? ...Ого, молодец. Хорошо, что новая диета, кажется, работает. ...Эм... Я, наверное, задержусь... Ты, может быть, будешь работать, так что я напишу сообщение, когда выеду.

Похоже, он солгал своему собеседнику, Ихёну, сказав, что находится на деловом ужине с клиентом. Мужчина болтал без запинки, и в его голосе даже слышалась улыбка.

У него перехватило дыхание от возмущения. Ведь тот Лю Ви Кун, которого он знал, даже ради бизнеса не умел выдавливать из себя фальшивый смех, чтобы кому-то угодить. К тому же, как ни крути, этот разговор звучал так, будто он общается с возлюбленным, в которого безумно влюблен.

Он чувствовал себя так, словно за эти несколько вечерних часов от пережитого шока постарел разом на десять лет. Казалось, без алкоголя этого не вынести, поэтому он залпом осушил остатки в бокале.

Закончив разговор и вернувшись к столу, мужчина снова принял то же мрачное и угрюмое выражение лица, что и до того, как встал с места. Едва сев и смочив губы виски, он посмотрел на друга с таким видом, будто искренне не понимал, почему тот молча сверлит его взглядом.

— Ха, у тебя что, раздвоение личности?

— Нет нужды специально заставлять его волноваться.

— Это кто довёл дело до такого состояния, а теперь смеет говорить о беспокойстве за Ихёна?

……

— И что, если ты сейчас это скроешь, проблема решится? Играть с чужой жизнью по своему усмотрению…

Понимая свою вину, мужчина не сопротивлялся его обвинениям. Он сгорбился, будто чувствуя боль в желудке или в сердце, и сильно нахмурился.

— Не говори… со мной так.

— А как мне говорить?

Зная, что такие упреки ведут лишь к эмоциональному истощению, он сам в этот момент не знал другого здорового выхода, чтобы выдержать и выразить шок. Поэтому не мог остановиться.

Мужчина, сжав губы, медленно и глубоко выдохнул. Он взял новую сигарету, поднёс к губам, но затем переложил в руку, шевеля губами. Он долго колебался, словно решая, можно ли говорить то, что он хочет сказать.

— Мы… серьёзно встречаемся.

Сказанная на выдохе фраза была похожа на вздох.

Даже без такого торжественного заявления он и так знал, что это так. Он замечал необычный интерес мужчины к Ихёну с самого начала и предполагал, что Ихён, возможно, сможет разрушить его высокомерную стену и заставить его серьёзно увлечься. Просто не знал, что эта серьёзность примет такой оборот.

— Это что, по-твоему, серьёзно — изменять чужое тело без его ведома? А потом через какое-то время начнёшь бормотать жалкие оправдания, мол, надеялся, что ты станешь моей омегой? Твоя великая альфа-сущность, твои феромоны хотели Со Ихёна??

……

Строго говоря, он не был ни членом семьи Ихёна, ни его старым другом, но мужчина, хмурясь и сжимая губы, не сопротивлялся эмоциональным обвинениям. Он молча терпел, словно желая наказать себя через его упрёки.

Увидев его необычную слабость, он, наоборот, разозлился ещё больше и начал провоцировать его ещё язвительнее.

— Чего уж мелочиться? Может, стоило превратить его в стопроцентную омегу, дождаться беременности и только потом сказать? А?

……

Мужчина повернул подбородок к плечу, ещё сильнее отводя взгляд, и провёл рукой по волосам. Поняв значение его реакции, он цокнул языком и крепко сжал горлышко тяжелой коричневой бутылки.

— Похоже, ты это обдумывал. Это просто безумие.

Он налил виски в пустой стакан и сделал несколько глотков. Даже жар неразбавленного виски, спускавшегося по пищеводу, не ощущался.

— И что дальше? Чего ты от меня хочешь? Разве сейчас не время говорить с ним, а не со мной?

……

Этот мужчина, который даже самому близкому другу молчал о том, что он — Призрак, не мог прийти к нему только для того, чтобы признаться в этом, облегчить душу от чувства вины за превращение своего «серьёзного партнера» в омегу.

Мужчина долго не мог открыть рта, пока сигарета не прогорела почти до фильтра. Он выпил ещё два стакана, но, кроме лёгкого покраснения глаз, алкоголь, казалось, не действовал.

Потушив сигарету, из которой уже почти не шёл дым, мужчина напряжённым голосом с отчаянием произнес:

— Начали проявляться признаки чейнджинга… Ему сейчас нездоровится.

— Ему?

Ха. Он только покачал головой, не в силах больше ничего сказать. Ему было непривычно видеть, как мужчина, не скрывая, говорит о своих отношениях с кем-то перед другим человеком, и не испытывает при этом отвращения.

— Обычно это проявляется потерей аппетита, изжогой, неприятными ощущениями в животе… у некоторых бывает тошнота и рвота… Несколько недель назад у него начались такие симптомы, он почти ничего не ест.

— Его внутренности меняются, конечно, будет тошнить!

— Точных данных нет, но, вероятно, изменения затронули около 10–20%. Сам он думает, что это легкий гастрит… так как улучшений нет, он решил сходить к врачу…

Слушая его угасающий голос, он откинулся на спинку стула.

— Ты… это… нет, не может быть.

Уставшие синие глаза мужчины смотрели на него с мольбой. Он яростно замотал головой, отказывая.

— Неужели ты… хочешь втянуть и меня в это безумие?

В глазах мужчины, мгновение назад казавшихся выцветшими, как пепел, вдруг вспыхнуло синее сияние.

— Ты с самого начала знал, что я интересуюсь им. И ты постоянно меня подначивал.

Возможно, это было то самое, свойственное загнанному в угол человеку отчаяние, что теперь вытягивало из мужчины агрессию. С того момента, как он сел за этот стол, мужчина и правда не выглядел здравомыслящим.

— Разве ты не хотел, чтобы у нас всё получилось? Разве не тебе было забавно представлять сказочный финал, в котором твой жалкий друг, не ведающий любви, наконец прозреет к истинному чувству?

— Да, мне было немного забавно. И что с того? Ты думаешь, вы стали серьёзны, как ты говоришь, потому что я подстёгивал? А если бы я сидел сложа руки, то ничего бы не случилось?

Поняв, что это бессмысленный спор, мужчина провёл ладонью по лицу, отступая. Растрепав чёрные волосы, странно контрастировавшие с синими глазами, он упёрся локтями в стол и схватился за прядь волос на макушке.

— Помоги. Мне не к кому больше… обратиться.

— Расскажи всё Ихёну. Тогда тебе не понадобится ничья помощь, и это то, что тебе в любом случае придётся сделать, как бы ты ни пытался этого избежать.

На самый рациональный, и поэтому, возможно, самый безответственный ответ мужчина отпустил волосы и закусил губу.

И снова, словно закоренелый наркоман, стал искать сигарету. Впервые он видел, чтобы мужчина курил так часто. Но, закурив, он дольше держал сигарету в руке, чем подносил к губам. Казалось, он просто хотел за что-то ухватиться.

Губы мужчины, смотревшего на тонкую струйку голубоватого дыма, поднимавшуюся от сигареты в руке, были сухими и потрескавшимися.

— Я знал, что должен сказать… Я знал, что надо остановиться, потому что это не то, что можно исправить потом. Но в то же время во мне живет желание превратить его в омегу ещё немного. Чтобы, когда наши феромоны сплетутся сильнее, ему было труднее меня отвергнуть. И тогда, когда я признаюсь, шансы, что он примет меня, возрастут. Во мне есть часть, что хочет заполучить его этим трусливым… опирающимся на феромоны… способом, который я сам больше всего презирал раньше, и я не смог проигнорировать сладость этого зова… потому я и зашёл так далеко.

Он, словно вспомнив, глубоко затянулся сигаретой, стряхнул длинный пепел и продолжил:

— Я спросил тебя, случалось ли тебе, как альфе, любить омегу? Объяснить словами эту сильную тяну к тому, кто не испытывал этого, почти невозможно — так же, как трудно убедить бету в реальности эффекта феромонов. Я сам, когда столкнулся с этим на практике, был шокирован разницей с тем, что знал по теории. Даже без долгих отношений с омегой… я уже чувствовал сильную привязанность к нему, и вся моя жизнь перестраивалась вокруг него, вся энергия хотела тратиться на него… Могу с уверенностью сказать: ни один альфа не способен этому сопротивляться.

В его голосе звучала уверенность, что если уж он не смог, то не сможет никто. Возможно, он был прав. Ведь он был лучшим из альф.

Но он, хоть и прожил всю жизнь как альфа, не мог сразу с этим согласиться. Сжав стакан, он покачал головой.

— Ты должен был изолировать Ихёна от себя, даже если бы пришлось его оттолкнуть, любой ценой. Но что ты сделал? Где сейчас живет Со Ихён?

……

— В конце концов, всё, что ты делал — это в одиночку, без его согласия, менял его, движимый страхом, что он может отказаться становиться омегой.

На это мужчина не стал больше оправдываться. Он только смотрел на него осунувшимся лицом и запавшими глазами. Словно любые дальнейшие объяснения и уговоры были для него уже бесполезны.

— Я пришёл не исповедоваться тебе и не просить понимания. Я пришёл попросить помощи, чтобы хоть немного смягчить его шок… чтобы он мог узнать об этой ситуации от меня… чтобы избежать самого худшего способа узнать правду.

Всё важное, что нужно было сказать, уже было сказано. Тем не менее, он не мог ответить на последнюю просьбу мужчины. В голове всё ещё роилось бесчисленное множество вопросов.

Если для меня, постороннего и совершенно стороннего наблюдателя в этой ситуации, всё это так шокирующе… то что же будет с Ихёном?

Он вздрогнул, словно по спине хлестнули кожаным кнутом. Невольно он взглянул на мужчину напротив. В его синих глазах тоже плескалась тревога. Но, наверное, страх, который испытывал мужчина, был несравнимо глубже. Глубина связи, что он ощущал с Ихёном всё это время, и та интенсивность, с которой он желал его, — всё это, несомненно, давило на него с невероятной силой.

Бутылка виски почти опустела. Хотя за короткое время было выпито много, он не чувствовал расслабления от опьянения. С чувством глубокой усталости, вызванной крайним напряжением, он закрыл глаза.

— Уходи. Мне нечего тебе сказать.

У него не было ни малейшего желания провожать, да и мужчина, похоже, не ждал проводов.

Мужчина поднялся, взял в руки сигареты и телефон, но не сразу покинул место за столом, а лишь наполовину обернулся. Его большая тень накрыла ослепительно белую столешницу.

— Бета и альфа. Я думал, что для такого, как я, это, возможно, самые идеальные отношения. Он и без феромонов достаточно… волновал меня, возбуждал, очаровывал. Но… не получилось. Инстинкт, жаждущий соединиться с ним всем, чем можно — разумом, телом, феромонами… я… добровольно подчинился. До такой степени, что начинаю жалеть тех, кто родился альфой, но так и не встретил подобного партнёра…

С этими словами мужчина с задумчивым лицом потер подбородок и позволил фразе оборваться. Голос его был хриплым, словно после долгого крика. От природы сиплый тембр стал ещё грубее. От алкоголя ли, от эмоций ли, но его глаза покраснели. Лицо мужчины, исповедующегося в любви, напоминало лицо человека, у которого отняли все плоды этой любви, даже не дав их увидеть.

— То, что я сказал только что… просто считай это отчётом о моей жизни для друга, не связанным с моей просьбой.

Отчёт другу, как же. В конечном счёте это был шантаж под видом просьбы: поскольку это столь ценный для тебя человек, сделай, что я прошу.

Он отвёл взгляд от мужчины и осушил стакан. Мужчина, тяжело дыша, продолжил хриплым голосом:

— Когда вернусь из Чикаго… я всё расскажу. До той поры… просто помоги выиграть немного времени… пожалуйста.

……

— Я пошёл.

Он только криво усмехнулся, отпивая виски, и не ответил на прощание.

Глядя на удаляющуюся в сторону прихожей спину мужчины, в нём внезапно вспыхнуло охватившее всё существо чувство. Оно было сродни гневу и граничило с презрением, но… пожалуй, больше всего походило на зависть.

На что или на кого именно она была направлена, было неясно. Просто его охватила такая жгучая зависть, что захотелось броситься и отнять всё, что было у этого мужчины.

Хотя это было неожиданно, я был рад визиту Ину хёна.

По четвергам приём пациентов длился только до обеда, и когда я получил звонок от Ину хёна, который сказал, что решил мне позвонить по пути в свой любимый винный магазин, я мгновение поколебался, но всё же с радостью согласился на его визит.

Хотя у меня не было никаких претензий к нынешней жизни, визит гостя стал приятным разнообразием, словно к однообразно повторяющейся устойчивой мелодии присоединился необычный аккорд. Возможно, так вышло ещё и потому, что на этой неделе от Юни нуны и Чжухана хёна, с приближением командировки в Чикаго и второй половины года совместной выставки, до сих пор не было никаких вестей.

— Но, знаешь, мне немного обидно.

Отняв губы от объёмного бокала для красного вина, Ину хён сказал, покручивая бокал на ногах, сложенных нога на ногу.

Богатое, глубокое, чувственное красное вино и крекеры с сыром «крем-чиз», которые я неумело разложил на тарелку, были подарком, который принёс хён. Он поморщил переносицу и извинился, мол, это не та закуска, которая подходит к принесённому вину, но мне, который до сих пор плохо разбирается во вкусах вина, было совершенно не важно, подходит закуска к нему или нет.

Я сидел на рабочем стуле, придвинутом к дивану, который я уступил гостю — хёну, и, поставив бокал на стол, посмотрел на него.

— Мы с господином Ихёном ни разу не виделись с тех пор, как он переехал в этот дом.

— А…

— Вас кто-то не пускает, что ли?

Снова пригубив тёмно-красную жидкость, спросил хён с немного дразнящей интонацией.

Он говорил, что даже к своим друзьям, с которыми вырос, может ревновать. Наверное, тот друг, о котором он говорил, и был Ину хён. Но, строго говоря, он никогда не запрещал мне встречаться с хёном.

— А… нет. Просто… всё решилось внезапно, смена обстановки, я растерялся… и ещё сосредоточился на рисовании… Хотя директор говорил, чтобы я свободно выходил и приглашал гостей, когда захочу……

Длинную сбивчивую речь прервал кашель хёна.

— Х-м… Я ведь не говорил, что это из-за Лау Викхуна. Чего ты его защищаешь?

……

Я опустил голову, чувствуя, как заливаются жаром уши, а хён рассмеялся. Это была не насмешка, делающая мои неуклюжие оправдания посмешищем.

Взяв один особенно ароматный крекер с насыщенным вкусом сливочного сыра и хрустяще откусив, Ину хён стряхнул крошки, упавшие ему на бедро.

— Ну… тот, кто скучает, должен действовать, ничего не поделаешь. Благодаря этому у меня появилась возможность заполучить такую хорошую работу, так что пока придётся удовлетвориться этим.

Хён с самого начала каждый раз при разговоре интересовался картиной, где моделью был Чжухан хён. Кажется, все вокруг с любопытством относились к моему выбору модели в лице Чжухана хёна, находя его неожиданным.

Я показал хёну картину, завершённую примерно на 80%, и он, в отличие от общения по телефону, с серьёзным видом, бережно и долго медленно рассматривал её. Затем он удивил меня, сказав, что хотел бы купить её, когда она будет закончена.

Хотя я параллельно практиковался в колористике, эта картина, будучи первой после моего возвращения к рисованию, должна была быть очень несовершенной. Я считал её просто учебной работой, поэтому предложение хёна было для меня одновременно и радостным, и ошарашивающим.

Сделав глоток вина и потерев кончиками пальцев тонкую ножку бокала, я с трудом открыл рот:

— Кстати об этом, хён… Мне кажется, для продажи ещё слишком незрело…

— Раз я как коллекционер думаю, что хочу приобрести работу Со Ихёна, даже заплатив за неё деньги, значит, её ценность достаточно высока.

— Спасибо за добрые слова, мне очень приятно, но…

На этот раз меня прервал не жест хёна. Со стороны коридора, ведущего к парковке, послышался звук набираемого кода на дверном замке. Ину хён, только что подносивший ко рту бокал с вином, сделал выражение лица, спрашивающее, что это за звук.

— А… похоже, директор пришёл.

Глаза хёна слегка сузились, но не успел я об этом подумать, как дверь снаружи открыли.

……

Он, уже собираясь войти, заметно вздрогнул и остановился. Ину хён, сидевший лицом к двери, помахал ему бокалом и улыбнулся. Его глаза, чуть расширившись, застыли, быстро окинув взглядом хёна, меня, вино и крекеры на столе. От необъяснимого напряжения я невольно поднялся с места.

— Что за дела, без звонка?

Он хоть и мельком взглянул в мою сторону, но сначала обратился к хёну, как к знакомому. Голос звучал раздражённо.

— Звонил. Со Ихёну.

Бросив тяжёлый портфель, раздутый от бумаг, на соседнее с Ину хёном сиденье, он снова посмотрел на меня. Глаза и губы были напряжены, но я не мог требовать от него, чтобы он в присутствии Ину хёна вёл себя как обычно. Зная это, я всё равно не мог сесть на место из-за непонятной тревоги. Мы с ним стояли друг напротив друга, как две вершины треугольника, а хён, расслабленно откинувшись на диване и потягивая вино, был между нами.

—  Это ты-то, что ли? Это студия господина Ихёна, разве можно так свободно набирать код и входить? Ты хоть и владелец дома, но не слишком ли нарушаешь личное пространство?

— Нет, это я… разрешил ему свободно входить и выходить. Мне было неудобно, что директору всё время приходится ходить в обход через сад…

Хён на этот раз открыто не указывал, но его прищуренные за бокалом глаза с недоумением смотрели на меня, как я снова пытаюсь его оправдать. Вдруг я почувствовал усталость.

— Но чего вы оба стоите? Господин Ихён, сядьте. Эй, владелец дома, если ты сядешь, то и арендатор сможет сесть спокойно, не так ли.

Сняв пиджак и повесив его на спинку дивана, он, словно нехотя, сел рядом с хёном и потер пальцами переносицу, будто страдая от головной боли.

— Зачем пришёл?

— Пришёл повидать Ихёна. Ходят забавные слухи, что он рисует обнажённого Квон Чжухана, а я сколько ни жду, он не зовёт меня показать.

Я хотел пройти мимо стола к лестнице, чтобы принести ему бокал, но он схватил меня за запястье. Взгляд, поднятый на меня, был сухим, без обычной настойчивости. Совсем не похоже на то, как он обычно на меня смотрел.

— Ты куда?

— Вино… хочу принести бокал для директора.

Взгляд хёна, потягивающего вино, скользнул по моему запястью, которое он держал. Но я подумал, что Ину хён, наверное, уже заметил изменившуюся атмосферу между нами.

Та ночь в испанском винном баре. В моей реакции, когда я принял столкнувшуюся под столом ногу за его и извинился, хён уже тогда уловил, кто именно меня волнует.

— Не надо. Я не буду пить.

Опустив голову и непрерывно потирая область лба, он проговорил, словно ему было досадно и утомительно. А затем потянул меня за запястье назад, показывая, чтобы я возвращался на место. Я был уверен, что это не просто негостеприимность из-за присутствия Ину хёна, а явный признак его плохого настроения.

В противоположность ему, стараясь не замечать прилипчивый взгляд Ину хёна, полный вопросов и любопытства, я вернулся и сел на место.

— Кстати, раз уж я забронировал ту картину, она моя?

Ину хён заговорил, разламывая крекер на тарелке на укус, а он, нахмурив брови, посмотрел на хёна.

— Что значит «забронировал»?

— Я сказал, что куплю работу, над которой сейчас работает Ихён, когда она будет готова.

— Ты знаешь, сколько она будет стоить?

Он пожал плечами и усмехнулся, словно цокнув языком.

— Я, как художник «Фантома» и одновременно важный клиент, надеюсь, ты не станешь разрушать наши доверительные отношения, назначая какую-то невообразимую цену?

Он на мгновение взглянул на меня, сидевшего по диагонали за столом. Его лицо было похоже на фарфор, треснувший под давлением. Отведя от меня взгляд, он откинул волосы со лба.

— Ничего ещё не решено. Это даже не та стадия, чтобы принимать устные заказы.

— Я ясно выразил намерение купить и художнику, и галерее, так что просто хочу убедиться, что когда продажа состоится, я буду в приоритете.

Ину хён, отправив в рот остатки разломанного крекера, сказал, что, кажется, отнял у меня слишком много рабочего времени, и встал с дивана. Он не сказал ни слова о явно неловкой атмосфере. Никогда ещё я так не хотел, чтобы Ину хён своими фирменными безразличием и лёгкостью указал на это напряжение. Чувствуя, как пересохло во рту от мысли, как же выпутываться из этой ситуации, когда мы с ним останемся вдвоём, я выпил остатки вина.

Пусть даже причиной его нынешнего грубого поведения, этого напора, который он пытался сдерживать, но который всё равно прорывался, была ревность… это было совсем не похоже на то время, когда он обнимал меня в этой же студии и рассказывал о своей ревности. Это была не та юношеская свежесть, не то незрелое чувство неловкости из-за любовных проблем, идущих не по плану.

— Господин Ихён, помните ту картину?

Надевая пиджак, хён с улыбкой спросил, словно не замечая напряжения, повисшего в воздухе между нами.

— Мою картину, которую ты выбрал, когда я просил порекомендовать работу, чтобы повесить в спальне после переезда.

Конечно, я помнил. Я кивнул.

— Не знаю, знаешь ли ты, но ту картину так и не продали. Она сейчас висит у меня в изголовье кровати… Раньше мне было трудно смотреть на свои работы. Казалось, что я вижу остатки своей личности, от которых я сам же отказался. Но после того, как ты сказал про «честность по отношению к собственной нечестности», я стал смотреть на свои картины по-другому, они стали мне ближе.

Обойдя стол, хён положил руку мне на правое плечо и слегка помассировал. Тот, кто сидел, опёршись локтем о бедро и наклонившись вперёд, поднял голову и уставился на руку хёна.

— Если будет время, заходи посмотреть. Со Ихён, ты всегда… желанный гость.

Передвигаясь за мою спину, хён положил руки мне на оба плеча, слегка надавил сверху вниз и убрал их. Я встал, чувствуя на себе тяжесть его взгляда, а он сидел, сложив пальцы перед губами.

Хён, направившись к выходу, обернулся и, пятясь, улыбнулся.

— И ещё, я записал тебя на приём, так что увидимся в больнице. Дату и время передам через господина Рю.

<Глава 142>

Я стоял и переводил взгляд с него на хёна. После прихода Ину-хёна я отпустил водителя пораньше, так что кто-то должен был открыть и закрыть ворота парковки, но он, похоже, не собирался двигаться.

Тук-тук-тук... Внезапный шум заставил меня взглянуть на окно, выходящее в сад. Похоже, начался ливень — крупные капли дождя с самого начала яростно бились в стекло.

— Что за дождь... Надо ехать быстрее, пока не начались пробки.

Хён, медленно пятясь и держа нас обоих в поле зрения, с кривой улыбкой, смысл которой был неясен, снова повернулся к прихожей. Я собирался пойти следом, так как выбора не было, но он, внезапно оказавшись рядом, схватил меня за плечо.

— Извините, но не могли бы вы принести пива сверху?

Глазами он следил не за мной, а за удаляющейся спиной хёна. В давлении его руки, более сильном, чем обычно, я почувствовал укор — или я стал слишком чувствителен?

Когда я вернулся в комнату с пивом, он, уже проводив гостя, стоял перед столом, держа бутылку вина и разглядывая этикетку. Мне было интересно, вызвал ли выпивший хён «трезвого водителя», чтобы вернуться домой, но интуиция подсказывала, что сейчас не время спрашивать об этом. Замедлив шаг, я подошёл и нерешительно поставил полупрозрачную зелёную бутылку пива на стол.

— Послушайте... я не выходил куда-то, это хён пришёл ко мне...

Обычно сразу после его возвращения с работы мы льнули друг к другу, обмениваясь бесконечными мелкими прикосновениями, словно пытаясь компенсировать полдня разлуки. Впервые мы держали дистанцию в такой нестабильной, ледяной атмосфере. Этот незнакомый дискомфорт парадоксальным образом подчёркивал нашу прежнюю мягкую близость.

Тихо поставив бутылку вина, он обернулся ко мне, неловко стоящему в нескольких шагах и потирающему руку. Его лицо по-прежнему напоминало фарфор, готовый вот-вот разбиться. Я чувствовал его терпение — он изо всех сил сдерживал себя, чтобы трещина не привела к полному разрушению.

— И ещё, скоро должно было наступить время, когда вы заканчиваете работу, директор...

— Зачем вы оправдываетесь?

— Это...

«Это потому, что вы выглядите слишком расстроенным», — я не мог так сказать. Казалось, я понимаю: его вопрос не требовал реального ответа. Я объяснял, почему не связался с ним заранее, но, возможно, его настроение упало не из-за отсутствия звонка, а из-за самого факта, что я был вместе с хёном.

Поблагодарив за принесённое пиво, он скрутил крышку и залпом осушил бутылку на треть. Тем временем стук дождя перерос в настоящий ливень, и звук падающей воды отбивал в комнате неровный ритм. Всего за несколько минут в комнате резко стемнело, но никто из нас не подумал включить свет.

— Что касается картины... Будет затруднительно, если вы будете заключать бронирование без согласования с галереей.

Это было одностороннее волеизъявление Ину-хёна, и я никак не показывал, что принимаю его, но мне казалось, что если я скажу об этом сейчас, он вряд ли успокоится и улыбнётся.

— Поскольку это впервые и вы не знали, я как-нибудь сам поговорю с Чхве Ину в этот раз, но...

Он вскинул подбородок и резко наклонил бутылку с пивом. Словно не пил, а вливал в себя.

— Кому отправлять картины Со Ихёна... впредь, пожалуйста, дайте мне возможность хотя бы обсудить это.

Его лицо исказилось, словно он с трудом выдавливал из себя слова. Если его плохое настроение вызвано ревностью, и она распространяется даже на картины, то, возможно, стоило бы сказать, что я и не собирался продавать картину хёну.

Пока я ломал голову, пытаясь подобрать слова и придумать, как начать разговор, не обладая особым красноречием, в его портфеле зазвонил телефон. Сделав ещё глоток пива и поставив бутылку, он достал телефон, проверил звонившего и, сжав губы, выдохнул через нос, прежде чем ответить.

— Ну что ещё.

Я думал, это звонок по работе, но первая фраза прозвучала без формальностей. Он мельком взглянул на меня, повернулся спиной и отошёл от дивана.

— Это такая же вечеринка, как и всегда. Это список приглашённых, который мы составляли вместе с ними, я проверил окончательный список, так что не о чем волноваться. Мы тщательно отобрали влиятельные и серьёзные СМИ, просто делайте всё так же, как делали здесь. Мы с Ю Ни будем всё время рядом, ничего не изменится.

Кажется, я догадался, с кем он говорит. Теперь и моё настроение стремительно падало.

Около пяти минут он ходил по студии, с трудом пытаясь убедить художника Шушу, а затем вдруг бросил на меня короткий взгляд и понизил голос.

— Хорошо, я буду через 30 минут, иди и поговори... Что? Чизкей... Ха... Знаю, о каком речь. Я куплю. Только не засни, пока люди тебя ждут.

Вместе с испортившимся настроением, казалось, упала и температура в груди. Ревность можно почувствовать не только к нежным словам. Даже в разговоре, полном жалоб, чувствовалась их долгая, известная только им двоим история и то, как хорошо они друг друга знают.

Шквал яростных эмоций был настолько незнакомым, что сбивал с толку. Он делает вид, что ему в тягость, что это доставляет неудобства, но в итоге выполняет все требования Шушу. Хотелось обвинить его, наброситься на него с холодным тоном и ледяным выражением лица.

Меня давно беспокоили его отношения с Шушу, и я уже признавался ему, что мне не нравится, когда он ведёт себя с ним так, словно носит нуну на спине, но... прежние чувства не были такими уродливыми. Казалось, моё лицо и сердце опалило огнём, они съёжились и безобразно исказились, как дырявый полиэтилен. Я потёр рукой уголок рта и отвёл от него взгляд.

Остановившись посреди пустого пространства, он сказал:

— Он говорит, что не слышал о вечеринке, устроил скандал, что не хочет ни вечеринки, ни фотосессии... Снова всё с начала. Как он собирается завоёвывать новый рынок без рекламы? Простите, но ужинать сегодня... вам придётся одному.

Его твёрдое намерение пойти к Шушу заставило меня мгновенно перевести на него взгляд. Пока я смотрел в профиль на то, как он нервно отбрасывает волосы назад и кому-то быстро отправляет сообщение, моё сердце билось всё быстрее. Шум дождя, то слабеющий, то усиливающийся неровными волнами, только усиливал тревогу.

Раньше, даже когда управляющая торопила его, он всегда реагировал так, словно это докука, так почему же сейчас он непременно хочет встретиться с Шушу лично? Почему именно сейчас? Импульс грубо допросить его лишь ставил меня в тупик. Я не хотел сталкиваться с этой уродливой стороной себя, но ещё больше я не хотел его отпускать.

Я пошёл за ним, когда он схватил свой пиджак, висевший на спинке дивана, и собирался пройти мимо, и легонько сжал его руку выше локтя.

— Если не пойдёте... нельзя?

Эта фраза, прорвавшаяся сквозь отчаяние без всяких изящных речевых оборотов, была прямой. Он остановился и обернулся, его глаза немного расширились. Я сам удивился своему поступку, но раз уж самые главные слова были сказаны, я решил отбросить мелкую гордость и страх.

— Если вы уйдёте вот так...

— ...

Более подходящих слов, чтобы удержать его, не нашлось, и я с силой прикусил нижнюю губу, а затем отпустил. Смелости посмотреть ему в лицо не хватило, поэтому я беспомощно произнёс, опустив взгляд на уровень его плеча:

— Я бы хотел, чтобы вы не уходили.

Он не сразу отреагировал.

Мышцы на его руке, видневшиеся из-под подвёрнутого рукава, напряглись. Его широкая грудь под рубашкой вздымалась и опадала с большей амплитудой, чем обычно, туго натягивая ткань. Мы не повышали голос друг на друга, не обменивались ядовитыми оскорблениями, призванными ранить, но мы уже изматывали друг друга своими эмоциями. Мы сами дали друг другу на это право. Казалось, я увидел часть неприглядной изнанки отношений.

В поле моего зрения его плечи расслабились, и он выдохнул.

— Сейчас я слишком... В общем, будет лучше, если мы не будем оставаться вместе.

— ...

— Не знаю, о чём вы думаете, но я иду только по работе...

Значит, он просил не придумывать лишнего.

Дело не в том, что я ему не доверял. Я знал, что это всего лишь работа и с Шушу его ничего не связывает, но всё равно не хотел отпускать. И я не мог винить его за то, что он, зная, что между мной и Ину-хёном ничего не было, всё же не смог скрыть вспыхнувших чувств и вёл себя резко. Наоборот... я его понимал.

Он положил руку мне на плечо, один раз сжал его и вышел из комнаты. Просто... прикосновение, словно между нами ничего нет, словно это обычный жест между ним и Джу Хан-хёном.

Звукоизоляция здесь была не такой хорошей, как наверху, поэтому шум дождя был громким, словно я стоял посреди ливня. Я долго стоял, безучастно слушая дождь и пытаясь унять чувства.

Подумав, что надо хотя бы убрать со стола, я задвигался, но руки действовали суетливо, толку не было. Пытаясь поставить тарелку с крекерами на поднос, я опрокинул бутылку вина, и остатки тёмно-красной жидкости разлились. Я не из тех, кто раздражается по таким пустякам, но сейчас я вслух ругал себя за глупую ошибку, вытирая вино со стола и пола.

Я всего лишь прибрался, но тело обмякло, словно после тяжёлого физического труда. Бросив уборку, которая была мне не по душе, я плюхнулся на диван и допил пиво, которое он оставил.

Я не был настолько наивен, чтобы мечтать, что будут только сладкие дни. Но я самонадеянно полагал, что если мы и поссоримся, то по какой-то более глубокой, внутренней причине.

Его решение, что сейчас нам лучше не оставаться вместе, возможно, было хоть немного более зрелым. Пытаясь утешить себя этой мыслью, я подтянул ноги на диван, поставил колени и водрузил на них пивную бутылку. Я ведь толком и не знал вкуса сигарет, но почему-то давно забытое желание закурить вдруг вернулось.

— ...

Тело вздрогнуло и замерло от звука электроники, смешавшегося с шумом дождя. Звук набора кода на замке. Я неловко поднялся. Сердце забилось быстрее, но я не хотел заранее строить догадки и надеяться, чтобы потом не разочароваться. Может, он просто что-то забыл. Ведь портфель он оставил. А может, он вернулся, потому что злость не прошла и он хочет продолжить ссору.

Замок щёлкнул, и он открыл дверь. Но даже открыв её, он не вошёл внутрь, а остался стоять в коридоре, держась за ручку и глядя на меня. У него было такое лицо, словно он просил разрешения войти.

Я обошёл стол и быстро подошёл к нему. Вблизи я увидел, что его глаза больше не пытаются сдерживать эмоции, как перед уходом.

— Простите, что вёл себя как ребёнок.

— ...

Словно желая чётко обозначить свою вину, он с нажимом произнёс:

— Я стараюсь так не делать... но не получается. Я на десять лет старше, а не могу контролировать эмоции из-за такого... жалко, наверное.

Он толкнул плечом не до конца открытую дверь и решительно покачал головой.

— Я разозлился уже от того, что увидел, как вы пьёте с другим мужчиной... А то, что вы показали вашу картину — возможно, первую работу художника Со Ихёна — другому, и то, что она перешла в руки другого там, где меня нет... — он замолчал и глубоко вздохнул. — Я чуть с ума не сошёл, словно вы переспали с другим...

Я не мог позволить ему и дальше унижать себя. Преодолев оставшиеся два шага, я накрыл его губы своими. Я почувствовал, как его тело напряглось от неожиданности. Словно потерянные и вновь обретённые, его губы были слаще, чем раньше.

Его рука, которая в замешательстве схватила меня за бок, медленно обняла меня за талию. Теперь была моя очередь быть ребенком, жалким и честным.

— Не уходите. Я не хочу... чтобы вы были с тем человеком наедине.

Он смотрел на меня сверху вниз с таким растроганным лицом, словно мой капризный лепет был прекрасным и благородным признанием.

Его руки крепко обхватили мою талию, и он снова прижался к моим губам. Это был его поцелуй — он сминал и втягивал мои губы так сильно, что я чувствовал острую боль.

Я обнял его за шею, пока он целовал меня так поспешно, словно собирался опрокинуть. Его язык проник глубоко между сомкнутыми губами, исследуя каждый уголок так, словно хотел перекрыть дыхание и захватить всё пространство.

Наполовину приподняв и прижимая меня к себе, он вошёл в комнату. За его спиной с бодрым звуком автоматически закрылся замок.

<Глава 143>

Пересекая пустую студию и отбросив пиджак куда-то на пол, он уже запустил руку мне под футболку, оглаживая очертания выступающих лопаток, а другой рукой с силой сжал ягодицы поверх джинс.

Грохот, удар. Рабочий стул, который я пододвинул к дивану, ударился об икры и с шумом опрокинулся. Не обращая внимания и доверяя ему, я крепче сжал руки у него на шее и надавил на его язык своим.

Этот поцелуй воскресил воспоминания о Гонконге. О той ночи, когда, едва войдя в его гостиничный номер, мы, метаясь по гостиной, безумно сплелись друг с другом.

«По ощущениям, кажется, это был первый поцелуй».

Если бы он тогда не заострил на этом внимание, я, будучи таким недогадливым, мог бы пройти мимо и не осознать, что это был мой первый поцелуй в жизни. Несмотря на шокирующую остроту ощущений от поцелуя на террасе особняка во время вечеринки, я, возможно, так и не придал бы значения тому, что он был первым.

Его рука, сминавшая ягодицу, переместилась вперёд, расстегнула пряжку ремня и молнию. В отличие от его всегда уверенных движений — словно он снимал собственную одежду, а не чужую, — сегодня в нём чувствовалось нетерпение.

М-м, м-м... Мои плечи невольно сжались от прикосновения руки, которая, скользнув в расстёгнутую ширинку, обхватила член поверх белья. Из-за стона, вибрирующего глубоко в горле, мне стало трудно удерживать его язык у себя во рту.

Я попытался расслабиться и чуть отстраниться, но он, словно не позволяя этого, подался тазом вперёд и крепко прижал меня к себе за талию. Его горячий влажный язык отступил, а затем, напрягшись и заострившись, с силой скользнул обратно меж моих губ. Его прищурившиеся глаза, встретившись с моими, уже, казалось, выплёскивали на меня весь кипящий внутри жар.

Он то и дело перехватывал меня за талию, притягивая ближе, стимулировал член, вызывая эрекцию, и одновременно вторгался в рот напряжённым языком — под напором этих множественных ласк я стремительно догонял его в возбуждении.

— М-м... х-х... м-м...

Мои щёки вспыхнули от движений его языка, напоминающих фрикции — намерение вызвать именно эту ассоциацию было очевидным. Но я не мог отрицать, что в то же время жар прилил и к паху, а член начал наливаться приятной твёрдостью.

Снизу вверх, сверху вниз, между ног, всё глубже. В его прикосновениях, разжигающих страсть, было больше силы, чем обычно.

— Ах... м-м-м, ух...

Через грубое трение его ладони внизу живота передавалось его отчаянное нетерпение — он словно не знал, что делать с мгновенно вспыхнувшим возбуждением, желая выплеснуть его на стоящего перед ним партнёра.

Мне нравилось это его возбуждение, которое неконтролируемо и хаотично прорывалось сквозь привычное спокойствие, порождённое разумом, сдержанностью и опытом. Глядя на то, как он теряет равновесие и отступает от привычных схем из-за меня, я оценивал глубину его чувств и испытывал от этого мелочное, но тайное удовольствие.

Чтобы его руке, которая неуклюже, почти дрожа от сдерживаемого возбуждения, терзала меня между ног, было удобнее двигаться, я чуть осел и шире расставил ноги. В этом простом движении я вдруг остро осознал, что мы переходим к сексу, и по затылку пробежали мурашки.

Заметив, как усилилось моё возбуждение, он прищурился. Его язык выскользнул из моего рта, и он начал покрывать мои губы короткими, клюющими поцелуями, произнося между ними отрывистые фразы:

— Скажите... ещё раз... пожалуйста...

Покрыв мою верхнюю губу, наверное, десятком мелких поцелуев, он прижался своим лбом к моему и потёрся кончиком носа о мой нос.

— «Не уходите». «Кем бы он ни был, я не хочу, чтобы вы оставались с другим человеком наедине».

— ...

Услышав собственные слова из его уст, я от смущения отвёл взгляд. Внезапно мне показалось странным, что я стыжусь своих недавних слов больше, чем его руки, которая бесстыдно ласкала мой член в штанах.

— Х-х... ах...

Поскольку я молчал и отводил глаза, движения его руки на моём члене стали ещё откровеннее. Его губы, скользнув по переносице и щеке, переместились к уху, обдавая его горячим дыханием и всё больше затуманивая мой рассудок.

— Что хотите обладать мной единолично... настолько, чтобы отделить от всего мира. Скажите это.

— Вам... разве не неприятно такое?

Я едва смог выдавить вопрос, прикусив и отпустив губу, и услышал у самого уха его смешок. Смешок, полный самоиронии.

— С чего бы мне было неприятно? Я сам хочу того же от Со Ихёна, так почему мне должно не нравиться обратное?

Мы уже признавались друг другу в ревности, и я знал, что он обратил на меня внимание гораздо раньше, чем я думал, но видеть его таким отчаянно жаждущим обладания, как сегодня, было для меня в новинку.

Его лицо, на котором смешались сексуальное возбуждение, похоть и какая-то экстремальная душевная жажда, было искажено, словно от боли.

Может быть, те полные собственничества слова, которые он хочет услышать от меня, на самом деле он хочет сказать мне сам?

Пока я разглядывал его лицо с этой мыслью, его рука покинула мою промежность. Не получив ответа, он перенёс своё нетерпение на меня. Резко сунув руку под бельё со стороны ягодиц, он рывком прижал моё тело к своему, создавая трение всем телом.

Его напряжённое, мощное тело стиснуло меня, заключив в свои объятия. Твёрдость его плеч, груди и рук, горячая упругость эрегированного члена. Сексуальность, исходящая от этого тела, сотканного из сплошного притяжения, ощущалась живо и остро даже через одежду.

— Скажите. Что вы хотите меня так же, как я вас. Что это взаимно. Скажите, что не будете избегать...

Дело было не в том, что у меня не было такого желания, как он боялся, и поэтому я медлил с ответом.

Крепко обняв его большое тело в ответ, я поерзал талией в кольце его рук, притираясь к его телу своим. Я мог быть смелым и честным. Теперь это было не так уж сложно.

— Хочу... Я сам себе кажусь таким незнакомым из-за этого детского упрямства... Я тоже очень хочу вас, директор.

С выражением лица, словно услышал что-то невероятное, он ощупал каждый сантиметр моего лица и прижался к губам. В отличие от руки, которая, проникнув сзади, так яростно стимулировала промежность, что широкие плечи ходили ходуном, поцелуй был медленным и осторожным.

Ощущение того, как он посасывает, оттягивает и мягко отпускает мою нижнюю губу, вызывало покалывание в мягкой плоти. От эротичности момента стон вырвался сам собой. Поцелуи, осыпающие лицо, были щекочуще нежными, а рука, сжимающая, трущая и трясущая между ног, — бесцеремонно грубой.

Контраст был настолько резким, что казалось, будто сверху и снизу меня ласкают разные люди, но это был его стиль, а у меня, не знавшего других ласк, кроме его, не было с чем сравнивать.

— Внутри... всё совершенно мокрое.

Словно это был драгоценный секрет, он прошептал это мне на ухо, понизив голос. Сладкое горячее дыхание заставило меня выдохнуть так, словно я вот-вот рухну, и я послушно позволил ему направить мою руку под бельё.

— Ох... ах.

Внутри белья было удивительно влажно. Если немного преувеличить, можно было подумать, что я не просто выделил смазку, а обмочился. Но эта липкая, тягучая жидкость на руке была телесной жидкостью, вызванной чрезмерным возбуждением.

Это была тайна человеческого тела, о которой я не знал, когда вся моя сексуальная жизнь ограничивалась простой мастурбацией. В последнее время, когда возбуждение переходило определённую черту, выделялось такое количество жидкости. Это было доказательством возбуждения, и ему, похоже, это нравилось, но мне всё ещё было... немного стыдно.

Но стыд был лишь лёгким сожалением, которое накатывало уже после секса, а сейчас мне было не противно ни подтверждать своё возбуждение, ни то, что это заводит его ещё сильнее. Я менялся, удаляясь от прежнего себя.

Он низко наклонил голову и уткнулся губами мне в шею. Скользнул губами по коже и сильно прикусил.

— Ха, ах... ох.

От удовольствия, когда мы вместе тёрли мокрую промежность, мои бёдра дёрнулись. Его рука поверх моей двигалась всё быстрее. Между влажной кожей и ладонью раздавались хлюпающие звуки, напоминающие звуки при проникновении. Его зубы впивались в кожу так сильно, словно хотели прокусить, но это вызывало не боль, а острое наслаждение.

— Вы такой распутный, что мне с вами делать...

Голос звучал искренне обеспокоенным. Вздох, полный отчаяния, осел на моей шее.

— Я даже во время работы думаю только о вас в последнее время.

— ...

— Мне за тридцать... а в голове целый день только мысли о сексе. Знаете, каким жалким я себя чувствую?

И всё равно ведь терпел и хорошо работал.

Я вздрогнул, поймав себя на мысли, что мне хотелось бы, чтобы он из-за мыслей обо мне не мог нормально работать, и попытался отстраниться, но это было невозможно.

Его вторая рука, обнимавшая меня за талию, потёрла мои губы. В ней не было силы, но губы податливо двигались вслед за его пальцами.

— Здесь...

Рука, словно сжимая, скользнула вниз по шее и царапнула сосок через футболку.

— И здесь...

Рука, накрывавшая мою ладонь в трусах, погладила эрегированный член, который уже высовывался из-под резинки.

— Здесь.

— ...

Я, кажется, знал, какой будет его следующая цель, пока он перечислял чувствительные точки моего тела, и сглотнул слюну с непристойным ожиданием. Рука, гладившая пенис, скользнула мимо моей руки, неловко застывшей в белье, и проникла глубже. Тыльной стороной ладони он намеренно потёрся, надавливая на яички, отчего мои пятки оторвались от пола.

— ...И здесь тоже.

— М-м, хм... ох.

Он точно надавил на анус и начал вращать пальцем, и я, уткнувшись лбом в его плечо, заерзал от нетерпения. Я не мог сдержать честную реакцию своего тела, покачивая бёдрами.

— Всплываете в мыслях в любой момент. Серьёзно. Это проблема.

Когда я упёрся носками в пол и напряг нижнюю часть тела, он, хотя я и не сжимал его член, нахмурился и издал стон, похожий на восхищённое «Ах...».

— Возьмите ответственность, Со Ихён. Вы ведь возьмёте ответственность? М?

— Мм, хм... хмм...

Едва я вздрогнул от ощущения пальца, проталкивающегося глубоко внутрь, он тут же вышел, оставив только ноготь. А затем прямой палец снова глубоко вонзился внутрь.

Сунув язык мне в ухо, он тяжело задышал.

— Хмм, гм... мм. Ах...

Казалось, я могу кончить только от пальца, быстро двигающегося внутри. Раскрыв рот и издавая несдержанные стоны, я вытащил руку из белья и схватился за его предплечье. Рука была вся скользкая от смазки. Каждый раз, когда его рука, наверняка такая же мокрая, входила внутрь, раздавался откровенный хлюпающий звук. Возбуждённый горячий язык обвивал ухо. Казалось, он держит в руках и вылизывает даже мой слух.

— Мягко... Что это. Почему здесь тоже так мокро... Послушайте, какой звук издаёт «бета» Со Ихёна.

— Ха, хк... хмм...

Я прикусил нижнюю губу и отчаянно затряс головой. От его шёпота, называющего это место «бетой», внутри закипело безумное возбуждение. Нет, словно кто-то опрокинул котёл с кипящим возбуждением.

Бета, альфа, омега. Эти слова, такие же обыденные, как «мужчина» и «женщина», сейчас... звучали как сленг, обозначающий мой анус как второй половой орган, используемый для секса с ним. Нахлынуло то же пошлое удовольствие, как когда мы шептали друг другу непристойности в постели.

Его хриплый голос, шепчущий сквозь возбуждённое дыхание о том, что он хочет сделать с моей «бетой», войдя в меня, заставил меня невольно сжать мышцы и сдавить его палец. Его палец внутри, словно не в силах больше терпеть, начал грубо ворошить стенки.

— Хочу трогать вместе.

Что «вместе»? Думая, что это бред, я всё же не смог оттолкнуть его, когда он взял меня за палец и потянул туда. Наполовину колеблясь, наполовину снедаемый любопытством, я позволил ему направить мой средний палец... в моё собственное отверстие. В мою «бету», где уже был его палец.

— Ыыы…

Стиснув зубы от этого неописуемого, незнакомого ощущения, я уткнулся лицом в его плечо. Возможно, предэякулят, пролитый в таком количестве, что промочил нижнее бельё, вместе с его рукой проник внутрь, и стенки оказались влажнее, чем я ожидал, отчего щёки запылали ещё сильнее.

Ощущение встречи с собой, промокшим в ожидании секса с ним всем телом, включая самые потаённые глубины… было слишком откровенно. Не оставалось места для отрицания, некуда было спрятаться.

Хотя я и познал удовольствие от ануса, из-за того, что мы занимались сексом так часто, мастурбация с использованием задницы стала не нужна. Поэтому я впервые засовывал палец в свой собственный анус. Мне показалось странным, что, хотя это моё тело, я гораздо естественнее воспринимаю введение чужого пальца или члена.

— Хаык, хы… не… Подожди, это неприятно…

Внутри его палец обвился вокруг моего. Это было очень, очень странное ощущение. Я напряг плечи и посмотрел на него с выражением, будто раскусил зубами что-то холодное. Он же, наслаждаясь новым трением, сплетаясь с моим пальцем внутри меня, наоборот, выглядел так, будто на него вылили кипяток.

— Почему неприятно? …Потому что чувствуешь удовольствие?

……

Попав в точку, я лишился дара речи. Я сглотнул, пытаясь смочить пересохшее горло, но во рту не было ни капли слюны. Накрыв своей рукой мою и с силой надавливая внутрь, он другой рукой убрал волосы с моего лица.

— Получай удовольствие. То, что ты чувствуешь, занимаясь со мной — это не что-то грязное. Не чувствуй вины за то, что нам хорошо вдвоём.

Я, неосознанно подверженный социальным сексуальным запретам, всё ещё испытывал что-то вроде чувства вины, даже занимаясь сексом с любимым человеком. Пока разум не отключался полностью.

Но в этом не было необходимости.

Размышляя, чувствую ли я грязь в том, как он трётся своим пальцем о мой внутри влажных стенок, я без долгих раздумий нашел ответ. Если бы партнёром был не он, я бы ни за что не согласился на подобное. Именно потому, что это был он, все интимные моменты, происходящие между нами, могли оставаться тайной, включённой в наши любовные отношения, не оставляя неприятного послевкусия.

Стонущий от его стимуляции, когда он прижимал мой палец к внутренней стенке, я кивнул ему. Он поцеловал меня в открывшийся лоб, просунув руку под мышку, обнял за спину, приник губами к уху и прошептал:

— Вот здесь… место, где я схожу с ума каждый день, когда вхожу в Со Ихёна.

— Хыы, хык…

Его движения внутри меня, ощущаемые одновременно пальцами и слизистой, были ещё более отчетливыми.

— Поскольку сюда вместе со мной вошёл и Со Ихён, это очень…

Он не закончил фразу, слегка опустил голову, закусил нижнюю губу и улыбнулся. В этой улыбке, не сочетающейся с его словами, было что-то даже застенчивое, и меня почему-то завело. Я захотел обладать мужчиной передо мной. Я сам вонзил палец глубже, который до этого лишь отвечал на его движения. Температура в его глазах, смотревших на меня, мгновенно поднялась.

— Ы, хыык… хы…

Впервые трогая свой анус… осознание того, что внутри вместе с моим пальцем находится и его… подстёгивало меня. Он не сводил глаз с мельчайших изменений на моем лице. Каждый раз, когда я убеждался, что его возбуждение усиливается по мере того, как слоями нарастает моё, движения моей руки становились всё быстрее и смелее.

Вместе с ним я страстно двигал рукой. Я то опускал, то поднимал бёдра, даже начал создавать свой ритм, согласованный с рукой, вонзающейся внутрь.

— Это просто… нечто.

Сдерживая голос, он пробормотал это и, протянув руку, обнимавшую меня за талию, кое-как стянул вниз промокшее нижнее бельё, бесформенно растянувшееся и наполовину сползшее. Джинсы с расстёгнутой молнией уже сползли и болтались на середине икр.

Я потёрся лбом о его плечо и посмотрел вниз. Покрасневший, набухший член блестел. Каждый раз, когда мы с ним пронзали меня внутри, член беспомощно болтался в разные стороны — вверх-вниз или вбок.

— Хэык. Хык. Кхык…

Не в силах смотреть ему в лицо, я не мог отвести взгляд от того, что происходило внизу. Тяжело дыша, я чувствовал его взгляд, устремленный туда же, откуда-то сверху.

— Аы, хы, хыы, ык.

Стоило моей руке замедлиться, как он, не давая мне поблажки, ускорялся. Мускулистая, с натянутыми венами, толстая, упругая и гладкая рука в поле зрения пронзала меня. Член подпрыгивал в такт.

Примерно тогда, когда я почувствовал, как возбуждение накрывает с головой, неизменно нахлынуло ощущение, будто из головки изливается жидкость. Но оно отличалось от знакомого прежде ощущения предэякулята. Было интенсивнее. Хотя и напоминало оргазм, но, в отличие от облегчающего опустошения, сейчас я чувствовал лишь разгорающееся желание, словно тело вот-вот воспламенится.

Жидкость, стекавшая с бешено раскачивающегося члена, не выдерживая собственного веса, с тихим звуком вытянулась в воздухе и оставила несколько круглых пятен на сером полу. Это было первобытное, дикое зрелище, напоминающее голодного зверя, пускающего слюни при виде мяса.

Распаляясь от визуальной стимуляции, я издал всхлипывающий стон и вцепился в его рубашку.

— Хаы, хы… хаык. Кхып…

Раскрыв рот и задыхаясь, словно у меня была гипервентиляция, я, опираясь на него, извивался всем телом и продолжал тереться о него и вонзаться в себя вместе с ним.

Его рука, поднявшись по спине и перекинувшись через плечо, откинула мои волосы, и он несколько раз поцеловал меня в лоб. Стоило мне приподнять подбородок, он тут же наклонял голову и целовал меня в губы. Аромат пульсировал, в голове стоял красный туман.

Обильный предэякулят, стекавший по члену, залил ладонь и потёк между ног, и, возможно, затянутый моей рукой внутрь, вместе со слизью, просочившейся между его и моими пальцами, издавал внутри влажные, хлюпающие звуки. Ощущение того, как жидкость, стекающая с члена и из моей «беты» по нежной коже внутренней стороны бёдер, заставило волосы встать дыбом.

— Чувствуешь? Как сжимается и разжимается… Сейчас внутри невероятно.

Он схватил меня за подбородок и, покусывая нижнюю губу, пошевелил пальцами внутри. Из-под прищуренных век, в зрачках, следящих за мной, казалось, вылетали синие искры. Синева была гуще обычного, почти холодной.

— Когда Со Ихён так сжимается… твоему пальцу тоже приятно? Как мне сейчас? Вдруг стало любопытно.

«А? Как тебе?» — добавил он, дразня. Я обнял его за шею и притянул ближе. Наклонившись и подставив мне ухо, он прижал свою щёку к моей. Я высунул язык и смочил его ухо. Он потёрся щекой о мою, двигая головой вверх-вниз. Стараясь сосредоточиться на поднимающемся изнутри возбуждении и быть честным, я открыл рот.

— Просто…

……

— Я… возбужден.

От слова «возбужден» он мгновенно напрягся всем телом.

— М-м, похоже, что это не просто «возбуждён».

Он прошептал мне на ухо, голосом, опущенным до предела, о влажности и мягкости моих внутренних стенок, готовых к проникновению. И, словно подтверждая свои слова, специально создавая влажные, чавкающие звуки, он деликатно простимулировал меня, словно выскребая изнутри скопившуюся жидкость.

— Хыы, хык… ык.

— Я тоже. Раз Со Ихёну так хорошо, так много течёт… я тоже… очень возбуждён…. Может, убрать пальцы и вставить кое-что другое? Закончим с этим?

В его голосе слышалось прерывистое от возбуждения дыхание. От его голоса, который, тяжело вздымая грудь, нашёптывал непристойности, мои стенки вновь самопроизвольно сжались.

Казалось, я сейчас кончу прямо стоя. Поскольку наш секс обычно длился часами, я старался максимально оттянуть первую эякуляцию. Не раздумывая, я кивнул.

Два пальца медленно выскользнули наружу. Даже ощущение того, как они выходят, было таким возбуждающим, что я, съёжившись, вынужден был сжать основание члена, чтобы не кончить. Как только пальцы вышли, чувствуя, как из ещё не сомкнувшегося отверстия сочится жидкость, я, чтобы он не заметил, опустил голову, делая вид, что сосредоточенно раздеваюсь.

Тем временем я снял джинсы, спустившиеся до щиколоток, и растянувшееся, промокшее бельё. Трусы… придётся выбросить. Он, наблюдавший за мной в отдалении, помог снять футболку.

Только когда я остался полностью обнажённым, я вдруг услышал шум дождя. Он был настолько громким, что, казалось, я стоял голым под ливнем, и мне стало неловко от мысли, что я был так сосредоточен, что не слышал его.

Неловко стоя и пытаясь правой рукой, перекрещённой на груди, потереть левое плечо, а левой рукой прикрыть член, но из-за его объёма это было непросто. Более того, его взгляд, скользивший по моему телу, ещё больше возбуждал меня.

«Не могу больше», — пробормотал он себе под нос, расстёгивая пуговицы на своей рубашке, схватил меня за запястье, которым я прикрывал член, и потянул меня к кровати. Проведя меня за перегородку в спальню, он усадил на край кровати.

Кровать с двойным толстым матрасом и даже топпером была довольно высокой, достигая его паха, и, несмотря на простой дизайн, казалась мне несколько роскошной.

За это время пуговицы на его рубашке расстегнулись полностью, и между распахнувшимися полами мелькнула его грудь. Когда я, забравшись на кровать, бросил взгляд в его сторону, он посмотрел на свою грудь и усмехнулся. А затем легонько укусил меня за нос.

— Какой же ты похотливый.

С лицом, на котором ещё играла улыбка, он отступил на шаг, расстегнул пряжку ремня и молнию. Без колебаний стянув чёрные боксёры, он высвободил член. Упругость и тяжесть были такими, что это можно было назвать выстрелом.

Согнувшись, он снял нижнюю одежду и, с лицом, с которого исчезла всякая улыбка, приблизился ко мне и медленно толкнул меня в грудь. Когда я лёг поперёк кровати, он поднял мои ноги вверх и согнул в коленях. Шум дождя снова стал громче.

— Хыыым… ыыы, хык…

Один лишь его возбуждённый член, коснувшийся задней поверхности моего бедра, заставил моё тело изогнуться. Мышцы ягодиц сократились, сжав анус. Он, сняв рубашку, наблюдал за этим и, медленно раздвигая мои колени наружу, заставлял ноги разводиться шире.

Осознавая, как он раздвигает мои ноги, я закусил нижнюю губу. Его правая рука скользнула по внутренней стороне бедра вниз, к паху. Горячая ладонь следовала по следам недавно пролитой жидкости.

<Глава 145>

Проскользив ладонью до основания, где ягодицы, разделяясь, образуют ложбину, он потёр влажную промежность. Это сухое движение, намеренно лишённое сексуального подтекста и больше похожее на попытку что-то стереть, с деланно безразличным выражением лица, лишь усилило и без того натянутое напряжение.

— Х-х-х... хах...

Когда я застонал, напрягая бёдра и сжимая ягодицы, он, оставаясь лицом между моих ног, поднял глаза и посмотрел на меня. Он тоже был возбуждён до такой степени, что его взгляд казался наполненным укором или даже гневом.

Не разрывая зрительного контакта, он упёрся руками в мои приподнятые колени и пододвинулся ближе. Его эрегированный член тёрся о нежную кожу внутренней стороны моих разведённых бёдер. Я не мог оторвать взгляд от гибких движений его поясницы, недвусмысленно напоминающих половой акт.

Даже лёжа, я задыхался.

Мой плоский живот, к которому прижался эрегированный член, и грудь, покрытая испариной, быстро вздымались и опадали. В тот момент, когда его член сменил направление и с силой надавил на ложбинку между яичками, я, хотя никто не просил, развёл колени ещё шире. Брови склонившегося надо мной мужчины дрогнули.

Желание, копившееся ещё за пределами спальни, достигло пика, и страх выглядеть смешно уже не принимался в расчёт. Поглаживая рукой область вокруг члена, я посмотрел на него снизу вверх взглядом, полным откровенного соблазна. В комнате, где из-за дождя стемнело раньше обычного и не горел свет, его голубые глаза лихорадочно блестели.

Не умея толком контролировать своё возбуждение, я, когда разрядка затягивалась, как сейчас, порой совершал импульсивные поступки. Поначалу я отрицал эту часть себя, виня во всём дикость самого инстинкта, но теперь... дело было не только в этом.

Я не знал, что во мне есть такая сторона, но иногда, пусть и понемногу, его реакция на мои действия возвращалась ко мне пронзительным удовольствием.

Как сейчас, когда он, с выражением лица неопытного юноши, впервые увидевшего чужие гениталии, сосредоточился на том, что у меня между ног.

— ...

Рука, гладившая пах с обеих сторон, скользнула глубже и начала теребить область вокруг моей «беты», в которую мы только что проникали вместе. Его глаза округлились, дыхание стало прерывистым, а плечи, казавшиеся твёрдыми как камень, дрогнули. Он, похоже, не осознавал этого, но его рука на моём колене сжалась с невероятной силой.

Когда я, потянув за края, немного приоткрыл вход, он издал звук, похожий на сдавленный хрип, и поднёс руку к своему члену. Стоя перед моими разведёнными ногами, пока я лежал ягодицами на краю кровати, он обхватил основание своего и без того твёрдого члена.

— Ах, х-х... кх.

От одного только ощущения, как набухшая головка упирается во вход моей «беты», надавливая на него, я выгнулся дугой, комкая простыню. Вытерев пот со лба и висков тыльной стороной руки, он погладил мой вздымающийся живот и цокнул языком.

— Я всегда смеялся над фразами вроде «все мужчины, кроме меня, волки», считая, что такое говорят только неуверенные в себе и недалёкие типы...

— ...

Его головка, обильно смазанная специфической для альф предсеменной жидкостью, скользила, лишь дразняще касаясь входа, но не проникая внутрь. От этого томительного контакта нижняя часть моего тела невольно подёргивалась.

— Кажется, мне придётся присоединиться к этому клубу идиотов.

Вздохнув, он начал медленно вводить головку. Ощущение давления, словно на меня навалились всем весом, заставило меня запрокинуть голову и хватать ртом воздух, словно рыба.

— Ха, х-х... х-х... х-х, хн.

Он ухватил меня за бока. Мелко подрагивая, я, сквозь мгновенно затуманившие взгляд от давления снизу слёзы, искал его глазами. Из-за высоты кровати, которая не совсем совпадала с уровнем его бёдер, ему пришлось широко расставить ноги, чтобы опуститься ниже. Введя только головку, он мелко покачивал бёдрами, приучая вход к своему размеру.

— Красивый, милый, с шикарным телом. А ко всему прочему ещё и сексуальный... Как тут мне не волноваться.

— ...

Шутит или серьёзно? Я вгляделся в его лицо.

Выражений любви мне и в обычной жизни хватало с головой, но слышать, как он подробно расписывает, каким именно видит меня как партнёра, заставило моё лицо вспыхнуть. От этих слов мне стало жарче, чем от того, что происходило сейчас между моих ног, принимающих его головку.

Я отвернулся, и он, наклонившись надо мной, переплёл свои пальцы с моими. Поднеся наши соединённые руки к губам, он поцеловал тыльную сторону моей ладони.

— Кх. Ых. Хн...

По мере того как он наклонялся, жар проникал всё глубже. Я прикусил губу и закачал бёдрами, а его глаза, оказавшись совсем близко, жадно следили за моей реакцией.

Я смотрел на него. Его горячее, влажное дыхание касалось моего лица.

— То, что ты становишься таким смелым в постели... конечно, мне это безумно нравится. Даже если из-за такого развратного Со Ихёна я не смогу нормально жить, я только за... но, с другой стороны, это меня тревожит.

— Ну это... правда, вряд ли, — возразил я.

— Что именно?

Если уж говорить о тревоге из-за привлекательности партнёра, то я мог бы уверенно претендовать на титул чемпиона мира. И когда человек, сделавший меня лидером в этой области, говорит о своей тревоге... это совсем не укладывалось у меня в голове.

— Ты сейчас не согласен с тем, что Со Ихён привлекателен?

Он прищурился и, резко дёрнув бёдрами, вошёл глубже. Проглотив стон, я изо всех сил сжал наши переплетённые пальцы. Он пригвоздил мои руки к простыне и навалился сверху.

Двигая бёдрами, он провёл горячим языком по моему уху. Каждый раз, когда он приподнимался и резко опускался, глубоко внутри всё содрогалось. Член вошёл ещё даже не наполовину, но ощущение, будто меня разрывает изнутри, было предельно чётким.

— Х-х, хм. Хн. Ах...

От удовольствия, которое дарило глубокое проникновение, заполняя меня без остатка, я не мог отдышаться и, задыхаясь, обвил ногами его талию. Он на мгновение замер, тяжело выдохнул, переводя дух. Поднёс наши сцепленные руки к губам и прикусил костяшки моих пальцев.

— Ведёшь себя так, а говоришь — нет. Где ты такому научился?

— Ах...

Тщательно вылизывая сложные изгибы ушной раковины, он шептал, как сильно его возбуждают мои движения.

Он хвалил меня.

Он шептал о жжении, когда насильно открывал плотно сжатый вход, о плотном давлении, словно тесные стенки жуют его член. И о том, что вопреки этому сопротивлению и скованности, с каждым толчком, пока член тёрся о слизистую, а выступающая часть головки скребла простату, моя «бета» становилась мягче, раскрываясь, намокала и в итоге страстно и честно облепляла его член, хлюпая от влаги.

Слушая этот шёпот, состоящий из откровенных, порой почти медицинских терминов, я стонал как безумный, мотал головой и, двигая бёдрами, сжимал его. Он тоже обильно истекал смазкой, увлажняя меня изнутри, и под хлюпающие звуки загонял меня всё глубже в пучину удовольствия.

Глядя на моё искажённое лицо, он медленно двигал тазом из стороны в сторону. Даже прикосновение его лобковых волос к нежной коже заставляло меня вздрагивать.

— Надо просто показать тебе. Насколько Со Ихён сексуален.

— ...

Пока я пытался отдышаться, не понимая его намерений, он поцеловал меня и отстранился. Ощущение того, как толстый, плотно сидящий внутри член покидает меня, утягивая за собой слизистую, было настолько ярким, что я невольно приподнял голову и посмотрел вниз. Заметив это, он, мокрый от пота, ухмыльнулся.

— А-а-а...

Когда осталась только головка, я, сам не понимая, от предвкушения или страха, замотал головой и издал странный звук.

Член выскользнул, резко задев верхнюю часть входа, и с силой ударил его по животу, вибрируя от напряжения. Жидкость, покрывавшая член, разлетелась во все стороны.

От ощущения, как слизь вытекает из всё ещё зияющего отверстия, по рукам побежали мурашки. Иногда именно это чувство вытекающей из тела жидкости казалось самым реальным подтверждением секса.

Я сжался и сдвинул ноги, чувствуя странный озноб от непривычных ощущений, которые никогда бы не испытал, не занимаясь сексом с альфой. Он с серьёзным лицом наблюдал за мной, поглаживая свой член, затем вышел из спальни и вернулся с телефоном.

С моим телефоном.

Не понимая, что он задумал, я медленно приподнялся. Выставив вперёд член, который явно должен был мешать, он забрался на кровать. Удивился, что экран не запаролен, нажал пару раз. А потом вытянул руку и начал поворачивать голову перед экраном.

Как только я понял, что он начал съёмку, я невольно попятился назад. Он тут же сел плотно между моих ног и притянул меня за талию.

Его нога проскользнула под моё бедро, пах оказался совсем близко, и наши эрегированные члены соприкоснулись. От одного этого у меня занемел затылок, и я сдался, приоткрыв губы для поцелуя.

— М-м, м... хм... мм...

Меня беспокоила камера, снимающая правую сторону лица, но тело, измученное долгой эрекцией, жаждало поцелуя ещё сильнее.

Он оторвался от моих губ. В его глазах читалось явное сожаление, но времени на это не было.

— Это телефон Со Ихёна... и что делать с файлом после съёмки — решать только Со Ихёну.

— ...

Из-под полуопущенных век он пристально смотрел на меня.

— Ну как? Не интересно?

Удивительно, но мне было интересно.

Сначала я растерялся, но непристойное любопытство — как мы будем выглядеть на экране того телефона, которым он размахивал — захватило меня. Неужели я настолько любопытен и склонен к экспериментам в сексе? Секс с ним всегда был встречей с незнакомыми ощущениями и незнакомым собой.

Поглаживая его руку на своей талии, я прижался губами к его губам прямо перед собой. Он наклонил голову, чтобы углубить поцелуй. Мягко посасывал мои губы, то отпуская, то захватывая снова.

Я провёл рукой по его голому плечу и обхватил крепкую длинную шею. Я тоже открыл рот, чтобы поймать его губы. Наши губы встречались и расходились, меняясь местами — то сверху, то снизу.

<Глава 146>

Мы редко закрывали глаза, когда целовались.

Не знаю, закрывает ли большинство людей глаза во время поцелуя, как это показывают в фильмах. И почему он не закрывает свои — я тоже толком не знаю. У меня поначалу тоже не было особой причины.

Просто было любопытно, как он выглядит, когда целуется, а со временем я перестал закрывать глаза, потому что не хотел упускать его из виду даже в такие моменты — мне было жаль терять это время. Я хотел ощущать его не только губами и языком, но и всеми доступными чувствами. И мне было всё равно, если это желание казалось развратным.

Я в постели с человеком, который мне нравится и которому нравлюсь я (вероятность этого высока). Так что, если это и немного развратно, какая разница?

То ли его слова о том, чтобы не чувствовать вины, подействовали, то ли я сам осмелел, но в голову приходили довольно дерзкие для меня мысли.

Сейчас мы тоже смотрели друг другу в глаза, сплетаясь языками, но теперь... я не мог не замечать телефон в его левой руке, который казался третьим участником на этой кровати.

Но почему? Возбуждение и концентрация на сексе ничуть не ослабли. Наоборот, экран с включённой фронтальной камерой, на котором мы отражались, заставлял кожу покрываться мурашками от напряжения и обострял все ощущения, связанные с ним.

— Х-х... хах, хм... х-х, хн.

Его язык гибко ласкал меня, заполняя рот так, что перехватывало дыхание, щекотал внутреннюю сторону щёк и слизистую за губами. Я стонал от удовольствия, но вдруг, подумав о том, что эти всхлипы тоже записываются на видео, невольно сжал горло, приглушая звук.

Заметив это, он улыбнулся одними глазами и коротко чмокнул меня в губы. Затем, слегка сжав мой подбородок, потёрся своими губами о мои и прошептал:

— Посмотрите на экран. Как мы целуемся.

Как трус, как человек, смотрящий фильм ужасов сквозь щели между пальцами, я осторожно перевёл взгляд.

В ответ на его ухаживания — он свернул язык трубочкой и лизнул мой язык снизу — я высунул свой, и тут же — м-м, хм... хм... м-м — был проглочен им и втянут с такой силой, что язык онемел.

На экране, где он, сжимая мой язык, косился, проверяя ракурс, другой «я», сплетённый с ним, целовался куда более страстно и глубоко, чем я ощущал это в реальности.

Нет, скорее, я на экране выглядел гораздо более сексуально раскрепощённым, чем настоящий я. Мне казалось, что внутренне я всё ещё колеблюсь и занимаю оборонительную позицию... но я на экране был откровенным, смелым и, казалось, наслаждался ситуацией. Что из этого правда?

Мой вид с расфокусированным, помутневшим взглядом, пока он сосал мой язык, а в горле клокотали стоны, казался мне более чужим, чем незнакомец, встреченный сегодня впервые.

Влажный блеск красной плоти языка, мелькающего между его губами и моими зубами, который он не успел полностью проглотить, был более впечатляющим, чем первое порно, на которое я случайно наткнулся в юности, сделав пару кликов.

— Х-х, хм. М-м. М-м-м... хн.

Он отодвинул телефон чуть дальше, и на экране наши лица оказались рядом.

Вместо того чтобы смотреть друг на друга прямо, как обычно, мы склонили головы к телефону, наблюдая за собой и партнёром на экране в реальном времени и проверяя возбуждение через это отражение.

То, как мы тёрлись губами, как специально сплетались языками снаружи, как боролись ртами... весь этот процесс поцелуя, далеко не только романтический, был выставлен напоказ вместе с мигающей красной точкой в верхней части экрана.

Те двое на экране были нами, но в то же время напоминали андроидов, созданных по нашему образу и подобию. Первоначальный шок, словно удар по самому моему «я», рассеялся на удивление легко, уступив место любопытству человека, перед которым поставили его андроида. Или, возможно, такое чувство испытывает тот, кто впервые увидел зеркало спустя двадцать лет после рождения.

И это касалось не только меня. Он тоже проявлял откровенный интерес к предложенной им новой игре.

Исследуя языком мой рот и проверяя мою реакцию через экран, он нежно погладил меня по затылку, притянул ближе и начал легонько покусывать мои губы.

— Глаз не можешь оторвать. В кого влюбился? В кого из нас двоих? М?

Он поддразнивал меня, словно находя это милым. Я отвёл взгляд от экрана, делая вид, что это не так, но, как просыпается аппетит при виде вкусно едящего человека по телевизору, я не мог отрицать, что наше развратное сплетение на экране подстёгивало моё сексуальное желание.

Он не стал допытываться ответа, а рукой, обнимавшей мою шею, скользнул вниз, лаская торс. Сверху по-прежнему продолжались поцелуи и съёмка. Я приподнял подбородок, отвечая на прикосновения его губ к моей шее, и встретился взглядом с собой на экране. Почему-то от этого поясница напряглась.

Он толкнул мои ноги, лежавшие на его бёдрах, заставляя согнуть колени. Слегка смущённо и нерешительно я изменил позу, следуя его указаниям. И когда я сел с поднятыми коленями, его рука скользнула под мои яички.

— М-м, х-х...

Я запрокинул голову и откинулся назад. Центр тяжести сместился, и промежность открылась ещё больше. Его палец начал поглаживать внутри влажного ануса, который мягко расслабился после недавнего проникновения. Опустив голову и тщательно надавливая на стенки, словно проверяя их, он с намеренной медлительностью потёрся у входа, вытащил палец и посмотрел на меня снизу вверх.

Дзинь. Пик. Первая запись закончилась, и тут же началась вторая. Длинным большим пальцем он коснулся иконки в правом нижнем углу экрана, меняя направление камеры. Телефон, переключённый на заднюю камеру, внезапно оказался прямо перед моей грудью.

В этом экстремальном крупном плане, достойном экспериментального независимого кино, на тревожно дрожащем экране даже я отчётливо видел свой затвердевший сосок.

— Ха-а, ха... х-х...

Ко мне никто не прикасался, но стон вырвался так, словно меня ласкали самым интимным образом. Руки, упирающиеся в простыню, дрожали, грудь вздымалась. Он с почти исследовательским, серьёзным выражением лица менял углы съёмки, полностью поглощённый тем, как показать мой сосок на экране.

— ...

Его рука замерла, а взгляд медленно поднялся ко мне из-за того, что моя собственная рука начала ласкать сосок на экране.

Чувствительный, красноватый, набухший сосок был слегка припухшим после долгих ласк прошлой ночью. Средним пальцем я снова и снова проводил по этой выпуклой плоти снизу вверх.

Его широкие, мощные плечи заходили ходуном, дыхание стало тяжёлым, словно он злился. Наблюдая через экран, как сосок сминается и округляется, он убрал камеру в сторону моей подмышки и набросился на мою грудь.

— Ах, х-х... х-х, мм.

Его язык накрыл мой палец. Снимая на камеру, как его язык и мой палец сплетаются вокруг одного маленького соска, он ничуть не стеснялся осознания того, что видит себя на экране.

Глядя то на настоящего него, то на него на экране, я осторожно протолкнул палец, который только что мучил мой сосок и дразнил его язык, ему в рот. Он поднял глаза, мельком взглянул на меня и широко открыл рот, захватывая одновременно и сосок, и кончик моего пальца. От этого странного ощущения — твердый сосок и палец, которые он катал во рту, — у меня выгнулась спина и дёрнулись бёдра.

Низ, который раздразнили, но оставили пустым, снова жаждал быть туго заполненным и постоянно подёргивался. Хотел я того или нет, но теперь я не мог достичь полноценного удовлетворения только за счёт разрядки собственного члена.

— М-м, х-х... м... да.

Текло столько предсеменной жидкости, что казалось, будто я кончаю, но сперма не выходит. Член уже болел. Как он может так долго поддерживать эрекцию и сдерживать семяизвержение? Это тоже особая способность «золотых альф»?

Но я, будучи самым обычным двадцатидвухлетним бетой, сейчас хотел, чтобы он своим членом потёрся внутри меня и довёл до оргазма. Я безумно этого хотел.

Животным чутьём уловив, что я доведён до предела, он пошевелил губами, выплюнул мой палец и с силой, словно присасываясь, втянул сосок. Одновременно с этим внутри рта он быстро скреб по соску кончиком языка.

— Ах-х-х, х-х... Ха-а.

Я засучил ногами, свернулся калачиком и обнял его за голову. Его тело навалилось на меня.

Не выдержав его веса, я рухнул на простыню, но приподнял бёдра. Я беспорядочно тёрся эрегированным членом о его грудь, пока он, поворачивая голову то так, то эдак, всё сильнее сосал мой сосок.

— Кх. Гх... х-х.

С губ срывались стоны, больше похожие на бессвязные восклицания. Наконец, он, немного поспешно, начал входить. Благодаря тому, что проникновение уже было совсем недавно, он смог ввести член до конца за три толчка.

— Ха-а, х-хах, х...

Я ещё не успел перевести дыхание от распирающего давления плотно вошедшего члена, как он начал двигать бёдрами. Стоны, которые, казалось, вот-вот затихнут, тут же сменились прерывистым, дрожащим дыханием, выдающим интенсивный секс.

Теперь он, вращая языком вокруг соска, но не касаясь его губами, снимал на камеру блестящую от слюны, покрасневшую ареолу вместе со своим лицом.

— Со Ихён...

Его глаза, смотревшие на меня снизу, от груди, уже затуманились. Тяжело качая бёдрами и с глухим стуком вбиваясь в меня, он приподнялся и поцеловал меня с влажным чмокающим звуком, потом отстранился.

— Смотри, красиво же. Я же говорил.

Словно желая подтвердить свои слова, он повернул мой подбородок к экрану.

— Ха. М-м, х-х...

Мое изображение, яростно трясущееся от силы его быстрых толчков, выглядело несоизмеримо развратнее, чем та сцена с поцелуем, где он сосал мой язык. На экране было видно только трясущееся, стонущее лицо, камера даже не показывала место соития, откуда, хлюпая, текла смазка вокруг его члена. И всё же это безошибочно напоминало сам секс.

Я на экране выглядел куда более сексуально разобранным, чем мог себе представить — настолько, что мне подумалось: может, весь наш секс раньше был возможен только потому, что я себя не видел? Я думал, что веду себя немного более... сдержанно, колеблясь перед лицом удовольствия, но это была иллюзия.

Я запоздало прикрыл рот тыльной стороной ладони, пытаясь скрыть следы переполняющего меня возбуждения, но не мог отвести взгляд от экрана.

— Даже сейчас, находясь в тебе... когда я смотрю на тебя на экране, мне хочется тебя трахнуть.

Звук его возбуждённого голоса, пока он быстро пронзал меня, заглушил шум дождя и заполнил собой всё.

— И после этого... Со Ихён... не сексуальный?

Спрашивал он, прерывисто вбиваясь в меня между словами. Мы на экране накладывались друг на друга и тряслись. То ли потому, что я действительно был сексуален, как он говорил... то ли из-за необычного возбуждения от наблюдения за собственным сексом со стороны, как за объектом на экране... но теперь, кажется, мне придётся это признать.

Как ни странно, я возбуждался, глядя на себя.

<Глава 147>

— Ах, ах-х. Х... м-м.

Глядя на него, задающего этот вопрос, пока он нетерпеливо толкался и влажно тёрся нашими плотно сомкнутыми бёдрами, я убрал руку, прикрывавшую рот.

Я заколебался, и мои губы дрогнули.

— Я... всегда такой?

В ответ на мой уход от ответа вопросом на вопрос его глаза, напротив, заблестели, и он облизнул нижнюю губу. Ведь сам этот вопрос был равносилен признанию той развратной стороны, которую я обнаружил в себе.

Движения бёдер, толкающихся внизу, стали ещё интенсивнее. Хлюп, хлюп, хлюп.

Звуки соития, раздававшиеся при частых толчках внутри, насквозь промокшем от смазки, были настолько откровенными, что смущали даже нас, их виновников. Это был такой звук, словно я воочию видел полупрозрачную слизь, липко тянущуюся за его крупной головкой каждый раз, когда он отводил бёдра назад.

— А что? Каким вам сейчас кажется Со Ихён, раз вы так спрашиваете?

— М-м, слишком...

— Теперь вы понимаете, почему я беспокоюсь?

Глядя на его раскрасневшееся лицо в ожидании развратного ответа, я обвил руками его шею, притянул к себе и поцеловал. Дзинь. Он отбросил телефон на простыню и накрыл меня собой. Широкая рельефная грудь прижалась, тяжело придавливая мой торс. Насколько плотно прижались тела сверху, настолько же усилилось трение внизу.

От упругих ударов его тяжёлых яичек, которые раскачивались в такт движениям бёдер и били меня под анусом, мысли окончательно спутались.

— Такое... никому, кроме директора... я показать не могу. Поэтому, не... волнуйтесь... ах-х.

Глядя на меня сверху вниз глазами, полыхающими синим огнем, словно я его предал, он набросился на мою шею. Он впился зубами в кожу, втянул её, а затем начал с силой сжимать и покусывать, причиняя боль. Боль, от которой, казалось, останется след, вызвала острое, извращённое удовольствие.

Ха-а, ха-а. Перейдя предел и вскипев, он не сдерживал больше никаких желаний. Широкие плечи, накрывающие меня, тяжело вздымались прямо перед глазами.

— Сделать вас таким и видеть вас таким могу только я.

Это не было заявлением, полным уверенности. Скорее, голос звучал как отчаянная мольба о том, что это должен быть только он. Сместившись и оставляя свою метку на другом участке шеи, он потерял контроль. Его огромное, блестящее от пота тело, плотно прижатое ко мне и быстро работающее бёдрами, выглядело пугающе животным.

— Ах, ах-х. Х... ух, ха-а.

Ощущение оргазма подступило вплотную, дыхание сбилось и стало хриплым.

Упершись кулаками в простыню, он приподнялся и наклонился вперёд, двигая бёдрами так грубо и быстро, словно хотел сломать меня вместе с кроватью.

Работали не только бёдра. От плеч до спины, поясницы, ягодиц и бёдер — всё его тело изгибалось, вкладывая силу инерции в каждый толчок внутрь меня. Я прерывисто содрогался, словно в припадке.

— Со Ихён... придите в себя и посмотрите на меня.

— М-м, х-х.

Он схватил моё запястье горячей рукой и потянул вниз, заставляя коснуться члена, который был ещё горячее его руки. Я нащупал основание толстого члена, который врывался внутрь и с хлюпаньем выходил обратно. Пульсирующий горячий ствол, казалось, имел свой собственный, независимый ритм сердца.

Он посмотрел на меня сверху вниз глазами, в которых горел синий огонь, и сказал:

— Это ваш альфа.

— ...

В этом нарастающем экстазе перед самым оргазмом его слова прозвучали как своего рода маленькая декларация. На мгновение показалось, что он хмурится вовсе не от вожделения. Он подчеркнул ещё раз:

— Ваш. Ваш Золотой.

Я чувствовал рукой, как этот «мой альфа» раздвигает мое нутро беты и толкается внутрь. Я инстинктивно погладил толстый член, входящий и выходящий из заднего прохода, края которого были натянуты до предела.

Он опустил голову, наблюдая за движением моей руки, и с шипением втянул воздух:

— С-с-с, х-х...

От быстрых движений бёдер, оставлявших мне ровно столько длины, чтобы я мог касаться рукой, влажные внутренние стенки пульсировали.

— А-а-ах... х-х... кх, м-м.

— Что ваш альфа... сейчас делает с бетой Со Ихёном? М?

Нежная плоть, растёртая и ставшая чувствительной до предела, жаждала, чтобы в неё вбивались ещё сильнее, и побуждала меня дать тот ответ, который он хотел...

Царапая его руку, лежащую на моем плече, и втягивая в себя основание его члена внизу, я весь дрожал.

— Сек... с... ха-а, ах. Занимается сексом... Альфа директора... с бетой... се...

Выругавшись, он наклонился и варварски поцеловал меня, сминая губы. Поцелуй был неумелым и грубым для него, но именно поэтому передавал необузданное, сырое желание.

— М-м, угу. Нг... ах-х. Х-х...

— Дай мне послушать, как трахают Со Ихёна. Ты не знаешь... что я готов кончить от одного только звука твоего голоса? Я возбуждён до безумия.

Его признание, в котором он отбросил разум и пошло зациклился на сексе, только усиливало возбуждение, загоняя меня в угол. Я был уже голым, но он раздевал меня словами. Я сам сходил с ума.

— Ах-х, х-х! Кх, хах.

Почувствовав пульсацию члена в животе, я понял, что приближается сцепка. Ощущение надвигающейся сцепки, пробуждающее первобытный страх, подобно саундтреку из фильма «Челюсти», заставило меня вцепиться в простыню и беспорядочно метаться бёдрами.

Заметив мою реакцию, он схватил телефон, и — дзинь — камера снова заработала. Но на этот раз у меня не было сил обращать внимание на этот вуайеристский третий глаз.

Задняя камера, запечатлевшая мой член, с которого текла новая смазка поверх уже подсохших белых следов предыдущей, теперь направилась между ног, к месту нашего соединения.

— М-м-м, х! Хах...

Почти жестокое, подавляющее удовольствие от мощной пульсации узла внутри ничуть не притуплялось от повторений. Тук-тук, тук-тук. Словно он поместил внутрь меня ещё одно сердце.

Его сияющие глаза через шестидюймовый экран расщепляли и увеличивали каждую мою реакцию на сцепку. Губы, грудь, низ живота, мокрая промежность, перепачканная смешавшимися жидкостями, и раздувшийся до предела, подрагивающий член — всё это было выставлено напоказ перед его глазами объективом, не допускающим искажений.

Широко раскрыв глаза и содрогаясь всем телом, я кончил, даже не прикоснувшись к головке. Я уже не мог вернуться к прежнему себе, который заканчивал мастурбацию, полагаясь лишь на механическое трение и пропуская даже эротические фантазии.

Я хватал ртом воздух и тряс челюстью от пульсации внутри, которая била по мне сильнее, чем собственное сердце.

— Всё хорошо... дышите, Со Ихён.

— Хах, ах... Директор... Ди... ректор...

В дурмане блаженного удовольствия от оргазма во время сцепки я звал его как безумный. Свободной от телефона рукой он переплёл пальцы с моими, прижал их к простыне и медленно потёрся о моё соединённое с ним тело внизу.

— Да, всё хорошо. Ваш директор здесь. Всё в порядке, вы знаете, что это. Это сцепка.

Мелко вибрируя внутри меня, уже кончившего, и детально записывая через экран все изменения, которые вызывает во мне узел, он прошептал просьбу позвать его по имени.

Я никогда не называл его иначе, чем «директор», и даже не думал называть его, мужчину на десять лет старше меня, как-то по-другому.

Но во время сцепки возможно всё. Я мог слепо следовать его требованиям без малейших колебаний. Хотя я уже кончил, он всё ещё был в состоянии сцепки. Я отчётливо чувствовал жар спермы, которая толчками извергалась внутрь меня в ритме сжатия и расширения. Отпустив мою руку и подтолкнув моё левое бедро вверх, он задвигал бёдрами, как зверь, полностью отдаваясь удовольствию от узла.

Стемнело, и искусственный свет с улицы отражался на его обнажённом теле. В свете экрана телефона его лицо казалось бледнее обычного, но глаза, жадно пожирающие моё тело, светились ярко-синим.

Влажными глазами, приоткрыв губы, я позвал его:

— Ави.

— ...

— Кун.

— ...

Позвав его, я, кажется, понял. Как же сильно я хотел назвать его по имени, а не по должности.

Его имена, которые казались привилегией близких ему людей и заставляли меня чувствовать себя маленьким. Если бы он узнал о моей жадности, о желании присвоить себе все его имена, которыми его называют, как бы он это воспринял?

Его плечи и грудь тяжело вздымались, он пронзил меня взглядом.

— Со Ихён.

— ...

На этот раз он назвал моё имя. Камера, запечатлевшая алое дрожание сцепки, уже не была направлена на нас. Передо мной было только синее пламя, исходившее от него.

— Поехали в Чикаго. Поехали со мной.

— ...

— Поедешь... со мной?

То ли потому что боялся услышать ответ, то ли из-за неведомого мне удовольствия альфы во время сцепки, его лицо казалось страдальческим. Я посмотрел на него, поколебался, а затем кивнул и ответил пересохшим, надтреснутым голосом:

— Поеду... Я поеду. Я хочу быть с вами.

Дзинь. Со звуком остановки записи мы, отрезанные от всего мира, полностью сосредоточились друг на друге.

Он продолжал двигать бёдрами, поддерживая моё возбуждение до тех пор, пока узел не спал настолько, чтобы член мог с трудом выйти, а затем, не вынимая его, перевернул меня.

Казалось, силы уже покинули моё тело, но я удержался, опираясь на простыню и полагаясь на его руку, обхватывающую меня за низ живота. От звуков соития, напоминающих хлюпанье кулака в грязи каждый раз, когда он толкался внутри ануса, наполненного смесью смазки и спермы, у меня пересыхало во рту.

Удивительно, но он, словно сменив батарейки, тут же снова вошёл в сцепку, без какой-либо подготовки для поднятия возбуждения. Впервые следующая сцепка произошла через такой короткий промежуток времени.

— М-м-м, хах... Не-ет... я умру... ах, странно. Странно... я плавлюсь...

В прямом смысле слова, внутренности плавились и текли. От этого пугающего удовольствия, от которого казалось, что я теряю форму и превращаюсь в жидкость, я пытался уползти по простыне. Я плакал. Думал, что это физиологические слёзы, но их истинный смысл был мне непонятен.

Он навалился на меня сзади и начал гладить мой член, чтобы отвлечь меня. Он осыпал поцелуями мои уши и щёки. В животе его альфа — нет, мой альфа — расширялся, вызывая жжение во всех внутренностях от трения. Казалось, мои хрупкие внутренности и само моё «я» вот-вот взорвутся и разрушатся.

— Прости... потерпи ещё немного. Дойди до предела ради меня. Покажи всё... не убегай.

Не убегай, Со Ихён. Пожалуйста.

Смешивая слова со вздохами, он умоляюще бормотал это снова и снова, словно распадаясь на части. Хотя он и так не давал мне убежать. Да и способа сбежать от члена, который повязал меня узлом внутри, всё равно не было. Чего он так боялся? Глупый.

Кусая, посасывая и жуя кожу на шее и плечах, оставляя багровые отметины, он снова поместил внутрь меня, где ещё не утихли жар и дрожь от предыдущей сцепки, новое сердце.

Я не знаю, сколько времени прошло, пока мы не истратили все желания, импульсы и силы до дна, пока не наступило полное затишье. Я даже смутно помнил, с чего начался этот изматывающий секс.

Нет, на самом деле я помню.

Это была жажда обладания и исключительных прав друг на друга. Всё началось с детского, но отчаянного желания получить подтверждение того, что мы имеем на это право.

После того как мы утолили голод собственничества, в телефоне осталось пять видеозаписей, но у меня не хватало смелости их посмотреть. Впрочем, удалять их я тоже не стал.

<Глава 148>

Мне пришлось пролежать на животе, уткнувшись в простыню, довольно долго, словно человеку, вернувшемуся домой после многочасовой изнурительной тренировки. Нет, ощущения были ближе к тому, будто меня жестоко избили, а не после тренировки. Все внутри дрожало, а кожа ныла.

Даже после того, как узел спал, он не сразу вышел из меня. Он долго лежал на мне сверху, медленно лаская, убирая волосы с лица и покрывая поцелуями лицо и торс. Только убедившись, что мой взгляд сфокусировался, а дыхание выровнялось, он, издав ленивый стон, вытащил член, который всё ещё не до конца опал, и слез с меня.

В отличие от меня, превратившегося в кашу, он не выглядел уставшим. Он вышел из спальни и вернулся с полотенцами и водой. Сквозь полотенце, обернутое вокруг его бедер, отчетливо проступали очертания эрегированного члена. Несмотря на две сцепки подряд с коротким перерывом, и сегодня не удалось усмирить его эрекцию сексом.

По всему телу всё ещё разливалось сильное послевкусие секса, но мы старались не обращать на это внимания, сидя рядом на краю кровати и попивая воду, которую он принес. Нам обоим определенно нужна была влага. Казалось, из нас выжали все соки.

3:13. 5:37. Одно даже 12:02.

Пока я мысленно подсчитывал продолжительность каждого видео в альбоме телефона, он сидел рядом и целовал оставленные им следы, переходя от одного к другому. Он оставил свет в студии включенным, поэтому в спальню проникал мягкий, не слишком яркий, но и не тусклый свет. Дождь больше не лил стеной, но всё ещё моросил.

— Этот остался слишком ярким. Наверное, было больно, когда я это делал.

Долго глядя на миниатюры видео, которые страшно было даже открыть, я почувствовал жажду, сделал ещё глоток воды и обернулся к нему.

Он указывал на особенно темный, похожий на кровоподтек засос прямо над ключицей и говорил с виноватым видом, но его лицо не могло скрыть улыбку. Иногда он оставлял одну-две отметины в незаметных местах, но сегодня он впервые усеял ими всю шею, ключицы, плечи и грудь.

Поскольку этот секс случился после того, как мы без прикрас выплеснули друг на друга ревность, возможно, он хотел заявить свои права хотя бы таким примитивным способом, как оставление сексуальных меток на коже. То, как он целовал эти следы на моем теле, казалось даже милым. Хотя в тот момент, когда он их ставил, демонстрируя собственничество, это было совсем не мило.

У меня вырвался слабый смешок. Глядя на свой пятнистый торс, я попытался пошутить:

— Вам нравится?

Он повернул моё плечо, поцеловал след над соском и, нахмурив лоб, посмотрел на меня снизу вверх. Затем оторвался от меня, откинулся назад и оглядел красные следы, которые оставил на моем теле наш секс.

— Очень. Думаю, куда бы это выставить как произведение искусства.

Благодаря своей безупречной внешности он выглядел серьёзным, даже когда просто молчал. Его лицо не могло казаться легкомысленным. И когда он с таким лицом, делая выражение ещё более серьёзным, отпускал подобные шутки, я до сих пор не знал, как реагировать.

— Хотя, честно говоря, делиться этим я совершенно не намерен.

Он придвинулся ко мне вплотную, поцеловал мое голое плечо и улыбнулся. Видя, как он, ссутулившись, опустил руки между колен и прижался щекой к моему плечу, я почувствовал прилив нежности и тоже улыбнулся.

К моему смущению, каждый раз, когда я смеялся, снизу подтекала жидкость, которую он обильно влил в меня во время сцепки. На самом деле, она текла струйкой, и я никак не мог это остановить. Полотенце подо мной уже промокло. Пытаясь скрыть от него то, что я невольно выпрямляю спину из-за этого ощущения, я теребил в руках бутылку с водой и телефон.

— Хорошо иметь работу, где не нужно ходить в офис... в такие моменты это удобно.

Он лукаво сверкнул глазами, улыбнулся и, поглаживая мою талию, потерся кончиком носа о мой нос.

— Ты сейчас хочешь сказать, что это хорошая работа для секса? Со Ихён, ты стал таким развратным.

Я не счел нужным отрицать. Потому что это была правда. Отвечая на его легкие поцелуи, которыми он наслаждался после секса, я лениво стонал, чувствуя вибрацию в горле. Но вдруг мне стало немного грустно от мысли, что наше первое совместное видео — это запись секса. Я не чувствовал вины или отвращения к тем видео, но, независимо от этого, мне захотелось иметь хоть одно доказательство того, что наши отношения — это не только секс. Это был внезапный порыв, без всякой логики.

— Директор.

— ...

Его бровь дернулась, выражая недовольство тем, что после секса я вернулся к обычному обращению, но вслух он ничего не сказал.

— Не хотите... сделать совместное фото?

Его глаза расширились от неожиданного предложения. Но вскоре он улыбнулся и, словно ждал этого, быстро пересел мне за спину и обнял за талию. Пока он устраивался, положив подбородок мне на плечо и прижавшись щекой к щеке, я открыл камеру и переключил её на фронтальную.

Экран, который до этого показывал беспорядок на столе за открытой дверью, теперь отображал наши торсы. Мы провели бок о бок уже около месяца, но у нас не было повода запечатлеть себя вместе, так что этот совместный снимок был чем-то новым.

Из-за того, что в кадр попали наши обнаженные торсы, фото получилось немного пикантным. Я попробовал изменить ракурс, вытянув руку, но вариант, где были только лица, тоже выглядел не очень.

— Кстати, это... моё первое селфи.

— А я? Думаешь, у меня второе?

Он крепче обнял меня за талию и посмотрел на меня. И правда, я не мог представить его с телефоном в руке, ищущего удачный ракурс для селфи. Я фыркнул от смеха.

В отличие от него, выглядевшего естественно, я смотрел на своё напряжённое лицо на экране, затем опустил руку и наклонил голову.

— Как-то неловко... может, не будем?

— Почему? Я уже настроился.

В его голосе звучало искреннее разочарование, и я снова нерешительно поднял руку.

— Раз уж мы оба без верха, это не выглядит так уж невинно.

Постучав пальцем по нашему изображению на экране, он рассмеялся и прижался губами к моей щеке. Его правая рука пересекла мою грудь, обхватив левое плечо, а его красивое, фотогеничное лицо придвинулось вплотную, словно собираясь поцеловать меня прямо в кадре.

— Улыбнись немного.

Чтобы снять напряжение с моего лица, он погладил меня по боку и прошептал на ухо:

— Как ни крути, мы всё равно будем выглядеть как парочка, которая только что занималась сексом.

Щёлк. С немного неловкой и пресной улыбкой наши образы застыли в формате 4:3.

Парочка. Не знаю, сказал ли он это осознанно, но это слово оставило после себя такое же сильное послевкусие, как и последствия сцепки.

Глядя на его профиль, пока он отправлял только что сделанное фото на свой номер, я вдруг почувствовал, что скучаю по нему, хотя он был совсем рядом. Даже после двух сцепок внутри меня, мне всё равно казалось, что его мало. Это не был голод, вызванный тем, что он отстранился. Я не мог объяснить это даже самому себе, поэтому просто уткнулся лбом в его плечо.

***

Я едва мог стоять на ногах, поэтому отказываться от его любезного предложения помочь мне помыться было бы глупым упрямством.

Пока он нежно вычищал меня изнутри, я пытался хоть как-то держаться за стойку душа и сохранять равновесие, но это было нелегко. Сказав не терпеть и просто опереться на него, он с жалостью в голосе несколько раз поцеловал меня в висок и щеку, продолжая умелыми движениями вымывать всё изнутри.

Несмотря на то, что многое вытекло ещё на кровати, количество мутной жидкости, уходившей в слив вместе с водой из душа, было огромным. Удивительно, что во мне могло поместиться столько спермы.

Только когда я сел в ванну, он начал мыться сам. Наскоро вытеревшись, он накинул халат, вышел и вернулся с двумя банками холодного пива.

Сев напротив меня, он протянул мне пиво.

— Мы впервые принимаем ванну вместе в этой комнате.

Мы вообще впервые занимались сексом на нижнем этаже, который занимал я. Эта ванная была меньше, чем его наверху, но мне нравилась отделка плиткой разных оттенков синего на стенах, полу и потолке. Было забавно наблюдать, как ему неловко и тесно в этой узкой, отделанной плиткой ванне, а не в роскошном джакузи.

— Наверное, я покажусь навязчивым...

— ...

— О чем вы говорили... с Чхве Ину?

Видимо, ему самому было неловко задавать этот вопрос, поэтому он не смотрел на меня прямо.

— Просто... о картинах.

— О том, что первую работу Со Ихёна с радостью отдадут другому мужчине?

Опершись локтем о бортик ванны, склонив голову набок и накручивая на палец мокрую прядь волос, он с недовольным лицом был похож на подростка... Вот такой момент мне и захотелось запечатлеть на фото, но телефон с почти разряженной батареей остался на кровати.

— Хён сказал, что хочет купить её, но... я ответил, что пока мой уровень не тот, чтобы продавать.

Он отпустил прядь волос и поднял голову.

— Значит, когда я сказал, что заключать какие-либо предварительные договоренности будет затруднительно, тебе было обидно?

— Ну, не то чтобы обидно...

Он сказал, что беспокоится, что я слишком мягкий, привык молчать даже когда меня неправильно понимают и мне это вредит, и что я могу пострадать, выйдя в мир.

Но я не был тем мягким и добрым человеком, который молчит, как он думал. Я был просто трусом, который привык смиряться больше, чем обычные люди, который боялся, что проблемы вылезут наружу, и которому привычнее избегать их.

Вместо того чтобы признаться ему, человеку, который мне нравится, в том, что я на самом деле такой, я пил пиво и молча наслаждался его заботливым взглядом. Вот такой я трус.

— Вино, которое принес Чхве Ину. Знаешь, что его часто заказывают, когда хотят соблазнить?

А... когда я спустился на первый этаж. Он читал этикетку, проверяя именно это. Смахнув рукой капли воды, стекающие на веки, я покачал головой.

— Соблазнение... ничего такого не было. Вообще ничего.

— Знаю. И знаю, что даже если бы этот ублюдок попытался, ты бы твёрдо отказал.

В его голосе звучала непоколебимая уверенность, не допускающая сомнений.

— И зная это, я всё равно не смог себя контролировать.

Сказав это, он взял банку пива с бортика ванны и сделал несколько больших глотков, словно стыдясь своей ревности. В маленькое окошко под самым потолком, отличающееся от окон в студии, всё ещё стучал дождь.

Поставив банку на место, он сказал:

— Насчет Чикаго.

— ...

— Ранее, когда я сказал это в состоянии сцепки, это могло показаться импульсивным предложением. Но знай, что это не так.

Вспомнился момент удовлетворения от обладания, когда я впервые назвал его по имени, и его предложение, прозвучавшее после этого как признание. У меня пересохло во рту, и я отпил ещё пива.

— На самом деле, с тех пор как ты переехал сюда и снова начал рисовать, я думал об этом про себя... А когда увидел, как работа для Квон Джу Хана близится к завершению... я конкретно захотел, чтобы ты поехал, пусть даже на неофициальную вечеринку, и представил свои картины. И, не говоря уже о достижениях как художника, путешествие станет стимулом. Для творца нет материала важнее опыта.

Он слабо улыбнулся и убрал со лба мокрые слипшиеся пряди волос. А потом, глядя в пустоту, усмехнулся, словно вспомнил что-то забавное.

— Если быть совсем честным, раз уж я показал себя не с самой лучшей стороны...

Вопреки смущенному тону, его взгляд, переведенный на меня, был пронзительным и не давал мне сжаться. Он ясно давал понять, что в его чувствах нет колебаний.

— Это ещё и потому, что я... не хочу расставаться с Со Ихёном. Даже на несколько дней.

Сказав это с убеждением, он после слов опустил голову и улыбнулся. Глядя на его длинную, крепкую шею, глотающую пиво, я тоже сделал пару глотков.

Не только он испытывал неуверенность перед разлукой на несколько дней. Я тоже чувствовал инстинктивное беспокойство из-за его предстоящего отсутствия — не только из-за капризного желания не расставаться, быть рядом, но и потому, что это вызывало у меня смутный страх, и поэтому я старался не думать о его командировке.

Я не знал, что, даже если полюблю кого-то и буду с ним встречаться, я захочу настолько тесных отношений. То, что он заговорил об этом первым, на самом деле меня успокоило.

— В прошлый раз, после выставки, я сказал вам.

Его взгляд обратился ко мне.

— Что ложь лучше, чем молчание.

Я поставил банку с пивом на край ванны, зачерпнул рукой воды и плеснул в лицо. Смахнул ладонью стекающие капли.

— Наверное, это потому, что я сам — человек, который молчит.

……

Я крепко сжал губы, затем продолжил.

— Потому что я ненавидел себя за это молчание.

Его глаза, смотревшие на меня, казалось, уже знали, о чём я собираюсь рассказать. Наверное, это была тема, которая интересовала его с того самого раза, когда у меня внезапно случилась гипервентиляция в его гостиной. И он, не спрашивая, терпеливо ждал.

Его спокойные синие глаза, устремлённые на меня, давали понять, что он готов слушать.

Мне показалось, что не нужно специально настраиваться или ловить подходящий момент, чтобы рассказать о прошлом. Я лишь хотел, чтобы эта история стала выражением моих чувств к нему. Теперь я был уверен, что наши отношения таковы, что даже самые незначительные истории становятся драгоценными тайнами, если они о нас.

— Это было столкновение… по вине грузовика, у которого отказали тормоза. Никто не нарушал правил, и это не было делом рук жестокого преступника…

Он, опиравшийся рукой о край ванны, отпустил банку с пивом и убрал руку.

— Мама погибла… Хотя у аварии был тот, кто её вызвал, но не было виновного, которого можно было бы ненавидеть, проклинать, презирать… у которого были бы чудовищные мотивы… вот это было тяжелее всего… Я не знал, как справиться с внезапностью ситуации и эмоций…

Отец, услышав по телефону новость об аварии в тайском ресторане, где мы ждали маму, выбежал как безумный, даже ничего толком не объяснив, а дедушка с бабушкой по материнской линии сами обзванивали разные места, чтобы подтвердить информацию о ней.

А я, один вернувшись домой на такси, дрожал от тревоги и страха до тех пор, пока отец, отказавшийся присутствовать на похоронах мамы, не вернулся наутро призрачно-бледным.

То, что случилось с мамой, как она мгновенно погибла на месте… не появится ли опровержение, что предыдущая новость была ошибкой и она жива… Проводить ночи, бесконечно перечитывая статьи… Это было ужасно, словно ждать повторного объявления о смерти, уже будучи в могиле, словно влажная тень смерти медленно накрывает кожу.

Не только в интернете, но и по телевизору передавали новости об аварии. В наши дни автомобильная авария не такая уж громкая новость, но другое дело, когда это крупное столкновение прямо в центре Сеула, в котором пять человек получили тяжёлые ранения и трое погибли.

В конце новостей ведущий добавил: «Нельзя не сожалеть об этой трагедии», изобразив довольно сожалеющее выражение лица, но оно тут же исчезло с его безупречного лица, когда сюжет перешёл к следующей новости, подчеркивающей важность тщательного технического осмотра автомобилей.

Люди говорили, что суть дела заключалась в том, была ли причина в халатности водителя при техническом обслуживании автомобиля или в дефекте кузова, но это была лишь интерпретация с точки зрения виновника. Ведь от того, что именно послужило причиной отказа тормозов, зависела его жизнь.

Бабушка и дедушка по материнской линии, как только подтвердилась смерть мамы, сразу занялись подготовкой к похоронам. Состоялась простая трёхдневная церемония. Они оставили отца, который заперся в студии и замолчал, и заставили меня присутствовать на похоронах. Распорядителем был дедушка. В дом дяди никаких сообщений не поступало.

Даже после того, как похороны закончились, и я вернулся домой в траурной одежде, отец не выходил из студии. Не зная, как справиться в одиночку, я позвонил хёну Ихану.

«Мама погибла в аварии. Папа не выходит из комнаты, ничего не ест, ни на что не отвечает. Я не знаю, что делать. Мне так страшно. Так страшно…»

Пока я говорил с хёном, мои слова становились всё более беспорядочными и эмоциональными. Сидя на кровати, поджав колени, в неудобном чёрном костюме, я плакал навзрыд, не в силах сдержать слёзы. Наверное, это были первые слёзы, пролитые мной после того, как я окончательно осознал смерть мамы.

До этого, из-за внезапной аварии и обстоятельств, которые требовали от меня лишь выполнения отведённой роли, не вдаваясь в подробности, я совсем не осознавал саму смерть мамы.

Два дня спустя приехавшие дедушка и бабушка, увидев отца, не проявлявшим никакой реакции, сказали, что на этом они полностью разрывают отношения, и уехали. Они заявили, что у них нет никаких сожалений о жизни в Корее, и они уедут в Европу, где будут заниматься творчеством и доживать свой век. Всеми юридическими вопросами, связанными с аварией, а также вопросами урегулирования с виновником они займутся сами. Перед тем как выйти за дверь, их взгляды, устремлённые на меня, на мгновение отразили сложные чувства, но после этого они с ледяным безразличием повернулись ко мне спиной.

Это была внезапная смерть в результате аварии, и никто не был готов. Все были в хаосе, каждый отчаянно пытался обрести равновесие.

Все, кроме отца.

Дни шли, но отцу не становилось лучше. Когда я приносил ему неумело приготовленную еду, он съедал немного риса, но по-прежнему не произносил ни слова. Из-за страха и беспокойства за отца у меня даже не было возможности оплакать смерть мамы.

— В то время… Я и так плохо спал, но, просыпаясь ночью, вставал и открывал дверь студии. Рядом с отцом, ставшим совсем другим человеком, было страшно спать… но в то же время я боялся, что он мог… сам… лишить себя жизни… или что он мучается при смерти, а я не знаю…

Я старался говорить спокойно, но голос непроизвольно дрожал. Я вытер рукой лицо, пряча влагу в глазах.

— Для отца мир без мамы… казалось, не имел никакой ценности. Он вполне мог так подумать… когда приехал дядя и мы переехали в дом дедушки, я даже почувствовал облегчение… от мысли, что теперь не нужно нести весь этот груз в одиночку…

Когда состояние отца совсем не улучшалось, дяде пришлось оставить свои дела и приехать домой. Из-за отца, категорически отказывавшегося ехать в больницу, пришлось через знакомых, потратив кучу денег, приглашать врача на дом.

Врач диагностировал у отца психологическую афазию.

Явление, когда после сильного эмоционального потрясения у человека, не имеющего физических дефектов, парализуется слух. Подсознание блокирует реакцию на внешние раздражители… Примерно такое содержание я выяснил в интернете после того, как дядя передал мне диагноз — психологическая афазия.

То, что подсознание блокирует реакцию сознания, вероятно, является своего рода защитным механизмом, чтобы оградить себя. Я так это и понял.

То есть для отца перестать слышать и говорить было безопаснее, чем слышать, говорить и взаимодействовать с миром.

Даже если в этом мире был и я, его сын.

«Возможно, твой отец сам закрыл рот, хотя проблем нет. Он может слышать и говорить, но просто решил этого не делать», — сказал дядя тем вечером после ухода врача, наливая себе стопку соджу на кухне.

Я, кажется, понимал.

В отличие от многих людей, которые не могут принять внезапную смерть супруга и не прикасаются к их вещам, мой отец упорно отказывался покидать студию, где всё ещё оставались следы мамы…  И я понял: для отца я был лишь побочным продуктом его любви к маме.

Когда любовь к маме была цела и ничто ей не угрожало, моё существование, как часть этой любви, тоже было для него дорого. Но когда мамы не стало, моя ценность померкла.

Это не значило, что отец совсем меня не любил. Просто любви к сыну было недостаточно, чтобы исцелить боль от потери жены. Скорбь от потери жены затопила его мир, и я тоже оказался в нём просто по совместительству.

После всей этой череды событий я перестал рисовать. Мне больше нечего было рисовать, а это значило, что мне нечего было сказать или выразить.

И я стал бояться любви.

Если любовь способна превратить одного человека в монстра из-за исчезновения другого, то это похоже на риск, от которого нужно страховаться. Но страховка лишь облегчает последствия, а не предотвращает их, что я хорошо усвоил на примере аварии с мамой.

До окончания той зимы мы с отцом переехали в дом дедушки. Не только потому, что я не мог справиться с отцом один, но и потому, что отец, упорно отвергавший любые предложения, отреагировал на слова дяди о возвращении в ту приморскую деревню.

Так я покинул дом, где мы жили втроём, не успев даже поприсутствовать на церемонии вручения аттестатов в средней школе. А отец продолжал хранить молчание уже более шести лет.

Я сидел, поджав колени, и, расслабленно переплетя пальцы рук перед щиколотками, продолжал рассказ. Затем, немного помедлив, поднял взгляд на него. Я надеялся, что у него не будет слишком болезненного выражения.

……

— Хм……

Глядя на его лицо, которое, в отличие от моего спокойного тона, казалось, с трудом сдерживало готовые бурно выплеснуться эмоции, я тихо вздохнул.

Он расслабил напряжённые плечи и закусил губу.

Что услышу нечто подобное Я и представить не мог, что… ты бросил рисовать по такой причине.

Он грубо провёл рукой по лицу, с которого за время разговора испарилась влага, и покачал головой.

— Нет, я просто надеялся, что… ну, ты знаешь… со временем тебе стало интереснее играть с друзьями, и рисование показалось скучным… что ты просто отдалился от кисти из-за подростковых капризов. Я боялся...

……

— Что услышу нечто подобное.

В его интонации чувствовалось, что он не может простить себе того, что пытался игнорировать мою реальность, лелея такие надежды. Хотя в этой истории не было его вины.

Я как можно нежнее погладил его голень, которая была расслабленно вытянута вправо от меня, и слабо улыбнулся уголками губ.

— Было бы ложью сказать, что всё это неважно… но теперь мне уже не кажется, что я вот-вот умру… Я не поборол это, но боль притупилась.

……

Он смотрел на меня с таким видом, будто хотел сказать: «Это называется «не победил»?», но сдерживал себя, понимая, что такие слова мне не помогут, а лишь выплеснут неотфильтрованные эмоции, о которых потом пожалеешь. Я мог читать его мысли по выражению лица.

Ванна, сложенная из кирпича и покрытая плиткой, была достаточно просторной для одного, но не настолько длинной, чтобы он мог вытянуть ноги. Я погладил его длинные, неловко согнутые ноги, словно массируя, и уставился на почти исчезнувшую скудную пену.

— «Отчуждение» я написал до аварии, и тогда те чувства, что я испытывал к родителям, ещё не достигли критического уровня. Не знаю, как другие, но я… не всегда рисовал только сильные эмоции. Просто… как другие дети в том возрасте хотят вырваться из-под родительской опеки и каждый по-своему недоволен методами воспитания своих родителей… я тоже в рамках этого испытывал ревность к их связи…

То, что картина, нарисованная на этих свойственных взрослению эгоцентричных чувствах, которые могли быть в любой семье, вызвала у меня приступ гипервентиляции, настолько сильный страх… У него на лице было написано, что теперь загадка разгадана. Но довольным он не выглядел.

Опираясь одной рукой на согнутое колено, я убрал волосы и свободной рукой массировал его лодыжку.

— Вероятно, эмоции, которые я не смог тогда правильно переработать… исказили меня, приняв неестественную форму. И я… позволил себе окаменеть в этом состоянии…

……

Ему было трудно открыть рот. В его глазах, смотревших на меня, сменялись сложные и разные чувства.

Я знал, как это становится для людей обременительной задачей — понять, какую реакцию нужно показать тому, кто рассказал такое. Вспоминаю друга, у которого из-за шока от развода родителей изменился характер: все избегали даже случайно заводить разговоры на подобные темы, то ли из заботы, то ли от неловкости.

— Я боялся чувствовать, устанавливать связи с окружающими и испытывать изменения в эмоциях. Всё, чего я хотел… это чтобы дни тянулись спокойно, без плюсов и минусов. Я думал, что это лучший способ защитить себя.

Я опустил голову ниже и положил подбородок на колени. Я не мог не думать о том, каким жалким я себя чувствовал перед лицом отчаянной борьбы Морэ и хёне, о Юни нуне и Чжухан хёне, которые прорывались сквозь стоящие перед ними жизненные преграды.

— Но теперь я понимаю… что то, к чему я стремился, было не спокойствием и безопасностью, а пресностью. Что это была лишь другая форма молчания, отличная от той, что выбрал мой отец. Я сам заткнул себе рот…

Возможно, их путь не был единственно правильным и абсолютным. Их настоящее не идеально. За каждым выбором, который я видел и слышал, стояли чьи-то жертвы. Важно то, что я чувствовал стыд, глядя на их выбор и их усилия нести за него ответственность.

Мне не нравился тот способ, который я выбрал. Я не мог сказать, что он был лучшим. Если отец выбрал крайнее молчание, то я был «малым молчанием» — более ослабленным.

— Тогда тебе было…

Он, казалось, пытался сохранить спокойствие, но его голос, что редкость, слегка дрожал.

— …Тебе было всего шестнадцать. Ты был в том возрасте, когда нужна забота кого-то, чтобы справиться и пережить такую ситуацию. Это вина твоего отца, который отказался от своих обязанностей, и вина взрослых вокруг тебя. Ты был тем, кого должны были защищать и оберегать эмоционально и из-за обстоятельств.

Его голос и выражение лица неестественно исказились, словно он пытался подавить гнев.

— Да… я тоже так думал, долго злился и обижался. Объектом моей злости и обиды чаще всего был отец, но иногда это чувство безудержно расширялось, и в конце концов я не знал, где его граница. Но не все могут получить нужную помощь в нужное время… Конечно, было бы хорошо, если бы так, но у меня не получилось…

Не знаю, является ли разделение тяжёлого прошлого необходимым этапом любви. Мне казалось, что лучше, чтобы один из нас двоих знал об этом, чем обоим было больно. Но пока я рассказывал ему, я, кажется, понял: я не хотел, чтобы он сочувствовал боли моего прошлого.

Осторожно обхватив рукой его изящную лодыжку, словно измеряя её толщину, я медленно заговорил:

— Это звучит самонадеянно и, возможно, слишком рано…

……

— Сейчас, хоть и немного… мне кажется, я начинаю понимать отца. Конечно, не совсем. Мне ещё многое нужно спросить, обида и ненависть так сильны, что даже задавать вопросы и слышать ответы страшно… но просто чуть-чуть, какое-то смутное ощущение, что я понимаю… приходит…

Мне стало тяжело дышать. Я на мгновение замолчал, сделал глубокий вдох и продолжил.

— Смысл того, что другой человек… в чьей-то жизни становится важнее всего остального, возможно, даже важнее собственного ребёнка…

Его веки дрогнули, а взгляд беспокойно заметался. Казалось, он полностью отказался от самообладания, которое так долго пытался сохранить. Чтобы успокоить его, я погладил его лодыжку, которую держал в руке, и продолжил:

— Спасибо, что предложили поехать в Чикаго вместе. Я тоже… отвечал не импульсивно, в состоянии узла.

Возможно, для меня признаться в чувствах в такой момент, когда разум контролирует инстинкты, было даже труднее, чем говорить о прошлом. Уж точно труднее, учитывая, как долго я хранил молчание о своих чувствах. Но теперь я хотел перемен.

— Я хочу поехать. Я тоже… не хочу расставаться с директором.

Он, чьи губы только шевелились, словно собираясь что-то сказать, но не решаясь, сломлено, мучительно прошептал.

— Прости.

— За что вам извиняться, директор?

— Просто… ты рассказываешь такое и даже не можешь заплакать…

Не в силах закончить фразу, он грубо растёр лицо ладонью. Я протянул руку и осторожно сжал его пальцы, беспомощно лежащие на колене.

— Я уже много плакал раньше…

……

— А теперь… у меня есть Кхун… Ави…

С плеском воды он накрыл меня собой.

Влажные губы глубоко прижались к моим, высокий нос коснулся щеки. Большие ладони закрыли уши и щёки, и стало слышно, как течёт воздух — звук, который обычно не слышен. Мы несколько раз поцеловались, просто соприкасаясь губами, без языка. Это было скорее утешением, чем похотью.

Я крепко обнял его за широкие, твёрдые плечи и наконец позволил эмоциям выплеснуться.

— Я могу так думать, да?

……

— Что теперь я не один, потому что есть вы? Я могу так думать… это не будет самообманом?

— Сказать честно?

……

Он взял меня за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза, и у меня защипало веки.

— Я злюсь на твоего отца, который оставил тебя, маленького, в таком одиночестве… но если бы я потерял тебя и оказался в такой же ситуации… я не уверен, что справился бы лучше. Возможно, тебе кажется, что ещё рано говорить об этом, и ты можешь не повери…

С чего бы мне не верить? Ведь именно из-за этого я и начал смутно понимать отца.

Он не подбирал специальные слова, чтобы утешить меня или успокоить. После поцелуя он вытащил меня из ванны и большим полотенцем тщательно вытер каждый уголок моего тела. Затем мы вернулись на скомканную постель и снова занялись любовью.

Мы больше обычного касались лиц друг друга, больше смотрели в глаза, и наши действия были направлены не столько на стимуляцию тела, сколько на то, чтобы чувствовать и подтверждать присутствие друг друга. Прелюдия длилась долго-долго, и, хотя секс не был таким неистовым, как раньше, он был глубже. Я несколько раз касался рукой наших тесно сплетённых тел, чувствуя его без остатка, сполна.

Наверное, это был первый раз после зимы, когда мне было шестнадцать, что я обнажил свои самые уязвимые слабости и самые постыдные тайны перед другим человеком и перед самим собой.

На следующий день я впервые поставил блокировку на телефоне, который раньше можно было открыть одним движением. А примерно через три недели мы вместе отправились в Чикаго.

Из окна его спальни, выходящего на Норт-Мичиган авеню, прямо перед глазами находилась Уиллис-тауэр, а также Джон Хэнкок-центр, известный как отличная смотровая площадка с видом на Чикаго.

Из просторной гостиной с окнами на север и восток открывался ещё более широкий обзор. За Джон Хэнкок-центром, над крышами другого всемирно известного сетевого отеля, был чуть виден горизонт озера Мичиган, похожего на море, а на востоке, в двух шагах, находился Чикагский музей современного искусства.

Из моей комнаты, ещё одной спальни в том же люксе, через окна на юг и восток открывался вид прямо на роскошную торговую улицу «Великолепная Миля».

Юни нуна на мгновение удивилась, что мы с ним остановились в одном люксе, но, видимо, решив, что раз спальни и ванные отдельные, то нет смысла занимать ещё одну комнату, скоро на лице её появилось понимающее выражение. Возможно, она просто легко забыла о мелких подозрениях, обрадовавшись подготовленными им сюрпризами — билетам первым классом и пятизвёздочном отеле.

В этой командировке нас было пятеро: художник Шушу, нуна, он, я и водитель. Благодаря его заботе все пятеро могли комфортно путешествовать первым классом. Когда нуна сказала, что билет первым классом туда-обратно в Чикаго стоит около 12 миллионов вон, мне стало не по себе.

В отличие от меня, который нервничал и следил за реакцией нуны, он, казалось, нисколько не был обеспокоен, подписывая документы о заселении не на стойке в лобби, а на диване в гостиной своего люкса.

Хотя водителя можно не считать, но пока Шушу и нуна были в гостиной, он, трогая мои волосы и мягким голосом, полным особой нежности, спросил о планах на вторую половину дня, и мне пришлось беспокойно бегать глазами туда-сюда и запинаться.

Возможно, ему действительно было всё равно, если наши отношения раскроются постепенно, естественным образом. В конце концов, если задуматься, объявлять или заявлять об этом намеренно, что мы сейчас встречаемся, тоже выглядит как-то странно.

Я вспомнил совет Чжухан хёна, который говорил, что он не тот, кто может быть хорошим партнёром в любви, и что если это незрелая безответная влюблённость, то лучше поскорее остыть. Интересно, какую реакцию он покажет, узнав, что я в конце концов начал встречаться с тем самым объектом его предостережения. А как отреагируют нуна и руководительница?

Мне было неловко от того, что я так легкомысленно размышляю о романтических отношениях, и, надув щёки, выдохнул: «Фух…». Я снова взялся за карандаш, рисуя вид вечернего центра Чикаго. Я сидел у окна его спальни, ожидая, пока он закончит принимать душ.

— Значит, ты всё послеобеденное время провёл только в Чикагском институте искусств?

Выйдя из ванной, соединённой с гардеробной в глубине спальни, он в одном халате взглянул на меня и спросил с улыбкой. Даже в его повседневных движениях, когда он лёгким движением полотенца взбивал мокрые волосы, была какая-то нелепая привлекательность, от которой сердце замирало.

Поскольку план, который я заранее ему озвучил, был слишком амбициозным, мне стало немного неловко, и я, кивнув, тоже слегка улыбнулся.

Он прислонился к стене у входа в длинную, как коридор, гардеробную, засунув обе руки в карманы халата, и сказал:

— Всё же масштабы не сравнимы с обычными галереями.

И он был прав.

Звание одного из трёх крупнейших музеев Америки не вызывало у меня особого интереса, но я подумал: раз в Чикаго, где активно работает множество галерей разного профиля, этот музей является обязательным местом для посещения, значит, на то есть причина. И я выбрал его первым местом для визита. Он состоял из двух зданий — старого и нового корпусов — и насчитывал около 300 000 произведений искусства.

— Я старался посмотреть всё внимательно, но не успел… не посмотрел ни первый этаж старого корпуса, ни подвал, ни новое здание.

Мы приземлились в аэропорту О’Хара около 10 утра, а заселились в отель около полудня. У художника Шушу, главного героя этой поездки, а также у него и Юни-нуны тут же, не переводя дыхания, была назначена встреча с галереей-организатором выставки.

Я планировал осмотреть Чикагский институт искусств и ещё две галереи поблизости до их возвращения в отель для подготовки к вечернему приёму для VIP-гостей.

Но это был слишком плотный график. Я не успел как следует осмотреть даже один музей.

Мой разочарованный вид, похоже, показался ему забавным. Он с любопытством склонил голову, игриво поманил меня пальцем и первым исчез в гардеробной. Я отвлёкся от размышлений о том, как передать в наброске огни города, которые становятся тем ярче, чем больше угасает естественный свет, и последовал за ним.

Он выбирал вечерний костюм у самого дальнего шкафа. Я неуклюже присел на вельветовую банкетку, стоявшую между комодом и ростовым зеркалом, напротив входа в ванную.

— Ну как? Мне показалось, что Со Ихёну больше всего должен понравиться второй этаж основного корпуса.

От его точного предположения я усмехнулся, потирая затылок. На втором этаже основного корпуса, который он упомянул, были выставлены европейские картины, начиная с XV века. Благодаря тому, что в прошлом я часто видел их в альбомах родителей, многие работы оказались мне знакомы. Тогда, будучи ребёнком, который смотрит только картинки в книге, я не проверял ни имён художников, ни названий работ. Но в этот раз всё было иначе.

Настолько, что даже я сам себе удивился: я подолгу задерживался перед заинтересовавшими меня работами, фотографировал на телефон и сами картины, и подписи к ним (в Художественном институте Чикаго фотографировать разрешено), а имена художников, произведших на меня сильное впечатление, запоминал.

Пикассо, Моне, Рембрандт… Даже такой невежда, как я, хоть раз в жизни слышал эти имена. Я не осознавал, что это их работы, но сами работы были мне знакомы. Произведения великих художников, признанных всеми, как бы банально это ни звучало, были другими по всем параметрам.

Даже в одной линии чувствовалась техника, отточенная бесчисленными часами практики, годами жизни, отданной живописи. Цветовая гамма и мазки, находящиеся на уровне, недоступном для поверхностного мастерства или неуклюжих подражаний. Перед этой глубиной, дарованной только тем, кто честно отдал своё время, я ощутил даже некое благоговение. Они определённо не были художниками, которым просто повезло получить признание после смерти.

— На самом деле я больше ценю содержание, чем форму, поэтому современное искусство с его эпатажными работами было мне непонятно. Я даже подсознательно его избегал. Но сегодня, осматривая залы, я понял, что не все современные художники стремятся донести своё послание исключительно через новаторскую форму. По идее, разнообразие художников — это нормально… просто я, с моими узкими взглядами, предвзято к ним относился.

Я признался в этом, бросив взгляд на его вид сзади, когда он, голый, сняв халат, надевал чёрные боксерские трусы, плотно облегающие верхнюю часть упругих бёдер. Надев бельё, он занялся волосами перед зеркалом на комоде, которое отражало только верхнюю половину тела, а я, глядя на него снизу вверх, прислонился виском к углу комода.

Среди нескольких современных художников, запомнившихся мне особо, я рассказал ему о работе Эдварда Хоппера «Полуночники».

Это было сугубо личное впечатление, но длинная прямая линия композиции, смело пересекающая холст, читалась не просто как форма для создания эффекта, но как форма, служащая для передачи содержания. Для меня, который, сосредоточившись на содержании, бессознательно пренебрегал формой или относился к ней небрежно, эта работа стала глотком свежего воздуха, словно я совершил небольшой прорыв.

Даже если для других это были общеизвестные факты, для меня, который всё это время был заперт в собственном мире живописи, каждое такое открытие было драгоценно.

Как в детстве, когда я рисовал с руководительницей. Мир, который я постигал и изображал через рисунок, а затем снова открывал через этот процесс — это было похоже на то волнение от той игры, которое сейчас заново зарождалось внутри меня.

Закончив с волосами и надев рубашку с защипами на груди, он прислонился к шкафу, слушая мой рассказ. Склонив голову набок, он сказал:

— Сначала мне показалось удивительным, что такой самый «американский» художник, как Эдвард Хоппер, тебя заинтересовал… но, подумав, понимаю, это не так уж странно.

— ……

— Ведь вера Хоппера заключалась в том, что великое искусство — это прекрасное выражение внутреннего мира художника.

Усмехнувшись, он рассказал ещё несколько интересных историй о Хоппере. О фильмах «Ширли: Образы реальности» и «Кэрол», которые были созданы по мотивам или под влиянием его работ. А также о сборнике рассказов «На солнце или в тени», в котором семнадцать писателей собрали написанные ими под впечатлением от его картин короткие истории.

— В Бостонском музее изящных искусств должна быть выставлена работа Хоппера «Комната в Бруклине». Если хочешь, можем заскочить посмотреть в этой поездке.

Сказал он, застёгивая пуговицы на груди рубашки.

После окончания трёхдневной командировки в Чикаго мы с ним, вместо того чтобы возвращаться в Сеул с остальными, должны были отправиться в Бостон. Это была короткая двухдневная поездка, чтобы навестить супружескую пару, бывших его наставников, у которых он жил около двух лет в юности.

Хотя Чикаго и Бостон разделяют около 2 часов 20 минут лета, это не такое уж большое расстояние в масштабах Америки. Он сказал, что давно не навещал их и очень хочет засвидетельствовать им своё почтение, и спросил, не поеду ли я с ним. Если есть возможность познакомиться с такими важными для него людьми, узнать о нем глубже, то отказываться не было причин. И втайне я ждал этого путешествия вдвоём.

Застегнув манжеты рубашки на запонки, он надел брюки от выбранного смокинга из нескольких костюмов и, пройдя мимо меня к ростовому зеркалу, привел себя в порядок. Костюм был не столько классическим, сколько трендовым и лёгким, подчёркивающим широкие плечи, узкую талию и упругость длинных ног. Его приготовления к выходу почти подходили к концу. За окном напротив, по ту сторону кровати, уже полностью закатный пейзаж Чикаго мерцал золотистым светом.

Снова пройдя мимо меня, он открыл верхний ящик комода и упёр руки в бока. Просматривая аккуратно разложенные сотрудником галстуки и платки, он сказал:

— После смерти Хоппера его жена Джозефина завещала все его работы, находившиеся в её собственности, Нью-Йоркскому музею американского искусства Уитни. В Музее современного искусства и музее Метрополитен тоже хранятся основные работы Хоппера. Ну, Нью-Йорк, конечно… лучший город для знакомства с работами не только Эдварда Хоппера, но и художников разных стран и эпох.

В конце он пожал плечами. Звучало почти как рекламный слоган Нью-Йорка, но, кажется, он не вкладывал в это особого смысла.

Широкий элегантный чёрный шёлковый галстук и небольшой чёрный бабочка, производящий впечатление простоты и интеллектуальности. Выбрав два разных по характеру галстука, он поочерёдно прикладывал их к рубашке, глядя в зеркало.

Подняв воротник рубашки, он повязал бабочку и, взглянув на меня сверху вниз, слегка улыбнулся.

— Всего несколько часов врозь, а в Со Ихёне произошло столько перемен. Есть ещё какие-то мысли, о которых я не знаю?

Я усмехнулся от его тона и помассировал правую ладонь большим пальцем. Это была реакция на смущение. Хотя я был очень неловок в выражении своих мыслей или решений словами, его помощь на этом пути была огромна. Он заслуживал того, чтобы услышать. Нет, на самом деле, я сам хотел поделиться с ним.

— Мне стало так жаль того времени, когда я не рисовал….

Его руки, поправлявшие воротник рубашки, замедлились. Он повернулся ко мне и мягко улыбнулся.

— Это лучшая мотивация.

Я тоже слабо улыбнулся ему в ответ, чувствуя, что он правильно понял смысл моих слов.

— Я не такой уж умелый… Для меня живопись — как иностранный язык. Я знаю, что нужно не пропускать, практиковаться каждый день, чтобы она закрепилась не в голове, а в теле.

Он приготовился внимательно слушать, прекратил сборы и прислонился к краю комода.

— Я подумал, что нужно уделять рисованию хотя бы столько же времени в день, сколько обычные офисные работники проводят на работе.

— ……

— Теперь ведь я профессиональный художник.

Я добавил это с легкой улыбкой, пытаясь снять напряжение от слишком серьезного тона, и он улыбнулся в ответ. Но взгляд его был сложным. Задумчивым. Оттолкнувшись от комода, он прислонился спиной к массивной двери в ванную, которая открывалась в обе стороны, и скрестил руки на груди.

— Это проект, который я обдумывал уже давно…

Он облизнул губы, словно во рту пересохло, и, поглаживая левое предплечье правой рукой, сделал паузу.

— Я думаю открыть филиал «Фантома» в Америке.

— ……

Его тон был спокойным, он пытался говорить об этом как о чём-то обыденном, но не мог полностью скрыть ни торжественности, ни осторожности. Я тоже от неожиданности широко раскрыл глаза и напряг плечи.

— Поскольку Нью-Йорк — один из самых влиятельных городов на мировом арт-рынке… то, скорее всего, там.

Он нерешительно прикусил нижнюю губу.

— Конечно, это непростое дело, поэтому сразу осуществить его не получится, но я планирую продвигать его как можно быстрее. Если так получится… то Сеул я оставлю на начальницу Хан, а сам… наверное, буду заниматься филиалом.

Голос его постепенно замедлялся, и взгляд, который был направлен в пол гардеробной, поднялся на меня.

— Честно говоря, я хотел, чтобы дебют господина Со Ихёна состоялся в Америке, и чтобы деятельность началась здесь. Хотя эта выставка неофициальная, чтобы называться дебютом, галеристы, кураторы и коллекционеры, которые будут присутствовать на сегодняшней VIP-вечеринке и завтрашнем открытии, — самые влиятельные люди, так что это почти равносильно проведению настоящей дебютной выставки.

Он лично договорился с галереей-организатором, и, помимо выставки художника Шушу, в одном из малых залов планировалось выставить около десяти моих работ и работ других художников «Фантома».

В Сеуле он говорил, что выставка Шушу — главная, а остальные десять работ — лишь сопутствующее событие, так что не стоит переживать.

Но выходит, это почти равносильно проведению дебютной выставки перед людьми, обладающими мировым влиянием в мире искусства… У меня пересохло во рту. Мне, который до сих пор колеблется, даже показывая свои работы близким… Теперь я, кажется, понимаю художника Шушу, который чувствует себя неловко перед камерами и публикой.

Заметив моё напряжение, он подошёл и мягко погладил меня по щеке.

— Просто подвернулся хороший случай, и мы показываем работы в качестве пробы, так что не стоит так нервничать. Считай, что это просто возможность засветиться перед людьми, с которыми не вредно познакомиться.

Я кивнул, чувствуя его руку на своей щеке, но сердце колотилось.

— Я хочу, чтобы ты работал в лучших условиях и получал заслуженное признание. Это самая надежная поддержка, которую я, как галерист и дилер могу для тебя сделать.

Говоря это, он провел большим пальцем по моей нижней губе. В его глазах и выражении лица чувствовалась твердость, свойственная человеку, уже принявшему решение и настроившемуся на него.

— Дело не простое, так что конкретные очертания появятся не раньше следующего года. Если я перееду в Нью-Йорк… ты поедешь со мной?

— ……

Не знаю, как реагировать. Это было неожиданно, и, если только я не ошибаюсь и это не паранойя, мне показалось, что он затевает это ради меня. Возможно, открытие зарубежного филиала было его давней мечтой, но у меня было чувство, что он торопится из-за меня.

Он прищурился, глядя на меня, не решавшегося ответить. С горькой, застывшей улыбкой, его рука, гладившая мои губы, медленно отстранилась.

— Можешь не отвечать сразу. Открытие зарубежного филиала — это не вопрос одного-двух месяцев. Времени подумать достаточно.

Хотя на словах он так говорил, по его виду чувствовалось, что он немного разочарован моим молчанием. Но, как он думал, я медлил с ответом не из-за сложности решения.

После того как уехали Морэ и хён, у меня не осталось привязанности к Корее или Сеулу. Моё признание, что я не хочу с ним расставаться, было не просто сентиментальностью. Если он принял решение после долгих раздумий, я был готов верить и поддерживать его.

Но нетерпение, которое я чувствовал в нем, когда он хотел ускорить открытие зарубежного филиала, вызывало в глубине души смутную тревогу. Потому что он не был человеком, который нервничал бы перед важным делом.

Может быть, этот образ тоже был иллюзией, созданной моим недостатком информации о нем? Разве не естественно нервничать, принимая важное решение? Может, я просто зря беспокоюсь?

Видя, как эти метания мыслей явно отражаются на моем лице, он, сделав над собой усилие, улыбнулся уголками губ. А затем, чтобы закончить сборы, вернулся к комоду и несколько раз распылил одеколон поверх рубашки. Тяжелый флакон черного цвета, выполненный в строгих геометрических линиях, был одним из двух его любимых парфюмов. Густой, тяжёлый, интенсивный аромат соответствовал его магнетизму.

— Последний день я оставил свободным, так что мы можем вместе посмотреть город и сходить в галереи, куда ты не успел сегодня. Можно снова зайти в Чикагский институт искусств. Я в Чикаго в третий раз, но всегда только по делам. Мне самому многое интересно, так что я жду с нетерпением.

Выбрав часы во втором ящике и надевая их на запястье, он повысил голос, пытаясь сменить тему.

— Прости, что пригласил тебя с собой, а теперь оставляю одного здесь.

Глядя на его спину, когда он доставал из шкафа пиджак, я решительно покачал головой.

— Я в порядке, сосредоточьтесь на выставке.

Он, уже полностью готовый к выходу, обернулся ко мне с улыбкой и замер на мгновение. Затем медленно повернулся и подошёл ближе. Я невольно затаил дыхание от его безупречного вида.

Он обхватил мои щёки, слегка приподнял, заставляя смотреть ему в лицо.

— Ты такой понимающий, проницательный, лучше некуда… но почему же мне так хочется увидеть капризного Со Ихёна?

— ……

— Который говорит, что хотел бы не ходить ни на какие вечеринки, и чтобы мы всё время были вместе. Говорит, что было бы хорошо, если бы это была не командировка, а наше с ним совместное путешествие. Со Ихён, который капризничает таким образом и пытается не отходить от меня.

Его желания всегда были настолько конкретны, а лицо, когда он шутил, было серьёзным до такой степени, что мне становилось смешно. Он тоже фыркнул, следуя за мной.

— Впрочем, да. С того момента, как он начинает капризничать, он уже не Со Ихён.

Я взял его руки, обхватившие моё лицо, и потёрся щекой о ладони, пропитанные ароматом духов.

— Если бы я и правда так сделал, вы бы передумали.

Он, на мгновение посмотрев на меня с неопределенной улыбкой, пробормотал, словно про себя.

—— …Интересно, так ли это.

Подняв взгляд на него, который с горечью смотрел так, будто только он один мучается от всплесков иррациональных эмоций и детских желаний, я уткнулся лбом в упругий низ живота. С лёгкой долей обиды.

— Если начну так думать, то ещё больше не захочу расставаться… поэтому я тоже сдерживаюсь.

От его руки, гладящей меня по затылку, по низу живота пробежала дрожь. Я подумал, не признаться ли ему, как сильно жду нашего путешествия в Бостон, когда все дела закончатся и мы останемся вдвоём. Но вместо этого я закусил губу и поднял голову.

— Просто запомни это. Я всегда рад видеть Со Ихёна, который не сдерживается.

Он наклонился и поцеловал меня, легонько касаясь губами, лишь на мгновение. От этого короткого, щемящего поцелуя вырвался сладкий вздох. Улыбнувшись, он взъерошил мне волосы, взглянул на часы, проверил, взял ли он телефон, сигареты и другие мелочи, и вышел из гардеробной.

— Я поеду сразу в галерею, но Юни заедет за Шушу в отель. Можешь поехать с ними.

— А художник Шушу… не будет на афтерпати?

Я вышел следом за ним к выходу, ведомый его рукой, и на мой вопрос он удивлённо обернулся.

— М-м… официальная часть — это вечеринка в галерее. Афтерпати — это скорее частная встреча, куда я пригласил несколько человек. Шушу не обязан присутствовать.

Я, наоборот, был освобожден от участия в вечеринке в галерее, но должен был присутствовать на более камерном афтерпати. Он дал мне возможность выставить мои работы за рубежом, сказал, что есть люди, с которыми он хочет меня познакомить, и я не мог отказаться.

В холле перед входом, отделяющем мою спальню от его и гостиной, он отпустил мою руку и обнял за талию.

— Если ты придёшь на вечеринку, то, зная тебя, опять ничего не съешь из-за волнения, так что обязательно поужинай через румсервис. Если пропустишь приём пищи, я снова, как в прошлый раз, заставлю готовить всё подряд.

Я усмехнулся, вспомнив, как в Гонконге он заказывал и местную, и европейскую кухню.

— Чхве Ину тоже говорил, что нельзя пропускать приёмы пищи. На вечеринке, наверное, придётся немного выпить. А, и таблетки не забудь.

Результат осмотра у Ину хёна, как и ожидалось, показал лёгкий гастрит. Сказал, что, скорее всего, на нервной почве, состояние пока не критическое, но нужно следить, чтобы не перешло в хроническую форму. Хён порекомендовал несколько витаминов, и я принимал их вместе с лекарствами.

Говоря, что я должен обязательно принимать их хотя бы из уважения к его заботе, он всегда сам складывал таблетки и витамины в пластиковую коробочку с отделениями на неделю и напоминал, чтобы я их принимал.

— Вы же знаете, что я вас такими вещами не беспокою. Идите, Шушу ждёт.

Я улыбнулся и подтолкнул его в грудь, показывая, чтобы шёл. Он с шутливой обидой пожал плечами.

— А раньше так цеплялся, не хотел отпускать меня к Шушу.

Краснея от неловкого воспоминания, я, пытаясь скрыть прилив жара к лицу, вытолкал его за дверь. Перед тем как скрыться в лифте, он, элегантно одетый, выглянул из приоткрытой двери и с серьёзным лицом сказал:

— Увидимся позже. Только не приходи слишком красивым.

Я покачал головой и подумал: «Сначала посмотрите на себя в зеркало, прежде чем говорить такие слова, директор».

<Глава 153>

Роскошный седан, который он заказал через отель, мчался на север, в сторону богатого района Олд-Таун в Чикаго.

Из-за близости озера Мичиган белёсый туман окутывал небоскрёбы, и было совершенно невозможно разглядеть, что находится в конце прямой, как стрела, дороги. Автомобиль, бесшумно и плавно скользящий по дороге, словно по собственной воле затягивало в полную приключений историю, где неизвестно, что ждёт впереди.

Глядя на этот мрачный пейзаж, напоминающий лишённый человечности опустошённый город будущего или Готэм-сити из «Бэтмена», я зябко растёр плечи и отвёл взгляд от окна.

Ю Ни-нуна, переодевшаяся для афтепати в более яркий и свободный наряд, спешно поправляла макияж на заднем сиденье.

— Директор сегодня полон энтузиазма, правда? С чего это он вдруг решил завтра даже дать интервью? Раньше он так не любил светиться, утверждая, что главные герои — это художники.

Сказала нуна, делая тени на веках темнее. Казалось, она наносит их небрежными мазками, но этот стиль ей очень шёл.

— Ну, конечно, интервью директора и его фото станут отличной рекламой. Не знаю, когда мы снова устроим выставку в Чикаго, но лишняя известность не повредит, верно?

Я улыбнулся в ответ нуне, которая пожала плечами, захлопывая палетку теней.

В отличие от нуны, которая рассуждала легкомысленно, я подумал, что он мог согласиться на интервью, держа в уме открытие филиала в Нью-Йорке, поэтому моя улыбка вышла неловкой. Неужели он ей ещё даже не намекнул?

— В любом случае, сегодняшняя вечеринка открытия была просто нечто. Честно говоря, эта галерея не такая уж и влиятельная, знаешь? Но список гостей был просто бомба. Вау... я была в таком восторге, что раздавала визитки направо и налево.

Нуна полностью развернулась ко мне, и в её лице и голосе всё ещё чувствовалось возбуждение от вечеринки. Вспомнилась нуна в Гонконге: она так же усердно знакомилась с людьми и обменивалась визитками, надеясь, что кто-то оценит её способности и потенциал. Было очевидно, что нуна хочет получить зарубежный опыт — будь то учёба или новая работа.

— Ты чего, Со Ихён, всё ещё нервничаешь? Совсем притих.

Попивая кофе, стоявший в подстаканнике между нами, нуна заметила моё напряжённое лицо и ткнула меня пальцем в щеку.

— Мне всё ещё неловко на таких вечеринках... Да и за английский переживаю...

Когда поездка в Чикаго была утверждена, я дважды в неделю занимался с учителем английского, который обучал нуну и хёна. Я занимался и самостоятельно, а по вечерам он немного помогал мне. Правда, учёба с ним... почти всегда сводилась к изучению пошлых словечек или фраз и в итоге превращалась в продолжение свидания с объятиями и поцелуями.

В любом случае, хоть я и учился дополнительно, прошло всего три недели. Этого времени было недостаточно, чтобы подтянуть навыки настолько, чтобы компенсировать мою неуверенность в английском и необщительный характер.

— Ты хорошо справляешься, зря прибедняешься. Учитель тебя хвалил. Он сказал, что через несколько месяцев ты обгонишь Квон Джу Хана, так что тот из-за тебя сейчас зубрит как проклятый. Я похвасталась, что летела первым классом и живу в пятизвёздочном отеле, так Квон Джу Хан чуть не плакал: мол, это не командировка, а роскошный тур, и если бы он знал, то поехал бы с нами, несмотря ни на что.

Добавив это, нуна весело похлопала по подушке на подлокотнике.

Нуна грозилась отправить ему фото с афтепати, чтобы поддразнить, но мне казалось, что на самом деле она хотела не подшутить над хёном, а просто поделиться с ним моментом. Когда они рядом, вечно препираются, но в разлуке ей, похоже, было немного одиноко. Иногда я завидовал их дружбе.

Ни в начальной, ни в средней школе у меня никогда не было так называемого лучшего друга. Морэ и хён, конечно, были мне дорогими друзьями и при мне почти не вели себя как влюблённые, но их прочная связь ощущалась как отчётливая аура, заметная даже без объятий на людях. Поэтому нам троим было трудно создать идеально сбалансированный треугольник дружбы. Даже на фоне Ю Ни-нуны и Джу Хан-хёна, похожих друг на друга словно близнецы или двойники, я выделялся, был «другого цвета».

Размышляя об этом, я с удивлением осознал: у меня есть он.

Связь, соединяющая нас, была не просто горячей страстью или романтическим трепетом. Он был тем, кто сумел извлечь из меня — застывшего, словно бетон, — множество историй, чувств и мыслей, кто принимал и понимал их без искажений. Для меня он был не просто возлюбленным.

Внезапно я безумно соскучился по нему. Это чувство было таким явным и острым, что я покраснел в темноте салона, словно он мог меня увидеть и уличить в этом.

Решив, что моё молчание вызвано напряжением, нуна перестала болтать и взяла меня за руку. Мы переглянулись и улыбнулись друг другу.

Автомобиль остановился перед трехэтажным особняком на Норт-Стейт-Паркуэй, всего в одном квартале от «Оригинального особняка Playboy», где когда-то жил Хью Хефнер.

Словно чтобы дать понять, что внутри проходит вечеринка, вход в это внушительное и массивное кирпичное здание был украшен яркой иллюминацией.

— Ого, какое освещение! Ихён, сфотографируй меня.

Лицо нуны, достававшей телефон из крошечного клатча и разглядывавшей огни, напоминавшие рождественские украшения, вдруг помрачнело.

— Ах, батарея... И внешний аккумулятор тоже сел. Ихён, давай сфотографируемся на твой. Я сейчас в реальном времени выкладываю нашу командировку в Чикаго в соцсети. Я даже сфотографировала твои работы на выставке и запостила! Смотри, там уже больше ста комментариев... о... выключился.

Мы оба усмехнулись, глядя на телефон, экран которого погас в руках нуны.

К счастью, мой телефон, который я заряжал в отеле весь вечер, был в порядке. Я начал разблокировать экран, чтобы сфотографировать нуну, принявшую позу под аркой у входа, как вдруг она перестала позировать и с интересом посмотрела на меня.

— Что это? Что это?

Её прищуренные глаза смотрели хитро.

— С каких это пор наш «пчёлка» Со Ихён ставит пароль на телефон?

— А... это не то... просто я боялся потерять его в поездке... и в роуминге, если кто-то подберёт, не дай бог позвонит...

— Что ты так усердно оправдываешься? В твоём возрасте нормально иметь секреты. Это абсолютно нормально.

Хотя она так сказала, на её лице оставалась лукавая и озорная улыбка. Она, казалось, была уверена, что у пароля есть и другая причина, но не стала допытываться.

После короткой фотосессии нуна позвонила в дверь, и служащий с мягким выражением лица открыл нам. Внутри особняк напоминал лабиринт. Пока мы шли по длинному коридору, минуя несколько комнат и малую гостиную, шум вечеринки и музыка становились всё громче.

Он, приехавший раньше, уже шёл нам навстречу с другого конца коридора. Без пиджака, с закатанными до локтей рукавами рубашки и волосами, упавшими на лоб (хотя обычно они были аккуратно зачёсаны), он выглядел очень довольным.

Я ни разу не видел его пьяным, потому что он очень стойкий к алкоголю, но сейчас, хоть он и не был пьян, алкоголь, похоже, стал одной из причин его приподнятого настроения. Мне было это в новинку, поэтому я украдкой поглядывал на его лицо, пока он обнимал меня за плечи.

На лестнице, ведущей в зал, который был гораздо больше гостиной, мимо которой мы только что прошли, он прижался губами к моему уху и прошептал:

— Я же говорил, не наряжаться слишком красиво...

Хоть он так и сказал, на самом деле этот наряд для вечеринки выбрал и подарил мне он сам. Сказав, что, поскольку я присутствую как художник, мне не нужно быть слишком формальным, он подобрал мне костюм свободного кроя и полосатую футболку.

— Хм... А это что? Такое только вызовет еще больше подозрений.

Прижавшись лбом к моему виску, он игриво потянул за маленькую бандану, повязанную у меня на шее. Из-за того, что некоторые люди смотрели в нашу сторону, у меня слегка пересохло в горле.

На самом деле, на моей шее тут и там остались его метки. После того дня, когда приезжал Ину-хён и мы переспали, у него появилась привычка оставлять следы в основном на груди и шее.

Он не оставлял их на самых видных местах, вроде центра шеи, но так как выбранная им сегодня футболка была с вырезом «лодочка», красные отметины над ключицей стали видны, так что это был вынужденный выбор.

— Прости, прости. Это всё из-за меня. Я был слишком самонадеян.

Видимо, решив, что я смотрю на него с укором, он ещё крепче обнял меня за плечи и извинился. Повторяя извинения, он всё равно выглядел довольным. Нуна, шедшая впереди, обернулась, но, поскольку он был необычно возбуждён, она, похоже, списала тесный контакт на действие алкоголя.

Люди, наслаждавшиеся встречей в зале, который был достаточно большим для проведения банкета, в основном были одеты официально, как и он, но без галстуков, с расстёгнутыми пуговицами рубашек и закатанными рукавами, что придавало им расслабленный и весёлый вид. Одна женщина в роскошном шёлковом вечернем платье сняла свои туфли на шпильке и, стоя босиком, с удовольствием потягивала коктейль, ведя оживленную беседу.

Атмосфера была такой, словно все в этом зале хорошо знали друг друга или, по крайней мере, слышали друг о друге раньше. Как он и говорил, это не было похоже на продолжение деловой вечеринки, требующей соблюдения формальностей.

Первым делом он представил нас с нуной хозяевам особняка, предоставившим место для встречи.

Джейн Сонг, американка корейского происхождения родом из Нью-Йорка, и Коннор Дрейк из Орленд-Парка, расположенного недалеко от Чикаго, были парой, которая училась в Лондоне вместе с его родителями. Они были деловыми партнёрами, занимающимися модным бизнесом в Чикаго, а также страстными коллекционерами работ перспективных молодых художников.

— Я попросил их помочь найти место для небольшой вечеринки в Чикаго, а они охотно предоставили свой дом, сказав: «Зачем куда-то идти, когда у нас есть свой дом?». Ах да, Ю Ни ведь уже виделась с ними сегодня в галерее?

Супруги и нуна обменялись краткими приветствиями, а затем он представил меня как нового художника «Фантома», на которого он возлагает большие надежды.

— Мы с мужем любим покупать хорошие работы малоизвестных художников. Честно говоря, работы уже знаменитых авторов стоят просто возмутительно дорого.

Джейн воскликнула это с таким видом, будто это несправедливо, но даже я сразу понял, что они воздерживаются от покупки картин известных художников вовсе не из экономических соображений.

— Увидев в галерее картину в жанре ню господина Ихёна, я сразу сказала Ави, что хочу её купить. Но он отказал, заявив, что пока не планирует её продавать.

Пока Джейн, сердито сверкая глазами, выговаривала ему, что это просто свинство — дразнить и хвастаться тем, что не собираешься отдавать, Коннор, к счастью, принёс нам с нуной коктейли из бара, расположенного в углу зала.

— Ави, кстати, я специально пригласила одного человека, с которым хотела тебя познакомить. Ты не против?

— Конечно. Если это кто-то, кого рекомендует Джейн, я готов выделить время, чтобы поздороваться. — Он ответил охотно и весело, но, когда он подносил бокал с коктейлем к губам, его взгляд на мгновение стал задумчивым, словно он погрузился в свои мысли. Он совсем не был похож на того человека, который ещё минуту назад громко смеялся и болтал.

— Этот человек не работает в Чикаго, но в этот раз ваши графики удачно совпали. Я подумала, что вам стоит встретиться. Мне только что сообщили, что он скоро будет. О, вот и он.

Увидев приветственный жест Джейн, я тоже рефлекторно обернулся.

В первый момент я принял его за Чжухан хёна.

Коротко стриженные волосы, которые, казалось, кололи руку, худощавое телосложение, придающее лицу резкие черты, высокий рост и длинные руки и ноги. И ко всему прочему — полностью чёрный наряд.

— О боже мой! Да это же R.R.!

Нуна, которая, похоже, знала, кто этот человек, напомнивший мне Чжухан хёна, быстро оторвала бокал от губ и принялась тыкать меня в бок. В отличие от возбуждённой нуны, он равнодушно смотрел на приближающегося мужчину.

— Джейн, Коннор! Спасибо, что пригласили.

Мужчина приблизился к ним с широкой улыбкой, поприветствовал их коротко и по-дружески, будто они виделись недавно.

Вблизи он выглядел гораздо менее игривым, чем Чжухан хён. Настолько спокойным и взрослым, что моё первое впечатление о сходстве показалось мне теперь странным. На вид он был на три-четыре года старше Чжухан хёна. И, самое главное, он был иностранцем.

— Вот, познакомьтесь. Это Рид Роджерс, руководитель организации, которую я спонсирую. А это Лау Викхун, управляющий галереей в Сеуле.

Он первым кивнул и протянул руку для рукопожатия, а мужчина, пожав её, сказал:

— Вообще-то я был сегодня на VIP-открытии. Мне понравилась выставка.

— Правда?

Джейн, нахмурившись, легко коснулась плеча Рида Роджерса.

— Меня не приглашали, просто один знакомый сотрудник галереи спросил, не хочу ли я прийти, сказал, что у них есть одно место для гостя. Он знал, что я сейчас бездельничаю в Чикаго.

Слушая, он не выказывал особого интереса к мужчине. Или казался отрешённым.

— Если это организация, которую спонсируют Джейн и Коннор, то что за…?

Он задал этот вопрос скорее из вежливости, с учётом присутствия пары, которая их познакомила. Было неожиданно, что вместо впечатлений о работах Шушу на сегодняшнем открытии он задал мужчине другой вопрос.

— Это фонд поддержки сообщества художников. Точнее, организация, которая помогает начинающим художникам, оказавшимся в тяжёлом экономическом или личном положении, с их работой и в целом. А я отвечаю за общее управление.

— Хм.

Несмотря на его сдержанную реакцию, мужчина честно продолжал отвечать.

— Мы не преследуем общую цель, это организация с очень личным характером. Просто собираемся вместе по интересам, так что, можно сказать, называем это сообществом.

Как ни странно, чем больше мужчина рассказывал, тем более расплывчатым становилось впечатление об организации, но он не стал задавать дополнительных вопросов. Джейн, смеясь, похлопала мужчину по плечу.

— Сам Рид тоже художник. В очень юном возрасте он получил специальную премию на Венецианской биеннале.

— Да, но эта премия испортила мои отношения с живописью.

Мужчина говорил так, будто сожалел о полученной награде.

— Я больше не рисую. Галереям нужно делать деньги, они создают звёзд с помощью хитрого менеджмента, выжимают всё, а когда пузырь готов лопнуть, бросают. Мне это всё опротивело. Я и сам был одной из таких раздутых звёзд, рождённых этой системой, а не потому, что у меня действительно был такой талант.

Содержание его слов было довольно резким, но тон — нет. Благодаря тому, что я уже понемногу узнавал от него о том, как устроена часть так называемого «мирового арт-рынка», о ситуации, когда без пиара и менеджмента конкуренция невозможна, я мог в какой-то степени понять мужчину.

— Поэтому я и начал помогать начинающим художникам через свою организацию. Сейчас я пишу романы и целиком посвящаю себя управлению фондом.

— Ваш сборник рассказов, опубликованный в начале этого года, произвёл на меня впечатление.

От возбужденного голоса нуны все взгляды обратились на неё.

Мужчина, наморщив лоб и улыбнувшись, поочерёдно указал на нуну и на себя.

— Вы ведь Юни? Мы ведь подписаны друг на друга.

Оказывается, нуна не просто знала его в одностороннем порядке. Мужчина, обрадовавшись, словно встретил старого друга, протянул нуне руку для рукопожатия. В одно мгновение разговор переключился на них двоих.

Кто-то начал играть на рояле под стеклянным потолком перед большими складными дверями, ведущими в задний двор. Внимание и интерес людей сосредоточилось там.

— Я видел ваши посты о сегодняшней выставке. Выставку вы организовывали, Юни?

— Нет, организатором была местная галерея, я просто отвечала за свою сторону.

— Масштаб вечеринки был впечатляющим.

— Организатор — здешняя галерея, но по какой-то причине наш директор сегодня очень постарался.

Пока Джейн, Коннор, он и другие взрослые рядом слушали джазовое фортепиано и поддерживали музыканта, мужчина по имени Рид Роджерс и госпожа Юни продолжали разговор.

Нуна, извинившись за позднее знакомство, представила нас друг другу. Мужчине, похоже, было трудно произнести имя «Ихён», но он находил в этом забаву. Он сказал, что имя Юни удобно и красиво для международного использования, но когда произносишь имя Ихён, чувствуешь сопротивление речевого аппарата, от чего возникает экзотическое ощущение, за что он даже получил лёгкий упрёк от нуны.

— Моё имя самое скучное. Хоть его и легко произносить людям из любого языкового сообщества, но оно настолько же легко и забывается.

Мужчина, наморщив лоб, изобразил недовольное выражение. Его характерная мимика, создающая несколько отчётливых морщин на лбу, казалась привычкой. Но это не были морщины, которые старили.

На предложение нуны посидеть втроём в баре и спокойно поговорить, мужчина охотно согласился. Остальные гости были поглощены джазовой обработкой знаменитого хита Майкла Джексона. Я не особо разбираюсь, но играл он явно не плохо.

Перед тем как уйти, я слегка коснулся его плеча указательным пальцем.

Я сказал, что буду у бара с нуной, и он, улыбнувшись, коснулся моей щеки. Он, казалось, этого не замечал, но, когда он так близко и интимно со мной общался, люди проявляли сдержанное любопытство или откровенную неприязнь. В отличие от него, я не привык к такому вниманию. Мне было неловко от нескольких взглядов, украдкой косившихся на нас, и я, смущённо улыбнувшись, взял его за руку, мягко убрал её и отошёл.

В углу зала, на фоне ярких обоев, стояла большая S-образная барная стойка. Два бармена в официальных костюмах готовили коктейли и разливали напитки по заказам гостей.

Когда мы уселись рядом в изгибе буквы S, мужчина предложил выпить и попросил называть его Рид.

Рид сказал, что видел мои работы сегодня днём в выставочном зале на первом этаже, и, наклоняясь над стойкой, пристально вгляделся в моё лицо. Его тонкие брови, словно специально выбритые лезвием, дёрнулись. Кстати, у Рида совсем не было пирсинга.

— Честно говоря, в работах не чувствуется мастерской зрелости или глубокой многолетней выучки… но из-за смелости в использовании пустого пространства и опущенных фонов, а также индивидуальности и цветовой гаммы, где синие тона передают мимолётность и меланхолию заката, я не ожидал, что это работы такого молодого человека.

Рид, сидевший по другую сторону от нуны, откинулся телом назад, прищурился и покачал головой.

— Хотя, может, это и предсказуемо, если подумать. Что-то в этих работах… как бы сказать… с одной стороны, чувствуется щемящая ностальгия, будто старик на закате жизни оглядывается на прошлое, а с другой — острая боль подростка, тяжело проходящего через период взросления.

— А… м…

Раз он высказал конкретные и страстные впечатления о моей картине, мне, казалось, нужно было тоже что-то ответить, но я не был уверен, что согласиться с ним или просто поблагодарить будет уместно. Пока я, теребя тонкую ножку бокала с коктейлем, мялся, нуна усмехнулась и вступилась за меня.

— У него это первая выставка. Поэтому он стесняется слушать отзывы о своих работах.

После этого мы втроём непринуждённо общались на разные темы. Это было похоже на лёгкую беседу близких друзей, а не на светский разговор. Вопреки его острому первому впечатлению, Рид оказался не таким уж сложным в общении. Особенно он и нуна, уже через 2-3 минуты после знакомства, казались старыми друзьями.

Рид с юмором рассказывал историю о директоре известного музея, который был чрезмерно (и катастрофически) самоуверен в своём художественном чутье. На одной биеннале он принял мусорную корзину, выставленную именитым художником как произведение искусства, за настоящую мусорку и прошёл мимо. Мы смеялись, когда вдруг кто-то положил руки мне на плечи и мягко надавил.

— Рад, что вы, кажется, приятно проводите время.

Подняв взгляд, я увидел его улыбающееся лицо.

Фортепианное выступление закончилось, и в зале заиграла музыка с более быстрым ритмом, чем когда мы только пришли. Свет стал темнее, как в клубе, и одновременно музыка стала громче. Люди радостно оживились.

— Простите, что прерываю разговор… Но есть кое-кто, с кем я обязательно хочу вас познакомить. Вы не против, если я ненадолго вас заберу?

Извинившись перед Ридом, он повёл нас с нуной в самый дальний угол зала, где стоял комплект диванов. Среди четырёх или пяти больших и малых диванных зон эта была самая маленькая, но самая яркая и уютная.

В отличие от людей, покачивающихся в такт музыке, группа из пяти-шести человек, собравшаяся вокруг этой зоны между диванами и круглыми столиками, которые, похоже, были специально подготовлены для сегодняшней вечеринки, вела размеренную беседу.

— Хлоя, это те друзья, о которых я тебе говорил. Юни, директор «Фантома», и художник… Ихён.

Он, поочерёдно сжимая моё плечо и плечо нуны, представил нас им, точнее, женщине в чёрном костюме. Теперь настала очередь представлять её нам.

— А это…

— Я её знаю.

Поскольку мы стояли по разные стороны от него, мне пришлось наклониться вперёд, чтобы увидеть лицо нуны. Он удивился её заявлению, что она уже знает эту женщину.

<Глава 155>

— Мисс Хлоя Кент, старший директор Нью-Йоркского отделения галереи H&W. До перехода в H&W она 15 лет проработала специалистом по аукционам современного искусства в Christie's New York.

Нуна выглядела как высококвалифицированный секретарь с огромной зарплатой. И это несмотря на густой макияж «смоки айс» и дерзкий стиль одежды, который не одобряют «взрослые». Женщина, сидевшая на диване, едва заметно улыбнулась тонкими губами, встала и протянула руку нуне.

— Не знала, что есть такой молодой галерист, так интересующийся мной. Это даже заставляет меня нервничать. Может, я натворила что-то плохое в жизни?

Нуна не смогла легко рассмеяться над ее шуткой. Она наблюдала за каждым движением женщины с мечтательным лицом, словно ребенок, встретивший своего кумира.

— Я тоже не знал, что она настолько осведомлена. Наверное, карьера большинства людей в этом зале для Ю Ни как на ладони. У нее отличное понимание искусства, прекрасное чутье, она невероятно трудолюбива, и к тому же... у нее есть амбиции.

Он произнес последние слова с особым нажимом, словно амбиции были самым привлекательным достоинством нуны. Он, ранее негативно относившийся к идее учебы нуны или ее перехода в зарубежную галерею, сейчас щедро расхваливал ее перед важной персоной. Нуна, удивленно дернув бровью, незаметно для других показала ему большой палец.

Хлоя Кент — старший директор Нью-Йоркского отделения глобальной галереи, имеющей в общей сложности 7 филиалов по всему миру (я не очень разбирался, но, видимо, она была обладательницей впечатляющей карьеры) — естественно направила нас к свободному столу для фуршета рядом с диваном. Официант, курсирующий по залу, быстро подошел, убрал оставленный кем-то пустой бокал и принес новые напитки по нашему заказу.

— Господин Со Ихён — новичок, который еще не дебютировал официально. В этот раз он представил несколько работ на выставке Шушу, но это лишь неофициальный, тестовый показ. Мы не пожалеем поддержки, чтобы его дебютная выставка произвела сильное впечатление на мир искусства.

На его осторожные, но уверенные слова Кент лишь слегка пригубила шампанское и едва заметно улыбнулась. Это была улыбка человека, который понял, к чему все идет.

Она поставила бокал с шампанским на стол и сказала:

— Если дебют новичка, а не уже признанного и успешного автора, состоится в галерее H&W в Нью-Йорке, более успешного старта и представить невозможно.

— Я того же мнения.

Когда он согласился, ее улыбка стала немного шире.

Нуна, стоявшая рядом с Кент, и я, стоявший рядом с ним, обменялись взглядами по диагонали. В глазах нуны читалось замешательство: что все это значит? Дебютная выставка в известной галерее Нью-Йорка... Я, как и нуна, ничего об этом не слышал.

— Значит, ваше предложение о сотрудничестве, позволяющее выставить работы Петтибона из коллекции мистера Лю в H&W, сводится в итоге к... такому условию.

Взгляд нуны, метавшийся между ним и Кент, снова обратился ко мне. Наши взгляды встретились в воздухе и застыли.

Он сейчас торговался с Кент, используя мой дебют как условие. Кажется... так оно и было.

— У меня всего три работы, но мой отец — давний поклонник Петтибона, и в его коллекции более 30 его значимых произведений. Я знаю, что у H&W тоже много его знаковых работ, но... уверен, если вы взглянете на список коллекции моего отца, это вас заинтересует. Это станет крупнейшей в мире выставкой Петтибона.

Закончив говорить, он одарил ее очаровательной улыбкой и поднял свой бокал, предлагая тост. В его позе чувствовалась уверенность и спокойствие человека, знающего, что от такого предложения невозможно отказаться. Кент, похоже, тоже положительно восприняла уверенный настрой молодого галериста.

Нуна и я присоединились к тосту, но, судя по странному выражению лица нуны — не то улыбка, не то гримаса, — она думала о том же, о чем и я.

Мысль о том, что он выложил карту с коллекцией отца как средство для заключения сделки, казалась мне чуждой и незнакомой.

— С моей точки зрения, это, безусловно, заманчивое предложение... Но может ли частное лицо, владеющее более чем 30 работами Петтибона, быть неизвестным в мире искусства?

— Большинство покупок он совершал анонимно. До недавнего времени он входил в руководство довольно крупной галереи, поэтому доступ к информации об интересующих работах был легким, а в аукционах он участвовал в основном через представителей или по телефону. К тому же он ценит сам факт обладания, а не демонстрацию, поэтому коллекционирование всегда проходило тихо.

— Хм. Если у человека более 30 работ Петтибона, вряд ли это вся его коллекция... Коллекционер такого масштаба, скорее всего, мне знаком. Могу я узнать, какой галереей он управлял раньше?

Взгляд нуны устремился на него. Казалось, ее больше волновало не содержание ответа, а то, ответит ли он вообще. С сомнением нуна, казалось, тоже склонялась к мысли, что он не ответит. Или, скорее, на её лице читалась надежда, что он промолчит.

— Он был основателем гонконгской галереи The Face, а сейчас является почетным консультантом, — ответил он без колебаний.

Глядя на то, как взгляд и лицо нуны мгновенно напряглись и дрогнули... я понял: тот факт, что его мать — госпожа Суки Ким, был не единственным секретом, который он скрыл от нуны и брата.

Об отце я тоже слышал впервые.

Галерея The Face.

Если мне не изменяет память, именно галерея The Face была организатором той вечеринки в огромном особняке в Гонконге. И это было место, где он и управляющая когда-то встретились и работали вместе. Не знаю, знали ли его бывшие коллеги, с которыми мы пересекались на вечеринке, что он сын основателя, но я не помню, чтобы тогда звучали разговоры, наводящие на такую мысль.

Услышав ответ, Кент нахмурилась. Словно не веря своим ушам, она склонила голову и переспросила:

— Мистер Ник Лю?

Он кивнул.

— Christie's в Гонконге тоже приобретал немало работ у галереи The Face.

— Я не слышала слухов о том, что его сын пошел по стопам отца в этой индустрии.

— Мои успехи ничтожны по сравнению со славой родителей, поэтому...

Хотя он говорил так, его улыбка намекала, что на самом деле он думает иначе. Кент, поняв шутку, тоже улыбнулась и кивнула.

— М-м, понимаю. В вашей ситуации, даже если бы вы нашли на улице однодолларовую купюру, сказали бы, что это благодаря родителям, так что, вероятно, вам хотелось это скрыть. Если речь о Суки Ким и Нике Лю, то они известны в мире искусства как азиатские Пикассо и Канвейлер. Ох, надеюсь, такое сравнение ваших родителей не прозвучало грубо?

Он улыбнулся и покачал головой.

— Вы сказали это в хорошем смысле, почему я должен воспринять это иначе?

— Я и сама большая поклонница Суки Ким. Хотя удача мне не улыбнулась, и мне не удалось приобрести ни одной её работы.

Губы нуны, хранившей молчание всё это время, слегка приоткрылись, словно она хотела что-то сказать ему, но тут же плотно сжались. Крепко сжимая бокал со светло-зеленым коктейлем, она опустила глаза. Казалось, даже факт встречи с Хлоей Кент больше не вызывал у неё восторга.

Из-за тусклого освещения и увлеченности разговором было трудно понять: он действительно не замечает странной реакции нуны или намеренно делает вид, что ничего не видит.

Положив руку мне на плечо и с силой сжав его, он еще больше наклонился в сторону Кент.

— На самом деле, я планирую открыть нью-йоркский филиал моей галереи, начав с выставки художника Со Ихёна. И, конечно, я рассчитываю на сотрудничество с H&W, обладающей огромным влиянием в художественном мире Нью-Йорка.

— Директор.

Внезапно окликнула его по-корейски нуна и сама удивилась своему поступку. Кент обернулась к нуне и спросила, всё ли в порядке. Нуна тут же взяла себя в руки и выдавила неловкую улыбку. В этот момент подтвердилась моя догадка: он не только мне, но и ей ничего не говорил о нью-йоркском филиале.

— О... простите. Мне нужно позвонить сотруднику, оставшемуся в Сеуле. Если позволите... я отойду ненадолго?

Когда нуна, извинившись, поспешила мимо, он ухватил её за плечо и спросил, что случилось. Нуна, мельком взглянув на Кент, попросила его придумать какое-нибудь оправдание для неё, например, сказать, что она перебрала с алкоголем.

Нуна пересекла зал, пробираясь сквозь толпу шумно разговаривающих и танцующих людей. Пока я колебался, стоит ли мне пойти за ней, и если пойду, то что смогу сказать, или же лучше предоставить решение ему, нуна уже вышла из зала, свернула в коридор и исчезла из виду.

— Это определенно интригует гораздо больше, чем просто разовая выставка. Многих это заинтересует.

Сказав это, Кент тут же представила ему троих или четверых человек. Вокруг двух столов быстро собралась толпа людей, проявляющих личный и деловой интерес к галерее, которую собирается открыть в Нью-Йорке сын основателя The Face и Суки Ким.

Некоторые из собравшихся вокруг стола сказали, что видели мои работы сегодня в галерее, и поделились краткими впечатлениями. Другие интересовались художниками, с которыми работает его галерея, а третьи пытались наладить с ним отношения, косвенно выражая симпатию к нему и интерес к его родителям.

Атмосфера не была напряженной, но и комфортно я себя не чувствовал. Он вел себя так же весело, как когда встречал нас с нуной в коридоре, и умело управлял беседой, не перетягивая одеяло на себя, но я не был уверен, действительно ли ему это нравится.

Он говорил, что ненавидит зависть тех, кто списывает всё на родителей, но лесть ему противна не меньше. Что он не собирается становиться жертвой любителей обсуждать чужие жизни, которые будут шептаться, что всё это — дешевое шоу принца, захотевшего примерить корону человека, сделавшего себя сам.

Его рассказы о том, что он хочет быть просто собой, вне зависимости от происхождения... Осторожное понимание и близость, возникшие той ночью. И то, как он ведет себя сейчас... Не только нуна была в замешательстве.

Наверное, у него есть причина. Я не пытался судить его сейчас.

Я не считал, что пользоваться помощью родителей и семьи — аморально. И это не могло стать причиной разлюбить его. Возможно, это был лишь вынужденный компромисс, второй лучший вариант, выбранный ради высшей цели, ради перехода на следующий уровень.

Просто, если его взгляды изменились, я хотел знать причину. Я хотел понять его.

Подавив желание уйти и найти нуну, я отдал пустой бокал официанту и с улыбкой поблагодарил женщину рядом, протянувшую мне новый коктейль. Она представилась главным редактором одного чикагского художественного журнала и сказала, что планирует опубликовать статью о выставке Шушу в следующем номере.

Вдруг кто-то схватил её за плечо, потянул на себя и громко, пронзительно поздоровался. Видимо, они были знакомы, так как обменялись короткими приветствиями, но она не выглядела особо обрадованной.

Мужчина, втиснувшийся в образовавшийся проем, когда она полуобернулась, в отличие от большинства гостей, был одет в яркий, модный костюм насыщенных цветов.

Отхлебывая из бокала, который вот-вот мог расплескаться из-за его небрежных движений, мужчина искоса посмотрел снизу вверх на него, стоявшего по диагонали от нас с ней.

— Я слышал, тут обсуждают неплохие инвестиции. Прямо-таки запахло деньгами.

Этот мужчина с ослепительно светлыми, почти платиновыми тонкими волосами, аккуратно зачесанными назад, казался слегка агрессивным — то ли из-за вызывающей одежды, то ли из-за того, что слегка пошатывался от опьянения.

<Глава 156>

— Все обсуждали новость о том, что мистер Лю, организатор сегодняшней вечеринки, планирует открыть филиал в Нью-Йорке.

Казалось, большинство собравшихся были хотя бы шапочно знакомы с блондином.

— Правда? Если речь об этом, то мне это тоже очень интересно...

— Но, похоже, инвестиции не потребуются. Кажется, у него нет причин искать финансовой помощи.

Услышав чье-то пояснение, мужчина почесал щеку и бросил на него оценивающий взгляд.

— Хм, жаль. В той галерее, похоже, намечается много интересного...

Главный куратор Чикагского института искусств (с впечатляющей бородой и в очках, придававших ему вид ученого), которого я встретил сегодня днем, выступил вперед и представил ему блондина.

Мужчина прилетел из Майами, чтобы посетить сегодняшнее VIP-открытие по приглашению галереи, организовавшей выставку Шушу. Он оказался сыном известного коллекционера, прославившегося тем, что купил работу знаменитого художника в его неизвестные годы за 20 тысяч долларов, а спустя 10 лет перепродал ее с прибылью в 10 миллионов. Сейчас этот мужчина и сам был одним из известных коллекционеров на юге США.

— Какой там коллекционер. Просто спекулянт.

Прошептал он мне на ухо по-корейски, почти касаясь его губами. Из-за улыбки на его лице никто не мог догадаться о смысле сказанного. Ю Ни-нуна или Джу Хан-хён наверняка умело подыграли бы ему и усмехнулись, но у меня сердце забилось чаще, и я лишь украдкой взглянул на мужчину напротив.

Наши взгляды встретились, и мужчина, подняв бокал с коктейлем, таким же ярким, как и цвет его волос, ухмыльнулся в мою сторону.

Я не смог выдавить даже неловкой улыбки и поспешно отвел взгляд.

С появлением блондина атмосфера за столом начала меняться под его влиянием. В то время как остальные просто наслаждались выпивкой для настроения, этот мужчина был уже изрядно пьян. А, как известно в любой культуре, десяти трезвым людям сложно справиться с одним пьяным.

— Бетам, кажется, не хочется этого признавать, но разве не правда, что альфы и омеги проявляют себя в искусстве гораздо ярче? Особенно в живописи — альфам никогда не угнаться за тонкостью и креативностью омег.

Мужчина гордо разглагольствовал о том, что его секрет инвестирования заключается в обязательной проверке внешности художника перед покупкой.

— Среди омег иногда встречаются люди с особо таинственной аурой. Работы таких художников я скупаю безоговорочно. Как бы это сказать... Такие омеги рано или поздно обязательно поднимаются на вершину.

Мужчина, которого что-то сильно забавляло, прищурился, трясясь от смеха, и добавил:

— Будь то благодаря таланту к рисованию или же благодаря тому, что они своим омежьим шармом соблазняют влиятельных стариков в мире искусства.

— Омега, омега... Вы повторяете это в конце каждого предложения. Слушать немного неприятно.

Видимо, он больше не мог это терпеть и решил остановить мужчину. Тон был вежливым, но тяжелые паузы между словами ясно передавали его недовольство.

Мужчина, который почти лежал грудью на столе, резко выпрямился, и глаза его заблестели. Словно он только и ждал этой реакции.

— О. Вам стало некомфортно? Не поймите неправильно. Я вовсе не хотел никого унизить.

Люди наблюдали за мужчиной с чувством зрителей в кинотеатре, которые терпят злодеяния на экране только ради того, чтобы увидеть финал злодея. Мужчина сам по себе напоминал неприятное шоу.

— Наоборот... Я в этом плане довольно старомоден и считаю, что альфа должен быть с омегой. Да и удовольствие в постели... с бетой это не сравнится. Раз уж мы тут в своем кругу, скажу: секс с омегой в течке, одурманенным феромонами... Ах... В этот момент это просто убийственно хорошо, настолько, что жизнь отдать не жалко. Мне даже жаль мужчин, родившихся бетами.

Лица всех присутствующих окаменели от неловкости, но мужчину это совершенно не волновало. Он был настолько груб и легкомыслен, что казалось, будто он изо всех сил старается сделать атмосферу ледяной.

Морэ, управляющая, Ину-хён. И Ави. Все знакомые альфы, которых я встречал до сих пор, были такими разумными людьми.

Осознание того, что этот уродливый мужчина передо мной — тоже часть мира, о котором я не знал (признаю я это или нет), вызвало у меня мороз по коже, словно я почувствовал чешую змеи, ползущей по голому телу.

Мужчина явно провоцировал именно его среди всей группы, и он, похоже, совершенно не собирался пассивно уходить от конфликта, отвернувшись от вызова. Наклонив свой бокал, он бросил на мужчину холодный взгляд.

Приняв у официанта новый бокал, мужчина пролил половину содержимого на пол и на лацканы своего яркого пиджака. Затем он громко рассмеялся и слизал алкоголь с пальцев.

— Учитывая, что мистер Лю публично раскрывает тот факт, что Шушу — Золотой омега, и использует его прекрасную внешность для рекламы, я думал, что мы с вами... найдем общий язык... Ах, какая блестящая стратегия. Работы такого прекрасного Золотого Омеги — я даже не раздумывал и купил сегодня сразу пять.

При упоминании о том, что мужчина зарезервировал сегодня работы Шушу, его брови и губы дрогнули.

— Но Шушу — это ведь не всё, так...?

Мужчина, облокотившись на стол, растянул конец фразы и бросил короткий взгляд в мою сторону.

На этот раз я почувствовал, как всё его тело напряглось. Его взгляд, устремленный на мужчину, больше не был отстраненно-холодным, как у зрителя, наблюдающего за злодеем на экране, не имеющим отношения к реальности. Но мужчина, словно человек, который не может покончить с собой и провоцирует другого убить его, не знал, как остановиться.

— Меня не волнует нынешняя известность. Если это работы такого омеги... Я бы мог забронировать всё, что он напишет в ближайшие 2-3 года. Он так привлекателен... Какая разница, если он просто проведет одну линию на пустом холсте.

— …!

Большая ладонь обхватила лицо мужчины, который нагло наклонялся ко мне.

Раздался глухой звук удара по лицу, а следом — звон разбивающегося о пол бокала, который был в руке мужчины.

Все, кто был рядом, отшатнулись от неожиданности. Мои плечи тоже окаменели от того, что произошло прямо перед моим носом. Он, не сводя глаз с мужчины, слегка толкнул меня назад рукой в область живота, давая понять, чтобы я отошел.

Всё произошло в одно мгновение.

Он ударил мужчину под правое плечо и в бок. Удары, казалось, намеренно избегали жизненно важных точек, но и этого хватило, чтобы мужчина рухнул на пол. Амплитуда движений была небольшой. Его действия были настолько лаконичными, что могло показаться, будто мужчина упал сам.

Последовали крики и шум. Мужчина не пролил ни капли крови, но, скорчившись на полу и обхватив живот, корчился от боли. Он даже не мог кричать, лишь издавал странные стоны и сжимался всё сильнее.

Джейн и Коннор тут же подбежали, чтобы разобраться в ситуации.

Он, даже повалив противника, тяжело дышал, его плечи вздымались — он был не в себе. Его крепко сжатые кулаки казались попыткой сдержать себя от того, чтобы броситься и добить.

Таким он мне был совершенно незнаком. Я даже не решался к нему подойти. Тот он, которого я знал до сих пор, человек на вершине рациональности и такта, справился бы с этой ситуацией гораздо более искусно.

Двое крепких сотрудников по вызову Коннора тут же подбежали, подхватили мужчину под руки, словно арестованного, и вывели из зала. Коннор последовал за ними. Несколько человек, бывших за столом, подошли к Джейн и объяснили ситуацию. Джейн кивнула и извинилась перед ними от его имени.

— Нет, что вы. Честно говоря, поскольку он клиент, тратящий большие деньги, нам всем приходилось терпеть, но здесь никто не станет винить мистера Лю. Он обращался с его художниками как со шлюхами, которых можно купить за деньги... Кто бы смог спокойно это слушать?

Выслушав их объяснения, Джейн перевела взгляд с него, который всё еще тяжело дышал, на меня, стоящего у него за спиной.

Джейн мягко предложила ему пойти в отдельную комнату и немного отдохнуть. Он, казалось, все силы тратил на то, чтобы сдержать свою ярость, но в этот момент медленно обернулся ко мне.

Молча протянул руку и взял меня за руку. Я не знал, что сказать, поэтому просто крепко сжал его ладонь в ответ.

Поручив вернувшемуся Коннору уладить дела в зале, Джейн отвела его и меня в комнату в глубине коридора. Это была небольшая гостиная с уютными диванами и чайным столиком.

Он и Джейн сели рядом на длинный трехместный диван, а я, по предложению Джейн, устроился в кресле напротив. Он не хотел отпускать мою руку, но Джейн убедила его, что сейчас так будет лучше.

— Он же в одной комнате, прямо перед тобой, Ихён. Всё хорошо. Опасности нет. Всё хорошо.

Она предложила ему виски без льда и сигарету. Я волновался, стоит ли предлагать алкоголь человеку в таком возбужденном состоянии, но к тому времени, как он выпил стакан виски и выкурил сигарету, его взгляд почти вернулся к норме.

— Фух... — он глубоко выдохнул, опустив плечи, покачал головой и заговорил. — Простите. Устроить такой переполох в доме Джейн...

— Я всё слышала. То, что этот тип нес такую пошлятину в моем доме, гораздо непростительнее, чем устроенный тобой шум, так что не извиняйся.

Наливая теплую воду в чашку из электрочайника в мини-баре в углу, она твердо сказала:

— Даже если бы я не слышала объяснений, я знаю, что ты бы не сделал этого без причины.

Добавив это, она пару раз похлопала его по спине и внимательно посмотрела сначала на меня, потом на него.

— Ихён-сси, он ведь омега, с которым ты общаешься?

— ...

Хотя она спрашивала осторожно, в ее голосе звучала уверенность.

Вместо ответа он поднял голову и посмотрел на меня. Взгляд, смысл которого было трудно уловить. Это выглядело и как простое созерцание без всякого подтекста, и как глубокая мольба, передающая сложные чувства.

— Разве это не был сработавший инстинкт защиты омеги, с которым ты общаешься?

Иначе, как бы ни был оскорбителен этот недочеловек, такой сдержанный человек, как он, вряд ли стал бы решать ситуацию кулаками. Она, казалось, была в этом убеждена.

— ...Нет?

— ...

В её уверенность закралось сомнение.

Он по-прежнему молчал, пристально глядя на меня. Его пустой взгляд, словно у человека, лишившегося всего и потерявшего волю к сопротивлению, казалось, просил меня ответить вместо него. Омега ли я, бета или кто-то еще.

В Гонконге. После того как он впервые вошел в меня и повязал, он, как безумный, выскребал из меня сперму и без конца извинялся. Его глаза сейчас напоминали те. Огромный и сильный, он на мгновение показался мне бесконечно беспомощным и хрупким мальчиком... Какая-то чистая печаль, казалось, просвечивала до самого дна его души.

Но даже это дно было прозрачным. Это не то же самое, что пустота. Оно было настолько прозрачным, что его не было видно.

<Глава 157>

Словно обесценивая свой долгий пристальный взгляд, он в одно мгновение без сожаления отвел глаза. Ссутулившись и расслабленно откинувшись на спинку дивана, он посмотрел на свои руки, словно на чужеродный предмет. И усмехнулся.

— Нет. Он бета.

На лице Джейн отразилось замешательство.

— Правда? Я совершила большую ошибку... Твоя реакция только что... безошибочно указывала на это. Простите, Ихён. Я сделала поспешные выводы.

— Нет, что вы. Правда... не берите в голову.

Джейн не за что было извиняться, ведь её предположение не несло в себе дурных намерений, как у того блондина. Точно так же, как я бессознательно считаю всех бетами и отношусь к ним соответственно, она просто судила обо мне как об омеге, основываясь на собственном опыте. Когда я несколько раз повторил, что всё в порядке, она улыбнулась с легким облегчением.

— Но то, что он... мой дорогой человек — это правда.

— ...

Взгляды Джейн и мой устремились на него.

Он всегда щедро выражал мне свою привязанность. Но впервые он так четко определил моё значение перед другим человеком.

Сделав вид, что не замечает наших взглядов, он поднял бокал и допил остатки виски.

— Вот как?

Лицо Джейн просветлело. У неё было такое взволнованное и довольное выражение лица, словно ей представили первую любовь сына. Но она не стала задавать вопросов, которые обычно следуют как по шаблону для пар... как давно мы встречаемся, как начались отношения, кто признался первым и так далее.

Не зная, как реагировать на Джейн, которая с блеском в глазах посылала мне слегка озорную улыбку, я неловко отвел взгляд и беззвучно, длинно выдохнул: «Ху...».

— Сегодня многие получили о тебе хорошее впечатление. Какое бы решение ты ни принял, мы с Коннором поддержим тебя. Не бери в голову то, что случилось. Если он так вел себя в мире искусства, то наверняка нажил себе куда больше врагов, чем известно.

Он не тот человек, из-за которого тебе стоит переживать; скорее всего, сейчас он узнает, кто ты, и сам будет рвать на себе волосы. Добавив это, она ободряюще сжала его запястье и отпустила.

— Раз уж он жил, мучая других ради забавы, размахивая своей небольшой властью, ему не помешает столкнуться с другой силой и самому помучиться.

Он ответил, что ему жаль лишь, что он доставил неудобства собравшимся, Джейн, Коннору... и мне, а на блондина ему плевать.

Джейн с улыбкой кивнула и встала с места.

— Отдохните немного вдвоем и выходите.

Даже после её ухода мы некоторое время молчали. Он смотрел на свой пустой бокал, а я сжимал чашку с теплой водой, которую дала Джейн, сказав, что это поможет успокоиться, и, чувствуя её тепло, мы оба погрузились в свои мысли. Нет, какие там мысли. Всё моё сознание было сосредоточено на человеке, сидящем напротив. Несмотря на небольшую суматоху, музыка с вечеринки продолжалась, и её вибрация — бум-бум — едва слышно передавалась через стены.

Молчание нарушил он. Тук-тук — он похлопал по месту рядом с собой. Но в его глазах, смотрящих на меня, не было уверенности, выполню ли я его просьбу.

Оглянувшись на дверь, через которую она вышла, я с колебанием встал и пересел к нему. Он просто пристально смотрел на меня. Взглядом, говорящим, что он очень хочет коснуться. Что он безумно хочет прикоснуться, но не решается, не зная, что я чувствую.

Бессмысленно вращая в руке пустой бокал для виски, в котором уже ничего не осталось, он, казалось, подбирал слова.

— Ты меня боишься?

Глупый вопрос. Я покачал головой без промедления.

— Не знаю, поверишь ли ты... но я впервые кого-то ударил.

— ...

— Я с самого детства обучался некоторым видам единоборств для самообороны, но это всегда было лишь крайним средством защиты... Нельзя же применять насилие каждый раз, когда кто-то выводит из себя. Меня также учили опасности физической силы и ценности духа и разума, контролирующих её. Ну... раз ты стал свидетелем такой сцены, в это, наверное, трудно поверить...

Горько усмехнувшись с самоиронией, он снова опустил взгляд на бокал в руке. Видеть его таким неуверенным передо мной было удивительно, но на душе стало тяжело.

Между нами оставалось пространство, куда мог бы поместиться ребёнок. Сократив это расстояние наполовину, я подтянул свои бедра по мягким подушкам и придвинулся к нему ближе. Легко, словно щекоча, я провел рукой вверх-вниз по его руке, обнаженной под закатанным рукавом рубашки, и спустился к запястью.

Он смотрел на меня прямо, словно наблюдая за чем-то удивительным. Затем, реагируя на мое движение, поставил бокал и протянул руку. Медленно накрыл мою ладонь своей большой и теплой ладонью.

— Я верю.

В его голубых глазах мелькнуло слабое облегчение. Его взгляд был таким же отчаянным, как у человека, нашедшего тонкую нить надежды в пучине отчаяния. Неужели это действительно повод так сильно сомневаться в себе передо мной? Мне было больно видеть, как он винит себя сильнее, чем это необходимо.

— Пожалуйста, не бойся меня... Я больше так не буду... — добавил он мучительным голосом, словно умоляя не презирать его.

Глядя на него, боящегося, что я отстранюсь, я вспомнил то время, когда мы только познакомились. Тогда я был для него никем. Временный работник, который поможет и скоро уйдёт. И он даже остерегался меня ради дорогих ему членов семьи «Фантома».

Теперь я знаю. Он не из тех, кто проявляет доброту к малознакомым людям. Он из тех, кто ставит на первое место близких и сосредотачивается только на них. Даже с близкими он не тот человек, кто раскрывает и делит всего себя. Так что, возможно, кто-то сочтет его не слишком хорошим человеком.

Я тоже поначалу чувствовал эту стену и падал духом, но сейчас... именно потому, что он такой, я безраздельно владел его вниманием и любовью, направленными только на меня.

Интересно. Одинаковая черта характера: сначала она причиняла боль, а потом стала достоинством, которое не хотелось бы менять. Войдя в мир за его стеной, из-за которой я когда-то чувствовал обиду и неуместный бунт, теперь я испытывал облегчение от того, что он не добр ко всем подряд. Усмешка вырвалась у меня от осознания собственной мелочности.

Покачав головой, я переплел пальцы с его рукой.

— Я не боюсь. Все ведь сказали, что ситуация была такой, что это было оправдано. Злиться — это естественно. И спасибо, что разозлились. Честно говоря, я тоже... очень разозлился.

— ...

— Я не пытаюсь оправдать насилие, но... не всегда же можно сохранять рассудок и принимать взвешенные решения в любой ситуации. Мы же люди...

В его глазах стало заметно больше спокойствия, чем раньше.

— Я привез тебя сюда не для того, чтобы ты слушал всякую чушь... Прости.

Он нахмурился, снова вспоминая слова блондина.

— Это... не то, за что Ави... должен извиняться, так что не говорите так.

Не в силах скрыть радость от того, что я назвал его по имени Ави, он слабо улыбнулся. Казалось, только услышав это имя, он окончательно убедился, что я не собираюсь отталкивать его из-за случившегося, и успокоился.

Глядя мне в глаза, он поднес наши переплетенные руки к губам и поцеловал тыльную сторону моей ладони. А затем поцеловал каждую костяшку моих пальцев, согнутых к его руке. Это был поцелуй, словно он получил что-то настолько драгоценное, что не смел даже крепко сжать.

— Хорошо, что ты не почувствовал эту вонь.

В его голосе, когда он это говорил, слышалось облегчение и одновременно холодная ярость.

Я, конечно, не заметил, но, похоже, блондин выпустил свои феромоны на меня. Если он принял меня за омегу и пытался сбить с толку и соблазнить феромонами... тогда его неспособность сдержаться и вспышка гнева стали ещё понятнее. Вряд ли кто-то сможет сохранить хладнокровие, увидев прямо перед собой, как любимого человека пытаются соблазнить или оскорбить таким вульгарным способом.

Тот мужчина на вечеринке галереи The Face в Гонконге (если подумать, он тоже был ярким блондином). Когда тот мужчина выпустил на меня феромоны, он тоже отреагировал грубо. Но тогда это не доходило до того, чтобы полностью выйти за рамки самоконтроля, как сейчас.

Глядя на его густые ресницы, опущенные, пока он спокойно касался губами моего среднего пальца, я вдруг почувствовал любопытство. На самом деле, оно беспокоило меня с тех пор, как я услышал от Джейн про «инстинкт защиты омеги, с которым общаешься». Я колебался, боясь показаться навязчивым, но любопытство пересилило.

— Если омега становится вашим возлюбленным, вы... становитесь как другой человек, ради него... готовы в огонь и в воду?

— ...

Не отрывая губ от моего пальца, он поднял глаза и посмотрел на меня. Поводив глазами и внимательно изучив каждый уголок моего лица, он решительно покачал головой, словно придя к выводу.

— Это не так. Если это ты, то это не имеет отношения к инстинктам. Я просто не могу смотреть на угрозу твоему счастью и безопасности, не просто из-за инстинкта... не потому, что ты омега... а потому что это ты.

Его последние слова прозвучали немного странно. В зависимости от интерпретации, это могло звучать как призыв поверить в искренность, лежащую в основе его недавнего поведения: мол, это не «инстинкт, сработавший из-за того, что я омега», а его «любовь» ко мне.

Если так, то для меня, беты, это было излишним убеждением, но всё зависело от толкования. Ответ немного отклонился от сути вопроса, но я не хотел быть назойливым. В конце концов, это была лишь мысль, рожденная легкой ревностью, присущей детской сфере влюбленности. Непродуктивная и временная сентиментальность по поводу событий, которые не произошли, и воображаемого соперника, которого не существует.

<Глава 158>

Между нами снова повисла тишина. Но теперь она была намного более расслабленной, чем сразу после ухода Джейн.

У него было что сказать, но, похоже, он колебался: опустив глаза, он слегка прикусил нижнюю губу и отпустил.

— И ещё. Почему ты так сказал?

Хоть он и старался не подавать виду, в его голосе звучала обида и недовольство, словно он ворчал.

— Что...

— О том, что кто-то другой станет моим возлюбленным. Даже если это просто предположение...

Он так мило надулся из-за такой мелочи, что моё напряжение наконец спало, и я рассмеялся. Это было похоже на лёгкий, неожиданный удар. Разумеется, приятный.

Раньше я и подумать не мог, что в отношениях он может терять самообладание из-за таких пустяков.

Не знаю, как он, но я именно в такие моменты по-настоящему осознавал, что «встречаюсь» с ним.

Разница лишь в степени, но, наверное, как и все влюбленные, он мог обижаться на ерунду и требовать более нежных проявлений любви... Человек, который для других всегда оставался великодушным, спокойным и, так сказать, «крутым», только передо мной мог стать немного капризным, разрушая свою неприступную броню и обнажая уязвимость и неравновесие. Такие моменты становились для меня смыслом наших отношений.

Он наклонил своё крупное тело, уткнувшись лицом мне в шею.

Говорил, чтобы я не смеялся, что он говорит серьёзно, а я пытаюсь отшутиться; тёрся губами о мою шею, словно ластящийся ребёнок, а когда я всё равно не переставал смеяться, в конце концов, с досадой укусил меня.

С трудом сдерживая смех, я наклонил голову и посмотрел на него сверху вниз. Погладил его по щеке. Он протянул левую руку, не переплетенную с моей, и погладил меня по правой руке.

— Немного. Можно?

На его до боли осторожный вопрос я молча обнял его за талию и коснулся губами его век. Он выпрямился и посмотрел на меня.

Взял моё лицо в свои ладони и нежно погладил щеки большими пальцами. Он смотрел мне в глаза, и подушечки его больших пальцев легко касались моих ресниц. От щекочущего ощущения, словно пёрышком провели, я немного улыбнулся, и наши губы встретились.

Его мягкие, но сухие губы медленно, меняя угол, вбирали мои, прижимались, исследовали языком. Его большие ладони переместились с щек на уши, плотно прижавшись, словно отгораживая меня от звуков мира.

В мире, полном лишь звука текущего воздуха, словно под толщей воды, чувствовать только его тепло, губы и запах было прекрасно.

Вместо того чтобы, как обычно, смело вторгаться и целовать до боли и припухлости, он мягко терся о слизистую, сплетая языки в медленном поцелуе, который постепенно разжигал жар в глубине тела, и в конце концов у меня вырвался сладкий вздох.

Почувствовав, что если продолжить, это станет опасным, я слегка оттолкнул его в грудь и опустил голову. Его твердая грудь под моей ладонью быстро вздымалась и опадала от начинающего нарастать возбуждения. Всё моё тело, опьяненное его запахом, ныло, словно при простуде. Не только открытая кожа... но и где-то глубоко внутри.

Честно говоря, за несколько дней до приезда в Чикаго и до сих пор у нас не было полноценного секса с проникновением. Он был очень занят. За два дня до отъезда, ночью, мы оба уже не могли терпеть, и секс, который обычно длился часами, мы сократили до 30 минут — это был единственный раз за последние пять дней. И даже тогда времени на сцепку не хватило.

Те 30 минут секса под душем в ванной открыли мне новый факт: я больше не могу довольствоваться такими урезанными отношениями.

Хотя он и вошел в меня, помассировал простату и довел до оргазма, из-за отсутствия сцепки я мучился от неугасающего жара. Раньше, ещё до того как я успевал осознать своё желание, он всегда приходил с горящим взглядом и удовлетворял меня с избытком, поэтому я не знал, насколько привык к удовольствию от секса.

Даже была мысль, что у него очень сильное желание, а я просто реагирую телом, когда любимый человек создает сексуальную атмосферу. Я так думал в какой-то мере.

Но если раньше это и было правдой, то теперь нет. Несмотря на то что я один раз кончил, жажда его тела не утихала. Я был поражен собой: после того как он ушел доделывать работу, я трогал себя, извивался, засовывал пальцы внутрь, ища его.

Поэтому, честно говоря, сейчас я был неудовлетворен. Просто находясь в тихом месте, окруженный его запахом и погруженный в поцелуй, я чувствовал импульс наброситься на него, сорвать рубашку и прижаться к его голому телу. Остановиться на поцелуе было так же трудно, как... знаю, немного странное сравнение... прервать мочеиспускание на полпути.

Он отстранился от меня, но всё ещё держал за плечи, глядя на меня с желанием большего и тяжело, с сожалением дыша. Казалось, нельзя позволять атмосфере уходить в это русло, поэтому я пару раз кашлянул и сменил тему.

— Нуна... кажется, была сильно шокирована.

— ...

— Думаю, больше всего... она растерялась, узнав столько всего сразу. Не знаю, могу ли я такое говорить, но... вы ведь поговорите с ней?

Я осторожно спросил, искоса поглядывая на него. Его рука, лежавшая на моем плече, скользнула вниз и сжала мое запястье.

— Конечно.

И он, низко наклонившись, поцеловал меня ещё раз.

— Я сейчас умру.

Его болезненный шепот, когда он отстранился, заставил меня почувствовать то же самое. От одного звука его голоса, полного желания... ко мне, внутри всё задрожало. Сексуальное желание, переходящее границы привычного и смущающее своей силой, заставило меня почувствовать стыд, и я невольно сжался. Это было похоже не на здоровое влечение, а на какую-то жадную похоть распутника, поэтому я никак не мог быть до конца честным.

— Я выйду первым, а вы посидите здесь ещё минут 5, нет, 10, и выходите.

— ...

— Сейчас лицо Со Ихёна....

Я не стал спрашивать, что он имел в виду, понимая всё без слов. Он неловко усмехнулся и встал первым.

Я вышел из комнаты только после того, как медленно выпил стакан уже остывшей воды. Несмотря на инцидент, вечеринка была в самом разгаре. Казалось, уход незваного гостя даже поднял всем настроение. Он, похоже, был окружен людьми и приносил извинения. Вместо того чтобы подходить к его группе, я решил поискать нуну.

Нуна разговаривала с Ридом Роджерсом у бассейна, за стеклянной стеной террасы, напоминающей оранжерею. В соцсетях они были подписаны друг на друга, но в реальности встретились сегодня впервые. Судя по выражению их лиц, разговор не был легкой светской беседой. Я решил, что лучше не мешать.

Нерешительно остановившись на террасе между залом и бассейном, я оглянулся. Он уже вернулся к своему веселому и расслабленному образу, каким был до инцидента, и общался с людьми.

Он не был тем, кто активно лезет в разговоры, но всегда казался центром компании. Один мужчина, стоявший по диагонали от него, что-то рассказывал, активно жестикулируя. Люди легко смеялись, а когда улыбнулся он, смех остальных стал громче. Издалека эта атмосфера была ещё заметнее.

Вспомнилась первая VIP-вечеринка открытия, на которой я был временным сотрудником, вскоре после нашего знакомства. Тогда я вместе с Джу Хан-хёном смотрел на него, окруженного людьми и улыбающегося у стойки информации. Пытаясь представить его отчаянное состояние под водой, где он, стиснув зубы, бешено греб ногами, хотя внешне казалось, что всё дается ему легко.

Мне хотелось ещё немного подышать свежим воздухом, но я не хотел попасться на глаза и помешать нуне и Риду. Я прошел вглубь террасы, за пышные садовые деревья, в тень, куда не доставал свет, и тихо присел на железный стул.

Отсюда его лицо было видно лучше, чем с того места, где я стоял раньше. Глядя, как он смеется, поддакивая чьей-то шутке, я понял, что и сам улыбаюсь. Осознав это, улыбка неловко застыла.

С того первого открытия многое изменилось. Он, казавшийся человеком из другого мира, стал мне так близок, словно моё второе «я», наблюдающее за мной со стороны... Но в этот момент, глядя на него через стекло в чужой стране на другом континенте, после тринадцатичасового перелета из Сеула, я почувствовал себя зрителем, который плачет и смеется над персонажем в телевизоре, не имеющим ко мне никакого отношения.

Жар от недавнего поцелуя казался уже давно испарившимся прошлым, и я коснулся губ. Ущипнул себя так сильно, чтобы было больно, как он всегда делает, но удовольствия в этом не было.

Не в силах подойти ни к нуне, ни к нему, я смотрел из тени террасы на луну Чикаго, окутанную густым туманом. Она была мутной, как зеркало, в котором ничего не отражается.

<Глава 159>

Вечеринка продолжалась до двух часов ночи. Большинство гостей разошлись между полуночью и часом, но мы, в числе последних, попрощались с Джейн и Коннором и разъехались в своих седанах по ночному Чикаго около двух.

Словно прощаясь со старыми друзьями, он шумно попрощался с людьми, и, как только сел в машину, зачесал волосы назад, запуская в них пальцы, и закурил. Сидя на переднем сиденье, он опустил стекло, и влажный холодный ночной воздух коснулся моего лица. Было свежо.

— Насчёт филиала в Нью-Йорке. Вы ничего не хотите мне сказать?

Нуна, сидевшая рядом со мной на заднем сиденье, прямо за водителем, не выдержала и заговорила первой.

— Ты же знаешь, я давно об этом думал. Зачем так удивляться, будто слышишь впервые? — ответил он, выпуская длинную струю дыма в окно. Его голос был тяжелым и хриплым от усталости.

— Вы говорили, что когда-нибудь откроете филиал за границей. За выпивкой, за обедом, за кофе... Вы упоминали об этом вскользь, как о мечте, которую хотите осуществить в далеком будущем. Но вдруг, совершенно неожиданно, я узнаю, что эта мечта стала реальностью и мы едем в Нью-Йорк прямо сейчас... Как тут не удивиться?

Тон её не был обвиняющим. Казалось, нуна изо всех сил старалась не поддаваться эмоциям. Скрестив руки на груди, она крепко сжимала свои локти.

— Выставка в Чикаго, подготовка к совместной выставке во второй половине года... И я, и вы... Вся галерея была невероятно занята. Если бы я заговорил о филиале в Нью-Йорке в такой момент, вы бы только разволновались, поэтому я намеренно молчал. Собирался рассказать, когда вернемся в Сеул. Мне жаль, что ты узнала об этом таким образом, но... Ю Ни.

Он повернулся, чтобы встретиться с нуной взглядом.

— Давай не будем придавать слишком большого значения тому, когда я об этом сказал. Хорошо?

С моего места я не видел его лица полностью, но даже по его изможденному профилю было понятно, что сегодняшний день дался ему нелегко.

Впрочем, нуне, вероятно, тоже. Я не знал, слышала ли она о скандале с блондином, который он устроил, и не хотел сравнивать степень их переживаний, но... мысль о том, что эта ночь для него, нуны и меня была не самой приятной, вызывала жалость из-за этой неизбежной холодной атмосферы.

— Управляющая знает? — спросила нуна.

Он снова отвернулся к лобовому стеклу и затянулся сигаретой.

— Она против, считает, что слишком рано. Когда вернемся и обсудим результаты этой поездки, ее реакция изменится. Я как-нибудь ее уговорю.

— Почему вы вдруг так спешите?

— ...

Мы немного подождали, но ответа на этот вопрос нуна не получила.

— Вдруг соглашаетесь на интервью, тратите свои личные сбережения на вечеринку непомерного масштаба... Это показалось мне странным. Раньше вы никогда не привлекали личные средства для решения деловых вопросов.

Нуна замолчала и, глубоко выдохнув «фу-у-у», взъерошила волосы. От Олд-Тауна до отеля было не так уж далеко. Весь город по-прежнему был окутан туманом, но в конце прямой дороги уже виднелся пункт назначения.

— Представители нескольких крупных галерей из Нью-Йорка, которым вы оплатили перелет и проживание, — это ведь всё за ваш счёт, директор?

Он положил правую руку на оконную раму и коснулся виска. Даже с заднего сиденья было слышно, как глубоко он затягивается.

— Я не вкладывал их раньше просто потому, что не считал нужным, а не потому, что сознательно пытался разделить личные средства и средства «Фантома».

— Мы с вами работаем уже несколько лет, вы думаете, я в это поверю?

— ...

Он оторвал спину от сиденья и затушил сигарету в пепельнице машины.

— Я знала, что вы из непростой семьи. Но... я также знаю, что после открытия «Фантома» вы ни разу не использовали своё происхождение. Но... почему вдруг у вас возникло такое огромное желание открыть филиал, что вы готовы раскрыть семейные связи, которые скрывали всё это время, ради продвижения? Честно говоря, я сейчас не понимаю, кто вы, директор.

Голос нуны звучал скорее растерянно, чем осуждающе. Если его поведение сегодня показалось странным даже мне, то каково было нуне, которая работает с ним уже несколько лет? Не нужно было обладать богатым воображением, чтобы понять это.

После того как дым полностью выветрился, он, так и не закрыв окно, сухо ответил:

— Я исходил только из деловых соображений. Выставка Шушу станет хорошим поводом, а если мы откроем филиал одновременно с сенсационным дебютом Со Ихёна, лучшей рекламы и придумать нельзя. Это всё. Я принял решение и просто сменил курс, начав действовать решительно.

Если бы я задал ему тот же вопрос, что и нуна, и получил бы такой ответ, то вряд ли бы полностью поверил.

Его довольно сложные чувства к родителям и скептицизм, который он испытывал среди людей, связывающих каждое его движение с его происхождением, казались не просто мрачным недовольством жизнью, а частью его убеждений и идентичности, составляющих основу его личности.

Тот факт, что он не раскрывал своего происхождения и не использовал его в бизнесе, никак не мог быть бессмысленным. Такое впечатление у меня сложилось из его рассказов о семье.

Возможно, он решил, что сейчас не время для подробных объяснений, и планировал всё обсудить должным образом после возвращения.

Вскоре даже сквозь туман очертания отеля стали отчётливо видны. Нуна потерла обнаженные руки и сказала:

— После поездки в Гонконг вы стали работать из виллы в UN Village... Вы всё это время занимались подготовкой к открытию филиала в Нью-Йорке?

Теперь голос нуны звучал очень уставшим. Казалось, она больше не собиралась допытываться ответов. По крайней мере, не здесь и не сейчас.

— Как и говорил Квон Джу Хан, вы действительно плели там заговор.

Вспомнив шутку хёна, сказанную в разгар лета, когда мы вчетвером ели гамбургеры на крыше его дома, нуна запоздало рассмеялась, словно из неё выпустили воздух.

Машина остановилась перед главным входом отеля. В шуршащей тишине нуна первой вышла из машины.

Я мельком взглянул на его лицо, пока мы шли к лифтовому холлу: казалось, замешательство нуны его почти не волнует. Чувствовалась сильная усталость, но он выглядел так, словно его занимала какая-то другая, более серьёзная проблема, о которой я не знал.

В два часа ночи в лифте были только мы трое.

Нуна, которой нужно было выйти раньше нас на 12-м этаже, стояла перед дверью, теребя свой клатч, сказала:

— Вы — владелец «Фантома», и я знаю, что вы не обязаны каждый раз объяснять нам все свои решения касательно галереи. О личной жизни и семейных делах и говорить нечего. И всё же... узнать об этом вот так... обидно, ничего не поделаешь. Извините. Сколько бы я ни строила из себя важную персону, я всё ещё просто ребенок.

Он, стоявший рядом со мной, прислонившись к стене напротив двери, смотрел ей в спину и не спешил отвечать. Только убрал волосы со лба и глубоко вздохнул. Лифт как раз проезжал 7-й этаж, направляясь к 8-му.

Нуна наполовину обернулась и посмотрела на меня.

— А ты... знал?

Во взгляде читалась полууверенность в том, что я знал. Иными словами, она была уверена лишь наполовину.

— А... это...

— О филиале в Нью-Йорке Со Ихён тоже узнал только сегодня днём.

Пока я колебался, раздумывая над самым мудрым ответом, он ответил за меня. В зависимости от того, как это воспринять, могло показаться, что он меня выгораживает.

— Значит, вы хотите сказать, что о том, что директор — сын Ника Лю и Суки Кинг, он знал заранее?

Это был острый вопрос нуны. Но это не значит, что он был полон злобы, как удар ножом в открывшееся уязвимое место.

— ...

Он не стал отрицать, и нуна вздохнула. Затем она протянула руку и положила её мне на плечо.

— Я не собираюсь упрекать вас в том, что ему вы рассказали, а от нас скрыли. Я просто спросила, потому что мне правда было любопытно, так что не делай такое лицо.

С спокойным объявлением о 12-м этаже двери открылись. Нуна, изобразив вымученную улыбку, которая была хуже, чем отсутствие всякой улыбки, сжала и отпустила моё плечо, а затем перевела усталый взгляд на него.

— Сегодня вы хорошо потрудились. Увидимся завтра в 10 в лобби.

Двери закрылись прежде, чем он успел ответить ей взаимностью.

Путь с 12-го по 16-й этаж занял меньше минуты, но в тишине казалось, что воздух выкачивают из кабины, и мне стало трудно дышать.

— Что нам делать с воскресеньем... мы не сможем провести его вместе?

Попытка сменить тему? Выходя из лифта, он заговорил о совершенно другом и обнял меня за плечи. Он притянул мою голову и поцеловал в висок; от него исходила сильная усталость.

Ближе к концу вечеринки он получил приглашение на воскресный обед от Хлои Кент и нескольких других важных персон. Видимо, разговор с Кент пошел в позитивном ключе. Из-за этого нам пришлось отменить наш план на обед.

Сейчас я хотел спросить его и услышать совсем о другом, но момент казался неподходящим.

— Но мы ведь сможем провести вместе вечер...

Я пробормотал это, неловко обнимая его за талию, пока он открывал дверь номера ключ-картой. Щелчок. Толкнув правую створку двустворчатой двери внутрь — он коротко улыбнулся, словно благодаря за понимание.

В небольшом холле перед гостиной, откуда пути расходились в его спальню и мою комнату, он не отпустил меня, а потянул за руку в сторону своей комнаты.

— Эм...

Почувствовав, как я замешкался и потянул руку назад, он остановился и обернулся.

— Может, сегодня поспим отдельно?

— ...

— Уже очень поздно... Завтра официальное открытие, и вам нужно быть там с утра.

На мгновение его глаза напомнили мне экран телефона, который с грохотом проехался по асфальту и покрылся трещинами.

Отпустив мою руку, он бессмысленно провел кончиками пальцев по краю консоли, на которой стояли ваза с цветами, лампа и телефон. Словно проверял, хорошо ли вытерли пыль.

— Ты правда беспокоишься обо мне? Или это косвенный способ сказать, что ты хочешь спать отдельно?

Я понял, что он пожалел о своих словах ещё до того, как закончил фразу. Он плотно сжал губы, тяжело выдохнул через нос и потёр лицо ладонью, словно пытаясь стереть усталость.

— Извини. То, что я сейчас сказал... это просто глупый срыв. Прости... За день произошло слишком... много всего, я стал слишком чувствительным... Думаю, ты прав, сегодня лучше поспать отдельно.

Вслед за нуной он тоже выдавил из себя улыбку. Сказал, что день был тяжелым, и поблагодарил за то, что я хорошо держался. Пожелал спокойной ночи. Он нежно поцеловал меня на прощание, но я не мог нормально спать. Наверняка он тоже. Если бы я знал, что так будет, лучше бы мы просто спали вместе, касаясь друг друга кожей и теплом, успокаивая усталость и тревогу. Я долго ворочался, сожалея об этом.

<Глава 160>

Когда я наводил справки в Сеуле, говорилось, что в сентябрьском Чикаго дождь идет в среднем раз в четыре дня. Мы столкнулись с дождем уже на второе утро.

Пейзаж, в котором низко нависшие светло-серые облака и туман смешивались с величественной и своеобразной архитектурой Чикаго, был настолько атмосферным, что хотелось бродить по улицам весь день с зонтом на плече, но это неизбежно создавало помехи для проведения мероприятия.

Фотозона, установленная у входа в галерею, стала бесполезной, и расписание изменили: вместо этого решили выделить время для краткой фотосессии после сессии вопросов и ответов с художником, которая была подготовлена в глубине зала.

Внутри и снаружи галереи некоторое время царил хаос, пока немалое количество людей провожали в помещение.

Поскольку сегодня был день официального открытия выставки, здесь собрались представители различных СМИ Чикаго, операторы блогов и соцсетей, посвященных искусству, а также обычные посетители, из-за чего в самой галерее и её окрестностях было многолюдно.

Взяв баночный напиток, предоставленный галереей, и будучи подхваченным толпой, я поднялся на второй этаж и занял место у перил, где было сравнительно свободно, недалеко от лестницы.

Позади стола в центре временно оборудованного выставочного зала стоял Шушу, и нетрудно было заметить его и нуну, которые стояли в шаге позади, словно ассистируя Шушу. Шушу и нуна то появлялись, то исчезали, заслоняемые людьми, но здесь, где средний рост был выше, чем в Сеуле, по крайней мере, его лицо возвышалось над головами людей больше чем на пядь.

Интерес к прекрасному фотографу — «золотому омеге», прилетевшему из восточного города и делающему тонкие, но сильные снимки, был огромен и в Чикаго. Было немало посетителей подросткового и двадцатилетнего возраста, просивших о селфи с Шушу или автографе.

Раз это первая персональная выставка Шушу в США, казалось вежливым прийти в галерею и поздравить его, поэтому я пришел к открытию. Но глядя на нынешнего Шушу, который, обливаясь потом в окружении людей, неловко улыбался, я подумал, что если хотя бы я избавлю его от поздравлений, это скорее поможет.

Отправляясь в галерею примерно на час раньше меня, он спрашивал, действительно ли я буду в порядке, видя его рядом с Шушу. Сказал, что волнуется, как бы я не набросился на него с поцелуями от ревности, превратив галерею в хаос. Хоть он и говорил это в шутку, дразня меня... сейчас я был совершенно спокоен, настолько, что казалось бессмысленным то, как я упрямился и не хотел отпускать его к Шушу три недели назад. Впрочем, и тогда я ревновал не потому, что не доверял ему...

Я переживал, не будет ли атмосфера неловкой из-за того, как мы расстались прошлой ночью, но, встретив его утром в гостиной, я с облегчением заметил, что он, кажется, восстановил силы.

Сказав, что это день, когда мои работы впервые будут представлены миру, пусть и неофициально, он даже подготовил букет, а точнее, цветочную корзину. Это была настолько пышная и красивая корзина, что, если поднять её обеими руками, как в объятиях, она закрывала обзор. Она была роскошной и великолепной, словно маленький сад.

Когда я вышел в гостиную, он уже почти закончил сборы и снова извинился, упомянув вчерашний вечер. А ещё сказал, что забронировал отличное место для ужина и, вероятно, сможет вернуться в отель к пяти часам, так что мы договорились встретиться в номере примерно в это время.

— Пэк Ю Ни тоже придется пойти с нами, так что романтического свидания не получится.

Я первым поцеловал его в щеку, пока он говорил это с притворным недовольством, хотя с самого начала и не думал идти без нуны. Разумеется, это переросло в более глубокий поцелуй.

Стоя в гостиной и размышляя о том утреннем поцелуе среди аромата цветов, я вдруг почувствовал, что встретился с ним взглядом в реальности, и на мгновение замер. Подумал, не показалось ли мне, но он шутливо сморщил лицо, изображая выражение «умираю, как тяжело». Его взгляд определенно был направлен на меня.

Усмехнувшись, я указал указательным пальцем вниз, давая понять, что спущусь на первый этаж, и он кивнул, показывая знак «ОК».

Даже лестница была изрядно забита новыми входящими посетителями. Всё же очередь на спуск была в лучшем положении, чем очередь на подъем. В толпе, поднимающейся наверх, группа подростков возбужденно обсуждала внешность Шушу.

Кто-то упомянул и высокого мужчину, стоявшего рядом с Шушу, с редким сочетанием черных волос и глаз, подобных голубым алмазам.

Тогда кто-то другой назвал имя известного голливудского актера британского происхождения и сказал, что он похож на него. «Что? Ты шутишь? Тот мужчина гораздо красивее!» — решительно возразила девушка в шикарном наряде, скрестив руки на груди, та самая, что сравнила его глаза с голубыми алмазами.

Я понимаю этот переполох людей. Герой сегодняшнего дня — Шушу, но он был человеком, чье присутствие невозможно скрыть, даже если бы он попытался раствориться в стене. Если реагировать на каждое проявление любопытства, симпатии и восторга, которые люди проявляют, просто увидев его внешность, никаких нервов не хватит.

Когда я, ведомый сотрудниками галереи, наконец медленно спустился по лестнице, в кармане завибрировал телефон. Это был Ину-хён. Выбравшись из потока людей, направляющихся в основном на выход из галереи, и свернув в холл первого этажа, я ответил на звонок.

— Да, хён!

[...Хм. Что такое? Ихён-сси раньше так мне радовался?]

Услышав искренний тон хёна после небольшой паузы, я неловко усмехнулся. Честно говоря, получить звонок от знакомого за границей было приятнее, чем обычно.

[Я звоню поздравить с первой выставкой. Вы заняты?]

— Нет. Я сейчас один.

[Как ощущения от начала первой выставки?]

— Я только что спустился посмотреть, до этого был наверху. Я ещё не видел картины на стенах, поэтому... пока не очень верится.

[Судя по всему, мой букет вы ещё не получили.]

— Что?

[Я попросил отель подготовить его, чтобы вы получили до выхода. Видимо, не совпало по времени.]

В голосе хёна слышалось сожаление, которое он старался скрыть, и мне стало неловко. Присев на скамейку рядом с большим горшком с пальмой арека, я поблагодарил хёна за заботу. Он рассмеялся, сказав, что благодарить не за что, раз я ещё даже не получил его.

[Вчера было VIP-открытие, верно? Картины Ихён-сси, случайно, не проданы?]

— А... нет. Директор сказал, что в этот раз просто проверит реакцию на выставку...

[Он сказал, что не будет продавать?]

— Да. В этот раз.

«Собирается ли он вообще их продавать?» — пробормотал хён словно про себя, а я теребил банку с напитком. Присмотревшись, я увидел, что это кофейный напиток. Пара, на вид лет двадцати с небольшим, прошла мимо, направляясь в выставочный зал в глубине. Туда, где висели мои картины. Сердце почему-то забилось быстрее.

[Как самочувствие? Нет дискомфорта при еде?]

— Стало намного лучше. Аппетит почти вернулся, и, наверное, благодаря витаминам, которые вы порекомендовали, состояние тоже в порядке.

[Хм... Значит, он всё ещё не сказал.]

— Что?

Я почувствовал, как хён на том конце провода улыбнулся, растягивая губы.

[Я немного похвастался, мол, кто лечил — конечно, будет эффект.]

Разговор закончился на шутливой, но серьезной ноте: хён сказал, что в Чикаго нет особо знаковых сувениров, поэтому, хоть это и банально, лучше всего подойдет городской тамблер из Starbucks.

Я почувствовал, что напряжение немного спало. В отличие от времени с ним, когда я не мог расслабиться, желая выглядеть хорошо и чувствуя на себе взгляды, разговор с хёном был просто комфортным. Напряжение, которое давал он, было приятным трепетом, совсем не похожим на дискомфорт, но иногда нужны и моменты расслабления.

С чувством, что выражение лица стало легче, я сунул телефон в карман и встал со скамейки.

В отличие от второго этажа, где даже лестница была забита людьми, внизу было гораздо свободнее. Следуя за красивой типографикой на стене, указывающей на выставочный зал, я прошел вглубь. По мере удаления от входа и шума наверху, в уши постепенно проникала спокойная и мечтательная лаунж-музыка, играющая в помещении.

— ...

Обогнув угол бетонной стены и увидев картины, висящие под мягким рассеянным светом, я поджал пальцы в кедах. К лицу прилила кровь. Я почувствовал, как горят кончики ушей.

Это было похоже на то чувство, когда приходишь в школу и видишь, что страницы твоего дневника вывешены на доске объявлений у ворот. Или, как иногда бывает во сне, чувство стыда и неловкости, когда наблюдаешь со стороны за собой, стоящим голым среди одетых людей.

Таким было первое впечатление.

Около двадцати посетителей, казалось, в основном убивали время, ожидая, пока наверху станет свободнее. Но это не имело значения. Я был абсолютно неизвестен, и я не был настолько глуп, чтобы не понимать, какая это огромная удача и повод для благодарности — получить такую возможность в моем положении.

«Отчуждение», ню Джу Хван-хёна, которое пока носило временное название «Без названия» (Untitled), и ещё одна работа, законченная позже. Всего три картины висели в ряд на некотором расстоянии друг от друга.

Выставочный зал оказался не таким уж тесным. Всего около 10 работ были выставлены с достаточным пространством, чтобы не мешать индивидуальности друг друга. Наблюдая за людьми, блуждающими перед картинами каждый на свой лад, я подошел к пустой стене справа от входа, где ничего не висело, и слегка прислонился плечом.

Хотя посетителей было немного, большинство интересовались двумя последними работами, но один мужчина, который особенно долго стоял перед «Отчуждением», привлек мое внимание.

Мужчина, стоявший прямо и опиравшийся на длинный зонт в чехле, был азиатом с длинными волосами, спускавшимися чуть ниже плеч. По мимолетному профилю я не мог утверждать наверняка, но он был похож на корейца. И даже по этому мимолетному взгляду можно было догадаться, что у мужчины весьма опрятная и приятная внешность.

Даже после того как он столкнулся с двумя-тремя подростками, хихикавшими перед «Отчуждением», которое по стилю выражения было более дерзким и игривым по сравнению с двумя последними работами, мужчина продолжал стоять там ещё долго.

Затем он несколько раз перемещался между тремя картинами, проверяя подписи. Словно хотел убедиться в достоверности того, что видел.

<Глава 161>

Среди людей, которые двигались вдоль картин неторопливо, как на прогулке, задерживаясь перед каждым полотном максимум секунд на десять, поведение мужчины не могло не привлечь внимания.

Это был момент, когда я впервые в живую столкнулся со смыслом картины не как средства самовыражения, а как объекта, который зритель интерпретирует, чувствует и принимает по-своему.

Первоначальное чувство стыда постепенно угасало. То, что висело там, больше не было моей тайной слабостью.

Это была тема для легких шуток длинноволосого мужчины и других посетителей; это была сухая повседневность, проносящаяся мимо, как уличные фонари или витрины магазинов; или же это были их собственные уязвимые места, которые они видели в картинах.

Наконец мужчина медленно двинулся с места.

Отойдя на несколько шагов от картины, он снова оглянулся. Он действительно был невероятно красив. Наши взгляды встретились — я, прислонившись к стене, попытался слегка улыбнуться, как учили на уроках английского этикета, но мужчина проигнорировал приветствие и с застывшим выражением лица вышел из выставочного зала.

Это не было радостным лицом человека, нашедшего понравившуюся картину. У меня возникло предчувствие, что он так долго рассматривал мою работу не по какой-то положительной причине, и мне стало немного жаль, но висящие там картины уже существовали отдельно от меня. Даже если они заставляли чьё-то лицо окаменеть, я уже ничего не мог с этим поделать.

Около 30 минут я стоял, прислонившись к стене, и наблюдал за посетителями. Пока я следил за разнообразной реакцией людей на мои картины, странным образом я почувствовал, как во мне просыпается желание что-то нарисовать.

Желание рисовать, которое до сих пор всегда зарождалось внутри меня, теперь было вызвано внешними факторами.

Хотелось ещё полнее погрузиться в это интересное незнакомое ощущение, но ради запланированного расписания нужно было двигаться дальше.

Перед тем как покинуть выставочный зал, я, как тот мужчина, снова оглянулся. Картины, которые вышли из меня и когда-то были моей частью, теперь существовали независимо от меня, обретая новый смысл благодаря другим людям и меняя свою форму в зависимости от их взгляда, словно живые.

Та пара, что прошла мимо меня, когда я сидел на скамейке, теперь стояла перед «Отчуждением» и о чём-то серьезно разговаривала. Понаблюдав за ними ещё немного, я без сожаления вышел из зала.

На втором этаже всё ещё было шумно, как на вечеринке, но, к счастью, мне удалось лично поздравить Шушу.

Несмотря на занятость, он на время отлучился и проводил меня до выхода из галереи.

— Я старался не делать этого, чтобы вы не жаловались на гиперопеку, но... незнакомый город, к тому же дождь идет, может, лучше поедете на машине?

Держа зонт, диаметра которого вполне хватало бы на двоих, и наклонив его больше в мою сторону, он смотрел на меня с беспокойством.

Но до встречи с ним я спокойно жил, принимая неудобства вроде поездок на автобусе с зонтом в дождливый день и промокших носков в кроссовках как естественную часть жизни. К тому же дождь уже сильно ослаб и лишь слегка моросил.

Глядя на его лицо, на котором было написано такое выражение, будто я собрался броситься голым в огонь, я не мог сдержать улыбку.

— Я посещу только две галереи, в которые не успел вчера, и сразу вернусь в отель. И буду писать вам при каждом перемещении. Вы же знаете, я не делаю ничего такого, о чём стоило бы волноваться.

Он вынул руку из кармана брюк и, поправляя воротник моего пиджака, легко вздохнул. Его дыхание коснулось моего лба.

— В целом да. Но иногда вы выкидываете что-то неожиданное, заставляя сердце замирать.

Разве я так делал? Вроде бы я не совершал ничего, что могло бы вызвать беспокойство. Я с недоумением посмотрел на него снизу вверх, и он, улыбнувшись с видом побежденного, протянул мне зонт.

Даже после этого он не расслабил лицо и, выдав ещё кучу вполне банальных предостережений, был почти насильно отправлен мною обратно внутрь, а я пошел по дождливой улице.

Я не спеша обошел две галереи, которые не успел посетить вчера из-за того, что провел в Чикагском институте искусств больше времени, чем планировал, и пешком вернулся в отель. На всё это ушло более четырех часов. За исключением 15-минутного перерыва на кофе и маффин в кафе рядом с галереей, я всё время был на ногах, поэтому под конец они отяжелели.

В лифте, поднимаясь в номер отеля, мне пришлось опереться о поручень в углу. Подумав, что давно не испытывал такой физической усталости, я бездумно улыбнулся своему отражению в блестящих дверях лифта.

Казалось невероятно далеким то время, когда всего несколько месяцев назад я почти каждый день таскал вещи при переездах, насквозь пропитывая футболку потом. К тому же сейчас я находился в Чикаго — городе, о котором раньше даже не думал.

Тело устало, но сердце спешило, переполненное образами, которые хотелось нарисовать. Он был прав, говоря, что опыт — это богатство для творца.

С самого утра, когда я столкнулся со своими картинами, висящими в галерее, и до возвращения в отель — всё, что я видел, слышал и ощущал, было стимулом, покалывающим кожу чувством, словно иглой, заставляя проступать капли живой алой крови.

Образы, которые пока не собрались в единый замысел и были разбросаны повсюду, хотелось ухватить до того, как чувства притупятся.

Едва добравшись до номера, я снял только пиджак и сразу принялся за наброски. На нескольких страницах я зафиксировал нужные образы в виде быстрых скетчей. Где требовалось, добавил короткие заметки.

Времени было немного, поэтому, сосредоточенно закончив четыре-пять страниц набросков, я поспешно разделся и направился в ванную. Выйдя из душа, я увидел, что он находится в моей комнате.

Стоя у стола у окна, он смотрел на блокнот с рисунками, а затем поднял голову и посмотрел на меня.

— Когда вы пришли?

Даже не стараясь специально, при виде него мышцы лица расслабились, и улыбка сама собой просилась наружу. Закусив нижнюю губу и стараясь сдержать шаг, который так и норовил ускориться, я подошел к нему. Он быстро окинул меня взглядом с ног до головы за короткое мгновение. Казалось, его пылкий, голодный взгляд ласкал моё тело, только что принявшее душ.

— А... простите. Он лежал открытым, и я немного посмотрел.

Сдерживая желание, читавшееся во взгляде, он извинился.

— Ничего страшного.

Я с улыбкой покачал головой, видя его виноватое выражение лица, когда он опускал страницу, которую держал. Он пропустил мои мокрые волосы сквозь пальцы и легко обнял меня за талию. Мои слова о том, что смотреть рисунки можно, похоже, подняли ему настроение.

Мне хотелось ещё немного вдохнуть его аромат — густой и сильный, но ничуть не вульгарный, с глубоким, оседающим шлейфом, поэтому я осторожно уткнулся носом в плечо его пиджака. «Тот самый запах» был едва уловим, то появляясь, то исчезая, но все духи, которыми он пользовался, и все их сочетания были хороши.

— Мероприятие прошло хорошо?

— Мм, само мероприятие прошло хорошо, но...

Я поднял глаза на его лицо, когда он не закончил фразу. Прищурив глаза, он заправил мои мокрые волосы мне за ухо и сказал:

— Я предложил Шушу пойти завтра вместе на обед, но он так недоволен... Даже если это не совсем деловая встреча, можно ведь просто наладить отношения с людьми. Хоть он и стал лучше, чем раньше, но всё ещё упрямо закрыт.

Похоже, поняв, что слишком долго жалуется на то, о чём мне знать необязательно, он замолчал. Затем проверил наручные часы и, сменив выражение лица, мягко улыбнулся.

— Я хочу принять душ ещё раз перед выходом. Вы подождёте, пока будете собираться?

— Хорошо.

После того как он вернулся в свою комнату, я сначала высушил волосы. Я не отращивал их специально, но перед поездкой в Чикаго, когда мы вместе ходили в парикмахерскую, я их только подравнял, поэтому длина была такой, что если не заправлять волосы за уши, они выглядели немного неопрятно.

Не умея укладывать их гелем или воском, я подумал, что по возвращении в Сеул нужно будет коротко подстричься, и как раз развязал пояс халата, чтобы переодеться, когда раздался звонок в дверь. Кажется, нуна, закончившая сборы раньше времени, пришла пораньше. Я снова затянул пояс на талии и направился к двери.

— Кто там?

— ...Здесь Лю Ви Кун?

После небольшой паузы голос за дверью оказался не голосом нуны.

Посмотрев через глазок на коридор, я увидел мужчину, который переминался с ноги на ногу перед дверью. На сотрудника отеля он не был похож, но раз он назвал его имя, я не мог притвориться, что никого нет.

Как только я взялся за ручку левой створки и потянул её на себя, я сразу узнал посетителя. Это был тот самый мужчина, который утром долго стоял перед «Отчуждением» в галерее.

От странного совпадения мои глаза сами собой расширились, но он, похоже, меня совсем не узнал. Мужчина, от которого веяло нервозностью, нахмурился и пристально посмотрел мне в лицо.

— Кореец, что ли?

Когда я ответил утвердительно, подозрительный взгляд прошелся по мне в банном халате. Мужчина даже не пытался скрыть своего намерения выяснить, кто я такой.

— А хозяин номера где? Тебе вообще можно вот так просто открывать дверь? Он будет сильно злиться.

Тон был такой, будто он, гость, знает его лучше, чем я, открывший дверь изнутри.

— Он сейчас... в душе.

Услышав мой ответ, мужчина недоверчиво дернул плечом и цокнул языком. Судя по бормотанию «Хорошо же вы проводите время средь бела дня», он, вероятно, предположил, что мы с ним только что занимались сексом. Более того, похоже, он сделал вывод, что я — просто партнер для секса, которого он привел в номер.

— Я зайду и подожду. Можно ведь?

Это прозвучало как просьба, но мужчина, не дожидаясь ответа, шагнул внутрь. Однако, как он сам и сказал, у меня не было права пускать кого попало в номер. Я мягко преградил ему путь, изобразив на лице затруднение.

— Сначала скажите, как вас представить...

Мужчина искоса взглянул на меня, и уголок его рта скривился. Казалось, он не собирался скрывать или смягчать свои чувства передо мной.

— Пэк Ю Ни уже пришла?

Это был его голос.

Стягивая полотенце с головы, он выглянул из главной спальни в прихожую и медленно вышел. По его бесстрастному лицу и взгляду было трудно прочитать, какие чувства вызывает у него этот мужчина.

— Что это?

Мужчина покачал головой и усмехнулся, увидев его реакцию.

— И это всё, что ты скажешь после нескольких лет разлуки?

— Я спросил, что это.

Подойдя босиком к прихожей, он потянул меня за руку и заставил встать позади себя. Судя по его давящему тону, гость был, по меньшей мере, нежеланным.

Мужчина перевел взгляд с него на меня — мы оба были в халатах, — но тут же снова посмотрел прямо на него, словно это не имело никакого значения.

— Я пришел, потому что мне есть что сказать.

— Разве у нас такие отношения, что я должен тратить своё драгоценное время, чтобы выслушивать тебя, когда ты вот так заявляешься?

— Работы Шушу хорошо продаются. Сегодня открытие, а почти везде уже висят таблички «продано». Вы остановились в одном отеле?

— И что? Пришел шантажировать?

Мужчина фыркнул и опустил взгляд. Затем постучал длинным зонтом в чехле по плитке в прихожей.

— Хён, ты действительно крут. Я правда удивился. Ты всё-таки нашел художника «Отчуждения»?

— …

<Глава 162>

Он казался человеком, который тычет во все места, пытаясь нащупать его слабое место, где бы оно ни находилось. Однако для того, кто охотится за чужой слабостью, сам мужчина выглядел так, словно его самого загнали в угол.

Обдумывая, как разрешить эту ситуацию, он сверлил мужчину взглядом со сложным выражением лица. Затем на мгновение оглянулся на меня, стоящего позади слева, и принял решение.

— Иди в кабинет и жди.

Ни со мной, ни с членами семьи «Фантом» он никогда не использовал такой решительный командный тон.

Он указал на дверь кабинета, расположенного прямо напротив, рядом с главной спальней за углом, и отступил в сторону. Проходя мимо меня, мужчина на мгновение скользнул по мне взглядом, в котором читались легкое презрение и любопытство, затем вошел в кабинет и закрыл дверь.

Глубоко вздохнув, словно поднимая воздух с самого дна легких, он полностью повернулся ко мне лицом. На его лице, на котором скопилась усталость, появилась неловкая улыбка.

— Это парень, которого я знал раньше... он рисует. Не знаю, зачем он приехал в Чикаго, но, думаю, мне стоит его выслушать.

— ...

— Как вы видели... атмосфера не та, чтобы можно было просто отмахнуться...

— Это... правда.

— Хаа... Я правда не хотел, чтобы так вышло... Что же делать, я снова не могу сдержать обещание? Может, вы сходите вдвоем с Ю Ни?

Подумав, вероятно, что моя пассивная реакция — это недовольство ситуацией, он взял меня за плечи и, наклонившись, заглянул мне в лицо с выражением полного сожаления, пытаясь уловить мое настроение. Это было лицо мужчины, который не знает, что делать из-за того, что непреднамеренно отменил свидание второй раз подряд. Именно такое лицо.

Но у меня не было никаких претензий по поводу отмены ужина. Конечно, было бы хорошо провести время вместе, но я вовсе не собирался выказывать недовольство и заставлять его нервничать из-за ситуации, в которой он не виноват.

— Если я останусь... это будет вас отвлекать?

— ...

Мой вопрос, видимо, оказался неожиданным: он на мгновение замер, но вскоре несколько раз покачал головой.

— Нет, с чего бы это меня отвлекало? Вовсе нет. Я просто подумал, что вы, должно быть, разочарованы тем, что наши планы раз за разом срываются.

— Я хотел не просто пойти куда-то, а быть с вами, директор... Если вы не против, я бы хотел просто остаться здесь. К тому же я... волнуюсь, что случилось.

Рукой, державшей меня за плечо, он слегка приподнял мой подбородок. Мой взгляд, устремленный куда-то ему в грудь, встретился с его глазами. Мне казалось, он вот-вот догадается, что в слове «волнение» скрывается мелочное нежелание оставлять его наедине с другим мужчиной.

— Может быть, раньше...

— ...

Он, приблизившийся, словно собирался поцеловать, остановился. Я покачал головой и слегка оттолкнул его в грудь. Я чувствовал себя странно, пытаясь задать такой вопрос. Хоть я и осознавал, что у нас отношения, мне всё ещё требовалось время, чтобы привыкнуть к поведению влюбленного.

— Нет, ничего. Я всё объясню нуне. Идите скорее.

Он снова схватил меня за плечо, когда я попытался отвернуться, и остановил.

— Хотите спросить, встречались ли мы раньше?

— ...

— Так ведь?

Даже если они были в таких отношениях, я хорошо понимал, что это не имеет отношения к нам нынешним. И дело не в том, что я ему не доверяю. Поэтому, не желая показывать свою неприглядную сторону, я промолчал. Честно говоря, хотелось куда-нибудь спрятаться. Я почувствовал, как краснеют уши и к лицу приливает жар.

— Вы можете спросить. Вы — тот человек, который имеет право допрашивать меня о таких вещах.

Слегка встряхивая меня за плечи, он всё пытался заглянуть мне в лицо. Я поднял руку, прикрывая лицо, и оттолкнул его.

— С-сначала... поговорите с ним.

Его рука соскользнула с плеча на руку, а затем обхватила мое лицо. Моё покрасневшее лицо в итоге было открыто, но он не стал подшучивать над этим. Его взгляд сверху вниз был абсолютно серьезным.

— Позже... я всё расскажу.

Едва закончив фразу, он прижал меня к себе. Сами по себе объятия не были редкостью, но в этот раз момент был неожиданным, поэтому я немного удивился. К тому же он обхватил меня за талию, и его руки с силой сжали моё тело, словно он хотел запечатлеть меня в своих объятиях.

Вспоминая его плотный график в Чикаго, где не было места ни отдыху, ни душевной передышке, я понял, что эти объятия означали не только реакцию на текущую ситуацию. Казалось, я понял, что он переживает особенно трудное время, и мне даже стало стыдно, что я не обнял его первым.

— Я всё расскажу.

В ответ на его бормотание, прозвучавшее как повторное обещание, я кивнул и обвил руками его широкую спину. После некоторых колебаний я пару раз похлопал его по спине, и он рассмеялся, словно человек, получивший неожиданное утешение от четырёх- или пятилетнего ребенка.

Сначала он вернулся в свою комнату, чтобы переодеться, а я пошел в свою, чтобы позвонить нуне и сообщить о ситуации.

Я беспокоился, что нуна расстроится из-за отмены встречи, но она, наоборот, казалось, почувствовала облегчение. Она сказала, что ей было бы неловко притворяться, что у нас всё прекрасно, когда на самом деле мы бы чувствовали неловкость, и что так даже лучше, — мне нечего было ей возразить.

Чтобы отвлечься от мыслей, которые были сосредоточены на кабинете, я закончил разговор, снял халат и переоделся. Сев за стол, я попытался доработать недавние наброски, но сосредоточиться было нелегко.

Я уже собирался достать банку пива из холодильника на маленькой кухне между гостиной и моей комнатой, когда снова раздался звонок в дверь.

— А, Ихён... Ави, директор Лю, он внутри?

На этот раз это был Шушу. Он был одет так же, как и на утреннем мероприятии в галерее.

— Да... но сейчас у него гость, они разговаривают.

«Наверняка налаживает связи для филиала в Нью-Йорке», — пробормотал Шушу с недовольным видом и указал внутрь.

— Можно я подожду в гостиной?

Казалось, у него появилась ещё одна проблема... но не было причин не пускать Шушу.

Проводив его в гостиную, я спросил, не хочет ли он выпить. Шушу, попросивший кофе, остановил меня, когда я направлялся на кухню, и попросил пива. Когда я вернулся в гостиную, в моих руках было две бутылки пива.

— Спасибо. Не беспокойтесь обо мне, Ихён-сси, отдохните у себя.

— Нет, ничего. Я как раз собирался открыть бутылку пива перед приходом художника. Если составите компанию, пока я жду, буду благодарен. — Шушу не стал отказываться.

Шушу сел на одноместный бархатный диван с голубой шелковой подушкой, а я устроился на таком же диване напротив, через маленький столик. Справа открывался вид на восточную часть Чикаго, а спереди была видна вся гостиная. Помимо наших мест, в гостиной было ещё два диванных гарнитура — места и удобств хватило бы для легкой вечеринки человек на двадцать.

— Я видел вашу работу.

— А... Вы, должно быть, были заняты, спасибо, что уделили время.

— Я только сегодня узнал, что автор «Отчуждения» — это вы, Ихён-сси.

— ...

— Ави, этот дурак, он работал в галерее в Гонконге, а в Сеуле, хоть и был владельцем галереи, дома картины почти не вешал. Но эту работу он всегда вешал на самое видное место при каждом переезде.

Все, кто хорошо его знал, как один говорили, насколько особенной для него была картина «Отчуждение». Конечно, приятно было это слышать, но я не ожидал, что и Шушу присоединится к этим разговорам.

— ...Почему?

Заметив мой взгляд, Шушу оторвался от бутылки пива и рассмеялся. Подумав, что я слишком пристально смотрел, я поспешно отвернулся и извинился.

— Нет, просто… меня удивило, что вы называете его «этот дурак»...

Шушу снова рассмеялся, словно ожидая такой реакции. Затем снова наклонил бутылку пива и игриво приподнял бровь, глядя на меня.

— Когда работа не идет, я и похуже ругаюсь.

Видимо, на моем лице отразилось недоверие, потому что Шушу продолжал смеяться, глядя на меня.

— В общем, каждый, кто впервые приходил к нему домой, должен был ответить на вопрос Ави: «Как вы думаете, о чем эта картина?». У него есть много известных работ, но он был одержим именно этой... А оказалось, что автор «Отчуждения» — это вы, Ихён-сси, и что у вас была связь с директором в прошлом. Не знаю, как так всё переплелось. Я прожил не так много, но иногда жизнь — забавная штука. Правда?

Шушу горько усмехнулся и сделал глоток пива, словно сам когда-то стал объектом жизненной комедии.

Даже для него, выглядящего всегда сияющим, жизнь, конечно, была не оранжереей, а реальностью, происходящей в дикой природе. Хоть говорят, что видимое — это не всё, мне вдруг стало неловко от мысли, что я тоже, возможно, имел предубеждения насчет Шушу.

— Ави хорошо к вам относится?

— ...Что?

Вопрос прозвучал как внезапная атака, и я некрасиво поперхнулся пивом и закашлялся. К счастью, покрасневшее лицо можно было списать на кашель.

Извиняясь и спрашивая, в порядке ли я, Шушу смеялся, словно не понимая, чему я так удивился.

— Мы с Ави друзья ещё с детского сада. Сразу видно по тому, как он относится к Ихён-сси. К тому же этот дурак, кажется, и не думает скрывать это. Я-то знаю, если он решит скрыть, с кем встречается, он и бога обманет. — При этих словах Шушу я лишь теребил злосчастную бутылку пива.

— Я, конечно, спросил, хорошо ли он к вам относится, но, похоже, он от вас без ума. Верно?

Шушу подначивал меня рассказать, и казалось, ему немного забавляет моя реакция. Чем больше он это делал, тем сильнее пылало мое лицо.

Я ещё не до конца привык к нашим отношениям наедине, а обсуждать это перед кем-то другим было для меня пока слишком высокой планкой.

Пока я пытался как-то перевести тему, со стороны коридора, соединяющего гостиную с кабинетом, послышался звук открываемой двери. Видимо, разговор закончился. С мыслью «спасибо, пронесло», я с облегчением вздохнул, поставил бутылку пива на стол и встал.

— ...Сон Ю?

Коридор, ведущий из гостиной в кабинет и главную спальню, был недлинным. К тому же с того места, где сидели мы с Шушу, он просматривался насквозь. Шушу медленно поднялся с дивана, словно увидел призрака, и позвал не его. Шушу нахмурился, словно не веря своим глазам.

— Х-хён....

Мужчина, вышедший из кабинета первым, отреагировал на голос Шушу, а он, следовавший за мужчиной, увидев ситуацию, нахмурился и закусил губу. На его лице читалась досада. Но взгляд Шушу был прикован только к мужчине.

— Почему ты... здесь....

— Э... Я сейчас узнаю насчет проведения персональной выставки в Сеуле, и мне сказали, что наша галерея может порекомендовать хорошее место, я специально приехал... а тут, оказывается, хён Ви Кун.

Мужчина, нерешительно пройдя по коридору и дойдя до входа в гостиную, неловко улыбнулся и почесал затылок. Затем сложным взглядом посмотрел на Шушу и осторожно заговорил.

— Как ты? Твои работы... стали ещё лучше.

— ...

— Как лодыжка... лучше?

— Когда это было.

Шушу горько усмехнулся и посмотрел на бутылку пива в своей руке.

В момент, когда я услышал о лодыжке, в памяти всплыла одна страница. Результаты поиска на портале, которые рассказали мне о прошлом Шушу, вынужденного отказаться от танцев из-за череды травм лодыжки и осложнений после инфекции в месте операции.

<Глава 163>

Хотя это были лишь взгляды, лишенные физической оболочки, они встретились в воздухе осторожно, словно оружие, способное нанести смертельную рану. Затаив дыхание, я наблюдал за ними и подумал, что, возможно, прошлым партнером этого мужчины был не он, а Шушу.

Если напряжение, висевшее между ним и мужчиной в прихожей, граничило с враждебностью, то атмосфера между Шушу и мужчиной сейчас была куда более сложной и странной. Скорее, он, скрестив руки на груди позади мужчины, казался третьим лишним, отступившим от ситуации. Хотя выражение его лица было довольно свирепым...

— Что будешь делать? Собираешься пить чай, обсуждая, как у кого дела? — спросил он, глядя на Шушу через плечо мужчины.

В его тоне и выражении лица сквозило скрытое давление: мол, вам даже нет нужды разговаривать подобным образом.

Но Шушу не смог сразу ответить, лишь несколько раз беззвучно пошевелил губами. Мужчина тоже смотрел на Шушу и покусывал нижнюю губу, не в силах вымолвить ни слова. Вместо них двоих, которые не могли ни сблизиться, ни отвернуться, вмешался он.

— Хон Сон Ю, у тебя здесь остались ещё дела?

Услышав вопрос с намеком хорошенько подумать, есть ли у него дела, мужчина обернулся к нему. А когда он снова посмотрел на Шушу, стоящего перед диваном, взгляд мужчины сильно дрожал.

Мужчина с силой сжал губы, а затем медленно произнес сухим голосом:

— С выставкой... поздравляю. Ну, тогда...

И даже полностью отвернувшись, чтобы уйти, мужчина не мог отвести глаз от Шушу. Шушу не проронил ни слова.

Глядя то на спину уходящего к выходу мужчины, то на застывшего в оцепенении Шушу, я почувствовал, как неведомое напряжение передалось мне, сковывая тело и разум. Рядом с Шушу я даже не мог громко вздохнуть.

Вскоре он вернулся в гостиную. Посчитав, что лучше оставить их, я забрал наши с Шушу бутылки из-под пива, отнес их на кухню и направился в свою комнату. Я снова сел за стол, но рисовать, конечно же, не получалось.

Сон Ю.

Хоть это и прозвучало лишь раз, Шушу определенно назвал мужчину так, а он назвал его Хон Сон Ю.

Может, это чрезмерная фантазия, но воспоминания о картине, которую мы с ним рассматривали на ярмарке искусств в Гонконге, наложились на настоящее. «Любовники на кровати».

Тогда его реакция на картину была впечатляющей, поэтому я запомнил имя художника, чтобы обдумать это позже — это определенно был SEONEW. Корейский художник двадцати с небольшим лет, сотрудничающий с одной из галерей Нью-Йорка.

В тот раз он вел себя так, словно хотел услышать от меня что-то об этой картине и художнике. Это не было похоже на вопрос о впечатлениях от случайно увиденной работы. Мне даже показалось, что он подталкивал меня, колеблющегося, к более откровенной и резкой критике картины. Сам он тоже дал холодную оценку, заявив, что через год-два пузырь лопнет и ценность работы упадет более чем наполовину.

«Это парень, которого я знал раньше... он рисует». Если добавить к этому объяснение, прозвучавшее недавно в прихожей, моя фантазия казалась не такой уж бессмысленной.

Но даже если этот мужчина и есть SEONEW, автор «Любовников на кровати», я ничего больше не мог из этого вывести. Можно было бы поискать информацию в интернете, но мне не хотелось этого делать: возникало чувство, будто я копаюсь в личной жизни близких мне людей — его и Шушу.

Видимо, я сам не заметил, как глубоко погрузился в раздумья, потому что, услышав стук, вздрогнул и вскочил со стула.

— Да.

После моего напряженного ответа дверь, ведущая в гостиную, тихо отворилась.

— Поговорим немного?

Не заходя в комнату, сказал он, стоя в дверном проеме. Это было похоже на знак выйти в гостиную, поэтому я кивнул и пошел за ним.

Шушу уже ушел. Напротив того места, где мы с Шушу сидели на одноместных диванах, на столике перед трехместным диваном в беспорядке были разбросаны виски, стакан со льдом, пепельница, сигареты и зажигалка.

Усадив меня на длинный тканевый диван спокойного цвета слоновой кости, он спросил, буду ли я ещё пиво. Пьянеть не хотелось, но выпить чего-нибудь было нужно. Я кивнул, и он принес бутылку пива с кухни. Затем придвинул стул из столовой, расположенной между моей комнатой и гостиной, и сел справа от меня, немного по диагонали.

Подняв стакан, в котором оставалось около трети виски, и вертя его в руках, он произнес:

— Атмосфера внезапно стала немного... такой. Вы, наверное, гадаете, что стряслось. Извините.

Не отвечая, я просто ждал продолжения. То, как он смотрел куда-то на столик с антикварной золотой отделкой по краям, намекало, что история, которую я сейчас услышу, будет не слишком веселой. На поверхности пивной бутылки в моей руке быстро проступали капли влаги, но я даже не смел смочить горло жидкостью, находящейся внутри.

— Я понимаю, что этот рассказ... может стать для вас бременем, Со Ихён... — Не отрывая взгляда от одной точки на столе, он сделал глоток виски.

— Но ещё больше мне не хочется, чтобы вы хоть как-то превратно поняли ситуацию с Шушу... или с тем типом, Хон Сон Ю. Поэтому я расскажу.

Он, сидевший наклонившись вперед и уперевшись локтями в колени, поднял голову и посмотрел на меня. Его лицо было не столько спокойным, сколько бескровным и лишенным всяких эмоций.

— Вы помните картину «Любовники на кровати», которую мы вместе видели на арт-ярмарке в Гонконге?

Сердце забилось чуть быстрее от мысли, что мои неуклюжие догадки, возможно, не были плодом больного воображения. Невольно сжав бутылку пива в руке покрепче, я медленно кивнул ему.

— Мужчина, который приходил недавно, — это Хон Сон Ю. Художник, написавший ту картину.

Выдав лишь эту краткую информацию, он надолго замолчал, не в силах продолжить. Хоть он и обещал рассказать, казалось, он не был уверен, что выложить мне всё начистоту — самое мудрое решение.

Потирая большим пальцем поверхность пивной бутылки, из которой я так и не сделал ни глотка, я сказал ему:

— Если это не то, что мне обязательно нужно знать... то есть... если это не имеет прямого отношения к нам с вами... можете не рассказывать. Ведь это касается и других людей...

Его взгляд снова молча обратился ко мне. Я так же спокойно встретил его взгляд, ожидая решения. Его губы, казавшиеся более сухими, чем обычно, медленно разомкнулись.

— Хон Сон Ю... был возлюбленным Шушу, а также виновником того инцидента, из-за которого Шушу пришлось бросить танцы.

— ...

— И ещё раньше он был мужчиной, с которым встречался я.

— ...

Услышав последнее добавление, я невольно судорожно вдохнул и замер, задержав дыхание. Я знал, что мои округлившиеся глаза выдают ему всю мою растерянность, но никак не мог взять себя в руки.

Наблюдая за моей реакцией, он оставался невозмутимым. На его лице читалось, что он ожидал подобной реакции или был к ней готов.

— Смешно называть это отношениями... Как и все мои связи до этого, это были лишь физические отношения без привязанности, которые не продлились и полгода... но факт остается фактом: мы встречались. Это было, когда я, закончив обучение в H.M.I.S. в Гонконге, перебрался в Лондон учиться в университете. Я был на третьем курсе — в британских вузах это выпускной курс, а Хон Сон Ю учился на первом курсе Королевского колледжа искусств [R.C.A.]. Его семья переехала в Лондон, когда он был в средней школе, бизнес отца процветал, так что он был очень самоуверенным и наглым типом. К тому же ещё и молодым. В то время я и сам был молод, так что мне это казалось своего рода шармом.

Словно насмехаясь над собой тогдашним, он приподнял уголок рта в короткой усмешке.

— Конечно, у меня не было ни душевных сил, ни терпимости, чтобы принимать и терпеть подобную заносчивость.

Он опрокинул в себя остатки виски, снова наполнил стакан и продолжил:

— Я был человеком, у которого не было ни времени, ни эмоционального ресурса на всякие там романы и любовь. К тому же это был выпускной курс, я был по горло занят собственными проблемами, поэтому воспринимал его лишь как партнера, с которым можно иногда встретиться и удовлетворить сексуальное желание. Я знал, что у него, кроме меня, есть ещё несколько партнеров, но меня это совершенно не волновало.

Замолчав, он искоса взглянул на меня.

— Не думаю, что наберу много очков, рассказывая о таком прошлом...

Судя по его рассказу, догадки Джу Хан-хёна о его прошлых любовных делах были в какой-то мере верны. В моем же случае... мне, наоборот, было труднее представить его в таких сухих, лишенных привязанности отношениях, где он сосредоточен только на себе.

— Как не было слов «давай встречаться» или предложений стать парой с обязательствами, так и расставание прошло само собой: мы просто стали реже общаться и постепенно отдалились... Но в тот период, когда я раздумывал, остаться ли в Лондоне и строить свою карьеру или принять предложение отца и вернуться в Гонконг, чтобы вникнуть в дела компании, он внезапно снова объявился. Сказал, что у отца проблемы с бизнесом, семья, кроме отца, сворачивает жизнь в Лондоне и возвращается в Корею... И попросил позволить ему остаться в Лондоне. Заявил, что для меня не составит труда кормить и оплачивать учебу одного человека.

Вспоминая это, он цокнул языком и усмехнулся, словно это до сих пор казалось ему абсурдным.

— Учитывая его гордый характер, сама смелость прийти ко мне, с кем всё уже кончено, и озвучить такую просьбу была похвальна. Но то, как он налетел на меня, словно пришел забрать долг, окончательно убило даже те крохи симпатии, что ещё оставались. Его одержимость успехом и так была сильной, но когда исчезла финансовая поддержка, казалось, что от чистой страсти к живописи осталась лишь злость и жажда преуспеть любой ценой. Так что никакого шарма в нём больше не осталось.

Сжав губы и нахмурившись, он покрутил в руке стакан со льдом, а затем смочил пересохший рот виски.

— После этого Хон Сон Ю был вынужден покинуть Лондон, и я думал, что на этом всё кончено. Он был одним из тех, кого я вычеркнул из памяти, будучи уверенным, что мы больше никогда не встретимся... пока Шушу, живший в Сеуле, снова не представил мне его как своего возлюбленного.

— А...

Это был стон, похожий на вздох, вырвавшийся у меня невольно. Но он криво усмехнулся, глядя на меня, словно говоря, что это ещё не всё.

— Ещё до знакомства я знал, что у Шушу есть кто-то, в кого он по уши влюблен, но чтобы это был Хон Сон Ю... Когда нас знакомили, у него было такое лицо, будто он увидел призрака. Ещё бы.

Глядя в пустоту, он перестал говорить спокойно и продолжил с напряжением в голосе:

— Шушу — омега, а Хон Сон Ю, этот ублюдок... насколько я знал, был геем-пассивом до мозга костей. Причём в вопросах секса он был в два раза жаднее остальных. И такой тип — с омегой?

Бред какой-то.

Он добавил это так, словно Хон Сон Ю стоял прямо перед ним, и он бросал обвинения ему в лицо.

— Конечно, то, что мужчина — омега, не означает, что он обязательно предпочитает принимающую роль в сексе, но инстинкты большинства омег склоняются именно к этому. Ведь у альф и омег сексуальные инстинкты выражены гораздо сильнее, чем у бет. А Шушу был человеком, который с момента проявления своей сущности омеги рос, покоряясь своим инстинктам и судьбе. Если сравнивать Шушу и Хон Сон Ю с двумя мужчинами-геями (бетами)... это было всё равно что отношения двух закоренелых пассивов, чьи предпочтения изменить невозможно. Зная истинную натуру Хон Сон Ю, я был просто в шоке. Не платонической же любовью собирались заниматься двое взрослых мужчин. То, что у них мог быть роман, включающий сексуальную жизнь, казалось полным абсурдом.

<Глава 164>

Сделав паузу в рассказе, он спросил, можно ли ему закурить. Вместо ответа я взял пачку сигарет и зажигалку, лежавшие ближе ко мне, и протянул ему. Вместе с дымом поднялся горьковатый запах. Он глубоко затянулся, а затем выпустил длинную струю дыма и заговорил:

— В тот момент, когда я услышал, что они вместе едут учиться в Нью-Йорк, я примерно понял, какую цель преследует Хон Сон Ю... но проблема была в другом.

Он сильно нахмурился и с силой надавил на веки, словно чувствуя головную боль. Нетрудно было догадаться, что источником средств на учебу был Шушу.

— Я не мог сказать Шушу: «У меня были отношения с Хон Сон Ю в прошлом, поэтому я знаю, что он за тип, и твой парень просто использует тебя ради собственного успеха».

Ни одну из этих вещей было нелегко сказать старому другу. Он провел рукой по лицу, глубоко затянулся сигаретой и поудобнее устроился на месте.

— «Ты — омега. С мужчиной-бетой у тебя нет будущего»... Я пытался переубедить его такими банальными словами, в которые сам не верил, но это не возымело никакого эффекта.

К тому времени они встречались уже больше года, и чтобы полностью разорвать их связь, ему пришлось бы выложить всё о своем прошлом с Хон Сон Ю и шокировать Шушу. Но сделать этот выбор, глядя в счастливое лицо друга, который был глубоко влюблен и доверял своему партнеру, было невозможно.

— Если бы я всё выложил... возможно, мне удалось бы остановить их немедленный отъезд в Нью-Йорк, но Шушу всё равно пришлось бы пережить шок от предательства. А если бы к этому добавился ещё и удар от того, что его драгоценная первая любовь была партнером его лучшего друга... Я не знал, выдержит ли психика парня, который тогда был куда слабее, чем сейчас...

Положив руку с сигаретой на подлокотник и глядя на дымящийся кончик, он покачал головой. Затем медленно поднес сигарету к губам.

— В то время я был в Сеуле в коротком отпуске и должен был возвращаться в Гонконг. А вернувшись к повседневной жизни в другой стране, я столкнулся с тем, что отговаривать его по телефону было ещё сложнее.

На этот раз он опустил голову, как грешник.

— В конечном счете, дело было в этом. Я побоялся шока, который он испытал бы прямо у меня на глазах, поэтому не стал останавливать его более решительно.

В его голосе звучало самобичевание. Внезапно он поднял стакан и сделал несколько больших глотков виски без льда, а затем затянулся сигаретой. Он выглядел как человек, который пытается наказать себя, пусть и косвенно, вредными веществами — алкоголем и табаком.

Возлюбленный Шушу был мужчиной, с которым у него в прошлом была связь. Я думал, история пойдет о том, что Шушу узнал об этом и был вынужден расстаться с любимым, но ситуация оказалась куда сложнее.

В итоге он решил не рассказывать Шушу о прошлом и истинной сущности Хон Сон Ю, а значит, они расстались не по этой причине.

— Они всё-таки уехали в Нью-Йорк, как и планировали, и, что удивительно, прожили вместе там ещё два года.

Сделав ещё глоток, он тихо усмехнулся. Теперь его рассказ звучал как монолог, погруженный в воспоминания.

— Впрочем, то, что они не расставались два года, не значит, что это время они посвящали только друг другу. Кто знает, может, это дерьмо продолжалось все два года, просто они не попадались.

С циничным выражением лица он скривил губы и грубым движением затушил окурок в пепельнице.

— Шушу перенес операцию по восстановлению ахиллова сухожилия из-за травмы, полученной во время тренировки. Он регулярно посещал центр для реабилитации. На тот момент результаты операции были идеальными, и шансы на то, что он сможет продолжить танцевать, были очень высоки. Беспокоиться было не о чем. Но однажды его лечащему терапевту пришлось уйти раньше по семейным обстоятельствам. Шушу, который сильно стеснялся незнакомых людей, вместо того чтобы заниматься с другим специалистом, перенес расписание и вернулся домой намного раньше обычного.

По выражению «это дерьмо», которое он использовал ранее, я мог в какой-то степени предугадать, что произошло дальше. Но несмотря на то, что я мог это предвидеть, у меня пересохло во рту, и я впервые отпил пиво, которое держал в руке. Оно уже успело стать теплым.

— В той самой кровати, где он каждый день засыпал и просыпался со своим возлюбленным — или, по крайней мере, с человеком, которого считал таковым, — он увидел, как его парень занимается сексом, крича от удовольствия так громко, что даже не заметил, как открылась дверь спальни. При этом в его заднице был член другого мужчины. Он должен был стать свидетелем того, как его возлюбленный задыхается от наслаждения в объятиях другого, демонстрируя совершенно иную сторону, чем когда он был с Шушу...

Мое лицо сильно исказилось, словно я сам стал ещё одним свидетелем этой сцены. Я поставил бутылку на стол, обхватил голову руками и опустил взгляд. Это была ужасная история.

— Ну а после... был полный хаос. Я сам знаю это только со слов Шушу, вкратце, но говорят, Шушу выбежал из дома, а тот, пытаясь его удержать, выскочил за ним совершенно голым... В потасовке на лестнице Шушу, рыдая и вырываясь, как безумный, оступился и снова повредил прооперированную лодыжку. Говорят, он был настолько не в себе, что даже не почувствовал боли.

Вероятно, даже если бы боль была сильнее, он бы её не почувствовал. С момента знакомства с Хон Сон Ю прошел год, затем два года в Нью-Йорке. Увидеть измену любимого человека, с которым был вместе три года, в таком виде... Не только Шушу, никто не смог бы сохранить спокойствие. Я... если бы это был я...

Я снова взял бутылку пива, которую поставил. Теплое пиво стало ещё более горьким, а газы выдохлись, но я просто механически проглотил жидкость.

— На этом закончилась и жизнь Шушу как танцора, и их отношения. Конечно, Хон Сон Ю больше не мог получать финансовую поддержку от Шушу. Не знаю, как он выкрутился, но, взяв академический отпуск на год, он всё же закончил учебу.

Сказав это тоном, подразумевающим, что дальнейшая судьба Хон Сон Ю его не волнует, он снова наполнил стакан. Понемногу опустошая его, он с болью продолжил рассказ.

Спустя примерно год после инцидента он вместе с управляющей открыл «Фантом» в Сеуле. И потребовалось ещё два года, чтобы заставить Шушу, превратившегося в развалину, взять в руки камеру и сосредоточиться на фотографии настолько, чтобы провести первую персональную выставку.

Он тяжело говорил о чувстве вины, которое испытывал, наблюдая за Шушу всё это время. Я ничего не мог сказать в ответ.

— Сейчас, когда с Хон Сон Ю всё кончено, если Шушу узнает о моем прошлом с этим ублюдком и о том, что мы оба молчали об этом... Боюсь, на этот раз он не сможет оправиться. Он будет считать, что все мои предложения и слова за эти годы были лишь жалостью, продиктованной чувством вины. Ведь он по натуре склонен мыслить негативно.

Почему он проявил враждебность к картине и художнику перед «Любовниками на кровати». Что он почувствовал, когда Хон Сон Ю снова появился перед ним. Я не хочу показаться самонадеянным, утверждая, что понимаю всё, но догадаться и посочувствовать я мог.

Думая о том времени, которое он провел с Шушу, неся груз нелегкой вины как часть себя, я опустил глаза и осторожно сказал:

— Простите меня...

— ...

Голос был очень тихим, но он, конечно, услышал. Я чувствовал его взгляд на своем лице, но не мог посмотреть на него, отвечая на невысказанный вопрос в его глазах.

— За то, что ревновал вас к художнику Шушу... как ребенок...

Он усмехнулся. Это была усмешка человека, который и подумать не мог, что я отреагирую именно так. Подняв взгляд от его колен, я увидел его лицо с легкой улыбкой и теплом в глазах. Он больше не был тем, кто увяз в прошлом, рассказывая историю словно самому себе, он вернулся в настоящий момент и смотрел на меня.

— Чхве Ину перевелся в H.M.I.S. в средней школе сразу после проявления, с тех пор мы друзья... а с Шушу мы вместе с детского сада.

Хотя H.M.I.S., где учились дети богатых семей Азии, официально не заявляла, что это учебное заведение только для альф и омег, для перевода после средней школы требовалось подтверждение проявления альфы или омеги, а для поступления в детский сад и начальную школу как минимум один из родителей должен был быть альфой или омегой. Это тоже не было официальным пунктом, но являлось негласным условием.

В средней и старшей школе иногда встречались ученики-беты, но только в случае исключительного влияния семьи. Если же проявление не происходило, большинство переводилось в другие школы под негласным давлением. Нет, это было почти традицией в H.M.I.S., воспринималось как естественный процесс. Поэтому, по его объяснению, можно было смело считать, что те, кто закончил там старшую школу, — это альфы и омеги из высшего слоя общества.

— Я был единственным ребенком и настолько безразличным к другим, что меня называли бессердечным, а он для меня как брат, с которым мы выросли вместе. Но... никто и ни при каких обстоятельствах не может быть важнее твоих чувств.

Он твердо произнес это уверенным тоном. Его поступки уже дали мне достаточно оснований доверять ему.

— Я не беспокоюсь... об этом.

Услышав мое бормотание, он снова улыбнулся и долго просто смотрел на меня. У нас обоих был утомительный день, мы не ужинали, но голода не чувствовалось. За окном уже совсем стемнело.

— Любой может делать объективные выводы и давать мудрые советы о делах других, сохраняя дистанцию и хладнокровие... но когда дело касается самого себя... даже зная ответ, мы колеблемся. Причина проста. В любом, даже самом идеальном решении есть изъяны, и та ничтожная вероятность неудачи, которую легко отбросить, когда речь идет о чужой жизни, становится непреодолимым страхом в своей собственной. Страх перед 1% вероятности неудачи затыкает рот, связывает ноги... и превращает нас в глупцов, которые не могут принять решение, даже зная, что со временем проблема только усугубится.

Я понимал, о чем он говорит, лучше, чем кто-либо. Именно из-за такого страха я закрывал глаза на молчание отца и игнорировал проблему. Боясь снова быть отвергнутым, я не предпринимал никаких действий, чтобы вывести отца из молчания. Я знал, что без попыток отношения не изменятся, но, зная это... всё равно выбирал роль стороннего наблюдателя.

Словно обдумывая свои слова, он снова долго молча смотрел на меня. Я не мог отвести взгляд от его глаз, казавшихся сегодня светло-голубыми. Его лицо выглядело так, словно оно рассыплется, стоит мне отвернуться. Это было лицо человека, который с трудом держится, и я понимал его тяжесть.

— Я корил Шушу за то, что он позволил любви — чувству, которое может исчезнуть в любой момент, — затуманить его рассудок, но сейчас...

Не закончив фразу, он словно сбежал, отвернувшись и выпив. Затем снова посмотрел на меня, глубоко вздохнул и заговорил.

— Что будет со мной, если я потеряю тебя. Я думаю об этом каждый день.

— ....

— Эта мысль преследует меня по несколько раз на дню. Не только когда тебя нет рядом, но даже сейчас, когда мы вместе... Даже в момент кульминации, когда я вхожу в тебя, связываюсь с тобой узлом и полностью растворяюсь в наслаждении, которое ты даришь, на самом деле я... боюсь.

Это было настолько неожиданное признание, что я почувствовал даже легкий шок. Это походило на признание в глубокой любви, но я не хотел, чтобы самым сильным чувством, которое он испытывает через меня, был страх.

— Со Ихён.

Его голос был тихим и спокойным, без дрожи или волнения, но странным образом вызывал смутный страх перед тем, что последует дальше. В груди было тревожно, словно плохо подогнанная дверь дребезжала от сильного ветра.

— ...

— ...Давай поженимся.

Однако слова, слетевшие с его губ на спокойном лице, не несли угрозы.

Если бы это был импульс, чувствовалось бы хоть какое-то возбуждение, но его голос, взгляд и выражение лица были непоколебимы, словно он произнес то, что готовил очень долго.

Казалось, в его груди было так много слов, которые он хотел и должен был сказать, но этой одной фразой он решил заменить их все... Чувствовалась даже такая вот осторожность.

<Глава 165>

Поэтому я даже смог улыбнуться. Не в том смысле, что я принял это за шутку и рассмеялся. Просто, несмотря на всю его серьезность, это было настолько внезапно, что я посмотрел на него с растерянной улыбкой.

Он наклонился вперед, свободно держа стакан со льдом двумя руками.

— В Англии, Франции, Германии, Америке, где угодно... Это возможно в странах, где браки между мужчиной-альфой и мужчиной-бетой легальны. Мне не составит труда получить вид на жительство или гражданство в любой стране. Если мы так сделаем, все мои права будут юридически гарантированы и тебе... и если со мной что-то случится, я смогу безопасно передать все эти права тебе.

Мое лицо слегка застыло от того, что он говорил так, словно беда могла случиться с ним прямо сейчас. Увидев это напряжение, он на мгновение замолчал и отвел взгляд, словно поняв, что сболтнул лишнее.

— Я не пытаюсь привязать тебя к себе, используя в качестве предлога эти материальные блага, но...

«Нет, или всё же пытаюсь?» — пробормотав это с самоиронией, он потер подбородок. А затем запустил пальцы в волосы, высохшие после душа без какой-либо укладки, и взъерошил их.

— Заводить разговор о женитьбе с тобой, когда тебе всего двадцать два... должно быть, звучит как безумие.

Поскольку я почти не реагировал, он, видимо, истолковал это так, будто я воспринял предложение негативно. Или не воспринял всерьез. Он поставил стакан, грубо провел ладонями по лицу, достал сигарету и закурил.

Теперь я понял, что его невозмутимость была не спокойствием, а маской напряжения и тревоги, застывшей от скованности.

Глубоко наклонившись вперед и уперевшись локтями в бедра, он некоторое время лишь механически подносил сигарету к губам. Глядя на его опущенное лицо, на котором читалось разочарование от моей реакции, я вертел в руках бутылку пива.

Хоть я и считаю, что мчусь к нему всем сердцем, его любовь всегда оказывалась на несколько шагов быстрее моей. Не в том смысле, что мне трудно угнаться. Просто возник смутный страх: не устанет ли он в какой-то момент, если ему придется каждый раз останавливаться, ожидая меня, такого медлительного.

Покусывая нижнюю губу и глядя на него сверху вниз, я медленно произнес:

— Не так... словно вас кто-то гонит... а если вы скажете мне это после того, как полностью обдумаете свое будущее или жизненные планы... тогда и я отвечу вам всем сердцем.

Глядя на меня, он выпрямился и сказал сухим голосом:

— Верно, я сказал это импульсивно, но это не значит, что эти слова ничего не весят.

— ...

— И уж тем более это не слова, сказанные просто под настроение, без искренности.

Наблюдая, как он гасит в пепельнице наполовину выкуренную сигарету, на этот раз занервничал я.

Я не пытался сделать вид, что не замечаю его искренности. Как я мог не понимать, что когда такой мужчина, как он, произносит слово «женитьба», в этом не может быть ни капли легкомыслия?

Однако, хоть меня и радовало, что он хочет меня настолько, что чувствует нетерпение... я не хотел, чтобы он выбирал брак как способ избавиться от этого чувства.

Я крепко сжал обеими руками бутылку пива, на которой скопилось уже много конденсата.

— Поскольку у меня впервые такие отношения с кем-то... возможно, я в чем-то заставил вас тревожиться. Но... мои чувства вовсе не легкомысленны.

Оглядываясь назад, понимаю, что он всегда жаждал от меня более глубокой привязанности. Иногда в шутку, иногда с серьезным взглядом. Но поскольку он ни разу не навязывал мне это, я воспринимал это просто как одну из мелких эмоций, составляющих отношения, подобно моей ревности к Шушу.

В отличие от него, у меня ничего нет... но я думал, что открываю ему всё: и свои чувства, которые начали вновь прорастать, пусть и скудно, и даже прошлое, которое я похоронил и игнорировал.

Неужели я, сам того не ведая, всё ещё удерживаю что-то внутри себя и не отдаю ему? И поэтому он тревожится?

Умом я понимаю, что баланс любви между двумя людьми не зависит от объективных условий... но мне порой не верилось в ту тревогу, которую проявлял ко мне он — человек, которому, казалось бы, не о чем беспокоиться, с кем бы он ни встречался. По сравнению с ним я — ничего не знающий ребенок, и я... так полностью поглощен им...

— Не знаю, что вы подумаете, но я... смог дойти до этого момента только благодаря вам, директор.

— ...

— И ситуация с Морэ и братом, и то, что я снова начал рисовать... и то, что я смог рассказать кому-то об отце... всё это стало возможным благодаря вам.

Если я единственный, кто может стереть его тревогу, мне нужно было набраться смелости и нарушить молчание. Я глубоко вдохнул и продолжил говорить, словно проглатывая воздух маленькими порциями. Влага на бутылке пива, которую я сжимал в руке, казалась моим собственным потом.

— Хоть я и думал, что вы сказали это импульсивно... когда я услышал о браке, отбросив всё остальное, я был просто счастлив... Я тоже хочу вас, Ави... и люблю.

— ...

У него было такое лицо, словно он услышал не признание в любви, а объявление о расставании.

Он был похож на человека, стоящего под рушащимся небом.

Словно услышав не ласковые слова, наполняющие и удовлетворяющие, а жестокий приговор, отнимающий всё, его губы разомкнулись в беззвучном вздохе, а нахмуренные веки слегка дрогнули.

Глубоко вдохнув воздух, который я сдерживал, я поставил бутылку пива на стол и вытер мокрую ладонь о брюки. Губы сами собой плотно сжались.

Было ли это признание слишком незрелым? Возможно, слово «любовь», произнесенное двадцатидвухлетним парнем после всего лишь нескольких месяцев знакомства, было слишком легковесным, чтобы внушить доверие?

Но я был уверен: пусть мы не произносили это вслух, чувства, растворенные в нашем общении, в какой-то момент естественно переросли в любовь.

Мои чувства к нему имели слишком сложную форму, чтобы уместить их просто в слова «ты мне нравишься». То, что я увидел через него, было не просто розовым трепетом или волнением. Если определение любви у каждого человека и каждой пары свое, то слово, наиболее точно описывающее мои нынешние чувства к нему, как ни крути, — это любовь.

— ...

Словно пытаясь стряхнуть глубокий сон, он поморгал и несколько раз покачал головой. И грубо потер лицо обеими руками. Когда он снова посмотрел на меня, его глаза налились кровью.

Он долго смотрел на меня с таким выражением, словно испытывал жжение от ядовитых слов, а затем встал со стула и пересел ко мне поближе. Хм... Дыхание, вырывающееся сквозь сомкнутые губы, было тяжелым.

Он обхватил мои щеки, повернув лицо к себе, и длинными аккуратными пальцами заправил мои волосы за ухо.

— Даже узнав, что я легкомысленный мужчина, у которого никогда не было серьезных партнеров... Со Ихён всё равно любит меня?

Я беззвучно улыбнулся ему, пытавшемуся пошутить совсем севшим голосом. Потирая большим пальцем мою ушную раковину, он улыбнулся в ответ. Когда он улыбался мне, он был таким теплым. В такие моменты он выглядел счастливым, как человек, у которого есть всё желаемое, поэтому я думал, что хорошо передаю ему свои чувства.

Я опустил голову, потерся щекой о линию его подбородка и прислонился лбом к плечу.

— Если бы вы узнали о моей истинной жадности, скрытой под с трудом сдерживаемым рассудком... вы бы очень удивились.

Что я не разочарован легкомысленностью его прошлого, так как он никогда никому, кроме меня, не отдавал свое сердце всерьез, а, наоборот, чувствую облегчение и радость от этого факта.

Он снова взял мое лицо в ладони, поворачивая к себе. Эмоции переполняли его лицо, глядящее на меня, но они не были направлены в какую-то одну сторону. Возможно, у меня было похожее выражение, когда я услышал от него слово «женитьба». Сложность, которую невозможно определить одним словом.

Держа мое лицо в ладонях, он блуждал по нему взглядом, и расстояние между нами осторожно сокращалось. Его губы были суше, чем обычно. Губы, соприкоснувшиеся настолько, что их поверхность слегка прижалась, отстранились, и он, потираясь кончиком носа о мой нос и опустив глаза, тихо произнес:

— Для человека, который не может и не пытается сдерживаться, это вряд ли будет сюрпризом.

Рука, гладившая щеку, скользнула по голове вниз и сжала шею. Прижимаясь лбом к моему лбу, он снова прошептал:

— Люби меня так, чтобы удивить ещё больше.

— ...

— Пусть это будет неправильно и нездорово, но люби меня так, чтобы я действительно удивился... Забудь о самоконтроле и приличиях, когда дело касается меня. Я хочу, чтобы ты жаждал меня настолько, чтобы на тебя показывали пальцем и называли негодяем.

— ...

— Иначе нельзя. Иначе я не смогу.

Это звучало так, словно он сам уже любит меня именно так — переходя все границы. Нет, другого смысла быть и не могло.

Я осторожно погладил его руки, которыми он обхватил мою шею. Он прижался губами к моим векам и переносице. Затем притянул меня за шею ещё ближе, плотно прижавшись лицом, и оставил долгий поцелуй на виске и возле уха.

— То, что я никогда раньше не говорил этих слов никому другому, — кажется, единственная ценность, которую я могу вложить в них для тебя...

Словно говоря, что перед моей любовью его признание лишь жалко, он прошептал, будто вдыхая ветер мне в ухо, сухим голосом, готовым вот-вот рассыпаться, как печенье:

Люблю тебя.

Это был тихий шепот, слышный только мне. Но раз я услышал, этого было достаточно.

Вслед за шепотом о любви, переданным низким хриплым голосом, последовали поцелуи, а в моменты, когда губы не соприкасались, говорили о любви. Словно его губы существовали только для того, чтобы целовать меня и говорить о любви.

<Глава 166>

Хотя мы делили множество чувств и историй, мы негласно избегали прямых слов, определяющих наши отношения. Однако теперь он, похоже, решил больше не сдерживаться.

И хотя он повторял это снова и снова, смысл любви, слетавший с его губ, ничуть не терял своей весомости. Наоборот, казалось, что с каждым произнесенным словом от него отрывается частичка его самого; словно он произносил эти слова, готовый на такую жертву. Его любовь тяжелым потоком вливалась в меня, заполняя до краев.

Честно говоря, я считал, что если чувства ясны, слова не так уж важны. Но в то же время, как ни парадоксально, именно понимая их важность, я не облекал свою уверенность в слова.

Возможно, это тоже было одной из причин его тревоги — то, что я удерживал в себе и не отдавал ему. Как бы то ни было, мне нужно было чаще выражать свои чувства словами.

— Не говорите... что это жалко.

Я произнес это, проводя кончиками пальцев по его щеке, когда наши губы почти касались друг друга. Не успел я договорить, как мои губы были поглощены поцелуем. Поверхность его губ была сухой, но внутри всё было горячим и влажным, когда его язык проник в мой рот.

Слово «любовь», которое он произносил, казалось, проникало сквозь трещины в самую суть моего существа, выходя за рамки простой романтической сладости или эмоционального удовлетворения. От каждого его шепота у меня перехватывало дыхание. Я хотел его прямо сейчас.

Приоткрыв рот, он поочередно захватывал мою верхнюю и нижнюю губу, затем стал покрывать поцелуями щеку, одновременно скользя рукой от шеи к груди. Его рука, сминавшая футболку и ощупывавшая грудь, скользнула под ткань и коснулась голой кожи; в этот момент у меня вырвался стон, и я обхватил его голову руками.

Лаская мое ухо губами и языком, он завел руку мне за спину, проник под пояс штанов и сжал ягодицу. Я слегка приподнялся, создавая пространство, чтобы его руке было удобнее двигаться и касаться меня, и вдруг осознал, насколько привык к подобным действиям.

Однако эти мысли тут же рассеялись под тяжестью его тела, когда он повалил меня на диван.

Просто ощущая вес его тела, которое в одежде казалось стройным, но на самом деле обладало внушительной мощью, я невольно приподнял подбородок и приоткрыл рот. Его губы накрыли мои, словно недостающий кусочек пазла.

Его рука, проскользнувшая между нашими соприкасающимися животами, уже расстегивала пряжку моих джинс. При этом он не переставал двигать бедрами, стимулируя плотно прижатую нижнюю часть тела.

— М-м-м... ах...

От трения и жара, вызванных его движениями, я вслепую нащупал спинку дивана и крепко вцепился в нее.

Широко раскрыв ширинку джинс, он задрал мою футболку и горячим языком прошелся по обнаженной коже снизу вверх. Когда футболка сбилась к подмышкам, он несколько раз обвел большим пальцем вокруг соска, а затем поласкал его языком снизу вверх.

— Ах... ха-а...

От стимуляции языка, раз за разом лизавшего затвердевший и набухший сосок, моя поясница непроизвольно выгнулась. Наблюдая за моей реакцией из-под полуопущенных век, он огладил мой обнаженный торс и спустился руками к талии. Ухватив джинсы и трусы на боках одним движением, он сильно втянул в рот плоть вокруг ареолы.

— А-ах, ух! Хм...

Руками, до этого сжимавшими спинку дивана, я вцепился в его плечи, а он, всё так же глядя на меня снизу вверх, дразнил кончиком языка затвердевшую плоть во рту. Лишь после того, как я несколько раз сильно дернул бедрами и до боли сжал его плечи вместо дивана, он с влажным звуком отпустил сосок.

Он одним рывком стянул джинсы и трусы, которые и так уже сползли настолько, что наполовину обнажали ягодицы, лобок и член, а я поднял ноги к потолку, помогая ему снять их. Вывернутые наизнанку джинсы были отброшены под диван, а белые трусы, которые я надел после душа совсем недавно, остались у него в руке.

— ...

Выпрямившись и устроившись между моих ног, он посмотрел на меня сверху вниз прищуренным взглядом. Прикрыв нос и рот моим бельем, он поглаживал внутреннюю сторону моего бедра, закинутого на его ногу, и медленно, тягуче двигал бедрами. Казалось, он вдыхал запах трусов или целовал их...

Ощущая его жар между ног впервые за долгое время, к которому примешивалось послевкусие от признания, я просто тяжело дышал, глядя на него снизу вверх.

Чмок.

Издав звук поцелуя в ткань трусов, он одним движением сорвал с себя черную футболку и швырнул ее на пол вместе с моим бельем.

Затем он втиснулся в узкое пространство между мной и спинкой дивана. Я повернулся на бок, чтобы освободить ему место, и он лег рядом, плотно прижавшись ко мне, и подложил мне под голову одну из подушек, валявшихся на диване. Просунув руку в пространство под моей шеей, он притянул меня к себе, поцеловал в затылок и слегка прикусил кожу зубами. Его твердое бедро вклинилось между моих ног.

— М-м-м... хм-м...

Мои веки отяжелели, тело расслабилось. Я накрыл его руку, гладившую мою грудь, своей и оглянулся на него, лежащего позади, — наши губы встретились. Его верхняя губа сминала мою нижнюю, затем моя полная нижняя губа отвечала тем же, скользя вверх. Поцелуй без языка был дразнящим, на грани, но движения бедра, трущегося между моих ног, и рука, встряхивающая и делающая твердым мой член, были откровенными.

На нем были прямые домашние штаны на резинке со шнурком, и ткань была слишком тонкой и мягкой, чтобы скрыть объем его члена, твердеющего в ложбинке между моих ягодиц.

— Со Ихён...

От одного только звука его голоса, зовущего меня по имени, пока он терся носом и губами о мою ушную раковину, меня бросило в дрожь. У него действительно был потрясающий голос. Не самый спокойный на слух, но эта характерная низкая хрипотца создавала впечатляющий акцент, который невозможно забыть. Особенно когда он понижал тон еще сильнее во время близости и шептал на ухо с придыханием... особенно тогда.

Когда он очерчивал губами неровные изгибы уха и обдавая их горячим дыханием, произносил такие признания... это было невыразимо сексуально.

Протянув руку через мой бок, он сжал мой член и быстро провел снизу вверх, все сильнее наваливаясь на меня телом. Полулежа на животе, практически придавленный им, я погладил его щеку.

— Ах... ха...

Крепко схватив его за запястье, когда он ущипнул и потянул меня за сосок, я подался бедрами назад, еще плотнее прижимаясь к его пенису.

Широко огладив рукой область паха, где росли волосы, он просунул ладонь между своей промежностью и моими ягодицами. Указательный и безымянный пальцы раздвинули ягодицы, а средний, словно исследуя, потер вокруг входа и скользнул внутрь узко сжатой слизистой. Я прикусил губу и застонал, как боли, но это было не от нее.

— Ах, хм... ух.

Я отпустил его запястье, за которое цеплялся, словно висел на краю, и завел руку назад, сжав его ягодицу. Под тонкой тканью чувствовалось движение твердых, перекатывающихся мышц.

Не торопясь, не грубо, но скрывая за этим бурное возбуждение, готовое вот-вот взорваться прямо сейчас. Его длинный прямой палец ощупывал нутро, щекотно скользил по стенкам, а иногда, имитируя проникновение, быстро толкался вглубь.

— Ха-а... мм... ах... кх...

Вероятно, намеренно, каждый раз, когда он с нажимом проводил по самой чувствительной точке, я задирал подбородок, зажмуривался и еще сильнее притягивал его бедра к себе.

— М-м... запах уже такой сильный...

Услышав его разгоряченный голос, звучавший так, словно он смаковал этот момент, я открыл глаза и оглянулся. Его губы, до этого целовавшие мою челюсть, щеку и ухо, словно только этого и ждали — они накрыли мой рот, приоткрытый от возбуждения и стонов. Его губы больше не были сухими.

Слова о сильном запахе, видимо, означали для него степень возбуждения. Если он имел в виду, что моя реакция была быстрее обычной, то это была правда. Но именно его запах густо пропитал воздух во всей гостиной, подавляя всё в этом пространстве, включая меня.

Изнутри, сгибая палец и стимулируя возбужденную чувствительную слизистую, находясь на расстоянии, где наши приоткрытые губы слегка касались друг друга, он посмотрел на меня влажными глазами и прошептал:

— Запах, который превращает меня из «золотого» в «обычного».

И сразу же последовал глубокий поцелуй. От экстаза — от осознания, что именно я разрушаю его защитные стены, — у меня потемнело в глазах, хотя я и так лежал. Я закрыл глаза, полностью раскрываясь навстречу нахлынувшему вместе с поцелуем запаху.

— ...Ах.

Но в следующее мгновение, почувствовав внутри странное ощущение, я рефлекторно схватил его за запястье. Повернув голову, я вытолкнул его язык, сладко хозяйничавший у меня во рту, и посмотрел вниз. Остановленный на пике возбуждения, он выдохнул горячий воздух мне в ухо и, игнорируя мое сопротивление, продолжил двигать пальцем.

— Постой, подожди... сейчас...

Навалившись на меня всем телом так, что я оказался практически распластан под ним, он изогнулся, словно при проникновении, и одновременно толкнулся бедрами, вонзая палец так глубоко, как только мог.

— Зачем ждать?.. Почему мы должны останавливаться?

— Кажется, внутри что-то вытекло...

— ...

Он на мгновение замер. Но вскоре начал двигать пальцем внутри еще быстрее, чем раньше, притираясь ко мне всем телом. Возбуждение быстро заглушило мысли под его влажным дыханием, щекочущим и покусывающим ухо. Его другая рука скользнула в мой приоткрытый рот, касаясь внутренней стороны щеки, и я рефлекторно сжал губы, втягивая его длинный палец.

— Это предсеменная жидкость затекла внутрь, вот и всё.

— Дело не в этом... м-м-м.

Я не смог договорить из-за ощущения пальца, плавно выскользнувшего у меня между ног. Его палец во рту, попеременно надавливающий то указательным, то средним, и ощупывающий язык, был таким мягким и гибким, что, казалось, пробуждал во рту чувства, о существовании которых я и не подозревал. Думать я больше не мог.

Вынутая рука с непристойными движениями скользила между моих ног туда-сюда. Там, где проходила ладонь, все было мокрым и липким, и он, словно желая напомнить об этом, специально скрутил ладонь так, чтобы раздался пошлый хлюпающий звук, и посмотрел вниз.

— Смотри. Вытекло так много... Если так будет продолжаться, каждый раз, когда ты будешь вздрагивать, оно будет затекать внутрь...

Вместо того чтобы просить не смотреть, я завел руку назад, притянул его за шею и поцеловал. Теперь мне было все равно, что происходит, я хотел его скорее, глубже, ближе. Сколько бы я ни вдыхал его запах через поцелуй, я не мог утолить жажду, сжигающую все тело.

Сильно прижавшись членом к моим ягодицам — ровно настолько, насколько выскользнул палец, — он ощутимо засосал мою нижнюю губу. Отпустив с чмоканьем мягкую плоть, которую он сжимал зубами, он произнес секретничающим, тихим голосом:

— Пойдем в кровать.

Я кивнул. Он приподнялся, усадил меня к себе на колени лицом к лицу. И пока он вставал, держа меня на руках, и нес в спальню, он не прекращал целовать меня — в губы, подбородок, шею, плечи... везде, куда доставали губы, словно не позволяя возбуждению остыть ни на секунду.

<Глава 167>

Удерживая меня на весу, обхватившего его за талию, он встал коленями на кровать и рухнул на нее вместе со мной. Моя голова утонула в большой подушке. Он убрал волосы с моего лица и, находясь совсем близко, внимательно рассматривал каждую черточку.

Его глаза, напоминающие бушующее море... Он обладал красотой, которую невозможно забыть, даже увидев лишь мельком. Дело было не в безупречности, подобной статуе или картине, а в уникальной ауре и присутствии, оставляющих глубокий след в памяти тех, кто его видел... И тот факт, что этот прекрасный мужчина любит меня, а я — его, казался чем-то новым и удивительным. Возможно, потому что именно сегодня мы впервые позволили себе произнести слова любви.

Пока я смотрел на него как зачарованный, он поцеловал меня в кончик носа и губы, а затем выпрямился. Ткань его черных домашних брюк неестественно топорщилась в паху, а область между ног стала еще темнее, насквозь пропитавшись обильной предсеменной жидкостью Золотого Альфы.

Он быстро избавился от штанов и устроился между моих ног, скользнув своим полувозбужденным членом по моим яичкам. Даже в таком состоянии его размер превышал то, чем могут похвастаться многие мужчины при полной эрекции.

— Хм-м... м-м...

Мои бедра сами собой приподнялись от одного лишь ощущения его члена, касающегося моей плоти. Он провел руками по моим ногам, обхватил лодыжки и толкнул их к моей груди. Колени согнулись, а в следующее мгновение мои ноги, выпрямляясь, легли ему на плечи. Из-за этой позы его пах еще плотнее прижался к моим ягодицам. Ощущение жестких волос, трущихся о промежность, еще больше сбивало дыхание. Поглаживая мои бедра и икры, он двигал тазом, дразня и стимулируя место нашего соприкосновения.

— Ха, хм-м. Ах... хм.

Мы не сводили друг с друга глаз. Наши грудные клетки вздымались, а сбивчивое дыхание создавало напряженный, неровный ритм.

Он уперся руками по обе стороны от моих плеч и наклонился, отчего моя нижняя часть тела подалась ему навстречу вслед за движением. Я обхватил ладонями его лицо, убирая назад влажные от пота волосы. Он поцеловал меня, согнув руки и опустившись ниже, затем снова отстранился. Глядя на его то приближающееся, то удаляющееся лицо, я ждал, когда его горячий альфа-член, трущийся о мои яички и пенис, проникнет глубже.

— Ах, хм!

Я сжал простыни и прикусил губу, но то, что я чувствовал внизу, когда головка начала входить, было далеко от боли.

Обильно смазанная, широкая головка беспрепятственно раздвигала внутренние стенки, которые успели сильно сузиться за несколько дней перерыва, стремясь вернуться в исходное состояние. Это не было больно, но ощущение было ярким — словно зажившую, сросшуюся плоть снова насильно разрывают вторжением извне.

Честно говоря, мне это даже нравилось. Я задрал подбородок и приоткрыл рот, наслаждаясь чувством наполненности, когда что-то огромное и горячее медленно и неотвратимо пронзает и обжигает меня изнутри. Его член всегда входил так глубоко, словно доставал до легких и сердца, перехватывая дыхание и мешая току крови. Но именно этот крошечный глоток воздуха и замедленный кровоток заставляли меня чувствовать себя живым как никогда.

Внимательно наблюдая за каждой моей реакцией, словно желая поглотить меня целиком, он склонился ниже, захватил губами мою нижнюю губу и начал посасывать и покусывать ее, используя зубы для острого, дурманящего удовольствия. Все это сопровождалось густым, терпким и бесстыдным ароматом, от которого мутилось рассудок.

— М-м, м... ха-а, ых...

В тот момент, когда он прижался ко мне вплотную, так что мои колени коснулись плеч, внутри раскрылось самое сокровенное место. Я впился пальцами в его руки, под кожей которых перекатывались рельефные мышцы, и запрокинул голову. Его лицо исказилось от напряжения, подстраиваясь под собственный ритм: он то выходил почти полностью, то врывался обратно еще глубже. Я разжал пальцы на его руках и провел ими выше — по широким мощным плечам, по туго натянутой, длинной и крепкой шее.

Я медленно очерчивал пальцами его черты: густые брови, которые резко сходились к переносице, когда он был серьезен, недоволен или иногда настроен игриво; серо-голубые глаза, глубоко посаженные под бровями — свидетельство его сложного происхождения; мужественный, но элегантный нос с прямой спинкой, внушающий доверие; и, конечно, его чувственные губы... Сексуальные, когда они спокойны, когда слегка приоткрыты, и особенно когда он произносит английские звуки «F» и «L».

Тяжело дыша, так что вздымались плечи, он полностью отдался моим прикосновениям, сосредоточившись на том, чтобы проникнуть в меня еще глубже. Когда мой палец коснулся его губ, он сжал их в поцелуе. Он широко открыл рот, затем сомкнул губы, проводя влажной слизистой по моему пальцу. Глядя в его глаза снизу вверх, я через силу выдавил из себя совсем охрипшим голосом:

— Мне иногда интересно... какой запах у феромонов Ави.

Его глаза слегка прищурились, словно он не ожидал этих слов. Облизнув нижнюю губу влажным красным языком, он на мгновение замедлил ритм бедер, растягивающих меня изнутри.

— Наверное, очень... приятный, правда?

— ...

— Я этого... не узнаю.

Он, смотревший на меня сверху вниз, снова начал гибко двигать бедрами. Согнув руки и полностью склонившись ко мне, он глубоко вонзил в меня свой член альфы, перехватив мое дыхание. Я больше не мог ничего говорить, не мог думать. Только чувствовать его, обнимать, вдыхать его парфюм — не феромоны — и растворяться в ритме, который он задавал.

Уткнувшись губами глубоко в мою шею, скрытую волосами, он засосал кожу, оставляя метку, и ускорил темп. Матрас прогибался и качался под его толчками, проникающими в меня.

— Ха-а, хм-м... ах...

Зарывшись пальцами в его волосы, я медленно моргнул. Когда я снова открыл глаза, его лицо было прямо перед моим.

— Ты забыл, что я «Золотой»?

— ...

— Я сделаю так, чтобы никто не смог почувствовать этот запах...

Поэтому не делай такое лицо. Никто не узнает этот запах. Я даже не просил его об этом, но он пообещал это сам.

Я кивнул. Притянув его к себе за влажную от пота шею, я первым поцеловал его и прошептал, чтобы он действительно не позволил никому почувствовать этот запах. Я не хотел думать, здоровая ли это любовь — желание обладать даже тем его запахом, который я сам не могу почувствовать, запечатать его только для себя.

Его движения, то входящие, то выходящие, разжигали жар в моем теле, не давая мыслям длиться долго.

Он сдерживался, двигаясь медленно и тягуче, пока мои внутренние стенки полностью не привыкли к его размеру, но вскоре набросился на меня, словно вступая в схватку. Он жадно поглотил мои губы и начал двигать бедрами так яростно, как ему хотелось.

Он использовал не только поясницу или член. Как всегда, он двигался всем телом, создавая волны, и с силой входил в меня. Этот его способ требовал огромной энергии и дарил такое же огромное наслаждение.

Когда он, задевая стенки, выходил почти полностью, а затем одним махом, с тугой тяжестью, врывался в самую глубь так, что скопившаяся внутри жидкость выплескивалась наружу, я бессчетное количество раз сжимал и разжимал пальцы ног на его плечах.

— Ха-а, хм-м. Хм. Ух...

Словно чувствуя цунами, надвигающееся из далекого океана, я ощутил приближение сцепки, которая медленно сотрясала кровь в моем теле. Я с силой вцепился в его плечи, задыхаясь.

Если все предыдущие сцепки случались, словно аварии, когда мы были полностью во власти возбуждения, то в этот раз все было иначе. Его глаза, смотревшие на меня сверху вниз, блестели от удовольствия, но были ясными. В них читалось полное осознание того, что он делает. Он был настолько спокоен и хладнокровен, что это казалось невероятным на фоне яростного трения, происходившего внизу.

Глубоко внутри, в моем животе, в моем теле, его узел мощно пульсировал, словно доказывая мне, что он живой. Я кончил, даже не прикоснувшись к себе рукой. Но эякуляция спереди уже не имела значения. Наслаждение и оргазм продолжались и после того, как я кончил. Мой член, ставший невероятно чувствительным, продолжал бесконтрольно реагировать, истекая то ли спермой, то ли предсеменной жидкостью.

После глубокого поцелуя он потерся лицом о мою щеку так сильно, что, казалось, расплющит себе нос, и позвал меня сквозь сбитое, грубое дыхание.

— Со Ихён...

— ...

— Я люблю тебя.

— ...Я тоже.

Что бы ни случилось в будущем, я надеялся, что искренность этого момента никогда не будет поставлена под сомнение или разрушена. Он сказал это, нахмурив брови, сжимая и отпуская мои губы в поцелуе.

А затем добавил голосом, словно чем-то сдавленным:

— Я правда... буду очень стараться.

Я помнил, что уже слышал от него эти слова раньше. Обхватив его за шею — человека, который, отдав так много, думал лишь о том, что не дал еще больше, — я поцеловал его в горячие губы.

Может, из-за удовольствия от сцепки внутри меня, а может, из-за чего-то еще. Я гладил его искаженное лицо, целовал веки, нос, щеки и губы, звал его по имени и говорил, что люблю. Его слова о том, что он чувствует тревогу даже в момент сцепки внутри меня, остались в моем сердце.

Возможно, он понял мое намерение, потому что слабо улыбнулся, глядя на меня сверху вниз. Он гладил мои волосы, осыпал поцелуями все тело, оставлял метки, крепко обнимал меня. И пока раздувшийся узел максимально растягивал мои внутренние стенки, он горячо излился внутрь. Даже ощущение того, как огромное количество спермы вытекает между ног, когда узел начал спадать, было продолжением секса.

Мы пропустили ужин и не отпускали друг друга до глубокой ночи. Пот, сперма, жидкости тела, намочившие простыни так, словно на них вылили двухлитровую бутылку воды, и одно обнаженное тело, покрытое красными пятнами — следами, которые он оставил, — вот и все, что осталось на его кровати после секса.

У меня не было сил даже стоять в душе, поэтому он, как всегда ничуть не уставший и все еще с эрекцией, приготовил для меня ванну. Мне совсем не хотелось есть, но он настоял, что нужно хоть что-то перекусить, и принес мне, расслабленно отмокающему в воде, банан и стакан молока.

Смыв с себя все в ванной, мы отправились спать в мою комнату вместо его, где царил хаос.

Я был взволнован тем фактом, что мы впервые будем спать вместе после секса. И, что бывало редко, мне было трудно это скрыть. Мы поделили одну большую подушку, легли лицом друг к другу и гладили тела друг друга, наслаждаясь послевкусием близости.

Он просунул руку под подушку, в пространство между шеей и плечом, обнял меня за плечи, а другой рукой обхватил за талию и медленно поглаживал бок.

Я тоже положил руку ему на спину, поглаживая кожу большим пальцем, потом поднял подбородок, посмотрел на него снизу вверх и спросил:

— Когда мы проснемся завтра, вы ведь не превратитесь в жабу или чудовище?

Он рассмеялся с закрытыми глазами. И, поглаживая мое плечо, сказал:

— Разве это не история о том, как жаба или чудовище превращаются в человека, познав истинную любовь? Кажется, ты перепутал порядок.

Слова о женитьбе, признания в любви, которыми мы обменялись... Все это казалось таким далеким, что я засомневался, было ли это на самом деле. Но его руки, притянувшие меня еще крепче, когда я заворочался, и его губы, коснувшиеся моего лба, были доказательством всего этого.

Он сказал, что пора спать, поцеловал меня в лоб и погладил по волосам. Я закрыл глаза. Самый глубокий сон ждал меня в его объятиях.

<Глава 168>

Ветер усиливался по мере приближения к озеру, но погода стояла ясная, и небо было нереально голубым.

— Воскресенье, а в городе никого. Оказывается, все жители Чикаго собрались на пирсе Нэви (Navy Pier), — пробормотала нуна, вынимая руки из карманов кожаной куртки и заправляя шарф внутрь, чтобы его не унесло ветром.

Народу было не так уж много, чтобы назвать это толпой, но по сравнению с относительно пустынным центром, на пирсе было довольно людно. Особенно много семей и туристов собиралось там, где были аттракционы вроде колеса обозрения и карусели.

Мы с нуной, в поисках места, где можно было бы насладиться видом озера Мичиган в более спокойной обстановке, направились в сторону, откуда колесо обозрения было видно по диагонали. Казалось, что цель близка, так как обзор был открытым, но на деле идти пришлось дольше, чем казалось. Мы думали, что доберемся за 2–3 минуты, но до приглянувшейся нам скамейки шли почти 10 минут.

— Ну что, попробуем?

Как только мы сели на скамейку без спинки под деревом, похожим на хвойное, нуна с предвкушением открыла пакет с попкорном. Она еще до командировки мечтала попробовать этот знаменитый чикагский попкорн, говоря, что обязательно найдет время, как бы ни была занята.

Открыв по пакету сырного и карамельного попкорна, нуна первой закинула в рот несколько штук карамельного. И тут же поморщилась.

— Уа-а, ну и сладость! Это вообще можно людям есть?!

Заинтригованный ее отзывом о сладости, от которой «мозг плавится», я тоже попробовал несколько штук. Ох... это действительно было очень сладко. Мне показалось, что зубы расплавятся раньше, чем сладость дойдет до мозга.

— Быстрее, ешь сырный, сырный!

Нуна, словно оказывая первую помощь, поспешно запихнула мне в рот горсть сырного попкорна, и несколько зерен, пролетев мимо цели, упали мне за шиворот и между ног. Мы оба рассмеялись.

Вдоволь насмеявшись над пустяком, мы болтали о всякой ерунде, поочередно запуская руки то в пакет с сырным, то с карамельным попкорном. Нуна рассказывала о странных людях, встреченных в командировке, а я — о картинах, увиденных в галереях и музеях.

— Кстати, оно правда огромное. Даже не скажешь, что широкое, потому что конца-края не видно. Мало кто смотрит на море и думает: «Какое широкое», правда? — сказала нуна, глядя на озеро Мичиган перед нами.

Она глубоко вздохнула, приподняв плечи, и так же долго выдыхала — это было больше похоже на вздох сожаления, чем на глубокий вдох.

Она была права. Бескрайняя синева с горизонтом была похожа на море тем, что само понятие «ширина» к ней не подходило. Как никто не говорит о ширине неба, так и с морем то же самое.

Когда я жил у дедушки, море было частью быта и повседневности. Так же, как для людей, живущих в глубине материка, небо и земля — это данность.

Море всегда присутствовало: в ветре, в соленом привкусе этого ветра, в коррозии, быстро разъедающей все ворота и машины, в сине-белом блеске, который попадал в поле зрения, стоило лишь повернуть голову. Оно было везде.

И отец все еще оставался там.

Чувствовал ли отец себя брошенным мной, как я когда-то чувствовал себя брошенным им?

Я вспоминаю молчание отца в ту ночь, когда мы с братом уходили из дома. Он не пытался меня удержать, казалось, он видел во мне лишь часть тьмы.

Наверное, отец не чувствовал того же, что и я.

В мире отца меня уже не было, точнее, там не было ничего, поэтому, даже если бы не я, а весь мир отвернулся от него, ему не нужно было чувствовать потерю или одиночество.

Благодаря его убеждениям и доброте я снова начал рисовать. Путешествия в неожиданные места, такие как Гонконг или Чикаго, вдохновляли меня, и, как он и предсказывал, у меня появились истории, которые я хотел нарисовать. Казалось, что я преодолел прошлое, рассказав ему о нем... Но на самом деле я просто ехал на велосипеде в защитной экипировке внутри безопасного круга его любви, пока он придерживал меня сзади. Моя реальная ситуация, оставленная в том мире, ничуть не изменилась.

Возможно, именно это — причина его беспокойства из-за меня.

То, что я не открываю ему полностью, то есть моя проблема, от которой я отворачиваюсь, в конечном итоге находится там, где мой отец.

Наш шепот о любви прошлой ночью, все ласковые слова, счастье засыпать и просыпаться вместе с ним, тихая улыбка в его объятиях — это не было настоящим, которое мы создали вместе усилиями двоих.

Я знал это. Просто делал вид, что не знаю, так же, как и в случае с молчанием отца.

Он говорил, что в Чикаго будет холоднее, чем в Сеуле... Даже эта куртка, которая сейчас на мне, была подготовлена им перед поездкой. Нет, всё, что было на мне, даже солнцезащитные очки и нижнее белье, было подарками от него. В шкафу студии в Сеуле висели полосатые футболки того бренда, который любил носить Пикассо, — всех цветов и дизайнов.

Ничего из того, что я создал сам, пока не светилось собственным светом. И дело было не только в деньгах. Он дал мне не просто одежду, жилье или роскошные путешествия. Я опирался на свет, который он излучал, чтобы увидеть свои руки, дорогу впереди и то, что вокруг, и с помощью этого света ухватиться за что-то.

Словно убегая от вида озера, напоминающего море, я опустил взгляд на кофе в своих руках. Поверхность стаканчика с холодным кофе была покрыта каплями конденсата. Я купил его в Starbucks, куда заходил за подарком для Ину-хёна. Лед растаял больше чем наполовину.

— Вчера... когда встреча отменилась, я ходила встретиться с Ридом.

— ...

Я вынырнул из своих мыслей и посмотрел на нуну. Ее лицо по-прежнему было обращено к озеру Мичиган. Но что именно рассматривали ее ясные черные глаза за темными очками, я знать не мог.

— Он прислал сообщение в соцсети. Написал, что завтра возвращается в Париж, и предложил пропустить по стаканчику.

Нуна закинула в рот остатки попкорна, отряхнула крошки с рук и посмотрела на часы.

— Сейчас он уже, наверное, в самолете, — небрежно пробормотала она.

— Настроение было паршивое, так что я согласилась и пошла, но, честно говоря, я догадывалась, что речь пойдет не просто о выпивке. Мы довольно долго разговаривали на вечеринке, и я уже тогда что-то почувствовала.

— ...

Кажется, я... понимал, к чему она клонит. Но я не стал перебивать и молча ждал продолжения.

— Помнишь ту организацию, которой управляет Рид? Ту, которую, по его словам, спонсируют Джейн и Коннор.

— Да.

— Он предложил мне поработать вместе.

— ...

Хотя содержание разговора было ожидаемым, я все равно потерял дар речи. Пакет с попкорном, ставший легким после того, как мы его подъели, чуть не улетел от ветра, поэтому я придержал его рукой и сглотнул вставший в горле ком.

— А... э... и что ты... ответила...

— Я пока не ответила. Сказала, что мне нужно время.

Нуна повернулась ко мне. Глаз ее не было видно, но я понял, что она нахмурилась.

— Но предложение поступило не только мне.

— ...

«The Hands» — организация, которую Рид создал сам, разработав систему и лично найдя спонсоров. Это был художественный фонд, который отбирал перспективных начинающих художников, чьи взгляды совпадали с направлением фонда и которые испытывали финансовые трудности, мешающие творчеству. Фонд предоставлял им жилье, питание, материалы и пространство для работы на определенный период, а также занимался менеджментом: организацией выставок и продажей работ.

По словам нуны, небольшая квартира в Париже служила им «штабом» — там было и жилье для художников, и офис, и выставочный зал. И Рид хотел порекомендовать меня в качестве нового жильца в одну из освободившихся студий.

«The Hands», существующий благодаря поддержке Джейн, Марка, а также других любителей искусства и корпораций, в отличие от обычных галерей или дилеров, не брал комиссию с продаж. Вся прибыль, полученная за время пребывания в организации, полностью доставалась художнику. Конечно, поскольку речь шла о новичках, суммы были не так велики по сравнению с известными мастерами, но это было огромной помощью на этапе становления художника.

Обычно галереи берут комиссию в размере 30–50% от стоимости работы. 30% считалось очень низкой ставкой. Если не включать комиссию в цену, то возможность купить хорошую работу по разумной цене появлялась не только у узкого круга богатых коллекционеров, но и у большего числа людей.

Именно в этом заключалось направление искусства, к которому стремился «The Hands», и я не мог отрицать, что согласен с их идеями и нахожу их привлекательными.

— ...Ну, что думаешь?

Нуна осторожно спросила, наклонившись ко мне и словно пытаясь угадать мою реакцию.

Я покрутил в руках стаканчик с кофе, цвет которого стал намного светлее из-за почти растаявшего льда, и слегка облизнул нижнюю губу. Я чувствовал жажду, кофе был в руке, но пить его мне не хотелось.

— Я очень рад предложению... и благодарен, но...

Я покачал головой, глядя на нуну. Она подсела ко мне ближе, сняла очки и взяла их в руку.

— Он хочет отправить тебе на почту информацию о характере организации, системе управления и условиях проживания. Нет ничего плохого в том, чтобы просто получить и прочитать. Я пока не дала твой адрес... Можно же дать?

— Даже если я получу материалы... мое решение не изменится.

Ясные глаза нуны, которые произвели на меня сильное впечатление еще при первой встрече, пристально смотрели на меня. Ее короткие черные волосы беспорядочно хлестали ее по лицу из-за сильного ветра, но ей было все равно.

— Это из-за директора?

— ...

— Вы с директором... встречаетесь... да?

<Глава 169>

Почувствовав, видимо, что ее вопрос нелепый, нуна усмехнулась еще до того, как я ответил.

— Я правда и представить не могла, что буду задавать тебе такие вопросы о директоре.

Забравшись с ногами на скамейку, обхватив колени руками и объяснив причину своего смеха, нуна прикусила дужку солнечных очков, которые держала в руке, и покачала головой.

— Нет. Дело не в том, что это ты. Просто не было никакой информации о том, с кем встречается директор и встречается ли вообще. Но он точно не тот человек, который стал бы играть с таким парнем, как ты. Вы ведь точно встречаетесь?

— ...Да.

Когда Джу Хан-хён предупреждал меня, что если он мне нравится, то лучше остановиться, потому что я не получу желаемого... Уже тогда у меня была некоторая уверенность в наших с ним отношениях. В то время мы были на такой осторожной стадии, которая касалась только нас двоих, поэтому я не мог сказать хёну, что мы нравимся друг другу и что это не моя безответная любовь.

Но сейчас... я признал перед Ю Ни-нуной, что мы определенно встречаемся. Я немного заколебался перед ответом, но не из-за неуверенности.

Услышав мой ответ, нуна широко улыбнулась, потянулась ко мне, взялась за дужку моих очков и игриво потрясла их.

— Они ведь такие же, как у директора. Надо же, этот человек купил тебе то же самое, что и у него, словно желая заявить права собственности.

Посмеиваясь, словно дразня и не веря своим глазам, нуна сделала пару глотков кофе, который поставила рядом с попкорном.

— Я думала, что ты ему особенно нравишься, но он вообще-то всегда внимательно заботится о своих художниках, да и ты не тот парень, которого кто-то мог бы ненавидеть. Ты просто молодой, ведешь себя мило, к тому же стал художником агентства, поэтому я решила, что его симпатия естественна. Поначалу он может вести себя грубо, словно вы больше никогда не увидитесь, даже если он умрет, но со временем он не тот человек, кто станет игнорировать достоинства, которые проявляет собеседник.

Всё было именно так. Может, он и не самый вежливый человек, но он никогда не возлагал на людей пустых надежд и не разочаровывался в них. Он четко подмечал и признавал достоинства, и, вопреки первому впечатлению высокомерной холодности, он был невероятно внимателен к окружающим.

Предоставление жилья нуне и хёну, оплата репетиторов по английскому, создание комфортных условий в командировках — трудно было счесть это просто заботой начальника.

Просто я впервые встретил человека такого типа. Если подумать сейчас, он вовсе не был хладнокровным типом, который и глазом не моргнет перед человеком, страдающим от гипервентиляции. Даже если бы это был не я, он бы оказал первую помощь и уложил в удобное место отдохнуть. Хотя он, конечно, не тот человек, который стал бы ласкать любого и доводить до оргазма, чтобы успокоить и усыпить при приступе гипервентиляции.

Обменявшись с нуной усмешками, я помешал трубочкой лед в стакане и вспомнил сегодняшнее утро.

Поскольку он должен был пойти на обед к Хлое Кент вместе с Шушу, мы договорились, что в последний день в Чикаго я пойду осматривать достопримечательности с нуной, поэтому я встал первым и начал собираться.

Чтобы не разбудить его, я принял душ в ванной комнате главной спальни, тихо собрался и, залюбовавшись тем, как он спит, присел рядом. Но стоило мне попытаться встать с кровати, как он схватил меня за запястье.

«Просто посмотришь и уйдешь, даже не поцеловав?»

Хоть он так и сказал, глаза он толком открыть не мог — видимо, очень устал. Это было неудивительно, ведь недосып и усталость копились еще с Сеула.

Я повернулся, обнял его и чмокнул в щеку и губы.

Только спросив, принял ли я лекарство, и услышав ответ, он отпустил мое запястье и снова уткнулся в подушку, а затем, когда я уже выходил из комнаты, еще раз извинился мне в спину за то, что не смог сдержать обещание.

Но на самом деле мне было все равно на экскурсии. Я беспокоился, потому что казалось, что после приезда в командировку на него навалилось много трудностей. Конечно, большинство этих проблем давили на него еще в Сеуле, просто я о них не знал.

— Тогда... ты не слышал, почему директор так внезапно торопится с разговорами о филиале в Нью-Йорке?

Нуна, которая, как и я, молча смотрела на озеро Мичиган, погруженная в свои мысли, спросила приглушенным голосом. Я покачал головой.

— Впрочем, даже если ты что-то знаешь, просить тебя выдать то, что он рассказал тебе как возлюбленному, — это как-то неправильно.

Нуна искоса взглянула на меня и улыбнулась. А затем снова перевела взгляд на озеро, необъятная ширина которого казалась нашим глазам бесконечностью.

— Когда я ушла из дома, я была полна злости. Я умная, сообразительная, у меня все получается... Я самонадеянно считала, что смогу построить свою жизнь так, как захочу, даже не следуя пути, который они наметили ради финансовой поддержки... Но на деле я была лишь выпускницей школы без опыта, поэтому устроилась в одну галерею на самую низкую должность, где меня эксплуатировали за смехотворную зарплату. Люди выстраивались в очередь, готовые работать даже за меньшие деньги, так что у тех, кто хотел набраться опыта, не было выбора. То, что я умная, сообразительная и все могу... для тех людей это было не так уж важно. В конце концов, от новичка на самой низкой позиции требовались совсем не эти добродетели.

Ю Ни-нуна горько усмехнулась и сделала несколько глотков кофе.

— Тот, кто ценит такие качества, нашел меня и научил, как находить баланс между компромиссом и отстаиванием своего... как вести себя, чтобы получить от мира желаемое. Если только отстаивать свое — мечта так и останется мечтой, а если только идти на компромиссы — мечта исчезнет.

— ...

— Директор и управляющая Хан... для меня и Квон Джу Хана они как вторые родители... Наверное, так.

Поскольку я наблюдал за ними со стороны, я вполне понимал, о чем она, но не мог с легкостью сказать, что знаю это.

В тот день, в лифте после вечеринки, нуна извинилась перед ним за то, что смешала личное и рабочее, но и она, и он, и даже я знали, что их отношения, центром которых был «Фантом», не были четко разделены на личное и деловое.

— Управляющая Хан, может, и промолчит, но директор, услышав это, наверняка бы возмутился и спросил, с какой стати он нам родитель.

Я слишком хорошо представил, с каким тоном и выражением лица он бы это сказал, поэтому тоже улыбнулся, глядя на нуну.

— О предложении Рида пока ничего не говори директору или управляющей Хан. Мне нужно время, чтобы спокойно подумать об этом в одиночестве. Ты тоже... обсуди это с директором. Тем более, если у вас двоих... серьезные отношения.

Мое решение все равно не изменилось бы. Поэтому я не ответил, а лишь неопределенно улыбнулся.

— А Джу Хан-хёну... ты расскажешь?

Нуна протянула руку, взъерошила мне волосы и улыбнулась. Улыбка нуны тоже была неоднозначной.

— Пойдем. Ветер слишком сильный. Что, если директор урежет мне командировочные бонусы за то, что ты простудился?

Надев солнцезащитные очки, нуна отряхнулась и встала. Попкорн, который она так хотела попробовать, не был съеден и наполовину, но она без сожаления выбросила его в урну по пути с пирса Нэви.

Шушу и Ю Ни-нуна — в Сеул, а мы с ним — в Бостон. На следующий день мы отправились в разные стороны, покидая Город Ветров, Чикаго — город ветра, который уносит и перемешивает всё.

***

На неспешный осмотр Гарвардского университета ушло около двух часов. В ясную осеннюю погоду середины сентября мы вдвоем неторопливо гуляли по кампусу, который напоминал скорее загородную деревню, чем университет.

Конечно, людей, похожих на студентов, было много, но нередко встречались и местные жители, вышедшие на пробежку или прогулку. Благодаря структуре, в которой университет и внешнее пространство не были четко разделены заборами или стенами, он был довольно дружелюбен к местному сообществу, в отличие от авторитарного и строгого образа, который обычно ассоциируется с титулом университета мирового уровня.

Позавтракав с Маркусом и Элен, мы вышли из их дома около 11 часов, осмотрели коллекцию Бостонского музея изящных искусств, включая «Комнату в Бруклине» Эдварда Хоппера, а затем сели на автобус №1, переехали через реку Чарльз и добрались до Гарварда.

Да, мы ехали на автобусе. Чтобы наше путешествие было более привычным для меня, он специально не стал заказывать машину в Бостоне.

Хотя вчера из Чикаго в Бостон мы прилетели на частном самолете.

Путешествие на автобусе и частном самолете.

Он объяснил, что на внутренних рейсах в США часто отсутствуют не только первый, но и нормальный бизнес-класс, поэтому для перемещений по стране он обычно использует частные самолеты.

В США аренда частных самолетов очень развита (по его словам, как компании по аренде автомобилей в каждом аэропорту), поэтому это не так дорого, «как кажется». Он пытался меня успокоить, говоря, что полетел бы на частном самолете, даже если бы меня не было, и что стоимость аренды одинакова для одного или двух пассажиров (если не превышен лимит мест), так что дополнительных расходов из-за меня нет. Но принять эту ситуацию спокойно мне все равно было трудно.

В любом случае, прибыв в аэропорт, мы взяли такси и сразу направились в район Бикон-Хилл (Beacon Hill). Там находился дом, где он жил с тринадцати до пятнадцати лет, обучаясь на дому, дом человека, который был для него наставником и помог стать почти совершенным «золотым альфой».

Маркус, мировой авторитет в области феромонов, особенно феромонов альф, много лет занимавшийся исследованиями и преподаванием в университете Бостона, жил в этом доме со своей женой Элен уже 30 лет.

Маркус и Элен оказались такими же добрыми и сердечными людьми, как я и представлял, нет, даже больше. Они были искренне рады его видеть, не из вежливости или светских приличий. Их упреки в том, что он не приезжал несколько лет, на самом деле говорили о счастье видеть его лицо спустя столько времени.

Меня, которого он представил как своего возлюбленного, они встретили так же тепло. Как и Джейн, услышав объяснение «мой дорогой человек», подарила мне ласковую улыбку, словно сыну.

Нашим жильем в Бостоне стал не люкс в пятизвездочном отеле, а дом Маркуса и Элен. Самая дальняя комната на втором этаже с видом на переулок перед домом — комната, которую он занимал, будучи подростком, и которую они сохранили в прежнем виде.

Вчера мы приехали во второй половине дня, насладились ужином, приготовленным Маркусом и Элен, с хорошим вином и шумными разговорами.

А сегодня до ужина мы могли гулять с ним вдвоем. У нас был всего один день, только для нас двоих.

То ли из-за одежды — не привычных для Сеула элегантных костюмов или смарт-кэжуал, то ли из-за того, что он не был за рулем дорогого седана и не сидел на заднем сиденье, он выглядел намного моложе, чем обычно, и даже немного... развязно.

В черных брюках, черных туфлях, черной футболке и кожаной куртке, засунув руки в задние карманы брюк или карманы куртки, или обнимая меня за плечи, он даже походкой и выражением лица отличался от обычного себя.

Когда он рассказывал мне о примете, что если потереть левый ботинок статуи Джона Гарварда, то потомки поступят в Гарвард, и сам тер отполированный до блеска носок статуи, с которого слезла краска, он прижался губами к моему уху и отпустил озорную шутку: «Значит, когда вернемся в Сеул, первым делом надо будет усердно поработать над созданием потомка, который поступит в Гарвард».

<Глава 170>

Перед статуей мы с ним сделали наше второе в жизни совместное селфи. На экране мы выглядели всё так же неловко. Даже он, обычно чувствующий себя свободно и расслабленно перед объективом, направленным на него, никак не мог привыкнуть к режиму селфи. Посмотрев на получившееся фото, он взъерошил мне волосы и усмехнулся.

После неловкого памятного фото тур закончился, и мы зашли в сувенирный магазин за подарками. Он с ленивым видом сказал, что в Бостоне, как и в Чикаго, нет особых местных деликатесов, так что лучше просто купить пару футболок с Гарвардом. Глядя на его профиль, я незаметно улыбнулся. Если бы ему действительно было так лень, он мог бы вообще ничего не покупать.

Магазин под вывеской COOP был огромным. Казалось, логотип Гарварда прилепили на все возможные предметы быта. Он, выглядевший так, будто собирается купить подарки только из чувства долга и сразу уйти, вдруг остановился в отделе одежды и начал подбивать меня примерить серую толстовку с капюшоном и кирпично-красной надписью HARVARD.

— Хм... ну как?

Я спросил его, выйдя из примерочной, хотя спрашивать было особо не о чем: это была совершенно обычная толстовка, которая подошла бы кому угодно.

Склонив голову набок, он некоторое время смотрел на меня, потом закатил глаза, сделал шутливое выражение лица и со вздохом посмотрел в потолок. Поскольку я не понимал причины такой реакции и просто молча стоял, он подошел ко мне, обхватил рукой мою шею сзади, притянул к себе и прижался лбом к моему лбу.

— Люди подумают, что я на свидании с несовершеннолетним.

— Да ну, не настолько же...

— Именно настолько.

— Если не хочешь видеть, как меня уводят в полицию, лучше сними это поскорее, — прошептал он, оглядываясь по сторонам с серьезным видом, но это была его шутка.

Я вернулся в примерочную, переоделся и вышел. Он забрал у меня толстовку, но вместо того, чтобы вернуть на место, положил в корзину для покупок.

Заметив недоумение в моем взгляде, он взял одну из кружек с трехъярусной полки, повертел ее в руках и пояснил:

— Я сказал не носить ее здесь и сейчас, а не то, что мы ее не купим. И сказал, что ты выглядишь слишком молодо, а не то, что она тебе не идет.

Я покачал головой и фыркнул, и он тоже обернулся ко мне и ухмыльнулся. Затем, то прилепляя, то отлепляя магнит с эмблемой Гарварда от металлического столба, он произнес:

— Может, купим что-нибудь для твоего брата и нуны?

— Мы же купили футболки, кружки, блокноты и... карандаши, — ответил я, указывая на уже полную корзину в его руках.

— Нет, что-нибудь от себя.

— ...

Непреднамеренно мой взгляд опустился вниз. Благодаря его доброте и заботе я мог наслаждаться этим путешествием, но кроме благодарности я чувствовал и неловкость, и бремя. Он был очень щедр к людям из своего окружения, особенно к тем, кто младше него, не только ко мне, но то, что он давал мне, выходило далеко за рамки щедрости, доброжелательности или вежливости. Даже если мы были парой.

Он даже заранее, еще в Сеуле, дал мне карманные деньги на личные расходы в поездке. На эти деньги я угощал нуну попкорном и кофе, покупал маффины в кафе, оплачивал билеты в музеи и купил термокружку для Ину-хёна. Я мог бы купить на них подарки для нуны и брата, но в конечном счете это тоже были его деньги. Я старался экономить их, чтобы вернуть остаток ему.

— Со Ихён, разве мы не встречаемся?

Вероятно, он понял значение моего молчания. Он прилепил магнит к столбу, словно дротик дартс, и обернулся ко мне. Затем подошел ко мне, стоявшему, вцепившись в край полки с кружками, и положил руку мне на плечо.

— Мы не просто встречаемся... мы признались друг другу в любви, и у нас даже был разговор о женитьбе.

Он продолжил говорить, прижавшись виском к моей голове.

— Ах да, в женитьбе мне было отказано.

Я невольно усмехнулся. Он наклонил голову, приблизил губы к моему уху и понизил голос.

— Эти сто миллионов — ты быстро их компенсируешь.

— ...

— И станешь свободным от меня.

Убрав руку с моего плеча, он прошел вперед и остановился перед стеной, увешанной брелоками с маленькими фигурками животных.

— И даже пока ты еще не компенсировал эти сто миллионов, если мы переедем в Нью-Йорк, ты сможешь там подрабатывать.

— ...Правда можно?

Я подошел к нему вплотную и взял его за правую руку, задавая этот вопрос. Он повернул голову и посмотрел на меня сверху вниз, словно изучая каждый сантиметр моего лица. Только тогда я осознал, что мои глаза сияют, а губы расплылись в улыбке. Взглянув на мою руку, невольно сжавшую его ладонь, он потер плюшевого мишку на брелоке о мой нос.

— Мне даже не по себе от того, что тебе это понравилось больше, чем моя реакция, когда я заговорил о женитьбе.

Он рассмеялся, отступил назад и повесил брелок на место.

— Ты спросил, можно ли, но тут вопрос не в том, позволю я или нет. Не думаю, что «господин Им» — фигура такого масштаба, чтобы отправлять людей в Нью-Йорк следить за тобой или похищать. Так что работать там для тебя будет безопасно.

Я на мгновение задумался, говорил ли я ему, что отца Морэ называют «господин Им», но потом решил, что он вполне мог навести справки, чтобы разобраться во всем наверняка.

Оплатив покупки, включая подарки для Морэ и брата, мы вышли из магазина, снова сели на автобус и переехали через реку Чарльз. До ужина с Маркусом и Элен, назначенного на 7 часов, оставалось время, и, хоть его было немного, мы решили провести его только вдвоем.

— Слишком убого? — спросил он, опираясь локтями о стол.

— Мне нравится. Похоже на ту самую Америку, которую показывают в фильмах.

Я ответил, держа в руках одностраничное меню, где убористым почерком был исписан лист размером с половину альбомного, и оглядывая паб.

Паб, расположенный на втором этаже здания на углу в центре Бостона, не был похож на те изысканные и роскошные рестораны или бары, куда мы ходили с ним раньше. Он привел меня сюда, предложив заглянуть в «самый американский паб», раз уж мы в Америке. Место было потертым и простым, но атмосфера — расслабленной; здесь чувствовалось, что мы действительно в США, даже больше, чем в музеях или галереях.

Несмотря на то, что время было ни обеденное, ни вечернее, в пабе было шумно и, вопреки наличию окон, темновато. У окна оставался свободный полукруглый уютный диванчик, но нас было двое, и мы не планировали задерживаться надолго, поэтому заняли место у высокого столика, стоящего вдоль правой стены от входа.

Чтобы не перебить аппетит перед ужином, мы заказали только две бутылки пива и луковые кольца. Еду принесли быстро.

— Кстати, раз уж зашла речь о Нью-Йорке, — сделав первый глоток пива, он наклонился вперед, опираясь корпусом о стол, который доходил ему до пояса. — Думаю, все может случиться быстрее, чем ожидалось.

Он объяснил, что на обеде у Хлое Кент дела продвинулись лучше, чем он рассчитывал. Нью-йоркский филиал H&W очень хотел устроить выставку художника, о котором он говорил Хлое на вечеринке, и они практически договорились, что он предоставит работы этого автора из своей коллекции и коллекции отца по хорошей цене.

— И, разумеется, в обмен на это открытие филиала «Фантома» в Нью-Йорке пройдет гладко.

Он сделал еще пару глотков пива и наклонился ко мне еще ближе.

— Если поторопиться с подготовкой, то вполне реально открыться уже к весне следующего года.

Он продолжил рассказывать, что среди людей, представленных Хлое, оказалось много подходящих партнеров, которые могут оказать реальную помощь в открытии филиала, что позволит значительно сэкономить время.

Уже перевалило за середину сентября. Даже я, несведущий в делах ребенок, понимал, что открыть галерею в таком мегаполисе, как Нью-Йорк, — дело непростое. И что есть предел тому, что можно сделать из далекого Сеула с помощью писем, видеоконференций и звонков. К тому же он не хотел нанимать кого-то вместо себя для решения этих задач. По словам Ю Ни-нуны, для него «Фантом» был не вопросом выживания, а вопросом самореализации.

— А для этого, похоже, мне придется пожить в Нью-Йорке... немного раньше, чем планировалось.

Сказав это с тенью сомнения на лице, он выпрямился и отпил пива. Помолчав немного и глядя на меня, пока я стоял, поглаживая горлышко своей бутылки, он сменил позу и уперся руками в края круглого стола.

— Я не говорю о полном переезде прямо сейчас, но для подготовки эффективнее находиться там, а не мотаться туда-сюда. Я бы хотел, чтобы ты поехал со мной... считай это долгим путешествием. Походишь по многочисленным музеям и галереям, найдешь подработку, будешь рисовать... Решение о том, переезжать ли окончательно, можно принять уже после того, как галерея будет готова.

Его неуверенный взгляд задержался на моем лице.

— Когда...

Он ответил, массируя переносицу длинным средним пальцем:

— Как только вернемся в Сеул, нужно будет поговорить с управляющей Хан, но если все сложится, как я предполагаю, я планирую уехать в Нью-Йорк в течение двух недель. Там у меня есть квартира, нужно собрать только личные вещи, так что сам переезд не составит особого труда.

Я вспомнил слова нуны о том, что у него два дорогих дома только в Гонконге, два в Сеуле, о которых я знал, а также квартиры в Южном Кенсингтоне в Лондоне и в Верхнем Ист-Сайде в Нью-Йорке.

Он достал пачку сигарет из кармана кожаной куртки, но, тихо выругавшись, сунул ее обратно. В пабе не курили. Вместо этого он опрокинул бутылку и начал пить пиво быстрыми глотками, словно умирал от жажды. Глядя на него, я тоже опустошил свою бутылку.

Если «Фантом» для него — не способ заработать на хлеб, а средство доказать самому себе, чего он стоит, то почему он так торопится с открытием филиала в Нью-Йорке, даже резко меняя свои планы? Сейчас было самое время это выяснить. Тем более, если я собираюсь ехать с ним в Нью-Йорк, этот момент нужно было прояснить обязательно.

Я придвинулся ближе к стене, сокращая расстояние между нами, и несколько раз прикусил губу.

— Я уже получаю от директора... от вас, Кун, слишком много... Но я бы не хотел... чтобы из-за меня вы жертвовали чем-то важным или... меняли себя.

В пабе становилось все более шумно, но его спокойный взгляд был прикован ко мне.

— Мне... достаточно того, что есть сейчас. Мне всего хватает. Поэтому... пожалуйста, не перенапрягайтесь и не жертвуйте ничем... ради меня.

Я опустил голову, глядя на бутылку пива в руке, а когда снова поднял взгляд, его глаза оставались прежними. Они напоминали море в безветренный день, мирно отражающее солнечный свет.

— Может, я... слишком много о себе возомнил, но...

— ...

— То, что вы торопитесь с открытием филиала в Нью-Йорке... это случайно не из-за меня?

<Глава 171>

Глядя мне в глаза, он прислонился к стене и подошел немного ближе. Мы стояли в темном углу, куда почти не доходил свет, бок о бок, опираясь спинами о стену и глядя в зал бара. Я слегка повернулся к нему, а он — ко мне.

Прислонившись затылком к стене, он протянул правую руку и заправил прядь моих длинных волос мне за ухо. В глубине паба какая-то компания громко заулюлюкала и разразилась смехом. Похоже, они заключили какое-то пари. Но я не сводил глаз с его лица.

— Не припомню, чтобы я проявлял к кому-то доброту, так как же я встретил такого ангела?

Ирония это была или искренность? По выражению лица и тону определить было трудно. Но даже если это была колкость, я знал, что ее острие направлено не на меня, а на него самого.

Наблюдая в профиль, как он медленно проводит языком по внутренней стороне щеки, отстраняется от стены и пьет пиво, я с трудом заговорил:

— И Ю Ни-нуна, и Джу Хан-хён полагаются на вас и уважают как начальника и старшего. И... считают вас благодетелем, спасшим их жизни.

— ...

— Наверное... Вы и сами это знаете.

Охваченный запоздалым беспокойством, что я, возможно, позволил себе лишнее, рассуждая об отношениях людей, которые были вместе дольше, чем я, я опустил взгляд на свои руки, теребящие бутылку пива.

Он, опираясь скрещенными на груди руками о столик и бессмысленно глядя в зал, резко провел рукой по волосам.

— Что бы я ни делал для других и что бы им ни давал, в конечном итоге это была лишь поверхностная доброта, проявленная в тех рамках, где это не затрагивало меня самого и мою жизнь. Я жил так до сих пор... И единственный человек, ради которого я готов разрушить все границы и отдать всё без остатка, — это ты.

Его глаза снова обратились ко мне. Это был уже не спокойный взгляд, в нем бушевали волны. Выпрямившись, он протянул руку, обхватил меня за шею сзади и притянул к себе. Губы сомкнулись с такой силой, что, казалось, были готовы раздавить друг друга. Сегодня, пока мы гуляли по Бостону, мы держались за руки, обнимались и даже целовались, но это отличалось от того короткого поцелуя на лестнице музея. Это был настоящий поцелуй.

— Всё в порядке. Подумают, что это пара альфы и омеги.

Почувствовав, как я напрягся, беспокоясь об окружающих, он быстро прошептал, прижавшись своим лбом к моему.

— А если подумают что-то другое — мне плевать.

Добавив это, он снова прильнул к моим губам. Он не использовал язык, но это был глубокий поцелуй: он ласкал мои губы своими, терся о них, меняя угол наклона и плотно прижимаясь.

Не знаю, как он истолковал мою скованность, но дело было лишь в том, что я не обладал настолько смелым характером, чтобы без смущения проявлять такую страсть на людях. Мне, как и ему, было всё равно, что о нас подумают.

Поцелуй закончился, его рука соскользнула с моей шеи, огладив плечо и предплечье, и он отстранился. Слегка покусывая губы, которыми только что целовал меня, он постучал указательным пальцем по столу.

— Но, как бы я ни настраивался... оказалось, что мне нечем пожертвовать ради тебя.

— ...

— Деньги, время, чувства. Даже если я вкладываю эти ресурсы, но не несу при этом никаких убытков, люди ведь не называют это жертвой?

Он пожал плечами и отпил пива, а я не нашел, что ответить. Если я не считал время, проведенное с ним, и чувства к нему жертвой, то не мог и настаивать на том, что то, что он дает мне, является жертвой.

И деньги...

Если суммы, которые он тратит на меня, никак не влияют на его финансовое положение... то, независимо от того, насколько огромными эти суммы кажутся мне, для него это действительно нельзя назвать жертвой. По крайней мере, у меня не было оснований отрицать его мнение о том, что это не жертва.

Демонстрируя циничное отношение, словно пытаясь отстраниться от проблемы, он молча и тяжело выдохнул. А затем, держась за горлышко поставленной на стол бутылки, посмотрел на меня.

— Что бы я тебе ни давал, что бы ни затевал, тебе не нужно беспокоиться обо мне или чувствовать вину. На самом деле, даже благодарить не стоит. Потому что я ничем не жертвую.

Длинным прямым пальцем он провел вниз по бутылке пива. Его взгляд последовал за рукой, и тень от ресниц упала на его щеку.

— В Чикаго я притворялся спокойным и говорил, что времени на раздумья достаточно... но на самом деле я с самого начала даже не помышлял о том, чтобы уехать в Нью-Йорк, оставив тебя. Даже если ты входишь в число факторов, влияющих на решение, окончательный мотив этого решения, скорее, хитрый и эгоистичный.

Он усмехнулся, цокнув языком, убрал руку с бутылки пива и посмотрел прямо на меня.

— Итак, Со Ихён-сси.

— ...

— Твое согласие поехать со мной в Нью-Йорк. Это единственный ответ, который мне нужен.

Он выглядел уверенным в себе, но в его глазах читалась мольба, столь же сильная, сколь и его самоуверенность.

Что касается меня, то у меня не было причин цепляться за жизнь в Корее или Сеуле. Там не было ни результатов моих усилий или страсти, ни Морэ с братом. Если искать что-то ценное, то это были лишь немногие люди, связанные с «Фантомом»: управляющая Хан, Ину-хён, Ю Ни-нуна, Джу Хан-хён... и Лю Ви Кун.

Если он переезжает в другой город и хочет, чтобы я был с ним, у меня не было ни малейшего желания отказываться и оставаться в Сеуле. Просто, как и Ю Ни-нуну, меня беспокоило, каков истинный мотив его спешки с открытием филиала в Нью-Йорке, ради которого он даже нарушил свои прежние планы.

Слова нуны о том, чтобы обсудить с ним предложение Рида, смутно всплыли в памяти, но это изначально не входило в мои планы. А если он уезжает в Нью-Йорк — тем более. Не было причин оставаться в Париже, когда человек, глубже всех понимающий мои картины, будет в другом месте.

Глядя в глубину его глаз, я медленно кивнул. Он улыбнулся одними губами, не разжимая зубов.

Обхватив мою голову рукой и положив ладонь мне на затылок, он откинул волосы с моего лба и поцеловал меня в лоб. Затем коснулся губами век, щеки и, наконец, губ.

Игнорируя неловкость и смущение от того, что кто-то может увидеть, как мы целуемся, я закрыл глаза и ответил на его поцелуй.

Как он и сказал, пусть думают, что мы пара альфы и омеги. Или кто угодно еще — мне было все равно.

***

В доме Маркуса и Элен вовсю шла подготовка к ужину. Не только Маргарет, которая помогала им по хозяйству, но и сами Маркус и Элен суетились на кухне. Они искренне радовались визиту человека, который был для них почти вторым сыном (хотя и старше их первенца), даже несмотря на то, что визит был коротким: мы приехали вчера, а завтра уже уезжаем.

Когда Маркус в фартуке открыл нам дверь, запах еды, который чувствовался даже снаружи, стал еще сильнее. Мы почти не притронулись к луковым кольцам в пабе, поэтому этот аромат слегка разжег наш аппетит.

Девятилетний шоколадный лабрадор Тед, любимец Маркуса и Элен, выбежал к двери вместе с хозяином и, виляя хвостом, приветствовал наше возвращение.

— В этом районе особо не на что смотреть, да? Молодым людям, наверное, скучновато.

— Здесь тихо и спокойно, кажется, отличное место для жизни.

Я с улыбкой ответил Маркусу, который беспокоился, не скучал ли я. Это не было преувеличением или ложью, а моим искренним впечатлением о Бостоне. Мысль о том, что он прожил в этом городе два года, наполняла смыслом каждый пейзаж, который мы проходили мимо.

Услышав мой ответ, Маркус улыбнулся, собрав вокруг глаз красивые морщинки, и похлопал меня по плечу.

— Ави, позвони Джонасу. Он такой шум поднял, когда я сказал, что ты приехал. Тебе придется выслушать его жалобы за то, что ты так редко выходишь на связь.

Бросив это ему в спину, пока тот направлялся к кухне, Маркус подмигнул мне.

Мы зашли на кухню, чтобы поздороваться с Элен и Маргарет и спросить, не нужна ли помощь, но они практически выгнали меня в гостиную, сказав, что все почти готово.

Пока он разговаривал с Джонасом в кабинете Маркуса, я ждал в гостиной на первом этаже, попивая вино, которое налила мне Маргарет. Я рассматривал семейные фотографии, расставленные повсюду в гостиной с толстым ковром.

— Это фото с тринадцатилетия Куна. Невероятно красив для такого возраста, правда?

Обернувшись, я увидел Маркуса, который стоял в дверях гостиной, улыбаясь и указывая на рамку у меня в руках.

— Несмотря на его угрюмость, он был невероятно популярен.

Услышав слова Маркуса, я беззвучно рассмеялся, глядя на его бесстрастное лицо на фотографии. Трудно было поверить, что у него тоже был незрелый подростковый период, но мальчик на фото определенно был им. Чуть более бледный, с чуть более резкими чертами лица — Лю Ви Кун.

— Можно я одолжу Куна ненадолго перед ужином? Мне нужно ему кое-что передать, боюсь, потом времени не будет.

Я ответил: «Конечно», и Маркус, сказав мне чувствовать себя как дома, исчез в кабинете. В уютной гостиной, из окна которой был виден темнеющий переулок, я неторопливо рассматривал остальные фотографии. Среди семейных снимков было немало и его фотографий. Не только времен его отрочества, когда он здесь жил, но и более поздние, свидетельствующие о том, что они продолжали общаться и поддерживать теплые отношения. Фотографии четко прослеживали путь превращения мальчика во взрослого мужчину.

Вчера вечером, во время ужина, который длился более четырех часов, Маркус рассказал, что в детстве у него было прозвище «Never Smile» (Никогда не улыбающийся).

Мальчик, который никогда не смеется.

Маркус и Элен говорили об этом легко, как о делах давно минувших дней, и он сам лишь отсмеивался, пропуская их поддразнивания мимо ушей. Но я, как человек, у которого тоже было детство, когда невозможно было улыбаться, не мог не переживать о том, почему он был вынужден стать «мальчиком, который не улыбается».

Даже если не смеяться при виде катящегося опавшего листа, как говорится, сдерживание смеха — как и слез, восторга или гнева — в том возрасте, когда чувства должны ощущаться и выражаться наиболее полно, было плохим знаком, как ни крути.

Вспоминая его рассказ о том, что ради него родителям пришлось пройти через нежеланный развод, я взял в руки еще одну его одиночную фотографию, стоявшую рядом со снимком более молодых Маркуса и Элен на белой лодке. На фото он был в элегантном костюме для верховой езды рядом с великолепной лошадью с лоснящейся шерстью. Из времени, которого я не знал, он, будучи моложе меня нынешнего, смотрел на меня вызывающим взглядом.

— Диди (DD).

— ...

Услышав спокойный голос за спиной, я медленно обернулся. В дверях гостиной стоял он, тридцатидвухлетний. Я не понял, как он меня назвал. Возможно, он звал не меня, а просто произнес какое-то слово. Держа рамку в руке, я повернулся к нему и улыбнулся.

— Я не расслышал. Что вы сказали?

— Алмазная пыль (Diamond Dust)... Вы когда-нибудь слышали об этом?

Его ровный голос был сухим. Закончив фразу, он с трудом сглотнул.

— Я знаю, что это явление, когда ледяные кристаллы сверкают в воздухе, отражая солнечный свет...

— ...

Он кивнул, прислонившись плечом к стене у входа в гостиную, где не было двери.

<Глава 172>

Алмазная пыль.

Или, по-другому, «ледяные иглы».

Это явление, при котором мельчайшие ледяные кристаллы, или ледяные иглы, парят в воздухе у поверхности земли и сверкают в лучах солнца. В отличие от снега, падающего сверху вниз, эти кристаллы напоминают драгоценные камни, сияющие прямо в воздухе, отсюда и название.

Хотя это явление не так известно, как северное сияние в Канаде или Исландии, или миражи в пустыне, я, прочитав о нем однажды в книге, подумал, что хотел бы увидеть это своими глазами, если представится возможность.

— Маркус вдруг заговорил об этом. Сказал, что его коллега-ученый ездил прошлой зимой в Харбин... И если повезет застать масштабную алмазную пыль, то можно получить совершенно мистический и фантастический опыт.

Любопытство по поводу того, почему всплыла эта тема, было удовлетворено, но меня больше беспокоило его состояние. Это не было похоже на легкий тон человека, просто пересказывающего тему из разговора.

Хотя он старался вести себя как обычно, за его спокойными действиями чувствовалась растерянность, тревога или всплеск бурных эмоций. Я поставил рамку на место и полностью повернулся к нему. Он отстранился от стены, подошел ближе и обхватил мои щеки ладонями.

Когда расстояние сократилось, напряжение, пронизывающее его тело, стало ощущаться еще отчетливее. Казалось, ему трудно сдерживать эмоции, запертые внутри, но он не собирался выпускать их наружу.

— Может... съездим посмотреть на это вместе? Позже.

— ...

— Когда открытие филиала в Нью-Йорке благополучно завершится... и когда все уляжется... спокойно, только вдвоем.

Он слабо улыбался, или пытался улыбаться, но выглядел утомленным. Казалось, он хотел сказать что-то еще, но я знал, что выпытывать бесполезно. Он был человеком, который сам решает, когда наступит подходящий момент, чтобы заговорить.

Я просто кивнул и обнял его за талию.

***

Как и вчера, ужин проходил шумно, душевно и весело. Они заботились о том, чтобы я, не разделявший с ними прошлое, не чувствовал себя лишним, и строили разговор так, будто рассказывают мне свои воспоминания. Благодаря этому я услышал много историй о его двух годах в Бостоне, о которых, вероятно, не знали ни в «Фантоме», ни даже Ину-хён или Шушу.

О его популярности в прошлом, когда письма и подарки не переставали приходить, хотя он не ходил в школу, а обучался дома (Элен сказала, что чувствовала себя так, будто живет в одном доме с суперзвездой, и после его отъезда дом долгое время казался пустым). О силе его сияющей улыбки, которую «Never Smile Boy» впервые показал после финиша полумарафона, в котором участвовал по уговорам Элен и Маркуса, чьим хобби был марафон. О письме в десять строк, которое этот неразговорчивый мальчик оставил в день, когда окончательно покинул их, чтобы вернуться в Гонконг.

Слушая рассказы Элен и Маркуса, он время от времени потирал переносицу, вздыхал или проводил рукой по лицу, явно смущаясь. Он несколько раз пытался сменить тему, но безуспешно.

Для меня, знавшего его только как человека, который в любой компании умело ведет разговор в нужном ему русле, а если тема ему не нравится — прерывает ее, пусть даже несколько резко или язвительно, было в новинку и удивительно видеть, как он, хоть и смущаясь, охотно позволяет обсуждать свое прошлое.

Для Элен и Маркуса, которым было уже за шестьдесят, он был как сын или внук. И хотя я мало что в этом смыслил, мне казалось, что большинство обычных бабушек и дедушек были бы так же счастливы, вспоминая детство давно не приезжавшего внука, как они сейчас.

— Джонасу было особенно тяжело после отъезда Куна. Сначала он невзлюбил его, называл высокомерным и нелюдимым, но не прошло и месяца, как они стали не разлей вода, словно братья.

Маркус говорил это с мягкой улыбкой, глядя на стол, словно вспоминая те хорошие времена, а Элен, поглаживая по лоснящейся спине Теда, который бродил под столом, задевая ноги сидящих, легонько поддразнила мужа:

— Что ты такое говоришь, тебе было тяжелее, чем Джонасу. Ты целый месяц ходил сам не свой, будто тебя бросили!

Джонас был сыном Маркуса и Элен.

Вчера за ужином, когда я впервые услышал о Джонасе, я не мог сдержать волнения. Он был на два года младше его и сейчас

Джонас, который работал исследователем в фармацевтической компании в Питтсбурге. Он был рожден от союза женщины-альфы Элен и мужчины-беты Маркуса и являлся в прямом смысле слова, чудом.

Вчера вечером я впервые узнал, что, хотя матка, яичники и яйцеклетки у женщин-альф в большинстве случаев атрофированы, степень атрофии у всех разная. И хотя вероятность очень мала, беременность все же возможна, а с помощью медицины эти шансы можно повысить.

Маркус и Элен хотели ребенка, и Элен повезло: у нее сохранились яйцеклетки. После нескольких тяжелых неудач, без использования суррогатной матери, они чудесным образом родили Джонаса.

Конечно, исходные данные Элен были очень хорошими, но даже спустя почти 30 лет с тех пор, как Маркус и Элен зачали Джонаса, эта процедура оставалась сложной, с низким процентом успеха и огромной стоимостью. Как объяснили Элен и Маркус, из-за низкого спроса развитие и распространение этой технологии шло медленно.

Я пока не знал, знают ли Морэ и брат о такой процедуре, что они подумают, узнав о ней, и вообще, хотят ли они детей. Но я планировал, как только вернусь в Сеул, отправить им по почте соответствующие материалы с помощью Элен, Маркуса и его самого.

Я не считал, что рождение детей — это завершение или доказательство любви, но сам факт, что у них может быть выбор, пусть и с призрачной надеждой, меня воодушевлял.

Если они решатся на процедуру, это потребует огромных денег... Но мной овладела твердая мысль: если они захотят пройти обследование, чтобы узнать хотя бы о вероятности этого чуда, господин Им обязан оплатить эти расходы. Это было сильное и ясное желание, граничащее с враждебностью и жаждой мести. И я не собирался ни раскаиваться, ни отказываться от этой позиции, независимо от того, было ли это похоже на меня или нет.

Мы уже съели ореховый пирог на десерт, опустошили несколько бутылок вина, свечи, расставленные на столе, догорели, а некоторые и вовсе погасли. Тед начал скулить и беспокойно кружить на месте. Элен сказала, что ему нужно в туалет, и, поскольку Маркус был уже изрядно пьян, встала сама. Тут же вызвался пойти с ней и он.

Он бросил на меня быстрый взгляд, словно беспокоясь, стоит ли оставлять меня наедине с раскрасневшимся и болтливым Маркусом, но вскоре поставил бокал и встал. Сказав Маркусу, что с вином на сегодня лучше закончить.

— Ох... я и правда постарел. Когда Кун приехал к нам, я был полным энергии сорокалетним мужчиной, мог веселиться до утра и чувствовать себя отлично.

Глядя вслед его широкой спине, когда он ласково выходил из столовой вместе с Элен, Маркус с довольной, но и немного грустной улыбкой покачал головой.

— И Кун, и Джонас... Когда же эти чувствительные подростки, которые мучились и искали себя, успели стать такими взрослыми мужчинами?.. Им уже даже не двадцать, они совсем выросли.

— …

— Никогда не думал, что доживу до того дня, когда Лю Ви Кун приведет домой своего возлюбленного.

Маркус наклонился вперед, оторвавшись от спинки стула, и с игривой интонацией выделил слово «возлюбленный». Он также рассказал о том, насколько это особенное событие, учитывая его характер. И добавил, что мой визит вместе с ним радует его во много раз больше, чем если бы Кун приехал один.

Подумав, что, по крайней мере, все люди из его окружения имеют схожее мнение о нем, я беззвучно рассмеялся и отпил еще вина из своего бокала.

Маркус, вспомнив вчерашний разговор о Джонасе, задал несколько вопросов о Морэ и брате. Поскольку речь шла о людях, которых здесь не было, он не спрашивал подробностей, но Маркус был человеком опытным и мудрым, ему хватило пары фраз, чтобы понять суть ситуации.

— Элен и мне тоже было непросто.

Поглаживая ножку бокала, Маркус понизил голос.

— То, что у нас родился сын, и то, что мы смогли быть вместе несколько десятков лет, до самой старости... Иногда мне до сих пор не верится... Было время, когда мы не были уверены в нашем будущем.

Глядя на Маркуса, который улыбался мечтательной улыбкой, словно говорил не о супруге, с которой прожил десятки лет, а о той, в кого только что влюбился, я тоже почувствовал, как на моих губах появляется мягкая улыбка.

— Ваше решение изучать феромоны... на это тоже сильно повлияла Элен?

Я набрался смелости и спросил. Маркус, все еще улыбаясь, медленно кивнул.

— Я бета, и я никогда не смогу почувствовать влияние феромонов на себе... Но я хотел узнать её, понять её, пусть даже только в теории.

<Глава 173>

В тихой комнате, где слышалось лишь потрескивание догорающих свечей, низкий и спокойный голос Маркуса продолжал звучать.

— С тех пор, как я впервые встретил ее в старшей школе, она уже была «золотой» и могла почти идеально контролировать свои феромоны. Поэтому, встречаясь с ней, мне совершенно не нужно было думать об их существовании... Но по мере того как я продолжал свои исследования... я понял, что, хотя я и любил ее... я вел себя так, будто феромоны для нее — это ничто, просто иллюзия, только потому что я их не чувствую и она на них не жалуется.

Маркус на мгновение замолчал и допил остатки вина со дна бокала. Я смотрел на догорающую свечу, опасно покачивающуюся в подсвечнике, и ждал продолжения.

— Стать «золотым» не значит, что феромоны исчезают. Это значит лишь то, что ты их подавляешь. Даже если я не могу испытать действие феромонов на себе... как бета, я мог бы представить и понять тот уровень стресса и бремени, который испытываешь, когда приходится насильно контролировать аппетит, когда хочется есть, или сонливость, когда хочется спать.

— ...

— Я осознал, что относился к ней, мысля исключительно с позиции беты.

Слова Маркуса ударили меня как обухом по голове. У меня закружилась голова, стало не по себе, и меня охватил стыд. Я не мог смотреть на Маркуса, сидящего напротив, и мой взгляд беспокойно блуждал в пространстве.

— Около года мне было трудно найти равновесие. Вдруг она показалась мне такой далекой, существом из другого измерения или с другой планеты, которого я никогда не смогу понять. Я потерял уверенность, что смогу справиться. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что был жалок и излишне эмоционален. До этого я никогда глубоко не задумывался о ней как об альфе, поэтому все казалось таким запутанным.

Я слегка прикусил нижнюю губу. Молча посмотрел на пустое место рядом, где он сидел. Чистая тарелка, аккуратно положенные нож и вилка, салфетка на пустом стуле — каждая деталь напоминала о нем.

О том, кто ни разу не требовал от меня понять его как альфу.

— Если бы я был омегой, мы были бы идеальной парой. Или хотя бы альфой — тогда я мог бы сопереживать ей и понимать ее, касательно феромонов, не теоретически, а на практике. Почему я... всего лишь один из бесчисленных, заурядных... похожих на пыль бет? Позже я даже погрузился в такое жалкое самобичевание.

Я поднял наполовину полный бокал и выпил вино как воду. Опьянение, которое туманило сознание, мгновенно улетучилось, голова прояснилась, и мне потребовалось еще больше алкоголя.

— Среди бет акцентируют внимание только на животных инстинктах и негативных сторонах феромонов, но на самом деле это касается лишь части проблемных альф и омег, которые пренебрегают контролем. Большинство альф и омег, если они не «золотые», всю жизнь принимают лекарства, чтобы контролировать феромоны.

Как хронические больные с астмой или диабетом.

То ли от опьянения, то ли от усталости, Маркус потер лицо ладонями и добавил это сухим голосом. Его светло-карие глаза, окруженные мягкими морщинками, казались покрасневшими.

— Когда я узнал, что феромоны — это не только опасный наркотик, провоцирующий сексуальные преступления... а что между любящими альфой и омегой они могут служить средством для достижения высшей степени единения и чувства свободы, близкого к освобождению... мне стало еще труднее это выносить. Даже зная, что она не общается с кем-то еще с помощью феромонов, сам факт того, что в ней заложен мир глубокого общения, к которому я никогда не смогу прикоснуться, а у меня его нет, заставлял меня мучиться от беспочвенной ревности и чувства неполноценности.

Я взял стоявшую рядом бутылку вина, в которой оставалась половина, и наполнил свой бокал. Маркус протянул свой пустой бокал мне. Я вспомнил его слова, беспокоившегося о Маркусе, и заколебался, но не налить не мог.

Со стороны заднего двора дважды донесся лай Теда. Похоже, Элен и он наслаждались временем наедине, впервые со вчерашнего дня. Маркус и я некоторое время молча пили вино.

Все его окружение говорило, что он — «золотой» альфа, идеально контролирующий свои феромоны, и редкий тип альфы, который презирает воздействие феромонов и крайне неохотно к ним прибегает.

Он ни разу не намекал на то, что было бы лучше, если бы я был омегой. Поэтому я был совершенно спокоен. Я забыл, что он альфа. По крайней мере, не воспринимал это всерьез. Как и сказал Маркус, я мыслил с позиции беты.

Как и в случае с Морэ, я не пытался узнать, каковы особенности альф, какая сила воли требуется для подавления инстинктов, насколько это тяжело... только потому, что они не жаловались. Я самовольно решил, что если феромоны не мешают их повседневной жизни, значит, это больше не является важной проблемой для них.

И в то же время, с другой стороны, меня беспокоило существование омег, способных наслаждаться его феромонами и с их помощью задевать глубинные струны его души. Как и Маркуса в прошлом.

Но не потому, что он проявлял ко мне неоднозначное отношение. Когда желаешь другого, а не самого себя, слабая тревога, рождающаяся внутри, может подстегнуть самые нелепые фантазии.  Это, наверное, одна из сторон уродливого инстинкта, от которого трудно уйти даже людям с самой зрелой душой, таким как Маркус.

— Я думал, что если она будет со мной, бетой, ей придется всю жизнь отрицать и подавлять свою природу альфы, лишившись возможности свободного общения... Я пришел к выводу, что я неполноценен и не могу любить ее в полной мере, поэтому мы даже расставались примерно на год.

Маркус потер уголок рта и самоуничижительно усмехнулся. Аккуратная короткая седая борода блеснула в свете свечи. Слегка покачивая в руке бокал, который был снова наполнен и уже более чем наполовину опустошен, Маркус улыбнулся мне, сидящему напротив.

— Но теперь... Я думаю, что именно потому, что мы были альфой и бетой... мы смогли не забывать о том, что даже когда совместная жизнь становится обыденностью, счастье — это не само собой разумеющееся. И смогли долго быть благодарными за существование друг друга. Я стал так думать. Мы всегда помним, что мы — альфа и бета, которым требуются постоянные усилия, чтобы быть вместе и полнее понимать друг друга.

Маркус ненадолго опустил взгляд на пустой стул Элен рядом с собой. Он улыбнулся мягко, словно она сидела там, а затем протянул руку через стол, предлагая тост и мне. Я охотно протянул свой бокал.

Любовь, которая не воспринимает ежедневное счастье быть вместе как должное. Возможно, это самое трудное воплощение любви. Как мы не задумываемся каждый день о ценности неба, земли и воздуха. И все же это не невозможно. Нет, возможно, это то, ради чего стоит стараться ради любимого человека. Больше, чем наполнять особые даты событиями.

Послышался звук открывающейся и закрывающейся задней двери, ведущей во двор, и голоса Элен и его. Маркус быстро допил остатки вина в бокале, уничтожая улики. Мы посмотрели друг на друга и беззвучно рассмеялись.

— О чем болтали? Опять меня обсуждали?

Он, наклонившись сзади, обнял меня за шею и поцеловал в щеку. От такого проявления чувств Маркус и Элен широко раскрыли глаза и переглянулись. Маркус даже откашлялся и жадно выпил воды вместо вина.

— Боюсь, как только вернемся в Сеул, меня бросят. Пожалуйста, прекратите уже говорить обо мне гадости.

Его шуткой завершился долгий ужин. Чтобы Маргарет было легче убирать на следующий день, мы все вместе перенесли посуду на кухню и вышли из столовой. Маркус, который казался нормальным, пока сидел, немного пошатнулся, когда хмель ударил в голову. В коридоре стало видно, что его лицо покраснело до багрового оттенка. Он хотел проводить его до спальни, но Маркус сказал, что все не так плохо, взял Теда и первым скрылся в спальне в глубине первого этажа.

Я с тревогой смотрел вслед Маркусу и уже собирался подняться на второй этаж, как Элен легонько взяла меня за руку. Обернувшись, он сказал, что поднимется первым, слегка сжал мою шею сзади и направился наверх. Элен, с любопытством и озорством посмотрев на него снизу вверх, мягко погладила меня по руке у подножия лестницы.

— Я всегда переживала, что никогда не увижу, как этот ребенок дарит кому-то любовь и хочет получить ее взамен. Он так упрямо отказывался впускать других глубоко в свое сердце...

Она сказала, что этот визит стал для нее и Маркуса самым дорогим подарком, поблагодарила меня и поцеловала в щеку. Казалось, я получил слишком большую благодарность за то, что просто был любим им, но я улыбнулся ей в ответ.

***

Он разбирал вещи в комнате. Я хотел помочь, но он сказал, что почти закончил, и подтолкнул меня к ванной, чтобы я помылся первым. Когда я вышел из душа, все было убрано, а свет приглушен для сна. Он сказал, что я могу ложиться спать, но вместо того чтобы лечь в постель, я устроился за столом у окна и открыл альбом для рисования.

Я сделал несколько снимков на телефон, но хотел запечатлеть свои впечатления от этой комнаты в набросках. Рядом с эскизами, сделанными вчера вечером и сегодня утром, я нарисовал фрагмент улицы, видный из окна: переплетенные сухие ветви деревьев, старинные здания из красного кирпича, мягкий свет газовых фонарей — символ Бикон-Хилл... пейзажи, создающие ощущение путешествия во времени в начало 20-го века.

Пока я водил карандашом, представляя взгляд тринадцатилетнего мальчика, который, возможно, сидел на этом самом месте около 20 лет назад и смотрел на эту улицу, он вернулся в комнату.

После душа он был в тонких домашних штанах, с обнаженным торсом. Когда он подошел ближе, я почувствовал прохладную влагу.

— Не устал? Завтра рано вставать.

Встав у меня за спиной, он скользнул руками, которыми до этого легко разминал мои плечи, мне на грудь и наклонился. Положив подбородок мне на плечо и глядя на набросок, он повернул голову и уткнулся губами мне в шею. Губы, на мгновение показавшиеся холодными, вскоре согрелись.

— О чем так задумался?

Поглаживая его крепкие руки, обнимающие меня за грудь, я слегка повернулся к нему.

— Просто... каким был Ави, когда жил в этой комнате. Такие...

Он издал сухой смешок у меня над ухом. Не убирая руки с моей шеи, он опустился на колени на пол слева от моего стула, а другой рукой начал нежно ласкать низ моего живота и грудь.

— Думаю, ты достаточно наслушался от Маркуса и Элен за эти два дня.

Но я не слышал ничего о том, о чем нельзя рассказывать с улыбкой. Такие истории не подходили для обсуждения за ужином с дорогими людьми, с которыми встретился спустя несколько лет всего на два дня.

— Здесь... Вы тренировались с Маркусом, чтобы стать «золотым» альфой, верно?

— ...

Он молча смотрел на меня снизу вверх в полумраке, затем глубоко вздохнул, поднялся и плюхнулся на стул напротив.

<Глава 174>

— Так и было. Я прожил здесь с матерью два года, и из-за того, что слишком большие перемены произошли разом, я был типичным несносным подростком, выражающим свое недовольство и смятение через молчание и отчуждение.

Он усмехнулся, глядя на меня, словно сказал что-то смешное, но я не мог улыбнуться. Глядя на мою реакцию, он сменил позу, прислонился спиной к оконной раме и откинул волосы со лба.

— Как ты видел, Элен и Маркус — замечательные люди, да и Джонас ко мне тянулся, так что, конечно, эти воспоминания не сплошь мрачные... Но если отбросить отношения и посмотреть только на мои внутренние проблемы, то можно сказать, что именно в то время был заложен фундамент моего нынешнего, чертовски скверного характера.

Положив правую руку на спинку стула, а левую на стол, и прислонившись затылком к окну, он снова улыбнулся, глядя на меня. И снова, видя, что я не смеюсь, он молча смотрел на меня, а затем перевел взгляд в темную глубину комнаты.

— Бывают люди, которые хотят стать особенными. Хотят отличаться от других выдающимися способностями или индивидуальностью... и даже стоять выше остальных. В период становления личности это желание проявляется особенно ярко. Но когда эта исключительность заключается не в превосходстве навыков или уникальности характера... а обладает силой, превосходящей это, то для некоторых людей «исключительность» становится лишь синонимом «одиночества». Словно тебя выталкивают за пределы круга, отделяют и изолируют...

Я медленно положил карандаш, который, сам того не замечая, сжимал слишком сильно, и вытер вспотевшую ладонь о брюки. Он взял оставленный мной карандаш в левую руку и ловко покрутил его в пальцах.

— Так же, как рождение в семье с насилием не является виной ребенка, то, что я — это я, не является чьей-то ошибкой или грехом... Но как бы я ни старался так думать, все вокруг твердили, что теперь я должен жестко контролировать себя... и мои мысли невольно становились негативными. К тому же, мои родители, которые уважали и любили друг друга, развелись из-за меня. Вполне естественно, что тринадцатилетний подросток начал ненавидеть себя.

— Могу я спросить... почему вашим родителям пришлось развестись?

Он оторвал затылок от окна и долго смотрел на меня.

— ...Почему?

— Просто я не думал, что настанет день, когда Со Ихён сам спросит об этом. Мне и радостно, что тебе стало настолько интересно узнать обо мне...

Радостно, а с другой стороны... что же еще? Он не закончил фразу, загадочно улыбнулся и постучал ластиком на конце карандаша по столу.

— Это была своего рода профилактика того, что еще не случилось.

— ...

— Семья матери моего отца — довольно влиятельный род в Англии. Дед отца по материнской линии носил титул герцога, которых в то время в Англии оставалось всего около тридцати. Сейчас титул унаследовал дядя отца, то есть старший сын прадеда. Современные дворянские титулы часто носят формальный характер, но когда речь идет о герцогах, это не совсем так. В европейском обществе, включая Англию, да и в высшем свете по всему миру, это все еще имеет вес. Фактически, благодаря сохранению титула семья матери отца смогла накопить огромное состояние и влияние.

Теперь он тер ластиком карандаша по столу, где нечего было стирать. Рассказ принял совершенно неожиданный оборот, и я, приоткрыв рот и забыв моргать, просто смотрел на него.

— Коротко говоря, они развелись, чтобы защитить свои родительские права и право опеки от той семьи. Это были люди, которые хотели сделать самого совершенного альфу, «особенного альфу», наследником благородного герцогского рода. И это были безжалостные люди, способные провернуть это независимо от воли самого ребенка или его родителей.

Это означало, что его родители решили развестись, чтобы полностью оградить его от них до совершеннолетия, и неверность отца (фиктивная) стала причиной развода, чтобы передать опеку матери. Разумеется, отец никогда не изменял, все это было планом, согласованным обоими родителями.

Я не мог не вспомнить его давний рассказ о том, что он не мог не чувствовать вины за развод родителей. Его слова о том, что он бесчисленное количество раз спрашивал себя, достоин ли он такой жертвы, звучали в моей голове так живо, словно я услышал их только вчера. Если за этим стояла такая причина, никто не мог заставить его быть счастливым.

Он казался погруженным в свои мысли, но когда он снова заговорил, в его голосе исчез тот отстраненный тон, с которым рассказывают о чужом опыте.

— Я долгое время выбирал одиночество, говоря, что открываться самому и узнавать изнанку чужих публичных масок — это хлопотно и утомительно, но на самом деле...

Сильно сжав карандаш так, что вены на тыльной стороне ладони вздулись еще отчетливее, он понизил голос.

— Мне было страшно.

Словно не веря своим собственным словам, он усмехнулся и покачал головой. И все же с трудом добавил пересохшим голосом, который, казалось, вот-вот оборвется:

— Потому что мне казалось, что я, отличающийся от других и находящийся за пределами круга, не смогу быть принят никем.

Все восхищались «золотыми» альфами и омегами. Даже беты. В фильмах и сериалах их всегда изображали как привлекательную привилегированную прослойку. Но, как он и сказал, для некоторых исключительность могла быть просто одиночеством. Исключительность — это, в конце концов, относительная ценность, и восприятие ее у каждого свое.

Я подумал, что если бы не услышал рассказ Маркуса, то, возможно, не понял бы и половины того, что он говорит сейчас, и невольно склонил голову.

— Вы раньше говорили, директор... что появятся истории, которые я захочу нарисовать.

Его взгляд, направленный на собственную руку, сжимающую карандаш, медленно переместился на меня.

— Безусловно, я был молод, да и сейчас молод... И череда событий была слишком тяжелой и подавляющей для меня... Я чувствовал себя раздавленным, будто мне перекрыли кислород. Я смирился и принял мысль, что мое будущее — это безрадостные, бесчеловечные будни, в которых я просто существую.

Я глубоко вздохнул, расправляя грудь. Под столом крепко сцепил руки. По переулку, полному тишины, где с момента моего прихода не только не лаяли собаки, но и не проехала ни одна машина, прошла пара, нежно беседуя. Их голоса приблизились с востока и удалились на запад, за мою спину. Когда звук их шагов затих, я снова заговорил.

— Но встречая людей в «Фантоме», слушая их истории, узнавая об их разных судьбах... удивительно, но одно это заставило меня почувствовать, как давящий на меня груз становится легче.

Передавать мысли словами мне все так же нелегко, и я беспокоился, не несу ли чепуху, но не остановился. Насколько я знал, он был очень терпеливым собеседником. По крайней мере, со мной.

— Тот банальный штамп, что лучший способ утешить чужую боль — показать свою собственную... Раньше мне казалось, что это просто эгоистичное облегчение от того, что не только мне тяжело, но сейчас... я начал думать, что это про сочувствие и поддержку.

— Ты хочешь сказать, что хочешь работать с травмами? Через рисунок?

При этих словах, кратко ухвативших суть, я расслабил плечи и рассмеялся. Затем, еще больше расслабившись, потер шею сзади.

— Но... я нынешний — это человек, который даже со своими ранами толком встретиться лицом к лицу не может. То, что я действительно должен рисовать — это не Джу Хан-хён и не впечатляющие пейзажи из путешествия... И все же сейчас, мне кажется, я не смогу нарисовать больше этого.

Он, сидевший боком и слушавший, слегка наклонив голову, встал с места. Порывшись в собранной сумке, он достал сигареты и зажигалку и предложил мне одну. Немного посмотрев на него снизу вверх — в темноте он казался больше обычного — я достал сигарету из открытой пачки и взял ее в рот.

Приоткрыв окно, чтобы выходил дым, он сел на прежнее место в прежней позе. Я долго смотрел на его профиль, пока он, в отличие от меня, умело прикуривал. Я попытался подражать ему: сделал короткую глубокую затяжку и выдохнул тонкой струйкой через крошечную щель в губах, но это было непросто.

Втянув дым так, что на щеках, которые казались острее, чем при нашей первой встрече, появились глубокие впадины, он зажал сигарету между пальцами и сказал:

— Не знаю, как оценивает себя сам Со Ихён, но ты человек, который пусть и медленно, но искренне пытается смотреть правде в глаза — и о себе, и об окружающем мире. Так что... не говори так, будто рисунок — это задание, которое нужно преодолеть.

— ...

— Ничего страшного, если ты еще не преодолел это, просто попробуй затронуть рану. Раны у всех разные... Рисунок, созданный, когда ты тревожишь эту рану, не будет похож ни на чей другой. Не ждать, пока рана заживет сама, а бередить ее, заставлять воспаляться, переводить в другую форму, которую можно увидеть или услышать, и выставлять это напоказ. В этом, наверное, и есть роль искусства. Как бы ни менялись времена, даже если серьезные размышления перестанут быть единственным смыслом искусства, я верю, что в конечном итоге затронуть самые глубины души людей, вывернуть наизнанку то, что они не хотят видеть, и заставить смотреть на это прямо — это не разрушение формы и не насмешка над традициями искусства.

Когда он стряхивал пепел в маленькое декоративное блюдце, принесенное вместо пепельницы, вдоль мышц его обнаженного плеча пролегла ямочка.

Повернувшись всем телом ко мне и оперевшись локтем о стол, он провел рукой с сигаретой по брови.

— Те раны и изъяны, которые мы больше всего хотим скрыть и отрицать... возможно, и есть та индивидуальность и идентичность, которые делают нас уникальными, независимыми личностями, не похожими ни на кого другого.

В тишине, медленно куря, мы ощупывали взглядами глаза и губы друг друга. Он первым отвел взгляд, опустил голову и тяжело усмехнулся.

— Я и представить не мог, что настанет день, когда я буду говорить об этом в этой комнате с любимым человеком... Наверное, тот «я» из прошлого не поверил бы, даже если бы ему рассказали.

Ночной сентябрьский ветер Бостона, влетавший в открытое окно, был не только мягким. Затушив сигарету, он встал, оперся о спинку моего стула и наклонился. Затем забрал у меня еще дымящуюся сигарету, погасил ее и поцеловал меня. Его губы были сухими, но язык, проникший внутрь, был горячим и влажным.

Прямо здесь, вспоминая тринадцатилетнего его, который утопал в одиночестве своей исключительности, я обхватил ладонями его щеки. Надеясь, что однажды смогу дать ему утешение более глубокое, чем <Отчуждение> и он сможет достичь той зрелости, когда раны принимаются как индивидуальность. И если не ради меня, то хотя бы ради него самого.

<Глава 175>

Седан съехал с шоссе аэропорта, пересёк мост Панхва и только что выехал на северную набережную магистраль.

Вдали, через реку Хан, показались очертания небоскрёбов Йоидо. Прошло чуть меньше недели, как он уехал, но пейзаж за окном казался другим.

Путешествия были частью его жизни с детства, но всякий раз, возвращаясь в место, где жил, его беспокоила не столько разница во времени, сколько это тонкое, сбивающее с толку чувство несоответствия.

Словно пока его не было, кто-то тайком подменил часть города, служащего фоном для его жизни, и ушёл. Изменения настолько незначительны, что их трудно заметить сразу, но из-за них город уже не казался тем привычным местом, которое он знал раньше. Или как то неприятное чувство, когда возвращаешься домой и понимаешь, что кто-то рылся в твоих вещах...

Глядя бесстрастным взглядом на приближающиеся скопления зданий, Лю Ви Кун зачесал волосы назад и сжал их в руке. В нём проснулось странное упрямство: ему захотелось найти точное сравнение для этого странного чувства, которое он испытывал с детства.

Он потёр кончиками пальцев переносицу, ощущая колючую щетину, отросшую за двадцать с лишним часов полёта, включая пересадку в аэропорту имени Кеннеди в Нью-Йорке.

Словно... смотришь на бывшего возлюбленного, которого долго и безумно любил, но который теперь стал абсолютным чужаком. Когда-то он был частью меня, словно нас невозможно было разделить, и хотя это определённо тот же самый человек, теперь мы не оказываем никакого влияния на жизни друг друга...

Подумав, что это слишком пафосное сравнение, совсем ему не подходящее, Лю усмехнулся и отпустил волосы. Ведь он никогда и не любил никого так долго.

Он пошарил в кармане пиджака в поисках сигарет, но вдруг оглянулся на соседнее сиденье. Увидев спящее лицо Ихёна, глубоко утонувшего в кресле, он положил сигареты обратно и снова перевёл взгляд в окно.

Что только долгая любовь может создать неразрывную связь... по крайней мере, теперь он так не думал.

«Это единственное, что мне удалось найти о существе, которое ты описал».

С этими словами Маркус передал ему не просто старую вещь, а настоящий артефакт, выглядевший как реликвия по меньшей мере 19-го века — дневник.

С тех пор как Лю впервые рассказал Маркусу об Ихёне по телефону, прошло около двух месяцев, и всё это время Маркус изо всех сил пытался найти хоть какую-то информацию.

Конечно, сыграло роль и личное научное любопытство Маркуса, но главной причиной было то, что он впервые видел Лю таким растерянным, отчаянно просящим о помощи и ищущим ответы. Он понял, что Лю в большой беде.

Маркус был страстным фанатиком легенд о «Призраках», которые остались лишь непопулярными мифами, и слыл известным чудаком среди крупных европейских антикваров. Благодаря этому, как только на рынке появлялось что-то, хоть немного связанное с «Призраками», с Маркусом связывались в первую очередь.

На этот раз Маркусу удалось приобрести дневник у одного торговца в Вене по сравнительно неплохой цене — 1000 евро. Для него и Маркуса это был ценный фактический материал, но для торговцев, считавших «Призраков» лишь бредом кучки фанатиков, это был всего лишь старый роман неизвестного автора, не имеющий особой ценности.

Маркус предполагал, что владелец дневника был одним из предков Лю. Это было в середине-конце 19-го века, когда семья матери его отца, разорившийся дворянский род, втянутый в политические распри, использовала одного из членов клана, бывшего «Призраком», как средство для восстановления богатства и чести. Дата в дневнике совпадала с этим периодом.

После того как мрачная атмосфера Средневековья, когда альф и омег считали мутантами или демонами, полностью исчезла, при европейских дворах того времени альфы и омеги пользовались огромной популярностью. По всей Европе было полно членов королевских семей и аристократов, желавших сделать своих сыновей или дочерей омегами ради выгодных политических браков.

Если верить утверждениям семьи, секрет возрождения рода заключался в смелой и выдающейся дипломатии, выходящей за пределы Англии и налаживающей тесные связи с королевскими домами всей Европы. Но если говорить начистоту, это было равносильно другой форме проституции — превращение в омег через половой акт.

Теперь, когда семья полностью восстановила свой статус, даже если бы в роду обнаружился «Призрак», не было необходимости «продавать тело», как раньше. Однако способность превращать бету в омегу всё ещё могла стать предметом тайных сделок среди извращённой верхушки общества. По крайней мере, это был отличный материал для использования как символ власти и господства.

Ихёну он мог сказать лишь то, что это было сделано для защиты от тех, кто хотел видеть своим наследником выдающегося «Золотого» альфу. Но настоящей причиной, по которой родители Лю были вынуждены развестись, было стремление защитить его как «Призрака».

Для всего мира это могло быть легендой из разряда «верьте или нет», которую иногда показывают в шоу вроде «Правда или ложь», но для родственников отца Лю по материнской линии «Призраки» были несомненной реальностью и тайной гордостью. Они верили, что следующий «Призрак» может появиться среди потомков в любой момент, и родители Лю хотели быть уверенными, что их сын — «не-Призрак», свободный от этой вероятности. Поэтому, как только он получил статус альфы, они развелись.

Он посетил Маркуса, с которым давно поддерживал личные отношения. И результаты теста оказались прямо противоположны ожиданиям родителей. Три раза подряд выиграть в лотерею, три раза подряд избежать смерти, но умереть от ничтожного столбняка — вероятность этого ничтожна. Но их сын оказался тем самым «Призраком», кто попал в эту почти нулевую вероятность.

Если этот дневник действительно принадлежал его предку, как предполагал Маркус, и если краткий пересказ содержания дневника, сделанный Маркусом, был правдой, то он больше не мог винить родителей за то, что они выбрали слишком радикальный способ защиты.

Дневник, который так и не был заполнен до конца, отрывочно описывал события примерно одного года. Владелец дневника, работавший на благо семьи и путешествовавший по разным странам Европы, был отправлен в Австрию, переживавшую неспокойные времена. Там он испытал сильное влечение к мужчине-бете, слуге того человека, которого он должен был по контракту сделать омегой.

Гость из знатного герцогского рода, прибывший из Англии ради тайной сделки, и бета из низшего сословия — их отношения были невозможны уже из-за разницы в социальном статусе. К тому же, владелец дневника должен был «изменить» хозяина этого слуги.

Но оба они, вероятно под воздействием феромонов, были охвачены страстью, словно их тела горели огнем. Зная, что если их разоблачат — что попытки «трансформации» происходят чаще со слугой, чем с объектом контракта, — они оба могут лишиться жизни, они все же ничуть не могли призвать на помощь разум.

После поражения Австрии в австро-прусской войне семья, заказавшая «трансформацию», оказалась на грани краха, и весь дом погрузился в хаос. Контракт, готовивший политический брак, потерял свою важность. Если бы в этой кризисной ситуации владельца дневника не выставили из Австрии как надоедливую обузу, он, вероятно, встретил бы бесславную смерть в Австрии вместе со своим «Алмазным песком», своим DD, как он сам его назвал.

То явление, о котором говорил Ихён, когда кристаллы льда сверкают в воздухе под лучами солнца, в то время еще даже не получило названия «алмазная пыль». Но даже если бы такое название существовало, владелец дневника дал это имя своему возлюбленному не поэтому.

«Если верить содержанию дневника, пока ты рядом с ним, сопротивляться силе феромонов, пытающихся связать вас двоих, невозможно. И тем более, если, помимо действия феромонов, ты привлечен его человеческим обаянием и любишь его духовно».

Вспомнив обеспокоенное лицо Маркуса, Лю снова оглянулся на соседнее сиденье. Лицо Ихёна с закрытыми глазами было безмятежным. Глядя на Ихёна, который менялся, превращаясь в омегу из-за него, он одновременно испытывал и переполняющую радость, которую ни на что не променял бы, от которой дрожала каждая клетка тела, и мучительное онемение, словно сердце сжимали, выжимая из него кровь.

Боль он мог вынести сколько угодно. Лишь бы Ихён не оттолкнул его, лишь бы не потерять его.

Хм... Издав стон, похожий на вздох смертельно раненого зверя, Лю протянул руку к щеке Ихёна. Ему хотелось еще немного почувствовать его тепло и прикосновение — того, кто все еще был рядом, кто говорил, что любит его.

Рука Лю замерла, не дотянувшись до щеки Ихёна, когда он почувствовал вибрацию телефона в кармане брюк. Звонил Шушу.

[Доехал?]

Первая же фраза, произнесенная сразу после соединения, была, как и ожидалось, агрессивной.

[Нам надо встретиться и поговорить. Ты, наверное, устал, но выдели немного времени. Я сам приеду к тебе домой.]

— Нельзя ли отложить разговор хотя бы до завтра? Сейчас я... слишком вымотан.

Лю оперся локтем о стекло, массируя переносицу и опустив голову.

[Я ждал, пока ты наслаждался путешествием в Бостоне, потому что не хотел портить тебе настроение. Ты все равно летел первым классом и наверняка достаточно отдохнул, так что выдели немного времени.]

Голос в трубке звучал решительно, словно он долго готовился к этому разговору. Поняв, что отказом проблему не решить, Лю ответил жестко:

— Тогда увидимся где-нибудь снаружи. Я не хочу... чтобы кое-кто зря волновался.

Шушу не стал спрашивать, о ком идет речь. Похоже, его это не интересовало.

Закончив разговор, он хотел перевести усталый взгляд в окно, когда с соседнего сиденья раздался осторожный голос.

— Кто звонил?

Кажется, он разбудил его, хотя старался говорить тихо. Лю придал лицу спокойное выражение и повернул голову. Ихён смотрел на него с застывшим лицом.

— Это Шушу. Кажется, он только и ждал моего возвращения.

— Может быть... он узнал о...

Глядя, как в глазах возлюбленного сгущается тревога, он слегка покачал головой.

— Вряд ли. Хон Сон Ю не настолько глуп, чтобы не понимать: рассказав об этом Шушу сейчас, он не получит от меня того, чего хочет. К тому же, если он расскажет, то добьется лишь того, что Шушу будет еще больше его презирать.

Он протянул руку к плечу Ихёна, который, казалось, немного успокоился, и, массируя его, сменил тему.

— Я найму людей, чтобы подготовить вещи к отправке в Нью-Йорк, так что ни о чем не беспокойся и сосредоточься только на рисовании. Кажется, ты сделал много набросков в этой поездке.

Ихён погладил руку Лю, лежащую у него на плече, и слабо улыбнулся. На его лице читалось, что ему все еще не верится, что через две недели он покинет этот город.

— Из-за работы... мне, наверное, придется заранее сказать управляющей Хан. А как быть с Пэк Ю Ни и Квон Джу Ханом?

— Хотелось бы сказать лично...

— Тогда давайте поужинаем все вместе послезавтра, в пятницу. Я попрошу управляющую Хан ничего не говорить ребятам до этого времени.

— Пригласить и Ину-хёна?

Услышав это имя, Лю замялся, облизнул нижнюю губу и закатил глаза. Затем, достав сигарету, от которой воздерживался, пока Ихён спал, он сказал нарочито беззаботным тоном:

— А... этот парень только и будет подстрекать Пэк Ю Ни и Квон Джу Хана устроить скандал, так что давай встретимся с ним отдельно попозже. Сначала разберемся с ребятами из «Фантома».

Встретившись взглядом с кивнувшим Ихёном, Лю улыбнулся, не вынимая сигареты изо рта. Он крепко сжал пачку сигарет в руке, чувствуя, что притворяться спокойным и веселым перед ним становится все труднее. За их спинами, на западе города, который казался похожим, но определенно стал другим с тех пор, как он уехал, клонилось к закату заметно укоротившееся осеннее солнце.

<Глава 176>

Сидя у окна, в самом дальнем углу от входа, Лю смотрел на улицу, где накрапывал осенний дождь. За те неполные пять дней, что его не было, температура в Сеуле заметно упала. Деревья в саду отеля, который был виден внизу, уже окрасились в яркие осенние цвета.

Смена времен года всегда происходила внезапно. Особенно при переходе от лета к осени. Еще вчера, несмотря на сентябрь, температура могла превышать 30 градусов, а на следующее утро столбик термометра падал так резко, что приходилось доставать тренчкоты. И прежде чем удавалось насладиться красотой листвы или высоким ясным небом, в мгновение ока наступала зима.

И на этот раз он покинет этот город еще до того, как короткая осень вступит в свои права. Он не ожидал, что уедет в такое время и таким образом, но это не имело значения. Если он сможет благополучно увезти его отсюда, то, по правде говоря, пунктом назначения не обязательно должен быть Нью-Йорк. О следующем шаге можно подумать потом. Он был готов понести любые материальные и временные потери.

Лю, положив локти на подлокотники лаконичного кубического дивана и скрестив пальцы рук на колене, закинутом на ногу, смотрел в окно. В тот момент, когда он протянул руку к бокалу с виски со льдом, кто-то бесшумно подошел по темному ковру и остановился перед столом.

— Помоги Сон Ю устроить персональную выставку в «Фантоме».

— ...

Подняв голову, он увидел Шушу с застывшим лицом. Отведя от него взгляд, Лю взял в руку бокал.

— Садись.

Заказав у подошедшего официанта еще один стакан со льдом, Шушу сам налил себе виски из бутылки, которую пил Лю, и осушил половину, даже не дав льду разбавить напиток. Для Шушу, который не любил крепкий алкоголь, это было редкостью, но Лю никак не отреагировал.

— Пока я был в Бостоне, Хон Сон Ю звонил тебе и ныл, да?

Поскольку тот, похоже, не собирался тратить время на долгие вступления, Лю тоже сразу перешел к делу, упомянув имя Хон Сон Ю.

Это не было неожиданным поворотом. Хон Сон Ю, умолявший его о выставке в Сеуле в библиотеке отеля в Чикаго, выглядел так, словно готов продать душу дьяволу, и если он был в таком отчаянии, что нашел его, то обратиться к Шушу было для него совсем не сложно.

Несмотря на агрессивное замечание Лю, Шушу, молча сжав губы, погрузился в раздумья, пристально глядя в свой стакан, а затем заговорил.

— В галерее, где он сейчас состоит, ему создают проблемы. Не только исключают из выставок одну за другой, но и на этапе подготовки требуют постоянных правок, фактически мешая работе. Это оскорбительное вмешательство, нарушающее творческую свободу художника, и по сути — давление, чтобы он сам ушел из галереи.

— Хм...

Лю, сжав губы, глубоко выдохнул. Он нажал ладонью на веки, словно делая точечный массаж, но совладать с эмоциями было непросто.

Действия Хон Сон Ю были вполне предсказуемы, но он не ожидал, что Шушу поведет себя так. Ему не хотелось выплескивать наружу гнев, закипающий в отяжелевшей голове. Даже без этого он сейчас находился на грани эмоционального срыва.

Лаунж-бар с высоким потолком, украшенный несколькими длинными прямоугольными окнами высотой этажа в три, создавал атмосферу старины. Бессмысленно перебирая пальцами длинную атласную штору, спускающуюся с самого верха окна, упирающегося в потолок, Лю пытался остудить голову.

— Ты хоть знаешь, почему с этим ублюдком так обращаются? Или говоришь это, зная?

Шушу не ответил. Но по тому, как он на мгновение встретился с ним взглядом и отвел глаза, было ясно: он знает подоплеку, и все же просит помочь Хон Сон Ю.

Лю, отпустив штору, усмехнулся и покачал головой.

— Значит, знаешь и все равно просишь. Что это? «Фантом» — благотворительная организация? Нет, благотворительная организация не стала бы помогать тому, кто продал свое тело ради успеха. Даже если отбросить тот факт, что он сам разрушил свою жизнь... как у тебя вообще язык поворачивается просить помочь ему? Ты что, святой?

Словно сожалея о том, что вопреки намерению выдал свои эмоции, Лю с силой прикусил нижнюю губу так, что она побелела, и потянулся за стаканом.

— Разве не ты говорил, Лю Ви Кун, что для настоящего признания ценности произведения недостаточно самой работы, что необходим менеджмент, который сможет привлекательно ее преподнести? Не каждому творцу выпадает удача встретить галериста, который будет искренне о нем заботиться.

Лю, опершись рукой на подлокотник и глядя на свои ботинки, перевел косой взгляд на Шушу.

— По-моему, Хон Сон Ю до сих пор получал слишком завышенную оценку, и одной этой удачи ему было вполне достаточно. Благодаря тому, что он подставил задницу старому владельцу галереи.

— …

— Чон Сеин, как бы ни была важна роль галереи в продвижении работ, не все используют свою задницу, чтобы получить признание.

Хон Сон Ю состоял в связи с владельцем галереи, к которой принадлежал. Вероятно, он был одним из нескольких молодых любовников богатого старика. Хотя он и притворялся двадцатилетним по американским меркам, по корейскому возрасту ему уже стукнуло тридцать. Лю не хотел знать, почему Хон Сон Ю вычеркнули из списка «мальчиков для утех» (boy toy) старика, да ему и не нужно было это знать.

Если бы у него был талант, нашлось бы множество галерей, желающих с ним работать, даже после того, как старик, потеряв интерес к его телу, вышвырнул бы его. Но ни одна галерея не захотела бы брать к себе тщеславного художника, чьи картины не стоили и 5 000 долларов, но продавались по 15 000 благодаря красивым словам и агрессивному пиару.

У входа вокруг рояля на мгновение засуетились люди, и вскоре началось живое джазовое выступление. Мелодия была спокойной и не мешала разговору. Казалось, остальные гости наслаждались джазом в этот дождливый осенний вечер, но до этих двоих сладкая музыка совсем не доходила.

В тишине Шушу, некоторое время пристально смотревший в лицо Лю, несколько раз порывался что-то сказать.

— Сон Ю... он стал так болезненно одержим успехом из-за того, что...

Не зная, что Лю уже в курсе этой истории, Шушу осторожно начал рассказывать о прошлом Хон Сон Ю и обстоятельствах его семьи... Заставляя Лю вновь болезненно ощутить чувство вины перед ним, которое он носил в себе как часть своей жизни последние несколько лет.

Более того, к своему удивлению, слушая рассказ, он начал подозревать, что Шушу и Хон Сон Ю общались гораздо больше, чем он предполагал, и, возможно... между ними возникла более глубокая связь. О банкротстве отца Лю знал, но о последовавшей за этим болезненной, искаженной одержимости успехом он не знал и не интересовался.

Шушу говорил о результатах своего рода психологического исследования личности Хон Сон Ю, о глубине понимания, которую невозможно достичь, если интерес проявляет только одна сторона.

Шушу говорил об обратной стороне души человека, к которой невозможно приблизиться, если одна сторона не откроет свою бездну, а другая не выслушает с глубоким доверием, любовью и безоценочным терпением. То есть, если нет близких отношений, как у влюбленных.

Какова бы ни была первоначальная цель сближения... возможно, все эти три с лишним года Хон Сон Ю не только притворялся и играл перед Шушу. Возможно, то время, что они провели вместе, не было просто жестоким и трагичным шоу по плохому сценарию.

Сейчас Лю не хотел так думать. Он не хотел понимать Хон Сон Ю ни в каком виде.

— Это... не кажется достаточным оправданием для того, чтобы торговать телом с владельцем галереи ради успеха.

Как только рассказ Шушу подошел к концу, Лю поспешил высказать свой вывод, словно человек, желающий отмахнуться от некой догадки. Глядя на лицо Шушу, застывшее от разочарования и обиды, Лю повторял себе, что это выбор ради его же блага. И отрезал:

— И уж тем более это не оправдание тому, что он сделал с тобой.

— ...

— Если вспомнить, как этот ублюдок с тобой поступил... я совершенно не понимаю, почему ты так себя ведешь. Чон Сеин, если ты забыл, я напомню: этот подонок тебя не любил. Он тебя... использовал. Столько времени, таким грязным способом.

Видя, как лицо Шушу исказилось от боли, Лю не прекращал давить, считая, что только так заставит его взглянуть правде в глаза и перестать поддаваться влиянию Хон Сон Ю.

— Почему ты вообще это делаешь? Какое тебе дело, выгонят Хон Сон Ю из галереи или вообще из мира искусства? У тебя что, остались к нему чувства? Неужели ты... все еще любишь его?

— Ты думаешь, только твоя любовь и твоего гениального мальчика искренняя и чего-то стоит?

В голосе Шушу не слышалось ни эмоциональной иронии, ни напряжения — слова звучали так, словно прошли через фильтр разума, а не чувств. Но одного смысла этих слов было достаточно, чтобы задеть Лю.

Он облизнул нижнюю губу и посмотрел на Шушу холодным, застывшим взглядом.

— ...При чем тут это?

<Глава 177>

В отличие от Лю, агрессивно выражающего свои чувства, Шушу по-прежнему говорил спокойно, словно ожидал такой реакции:

— Любовь остаётся любовью не только тогда, когда двое подходят друг к другу с одним направлением и глубиной чувств.

Взгляд Лю стал ещё более косым. Шушу, выдержав короткую паузу, продолжил:

— Если Ихён отвернётся от тебя первым, думаешь... ты сможешь вот так просто выкинуть его из сердца? Повесить на него ярлык предателя и сразу переписать свои чувства к нему?

— ...

Лю не мог ничего сказать.

Он не мог ничего сказать, но в голове у него всё кипело. Ему хотелось закричать, что это совсем другое, но на мгновение он усомнился. Действительно ли это так уж отличается?

Он облизнул нижнюю губу и сильно прикусил её. Переведя взгляд в окно, Лю тяжело вздохнул и допил остатки виски.

Шушу строил предположения о предательстве Ихёна, но в реальности отношений Лю Ви Куна и Со Ихёна «предателем» был он сам.

Хотелось оправдаться, что его нельзя сравнивать с тем, что Хон Сон Ю сделал с Шушу. Но с той самой ночи, когда он во второй раз применил «трансформацию» к Ихёну и это перестало быть ошибкой, другая часть его сознания, холодно наблюдающая за ситуацией, ясно давала понять, что он ничтожество.

Как Ихён воспримет его «предательство»? Стоило Лю об этом подумать, как он не смог ответить на вопрос Шушу.

Пусть он обвиняет, проклинает, оскорбляет, ненавидит... пусть даже бьёт и крушит всё вокруг, пока не успокоится... Ведь именно Лю надеялся на прощение Ихёна, цепляясь за слова любви, которые тот ему говорил.

— Я не считаю, что Сон Ю поступил правильно, ни в прошлом, ни сейчас. И уж тем более не пытаюсь его выгородить. Но... строго говоря, он не совершил ничего противозаконного.

— Ты вообще слышишь, что говоришь?..

— Но это наши отношения с точки зрения Сон Ю. Неизменным остаётся одно: с какими бы мыслями Сон Ю ни был рядом со мной, я любил его. Разве моя любовь к человеку должна становиться ложью только потому, что в его любви ко мне была примесь лжи?

Ха...

Единственное, что оставалось — закрыть лицо ладонью и проглотить вздох. Было невыносимо видеть, как размывается та четкая грань между добром и злом, между тем, что есть Хон Сон Ю, и тем, что им не является, которая раньше была так очевидна. Лю сейчас с трудом справлялся с собственными проблемами, ему не хватало сил тратить энергию на дела Хон Сон Ю. Его нервы были на пределе, натянуты так тонко, что не выдержали бы даже веса легкого пёрышка.

— Хорошо, тогда...

Массируя веки, Лю заговорил:

— Допустим, он с самого начала подошёл к тебе с намерением обмануть, так что ты не мог не обмануться. Но теперь он снова пытается использовать тебя или меня, и ты собираешься это принять? А если это не закончится на одном разе? Разве ты не считаешь, что он вполне на это способен? Ты хочешь, чтобы он снова вертел твоей жизнью?

Неужели то прошлое, когда ты потерял не только любимого, но и был вынужден отказаться от танцев из-за него... те ужасные времена, которые тебе пришлось пережить, пока ты не взял в руки камеру и не встал на ноги благодаря ей... неужели всё это поблекло в тебе?

Лю покачал головой и посмотрел на Шушу.

— Я понимаю твои чувства ко мне как к другу, из-за которых ты враждебно настроен к Сон Ю. Хорошо, если ты не можешь помочь, я решу это сам. К счастью, мне повезло встретить добросовестного галериста, и я достиг того уровня, когда могу оказать такую помощь.

Разве Шушу был таким упрямым? Куда делся тот эмоциональный, нерешительный художник с тонкой и ранимой душой?

Нет, возможно, Лю уже догадывался. Фотографии, которые снимал Шушу, понемногу намекали на то, что он больше не тот «беспомощная жертва произвола судьбы», который прячется, убегает, отворачивается и ломается.

Шушу осушил бокал и, поблагодарив за уделенное время, несмотря на усталость после поездки, собрался уходить. Лю остановил его резкой фразой. Он не мог позволить ему снова добровольно стать «жертвой», даже если тот стал сильнее и выбрался из прошлого.

— Не утруждайся зря. Я могу сделать так, что Хон Сон Ю не сможет продать ни одного рисунка за 100 долларов на корейском арт-рынке.

— Я думал, ты хоть немного изменился благодаря Ихёну, но, оказывается, ты стал другим человеком только для него.

— ...

— Я понимаю, что тебе это не нравится, что в твоих глазах это глупость, и ты беспокоишься... Но это я, такой вот глупый, и это мой, глупый способ любить. Разве у меня нет права прожить свою жизнь так глупо, как я хочу?

Шушу встал с места, словно человек, не испытывающий ни малейшего сожаления. Даже когда он отошел от столика и бесшумно удалился, ступая по мягкому ковру, Лю не стал смотреть в его сторону.

Он повернул голову к окну, за которым моросил дождь. Его отражение проступало на стекле, словно паря в темноте.

Человек, загнанный в угол, с изможденным и усталым видом, но готовый с радостью отбросить все остальное, лишь бы не выпустить из рук то единственное, что у него есть.

Куда бы он ни посмотрел, с чем бы ни столкнулся, он не мог освободиться от алчности «призрака» (ghost), реально существующего внутри него и так похожего на него самого.

***

Джу Хан, который долгое время лишь молча слушал разговоры за столом, залпом допил пиво, со стуком поставил бутылку и нахмурился.

— О чем вы говорите? Что это значит?

На его лице читалось не столько недовольство, сколько недоумение человека, который не до конца понимает смысл сказанного. Лю, сидевший прямо напротив Джу Хана, поднял бокал с вином, чтобы избежать ответа на его вопрос.

— Вы же шутите, да? Как можно закончить все дела здесь за две недели и уехать в Нью-Йорк?

Джу Хан усмехнулся, словно это было абсурдом, и обвел взглядом сидящих за столом. Поняв, что никто не встречается с ним глазами, его лицо окаменело.

— Что это... все знали, кроме меня?

— Я тоже узнала только в командировке.

Когда Ю Ни ответила ему, Джу Хан резко огрызнулся:

— И все равно молчала?

Ю Ни тоже подняла голову и уставилась на него. Почувствовав напряжение между ними, управляющая Хан, сидевшая рядом, легко положила руку на плечо Джу Хана и слегка надавила.

— Джу Хан, давай без эмоций. Не стоит так реагировать. Мы для того и собрались, чтобы официально все обсудить, и Ю Ни тоже впервые слышит подробности принятого решения.

Джу Хан замолчал, но выражение его лица оставалось бунтарским. Его взгляд беспорядочно блуждал, словно он оказался в центре хаоса. Глядя на руку Джу Хана, сжимавшую бутылку пива так сильно, что побелели костяшки его худых пальцев, Лю коснулся тонкой ножки своего бокала и заговорил хриплым голосом:

— Перед командировкой в Чикаго и команда, отправляющаяся туда, и команда, готовившая совместную выставку, были безумно заняты. Я отложил этот разговор на время после поездки, опасаясь, что вы напрасно расстроитесь и работа будет валиться из рук. Надеюсь, вы поймете, почему я говорю об этом только сейчас.

— Допустим, с тем, что вы говорите сейчас, понятно. Но уезжать в Нью-Йорк уже через две недели... Это слишком внезапно. Две недели...

— Две недели — это слишком короткий срок, чтобы принять расставание и подготовиться к нему?

Поняв, что Джу Хан воспринимает ситуацию с личной точки зрения, Лю так сильно сжал бокал, что казалось, он сейчас треснет, и закусил губу. Затем он постарался придать голосу максимальную мягкость и снова заговорил:

— Успех зависит не только от усердия, настойчивости и терпеливого ожидания. Если бы у нас не было решимости и способности действовать, чтобы смело хватать возможности, когда они появляются, нынешнего «Фантома» не существовало бы.

— ...

Джу Хан прекратил протестовать, но его лицо не могло скрыть растерянности и обиды. Глядя на Джу Хана, похожего на ребенка, которому родители только что сообщили о разводе, Лю отодвинул стоящую перед ним тарелку, оперся локтями о стол и наклонился вперед.

— Я ведь не ухожу, чтобы открыть другую компанию и бросить вас, «Фантом» просто расширяется. Тут не на что обижаться. Когда мы там стабильно обоснуемся, это даст новые возможности и вам. Вместо того чтобы идти в другую галерею и мучиться, начиная с низов, вы сможете работать в нью-йоркском отделении «Фантома». Разве это не здорово?

— ...

Несмотря на попытки Лю хоть как-то разрядить обстановку, выражение лица Джу Хана оставалось тяжелым. Тогда Лю повернулся в сторону Ю Ни, сидевшей во главе стола.

— А? Пэк Ю Ни. Я же говорю, что скоро позову тебя в Нью-Йорк. Ну же, сделай лицо попроще.

Ее лицо было таким же напряженным, как и у Джу Хана. Только она, казалось, была глубоко погружена в свои собственные мысли.

— Мне нужно вам кое-что сказать.

На ее голос, в котором сквозило напряжение, устремились взгляды всех присутствующих. Не отрывая глаз от своей пустой тарелки на столе, она продолжила ровным, но слегка дрожащим голосом:

— Раз уж директор устроил такую встречу и рассказал о нью-йоркском филиале... мне кажется, что если я промолчу сейчас, это будет обманом. Поэтому я скажу.

Она подняла голову и медленно обвела всех взглядом.

— Я... думаю отправиться в Париж.

Лю поднес бокал к губам и сделал глоток вина. Для важной встречи открыли хорошее вино, но он не почувствовал вкуса. Глядя на темно-красную жидкость, плескавшуюся в бокале, Лю произнес:

— «The Hands»?

Его голос звучал спокойно, без удивления или сомнения, скорее как подтверждение факта, который он знал заранее. Ю Ни на мгновение посмотрела на Лю удивленными глазами, но вскоре кивнула, сменив выражение лица, словно поняв, что нет ничего странного в том, что он знает.

<Глава 178>

— Я получила это предложение, когда была в Чикаго. Так вышло... что это совпало по времени с разговорами о нью-йоркском филиале, но я приняла решение не из-за этого.

Словно не понимая, зачем она оправдывается, Ю Ни горько улыбнулась и опустила голову.

А затем, ради управляющей Хан и Джу Хана, которые ничего об этом не знали, она вкратце обрисовала ситуацию спокойным, но тяжелым голосом. На самом деле, рассказывать было особо нечего, ситуация была предельно ясна.

— Никто не подумает, что ты предаешь «Фантом», если примешь это предложение.

— Управляющая!

Джу Хан, реагируя на слова управляющей Хан, грубо схватил её за плечо и закричал. Но под её спокойным взглядом, обращенным к нему, ему пришлось проглотить свои слова.

— Ты получила это место благодаря своим усилиям и накопленному опыту. Мы же знаем, как ты постоянно стремилась работать в городе, где художественная жизнь кипит активнее. К тому же, если это глобальная организация, не привязанная к идентичности конкретной страны или города, то для тебя это лучшая возможность, какую только можно представить, разве нет?

Легко взяв Ю Ни за руку, управляющая Хан глубоко заглянула в её беспокойно бегающие глаза.

— Ты усердно работала в «Фантоме» всё это время, и этим ты полностью выполнила свой долг перед ним.

Ю Ни кивнула в ответ на слова управляющей, но в её глазах всё ещё смешивались нерешительность, чувство вины и смятение.

— Директор, скажите же что-нибудь!

Джу Хан был эмоционально взвинчен в несколько раз сильнее, чем когда услышал, что Лю и Ихён уезжают в Нью-Йорк через две недели. Все присутствующие знали, кем были друг для друга Джу Хан и Ю Ни, и как сильно эти двое, выброшенные из своих семей, полагались друг на друга.

Поэтому было нетрудно догадаться, как тяжело было Ю Ни заговорить об этом с Джу Ханом до принятия решения. Сейчас он буйствовал от шока и возбуждения, но со временем Квон Джу Хан наверняка поймёт её чувства. Глубже, чем кто-либо другой.

— Это жизнь Пэк Ю Ни. Чего ты от меня ждешь? Что я должен сказать?

Веря в это, Лю намеренно холодно осадил пыл Джу Хана.

— Пэк Ю Ни поступает так, потому что вы решили бросить «Фантом»! Это ваша ответственность, так что решайте проблему!

На яростные обвинения Джу Хана на этот раз повысила голос Ю Ни:

— Квон Джу Хан, что ты несёшь? Ты думаешь, я приняла такое важное жизненное решение только из духа противоречия? Я решила так не поэтому. И я не считаю, что директор бросает «Фантом».

— Ах, вот как? А по мне, так и директор, и ты просто бросаете «Фантом», и ничего больше.

Процедив это сквозь зубы и сверкнув глазами, Джу Хан резко оттолкнул стул, встал и схватил пиджак, висевший на спинке.

— Мы что, несколько лет таскались вместе только ради того, чтобы в итоге получать вот такие уведомления о принятых решениях? Если вы собирались заявлять права на единоличную собственность, потому что это «ваша жизнь»... почему с самого начала не провели четкую черту и не ограничились деловыми отношениями? Зачем тогда до сих пор вели себя как друзья... как семья?

Никто не смог найти достойного возражения на эти слова. Реакция Джу Хана была незрелой и эмоциональной, но по крайней мере те, кто сидел здесь и строил эти отношения вместе с ним, не могли применить к нему объективные мерки и отругать за ребячество.

Перед необработанным криком ребенка, который хочет верить, что жизнь проживается вместе... они не могли притворяться взрослыми, которые больше не чувствуют боли, и утверждать, что жизнь — это удел каждого по отдельности, словно это горькая мудрость, дарованная временем и опытом.

Когда Джу Хан схватил телефон со стола и собрался уходить, Лю тихо произнес полностью севшим голосом:

— Забери хотя бы подарок из поездки.

Джу Хан взглянул на пакет с разными сувенирами, который поставил под стол перед началом ужина, но вместо того чтобы взять его, он посмотрел на Ихёна, сидящего рядом с Лю, и с нажимом, словно предупреждая, сказал:

— Я ведь говорил тебе? Это человек, который никогда не станет удерживать, если кто-то решит уйти. Он может быть добрым и ласковым, но он никогда не пытается проникнуть в самую глубину души и никого не пускает в свою.

— …

— Подумай хорошенько.

Обнажая холод, исходящий от свежей раны, Джу Хан вышел из столовой, даже не оглянувшись. Только услышав, как за гостиной нарочито громко хлопнула входная дверь, Лю вздохнул и поднялся с места.

Почувствовав на себе взгляд Ихёна, скользнувший вверх по его профилю, Лю изобразил застывшую, неловкую улыбку и коротко сжал его плечо, тут же отпустив. Он сделал это в надежде успокоить Ихёна, но взгляд, которым тот смотрел на него снизу вверх, по-прежнему был полон тревоги.

Взяв сигареты и зажигалку, Лю подошел к окну, прислонился к полуоткрытой раме и закурил.

Глядя на отражения трех человек в оконном стекле, которое, словно зеркало, показывало комнату, он глубоко затянулся и медленно выдохнул дым вниз. Воспоминания о том, как всего несколько месяцев назад они смеялись и болтали, жаря барбекю в саду, казались ложью. Спрятав свободную руку в карман брюк, он усмехнулся, цокнув языком.

Отражение Ихёна в темном стекле, время от времени поглядывающего в его сторону, казалось неуловимым видением. Образ запечатлен на стекле, но если обернуться, в реальном пространстве его не существует...

Подумав, что у него разыгралось несвойственное ему сентиментальное воображение, Лю с сухим смешком прижался лбом к стеклу.

В тишине, которую никто не решался нарушить первым, вдруг раздался звук открываемой и закрываемой входной двери, проникший в столовую. В надежде, что это вернулся Джу Хан, взгляды всех устремились ко входу в столовую, соединенную с гостиной.

— Квон Джу Хан выбежал отсюда в полном бешенстве, что с ним?

Но вошедшим, пожимающим плечами, оказался Чхве Ину.

— Ты что здесь забыл?

Лю тут же проявил агрессию, затушив едва начатую сигарету. Сейчас было не лучшее время.

— Я собирался позвонить в дверь, но тут выскочил Квон Джу Хан. Так что я просто вошел.

— Тебя не звали, зачем приперся?

— Дошли слухи, что ты вернулся в страну, а от тебя ни слуху ни духу, вот мне и стало любопытно. А что? Проблемы?

Ину, глядя снизу вверх на приблизившегося вплотную Лю, который хмурился так, словно готов был толкнуть его в плечо, провокационно ухмыльнулся. Затем, увидев лица троих людей за его плечом, покачал головой.

— Хм... похоже, проблемы и правда есть. Это не тот «Фантом», переполненный любовью и счастьем, да?

Управляющая Хан, сидевшая, оперевшись локтями о стол и прикрыв рот сжатым кулаком, погруженная в мысли, встала со своего места.

— Я пойду. Ю Ни, вставай. Я тебя подвезу.

Взяв тренч и портфель, управляющая Хан тяжело вздохнула и, словно приняв решение, заговорила:

— Если директор Лю говорит, что «Фантом» принадлежит ему, я не могу это оспорить. Но... то, что ребята шокированы и обижены — это то, что директор Лю должен принять. Раз владелец так решил и говорит, что это необходимо, мы будем действовать по инструкции, но я, как человек, который вместе с вами поднимал «Фантом» до этого уровня, тоже не до конца могу принять эту ситуацию.

— Я не считаю его только своим. Если бы вы, управляющая Хан, не приехали со мной из Гонконга, «Фантома» бы не существовало.

Лю, стоявший позади управляющей Хан у входа в столовую, сказал это, грубо откинув волосы назад.

— Да, я не сомневаюсь в этих мыслях директора Лю. Но по сути, и по документам, «Фантом» — собственность директора Лю. Если бы мы подготовились, уделив больше времени и проявив уважение, все могло бы закончиться без обид. Почему нужно действовать именно сейчас, в такой спешке... честно говоря, я до сих пор не до конца понимаю. Вы ведь не были так уж амбициозны в плане успеха или влияния. Или я многого не знала о директоре Лю?

Закончив говорить, управляющая Хан на мгновение посмотрела на Ихёна. Новость о том, что из множества художников «Фантома» Лю берет с собой в Нью-Йорк именно Ихёна, который еще даже официально не дебютировал, наверняка позволила ей только сегодня ясно догадаться об их отношениях.

Ихён опустил взгляд, чувствуя вину за то, что скрывал их связь, но в глазах управляющей Хан, смотревшей на него, читалась не обида, а беспокойство и тревога. Лю, зафиксировав взгляд на склоненном над столом Ихёне, бессильно пробормотал, словно из него вышел весь яд:

— Нельзя знать о человеке абсолютно всё... Как сказал Квон Джу Хан, я человек, который никого не может впустить глубоко в душу.

Лицо Ихёна, сегодня особенно бледное, медленно повернулось к нему. Глядя на это маленькое лицо, которое верило в него и изо всех сил пыталось любить его своим израненным юным сердцем, Лю чувствовал, как медленно погружается в безнадежную бездну.

— В таком случае, даже если есть факты, о которых я не рассказал никому из присутствующих... это не должно удивлять.

Добавив это с покорностью в мутных глазах и голосе, он грубо оттолкнул плечо Ину и вернулся к окну в поисках сигареты.

Ему в спину донесся голос управляющей Хан:

— Надеюсь, по поводу реакции Джу Хана вы не станете говорить о разделении личного и делового. Директор Лю ведь тоже относился к ребятам не просто как к сотрудникам.

Перед тем как уйти вслед за управляющей, Ю Ни положила руку на плечо Ихёна, и тот молча крепко сжал её руку в ответ.

Никто не проронил ни слова, пока не стихли звуки их шагов, удаляющихся из столовой через гостиную к выходу. Под столом остался лишь пакет с сувенирами, который они забыли.

— Это что, суши из «Кюбэй»? Какая трата.

Ину плюхнулся на место, где сидела управляющая Хан, и оглядел стол.

Роскошные суши омакасе, приготовленные по особой просьбе в их любимом ресторане, где обычно не делают еду на вынос, были поданы к ужину, но к ним едва притронулись ради приличия, и еда осталась почти нетронутой.

— Всё нормально, оставь.

Лю низким голосом остановил Ихёна, который, помедлив, встал, чтобы начать убирать тарелки. Посмотрев по очереди на Лю и Ину, Ихён тихо поставил тарелку обратно и потер руку.

— Тогда я... пойду вниз.

<Глава 179>

Как только Лю с облегчением услышал, что тот пойдет вниз, и собрался затушить сигарету, Ину окликнул Ихёна, который уже обходил стол, собираясь покинуть столовую.

— Ихён-сси, как ваше самочувствие? Во время поездки хуже не стало?

— Хорошо... благодаря вам...

Игнорируя напряженную атмосферу, Ину завел обыденный разговор, и Со Ихён, неловко улыбнувшись, скованно ответил.

Лю поднес к губам сигарету, которую уже собирался сломать в пепельнице, и глубоко затянулся. Рука, сжимавшая оконную раму за его спиной, непроизвольно напряглась.

— Вы же знаете, что нервные расстройства лечить сложнее всего? Если снова пропадет аппетит или будет тошнить, приходите в нашу больницу в любое время. Даже если меня не будет на месте, вас, Ихён-сси, я готов принять и осмотреть в частном порядке в любое время, так что доверьте медицинские вопросы мне. Договорились?

— Да, спасибо...

Притворяясь, что не замечает неловкости Ихёна, Ину повернулся и отпил вина из чьего-то недопитого бокала на столе.

— Пока вы двое были в командировке, в нашей больнице случилось кое-что серьезное. Пережив это, я осознал, что никто не знает, что, где и когда может случиться с человеком.

Держа бокал, Ину снова повернулся, закинул руку на спинку стула, приподнял брови и многозначительно улыбнулся.

— Всегда будьте осторожны, Ихён-сси. Осторожность никогда не помешает.

— ...

Не понимая истинных намерений Ину, который словно тайно на что-то намекал, Ихён с недоумением кивнул. А затем посмотрел на Лю, стоящего у окна.

Увидев теплый свет в глазах, полных беспокойства о нем, хотя сам Ихён был предан, даже не подозревая об этом, Лю мысленно застонал. Кое-как затушив сигарету, он быстрым шагом подошел к нему.

— Ты устал? Спускайся и отдохни немного.

Обняв его за плечи, он вывел его из столовой. В голове билась только одна мысль: нужно как можно скорее изолировать его от Ину.

Оглянувшись на спину Ину, сидящего за столом, Ихён замешкался, словно ему не хотелось оставлять их наедине.

— Мы просто выпьем немного вдвоем. У меня сегодня как раз настроение напиться, так что всё удачно сложилось.

Ему потребовалось немало сил, чтобы сделать вид, будто визит Ину его не волнует, и даже пошутить, что это к лучшему.

Обхватив шею Ихёна, который понимающе кивнул, соглашаясь с желанием напиться, Лю перебрал пальцами его отросшие волосы и тихо прошептал, чтобы тот ложился спать первым. А затем коротко поцеловал его перед лестницей, ведущей в студию внизу.

Ихён, видимо, всё же волновался: спускаясь и скользя рукой по перилам, он несколько раз оглядывался на Лю.

Прислонившись плечом к стене и скрестив руки на груди, Лю смотрел на него сверху вниз и шутливо изобразил, будто смахивает слезу. Только тогда Ихён слабо улыбнулся.

Как только он скрылся из виду, улыбка исчезла с лица Лю, и он быстрым шагом пересек гостиную, направляясь в столовую. А затем сразу же набросился на Ину, схватил его за грудки и рывком поднял на ноги. Бокал, который держал Ину, опрокинулся, и темно-красная жидкость разлилась по столу, но Лю было плевать.

— Какого чёрта ты творишь?

— А что?

Ину даже не пытался оттолкнуть его, лишь вздернул подбородок.

— Тебе, похоже, весело наблюдать за этим?

— ...

— Да, конечно, тебе весело. Я, которого ты всегда считал высокомерным, изменил тело двадцатидвухлетнего парня, а теперь дрожу от страха, что всё раскроется и я потеряю его... Как такое может не забавлять тебя?

Словно желая отомстить и перекрыть ему кислород так же, как он сам задыхался от провокаций Ину, Лю сжал воротник его рубашки еще сильнее. В его глазах блестели страх и безумие.

— Но послушай, Чхве Ину. Случайно или намеренно, но если из-за тебя Со Ихён узнает правду, и всё полетит к чертям... тогда тебе уже будет не до смеха. Понял?

С силой отпустив его воротник и оттолкнув Ину, Лю шатающейся походкой побрел к столу и начал пить вино прямо из бутылки.

— Я слышал слухи про нью-йоркский филиал.

— ...

Вытирая рот тыльной стороной ладони и оглядываясь на Ину, Лю выглядел как человек, готовый на всё.

— Грандиозное событие, ничего не скажешь. Особенно для того, кто обещал во всем признаться Ихёну после возвращения из Чикаго.

Наблюдая, как брови Лю сдвигаются и подрагивают, Ину усмехнулся.

— Я не такой востребованный художник, как Шушу, но я тоже принадлежу «Фантому». И пусть у нас не такая крепкая дружба, как у тебя с управляющей Хан, я всё же её друг. Или это было каким-то особым секретом?

В любом случае, то, откуда Чхве Ину узнал об этом, не имело особого значения. Лю снова приложил горлышко бутылки к губам и, запрокинув голову, сделал глоток.

Ину вытащил стопку салфеток из держателя в центре стола и небрежно накрыл ими разлитое вино.

— Все говорят, что странно, как ты торопишься с открытием филиала в Нью-Йорке, и волнуются, не случилось ли чего... Но мне кажется, я знаю причину. Поэтому я беспокоюсь не о тебе, а о ком-то другом.

Лю с шумом опустил опустевшую бутылку на стол и, не выпуская её горлышко из руки, фыркнул. Словно сам факт того, что кто-то, кроме него, беспокоится об Ихёне, был смехотворным.

— В больницу привезли пациента после попытки суицида.

— ...

Лю мельком оглянулся. Ину, плюхнувшись на стул, несколько раз провел ладонями по лицу.

— Наша больница многопрофильная только на словах, мы придерживаемся политики невмешательства и отправляем всех хоть немного сложных пациентов в более крупные центры... Но состояние было настолько критическим, что времени на это не было.

Он говорил не своим обычным насмешливым или издевательским тоном, каким обычно пытался спровоцировать Лю. Лю повернулся всем телом. Лицо Ину покраснело, и он выглядел каким-то неустойчивым.

— Она выпила инсектицид.

— …

— Это был не слишком сильный яд, используемый в домашнем садоводстве, и благодаря тому, что мать пациентки сразу обнаружила её и привезла в больницу, жизнь удалось спасти... Но это был леденящий душу опыт, когда я впервые за долгое время по-настоящему почувствовал себя врачом.

Словно пытаясь стряхнуть с себя вновь нахлынувший ужас того момента, Ину попытался растянуть губы в улыбке, но его глаза были полны страха.

— Ацефат не такой смертельный яд, как другие пестициды, но проблема была в том, что она выпила довольно много. Мы влили ей в желудок более 3000 кубиков промывочной жидкости. Из-за этого температура её тела упала, и её трясло всем телом.

На руке Лю, сжимавшей бутылку, вздулись синие вены. Ину пришел к нему именно сегодня явно не для того, чтобы просто поделиться шоком от происшествия в больнице, случившегося во время его командировки.

— Это была двадцатичетырехлетняя девушка. Ровесница Пэк Ю Ни и Квон Джу Хана. Кажется, рановато для брака, но она собиралась выйти замуж через месяц.

— ...

— За такого же бету.

Брови Лю сошлись на переносице, в глазах вспыхнул синий огонь. Отпустив бутылку, он провел рукой по волосам, яростно взлохматив их, и закричал на Ину:

— Блять, и что с того?!

Он не повысил голос, скорее, звук был сдавленным, словно проглоченным внутрь, но это определенно был крик отчаяния.

Словно желая испепелить взгляд Ину, который смотрел на него прямо и твердо, Лю тоже напряг глаза, не уступая.

— Для брака это ранний возраст... но для проявления как альфа — уже слишком поздний.

— ...

Лю застыл на месте, но его дыхание сбилось, и широкие плечи вздымались.

Ину криво приподнял уголок рта, изображая неловкую улыбку.

— Никогда не знаешь, что может случиться.

— Это не имеет к нам отношения.

Ину вскочил с места и бросил обвинение в спину Лю, который пытался отгородиться от ситуации.

— Знаешь, что я чувствовал, глядя на эту пациентку? Почему я должен задыхаться из-за того дерьма, которое натворил ты!

Лю прошел в темную кухню, где не был включен свет, достал из холодильника банку пива и осушил её больше чем наполовину, словно человек, умирающий от жажды. Стукнув банкой о широкий кухонный остров, который использовался как рабочая поверхность, он уперся руками в край стола и опустил голову.

— Ты думал, что если увезешь его туда, где у него никого нет, и признаешься там... то вероятность того, что он тебя бросит, станет чуть ниже?

Ину подошел к столу, стараясь не повышать голос, и сильно нахмурился. Лю повернул голову и облизнул нижнюю губу.

— Ты вложил огромные деньги, ранил семью «Фантома», открывая галерею в Нью-Йорке — и всё это ради него. Ты хочешь спросить: «Неужели ты бросишь меня после того, как я сделал всё это ради тебя?» Хочешь навязать Ихёну такое чувство ответственности?

— ...

— Какова бы ни была причина, по которой ты хочешь увезти его в Нью-Йорк, мне кажется, ты совсем не собираешься выполнять обещание, данное мне. А если так, то и я, поверивший тебе и ввязавшийся в это дерьмо, стану таким же ублюдком, как ты.

Лю молча выслушал обвинения и нападки, а затем допил остатки пива. Смяв банку в руке, он сказал:

— Мне плевать, что ты думаешь. Станешь ты ублюдком или мусором для Со Ихёна — это тем более не важно.

В ответ на пустой смешок Ину полетело признание без прикрас, настолько откровенное, что в нем чувствовался вкус крови, и взгляд, острый, как лезвие.

— Да, увезти Со Ихёна отсюда как можно скорее — это единственная мысль, которая сейчас у меня в голове. Там, где у него не будет никого, кроме меня... нет, там, где я брошу всё и у меня не останется ничего, кроме Со Ихёна... я буду умолять его о прощении, цепляться за него, буду самым жалким и ничтожным, насколько это возможно.

— ...

— Какой еще способ у меня остался? Какой способ есть, чтобы всё исправить красиво и по совести, когда всё зашло так далеко?

Выпалив это на одном дыхании, Лю на мгновение плотно сжал губы. Он долго смотрел на сплющенную пивную банку, а затем с тихим ругательством швырнул её в мусорное ведро.

— Право быть рядом с ним честно и с достоинством... я своими руками уничтожил в ту ночь, когда промокший под дождем Со Ихён ждал меня.

Говоря о «той ночи», о которой Ину не знал и не мог знать, Лю уже не обращал внимания на собеседника. Это было похоже на смирение человека, который махнул на себя рукой, и одновременно на оправдание перед Ихёном, которого здесь не было.

<Глава 180>

Наблюдая за крупной фигурой Лю, застывшего в темноте кухни перед столом, Ину медленно направился к нему. Миновав раму складной двери, разделяющей столовую и кухню и распахнутой настежь, он ступил в сумрак.

Встав напротив Лю через кухонный остров, Ину оперся руками о мраморную столешницу и наклонился вперед.

— В любом случае, даже если Со Ихён на 100% превратится в омегу, он ничего не знает об альфах и омегах. Теоретические знания тут бесполезны.

Тон Ину стал спокойнее, словно он решил перестать провоцировать Лю. Теперь он звучал скорее мягко, увещевающе.

— Сколько бы ты ни твердил, что инстинкт Призрака тянул тебя к нему, что инстинкт альфы вызывал импульс соединиться с ним... он этого не поймет. Он не сможет это принять. Даже если тело изменится в омегу, он всю жизнь прожил как бета, и его разум останется разумом беты. Ты 20 лет жил как альфа, неужели не знаешь, что бета никогда не поймет силу феромонов?

Лю, все это время молчавший и стоявший к Ину в профиль, повернул голову и уставился на него.

Возможно, Ину был прав.

Даже если многие альфы и омеги проникли в высшее общество, мир по-прежнему вращался вокруг бет. В таких сравнительно открытых сферах, как искусство или шоу-бизнес, ситуация немного отличалась, но если ты не Золотой, способный контролировать феромоны так, что беты воспринимают тебя «почти как бету», процент альф и омег в политике был крайне низок. Так было в любом обществе.

В кино, дорамах и рекламе романтизировали и преувеличивали лишь одну сторону феромонов. Даже если компанией владели альфы или омеги, маркетинг неизбежно фокусировался на покупательной способности бет — основных клиентов.

Альфы и омеги, не способные сдерживать сексуальные импульсы.

Менее развитые существа, использующие феромоны для удовлетворения своих животных и беспорядочных желаний.

Опасные элементы, по сути, легальные носители наркотиков...

За пределами романтических фильмов образ альф и омег в глазах обычных бет оставался на таком уровне. Лю, проживший в этом мире всю жизнь, прекрасно понимал, что объяснить бете реальную силу и действие феромонов, не ударяясь ни в романтику, ни в страшилки, практически невозможно.

Но по той же причине Ину не мог понять мощный инстинкт Призрака, который тянул Лю к Ихёну — его «алмазной пыли». А слова Маркуса о том, что «если ты также любишь его духовно, привлеченный его человеческим обаянием, сопротивляться будет еще труднее», Чхве Ину не понял бы и подавно.

Ни бета, ни Обычный (Regular) альфа или омега, ни даже самый совершенный Золотой. Никто не мог этого понять.

Тот, кто словно призрак проскальзывает сквозь толстые и прочные защитные стены, которые он воздвиг как Золотой...

Существование, которое нельзя игнорировать и которому невозможно сопротивляться... словно никакая передовая наука не может остановить смену времен года, превращение лета в осень, восход солнца в конце ночи или закат в конце дня.

Лю наклонился, оперся локтями о столешницу и, потирая лицо рукой, словно пытаясь его раздавить, произнес тяжелым, пропитанным усталостью голосом:

— Со Ихён не просто бета.

— А кто тогда?

— ...

На это Лю промолчал. Но взгляд, брошенный на Ину, говорил красноречивее слов: не потому, что он не знал ответа, а потому, что не собирался отвечать.

— Пусть пройдет полное обследование, чтобы понять, насколько далеко зашел процесс. Если изменения действительно составляют всего около 20%, мы можем остановиться сейчас. Есть вариант остановиться сейчас и вернуться назад, как будто ничего не было.

Лю усмехнулся, дернув плечами. Опершись о стол и скрестив руки на груди, он криво ухмыльнулся, глядя на Ину снизу вверх.

— Вернуться? Куда?

Его взгляд казался выцветшим от усталости. Глубоко посаженные глаза щурились, словно от яркого дневного света. Глядя в эти мутные глаза, из которых испарилась синяя жизненная сила и где кружился лишь серый пепел, Ину тихо сказал:

— Раз ты сам говорил, что не можешь сдерживаться рядом с Со Ихёном, значит, это невозможно. Вероятно, вернуться в то время, когда ты еще не встретил Ихён-сси.

Оттолкнувшись от стола, Лю отступил глубже в темноту, уходя от слабого света, просачивающегося из столовой, и едва заметно покачал головой.

***

[Несколько лет назад один молодой художник привлек горячее внимание отечественного художественного мира. В возрасте около двадцати пяти лет (по корейскому счету ему только исполнилось двадцать с небольшим) он с блеском дебютировал на передовой современного искусства — в Нью-Йорке, заключив эксклюзивный контракт с галереей, имевшей довольно прочную репутацию.

Мир его работ, в которых он выдвинул на передний план свою идентичность гея-беты, был оценен как настолько «сырой» и откровенный, что даже закаленный художественный мир, который уже не реагировал на обычный уровень сексуальности, впервые за долгое время использовал слово «смелость».

После успешного дебюта в Нью-Йорке было вполне естественно, что на родине его засыпали предложениями. Однако этот художник тогда отклонил все предложения о выставках от отечественных галерей.

Формально он сослался на плотный график других выставок, из-за чего было сложно скорректировать расписание, но в его отношении явно читалось, что, уже добившись успеха в Нью-Йорке, он не видит причин возвращаться в Сеул — «художественную пустошь», или в Корею — «отсталую страну в плане искусства».

Вообще-то, «Письмо редактора» для этого номера было написано заранее, с запасом по времени. Но несколько дней назад, получив от надежного источника информацию о том, что тот самый художник, блиставший несколько лет назад, ищет галерею для открытия персональной выставки в Сеуле, я решил переписать вступление прямо перед отправкой в печать.

Не знаю, как он избавился от своего высокомерного «пузыря» и обрел скромность, чтобы вернуться в такую «художественную пустошь», как Сеул, но пока галереи, которые он в прошлом отверг, продолжают успешно работать, и пока они помнят то прошлое, его «высадка» на родине, похоже, столкнется со значительными трудностями. По крайней мере, выставка в влиятельной крупной галерее, которой он желает сейчас (и от которой отказывался в прошлом), будет невозможна.

Мой опыт работы в индустрии достаточно велик, чтобы я не был шокирован реальностью, в которой привлекательность или совершенство работ не обязательно совпадают с человеческими качествами автора. Но я переписал это вступление с надеждой, что он и все остальные художники на этой земле глубоко осознают тот факт, что искусство, как и любая другая деятельность в этом мире, — это сотрудничество, создаваемое встречами людей.

Возможно, это также продиктовано моим скверным характером: новость о том, что высокомерный художник пал, склонил голову и теперь ищет место, где бы приткнуться, вызывает у меня не столько горечь, сколько злорадство.

Его работы, в которых не о чем говорить, кроме секса? Возможно, потому что его вышвырнули из Нью-Йорка, они больше не кажутся ни «смелыми», ни «сырыми». В любом случае, желаю ему удачи.]

Это был один из журналов, на которые они были подписаны; он вышел только вчера и был доставлен домой сегодня утром. Это было одно из любимых изданий Лю и Ихёна, так как оно придерживалось гибкой точки зрения, а не авторитарно отстаивало традиции. Ихён, который, как обычно, начал внимательно читать с «Письма редактора», положил раскрытый журнал на колени и глубоко вздохнул.

В тексте ни разу не упоминалось имя Хон Сон Ю или SEONEW, но по мере чтения он все сильнее убеждался, что статья направлена именно против него.

Если это правда, и «надежный источник», упомянутый в тексте, — это Лю... то выходит, что Лю сейчас заботится даже о том, чтобы Хон Сон Ю перенес свою деятельность в Корею и тем самым сократил дистанцию с Шушу.

Вспомнив осунувшееся лицо Лю, который в последние дни возвращался домой поздно ночью, встречаясь с художниками агентства, партнерами и важными фигурами в индустрии, чтобы лично сообщить о выходе «Фантома» на нью-йоркский рынок, Ихён посмотрел на часы на стене.

В тот момент, когда он собирался взять телефон, снаружи слабо донесся звук въезжающей на парковку машины. Ихён закрыл журнал и положил его на стол. От нетерпения он открыл дверь раньше, чем Лю успел ввести пароль и войти.

— ...

В щель открытой наружу двери он увидел лицо Лю, который вздрогнул и отступил назад, как раз собираясь набрать код.

— Мне нравится, что ты, кажется, только и ждал моего прихода.

Ихён взглядом пробежался по телу игриво улыбающегося Лю и отступил назад, позволяя ему войти. Коротко поцеловав его, он внимательно посмотрел в спину входящего в студию Лю и осторожно приблизился.

— Я слышал от нуны. Что днем... была авария.

— А...

Движения Лю, опускавшего портфель и пиджак на кресло перед диваном, замедлились.

— Вот же, просил же не говорить, — пробормотал он, проведя рукой по брови, но тут же распрямился с беззаботным выражением лица.

— Тогда ты слышал и то, что ничего страшного не случилось? Это даже аварией назвать нельзя. Я только повернул налево и выезжал на прямую, а тот человек ждал разворота, так что мы оба двигались очень медленно. Я цел, тот водитель тоже цел. Никто не пострадал...

Он положил руку на плечо Ихёна, наклонился и глубоко заглянул ему в лицо.

— Так что расслабься. М?

Глядя на лицо Лю, который пытался успокоить его, говоря, что столкновение было настолько легким, что даже подушки безопасности не сработали, Ихён внимательно изучал каждую черту его лица, как часто делал это сам Лю по отношению к нему. Словно пытаясь найти скрытые следы дискомфорта или боли.

— Все равно... сходите в больницу. Говорят, к автомобильным авариям нельзя относиться легкомысленно только потому, что нет внешних травм....

Ихён, с трудом добившись от Лю обещания пройти обследование, погладил его руку, лежащую у него на плече. Ощущая тепло кожи под закатанным до локтя рукавом, он несколько раз прикусил и отпустил нижнюю губу, словно собираясь сказать что-то трудное.

— И... я бы хотел, чтобы до отъезда вы передвигались с водителем.

Как и ожидалось, Лю недовольно нахмурился и отвел взгляд, а Ихён крепко схватил его за запястье.

— В последнее время... у вас слишком много забот, вы заняты и устаете... вам опасно водить самому.

— ...

— Я не буду выходить из дома, когда нет Ави или водителя. Так что не беспокойтесь обо мне... Пожалуйста, скажите, что вы сделаете так....

Добавив «Хорошо?», Ихён ухватился за талию Лю.

Лю долго молча смотрел на довольно решительное лицо Ихёна, который редко на чем-то настаивал. Рукой, лежавшей на плече, он нежно помассировал шею Ихёна, а затем медленно притянул его к себе и обнял.

— Похоже, теперь обо мне думает только Со Ихён.

<Глава 181>

В ответ на голос, звучавший словно эхо в пустом пространстве, рука Ихёна переместилась на спину Лю, успокаивающе поглаживая и обнимая его.

— Вы же знаете, что это не так.

— ...

Лю молча гладил шею Ихёна, медленно переводя взгляд. Проскользив по стоящим вдоль стены холстам разного размера, повернутым к ним обратной стороной, его взгляд остановился на небольшой картине в рамке над диваном. Это была небольшая работа, которую Суки Ким подарила Ихёну в Гонконге.

После того как подтвердилось, что он — Призрак, родители быстро развелись. В течение двух лет после этого, пока они с матерью жили в доме Элен и Маркуса, Суки Ким не рисовала.

Тогдашний Лю знал, что отец и мать испытывают нелегкое чувство вины из-за того, что он родился Призраком.

Хотя они никогда открыто не выражали своего огорчения перед ним, эмоции родителей неизбежно передавались ребенку.

Вероятно, это было похоже на самобичевание, которое мучает большинство родителей больных детей. Чувство, будто во всем виноваты они сами.

Но их чувство вины непреднамеренно отравляло самосознание Лю как Призрака.

Я болен? Это болезнь, и я носитель, угрожающий другим? Поэтому родители чувствуют вину передо мной?

Проблема была не только в семье отца. Сила, способная изменять природу человеческого тела, могла показаться особым даром, если трактовать её определенным образом, но для людей, вступающих в контакт с носителем, это был лишь страх, которого хотелось избежать, или, по крайней мере, что-то отталкивающее.

Если он раскрывал, что он Призрак — его отвергали; если скрывал — всё равно приходилось жить жизнью, отделенной даже от общества альф и омег.

Возможно, из-за чувства вины перед сыном она решила, что должна чем-то пожертвовать. Получив право опеки над Лю, она два года жила в Бостоне, сосредоточившись только на нем. Все вокруг, включая отца Лю, который глубже всех понимал, что значит для нее живопись, пытались её переубедить, но бесполезно.

Портрет, выполненный только линиями и пустым пространством с использованием цветной туши. В этой простой структуре, которая на первый взгляд могла показаться неумелым детским рисунком, была сконцентрирована сила, от которой невозможно было отвести взгляд. Как и великим мастерам, обладающим мужеством встретиться лицом к лицу с собой обнаженным, вытащить это из зеркала и явить миру, ей не нужны были вычурные техники или украшательства, чтобы «упаковать» себя.

Лю тоже помнил. Начиная с этой работы, она снова впустила живопись в свою жизнь. За эти два года перерыва она медленно, но всей душой осознала через свое собственное время, а не умом, что без рисования она не может существовать не только как мать, но и как Суки Ким, как личность.

Тот факт, что картина, ставшая для нее важным поворотным моментом, теперь принадлежит Ихёну — автору «Отчуждения» — и висит прямо перед его глазами, а автор «Отчуждения» находится в его объятиях как его возлюбленный и жертва «трансформации», вдруг показался ему чем-то новым и поразительным. Лю погладил Ихёна по голове и беззвучно, слабо и горько усмехнулся.

Он чувствовал себя так, словно после долгого времени и длинного пути, сделав круг, вернулся в исходную точку, полностью исчерпав все физические и душевные силы до самого дна.

Потеревшись щекой о волосы Ихёна, щекотавшие его губы, он прочистил севшее горло и выпустил его из объятий.

— Насчет материалов, которые нужно отправить на Бали... Думаю, я смогу получить их в течение 2-3 дней. Маркус очень старается, так что, когда мы будем в Нью-Йорке, придется выкроить время и съездить в Бостон, чтобы поздороваться.

Он попытался пошутить, пару раз помассировав плечо Ихёна, которого слегка отстранил от себя, но Ихён не улыбнулся в ответ. Избегая взгляда Ихёна, который всё ещё с осторожностью изучал его лицо, Лю потер подбородок и направился в сторону кухни. Это даже сложно было назвать кухней — простое оборудование, достаточное лишь для того, чтобы помыть чашку или сварить рамен. Открыв встроенный холодильник рядом с раковиной, как в студии-офистеле, он достал бутылку пива и спросил Ихёна за спиной, не хочет ли тот тоже, но Ихён покачал головой.

Его охватила тревога: внимательный и проницательный взгляд Ихёна в конце концов уловит, что он что-то скрывает, что его усталость в последнее время вызвана не только плотным графиком и трениями с окружающими. Не в силах обернуться, он так и остался стоять перед холодильником, попивая пиво.

Пальцы, двигавшиеся щекочуще мягко, опустились на его плечо. Зрачки Лю едва заметно дрогнули в том месте, где Ихён не мог этого видеть. В последнее время каждый раз, когда Ихён молча смотрел на него или тихо звал по имени, он испытывал головокружение, словно падал в бездну.

— Директор.

— ...

— Это не так уж срочно, вы можете подготовить всё не спеша, уже после того, как мы прилетим в Нью-Йорк.

Лю накрыл своей рукой ладонь Ихёна, лежащую у него на плече. Слегка сжав кончики его пальцев, он обернулся и посмотрел ему в лицо. Даже для этого простого действия потребовалось мужество.

Лицо Ихёна, который беспокоился о нем, будучи отрезанным от информации, которую должен был знать по праву, не ведая, в какой ситуации находится сам...

Глядя сверху вниз на Ихёна, Лю облизал нижнюю губу.

Он был уверен, что сможет вести себя гораздо наглее. Еще когда он собирался в Чикаго, он верил, что сможет, по крайней мере, до прибытия в Нью-Йорк откладывать в сторону все чувства вины и угрызения совести, как будто их и не существует. Ведь всё это было ради того, чтобы заполучить его.

Но то ли скорлупа, защищающая его совесть, оказалась не такой прочной, как он ожидал, то ли просто по мере приближения момента неизбежного разоблачения его тревожила непредсказуемость реакции Ихёна, но в последнее время, несмотря на крайнюю усталость, его нервы были натянуты так сильно, что он почти не мог спать.

Поставив пиво на узкую столешницу рядом с раковиной, он взял Ихёна за обе руки, широко развел их в стороны и притянул его к себе. Они дурачились, толкая и притягивая переплетенные пальцы, словно меряясь силой. Глядя на лицо Ихёна, который наконец-то немного расслабился и улыбнулся, Лю поцеловал его в губы и щеки.

Ихён был не тем человеком, который скажет «люблю», просто поддавшись сладкой сентиментальности или полагаясь на еще не окрепшие чувства. Причина тревоги Лю крылась исключительно в тяжести содеянного им самим, а не в недоверии к глубине или серьезности любви Ихёна.

Но то, что любил Ихён, — это Лю Ви, который не менял его тело. В тот момент, когда правда вскроется, для Со Ихёна Лю Ви больше не будет тем Лю Ви Куном, которого он знал.

Каждый раз, когда он осознавал это, ему казалось, что канат, на котором он едва балансирует, истончается до толщины нити.

Он стал больше курить и больше пить. Чтобы успокоить Ихёна, он сказал, что это была незначительная авария, и если судить только по масштабу ущерба, это было правдой, но это также была явная ошибка с его стороны, которой в обычное время он бы никогда не допустил.

Проблема заключалась в том, что, подобно тому, как чувство вины родителей передалось ему и отравило его самовосприятие как Призрака, его собственная тревога теперь окрашивала в серые тона и Ихёна.

Каждый раз, когда он целовал его, обнимал, каждый раз, когда испытывал с ним пик наслаждения как альфа, которого никогда не чувствовал ни с кем другим... он боялся, что это может быть в последний раз, и в то же время... иногда чувствовал странный, несвойственный ему импульс сойти с орбиты, выложить перед ним всё начистоту, подставить шею и принять любое наказание, которое тот вынесет.

— Почему ты не рисуешь в последнее время?

— Что?

Лю кивком указал на перевернутые холсты за спиной Ихёна.

— Кажется, дело не движется.

— ...

Ихён шевельнул губами и опустил глаза.

— Разве у тебя не было много идей, которые ты хотел воплотить сразу по приезде?

— Ну... просто на душе немного неспокойно... Но эскизы я делаю постоянно.

Вернувшись к дивану, Лю пошарил в карманах пиджака, висящего на спинке стула, и достал пачку сигарет. Вытащив одну, он закурил и глубоко затянулся. Глядя куда-то в пол, он выпустил длинную струю дыма. В поле его зрения попали ноги Ихёна в домашних кожаных тапочках.

— Хочешь поехать?

— Что?

— В Париж.

— ...

Ихён внимательно посмотрел на Лю, проверяя, не ослышался ли он: вопрос прозвучал так обыденно, так небрежно. Но по профилю Лю, выпускающего дым с абсолютно пустым выражением лица, невозможно было прочитать ни намерений, ни эмоций.

Откуда он узнал, когда узнал, и даже если узнал, почему спрашивает, хочет ли он поехать... Вопросов в голове роилось много, но раз уж Лю сам завел об этом разговор, все они были лишь второстепенной шелухой. Учитывая, что Лю знал о предложении Ю Ни от «The Hands», не было ничего странного в том, что он знал и о предложении, сделанном Ихёну.

Вместо того чтобы устраивать бессмысленный допрос, Ихён подошел ближе к Лю и тихо, но твердо покачал головой.

— Нет.

— ...

Глаза Лю, казавшиеся сегодня особенно светлыми, медленно сфокусировались на Ихёне. Он спросил, хочет ли тот поехать, но его взгляд говорил... что он надеется, что тот не поедет.

— У меня уже есть контракт с очень способным дилером.

Он забрал сигарету из пальцев усмехнувшегося Лю. Обняв его за талию и глядя снизу вверх в его глаза, он глубоко затянулся. Длинные, ровные пальцы Лю медленно погладили губы, неумело выпускающие дым.

Вернув сигарету в губы Лю, которые казались суше обычного, Ихён подцепил пальцем узел его галстука и потянул, ослабляя. Расстегивая пуговицы на рубашке, у которой верхняя уже была расстегнута, он уткнулся губами в основание его крепкой шеи.

Лю сильно запрокинул голову, чтобы лучше видеть лицо Ихёна, который просунул руки под рубашку, гладя его кожу и покрывая поцелуями шею. Погладив его маленькую голову, он поцеловал его в макушку и тяжело пробормотал:

— Нам обоим надо бы подстричься.

— ...

— Никак не могу найти время. Потерпишь немного, а когда приедем в Нью-Йорк... сходим вместе?

Ихён, потершись губами о колючий после долгого дня подбородок Лю, стянул с его плеч рубашку и кивнул.

<Глава 182>

Вывернутая наизнанку рубашка упала ему за спину, и Лю, обнажив торс, поцеловал Ихёна, стягивая с него футболку.

Небрежно бросив снятую футболку на диван, он усмехнулся и втряхнул взлохмаченные волосы Ихёна, которые запутались, пока он выныривал из горловины.

Он долго смотрел на улыбающееся в ответ лицо Ихёна, затем медленно провел рукой по его коже: от волос к шее, к плечу, по руке до самого запястья.

Переплетя свои сухие пальцы с теплыми, слегка влажными от пота пальцами Ихёна, он повел его в спальню. Лю закрыл дверь, отсекая свет из студии. В полумраке лишь белая простыня на кровати слабо отражала свет. В обычное время он бы, увидев это, отпустил какую-нибудь пошлую шутку про «комнату с четким назначением», но сейчас такие мысли даже не приходили ему в голову.

Сев на край высокой кровати, в слабом свете, проникающем через окно со стороны сада, он молча положил руку на щеку Ихёна. Все звуки вокруг словно куда-то засосало, стояла гробовая тишина. Живыми казались только взгляд Ихёна, прямо устремленный на него, и тепло его тела под ладонью.

Обычно Ихён с трудом справлялся с тем удовольствием, которое дарил ему Лю, следуя за его инициативой в поцелуях и ласках, но на этот раз он сам склонил голову и приблизился первым.

Кончиками пальцев очерчивая четкий овал лица Ихёна, который опустил веки, глядя на его губы, Лю приоткрыл рот, отвечая ему.

Он прижался так глубоко, что форма губ исказилась, словно желая заполнить собой всё пространство между ними, а когда отстранился, сухие поверхности губ на мгновение склеились и неохотно разошлись. В неестественно тихой комнате звук поцелуя резанул слух сильнее обычного.

Широко расставив пальцы, Лю обхватил голову Ихёна, запустив руку в его волосы, и, наклонив голову, глубоко поцеловал его. В сухую тишину медленно просочился влажный звук поцелуев.

Обмениваясь бесчисленными мелкими поцелуями, они стянули брюки, сидя на краю, а затем забрались на кровать, легли на бок, опираясь друг на друга, и начали ласкать обнаженные тела.

Не прерывая поцелуя, их руки стаскивали нижнее белье друг с друга. Ладонь обхватила член, мягко стимулируя от основания к головке, вызывая эрекцию. Тела, реагирующие на феромоны друг друга быстрее, чем раньше, мгновенно разгорячились.

В тишине и темноте Лю мягко надавил на плечо Ихёна, толкая его вниз. Ихён понял, что это значит. На мгновение встретившись с напряженным взглядом Лю, он развернулся головой в другую сторону. Полуспущенное белье было окончательно сброшено, и они без колебаний уткнулись лицами между ног друг друга.

Член Лю уже затвердел. Видя его четкую форму и вдыхая сексуальный аромат, Ихён почувствовал, как внутри все сжалось от нетерпения, а дыхание сбилось. Обняв Лю и сжав его крепкие ягодицы, он наполнил рот гладкой головкой. Лежа на боку с согнутой в колене правой ногой, он ощупывал изгибы твердых мышц пресса под гладкой кожей, проводил кончиками пальцев по лобковым волосам, наслаждаясь каждой частичкой его прекрасного тела своим собственным.

— Ха-а, хм... хм-м....

Пальцы Лю, умело ласкавшие и сжимавшие член Ихёна, скользнули вниз по ложбинке между ягодиц и круговыми движениями помассировали вход в анус. Ихён выпустил головку изо рта и еще крепче, словно цепляясь за жизнь, прижался к телу Лю. Медленное вращение пальца, мягко проникающего внутрь и растягивающего вход, заставило его выгнуться в пояснице. Потеревшись лицом о твердый член, с которого уже обильно текла смазка, он высунул язык и лизнул тяжелый ствол снизу вверх.

Прикосновения и ласки были не столько похотливым действием, продиктованным страстью, сколько отчаянной попыткой нащупать руками что-то невидимое глазу. Словно попытка найти в теле друг друга стимул, способный заглушить и парализовать тревогу, источник которой был неизвестен.

Подтвердить и получить подтверждение. Что они все еще рядом друг с другом.

Задерживаясь губами там, где запах тела партнера становился сильнее, и вдыхая этот аромат, они медленно обнажали свою суть до самого дна. Даже подставляя свое естество прямо к лицу партнера и позволяя ласкать его ртом, они вели себя без стеснения, словно само понятие секса было здесь неуместно. Словно это ничем не отличалось от поцелуя губы в губы. Чтобы проникнуть глубже в рот партнера, они раздвигали ноги, опускали бедра и двигались в такт.

Вытащив пальцы из влажного ануса Ихёна, Лю приподнялся. Его член, обильно покрытый смазкой, пульсировал. Сменив позу для проникновения, он устроился между ног Ихёна и, надавив на грудь, заставил его лечь на спину.

Хотя время для проникновения было выбрано раньше обычного, все его мышцы уже затвердели от сдерживания желания войти внутрь Ихёна. Влажное тело Ихёна тоже было готово принять его. Отчетливо ощущая феромоны Ихёна, которые, казалось, обвивали его и затягивали внутрь, словно желая проглотить, Лю закрыл глаза, полностью отдаваясь этой силе и подчиняясь ей, и мелко задрожал.

С того самого момента, как он впервые вошёл в это тело, контроль над его золотой сущностью вышел из-под его власти, но чем больше увеличивалось количество их соитий, тем больше он становился омегой.

По мере приближения к грани плотность феромонов, источаемых Ихёном, становилась настолько густой, что Лю уже не понимал: это он превращает его в омегу или тот делает его альфой.

Это было в точности так, как описывалось в дневнике... словно тебя беспомощно волокут, со связанными запястьями, за повозкой, запряженной шестеркой сильных коней.

Глядя сверху вниз на растрепанного Ихёна, он просунул колено под его бедро, раздвигая ноги. Наклонившись, Лю убрал волосы со лба Ихёна, затем втянул в рот его пухлую нижнюю губу и стал посасывать ее, покусывая до легкой боли.

Ихён, издавая сладкие стоны и поглаживая щеку Лю, остановил его руку, которая направляла головку члена к входу в анус.

— Я... буду сверху.

— ...

Лю нахмурился, словно сомневаясь, не ослышался ли он. А затем, недоверчиво покачав головой, тихо рассмеялся.

— Из-за дневной аварии?

— ...

— Я же сказал, я в порядке.

Ихён оттолкнул грудь Лю, который пытался проникнуть внутрь.

— Не обязательно из-за этого... Просто я сам хочу. Вам... не нравится?

— Быть того не может. Дело не в этом, но....

Ихён толкнул колеблющегося Лю за плечи и приподнялся. Обхватив лицо Лю руками, он покрыл поцелуями его губы и щеки, а затем прошептал на ухо:

— Как в Гонконге... когда вы впервые вошли. Я сделаю как тогда.

— ...

Если Ихён этого хотел, не было причин отказываться. Лю отсел назад, прислонившись к спинке, и притянул Ихёна за талию. Перебравшись на коленях, Ихён сел на бедра Лю, обвил одной рукой его шею, а другой обхватил ствол его пениса и начал медленно опускаться.

Поглаживая гладкую худую спину, ощупывая изгиб ягодиц и сжимая в ладонях их чувственную плоть, Лю, чувствуя, как его затягивает внутрь тела Ихёна, от сжимающего давления приоткрыл рот и уткнулся лбом в грудь перед собой.

Сдерживая порыв резко толкнуться бедрами вверх, войти сразу до упора и неистово трахать его, он вонзал зубы в кожу на груди и шее, кусая ее. Он втянул в рот маленький затвердевший сосок и стал сосать его так сильно, что ввалились щеки, словно выжимая сок; внутренности Ихёна судорожно сжались, затягивая член еще глубже.

От удушающей наполненности, когда всё внутри было забито до отказа, и от сдавливающего давления оба стонали, обвивая друг друга руками, и терлись обнаженной кожей. Вместо Ихёна, который перестал опускаться, когда у основания оставалось совсем немного, Лю начал толкаться снизу вверх.

Не быстро, но заполняя Ихёна без остатка, чтобы самые нежные и чувствительные участки их тел полностью соприкасались. Это проникновение, сопровождаемое тихими стонами-восхищениями и медленными движениями, тоже походило на процесс подтверждения друг друга через место их соединения. Осторожно и тщательно, словно боясь упустить малейшее ощущение.

При откровенном движении члена, который выходил и снова входил, подталкиваемый всем телом, Ихён, обнимая Лю за шею, опустил голову и выдохнул прерывистый воздух. Влажные звуки соития, когда ствол члена терся о слизистую, вытесняю смазку, казалось, липко оседали на потной коже.

Медленно двигая бедрами вперед и назад в такт движениям Лю и усиливая стимуляцию, Ихён поцеловал его возле уха.

— Сделайте это...

Ихён не сказал, чего именно он хочет, но Лю не нуждался в уточнениях.

Вонзив зубы в ключицу Ихёна, требующего сцепки, Лю еще крепче обнял его гибкую талию. От удовольствия проникновения, которое становилось все более интенсивным, Ихён обнял голову Лю и прикусил нижнюю губу.

— Тогда... в Гонконге. Вы ведь не смогли сдержаться, и образовался узел? Даже Ави не знал об этом.

— ...

Ихён помнил Лю, который, раз за разом повторяя извинения, полунасильно вытаскивал еще не опавший до конца член и вычищал семя изнутри. Нынешний Лю смотрел на него так же, как и тогда: как беспомощный и хрупкий мальчик, с глазами, полными чистой пустоты.

Ихён выгнул спину и поясницу, стимулируя Лю внутри себя, и погладил его волосы.

— Это было в первый раз?

В темноте Лю медленно кивнул. Поглаживая его широкие плечи, ставшие кроткими, как у зверя, который скулит от глубокой раны, Ихён поцеловал его. Этот огромный мужчина перед ним был невыразимо любим.

— Сделайте это. Как тогда...

Если до сих пор сцепка была опытом потери рассудка в испепеляющем жаре, охватывающем тело, то на этот раз пульсация узла, ударяющая в слизистую и отдающаяся во всем теле, ощущалась так отчетливо, словно он находился внутри сердца Лю.

В пугающем единстве, словно его собственная кровь циркулировала через сердце Лю, Ихён несколько раз испытал оргазм без семяизвержения. Пока отголоски удовольствия полностью не утихли, они обнимали друг друга, сплетая языки и делясь запахами. Казалось, им больше нечего было делить.

<Глава 183>

Стоя перед шкафом, Со Ихён перехватил телефон поудобнее. Он пытался отговорить Лю, который хотел отправить водителя, чтобы тот отвез его к назначенному времени.

— Хён сказал, что заедет за мной на машине, так что вам правда не о чем беспокоиться.

[Хм... Квон Джу Хан заедет? А ведь вёл себя так, будто больше и слова тебе не скажет.]

— Нравится нам это или нет... через неделю нам придется расстаться...

Рука Со Ихёна, открывшего ящик шкафа, чтобы достать мягкую хлопковую футболку, которую он использовал вместо пижамы, замерла. Вместе с этим его голос стал тише. Ведь выбор пути с ним не означал, что расставание с другими людьми никак не повлияет на него.

[Он еще молод и вспыльчив, вот и всё. Пусть у него всё тело в дырках от пирсинга, злым он быть не умеет. Я знал, что его надолго не хватит.]

Со Ихён беззвучно рассмеялся, вспоминая ворчливый голос Джу Хан-хёна, который позвонил, делая вид, что делает одолжение, и спросил, во сколько за ним заехать.

В «Фантоме» Джу Хан-хён по-прежнему вел себя холодно с Лю, но по отношению к Ю Ни-нуне уже немного оттаял. По словам Ю Ни-нуны, это был результат того, что за неделю они трижды пили до рассвета, показывая друг другу самые темные стороны своих характеров, грызлись, ругались и рыдали.

Благодаря тому, что они помирились процентов на восемьдесят, сегодня, в их единственный выходной на этой неделе, они втроем собирались в офистеле Джу Хан-хёна.

Чтобы восполнить нехватку кадров, в «Фантом» на этот раз вместо новичка взяли опытного специалиста, работавшего директором в другой галерее. Переезд в Нью-Йорк не означал, что Лю перестанет управлять сеульским «Фантомом». «Фантом» по-прежнему всецело принадлежал Лю Ви Куну. Однако необходимо было лично встретиться с художниками галереи, партнёрами и важными клиентами, чтобы ввести их в курс дела. Из-за этого у Лю даже сегодня, в воскресенье, было запланировано несколько встреч, зато сотрудники смогли получить выходной.

Если не считать командировки, в которую они ездили вместе с Лю, это была первая ночевка Со Ихёна вне дома с тех пор, как он сюда переехал.

[Повеселитесь там. И не надо рыдать в обнимку втроем, будто видитесь в последний раз.]

Нью-Йорк, Париж или Сеул — неважно. Как только будет время, я буду устраивать вам встречи, сколько бы раз в год это ни потребовалось.

На это дополнительное обещание Лю Со Ихён ничего не ответил, лишь слабо улыбнулся, тихо закрыл ящик шкафа и повернулся.

Он знал, что его слова искренни, что это проявление его нежности. И что такая доброта не станет для него финансовой обузой. Но, возможно, есть вещи, в которых не стоит полагаться на чужую доброту, вежливо отклоняя щедрые предложения и решая всё своими силами? С этими мыслями Со Ихён направился к дивану.

И Лю, и Ю Ни-нуна. А также Морэ и Ихан. Все они принимали решения, смиряясь с разочарованием окружающих или с собственным чувством вины. Разве право называть жизнь полностью своей не появляется лишь тогда, когда ты готов принять на себя и негативные последствия своего выбора?

Он понимал эмоциональную реакцию Джу Хан-хёна в прошлую пятницу, но также мог понять и слова Лю о том, что тот не имеет права вмешиваться в решения Ю Ни-нуны и в её жизнь.

Положив вещи, которые он достал из шкафа, на журнальный столик, Со Ихён упер руки в бока и слегка покачался из стороны в сторону, пытаясь справиться с неловкостью от того, что собирался сказать.

— Директор, а это не вы, наверное, не сможете спать без меня?

[...]

Он сказал это, чтобы хоть немного рассмешить его — человека, который сейчас, вероятно, глушит усталость редкими перекурами или глотками кофе, — но ответа не последовало. Неужели он смутил его своим несвойственным поведением? Потерев пылающее лицо, Со Ихён покачал головой. И поспешно запихнул пижаму и белье в рюкзак.

— Э-э... м-м... это была шутка. Не очень смешно, да?

[Нет... дело не в этом. Просто ты попал в точку, и я на секунду растерялся.]

Руки Со Ихёна замерли, и он выпрямился. Прислушиваясь, чтобы не упустить даже малейший звук из трубки, он теребил кожаную ручку рюкзака.

— Может, мне не ночевать там... и просто вернуться домой, даже если будет поздно?

[Да. Сделай так, пожалуйста.]

— ...

На самом деле ему не хотелось уходить и оставлять Лю одного, который в последнее время выглядел так, словно балансировал на краю пропасти, поэтому его предложение не было пустым звуком. Но от того, как мгновенно, словно он только этого и ждал, ответил Лю, Со Ихён лишился дара речи.

После короткой паузы в трубке послышался смешок.

А затем звук шагов и шума, с которым он тяжело опустился на низкий стул, он заговорил гораздо более расслабленным голосом.

[Я пошутил. Конечно, будет немного одиноко, но перед отъездом нужно сделать то, что нужно.]

— Я вернусь завтра пораньше.

[Можно и немного опоздать. Главное, чтобы ты вернулся ко мне. Я так долго владел тобой единолично, что один день роли не сыграет.]

Рассмеявшись над его тоном, в котором он игриво изображал спокойствие, Ихён закончил разговор. Лю был прав. Он не был тем человеком, который срывается на других из-за груза ответственности или физической усталости, но, учитывая его состояние в последнее время, Ихёна беспокоила мысль о том, чтобы оставить его одного. Однако он не хотел пренебрегать прощанием с Ю Ни и Джу Ханом.

Упаковав в рюкзак все необходимое для ночевки, он поднялся наверх, чтобы заранее приготовить сувениры из Бостона, которые на прошлой неделе никто так и не забрал. Четыре бумажных пакета, включая подарок для Ину, стояли в ряд в углу столовой. Ихён как раз собирался взять пакеты, думая заскочить к Ину завтра по дороге домой, как зазвонил видеофон.

В голову не приходило, кто мог прийти без предупреждения, да еще и в то время, когда Лю не было дома. Он повернулся и посмотрел на экран настенной панели в гостиной.

Шушу.

— Здравствуйте, художник. Открыть вам гараж?

[Ихён-сси... Нет. Все в порядке. Я припарковался перед домом.]

Его лицо на экране и тон голоса казались слегка напряженными. Как только в голове пронеслось несколько возможных причин визита, Ихён почувствовал, как легкие резко сжались. Облизнув сухие губы, он открыл ворота и вышел встречать гостя.

К счастью, выражение лица Шушу, поднимающегося по лестнице от ворот к саду, было не таким мрачным, как он опасался. Взглянув на Ихёна снизу вверх, он даже слабо улыбнулся.

— Похоже, его нет дома.

— Да.

— Можно я подожду внутри?

Шушу снял солнцезащитные очки и вошел в дом, а Ихён проводил его в гостиную. Было немного неловко изображать хозяина перед человеком, который, вероятно, знал этот дом не хуже него самого, но, независимо от отношений с Лю, сейчас он здесь жил, так что прием гостя был его обязанностью.

Вместо кофе или сока Шушу попросил пиво со льдом. Когда Ихён вернулся в гостиную с подносом, тот стоял и смотрел на картину «Отчуждение», которая снова висела на своем месте.

— Можете оставить меня одного. Я буду чувствовать себя как дома, очень комфортно, так что Ихён-сси, не беспокойтесь обо мне.

Шушу сказал это шутливым тоном, принимая поднос и садясь на диван, но Ихёну эта идея не понравилась. К тому же, у него не было никаких срочных дел. До времени, когда должен был приехать Джу Хан, оставалось еще около двух часов, а вещи были уже собраны.

— Конечно, если Ихён-сси составит мне компанию, будет еще лучше.

Шушу, глядя на колеблющегося Ихёна, слегка улыбнулся. Это была улыбка человека, понимающего, что Ихёну будет спокойнее остаться здесь, чем оставить его одного.

Налив пиво в стакан со льдом, Шушу протянул бутылку с оставшейся половиной Ихёну. Приняв её, Ихён устроился в кресле напротив.

Они не были близки, поэтому Ихён не чувствовал себя с Шушу абсолютно свободно, но в Чикаго он уже успел понять, что тот не сложный человек, поэтому напряжения не было.

После звона льдинок в наклоненном стакане Шушу заговорил своим характерным тихим, приятным и мягким голосом:

— Кажется, Ихён-сси рос в стабильной семье, окруженный любовью.

Это замечание было неожиданным, так как Шушу не казался человеком, который станет опрометчиво судить о происхождении других, пусть даже в позитивном ключе, но слова не звучали как брошенные просто так.

— Вы тихий и интровертный, поэтому поначалу мне показалось, что у вас толстая кожа, но... стоило немного понаблюдать, и я сразу понял, что вы человек с твердым внутренним стержнем. Не из страха, что вас возненавидят, и не из самовлюбленного желания быть хорошим, а просто... мне показалось, что у вас сердце, способное искренне заботиться об окружающих. В молодости я тоже плохо разбирался в людях, поэтому пришлось помучиться, — добавил Шушу и самоиронично усмехнулся.

При этой усмешке Ихён не мог не вспомнить Хон Сон Ю.

— Ви Кун тоже так говорил. Сказал, что, кажется, впервые за долгое время нашел надежного человека и подумывает взять его в «Фантом».

Сказав это, Шушу мельком взглянул на Ихёна и слегка улыбнулся.

Еще в Чикаго Шушу называл Лю «Ави». Почувствовав слабый дискомфорт от того, что теперь обращение сменилось на «Ви», Ихён отпил пива, чтобы утолить жажду.

— Ихён-сси, вы и сами прекрасно знаете, что Лю Ви Кун не из тех, кто легко открывается незнакомцам. К тому же «Фантом» для Ви — это и любовник, и друг, и ребенок... что-то в этом роде, поэтому он был особенно придирчив к тому, кого пускать в «Фантом». Хотя сейчас ситуация безвыходная, он стал гораздо мягче: и новичков набирает, и директоров добавляет.

С горьким выражением лица Шушу плотно сжал губы, слегка приподнял бровь и сделал пару глотков пива, которое стало немного светлее из-за тающего льда.

<Глава 184>

Когда речь заходила о категоричности Лю по отношению к людям, Ихён был одним из тех, кто испытал это на себе ярче всего. Он провел четкую границу, отнеся Ихёна к категории людей, которые исчезнут, вынужденно оказав временную помощь, и при этом открыто проявлял враждебность, чтобы тот не дай бог не переступил черту и не проник в круг отношений его самого и его окружения. Вспоминая прежнего Лю, Ихён лишь сухо усмехнулся: как же сильно изменились ситуация, отношения и люди, вовлеченные в них, за это время.

В ту ночь, когда они все вместе пили вино в испанском баре, он еще не понимал, что для человека, который не утруждает себя активными оправданиями даже при наличии недопонимания и не стремится афишировать свою заботу или доброту, предложение официально работать в «Фантоме» было высшим признанием ценности собеседника.

— Когда мы с Ихён-сси встретились впервые... кажется, это было в день открытия моей персональной выставки...

Ихён кивнул Шушу, который, прищурившись, рылся в памяти. Вспомнив, видимо, что-то забавное, Шушу слабо улыбнулся.

— Не знаю, помнит ли Ихён-сси, но тогда вы только-только начали официально работать. Из-за моей застенчивости Ви Кун попросил вас уйти.

— ...

— То, как он это сказал, было немного... не очень, да? Он не то чтобы грубил, переходя все границы, но такта ему не хватает. Нет, дело не в том, что он не знает, как это делается, а в том, что у него изначально нет даже мысли использовать «красивую обертку». Даже если собеседник обижен, он не извиняется, и даже если его поняли не так, как он хотел, он не оправдывается. Потому что считает, что нельзя доверять тем, кто слишком легко разбрасывается словами «спасибо» и «извини».

Возможно, этот характер сформировался из-за того, что с детства его окружало много льстецов, — добавил Шушу, глядя в пустоту взглядом, обращенным в далекое прошлое.

Слова Шушу были правдой. Тогдашнее замечание Лю было продиктовано не желанием отторгнуть его, а лишь продолжением работы. Теперь, когда он лучше узнал о чувствительности Шушу, он мог понять это еще лучше.

Но если бы он был в своем обычном состоянии или услышал эти слова от кого-то другого, они бы не оставили особого впечатления, учитывая его характер. То, что его чувства тогда пошатнулись... было не только из-за прямолинейности Лю. По правде говоря, тот не сказал ничего особенного. Просто... он уже тогда обращал на него внимание, а слова и действия человека, который тебе небезразличен, всегда воспринимаются преувеличенно. Теперь он это понимал.

Стирая большим пальцем капли воды с поверхности пивной бутылки, Ихён сказал:

— Тогда директор извинился.

— ...

Шушу нахмурился и слегка склонил голову, словно не веря или считая это невозможным. Но вскоре, едва заметно покачав головой, рассмеялся.

Объектив камеры Лю, который внезапно вторгся в фотосессию «Old Future» в саду, словно желая разобрать его на части.

И сквозь этот объектив, в напряжении, от которого перехватывало дыхание, всего одно слово, сказанное так тихо, что услышать его мог только Ихён.

Что для Лю это было неуклюжим извинением. Что даже это короткое слово он бы не произнес, если бы не был искренен. Многое из того, чего он не понимал тогда, он понимал сейчас. Опыт, когда по мере узнавания человека даже его прошлый образ открывается с новой стороны, был свежим и необычным.

— Если так подумать, люди правы: кому суждено, у того всё сложится. Тот, кто никого к себе не подпускал... в одночасье встретил такого понимающего человека, как Ихён-сси. Неизбежное одиночество было единственным недостатком Лю Ви Куна, а теперь у него есть всё. Уж ему-то точно стоит согласиться с тем, что мир несправедлив, не так ли?

Это не звучало как лесть, призванная поднять настроение. Скорее, это было похоже на бормотание про себя, исключающее слушающего Ихёна.

— У Ви Куна в жизни было мало поводов для сожалений. И дело не только в экономическом фоне. Он родился с выдающимися способностями, да и сам к себе строг, так что усилиями не пренебрегал. Поэтому опыта неудач у него почти нет. Насколько я знаю, пожалуй, ни разу.

Отсутствие неудач не означало, что его жизнь была сплошь гладкой. Но с утверждением, что Лю добивался большинства вещей, которых хотел, было легко согласиться.

— Поэтому он имеет сильную склонность не понимать человеческую неловкость и глупость. Он ведь никогда никого не хотел, никогда не любил... поэтому еще естественнее, что он не понимает чувств, когда из-за кого-то выбиваешься из привычного ритма и теряешь контроль.

Кажется, он понимал, о чем говорит Шушу. Хотя Лю не рассказывал подробно о ситуации после возвращения в Сеул, можно было догадаться, что разорванные отношения между Шушу, Хон Сон Ю и Лю вторглись в настоящее.

Вероятно, Шушу надеялся на понимание Лю относительно тех чувств, когда теряешь контроль и ведешь себя глупо вопреки здравому смыслу. И, похоже, эта надежда сменялась разочарованием.

Предположив, что именно это и стало причиной сегодняшнего визита Шушу к Лю, Ихён, тихо наклоняя бутылку с пивом, остановил взгляд на журнале, лежащем рядом с Шушу.

Тот журнал.

Это была единственная вещь, которую Шушу держал в руках, когда вышел из машины и поднялся к дому. Входя в дом, он свернул его в трубочку, поэтому Ихён не сразу его узнал, но... это был тот самый журнал, читая рецензию редактора в котором несколько дней назад Ихён вспомнил о Хон Сон Ю.

Несмотря на то, что он только что пил пиво, во рту пересохло, и он снова наклонил бутылку, но пиво, которое они разделили с Шушу пополам, уже закончилось.

— Поэтому... я надеялся, что когда у Ви появится кто-то, кого он искренне захочет, он тоже однажды помучается из-за отношений, которые не складываются так, как ему хочется, подерется, забыв о гордости и показав всю свою подноготную... почувствует тот неприятный, липкий осадок эмоций, когда невозможно в один миг перечеркнуть всё накопленное время, как будто ничего и не было... Я хотел, чтобы этот парень хоть раз испытал это.

Потому что это нельзя понять, если кто-то объяснит, это нужно пережить самому.

Пробормотав это, Шушу допил остатки пива, оставив только лед. И, с каким-то смущенным видом, улыбнулся Ихёну.

— Зная, что Ви Кун искренне увлечен Ихён-сси, я, честно говоря, возлагал большие надежды.

— ...

— Я надеялся, что через Ихён-сси Лю Ви Кун испытает всё то, что сам считал глупым и нелепым: будет томиться по вам, заставлять себя ждать, понимая, что это безрассудно, не сможет спать по ночам, и... охваченный желанием быть понятым, желанием, чтобы его приняли таким, какой он есть, раскроет всё и будет дрожать от страха, вверяя вердикт в руки другого человека.

Сказав это, Шушу наклонил стакан и закинул в рот пару подтаявших кусочков льда. Ихён, глядя на мрачное лицо Шушу, которому, казалось, стало тесно в этом пространстве, теребил пивную бутылку и, набравшись смелости, заговорил:

— Не знаю насчет директора, но... со мной, кажется, так и было.

— ...

— Те чувства, о которых вы говорили... мне кажется, я испытал их благодаря директору.

Шушу молча и долго смотрел на Ихёна. Затем поставил стакан на стол и слабо улыбнулся.

— Кажется, я понимаю, почему это вы, Ихён-сси.

— ...

— Не то чтобы это повод для гордости, но я действительно плохо лажу с людьми, а с Ихён-сси мне просто было комфортно. И в Чикаго, и сейчас... болтаю без умолку, словно моя застенчивость была ложью. Я понимаю, почему это вы, Ихён-сси, нет, почему для Лю Ви это могли быть только вы. Такой человек, как вы... смог заполнить единственное чего не хватало Ави и его слишком долгое одиночество.

Если самый близкий знакомый Лю говорит так, если он утверждает, что Ихён заполняет его пустоту и одиночество, то это было бы хорошо. Но Ихён не был уверен, что действительно наполняет его так, как думает Шушу. У него не было уверенности. Особенно учитывая, что Лю в последнее время, держался, взвалив на себя множество проблем.

Он даже не мог точно определить, в чем именно заключалась эта «единственная нехватка», о которой только что говорил Шушу; он всё еще не мог до конца приблизиться к его сути. Лишь смутно догадывался, что это может быть связано с его обстоятельствами, о которых он узнал в Бостоне.

— Это ведь такое большое дело... и Ихён-сси еще молод, так что я переживал, вдруг... вдруг это эмоциональное решение, принятое в состоянии сильной влюбленности... но, похоже, я зря волновался.

Шушу улыбнулся с облегчением, но Ихён не понимал ни смысла его слов, ни значения этой улыбки.

— Понимая ситуацию Ави и его долгое одиночество, тщательно обдумав предстоящие изменения... наверное, только после этого вы решили стать омегой, раз уж это вы, Ихён-сси.

— ...

Ихён долго обдумывал его слова. Но сколько бы он ни думал, смысл оставался ему недоступен.

— ...Что?

Несмотря на долгие размышления, всё, что он мог сделать, это переспросить Шушу.

— Ведь «Призрак» был для Ави чем-то вроде четкого клейма, видимого только ему самому, которое заставляло его отделять себя от других. Но если хотя бы один, самый дорогой человек примет это....

— Нет.... Нет, я... я вообще не понимаю, о чем вы....

Ихён резко замотал головой, прерывая Шушу, словно пытаясь отогнать нависшее, как грозовая туча, замешательство. Казалось, если он услышит еще больше, то просто не сможет это переварить.

Улыбка медленно исчезла с лица замолчавшего Шушу. Как часто бывает с людьми, услышавшими что-то невероятное, Шушу неловко рассмеялся, словно отрицая ситуацию, и несколько раз быстро моргнул.

— Ихён-сси... что это значит.

— ...

— Вы сейчас... хотите сказать, что вообще не понимаете, о чем я говорю?

Под глазами и на щеке Шушу, задавшего осторожный вопрос, пробежала мелкая судорога.

— В Чикаго, в последний день, глаза Ави определенно....

Его фраза оборвалась, так и не став законченным предложением. Взгляд Шушу, блуждавший в пространстве, в панике нашел Ихёна.

— Ихён-сси, вы ведь точно были с Ави до того утра.

Шушу говорил о дне перед отъездом из Чикаго. Лю и Шушу тогда пошли на обед к Хлое Кент, а Ю Ни и Ихён вдвоем отправились осматривать Чикаго... Ихён попытался вспомнить то утро. Но в голове всё спуталось, и выудить оттуда что-то полезное было нелегко.

— В тот день. Вы не видели цвет глаз Лю Ви Куна?

— Цвет... глаз?

— Вы же были вместе до утра, нет, наверное, не только в тот день... Вы правда не видели цвет глаз?

— В тот день он очень устал....

На самом деле это Ихён ничего не знал, и даже сейчас не понимал, чего именно он не знает, но Шушу перед ним выглядел так, словно это его душат. Его и без того бледное лицо стало совсем бескровным и осунувшимся.

«Решили стать омегой». Только эти непонятные слова, как зловещий бой барабана, слабо отдавались в сердце Ихёна откуда-то издалека.

Он смотрел на собеседника, забыв даже моргнуть, словно они держали в руках бомбу, которая взорвется, стоит им отвести друг от друга взгляд.

— Как такое....

Пробормотал Шушу, почти не шевеля губами, словно чревовещатель, и с трудом сглотнул сухой ком в горле, будто у него во рту были иголки.

— Ихён-сси.

— …

— Сходите в больницу.

<Глава 185>

В отличие от неожиданно аскетичной комнаты Джу Хана, комната Ю Ни была до отказа забита всякой всячиной — втроем там было не развернуться. К тому же из-за хаоса, характерного для человека, который вот-вот уедет, в воздухе витало беспокойство.

Сказав, чтобы они забирали всё, что им нужно, Ю Ни перед основной попойкой сначала пригласила Джу Хана и Ихёна к себе. Большую часть пространства занимали одежда и книги.

Глядя на спину Джу Хана, который увлеченно копался в двухъярусной вешалке, наполовину опустевшей после первой уборки, и выбирал одежду на свой вкус, Ихён пытался сосредоточиться на рассказе Ю Ни.

— Сказали: «Делай что хочешь. Когда это тебе было нужно наше разрешение?»

Сидя на односпальной кровати, заваленной книгами, журналами и распечатками, Ю Ни горько усмехнулась и сделала глоток пива.

Джу Хан, с трудом вытаскивавший какой-то свитер из коробки под вешалкой, замер и обернулся. В отличие от Джу Хана, который цокнул языком, словно не веря своим ушам, Ю Ни лишь пожала плечами, бездумно листая журнал, лежавший под рукой.

— Я сказала, что пришла не за разрешением. Что уезжаю работать за границу, и так как не знаю точно, когда вернусь, посчитала нужным сообщить об этом, поэтому и пришла.

Она рассказала, что сегодня днем виделась с семьей. Ихён, хоть и не подал виду, был немало удивлен, узнав, что это была их первая встреча, хотя они несколько раз коротко созванивались после ее ухода из дома.

Насколько он знал, она ушла из дома как минимум четыре года назад. Он удивился тому, что за всё это время она ни разу не виделась с семьей, и еще больше — ее решению нарушить это долгое молчание и прийти к ним самой.

В человеческих отношениях тоже действует инерция: когда дистанция увеличивается, преодолеть её и пойти на сближение непросто. А вот чтобы просто наблюдать со стороны, ничего не делая, не нужно ни сил, ни сопротивления. Так гораздо проще. Несмотря на то, что у неё была куча поводов избежать встречи, она выбрала трудный путь.

— Говорил же, просто скажи по телефону.

Джу Хан, думая о боли, которую ей пришлось пережить, недовольно пробурчал это. Ю Ни, глядя на его спину, усмехнулась.

— Что бы там ни говорили родители, это не то, о чем сообщают по телефону, по крайней мере, между родителями и детьми.

Должно быть, у неё была своя причина выбрать личную встречу на этот раз, хотя до этого она сообщала новости, которые их не интересовали или, по крайней мере, не радовали, по телефону. Если все предыдущие решения были лишь следствием самого первого выбора, то этот шаг стал поворотным моментом, ознаменовавшим новый этап в ее жизни. Дело было не только в смене места жительства с Кореи на заграницу.

Откинув голову назад, словно от усталости, и массируя шею, Ю Ни пробормотала, глядя в потолок:

— Они до сих пор говорят мне вернуться домой, снова подготовиться к поступлению и пойти в педагогический. Они не собираются признавать ничего из того, чего я добилась сама после ухода из дома. Считают, что я всё это делаю назло им, из бунтарства... до сих пор... так думать....

Не договорив, Ю Ни слегка покачала головой и с хлопком захлопнула журнал, который листала.

— Раньше я думала, что это хотя бы ради меня. Иметь стабильную работу и остепениться. По их меркам, это и есть хорошая жизнь, и они так жестко настаивали, потому что желали мне добра. Но когда они и сейчас говорят то же самое, даже не пытаясь узнать о моей нынешней жизни или о будущем, о котором я мечтаю... теперь я уже не знаю.

Перед лицом отчаяния Ю Ни, которую снова отвергли люди, чье признание ей было важнее всего, ни Ихён, ни Джу Хан не решались сказать слова утешения.

— Даже если тяжело, даже если нет стабильности, я говорю, что так я счастливее... почему они все время твердят, что я потом пожалею... Даже если мы одной крови, даже если мы братья и сестры, рожденные и воспитанные одними родителями, условия счастья ведь могут быть разными, а?

Вытянув ноги и тыкая носком в спину Джу Хана, требуя согласия, она смотрела на него, а Ихён, чувствуя внутреннее давление, слегка отвернулся. И механически проглотил пиво, вкуса которого не чувствовал с самого начала. Казалось, это единственное, что он мог сделать в своем нынешнем беспомощном состоянии.

— Да даже вкусы в еде у нас четверых разные, так неужели такие сложные вещи, как условия счастья, могут совпадать?

В голосе Ю Ни звучала явная усталость. Это была не физическая усталость, а скорее это было похоже на смирение человека, который столкнулся с тем, что пришло время обрезать нить сожалений, за которую он тщетно цеплялся.

Она не получила желаемого результата, но, по крайней мере, сама не сбежала от проблемы и не придумывала оправданий для побега. Она сама вошла в ситуацию, которая, как было очевидно, будет неловкой и неприятной.

Дом, где живет ее семья. Место, которое должно быть самым уютным на свете. Ихён легко мог представить, как она колебалась и топталась перед этой дверью.

Ему было непросто даже заговорить с отцом, живя с ним в одном доме. Он оправдывал свое избегание тем, что всё равно не получит ответа, так что нет смысла и пытаться. По сравнению с болью от попыток заговорить с отцом и получения в ответ лишь молчания, избегание было очень легким путем.

Но Ю Ни не повернула назад, стоя перед дверью, хотя и ожидала такую реакцию. Она сделала то, что должна была, и сказала то, что должна была. То, что последовало за этим, уже не было её ответственностью.

Ю Ни, которая молча наклоняла бутылку с пивом, словно вспомнив о чем-то, поспешно оторвала губы от горлышка.

— А, вообще-то у нашей семьи есть и схожие черты.

— ...

— Упрямство, из-за которого мама с папой хватаются за голову, гадая, в кого я такая пошла... скорее всего, оно мне досталось как раз от них.

Сказав это, она даже улыбнулась. Это была улыбка, призванная сдержать сложные эмоции, но, с другой стороны, решив больше не ждать понимания от родителей, она выглядела так, словно сбросила тяжелый груз. Она окончательно убедилась, что места для сожалений больше нет. Перед тем как перейти к следующему этапу жизни, она четко разделяла то, что оставит позади, и то, что возьмет с собой.

Казалось, все использовали свой выбор как топливо, чтобы двигаться вперед. Сожаления, которые нужно оставить, связи, которые нужно разорвать, направление, в котором нужно идти, и даже ошибки и раскаяние — казалось, все выбирали это сами.

Ихён чувствовал себя трусом, единственным, кто никогда ни с чем не сталкивался лицом к лицу.

Было ли это возмездием? Платой за то, что он не пытался вскрыть проблемы и найти выход... за то, что полагался на «трусливый мир», отступая, обходя стороной и притворяясь, что ничего не знает? Даже то, что его тело, которое он наиболее непосредственно осознавал как свое собственное, было изменено другим человеком... было ли это платой?

Чтобы не дать мыслям уйти в слишком сентиментальное и самоуничижительное русло, Ихён сделал еще глоток пива. Сейчас было не время для размышлений.

Встав с кровати, Ю Ни поставила пустую бутылку на раковину, достала из холодильника новую и легонько толкнула в плечо Ихёна, который отсутствующим взглядом смотрел в никуда, прислонившись к мойке.

— Ты чего сегодня такой молчаливый?

— ...

На этот вопрос он не мог ответить. Сказать, что сейчас в его голове бардак похлеще, чем в комнате нуны? Что он чувствует себя муравьем, которого придавило проблемой такой огромной, что ее невозможно охватить взглядом, и он даже пискнуть не может? Он не мог этого сказать.

Даже если бы у него хватило духу признаться, он не знал, с чего и как начать. Невозможно объяснить другим проблему, которую ты сам еще толком не осознал.

Встретившись взглядом с обеспокоенным лицом Ю Ни, Ихён крепко прикусил нижнюю губу. Протянув руку, Ю Ни легонько взъерошила волосы на затылке Ихёна и слабо улыбнулась.

— Что, грустно расставаться?

Джу Хан резко вскочил с места и, сверкая глазами, с силой сжал плечо Ихёна.

— Со Ихён, тогда скажи директору сам. Скажи: «Давай не поедем в Нью-Йорк».

И тут же получил легкий подзатыльник от Ю Ни.

— Ау, за что?

— Ихён-а, не обращай внимания, он просто несет чушь, сам зная, что это бред.

Наблюдая за ними, как обычно затевающими пустяковую перепалку, Ихён пытался изо всех сил сосредоточиться на этом времени, которое они в последний раз могут провести втроем.

То, что его тело меняется из-за Лю, превращаясь в омегу... эта проблема казалась историей о ком-то другом, далекой от реальности, как сплетни в интернете.

Хоть он и не мог осознать это до конца, шок всё же нанес удар по телу и разуму. Оболочка, защищавшая его изнутри, задрожала, и всё сорвалось с мест, падая, разбиваясь и перемешиваясь, но чувство реальности происходящего с его собственным телом так и не приходило.

Поэтому он хотел засунуть эту проблему, с которой прямо сейчас ничего не мог поделать, куда подальше и сосредоточиться на том, что перед глазами. Разве не в том, чтобы отворачиваться и скрывать, заключался его особый талант? Даже если их с Лю поездка в Нью-Йорк сорвется, Ю Ни всё равно уедет в Париж. Ихён не хотел пренебрегать прощанием с ней.

— Эй, парень, ты реально мыслями где-то в другом месте?

Он попытался изобразить нечто похожее на улыбку для Джу Хана, который махал рукой у него перед лицом, но... это было выше его сил. Именно в самый нужный момент его талант дал сбой.

Осознавал он это или нет, но раз уж он узнал, что его тело превращается в совершенно чуждое существо, искренне радоваться планам Ю Ни на жизнь в Париже стало невозможно.

Ихён несколько раз провел ладонями по лицу.

— Что случилось, почему ты такой?

Ю Ни осторожно потянула Ихёна за запястья, опуская его руки, и спросила. Встретившись с её тревожным взглядом, Ихён почувствовал импульсивное желание рассказать кому-нибудь об этом шоке. Казалось, только выплеснув его на другого, распределив его влияние, он сможет предотвратить разрыв собственного тела и разума.

<Глава 186>

— На самом деле... мне нездоровится...

При мысли о том, что если слова Шушу верны, то слова о плохом самочувствии могут быть и не совсем ложью, у него вырвался пустой смешок.

— Цвет лица и правда не очень. И губы совсем побелели.

Джу Хан, только теперь обеспокоившись, внимательно осмотрел лицо Ихёна. Ю Ни забрала у Ихёна бутылку с пивом и поставила её на раковину.

— Тебе лучше пойти домой и отдохнуть. Ты не из тех, кто жалуется на здоровье из-за легкого недомогания.

Сказала Ю Ни успокаивающим тоном, взъерошив волосы Ихёну, который стоял неподвижно с неохотным выражением лица.

— Не веди себя так, словно мы больше не увидимся. В пятницу мы придем домой к директору, тогда и увидимся.

По плану Ихён и Лю должны были вылететь в субботу. Поэтому в пятницу они договорились закончить работу в «Фантоме» пораньше и поужинать все вместе.

Дело не в ужине — поездка в Нью-Йорк, возможно, тоже будет отменена. В одно мгновение всё погрузилось в полную неопределенность, когда невозможно предугадать, что будет дальше.

Подавив отчаянный порыв выплеснусь всё перед ними, Ихён медленно кивнул. И взял свой рюкзак, который так и не распаковал, стоявший в углу у кровати. Сумка показалась ему тяжелее, чем когда он её собирал.

— Спасибо за подарки.

Обернувшись на прикосновение к плечу, он увидел горькую улыбку Ю Ни. Она говорила о сувенирах из поездки, которые никто не забрал в прошлый раз, и которые Ихён принес сегодня.

— Я просто принес их... Купил-то их директор...

— Верно. Это от директора...

Бормоча это, Ю Ни, казалось, перебирала в памяти список возможностей и заботы, которые Лю предоставлял ей до сих пор. Даже если управляющая Хан сказала, что это не предательство, Ю Ни не могла сразу успокоиться. Однако Ихён был уверен: Лю предоставлял все эти возможности не только для того, чтобы привязать рабочую силу Ю Ни и Джу Хана к «Фантому».

Нет, сейчас он больше не мог говорить так, будто хорошо знает Лю. Более того, теперь он был оттеснен далеко назад, став размытой фигурой, принадлежащей к области непостижимого хаоса и неизведанного.

После долгих уговоров Джу Хана и Ю Ни, которые предлагали подвезти его до дома, Ихён смог выйти из офистеля. Мелькнула мысль, что они могут связаться с Лю или Лю свяжется с ними, но отчаяние в духе «будь что будет» решительно пресекло эти опасения.

У него совершенно не было сил ограничивать свои действия из-за мыслей о том, что кто-то может за него волноваться. Даже в состоянии, когда он не до конца осознавал ситуацию, слабое чувство протеста по отношению к Лю поднималось внутри: пусть волнуется или нет, сейчас он хотел думать только о себе.

Ночной воздух приближающегося октября был прохладным. Ветер, гуляющий между громадами небоскребов, заставлял ёжиться. Но он даже не подумал надеть куртку, которую держал в руке.

Расставшись с Ю Ни и Джу Ханом и оставшись один, он понял, что пришла очередь решать проблему. Нужно было осознать и понять, что же на самом деле произошло.

Это не было вопросом взглядов на жизнь или пассивного отношения. Это происходило с его телом, поэтому он не мог притворяться, что ничего не знает.

Ха-а...

Присев на высокий бордюр клумбы перед офистелем, Ихён со вздохом, полным смятения, закрыл лицо руками. Сильно потерев лицо, так, что кожу защипало, он достал телефон из кармана джинс.

Кому позвонить? Долго думать не пришлось: в его скудном списке контактов было меньше десяти номеров.

Он долго смотрел на имя «Ави», которое раньше было записано как «Директор», и водил по нему большим пальцем. Пытался ли он погладить воспоминания, скрывающиеся за этим именем, или хотел стереть их — даже сам Ихён этого не знал.

***

— Ихён-сси.

Он поднял голову на встревоженный голос. Ину, припарковавший машину вплотную к тротуару, быстрыми шагами, почти бегом, направлялся к нему.

Ихён неловко поднялся с места.

— Простите, я так внезапно...

— Нет, не беспокойтесь. Правда, всё в порядке.

Ину не торопил Ихёна, который стоял, уставившись в пол, покусывая губу и теребя лямку рюкзака. Он не отпускал глупых шуток и не ухмылялся, как обычно. Сам факт того, что Ихён внезапно позвонил и спросил, можно ли переночевать, уже был поступком, далеким от его обычного поведения. Одного этого было достаточно, чтобы Ину понял: ситуация не совсем обычная.

Ихён, не отводя взгляда от своих ног, крепче сжал лямку рюкзака.

— Мне правда жаль, но мне сегодня... некуда пойти... не то чтобы я не хотел быть с хёном и нуной... просто сейчас в голове такая путаница...

— Ихён-сси, не нужно ничего объяснять. Пойдемте.

Мягко положив руку на плечо Ихёна, Ину прервал его бессвязную речь.

— ...

Но Ихён не последовал за тянущей силой к машине, оставшись стоять на месте. Ину, забирая у Ихёна из рук маленький бумажный пакет, тихо выдохнул: «Хм».

— Я не скажу... Ви Куну.

Только тогда Ихён медленно поднял голову, встретился взглядом с Ину и, наконец, позволил увлечь себя в сторону машины.

Пока Ину вел машину, он время от времени поглядывал на пассажирское сиденье, но ничего не спрашивал. Чувствуя его взгляд, Ихён притворялся, что не замечает, бессмысленно глядя в окно на проносящийся пейзаж и покусывая пересохшие губы. Он с горечью подумал, что ему хотелось бы сбежать далеко-далеко, где никому ничего не нужно объяснять и не нужно ни с чем сталкиваться... Это было так в его духе.

Как Ину и говорил когда-то на вечеринке в «Фантоме», из окна гостиной его квартиры на 32-м этаже ночной вид Сеула расстилался прямо под ногами. Подумав, что этот пейзаж отличается от вида со второго этажа или крыши дома Лю, Ихён, не желая, чтобы даже малейшая деталь напоминала о нем, встал вплотную к панорамному окну и принялся восхищаться видом.

— Я рад, что ночной вид вам понравился... но снимите уже рюкзак. Там что, драгоценности?

Ину, вышедший из кухни с двумя стаканами, усмехнулся, встретившись с ним взглядом в отражении окна. Ихён смущенно улыбнулся, снял рюкзак с плеч и принял протянутый стакан. У Ину был виски со льдом, а вот Ихёну досталось теплое молоко. Такое же, какое принес ему Лю, усадив дрожащего в ванну в ту дождливую летнюю ночь, когда приходил дядя.

— Эм, хён, если можно, я бы тоже...

— А... пива сейчас дома нет...

— Я тоже могу пить виски.

Ихён крепко сжал губы, подумав, что ведет себя как ребенок, который из упрямства пытается доказать, что может делать всё, что делают взрослые, тем самым лишь выдавая свою незрелость. Глядя в спину Ину, который с усмешкой взъерошил ему волосы и ушел с молоком обратно на кухню, он запоздало пожалел о своих словах, но не стал его останавливать.

Ихёна самого сбивала с толку череда несвойственных ему слов и поступков. Неожиданные реакции, вырывающиеся из-под контроля и инерции, напоминали игру, где нужно бить молотком по выскакивающим кротам. Но у него не было никакого желания поднимать молоток, чтобы ударить крота, который дразнил его, появляясь то тут, то там.

Проведя рукой по лицу и повернув голову, Ихён остановил взгляд на мольберте и художественных принадлежностях, беспорядочно разбросанных за диваном, в углу, где сходились два панорамных окна.

Картина на холсте была закрашена более чем наполовину. Она несколько отличалась от обычного стиля Ину с его веселой, комичной рисовкой в теплых тонах и легким налетом гротеска.

Она была гораздо смелее и прямолинейнее. И при этом содержала в себе более богатую историю и эмоции, чем обычно. Не чувствовалось привычного намерения разбавить тяжесть внутреннего мира шутливой иронией. Отчаянные движения обнаженного мужчины на холсте приковывали взгляд, словно говоря, что его тошнит от избегания и отворачивания под маской беспечности.

— Ихён-сси, идите сюда.

Ину позвал Ихёна, подняв стакан, сидя за длинным и широким обеденным столом между диваном и кухней, за которым легко могли бы поужинать человек десять.

— Вы... работали над картиной?

— Обычно я спокойно рисую, даже когда кто-то стоит рядом и пялится, но от мысли, что смотрит Ихён-сси, почему-то стало неловко.

— Я не знал, что вы рисуете дома.

— Я не тот человек, который ставит всё на живопись настолько, чтобы иметь отдельную мастерскую. Как кое-кто.

Поставив стакан с подноса на стол, Ину глянул на Ихёна исподлобья и улыбнулся. Ихён догадывался, о ком идет речь, но лишь слегка приподнял уголки губ, никак больше не отреагировав. Приняв стакан с виски, в который Ину бросил три-четыре кубика льда, Ихён сел напротив.

— Кажется, ощущение от работы немного... изменилось.

— Насчет картин вы настоящий провидец. Как и говорил кое-кто.

Показалось, что он намеренно снова упомянул Лю, поэтому в этот раз Ихён не смог улыбнуться в ответ. Опустив взгляд, он погладил стакан в руке и медленно влил алкоголь в рот, словно пил горячий кофе.

<Глава 187>

— Возможно, Ихён-сси так хорошо распознает истинные чувства, которые художник намеренно или бессознательно вложил в картину, потому что перед картинами он честен. Верно, что в живописи, как и в литературе или музыке, чем больше учишься, тем больше видишь, и тем шире и глубже становится интерпретация... Но я думаю, что ограниченность, когда картину рассматривают только как объект академического анализа, одной лишь учебой не преодолеть.

Ихён поднял глаза и посмотрел на Ину. Тот, расслабленно откинувшись на спинку стула, усмехнулся и потер затылок, словно смущаясь своей длинной и серьезной речи. Возможно, его перемены касались не только живописи.

Все двигались куда-то вперед. Пока сам Ихён, боясь перемен, застыл в искаженной прошлыми происшествиями и ранами форме, люди, сделавшие иной выбор, использовали даже шок и трансформации как пищу для роста, впитывая их в себя.

Для них раны становились индивидуальностью. Как и говорил Лю...

Но раны не могли стать индивидуальностью просто так, без какой-либо цены. Это сияние даровалось лишь тем, кто своими силами встретился с ранами лицом к лицу и без скидок, всем телом прошел через время боли.

Он больно прикусил нижнюю губу, чувствуя на ней привкус алкоголя.

— Спасибо, что так думаете, но....

Крепость виски, который часто пил Лю, напоминала о поцелуях с ним. Они целовались только сегодня утром перед его уходом, но сейчас это воспоминание казалось бесконечно далеким и смутным, словно из прошлой жизни.

Ихён сжал стакан и снова прикусил губу, пристально глядя на лед в бокале, и продолжил:

— Человека, который сам отказался от живописи... нельзя назвать честным перед картинами.

— Но вы же снова рисуете. Вы не смогли полностью отказаться от живописи. Это самое важное.

Не успел Ину договорить, как Ихён залпом осушил свой стакан и безжалостно, твердо вынес себе приговор:

— К счастью... я снова начал рисовать. С помощью другого человека.

Словно запертый в лабиринте, где, сколько ни беги и сколько углов ни поворачивай, все равно возвращаешься в исходную точку, он понял, что не может избежать разговоров, которые в конечном итоге сводятся к Лю. С горькой усмешкой Ихён встал с места. Он вернулся с бумажным пакетом, который оставил на диване, поставил его на стол и слегка подтолкнул к Ину.

— Это...

— ...

Глаза Ину слегка расширились, спрашивая о содержимом.

— Это городские тамблеры Starbucks. Этот я купил в Чикаго, а этот... в Бостоне....

Доставая и показывая тамблеры один за другим, Ихён вдруг замедлил движения и речь. Он коротко хохотнул и провел рукой по лицу.

— Надо было хоть упаковать. У меня совсем нет чувства вкуса....

— Судя по выбору тамблеров, вкус у вас отличный, что вы такое говорите. Для городских тамблеров Starbucks эти очень красивые. Не думал, что вы привезете еще и из Бостона. Времени, чтобы побыть вдвоем... наверное, и так не хватало. Спасибо. Честно говоря... я не особо надеялся, думал, вы забудете.

Взяв оранжевый тамблер из Бостона и вертя его в руках, словно любуясь, Ину погрузился в свои мысли, и на его губах появилась очень слабая улыбка.

В Бостоне, когда Ихён сказал, что хочет зайти в Starbucks купить тамблер в подарок Ину. Нахмуренные брови Лю, выражающие ревность, и его ворчливый тон, как у маленького мальчика. Ощущение его рук, обнимающих сзади за талию и мешающих выбирать тамблер, тепло его тела, прижавшегося к спине... Всё это ожило перед глазами при виде одного тамблера.

Однако и это, как утренний поцелуй, скользнуло по поверхности чувств, не проникая вглубь, словно опыт вымышленного персонажа из фильма или книги.

По тому, как Ину невольно замедлил речь на словах «побыть вдвоем», Ихён понял: Ину уже догадался, что внезапный звонок Ихёна сегодня связан с Лю.

Впрочем, что останется от нынешнего Ихёна, если исключить Лю? Тут и гадать не нужно, вопрос очень простой.

Оглядываясь назад сейчас, когда его заставили остановиться, он видел, что не только повседневная жизнь, но и все, что связано с грандиозным планом под названием «жизнь», — всё было связано с Лю.

Влияние другого человека, управляющее самой его жизнью.

То, что от его присутствия или отсутствия меняется всё... от таких близких вещей, как еда, одежда и жилье, до таких далеких, как направление жизни, — буквально всё.

Можно ли с уверенностью назвать это любовью? Не зависимость ли это, не перекладывание ли ответственности?

Не любил ли он тем самым пугающим образом, которого боялся больше всего, — подобно любви отца, который отвернулся от мира, потеряв мать? Чтобы отогнать новый страх, похожий на едва уловимую вибрацию, которую ощущает человек на берегу перед приходом цунами, зародившегося в далеком море, Ихён сделал еще один глоток алкоголя.

— Когда я был в Бостоне, недалеко от дома Элен и Маркуса был действительно классный Starbucks. Он был не как обычная сетевая кофейня, а скорее как уникальное традиционное местное кафе... А, вы, хён, случайно не знаете Элен и Маркуса? Наверное, знаете, да? Вы же давно дружите с директором... Они очень хорошие люди, и когда я там был...

— Ихён-сси.

Ину, который откинулся на спинку стула, подался вперед и, с глухим стуком опустив большую ладонь на стол, прервал несвойственную Ихёну болтовню.

— Я ни о чем не буду спрашивать, так что не нужно заставлять себя болтать. Конечно... если вы захотите поговорить, я выслушаю в любой момент.

— ...

Взгляд Ихёна, устремленный на Ину, скользнул вниз, к столу.

С того момента, как он выбрал имя Ину в списке контактов, он на самом деле собирался попросить у него помощи. Он намеревался разделить с ним последствия шока. Но в процессе выяснения подробностей он определенно получил бы еще большие раны... Боясь превратить это в свершившийся факт, он лишь оттягивал этот момент.

Смочив губы виски, который еще не успел достаточно разбавиться и обжигал алкоголем, Ихён, не сводя глаз со стакана, а не с Ину, заговорил словно одержимый, как будто кто-то управлял им.

— Сегодня к нам домой приходил художник Шушу.

— ...

— Кажется, ему нужно было что-то сказать директору, но у него до пятницы плотное расписание, и сегодня он тоже ушел. У меня было время до встречи с нуной и хёном, поэтому я ждал вместе с ним...

Когда он попытался произнести вслух то, что услышал от Шушу, у него вырвался пустой смешок: он чувствовал себя ребенком, несущим чепуху о встрече с инопланетянами или о разговорах со своими игрушками.

Для него, прожившего жизнь с осознанием мира, состоящего из бет, не имея особых связей даже с обычными альфами или омегами, не говоря уж о Золотых Альфах, «способность Призрака превращать бету в омегу» была не более здравой мыслью, чем разговор с куклой. Это было ближе к легендам или страшилкам.

Ихён с силой потер лицо свободной рукой, а затем подпер ею подбородок, опираясь локтем о стол.

— Хён, вы, случайно, не знаете?

Не зная, как продолжить рассказ, он сменил направление и задал Ину вопрос. Подпирая тяжелый подбородок рукой, словно насилу удерживая разрушающееся тело, и опустив глаза, Ихён выглядел изможденным.

— «Фантом», «Призрак»... почему директор так одержим этими словами.

— ...

Губы Ину плотно сжались, а взгляд, наоборот, беспокойно заметался. Увидев это, Ихён прищурился. Казалось, зловещее, жуткое предчувствие, в которое не хотелось верить, сковало все тело холодом. Словно кто-то безжалостно отхлестал его кнутом по замерзшему телу. Дыхание сбилось в одно мгновение так, что плечи задрожали; он сглотнул сухую слюну и провел языком по губам, но во рту пересохло, словно он набрал полный рот песка.

Он спросил, знает ли тот, но это была лишь форма вопроса. Он и представить не мог, что получит реакцию, подтверждающую знание.

— Значит... остальное... вы тоже знали?

Рука, сжимавшая стакан, и губы, облекавшие зловещее предчувствие в слова, дрожали помимо его воли.

Ину не мог заставить себя признать это вслух. Он открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но тут же плотно сжал губы, будто решив не произносить ни слова в ответ на этот вопрос, и с печалью опустил взгляд. Его лицо само по себе было ответом.

— Видимо, знали.

Это не было обдуманным действием. Он просто не мог этого вынести; чтобы дышать и жить, он резко вскочил с места.

Даже место, куда он пришел, чтобы на время спрятаться, перевести дух и прийти в себя, на самом деле оказалось станом врага. Казалось, повсюду были только люди, знающие секрет Лю, и как он только жил до сих пор, не замечая этого? Угроза и кризис были совсем рядом. Прямо за улыбками добрых и ласковых людей.

Насколько же хрупок стеклянный пол под названием «мирная повседневная жизнь» и как легко он может разбиться... Он думал, что достаточно усвоил это после аварии с матерью, что остерегается этого даже слишком сильно... Но... если уж жизнь решила сыграть злую шутку, к этому невозможно подготовиться в полной мере.

Даже не подумав забрать сумку или куртку, без какого-либо плана, движимый лишь инстинктом выживания, Ихён покинул стол и быстро, грубо направился к выходу.

На полпути по коридору, ведущему в прихожую, Ину с силой схватил Ихёна за руку. Когда его насильно развернули, он увидел отчаянное лицо Ину, но не захотел открывать ему сердце. Он хотел стать твердым и жестоким. Резко опустив взгляд к его груди, Ихён наклонился. И толкнул его в живот.

— Это прозвучит как оправдание, но я тоже узнал совсем недавно. Ихён-сси, пожалуйста... выслушайте меня. Я понимаю, вы сейчас не хотите видеть ни меня, ни Ви Куна... Если я вам так неприятен, я уйду... только... прошу, не уходите отсюда. А? Куда вы пойдете, если выйдете сейчас?

Хватка Ину, пытавшегося удержать его за обе руки, была такой сильной, что руки онемели, но Ихён даже не мог осознать эту боль.

Когда он услышал от Шушу, что Лю с помощью своей особой способности меняет его тело в тело омеги, тогда... был инстинктивный шок, но не было чувства реальности. Однако реакция Ину прямо перед его глазами превратила ту историю, похожую на смутную страшилку, в реальность, происходящую с его собственным телом.

<Глава 188>

Ихён хотел сбежать не столько от Ину, сколько от чувства реальности. Словно пытаясь отогнать рой крылатых насекомых, летящих со всех сторон, Ихён помотал головой.

— Нет... я знаю, что это не ваша вина, хён. Виноваты не вы. Но сейчас всё, что я понимаю головой, бесполезно.... Мозг словно отключился, и конечности живут своей жизнью... Я не могу себя контролировать! Я тоже... хочу спокойно со всем справиться... но тело....

— Не загоняй себя. Кто в такой ситуации может оставаться спокойным? Вот это было бы странно.

— Что странно, а что нормально... я уже даже этого не знаю. Как мне... как мне принять это, эту ситуацию... директора?

Подняв голову и глядя на Ину, Ихён, который обычно был слишком уравновешен для своего возраста, сейчас полностью потерял этот баланс. С лицом испуганного мальчика, потерявшегося в хаосе, он схватил Ину за руку, тряс её и повторял вопрос:

— Что это... что это вообще такое, хён?

— …

Словно грузовик, налетевший на такси, ожидающее зеленого света, пока водитель слушал радио. Без всякого предупреждения ворвавшийся в повседневную жизнь, разрушивший всё, нарушивший течение, испортивший планы... Разрушительная сила, которая в один миг превратила прикосновение человека, которого он пустил в свою душу и чувствовал так же близко, как самого себя, в незнакомую, странную и непонятную жуть.

Кто бы мог подумать, что он испытает подобный шок дважды в жизни....

Ину, крепко сжимавший обе руки Ихёна, смотрел на него сверху вниз с таким выражением лица, будто набрал в рот горького лекарства, а затем резко притянул к себе. Обнимая его за плечи и прижимая к себе, он совершенно не сдерживал силу.

— Тебе не нужно ни понимать, ни пытаться принять. Ты ни в чем не виноват.

— Тогда что мне... что мне делать? Как мне поступить?

— ...

— Обвинять, ненавидеть, требовать ответственности... так надо?

— Если хочешь, делай так.

Ощущение того, что плечо другого человека находится чуть ниже, чем когда они обнимались с Лю, было неловким. Тепло прижатой груди, прикосновение щеки к уху, тот факт, что это не он... заставили Ихёна сжаться.

Но теперь он, вероятно, и в объятиях Лю не сможет почувствовать прежней близости и спокойствия. Он осознал это в объятиях другого человека.

Ихён медленно оттолкнул Ину. Руки, которые только что сжимали его тело так крепко, словно не собирались отпускать, разжались так легко, будто предыдущее давление было ложью.

Ихён, пошатываясь, отступил назад и привалился к стене. Чтобы сохранить хотя бы каплю хладнокровия, он провел обеими руками по лицу и понизил голос.

— А потом? После того как я выплесну все эмоции... мне просто вернуться к прежней жизни, как будто ничего не случилось? Или....

Или... это то, что никогда нельзя прощать?

Он так сильно прикусил губу, что она побелела, проглотив слова, которые собирался сказать следом. Пока что искренний образ Лю, по крайней мере тот, в который он верил, его слова утешения и сочувствия, были ближе к реальности, чем ужасные изменения, которые, как говорили, Лю произвел в его теле. Эти накопленные воспоминания всё еще пытались защитить его.

— Прости.... Правда, я не знаю, как извиниться.... Нет, это уже не вопрос извинений.... Это не та ситуация, когда взял вещь без спроса и потерял.... Что он сделал с твоим телом и жизнью.... Неважно, когда я узнал, я такой же сумасшедший, раз молчал....

Ихён решительно покачал головой, прерывая Ину. Как и сказал Ину, дело было не в извинениях. И для того, чтобы успокоиться, ему сейчас нужны были не слова извинения.

Ихён нервно покусывал нижнюю губу и бормотал:

— Я хочу думать и говорить, что вам, хён, не за что извиняться, но я не знаю....

— Даже я, будучи альфой, не могу этого понять, а уж ты, живший как бета... тут и говорить нечего. Я молчал, потому что согласился с тем ублюдком, что если он сам расскажет, твой шок будет хоть немного меньше... Но если он так боялся твоего шока, ему вообще не стоило этого затевать. Я знаю, что я, поддавшись на эту софистику и промолчав, тоже несу ответственность за случившееся.

Голос Ину становился все более возбужденным. Он прислонился спиной к стене напротив Ихёна и взъерошил свои аккуратно уложенные воском волосы.

Он то сжимал, то разжимал кулаки, словно готовясь пустить кровь, и свирепым взглядом смотрел на свои предплечья, обнажившиеся из-под засученных рукавов свитшота.

— «Феромоны вышли из-под контроля. Инстинкт альфы, которому он никогда не поддавался, взял верх над ним»... Слишком уж жалкое оправдание для великого, почти совершенного Золотого Альфы Лю Ви Куна, не так ли? Если он не мог сопротивляться феромонам... если он не мог контролировать себя, видя тебя, касаясь тебя, находясь рядом с тобой... тогда ему следовало вообще отказаться от того, чтобы быть рядом с тобой.

Ину крепко сжал кулаки, словно сдерживая желание ударить что-нибудь. Вены на его предплечьях вздулись синевой.

— Это всё равно что оправдание: «Я каждый день смотрел на объект своей похоти и наблюдал за ним... но у меня не было никакого намерения насиловать».

Голос Ину был тихим и низким, как шепот, но холодным, как металл, словно в сделанном им выводе не было места для пересмотра.

— ...

Слово «изнасилование» словно понизило температуру вокруг и внутри тела на несколько градусов. Ихён вздрогнул и замер, глядя прямо на Ину. Однако тот, кипя от ярости на отсутствующего Лю, даже не замечал Ихёна.

Строго говоря, в самом половом акте не было никакого принуждения или насилия. Однако о фундаментальных изменениях в теле, которые могли произойти из-за этого, его совершенно не предупредили. Это не было изнасилованием в общепринятом смысле, но, чувствуя отторжение к аналогии Ину, он не мог с готовностью вступиться за Лю, назвав это несправедливым преувеличением.

Неужели это так? Совершил ли он с моим телом... нечто столь же отвратительное, как изнасилование?

Тяжесть этого слова взбаламутила мысли, словно ушат холодной воды вылили на все плавающие в голове идеи. Нужно стать холодным. Чтобы без искажений увидеть истину за временным помутнением, нужно было стать холодным и тяжелым. Но это было непросто.

— Как... как можно сделать бету омегой? Каким способом я....

Его голос в конце предательски дрогнул. Полный вины взгляд Ину осторожно встретился с глазами Ихёна.

— Через сцепку....

— ...

— Обычная сцепка никак не влияет на бету... но обученный Призрак может вызвать химическую реакцию в сперме во время сцепки. Если химически измененная сперма постоянно вводится в бету через сцепку... он постепенно превращается в омегу. Я слышал, это называют... «Трансформация».

Шушу не давал таких подробных объяснений. Только то, что Лю — Золотой Альфа и «Призрак, обладающий особой способностью превращать бету в омегу». И что каждый раз, когда происходит попытка изменить партнера в омегу, в течение нескольких часов цвет его глаз становится мутным, буквально как у призрака. И всё.

Ихён крепко обхватил свое дрожащее тело руками.

— Значит, каждый раз во время всех этих сцепок...

Вслед за бормотанием, похожим на монолог, вырвался пустой смешок. Осознание того, что секс с Лю, который он считал самым сокровенным единением, был инструментом его тщательного обмана, накладывало шок на шок.

Ину снова с силой схватил Ихёна за плечи, когда тот слегка покачал головой, словно отказываясь верить.

— Давай завтра поедем в больницу. Мы сможем проверить... насколько далеко зашел процесс, есть ли возможность жить как бета, если остановиться сейчас. Я оформлю это как VIP-обследование и сам проведу осмотр.

Глаза Ихёна смотрели на Ину. Взгляд был расфокусирован, словно спрашивая, какой в этом теперь смысл. Ину ослабил хватку на плечах Ихёна, похожего на беззащитного перед насилием зверька, и погладил его как можно нежнее.

— Конечно, если ты не готов, мы не обязаны делать это прямо сейчас.

— Сколько времени займет получение результатов?

— Можно будет многое понять сразу, просто по УЗИ.

— По степени развития... матки, верно?

— ...

Отчуждение, вызванное словом «матка», было таким же пугающе незнакомым, как и острый металлический холод от слова «изнасилование», поэтому речь невольно замедлилась. Глядя на Ину, который вместо ответа лишь сжал губы и отвел взгляд, Ихён тихо вздохнул.

Он вспомнил слова Лю, который просил спать вместе без секса, потому что хотел побыть с ним до утра. Вслед за этим вспомнился и его собственный вопрос: «А разве нельзя спать вместе после секса?» — и вырвалась горькая усмешка. Да, нельзя было... С каким выражением лица он смотрел на него тогда?

Жалость? Сожаление? Внутренний конфликт и сочувствие? Какая бы сложная история ни была в этом замешана, в этот момент он не хотел блокировать свои чувства, чтобы понять чувства Лю.

Ихён сделал глубокий вдох и крепко прикусил нижнюю губу.

Причина его спешки, с которой он, как сумасшедший, выскребал из себя сперму после первого проникновения и первой сцепки в Гонконге... причина, по которой он извинялся снова и снова, и причина «ненужной уборки» — теперь всё это стало предельно ясно.

«Я хочу. Сделайте это. Сцепку... сделайте еще раз».

Его собственный похотливый шепот, выпрашивающий сцепку, звучал в ушах как живой. Он разжал руки, обнимавшие предплечья, и грубо провел ладонями по лицу, словно пытаясь его раздавить. Было трудно контролировать дыхание, которое снова становилось прерывистым и частым. Он предпочел бы потерять сознание, как тогда, когда впервые снова столкнулся с «Отчуждением» в гостиной Лю, но глупое тело требовало, чтобы он в полной мере пережил весь процесс боли.

<Глава 189>

Прошедшее время с ним виделось теперь иначе. Секс с ним, в котором он, словно став совсем другим человеком, освободился от норм и морали и, как бы громко это ни звучало, почувствовал даже свободу. Глубокое чувство облегчения от того, что, показав друг другу своё нутро, они словно поняли друг друга; он лишь удивлялся, что даже после пошлых слов, от которых потом, вспоминая в одиночестве, краснел, можно чувствовать ещё большую близость с партнёром.

Всё это было иллюзией. Для него секс с Ихёном не был только этим. Это было действие с иной целью, или, по крайней мере, включающее в себя другую цель.

— Я сам...

— ...

— Я сам просил... просил сделать сцепку, говорил, что хочу... сколько раз...

— Это не так. Это не твоя вина!

Крикнул Ину взволнованным голосом, тряся Ихёна за плечи. Он говорил это не потому, что считал себя виноватым, но даже не чувствовал необходимости исправлять недопонимание Ину.

— Лю Ви Кун просто ублюдок, а ты жертва, которая ничего не знала. Ты ни в чём не должен себя винить.

— ...

Он чувствовал себя промокшим под дождём, как в тот день, когда приходил дядя. Глупо, но он скучал по теплу Лю, который в тот день выскочил из машины и первым обнял его, ничего не спрашивая. Хотя именно он загнал его в этот холод... хотеть согреться его теплом...

От мысли, что его любовь, возможно, была зависимостью и перекладыванием ответственности, глаза Ихёна увлажнились. Не желая поддаваться эмоциям, он тут же поднял руку, чтобы вытереть слёзы, не давая им шанса, и в этот момент голова Ину низко склонилась.

— ...

Язык не проник внутрь, но поцелуй был глубоким, настолько, что губы оказались прижаты. Пока застывший Ихён медленно моргнул два-три раза, Ину чуть изменил угол наклона, легко потёрся о слизистую внутри и медленно отстранился.

— ...Что это, что это такое?

С телом, одеревеневшим, словно ему в спину приставили пистолет, не шевелясь, Ихён спросил, двигая только губами. Ину, убрав руки с плеч Ихёна и показав ладони в жесте капитуляции, потёр затылок и изобразил неловкую улыбку.

— Получив новый шок... шок от «Трансформации» хоть ненадолго исчез?

Он притворялся, что, как обычно, легкомысленно пошутил, но его взгляд беспокойно метался, а губы подрагивали. Под прямым взглядом Ихёна, требующим нормального ответа, он вскоре отказался от игры в развязность. Тяжело выдохнув через сжатые губы, он посмотрел на Ихёна пронзительным взглядом, словно поцарапанным чем-то острым.

— Не могу на это смотреть.

— ...

— Я знаю, для тебя я тоже просто ублюдок, замешанный в этом деле. Но, по крайней мере, я не тот, кто менял твое тело, как этот подонок. Я отступил, думая, что он искренне желает тебя и дорожит тобой, но если бы не это...

— Какой смысл в таких предположениях?

Голос Ихёна не был ни холодным, ни горячим, словно и предположения Ину, и недавний поцелуй не имели для него никакого значения.

— Я понимаю, что для вас, хён, это тоже большой шок.

Когда Ихён попытался так подвести черту, нахмурившийся Ину шагнул к нему.

— Не пытайся делать вид, что не понимаешь. Ты ведь помнишь, я первым проявил симпатию.

— Да, помню. И я также знаю, что вы вели бы себя точно так же, даже если бы там был не я.

— ...

Поведение Ину в начале, когда он в конце каждой фразы пытался флиртовать, словно хотел пойти на свидание или переспать хотя бы разок, Ихён воспринимал лишь как привычные действия типичного сердцееда, в которых не было ни капли искренности. Поскольку тот не пытался перейти решающую черту, Ихён просто не реагировал, оставляя его в покое.

Даже если за его кажущимся легкомысленным поведением скрывалась возможность развития более глубоких чувств, упоминать об этой возможности сейчас не имело никакого смысла.

Если бы тогда отец отреагировал иначе, если бы тогда мать не попала в аварию, если бы тогда мы не сменили ресторан, если бы водитель грузовика вовремя прошел техосмотр... Какой смысл в таких предположениях?

— Вы, хён, тоже слишком растеряны... Я буду считать, что это была минутная ошибка.

Ихён устало предложил закончить разговор на этом, но Ину посмотрел на него с обидой в глазах.

— Ко мне ты даже замешательства не испытываешь.

— ...

— Со мной ты можешь быть таким спокойным.

Ихён не мог справиться с тем, что Ину пытается навязать ему еще одну проблему именно сейчас. Были его чувства искренними или нет, сейчас у Ихёна не было сил вынести даже вес одного перышка.

— Я... сегодня переночую в другом месте.

Ихён без куртки и сумки, без какого-либо плана собирался повернуться к выходу, но рука Ину, развернувшая его, на этот раз была не осторожной, а решительной.

— Не нужно. Как вы и сказали, Ихён-сси, это была импульсивная ошибка, не имеющая никакого значения.

— ...

— Но.

— ...

— Видимо, у ошибок тоже есть свой тайминг.

Толкая Ихёна за крепко, до боли сжатое плечо в сторону гостиной, Ину склонил голову набок.

— Чем жить трусом, который только улыбается внешне, но ничего не предпринимает... может быть, лучше совершить ошибку всей жизни, поставив всё на кон... Такие мысли приходят мне в голову.

Пробормотал Ину сзади с горькой самоиронией. Когда Ихён, подталкиваемый им, пошел к гостиной и оглянулся, тот, словно подбадривая, пару раз сжал его плечо и улыбнулся своей обычной игривой улыбкой.

«Лицо незнакомое. Кто это? Новый любовник?»

При первой встрече перед «Фантомом», перед машиной Лю, он говорил с любопытством и интересом... Тот Ину наложился на нынешнего. Но, как на двух картинках в игре «найди отличия», было что-то неуловимо несовпадающее.

Ину усмехнулся, нежно отталкивая рукой щёку Ихёна, который постоянно оглядывался, словно ему не хотелось, чтобы он смотрел.

— По крайней мере... тогда хоть что-то произойдет.

Голос, донесшийся из-за спины, больше не улыбался.

***

Среди множества книг, которыми владела Морэ, была работа французского философа Жака Деррида*. Ихён брал у нее почитать разные книги, не разбирая жанров и содержания, чтобы убить время (тогда любая, даже отличная книга была для него лишь инструментом для убийства времени), но как он выбрал именно ту книгу с не отшлифованным текстом и множеством неточностей перевода — сейчас воспоминания об этом процессе были смутными.

Это было механическое действие: наполнить конверт времени буквами, а когда он наполнится — выбросить, открыть следующий конверт и снова набивать его буквами. Поэтому изящество слога или читабельность тогда не имели для Ихёна значения.

Даже в том недружелюбном переводе, который приходилось читать медленно, с запинками, словно это был французский оригинал, хотя это был родной язык, нашлось предложение, которое он мог применить к своей жизни.

«Дарящий субъект не должен ожидать, что получит взамен эквивалентную ценность, или что останется в памяти получателя. Или даже в собственном сознании он не должен оставлять это как символ жертвы ради другого».

Тогда через эту фразу Ихён думал о Морэ и Ихане.

Взрослые в семье приняли Ихёна как беспроблемного ребенка, потому что со стороны он нормально ел, спал, ходил в школу, отслужил в армии... жил тихо, не доставляя хлопот. Но на самом деле он просто механически выполнял возложенные на него задачи.

Когда объявляли расписание экзаменов, он усердно готовился, но не из-за желания получить высокую оценку. Даже пережив «такое», он ни разу не взбунтовался, но не потому, что был «глубоким ребенком, который, к счастью, всё хорошо преодолел», как думали взрослые.

Он просто делал свое нутро нечувствительным, чтобы не испытывать сильного шока, смятения, обиды или печали. Состояние, в котором человеческие желания и эмоции полностью высушены, и человек не может ни искренне смеяться, ни искренне злиться, было подобно тихой смерти, пассивной смерти.

Находясь рядом с таким человеком, не погрузиться вместе с ним в эту апатию было сложнее, чем кажется. Свет и энергия, которые они излучали, чтобы он мог поддерживать жизнь хотя бы в бесчувственном состоянии, не могли бить ключом сами по себе.

Даже если отец отвернулся от него вместе с миром, не весь мир отвернулся от него. По крайней мере, были Морэ и Ихан.

Это и было подарком.

Подарок, полностью соответствующий условиям дара, выдвинутым Жаком Деррида: не ожидать эквивалентной ценности взамен, даже не желать, чтобы получатель знал об этом.

Обсуждая содержание той книги, Морэ упомянула и другое определение Жака Деррида.

«Если прощать только то, что простительно, само понятие прощения исчезнет. Прощение — это прощение только непростительного».

Сидя на старом диване в мастерской постоянного клиента, пока меняли простую деталь мотоцикла, и попивая с Морэ чай из бусенника, который принес хозяин, Ихён думал об отце.

Если бы он обладал зрелостью прощать непростительное... ему не нужно было бы защищать себя, анестезируя чувства. Он не мог простить и не знал способа простить, поэтому пытался стать бесчувственным и к этому тоже.

Сделать поверхность души твердой, чтобы при виде отца глаза не намокали, чтобы не истощать эмоции, извергая колкие слова, чтобы смотреть на отца без всяких чувств, как на таз у колонки или метлу в углу двора — это было лучшее, что мог сделать тогдашний Ихён.

В такси, медленно ползущем вверх по дороге к «Фантому», глядя на вечернюю улицу Самчхон-дон, освещенную теплыми огнями, Ихён на этот раз думал о Лю.

Является ли то, что он сделал, непростительным?

Так же, как молчание отца?

- Тед В. Дженнингс, «Читая Деррида / Думая о Павле», пер. Пак Сонхуна, Greenbee (2014)

<Глава 190>

Для Ихёна, который сразу после окончания средней школы переехал в рыбацкую деревню и жил в добровольно ограниченном, узком и однообразном мире, почти не общаясь ни с кем, кроме Морэ и Ихана, «Фантом» стал новым миром — полным жизни, роскошным, непредсказуемым, где страсть к искусству сосуществовала с уважением.

Эмоции, испытанные в такси, когда он покидал «Фантом» в тот день, когда впервые пошел туда вслед за управляющей Хан помогать с подготовкой выставки, были всё еще живы. Нереальное чувство, будто, если развернуть машину и вернуться, на месте «Галереи Фантом» будут буйно расти сорняки. Или ошеломленное состояние, как после пробуждения от слишком реалистичного сна.

Тогда за этим странно искаженным чувством реальности Ихён ощутил «желание». Он хотел, чтобы «Фантом» был реальностью, чтобы он оставался на своем месте.

Как доказательство того, что даже если перекрыть свет и лишить воды, доводя до иссыхания, в человеческое сердце всё равно просочится свет и влага, и желание в конце концов прорастет, — после этого Ихён усердно взращивал своё желание.

В ту ночь, когда у него случилась гипервентиляция из-за «Отчуждения», он не отверг прикосновения Лю, поднявшегося к нему на кровать. Он ясно выразил свое желание к нему: чтобы тот не целовался, не занимался сексом и сцепкой ни с кем, кроме него.

А Лю... преследовал свои собственные желания через него. Ведь нет гарантии, что объект твоего желания желает тебя так же. Смеясь над собой, который осторожно надеялся, что на этот раз всё приведет к цветению и плодам, и призывал такие понятия, как будущее, надежда, преодоление... Ихён перевел взгляд за окно машины.

Улица с модными кафе и магазинами, несмотря на вечер понедельника, была оживлена людьми, наслаждающимися коротким осенним настроением. Пока он внимательно, как на лица старых друзей, смотрел на прохожих, которых раньше бессознательно считал просто бетами, в поле зрения попало здание «Фантома». Ихён облизнул губы и крепко сжал вспотевшую ладонь на бедре.

Перед входом в здание стояла баррикада и табличка, сообщающая об окончании часов посещения, но массивные главные ворота были закрыты, но не заперты. Ихён, навалившись почти всем телом, толкнул дверь, которая казалась тяжелее, чем он помнил, и вошел внутрь.

Интерьер по-прежнему был болезненно белым. Он ненадолго остановился в холле, оглядывая изогнутую лестницу цвета слоновой кости и высокий потолок. Сейчас, когда все ушли и в офисе остался только Лю, все остальное освещение было выключено, и лишь люстра структурного дизайна, свисающая с потолка холла, отбрасывала бледный свет на голову Ихёна.

«Фантом», похожий на замок богатого аристократа, вечно переполненный модно одетыми гостями, теперь казался унылым заброшенным домом, о котором ходят слухи, что там обитают призраки, и который хранит следы былого великолепия после краха. Но это была лишь проекция его чувств, на самом деле ничего не изменилось. Разве он не решил максимально подавлять сентиментальные реакции? Скрутив лямку рюкзака и сделав вдох, Ихён направился в сторону офиса.

Лю, которого он видел впервые за два дня после того, как они расстались вчера утром, стоял за своим столом в глубине и разговаривал по телефону. Заметив присутствие, он обернулся, помахал листом формата А4 и улыбнулся. Он был настолько прежним, что это обескураживало.

Оставшись в офисе один, он ослабил узел галстука и закатал рукава рубашки до локтей, выглядя расслабленно. Не сводя с него глаз, Ихён медленно подошел к широкому столу для совещаний прямо перед входом.

Если подойти к нему сейчас, притворившись, что еще ничего не знаешь, он, как и вчера утром, протянет руки, обнимет за плечи и поцелует. Наверняка так и будет.

С того момента, как он впервые услышал рассказ Шушу, и до этой секунды... он не раз чувствовал это искушение. Притвориться, что ничего не слышал, довериться его решению и промолчать. Искушение отбросить себя, отвернуться от его секрета и выбрать будущее с ложной надеждой, как и планировалось...

Но следом сразу же вскипал извращенный импульс разобрать его на части самым жестоким образом и злобно разоблачить его лицемерие, мучая Ихёна. Два противоположных импульса и в этот момент яростно лаяли друг на друга.

Глотая сухую слюну, Ихён опустил на стул рюкзак, раздутый до предела. Лю положил бумагу, которую держал, взял другую и, похоже, обсуждал с собеседником расположение работ на совместной выставке во втором полугодии. Видимо, разговор не клеился: он бросил только что взятый лист на стол, почесал лоб той же рукой и уперся ладонью в бок.

Сейчас и так много дел, которые нужно завершить, но то, что он лично вмешивается даже в работу, за которую обычно отвечала Ю Ни, вероятно, объясняется желанием сделать всё возможное для своего «Фантома» до самого конца.

Его привязанность к нынешнему «Фантому» не ослабла, и его убеждения относительно управления «Фантомом» не изменились. И уж тем более это не было естественной сменой курса ради более великой цели, как он объяснял.

— Пришли?

Закончив разговор, Лю посмотрел на него и улыбнулся. Чувствуя, как внутри шевелится жестокость, желающая одним махом уничтожить эту беззащитную улыбку, Ихён изо всех сил постарался выдавить из себя нечто похожее на короткую улыбку.

— Давно не были в «Фантоме», да?

Лю с ввалившимися глазами и покрасневшими белками подошел к нему между столами.

— Захотели заглянуть перед отъездом?

Ихён не был уверен, что сможет как ни в чем не бывало ответить на короткий поцелуй и прикосновения, которые тот обычно дарил. Вместо ответа на вопрос Ихён подошел к окну и предложил ему кофе. Попросив сделать покрепче, Лю проявил интерес к рюкзаку, который Ихён снял, взялся за ручку и пару раз приподнял, оценивая вес.

— Что это вы так много вещей собрали? Словно из путешествия на несколько дней вернулись.

Он, видимо, думал, что вчера поздно вечером Ихён устроил шумную прощальную вечеринку с Ю Ни и Джу Ханом, потом неспешно проводил время в их доме, пока они были на работе, а теперь, встретившись с ними после работы и поужинав, пришел сюда.

«Не „вернулся“, а „собираюсь“», — подумал Ихён. Чтобы подавить желание съязвить над ним, ничего не знающим и заводящим обыденные разговоры, Ихён прикусил губу перед кофемашиной. Он думал, что, встретившись с ним лицом к лицу, его эмоции потекут в каком-то одном направлении... но внутри всё по-прежнему бурлило.

Вернувшись к столу с двумя кружками, Ихён протянул одну Лю. И, бросив фразу, которая могла бы его заинтересовать, снова предотвратил физический контакт.

— Да нет, я заезжал в студию... домой.

— ...

Как и ожидалось, рука Лю, принимавшая кружку, замерла. Ихён поднес кружку к губам, говоря ровным тоном, словно в этом не было ничего особенного.

— Собираюсь навестить отца.

— Сейчас?

— Да.

Лю долго смотрел на Ихёна проницательным взглядом, пытаясь прочесть его мысли. Этот изучающий взгляд, который раньше казался основанным на нежной заботе, теперь... душил, как путы и кандалы.

— Уезжать, не повидавшись лично... наверное, не хочется.

Лю медленно кивнул, соглашаясь.

Словно Ю Ни, которая встретилась с семьей. Он, видимо, решил, что перед отъездом в далекие края Ихён решил повидаться с отцом, чтобы хоть немного облегчить тяжесть на душе. Так Лю объяснил себе поездку Ихёна в Тонхэ.

Но повод, по которому он решил поехать к отцу, был не таким добровольным и конструктивным, как у Ю Ни, цинично усмехнулся про себя Ихён.

— Насчет господина Има... можете не слишком беспокоиться. Кажется, он стал спокойнее после того, как около месяца назад у старшего сына родилась первая внучка.

Лю сделал паузу, отхлебнул кофе и добавил, словно про себя:

— Может быть, став дедушкой, он немного изменил свой взгляд на мир.

Поставив дымящуюся кружку на стол, Лю повернул голову и посмотрел на Ихёна, стоявшего в трех-четырех шагах через угол стола. Подумав, что, возможно, этот проницательный взгляд с недоумением отмечает странную дистанцию между ними, отличную от обычной, Ихён уже собирался поднести кружку к губам, как Лю вдруг резко сократил расстояние.

— Мм.

Он встал не перед ним, а сбоку, у правого плеча Ихёна, и обнял его поперек груди и спины. Сцепив руки на левом предплечье Ихёна и сжав их, Лю поцеловал его в висок. Взгляд Ихёна всё это время был прикован к кружке в его руке.

— ...Всё будет хорошо?

— Что именно?

— Возвращаться туда одному. И... встречаться с отцом лицом к лицу.

— ...

Слегка повернув подбородок, Ихён посмотрел на его лицо снизу вверх. Лю, склонив голову и опустившись до уровня его глаз, смотрел на него с беспокойством. Ихён пытался почувствовать к нему прежнее доверие и близость. Но эти усилия вскоре превратились во враждебность, желание уколоть его, проделать дыру и вытащить наружу мрачный секрет.

— Может, мне отвезти тебя? Заодно и на море посмотрим.

Ихён усмехнулся, чтобы свести его слова к шутке, и покачал головой.

— А что, разве плохая идея? Если рассматривать это как импульсивное короткое совместное путешествие...

Лю развернул Ихёна за плечи лицом к себе. Ихён, всё еще держа кружку, неловко опустил взгляд куда-то ему на грудь. Рука Лю, как само собой разумеющееся, естественно обняла его за талию.

— В Канвондо, в районе Индже, у мамы есть мастерская, которой она иногда пользуется. Прежний владелец строил её как дачу, так что вид из окна там тихий и умиротворяющий, есть камин, довольно уютно. Если выедем сейчас и поедем не спеша... там поспим пару-тройку часов... и встретим рассвет на Тонхэ вместе....

— У вас здесь много дел.

Он прервал тихий шепот, сопровождавшийся поцелуями в висок, щеку и уголок губ. Он старался, но не мог полностью стереть холод в голосе. Казалось, это вопрос времени, когда Лю заметит.

Лю тихо вздохнул и прижался своим лбом ко лбу Ихёна.

— Да... дел действительно много. H&W торопят с расписанием выставки Петтибона, так что, похоже, скоро придется лететь в Гонконг. Даже в Нью-Йорке придется сначала заниматься их делами, а не открытием филиала «Фантома».

Ихён чувствовал отчаяние от того, что дыхание Лю, говорившего это с притворным нытьем, больше не казалось ему сладким, и ненавидел его за то, что он это разрушил.

— Тогда не обязательно так спешить.

— ...О чем... вы?

В голосе Лю, переспросившего его, почувствовалась легкая, шуршащая напряженность.

— Нет никакой причины так надрываться и спешить в Нью-Йорк, нет, уезжать из Сеула.

Его рука отпустила талию Ихёна.

<Глава 191>

Взгляд, которым он, склонив голову, изучал цвет его лица, хоть и таил подозрение касательно необычного поведения Со Ихёна, всё же был ближе к беспокойству. Казалось, он решил не подозревать, что Со Ихён узнал о «трансформации», а списал всё на сильное напряжение и смятение перед встречей с отцом.

— Что-то случилось?

Голос, звучавший одновременно с тем, как он медленно поглаживал плечо, был осторожным. Это был тот самый образ Лю Ви Куна, который знал Со Ихён: в каждом прикосновении кончиков пальцев и даже в вопросительной интонации сквозила чуткость. Невозможно было поверить, что это не вся его сущность — настолько искренним казалось всё, что было направлено на него.

Ихён, не в силах встретиться с ним взглядом и с силой сжав губы, провёл большим пальцем по тёплой поверхности кружки, прежде чем заговорить.

— Филиал в Нью-Йорке... это ведь из-за меня, да?

Так как он не поднял головы, то не мог видеть, какое у Лю сейчас лицо. Ихён смотрел на крепкое запястье, соединённое с рукой, лежащей на его плече. Его тело, которое ещё совсем недавно он гладил и ласкал, словно часть себя самого, теперь существовало с совершенно иным смыслом.

— Когда все, кто давно знает директора, посчитали это странным, были шокированы и обеспокоены, мне стоило хоть раз задуматься... Наверное, я тоже... просто хотел верить.

Тот факт, что мы разделили друг с другом внутреннее одиночество, о котором никому не рассказывали, не означал, что мы знаем друг о друге всё. Возможно, я слишком легкомысленно упустил из виду реакцию людей, которые были рядом с ним дольше. Эгоистичные мотивы — видеть то, что хочется видеть, и верить в то, во что хочется верить — ослепили меня.

— Из-за меня директор игнорирует убеждения, которые поддерживали его, вызывает этим беспокойство окружающих, теряет доверие... и делает выбор, отдаляющий его от самого себя...

Ихён сделал глубокий вдох, пытаясь подавить нарастающие эмоции.

— Мне было страшно... признать, что наше пребывание вместе отравляет директора.

Рука на плече на этот раз сжалась сильнее, крепко удерживая его.

— Я благодарен, что все думают, будто я установил какую-то великую моральную цель и живу ради неё, словно аскет... Хоть я и не могу сказать, что у меня совсем не было убеждений, но, в конце концов, для меня бизнес есть бизнес. Я же объяснил: просто с людьми, встреченными в Чикаго, неожиданно хорошо пошёл разговор, и я расценил это как подходящую возможность открыть филиал.

Это была ложь. Он любил искусство, живопись больше, чем кто-либо. Он не гнушался запачкать руки в так называемых снобистских делах лишь для того, чтобы работы его художников получили достойное признание, но это имело совершенно иной смысл, нежели использование искусства как средства бизнеса.

Ихён поднял голову.

— Если это не из-за меня, директор поедет в Нью-Йорк один?

Лицо Лю сурово окаменело. Затем, словно пытаясь отогнать дурное предчувствие, он покачал головой и привел выражение лица в порядок. Переместив руку с плеча на шею, а затем на щеку, он внимательно оглядел лицо Ихёна.

— Что с тобой? Ты где-то что-то услышал? Кто-то что-то сказал? А?

Хотелось верить лишь глазам, в которых он отражался, и привычным мягким прикосновениям — верить, что это и есть его истина. Хотелось закрыть глаза и уши от любой другой правды.

Но в то же время поднималось чувство предательства к тому, кто, даже после того как Ихён собственными глазами убедился в изменении своего тела, накопил такой кредит доверия, что ему всё равно хотелось верить... К тому, кто за этой высокой и толстой стеной взращивал иную правду.

Ихён покачал головой, отрицая это, и опустил глаза. Прикусил губу. Кофе в кружке подрагивал. Словно приняв твёрдое решение, он резко вскинул голову и посмотрел на Лю; в глазах Ихёна появился блеск.

— Я собираюсь обдумать предложение «The Hands».

Глаза Лю прищурились. Голубая радужка рассыпалась пепельным цветом, а щека коротко дернулась.

— Что это значит?

Это был вопрос человека, который хочет верить, что в услышанном есть какой-то скрытый смысл, отличный от буквального.

Ихён полностью развернулся к столу плечом. Из-за этого решительного движения рука Лю, обхватывавшая шею и плечо Со Ихёна, бессильно упала в пустоту.

Поставив кружку на стол, Ихён обеими руками крепко вцепился в спинку стула. Когда Лю подошёл вплотную, от него повеяло нервозностью и возбуждением. Большая рука схватила Ихёна за плечо, силой разворачивая к себе.

— Нет, так нельзя. Ты ведь не забыл, что мы подписали эксклюзивный контракт, включающий аванс в 100 миллионов?

— Даже если бы не эти деньги... как я могу забыть всё то, что получил от директора.

Вне зависимости от ситуации, эти слова были искренними. Он не собирался использовать «The Hands», чтобы наказать его.

«Просто так должно было быть с самого начала».

Как и говорила Ю Ни-нуна. Если бы они были серьёзной парой, если бы действительно доверяли друг другу, то, получив предложение от «The Hands», он должен был обсудить это с ним.

Но в глубине души он боялся: а вдруг он скажет уходить? И даже если решит не уходить, беспокоился, не будет ли тот чувствовать вину из-за этого. Ошибкой было само намерение похоронить возможность, полученную собственными силами, ради того, чтобы остаться рядом с ним.

На лбу почувствовался тяжёлый вздох Лю. Дрожащим от напряжения голосом, который он заставил звучать мягко, он покачал плечом Ихёна:

— Я сказал это от растерянности, я не собираюсь удерживать тебя, используя эти 100 миллионов как предлог. Ты же знаешь.

— Оглядываясь назад... я слишком много получал и продолжаю получать. Я даже удивился, неужели я такой бесстыжий... Нынешний я был полностью создан директором. Начиная от одежды, еды и жилья... и заканчивая возвращением к рисованию и утешением прошлого... Я во всём опирался на директора.

Из-за того, что он находился в особой ситуации, когда его мог преследовать опасный противник, из-за того, что был молод и не имел социальных возможностей, из-за того, что тот говорил, что всё в порядке и это не в тягость... он слишком легко принимал все предложения до сих пор. Хоть он и колебался, но в конечном итоге именно он сам поддался на уговоры и принял доброту.

После ещё одного долгого вздоха Лю упёр руки в бока, делая небольшую паузу.

— Полагаться на возлюбленного, получать утешение и помощь. Что в этом плохого? Я точно так же. Я тоже получал утешение от того, что ты рядом, и если я мог тебе что-то дать... это и есть моё счастье. Разве это ошибка?

— Я получал не просто помощь. Перекладывать на другого даже минимальные права и ответственность за самого себя... разве это любовь?

— ...

Словно ища причину внезапного замешательства Ихёна, глаза Лю беспокойно забегали, хаотично осматривая его лицо. Затем он подошёл ближе, погладил руку Ихёна и взмолился низким голосом:

— Разве ты не говорил, что не уйдёшь? А? Что останешься рядом со мной?

Говорил. Когда не знал, что вы превращаете меня в омегу.

Ихён представлял, как всего несколькими короткими фразами вдребезги разбивает его мир. Эмоции были настолько сильны, что он не мог разобрать, дрожит ли его тело от гнева или от возбуждения при одной только мысли об этом.

Он не планировал сегодня заводить разговор о «трансформации». Сначала он собирался уехать на Тонхэ, чтобы с помощью физического времени и расстояния спокойно привести в порядок чувства и позицию. Пришлось приехать сюда, так как тот не принял бы историю о поездке к отцу без личного разговора, но... возможно, скрывать всё смятение под водой, находясь лицом к лицу, было невыполнимой задачей.

— Сколько раз у нас была сцепка?

— ...

При внезапной смене темы Лю нахмурил лоб и межбровье.

— Десять? Двадцать? Бывало и по два-три раза за ночь... может, пятьдесят, а то и семьдесят?

Прямо глядя в глаза Лю, который облизывал пересохшие губы красным языком, Ихён сжал в руке камень, который должен был попасть в цель и пустить кровь.

— Вчера я был у Джу Хан-хёна.

— ...

Лю отступил назад. Словно отворачиваясь от реальности, вплотную подступившей в этот поздний вечерний час, он медленно покачал головой, широко потирая посиневший подбородок.

— Сегодня мы вместе с хёном ходили в больницу.

Глядя на него, застывшего и не способного проронить ни слова, Ихён почувствовал, как жажда мести — желание разрушить его и причинить боль — грубо накрывает и сметает желание защищать и верить ему.

— ...Мне сказали, что это беременность.

Широко раскрыв глаза, Лю, приоткрыв рот и не в силах издать ни звука, пошатнулся и сделал шаг вперёд. Наблюдая за таким Лю, губы Ихёна искривились в холодной усмешке, словно насмехаясь над ним.

— Вы правда... хотели даже такой ситуации?

Глядя на Лю, который остановился со странным выражением лица — то ли облегчения, то ли разочарования от осознания, что это не беременность, Ихён скривил рот.

— Мечтали, что когда-нибудь я смогу выносить ребёнка благодаря вам?

— ...

— Поэтому... пытались сделать меня омегой?

— Мне не нужны дети. Я даже не думал так далеко!

Отчаянно выкрикнул Лю. После этого возражения он посмотрел в покрасневшие, широко распахнутые глаза Ихёна, уставившегося на него, и опустил взгляд. Словно сам не веря в то, что натворил, он облизнул губы и несколько раз грубо потёр лицо. Сглотнув сухой ком, он крепко зажмурился, а затем снова посмотрел на Ихёна.

— Со Ихён.

— ...

Рука, потянувшаяся к плечу Ихёна, замерла в воздухе.

— Ихён-а.

Глос звучал как у человека, стоящего под рушащимся небом. Как в тот первый раз, когда он услышал от Ихёна слова любви.

Ихён отвернулся, избегая его приближающейся руки.

— Не зовите меня... так.

Широко раскрыв глаза, чтобы сдержать подступающую влагу, Ихён большими шагами обошёл стол и развернулся вдалеке, напротив Лю.

— Процесс завершён на 50%.

— Нет... Не может быть, что уже настолько. Максимум 35%...

— 35%, 50%... Какая разница!

После аварии матери, а может, и с тех пор, как он повзрослел, это был первый раз, когда он выплёскивал на кого-то столь нефильтрованные эмоции. От крика закружилась голова. Ихён запустил руку в отросшие волосы и провёл по ним.

— Я теперь никто. Ни бета, ни омега... Просто...

С трудом сглотнув, он с ещё большим трудом продолжил:

— Монстр.

<Глава 192>

Как и о небе, земле, воздухе и солнечном свете, существование которых не ощущаешь каждую секунду, о своём поле он никогда особо не задумывался. Для Ихёна пол был чем-то вроде горы или реки — неподвижным, незыблемым фактом, не вызывающим сомнений. Тем, о возможности изменения чего он даже не помышлял ни разу.

Как сложились бы их отношения, будь он омегой, способным общаться с ним феромонами и забеременеть? Он ненадолго представлял себе такое, но это... были лишь смутные фантазии, основанные на чётком понимании невозможности этого, а не страстное желание стать омегой. И даже если бы он хотел этого, то уж точно не таким способом.

Можно сколько угодно жить, делая вид, что не замечаешь внутреннего разложения, но никто не остаётся равнодушным к физической боли или болезни. Даже порезав палец бумагой и увидев каплю крови, человек чувствует боль, наносит мазь и клеит пластырь.

Даже у человека, у которого нет ничего за душой с социальной точки зрения, собственное тело, безусловно, принадлежит ему. И когда идентичность этого тела и даже право собственности на него становятся размытыми, тревога, которую испытывает человек, выходит далеко за рамки поверхностного беспокойства.

— Никто не посмеет так подумать. А если и подумает, то не сможет сказать это вслух в твоём присутствии. Я этого не допущу.

Лю подошёл вплотную к столу. В его голосе звучала твёрдая решимость выполнить обещанное, доказывая, что это не пустые слова, но Ихёна это совершенно не тронуло. Он издал пустой смешок, глядя на него с недоверием: неужели Лю Ви Кун — тот самый человек, который так изменил его тело, — говорит подобные вещи?

— Другие люди здесь ни при чём. Я сам начал так себя чувствовать.

Закрыв глаза, Лю сложил ладони, словно в молитве, прикрыв ими нос и губы. Он провёл руками вниз, оттягивая кожу, и нахмурился, словно подбирая нужные слова. Но Ихён опередил его.

— Вы думали, что если мы поговорим в Нью-Йорке... результат будет иным?

Его голос мелко дрожал, пока он изо всех сил пытался сдержать волнение.

— Отдалиться от окружающих, изменить даже «Фантом» в том направлении, которого вы не хотели... А потом, когда мы уедем далеко, где у меня нет ни одного знакомого, признаться во всём...

— ...

— Вы рассчитывали, что тогда мне ничего не останется, кроме как смириться с этим... и принять вас? — спросил Ихён.

Лю закусил губу, словно сдерживая боль, и смотрел на Ихёна через стол. Вместо того чтобы подойти, он подался вперёд, будто собираясь оттолкнуть стол, и покачал головой.

— Всё не так. Я хотел доказать, что поставил на тебя свою жизнь...

— Видеть, как вы рушите всё, что оберегали, из-за меня... Разве это может быть для меня доказательством любви?

— ...

Блистать в художественных кругах Нью-Йорка при поддержке надежной галереи — о таких условиях мечтал бы любой художник, стремящийся к успеху. Ихён уже не раз осторожно задавался вопросом: не пожертвовал ли директор собой, изменив курс управления компанией, только ради того, чтобы создать для него такую среду? Однажды он даже набрался смелости и спросил его об этом напрямую.

Тот факт, что его отрицательный ответ не принёс полного облегчения, возможно, объяснялся тем, что корень тревоги лежал гораздо глубже. В то время Ихён не знал о существовании тайны, поэтому не мог предположить никакой другой причины.

Стоило ли копать глубже? Не принимать его объяснения на веру, а загнать в угол, пока сомнения не исчезли бы полностью?

Даже если бы он узнал правду таким образом, это лишь приблизило бы развязку, но ничего не изменило бы по сути. И всё же он не мог перестать прокручивать в голове бессмысленные «если бы».

Он резко мотнул головой, пытаясь стряхнуть яд, пропитавший всё нутро. Затем медленно поднял взгляд на Лю — человека, который, казалось, никогда не принимал глупых решений, чреватых сожалениями; человека, который, как говорил Шушу, никогда не знал поражений.

— Зачем вы это сделали?

Голос Ихёна звучал глухо и хрипло.

— Я не нравился вам бетой? Я был недостаточно хорош?

— Нет, ни в коем случае.

Ответ последовал незамедлительно. Лю, у которого, казалось, всегда были ответы на все вопросы и неразрешимых задач для которого не существовало, сейчас не мог привести ни одного внятного оправдания в свою защиту. Он лишь односложно отвечал на вопросы Ихёна, ограничиваясь краткими «да» или «нет».

— Альфа, омега, бета... или любое другое неизвестное существо — это не имеет значения. Я сделал это не потому, что ты нынешний меня не устраиваешь или я хотел, чтобы ты стал кем-то другим.

— Тогда зачем?

В голосе Ихёна сквозила уже не попытка допроса, а мольба — словно только ответ Лю на этот вопрос оставался единственной надеждой на то, что ситуацию ещё можно исправить.

Опираясь на стол и нащупывая его край, Ихён приблизился к Лю. Как бывает у влюблённых, чьи отношения начались недавно и кому тактильный контакт ещё в новинку, он то нерешительно касался его рубашки в районе живота и груди, то отдёргивал руку.

— Скажите что угодно. Что вы не могли иначе... что были вынуждены... что была какая-то причина...

Пусть там скрывается причина, которая заставит его понять. Если Лю просто даст ответ, вся растерянность, гнев и печаль исчезнут, и останется лишь снова любить его — пусть такая причина будет где-то спрятана.

Когда губы Лю, приоткрывшиеся было, чтобы что-то сказать, снова плотно сжались, Ихён крепко схватил его за рубашку в районе талии.

— Скажите хотя бы, что вы хотели остановиться... но это я, похотливый, каждый раз выпрашивал сцепку, и ничего нельзя было поделать... Что это случилось из-за того, что я соблазнял вас! Попытайтесь оправдать себя хотя бы такой грязью!

Лю, не сопротивляясь тряске, которой подвергал его Ихён, просто покачивался, а затем, словно обнимая, перехватил руки Ихёна. В его глазах с расплывшимся фокусом не чувствовалось никакой воли.

Как во время первой сцепки, как в тот день, когда они сплелись телами после аварии, — это были глаза, полные лишь чистой печали, такие прозрачные, что, казалось, сквозь них видно дно, и оттого их глубина была неизмерима. Он смотрел в одну точку пространства покрасневшими по краям глазами, время от времени слегка покачиваясь всем корпусом, словно пьяный.

Лю набрал в грудь воздуха, раздувая плечи, но даже вдох не принёс облегчения. Его затуманенные глаза медленно моргнули и нашли глаза Ихёна. По старой привычке он окинул взглядом черты лица Ихёна, каждое место, которое бессчётное количество раз целовал, словно ощупывая и запечатлевая в памяти. Его сухие, потрескавшиеся от усталости губы снова несколько раз беззвучно шевельнулись, пытаясь произнести слова.

— ...Я люблю тебя.

Это было единственное слово, прошептанное тихо, как выдох, голосом, словно поцарапанным ржавым гвоздём. Казалось, он вырвал из сердца единственную правду, оставшуюся внутри, и показал её — без всякого преувеличения или намерения вызвать жалость.

Ихён долго смотрел на Лю взглядом, в котором не было ни обиды, ни замешательства, а скорее прежняя нежность и щемящее беспокойство. А затем медленно покачал головой.

— Это... не ответ на мой вопрос.

Слабо оттолкнув Лю в грудь, Ихён повернулся, его шаги были слегка неуверенными. От предплечья к локтю, от запястья к кончикам пальцев... Лю, который до последнего не отпускал Ихёна, в конце концов выронил его из рук, когда расстояние между ними увеличилось.

Оставив пустые руки неловко висеть в воздухе, Лю взглядом проследил за Ихёном, который закинул на плечо лежавший на стуле рюкзак и направился к двери.

Ровные зубы, покусывавшие огрубевшую кожу губ, отпустили её в тот момент, когда рука Ихёна легла на дверную ручку. Откинув назад отросшую чёлку, лезшую в глаза, Лю прочистил горло.

— Ты же помнишь, что в пятницу вечером у нас ужин с семьёй «Фантом»? Возвращайся так, чтобы не опоздать.

В его голосе звучала попытка сделать вид, будто ничего не случилось, списать всё произошедшее копание в истине на обычную ссору влюблённых, которая сама собой заживёт через пару дней. Ихён, уже приоткрыв дверь наполовину, оглянулся.

Лю, начисто стёрший с себя и блеск времен их первой встречи, и те прочные линии обороны, которые казались непреодолимыми, сейчас напоминал безымянного актёра, оставленного в одиночестве в гримёрке с размазанным от пота гримом. Даже если бы сказали, что это тот же самый человек, никто бы не поверил.

Он взял в руки свою кружку и сказал:

— Телефон, держи его включённым.

— ...

— ...Я волнуюсь.

Ихён посмотрел на него, добавившего это с нерешительностью, затем отвёл взгляд и вышел за дверь. На месте, которое покинул Ихён, осталась лишь чашка почти нетронутого, остывшего кофе.

<Глава 193>

Сигарета, от которой сделали всего две-три затяжки и оставили на краю пепельницы, тлела сама по себе, выпуская дымок, хотя никто её не курил.

Наблюдая, как удлиняющийся столбик серого пепла, не выдержав собственного веса, сам собой обламывается в пепельницу, Ину медленно поднёс бокал к губам, глотнул янтарную жидкость и нахмурился.

Первая в жизни сигарета оказалась не такой крепкой, как он думал, поэтому он не закашлялся позорно, но и привлекательной она не была настолько, чтобы понять, почему курильщики раз за разом терпят неудачу в попытках бросить. Дым, наполнявший рот, был лишён ароматности виски, и когда он проходил в горло, казалось, будто глотаешь ядовитый чад.

Впрочем, наблюдать за тем, как сухое, длинное белое тельце постепенно сгорает, выпуская дым, было не так уж плохо. Это не то чтобы успокаивало, но вполне годилось, чтобы бездумно убить время.

Когда сигарета догорела примерно до середины, Ину проверил время. Прошло около пяти минут с тех пор, как он через пост охраны на парковке разрешил въезд гостевой машины.

Интересно, так ли чувствовал себя бестиарий из числа приговорённых к смерти, которого без всякой подготовки бросили на арену амфитеатра в ожидании атаки голодного зверя, готового рвать его плоть? Ину сухо рассмеялся, подрагивая плечами от собственной пафосной метафоры.

В тот момент, когда он собирался снова пригубить бокал, из глубины длинного коридора донеслись удары: бам, бам — кто-то колотил в дверь с силой, делая паузы между ударами. Ину на миг замер, но затем просто отпил ещё. Он поставил бокал и встал только тогда, когда интервалы между ударами сократились, а грохот стал таким, словно дверь пытались выломать.

Лю, на котором был небрежно наброшен длинный чёрный тренчкот до колен, разжал кулак, занесённый для очередного удара, и опустил руку.

— Ты не знаешь, где звонок?

Ответа не последовало. Лю грубо толкнул его плечом, проходя в прихожую, и Ину ощутил резкий запах алкоголя.

— Ты ведь не сам вёл машину в таком состоянии?

Широко шагая по коридору, тот оглянулся и скривил губы, словно считая эту заботу лицемерной. Резко свернув в гостиную, он увидел дымок над журнальным столиком и усмехнулся. Затем схватил сигарету, догоревшую почти до фильтра, глубоко затянулся так, что впали щёки, и быстро выплюнул слова вместе с дымом.

— В каком состоянии?

— Что именно?

— Со Ихён. Тело Со Ихёна.

Последовала нервная реакция, подразумевающая: «А что же ещё?». Лицо, обращённое к Ину, было красным и расстроенным от тревоги и алкоголя. Вспыхнув на мгновение, он сглотнул вязкую слюну, провёл ладонью по лицу и прочистил горло.

— Ты же его осмотрел. Как его состояние? С ним всё в порядке?

Ещё раз затянувшись и туша сигарету в пепельнице, Лю отвёл взгляд. Казалось, он сам задал вопрос, но боялся услышать ответ.

— Всё в норме. Положение матки стабильное, толщина и длина омега-канала, ведущего к матке, тоже идеальны.

Лю обернулся и нахмурился. Он выпрямился, но опустил голову, из-за чего растрёпанная чёлка упала ему на глаза.

— Кто тебя об этом спрашивал? Я спрашиваю, нет ли отклонений в других органах, ничего такого? Со здоровьем... нет ли никаких проблем?

— Если бы не провели «трансформацию», тебе не пришлось бы так волноваться, верно?

Увидев, как Лю ещё сильнее нахмурился и вытаращил глаза, Ину вздохнул.

— Он полностью здоров. Яичники ещё не развились должным образом, поэтому матка сформирована лишь наполовину, а уровень феромонов обычного омеги крайне низок. Настолько, что подавители пока не нужны. Хотя насчёт того особого феромона, который реагирует только на тебя, я не знаю.

Только тогда напряжение в плечах Лю немного спало, но исходящая от него тяжёлая, нестабильная аура никуда не делась.

Стоя, даже не сняв верхнюю одежду, Лю взял со стола пачку и прикурил новую сигарету. Торопливо сделав первую неглубокую затяжку и резко выдохнув дым, он пробормотал:

— Не матка, а «треугольная зона».

— В Минтоне половое воспитание преподавали только тебе?

— Раз уж ты альфа, да к тому же врач, используй правильные термины и в обычной жизни. Не веди себя как некоторые альфы-ублюдки, которым плевать на другие полы и которые ничего о них не знают.

Ину обошёл журнальный столик, встал напротив него и, скрестив руки на груди, нахмурился.

— Ты сейчас в том положении, чтобы читать кому-то нотации?

Запрокинув голову и подняв подбородок, Лю выпустил длинную струю дыма.

— А почему бы мне тебе их не читать?

Ину цокнул языком, и к нему вплотную приблизилась высокая тёмная фигура в плаще.

— Зачем ты рассказал?

— ...

— Я же говорил, что если он услышит это от меня лично... это хоть немного смягчит удар. Зачем ты рассказал?

Хотя он и не повысил голос, прорывающаяся сквозь сдержанный тон ярость говорила о степени его гнева красноречивее крика. Всё его тело было напряжено. Серо-голубые глаза отливали неестественной синевой, словно меча искры. Сделав ещё шаг вперёд, он скривил губы в злой усмешке.

— Решил облегчить свою совесть, вывалив правду, а потом потащил его в больницу... заставил трясущегося от страха парня... проходить обследование в полном одиночестве, взвалив на него всё это... Хотел остаться в глазах Ихёна хорошим человеком за мой счёт?

— Тебя волнует, что Ихён был на обследовании один? Сейчас? А кто навёл на него этот ужас?!

— Ты должен был сказать мне, прежде чем тащить его в больницу! По крайней мере, это!

Лю ткнул указательным пальцем Ину в грудь. Тот с силой отбил его руку, вскинул подбородок и огрызнулся:

— А если бы сказал? Думаешь, Ихён захотел бы идти в больницу, держась за ручку с тобой?

Лю провёл кончиком языка по уголкам губ, переводя взгляд с одного глаза Ину на другой. Его налитые кровью глаза всё ещё метали молнии, но он на какое-то время замолчал, словно получив удар под дых. Отвернувшись от Ину, он затянулся сигаретой и стряхнул пепел. Из-за небрежности большая часть серого пепла пролетела мимо пепельницы и рассыпалась по столу.

Ину встал прямо за его спиной и прошептал ему на ухо с издевкой:

— Знаешь, смотреть на Ихёна было просто невыносимо. Так хотелось сделать для него хоть что-нибудь.

На эту провокацию, произнесённую нарочито бодрым тоном, чтобы побольнее уколоть, Лю обернулся, нахмурившись. В глазах Ину, встретившихся с его взглядом, плескалось безумие. Он холодно скривил губы, выдавливая улыбку.

— Похоже, Ихён не рассказал тебе, что мы целовались?

Желваки на скулах Лю твердо сжались и заходили ходуном, под глазом дернулась щека. Сам того не замечая, он сжал кулак так, что смял сигарету, даже не почувствовав ожога, отшвырнул её и бросился на Ину, хватая его за горло. Лицо Ину мгновенно побагровело. Налитыми кровью глазами он в упор смотрел на Лю, пытаясь оторвать его руки от своей шеи, накрыв их своими ладонями.

Тот совершенно не контролировал силу. Только когда Ину начал хрипеть, хватая ртом и носом воздух, Лю швырнул его на диван. Его плечи тяжело вздымались, кулаки были сжаты, готовые в любой момент снова нанести удар, словно он готов был снова пустить в ход беспощадное насилие.

— Такого ублюдка, как ты... я ещё считал другом...

— Это взаимно!

Ину резко вскочил и сунул лицо прямо под нос Лю.

— Привычка лезть к любому симпатичному парню, которого вижу впервые, — это было лишь начало! Но если бы ты не проявил интереса, кто знает, может, я бы всерьёз увлёкся Ихёном. Да и кто бы не увлёкся?

— ...

— Особенно такие ублюдки, как мы с тобой, которые живут, изображая, что им скучно, делая вид, что всё нипочём, строя из себя умников! Разве можно не обратить внимания на такую... чистую серьёзность, с которой он пытается прожить жизнь, принимая все её ощущения без всяких ухищрений? Естественно, хочется рассказать ему всё. Что на самом деле мне тоже ни черта не легко жить! Что я только притворяюсь, будто знаю ответы, а на деле так же не могу перейти от слов к делу! Потому что он тот, кто выслушает даже такую откровенность без насмешки.

Лю, молча слушавший Ину, лишь подрагивая плечами, резко отвернулся, словно пытаясь сбежать. Он наклонился, чтобы взять стакан со стола, но Ину снова грубо развернул его к себе.

— Но это был ты! Ты, который никогда ни к кому не испытывал ни колебаний, ни одержимости, вдруг начал ломать себя, словно тебя тащило течением! Поэтому я с радостью отступил и наблюдал.

Лю сунул руки в карманы плаща. Опустив подбородок и глядя исподлобья, он усмехнулся.

— Хочешь сказать, ты уступил мне Со Ихёна? Что если бы ты взялся всерьёз, он выбрал бы тебя?

— Этого мы никогда не узнаем.

— ...

— А теперь, когда ты всё так испортил, не узнаем и подавно.

Ину вскинул бровь и язвительно улыбнулся. Лю сощурился, словно от яркого солнца.

— Ты примчался сюда, чтобы сорвать на мне злость, но когда Ихён пришёл, он уже всё знал.

Глаза Лю прищурились ещё сильнее.

— Он сказал, что услышал это от Шушу.

На этот раз глаза расширились, а ссутуленные плечи расправились.

— Конечно, Шушу думал, что вы с Ихёном договорились и проводите «трансформацию» вместе.

Лю, с каменным лицом переваривая слова Ину, без колебаний развернулся и пересёк гостиную, направляясь в коридор.

— Куда собрался?

Ину тут же догнал его и с силой развернул. Лю одним резким движением стряхнул его руку. Но Ину не сдался и на этот раз просто преградил ему путь.

— Узнал, что это не я, и теперь решил придушить Шушу?

— Почему бы и нет.

— Очнись, Лю Ви Кун. Что бы ты сейчас кому ни говорил. Даже если ты убьёшь меня или прикончишь Шушу... в конечном итоге, тот, кто заставил Ихёна отвернуться, — это ты сам!

— ...

— Говоришь, «некоторые альфы-ублюдки, невежественные в вопросах других полов»? Думаешь, у тебя есть право их осуждать? Подумай о том, что ты сотворил с телом любимого человека, идя на поводу у этих проклятых феромонов!

«Сумашедший ублюдок».

Лицо Ину, который выплюнул это ругательство, словно разжевав каждую букву, на мгновение наполнилось таким холодным презрением, будто они больше не были друзьями, будто между ними пролегла ледяная пропасть. От этого взгляда по спине пробежал холодок.

<Глава 194>

Возможно, в этом холоде Лю ощутил, какой приговор вынесет мир его поступку. Он на мгновение замер, бессильно опустив руки, словно потеряв дар речи. Его глаза оставались затуманенными, но губы дрогнули, изображая жесткую усмешку.

— Ты, кажется, сильно заблуждаешься, Чхве Ину.

— ...

— Тебе просто везло, что ты до сих пор не стал Золотым и при этом мог жить, сохраняя достоинство. Не нужно даже доходить до той силы феромонов, которая влекла меня к Со Ихёну. Стоит тебе оказаться под воздействием феромонов, которые намеренно выпускает Золотой омега, и ты превратишься в игрушку, которой можно управлять одним пальцем. Потеряв человеческое достоинство и волю, ты будешь ползать по полу, умоляя, лишь бы тебе позволили войти и кончить... Станешь просто машиной для эякуляции, у которой из всего существа остался только стоящий член.

Его слова лились без запинки, словно заготовленные заранее. В каждом слове была чеканная твердость, а с лица совершенно исчезла краснота от алкоголя. Теперь он выглядел даже бледным. Лишь налитые кровью глаза и странный блеск в них выдавали его возбуждение.

Лю шагнул ближе к Ину, и его лицо исказилось.

— Может, кто-то и считает, что альфа — это какой-то великий класс, а феромоны — сверхспособность, но вот так выглядит истинное лицо альфы, подчинённого феромонами. И ты ничем не отличаешься.

Дистанция, которую они так долго сохраняли, не пуская друг друга в глубины души и оставаясь каждый в своем одиночестве в определенных границах, рушилась окончательно. Они вторгались на территорию друг друга, нанося удары самыми жестокими словами, способными ранить.

— Да, возможно, ты прав.

Ину, который, как и Лю мгновением ранее, стоял с ошарашенным видом, словно получив пощечину, провел рукой по лицу и опустил глаза.

— Повезло, а еще благодаря тому, что я ловко избегал слишком опасных кругов, мне, возможно, и не доводилось испытывать на себе всю мощь феромонов. Нет, скорее всего, так и есть. Я имел дело только с теми, от кого мог защититься и с кем мог справиться... Использовал феромоны в меру, как инструмент для сексуальных утех... И не задумывался глубоко о том, что такое альфа и что такое омега.

Взгляд Ину, на миг смягчившийся, словно он перебирал в памяти достойное сожаления прошлое, снова стал твердым, когда он встретился глазами с Лю.

— Но благодаря тебе я протрезвел.

— ...

— Даже глядя на тебя, живущего как монах и подавляющего феромоны, я не особо чувствовал опасность. С другой стороны, я думал: феромоны — это дар небес, почему он ведет себя так зажато? Но глядя, как ты, одержимый феромонами, губишь свою жизнь, я всё понял.

Теперь Ину шагнул к Лю и ткнул его пальцем в грудь. На его губах играла ядовитая усмешка.

— И что? Ты встал на колени и умолял? Говорил, что так сильно хотел его, что на время ослеп и сбился с пути, но в основе всего лежала всепоглощающая любовь, лишившая рассудка? Что он сам не знает, но скрытые в нем мощные феромоны разрушили барьеры Золотого альфы, соблазнили тебя, и ты не смог сопротивляться? Неужели великий Лю Ви Кун опустился до таких жалких оправданий? А?

На этот раз Лю, который покорно отступал под тычками и насмешками Ину, вдруг сверкнул глазами с убийственным намерением и отбил руку Ину.

— Ты ведь не выболтал это Со Ихёну?

— Что именно?

— Что у него тоже есть феромоны.

Ину посмотрел прямо в лицо Лю, который понизил голос и заскрежетал зубами, пожал плечами и цокнул языком.

— Лю Ви Кун, ты что творишь? Типа позаботился об Ихёне и не сказал ему об этом? И что изменится, если скрыть этот единственный факт сейчас?

— А что изменит этот единственный факт сейчас, если его раскрыть?

— По крайней мере, это могло бы хоть немного уменьшить шок и боль от мысли, что ты спланировал его «трансформацию» исключительно ради удовлетворения собственной жадности.

— ...

У Лю был такой вид, словно ему было что сказать, но он промолчал. И отвел взгляд, избегая глаз Ину.

Если бы Ихён узнал о своих неизвестных феромонах, которые действуют только на Лю, это, возможно, временно привело бы его в ещё большее замешательство. К тому же Ину не считал, что это оправдывает «трансформацию», проведённую без согласия.

Однако, если самая сильная боль Ихёна сейчас проистекала не столько из самого факта «трансформации», сколько из тяжести греха, совершённого любимым человеком, то это казалось единственным доступным «болеутоляющим», способным хоть немного её ослабить.

Ину покачал головой, глядя на упрямое молчание Лю, который решил скрыть от Ихёна факт существования его феромонов — факт, который мог бы стать для самого Лю единственной надеждой (пусть призрачной, но это лучше, чем ничего).

Не хотелось этого признавать, но Лю слишком хорошо знал Ихёна. Он хотел защитить его от мыслей о том, что в случившемся есть и его вина, от попыток разделить эту ответственность.

Оставив в стороне вопрос о правильности самой «трансформации», Ину не мог смеяться над этим выбором. Желание съязвить — мол, если ты так заботишься об Ихёне, почему с самого начала не действовал разумно — угасло. Словно огонь, который, прогорев дотла, оставил после себя лишь пепел.

— Ты уже испортил всё, что мог, так что теперь не вмешивайся. Это дело между нами двоими, и если ты влезешь и начнешь буйствовать... это только сильнее его запутает.

Лю, долго молчавший со сложным выражением лица, ответил глухим голосом, словно соглашаясь, и повернулся спиной. Ину, поколебавшись, пошел за ним к прихожей.

— Не ходи к Шушу.

— Не волнуйся, я не собираюсь его убивать.

Ину схватил за плечо Лю, который ответил равнодушно, даже не оглянувшись, и развернул его.

— Дело не в этом! Ты сейчас не в себе. Тебе мало того, что ты потерял Ихёна, хочешь ещё и всех друзей растерять? Потерпи хотя бы сегодня. Остынь немного.

Тревожась из-за его молчания, Ину сжал плечо сильнее и выдавил кривую усмешку.

— Ты ведь не собираешься нести чушь о том, что если ты потерял Со Ихёна, то всё остальное не имеет смысла? Не в стиле Лю Ви Куна.

— Кто сказал? Кто сказал, что я потерял Со Ихёна?

Бросив это с бесстрастным лицом, Лю стряхнул руку Ину и без промедления вышел за дверь. Вопреки смыслу слов, в его голосе не было ни уверенности, ни надежды — он звучал пусто, как шелуха, из которой вынули зерно.

***

Ихан часто повторял, что даже если не хочешь быть рыбаком, невозможно отказаться от ломтика свеженарезанной сырой рыбы с рюмкой соджу прямо на борту лодки.

Любой, кто пробовал это, не мог не согласиться, но для Ихёна более особенным моментом была чашка растворимого кофе, выпитая на носу возвращающегося судна, когда он смотрел на далёкий порт, который постепенно становился ближе. Когда он сосредотачивался на горьковато-сладком утешении, разливающемся по уставшему от труда телу, и тепле, исходящем от бумажного стаканчика, казалось, что тяжесть событий, происходящих «на воде», немного ослабевает. На мгновение даже приходила мысль, что такая жизнь — без сопротивления, раскачиваясь так, как качают волны, — не так уж и плоха. Как жили его дед и дядя.

Улов был обильным — не то чтобы трюмы ломились, но достаточно, чтобы по пути домой не выслушивать грубое ворчание деда о том, что «море опустело». Глубокой осенью особенно ценилась отечественная скумбрия, нагулявшая жир. Даже на небольшом судне, если проявить усердие, можно было неплохо заработать.

Дед, прихлебывая кофе как соджу, бормотал, что если у них полная лодка, то и у других тоже, а значит, цены упадут, и жить всё равно будет тяжело. Но лицо его при этом сияло куда больше обычного.

— А этот хиляк оказался вполне полезным.

Грубое лицо деда, в морщинах которого, казалось, въелись соль моря и безжалостный ледяной ветер, обернулось к Ихёну с улыбкой.

— Я думал, раз уехал в Сеул картины рисовать, то совсем ослаб.

— У Хёна просто жира нет, а так он всегда был крепким. И руки у него ловкие, — вступился дядя, сидевший на крышке трюма и перебиравший мелкие снасти.

Хотя Ихён не был так искусен в морском деле, как Ихан, и лишь немного помогал там, где не требовалось особых навыков — например, закидывать рыбу в хранилище, когда её вытряхивали из сетей, — оценка оказалась щедрой, возможно, из-за заниженных ожиданий.

— Ерунду не неси.

Это была попытка пошутить, но дед, который так настойчиво заставлял Ихана выходить в море, мгновенно сжал губы.

— Человеку, у которого хватает таланта выплатить долги семьи картинами, нечего делать на лодке. Он станет куда больше своего отца.

Бросив взгляд в сторону порта, дед затушил окурок сигареты толстым пальцем и скрылся в рубке управления.

Глядя вслед деду, Ихён перевел взгляд вперед и заметил знакомую фигуру, маячившую на пирсе.

Там, на причале, куда Ихён иногда выходил ждать лодки перед отъездом из деревни, стоял отец.

— Он не показывает вида, но, похоже, рад, что ты приехал. Он обычно не выходит в людный порт без особой причины.

Дядя, начавший готовиться к швартовке и разматывающий канат, хлопнул Ихёна по плечу и слабо улыбнулся.

Среди снующих рыбаков лицо отца, стоявшего с глубоко засунутыми в карманы куртки руками и смотревшего в их сторону, оставалось совершенно бесстрастным, вопреки словам дяди о том, что он «рад».

Но Ихён не собирался отрицать тот факт, что отец всё же чем-то неуловимо изменился. По крайней мере, в том, что касалось их отношений, тот побег дождливым рассветом за ворота вслед за Иханом не стал бесполезной выходкой незрелого юнца.

<Глава 195>

— С отправкой на рыбный рынок мы справимся, можешь идти.

— Но всё же... рыбы много.

— Мы всю жизнь вдвоем справлялись, думаешь, без твоей помощи будем в растерянности стоять?

Дядя, будто услышав какую-то глупость, усмехнулся и потер затылок Ихёна. Неловко улыбнувшись, Ихён первым выпрыгнул на пирс, поймал брошенную дядей веревку и крепко привязал её к бетонному столбу. За несколько дней работы его движения стали более уверенными, но нежные ладони всё ещё саднило от трения каната.

Был разгар туристического сезона, поэтому, несмотря на будний день, вокруг толпилось немало людей, и пирс был оживленнее обычного. Даже грубые окрики рыбаков, спешащих перенести улов на рынок и требующих освободить дорогу от туристов, пытающихся сделать фото на фоне романтичного вечернего моря, стали естественной частью портовой атмосферы. Такую кипучую энергию и цепкую жажду жизни, бьющуюся повсюду, как только что пойманная рыба, не встретишь даже в переполненном Сеуле.

Проходя вместе с отцом через рыбный рынок к выходу с пирса, Ихён вдруг осознал, что это место ему не так уж и противно, как он думал. Возможно, оно ему даже нравится.

Можно цокать языком и показывать пальцем на тех, кто впал в апатию и медленно угасает, но никто не вправе осуждать отчаянную борьбу за жизнь.

Уж лучше бросаться в эту борьбу с головой, чем опускать руки и отступать, заботясь о какой-то там чести. Это была не грязь, а отчаянная жажда жизни, и именно она была тем самым ярким, живым цветом, которого он так жаждал среди бесцветного безмолвия.

Разве не потому он решил покинуть это место и отца — потому что устал от тишины и хотел создать хоть крошечную трещину в этом пустом покое, где ничего не происходит?

С этой мыслью всё вокруг предстало перед ним в ином свете. Рыбный рынок, который раньше казался мрачным, липким болотом, пропитанным запахом рыбы, теперь воспринимался как свежий стимул, бьющий в глаза и легкие. Лица людей, казавшиеся лишь грубыми и угрюмыми, теперь выглядели многогранными и выразительными. Люди, которые могли кричать так, словно небо рушится, а в следующий миг смеяться, будто у них нет ни единой заботы.

Это место осталось прежним. Наверное, это я изменился и вернулся другим.

Ихён, шагавший чуть впереди отца, беззвучно и горько усмехнулся, пробираясь сквозь толпу, как вдруг его взгляд и шаг замерли.

Он увидел господина Има, который с серьезным видом, как всегда, беседовал с председателем кооператива, которого Ихён тоже знал в лицо.

Тот тоже заметил Ихёна и, зафиксировав взгляд поверх плеча стоявшего перед ним председателя, на мгновение прищурился.

Как и говорил Лю, он вел себя тихо. Хотя он наверняка слышал о возвращении Ихёна, за эти дни он не предпринял никаких действий. Ихён тоже особо о нем не беспокоился. По сравнению с болью, через которую он проходил сейчас, тревога из-за господина Има казалась смешной. Даже если бы тот прибегнул к физическим угрозам, бояться было нечего. Наоборот, если бы он сейчас попытался его тронуть, Ихён, искавший на ком бы сорвать злость, мог бы с яростью наброситься на него со словами: «Ну давай, попробуй!».

Господин Им, встретившись с прямым и неподвижным взглядом Ихёна, с горечью отвел глаза первым и увел председателя.

— Идемте, отец.

Ихён тоже подтолкнул подошедшего отца в спину, и они покинули рынок.

Прошел третий день с тех пор, как он приехал.

Ихён все три дня под предлогом скуки выходил в море, а по возвращении, перед ужином, отправлялся на прогулку с отцом. Это больше походило на то, что Ихён просто следовал за ним, а отец молча шел вперед, не дожидаясь отстающего сына и не оборачиваясь, чтобы проверить дистанцию. Но в этом определенно была трещина, тонкая, как волос, — знак перемен, которых раньше не было. То, что отец сегодня вышел на пирс, тоже было частью этого.

Пересекая центр деревни, отец без передышки шагал к южному холму, противоположному северной части, где жил дед, — туда, где стояли добротные виллы и особняки, включая дом господина Има.

Засунув руки глубоко в карманы куртки и опустив голову, не обращая внимания ни на что вокруг и не любуясь пейзажами, сосредоточенный лишь на ходьбе, отец преодолел крутой подъем, занимающий обычно час неспешным шагом, всего за тридцать минут.

Благодаря тому, что южный холм был намного выше северной деревни, расположенной ближе к порту, с его вершины открывался широкий вид. Но никто из местных жителей не утруждал себя подъемом сюда, чтобы полюбоваться морем, которое и так им осточертело.

Вдоль обрыва для туристов стояли четыре или пять скамеек, не особо изящных. Отец, добравшись до края обрыва с такой поспешностью, будто шел на чей-то зов, садился на одну из них и сидел, глядя в пустоту, от тридцати минут до часа.

Он пошел за отцом, думая, что нужно хотя бы попробовать что-то высказать, но поначалу просто сидел тихо, глядя на его профиль.

Но вскоре он понял. Возможно, отец — самый подходящий человек, чтобы излить душу.

Тот, кто никогда не передаст услышанное другим и не станет осуждать, что бы ни услышал, — разве не идеальный собеседник?

Ихён начал рассказывать обо всем, что произошло с момента приезда в Сеул, иногда опуская детали, иногда пускаясь в подробности, бессвязно, пока отец сам не вставал, чтобы уйти.

Внешне отец никак не реагировал, и Ихён поначалу тормозил, подбирая слова и гадая, что отец об этом думает. Но... убедившись, что отец не реагирует даже на признание в том, что сын полюбил Золотого альфу, мужчину, Ихён стал смелее.

История о новой встрече с управляющей Хан, о сиянии Ю Ни и Джу Хана. О картине «Отчуждение», увиденной в доме Лю, о командировке в Гонконг, где он встретил Суки Ким, о том, как Лю помог сбежать Морэ и Ихану... Вчера он рассказывал о поездке в Чикаго и Бостон.

Иногда... ему снились сны, по которым он тосковал сильнее, чем по пережитому в реальности. Вспоминая эти сны, как это обычно бывает, Ихён со счастливой улыбкой рассказывал о Лю.

О его уверенном спокойствии, сияющем среди людей; о жалкой растерянности, которую тот проявил, отбросив это спокойствие и применив насилие ради него; и даже о разговоре про женитьбу, от которого сердце ухнуло вниз, хоть он и с трудом удержался за рассудок и ответил отказом.

С какими чувствами он тогда заговорил о женитьбе?

Ясно было одно: это был отчаянный выбор человека, обремененного огромной, непосильной проблемой, гораздо более запутанной, чем Ихён тогда мог предположить.

Глядя на профиль отца, смотрящего на далекое море, которое темнело по мере того, как солнце садилось за гору у них за спиной, Ихён незаметно сжал кулак на бедре. Сегодня был черед рассказать о том, что случилось после. Вечерний морской ветер нещадно трепал всё тело. Куртка хлопала, волосы беспорядочно развевались.

— Я сейчас перекладываю этот груз на вас, отец.

— ...

— Истории, тяжесть, которую я должен нести один... я сваливаю на вас. Потому что я вас ненавижу и хочу, чтобы вам тоже стало тяжело... чтобы вы мучились.

— …

— Но ведь это... всё же лучше, чем если бы мы вообще ничего не делили друг с другом?

Он жил, отказавшись от попыток заговорить, думая, что будет больно не получить ответа от отца... но стоило начать рассказ, как оказалось, что это не так уж и мучительно. Настолько, что он удивился, чего так боялся.

Глядя на отца, который не реагировал, Ихён облизнул губы.

— Я... — Голос дрогнул. — Даже если я скажу, что становлюсь омегой... вы всё равно ничего не скажете?

Взгляд отца, устремленный в морскую даль, сместился ближе, к волнам, разбивающимся о скалы под обрывом, но никакой другой реакции не последовало. Столкнувшись с молчанием отца, он, наоборот, почувствовал, как в голове проясняется. Бессмысленно надавливая ладонью правой руки на бедро, Ихён усмехнулся над собой.

— Говорят, я наполовину омега. Другими словами, наполовину не омега. Наполовину бета, а другая половина — не бета...

Собственные слова показались ему софистикой, и Ихён снова слабо усмехнулся.

Тот факт, что он пересёк это море и отправился с ним на другой континент, все воспоминания и чувства, которые они разделили... казались нелепой ложью, в которую он поверил, слишком увлекшись фантазиями. Казалось, никто в это не поверит.

На этот раз не отец, а Ихён устремил взгляд к горизонту далекого моря.

— Так он и поступил, отец...

— ...

— Человек, которого я полюбил впервые в жизни...

Перед глазами всё поплыло. Он поднял подбородок, чтобы не пролить скопившиеся слезы, но унять дрожь в голосе не смог.

Он пытался быть спокойным, но не мог; глядя ему в лицо, он чувствовал гнев, но это было не всё. Если бы это был только гнев, если бы четким выводом было лишь холодное решение больше его не видеть... было бы, наверное, легче.

— Я... не знаю, что мне делать.

Без всяких объяснений и оправданий, осторожно ощупывая взглядом его лицо и глаза, словно даже смотреть на него было грехом, словно смиренно склоняясь перед огромной истиной, он с трудом выдавил одно слово — «люблю». Это выражение лица и голос никак не забывались.

— Хочу простить... но не могу простить... и хотя не могу простить, этого человека... я хочу простить... поэтому я не знаю, что мне делать.

Ситуация казалась какой-то смешной: он говорил о самой отчаянной потребности в прощении тому человеку, которого меньше всего мог простить, человеку, отгородившемуся от него стеной самого непробиваемого молчания... но на этот раз он даже не мог усмехнуться.

Рядом с отцом, который так и не отреагировал, Ихён закрыл глаза. Из-за поднятой головы слезы потекли к вискам, к ушам. Горячие, словно обжигающие у глаз, к тому моменту, как они достигли ушей, они уже остыли.

<Глава 196>

Пятидесятилетняя модель, которая ушла со сцены восемь лет назад и сейчас работает хореографом и профессором, двигалась настолько плавно, что её можно было бы принять за действующую танцовщицу.

На фоне площадью чуть больше десяти пхёнов, подготовленном в студии, она чертила линии и ставила точки в трехмерном пространстве, изображая взлёты и падения, восторг и отчаяние. В буквальном смысле — без помощи какого-либо реквизита или инструментов, используя лишь собственное тело.

В этот момент она была совершенной хозяйкой своего тела, и все не могли не поддаться той силе и власти, которые она высвобождала в пространство.

Даже если речь шла только о теле, для человека полностью контролировать себя было почти невозможно. Вероятно, управлять собой даже сложнее, чем другими. По крайней мере, что касается его самого после встречи с Ихёном, Лю был вынужден это признать.

Прислонившись спиной к стене в тени, позади персонала и Шушу, чтобы не мешать работе, и крепко скрестив руки на груди, Лю затаил дыхание, словно зритель, погружённый в захватывающий сюжет фильма. Он не мог оторвать глаз от неё; от Шушу, который приседал, поднимался на ступеньки для съёмки и ложился на пол, создавая свой ритм, чтобы запечатлеть её дыхание; и от произведения искусства, рождающегося в переплетении и отдалении дыхания этих двух людей.

— Энергия просто потрясающая, правда? Это её недавняя хореографическая постановка, длится около часа и двадцати минут. Сегодня уже третья съёмка. — Ассистент Шушу подошёл к Лю и прошептал это, понизив голос.

Словно кого-то насильно разбудили посреди глубокого сна, Лю было нелегко вынырнуть из своего погружения и отреагировать на его слова.

— Директор, вы знаете это лучше всех, но наш фотограф... не тот человек, который будет торопиться с работой, чтобы успеть к расписанию выставки. Но если вы скажете, что двух-трёх работ будет достаточно, думаю, мы сможем как-то уложиться... — Казалось, он думал, что визит Лю связан с совместной выставкой во второй половине года.

— Я думал, он отдохнёт какое-то время после возвращения из Чикаго, но в последнее время его энтузиазм просто поражает.

Раньше Шушу в основном использовал нескольких моделей, предлагая им позы согласно заранее подготовленному плану. Это была его первая работа с одной моделью, где он пытался запечатлеть мир, который она выражает. Чтобы передать присутствие и объём произведения в одном кадре, требовалось больше усилий, чем при прежнем подходе.

Неизвестно, что именно пробудило в Шушу такой энтузиазм и вдохновение, но незаметно для Лю он выходил из тени прошлого — образа интровертного и слабого юноши — и уверенно принимал вызовы, развиваясь как фотохудожник.

— Наверное, он очень хочет представить работы, так как это последняя выставка перед вашим отъездом, директор.

Лю расцепил руки, сунул их в карманы брюк и усмехнулся.

— Вряд ли дело в этом.

Ассистент, работавший с Шушу уже несколько лет, с любопытством покосился на Лю из-за его неожиданной реакции, но вслух ничего не спросил.

Когда произведение длиной более часа закончилось, танцовщица замерла в позе, словно собиралась куда-то броситься, слегка вздымая плечами и спиной, чтобы восстановить дыхание. Эта поза была далека от того, что обычно считают финальным движением в танце, но именно поэтому она возбуждала воображение и ожидание: куда и как направится эта ещё не иссякшая кинетическая энергия?

Шушу продолжал нажимать на спуск затвора, меняя ракурсы и позы, ещё некоторое время после окончания танца. Съёмка окончательно завершилась, когда он подошел к танцовщице, положил руку ей на плечо и поблагодарил за работу.

Как актёры, которые не могут сразу выйти из образа после команды режиссёра «Снято!», и танцовщица, и Шушу хранили молчание, стараясь сдержать всё ещё бурлящие эмоции.

Заметив, что Шушу, увидев его, замер и напрягся, Лю подал знак, что будет ждать в личном кабинете, и направился туда.

Шушу пришёл в комнату примерно через тридцать минут.

— Ну и вид у тебя. Мои сотрудники беспокоились, не случилось ли чего с директором. — Сказал Шушу, перебирая стопку фотоальбомов за столом у входа, держась на почтительном расстоянии от Лю, сидевшего на диване в глубине комнаты.

Последние несколько дней он не только толком не ел и не спал; сама мысль о том, чтобы встать перед зеркалом и привести себя в порядок, казалась смешной и бессмысленной. Однако по сравнению с тем, насколько чудовищно был разрушен его внутренний мир, внешний вид был ещё в относительном порядке.

Лю проигнорировал слова Шушу и задал вопрос, который мучил его последние дни.

— Расскажи мне всё: о чём вы говорили в тот день и как отреагировал Со Ихён.

Шушу перестал перебирать книги и обернулся к Лю. На его бесстрастном лице медленно проступила насмешка.

— Не думал, что ты захочешь об этом поговорить. Разве этот разговор не сыграет против тебя?

— В отношении Со Ихёна, может, и так, но почему это невыгодно в разговоре с тобой? Скорее уж тебе это невыгодно.

Лю встал с места и медленно подошел к Шушу.

— Зачем ты рассказал?

— А ты почему Ихёну не сказал?

Фигура Лю была настолько внушительной, а в его горящих синих глазах читалось такое давление, что на лицо Шушу легла тень. Однако Шушу, словно ожидая столкновения, сам сократил расстояние и подошел вплотную.

— Я, конечно, думал... что ты...

Глаза Шушу, сверкнувшие на мгновение острым блеском, мелко задрожали. Вздохнув и почесав лоб, он топтался на месте, словно испуганный человек.

— Как я мог представить... что ты будешь творить такое без ведома Ихёна?

Лю схватил Шушу, который кусал нижнюю губу, за плечо и развернул к себе.

— Ты же тот тип, который даже зная чужие секреты, не треплется о них. Так почему... почему в тот день ты сделал то, чего обычно не делаешь?

Шушу, отмахнувшись от руки Лю, сжимавшей его плечо с такой силой, будто собиралась раздробить, опустил взгляд, словно сожалея о том, что невольно выдал тайну, и убавил яд в голосе.

— Я просто сказал, что тебе чертовски повезло встретить наконец того, кому ты можешь показать свое абсолютное одиночество, и что этим человеком оказался Ихён... Слово за слово. Я не собирался намеренно раскрывать секрет.

Плечи Лю, сжимавшего пустой кулак, опустились. От чувства опустошения, от того, что исчез объект, на который можно было бы возложить вину и вылить отчаяние, вырвался пустой смешок. В глазах потемнело, словно исчезла последняя надежда.

Он не знал, что делать, как восстановить разрушенные отношения и с чего начать... и чувствовал себя полным ничтожеством. Безумие последних дней, державшееся лишь на мысли, что во всем виноват Шушу и на него нужно обрушить весь гнев, казалось, медленно покидало тело.

Шушу, глядя на захламленный стол, заваленный фотоальбомами, портфолио и записками с неразборчивым почерком, тихо заговорил.

— Нет. Поправлюсь. Даже если бы я знал, что ты не согласовал «трансформацию» с Ихёном, возможно, я бы всё равно сказал.

Предположив это голосом, звучавшим пугающе спокойно, Шушу взял со стола журнал и бросил его в сторону Лю.

— А ты? Тебе обязательно было действовать именно так?

Лю безучастно посмотрел на упавший журнал. Это был октябрьский номер художественного журнала.

— Я сказал, что не буду просить тебя, что разберусь сам. Разве это не дело между мной и Хон Сон Ю, которое тебя больше не касается?

— Как ты можешь сравнивать это с тем, что произошло?

— А в чем разница?

Лю, с выражением лица, говорящим «ты что несешь», цокнул языком и облизнул нижнюю губу.

— Ах да. Разница есть. Это гораздо ужаснее.

— ...

— В разы ужаснее того, что сделал мне Хон Сон Ю.

— Ты не знаешь всего, что было между мной и Со Ихёном.

Шушу рассмеялся в ответ на твердое заявление Лю, пытавшегося пресечь сарказм. Но лицо его было искажено гримасой.

— Лю Ви Кун. Слышу такие речи и понимаю — ты и вправду влюбился. Ты всегда был до отвращения прямым и реалистичным, но никогда не порол чушь. Но, видно, и ты, ослепленный любовью, ничем не лучше других.

— ...

— Сделал такое... и говоришь, что я не знаю всего, что было между вами с Ихёном?

Губы Шушу некрасиво искривились. Лю долго приходилось видеть его мрачным и подавленным после разрыва с Хон Сон Ю, но такого искаженного гневом и презрением лица он еще не видел.

— А ты? Ты знаешь всё, что было между мной и Хон Сон Ю?

— ...

Лю, который невольно приоткрыл губы, словно его легко ударили по голове, тут же крепко сжал их, словно пытаясь скрыть первопричину.

Шушу и Хон Сон Ю, он и Ихён. Четкая линия, которую он провел, разделяя эти совершенно разные истории, словно стерлась от одного небрежного движения ботинка, став жалкой и размытой.

Грубо потерев лицо ладонью, Лю отвернулся и оперся руками о край стола. В длинном зеркале, прикреплённом к столу, как в гримёрке за кулисами, на него смотрел мужчина в мятой одежде, небритый, с нечётким, мутным взглядом.

— Я не простил всё, что сделал Хон Сон Ю, и не полностью оправился от этого. И уж тем более не хочу с ним встречаться снова. Просто... прошло много времени, и я теперь могу смотреть в прошлое, оправившись от последствий. И, что важнее всего...

Шушу встретился взглядом с Лю через зеркало.

— Теперь я знаю, что Хон Сон Ю тоже страдал.

<Глава 197>

Лю, стиснув зубы и сдерживая низкий стон, опустил голову. Обычно уложенные волосы в беспорядке упали на лоб, закрывая глаза. Он смотрел на вздувшиеся вены и костяшки пальцев руки, упертой в стол, и его брови резко сошлись на переносице.

Во время «трансформации» Ихёна он никогда не был счастлив.

Он не мог отрицать, что каждый раз, когда Ихён реагировал на процесс превращения в омегу, его собственная кровь альфы вскипала от радости...

Но в остальном всё это время он страдал от боли и страха, словно запертый в комнате без выхода, где стены, утыканные иглами, сжимаются со всех сторон.

И пока он надеялся, что Ихён примет это во внимание, у него не было морального права мешать Шушу, который по схожим причинам пытался облегчить бремя прошлого.

Отражение Шушу в зеркале уменьшилось, когда тот отошел к кофеварке в другом конце комнаты и, наливая кофе из наполовину полного стеклянного кувшина, заговорил:

— Тогда я был поглощен своей болью и видел только её. Я думал, что мне станет легче, если я буду считать страдания Сон Ю заслуженным наказанием, которое он сам на себя навлек... Я пытался отвернуться, но... оказалось, что это не так.

Лю нахмурился, словно от яркого света, и, прищурившись, смотрел на спину Шушу в зеркале.

— Осознание того, что пока он обманывал меня, он страдал так же сильно, как и я, а может, и дольше... Попытка представить глубину его боли... Это помогло мне вернуть хладнокровие и подняться. В конце концов, мысль о том, что только я дурак, только я пострадал и только мне тяжело, мучает человека больше всего, разве не так?

Повернувшись к нему, Шушу с горькой усмешкой предложил Лю кофе, но тот покачал головой. Сейчас ему нужен был алкоголь, а не кофеин, но в студии Шушу спиртного не держали.

— Вещи между нами, о которых не знаешь ты и другие люди... Он спал с другими и обманывал меня, но это было не всё, что было между нами. Одно время я пытался из-за этого считать всё остальное ложью и ненавидеть его... но это длилось недолго. Где-то в глубине души я знал, что это неправда.

Шушу, поглаживая поверхность кружки, спокойно продолжил, смочив губы кофе:

— Я теперь понимаю, что всё то время, пока он творил это, Сон Ю мучился от чувства вины и тревоги... Он гнался за мгновенным удовольствием, но из-за этого короткого наслаждения, от которого не мог отказаться, всё остальное время страдал от вины. Когда-то мы открывали друг другу самые потаенные уголки души и поддерживали друг друга... Я просто не могу игнорировать его отчаянные попытки как-то преодолеть ситуацию. Примет ли он своё положение после этого случая и одумается, или окончательно скатится в ещё более уродливое падение — дальнейший выбор за Хон Сон Ю.

Добавив это, Шушу сделал ещё глоток кофе и спокойным взглядом и голосом сказал Лю:

— Ты, не понимающий этого, не смеешь надеяться, что Ихён тебя простит, верно?

— ...

Сказать хотелось многое.

Даже если в голову не приходили убедительные слова, способные вернуть Ихёна, ядовитых слов, чтобы переложить ответственность на Шушу и сорвать на нем злость, было столько, что он не мог их все запомнить... Он собирался, как только подтвердит, что Шушу намеренно проболтался из мести за то, что Лю помешал деятельности Хон Сон Ю в Сеуле, выплеснуть на него все заготовленные колкости.

Если не сделать хотя бы этого, он не знал, на чем держаться. Предстояло еще много дел. Было слишком рано сдаваться и все бросать. Ему нужно было держаться, пусть даже за счет обиды на других, и выжимать из себя способы вернуть Ихёна.

Но еще до того, как он успел достать свое оружие, один вид оружия противника сломил его боевой дух. Слова Шушу пугающе точно отражали его нынешнее состояние. Он отчаянно надеялся, что Ихён проявит к нему снисхождение, так же как Шушу облегчил груз прошлого, поняв боль Хон Сон Ю.

Но хуже всего было то, что даже такой Шушу не простил Хон Сон Ю полностью и у него не было ни малейшего намерения начинать с ним всё заново. Это великодушие стало возможным лишь потому, что это было далекое прошлое, не имеющее к нему больше отношения.

Глядя на спокойное лицо Шушу, в котором больше не читалось даже намека на осуждение, Лю медленно покачал головой, словно человек, ставший свидетелем невероятного явления, убрал руку со стола и широко потер грубый подбородок, будто пытаясь его раздавить.

— Ты же сказал, что то, что я сделал, ужаснее того, что сделал Хон Сон Ю? И даже ты, простив Хон Сон Ю, не думаешь начинать с ним заново.

— …

— Так что не волнуйся, Со Ихён меня не простит, можешь быть спокоен.

Бросив эти слова, словно отбрасывая бесполезную шелуху, Лю грубо откинул волосы назад и коротко выругался.

Последние несколько дней он пытался винить всех, кого мог, но больше всего ненавидел в итоге себя — Призрака и альфу.

С самого начала ему это не нравилось. Он никогда не считал, что быть альфой и Призраком — это какая-то благородная особенность. Если это такая ценная привилегия, пусть бы она досталась тем, кто её желает. Он повторял эти бесполезные жалобы и отрицания самому себе бессчетное количество раз.

Он не думал, что после юности, когда, как ему казалось, после бури ему удалось принять свою сущность и смириться с ней, наступит время снова раскапывать и вытаскивать эту проблему наружу. И уж тем более он не мог себе представить, что причиной станет жажда другого человека.

— Я по-прежнему считаю, что то, что ты сделал, тяжелее того, что сделал Хон Сон Ю... Но ведь Ихён — это не я. Ты же сказал, что я не знаю всего, что было между вами. Куда делась эта уверенность?

Заметив, что Лю покусывает губы и теребит пачку сигарет в кармане пиджака, Шушу вздохнул, подошел и молча поставил перед ним пепельницу. Шушу не курил, но не требовал от гостей-курильщиков строгого воздержания.

Прикурив сигарету, Лю жадно затянулся.

— Он сказал, что поедет в Париж.

— Париж?

Он рассказал Шушу о предложении «The Hands». Он также признался, что, догадываясь о предложении Ихёну, делал вид, что ничего не знает, и в безумной спешке готовил открытие филиала в Нью-Йорке только для того, чтобы удержать его рядом с собой.

Возможно, он знал, что его ждет разрушительный финал, но, ступив на этот путь, мог только двигаться вперед. Как кричал Ихён, спрашивая, какая разница между 35% и 50%, тяжесть содеянного не могла стать легче, когда бы он ни признался, раз всё уже началось.

Поэтому, возможно, когда Ихён первым узнал правду и пришел к нему... где-то в глубине души жило смиренное принятие: вот оно, пришло, наконец-то можно всё закончить и принять наказание.

Может, он ждал, что кто-то остановит его, потому что у самого не хватало смелости отпустить Ихёна. Пусть даже ценой разрушения, лишь бы прекратить это безумие...

Выслушав рассказ, Шушу со сложным выражением лица несколько раз закусил губу. Затем он медленно расслабил плечи, поставил кружку, подошел к Лю сзади и положил руку ему на плечо.

— Это... нельзя отрицать, что это отличная возможность для Ихёна... но возможности, которые ты можешь ему открыть, ничуть не хуже.

— Чон Сеин.

— ...

— Чон Сеин.

— Да, я слушаю.

Обернувшись и встретившись взглядом с Шушу, Лю покачал головой. Плотно сжатые губы и потускневший взгляд говорили о том, что он выбрал смирение.

— К моему сожалению, Со Ихён не из тех, кто радуется помощи от возлюбленного. И не из тех, кто считает, что пожертвовать своей жизнью ради того, чтобы быть вместе, — это лучший выбор для пары.

— Я тоже это знаю.

— И то, что я помог ему снова начать рисовать, не накладывает на него обязательств оставаться рядом со мной в «Фантоме». Хотя изначально... это я вынашивал подлую мысль привязать его долгом, притворяясь, что помогаю.

Горько усмехнувшись, Лю глубоко затянулся и отвернулся от Шушу. Он потушил окурок, достал из пачки новую сигарету и повертел её в руках.

— Лю Ви Кун. Меня ты не обманешь.

Взглянув на Шушу через зеркало, он сунул сигарету в рот. Кожица с сухих губ прилипла к фильтру.

Шушу снова положил руку на плечо Лю. На этот раз хватка была крепкой.

— Ихён — любовь всей твоей жизни. Была допущена... слишком большая ошибка, чтобы назвать её просто ошибкой, но если ты продолжишь пытаться донести до него свои истинные чувства, Ихён, если это Ихён... его сердце дрогнет. Ты не должен отпускать Ихёна в Париж.

Лю, собиравшийся прикурить, с раздражением отмахнулся от руки Шушу и отвернулся.

— Почему? Потому что он мне нужен? Сказать ему: «Ты — любовь всей моей жизни, и без тебя я всего лишь блуждающий призрак, нигде не находящий места и никем не принятый, так что прости меня, откажись от возможности, которую ты заслужил своим талантом, и... смиренно прими судьбу омеги рядом со мной». Ты это предлагаешь мне сказать?

— ...

— Как ты говоришь, любви всей моей жизни?

Глядя на Шушу, который не мог сразу найтись с ответом, Лю снова зажал сигарету губами и холодно пробормотал:

— Чем это будет отличаться от второй «трансформации»?

— Отъезд в Париж не обязательно означает расставание. Вы не сможете видеться часто, но если ты будешь летать в Париж хотя бы раз в месяц...

— Чон Сеин. Да что с тобой такое, внезапно?

Лю повернулся к Шушу и повысил голос. В его глазах снова вспыхнул огонь.

— Разве ты не хотел, чтобы такой мусор, как я, потерял любовь, стал несчастным и заплатил за свои грехи? А?

Шушу молча смотрел в глаза Лю. Они знали друг друга достаточно хорошо, чтобы не нужно было объяснять каждое слово, сказанное в отчаянии. Он осуждал саму «трансформацию», но не желал, чтобы Лю потерял Ихёна.

— Перед тем как уехать в Америку после того, как тебе поставили диагноз «Призрак», ты говорил. Что вылечишься и вернешься. Когда я навещал тебя в Бостоне, ты говорил, что почти выздоровел. Ави, это не болезнь. То, что ты Призрак, и то, что сложилась такая ситуация... Я знаю, что вам обоим трудно принять это, но Ихён... ты должен удержать его.

— Может, уже поздно.

Лю, покачнувшись от того, что Шушу тряс его за плечо, пробормотал это и прикурил сигарету.

— Он сказал, что он... как монстр. Не омега и не бета, монстр, который ни то ни сё. Как он может простить человека, который сделал из него монстра?

Глядя пустыми глазами на свое жалкое отражение в зеркале, он добавил:

— Я лучше всех знаю, каково это — стать монстром... Как я могу просить его снова полюбить меня?

— И что ты собираешься делать?

— ...

Вместо ответа Лю без колебаний затушил почти не выкуренную длинную сигарету, вскинул брови, словно пожимая плечами, и изобразил улыбку, которая была хуже плача. Это было всё.

<Глава 198>

Тучи висели низко, а ветер дул так сильно, что казалось, вот-вот хлынет ливень. Как это обычно бывало в дни, когда не выходили в море, дедушка и дядя с раннего утра разбрелись кто куда в поисках компании для распития соджу. В такие дни они оба, как правило, возвращались поздно, поэтому тётя, воспользовавшись случаем, тоже ушла к соседям, и в доме остались только Ихён и его отец.

Ихён провел весь день за рисованием. С тех пор как он приехал сюда, это был уже третий альбом. Когда-то он отказался от рисования, чтобы защитить себя, но теперь, наоборот, цеплялся за него.

Что было бы, если бы он сделал этот выбор тогда? Он знал, что сожаления бесполезны, но каждый раз, вспоминая годы, когда его руки бездействовали, он чувствовал досаду и нетерпение.

Пришлось признать: желание рисовать не исчезло, оно было лишь неестественно подавлено. Речь шла не о соревновательном стремлении рисовать лучше всех. Он жаждал свободы изображать то, что хочет, и так, как он это видит. Брендовая одежда или большие карманные деньги никогда не интересовали Ихёна; единственным, к чему он питал страсть и привязанность, было рисование.

Нет, не единственным.

Вначале это был человек, с которым, казалось, даже случайно не пересекутся пути. Инициатива сближения исходила от Лю, и именно он придал уверенности их туманным отношениям. Оглядываясь назад, Ихён понимал: он даже не успел по-настоящему пострадать от безответной любви или мучительного желания — сердце Лю оказалось в его руках как-то само собой, без особых усилий с его стороны.

Конечно, потребовалось время, чтобы его настороженность спала, но, будучи осторожным в начале, Лю впоследствии никогда не давал поводов для беспокойства и не ранил его неопределенностью.

Холод желания обвинить его и тепло желания оправдать по-прежнему боролись внутри Ихёна десятки раз на дню, так и не выявив окончательного победителя.

Из-за нахлынувших мыслей рука замедлилась. Ихён, делавший набросок бостонского пейзажа с фотографии на телефоне, обернулся, услышав, как за его спиной встал отец, читавший книгу. Отец снимал со стены куртку и просовывал руки в рукава.

— Сегодня лучше пропустить прогулку.

— ...

Отец не остановился и застегнул молнию на куртке.

Ихён слегка отодвинул дверь и выглянул наружу. Дворняга Джиндоль, которого дедушка взял у соседей, пока Ихёна не было, лежал, наполовину высунувшись из будки, но, увидев открывающего дверь Ихёна, навострил уши и поднялся. Этот дружелюбный пес начал ходить за Ихёном хвостом в первый же день его приезда.

Тем временем погода испортилась еще сильнее. Но отец не отступит от своего упрямства. Возможно, даже эта прогулка, повторяющаяся каждый день в одно и то же время, была для отца своего рода самонаказанием.

В тот момент, когда Ихён, оставив попытки отговорить отца, собирался закрыть дверь, чтобы подготовиться к выходу, раздался стук в ворота.

Обычно ворота не запирали до возвращения всех членов семьи ночью, но, видимо, их захлопнуло ветром, пока никто не видел. Ихён, толкнув дверь наружу, громко спросил:

— Кто там?

— ...Хозяин дома?

Ихён замер, услышав ответ после короткой паузы. То, как он на мгновение преисполнился надежды, а затем испытал разочарование, заставило его почувствовать неловкость и горечь, хотя никто не мог заглянуть ему в душу. Кого он ожидал увидеть?

С кривой усмешкой он надел тапочки и спустился во двор. Открыв ворота, он увидел господина Има, который стоял с неловким видом и выражением лица человека, проглотившего что-то неприятное.

Ихён поклонился в знак приветствия и, придерживая плечом ворота, которые так и норовили закрыться, поморщился от сильного ветра.

— Дедушки нет дома.

— Можно... поговорить с тобой минутку?

Облизнув губы с горьким видом, господин Им сказал это так, словно с самого начала пришел не к дедушке, а к Ихёну. Ихён отступил в сторону, освобождая проход. Он был готов к этому моменту с тех пор, как решил приехать сюда, поэтому не растерялся.

Он хотел провести гостя в комнату дедушки, но тот сказал, что у него дела и он скоро уйдет, и присел на край веранды. Из напитков для гостей в доме был только растворимый кофе, Ихён подумал было предложить его, но передумал. Открыв дверь комнаты, он попросил отца немного подождать, а затем тоже сел на веранду, оставив между собой и гостем расстояние, достаточное, чтобы там поместились два-три человека.

На краю двора под брезентом, прижатым камнями, чтобы его не унесло беспощадным морским ветром, была свалена в кучу всякая домашняя утварь: тазы, ведра, метлы.

Края брезента яростно развевались. Глядя на невинную мордашку собаки, которая, увидев незнакомца, не залаяла, а лишь склонила голову набок, Ихён поглаживал слегка сжатый кулак другой рукой.

— Морэ... здорова?

— …

Перехватив настороженный взгляд Ихёна, он добавил, словно оправдываясь.

— Я ничего такого не прошу. Просто хочу знать, здорова ли она.

— Простите, но пока я считаю, что вы можете представлять угрозу для них двоих, я не намерен отвечать ни на какие вопросы.

Чувствуя на себе взгляд господина Има, смотревшего на его профиль, Ихён продолжал неотрывно смотреть на собаку. Спустя некоторое время, господин Им отвел взгляд, глубоко вздохнул, достал сигарету и прикурил.

— В прошлом месяце родилась моя первая внучка.

— ...

Поздравлять в такой ситуации казалось неуместным, поэтому Ихён молча сидел, потирая внутреннюю сторону сжатого кулака.

— Обычно... это можно узнать только после проявления вторичных половых признаков... но в больнице сказали. Вероятность того, что она станет альфой, довольно высока.

Рука Ихёна замерла. Его голова сама собой повернулась к господину Иму.

— Говорят, очень редко дети рождаются с признаками, и хотя высокая вероятность не означает, что она обязательно станет альфой... но игнорировать эту вероятность нельзя.

Сизый сигаретный дым, который выдыхал господин Им, беспорядочно рассеивался перед лицом Ихёна, словно танцующий в безумии призрак. Глубоко нахмурившись, господин Им со сложным выражением лица смотрел куда-то во двор.

— Я решил начать готовиться к этому морально уже сейчас.

Именно господин Им был против отношений Морэ с Иханом, мужчиной-бетой, и скрывал пол дочери до сих пор, потому что в такой консервативной рыбацкой деревне женщину-альфу считали уродливым мутантом. И то, что он пришел к Ихёну и раскрыл семейную тайну, было равносильно косвенной просьбе передать Морэ весть о перемене в его отношении.

Ихён внимательно посмотрел на профиль господина Има, который за эти несколько месяцев постарел и осунулся так, словно прошли годы.

— Не знаю, на что она так решилась... но все пути перекрыты так, что не подкопаешься. Она ведь не такая жестокая девочка... Оставила родителей и вот так...

Голос господина Има затих, и он снова поднес сигарету к губам, затягиваясь. В его образе Ихёну померещилась Морэ.

«Твой отец тоже со временем простит. Он ведь с детства в тебе души не чаял».

Ихён помнил слезы Морэ, которая разрыдалась после слов дяди. Она выбрала путь, чтобы самой решать свою судьбу и счастье, но это не значило, что она была незрелым ребенком, отрицающим родительскую любовь.

Все любят по-своему. Делают выбор, основываясь на своем понимании любви, и в процессе чем-то жертвуют. Насколько Ихён видел и слышал в реальном мире, идеальной любви не существовало.

Признаться, где-то в подсознании он верил, что любовь Лю безупречна и совершенна, что в этой благодарной любви, которая компенсировала даже его прошлое, нет ни изъянов, ни слабостей.

— Передай ей... пусть хоть иногда звонит. Если я ей ненавистен, то пусть хоть ради матери...

Господин Им, чью сигарету больше чем наполовину выкурил ветер, затушил окурок о край веранды и встал.

На мгновение сердце дрогнуло, и возникло искушение сказать, что с ней всё в порядке, но, кажется, это было не его дело.

Когда господин Им поднялся, щенок, прибежавший вприпрыжку, начал обнюхивать его ноги. Господин Им взглянул на щенка и, словно решив, что слишком задержался, поспешно вышел со двора.

Щенок, проводивший господина Има до ворот, теперь подбежал к Ихёну и закрутился у его ног. Наклонившись, Ихён погладил шерсть щенка, который грыз и трепал носок его обуви, и, только сейчас почувствовав холод, потер руки и вернулся в комнату.

Отец, сидевший, прислонившись спиной к стене, встал. Ихён поспешно надел куртку, порылся в ящике, достал старый шарф и тщательно обмотал его вокруг шеи отца.

— Ветер очень злой.

Отец, стоявший с безучастным взглядом, как только Ихён убрал руки, повернулся и вышел из комнаты. Ихён взял два зонта, один для отца, и последовал за ним.

Ветер, казалось, дул не с одной стороны, а отовсюду, но не мог остановить шествие отца. Не обращая внимания на сопротивление ветра, отец поднялся на холм с обычной скоростью и, несмотря на пронизывающий ветер, заставляющий щуриться и ежиться, сел на скамейку, как обычно.

Ихён сел рядом и, глядя на море под обрывом, ничего не говорил. История с Лю закончилась вчера, и продолжения не было.

Море, яростно ревущее и бурлящее белой пеной, напоминало его сине-белые глаза.

Его сочувствие к боли прошлого Ихёна и его любовь, которая открыла возможность прощения, позволяющую хотя бы смутно понять отца... Ихён не мог считать всё это ложью.

Но, как ни парадоксально, если бы всё было ложью, было бы легче. Он был так растерян, потому что Лю дал ему одновременно любовь и предательство, сочувствие и молчание.

Лучше бы уже хлынул дождь, но пока они спускались с холма и проходили через центр деревни, небо только низко рычало. Лишь когда они подошли к началу северного подъема, ведущего к дому дедушки, где начинались аляповатые настенные росписи, Ихён почувствовал пару капель дождя на щеке и переносице.

И тут он заметил белый внедорожник, припаркованный перед муралом с семейством акул. Шаг Ихёна замедлился. Отец, который обычно двигался в своем темпе, не обращая внимания ни на что, тоже замедлил ход, подстраиваясь под него.

Лю вышел с водительского сиденья.

<Глава 199>

Несмотря на весь хаос и внутренний конфликт, мучивший его в последнее время, первым чувством при виде его была радость. Эта реакция показалась Ихёну настолько нелепой и обессиливающей, что он опустил голову и коротко, с опустошением, рассмеялся.

Говорят, кровь не обманешь? Или, может, что тело всегда честно?

Конечно, ни одна из этих фраз не подходила к ситуации. Но, отбросив ожесточенную борьбу разума и сердца, Ихёну почему-то вспомнились именно эти слова, когда он почувствовал мгновенный отклик своего тела на присутствие этого человека.

Следующей мыслью было то, как сильно он не вписывается в это место.

Лю был одет в джинсы, простую футболку, скромную куртку и кроссовки, но даже в таком виде выглядел здесь слишком изысканно и броско. Из-за плохой погоды вокруг не было ни души, но его экзотическая внешность и высокий рост были достаточны, чтобы привлечь внимание местных жителей.

Ихён приехал сюда не для того, чтобы заставить его нервничать, а чтобы сделать то, что должен, но было бы ложью сказать, что он совсем не представлял себе, что тот может приехать. В своих фантазиях, сталкиваясь с ним, он, не в силах принять решение, отводил взгляд. На этом фантазии всегда заканчивались.

Но наяву он мог смотреть ему прямо в лицо. Ему не верилось, что Лю стоит здесь, на том самом месте, где Ихён каждое утро и вечер проходил по дороге в школу, где постоянно слонялся с Морэ и Иханом. Казалось, будто герой фильма сошел с экрана, и Ихён не мог оторвать от него глаз.

Подойдя к Ихёну неспешным, но и не быстрым шагом, он с усилием поднял уголки губ в неловкой улыбке.

— Как... поживали?

Он был гладко выбрит, волосы аккуратно уложены, но вблизи его лицо выглядело ужасно. Кожа была тусклой, глаза ввалились. Не говоря уже о том, как сильно он похудел, отчего линия челюсти стала еще острее.

— Прошло всего несколько дней, такое приветствие кажется странным?

Сказав это и широко потерев подбородок, он старался создать видимость спокойствия, словно ничего особенного не происходит, но скрыть напряжение и осторожность ему не удавалось.

— Я подумал, что вы не сможете прийти... поэтому отменил наш сегодняшний ужин.

Это прозвучало как попытка легко пошутить, но Ихён не смог улыбнуться. В ответ на продолжающееся молчание Ихёна он тихо вздохнул и нахмурился, глядя на темные тучи.

— Уделите мне немного времени?

Ихён обернулся к стоящему рядом отцу.

— Идите домой. Я... поговорю немного и приду.

— ...

Взгляд отца переместился на Лю. Но в этом взгляде не читалось никаких эмоций.

Лю, казалось, колебался, не зная, будет ли вежливым поздороваться или это будет неуместно в данной ситуации. Со сложным выражением лица он сделал шаг вперед и почтительно поклонился. Ихён впервые видел, чтобы Лю кланялся в знак приветствия, а не протягивал руку для рукопожатия.

— Здравствуйте, я Лю Ви Кун, директор галереи, в которой состоит Со Ихён.

— ...

Глядя на профиль отца, который безучастно смотрел на Лю, Ихён первым сделал шаг и сказал, обращаясь к Лю:

— Пойдемте.

Но не успел он сделать и пары шагов, как его запястье потянули назад. Ихён с удивлением обернулся к отцу. Рывок был не сильным, но это отец тянул его.

— ...

Отец сделал шаг вперед, сокращая расстояние. Он развязал шарф, который Ихён повязал ему, и теперь сам обмотал его вокруг шеи сына. В этот момент Ихён перестал замечать даже стоящего рядом Лю.

Глаза отца по-прежнему были закрыты для чтения эмоций. Он по-прежнему не произнес ни слова. Но всё это время он слушал историю сына. Отец знал, кто этот внезапно появившийся мужчина с мутными голубыми глазами. И, вероятно... он беспокоился о боли, которую сын может испытать, последовав за этим человеком.

Грубые кончики пальцев отца на мгновение сжали конец шарфа и отпустили. Затем он забрал у Ихёна один из двух зонтов, облегчая его ношу, медленно развернулся и начал подниматься в гору.

Ихён не отрывал глаз от спины отца, пока тот не скрылся за поворотом.

Это не значило, что проблема решена или что они примирились. Скорее, это могло стать началом ожесточенного конфликта. Но именно этот конфликт был той задачей, через которую нужно было пройти давным-давно, чтобы достичь прощения. Без этого невозможно было ни решение, ни прощение, ни даже принятие своих шрамов как части личности.

— Если есть тихое место, где можно поговорить, давай поедем туда.

Услышав голос Лю, Ихён медленно повернул голову. В такой маленькой деревне его внешность была слишком приметной. Куда бы они ни пошли, внимание было обеспечено. Спрятав подбородок в шарф, он быстро и спокойно сказал:

— Лучше просто поговорить в машине. Поедем отсюда в другое место.

По пути редкие капли быстро превратились в ливень, который яростно обрушился на них, стоило им добраться до побережья. Дождь был таким же сильным, как и ожидалось после пасмурного дня.

Лю остановился у магазинов на въезде на пляж, сбегал в круглосуточный магазин за двумя стаканчиками кофе навынос, а затем, следуя указаниям Ихёна, сбавил скорость и свернул на боковую дорожку на краю пляжа. Это было место, где можно припарковать машину ближе всего к морю.

— Брат и нуна всегда занимались здесь серфингом. А я... сидел вон там, смотрел на них и так проводил время, — сказал Ихён, указывая на песчаный пляж перед магазинами.

— Почему бы тебе не попробовать разок?

Ихён вспомнил, как Морэ не раз предлагала: «Хочешь, научу?», и слабо улыбнулся, поглаживая стаканчик с кофе.

— И правда. Столько времени прошло, надо было хоть раз попробовать.

После этих слов повисло молчание. Ихён смотрел на пляж, раскинувшийся справа, а Лю — на профиль Ихёна. Оба лишь изредка подносили кофе к губам, словно вспоминая о нем.

Тишина была на удивление не ядовитой и не острой. Но это не было и тем прежним комфортом, когда они принимали друг друга без неловкости или необходимости что-то говорить. Они не были охвачены яростными эмоциями, как тогда, когда столкнулись в «Фантоме», но и смеяться, глядя друг на друга, теперь не могли.

— Лекарство, которое ты принимал после осмотра у Чхве Ину перед моей поездкой в Чикаго.

Когда голос Лю нарушил тишину, Ихён медленно повернул к нему голову. Мышцы на челюсти Лю, смотревшего на стаканчик кофе у себя на бедре, напряженно бугрились.

— В основном это были витамины... но там были подмешаны и очень слабые подавители. Нужно было перестраховаться.

— Я слышал это от Ину-хёна.

— ...

Лю резко обернулся к Ихёну. Реакция была быстрой. Словно сожалея о непроизвольном движении, он закусил губу и снова опустил взгляд.

Лю, который просил держать телефон включенным, сам ни разу не связался с ним. Ихён мог догадаться о его чувствах, понять, почему тот не может позвонить, хотя и не хотел этого понимания. Поэтому он не ждал.

Зато Ину звонил раз в день. Ихён думал не брать трубку, желая сосредоточиться только на здешних проблемах, но ему трудно было подавить любопытство: вдруг он услышит новости о Лю.

Он не хотел, чтобы тот приезжал, не хотел, чтобы звонил, но, с другой стороны, ему было интересно, как Лю проводит время. Ему был чужд этот противоречивый, неприятный осадок в душе: говорить, что ему всё равно, и при этом коситься в его сторону.

Ину снова и снова извинялся за свой внезапный поцелуй и с виноватым видом признался, что рассказал о нем Лю. Но Лю, хоть и реагировал на имя Ину болезненно, не стал поднимать тему поцелуя, чтобы что-то выяснить.

Ливень не собирался утихать.

Дождь лил так сильно, что казалось, будто стоишь под ним без зонта. Это напомнило день, когда они ели хого после возвращения из Гонконга. Тогда Лю подвозил его на этом же внедорожнике. Мысли сами собой перенеслись к тому моменту, когда Лю молча обнял его перед домом после встречи с дядей.

Помолчав некоторое время, Лю глубоко вдохнул, раздувая грудь, и медленно выдохнул. Ихён перестал думать и отпил немного кофе.

— Я не уверен, облегчит ли твою боль хоть немного то, что я скажу... но я подумал, что просто молчать только потому, что я не заслуживаю прощения — тоже не самая достойная реакция.

Ихён намеренно не смотрел на него. Царапая ногтем поверхность бумажного стаканчика, он ждал слов, которые Лю, вероятно, готовил в муках, без сна и еды.

— Я не смог остановиться.

— ...

— Я знал, что это тяжкий грех. И, в отличие от того, что думали Чхве Ину или Шушу, я даже не был уверен, что смогу объяснить это тебе. Но почему я не мог остановиться... я был настолько глуп и безрассуден, что ни тогда, ни сейчас сам этого не понимаю.

После короткого вздоха рассказ продолжился.

— Я хотел сделать тебя омегой, но больше этого я... хотел быть твоим альфой. Знаю, это звучит как оправдание, но это честная причина.

Поставив стаканчик в подстаканник, Лю положил руки на руль.

— Яростная сексуальная реакция, которую беты даже представить не могут, и слепой инстинкт защиты, как у верного пса... Эти качества альфы по отношению к омеге казались мне дикими и унизительными, поэтому я усерднее всех тренировался, чтобы стать Золотым. Но если бы тем, кто вызывает это во мне, был ты, я бы с радостью, добровольно надел на себя этот ошейник.

Его голос дрожал, но не был эмоциональным, словно он просеивал свои слова через сито, пока не осталась только голая суть. Чувствовалось, что он жестко подавляет эмоции каждый раз, когда они пытаются вырваться наружу.

— Я впервые почувствовал радость от того, что я альфа, способный на любовь, которая связывает нас на уровне более первобытном, чем просто разговоры и обмен чувствами, превосходя любовь между бетами... Но то, что я осознал себя как альфу через любовь — это только моя позиция. А ты — бета. И ты наверняка хотел любить меня как бета.

В поле зрения попала его рука, крепко сжимающая верхнюю часть руля. Рука Ихёна на стаканчике тоже невольно сжалась.

— Я жил, смеясь над тем, что нет ничего более пошлого, чем обещания вечной любви, но, как сказал Шушу, я тоже ничего не могу с собой поделать.

Издав сухой смешок, он слегка повернулся к Ихёну.

— Всё, что я говорил до сих пор — это правда.

— ...

— Никто и никогда больше не узнает запаха моих феромонов. Только ты можешь сделать меня альфой и позволяешь мне принять себя как альфу. Мой разум, мои чувства и даже суть моего тела за их пределами — всё это навечно твоё.

Содержание было громким, но он не говорил это как оратор. Наоборот, он звучал смиренно, словно нет ничего более ничтожного и жалкого, чем эти слова.

Только тогда Ихён поднял голову и встретился взглядом с Лю.

— Я говорю это не ради прощения. Я просто... посвящаю это тебе. Даже если ты не примешь, я не могу не отдать это тебе...

<Глава 200>

В отличие от того, как он колебался минуту назад, полный сожаления о недосягаемости собеседника, теперь его глаза смотрели прямо на Ихёна. Спокойные серо-голубые глаза не умоляли о чувствах и не требовали их.

В этот момент он был полностью поглощен лишь передачей своей любви. Будь то великая любовь или искаженная... такая, какая она есть.

Губы Ихёна дрогнули. Лю, зафиксировав взгляд на этом легком движении, глубоко вдохнул. Бросив быстрый взгляд на то, как напряглась его рука на руле, Ихён тихо произнес:

— Я не сомневаюсь в том, что вы сейчас сказали.

Хотя Лю изо всех сил старался этого не показывать, Ихён заметил, как в его глазах мелькнула слабая надежда. Осознавая, что Лю чутко реагирует на каждое его слово, Ихён обхватил бумажный стаканчик обеими руками.

— Но, несмотря на это, я всё ещё в замешательстве... не знаю, как воспринимать ситуацию, которая привела нас к этому.

Лю подался вперед, словно собираясь что-то сказать, но, закусив нижнюю губу, снова откинулся назад. Его рука на руле сжалась в кулак.

— Вы сказали, что хотели любить меня и как альфа... но я не знаю, что значит быть под властью феромонов.

— Тебе нет нужды и обязанности это знать.

— ...

Глядя в глаза Лю, который говорил быстро и решительно, Ихён покачал головой.

— Обязанность есть. Когда я не знал, что вы меня меняете, я... говорил, что люблю, и верил в это, но при этом не хотел знать вас как альфу.

— Моё желание изменить тебя — это потребность альфы, но я сказал это не для того, чтобы потребовать понимания, мол, я не мог иначе как альфа.

Ихён решительно покачал головой.

— Я говорю отдельно от того, что вы меня меняли. Я говорю не о том, что должен понять ваше действие, потому что не пытался узнать вас как альфу.

Лю, молча глядевший на Ихёна, провел рукой по лицу, отвернулся к лобовому стеклу и со стоном выдохнул.

— ...Хорошо.

Его голос был тихим, почти угасающим.

Склонившись над рулем и закусив нижнюю губу, он смотрел на залитое дождем море, словно с трудом удерживая в себе переполняющие эмоции. Ихён чувствовал то же самое.

До приезда сюда, когда он шел к нему в «Фантом», его переполняли замешательство, растерянность и бурлящее чувство предательства. Теперь же, когда первая волна эмоций улеглась, глядя на ситуацию, он чувствовал скорее грусть и сожаление.

— «Раз он Золотой Альфа, значит, он почти идеально свободен от феромонов. Я не очень разбираюсь, но, наверное, можно считать, что он почти как бета». Я просто так думал.

Так же, как он не проявлял особого интереса к тому, что Морэ — альфа.

Ихён низко опустил голову и посмотрел на бумажный стаканчик в руке. Он больше не хотел подходить к этому вопросу эмоционально, но горло перехватило, и говорить было нелегко.

— Я бета, так как же я смог спровоцировать ваши феромоны?

Лицо Лю, смотревшего перед собой, с напряженным выражением повернулось к Ихёну.

— Ину-хён ведь говорил. Зачем так подавлять феромоны? Чтобы стать бетой? Человек, который так тщательно может контролировать свои феромоны... почему же со мной, не омегой, а бетой, вы не смогли этого сделать?

Сожалея о том, что выплеснул эти бесполезные слова, словно нападая, Ихён отвернулся к окну пассажирского сиденья. Чувствуя, как горят глаза, он закусил нижнюю губу и нахмурился. Хотелось, чтобы в руке был не кофе, а алкоголь.

Спустя некоторое время с водительского сиденья послышался звук зажигалки: Лю тихо прикурил сигарету. Салон наполнился горьковатым запахом табака. После пары медленных затяжек Лю усталым голосом произнес:

— Я умел защищаться от внешних феромонов, провоцирующих меня, но, видимо, не смог справиться с внутренним стимулом, когда желание и любовь к кому-то заставили мои собственные феромоны двигаться.

— …

— Ты — первый, кого я так сильно желал, поэтому я не могу дать точный ответ, но, возможно, я мог контролировать феромоны других, но не знал, как контролировать себя, чтобы быть способным на зрелую любовь

Ихён не мог этого принять. То, что он получал от него, было не просто решением бытовых вопросов и обеспеченной жизнью. В нем всё ещё жило чувство наполненности от его сочувствия, советов, от моментов, когда он открывал ему своё прошлое и находил понимание. Он отнюдь не был незрелым человеком.

Но Ихён уже знал по опыту: даже зрелые люди иногда совершают незрелые ошибки.

Его отец до аварии матери тоже был человеком с мягким стержнем, не позволявшим чужим стандартам управлять его жизнью, одним из самых зрелых людей, которых мог представить себе маленький Ихён.

После медленной затяжки последовал тяжелый голос Лю:

— Это было не просто незрело, это было уродливо и эгоистично. Наверное, это самое ужасное, что можно сделать с любимым человеком.

Это не было самобичеванием ради того, чтобы вызвать жалость у Ихёна. Говоря об этом, он словно отстранялся от эмоций, как если бы речь шла о ком-то другом.

Глядя на остывающую чашку кофе, из которой он сделал всего пару глотков, Ихён вспомнил беспощадную холодность Ину, сравнившего «трансформацию» с изнасилованием. Его четкий вердикт, разделивший их на жертву и ублюдка.

Последние несколько дней Ихён размышлял, веря, что где-то должен быть правильный ответ. Но разорвать отношения с Лю... или принять его... Ни один из вариантов не приносил полного удовлетворения. Всё было не так просто и однозначно, как у Ину.

— Верно. Это был эгоистичный, уродливый и жестокий поступок.

— ...

— Но... это было не всё.

— ...

— И поскольку я это знаю... я не могу ни принять это, ни отвергнуть. Я топчусь на месте.

Вот в чём была честность. Бесконечное метание между невозможностью холодно оттолкнуть его и невозможностью полностью принять.

— Поскольку именно моё тело вы изменили... вынести приговор по этому делу могу только я, как пострадавшая сторона... И правильный ответ не где-то там, а в том решении, которое приму я...

Ихён надавил ладонями на веки. Лю, поспешно затушив сигарету, забрал у Ихёна бумажный стаканчик и поставил его в держатель. Повернувшись к нему, он протянул руку, но не решился коснуться плеча.

— Да, верно. Только ты можешь вынести мне приговор. Твоё решение и будет правильным. Никто не вправе навязывать тебе другие стандарты или судить твой выбор.

Чтобы сдержать слёзы, Ихён сильно зажмурился. Словно не в силах больше смотреть на это, Лю обхватил его за шею сзади и притянул к себе. Его губы коснулись виска.

— Помнишь, что я говорил тогда? В Чикаго. Когда мы впервые признались друг другу в любви.

Нельзя было легко забыть тот момент, когда он впервые в жизни произнес слово «любовь» и услышал его в ответ.

— Я просил тебя: что бы ни случилось в будущем, пусть искренность этих слов не подвергается сомнению и не будет разрушена.

— ...

— Я не смею даже заикнуться о прощении перед тобой. Просто... знай, что я люблю тебя. Я сдержу слово и сделаю так, что никто не почувствует моих феромонов. Я буду здесь, храня это обещание...

Ихён покачал головой. Он решил перестать притворяться полным злобы и загонять себя в угол, он захотел быть честным. Казалось, так будет легче.

— Я не знаю... Я действительно ненавижу вас, хочу осыпать упрёками за то, что вы довели всё до такого... но если я уйду... что будет с вами?

Отстранившись, Лю крепко сжал плечи Ихёна. И, склонив голову, встретился с ним взглядом. Его глаза были красными от лопнувших сосудов, но больше не дрожали.

— Ихён-а.

— ...

— Ещё до того, как ты узнал о «трансформации», ты знал, что должен поехать в Париж. Не жертвуй своим путём ради того, чтобы простить меня.

Воспоминания о том, как он опирался на него в поисках утешения и как благодаря его любви смог встретиться лицом к лицу со своим прошлым, не были осквернены. Однако продолжать искать в другом человеке ту ценность, которую не можешь дать себе сам, — это не любовь. «Трансформация» была не единственной причиной, по которой он должен был уехать.

Лю снова мягко притянул Ихёна к себе.

«Я в порядке. Я действительно в порядке», — несколько раз прошептал он ему на ухо.

— Я буду продолжать любить тебя. Если ты вдруг захочешь меня видеть, пусть даже из прихоти, я тут же примчусь. А если потом скажешь, что видеть меня не желаешь, я сразу исчезну. И неважно, сколько раз это повторится. Поэтому не отказывайся ни от чего из-за меня.

Ихён судорожно вздохнул. Он крепко сжал рубашку на груди Лю.

— Ты уже и так достаточно... изменился из-за меня.

Этот мягкий, проникающий в душу голос принадлежал тому Лю Ви Куну, которого он знал. Но он не хотел брать от него только мягкость.

— Париж — не такое уж недоступное место. Ты же знаешь. Я и так летаю туда пару раз в год, а если там будешь ты, разве я не смогу прилетать раз в месяц? Или даже раз в неделю? Физическое расстояние — это пустяк.

Ихён знал, что он не приедет. Но закусил губу и кивнул. Он сжал пальцы, ещё крепче вцепившись в его рубашку. Шум дождя, обрушивающегося на машину словно тонны песка, был даже спасением. Казалось, они отрезаны от всего мира — или сами отгородились от него, — оказавшись вдвоем в этой дождливой ловушке.

<Глава 201>

Пока их эмоции не улеглись, или, по крайней мере, пока они не смогли скрыть их, чтобы это выглядело так снаружи, они просто молча слушали шум дождя.

Ихён, прислонившись щекой к плечу Лю, медленно оттолкнулся рукой от его груди, выпрямляясь, и машина медленно выехала с пляжа.

На обратном пути до небольшой площадки под подъемом, где они встретились ранее, оба не произнесли ни слова. У Ихёна был свой зонт, но Лю достал из багажника огромный зонт, похожий на пляжный, который всегда возил с собой, раскрыл его, и они вместе начали подниматься в гору.

Даже добравшись до ворот, никто из них не мог просто развернуться и уйти. Ихён долго смотрел на Лю, стоявшего вплотную под зонтом. В те времена, когда он каждый день проходил через эти ворота, он даже представить не мог, что настанет день, когда кто-то войдет в его жизнь так глубоко. Казалось, что настоящее внезапно вторглось в мертвое прошлое.

Взгляд Лю, устремленный на Ихёна, был спокойным. Его воля не смущать Ихёна, не выказывать тоски, желания прикоснуться, остаться вместе или удержать, была твердой.

— Будьте... осторожны за рулем.

Лю слабо улыбнулся и кивнул, словно услышать эти слова от Ихёна было самым драгоценным, хоть и горьким счастьем в мире.

Пройдя через узкий двор и поднявшись на веранду, Ихён оглянулся: зонт Лю всё ещё торчал над воротами. Оторвав взгляд от неподвижного зонта, он вошел в комнату. Отец включил лампу на низком столике и рассматривал рисунки Ихёна. Это случилось впервые, но Ихён был настолько измотан душевно и физически, что у него не осталось сил ни удивиться, ни растрогаться.

Эмоции, которые он так старался подавить, находясь рядом с ним, медленно просачивались наружу. Прислонившись спиной к стене и сползая на пол, он почувствовал, как перед глазами всё поплыло, словно слёзы только этого и ждали.

Он подтянул колени и положил на них руки. Стоило опустить голову, как тяжелые капли слёз тут же упали на джинсы. Он сжал кулаки, но не смог полностью заглушить всхлипывания. И всё же отец не обернулся. Но это было неважно. Наоборот, так было даже лучше.

Отец, переживший разлуку с любимой, возможно, знал, что в такой момент никакие утешения не помогут.

Если не хоронить прошлое, а постоянно призывать его в настоящее, однажды оно может переродиться в ином облике и с иным смыслом. Может наступить момент, когда рана превратится в индивидуальность. Но сейчас даже такая надежда не могла притупить боль.

Ему хотелось распахнуть дверь, выбежать наружу, догнать его — того, кто, возможно, всё ещё стоит у ворот или не успел уйти далеко, — бросить всё и просто обнять. Шум дождя очень медленно, спустя долгое время, начал стихать.

***

Пара крепко держалась за руки, переплетя пальцы. Их плечи были плотно прижаты друг к другу. Казалось, они не обсуждают ничего важного, но каждая фраза одного вызывала бурную реакцию другого. Даже убирая арендованный роутер в передний карман сумки, мужчина не разжимал руки. Несмотря на середину октября, на коленях у каждого лежало по соломенной летней шляпе. Пара на пике счастья. Похоже, молодожены, отправляющиеся в свадебное путешествие в жаркие страны.

Ихён сидел на скамейке неподалеку на случай, если его вызовут из-за проблем с багажом после регистрации. Он бесцельно смотрел на пару, сидевшую напротив всего в двух шагах, но когда они начали шептать друг другу на ухо что-то сладкое, он незаметно отвел взгляд.

Семья из четырех человек, входящая в аэропорт с тележкой, нагруженной чемоданами; компания друзей лет двадцати, которые, несмотря на медленно движущуюся очередь на регистрацию, оживленно болтали и шутили; иностранный бизнесмен, спешащий с паспортом и билетом в руках, видимо, опаздывая...

С интересом разглядывая разных людей, Ихён наклонился, положил подбородок на руки, скрещенные на коленях, и посмотрел на сидящую рядом Ю Ни. Она, казалось, о чём-то задумалась с легким напряжением на лице, но, заметив взгляд Ихёна, встретилась с ним глазами и широко улыбнулась.

Когда Ихён улыбнулся в ответ, она протянула руку и взъерошила ему волосы.

— Директор сказал, что сегодня... задержится в «Фантоме» допоздна из-за финальной проверки совместной выставки.

Похоже, она думала, что Ихён ждет Лю. Но Ихён, к собственному удивлению, был абсолютно чист от таких ожиданий. Он просто слабо улыбнулся и кивнул.

Ю Ни не знала, но вчера вечером Ихён ходил в «Фантом», чтобы встретиться с ним.

Поднявшись на второй этаж, он увидел его стоящим в центре выставочного зала, прямо напротив лестницы. Лю размышлял над расположением работ.

Это было то самое место, где они встретились впервые. Охваченный странным чувством, Ихён не стал подходить к нему сразу, а остановился, прислонившись к перилам, и некоторое время наблюдал за ним.

В их первую встречу он медленно поднимался по лестнице, являя себя миру, а Ихён стоял именно там, где он сейчас, помогая Ю Ни и Джу Хану. Его первым впечатлением были мощная, подавляющая аура — тогда он подумал, что это, должно быть, Золотой Альфа, — и яркая внешность.

«Откуда вы знаете управляющую Хан?» — это было единственное, что тогда интересовало Лю в Ихёне.

Глядя на него сейчас — с закатанными рукавами рубашки, просматривающего список работ и потирающего брови, — Ихён даже невольно усмехнулся тому, как сильно всё изменилось со временем.

Заметив Ихёна, Лю тоже улыбнулся, пусть и неловко, и положил папку, которую держал в руках, на стойку.

Поскольку последние три дня после возвращения с Восточного моря Ихён жил в офисте Джу Хана, он видел Лю впервые с того момента, как они расстались у ворот дома деда.

— Я свяжусь с вами... когда доберусь туда.

Обменявшись парой слов о работах, представленных на выставке, Ихён сказал это, поглаживая себя по руке. Лю, плотно сжав губы, коротко кивнул. Так же, как кивнул Ихён, зная, что слова Лю о том, что он приедет в Париж повидаться, — ложь.

А потом Ихён первым поцеловал его, пока тот смотрел куда-то вниз. Когда он схватил его за шею, притянул к себе и накрыл его губы своими, грудь Лю, прижатая к его груди, мгновенно окаменела от напряжения. Но когда Ихён повернул голову, углубляя поцелуй, Лю отбросил колебания и крепко обхватил его за талию. Это было объятие человека, который готов отбросить всё, лишь бы удержать одного только Ихёна.

Дыхание Лю, который склонился так низко, что уткнулся в него всем лицом, прерывалось и мелко дрожало. Гладя его отросшие волосы, Ихён с силой втянул его нижнюю губу — так, как Лю всегда делал с ним. Из-под полуопущенных век тот смотрел на него с болезненной улыбкой.

После поцелуя, пропитанного запахом, который он никогда не забудет и по которому уже скучал, Ихён вышел из «Фантома» и бродил по улицам до глубокой ночи.

***

— Кажется, проблем нет. Пойдем внутрь?

Убедившись, что прошло больше пяти минут, Ю Ни первой встала, вешая на плечо сумку, лежавшую рядом. Ихён с рюкзаком за плечами ещё раз оглянулся на всё ещё многолюдный холл и последовал за Ю Ни к зоне вылета.

Казалось, что где-то там стоит он, в своих неизменных солнцезащитных очках, торчащих из нагрудного кармана, и наблюдает. Даже если это было правдой, у Ихёна не было желания искать его и проверять. И даже если его там не было, это было всё равно, как если бы он смотрел.

Перелет в аэропорт Шарль-де-Голль с пересадками в Шанхае и Амстердаме был долгим, более двадцати пяти часов. Сиденья эконом-класса были тесными и жесткими, но Ихён не чувствовал ни скуки, ни неудобства. В темном салоне самолета, подставив левое плечо уснувшей Ю Ни, он думал только об одном.

***

— Я напоследок осмотрела выставочный зал. Расстановка хорошая.

— Ты столько лет управляешь галереей, чего уж теперь удивляться.

На похвалу управляющей Хан Лю отреагировал сухо, стряхивая пепел с сигареты в пепельницу и поднося её к губам. Глядя на его изможденный вид, управляющая Хан беззвучно и горько усмехнулась.

За день до VIP-открытия, закончив дела вне офиса, она заехала к Лю под предлогом отчета и встречи, но на самом деле она больше беспокоилась о нем. Как и ожидалось, Лю только что вернулся, проработав весь вечер без ужина. Он почти не притронулся к гамбургеру, который купила Хан. Проглотил лишь несколько картофелин фри — и всё.

— Раз Ю Ни нет, завтра я приеду к девяти. Ты, управляющая Хан, подходи часам к десяти.

— Там же есть Джу Хан.

— Разве можно ему доверять? Это первое крупное мероприятие без Ю Ни, так что я должен быть там с самого начала и всё контролировать.

Затушив наполовину выкуренную сигарету, Лю выпрямился, перестав опираться на стол, и сделал глоток пива. Наблюдая за тем, как он проводил последние несколько недель, управляющая Хан вместо слов утешения собрала пиджак и сумку и встала с места.

— Картину... убрал?

Лю, шедший впереди, остановился посреди гостиной и обернулся. Она смотрела на пустое место над диваном, где раньше висело «Отчуждение». Лю пожал плечами, потер шею сзади и усмехнулся. А затем первым направился в прихожую.

Даже обувшись, управляющая Хан не ушла сразу. Помедлив, она легонько ткнула Лю в живот.

— Может, сходим выпьем?

— Жалеешь меня?

— А нельзя? У тебя лицо, требующее значительного сочувствия.

Лю фыркнул, сунул руки в карманы брюк и прислонился плечом к стене коридора.

— Спасибо, конечно, но я устал. Чтобы выдержать завтрашнюю вечеринку, нужно немного поберечь силы.

После ухода Хан Лю вернулся в столовую, убрал остатки еды и поставил стакан в раковину. Выходя из кухни, столовой и гостиной, он по очереди гасил свет.

Поднявшись по лестнице, слабо освещенной светом со второго этажа, он прошел по коридору с белыми стенами, вошел в спальню, откинул голову назад и размял шею. Глаза закрылись, вырвался вздох. Единственным источником света в комнате было непрямое освещение из коридора, ведущего в ванную, но он не чувствовал необходимости делать ярче.

Уронив руки вдоль тела, Лю огляделся вокруг, словно человек, у которого внезапно отняли все дела, и он растерялся. Затем, отбросив челку со лба, он подошел к холодильнику у дивана и налил виски в стакан, заполнив его наполовину. Рухнув на диван, он развернул высокое кресло на пол-оборота.

Глотая виски без льда, он в темноте долго смотрел на одну-единственную картину, висевшую на стене прямо напротив кровати.

<Глава 202>

От галереи H&W на 69-й улице до квартиры Лю, выходящей на юго-восточную окраину Центрального парка, обычно хватало 5 минут на машине или 10 минут пешком. Но в последний день года всё было иначе. Не только дороги, ведущие в Мидтаун, где в самом разгаре была церемония «Падения шара» (Ball Drop), но и весь Манхэттен стоял намертво, словно превратившись в одну сплошную парковку.

Но Лю некуда было спешить. Скрестив руки на груди и глубоко откинувшись на сиденье, он безучастно смотрел в окно на проплывающие мимо возбужденные и счастливые лица людей. Хотя в среднем зима в Нью-Йорке была теплее, чем в Сеуле, здешний холод почему-то всегда заставлял ежиться сильнее, чем показывал термометр.

На улице моросил дождь, но по радио, которое тихонько включил водитель, репортер звонким голосом сообщал, что на церемонию «Падения шара» собралось два миллиона человек.

При мысли о двухмиллионной толпе на Таймс-сквер у него началась мигрень. Впрочем, дело было, конечно, не в воображаемой толпе. Когда он был сосредоточен на работе, жить еще было можно, но стоило появиться хоть минутной паузе — стресс становился невыносимым. Головные боли и бессонница мучили его уже несколько месяцев, но единственным лекарством, которое он себе прописал, были алкоголь и сигареты.

Лю наполовину опустил стекло и прикурил. Шум улицы стал ближе. Компания из пяти-шести молодых людей лет двадцати с небольшим с шумом прошла мимо, дудя в вувузелы. Лю, сделав всего пару затяжек, потушил сигарету и закрыл окно.

Если бы не звонок из отеля сегодня днем, его настроение не упало бы так низко. Лю даже забыл, что делал бронь, но сотрудники отеля любезно перезвонили клиенту, который не явился, хотя забронировал номер стоимостью более десяти тысяч долларов за ночь, да еще и по завышенной праздничной цене.

Это был номер, забронированный в надежде, что он приедет в Нью-Йорк вместе с Ихёном, чтобы тот мог с комфортом наблюдать за церемонией. Чтобы заполучить номер с видом, позволяющим увидеть падение новогоднего шара прямо перед глазами, Лю пришлось даже задействовать свои связи. Но теперь это был ненужный груз, подарок, у которого не осталось адресата.

Сотрудник отеля, с запинкой сообщивший, что даже без заселения возврат средств невозможен, услышав ответ Лю, что это не имеет значения, бодро поздравил его с Новым годом и отключился. Возможно, собеседнику стало легче, но Лю после этого звонка с трудом мог сосредоточиться даже на работе.

Он уехал из Сеула, словно убегая от воспоминаний об Ихёне, но даже здесь, где они никогда не были вместе, он не мог освободиться от мыслей о нем.

Головная боль сжимала виски всё сильнее, и Лю в конце концов начал пить виски, который был в машине. Только медленно осушив два стакана, он смог кое-как добраться до квартиры. Извинившись перед водителем, предоставленным H&W, за то, что не подготовил отдельный подарок, и передав ему чаевые вместо презента, Лю коротко поздравил его с Новым годом и вышел из машины. Один из швейцаров, узнав машину Лю, поспешно подошел, раскрывая зонт.

Только поднявшись на лифте и оставшись один, он почувствовал, что может немного перевести дух. Внутри солидного элитного кондоминиума в Верхнем Ист-Сайде праздничная атмосфера улицы казалась далекой, словно фестиваль в другом мире. И это было к лучшему.

Войдя в прихожую, он тут же снял пальто, небрежно бросил его на стул у кухонного острова, открыл холодильник и достал пиво.

Стоя перед холодильником, он залпом выпил половину и медленно подошел к окну в гостиной. Глядя на небоскребы вокруг Центрального парка, сияющие ярче обычного, он допил остатки пива.

В Сеуле уже наступило утро нового года. В Париже... В Париже чуть позже, там только занимался рассвет первого дня нового года. Если это он, если это Ихён, то он, возможно, уже усердно начинает свой день. Или, может быть, лежит под одеялом, давая себе обещания на год. Представив Ихёна, который в синеватых сумерках водит глазами, погруженный в разные мысли, Лю тряхнул плечами и усмехнулся.

Он находился в Нью-Йорке уже около трех недель ради выставки Петтибона, которую проводил совместно с H&W. Завтра, первого января, у него был выходной, а 2 января, после посещения открытия выставки, все обязательные мероприятия в расписании Лю заканчивались. Но билет на самолет до Сеула он всё ещё не забронировал.

Он не собирался ехать к нему, и этот город, как и Сеул, был одинаково пуст без него, но Лю сам не понимал, почему бессмысленно откладывает дату бронирования.

Подумав, что собственное непонятное поведение уже перестало казаться ему странным, он усмехнулся, словно вздохнул, и повернулся, чтобы достать еще одну бутылку пива, так как прежняя опустела.

Направляясь на кухню, он остановился от внезапного звонка. Звонили из лобби. У него было несколько знакомых, живущих в Нью-Йорке, но не настолько близких, чтобы приходить без предупреждения. Может быть, водитель в знак благодарности за чаевые быстро купил что-то и вернулся.

Но гость, о котором сообщили по интеркому, оказался неожиданным.

После того как он разрешил ему подняться, прошло 2–3 минуты, и в дверь позвонили.

В коридоре стоял Шушу в нелепой шляпе, похожей на реквизит фокусника-неудачника, с надписью HAPPY NEW YEAR, и с вувузелой во рту.

— Что за...

— В отеле давали. Я и тебе принёс.

Хотя вопрос не относился к его наряду, Шушу ответил именно так и внезапно протянул шляпу, которую прятал за спиной. Лю вздохнул, повернулся и первым скрылся в доме.

— Я прилетел сюда, потому что мне стало жаль тебя — представлял, как ты встречаешь Новый год в одиночестве, а реакция вот такая?

— Я зарабатываю деньги, с чего меня жалеть?

Лю достал новое пиво, скрутил крышку и поднял бровь, глядя на вошедшего следом Шушу.

— Филиал в Нью-Йорке не открывается, а ты мучаешься с делами H&W. По сути... это можно считать убытком.

Сумма, которую он получил за аренду своих коллекций и коллекций отца, хранившихся в Гонконге, для H&W, сама по себе была немалой. Но поскольку контракт заключался на условиях обещания поддержки и помощи со стороны H&W в процессе открытия и становления нью-йоркского филиала «Фантома», в конечном итоге сделка действительно не окупалась.

Открытие нью-йоркского филиала было отложено на неопределенный срок (фактически отменено), и хотя Хлоя Кент выразила благодарность за выполнение контракта, в бизнесе благодарность не имеет реальной ценности. Лю был вынужден признать, что это дело стало его полным провалом в бизнесе и, как сказал Шушу, убытком.

— О? Когда ты купил это? Приехав сюда? Или она была у тебя раньше? Привёз из Гонконга?

Проходя мимо кухни и собираясь сесть на диван, Шушу с радостным видом указал на картину, висевшую на стене напротив. Это была работа Эдварда Хоппера, которую Лю купил у отца для Ихёна. Это не была одна из самых известных работ, но любой узнал бы характерный стиль Хоппера.

Лю отвел взгляд под предлогом того, что пьёт пиво, и уклончиво ушел от ответа. Шушу, видимо, не так уж сильно хотел знать происхождение картины, поэтому не стал настаивать.

— И диван новый? И обеденный стол я раньше не видел. Ты ведь бываешь в этой квартире максимум раз в год, когда ты успел... так всё обновить...

Голос Шушу, догадавшегося, что Лю планировал жить в этой квартире с Ихёном, постепенно затих.

Хотя она была не такой просторной, как его дома в Сеуле или других городах, он хотел начать всё с Ихёном здесь. Конечно, он планировал снять отдельную мастерскую, но чтобы тот мог взяться за кисть в любой момент и дома, одну из трех спален уже переделали в студию. До приезда в Нью-Йорк Лю держал эту комнату запечатанной, точно так же, как так и не смог спуститься в подвальную студию, где жил Ихён.

Всё, что он готовил, чтобы удержать его, превратилось в удавку с шипами, которая теперь затягивалась на его собственной шее, впиваясь в плоть.

Встретившись на мгновение с жалостливым взглядом Шушу, Лю постарался перевести разговор в легкое русло.

— В такое время наверняка сложно найти отель. Ты ловкий, да?

— Всё-таки я был ньюйоркцем несколько лет. Подключил связи. Ну и денег потратил.

— Хочешь пива?

— Пей меньше.

— Иначе я вообще не смогу уснуть.

— Лучше возьми рецепт на снотворное.

Принимая бутылку пива от Лю, Шушу нахмурился.

— Говорил, что приехал из жалости, а сам пришёл нотации читать.

— Ты месяцами только и делаешь, что работаешь, совсем не общаешься с людьми. Собираешься стать отшельником? Ты ведь ещё не помирился с Ину, да?

— Какое там «мириться». Мы же не дети.

Лю уселся напротив двухместного дивана, на котором сидел Шушу, и, облокотившись на подлокотник, наклонился вперед с игривым выражением лица.

— Чжэн Шуйянь. Не знаю, о чём ты думаешь, но всё это время я был занят подготовкой к выставке. За два месяца раза три или четыре летал в Гонконг. Если то, что я слишком усердно работал и в суматохе не смог найти время повеселиться с друзьями, заставило тебя волноваться, то извини. А?

Но тревога в глазах Шушу ничуть не исчезла. Лю, вздохнув с закрытым ртом, поставил бутылку пива и встал с дивана.

— Пойдем. Раз уж ты прилетел сюда с претензией, что я с тобой не играю, надо хотя бы выпить с тобой. Я приму душ и переоденусь, подожди. Это быстро.

<Глава 203>

Глядя вслед Лю, исчезающему в коридоре, где располагались спальни, Шушу потеребил бахрому на своей вувузеле и незаметно встал с места. Планировку квартиры он знал хорошо. После того как Лю унаследовал её, они несколько раз останавливались здесь вместе. В этой же квартире он временно жил после скандала с Хон Сон Ю, перед тем как вернуться в Сеул.

Дверь в самую дальнюю, хозяйскую спальню была приоткрыта на ладонь. Услышав шум воды в ванной комнате при спальне, Шушу тихонько толкнул дверь.

Ночной пейзаж Нью-Йорка за панорамным окном темной спальни был всё так же великолепен. От этой красоты мгновенно захватывало дух, так, что ноги слабели. Он невольно замер, и из груди вырвался вздох восхищения.

Благодаря расположению в южной части Пятой авеню, слева, прямо перед носом, нависала мощная стена плотно стоящих небоскребов, а за Центральным парком разворачивалась панорама динамичного скайлайна.

Шушу усмехнулся в темноте, вспомнив, как Ину, когда они втроем были здесь, с шокированным лицом пробормотал, что половина стоимости этой квартиры, за которую в любом другом крупном мегаполисе можно было бы купить особняк, наверняка приходится на этот вид.

Но легкая улыбка на его лице застыла и вскоре исчезла. Несложно было представить, что чувствовал Лю, желая показать этот ночной вид Ихёну.

Тихо вздохнув, Шушу положил конверт, который принес с собой, на длинный стол лаконичного дизайна, стоявший перед панорамным окном напротив кровати. Это был билет на самолет из Нью-Йорка в Париж, забронированный на имя Лю Ви Куна.

Лю был человеком, способным получить всё, что пожелает, своими силами, но даже такому человеку иногда нужны поддержка и уверенность, исходящие от других. Особенно в моменты, когда он робел перед любовью.

Шум воды в ванной внезапно стих. Поспешно повернувшись, чтобы уйти, Шушу снова замер перед выходом из комнаты. Здесь, в Нью-Йорке, почти в семи тысячах миль от Сеула, висело «Отчуждение».

После отъезда Ихёна в Париж Лю ни разу сам не произносил его имени, а если кто-то другой упоминал его, он никак не реагировал. Не то чтобы он забыл — скорее, казалось, что он решил забыть. Он настолько скрывал свои чувства, что можно было подумать именно так.

Но он не забыл и не собирался забывать. Просто он не был тем человеком, который жалуется на боль и просит совета у окружающих. То, что он привез картину сюда ради всего лишь месячной командировки, говорило само за себя.

С чувством, похожим на то, когда в детстве случайно подглядываешь в блокнот отца, казавшегося таким большим и сильным, и видишь там сугубо человеческие тревоги, Шушу опустил глаза и поспешно вышел из комнаты.

Лю вышел в коридор минут через пять, с пальто, перекинутым через руку, и еще не до конца застегнутой рубашкой.

— Тебе ведь не обязательно место на Таймс-сквер, чтобы увидеть обратный отсчет? Ты же наверняка всё это уже пробовал. Поедем на Мотт-стрит (Mott Street), выпьем гаоляна под шашлычки из баранины и встретим Новый год пьяными в стельку. Как в старые времена.

Бросив пальто на спинку дивана, Лю предложил поехать в Чайнатаун, застегивая пуговицы рубашки. Глядя на Лю, который изо всех сил притворялся веселым, Шушу после колебаний с трудом заговорил.

— Не слишком ли... велико для талисмана? Особенно чтобы тащить это в Нью-Йорк.

— Что именно?

Застегивая третью пуговицу, Лю бросил на него быстрый взгляд.

— Картина Ихёна.

— ...

Его руки на мгновение замедлились, но, притворившись, что сосредоточен только на пуговицах, он лишь молча прикусил нижнюю губу.

— Ихён в середине этого месяца впервые представил свои работы через «The Hands».

Застегнув последнюю пуговицу, Лю поднял голову и, глядя в потолок, провел языком по внутренней стороне щеки. Он всем видом показывал, что эта тема ему неприятна, но Шушу не собирался прекращать попытки спровоцировать его на эмоции.

— Обе картины были проданы сразу после публикации. Работы были действительно впечатляющими. Гораздо более честные, глубокие, но при этом выражение ясное и простое...

Почесав бровь средним пальцем, Лю повернулся и пошел к холодильнику за пивом.

— Ты, случайно, не...

Лю, прерывая осторожное начало фразы Шушу, с стуком поставил на столешницу пиво, от которого сделал один глоток.

— Что тебе интересно? Не купил ли я эти картины, наплевав на решение и усилия Со Ихёна испытать свои возможности собственными силами? Не это ли ты хотел спросить?

— ...

Он сказал это, думая, что Лю, будь он прежним, захотел бы владеть всеми работами Ихёна и хотя бы издалека присматривать за ним. Но Лю проявлял невероятную осторожность и уважение к Ихёну, такие, которые Шушу даже не мог себе представить.

— Я не подумал. Извини. Но... ты ведь всё знал об Ихёне. Ты следил за ним. Тогда почему ведёшь себя так, словно это больше не проблема?

— А что ты вообще хочешь от меня услышать? — Лю повысил голос.

Вздернув подбородок к потолку от досады, он заходил по комнате, и его встревоженный взгляд остановился на Шушу.

— Хочешь увидеть, как я рыдаю и жалуюсь, что мне тяжело до смерти? Что изменится от того, что я буду рассказывать об этом окружающим?

Надув щеки и глубоко вздохнув, Лю взъерошил уложенные для выхода волосы, вернулся в гостиную и тяжело плюхнулся на место напротив Шушу.

— Наверное, есть люди, которые так преодолевают трудности. Жаль, но твой друг не из их числа, — пробормотал Лю севшим голосом, откинув голову и упершись затылком в спинку дивана.

— Тогда поезжай к нему. Сделай хоть что-нибудь. Поезжай, сделай что-нибудь, скажи что-нибудь и разберись с Ихёном.

Лю, который всё так же, откинув голову, смотрел на Шушу сверху вниз, вдруг произнес:

— Всё, что ты говорил, — правда.

Бросив эту фразу без всякого контекста, он рассмеялся, подрагивая плечами, словно вспомнил какую-то забавную историю из прошлого. Нет, это было скорее похоже на горькую усмешку. Он несколько раз провел ладонью по лицу, пока смех окончательно не исчез.

— Ты говорил мне, когда рассказывал о Хон Сон Ю. Что даже если мне кажется, что ты глуп, и я беспокоюсь, — это твой способ любить. Что у тебя есть право прожить свою жизнь так глупо, как ты хочешь.

— ...

— И не только это.

Выпрямившись, Лю наклонился вперед и взял пачку сигарет с края журнального столика. Пока его не было, в доме убрались, и пепельница была чистой, но Шушу заметил несколько новых пачек сигарет, сложенных под столешницей.

Привычным движением закурив, он положил зажигалку на стол и сказал:

— То, как ты по-своему принял прошлое с Хон Сон Ю. Твои мысли об этом... Я хотел, чтобы он принял меня именно так.

Лю издал тихий смешок, словно высмеивая собственную поверхностность и то, как быстро он поменял позицию, когда ситуация изменилась, и, прикусив губу, сменил выражение лица.

— Прости за всё, что я наговорил о твоей любви со своей колокольни.

— ...

Глаза Шушу расширились от этого тяжелого, искреннего извинения. Он покачал головой, давая понять, что извинения не нужны, но Лю не смотрел на него.

Упершись локтем в бедро, Лю держал сигарету, о которой, казалось, забыл после первой затяжки, и пристально смотрел на поднимающийся дым. Словно описывая видение в этом дыму, он заговорил как завороженный:

— Когда я был в Лондоне, я встречался с Хон Сон Ю.

Глядя на беззащитное лицо Шушу, который не понял смысла слова «встречался» и выражал лишь легкое любопытство, Лю сильно нахмурился.

— Несколько месяцев мы спали, когда нам обоим хотелось.

— А...

Губы Шушу приоткрылись, вырвался невольный стон. Он откинулся на спинку дивана. Лю не стал добавлять никаких объяснений, давая ему осознать ситуацию.

Чтобы первый шок на лице Шушу сменился спокойствием, потребовалось меньше времени, чем ожидалось. Лю затушил сигарету, которую почти не курил, собираясь продолжить исповедь.

— Я отговаривал тебя, когда ты впервые представил мне Хон Сон Ю...

— Потому что он подошел ко мне намеренно?

— ...

— И ты не мог сказать мне до самого конца, потому что боялся, что я не выдержу удара.

Взяв фиолетовую шляпу, лежавшую рядом, и теребя её край, Шушу опустил глаза и улыбнулся.

— Верно. Наверное, если бы я услышал это тогда, я бы не справился. Скорее всего, я бы обвинил тебя, ни в чем не повинного, и загнал бы в угол. Тогда...

С неопределенной улыбкой человека, вспоминающего те страстные, но незрелые дни, Шушу немного помолчал.

— Каким я был тогда... что бы мне кто ни говорил, я бы всё равно приехал сюда с Хон Сон Ю. Так что... хорошо, что ты тогда не сказал.

Чувствуя тяжесть от того, что нужно что-то сказать, Лю открыл рот и вдохнул, но понял, что ему больше нечего добавить Шушу, который уже перелистнул прошлое.

— Тогда, то ли из ревности, что ты спал с Сон Ю, то ли потому, что я не хотел верить, что он подошел ко мне с целью... я бы отрицал всё и устроил скандал. Но какое это имеет значение сейчас? Мы с Хон Сон Ю расстались не из-за твоего с ним прошлого.

— ...

— Люди в конечном итоге будут судить о наших отношениях

только по первоначальной цели или по факту измены... Но настоящее определение наших отношений — это то, которое даю я, как участник.

Шушу, который, казалось, смотрел куда-то вдаль, говоря не с Лю, а с самим собой или со своим прошлым «я», вдруг встретился с ним взглядом.

— Разве нет?

Видя, как Шушу игриво вскинул брови, Лю беззвучно улыбнулся ему в ответ. В реакции друга на запоздалое признание и извинение Лю впервые за несколько месяцев почувствовал что-то похожее на тепло.

— Так какое определение ты дал?

На вопрос Лю Шушу пожал плечами, вздохнул, надел шляпу, которую вертел в руках, и встал.

— Ты же предложил встретить Новый год пьяными, как в старые времена. Пошли.

<Глава 204>

— Всего 156 евро.

— Да, чек, пожалуйста.

Сотруднику, обратившемуся к нему по-английски, Ихён ответил по-французски. Его произношение было всё ещё очень неуверенным, но он старался говорить на французском настолько, насколько мог. Сотрудник посмотрел на него, широко улыбнулся, и Ихён улыбнулся в ответ.

Этот крупный магазин художественных товаров, предлагающий не только всё для живописи, но и широкий ассортимент канцелярии, был хорошо известен не только студентам художественных вузов, но и обычным людям. Только в Париже у него было четыре филиала. Из них Ихён чаще всего посещал тот, что находился в квартале Маре (Les Marais), ближе всего к галерее «The Hands» в 19-м округе. Другие художники из «The Hands» поступали так же.

Последние два месяца он ходил туда довольно часто, став своего рода постоянным клиентом, но из-за масштабов магазина и сменного графика множества сотрудников, он ещё не успел примелькаться всем продавцам.

— С Новым годом (Bonne année)!

— И вас также (Vous de même).

Обменявшись короткими приятными поздравлениями, он взял пакет и вышел из магазина. Холод был несравним с ледяной стужей сеульской зимы, но в последний день уходящего года погода в Париже, вероятно из-за ветра, казалась довольно колючей.

У входа в магазин Ихён переложил покупки в большой рюкзак, поднял воротник пальто, чтобы защититься от ветра, и, сунув руки в карманы, поспешил на север, огибая небольшой сквер справа. Книжный магазин и галерея «Tout», куда он часто заходил, находились в двух минутах ходьбы.

Стоило ему открыть дверь «Tout» с выкрашенной в белый цвет рамой и войти внутрь, как его плечи, сжавшиеся от холода, расслабились в теплом воздухе. Как обычно, в холле никого не было, а из галереи, соединенной с задней частью книжной стойки, доносились голоса.

Ожидая, пока кто-нибудь выйдет, Ихён неспешно осматривал книги. В «Tout» специализировались на книгах по искусству, а также литературе, связанной с гендерной тематикой, поэтому время здесь часто пролетало незаметно за перелистыванием разных изданий.

— Как тебе прошлая книга? Уже дочитал?

Услышав бодрый голос, обратившийся к нему на английском с французским акцентом, он поднял голову. Бобо (Beau Beau), отвечающий за книжную часть «Tout», подходил к нему со своей фирменной светлой и мягкой улыбкой. Ихён улыбнулся в ответ и положил фотоальбом, который рассматривал.

— Нет, я прочел пока только половину, но читаю с большим интересом. Как ты и говорил, у эссе действительно есть свои особенности.

— Правда ведь? Эссе всё-таки психологически доступнее. Поэтому большинство начинает с эссе, а потом переходит к специализированной литературе. В отличие от тебя.

Бобо многозначительно улыбнулся и легонько ткнул указательным пальцем Ихёна ниже плеча. Ихён отвел взгляд в сторону, потер шею сзади и неловко усмехнулся.

Приехав в Париж, он начал понемногу читать книги об альфах и омегах. Поначалу он не знал, с чего и как начать, и скупал по пять-шесть книг за раз наугад. После того как он посещал магазин в таком режиме около двух недель, Бобо осторожно подошел к нему и спросил, не нужны ли рекомендации.

Прошел еще месяц, и к тому времени, как они обменялись информацией — что Ихён художник из «The Hands» в 19-м округе, а Бобо омега, управляющий «Tout» вместе со своим парнем, — Бобо рассказал, что он проявился поздно, в 25 лет, и некоторое время был в растерянности. Его парень тоже был альфой, прошедшим проявление после 20 лет.

Это не звучало как легкая болтовня о вкусах в одежде или еде, но и не было похоже на тяжелое признание в сокровенной тайне.

Оказалось, что Бобо и его парень через «Tout» руководили группой под названием «Apparition Tardive» (Позднее проявление). Видя, как Ихён неделями приходит в «Tout» и зачитывается книгами об альфах и омегах, они подумали: не является ли он альфой или омегой, который переживает позднее проявление и находится в смятении? Поэтому Бобо первым раскрыл свою ситуацию, чтобы Ихёну было легче открыться.

— Кстати говоря... Может, на этом этапе тебе стоит просто признаться?

Скрестив руки на груди и прислонившись к колонне рядом со стендом, Бобо прищурился и посмотрел на Ихёна. Ихён, поглаживая обложку фотоальбома, который смотрел до этого, слегка округлил глаза.

— Для того, кто просто интересуется альфами и омегами, ты копаешь слишком профессионально. Многие беты интересуются этим ради любопытства, но такие случаи, как у тебя, когда человек углубляется намеренно, редки. Бета с твоим уровнем знаний — это, наверное, разве что специалист в этой области.

— Мне кажется, это слишком громко сказано.

Бобо приблизился к Ихёну, который попытался отшутиться с ухмылкой, и легонько толкнул его своим широким плечом, не расцепляя рук.

— Твой возлюбленный — альфа или омега, да? А? Или ты влюблен безответно в альфу или омегу?

Бобо, который еще пару раз пытался добиться ответа от Ихёна, продолжавшего загадочно улыбаться, расцепил руки и тяжело вздохнул.

— Эх, быстрее моя собака назовет меня папой, чем я добьюсь ответа.

Он повернулся и направился к кассе, словно окончательно оставив надежду услышать ответ. Глядя ему в спину, Ихён беззвучно усмехнулся.

— Эй, не думай, что раз у тебя красивая улыбка, ты можешь использовать ее как оружие.

Бобо резко обернулся и бросил на него косой взгляд. Ихён подошел к нему, порылся в рюкзаке и протянул маленькую рамку, украшенную лентой.

— Это... я зашел, чтобы отдать вам это. Новогодний подарок.

Бобо смотрел на рамку, потеряв дар речи от маленького волнения, словно получил совершенно неожиданный подарок, а затем протянул руку через прилавок и легонько похлопал Ихёна по щеке.

— Это не какой-то грандиозный подарок, так что немного неудобно...

— О чем ты говоришь? Кто знает, сколько эта картина будет стоить потом.

Бобо нарочито серьезно вытянул руку с рамкой, прищурился и начал рассматривать рисунок, словно эксперт, оценивающий произведение искусства. Ихён не сдержал смешка.

После слов благодарности, «бизу» (Bisou — поцелуй в щеку) и объятий, Бобо, несмотря на отказ Ихёна, всё-таки вручил ему в подарок фотоальбом, который тот недавно листал.

Проводив Ихёна до двери, он с редким для него нерешительным и серьезным видом протянул небольшую карточку.

— Ихён, я раньше не предлагал, потому что мне казалось, что тебе это не по душе, но если хочешь, приходи как-нибудь на собрание. Мы используем название «Позднее проявление», чтобы передать основную суть, но, как ты знаешь, наша конечная цель — побудить всех людей интересоваться и понимать все другие гендеры. К счастью, наша деятельность приносит плоды, и на собрания приходит всё больше бет. Будь ты бета, альфа или омега, если у тебя есть серьезный интерес к гендеру, отличному от твоего, мы всегда тебе рады.

— ...

Ихён взял протянутую карточку. Он облизнул нижнюю губу и слегка прикусил ее. Сейчас он не мог дать никакого определенного ответа, поэтому просто смотрел на карточку.

Бобо легонько похлопал его по плечу. Ихён положил карточку в карман пальто и улыбнулся ему, не разжимая губ.

— Bonne année.

— Bonne année.

Снова неловко обменявшись «бизу», Ихён вышел на ветреную улицу и на этот раз направился чуть севернее, к станции метро.

С 17:00 31 декабря до полудня 1 января весь общественный транспорт Парижа — метро, автобусы, трамваи, RER — был бесплатным. Даже если бы не это, в последний день года в любом городе мира было бы людно.

В метро, где было теснее обычного, Ихён встал у двери в дальнем конце вагона и достал телефон, чтобы отправить сообщение Ю Ни. Едва он написал, что прибудет на место встречи через 30 минут, как пришел быстрый ответ. Она уже была на месте и пила кофе в кафе неподалеку.

Ихён прислонился головой к стеклу двери, в котором не было видно никаких пейзажей, лишь смутные отражения людей в вагоне. Представив, как она, приехав на 30 минут раньше, сидит и от волнения пьет кофе, он улыбнулся.

Сегодня был последний день года. Он ехал на станцию Saint-Philippe du Roule, чтобы встретиться с Ю Ни и её подругой Мишель (Michelle) и вместе отправиться к Триумфальной арке смотреть новогодний отсчет. По предложению Мишель они планировали поужинать где-нибудь в районе улицы Ла Боэси, где было относительно меньше людей, прежде чем выходить на Елисейские поля.

Мишель была старше Ю Ни на четыре года, а Ихёна — на пять, британкой индийского происхождения и парижанкой с 10-летним стажем. Она работала в дизайнерском бренде среднего размера, довольно известном во Франции и Европе, и была одной из частых посетительниц галереи «The Hands».

Познакомившись как посетитель и галерист, Ю Ни и Мишель за последние 2–3 недели стали встречаться вне галереи с удивительной частотой. Глядя на то, с какой приятной осторожностью они относятся друг к другу, было естественно почувствовать, что они видят друг в друге не просто друзей.

Ихён не хотел быть третьим лишним, не понимающим намеков, но Ю Ни, умолявшая его пойти с ними, похоже, всё ещё опасалась встречать Новый год наедине с Мишель.

Глядя на них, он думал, что, возможно, им с Лю тоже не стоило пропускать этот этап. Этап, когда двое, испытывая симпатию, осторожно сближаются.

Порядок — это всего лишь своего рода инструкция, а не абсолютное правило, которому нужно следовать. И пока их отношения с Лю продолжались, он никогда не чувствовал недостатка в понимании, интересе или связи... Но он не мог избавиться от мысли, что если бы они прошли через этот этап и сближались постепенно, то, возможно, у них было бы время и эмоциональный ресурс, чтобы объяснить друг другу свои обстоятельства и ожидания, и возможность обдумать эти объяснения.

<Глава 205>

За последние два месяца я передумал обо всём на свете.

Хотя, если честно, по большей части это были фантазии о том, как я возвращаюсь в какой-то момент прошлого и делаю другой выбор. И, как это обычно бывает с подобными фантазиями, финал всегда был размыт.

Факт, который я осознал всем телом, потратив на это целых два месяца, заключался в следующем:

Даже если использовать сослагательное наклонение, стереть прошлый выбор и вписать на его место новый, нельзя быть уверенным, что это привело бы к лучшему результату.

Когда поезд метро въехал на платформу станции Saint-Philippe du Roule, Ихён выпрямился, поправил рюкзак и вышел из вагона, словно уносимый потоком людей. Указатели выходов в парижском метро были недружелюбными, но благодаря объяснениям, которые Ю Ни прислала заранее, он был избавлен от необходимости выходить не туда и снова искать дорогу по карте в приложении.

Он встретился с Ю Ни на полпути к кафе, где была назначена встреча, перед фотоателье. Она уже была известна среди сотрудников и посетителей «The Hands» своим уникальным, но очень подходящим ей стилем, но сегодня, в честь особого дня, казалось, она уделила наряду еще больше внимания, чем обычно.

Так как они ушли из «The Hands» в разное время, сегодня они виделись впервые. С лицом, на котором смешались волнение и трепет, она взяла под руку Ихёна, державшего руки в карманах пальто, и поежилась.

— Бр-р, пока красоту наводила, чуть не замерзла насмерть.

Болтая о похолодании и о том, что в Париже, возможно, тоже есть погодная примета, как в Корее, где температура внезапно падает в день сдачи экзаменов Сунын, они свернули в переулок.

Когда вывеска места встречи стала отчетливо видна, они заметили Мишель, которая шла с противоположной стороны и махала им рукой. Как и подобает дизайнеру, она тоже была одета великолепно.

Ю Ни, любящая смелые дизайнерские решения, и Мишель, предпочитающая минималистичный стиль, создавали атмосферу, которая, казалось бы, не должна была сочетаться, но странным образом гармонировала. Это была не очевидная, всем известная формула совместимости, а интересная гармония с элементом неожиданности.

При виде друг друга их лица оживились, а глаза засияли. Почему говорят, что любовь невозможно скрыть — глядя на других со стороны, кажется, понимаешь это лучше.

Раньше и он, наверное, был таким. Он знал это чувство. Когда тело реагирует раньше, чем голова успевает осознать появление человека в поле зрения. Когда просто хорошо, так хорошо, что... приходится прилагать усилия, чтобы замедлить шаг, который сам собой ускоряется, и сдерживать улыбку, чтобы она не расплывалась слишком широко.

Ихён притворился, что ему холодно, втянул подбородок в воротник пальто и крепко прикусил губу, чтобы стереть горькую усмешку.

Кафе, рекомендованное Мишель, находилось немного в глубине от улицы Ла Боэси, и снаружи ничем особенным не выделялось, так что вряд ли пользовалось популярностью у туристов, желающих почувствовать романтику Парижа даже за чашкой кофе или обедом.

Мишель объяснила, что основные клиенты здесь — местные жители и офисные работники из окрестностей, поэтому здесь можно неплохо поесть по сравнительно хорошей цене.

— Моя предыдущая работа была рядом с Елисейскими полями, и это одно из кафе, которые я тогда нашла. Я не могла каждый день обедать за 20 евро, поэтому искала разные места.

Кивнув на слова Мишель, он окинул взглядом кафе. Пол в черно-белую клетку, круглые столы, накрытые белыми скатертями, стулья с красными кожаными подушками и массивная барная стойка из красного дерева в глубине зала. Чувствовалось, что место старое, но чистое и ухоженное.

На взгляд Ихёна, это место было достаточно экзотичным и замечательным, но он подумал, что, возможно, они выбрали более демократичное заведение, учитывая его финансовое положение, несмотря на то, что день был особенным.

— Жаль, что мы не смогли провести Рождество вместе. Но я так рада, что мы можем встретить Новый год вот так, вдвоем... то есть, вместе.

Официант, который по просьбе Мишель сначала принес вино, отошел от столика, и Мишель, отодвигая стул, чтобы сесть, мельком улыбнулась Ю Ни.

В отличие от Ихёна, получившего специальную визу для художников, соответствующих определенным условиям и имеющих четкую принадлежность, Ю Ни, подавшая на рабочую визу, недавно была вынуждена съездить в Сеул дней на десять из-за визовых вопросов.

Мишель выражала сожаление о Рождестве, которое они не смогли провести вместе из-за этого. Она не спешила сокращать дистанцию, но и не пыталась скрыть, что испытывает к Ю Ни особые чувства, и это было взаимно. Они сближались, словно два танцора, идеально чувствующие ритм друг друга.

— Этот год стал гораздо более особенным, потому что я встретила вас двоих.

— Это мы благодаря тебе, Мишель, смогли быстрее адаптироваться к жизни в Париже. Спасибо.

Ю Ни откликнулась на тост, предложенный Мишель, и Ихён тоже улыбнулся Мишель в знак согласия, поднимая бокал. В тот момент, когда они уже собирались чокнуться, Мишель вдруг отдернула бокал и с озорным лицом добавила:

— ...А также поздравляем «следующую восходящую звезду The Hands» с успешным парижским дебютом и первой продажей.

Мишель завершила тост, процитировав фразу из рецензии на работу Ихёна в одном художественном журнале. Ихён от смущения опустил голову.

— Это действительно повод для праздника и гордости. Ихён очень успешно доказал, что может стать профессиональным художником. Если так пойдет и дальше, возможно, придется поскорее освободить студию «The Hands»? — лукаво сказала Мишель, ставя бокал с вином на стол.

Если художник в течение определенного периода не показывал результатов в творчестве или если доход от продажи его работ превышал 30 000 долларов США, он больше не мог получать поддержку от «The Hands». Покинуть организацию по второй причине было мечтой всех состоящих в ней художников.

— За исключением особых случаев, новичку нужно время, чтобы продать работ на сумму более 30 000 долларов. Поэтому в «The Hands», пока ты продолжаешь творить, можно не беспокоиться о средствах к существованию и свободно заниматься искусством. Это и есть та среда, благодаря которой могут появляться остроумные и свежие работы. Хоть это и поддержка на уровне минимального проживания, но, по крайней мере, в вопросах творчества ты не ограничен расходами и можешь делать то, что хочешь. Для художников, страдающих от финансовых проблем, это отличная возможность.

Мишель, слегка отстранившаяся, чтобы официант мог поставить хлеб, потянулась к корзинке и добавила, глядя на Ихёна:

— Конечно, если бы ты не продемонстрировал талант и потенциал, ты бы и не получил приглашение вступить.

Обязательные эскарго и говяжье рагу, стейк из лосося с рисом, утка с таким количеством картофеля фри, что он вываливался из тарелки. За сытной едой, вином и разговорами на самые разные темы незаметно пролетели три часа.

— Сегодня плачу я. В честь первой... проданной картины.

Пока они ждали, когда официант принесет чек, Ихён неуверенно предложил это, но, как и ожидалось, они решительно настояли на том, чтобы каждый платил за себя.

— Я был вам многим обязан всё это время... Позвольте мне заплатить хотя бы в этот раз.

На самом деле денег у него было немного, так как, оставив лишь небольшую сумму на карманные расходы, все средства от продажи картины он перевел Лю. Но он не мог упустить такую возможность, чтобы выразить благодарность за заботу, которую получал от них все это время. Они выглядели так, словно им это не очень нравилось, но, зная искренность Ихёна, не стали отказываться до конца.

Выйдя на улицу, они кожей почувствовали, что атмосфера стала гораздо оживленнее, чем раньше. Несколько возбужденных молодых людей обогнали их.

Идя на шаг или два позади Мишель и Ю Ни, Ихён перебирал пальцами телефон в кармане.

Даже после поступления денег от Лю не было никаких вестей. Ихён тоже за два месяца не отправил ни сообщения, ни позвонил.

Словно ничего не случилось, словно они никогда не встречались, время шло без каких-либо точек соприкосновения, но, странным образом, Ихён был уверен, что тот наблюдает за ним. И, вероятно, к отправленным деньгам он даже не притронулся.

Но так же, как тот не мог прикоснуться к деньгам, Ихён не мог их не отправлять. То, что один отправлял деньги, а другой проверял их получение, было словно единственным звеном, связывающим их.

Ихён убрал руку с телефона, ускоряя шаг к Ю Ни и Мишель, которые остановились и махали ему, призывая поторопиться.

Причина, по которой тот не связывался, была одна.

Он знал, что Ихён еще не готов.

Народу было полно еще до того, как они добрались до Елисейских полей. Ихён и Ю Ни растерялись, но Мишель спокойно повела их к скрытому удачному месту.

— Не обязательно идти вперед. Самое главное — фейерверк. На самом деле, сзади вид лучше, так как все охватываешь одним взглядом.

Из-за толпы, в которой было трудно даже пошевелиться, троим пришлось идти гуськом. Мишель естественно нашла и сжала руку Ю Ни, следовавшей за ней по пятам.

Большинство молодых людей, уже изрядно пьяных, держали в руках пивные бутылки, пели, кричали и громко поздравляли всех вокруг с Новым годом.

Разбитые бутылки и окурки валялись на земле, было грязнее и бесшабашнее, чем он ожидал, но из-за предвкушения наступающего Нового года люди не хмурились, а улыбались в ответ.

— Я видела падение шара в Нью-Йорке, по сравнению с той толпой здесь еще терпимо. Тогда я чуть не умерла, простояв почти 10 часов без туалета. Да и холод здесь не сравнить с тем... А как в Корее? Там тоже есть такой новогодний обратный отсчет?

Ю Ни рассказала Мишель о звоне колокола Посингак в Чонно и церемонии проводов старого года. Мишель проявила большой интерес к традиции ударять в огромный колокол тридцать три раза, чтобы встретить Новый год, и сказала, что хотела бы когда-нибудь увидеть это своими глазами.

Рассказывая об этом, Мишель так тепло смотрела в глаза Ю Ни, что Ихён понял: она намекает, что хотела бы поехать вместе с ней. Ю Ни тоже улыбнулась в ответ, не делая вид, что не понимает намека.

В начале двенадцатого началось световое шоу на Триумфальной арке, а с наступлением Нового года последовал грандиозный фейерверк. Повсюду были видны люди, обменивающиеся поздравлениями и поцелуями «бизу». Парочки страстно целовались. Мишель и Ю Ни тоже обменялись долгим поцелуем, который был более многозначительным, чем просто дружеский.

В Сеуле Новый год наступил уже семь часов назад.

Нью-Йорк... В Нью-Йорке до Нового года оставалось еще около шести часов, был вечер.

От Ю Ни он знал, что Лю уже около трех недель находится в Нью-Йорке по делам выставки с H&W.

Конечно, он не объяснял ей подробно ни о «трансформации», ни о том, что произошло с Лю, но, поскольку он не упоминал о нем, Ю Ни, казалось, догадывалась, что их отношения прервались. Он намеренно не рассказывал о нем подробно, но и не избегал неестественно упоминаний о нем, когда речь заходила в разговоре.

От одного звука его имени возникала сложная боль, но, с другой стороны, просто услышав новости о нем от кого-то, он чувствовал, что может жить дальше.

Глядя на фейерверк, ярко вспыхивающий и передающий надежды нового года, он молился, чтобы тот встретил Новый год не в одиночестве. Чтобы кто-то был рядом с ним. Чтобы ему... было не слишком больно.

<Глава 206>

Чтобы избежать толпы, хлынувшей разом, они покинули Елисейские поля почти сразу после фейерверка, но у входа в метро уже собралось столько людей, что даже подойти было страшно. Только пройдя пешком мимо нескольких станций более 30 минут, им троим удалось, наконец, попасть внутрь.

Мишель, живущая в 6-м округе, более известном как Латинский квартал, ехала с другой платформы. Мишель и Ю Ни махали друг другу через пути до самого последнего момента, выражая сожаление о расставании. Ю Ни хихикала над преувеличенно шутливой игрой Мишель, но, похоже, не смущалась.

Поезд Мишель пришел первым, и вскоре состав подошел и к их платформе. Внутри вагона тоже было полно людей, насладившихся новогодним отсчетом не только на Елисейских полях, но и в других частях Парижа.

— Ох... Хорошо, что сходили, да?

После расставания с Мишель напряжение спало, и Ю Ни, прислонившись головой к двери вагона, выдохнула, словно вздохнула. Ихён кивнул.

— Но второй раз идти не обязательно, кажется. Мне одного раза вполне хватило.

Вспомнив холод, ожидание и некоторых парижских парней, которые перепили и заставляли хмуриться, Ю Ни на этот раз слегка покачала головой с усталым выражением лица.

— Тебе было бы лучше провести время наедине с Мишель у себя в комнате, да?

На довольно озорную шутку Ихёна Ю Ни ткнула его пальцем в перчатке в щеку и беззлобно покосилась на него.

Одной из перемен после приезда сюда стало то, что он перестал обращаться к Ю Ни на «вы» и использовать вежливую речь. С самого начала их знакомства Ю Ни и Джу Хан говорили, чтобы он бросил формальности, но, видимо, из-за того, что они начали с вежливой речи, перестроиться было нелегко. Однако, видясь здесь каждый день, в какой-то момент «Нуна, не хотите ли пообедать вместе?» естественно превратилось в «Нуна, давай пообедаем вместе?».

Даже если встретил человека, который тебе нравится, даже если есть все условия для рисования, не нужно было лишний раз говорить, насколько они были благодарны друг другу за поддержку и опору в жизни в этом незнакомом городе.

Уйдя от возбужденного жара кафе и пабов, выстроившихся вдоль канала Сен-Мартен, и свернув в переулок, они взялись за руки и, широко размахивая ими, медленно направились к «The Hands», домой, словно наслаждаясь ночной прогулкой.

Вестибюль первого этажа, где располагались выставочный зал и офис, был темным и тихим, но со стороны общей гостиной наверху доносился шум. Официальной вечеринки, как на Рождество, не было, но, поскольку большинство художников были не из Парижа, похоже, они устроили скромную пивную вечеринку.

— Как Триумфальная арка? По телевизору казалось, что в этом году народу было просто тьма.

Бен из Германии, один из художников, живущих в «The Hands» дольше всех, первым заметил Ю Ни и Ихёна и высоко поднял руку.

— Было круто. Ждать было немного скучновато, и ноги болели.

— Но раз уж вы в Париже, неплохо разок испытать это. Мы все в первый год встречали Новый год либо у Триумфальной арки, либо у Эйфелевой башни.

Предварительное объяснение от «The Hands», что незнание французского не вызовет больших неудобств, оказалось правдой. Если не искать работу и не вливаться в бытовую жизнь, в Париже английского было вполне достаточно для общения в магазинах или заказа еды в ресторанах.

К тому же в «The Hands» проводились уроки базового французского для художников.

— Вы... не выпьете с нами? Пиццы и пива еще много осталось.

Осторожно и с запинкой предложил Джун (June), один из художников, который вместе с Ихёном с наибольшим энтузиазмом посещал уроки французского.

Худой, высокий, выглядящий скорее как мальчик, чем юноша, он был самым младшим в «The Hands» — даже по корейскому возрасту ему еще несколько часов назад было девятнадцать.

— Э-э... хотелось бы, но я немного устал. Да и время, когда я обычно сплю, уже прошло, так что очень хочется спать.

Получив мягкий отказ Ихёна, Джун с улыбкой кивнул, но не смог скрыть разочарования. В отличие от Ю Ни и Мишель, которым не нужно было скрывать свои чувства и делать вид, что они не замечают чувств партнера, Ихён притворился, что не заметил причины его разочарования, коротко поздравил с Новым годом и вместе с Ю Ни покинул гостиную.

— А можно тебе быть с ним таким добрым? — спросила Ю Ни, понизив голос и толкнув его локтем, когда они вышли на лестничную площадку. — Ты ведь нравишься Джуну. Но если ты будешь с ним так мил, он может понапрасну обнадежиться.

Ихён улыбнулся и покачал головой.

— Да нет же.

— Что «нет». Ты, оказывается, довольно жестокий.

— Дело не в этом, я сказал ему, что у меня есть парень.

— ...Правда?

— Ага.

У Ю Ни было такое лицо, будто ей интересно узнать подробности, но расспрашивать она не стала.

Не то чтобы он сам вдруг заговорил о том, что у него есть парень, когда его никто не спрашивал. Он просто как бы невзначай обмолвился Джуну, приехавшему из Гонконга, что его парень тоже гонконгский метис, с британскими, корейскими и гонконгскими корнями. Он сказал это, почувствовав смутную симпатию Джуна и желая пресечь её развитие, поэтому не был уверен, прозвучало ли это естественно на самом деле.

По правде говоря... он даже не был уверен, не было ли ложью само утверждение, что у него есть парень, и что тот из Гонконга.

Расставшись с Ю Ни и поднявшись на четвертый этаж, Ихён первым делом опустил сумку на пол, как только вошел в комнату. Не включая свет и не снимая пальто, он плюхнулся на кровать. Он сказал Джуну, что устал, но настоящую усталость почувствовал только сейчас, оставшись один в своей комнате.

Массируя шею и оглядываясь по сторонам, он вдруг вспомнил, достал из кармана карточку, которую ему дал Бобо. Вглядываясь в краткий текст о целях собрания «Позднее проявление» и их веб-сайте, Ихён постучал уголком карточки по губам, а затем откинулся назад и лег.

Снизу, из гостиной, донесся приглушенный смех — видимо, кто-то удачно пошутил. Лежа, Ихён теребил нижнюю губу и смотрел на тень оконной рамы на потолке.

Окно было закрыто, но вместе с легким дуновением воздуха под носом вдруг почудился запах Лю. Он знал, что это галлюцинация, вызванная памятью, но сосредоточился, стараясь не упустить этот слабый остаточный аромат.

Ни разу не было такого, чтобы он видел его призрак или слышал его голос. Но запах внезапно воскресал в памяти и стимулировал реальное обоняние, даже без какого-либо повода.

Он не раз останавливался посреди дороги или, будучи поглощенным работой, оглядывался по сторонам, словно внезапно очнувшийся ото сна.

Как тот поцелуй, который он ему дарил. Как он иногда делал, когда поцеловать было нельзя. И как сам Ихён делал, когда оставался один и вспоминал его поцелуи. Ихён с силой сжал губы пальцами. Почувствовав острую боль, он перевернулся на бок. Глядя на окно, где мерцали синие, красные и белые огни маленьких фейерверков, запускаемых со стороны канала, он свернулся калачиком и пробормотал:

С Новым годом.

......Ави.

***

Сухой сезон дождей, который и на сезон-то похож не был — лишь влажность, да пару раз сильный ливень — прошел уже в начале июля. Теперь, говорили, надвигается какой-то тайфун, и капли дождя довольно громко стучали в окно.

Среди книг, альбомов, распечатанных отчетов, образцов тканей и прочих материалов, разбросанных по всей комнате, Лю отбирал то, что нужно забрать домой, и складывал на столе. Почувствовав, что в офисе за открытой дверью за его спиной стало шумно, он остановил руку и обернулся. Чхве Ину, державший в обеих руках полные пакеты с ланч-боксами, получал восторженный прием.

Работники приветствовали то ли Ину, то ли ланч-боксы — непонятно. Лю усмехнулся, пролистнул альбом Нёмана Гунарсы (Nyoman Gunarsa), который держал в руках, и положил его поверх стопки отобранных книг.

Хотя открытие филиала в Нью-Йорке было отменено, директора, которого решили нанять, всё равно взяли в штат. Поэтому, несмотря на уход Ю Ни, в «Фантоме» в итоге стало на двух сотрудников больше, чем раньше.

Благодаря этому Лю стал чаще работать в своем кабинете в самой глубине офиса, которым раньше почти не пользовался. Сидеть за большим столом с диванным гарнитуром перед ним, физически дистанцируясь от других сотрудников, было не в его стиле, но он не мог отрицать, что время в одиночестве стало для него комфортнее.

На самом деле, у него уже не оставалось той страсти, как в начале работы «Фантома», когда они всей толпой ходили куда-то после работы, узнавали друг друга лично и сближались. Больше не было сотрудников, которые врывались к нему утром в выходной, заявляя, что будут снимать в его саду.

Сайт «Old Future» всё ещё работал, и посты о парижской жизни Ю Ни изредка обновлялись, но продажа одежды была приостановлена уже почти год назад.

Это не значило, что любовь к «Фантому» или страсть к работе остыли — скорее наоборот. Но, казалось, нужно было принять тот факт, что определенный период прошел. Что он неизбежно становится воспоминанием, окрашенным легкой грустью и ностальгией.

— Они там все в восторге, да? Говорят, после работы собираются пойти выпить все вместе?

Ину вошел в кабинет, кивком указав в сторону офиса, и поставил ланч-боксы для себя и Лю на журнальный столик. Лю тоже отложил работу и принялся помогать открывать упаковки. Даже на первый взгляд ланч-боксы, в которых было пять-шесть видов закусок, выглядели роскошно. Сотрудникам было чему радоваться.

— Чего опять лыбишься?

Он достал из холодильника две маленькие бутылки воды, но выражение лица Ину, который косился на него и посмеивался про себя, ему не понравилось. Вместо того чтобы передать воду, он толкнул его в плечо.

— Тебя, похоже, теперь даже не зовут?

— Прости, что разочаровываю, но я сам отказался, потому что завтра рано утром вылетаю.

Лю бросил ему бутылку воды, плюхнулся на диван и скрутил крышку со своей бутылки.

— Разве это не первый раз с момента открытия, когда вся галерея закрывается на две недели?

— В прошлом году... я не смог устроить нормальный отпуск.

<Глава 207>

Лю, которому не хотелось вспоминать это же время в прошлом году, на мгновение замер и отвел взгляд, а затем наклонил бутылку с водой, чтобы смочить горло.

В этом году он снова посетил ту же арт-ярмарку в Гонконге, что и в прошлом. С новыми участниками все прошло гладко, и, так как они выросли за этот год, результаты были лучше прошлогодних. Но теперь для Лю Гонконг, по крайней мере в это время года, был полностью наполнен воспоминаниями об Ихёне.

Время, когда они еще мало знали друг о друге, поэтому украдкой поглядывали и изучали, пытаясь угадать намерения другого по своим меркам, самовольно разочаровывались или принижали друг друга по непонятным причинам... но в итоге не могли оторвать друг от друга глаз.

Прикосновение к груди, когда тот тянулся, чтобы показать фотографию, или взгляд, брошенный сквозь дым первой в жизни сигареты, заставлявший закусывать губу... Тогда он старался не вглядываться, а если и узнавал что-то, то пытался отшутиться, не желая признавать, но, оглядываясь назад, это был тихий юноша, который постоянно подогревал непреодолимое любопытство. И воспоминания о притяжении.

Это было воспоминание о том, как Ихён кончиками пальцев касался поверхности феромонов, которая очень долго оставалась спокойной и неподвижной, и как вслед за его запахом расходились многочисленные круги на воде.

Лю, надув и сдув щеки, глубоко выдохнул, поставил бутылку и взял палочки. Ину, который редко задерживался на ночных дежурствах в больнице, видимо, проголодался и уже зачерпнул ложку лоснящегося коричневого риса.

— В середине вашего отпуска я тоже получил неделю выходных. Можно мне в это время воспользоваться мастерской твоей матушки в Канвондо?

— Если собираешься кого-то туда везти, я бы не рекомендовал. Это не то роскошное и стильное место, которого ожидают твои мимолетные увлечения.

Палочки Ину, подцеплявшие чапчхэ, замедлились. Он повернул только голову, продолжая нависать над ланч-боксом, и недовольно посмотрел на Лю снизу вверх.

— Я прошу одолжить не для того, чтобы «работать» над кем-то, понял?

Лю пожал плечами в ответ на обиженный вид Ину и, притворившись, что не понимает, отломил палочками кусочек ттоккальби.

— Даже если очень хочется сосредоточиться на работе, времени вечно не хватает. Весь отпуск буду только рисовать. В последнее время я завидую профессиональным художникам.

— ...

— Эх... Если бы не больница, я бы тоже подал заявку в «The Hands».

Услышав слова о том, что тот собирается сосредоточиться только на рисовании, Лю оглянулся на Ину, а затем снова перевел взгляд на ттоккальби. Но отломленный кусок еды так и не попал в рот Лю.

— Уже начинаешь готовиться к совместной выставке во второй половине года? Ты изменился, Чхве Ину.

— Нет, я собираюсь готовить персональную выставку.

— ...

На этот раз палочки Лю полностью замерли.

Лю чувствовал, что у него определенно есть талант и внутри него тихо кипит то, что он хочет высказать и выплеснуть через картины. Но всё это время Ину относился к живописи как человек, который очертил черту, считая, что между ним и объектом его безответной любви нет никакой надежды, и поддерживал дистанцию, боясь увязнуть слишком глубоко.

С конца прошлого года объем его работ увеличился, и стиль постепенно менялся, но Лю не ожидал услышать о желании провести персональную выставку от Ину, который раньше в свободное время понемногу работал, чтобы выставить всего две-три картины на совместной выставке.

— Ты же не собираешься открывать персональную выставку с двумя-тремя работами? У тебя есть что-то в запасе?

Вместо того чтобы обсуждать каждую перемену, Лю спросил об этом мимоходом, словно в этом не было ничего особенного.

— Поэтому я не буду участвовать в групповой выставке во второй половине года. Сосредоточусь на цели — персональной выставке в начале следующего года.

— Я против того, чтобы просто набирать количество работ ради галочки для выставки.

— Этого я хочу меньше всего.

Вскоре после возвращения из Нью-Йорка Ину сам пришел к нему домой.

С того момента, как Ихён узнал о ситуации, прошло уже довольно много времени, да и они знали друг друга достаточно хорошо, чтобы не объяснять значение каждого слова и поступка. Тем не менее, Ину, что было на него непохоже, перечислил свои ошибки одну за другой и официально извинился.

За то, что вынес вердикт о «трансформации», словно беспристрастный судья, и за те чрезмерно агрессивные и ранящие слова.

Хотя там и примешивались бурные эмоции, сам Лю тоже считал, что слова Ину или Шушу по сути не были неверными. Но вот в том, что касалось поцелуя с Ихёном... он не мог быть таким великодушным.

«Извиняться нужно не передо мной, а перед Со Ихёном, и раз Ихён простил, значит, на этом всё», — сказал он, притворившись крутым, но, возможно, это могло означать: даже если Ихён простил, не рассчитывай на моё прощение.

Как только Ину опустошил тарелку, Лю предложил кофе. Хотя его собственный ланч-бокс был еще наполовину полон, он сварил кофе на двоих. Пока кофе варился, Лю стоял, прислонившись боком к шкафчику, на котором стояла кофеварка, и смотрел в окно, за которым по-прежнему лил дождь.

Этот дождь вряд ли продлится всю ночь, да и тайфун, судя по прогнозам, которые он проверил заранее, не отличался особо сильным ветром. На завтрашний утренний рейс это, вероятно, не повлияет.

— Ты... правда не скажешь Ихёну?

— ...

Лю расцепил руки и обернулся к Ину, стоявшему у него за спиной. Тот смотрел на него с серьезным лицом, требующим честного ответа, но Лю, не выразив особой реакции, снова отвернулся и разлил свежесваренный кофе по двум кружкам.

Приняв кружку из рук Лю, Ину обхватил ее обеими ладонями. Видимо, из-за кондиционера, включенного на полную мощность из-за влажности, тепло кружки было приятным, несмотря на середину лета.

— Ихён тоже имеет право знать, кто он такой.

— Если рядом нет «призрака», «алмазная пыль» — обычный бета.

Лю сделал глоток кофе, поставил кружку на стол, встал и подошел к своему рабочему месту. Взяв пульт, он отрегулировал температуру кондиционера и продолжил:

— Сейчас... ему и так, должно быть, тяжело работать в чужой стране. Зачем намеренно сбивать его с толку вещами, о которых пока не нужно беспокоиться?

— Ты не хочешь увидеть двадцатитрехлетнего Со Ихёна?

— ...

Лю, оглянувшись на Ину, который внезапно резко сменил тему, с недовольным видом поднял и опустил плечи, вздохнув. Затем он вернулся к столу, забрал кружку с журнального столика и начал сортировать стопку материалов.

Ину, который некоторое время напряженно смотрел в профиль Лю, время от времени делающего глоток кофе и разбирающего бумаги на столе, расслабил лицо, тихо усмехнулся и встал со своего места.

— Я задал глупый вопрос. Хорошего отпуска.

Неважно, как окружающие воспринимали то, что он не говорит о своей тоске по Ихёну и не связывается с ним, сам Лю не пытался забыть Ихёна и не отказывался от него. И уж тем более не собирался прекращать любить его.

Он просто знал, что сейчас не время. Просто, как он и сказал Ихёну, хранил свою истину и ждал подходящего момента.

Когда он уже почти закончил раскладывать отсортированные материалы по пакетам и в портфель, кто-то постучал в открытую дверь. Это был Джу Хан.

Лю мельком взглянул на него и подал знак войти. Тот, несвойственно ему колеблясь, подошел и протянул папку.

— Что это?

— Гм, можно сказать, своего рода бизнес-план.

Лю покосился на Джу Хана, который, пытаясь скрыть смущение, почесал щеку указательным пальцем и намеренно состроил озорную гримасу, и взял папку.

Название плана было довольно многозначительным и амбициозным: <Предложение для будущего «Фантома»: Достижение 30% роста посетителей за год!>.

— Вы же сказали, что поддержите, если проявим инициативу. Вот я и подумал. О том, как «Фантом» может превратиться не в место выставки предметов роскоши для избранного меньшинства, а в дружелюбное пространство, где широкая публика сможет принять искусство как часть своей жизни! Ну, конечно... Вам, директор, может, и не понравится, что люди будут заходить в галерею, чтобы выпить кофе, но сейчас эпоха снобистского искусства прошла. Если люди будут чаще соприкасаться с искусством...

— Ты показывал это управляющей Хан?

— А? Да.

Бегло просмотренный стоя план выглядел довольно правдоподобно, включая примеры подобных случаев, смету необходимых расходов в случае принятия предложения и ожидаемую прибыль.

Лю сдержал рвущуюся наружу улыбку, сделал строгое лицо и убрал папку в портфель вместе с другими документами.

— Хорошо, я подумаю об этом во время отпуска.

— ...А?

— Я сказал, рассмотрю и дам ответ.

— О... Да. Спасибо...

Джу Хан, видимо, рассчитывал на немедленный отказ и подготовил пламенную речь для убеждения, поэтому от слов Лю о том, что он рассмотрит предложение, выглядел скорее ошарашенным, чем обрадованным. Он был похож на человека, который бросился в атаку, готовый к драке, а наткнулся на объятия.

— Эм, директор, спасибо за бизнес-класс.

Только дойдя до двери, Джу Хан обернулся и позвал Лю, словно вспомнил о забытом.

— Купи мне подарок.

— И за карманные деньги спасибо.

Лю кивнул, застегивая молнию на портфеле, набитом так плотно, что туда нельзя было втиснуть ни одного листа А4. Джу Хан, прислонившись к дверному косяку и теребя ручку двери, произнес спокойным голосом, словно в этом не было ничего особенного:

— Я угощу Ихёна чем-нибудь вкусным и вернусь.

— ...

Лю всё-таки остановил руку и прислонился к столу. По стеклу окна напротив всё так же стекали струи дождя. Слышно было, как сотрудники, возбужденно переговариваясь перед долгим отпуском, покидают офис.

Глядя в потолок, Лю вдохнул и облизнул губы кончиком языка. В следующее мгновение он выдохнул, глядя в пол. Не поднимая головы, он посмотрел в сторону — волосы упали на глаза, закрывая обзор. Длинными пальцами он взял кружку за верхний край. Несмотря на то, что он повысил температуру на кондиционере, кофе за это время совершенно остыл.

<Глава 208>

Мальчик всё так же возводил стену и топорщил иголки из-за неё. Весь вечер он сидел, скрестив руки, с недовольной, кривой миной, уставившись куда-то в пустоту, и было непонятно, слушает ли он вообще, о чём говорят люди.

Но даже так, учитывая, что собрания не были обязательными, а он продолжал приходить сам, Бобо считал, что надежда есть, и предлагал просто терпеливо ждать.

— Как тебе сегодня? Чуть легче, когда узнаешь, что не только тебе тяжело? Что в мире полно таких «ненормальных», а?

Когда люди разошлись после собрания, Бобо с ухмылкой толкнул в плечо мальчика, который стоял у длинного стола с угощениями у стены и ел печенье. Это был подкол, использовавший выражение самого мальчика, который называл мужчин-омег и женщин-альф «ненормальными».

— Может, печенье потом, а сначала поможешь прибраться, а?

Бобо обхватил шею мальчика сзади и потянул на себя. Потеряв равновесие и волочась за ним, мальчик ворчал, но, похоже, такие шутки Бобо ему не так уж и не нравились.

Бобо не обращался с мальчиком осторожно. Он рассудил, что чопорные поучения или подход в стиле «мы всё понимаем», так называемая позиция «взрослого», на этого ребенка не подействуют.

Бобо и его парень впервые встретили мальчика три недели назад в парке Ла-Виллет. В тихом уголке парка, где на детской площадке резвились дети, семьи на пикнике ели сэндвичи, смеялись и болтали, а пары в купальниках загорали и целовались, за зданием информационного центра, в тени, куда не заходили люди, сидел на земле, скрючившись, этот мальчик, обливаясь холодным потом.

Показалось странным, что он не просит помощи у других, а словно специально прячется, поэтому Бобо и его парень подошли и спросили, не нужна ли помощь.

У мальчика начинался цикл течки. Он не принимал подавители, поэтому они сразу же отвели его в небольшую клинику поблизости, получили рецепт и заставили принять лекарство.

14-летний подросток по имени Николас не мог принять тот факт, что он проявился как омега. Он не сообщил об этом ни в школу, ни семье, и находился в опасной ситуации, пытаясь пережить течку без лекарств, утверждая, что подавители ему не нужны.

Они пригласили мальчика в «Позднее проявление», и хотя он расстался с ними со словами, что никогда не будет жить как омега, сегодня он появился на собрании уже в третий раз.

— Ник, пора бы уже потихоньку рассказать родителям.

Складывая использованные стулья пополам и аккуратно составляя их в стопку в задней части выставочного зала, Бобо как бы невзначай закинул удочку. Но мальчик подскочил, покраснев до корней волос.

— Ни за что, ни в коем случае! Если отец узнает, меня выгонят!

— Ты же говоришь, что так ненавидишь отца, а вылететь из дома боишься?

С самого первого появления на собрании мальчик с испуганным лицом говорил, что если отец узнает, что он стал омегой, то даже смотреть на него не захочет, и, возможно, отправит в какую-нибудь психушку, считая его позорным и отвратительным. Он пессимистично заявлял, что в школе его будут травить и издеваться, нормальную работу он не найдет, и его жизнь полностью кончена.

В конечном счете, его отрицание себя как омеги было не столько собственным суждением Ника, сколько результатом предубеждений общества и окружающих по отношению к омегам.

— В любом случае. Серьезно. Не смей рассказывать отцу без моего ведома. Понял?

— С чего бы мне делать за тебя то, что ты должен сделать сам? Ради кого? Даже не надейся.

Бобо с ухмылкой не больно оттолкнул лоб мальчика, который повис у него на руке с почти умоляющим выражением лица.

Ихён, с тревогой поглядывавший на них, опасаясь, что мальчик может взорваться от беспокойства и бунтарства, убежать и больше никогда не вернуться, закончил убирать последний стул и повесил на плечо эко-сумку, лежавшую на столе с закусками.

— Я... пожалуй, пойду.

— А? Я с тобой!

Мальчик прихватил несколько печений с большими кусочками шоколада и последовал за Ихёном. Дом мальчика и «The Hands» находились в 20 минутах ходьбы друг от друга, по разные стороны канала. Это был их третий совместный путь домой с тех пор, как они узнали об этом в день, когда мальчик впервые пришел на собрание.

В метро Ник никогда не заводил разговоров об альфах и омегах, но когда они шли по улице, он гораздо активнее и откровеннее болтал о том о сём, чем когда находился в «Ту».

— Зачем вообще существуют мужчины-омеги? Просто умереть хочется.

Выйдя на станции Laumière и шагая вдоль канала, Ник с руками в карманах пинал катящийся по земле камешек. Хотя его экстремальное заявление не вязалось с неторопливым солнечным воскресным днём, Ихён знал, что за словами о желании умереть нет серьёзных намерений.

— Бывают мужчины-беты, которые завидуют мужчинам-омегам, потому что хотят завести ребёнка от возлюбленного-альфы.

— Он, наверное, гей!

— Хм... Вообще-то его возлюбленная была женщиной-альфой.

— Мужчина... стал омегой, чтобы забеременеть от своей девушки?

Мальчик обернулся к Ихёну с таким лицом, словно услышал о каком-то диком и отвратительном преступлении, и даже остановился, видимо, от шока.

— Они хотели общего ребёнка, и если бы это было возможно, он был не против стать омегой. Так ли важно, кто именно из двух любящих людей вынашивает ребёнка?

Прошло больше полугода с тех пор, как Ихён после долгих колебаний начал посещать собрания «Позднего проявления». За это время он встретил людей из самых разных слоёв и ситуаций, услышал их откровенные истории, переживания, раны, рассказы о том, как они преодолели трудности, или, наоборот, об отчаянии, которое преодолеть не удалось. За эти полгода он понял, что не существует абсолютно правильного или хорошего пола, и что в зависимости от ситуации и окружения, желаемый пол и то, как человек принимает свой собственный, могут быть совершенно разными.

Ихён рассказал о нескольких мужчинах-омегах, которые могли бы разрушить предубеждения Ника, но реакция была примерно такой же, как и раньше.

— Плевать мне на них, я этого не хотел! Пусть бы и делали омегами таких мужиков! Я... я правда ненавижу превращаться в такого монстра.

Воскликнув это с таким видом, будто вот-вот расплачется, Ник с силой прикусил нижнюю губу, отвернулся от Ихёна и снова зашагал вперёд.

От слов мальчика Ихён на мгновение почувствовал тупое онемение, словно его слегка ударили по голове.

Он помнил себя таким же, называвшим «монстром» своё состояние, застрявшее на полпути — не бета и не омега.

«Ихён-а». Тот, кто впервые позвал его так, казался человеком, стоящим под рушащимся небом. Теперь он понимал, что, назвав себя монстром перед тем, кто даже не смел к нему приблизиться, он вонзил нож не только в своё сердце, но и глубоко в его.

На этот раз остановился Ихён. Ник, ушедший на несколько шагов вперёд, с запозданием заметил это и обернулся. Из-за яркого солнца он сильно щурился.

— Мужчина проникает, а женщина принимает. Для зачатия нужны и мужчина, и женщина, но фактически беременность наступает у женщины... Называть это «нормальным» — это стандарты бет.

— Но ведь большинство в мире — беты.

— То, что большинство — беты, не значит, что все должны ими быть. И справедливо ли называть это «нормальным» только потому, что так у большинства, а меньшинство считать ненормальным?

— ...

Подумав, что говорит слишком сложные вещи для четырнадцатилетнего подростка, Ихён расслабил плечи и легко вздохнул. Затем он снял солнцезащитные очки и засунул их в нагрудный карман футболки.

— Я хочу сказать... нет нужды выставлять что-то одно нормой, а всё остальное делать ненормальным.

Ник посмотрел на Ихёна снизу вверх с недоверчивым выражением лица, всё ещё не до конца понимая.

— А ты кто, хён? Точно бета?

Тон был подозрительным. Мальчик вырос в мире, где беты совершенно естественно определяли себя как «норма». Словно... в месте, похожем на деревню деда.

Глядя в честные глаза Ника, в которых смешались растерянность, тревога, гнев и страх, Ихён медленно произнёс:

— Я... никто.

— Это как?

— Может быть, бета, а может... в будущем стану омегой.

Ихён глубоко вздохнул. Пусть Ник и не знал, но сам он, произнося эти слова, понимал их скрытый смысл и вес.

Он не думал, что вот так вслух выскажется на тему, которую за последние десять месяцев вдали от Сеула то выстраивал, то рушил внутри себя, к которой то приближался, то отступал.

— Ты же видел на собрании. Как много людей, у которых проявление случилось ближе к тридцати. Никто не знает, кем я стану. И... кем бы я ни стал или не стал в будущем, я останусь собой, а не монстром.

— …

— И я хожу на «Позднее проявление», потому что не хочу видеть монстра ни в ком другом, кроме себя.

Хотя недовольство и вопросы ещё оставались, выражение лица Ника стало мягче, чем вначале. Ихён снова зашагал и ободряюще похлопал Ника по спине. Ник посмотрел на Ихёна и медленно кивнул.

Предрассудки, впитавшиеся в Ника под влиянием общества и семьи, не исчезнут за один день или от одного решающего слова. Но если чему и научили последние полгода, так это тому, что перемены — не такая уж невозможная вещь.

— Хён... ты в отпуск не поедешь?

Спросил Ник, который долго болтал о том, что поедет с семьёй к бабушке в регион Луары в центральной Франции, подгадав под отпуск отца.

Хотя он и ворчал, что не может поехать в другую европейскую страну, как другие друзья, было видно, что он ждёт этого ежегодного путешествия. Казалось, сейчас он совершенно забыл о том, что стал омегой и должен принимать подавители, чтобы насладиться поездкой.

— Вместо этого ко мне друг из Кореи приедет.

— Друг?

— Ага. Так что завтра поеду встречать в аэропорт.

— Наверное... очень близкий друг. Раз сюда едет.

Ихён кивнул Нику, который спросил об этом слегка осторожно, словно пытаясь прощупать почву. Глаза Ника, который ещё 10 минут назад хотел умереть и пессимистично смотрел на жизнь, теперь горели любопытством, напрочь забыв о плохом.

Возможно, как и говорил Бобо, нужно лишь время и внимание, и Ник в конце концов адаптируется и сможет принять себя здоровым образом. В любом случае, Бобо сталкивался с подобными ситуациями гораздо чаще, чем он сам, так что оставалось только верить его словам и каждому на своём месте непоколебимо хранить свою истину, чтобы как-то повлиять на мальчика.

Когда он расстался с Ником и добрался до «The Hands», его спина была мокрой от пота. Хотя температура была ниже, чем в Корее, солнце палило нещадно из-за безоблачного неба. Он ускорил шаг, мечтая поскорее принять душ и выпить банку холодного пива, но длинноволосый мужчина, выходящий из здания «The Hands», помахал ему рукой.

— Ихён.

— Бен!

— Ты весь взмок.

— Ага, сегодня довольно жарко.

Ихён тыльной стороной ладони вытер пот с подбородка.

— В квартире тоже духота. Лучше пойду в кафе.

— Там тоже жарко будет.

— Там хотя бы можно полюбоваться красивыми мужчинами и женщинами.

Пробормотал Бен так, словно говорил об очевидной истине, с которой все согласятся. Бен любил любоваться красивыми людьми просто как объектами и не скрывал своих эстетических предпочтений и хобби.

— Не хочешь пойти со мной?

Ихён с улыбкой покачал головой на предложение Бена. В дни собраний «Позднего проявления» у него были планы поработать с полудня до вечера.

Вопреки словам Бена о духоте, стоило войти в холл, как прохладный воздух позволил вздохнуть свободнее. Впрочем, было очевидно, что в верхних студиях, несмотря на прохладу внизу, всё равно будет жарко.

Заглянув в открытую дверь, он заметил, что, так как сегодня воскресенье, посетителей довольно много. Он собирался тихо подняться к себе, но знакомый голос окликнул его сзади.

— Ихён-сси, вам посылка пришла.

Ю Ни с озорным выражением лица махала рукой, прижимая к левому боку небольшой сверток. Видимо, она заметила его возвращение, когда была в офисе, и вышла следом. Ихён улыбнулся и спустился со ступеньки.

— Пришла в пятницу, но Пьер, уходя в отпуск, видимо, забыл оставить сообщение, чтобы передать тебе.

Коробка, которую она ему вручила, была меньше двух пядей в длину. И совсем не тяжёлая.

— Кажется, из Америки. У тебя есть знакомые в Америке?

Ихён посмотрел на коробку и проверил отправителя. Даже в почерке сквозили аккуратность и доброта.

Маркус Данэм.

<Глава 209>

От курорта в Джимбаране до пляжа Дабл Сикс на машине добираться пришлось более 40 минут. По прямой было не так уж и далеко, но дорога, прилегающая к пляжу, была слишком узкой и недоступной для автомобилей, поэтому пришлось ехать в объезд по извилистым внутренним дорогам.

Остановив машину перед зданием кафе, стены которого были не оштукатурены, а просто украшены вьющимися растениями, Лю прошел мимо ряда припаркованных мотоциклов и ступил на пляж.

По привычке достав из левого кармана солнцезащитные очки и надев их, он направился чуть севернее.

Пляжные бары, каждый на свой лад, выставили на песок кресла-мешки, зонтики и разноцветные столы, заняв половину пляжа. Пляж Дабл Сикс был знаменит своими закатами, одними из самых красивых на Бали. До настоящего заката оставалось еще больше двух часов, но те, кто хотел занять хорошие места, уже заказали по коктейлю и неторопливо ждали, когда солнце начнет садиться.

Морэ и Ихан.

Оба работали штатными инструкторами в крупной школе серфинга. У них было плотное расписание с утра до вечера, а после занятий нужно было еще просматривать видеозаписи с уроков, чтобы разобрать ошибки учеников и дать дополнительные рекомендации. Взамен на проживание и питание от компании, от них, как от сотрудников школы, требовалось общаться с учениками и постояльцами, поддерживая веселую атмосферу, что тоже было продолжением работы. Судя по всему, это была не та беззаботная жизнь в курортном раю, где можно спокойно наслаждаться собственным серфингом.

Они могли бы работать инструкторами на полставки или найти другую работу, позволяющую иметь больше свободного времени, но на такой заработок можно было бы лишь едва сводить концы с концами.

Учитывая суммы, которые они ежемесячно пересылали Лю передавая через Ихёна, казалось, они решили усердно потрудиться год или два, чтобы как можно быстрее расплатиться с долгом в 100 миллионов вон.

Лю подошел к пляжному бару, который принадлежал школе серфинга, где работали эти двое, и занял место на одном из двух шезлонгов, стоящих рядом перед деревянным зданием в традиционном балийском стиле. Сотрудник в униформе — белой рубашке-поло и шортах — сразу же подошел и протянул меню. Заказав бутылку пива любимой марки и пепельницу, Лю достал сигарету и закусил её.

Ожидая пива, он не стал прикуривать, а просто держал сигарету во рту, глядя на море. Волны были спокойными. Они накатывали из открытого моря равномерными валами и с тихим шорохом исчезали, впитываясь в песок.

При виде этого желание курить пропало. Лю бросил незажженную сигарету в пепельницу, и, наслаждаясь приятно холодным пивом, следил взглядом за движениями серферов на воде.

Широкие льняные брюки свободного кроя развевались на морском ветру, а песок забивался в кожаные сандалии. Жар и ленивая нега, свойственные курорту, казалось, немного расслабляли его внутреннее состояние, которое, как ему чудилось, последний год застыло в суровой зиме.

Лю полностью откинулся на спинку, закинул ноги на шезлонг и вытянул их. Скрестив лодыжки и заложив руки за голову, он почувствовал, как глаза закрываются сами собой.

Он не знал, почему решил поехать именно сюда.

Хотя он уже был на Бали раза три или четыре, с того момента, как он решил взять двухнедельный отпуск, он не мог думать ни о каком другом месте.

Возможно, он хотел лично проверить, как у них дела, вместо Ихёна. Или, может быть, контактируя, пусть и косвенно, с людьми, которые хорошо знали прошлое Ихёна, неведомое ему самому, он просто хотел хоть немного обмануть тоску, от которой так долго страдал.

В любом случае, они не знали его в лицо, и убедиться, что они здоровы и у них все хорошо, казалось, не будет лишним. На случай, если... когда-нибудь наступит день, когда он сможет рассказать об этом Ихёну.

Среди начинающих серферов, которые с помощью инструкторов то вставали на доску, то падали недалеко от берега, его взгляд привлекла одна серфингистка, мягко скользящая по волнам.

Хотя волны были спокойными и она не демонстрировала какой-то виртуозной техники, она особенно притягивала взгляд. Двигалась так естественно, словно волны сами бережно несли её к берегу, так что с трудом верилось, что она находится на воде. И главное, несмотря на то что с такого расстояния не было видно лица, чувствовалось, что она всем телом наслаждается этим моментом в море. Лю был уверен, что это Морэ.

Он не мог не думать об Ихёне тех, более юных лет, который, должно быть, так же, как и он сейчас, сидел один на песке и смотрел на Морэ и Ихана, свободно катающихся по волнам.

Даже если это уже прошлое, он хотел перенести в свое сердце ту тишину и одиночество, словно беззвучное погружение в морскую пучину, которые чувствовал тогда юный Ихён. Так же сильно, как он жаждал быть с ним в будущем, он хотел разделить с ним каждую ночь из его прошлого, когда тот ворочался без сна. До этого самого момента его страстное желание ничуть не померкло.

Выходящая из моря девушка, вопреки своему имени (Морэ — "песок"), больше напоминала бескрайнее море, соприкасающееся с песком.

Хотя он знал ее лицо только по фотографиям, он не ожидал, что узнает ее с первого взгляда, даже в гидрокостюме и с мокрыми волосами.

Видимо, после окончания занятия она показывала ученикам пример по их просьбе. Выйдя на берег, она перекинулась парой слов с двумя-тремя корейцами, которые ее ждали, и повела их в сторону бара, где сидел он.

Лю, следивший за ее перемещением из-за темных очков, почувствовал, что по мере приближения группы она тоже, кажется, узнала его и улыбнулась. Даже если бы она его узнала, вряд ли у нее было бы такое радостное лицо, как при встрече со старым другом в неожиданном месте, так что это наверняка было его воображение.

Но, похоже, это не было ошибкой, так как она остановилась прямо перед шезлонгом Лю, когда он повернулся, чтобы взять бутылку с пивом.

— О? Мистер Кролик!

— ...

Лю нахмурился за темными очками. Он не мог понять, что она сказала, и правильно ли он расслышал. Она попыталась что-то объяснить словами, но тут же покачала головой и жестом пригласила Лю следовать за ней.

Войдя в бар, наполненный экзотической атмосферой, с мягкими диванами и подушками в восточном стиле, она провела рукой по загорелому лицу, на котором блестели капли воды, широко улыбнулась и указала на стену.

— ...

Среди небрежно вырванного уголка журнала, карт разных уголков мира и полароидных снимков с улыбающимися лицами посетителей висел рисунок Ихёна.

Это был набросок, сделанный шариковой ручкой на листе бумаги чуть меньше формата А4, вероятно, вырванном из блокнота на пружине, но Лю сразу узнал руку Ихёна.

Рядом с рисунком, на котором явно были изображены Ю Ни и Джу Хан, был изображен сам Лю с большими кроличьими ушами, смотрящий на карманные часы, свисающие с жилетки.

Он прилетел сюда, чтобы хоть немного унять тоску по нему, но не таким образом. Он совершенно не был готов столкнуться с его следами в таком неожиданном месте.

Девушка, стоя рядом, склонила голову набок и, глядя на рисунок, сказала:

— Невозможно не узнать, правда? У Ихёна действительно есть талант.

Он почувствовал, как эмоции накрывают его волной. Казалось, всё терпение последнего года рухнуло, и он вот-вот вернется в тот момент, когда они с Ихёном смотрели на море под проливным дождем. В тот момент, когда он на самом деле хотел умолять его не уходить, напоминая о любви к себе, которая еще оставалась внутри него, даже если для этого пришлось бы продать свое прошлое и надавить на жалость.

Чувствуя исходящий от нее холод моря, Лю закрыл глаза рукой.

***

[На третий день после прибытия сюда я впервые встретился с Йозефом Руссом.

Он оказался молодым господином с мягким характером. К счастью, он не относился ко мне враждебно из-за неприятия ситуации, в которой ему предстояло стать омегой, как это часто бывало с большинством людей, с которыми я имел дело в связи с этой работой.

Не знаю, то ли это австрийская культура, то ли особенность семьи Русс, но слуга-омега Йозефа прислуживал нам во время всей встречи. Слуг альф или омег обычно выдают замуж за мелких дворян или торговцев за большие деньги, но семья, которая пытается укрепить свой статус, превратив сына в омегу и выдав его за альфу, и при этом оставляет слугу-омегу в качестве личного слуги... Это было удивительно. И еще более странным было то, что они выставили слугу-омегу, беззащитно источающего феромоны, перед гостем-альфой.

Днем пришел друг Йозефа, альфа, и мы пили чай втроем. Альфа, который приходил сегодня, — это тот, кому Йозеф собирается сделать предложение, если все пройдет успешно. Конечно, он понятия не имеет, зачем я нахожусь в доме Йозефа. Он знает только, что я отпрыск «знатной» семьи, путешествующий из Англии, и относится ко мне любезно. Захотел бы он пить со мной чай за одним столом, если бы узнал, кто я на самом деле? Одна мысль об этом смешна.

Когда Йозеф станет омегой, тот, естественно, подумает, что Йозеф проявился как омега естественным путем, и примет его предложение. Мое чувство вины здесь ничего не изменит.

Странно то, что, хотя Эрих прислуживал нам весь день, тот альфа, казалось, совершенно не чувствовал феромонов Эриха. Если бы он их почувствовал, они оба неизбежно отреагировали бы на феромоны друг друга. Это невозможно.

Эрих по моей просьбе купил немного швейцарского шоколада на рынке. Это одно из немногих моих любимых лакомств, о которых я иногда вспоминаю.

Я думал, что достать его будет невозможно, но для него, знающего все тонкости рынка, это, похоже, не составило труда.

Мы ели шоколад и разговаривали во время короткого перерыва Эриха.

Эрих говорит, что завидует тому, что я много путешествовал, и просит рассказывать о других странах, когда выпадает свободная минутка. Но я всего лишь переезжаю из одного дворянского особняка в виллу богатого торговца, а затем снова в особняк какого-нибудь дворянина, так что все мои истории — это забавные рассказы об ошибках высокомерных аристократов или казусах, вызванных культурными различиями, но Эрих слушает даже такие истории так, словно они очень интересные.

В такие моменты феромоны Эриха нежны, как майская роза, залитая солнцем, и возбуждают меня так, что у меня невольно вырывается сладкий вздох.

Это головокружительный и восхитительный аромат, какого я никогда не чувствовал ни в одних других феромонах.

Эрих.]

<Глава 210>

[У меня уже в седьмой раз был секс с Йозефом.

Поскольку тело беты не способно эластично расслабляться, подстраиваясь под сцепку альфы, невозможно иметь непрерывные отношения с короткими интервалами, поэтому до полного превращения в омегу обычно требуется несколько месяцев.

Честно говоря, он самый удобный «клиент» из всех, с кем я имел дело до сих пор, так как мы договорились минимизировать ненужные контакты и закончить всё как можно быстрее и эффективнее...

И все же, это дело для меня самое мучительное. Больше, чем в самом начале этого «бизнеса», когда я еще не умел отгораживаться от эмоций и запирать себя внутри, из-за чего у меня случались приступы рвоты и шока, и я даже пытался покончить с собой.

Не из-за Йозефа, с которым я работаю, а из-за Эриха.

Я не могу закрыть окно своих эмоций, не могу помешать яркому свету и яростному ветру с дождем проникать в самую глубь этих унылых руин.

О ком я думаю каждый раз, когда вхожу в Йозефа. И о ком думаю после, погружаясь в чувство вины и печаль. Истинную суть мучений от близости с нелюбимым человеком невозможно познать до тех пор, пока не появится тот, кого любишь.

Лишь забота Эриха, который жалеет меня из-за временно затуманившегося зрения, — это сказочная награда, которую я получаю после того, как все заканчивается с Йозефом.

Продолжительность и интенсивность каждый раз немного различаются, но обычно зрение размывается на несколько часов, но не настолько, чтобы я не видел ничего и не мог жить или передвигаться.

Но то ли из-за ухудшения зрения, то ли из-за того, что мои зрачки становятся мутными, как пепел, оставшийся в камине, или как у призрака, как меня называют люди, Эрих воспринимает ситуацию серьезнее, чем она есть на самом деле, и всегда очень искренне обо мне беспокоится.

Мне так приятны его нежное сочувствие и доброта, мне так хочется получить еще больше его внимания, что я нарочно ударяюсь бедром об угол кровати и еще теснее прижимаюсь к его телу, когда он меня поддерживает... Надеюсь, он простит мне эту жалкую актерскую игру и притворство.

Слушать его рассказы о мечтах о приключениях и путешествиях, глядя в его сияющие глаза, и получать от него искреннее утешение за мою призрачную жизнь, в которой я до сих пор превращал многих бет в омег в рамках «бизнеса» по возрождению семьи... Эти моменты — самое человечное и настоящее счастье, которое я когда-либо испытывал с рождения...

Я хочу сказать ему... что мои феромоны, текущие по всему телу, требуют от меня стать твоим альфой и жить ради тебя, а не ради Йозефа или кого-либо еще.

Эрих был бетой.

Нет, не знаю, можно ли называть его бетой с того момента, как у него обнаружились феромоны. Но совершенно точно то, что у него никогда не было цикла течки, и когда он находился в одном помещении с друзьями Йозефа или другими альфами, часто посещающими особняк, никто из них ни разу не почувствовал его феромонов и не воспринял Эриха как омегу.

Сегодня вечером хозяин дал Эриху пощечину и оскорбил его.

Не за какую-то особую провинность, просто хозяин сорвал на нем злость.

Отец Йозефа был одним из тех, кто решительно настаивал на том, что нужно совместно с Пруссией отправить войска, чтобы помешать попытке Дании аннексировать Шлезвиг и Гольштейн. Заручившись доверием императора, еще несколько месяцев назад он обладал огромным влиянием в Австрии.

Позже он примкнул к силам, утверждавшим, что нужно не бояться войны с Пруссией, нарушившей Гаштайнскую конвенцию. Было почти очевидно, что если эта война закончится победой, он будет избран в орган прямого подчинения императору для руководства объединением.

Однако, по слухам, ситуация складывалась не в пользу Австрии.

Хозяин дома Русс большую часть дней не возвращался домой, ломая голову над стратегией вместе со своими единомышленниками. Да и в те дни, когда он приходил, атмосфера была не из лучших.

Когда я только приехал сюда, он соблюдал этикет даже по отношению ко мне, проданному как «жеребец», приглашая на ужины и музыкальные вечера. Но теперь, когда я спускался поприветствовать его, услышав о его возвращении, он лишь мельком бросал на меня презрительный взгляд, как на омерзительного уродливого монстра.

Никто не знал, к чему он придерется и когда, поэтому в дни его возвращения весь особняк замирал от напряжения. Сегодняшней жертвой стал Эрих, который якобы недостаточно опрятно следил за одеждой Йозефа.

Меня там не было, но новости в особняке разлетаются по всем углам меньше чем за полчаса.

Эрих, который, как обычно, с веселым видом готовил мне постель, притворяясь, что ничего не произошло, в конце концов расплакался.

Мысль о том, что он полагается на меня настолько, что раскрывает передо мной свою уязвимую сторону, с одной стороны, приносила мне крошечную радость, но в то же время я чувствовал разочарование в себе за эту радость, считая ее греховной, и от его слез у меня разрывалось сердце.

Эрих сказал, что встреча с таким хорошим молодым господином, как Йозеф, — это, безусловно, удача, но жизнь, в которой ты не можешь ничего решить сам, не можешь покинуть этот город и вынужден молчать, даже когда с тобой обращаются несправедливо, — это безнадежная и мрачная жизнь, и что он чувствует себя как пыль.

Кто в будущем вспомнит хотя бы имя такой жалкой пыли, как он? Эрих на мгновение поделился своими чувствами о жизни, которые не имели отношения к сегодняшнему инциденту и которые он обычно хранил глубоко в сердце. Я мог обнять его за плечи и вытереть его слезы, но не мог сказать ни слова.

Только один человек. Бета с феромонами, которые могу чувствовать только я.

Ты, обладающий уникальной последовательностью, не совпадающей ни с одним другим существом, по крайней мере для меня, являешься существом за пределами земных разделений на альф, омег и бет, делая их все бессмысленными.

Я не мог сказать этого Эриху.]

***

Ихён выпрямился и медленно повернулся к окну.

Незаметно приближалось время ужина, но небо за окном все еще оставалось ярко-синим, как днем. Однако то ли из-за настроения, то ли из-за угла падения солнечных лучей, казалось, что в комнате, независимо от ситуации за окном, сгустилась тень.

Ихён положил стопку бумаг и встал с кровати. Подошел к маленькой раковине в углу, напротив кровати, и выпил стакан воды из-под крана. Но, словно этого было недостаточно, он начал умываться.

Он несколько раз плеснул на лицо холодной водой, но чувство реальности никак не возвращалось. Все перед глазами было знакомым и в то же время чужим, как у человека, который долгое время был кем-то удержан и с трудом вернулся домой.

Даже не подумав вытереть воду с лица, он, словно в прострации, нащупал путь назад и прислонился к раковине. На кровати в беспорядке были разбросаны вещи из коробки, которую он открыл сразу по возвращении в комнату, обрадовавшись посылке.

Маркус прислал длинное рукописное письмо, дневник, который выглядел самым старым из всех вещей, что Ихён когда-либо видел, и стопку листов с напечатанным текстом дневника, так как местами чернила расплылись или появилась плесень, что затрудняло чтение.

Оставалось еще почти половина страниц, но он не решался читать дальше.

Сглотнув сухой ком в горле, Ихён медленно провел рукой по мокрому лицу. Как и говорил Бен, в комнате было душно, но по коже побежали мурашки. Вокруг стояла странная тишина. Словно вся комната погрузилась под воду, отсекая привычные звуки окружающего мира, которые он слышал обычно.

Словно радуясь, что нашлось какое-то занятие, Ихён вдруг подошел к столу у окна и достал из ящика сигареты и зажигалку. Это были те же сигареты, что курил Лю. В пачке, купленной еще в начале весны, оставалась примерно половина. Они были старыми и имели затхлый вкус, но он курил не ради удовольствия.

Знание того, что он наблюдает, не облегчало боль тоски.

Начиная день рано, работая в две смены утром и днем, изучая английский и французский языки, а также помогая с мелкими делами в офисе, Ихён вызывал у других коллег из «The Hands» восхищенные шутки о том, что он живет не как художник, а как добросовестный офисный работник или госслужащий, словно монах, не поддающийся мирским страстям... Но на самом деле все было иначе.

Ему не было хорошо, и он не был спокоен.

«Психологически или физически, когда тяжело, лучше стараться максимально придерживаться привычного распорядка».

Не нарушая привычного ритма и сохраняя тот же вид, он просто терпел боль. Чтобы не дать темным сущностям внутри нас найти место, где можно проявиться.

Причина, по которой Николас не мог сказать отцу о своем проявлении как омеги. Причина, по которой владелец дневника не мог сразу рассказать Эриху о его феромонах, которые он чувствовал. И причина, по которой Лю не мог раскрыть свою истинную сущность. Все они немного отличались по форме, но в основе своей были очень похожи.

Теперь он понимал, что его собственное бездействие или безразличие — когда он не смотрел на альф и омег с презрением, но и не пытался узнать и понять их как членов общества, в котором они живут вместе, — тоже было еще одним проявлением бета-центричного мышления.

Ихён стоял, прислонившись к открытому окну, и медленно выдыхал дым с мелкой дрожью в дыхании. Слезы потекли по его щекам еще до того, как он успел сделать три затяжки. Но он и не пытался их сдерживать.

Он долго терпел. Хотел сказать, что скучает, что все еще любит, бросить всю жизнь здесь, вернуться в Сеул и обнять его. Хотел почувствовать его губы, жадно всасывающие нижнюю губу.

Он хотел, чтобы тот был внутри него, хотел чувствовать его сцепку, хотел видеть, как тот тихо стонет, испытывая удовольствие как альфа благодаря ему.

Причиной всех этих желаний, которые он терпел, были не только феромоны Эриха, которые мог чувствовать лишь владелец дневника, и не только его собственные феромоны, которые чувствовал только Лю. Накопленное взаимопонимание и связь, которую они разделили с Лю, не могли быть просто манипуляцией феромонов.

Но его страстный и смелый образ в постели с ним, пугающе незнакомый ему самому, тоже не был следствием только платонической любви к нему.

Прислонившись головой к оконной раме, Ихён, забыв о сигарете и опустив руку, позволил себе думать о нем сколько угодно, без ограничений, избегания или преуменьшения.

Если «трансформация» была жадностью, ошибкой и явным грехом Лю, то его молчание в тот момент, когда его призвали к ответу, когда он не попытался облегчить тяжесть своего греха, упомянув о существовании феромонов Ихёна, тоже нельзя было назвать ничем иным, кроме как любовью.

Его любовь, которая хотела дать возможность выбрать будущее, не будучи связанным никаким чувством вины или ответственности, тоже не была влиянием феромонов.

К счастью, он не назвал ложью его признание, когда тот мог сказать только «люблю», к счастью, он не стал отрицать всю его любовь, которую отчетливо чувствовал кожей и внутренней дрожью.

Тихие рыдания, похожие на медленное восстановление дыхания после долгого подъема, когда оглядываешься назад, продолжались долго.

Время близилось к 9 вечера, но небо Парижа все еще было ярко-синим.

<Глава 211>

Выйдя из такси, Лю засунул руки в карманы пальто и сделал долгий выдох. Вид «Фантома» сквозь клубы пара, появляющиеся и исчезающие на холоде, был непривычным.

Тесная парковка перед зданием была забита грузовиками с инструментами для сноса и уже вывезенным строительным мусором, а через распахнутые настежь главные ворота, что было необычно, виднелась суета внутри.

Один из рабочих, выносивший на спине снятую дверь, покосился в его сторону, удивленный видом высокого, экзотически красивого мужчины, которого редко встретишь в таком месте. Бросив груз досок в кузов грузовика, он поспешил скрыться обратно внутри.

Лю медленно пошел вслед за рабочим внутрь «Фантома».

Огромные желтые мешки, которые обычно используют на стройплощадках, набитые битком, были сложены у входа, а по полу валялись куски фанеры и битая плитка. На первом этаже большинство временных перегородок уже были снесены, так что, стоя у входа, можно было охватить взглядом почти всё пространство. Видно было управляющую Хан и Джу Хана, которые с серьезными лицами разговаривали с прорабом, ответственным за ремонт, на месте, где еще вчера был выставочный зал.

Вспоминая время, когда он купил это здание и делал ремонт для расширения «Фантома», Лю почувствовал себя немного иначе и не смог сразу пройти дальше, замешкавшись у входа.

Заметивший его Джу Хан подошел и протянул маску. И правда, не прошло и пяти минут, как он вошел, а на передней части пальто уже осел слой белой пыли.

— Какими судьбами?

— Все-таки первый день работ, надо было заглянуть.

Надевая маску на уши, Лю оглядел хаос внутри.

— Полный бардак, да? Еще сегодня на рассвете все было как обычно. Прежний вид кажется ложью.

Джу Хан тоже, видимо, испытывал особые чувства, и в его голосе, доносившемся из-под маски, слышались сложные эмоции. Лю беззвучно усмехнулся и кивнул, но ему это казалось не столько бардаком, сколько руинами.

Хотя он знал, что этот снос — процесс обновления, в груди все время поднималась горечь, словно он наблюдал конец чего-то, что потеряло ценность и подлежит уничтожению.

Глядя на люстру, которую отсоединяли от потолка и осторожно спускали вниз, Лю, не вынимая рук из карманов, легонько толкнул Джу Хана плечом.

— Раз уж я сделал ремонт, как ты хотел, даже не думай свалить куда-нибудь в другое место.

— Если бы вам это не подходило, вы бы ни за что не согласились, так почему выставляете все так, будто это из-за меня? Я просто предложил сделать маленькое кафе в уголке. Это вы раздули дело, сказав, что раз уж начали, то давайте сделаем полную перепланировку.

На реакцию Джу Хана, который с серьезным видом отступил на шаг, Лю усмехнулся и обнял его за плечи.

— Дело надо раздувать, чтобы из-за чувства ответственности не возникало мыслей сбежать.

— Навязчивый директор — это как-то странно.

Лю рассмеялся, увлекая Джу Хана за плечи в комнату, которая служила офисом.

Офис, который сотрудники освобождали до полуночи, был уже полностью демонтирован, обнажив потолок и стены в их первозданном виде. Подойдя к открытому окну, Лю спустил маску на подбородок и, порывшись в кармане, достал сигареты.

— Оказалось, я вообще немного странный.

Его собственное состояние, когда он не мог остановить «трансформацию», словно человек, который намеренно разрушает себя, зная, что в конце его ждёт только крах, было странным. Ведь до этого вся его жизнь была пронизана привычкой контролировать и сдерживать себя.

Но не существует человека, способного контролировать себя идеально. Даже если это Золотой Альфа, способный контролировать феромоны почти до уровня беты.

— Становишься странным, когда то, что должно быть на своем месте, там отсутствует.

Рука Лю, который, наклонившись и опершись локтем о подоконник, подносил огонек зажигалки к сигарете, замерла. На мгновение он, не в силах скрыть удивление, обернулся к Джу Хану. Джу Хан, стянув маску, смотрел на Лю серьезным, почти сверлящим взглядом.

— Идите и отберите его.

Лю усмехнулся над выражением, столь характерным для Джу Хана, обнажающим желание без прикрас, снова отвернулся и прикурил сигарету. Сделав первую затяжку и выпустив длинную струю дыма, он пробормотал:

— Как вещь?

— Да как угодно. Просто верните его на место.

— Его никто не забирал.

— Разве вы не видели картины, которые Ихён рисует в последнее время?

— ...

— «Красочные призраки (Colorful Ghosts)», что еще это может значить.

С осени Ихён выпускал серию работ под названием «Красочные призраки». Картины, изображающие различных персонажей в его стиле, гипертрофированно подчеркивали особенности каждого и визуализировали историю каждой модели на фоне. В Париже оценки этой серии были полярными.

Джу Хан, не знающий истинной сущности Лю как «Призрака», предполагал, что Ихён хочет вернуться, просто потому, что дал своей серии название «Призрак», перекликающееся с «Фантомом». Но Лю думал иначе.

Ихён был не тем человеком, который, приняв решение, ждет, что кто-то догадается и начнет действовать. По крайней мере, сейчас он таким не был.

— Я же говорила, тебе не обязательно приходить. Почему ты здесь?

На голос со стороны входа Лю и Джу Хан одновременно обернулись. В офис, где уже не было двери, входила управляющая Хан. Видимо, разговор с прорабом закончился.

Бросив еще один взгляд на Лю, Джу Хан поправил маску и исчез из офиса, словно сменяя пост с управляющей Хан.

— Чего этот парень опять губы надул? С утра же радовался началу работ, бегал тут. — Управляющая Хан с недоумением посмотрела вслед Джу Хану, а Лю лишь пожал плечами.

Подойдя ближе, она бросила папку с планом работ на подоконник и прислонилась к стене.

— С проводкой оказалось сложнее, чем думали, всё запутано, но снос должен пройти по графику. Думаю, директору Лю можно не появляться здесь с неделю.

Лю повернулся к ней, коротко зажав в пальцах докуренную сигарету.

— Это такой план, чтобы постепенно отстранить меня от управления?

— Я даю тебе отпуск.

— ...

— Конечно, периодически нужно будет проверять объект, но такая возможность отдохнуть несколько месяцев выпадает нечасто. После открытия я планирую заставить тебя пахать. Так что отдохни. Займись тем, чем хочешь... съезди туда, куда хочешь. А не мотайся по выходным на самолете по 25 часов туда и обратно.

Судя по её словам, она уже знала, чем он хочет заняться, куда поехать и куда он иногда летал на выходные. Лю даже не смог притвориться, что не понимает, о чем она. Он лишь неловко улыбнулся, приподняв уголки губ, и затушил окурок пальцами.

Выбросив окурок и маску в мешок для мусора, он вышел из «Фантома», засунув руки в карманы пальто. Северо-западный ветер с гор Пукхансан заставил его поежиться. Это была вторая зима после отъезда Ихёна. Как он не знал 23-летнего Со Ихёна, так и зимний Со Ихён оставался для Лю неизведанной территорией.

Под низким небом, с которого вот-вот мог пойти снег, Лю начал спускаться вниз по склону, представляя, как идет по этой дороге вместе с Ихёном, укутанным в шарф и выдыхающим белый пар.

***

Ихён принес к столу две кружки со свежесваренным кофе и поставил одну из них перед Джуном.

— Спасибо, выпью с удовольствием.

— Это слишком скромная благодарность за приготовленный вами бёф бургиньон. Было очень вкусно, я хорошо поел.

— Да я всё равно готовил для себя, просто сделал на порцию больше. Спасибо, что поели со мной. Одному есть невкусно.

Ихён знал, что Джун специально сделал блюдо поострее, учитывая его вкусы, и был благодарен за эту заботу. Но он также знал, что если скажет об этом вслух, Джун смутится еще больше, поэтому выразил благодарность тихой улыбкой.

Выставочный зал уже закрылся, сотрудники офиса ушли домой, поэтому во всем здании было тихо. Лишь изредка доносились звуки мирной повседневной жизни: кто-то пустил воду в ванной, кто-то поднимался или спускался по лестнице, хлопали двери.

— Хён... вы, кажется, совсем не боитесь раскрывать себя в своих работах.

Джун, держа кружку обеими руками и глядя на стол, внезапно заговорил, словно очнувшись от раздумий.

— Когда я смотрю на них... у меня возникает чувство, что они принимают моё существование. Потому что перед человеком, который первым честно открывает себя, мне тоже немного легче быть честным.

Джун рассмеялся, потирая шею, словно смущаясь своих слов, и Ихён улыбнулся ему в ответ.

— Говорят, я не смог вызвать сочувствия, потому что вложил слишком много личного, разве нет?

— Разве картины продавались бы сразу после выставления, и много людей приходило бы на них смотреть, если бы вы не смогли вызвать сочувствия? — Джун решительно покачал головой. — В любом случае, невозможно нравиться всем... Но то, что есть люди, которые понимают мои работы и находят в них утешение, — это уже само по себе достаточно круто.

Глядя на Джуна, который говорил это с завистью и опускал глаза, Ихён некоторое время молча пил кофе. Он хорошо знал, что Джун уже долгое время мучается в поисках прорыва в творчестве, поэтому ему было трудно что-то сказать. Тем более что он сам прошел через такой период и сейчас, как человек, который каждый миг сражается с неопределенностью, двигая кистью, сопереживал его терзаниям.

Но именно поэтому ему хотелось набраться смелости и рассказать правду, а не молчать только потому, что это сложная тема.

— Наверное, есть более универсальные истории, которые могут найти отклик у большего числа людей. Не знаю точно, но, возможно, такие картины более великие и ценные. Но... я просто... стараюсь изо всех сил рисовать то, что я могу нарисовать сейчас, и то, что я должен нарисовать сейчас. Большее сейчас выше моих сил, поэтому я стараюсь добросовестно сосредоточиться только на том, что могу.

Встретившись с серьезным взглядом Джуна, Ихён осторожно добавил то, что колебался сказать, боясь, что говорит слишком много. Ему показалось, что нужно признаться Джуну, что он не воин, сражающийся с тревогой в одиночку.

— Раны — это тоже часть индивидуальности каждого... Один человек сказал мне, что не обязательно замазывать их, скрывать или пытаться героически преодолеть... Наверное, поэтому я набрался смелости и смог... показать себя.

Джун с таким выражением лица, будто догадался, кто сказал эти слова, в следующее мгновение посмотрел на него с легким вызовом.

— А ваш парень... почему ни разу не приезжал к вам?

— Это потому что я... не разрешаю ему приезжать.

Поглаживая край кружки, Ихён слабо улыбнулся.

— Почему? Не скучаете по нему?

Впервые за чуть более чем год он услышал такой прямой вопрос. Люди, знавшие и Ихёна, и Лю, не старались намеренно избегать разговоров о Лю при Ихёне, но и не спешили рассказывать о его настоящем. Особенно они не упоминали о личных отношениях Ихёна и Лю, словно ничего такого не было. Лю, о котором они говорили, был просто директором «Фантома» или Лю, связанным с каждым из них по работе.

Немного жаль Джуна, но когда он иногда окольными путями спрашивал о парне, Ихён мог, пусть и слабо, но почувствовать ситуацию, в которой их любовь, их отношения все еще продолжаются, и что он по-прежнему его «парень».

После прямого вопроса «Не скучаете?» тоска, словно по сигналу, опасно заплескалась на краю сердца. Как у ребенка, который, упав, бодро встал и отряхнулся, но, стоит спросить его ласково «Ты в порядке?», как у него на глаза наворачиваются слезы.

Поэтому он не смог сразу ответить. Вместо ответа он неопределенно улыбнулся и отпил кофе.

<Глава 212>

Ихён старался улыбаться, но, возможно, для Джуна это выглядело хуже, чем если бы он плакал. Джун, с выражением сожаления о заданном вопросе, поспешил сменить тему, нарочито повысив голос.

— Хён, у вас есть планы на Рождество? Пойдете куда-нибудь с Ю Ни-нуной?

Ихён, поглаживая поверхность кружки, улыбнулся и покачал головой. Они и сейчас иногда обедали или выпивали втроем, но Мишель и Ю Ни теперь были официальной парой, которая могла естественно ходить на свидания и без Ихёна.

— Тогда... как и в прошлом году, снова пойдете на вечеринку «The Hands»?

— Мм, если ничего не случится, то наверное, да?

В «Позднем проявлении» тоже готовили скромную вечеринку, но она планировалась за несколько дней до Рождества. Вечеринка, которую устраивали в «The Hands» в канун Рождества, носила официальный характер: на нее приглашали спонсоров, клиентов и друзей галереи, которые часто посещали выставки, даже если не покупали картин. Поэтому всем художникам, принадлежащим к галерее, рекомендовалось присутствовать, если у них не было особых планов.

— А на Новый год? Обратный отсчет у Триумфальной арки мы видели в прошлом году... Может, вас интересует частная вечеринка? Ничего грандиозного, просто билеты продают в баре. Мой друг там работает. Это на втором этаже рядом с Эйфелевой башней, говорят, там хорошая атмосфера.

— Э-э... возможно, тогда у меня будут другие планы.

— Правда? Ну, тогда ладно. Бен в последнее время, кажется, бездельничает. Надо будет предложить ему пойти вместе.

Джун выглядел весьма заинтригованным тем, что это за неопределенные планы, которые то ли будут, то ли нет, но молча пил кофе и не стал расспрашивать.

Однако Ихён и сам не мог сказать больше.

Он отправил сообщение, но тот человек не был бездельником. Возможно, даже получив картину, он не сможет сразу примчаться. А может... может, он уже устал, и сообщение Ихёна не вызовет у него никаких эмоций.

Он верил, что последнее маловероятно, но с двумя процентами тревоги ничего не мог поделать.

— Ты опять докучаешь Ихёну?

Дверь кухни-столовой резко распахнулась. Это был Бен. Проходя за спиной Джуна, он обхватил его подбородок и грубо потер, словно озорной старший брат, задирающий младшего. Глядя на Джуна, который с раздражением отпихнул его руку, Ихён с улыбкой сказал:

— Джун приготовил мне ужин.

Бен, наливавший остатки кофе из машины в кружку, покосился на них.

— Бёф бургиньон?

Узнал по запаху? Ихён с удивлением кивнул. Бен усмехнулся, словно это было ожидаемо, и, прислонившись к столешнице, поднес кружку к губам.

— Так вот ради кого ты так тренировался его готовить.

— Ах. Бен!

Джун, покрасневший до самой шеи, обернулся к Бену и вспылил, но Бен, казалось, не обратил на это внимания. Взяв кружку, он подошел к столу и взъерошил волосы Джуна.

— Вы куда-то идете?

Чтобы сменить тему ради смущенного Джуна, Ихён спросил Бена. Тот был одет на редкость опрятно, что и так вызывало любопытство.

— Иду на собеседование.

Садясь через стул от Джуна, Бен ответил как ни в чем не бывало.

— Собеседование... да?

— Сказали, что ищут помощника в фотостудию, вот я и отправил резюме. Раз собеседование назначили на такое время, думаю, мне это подойдет, не так ли?

— Почему... вдруг фотостудия? — нерешительно спросил Джун.

— Я и раньше интересовался фотографией. Может, такому животному и импульсивному типу, как я, больше подходит фотография, чем живопись, где нужно усидчиво сидеть и смотреть в лицо самому себе? Если стану фэшн-фотографом, смогу вдоволь наснимать красивых парней и девчонок.

Бен, закинув руку на спинку стула и попивая кофе в своей обычной развязной манере, говорил шутливо.

— Почему? У вас же есть еще несколько месяцев в запасе. Или решение о выселении уже принято? Вы говорили с Ридом?

— Не могу же я вечно здесь сидеть без результатов. Надо дать шанс людям с большим потенциалом, чем у меня.

Бен, взъерошивший волосы Джуна и рассказавший о своих планах так спокойно, будто это не касалось его самого, встал, помыл кружку, попросил пожелать ему удачи и без сожаления вышел из комнаты.

Джун, который никак не мог окончательно выбраться из творческого кризиса, после этого стал заметно молчаливее, видимо, чувствуя, что ситуация не так уж далека от него самого.

За то время, что они пробыли в «The Hands» — более года, — несколько коллег ушли, так и не показав результатов, а несколько новичков пришли на их места. Были те, кто сдавался сам и уходил, несмотря на оставшиеся возможности, и те, кто, наоборот, через несколько месяцев заключал контракты с крупными галереями и уходил раньше срока.

Если целью было просто продолжать рисовать, то хобби было бы достаточно, но если хотелось общаться с миром через свои работы, нужно было получить признание. Этого нельзя было достичь, просто сидя в комнате и концентрируясь на рисовании.

Что именно делал Лю для своих художников, насколько большим везением для творца было встретить такую галерею, как «Фантом» — с тех пор, как Ихён приехал сюда, он осознавал это все яснее. Но суровая реальность заключалась в том, что не каждый мог встретить такого дилера, как «The Hands» или «Фантом».

Глядя на молодое лицо Джуна, погруженного в молчаливые раздумья, Ихён бессознательно поднес кружку к губам. Остывший кофе казался более горьким, чем когда был горячим.

***

Витражи в неовизантийском стиле, украшавшие куполообразный потолок высотой 33 метра, были изысканны и прекрасны. Благодаря огромной елке, установленной под ним, великолепие достигло своего апогея, и весь универмаг казался одной гигантской рождественской елкой. Казалось, что ты стал частью фантастического мира, это было больше, чем просто визуальное впечатление от роскоши — это было похоже на материализованное сказочное волшебство.

Конечно, за этим стоял коммерческий умысел — подстегнуть и без того приподнятое настроение людей в преддверии праздников и заставить их открыть кошельки пошире. Но люди со счастливыми лицами, словно притворными, казалось, были готовы с радостью поддаться этому обману.

Чувствуя легкий диссонанс от преувеличенной атмосферы, где все казались богатыми и счастливыми, Ихён поспешил к месту, которое заранее присмотрел в буклете.

Косметический и парфюмерный отделы одного бренда располагались рядом. Оба были переполнены покупателями. Ихён подошел к сотруднику, одетому во всё черное, и назвал имя нужного товара. Все сотрудники были заняты клиентами, поэтому ему потребовалось более пяти минут, чтобы поймать момент.

Сотрудник тут же повел Ихёна к витрине и взял черный флакон духов, производивший впечатление солидности. Ловко брызнув немного духов на блоттер и несколько раз встряхнув его, он протянул полоску Ихёну.

Как только Ихён вдохнул аромат, сердце забилось так, словно оноказался совсем рядом. Хотя он знал, что это не «тот самый запах», не его феромоны, которыми он так упивался, а лишь часть аромата, исходившего от него, внутри всё сильно пошатнулось, словно кто-то сильно тряхнул его.

Сотрудник рядом что-то быстро объяснял по-французски об особенностях аромата, который сейчас тестировал Ихён, но слова не доходили до сознания.

Это был, несомненно, один из нескольких парфюмов, которые Лю смешивал. Тот самый, который угадала Ю Ни в тот день, когда они все вместе делали барбекю в саду его дома, сказав, что точно узнаёт один из компонентов его микса.

Одной лишь ольфакторной памяти (фантомного запаха) было катастрофически мало, поэтому с тех пор, как он приехал сюда, ему несколько раз хотелось прийти и купить эти духи. Но он не был уверен, что не сломается, столкнувшись с его реальным запахом.

Измученный одиночеством, не в силах сдерживать желание увидеть его, из-за воспоминаний о прекрасных временах... Он не хотел искать друг друга по таким причинам.

Если они встретятся снова и заговорят о любви, это должно быть решение, основанное на принятии сущности партнера и понимании перемен, которые принесет эта ситуация. Если они решат быть вместе без этого фундамента, однажды снова просочится непонятый осадок, и они снова будут повторять циклы обид и ненависти.

Это не прощение и не любовь. Он не хотел искать его снова только для того, чтобы утолить эмоциональный голод и залечить сиюминутную боль.

Брызнув немного духов на себя, как советовал консультант, Ихён положил оплаченную покупку в рюкзак и поспешил покинуть универмаг. С тех пор как он приехал в Париж, а может, и за всю его недолгую жизнь, это была, пожалуй, самая расточительная трата.

Из-за снегопада в метро было больше людей, чем обычно. Вокруг канала Сен-Мартен царила праздничная атмосфера.

Из всех кафе и пабов лились рождественские гимны, и взрослые, и дети высыпали к каналу, играли в снежки или катали комья для снеговиков. Хотя снег стал более привычным явлением, чем раньше (в этом году сильный снегопад был даже в апреле), в Париже обильный снег все еще оставался редким зрелищем.

На дороге перед «The Hands» несколько ребятишек бегали, собирая снег с припаркованных машин и бросая друг в друга. Один малыш лет шести-семи в красной вязаной шапке, натянутой на уши, крикнул Ихёну: «Joyeux Noël! (Счастливого Рождества!)» и улыбнулся.

Улыбаясь в ответ и сказав «Joyeux Noël», Ихён стряхнул снег, скопившийся на плечах пальто, и вошел в здание.

Шум доносился даже до вестибюля: все собрались в гостиной на втором этаже и пили пиво. Ихён тоже оставил сумку и пальто и занял место рядом с Джуном.

— А где Бен?

— ...Еще не пришел.

Джун покачал головой с горьким выражением лица. Обычно такие посиделки организовывал именно Бен, но после того как он провалил собеседование из-за нехватки базовых знаний о камерах и работе на площадке, его не было видно несколько дней.

Но не прошло и 10 минут после того, как присоединился Ихён, как появился Бен, уже изрядно навеселе. Игнорируя свободные места, он втиснулся между тремя людьми, сидевшими на трехместном диване, и еще больше ослабил узел и без того расслабленного галстука.

— А... сегодня мне повезло! Я снова видел того мужчину! Снег валил хлопьями, и я знал, что сегодня его точно увижу.

Бен говорил театрально, словно рассказывал историю о роковой любви. Судя по одежде, сегодня он тоже был где-то на собеседовании. Его преувеличенная возбужденность казалась скорее защитной реакцией на разочарование.

— Он свернул в переулок у магазина оптики. В следующий раз, может, проследить за ним до самого дома?

— Это уже сталкерство, не находишь? — кто-то легонько упрекнул его.

Бен, скручивая крышку с пивной бутылки, пожал плечами.

— Мне здесь терять уже нечего, так что можно и пойти за ним, и даже признаться, чего уж там.

— Ты же говорил, он, похоже, живет в этом районе. Будешь избегать его при каждой встрече? Лучше не признавайся, а то обоим станет неловко.

Кто-то, сидевший рядом с Беном, замахал руками, пытаясь отговорить его.

— Эй, почему вы говорите так, будто меня обязательно отошьют? А? Тот мужик, конечно, нереально красив, но я-то тоже еще ничего, а?

— Ты же сам говорил, что он выглядит так, словно собрал в себе лучшие черты Запада и Востока? Думаешь, для такого мужчины достаточно быть просто «ничего»?

Ихён поставил пиво, которое пил, на стол. То, что Бен преувеличенно болтал о красавцах и красавицах, было обычным делом в «The Hands». Но рассказы о «красавце, которого он иногда встречает в кафе у канала», которые Ихён раньше пропускал мимо ушей, вдруг привлекли его внимание.

— Слушай, Бен, может быть...

— А?

— Нет, ничего.

Бен, душивший скульптора, сидевшего рядом, обернулся, и Ихён, покачав головой, улыбнулся.

Он сам пришел к выводу, что этого не может быть, но, раз зародившись, подозрение не давало покоя. Проверить было несложно, и вреда от этого не будет. Ихён взял пальто и незаметно выскользнул из комнаты.

За это время снежинки стали заметно меньше, но снег все еще шел.

Картина была отправлена всего три дня назад, так что она никак не могла уже прибыть в Сеул. Днем он проверял статус, и она все еще была в процессе авиаперевозки. Даже если картина прибыла, потребовалось бы еще время, чтобы получить её и прилететь в Париж.

Он определенно так думал, но его шаги в сторону переулка, о котором говорил Бен, становились все быстрее. Когда он огибал магазин оптики и сворачивал за угол, он уже почти бежал.

Он думал, что расплачется, но смех опередил слезы.

Как и раньше, когда при виде его неуклюжее сердце, которое он не мог ни сдержать, ни замаскировать, выливалось в смех от чистой радости. Чувство, что улыбаешься ему не только губами, но и всем телом.

Стоя в безлюдном переулке, где оранжевый фонарь освещал редкие снежинки, он собирался закурить, но замер, словно увидел привидение в тупике, и отнял сигарету от губ.

— Для слежки... у вас слишком приметная внешность, не находите?

Белое облачко пара вырвалось вместе с прерывистым дыханием.

Он, стоявший в нерешительности на расстоянии, словно хотел сбежать от растерянности, вдруг отбросил незажженную сигарету и подошел ближе. Когда он без колебаний коснулся его лица и провел большим пальцем по щеке, Ихён понял, что плачет.

Он был жив.

Снежинки, медленно оседающие на волосы, приглушенный веселый шум со стороны канала, его облик, заполняющий все поле зрения, и прикосновение настоящего Лю Ви Куна к щеке. Все чувства были настолько яркими, что причиняли боль, и он чувствовал, что жив.

Он скучал.

<Глава 213>

Лишь в этот момент, глядя на него, я осознал истинную тяжесть тоски, гораздо сильнее, чем за всё то время, пока не мог его видеть. Я терпел эту ситуацию, убеждая себя, что всё легче, чем есть на самом деле, хотя страдал так, что всё тело ныло, словно от тяжелой лихорадки.

Всё это время я безумно скучал по нему, но даже понятие «безумно» казалось незначительным по сравнению с реальной тоской.

Испугавшись нелепой мысли, что он исчезнет, стоит мне моргнуть, я крепко схватил его за руку, которой он стирал слезы с моей щеки.

— Не уходите...

Слова вырвались сами собой.

Рука Лю двигалась всё медленнее, пока он не обхватил обеими ладонями мои щеки и не прижался своим лбом к моему.

— Я никуда не уйду, пока ты сам не скажешь мне уйти.

Переместившись, Лю обнял меня за плечи, словно поддерживая. Я пошел туда, куда он меня вел, держась за край его пальто. Не пройдя и нескольких шагов, он остановился перед типичным для Парижа старым жилым зданием. Он набрал код на панели у двустворчатых ворот, и дверь открылась. Мы поднялись на шестой этаж в тесном лифте, рассчитанном не более чем на 2-3 человек.

Мы стояли, соприкасаясь плечами и держась за руки, но смотрели только перед собой, не решаясь взглянуть друг на друга.

Выйдя на шестом этаже, Лю достал ключ из кармана пальто и открыл одну из трех дверей. Из-за двери соседней квартиры доносилась музыка и смех.

Войдя в прихожую и закрыв дверь, Лю развернул Ихёна к себе. Слезы уже высохли. Но чем отчетливее становилось осознание, что перед ним действительно он, тем сильнее бурлили эмоции, даже сильнее, чем в первый момент встречи. Сейчас хотелось только одного — постоянно убеждаться в его присутствии: видеть, слышать, касаться.

Словно проверяя пропасть, пролегшую между ними за год с лишним, голубые глаза внимательно изучали лицо Ихёна. Он шевелил губами, будто хотел что-то сказать, но, не найдя подходящих слов для этого момента, прикусил нижнюю губу. Затем подошел ближе и обнял Ихёна за плечи.

Ихён просунул руки под распахнутое пальто и обвил его талию поверх рубашки. Уткнулся носом и губами в плечо, потерся лицом о его шею.

Кажется, кроме как во время секса, он никогда не проявлял такой инициативы в прикосновениях. Глупец. Зачем он берег это?

Они долго стояли, просто обнимая друг друга. Казалось, больше ничего не нужно. Лю, прислонившись спиной к двери, время от времени наклонял голову и целовал Ихёна в волосы, в лоб, в висок.

Видимо, соседи устроили раннюю рождественскую вечеринку для друзей — шум время от времени просачивался сквозь стену.

Он осторожно погладил Ихёна по волосам, наклонил голову и посмотрел ему в лицо.

— Теперь... немного успокоился? — раздался его голос.

— Говорите... еще.

— ...А?

— Всё что угодно, просто хочу слышать ваш голос.

Потираясь лицом о его шею, Ихён сказал это немного требовательно. Раньше он всегда старался быть сдержанным перед ним, но сейчас... пройдя сквозь время длиной более года, он хотел получить небольшую награду в этот момент.

Просьба сказать что угодно, просто чтобы послушать голос, видимо, немного смутила его. Поглаживая плечо Ихёна, он немного подумал и вдруг тихо запел.

Ихён впервые слышал, как он поет. Он оторвался от его груди и посмотрел ему в лицо. Лю, прислонившись затылком к двери и глядя вниз, перестал петь.

— Что это за песня?

— Мм... Она называется «Fica Tudo Bem». Об исполнителе я мало что знаю. Только то, что это дуэт мужчины и женщины из Бразилии.

— Это португальский?

Лю кивнул.

— Кажется, это значит что-то вроде «Всё будет хорошо».

— Вы и португальский знаете?

На этот раз он покачал головой и рассмеялся. Каждая его реакция была новой, и Ихён не хотел ничего упустить. В его глазах, смотревших искоса с едва заметной улыбкой на губах, сквозила острая боль, словно у человека, которому предстоит расставание, а не встреча.

Ихён понял, что тень в его глазах не исчезнет в одно мгновение только из-за того, что они встретились. Так же, как и груз времени, накопившийся внутри него самого.

С его стороны было так же. Он не собирался торопиться.

Снова прижавшись грудью к Лю и положив подбородок ему на плечо, Ихён попросил:

— Споете еще?

Ему нравилась эта песня, тихая, словно свист, который вот-вот оборвется. Ихён закрыл глаза, слушая, как он поет, иногда переходя на мычание в тех местах, где плохо помнил слова.

Даже когда песня закончилась, они долго стояли в тишине, прислонившись друг к другу. Словно люди, боящиеся, что одно неосторожное движение может разрушить нечто важное.

— Это... запах духов?

— ...

На осторожный вопрос Лю Ихён отстранился и рефлекторно поднес руку к лицу, чтобы понюхать.

— В универмаге продавец... предложил попробовать... — Ему вдруг стало смешно от того, что он оправдывается, словно сделал что-то плохое, хотя ничего такого не было, и он, опустив руку, усмехнулся. — Да. Это те же самые, которыми пользовались вы, директор... Я купил их.

В темноте, освещаемой лишь уличными фонарями и светом из окон напротив, глаза Лю выражали глубокое волнение. Оторвавшись спиной от двери, он осторожно взял Ихёна за кончики пальцев. Сжав его руку в ответ, Ихён только тогда огляделся вокруг.

— Но где мы... находимся?

На вопрос Ихёна Лю прикусил нижнюю губу, выдавая свое смущение. Проведя ладонью по лицу, он с тяжелым выражением заговорил.

— Место, где я иногда останавливаюсь.

— ...Здесь?

Это была студия, которую можно было охватить одним взглядом. Продолгватая комната с шестью окнами на фронтальной стене, казалось, была хорошо освещена и чисто убрана, но никак нельзя было назвать ее просторной или комфортной.

Справа от входа стояла кровать в стиле дзен без ножек и крошечный шкаф всего на три секции, а слева — стол, служивший, видимо, и рабочим, и обеденным. Это была вся мебель. В глубине, за столом, в конце узкого коридора располагались кухня и ванная. Комната была лишь ненамного больше той, что занимал Ихён в «The Hands».

Они встречались не так долго, и Ихён не знал подробностей его финансового положения, но не могло быть такого, чтобы Лю не мог позволить себе парижские отели и купил студию в 19-м округе, далеко от центра, из-за нехватки денег.

— С каких пор...? — спросил Ихён, оглядывая следы его присутствия: неубранную постель, ноутбук и бумаги, разбросанные на столе, пиджак, висящий на стуле.

— Подписал контракт... где-то этой осенью. Я и до этого искал подходящие варианты в этом районе, но никак не попадалось ничего в нужном месте... — Лю немного поколебался и добавил: — Отсюда... не видно «The Hands».

Ихён думал, он приехал сюда, потому что картина прибыла раньше времени. Но это было нелогично. Если бы это было так, зачем бы он слонялся по переулкам, а не пришел сразу в «The Hands»? Если «красавец, которого иногда встречают в кафе у канала», о котором говорил Бен, — это Лю, значит, он появился здесь не сегодня.

— А...

Видимо, приняв стон Ихёна за негативную реакцию, Лю подошел вплотную и крепко схватил его за плечи.

— Знаю, это нечестно. Поначалу я правда хотел просто чувствовать, что ты где-то рядом...

Ихён покачал головой. Чья это вина, чья ответственность больше... Он не хотел больше об этом говорить. Не было нужды снова и снова напоминать об ответственности человеку, который уже признал свою ошибку и искренне раскаивался.

Ихён положил руки ему на плечи и начал массировать их, словно успокаивая.

— Важно то, что мы встретились именно сейчас.

Хватка рук на плечах Ихёна ослабла. Лю наклонил голову набок и осторожно выдохнул.

— Первые несколько месяцев... я даже не мог спуститься в подвал.

— ...

— Думал переехать в отель или другой дом.

Его тон был спокойным. Он не пытался жаловаться на то, как ему было тяжело.

— А после тех нескольких месяцев... я почти жил в подвале.

Ихён закусил губу. Переместил руки с плеч Лю и обнял его за шею.

— Тем, кто остается, тяжелее, чем тем, кто уезжает... Места, где были вместе, общие знакомые... Жить там, где всё осталось по-прежнему... Наверное, это тяжелее, чем скучать там, где ничего нет.

Лю покачал головой, отрицая это. Они оба уже знали смысл прошедшего времени и понимали, что не только один из них терпел боль.

— Вам было очень тяжело, да...?

Лю медленно закрыл и открыл глаза, затем покачал головой сильнее.

— Я... живу в комнате на 4-м этаже, а в соседней комнате живет друг из Гонконга.

— ...

— Он проявлял ко мне некоторый интерес...

Глядя в глаза Лю, в которых тот не мог скрыть тревогу и которые дрожали, Ихён продолжил:

— Я сказал, что у меня есть парень. Подумал, что нужно провести черту.

— ...

— Я солгал?

Как только они увидели друг друга, они почувствовали, что никакие объяснения не нужны, но в то же время жгучая боль от столкновения с проблемой и мука пустоты всё ещё оставались в теле, заставляя бояться отказа и ран.

Чтобы хоть как-то подавить чувства, готовые выплеснуться и поглотить его, Лю с искаженным лицом покачал головой.

Его большие ладони мгновенно обхватили щеки Ихёна, и он набросился на его губы. Наклоняя голову и меняя угол, он страстно целовал его, затем, прижавшись лбом к его лбу, попытался восстановить дыхание. И продолжил мягкие поцелуи, когда поверхности губ касались и слегка тёрлись друг о друга.

<Глава 214>

Ихён переместил руки к краям его плеч. Он скользнул ладонями вдоль рук Лю, которые всё ещё обхватывали его щеки. Пальцы Лю мягко запутались в волосах Ихёна, и их губы соприкоснулись еще глубже. В тот момент, когда влажные слизистые встретились, у обоих одновременно вырвался стон из глубины горла.

Они не сводили друг с друга глаз. Как и всегда, когда целовались раньше.

Поцелуй, в котором они сначала касались лишь поверхности губ, словно обмениваясь тихим шепотом, становился всё более глубоким и густым. Ихён крепко сжал руки Лю, чувствуя, как чужой язык проникает внутрь, и начал посасывать его, прижимая к нёбу своим языком.

После долгого воздержания любимый человек был прямо перед глазами. Этого одного было достаточно, чтобы все тело мгновенно вспыхнуло пламенем. Молодое и здоровое тело не могло довольствоваться лишь тем, чтобы смотреть на него и слушать его сладкий голос.

Раньше... Бывали моменты, когда казалось, что воля к жизни потеряна и всё безнадежно, но приходило время, и Ихён чувствовал голод, и как бы долго ни ворочался, в конце концов засыпал. Постепенно жизнь стабилизировалась, и сексуальное желание, наравне с аппетитом и потребностью во сне, вернулось на свое место.

Это время не было наполнено лишь возвышенными духовными страданиями. Напротив, каждый день был реальностью.

То, как Лю целовал его, тяжесть, давящая на спину и грудь, изгибы его тела, которые Ихён гладил руками. Он много раз мастурбировал, вспоминая тяжелое покачивание члена, ощущение, когда его насильно раскрывают изнутри, сжатие и расширение узла, заставлявшее всё тело трепетать, словно внутри билось еще одно огромное сердце.

Ихён не считал это грязным. То, что он чувствовал сексуальное желание, не означало, что он хотел тереться телом о кого попало.

Ихён потерся своим языком о влажную плоть Лю, которая мягко двигалась у него во рту, создавая изгибы. Лю опустил руки, которыми держал щеки Ихёна, и сдвинул его пальто с плеч. Ихён стряхнул рукава, помогая снять одежду, и в свою очередь откинул пальто Лю ему за спину. Лю, слегка присев, начал покрывать его быстрыми поцелуями, словно клюя. Из-за этого Ихён попятился назад.

Принимая его настойчивые поцелуи, Ихён торопливо расстегивал пуговицы рубашки Лю. Пока он справился с двумя верхними, Лю, почти срывая ткань, расстегнул все пуговицы снизу вверх, схватил Ихёна за затылок и талию, резко притянул к себе и глубоко впился в его губы своими.

— Хы-ы...

Из-под распахнутой рубашки поднялся аромат. Он был не очень сильным, но то, что коснулось носа Ихёна, определенно было тем самым запахом. Это больше не было галлюцинацией.

Осознав это, он отчетливо почувствовал, как в центре тела, подстегивая его, возникло тревожное сердцебиение.

Вслед за пальто на пол упала и рубашка, обнажив торс Лю. Было только одно желание — скорее прижаться своей кожей к его телу. Ихён одним движением стянул свитер и футболку под ним, а Лю помог ему раздеться.

Как люди, что-то спешно ищущие, они водили руками по спинам друг друга, лаская всё, до чего могли дотянуться.

Захватив нижнюю губу Ихёна и перекатывая её во рту, Лю смотрел на него из-под полуопущенных век глазами, влажными, как и его губы.

— Ха, хм.

От мгновенного сильного всасывания Ихёна пронзило головокружение, словно его затягивало внутрь Лю. Образ красной жидкости, растекающейся от губ вместе с ноющей болью.

Каждый раз, когда он трогал себя под бельем, лежа на боку в кровати и зажимая губу между пальцами, он никак не мог имитировать это возбуждение, сопровождаемое болью.

— Мм, мм... М-м...

Обхватив шею Лю и приподнявшись на цыпочки, Ихён активно отвечал на поцелуй. Он зарывался пальцами в его волосы, тер ушную раковину, царапал ногтями напряженную от возбуждения шею и широкую грудь.

Усилившийся запах Лю расслаблял разум, но в то же время туго стягивал всё тело. Это были не те духи, которые любой может купить за деньги в магазине люксовой косметики в универмаге и перенести в свою комнату, на свои запястья и шею.

Тот факт, что тот самый аромат, который открыл в Ихёне незнакомую сторону, который заставлял его чувствовать странную робость перед сексом, но в то же время освободил от стереотипов, незаметно укоренившихся в сознании, что активный секс — это вульгарно, и позволил почувствовать свободу... был феромоном Лю.

Ихён не мог отрицать, что чувствует удовлетворение от этого, чувствует жадность, жажду и сильное сексуальное возбуждение.

Его обещание, что никто другой не узнает этот запах.

Если то, что другие не знают того, чего не знает он, было просто справедливостью, то это было связано с собственничеством и детским чувством превосходства. Это не было возвышенно или свято. Но Ихёну было всё равно.

Обхватив щеки Лю и слегка отстранив его, хотя тот ни на секунду не хотел отрываться от губ, Ихён заглянул ему в глаза и легко поцеловал в губы.

— Ну как?

— Сейчас... от меня тоже исходит феромон?

Взгляд его глаз, которые до этого были прикованы лишь к губам, словно умоляя поскорее поцеловать, и он при этом покусывал нижнюю губу, метнулся к глазам Ихёна. Брови нахмурились, взгляд стал острым.

— ...Что... это... о чем...

Он не смог ни закончить фразу, ни закрыть рот. Резко отвернувшись, он уперся одной рукой в бок, а другой с силой потер нижнюю часть лица. Возбуждение, разогнанное поцелуем, не утихало, и его обнаженная грудь быстро вздымалась и опускалась.

— Чхве Ину? Или... Чон Сэин?

Ихён покачал головой.

— Я тоже видел. Дневник.

Лю обернулся с лицом, на котором удивление от того, что Ихён видел дневник, было сильнее, чем если бы он услышал это от Чхве Ину или Шушу.

Вскоре, с видом человека, понявшего, что произошло, он опустил взгляд, подошел к столу и одним глотком выпил остатки виски из стакана рядом с ноутбуком. Сильно поморщившись от крепости напитка, он подошел и схватил Ихёна за плечи. Его взгляд снова стал твердым.

— В твоем «трансформации» нет ни капли твоей вины.

Ихён знал, о чем он беспокоится.

— Другое дело, если бы ты знал всё о феромонах между Призраком и Алиазной Пылью и продолжал соглашаться на секс... Но ты ничего не знал.

Он знал и то, почему Лю молчал о дневнике и о Алмазной пыли.

— «Трансформация» — это только моя ошибка, моя глупость.

— Я знаю.

Ави, думавший, что Ихён пришел к нему, не зная о существовании Алиазной Пыли и его феромонах, был в замешательстве, но у Ихёна больше не было причин колебаться. И он не хотел больше колебаться.

— Разве за этот год с лишним мы не достаточно думали об этом по отдельности? Нам нужно... снова говорить об этом?

Рука Лю, державшая Ихёна за плечо, медленно отпустила его. Если он пришёл не после получения картины, то, вероятно, не ожидал такой встречи с Ихёном сегодня.

На его лице, до этого полном лишь шока от встречи и восторга от того, что Ихён не оттолкнул его холодно, а без колебаний обнял, начали проступать следы боли.

— Но разве ты... получил достаточно извинений и достаточную компенсацию?

Ихён усмехнулся. Не из-за насмешки над его словами.

— Вы думаете, я хотел этого?

Он подошел к нему, положил руку на плечо и слегка встряхнул. За этот год с лишним он открыл все ящики прошлого, проверил всё и перебрал все возможные варианты. Решение уже было принято. Вопреки его опасениям, дневник не изменил вывода.

— Для отца, потерявшего мать... и для меня... разве страховая выплата или деньги за примирение стали достаточной компенсацией? Даже если бы водитель, виновный в аварии, встал на колени и со слезами просил прощения, стало бы это достаточным извинением? Нет, даже если бы он покончил с собой, какой в этом смысл для отца и меня?

Ихён покачал головой и прикусил губу. Затем его рука, сжимавшая плечо Лю, соскользнула вниз, и он легко взял его за обе руки.

— Всё это... не более чем запоздалые попытки исправить то, что уже случилось. Поскольку время нельзя повернуть вспять, в таких делах не существует достаточных извинений или компенсаций.

Глядя на его опущенные руки, на которых вены выступали сильнее обычного, Ихён открыл перед Лю часть того, что пережил за это время.

— Я долго думал. У меня было два пути. Страдать от отчаяния, что я стал жертвой и был предан, требовать столько «извинений» и «компенсаций», сколько захочу... и жить, питаясь силой ненависти и обвинений в ваш адрес. Или принять ваше раскаяние и снова попытаться поверить в то глубокое утешение и понимание, которое мы давали и можем дать друг другу.

Лю крепко сжал руку Ихёна и тут же разжал. Затем провел ладонью вверх по его руке, погладил плечо, обхватил шею и, накрыв ладонью ухо, слегка приподнял его голову.

— Тот факт, что вы меня изменили, так же неизменен, как и то, что именно Ави позволил мне снова начать рисовать. Я... здесь ради своего собственного счастья, а не ради чего-то другого.

Он говорил спокойно, но глаза Ихёна наполнились влагой. Лю подошел вплотную и обнял его. Он знал, что даже если бы он принес все извинения мира и дал все возможные компенсации, сейчас, в этом месте, эти слова были бы бессмысленны.

— Я говорил тогда. Даже если ты меня не примешь, я не могу не отдать себя тебе.

— ...

Чувствуя биение сердца в его груди, прижатой к его собственной, его дыхание у своего уха и его искренность, Ихён обнял его за спину.

— Простишь ты меня или нет, даже если бы я не изменил тебя и не был бы перед тобой виноват... Я принадлежу тебе.

Стоило закрыть глаза, как слезы потекли по щекам, увлажняя его плечо. Они просто крепко обнимали друг друга. Утешали друг друга, выдержав время пустоты. Целовали друг друга в плечи и шею.

— Так... как вам мой феромон? Хороший запах?

Отстранившись от него, Ихён небрежно вытер слезы и улыбнулся. Лю, обхватив затылок Ихёна, крепко закусил нижнюю губу и, сильно нахмурившись, кивнул.

— Как майская роза?

На цитату Ихёна, в которой он использовал описание феромона Эриха из дневника, он отпустил губу и рассмеялся. Затем наклонил голову, прижался губами к его губам и несколько раз коротко поцеловал.

— Если от запаха роз хочется делать такое, разве это не странно? — Ихён рассмеялся и обхватил щеки Лю.

Ещё раз глубоко прижавшись губами, он страстно поцеловал.

— Это абсолютный аромат... который заставляет потерять весь контроль, накопленный Золотым, и превращает в беззащитного Обычного без всяких барьеров.

<Глава 215>

Довольно пафосное объяснение заставило Ихёна смущённо усмехнуться, и он, убрав руки с щёк Лю, отвёл взгляд. Но его взгляд, упавший было на грудь, тут же снова устремился в глаза. Когда-то он помнил, что слышал нечто подобное.

— Это… значит, вот что это означало.

На этот раз Лю с горькой усмешкой на своём сложном выражении погладил голое плечо Ихёна.

В Чикаго. Когда он услышал предложение о женитьбе и ответил словами любви.

Лежа вплотную за спиной Ихёна, Лю, вводя пальцы внутрь и стимулируя его, с совершенно возбуждённым лицом говорил нечто подобное.

Речь шла не о запахе тела.

Феромоны Алмазной Пыли, которые мог чувствовать и на которые мог реагировать только Призрак.

Он знал, какую реакцию вызывал в нём аромат Лю. Сладкое и сильное искушение, которое пробуждало самые инстинктивные желания, запечатанные глубоко внутри, и заставляло говорить и действовать за пределами обычного поведения.

Мысль о том, что Лю так же реагирует на его феромоны, заставило в его рту все пересохнуть. Воображение и предвкушение мгновенно сбили дыхание.

Подойдя ближе к нему, когда тот гладил его по плечу, Ихён положил руки ему на бёдра. Он прижался носом к его шее, затем поцеловал вдоль линии подбородка. Слегка наклонив голову, Лю погладил его бок, и Ихён прошептал ему на ухо:

— Чтобы вы не могли контролировать это, мне... что мне сделать?

Видимо, вопрос оказался неожиданным, потому что рука Лю на мгновение замерла. Затем он обхватил талию Ихёна, притянул к себе и прошептал, словно выдыхая:

— Достаточно того, что ты просто дышишь.

Хотя он и сказал это, в его действиях явно чувствовалась осторожность. Несмотря на то что из-за объятий их тела соприкасались и его член уже затвердел, он даже не осмеливался сжать ягодицы Ихёна, держа руки только на верхней части его тела.

— Теперь, когда мы знаем, что это феромоны, мы не сможем лгать друг другу о сексуальном желании.

— Сейчас у Ави... очень густой запах.

Лю вздрогнул и на мгновение замер, а затем, словно теряя силы, уткнулся лбом в плечо Ихёна и усмехнулся.

— И правда. Теперь ты будешь точно знать, как часто я испытываю желание к Со Ихёну. Кажется, я попал.

В конце фразы, сказанной со смущенным смешком, Лю повернул голову и укусил Ихёна за шею.

— Ах.

Сильно втянув тонкую кожу, словно собираясь оставить метку, он провел рукой, обнимавшей талию, по спине Ихёна, а затем резко сунул руку внутрь его джинс.

— Ха-а, хн...

От сильного сжатия ягодиц подбородок Ихёна взметнулся вверх. Лю, облизывая напрягшуюся шею, поднялся выше, поцеловал приоткрытые губы и скользнул языком внутрь.

Сжав губы и посасывая его горячий влажный язык, Ихён сам не заметил, как начал тереться своей грудью о его грудь, а своим пахом — о его пах.

Лю просунул руку между их соприкасающимися животами. Поспешными, но точными движениями он расстегнул пряжку и молнию, а затем, задействовав и вторую руку, которой до этого сжимал ягодицы, одним движением спустил джинсы и белье. Когда член Ихёна открылся его взгляду, запах Лю стал намного гуще. Дыхание стало неровным, а плечи вздымались, как у рассерженного человека.

Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы заметить, как сильно набух его собственный член, выпирая из брюк. Рука Ихёна, потянувшаяся к его ремню, дрожала. Видимо, эта медлительность показалась Лю мучительной, потому что он накрыл руку Ихёна своей и начал расстегивать ремень сам.

Сверху он осыпал Ихёна поцелуями под разными углами, а снизу мгновенно расправился с ремнем и пуговицей, опустил молнию и освободил плоть.

— М-м... хы-х...

Ихён, вминая свои губы в его губы, тесно прижался к нему всем телом так, чтобы их члены соприкоснулись. От этого прикосновения показалось, что тело охватило пламя. Казалось, он сходит с ума. Они только начали, но нетерпение и желание обладать им прямо сейчас были незнакомой чертой, не свойственной обычному Ихёну.

— Ты возбужден?

— Ха, хы-ы... да.

На его ласковый, успокаивающий шепот Ихён закусил губу и медленно кивнул.

— Я тоже.

Опустив взгляд, он увидел, что член Лю набух еще сильнее, чем раньше, и угрожающе пульсировал. С головки уже стекала предсеменная жидкость, источающая густой аромат. Казалось, плоть шевелится, напоминая запертого в клетке зверя, жаждущего вырваться на волю. Член альфы был уже полностью готов к проникновению и трению.

Он опустил бедра, плотно прижав основание своего члена к основанию члена Ихёна, и начал тереться, двигаясь снизу вверх. Невозможно было отвести взгляд от этих гибких движений бедрами, напоминающих сам половой акт.

Было мучительно от того, что он не знал, как выплеснуть это взрывное возбуждение, которое ощущал впервые за долгое время. Поэтому Ихён начал двигаться. Каждый раз, когда он раскачивался вперед-назад, плоть ударялась о плоть, и от влажных шлепков соприкасающихся тел у него перехватывало дыхание, а плечи опускались.

В том, как они обнимали друг друга, со спущенными до бедер штанами, меняя положение тел и двигаясь, чтобы хоть немного плотнее прижаться к члену партнера, не было ни капли изящества. Это было полной противоположностью благородству или святости.

Раньше он удивлялся, как мог так послушно следовать его указаниям, произнося вслух слова, которые даже мысленно боялся представить, и как мог так прямо требовать исполнения тайных желаний, даже когда тот его не подталкивал... Теперь он знал ответ.

Он снова хотел этого освобождения. Все те действия, о которых люди говорят как о запретных, неправильных, порочных, но которые все равно вызывают любопытство и интерес, и которые некоторые тайком практикуют в своих спальнях, — он хотел совершить все это с ним. Он хотел, чтобы каждое, даже последнее содрогание его мускулов принадлежало только ему.

— М-м... м-м... м...

Его рука, разминавшая ягодицы, словно тесто, скользнула в ложбинку, и один палец откровенно заиграл у входа в анус.

— Ты... ласкал себя здесь всё это время?

Когда он кивнул, Лю сладко выдохнул ему на ухо. Словно представлял, как Ихён сам лезет рукой между ног, вводит пальцы и получает удовольствие.

Палец, массировавший вход круговыми движениями, с силой надавил на плоть, словно готовясь проникнуть внутрь в любой момент. От стимуляции тело самопроизвольно сжалось, ягодицы напряглись. Ихён вцепился пальцами в его плечи, словно щипая.

— Ихён...

Его голос звучал так, словно он был опьянен сладкой фантазией.

— Здесь... мокро...

— Ах.

Услышав эти слова, Ихён сжался, почувствовав, как внутри словно что-то прорвалось и хлынуло наружу.

Полностью возбужденный, Лю использовал уже не пальцы, а всю ладонь. Сзади наперед. Проводя рукой между ног и растирая нежную кожу, он совершенно не мог контролировать дыхание. Казалось, он даже не осознавал, что делает.

— Что же делать... прости... Со Ихён, ты весь мокрый...

Он бессвязно бормотал извинения, словно случайно опрокинул чашку на столе и намочил одежду собеседника.

Каждый раз, когда он прилагал усилие, словно пытаясь приподнять тело, пятки Ихёна отрывались от пола. Между их бедрами два члена касались друг друга, терлись и пружинили. Аромат настолько заполнил обоняние, что казалось, не хватает кислорода. Он не мог закрыть рот, жадно хватая воздух.

Как он и сказал, там было мокро: каждый раз, когда ладонь скользила по коже, снизу раздавалось хлюпанье вязкой жидкости.

— Всё течет... так хлюпает...

Склонив свое крупное тело, он целовал шею, плечи, грудь... везде, куда касались губы, прикусывал кожу и вдыхал запах. Казалось, он не знал, куда деть переполнявшее его возбуждение, желая выплеснуть его хоть куда-нибудь.

— М-м, ух... подо... жди...

Отступая под его напором, Ихён крепко обхватил его за шею, чтобы не потерять равновесие. Тот, кто до этого сжимал во рту его сосок, поднял взгляд. Его глаза были совершенно затуманены.

Выпустив твердый сосок изо рта, он продолжал дразнить его кончиком языка, а ладонь, которой растирал между ног, сложил чашечкой и мягко надавил.

— Нельзя, чтобы вытекло наружу... Может, мне так и держать?

От этих слов, ударивших по слуху, Ихён закусил губу, и Лю тут же набросился на него с поцелуем. Не в силах больше сопротивляться его напору, он рухнул на кровать позади себя.

Верхняя часть тела Лю накрыла Ихёна, упавшего на матрас. Беспорядочные поцелуи посыпались на обнаженное тело. Он просунул колено под бедро Ихёна, загоняя его глубже на кровать. Когда они оказались почти в центре матраса, он прикусил сосок, который сосал, и, болезненно оттянув его, отстранился.

В тот момент, когда Ихён откинул голову и застонал от острого удовольствия, Лю выпустил сосок и начал стягивать с себя штаны, которые до этого нелепо висели на бедрах. Ихён тоже столкнул джинсы к лодыжкам.

Мгновенно раздевшись первым, он снял с Ихёна кеды, а затем схватил джинсы за заднюю часть и рывком стянул их. Вывернутые наизнанку джинсы вместе с кедами полетели куда-то на пол.

Широко раздвинув колени, он медленно втиснулся между ног Ихёна. Мышцы на его бедрах были напряжены до предела. Поскольку он находился спиной к окну, передняя часть его тела была в тени, но контуры тяжелого члена, покачивающегося при каждом движении, были отчетливо видны. Влажно было не только между ног у Ихёна. Обильная смазка альфы, стекающая по члену, капала на простыню, оставляя следы.

<Глава 216>

Тяжелый взгляд Лю жадно скользил по телу Ихёна, который полулежал, опираясь локтями на матрас. Он несколько раз поморщился и покачал головой, словно человек, страдающий от сильной головной боли. Ихён понимал: сейчас это была попытка хоть немного подавить действие феромонов.

Ихён приподнялся, ухватился за талию Лю и встал на колени. Опираясь на руку Лю, обнимавшую его для равновесия, он полностью выпрямился и ладонью мягко сжал его яички.

— М-м...

Увидев лицо Лю, который нахмурился и тихо простонал, щеки Ихёна залились румянцем.

Его яички, объемные, но совершенно не отвисшие, а красиво подтянутые прямо под членом, тяжело покачивались каждый раз, когда рука Ихёна слегка оттягивала их вниз и отпускала. От этой вибрации, будоражащей сексуальное воображение, дыхание Ихёна сбилось.

Почувствовав это, Лю приподнял подбородок Ихёна и поцеловал его. Другая рука, обнимавшая Ихёна за талию, скользнула на ягодицы и встряхнула плоть движением снизу вверх.

Им даже не нужно было использовать всё тело, чтобы вызвать друг у друга желаемую реакцию. Достаточно было легких движений, чтобы рассудок оказался под угрозой.

Одной рукой сжимая плечо Лю и поглаживая напряженные мышцы, Ихён переместил другую руку с яичек на член. Он обхватил и медленно погладил вверх эрегированный ствол, который был настолько толстым, что большой и средний пальцы не могли сомкнуться вокруг него. Горячая плоть, словно наполненная кипящей жидкостью изнутри, казалось, достигла предела и была готова в любой момент выплеснуть содержимое.

Форма каждой части выделялась настолько четко, что его трудно было назвать просто цилиндрическим. Особенно выделялись упругие жилы у основания, похожие на уздечку языка. Этот член напоминал само лицо Лю с его резкими, выразительными чертами. Но если лицо излучало сдержанную сексуальность, скрытую под интеллектуальным и утонченным видом, то его нижняя часть была донельзя откровенной.

Ощущая, как липкая жидкость хлюпает между бугристым от вздувшихся вен членом и ладонью с нежной кожей, Ихён извивался и то закусывал, то отпускал губу, словно человек, которому срочно нужно в туалет. Его прерывистое дыхание окончательно сбилось.

Наклонив к себе член, который, казалось, вот-вот вырвется из хватки, он смазал свой член полупрозрачной смазкой, стекающей с головки Лю. Казалось, одного этого зрелища было достаточно, чтобы кончить. Рука, державшаяся за плечо Лю, нетерпеливо царапала кожу.

— У Ави... тоже всё совсем мокрое. Течет не переставая... Выглядит так, будто вам больно.

Любопытство к его члену осталось таким же, как и в тот день, когда он впервые увидел «Отчуждение» в гостиной его дома. Словно неопытный юноша, впервые видящий чужой обнаженный пенис, он всё еще возбуждался от одного лишь взгляда на член Лю.

— Мне не больно... Ты же знаешь, почему это происходит. Стимулируй сильнее.

Разомкнув губы, Лю высунул язык и коснулся слизистой за губами Ихёна, мягко накрыв своей рукой руку Ихёна, сжимавшую его член. Его рука была такой же горячей, как и член.

— Тряси сильнее, так, чтобы стало по-настоящему больно. Твоя рука... это так приятно...

Договорив, он заострил язык и протолкнул его в рот Ихёна. Когда он, напрягши язык, как эрегированный член, и слегка изогнув кончик, поскреб им по нёбу, от странной щекотки у Ихёна сжалась шея. Это было ощущение, совершенно отличное от щекотки на коже.

— М-м-м... хм.

Сквозь дыхание самопроизвольно вырвался стон. Когда по его требованию Ихён ускорил движения рукой, Лю тоже выдохнул сдерживаемый воздух и начал неистово шарить языком у него во рту.

Его рука снизу, которая трясла ягодицы, сильно сжимала плоть широко расставленными пальцами, впиваясь ногтями, и ласкала так, словно хотела оторвать кусок, теперь ребром ладони терлась о промежность.

Глядя на жидкость, которая снова выплеснулась и потекла по тыльной стороне ладони, Ихён спросил:

— Это из-за меня... Из-за моих феромонов вы стали таким? — Его голос звучал более взволнованно, чем обычно.

Лаская тонкую и нежную кожу между ног Ихёна, он наклонил голову и потерся губами о его ушную раковину.

— Передо мной совершенно голый Со Ихён, и этот Со Ихён держит мой член в руке... Разве я не стал бы таким... даже без феромонов?

Когда Ихён сложил ладонь чашечкой, накрыл головку и начал тереть, Лю поморщился, словно от муки, и дернул плечом.

Ихён подумал, что его слова были ложью. По крайней мере, приятным преувеличением, смешанным с ложью.

Теперь всё было иначе, не так, как раньше, когда он почти ничего не знал об альфах и омегах. Он знал, что феромоны альф и омег бессильны перед бетами, что они не имеют никакого значения. Как бы сильно они ни возбуждались сексуально и ни изливали феромоны на бету, тот не получал никакой стимуляции.

Альфы, омеги и беты могли испытывать сексуальное влечение друг к другу и отлично проводить время, но, строго говоря, это нельзя было сравнить с удовольствием от секса между альфой и омегой, где действуют феромоны.

Конечно, физическое удовольствие — не единственный критерий удовлетворения от секса. В сексе с любимым человеком есть духовное наполнение, которое нельзя заменить химической реакцией феромонов. Именно поэтому в мире существуют, пусть и редко, пары из бет и альф, бет и омег, которые сохраняют отношения. Как Морэ и Ихан, как Элен и Маркус.

Но Ихён хотел получить от Лю всё: и абсолютное единение, и наивысшее наслаждение.

Ему было недостаточно просто не позволять никому, кроме себя, учуять его феромоны. Одна лишь мысль о том, что кто-то другой — или другие — потенциально могут добраться до тех глубин его существа, куда сам Ихён никогда не сможет проникнуть, вызывала неприятное чувство.

Неважно, исходило ли это желание из его собственной натуры или из инстинкта Диди по отношению к «Призраку». Если объект желания не отвергает его, он не будет сдерживаться. Так он решил.

— Стал гуще... феромон Ави...

Голос Ихёна почти дрожал, когда он ощущал липкую предсеменную жидкость и усиливающуюся концентрацию феромонов.

— Потому что ты... доставляешь мне удовольствие...

Его голос звучал томно, словно ему и правда было очень хорошо. Но это не была расслабленная вальяжность. От хриплого, сдавленного голоса и влажного дыхания, обжигавшего ухо, подбородок Ихёна то и дело взлетал вверх, а губы приоткрывались.

Ихён убрал ладонь, полностью мокрую от его смазки, с головки члена. Проведя рукой вверх по твердым очертаниям пресса и груди, которые судорожно вздымались в попытке сдержать взрыв, он поднес руку к своему лицу, закрывая нос и рот, и на глазах у Лю высунул язык, облизывая пальцы. От густого запаха казалось, что все отверстия на теле жадно раскрываются.

— Тебе интересно?

Взгляд Лю, наблюдавшего за тем, как Ихён вдыхает его сокровенный запах, буквально кипел. Хотя в его глазах читалось желание немедленно войти в Ихёна и начать безумно двигаться, он всё еще боролся с собой, сдерживая огромное желание и напор феромонов.

Он улыбался, глядя на Ихёна сверху вниз, но на переносице и лбу выступил пот, а рука, шарившая между ягодицами, была полна жажды проникнуть в узкий и горячий проход.

Обхватив языком свой средний палец, Ихён обнял Лю за талию и потерся своим членом о его член. Лю рефлекторно двинул бедрами по кругу, усиливая трение внизу.

— Раньше я не знал, что это феромоны.

Теперь он понимал, почему в прошлом Лю облизывал руку, которой трогал его снизу. И почему только Лю Вэй Кун с самого начала считал его омегой.

Тот факт, что только один человек, Лю, чувствовал ту часть его самого, о которой он даже не подозревал... казалось, речь шла не просто о феромонах, а о чем-то символическом.

Осознавая, что этот окутывающий его аромат — не духи, а феромоны, которые Лю сдерживал, чтобы только он мог ими наслаждаться, Ихён встретился с ним взглядом.

— Это удивительно... но больше всего — это возбуждает.

Выругавшись сквозь зубы, он больше не смог сдерживаться и резко вонзил палец в анус. Это выглядело как капитуляция.

— Ах-х!

Проникновение было глубоким и резким, словно с хлюпающим звуком, но скользкое нутро открылось без сопротивления. Столько времени сдерживаясь, теперь, оказавшись внутри, он начал неистово оглаживать слизистую. Он двигал рукой так быстро, что его длинный средний палец с силой ударялся о вход, вызывая жар.

Ощущение было невыносимо странным.

Бедра дернулись сами собой. Сжав его плечи, Ихён царапал спину, где буграми перекатывались мышцы. Кончики пальцев Лю, быстро скользившие внутри влажного нутра, проникали глубже, чем пальцы самого Ихёна.

Между ягодицами Ихёна, между прижатыми друг к другу тазами, между губами — пространство между двумя телами наполнилось влажными звуками и густым ароматом.

— Каким же я был дураком, считая, что это духи... Ведь каждый раз, когда я касаюсь рукой... или сжимаюсь внутри, он реагирует, меняя интенсивность, словно живой ритм.

— Люди склонны не замечать того, что считают невозможным, — сказал он, с упоением глядя на Ихёна из-под полуопущенных век. Ихён заключил его щеки в ладони.

— Я тоже такой?

— ...

— Мои феромоны тоже буйствуют каждый раз, когда Ави проникает внутрь?

Лю добавил еще один палец к среднему, проталкивая их внутрь, и прикусил подбородок смотрящего на него Ихёна.

— Феромон Со Ихёна... похож на головокружительную кривую, которая взлетает бесконечно вверх. Поэтому я... не могу сдержаться. Я становлюсь сам не свой.

— Я хочу, чтобы вы не сдерживались. Хочу, чтобы вы стали сам не свой. Как раньше.

Его пальцы, количество которых увеличилось, входили и выходили так быстро, словно хотели разорвать нутро. Он вкладывал в движения силу всей руки, а не только пальцев, словно собирался приподнять Ихёна на себе.

— Наполнить здесь всё... влажным альфой... тереться внутри много-много, пока ты не начнешь безумно умолять о сцепке, как раньше?

Ихён отчаянно закивал. В тот же миг Лю потянул его за бедра, лишая равновесия, и опрокинул на матрас. Феромоны вспыхнули с новой силой, словно он упал прямо в облако аромата.

Стоя на коленях, Лю медленно расположился между его ног. Устроившись поудобнее, он обхватил своей длинной горячей ладонью член Ихёна, блестевший от смешавшейся смазки обоих.

— М-м... ых.

Это было давление руки Лю, а не его собственной, — ощущение, которого он так давно не испытывал. Поясница сама собой выгнулась над кроватью. Низ живота Лю плотно прижался к его паху. Всё тело Ихёна, пропитанное феромонами, задрожало в предвкушении скорого, горячего и настойчивого проникновения и сокрушительных толчков. Ему оставалось только вцепиться в простыню.

<Глава 217>

Умело встряхнув член Ихёна, чтобы тот стал еще тверже, он провел руками вниз по ногам Ихёна, лежавшим на его бедрах, схватил его за лодыжки и поднял их в воздух. Соединив лодыжки вместе, он закинул скрещенные ноги Ихёна себе на правое плечо.

— Ха... ха-а... хык.

Дыхание Ихёна прерывалось. Руки, сжимавшие простыню, теперь скручивали ее, словно выжимая. Хотя он всем телом демонстрировал ожидание того, что скоро в него войдет, Ихён не чувствовал ни капли стыда.

Шире раздвинув бедра и устроившись так, будто поддерживая ягодицы Ихёна с обеих сторон, он вместо того, чтобы прицелиться головкой во вход ануса, скользнул членом между бедер Ихёна.

— ...

Конечно, это трение тоже было достаточно возбуждающим, и от вида того, как он медленно двигает бедрами, создавая гибкие изгибы, сердце заколотилось, но это было не то, чего ждал Ихён.

— Что... Вы делаете?

— Ты забыл, что это такое?

Он слегка прикусил икру Ихёна и усмехнулся, его лицо блестело. Прижимая ноги Ихёна к правой стороне груди, он двигал вперед-назад талией, которая из-за отсутствия жира казалась стройной, но была достаточно мощной.

Его полностью эрегированный, твердый как камень член, напоминавший предплечье, закаленное тяжелыми тренировками и трудом, и скользивший по промежности, говорил о том, что он на пределе. Пульсация, словно у живого существа, отчетливо ощущалась между бедер, а феромоны были настолько густыми, что буквально забивали нос и рот. И всё же он продолжал упрямиться.

Ихён согнул колени и носками мягко оттолкнул его плечо. А затем покачал головой.

— Войдите внутрь.

— ...

На мгновение остановив движения бедер, он посмотрел на Ихёна сверху вниз, затем несколько раз поцеловал его лодыжки и икры, и снова потерся о внутреннюю часть бедра.

— Слишком много времени прошло.

С его телом не было проблем даже тогда, когда он принял Лю в первый раз. Сейчас, когда он был так сильно увлажнен, проникновение не могло быть проблемой.

Почувствовав, как тело Ихёна напряглось в знак протеста, Лю снова прекратил движения. Он долго гладил ноги Ихёна от лодыжек до таза, затем опустил их на кровать, наклонился и прижался к нему грудью. Убирая волосы со лба, он поцеловал лоб, переносицу и губы.

— В следующий раз... давай в следующий раз.

— Не хочу. Вы обещали, что потретесь внутри своим альфой.

— Ихён...

Его мягкий, успокаивающий голос был сладким, но в то же время полным муки от непрекращающейся борьбы разума и инстинкта.

Ихён провел кончиками пальцев по его лицу и прошептал:

— Вы не хотели заниматься этим со мной?

— Что ты такое говоришь...

Он протянул руку вниз и обхватил его горячую плоть. Они хотели друг друга так сильно, что от одного прикосновения, казалось, летели искры. Слегка покусывая его щетинистый подбородок, Ихён рукой, которой гладил лицо, крепко обнял его за шею. Целуя его в ухо, он стимулировал головку рукой. Лю, словно не в силах вынести умиления от того, как Ихён льнет к нему, поддержал его спину, обнял в ответ и уткнулся губами в макушку.

— Он стал таким большим, потому что хочет войти в меня... почему вы сдерживаетесь?

Он смутно помнил, когда в последний раз говорил с кем-то в таком тоне — и не только с ним, — но это казалось естественным, словно он всегда так капризничал перед ним.

Было ли это действием феромонов или следствием того, что разделявшие их секреты рухнули, сблизив их, — он не знал. Но, несмотря на то что они встретились спустя год, вести себя с ним открыто было даже проще, чем раньше.

С головки, подвергавшейся прямой стимуляции, словно сукровица, текла смазка. Что бы ни твердил его разум, его плоть явно страдала. Истекая смазкой настолько, что рука и даже живот Ихёна стали липкими, он, всё еще раздираемый противоречиями, рухнул на плечо Ихёна и прошептал с болью, словно умоляя:

— Я люблю тебя... Я правда люблю тебя.

— Со Ихён, которого вы любите, хочет этого.

— …

Он поднял голову и встретился взглядом с Ихёном. Теперь Ихён, хотя бы в теории, понимал, какой колоссальной и абсолютной силе противостоит Лю, находясь под воздействием не сдерживаемых феромонов, но при этом продолжая сопротивляться им.

То, что он мог настолько сопротивляться феромонам, способным разрушить почти идеальную защиту «Золотого», нельзя было объяснить ничем иным, кроме любви. Впрочем, даже любовь не давала каждому альфе способности так терпеть.

Ихён обхватил его лицо руками.

— Не сдерживайтесь. По крайней мере передо мной будьте таким, какой вы есть. Альфа вы, Призрае или кто угодно... Я, будучи Диди, точно так же нахожусь за пределами того, что люди называют нормой.

Лицо Лю исказилось от печали, словно даже то, что Ихён — Диди, было его виной. Возможно, он беспокоился, что Ихён, узнав о своей сущности, окажется заперт в том же одиночестве «Призрака», которое испытывал он сам.

— Ничего не скрывайте от меня. Я хочу вас полностью, всего. Даже ваши темные, жалкие, неприглядные стороны. Если мы хотим начать всё сначала... мы должны принять друг друга именно с такой решимостью.

Когда он потерся кончиком носа о нос Ихёна, Лю плотно прижался губами к его губам. Не используя язык, он раз за разом касался губ и отстранялся, глядя на Ихёна глазами, в которых плескались синева и белая пена, словно в бушующем море.

— Покажите мне всё. Как меняются ваши глаза — доказательство того, что вы сделали меня омегой, в каком одиночестве вы пребывали до сих пор... покажите всё.

Он прищурился, проглатывая подступающие эмоции. Опустив голову, он медленно поцеловал глубокую впадину на шее, возле уха, прилипшие к лицу волосы на висках.

— Это жалко и совсем не красиво. Я был в ужасе... — тихо произнес он. — Я самым жалким образом капитулировал перед инстинктом альфы, который отказывался принимать... Я пытался заполучить тебя извращенным способом, пусть и разрушая себя. Я не считаю, что это говорит о глубине любви. И я не буду прятаться за оправданиями о феромонах.

В следующее мгновение он поднял голову, и в его взгляде, устремленном на Ихёна, не было ни мягкости, ни сомнений.

— Я буду искупать это всю оставшуюся жизнь.

Он не вкладывал в эти слова пафоса. Его шепот был похож на легкий вздох. Оттого это звучало еще искреннее.

Поглаживая его лицо, Ихён слабо улыбнулся.

— Я не ищу отношений, где мы будем друг другу что-то должны. И не хочу, чтобы вы были рядом из чувства ответственности или вины. Наши отношения отсюда и дальше... начинаются с моего выбора.

На этот раз улыбка коснулась нахмуренного лица Лю. Казалось, эта улыбка означала, что он не собирается убеждать словами прямо сейчас, а докажет всё своими действиями в будущем, как и обещал.

Повернув голову, он поцеловал ладонь Ихёна, лежащую на его щеке, а затем накрыл губы Ихёна своими. Мягкая плоть нежно терлась, приоткрывая рот. Словно обмениваясь друг другом, они переплели языки. Вместе со слюной они передавали друг другу самый сокровенный запах тела, обменивались феромонами.

Внизу его бедра снова пришли в движение. Проведя по животу пугающе увеличившимся членом, он поцеловал грудь Ихёна и потерся головкой о промежность.

— Хн... ах.

Ихён обнял его голову и закусил нижнюю губу. Согнув колени, он развел ноги и приподнял пятки. Пальцы ног сами собой поджались.

Используя слизистую рта и язык, Лю мягко обхватил сосок, широко втягивая и покусывая ареолу и кожу вокруг.

— Ах...

Ихён потерся затылком о простыню и задрал подбородок. Скользкая головка члена терлась о вход.

Головка, которая несколько раз касалась входа и отстранялась, словно целуя или колеблясь, с нажимом начала проникать внутрь. Ощущая, как сгусток феромонов проникает прямо в тело, Ихён застонал и медленно изогнулся в пояснице. Глядя вниз на лицо Лю, который теперь сосал его грудь, сменив угол наклона головы, он погладил его мокрые от пота волосы.

Внизу, где он то слегка отступал, то проникал глубже, тело раскрывалось и тут же заполнялось до отказа. Казалось, пульс Лю передавался ему.

— Альфа...

Это бормотание вырвалось само собой, похожее на стон. Лю, который покусывал сосок одними губами, не причиняя боли, оттянул его и поднял голову.

Он прижался верхней частью тела к Ихёну и приблизил свое лицо к его лицу; насколько сократилось расстояние между их лицами, настолько же глубже стало проникновение.

— Ха-а... хм!

Ихён вцепился в плечи Лю и задрожал. Дыхание сбилось, ноги беспорядочно двигались, словно пытаясь убежать. Лю внимательно следил за реакцией Ихёна своими блестящими синими глазами, двигаясь неглубоко, но быстро, создавая вибрацию внутри.

Из-за того, что он вошел еще не полностью, даже при рывках бедрами их пах и ягодицы не соприкасались. И всё же из места соединения, хлюпающего от обилия жидкостей, которые они оба выделили, непрерывно доносились непристойные влажные звуки.

— Ха-а, хы... хы-ы...

Ощущая тяжесть огромного зверя, навалившегося на него сверху, Ихён чувствовал себя обездвиженным и жадно хватал ртом воздух. Глаза Лю, жадно вбиравшего каждую реакцию Ихёна, уже полностью затуманились. С каждым новым толчком он всё больше освобождался.

— Со Ихён... я скучал...

Казалось, он хотел многое сказать о тоске, длившейся чуть больше года, но лишь крепко обнимал Ихёна, просунув руки ему под спину, и повторял, что скучал.

— Я хотел этого.

— Хы-ы, ах... ха-а!

— Так сильно хотел... трогать тебя голого, сосать губы, куда угодно на твоем теле... вот здесь... хотел прижимать это к тебе... бывали дни, когда я дрочил всю ночь напролет... Ты тоже?

От Лю, который протянул руку, сжал основание своего члена, еще не вошедшее внутрь, и потряс им, задавая этот вопрос, исходил поток аромата. Казалось, кто-то скрутил его тело, как губку, выжимая чистый концентрат феромонов.

<Глава 218>

Ихён чувствовал, как его сознание становится пористым, словно губка, и жадно, судорожно хватал ртом воздух. Но как бы широко он ни открывал рот, в легкие проникал лишь его аромат, парализующий рассудок.

Обнимая его так, словно цепляясь за жизнь, и посасывая его пухлую нижнюю губу, он исповедовался в тех ночах, когда корчился от одиночества, — ночах, которые были далеко не возвышенными.

— Так и было... Даже когда я ненавидел вас больше всего, жар, поселившийся в теле, оставался прежним... Ави… был мне ненавистен.

Обмениваясь непристойными шепотками, Ави смотрел на Ихёна с таким выражением, словно никогда не слышал более чистого и высокого признания в любви. Или же на его лице читалось глубочайшее самобичевание — он брал на себя вину за то одиночество, которое Ихёну пришлось пережить в этом чужом городе.

Лю покрывал горячими поцелуями губы Ихёна, кожу вокруг них и щеки.

— Боль и одиночество, которые ты чувствовал... не было и дня, чтобы я не представлял их... Как же так вышло, что тем ублюдком, причинившим тебе боль, оказался я...

— Ы, хы-ык. Ха-а!

Подбрасывая бедра вверх, словно пытаясь полностью взобраться на тело Ихёна, Лю мотал головой с искаженным лицом. Он уже находился за пределами обыденности и здравого смысла.

— Даже находясь так далеко, даже потеряв тебя из-за этого, я... я всё равно сходил с ума от желания войти в тебя и сделать сцепку. Прости... Прости меня, Ихён...

На этот раз он повторял слова извинения. Словно безумец, потерявший самое дорогое, он изливал извинения, под конец почти рыдая, но при этом не прекращал движений внизу, терзающих Ихёна.

Прижавшись всем телом, вдавливая свою грудь в грудь Ихёна и двигая лишь бедрами, он напоминал опытного наездника. Каждый раз, когда пенис, выходивший наружу вслед за поднимающимися бедрами, с силой вбивался в Ихёна при движении вниз, матрас ударялся о каркас кровати. Рассудок Ихёна уже помутился настолько, что даже этот стук казался частью звуков их соития.

— Прости, я… я буду очень стараться… правда... — его шепот звучал так, словно он рушился изнутри.

Если подумать, слова «прости» и «я буду очень стараться» он слышал от него много раз во время секса. Теперь он знал, за что именно так извинялся тот, кто и так относился к нему слишком хорошо.

Ихён погладил его широкие плечи, блестящие от пота, и обвил руками шею. Он обхватил ногами его талию, которая не останавливалась ни на секунду во время всего этого разговора. Когда он скрестил лодыжки в районе его копчика и сжал колени, Лю издал стон, похожий на рев раненого зверя.

— Ихён... Со Ихён... Со Ихё-он...

Ихён был прямо перед ним, он был внутри Ихёна, но Лю продолжал звать его по имени и двигать бедрами, словно человек, сгорающий от тоски. Его мокрое от пота лицо было так искажено, что невозможно было понять, дрожит ли он от наслаждения или воет от горя.

— Я же здесь... Посмотрите на меня.

Ихён потянул его за затылок, заставляя посмотреть на себя. Затуманенные глаза несколько раз моргнули, пытаясь сфокусироваться. Даже его густые ресницы намокли и блестели. Словно желая рассмотреть лицо получше, он нежно убрал прилипшие ко лбу Ихёна волосы.

— Ы-ы, ы... хм-м...

Ощущая, как пах Лю полностью прижимается к низу его ягодиц, Ихён закусил губу и потерся затылком о простыню. Наконец, он весь был внутри него.

Его бедра, которые до этого с силой двигались вперед-назад, теперь начали описывать круги. Он намеренно терся жесткими волосами вокруг места их соединения, делая его еще более липким. Медленно вращая бедрами и внимательно следя за реакцией Ихёна, он напоминал зверя, выжидающего момент.

Его бёдра, которыми он обхватывал внешнюю сторону ягодиц Ихёна, стоя на коленях и расставив их буквой «V», придвинулись ещё ближе, приподняв ягодицы Ихёна.

— Кх... ха.

Поясница Ихёна приподнялась в воздух, и место их соединения пронзила новая стимуляция. Вход, растянутый до предела, реагировал на малейшее изменение направления члена, натягиваясь вверх или вниз и передавая острое наслаждение. Часть тела, о которой в обычной жизни даже не вспоминаешь, в этот момент выполняла сексуальную функцию чувствительнее, чем любой другой орган.

Лю, казалось, запирал в своем взгляде и проглатывал каждую мельчайшую реакцию Ихёна, словно лакомую добычу.

Наклонившись, он обнял спину Ихёна и положил руки ему на плечи спереди. Ихён облизнул губы и сглотнул вязкую слюну.

Крепко удерживая тело Ихёна, чтобы тот не мог отстраниться, он начал неистово наступать. В голове Ихёна вспыхнул яркий образ: смазка, скопившаяся глубоко внутри, и его предсеменная жидкость, разлетающиеся во все стороны.

— Хык! Ха-а, ым! Кх-ык!

Намертво прижатый, Ихён извивался под ним. Из-за того, что Лю тянул его сверху вниз и одновременно толкался снизу, его сила не тратилась впустую, а вся без остатка изливалась внутрь Ихёна. Ощущение было такое, словно его нутро безжалостно избивают раскаленным железом в пылающей печи.

Внутри, где всё было обильно смочено, не было ни намека на сухость, но при каждом трении, в месте, где скользил его член, словно вспыхивали искры.

— А-а, ку... Кун... Хы-ык!

— Что с тобой, Ихён... Тяжело? Тебе больно?

— Ха... ха-а, хы... хы-ык...

Ихён крепко закусил нижнюю губу и замотал головой. Толчки, которые, казалось, немного ослабли, стали еще мощнее, сотрясая его изнутри. Из-за того, что его ягодицы были приподняты на бедрах Лю, ноги Ихёна естественно согнулись в коленях и прижались к груди, а икры беспомощно дергались каждый раз, когда корень члена Лю с глухим звуком упирался во вход.

Каждый раз, когда руки соскальзывали от пота, Лю снова и снова перехватывал плечи Ихёна. Не было ни малейшей возможности, чтобы его сила рассеялась. Дышать было невыносимо трудно, но вход сам по себе сжимался и разжимался, кусая его плоть.

Издав странный стон, похожий на хрип задушенного человека, Лю уткнулся лбом в плечо Ихёна. Все мышцы на его широких плечах и спине вздулись и блестели.

Когда он медленно отстранился всем телом назад, жидкость, переполнявшая нутро, потекла наружу. От щекочущего ощущения, когда поверхность члена и выступающая головка скребли по стенкам, выходя наружу, казалось, вот-вот отнимется поясница. Бедра зашлись в мелкой дрожи.

— Кх-ып! Хык!

Оставив внутри только головку, он, используя не только поясницу, но и силу всего тела, одним махом вогнал член до самого корня. Ихён не смог даже вскрикнуть — он лишь судорожно схватился за спину Лю и проглотил воздух.

Резко выйти и с силой вонзиться обратно — этот мощный удар сотрясал всё тело, от кончиков пальцев до макушки. Навалившись на грудь Ихёна, он повторил это несколько раз.

— Ха-а-а... Хух...

Медленно моргая и приоткрыв рот, он поднял голову. Словно смакуя наслаждение от того, что он окружен Ихёном, он застонал и мелко затрепетал бедрами.

— Такое чувство, будто я макаю член... в узкий сосуд, где кипят твои феромоны... и вытаскиваю обратно...

Похоже, горячим был не только его член.

Глядя на Ихёна сквозь пряди волос, прилипшие к мокрому лицу, он поморщил нос и улыбнулся. В полумраке, против света, эта белая улыбка посреди безумного секса казалась чем-то инородным.

— Со Ихён.

Услышав игривый, но совершенно севший голос Лю, Ихён на мгновение перевел дыхание и осторожно потрогал его волосы.

— А ты по-прежнему... хорош в сексе.

Эта внезапная и неожиданная похвала была настолько нелепой, что у Ихёна вырвался смешок.

— Как бы то ни было, это… не совсем так, кажется…

— Разве умение заниматься сексом — это что-то особенное? Если ты сводишь партнера с ума... значит... ты хорош. Разве не так?

Едва договорив, он коротко поцеловал Ихёна в ухо и прошептал: «Прости».

— Ха, хы. Хык... Кх-ат!

Прежде чем Ихён успел осознать смысл внезапного извинения, в тот самый момент расслабленности, когда он подумал, что секс, возможно, идет на спад, дыхание перехватило, словно кто-то грубо сдавил ему затылок.

— Потому что мне кажется... я сейчас сойду с ума.

Слова Лю не казались просто красивой фразой — его глаза полностью потеряли фокус, словно часть его разума действительно ушла в аномальную область.

— Значит, Со Ихён… в сек…се… очень, хорош.

В отличие от всех предыдущих сцепок, на этот раз не было никакого предупреждения.

Пульс возбуждённого члена в животе и распространение феромонов, волной расходящееся в такт этому пульсу, в одно мгновение лишили Ихёна способности фокусировать взгляд.

Во время сцепки не было нужды в возвратно-поступательных движениях. Нет, из-за того, что член полностью прилип к слизистой оболочке, словно приклеился, само действие трения вперёд-назад было невозможно.

Член сам по себе быстро раздувался и сдувался, неистово колотя по внутренним стенкам и стимулируя их способом, совершенно отличным от трения. Это было наслаждение, которое мог подарить только альфа.

Крепко обнимая Ихёна, он приподнял его тело. Ихён оказался сидящим верхом на бедрах Лю, который стоял на коленях, их груди соприкасались.

— Ы, хы-ы-ы, хы... Ха-а-ык!

Из-за давления, усилившегося под тяжестью собственного веса, Ихён задрожал, беспорядочно дергая конечностями. Глаза подернулись влагой, рот сам собой открылся.

— Ло... лопнет же... живот... быстро... нельзя.

Лю погладил лицо Ихёна, который в ужасе бормотал что-то несвязное, и, словно предлагая лекарство от страха, протолкнул язык ему в рот, заставляя вдыхать феромоны. Тот Лю, который колебался перед проникновением и хотел лишь потереться членом между бедер, уже исчез, полностью поглощенный феромонами. Альфа, зашедший так далеко, уже не мог остановиться.

— Забыл... потому что давно не было? Со Ихён, ты же можешь выдержать это... по нескольку раз за ночь...

Поскольку член застрял намертво и двигаться было невозможно, он начал трясти бедрами, вызывая вибрацию в теле сидящего на нем Ихёна.

— Хы-ы-ы, хы... ха-а, ы... хык...

Едва переводивший дыхание Ихён дрожал.

<Глава 219>

— Мы оба, совершенно потеряв рассудок... ползали по всей комнате и занимались этим до самого утра, снова и снова…

К дрожи, передававшейся через его бедра, добавилась пульсация сцепки, бившая изнутри, и Ихён уже не мог толком разобрать, что тот говорит. Если бы не руки Лю, обвивающие его поперек спины, он бы тут же рухнул назад, не в силах удержать поясницу.

С каждым разом, когда расширяющийся член и головка Лю гулко ударяли по слизистой, всё тело Ихёна охватывал озноб и трепет, словно он вот-вот кончит. Казалось, раскаленные докрасна феромоны Лю с опасной скоростью несутся по его венам.

Ихён мотал головой, задыхаясь и не в силах закрыть рот.

— Нет, э... это, впервые...

— Впервые? Что впервые?

Слизнув каплю пота, скатившуюся с виска Ихёна по линии челюсти на шею, Лю поднялся выше и, прижавшись губами к уху, понизил голос, словно доверяя секрет.

— Впервые чувствуешь себя... как омега?

— ...Хы-ыт!

Он ничего не мог поделать с собой, реагируя на слово «омега». Независимо от его воли, внутренние стенки сильно сжались, обхватывая Лю. Волна оргазма подбросила тело вверх.

Сжимая плечо Лю, Ихён с открытым ртом не мог издать ни звука. Наслаждение, накатывавшее сзади снова и снова, было настолько сильным, что он даже не заметил, как из его члена вырвалось семя.

Лю, который смотрел снизу вверх на лицо Ихёна, достигшего пика, кончил следом. Семя вырвалось с такой силой, что слизистая занемела от давления.

Семяизвержение в конце сцепки было чистым феромоном. В нос ударил густой, возбуждающий запах. Этот аромат, сколько бы он ни усиливался, не вызывал отвращения; наоборот, он парализовал все сдерживающие факторы, заставляющие колебаться перед такими развратными действиями, как раздвигание ног и покачивание бедрами, и делал момент оргазма еще более упоительным.

Крепко обнимая Ихёна, Лю не прекращал двигать бедрами, пока долгое извержение не утихло. Ощущение распирания и сытости в животе, когда семя с трудом заполняло нутро, которое, казалось, и так было забито его членом до отказа, было еще более непристойным, чем он помнил. Даже ощущение того, как вход трется, растягивается и натягивается при каждом толчке его бедер, было не таким, как раньше.

— Я... я снова сейчас... Ха, ха-ык!

Лю перехватил нижнюю губу Ихёна, которую тот закусил. Словно собирая пазл, он поочерёдно накладывал свои губы между его нижними и верхними губами, отчаянно пытаясь поглотить друг друга.

Внизу, по мере того как сцепка ослабевала, вязкая жидкость начинала подтекать вдоль его члена. От этого странного ощущения — жидкости, текущей не из пениса, а из другого отверстия, — лицо Ихёна исказилось.

— Хык... Кх-ыт!

Не дав времени прочувствовать это, он схватил Ихёна за талию обеими руками и в одно мгновение выскользнул из него.

Поскольку он давил изнутри с огромной силой, трение при выходе было колоссальным. В буквальном смысле казалось, что низ выпадает. Ихён даже ударил кулаком по плечу Лю. Это было из-за наслаждения, от которого пробирала дрожь.

Лю тут же подхватил Ихёна за талию и поставил на ноги. Бедра Ихёна, с трудом удерживавшегося на ногах, мелко дрожали. Анус, который до последнего момента был плотно заткнут членом безжалостной толщины, не успел сомкнуться и пульсировал. Это непристойное сокращение и расслабление ощущалось даже без взгляда.

— Не могу стоять... Ы, хы-ык...

— Держись за меня.

Лю положил руки Ихёна себе на плечи и еще крепче поддержал его за талию. От непривычного ощущения, как сгустки жидкости вываливаются между ног, Ихён замер, навалившись на него всем весом и тяжело дыша.

Лю не мог оторвать глаз от того, что происходило между ног Ихёна. Хриплым от возбуждения голосом он выругался. Словно проверяя пугающую картину, Ихён осторожно опустил взгляд, не поворачивая головы.

Полупрозрачная жидкость, смесь их спермы и смазки, не просто текла по внутренней стороне бедер. Она капала прямо из раскрытого ануса, образуя лужу на простыне.

— Ы-ы, хы-ык...

Ихён согнул пальцы, державшиеся за плечи Лю, и вонзил ногти в кожу. Каждый раз, когда бедра и ягодицы Ихёна вздрагивали в спазме, анус выплескивал порцию жидкости, которую он удерживал в избытке. Сквозь дурман феромонов смутно чувствуя стыд, Ихён, как и Лю, не мог отвести глаз от этой непристойной сцены истечения.

Его рука медленно скользнула вверх по внутренней стороне бедра, поглаживая припухшую плоть вокруг сочащегося входа, а затем сложилась чашечкой, чтобы собрать жидкость. После чего он смазал свой член этими мутными выделениями, вытекшими из тела Ихёна.

Темно-красный член, всё еще пульсирующий, так как отголоски сцепки не утихли до конца, казался его сердцем, вытолкнутым наружу. Ихён почувствовал порыв снова принять его внутрь. Казалось, что его собственное вожделение, как и пенис Лю, ничуть не опавший сразу после сцепки, никогда не иссякнет.

Облизнув пересохшие губы, Ихён с трудом выговорил:

— Если всё так вытекает... разве это... не плохо?

Лю, поглощенный созерцанием того, что происходило между ног Ихёна, искоса взглянул на него, услышав вопрос с неясным местоимением. На белках его глаз отчетливо проступили красные прожилки. Пытаясь выровнять всё еще сбитое дыхание, Ихён осторожно добавил:

— Если сперма вся... выйдет наружу...

— ...

Только тогда поняв, о чем беспокоится Ихён, Лю сильно нахмурился. Резко выпрямившись на коленях, он набросился на губы Ихёна.

— М-м, м... хм.

Словно зверь, после долгого голода зарывшийся мордой в ароматную плоть добычи, он жадно овладевал губами Ихёна. Его руки, сжимавшие ягодицы, по которым струилась жидкость, насыщенная феромонами, казалось, хотели скрутить их и выжать всё содержимое до последней капли.

— Ты об этом беспокоишься?

Он тяжело вздохнул и потерся лицом о плечо Ихёна. Его голос звучал мучительно:

— Что же мне с тобой делать... Поехали со мной, Со Ихён. Или я останусь здесь. Мне ничего не нужно. Лучше я просто буду... дураком, который знает только тебя. Будь со мной. А?

Феромоны, накатывающие волна за волной и дурманящие обоняние Ихёна, и этот бессвязный лепет, словно у пьяного, доказывали, что его возбуждение перевалило за критическую отметку.

Лю быстро развернул Ихёна. Встав вплотную к его ягодицам и обхватив талию сзади, он почти приподнял его и подтолкнул вперед, к изголовью кровати, где лежали подушки, заставляя ухватиться за него руками.

— Держись крепче.

В отличие от кровати в его спальне в Сеуле, это была тонкая фанера, выглядевшая ненадежно. Как только Ихён нащупал край изголовья и схватился за него, Лю тут же устроился у него между ног.

Оглянувшись, Ихён встретился взглядом с Лю, который, почувствовав внимание, лишь скосил глаза. Не меняя выражения лица, он убрал руку, блуждавшую между ягодиц, и, поднявшись выше по талии, с нажимом надавил на спину. Ихён неловко наклонился, и его ягодицы естественным образом отклячились назад. От мысли, что под задранными ягодицами Лю видит всё — раскрытую дырочку, яички и свисающий член, — плечи и поясницу Ихёна свело судорогой.

— Ы-ы... ы, хы-ык.

В узкую щель, всё еще влажную от следов первой сцепки, плавно скользнула тяжелая плоть, возглавляемая гладкой головкой. Легкость проникновения не отменяла тяжести давления. К тому же, в отличие от первого раза, внутренние стенки были предельно чувствительны.

Уже от одного того, что головка, пульсируя, скользнула внутрь и туго заполнила его, Ихён задрожал и судорожно сжал изголовье кровати.

— Кх-ы, ха!

Ствол члена и набухшая головка скребли внутри, отступая, замирали у входа, а затем одним резким ударом вонзались обратно, сотрясая нутро. Это повторялось быстро. Хотя он упирался руками в изголовье, тело продолжало подаваться вперед. Чем быстрее становились толчки, тем дальше ползли вперед колени, сминая простыню.

— Ха, ха-а, хык... хы-ык.

Лю, плотно прижавшись грудью к спине Ихёна и выглядывая из-за его плеча, внимательно следил за каждой его реакцией. Когда Ихён закусил губу, пытаясь сдержать стон, Лю протянул руку, оттянул его губу и вместо неё вложил ему в рот свои пальцы.

— Ы, м-м. М-м. Хм!

Стоило сомкнуть губы, как сложенные вместе средний и указательный пальцы начинали яростно тереть язык, словно высекая огонь. Быстрое, хлюпающее проникновение происходило одновременно и снизу, и сверху.

В соседней комнате, откуда время от времени доносился взрывной смех, в какой-то момент стало тихо. Возможно, они догадались о причине стука, прервали вечеринку и прислушивались к тому, что происходит за стеной. Но даже если так, остановить это было невозможно.

Когда пальцы, касавшиеся нежной слизистой рта, покинули его, слюна нитью потянулась на подушку и простыню. Её остатки стекли на подбородок, но вытереть их не было никакой возможности.

Его дыхание прямо у уха стало угрожающе тяжелым. Выпрямившись, он обхватил левое бедро Ихёна изнутри наружу и поднял его ногу.

— Будь со мной. Со Ихён. А?

Из-за позы с поднятой ногой угол проникновения внутри изменился. И в этом положении он внезапно раздул член.

— А-а, хы. Хы-ыт!

Вторая сцепка обрушилась на внутренние стенки, которые уже были истерты, избиты, насквозь промокли и расплавились от жара.

Ихён, цепляясь за изголовье, рухнул грудью вниз, умоляюще стонал и звал его по имени. Но Лю не отпускал его ногу. Поставив свою левую ногу так, чтобы подпереть бедро Ихёна, он прижался пахом еще плотнее. Пальцы Ихёна соскользнули с изголовья, и он, упав лицом в подушку, вцепился в неё, комкая ткань.

Внутри ягодиц, задранных еще выше из-за наклона корпуса, пульсировала сцепка. А из ануса, широко раскрытого наружу из-за поднятой ноги — словно у пса, справляющего нужду, — капала феромоновая жидкость, похожая на слюну этого пса.

Это сводило с ума. Он зарылся лицом в подушку, пытаясь заглушить вой, похожий на громкий плач, совершенно не похожий на его обычные стоны.

— Ответь мне...

Хотя он требовал ответа, казалось, что на самом деле он ничего не слышит, крепко удерживая поясницу Ихёна на весу и дергая бедрами в экстазе сцепки.

— Только ты... можешь разрушить мой контроль и придать краски моей призрачной жизни. Если не ты, то я...

Он не успел договорить — началось второе семяизвержение.

Невольно покачивая бедрами от жара, колотящего в живот, Ихён повернул голову на подушке. Наполовину скрытый пухлой белой подушкой, он посмотрел на Лю. В отличие от его бедер, неистово двигающихся в ритме секса, выражение лица, с которым он смотрел сверху вниз, было настолько отчаянным... Ихён хотел сказать хоть что-то, но это было невозможно, пока Лю сотрясал всё его существо изнутри и снаружи.

Прежде чем окончательно отдаться сгущающимся феромонам, он едва слышно прошептал слова любви. Но он не был уверен, достигли ли они его слуха.

<Глава 220>

Место, где он открыл глаза, не было его комнатой, где напротив кровати стояла раковина, а в ногах — старый стол перед двумя окнами.

Ихён моргнул, осматривая открывшуюся перед ним картину. Ему потребовалось немного времени, чтобы понять, где он находится и как здесь оказался.

Казалось, уже совсем рассвело, но небо, видневшееся в верхней части длинных окон, оставалось таким же низким и темным, как вчера. Снег, похоже, не шел.

— А...

Когда его заторможенное сознание наконец вспомнило о вчерашней встрече с ним посреди снега, сердце тут же забилось так, словно он вернулся в тот момент. Последующие события одно за другим всплывали на поверхность памяти.

Квартира-студия неподалеку от «The Hands», где он время от времени останавливался.

Стоило сознанию более-менее восстановиться, как следы минувшей ночи, оставшиеся на теле, вызвали болезненный стон. Низ спины налился тяжестью. Особенно внутри ягодиц ощущалась ноющая боль, словно от синяка.

Из-за бесконечного трения и ударов во время сцепки внутри немного жгло, но, несмотря на такой долгий секс с чем-то настолько толстым и твердым, нигде не было ни разрывов, ни ран. Теперь он знал, что обычно такое практически невозможно и объясняется необъяснимым взаимодействием между «Призраком» и «Диди».

Пока он усмехался, вспоминая, насколько невежественным был раньше в вопросах различий между альфами и бетами и сексе между ними, он почувствовал тепло тела, плотно прижатого к его спине, и услышал размеренное дыхание.

И правда, расслабленная тяжелая рука покоилась на его боку, свободно обнимая низ живота.

Он действительно вернулся. Еще до того, как получил картину... Нет, вернее будет сказать, что это не он вернулся, а сам Ихён обрел свое место.

Он лежал неподвижно какое-то время, тихо ощущая тяжесть его руки и спокойное дыхание. Где-то в переулке со смехом и радостными криками пробежала группка маленьких детей. Снег прекратился, но за ночь его намело изрядно; возможно, они носились по округе в поисках свежих, никем не тронутых сугробов.

Прислушиваясь к удаляющимся звонким голосам, Ихён осторожно повернулся на другой бок. Ему хотелось увидеть его лицо.

Лю, который плотно закутал тело Ихёна в простыню и обнял его, сам спал совершенно голым. Отопление радиатором имело свои пределы. Окна занимали почти всю стену, а шторы вчера так и не задернули, поэтому воздух в комнате не был особо теплым. И все же он, казалось, совершенно не чувствовал холода.

Ихёну хотелось накрыть его частью простыни, но он побоялся, что это лишь разбудит крепко спящего мужчину.

На кровати лежало четыре больших подушки, но они делили одну на двоих. Он не пил алкоголь, но фрагменты памяти стерлись, и он не помнил, как именно они уснули. Судя по тому, что между ног и на внутренней стороне бедер не было неприятной липкости, он либо принял душ, либо Лю обтер его мокрым полотенцем... Второй вариант казался более вероятным.

Ведь последнее, что он четко помнил о себе, — это вовсе не душ, а то, как он, не в силах пошевелить и пальцем, безвольно висел в его объятиях, принимая четвертое или пятое проникновение.

Лежавший лицом к Ихёну, подложив руку под висок, он крепко сжал губы и нахмурил брови. Возможно, поэтому он выглядел утомленным. Нижняя челюсть, область над верхней губой и верхняя часть шеи потемнели от щетины.

Ихён, который до этого лишь молча разглядывал лицо Лю с такого расстояния, что его локоть касался челки, с трудом высунул руку из плотного кокона простыни. Кончиками пальцев он осторожно провел по короткой колючей щетине, пробившейся за ночь.

Тот даже не шелохнулся, казалось, он крепко спит. Ихён долго игрался, ощущая покалывание кожи, а затем взглянул на его лицо. В отличие от того, что было минуту назад, его густые и длинные ресницы время от времени подрагивали.

— Вы ведь не спите?

Хотя он намеренно спросил очень тихо, скрыть ужасно севший, треснувший голос не удалось.

— ...Неужели я так плохо притворялся?

Словно отражая долгую и бурную страсть прошедшей ночи, его голос тоже был совершенно охрипшим.

Ихён слегка улыбнулся, услышав этот вопрос, заданный с серьезным выражением лица и закрытыми глазами. Лю, так и не открывая глаз, тоже улыбнулся и, потянув Ихёна за плечо, крепко прижал к себе.

— Вам не холодно?

— Благодаря тому, кто грел меня всю ночь... Совсем нет.

Уткнувшись кончиком носа в его шею, Ихён осторожно спросил, а он, поглаживая плечо, которое обнимал, круговыми движениями, твердо ответил:

— Почему вы на меня не смотрите?

— Мне немного... страшно.

— Чего?

Удивившись тому, что он назвал что-то «страшным», Ихён поднял лицо, уткнувшееся в шею Лю, и посмотрел на него снизу вверх, улыбаясь.

— ...

Тот не смог ответить сразу. Ихён, кажется, понял, чего боится этот человек, обладающий сильным, крупным телом и властью, достаточной, чтобы защитить себя и в финансовом, и в социальном плане.

Он сжался и прятался, боясь, что в глазах Ихёна, встретившихся с его изменившимися зрачками, промелькнет хотя бы тень замешательства, что он увидит, как Ихён хотя бы на миг дрогнет от презрения или отвращения.

Ихён потерся носом о кончик его подбородка и сказал:

— Мы же договорились ничего не скрывать.

— ...

Его густые ресницы мелко задрожали. Он моргнул несколько раз, и когда веки медленно поднялись, на Ихёна по-прежнему смотрел Лю.

— Губы снова опухли. И вокруг глаз немного покраснело.

Его рука коснулась губ и уголков глаз Ихёна.

Словно дни, когда они занимались безумным сексом почти ежедневно, были всего пару дней назад, он словом «снова» стер разделявшее их время и расстояние.

— Вы даже такие мелочи видите?

Услышав вопрос Ихёна, он дернул плечом и тихо рассмеялся. А затем, притянув Ихёна за спину, снова прижал его лицом к своему плечу.

— Потому что мы так близко.

Ихён знал, что тот не хочет встречаться взглядами, чтобы не показывать свои глаза, но все же слегка оттолкнул его грудь, поднял подбородок и посмотрел на него. Затем он взял его за подбородок и слегка потянул вниз.

Присмотревшись, он понял, что глаза Лю выглядели иначе не из-за зрачка, а из-за изменения цвета радужки. Зрачок, созданный так, чтобы не поглощать свет, оставался черным. Но из-за необъяснимой причины радужка обесцветилась до белизны и неестественно расширилась, почти перекрывая черный зрачок.

Подобно тому как мышцы радужки реагируют на свет, сужая зрачок в яркости и расширяя в темноте, его зрачок был сильно искажен расширенной радужкой. Хотя при моргании он становился то чуть больше, то чуть меньше, это определенно не было нормальным состоянием.

В радужке, утратившей почти весь привычный голубой оттенок, остался лишь бледно-серый, близкий к белому цвет. Но уникальный узор радужки сохранился, и, словно призма, преломляющая свет, или искусно вырезанный мрамор, она сверкала под разными углами. Это вовсе не было похоже на искусственную белизну камней для игры в го. И уж тем более в этом не было ничего жуткого, призрачного.

Ихён несколько раз откашлялся, пытаясь прочистить севший голос.

— Не знаю, что скажут другие, если увидят. Но, по-моему... это очень красиво.

— ...

— Не прячьте их. Они красивые.

— ...

— Похожи на снежный шар.

Лю молчал. Он просто смотрел на Ихёна со сложным выражением лица, словно счастье, смешанное с нежностью, восторгом и легкой грустью, перехватило ему горло.

Как он и говорил, ему не было холодно — его теплая ладонь накрыла щеку Ихёна. Большая ладонь полностью закрыла щеку, скользнула за ухо и медленно погладила волосы.

— Если ты так считаешь, этого достаточно. Пусть мир зовет меня Призраком или вовсе забудет о существовании таких, как я... мне теперь все равно.

Он сказал это спокойным тоном, словно в этом не было ничего трагического, словно он давно уже принял такое решение, а затем убрал челку со лба Ихёна и надолго прижался к нему губами. От этого нежного прикосновения к волосам стало так лениво и хорошо, что Ихён послушно закрыл глаза.

— Волосы сильно отросли, да?

— ...М?

— Ю Ни-нуна иногда стригла меня, и в парикмахерскую я ходил, но все же по сравнению с прошлым годом... — Ихён прервался и, подняв подбородок, посмотрел на него. — Кстати, когда вы были здесь в последний раз?

На этот раз Лю отвел взгляд по другой причине, не решаясь посмотреть Ихёну в глаза. Затем, словно смирившись, он вздохнул и признался:

— Две недели назад...?

— Раз вы видели меня две недели назад, то нельзя сказать, что они сильно отросли.

Теперь стала понятна его уклончивая реакция минуту назад. Ихён усмехнулся и снова опустил голову, подставляя лоб под его губы.

— Я не всегда мог тебя увидеть, когда приезжал, — тихо продолжил он низким хриплым голосом. — Если везло, я мог мельком увидеть, как ты выходишь или возвращаешься, но расстояние, на которое я мог приблизиться, было ограниченным.

— Хотите сказать... вы проделывали такой путь и иногда уезжали просто так?

Он легко рассмеялся, словно в этом не было ничего особенного, и крепко обнял Ихёна за плечи.

— Даже если я не мог тебя увидеть, одного того, что ты где-то рядом, было вполне достаточно.

<Глава 221>

Ихён не мог рассмеяться и сказать, что это преувеличение. Не потому, что потраченные Лю время и деньги служили доказательством любви. А потому, что, если бы он представил ситуацию наоборот, он легко мог вообразить чувства Лю и понять их... Поэтому он вообще не мог выказать никакой реакции.

Он обнял Лю за талию рукой, которую выпростал из-под простыни, и крепко прижался губами к его плечу. Лю приподнял бедра, прижимаясь к нему еще теснее, и сжал руку на плече Ихёна.

Так они лежали неподвижно довольно долго. Словно только сейчас, в конце долгой и бурной ночи, они по-настоящему смаковали факт своего воссоединения.

Спустя долгое время Лю отстранил Ихёна от своей груди.

— Ты, должно быть, голоден. Я мучил тебя так долго и ничего не дал поесть.

Он намеренно повысил голос, словно пытаясь скрыть дрожь от переполнявших его чувств.

— Я в порядке...

— Я здесь не готовлю, так что ничего особенного нет, но могу сделать что-нибудь простое.

Ихён схватил Лю за запястье, когда тот попытался встать, и посмотрел на него снизу вверх.

— Лучше дайте мне кофе. Я выпью кофе.

Лю посмотрел на него сверху вниз с выражением лица, говорившим, что ему не хочется кормить его одним лишь кофе, но затем кивнул, крепко сжал руку Ихёна и отпустил. Он достал из шкафа рядом с кроватью чистое белье, надел его, сошел с матраса и направился в сторону кухни.

Черные боксеры-брифы, наполовину прикрывавшие его упругие бедра. Его вкус в белье остался прежним. Осознав через эту мелочь, что перед ним действительно Лю, Ихён снова почувствовал, как забилось сердце.

Было ли дело в любви, в феромонах или в том и другом сразу, но отвергнуть его, когда он был прямо перед глазами, было невозможно даже сейчас, после года разлуки. Если бы Лю пришел к нему раньше и взмолил о любви, Ихён, не успев взять достаточно времени на раздумья, наверняка сдался бы своей тоске.

К счастью, они встретились именно сейчас, когда смог понять и принять его чувства.

Вскоре комнату наполнил аромат свежего кофе. От одного этого запаха в голове немного прояснилось.

Наблюдая за тем, как Лю в одних трусах заваривает кофе на кухне, которая была даже теснее, чем кухонный уголок в полуподвальной студии Ихёна в Сеуле, Ихён с трудом приподнял отяжелевшее тело и сел, прислонившись к подушке.

Может, это было лишь ощущение, но все действия Лю казались немного медленнее обычного, хотя, похоже, у него не возникало больших проблем с выполнением привычных дел в знакомом пространстве.

Почувствовав некоторое облегчение, Ихён перевел взгляд. Одежда, которая вчера была в беспорядке сброшена и разбросана по полу, теперь была аккуратно сложена на столе.

Представив, как Лю, который плохо видит, в синеватом полумраке обтирал его тело мокрым полотенцем и приводил в порядок одежду, пока сам Ихён спал, он почувствовал укол в сердце.

Если подумать, в Гонконге было так же. В то время, когда произошло первое проникновение — и, вероятно, совершенно неожиданная даже для Лю первая «трансформация», — он тоже привел всю одежду в идеальный порядок, прежде чем покинуть отель, пока Ихён еще не проснулся.

Почему тем утром он был вынужден исчезнуть. Почему, когда он появился снова, он был в темных очки.

Перебирая в памяти прошлое, которое теперь виделось в новом свете и стало понятным, Ихён снова посмотрел в спину Лю, который старательно, словно заваривал целебный отвар, готовил дрип-кофе.

— А когда я уснул?

Лю поставил чайник с горячей водой вертикально и обернулся.

— М-м... после третьей сцепки я ласкал твою спину, а когда поднялся выше, чтобы поцеловать, ты уже спал.

— А... Простите.

Оглянувшись через плечо и усмехнувшись, он окончательно поставил чайник на полку. Затем, взяв две кружки и направляясь к кровати, он мельком взглянул на открытую верхнюю часть тела Ихёна поверх простыни.

— Это было впервые за долгое время, я переусердствовал... Это я должен извиняться.

Проследив за его взглядом, Ихён опустил глаза и увидел, что его грудь, живот и бока покрыты пятнами от укусов и засосов. Принимая протянутую кружку, Ихён сделал вид, что меняет позу, оторвал спину от подушки и поднял колени, чтобы прикрыть тело.

Лю тоже, вместо того чтобы игриво обсуждать следы ночи или ворошить воспоминания о страсти, сделал вид, что ничего не замечает, просто присел в ногах у Ихёна и стал пить кофе.

Хотя прошло много времени, их тела соединялись уже бесчисленное количество раз, и это был не первый случай, когда они раскрывали друг другу свою полностью потерявшую тормоза сущность. Но почему-то сейчас было так же смущенно и неловко, как паре, встретившей утро после первой совместной ночи.

Словно радуясь тому, что у них есть хотя бы напиток, они оба некоторое время были поглощены только кофе. По крайней мере, делали вид.

Лю, который пил кофе, задумчиво глядя куда-то в пол, первым тихо нарушил молчание.

— То, что ты говорил прошлой ночью...

Сидевший к Ихёну боком, он медленно повернул голову. Цвет его глаз, к которому Ихён еще не привык, заставлял все внутри сжиматься каждый раз, когда они встречались взглядами, но не от отторжения, а от их красоты.

Он набрал в грудь побольше воздуха, словно собираясь сказать что-то трудное, а затем медленно, порциями выдохнул, опуская плечи.

— Могу я считать... что ты примешь меня снова?

Лю, положивший ноги на низкую раму кровати и свободно опустивший руки на колени, казалось, выглядел расслабленным, но мышцы на руках, сжимавших кружку, были напряжены, а вены вздулись.

Ихён поставил кружку на укрытые простыней колени, провел рукой по ее поверхности и закусил нижнюю губу. А затем прямо посмотрел в его глаза, ставшие белыми в доказательство того, как он изменил его.

Мысль о том, что следы их секса так же отчетливо запечатлены на теле Лю — как жар его члена, ощущение насильственного раскрытия и бесконечные потоки семени, все еще остававшиеся внутри Ихёна, — скрытно удовлетворяла его глубокое чувство собственничества и жажду обладания.

Когда Ихён осторожно кивнул, напряжение с трудом покинуло плечи и грудь Лю. Но, казалось, полностью расслабиться он так и не смог.

Если он приехал не из-за картины, отправленной в Сеул, то вчерашняя встреча стала для него совершенно неожиданным событием, к которому он не был готов. Лю еще не знал, через какой процесс прошел Ихён, чтобы прийти к сегодняшнему решению.

У Ихёна тоже было много вопросов к нему. Но все это нельзя было разрешить здесь и сейчас парой фраз. Это были шрамы, которые нужно было стирать медленно, в течение долгого времени. И даже если до тех пор они будут чувствовать некоторую тревогу, нетерпение или жажду друг друга, это вовсе не обязательно будет означать шаткость их отношений.

Лю, слабо сжав лодыжку Ихёна поверх простыни, несколько раз беззвучно шевельнул губами, прежде чем с трудом произнес:

— Может, допьем это, сходим нормально позавтракаем... и побудем вместе... до самого вечера?

Ихён ответил с заминкой:

— А... я бы тоже этого хотел... но я хочу обязательно соблюдать свое время для работы, которое у меня по расписанию каждый день.

Он тут же улыбнулся и согласился, но его лицо, подносящее кофейную чашку к губам, казалось, старалось скрыть разочарование. Зная, что это не разочарование из-за того, что работа важнее времени с ним, а просто сожаление о времени, которое они не смогут провести вместе, он не хотел разочаровывать его снова.

Но именно поэтому лучше было сказать все заранее.

— И сегодня вечером... меня пригласили на небольшую вечеринку.

Ранняя рождественская вечеринка, организованная «Поздним проявлением», приходилась как раз на этот вечер.

— Наверное, мне придется... побыть там часов до десяти.

Белесая радужка, которая торопливо сужалась и расширялась, прочитала на лице Ихёна такое же сожаление, какое испытывал сам Лю, и медленно вернулась в нормальное состояние. Рука, сжимавшая лодыжку Ихёна, мягко скользнула вверх по икре, массируя её.

— Тогда, может, я заеду за тобой к концу вечера?

Ихён немного поколебался, но кивнул. Он тоже хотел провести с ним как можно больше времени в этот ограниченный период. Он надеялся, что Лю не поймет его неправильно.

— Когда вы возвращаетесь в Сеул?

Массируя левой рукой его икру, а правой наклоняя кружку, чтобы сделать глоток, он нахмурил лоб и посмотрел на Ихёна поверх края чашки.

— Я думал остаться здесь навсегда. Разве мы не договорились об этом прошлой ночью?

— ...

Ихён определенно помнил, что тот бормотал что-то подобное.

Давай будем вместе. Я останусь здесь.

Но тогда они оба были совершенно пьяны от феромонов...

Ихён, закатив глаза в задумчивости, вскоре понял, что тот шутит, и с опозданием усмехнулся. Иногда поспевать за его шутками было все так же сложно.

— Ты, наверное, слышал от Ю Ни... сейчас в «Фантоме» идет ремонт. Управляющая Хан дала мне отпуск, так что образовалось недельное окно... Я планировал вернуться 27-го.

Если 27-го, то оставалось около пяти дней.

— В Рождество... мы можем быть вместе все время.

— Ты ведь не меняешь планы из-за меня?

Ихён покачал головой и слегка встряхнул кружку.

— Ну, хотя бы в Рождество...

Хотя Лю выражал желание быть вместе и показывал свою жажду по Ихёну, не скрывая сожаления о том, что они не могут видеться столько, сколько хочется... сверх этого он вел себя крайне осторожно. Казалось, он постоянно спрашивает себя, имеет ли он вообще право требовать совместного времени.

Ихёну было жаль его, но он знал, что это та ноша прошлого, которую Лю должен нести сам, и которую нельзя просто сбросить парой слов вроде «я прощаю тебя».

Вдруг услышав тихий смех, Ихён поднял голову.

— Как во сне.

Лю смотрел на него с таким выражением лица и голосом, словно перед ним действительно был сон.

— И то, что мы договариваемся встретиться снова... и то, что после ночи вместе я просыпаюсь, обнимая тебя, и начинаю так день... Это похоже на сон, который кто-то скоро разрушит.

Поставив кружку на раму кровати, он наклонился и уткнулся лицом в колени Ихёна.

Почувствовав, как рука Ихёна спокойно гладит его волосы, он медленно поднял голову, положил подбородок на колени и встретился с ним взглядом.

Удивительно, но даже через светлую, словно выцветшую радужку передавались эмоции. Его глаза, смотрящие на Ихёна, были похожи на заснеженное поле, сверкающее на солнце.

— Но кто бы это ни был, я не позволю ему разрушить это.

От его слов, наполненных твердой решимостью, у Ихёна почему-то пересохло во рту, и он, слегка прикрыв лицо тыльной стороной ладони, отвел взгляд. Почувствовав, как Лю схватил его за запястье, потянул вниз и крепко переплел свои пальцы с его, Ихён снова посмотрел на него: Лю смотрел серьезно, сильно нахмурив брови.

Прижав переплетенные руки к матрасу, он подался вперед, нависая над поднятыми коленями Ихёна. Поцелуй, в котором он просто сильно прижался губами, а потом отстранился, словно не умея пользоваться языком, был похож на неуклюжий первый поцелуй.

Сжимая кружку, чтобы кофе не выплеснулся, Ихён подумал:

Хотя прошлая ночь не была их первым сексом, это было их первое совместное утро после близости. Кажется, он будет помнить это утро очень долго, возможно, всю жизнь.

<Глава 222>

К ночи снег почти растаял. До того как проехали снегоуборочные машины, остались лишь грязные сугробы, сметенные людьми на обочины, которые местами еще лежали кучами. Эта картина мало чем отличалась от того, что можно увидеть в Корее.

Как и договаривались, Лю ждал перед магазином, закрытым на ремонт, чуть поодаль от «Ту». Стоя рядом с матовым серебристым автомобилем и куря сигарету, он был одет в легкий черный кашемировый джемпер и джинсы, без верхней одежды.

Не сводя с него глаз, Ихён ускорил шаг. Лю, который, похоже, все это время не отрывал взгляда от входа в «Ту», тоже смотрел на Ихёна, пересекавшего узкую дорогу по диагонали. Он затушил сигарету, открыл пассажирскую дверь и выбросил окурок в пепельницу внутри салона.

Встав перед Лю, Ихён мельком взглянул на машину через его плечо и спросил:

— Это... ваша машина, директор?

Лю немного помолчал, а затем кивнул.

Тонированный автомобиль принадлежал люксовому бренду, но это была модель, часто встречающаяся в Париже, а не броский огромный седан, который сразу привлекает внимание. Поскольку он вполне мог позволить себе модель классом выше, Ихён почувствовал, как к лицу приливает жар: кажется, он догадывался, почему Лю пошел на такой компромисс.

— Тогда ждали бы внутри. Холодно же.

— Я только что вышел, чтобы выкурить сигарету.

Поправляя воротник пальто Ихёна, который и так лежал идеально, Лю не мог скрыть улыбку.

— Это он?

— ...

Словно не в силах дождаться, пока их представят, паренек, стоявший в паре шагов позади Ихёна, вдруг шагнул вперед и зашептал ему на ухо.

Лю, не скрывая взгляда, который говорил: «Мне и так было интересно, кто ты такой», переводил взор с паренька на Ихёна и обратно.

— А... это Николас из нашей компании. Я сказал, что мой парень... заедет за мной, поэтому мне нужно уйти пораньше, а он заявил, что ему любопытно, и попросил познакомить... Он такой упрямый...

В отличие от Ихёна, у которого при слове «парень» покраснели мочки ушей и голос дрогнул, лицо Лю просияло. Стерев с лица суровое выражение, он охотно протянул Нику руку для рукопожатия.

— Приятно познакомиться. Лю Ви Кун.

Ник же, искоса поглядывая на него с опаской, нерешительно пожал протянутую руку. Взгляд Лю на мгновение замер на плече Ника, плотно прижатом к предплечью Ихёна.

— Ну... хён тоже красивый.

Ихён усмехнулся, глядя на Ника, который явно оробел при виде Лю, но изо всех сил старался казаться крутым и не подавать виду.

— Но хён, этот человек подозрительно красив! Мой отец говорил, что такие люди либо мошенники, либо сердцееды...

— Ник, ты же обещал вести себя вежливо.

Лю с интересом наблюдал за Ихёном, который вполголоса отчитывал Ника, а затем естественно потянул Ихёна за руку, поставил рядом с собой и обнял за плечи.

— Слова о том, что я подозрительно красив, приму за комплимент. Но насчет сердцееда — это точно не про меня, так что, думаю, на этот счет можно не волноваться.

Хотя выражение лица и тон Лю были шутливыми, Ник не смог скрыть растерянности. С покрасневшим лицом он начал возмущаться, почему ему не сказали, что тот говорит по-французски, но Ихён и сам не знал этого факта, поэтому не мог предупредить заранее. Если подумать, они еще многого не знали друг о друге.

— Ты же говорил, что только посмотришь на него и уйдешь. Теперь доволен?

Развернув Ника за плечи, Ихён подтолкнул его в сторону «Ту».

— Adieu! — крикнул Лю, помахав рукой.

Ник, оглянувшись и поклонившись, словно убегая, скрылся за дверью «Ту».

Невежливо поступил Ник, но почему-то лицо горело у Ихёна.

— Извините. Это было неловко, да?

— Он же подросток. К тому же... он говорил это, беспокоясь о Со Ихёне, так что ничего страшного.

Лю пожал плечами, показывая, что не придает этому значения, и рукой, которую до этого держал в заднем кармане джинсов, мягко подтолкнул Ихёна в спину к пассажирскому сиденью и открыл дверь.

Лю обошел машину, сел за руль и, пристегивая ремень безопасности, сказал:

— Я всегда знал Со Ихёна как младшего брата, а увидеть Со Ихёна в роли старшего брата было так свежо.

— Через пару дней мне уже двадцать четыре.

— Да, двадцать четыре.

Прежде чем завести машину, он повернулся к Ихёну. Осторожно поправив его челку кончиками пальцев, он снова прошептал: «Двадцать четыре...»

— Такой дурак, как я, упустил возможность быть рядом с Со Ихёном в его двадцать три.

— ...

Он, словно внезапно очнувшийся от сна, следил за реакцией Ихёна, похоже, жалея о вырвавшихся словах. Желая сменить атмосферу, так как почувствовал, что Ихёну стало тяжело на душе, он завел двигатель и нарочито бодро перевел тему:

— Николас, это тот самый натурщик? Третья работа из серии «Colorful Ghosts».

— А... мм, да.

Поворачивая руль, чтобы сразу после правого поворота сделать еще один правый, Лю мельком взглянул на него.

— Твои работы. Даже если я не мог их купить, я проверял их все.

Ихён верил, что он где-то наблюдает за его деятельностью, и это помогало ему держаться, но, как и во всем, нельзя было быть уверенным на 100%. Но он действительно наблюдал.

Ихён перебирал лямку эко-сумки на коленях и покусывал нижнюю губу.

— Видимо, ему пришлось нелегко после того, как он оказался омегой. Раз он вступил в группу, будучи таким юным.

— Омега... Вы сразу это поняли?

На вопрос Ихёна Лю не ответил, лишь слегка улыбнулся, глядя на дорогу.

В прошлом Ину называл его «детектором омег», более точным, чем генетический анализ, но теперь, обладая довольно глубокими знаниями об альфах и омегах, Ихён тоже знал, что такой «золотой» альфа, как Лю, способен почти безошибочно определить пол собеседника даже без феромонов.

Теперь он понимал, почему тот продолжал подозревать, что Ихён — омега, хотя тот был бетой. Те запахи, которые Лю, казавшийся таким холодным в прошлом, источал в его присутствии. Это само по себе было выражением интереса и влечения к нему.

Все модели серии «Colorful Ghosts» были людьми, с которыми он познакомился в «Позднем проявлении». Люди, которые хоть раз считали себя монстрами и доходили до края отчаяния.

Прошлой ранней осенью Ник наконец рассказал семье о своей сущности и долгое время не общался с отцом, но недавно наконец-то произошли перемены. Конечно, в этом была немалая заслуга Бобо. Отец Ника, прежде непреклонный, понемногу старался узнать об альфах и омегах. И как маленький результат их общих усилий, Ник пришел на сегодняшнюю вечеринку со всей семьей.

Отец Ника был напряжен всю вечеринку, но, увидев мужчин-омег, которые по его стандартам выглядели как «нормальные мужчины», кажется, немного успокоился.

Для человека, прожившего всю жизнь в мире, где, несмотря на существование альф и омег, людей делили только на мужчин и женщин и строго определяли мужественность и женственность, возможно, это было лучшим принятием.

Утешаться тем, что его сын хотя бы внешне продолжает выглядеть мужчиной, и смириться с текущим положением.

Но, надеясь, что через несколько лет, в следующем поколении, условия станут хоть немного лучше, многие организации и отдельные люди, включая «Позднее проявление», молча и упорно зажигали огни во тьме.

Пока он спокойно рассказывал об этом, машина уже выехала из квартала Марэ и ехала вдоль канала слева.

— Хотя я приезжал сюда и крутился рядом с тобой, я не расспрашивал Ю Ни о тебе и не следил за тобой... так что я совершенно не знал, что ты посещаешь такие собрания.

Лю, который утром услышал от Ихёна лишь краткое объяснение, старался не подавать виду, но, похоже, был глубоко впечатлен. Вероятно, он догадывался о причинах, по которым Ихён стал членом «Позднего проявления».

— Бобо помог мне не только адаптироваться в группе, но и вообще с жизнью в Париже. Когда я сказал, что Кун приехал из Сеула и мне, наверное, нужно уйти пораньше... на самом деле Бобо тоже хотел увидеть Куна. Спрашивал, почему мы не пришли вместе...

— И правда. Почему ты меня не пригласил?

— Я думал, вам будет некомфортно... И сегодня, с вашими глазами...

— С глазами ничего не поделаешь, но если бы я мог познакомиться с людьми, с которыми общается и обменивается влиянием нынешний Со Ихён, для меня это было бы огромной честью.

Лю, который все еще выглядел немного ошеломленным, говорил это явно не из вежливости.

В отличие от поездки на общественном транспорте, путь от «Ту» до «The Hands» занял менее 20 минут. Было жаль, что расстояние так быстро сокращается.

Из-за позднего времени улица перед «The Hands» была уже плотно заставлена машинами. Даже после того, как они временно припарковались в начале ближайшего переулка, никто из них не решался выйти из машины.

Повернувшись друг к другу и перебирая пальцы, они просто тянули время, и в конце концов Ихён понял, что Лю вряд ли предложит что-то первым.

— Может... подниметесь ненадолго?

Лю широко раскрыл глаза от удивления.

— Можно? Ты не устал?

— А вы устали?

— ...Нет.

На встречный вопрос Ихёна Лю улыбнулся и покачал головой. Пока они были рядом, возбуждение не давало почувствовать усталость.

Спустя минут десять они вышли из машины. Лю накинул пальто и подошел к тротуару, где стоял Ихён. Здесь было безлюднее, чем в переулке Марэ, где находился «Ту», и снега лежало больше. Из-за узости переулка солнце сюда почти не попадало.

Остановившись перед Ихёном, Лю взял его за руки без перчаток и погладил тыльную сторону ладоней.

— У меня сердце болело, когда я видел, что ты всегда без шарфа и перчаток.

— ...

Понимая, что речь идет о том времени, когда Лю наблюдал за ним тайком, Ихён опустил глаза и улыбнулся.

— Зимы здесь не такие холодные, так что все нормально.

Казалось, он видел те моменты, когда Лю винил себя и страдал даже от того холода, который чувствовал Ихён.

Когда он снова поднял голову, Лю мягко потянул его за руку, приближаясь. Сначала соприкоснулись кончики носов, потом осторожно накрыли губы друг друга. Губы были теплыми, так как они только что были в машине. Когда он крепче сжал руку Лю, тот наклонил голову, и поцелуй стал глубже. От щекочущего прикосновения к слизистой плечи сжались.

От тихого стона, невольно вырвавшегося из горла, он почувствовал, как от тела Лю мгновенно волной хлынули феромоны.

В то же время его тело напряглось. Словно ставя печать, он напоследок крепко прижался губами, выпрямился и провел большим пальцем по губам Ихёна.

— Хм, пойдем.

Прикрывая рот кулаком и прочищая горло, он выглядел неловко. Этот осторожный, словно неуклюжий мальчишка, старающийся скрыть возбуждение, Лю был непривычным и удивительным.

<Глава 223>

Он, должно быть, слишком пристально смотрел на него, потому что тот, потянув его руку в сторону «The Hands», прикусил нижнюю губу, словно скрывая смущение. Даже смех, запертый между его губ, больше напоминал незрелого мальчика, чем умелого взрослого мужчину.

Ихён тоже невольно усмехнулся.

— Что? Чего ты смеешься, а?

Он резко потянул его за руку и обнял за талию, словно щекоча.

— Потому что вы, директор... рассмеялись первым.

Ихён, извиваясь, схватил его за плечи. Было щекотно. Так как была глубокая ночь, он прикусил губу, чтобы не рассмеяться слишком громко.

Сильно наклонившись вперед и с трудом вырвавшись из его объятий, Ихён поправил сползшую лямку эко-сумки и, потянув Лю за руку, пошел спиной вперед в сторону «The Hands». Тот послушно следовал за ним. Они ни на миг не отрывали взгляда друг от друга.

— Со Ихён! Директор!

— ...

Голос был знакомым, но ситуация — совершенно неожиданной. Ихён остановился и повернулся к «The Hands». Стоявшая на лестнице Ю Ни махала рукой. Мишель была с ней.

В голове у Ихёна все смешалось, и он оглянулся на мужчину у себя за спиной. Чтобы его спрятать, он был немного... слишком большим. Он инстинктивно попытался разжать руку, но Лю, наоборот, крепче переплел пальцы. И, потянув Ихёна за собой, вышел вперед.

Они не совершили преступления, и Ю Ни знала об их прошлых отношениях... но объяснять все пришлось бы слишком долго.

Лю определенно говорил, что никто не знает о его поездках между Парижем и Сеулом. К тому же Ю Ни наверняка считала, что отношения между ним и Лю как минимум временно прекращены.

Поэтому он понятия не имел, как и с чего начать объяснять эту ситуацию: внезапно появившийся Лю, их сплетенные руки и хихиканье на ночной улице (он понимал, что со стороны это выглядит именно так).

— Идете из «Ту»?

— А... н-ну да.

Но, судя по её широкой улыбке, говорившей «я все знаю» или «как хорошо все сложилось», она уже была в курсе происходящего. Она ничуть не удивилась внезапному появлению Лю и вела себя так, словно он часто провожал Ихёна до «The Hands», как это делали они с Мишель.

— Вы Мишель?

— Да. Здравствуйте.

— Я хотел встретиться в более официальной обстановке, но вышло так. Приятно познакомиться.

Лю и Мишель представились друг другу без посторонней помощи, обменялись парой шуток о Ю Ни и рассмеялись. Шутки были безобидными, но Ю Ни, видимо, испугалась, что в приступе озорства он может выдать Мишель её секреты прошлого, поэтому развернула Лю за плечи и подтолкнула его к лестнице.

— Так, давайте не будем мешать свиданиям друг друга. Заходите первыми.

Усмехнувшись при виде этой парочки, Ихён обменялся с Мишель поцелуями в щеку и поднялся по лестнице. Он был сбит с толку происходящим, но радовался, что неловкую ситуацию удалось сгладить.

Пока Лю махал рукой Мишель, оставшейся внизу, Ихён открыл дверь ключом. В старых парижских домах сейчас часто устанавливают кодовые замки на входные двери, но в «The Hands» по-прежнему пользовались ключами.

Толкнув тяжелую входную дверь внутрь и придержав её спиной, Ихён жестом пригласил его войти. Тот вошел в вестибюль с печатью легкого напряжения на лице. Медленно пройдя к центру холла, освещенного тусклым светом, он внимательно осмотрелся. Из-за позднего времени все двери выставочных залов были заперты, да и сам тесный вестибюль не требовал долгого осмотра.

Ихён потянул за локоть Лю, который, сунув руки в карманы пальто, безучастно смотрел на закрытую дверь главного выставочного зала.

— У меня в комнате совсем нечего пить. На втором этаже есть общая кухня. Зайдем ненадолго.

Из-за того что кухню расширили, объединив две комнаты, в неотапливаемом помещении было холодно, как на улице.

Ихён включил свет, достал из сумки стикеры и ручку и, пока он писал записку: «Бен, одолжу две бутылки пива», Лю внимательно осматривал скромную обстановку кухни.

Дописав, Ихён достал из холодильника две бутылки холодного пива и приклеил стикер рядом с ручкой дверцы.

— Похоже, ты очень сблизился с местными.

Он прочитав правила пользования кухней, приклеенные на стену, незаметно подошел вплотную к Ихёну и, пробежав глазами его записку, сказал:

— Сблизился, конечно. Я ведь здесь уже больше года.

— Хм.

Возможно, он переживал даже из-за необщительного характера Ихёна. Ю Ни хоть и приехала сюда вместе с ним, но не могла ходить за ним по пятам, как опекун. Может быть, он мучился еще сильнее, представляя, как Ихён, не может сойтись с людьми и влиться в жизнь этого города, одиноко слоняется без дела.

Но тревоги оказались напрасными, и он, казалось, почувствовал немалое облегчение от того, что Ихён живет достаточно хорошо, чтобы проявлять гибкость — оставить записку и одолжить пиво. Прежний Ихён, скорее всего, предпочел бы вообще ничего не пить. Это было правдой.

Однако он довольно долго не отводил взгляда от записки, и выражение его лица было сложным. Не от горечи, что Ихён справился без него, а, скорее, от сожаления, что он не разделил это время с ним.

Несмотря на долгий перерыв, чувства другого человека передавались даже острее, чем раньше. Поэтому Ихён не стал утешать его вслух.

— Пойдемте наверх, — прошептал Ихён, потянув его за рукав пальто, так как он не спешил уходить.

В квартире было тише обычного. Пока Ихён открывал дверь комнаты, Лю, держа две бутылки пива в одной руке, стоял вплотную к нему, положив руку ему на плечо. Ихён чувствовал себя студентом, тайком приведшим девушку в общежитие. Нет, он волновался еще сильнее. Ведь это был он.

— Здесь намного теснее и беднее, чем в той студии в Сеуле, которую вы мне подготовили.

— …

— Но здесь есть все необходимое, и мне жилось тут вполне хорошо... Так что, пожалуйста, не расстраивайтесь, увидев это.

Ихён посмотрел на него снизу вверх, чтобы заранее взять с него обещание, уже приоткрыв дверь. Тот пошевелил губами, словно хотел оправдаться, но вскоре расслабил плечи и кивнул.

Когда они вошли вместе, деревянный пол скрипнул под тяжестью двух тел. Узкую и длинную прямоугольную комнату, от двери до окна напротив, можно было охватить одним взглядом с порога.

— Может, потому что мебели и вещей мало? Просторнее, чем я думал.

Он бродил по комнате, не снимая пальто, и говорил нарочито бодрым голосом, но Ихён не мог не заметить, что ему больно на это смотреть.

— Значит, эта комната.

Стоя перед столом и глядя вниз из окна, он пробормотал это словно сам себе. Возможно, стоя в переулке, чтобы не попасться на глаза, и глядя на это здание снизу вверх, он пытался угадать, какое из окон принадлежит Ихёну.

Ихён притащил стоявшую у стены табуретку без спинки, и они сели рядом, используя письменный стол вместо обеденного. Подставок не было, поэтому на деревянном столе быстро появились круглые мокрые следы от пивных бутылок.

— На самом деле, прежде чем поехать за тобой в Марэ, я встретился с Ю Ни.

— А...

— Я хотел предупредить ее заранее, потому что подумал, что ты растеряешься, если возникнет такая ситуация, как сейчас. Но я не думал, что это произойдет так скоро.

Улыбнувшись Ихёну, он сделал глоток пива и прочистил горло. Глядя на его длинные изящные пальцы, поглаживающие поверхность бутылки, Ихён ждал продолжения.

— Мы встретились спустя год, но она даже не поздоровалась, а сразу спросила: «Что, черт возьми, между вами происходит?»

Обернув ладонь вокруг бутылки и поглаживая горлышко большим пальцем, он усмехнулся.

— Она наверняка ничего не спрашивала у тебя. Боялась разбередить раны. Даже когда мы иногда созванивались, она лишь намекала, спрашивая, точно ли я не приеду в Париж, но никогда не решалась прямо спросить о наших отношениях.

Все было так, как он и предполагал.

— Подробностей... о «трансформации» я не рассказывал. Думаю, об этом нужно говорить только с твоего согласия. Просто сказал вкратце... что я очень сильно виноват перед тобой и не имел права приезжать к тебе.

Ихён тяжело кивнул. Он понял его намерение: он хотел сказать «подробности», но поправил себя на «трансформации», чтобы не преуменьшать свою вину.

Он убрал руку с бутылки и грубо потер лицо влажной ладонью. Затем вздохнул и опустил руку.

— «Вы теперь снова встречаетесь?» Когда Ю Ни спросила это...

— ...

— ...у меня сердце замерло от волнения.

Он усмехнулся с самоиронией, словно чувствовал вину даже за это волнение.

Его внутренняя борьба передавалась Ихёну, сидящему совсем рядом. Ихён немного поколебался и заговорил:

— Это может прозвучать самонадеянно...

— ...

— Но я знаю, как сильно вам хотелось приехать ко мне.

Лю повернул голову к Ихёну и слегка наклонился вперед.

— Вы наверняка хотели лично увидеть картины, которые я здесь нарисовал, и приобрести их. Ведь прежде чем стать человеком, который любит меня, вы, директор... были тем, кто глубже всех понимал мою живопись.

<Глава 224>

Глядя на мокрые следы, оставшиеся на столе, Ихён закусил нижнюю губу. Он не мог не вспомнить те дни, когда сидел за этим столом и курил те же сигареты, что и он, пытаясь унять хотя бы часть тоски.

— Вы, должно быть, хотели приехать, увидеть меня и бесконечно извиняться, моля о прощении. Поэтому...

Чувствуя на себе пристальный взгляд Лю, он не решался встретиться с ним глазами, боясь, что эмоции нахлынут слишком быстро.

— Невозможность просить прощения, невозможность сказать «люблю»... отказ от всех шансов убедить начать всё сначала и просто ожидание... Я знаю, что для Ави это время и было платой за «трансформацию».

Договорив, Ихён глубоко вздохнул и выдохнул, словно человек, только что преодолевший тяжелое испытание.

Он долго размышлял об этом — пока его внутренний мир, замутненный осадком потрясения и печали, медленно не вернул свою прозрачность, и пока он не смог ясно увидеть будущее, которого искренне желал.

Как ни странно, пережить это время ему помогла именно уверенность и вера в то, что Лю проходит через это с теми же чувствами, так же тоскуя по нему.

Сжав губы, словно укрепляя свою решимость, Ихён поднял голову и посмотрел на него.

Голубые глаза, вернувшие свое привычное выражение, смотрели только на него, как будто этот человек всегда был рядом. Он не торопил события, говоря, что умирает без него, и не требовал любви.

— Спасибо, что подождали.

— ...

Выражение лица Лю не изменилось. Не потому, что он ничего не чувствовал, а скорее наоборот. Как и Ихён, он просто старался не поддаваться сентиментальности в этот момент.

Лю медленно и внимательно посмотрел в глаза Ихёна — сначала в один, потом в другой. Как и раньше, по старой привычке.

С трудом сглотнув, словно проглотив горсть таблеток разом, он разлепил пересохшие губы.

— Когда меня признали альфой, почти одновременно выяснилось, что я «Призрак»... С тех пор моя жизнь превратилась в тренировку по самоконтролю и подавлению желаний. Будучи не просто альфой, а «Призраком», я представлял угрозу для окружающих. Как бы взрослые ни любили меня, я рос, сосредоточившись лишь на том, как сдерживать себя и подавлять свои потребности... и неизбежно, даже неосознанно, начал сомневаться в ценности собственного существования.

Как и всегда, он говорил спокойно, словно это не имело большого значения, но Ихён слушал затаив дыхание.

— Даже если у меня нет намерения навредить... узнав мою истинную сущность, любой захочет меня избегать...

Он смотрел сквозь полупрозрачную зеленую бутылку расфокусированным взглядом, словно вглядываясь в прошлое, где ему пришлось отгородиться от мира из-за способности, которой он не желал. Затем он сменил позу, словно стряхивая наваждение.

— Я не хочу сказать, что эти тренировки были несправедливыми или ненужными. Наоборот, они были необходимы, это был неизбежный выбор. Ведь способность превратить бету в омегу... может стать серьезной угрозой для другого человека.

С того момента, как его признали «Призраком», он переехал, бросил школу, поддерживал отношения лишь с узким кругом приближенных... но то, чего он боялся больше всего, чего так старался избежать, в конце концов произошло.

Ихёну пришла в голову мысль, что, возможно, для Лю он сам стал доказательством провала, с которым не хотелось сталкиваться. Конечно, Ихён знал, что Лю так не думает. Но если добавить хоть каплю эгоизма и желания выставить себя жертвой, такой ход мыслей был вполне возможен.

— Просто все это время текло в одном направлении, скапливаясь внутри меня... и в итоге не мир, а я сам... начал считать себя призраком. Вот о чем я.

Слабо, горько улыбнувшись, он поднес бутылку к губам и сделал три-четыре глотка. Тяжелая капля конденсата скатилась по стеклу и упала на его джинсы. Где-то вдалеке возник и затих, удаляясь еще дальше, звук сирены с неприятным, тревожным отголоском.

Ихён опустил взгляд на темное пятно, оставленное каплей на его бедре.

— Я знаю, что Ави думает о феромонах и о том, как унизительно подчиняться им... Знаю, как строго вы контролировали себя с самого детства, чтобы этого не случилось. Я слышал подробности от Маркуса в Бостоне, но еще до этого знал, что даже ваш лучший друг шутил, спрашивая, не собираетесь ли вы стать бетой.

Тогда, в испанском баре, когда Ину сказал это, Ихён еще не понимал, что означают эти слова.

Альфа, подавляющий феромоны. Он не имел понятия, какого терпения это требует. Возможно, считал, что это так же просто, как щелкнуть выключателем. Теперь он знал, что это сродни муке, когда пытаешься побороть невыносимый голод или сонливость. Или когда нужно сдерживать внезапный позыв опорожнить кишечник при сильной боли в животе...

Некоторые ученые даже сравнивали это с физической болью.

Это не просто желание заработать больше денег или выглядеть привлекательнее... Феромоны для альф и омег были вопросом инстинкта и выживания, а не чем-то второстепенным.

— Я знаю, что вы отчаянно боролись с феромонами, чтобы сохранить в себе человека таким, каким вы его видели. Поэтому... я смог простить ошибку Ави.

Глаза Лю, смотревшего на Ихёна, неистово задрожали. Он словно был свидетелем невероятного чуда, происходящего прямо перед ним.

— То, что вы поддались феромонам и изменили меня... я понял, что это не истинная натура Лю Ви Кун, а ошибка, совершенная в момент, когда вы потеряли ориентир и ослепли. Со временем, оглядываясь назад со спокойной душой, я смог увидеть ситуацию яснее. Ведь Лю Ви Кун... не тот человек, который использует феромоны как оружие или оправдание.

Теперь он приоткрыл губы, покачал головой и прищурился.

— То, о чем вы говорили в Бостоне... почему вы, директор, отличаетесь от других. Почему чувствовали такое одиночество, словно никто не сможет вас принять... Не только потому, что вы альфа, а потому что вы «Призрак»...

Голос Ихёна слегка задрожал при мысли о том одиночестве, которое любимый человек нес в себе всю жизнь, независимо от совершенной ошибки. Но он не хотел, чтобы его решение выглядело как результат минутной слабости, вызванной жалостью. Это было не так.

Ихён опустил голову.

— ...

Придвинув стул ближе, Лю тихо накрыл своей рукой руку Ихёна, безвольно лежавшую на столе. Просунув пальцы в свободное пространство между его большим и указательным пальцами, он слегка сжал их и накрыл всю кисть влажной ладонью.

Ихён сосредоточил все внимание на переплетенных руках, боясь, что если посмотрит ему в лицо, то не сможет сдержать слез.

— На самом деле... когда Ю Ни спросила, встречаемся ли мы снова, я не только почувствовал волнение... это было не всё.

— ...

Неожиданный поворот его рассказа заставил Ихёна напрячься.

— Одновременно с волнением в глубине души зашевелилось какое-то неприятное чувство.

Рука, осторожно накрывавшая его ладонь, сжала её чуть крепче. Ихён почувствовал, как Лю глубоко вдохнул, расширяя грудную клетку, а затем медленно, с дрожью выдохнул.

— Я готовился ждать дольше... поэтому и то, что произошло прошлой ночью, и то, что мы сейчас здесь вместе, все еще кажется нереальным... Но это не значит, что я просто позволил времени утечь, не представляя будущего с тобой. Убеждение, что я принадлежу тебе, даже если ты меня не примешь, стало во мне еще тверже, чем раньше. И за это время стало совершенно ясно, что моя любовь к тебе не имеет ничего общего с проделками феромонов.

Словно прося взглянуть на него, он протянул свободную левую руку и положил её Ихёну на плечо. Почувствовав легкое давление, притягивающее его, Ихён напрягся всем телом и медленно посмотрел на него.

— Если ты решил возобновить наши отношения, принимая во внимание и «трансформацию»... тяжесть этого решения невозможно измерить. Ведь дело не только в том, чтобы простить меня и сделать вид, что ничего не было. Назвать такие отношения... просто «встречаемся» — разве этого будет достаточно?.. Вот о чем я подумал.

Он старался сохранять спокойствие, но, несмотря на усилия, странное волнение медленно, слой за слоем, окутывало его. Он на мгновение замолчал, чтобы перевести дух.

Его правое плечо оказалось за левым плечом Ихёна. Они были так близко, что Ихён чувствовал его сбивчивое дыхание у своего левого виска. Рука, лежавшая на плече, мягко погладила подбородок Ихёна. Его сердце бешено колотилось.

— Это все равно что назвать своего парня просто другом... Я почувствовал, что эти слова... не совсем подходят для нас.

<Глава 225>

Лю убрал волосы со лба рукой, которой только что гладил подбородок Ихёна, а затем снова принялся перебирать пальцы его руки, все так же лежавшей на столе.

— Возможно, это прозвучит эгоистично, но если бы моим «Диди» был кто-то другой, а не ты... и мне пришлось бы видеть, как я теряю контроль ради того, кто не достоин любви, я бы... не вынес этого. Если бы всё, ради чего я так старался с момента пробуждения, превратилось в прах из-за никчемного человека...

Лю покачал опущенной головой, словно даже воображать такое не хотел. А затем снова посмотрел на Ихёна.

— Я так благодарен, что именно ты оказался тем, кто обезоружил меня, разрушив мои стены. У меня слишком много причин, почему это должен быть именно ты.

Его присутствие, которое невозможно было описать одним лишь словом «люблю», было чем-то большим, чем просто эмоция. Были ошибки, было разочарование — это правда, но они отчаянно нуждались друг в друге для того, чтобы почувствовать себя по-настоящему цельными и счастливыми. Это тоже было неоспоримым фактом.

В отличие от тех, кто любит без всякой причины, у них было слишком много причин любить друг друга — причин, по которым они не могли не любить.

Ихён крепко сжал руку Лю, который большим пальцем поглаживал тыльную сторону его ладони. Кажется, он понимал, что тот имел в виду, говоря, что слова «просто встречаемся» кажутся недостаточными. Ихён тоже выбрал восстановление отношений не с мыслью «попробуем, а если не получится — расстанемся окончательно».

Оглядываясь назад, Ихён понимал: Лю никогда не расстраивал его тем, что не понимал его чувств.

— До встречи с вами, директор, моим ответом на молчание отца было молчание. Если сейчас у меня появились силы взглянуть на ситуацию прямо, пусть даже с некоторого расстояния, то это... благодаря вам.

Возможность снова рисовать была равносильна возможности снова жить. Именно Лю мягко снял окружавшее его безмолвие, помог встать и снова войти в мир, пробудив желание рисовать и говорить.

Человек, который поставил перед ним самую трудную задачу — простить непростительное, но в то же время подарил ему то, в чем он нуждался больше всего. Странный человек.

Наверное, для Лю Ихён был таким же.

Непобедимый зверь, живущий в одиночестве за высокими и прочными стенами, чтобы ни с кем не сближаться.

Ихён усмехнулся, представив себе этого зверя, в панике и холодном поту мечущегося при виде незваного гостя. Гостя, который без всякого оружия, легко, словно песочный замок, разрушил часть стены, считавшейся самой прочной в мире — неприступной ни для пушек, ни для полководцев.

Увидев его внезапную усмешку, Лю пытливо заглянул ему в лицо, интересуясь причиной. То ли потому, что Ихён улыбался, Лю тоже улыбнулся, сам не зная почему. Ихён обхватил его лицо ладонями и покачал головой.

Они были друг для друга незваными гостями из Страны чудес. Принесшими в подарок то, в чем каждый нуждался больше всего.

***

Как и другие галереи в Париже, «The Hands» устраивала рождественскую вечеринку, но на мероприятие, проходившее в ночь на 24-е число, пришли в основном одинокие люди, живущие вдали от семей. Во Франции Рождество по-прежнему считалось праздником, который проводят в кругу семьи.

— Ну вот, ничем не отличается от прошлого года.

Джун пожал плечами в ответ на ворчание Бена.

— Какая разница, если можно пить бесплатно? Верно, Бен?

— За кого ты принимаешь такого тонкого художника, как я? — возмутился Бен. — Разве вечеринка — это только выпивка и музыка? Испытующие взгляды, натянутое сексуальное напряжение! Ничего этого нет. Откуда этому взяться среди людей, которые видят друг друга каждый день?

— Тонкий художник, как же...

Джун скривился и цокнул языком, но Бен не обратил на это внимания, занятый разглядыванием выставочного зала, превращенного в место для вечеринки.

Вопреки жалобам Бена, зал был полон новых лиц. Помимо мелких спонсоров, приглашенных галереей, и завсегдатаев, пришло немало людей, купивших билеты.

Вечеринки в «The Hands» пользовались популярностью у художников канала Сен-Мартен и парижских хипстеров.

— Со Ихён, Ихён.

— А? Что?

— Тот человек, что только что вошел, неплох, правда? О чем ты так задумался?

Оглянувшись на Бена, который тряс его за плечо, Ихён провел ладонью по лицу. Он просто упустил нить разговора из-за напряжения, а не потому, что о чем-то думал.

— Ты с самого начала то и дело поглядываешь на часы. Не думай, что в этом году тебе удастся сбежать пораньше. В этот раз я обязательно напою тебя до... О, боже...

Бен, обнимавший Ихёна за плечи, вдруг замолчал и воззвал к Богу.

— Мое сексуальное напряжение, вон оно.

Бен пробормотал это, не сводя глаз с входной двери, где стоял Лю. Ихён смочил губы остатками вина в бокале.

— Что это? Кажется, он знаком с Ридом? Один из спонсоров? Сразу видно, что он непростой человек... Почему такой, как он, в такой день пришел на вечеринку в «The Hands»?

Бен, почти удушая Ихёна в объятиях, быстро забормотал. Он выглядел гораздо более взволнованным, чем обычно.

— Он идет сюда? Может, он меня узнал?

— Бен... послушай, дело не в этом...

Ихён попытался объяснить, но Бен, похоже, его уже не слышал. Быстро поправив одежду, Бен залпом осушил бокал, в котором оставалось еще половина вина.

Лю, широко улыбаясь, не сводил глаз с одного-единственного человека. По мере того как он приближался, становилось все очевиднее, кому предназначен этот взгляд.

— Счастливого Рождества. Ты сегодня особенно красив.

Остановившись перед Ихёном, Лю легко обнял его за талию и поцеловал в щеку. Заметив краем глаза, как от удивления и шока вытянулись лица Бена и Джуна, Ихён закусил нижнюю губу. Ему не было неприятно прикосновение, но он не мог сдержать румянца.

Мягко отстранив Лю, Ихён прочистил горло, кашлянув.

— Это Лю Ви Кун... мой парень из Сеула.

Глаза Бена и Джуна округлились еще больше, чем раньше. Если бы Бен не допил вино, он бы наверняка его пролил.

— А это... Бен и Джун, мы вместе живем в «The Hands».

Лю, все еще держа руку на талии Ихёна и стоя вплотную к нему, быстро отреагировал на имя Джуна.

— А, Джун! Тот, что живет в соседней комнате... Рад знакомству.

— Хён... рассказывал обо мне?

— Он говорил, что в соседней комнате живет парень из Гонконга. Но ты выглядишь моложе, чем я представлял. Получить поддержку «The Hands» в таком возрасте — у тебя, должно быть, большой талант.

Он не мог не знать, что для парня возраста Джуна слова о молодости — не комплимент. У Ихёна сложилось впечатление, что Лю намеренно подчеркивает юный возраст Джуна, но в его мягкой улыбке не было и следа злой насмешки.

— Здравствуйте. Я Бен Швайгер. Надо же, снова встретились здесь.

— ...Что?

Не успело закончиться неловкое рукопожатие застывшего Джуна и Лю, как вмешался Бен.

— Эм... Бен... видел Куна несколько раз в кафе у канала.

— А...

Выслушав объяснение Ихёна, Лю кивнул, словно поняв, в чем дело, и пожал руку Бена.

— Он говорил, что у него есть парень. Но так как вы больше года ни разу не появлялись, мы подумали, что Ихён это выдумал. Решили, что он говорит о парне, чтобы отсечь возможность отношений и сосредоточиться на живописи.

Услышав слова Бена, Лю посмотрел на Ихёна с выражением: «Вот как?», но Ихён сделал вид, что не заметил взгляда, и наклонил бокал, чтобы допить последний глоток вина.

— Хотя лично я не такой твердолобый, чтобы считать, что наличие парня полностью исключает другие возможности, — добавил Бен, и Лю беззвучно рассмеялся.

Как бы Бен ни притворялся развязным, Ихён знал, что тот не станет клеиться к занятому человеку, тем более к парню своего друга. Но его беспокоило, что Бен не вел себя так игриво, как обычно с объектами своего интереса.

— Если не секрет... чем вы занимаетесь?

— У меня галерея в Сеуле. Ихён тоже был в ней до приезда сюда. Я работал и с Ю Ни.

Раз уж зашел разговор, Лю достал из внутреннего кармана футляр и протянул им визитки.

— На самом деле, нет никого надежнее любимого человека, чтобы доверить ему свои работы. Не говоря уже о понимании творчества и уважении к художнику... Как вы знаете, в этой сфере полно мошенников, готовых обобрать до нитки. Это идеальное партнерство. Как художник, я завидую Ихёну.

Внимательно изучив визитку, Бен ухмыльнулся, глядя не на Лю, а на Ихёна.

— Кстати. Разве влюбленные не хотят провести такой день наедине? Тем более после долгой разлуки...

— Мм, честно говоря, я бы этого хотел, — тут же ответил Лю на слова Джуна, пробормотавшего это как бы про себя.

Почувствовав на себе удивленные взгляды Бена и Джуна, Ихён попытался скрыть неловкость, сделав глоток, но бокал был пуст.

Наверное, они думали, что его роман скучно-пресный и утомительно-спокойный. И что партнера он выберет под стать себе.

— Но быть вместе с Ихёном на важном для него мероприятии тоже имеет смысл. Ну а... планы побыть вдвоем у нас есть на потом.

Он крепче сжал руку на талии Ихёна и прижался губами к его щеке. Поцелуй был более страстным, чем просто приветственный, и на этот раз Бен и Джун отвели глаза, делая вид, что пьют вино.

— Эм, может, принести вам вина? У нас только один вид, так что выбора нет...

— Не нужно. Выпью потом... Побудь со мной еще немного.

<Глава 226>

Лю поцеловал его в висок и прошептал, не отрывая губ. Его руки, обнимавшие за талию, легко переплелись пальцами на боку, заключая Ихёна в кольцо объятий.

Поскольку вечеринка не была официальной, подобная близость, да и куда более откровенная, не была редкостью. Вспоминая опыт прошлого года, можно было ожидать, что уже через час по всему выставочному залу начнутся жаркие ласки, граничащие с сексом.

Однако из-за того, что им почти никогда не приходилось демонстрировать свои отношения на публике, Ихён чувствовал, как его тело то и дело напрягается. Впрочем, скорее всего, дело было просто в его характере.

— Представь, что мы одни. Никому нет до этого дела.

Его шепот был сладким. Свежее дыхание щекотало щеку, грудь касалась плеча, а низкий ласковый голос вызывал легкие мурашки на затылке, которые Ихён не хотел ему показывать.

Но... слова Лю о том, что никому нет дела, были неправдой. Ведь и Джун, и даже свободолюбивый Бен то и дело поглядывали в их сторону.

— Извините, что прерываю ваш разговор...

Ихён повернул голову влево, откуда донесся голос.

В круг, образованный стоящими друг напротив друга парами — Беном с Джуном и Ихёном с Лю, — осторожно вступил кто-то еще. Это была пара, мужчина и женщина лет тридцати, примерно ровесники Лю.

Естественно, все взгляды обратились к ним, и Лю немного отстранился от Ихёна.

— Вы ведь мистер Ихён из серии «Colorful Ghosts»?

— Да.

— Рады познакомиться. Мы поклонники вашего творчества.

— А... здравствуйте. Спасибо.

Уши Ихёна, пожимавшего им руки, вспыхнули красным. Его шея, наполовину скрытая отросшими со времен отъезда из Сеула волосами, тоже покраснела, словно обгорела на солнце.

Взгляд Лю, спокойно скользивший по ушам и затылку Ихёна, переместился на Бена и Джуна. Видимо, им не впервые приходилось видеть, как Ихён смущается при встрече с фанатами, и они изо всех сил сдерживали смех.

Остальные трое тоже коротко обменялись приветствиями с подошедшей парой, но разговор естественным образом сосредоточился вокруг них и Ихёна.

— Честно говоря, мы часто посещаем выставки, но до сих пор никогда не задумывались о покупке предметов искусства. Да и финансы нам этого не позволяли. Но картины Ихёна стали первыми, которые нам захотелось повесить в своей гостиной.

Услышав слова женщины, Ихён внешне отреагировал сдержанно, но тихий вздох, сорвавшийся с его приоткрытых губ, говорил о том, что он глубоко тронут.

— Ваши работы настолько популярны, что мы каждый раз упускали возможность их приобрести, но мы обязательно приходим в галерею, чтобы посмотреть на каждую новую серию. Ваша последняя работа мне особенно понравилась, я приходила на нее смотреть раз десять за время выставки.

— Мне очень приятно это слышать. Правда... спасибо вам.

Представившись обычными офисными работниками из архитектурной фирмы, пара поделилась своими личными и искренними впечатлениями от работ Ихёна. Он слушал их с большей серьезностью, чем когда читал критические статьи в известных художественных журналах, полные туманных и заумных выражений. Ведь людьми, с которыми ему хотелось говорить через свои картины, были именно они — обычные прохожие и соседи, а не критики из журналов.

— Мы живем вместе уже семь лет и в следующем году планируем пожениться. Наша цель — повесить вашу картину в новом доме, куда мы переедем после свадьбы, так что пожелайте нам удачи.

— Ого... поздравляю вас со свадьбой.

Услышав слова Ихёна, они переглянулись с несколько растерянным видом, словно не ожидали поздравлений. Женщина сжала руку своего парня и широко улыбнулась.

— Мы так давно вместе, что это решение пришло само собой, естественно. Мы даже не думали, что это повод для особых поздравлений... но получить их от вас очень приятно.

Глядя на ее счастливую улыбку, Ихён вдруг остро ощутил присутствие Лю, стоящего рядом.

Вспомнилось лето и командировка в Гонконг. Тогда он завидовал картине Ину, которую выбрала одна семья, а теперь сам переживал этот благодарный момент. Это было будущее, о котором он не мог и мечтать в те времена, когда пытался подавить молчание молчанием, находясь рядом с отцом. Он понимал, что достиг этого не только благодаря своему таланту...

Он знал это очень хорошо.

Почувствовав, как на плечо мягко легла рука, он обернулся и увидел Лю, который смотрел на него с улыбкой еще более мягкой, чем его прикосновение.

— Поговорите не спеша. Я принесу еще вина.

Естественным жестом забрав пустой бокал из рук Ихёна, Лю собрался было уйти, но встретился взглядом с Беном.

— Быть любовником суперзвезды — роль одинокая. Ихён сейчас главная звезда «The Hands».

Лю коротко улыбнулся в ответ на шутку Бена и быстро покинул компанию.

Поставив пустой бокал на импровизированную барную стойку, устроенную в углу специально для вечеринки, он присел на высокий стул. Поскольку в наличии был только один вид вина, он попросил бокал у бармена, который выглядел напряженным, словно непривычным к такой работе.

Ожидая заказ, он потер подбородок широкой ладонью и, опершись локтем о стойку, подался назад. Повернув голову, он посмотрел через плечо. Среди разодетых людей то и дело мелькали спина и профиль Ихёна.

Глядя на Ихёна, который теперь выглядел гораздо более расслабленным и с улыбкой беседовал с людьми, ценящими его творчество, Лю услышал, что вино готово, и снова повернулся к стойке.

И тут же залпом осушил бокал наполовину, словно это было пиво.

Неизвестно, что чувствовал Ихён, но сам Лю сожалел о своем неловком поведении после прибытия. Со стороны, вероятно, ничего странного не было, особенно для Парижа, где его действия едва ли можно было назвать смелыми, но Ихён, похоже, все еще чувствовал себя неловко при публичных проявлениях чувств.

Лю испытывал нетерпение, желая произвести четкое впечатление на окружение Ихёна и, особенно, на того мальчишку из соседней комнаты, который имел наглость проявлять к нему интерес.

Если признаться честно, это было детское желание доказать и продемонстрировать им глубину и серьезность их отношений.

Но была и другая причина его несвойственного поведения, причина, по которой даже сейчас, когда он отошел в сторону, у него пересыхало в горле от напряжения.

Облизнув губы, Лю нащупал во внутреннем кармане пиджака твердый предмет, проверяя его наличие. А затем допил оставшуюся половину вина.

Не успел он поставить бокал, как почувствовал, что кто-то сзади нежно коснулся его плеча.

— Прости. Я пригласил тебя, а сам...

Лю поставил бокал и покачал головой. Развернув вращающийся стул, он взял за кончики пальцев руки Ихёна, стоявшего перед ним с виноватым видом, и погладил большим пальцем его ногти.

— Нельзя жаловаться на такое, когда твой парень — суперзвезда.

Только тогда лицо Ихёна расслабилось, он усмехнулся и сел на соседний стул.

Им подали два новых бокала, и они чокнулись, сидя так близко, что их плечи соприкасались.

— Почему мне так нравится слово «парень»? Я говорил, что просто встречаться кажется недостаточным... но это другое.

Глядя на профиль Лю, который с серьезным видом смотрел в пустоту и говорил так, словно вздыхал, Ихён улыбнулся и повертел в пальцах тонкую ножку бокала.

— Помнишь, что ты сказал тому парню из Амстердама в Гонконге, когда он предложил обменяться адресами электронной почты?

— Это... я сказал не специально из-за вас, директор, это вырвалось случайно!

Хотя Лю не пытался его поддеть, лицо Ихёна мгновенно вспыхнуло. Лю находил эту искреннюю реакцию очаровательной.

— Знаю.

— ...

— Я прекрасно понимаю, что ты не тот человек, который стал бы хитро рассчитывать такие вещи.

Лю незаметно переплел свои пальцы с пальцами Ихёна, держащего бокал.

— Я знал это, но мне все равно было приятно.

— ...

— Когда меня по ошибке приняли за твоего парня... почему мне не было неприятно или неловко, а наоборот, стало хорошо...

На губах Лю появилась довольная улыбка, словно он заново переживал те чувства. Его голубые глаза устремились на Ихёна. Сегодня они напоминали море в штиль.

— На самом деле, мне не просто стало хорошо... Я чувствовал, что вот-вот взлечу.

— Я не знал...

— Я тоже тогда этого не знал.

Лю протянул руку, которая касалась Ихёна, и по-хозяйски положил ее ему на плечо. Тяжесть тренированной руки и большой ладони была ощутимой. Поднявшись от плеча к затылку и мягко массируя его, Лю пристально посмотрел в глаза Ихёну.

— Кто бы мог подумать, что я так безумно влюблюсь во временного работника, которого привела управляющая Хан, совершу совершенно несвойственные мне безумства... и что он станет тем, кто изменит не только меня, но и направление всей моей жизни.

За спиной толпа ликовала под нарастающий ритм музыки, которую ставил диджей, приглашенный Ю Ни через Мишель, но здесь, где их плечи и колени почти соприкасались, они видели только лица друг друга.

Внимательно изучив взглядом лицо Ихёна, Лю еще немного наклонил голову и мягко провел нижней губой по губам Ихёна сверху вниз.

— Немного... раньше, чем планировалось, но, может, сбежим прямо сейчас?

<Глава 227>

Их план состоял в том, чтобы провести время в «The Hands» до обратного отсчета Рождества, затем покинуть вечеринку и посмотреть на «Белую Эйфелеву башню», которая в час ночи засияет белыми огнями за Сеной, с площадки перед Городским музеем современного искусства.

Однако седан, ожидавший их перед галереей, не поехал по Итальянскому бульвару в сторону площади Согласия, а свернул налево, в сторону Вандомской площади, и выехал на улицу Пэ. Проехать через площадь и мимо садов Тюильри слева не было большим крюком.

Но, медленно проехав вдоль восьмиугольной Вандомской площади, седан остановился перед одним из отелей.

— ...

Ихён обернулся к сидящему слева Лю, но тот лишь улыбнулся, ничего не объясняя.

Швейцар в светло-бежевом форменном пальто открыл дверь. Увидев, что Лю выходит с другой стороны, Ихён медленно последовал за ним. Обойдя машину сзади, Лю протянул руку. Ихён, немного растерявшись, взял его за руку и вошел в отель.

Роскошное лобби освещала элегантная большая елка. Она была прекрасна именно отсутствием излишних украшений, что еще больше притягивало взгляд.

«Мы ушли с вечеринки немного раньше, может, он хочет выпить по стаканчику виски в баре?» — подумал Ихён, глядя в спину Лю, идущего на шаг впереди по длинному коридору, залитому мягким светом. Но, вопреки ожиданиям, они прошли мимо и ресторана, и бара.

В тесном лифте, куда с трудом поместились бы четверо взрослых, Лю достал ключ-карту цвета «роял блю» — такого же, как ковер в коридоре, который они только что прошли.

Отказавшись от помощи сотрудника, который спросил, не нужно ли их проводить, он нажал кнопку, и двери закрылись. Оставшись в лифте наедине, Ихён слегка потянул его за руку, которую все еще держал, и спросил:

— Мы... не поедем к Эйфелевой башне?

В ответ на вопрос Ихёна Лю, расслабленно прислонившийся головой к стене, наклонился к нему.

— Ты очень хотел посмотреть «Белую Эйфелеву» вместе?

Его лицо выражало беспокойство, словно это было бы большой проблемой.

Ихён с улыбкой покачал головой, но Лю все еще выглядел не до конца успокоенным.

В коридоре шестого этажа витал тот же приятный аромат, что и в лобби внизу. Идя по ковровой дорожке, Ихён вспомнил случай в Гонконге. Тогда они оба, крайне возбужденные, крепко держась за руки, ждали, когда откроются двери лифта, а войдя в номер, тут же сплелись в безумном порыве, устроив беспорядок в гостиной.

Пока он перебирал в памяти воспоминания, казавшиеся одновременно и недавними — всего несколько дней назад, и очень далекими, Лю открыл дверь номера, на которой вместо цифр было написано название. Видимо, он приехал сюда днем и зарегистрировался заранее.

Даже Ихён, далекий от мира роскошных отелей, прожив в Париже больше года, не мог не знать об этом месте. Этот отель был настолько известен, что его можно было назвать одним из символов города. Ихён помнил, как удивился, услышав от коллег стоимость проживания здесь, но ему не хотелось выглядеть так, будто он сводит старания Лю лишь к денежному вопросу, делая обремененное лицо или виноватый взгляд. Он знал, ради кого это все сделано, и не хотел задеть чувства Лю .

— Вау...

Он решил на этот раз просто искренне порадоваться, но стоило открыть еще одну дверь за прихожей, пройти по короткому коридору и войти в гостиную, как восхищение вырвалось само собой, без всяких усилий.

Пространство, оформленное в цвете слоновой кости с мебелью спокойного, но живого светло-изумрудного оттенка, создавало иллюзию, будто они шагнули в 18 век.

Лю явно не подал виду, но, похоже, почувствовал облегчение от реакции Ихёна.

— Может, выйдем на террасу, посмотрим на ночной город?

— Тут и терраса есть?

Ихён спросил, широко раскрыв глаза, а Лю, потянув его за руку, казался еще более взволнованным, чем он сам.

— Оттуда открывается вид прямо на Вандомскую площадь.

Ихён невольно улыбнулся, видя возбуждение человека, который, казалось бы, должен был привыкнуть к подобным роскошным и красивым местам.

Пройдя мимо диванного гарнитура и поднявшись на пару ступенек, Лю широко распахнул двустворчатые двери, ведущие на террасу.

Лю говорил так, словно просто предлагал осмотреть террасу, раз уж она есть в номере, но дело было вовсе не в этом.

На просторной террасе, где с легкостью могли бы поужинать более десяти человек, стоял большой обеденный стол. Два высоких уличных обогревателя излучали красное тепло, а на столе перед кремовым мягким диваном, повторяющим Г-образную форму террасы, красовалась пышная композиция из живых цветов. В разных уголках террасы, прикрытые прозрачными колпаками от ветра, мерцали большие свечи.

От этой сладкой атмосферы, явно созданной для влюбленной пары, у Ихёна почему-то зачесалось за ушами.

— Это специально... к Рождеству?

— Не смейся. Я и сам сейчас готов провалиться сквозь землю.

Лю обнял Ихёна сзади за талию и уткнулся лбом в его плечо. Благодаря тому, что он тоже смущался, Ихён почувствовал себя немного свободнее. Лю, безусловно, был человеком, более открытым в выражении чувств, чем Ихён, но он не был из тех, кто получает удовольствие от подобных романтических жестов.

— Я знаю, что ты не очень любишь такие вещи. Поэтому я постарался свести все к минимуму.

Ихён коснулся щеки Лю, лежащей у него на плече, и покачал головой.

— Я знаю, что это ради меня. Я просто не привык к такому, поэтому немного стесняюсь... но это не значит, что мне неприятно или обременительно. У меня... плохая реакция, да?

На этот раз головой покачал Лю. И поцеловал его глубоко в изгиб шеи — поцелуй, доступный только возлюбленным.

— Мне это не нужно. Мне все равно.

— Спасибо... Здесь действительно очень красиво.

О чем-то задумавшись, Лю на мгновение замолчал, крепче сжав руки, обнимающие Ихёна.

— Надеюсь, ты скажешь это и потом.

Он пробормотал это быстро, как будто самому себе, так что Ихён не расслышал точно. Лю поспешно потянул его за руку к дивану, предлагая выпить шампанского, потому что «смущение его убивает», и Ихён упустил момент, чтобы переспросить.

Погода в Париже была не слишком холодной, а благодаря теплу от двух газовых обогревателей, даже около полуночи было совсем не зябко.

Сделав первый глоток шампанского, Лю просунул руку под воротник пальто Ихёна и, слегка сдвигая его наружу, сказал:

— Хотел сказать еще в галерее. Тебе по-прежнему очень идет этот костюм.

Роскошный костюм узкого кроя, совсем не подходящий к поношенному студенческому пальто, был подарком Лю, сделанным еще в Гонконге специально для вечеринки.

— Хоть и редко... но я надевал его на все важные мероприятия.

Лю улыбнулся в ответ на слова Ихёна, но улыбка эта не была радостной.

Зная, что Лю ничего для него не жалеет — ни материальных благ, ни времени, ни любви, ни самой жизни, — Ихён мог догадаться о самобичевании, которое тот сейчас испытывал.

Человек, который мерз от одной мысли, что руки Ихёна без перчаток, и чувствовал вину даже за его старое пальто.

Если бы это было лишь проявлением снобизма, попыткой заменить чувства вещами, то сейчас, при виде этой болезненной улыбки, сердце Ихёна не сжималось бы так сильно.

— Ты знаешь... я с самого начала думал, что ты омега.

В тишине, нарушаемой лишь потрескиванием пламени в обогревателе, голос Лю звучал тихо.

— У меня были веские основания, поэтому я не поверил, когда ты сказал, что ты бета. Думал, у тебя есть причины скрывать это. Но ты действительно был бетой, и все же я отчетливо чувствовал твои феромоны... Более того, они становились все сильнее и отчетливее. Ты был для меня удивительным миром, с которым я никогда раньше не сталкивался, пугающей, но в то же время неотразимо загадочной и манящей неизвестностью.

Лю замолчал и посмотрел на него с чуть игривым выражением лица.

— Ты же понимаешь... я говорю не только о феромонах?

Ихён коротко рассмеялся, вертя в руках высокий бокал с шампанским, стоящий у него на бедре.

— Когда я понял, что не могу контролировать себя перед твоими феромонами... мне было страшно от мысли, что я теряю себя прежнего, я чувствовал отторжение... но в то же время и облегчение от того, что наконец-то могу освободиться. Существование кого-то, перед кем я бессилен, как бы ни старался защищаться... странным образом, это меня успокаивало.

Склонившись вперед и уперев локти в колени, он продолжил, глядя на букет роз на столе.

— Наверное, это похоже на противоречие: ненавидеть себя за то, что я «призрак», и в то же время коллекционировать машины с призрачными названиями, называть свою галерею «Фантом» и быть одержимым этим смыслом. Даже если хочется отрицать, даже если из-за этого одиноко... в конечном итоге, это и есть я.

Он поднял бокал со стола и влил в себя половину золотистой жидкости, полной пузырьков. Когда он снова посмотрел на Ихёна, его глаза горели синим огнем даже в тусклом свете.

— Ты говоришь, что твое поведение в отношении отца было трусливым... Возможно, отчасти это правда... но ты продолжал страдать от этой ситуации, ты не стал бесчувственным к ней. И в конце концов ты захотел измениться, и изменился. Ты встретил настоящее лицом к лицу, не пытаясь оправдаться тем, что отец первым нанес тебе рану... Ты даже не представляешь, насколько прозрачно и ярко сияет для меня твое стремление молча идти по жизни в своем собственном темпе, как бы трудно это ни было.

Кажется, Ихён понимал.

Точно так же, как он сам пытался смотреть на альф и омег, на саму суть становления омегой без лишних эмоций, так и Лю отбросил прежнюю нетерпеливость, избавился от избыточных чувств и подходил к нему, неся лишь самую суть, истину.

— Ваша «трансформация» была явной ошибкой.

— ...

Ихён почувствовал, как Лю вздрогнул и напрягся. Но он продолжил, не торопясь.

— Я подумал об этом, сначала четко определив этот момент. Что было бы, если бы... директор первым рассказал о своей сущности и возможности «трансформации».

Он чувствовал на своем профиле отчаянный взгляд Лю, но не поворачивался.

Прожив без него более двадцати лет, этот год с небольшим разлуки казался невыносимым, каждая секунда была на пределе. Тем более, что он знал: стоит только позвонить и сказать, что хочет встретиться прямо сейчас, и боль сразу утихнет.

Но больше всего он боялся простить его и определить их будущее, полагаясь лишь на сентиментальный порыв влюбленности.

— Если бы чувство любви еще не созрело, возможно, я бы испугался и убежал. А если бы любовь уже была глубокой... возможно, я бы возненавидел вас за то, что вы рассказали об этом так поздно. Это лишь возможности прошлого, которое не случилось, поэтому я ни в чем не мог быть уверен. Я мог прийти только к выводу, что «не знаю».

— ...

— А потом я почувствовал... что важно то, что будет впереди. Что любовь, которую давал мне Ави, все еще живет во мне. Что мы не любили друг друга достаточно, как того хотели, и во мне все еще живет надежда на эту любовь.

Только тогда Ихён тихо повернул голову и встретился с ним взглядом.

— Искренность, которая тихо всплыла в моей душе, когда улеглись шок, растерянность и печаль... была именно в этом.

Он хотел донести до него, что любит его больше всего на свете, но это любовь, которая не просто касается поверхности чувств, вызывая рябь, а сотрясает самые глубины, меняя само направление течения.

Лю, казалось, даже дышать перестал, предельно сдерживая эмоции, и его взгляд, похоже, выражал то же самое.

— Я знаю, что для тебя не важны место или формальности. Но... я привел тебя сюда, потому что хотел, чтобы в этот момент нам никто не мешал, чтобы мы могли полностью сосредоточиться друг на друге.

Ихён слегка кивнул в ответ на спокойный голос Лю.

— И, помимо прочего, я хотел сделать тебе предложение в месте, в котором я уверен: оно не исчезнет вечно, или, по крайней мере, очень долго.

— ...

Глаза Ихёна на мгновение расширились, а затем сузились, словно он усомнился в услышанном. Он нащупал стол и поставил на него бокал.

— Я хотел, чтобы это было место, куда мы сможем вернуться в любой момент, когда захотим вспомнить этот миг...

Закончив говорить, Лю сунул правую руку во внутренний карман пиджака и достал небольшую коробочку, умещающуюся на ладони. Пламя обогревателя, поднимавшееся высоким столбом, отбрасывало красные отблески на его лицо.

<Глава 228>

Его напряжение было заметно невооруженным глазом. Мышцы лица были скованы, губы плотно сжаты.

— Я уже признался, что, даже если ты меня не примешь, у меня нет иного выбора, кроме как посвятить себя тебе... но я чувствовал, что одних слов недостаточно. И после долгих раздумий... это всё, что я смог придумать.

Он смотрел на Ихёна с извиняющимся видом, словно то, что он подготовил, было слишком скромным, но в то же время его взгляд молил о понимании: в этом — всё, что у него есть.

Кончики его пальцев, открывавших коробочку, дрожали.

Ихён, еще не до конца осознавший ситуацию, был поражен не столько самим действием, которое тот собирался совершить, сколько тем фактом, что Лю нервничал до дрожи в руках.

Когда он открыл черную кожаную коробочку с частыми вертикальными стежками, отступающими от края, обнаружилась золотая окантовка, не видная снаружи, которая обрамляла внутреннюю часть с трех сторон. Вокруг углубления в центре, где лежала подушечка, шла еще одна тонкая золотая рамка... а между подушечками покоились два одинаковых кольца.

Платиновые кольца без каких-либо украшений имели очень простой дизайн, но обладали трудноописуемой весомостью. Любой мог бы понять, что это не просто украшения, а кольца, служащие доказательством тяжкого обещания.

Вкус Лю и так не был кричащим, но Ихён живо представил себе, как тот, разложив перед собой множество колец, мучительно выбирал, стараясь прежде всего угодить вкусу Ихёна.

Пока что Ихёну было легче представить старания, с которыми Лю выбирал этот подарок, чем осознать смысл, который несли эти кольца.

— Здесь пара колец, но тебе не нужно чувствовать никакой ответственности или обязательств по отношению к ним.

В отличие от его крайне напряженной позы, слова лились мягко. Положив коробочку на колени так, чтобы Ихён мог хорошо видеть содержимое, он правой рукой погладил левое плечо Ихёна.

— Сейчас я... не прошу тебя надеть это кольцо вместе со мной. Я хочу попросить тебя... позволить мне надеть это кольцо как знак того, что я — твой, как доказательство моего обещания.

Его рука скользнула вниз по плечу и слегка сжала руку Ихёна, лежащую на диване.

Ихён ждал, пытаясь понять смысл слов о том, что его не просят надеть кольцо.

— Со Ихён.

Он сделал заметно глубокий вдох.

— Не потому, что я любил слишком сильно... а потому, что любил неправильно, я ранил тебя и заставил чувствовать одиночество...

— …

— Теперь я слишком хорошо знаю: даже если я удержу тебя рядом в той форме, в какой желаю, но если этот способ причинит тебе печаль и боль, то в конечном итоге это станет лишь печалью и болью для меня самого.

Его рука, накрывшая ладонь Ихёна, была горячей.

— Надежду, которую ты возложил на меня, рискуя своим телом и жизнью... позволишь ли ты мне защищать ее всем, что у меня есть?

Жар поднимался из самой глубины его чувств. Ихён не мог отвести взгляд, словно пригвожденный к месту.

Просьба принять всю тяжесть его искренности целиком — принять и разбить, или выбросить, — все было отдано в руки Ихёна, все зависело от его решения. От его искренности, которая обрушилась на Ихёна всей тяжестью его жизни, тело задрожало инстинктивно, прежде чем разум успел осознать происходящее.

Ихён опустил взгляд на два кольца в коробочке.

Когда Лю сказал, что просто встречаться недостаточно, когда он заговорил здесь о предложении... Ихён не ожидал, что предложение будет именно таким.

Все это время он был переполнен мыслями о том, чтобы принять его снова, и мыслями о «трансформации». У него не было возможности даже смутно представить себе брак, да и воображение в плане романтики у него было не слишком богатым. Нравится это или нет, но для Ихёна это была новая тема, которую он еще не рассматривал.

Вероятно, Лю заранее догадался о его состоянии.

Поэтому он тщательно обдумал способ, чтобы это предложение не стало еще одними оковами или бременем, еще одной задачей, требующей ответа. И в то же время, чтобы найти способ удовлетворить все — придать четкую форму своей решимости... должно быть, он думал об этом очень давно.

Это совершенно отличалось от разговора о браке, который он внезапно завел в Чикаго из страха потерять Ихёна.

Ихён медленно поднял глаза и снова посмотрел на него. Взгляд, устремленный на него, не говорил о романтической сентиментальности, опьяненной мгновенной вспышкой чувств.

Это был открытый взгляд, словно у ребенка, не знающего жизни.

И в то же время это был взгляд зрелого мужчины, который, отбросив перегретые страхом и тревогой эмоции и обретя смиренную последнюю истину, добровольно желал быть связанным со своим партнером.

— Я знаю, что само по себе кольцо не имеет ни принудительной силы, ни юридического веса. Но в реальном мире все иначе. Люди, увидев это кольцо, поймут, что я уже состою в серьезных отношениях и люблю этого человека настолько, что хочу показать свою принадлежность ему. Проще говоря, в тот момент, когда я его надену, я фактически стану женатым мужчиной.

Слегка встряхнув руку, которую держал, Лю намеренно улыбнулся и сказал это шутливым тоном, но лицо Ихёна оставалось напряженным.

Ихён, не в силах вынести тяжесть его искренности, опустил голову. И крепко сжал пальцы Лю, лежащие на его руке.

— Вы предлагаете... половинчатый брак?

— …

— Такой странный брак, где я холост... а Ави принадлежит мне?

— Да, такой странный брак. Но какая разница, каков общепринятый смысл брака? Мы можем изменить его форму так, как нам нужно, и это никого не касается.

Кольца перед глазами были парными и одинаковыми, но он говорил, что довольствуется тем, что наденет одно из них на свой безымянный палец.

Поставив коробочку на стол, он мягко приподнял подбородок Ихёна. Тот, чувствуя, что расплачется, если посмотрит ему в лицо, прикусил губу и попытался уклониться... но не смог отвергнуть руки, обхватившие его щеки.

Но ему пришла мысль, что когда-нибудь он хотел бы объяснить ему, что на самом деле... он не так уж ненавидит эти моменты, когда неизбежно становится перед ним ребенком, как бы ни старался казаться взрослым.

— Поезжай куда хочешь, делай что хочешь, получай тот опыт, который желаешь. Тебе не нужно специально думать о том, чтобы принять решение насчет своего кольца. Я бы не хотел этого. И когда-нибудь, когда мысль о том, что ты хочешь надеть это кольцо, возникнет у тебя естественным образом...

— …

— Тогда давай поженимся.

Даже говоря о далеком будущем, просто произнося предложение о браке, его голос дрожал.

Аромат, исходивший от центральной композиции из бледно-розовых кустовых роз, лаванды, ранункулюсов и эвкалипта — скромной, но изящной и пышной, — в одно мгновение был полностью перекрыт другим, мощным запахом.

— До тех пор мне достаточно и моего собственного брака.

Он высвобождал свой аромат.

Это были не феромоны сексуального возбуждения, вызванного невольной реакцией на феромоны Диди, а феромоны, которые он, Золотой Альфа, выпустил сам, сняв контроль.

Ихён взял его за запястье руки, обнимавшей щеку, опустил ее и поднял голову.

— Что это? Это слишком... Зачем, зачем так...

Он хотел сказать, что это слишком жестоко по отношению к нему, но с трудом проглотил эти слова, боясь, что они прозвучат как неуважение к его искренности.

Его странное предложение, означавшее желание быть связанным, но не связывать другого, было не игрой ради сочувствия, а чистой правдой.

Не надевая кольцо на руку партнера, а, словно пересаживая на свой палец знак принадлежности другому, он сейчас... вверял всю свою жизнь Ихёну.

Он придвинулся еще ближе, наклонился и, склонив голову набок, посмотрел на Ихёна снизу вверх.

— Если бы ты не встретил меня, ты бы... жил как обычный бета, не проходя через изменения. По сравнению с твоей решимостью, это пустяк. Наоборот, я сейчас... прошу тебя сделать меня счастливым с помощью этого кольца. Это ты в проигрыше, глупыш.

От этой нелепой логики вырвался смешок, но одновременно полились слезы.

Вдруг стало непонятно, зачем он пытался их сдержать. Ихён позволил слезам течь свободно.

Его лицо приблизилось, и он поцеловал его, словно выпивая слезы, текущие по щекам. А затем прижал к себе так, что их груди и щеки плотно соприкоснулись.

— Ихён-а, я люблю тебя.

Мобилизуя не только человеческие чувства и разум, но и инстинкты Альфы и Призрака, даже те глубины души и инстинктов, которые я сам отрицал и запирал...

— Я люблю тебя всем своим существом.

Это были слова, подобные плоти и крови, они словно вышивались на сердце, а не воспринимались слухом. Ихён закрыл глаза и обнял его за спину.

Он сжал пальцы, крепко вцепившись в его пиджак, решив, что никому не позволит сказать, будто любовь Лю меньше или слабее его собственной.

Окутанный исходящим от него ароматом, он закрыл глаза. Перемены, которых он, сам того не ведая, страстно желал с давних пор, подошли вплотную — к ближайшему будущему, к настоящему.

— Я люблю вас. И буду любить.

Конец основной истории.

<Глава 229>

Рейс AF0268, Париж — Инчхон.

Прибытие в терминал в 06:19, на 24 минуты позже запланированного времени.

Как только он вышел из ворот аэропорта, ветер набросился на него, яростно трепля полы пальто. До конца года оставалось всего несколько дней, и погода в Сеуле, стремительно направляющаяся к настоящей зиме, была суровой.

Отдав свой шарф и перчатки Ихёну, он ворчал, чтобы тот заботился о тепле, но по сравнению с этим местом парижская погода казалась весенней. Однако Лю лишь крепко сжимал телефон в правом кармане и перебирал большим пальцем кольцо на безымянном пальце в левом, даже не чувствуя необходимости плотнее запахнуть ворот пальто.

Лю следовал за водителем, который нес лишь одну небольшую бостонскую сумку — чемодана у него не было. Заметив машину, он тут же ускорил шаг и обогнал его.

Ему хотелось поговорить не спеша; он сдерживал желание позвонить с самого момента полной остановки самолета, и ждать больше не мог.

[Вы прилетели?]

Звук гудка не успел прозвучать и двух раз, как он услышал голос Ихёна, словно тот ждал звонка.

— Да, только что сел в машину.

Только услышав голос Ихёна, Лю расслабил плечи и смог откинуться на теплое сиденье. Была тревога, что, как только он покинет его и вернется в Корею, все, что произошло там, станет чем-то, чего никогда не было.

[Вы, должно быть, устали. Поспали немного в самолете?]

— М-м... нет. Не спал ни минуты.

[Почему?]

Ихён спросил с беспокойством, но Лю совсем не чувствовал усталости. Ему казалось, что он легко сможет не спать еще несколько дней.

— События в Париже казались сном, и я был слишком взволнован, а еще мысль о том, что дома меня ждет подарок, отправленный Со Ихёном, не давала уснуть.

[...]

Ихён на том конце провода молчал, но Лю живо представил его слабую улыбку. Похоже, он приготовил чай и сел за стол: послышался звук, как что-то ставят на стол, затем звук отодвигаемого стула по деревянному полу. Даже эти мелкие шумы было приятно слышать.

Машина въезжала на мост Йонджон. Лю, глядя в окно на Желтое море, посмотрел на свою левую руку и улыбнулся.

— Ты даже не представляешь, сколько взглядов я собрал из-за этого кольца, пока просто шел по аэропорту.

Начиная со стойки авиакомпании, во время прохождения паспортного контроля, в лаунже в ожидании посадки и даже в самолете. Сколько мужских и женских взглядов перемещалось с его лица на его пальцы. И судя по изменению выражения их лиц, это маленькое колечко производило безошибочный эффект — Лю рассказывал об этом чуть более оживленно, чем обычно.

— Раньше я не знал. Не знал, что так много людей смотрят на меня.

[Слова о том, что вы не знали, звучат еще более раздражающе. Как можно было не знать? Или, может, вы привыкли к этому с детства...]

Слушая затихающий голос Ихёна, который в конце пробормотал это словно самому себе, Лю рассмеялся.

— Но теперь мне эти взгляды стали нужны.

[...]

— Я хотел, чтобы кто-нибудь заметил, что я ношу кольцо. Поэтому начал присматриваться к людям и понял, что они смотрят на меня.

В разговоре то и дело всплывало слово «кольцо», и Лю почувствовал, как даже водитель, который обычно никак не реагировал на происходящее на заднем сиденье, вздрогнул и напрягся.

[Посторонние могут подумать, что это я подарил вам кольцо.]

— Ты и подарил. Ведь это ты позволил мне его носить.

[...]

— Со Ихён, ты помнишь наше обещание? Я сейчас так счастлив, так что не чувствуй вины.

[Да.]

— Я сейчас настолько не в себе от радости, что мне, наверное, стоит воздержаться от вождения на какое-то время.

Послышался смешок Ихёна в трубке.

Он не хотел, чтобы в этих отношениях Ихён испытывал какое-либо давление из-за него. Когда наступит момент и его сердце дрогнет само собой, он сам достанет второе кольцо из коробки. Так же, как это было, когда он простил его.

Ему достаточно того, что он любит его до того момента. Любовь к нему — это то, чем он будет заниматься всю оставшуюся жизнь. Не было причин торопиться.

Закончив разговор и перестав слышать голос Ихёна, Лю на этот раз почувствовал тревогу. Ожидание того, что именно за подарок приготовил Ихён дома, было настолько сильным, что это пугало.

Лю не мог дождаться, пока откроются ворота гаража, и вышел из машины. Казалось, всё то терпение, с которым он выдержал 11-часовой перелет, испарилось. Войдя в гараж раньше машины, Лю открыл дверь, ведущую в подземную студию, которой пользовался Ихён.

— ...

Он продолжал сам убирать и следить за подвалом. Ему не нравилось, как это место становилось мрачным, как это часто бывает с пустующими помещениями, поэтому он читал здесь книги, доделывал работу, а иногда даже мылся в одиночестве. Но сколько бы времени ни прошло, спать здесь один он так и не мог.

Что произошло за те несколько дней, пока его не было дома? Липкая тьма, которую не удавалось разогнать, как бы он ни старался, растаяла, и белый солнечный свет заполнил пространство, словно в те времена, когда здесь жил Ихён.

Забыв о спешке, Лю медленно оглядел студию, беззвучно улыбаясь и привычно теребя кольцо на безымянном пальце левой руки. Возможно, это уже стало привычкой.

Он взбежал по лестнице наверх, перепрыгивая через две-три ступеньки, и лишь у входа в гостиную замедлил шаг. Рядом с диваном, у стены, разделяющей столовую и гостиную, стояла аккуратно упакованная коробка.

Ему было так любопытно, что время в самолете тянулось медленнее, чем когда-либо. Но когда подарок оказался прямо перед глазами, ему стало жалко открывать его сразу.

Он принял душ, переоделся, сварил кофе и бесцельно бродил перед коробкой, и только днем Лю наконец распаковал её.

— М-м...

Сквозь сжатые губы вырвался стон.

Словно от физической боли, Лю слегка согнулся, сжал плечи и нахмурился.

Вот почему Ихён, увидев его на заснеженной ночной улице Парижа, без колебаний улыбнулся ему. И почему он тут же заплакал и удержал его, прося не уходить.

В коробке было два холста.

На двух полотнах, каждое примерно метр на метр, была изображена одна и та же картина. Использование различных материалов и разнообразных оттенков синего создавало уникальную текстуру, характерную для работ Ихёна, но это отличалось от его предыдущих работ периода «The Hands» — в стиле поп-арт, с нерегулярным и смелым расположением конкретных объектов, людей или предметов.

Глядя только на первую картину, стоявшую впереди, он не понимал, что означают эти разнообразные сочетания синего. Лишь увидев вторую картину, Лю понял, что это море.

Две работы совпадали с такой точностью, что казалось, будто они напечатаны на заводе. Смешать те же цвета и в точности скопировать ту же работу — задача непростая даже для самого автора. Большинство художников предпочли бы нарисовать что-то новое. Это работа, не требующая творческих мук, но требующая огромного терпения и точности.

На второй картине, в точности повторяющей первую, в отличие от первой, в правом нижнем углу был изображен крошечный человечек размером с фалангу пальца.

Поскольку он был в одних плавательных шортах и занимался серфингом, Лю понял, что это море.

В момент осознания того, что это море, первая картина, казавшаяся абстрактным синим образом, расширилась в его сознании. Как только он через вторую картину распознал море, бесконечность моря спроецировалась на полотно, заставив переосмыслить первую работу.

Поставив две картины рядом и долго глядя на них, Лю открыл конверт, который был в коробке. На карточке размером с открытку, лицевую сторону которой, похоже, разрисовал сам Ихён, была написана всего одна строка.

«Красочный призрак» — Он и я

Внимание привлекло название в единственном числе, где из «Colorful Ghosts» была удалена буква «s».

Стоя в залитой послеполуденным солнцем гостиной, Лю очень долго не мог пошевелиться.

Таким Со Ихён видел Лю Ви Куна.

Это были чувства к нему, которые Ихён хотел передать, его решение, его прощение.

Фигура на картине была очень маленькой по сравнению с общим масштабом и изображена предельно просто, но было видно, что он чувствует свободу на морских просторах, словно волны несут его, как песок на Бали.

Ихён изобразил его так, словно он — море, дарующее свободу, но Лю думал иначе.

Превратить синий образ в море, придать цвет бесформенному призраку... это сила человека, который встал на доску и оседлал волну, сила человека, который посмотрел в лицо призраку и выслушал его.

Не было нужды писать длинные истории на открытке. Он уже передал все, что хотел сказать, на языке, который был для него самым естественным.

Лю правой рукой крепко сжал свою левую руку с кольцом. Гостиная, которая после его отъезда была похожа на сухой, безжизненный песок, теперь была наполнена синими волнами и белой пеной.

***

— Директор. Директор?

— А.

Лю, подперев подбородок правой рукой и постукивая левой по столу, переводил взгляд с часов на кольцо и обратно. Услышав голос Джу Хана, который наклонился к самому уху, он повернул голову.

— Кандидаты в поставщики кофейных зерен. Я отобрал пять мест, давайте во время ремонта объедем их вместе. Вы ведь не слушали?

— А... Прости. Задумался немного.

— Задумались? Вы пялились на кольцо и витали в облаках.

Двое младших сотрудников, сидевших напротив, опустили головы, издавая странные звуки в попытке сдержать смех.

— Если смешно, смейтесь уже, паршивцы.

Сказав это с видом обреченности, Лю встал, намеренно навалившись всем весом на плечо Джу Хана.

— Ешьте. Я пойду покурю.

Выходя из столовой, он услышал за спиной перешёптывания парней о том, что «сигарета — это явно лишь предлог», но Лю лишь усмехнулся. Это была правда, и слышать это было совсем не неприятно.

Температура была низкой, но так как был полдень, на террасе перед входом было достаточно солнечно. Убедившись, что в Корее ровно два часа дня, Лю набрал номер.

— Доброе утро.

Было приятно слышать низкий смех Ихёна, который, судя по всему, еще не до конца проснулся и протирал глаза на том конце провода.

[М-м... А Кун... добрый день.]

— Ах, это день, когда я выслушиваю нотации от Квон Джу Хана.

Сказав это с притворным страданием, он встал у перил террасы, засунув одну руку в задний карман джинс.

[Встреча учебной группы?]

— Ага. Сначала я думал, что он просто хочет потешить самолюбие перед новичками, изображая старшего, но, понаблюдав, понял, что он настроен довольно серьезно.

Из-за ремонта у них образовался трехмесячный оплачиваемый отпуск, но Джу Хан заявил, что нельзя сидеть сложа руки. С начала года он раз в неделю собирал двух младших, пришедших в позапрошлом году, чтобы изучать последние тенденции в мире искусства.

— Он попросил одолжить мой дом, мол, хочет сэкономить на кофе в кафе, а сейчас они заказывают чаджамён.

В голосе Ихёна, слушавшего ворчание Лю, тоже слышалась улыбка.

[Хён в последнее время, кажется, усердно изучает кофе.]

Джу Хан говорил, что они не могут позволить себе нанять отдельного бариста, поэтому с прошлого месяца начал изучать кофейное дело. Расходы на получение сертификата бариста покрывал «Фантом», но его собственный энтузиазм превзошел ожидания.

— Такое чувство, будто наблюдаю за возвращением блудного сына. В последнее время на него вполне можно положиться.

[Честно говоря, когда он разлучился с нуной, я очень за него переживал, но теперь я рад.]

— И правда. Я думал, что хорошо знаю этого парня, но, видимо, это была самонадеянность.

Лю, прижав телефон плечом к уху, достал сигарету и ухмыльнулся. Ихён тоже рассмеялся. Теперь Ихён, казалось, немного проснулся.

[Кстати, я не сказал вам вчера вечером. Через две недели будет выставлена новая работа.]

— Правда?

Лю с повышенной интонацией в конце фразы вынул сигарету изо рта и притянул к себе холодный уличный стул, чтобы сесть.

[Приедете посмотреть? Мы ведь не виделись уже около месяца...]

— Ты говоришь, что скучаешь?

Он ничего не мог поделать с улыбкой, которая, переполняя его изнутри, выплескивалась наружу, не находя места.

Ихён, казалось, немного помедлил, но затем четко, без запинки произнес:

[Да, я скучаю. Я хотел бы, чтобы вы приехали сюда.]

— ...

Лю на мгновение перестал улыбаться, не веря своим ушам, а в следующее мгновение он, словно обессилев, уронил голову на руки, сложенные на столе.

— Мне кажется, я только что почувствовал твой феромон.

[...]

На этот раз собеседник замолчал. Лю живо представил себе лицо Ихёна, покрасневшее до самой шеи и ушей. Он приподнялся со стола и убрал волосы со лба. Он скучал по нему. От мысли, что скоро увидит его, скучал еще сильнее.

— Ну, раз дата выставки уже примерно определена... Могу я теперь узнать, что это за работа? Скажи хотя бы материал или тему. А? Это следующая работа из серии «Colorful Ghosts»?

[М-м... Нет, это не она.]

— Правда?

[Да, и, скорее всего, это тоже станет серией.]

— Мне интересно.

[Это картина о маленьком облаке, которое покидает свою комнату и только начинает свое путешествие... В процессе рисования мне захотелось изобразить, как оно на самом деле путешествует по разным местам.]

Чтобы Ихён не заметил его удивления, Лю беззвучно облизнул губы и провел ладонью вокруг рта.

Неизвестно, осознавал ли это сам Ихён, но Лю чувствовал это. Маленькое облако, покидающее тесную комнату и начинающее путешествие. Ихён теперь пытался перенести свою собственную историю в картины. Он полностью вернул себе свой язык.

Лю сменил позу и откашлялся, стараясь сделать это незаметно для Ихёна.

— Раз уж новая работа закончена, я хочу поговорить об одном...

Он чувствовал, как тот внимательно слушает.

— Я думал о тех 100 миллионах, которые остались между нами.

[...]

— Начиная с этой работы, я бы хотел, чтобы ты перестал присылать мне деньги.

Как и ожидалось, Ихён ответил не сразу.

[Но это не имеет отношения к нашим другим делам...]

— В то время, когда я увидел тебя, дрожащего перед моим домом, я уже почти потерял рассудок, и мне хотелось помочь тебе во всем, если у тебя были трудности... Но где-то в глубине души определенно был расчет, что с помощью этого дела я смогу хоть немного сильнее привязать тебя к себе. Поэтому эти деньги... не дают мне покоя. Я не притронулся к тем деньгам, что ты присылал до сих пор. И к тем, что пришли с Бали, тоже. Мне казалось, что это... не мои деньги.

Лю посмотрел на кольцо, сияющее на левой руке, лежащей на столе. Он просто хотел, чтобы кольцо на этой руке было хоть немного более честным.

— Я думаю добавить к тем деньгам, что ты присылал до сих пор, остальную сумму и пожертвовать эти 100 миллионов организациям, которые занимаются проблемами гендера, такими как «позднее проявление», и помогают людям, переживающим из-за своего пола.

[А...]

— Для меня это тоже будет иметь значение. Я ведь тоже кое-что знаю об одиночестве и боли, которые приходится терпеть из-за своей природы.

Ихён некоторое время молчал. Лю, подставив лицо солнцу, не торопил его и ждал.

[Спасибо. Для меня это тоже очень важно. Ведь я, наверное... единственный в мире человек, у кого «позднее проявление» произошло таким образом.]

Услышав слова Ихёна, Лю беззвучно улыбнулся, приподняв уголки губ. Он не думал, что этим сбросил с себя всё бремя. Наоборот, это было только начало.

Закончив разговор, Лю сделал долгий, тонкий выдох и опустил напряженные плечи.

Они делились повседневностью в коротких звонках по нескольку раз в день, были вместе перед сном и в момент пробуждения... но общение с Ихёном все еще требовало небольшого напряжения.

Не из-за чувства долга, о котором беспокоился Ихён. А потому что он не хотел снова любить его неправильно, не хотел расслабляться под маской комфорта.

Встав со стула, Лю обернулся. За широким панорамным окном взгляд приковывали разнообразные оттенки синего на картине «Красочный призрак», занявшей место, где раньше висела «Отчуждение».

Как и в случае с «Отчуждением», Лю по-прежнему задавал вопросы гостям, посещавшим его дом.

— Вы что-нибудь видите на этой картине?

Но он больше не ждал человека, который назовет правильный ответ. Отчасти потому, что уже встретил этого человека, а отчасти потому, что теперь мог принять тот факт, что нет ни правильных, ни неправильных ответов. Пусть это звучит банально, но это было правдой.

Даже стоя перед одной и той же картиной, каждый проецировал на нее свой опыт, эмоции и желания, поэтому впечатления у всех были разные. Теперь ему нравилось слушать эти различия, наблюдать за разнообразием красок.

Глядя на картину в гостиной, Лю по привычке погладил большим пальцем кольцо на левой руке и вдруг почувствовал, что уже получил от Ихёна всё.

Как-то Ихён сказал:

— Я хочу измениться. Хочу стать совсем другим.

И сам Лю ответил ему:

— Я тоже. Я тоже хочу измениться. Стать совершенно иным существом.

Это было его давним желанием и в то же время судьбой, которую он, смирившись, принял как то, чему не суждено сбыться.

В тот день Лю, не отвергший пришедшего в его спальню Ихёна, возможно, бессознательно и отчаянно надеялся, что он окажется тем, кто сможет всё разрушить и лишить прежнее всякого смысла.

— Со Ихён-сси, вы поможете мне измениться?

И в итоге Ихён изменил его.

Тело было лёгким, словно утром после долгого глубокого сна. Казалось, его обнимают десятки тысяч сверкающих, мельчайших и нежных частиц. Это был аромат алмазной пыли, аромат Ихёна.

<Алмазная пыль> Конец.

Экстра-глава 01

<Экстра-глава 01>

1. Один за другим

СЕУЛ

Закончив легкий ужин сэндвичем с ростбифом, приправленным цельнозерновой горчицей и сладкой тыквой, Лю встал из-за стола, сказав, что в знак благодарности за угощение сам приготовит дрип-кофе.

— Тут всё серьезнее, чем я думал. И это у человека, который с документами работает просто виртуозно.

Лю, открывший верхний шкафчик над раковиной в поисках воронки и фильтров, пробормотал это, оглядывая царящий внутри хаос, словно после бомбежки.

Прошло довольно много времени с тех пор, как Ихён покинул этот дом и перестал помогать по хозяйству, но за эти почти два года управляющая Хан так и не смогла найти домработницу, которая пришлась бы ей по душе. Сейчас, пока в «Фантоме» шел ремонт, она справлялась сама, но вскоре ей придется искать новую помощницу.

— Главное, чтобы на глаза не попадалось, вот я и распихиваю всё куда попало. Вообще, я подумываю переехать в квартиру побольше.

Он хорошо знал её натуру: у неё не было таланта к уборке, но она становилась раздражительной, если вокруг не было чисто. Ему повезло: по рекомендации клиента «Фантома» он нашел хорошего человека, с которым сотрудничал долгое время, но он прекрасно понимал, что найти того, кому можно доверить свой быт, — это не просто вопрос найма за деньги.

Даже добрый нрав не гарантирует, что сотрудничество продлится долго. В конечном счете всё сводится к тому, насколько вы подходите друг другу, и в этом смысле поиск человека для ведения хозяйства был похож на романтические отношения.

Лю, бегло осмотрев верхние шкафы и по очереди открывая нижние, выпрямился и обернулся к управляющей Хан, услышав, как она говорит о переезде в более просторный дом как о последнем средстве.

— Я слышал, есть профессиональные службы, которые приходят домой и занимаются организацией пространства и хранения.

— И откуда ты только берешь такую информацию? — рассмеялась Хан, запрокинув голову, и отправила в рот последний кусочек сэндвича.

Что бы она ни думала, Лю тоже был жителем Кореи, постоянно подвергающимся воздействию потока информации — как качественной, так и мусорной, — который обрушивается, стоит лишь разблокировать смартфон. Раньше он использовал телефон на уровне старого КПК, но в последнее время стал брать его в руки гораздо чаще.

Вспомнив крошечную студию Ихёна, где, несмотря на нехватку места, книги и художественные принадлежности были аккуратно сложены вдоль стен, а каждый носок и белье в ящиках лежали в идеальном порядке, Лю потер большим пальцем левой руки кольцо на безымянном пальце и снова наклонился.

Обнаружив воронку для кофе, брошенную в большую салатницу вместе с подставкой под горячее, маленькой пароваркой и елочной игрушкой, Лю выудил её и, держа за кончик спасенное украшение, помахал им.

— А это почему в кухонном шкафу?

— А... просто положи обратно.

Выполнив просьбу управляющей Хан, которая со страдальческим видом рухнула на стол, Лю вернул украшение в форме трости на его «место» и, наконец, приступил к завариванию кофе — спустя примерно десять минут после того, как встал из-за стола.

Пока он неспешно, круговыми движениями вливал воду в молотый кофе в фильтре, аромат напитка распространялся по всем уголкам комнаты. В отличие от прошлого, когда из-за отторжения феромонов он испытывал дискомфорт от большинства запахов, включая духи, в последнее время он начал понемногу получать удовольствие от ароматов.

Началось всё с феромонов Ихёна и запаха его тела, но если бы Ихён не принял его, Лю никогда не обрел бы того душевного спокойствия, которое позволяет наслаждаться ароматом кофе. Нет, дело было даже не в аромате кофе.

Вероятно, он стал бы отрицать себя как альфу и Призрака еще сильнее, чем раньше. Почти до ненависти. Возможно, он попытался бы избавиться от влияния феромонов, даже ценой собственного обоняния, игнорируя предупреждения и принимая чрезмерные дозы подавителей. Если бы не его прощение, не было бы ни нынешнего Лю, ни той надежды на будущее, которая у него теперь есть.

В прошлом он даже не мог представить себе жизнь, в которой он смог бы принять себя чуть больше благодаря тому, что кто-то другой примет его ошибки и само его существование. Он считал это зависимым поведением, когда оценка собственной ценности перекладывается на чужие плечи.

Но нынешний Лю больше не мог осуждать влюбленных, стремящихся получить подтверждение чувств от партнера. Наоборот, он понимал их лучше, чем кто-либо другой.

Вернувшись к столу с двумя чашками кофе, Лю протянул одну из них сидящей напротив управляющей Хан.

Кстати, именно за этим столом он впервые намеренно раскрыл свои феромоны перед Ихёном. В то время на месте, где сейчас сидит управляющая Хан, сидел сам Лю, а на месте Лю — Ихён.

При воспоминании об Ихёне того времени, когда они только познакомились, у него зачесались уголки губ. Чтобы скрыть невольную улыбку, Лю поднес кружку к губам.

Он не был склонен легко впускать новых людей в свою повседневную жизнь. Возможно, потому что и в его окружении, и в окружении его родителей нередко появлялись люди, которые относились к другим как к средству достижения цели или были двуличными, ему требовалось много времени, чтобы кому-то довериться. Он считал, что с точки зрения эмоций и времени эффективнее с самого начала установить критерии и принимать только тех, кто им соответствует, чем начинать с безусловного доверия и проходить через процесс отсеивания после повторяющихся разочарований.

С этой укоренившейся инерцией он пытался относиться и к Ихёну, но довольно скоро ему пришлось признать, что тот совершенно безвреден.

То, как он осторожно реагировал на все раздражители вокруг, но при этом не скрывал любопытства, отличало его от других пассивных людей. Он не был смелым или общительным, но и закрытым его назвать было нельзя. Его молчаливые губы, никогда не жалующиеся, заставляли искать его взглядом, чтобы проверить, не перенапрягается ли он где-то в одиночку.

Внушить симпатию на первых порах не так уж сложно. Большинство людей могут умело скрывать свои недостатки до определенного момента. Он пытался сдержать себя, замечая, что необычно быстро готов принять Ихёна, но безуспешно.

Он даже начал испытывать нечто вроде тревоги, опасаясь, что между ними может возникнуть романтическая история с Чхве Ину. Хотя в то время он не собирался этого признавать, да и не хотел знать причину.

Вспомнив, как он, притворяясь, что дает небрежный совет, просто потому что ему было неловко оставаться в стороне, распинался перед сидевшим на этом самом месте Ихёном о легкомыслии и опасности Чхве Ину в отношениях, он издал пустой смешок, чувствуя себя лицемером. К счастью, Ихён того времени был настолько несведущ в делах сердечных, что не воспринял это как уродливую мужскую ревность.

— Вот.

— ...

Воспоминания Лю прервались, когда управляющая Хан протянула ему папку через стол.

— Это отчет, который представил Квон Джу Хан.

— Почему он в последнее время так часто пишет отчеты, о которых его не просили? — Лю взял папку и, открыв ее, усмехнулся.

— Распределение аудитории по возрасту в 10 крупнейших музеях и галереях страны за первое полугодие прошлого года. Если перелистнешь, там есть график, показывающий изменения в возрастных группах за последние 5 лет.

Помимо этого, отчет включал данные, которые Джу Хан лично собрал, используя свои связи в нескольких галереях по соседству с «Фантомом», по которым не было официальной статистики. Графики, составленные так, чтобы изменения были видны с первого взгляда, все как один указывали на то, что люди в возрасте от 20 до 30 лет становятся новой основной аудиторией выставок. Покупательная способность по-прежнему оставалась у любителей искусства старше 40 лет, но для галерей среднего размера, таких как «Фантом», доход от выставок был не менее важен, чем прибыль от продажи работ.

Это было то, что Лю и управляющая Хан почувствовали на себе, когда с самого утра объезжали шесть-семь небольших галерей в поисках новых художников.

Проведение выставки в определенной галерее не означало, что художник теперь принадлежит ей. Особенно в последнее время среди молодых художников усиливалась тенденция отдавать приоритет свободе творчества, не связывая себя эксклюзивными контрактами с галереями. Их не интересовало признание и повышение стоимости их работ в рамках традиционного авторитетного мира искусства.

Экспериментальные арт-сообщества расширяли сферу своего влияния, не только продвигая различные коллаборации, выходящие за рамки жанров, но и выпуская небольшими партиями постеры, открытки, блокноты, сумки, чехлы для телефонов и одежду с использованием работ художников. Для молодого поколения, потребляющего такие товары, искусство было не предметом коллекционирования для созерцания, а скорее аксессуаром, подчеркивающим их вкус и индивидуальность, а посещение выставок, соответствующих их интересам, было продолжением «игры», способом провести досуг «по-своему». Это было не только корейским феноменом, но и неизбежной мировой тенденцией.

Как и в случае с классической музыкой, то, что искусство избавлялось от имиджа «высокого хобби для избранных» и проникало в жизнь масс в более разнообразных формах, само по себе можно было только приветствовать. Но на этом этапе каждой галерее следовало бы задуматься о своей идентичности и пересмотреть её.

На момент открытия «Фантом» считали еретиком с революционными взглядами на управление, но сейчас «Фантом» существовал на границе между традиционным миром искусства и экспериментальными проектами.

Ни то ни сё, неопределенная идентичность, которая не смешивалась полностью ни с одной, ни с другой стороной. Подумав о том, что «Фантом» неоспоримо похож на его собственную жизнь, Лю с горькой усмешкой глотнул кофе.

В отчете отчетливо прослеживалось стремление Джу Хана направить «Фантом» в более гибкое русло. В этом отчете Джу Хан ясно говорил, куда он хочет двигаться.

— Знал бы я, что Квон Джу Хан так возьмется за ум, отправил бы Ю Ни за границу гораздо раньше.

Экстра-глава 02

<Экстра-глава 02>

— В отличие от Ю Ни, он не очень-то верит в себя. Он прекрасно справляется, когда ситуация того требует, но до этого момента не особо стремится выходить на передний план. Только сейчас я поняла, что он из тех людей, кто работает лучше, когда на них возлагают ответственность.

Довольно улыбнувшись и отхлебнув кофе, управляющая Хан сменила выражение лица, опустила глаза и спокойно добавила:

— Если посмотреть с другой стороны, именно Джу Хан испытывает к «Фантому» самую сказочную, наивную привязанность. Поэтому иногда мне его жаль, а иногда чувствую себя виноватой...

С этими словами Лю согласился. Задумчиво поглаживая поверхность кружки, управляющая Хан вдруг подняла голову и посмотрела на него.

— Что планируешь делать с соцсетями галереи?

Это был вопрос о предложении Джу Хана открыть и вести официальный аккаунт «Фантома» в соцсетях после повторного открытия.

— Он хочет этим заниматься. Пусть занимается.

Лю, ответив и сделав глоток кофе, почувствовал на себе взгляд собеседницы и поднял голову.

— Почему ты так смотришь?

— Просто подумала, что ты сильно изменился.

— Квон Джу Хан в последнее время очень старается. И не просто старается, а делает всё как надо. Я считаю, что на него можно положиться, так почему бы не доверить ему это дело.

— Нет, я не совсем об этом.

Отодвинув пустую тарелку, управляющая Хан оперлась локтями о стол и внимательно всмотрелась в лицо Лю.

— Ты ведешь себя так, словно у тебя не осталось никакой привязанности к «Фантому».

— У меня?

— Не то чтобы ты разлюбил это дело, но ты словно сделал шаг назад, и твои мысли где-то в другом месте...

Видимо, не в силах подобрать точное выражение, она нахмурилась и почесала щеку указательным пальцем, а затем вдруг опустила плечи и усмехнулась.

— Это потому, что Ихёна нет рядом?

На этот вопрос, заданный с долей шутки, Лю поднес кружку к губам и улыбнулся. Но отрицать не стал.

Это было не совсем неправдой, но дело было не только в этом. Возможно, с тех пор, как он одобрил план Джу Хана открыть кафе внутри галереи — то есть еще с тех пор, когда он не знал, что Ихён решит его принять, — он уже бессознательно начал психологически отдаляться от «Фантома».

— Теперь между вами всё прояснилось, так ведь?

— …

— ...Так ведь?

Переспросила управляющая Хан, словно осторожно проверяя почву, и перевела взгляд на левую руку Лю. Лю молча кивнул.

После его возвращения из Парижа в конце прошлого года вокруг кольца на безымянном пальце левой руки Лю некоторое время ходило много слухов.

В Корее парные кольца не редкость даже для влюбленных, не помолвленных официально, поэтому у окружающих были свои догадки, является ли кольцо Лю просто парным украшением или несет в себе глубокий смысл, но сам Лю официально это не комментировал.

Это кольцо действительно имело сложный для объяснения смысл, но и процесс, благодаря которому оно обрело этот смысл, тоже не был простым.

— Не знаю, как вы, директор Лю, а я очень хочу работать с Ихёном после того, как он уйдет из «The Hands». Не потому, что я хочу, чтобы он вернулся из чувства долга или благодарности, а потому что хочу дать ему уверенность: «Фантом» — это команда, которая лучше всех поймет его картины и позаботится о них.

Лю, плотно сжав губы, медленно кивнул. Это был кивок не столько согласия с самим мнением, сколько полного понимания чувств управляющей Хан.

— Так что веди себя с Ихёном хорошо. Я не хочу упустить Ихёна из-за ваших личных ошибок, директор Лю.

Услышав её слова, Лю расслабил лицо и рассмеялся. Это была шутка, сказанная в неведении, но её было достаточно, чтобы заставить его почувствовать укол совести.

Осознав, что прошло уже довольно много времени, Лю взглянул на часы и встал из-за стола, взяв свою тарелку и чашку, в которой оставалась еще половина кофе. Взгляд управляющей Хан последовал за ним.

— Побудь еще. Ину тоже должен подойти.

При имени Ину Лю на мгновение замер, но затем повернулся к раковине. Это был знак отказа.

— Мы встречаемся неформально, но наверняка будем говорить и о персональной выставке Ину. Может, останешься?

— У меня встреча.

— В такое время?

Управляющая Хан сделала недоверчивое лицо, но настаивать не стала. Лю взял пиджак, висевший на соседнем стуле, продел руки в рукава и направился к выходу.

В этот момент раздался звонок.

Управляющая Хан, взглянув на замедлившего шаг Лю, обогнала его и открыла входную дверь. Как и ожидалось, пришел Ину.

— Уходишь?

— Ага.

Столкнувшись в дверях, они, едва глядя друг на друга, обменялись дежурными приветствиями. Управляющая Хан, прислонившись к стене и скрестив руки на груди, наблюдала за ними и цокнула языком.

— Что это с вами? Всё еще неловко друг с другом?

— Да какая неловкость.

Лю со смешком, мол, что за чушь, начал отрицать, будто у него не осталось никаких детских обид, но как ни посмотри, атмосфера между ними была натянутой.

Прошло уже больше года с тех пор, как Ину рассказал ему о поцелуе с Ихёном. Лю тогда даже не успел вспыхнуть от ревности или как следует прижать Ину к стенке, потому что ему пришлось сосредоточиться на Ихёне, узнавшем о «трансформации». А после отъезда Ихёна в Париж из-за пустоты и боли в сердце ревность к поцелую казалась такой незначительной. К тому же, вспоминая, что он сам натворил, Лю чувствовал, что не имеет права обвинять Ину из-за поцелуя.

Как и раньше, они иногда ходили в бар выпить, а порой Ину приходил к нему домой с хорошим алкоголем и закусками, словно пытаясь загладить вину. Но всё равно бывали моменты, когда при взгляде на лицо Ину всплывал тот поцелуй. В такие моменты внутри поднималась яростная злость, которая, казалось, не исчезнет, сколько бы времени ни прошло. Точно так же, как никакое время не сможет стереть тот факт, что мужчина, стоящий перед ним, поцеловал Ихёна.

— Я заслужил такое отношение.

Даже то, как он признавал свою ошибку перед управляющей Хан и отступал, не вызывало симпатии. Подавив желание съязвить, мол, не слишком ли ты выставляешь напоказ, как тяжело расплачиваешься за грехи, Лю шагнул к двери.

Управляющая Хан, покачав головой и вздохнув, словно глядя на упрямых братьев, поссорившихся из-за пустяка и игнорирующих друг друга, коротко попрощалась с Лю и первой повернулась, чтобы уйти на кухню.

— Слышал, через несколько дней летишь в Париж?

Лю, уже взявшийся за дверную ручку, обернулся.

— Это я слышал не от Ихёна.

Ину, кивнув в сторону, куда ушла управляющая Хан, добавил оправдывающимся тоном:

— Я с ним лично не общаюсь.

Услышав это уточнение, Лю, как ни подло это было, почувствовал, что его сердце немного смягчилось, и прочистил горло.

— Почему бы не связаться? Он был бы рад. В отличие от меня, у него широкая душа.

— Ихён теперь... считай, женатый человек.

Взгляд Ину скользнул к левой руке Лю. На этот раз Лю, словно защищаясь, коснулся кольца и слегка сжал кулак.

Пока он стоял в дверях, размышляя, стоит ли объяснять, что Ихён не несет никакой ответственности за это кольцо, Ину, немного помедлив, продолжил первым:

— Мужчина, да еще и альфа... да к тому же тип, который в прошлом внезапно поцеловал моего жениха... Если бы такой постоянно крутился рядом, мне бы тоже было неприятно. Передай ему привет.

Только что смягчившееся сердце снова смялось еще сильнее, словно пластиковая бутылка, на которую с силой наступили ногой. Лю, смотревший на туфли Ину, откинул волосы назад и поднял голову.

— Ты собирался звонить Ихёну и клеиться к нему?

У Ину было такое лицо, словно он сболтнул лишнего. Лю понимал, что тот не имел в виду ничего подобного. Но он ничего не мог с собой поделать: когда дело касалось Ихёна, он становился мелочным и придирчивым легче, чем раньше.

— Если так, то лучше и дальше не звони. А привет я передам.

Выйдя из прихожей, Лю ускорил шаг, чтобы наверстать время, потерянное из-за Чхве Ину.

***

Лю торчал в гардеробной уже тридцать минут. Навалив кучу одежды на скамью-софу и долго раздумывая, он наконец выбрал белую рубашку и темно-серый свитер. Сняв с себя верхнюю одежду, чтобы переодеться, Лю потянулся за рубашкой, но замер. Что-то ему не нравилось.

Он вернулся к самому дальнему шкафу, где аккуратно висели рубашки, рассортированные по цвету и материалу, и выбрал новую: черную рубашку из мягкой ткани с широким воротником, придающим ей легкий шик.

Выглядеть уютно и тепло — это хорошо, но хотелось выглядеть и сексуально. От этого тоже было трудно отказаться.

Положив оба варианта верха рядом на софу, он скрестил руки на груди и покусывал нижнюю губу. Немного поколебавшись, он взглянул на часы — пора было принимать решение.

Он поспешно накинул рубашку на голое тело. Выйдя из гардеробной через дверь, ведущую в коридор, а не в спальню, Лю на ходу застегивал пуговицы и торопливо спускался по лестнице.

Но стоило ему войти в гостиную, как сине-белый образ заставил его на мгновение замереть.

Картина висела там уже месяц, но каждый раз, когда он сталкивался с ней взглядом, у него перехватывало дыхание, словно он погружался в море. Но в следующее мгновение он осознавал, что может дышать и под водой. Это было море, которое принимало его, позволяя двигаться и парить так, как он хочет, словно дельфин из детских фантазий.

Серфер на картине, размером всего с фалангу пальца, был не Ихёном, а самим Лю. А море, бесконечно простирающееся за пределы холста и обнимающее серфера, — это был Ихён. Так чувствовал Лю, глядя на картину.

Улыбаясь, он пересек гостиную, прошел столовую и вошел на кухню, к тому времени успев застегнуть все пуговицы, кроме двух верхних. Достал бутылку вина из полупустого холодильника для напитков, который выглядел сиротливо. Мельком проверив этикетку, он взял штопор и бокал и поставил их на стол в столовой рядом с заранее подготовленным ноутбуком.

Экстра-глава 03

<Экстра-глава 03>

Он ещё раз проверил свой внешний вид перед большим зеркалом в бронзовой раме, прислонённым к стене в качестве предмета интерьера. Заправил рубашку в брюки и закатал рукава чуть ниже локтя. Решив, что выглядит слишком уж безупречно, он запустил пальцы в волосы и слегка взъерошил их. Расстегнул ещё и третью пуговицу, но потом, подумав, что его намерения будут слишком очевидны, с самоиронией застегнул её обратно.

Он сам удивлялся тому, как сильно нервничал каждый раз с приближением этого часа. Дыхание перехватывало, приходилось делать глубокие вдохи. Любой, кто его знал, увидев это, наверняка посмеялся бы над тем, насколько это на него не похоже.

Сев перед ноутбуком, Лю открыл бутылку сладкого, но довольно крепкого десертного красного вина, наполнил бокал наполовину и сделал пару глотков, чтобы утолить жажду.

Сложив ладони как в молитве и прикрыв ими нос и рот, он сделал долгий выдох и только тогда нажал кнопку вызова.

— ...

Когда на чёрном экране появилось долгожданное лицо, дрожь, наоборот, унялась, и плечи опустились. Сама собой на губах появилась улыбка. Лю прикрыл рот рукой, сжатой в слабый кулак, и пару раз кашлянул, прочищая горло.

— Как поживаешь?

Изображение немного зависало, и неестественно двигающееся лицо на экране с улыбкой ответило:

[Мы же разговаривали всего несколько часов назад.]

— Тогда я не видел твоего лица.

Забывая, что собеседник тоже видит его через объектив камеры ноутбука, он то и дело подавался вперёд, ведомый желанием рассмотреть лицо на экране поближе.

— Ты немного похудел?

[Вроде нет...]

— Покажись-ка поближе.

Несмотря на то, что у них были регулярные видеосвидания в полночь с пятницы на субботу по сеульскому времени (в Париже было 5 вечера), это не значило, что в будни они совсем не общались по видеосвязи. Однако из-за расписания и разницы во времени долгие разговоры обычно не удавались. Хотя они созванивались каждый раз, когда выдавалась свободная минутка, и обменивались фотографиями в мессенджере, делясь повседневной жизнью, жажда общения почти не утолялась.

— Ты сейчас в 601-й?

[Да. Пришёл сюда, чтобы сосредоточиться и чтобы никто не мешал.]

Лю беззвучно рассмеялся, вспомнив свидание на прошлой неделе, которое пришлось прервать из-за прихода Джуна из соседней комнаты в самый разгар их интимного и жаркого разговора. Он нашарил рукой бокал с вином рядом с ноутбуком.

Комнату 601 — студию, которую Лю снял для Ихёна менее чем в пяти минутах ходьбы от «The Hands», — они называли именно так. Сначала они начали так называть её, чтобы отличать от основной студии Ихёна, но со временем это стало своего рода прозвищем. Это действительно был номер 601, но название нравилось им ещё и потому, что звучало как пароль влюблённых из фильма, которые всегда снимают одну и ту же комнату в дешёвом отеле на окраине города для тайных встреч.

Ихён в основном жил в своей студии, но пару раз в неделю проводил время в 601-м, отдыхая или делая наброски.

— Не холодно?

[Я задёрнул шторы и включил радиатор.]

— В шкафу есть свитера и свитшоты, если будет прохладно, надень что-нибудь.

[Да, я знаю.]

Не в силах оторвать взгляд от смеющегося Ихёна на экране, Лю подвинул стул ещё ближе.

— Как продвигается работа с Беном? Расскажи об этом.

[Мм, я уже всё рассказал по телефону...]

Ихён, наоборот, слегка откинулся назад, обхватив кружку руками.

Закончив две новые работы, которые примерно через десять дней должны были быть выставлены в галерее «The Hands», Ихён уже несколько дней работал над совместным проектом с Беном. Это была идея Бена, вдохновлённого новой серией Ихёна «Путешествие облаков»: фотографии, снятые Беном и обработанные графически, накладывались на рисунки Ихёна на одном холсте. Они не планировали тему или композицию вместе с самого начала, это была экспериментальная и свободная форма работы, передаваемая по эстафете.

Гармония и конфликты, возникающие естественно и неожиданно в процессе взаимного влияния людей, и рождающиеся из этого новая энергия и направление. Это и было по сути темой их работы.

Прочистив горло, Лю намеренно принял более расслабленную позу и сказал:

— Ты ведь и так, наверное, устал, заканчивая текущие работы, а тут ещё это. Не слишком ли это тяжело для тебя?

[Вы же знаете, я работаю регулярно. Независимо от расписания выставок, мой ежедневный объём работы остаётся постоянным, так что я не перенапрягаюсь. К тому же, это мой первый опыт совместной работы, и это интересно...]

«Хм». Рука Лю бессознательно потянулась к бокалу. Кольцо на левой руке звякнуло о стекло. Звук был негромким, но Лю по привычке потёр большим пальцем левой руки кольцо на безымянном пальце и поудобнее перехватил бокал.

Конечно, хорошо, что у Бена, страдавшего от длительного творческого кризиса и даже подумывавшего уйти из «The Hands», появилось желание творить. Но, честно говоря, с тех пор как в прошлый вторник Ихён рассказал об этой совместной работе, Лю не переставал беспокоиться.

[Директор, вы сами сказали мне рассказать.]

Хоть он и старался быть осторожным, видимо, пауза затянулась. Увидев на экране поникшее лицо Ихёна и услышав его голос, Лю поставил бокал и быстро сменил выражение лица на более весёлое.

— Я ведь ничего не сказал?

[...]

Но Ихён, похоже, не поверил. Лю потёр лицо ладонью и неловко улыбнулся.

— Так сильно было заметно?

[Я поэтому и не хотел рассказывать.]

— Нет, я шучу. Я столько лет в мире искусства, неужели я не пойму совместную работу своего возлюбленного?

Всё ещё не до конца избавившись от подозрений, Ихён искоса поглядывал на экран, слегка наклонив голову.

— Конечно, активная творческая деятельность — это замечательно, но я просто беспокоюсь, как бы ты не подорвал здоровье. Вот и всё. Я же... не могу быть рядом и позаботиться о тебе...

Это была чистая правда. Если бы он был рядом, он бы так не волновался.

[Я молод и здоров.]

— Да, самодисциплине Со Ихёна мне ещё поучиться... Я верю. Верю, но всё равно беспокоюсь, ничего не могу с собой поделать. Я буду болеть за вас, Со Ихён-сси. Не буду ревновать. Не расстраивайся. Ладно?

Только когда Лю заговорил игривым, ласковым тоном, утешая его, Ихён наконец усмехнулся.

[Не то чтобы мне... не нравилась ревность.]

— Да, знаю.

Глядя на улыбку, которая неестественно прерывалась на экране из-за связи, Лю тоже улыбнулся.

— Скучаю по тебе.

Это бормотание вырвалось само собой, скорее как разговор с самим собой, чем признание Ихёну.

Иногда тот факт, что его нет рядом, казался не просто пустотой, а чем-то странным. Сидя в качестве консультанта на занятиях Джу Хана и младших сотрудников, осматривая выставки в других галереях с управляющей Хан, или общаясь на чаепитиях и ужинах по приглашению клиентов... он вдруг начинал чувствовать тревогу, словно упускает самое важное и впустую тратит время.

[Скоро увидимся...]

Ихён потёр руку и слегка прикусил нижнюю губу. Это его характерное смущённое выражение лица заставляло скучать по нему ещё сильнее.

— Да, знаю... но всё равно скучаю.

Он не стал спрашивать с укором: «А ты не скучаешь?». Он знал, что в сердце Ихёна тоже живёт это чувство.

— Сегодня мы с управляющей Хан немного говорили о Со Ихёне.

[О чём именно?]

— Ей интересно, какие планы у художника Со Ихёна после того, как он уйдёт из «The Hands». Ведь сейчас ты — художник, с которым хотела бы работать любая галерея. А управляющая Хан — тем более.

Ихён лишь смущённо улыбнулся, но ни Лю, ни управляющая Хан не считали, что он обязан вернуться в «Фантом» после «The Hands».

Как он и сказал, делая предложение: если Ихён захочет набраться больше опыта, как личность и как художник, Лю не сделает ни малейшего жеста, который мог бы поколебать его решимость. Они не могли вечно жить на расстоянии, поэтому Лю был готов, в зависимости от дальнейших шагов Ихёна, уладить свои дела и начать новую жизнь.

— Она не спрашивает открыто... но, кажется, ей интересно, в чём же я так провинился, что нам пришлось сделать такой перерыв. И насчёт кольца тоже.

Глядя на серьёзное, аккуратное лицо кивающего Ихёна, Лю отпил ещё вина, подавляя неприятное чувство в груди.

— Я считаю, что это не то, что можно скрывать вечно, и не то, что следует скрывать... но так как раскрытие правды затронет не только мою вину, принять решение непросто.

[…]

— Знаю, это неприятная тема... но я завёл её не для того, чтобы отягощать тебе душу.

[Я знаю.]

— Скрывать что-то от тебя и принимать решения в одиночку... Каким бы незначительным это ни казалось, и даже если прямо сейчас этот разговор поставит тебя в неловкое положение, я решил, что впредь у меня не будет от тебя никаких секретов.

Чтобы немного разрядить атмосферу долгожданного свидания, Лю намеренно добавил шутку с серьёзным выражением лица:

— Даже количество раз, когда я мастурбирую, думая о тебе.

[Количество мастурбаций можно оставить в секрете.]

К счастью, Ихён рассмеялся.

— Простишь мне это?

[Прощу.]

Экстра-глава 04

<Экстра-глава 04>

Если бы он был прежним, то даже не задумывался бы о том, стоит ли рассказывать окружающим о том, что произошло между ними. По той причине, что это грех, который он должен искупить перед Ихёном, а другие люди не имеют к этому никакого отношения.

Он не собирался рассказывать об этом каждому встречному, словно представляясь. Но определенно были люди, которые имели право знать о его трусости. Чтобы признаться в этом, пришлось бы раскрыть и тяжелую тайну «Призрака». Без признания в этих двух вещах невозможно было объяснить и половину значения кольца.

[Давайте поговорим об этом подробно, когда вы приедете сюда, директор. Я тоже подумаю над этим.]

Поскольку признание в подмене неизбежно повлекло бы за собой раскрытие того, что Ихён становился омегой, и причины этого, мнение Ихёна должно было быть превыше всего. Это не та проблема, которую можно решить, просто добросовестно играя роль «раскаивающегося грешника», раскрывая свою истинную сущность знакомым и принимая любое их решение.

[Мм... Кстати.]

Прислушиваясь к редкой попытке Ихёна первым сменить тему, Лю поднес бокал с вином к губам.

[Количество мастурбаций... мне, правда, любопытно.]

Губы Лю, только что сделавшие глоток вина, поспешно оттолкнули бокал. Благодаря быстрой реакции он успел отпрянуть вместе со стулом и не пролил вино на джинсы, но несколько капель все же упали на пол.

В последнее время Ихён иногда удивлял Лю неожиданными высказываниями. Ихён, ставший смелее в таких вещах даже там, где не действовали феромоны, казался новым, но, если подумать, с их первой встречи прошло уже почти два года. За это время Ихён повзрослел, и он не мог вечно оставаться тем, кто краснеет от инициативы партнера. Да и его настоящий характер был просто интровертным, а вовсе не неискренним или притворно скромным.

[Я бы не хотел, чтобы это было секретом.]

Хотя на лице Ихёна, который добил вернувшегося после вытирания вина с пола Лю еще одной фразой, трудно было найти типичное соблазнительное выражение, Лю уловил его смущение и попытку быть смелым.

Возможно, Ихён специально набрался смелости, не желая заполнять это время тяжелыми темами. В такие моменты он был настолько красив, что Лю просто терялся.

— А... если мы затронем эту тему, сегодняшний разговор может затянуться.

Напускная бравада Лю вызвала у Ихёна более широкую улыбку.

— Скажу только, что в последнее время, когда я мастурбирую, мне кажется, что я кончу, просто глядя на свою левую руку.

Лю пристально посмотрел на лицо Ихёна на экране и прикусил нижнюю губу. Учащенный пульс требовал бежать к нему.

Лю пил вино, а Ихён — напиток из кружки, предположительно кофе, и какое-то время они просто смотрели друг на друга. Осознавая напряжение и желание, которые накапливались между ними, преодолевая огромное расстояние, Лю наполнил вином уже почти пустой бокал.

Кровь в венах становилась сладкой, создавая атмосферу физической близости, словно Ихён был рядом, будто можно было осторожно сократить расстояние, протянуть руку и коснуться его. Он хотел приблизиться к нему, погладить по щеке, передать свои чувства, жажду поцелуя.

Он не был настолько наивен, чтобы не понимать, что означает это молчание после того, как они с таким трудом созвонились.

Тихо, но отчетливо Ихён давал понять, что он тоже не отличается от него. Лю, пристально глядя на него, погладил кольцо и облизнул губы.

— Хочу почувствовать твои феромоны.

[Я тоже...]

С жарким интересом глядя на Ихёна, который, пусть и с заминкой, но говорил искренне, Лю ещё больше расслабил позу и оперся локтем о подлокотник.

Он спокойно рассказывал, как, будь он сейчас рядом, он бы поцеловал Ихёна, как отвёл бы его в постель, как раздел бы и как бы ласкал. Говорил он ровным, низким голосом, касаясь пальцами губ, словно обсуждал серьёзные новости последних дней.

Ихён слушал рассказ Лю, временами опуская глаза с выражением легкого смущения на лице, покусывая губы или сжимая и разжимая ни в чем не повинную кружку. От его подрагивающего тела наверняка исходили густые феромоны.

«Золотой» обладал не только превосходной защитой от феромонов. Он также мог испускать мощные феромоны, способные пробить защиту противника. Но даже феромоны, которые испускали бы друг на друга самые выдающиеся Золотой Альфа и Золотой Омега, не сравнились бы с притяжением между ним и Ихёном. Лю был в этом уверен.

Было ли это притяжение между Призраком и Диди, или оно основывалось на их любви друг к другу, или же это было одновременное действие обоих факторов, он не знал, но даже сейчас, когда Ихёна не было рядом, он отчетливо чувствовал, как его собственные феромоны пробиваются сквозь контроль и беспорядочно выделяются. У Ихёна наверняка было то же самое.

Расстояние в 9000 километров было жестоким испытанием для двух молодых тел, безумно жаждущих друг друга. От одних только нескольких непристойных фраз, которыми они обменялись с Ихёном, от одного воспоминания о запахе его феромонов, его альфа в джинсах уже реагировал.

— Пойдем в комнату?

[...]

Чувствуя, как в его хриплом голосе появляется вязкая тягучесть, Лю облизнул губы.

— Ляжем в кровать и созвонимся снова по телефону?

[...]

Ихён на экране медленно кивнул, больно скручиваясь пальцем покрасневшую нижнюю губу.

Лю оставил ноутбук и вино и перешел в спальню. Судя по прошлому опыту, разговор должен был затянуться, поэтому он перенес на прикроватную тумбочку воду, сигареты и внешний аккумулятор. Приглушил свет, снял джинсы и бросил их на диван. Он заботился об атмосфере точно так же, как если бы готовился к реальной ночи с Ихёном.

У него вырвался смешок от того, что он готовится к своего рода сексу по телефону с видеосвязью с далеким возлюбленным, но если бы не это, он бы, как и раньше, каждые выходные регистрировался на рейс в Париж. Даже если бы Ихён ругал его, даже если бы рассерженный Ихён был с ним холоден, он бы не выдержал. Как люди вообще поддерживали отношения на расстоянии во времена, когда даже видеосвязи не было?

Вытянув ноги и прислонившись к спинке кровати, он включил камеру и проверил свой вид. Представляя, как Ихён в это же время забирается в свою постель в 601-м номере в предвкушении предстоящего тайного свидания, он сделал вызов.

После недолгого ожидания его собственное изображение уменьшилось и переместилось в правый верхний угол, а на его месте появилось лицо Ихёна.

Тем временем Ихён тоже переместился из-за стола на кровать.

Увидев на экране фон с выключенным основным светом и мягким светом ночника у кровати, словно они сговорились, Лю потер уголок рта и усмехнулся.

— А... наши намерения слишком очевидны.

Он не мог оторвать глаз от Ихёна, который беззвучно улыбался в ответ, плотно сжав губы. Одного вида этой улыбки было достаточно, чтобы феромоны взбунтовались. Лю, согнув колени, положил руку с телефоном на расслабленно разведенные ноги.

— Мм? Что это... ты переоделся?

Кажется, в вырезе полосатой футболки с длинными рукавами, которую носил Ихён с закатанными рукавами, мелькнул воротник белой рубашки.

[Это ваша... я одолжил ненадолго.]

— Отодвинь камеру подальше. Дай рассмотреть.

Спрашивая, что в этом такого важного, Ихён все же никак не решался посмотреть прямо в объектив камеры. Только после нескольких просьб он, словно нехотя, вытянул руку и показал свою верхнюю часть тела.

Лю не смог скрыть улыбку и потер всей пятерней нижнюю часть лица. На Ихёне определенно была его рубашка. Одна из запасных вещей, которые он держал в шкафу 601-го номера.

[В ней... кажется, будто мы немного вместе...]

Ихён говорил это как оправдание, но в шкафу были свитеры и футболки, в которых было бы удобнее лежать в постели. Если он хотел почувствовать, что они вместе, надев его одежду, это не обязательно должна была быть неудобная рубашка. Возникло искушение задать дразнящий вопрос и увидеть смущение Ихёна, но он проглотил его вместе со слюной.

Тот факт, что Ихён тоже заботился о том, как он выглядит в глазах Лю, так же как сам Лю выбирал одежду более 30 минут перед видеосвиданием, делал его еще более очаровательным.

Ихён, на котором рубашка была расстегнута на пару верхних пуговиц, потянул за воротник свободной рубашки и уткнулся в него носом и ртом.

— Она пахнет только стиральным порошком и кондиционером.

Он говорил так, притворяясь, что не чувствует никакого возбуждения или стимуляции в этой ситуации, но за кадром, невидимый для Ихёна, Лю скользнул рукой между ног. Словно пытаясь сдержать быстро набухающий член, он пару раз сжал его, продолжая пристально смотреть на Ихёна.

[Просто... мне нравится любой запах директора.]

Лю не очень понимал психологию восторга от вида возлюбленного в своей свободной рубашке. Он не понимал, как можно возбуждаться от такого банального классического соблазнения. Но у классики были свои причины быть классикой.

Дело было не в инстинкте защиты, который он чувствовал к Ихёну в своей рубашке, которая была ему велика в плечах и висела мешком. Это было ближе к чувству близости или принадлежности, возникающему от того, что делишься своей вещью с партнером.

Экстра-глава 05

<Экстра-глава 05>

Лю чувствовал глубокую близость, глядя на Ихёна, отдыхающего в его доме и непринуждённо носящего его одежду. И в этой близости была особая сексуальность, отличная от напряжения и волнения, которые возникают при поддержании дистанции. Лю хотел, чтобы Ихён еще больше принадлежал ему, чтобы он еще очевиднее стал его. Кажется, так было всегда, ещё до того, как Лю осознал это чувство собственничества.

— Глядя на тебя в этой одежде, я, пожалуй, мог бы кончить раза два или три.

Приняв слова Лю за шутливое преувеличение, Ихён улыбнулся, сощурив глаза. Откинувшись на большую белую подушку, в белой рубашке, на лице Ихёна с остатками улыбки вдруг мелькнуло озорное и тайное любопытство.

[Так... сколько раз вы это делали?]

Лю на мгновение задумался, о чем речь, но вспомнив разговор на первом этаже о «количестве мастурбаций», рассмеялся.

— Если скажу, ты посмотришь на меня как на зверя.

[Не посмотрю.]

«Я ведь примерно представляю сексуальное желание директора», — добавил Ихён, слегка опустив глаза и теребя край рубашки.

— Хочу прояснить одну вещь: да, у альф сильное сексуальное влечение, но то, что я часто мастурбирую в последнее время, это из-за того, что мы в разлуке, а не просто из-за похоти.

Я хочу тебя, Со Ихён, а не просто сбросить напряжение.

Лю, с почти обидой в голосе, чётко расставил акценты, и Ихён с улыбкой кивнул.

[Тогда... среднее значение я понял, скажите только, сколько раз вы кончали за один раз максимум.]

— При мастурбации?

Ихён кивнул.

— С тех пор, как вернулся из Парижа?

Возлюбленный на экране энергично закивал, явно наслаждаясь тем, что ставит его в неловкое положение.

А я тут с трудом сдерживал желание подразнить его, а он, загнав меня в угол, веселится.

Было немного обидно, но, честно говоря, такие поддразнивания со стороны Ихёна он только приветствовал.

— После нашего свидания на прошлой неделе, я сделал это еще раз шесть.

Лицо Ихёна с изумленным выражением отдалилось, и экран сильно затрясся. Лю откинул упавшие на лицо волосы и указал пальцем на экран.

— Подумал, что я зверь, да?

Ихён поспешно начал отрицать, но тот короткий миг, когда он замешкался и отвел глаза, скрыть не удалось. Он пробормотал, словно не веря:

[Но ведь во время разговора вы уже дважды...]

В это же время на прошлой неделе они провели тайное время, делясь возбуждением через экраны. Как и сказал Ихён, Лю кончил дважды во время разговора, но этого было совершенно недостаточно.

Другое дело — полноценный секс, длящийся часами, с ласками, долгой прелюдией, проникновением, поддерживанием длины и веса тела Ихёна, и повторяющимся сцеплением. Обычная мастурбация, когда просто трешь член до эякуляции, ничего не решала. Но и просить Ихёна наблюдать за тем, как он мастурбирует, пока ему не станет легче, он не мог.

— Обычно я так не делаю. Я могу контролировать себя и жить с уровнем либидо обычного мужчины-беты. Но в последнее время...

[Я знаю. Это из-за меня. Поэтому мне это не противно. Наоборот...]

Нынешний Ихён, обладающий систематическими и профессиональными знаниями об альфах и омегах, должен понимать, что текущее состояние Лю вызвано стимуляцией от конкретного омеги, с которым он общается, что привело к повышенной сексуальной активности.

Глаза Ихёна, которые он опустил, не договорив фразу, внезапно оживились и снова встретились с взглядом Лю.

[На самом деле, мне давно было любопытно... Только не смейтесь и ответьте.]

— Да.

Усмехнувшись на этот послушный ответ, Ихён несколько раз прочистил горло, поводил глазами и помедлил, словно собираясь с мыслями.

[Директор, то есть Кун... у вас когда-нибудь был секс до тех пор, пока член полностью не опадал естественным образом?]

— ...

Это был неожиданный вопрос. Лю, который редко терялся, в этот момент невольно отпрянул. Выражение лица и тон Ихёна выдавали не игривую шутку, брошенную для разогрева перед мастурбацией, а вполне серьезное любопытство, что сбивало с толку еще больше.

[Я не пытаюсь копаться в прошлом...]

— Я это понимаю, конечно.

Лю потер подбородок и нахмурился. Ихён редко спрашивал о таких вещах первым. Ему хотелось ответить честно. Поскольку он жил, даже не задумываясь об этом, ему пришлось порыться в памяти, чтобы дать точный ответ.

— Нет.

[Ни разу?]

— Ни разу.

Переспросив для верности, Ихён выдохнул «хм» и с задумчивым видом откинул волосы назад. Заправив прядь за ухо и замерев так, он пытался сдержать расплывающуюся улыбку. Лю, кажется, догадывался, о чем тот думает.

Вероятно, его возлюбленный хотел убедиться в каком-то «первом разе». Лю легко прижался лбом к верхнему краю телефона, лежащего у него на коленях.

— Ничьи феромоны никогда не пробивали мою защиту.

[…]

— Я впервые почувствовал, что чужие феромоны не вызывают отвращения. И то, что я совершенно не мог контролировать сцепку и изменение... это тоже было впервые.

Лю на мгновение посмотрел поверх экрана телефона на картину, висевшую на стене напротив кровати.

Картина, которая утешала его, застывшего в отчуждении от осознания, что он не такой, как все. И владелец этой картины, которого он желал до безумия, даже ценой разрушения и уничтожения всего, кем он был раньше. И тот, кто дал ему шанс построить все заново на руинах, выбрав будущее с ним, таким сломленным...

Эта картина и ее хозяин сейчас были перед его глазами. Это не было простой удачей, когда приходишь в себя и обнаруживаешь, что тебе повезло. Лю не признавал судьбы или предопределения, но если оглянуться на путь, который он прошел, преодолев невероятно малую, не поддающуюся расчетам вероятность, чтобы встретить своего Диди, то создание перед ним нельзя было описать с точки зрения здравого смысла.

Чем больше он был близок с Ихёном, тем быстрее усиливались его феромоны. Вскоре после первой сцепки он уже не мог сдерживать трансформацию при проникновении, что бы ни делал. Поэтому ему тем более нужно было сказать ему. Иначе не было способа остановить изменения.

Бета, который так легко разрушил стену, которую не мог преодолеть ни один Золотой Омега.

Тогда он не осознавал этого, но под влиянием феромонов Ихёна он был чистым Альфой в гоне.

Альфа, полностью потерявший рассудок и приобретённые социальные навыки, захваченный репродуктивным инстинктом смешать свои феромоны с омегой перед ним и изливать семя в его тело снова и снова.

Каким бы джентльменом, каким бы мягким и чувствительным ни был альфа в обычной жизни, в состоянии гона инстинкт берет верх. То же касается и омег в течке. Это состояние, которое труднее всего понять бетам, и то, чего Лю сам больше всего хотел избежать, кем никогда не хотел становиться.

И все же, почему в момент, когда его захватили эти феромоны, он не чувствовал никакого отвращения?

Казалось, его возлюбленный до сих пор не до конца понимает абсолютное значение и влияние «Со Ихёна» — то, что он является «первым во всем» и «абсолютом», что невозможно объяснить словами. Но какая разница? Лю был готов повторять это всю жизнь, сколько бы раз тот ни захотел услышать.

— Значит, Со Ихён всегда интересовался такими вещами, когда лежал без сил, словно не мог пошевелить и пальцем.

Лю наклонился к телефону, в котором был Ихён, и озорно улыбнулся.

[Просто... даже сразу после сцепки у Куна всегда стоит, и я подумал, может, вы не удовлетворены...]

Ихён избегал взгляда и массировал шею, заставляя Лю изнывать от нетерпения — уж не специально ли он это делает?

— Для начала, я бы хотел, чтобы ты что-то сделал с моей нынешней эрекцией. Не знаю, как там Со Ихён, а я уже давно...

Лю прервался и направил камеру вниз. Он показал Ихёну внушительный объем своего члена, туго натягивающего ткань трусов по центру. Головка отчетливо вырисовывалась, показывая, насколько сильно он возбужден.

— Вот в таком состоянии.

Когда он вернул камеру к лицу, Ихён на экране тоже выглядел так, словно окончательно вошел в нужную колею.

Лю слегка наклонил голову, выбирая ракурс, в котором его лицо казалось ему более привлекательным, чувствуя легкое разочарование в себе за это дешевое искушение — использовать внешность, чтобы сильнее разжечь желание партнера.

— Хочу довести Со Ихёна до такого же состояния. Что мне сделать?

Ихён рассмеялся над пассивностью Лю, готового выполнить любой приказ. Казалось, вибрация от этого смеха отозвалась в самом члене Лю.

[Мм... расстегните рубашку.]

Как только прозвучал приказ, Лю без колебаний потянулся к пуговицам. Две верхние и так были расстегнуты. Он поднял телефон к потолку, чтобы показать торс в более широком ракурсе сверху вниз, и быстро расстегнул рубашку, начиная с третьей пуговицы. Просунув руку в разрез, он широко огладил свою грудь. Ихён низко рассмеялся над этой вызывающей позой, но этот смех уже был далек от простого веселья или забавы.

Откинувшись назад, полулежа и медленно поглаживая весь свой торс, он прошептал Ихёну на экране:

— Я бы хотел... чтобы ты сейчас был у меня на животе.

Голос Лю уже стал хриплым и глухим. Он раздвинул полы рубашки еще шире, увеличивая степень обнажения. Поглаживая мышцы живота, ставшие рельефнее из-за глубокого медленного дыхания, он озвучил свое желание:

— Сидел на моём животе… склонившись над моей грудью… и коснулся моего лица.

Ихён на экране пошевелил губами, затем крепко прикусил их. В бёдрах Лю появилось сильное напряжение от желания впиться в красную плоть.

Экстра-глава 06

<Экстра-глава 06>

Слушая, как их дыхание медленно сбивается, они сосредоточились на образах друг друга. В отличие от реального секса, сейчас можно было показать партнеру только то, что хочешь, отредактировав реальность. Изображение в 6-дюймовой рамке было тем, каким Ихён хотел предстать перед ним, а всё, что оставалось за кадром — тем, что он хотел скрыть. То, что хотелось спрятать, но что скоро неизбежно откроется.

Рука Ихёна неуверенно потянулась к губам. Глядя, как он сжимает и пощипывает плоть губ между пальцами, повторяя то, что обычно делал с ним Лю, сам Лю, оставаясь за кадром, погладил свой член поверх брифов. Простого медленного движения, убаюкивающего пенис, который стоял так твердо, словно готов был прорвать ткань, было достаточно, чтобы поясница дернулась в желании проникновения.

Не отрывая взгляда от Ихёна, он спросил:

— Когда ты так делаешь... чувствуешь, будто целуешься со мной?

Ихён покачал головой.

[Недостаточно.]

Голос Ихёна звучал капризно, что редко случалось вне постели. Услышав это, Лю издал низкий стон — «ммм...» — и сунул руку под резинку белья.

Здесь не было тела Ихёна, чтобы целовать его, ласкать кожу, дразнить соски, вылизывать промежность и проникать внутрь. Оставалось лишь жалкое действие — прямая стимуляция собственного члена. Чтобы добиться эрекции, трение было не нужно. Проблема была в том, что он возбуждался слишком легко, стоило Ихёну сказать пару слов или улыбнуться.

— То видео, что мы снимали раньше. Ты делал это, смотря его?

Ихён не ответил, но его медленно опущенные веки уже сказали «да». Одной мысли о том, что Ихён утешает себя, просматривая то старое видео, хватило, чтобы предэякулят обильно выплеснулся, стекая по стволу члена и смачивая руку. Ягодичные мышцы напряглись так сильно, словно он был готов вонзить свой член куда-то прямо сейчас, но применить эту силу было негде.

— Хочу поцеловать тебя... как тогда.

[Ха, ха-а...]

Видимо, вспомнив сцену поцелуя из видео, Ихён тихо застонал и нахмурился. Пальцы, терзавшие губы, скользнули внутрь рта примерно на фалангу. Он расслаблялся и медленно терял контроль.

— Язык... высунь и потри его.

Секунду поколебавшись, Ихён, все еще держа пальцы во рту, приоткрыл губы. Влажный красный комочек плоти показался наружу, и под сбивчивое дыхание его средний и указательный пальцы начали кататься по языку.

Лю сосредоточился на движениях Ихёна так сильно, что в глазах начало жечь. «Ха... хы... ху...» Регулируя дыхание, как при поднятии тяжелого веса, он оттянул резинку брифов и высвободил член. На экране было видно лишь тело до таза, до границы, где начинали густеть лобковые волосы, но он знал: по движению его запястья и предплечья, направленных к центру тела, Ихён прекрасно понимает, что происходит у него между ног.

Плечи Ихёна, трущего свой язык, тоже судорожно подрагивали. Вероятно, удовольствие, расходящееся по нижней части тела, заставляло его чувствительное тело сжиматься.

Пальцы Ихёна, обильно смоченные слюной, исчезли с экрана. Его губы зашевелились, словно он хотел что-то сказать. Лю, желая поцеловать эти веки, моргающие медленнее обычного, невольно высунул язык и облизнул свои губы. Оба постоянно увлажняли губы, гонимые желанием сосать язык друг друга.

Член в руке был твердым, готовым вот-вот взорваться. Он жаждал проникновения. Не этой игры рукой, а достижения пика через трение, сжатие и давление внутренних стенок Ихёна.

Кажется, держать телефон стало трудно: Ихён опустил левую руку. Поставив телефон на матрас, он снимал себя снизу вверх под углом. Верхняя часть тела Ихёна в белой рубашке, открывающей шею и ключицы, заполнила половину экрана. Слегка наклонив голову и глядя в объектив, он прошептал:

[Звук....]

— Слышишь?

Снизу, где рука быстро ходила по члену, раздавался влажный хлюпающий звук, словно кто-то шлепал по лужице. Было очевидно, что он слышит, ведь Лю специально регулировал давление руки, чтобы вызвать этот чавкающий шум, но все равно сделал вид, что не знает, и переспросил.

Ихён, глядя на экран краем глаза, кивнул.

[Покажите. Я хочу видеть...]

Он повернул телефон, как тот просил. Член стоял вертикально, направленный в потолок, налитый такой силой, что его не нужно было даже придерживать. Лю сжал рукой основание с вздувшимися венами и медленно провел вверх до головки. Весь пенис был покрыт предэякулятом, который при движении руки вверх скапливался и переливался через край сжатого кулака — всё это отчетливо транслировалось на экране.

Ему хотелось еще больше спровоцировать Ихёна. Хотелось, чтобы тот желал его еще сильнее, чтобы был очарован его сексуальной мощью. Это была не просто безрассудная бравада в духе «у меня есть только тело», нет, он хотел привлечь именно сексуальной стороной. Лю понимал, что это примитивный и даже пошлый подход, но ничего не мог с собой поделать. Он хотел, чтобы Ихён счел его более «пригодным», чем любого другого мужчину вокруг.

Он знал, что Ихён всегда украдкой поглядывал на него, когда его член качался. Лю оттянул член к низу живота и отпустил, демонстрируя упругость. Каждый раз, когда член, описав дугу, отпружинивал вверх от яичек, капли предэякулята разлетались в стороны. Он даже специально сжал основание и начал трясти им более откровенно. Вид тяжелого, длинного члена, который глухо шлепал и дергался, на экране выглядел еще развратнее.

От одного осознания того, что Ихён смотрит на это, весь член начинал пульсировать.

Ему было интересно, с каким выражением лица Ихён смотрит на эту чудовищную штуку, на это непристойное шоу. Он поменял ракурс телефона, чтобы захватить и пах, и верхнюю часть своего тела. Его лицо почти не попадало в кадр, зато он видел искаженное от стонов лицо Ихёна. Тот сполз еще ниже, чем раньше, и жадно глотал воздух.

Тем временем все пуговицы на его рубашке были расстегнуты, и в просвет между полами то и дело мелькала белая грудь. Вокруг сосков Ихёна все блестело — видимо, он ласкал их пальцами, смоченными слюной.

— Ты трогал соски?

[...]

Поняв, что Лю заметил, Ихён исчез из поля зрения. Экран беспорядочно затрясся. Когда он вернулся в кадр, он так сильно кусал нижнюю губу, словно вот-вот расплачется. Камера снимала его не в анфас, а под углом 45 градусов сбоку, и изображение все еще дрожало вверх-вниз и из стороны в сторону. Подергивание правого плеча, рука которого была опущена вниз и не держала телефон, выглядело подозрительно.

— Со Ихён, что ты делаешь?

[Хыы, ха. Хы....]

Ихён не ответил, лишь помотал головой. Но при этом продолжал коситься на экран, не в силах оторвать взгляд от члена Лю.

— Ихён-а, покажи, что там внизу.

[Не... не хочу... хх....]

Ихён задрал подбородок, простонал, и телефон откинулся назад — он то исчезал из виду, то появлялся снова. Лю сгорал от нетерпения.

— У нас ведь сейчас секс. Я тебе все показал.

[...]

Ихён повернул голову и посмотрел на экран. Казалось, телефон лежал на его левом колене, потому что лицо в кадре было видно почти в профиль. Такой угол возможен, только если довольно широко раздвинуть ноги.

Лицо Ихёна, смотревшего на него через объектив, раскраснелось. Щеки, губы, мельком виднеющийся язык — всё выглядело таким влажным и горячим, что хотелось броситься прямо в экран.

— Покажи.

[...]

Голос звучал как мольба, полная отчаяния.

Экран снова заходил ходуном, как в любительском видео, снятом в спешке. А от сцены, заполнившей экран в следующее мгновение, Лю выругался и крепко сжал основание члена. Его тело само собой дернулось вверх.

Не решаясь показать всё полностью откровенно, объектив, наклоненный сверху вниз, снимал промежность Ихёна.

Широко раздвинув согнутые в коленях ноги, откинувшись верхней частью тела на большую подушку и опустив таз, Ихён завел руку с внешней стороны бедра и вводил средний палец себе в анус.

Черные волосы на лобке, контрастирующие с чистой белой кожей, влажно блестели. Гладкий низ живота то вздымался, то опадал, а покрасневший пенис, выглядывающий из распахнутой рубашки, создавал еще более интимное впечатление. Из-за полулежачей позы эрегированный член прижимался к его животу. Экран транслировал только это — раздвинутый пах и гениталии.

[Хы.. хы-ык, хы...]

Сдавленные стоны Ихёна накладывались на картинку, и пульс Лю бешено участился. Член в его руке дергался, изливая предэякулят.

— Можешь... показать ближе?

Его пересохший, хриплый голос едва заметно дрожал, сдерживая страсть.

Он знал это ощущение, которое сейчас осязали пальцы Ихёна. Извилистые складки слизистой, полные влажной смазки, вязко обволакивающие все внутри. Он готов был ревновать к пальцам Ихёна. Он хотел видеть больше.

— Со Ихён....

Он поднес телефон, которым снимал свой член, к лицу и начал настойчиво упрашивать. Лица Ихёна не было видно, но его учащающиеся стоны заставляли Лю сходить с ума еще больше.

Экстра-глава 07

<Экстра-глава 07>

[Хыык, х... Ку, Кун…]

— Да, Ихён-а.

Вслед за голосом, с трудом зовущим Лю, широкий кадр, снимавший сверху, в одно мгновение резко сузился. На этот раз камера оказалась экстремально близко. Вплоть до плотно сжатых складок, втягивающихся внутрь, и движения костяшек пальцев — все было так живо, словно он смотрел прямо перед своим носом. У Лю перехватило дыхание; возникло ощущение, будто он уткнулся лицом в промежность Ихёна.

Смазка, просочившаяся вокруг пальцев Ихёна, текла по тыльной стороне его ладони, стекала между раздвинутых ног и капала на покрывало. Обильная влага, сравнимая с тем количеством предэякулята, что стекало с головки члена Лю, лилась безостановочно, словно внутри что-то лопнуло, будто что-то пошло не так.

— С ума сойти.

Лю откинул голову назад, ударяясь затылком об изголовье кровати, и пробормотал сквозь зубы.

[Хы, хыык, Кун...]

Невидимое лицо Ихёна, голос которого звал его, было полно томления. Ему все еще не хватало опыта, чтобы справляться с ненормальным уровнем возбуждения, вызванным феромонами. Лю хотел сделать хоть что-нибудь с телом Ихёна, которое вздрагивало, пока тот затыкал истекающий смазкой низ, но сам он находился в 9000 километрах от него.

— Ихён-а, я хочу отсосать.

[Хаа, хы... хы]

Сколько бы он ни сглатывал слюну, горло продолжало пересыхать. От возбуждения, казалось, вот-вот лопнут кровеносные сосуды во всем теле; Лю тяжело дышал, быстро работая рукой по члену. Феромоны, бурлящие в крови, требовали Ихёна. Его сущность «Призрака» жаждала Диди. Он выл, будто нанося себе увечья, бросаясь на стены, требуя, чтобы тот оказался прямо перед ним.

— Со Ихён, я хочу вылизывать тебя там, пока всё не станет красным и мягким.

[Сделай это.... Вылижи меня.... Сделай здесь мягко, Ави.]

Когда они были вместе, Ихён почти никогда ничего не требовал во время секса. Лю не отпускал его, еще до того, как тот успевал захотеть какой-либо ласки.

Но во время секса по телефону все было иначе. Чтобы достичь пика друг через друга, не находясь рядом, приходилось требовать невозможных прикосновений. Просто требуя и отвечая на это, приходилось задействовать воображение, представляя, как язык партнера проникает в сокровенное место и ласкает его, чтобы усилить удовольствие. Лю тоже приходилось довольствоваться лишь фантазией о том, как он вынимает неумело копошащиеся внутри пальцы Ихёна, вонзает туда свой язык и настойчиво атакует самое нежное место. Неизвестно, как для бет, но для альф и омег, находящихся во власти феромонов, это было пыткой.

— Сейчас мои феромоны... кажется, я взорвусь.

Сильно нахмурившись, Лю сжал свой член и высоко выгнул поясницу. Хотя он не подвергался прямому воздействию феромонов Ихёна, он не мог контролировать собственное выделение феромонов. Что касается Ихёна, его способность к самоконтролю с самого начала не работала должным образом.

— Я хочу, чтобы ты их почувствовал. Хочу видеть, как ты сходишь с ума, вдыхая их.

[Хочу чувствовать... Феромоны Ави, они постоянно... словно здесь.]

Сам он, похоже, этого не осознавал, но низ Ихёна пульсировал, сжимаясь и разжимаясь. Он становился мягче. Он закончил подготовку, чтобы принять его, Лю чувствовал, что вот-вот сойдёт с ума от желания войти в то, что готово было принять его и трепетало, зовя его. Он хотел покрыть все тело Ихёна своими феромонами, обнять его и сплетаться с ним всю ночь, как зверь.

— Я тоже.... Словно я зарылся лицом между ног Со Ихёна.... Ихён-а, раздвинь шире. Дай мне... войти внутрь.

Больше не в силах сдерживать рвущийся наружу инстинкт, Лю приподнялся, положил телефон на матрас и выпрямился. Стоя на коленях и широко раздвинув ноги, он опустил ягодицы на пятки и обхватил член правой рукой. Ему не хватало, как большинству мужчин-бет, простого трения рукой до семяизвержения, чтобы выплеснуть жар настолько, чтобы почувствовать удовлетворение. Чтобы потратить хоть немного больше энергии, глядя на телефон, освещающий промежность Ихёна, Лю начал двигать бедрами.

Ихён втолкнул еще один палец в анус. Лю облизнул губы, наблюдая, как вход без какого-либо сопротивления мягко растягивается, принимая палец.

[У, мм... хыык....]

Его стон стал ниже, переходя во всхлипывания.

Осторожно раздвинув два пальца внутри, Ихён потерся ягодицами о простыню. Из отверстия, растянутого в широкий овал, потекла мутная молочно-белая смазка. Сжав левый кулак так, что ногти впились в плоть, Лю рухнул верхней частью тела на матрас.

Он хотел вогнать свой беснующийся член в узкую плоть Ихёна и трахать его так, чтобы сломать кровать. Казалось, все тело сковано тесными цепями.

Желание входить в тело Ихёна, превращающегося в омегу, жажда слияния со своим Диди — слово «похоть» было слишком слабым, чтобы описать это чувство. Оно казалось таким же жизненно важным, как инстинкт дышать. Словно он умрет, если не сможет прикоснуться.

Ему хотелось крепко обнять это тело и толкаться внутрь часами, всю ночь напролет. Он хотел тереться членом о внутренние стенки, сладко плавящиеся от смеси обильного предэякулята, огромного количества спермы и собственных выделений Ихёна; хотел снова и снова входить в сцепку, заставляя его извиваться. Даже если в голове всё смешается, останутся одни инстинкты, и он превратится в того самого альфу, которых презирал, — если это ради Ихёна, ему было всё равно.

Слушая стоны Ихёна, который, казалось, мучился, уткнувшись лицом в матрас, Лю несколько раз провел ладонями по лицу.

— Ихён-а... тяжело? Попробуй подвигать пальцами, внутрь и наружу... как я делал, м? Тебе надо скорее кончить, тогда станет легче...

[Хыы, х... нет... внутрь, хочу внутрь... Хочу, чтобы Ави это сделал... не хочу так... потрись об меня... хочу узел... Ави, сделай это...]

После этого бреда, полностью лишенного рассудка, Ихён выронил телефон. Экран бессмысленно транслировал потолок, но влажные звуки проникновения и стоны, похожие на рыдания, продолжались.

— Ихён-а... прости меня... я... я настоящий подонок...

[Кун... Ку-ун... хаа, ы, Ави....]

Казалось, Ихён зовет его не из-за сексуального возбуждения, а потому что попал в беду или опасность, и от этого Лю сходил с ума. Член был на грани разрядки, но в то же время сердце щемило от боли.

Где-то за экраном Ихён, похоже, достиг пика: какое-то время слышались лишь слабые, тягучие стоны, то прерывающиеся, то возобновляющиеся.

Сжимая простыню и бессмысленно двигая бедрами в пустоту, Лю тоже кончил следом, но ни физически, ни эмоционально не почувствовал облегчения.

Это был их третий секс по телефону. Каждый раз Ихён представал всё более откровенным и сексуальным, заставляя терять голову, но посреди всех грязных слов и развратных кадров, которыми они дразнили друг друга, и даже в момент оргазма, больше всего он всегда желал объятий и поцелуев.

Ему хотелось просто обнять и поцеловать его. Хотелось ответить на каждое желание Ихёна. Хотелось убрать волосы с его лба, пока он мелко дрожит и хватает ртом воздух после оргазма, и долго чувствовать, как спазмируют его внутренности.

Сжимая член, который даже после разрядки не опал, Лю лежал ничком и отрешенно смотрел на кольцо на левой руке, перебирая его пальцами.

— Скучаю.

И в этот раз это было не столько признанием Ихёну, сколько словами, сорвавшимися с губ сами по себе, потому что чувства переполнили сердце через край. Неизвестно, услышал ли этот шепот Ихён, который сейчас, вероятно, вяло елозил по простыням в послевкусии оргазма.

Он поднял телефон, молча смотревший в потолок, и поставил его на бок так, чтобы камера снимала его лицо, лежащее на подушке. Неизвестно, как давно он смотрел в экран, но Ихён, лежа на боку на подушке, глядел на него через объектив.

— Тебе понравилось?

Ихён слабо улыбнулся мокрым от пота лицом. Вид у него был растерянный: он не мог сказать ни «да», ни «нет». Это было лицо человека, чье тело всё еще переполнено неутоленной страстью, жаждущего его прикосновений.

— Внутри всё еще подрагивает, да?

Услышав это, Ихён, словно почувствовав отклик внизу, прикусил губу и опустил взгляд. Затем, будто пытаясь сменить тему, он убрал прилипшие к лицу волосы и с лукавой улыбкой спросил:

[Как думаете... сколько раз сегодня вы еще это сделаете?]

Он притворялся, что рассудок вернулся к нему после разрядки, но в его голосе всё еще слышалась дрожь. Лю, лежавший щекой на простыне, оперся на локоть и приподнялся. Подперев голову рукой и запустив пальцы в волосы, взлохмачивая их, Лю притворился, что задумался, прикусил нижнюю губу и, прищурившись, уставился в пустоту.

Экстра-глава 08

<Экстра-глава 08>

— Хм... Сегодня больше не буду.

[Ложь.]

Лю провел пальцем по экрану, оглаживая лицо Ихёна, который насмешливо рассмеялся с выражением полного недоверия. Неважно, если он воспримет это как шутку. Нет, скорее, Лю даже надеялся, что тот не осознает всей глубины его одиночества. Достаточно того, чтобы он знал ровно столько, сколько нужно для подтверждения их чувств.

— Мы встретимся уже через несколько дней, так что с сегодняшнего дня я планирую воздерживаться.

[Эм... Думаю, не стоит. Я больше не буду дразниться. Это может быть вредно для здоровья...]

Глядя на Ихёна, который, видимо, испугавшись шквала страсти, что обрушится на него после нескольких дней воздержания, напрягся и принялся всерьез его переубеждать, Лю захотелось расцеловать даже экран телефона. Он лишь удивлялся тому, как естественно жаждет тех проявлений любви, над которыми раньше насмехался, считая их детскими и чересчур показными.

Вместо того чтобы признаться, что даже мастурбация теперь кажется ему мазохистским подтверждением отсутствия любимого и совсем не приносит удовольствия, он, пересилив смущение и неловкость, вытянул губы трубочкой.

[...]

Поняв, чего от него требуют, Ихён уткнулся лицом в подушку и какое-то время тихо хихикал. Лю знал, что ведет себя несвойственно, но раз уж решил быть инфантильным, то не сдавался и ждал. Ихён, все еще с улыбкой на лице, повернулся к экрану, закатил глаза и прочистил горло, словно раздумывая, сделать это или нет. Затем он вытянул губы, приблизился к камере и, громко чмокнув, отстранился.

Видимо, смутившись, он с каким-то стоном на мгновение исчез с экрана. Слыша, как он смеется в подушку, Лю тоже трясся от смеха. Он понимал, что они ведут себя глупо, но оправдывал себя и Ихёна тем, что в отношениях на расстоянии в 9000 километров можно закрыть глаза на подобную долю ребячества.

— Заранее предупреждаю: я не дам тебе спать всю неделю. Нет, даже если Со Ихён уснет, я продолжу, — заявил он вернувшемуся на экран Ихёну капризным, как у ребенка, голосом.

Цифра 9000 километров была для Лю скорее эмоциональной проблемой, нежели физической. Это оказалось мучительнее, чем он предполагал, но он всегда старался выражаться так, чтобы Ихён воспринимал это лишь как тоскливую грусть, свойственную отношениям на расстоянии. По сравнению с теми временами, когда ему приходилось на выходных летать в Париж и обратно, чтобы лишь тайком взглянуть на него, эта боль была счастливой, похожей на сон и стоящей того, чтобы её терпеть.

• ПАРИЖ •

Совместная работа проходила в формате своеобразной эстафеты.

Не имея никакого предварительного плана, Ихён первым подошел к холсту и, используя мастихин для создания грубой текстуры, покрыл всё полотно темно-синим цветом. Затем Бен разместил на нем, словно коллаж, графически обработанное фото облаков в ночном небе. Казалось, будто они с самого начала договорились о теме: индиговая глубина моря и ночное небо гармонично сочетались, устремляясь в одном направлении.

Снова перехватив инициативу, Ихён закрашивал места стыка фотографии и фона, создавая объемные облака с помощью гессо и красок, стирая границы между снимком и живописью.

Поскольку фотография Бена была напечатана на специальном холсте методом ультрафиолетовой печати, поверх нее можно было писать маслом. Ихён усмехнулся про себя, подумав, что это, вероятно, самая современная художественная техника из всех, что он пробовал.

Когда он только осторожно решился снова начать рисовать, он и помыслить не мог о совместной работе, да еще и в смешанной технике. Ведь тогда у него не было уверенности даже в том, сможет ли он вообще снова писать картины.

«Ещё до того, как ты узнал о «трансформации», ты знал, что должен поехать в Париж».

Слова Лю, сказанные в машине на дождливом побережье Восточного моря, были верны. Нельзя было отказываться от шанса, добытого собственными силами, и довольствоваться комфортом в созданных им границах только из-за страха физического расставания. Подсознательно он это понимал, поэтому, вероятно, и не рассказал ему о предложении «The Hands», прикрываясь тем, что обсуждение все равно не изменит его решения.

Объятия первой любви были уютными.

В безусловном принятии и понимании Лю он чувствовал, что получает компенсацию за прошлое. Защита человека, обладающего жизненным опытом и уверенностью, проверенной этим опытом, имела силу, отличную от той связи, которую можно разделить со сверстниками. Если бы Лю тогда не подтолкнул его, действуя немного напролом, тот прежний Ихён даже не подумал бы о том, чтобы снова начать рисовать.

Но прошлое, в котором не было его вины, нельзя было восполнить за его счет. Этого даже не следовало пытаться делать.

Приостановив работу кистью и распрямив спину, Ихён подошел к столу у двери. Он немного прибавил громкость на Bluetooth-колонке, стоявшей в студии, потянулся и сделал глоток остывшего кофе.

В просторной Г-образной общей мастерской, кроме Ихёна, был только один человек, занимавшийся скульптурой. В тишине, где не было слышно ни шагов, ни звука поднимаемых и опускаемых инструментов, звучала только музыка. Возможно, коллега, работавший за поворотом в невидимой отсюда части зала, уже ушел к себе в комнату.

Кофе уже остыл, но Ихён обхватил кружку руками, словно пытаясь согреться, и обернулся к работе, над которой только что трудился.

Холст размером 250 на 180 сантиметров был самым большим из всех, с какими Ихёну доводилось работать. Но поскольку стиль не требовал детальной прорисовки, само заполнение такого пространства не вызывало трудностей.

Однако, если бы он работал в своей обычной манере в одиночку, такой размер потребовал бы огромной ментальной и физической концентрации и затрат. Опыт смелого заполнения пространства мастихином был новым, но эта работа также помогла выявить собственные недостатки. Ему хотелось стать выносливее и глубже изучить сочетания цветов.

Пока что он хотел не придерживаться застывшего стиля, а естественно отражать в картинах свои перемены. Даже если критики назовут его любителем, не имеющим собственного почерка (и такие, кто смотрел на Ихёна с неодобрением из-за этого, действительно были).

Не пытаться что-то передать или насадить смысл, а концентрироваться только на ритме, который задают объектив и кисть в каждый конкретный момент — это было единственным правилом, которое установили Бен и Ихён для этой работы.

Отказаться от замысла или плана заполнения полотна и полагаться лишь на чувствительность кончиков пальцев — такой метод был невозможен для Ихёна времен начала его пребывания в «The Hands». Тогда он считал, что только тщательное предварительное планирование и безошибочное воплощение задуманного являются проявлением уважения, искренности и серьезности по отношению к искусству. По словам коллег, это был период монашеской строгости.

Ихён помнил тот решающий поворотный момент, когда стало возможным вот так, без сомнений, естественно переносить себя настоящего на холст.

Как спортсмен, приходящий на тренировку в одно и то же время независимо от погоды и самочувствия, в тот день Ихён спустился в мастерскую как обычно. Следуя рутине — делать наброски или этюды, пока не появится особый план, — он выбрал холст и сел перед мольбертом. Просто чтобы размять руки, с легким сердцем.

Размер холста, смешивание красок на обернутой пленкой деревянной палитре, выбор подходящей техники. Ничто не вызывало мучительных раздумий, всё шло без заминок, словно по идеальному плану. Он чувствовал себя танцором, свободно владеющим телом, или певцом, управляющим голосом как инструментом.

Словно секс с Лю, когда рушились все запреты и рамки усвоенной социализации, даруя освобождение и свободу, — именно в таком состоянии полного погружения, верности лишь текущему моменту и самому себе, был создан «Colorful Ghost».

И пока он рисовал это, он понял, что пришло время снова встретиться с ним, что он сам этого хочет.

Так же, как не нужно особого озарения, чтобы почувствовать голод или сонливость, так же, как не нужна сила, чтобы бутон зрелой розы распустился. Совершенно естественно.

Ощущение ясности, словно смыло весь осадок, не оставляя сомнений в выборе, осталось не в голове, а в теле — на ладонях, щеках, губах и где-то еще глубже. Это было не временное явление, которое исчезнет, а опыт, ставший частью его самого.

Ихён поставил кружку, снова взял кисть и опустился на колени перед холстом. Он смог отложить кисть только спустя время, за которое альбом Джеффа Бека «Blow By Blow», впервые услышанный им в офистеле Джу Хана, успел проиграть еще раз.

Звуки музыки, казавшиеся бесконечно далекими в разгар концентрации, постепенно возвращались. Как раз начиналось вступление последнего трека «Diamond Dust» (рассказывая об этом совпадении Лю по телефону, Ихёну пришлось постараться, чтобы не выглядеть слишком взволнованным).

Спустя еще минут тридцать, закончив уборку, Ихён покинул общую мастерскую на втором этаже. Он не планировал задерживаться, но, пропустив ужин и увлекшись завершением работы, выбрался оттуда лишь спустя семь часов. Среди коллег были те, кто по вдохновению запирался в студии часов на двадцать, но для Ихёна это было редкостью. Осознав, сколько времени прошло, он почувствовал, как силы покидают тело.

— Со Ихён.

Ихён, собиравшийся ступить на лестницу, ведущую на третий этаж, схватился за перила и посмотрел вниз на лестничную площадку. Ю Ни в удобной одежде — джинсах и плотном клетчатом жакете — поднималась по ступеням с маленьким букетом цветов. Похоже, она только что возвращалась со свидания.

— Какими судьбами? Ты был в мастерской до самой поздней ночи?

Экстра-глава 09

<Экстра-глава 09>

— Ага. Сегодня закончил совместную работу с Беном.

Заметив его взгляд на цветы в ее руках, Ю Ни с видом благодетельницы протянула букет Ихёну, предлагая понюхать.

Бледно-розовые кустовые розы «зана». Именно такие цветы украшали террасу, когда Лю делал ему предложение.

Ихён склонился к скромному букету: никакой особой упаковки, просто свернутая в рулон прозрачная пленка, перевязанная лентой у основания обрезанных стеблей.

С лица Ю Ни не сходила улыбка, пока она рассказывала, как Мишель купила их во время свидания: они проходили мимо цветочного магазина в метро, и там как раз была распродажа перед закрытием.

— Приятно пахнут.

— Правда? Говорят, эти цветы сохраняют красивый цвет даже после сушки, так что я хочу попробовать их засушить.

Внешние лепестки цветов, остававшихся нераспроданными до самого конца, уже слегка увяли, но внутри бутоны были все еще свежими. Глядя, как Ю Ни осторожно касается мягких лепестков, Ихён невольно вспомнил о Лю.

Поводы вспомнить о нем были самыми разными, но когда это случалось в такой неожиданный момент, заставая его врасплох, справляться с тоской было особенно трудно.

— Слушай… У тебя, часом, нет жара? Лицо красное, да и взгляд какой-то мутный.

— Мм? Не знаю даже. Может, просто спать хочу? — Ю Ни отвела руку Ихёна, которой он тер глаза, убрала челку и приложила ладонь к его лбу.

— Да у тебя жар. Кажется, довольно сильный, ты не чувствовал? Видимо, переусердствовал с работой.

— Нужно было закончить сегодня, чтобы не сбивать график выставки.

— Один день погоды бы не сделал, ну что за трудоголик. Теперь-то ты сможешь нормально отдохнуть?

— Ага, выпью лекарство, отосплюсь, и все будет в порядке. Так что, нуна…

— А?

Ю Ни, глядя на Ихёна, который не решался заговорить и лишь потирал перила, сморщила нос, словно догадавшись, в чем дело, и хлопнула его по плечу.

— Поняла, директору ничего не скажу.

— Ничего серьезного, просто небольшой жар, но раз он не может видеть меня лично, то будет зря волноваться… — Он старательно оправдывался, не желая, чтобы их отношения выглядели слишком уж драматичными, но Ю Ни, похоже, и не думала его дразнить. Возможно, она сама стала снисходительнее, так как и ее роман был у всех на виду.

То ли потому, что ему сказали про жар, но, вернувшись в комнату и приняв душ, он действительно почувствовал ломоту в теле. Хотелось просто рухнуть в постель, поленившись даже достать лекарства, но он не мог пренебрегать здоровьем, помня о человеке, который будет изводиться от беспокойства.

Он достал комплексное средство от простуды из аптечки на полке над раковиной и проглотил две таблетки, как рекомендовалось на упаковке. Едва сев на кровать, он тут же откинулся назад и рухнул на спину, чувствуя, как силы покидают ноги и поясницу.

— ...

Лежа поперек кровати со свешенными ногами, Ихён вертел в руках телефон. Он открыл мессенджер и пролистал переписку с Лю за сегодня. В основном это были обыденные отчеты о прошедшем дне или пустые, порой даже детские разговоры, но, перечитывая их в конце дня, он улыбался. Ощущение того, что у них роман — причем трепетный роман на расстоянии — постепенно накапливалось в этом окне чата.

В Сеуле было раннее утро. Если бы «Фантом» работал в обычном режиме, Лю в это время только готовился бы к выходу, но сейчас, вероятно, он поздно проснулся и только начинал свой день.

Не хотелось будить его, если он еще ворочался на границе сна и яви, но после недолгих колебаний Ихён коснулся иконки вызова.

[Закончил работу?]

Звонок соединился мгновенно, словно его ждали. Ихён, не вставая, прикрыл глаза тыльной стороной ладони и беззвучно рассмеялся. Судя по чистому голосу, он, к счастью, проснулся уже давно.

— Да. Я уже у себя в комнате.

[Голос… Кажется, сел.]

— Эм… Наверное, это от усталости. Сегодня я работал дольше обычного.

[Тогда тебе нужно скорее ложиться спать.]

— Да, спать хочу. М-м… Наверное, просплю очень долго, — медленно произнес он, потирая глаза рукой.

[Я не буду переживать, если ты не напишешь, так что не волнуйся и выспись как следует.]

Сказанное им — «не волнуйся о том, что я буду волноваться», — показалось забавным, и Ихён, слабо улыбнувшись, повернулся на бок. Лю заботливо предлагал ему поскорее лечь спать, но завершать разговор не хотелось.

— Чем вы занимались?

Этот вопрос мог прозвучать небрежно или дежурно, но когда он обращен к любимому человеку, он становится проявлением внимания.

Лю в мельчайших подробностях отчитался: из-за странного сна день у него начался немного раньше обычного, и чтобы развеяться, он приготовил себе полноценный английский завтрак с двумя панкейками, которые только что доел, и теперь пьет кофе.

Похоже, он ждал похвалы за собственноручно приготовленный завтрак, поэтому Ихён сказал ему несколько одобрительных слов. Такие моменты, когда разница в возрасте становилась незначительной, а привычные роли старшего и младшего менялись местами, тоже были частью ощущения того, что они действительно в отношениях. Представив сгорбившегося над столом Лю и себя, гладящего его по волосам, Ихён тихо рассмеялся, стараясь, чтобы тот не заметил.

— Панкейки, которые вы готовили, директор, были вкусными.

[Когда мы увидимся в этот раз, я напеку тебе сколько захочешь.]

— Хочу скорее вас увидеть.

[...]

В телефоне повисла короткая тишина, после чего раздался мягкий, утешающий голос:

[Потерпи еще один день, и послезавтра мы увидимся.]

Ихён рассмеялся, ведь обычно именно ему приходилось так отвечать на слова Лю о том, что тот скучает. Подтянув ноги на кровати, Ихён уткнулся лицом в подушку. Веки тяжелели, но хотелось еще послушать его голос. То ли от слабости, то ли еще почему, но у него даже возникло несвойственное ему желание покапризничать. Однако если разговор затянется, Лю может заметить его состояние. Не хотелось давать ему повод для беспокойства в начале дня. Послезавтра он прилетит сюда, и если до тех пор сосредоточиться на восстановлении, то можно будет скрыть, что он немного приболел.

— Я пойду спать. Хорошего дня.

[Спокойной ночи. Пусть я тебе приснюсь.]

Разговор закончился смехом над шуткой Лю, который нарочито понизил голос до приторных нот.

В отличие от Сеула, где начиналось утро, здесь царила глубокая, тихая ночь. Тихо было и в квартире, и в переулке за окном.

Ощущение того, как в тишине сознание затуманивается, а тело проваливается в матрас, было даже приятным. Это чем-то напоминало моменты, когда он попадал под воздействие феромонов. Казалось, он вот-вот уснет, но на душе было как-то неспокойно. Натянув одеяло до плеч и закрыв глаза, Ихён протянул руку к полке у изголовья.

Среди нескольких книг, которые он недавно читал, кошелька, наручных часов, ключей и других повседневных мелочей он нащупал черный кожаный футляр, лежавший рядом с рамкой с рисунком, подаренным Суки Ким, взял его и снова лег.

Во время видеозвонков каждый раз, когда левая рука Лю мелькала на экране, взгляд Ихёна притягивало кольцо. Он никогда не говорил об этом Лю, но вид кольца, сияющего на длинных прямых пальцах, дарил странное удовлетворение, насыщая чувство собственничества и желание обладать, о наличии которых он даже не подозревал.

Нет, он и раньше замечал за собой эти странные порывы по отношению к нему. Просто Лю сам давал ему столько любви, что не было нужды требовать или навязывать что-то, и потому не было повода проявлять эти чувства.

Возможно, только сейчас у них с Лю начинался настоящий роман. Это не значит, что глубина чувств была лишь в начальной стадии.

Любовь, созревшая внутри, и сфера романтических отношений, как способа выражения и обмена этой любовью, на первый взгляд кажутся одним и тем же, но могут действовать раздельно. Удивительно, что хотя они уже глубоко укоренились в жизнях друг друга, формат их романа мог напоминать отношения только что начавших встречаться влюбленных.

Это был не тот дисбаланс, когда, концентрируясь на партнере с пугающей скоростью, отбрасываешь все остальное; не та слепая тревожность, когда, перепрыгивая все этапы, жаждешь лишь глубокой связи… Это были отношения, где хотелось знать даже о мелочах повседневной жизни, где осторожно проявлялась ревность, где стремление утолить собственнический инстинкт уступало желанию стать верным и понимающим спутником, ради чего он охотно подавлял себя и сдерживался... В этот раз у них был именно такой роман.

Лю хотел приезжать чаще. Именно Ихён ограничил его визиты до одного раза в месяц, сказав, что не стоит ломать привычный уклад жизни ради отношений. В основном терпеть удавалось, но иногда было очень тяжело.

«Если ты вдруг захочешь меня увидеть — просто скажи, и я сразу примчусь, несмотря ни на что».

Иногда хотелось наплевать на установленное им самим правило «раз в месяц» и, воспользовавшись тем старым обещанием, позвать его. Искушение было тем сильнее, что он знал: стоит только сказать, что он хочет его видеть, и Лю тут же прилетит. Отношения с Лю делали жизнь здесь более яркой, чем раньше, но и причиной более глубокого одиночества была пустота от его отсутствия. Физическая боль от невозможности коснуться и обнять в каком-то смысле была куда острее и отчетливее, чем умозрительная.

На самом деле, Ихён видел его во сне чаще, чем рассказывал ему. И о том, что иногда в этой комнате он в одиночестве подолгу смотрит на кольцо в коробочке, он тоже не мог ему рассказать.

Ихён закрыл крышку футляра, но так и не смог положить его на место — сон сморил его. Прощание Лю с пожеланием присниться было лишь шуткой, чтобы рассмешить, но Ихёну хотелось, чтобы хотя бы сегодня это стало заклинанием.

Экстра-глава 10

<Экстра-глава 10>

[Через три дня я уезжаю во Флоренцию. Решение было принято две недели назад после примерно месяца осторожных обсуждений.

В семье намеренно создают радостную атмосферу, словно я отправляюсь в отпуск, говоря, что Флоренция, ставшая столицей Королевства Италия, должно быть, оживленный город. Но они, проводя время за чаепитием за столиком у озера в саду английского поместья и полагаясь лишь на новости из-за моря — причем только на те, что трактуют в позитивном ключе, как им удобно, — совершенно не способны разглядеть истинную суть перемен.

Даже если со мной обращаются как с инструментом, перевозя, словно багаж, в поездах и экипажах, им уже не угнаться за моим чутьем политической обстановки, которую я кожей ощущаю здесь, на материковой Европе.

Объединение Италии еще не вступило в фазу стабильности; из-за эксплуатации южных регионов экономика городов повсеместно приходит в упадок, накапливаются недовольство и ропот. Следует признать, что сейчас в Европе нет безопасных городов, и это касается не только Флоренции.

По всей Европе не прекращаются переговоры, разрывы отношений и войны, нагнетая тревогу, но, помимо этого, среди людей витает странное возбуждение и ожидание, заставляя воздух буквально дрожать. Трепеща от предчувствия грядущих грандиозных перемен, которые перевернут все с ног на голову, люди — особенно угнетенные классы — в тайниках души все же жаждут этого.

Всё меняется. За исключением меня, моего клана и аристократов, заботящихся лишь о сохранении своего авторитета и богатства, весь мир готов и полон решимости броситься в волны перемен.

Но на этот раз я не стану молчать и покорно вверять свою шею в их руки.

Я получил сведения, что семья хозяев Эриха бросила особняк и бежала в сторону Королевства Богемия, где находится родной дом хозяина. Информация была получена издалека, поэтому в ней нельзя быть уверенным до конца, но высока вероятность, что в такой критической ситуации они не смогли бы передвигаться, взяв с собой всех слуг, коих насчитывалось около пятидесяти человек. Скорее всего, большинству слуг сунули по несколько монет и отпустили на все четыре стороны, чтобы сократить масштабы побега.

Если речь идет об Эрихе, то, даже столкнувшись с необходимостью самому добывать еду и кров, он без колебаний выбрал бы свободу, едва представилась такая возможность.

Однако неизвестно, куда он направился, покинув группу. Может быть, он тоже пытается навести справки обо мне?

Даже не имея возможности платить большие суммы за информацию, слухи, циркулирующие среди простого люда на улицах, порой оказываются быстрее, ближе к реальности и полезнее, чем сведения, за которые аристократы платят деньги.

Если он услышал о моем нынешнем путешествии, то, быть может, мы сможем встретиться во Флоренции? Узнав новости о семье его хозяев, трудно подавить эту надежду.

Однако новая встреча — не единственное, что делает любовь совершенной. Невозможность быть вместе не означает, что я перестану любить его. Пусть время, которое мы провели вместе, — лишь мгновение в масштабах всей жизни, мне не нужно тратить целую жизнь, чтобы понять: он — моя единственная любовь.

Как же сильно изменил меня и мою жизнь даже этот мимолетный союз. Это любовь, сотворившая перемены, сравнимые с тем, как если бы в камне запульсировала кровь. Нельзя считать это лишь временной лихорадкой, ссылаясь на скоротечность времени.

У меня нет страха перед провалом плана. На душе уже спокойно, а решимость тверда настолько, что мне даже жаль себя прежнего: почему я не мог решиться на это раньше и влачил жалкое существование, строя из себя унылую жертву?

Я больше не буду безучастно наблюдать, как они уничтожают мою человечность и эксплуатируют меня. Я не стремлюсь стать героем, вершащим судьбу. Но если нельзя изменить всё коренным образом, я остановлю этот замкнутый круг, пусть даже придется разорвать его, отсечь всё лишнее.

Во Флоренции можно будет получить более точные сведения, касающиеся Австрии. Возможно, удастся найти человека, который за плату разузнает о местонахождении Эриха. Теперь я даже хочу, чтобы эти две недели пролетели как можно скорее.

Я словно слышу крик Эриха, призывающий меня выжить, где бы я ни был. И если он желает моего спасения, я буду цепляться за жизнь изо всех сил. Но теперь я сделаю это не из покорности, а по собственному выбору, как часть стратегии в ожидании удобного случая.

Его запах нисколько не выветрился. Жар крови, жаждущей его, всё так же силен. У меня не было ни малейшего страха, что его чувства остыли или что воспоминая обо мне и моем запахе стерлись из его памяти. Для такого пессимиста, как я, это само по себе было чудом.

Я уверен в этом так, словно он шепчет мне на ухо о своих чувствах и подтверждает их своим запахом. Если причина тому — особая связь между Диди и мной, то я больше не буду проклинать то, что родился в таком теле.]

Почувствовав, как горячая жидкость стекает из глаз к вискам, он открыл глаза. Он лежал в своей комнате в студии «The Hands» и смотрел в потолок. Тело ломило так, словно он прорвался сквозь стену времени, перенесясь в реальность из какого-то момента прошлого. Пришлось полежать так некоторое время, чтобы вернуть чувство реальности и унять эмоции.

Кажется, ему снился сон об Эрихе и его Призраке, но подробности не вспоминались. Судя по слезам, с которыми он проснулся, сон продолжался до самого пробуждения, но память о нем была начисто стерта.

И все же эмоции, нахлынувшие до боли в груди, остались живыми, заставляя сердце щемить. Видел ли он во сне их последнюю встречу? Хотелось вспомнить хотя бы это, но никаких зацепок не осталось, словно кто-то намеренно удалил воспоминания.

Ихён повернул голову на тихий звук перелистываемой страницы. В поле зрения попала спина человека, сидевшего, прислонившись к кровати. Он помнил, что приходила Ю Ни, чтобы дать ему суп и лекарство. Но это была точно не Ю Ни.

Широкие плечи, длинная крепкая шея, красивые волосы, четкий профиль, видимый под углом.

Это казалось настолько нереальным, словно сон продолжался, словно фотографию из прошлого наложили на настоящее.

Затаив дыхание, он смахнул влагу с глаз. Осторожно выпростав руку из-под одеяла, он кончиками пальцев коснулся его волос. Лицо, которое вызывало трепет совсем иного рода, тут же повернулось к нему, и на губах появилась обеспокоенная улыбка.

— Проснулся?

— Я… так долго спал?

Голос, севший из-за жара и молчания, был совсем хриплым.

Лю должен был прилететь в четверг вечером. Последний раз они созванивались около полуночи среды по парижскому времени, перед тем как Ихён уснул. Если предположить, что Лю прилетел по расписанию, получалось, что Ихён проспал минимум 40 часов. Хоть он и говорил, что может проспать долго, и чувствовал себя так, словно прожил целую жизнь и очнулся после невероятно долгого сна, но проспать 40 часов подряд он вряд ли мог.

Отложив книгу и полностью повернувшись к нему, Лю нежно погладил Ихёна по волосам. Он был в простой черной футболке без рисунка. Было непонятно, сколько времени он уже здесь провел.

— Я прилетел на день раньше.

— Разве вы не должны были посетить поставщиков кофейных зерен вместе с хёном?

— Это не настолько срочное дело, чтобы его нельзя было отложить.

Лю накрыл своей правой рукой левую руку Ихёна, лежащую поверх одеяла, а другой рукой, которой только что перебирал его волосы, погладил щеку, проверяя температуру.

— Всего один день… Я бы потерпел…

— Это исключение, только в этот раз. Впредь такого не повторится.

Лю сжал переплетенные пальцы, сказав, что жар должен спасть еще немного, и предложил отложить злость до полного выздоровления. Но Ихён и не собирался злиться. Раз уж они решились на отношения на расстоянии по его инициативе, он не хотел нарушать баланс в жизни Лю по таким причинам. Он злился не на него, а скорее на себя. Он ведь больше всего следил за здоровьем, чтобы не заставлять его волноваться... Было досадно.

— Давай сначала поешь. Я сварил кашу. Нужно только разогреть.

— Яичную кашу?

Вспомнив кашу с морковью и цукини, которую Лю готовил ему в тот день, когда у него случилась гипервентиляция в его доме, Ихён задал вопрос, и Лю, смущенно улыбнувшись, кивнул. Казалось, сейчас смотреть на эту улыбку было полезнее для здоровья.

— Я поем чуть позже. Сначала хочу еще немного посмотреть на вас и послушать ваш голос…

Лю на мгновение замешкался, но, зная лучше кого бы то ни было желание Ихёна сначала прочувствовать их встречу, не стал настаивать на еде.

— Почему вы сидите на полу?

Хотя удобного дивана, чтобы присесть, тут и правда не было.

— Поднимайтесь сюда.

— Я увидел тебя спустя месяц и еще десять дней, так что лежать на одной кровати рядом и сдерживаться… Разве я создавал у тебя впечатление такого святоши?

«А? Разве я был с тобой так сдержан?» — словно спрашивал он, легонько, не больно, прикусив палец Ихёна, который держал в руке, и добавил с наигранной обидой.

Ихён слабо усмехнулся. А затем, крепче сжав переплетенные пальцы, мягко потянул его к себе. Они не виделись больше месяца, и сейчас они были вместе. Не нужно было объяснять словами или умолять взглядом, насколько сильно они хотели коснуться друг друга.

— Тогда… не сдерживайтесь.

Экстра-глава 11

<Экстра-глава 11>

— ...

Из-за лихорадки он думал, что наверняка выглядел ужасно, но, возможно, именно из-за жара желание быть с ним пересиливало смущение.

Лю, глядя на лежащего Ихёна сверху вниз, отвернулся, взъерошил свои волосы и пробормотал озадаченным голосом:

— Это нечестно. Ты же знаешь, я не могу сопротивляться твоим феромонам.

— Я ведь еще не умею их контролировать. Я не специально... так что это честно.

Его защитная стена, которую никто не мог разрушить. Осознание того, что лишь феромоны Ихёна могут свободно преодолевать её и сбивать Лю с толку, заставило чувство собственничества и жажду обладания зашевелиться в нём.

Хотя сам Ихён еще не чувствовал своих феромонов, он уже научился до некоторой степени различать их влияние на Лю и на себя. Особенно наблюдая за реакцией партнера во время близости, он отчетливо видел, как под воздействием его феромонов Лю теряет контроль, рассыпается и в итоге оказывается полностью во власти желания обладать им.

Дело не только в сексуальном влечении. Лишь феромоны Ихёна способны довести его до такого состояния.

Ихён смотрел на него снизу вверх, прямо, не отводя глаз, пожалуй, даже немного дерзко. Лю же, искоса поглядывая на него и покусывая нижнюю губу, хмыкнул, вздохнул и забрался на кровать. Даже скрип дешевого матраса, просевшего под весом мужчины, заставил напрячься.

Кровать была полутораспальной, но для двух взрослых мужчин места было маловато. При росте Лю за 190 сантиметров и в длину запаса почти не было. Казалось, стоит ему вытянуть ноги, и пальцы коснутся металлической рамы в изножье.

Осторожно сократив расстояние и придвинувшись вплотную, он просунул руку под шею Ихёна и обнял его за плечи. Ощутив, как собственное твердое, горячее тело прижимается к боку Лю, Ихён вздрогнул, словно от холода. Приняв это за озноб, Лю, словно испугавшись, поспешно натянул одеяло повыше.

— Я скучал по вам.

Повернувшись к лицу Лю, который лег на бок, глядя на него, Ихён прямо выразил свои чувства.

Говорить «скучаю» — это всегда была прерогатива Лю. Одни люди изливают чувства в словах, другие — наоборот. Ихён боялся произносить это по телефону, опасаясь, что вслед за этим польются капризы и жалобы.

Лю долго молчал, поглаживая плечо Ихёна и внимательно изучая каждую черточку его лица.

— ...Прости.

Понимая, почему тот извиняется в ответ на признание в тоске, Ихён покачал головой.

Если бы он хотел, чтобы Лю жил рядом с ним, смиренно, как кающийся грешник, он бы изначально не принял его обратно. И он не проявлял снисхождения с позиции сильного, ставя условия вроде «посмотрим, как ты будешь себя вести впредь». Дело даже не в истинном смысле прощения, просто он не верил, что отношения, построенные на таком дисбалансе, могут быть успешными. Нельзя было портить еще и будущее.

Ихён вытащил руку из-под одеяла и обхватил лицо Лю, на котором читалось страдание. Глядя, как тот, словно беззащитный зверь, трется щекой о его ладонь, он поцеловал его. Пересохшие от жара губы издали сухой, щекочущий звук и неохотно оторвались друг от друга.

От одного поцелуя взгляд Лю тут же потерял спокойствие и потемнел. Ихён понял, что того возбудил густой аромат, поднимающийся от его груди и шеи.

Наклонив голову и следуя за губами Ихёна, Лю прижался к ним сильнее. Ихён отвернулся, избегая языка, пытавшегося раздвинуть его губы, но Лю перехватил его подбородок и, лизнув нижнюю губу, сказал:

— Не уворачивайся. Я чувствую только запах феромонов.

— ...

Договорив, Лю тут же жадно втянул в себя нижнюю губу Ихёна.

— М-м, ах... м-м...

Ощутив эту желанную, ноющую боль, Ихён повел плечами и приоткрыл рот. Приняв чужой язык, он словно осознал, насколько горячо у него внутри. Он с силой притянул Лю за плечо, а затем сплел свой язык с языком партнера, который заполнил весь его рот.

Потребовалось совсем немного времени, чтобы отбросить легкую неловкость и сомнения после долгой разлуки и начать безумно исследовать друг друга, соприкасаясь влажной плотью.

Они знали, что поцелуй — это прямой обмен феромонами, действующий как команда, способная вознести друг друга на пик возбуждения.

Запах Лю, по которому Ихён скучал не меньше, чем по его теплу и прикосновениям, проникал не только в нос, но и во все тело, пробуждая чувства. И это не было односторонним процессом.

Представив, что его собственный запах оказывает на Лю такой же эффект, Ихёну стало еще жарче.

— Х-х. М-м... ах...

Другая рука Лю, поглаживая грудь и живот, скользнула под футболку. Он задрал ткань, коснулся голой кожи и провел ладонью по груди, слегка надавливая. От этого трения соски тут же сжались и затвердели.

Лежа на боку и наполовину накрыв тело Ихёна своим, он просунул колено между его ног, прижимаясь всем телом еще плотнее. Левая нога Ихёна отъехала в сторону, и бедро Лю потерлось о его пах. Член Лю, упирающийся чуть ниже бока, уже затвердел. Горячее, словно пар, тепло проникало сквозь его спортивные штаны и тонкую пижаму Ихёна.

От множества одновременных ощущений Ихён вмиг потерял самообладание и, оттолкнув его язык, судорожно глотал воздух. Лю смотрел на него сверху вниз с близкого расстояния, так близко, что их носы почти соприкасались, его взгляд был слегка затуманен. Казалось, каждый его выдох состоял из частиц аромата.

Не разрывая контакта тел, он перебрался на Ихёна сверху. Движение было плавным.

Затем он опустился ниже, забрался под одеяло и коснулся языком соска.

— А-а-а... ах, ох...

Ихён, покусывая тонкую кожу на тыльной стороне ладони, другой рукой обнял его за шею.

Лю, захватив губами не только сосок, но и ореолу, и кожу вокруг, посасывал и покусывал, одновременно ритмично подаваясь бедрами вверх, лежа между ног Ихёна. Медленно, создавая гибкие волны движения.

Член придавливался и терся о его широкую грудь и упругий верх живота. Это давящее, почти удушающее ощущение было приятным. Поясница Ихёна выгнулась, грудь сама собой потянулась к потолку. Согнув колени и широко раздвинув ноги, Ихён терся членом в такт толчкам его груди.

Голову заполнил багровый туман. Из-за действия феромонов и жара сознание затуманилось вдвое сильнее обычного.

— М-м-м, ах. Мм...

Он покусывал и посасывал кожу вокруг ореолы, слегка надавливая, а затем начал быстро щекотать ее острым кончиком языка. Эту странную вибрацию, от которой набухшая плоть подпрыгивала вверх-вниз, было трудно вытерпеть.

Ихён выпустил изо рта руку и запустил пальцы в волосы на затылке Лю. Охваченный желанием, чтобы его снова сильно засосали, он ерзал бедрами и отталкивался пятками от простыни.

— Щ-щекотно... мне это не нра...

Точнее, это не то чтобы не нравилось, просто он не знал, как иначе выразить свои чувства. Не то чтобы ему было неприятно, просто он ощущения были слишком сильные, и такая ласка, от которой пальцы на ногах сами собой поджимались, была мучительнее сильного давления.

Из-под одеяла на него глянул Лю, закатив глаза. Невозможно было отвести взгляд от его возбужденного лица, пока он языком толкал и сгибал в разные стороны затвердевший сосок.

— А феромоны Со Ихёна не говорят, что им «не нравится»?

— Ах!

Он сложил губы маленьким кружочком и с чмоканьем втянул в себя только твердый комочек соска.

— А... а...

Сила втягивания была такой мощной, что казалось невероятным, что это делают одни губы, словно выжимая сок. Острая, головокружительная боль пронзила тело. От сильного наслаждения, которое мгновенно сняло щекотку и заставило плечи сжаться, Ихён, обнимая его голову, выгнулся и затрепетал.

— Б-больно...

Казалось, кожица слегка содралась. Когда Лю отстранился, с шумом выпустив сосок изо рта, тот был таким красным и возбужденным, что ощущалось легкое жжение.

Пока Ихён, приподняв голову, невольно разглядывал свой сосок, Лю, оставаясь лежать на нем, потянул свою футболку за ворот со спины и стянул ее через голову. От одного вида его обнаженного торса в паху стало еще тяжелее, а сзади появилось ощущение влажности.

— Мм... х-х...

Ихён перехватил запястья Лю, когда тот потянулся вниз, чтобы стянуть пижамные штаны, и они немного поборолись. Чтобы показать белье, намокшее не спереди, а сзади, нужно было, чтобы рассудок помутился еще сильнее.

Лю, словно скользя, поднялся по животу и груди, уткнулся губами в шею Ихёна, осыпая ее мелкими поцелуями, и двинулся выше. Он легонько, не больно, прикусил кожу на скуле, покрыл поцелуями щеку и, наконец, накрыл его губы своими.

— Мм. М-м-м...

Глотая его слюну и аромат, вливающиеся вместе с языком, Ихён издал стон где-то в глубине горла. Сила, с которой он удерживал руку Лю, пытавшуюся мягко, уговаривающе стянуть пижаму, постепенно ослабевала.

Экстра-глава 12

<Экстра-глава 12>

— ...

Вытянув руку как можно дальше, Лю стянул пижамные штаны до середины бедер Ихёна и широко провел ладонью поверх трусов, перекосившихся на бедрах. Большая рука с сильной хваткой погладила член, а затем скользнула глубже. Ощупывая и надавливая на область вокруг ануса прямо через ткань, он проверял, насколько там влажно.

Ихён снова попытался схватить его за руку, чтобы остановить, но Лю накрыл его губы своими, вливая в поцелуй еще больше аромата.

— Ха-а... х-х...

Ихён не мог не сдаться перед умелой лаской, которая так разнообразно воздействовала на самую чувствительную плоть. Все равно, как бы он ни сопротивлялся телом, скрыть феромоны, как сказал Лю, было невозможно.

Феромоны Лю тоже накатывали волнами, становясь гуще. Его бурно растущее возбуждение и страсть превращались в аромат и передавались Ихёну. Оба не могли ничего утаить.

Смирившись, Ихён ответил на поцелуй, поглаживая его обнаженные плечи и мускулистые предплечья, которых так давно не касался. Игриво переплетаясь влажными языками, они смотрели друг другу в глаза.

— Ты и на экране хорош, но... вживую лучше. Вживую в сто раз красивее.

С этими словами, глядя на Ихёна глазами, более влажными, чем язык, Лю всем весом навалился на него. Ихён понял, что тот борется с возбуждением, которое трудно контролировать, и с действием феромонов.

Крепко прижавшись губами, словно ставя печать, он отстранился и полностью раздел Ихёна снизу. Затем, завозившись под одеялом, он подложил свою футболку под ягодицы Ихёна. В отличие от его кровати в 601-й, на кровати Ихёна не было покрывала.

Стянув спортивные штаны и оставшись полностью обнаженным, он просунул руку под поясницу Ихёна и слегка приподнял его. А затем, нашарив второй рукой, положил штаны поверх футболки.

— Будет... много течь.

Ухмыльнувшись вспотевшим лицом, сказал он. Рукой, которой он расправлял штаны и футболку, чтобы не давили, он слегка коснулся ложбинки между ягодиц Ихёна, где уже скапливалась и текла смазка.

— Мм-м....

Лишь от того, что он приподнимал его ягодицы и готовился к последствиям предстоящего секса, с губ Ихёна сорвался слабый стон. Тело задрожало так, что Ихён невольно закрыл рот рукой.

Чтобы тело Ихёна не остывало, в отличие от прошлого раза, все происходило под одеялом. Даже это делало момент более тайным, отчего пересыхало во рту.

Непрерывно глядя на Ихёна беспокойным взглядом, он, тем не менее, не спешил. Не пытался разом компенсировать все время разлуки.

— Х-х... у-у....

Просунув руку между ягодиц Ихёна, он широко потер ладонью вокруг влажного ануса. Обильно смоченной рукой он обхватил член Ихёна и одним движением провел от основания до самого верха.

— Одеяло запачкается, так что просто...

Беспокоясь, что одеяло испачкается потом и выделениями, Ихён попытался откинуть его, но Лю был непреклонен.

— У тебя жар, нельзя. Если испачкается, я сразу поменяю.

Опершись рукой с внешней стороны руки Ихёна и наклонившись, он покачал головой. Согнув колени и широко разведя бедра, он прижался нижней частью тела, словно обхватывая бедра Ихёна с обеих сторон.

Ихён не то чтобы переживал из-за того, что придется спать под грязным одеялом... Думая об этом, он все же не хотел тратить время на споры. Он уже вошел в ту стадию, когда такие проблемы казались ничтожными.

Ноги Ихёна легли на бедра Лю, и самые сокровенные места плотно прижались друг к другу без зазора. Судорожно выдохнув, Ихён, используя спину Лю как опору, скрутил в кулаке край одеяла, поднявшегося треугольником.

— Кровать... кажется, не выдержит.

Лицо Лю, который пару раз качнул бедрами, словно проверяя, было серьезным. Кровать с хлипкой металлической рамой скрипела и стонала даже от слабого давления.

— Если делать как обычно, соседи сбоку и снизу все услышат.

В тусклом свете единственной маленькой настольной лампы он с озадаченным видом посмотрел на стену.

Сглотнув и отпустив одеяло, Ихён обвил руками шею Лю и сам слегка качнул бедрами. Он больше не мог терпеть прижатый к промежности неестественно толстый и твердый, горячий ствол. Он начал потихоньку тереться о него своим пахом, промежностью, измазанной смазкой. Лицевые мышцы Лю, глядевшего на него сверху, дрогнули.

— Ха-а....

Вскоре он с мучительным стоном уткнулся лицом в плечо Ихёна.

— Не знаю, получится ли... но я буду двигаться только у входа, а потом выну.

Он потянулся рукой вниз и обхватил свой член. Направляя головку, он поцеловал Ихёна.

— Ты же знаешь, что будет с нами обоими, если я продолжу. Соседями дело не ограничится.

Ихён не мог не согласиться. После начала полноценного проникновения и трения Лю становился почти невменяемым, словно впадал в гон. Возможно, он подчинялся феромонам даже сильнее, чем при обычном гоне. Если не вмешаться физически, силой, он не мог остановиться, пока не дойдет до сцепки и семяизвержения. Альфа в гоне на этом бы и закончил, но он был Призраком в состоянии возбуждения, вызванного феромонами Диди. Его узел неизбежно включал в себя и трансформацию.

Ихён тоже, словно омега в течке, странным образом жаждал сцепку и становился смелее в действиях. Если они начнут жадно набрасываться друг на друга, не желая отпускать, то наверняка перестанут думать о грязном шуме, который услышат вокруг. К тому же звукоизоляция в квартирах «The Hands» была хуже, чем в 601-м.

Кровь, инстинкты и все тело выли, требуя глубочайшего слияния с Лю, но оставалось только последовать его предложению.

Ихён медленно погладил Лю по руке и кивнул. Головка, кружившая у входа, начала мягко проникать внутрь.

— У-у-у... хм....

Стон Ихёна, словно жалоба на тупую боль, походил на низкий, тихий плач. Как только головка коснулась полностью размокшего и податливого ануса, этот плач резко стал выше и оборвался. Ихён зажал рот рукой и широко раскрыл глаза.

Облизнув губы, Лю наклонился ниже и успокаивающе поцеловал тыльную сторону ладони Ихёна.

Сердце бешено колотилось. Толщина и жар головки, раздвигающей нежную слизистую, его присутствие, погружающееся в густую смазку внутри тела, ощущались слишком отчетливо.

— Х... хык.

Но проникновение не пошло глубже. Как только головка вошла до точки стимуляции простаты, его рука уперлась во вход ануса. Чтобы случайно не войти глубже, он обхватил член посередине.

Движения начались тихо и осторожно.

Толчки Лю были невероятно аккуратными по сравнению с его обычной звериной страстью. И все же матрас и пол скрипели с задержкой. Хотя шум пока был в пределах нормы, при каждом звуке они встречались взглядами и замирали. Так как это было не обычное жилье, как 601-я квартира, они нервничали сильнее.

Необходимость контролировать тело и сдерживать стоны из-за ограничений места, наоборот, обостряла чувствительность. Казалось, член Лю, входящий и выходящий, оставляет четкие следы на внутренних стенках.

Каждый раз, когда его бедра толкались вперед после отхода назад, рука, сжимающая член, с глухим стуком тормозила у входа. Желая проглотить его глубже, туда, где можно полностью отдаться власти феромонов, Ихён в то же время находил эту ограниченность и остановки необычными.

Он изнывал от нехватки. Желая втянуть его глубже, вход сам собой сжимался. Но Ихён не мог объяснить, откуда берется это странное, острое удовольствие, сжимающее тело.

Глубина проникновения была меньше обычной, но даже так он двигался рывками. Это воздержание, призванное сдержать срыв, наоборот, сводило Ихёна с ума.

— Х-х, у... х-хык

— Хочешь, чтобы я потерся внутри?

Возможно, Лю принял барахтанье Ихёна с зажатым ртом за недовольство и неудовлетворенность. Он нахмурился, словно извиняясь, и снова спросил:

— Тебе не нравится так?

Ихён покачал головой, отрицая. С трудом оторвав руку от рта, он обнял его за шею.

— Куну... тяжело.

Когда он напряг живот, чтобы говорить как можно тише, внутренние стенки невольно сжали член Лю. Тот резко втянул воздух, словно получил сильный удар в низ живота.

— Ох, тяжело. Кажется, я умру.

Его торс накрыл грудь Ихёна. И, увлажняя ушную раковину горячим языком, он зашептал:

О том, как мягко открыт анус Ихёна, даже когда он ничего не делает. О том, как восхитительно он, хлюпая от влаги, засасывает его.

О том, что он хочет убрать руку, которая им мешает, загнать член до упора, пока лобковые волосы не вожмутся в его вход, и бешено трясти бедрами, не заботясь, узнают об этом все в здании или нет.

Слушая его признание, в котором он словами пытался выплеснуть то, что не мог сделать действием, Ихён зажмурился и крепко обнял его за шею. Каждый раз, когда он шептал непристойности и ласкал ухо языком и губами, внутренние стенки содрогались.

— Феромоны — это одно... но твой запах сегодня сильнее обычного, так что я правда... хочу сделать с тобой что-нибудь этакое.

— Что... Вы хотите... сделать....

— ...

Подняв голову с плеча, он посмотрел на Ихёна вблизи. Толстая головка, которая до этого лишь неглубоко входила и выходила, с хлюпаньем надавила глубоко внутрь. Словно собираясь засунуть внутрь и руку, сжимающую член, он, не имея возможности войти дальше, не отстранялся, а продолжал давить всем телом.

Медленно моргая, словно под гипнозом, он ответил на вопрос Ихёна:

— Хочу сделать сцепку.

— Сделайте.

При шепоте Ихёна он сглотнул сухую слюну и облизнул нижнюю губу. В месте их соединения одновременно хлынули смазка Ихёна и предсеменная жидкость Лю. Каждый раз, когда Лю двигал бедрами не вперед-назад, а из стороны в сторону, растирая внутренности, избыток смешанных жидкостей с хлюпаньем вытекал наружу.

Экстра-глава 13

<Экстра-глава 13>

Ощущение густой жидкости, стекающей по промежности, как и всегда, сексуально возбуждало Ихёна не меньше, чем непосредственное трение от проникновения. Ихён обвил ногами талию Лю и тонко, словно всхлипывая, застонал.

— Сделать это? Внутри Со Ихёна... заставить всё трепетать от сцепки?

— Угу... я хочу этого. Это… я хочу чего-то более возбуждающего…

Ихён тут же кивнул, отвечая искренне, а Лю, выплюнув полное муки ругательство, снова уткнулся лицом в шею Ихёна. Осыпая его горячими поцелуями и крепко обнимая, он давил головкой на простату Ихёна и тёр ее, но так и не убрал руку, сжимающую собственный член.

Но они не могли заниматься сексом так всю жизнь. Это было так же невозможно, как секс без сцепки между омегой в течке и альфой в гоне.

Ихён постепенно начинал осознавать власть феромонов — то, что беты могут понять теоретически, но не могут прочувствовать кожей или разделить это чувство. Другую часть себя, которая действовала уже давно, но которую он не осознавал.

Поудобнее перехватывая член рукой, скользкой и полностью мокрой от смазки, он успокаивающе прошептал:

— Когда поправишься... обязательно сделаем сцепку в 601-й.

— Х-х, хы-ы, хык... сейчас...

— Или в следующий раз пойти в отель? Пойдем в отель, держась за руки, и попросим номер с самой лучшей звукоизоляцией?

Представив ситуацию, о которой говорил Лю, они оба тихо рассмеялись и прижались друг к другу лбами. Но смех длился лишь мгновение.

— Я хочу сейчас. Сейчас хорошо...

То ли из-за жара, то ли из-за грустного сна перед пробуждением, Ихён, хоть и понимал, что просто капризничает, полагаясь на сдержанность Лю, вопреки обыкновению продолжал его торопить. И все же в глазах Лю не было ни тени упрека, наоборот, они были полны нежности.

Поцеловав капризные губы, Лю одной рукой крепко сжал тонкий прут изголовья кровати над головой Ихёна, напоминающий тюремную решетку. И отстранился, пока головка полностью не вышла наружу.

— У-у, м-м... ах...

Когда же головка, замершая у самого входа, снова резко толкнется внутрь? Ихён, дрожа от предвкушения, замотал головой.

— Кх...

Он зажал рот рукой, когда Лю резко вошел в него одним движением — ровно до того места, где его рука преграждала путь. Лицо Лю, на которое он смотрел широко раскрытыми глазами, блестело от пота. Тот вытер пот, потеревшись лицом о вытянутую руку, державшую прут кровати.

Без предупреждения последовали быстрые толчки: полный выход наружу и резкий удар внутрь до упора в руку. Под этим безумным напором Ихён брыкался ногами, сбивая одеяло.

— Не могу дать Со Ихёну то, чего он так хочет...

— Мм. М-м-м. Мм.

— Я и правда... никудышный... парень.

— Ха-а, хык. Ах!

Его умелые движения бедрами — короткие, мощные удары по простате и отход назад — посылали по всему телу электрические разряды. Не в силах больше сдерживать нахлынувшее удовольствие, Ихён убрал руку и застонал.

— Со Ихён, тише.

Предупредил он сдавленным голосом. Чтобы не съезжать вверх под напором, Ихён вытянул руку, ухватившись за прут кровати, а второй снова зажал рот.

Глаза Лю, смотревшего на него сверху вниз, лихорадочно блестели. Влажный язык несколько раз облизнул губы, словно в предвкушении. Возможно, вид Ихёна, который даже во власти наслаждения сдерживал стоны и пытался сохранить рассудок, возбуждал его по-особенному.

Отодвинув подбородком руку Ихёна, он грубо протолкнул напряженный язык ему в рот. Рот был заполнен языком, так что Ихён не смог бы выпустить стон, даже если бы захотел.

— Мм. М-м-м. Мм.

Движения бедрами стали еще интенсивнее. Чтобы кровать тряслась хоть немного меньше, он старался двигаться не вертикально, а как можно более горизонтально, вбиваясь в тело Ихёна.

Боясь укусить его, Ихён напряг губы и изо всех сил сосал его язык. Одной рукой он обнимал его за шею, другой сжимал прут над головой. От чрезмерного сдерживания на глазах выступили слезы. Но, похоже, сопротивление наслаждению усиливало ощущения так же сильно, как и полная отдача ему.

Экстра-глава 14

<Экстра-глава 14>

В кафе, расположенном недалеко от «The Hands», собралось около десяти человек. Среди них были и те, с кем Лю познакомился на прошлой рождественской вечеринке, как Бен или Джун, и те, кого он видел мельком, когда околачивался вокруг «The Hands», и совершенно незнакомые лица.

Так или иначе, это были коллеги и соседи Ихёна, делящие с ним повседневную жизнь, и поскольку Лю присутствовал здесь в качестве его возлюбленного, оценка его личности неизбежно повлияла бы и на Ихёна. Для Лю эта встреча не могла не быть волнительной.

После того как со стола убрали блюда из яиц и блинчики, приготовленные из местных продуктов, которыми все слегка подкрепились, и началась настоящая попойка, разговор естественным образом зашел о работах, представленных на сегодняшнем предварительном открытии выставки.

— Новая работа Ихёна получила хорошие отзывы, вы, должно быть, гордитесь им? — спросил кто-то у Лю с мягкой улыбкой.

Это была художница, которой очень шли короткие дреды; она создавала инсталляции из переработанной бумаги.

Оглянувшись на сидевшего рядом Ихёна, Лю скосил глаза на свой бокал с вином.

— И как галерист, работавший с ним, и как возлюбленный... конечно, да. Несмотря на то, что отзывы не только положительные, он не теряет равновесия и продолжает творить. Даже это... я считаю очень крутым.

— Выходит, это вы открыли талант Ихёна? А, сначала влюбились в его работы?

Сверкая любопытными глазами за роговой оправой очков, в разговор вступил парень из Малайзии. Он был одет стильно, как это популярно сейчас у молодежи. Это был тот самый человек, который сразу после знакомства с Лю достал телефон и спросил, есть ли у него аккаунты в соцсетях.

— Я бы не сказал, что открыл его... Скорее, Ихён сам пришел ко мне? Я увлекся им еще до того, как узнал, что он рисует, так что работы не были причиной... Но я полюбил его картины еще до знакомства с ним самим, так что это не совсем неверно... Хм, если подумать, нас связали довольно сложные совпадения.

Даже самому Лю его слова показались слишком слащавыми. Лю потер уголок рта и неловко усмехнулся. Обернувшись, он увидел, что Ихён, покраснев до ушей, быстро опустошает бокал с вином. Привычка пить быстрее, когда он нервничает или смущен, осталась неизменной. Осознав, что хорошо знакомая ему привычка никуда не делась, Лю вдруг почувствовал облегчение и нежность.

Он тайком взял Ихёна за правую руку под столом, отчего тот вздрогнул, напрягся и заметно огляделся по сторонам. Каждая такая реакция казалась очаровательной, поэтому Лю сжал его руку чуть крепче, прежде чем отпустить.

— Как слащаво!

Услышав это ворчание, явно осуждающее и направленное в его адрес, Лю повернул голову. Это бормотал себе под нос Джун, который сидел с недовольным лицом, почти не притронувшись к еде и только потягивая вино.

— Роман между арт-дилером и художником — дело нередкое. Учитывая специфику отношений, если все сложится удачно, они могут стать партнерами, которые лучше всего понимают друг друга и в личной жизни, и в работе. А еще говорят, что если совпадения повторяются, то это судьба.

Бен увел разговор в другое русло, спасая атмосферу, которая чуть было не стала неловкой. Он сказал это, грубовато взъерошив короткие волосы Джуна, а тот начал сопротивляться, пытаясь вырваться из-под его руки. Наблюдая за ними, Лю поднес бокал к губам и неопределенно улыбнулся.

На самом деле, эта встреча не была запланирована.

Вечеринка по случаю предварительного открытия, состоявшаяся в субботу, за два дня до официального открытия в понедельник, в отличие от прошлой рождественской вечеринки, на которой присутствовал Лю, началась ближе к вечеру и закончилась к ужину. Это было благопристойное мероприятие, сосредоточенное исключительно на представлении работ.

Видимо, сожалея об этом, после мероприятия несколько человек решили собраться вместе. В основном это были те, кто часто проводил время в общей гостиной на втором этаже «The Hands». Из-за их настойчивых приглашений Лю и Ихён поддались общей атмосфере и случайно присоединились к ним.

Поначалу все держались вежливо и сохраняли некоторую дистанцию по отношению к Лю, который был посторонним и к тому же возлюбленным их коллеги. Но по мере того, как алкоголь ударял в голову и настроение поднималось, разговор становился все более оживленным и смелым. Это был также результат того, что Лю первым разрушил стену отчуждения и пошел на контакт. Его простота и общительность, безусловно, были попыткой поддержать репутацию Ихёна.

Кто кого «закадрил» первым? Кто первым признался?.. и так далее. В любой культуре вопросы к парам мало чем отличались.

При каждом новом вопросе Ихён с смущенным видом тянулся к вину, а Лю проявлял искренность, в определенной степени удовлетворяя их любопытство, но оставляя слишком личные моменты за кадром.

— «Закадрил» первым я, а особого признания как такового не было, наши отношения просто развивались естественным образом.

Хотя он ответил спокойно, почти по-деловому, реакция окружающих почему-то была невероятно бурной.

— Раз Ихён интроверт, вы, наверное, переживали, когда он уезжал так далеко.

— Хоть он и интроверт... но это не единственная черта Ихёна. Я верил, что он сможет хорошо адаптироваться и сосредоточиться на работе. В отличие от меня, он человек с крепким внутренним стержнем.

— А... это значит, что разлука далась вам, Лю, тяжелее, чем Ихёну? — кто-то истолковал ответ Лю в шутливом ключе. Но это было не так уж далеко от истины, поэтому Лю не счел нужным поправлять.

— Да и расстояние было немаленьким. Вы не были против?

— Вы специально не приезжали в начале, чтобы он привык?

Следующий вопрос посыпался еще до того, как был закончен ответ на предыдущий.

— Перестаньте... так мучить его.

Ихён, который до этого лишь смущенно терпел неловкость ситуации, решил, что с него хватит, и вмешался. Его лицо уже успело раскраснеться. Больше из-за опьянения, чем от смущения.

— Если спросить тебя, ты все равно уходишь от ответа. Не знаешь, что чем больше скрываешь, тем любопытнее становится? — колко заметил парень из Малайзии.

— Ихён надул губы. Кажется, он пьян.

Кто-то сказал это со смехом в голосе, и Ихён, яростно потирая лицо ладонями, попытался отрицать.

— Когда он пьян, делает все, что ему говорят, но вот от разговоров о парне умудряется увиливать, — добавил кто-то.

— Он не тот человек, который стал бы выдумывать несуществующего парня, так что мы даже начали думать, уж не встречается ли он с какой-нибудь знаменитостью, о которой нам знать нельзя.

Казалось, людям нравилось видеть Ихёна в замешательстве. Не со зла, а скорее в шутку, с оттенком дружелюбия. Лю без труда уловил, что, по крайней мере, собравшиеся здесь люди хорошо относятся к Ихёну.

Более того, он не мог не заметить взгляды некоторых, которые попеременно смотрели то на его левую руку, то на левую руку Ихёна.

Можно было догадаться, какие подозрения и фантазии они строили, видя отношение Ихёна, который говорил, что у него есть парень, но избегал конкретики, и кольцо, надетое только на руку одного из них.

Поглаживая большим пальцем кольцо на безымянном пальце, Лю сжал тонкую ножку бокала. Почувствовав сухость во рту, он собирался поднять бокал, когда сидевший рядом Ихён понизил голос и обратился к нему:

— Простите. Они все слишком... назойливые, да?

— Да брось, это пустяки...

— Жаль, что нет Ю Ни. Она задерживается.

Ю Ни, которая была не художником, а сотрудником административной команды, должна была присоединиться к ним после того, как закончит уборку после мероприятия. Лю, слегка взяв Ихёна за подбородок и заставив посмотреть на себя, покачал головой, когда тот оглянулся на вход.

— Если бы здесь была Пэк Ю Ни, мне пришлось бы отвечать на вопросы в разы хуже этих. Она хоть и мягка к Со Ихёну, но меня не щадит.

— ...

Ихён на мгновение замолчал, закатил глаза и кивнул в знак согласия. Его чрезмерно серьезное выражение лица было милым. Как и говорили люди, он, похоже, немного опьянел. Глядя на его слегка растерянное лицо, на котором все реакции были медленнее обычного, у Лю вырвался смешок. Когда он постучал указательным пальцем, которым держал его за подбородок, по кончику носа Ихёна, тот зажмурился и широко улыбнулся. Улыбка была такой заразительной, что сердце болезненно сжалось и сильно забилось.

Стоило осознать, что он видит лицо Ихёна не через экран телефона или ноутбука, а вживую, как сердце снова отозвалось. За последние несколько дней, пока они были вместе, это повторялось не раз. Им пришлось снова расстаться еще до того, как они успели в полной мере насладиться временем после разлуки, а ведь встреча была такой долгожданной.

Пальцы, словно танцуя, постукивали по лицу Ихёна и направились к губам. Когда он слегка ущипнул приоткрытые губы, Ихён тут же широко распахнул глаза. Другие, возможно, даже не поняли бы смысла этого жеста, но его паническая реакция, словно их застали за чем-то интимным, была так типична для Ихёна.

Рукой, которая только что сжимала его губы, он начал теребить мочку его уха и наклонился еще ближе.

— Хочу поскорее остаться вдвоем.

— ...

Ихён прикусил нижнюю губу и опустил глаза. Он сцепил руки и перебирал пальцами.

— Осторожнее с феромонами.

Лишь спустя долгое время Ихён смог тихо произнести это предостережение.

— Угу.

Вопреки ответу, Лю не отстранился от плотно прижатого к нему тела.

Экстра-глава 15

<Экстра-глава 15>

Он специально навалился всем весом, положив голову на плечо Ихёна. Из-за этого корпус Ихёна наклонился, и, чтобы удержать Лю, ему пришлось практически обнять его за плечи. Хотя это была всего лишь шутливая выходка, она также являлась жестом интимной близости, который не позволили бы себе люди, не состоящие в отношениях. Этого было достаточно, чтобы вызвать неодобрительный гул компании.

— Эй. Вы двое. Может, уже отлипнете друг от друга?

Кто-то пару раз постучал по столу, выражая недовольство. Лю, который до этого полностью опирался на Ихёна, выпрямился и с невинным видом, будто ничего не произошло, оперся локтями о стол.

Он уже собирался поднять бокал с вином, когда девушка с дредами осторожно задала вопрос:

— Кстати... Даже если вы галерист, разве вы не ревнуете, когда видите, что ваш возлюбленный работает над совместным проектом с кем-то другим?

Это был меткий вопрос. Поставив бокал обратно, Лю слегка усмехнулся. И оглянулся на Ихёна.

Ихён, сжимавший наполовину наполненный бокал темного вина, смотрел на него с редким ожиданием в глазах. В них читалась надежда услышать ответ о том, что он ревнует к совместной работе или беспокоится о партнере по проекту... что-то в этом роде.

Это выражение лица говорило о чувствах, отличных от тех моментов, когда он расстраивался из-за проявлений ревности Лю во время телефонных разговоров. Эмоции, которые он сейчас проявлял, были настолько очаровательны, что Лю на мгновение захотелось заключить его раскрасневшиеся щеки в ладони и осыпать поцелуями.

Чтобы подавить этот порыв, Лю прикусил нижнюю губу. Вместо этого он кончиками пальцев нежно провел по лицу Ихёна от лба до подбородка. Поскольку прикосновения между ними продолжались, некоторые издали восхищенные вздохи с оттенком зависти, а другие начали улюлюкать. Похоже, сегодня придется смириться с ролью жертв их озорного любопытства.

Лю выпил вина и откашлялся.

— Я уверен, что, помимо любви к самому Ихёну, моя любовь к его работам и их понимание не уступают никому. Поэтому мне хотелось бы сказать, что я не ревную, и это было бы взрослой позицией... Но, честно говоря, это меня беспокоит. Ведь то единение, которое возникает в процессе совместного творчества, — это сфера, недоступная мне в отношениях с ним.

Это был краткий ответ, в котором он постарался быть максимально честным. Ихён не проявил никакой явной реакции, лишь снова отхлебнул вина. Лю легонько взъерошил ему волосы, пытаясь скрыть смущение.

— Ах. Зря спросила. Ответ настолько идеальный, что даже бесит.

Девушка с дредами покачала головой и откинулась назад, словно выходя из игры.

— С проверкой чувств покончено, расскажите теперь о минусах отношений на расстоянии. Говорят, из-за разлуки обижаешься на мелочи, начинаешь подозревать друг друга, если не удается быстро связаться. Да и проблему постели, честно говоря, нельзя игнорировать.

На этот раз вступил Бен. Он провоцировал Лю более прямолинейно, словно призывая побыстрее бросить этой публике желаемую наживку — трудности отношений на расстоянии, мелкие взаимные претензии — и покончить с этим. Но у Лю не было такого намерения.

— Не знаю, как у других, но у отношений на расстоянии есть свои плюсы. Из-за того, что мы в разлуке, чувства настолько трепетные, что большинство проблем вообще не воспринимаются как проблемы.

На этот раз Лю решил открыто продемонстрировать свои чувства. Бен, хоть и казался на первый взгляд язвительным, был человеком, с которым легко общаться. С ним Лю чувствовал себя немного свободнее. Лю хвастливо добавил:

— А постель — это совершенно ничтожная проблема по сравнению с тем, что здесь он строит свою карьеру.

— И такой человек в среду... — снова внезапно встрял Джун, саркастично пробормотав это себе под нос.

— А? Почему в среду? Что было? — малайзиец поправил очки в роговой оправе, проявляя любопытство.

Но Джун промолчал и не стал вдаваться в подробности насчет «среды».

Однако Ихён, поняв, о чем говорит Джун, покраснел до самых ушей. Видимо, осознавая, что лицо горит, он яростно потер его свободной рукой.

Среда была днем, когда Лю приехал сюда на день раньше запланированного. Хоть они и старались быть тихими, Джун, живший в соседней комнате, видимо, все же слышал звуки их близости, пусть и слабо.

Кто-то завел разговор о художнике из «The Hands», который расстался после отношений на расстоянии. Похоже, эту историю все хорошо знали. Воспользовавшись моментом, пока тема сменилась, Лю встал из-за стола, сказав, что выйдет покурить.

Лицо Ихёна, когда он снизу вверх посмотрел на него, кивая, казалось слегка облегченным. Видимо, он думал, что если хотя бы одного из них не будет, то и зловредность компании поутихнет. Ихён вовсе не был наивным для своего возраста, но в таких вопросах у него оставалась какая-то детская простота. Кажется, Лю начинал понимать желание компании немного подразнить его. Коротко улыбнувшись Ихёну, Лю вышел из кафе.

Температура была чуть выше пяти градусов, но это ощущалось не как холод, а скорее как прохлада. Прикурив под узким навесом, Лю обернулся и посмотрел внутрь кафе.

Ему пришло в голову, что их бурная реакция может быть связана именно с тем, что их коллега — это Ихён. Они, должно быть, предполагали, что Ихён в отношениях ведет себя сдержанно, скупо на проявления чувств и прикосновения, что у него так называемый «прохладный» стиль. Тем более высока была вероятность такого предположения, если Ихён сам все это время избегал разговоров о парне.

На улице, подернутой легким туманом, один за другим зажигались огни. Лю глубоко выпустил дым, чувствуя, как влажный холодный воздух касается кожи.

Он не мог не думать о ситуации, в которой оказался Ихён в прошлом, когда не мог рассказывать о своем парне. Воспоминания о моменте их воссоединения были отчетливыми. Чувство, когда по спине пробежал холодок от слов Ихёна о том, что коллега из соседней комнаты, приехавший из Гонконга, проявил к нему симпатию, тоже было свежим.

«Я сказал, что у меня есть парень. Подумал, что нужно провести черту. Я... солгал?»

Звание «парень», которым он его наделил, казалось особой честью, ради которой он готов был стараться всю жизнь. Ведь это звание подразумевало прощение Ихёна.

Он не желал ничего, кроме как быть принятым им и жить рядом с ним. Перед этим смыслом все ценности, к которым он стремился раньше, стали ничтожными. И сейчас было так же.

Опустошить себя и полностью вверить оценку своей ценности в руки другого человека. Это была смиренная жажда, которую он никогда раньше не испытывал.

Он чувствовал себя маленьким, неясным, одной из бесчисленных пылинок во Вселенной. Но это не было унизительно. Лю и сам не мог толком объяснить, как и почему это произошло.

Не потому, что он был уверен в прощении Ихёна. Скорее, возможно, потому, что был готов и полон решимости ждать Ихёна всю жизнь. Он совершил настолько серьезную ошибку, и Ихён был тем человеком, которого стоило ждать, даже заплатив такую цену.

Впервые ему пришлось терпеть неловкость перед посторонними, играя роль чьего-то возлюбленного. Он жил с мыслью, что ненавидит подобные вещи и никогда не встретит партнера, ради которого захотел бы взвалить на себя такое бремя.

Уж лучше жить одному, чем раскрывать кому-то свою ненормальную сущность Призрака. Ему было одиноко из-за его странной природы, но не потому, что ему нужен был кто-то, кто его поймет. Его самооценка не была настолько низкой, чтобы нуждаться в понимании других для облегчения одиночества.

Но теперь он больше не мог так высокомерно себя вести.

Даже если бы Ихён не был «Алмазной пылью» и он не совершил бы ошибку, изменив его, ему в конце концов захотелось бы раскрыть ему всего себя до конца.

Другие люди не имели значения. Благодаря пониманию и принятию одного-единственного человека одиночество, которое цепко держалось за него, словно часть его существа, рассеялось. Ни его сущность альфы, ни его сущность Призрака больше не казались чем-то чудовищным благодаря Ихёну.

Вместо этого осталась глубокая борозда боли, которую Ихёну пришлось пережить, чтобы простить и принять его. Теперь очертания этой раны стали им самим, жизнью, которую ему предстояло прожить. Событие, о котором он раньше даже не помышлял, стало поворотным моментом, изменившим направление его жизни.

Через стекло до него доносился приглушенный шум веселого смеха из кафе. Лю поднес левую руку с кольцом к губам, на которых играла слабая улыбка, и затянулся сигаретой.

— Директор!

Он повернул голову на знакомую корейскую речь. Со стороны входа в переулок у канала приближалась Ю Ни, махая рукой.

— Долго же тебя не было?

— Да, ну... разговорились с Мишель...

Она избегала его взгляда и бормотала что-то невнятное, выглядя более уставшей, чем обычно.

Заглянув через плечо Лю внутрь кафе, Ю Ни попросила угостить ее сигаретой. Она курила редко, не выкуривая и полпачки в год. Лю молча протянул ей пачку и, когда она сделала первую глубокую затяжку, спросил легко, словно между делом.

Экстра-глава 16

<Экстра-глава 16>

— Ты что, поссорилась с Мишель?

— ...

Ю Ни немного помолчала. Не похоже было, что она не хочет говорить. Наоборот, опустив плечи, она заговорила с таким видом, будто хотела излить душу кому-то, кому доверяет.

— Не то чтобы поссорились... Нет, может, и поссорились, не знаю.

Она грубо взъерошила свои короткие волосы, затем откинула их назад и затянулась сигаретой.

Она начала с того, что по мере того, как их отношения с Мишель становились глубже, они постепенно начали рассказывать друг другу о своих семьях. Она не могла вдаваться в подробности, но сказала, что отец Мишель давно страдает хроническим заболеванием.

— Он уже на пенсии, следит за здоровьем и сейчас чувствует себя хорошо... но всегда есть риск, что болезнь внезапно обострится или разовьется другое, более серьезное заболевание. Несколько дней назад она сказала, что если это случится, ей, возможно, придется вернуться в Англию, хотя бы временно.

Вероятно, Мишель рассудила, что раз их отношения стали серьезными и они дороги друг другу, будет правильным заранее обсудить возможные варианты развития событий.

Лю сделал последнюю глубокую затяжку уже догоревшей сигареты и повернулся, чтобы выбросить окурок.

— Когда мы виделись на выставке, я сказала ей, что если так случится, я поеду в Англию вместе с ней.

— ...

Лю, тушивший окурок в высокой напольной пепельнице, замер и обернулся к Ю Ни.

— А она категорически отрезала, что об этом не может быть и речи. Сказала, что ни за что не допустит, чтобы из-за нее пострадала моя карьера.

Затянувшись, Ю Ни выпустила дым и, немного помолчав, продолжила:

— Из-за этого мы немного повздорили. Тема не такая, чтобы обсудить её быстро и прийти к согласию, так что сегодня мы просто разошлись... Я не ожидала от Мишель такой реакции, поэтому на душе как-то... неспокойно.

Слушая голос Ю Ни, в котором сквозила горечь, Лю скрестил руки на груди и уставился в пол.

— Я ведь не имела в виду, что брошу карьеру и мечты ради того, чтобы быть с Мишель. В Англии тоже полно хороших галерей. Мишель для меня больше, чем просто возлюбленная — она меня вдохновляет и поддерживает. Хоть у меня и не богатый опыт в любви, я знаю, как трудно встретить такого человека. Карьера — не единственное, из чего состоит моя жизнь.

— Ты тоже дорога Мишель... поэтому она так и сказала.

Он не мог сказать иначе, так как понимал чувства и позицию обеих. Ю Ни, на мгновение сосредоточившаяся только на сигарете, тоже, казалось, понимала истинные намерения Мишель.

Она бросила взгляд на товары со скидкой, выставленные перед цветочным магазином на противоположной стороне улицы, и сказала:

— Когда я только приехала сюда и мне было трудно, Мишель во многом мне помогла. Это была не просто доброта, она дала мне почувствовать, что я не одна на чужбине. Если я не смогу быть рядом, когда Мишель тяжелее всего... я не знаю, в чем тогда смысл любви.

Последняя фраза, которую она неуверенно пробормотала, словно обращаясь к самой себе, произвела на Лю глубокое впечатление. Не в том смысле, что он услышал четкое определение любви. Такого определения и быть не может. Но вряд ли кто-то станет спорить с тем, что быть рядом в самые трудные моменты — это и есть любовь.

Лю, скрестив руки и перебирая пальцами кольцо, обдумывал её слова. Его взгляд упал на мужчину, который остановился и разглядывал витрину цветочного магазина.

Мужчина, державший в руке букет желтой мимозы, вдохнул аромат и расплылся в счастливой улыбке. Лю и Ю Ни стояли рядом и молча наблюдали за ним.

Мужчина расплатился и отошел от магазина, положив букет мимозы в корзину для покупок, которую держал в руке.

— Кстати, мне попало от Ихёна. За то, что нарушила обещание и рассказала вам, хотя мы договаривались молчать.

Внезапно сменив тон на бодрый, Ю Ни наклонилась и легонько толкнула Лю плечом. Лю виновато улыбнулся.

— Я понимаю чувства Ихёна... но если бы мой любимый человек заболел так далеко, а я бы об этом не знала, мне было бы очень обидно. Поэтому я вам и сказала. Хотя я не ожидала, что вы, услышав, что у него, похоже, просто ломота в теле, тут же соберете вещи и через три часа сядете в самолет.

Договорив, Ю Ни бросила на Лю косой взгляд.

— Мне тоже попало. За то, что перекроил расписание и сорвался с места из-за простой простуды.

Лю потер одной рукой другую и мельком глянул через стекло. Ю Ни весело рассмеялась. Затем, все еще улыбаясь, она опустила взгляд.

— Не знаю, кто из вас — вы или Ихён — был против того, чтобы он приезжал в «The Hands»... но сейчас вы снова ладите, как раньше, и я не хочу вмешиваться и давать советы... но, возможно, Ихён почувствовал облегчение, когда вы приехали. По крайней мере, мне так показалось.

— ...

Ю Ни, похоже, считала, что временное расставание Лю и Ихёна произошло из-за разногласий по поводу перехода в «The Hands». Это было совершенно неверное предположение, но оно было именно предположением, и сама она не была в этом уверена.

— Не принимайте слова Ихёна слишком близко к сердцу. Он по натуре такой, что не хочет, чтобы другие страдали из-за него. И старается не доставлять проблем близким людям.

Если бы в то время, в той ужасной ситуации, Ихёну пришлось ехать сюда одному, даже без Ю Ни, ему, безусловно, было бы гораздо более одиноко. Лю не собирался отмахиваться от слов других, утверждая, что только он понимает Ихёна лучше всех. Ю Ни и Ихён провели здесь вместе больше года, поддерживая друг друга. Так что к ее совету стоило прислушаться.

Лю, молча поджав губы, серьезно кивнул. Она ответила короткой улыбкой.

— В любом случае, сегодня я напьюсь. Я тоже злюсь на Мишель. Буду бунтовать.

Сделав это заявление, Ю Ни бросила окурок в пепельницу и первой скрылась в кафе. Шумное приветствие ее компании было слышно даже на улице.

У Лю не возникло желания немедленно влиться в эту теплую атмосферу. Он немного постоял, глядя в затылок Ихёна, который сидел среди людей и приветствовал Ю Ни, а затем отвернулся. Он решил выкурить еще одну сигарету перед тем, как зайти.

Когда он прикурил и медленно сделал первую затяжку, он почувствовал, как чьи-то руки обняли его за талию со спины. На губах Лю, державшего сигарету, сама собой расцвела улыбка.

— Почему... не заходите?

Чувствовалось, как Ихён старается говорить четко, преодолевая заплетающийся от алкоголя язык. А затем последовал тихий шепот: «Я ждал». От теплого дыхания Ихёна на шее у Лю побежали легкие мурашки.

— Тебе не холодно?

Спросил Лю, нежно поглаживая руки Ихёна и поворачиваясь к нему лицом. Он без сожаления бросил в пепельницу едва начатую сигарету и крепко обнял его обеими руками.

Ему было все равно, что там могут подумать или выкрикнуть люди в кафе. Эти несколько дней, когда он мог видеть, слышать и касаться настоящего Ихёна, были слишком коротки и драгоценны, чтобы оглядываться на других.

— Из-за работы родителей я в детстве тоже часто рисовал.

— ...

Он почувствовал взгляд Ихёна, который смотрел на него снизу вверх, упершись подбородком ему в ключицу. Наверное, на его лице читался вопрос: к чему этот разговор? Лю продолжил, не сводя глаз с разноцветных корзин у цветочного магазина.

— Лет до десяти кисти и краски были для меня привычными игрушками, и, хотя родители, возможно, необъективны, говорили, что у меня был талант.

— ...

— Наверное, зря я бросил, надо было продолжать. Или... не ограничиваться фотографией как хобби, а заняться ею серьезнее.

Только тогда Лю посмотрел на Ихёна сверху вниз. Тот, медленно моргая пьяными глазами, с серьезным видом внимательно слушал. Убрав одну руку с его талии, Лю убрал волосы со лба Ихёна.

— То, что ты работаешь с кем-то другим. Я ревную к этому гораздо больше, чем к тому, что ты рисуешь других людей или что другие владеют твоими работами. Со Ихён не очень любит... когда я ревную, но...

Когда Ихён перестал хмуриться и усмехнулся, Лю в наказание крепче сжал его в объятиях. И специально добавил легким тоном:

— Но у меня есть цель стать самым верным ценителем творчества Со Ихёна и идеальным партнером как в личной жизни, так и в творчестве... так что я справлюсь с этим чувством. Просто говорю, чтобы ты знал.

Разлука сделала Ихёна чувствительным к эмоциям Лю. Он не хотел доставлять беспокойство и всегда был осторожен, говоря о вещах, которые могли бы задеть Лю. Тот тоже вел себя так, но теперь он не хотел скрывать даже самые незначительные чувства. Даже если причина была в том, чтобы не волновать его. Он знал, что если откладывать разговор или просто молчать, даже не говоря неправды, это может привести к недопониманию. Уж лучше спорить по мелочам сразу, чем копить это в себе.

Пожилая женщина, проходившая мимо обнимающейся пары, встретилась взглядом с Лю и тепло улыбнулась. Лю, стараясь, чтобы Ихён не заметил, беззвучно улыбнулся ей в ответ и еще крепче прижал Ихёна к себе.

Ихён немного завозился в его объятиях и тихо сказал:

— Вы и сейчас, нет, с самого начала были моим идеальным ценителем.

— ...

Этот человек в его объятиях иногда умел лишить дара речи. Лю был тронут до такой степени, что удивлялся, как такое возможно.

Экстра-глава 17

<Экстра-глава 17>

Думая о данном Жаком Деррида определении прощения, о котором Ихён однажды рассказывал по телефону, Лю взъерошил ему волосы на затылке.

— Не будь ко мне так снисходителен. Что, если я начну наглеть?

Ихён, уткнувшись лбом в плечо Лю, рассмеялся. Тот факт, что вибрация от его смеха передается прямо ему, казался Лю чем-то особенным. Глубоко выдохнув, Лю обнял Ихёна за плечи и поцеловал около уха. Он чувствовал, как руки Ихёна сжимают его тонкий свитер на талии.

— Даже если кто-то поймет меня неправильно, даже если из-за таких взглядов мне станет страшно перед холстом... мысль о том, что хотя бы один человек увидит мою душу такой, какая она есть, придает мне... смелости рисовать то, что я хочу, без оглядки.

— ...

Хорошо, что они обнимались. Лю снова низко склонил голову и прижался губами к его щеке. Раскрасневшаяся от алкоголя щека была горячей, как в ту среду ночью, когда он мучился в лихорадке.

— Я знаю, что плохо выражаю свои чувства... Но, хм... дело не в том, что мне не нравится ваша ревность. Просто когда вы так говорите, мои чувства тоже приходят в смятение, и я начинаю скучать... это тяжело... поэтому я так реагировал.

Лю отстранил Ихёна от себя и заглянул ему в лицо. Тот был пьянее, чем когда-либо на памяти Лю, но явно изо всех сил старался донести свои мысли.

Ихён скучал так же сильно, как и он сам. Как Лю сделал «половинчатое» предложение, не желая ограничивать его свободу, так и Ихён, возможно, терпел разлуку, не желая мешать жизни и работе Лю.

Лю медленно покачал головой.

— Э-э, м-м... почему вы та-ак смотрите?

Ихёну стало трудно говорить четко, его речь снова замедлилась и стала смазанной. Лю прижался своим лбом к его лбу и улыбнулся.

— Просто так. Быть с тобой — словно сон, мне так хорошо.

Потеревшись кончиком носа о нос Ихёна, он накрыл его губы своими. Вспомнился их первый поцелуй на террасе во время вечеринки «The Face». Ихён, который растерялся и вспыхнул от одного поцелуя, и незнакомый ему самому он, потерявший обычное самообладание от такой неловкой реакции.

После нескольких легких касаний губ он приподнял подбородок Ихёна и поцеловал глубже. На губах Ихёна чувствовалась сладость вина. Было так уютно и тепло, что не хотелось отрываться.

Руки Ихёна, державшие его за талию, скользнули вверх по спине и обняли за плечи. Лю притянул его к себе еще ближе и попятился. Его спина коснулась стеклянной стены кафе. Сквозь тонкий джемпер просочился влажный холод, но ему было все равно.

Учитывая место, он не использовал язык. Он поочередно целовал сладкие верхнюю и нижнюю губы, и Ихён отвечал, обхватывая губы Лю своими. Сладкий звук соприкасающихся и размыкающихся губ щекотал уши.

Он несколько раз перехватывал его плечи, притягивая к себе, и после долгого поцелуя Ихён первым оттолкнул его в грудь. Опустив взгляд и прикрыв рот тыльной стороной ладони, он тихо сказал:

— Пойдемте внутрь. У вас нос... холодный.

— Ихён-а.

— ...

— Так не пойдет. Кажется, я сейчас высвобожу феромоны.

Ихён расслабил плечи и рассмеялся. Затем, легонько сжав кулак, толкнул Лю в грудь и отбежал на безопасное расстояние. Лю поймал его за запястье и притянул обратно. Прикусив нижнюю губу, чтобы сдержать смех, он снова обнял его за талию.

Лю наклонился, чтобы поцеловать его, а Ихён уворачивался, изгибаясь то в одну, то в другую сторону. Так они долго дурачились перед кафе. Они даже не замечали холода.

Когда они вместе вернулись в кафе, лица у обоих раскраснелись, а в руке у Ихёна был букет желтой мимозы.

***

— Ненадолго... всего на 2-3 дня.

Лю зашел в ванную и, оставив дверь приоткрытой на ширину ладони, негромко говорил по телефону. Засунув одну руку в передний карман незавязанного халата, он другой откинул волосы назад.

— Нет, теперь все нормально. Вчерашний предварительный показ тоже прошёл хорошо. Да. Так что... независимо от этого, я просто хочу отдохнуть еще 2-3 дня.

Управляющая Хан, услышав, что он собирается задержаться еще на несколько дней, принялась дразнить его, словно только этого и ждала. Лю, который долго препирался с ней, наконец, словно сдаваясь, прислонился спиной к кафельной стене. Волосы, которые он придерживал рукой, легко упали на лоб.

— Ха... ладно. Думай как хочешь и дразни сколько влезет. У меня сердце не на месте из-за моего парня помладше, которого я тут оставил в Париже, так что уехать просто не могу. То, что он болел, меня все еще беспокоит. Как ты и сказала, управляющая Хан, я его гиперопекаю. Так что я побуду здесь еще пару дней, убежусь, что он полностью здоров, и тогда приеду. Договорились?

С того конца провода послышался радостный смех победителя. Лю, яростно потерев лицо, оторвал спину от стены и поспешил закончить разговор.

— Считаю, что управляющая Хан тоже согласна, так что кладу трубку.

Казалось, что все вокруг только и делают, что подшучивают над их с Ихёном романом. Он не относился к тому типу людей, которые теряются в таких ситуациях, но, похоже, что-то в нем сломалось: он чувствовал себя странно от того, как неуклюже реагирует и смущается.

Покачав головой, Лю уже собирался выйти из ванной, но замер перед зеркалом над раковиной.

Положив телефон в карман халата, он оперся о край раковины и провел рукой по покрытому щетиной подбородку. Как свидетельство ночной страсти, длившейся до самого рассвета, глаза мужчины в зеркале были мутными, словно пончики, покрытые сахарной глазурью.

Если посмотреть издалека, казалось, что у него нет ни зрачков, ни радужки, а только белки, что любого бы странно удивило и вызвало дискомфорт. Дети наверняка убежали бы с криком. Сравнение со «снежным шаром», которое использовал Ихён, было бы невозможно без фильтра влюбленности.

Лю все еще не был уверен, стоит ли показывать эти глаза Ихёну. Они выглядели жутковато, но теперь для Лю они стали болезненным клеймом, напоминающим о том, что он сделал с Ихёном.

Боль была заслуженной. Он не хотел забывать. Даже если Ихён полностью простил его, Лю не должен был считать, что ничего не произошло.

Когда он осторожно закрыл дверь ванной и вернулся на тесную кухню, Ихён, зарывшись в груду мягких одеял, потягивался.

— Проснулся?

— М-м... который час?

Голос был хриплым спросонья. Лю присел на край матраса и откинул одеяло, наполовину скрывавшее лицо Ихёна.

— Немного за десять. Можешь еще поспать, или принести кофе?

Высунув лицо из-под одеяла, Ихён посмотрел на Лю снизу вверх и кивнул. Под его взглядом, устремленным на белые глаза, Лю потер затылок и поспешно встал.

Когда он вернулся с большой кружкой некрепкого кофе, заваренного вручную, Ихён уже сел. Его обнаженный торс над белым постельным бельем был прекрасен даже в расплывчатом зрении Лю.

За этот месяц с небольшим тело Ихёна стало крепче и стройнее. Тело, находящееся на пике молодости, постепенно превращалось из мальчишеского в мужское.

Прошлой ночью Ихён, приятно опьянев, стал откровенным гораздо быстрее, чем обычно. Вспомнив его смелое искушение, Лю тут же почувствовал тяжесть между ног. Член зашевелился в нижнем белье — единственной одежде под халатом.

Даже в юности он никогда не был так беззащитен перед сексуальным возбуждением. Реакция была мгновенной, словно он подвергся воздействию мощных феромонов Золотого Омеги. Все потому, что Ихён был «Алмазной пылью».

Чем больше они были близки физически, тем сильнее становилось его влияние, а сейчас, когда еще оставалось послевкусие ночи, возбудиться было еще проще. Напряженные феромоны быстро циркулировали в крови. Они были в таком состоянии, что могли вспыхнуть и наброситься друг на друга в любой момент.

Пытаясь прогнать возбуждение, Лю кашлянул и протянул Ихёну кружку. Он наклонился, чтобы поцеловать его в лоб («утренний поцелуй»), и уже собирался повернуться, но Ихён схватил его за запястье.

— Не выпьете со мной?

— Я собирался приготовить тебе панкейки.

— Не обязательно... Вы ведь плохо видите.

Ихён опустил уголки глаз и большим пальцем погладил запястье Лю, которое держал в руке.

Ихёна и так всегда беспокоила чрезмерная забота Лю, которая следовала за сексом как нечто само собой разумеющееся. Несмотря на то, что прошлой ночью они сплелись так, что он был весь покрыт жидкостями, сегодня утром его тело было сухим и чистым, без малейшей липкости.

К тому же, сегодня утром он снова ничего не помнил о том, что было после второй «сцепки». Отвел ли его Лю в ванную и помыл, или вытер тело полотенцем — он не знал.

— Это знакомое место. Если быть осторожным, я вполне справлюсь.

— Мне нравятся панкейки, которые готовит Кун, так что я только за, но...

Лю взъерошил волосы извиняющегося Ихёна и запахнул полы халата, завязав пояс.

— Пей кофе и просыпайся. Тесто уже готово, осталось только испечь.

Словно убегая, Лю вернулся к кухонной плите. Перед разговором с управляющей Хан он уже отлил заранее приготовленное тесто из прозрачной миски на сковороду, формируя кружочки, и изо всех сил старался отвлечься на посторонние мысли.

— А продукты у вас были?

— ...

Не замечая его усилий, Ихён незаметно подошел сзади, положил подбородок ему на плечо и посмотрел на сковороду. Он тоже был в халате.

— Я вчера перед вечеринкой сходил за продуктами, чтобы приготовить тебе завтрак.

Оба поняли, что это означало его уверенность в том, что после вечеринки обязательно будет секс.

Ихён уткнулся лбом в плечо Лю, пытаясь сдержать смех.

— Я слишком коварный?

Прикусив нижнюю губу, Ихён покачал головой.

Экстра-глава 18

<Экстра-глава 18>

— Тебе, наверное, тяжело стоять, может, подождешь за столом? Скоро будет готово.

— Почему вы всё время пытаетесь отойти от меня?

Ниже поясницы тупо ныло, а кожа между ног слегка саднила. Но это было не настолько сильно, чтобы мешать ходить по тесной комнате.

Ихён нежно обнял за талию Лю, который зачем-то прижимал силиконовой лопаткой панкейки, хотя они и так отлично жарились сами по себе.

— Это из-за глаз? Мне нравится. Они такие красивые, что я хочу смотреть на них постоянно.

Лю повернул ручку индукционной плиты, убавляя огонь, и оглянулся.

— Я возбуждаюсь.

— …

— Словно я снова подросток. Стоит тебе только приблизиться...

Договорив, Лю почувствовал себя жалким, откинул челку и вздохнул. А затем, решив «будь что будет», потянул руку Ихёна к себе между ног.

— Вот что происходит.

— А...

Ощутив форму и тепло, отчетливые даже сквозь халат, мягкую, но твердую внутри плоть, Ихён понял причину его неловкости. И то, почему он, в отличие от обычного, так плотно запахивал халат.

Глядя снизу вверх в белые глаза Лю, Ихён вдруг спросил:

— Это потому, что я «Диди»*?

— Потому что ты «Диди», и потому что ты Со Ихён.

Вспомнилось, как вчера вечером на посиделках с коллегами из «The Hands» кто-то проворчал в адрес Лю, что тот всегда говорит только правильные вещи. Ихёну пришлось с этим согласиться.

— Я хотел кое-что спросить... — нерешительно начал Ихён.

Лю быстро перевернул три панкейка, жарившихся на большой сковороде, и снова посмотрел на него.

— Тех, кого вы «трансформировали»... или тех, с кем хотя бы пытались это сделать... до сих пор ведь никого не было, верно?

— ...

Прикусив нижнюю губу, Лю медленно кивнул.

Внимательно всмотревшись в мутные глаза Лю, Ихён погладил его по щеке и поцеловал. Затем он молча и послушно подошел к столу и начал убирать ноутбук, планшет и альбомы с репродукциями, чтобы освободить место для еды.

Лю, рассеянно потирая рукой место поцелуя и глядя на Ихёна, медленно отвернулся и поспешил закончить приготовление завтрака.

Завтрак получился довольно сытным: панкейки, толстые куски жареного шотландского лосося, апельсиновый сок из ближайшего магазина органических продуктов и салат с авокадо.

В ответ на восхищение и благодарность Ихёна Лю скромно заметил:

— Выглядит неплохо, но на самом деле это всё готовится без особых усилий.

Сев за стол с другой стороны угла от Ихёна, он разлил апельсиновый сок по бокалам.

— Если ты нормально себя чувствуешь, может, прогуляемся после завтрака в парке неподалеку? Глаза можно спрятать за солнечными очками.

Ихён, перестав резать панкейк, на мгновение пристально посмотрел на Лю, а затем кивнул.

Кажется, он понял причину предложения Лю. Тот наверняка пытался сдержать себя, опасаясь, что набросится на него с желанием заняться сексом, если они останутся в комнате наедине.

Раз уж Лю приехал в Париж и сегодня воскресенье, Ихён решил отдохнуть от работы утром. Можно было бы просто поваляться вдвоем в номере до обеда, но ему не хотелось игнорировать старания Лю.

Они болтали обо всем подряд: о картинах, представленных на выставке, о характерах коллег, с которыми вчера веселились, и даже делились впечатлениями о сексе — о том, как, вернувшись в номер 601, они, словно изголодавшиеся звери, срывали друг с друга одежду и сплелись в страсти без всяких прелюдий. За неторопливой едой и беспорядочной беседой прошел примерно час.

Когда тарелки почти опустели, Лю под предлогом воскресенья открыл бутылку десертного вина. Отодвинув посуду в сторону, он налил желтоватое вино в чистый бокал и предложил Ихёну.

— Вчера, когда мы недолго разговаривали с Ю Ни, мне показалось, что она смутно предполагает: наш конфликт был связан с тем, что ты переходишь в «The Hands».

Доев и вытерев рот салфеткой, Ихён поднес к губам бокал вина, предложенный Лю, и кивнул.

Ихён тоже смутно догадывался о мыслях Ю Ни. Со стороны казалось, что других причин для разлада между ними быть не могло, так что неудивительно, что догадки склонялись именно в эту сторону.

— Жить, скрывая от Ю Ни и других то, что произошло между нами... тебе наверняка некомфортно. Когда «трансформация» полностью завершится, придется сообщить, что ты стал омегой, а если скажем, что это естественное проявление, это тоже будет... ложью.

Рассказать правду о «трансформации» окружающим, или хотя бы тем, кто не станет болтать лишнего, узнав, что Лю — «Призрак»... Лю постоянно предлагал это Ихёну.

Признание включало в себя и тот факт, что Лю начал процесс «трансформации», не сказав об этом Ихёну. Тому эта идея не нравилась, и он откладывал решение.

— Тогда придется раскрыть, что Кун — «Призрак». Вы уверены, что это нормально?

— Важнее прояснить, какую ошибку я совершил по отношению к тебе.

Выражение лица Лю было спокойным, так как он уже давно решился на это. Он говорил, что близкие люди имеют право знать его истинную сущность. Ихён понимал, какое чувство вины он испытывает перед ним и окружающими, но его мнение на этот счет немного отличалось.

Он не считал ту самовольную «трансформацию» в начале проявлением истинной сущности Лю. Если бы такое коварство было его сутью, Ихён не смог бы снова решиться на отношения с ним. Скорее, это было похоже на исключительный срыв, когда Лю Ви Кун сильно сбился с пути.

— Я не очень хочу, чтобы из-за этого дела другие люди, кроме меня — непосредственного участника, — стали смотреть на вас иначе.

Поглаживая бокал для десертного вина в форме мягкого ромба, Ихён посмотрел на левую руку Лю, лежащую на столе.

— Конечно, все наши близкие — хорошие люди и рассудят мудро... но ведь нет обязанности сообщать всем вокруг обо всех ошибках, совершенных в отношениях с любимым человеком. Если бы вы собирались решать проблему публично, я бы с самого начала не принял Ави обратно.

Желание Лю любой ценой заплатить за содеянное можно было расценить и как самоудовлетворение. Если он действительно ставит во главу угла счастье Ихёна, то искреннее желание Ихёна — не раздувать проблему дальше.

Ихён машинально отпил глоток вина, но вкуса почти не почувствовал.

— Если из-за того, что мы расскажем окружающим, возникнут новые проблемы, то мне самому, не говоря уже об Ави, снова станет тяжело... И это не ради меня. Это просто... двойное мучение из-за «трансформации».

Лю, который внимательно и терпеливо слушал Ихёна с серьезным лицом, тихо застонал и кивнул. Это означало не полное согласие, а скорее понимание чувств Ихёна. Он залпом допил вино, остававшееся в маленьком бокале.

— Кому я больше всего не хотел бы рассказывать об этом изменении... Я много раз пытался понять свои истинные чувства.

— ...

— Рассказать тому, кому меньше всего хочется, — возможно, это и будет для меня наказанием.

Лю протянул руку и тихо накрыл ладонь Ихёна, лежащую на столе.

— Я понимаю твои мысли. Заставлять тебя страдать, чтобы облегчить мое чувство вины, — это абсурд. Но... думаю, ради нашего будущего все же стоит рассказать двум людям.

Ихён посмотрел прямо в лицо Лю. В лучах позднего утреннего солнца, льющегося через длинное окно во всю стену, выходящее на улицу, его белые глаза сверкали, напоминая заснеженное поле.

— Один человек — это, наверное, управляющая Хан, а второй...

— Мама... Я собираюсь рассказать Суки Ким. Если ты не против, я планирую ненадолго заехать в Гонконг по пути в Сеул.

Лю осторожно произнес это, наблюдая за реакцией Ихёна. Лицо Ихёна исказилось от нескрываемого замешательства и беспокойства. Взгляд заметался, а из приоткрытых губ вырвался тихий стон.

Ихён знал, сколько усилий приложила Суки Ким и на какие жертвы пошла, чтобы ее сын-«Призрак» не совершил именно такой ошибки. Поэтому он вполне мог представить, какое разочарование она испытает к сыну, узнав о ситуации.

Лю крепко сжал руку Ихёна.

— Тот, кому я больше всего не хотел бы, чтобы это стало известно, и в то же время тот, кому я больше всего хотел признаться, — узнал. Теперь... остальное меня не пугает. Каким бы ни был результат, это просто плата за грехи, которые я совершил.

Тот, кому больше всего не хотелось быть раскрытым, и одновременно тот, кому больше всего хотелось признаться.

По одному лишь глубокому взгляду Ихён понял, что он говорит о нем. Сплетая свои пальцы с пальцами Лю, накрывающими его руку, Ихён тяжело кивнул.

Экстра-глава 19

<Экстра-глава 19>

Хотя Ихён хотел бы считать это проблемой исключительно между Лю Ви Куном и Со Ихёном, он не мог сказать, что совсем не понимает его чувства вины. Возможно, для Лю это была минимальная попытка выжить, сохранив хоть какую-то часть своего «я» и не презирая себя до самого дна. И Ихён не мог контролировать это его стремление.

Из-за тяжести недавнего разговора они закончили завтрак и собрались на улицу в несколько подавленной атмосфере.

Несмотря на ясную погоду, утренняя температура все еще держалась в районе 5 градусов выше нуля. Лю, надевший пальто в стиле кэжуал и обмотавший шею шарфом, остановил Ихёна, который собирался выйти из номера без перчаток, и лично надел их на него.

— Ты болел всего несколько дней назад. Нельзя расслабляться, как только тебе стало немного лучше.

Слегка укоризненно посмотрев на него, пока надевал перчатки, он также взял с собой термокружки с горячим кофе.

Выйдя на улицу в солнцезащитных очках и с термокружками в руках, они выглядели как герои комедийного боевика, из-за чего Ихён несколько раз усмехался по дороге в парк.

Среди множества входов они выбрали ворота со стороны мэрии 19-го округа и вошли в Бют-Шомон. Как и следовало из названия, означающего «холм», парк Бют-Шомон состоял из череды больших и маленьких холмов, и Ихён был привязан к нему больше, чем к более крупному парку Ла-Виллет неподалеку.

Они начали неспешно прогуливаться по дорожке, проложенной вокруг большого озера.

Парк был довольно оживленным: люди наслаждались редким солнечным воскресеньем. Для местных жителей, которые любили гулять или читать книги в парке, если только светило солнце, температура около 5 градусов тепла не была проблемой даже зимой.

Хотя Ихён довольно хорошо переносил холод и считал здешнюю зиму мягкой по сравнению с корейской, читать в парке зимой, как парижане, для него было чересчур. Он пару раз пытался, но если сидеть неподвижно с книгой, не двигаясь, то независимо от температуры казалось, что промерзаешь до костей. Уже через 10 минут кончики пальцев, переворачивающие страницы, коченели и начинали дрожать.

Вместо этого до самой осени он часто приходил сюда с коллегами из «The Hands», с Ю Ни или Мишель, чтобы выпить пива или просто перекусить сэндвичами из ближайшего магазина. Это было место, где он гулял в одиночестве или делал зарисовки.

Тот факт, что сейчас он гуляет здесь вдвоем с Лю, воспринимался Ихёном по-новому. Этот момент казался чудом, обретенным после суровой зимы. Пусть это и звучит немного сентиментально и преувеличенно, но было ясно одно: это счастье, похожее на удачу, досталось им совсем не просто.

Благодаря температуре, которая редко опускалась ниже нуля, трава на газонах даже после зимы оставалась зеленой. Немногочисленные люди сидели или лежали на траве, греясь на солнышке. Пара женщин с ребенком, который только начал делать первые неуверенные шаги, сидела на траве, прислонившись головами друг к другу, и наблюдала за малышом с улыбками людей, у которых есть все в этом мире.

Пока они прошли около 500 метров от входа, им встретилось уже как минимум три однополые пары с детьми. И хотя у них не было ребенка, Лю и Ихён тоже были однополой парой: в одной руке у каждого была термокружка, а другой они держались друг за друга.

— Одна из вещей, которую я заметил, приехав сюда, — здесь много однополых пар с детьми, — сказал Ихён, глядя на переваливающуюся походку ребенка, который без всяких ограничений ходил и ползал по траве.

Были ли это пары с одинаковым первым полом, усыновившие ребенка, или же это были пары альфа-омега с одинаковым первым полом — неизвестно. Но в любом случае, ни тот, ни другой вариант не был обычным явлением.

— Все-таки социальная атмосфера здесь более гибкая, чем в Корее. Однополым парам альфа-омега здесь, наверное, немного легче быть вместе и жить как часть общества, сохраняя свой образ жизни.

Конечно, и здесь существовали люди, упрямо придерживающиеся консервативных взглядов, как отец Николаса. Но, как и сказал Лю, в целом атмосфера в обществе действительно была более открытой.

— Возможно, в Корее соотношение похожее, просто люди скрывают это, так как не могут открыто показывать, — добавил Лю, отпивая глоток кофе из термокружки, и Ихён кивнул.

Когда Ихён станет полноценным омегой и официально зарегистрируется, они с Лю смогут законно пожениться в большинстве крупных городов мира, включая Сеул. Как говорил Лю, когда делал предложение в Чикаго, им не придется искать город, где признают браки однополых пар с одинаковым первым полом, и проходить через сложные процедуры.

Независимо от того, планируют они на самом деле свадьбу или нет, вопрос о том, признает ли и принимает ли общество их идентичность, был важен.

Следуя за Лю, они сошли с дорожки и ступили на пологий травянистый склон. Ихён вспомнил людей, которых встречал в «Позднем проявлении». Большинство из них страдали не столько от собственных критериев нового пола, сколько от предрассудков и дискриминации со стороны окружающих и общества.

Пройдя мимо редко сидящих на траве людей и поднявшись на холм, к другой прогулочной дорожке, Ихён поудобнее перехватил руку Лю и сказал:

— Знаете... Вчера я впервые почувствовал свои феромоны.

— ...А...

Лю издал звук, похожий на стон боли, и остановился. Из-за солнцезащитных очков нельзя было увидеть его глаз, но казалось, будто он с размаху во что-то врезался.

Чтобы уступить дорогу бегущей сзади женщине, Лю потянул Ихёна за руку к краю дорожки. Поставив термокружку на скамейку, он взял Ихёна за плечи и нахмурился.

— Почему... ты сразу не сказал?

— Когда мы оба были полностью пропитаны феромонами и находились на грани сцепки?

Ихён ответил с улыбкой. Лю смущенно потер уголок рта. А затем посмотрел на лицо Ихёна поверх очков. Его руки сжимали плечи Ихёна так сильно, что стало больно. Через некоторое время он обнял его за плечи и притянул к себе.

— Тебе не было страшно?

На этот обеспокоенный вопрос Ихён покачал головой.

Чтобы не показывать Ихёну свои расшатанные эмоции, Лю отпустил его только после того, как совладал с выражением лица.

Они сели на скамейку. Внизу, под холмом, виднелось озеро и остров с высокой скалой посередине. Глядя на беседку на вершине скалистого острова, Ихён снял перчатки и взял термокружку.

— Я и раньше постоянно чувствовал феромоны Куна, и знал, что мои феромоны реагируют, потому что от вашего запаха возбуждение становилось сильнее... Но это было косвенное восприятие. А вчера я понял: вот они, мои феромоны, они исходят от меня прямо сейчас.

Лю наклонился вперед, сосредоточив все внимание на Ихёне. Его нахмуренное лицо говорило о том, что он все еще беспокоится, не испугался ли Ихён и не испытал ли шок.

Но Ихён, наоборот, чувствовал облегчение. Его довольно сильно тяготило то, что он не мог реально ощутить процессы, происходящие в его собственном теле. Теперь же казалось, что туман немного рассеялся.

— Трудно объяснить словами точно... Если искать самое похожее ощущение... будто я стал динамиком? Словно звуковые волны расходятся через мое тело...

— ...

— Не делайте такое лицо. Пусть началось все из-за Куна, но результат выбрал я сам. То, что я — «Диди», это ведь не вина Ави.

Лицо Лю не спешило проясняться. Он нашел руку Ихёна, обхватывающую термокружку, и сжал ее.

— Давай сходим в больницу вместе. В будущем я буду приезжать сюда раз в месяц, так что лучше заходить к врачу в это время. Нужно пройти нормальную диагностику и получить рецепт на подавители, подходящие для текущей стадии.

— Хм, не знаю, получится ли так быстро записаться. Я могу сходить и один.

Лю собирался уезжать в среду, так что у него оставались только завтра и послезавтра. Специализированных медицинских учреждений, работающих с феромонами альф и омег, здесь тоже не хватало, так что вряд ли удастся записаться на прием так быстро.

Сняв перчатки и убрав их в карман пальто, Лю с некоторой нерешительностью снова взял руку Ихёна и начал перебирать его пальцы.

— На самом деле... я отложил отъезд на два дня.

— ...

— Не сердись, Ихён-а. Хорошо?

Ихён сплел свои пальцы с пальцами Лю, на которых было кольцо, и покачал головой.

— Я не сержусь. Почему я должен сердиться? Я... тоже хочу побыть с вами подольше.

Ихён знал, что как только закончится ремонт, планировалось открытие с персональной выставкой Ину. Но иногда хотелось быть честным в своих чувствах. Он не хотел, чтобы Лю превратно понял его и думал, что он ненавидит ревность или будет злиться из-за переноса расписания.

— Жить будет неудобнее, чем мужчине-бете, придется о многом беспокоиться.

В голосе Лю слышалось напряжение.

— Я знаю. Я все узнал, подумал, смогу ли я с этим справиться... и стоит ли оно того, и только после этого твердо решил. У меня ведь было достаточно времени на раздумья.

Лю провел тыльной стороной ладони по щеке улыбающегося Ихёна и тоже попытался улыбнуться.

— И я знаю, что когда я стану омегой, инстинкты альфы у директора проснутся, и вы будете привязаны ко мне.

Ихён говорил об инстинкте защиты альфы, который проявляется к омеге, с которым он постоянно имеет связь и обменивается феромонами.

В наше время, когда все альфы и омеги принимают подавители и контролируют выброс феромонов, это считалось рудиментом, вроде копчика, пережитком прошлого.

Ни один альфа не хотел быть привязанным к партнеру, и омеги тоже считали это бременем. Даже с партнерами на одну ночь люди скорее наслаждались феромонами, а в постоянных отношениях была тенденция сдерживать их проявление. Чтобы не быть связанными.

— Конечно, это при условии, что мы продолжим заниматься сексом, обмениваясь феромонами.

— Я хочу этого.

Реакция Лю была мгновенной. Сжав руку Ихёна сильнее, он подчеркнул:

— Я хочу постоянно подвергаться воздействию твоих феромонов... и жить жизнью, в центре которой будут наши отношения.

Экстра-глава 20

<Экстра-глава 20>

Не из-за чувства ли вины? Не для того ли, чтобы искупить грех «трансформации», став привязанным ко мне альфой?

На мгновение у него возникло желание проверить это, но Ихён тут же отбросил этот вопрос. Потому что он уже знал ответ.

Лю, вероятно, решился бы на такую жизнь и без воздействия феромонов. Ихён понимал, что это не означало бы крайнюю жертву — стереть собственное «я» и выбрать жизнь в подчинении.

— Я... попробую стать «Золотым».

Лю едва заметно кивнул, словно ожидал от Ихёна такого решения.

— Думаю, для тебя это будет не так уж сложно. Я помогу всем, чем смогу.

Долгое время они молчали. Но и не отводили взгляд на окружающий пейзаж. Повернувшись друг к другу, они общались без феромонов сквозь темные стекла очков. Смотрели на партнера, как на самих себя.

Губы Лю, когда-то давно бывшие холодными, теперь тепло и не скрываясь тянулись к Ихёну.

— Не знаю, может, это неизбежный комплекс перед бетами...

— ...

— Я хотел переспать с тобой без феромонов. Каково это будет... мне всегда было интересно.

Ихён, кажется, смутно понимал смысл этих слов.

Когда изменение завершится и он станет полноценным омегой, контролировать феромоны станет возможно — либо благодаря силе воли «Золотого», либо с помощью подавителей. Тогда, возможно, случится то, чего никогда не было между «Призраком» и «Диди» — секс без феромонов.

Нежно поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони Ихёна, Лю снял солнцезащитные очки. Ихён удивился так, что на миг перехватило дыхание, но быстро успокоился и сосредоточился только на нем.

— И все же... даже после того, как ты станешь омегой, я хочу меняться под влиянием твоих феромонов. Я хочу меняться.

Встретившись взглядом с белыми глазами Лю, которые, возможно, впервые в жизни были открыты под ярким солнцем, Ихён вспомнил тот день, когда приезжал его дядя.

«Хочу измениться». Тот вечер, когда они раскрывали друг другу душу лишь поверхностными метафорами.

Теперь он, кажется, немного понимал: чтобы жить так, как хочется, и стать тем, кем хочешь, нужно самому нарушить тишину и подать голос.

Он заполнит глубокие царапины и восстановит доверие, сделав его еще крепче. В этом он верил ему.

Надевая очки обратно на Лю, который щурился от яркого света, Ихён сказал:

— На самом деле... есть одно место, куда я хотел бы, чтобы Ави съездил вместо меня.

Снизу, из-под холма, донесся звонкий детский смех. Шарф на шее показался немного тесным. Ощущение воздуха явно отличалось от зимнего. Медленно, но верно, не сбиваясь с пути, времена года менялись.

***

• DONG-HAE (ТОНХЭ) •

Он проснулся еще до того, как сработал будильник. Полежав некоторое время и слушая шум волн, Лю встал с кровати и надел футболку через голову. Он подошел к скромному мини-бару, заварил чашку кофе из имевшегося там дрип-пакета и направился к окну. Горизонт перед восходом солнца начинал окрашиваться в пронзительно-синие и фиолетовые тона. Было пасмурно, но свет пробивался сквозь просветы в облаках еще ярче.

Возможность любоваться восходом солнца над Восточным морем прямо из окна номера была, пожалуй, единственным достоинством этого старого отеля, построенного, должно быть, лет 20 назад.

Медленно допивая кофе, Лю ждал, пока желтое солнце полностью поднимется над водой. Времени было достаточно.

Он вырос, скитаясь по разным городам мира, и, возможно, благодаря этому или из-за этого, не особо впечатлялся незнакомыми местами, но перед этим морем, соединенным с Тихим океаном, сердце его заволновалось.

Сюда привезли маленького Ихёна, который еще не оправился от шока, по решению взрослых. Это было место, где ему приходилось защищать себя, отвечая на молчание еще большим молчанием, и место, от которого он сбежал, повернувшись спиной.

Сунув руку в карман спортивных штанов и наклонив чашку, Лю вспомнил еще один момент из прошлого, связанный с морем перед его глазами.

Это было то самое море, куда он приехал, чтобы встретиться с Ихёном, узнавшим о «трансформации». Перед лицом открывшейся правды, когда отступать было уже некуда, он мог лишь бессильно опустить руки и сделать запоздалое признание — в этом было его собственное уродство. Море, ставшее свидетелем всего этого, было незнакомым, но близким, и одновременно — таким близким, что от него хотелось отвернуться.

Раньше он никогда не испытывал таких сложных чувств, глядя на море. Оно было либо просто объектом созерцания, создающим расслабленное курортное настроение, либо фоном, делающим ночной городской пейзаж еще ярче.

Он сделал еще один глоток кофе, которого оставалось совсем немного, с осадком на дне. Молча смотрел на конец волн, которые бесконечно повторяли одно и то же: накатывали, впитывались в берег и исчезали. Ему казалось, что в этом безмолвном растворении скрыто молчаливое терпение Ихёна, который не кричал о своей боли, и от этого зрелища было трудно отвести взгляд.

Даже когда солнце полностью поднялось над горизонтом и скрылось за облаками, времени оставалось еще достаточно.

Прогулявшись по песчаному пляжу прямо перед отелем, он кое-как набил желудок невкусным завтраком в кафетерии на первом этаже. Оформив ранний выезд, он положил дорожную сумку на заднее сиденье машины. Несмотря на то, что он не выспался, голова была ясной.

Вдоль побережья Восточного моря было сколько угодно отелей с лучшими условиями. Он выбрал этот только потому, что он был ближайшим к колумбарию. От отеля до места назначения можно было добраться всего за 30 минут.

Небо, которое во время прогулки было просто затянуто тучами, теперь начало сеять мелкий дождь. Прежде чем выехать из города, он нашел цветочный магазин, который присмотрел в интернете накануне.

Ихён говорил, что ничего брать с собой не нужно, так как по правилам нельзя класть принесенные цветы или фотографии внутрь ячейки или прикреплять к стеклу. Но идти с пустыми руками Лю не хотелось.

Владелец цветочного магазина с профессиональной вежливостью порекомендовал несколько популярных сочетаний, подходящих для посещения колумбария. Поскольку поблизости было еще несколько таких мест, спрос на искусственные цветы, видимо, был довольно велик. Осмотрев тесный магазинчик, Лю вместо рекомендованных выбрал кустовые розы. Он попросил сделать неброский букет всего из пяти-шести цветков.

— В последнее время люди часто выбирают яркие цветы и для усопших, — сказал хозяин, ловко скрепляя стебли и заворачивая букет, и Лю кивнул.

Он не очень хорошо знал настоящую корейскую культуру поминовения, поэтому заранее спросил у управляющей Хан. Она тоже посоветовала, что если это не похороны и не традиционное посещение могил в праздники, то строгих правил этикета, которым нужно следовать, нет.

«Она будет рада уже тому, что директор Лю пришел к ней», — добавила управляющая Хан, хотя Лю не говорил, кого именно собирается навестить. Вероятно, она смутно догадывалась. Но Лю не был уверен, что она будет ему рада.

Выехав из города, он проехал еще около 20 минут по двухполосной дороге. Свернув на юг вдоль небольшого ручья, вытекающего из довольно крупной речки, дорога стала уже и извилистее. С запада тянулись невысокие горы, поросшие кустарником, а с востока, под горой, лоскутами раскинулись небольшие рисовые поля. В конце зимы они были сухими. Это был корейский сельский пейзаж, ставший для Лю уже в какой-то степени знакомым после нескольких поездок в мастерскую матери в Канвондо.

Лю опустил окно примерно на ладонь. Дождь немного забрызгивал внутрь, но не настолько, чтобы это мешало. От ощущения, что свежий воздух, исходящий от влажного зеленого леса, очищает легкие, дыхание само собой стало глубоким.

Похоронами полностью занимались дедушка и бабушка по материнской линии, поэтому урну с прахом матери поместили в частный колумбарий недалеко от Сеула, рассказывал Ихён. А через год после отъезда из Сеула отец лично перевез урну матери сюда. Семья узнала об этом только через полгода после переноса. Человек, который никогда не открывал рта, сделал это так, что никто из родных не знал.

Лю закусил губу, размышляя о любви мужчины, который отвернулся от маленького сына, которому не на кого было опереться, кроме него, и предпочел погрузиться в скорбь по умершей жене, отказавшись даже присутствовать на ее похоронах.

Когда он уже начал беспокоиться из-за отсутствия указателей, естественно разросшийся кустарник закончился, и начался искусственный ландшафт, созданный человеческими руками. Он приехал в колумбарий.

Лю припарковал машину на стоянке, где располагались офис и комната отдыха. Он немного поколебался, доставать ли зонт, который всегда лежал в багажнике, но в итоге взял только букет и вышел из машины.

Экстра-глава 21

<Экстра-глава 21>

Возможно, из-за того, что был будний день, да еще и погода стояла скверная, на парковке находилось всего три-четыре машины. Вокруг было настолько тихо, что отчетливо слышался шорох моросящего дождя, оседающего на лесу. Мужчина, на вид ровесник Лю, услышав шум машины, открыл дверь офиса и выглянул наружу. Стоя на пороге, он буркнул, что оставлять цветы в колумбарии нельзя. Лю успокоил мужчину, сказав, что заберет их с собой. Мужчина смерил Лю настороженным взглядом с ног до головы и снова скрылся в офисе.

Лю начал подниматься по дороге, ведущей вверх за парковкой. Дорога к зданию колумбария была хорошо заасфальтирована, но посетителям въезд на машинах был запрещен.

Здание колумбария располагалось в уютном месте, словно в объятиях леса. Вокруг здания, как и на парковке внизу, царила жутковатая тишина.

Машинально отряхнув грудь пальто, он поднялся по сверкающим полированным гранитным ступеням и вошел внутрь.

Донесся тихий шепот посетителей. Видны никого не было, слышны были только голоса. И тех, казалось, было совсем немного.

Найдя сектор, о котором говорил Ихён, он медленно пошел по коридору между большими деревянными шкафами, где хранились урны. Чтобы внутрь проникал естественный свет, вся стена со стороны входа была застеклена, но, несмотря на включенное освещение, в помещении царил полумрак. Наверное, из-за погоды.

Сектора были четко обозначены, как в библиотеке, так что найти нужную ячейку было нетрудно.

Тихий стук туфель Лю по полу постепенно замедлился и совсем стих.

— ...

Увидев имя, выгравированное на маленькой табличке рядом с урной, Лю так сильно сжал челюсти, что желваки напряглись.

Лю облизнул нижнюю губу. Затем почтительно сложил руки с букетом в районе живота. Голову словно тянуло вниз, как будто ко лбу привязали тяжелый груз. Эмоции накатывали волнами, словно он стоял на палубе корабля.

Хотя это была мать Ихёна, он никогда не встречался с ней лично, поэтому был смущен, почувствовав такое волнение перед ее табличкой. Он не мог понять точную причину нахлынувших чувств.

Скорее всего, это была не прямая скорбь по усопшей, а сострадание, сочувствие и чувство вины за все то, через что пришлось пройти Ихёну после ее смерти.

Он не решался говорить о матери перед Ихёном, боясь задеть рану, которая не зажила и все еще кровоточила, но был человек, которому он боялся признаться в «трансформации» даже больше, чем управляющей Хан или Суки Ким. И пусть этот человек сейчас стал прахом и молчал среди множества других урн, страх оставался прежним.

Пытаясь совладать с исказившимся лицом, Лю напряг губы и прерывисто вздохнул.

— С днем рождения.

Признание с просьбой о прощении и обещание на будущее. Проглотив все это, он смог произнести только эти слова.

Полоть сорняки не нужно, накрыть стол с поминальной едой и совершить поклоны тоже негде, так что визит, вероятно, будет недолгим — так говорила по телефону управляющая Хан.

Но когда он повернулся, чтобы уйти, все еще сжимая в руке кустовые розы «Jana», которые украшали место его предложения Ихёну, прошло уже более 30 минут.

Когда он вышел из здания, дождь все еще моросил. Глядя на лес прямо перед собой, окутанный туманом, Лю протяжно выдохнул. Очень хотелось курить. Он терпел с самого пробуждения, так как чувствовал, что это будет непочтительно, если он придет с запахом табака.

Ноги не хотели идти. Словно человек, у которого осталось незавершенное дело, он стоял под бетонным навесом и смотрел на безмолвный дождливый пейзаж.

Кто-то быстро приближался по той же дороге, по которой недавно поднимался Лю.

Мужчина с рюкзаком за плечами шел широкими шагами, без зонта. Его движение, единственное динамичное пятно в округе, казалось очень вызывающим.

Когда мужчина приблизился настолько, что можно было разглядеть черты лица, Лю, стоявший, прислонившись к стене, выпрямился. Между бровей залегла складка.

Мужчина, который даже зайдя под навес, не подумал стряхнуть капли дождя с куртки и просто поднимался по ступеням, был отцом Ихёна.

На мгновение в глазах мужчины промелькнула трещина. Лю интуитивно понял, что тот тоже узнал его. Однако столкновение взглядов длилось лишь миг. Отец Ихёна прошел мимо Лю, даже не замедлив шаг.

Прошло около 30 минут, прежде чем он вышел обратно.

Хотя сам Лю простоял там почти час, он не мог предположить, что делал мужчина столько времени внутри, где мало что разрешено делать. Однако он терпеливо ждал на месте.

Не для того, чтобы сказать что-то особенное или что-то услышать. Но почему-то ему не хотелось уходить, делая вид, что он не заметил. Не из жалости и не из вежливости. Если уж давать этому определение, то, скорее, по причине, противоположной этому.

Несмотря на то, что мужчина, выходя, наверняка видел спину Лю, он снова прошел мимо него и спустился по лестнице. Как и ожидалось. Лю молча последовал за ним, держась на расстоянии примерно пятнадцати-шестнадцати шагов.

На развилке, разделяющей парковку и въездную дорогу, Лю схватил мужчину за плечо, преграждая путь. Впервые посмотрев вблизи прямо в глаза мужчине, он увидел, что они были мутными, словно тот отвернулся от мира. Взгляд, казалось, проходил сквозь стоящего перед ним Лю, устремляясь куда-то за его спину.

— Я подвезу вас. Садитесь.

Мужчина опустил взгляд на букет кустовых роз в руке Лю. До того момента, как мужчина подошел к машине, двое стояли друг напротив друга под моросящим дождем на фоне зарослей кустарника, потемневших от влаги.

Лю не ожидал, что его предложение примут. Но и причин для растерянности не было. Положив букет на заднее сиденье, Лю тронулся с места. Словно заразившись молчанием, Лю тоже хранил молчание все 30 минут пути до деревни, находившейся в противоположной от отеля стороне. У него не было желания рассыпаться в любезностях, чтобы понравиться мужчине или разрядить обстановку.

Пока они ехали по прибрежной дороге, имея Восточное море слева, мужчина, прижав к себе рюкзак, смотрел на серое море и небо.

Только когда показался переулок с муралом семьи акул, где Лю когда-то останавливался и ждал встречи с Ихёном, он сбавил скорость и заговорил.

— В колумбарий... я ездил по просьбе Ихёна.

Море уже давно исчезло из виду, но взгляд мужчины по-прежнему упрямо был устремлен в окно.

— У Ихёна все хорошо. Он здоров, усердно работает и получает признание.

Ихён периодически связывался с дядей и тетей, но Лю специально сам рассказал новости об Ихёне, чтобы намекнуть, что тот продолжает отношения с ним.

Мужчина повернул голову и посмотрел на рюкзак у себя на коленях. Веки быстро моргали.

Они снова долго молчали. Только невидимое море заявляло о своем присутствии шумом волн. Хотя Лю не говорил слов, чтобы удержать его, он не выходил, а хотя он сидел и не двигался, Лю не просил его выйти.

Лю, державшийся за верхнюю часть руля, сжал руки. Выносить это место и этого мужчину рядом оказалось мучительнее, чем он думал. Перестав кусать губы, он сказал, словно выдохнул:

— Наверное... до конца этого года он станет омегой.

Взгляд мужчины обратился к Лю. Лю тоже посмотрел ему прямо в глаза.

Зрачки и радужка мужчины, конечно, были нормальными. И все же Лю подумалось, что его глаза похожи на его собственные белые глаза после «трансформации». Его глаза, похожие на зияющую пустоту, моргнули, реагируя.

«Все-таки отец, волнуешься?» — ядовитое желание съязвить зашевелилось внутри. От усилия подавить его по лицу Лю прошла короткая судорога.

Лю знал, что Ихён рассказал мужчине о «трансформации». Но сейчас он не чувствовал того виноватого смирения, которое ощущал перед урной. Он знал, что злиться на мужчину, учитывая то, что он сам сделал с Ихёном, — это наглость, но гнев все же кипел в нем. Это был гнев, похожий на ненависть к самому себе.

При мысли о ранах и шоке, которые этот человек нанес Ихёну, его трясло, но с другой стороны, он не был уверен, что смог бы поступить лучше, окажись он в такой же ситуации. Потерять Ихёна. Нет, когда его отбирают. То, что Ихён однажды исчезнет... Что, черт возьми, могло бы дать ему силы жить дальше в этом аду?

То, что он получил такое великое прощение от Ихёна, но не мог проявить такого же милосердия к этому мужчине, возможно, объяснялось схожестью между ним и этим мужчиной.

Лю снова почувствовал сильное желание закурить и первым отвл взгляд. Пока он разжимал кулак и проводил рукой по лицу, мужчина расстегнул молнию рюкзака, который бережно прижимал к себе.

Достав скетчбук формата А5, мужчина помахал им перед носом Лю, словно требуя, чтобы тот скорее его забрал. Мужчина иногда замирал, словно погружённый в морскую бездну, а иногда резко и агрессивно нарушал равновесие.

Лю растерянно взял блокнот.

— …

Страницы из плотной бумаги были плотно заполнены набросками и этюдами, выполненными карандашом, цветными карандашами и маркерами. Лю открыл рот, но не смог издать ни звука.

Экстра-глава 22

<Экстра-глава 22>

Как он знал, после потери жены мужчина отвернулся от Ихёна и окончательно забросил живопись. Говорили, что, уезжая из этой деревни в Париж, Ихён оставил здесь все свои художественные принадлежности. На всякий случай. Он не знал, клюнет на эту брошенную наживку разочарование или надежда, и эта неизвестность всё ещё пугала его. Но это было лучше, чем тошнотворное молчание, поэтому он решил бросить хоть что-то. Именно так сказал Ихён, когда они были на свидании в одном полумрачном парижском кафе и пили коктейли.

Мелкая домашняя утварь и рыболовные снасти, сваленные в углу двора, вид на море, словно открывающийся с обрыва, проржавевшие ворота, побитая рыба, семенящий туда-сюда щенок... Мужчина показывал своей жене осколки того узкого мира, который он видел, — эти грубые и жалкие грани жизни.

— ...

При звуке открываемой пассажирской двери Лю резко вскинул голову, словно очнувшись от сна.

Вышедший из машины мужчина смотрел на него глазами, в которых граница между белком и радужкой была размыта. Эти глаза напоминали взгляд русалки, пойманной в сеть и насильно вытащенной на сушу, или же взгляд оленя, который рыл снег в поисках пищи для самки и детеныша и вдруг столкнулся с дулом охотничьего ружья.

Лю до боли закусил пересохшую нижнюю губу. Мужчина, постояв немного и глядя на Лю, закрыл дверь, поднялся по лестнице, ведущей к дому, и исчез под дождем.

Лю согнул пальцы левой руки, сжимавшей обложку скетчбука, и погладил кольцо, словно ища в нём обезболивающее. Он скучал по Ихёну до нестерпимой боли.

• СЕУЛ •

Управляющая Хан то и дело теребила ручку большой кружки, то отпуская её, то берясь снова. В её чашке оставалась примерно половина кофе, но, поскольку она почти не притрагивалась к нему, пока слушала рассказ Лю, напиток, должно быть, уже остыл.

— Сварить ещё кофе?

— ...

На вопрос Лю она вдруг подняла голову. Она посмотрела на него отсутствующим взглядом, словно услышала неожиданный вопрос, а затем медленно покачала головой. После этого она снова опустила взгляд на кружку, всем видом показывая, что не хочет, чтобы её мысли прерывали. Лю провел ладонью по лицу, начиная со лба, сделал глоток пива и закурил.

Даже после этого молчание управляющей Хан длилось еще какое-то время. Несколько раз она шевелила губами, словно собираясь что-то сказать, но тут же смыкала их еще плотнее, чем раньше.

Когда сигарета, которую снова прикурил Лю, догорела примерно наполовину, она, наконец, привела мысли в порядок и заговорила.

— Кто ещё знает, кроме меня?

— Шушу и Чхве Ину... Суки Ким.

На последнем имени глаза управляющей Хан прищурились. Лю, казалось, понимал причину её реакции.

Хоть он и молчал о «Призраке», он однажды рассказывал управляющей Хан о том, как старалась Суки Ким, чтобы сделать его Золотым Альфой, свободным от влияния феромонов, — ради этого она даже на время оставила живопись и сосредоточилась только на этой задаче.

Зная, какой была Суки Ким, управляющая Хан сразу представила, насколько та была разочарована, услышав признание Лю, и пришла в ужас.

Глядя на дымящуюся в руке сигарету, Лю добавил пояснение:

— Шушу думал, что мы проводим «трансформацию» по обоюдному согласию, а Чхве Ину... я попросил его подыграть мне, чтобы выиграть время. В процессе пришлось рассказать.

— ...

— Матери я сказал сам, когда навещал её после поездки в Париж.

— Значит, ты не собирался говорить об этом лично ни Шушу, ни Ину. Почему тогда рассказываешь это мне?

Это не было обвинением в том, что она не хотела знать о такой гнусной стороне Лю, который был её бизнес-партнером и другом. Ей было просто любопытно.

— В то время я просто не думал о том, что будет потом. У меня даже не было плана — буду я хранить это в секрете или нет... А сейчас... я подумал, что управляющая Хан имеет право знать, что я за ублюдок, совершивший подобное.

Управляющая Хан едва заметно покачала головой, почти неразличимо. Это было не отрицанием Лю, а скорее неспособностью поверить в происходящее. Ситуация выходила за рамки её понимания. Казалось, она хотела отложить принятие окончательного решения здесь и сейчас.

— А что сказала... Сонсэним?

Лю затушил в пепельнице сигарету, которую так и не выкурил ни разу с тех пор, как она заговорила, а только держал в руке. Затем он просто сжимал и разжимал кулак, повторяя это бессмысленное движение. Он подумал было ответить словами на то, что её интересовало, но, похоже, одной лишь горькой усмешки Лю, опустившего взгляд, было достаточно, чтобы она догадалась о ситуации.

— Ихён знает, что ты рассказал сонсэним?

Лю, слегка прикусив нижнюю губу, кивнул.

— Насчёт матери... мы решили не торопиться и медленно работать над этим вместе. Сейчас... она слишком разочарована...

Управляющая Хан со вздохом откинулась на спинку стула. Впервые с момента начала рассказа Лю она расслабила плечи и огляделась по сторонам неуверенным взглядом, словно человек, впервые оказавшийся в этом месте.

— Вполне понимаю чувства сонсэним. Честно говоря, я сама не знаю, как это принять прямо сейчас. «Призрак»... да ещё и Ихён...

Не договорив, она грубо провела обеими руками по лицу. Несколько раз сильно тряхнула головой, пытаясь собраться с мыслями.

Информация управляющей Хан о «Призраках» не сильно отличалась от той, которой владел Чхве Ину. Она лишь смутно слышала это имя. Для них «Призраки» были легендарными существами, вроде вампиров или снежного человека. Поэтому о «бриллиантовой пыли» и говорить было нечего.

На мгновение её твердый взгляд устремился на Лю.

— Если ты собираешься рассказать об этом ещё и Ю Ни с Джу Ханом, то лучше не надо.

В отличие от того, что было минуту назад, в этом вопросе она, похоже, пришла к твёрдому выводу — её тон был спокойным, но решительным.

— Я понимаю, почему ты хочешь признаться. Но если подумать с точки зрения детей... мне кажется, это неправильно. Это слишком тяжёлая ноша для них. Просто... оставайся для них тем Лю Ви Куном, которого они знали до сих пор. И извини, но чувство вины за тайну просто неси сам, директор Лю.

Погруженному в свои мысли Лю, поглаживающего кольцо, она велела принести пива. Казалось, она внезапно почувствовала сильную жажду. Лю принес две бутылки, включая свою, скрутил крышку и протянул ей. Видимо, жажда была действительно сильной — она выпила около трети залпом. А затем, царапая ногтем поверхность бутылки, заговорила низким голосом, словно доверяя тайну.

— Влюбиться в кого-то так глубоко, что ничего не видишь вокруг, — я тоже через это проходила. Мой партнер тоже был бетой.

Когда они впервые начали работать вместе в «The Face», оба быстро поняли, что они одного поля ягоды, но именно потому, что они были похожи, они не спрашивали и не интересовались личной жизнью друг друга.

Лю узнал о том, что она переехала в Гонконг вместе с мужем-художником, уже после того, как было принято решение о разводе и муж вернулся в Корею. Даже рассказывая об этом, она не вдавалась в подробности их истории любви и причины развода.

— У нас не сложилось по причине, совершенно не связанной с половыми различиями между альфой и бетой, но... когда я была совершенно без ума, я бы сделала его омегой, если бы только могла.

Ее голос звучал спокойно, но циничная усмешка, промелькнувшая на губах, говорила о том, что это были не просто слова.

— Конечно, у меня не было феромонов, способных на это, так что, к счастью... это осталось лишь смутным желанием.

Тихо хмыкнув, она обхватила горлышко бутылки и скользнула по нему рукой. Хотя взгляд её был направлен на полупрозрачную зеленую бутылку, её настоящие глаза видели что-то другое.

— Хоть я и жила, особо не задумываясь о том, что я альфа, но то ли это инстинкт, то ли что... от того, что партнёр не омега, мне становилось так тревожно, что я сходила с ума. Как бы привлекателен он ни был как человек, физиологически альфам, омегам и бетам трудно понять сам способ существования друг друга. Ну... хотя между альфами и омегами то же самое.

Усмехнувшись, она снова сделала большой глоток пива. Лю, который не мог сделать ничего, кроме как внимательно слушать, тоже осушил свою бутылку следом за ней.

— Любовь. Может быть, в конечном итоге это желание, чтобы партнёр оставался рядом в том виде, в котором ты хочешь его видеть. И в то же время желание оставаться в том виде, которого хочет партнёр, чтобы тебя продолжали любить. Эти два желания должны быть в равновесии...

В её глазах, вспоминающих прошлые отношения, которые не смогли достичь равновесия, не было ни сожаления, ни тоски. Однако можно было заметить, что вокруг шрама осталась слабая боль.

В ней проглядывал образ Шушу. То, что человек всё ещё чувствует боль от прошлой любви, не обязательно означает, что он не может отпустить, — теперь Лю мог это понять, пусть и смутно. Вместо того чтобы осуждать их чувства как глупые, он мог кивнуть и выпить с ними. Только после того, как он сам почти потерял свою любовь.

Глаза управляющей Хан, погружённой в воспоминания, вдруг прищурились.

— Только не говори, что ты держался на расстоянии от дел «Фантома» из-за того, что тебе было совестно смотреть мне в глаза из-за этого?

— Нет, не поэтому.

Лю покачал головой, начисто отрицая это, и выставил на стол пакет, который заранее приготовил и поставил рядом.

— Что это?

— Подарок из поездки в Париж.

— Кроме той бомбы, что была минуту назад, ты приготовил что-то ещё?

На её шутку с закатыванием глаз Лю потёр уголок рта и неловко улыбнулся.

— Это цифровая гравюра и эко-сумка, сделанные в «The Hands». Их продавали как ивент во время выставки.

Она разложила вынутые из пакета вещи на столе и стала внимательно рассматривать их одну за другой.

— Это сделано по работам Ихёна?

На её лице расплылись радость и гордость. Чтобы набраться смелости, Лю выпил ещё пива. Это не сильно помогло.

— Я думаю, что управляющей Хан стоит возглавить «Фантом».

— ...Что это значит.

Лицо управляющей Хан, которая клала на стол маленький блокнот с напечатанной на нём совместной работой с Беном, слегка окаменело.

Экстра-глава 23

<Экстра-глава 23>

— Я хочу по-настоящему помочь художникам, у которых есть талант, но которым трудно найти галерею, которой можно было бы доверять и поручать работы. Это будет организация, похожая на «The Hands», но, вероятно, она будет функционировать скорее как фонд поддержки. Я хочу полностью уйти из «Фантома» и сосредоточиться только на этом. Конечно, только если управляющая Хан захочет принять «Фантом».

Взгляд управляющей Хан, слушавшей Лю с тяжелым сердцем, переместился на предметы, разложенные на столе. Большинство экспериментальных малых и средних галерей, окружающих «Фантом», в последнее время занимались производством таких сувениров.

Современное искусство больше не было прерогативой горстки богатых людей в возрасте, которые чопорно стоят, заложив руки за спину. Снижался не только возраст тех, кто ценил и потреблял искусство, но и тех, кто основывал небольшие галереи или союзы художников. Само по себе это было приятным изменением и для Лю, но он всегда придерживался негативной позиции в отношении превращения произведений в товары и их массового тиражирования.

— Если я уйду, управляющая Хан и Квон Джу Хан смогут превратить «Фантом» в более современную и динамичную галерею.

Лю через силу улыбнулся и добавил.

Он не делал выводов о том, чей метод правильнее. Это не значило, что метод, которого он придерживался до сих пор, был ошибочным, или что он сдается перед веяниями времени.

В отличие от управляющей Хан, Ю Ни и в последнее время Джу Хана, в нём всегда была какая-то черта, заставляющая его держаться на шаг позади и наблюдать. Что бы он ни делал, в этом не было ни ожесточенности, ни отчаяния. Поэтому неудивительно, что все сочли странным, когда он вдруг заторопился, словно преследуемый кем-то, с идеей открыть филиал в Нью-Йорке.

Раньше он не придавал этому значения. Но после того, как Ихён ушёл, а Лю стал строго анализировать себя, он больше не мог игнорировать эту вялость. Он думал, что поставил на «Фантом» всё, но на самом деле он никогда и не вытаскивал «всё» из себя.

Он собирался передать управление тем, кто посвятил «Фантому» более пылкую любовь, а сам намеревался как следует, на этот раз действительно яростно и отчаянно, сосредоточиться на том, во что он сможет броситься с фанатизмом и сжечь свою страсть.

— Ты ведь... обсудил это с Ихёном?

Осторожно, словно проверяя, спросила управляющая Хан. Лю горько улыбнулся и кивнул, понимая, что он заслуживает таких опасений, ведь он самовольно провел «трансформацию».

— Тогда, после ухода из «The Hands», Ихён тоже присоединится к этому?

— Насчёт этого пока ничего не решено. Какой бы выбор ни сделал Ихён, я запущу этот проект. Если управляющая Хан согласится взять на себя «Фантом», тогда нужно будет переходить к конкретным действиям.

— Я догадывалась, что твоё сердце уже не здесь, с тех пор как ты разрешил открыть кафе...

Управляющая Хан не договорила и вздохнула. Вид у неё был растерянный, хотя она и ожидала чего-то подобного.

— Подумай столько, сколько нужно. Я буду ждать сколько угодно.

Она пристально посмотрела на левую руку Лю с кольцом, а затем подняла взгляд. Это был сложный взгляд, который нельзя было четко определить ни как презрение или гнев, ни как сострадание или сочувствие.

Молча кивнув, она собрала разбросанные подарки и встала с места. Пока они вместе ждали у ворот водителя из службы «трезвый водитель», они говорили о временах, когда работали в Гонконге. Словно в противовес бремени сложных дел, которые им предстояло решать, улаживать и выносить в будущем, они смеялись и болтали более преувеличенно.

И всё же они оба не могли не согласиться с тем, что нынешняя жизнь для них дороже, чем те времена.

Проводив управляющую Хан, Лю пересек гостиную, вернулся в столовую и отнёс использованную ею кружку и пустую пивную бутылку на кухню. Когда он заканчивал уборку в столовой, чтобы подняться в спальню, рука Лю вдруг замерла. Он огляделся вокруг, погружаясь в тишину.

— ...

Даже до того, как Ихён вошел в его жизнь, здесь бывал шум людей, которые дорожили друг другом. Но сам он держался в паре шагов от этого оживленного общения. Не специально. Просто он не знал, как сблизиться больше, и никогда не испытывал глубокой близости, поэтому и не чувствовал в ней необходимости.

Надежный друг и деловой партнер, умные и добросовестные сотрудники, которых он с радостью поддерживал, друг, с которым они росли как братья, и даже друг, с которым можно обменяться колкостями, — он считал, что для человека, который жил просто «нормально», ему очень повезло в жизни.

Но после того, как в этом пейзаже появился Ихён, всё изменилось.

Равновесие нарушилось, появилась трещина, и внезапно выделилась пустая брешь в жизни. И в эту пустоту тёпло и полно вошло присутствие Ихёна.

Первый, кого он так страстно и отчаянно желал. Которому он нанёс рану, которую невозможно залатать оправданием, что он был неуклюж, потому что это было впервые...

Смотря на стол с восемью пустыми стульями, Лю нащупал телефон. Нажал на кнопку, проверяя главный экран, и спустился в подвал.

Даже без включенного света освещение из сада и лунный свет проникали внутрь, так что света было достаточно. Он сел на матрас, с которого были убраны подушки и простыни, и стал вертеть телефон в руках.

Вспомнился момент, когда он сидел здесь, наслаждаясь послевкусием после секса, и впервые сфотографировался вместе с Ихёном. Казалось, Ихён вот-вот спустится по лестнице и с улыбкой подойдет к нему, но в то же время становилось тревожно: а не было ли всё, что здесь произошло, лишь сном наяву?

Он сказал, что запустит этот проект независимо от решения Ихёна, и это было правдой, но он не собирался отрицать, что это была подготовка к тому, чтобы взять на себя работы Ихёна — если не сейчас, то когда-нибудь.

Он хорошо знал, что, как и управляющая Хан, как и его отец, он сам относился к тем, кто лучше умеет смотреть, чем рисовать. В его любви к искусству сомнений не было, как и в уверенности, что именно он — тот партнёр, который лучше всего понимает мир произведений Ихёна и способен создать для него наиболее подходящие условия. Но он больше не будет торопиться.

Упершись локтями в колени и подперев подбородок, Лю смотрел в пространство, наполненное тишиной, и снова проверил телефон. В Париже было чуть больше трех часов дня.

Он не хотел мешать дневной работе, но в то же время знал, что тот ждет звонка, чтобы узнать, чем закончился разговор с управляющей Хан. Как и ожидалось, связь установилась, не успели гудки прозвучать и два раза.

Ихён практиковался в набросках в квартире 601. Он сказал, что заперся в месте, где мог быть полностью один, так как не думал, что сможет сосредоточиться. Так же было и несколько дней назад, когда Лю посещал колумбарий.

Лю передал мнение управляющей Хан о том, что лучше держать это в тайне от Ю Ни и Джу Хана, и Ихён не высказал по этому поводу ни «за», ни «против». Он скорее проявил большую чувствительность к тому, как управляющая Хан восприняла слова о желании передать «Фантом». Он беспокоился, не обиделась ли она на его намерение официально и полностью покинуть «Фантом».

— Кажется, управляющая Хан тоже в какой-то степени догадывалась. Всё-таки мы давно знаем друг друга.

Лю провел свободной рукой по лицу. Внутри было прохладно из-за отсутствия отопления, но всё же это было помещение. Несмотря на то, что зима уже подходила к концу, кончик его носа быстро замёрз от такой температуры.

[Вы, наверное, сильно нервничали. Вы хорошо потрудились.]

Посчитав, что он не в том положении, чтобы слышать такие слова, Лю с усмешкой зачесал волосы назад.

Из трубки донесся тихий шум, словно что-то поставили на стол и отодвинули стул. Видимо, налив кофе в кружку, он сел за стол. Его маршрут и движения живо предстали перед глазами.

Лю закрыл глаза и сосредоточился на всех звуках, которые передавал телефон. После звука глотка жидкости последовал приятный спокойный голос Ихёна.

[Вчера я говорил с Ридом. Кажется, сумма в 30 тысяч долларов скоро наберется... Похоже, я покину «The Hands» немного раньше, чем планировалось.]

— ...Правда?

Закрытые глаза открылись. Стараясь не выдать волнения и понизив тон голоса, Лю отреагировал как можно спокойнее.

[Когда Кун сказал, что хочет создать новую организацию, я не ответил сразу, но... вы же знаете, что это не потому, что я сомневался?]

— ...

На самом деле у него не было уверенности. Он думал, что когда-нибудь тот выберет его, но отворачивался от надежды, решив не ждать этого момента. Не потому, что не был уверен в любви Ихёна, а потому, что всё ещё сомневался в собственной состоятельности.

[Человек, которому я хочу доверить свои картины... всегда был только один.]

— ...

Голос Ихёна был очень далек от того, что обычно называют уверенным красноречием, способным убедить собеседника. Тем не менее, его слова всегда обладали большей силой, чем любая красноречивая речь. В каждом слове, которое он не бросал на ветер, содержалось твердое обещание, которое никогда не будет нарушено.

Ему хотелось улыбнуться, чтобы передать, какое огромное счастье он чувствовал от этих слов. Хотелось сделать это, даже если тот его не видит. Но это было непросто. Всё, что он мог сделать, — это беззвучно выровнять дыхание, чтобы не выдать, как оно сбилось. Будто его сбила огромная неожиданная волна, он потерял равновесие и упал с доски.

Вбирать в себя того, кто молча выносил жестокие удары жизни, не могло быть только сладостным. У него и не было желания искать только сладость среди эмоций, которые он испытывал через него. Наоборот, он хотел Ихёна целиком.

Настолько, что хотел бы, чтобы вся боль, которую тот чувствовал, прошла через него и повторилась снова. Настолько, что желал, чтобы на нём отпечатались те же следы, что остались внутри этого неумелого мужчины, который не преувеличивал и не жаловался на трагедию, случившуюся с ним.

Если бы он сказал об этом, Ихён, наверное, улыбнулся бы и сказал, что это не та форма любви, которую он хочет.

Ху-у... Лю сделал глубокий выдох. Казалось, он выдохнул всё до последнего остатка, оставшегося в самой глубине легких. Поглаживая большим пальцем левой руки кольцо на безымянном, он снова и снова клялся себе. Пусть он не может забрать боль, через которую тот прошел. Но впредь он больше никогда, ни за что не будет на той стороне, которая причиняет ему ее.

— С того момента, как «Отчуждение» впервые повисло в моей комнате, возможно, и я был таким же.

Он старался не вызывать беспокойства, но в голосе оставалась дрожь. Если это поможет передать Ихёну искренность, то пусть будет так.

Он закрыл глаза. Ихён, сидящий за столом в квартире 601, куда косо падали лучи послеполуденного солнца, ждал внутри его закрытых глаз. Волны успокоились, и погруженная доска всплыла на поверхность.

— Человек, которому я хочу посвятить свою жизнь, тоже только один. До сих пор был только один, и в будущем… я буду любить только его.

Голосом, не скрывающим дрожи, сказал Лю. Перед глазами нарисовалась улыбка Ихёна, хранящая тепло мягче солнечного света. В тихом ветре чувствовался его знакомый и такой желанный аромат.

Снова скользя по чистым волнам, он направляется к берегу. Как его картина, как язык, который дал ему Ихён, как «Красочный призрак».

Экстра-глава 24

<Экстра-глава 24>

Кто-то надувает пузырь из жвачки.

На прямоугольном холсте размером примерно 110 на 80 сантиметров был изображен бюст человека, надувающего пузырь, занимающий почти всё пространство. Однако из-за огромного размера пузыря лица человека за ним не было видно. Ярко-розовый цвет фона, от которого, казалось, пахнет сладким леденцом, если поднести нос поближе, и синий цвет жвачки создавали ощущение неестественных, искусственных красителей вредной еды, далёких от всего природного и здорового. Эти цвета подчёркивали характерную для работ Чхве Ину странную, неуютную, но в то же время легкомысленную атмосферу.

— Слышал, все работы уже проданы.

Шушу, который дольше всего стоял перед картиной с жвачкой — одной из трёх работ Ину, представленных на этой выставке, — наконец заговорил.

— У него теперь довольно много поклонников. Есть даже двое-трое страстных коллекционеров.

— Персональная выставка определённо была впечатляющей. И последующие работы тоже все были хороши.

Шушу согласился, словно это было вполне ожидаемо.

На своей первой персональной выставке после повторного открытия «Фантома» Ину представил всего восемнадцать работ. Она прошла с большим успехом, получив хорошие отзывы за то, что, сохраняя прежнюю уникальную индивидуальность, он продемонстрировал ещё более глубокое «я», свой мир и серьёзные размышления об искусстве. Все работы были проданы во время выставки, что удивило даже Лю и управляющую Хан. Учитывая, что когда-то на гонконгской ярмарке искусств одна из картин Ину оставалась непроданной до самого конца, это был удивительный результат.

— Кроме часов приёма пациентов, он почти всё время проводит за работой, так что его лицо в последнее время редко увидишь.

На слова Лю, звучавшие так, словно он говорит о невероятных переменах в блудном сыне, Шушу улыбнулся. Чтобы осмотреть последний выставочный зал, они отошли от работы Ину.

Выставочный зал на втором этаже «Фантома» во время последней реконструкции претерпел изменения: бетонную стену, делившую холл на две большие комнаты, снесли. Благодаря этому перепланировка пространства под характер и масштаб каждой выставки стала намного свободнее, чем раньше. Полностью изменили расположение и размер окон, чтобы можно было эффективно выставлять как работы, требующие естественного освещения, так и те, которым оно не подходит.

Для этой выставки холл разделили на три комнаты. Чтобы у посетителей возникло ощущение короткого увлекательного путешествия, каждая комната соединялась с другой коридором-лабиринтом. Это был подход, которого не было на предыдущих выставках «Фантома», где всё внимание уделялось только самим работам.

На стенах коридора-лабиринта проектор транслировал разнообразные лица посетителей, приходивших в «Фантом» за последние три месяца. Это была видеоработа, смонтированная из фотографий, которые Лю сделал лично, объяснив цель съёмки и получив согласие посетителей. Это была идея Лю, призванная выразить тему выставки — «Многообразие».

Кто-то уверенно позировал, как модель; кто-то смущённо смеялся, прикрывая рот рукой; кто-то стоял прямо и напряжённо; кто-то корчил забавные рожицы; кто-то спокойно смотрел в объектив...

Медленно шагая и рассматривая лица людей, чьи характеры были так же различны, как и их внешность, посетители, словно встречая свет в конце пещеры, попадали в последнюю комнату, залитую ярким солнечным светом.

Это был единственный зал на этой выставке с естественным освещением. Летнее солнце, льющееся из высокого наклонного окна в потолке, слепило глаза. Глазам, только что вышедшим из тёмного коридора, требовалось мгновение, чтобы привыкнуть. Структура была спроектирована как уменьшенная модель путешествия из туннеля или пещеры к конечному пункту назначения.

— Организация выставки хорошая, да? Ты действительно очень постарался, раз это последняя выставка.

После того как было решено, что Лю покинет «Фантом», он действительно посвятил последние пять месяцев подготовке к этой выставке, чтобы не осталось никаких сожалений. Лю не стал этого отрицать.

— Хорошо, что я пришёл сегодня заранее. Когда выставка начнётся, ощущение будет уже не то.

Очарованный тихим выставочным залом, наполненным белым светом настолько, что это казалось нереальным, Шушу медленно прошёл в центр комнаты, восхищаясь.

— ...

Осматриваясь, чтобы оценить каждую работу, его взгляд медленно остановился на одной из них. Это была картина, которую Ихён прислал для последней выставки Лю в «Фантоме», предварительно испросив разрешения у «The Hands».

Масштабное полотно, занимавшее целую стену выставочного зала, изображало сияющее небо, украшенное множеством звёзд и солнцем одновременно.

Сосуществование того, что сосуществовать не может. Нравится это или нет, признают это или нет, но различные сущности уже сосуществуют как неотъемлемые части мира.

Работа Ихёна, перекликающаяся с темой этой выставки, напоминала о его совместном проекте с Беном, представленном прошлой зимой. Подобно тому как хозяевами ночного неба являются не только луна и звёзды, так и днём звёзды не исчезают с неба лишь потому, что их не видно.

То, что Лю выбрал темой своей первой и последней выставки, которую он курировал в «Фантоме» единолично, «Многообразие», и то, что работы Ихёна, демонстрирующие гибкие изменения в технике и стиле, в рамках этой темы сохраняли последовательность в идее уважения к разнообразию и сосуществованию, — всё это вовсе не было совпадением.

Переживания, потрясшие до основания самосознание и отношения, меняли сам взгляд на себя и на мир.

Шушу обернулся на Лю, стоявшего на несколько шагов позади, чтобы не мешать просмотру. Лю почувствовал недоброе. Судя по тому, как тот плотно сжал губы, сдерживая улыбку, и покачал головой, сейчас последует какая-то колкость.

— Каково это — встречаться с человеком, который рисует такое?

— Хм... Такое чувство, которого ты не поймёшь, даже если я расскажу.

— Скучный ты тип.

После того как отношения с Ихёном были восстановлены и они официально объявили себя парой, Лю постоянно становился объектом насмешек. Причиной тому было то, что он завёл необычайно сентиментальный роман, который ему совсем не шёл.

Поскольку Лю было обидно каждый раз оставаться в дураках, он ответил с притворным высокомерием, и Шушу с недовольным видом снова повернулся к картине.

— Тебе действительно нельзя упускать Ихёна... ни как возлюбленному, ни как галеристу.

Лю энергично кивнул, показывая, что он это прекрасно понимает. Затем он сделал несколько шагов вперёд и встал рядом с Шушу.

— Я чуть не умер от желания заполучить её в свою коллекцию. В этот раз был действительно на грани.

Шушу усмехнулся, словно говоря «не прибедняйся», но Лю был серьёзен. Не только из-за собственничества влюблённого, но и как у коллекционера, ценящего искусство, желание обладать этой работой было особенным.

— Значит, она уже продана?

— Это художник, вызывающий споры в Париже, и первая его работа, выставленная в Корее. Было много желающих купить её, даже не глядя.

— И ты всё же сдержался? Похвально. Такое терпение заслуживает уважения.

Закинув руку ему на плечо, Шушу игриво похлопал его.

— Я просто выжидаю, когда она появится на вторичном рынке, какое уж тут терпение.

— Ты учишься управлять своими порывами. Есть потенциал для роста.

Лю оттолкнул его локтем в бок и цокнул языком, усмехаясь. Когда игривое настроение почти улетучилось, Шушу направился к другим работам и небрежным тоном произнёс:

— На самом деле, недели две назад, кажется? Сон Ю заходил ко мне в мастерскую.

— ...

— Пришёл поблагодарить за то, что я помог ему с организацией выставки, и принёс одну свою работу.

Вернувшись на родину, Хон Сон Ю искал галерею для выставки, но в итоге тихо исчез, ничего не добившись. Ихён уехал в Париж, Лю был не в том состоянии, чтобы тратить энергию на чужие дела, да и Шушу больше не упоминал имя Хон Сон Ю.

Прошло больше года, и когда имя Хон Сон Ю, как и неприязнь, которую питал к нему корейский мир искусства, начали забываться, в одной небольшой частной галерее в столичном регионе открылась первая выставка не «SEONEW», а «Хон Сон Ю». Это устроил Шушу.

— Сказал, что хочет... начать всё сначала со мной. Говорит, много думал всё это время.

— ...

Не намеренно, но помимо своей воли, Лю остановился.

— Не делай такое лицо. Я отказал.

— Какое лицо? Это твоя жизнь и твоё решение. Что бы ты ни выбрал, я больше не вмешиваюсь.

Глядя на Лю, который неловко отвёл взгляд и потёр подбородок, Шушу слабо улыбнулся.

— Наблюдать за падением человека, которого я когда-то страстно любил... было горько, но это не значило, что у меня остались чувства к Сон Ю.

Когда Лю впервые услышал об этом, он не поверил и не понял. Он воспринимал лишь тот факт, что Хон Сон Ю предал Шушу, и осуждал Шушу за глупость, когда тот пытался помочь предателю. Возможно, он и сейчас не мог сказать, что понимает это до конца.

Но он мог согласиться по крайней мере с тем, что глубоко переплетённые отношения — это вопрос, о котором нельзя судить однозначно, основываясь лишь на нескольких внешних признаках.

— После того как он всё потерял и опустился на самое дно, его работы сильно изменились. Иначе я бы не стал сводить его с галереей. Я лишь представил его, но если бы работы не понравились владельцу, выставка бы не состоялась. Что ж, к счастью.

Нарочито небрежно добавив это, Шушу остановился перед самым выходом из зала и оглянулся.

Ощущение было похоже на послевкусие от фильма: сожаление о завершении приключения и путешествия, но в то же время возвращение к реальности с предвкушением грядущих будней. Подумав, что это была хорошая выставка, независимо от уровня отдельных работ, Шушу хлопнул Лю по спине и улыбнулся. Лю, шедший впереди, остановился и обернулся. Ещё раз взглянув на работу Ихёна через плечо Шушу, Лю проверил наручные часы и подал знак, что пора спускаться.

Экстра-глава 25

<Экстра-глава 25>

Спустившись по лестнице, оба, не сговариваясь, естественным образом направились в кафе в глубине первого этажа. В отличие от прошлых времен, когда Шушу посещал «Фантом» в основном по делам, значительную роль в том, что он стал приходить чаще, сыграло именно кафе. Иногда он заходил просто так, чтобы выпить кофе.

Хотя из-за подготовки выставки «Многообразие» доступ во все выставочные залы «Фантома» сегодня был закрыт, в кафе почти не было свободных мест. Поскольку стены, выходящие на юг и запад, были полностью заменены окнами, открывавшими прекрасный вид и обеспечивающими отличное освещение, одно это быстро сделало заведение так называемым «Hot Place» в соцсетях. Из-за этого пару месяцев количество посетителей кафе даже превышало число посетителей выставок, но теперь ситуация стабилизировалась, и галерея не страдала от наплыва людей.

Как и задумывал Джу Хан, продвигавший идею открытия кафе, многие посетители, приходившие сделать красивые фото, заодно осматривали выставку, а также с интересом изучали разложенные буклеты. В этом смысле цель Джу Хана снизить порог вхождения в галерею можно было считать достигнутой.

— Джу Хан, похоже, окончательно освоился в роли управляющего кафе?

— На удивление, работа с клиентами пришлась ему по душе. Чувствует себя как рыба в воде.

Оба усмехнулись, глядя на Джу Хана, который ловко в одиночку принимал заказы и готовил напитки за барной стойкой. Пока Шушу занимал единственный свободный столик у окна, Лю сделал заказ. Вообще-то, забирать заказ нужно было самостоятельно, но Джу Хан сам принёс поднос к их столику.

— Художник, вы ведь придёте сегодня вечером?

Поставив на стол звенящий льдом айс-кофе, Джу Хан сразу перешёл к делу. Его широко раскрытые глаза и вскинутые брови явно настаивали на присутствии.

Ихён и Ю Ни летели из Парижа, чтобы увидеть последнюю выставку Лю Ви Куна в «Фантоме». За исключением краткого визита Ю Ни позапрошлым декабрём из-за проблем с визой, для обоих это было первое возвращение на родину. Чтобы поприветствовать их, Джу Хан пригласил знакомых и организовал ужин.

— Ты так взволнован встречей с родственной душой после долгой разлуки, Квон Джу Хан.

— Похоже, настоящую родственную душу она встретила там, ну да ладно, — с обидой в голосе пробурчал Джу Хан, зажимая поднос под мышкой. — В любом случае, художник, даже не думайте отнекиваться, обязательно приходите. Договорились?

Шушу кивнул, подтверждая обещание, которого Джу Хан так настойчиво добивался. Только тогда Джу Хан расслабился, пошутил, что приготовил кофе особенно вкусным, и отошёл от столика. Хоть он и делал вид, что недоволен тем, что у Ю Ни появился кто-то, его спина, когда он возвращался на место, выглядела весьма оживлённой.

Прежде чем притронуться к кофе, Шушу взглянул на Лю, который снова проверял часы, и слегка помешал напиток металлической соломинкой.

— Надо было просить кофе на вынос.

— А?

— Самолёт. Ты говорил, в 17:00 прилетает?

— Ага.

— Ну так иди уже.

— ...Время ещё есть.

— Мыслями ты уже в аэропорту. Ты же всё время на часы смотришь.

Лю, который и так старался не подавать виду, невольно усмехнулся, поняв, что все его усилия были напрасны. На самом деле, он чувствовал себя так, словно парит над землёй, даже больше, чем взволнованный Джу Хан. Он был в таком состоянии с того самого момента, как услышал от Ихёна, что тот прилетит в Сеул, чтобы увидеть выставку.

Ихён сообщил, что скоро уходит из «The Hands», они планировали тур по европейским музеям, а потом, так как они будут состоять в одной организации, смогут постоянно быть вместе, так что не стоит ломать график ради поездки.

Но Ихён редко упрямился, а тут настоял, что обязательно хочет поехать.

— Ты виделся с ним регулярно раз в месяц, и всё равно так радуешься?

— Одно дело, когда я лечу туда, и совсем другое — когда Со Ихён прилетает сюда.

Шушу с видом «не понимаю, в чём разница» прогнал его, сказав, чтобы тот поскорее уходил. Лю, взяв стеклянный стакан с кофе, встал.

Словно выжидая подходящий момент, к Шушу осторожно подошёл посетитель и спросил, можно ли с ним сфотографироваться. Шушу охотно согласился. Чтобы не мешать, Лю попрощался с ним лишь взглядом.

С перелитым в бумажный стаканчик айс-кофе, который сделал для него Джу Хан, он вышел из «Фантома». Небо над головой было чистым, как пустой холст. Лю надел солнцезащитные очки, висевшие в нагрудном кармане, и сел за руль. Это были такие же очки, какие он когда-то подарил Ихёну.

***

Они стояли чуть в стороне от центра водяного потока, льющегося из лейки тропического душа. Белая пена скользила по обнажённому телу. Мощные струи, падающие подобно водопаду для создания массажного эффекта, непрерывно омывали левое плечо Ихёна, стоявшего лицом к стене и спиной к Лю.

Лю поцеловал шею и плечо Ихёна, мягко массируя его спину губкой, полной пены. Вода, стекавшая с левого плеча по изгибам спины, смывала пену, едва та успевала коснуться кожи.

Глядя, как белая пена скользит по гладкому, без единой складки телу и исчезает между ягодицами, Лю уткнулся лицом в шею Ихёна и слегка прикусил кожу.

— М-м, там я... могу помыть сам.

В голосе Ихёна слышалась улыбка. Губка, не успев до конца вымыть спину, пропустила этапы и спустилась ниже, скользнув между ног.

Лю выглянул из-за плеча Ихёна и с невинным видом спросил:

— Правда? Ты уверен?

Ихён вытер ладонью воду с лица и обернулся. Лицо Лю оказалось вплотную к его лицу, так близко, что их носы соприкасались. Он опустил веки и посмотрел на губы Лю. Влажные, они выглядели сексуальнее, чем обычно. Возможно, из-за того, что они не виделись пять недель перед этой поездкой.

Ихён чуть сильнее запрокинул голову и прижался своими губами к его. Это прикосновение к мягкой, податливой плоти было коротким, но достаточно волнующим, чтобы вызвать жажду более глубокого контакта.

— Даже если можешь сам, разве не приятнее, когда я это делаю?

На вопрос Лю, который с серьёзным лицом искал подтверждения, Ихён рассмеялся и кивнул. Лю тихо засмеялся следом и слегка прикусил его ушную раковину. Губка, двигаясь против хода от ягодиц вперёд, приподняла яички и широко прошлась по нежной коже внутренней стороны бедра. Он действовал так, словно ему было всё равно, но эти прикосновения были уже не мытьём, а скорее лаской.

— М-м...

Почувствовав, как скользкую от смеси пены и воды кожу гладит уже не губка, а его ладонь, Ихён закусил губу и закрыл глаза. Губка поглаживала низ живота, а правая рука Лю широкими круговыми движениями ласкала ягодицы. Стоило Ихёну невольно напрячь ягодичные мышцы, как пальцы проникли в ложбинку между ними. Сразу стало понятно: он хочет проникновения.

Ихён почувствовал свои феромоны.

Теперь он мог чётко различать не только феромоны Лю, но и свои собственные. Словно твердая пена для ванны, медленно растворяющаяся в тёплой воде, распространяя цвет и аромат. Чем сильнее возбуждался Лю, тем активнее становились феромоны.

Однако, хотя желание буквально сочилось из пальцев, нажимавших и растирающих область вокруг ануса, Лю не спешил переходить к полноценному сексу.

Казалось, он помнил о том, что они уже чуть ли не набросились друг на друга перед ужином.

Они увидели друг друга вживую впервые за пять недель. Едва войдя в гостиную, они, не сговариваясь, обнялись, жадно целуясь и почти разрывая одежду друг на друге.

Обняв за плечи Лю, который прижимался к его низу живота и двигал бедрами, стимулируя член, Ихён через его плечо впервые увидел висящую над диваном картину «Colorful Ghost». Заниматься сексом перед собственной картиной было странно.

Если начать проникновение, «трансформацию» будет не остановить, а это наложит ограничения на выход из дома из-за глаз Лю. Но и сидеть в солнечных очках за ужином с друзьями было нельзя. Они проявили выдержку, ограничившись откровенными ласками и доведя друг друга до оргазма руками, но даже без проникновения три оргазма подряд сильно истощили их силы.

Для Ихёна времён, когда он был бетой, такое было немыслимо. Даже если бы он как-то умудрился кончить три раза за короткое время, снова почувствовать возбуждение и эрекцию в тот же день было бы невозможно.

Но он знал, что стоит их коже соприкоснуться, стоит встретиться с его горящим взглядом, как желание вспыхнет с новой силой. Так было с того момента, как он встретил его и феромоны Диди пробудились.

Лю, мягко обтирая член губкой и массируя анус правой рукой, пока отступил, довольствуясь этим. Ихён повернулся к нему лицом, затем развернул его за плечи, сказав, что теперь он помоет ему спину. Спина Лю, который с какой-то неохотой и заминкой повернулся, казалась ещё более крепкой, чем раньше.

Смахнув ладонью воду с лица, Ихён добавил геля для душа на губку. Даже когда Лю стоял, полностью расслабив тело и опустив руки, рельеф мышц на его спине был отчётливым.

Ихён прижал губку к месту, где шея переходила в спину. Обильная пена, напитавшаяся водой, разом стекла вниз по ложбинке вдоль позвоночника.

На его упругом, твёрдом, сбалансированном теле запах феромонов Ихёна становился гуще. Он всё ещё стеснялся такой откровенной связи, словно его мысли читали как открытую книгу. Растирая губкой беззащитную спину Лю, Ихён постарался перевести разговор на другую тему.

— Вас ведь беспокоил наш разговор с Ину-хёном?

— Нет. Я даже не знал, что вы разговаривали наедине.

Он не мог не знать, что этот мгновенный ответ напряжённым тоном лишь подтверждает ревность. Вероятно, так он косвенно выражал своё недовольство.

— Значит, мне не нужно рассказывать, о чём мы говорили.

— ...

Хотя лица Лю не было видно, так как он стоял спиной, Ихёну казалось, что он видит его понурое выражение. Ихён подавил смешок, сделав вид, что прочищает горло. Поглаживая губкой его стройную и крепкую поясницу, он положил подбородок ему на плечо.

— Как вы, наверное, догадались... он извинился за тот внезапный поцелуй.

Экстра-глава 26

<Экстра-глава 26>

Времени на официальные извинения тогда не было — всё случилось разом, а когда пыль улеглась, Ихён уже уехал отсюда. Ину, которого он встретил спустя два года, выглядел иначе и сказал, что всё это время хотел извиниться лично.

Хотя всё это время они изредка обменивались сообщениями, узнавая, как дела, чувствовалось, что он держит дистанцию, в отличие от прежних времен, когда он бесцеремонно лез в душу. Думая, что это из-за чувства вины перед ним и перед Лю, Ихён не пытался сократить это расстояние.

Лю запрокинул голову, подставляя лицо под струи воды. Повернувшись к Ихёну, он наклонился и коротко поцеловал его. Затем отобрал губку и снова начал намыливать грудь Ихёна, которую тот уже вымыл сам.

Ихён хотел, чтобы он просто проявлял свои эмоции. Будь то мелочи или что-то серьёзное, он хотел принимать всё. Ихён положил руки на плечи Лю и ласково погладил их с внешней стороны.

— Мне не не нравится, когда вы ревнуете. Вы ведь не думаете до сих пор ошибочно, что мне это неприятно, правда?

Лю поднял опущенные глаза.

— Вмешиваться, контролировать, желание запереть... к счастью, до таких симптомов не дошло. Но да, честно говоря, это меня беспокоит. Ощущение не из приятных.

— Тот поцелуй... он всё ещё вызывает у вас неприятные чувства?

Лю смахнул воду с лица и игриво покачал головой.

— Дело не в этом. Просто мне не нравится даже упоминать этот поце... этот инцидент.

И снова в неожиданный момент губы Лю приблизились. Возможно, это было чрезмерным домыслом, но он накрывал его губы своими каждый раз, когда звучало слово «поцелуй». Словно пытаясь перекрыть воспоминание о поцелуе с Ину своим собственным.

Ихён больше не мог сдерживать смех.

— Что?

Ихён обвил руками шею Лю, который вёл себя насупленно, пытаясь скрыть смущение от того, что признал свои чувства.

— Знаете, почему мне нравится ревнующий Ави?

— ...

— Это очень... мило.

Лю, который был безупречно внимателен во всём и никогда не устраивал бессмысленных сцен, свойственных влюблённым, напрягался только тогда, когда речь заходила о симпатии других людей к Ихёну, и это заставляло того улыбаться.

Лю, закусив нижнюю губу, словно сдерживая смех, обнял Ихёна за талию. У него было такое лицо, будто слышать, что он милый, было неловко, но слышать это именно от Ихёна ему было не так уж и неприятно.

— Если подумать, это странно.

«Что странно?» — Ихён широко раскрыл глаза вместо вопроса.

— Чхве Ину — «хён», а почему я — «директор»?

— Я теперь... редко зову вас директором.

— Хм, но и хёном тоже не зовёшь.

В Ихёне проснулось озорство.

— Хотите, буду звать вас хёном с этого момента?

— Я не хочу, чтобы меня называли так же, как Чхве Ину.

Он решительно покачал головой и нахмурился. Эти выражения его лица, которые он, вероятно, никогда никому не показывал, были очаровательны. Хотелось видеть больше его эмоций.

Ихён обхватил его щеки ладонями и начал их поглаживать.

— Не знаю, как Ави, но мне нравится и такое времяпрепровождение. Просто... когда мы вдвоём болтаем о всяких глупостях...

Лю притянул Ихёна ближе за талию. Взгляд из-под опущенных век был тёплым.

— Мне хорошо с тобой, как мне может это не нравиться?

— Не говорите только такие правильные вещи, как по учебнику.

Он посмотрел на Ихёна сверху вниз с выражением лица, говорящим, что он не понимает, о чём речь. Ихён потянул его за запястье в самый центр водяного потока. Они обняли мокрые, намыленные тела друг друга и поцеловались. Даже вода, просачивавшаяся сквозь сомкнутые губы, возбуждала.

Стараясь не обращать внимания на то, что их пенисы уже наполовину возбуждены, они закончили душ. Разгорячённые тела, нагревшиеся из-за влажности в душевой кабине, быстро высохли на прохладном воздухе, стоило им выйти из ванной. Не было нужды рыться в чемодане, наспех собранном в Париже: пригодились нижнее бельё и пижама, которые Ихён оставил на нижнем этаже. Одежда аккуратно лежала в гардеробной Лю.

Под предлогом того, что они будут сушить друг другу волосы, они снова долго возились и дурачились с одним феном на двоих. К тому моменту, как волосы высохли, их начала мучить жажда.

— Я хочу пива, а вы, Ави?

— В холодильнике в спальне сейчас нет пива. Я принесу.

Ихён поспешно схватил за плечо Лю, который уже собирался повернуться к двери.

— Я сам схожу.

— ...

— Я... привыкну к хорошему, избалуете.

Лю усмехнулся и взъерошил совершенно сухие волосы Ихёна.

— Думаю, ничего страшного, если немного избалую.

Пробормотав это, он всё же послушно отпустил Ихёна.

Залитая лунным светом гостиная была достаточно светлой даже без включённого света. Прежде чем выйти из гостиной с двумя бутылками пива, Ихён оглянулся, словно ведомый какой-то силой. За исключением того, что место «Отчуждения» занял «Colorful Ghost», пространство осталось почти неизменным.

Казалось, что он начал день здесь буквально сегодня утром, но в то же время было чувство, что он отсутствовал гораздо дольше, чем на самом деле пробыл в Париже. В доме не было ни уголка, где не осталось бы воспоминаний. Именно в этом месте Лю хранил молчание и ждал его.

Ихён вдруг осознал, что стоит на том самом месте, где впервые обнаружил «Отчуждение». Он поднял глаза на «Colorful Ghost», висевшего над диваном.

Казалось, нет нужды подсчитывать, что было утрачено, что приобретено и что чем заменилось с течением времени.

Слабо улыбнувшись, словно вспоминая приятное прошлое, Ихён поспешил подняться по лестнице. Пройдя по коридору, где датчики движения включили мягкую подсветку, он открыл дверь спальни.

— ...

Ихён, уже собиравшийся шагнуть босыми ногами в комнату, на мгновение замер. Лю, без рубашки, сидел, расслабленно прислонившись к изголовью кровати. Эта сцена напоминала момент из прошлого, и Ихён, улыбаясь, подошёл к кровати.

Лю подвинулся ближе к центру и похлопал по месту рядом с собой. Взгляд Ихёна, собиравшегося забраться на кровать, зацепился за рамку на прикроватной тумбочке.

— Это... правда немного смущает.

— М?

Лю, принимая пиво, наклонился, чтобы посмотреть, куда направлен взгляд Ихёна. На лице, обнаружившем рамку, появилась улыбка. Он протянул руку к боку Ихёна, который неловко застыл.

— Почему? Мне нравится не меньше, чем «Отчуждение» или «Красочный призрак».

— Вы серьёзно?

Рука Лю обхватила талию Ихёна и потянула на себя. Внезапно потеряв равновесие, Ихён плюхнулся на бедро Лю. Тот забрал у него из рук бутылку пива и ухмыльнулся.

— Если «Отчуждение» — это картина о Со Ихёне до того, как он узнал меня, то «Мистер Кролик» — это я глазами Со Ихёна.

Глядя на его лицо, сияющее детской радостью, Ихён тоже невольно улыбнулся. Он слез с его колен и сел рядом, лицом к нему. Чокнувшись открытыми бутылками, они утолили жажду после душа. Глотая ледяное, продирающее до мозга костей пиво, Ихён украдкой поглядывал на рисунок в рамке.

Когда он поднялся в спальню перед тем, как они вышли на ужин, и обнаружил рисунок «Мистер Кролик», он не поверил своим глазам. Словно кто-то сотворил магию, преодолев пространство и время. В следующий миг его лицо вспыхнуло: казалось, его поймали на тайном капризе прошлого, когда он, думая о Лю, позволил себе вольность, о которой никто не должен был знать.

Лю объяснил, что прошлым летом ездил в отпуск на Бали. Рассказал, как встретил Морэ на пляже Семиньяк, как к ним присоединился Ихан, как он признался им в «трансформации» и даже как получил кулаком в лицо от Ихана.

«Я подумал... как же хорошо, что именно эти двое были рядом с тобой, пока ты хранил молчание. У него было полное право меня ударить».

Так сказал смеющийся Лю растерянному Ихёну.

После тура по европейским музеям они планировали полететь на Бали на несколько дней, и это уже было оговорено с Морэ и Иханом. Но даже когда они несколько раз обсуждали поездку с Лю, ни Морэ, ни Ихан ни словом не обмолвились о том, что встречали его и знают о «трансформации». Поэтому для Ихёна это стало огромным сюрпризом.

Лю поставил бутылку пива себе на живот, в районе пресса. Глядя на зелёное стекло, он осторожно заговорил:

— Морэ-сси оказалась Золотой.

— ...Нуна?

— Очень редко, но бывают люди, которые самостоятельно осваивают методы контроля. Люди, способные объективировать своё состояние, эмоции и управлять ими.

Если так, то это вполне укладывалось в голове, даже если сама Морэ стала Золотой, не подозревая об этом. Ихён кивнул.

— Я советовал ей пройти тесты. Если получить официальный статус Золотой, многое становится проще. Но Морэ-сси просто... рассмеялась.

Ихён мог бы нарисовать, как именно Морэ рассмеялась на его предложение. Вероятно, для неё официальное подтверждение статуса Золотой было лишь бессмысленной административной формальностью. Признают её Золотой или нет — ни она сама, ни её жизнь от этого не изменятся.

Лю протянул руку и обхватил шею Ихёна. Прислонившись своим лбом к его лбу, он улыбнулся.

— Со Ихёну тоже недолго осталось до становления Золотым. Ты очень быстро научился чувствовать свои феромоны.

Слегка массируя шею Ихёна, Лю накрыл его губы своими. Как ласковые звери, проверяющие и чувствующие друг друга, они потерлись носами и губами, выражая привязанность. Не разрывая поцелуя, Ихён прошептал:

— Я скучал по вам.

— ...

Лицо Лю выглядело так, словно он получил неожиданный подарок. Наблюдая, как он проводит рукой по лицу, стараясь скрыть нахлынувшие чувства, Ихён ощутил болезненный трепет. Ему казалось, что его выражения чувств недостаточно, чтобы эмоционально наполнить Лю.

Лю никогда не требовал любви и не выпрашивал её, но Ихён знал, что такая деликатность вызвана не только чувством вины за «изменение». Это был просто его способ любить. Даже если бы он не совершил ошибки, он бы берег его точно так же.

— Я очень скучал по вам.

Это было неуклюже и прямолинейно. Поняв намерение Ихёна выразить чувства хотя бы так, Лю рассмеялся и потерся кончиком носа о его нос.

— Я тоже очень сильно скучал по Со Ихёну. Я был рад, что ты приезжаешь, но в то же время мне было обидно, что из-за этого я увижу тебя на неделю позже обычного.

Экстра-глава 27

<Экстра-глава 27>

Последовали сравнительно невинные поцелуи, которые правильнее было бы назвать дружеским чмоканьем. Губы, с лёгким звуком «чмок» ненадолго размыкавшиеся, снова смыкались, но уже чуть глубже. От невинности они уходили всё дальше.

Лю, словно смакуя прикосновение мягкой плоти, менял угол наклона головы, потираясь губами, а затем медленно и сильно втянул в себя нижнюю губу Ихёна.

— М-м, хм...

Ихён простонал ему в рот и положил руку на обнажённую грудь Лю. Не выпуская его губ, Лю медленно отклонил лицо назад. С долгим, влажным, возбуждающим звуком губы Ихёна вернулись на место. Горьковатый привкус пива на губах постепенно заглушался ароматом феромонов.

Постукивая кончиками пальцев по обнажённой груди Лю, Ихён пробормотал немного неуверенным голосом:

— Завтра у нас свободный день, так что...

— …

Лю забрал бутылку пива из рук Ихёна и поставил обе бутылки на прикроватную тумбочку.

— И что ты собираешься делать, раззадорив меня так?

Вздохнув и откинув челку назад, он игриво улыбнулся. А затем обхватил Ихёна за талию и, как и минуту назад, усадил к себе на бёдра. Настало то самое время только для двоих, которого они так ждали весь вечер.

Обмениваясь глубокими поцелуями, Лю задрал футболку Ихёна выше груди. Ихён поднял руки, помогая снять одежду. Глаза Лю, ставшие прищуренными и потемневшими, мгновенно наполнились возбуждением. Ихён почувствовал, как его собственные феромоны сплетаются с густым запахом, исходящим от Лю. От одного этого его нижняя часть тела, плотно прижатая к партнёру, дрогнула.

Поглаживая обнажённую спину Ихёна обеими руками, Лю толкнулся бёдрами вверх, недвусмысленно потираясь о него. Ощутимый объём члена, уже начавшего эрегировать в спортивных штанах, отчётливо чувствовался даже через тонкую ткань пижамы.

— Пока мы были в душе, ты всё время поглядывал сюда.

Вместо того чтобы промолчать или отрицать, Ихён лишь слегка улыбнулся. Не колеблясь, он двинул бёдрами, плотно прижимаясь пахом к выпуклому бугорку.

— Ави тоже там... всё время трогал... ах-х.

Ихён не успел договорить. Рука Лю, гладившая его спину, резко скользнула под пижамные штаны и сжала ягодицу.

Уткнувшись лбом в плечо Ихёна и вдыхая его запах, Лю слегка прикусил мочку его уха и, сдерживая дрожь в голосе, быстро прошептал:

— Верно. Так и было. Я притворялся спокойным, но на самом деле умирал от желания ещё с аэропорта. Я надеялся на это. Настолько, что тайком от Со Ихёна принял таблетку, как только мы вошли в дом.

После того как в феврале этого года Ихён впервые ощутил феромоны, он по предписанию врача принимал подавители для омег. Врач сказал, что вероятность беременности крайне мала до полного пробуждения Ихёна, но Лю с того момента постоянно принимал противозачаточные. Это были оральные контрацептивы специально для альф, которые воздействовали на акросому и хвост сперматозоидов в течение определённого времени, предотвращая само проникновение в яйцеклетку.

Однако, независимо от подавителей для омег или контрацептивов для альф, притяжение между Призраком и Диди оставалось прежним. Они так же чувствовали феромоны друг друга и совершенно не могли сопротивляться, когда концентрация феромонов партнёра превышала определённый уровень.

Как изменится ситуация для Призрака и Диди после завершения трансформации — было неизвестно, так как нет никаких соответствующих материалов или литературы, так что остаётся только наблюдать. На данный момент даже Маркус не мог предположить ничего большего.

Но финал этого процесса не был для них чем-то важным.

Установится ли просто связь альфы и омеги, или же сохранится притяжение между Призраком и Диди, добавившись к этому — они были готовы к любому исходу.

— М-м, хн-м...

Лю поочередно захватывал губами верхнюю и нижнюю губу Ихёна, даря мягкие, расслабляющие поцелуи («чмок», «чмок»), от которых у Ихёна вырывались тихие стоны. Он смотрел на Лю из-под расслабленно опущенных век.

И пока они были в душе, и пока сушили друг другу волосы и дурачились... Несмотря на эрекцию и испускание феромонов, Лю не пытался разрядиться. Мысль о том, что внутри него всё это время было натянуто тугое желание, направленное на Ихёна, вызвала у того улыбку. И в то же время это возбуждало.

Руки Лю стянули резинку пижамных штанов. Ихён слегка приподнял бёдра и прошептал ему на ухо:

— Можете не останавливаться, что бы я ни говорил. Феромоны ведь... не врут.

Хотя он и предупредил об этом заранее, за то время, пока случились два семяизвержения и сцепка, Ихён ни разу не попросил остановиться. Наоборот, он лишь отчаянно цеплялся за Лю, выплёскивая искреннее желание.

Его откровенность и смелые позы ставили под угрозу самообладание и сдержанность Лю.

С тех пор как Ихён научился правильно чувствовать свои собственные феромоны, он стал испытывать в сексе не смущение, а чувство полного освобождения. Единственная проблема заключалась в том, что запредельное сексуальное желание, подстёгиваемое феромонами, могло наткнуться на предел физических возможностей.

Конечно, именно Лю ласкал всё тело, поднимал его, двигал бёдрами и тратил свои силы, заставляя мышцы гореть. Однако для Ихёна, находящегося в состоянии крайней сексуальной чувствительности, испытывать наслаждение всем телом в течение долгого времени тоже было чревато полным истощением.

Даже после того как за несколько часов произошли две сцепки и эякуляции, Лю всё ещё был внутри Ихёна. Иногда он отстранялся, чтобы выпустить жидкости, которыми Ихён был переполнен настолько, что член с трудом входил внутрь, но стоило появиться хоть небольшому зазору для движений, как головка тут же снова закупоривала вход.

Ихён в полном изнеможении распластался на матрасе, но Лю всё ещё было мало. Целуя Ихёна в щёку, шею и плечи, он обхватил его за живот и приподнял верхнюю часть туловища.

Теперь они стояли на коленях, грудь Лю прижималась к спине Ихёна. Со сменой позы Ихён почувствовал, как член внутри ищет новое положение и пульсирует.

— Х-хы, хк... ы-ык...

В животе Ихёна всё ещё сохранялась мелкая дрожь — остаточное ощущение от второй сцепки. Когда поверх этого наложилась новая стимуляция, Ихён почувствовал, что не выдержит.

Казалось, у него не осталось энергии, чтобы чувствовать что-то ещё, но феромоны продолжали реагировать. Разум и клетки были возбуждены, но в коленях и пояснице не осталось сил, чтобы держать тело.

«Всё в порядке. Расслабься и обопрись на меня», — шептал он. Даже от этого шёпота по коже бежали мурашки. Анус самопроизвольно сжимался, его феромоны переплетались с феромонами Лю. Ихён почти рыдал.

Ему казалось, что Лю вошёл до конца, но это был не конец. Лю медленно проникал глубже, прокладывая путь сквозь внутренние стенки, которые стали уже из-за смеси спермы и смазки. Ихёну хотелось, чтобы он толкнулся со всей силы. Чтобы он начал безумствовать, как во время недавней сцепки, и разбил вдребезги эту мучительную неопределённость. Медленное проникновение Лю, словно он обнимал сухое тело мужчины-беты, который не может намокнуть, иссушало рассудок Ихёна.

— Ха-ах. Хк!

Бессильно опущенная голова Ихёна в одно мгновение запрокинулась назад, словно кто-то сзади дёрнул его за волосы. Снизу будто посыпались искры. Головка члена Лю с глухим стуком ударилась в тупик, в самый конец внутренних стенок.

Ихён подумал, что теперь наступит освобождение. Раз он вошёл до конца, значит, последуют сокрушительные толчки, способные сломать тело. Казалось, лучше быть загнанным в угол безграничным наслаждением, чем так томиться.

Но нет.

Введя член лишь наполовину, Лю начал мелко подрагивать бёдрами. Затем один мощный удар, потом снова несколько неглубоких движений, и вдруг — резко до самого корня. К тому же ритм этих ударов был совершенно непредсказуем. Каждый раз по-разному. Ихён почти паниковал, не зная, когда член вонзится глубоко.

Оставленное им пустое пространство в животе нестерпимо зудело и казалось пустым. Казалось, только сцепка может утолить эту жажду. Он хотел, чтобы мощная пульсация члена, быстро расширяющегося и сжимающегося, колотила по внутренним стенкам.

Именно из-за сцепки всё его тело стало болезненно чувствительным, и он настолько потерял контроль над собой, что не мог даже сглотнуть текущую слюну.

И всё же он снова хотел сцепку.

Ихён задыхался и опустил голову. В поле его зрения попал собственный член, который, в отличие от ментального истощения хозяина, оставался совершенно твёрдым и эрегированным. Из-за вибрации от толчков Лю, плотно прижавшегося сзади, член беспорядочно мотался из стороны в сторону.

— У-у... у.

Ихён, извиваясь плечами, вцепился в руки Лю, обнимавшие его грудь.

— Со Ихён, что это? Как ты сейчас... как ты это сделал?

— Х... х-хы, хк... ха-а...

Лю, прекратив даже движения бёдрами, заговорил взволнованным голосом. Но Ихён не мог даже толком осознать смысл вопроса. Отчётливым был лишь его собственный плач, похожий на мольбу.

Лю ещё раз медленно подался назад, создавая зазор между головкой члена и внутренними стенками. Он знал об инстинкте омеги, который провоцирует альфу на эякуляцию и сцепку, если тот не удовлетворяет сексуальные потребности в достаточной мере. Просто никогда не испытывал этого на себе. Так же, как и инстинкты альфы до сих пор были для Лю лишь теорией.

Это отличалось от обычной смазки Ихёна. Это не были сгустки, выходившие толчками время от времени. Жидкость, обильно смачивающая головку и быстро заполняющая пространство между стенками и членом, была гораздо более жидкой и горячей. И она текла непрерывно. Ощущение было таким, словно внутри тела Ихёна, но не через уретру, а через анал, ему устраивали «золотой дождь».

Лю чувствовал, что сходит с ума.

— Ут... нет, это... там...!

Из-за беспорядочных толчков, которые больше ничто не сдерживало, Ихён замахал руками в воздухе, словно отгоняя призрака перед глазами.

— Чувствуешь? Ты сейчас полностью...

— Не надо... не говорите...

Ихён мотал головой и всхлипывал. Было очевидно, что он тоже прекрасно осознаёт, что напоминает эта жидкость, которая промочила не только всё внутри, но и пах, бёдра и простыню.

Лю покачал головой и потёрся лицом о плечо Ихёна. Казалось, он выпускал свои феромоны через каждую пору тела и вдыхал феромоны Ихёна. Он не мог не ответить движениями бёдер так, как того требовал Ихён, как требовали его феромоны.

— Что с тобой, Со Ихён? Такое... откуда ты умеешь такое делать? А?

— Х-хыт, хк... я ничего не делал...

Хотя Лю крепко обхватил его торс, поддерживая тело, бедра Ихёна мелко дрожали. Лю опустился ниже, раздвинул колени и потянул талию Ихёна на свои бедра.

— Обопрись на меня сильнее, садись.

— Глуб... о... это, глубже так...

Когда Лю начал слегка покачивать их тела вверх-вниз, чтобы успокоить плачущего как ребёнок Ихёна, эта вибрация простимулировала внутренности, и Ихён заплакал ещё жалобнее.

— Опять... опять сцепка. Не хочу...

— Это не сцепка, Ихён-а. Это я двигаюсь.

Пытаясь успокоить Ихёна, Лю осыпал поцелуями область возле его уха. Феромоны Ихёна, источая подавляюще густой аромат, кричали о том, что он жаждет ещё более сильного удовольствия, но губы Ихёна отрицали это.

В это время жидкая смазка продолжала непрерывно подтекать вдоль контура члена, заполняющего место соединения. Напряжённые бедра Лю полностью промокли и непристойно блестели. Чтобы Ихён не соскользнул, Лю пришлось крепче обхватить его за грудь и низ живота.

Почувствовав, как внутренние стенки раздвигаются, а нутро распирает, Ихён широко раскрыл глаза и забился в его руках.

— Х-хып! Хык! Сцепка, а... говорили же, нет...

— Прости. Прости меня. Только что правда не было... Ихён-а, прости.

— К, Кун... Х-хк.

Ихён на ощупь нашёл левую руку Лю с кольцом и сжал её. Слыша голос Ихёна, который крепко переплёл их пальцы и снова и снова звал его по имени, Лю без конца повторял ответ. Целуя его ухо, поглаживая грудь и лаская между ног, они вместе прошли через сцепку.

Быть влекомым непреодолимыми феромонами, которые затягивают тебя глубже, рушат самоконтроль и вынуждают к желаемой форме соития.

Вот что значит быть альфой.

Лю показалось забавным, что он осознал это, только когда ему перевалило за тридцать. Звание «Золотого Альфы» оказалось пустым звуком — до сих пор он жил, совершенно не зная настоящей жизни альфы. Считая, что подавление и сокрытие — это лучший способ. Эти закостенелые убеждения так и не были бы исправлены, если бы он не встретил Ихёна.

К созданию в своих объятиях Лю вновь ощутил безграничную нежность. Как море тоскует по воде, которая бросается на берег, разбивается и впитывается, бесконечно повторяя этот цикл, так и он знал, что его любовь к Ихёну никогда не иссякнет. Потираясь губами об обнажённое плечо перед глазами, Лю беззвучно произнёс слова любви.

Экстра-глава 28. Конец первой части экстра-глав.

<Экстра-глава 28>

Стоило ему поднять веки, как он заметил, что зрение было более размытым, чем обычно.

Осознав, что это ощущение пелены в глазах — последствие вчерашнего ночного «изменения», Лю снова закрыл глаза и протянул руку к соседней половине кровати. Но рука ничего не нащупала.

Лю приподнялся и сел. Из-за работающего в ночном режиме кондиционера его обнажённое тело, выбравшееся из-под одеяла, обдало прохладой.

Ему хотелось ещё немного поваляться в постели, поглаживая тёплое тело Ихёна, поэтому, чтобы прогнать сон, он несколько раз провёл ладонями по лицу. А затем с недовольным видом подпёр подбородок рукой и посмотрел на пустое место рядом.

— ...

На подушке, которая ещё не успела полностью расправиться — видимо, хозяин покинул её совсем недавно, — лежал листок бумаги. Это была страница, вырванная из альбома для рисования.

|Я буду в саду.|

|Любовался вашим спящим лицом, вы были таким красивым, что я |решил нарисовать.|

[Разве это не лучше, чем «Мистер Кролик»?]

Записка была написана нарочито крупными буквами, словно Ихён учёл проблемы Лю со зрением и использовал толстый маркер. Перевернув листок, Лю увидел набросок: уверенными, жирными линиями были схвачены черты его лица.

Ощущение пустоты в груди от того, что любимого не было рядом, тут же исчезло, и Лю, посмеиваясь, слез с кровати. Он планировал заставить Ихёна расплатиться за украденное счастье совместного пробуждения — крепко обнять и осыпать поцелуями.

Быстро приняв душ, он сразу же спустился вниз. Входная дверь, которую было видно прямо с лестницы, была распахнута настежь. В отличие от спальни, где работал кондиционер, воздух, задувавший с улицы, был довольно душным с самого утра.

— Хм...

Настольные часы, на которые он взглянул перед тем, как пойти в ванную, показывали уже больше одиннадцати, так что для утра было уже поздновато. Впрочем, неудивительно, что они проспали. Вспомнив особенную ночь любви, длившуюся до самого рассвета, Лю откинул назад влажные волосы и снова усмехнулся.

Как и ожидалось, Ихён поливал сад.

Отложив на время план наказания поцелуями, Лю прислонился к дверному косяку.

После отъезда Ихёна сад какое-то время был заброшен. Потом Лю стало неприятно видеть, как место, которое тот поливал и за которым ухаживал, приходит в запустение. Он периодически поливал растения и даже пытался подрезать ветки секатором, но сад так и не стал таким же цветущим, как при Ихёне.

Глядя в спину Ихёна, который был больше увлечён созданием радуги с помощью садового распылителя, чем собственно поливом, Лю понял, что дело было не только в навыках садоводства. Наверное, он и тогда подсознательно это знал. Просто спрятал эту мысль поглубже, понимая, что если начнёт разбирать каждую причину, то просто не выдержит.

Стояло начало лета, настоящая жара ещё не началась. Сочные зелёные листья и фигура Ихёна, запускающего радугу в воздух. Из-за расстояния метров в десять и проблем со зрением силуэт был размытым, но исходящая от него свежесть ощущалась так же чётко, словно была обведена жирным маркером.

Он помнил, как однажды, перед тем как отпустить Ихёна, стоял на этом самом месте и смотрел на эту же самую картину. Тогда Лю, глядя ему в спину, не мог улыбнуться. Поэтому этот момент казался сейчас особенным.

Пейзаж, на который можно было смотреть вечно.

Он шагнул внутрь этого пейзажа. Солнце слепило, но надевать тёмные очки не хотелось. Это было своего рода привилегией. Тихо ступая, Лю подошёл и крепко обнял Ихёна за обнажённый торс.

— Я не был страшным, пока спал? В следующий раз нарисуй меня бодрствующим. Уверен, я справлюсь лучше Квон Джу Хана.

Ихён улыбнулся и погладил руку Лю.

— Хорошо спали?

— Мгм. Спал отлично, благодаря упражнениям в постели до рассвета, но без Со Ихёна рядом было одино...

Голос Лю, который болтал, положив подбородок на плечо Ихёна и прижимая его к себе, внезапно оборвался. Струя воды, взмыла над газоном красивой дугой...

Слышно было лишь, как вода падает на траву.

— Ихён-а...

Голос, зовущий Ихёна, дрожал. Казалось, если не выпустить это имя изо рта, дыхание перехватит от аромата, мгновенно заполнившего лёгкие. Нет, аромат — это иллюзия. Ихён не выпускал феромоны.

Ихён выключил садовый распылитель и повернулся лицом к Лю. Из сопла упало несколько последних капель воды, и вскоре всё окончательно стихло.

— Простите, что не могу рассказать о своей решимости красивыми словами, как это делаете вы, Ави.

Лю знал, что Ихён переживает из-за своего неумения выражать чувства. Но, вопреки опасениям Ихёна, Лю не считал это недостатком. То, что человек каждую минуту шепчет о любви, ещё не значит, что любовь глубока. К тому же, когда дело касалось действительно важных вещей, того, что нужно было сказать чётко и ясно, Ихён никогда не молчал и не уходил от ответа.

Тогда, на ночной улице Парижа, где валил снег, Ихён чётко сказал: «Не уходите». Когда Лю пришёл к нему с картиной отца, Ихён ясно дал понять: если бы ему пришлось смотреть на эту картину в одиночестве, он бы не выдержал, и он благодарен, что Лю был рядом.

И самое главное — Ихён простил его и принял обратно. Казалось, большей любви и быть не может.

— И всё же, если позволите мне немного пожадничать... Это кольцо — и есть моё сердце, моя любовь... Я хочу, чтобы это дошло до Ави.

Лю через силу улыбнулся застывшим лицом и легонько коснулся щеки Ихёна.

— Ну вот, видишь. Я же говорю, ты тот человек, который всегда чётко проговаривает то, что должно быть сказано.

— ...

Ихён смотрел на него, склонив голову, и выражение его лица спрашивало о смысле этих слов.

— Это значит... что Со Ихёну не нужно ничего менять. Ты хорош таким, какой есть сейчас.

— Мне так не кажется...

Хотя он уже подарил величайшую любовь, больше которой, казалось, и быть не может, Ихён отдавал ещё больше. Чтобы не показывать слёз, Лю развернул Ихёна и снова обнял его сзади. Улыбнувшись, он поцеловал его в макушку, и Ихён спросил:

— Почему вы смеётесь?

— Вспомнил случай в нашем ресторане.

— А...

Поняв ответ даже по такому короткому намёку, Ихён тоже рассмеялся.

Ранней весной, когда в парке Бют-Шомон, где они вместе гуляли, начали распускаться почки, они обедали в ресторане отеля, где Лю когда-то делал предложение. Это было в честь дня рождения Ихёна. Был обеденный перерыв, и сквозь потолок ресторана, напоминающий оранжерею, лился яркий свет.

За соседним столиком, похоже, проходил деловой обед. Расстояние между столами было приличным, поэтому поначалу они не обращали внимания, но казалось, что один из мужчин постоянно поглядывает в их сторону.

Ощущение не подвело: когда спутники мужчины ненадолго отошли, он заговорил с ними с почти торжественной вежливостью.

Он сказал, что уже несколько недель ищет идеальное обручальное кольцо. До свадьбы оставалось меньше месяца, но его партнёрша не собиралась идти на компромисс в вопросе кольца.

Полный мольбы взгляд мужчины опустился на левую руку Лю. И он очень осторожно спросил, можно ли узнать бренд и название модели кольца.

Лю и Ихён переглянулись. Лю не ответил сразу, потянув время, и мужчина, похоже, воспринял это как неловкость или отказ.

Мужчина несколько раз извинился, сказав, что понимает: просить информацию о кольце, тем более об обручальном, — дело весьма деликатное и может быть неприятным, но он был в таком отчаянии, что совершил эту бестактность.

«Нет, дело не в этом...»

С кольцом было связано несколько историй, но такое случилось впервые.

Растягивая слова, Лю тогда тихонько накрыл своей рукой левую руку Ихёна, лежавшую на столе, и спросил:

«Ну как? Можно ему рассказать?»

Мужчина не смог скрыть растерянности и откровенно переводил взгляд с руки Лю на руку Ихёна. Должно быть, он сделал это непроизвольно от сильного удивления. Поскольку кольцо было только на одной руке, неудивительно, что он не ожидал увидеть в сидящем напротив Ихёне партнёра Лю. Это было вполне понятно.

— Интересно, тот мужчина благополучно купил это кольцо?

— Хм, ну, кто знает.

Лю ответил рассеянно, потираясь губами о макушку Ихёна. Он улыбался, вспоминая прошлое, потому что боялся, что стоит потерять бдительность — и он расплачется, но мысли путались.

О чём-то глубоко задумавшись, Ихён некоторое время молчал, прислонившись спиной к груди Лю и глядя на верхушку дуба, а затем тихо произнёс:

— Дневник... Ави, вы дочитали его до конца?

Лю ответил после небольшой паузы.

— В то время я хватался за любую соломинку. Я перечитывал его несколько раз в надежде найти хоть какую-то зацепку, чтобы всё исправить. Но того, что я искал — лекарства или чего-то подобного, — там не было.

— Встретился ли он с Эрихом во Флоренции?

Лю левой рукой убрал чёлку со лба Ихёна. Затем, слегка надавив на лоб, заставил его немного откинуть голову назад и крепко, словно ставя печать, поцеловал.

— Кто знает...

Ихён выпрямился, перестав опираться на него, и, обернувшись, легонько ткнул Лю локтем в бок. Его лицо сияло улыбкой.

— У вас на все вопросы один ответ: «Кто знает»?

— А ты спроси, люблю ли я тебя.

Лю выпятил грудь, изображая самоуверенность. Ихён, словно поражаясь ему, тряхнул плечами и рассмеялся.

Тот неизвестный, кто наделил его сущностью «Призрака», которой он никогда не желал, по иронии судьбы спрятал где-то в этой огромной вселенной и «Диди». Одно время, оставаясь в этом доме в одиночестве, Лю ненавидел этого кого-то так же сильно, как и самого себя. Но если Ихён простил его, то и он должен проявить великодушие к этому неизвестному творцу.

Ихён внезапно подошёл ближе. Теперь его лицо было видно совершенно отчётливо.

— Кун.

— М?

— Я люблю вас.

Руки Лю безвольно повисли. Словно смутившись, Ихён склонил голову и улыбнулся. От места куда недавно его ударил Ихён, в груди начала разливаться сладкая боль. Это был пейзаж, на который можно было смотреть вечно.

Конец первой части экстра-глав «Алмазная пыль».

Дополнительная история. Глава 1

<Дополнительная история. Глава 1>

Сумбисори*

П.п: Сумбисори (sumbisori) — это характерный свистящий звук, который издают корейские ныряльщицы хэнё при выдохе, всплывая из-подо льда или воды после нырка, чтобы восстановить дыхание, сигнализировать о своем присутствии и сэкономить кислород, что является частью уникальной техники дыхания, позволяющей им оставаться под водой дольше.

Галерея Фантом

Среди множества галерей, разбросанных по району Самчхон-дон, это место пользовалось особым признанием за своё умение открывать новые таланты.

Ходили слухи — не только среди уже состоявшихся художников, но и среди студентов, мечтающих стать профессионалами, — что «Фантом» обладает дьявольским чутьем на тех, кого ждёт большое будущее. Считалось, что если заключить с ними эксклюзивный контракт, успех гарантирован не только на внутреннем, но и на зарубежном рынке.

Каждую неделю в «Фантом» лично приходило по несколько молодых, полных амбиций художников с портфолио в руках. Они продолжали свои экспериментальные и полные яркой индивидуальности поиски, но при этом жаждали признания.

Сначала им предстояло пройти собеседование с управляющей Хан. После этого некоторых, кого управляющая Хан считала достойными, направляли к директору галереи, Лю Ви Куну.

— Я слышал, что художника Ихёна тоже открыли здесь, в «Фантоме».

И семеро из десяти обязательно упоминали имя Ихёна.

И каждый раз в этот момент рука Лю, перелистывающая портфолио, замирала.

Делая вид, что не удивлён, притворяясь, что сердце не оборвалось при звуке этого имени, он изо всех сил старался сохранять невозмутимость и спрашивал:

— Тот факт, что это место открыло художника Ихёна, является причиной, по которой вы хотите заключить с нами контракт?

— Ну, он ведь довольно успешный художник нашего поколения. Нас не интересует признание мейнстримного рынка, но и быть игнорируемыми мы тоже не хотим. В конце концов, если уж делать работы, которые вызывают противоречивые реакции, то лучше, чтобы тебя либо однозначно ненавидели, либо однозначно любили. Для таких людей, как я, он практически ролевая модель.

Даже в таком отдалённом месте его имя звучало, и художник Со Ихён продолжал расти. Вдали от Лю Ви Куна.

— Но, конечно, я буду отличаться от художника Ихёна.

— Что это значит?

— Даже если до истечения контракта я получу лучшее предложение из другого места, я никогда не предам «Фантом».

Иногда находились и те, кто добавлял подобные слова.

Люди, которые считали, что Ихён, будучи всего лишь «желторотым» новичком, получил предложение присоединиться к парижскому художественному фонду «The Hands», предал открывший его «Фантом» и сбежал в «The Hands».

Ни один художник, слепо верящий в такие слухи и распускающий их, ни разу не приносил достойного портфолио. Отказывать им было совсем не жаль. И это было к счастью.

Закрывая портфолио, Лю каждый раз терпеливо объяснял им:

— Господин Ихён не предавал «Фантом». Мы посчитали, что для него это отличная возможность, и решение было принято после взаимного обсуждения. Ведь он был для нас другом, а не инструментом бизнеса.

После того как они уходили с выражением лица, говорящим о том, что они совершили оплошность, ему, само собой, нестерпимо хотелось курить. Иногда на него накатывало совершенно свирепое настроение. Это была ярость, направленная на самого себя.

Даже если бы не было «трансформации», Ихён всё равно должен был уйти в «The Hands». Для Ихёна как художника это был слишком хороший шанс, и опыт, полученный там, позволил бы ему вырасти гораздо больше. Нельзя было заставлять его отказываться от такой возможности. Это была бы не любовь.

И, возможно, не будь «трансформации», Лю сам бросил бы «Фантом» ради Ихёна и уехал с ним в Париж. Возможно, слово «бросил» звучит слишком резко, но он сделал бы это без малейших колебаний. Такова была правда.

Но следовать за Ихёном ему не позволили.

Из-за того ужасного греха, который он сам совершил против него.

Он остался здесь только потому, что не получил разрешения.

Других причин или целей не было.

В замке под названием «Фантом», который он возвёл собственными руками, Лю парил словно смутный призрак.

Это история о Лю Ви Куне того времени.

***

Осенняя групповая выставка художников агентства была одним из ежегодных мероприятий «Фантома».

А перед основной выставкой сначала проходило предварительное открытие для VIP-клиентов. Поэтому свет в «Фантоме» горел до поздней ночи.

На афтерпати, следовавшее за мероприятием, приглашались лишь немногие из избранных VIP. За долгое время сотрудничества с «Фантомом» некоторые из них стали скорее знакомыми или друзьями, чем просто клиентами. Поэтому афтерпати обычно проходили весело, напоминая шумные светские вечеринки.

В тот день последних оставшихся VIP было около десяти человек.

Они приятно проводили время с сотрудниками «Фантома» за столами в холле второго этажа. Еды и алкоголя было в достатке, а нанятый профессиональный диджей ставил подходящую к атмосфере музыку.

Лю, остававшийся с ними, по просьбе одного из клиентов отделился от группы и медленно обходил экспозицию, представляя работы.

— Как вам эта работа? Кажется, этого художника часто видно в последнее время.

Мужчина примерно того же возраста, что и Лю, был новым клиентом, пришедшим по рекомендации давнего VIP. Он был ещё молод, но считался «крупной рыбой», купившей за неполные полгода десятки картин.

— Это художник Чин Джэён, он получил отличный отклик на ярмарке искусств в Гонконге в этом году. Все представленные тогда работы были полностью распроданы. Думаю, это хорошо впишется в коллекцию, которую вы собираете, господин Чонмин.

— Насколько я знаю, этот художник, кажется, омега...

— Да... Всё верно.

Какое вообще отношение пол имеет к работе? Вопрос был неприятным, но не ответить на него было нельзя.

— Вы ведь встречались с художником, господин директор?

— Ну... Разумеется. Он ведь наш художник.

— Говорят, я в детстве тоже довольно сильно любил рисовать. Наверное, стоило продолжать. Тогда, возможно, я бы тоже стал художником «Фантома»...

Не договорив, мужчина бросил быстрый взгляд на Лю и поднёс бокал с шампанским к губам.

Этот мужчина, проявляющий симпатию к Лю, тоже был омегой. Если только феромонная система Лю не была окончательно сломана, это было очевидно. И, вероятно, он был Золотым омегой.

Мужчина ревновал к другим омегам, находящимся рядом с Лю. Хотя между ними не было никаких отношений.

Лю был не настолько наивен, чтобы не понять намерения, скрытые в словах и действиях мужчины.

И в то же время он был достаточно опытен, чтобы, всё понимая, естественно притворяться, что ничего не замечает.

— Мне тоже в детстве говорили, что у меня есть талант к рисованию... Но, занимаясь этим делом и встречая множество художников, я понял, что одного этого недостаточно. Это сфера, где правят подавляющие гении. Для меня огромная радость просто быть рядом с ними, помогать в работе и наслаждаться результатом. Не хотите ли взглянуть на другие работы художника Чин Джэёна?

Мужчина не стал скрывать досады от того, что Лю сделал вид, будто не понял намёка. Но и отступать он не собирался.

— Если я куплю ту картину, которую мы смотрели раньше, вы привезете её лично, господин директор?

— Ха-ха... Доставкой обычно занимается наш сотрудник Джу Хан.

— Хм... А если я куплю три работы?

— ...

Лю остановился и обернулся к мужчине.

Золотой омега, выросший ни в чём не зная отказа, теперь ещё более явно демонстрировал свою симпатию к Лю. Это было выражение лица и взгляд, полные откровенного соблазна.

Слегка сгорбившись и наклонившись к нему, Лю понизил голос:

— Я не мальчик для развлечений.

Каким бы VIP-клиентом тот ни был, Лю не собирался вести себя подобострастно.

Вежливость и этикет — это база, но лебезить ради продажи картин нет нужды. Если у тебя есть хорошие художники и хорошие работы, лесть не нужна. Это была философия управления, которой придерживались в «Фантоме» с самого открытия.

К тому же, немало людей сохраняли статус VIP-клиентов «Фантома» лишь ради того, чтобы завести знакомство с Лю Ви Куном, выходцем из семьи гонконгских арт-магнатов, имеющих исключительное влияние в мире искусства Востока и Запада. Изначально не было никакой нужды унижаться перед ними.

Однако мужчина не испугался тихой угрозы в голосе Лю.

— Извините. Я не это имел в виду.

— Это оскорбление не только для меня, но и для произведений искусства. Если вы собираетесь покупать работы с таким намерением, я вынужден отказать. Клиентов, желающих приобрести работы наших художников, предостаточно.

— Не злитесь так. Я просто пошутил. Я сглупил.

Глядя на рассерженного Лю, мужчина продолжал лучезарно улыбаться. Уклонившись от руки мужчины, пытавшегося схватить его за локоть, Лю сделал шаг в сторону и сам небрежно положил руку ему на плечо.

— И уберите свои феромоны. Всё равно их недостаточно, чтобы пробить мои рецепторы.

Только тогда улыбка исчезла с лица мужчины, смотревшего вслед Лю, который направился дальше к картинам.

Неужели со стороны эти двое выглядели мирно беседующими? Женщина средних лет, одна из шумной компании, оставшейся за столом, с довольным видом наблюдала за ними.

Дополнительная история. Глава 2

<Дополнительная история. Глава 2>

— Эти двое так хорошо смотрятся вместе. Приятно смотреть.

Женщина с крупной белой брошью на груди была давним VIP-клиентом «Фантома» и страстной поклонницей Суки Ким, матери Лю.

— Кажется, директор Лю теперь выглядит более-менее живым, верно?

— И правда. А ведь такой здоровый человек какое-то время был сам не свой.

— Да нет же. Лицо всё ещё осунувшееся, ну же. Он похудел по сравнению с прошлым.

Кто-то согласился с ней, кто-то возразил. Женщина с белой брошью, не сводя глаз с Лю, покачала головой.

— Сравните с тем временем, когда он только вернулся из Нью-Йорка. Тогда он был совсем как призрак. Разве не так, управляющая Хан?

Услышав обращение, управляющая Хан только тогда повернулась и посмотрела на Лю в глубине выставочного зала.

Лю вернулся в Сеул в начале этого года, просидев взаперти в нью-йоркской квартире, которую заново обставил для жизни с Ихёном.

В то время он выглядел как настоящий живой труп. Окружающие были настолько шокированы, что даже не решались ни о чём его спрашивать.

Лю решил, что в таком состоянии не может показываться перед клиентами. Управляющая Хан была с этим согласна. В конце концов, Лю Ви Кун был символом «Фантома». Нельзя было игнорировать эффект, который оказывали на клиентов не только его происхождение, но и уверенная, красивая внешность.

Лю смог показаться перед клиентами только спустя месяц затворничества.

Обеспокоенным давним VIP-клиентам он объяснил, что открытие филиала в Нью-Йорке сорвалось, возникло много проблем, и он был занят их решением.

После возвращения казалось, что он нормально погрузился в работу. Он часто рассеянно смотрел в окно, и количество его встреч с людьми заметно сократилось, но он больше не выглядел как развалина. Казалось, он понемногу возвращается к прежней жизни. По крайней мере, внешне.

То же самое касалось и того, как он сейчас общался с клиентом.

Судя по несколько застывшему лицу и напряжённой позе, Лю осознавал симпатию собеседника и явно выражал отказ.

На взгляд управляющей Хан, давно знавшей Лю, у них вообще ничего не клеилось. Надежды VIP-клиентов, вероятно, так и останутся просто надеждами.

Однако в нём больше нельзя было найти признаков нестабильности или погружения в свой мир настолько, чтобы это мешало общественной жизни.

Управляющая Хан снова повернулась к группе и согласилась:

— Верно. Когда он только вернулся из Нью-Йорка... тогда я и сама была сильно удивлена.

— Вот именно! Сколько же веса он тогда потерял. Я поначалу его почти не узнала.

Получив подтверждение от управляющей Хан, женщина с белой брошью приняла победоносный вид. Другой VIP-клиент, мужчина в роговой оправе, проворчал шутливым тоном:

— Но даже таким исхудавшим директор Лю оставался красавчиком. Мир так несправедлив.

Повсюду раздался одобрительный смех.

Делая вид, что пьёт шампанское, управляющая Хан ещё раз внимательно посмотрела на Лю.

Как и говорили клиенты, он выглядел вполне живым. Казалось, он полностью избавился от той густой тени, что висела над ним по возвращении из Нью-Йорка.

Неужели он действительно решил забыть Со Ихёна?

Вряд ли это было возможно.

Жажда Лю по отношению к Со Ихёну была чем-то большим, чем просто романтическое волнение, притяжение или сексуальный импульс, вызванный феромонами.

Он любил художественный мир Со Ихёна, был самым преданным фанатом этого мира и практически боготворил самого человека по имени Со Ихён.

Его определённо впечатлили мягкость Ихёна, тихая, но твёрдая воля, укоренившаяся внутри, и упорство, с которым он пытался подняться над своими травмами. Он влюбился во внутреннюю красоту человека Со Ихёна.

Такую любовь невозможно смыть. И никем другим её не заменить.

Это не та любовь, когда влюбляешься в того, кто просто случайно оказался рядом, а любовь, возникшая именно потому, что это был именно этот человек.

— Управляющая Хан, у директора Лю правда никого нет? — тихо спросила женщина с белой брошью, понизив голос.

Управляющая Хан ответила лишь неопределённой улыбкой:

— Ха-ха... Насколько я знаю, нет, но кто знает, что у него на душе?

— Окружающие ведь не оставят его в покое, но я не слышала, чтобы он с кем-то встречался. Вон, посмотрите, Чонмин сейчас явно подкатывает к директору Лю. Я же права?

Женщина с белой брошью толкнула локтем соседа, и тот, взглянув на Лю, кивнул.

— Конечно, любой увидит, что это подкат. Иначе с чего бы Чонмину скупать картины в таких количествах?

— Не говорите так. Он наверняка купил их, потому что ему понравились сами работы.

Разговор, казалось, уходил совсем не в ту степь, поэтому управляющая Хан отреагировала довольно твёрдо. Странные слухи всегда рождаются в таких местах.

Говорят, Чонмин подкатывает к директору Лю из «Фантома», директор Лю вроде бы не против, они встречаются, Чонмин ездил знакомиться с родителями Лю... Слухи обрастают подобными подробностями в мгновение ока.

— Или, может быть, директор Лю прячет кого-то за границей? — на этот раз вступил в разговор мужчина в роговой оправе.

Личная жизнь Золотого альфы с прекрасной внешностью и великолепным происхождением не могла не быть предметом интереса светского общества.

— Не может быть, чтобы у такого видного мужчины не было пары. Слухов о том, что он с кем-то встречается, нет. Значит, наверняка кто-то есть за границей. И кстати... Я недавно видел директора Лю в аэропорту.

— В аэропорту?

На этот раз первой проявила интерес управляющая Хан. Хотя бы по работе, но она знала обо всех важных планах Лю, однако о том, что он недавно летал за границу, не слышала вовсе.

— Недели две назад? Я ведь летал на Гавайи две недели назад, верно?

— Верно. Помню, это был день, когда наш ребёнок вернулся в страну.

— Точно, тот день. Выходные две недели назад. Я видел директора Лю в аэропорту.

Уточнив дату вылета у знакомого рядом, мужчина в очках воодушевился, почувствовав на себе всеобщее внимание, и начал рассказывать:

— Я хотел поздороваться, так как был рад встрече, но он поспешил к гейту. Я посмотрел, и оказалось, что рейс был в Париж.

Осушив бокал с остатками шампанского, управляющая Хан обернулась к Лю.

Две недели назад... Это было как раз тогда, когда она пыталась вытащить его из дома поиграть в теннис втроём с Чхве Ину. Лю тогда отказался с явно утомлённым видом.

— Какой ещё теннис втроём, когда нас даже не четверо? Я слишком устал в последнее время. Просплю все выходные дома.

И после таких слов — самолёт в Париж...

Вряд ли он летал туда, чтобы провести время с Ихёном. Если бы они решили снова быть вместе, не было бы смысла держать это в секрете.

Но если он сел в самолёт до Парижа по другой причине, скрывать это тоже не имело смысла. Лю всегда предупреждал о дальних поездках на случай возникновения чрезвычайных ситуаций в «Фантоме».

В чём же дело? Почему этот человек в последнее время создаёт столько тайн?

— Директор Лю, Чонмин! Идите скорее сюда! Посидите с нами!

Женщина с белой брошью громко позвала их, махая рукой. Обернувшись, Лю с мягкой улыбкой направился к ним.

— Всем ли хватает шампанского? Приказать принести ещё?

Люди поспешно остановили Лю, который собирался подозвать официанта кейтеринга.

— Мы уже много выпили. Хотите нас споить?

— В ведёрке со льдом ещё осталось, директор Лю.

— Давайте, возьмите и вы по бокалу.

Женщина с белой брошью сама наполнила бокалы Лю и Чонмина.

— О чём вы так беседовали? У вас были такие серьёзные лица.

— Я сейчас расширяю свою коллекцию. Просил совета у директора.

Судя по поведению Лю, он явно отверг ухаживания мужчины, но Чонмин не выглядел ни капли подавленным.

Управляющая Хан украдкой наблюдала за выражением лица Лю. Он сел не рядом с Чонмином, а напротив. Несомненно, он специально держал дистанцию. К тому же, он не проявлял интереса к разговору с Чонмином, уделяя внимание другим клиентам. Без особой холодости, плавно и естественно, как текущая вода.

Получать знаки внимания было для Лю делом привычным, как дышать. Поэтому и в способах отказа он не мог не стать экспертом.

— Кстати, говорят, художник Со Ихён снова представил новую работу.

Всё произошло в одно мгновение.

— О боже! Вы в порядке, директор Лю?

— А... Я в порядке. Напугал вас, да?

Имя Со Ихёна, прозвучавшее в самый неожиданный момент, парализовало Лю Ви Куна. Он как раз поднимал бокал со стола, но рука дрогнула, и он опрокинул его. Ошибка, которую он почти никогда не совершал.

Дополнительная история. Глава 3

<Дополнительная история. Глава 3>

— О боже, у вас всё бедро мокрое!

— В офисе есть запасные. Не волнуйтесь.

Лю, который только что потерял самообладание при упоминании имени Со Ихёна, успокоил гостей своей привычной улыбкой. Он кое-как промокнул салфеткой пролитое на брюки шампанское и, попросив прощения, встал из-за стола.

— Мне нужно помыть руки. Продолжайте беседу. Прошу меня извинить.

Управляющая Хан смотрела вслед Лю, пересекающему зал в сторону уборной.

Никто из присутствующих не связал ошибку Лю с именем «Со Ихён». Лишь управляющая Хан, Чхве Ину и Квон Джу Хан обменялись горькими взглядами.

— Я тоже видел статью о новой работе художника Со. Серия «Colorful Ghosts». В этот раз энергетика тоже невероятная, да?

— Художник Со, хоть и молод, но очень трудолюбив. Искренность в работе — это очень важная добродетель для творца.

Женщина с белой брошью, которая всегда благоволила Ихёну, довольно кивнула. Вслед за ней кто-то осторожно, с лёгким волнением, высказал иное мнение:

— Кажется, критики оценили эту работу неоднозначно?

— В молодости нужно пробовать и такое. Только доведя свою индивидуальность до предела, можно создать что-то настоящее. Разве можно называться художником, если оглядываться только на критиков? Нынешние работы хороши, но я с нетерпением жду того, что он создаст после тридцати.

— И всё же, мне этот художник не очень приятен.

В разговор жёстким тоном вмешался мужчина по имени Чонмин, который до этого лишь молча слушал.

— А? Не приятен?

— Прежде чем быть художником, нужно быть человеком. Я из тех, кто не может отделять творчество от личности автора.

— Почему? О чём вы? У художника Со был какой-то скандал? — спросил мужчина в роговой оправе, склонив голову набок.

— Честно говоря, Со Ихён смог подняться так высоко только благодаря директору Лю. Директор нашёл его, с трудом создал для него фундамент, а он тут же ушёл в «The Hands»... Как по мне, он просто оппортунист.

Когда Чонмин почти закончил говорить, послышались шаги Лю. Управляющая Хан невольно взглянула на его лицо. Оно было спокойным и ничего не выражающим, но, судя по расстоянию, он определённо слышал всё, что сказал Чонмин.

— Директор Лю, а брюки? Не будете переодевать?

— Запасные на нижнем этаже. Вечер скоро закончится, переоденусь позже, — ответив на чьё-то беспокойство, Лю пожал плечами и сел на место.

Он не мог не слышать слов Чонмина, но, похоже, решил не реагировать на каждую мелочь. И слава богу.

— Оппортунист... Я встречала художника Со Ихёна в «Фантоме» всего пару раз, но он не показался мне таким человеком.

— Верно. Для того, кто пишет такие мощные картины, он был удивительно мягким и кротким юношей.

— Художник Со напоминает нежное молочное мыло.

Управляющая Хан надеялась, что на этом разговоры об Ихёне закончатся, но ситуация развивалась не так, как ей хотелось.

Лю делал вид, что эта тема его не волнует, лишь покручивал ножку бокала с шампанским. Но на мгновение на его губах мелькнула и тут же исчезла улыбка. Это была реакция на сравнение с «нежным молочным мылом». Улыбка была такой, словно, услышав новости о бывшем возлюбленном, которого он когда-то страстно любил, он впервые за долгое время предавался ностальгическим чувствам.

Неужели теперь он спокойно реагирует на разговоры об Ихёне?

Неужели чувства к объекту столь ненормальной одержимости превратились просто в прошлое и воспоминания?

А та ошибка минуту назад была не из-за имени Со Ихёна, а просто случайностью?

— По внешности нельзя судить о том, что у человека внутри, — настаивал на своём Чонмин, что бы ни говорили остальные.

Он стал клиентом «Фантома» уже после отъезда Ихёна в Париж, поэтому у него не было возможности заметить, что между Лю и Ихёном что-то было. Неужели он так сильно заблуждается насчёт отъезда Ихёна, и дело не только в ревности?

— В этом тоже есть правда.

Нашёлся тот, кто, хоть и с неохотой, но согласился с Чонмином. Однако женщина с белой брошью твёрдо возразила:

— Но в нашем возрасте уже появляется проницательность, позволяющая отличить настоящее от подделки. На мой взгляд, художник Со не двуличный человек.

— И всё же, тот факт, что он бросил «Фантом», получив предложение из другого места ещё до окончания контракта — это очевидная истина.

Упрямство Чонмина постепенно делало атмосферу неловкой. Квон Джу Хан, чутко уловив это, со свойственной ему наигранной лёгкостью вклинился в разговор:

— Эй, ну зачем вы так говорите. Со Ихён получил предложение, потому что у него есть талант, а директор сам подтолкнул его, чтобы тот набрался опыта, раз уж подвернулась такая хорошая возможность.

После слов Джу Хана Чонмин посмотрел на сидящего напротив Лю. Тот даже не глядел в его сторону, сидел вполоборота и безразлично потягивал шампанское.

Чонмин подумал, что попытка соблазнить Лю феромонами была слишком поспешным решением.

Намеренно выпустить феромоны — всё равно что раздеться перед кем-то. Он словно предстал перед ним полностью обнажённым, а в ответ услышал отказ: «Твоё голое тело меня не возбуждает, оденься».

Насколько же я был в отчаянии, раз пошёл на такое? Неужели он не мог отказать более по-джентльменски, хотя бы набросив полотенце на моё обнажённое тело?

И всё же, даже после такого унижения, у него не возникало желания отказаться от Лю.

— Директор Лю просто очень заботится о художниках. Но чем лучше к тебе относятся, тем вернее ты должен быть. То, что ему предложили уйти, а он действительно взял и ушёл... В моих глазах это выглядит некрасиво.

— Давайте прекратим этот разговор. Он был художником нашего агентства, и мы разошлись по взаимному согласию, — тихим голосом произнёс Лю, до этого хранивший молчание, обращаясь к Чонмину.

— Директор, вы слишком великодушны и мягкотелы, поэтому вас и используют. Этой возможности вообще бы не существовало, если бы не вы. Неблагодарности тоже должен быть предел.

— Нет же, говорю вам, Ихён... Художник Со Ихён никого не предавал.

Квон Джу Хан заерзал, не зная, что делать, и покосился на Лю. Но Чонмин, уверенный, что Лю предали, лишь усилил нападки на Ихёна. По его мнению, это была стратегия защиты Лю.

— Все обманулись его кроткая внешностью. На самом деле он был хитрее любой лисы...

Стук.

Лю с грохотом опустил пустой бокал из-под шампанского на стол. Движение было резким. Он впился взглядом в сидящего напротив Чонмина. Его глаза лихорадочно блестели, а белки налились кровью, словно хмель ударил в голову за одно мгновение.

— Может быть, всё было как раз наоборот.

— Наоборот?

— Может, это не Со Ихён использовал меня, а я совершил перед ним смертный грех, из-за чего ему пришлось уйти.

— Разве такое возможно? Чтобы такой человек, как вы, директор, провинились перед каким-то новичком? С этим невинным лицом бить людей в спину...

На этот раз Лю резко вскочил с места. Он обогнул длинный стол и подошёл к Чонмину со спины.

— Вставай.

— ...Что?

— Заткнись, вставай и проваливай.

— Что вы сказали?

— Вон из моей галереи. Сию же минуту.

Начался хаос. Лю схватил Чонмина за шиворот и стащил со стула.

Стул опрокинулся, стол содрогнулся, бокалы с шампанским полетели вниз, перепуганные гости повскакивали с мест. Игнорируя отчаянно сопротивляющегося Чонмина, Лю поволок его к лестнице.

— Что случилось с директором Лю? Впервые вижу его таким.

— И правда. Такой спокойный человек...

— Видимо, директор сегодня сильно пьян. Вы же знаете, как он дорожит своими художниками. И с Ихёном... то есть, с художником Со они расстались не на плохой ноте, а эти постоянные пересуды и недопонимания, видимо, вывели его из себя.

Пока Джу Хан довольно умело успокаивал остальных гостей, управляющая Хан подозвала персонал, чтобы уладить беспорядок. Тем временем двое мужчин уже преодолели половину изогнутой мраморной лестницы.

Тяжело вздохнув и потерев виски кончиками пальцев, управляющая Хан собралась пойти за Лю. Но кто-то положил руку ей на плечо, останавливая. Это был Чхве Ину.

— Я сам схожу.

Кто там говорил, что ему стало легче жить?

Внизу Лю уже распахивал тяжёлые двустворчатые двери. Чхве Ину бросился за ним вниз по лестнице.

Он не забыл и не собирался забывать. Этот человек.

Внешне он мог казаться нормальным, но внутри у него была тяжёлая рана, и он истекал кровью там, где никто этого не видел. Это было очевидно. Его сердце было не здесь. В этом месте, где нет Ихёна, он просто блуждал, словно призрак.

Дополнительная история. Глава 4

<Дополнительная история. Глава 4>

Как только двое мужчин вошли в прихожую, над головой автоматически зажглась сенсорная лампа.

— Ты так и будешь ходить за мной по пятам?

Шедший впереди Лю с недовольным видом обернулся. Из-за высокого роста Лю и того, что они стояли слишком близко друг к другу, на лицо Чхве Ину упала тень.

— Мне приказано убедиться, что ты благополучно добрался до дома.

— Приказано? Кем?

— Управляющей Хан.

— ...

Понимая, видимо, всю серьёзность устроенного им переполоха, Лю неловко усмехнулся, снял обувь и переобулся в домашние тапочки.

Чхве Ину давно не бывал дома у Лю.

Было время, когда он часто заходил сюда, и в саду, в гостиной, на кухне было шумно и весело. Время, когда Лю Ви Кун был больше всего похож на человека. Когда здесь был Со Ихён...

Из подземного гаража можно было попасть сразу в дом через подвал. И всё же Лю, припарковав машину, вышел из гаража, пересёк сад и вошёл через парадную дверь, выбрав этот утомительный путь.

Причина была очевидна. И спрашивать не надо.

Наверняка он сохранил подвал, где жил Ихён, в неприкосновенности.

Следуя за Лю по коридору, Чхве Ину оглядел тёмную гостиную и нахмурился.

— Во что превратился твой дом?

— Здесь просто чисто, к чему ты придираешься? — усталым голосом отозвался Лю, проходя через гостиную в столовую.

— Слишком чисто, я об этом и говорю. Не похоже, что здесь живут люди.

На этот раз Лю даже не ответил. В тёмной кухне он достал из холодильника бутылку воды и, не утруждаясь стаканом, выпил прямо из горла. Затем, вытерев губы тыльной стороной ладони, спросил, нужна ли вода Ину.

— Будешь?

— Не воду, дай мне выпить.

— Ты и так пил весь вечер, куда тебе ещё.

— Может, мне остаться ночевать?

— Хватит говорить гадости, проваливай.

— Кто говорит о том, чтобы спать в одной комнате? Альфа с горой мышц больше меня — совсем не мой типаж.

— ...

— Если припрятал хорошее вино, доставай. Давно мы не сидели вдвоем до утра.

— Я устал. И настроение не то.

Лю махнул рукой, прошел мимо Чхве Ину и побрел обратно к лестнице тем же путем, что и пришел. Его спина выглядела совсем не так, как привык видеть Чхве Ину. Он напоминал призрака, волочащего за собой тяжелые кандалы на лодыжках.

— ...Лю Ви Кун.

Никогда еще он не звал его с такой нерешительностью.

Когда Лю обернулся, Чхве Ину так и не смог произнести то, что собирался.

«Поезжай к Ихёну. Если упустишь его сейчас по-настоящему, будешь жить жизнью, которая хуже смерти, в еще более ужасном состоянии. Не лучше ли встать перед ним на колени и умолять?»

Он не смог этого сказать.

Потому что в глазах обернувшегося друга уже читалось отчаянное желание сделать именно это.

Ему и так тяжелее всех — хотеть до боли, но не иметь возможности; душа у него наверняка чернее ночи.

— Ничего. Иди спать.

После ухода Чхве Ину тяжелые шаги Лю, поднимавшегося по лестнице, становились всё медленнее, пока совсем не затихли. Постояв немного в темноте, он развернулся и направился в подвал.

Спустившись по ступеням, он включил лишь тусклое, непрямое освещение.

Казалось, Ихён, готовясь ко сну, сейчас обернется и застенчиво улыбнется. Словно спросит: «Можно мне поспать здесь?» — и молча приподнимет край одеяла.

Или, может быть, он увидит его спину перед мольбертом, когда тот сидит с кистью в руке, не замечая, что время уже позднее.

Глядя на сосредоточенную спину Ихёна, Лю часто охватывали страх и одиночество. Он дрожал от чувства отчужденности, боясь, что Ихён, свободно парящий в своем собственном мире, уже не вернется в тот мир, где был Лю.

Он подходил сзади, давая знать о своем присутствии, накрывал его руку с кистью своей, заставлял насильно посмотреть на себя, целовал, отрывал от картины и заключал в объятия... Ночи сладкой тревоги.

Лю медленно подошел к большому Н-образному мольберту. Толкал его, тянул, бесцельно прокручивая колесики.

Инструментов и материалов, которыми пользовался Ихён, здесь не было, но мольберт, стул и тележка остались. Мебель, несколько цветочных горшков и мелкие бытовые вещи тоже были на своих местах.

Сквозь окна под потолком косо падал желтоватый свет садовых фонарей. Стоя в этом тусклом свете, он потерянно оглядывал пустую комнату.

Словно искал хозяина, хотя прекрасно знал, что тот ушел.

Опустив голову и потирая шею, он подошел к кровати. Всего несколько дней назад он лично привел её в порядок. Присев на край, он провел ладонью по простыне. Постельное белье было тем же, которым пользовался Ихён.

Уборку в подвале он не доверял домработнице. Заботился о каждой мелочи своими руками.

Сейчас он здесь, но долгое время он даже не осмеливался спускаться сюда. Впервые он смог ступить сюда только прошлым летом, после встречи с Им Морэ и Со Иханом на Бали.

Но спать здесь он по-прежнему не мог.

Он знал, что все, кто был в курсе его отношений с Ихёном, переживают за него. Стоило где-то прозвучать имени Со Ихёна, как все вздрагивали и с испугом смотрели на него, словно рядом разорвалась бомба.

Сегодня было то же самое. Когда один из клиентов упомянул имя Ихёна, управляющая Хан, Квон Джу Хан и Чхве Ину на мгновение окаменели. А затем начали украдкой бросать на него взгляды, проверяя реакцию.

Лю горько усмехнулся и сцепил пальцы в замок на коленях.

Даже если бы он хотел рассказать им о своём состоянии, он не мог. Эти чувства невозможно было ни с кем разделить.

Пытаться объяснить себя нынешнего — всё равно что пытаться перенести море в ладонях.

Даже если зачерпнуть воду в ладони, она не покажет всего моря. Это ничего не объяснит. Поэтому он решил просто молчать.

Так же, как он жил, не делясь ни с кем своей особенностью, этим дефектом под названием «Призрак». Этот тяжелый осадок, оставшийся от любви с Ихёном, тоже принадлежал только ему.

Он принял душ в ванной в подвале. В шкафу было достаточно белья, пижам и домашней одежды, подходящей для Лю.

А ещё там, аккуратно развешанные на вешалках, висели полосатые футболки.

После отъезда Ихёна он покупал их каждый раз, когда они попадались ему на глаза, и теперь их набралось больше десяти. Он перебрал висящие в ряд аккуратные футболки одну за другой и закрыл шкаф.

Вытирая мокрые волосы полотенцем, он встал перед книжным шкафом. Здесь были собраны печатные издания, в которых упоминался Ихён. Несмотря на то, что он скупал всё, вплоть до зарубежных арт-журналов, их едва хватило, чтобы заполнить одну полку.

Он достал самый свежий журнал и пошёл к кровати. Это было берлинское издание об экспериментальном искусстве. Он открыл страницу, отмеченную закладкой.

Статья была написана редактором, лично посетившим галерею «The Hands» в Париже, чтобы осветить новую работу Ихёна. Речь шла о седьмой картине из серии «Красочные призраки», о которой говорили клиенты.

Это было не полноценное интервью, а скорее краткий очерк о встрече с Ихёном, занимавший четыре страницы вместе с материалами о других художниках «The Hands».

Он читал этот текст уже десятки раз. И всё же снова вчитывался в каждое слово, словно видел его впервые. Полотенце с головы соскользнуло на бёдра, но Лю, поглощённый чтением, не обратил на это внимания.

[На просьбу представить свою работу Ихён смущённо рассмеялся. Его улыбка словно говорила: «Я уже сказал всё, что хотел, через свою картину. Что ещё нужно?» Сложенные руки и опрятный вид могли бы напомнить стереотип о застенчивом азиатском юноше, но его твёрдый взгляд напоминал, что он, будучи тихим, отнюдь не слаб.]

[При личной встрече Ихён оказался воплощением своих работ.]

[Глаз бури.]

[Критики долго твердили, что он говорит о хаосе и тревоге. Но по мере продолжения серии открывается иная история.]

[Не говорит ли он о чём-то, что остаётся непоколебимым даже посреди хаоса и тревоги? Совсем как сам Ихён.]

Ихён по-прежнему отказывался от фотосессий, так что и в этот раз в журнале были только качественные снимки его работ.

Персонажи на картинах, чьи черты были намеренно преувеличены, были буквально «разноцветными». На первый взгляд это могло показаться хаосом. Но, как и говорилось в статье, внутри явно был некий непоколебимый стержень.

Взгляд художника на хаос.

Этот взгляд принимал самых разных «призраков», казалось бы, несовместимых друг с другом, такими, какие они есть. Призраки не сталкивались, а, наоборот, гармонировали.

Дополнительная история. Глава 5

<Дополнительная история. Глава 5>

«Не говорит ли он о чём-то, что остаётся непоколебимым даже посреди хаоса и тревоги? Совсем как сам Ихён».

Лю перечитал этот отрывок несколько раз.

Есть люди, которые способны правильно смотреть на работы Ихёна и понимать их. Это вызывало радость, волнение и благодарность, но в то же время внутри шевелилось тёмное чувство собственничества — нежелание делить Ихёна с кем-либо.

На самом деле он хотел бы скупить все работы, которые выпускал Ихён.

Если бы он захотел, он мог бы сделать это так, что Ихён бы не узнал. Но он никогда так не поступит. Потому что это было бы обманом выбора и усилий Ихёна.

Находясь в «The Hands», Ихён должен заявить о себе и получить оценку только благодаря собственному таланту. Ради этого он терпел критику, пренебрежение, порой даже насмешки, но продолжал творить, не сворачивая с пути.

Если бы Лю тайком скупал все работы, это обесценило бы его усилия.

Не обладать — это нормально.

Желание обладать всё ещё сильно, но разве он не осознал мучительно, что обладание — это не конец любви?

Лю осторожно провёл кончиками пальцев по изображению работы Ихёна на странице.

Он просто знал. Ихёну тоже сейчас нелегко.

Не для того, чтобы наказать негодяя Лю Ви Куна, а чтобы простить его.

Не для того, чтобы забыть друг друга, а чтобы вытерпеть это время ради дня, когда они снова смогут быть вместе. Я всё ещё люблю тебя. Я хочу простить тебя, поэтому, пожалуйста, жди меня стойко. Ихён говорил это через свои картины. Тем, что рисовал этих «призраков» столь прекрасными.

Лю закрыл журнал и поставил его на место. Перед тем как выключить свет, он снова оглядел пустую комнату. Исчез всего один человек, а казалось, что опустела вся комната. Не в силах больше смотреть, он отвернулся и направился в свою спальню.

Выполнив рутинные дела перед сном, он встал у кровати. Взял с тумбочки рамку и коротко усмехнулся.

Высокий кролик в шикарном костюме с жилетом и карманными часами.

Так Ихён нарисовал Лю Ви Куна.

Он лёг не посередине, а с левого края, оставив место рядом пустым. Когда они спали здесь вместе, место Ихёна всегда было справа. Прямо напротив кровати висела картина «Отчуждение».

Глядя на пустое место Ихёна, он лёг на бок. Притянул к себе одну из двух взбитых подушек и обнял её.

Когда-то на этой кровати их феромоны — Призрака и Алмазной пыли — смешивались в жарком вихре, но теперь он был один.

Кровь в жилах закипала, словно в огне, он жаждал Ихёна. Свою единственную Алмазную пыль.

Словно читая заклинание, чтобы унять ломку, он закрыл глаза и прошептал:

— Со Ихён.

Свернувшись калачиком и крепче сжимая подушку:

— До завтра, Ихён-а.

***

Суббота.

Сеул.

Погода пасмурная.

Температура воздуха ниже нормы.

— Клёны в саду так красиво окрасились. Всего за пару дней, — поприветствовала его домработница, пришедшая заняться хозяйством. Встретив её в прихожей, Лю мельком глянул на улицу через приоткрытую дверь.

— Наверное, потому что быстро похолодало. Вам не тяжело было добираться в такую рань?

— Да разве это рань? Я уже и позавтракала, и чаю не спеша выпила. Директор Лю, наверное, замотался с подготовкой к групповой выставке? Открытие в следующую пятницу?

— Да, верно. Поэтому накопилось много стирки, да и в гардеробной на втором этаже бардак... Извините.

— Это же моя работа. Может, мне стоило заходить почаще? Вы хоть поели нормально?

— Поел где-то в городе перед возвращением.

— И что, даже не передохнув, снова в командировку? Каждые выходные в разъездах, так и здоровья не останется.

Женщина с беспокойством поцокала языком, глядя на дорожную сумку, стоящую на пуфе у входа. Хотя Лю сам придумал эту отговорку про командировку, ему стало неловко, и он перевёл тему:

— Вы же знаете, я здоровый.

— Нельзя быть таким самонадеянным. А как то лекарство, что прописывали раньше? Пьёте исправно?

— Ой! Мне пора, а то на самолёт опоздаю.

Лю картинно оттянул рукав тренча, проверяя часы.

— Пытаетесь сбежать от нотаций?

Лю широко улыбнулся женщине, которая шутливо нахмурилась, и ласково коснулся её руки.

— Я поехал. В кладовой оставил инжирный кекс. Тот самый, который вам понравился в прошлый раз. Покушайте с семьёй.

— Вы так заняты, а всё равно помните о таких мелочах. Спасибо вам огромное.

Надев лоферы и взяв сумку, Лю перед выходом осторожно добавил с последней просьбой:

— Это я вам всегда благодарен. И насчёт подвала... Вы помните?

— Конечно, в подвал я ни ногой, даже не спускаюсь туда, не беспокойтесь.

— Да, прошу вас. Ну всё, я пошёл. Не провожайте!

Не обращая внимания на просьбу не выходить, она всё же вышла на крыльцо. Вслед уходящему к воротам Лю полетели ласковые наставления:

— И красивый, и бизнес идёт, и о людях заботится так чутко... Почему же такой идеальный человек до сих пор не найдёт себе пару? Нельзя быть таким разборчивым и задирать планку!

— Я поехал!

Сделав вид, что не расслышал, он высоко поднял руку и помахал ей.

Слишком высокая планка, поэтому и один...

Сев на заднее сиденье ожидавшего его седана, Лю усмехнулся про себя.

А ведь, возможно, это правда. Ждать и желать именно Со Ихёна — это значит иметь невероятно высокую планку. Логично.

С горькой улыбкой он посмотрел в окно. Растительность вдоль реки Хан уже окрасилась в насыщенные осенние цвета.

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как он начал летать в Париж и обратно каждые выходные, проводя в самолёте более двадцати пяти часов. Это началось после того, как он провёл летний отпуск на Бали.

На пляже Дабл Сикс на Бали он встретил Им Морэ и Со Ихана.

Изначально встреча не была целью. Он и подумать не мог, что они его узнают. Это было сродни шпионажу. Возможно, наблюдая за людьми, дорогими Ихёну, он хотел хоть косвенно унять тоску.

Но Им Морэ сразу узнала его и подошла. Она указала на рисунок Ихёна, изображающий Лю, и сказала:

«Невозможно не узнать, правда? У Ихёна действительно есть талант».

Мужчина на рисунке с большими кроличьими ушами смотрел на карманные часы, висящие на жилете. Как ни посмотри, это был сам Лю.

Алиса в Стране чудес.

Кролик с часами, ведущий её в Страну чудес.

Так Ихён изобразил Лю.

Стоя перед этим рисунком, он больше не мог сдерживать тоску. В том месте, куда он поехал, чтобы утешиться, он эмоционально рухнул окончательно.

До этого момента Лю был в растерянности после того, как отпустил Ихёна.

Полететь в Париж и эгоистично умолять? Плакать, говорить, что умирает и сходит с ума, надеясь, что Ихён примет его хотя бы из жалости? Он думал об этом сотни раз на дню. Даже несколько раз бронировал билеты на самолёт.

Но он не хотел, чтобы Ихён принял его таким образом.

Одной лишь жалости было недостаточно. Ему нужно было всё его сердце.

Лю, который только и делал, что бронировал и отменял билеты, после поездки на Бали изменил своё решение.

Для начала он решил просто думать о выживании. Нужно выжить и выстоять, чтобы дождаться его. Он принял вывод: чтобы дышать, ему нужно видеть его хотя бы издалека.

Он забронировал билет в Париж, и на этот раз не отменил его.

Так начались эти странные командировки.

***

Париж. 19-й округ.

Разница во времени с Сеулом — 7 часов.

Погода чуть прохладнее, чем в Сеуле.

— Для 19-го округа это редкое здание в османовском стиле, так что здесь очень атмосферно. И лифт есть. Правда, тесноватый.

Агент по недвижимости с улыбкой нажал кнопку закрытия дверей лифта. Лю, следовавший за ним с руками в карманах тренча, молча кивнул.

Потолок лифта едва не касался его макушки.

— В пределах озвученного вами района это самый близкий вариант к «The Hands». Он появился на рынке в среду и уже пользуется большой популярностью. Мне пришлось потрудиться, чтобы придержать его до вашего приезда.

Агент пожал плечами, говоря это с лёгким хвастовством.

Прошёл уже месяц, как он начал осмотр квартир, чтобы найти жилье в 19-м округе, где находится галерея «The Hands». Каждый приезд он смотрел по три-четыре квартиры, но подходящий вариант никак не находился.

Условие Лю было, в общем-то, простым.

Как можно ближе к «The Hands». Но с исключением: только не дом прямо напротив.

Вот и всё.

Дополнительная история. Глава 6

<Дополнительная история. Глава 6>

Лифт остановился на шестом этаже. В коридоре было три входные двери. Агент порылась в связке ключей и открыла дверь квартиры 601, расположенную прямо напротив лифта. Агент с большой связкой ключей — для Кореи это было довольно необычное зрелище.

— Район вокруг канала уже давно стал новым модным местом Парижа. Здесь много стильных кафе и ресторанов, а совсем рядом есть супермаркеты вроде ALDI* и MONOPRIX*, да и булочная недалеко, так что жить здесь будет очень удобно.

— Я здесь не жить собираюсь, так что некоторые неудобства меня не беспокоят, — сухо ответил Лю. Агент лишь слегка приподняла уголки губ.

После сложных манипуляций с замком агент наконец открыла дверь. В отличие от тёмного коридора, куда совсем не проникал свет, внутри квартиры было очень светло. Благодаря этому жильё казалось просторнее.

— Ну как вам? Для студии в Париже она совсем не тесная.

— Размер жилья не имеет значения. Для меня важнее расположение.

Осматривать особо было нечего: стоя в центре, можно было увидеть всё пространство с обеих сторон. Особенностью была вытянутая прямоугольная форма, позволяющая зонировать пространство, несмотря на то что это студия. К тому же большую часть длинной стены занимали окна, давая много света.

Осмотрев кухню и ванную в северном конце квартиры, Лю с каменным лицом спросил:

— А что насчёт квартиры месье* Дюпона? Он по-прежнему не собирается продавать?

Речь шла о другой квартире в 19-м округе, где жила пожилая пара, которой было уже под семьдесят.

Именно эту квартиру Лю хотел больше всего — её расположение было идеальным. Она находилась в том же переулке, что и «The Hands», но не прямо напротив. Она располагалась по диагонали, а вход в подъезд был за углом, что позволяло прятаться от людей, входящих и выходящих из галереи.

К тому же квартира месье Дюпона находилась на том же этаже, что и комната Ихёна.

Если встать у окна спальни, возможно, удалось бы увидеть мелькающую тень Ихёна внутри.

Проблема была в том, что квартира не продавалась. Это было лишь одностороннее желание Лю. Агент с озадаченным видом покачала головой.

— Я предложила названную вами сумму, но это не сработало. Честно говоря, я думала, что такая цена заставит их задуматься... но они даже не дрогнули. Я была удивлена. Думаю, вам лучше отказаться от этой затеи.

— Хм, очень жаль.

Сунув руки в карманы тренча, Лю поднял и опустил плечи. Скрыть разочарование было трудно. Он подошёл к окну и посмотрел на здание напротив. Как он и заметил, входя, на первом этаже светло-голубого здания располагался известный супермаркет.

— Они сказали, что купили этот дом после долгих скитаний по съёмным квартирам, когда были молодожёнами, и прожили там тридцать лет.

— ...

Лю, отодвинув тонкую тюлевую занавеску и глядя на прохожих у здания напротив, обернулся к агенту.

— Дети уже выросли и разъехались, для двоих стариков квартира великовата и сложна в уходе... Но они говорят, что в этом доме хранится вся их совместная жизнь, и они не могут его покинуть. Похоже, тут ничего не поделаешь, — она пожала плечами.

Некоторое время Лю смотрел на неё, а затем снова повернулся к окну. Двое мужчин, на вид ровесники Лю, как раз выходили из супермаркета. Тот, что повыше, нёс ребёнка в слинге, а у второго на плече висела сумка с продуктами. Похоже, это была пара: мужчина-альфа и мужчина-омега.

Мужчина с переноской поправил толстые носочки на ножках малыша, а другой рукой нащупал и сжал ладонь партнёра.

Тот, что был пониже ростом, указывая на что-то через дорогу, оглянулся на своего возлюбленного. Коротко поцеловавшись, они не спеша побрели по парижской улице ленивым субботним днём.

При виде совершенно посторонних людей сердце сжалось так, словно его разрывали на части.

Эта счастливая повседневность могла бы стать уделом его и Ихёна. Но именно его собственное безумие разрушило и растоптало всё это.

«Мечтали, что когда-нибудь я смогу выносить ребёнка благодаря вам?»

«...»

«Поэтому... пытались сделать меня омегой?»

Он помнил взгляд и лицо Ихёна в тот момент. Даже тогда, когда тот пытался шокировать и ранить Лю ложью о беременности, на его лице читались печаль и отчаяние.

«Мне не нужны дети. Я даже не думал об этом!»

Тот отчаянный крик был искренним. Если бы он хотел ребёнка, ему не обязательно было бы выбирать Ихёна.

В то время Лю был не в себе. Он был готов использовать даже ненавистные феромоны, лишь бы удержать Ихёна рядом. Неважно, феромоны альфы или Призрака — ему было всё равно.

Если бы тогдашний я зашёл так далеко, что Ихён забеременел бы...

Этот ребёнок стал бы просто заложником, чтобы удержать Ихёна. Несмотря на то, что это был бы наш общий ребёнок.

По коже пробежал мороз. До него со всей ясностью дошло, насколько ненормальным он был в то время.

Лю закрыл нижнюю часть лица своей большой ладонью. Словно пытаясь стереть что-то, он с силой потёр кожу. Проводив взглядом удаляющиеся спины двух мужчин, он кивнул.

— Тридцать лет супружеской жизни в одном доме... Пожалуй. Я бы тоже ни за что не продал его.

Произнеся это задумчивым голосом, Лю отошёл от окна. Когда он повернулся к агенту, на его лице читалась решимость.

— Я отказываюсь от того дома. Подписываем контракт на этот.

— Хорошее решение. Квартира пуста, так что вы сможете пользоваться ею сразу после завершения сделки.

Охота за квартирой, длившаяся около месяца, наконец завершилась. Агент тоже выглядела счастливой.

***

Цель поездок в Париж была ясна.

Быть где-то рядом с Ихёном и запечатлевать его образ в своей памяти.

В начале поездок он сосредоточился на изучении распорядка дня Ихёна.

Как и в Сеуле, день Ихёна был очень упорядоченным. Время работы, время выхода, часто посещаемые кафе и рестораны — всё было почти неизменно. Ихён был очень удобным объектом для сталкинга.

Поняв примерный распорядок, он перестал ходить за ним по пятам. Преследовать на машине в узких парижских переулках было непросто, а пешая слежка была слишком рискованной.

Достаточно было просто ждать в определённом месте, и он почти безошибочно видел Ихёна. Словно они договорились о встрече.

Этого было вполне достаточно. И он должен был довольствоваться этим.

На следующий день после заключения контракта на квартиру, выехав из отеля, Лю припарковал машину по диагонали от «The Hands». Он ждал, когда Ихён выйдет на утреннюю прогулку.

Машина с густой тонировкой, ничем не выделяющаяся, отлично подходила для укрытия.

До сих пор он каждый раз брал машину напрокат, но вчера, расставшись с агентом, купил новую. Раз уж появилось постоянное жильё в Париже, можно было обзавестись и личным транспортом.

Для покупки квартиры иностранцу требовались сложные документы и административные процедуры, но это была забота агента и представителя. Наличие квартиры и машины позволит значительно сократить потери времени.

Значит, времени, чтобы сосредоточиться на Ихёне, станет немного больше. Лю был доволен улучшением условий своего сталкинга.

— ...

Лю, лежавший на руле и неотрывно смотревший на главные ворота «The Hands», слегка нахмурился.

Не отводя взгляда от цели, он медленно выпрямился.

Ихён с эко-сумкой на плече как раз выходил из здания. Казалось, только теперь в этом узком и ветхом переулке 19-го округа по-настоящему наступило утро.

Для Лю это было именно так. Сердце забилось быстрее.

— Со Ихён, доброе утро.

Он тихо поздоровался с Ихёном, который не мог его слышать.

Наверняка Ихён сейчас завернёт за угол и первым делом зайдёт в любимое кафе. Заменит завтрак сэндвичем, салатом или куском хлеба с кофе, а затем отправится на прогулку.

Местом для прогулок обычно служили окрестности канала или парк Бют-Шомон. Иногда он ходил в парк Ла-Виллет, а порой, глубоко погруженный в мысли, совершал двухчасовую прогулку до кладбища Пер-Лашез и обратно. Судя по наблюдениям, так оно и было.

Машина Лю стояла в противоположной стороне от того направления, куда направлялся Ихён, к его любимому кафе. И всё же сердце сталкера колотилось от страха быть замеченным.

*ALDI (АЛДИ): Немецкая международная сеть крупных супермаркетов.

*MONOPRIX (МОНОПРИ): Французская сеть крупных супермаркетов.

*MONSIEUR (МЕСЬЕ): Французский эквивалент английского "Mr." (Мистер).

Дополнительная история. Глава 7

<Дополнительная история. Глава 7>

Седан Лю тронулся с места только после того, как Ихён скрылся за углом. Зная пункт назначения, не было нужды рисковать, прижимаясь слишком близко.

Любимое кафе Ихёна находилось у канала. На первом этаже соседнего здания была пиццерия. Лю медленно припарковал машину перед ней.

Ихён, одетый в джинсы и осеннее пальто, сидел за столиком на улице. Под синим тентом, за самым крайним столиком. Это было его любимое место, когда он садился на свежем воздухе.

— Не слишком ли холодно, чтобы сидеть на улице?

Лю тут же проверил температуру на планшете в машине. Восемь градусов.

Он с беспокойством посмотрел на Ихёна. В ожидании заказа тот доставал скетчбук и карандаш. Собирался немного размять руку перед началом дня.

Хотя он не выглядел замёрзшим, у Лю было неспокойно на душе. Казалось, что пальто недостаточно тёплое.

Даже зимой, если светит солнце, в Париже часто можно увидеть людей, читающих книги на скамейках в Люксембургском саду или саду Тюильри. Но при такой температуре туристы обычно предпочитают прятаться в тёплых помещениях.

Шея Ихёна без шарфа казалась незащищённой от холода, и Лю хотелось хотя бы застегнуть ему пальто, но сейчас он ничего не мог сделать. А ведь когда-то он был самым близким человеком, был даже внутри него...

Скрывая горечь, Лю постарался улыбнуться, словно обращаясь к самому Ихёну:

— Наш Со Ихён стал настоящим парижанином.

Совершенно не подозревая, что за ним наблюдают, Ихён начал делать наброски окружающих предметов, пейзажа и людей. Судя по быстрому движению глаз, он рисовал велосипед, стоящий перед кафе.

Пока Лю смотрел на сосредоточенное аккуратное лицо, его напряжённое беспокойство постепенно растаяло. Его место заняла нежная любовь.

Ихён перекинулся парой слов с официантом, принёсшим еду. Они о чём-то посмеялись.

Всякий раз, когда Ихён смеялся, Лю тоже невольно улыбался. Словно зритель, сопереживающий герою фильма, он смеялся и плакал вместе с ним.

Со Ихён был для Лю прекрасным, словно фильм, произведением искусства. Шедевром, который не надоедает, сколько ни смотри, и каждым кадром которого восхищаешься снова и снова.

Жуя еду и прихлебывая кофе, Ихён время от времени откладывал ручку и смотрел вдаль. Взгляд проницательного наблюдателя скользил по мирной ряби канала, задерживался на современных квартирах напротив. Он смотрел на голое дерево перед кафе, с которого почти облетели листья, а иногда подолгу смотрел в ту сторону, где была припаркована машина Лю.

Этого не могло быть, но были моменты, когда казалось, что их взгляды встретились.

В такие мгновения бешено стучащее сердце словно останавливалось. Он замирал, не в силах пошевелиться, как жук-олень, пришпиленный булавкой к доске.

Вдруг Ихён что-то заметит?

Вдруг он будет пристально смотреть в эту сторону, потом отставит кофе, встанет и подойдёт ближе?

Будет ходить вокруг машины, а потом, наконец, постучит в окно водителя: тук-тук...

Боюсь ли я того, что это случится? Или, может быть, я втайне надеюсь на это?

К счастью или к несчастью, такого не случалось ни разу.

Закончив еду, Ихён начал неспешно собираться. Убрал карандаш в пенал, закрыл блокнот и положил его в сумку.

— Уже уходишь?

С явным сожалением на лице Лю постучал пальцами по рулю, который он сжимал.

— Покажи мне своё лицо ещё немного.

Когда Ихён, расплатившись, уже собирался встать, к столикам на улице подошла пара, мужчина и женщина. Они обнимали друг друга за талию и плечи, а с ними была собака с большими ушами.

Пока пара решала, куда сесть, собака заинтересовалась Ихёном. Этот молодой, полный энергии пёс бросился к ногам Ихёна, требуя внимания.

Ихён, который вот-вот собирался уйти, снова повесил эко-сумку на спинку стула и поддался очарованию пса. Он развернулся всем корпусом, так что его лицо стало видно еще лучше. Полы пальто разошлись, приоткрыв футболку. На ней, как всегда, были полоски.

Губы Лю тронула радостная, полная тоски улыбка.

Полосатая футболка Ихёна казалась доказательством того, что тот Со Ихён, который говорил, что любит его, и нынешний Со Ихён — всё тот же человек. Что он не изменился.

Заметив поведение собаки, пара заговорила с Ихёном. Тот гладил пса двумя руками и, глядя на хозяев снизу вверх, поддерживал беседу.

— Ты популярен даже у животных. И неудивительно.

Положив подбородок на сложенные на руле руки, Лю с довольной улыбкой наблюдал за ним. Он был благодарен собаке за возможность видеть его еще немного дольше.

То, как он касался морды и шеи пса, выдавало опытного человека. Было видно, что он делает это не впервые.

Возможно, из-за того, что он так популярен у местных собак, он специально искал информацию о том, как правильно их гладить. Это было бы вполне в духе Ихёна.

Беседуя с Ихёном, пара естественно заняла соседний столик. Даже издалека атмосфера казалась очень тёплой. Прекрасный восточный юноша, напоминающий чистую и изящную картину тушью, обладающий к тому же доброй улыбкой и приятным голосом — найдётся ли хоть кто-то, кому он не понравится?

— Не будь таким добрым, — тихо прошептал Лю, уткнувшись подбородком в руки. — А вдруг они оба влюбятся в тебя? Что тогда будешь делать?

На треть это было всерьёз, на треть — шутка. А оставшаяся треть — гордость за возлюбленного, которого любят все, и...

возлюбленного...

Улыбка медленно исчезла с лица Лю. В его глазах серый оттенок стал гуще синего.

Глядя на Ихёна, ласкающего маленькую мордочку собаки, он тихо спросил:

— Мы всё ещё возлюбленные, Ихён-а?

Но, разумеется, ответа он услышать не мог.

Ихён достал телефон. Судя по жестам, он спросил разрешения сфотографировать собаку. Пара охотно согласилась.

Кажется, Ихён сделал довольно много снимков пса с игривой мордой, положившего лапы ему на колен. Троица непрерывно смеялась, словно старые друзья.

Вид смеющегося Ихёна в этом далёком месте, вдали от него, вызывал у Лю противоречивые чувства.

Хотя он и не мог желать, чтобы Ихён проводил дни в слезах...

Наконец, Ихён встал и закинул сумку на плечо. Собака, вставшая на задние лапы и прижавшаяся к ногам Ихёна, словно просила его не уходить. Ещё несколько раз погладив пса по голове, Ихён покинул территорию кафе.

Пёс посмотрел вслед удаляющемуся Ихёну, затем оглянулся на хозяев. А потом снова на Ихёна. Со спины он выглядел так, словно не мог понять, почему Ихён больше не играет с ним и уже уходит.

Из-за поведения пса Ихён тоже остановился и несколько раз оглянулся. Рассмеявшись, словно умиляясь, он помахал рукой собаке и паре.

— Ты ещё милее.

Глядя на машущего Ихёна, Лю тоже разжал руку, которой подпирал подбородок, и слегка помахал в ответ.

Сталкинг — занятие не для каждого. Нужно разговаривать с человеком, который не отвечает, смеяться, глядя на улыбку, предназначенную не тебе, и махать рукой тому, кто смотрит на других.

Лю вдруг осознал.

Это было похоже на безответную любовь.

Безответная любовь... Он не испытывал её даже в самые сентиментальные годы юности.

Впрочем, именно в подростковом возрасте Лю получил «приговор» — статус Призрака — и практически сбежал с матерью в Бостон. Даже безответная любовь, когда ты сгораешь от чувств, глядя на кого-то в одиночестве, была для тогдашнего Лю непозволительной роскошью.

Там он занимался только тренировками, чтобы стать Золотым. Чтобы случайно не превратить какого-нибудь бету в омегу. Чтобы не совершить этот ужасный поступок.

Плечи Лю дрогнули, он горько усмехнулся.

Все эти усилия оказались напрасными, ведь он всё равно «изменил» самого дорогого человека.

Если стать Золотым Альфой и научиться контролировать свои феромоны, можно предотвратить «трансформацию». Ведь «Трансформация» — это тоже сфера действия феромонов.

Дополнительная история. Глава 8

<Дополнительная история. Глава 8>

Если бы омега высшего ранга, Золотой Омега, задался целью, он мог бы внести хаос в контроль Золотого Альфы и помешать ему. Но «Трансформация» — это процесс превращения беты в омегу. Для Лю Ви Кун контролировать свои феромоны и процесс «Изменения» в присутствии беты, не обладающего феромонами, не составляло никакого труда.

За исключением одного-единственного, особенного беты.

«Алмазная пыль».

Лю не отрывал взгляда от удаляющейся спины «Алмазной пыли».

Судя по направлению, сегодня его целью был не парк Бют-Шомон, а расположенный севернее парк Ла-Виллет.

Когда спокойная фигура Ихёна, идущего вдоль канала, удалилась примерно на 50 метров, Лю вышел из машины и направился к кафе. Он сел за тот самый столик, где только что сидел Ихён.

Сегодня был удачный день. Часто бывало, что сразу после ухода Ихёна это место занимал кто-то другой.

Пёс, который был так ласков с Ихёном, чинно сидел рядом с хозяевами и смотрел на Лю снизу вверх. Склонив голову набок, он пристально посмотрел на него, коротко гавкнул, но подходить не стал. Более того, поскуливая, он перебрался на противоположную сторону стола.

На стуле ещё сохранилось тепло предыдущего посетителя, контрастирующее с прохладной погодой. Тепло, оставленное Ихёном.

Лю не пытался унять чувства, вспыхнувшие в груди жарче, чем это физическое тепло. Он просто позволил им нахлынуть и сотрясать его. Всё, что исходило от Ихёна, стоило того, чтобы насладиться им сполна.

Он заказал горячий латте и круассан. То же самое, что только что ел здесь Ихён. Меню было обычным, поэтому официант не заподозрил ничего странного.

Прятаться и наблюдать возле любимого кафе этого человека, садиться на его место, заказывать ту же еду... Настоящий сталкер.

С этой мыслью он усмехнулся и отпил кофе. Тот же вкус и аромат, который согревал тело Ихёна изнутри.

На самом деле, он беспокоился о здоровье Ихёна до безумия, не меньше, чем жаждал быть рядом с ним.

Трансформация Ихёна в омегу завершилось примерно на 50 процентов. Если Призрак не продолжит процесс «Изменения», трансформация на этом остановится. Внутренние изменения необратимы, но внешне он сможет жить обычной жизнью беты, как и раньше.

Он знал: если рядом нет Призрака, «Алмазная пыль» — всего лишь обычный бета. Разумом он это понимал. Но его тревожила мысль: не вызовут ли не до конца сформировавшиеся половые гормоны каких-либо внезапных проблем? Это навевало беспокойство.

Он попросил Ю Ни держать это в секрете от Ихёна и сообщать, если с его здоровьем будет хоть что-то не так, но полностью успокоиться не мог. Тем более он знал, что Ихён из тех людей, кто не подаст виду, если просто немного приболеет.

«Ты должен был отстраниться от Ихёна, пусть даже физически удалившись от него на большое расстояние...»

Когда Лю признался, что он Призрак и превращает Ихёна в омегу, Чхве Ину с презрением бросил ему эти слова. Он имел в виду, что если Лю был не в силах сопротивляться силе феромонов, находясь рядом, то должен был держаться на таком расстоянии, где они не действуют.

«Физическое разделение», о котором говорил Чхве Ину — это, вероятно, именно такая ситуация, как сейчас. Когда Со Ихён и я живём как чужие люди, когда я исключён из жизни Со Ихёна. Только так можно защитить Со Ихёна от «Изменения».

Взгляд Лю, молча устремлённый в северном направлении, где скрылся Ихён, опустился на стол. Пошарив в кармане тренча, он достал сигарету и закурил.

Притяжение феромонов, существующее между Призраком и «Алмазной пылью».

Оно обладало почти разрушительной силой, с которой не могли сравниться феромоны обычных альф и омег. Чхве Ину, застрявший в неопределенном статусе между Обычным и Золотым, даже представить себе не мог этой мощи.

Ни один Золотой Омега никогда не мог пробить защитный барьер Лю.

Лю жил, не используя собственные феромоны — настолько, что его дразнили, спрашивая, не собирается ли он стать бетой, — и не поддаваясь чужим. Это было предметом его гордости.

Но феромоны Со Ихёна, «Алмазной пыли», разрушили этот барьер с поразительной легкостью. Разрушили? Нет, расплавили без следа.

Он пробовал принимать подавители в дозах, превышающих норму, хотя после становления Золотым они ему были не нужны, но всё было бесполезно. Феромоны Ихёна разрывали такую защиту, как бумажный лист, проникали внутрь, окутывали и захлестывали Лю. При этом сам Ихён даже не подозревал, что испускает феромоны.

Нет, дело не в феромонах. Это не корень проблемы.

Если бы он, как говорил Чхве Ину, порвал с Ихёном и они жили бы, не зная друг друга, Ихён был бы в безопасности.

Но он просто не мог этого сделать.

Объяснить, кто такой Призрак, и попросить принять изменения, происходящие с телом при каждой их близости? У него не хватило смелости ни признаться в этом, ни оттолкнуть Ихёна и отправить его подальше.

Даже если бы он вернулся в тот момент снова, всё было бы так же.

Это было ошибкой, и он раскаивается в ней всем своим существом. Ведь из-за этого он потерял Ихёна.

Но он знал, что, вернись он назад, он повторил бы ту же ошибку. Дрожа от страха, он всё равно совершил бы тот же грех. Бессильный перед непостижимой силой, словно парализованный, словно сломанный механизм.

К счастью, здесь он жил, кажется, без особых проблем. Поскольку он не стал полноценным омегой, ему не нужны были подавители для повседневной жизни. Вдали от Призрака нынешний Ихён был просто бетой.

Бета...

Лю глубоко затянулся сигаретой.

Он помнит феромоны Ихёна. Их богатство и мощь, словно у высшего Золотого Омеги, решившего соблазнить, заставляли сдаться и покорно следовать за ними. Они выманивали наружу его собственные феромоны, спрятанные глубоко за защитным барьером, притягивали их, а затем соблазнительно обвивали и поглощали...

Он помнит тот экстаз, когда два потока феромонов сливались воедино, доводя их связь до максимума. Разве можно такое забыть?

Это был совсем другой уровень, не имеющий ничего общего с так называемым «феромоновым сексом», о котором болтают некоторые, используя феромоны как наркотик или галлюциноген.

Полностью открыв барьер благодаря доверию к партнеру, он позволял своим феромонам чутко реагировать на цвет и ритм, создаваемый феромонами партнера, медленно переплетаясь с ними.

В этом состоянии, полностью доверившись опыту, где смешанные феромоны ежесекундно меняли цвет, аромат и интенсивность, разум и инстинкты сливались в совершенное единое целое.

Это были не те животные феромоны, которые Лю презирал всю жизнь.

В сексе с Ихёном феромоны были тонким вторым языком.

Феромонами тоже можно было сказать Ихёну: «Я люблю тебя до дрожи».

И феромоны Ихёна ясно отвечали Лю: «Я люблю тебя. Я чувствую твою любовь».

Ихён не осознавал движения своих феромонов, но его инстинкты без утайки раскрывали их перед Лю.

И этот Ихён, его единственная «Алмазная пыль», теперь живет как бета. В этом далеком месте, в 9000 километрах от него.

Рука Лю, стряхивавшая пепел, замерла над пепельницей.

И только спустя долгое время снова начала двигаться.

Вззз. Вззз.

Лю, медленно подносивший сигарету к губам, остановился. Во внутреннем кармане завибрировал телефон. Это была управляющая Хан.

Быстро прикинув время в Корее, он ответил на звонок.

— Да. Что-то случилось?

[Я звоню в выходной, а ты сразу об этом?]

— Воскресенье уже почти закончилось, я подумал, может, что-то срочное...

[Я сейчас в студии Шушу вместе с Чхве Ину. Вспомнили о тебе, решила набрать.]

— А... правда?

[Мы собираемся переместиться куда-нибудь поужинать. Выйдешь?]

Пока он был в Париже, звонки от управляющей Хан и других поступали довольно часто. Чтобы не врать каждый раз, он часто не брал трубку, но вечно так продолжаться не могло.

— Спасибо, что позвали, но... я пас.

[Почему? Ты где сейчас?]

При вопросе управляющей Хан движения руки Лю, стряхивающей пепел, стали нервными. Если скажет, что дома, они могут напроситься в гости.

— Я снаружи. Выехал кое-куда.

Это не было ложью.

[Куда выехал? За город?]

— Да, за город. Вернусь, наверное, только поздно ночью.

[Правда? Ну, тогда ничего не поделаешь.]

Сквозь трубку донесся голос Чхве Ину, в шутку угрожающего, что если он будет так постоянно ломаться, то в следующий раз его и звать не будут. Благодаря этому Лю смог, пусть и неловко, но улыбнуться.

Дополнительная история. Глава 9

<Дополнительная история. Глава 9>

[Но куда ты ездишь каждые выходные в последнее время?]

— Ты же сама говорила не сидеть дома. Вот я и решил проветриться.

[Ну... так, наверное, и лучше. А где именно за городом? Связь такая, будто ты очень далеко.]

— Может, с моим телефоном что-то не так? Вкусного вам ужина, увидимся завтра в «Фантоме».

Сделав вид, что у него возникло срочное дело, он поспешно закончил разговор.

Сегодня управляющая Хан казалась немного настойчивой с расспросами, но, похоже, ему удалось выкрутиться. Навыки придумывать отговорки росли вместе с навыками сталкера.

Особой причины скрывать свои поездки в Париж не было. Просто он хотел пресечь любые фантазии окружающих, которые могли возникнуть, узнай они этот факт.

Лю прекрасно знал, что они надеются на его воссоединение с Ихёном. И был благодарен за это.

Но было слишком много деликатных и сложных моментов, которые трудно объяснить остальным. Тонкий обмен чувствами, понятный лишь самим влюбленным, лишь Лю и Ихёну — непосредственным участникам этих отношений.

Любые догадки и суета сейчас были ни к чему. Это наказание, назначенное Ихёном, и он хотел нести эту тяжесть в одиночку.

Отставив кофе, Лю затушил окурок и снова потянулся к пачке. Поднося к губам новую сигарету, он вдруг прищурился.

— Не может же человек, не дающий результата, вечно сидеть на месте. И косые взгляды, и стресс... Я ищу другие варианты.

Английский с сильным немецким акцентом. Голос показался знакомым. Лю медленно поднял голову.

Мужчина с собранными в хвост волосами до плеч, нахмурившись, быстрым шагом проходил мимо кафе.

Это был Бен, художник из «The Hands».

Лю тщательно проверял каждое обновление на веб-сайте «The Hands», где представляли художников агентства. Он хотел знать, что за люди живут и работают рядом с Ихёном. А поскольку он каждые выходные наблюдал за общим входом в здание «The Hands», то знал в лицо не только художников, но и офисных сотрудников.

Похоже, дела у него шли не очень гладко: выражение лица и походка мужчины выдавали нетерпение и тревогу.

В памяти Лю этот мужчина всегда представал несерьезным, когда был с коллегами. Тип людей, которые держатся в стороне от проблем, ведут себя беззаботно, избегают серьезных разговоров и любят пошутить. Но, видимо, и у него были свои заботы. Просто он не делился ими с окружающими.

Насколько знал Лю, этот парень по имени Бен уже несколько месяцев не выпускал новых работ.

Управляя галереей, Лю видел многих художников в кризисе. Некоторые преодолевали его и создавали еще более выдающиеся работы, но бывало и наоборот. Если это не временный спад, а полное исчерпание вдохновения, необходимого для созидания, то, к сожалению, возродиться было трудно.

Мир, в который вступил Ихён, был холоден и жесток. Это было поле битвы, где сражались монстры, обладающие и талантом, и упорством. Если ты перестанешь постоянно демонстрировать достойные внимания работы, от тебя тут же отвернутся.

Современный мир искусства менялся так же стремительно, как и мир моды, который принято считать быстротечным. Постоянно появлялись новые звезды, и и старые отступали под их натиском. Было много художников, которые, обладая талантом, не выдерживали психологического давления и уходили сами.

Глядя в спину мужчине, переходящему мост в сторону улицы Криме (Rue de Crimée) на другом берегу канала, Лю тяжело вздохнул.

Горько, но ничего не поделаешь. Наверняка в «The Hands» стараются помочь своим художникам преодолеть кризис. Он затушил коротко выкуренную сигарету в пепельнице. Во рту остался горький привкус.

Подняв чашку, чтобы допить кофе, он заметил краем глаза какое-то движение. Взгляд невольно упал на белое пятно на полу под стулом. Сначала он подумал, что это галька, но это оказался ластик.

— ...

Лю поднял его.

Это был ластик фирмы Faber-Castell, любимой марки Ихёна.

Бумажная обертка была снята, а сам ластик равномерно стерт со всех четырех сторон, став округлым. Именно так, как привык делать Ихён. Видимо, он уронил его, когда доставал или убирал что-то из пенала.

Словно найдя драгоценный камень на пустынной ночной улице, Лю крепко сжал находку в кулаке, боясь, что кто-то увидит. Сжатая в кулак рука сама собой потянулась к левой стороне груди, к сердцу.

От этой случайной удачи сердце забилось быстрее.

Сегодня был удачный день. Он увидел новую грань Ихёна, играющего с собакой, увидел много его улыбок. А теперь еще и заполучил частичку, отколовшуюся от него. Он был благодарен Ихёну за эту оплошность, за то, что тот обронил ластик.

Сунув руку с зажатым в ней ластиком в карман тренча, он допил кофе.

Даже если они не вместе, ему хотелось оставаться как можно ближе к Ихёну.

Он не хотел возвращаться в Сеул.

***

Самолет в Сеул вылетал в час дня по парижскому времени.

Это был последний рейс, позволявший ему успеть к десяти утра на работу в «Фантом». Чтобы без спешки сесть на самолет, нужно было выехать из 19-го округа не позже одиннадцати.

Он планировал уехать, проводив взглядом Ихёна, возвращающегося с утренней прогулки. Но сегодня ему было особенно трудно уйти от здания «The Hands». Еще десять минут, еще десять... Так наступило 11:30. До аэропорта Шарль-де-Голль ехать 30 минут. Тянуть дальше было нельзя, нужно было срочно выезжать.

Но стоило ему только взяться за руль, как снова появился Ихён.

Лю невольно отпустил руль.

Ихён был в той же одежде, что и утром, но теперь в компании коллег. Это была группа из шести-семи человек, включая Ю Ни с её девушкой и Бена, которого Лю видел утром. Вероятно, они все вместе направлялись на обед.

Молодые люди, в основном двадцатилетние, шумно переговаривались, возбужденные воскресной вылазкой.

Когда коллеги отпускали глупые шутки, Ихён лишь смотрел на них и улыбался. В этой компании он выглядел как обычный студент-ровесник. Усердно идущий к мечте, переживающий о будущем, проводящий выходные с друзьями... Искренний и обычный двадцатитрехлетний парень.

Руки в карманах пальто, простые, но отлично сидящие джинсы, маленькое лицо с тонкими, словно выписанными тушью чертами. И эта застенчивая, скромная улыбка, время от времени озаряющая его лицо.

— Мгх...

Лю издал стон и сгорбился. Чувства переполняли его настолько, что он ощутил физическую боль в груди.

Он знал счастье обладания этой прелестью.

Привилегию обнимать его, стоять рядом, касаться щек и губ, наслаждаться его феромонами.

Кто-то из компании нагнулся завязать шнурки, а Бен перепрыгнул через него, как через козла. Ихён покачал головой, мол, «ну что за люди», но при этом широко улыбнулся, обнажив зубы. Смех молодых людей разлетелся по ленивому воскресному переулку, словно разноцветные воздушные шары.

Улыбка Ихёна, обращенная к другим, находящимся рядом с ним, сжала и скрутила сердце Лю. Подавив боль, он с трудом выдавил:

— Ты счастлив?

Голос прозвучал тихо, как шепот.

Неизвестно, желал ли он Ихёну счастья здесь или надеялся, что тот страдает от тоски и ищет его по ночам. А может, это был вопрос к самому себе.

Ему безумно хотелось выскочить из машины и окликнуть его.

«Ихён-а!» Если позвать, он остановится и оглянется. А потом, казалось, побежит навстречу с улыбкой, в сто крат ярче той, что дарил коллегам, улыбаясь всем лицом и всей душой.

Казалось, стоит только крепко обнять его, вдохнуть полной грудью аромат «Алмазной пыли», доступный лишь ему одному, и признаться в своих истинных чувствах...

На мгновение его полностью захватила мысль, что так просто можно решить все проблемы.

Но он не смел этого сделать.

Если он сейчас появится перед Ихёном, тот наверняка не сможет прогнать его. Ведь они расстались не потому, что разлюбили друг друга. Возможно, он даже бросился бы в объятия со слезами на глазах, смешивая ненависть и тоску, обиду и желание.

Но разве такого воссоединения желает Ихён?

Неужели он приехал сюда и терпит всё это ради такого невнятного примирения?

Нужен был четкий узел. И завязать этот узел, отрезать лишние концы и объявить о завершении этого периода должен именно Ихён. Только так они смогут оставить прошлое в прошлом и вместе шагнуть в будущее.

Лучшее, что он может сделать сейчас, — уважать выбор Ихёна.

И ждать.

Ихён вместе с коллегами скрылся за поворотом. Казалось, вместе с ним исчез и последний луч света в переулке. Вдруг стало темно.

Дышать стало невыносимо трудно, словно Ихён забрал с собой весь кислород.

Лю уткнулся лбом в руль и бессильно обмяк.

В безлюдном переулке, где у большинства магазинов были опущены жалюзи, раздался короткий сигнал клаксона. Это было похоже на тяжелый, сдавленный крик.

Дополнительная история. Глава 10

<Дополнительная история. Глава 10>

С другого берега канала, сквозь мачты пришвартованных лодок, виднелось любимое кафе Ихёна.

Он и его коллеги наверняка вернутся в «The Hands» именно этой дорогой. Чтобы увидеть их на обратном пути, безопаснее было ждать на некотором расстоянии. Лю остался ждать на противоположной стороне канала.

Пока шли гудки вызова управляющей Хан, Лю то и дело поглядывал на часы на планшете автомобиля.

Рейс на час дня он уже отменил. «Еще немного, еще чуть-чуть...» — так он тянул время, и вот уже было почти два часа дня. В Сеуле дело шло к восьми вечера.

Был еще рейс в Инчхон на 16:30. На данный момент он планировал лететь на нем.

[О, это я.]

Раздался расслабленный голос управляющей Хан, вполне подходящий для воскресного вечера.

— Отдыхаешь?

[Валяюсь дома. Ох... вчера я перебрала. До сих пор похмелье не отпускает.]

— Я так и знал.

Лю усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги впереди. Он и не рассчитывал, что встреча с Чхве Ину и Шушу ограничится одним лишь ужином.

[Ладно Чхве Ину, но когда Шушу научился столько пить? Он в одиночку уговорил две бутылки вина! Директор Лю, ты когда-нибудь видел, чтобы Шушу так пил?]

— Я тоже давно с ним не пил.

[Разве директор Лю в последнее время вообще с кем-то пил, а?]

Похоже, его виноватый неловкий смешок был слышен даже через телефон.

[Пытаешься отшутиться. В общем, вау... Чон Сеин в последнее время часто общается с Чхве Ину и превратился в настоящего пьяницу.]

Чон Сеин — это корейское произношение гонконгского имени Шушу, Чжэн Шуйань. Точно так же, как Лау Вей в Корее называли директором Лю Ви.

[А, кстати, чего звонишь?]

— Насчёт завтра, сможешь выйти на работу во второй половине дня?

[Подготовку к выставке мы закончили ещё на прошлой неделе. Так что всё в порядке. А что? Ты всё ещё в отъезде?]

— Да, так получилось.

[Что-то... случилось?]

Вопрос управляющей Хан прозвучал обеспокоенно, но в то же время казалось, что она пытается что-то выведать.

— Да нет. Просто приводил мысли в порядок. Думаю провести сегодняшний день здесь, а завтра утром встать и выехать.

[Отличная мысль. Проветри голову и возвращайся не спеша.]

— Спасибо. Ты, наверное, устала, отдыхай. Кладу трубку.

Он уже собирался завершить вызов, когда управляющая Хан поспешно окликнула его:

[Директор Лю.]

— М?

[Можешь завтра вообще не приходить. Не перенапрягайся.]

В отличие от игривого тона в начале разговора, теперь голос управляющей Хан звучал серьезно. В нем чувствовалось сочувствие к мужчине, который никак не может оправиться от разрыва.

Кто бы мог подумать, что настанет день, когда он заставит окружающих так волноваться за него.

Да и вообще, никто не ожидал, что Лю Ви Кун влюбится настолько сильно, что потеряет голову.

Подумав о том, какая непредсказуемая штука жизнь, Лю беззвучно рассмеялся.

— Нет. Я приеду после обеда. Спасибо.

Закончив разговор, он поспешно забронировал билет на рейс в 16:30. При этом он не забывал следить за происходящим на том берегу канала.

Решившись на поездки в Париж, он дал себе два обещания.

Во-первых, никогда не сохранять образ Ихёна на фото или видео.

Во-вторых, не погружаться в это настолько, чтобы это мешало работе в Сеуле.

До сих пор он строго придерживался этих правил, но сегодня впервые отменил забронированный рейс, чтобы продлить свое пребывание в Париже. Почему-то именно сегодня ему было особенно тяжело уехать.

Возможно, потому что вчера он потратил почти все время на оформление контрактов на квартиру и машину, и видел Ихёна меньше обычного.

— В два часа ровно я выезжаю. Тянуть дольше — значит нарушить правила, — строго пробормотал Лю себе под нос, нервно постукивая пальцами по рулю.

Если он нарушит правила, то наверняка бросит и «Фантом», и все остальное, лишь бы остаться в Париже. В глубине души он именно этого и хотел.

Он сдерживался лишь потому, что такого мужчину Ихён вряд ли бы полюбил.

Не отрывая взгляда от набережной, Лю на ощупь искал пачку сигарет и уронил её под ноги. Пошарив рукой и схватив маленькую коробочку, он поднял голову и увидел, как на мосту, словно по волшебству, появились Ихён и его компания.

— Не даете мне ни секунды, чтобы расслабиться.

Бросив пачку на лежащий на пассажирском сиденье тренч, Лю снял солнцезащитные очки. Зацепив дужку очков за вырез джемпера, он продолжал следить за движением группы.

Увидев Ихёна, сунувшего руки в карманы пальто, он расплылся в улыбке.

Что поделать, если один его вид, попавший в поле зрения, уже приносит радость.

Похоже, они ходили недалеко. Видимо, обедали где-то на северо-западной стороне канала, за мостом, и теперь возвращались.

Компания по-прежнему вела себя шумно. Ю Ни и её девушка, в отличие от утренней прогулки, теперь держались за руки, а в другой руке Ю Ни сжимала маленький букетик. Скромный букет из трех-четырех васильков. Даже с такого расстояния их фиолетовый цвет казался очень ярким. Наверное, подарок от её девушки.

Они выглядели счастливыми. Шли по улице, раскачивая сцепленными руками, словно танцуя. Ихён, засунув руки в карманы, неспешно шел позади них.

Лю нахмурился. И дело было не в лучах ноябрьского послеполуденного солнца, бивших в лобовое стекло.

Сцепив пальцы в замок у губ, он наблюдал за происходящим, словно за кульминацией напряженного фильма. В груди было так тесно, что ему приходилось раз за разом делать глубокие вдохи, больше похожие на вздохи.

Когда группа миновала мост и направилась на север к «The Hands», Ихён стал отставать еще сильнее.

А потом и вовсе попятился назад, к месту, которое они только что прошли.

Он окончательно остановился перед сувенирным магазином. Вывеска и отделка, выкрашенные в темно-мятный цвет с примесью серого, создавали винтажное впечатление.

Ихён очень сосредоточенно смотрел на что-то в витрине. Он любил наблюдать за окружающим миром, но редко проявлял такой интерес к товарам.

Что это? Что привлекло взгляд Ихёна?

Лю максимально подался вперед, наваливаясь грудью на руль. Но как он ни хмурился и ни напрягал зрение, разглядеть, что находится в глубине витрины, не удавалось.

Ихён стоял там неподвижно, словно полностью завороженный увиденным.

Заметив, что Ихён отстал, компания остановилась метрах в десяти впереди и оглянулась. Похоже, они звали его. Ихён посмотрел на них. Но при этом продолжал оглядываться на витрину.

Даже когда он окончательно отошел от магазина, его лицо было обращено в сторону витрины, словно он никак не мог расстаться с увиденным. Он выглядел как человек, уходящий против своей воли.

Это напомнило Лю пса, который сегодня утром так же тоскливо смотрел вслед уходящему в парк Ихёну.

— Что же тебе так понравилось?

Он злился на свое положение, не позволяющее ему просто купить и подарить вещь, к которой Ихён проявил такой интерес. От чувства собственной ничтожности хотелось яростно потереть лицо руками, но он не мог оторвать глаз от Ихёна.

Показалось ли? Но плечи Ихёна, снова присоединившегося к группе, выглядели опущенными. Он поднял воротник, вжал подбородок и опустил голову; его походка стала вялой, и вряд ли дело было только в холоде.

Неужели он правда чего-то так сильно захотел? Он ведь не ребенок, чтобы дуться из-за того, что не получил игрушку...

Как только группа из «The Hands» скрылась в переулке, Лю снова надел солнцезащитные очки и тронулся с места. Несмотря на низкую температуру, солнце пекло нещадно. Вести машину без очков было даже опасно.

От беспокойства он то и дело сжимал руль сильнее обычного. Остановив машину перед сувенирным магазином, он выскочил наружу так поспешно, что это было похоже на прыжок.

Лю замер на том же самом месте, где стоял Ихён. Он чувствовал себя преданным фанатом, который нашел реальную локацию из любимого фильма и пытается в точности воспроизвести сцену.

— ...

Словно заколдованный, Лю медленно приспустил очки.

Его взгляд, как и взгляд Ихёна до этого, приковала к себе большая кукла, стоящая в правом углу красиво оформленной витрины.

Это был Кролик из «Алисы в Стране чудес».

Кролик, держащий карманные часы и одетый в жилет и пиджак, выглядел как довольно дорогая и искусно сделанная вещь. Он был внушительных размеров, ростом с четырех-пятилетнего ребенка.

Рисунок, который Им Морэ когда-то прикрепил на стену в пляжном клубе на Бали.

И рисунок, который теперь бережно хранился на прикроватной тумбочке у изголовья Лю.

На том рисунке Со Ихён изобразил Лю Ви Куна в образе Белого Кролика с часами, ведущего Алису в Страну чудес.

Казалось, чувства, которые испытывал Ихён, не в силах отойти от этого места, поднимались от земли и поглощали его целиком.

— Дурачок. Забудь ты про этого кролика.

Рука, сжимавшая очки, напряглась так, что на тыльной стороне ладони вздулись вены.

— Он же причинил тебе боль.

Казалось, очки вот-вот треснут в его кулаке.

Дополнительная история. Глава 11

<Дополнительная история. Глава 11>

Рядом с Кроликом стояла фигурка Алисы в синем платье и белом переднике. Казалось, что большие, полные любопытства глаза Алисы чем-то напоминают Ихёна.

Закрыв лицо большой рукой, Лю прошептал, словно окончательно сломленный:

— Нет, пожалуйста, не забывай меня.

Словно Ихён стоял прямо перед ним. Словно он умолял его лично.

Теперь действительно пришло время уезжать.

Может, купить фигурку Кролика с часами, чтобы подарить её Ихёну когда-нибудь потом, когда он снова сможет быть рядом с ним? Такая мысль тоже промелькнула у него в голове.

Но Лю просто отошёл от витрины и сел в машину.

Он не знал, кто и когда купит эту фигурку, но надеялся, что до тех пор каждый раз, проходя мимо, Ихён будет смотреть на Кролика и вспоминать о нём.

Он хотел, чтобы тот не просто забыл его и жил счастливо, а страдал от тоски по нему. Чтобы захотел вернуться к нему.

Он решил принять тот факт, что его любовь именно такова.

По дороге в аэропорт Шарль-де-Голль Лю держал окно машины открытым. Врывавшийся в салон ветер был холодным, но ему не хватало воздуха, так что другого выхода не было.

Ныряльщицы хэнё обычно могут находиться под водой на глубине десяти метров около минуты. Всплывая на поверхность после погружения, они выдыхают воздух с высоким звуком, похожим на свист. Это называется «сумбисори».

Драгоценный момент, когда выдыхаешь долго сдерживаемый воздух и делаешь новый вдох.

Жизнь в Сеуле, можно сказать, была для Лю состоянием погружения под воду. А время в Париже, когда он мог хоть немного побыть рядом с Ихёном и наблюдать за ним, было подобно этому глотку воздуха.

Он проехал знак, указывающий, что до Шарль-де-Голля осталось 10 км.

Теперь снова пришло время погружаться.

Спокойно глядя на дорогу поверх солнцезащитных очков, он продолжал вертеть что-то в руке.

Это был ластик Faber-Castell.

***

Париж за несколько дней до Рождества.

Грандиозный снегопад укрыл весь Париж белым одеялом. Мокрый снег, начавший падать ранним утром, к первой половине дня превратился в хлопья размером с детский кулачок. После полудня снега на улицах намело столько, что ноги в нём утопали.

Такой сильный снегопад был в Париже большой редкостью.

Разумеется, больше всех радовались дети. Казалось, они оккупировали все переулки, заставляя задуматься: неужели в 19-м округе их живёт так много?

Снег засыпал и седан Лю, который ждал Ихёна перед «The Hands». Однако ему даже не приходилось его стряхивать. Стоило слою снега стать хоть немного толще, как подбегали маленькие человечки и сгребали его с капота и багажника.

Этот снег служил боеприпасами для игры в снежки или становился основой для снеговика. Иногда он превращался в белую пыльцу, которой осыпали головы друзей.

Благодаря тому, что дети разных возрастов развлекались самыми разными способами, ожидание Ихёна не было скучным. Это тоже напоминало сцену из фильма.

Мир, наблюдаемый с водительского сиденья в ожидании Ихёна, сам по себе был словно автокинотеатр. Время от времени Лю усмехался, отхлёбывая горячий кофе.

Дети, которые были ещё слишком малы, чтобы гулять в одиночку, были со взрослыми. Даже совсем крошечный малыш, который только научился ходить и больше напоминал младенца, вышел на улицу в полной экипировке.

Ручка в невероятно маленькой варежке потрогала снег на земле. Маленькое тельце, неловко сидевшее на корточках, выглядело неустойчиво — малыш ещё плохо держал равновесие. Взрослый суетился рядом, опасаясь, что он в любой момент может клюнуть носом вперёд.

В глазах и на губах Лю, наблюдавшего за этой картиной, оперевшись локтем на окно, появилась тёплая улыбка.

Это была улыбка человека, проецирующего эту сцену на собственное счастье и погружающегося в сладкие грёзы.

Казалось, в преддверии Рождества случилось чудо и мир вдруг наполнился безграничной надеждой и счастьем. И всё это лишь потому, что пошёл снег.

Тук-тук-тук.

Внезапный стук застал Лю врасплох. Лю, подносивший термокружку ко рту, с недоумением повернулся к окну со стороны водителя.

Там стояла девочка. Лет шести, её лицо едва виднелось над нижним краем окна.

Лю опустил стекло.

— Привет?

— Привет.

В ответ на приветствие Лю девочка тоже подняла маленькую ручку в вязаной варежке.

— Что случилось? Я могу чем-то помочь?

— Хочу кое-что спросить.

— Эм... ну давай.

Девочка подошла на шаг ближе к окну и понизила голос.

— Дяденька, вы детектив?

— А?

— Вы всегда наблюдаете здесь из машины. Вы ведь детектив, да?

— А...

Было трудно разочаровать этот взгляд, полный уверенности и ожидания. По её глазам было видно: скажи он, что не детектив, она явно расстроится.

Лю поставил термокружку обратно в подстаканник. Затем, притворившись, что осторожно и скрытно осматривается по сторонам, он жестом подозвал девочку ближе. И, так же как и она, прошептал, понизив голос:

— Как ты узнала, что я в машине?

— Я несколько раз видела, как вы выходили из машины. Я думала, что в машине никого нет, и удивилась, когда вы вышли.

— Хм... вот как.

Лю закивал, приложил указательный палец к губам и торжественно произнёс:

— Но то, что я детектив — это секрет.

— Я знаю! Чтобы преступник не узнал!

Сияя большими карими глазами, девочка сжала кулачки в вязаных варежках и посмотрела на Лю снизу вверх. Детектив вовсе не обязательно преследует преступника, но для ребёнка это наверняка была несущественная деталь.

— Ты очень хорошо разбираешься в детективах?

— Я прочитала несколько книг про Шерлока Холмса.

Хоть она и выглядела смышлёной, но Шерлок Холмс? Для шестилетней девочки это казалось слишком сложным чтением. Лю широко раскрыл глаза, изображая удивление:

— Ты умеешь читать Шерлока Холмса?

Девочка тихонько вздохнула маленьким ротиком и ответила так, будто это было очевидно:

— Шерлок Холмс для детей. Я же сейчас ребёнок, я не могу читать книги для взрослых.

— А. Ну да, точно.

Лю едва сдержал смех при виде её серьёзного вида.

— Но когда я вырасту, я прочитаю настоящего Шерлока Холмса.

— Конечно, мне кажется, ты скоро сможешь его прочитать.

Девочка радостно улыбнулась во весь рот. Это была улыбка, на которую невозможно было не ответить.

— Тогда, может, оставим это в секрете между детективами?

Было заметно, что фраза «секрет между детективами» мгновенно покорила её сердце. В больших, не знающих сомнений глазах с чётко очерченной радужкой на мгновение промелькнул сильный трепет.

— Я не скажу ни Луизе, ни Алану. И даже маме с папой не скажу.

— Здорово! Ты очень надёжная.

С серьёзным лицом подыгрывая девочке, Лю ощутил совершенно новое чувство.

До сих пор у него не было возможности близко общаться с детьми, и, если уж на то пошло, он считал их сложными и привередливыми существами. Даже безумно любя Ихёна, он был сосредоточен только на том, чтобы быть рядом с ним, и никогда не представлял, что у них может быть ребёнок.

Но впервые, пусть и смутно, он представил себе ребёнка — своего и Ихёна. Но тут же криво усмехнулся, высмеивая самого себя.

Будучи изгнанным и имея запрет на приближение, думать о ребёнке... Размечтался.

— Скрывать секреты от лучшего друга неприятно, но Луиза или Алан могут случайно проболтаться кому-то другому. Верно?

— Алан не скажет.

— Хм?

— Я всё рассказываю Алану, а он никогда никому не говорит.

— Правда?

— Потому что он собака.

— А...

Лю, прищурившись, кивнул, глядя в пустоту. Словно на него снизошло глубокое озарение.

Взяв с неё обещание именем детектива держать всё в тайне даже от пса Алана, Лю отпустил девочку к друзьям. Напоследок она бросила: «Жуайё Ноэль! (Joyeux Noël)*»

Снежинки, растаявшие на её красной вязаной шапочке, сверкали. Лю усмехнулся, подумав, что она похожа на маленького эльфа.

Девочка в красной шапке убежала с друзьями в соседний переулок, и вскоре после этого у главного входа в «The Hands» появился Ихён. Из-за снега утренняя прогулка, видимо, была отменена, поэтому Лю видел его сегодня впервые.

Лю напрягся и подался вперёд.

• Французское рождественское приветствие, соответствующее английскому «Merry Christmas».

Дополнительная история. Глава 12

<Дополнительная история. Глава 12>

Хотя на нём и было пальто поплотнее обычного, Ихён был без шарфа и перчаток. С тех пор как наступила настоящая зима, Ихён ни разу не надевал ни то, ни другое.

Пусть средняя температура зимой в Париже и выше, чем в Сеуле, зима есть зима. Даже парижане, хоть и одевались легко, не пренебрегали тёплыми аксессуарами.

Глядя на голые руки Ихёна, тянущие за железную дверную ручку «The Hands», Лю нахмурился. Казалось, будто у него самого замёрзли руки.

— Ты специально это делаешь, чтобы у меня болело сердце?

Он сказал это от расстройства, хотя и знал, что это не так.

Остановившись и глядя в небо, Ихён раскрыл ладонь, ловя падающий снег. Для Лю даже это выглядело как сцена из фильма.

— Не могли бы вы хотя бы взять зонт?

Вопреки желанию Лю, Ихён, похоже, решил просто идти под снегом, вместо того чтобы вернуться в комнату за зонтом.

Ранее, разговаривая по телефону с Ю Ни, он предлагал ей посоветовать ему носить тёплые вещи вроде шарфа или перчаток, но всё без толку.

Конечно, Лю не говорил, что видел Ихёна в Париже лично. Он просто естественно подвёл к этому разговор, спросив, тепло ли тот одевается.

[Говорит, ему в них душно. Кто-то даже подарил ему их, но он всё равно не носит.]

Передала слова Ихёна Ю Ни.

«Правда? Кто-то... снова сделал ему подарок?»

[Ихён ведь популярен. Не обязательно в романтическом плане, просто есть много людей, которым Ихён нравится как человек.]

Наверняка. А как иначе? Он ожидал этого и был готов. И всё же, пока он слушал эти новости, его спина покрылась холодным потом.

Может, ему и в любви признаются... или как?

[Мне неловко рассказывать больше. Я чувствую себя... шпионкой.]

Нерешительно ответила Ю Ни смущённым тоном. Лю кивнул, соглашаясь.

«Да, понимаю. Этого достаточно. Спасибо».

Он говорил спокойно, но на самом деле больше недели не мог нормально спать от мысли, что рядом с Ихёном есть кто-то, кто проявляет к нему интерес.

Всё кончено, мы расстались. — Ни Лю, ни Ихён не использовали столь категоричных выражений для объяснения перемен в их отношениях. Поэтому окружающие тоже не решались спросить напрямую.

Чхве Ину и Шушу в общих чертах знали подоплёку дела. И то, что Лю — это «Призрак», и что он сделал с Ихёном. Но управляющая Хан, Пэк Ю Ни и Квон Джу Хан лишь смутно догадывались, что отношения между ними уже не те, что прежде, но причины совершенно не знали.

Почему всё так обернулось, если они оба до сих пор любят друг друга и переживают друг о друге?

Они мучились от неизвестности, но не смели лезть в душу. Ведь они понимали, что отношения — это материя куда более сложная и деликатная, чем кажется со стороны третьему лицу, а любовь — ещё в несколько раз сложнее простых отношений.

Спустившись по лестнице, Ихён направился в сторону канала.

Температура низкая, ветер холодный, ещё и снег идёт, дорога плохая. Куда он идёт? Судя по рюкзаку за плечами, путь предстоял неблизкий. Сгорая от любопытства, Лю медленно поехал следом.

Миновав любимое кафе и сувенирный магазин с Кроликом с часами, Ихён перешёл через мост.

Дорога была плохой, да и Ихён шёл медленнее обычного, любуясь снегопадом. Однако из-за сильного снега все машины едва ползли, поэтому медленно следовать за Ихёном на автомобиле было совсем не сложно.

Глядя в спину Ихёну, который шёл, засунув руки в карманы и озираясь по сторонам, Лю невольно улыбался. Надо же, даже его затылок казался очаровательным.

В то же время ему было больно видеть его длинную шею и затылок, открытые над воротником — они казались такими замёрзшими. Вот бы обнять его за плечи... Если бы только можно было согреть его покрасневшие от холода уши теплом своих рук...

Сразу за мостом показалось бистро* с сине-белым полосатым навесом. Напротив него, через переулок, стояло бистро с красным навесом. Ихён свернул в переулок между ними.

Собирается сесть на 7-ю линию метро.

Теперь ему не составляло труда предугадать маршрут Ихёна, наблюдая за направлением его движения. Он прибавил газу и обогнал его. План состоял в том, чтобы первым добраться до входа в метро, которым воспользуется Ихён.

Проезжая мимо, он посмотрел на него в боковое зеркало.

Лицо, словно тщательно выписанное тушью на рисовой бумаге.

В зеркале его фигура быстро удалялась.

Он представил, как прямо сейчас резко поворачивает руль, останавливает машину и появляется перед ним. «Ихён, это же Рождество». Если он скажет это в своё оправдание и неловко улыбнётся, как тот отреагирует?

Оперевшись локтем на окно и теребя нижнюю губу, Лю горько усмехнулся. Это всего лишь бесполезные фантазии.

Выехав на проспект, Лю развернулся в сторону входа в метро, к которому шёл Ихён; в это время Ихён как раз завернул за угол. Машина Лю медленно поехала навстречу Ихёну.

Скрип, скрип.

Дворники раз за разом смахивали снежинки, падающие на лобовое стекло. С каждым взмахом фигура Ихёна становилась ближе на несколько шагов.

Ихён, спускающийся по лестнице в метро, и Лю в седане. Расстояние между ними сокращалось, пока они не поравнялись. А затем снова начали отдаляться.

Ихён столкнулся плечом с мужчиной, выходящим из станции. Коротко извинившись, он продолжил спускаться. Однако Ихён не заметил взгляда того мужчины, который, не в силах сразу уйти, продолжал оборачиваться ему вслед.

Лю, ненадолго остановившийся перед светофором с включённой аварийкой, наблюдал за всей этой сценой через зеркало заднего вида и боковые зеркала.

На мгновение он подумал: может, проследить за ним, как настоящий детектив? Но это было слишком рискованно. Наверное, он едет в свой любимый магазин художественных товаров в квартале Марэ...

Как только Ихён уехал, сталкеру стало нечем заняться.

Покружив на машине по окрестностям, Лю захотел выпить. Вернувшись в квартиру и припарковав машину, он пешком направился к каналу.

Он решил подождать возвращения Ихёна где-нибудь поблизости. И он отлично знал место, которое идеально для этого подходило. Погода становилась всё холоднее; втянув голову в плечи, он ускорил шаг. Он беспокоился об Ихёне, который ушёл легко одетым.

— Bonjour!

Стоило ему войти в заведение, как высокий официант узнал Лю и, подняв руку, дружелюбно поприветствовал его.

— Bonjour! — коротко ответил Лю.

Это бистро располагалось по диагонали от входа в переулок, где находились «The Hands» и любимое кафе Ихёна, но сам Ихён почти никогда не проходил прямо перед ним.

Это было идеальное место, чтобы ждать Ихёна, не боясь быть замеченным. Оно не могло не стать для Лю постоянным пристанищем, и за это время они с официантом уже начали узнавать друг друга при встрече.

К счастью, у окна оставался один свободный столик. Сняв пальто, Лю занял это место.

Рождественская ёлка занимала центр зала ещё с середины ноября, и внутри играли рождественские песни. В это время года подобная картина наблюдается в любой точке мира.

— Сколько же времени прошло с тех пор, как в Париже был такой снегопад? Правда же? — дружелюбно заговорил официант, протягивая меню. Он был уверен, что Лю живёт где-то поблизости.

Лю кивнул, вслед за официантом переведя взгляд на пейзаж за окном.

— И правда. Редкое явление.

— На Рождество вас, наверное, не будет в Париже?

— ...

Услышав этот уверенный тон, он поднял подбородок и посмотрел на официанта.

— Вы немного говорите по-французски, но вам удобнее по-английски. Вы, наверное, не парижанин, а на Рождество обычно возвращаются домой к семьям.

— А... нет. В это Рождество я планирую остаться в Париже, — ответил Лю, открывая меню и качая головой.

— У-у. Значит, ваша вторая половинка в Париже? — поддразнил официант с лукавым выражением лица и игривым тоном. А затем, посмотрев на лицо Лю, кивнул, словно сам подтвердил свою догадку. — Ну да. Не может быть, чтобы у вас никого не было.

Слабо улыбнувшись его шутливости, Лю снова выглянул в окно. Улица, по которой всегда ходил Ихён, стала родной и для Лю. В это Рождество он будет здесь. Вместе с ним. Рядом с ним. Даже если тот об этом и не знает.

— Верно. Я хочу быть рядом, поэтому остаюсь в Париже.

— Я так и знал.

Даже сказав это постороннему человеку, он хотел почувствовать себя так, словно они с Ихёном — пара.

Приняв заказ и забрав меню, официант, уже собираясь уходить, вдруг добавил, словно что-то вспомнил:

— А, и ещё кое-что.

— ...

— Вы всегда оставляли щедрые чаевые, поэтому я сразу понял, что вы точно не парижанин.

Глядя на шутливое выражение лица официанта, который при этом подмигнул, Лю невольно усмехнулся.

• *Бистро (Bistro) — французское название небольшого ресторана с непринуждённой обстановкой.*

Дополнительная история. Глава 13

<Дополнительная история. Глава 13>

Попивая вино, он впервые за долгое время наслаждался расслабленным отдыхом.

Радостная атмосфера за несколько дней до Рождества. Сугробы и падающий снег.

Тёплый свет гирлянд на ёлке и рождественские мелодии.

Вещи, которые раньше не имели никакого значения и на которые он смотрел равнодушно, теперь настраивали Лю на сентиментальный лад. Каково это было бы — разделить всё это с Ихёном? Одно лишь это желание меняло всё.

Засыпанный снегом Париж был прекрасен. И это несмотря на то, что фоном не служили ни Эйфелева башня, ни Елисейские поля, ни Сена. Нет, сейчас этот уголок в переулке на окраине 19-го округа был прекраснее любого роскошного места в Париже. Потому что именно сюда должен был вернуться Ихён.

Слова, сказанные официанту, не были ложью. Лю действительно планировал оставаться здесь и после Рождества.

Поскольку в «Фантоме» начался масштабный ремонт, управляющая Хан дала ему около недели отпуска.

«Отдохни немного. Займись тем, чем хочешь... съезди туда, куда хочешь. Хватит проводить выходные в самолётах, летая по двадцать пять часов туда и обратно».

Она знала. Знала, что каждые выходные Лю летает в Париж и обратно.

Квон Джу Хан высказался ещё хлеще.

«Поезжайте и заберите его».

Он сказал это с вызывающим взглядом. Поезжай и силой верни Ихёна. Ведь он, словно Питер Пэн, больше всех мечтал о том, чтобы «Фантом» вечно оставался единым целым. Перемена в отношениях Лю и Ихёна, возможно, стала для Квон Джу Хана травмой, сравнимой с разводом родителей.

Забрать его...

Подливая красное вино в опустевший бокал, Лю болезненно, с тихим выдохом усмехнулся.

Если бы его увёл кто-то другой, он бы любыми средствами попытался его вернуть. Но Ихёна не украли. Он сам его потерял. Винить некого, и неизвестно, кому бросать вызов.

Остаётся лишь ждать прощения Ихёна.

Песня «The Christmas Song» Майкла Бубле закончилась, и заиграла следующая. Это была «Santa Claus Is Coming To Town» Фрэнка Синатры.

Если подумать, прошел уже год, как он ждет Ихёна.

При воспоминании о прошлом Рождестве Лю невольно нахмурился.

Прошлое Рождество было ужасным воспоминанием: ему пришлось разгребать последствия собственных поступков в Нью-Йорке, где всё, что он приготовил для Ихёна, так и осталось нетронутым.

Приготовил для Ихёна?

Нет, это была ловушка, чтобы не дать ему уйти.

Каким же будет Рождество в этом году?

Если его годовое ожидание растрогало небеса, может, седобородый старик в оленьей упряжке и ему подарит небольшую награду.

Закрыв лицо одной рукой, Лю усмехнулся в ладонь. Он покачал головой, словно сам себе не верил.

Это были совершенно не свойственные ему фантазии.

Когда он допивал третий бокал вина, на мосту показался Ихён.

Лю остался сидеть на месте, наблюдая за ним. Словно смотря кино, он потягивал вино и молча провожал его взглядом.

В сумерках позднего вечера фигура Ихёна с рюкзаком за плечами спешила домой. Но даже при этом он не забыл ненадолго остановиться перед Кроликом, найдя для этого минутку. Словно здороваясь с куклой и сообщая, что вернулся.

Со Ихён, который не может просто пройти мимо Кролика.

Для Лю одного этого было достаточно, словно это и была та самая небольшая награда от Санта-Клауса. Вполне достаточно.

Когда солнце окончательно село, а снегопад, бушевавший весь день, начал стихать, Лю вышел из заведения. От выпитого вина по телу разлилось тепло, поэтому воздух, касавшийся щек, казался скорее освежающим.

Перейдя мост, он по привычке ненадолго остановился у сувенирного магазина.

Кролик, Алиса и миниатюрный чайный сервиз.

В витрине, украшенной к Рождеству, они, казалось, излучали ещё более таинственный свет, чем обычно. Казалось, что вот-вот прямо перед глазами начнут происходить чудеса.

С каких это пор я стал так поддаваться рождественской атмосфере?

Лю усмехнулся, сунул руки в карманы пальто и развернулся. Но это чувство ему было не противно.

Из любимого кафе Ихёна тоже доносились рождественские песни. Люди, которые ели, пили, смеялись и болтали в кафе, из окон которого лился свет, казались счастливыми.

Он не завидовал их счастью.

Потому что сейчас, любя Ихёна и ожидая его, он был счастливее, чем в прошлом, когда не знал Со Ихёна и не любил его.

Завернув за угол и невольно оглянувшись, он заметил, что следом идёт Бен из «The Hands». Строго говоря, не преследует, а просто тоже идёт к месту своего назначения.

Пока Лю делал вид, что разглядывает товары на уличном прилавке, Бен прошел мимо.

Топ-топ. Сбив снег с ног на ступеньках, Бен скрылся за главной дверью «The Hands». В этот момент Бен был для Лю самым везучим мужчиной на свете. Ведь он возвращался в тот же дом, что и Ихён, и мог постучать в его дверь в любой момент.

На углу переулка, перед закрытой оптикой, Лю долго смотрел на окна «The Hands». Судя по тому, что свет в большинстве комнат был выключен, все, вероятно, собрались в гостиной на втором этаже.

Раньше он думал, что хотел бы, чтобы Ихён страдал от тоски по нему, а не жил весело, забыв его. Но сейчас он был рад, что рядом с Ихёном есть люди.

Он был рад, что человек, стоящий на углу заснеженного переулка и смотрящий на светящиеся окна — это он сам, Лю, а не Ихён. Искренне рад.

Он представил Ихёна, проводящего шумный и тёплый конец года в окружении людей. С мягкой улыбкой Лю развернулся. Может, найти какой-нибудь суровый бар без этой сентиментальной рождественской атмосферы и выпить ещё? С этой мыслью он медленно побрёл в сторону квартиры.

Чтобы оттянуть возвращение домой, он остановился на улице и достал пачку сигарет. Прикуривая, он прикрыл кончик сигареты левой ладонью, защищая огонь от ветра.

Топ-топ. Звук бегущих шагов по заснеженному переулку вдруг привлёк внимание Лю.

Словно предзнаменование в фильме, эти шаги странным образом заставили сердце Лю забиться быстрее.

Приближающиеся шаги резко оборвались где-то совсем рядом. Лю повернул голову в сторону угла переулка, за который он только что завернул.

— ...

Он застыл на месте, словно человек, встретивший ангела в тупике переулка.

Левая рука непроизвольно двинулась и вынула изо рта сигарету.

С губ тяжело дышащего Ихёна срывались облачка белого пара. В это невозможно было поверить.

Сбежать? Стоит ли сбегать?

Ведь у него не было готово ни одного оправдания для Ихёна, объясняющего, почему он здесь.

— Для слежки... у вас слишком приметная внешность, не находите?

Он смотрел не так, как смотрят на уродливого монстра или жуткого призрака. Выражение его лица было совсем иным.

Ихён светло улыбался ему, точь-в-точь как в его фантазиях.

Словно того мучительного процесса столкновения с правдой и взаимного разоблачения никогда и не было.

Словно он случайно встретил возлюбленного, которого так томительно ждал.

Это было чудо.

Неужели ему действительно позволено подойти к Ихёну и заговорить с ним?

Лю, который лишь неподвижно смотрел на Ихёна с чувством вины, гадая, смеет ли он приблизиться, вдруг начал двигаться без колебаний. Он отбросил незажжённую сигарету и широкими шагами, почти бегом направился к Ихёну. Ноги сами понесли его вперёд ещё до того, как он успел что-то решить.

Потому что Ихён плакал.

Он обхватил его лицо ладонями и большими пальцами стёр слёзы. Это были щёки Ихёна, к которым он так жаждал прикоснуться.

Он встретился взглядом с полными слёз глазами Ихёна, смотревшего на него снизу вверх.

Мокрые ресницы подрагивали, а руки Ихёна крепко вцепились в руки Лю, лежащие на его щеках.

— Не уходите...

Одно слово Ихёна было для Лю абсолютным приказом. Прижавшись своим лбом ко лбу Ихёна, он кивнул.

— Я никуда не уйду, пока ты сам не скажешь мне уйти.

Он обещал примчаться в любой момент, если тот вдруг, повинуясь капризу, скажет, что хочет его видеть.

И обещал тут же исчезнуть, если тот снова скажет, что видеть его не желает.

Он уже дал это обещание Ихёну. И был готов повторять это всю свою жизнь.

Не веря в это чудо, он медленно притянул Ихёна к себе за плечи и обнял. Висок Ихёна коснулся его правой щеки. Он ощутил дыхание Ихёна на своей шее. Грудь наполнилась теплом Ихёна.

Ха-а...

Глаза сами собой закрылись, и из глубины души вырвался вздох облегчения.

Это был не сумбисори — свистящий вдох ныряльщицы, всплывшей на поверхность, чтобы снова уйти под воду.

Это было разрешение окончательно выйти на сушу.

Он держал в объятиях Ихёна, просившего не уходить. Руки Ихёна крепко держали его самого. Он всё сильнее и сильнее сжимал плечи Ихёна, на которых даже не было пальто. Словно пытаясь укрыть его в своих объятиях от снега всего мира.

Теперь он спасён. Теперь он сможет жить.

Дополнительная история. Глава 14

<Дополнительная история. Глава 14>

Жених (Fiancé)

Швейцария, Базель.

Город, где проходит Арт-Базель — одна из трех главных мировых биеннале, и столица культуры и искусства, наполненная более чем сорока музеями и бесчисленным множеством галерей.

Лю и Ихён провели здесь неделю, и сегодня был их последний день в Базеле. А завтра они на скоростном поезде TGV вернутся в Париж. Их «Тур по европейским художественным музеям», длившийся около сорока дней, подходил к концу.

В последний день этого долгого путешествия они посетили Художественный музей Базеля.

Они уже посвятили этому месту около двух дней, но запланировали посетить его еще раз в свободный последний день.

Будний день, вторая половина дня — в музее было не просто тихо, а почти безмолвно.

При всей признанной исторической и архитектурной ценности Художественного музея Базеля, на самом деле здесь не так много знаменитых произведений, популярных у широкой публики. Если не считать времени проведения Арт-Базеля, иностранные туристы редко специально приезжают в этот небольшой городок, чтобы увидеть ранние работы Пикассо. Большинство немногочисленных посетителей составляли местные жители.

Лю, осматривавший музей, словно прогуливаясь, вдруг остановил взгляд на одной точке.

«Торговец скотом» (The Cattle Dealer) Марка Шагала.

Группа детей, на вид младших школьников, вместе с сопровождающим сидела, сгрудившись под картиной. Сидя на полу, дети раскрыли альбомы для рисования и водили карандашами.

Похоже, это был урок, на котором они свободно зарисовывали то, что приходило им в голову после просмотра картины Шагала. Обычная картина для любого европейского музея.

Лю наблюдал за ними издалека, чтобы не мешать.

Он не говорил Ихёну, но в Художественном музее Базеля он был уже раз десять — и как турист, и по делам. Он уже собирался отправиться на поиски Ихёна, как вдруг наткнулся на эту занятную группу.

Среди них был один ребенок, который особенно привлек его внимание.

Мальчик в тонких круглых очках в черной оправе; он выглядел интровертом, но при этом не казался робким. Плотно сжатые губы и ясные, отчетливые глаза, деловито бегающие за стеклами очков, создавали спокойное впечатление, отличавшее его от сверстников-мальчишек.

Ребенок полностью погрузился в свой собственный мир и водил ручкой почти в самозабвении. Казалось, он не слышал шума и возни друзей, играющих прямо рядом с ним. Даже когда локоть баловавшегося друга случайно задевал его, он и бровью не вел.

Наверное, Ихён в детстве был таким же?

Глядя на ребенка с этой мыслью, он вдруг захотел увидеть настоящего Со Ихёна.

Лю проверил время на наручных часах.

«Я ненадолго».

«Можешь осматривать не торопясь».

«Я просто пробегусь по тем работам, которые хочу увидеть ещё раз».

С тех пор как они расстались у входа в музей после этих слов Ихёна, прошло уже два часа. Проверив телефон, он не обнаружил никаких сообщений.

Но почему-то Лю казалось, что он сможет найти Ихёна и без звонка. Он чувствовал, что знает, где именно в этом огромном музее находится Ихён.

Он снова двинулся с места, где ненадолго задержался.

Проходя мимо мальчика в круглых очках, он украдкой взглянул на него: тот рисовал комиксы под картиной Шагала. Плечи Лю дрогнули от смешка. И всё же, талант у него был бесспорный.

Если бы у нас был ребенок, похожий на Ихёна, у него, наверное, тоже был бы талант к рисованию?

Не только Ихён, но и его мать с отцом, да и мать самого Лю — в обеих семьях полно художников. Так что и у их общего ребенка мог бы быть талант к искусству. Впрочем, не важно, даже если бы тот захотел заниматься чем-то совершенно иным.

С этими фантазиями Лю вышел из выставочного зала и пошел по коридору в поисках Ихёна. Вдруг он резко остановился и, покачав головой, насмешливо усмехнулся.

Они еще даже не женаты, а он уже думает о детях.

В последнее время он, похоже, слишком часто «напивался кимчи-супа» (считал цыплят до того, как они вылупились).

Путешествуя больше месяца и находясь вместе 24 часа в сутки, Лю настолько погрузился в ощущение, будто они не просто встречаются, а уже живут вместе. В этом-то и была проблема.

Куда подевался тот Лю Ви Кун, который говорил, что хочет только Со Ихёна и никогда даже не задумывался о детях?

Цокнув языком в свой адрес, Лю поправил выражение лица и снова пошел вперед.

Конечно, и сейчас нельзя было сказать, что он конкретно хотел ребенка.

Просто он представлял их с Ихёном будущее по обычному сценарию: искренняя любовь, обещание вечности, брак, а затем рождение ребенка...

К тому же, Ихён еще даже окончательно не проявился как омега.

Дети — это лишь смутные фантазии. То, чего Лю хотел на самом деле, — это брак с Ихёном. Юридический, социальный союз. Это было его истинным желанием.

Куда делся тот Лю Ви Кун, который считал, что будь то пара бет или альфа-омега, жениться не обязательно и сожительства вполне достаточно?

После встречи с Со Ихёном множество прежних версий Лю Ви Куна исчезло в прошлом, в той истории, которую хотелось отрицать.

— В буквальном смысле темное прошлое.

Пробормотав это, Лю замедлил шаг, приблизившись ко входу в другой зал.

Тот самый «виновник», который так изменил его, был прямо там.

На губах Лю появилась улыбка, когда он заметил фигуру Ихёна. Это была настолько притягательная улыбка, что проходящие мимо люди бросали на него взгляды. Потому что это была улыбка, обращённая к тому, кого он любил.

Как и ожидалось.

Ихён стоял перед работой Эгона Шиле.

Это был один из автопортретов Шиле.

Вместо того чтобы сразу подойти к Ихёну, Лю прислонился плечом к стене у входа в зал. Со спины было видно, что тот глубоко погружен в созерцание. Лучше было его не тревожить.

Лю стоял и смотрел не на картину, а на Ихёна. В рамке его взгляда эта сцена сама по себе была произведением искусства. Вызывающим желание обладать им. Которым хотелось любоваться вечно.

Ихёна часто называли «Эгоном Шиле нашего времени».

С тех пор как известный голландский критик впервые так его назвал, это выражение появлялось почти в каждой статье об Ихёне.

Сам Ихён не реагировал на это ни положительно, ни отрицательно. Казалось, его это не особо волнует: он считал, что такие ярлыки, как «Второй XX», «Восточный XX» или «Западный XX», часто используются в любой сфере.

Но вряд ли серьезному художнику может нравиться, когда его с кем-то сравнивают.

И всё же Ихён питал к Шиле не неприязнь, а интерес.

В этой поездке они провели в Музее Леопольда в Вене больше времени, чем планировали. Их пятидневный график даже пришлось продлить на один день. Из-за работ Шиле.

В Художественном музее Базеля тоже было выставлено несколько работ Шиле. Не самые известные. Но для Ихёна это было не важно.

Ихён неизменно останавливался перед картинами Шиле. Издалека и вблизи. Оценивая общую силу произведения и мельчайшие мазки кисти.

Он созерцал их серьезно. Словно хотел впитать всё без остатка и сделать своим.

И сейчас Ихён стоял перед картиной, не шелохнувшись.

Словно вступал в поединок.

По какому миру он бродит прямо сейчас?

Как и тогда, когда Лю смотрел в спину Ихёну, полностью поглощенному работой, к его ногам подступили чувство отчуждения и одиночество. Внутри медленно зашевелилась жадность, желающая обладать Ихёном целиком, хотя он знал, что это нездоровое, искаженное чувство.

Из-за этого он чуть не потерял Ихёна.

И всё же эта темная жадность не была искоренена полностью. К счастью, теперь он научился ею управлять.

Не стоило торопиться. С каким бы миром Ихён ни соприкасался, он покажет это через свои работы. А отложив кисть, он обязательно вернется к нему. Он, как и прежде, будет улыбаться, обнимать и говорить, что любит. Поэтому нужно просто подождать его здесь. По-взрослому. Или хотя бы притворяясь взрослым — неважно.

Лю достал телефон и включил камеру.

В тот момент, когда фигура Ихёна, стоящего лицом к картине, попала в кадр в нужном ракурсе, он затаил дыхание и нажал кнопку.

Сразу после того, как был сделан снимок, неподвижные плечи Ихёна, казалось, слегка дрогнули. Затем он медленно отвернулся от картины.

Лицо, погруженное в глубокую задумчивость, мгновенно просияло, стоило ему заметить Лю. От этой перемены Лю почувствовал облегчение и счастье, от которых защемило в груди.

Если ждать, он вернется к нему.

Это было счастье от очередного подтверждения этой истины.

Дополнительная история. Глава 15

<Дополнительная история. Глава 15>

Шаги приближающегося Ихёна стали немного быстрее. Лю отстранился от стены, к которой прислонялся, выпрямился и встретил его, обняв за плечи.

Тепло тела Ихёна и его аромат казались такими родными, словно они не виделись несколько дней.

— Давно вы здесь?

— Хм... с тех самых пор, как мимо прошли парень в синей рубашке и женщина в клетчатой шляпе, которые пялились только на Со Ихёна и даже не взглянули на картины.

— А, ясно...

Ответ Ихёна прозвучал равнодушно. Но при этом он обнял Лю за талию. Он был так очарователен в этот момент, что Лю рукой, лежащей на его плече, откинул челку с его лба и решил поддразнить просто так:

— Ты мне не веришь, да?

— Верю. В то, что в воображении Ави я о-о-очень популярная личность.

— Так и знал. Как ты можешь не верить словам своего возлюбленного? А?

Лю игриво сделал вид, что хочет укусить Ихёна за щеку или мочку уха. Ихён вжал голову в плечи, пытаясь уклониться от атаки. Его щеки, округлившиеся от сдерживаемого смеха, выглядели очень мило.

Дурачась друг с другом, как дети, они прошли по коридору и начали спускаться по лестнице.

С этажа ниже начала подниматься женщина средних лет. Только тогда Лю прекратил свои шалости.

— Кстати, как вы узнали, что я там? Я как раз собирался позвонить.

— Пришел на запах феромонов.

— ...Врёте.

Ихён, спускавшийся по лестнице, резко замер. Затем поднял руку, уткнулся в нее носом и принюхался. Лю, смотревший на него снизу, с пары ступенек, протянул руку и мягко опустил запястье Ихёна.

— Конечно, вру, Ихён-а.

Но Ихён всё ещё выглядел встревоженным. Лю поднялся обратно, встал напротив Ихёна и обхватил ладонями его лицо.

— Прости. Я пошутил.

— Правда нет? Феромоны... не просачиваются?

— Раз меня нет рядом, феромоны не могут выделяться.

Хотя на всякий случай он принимал подавители, феромоны омеги у Ихёна ещё не вырабатывались. Сейчас феромоны Ихёна напоминали алмазная пыль, и почувствовать их мог только Лю. Они не реагировали на феромоны других альф.

Феромоны выделялись у Ихёна лишь в двух случаях: либо в ответ на феромоны, выпущенные сначала Лю, либо если Ихён сам испытывал влечение к Лю и неосознанно начинал их выделять.

— Если бы ты среагировал на другого парня, это была бы настоящая беда, да?

— …

— Или, может, тебя привлек кто-то другой, кроме меня? Так и есть? Кто он?

Увидев нарочито преувеличенную и неловкую игру Лю, Ихён наконец усмехнулся. Встретившись взглядом с Ихёном, улыбающимся в его руках, Лю тоже мягко улыбнулся. Он звонко чмокнул его в красивые губы и снова обнял за плечи.

Как раз в этот момент они встретились взглядом с женщиной средних лет, которая уже поднялась на пять-шесть ступенек ниже их. Она посмотрела на них с довольной улыбкой, словно находя их приятной и милой парой.

Лю, слегка наклонив голову, улыбнулся ей в ответ, а Ихён, прикрыв тыльной стороной ладони лицо, покрасневшее до самых ушей, коротко поклонился.

— Зайдем в сувенирный магазин?

На вопрос Лю Ихён, низко опустив голову, кивнул. Лю притянул его к себе за плечо и крепко прижался губами к виску.

— Она уже ушла далеко. Можешь поднять голову.

— ...

Ихён поднял голову, но в его взгляде, устремленном на Лю, читался укор. Впрочем, Лю, конечно же, сделал вид, что ничего не замечает.

— Кажется, когда я был здесь раньше, я купил довольно много всякой всячины. Надеюсь, тебе что-нибудь понравится.

Их «Тур по европейским художественным музеям» начался в Лондоне. Перебравшись из Парижа в Лондон, они провели там неделю, а затем вылетели в Амстердам. Через Берлин и Мюнхен они добрались до Праги, затем до Вены в Австрии, и этот город, Базель в Швейцарии, был их последним пунктом назначения.

Всякий раз, находя сувенирный магазин в музее или галерее очередного города, Ихён внимательно осматривал товары. Если ничего не привлекало его внимание, он уходил с пустыми руками. Но одну открытку он покупал обязательно.

Написав на обороте короткое послание, он отправлял ее из местного почтового отделения.

Это была открытка для отца, живущего на восточном побережье Кореи.

В Художественном музее Базеля Ихён выбрал открытку с репродукцией Шагала. Это был «Торговец скотом» (The Cattle Dealer). Та самая картина, перед которой сидел ребенок, похожий на Ихёна... Лю, украдкой взглянувший на открытку из-за спины Ихёна, беззвучно рассмеялся этому легкому совпадению.

— Ты говорил, твоему отцу нравится Шагал?

— Да.

Лицо Ихёна, ответившего на вопрос, выглядело немного грустным. Лю не стал утешать его словами. Он просто нежно погладил Ихёна по руке и с любовью поцеловал его в открытую шею сзади.

Когда Ихёну было около шестнадцати, его семья планировала этот «Тур по европейским художественным музеям».

Однако мать Ихёна погибла в результате несчастного случая, и их планы, похожие на воздушный шар, полный раздутых надежд, лопнули и безжалостно рухнули в грязь.

Более того, хотя в аварии погибла только мать, для Ихёна тот случай стал поворотным моментом, когда он, в разном смысле, потерял обоих родителей.

Места, которые они планировали посетить втроем. Куда бы он ни пошел, везде всплывали образы матери и отца, счастье и печаль троих людей.

Поэтому, когда Лю услышал от Ихёна, что тот хочет отправиться в это путешествие вместе с ним, он какое-то время не мог вымолвить ни слова. Это значило невыразимо много.

Прежде всего, его тронул тот факт, что Ихён преодолел прошлое и вырос настолько, что решился воплотить в жизнь путешествие, запланированное с семьей в счастливые времена.

А тот факт, что именно он был выбран спутником в этом путешествии, вызвал в нем сложные чувства.

Это было переполняющее чувство, словно Ихён принял его как свою новую семью.

Каждый раз, выбирая открытку, Ихён был очень внимателен. И когда писал послание — будь то в кафетерии музея, на уличной скамейке или в почтовом отделении — он тоже был серьезен. Иногда он писал быстро, всего пару строк, а иногда долго раздумывал. А порой, отправив открытку, Ихён надолго замолкал. Но даже в такие моменты он не вел себя так, будто Лю не существует. Наоборот, он прислонялся к плечу Лю, держал его за руку или сам поднимал руку Лю, чтобы нырнуть под неё.

Обнимая и целуя Ихёна, который, вопреки обыкновению, вел себя как ребенок, Лю был благодарен за возможность быть рядом с ним в такие моменты.

Купив всего одну открытку, они решили пересечь внутренний двор, направляясь к главному входу галереи. Двор был наполнен теплым осенним солнцем и приятным ветерком. Погода стояла просто идеальная для путешествия.

— Что будем делать с ужином сегодня? У нас осталось немного замороженного теста для ньокки.

— Хм…

— Позавчера мы ели их со сливочным соусом, может, сегодня попробуем с томатным?

— Эй, но ведь сегодня последний день нашего большого путешествия.

— Кун, вы хотели сделать что-то особенное?

— Я думал, может, мы оба нарядимся и сходим в какой-нибудь ресторан с хорошей атмосферой.

— Это тоже хорошая идея.

В центре двора возвышалась скульптура Родена «Граждане Кале». В поле зрения пары попали парень и девушка, которые изо всех сил пытались сделать селфи на её фоне. Видимо, они хотели, чтобы в кадр попала скульптура, но в режиме селфи это было затруднительно.

Подойдя к ним поближе, Лю непринужденно заговорил первым:

— Вас сфотографировать?

— О, вы не могли бы? Спасибо большое. А то у нас самих и половина скульптуры не влезает.

Девушка с облегчением протянула Лю телефон.

Судя по их одежде, удобной для долгих прогулок, и по возбужденной атмосфере, эти двое явно были туристами. Путешествие в Базель не во время Арт-Базеля? Возможно, они большие любители искусства.

— Вау, как здорово получилось. Мне нравится!

Просмотрев четыре-пять снимков, сделанных Лю, девушка не могла оторвать глаз от экрана.

— Композиция отличная, да? Я бы даже не додумался так снять. Жена вечно пилит меня за то, что я не умею фотографировать. Приятно познакомиться, я Феликс.

В английском мужчины, представившегося Феликсом, слышался сильный немецкий акцент. Лю пожал руку Феликсу и представил Ихёна.

— Рад, что вам понравилось. Я Лю. А это мой парень.

— Рад встрече. Я Ихён.

— И...

Пожав руку Феликсу, Ихён хотел представиться и его жене, но столкнулся с её растерянным выражением лица.

— Моё имя сложно произнести, да?

— Нет, дело не в этом... Вы случайно... случайно не художник Со Ихён?..

— Да, это он.

Лю крепко обнял Ихёна за плечи и ответил вместо него.

Дополнительная история. Глава 16

<Дополнительная история. Глава 16>

— Быть того не может... Как же здесь... Это, это правда возможно...

Она не могла толком связать слова. Прижав руку ко лбу, она долго твердила «О боже», и только потом, покачав головой, смогла собраться с мыслями.

— Ах. Я Лина. Простите. Мы правда фанаты ваших работ.

— Лина — особенно ярая поклонница, — с улыбкой добавил её муж, Феликс.

Лина всё ещё не могла оторвать глаз от Ихёна, словно её оглушили.

— На самом деле, я поглядывала на господина Ихёна ещё с того момента, как Лю нас фотографировал. Думала, лицо очень знакомое... Как такое совпадение вообще возможно?

— Лина, успокойся немного. Ты же столько всего хотела сказать. Будешь нести околесицу — потом пожалеешь.

— Да, ты прав, дорогой.

Пока Лина глубокими вдохами пыталась унять волнение, заговорил Феликс:

— Господин Ихён не так часто показывает своё лицо, в отличие от работ. Я тоже сомневался. Надеюсь, это не будет грубостью с нашей стороны...

— Вовсе нет. Ихён просто очень застенчивый, но ему нравится общаться с фанатами. Не так ли?

Лю, всё ещё обнимавший Ихёна за плечи, ласково заглянул ему в лицо.

— Это так, но... слово «фанаты» как-то...

За время путешествия такое случалось раза три или четыре. Получается, примерно раз в десять дней они встречали людей, узнававших Ихёна. Поскольку поездка была посвящена музеям и галереям, вероятность встретить такую публику была высока.

Всякий раз Лю гордился этим, а Ихён, хоть и был рад людям, которым нравились его картины, чувствовал неловкость от слова «фанат». Он не актёр и не певец, да и не настолько знаменитый художник, поэтому каждый раз смущается, когда его так называют, — в этом он как-то признался Лю за ужином.

— Почему же? Мы ваши настоящие фанаты! — почти выкрикнула Лина.

Феликс кивнул, соглашаясь с женой.

— Среди наших знакомых много тех, кто хотел бы приобрести картины господина Ихёна.

— Но конкуренция такая жесткая, что нам каждый раз не удается.

Так перед скульптурой «Граждане Кале» началась импровизированная фан-встреча.

Они говорили о сериях «Colorful Ghosts» (Красочные призраки) и «Cloud's Journey» (Путешествие облаков), и даже о серии «Colorful Monsters» (Красочные монстры). Это были не просто слова — они действительно оказались преданными поклонниками Ихёна.

Лина, которая с раскрасневшимся лицом и восторгом, словно фанатка при встрече с айдолом, делилась впечатлениями о работах Ихёна, вдруг в одно мгновение стала серьезной.

— Господин Ихён. Не обращайте внимания на сравнения с Шиле.

В её голосе звучала искренность — казалось, она во что бы то ни стало хотела сказать именно это.

— Конечно, Шиле — величайший художник, и я тоже люблю его картины, но... Работы Шиле — это, по сути, страдание, тягучая печаль, попытка преодолеть смирение и депрессию, с которыми невозможно справиться. Разве любой, чьи мазки смелы и кто отходит от канонов, сразу становится Шиле?

— Она всегда выходит из себя, когда видит, что господина Ихёна сравнивают с Шиле. Говорит, что у так называемых арт-критиков проблемы со зрением, — добавил Феликс.

Лина продолжила, твердо глядя на Ихёна:

— Работы господина Ихёна на первый взгляд могут показаться причудливыми, но это далеко не всё. Они пронизаны теплым отношением к людям и полным надежды ожиданием будущего, которое не сдается. Шиле и вы, господин Ихён, — художники совершенно разных красок.

Лю был ей благодарен. Ему даже захотелось угостить их обедом.

Конечно, Лю и сам мог бы сказать это Ихёну. Но иногда одно слово незнакомца воспринимается весомее, чем десять слов от слишком близкого человека. У каждого бывали такие моменты.

— Ваши слова придают мне смелости. Спасибо. Я обязательно буду вспоминать их, когда мне будет трудно.

Лина выглядела растроганной ответом Ихёна.

— Для меня честь, что господин Ихён будет думать обо мне.

— Он не говорил, что будет думать о тебе. Он сказал, что будет думать о твоих словах.

Глядя на Феликса, пробурчавшего это недовольным тоном, Лина игриво ткнула его в бок.

— Ревнуешь? Ты ревнуешь?

— Да, я начинаю немного ревновать. Как ни крути, ты слишком уж радуешься в моём присутствии.

— Ой, ну надо же... Ты всё ещё такой милый.

В том, как Лина легонько похлопала Феликса по щеке, чувствовалась нежность. Это была пара, полная страсти и приятной энергии.

Попросив проходившего мимо посетителя, все четверо сфотографировались на память перед скульптурой «Граждане Кале».

Лина, получившая автограф Ихёна на титульном листе романа, который был у неё с собой, выглядела счастливой, как девочка. Перед этой чистой улыбкой на этот раз даже Феликс перестал ворчать.

— Я сохраню нашу встречу в секрете, — сказала Лина с воодушевленным видом, крепко прижимая подписанную книгу к груди.

— В секрете?

— Что художник Со И в обычной жизни похож на популярную модель, одетую просто и скромно, или что у него есть потрясающий парень, похожий на кинозвезду. Я ни за что не расскажу об этом даже знакомым.

— Нет. Пожалуйста, обязательно расскажите об этом всем и каждому.

— Правда можно?

— Конечно. Особенно вторую часть. Пожалуйста, сделайте особый акцент на том, что у него есть парень.

Они восприняли слова Лю как шутку и весело рассмеялись. Лю почувствовал легкое разочарование от того, что его искренность, похоже, не была услышана.

— Это станет лучшим воспоминанием этой поездки. Спасибо вам обоим.

После прощальных слов Лины все четверо помахали друг другу руками и разошлись. Лина и Феликс направились в музей для осмотра экспозиции, а Лю и Ихён — к главному входу.

— Кажется, у Лины во многом отличный вкус.

Потирая подбородок, Лю произнес это и с серьезным видом оглядел идущего рядом Ихёна.

— Популярная модель, одетая просто и скромно... Кажется, очень точное описание.

— Не дразните меня.

Как и ожидалось, реакция возлюбленного была сдержанной.

— Дразню? Я вообще-то горжусь.

Вспылив и выразив свое возмущение, Лю тут же сменил тон и пожал плечами.

— Правда, в пропорции: 90 — гордость, 10 — сожаление, что я хочу, чтобы ты оставался только моим Со Ихёном.

— Точно сожаления только 10?

— Хм... На самом деле 50 на 50?

Ихён рассмеялся, словно говоря: «Ну что с вами поделаешь».

Когда Ихён смеялся, Лю не мог не улыбаться в ответ.

Как только они вышли через главные ворота, улица, залитая золотистым осенним солнцем, показалась еще более оживленной.

— Зайдем в «Migros» за продуктами по дороге домой?

— Разве вы не хотели отметить последний день в хорошем ресторане?

Поймав удивленный взгляд Ихёна, Лю достал из левого нагрудного кармана солнечные очки и надел их.

— Боюсь, в хорошем ресторане Со Ихён не позволит мне глубокий поцелуй.

— Во время еды... даже дома нельзя, знаете ли?

— Ну, это смотря как я буду себя вести, кто знает.

Он остановил Ихёна, который тут же снова покраснел. Снял с ворота его футболки солнечные очки и сам надел их на него. Затем нашел руку Ихёна, сжал её, и они зашагали по осенним улицам Базеля.

За перекрестком стоял зеленый трамвай, который был им нужен. Как раз загорелся зеленый свет для пешеходов. Лю, держа Ихёна за руку, широкими шагами повел его по диагонали через дорогу.

К счастью, они успели на трамвай почти впритык.

Поездка на трамвае заняла меньше десяти минут. В салоне было полно свободных мест, но они не сели, а прислонились к стойке у окна. Чувствовали себя словно подростки.

В покачивающемся трамвае они стояли друг напротив друга на расстоянии примерно одного шага. Это было очень волнующе.

Всю поездку они каждую ночь засыпали в одной кровати, и не было ни дня, чтобы они заснули, не прикасаясь друг к другу, — настолько горячими и близкими были их отношения. И всё же, только потому, что они были на людях, они находились в состоянии вынужденного воздержания, когда могли лишь смотреть друг на друга. Расстояние всего в один шаг.

В глазах друг друга они могли прочесть, что партнер тоже осознает это напряжение и чувствует то же возбуждение, от которого кожа становится чувствительнее.

Не отрывая взгляда от Ихёна, Лю достал телефон.

Навел камеру на объект перед собой.

За эту поездку он снял довольно много фото и видео с Ихёном. Благодаря тому, что Ихёна снимали на протяжении всего путешествия, теперь перед объективом Лю он выглядел вполне естественно.

В большом окне трамвая мелькал швейцарский осенний полдень. Золотистый солнечный свет с оттенком оранжевого, проходя через стекло, начинал искриться.

Этот свет прозрачно ложился на кожу Ихёна. На экране Ихён смущенно поджимал губы и улыбался, но не отворачивался от объектива.

Дополнительная история. Глава 17

<Дополнительная история. Глава 17>

В этот миг, когда они смотрели друг на друга через объектив, напряжение возрастало вдвое.

Лю вспомнил их поездку в Гонконг.

В шумном баре на улице Сохо Лю снимал Ихёна на камеру. И слегка захмелевший Ихён попросил показать, что именно он снял.

Уворачиваясь от рук Ихёна, тянувшихся к камере, он отвел руку далеко в сторону, но, вопреки обыкновению, Ихён не отступил. Пытаясь отобрать камеру, он подался вперед так, что почти оказался в объятиях Лю.

Сладковатый запах тела, смешанный с запахом пота, исходивший от его шеи.

С чем можно сравнить наваждение того момента?

— Хм... Думаю, мне не стоит вам показывать.

— Почему?

— Со Ихён-сси, вы же предсказатель. Если увидите мои фото, сразу всё прочитаете.

— ...Что?

— ...

«...То, какими глазами я на тебя смотрю».

В фотографию просачиваются чувства фотографа к объекту съемки. И чем опытнее фотограф, тем это заметнее. Так же, как талантливый художник точнее передает суть.

В то время Лю еще не мог показать свои снимки Со Ихёну — этому загадочному объекту. Ведь тогда сразу стало бы ясно, как он на него смотрит.

Ихён на тех фотографиях был притягателен. Словно таинственный незнакомец, скрывающий секретную историю и вызывающий жгучее любопытство. И это неудивительно.

Ведь Лю, делавший те снимки, видел в Со Ихёне именно такого — притягательного и загадочного человека.

Неизведанный объект, который, утверждая, что он бета, источал феромоны, чувствовал феромоны Лю и реагировал на них.

Моя единственная и неповторимая «Алмазная пыль».

Теперь он стал его возлюбленным и стоял прямо перед ним.

Лю нажал на кнопку затвора, запечатлевая Ихёна в этом мгновении на экране.

Затем он протянул руку и тыльной стороной ладони легонько коснулся щеки Ихёна. Даже от такого незначительного прикосновения напряжение перерастает в трепет. Ресницы Ихёна дрогнули, губы слегка шевельнулись, он сглотнул. Лю внимательно наблюдал за каждой такой малейшей реакцией.

Трамвай, огибая парк Кристоф-Мериан, сделал крутой поворот направо. Рука Ихёна, сжимавшая тонкий зеленый поручень, чтобы удержать равновесие, напряглась.

— Кстати, почему сегодня «Migros», а не «Coop»? «Coop» ведь ближе.

— Почтовое отделение находится на стороне «Migros».

— ...

— Нужно отправить открытки в Корею.

Взгляд Ихёна неуловимо изменился. Он был тронут.

Лю наклонился и приблизил губы к самому уху Ихёна.

— Теперь позволишь глубокий поцелуй? Ты ведь только что об этом подумал?

— ...Н-нет, вовсе нет!

Послеполуденное солнце становилось всё мягче. Пейзаж перед глазами был по-теплому выцветшим, словно они уже вспоминали прошлое. Вдруг стало невыносимо жаль, что этот момент уходит.

Стерев разделявшее их расстояние в один шаг, Лю вплотную прижался к Ихёну и обнял его за плечи. Погладил волосы, вобравшие в себя солнечное тепло.

Ихён поднял подбородок и посмотрел на Лю снизу вверх. А затем чмокнул его в уголок губ. Словно прочитал невысказанные чувства Лю и решил утешить. Губы Лю, получившие поцелуй, защекотало от счастья.

Ну и что, если этот миг станет прошлым?

Этот непостижимый человек заставит каждое наступающее мгновение сиять тайной и восторгом.

День наполнялся счастьем и становился лучшим. Как и вчерашний.

***

«Кун, что думаете насчет жилья на Airbnb? Мы сможем сами готовить, думаю, будет весело?» — так сказал Ихён, когда они только начали готовиться к путешествию.

Они находились далеко друг от друга — в Париже и Сеуле — и, как обычно, проводили свидание по видеосвязи.

У Лю был целый список отелей в каждом городе, где он хотел остановиться с Ихёном, поэтому поначалу он отреагировал прохладно. Ихён же, напротив, проявил активность, даже поделился веб-страницами с вариантами жилья, которые нашел сам.

«Взгляните на эту ссылку. Это жилье в Лондоне. Там есть отдельная спальня, кухня довольно хорошо оборудована, и даже ванна, хоть и маленькая. Интерьер тоже милый, правда?»

«Хм, милый-то милый, но... это тесный частный дом, наверное, будет неудобно. И 3-я зона — это далековато от района, где сосредоточены музеи и галереи».

«Вам, Кун, всё-таки будет... неудобно не в отеле, да?»

«Мне нормально, я готов быть где угодно, лишь бы с тобой. Просто есть много мест, которые я хочу тебе показать. Не ради роскоши, а потому что там много отелей, представляющих историческую, эстетическую и архитектурную ценность. Не так уж часто удается отправиться в такое долгое путешествие, это отличная возможность».

Услышав слова Ави, Ихён на экране на мгновение задумался. А затем заговорил в своей обычной осторожной и спокойной манере:

«Я прекрасно понимаю, что Ави хочет много чего мне показать и дать попробовать. И я не собираюсь переводить все эти чувства только в деньги и отказываться от всего лишь потому, что для меня это слишком роскошно».

«Хм... Чувствую, что сейчас последует "но"».

Усмехнувшись словам Ави, Ихён продолжил:

«Но я бы хотел, чтобы в этой поездке Ави подстроился под мои финансовые возможности. Только в этот раз. Ладно?»

«Ах... выпрашивать вот так мило с этим «ладно?» — это нечестно...»

Перед редким проявлением миловидности Ихёна Лю уже был наполовину побежден. Откинув голову назад, он закрыл лицо руками, изображая отчаяние.

«Считайте, что в это путешествие Со Ихён пригласил Лю Ви Куна.»

«Путешествие, в которое Со Ихён пригласил Лю Ви Куна... Если вы так ставите вопрос, мне нечего возразить. И чей же возлюбленный такой умный?»

Сопротивление Лю было сломлено, не успев даже толком начаться, и они договорились останавливаться в съемном жилье на протяжении всей поездки.

Однако в путешествии по съемным квартирам Лю ждало новое удовольствие, которого он никак не ожидал.

Удовольствие, которого он не ощутил бы, останавливаясь в старинных роскошных отелях, где все потребности покрываются сервисом.

Это была радость от возможности заранее попробовать, каково это — жить вместе.

***

Пока Ихён писал открытку за высокой стойкой в центре почтового отделения, Лю осматривал помещение.

Здесь было светлее, чище и современнее, чем он ожидал. Продавалось множество почтовых товаров: открытки, бумага для писем, конверты. Из-за этого место больше походило на магазин канцтоваров, чем на почту.

Взгляд Лю, блуждавший по рекламным брошюрам, снова вернулся к Ихёну. Стоя по диагонали напротив, Ихён опустил ресницы и тихо водил ручкой по бумаге. Сегодня кончик его ручки двигался без колебаний.

Лю, подперев подбородок рукой, наблюдал за ним, а затем достал телефон.

Беззвучно он снова запечатлел этот момент на экране.

Почти одновременно Ихён отложил ручку, поднял голову и нашел взглядом Лю.

— Я отправлю и вернусь.

Лю коротко усмехнулся и кивнул.

Когда Ихён вернулся от окошка, отправив открытку, выражение его лица казалось каким-то облегченным, не таким, как прежде.

Лю, прислонившись к столу в центре зала, протянул ему руку. Ихён быстрым шагом подошел и взял её.

На улице, куда они вышли, держась за руки, было вдоволь и солнца, и ветра.

— Что мы сегодня будем есть?

— Хм... Что бы такого приготовить? Сначала сделаю ньокки из остатков теста.

— Но теста маловато.

— Правда?

— Для двоих мало, а для одного многовато.

— Тогда, может, пожарим кусок стейка и разделим?

— Отлично!

— Милашка.

Глядя сверху вниз на искренне улыбающееся лицо Ихёна, он погладил его по щеке и поцеловал.

За время путешествия Ихён уже привык к таким коротким поцелуям на улице. Иногда, как недавно в трамвае, он даже сам проявлял инициативу. Хоть это и случалось редко.

Размахивая сцепленными руками, словно дети, они направились в супермаркет.

Их жилье в Базеле находилось прямо за вокзалом SBB. Это был тихий жилой район, немного удаленный от центра города.

Удобно, что магазин популярной швейцарской сети «Coop» был в двух минутах ходьбы, а другой сети, «Migros», — в пяти.

В течение последней недели они почти каждый день заходили в один из них по пути домой.

В дни, когда они не ели в ресторанах, они покупали готовую пиццу или салаты, или же брали бекон, хлеб, яйца и помидоры, из которых Лю готовил английский завтрак. Там продавалось и несколько видов корейского рамёна, так что пару дней назад они варили его.

Ихён всё еще удивлялся, видя, как Лю ест рамён или гамбургеры.

«Вы словно принц, который впервые пробует такую еду.» Вот в чем была причина.

«Как ты знаешь, вовсе не впервые, так ведь?»

Когда Лю недовольно отвечал, Ихён невинно смеялся, будто это его забавляло, и Лю не оставалось ничего иного, как рассмеяться в ответ. Он был словно робот, запрограммированный смеяться каждый раз, когда смеется Ихён. Иногда он и сам поражался этому, но что поделать? Ему это нравилось.

Дополнительная история. Глава 18

<Дополнительная история. Глава 18>

Было еще рановато для закупки продуктов к ужину, поэтому в супермаркете было немноголюдно.

Они направились в отдел фруктов и овощей, где первыми отправили в тележку ингредиенты для салата, который подадут к основному блюду. Тележка мгновенно заполнилась яркими красками.

— Хм... А где отдел с соусами и пастой?

— Вон там. Один, два, три... четвертый ряд, — сказал Ихён, указывая на длинные ряды стеллажей.

Лю положил руку Ихёну на плечо и одной рукой ловко развернул тележку.

— Ты прям как местный житель. На тебя можно положиться.

— Я был здесь пару раз.

— Уезжаем как раз тогда, когда привыкли. Верно?

Ихён на мгновение плотно сжал губы, а затем решительно произнес:

— Это ведь путешествие. В путешествиях всегда так, что поделать.

Он был похож на ребенка, который ведет себя так, словно уже постиг всю суть жизни, и Лю рассмеялся. Притянув Ихёна за шею рукой, которая лежала у него на плече, он чмокнул его в щеку. Вновь засмущавшийся Ихён прикрыл покрасневшее лицо тыльной стороной ладони и огляделся по сторонам.

— Опять стесняешься?

— Мы же в общественном месте.

Губы, тихо пробормотавшие это, были настолько очаровательны, что их хотелось проглотить целиком. Но Лю сдержался.

— Куда подевался тот решительный парень, который первым поцеловал меня в трамвае?

— Тогда... Ави выглядел одиноким... О? Это то, что просила купить Ю Ни-нуна. Чуть не забыл.

С этими словами Ихён устремился вперед, к полкам со сладостями. Видимо, Ю Ни попросила купить какое-то печенье, которое есть только в Швейцарии.

Ихён не мог забыть об этом. В каждом городе, куда они заезжали, он тщательно подбирал подарки не только для коллег из «The Hands», но и для семьи «Фантом» из Сеула.

Просто выдумал повод, потому что смутился...

Глядя в спину Ихёна, неловко размахивающего длинными руками и ногами, Лю усмехнулся про себя. И этот смешок вскоре сменился теплой, едва заметной улыбкой.

Всё-таки так и было. В трамвае он прочитал его мимолетные эмоции. И поцеловал первым, чтобы утешить.

Человек, у которого краснеют даже шея и уши от короткого поцелуя в углу магазина, где никто не видит. Ради меня. Это не могло быть ничем иным, кроме любви.

Широко проведя ладонью по губам, Лю медленно покатил тележку в ту сторону, где скрылся Ихён.

Ихён внимательно изучал сладости, которые заказывала Ю Ни. Позади него Лю тоже кое-что нашел.

— Ихён-а, здесь это тоже есть. Купим?

Лю потряс в руке мармеладом в форме мышек от известной фирмы. В Берлине он тоже заинтересовался ими и порывался купить, но Ихён тогда его отговорил. И в этот раз Ихён слегка нахмурился и покачал головой.

— Не помните мармелад со вкусом лакрицы, который мы купили в прошлый раз?

— Мм?

— Тот, что выглядел как шины.

— А...

— Вы купили его, потому что это показалось забавным, но в итоге сказали, что вкус странный и вид тоже, откусили разок и больше не ели. Сдавайтесь.

— Но только посмотри на эту реалистичную форму, во мне разгорается жажда вызова.

Лю потряс пакетом с розово-белыми мармеладными мышками.

— У Ави сильная тяга к приключениям, но при этом узкий диапазон вкусовых предпочтений и неожиданно слабый желудок.

Лю рассмеялся от этого правдоподобного объяснения Ихёна.

— Я такой?

— Вы из любопытства пробуете всё подряд, но большинство из того, что попробовали, вам не нравится, и вы это бракуете. Кажется, так было на протяжении всей этой поездки.

— Эм... Если подумать, так и есть.

— Вот именно.

Лю послушно вернул пакет на место. Затем, наклонившись и опираясь на тележку, он с улыбкой посмотрел на Ихёна. Тот, складывавший выбранное печенье в тележку, с выражением предчувствия чего-то недоброго покосился на Лю.

— Что с вами?

— Просто подумал, что Со Ихён, оказывается, так внимательно за мной наблюдал.

— Ну... это же естественно.

Так честно признал.

Это была еще одна неожиданная реакция. Любопытство и игривость Лю проснулись одновременно. Толкая тележку в сторону отдела с соусами и пастой, Лю прижался вплотную к Ихёну.

— Почему? Почему естественно?

— ...

Взгляд Ихёна, обернувшегося к Лю, выражал легкий укор. «Ты же знаешь, что я не умею говорить такие вещи, обязательно нужно услышать это вслух?» — читалось на его лице.

«Потому что ты мой парень». «Потому что я люблю тебя». Пристально посмотрев на лицо Лю, явно ожидавшего подобного ответа, Ихён резко отвернулся.

— Потому что, если я вас не остановлю, Ави мигом забьет всю тележку всякой ерундой.

— А, ясно. Понятно. Поверим на слово.

Даже не услышав желанных слов, Лю просто наслаждался этим временем. Совместные покупки — это особое свидание, доступное только тем, кто возвращается в один дом. Это отличалось от свиданий в ресторанах, кафе, кинотеатрах, музеях или парках.

Квартира 601 Лю в Париже тоже использовалась как их убежище, и они вместе покупали туда необходимые вещи и продукты. Но Лю оставался в Париже максимум дней на пять. Впервые они так долго жили вместе, возвращаясь в один и тот же дом.

Конечно, было время, когда Ихён жил в доме Лю в Сеуле. Но тогда, хоть они и жили в одном доме, спальни у них были разные. И у них не было времени вместе ходить за покупками, готовить и создавать маленькие повседневные радости. Тогда Лю был поглощен болезненной одержимостью и гоним тревогой.

Все то время было смыто в прошлое. Грехи Лю были раскрыты, и они вместе выдержали время, необходимое для раскаяния и прощения.

Воспоминания о днях, когда он парковал машину поодаль от «The Hands» и тайком наблюдал за Ихёном, казались далекими, как память о прошлой жизни. Это не значит, что они поблекли. То время, когда он потерял Ихёна и бродил, словно призрак, никогда не сможет поблекнуть.

От одного лишь воспоминания о тех днях Лю ощутил легкий озноб.

Почувствовав  головокружение и мурашки, словно при падении с высоты, он потер ладонью заднюю часть шеи. Потряс головой, отгоняя это чувство, и поспешил вслед за Ихёном.

Отделы пасты и соусов располагались друг напротив друга в одном проходе. Поскольку у них осталось тесто для ньокки, покупать пасту сегодня не было нужды, но система расстановки товаров все равно была удобной.

Держа в одной руке банку с томатным соусом, а в другой — со сливочным, Лю спросил Ихёна:

— К чему сегодня больше лежит душа?

Ихён, разглядывавший полки в нескольких шагах от него, обернулся.

— Или, может, песто с базиликом?

— Хм... А вы как думаете, Ави?

— Я спросил первым.

На детский ответ Лю Ихён усмехнулся и ответил:

— Тогда давайте сегодня возьмем песто.

Лю довольно улыбнулся и вернул банки с соусом на полку. Затем он начал размышлять, какой бренд выбрать из трех или четырех видов песто с базиликом.

— Может, приготовим не ньокки, а пасту со скумбрией? Я сохранил рецепт, который видел на YouTube.

— Паста со скумбрией... В прошлый раз, Лю, вы сказали, что это невкусно.

— Мы когда-то добавляли скумбрию в пасту?

Держа банку с соусом, Ави нахмурился, его брови поднялись. На его лице было написано, что он совершенно этого не помнит.

— В тот день, когда мы пригласили Ю Ни-нуну и Мишель.

— А...

Только тогда Лю кивнул и прищурился. Всплыло воспоминание о вкусе, который ему не понравился.

Легко отказавшись от идеи пасты со скумбрией, Лю показал Ихёну одну из трех банок песто, которые он сравнивал.

— Возьмем этот?

— Хорошо.

— Тогда осталось купить только мясо для стейка, и всё.

Толкая тележку одной левой рукой, Лю снова обнял Ихёна за шею. И, с нежностью потираясь кончиком носа о висок Ихёна, тихо прошептал:

— Насчет того дня, когда мы готовили пасту со скумбрией.

— ...

— Секс той ночью был таким хорошим, что все остальные воспоминания просто улетучились.

— ...

Ихён изо всех сил старался сохранить невозмутимое выражение лица, притворяясь спокойным. Но мгновенно покрасневшие и ставшие горячими уши не могли солгать.

— В тот день Со Ихён был необычайно активен, не так ли?

— Ну не знаю.

— Может, это из-за скумбрии? Тогда нам и сегодня стоит добавить скумбрию?

— Если вы продолжите так шутить, я пойду на кассу и буду ждать там.

Ох, кажется, шутка зашла слишком далеко.

Такой недовольный голос Ихёна означал, что поддразнивания Лю достигли уровня, который тому было трудно вынести. Лю поспешно схватил Ихёна за руку, когда тот уже собирался развернуться и уйти. Обхватив его сзади за плечи поперек ключиц, он поцеловал его в висок и взмолился:

— Прости. Не бросай меня.

Даже пока они просто покупали продукты к ужину в супермаркете, между ними несколько раз разыгрывалась их собственная маленькая драма. Лю знал, что если бы кто-то увидел это, то поцокал бы языком, назвав их поведение детским, но он просто наслаждался этим моментом.

— Не говорите так: «не бросай меня».

Мягко сжав запястье Лю, обнимавшего его за плечи, Ихён пробормотал это. Хоть в его голосе все еще слышалась обида, его задело выражение Лю «бросать». Он испугался, что Лю именно так воспринимает прошлое, когда они были в разлуке.

От этих чувств Ихёна сердце Лю пронзила острая боль. Потираясь кончиком носа о его висок, он прошептал:

— Ладно, не буду. Мой ангел.

Дополнительная история. Глава 19

<Дополнительная история. Глава 19>

В магазинах «Coop» и «Migros» большинство касс работали в режиме самообслуживания. Это был общий тренд для супермаркетов по всей Европе, включая Париж, — переход на кассы самообслуживания.

Лю и Ихён тоже покатили тележку в сторону этой зоны.

В это спокойное время большинство автоматов пустовали. Людей было мало, поэтому пожилая дама, сжимавшая в руке кредитную карту и мучившаяся перед сенсорным экраном, бросалась в глаза еще сильнее.

Заметив, что Ихён то и дело поглядывает на нее, Лю молча улыбнулся.

— Поможем ей сначала, а потом займемся нашими покупками?

Кивнув, Ихён осторожно подошел к ней и заговорил:

— Здравствуйте. Вам помочь?

— А? О. Правда? Как любезно с вашей стороны... Я здесь впервые, не там, где обычно покупаю, поэтому немного запуталась.

К счастью, она с радостью приняла помощь. Услышав французский акцент в ее английском, Ихён естественно перешел на французский.

— Я тоже теряюсь, когда прихожу в непривычное место.

— Вы говорите по-французски?

— Не очень хорошо.

Тем временем Лю тоже подошел и обменялся с пожилой дамой взглядом в знак приветствия. Пока Ихён сканировал штрихкоды, Лю складывал товары в ее сумку.

Наблюдая с улыбкой за их слаженной работой, дама внимательно посмотрела на руки молодых людей.

— Очень красивые кольца. Вы пара, путешествуете вместе?

— ...Да.

Из-за смущения Ихён ответил с небольшой заминкой. Покосившись на него, Лю усмехнулся, стараясь сделать это незаметно. На этот раз дама указала глазами на Лю и тихо спросила у Ихёна:

— Муж? Или парень?

— А... ну...

Ихён замешкался и не смог сразу ответить. Его лицо мгновенно залилось краской до самого лба. Он смутился гораздо сильнее обычного, что казалось странным.

Вместо растерявшегося Ихёна тут же вмешался Лю и бодро ответил:

— Парень.

— Оба такие видные. Вы очень подходите друг другу.

— Спасибо. Правда, до своего парня я немного не дотягиваю.

Она от души рассмеялась над шуткой Лю. Ихён же с пунцовым лицом молча продолжал сканировать штрихкоды. Он покраснел так сильно, что казалось, вот-вот расплачется.

Когда они передали ей сумку со всеми покупками, она снова и снова благодарила их.

— Спасибо. Если бы я делала это одна, ушло бы в разы больше времени.

— Не за что. Это мелочи.

— Вообще-то здесь обычно бывают сотрудники, чтобы помогать, но сегодня никого не видно.

С недовольным видом оглядевшись по сторонам, она вдруг потянула Лю за руку, словно что-то вспомнила. Она не звала его идти за собой, а жестом просила наклониться. Лю склонился к ней.

— Постарайся стать ему мужем. Не упусти такого хорошего юношу.

Лю смущенно улыбнулся и искоса глянул на Ихёна. Тот, сканируя уже их собственные покупки, снова начал краснеть. Видимо, он услышал её слова.

— Да. Я и так изо всех сил стараюсь ему понравиться.

— Даже если это альфа и омега, многие беты дискриминируют, если на вид это однополая пара. Но не обращайте внимания. Мы с женой счастливо живем уже 40 лет. Вырастили двух сыновей и дочь.

Лю с самого начала догадался, что она альфа. Даже если феромоны с годами ослабевают, он мог это почувствовать. Вероятно, она состояла в браке с женщиной-омегой. И Лю с Ихёном она приняла за пару альфы и омеги.

Сейчас союзы женщин-альф и женщин-омег, а также мужчин-альф и мужчин-омег признаны во многих странах, но 40 лет назад, когда они поженились, предрассудки были еще сильны.

Беты, составляющие абсолютное большинство населения мира, долгое время были стандартом «нормальности». Пары, не состоящие из мужчины-альфы и женщины-омеги, считались ненормальными. К женщинам-альфам и мужчинам-омегам относились особенно жестоко. Женщина, способная оплодотворять, и мужчина, способный вынашивать, по меркам бет были отвратительными мутантами.

— Мы растили детей, но нас не признавали супругами, и только 30 лет назад мы стали законной парой.

В ее глазах, когда она говорила это, плескалось такое волнение, словно этот день был сегодня.

— Это был лучший день в моей жизни.

— Должно быть. Я могу представить, насколько вы были счастливы.

Лю кивнул с теплой улыбкой, разделяя ее чувства.

Момент, когда тебя официально признают супругом любимого человека. Как это может не быть лучшим днем в жизни? А если вы провели десятки лет в борьбе, не получая признания, то это чувство тем более невозможно выразить словами.

Взгляды Лю и Ихёна встретились.

Они ничего не сказали друг другу, но почувствовали, что думают об одном и том же.

Извинившись за задержку, она купила им букет фиолетовых хризантем в цветочном магазине у выхода. Они с благодарностью приняли этот жест.

Когда они попрощались с ней и выходили из супермаркета, у входа уже начало становиться людно от желающих закупиться к ужину.

— Как раз вовремя. Я слегка проголодался. Ихён, ты тоже голоден?

— Немного. Но дайте мне тоже что-нибудь понести.

— Просто держи букет. Чтобы он не помялся. Тут и делить-то нечего.

Чтобы доказать, что это ерунда, Лю поднял сумку с продуктами на уровень глаз.

— Не притворяйтесь силачом. Там банки с соусом стеклянные, да еще и две бутылки вина.

— Я не притворяюсь, я правда сильный. Крепкого парня нужно использовать именно в таких случаях.

— Под предлогом того, что сумка всего одна, вы всегда носите её сами, Ави.

— Когда сумки две, мы делим их с тобой.

— И я несу ту, что полегче.

— Недоволен?

— Не то чтобы недоволен...

— Всё просто. Я крупнее, поэтому и несу то, что побольше. Вот когда станешь больше меня, тогда я попрошу тебя таскать тяжести.

Ихён усмехнулся, словно поражаясь этой логике. Лю протянул ему свободную правую ладонь.

— Вместо помощи лучше возьми меня за руку.

— Хорошо. Сделаю хотя бы это.

Ихён крепко ухватился за широкую ладонь, и Лю начал раскачивать их сцепленные руки взад-вперед.

— «Хотя бы это»? Я хожу с тобой за продуктами именно потому, что мне нравится вот это.

— Если будет тяжело, обязательно скажите. У меня в сумке есть еще одна хозяйственная.

— Хорошо.

Обмениваясь такими пустячными разговорами, они шли вместе по безлюдной улице. И возвращались в одно и то же место. Лю вспомнил слова пожилой дамы. Нет, не просто вспомнил — они не выходили у него из головы.

«Постарайся стать ему мужем. Не упусти такого хорошего юношу».

Брак с Ихёном.

Не проходит и дня, чтобы он не думал об этом. Во время этого путешествия эти мысли посещали его так часто, что это граничило с одержимостью.

Говорят, что даже самые дружные пары ссорятся во время долгих путешествий или совместной жизни. Но за сорок дней у них не возникло даже малейшей размолвки. Если не считать любовных перепалок вроде легкой ревности.

Конечно, он не питал иллюзий, что они никогда не будут ссориться, прожив вместе всю жизнь. Но у него была твердая уверенность, что с Ихёном они смогут мудро преодолеть любые кризисные моменты. И если они и поссорятся из-за чего-то, то это наверняка будет его вина.

Ему хотелось официально стать мужчиной Со Ихёна прямо сейчас.

Это кольцо, которое они носили вместе, кольцо, которое Ихён сам выбрал и надел на палец, имело для Лю глубокий смысл. Но, с другой стороны, парные кольца могут носить даже школьники, которые только начали встречаться. Он хотел сплестись с Ихёном в единое целое сложнее, крепче, основательнее — социально, юридически, административно.

Но он дал ему обещание.

Что это кольцо не должно вызывать у него чувства скованности или обязательств.

«Иди куда хочешь, делай что хочешь, получай тот опыт, который желаешь. Тебе не нужно специально думать о том, чтобы принять решение насчет своего кольца. Я бы не хотел этого. И когда-нибудь, когда мысль о том, что ты хочешь надеть это кольцо, возникнет у тебя естественным образом... тогда давай поженимся».

Ихёну было всего двадцать пять.

Даже если они поженятся, он собирался всецело поддерживать его работу, но нельзя было игнорировать психологическую ответственность, которую накладывает институт брака.

Он будет ждать. Он должен ждать.

Он не мог позволить желанию обладать им снова поглотить себя и все испортить.

— Цветы так приятно пахнут. Правда?

Уткнувшись носом в цветы и вдыхая аромат хризантем, Ихён поднес букет и к подбородку Лю. Наклонив голову и вдохнув аромат, Лю прищурился.

— Не так хорошо, как феромоны Со Ихёна, тебе не кажется?

Дополнительная история. Глава 20

<Дополнительная история. Глава 20>

— ...

Вздрогнув от неожиданности, Ихён резко одернул букет, словно пытаясь его спрятать. Будто от цветов и впрямь исходил запах феромонов Ихёна.

Шутки о феромонах такого рода были допустимы только между влюбленными. Ведь раскрывать друг другу свои феромоны было столь же интимным сексуальным актом, как обнажать тело, нет, даже гениталии.

— Раньше ты спокойно реагировал на разговоры о феромонах.

— Тогда... я просто плохо в этом разбирался.

— В чем?

— ...

— В том, что даже если на словах Со Ихён говорит «нет», его феромоны честно выдают всё, что у него на душе?

Ихён постепенно обретал черты, свойственные омеге. Это напоминало процесс освоения новой культуры в чужой стране. Поскольку все альфы и омеги до пробуждения были бетами, этот путь приходилось проходить каждому, но причина пробуждения Ихёна была особенной. Наблюдая за его адаптацией и ростом, Лю испытывал гордость, но в то же время ему было жаль его.

— Ави, вы такой же.

— Я? Почему я? Я ведь честен и на словах.

Видимо, чувствуя несправедливость, Ихён — что бывало редко — сморщил нос. Лю порывисто прижался к его щеке, осыпая поцелуями. Он был счастлив.

Внезапно Лю испытал чувство дежавю, глядя на себя и Ихёна.

И вскоре понял причину этого чувства.

Это не было связано с тем, что они пережили вместе.

В те времена, когда он преследовал Ихёна и искал квартиру в Париже. В день, когда он пришел смотреть нынешнюю квартиру 601, Лю стоял у окна и смотрел на улицу. Ему бросилась в глаза мужская пара, возвращавшаяся с покупками из супермаркета. Он позавидовал их мирной субботе, тому, как они шли по улице, держась за руки.

Единственное отличие нас нынешних от них тогдашних — отсутствие ребенка.

Ему хотелось сказать себе в прошлом: «Подожди еще немного. Скоро настанет этот чудесный день. Со Ихён — тот, ради кого стоит ждать хоть всю жизнь».

Впрочем, говорить это было и не нужно. Ведь и тогдашний Лю уже прекрасно знал это.

***

Их жилье располагалось на первом этаже уютного двухэтажного частного дома. В квартире была одна спальня, отделенная лишь стеной без двери, а из большого окна в гостиной, совмещенной с кухней, открывался вид на ухоженный внутренний дворик. За прошедшую неделю они уже трижды наслаждались завтраком за стоящим там столиком. Им также нравилось, что, хотя здание и выходило на дорогу, в квартире было тихо благодаря окнам, обращенным во двор.

Они прожили здесь всего неделю, но уже успели привыкнуть и к атмосфере района, и к самому дому. То, как естественно они открывали дверь ключом и заходили внутрь, делало их похожими скорее на местных жителей, чем на туристов.

— Сразу начнем готовить?

— Да, давай. Ты пока разберешь продукты? А я поставлю цветы в воду.

— Тогда вы достанете тесто для ньокки, Ави?

— Ага.

Ихён усмехнулся игривому ответу Лю.

Пока Ихён выкладывал продукты из сумки, Лю сначала достал тесто из морозилки. Затем он развернул букет хризантем и набрал воды в вазу. Найденными в квартире ножницами он подрезал стебли под высоту вазы, неосознанно напевая что-то под нос.

Ихён, выставивший все содержимое сумок на столешницу, вдруг сказал с ноткой сожаления в голосе:

— Кажется, мы слишком много всего купили, а завтра уже уезжаем.

— Ну-ка, дай посмотрю.

Держа ножницы в одной руке и цветы в другой, Лю подошел к Ихёну.

Итальянская хурма, швейцарский инжир, южноафриканские мандарины. Три-четыре вида овощей, 500 граммов вырезки для стейка, бекон, соус песто с базиликом, мороженое Mövenpick на десерт (Ихён выбрал манговый сорбет, а Лю — шоколадное), да еще и две бутылки вина.

— Хм... Нет. Думаю, после завтрашнего завтрака ничего не останется.

— Мы правда сможем всё это съесть?

— Конечно. Я планирую потратить много сил этой ночью.

Услышав намек на секс, Ихён тут же замолчал. Он выбрал стратегию сделать вид, что ничего не слышал.

Когда подобные разговоры велись на улице, Ихён скорее настораживался, чем смущался, беспокоясь, не услышит ли кто посторонний. Но наедине всё было иначе. Смущение и напряжение были сильнее, ведь он осознавал, что это место, где искра может вспыхнуть в любой момент и привести к сексуальным действиям.

Именно тот факт, что он это осознавал, еще больше возбуждал Лю. Он ничего не мог с собой поделать и специально дразнил его, чтобы увидеть эту реакцию. Что поделать, если это было так мило и сексуально.

К тому же, сегодня была последняя ночь их 40-дневного путешествия. Даже если бы земля раскололась надвое, он не собирался упускать этот шанс.

Пытаясь скрыть смущение, Ихён начал суетливо разбирать продукты. Лю слегка улыбнулся, но не стал давить на него сильнее.

К тому времени, как Лю убрал обрезки стеблей и упаковку и расставил цветы в вазе, Ихён стоял у столешницы, глядя в телефон.

— Пришло сообщение?

— От Габриэллы. Спрашивает, во сколько лучше подойти для чекаута завтра.

— Хм... Поезд в 10:34, так что давай предложим встретиться около 8:30?

— Хорошо. Так и напишу.

Габриэлла была хозяйкой жилья. Она жила на втором этаже соседнего здания и держала кафе на первом. При заселении они познакомились, она угостила их приветственным кофе в своем кафе, и они получили от неё полезную информацию о городе.

Несмотря на грубоватый тон, она была человеком, чьи поступки говорили о доброте громче слов. Когда они поздно завтракали в саду, она приносила им латте из кафе. Угощала каштанами, собранными в ближайших горах. Именно Габриэлла рассказала им, что осенью в большинстве швейцарских гор полно каштанов и желудей.

Среди съемного жилья, в котором они останавливались за эти 40 дней, были и квартиры от профессиональных агентств, и места с бесконтактным заселением, где они вовсе не видели хозяев. Но все хозяева, с которыми они встречались лично, были хорошими людьми. С некоторыми они так поладили, что приглашали друг друга на обед и обменивались адресами электронной почты.

— Ихён, когда закончишь с сообщениями, помоешь овощи?

— Да, хорошо.

Убедившись, что Ихён увлечен перепиской, Лю поспешил в спальню. Стараясь не шуметь, он достал из шкафа большие пляжные полотенца и расстелил их поверх простыни. Это было для секса, который последует после ужина.

В отличие от отелей, в съемном жилье нельзя менять постельное белье по первому требованию. Это возможно за дополнительную плату, но запасных комплектов для самостоятельной замены гостям не оставляют. А значит, после секса нельзя будет лечь в чистую постель.

Зная об этом, Лю еще до поездки подготовил три пляжных полотенца. Из-за этого объем багажа значительно увеличился, но это не было проблемой. Для Лю это был такой же предмет первой необходимости, как презервативы для мужчины-беты в путешествии с возлюбленной.

Во время секса у Ихёна выделялось огромное количество смазки. В последнее время её становилось всё больше. Лю не хотел, чтобы Ихён отвлекался от процесса, беспокоясь о том, что простыня намокнет. К тому же, он хотел, чтобы после всего они могли заснуть в комфортной и сухой постели.

Разложив полотенца, Лю достал из ящика тумбочки маленькую бумажную коробочку. Это были оральные контрацептивы для альф, которые принимают перед актом.

Ихён еще не полностью прошел стадию пробуждения как омега, поэтому вероятность беременности была близка к нулю. Врач тоже советовал, что контрацепция пока не нужна. Но терять бдительность было нельзя. Ведь Ихён был не обычным бетой в процессе пробуждения, а «Алмазной пылью».

В тот момент, когда Лю запрокинул голову и проглотил таблетку без воды, раздался голос Ихёна совсем рядом.

— Кун, я помыл все овощи, может, заранее открыть вино... а...

Ихён, как раз входивший в спальню, резко замер.

Увидев, как Лю глотает таблетку, взгляд Ихёна переместился на коробочку в его руке. От одного этого его лицо вспыхнуло, а в следующее мгновение и вовсе загорелось огнем. Он увидел расстеленные на кровати полотенца.

Тоже на мгновение замерев, Лю вернул коробочку с таблетками на место и сделал вид, что ничего не произошло.

— А, открыть вино заранее — хорошая идея. Но давай я сделаю это сам. Не хватало еще, чтобы ты поранил руку.

Обойдя кровать, Лю подошел к Ихёну со спины, положил руки ему на плечи и подтолкнул растерявшегося парня в сторону кухни. Ихён, не проронив ни слова и низко опустив голову, послушно пошел туда, куда его вел Лю.

Дополнительная история. Глава 21

<Дополнительная история. Глава 21>

В неловкой тишине Лю открыл вино, а Ихён поставил воду, чтобы отварить ньокки. Украдкой поглядывая на Ихёна, Лю с безразличным видом подошел к индукционной плите, где тот стоял. Затем, убирая штопор в ящик, он бросил как бы невзначай:

— Я просто принимал лекарство, Ихён-а.

— ...Я знаю.

Закрыв ящик, он положил руку на плечо Ихёна и вплотную приблизился к его спине. Округлая ушная раковина коснулась его губ. Лю прошептал вдобавок:

— А не мастурбировал.

— Ух, ну правда!..

Покрасневшее лицо Ихёна резко повернулось к Лю. В глазах Ихёна, прижимающего ладонь к левому уху, в которое шептал Лю, читался упрек. Ткнув его пальцем в щеку, Лю ухмыльнулся.

— Тебе так неловко просто от того, что ты увидел, как я пью противозачаточные? До сих пор?

— Мне не неловко. Просто... я растерялся.

Отворачиваясь, Ихён попытался отойти. Лю потянул его за руку и легко обнял со спины.

— Хотя, когда мы начинаем, Со Ихён тоже не промах, а?

— Это из-за феромонов!

— А... Значит, ты делаешь это только потому, что не можешь сопротивляться феромонам.

— Верно. Вы же знаете, Кун, что происходит при воздействии феромонов.

— А я-то думал, это потому, что ты так сильно меня любишь, и поэтому становишься таким развратным.

— ...

Со Ихён, который не мог возразить, что это не так, был невыносимо очарователен.

Попытки вырваться из объятий тоже прекратились. Глядя сверху вниз на покрасневшие щеки и мочки ушей, Лю был просто счастлив. Но тут Ихён, закусив нижнюю губу, тихо пробормотал, словно ему было немного обидно:

— Вы тоже, Лю...

— М?

— Вы ведь тоже... сейчас стесняетесь.

— Верно.

— ...

На этот раз на Лю снизу вверх смотрело озадаченное лицо, лишенное дара речи. «Почему он так легко признает это?» — читалось на нем.

Отпустив талию Ихёна, Лю подошел к столешнице. Хотя он не собирался есть, он бесцельно перебирал хурму, которую помыл и сложил горкой Ихён. А затем озвучил свои истинные чувства:

— Видимо, я все еще хочу быть идеальным мужчиной перед тобой.

— ...

Реакции не последовало. Почувствовав тревогу, он обернулся к Ихёну. Тот нахмурился, словно не совсем понимал, о чем речь. Посмотрев на Ихёна мгновение, Лю решил быть откровенным и слегка вздохнул.

— Когда атмосфера накаляется и мы идем в спальню, я хочу показать тебе только идеальный готовый результат. И я не хочу, чтобы ты видел, как я к этому готовлюсь.

Он чувствовал себя неуверенным в любви подростком. Но даже это чувство ему не было противно. Желание казаться идеальным мужчиной для Ихёна было искренним, но еще искреннее было нежелание использовать против него какие-либо уловки.

Услышав это признание, уголки губ Ихёна дрогнули. Казалось, он хотел рассмеяться, но сдерживался, чтобы не задеть чувства Лю. Подойдя со спины, Ихён обвил руками талию Лю и обнял его. Ситуация стала зеркальным отражением того, что было минуту назад.

— Вы не станете выглядеть жалко из-за такой мелочи, Кун.

— Ты не думаешь, что я парень, у которого в голове один только секс?

— Раз уж Ави был честен, может, мне тоже сказать кое-что?

— ...

— Если бы казалось, что вам всё равно, заниматься со мной этим или нет, мне бы это не понравилось гораздо больше.

— А...

С губ Лю сорвался стон, похожий на восклицание. Слова возлюбленного, который младше на десять лет и все еще стесняется секса, повергли его в шок.

— Не потому, что у вас только это в голове, а потому, что вы готовитесь ради меня. Поэтому вы идеальны, Ави.

Лю попытался обернуться. Но Ихён сжал объятия еще крепче. В следующее мгновение лоб Ихёна опустился на плечо Лю.

— Не смотрите на меня сейчас.

— Но я хочу. Нельзя?

— Если посмотрите, я больше никогда не буду с вами откровенен.

Этого допустить нельзя. Ни в коем случае. Лю послушно закрыл рот.

Некоторое время он так и стоял, ощущая на своей спине Ихёна, обнимающего его сзади. От вазы на столешнице поднимался аромат хризантем, а за окном виднелся клен во внутреннем дворике.

— В вашем доме в Сеуле, должно быть, тоже уже пожелтели листья, Ави.

— Верно. Когда вернемся, все будет пестреть красками.

Последний день путешествия. Этот момент был похож на последний оставшийся кусочек шоколада.

Лю погладил руку Ихёна, обнимающую его за талию. Так они смотрели на один и тот же пейзаж.

«Выходи за меня, чтобы этот момент длился вечно». Он почувствовал сильное желание произнести эти слова. Но Лю лишь неопределенно улыбнулся там, где Ихён не мог этого видеть.

***

— Ого... выглядит вполне достойно, а?

— На фото получается еще лучше.

— Ну-ка, дай посмотреть.

Ихён показал экран телефона Лю. На фотографии обеденный стол, освещенный парой свечей вместо ламп и украшенный подаренными хризантемами, выглядел довольно романтично.

— Тот, кто снимал, сделал отличный кадр.

— Прямо как в ресторане.

Ихён с гордым видом разглядывал экран, а стоящий рядом Лю смотрел на его профиль. Почувствовав взгляд, Ихён поднял глаза на Лю. Когда их взгляды встретились на столь близком расстоянии, Лю почти рефлекторно захотел поцеловать его. Но даже по его собственному мнению, проявлений чувств было слишком много. Коротко улыбнувшись и взъерошив волосы Ихёна, он решил ограничиться этим.

— Тебе не кажется, что за время путешествия наши кулинарные навыки заметно улучшились?

— Если назвать ньокки и стейк готовкой, другие люди засмеют.

— Какие другие люди?

— Те, кто хорошо готовит, вроде Бена или Джуна.

— А... Джун. Тот самый Джун, который был безответно влюблен в Со Ихёна и даже готовил ему бёф бургиньон, да?

Разговор не прекращался, даже пока они усаживались друг напротив друга за столом.

— Вы ведь даже не ревнуете по-настоящему, не нужно так.

— Не ревную по-настоящему?

— Вы же шутите. С Джуном теперь всё в порядке...

— ...

— Разве... нет?

Заметив насупленное выражение лица Лю, Ихён начал растягивать слова и изменил конец фразы. Лю налил вино сначала в бокал Ихёна, но линия его губ по-прежнему оставалась жесткой.

— Это ведь было так давно. Сейчас и Ави хорошо ладит с Джуном.

— Я? С этим парнем? Хорошо лажу? — широко раскрыв глаза, Лю указал указательным пальцем себе на грудь.

— Когда мы собираемся с ребятами из «The Hands», вы двое нормально общаетесь, вот я и подумал...

— Просто я намного старше, и продолжать игнорировать его выглядело бы некрасиво. Я соблюдаю приличия ради твоей репутации.

Наполнив вином и свой бокал, Лю поставил бутылку на край стола. И добавил с полной уверенностью в голосе:

— Он до сих пор влюблен в тебя. Я не могу относиться к нему дружелюбно.

— Ну, говорить, что он до сих пор влюблен — это уж слишком...

— Даже при том, что он до сих пор щетинится на меня, но стоит тебе сказать хоть слово, как он тут же становится шелковым?

— Да он просто относится ко мне как к старшему брату...

— ...

И снова слова Ихёна замедлились и оборвались. Он не мог понять, шутит Лю или говорит серьезно, но, видя, как каменеет его лицо, кажется, нашел ответ.

Ихён поднял свой бокал и лучезарно улыбнулся.

— Может, выпьем?

Перед этой ясной и сдержанной улыбкой, словно написанной акварельной тушью, Лю ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ.

И когда только он научился так менять тему и уходить от ответа?

Навыки Ихёна в обращении с Лю росли день ото дня. Лю было только в радость позволять Ихёну себя обманывать, прекрасно понимая его намерения.

Даже после того как они чокнулись бокалами, Лю продолжал улыбаться, и Ихён начал с тревогой на него поглядывать.

— Что случилось?

— Что именно?

— Ваша улыбка сейчас, Кун... она какая-то многозначительная. В чем дело?

— Просто подумал, что Со Ихён стал настоящим взрослым.

— Я был взрослым и когда мы с Ави впервые встретились.

Ихён, поставив бокал, ответил с какой-то обидой. Он походил на парня, которому только исполнилось двадцать, и который дуется, что его не воспринимают всерьез.

Надутый и ворчащий Со Ихён. Такую картину невозможно было представить, когда они впервые встретились, когда ему было двадцать один.

— Нет. Тогда Со Ихён был скорее совершеннолетним, чем взрослым.

— Хотите сказать, я был инфантильным?

— Вовсе нет. Был ли у Со Ихёна вообще период инфантильности? Мне кажется, ты и в пять-шесть лет был рассудительным.

— Тогда что вы имеете в виду?

Лю пристально посмотрел на полное любопытства лицо Ихёна. Затем снова поднес бокал к губам и, опустив взгляд, словно это не имело особого значения, сказал:

— Мне показалось, что ты научился управлять мной.

— ...

— Поначалу ты был как мальчик, который совсем не знает, что такое отношения и любовь. А теперь вертишь мной как хочешь.

— Да, ведь у Ави опыта больше, чем у меня, и про отношения, и про любовь вы все знали.

Ворчащий Ихён — тоже редкое зрелище. Лю подался вперед через стол, и его глаза заблестели.

— Ревнуешь? Со Ихён тоже ревнует меня к моему прошлому?

Дополнительная история. Глава 22

<Дополнительная история. Глава 22>

— ...

Вместо ответа Ихён молча смотрел на него взглядом, полным укора. Лю решил больше не дразнить его. Слабо улыбнувшись, он протянул руку и накрыл ладонь Ихёна, расслабленно лежащую на столе.

— И что же я, по-твоему, знаю?

— ...

— Разве ты не знаешь, как я жил до встречи с тобой?

За это время они о многом переговорили. Для пары, поддерживающей отношения на огромном расстоянии, главными свиданиями были звонки — будь то телефонные разговоры или видеосвязь. Поэтому разговоров было неизбежно много.

Лю считал, что не рассказывать Ихёну о прошлом — это правило хорошего тона. Поэтому сам он никогда первым не поднимал эту тему. Но если бы Ихёну стало любопытно, он был готов честно рассказать обо всём. Лю и сам был не прочь, чтобы его хоть раз приревновали.

Однако Ихён был более зрелым и скупым на лишние эмоции, чем кто-либо из окружения Лю. Вряд ли его заботило уже давно ушедшее прошлое. Лю почти оставил надежду вызвать ревность.

«Когда у вас были последние отношения до встречи со мной?»

Поэтому, когда Ихён задал этот вопрос, Лю, до этого лежавший, резко вскочил. Он уже начал дремать под голос Ихёна, но сон как рукой сняло.

«Если вам неудобно отвечать... можете не говорить».

Нерешительно добавил Ихён.

То, что Ихён думал о его прошлых партнерах и ревновал, казалось безумно милым. Ему захотелось тут же полететь в Париж, крепко обнять его обеими руками и уткнуться губами в мягкую щеку.

Осознание того, что Ихён ревнует его к другим, было волнующим и пикантным. Если забота, объятия и поцелуи — это сладость любви, то ревность — ее кислинка. Благодаря Ихёну Лю познал оба этих вкуса.

— Не то чтобы я хвастаюсь в моем возрасте, но у меня никогда не было отношений, которые можно было бы назвать серьезными. Конечно, были люди, с которыми я ходил на свидания — из симпатии или любопытства. Но каждый раз это ничем не заканчивалось и не перерастало в серьезные отношения, — честно и спокойно признался тогда Лю.

«Чтобы отношения развивались, нужно идти на компромиссы и притираться друг к другу, но я всегда на этом спотыкался. Я не хотел продолжать встречи, если ради этого нужно было менять себя...»

Всё заканчивалось тем, что после нескольких свиданий общение сходило на нет, или один из них говорил, что не видит смысла продолжать встречи.

Поскольку он ни с кем не задерживался надолго, в светских кругах Гонконга поползли слухи, что Лю — ловелас. Говорили также, что он слишком переборчив и у него завышенные требования. Но его это не волновало.

«Я просто принял тот факт, что не создан для отношений. И думал, что так будет всегда».

«А потом появился я, да?»

В такие моменты Ихён был невозмутим. Лю рассмеялся, но ответил совершенно серьезно.

«Верно. Появилась моя Алмазная пыль, против которой бессильны и самоконтроль, и подавители».

Но утверждать, что Лю Ви Кун всё знал о любви и отношениях... Сейчас Ихён просто вредничал. Лю в то время был так же далек от любви, как и Ихён. Он был желторотым юнцом, который никогда ничем не жертвовал ради другого и не знал мук тоски.

— Со мной было то же самое.

Лю слегка потянул Ихёна за руку, сжимая ее крепче, словно прося посмотреть ему в глаза.

— Только ты. Только с тобой я потерял голову настолько, что готов был летать, и только благодаря тебе я узнал, что такое настоящая любовь, глядя на тебя и ожидая тебя. Все это — благодаря тебе.

— Я знаю... Я сказал это не потому, что не знаю, как сильно вы меня любите, Кун.

Бормоча это и отводя взгляд, Ихён чувствовал вину. Он боялся, что его слова прозвучали так, будто он сомневается в любви Лю.

— Да. Я знаю, что Со Ихён это знает.

Только тогда Ихён усмехнулся. Лю еще раз крепко сжал его руку, прежде чем отпустить. Затем он положил салат на тарелку Ихёна. Латук и руккола, а сверху красные помидоры и оранжевая хурма. Салат пестрел красивыми красками.

Хотя швейцарский сыр славится своим великолепным вкусом, в этот раз в салат его не добавили. Двое путешественников планировали по возможности пробовать известные местные деликатесы, и в основном следовали этому правилу, но продукты с сильным вкусом и запахом, вроде сыра, на ужин не подавались. Причиной тому, конечно же, было время для влюбленных, которое естественно должно было последовать за ужином.

— Спасибо. Приятного аппетита.

Когда Лю положил ему салат, Ихён поблагодарил его и только после этого взялся за вилку.

Вопрос о том, кто кому накладывает еду, они обсудили еще в начале путешествия. Ихён утверждал, что может положить себе сам, а Лю настаивал, чтобы ему позволили ухаживать, так как он сам этого хочет. Спор был жарким, но победа осталась за Лю.

Смирно ожидая, пока ему положат еду, Ихён всем своим видом словно ворчал: «Я и сам могу».

Наблюдать за таким Ихёном было для Лю отдельным удовольствием.

Еда была свежей и вкусной. Когда ингредиенты превосходны, даже простые блюда получаются невероятно вкусными. Вино, специально выбранное за его легкую текстуру, хоть и было красным, прекрасно сочеталось не только со стейком, но и с салатом, и с соусом песто.

— Кажется, мы удачно выбрали вино.

— Правда?

— Оно отлично подходит и к песто, и к стейку.

Лю весело рассмеялся.

— Я подумал о том же. Мы созданы друг для друга.

Глядя на Лю, который придавал значение каждой мелочи, Ихён тоже рассмеялся.

За окном медленно, почти незаметно сгущались сумерки. От этого свечи на столе казались еще ярче. В этот осенний вечер, глядя на лица друг друга, озаренные теплым мерцающим светом, они без конца разговаривали и смеялись.

Когда стейк и ньокки были почти съедены, Лю расслабленно оперся локтем о стол, держа в руке бокал с вином.

— Кстати, я заметил, что ты долго стоял перед картиной Эгона Шиле.

— А...

Ихён неловко улыбнулся, как мальчишка, чью маленькую тайну раскрыли. А затем серьезно кивнул.

— Кажется, меня все еще больше тянет к тяжелым темам. Не знаю, как это изменится в будущем.

Жизнь, смерть, смысл, отношения, тревога. И несмотря на это — надежда, любовь.

Ихён был поглощен более сложными темами, и мнения о нем в художественных кругах разделились диаметрально.

— Лично я во многом не могу согласиться с личной жизнью Шиле. Но его смелость в выборе тем, которые могут быть неудобными, или...

— ...

— Или способ это выразить...

— ...

Даже во время разговора Ихён постоянно упорядочивал мысли и тщательно подбирал слова. Потирая ножку бокала и обдумывая продолжение фразы, Ихён в какой-то момент полностью замолчал. И просто пристально посмотрел на сидящего напротив Лю.

— Что?

— Просто. Вы такой красивый, Кун.

— Внезапно? Посреди разговора о Шиле?

— Это могло бы раздражать, но вы всегда молча ждете, пока я выскажусь. Такой Кун... показался мне красивым.

— Ну, ведь для меня даже паузы молчания — это тоже язык Со Ихёна.

Словно это было само собой разумеющимся, ничего особенного. Пожав плечами, Лю наклонил бокал, который крутил в руке, сделал глоток вина и съел еще немного салата.

— Это ведь импорт из Италии, да? Не знал, что итальянская хурма такая вкусная.

— И правда. Вкусно.

Внимательно наблюдавший за Лю Ихён поставил бокал и подался вперед. Казалось, он непременно хотел высказаться на эту тему.

— Как Ави умудряется постоянно придумывать такие слова?

— Мм? Какие слова?

— Такие... сладкие слова.

— Слова о том, что итальянская хурма вкусная?

Пф-ф. Застигнутый врасплох Ихён рассмеялся. Пламя свечи перед ним на мгновение сильно колыхнулось и вернулось на место.

— Нет. Слова о том, что даже паузы молчания — это язык Со Ихёна... вот такие.

— Я похож на ловеласа?

— Это другое. Если бы я счел это дежурными фразами ловеласа, я бы вообще никак не отреагировал.

— Тогда в чем проблема?

— Не то чтобы проблема. Просто я не умею так хорошо говорить вам подобные вещи...

— Но ты ведь знаешь, что это искренне. Этого достаточно.

Лю снова сказал это легко, с легкой улыбкой, словно в этом не было ничего особенного. Но Ихён все еще не успокоился. Он беспокоился, достаточно ли его любовь передается Лю, не слишком ли он полагается на понимание своего старшего возлюбленного. Даже признание в этой тревоге, вероятно, было проявлением ребячества и зависимости от него...

— Я получаю достаточно любви, так что, пожалуйста, не переживай об этом.

Лю подлил вина в бокал Ихёна, и на его губах заиграла многозначительная, слегка дразнящая улыбка.

— Со Ихён выражает свои чувства гораздо богаче, чем сам думает.

Дополнительная история. Глава 23

<Дополнительная история. Глава 23>

— Вовсе нет...

— А вот и да.

Протянув руку и чокнувшись своим бокалом с бокалом Ихёна, Лю улыбнулся глазами сквозь пламя свечи.

— В постели любовь особенно бьет через край.

Обычно у Ихёна покраснели бы уши, и он сделал бы вид, что не услышал, или упрекнул бы его. Но то ли из-за романтической атмосферы, то ли из-за того, что лицо Лю выглядело особенно привлекательным в свете свечей, в этот раз, хоть он и слегка покраснел, но взгляда не отвел.

Наоборот, он даже слегка усмехнулся. Видя эту спокойную улыбку в ответ на шутку с сексуальным подтекстом, Лю ощутил новый трепет, совсем не такой, как раньше.

Они почти одновременно сделали глоток вина и так же синхронно поставили бокалы.

— Кун.

— Мм?

— Спасибо вам большое за это путешествие.

— А меня-то за что благодарить? Расходы мы делили пополам, к поездке готовились вместе, я ведь не сделал ничего особенного, сверх того?

— В одиночку я бы даже не осмелился отправиться в этот путь.

— ...

Ведь обещание, которое уже навеки невозможно исполнить, было бы слишком тяжелой ношей.

Взгляд Лю, сидящего напротив, стал глубже, а лицо — серьезным.

Казалось, он сейчас отпустит какую-нибудь игривую шутку, чтобы разрядить обстановку, или снова скажет что-то настолько сладкое, что защекочет в ушах. Но он просто протянул руку через стол и накрыл ладонь Ихёна, который теребил ножку бокала. Словно говоря: «Говори, я внимательно слушаю».

Ихён ответил на этот жест и сжал его руку в ответ.

— Поначалу отправлять открытки отцу было мучительно. Даже если мы не смогли поехать втроем, как обещали, мы могли бы осуществить это вдвоем с отцом... Но мысли о том, что отец отвернулся от меня, снова и снова всплывали в памяти...

Рука Ихёна, сжимавшая руку Лю, напряглась.

— Но где-то с середины путешествия с каждой отправленной открыткой я чувствовал, что, наоборот, исцеляюсь.

— ...

— И сегодня... я написал в открытке вот что.

Сосредоточившись на голосе Ихёна, Лю даже судорожно сглотнул.

— Что хорошо, что я отправился в это путешествие, и что с Ави я замечательно провёл время.

Взгляды, прикованные друг к другу, задрожали от нахлынувших чувств. Но вскоре всё успокоилось.

— Большое спасибо за то, что вы позволили мне сказать это. Эти сорок дней значили для меня гораздо больше, чем просто путешествие.

Лю пошевелил губами, собираясь что-то сказать, но так и не смог произнести ни слова, лишь тихо вздохнул.

Нет, то, что он хотел сказать, было предельно ясно.

Желание сделать предложение вновь вскипело в нём с новой силой.

Он хотел принять и разделить с ним настоящее, будущее и даже прошлое Ихёна. Он страстно желал получить право называться его спутником жизни.

Но и в этот раз Лю сдержался. Он лишь накрыл руку Ихёна, которую уже держал правой рукой, ещё и левой, полностью заключив её в ладони. Словно пытаясь передать свои чувства этим жестом, пусть этого было ничтожно мало, чтобы выразить всё, что было у него на душе.

Лучезарно улыбнувшись, Ихён наколол на вилку последний кусочек хурмы из салата и протянул его Лю.

— Съешьте вы, Кун. Я уже наелся.

Открывая рот, чтобы принять угощение, Лю не выпускал руки Ихёна.

— Вкусно?

Он кивнул в ответ, но, честно говоря, почти не почувствовал вкуса.

Все его мысли занимало лишь желание назвать человека перед собой своим супругом.

Длинная свеча незаметно оплыла и стала совсем короткой. Свет осенней луны, наполовину скрытой клёном во внутреннем дворике, был ясным и ярким.

***

После того, как они закончили мыть посуду рядом, за окном стало совсем темно. Одна из свечей на столе, которую они оставили зажжённой, погасла, а другая потрескивала. Казалось, она горела около трёх часов.

Лю подошёл к столу и задул оставшийся огонёк. Переставив дымящийся подсвечник на столешницу, он подошёл к Ихёну, который заканчивал уборку. Ещё влажной рукой он убрал волосы со лба Ихёна.

— Примешь лекарство перед душем?

То ли от приятного ощущения прохладных пальцев, перебирающих волосы и касающихся ушной раковины, Ихён расслабленно прикрыл глаза и кивнул. В такие моменты было видно, что он безоговорочно доверяет Лю.

Лю знал, что по натуре Ихён не из тех, кто привык полагаться на других. Он редко открывал свои чувства даже самым близким людям.

Если поделиться тревогой, она не уменьшится вдвое — просто тревожиться будут уже двое. Так считал Ихён. Решать свои проблемы самостоятельно, чего бы это ни стоило — таков был способ Со Ихёна беречь своих близких.

Но именно перед Лю Ви Куном этот самый Ихён часто позволял себе расслабиться.

Благодаря этому путешествию Ихён явно начинал понимать на собственном опыте: если иногда спокойно положиться на Лю, это не станет для того обузой.

Каждый раз, видя это, Лю чувствовал лёгкую боль в груди и переполняющую нежность. Ихён был настолько милым, что Лю не знал, куда себя деть, и хотел отдать ему всё, что имел. Его охватывала страсть, готовая на всё, лишь бы доказать свою любовь.

Чтобы унять этот жар, Лю сделал глубокий вдох. Обхватив ладонями лицо Ихёна, он потёрся кончиком носа о его нос и нежно поцеловал его в переносицу, спинку носа, ложбинку над губой и сами губы.

— Кун...

Они целовались, словно два волка, выражающие привязанность трением морд, но вдруг Ихён схватил Лю за запястье. Только тогда Лю осознал, что у него просачиваются феромоны.

— Ох, прости.

— Нет. Мы ведь вдвоём, так что извиняться не нужно, но...

По встревоженному взгляду Ихёна можно было догадаться, что его беспокоит.

— С самоконтролем проблем нет, точно. Просто во время путешествия я часто полностью опускал барьеры перед тобой. Вот и получается, что наедине я расслабляюсь неосознанно.

— Если так, то хорошо.

Он сказал это Ихёну, но на самом деле и сам был немало удивлён. Выброс феромонов при сексуальном влечении к Ихёну уже не удивлял. Но поцелуи и прикосновения минуту назад были не сексуальными ласками, а выражением любви. Впервые феромоны вырвались бессознательно, когда он был погружён именно в чувство любви. Это было доказательством того, что влияние «Алмазной пыли» усилилось.

Больше месяца они были неразлучны, каждый день обмениваясь феромонами. Минимум четыре дня в неделю у них был страстный секс с использованием феромонов. Должно быть, дело в этом. Лю интуитивно почувствовал, что его феромоны начали готовиться к «привязке» к нему.

Ему хотелось сказать: «Кажется, я начинаю привязываться к тебе», но, скрыв волнение, Лю лишь улыбнулся. Он пока не хотел обременять Ихёна.

Он налил стакан воды комнатной температуры и достал две светло-розовые таблетки из пластикового флакона, стоящего на столешнице.

— Вот, на сегодня.

Пока они были вместе, Лю хотел лично следить за приёмом лекарств.

Ихён был ещё не до конца сформировавшимся омегой, находящимся в процессе проявления. Он ежемесячно проходил осмотр у известного специалиста по омегам в Париже, а раз в три месяца Маркус из Бостона приезжал в Париж, чтобы лично осмотреть Ихёна.

Ихён говорил, что осмотров лечащего врача достаточно, но Лю беспокоился. Парижский врач считал Ихёна обычным омегой в процессе естественного пробуждения, поэтому Лю хотел, чтобы его наблюдал и Маркус, знающий о том, что Ихён — «Алмазная пыль». Даже если Маркус и сам мало что знал о «Диди», так Лю было бы хоть немного спокойнее.

И парижский врач, и Маркус сходились во мнении, что принимать подавители течки пока не нужно. Но поскольку Ихён не был обычным омегой, Лю не мог успокоиться и на этом.

В итоге Ихён принимал подавители, рекомендованные обоими профессорами.

Существовало два основных типа подавителей для обычных омег (не «Золотых»). Относительно сильные препараты типа «Sharp», которые принимают только во время течки, и препараты типа «Balance», которые пьют ежедневно, как витамины. Ихён принимал последние. Недостатком «Balance» была необходимость ежедневного приёма, но они действовали гораздо мягче, чем «Sharp», и практически не имели побочных эффектов.

Однако, так же как подавители, которые Лю в прошлом глотал горстями, оказались бесполезны перед феромонами Ихёна, так и сейчас Лю чувствовал его феромоны, несмотря на приём препаратов. Ведь это были феромоны «Алмазной пыли», действующие исключительно на «Призраков» и не имеющие отношения к обычным феромонам омег. Феромоны, способные возбудить только «Призрака» Лю Ви Куна, и которыми мог наслаждаться только он один.

Феромоны «Алмазной пыли» в любом случае мог чувствовать только Лю, так что это не было проблемой. Целью приёма подавителей была защита омега-феромонов Ихёна от воздействия феромонов других альф. Какой бы ничтожной ни была вероятность, Лю хотел быть готовым к любым неожиданностям.

Дополнительная история. Глава 24

<Дополнительная история. Глава 24>

Лю, наблюдавший со стороны, как Ихён глотает таблетки, забрал у него стакан с водой. Глядя снизу вверх на его нахмуренное лицо, Ихён улыбнулся с выражением безнадёжной нежности.

— Кун, я ведь пью лекарство не потому, что болен.

— Знаю.

— Но почему у вас такое лицо каждый раз, когда я принимаю подавители?

— Это потому что...

«Мне тебя жаль». Не встреть он Лю, Ихён мог бы жить обычной жизнью беты, не утруждая себя этим приёмом лекарств.

Но сказать этого Ихёну он не мог. Эти слова обесценили бы решение Ихёна, который сам выбрал будущее рядом с ним. К тому же он не хотел даже допускать мысли «если бы ты меня не встретил».

Ихён подошёл и положил подбородок на плечо Лю, который ставил стакан в раковину.

— Вы ведь не чувствуете вину до сих пор... правда?

— Я? Нет.

— Я ведь «Алмазная пыль». Пока я люблю Ави, я неизбежно должен стать омегой.

— Да, я знаю.

Бета, которому суждено стать омегой, пока он любит его.

Именно за это он и чувствовал вину, но не мог же он извиняться за то, что заставил себя полюбить.

— И в том, что я «Алмазная пыль», нет вины Ави.

Лю повернулся лицом к возлюбленному. Застенчивый и замкнутый, но хранящий в сердце свои собственные ценности, человек, который никогда не отступает от своих убеждений. Он смотрел на Лю снизу вверх спокойными, но решительными чёрными глазами.

— Ошибка Ави лишь в том, что он нарушил порядок. Не извиняйтесь больше ни за что другое.

Лю обнял Ихёна за талию. Прижавшись губами к его лбу, он прошептал, словно давая клятву:

— Не буду. Мой ангел.

***

Намыливая друг другу головы шампунем и растирая пену геля для душа по телам, они дурачились, словно мальчишки. Конечно, эти шалости были весьма откровенными.

Они хихикали, нанося выжатую из губки густую пену на гениталии, волосы в паху и соски друг друга, а Ихён даже соорудил из намыленных волос Лю два маленьких рожка по бокам.

— Смотрите, вам идёт.

Ихён указал на зеркало, веселясь от души. Лю обернулся к узкому зеркалу, прикрепленному к кафельной стене душевой кабины, и широкой ладонью смахнул влагу с запотевшей поверхности. Повернув голову так и этак перед очищенным веером участком стекла, он рассмотрел своё отражение.

— Ха, значит, решили так надо мной подшутить?

Подошедший сзади Ихён, отражаясь в зеркале, уперся подбородком в плечо Лю и потрогал рожки из волос. Вид у него был очень довольный.

— Мило. Похожи на милого демона.

— Если демон... то инкуб?

Не разрывая зрительного контакта с Ихёном в зеркале, Лю протянул руку назад и сжал ягодицу Ихёна.

— Ых.

— Знаешь ведь, что инкуб может иметь детей с человеком?

— Я ещё в процессе пробуждения, так что не получится.

Лю проворно обхватил Ихёна за талию и развернул его на пол-оборота. В одно мгновение Ихён оказался в объятиях Лю, лицом к лицу с ним. Из-под полуопущенных век серо-голубые глаза смотрели на Ихёна с ещё большей глубиной.

— Кто знает. Ты ведь особенный.

— …

— Моя «Алмазная пыль».

Он прошептал это так близко, что, казалось, вот-вот коснется губ Ихёна.

Под струями воды, льющимися сверху, волосы Лю упали на лоб. С надбровных дуг над глубоко посаженными глазами скатывались капли, а вода, стекающая по высокой переносице, смачивала приоткрытые губы.

Стоящий напротив Ихён выглядел почти так же. Лю запустил пальцы в прилипшие ко лбу волосы Ихёна и зачесал их назад. Белая пена от шампуня, стекая с густых чёрных волос, скользила по плечам, спине и груди Ихёна.

Ихён обвил и погладил запястье Лю, а вода, капающая с губ и подбородка Лю, упала на губы Ихёна.

— Ха-а, хм...

Рука Лю коснулась члена Ихёна. Мокрая ладонь, обхватившая ствол, провела снизу вверх, от основания до самой головки.

— Ах... ха-а, ха... ммм.

Руки Ихёна, упиравшиеся в грудь Лю, царапали и сжимали кожу, словно пытаясь впиться в мышцы. Язык Лю, облизывающий собственную нижнюю губу, казался особенно красным.

Он умело обращался с тонким, чувствительным телом Ихёна. Где сжать сильнее, а где мягко ослабить хватку, чтобы плоть в его руке набухла — он знал всё. Чем активнее двигались его длинные пальцы, тем учащённее становилось дыхание Ихёна.

— Хы-а... Ха! Ха-а...

Лю наклонился и прижался губами к самому уху Ихёна.

— Сделай меня твёрдым своей рукой.

Ихён, царапавший широкие, твёрдые грудные мышцы, сглотнул. А затем, колеблясь, потянулся рукой ниже. Поглаживая рельеф отчётливо проступающих кубиков пресса, Ихён взволнованно произнёс:

— Тело... стало ещё крепче.

— Может, потому что я занимаюсь «спортом» каждый день, а не три-четыре раза в неделю, как раньше?

Под «ежедневным спортом» Лю подразумевал секс.

Даже во время путешествия он каждое утро по 40 минут выполнял свой обычный комплекс высокоинтенсивных упражнений поднимая собственный вес на руках, но это за тренировку не считал. Для него это было такой же естественной рутиной, как еда или душ. Точно так же, как Ихён даже в поездке обязательно выделял больше часа в день на рисование.

— Н-не каждый же день это было.

— А что плохого в том, чтобы каждый день? Когда ты с тем, кого так сильно любишь, просто так засыпать — вот это было бы странно.

Лю наклонился и стал покрывать долгими поцелуями шею Ихёна от уха до самой ключицы.

— Ха-а... м... ха...

Ихён запрокинул голову, мысли путались и расплывались, словно в тумане.

Не всегда дело доходило до проникновения, но на протяжении сорока дней они ласкали друг друга каждую ночь. Даже когда они валились с ног от усталости и засыпали, едва коснувшись подушки, или хотя бы во время душа — они обменивались поцелуями и ласками. Как бы они ни устали, стоило увидеть обнажённое тело другого и почувствовать его близость, как, на удивление, даже в измождённом теле просыпалось настоящее желание. Это было почти смешно.

К тому же, с проникновением или без, секс с Лю всегда был разнообразным.

Он мог подхватить Ихёна на руки, пробовал разные позы и углы, и, что самое главное, никогда не заканчивал быстро. Стоило начать, и он вкладывался так, что всё тело покрывалось потом. Даже Ихён, который просто отдавался ощущениям, выбивался из сил, так что для Лю секс вполне мог считаться тренировкой.

Ихён не переставая гладил ставшие ещё шире плечи с округлившимися дельтовидными мышцами, глубокую ложбинку на груди и рельеф пресса. Словно внимательно изучая и любуясь каждой деталью.

Тело Ихёна тоже заметно окрепло по сравнению с их первой встречей, но рядом с Лю он всё ещё казался почти мальчиком. Ничего не поделаешь. Ихён от природы был не мощным, а утончённым и стройным. Он не был низкого роста, но его руки, ноги, пальцы и даже шея были изящно вытянутыми.

При этом он никогда не заглядывался на других высоких и хорошо сложенных мужчин, кроме Лю. Никогда не испытывал сексуального влечения. Почему же именно тело Лю так притягивало его, заставляя жаждать его, словно юнца, одержимого своим первым партнёром?

Поглаживая левой рукой округлую дельту Лю, правой рукой Ихён скользнул ниже. Пальцы коснулись тяжёлого, ещё не эрегированного члена. Он мягко обхватил то, что было под ним — плотные яички.

— Мм...

С губ Лю, целовавшего ключицу Ихёна, сорвался стон удовольствия. Возбуждённый его реакцией, Ихён сжал яички плотнее и стал потирать их. Яички были под стать толщине и длине члена — внушительными. Размером с кулак Ихёна, они не висели дрябло, а были упруго подтянуты.

Всякий раз, когда перед глазами представали эти тугие овальные сферы и лежащий на них крупный член, Ихён чувствовал, как жар поднимается из самой глубины его тела. Словно Лю звал его. И тело откликалось на этот зов раньше, чем слова.

Он слегка потянул их вниз и отпустил, ощутив тяжёлое покачивание. Это чувство отличалось от того, как качался длинный член. Когда Лю глубоко входил в него и двигал бёдрами, его яички ударялись о промежность Ихёна. При воспоминании об этой тяжести и ритме пальцы на руках и ногах сами собой сжались.

«Ой». Видимо, он не рассчитал силу, потому что Лю вдруг перехватил его запястье. Ихён испуганно поднял глаза и увидел, что красивое мокрое лицо Лю нахмурилось в улыбке.

— Тянешь так сильно... играешь со мной?

— Простите. Задумался... Больно было?

— Задумался, лаская меня между ног?

— Не то чтобы...

— Задумался, значит...

Лю уткнулся носом в изгиб шеи Ихёна и глубоко вдохнул: «Хмм...»

— Распространяя при этом столько феромонов?

— ...

— Не то чтобы задумался, скорее, у тебя были пошлые мысли.

Рука Лю, сжимавшая член Ихёна, начала двигаться ещё более безжалостно.

Дополнительная история. Глава 25

<Дополнительная история. Глава 25>

— Ы-ых! Хг...

Ихён невольно просунул руки под мышки Лю и, словно повиснув на нём, вцепился в плечи. Снова разум затуманила белая пелена.

Из приоткрытых губ, готовых, казалось, сию же секунду поглотить друг друга, вырывалось тяжёлое дыхание. Острый кончик языка Лю коснулся верхней губы Ихёна, а затем провёл по нижней снизу вверх. А после он глубоко проник внутрь, проскальзывая меж зубов Ихёна и проходясь по его языку. Губы, до этого скользившие друг мимо друга, наконец слились воедино.

— М-м... нг...

Феромоны активнее всего выделялись в местах с сильным запахом тела — под мышками, в паху, на загривке, а также на слизистых оболочках: во рту, на головке члена и внутри ануса. Густой аромат исходил и от телесных жидкостей: слюны, предсеменной жидкости, спермы и смазки Ихёна. Поэтому такой глубокий поцелуй был всё равно что пить через трубочку из бокала, до краёв наполненного феромонами.

— М-м, м... Хг, нг, ха...

Они жадно вдыхали феромоны друг друга, то и дело меняя угол наклона головы. Они сосали языки и покусывали губы. Разум Ихёна начал меркнуть под действием феромонов, и он перестал быть пассивным. Лю прихватил зубами кончик языка Ихёна и потянул на себя. И хотя с языка, вытянутого далеко за пределы губ, тянулась слюна, Ихён не сопротивлялся.

— Хы-ы... хы, ы, нг...

Наоборот, он сам втолкнул язык ему в рот, безмолвно умоляя сжать крепче и сосать сильнее.

Взгляд Лю, устремлённый на Ихёна, затуманился. Руки, обнимавшие Ихёна за талию, скользнули вниз, к ягодицам. Стоило ему сжать упругую, но мягкую белую плоть, как пальцы утонули в ней на фалангу. Волна сильного возбуждения накрыла его. Сплетаясь языком с языком Ихёна, он мял и встряхивал чувственные ягодицы.

— Ы-нг... нг...

Дыхание Ихёна сбилось, и аромат его феромонов вспыхнул с новой силой. Лю грубо толкнул его к кафельной стене.

— Угх!

Голая спина Ихёна с силой ударилась о стену. Не успел он отпрянуть, как Лю всем телом вжал его в неё.

— Мм. Хм. Хы... нг.

Рот снова был занят поцелуем, и Ихён не мог выпустить сбивающееся дыхание. Он обвил руками шею Лю, нависающего над ним. Твёрдое, как камень, бедро поспешно вклинилось между ног Ихёна.

— Хы-нг, хы. Хг, нг.

С каждым толчком бедра тело Ихёна подбрасывало вверх. Дыхание, срывающееся с губ, пока Лю сосал его язык, прерывисто дрожало. Пятки Ихёна оторвались от пола, и в конце концов он почти повис в воздухе.

Не имело значения, чьи феромоны появились первыми. В тот миг, когда края двух медленно расходящихся, словно рябь на воде, волн феромонов соприкоснулись, они, подстёгивая друг друга, превратились в один мощный, яростно бушующий вал.

Прижавшись низом живота друг к другу, они тёрлись и давили членами. Ощущение от скользкой кожи, с которой ещё не до конца смыли пену, смешанной с обильно выделяющимся предэякулятом, было непередаваемо возбуждающим. Чувствовался каждый жёсткий волосок в паху.

Ихён тёрся истекающим смазкой входом о бедро Лю, а эрегированным членом скользил по его прессу. Обильно перепачканный пропитанной феромонами влагой бедро Лю, покрытое этой смесью, блестело.

— Ха-а, ха! П-приятно... хорошо, Кун...

Обхватив его за шею, Ихён, ни о чем не думая, двигал бёдрами так, как ему хотелось. Казалось, тело больше не принадлежало ему.

— Тебе хорошо, Ихён?

— Х-хорошо... да...

— Вижу.

Лю крепко сжал ягодицы Ихёна и с силой потянул их на себя, одновременно плотно прижимаясь к нему низом живота.

— Ха-а! Т-там, именно там!

Ихён задрал подбородок и крепко зажмурился. Острая дрожь пробежала к головке члена, в пояснице нарастало напряжение. Изо рта потекла жидкая слюна. Приближался момент семяизвержения. Ноги Ихёна, висящие в воздухе, беспорядочно дергались. Словно беглец, спасающийся от чего-то ужасного, он отчаянно повис на шее Лю.

— Ах! Я, я... я сейчас кончу, Кун. Я сейчас...

— Покажи мне, как ты кончаешь. Давай.

Поцелуи и голос Лю, покрывающего щёки и губы задыхающегося Ихёна, были нежными, но в глазах, наблюдающих за возлюбленным, приближающимся к пику, полыхала дикая, грубая похоть. Двигая бедром и гибко работая поясницей, чтобы давить на член Ихёна, он шептал мягко, словно уговаривал ребёнка:

— Лучше кончить разок-другой здесь. Будь умницей, ладно?

Ихён понимал почему. Иначе в постели из него вытечет слишком много... Столько, что и двумя-тремя полотенцами не уберёшь.

— А-ах, хы-ы! Угх, Ку, Кун...

— Да, Ихён.

Звать Лю по имени в момент оргазма было особенно возбуждающе. Когда он был в Сеуле, даже мастурбируя, Ихён в самом конце обязательно звал его. На самом деле, даже просто лаская себя и разгоняя возбуждение, он всегда представлял, что это руки Лю, и шептал его имя. Это происходило бессознательно.

— Ха-а, ха... Ку, Кун. Ку-у-х... м-м.

Ихён кончил, пока его рот был запечатан поцелуем Лю. Белая жидкость густо брызнула на животы и грудь обоих. Тело Ихёна била мелкая дрожь, он не мог держаться сам, и Лю поддерживал его, обнимая за талию. Оргазм испытал Ихён, но Лю тоже тяжело и хрипло дышал. От возбуждения.

Его грудная клетка ходила ходуном, когда он опустил взгляд вниз. А затем, словно мастурбируя, он провёл руками по своему прессу и груди, широко размазывая сперму Ихёна по коже.

После этого он взял Ихёна за запястья, которыми тот обнимал его шею, и стянул их вниз. Глядя ему в глаза, он поцеловал внутреннюю сторону запястья, а затем укусил кожу так, словно хотел вырвать кусок плоти.

— Ха-а! Угх.

Ихён вжал голову в плечи и задрожал. Это было скорее волнующе, чем больно.

Лю медленно потянул за правое плечо Ихёна, который смотрел на него, как напуганный кроткий зверёк. И развернул его так, чтобы грудь и щека прижались к зеркалу.

Ноги Ихёна, всё ещё не отошедшего от оргазма, предательски подкашивались. Прижатый к зеркалу, словно подозреваемый в момент ареста, с расплющенной о стекло щекой, он судорожно дышал в страхе перед тем, что должно было произойти дальше.

Рука Лю, плотно прижатого сзади, скользнула по боку и подобралась к паху спереди. Он поскрёб мокрые волосы, успокаивающе погладил ещё не до конца опавший член, и его большая рука проникла глубже.

— Ы-ы, ы... хг-х...

В тот момент, когда он всей ладонью чашеобразно накрыл промежность Ихёна, рука и плечо Лю напряглись и затвердели. Промежность Ихёна, которой он коснулся, была абсолютно мокрой и хлюпающей. Нет, даже сейчас она продолжала намокать всё сильнее. Казалось, само «это место» просто расплавилось.

Липкая влага, гораздо более вязкая, чем вода. Смазка омеги — нет, «Алмазная пыль», — источающая густой аромат, от которого кружится голова. С-с-с... Глубоко вдохнув этот запах в лёгкие, Лю повернул кисть, лаская мягкую плоть.

— Ха-а, хы-ы-нг... хы-к...

Когда он стал тереть снизу, стоны Ихёна стали слаще. Этот звук отличался от того, что он издавал, когда ласкали спереди. Слушая этот жалобный и одновременно тоскливый голос, Лю выпустил ещё более густую волну феромонов. Одновременно он просунул другую руку под мышку Ихёна, обнял его за грудь, отрывая от зеркала, и большим пальцем стал крутить сосок.

— Ха-а! Хы... хы-хг.

Вцепившись в руку Лю, лежащую поперёк его груди, Ихён теперь стонал так, словно тихо всхлипывал.

Удерживаемый сзади, с мужской рукой между ног, Ихён извивался от удовольствия, отражаясь в запотевшем зеркале. Каждый раз, когда Лю сжимал и разминал промежность, яички и член Ихёна, лежащие на его запястье, подрагивали. Оглаживая большим пальцем набухший сосок, Лю поцеловал Ихёна за ухом.

— Красивое зрелище.

Затем он убрал ладонь из-под ног и повернул её к зеркалу. На ладони скопилась лужица молочно-белой полупрозрачной жидкости. Вязкая слизь тянулась длинными нитями между пахом Ихёна и ладонью Лю. Без малейших колебаний Лю поднес руку к лицу и слизнул языком этот сгусток феромонов.

— Ты... Ты с ума сошёл!

Ихён, который без сил опирался затылком на плечо Лю, вдруг встрепенулся и попытался перехватить его запястье. Но кадык Лю уже дернулся, делая глоток.

От мощного воздействия феромонов, мутивших рассудок, Лю несколько раз тряхнул головой. Капли воды с его волос разлетелись во все стороны.

— Я каждый день зарываюсь лицом тебе между ног и вылизываю там. Что такого в этой капле?

— Э-это совсем другое...

Дополнительная история. Глава 26

<Дополнительная история. Глава 26>

— Я же не в первый раз это делаю.

Словно напоказ, Лю снова слизнул с ладони смазку — этот сгусток феромонов. Когда залившийся краской Ихён попытался снова броситься к нему, он на этот раз отдёрнул руку. Обняв за талию барахтающегося Ихёна и дразняще усмехнувшись, он протянул длинную руку, перекрыл воду, а затем — чмок, чмок, чмок — расцеловал щёки Ихёна.

От него, проглотившего феромоны «Алмазной пыли», хлынул поток собственных феромонов. Словно захлёстнутый огромной волной, Ихён на мгновение потерял рассудок.

— Хы-ы... ха-а, ха...

Воспользовавшись моментом, Лю снова прижал Ихёна к зеркалу. Он плотно прижал свой пах к ягодицам Ихёна. Роскошные ягодицы сплющились, плоть приподнялась бугорками, а в ложбинке между ними показалась и дёрнулась головка члена. Вид того, как обильный предэякулят, стекающий с его головки, смачивая ягодицы Ихёна, заставил дыхание Лю сбиться.

Фу-ух... Проведя руками вниз по спине Ихёна, он схватил его за стройные бока. Он начал медленно двигать бёдрами снизу вверх, и головка то утопала в ягодицах Ихёна, то показывалась снова. Зрелище было настолько развратным, что ему пришлось до боли прикусить губу.

Бум. Ихён ударился лбом о зеркало, извиваясь. Эти движения, напоминающие половой акт — когда твёрдый, горячий член тёрся о ягодицы, — окончательно лишали Ихёна сил.

— Ы-ы-ы, нг... хы-х, хы...

— Ихён-а.

Прильнув к профилю стонущего Ихёна, Лю прошептал вопрос. Теперь Лю походил на человека, одурманенного наркотиками. Мозг, пропитанный феромонами, отказывался мыслить рационально. Он снова начал тереть промежность Ихёна широкой ладонью.

— Может, сцедим здесь ещё немного, прежде чем идти в спальню?

Состояние Ихёна мало чем отличалось от состояния Лю. Изо рта Ихёна, который, глядя в пол, тёрся макушкой о зеркало, тянулась длинная нить слюны.

— Ха-ап, ха... ха-а, ху-у...

Судорожно хватая ртом воздух, Ихён с трудом повернул голову и посмотрел на Лю.

— В последнее время её стало слишком много.

Движения руки, сжимавшей и ласкавшей его снизу, были откровенными. Он понимал, что речь шла не о сперме. Лю предлагал избавиться от лишней смазки здесь, в ванной. Прижавшись к зеркалу, Ихён лишь тяжело дышал, словно пытаясь подавить рыдания, и не мог сказать ни «да», ни «нет».

Но густой аромат его феромонов ответил вместо него.

Лю, прижимаясь грудью к спине Ихёна, провёл руками вниз по его мелко дрожащим бёдрам. И подхватил его под колени.

— Ыт.

В следующее мгновение ноги Ихёна повисли в воздухе.

Ихён был взрослым мужчиной, так что поднять его было не то чтобы пустяком, но и труда для Лю это не составило. Словно поднимая штангу на тренировке — «оп!», — он напряг бицепсы и одним движением поднял Ихёна в воздух.

Он держал его под коленями, прижав спиной к себе. В таком положении колени Ихёна были согнуты, бёдра широко разведены, полностью открывая промежность. Как ни крути, это была поза, в которой справляют нужду.

Ихён дрожащими руками ухватился за предплечья Лю.

— Я сейчас упаду.

Он притворялся, что боится упасть, но на самом деле просто пытался прикрыть свой стыд.

— Не уроню. Мы же уже много раз пробовали эту позу, ты знаешь.

Шепча хриплым, царапающим слух голосом, Лю покрывал поцелуями липкую шею Ихёна.

Да, он несколько раз входил в него в такой позе. Но чтобы вот так, без проникновения, да ещё и перед зеркалом — такого ещё не было.

Ихён попытался свести бёдра, но куда там. Лю, наоборот, словно напоказ, развёл их ещё шире. Член, вновь затвердевший от ласк, во всей красе отражался в зеркале, ничем не прикрытый.

Напряжённый член Лю плотно прижимался снизу к ягодицам. Он был таким длинным, что проходил по промежности, упирался в яички и доставал до пениса самого Ихёна. Казалось, этот ствол вот-вот сменит направление и резко вонзится внутрь. Ихён невольно сглотнул.

— Судя по тому, как густеет запах феромонов, тебе это нравится.

Когда в дело вступали феромоны, врать о сексе было бессмысленно. Поцеловав Ихёна в шею, Лю издал звук, похожий на призыв к тишине:

— Пс-с... пс-с...

— З-зачем вы издаёте эти звуки? Я же не писать собираюсь.

— Похоже ведь. Попробуй так, будто писаешь. Пс-с...

— Не надо. От этих звуков ничего не польё...

Шлёп. Не успел он договорить, как полупрозрачная вязкая жидкость длинной струёй потянулась к полу. Она обтекла член Лю, прижатый к проходу, и тяжело упала вниз.

Ихён замотал головой и засучил ногами в воздухе. Но при этом не мог оторвать взгляда от отражения в зеркале. После того как вышли пара крупных сгустков, смазка стала более жидкой и потекла свободнее. Кап-кап. Струйка за струйкой.

Он знал, что выделений стало больше — они пропитывали два-три больших полотенца... Он и сам трогал себя там рукой, и видел, как лицо Лю блестело от влаги. Но впервые он воочию видел, как это исторгается из его тела.

Вот что значит быть омегой.

Выделять столько смазки, чтобы внутри всё переполнялось, позволяя принять огромный член альфы безо всяких лубрикантов...

В зеркале отражалось осознание того, что его задний проход — это уже не просто задний проход. Там, в отражении, Лю прижался губами к уху Ихёна. И прошептал тихо, словно делясь секретом:

— Что это такое?

— Хы-ы, хг... ха...

— Ты же говорил, что от звука «пс-с» ничего не польётся.

— Ха-а, хы. Угх.

— Теперь ты писаешь не членом, а снизу?

От одних только этих грязных слов смазка хлынула с новой силой. Толчок, ещё толчок. Чувствуя, как снизу льётся, Ихён содрогался и дрыгал ногами. Жидкости было столько, что казалось, будто из него выходят внутренности. Сначала она тянулась тяжёлыми густыми нитями, но после пары крупных сгустков стала жиже и просто лилась.

— С другими омегами... тоже так бывает? Правда, Кун?

Лю носком ноги поводил по лужице, образованной скопившейся жидкостью, которой хватило бы на небольшое озерцо.

— У нашего Ихёна просто... много воды.

Затем он пошлепал ногой по смазке, вызывая хлюпающие звуки. Звук липкой слизи, прилипающей к коже и отлипающей от неё, напоминал звуки полового акта. Хлюп, хлюп, чвяк, чвяк.

— Я передумал.

В зеркале Лю с помутневшим взглядом лизнул мочку уха Ихёна кончиком языка.

— Дай мне вылизать твои соки.

В тот же миг дырочка Ихёна судорожно сжалась и разжалась, и из неё снова густо хлынула смазка. Ихён повернул голову к стоящему позади Лю.

После грязного поцелуя, в котором их языки сплетались и терлись друг о друга за пределами губ, Ихён тяжело задышал. Поцеловав высокий кончик носа Лю, он сам потрогал себя сзади.

— Сделайте это. Вот тут... Ави, вылижи меня.

Лю больше не мог сдерживаться.

***

Лунный свет просачивался через огромное окно, выходящее во внутренний двор. Благодаря этому на кухне и в гостиной было достаточно светло, но свет не проникал за перегородку, в спальню.

Тусклый свет слабо отблескивал на обнаженной коже двух людей, сплетенных в развратной позе «валетом».

Лю лежал на спине, согнув колени, а Ихён был на нем сверху в перевернутом положении, выставляя свою нижнюю часть прямо перед его лицом. И не просто выставляя. Из-за того, что он наклонил корпус, его ягодицы раздвинулись, полностью открывая дырочку между ними, а также яички и член.

Уткнувшись лицами между ног друг друга, они губами, языками и руками жадно изучали, лизали, сосали и трогали гениталии партнера. Казалось, они забыли, что их партнеры имеют то же строение тела и — если говорить о первичном поле — являются мужчинами. Для Лю анус Ихёна, а для Ихёна член Лю казались абсолютно таинственными половыми органами противоположного пола.

Ихён изо всех сил старался заглотить как можно глубже головку, целиком заполнившую его рот. Но дело было не только в толщине — непрерывно текущий предэякулят усложнял задачу. Внутри рта всё стало липким. Часть жидкости самопроизвольно текла в горло Ихёна.

Из-за того, что он продолжал глотать жидкости, смешанные с феромонами, Ихён становился смелее. Лицо Лю было зарыто между его ягодиц, он делал с его самыми интимными местами всё, что хотел, но Ихёну не было стыдно.

— Хыа, ым. Ых. Нгх.

Изо рта Ихёна, заткнутого членом Лю, доносились приглушенные звуки. Это походило на мольбу о спасении. Стимуляция между ног была слишком сильной.

Дополнительная история. Глава 27

<Дополнительная история. Глава 27>

Лю практически целовался с анусом Ихёна. Острым кончиком языка он проникал внутрь и выходил обратно, загибал кончик, мягко поскребывая стенки. Он также беспорядочно тёрся о вход в отверстие своими соблазнительными, чувственными губами.

— Ху-ук, мм. У-у-у, у-унг.

Ощущение того, как гладкий язык широко распластывается и трётся об анус и нежную плоть вокруг, было невыносимым.

Ихён оставил попытки заглотить головку глубже. Вместо этого он попробовал стимулировать её, втягивая в рот и выпуская обратно. Чмок, чмок. Члюрп. Жидкость, стекающая по стволу, тёрлась о губы Ихёна, создавая весьма смущающие хлюпающие звуки, но они не сильно отличались от звуков, доносившихся между его ног.

— У-ум, хык. Ым.

Ощущение того, как чёткий ободок головки задевает внутреннюю поверхность щеки, выскальзывая наружу, постоянно напоминало о сексе. В тот момент, когда он представил, как этот предмет входит и выходит из его ануса, потирая чувствительные внутренние стенки, дырочка Ихёна вздрогнула и сжалась.

— Ха-а, хып.

Лю не упустил этот момент и глубоко протолкнул палец внутрь отверстия. Это был не указательный и не средний палец, а безымянный. Тот самый, на котором было такое же кольцо, как у Ихёна.

Анус Ихёна, проглотивший безымянный палец целиком, оставив снаружи лишь простое матовое кольцо, словно пожирал палец. Белесая смазка, с хлюпаньем вытесняемая за края, намочила кольцо и потекла по тыльной стороне ладони и запястью Лю.

— Ха-ак, хык.

В налитых кровью глазах Лю сверкнул хищный блеск. Перед лицом этого великолепного зрелища его феромоны хлынули, став ещё более ядовитыми и густыми.

— Хы-ы-нг, нг... кх-хг, ху.

Каждый раз, когда Ихён стонал, влажная плоть стенок сокращалась, облепляя палец. От этого всасывающего движения, словно пытающегося съесть палец, член Лю дёргался. Ему хотелось прямо сейчас засунуть этот раздувшийся до предела, готовый лопнуть ствол внутрь. Хотелось толкаться бёдрами безумно, сколько душе угодно. И то, что он всё еще терпел, можно было объяснить лишь силой любви, граничащей с чудом.

Кхгу-ук.

Вслед за первым с трудом протиснулся ещё один палец, а затем и третий — всего их стало три.

— Пх-х... ы-ы-ы-нг... хы-ы, хг.

Ихён выплюнул головку изо рта. Выскользнувший член Лю сильно качнулся. Плоть, подпрыгнувшая от отдачи и ударившая Ихёна по переносице и векам, зашаталась из стороны в сторону, а затем снова самостоятельно выпрямилась. Между губами и головкой тянулась вязкая нить предэякулята, смешанного со слюной.

— Хы-ы-ы-нг... хы-к, нг...

Поскольку анус был уже достаточно раскрыт ещё в ванной, почувствовав проникновение, Ихён от удовольствия начал беспорядочно сжимать мышцы сзади. Это был инстинкт. Забыв о том, что нужно ласкать член Лю, он, уткнувшись лицом в его пах, извивался в талии и покачивал ягодицами.

— Ы-ы, нг... хг... а-ы, хы... хы-хг.

Он тёрся щекой о лобковые волосы Лю и умоляюще всхлипывал. Основание члена касалось его переносицы. Вдыхая этот запах и видя его перед собой, он снова возбуждался. Ему хотелось сосать, трогать, пробовать языком и губами. Он снова бросался лизать ствол языком, но от удовольствия, пронзающего сзади, вновь падал без сил.

— Ха-ы! Хг! Ы!

С коротким отрывистым вскриком Ихён снова плюхнулся на пах Лю. Толчок, толчок, толчок, толчок, толчок. Используя запястье, предплечье, и даже бицепс и трицепс выше локтя, Лю всей силой руки давил на нутро Ихёна.

— Хы-нг! Нг! Нг! Кх! Хг!

Каждый раз, когда мышцы на руке Лю напрягались, тело Ихёна дёргалось и тряслось. Словно кто-то толкал его сзади. Ихён даже опустил голову, чтобы проверить, не вошло ли предплечье внутрь по самый локоть — такой силы были толчки.

И всё же Ихён не пытался свести ноги или остановить Лю. Наоборот, он ещё выше задирал зад, тёрся щекой и губами о член Лю. Это был эффект феромонов.

Лю, который видел, слышал и чувствовал всё это, тоже был на грани безумия.

Каждый раз, когда он с силой вгонял пальцы, обильно скопившаяся смазка разлеталась во все стороны. Капли попадали на лоб, веки, щёки, губы, ключицы и грудь Лю.

— С... с ума сойти... ха-гк, кх!

Внезапно ягодицы Ихёна мелко задрожали. Хлынул ещё один мощный поток смазки, стекая по вздувшимся венам на руке Лю дальше локтя.

Глаза Лю почти искрились. Не вынимая пальцев, он приподнял голову и набросился на отверстие. Словно зверь, который после скитаний по жаре наконец добрался до миски с водой, он одержимо припал к низу Ихёна. Он жадно вылизывал область вокруг отверстия, в котором двигались пальцы, давил на него всем языком. Он прикусывал кожу вокруг нижними зубами и с наслаждением, чмок, чмок, всасывал её. На нежной коже тут же оставались красные следы.

— Ы-ы-нг, нг. Ха-ык, хы-а...

Ихён не мог вынести одновременные сильные толчки в анус и ласки языком и ртом. Ему стало страшно: казалось, что не только задний проход, но и член, промежность, низ живота — вся нижняя часть тела плавится и течёт.

— Хы-ы, хы. А-ы, ы, хг...

Ихён инстинктивно пополз вперёд.

— А-угх!

Но это было бесполезно. Длинные, крепкие руки, покинув отверстие, тут же обхватили бёдра Ихёна и потянули назад. Рухнув на матрас, он вцепился в простыню и скомкал её, но его, распластанного, беспомощно потащило назад.

— Ы-нг!

Высокий нос Лю уткнулся в ягодицы, а горячие губы с хлюпаньем присосались к пульсирующему отверстию. Гладкий язык грубо давил между ягодиц.

Ихён, шаря руками в поисках опоры, нащупал кончиками пальцев подушку. Он крепко обнял её и уткнулся в неё лицом.

— С-с-с... Ху-ух.

Лю, вжимаясь лицом в ложбинку между ягодиц Ихёна, глубоко вдохнул. Словно наслаждаясь ароматом. А затем — фр-р-р, фр-р-р — стал трясти головой из стороны в сторону, не отрываясь. Чувствуя, как трясутся ягодицы Ихёна, Лю испытывал экстаз.

— Ха-а... Я мог бы играть здесь весь день.

— Это... я не хочу...

Голос Ихёна звучал глухо из-за того, что лицо было уткнуто в подушку.

— Тебе ведь нравится.

— Дело не в этом…

— …

— Другое, я хочу другое.

— Другое? Какое?

Прекрасно понимая, что это значит «хватит, я хочу член», Лю нарочно переспросил. Озорная и в то же время порочная улыбка обворожительно расплылась на его губах.

— Чего ты хочешь, Ихён-а? Я должен дать всё, чего бы ни захотел Ихён.

Глядя в затылок любовника, который не показывал лица, Лю лизнул округлый изгиб приподнятых ягодиц.

— Я просто не понимаю. Научи меня. Чего сейчас хочет Со Ихён?

— ...Сцепку.

— …

Лю не поверил своим ушам. Он медленно поднял голову от ягодиц лежащего ничком Ихёна. Он больше не улыбался.

Когда по просьбе Ихёна Лю ездил один к Восточному морю, он объяснил отцу Ихёна: вероятно, до конца этого года его сын станет омегой.

Это был план, составленный вместе с Ихёном. Ради этого при каждой встрече они продолжали делать сцепку и «трансформацию».

Однако позже планы неожиданно изменились.

Они планировали вместе переехать на Бали, в Индонезию, как только Ихён покинет «The Hands». Но вышло так, что Ихён остался в «The Hands» дольше запланированного.

На данный момент трансформация Ихёна завершилась примерно на 80%. Обсудив это, они решили временно приостановить процесс. Оставшиеся 20% планировалось завершить уже после переезда на Бали. Это решение было принято, чтобы предотвратить полное пробуждение Ихёна в то время, когда они не живут вместе.

Поэтому, хотя в течение 40 дней они ласкали друг друга ежедневно, а проникающим сексом занимались 4-5 раз в неделю, Лю ни разу не делал сцепку. Не потому, что не хотел. Он сдерживался изо всех сил, до изнеможения.

Каждый раз он входил в Ихёна, зажимая основание своего члена тремя пальцами. Потому что, если бы он вошёл в «Алмазную пыль» глубоко и начал двигать бёдрами так, как ему хотелось, он бы ни за что не смог сдержаться.

Стоит только войти так — и сцепки с трансформацией не избежать. Контролировать трансформацию во время сцепки с Диди было невозможно, поэтому сцепка внутри тела Ихёна означала и сцепку, и завершение трансформации одновременно.

И вдруг он просит сцепку.

Лю выпрямился, приподнимаясь, и небрежно вытер лицо рукой.

«Не может быть. Наверное, просто ляпнул от возбуждения из-за феромонов. Вроде грязных словечек».

Он погладил ягодицы, которые даже в положении лёжа соблазнительно выдавались вверх, провёл рукой по стройному боку и чёткой линии позвоночника, поднимаясь выше. Помассировав гармонично развитые плечи, он мягко потянул его на себя. Ихён послушно перевернулся, следуя движению Лю.

— …

— …

Лицо перевернувшегося на спину Ихёна было явно пьяным от феромонов, но взгляд был сфокусирован и устремлён прямо на Лю.

Дополнительная история. Глава 28

<Дополнительная история. Глава 28>

Но он не мог просто сделать так, как тот просил. Лю взял полотенце, которое настолько пропиталось смазкой Ихёна, что даже поменяло цвет. Найдя еще сухое место, он с ухмылкой вытер смазку с лица.

— То, что мы спустили в ванной заранее, не помогло.

Он шутливо перевел тему.

Ихён лишь плотно сжал губы и смотрел на Лю снизу вверх. Выражение его лица было недовольным, обиженным, но Лю сделал вид, что не замечает этого. Он просто взял другое полотенце, которое валялось на простыне, смятое в беспорядке, и аккуратно расстелил его под ягодицами Ихёна.

— Так и будешь смотреть на меня с таким надутым видом?

Устраиваясь между ног Ихёна, Лю вскинул глаза и мельком взглянул на него. Затем он наклонился вперед и погладил любовника по острому подбородку.

— Улыбнись хоть разок своим красивым лицом. М?

— Что вы... Красивый... это же вы, Кун.

— Я из тех, кого даже в средней и старшей школе никогда не называли «милашкой».

Если Лю был классическим, эталонным красавцем с ярко выраженной мужской харизмой, то Ихён был современным красавцем, полным свежести, свойственной его возрасту.

Густые чёрные как смоль волосы, чёрные брови и ресницы, длинный и чёткий разрез глаз, пухлые, чётко очерченные губы, в которых читалось лёгкое упрямство, овальная, но не слишком мягкая, а скорее острая линия челюсти, длинные, стройные руки и ноги.

Двадцатипятилетний Ихён в глазах любого выглядел парнем, излучающим свежесть. Приятная внешность, простая одежда и застенчивость делали его ещё более привлекательным молодым человеком. По сравнению с их первой встречей он определённо возмужал.

Лю снова восхитился полностью обнажённым телом Ихёна. Поглаживая кончиками пальцев головокружительную прямую линию от подтянутой талии к узкому тазу, Лю протолкнул головку своего члена внутрь тела Ихёна.

— Ты правда... прекрасен.

— Ы-ы... Нг! Ха-ы.

Чувствуя, как тяжёлый и твёрдый член вонзается глубоко, Ихён задрожал под ним. Лю наклонился и плавно прижался пахом.

— Ха-а, ха-а, хак... фу-у... хут.

Ихён широко раскрыл глаза и задыхался. От огромного давления он вцепился в простыню и медленно изогнулся в пояснице. Он отчётливо чувствовал, как сжимается отверстие, которое пульсировало в такт дыханию и с каждым раскрытием заглатывало член Лю всё глубже.

Может быть, член Лю на самом деле толщиной с икру? Ощущение того, как кости таза с треском раздвигаются, было настолько ярким, что возникала именно такая мысль.

Казалось, он целиком заполняет всю нижнюю часть тела. Однако чувства, полностью парализованные феромонами, не ощущали боли, принимая огромный член альфы.

Как он, будучи бетой и не имея опыта, смог принять этот член до самого основания в их первый раз с Лю? Почему он, будучи сдержанным в сексуальном плане, с самого начала был так активен в постели с ним? Как так вышло, что после сцепки с альфой, которую бета ни за что не выдержал бы, у него не осталось ни единой разорванной раны?

Теперь он знал причину всего этого.

Потому что это был Диди. Он не вдыхал запах его духов, а буквально пил его феромоны.

Ш-ш-ух, медленно отступивший назад член — хлюп! — разом вонзился до самого конца.

— Ха-ы! Хг!

Ихён открыл рот и застонал. Ощущение того, как скопившаяся внутри смазка вытесняется наружу по мере того, как член заполняет нутро, было очень ярким.

Войдя до упора, Лю сделал три-четыре глубоких вдоха. Затем немного вытянул член и обхватил пальцами его основание. Хлюп, хлюп, хлюп. Поскольку прелюдия была долгой, он сразу же начал двигаться яростно.

— Ха-ы-ы... хы-г, г-глу, глу... глубоко...

Ихён задыхался от быстрых, толкающихся движений столба внутри и от сильной концентрации феромонов.

— Вот здесь, чувствуешь?

Рукой, которой он держал Ихёна за бок, Лю кончиками пальцев погладил низ живота Ихёна, ниже пупка. Очень бережно.

Сжимая край подушки, Ихён пытался поймать взгляд Лю. Истекая потом, Лю улыбался.

— Ы-нг... хы-г! Хак! А-ы, хы...

— Внутри растёт «треугольная зона» Ихёна.

Влажными глазами Ихён посмотрел вниз, туда, где гладила рука. Блестящий от предэякулята и смазки низ живота пульсировал.

— Позже... в самом далёком будущем... матка, где появится наш ребёнок.

Не то чтобы он не отреагировал, потому что не знал, что такое «треугольная зона». Лю просто объяснил ещё раз, попроще. И смущённо улыбнулся.

— Ха-ха... Конечно, это только если сам Ихён захочет.

— По-ы-чему, почему... в-вы... так говорите?

— ...

— Конечно, я тоже хочу.

В этот миг член Лю внутри живота резко увеличился. Движения бёдер, толкавшихся взад-вперёд, замедлились. Ихён накрыл своей ладонью руку Лю, лежащую на его животе.

— Я хочу увидеть.

— Нашего ребёнка?

Лю, чьё лицо было покрыто каплями пота, с трудом выдавил широкую улыбку.

— Снежок Ави.

— ...

Движения бёдер Лю полностью прекратились. Улыбка на потном лице исчезла без следа.

Не разрывая зрительного контакта с Лю, Ихён опустил правую руку вниз. Он сам начал трогать место соединения между ног, куда был вставлен член Лю. Каждый раз, когда он с силой потирал там, его обнажённые плечи медленно двигались вверх-вниз. Он выглядел как возбуждённый омега, мастурбирующий и потирающий себя снизу. Лю не мог оторвать глаз от «своего омеги».

Диди, носящий в своём животе «треугольную зону», в которой будет зачат их ребёнок, приказал:

— Сделайте меня здесь омегой.

— Мы же обещали. Продолжим, когда переедем на Бали.

— Сделайте это сейчас...

— Ты хочешь превратить меня в такого подонка?

— Какого такого?

— ...Который сходит с ума от твоих феромонов и насильно превращает тебя в омегу.

Ихён лишь молча смотрел на Лю снизу вверх. Лю уже собирался закончить разговор, считая, что Ихён с ним согласен: «Подумай сам, ты же не хочешь делать меня таким, верно?»

— А если да?

— ...Что?

Лю невольно нахмурился.

— Я сказал, что хочу сделать Ави таким, — произнося это, Ихён, казалось, ни капли не колебался.

Член Лю внутри Ихёна дернулся и запульсировал. Словно он хотел войти в сцепку прямо сейчас. Непонятно было, где бьется сердце — в груди или в члене. Очевидно было лишь одно: шокирующие слова Ихёна возбуждали инстинкты Лю.

Лю первым отвёл взгляд. Он потёр лицо ладонью и покачал головой.

— Не говори того, чего не сможешь вынести.

— Вы же знаете, Кун, я не тот человек, который говорит такие вещи просто под влиянием настроения.

— И ты знаешь, что нам нельзя этого делать.

Почувствовав, что сказал это слишком резко, Лю тут же пожалел. Он сжал руку Ихёна, лежащую поверх его собственной, наклонился и поцеловал тыльную сторону ладони.

— Если ты пройдёшь пробуждение один, там, где меня не будет, или если у тебя случится феромоновый шок... Я этого не вынесу, Ихён-а.

Низко опустив голову, Лю уткнулся губами в руку Ихёна.

— Вы же говорили, что всего 80%... что всё нормально. И Маркус так говорил.

— Могут быть исключения.

— Кун, посмотрите на меня.

— ...

Когда Лю с трудом поднял лицо, на нём читалось страдание. Ихён протянул к нему другую руку. С легким вздохом Лю наклонился ниже. Ихён обвил его шею обеими руками и крепко обнял. Так, чтобы их груди полностью соприкасались. Упрямая левая рука Лю всё ещё сжимала основание его члена.

Уткнувшись губами в ухо обнимающего его Лю, Ихён прошептал надломленным голосом:

— Я нынешний отличаюсь от меня прежнего. Я готов.

— Ихён-а...

— Поэтому измените меня.

Почему-то по коже Лю побежали мурашки. Сердце внезапно забилось сильнее, а глаза защипало.

Правая рука Ихёна скользнула вниз по боку Лю. Протиснувшись между их соприкасающимися животами, он мягко накрыл руку Лю, сжимающую основание члена. И начал разжимать пальцы один за другим.

— ...

Лю больше не останавливал Ихёна. Молча заведя правую руку за шею Ихёна, он обнял его за плечи.

Наконец, все пальцы были разжаты, и Ихён обнял широкую спину Лю.

Глубоко. Глубже, чем когда-либо. Без каких-либо оков, до самого конца. Лю вогнал свой член в тело Ихёна целиком.

— Ха-а-а-а... Ха-а... Хы-ы-хг.

Медленный выдох Ихёна мелко дрожал. Вместе с этим дыханием распространились феромоны. Лю повернул голову и поцеловал Ихёна, которого прижимал к себе, в щеку. И начал двигаться внутри Ихёна, не встречая больше никаких преград.

Дополнительная история. Глава 29

<Дополнительная история. Глава 29>

Это была даже не какая-то особенная поза. Они просто старались прижаться друг к другу как можно теснее, соединиться как можно сильнее. Нижняя часть тела, низ живота, грудь, их руки и ноги сплелись намертво. Так крепко, что никто не смог бы их расцепить. В этом тесном объятии в тусклом лунном свете двигались вперёд-назад лишь бёдра Лю, лежащего сверху.

Лю дал полную волю инстинктам альфы и Призрака. Он чувствовал себя свободным, словно жеребец, сбросивший узду и несущийся по лугам. Его не отвергали. Не отталкивали. В объятиях его единственной «Алмазной пыли» он наконец-то был понят и принят.

В какой-то момент пальцы Ихёна, обнимавшие спину Лю, побелели.

— Ха-ы, хг! Ку, Кун... приближается... сейчас, оно приближается...

Ощущение было такое, словно внутренности в животе раздуваются до предела.

Нет, раздувались не органы Ихёна. Это был член Лю, член альфы, который заполнял все пустоты внутри живота Ихёна, чтобы не пропустить ни капли семени.

Это была сцепка.

Ихён широко раскрыл глаза и рот, пытаясь вдохнуть. Он беспорядочно царапал широкую спину и плечи, которые накрывали и придавливали его. Ноги, обвивавшие талию Лю, яростно дёргались.

— Это... это... кх-ы, хг... кх...

Ту-дум, ту-дум, ту-дум. Бум, бум, бум.

Словно вибрация массажного пистолета, словно огромная колонка, воспроизводящая симфонию на максимальной громкости, — так дрожал внутри живота раздувшийся до предела член Лю. Смазка, скопившаяся между членом и внутренностями, доводила чувствительность до пика. Ихён задрал подбородок и хватал ртом воздух.

— Хо, хорошо... Кун, это хорошо. Я сейчас с ума сойду...

— Тебе нравится сцепка, Со Ихён?

— Нравится. Хо... хы... ы!

— Так сильно нравится?

— А-ы, ы-ынг! Хы-ынг! Ык!

В прямом смысле слова Ихён бился в конвульсиях. Он тёрся затылком о подушку, дёргал плечами и извивался в пояснице. Эти движения напрямую стимулировали член Лю, находящийся внутри живота Ихёна.

— Хы-ы... нг! Хы-г! Кон... про, продолжаю... кх, а-хык!

С каждой дрожью члена Лю оргазм накатывал волнами, один за другим. Вибрация от сцепки, казалось, сотрясала и переворачивала не только внутренности, но и сердце, мозг и душу.

— Живот... кажется, сейчас лопнет, ха-ык! Хыт!

Лю кончил. Мощное давление, словно удары по нежным внутренностям, казалось, вот-вот оплодотворит ещё не до конца сформированную «треугольную зону» Ихёна.

Наслаждение было в несколько раз сильнее, чем при сексе только через простату до начала омега-трансформации. Ихён стонал, словно человек, охваченный огнём, и в конце этого крика зарыдал. Лю усердно слизывал слёзы, мокрые дорожки на щеках Ихёна.

— Кун, Ку... Ку-хы-ы-хг.

Дрожа всем телом, Ихён искал Лю.

— Ох, Ихён-а. Ты как? Испугался, потому что сцепка была так давно?

Ик. Всхлипывая, Ихён сглотнул вязкую слюну. Он несколько раз моргнул мокрыми веками, пытаясь сфокусировать взгляд.

— Хы-ы, хн, хг... Я не хочу расставаться.

— Ихён-а?

— Я не хочу, чтобы Кун, кх-ы-хын, у-уезжал в Сеул.

Затем он обеими руками крепко обвил шею Лю.

— Не уезжайте. Останьтесь со мной.

Лю не мог поверить своим ушам. Ведь Ихён был человеком, который всегда сохранял спокойствие, ничего не просил и отлично справлялся со всем в одиночку. Он гордился таким надёжным возлюбленным, но всегда беспокоился, не слишком ли тот перенапрягается, ни на кого не опираясь.

Бывали редкие капризы, вроде просьбы поменяться мороженым, потому что шоколадное выглядело вкуснее клубничного. Но Лю никогда не мог представить, что Со Ихён будет вести себя так эмоционально перед лицом уже согласованных планов. Обычно именно Лю ныл и жаловался, что хочет побыть вместе подольше и не хочет возвращаться в Сеул.

Пусть он и пропитался феромонами, пусть потерял рассудок из-за сцепки, но чтобы Ихён так капризничал... Это было так трогательно и мило, что вместо счастья на сердце стало больно и грустно.

Крепко обняв Ихёна обеими руками, Лю беспрерывно целовал заплаканное лицо возлюбленного.

— Я не уеду, Ихён-а. Я же обещал тебе раньше: если ты скажешь мне не уезжать, я не уеду.

Как мне любить тебя ещё сильнее, как стать ещё ближе к тебе?

Если ты забеременеешь, если в твоём животе будет расти ребёнок, похожий на нас обоих, утолит ли это хоть немного мою тоску и тревогу? Смогу ли я почувствовать, что связан с тобой ещё крепче?

Он поддержал спину жалобно льнущего к нему Ихёна и приподнял его. Усадив к себе на бёдра и крепко обнимая, он покачивал его, словно баюкал ребёнка. Ихён, тесно прижавшись щекой к щеке Лю, всхлипнул и прошептал:

— Не уезжайте.

Всем телом, каждой клеточкой, всей душой, до дрожи. Он хотел крикнуть: «Выходи за меня замуж!»

***

Опустошив целую бутылку воды с помощью Лю, Ихён тут же без сил рухнул обратно. Ему было всё равно, что нижняя часть тела не прикрыта; казалось, у него буквально не осталось сил даже пальцем пошевелить. Глядя сверху вниз на его влажные глаза, бессмысленно устремлённые в потолок, Лю погладил его щеку тыльной стороной ладони.

— Красивым мужчинам везёт.

— ...О чём вы?

— Ты просто лежишь, измотанный четырёхчасовым сексом, а выглядишь так, будто погружён в меланхоличные размышления о жизни и искусстве.

Пф. У Ихёна вырвался слабый смешок. Даже это далось ему с трудом. Лю лёг рядом с ним на бок.

Положив сцепленные в замок руки на грудь, Ихён спросил с недоверием:

— Мы что, четыре часа этим занимались?

— Ага. Потому что некто очень настойчиво просил сцепку.

— ...

Похоже, осознав, что на это ему ответить нечего, Ихён на мгновение замолчал. Лю, подперев голову рукой, поправил волосы Ихёна, прилипшие ко лбу, зачёсывая их назад.

— У меня всё ещё есть ноги, правда?

— Что, чувствуешь себя Русалочкой?

— Там, внизу... кажется, всё в лохмотья.

Казалось, Ихён немного колебался, но, не найдя другого выражения, использовал слова более смелые, чем обычно.

— Если будешь такое говорить, я снова возбужусь, знаешь ли.

— Быть того не может...

Ихён поднял руки и закрыл ими лицо. Пару раз провёл ладонями по лицу и искоса глянул вниз. И действительно, член Лю всё ещё был в состоянии эрекции. Не полностью твёрдый, но и не совсем опавший. Выдаваясь из центра тела лежащего на боку Лю, он под собственной тяжестью изгибался дугой к матрасу.

В тот момент, когда Ихён увидел его форму, цвет и выступающие под кожей вены, его тело снова отреагировало. Низ невольно сжался, в горле пересохло, сердце забилось быстрее. Он сам не мог поверить в это бесконечное вожделение. «Нечего винить только Куна... я точно такой же.»

Но даже если чувства этого желали, физически это было уже невозможно. Ихён сделал вид, что ничего не заметил, поднял взгляд и посмотрел на лицо Лю, а не между его ног.

— Забыл сказать, когда мы были в галерее, звонила нуна.

— Ю Ни?

— Нет, Морэ-нуна.

— А.

— Сказала, что в Убуде, в том районе, который мы хотели, кажется, появится отличный вариант.

— Да?

Лю приподнял брови, обрадованный новостью.

— Там два здания. Переднее можно использовать под галерею, а внутреннее — как дом, нуна тоже с таким восторгом об этом говорила.

— Хочу поскорее посмотреть, что это за вариант.

— Я тоже.

Если они переедут на Бали, то смогут жить в одном доме и быть вместе постоянно. Они оба терпели отношения на расстоянии только ради этого. Хоть всё и задержалось немного по сравнению с планом, цель была уже совсем близко.

Но почему?

Они выдержали и более долгие, и более суровые времена, но сейчас Лю казалось, что оставшиеся несколько месяцев — это какая-то беспросветная вечность.

Потому что он познал радость жизни с Ихёном каждый день. Счастье смотреть на него без всяких секретов, смеяться, обнимать, целовать. Счастье засыпать, глядя на его лицо, и начинать день, глядя на него же.

Смотря на глубоко задумавшегося Ихёна, Лю провёл указательным пальцем по его чёткому профилю. Когда палец коснулся губ, Ихён перевёл взгляд на Лю.

— Вы сказали родителям, что мы переезжаем на Бали?

— Мм... ещё нет.

Ихён поправил подушку головой и повернулся к нему ещё больше.

— Но Кун всё равно должен первым связаться с ними, верно?

— Пожалуй.

Щекоча только губы Ихёна, Лю отвёл взгляд и неловко улыбнулся.

Родители Лю сурово отчитали сына за то, что он «изменил» Ихёна. И эта проблема между ними всё ещё оставалась нерешённой. Они не избегали встреч, если это было необходимо, но прежняя близость и теплота так и не восстановились.

Дополнительная история. Глава 30

<Дополнительная история. Глава 30>

— Может... мне стоит навестить их? — осторожно предложил Ихён.

Лю несколько раз покачал головой. Затем прижался щекой к груди Ихёна и обнял его за талию.

— Я не хочу, чтобы ты видел, как нам неловко друг с другом из-за этой проблемы.

— Будете вести себя как ребёнок?

Хоть в голосе и слышался укор, рука Ихёна, гладившая волосы прижавшегося к его груди Лю, была сама нежность.

Родители Лю питали слабость к Ихёну. Возможно, помимо чувства вины и долга перед партнёром, которого «изменил» их сын-Призрак, они ценили и саму натуру Со Ихёна, считая её прекрасной и драгоценной.

Особенно Суки Ким очень дорожила этой удивительной связью с Ихёном. Тот самый мальчик, которого она когда-то лично судила и кому вручила специальный приз, стал возлюбленным её сына. К тому же они были уникальной парой Призрака и Алмазной пыли. Она верила, что это не обычное совпадение.

Если бы они пошли вместе, отношения, вероятно, наладились бы быстрее. Ведь они никогда не смогли бы отнестись к Ихёну холодно. Но при мысли о том, как Ихён будет стараться развеять эту незримую неловкость... Лю не хотел взваливать это на него.

Поглаживая плоский живот Ихёна своей большой ладонью, Лю тихо произнёс:

— Я знаю, что они даже пошли на фиктивный развод ради меня, Призрака, и делали всё возможное, чтобы защитить меня. Возможно, они чувствуют, что то, что я... «изменил» тебя, перечеркнуло все их усилия.

— ...

— Я рассказал им всё: через что мы прошли, как снова решили любить друг друга. Но они всё равно не меняют своего мнения... Я просто не знал, что ещё можно сделать.

Ихён запустил пальцы в волосы Лю и мягко перебирал их.

— Скорее всего, они не сердятся, а просто в шоке. Может быть, им просто нужно немного времени.

— ...

— Но вы ведь постараетесь?

— ...

— Ради меня постараетесь, правда?

Лю поднял голову и посмотрел на Ихёна.

— Ты смотри. Ты и правда научился управлять мной.

— И вам это не нравится?

— Разве может не нравиться? Я бы хотел, чтобы ты обращался со мной ещё смелее.

Сев на кровати, Лю наклонился и коротко поцеловал Ихёна в губы. Ему хотелось пить ещё, но все бутылки с водой были пусты. Спустившись с кровати, Лю нашёл полотенце посуше и обернул его вокруг бёдер.

— Принесу ещё воды.

Взгляд Ихёна неотрывно следовал за ним, пока тот выходил из спальни. Даже сквозь обернутое вокруг бёдер полотенце, возбуждение Лю было очевидным, поэтому взгляд сам собой притягивался туда. Только эта часть топорщилась. Ихён знал, что потребуется ещё несколько минут, чтобы эрекция спала.

Когда Лю вернулся к кровати с новой бутылкой воды, Ихён уже взбил подушки и сидел, опираясь на них. Он принял протянутую воду. Хотя он только что осушил целую бутылку, сейчас он снова выпил половину залпом.

— Во сколько, вы говорили, самолёт послезавтра?

— Самолёт? Какой самолёт?

С треском сжав в руке полностью опустошённую пластиковую бутылку, Лю притворился, что понятия не имеет, о чём речь.

Завтра они должны были вместе вернуться в Париж, а на следующий день Лю должен был улететь в Сеул. Через месяц у них была запланирована совместная поездка на Бали на две недели. Целью путешествия был поиск жилья и предварительное заключение контракта. Но буквально только что, во время сцепки, Ихён сказал: «Не уезжайте».

— То, что я говорил раньше... вы же понимаете?

— Что именно?

— Я был сам не свой из-за феромонов. Так что не берите в голову.

— Хм... Значит, то, что ты плакал и говорил, что не хочешь расставаться — это всё из-за феромонов, так?

Ихён отвёл взгляд, нервно перебирая пальцами бутылку с водой.

— Ку... Кун, вы же сами знаете. Под воздействием феромонов становишься другим.

— Значит, потом, когда ты станешь Золотым, во время секса ты точно не будешь плакать или терять рассудок?

— Наверное.

Лю опёрся рукой о простыню, наклонился и заправил волосы Ихёна ему за ухо.

— Я в предвкушении. Секс с Со Ихёном без феромонов.

Секс без мощного дурманящего эффекта феромонов, основанный только на чувствах любви друг к другу и физическом наслаждении. Как у бет.

Ихён искоса взглянул на Лю. Тот, с самоуверенным выражением лица, говорящим: «Я смогу довести тебя до слёз и лишить рассудка даже без феромонов», вытянул губы и приблизился. Ихён оттолкнул его губы ладонью.

— Когда я стану Золотым, и если вы будете вести себя так же противно, я использую феромоны, чтобы вы и пошевелиться не могли.

Не получив поцелуя, Лю вместо этого обнял Ихёна за талию.

— Ты правда думаешь, что для меня это будет наказанием? Серьёзно?

— Я буду только выпускать феромоны, но не дам к себе прикоснуться.

— ...

— Почему вы замолчали? — с тревогой спросил Ихён.

Нахмурившись, Лю с серьёзным и глубокомысленным видом вздохнул.

— Если я предвкушаю даже это — значит, всё совсем запущено, да?

Тук. Ихён уткнулся лбом в плечо Лю. И беззвучно рассмеялся. Дрожь от его смеха передалась Лю.

Точно так же, как когда они были соединены в одно целое.

***

Прибыв на вокзал Базеля примерно за полчаса до отправления, они купили по стаканчику кофе в кафе внутри вокзала и направились на платформу.

Поскольку здесь пересекаются швейцарские железные дороги (SBB) и французские скоростные поезда (TGV), вокзал Базеля был довольно внушительных размеров. Перемещаясь по этому огромному вокзалу, Ихён всё время держал Лю за руку. Дело было в том, что на следующий день после «трансформации» зрачки Лю мутнели, а зрение резко падало.

Если двигаться осторожно, он вполне мог бы справиться и сам, но Лю молча держал Ихёна за руку и следовал за ним. Ему была приятна эта гиперопека со стороны Ихёна, которой обычно не дождёшься. К тому же, он и правда почти не различал надписи на табло с номерами платформ.

Сначала им нужно было доехать на TGV до Дижона. Только пересев там на другой поезд, они могли добраться до Лионского вокзала в Париже.

Придя на платформу, они поставили рюкзаки на скамейку и огляделись. Ряды платформ, крытые навесы и примыкающее здание вокзала создавали весьма живописную атмосферу.

— Нуна, можешь сейчас говорить?

Едва опустив рюкзак, Ихён уже звонил Ю Ни.

— Да, мы как раз ждём TGV... На Лионский вокзал прибудем только около трёх часов дня... Нет, нужно сделать одну пересадку. В Дижоне.

Видимо, из-за того, что они возвращались из путешествия, Пэк Ю Ни засыпала его вопросами по телефону. Лю беззвучно усмехнулся, и Ихён, встретившись с ним взглядом, тоже улыбнулся.

— Нуна, послушай. Насчёт сегодняшней вечеринки... Кажется, мы не сможем прийти.

Улучив момент, Ихён осторожно и с виноватыми нотками в голосе перешёл к делу.

Изначально они планировали присоединиться к нескольким коллегам из «The Hands», чтобы выпить вечером. Но с такими глазами идти на ужин было невозможно. Не мог же Лю всё время сидеть в солнечных очках.

Потягивая кофе, который оказался вкуснее, чем он ожидал, Лю невольно перевёл взгляд. На соседней скамейке поезда ждала семья из четырёх человек. Черты лиц расплывались, но пол и общий облик он мог различить вполне отчётливо.

Семья состояла из простой с виду супружеской пары, мальчика младшего школьного возраста и девочки, похожей на ученицу средней школы. Сквозь тёмные очки Лю внимательно наблюдал за ними, особенно за девочкой. Ему показалось, что она то и дело бросает взгляды на Ихёна.

Она делала вид, что разговаривает с сидящей рядом матерью, но всё её внимание было приковано к Ихёну. Лю чувствовал это интуитивно.

Вероятно, она думала, что отлично скрывает свой интерес. Как и большинство детей её возраста, которые ошибочно полагают, что они достаточно умны, чтобы провести взрослых. Но для Лю её взгляды были настолько очевидны, что это казалось даже милым.

Усмехнувшись про себя, Лю поднёс стаканчик с кофе к губам.

— Нет, всё не так! Если бы дело было в этом, я бы с самого начала не говорил, что мы придём... Не выдумывай ерунды.

Не замечая взглядов девочки, которая украдкой наблюдала за ним, Ихён покраснел до корней волос и поспешно оправдывался. Всё было ясно и так. Пэк Ю Ни наверняка снова дразнила его в духе: «Что? Лю завтра уезжает, поэтому ты захотел провести романтический вечер наедине?»

Дополнительная история. Глава 31

<Дополнительная история. Глава 31>

— Нет, дело не в этом, просто Кун плохо себя чувствует. Завтра ему ещё предстоит долгий перелёт, поэтому... Я, я не знаю. Он не заболел... просто путешествие было долгим, наверное, накопилась усталость...

Из-за того, что прошлой ночью он сам на этом настоял, у них случилась «сцепка» и «трансформация», от которых они воздерживались сорок дней, причём целых три раза. Поэтому глаза его парня побелели, как снежные шары, и они не могут прийти на встречу. Сказать такую правду Ихён не мог, поэтому отчаянно пытался выкрутиться. И всё это время внимание девочки было приковано к нему.

Чистое и аккуратное лицо Ихёна, стильная одежда, которая хоть и казалась простой, но отлично сидела благодаря его великолепной фигуре, изящные длинные пальцы, сжимающие телефон, и спокойный приятный голос, говорящий на таинственном иностранном языке. Вероятно, всё в Ихёне заставляло её сердце трепетать. Лю прекрасно мог представить, каким Ихён видится в её глазах.

«Ихён как раз в том стиле, который особенно популярен у девочек такого возраста».

Лю незаметно довольно улыбнулся. Гордость в нём перевешивала ревность. В этом застенчивом, но полном любопытства взгляде не было злобы. Конечно, если бы она попыталась активно сблизиться с Ихёном, разговор был бы другим.

— Кажется, пока мы не виделись, нуна стала ещё вреднее.

Закончив наконец разговор, Ихён выглядел утомлённым.

— Она не могла мучить тебя целых сорок дней. Когда вернёмся, тебе придётся несладко, готовься.

Ихён согласился с шутливым замечанием Лю. Однако, кивая и улыбаясь, Ихён скучал по ней. Лю это видел. Он понимал, что у Ихёна есть и другие дорогие ему люди, кроме него самого. К счастью, он стал достаточно зрелым, чтобы чувствовать по этому поводу облегчение и благодарность, а не ревность.

Поезд прибыл по расписанию. Выбросив пустые стаканчики, они сели в вагон.

Их места в первом классе находились на втором этаже, поэтому им пришлось подниматься по лестнице с пухлыми рюкзаками за плечами. Хоть они и собрали вещи максимально компактно, рюкзаки, рассчитанные на сорокадневное путешествие, лёгкими назвать было трудно.

Вагон первого класса был практически пуст. Там сидело всего четыре или пять пассажиров. Сняв рюкзаки и надёжно закрепив их на багажной полке, они достали только планшет. Затем они прошли вглубь вагона в поисках своих мест. Хотя в проходе не было никаких препятствий, шедший впереди Ихён нащупал руку Лю и двигался медленно.

С противоположной стороны в вагон как раз входила группа пассажиров. Это была семья той самой девочки. Заметив Ихёна, она снова обрадовалась. Хоть выражение её лица было трудно разглядеть в деталях, она по-прежнему то и дело поворачивала голову в их сторону.

— Кун, нам сюда.

Они уже собирались сесть, но Ихён вдруг замер и огляделся.

— Что такое? Ищешь туалет?

— Я быстро схожу. Кун, садитесь пока.

— Когда мы заходили, я заметил, что с этой стороны туалета нет. Сходи в ту сторону.

— Ничего, если я вас оставлю?

— А?

Уже собираясь уйти, Ихён с беспокойством посмотрел на Лю.

— Я не настолько ослеп. Ты же знаешь. Я посижу здесь и подожду, иди.

Из-за того, что они долго воздерживались от «сцепки» и «трансформации», такая гиперопека Ихёна ощущалась действительно как нечто давно забытое. Лю с удовольствием погладил Ихёна по щеке, успокаивая его.

Через плечо Ихёна он заметил ту самую девочку. Четырёхместные сиденья лицом друг к другу, которые выбрала её семья, находились совсем рядом с их местами. Расстояние было таким, что даже Лю мог приблизительно разглядеть выражение её лица. Сидя на месте, она продолжала смотреть на них снизу вверх.

— Ихён-а.

— А?

Лю окликнул Ихёна, который уже повернулся к выходу. Притянув обернувшегося Ихёна за талию, он коротко поцеловал его в губы. Глаза Ихёна округлились. Смущённо улыбнувшись, он рассмеялся.

— Это что вдруг?

— Просто. Захотелось поцеловаться.

Потому что Лю поцеловал его без всякой причины и в такой неожиданный момент, Ихён растерял всю свою боевитость? Он не стал оглядываться по сторонам и не стал упрекать Лю. Наоборот, он продолжал посмеиваться, словно говоря: «Ну ты даёшь». Лю тоже улыбнулся, перехватив руку Ихёна, которой тот легонько оттолкнул его в грудь.

Он держал удаляющуюся руку Ихёна до последнего, пока с сожалением не отпустил. Ихён вышел из вагона, покачивая головой, с лицом, полным смеха.

Девочка наблюдала за всем этим. Не похоже было, что факт наличия у Ихёна возлюбленного её разочаровал. Просто оттенок её любопытства слегка изменился.

Лю был уверен. После этого поцелуя и атмосферы, царившей между ними, Ихён стал для неё ещё более загадочной фигурой. Экзотический и привлекательный молодой человек, встреченный во время скучного осеннего путешествия на поезде с семьёй, его игривый и сладкий поцелуй с возлюбленным того же пола. Для неё эта сцена останется в памяти как яркая и прекрасная фотография. Возможно, даже более прекрасная, чем было на самом деле.

Глядя вслед уходящему Ихёну, Лю с чувством удовлетворения сел на место. Он откинул столик и открыл планшет.

По возвращении в Сеул его ждала накопившаяся работа. Также нужно было всерьёз начинать подготовку к переезду на Бали и созданию новой галереи и организации. Но все эти дела не были в тягость. Наоборот, он был полон энтузиазма как никогда. Ведь это была новая жизнь, которую он начнёт вместе с Ихёном, жизнь, которую он так долго ждал.

«Не уезжайте. Останьтесь со мной».

Выражение лица Лю, бегло просматривавшего рабочие письма от Квон Джу Хана, вдруг застыло. Пусть он и был опьянён феромонами, но прошлой ночью Ихён вёл себя совсем не как обычно. Может быть, он упускает какие-то важные перемены, происходящие в душе Ихёна?

Шурх.

В этот момент перед глазами Лю неожиданно возникло что-то розовое. Лю, погружённый в глубокие раздумья, рефлекторно поднял голову.

Рядом с сиденьем стоял смущённый Ихён. Взгляд Лю снова упал на розовый предмет.

Это был мармелад в форме мышки.

— Это... что?

Машинально принимая его, Лю неуверенно встал с места. Пропуская Ихёна к месту у окна, он всё ещё пребывал в недоумении.

— Я переживал, что из-за меня вы так и не попробовали.

— ...

— Увидел сейчас, что их продают в буфете.

Плюхнувшись на место у окна, Ихён смущённо потёр шею, стараясь не смотреть в сторону Лю. Он думал, что тот пошёл в туалет, но, похоже, за это время он успел сбегать в киоск на платформе.

Скрип, стук.

Поезд тронулся.

— Если не сможете съесть, оставьте. Я доем. Я, на самом деле, не привередлив.

— Ах... Со Ихён, серьёзно. Сколько раз ты заставишь меня влюбляться в тебя заново?

— Не преувеличивайте из-за одних мармеладок.

Покрасневшие уши Ихёна выглядели очаровательно. Лю обнял его за плечи и притянул к себе. Положив подбородок на плечо, которое он обнимал, и коснувшись губами уха, он невольно прошептал, словно вздыхая:

— Хочу забрать тебя и сбежать прямо сейчас.

— Зачем сбегать? За нами же никто не гонится.

Ихён усмехнулся в его объятиях.

— Просто. Не хочу отпускать тебя обратно в Париж.

— ...

Ихён на мгновение замолчал. Лю знал, что означает эта тишина. Будучи неразговорчивым, Ихён умел тонко выражать свои чувства даже через молчание. Смущённое молчание, протестующее молчание, отсутствующее молчание с пустой головой, глубоко задумчивое молчание и молчание, призванное удержать сложные эмоции внутри, чтобы они не вырвались наружу. Как сейчас.

Ихён тихо положил руку на спину Лю. И, медленно поглаживая широкую спину, сказал:

— Скоро мы поедем на Бали, давайте потерпим совсем немного.

— Да, верно.

— До конца этой зимы я закончу свои дела в Париже, а после этого... мы будем вместе так много, что успеем надоесть друг другу.

Лю отстранил Ихёна от себя и игриво стукнул его лбом о свой лоб.

— С последним не могу согласиться.

Со Ихён, который по-взрослому утешал Лю, сожалеющего о расставании, и говорил только правильные вещи. Без сомнения, он вернулся к своему обычному состоянию.

Именно поэтому Лю совершенно не мог предвидеть того, что произойдёт на следующий день после полудня.

Поезд начал медленно выезжать со станции.

Лю открыл пачку с мармеладом и, взяв за хвостик, вытащил одну мышку. Розово-белая мармеладная мышка оказалась такой же свежей и сладкой, как и её цвет.

— Мм, неплохо. Всё-таки... ни людей, ни мармелад нельзя судить по внешности.

Услышав серьёзную оценку Лю, Ихён покачал головой и рассмеялся, словно поражаясь ему.

За окном стремительно проносилась швейцарская осень. Пришло время возвращаться в Париж, к повседневной жизни.

Дополнительная история. Глава 32

<Дополнительная история. Глава 32>

Закончив все приготовления к отъезду в аэропорт, Лю встал у кухонной столешницы. Он хотел выпить с Ихёном по чашке кофе напоследок.

Аромат кофе разливался по студии, следуя за движениями его пальцев, вливающих горячую воду в дриппер с фильтром.

В его доме в Сеуле была установлена довольно серьёзная эспрессо-машина. Когда у него было настроение, он заваривал кофе по всем правилам, начиная с помола зёрен ручной кофемолкой. Однако в Париже он до сих пор не обзавёлся даже самой обычной капсульной кофемашиной и каждый раз готовил кофе вручную.

Он укладывал в дриппер бумажный фильтр, смачивал его водой, а затем засыпал мелко смолотые зёрна. Медленно вливая горячую воду из специального чайника, а не просто из электрического, он заваривал кофе. В таком капельном кофе было особое очарование, отличное от эспрессо.

Ему также нравилось то, что он мог сделать что-то для Ихёна от начала и до конца своими руками, не прибегая к помощи машин.

— Кун, мишка Ван Гога.

— А?

— Плюшевый мишка, которого мы купили в музее Ван Гога в Амстердаме.

— А, да.

— Вы его взяли? Джу Хан так просил об этом, он прямо умолял.

Влив очередную порцию воды в дриппер, Лю оглянулся через плечо. Ихён, одетый в джинсы и свитшот Лю, стоял посреди студии, уперев руки в бока. Ихён уже час вот так слонялся и нервничал. Это было совсем на него не похоже.

Лю намеренно ответил как можно спокойнее:

— Я уже убрал его в чемодан.

— Вы уверены? Может, мне открыть и проверить ещё раз?

— Ихён-а.

Ихён, который уже собирался подойти к чемодану Лю, оставленному у входа, чтобы сразу его забрать, остановился и обернулся. Лю поднял две кружки на уровень глаз.

— Кофе готов. Иди сядь.

— Но... Кун, вы же в прошлый раз забыли планшет.

— Это было всего один раз. И ты прислал мне его через FedEx, так что никаких проблем не возникло.

— Кстати, а планшет вы взяли? Вы же утром в него смотрели. — На этот раз Ихён попытался порыться в дорожной сумке Лю, стоявшей поверх чемодана.

— Со Ихён-сси.

Сев за стол первым, Лю посмотрел на часы на левом запястье. Через 15 минут должна была прибыть заказанная машина, чтобы отвезти его в аэропорт.

— Иди сюда и побудь со мной ещё немного.

Всё ещё с неохотой на лице, Ихён убрал руку с молнии сумки и подошёл к столу. Лю поставил кружку Ихёна не напротив, а рядом со своей. Это был знак сесть рядом. Ихён усмехнулся, обошёл стол и сел возле Лю.

Крепко ухватившись за сиденье стула, на котором сидел Ихён, Лю с грохотом подтянул его вплотную к себе. Затем он полностью развернулся к Ихёну. Осторожно убрав растрёпанную чёлку, он приложил ладонь к его лбу.

— Температура всё не спадает.

Ихён, обхвативший кружку обеими руками и наслаждавшийся теплом и ароматом, молча улыбнулся.

— Разве температура может спасть за десять минут?

Десять минут назад Лю так же остановил Ихёна, положил руку ему на лоб и сказал то же самое. И за десять минут до этого, и ещё за десять минут...

После того как вчера они пересели на поезд в Дижоне, у Ихёна появились лёгкие симптомы недомогания. На Лионском вокзале их уже ждала машина, чтобы отвезти в квартиру 601. Но Лю повёз Ихёна прямиком в клинику.

«Это просто лёгкая простуда».

Ихён не хотел ехать в больницу.

«Это могут быть симптомы, связанные с проявлением».

«Лучше бы поскорее домой, отдохнуть...»

«Мы же договаривались, что при малейшем отклонении сразу идём к врачу».

«Сегодня у главврача, наверное, неприёмный день».

«Мы платим за дорогой пакет услуг именно для того, чтобы нас принимали в таких случаях. Не беспокойся об этом».

Всю дорогу в машине Лю не находил себе места от тревоги. Он даже не мог спокойно откинуть голову на подголовник. Ихён, проспавший всю дорогу в поезде, снова уснул, прислонившись головой к окну, видимо, из-за жара. Пересев на среднее сиденье, Лю осторожно поддержал голову Ихёна и положил её себе на плечо. Он молился только о том, чтобы этот жар не был связан с проявлением, чтобы ничего плохого не случилось.

К счастью, лечащий врач диагностировал обычную простуду.

Только тогда Лю смог расслабить плечи, облегчённо выдохнуть и неловко улыбнуться.

«Со Ихён был прав. Прости, что потащил тебя сюда с температурой».

Так извинялся Лю на заднем сиденье машины по дороге в квартиру 601. Нащупав руку Лю, Ихён положил голову ему на плечо и сказал:

«Главное, что Кун успокоился».

В конце этой фразы, сказанной слабым, вялым голосом, он снова погрузился в сон.

Ночью температура немного поднялась, но к утру состояние стало заметно лучше, чем вчера. Это была субфебрильная температура, колеблющаяся между 37,5 и 38 градусами. И всё же Ихён пропустил утреннюю работу и остался с Лю. Для него было крайне необычно пропускать работу из-за такой температуры. Даже если они только что вернулись из сорокадневного путешествия.

— Хорошо, что тебе лучше, чем вчера.

— Это всего лишь небольшая температура. Люди засмеют вас за такую гиперопеку.

— Пусть смеются. Гиперопека — это факт.

На чистосердечное признание Лю Ихён усмехнулся, глядя внутрь своей кружки. С тех пор как он сел рядом, всё его внимание было сосредоточено на кружке. В отличие от Лю, который полностью повернулся к нему, Ихён ни разу не посмотрел в его сторону.

— Со Ихён, ты не посмотришь на меня?

— ...

— Я хочу увидеть твоё лицо хотя бы ещё разок перед уходом.

Только тогда Ихён, помедлив, повернул голову. Пусть ему и стало легче, лицо, измученное ночным жаром, всё ещё было красным. Лю осторожно провёл большим пальцем по раскрасневшейся от температуры щеке. Несмотря на беспокойство, глядя на его лицо, он не мог сдержать улыбку.

— Почему вы так улыбаетесь?

Похоже, эта улыбка пришлась возлюбленному не по душе.

— А как я улыбаюсь?

— Как будто у вас на уме что-то пошлое.

— Верно. Я подумал о чём-то таком.

— Глядя на меня в таком состоянии, вам приходят в голову подобные мысли?

Тон Ихёна выражал недоверие. Лю наклонился к нему ближе, прижимая ладонь к его щеке.

— У тебя покраснели глаза и кончик носа... ты выглядишь точно так же, как после того, как я тебя хорошенько помучил.

— ...

Взгляд Ихёна дрогнул от такой близости. Плотно сжатые губы явно выдавали смущение. Лю намеренно приблизил своё лицо вплотную к лицу Ихёна.

— И что не так с твоим видом?

— Я выгляжу неопрятно.

— Ты более вялый и расслабленный, чем обычно, так что выглядишь только сексуальнее, разве нет?

— Кун, вы неисправимы.

Рассмеявшись, Ихён оттолкнул Лю в грудь. Лю тихо хохотнул и потянул Ихёна за руку.

— Ты даже гнусавишь до смерти мило.

И безболезненно прикусил кончик его пальца.

— Чей же это парень такой, что даже когда болеет, остаётся милым, любимым и вызывает такой переполох? А?

— Это потому, что Кун меня любит.

Тихонько высвободив руку и обхватив ею кружку, Ихён проговорил это тихо, словно бормоча себе под нос. Будто ему было неловко признавать любовь Лю вслух.

Лишившись руки Ихёна, Лю поставил локти на стол и подпёр подбородок. Склонив голову набок, он смотрел на то, как Ихён пьёт кофе.

— Хорошо, что ты это знаешь.

— ...

— Что я люблю тебя так сильно.

Ихён на мгновение усмехнулся, поражаясь ему, но вскоре посмотрел на Лю с тёплым и серьёзным выражением лица.

— Как я могу не знать?

И добавил:

— Вы каждый день, каждое мгновение всем телом показываете мне это.

— ...

— Каким бы бесчувственным чурбаном я ни был, я не мог этого не заметить.

Лю уткнулся лбом в плечо Ихёна. Затем, касаясь губами, он провёл по линии шеи вверх, к уху. Он почувствовал, как напряглись плечи Ихёна. Это было сексуальное напряжение.

Потеревшись кончиком носа об ушную раковину, источавшую знакомый и родной запах, он легонько прикусил мягкую мочку уха губами.

— Ха...

С губ Ихёна сорвался сладкий вздох. Мелькнули дрожащие ресницы.

— Это из-за болезни? Твой запах сильнее, чем обычно.

— От меня плохо пахнет?

Он с беспокойством посмотрел на Лю. Когда он повернул голову, они оказались так близко, что кончик носа Ихёна коснулся щеки Лю. Глядя на губы Ихёна, Лю накрыл ладонью его затылок.

— Дурачок. Это не просто запах, это аромат.

И тут же, наклонив голову, накрыл его губы своими. Он мягко прижимался к губам, пропитанным ароматом кофе, слегка потираясь о них и наслаждаясь их мягкостью.

Чмок... чмок... С этими сладкими, щекочущими звуками он то захватывал его губы, то отпускал.

Затем язык Лю скользнул меж губ Ихёна. Проникнув сквозь пересохшие от жара губы, он ощутил, что внутри всё было горячим, словно плавилось.

Дополнительная история. Глава 33

<Дополнительная история. Глава 33>

— М-м...

Лю настолько увлёкся поцелуем, что на мгновение забыл о том, что Ихён болен. Этот алый мир, наполненный жаром, более сильным, чем обычно, был настолько упоителен, что ему не хотелось его покидать. Он настойчиво преследовал отступающий язык Ихёна и проталкивал кончик своего языка под него.

Не упустив момента, когда язык Ихёна неизбежно оказался поверх его собственного, он втянул его в свой рот.

— Х-х, м-м... х-х...

Простонал Ихён из глубины горла, словно умоляя, пока его язык втягивали.

С силой, равной страсти, которую он испытывал к Ихёну в этот момент, Лю крепко схватил его за плечи и притянул к себе. Он сжал их так сильно, что ногти побелели, а вены на тыльной стороне ладони под часами вздулись синевой. Он сжимал горячий язык Ихёна между своим языком и нёбом, ласкал его, а в конце засосал так сильно, что тот онемел. Это был слишком глубокий поцелуй для того, кто болен.

— Ха... ха... хх...

Когда дыхание Ихёна стало прерывистым, Лю ослабил давление на его язык. Но даже тогда он продолжал удерживать его в объятиях и покрывать лёгкими поцелуями, наблюдая за ним. Пока его тяжёлое, со свистом вырывающееся дыхание полностью не успокоилось.

Прижавшись своим лбом к его лбу, он сказал с ноткой вины в голосе:

— Я немного переборщил, да?

— Немного?

— А что? Испугался, что феромоны просочатся?

Ихён не смог ответить.

Его губы, до этого сухие, теперь влажно блестели из-за глубокого поцелуя, которым они только что обменялись. Прижав тыльную сторону ладони к губам, Ихён с упрёком посмотрел на Лю.

Лю тоже был на грани. Ему хотелось намеренно выпустить феромоны, чтобы возбудить Ихёна, но ситуация не позволяла зайти так далеко. Если он продолжит дразнить его и остановится на полпути, то в этот раз Ихён точно его возненавидит.

Искоса поглядывая на Ихёна, пьющего кофе, Лю тоже поднёс кружку к губам.

— Прости. Я просто не могу сдержаться, когда ты в моей одежде.

— Разве это не странный фетиш?

— Фетиш? Давай назовём это любовью.

— И в чём тут любовь?

— Мне нравится, что ты носишь мою одежду, нравится, что живёшь здесь в моё отсутствие, нравится, что без стеснения пользуешься моими вещами.

— ...

— Твоё, моё... Кажется, будто эти границы стираются.

Ихён посмотрел на Лю с трогательным выражением лица. Он выглядел так, словно жалел о том, что легкомысленно упрекнул его в странном фетише. Лю поставил кружку, низко наклонил голову и прошептал ему на ухо:

— Как тогда, когда мы занимаемся сексом.

Дз-з-з. В этот момент телефон Лю, лежавший на другом краю стола, коротко завибрировал. Лю вытянул руку, почти ложась на стол, и взял телефон. Это было сообщение от водителя, извещающее о прибытии. Упустив момент, чтобы упрекнуть Лю, Ихён просто молча наблюдал за ним.

— Пора вставать, — с сожалением в голосе произнёс Лю и поднялся со стула.

Ихён внезапно крепко схватил его за одежду. Это было нехарактерное для него поспешное движение.

— ...

Когда Лю посмотрел на него сверху вниз, сам Ихён выглядел растерянным, словно удивившись собственному поступку. Отпустив руку, он помедлил и встал с места.

— Я провожу вас.

— Ты плохо себя чувствуешь, может, просто проводишь меня у входа?

— Я же говорю, не всё так плохо. Просто небольшая вялость.

Накинув лёгкую верхнюю одежду поверх свитшота, Ихён взял ключи и вышел следом.

В лифте, спускавшемся на нулевой этаж, Лю крепко обнимал Ихёна за плечи. Как это всегда бывало при расставании, Ихён, в отличие от своего обычного поведения, обвил руками талию Лю, не скупясь на выражение чувств.

— Беспокоюсь, что ты остаёшься один, когда болен.

— Вы же меня знаете. Я отлично справляюсь сам.

— Это верно. За нашего Со Ихёна не стоит волноваться. Я прекрасно знаю, что волноваться не о чем... Но всё равно переживаю.

— Если мне станет хоть немного хуже, я сразу попрошу нуну приехать. Хорошо?

Это был ответ в стиле Со Ихёна. Только тогда Лю успокоился и улыбнулся.

Парижский полдень на стыке поздней осени и ранней зимы был довольно прохладным. Холод ещё не заставлял съёживаться, но Лю беспокоился о здоровье Ихёна.

Пока водитель грузил чемодан в багажник, они прощались. Лю плотнее запахнул верхнюю одежду Ихёна и погладил его лицо обеими руками.

— Не перенапрягайся, ладно?

Он коротко поцеловал его в губы, когда тот кивнул, и крепко прижал к себе. Слова «я не хочу расставаться» вертелись на языке, но он проглотил их, зная, что это лишь усложнит всё для возлюбленного в его объятиях.

— Мы увидимся через три недели. Я давно не видел Морэ и Со Ихана, буду рад встрече с ними. Жду этого с нетерпением.

Кивок.

— Три недели пролетят быстро.

Кивок.

Непонятно было, говорил ли он это, чтобы утешить Ихёна, или пытался убедить самого себя. Скоро они смогут проводить вместе уйму времени, но это расставание давалось особенно тяжело. Ведь они провели сорок дней, не разлучаясь ни на миг. Выпустить Ихёна из объятий было непросто. Даже парижане, обычно мало интересующиеся посторонними, проходя мимо, поглядывали на них. Настолько долгим было это объятие.

— Мистер, нам пора выезжать.

Водитель, который уже погрузил весь багаж и ждал, осторожно поторопил их. Хотя Лю и ослабил хватку, убрать руки с тела Ихёна он так и не смог.

— Иди скорее в дом.

И в этот раз Ихён ответил лишь кивком.

Указав пальцем наверх, в сторону квартиры 601, Лю пошутил:

— Позвони, когда доберёшься до дома, а то я буду волноваться.

К счастью, Ихён улыбнулся.

Водитель подошёл и открыл заднюю дверь. Это было похоже на немое давление: мол, заканчивайте и садитесь скорее. Лю сел в машину, не отпуская руку Ихёна. В тот момент, когда их пальцы, державшиеся друг за друга до последнего, разомкнулись, Лю почувствовал, словно у него оборвалось сердце.

Хлоп. Безжалостный водитель закрыл дверь, разделив их. Лю опустил тонированное окно.

— Иди скорей домой. Ты бледный.

Сунув руки в карманы пальто, Ихён кивнул с выражением лица, которое нельзя было назвать ни плачущим, ни улыбающимся. Лицо Лю, который изо всех сил старался улыбнуться ему в ответ, было точно таким же.

— Можем ехать?

Лю неохотно кивнул водителю, задавшему вопрос натянутым голосом.

Стараясь улыбаться как можно лучезарнее, он помахал рукой. Ихён тоже вынул одну руку из кармана и помахал в ответ.

В боковом зеркале фигура Ихёна становилась всё меньше. Лю не мог отвести от неё взгляд. Ихён тоже стоял, глядя им вслед, не в силах сдвинуться с места.

— Это просто пытка.

Пробормотал Лю, с силой потирая лицо ладонью. Он сам не заметил, как начал качать головой. Но даже при этом он не отрывал глаз от зеркала заднего вида.

Лимузин отъехал от дома примерно на квартал. Лю, пристально смотревший в зеркало, нахмурился и подался вперёд. В зеркале Ихён медленно переставлял ноги.

А затем, ускорившись, побежал вслед за машиной.

Это не был спринт изо всех сил. Он бежал неуклюже, словно в оцепенении, как человек, у которого что-то отняли и который не знает, что ещё ему делать, но этой скорости явно не хватало, чтобы догнать машину. Ихён походил на маленького ребёнка, потерявшего родителей в незнакомом месте и не знающего, что делать.

— Машину... Остановите машину!

В панике закричал Лю, колотя по переднему сиденью.

Как только машина остановилась, он выскочил наружу. Он даже не подумал закрыть за собой дверь. Он со всех ног помчался обратно по той дороге, по которой они только что проехали, навстречу Ихёну. Впервые с тех пор, как он стал взрослым, он так бежал не на беговой дорожке.

Приближающееся лицо Ихёна казалось заплаканным. Лю, почти обезумев, прибавил скорость так, что подошвы горели. Оказавшись на расстоянии вытянутой руки, он тут же прижал Ихёна к себе. Хнык, всхлип... Ихён рыдал. Лю, тяжело дыша, снова и снова перехватывал его поудобнее, прижимая к себе.

— Всё хорошо, Ихён-а. Всё хорошо...

Почему он плачет, почему побежал за ним? Почему сделал то, чего никогда раньше не делал? Лю ни о чём не спрашивал. Он просто крепко сжимал Ихёна в объятиях, уткнувшись губами ему в висок, и старался успокоить его своим телом, запахом и голосом.

— Нельзя... побыть ещё немного... а потом уехать?

Дрожащий голос с трудом пробивался сквозь рыдания.

Лю крепко зажмурился.

— Завтра... нет, хотя бы следующим рейсом... пожалуйста.

— Ихён-а.

Руки Ихёна судорожно сжали спину Лю.

— Не уезжайте... Мне страшно.

Он не мог поверить, что снова заставил Ихёна произнести эти слова.

Дополнительная история. Глава 34

<Дополнительная история. Глава 34>

Лю сидел на краю кровати, глядя на лицо Ихёна. Спящий Ихён выглядел безмятежно. Однако ни на сердце у Лю, наблюдающего за ним, ни на его лице не было и следа спокойствия. Иначе и быть не могло.

Отправив водителя, они вместе поднялись в квартиру 601.

Ихён не хотел отходить от Лю ни на шаг. Более того, уткнувшись лбом в плечо Лю, он отказывался даже поднимать голову. Лю пришлось не разжимать объятий, даже пока он занимался отменой билета на самолёт.

Он думал, что знает человека по имени Со Ихён достаточно хорошо. По крайней мере, Лю знал его лучше, чем кто-либо в этом мире. Ведь он никогда не интересовался другими людьми настолько сильно.

Тот Ихён, которого знал Лю до сих пор, никогда бы так не поступил. Но это случилось.

Обычно, когда приходило время расставаться после короткой встречи, Ихён, хоть и с сожалением, никогда не просил его остаться. Не потому, что ему было всё равно. Лю знал, что разлука причиняет Ихёну такую же боль, как и ему самому.

Однако Ихён хотел любви, которая не тонет в эмоциях и импульсивных порывах, а строится на твёрдом доверии и совместном росте. И раз этого хотел Ихён, этого хотел и Лю. Поэтому они терпели.

И такой Ихён удержал Лю. Причём таким душераздирающим способом.

Это не было ни легко брошенным словом, ни сентиментальным капризом.

Дав Ихёну ещё одну таблетку жаропонижающего, Лю переодел его в пижаму и лёг в постель вместе с ним. Ихён старался не закрывать глаза, словно боялся, что Лю исчезнет, пока он спит.

«Я же отменил все билеты. И следующий рейс не бронировал. Я буду здесь, пока тебе не станет лучше».

Лю несколько раз успокаивал его этими словами. Несмотря на попытки держаться, Ихён уснул меньше чем через десять минут. Видимо, сказывалось физическое и психологическое истощение.

Даже если потом Ихён скажет, что всё в порядке, что ему просто стало грустно и он поддался минутному порыву, что теперь он в норме и Лю может ехать — даже если он скажет всё это, Лю теперь не собирался его покидать.

Пока он обнимал и успокаивал Ихёна посреди улицы, в памяти Лю всплыла сцена из прошлого.

Дождливая летняя ночь.

То время, когда они вернулись после первой близости в Гонконге и уже начали осознавать свои чувства друг к другу.

На корпоративном ужине «Фантома» Лю думал только об Ихёне, который не смог прийти и которого там не было. Он не слышал, о чём говорили другие.

Бета, который безжалостно разрушил его защитные барьеры, которые не мог пошатнуть ни один Золотой омега. Феромоны, обладающие почти насильственной разрушительной силой, из-за которых он не мог контролировать ни сцепку, ни трансформацию. Первый опыт полной беспомощности перед чужими феромонами...

Когда от этого самого Со Ихёна раздался звонок, Лю пришлось сделать вид, что он просто потирает рот, чтобы скрыть улыбку. «Хоть он и не смог прийти на ужин, может быть, он тоже не может перестать думать обо мне и поэтому позвонил?» Кажется, тогда у него была именно такая надежда.

[Извините... за поздний звонок.]

Однако голос в трубке дрожал, словно от страха. Лю невольно оторвал спину от спинки стула.

[Мне в голову... пришёл только директор...]

[Где вы сейчас?]

Задавая этот вопрос, Лю уже выбегал с корпоративного ужина.

[Здесь... сейчас я у дома директора. Перед домом.]

Когда он обнаружил Ихёна, дрожащего под дождём у ворот, Лю всё понял. Он сам отворачивался от этого, но его подсознание знало. Знало, что он полюбит этого человека. А может быть, эта любовь уже началась.

Он практически выпрыгнул из машины, набросил свой пиджак на плечи Ихёна и молча притянул его к себе. В то время Лю тоже ничего не спрашивал. И тогда, и сейчас спокойствие Ихёна было важнее его собственных тревог или любопытства.

[Я буду... я буду снова рисовать.]

Прижимая к себе Ихёна, который повторял эти слова и просил о помощи, Лю знал, что не откажет этому человеку, о какой бы помощи тот ни попросил.

У него было предчувствие, что он полюбит этого человека. Причём полюбит отчаянно, поставив на кон всё, до последней монеты.

Та ночь всплыла в памяти сама собой. Нынешний Ихён, как и тогда, был не в обычном состоянии.

Было ли это явление вызвано нерегулярностью гормонов в процессе проявления? Вполне возможно. Лю несколько раз прокручивал в голове поведение Ихёна, которое так сильно отличалось от обычного. Это напоминало инстинкт «привязанности», который альфа испытывает к своему омеге, с которым долго обменивался феромонами, или симптомы тревоги, которые проявляет беременная омега при разлуке со своим альфой.

Беременность? Нет, этого точно не может быть.

Пусть Ихён и «Алмазная пыль», и непредсказуемый особый случай, беременность невозможна до полного превращения в омегу. Да и во время вчерашнего осмотра в клинике ничего такого не сказали.

Но, будь то из-за гормонов или психологических проблем, факт оставался фактом: Ихён дошёл до такого состояния. И это причиняло боль сердцу Лю.

Образ Ихёна, бегущего неуклюже, словно потеряв рассудок, не выходил у него из головы.

Он хотел сделать его счастливым.

Не потому, что он дерзко полагал, будто Ихён — зависимый человек, который не может быть счастлив без его помощи.

В жизни существует много видов счастья.

Счастье от личных достижений, счастье с семьёй, счастье через дружбу, счастье, которое дарят путешествия или особый опыт, повседневное счастье от чашки вкусного кофе или пейзажа на прогулке. И счастье строить особые отношения с кем-то, растить любовь и делить жизнь — тоже одно из них.

И именно ради этого счастья он был готов сделать всё, что угодно, чтобы Ихён ни в чём не нуждался.

И глядя на Ихёна сверху вниз, Лю подумал, что, возможно, в данный момент он потерпел в этом неудачу.

То, как Ихён всё утро бродил по студии, беспокоясь, правильно ли Лю собрал вещи.

То, что он в виде исключения пропустил утреннюю работу и остался с Лю.

Даже рука Ихёна, невольно схватившая Лю, когда тот собирался встать.

Все эти нехарактерные для него поступки были сигналами, которые посылал Ихён... Нет, возможно, всё началось гораздо раньше.

В последнюю ночь их путешествия в Базель, Швейцария.

«Не уезжайте. Останьтесь со мной».

Во время сцепки Ихён уже говорил эти слова.

Меж бровей Лю, смотрящего на лицо Ихёна, пролегла глубокая складка. Он привычным жестом погладил безымянный палец левой руки. Лю сделал «половинчатое» предложение с кольцом на этом пальце, сказав, что будет ждать сколько угодно и они поженятся, когда Ихён сам этого захочет. Поэтому он ждал. Он считал, что это способ дать Ихёну свободу и одновременно доказать свою любовь.

Эта мысль была ошибочной.

По крайней мере, сейчас она стала таковой.

Встав с кровати, Лю взял телефон со стола и подошёл к окну. Он встал так, чтобы, просто повернув голову, можно было сразу проверить состояние Ихёна. Не колеблясь, он тут же нашёл нужный номер в контактах и позвонил.

Это была «Мать».

— ...Это я.

Начало было несколько сухим и неловким. Реакция Суки Ким не сильно отличалась.

Поскольку он регулярно связывался с ними для формального приветствия, родители Лю знали об этом путешествии. Она спросила, как прошла поездка. Это был дежурный вопрос.

— Путешествие прошло хорошо. Вчера мы вернулись в Париж.

[Как Ихён? Здоров?]

— Да, никаких проблем. Он исправно принимает подавители и здоров.

На самом деле он был не в лучшем состоянии, но сейчас было не время вдаваться в подробности.

[Он отличается от тех, у кого проявление проходит естественным путём. Нужно всегда уделять этому особое внимание. Не знаю, не стало ли это путешествие слишком большой нагрузкой для Ихёна.]

— Я бы ни за что не подверг Ихёна опасности.

Резко огрызнувшись, сам того не желая, Лю тут же приложил руку ко лбу и покачал головой. Ихён сейчас был нездоров, и мысль о том, что сам Лю подверг его опасности, возможно, была верной.

— Извините. Я не это хотел сказать...

С глубоким вздохом Лю опустил взгляд.

За окном расстилался тот же пейзаж, на который он смотрел, стоя у этого самого окна в день, когда пришёл смотреть дом с агентом. Супермаркет через дорогу был всё там же. Он вспомнил двух мужчин, которые тогда вышли оттуда вместе. Пара, где один нёс ребёнка в слинге, а другой — сумку с продуктами на плече.

В то время они казались Лю символом ослепительного счастья. Людьми, наслаждающимися упущенным счастьем, которое он, казалось, никогда не сможет обрести.

Но сейчас Ихён спал в кровати в этом доме.

Дополнительная история. Глава 35

<Дополнительная история. Глава 35>

[Я тоже не это имела в виду. Хорошо, если вы оба здоровы. Спасибо за звонок.]

Суки Ким, посчитав, что это обычный формальный звонок вежливости, уже собиралась положить трубку. Но у Лю ещё было дело к ней.

— Я погорячился. Извините. Но я звоню не просто так, у меня есть к вам важный разговор.

[...]

— Ожерелье, которое отец подарил вам на двадцатую годовщину свадьбы... оно ведь ещё у вас?

[Разумеется. Но почему ты вдруг спрашиваешь об этом ожерелье?...]

— Вы не могли бы отдать его мне... нет, Ихёну?

На момент двадцатой годовщины родители Лю были официально разведены. Однако это был лишь фиктивный развод, и их любовь оставалась непоколебимой. Чтобы отметить эту любовь, отец Лю подарил Суки Ким особенный бриллиант.

С тех пор как Лю принял твёрдое решение, он не мог думать ни о чём другом, кроме этого бриллианта.

[Лау Вей Кун, неужели ты...]

Голос Суки Ким зазвучал взволнованно, что случалось редко. В нём слышались слабые нотки восторга и возбуждения.

Лю повернул голову и посмотрел на Ихёна, утопающего в постели. Белоснежное одеяло едва заметно вздымалось и опускалось в такт дыханию Ихёна. Взгляд Лю надолго задержался на этом спокойном движении.

Он лишь ждал позволения Ихёна, но в душе Лю эти слова были готовы уже давно. Поэтому причин для колебаний не было.

— Да. Я собираюсь сделать ему предложение.

***

Воскресенье, 7 апреля. Сеул.

Максимальная температура днём — 23 градуса, выше средней нормы. Влажность 42%. Вероятность осадков 0%.

Погода была идеальной для мероприятия на открытом воздухе.

Сегодня сад «Фантома» выглядел иначе, чем обычно. Прежде всего, повсюду были расставлены комплекты мягких уличных диванов и зонты, отбрасывающие широкую тень, а на длинных столах были приготовлены чай, шампанское, красивые сладости и лёгкие закуски.

И множество цветов, наполняющих всё вокруг ароматом, пышно украшали сад. Кустовые розы нежно-розового оттенка, лаванда, ранункулюсы, эвкалипт. Те самые цветы, которые Лю выбрал, когда делал предложение Ихёну в парижском отеле «Ритц».

Сезон сейчас или нет — это не имело значения. Лю особо подчеркнул свадебному организатору: украсьте всё именно этими цветами, не жалея их, невзирая на расходы.

После обеда стали подтягиваться гости, радушно приветствуя друг друга. Расположившись небольшими группами на диванах, расставленных тут и там, они весело проводили время, предаваясь воспоминаниям о сегодняшних виновниках торжества.

Все они были гостями, приглашёнными на свадьбу Со Ихёна и Лю Ви Куна.

Приглашённых было всего около двадцати человек.

Хавьер, свадебный организатор, занимавшийся их торжеством, несколько раз подчёркивал, что среди всех «маленьких свадеб», которые он проводил, эта — поистине «самая маленькая». При этом он каждый раз добавлял: «Хотя расходы отнюдь не маленькие».

Главные герои не хотели превращать свадьбу в светское мероприятие. Они хотели пожениться в окружении людей, которые искренне за них рады и которые их по-настоящему любят. Как только они определились с этим, составить список гостей стало очень просто.

Отец Ихёна, его дядя и тётя, а также родители Лю, разумеется, были приглашены в первую очередь. Маркус и Элен, которые были для Лю как семья, их сын Джонас, росший с Лю как брат в подростковом возрасте, и невеста Джонаса. Бен и Джун, самые близкие коллеги Ихёна из «The Hands», с которыми он делил радости и горести. Пэк Ю Ни и Мишель. Супруги Им Морэ и Со Ихён с Бали. Кроме того, конечно, были управляющая Хан, Чхве Ину, Шушу и Квон Джу Хан.

Большинству гостей пришлось специально приехать в Сеул ради этой свадьбы. Гонконг, Бостон, Париж, Бали... Менее двадцати гостей проживали в разных городах, и Лю с Ихёном организовали для них авиабилеты и проживание.

Они забронировали несколько номеров в отеле в районе Кванхвамун, недалеко от «Фантома», и устроили совместный ужин, чтобы гости могли пообщаться друг с другом. Для семьи Маркуса и коллег из «The Hands», которые впервые посетили Корею, была подготовлена экскурсионная программа. За это время гости смогли естественным образом сблизиться.

Дяде и тёте Ихёна было трудно выкроить несколько дней из-за работы. Они прибыли в Сеул вчера днём, накануне свадьбы. Однако благодаря вчерашней свадебной репетиции сегодня они уже чувствовали себя комфортно в компании других гостей. Родители Лю особенно заботливо опекали их.

Даже сейчас, пока молодёжь немного шумно веселилась, эти четверо увлечённо беседовали в тихом, прохладном тенистом уголке сада. Разговор вёл в основном Уильям, отец Лю. Будучи энергичным и весёлым человеком, душой компании, он заставлял собравшихся постоянно смеяться, используя разнообразную мимику и жесты. Благодаря этому Ихён мог не беспокоиться за них, пока уделял внимание другим гостям.

После того как Лю и Ихён пообещали друг другу пожениться и объявили об этом близким.

Родители Лю посетили Корею, чтобы познакомиться со старшими родственниками Ихёна. Ихён, находившийся тогда в Париже, тоже временно вернулся на родину ради знакомства семей и вместе с Лю первым делом отправился на восточное побережье, приготовив различные подарки.

В то время дядя и тётя сильно волновались ещё до знакомства.

«Семья такая важная, что аж челюсть сводит... Соседи узнали о них раньше нас и такой шум подняли...»

«Одежду-то мы наденем ту, что ты купил, Ихён... Но как вести себя с такими богатыми людьми? Боюсь, как бы из-за нас ты не впал в немилость у сватов».

Ихён спокойно старался их успокоить.

«Дядя, тётя, вы ведь тоже вежливые люди. Просто ведите себя как обычно».

«Сможем ли мы, необразованные люди, вообще найти с ними общий язык...»

«Они не из тех, кто судит людей по таким критериям. Вы поймёте это, когда встретитесь с ними».

Вместо дорогого ресторана с отдельными залами, местом для знакомства стал дом Лю в Сеуле. Это было сделано для того, чтобы встреча прошла в более непринуждённой обстановке, и это сработало.

Родители Лю тоже сильно нервничали. Заметив, что и они ничем не отличаются, дядя и тётя Ихёна, казалось, немного успокоились.

По ходу ужина скованная атмосфера постепенно рассеялась. Вопреки опасениям, разговор лился непрерывно. Судя по уровню корейского языка Лю, можно было догадаться, что и его отец, Уильям, свободно говорит по-корейски, так что проблем с общением не возникло. К тому же Уильям и Суки Ким проявили интерес к рыболовному промыслу сватов и природе восточного побережья, направив беседу в это русло.

Прошлой зимой, в межсезонье для рыбалки, родители Лю даже пригласили родственников Ихёна в Гонконг. Это была первая в жизни поездка за границу для дяди и тёти.

Ихён и Лю тогда не смогли поехать с ними. Их даже не пригласили, сказав, что это время только для них самих. Вероятно, это была забота старших, чтобы они не отвлекались. Судя по фотографиям и видео, которые позже показала тётя, можно было с уверенностью сказать, что они отлично провели время.

После этой свадьбы родители Лю обещали посетить восточное побережье. Уильям был в восторге от мысли отправиться на морскую рыбалку на лодке дяди Ихёна.

Вчера вечером на репетиции он даже завёл об этом разговор с Ихёном.

«Ихён, а ты пробовал есть сырую рыбу прямо на лодке, сразу после того как её поймали?»

«Да, был опыт пару раз».

«Вместе со старшим сватом?»

«Верно».

Уильям называл дядю Ихёна «старший сват». На встрече семей Уилл предложил называть его так, поскольку тот приходится Ихёну старшим дядей, и дядя с тётей с радостью согласились.

«В этот раз, когда мы поедем на восток, старший сват обещал и нас взять на лодку. Сказал, что сейчас самый сезон для камбалы. Ах, как же эта камбала по-корейски? Похоже на "тораджи" (колокольчик)... То... то...»

«Тодари».

«Точно, тодари! Запоминать корейские названия рыб, которых не часто ешь, всё ещё сложновато».

Уилл смутился, как мальчишка. В такие моменты в нём порой проглядывали черты Лю.

«По сравнению с моим английским, Ваш корейский и сейчас достаточно хорош. Я до сих пор сильно напрягаюсь, когда говорю по-английски».

При этих словах Ихёна Уилл сделал такое лицо, будто услышал сущую нелепицу. Он даже поставил бокал, из которого пил, и серьёзно сказал:

«О чём ты говоришь? Ихён, ты ведь знаешь и английский, и французский. Это потрясающе. Я тоже несколько раз пытался учить французский, но до сих пор могу сказать только пару простых приветствий. Французский, знаешь ли, особенно сложен в произношении».

Закончив говорить тоном жалующегося студента, Уильям в следующий миг посмотрел на Ихёна и довольно улыбнулся.

«А вот французский Ихёна звучит как стихи Альфреда де Виньи».

От такого комплимента Ихён буквально не знал, куда деваться.

Дополнительная история. Глава 36

<Дополнительная история. Глава 36>

Уильям был позитивным, жизнерадостным человеком с богатым спектром эмоций, и он очень тепло относился к Ихёну, буквально обожая его. Порой дело доходило до того, что вмешивался Лю и уводил Ихёна, чтобы отец перестал его мучить.

Однако Ихёну нравилась эта сентиментальность и жизнерадостность Уильяма. Особенно он не мог найти слов благодарности за то, как дружелюбно и внимательно тот относился к его дяде и тёте.

Дядя и тётя Ихёна, отец и мать Лю.

Вчетвером они напоминали друзей детства из одной деревни.

Друзья, покинувшие родные края, и друзья, оставшиеся там. Хотя их жизненные пути разошлись, и внешне они казались людьми из разных миров, их основа оставалась прежней, позволяя им общаться без преград...

И сейчас со стороны их диванов не смолкал смех. Находясь среди других гостей, Ихён время от времени поглядывал в сторону старших, но, похоже, причин для беспокойства не было вовсе.

— Чего это мама с отцом такие весёлые? Со вчерашнего вечера?

Подойдя к Ихёну, с усмешкой спросил Со Ихан. Сам Со Ихан тоже выглядел весьма довольным.

— Так рады, что Со Ихён женится? Прямо сияют. Хотя, конечно, тот малыш, который разрисовал мелками весь цементный двор, вырос и женится — это, должно быть, вызывает бурю эмоций.

— Что это такое? Когда это было?

Ихён слегка надулся, услышав о своих детских проказах.

— Когда это было, парень? Это было, когда тебе было восемь. Точнее, летние каникулы в восемь лет.

— Хорошая же у тебя память, хён.

— У меня, может, и нет способностей к учёбе, но память неплохая. Помнишь, как мы с тобой подрались, и мама нас обоих веником отлупила?

— Помню. Мы уже большие были.

Это случилось уже после того, как он переехал жить к дяде на восточное побережье. С Со Иханом, с которым они даже в детстве редко ссорились, они вдруг повысили голос друг на друга из-за какой-то мелочи. Когда ссора разгорелась, тётя взялась за веник, чтобы проучить великовозрастных оболтусов.

Тогда тётя не делала Ихёну поблажек. Ему, как и Со Ихану, досталось по бёдрам и заднице. Ихён, обычно не проявлявший эмоций, рыдал навзрыд, так что дом дрожал. Не от обиды, что его побила тётя. Скорее наоборот.

Он плакал от облегчения. Ему стало спокойно от осознания того, что в этом мире ещё есть люди, которые переживают за него, пытаются наставить на путь истинный и заботятся с любовью.

— Не говори хёну Лю, что мы дрались, ладно?

— Почему?

— Если он узнает, что я тебе тогда врезал, боюсь, захочет отомстить.

Ихён рассмеялся от такой нелепой мысли.

— О чём ты говоришь? Это было 10 лет назад.

Однако Со Ихан лишь поцокал языком, глядя на Ихёна.

— Ты всё ещё слишком плохо его знаешь.

— Что значит не знаю? Я, между прочим, сегодня вступаю с ним в брак.

— Мелкий, ты чего вспылил. Из-за этого ты и не видишь очевидного. Будь это хоть 30 лет назад, а не 10, он тот человек, который найдёт того, кто тебя обидел, и отомстит.

— Ну не до такой же степени.

— Я к тому, что рад, что ты связываешь жизнь с таким человеком, дурень.

Со Ихан хотел было взъерошить волосы Ихёна, но замер. Не желая портить укладку, сделанную специально для свадьбы, он похлопал его по плечу, обтянутому смокингом. А затем обнял за плечи.

Двоюродные братья стояли в обнимку и смотрели в сторону родителей Лю и родителей Со Ихана.

— Мой отец обычно не такой разговорчивый. Видимо, они и правда сдружились с родителями хёна Лю.

— Они ведь вместе путешествовали.

— Кажется, они нравятся ему больше, чем семья Морэ.

— А разве вы сейчас не ладите?

— Ну, не то чтобы ладим... скорее, перестали враждовать. Для тестя даже это — огромная перемена.

Отец Морэ, который категорически противился отношениям Им Морэ и Со Ихана, несколько лет назад наконец усмирил своё упрямство. Благодаря этому им больше не нужно было скрываться. Раз в год они приезжали в Корею и виделись с родными.

«Что было бы, если бы отец Им Морэ не был против их отношений?» — внезапно подумал Ихён.

Тогда в ту ночь, когда лил проливной дождь, Им Морэ и Со Ихану не пришлось бы сбегать в Сеул.

А даже если бы и сбежали, что, если бы они не взяли Ихёна с собой?

Если бы он не встретил снова управляющую Хан на подработке в мувинговой компании?

Если бы хоть одно звено в этой цепи событий выпало, он мог бы никогда не встретить Лю. От этой мысли у Ихёна мурашки побежали по коже.

Встретив мужчину по имени Лю Ви Кун, он снова начал рисовать; они ранили друг друга и получали раны, но всё же двигались вперёд и смогли снова обнять друг друга.

По крайней мере, нельзя было сказать, что он стоит здесь сейчас только благодаря своим силам. Нельзя было игнорировать влияние отношений с множеством людей и их выбора на его судьбу.

Лю, управляющая Хан, Суки Ким — те, кто подтолкнул его снова взяться за кисть. Пэк Ю Ни и Мишель, коллеги из «The Hands», что были рядом и помогли вынести одинокую жизнь в Париже. Квон Джу Хан, в котором привязанности было столько же, сколько и ревности, и который не давал оборваться связи, даже когда они были далеко друг от друга...

«Я всего добился сам, я молодец». Сколько бы времени ни прошло, Ихён, казалось, никогда не сможет так сказать.

Люди, которые привели человека по имени Со Ихён к этому моменту.

Здесь собрались только самые дорогие и ценные для него люди.

Здесь, в «Фантоме», где впервые встретились Лю Ви Кун и Со Ихён.

Чтобы поздравить его и Лю со свадьбой.

Сад был наполнен их голосами, беседами и радостным смехом.

Ихён снова огляделся по сторонам. Казалось, он не мог быть счастливее или благодарнее, чем сейчас. Но среди этого яркого и ослепительного изобилия он не мог не замечать глубокую чёрную тьму, подобную солнечному пятну.

Ихён знал, что это было.

Ни на знакомстве семей, ни в поездке дяди и тёти в Гонконг, ни на вчерашней свадебной репетиции... отца Ихёна нигде не было.

Он и не надеялся.

Отец был человеком, отвернувшимся от мира; он хоть и ступал по этой земле, но душой уже давно покинул её. И всё же Ихён ничего не мог поделать с чувством сожаления и пустоты.

«Не расстраивайся слишком сильно, что твоего отца нет. Это не потому, что он о тебе не думает».

Вчера вечером на репетиции дядя подошёл к Ихёну, похлопал его по спине и тихонько утешил:

«Он даже повесил костюм, который вы с директором Лю ему подарили, на стену в своей комнате, на самом видном месте».

«Отец?»

«Да. Хоть у него и не хватает духу надеть его и выйти, он, должно быть, рад».

«Я так и думал, что он не сможет приехать. Он слишком долго пробыл там. Сама поездка в Сеул стала бы для отца бременем».

Хоть Ихён и сказал, что понимает, его взгляд то и дело устремлялся ко входу в сад. Он понимал, что это немыслимо — чтобы отец в одиночку покинул восточное побережье и добрался сюда...

Наслаждаясь счастьем в окружении любимых и дорогих людей, он не мог стереть из сердца факт отсутствия отца. Ведь в ярком свете даже одна чёрная точка становится лишь заметнее.

***

— Это правда? Лю Ви Кун сделал это? Не верится что-то.

Шушу склонил голову набок и загадочно улыбнулся.

— Вас что, всю жизнь обманывали? Говорю же, Директор действительно встал на колени на мосту Пон-Нёф! — с обиженным видом ещё раз подчеркнула Ю Ни.

Ю Ни с жаром рассказывала о том, как проходило предложение руки и сердца главных героев сегодняшнего дня, заменяя немногословного участника событий.

— Директор Лю ведь больше всех ненавидел такие старомодные предложения, — Управляющая Хан тоже отреагировала с недоверием.

Поскольку сомнения слушателей не утихали, Ю Ни поторопила Ихёна:

— Ихён, ну скажи ты им.

— Я?

— Они же не верят. Ты должен стать свидетелем. На мосту Пон-Нёф директор встал на колени и сделал предложение или нет?

Ихён не ожидал, что способ предложения привлечет столько внимания. Все уставились на него взглядами, требующими правды. Стоя за диваном, словно сторонний наблюдатель, Ихён почувствовал давление этих взглядов. Лю ненадолго отлучился по вызову свадебного организатора, так что спасти его было некому.

— Эм... Верно. Так и было.

В конце концов Ихён медленно кивнул.

— Вот видите?

Ю Ни с самодовольным видом вздёрнула подбородок и обвела взглядом присутствующих. В отличие от остальных гостей, чьи глаза горели интересом, Чхве Ину, слушавший с безразличным видом, покачал головой и пробормотал:

— Не могу поверить. Просто не верится.

Именно в этот момент снова появился Лю.

— Ну, я вообще-то мужчина, в которого стоит верить .

Дополнительная история. Глава 37

<Дополнительная история. Глава 37>

Подойдя к Ихёну со спины так незаметно, что неизвестно, когда он успел вернуться, он с невозмутимым видом вмешался в разговор. Хотя он отсутствовал всего минут пять, Ихён был рад его видеть. Он обернулся к нему, и его лицо невольно озарилось улыбкой.

—— Зачем вас звал Хавьер?

Хавьер был свадебным организатором, которого порекомендовала Суки Ким. Родом из Испании, но работающий в Гонконге, он точно уловил атмосферу, которую хотели создать двое влюблённых, и воплотил её в реальность. Благодаря Хавьеру они смогли без проблем подготовиться к этому дню, даже находясь в разных городах — Париже и Сеуле.

— Просил взглянуть на арку на втором этаже.

— Почему? Что-то не так?

На лице Ихёна тут же отразилось беспокойство, но Лю, обняв его за талию, улыбнулся.

— Ничего подобного. Ты же знаешь характер Хави. Он просто хотел, чтобы я проверил, так как он всё дотошно контролирует. Всё идеально, так что успокойся.

Чхве Ину, сидевший на диване по диагонали от того места, где они стояли, косо поглядывал на Лю.

— Так ты встал на колени на Пон-Нёф и сделал предложение?

— Было дело. А что?

Лю, легко обнимая Ихёна за талию сзади и положив подбородок ему на плечо, приподнял бровь, словно спрашивая, в чём проблема.

— Если бы об этом узнали те, с кем Лю Ви Кун встречался в прошлом, они бы в обморок попадали.

— Хм... А был ли хоть кто-то, с кем директор Лю ходил на свидания больше десяти раз? Он ведь тот ещё придира.

Когда к Чхве Ину присоединилась и управляющая Хан, Лю сделал вид, что закрывает Ихёну уши.

— И вы туда же, управляющая Хан? Я вообще-то жених. Что вы будете делать, если меня выгонят сразу после свадьбы?

Чхве Ину скривился, словно увидел нечто непотребное.

— Назвал себя женихом собственным ртом. Эй, ты кто вообще такой?

Затем он встретился взглядом с Ихёном и, указав подбородком на Лю, добавил:

— Ихён-сси, этот мужчина точно Лю Ви Кун?

Прежде чем Ихён успел что-то ответить, его опередил Квон Джу Хан.

— По крайней мере, это не тот директор, которого я знал. Это уж точно.

Ещё со вчерашней репетиции все подшучивали над Лю. Это были безобидные шутки, обычные для тех, кто берёт в партнёры кого-то значительно моложе себя. И Лю, и Ихён понимали это. Поэтому Лю относился к их подколкам снисходительнее, чем обычно. Но Ихён, хоть и знал, что это шутки, немного волновался.

Он украдкой оглянулся на Лю, чтобы проверить, всё ли в порядке, но улыбка того казалась абсолютно счастливой. Почувствовав взгляд и встретившись глазами с Ихёном, он обнял мужчину, который вскоре официально станет его супругом, за талию и коротко поцеловал в висок.

— Ну допустим, встал на колени на Пон-Нёф, а что было дальше?

Квон Джу Хан поторопил с продолжением истории, а Чхве Ину пожал плечами и ответил:

— Ну, а что могло произойти? Раз Ихён сказал «да», поэтому мы сегодня здесь и собрались.

— Нет-нет, это ещё не всё.

Ю Ни покачала головой, помахивая указательным пальцем из стороны в сторону. А затем со значением улыбнулась и посмотрела на Ихёна.

— На самом деле, в тот день Ихён тоже приготовил предложение.

Слушатели зашумели от неожиданности. Чхве Ину, расслабленно откинувшийся на спинку дивана, тоже выпрямился.

— Со Ихён? Это правда, Ихён?

Теперь он казался ещё более недоверчивым, чем раньше. Это выходило за рамки простого недоверия — казалось, он даже немного разозлился.

Удивлён был не только Чхве Ину, но и все собравшиеся. Лишь один человек, Квон Джу Хан, держался с важным видом, словно он всё это предвидел.

— А я думал, что Со Ихён сделает предложение первым.

— Не смеши меня. Здесь нет никого, кто бы так думал.

Категорично возразил Чхве Ину.

— Почему? Хоть Ихён и кажется пассивным, но когда надо, он действует.

— Это верно, но... Я говорю о том, что Ихёну не нужно было делать предложение. Ихён, почему Вы не потянули время хотя бы неделю-другую после того, как Вам сделали предложение? Этот парень весь бы извёлся.

— Потому что я больше не мог ждать.

— ...

После ответа Ихёна все, включая Чхве Ину, замолчали. Пристальные взгляды смущали, но именно сегодня Ихёну хотелось в полной мере проявить свою любовь к Лю.

— Мне захотелось пожениться прямо сейчас, поэтому я в спешке всё подготовил. Хотя Кун оказался немного быстрее.

Рука Лю, обнимавшая Ихёна за талию и низ живота, прижала его ещё крепче. Тёплые губы коснулись виска Ихёна. Он почувствовал, что эти губы улыбаются.

Напротив них Чхве Ину отряхнул руки, словно азартный игрок, проигравший все фишки и покидающий покерный стол.

— Я сдаюсь. Я проиграл.

***

Тот день, когда он бежал за лимузином Лю, направлявшимся в аэропорт.

Приняв жаропонижающее и крепко выспавшись, Ихён с опозданием почувствовал стыд за своё поведение. Он сам не понимал, в каком состоянии совершил такой поступок.

Это не было обдуманным решением.

Обычный Ихён, проснувшись, сказал бы Лю возвращаться. Сказал бы, что с ним всё в порядке, и тот может ехать в Сеул. Но тот Ихён этого не сделал. Потому что ему казалось, что в порядке он не будет.

«Наверное, это из-за гормонального дисбаланса. Внезапная тревога, импульсивные поступки — такое бывает. Это естественное явление».

Поэтому не стоит винить себя за то, что вёл себя не так, как обычно, — ласково успокаивал его Лю. Как всегда.

Слова Лю о том, что причиной мог стать гормональный дисбаланс, могли быть правдой. Но благодаря этому переполоху Ихён кое-что ясно осознал.

Глядя вслед уезжающей машине, он вдруг почувствовал невыразимую тревогу. Эта тревога такой силы, какой он раньше не испытывал, она была почти как при угрозе жизни. Ноги сами понесли его вперёд. Это был инстинкт, подобно тому как тонущий человек барахтается, чтобы выжить.

И в объятиях Лю, который прибежал обратно и крепко схватил его, Ихён увидел чувство, которое отчётливо всплыло внутри него. Чувство, которое нельзя было ни игнорировать, ни неправильно понять.

Именно тогда Ихён решил сделать предложение.

Лю не хотел оставлять Ихёна одного, даже пока ходил в супермаркет за продуктами. Лю был удивлён так же сильно, как и сам Ихён, если не больше. Попросив Ю Ни прийти и побыть с Ихёном, он покинул квартиру с сумкой для покупок только после того, как она приехала.

На этот раз Ихён тоже отреагировал не так, как раньше. Он не стал упрямиться, говоря, что с ним всё в порядке и он может остаться один. Наоборот, он был рад. Ведь у него была просьба к Ю Ни, которую нужно было сохранить в тайне от Лю.

Ихён изложил Ю Ни свой план без запинки, словно готовился к этому очень давно. Слушая его, Ю Ни прослезилась. Её слёзы были редким явлением. Сама Ю Ни, казалось, была удивлена собственной реакцией.

— Может, потому что я видела, как вы с директором пришли к этому? Почему я так плачу?

— Спасибо тебе за всё, нуна, ты ведь, наверное, натерпелась из-за нас, находясь посередине.

— Ты понимаешь это, да?

Вытирая слёзы салфеткой, которую протянул Ихён, Ю Ни не злобно сверкнула глазами.

— Знаешь, что когда вы расстались, мне было действительно паршиво, ладно?

— Знаю. Прости.

— И не забывай, что я была с тобой в тот день, когда ты сильно напился.

— Угу.

— Я просидела с тобой всю ночь, думая, что ты хоть спьяну признаешься, как сильно скучаешь и как тебе тяжело. Но ты до самого конца так и не заговорил о директоре.

— Я ведь немного глупый.

— Не глупый, а сильный.

— Думаешь?

— Было так очевидно, что ты всё ещё любишь его, и я думала: как же он держится... А теперь понимаю.

— ...

— Изначально ни ты, ни директор не собирались заканчивать на этом. Вы держались на надежде, потому что не считали это концом.

Казалось, Ю Ни была права. Им просто нужны были время и расстояние, но ни один из них не произнёс слова «расставание». Они ни на миг не сомневались в том, что другой человек тоже думает о них и сосредоточен на значении этого времени.

Если бы они этого не сделали, если бы замяли то происшествие, потому что расставаться было слишком больно, то сегодня, когда они могут смотреть друг на друга без всяких колебаний, не наступило бы. В этом он тоже нисколько не сомневался.

— Пчёлка, которая только и делала, что бегала за управляющей, когда впервые пришла в «Фантом», женится.

— И не говори. Сам не верю.

— И не за кого-нибудь, а за Лю Ви Куна.

Ю Ни и Ихён снова посмотрели друг на друга и рассмеялись.

— Директор должен действительно хорошо к тебе относиться.

— Он и сейчас хорошо относится. Ты же знаешь, нуна.

— Знаю. Что директор — это человек, который жизнь отдаст ради тебя. Но почему я всё время становлюсь на твою сторону, сама не знаю.

Ю Ни, которая пожимала плечами и смеялась, вдруг снова разрыдалась. Поплакав и посмеявшись какое-то время, она вдруг, словно что-то пришло ей в голову, схватила Ихёна за плечи и сделала серьёзное лицо.

— Ихён, Со Ихён, ты случайно... не беременный?

Дополнительная история. Глава 38

<Дополнительная история. Глава 38>

— ...

— Ты ведь не поэтому торопишься со свадьбой... правда?

— Нуна, у меня ведь даже проявление ещё не закончилось.

— Знаю. Знаю, но...

— ...

— Почему-то мне кажется, что для директора это возможно.

Взгляд Ю Ни, чьё лицо даже побелело, был настолько серьёзным, что на этот раз Ихён не смог даже рассмеяться.

После того как Ю Ни ушла, поедая приготовленные Лю панкейки, Ихён предложил ему:

— Кун, может, прогуляемся завтра до острова Сите?

— Если ты хорошо себя чувствуешь, я только за.

— Я не болен, так что хочу прогуляться. Я два дня не дышал свежим воздухом, мне душно.

— Хорошо. Но если почувствуешь жар, мы сразу вернёмся.

Он волновался, что его странное возбуждение заметят, но Лю, казалось, принял предложение без всяких подозрений. Прогулки по Парижу были для них обычным делом, так что причин для подозрений не было. Когда было настроение, они ходили даже до Люксембургского сада, что занимало больше двух часов туда и обратно.

На следующий день погода была слегка прохладной — идеально для прогулки.

Они шли на юг вдоль канала Сен-Мартен, зашли в квартал Маре и бродили там, разглядывая витрины магазинов.

Миновав площадь Вогезов, перед тем как выйти на улицу Риволи, они ненадолго заглянули в цветочный магазин. Лю заметил корзину, полную роз сорта «Jana» с крупными, пышными бутонами.

— Когда они распустятся, будут очень красивыми, правда?

Лю попросил составить совсем маленький букетик из двух роз и ранункулюсов. Он был такого размера, что его было не обременительно носить с собой во время прогулки.

Даже в тот момент Ихён и представить не мог, что Лю купил цветы для предложения. Ведь он часто дарил цветы. Особенно если Лю видел розы «Jana», он никогда не проходил мимо. Он обязательно покупал хотя бы один цветок для Ихёна. Потому что именно этими цветами была украшена терраса отеля «Ритц», когда он сделал то «половинчатое» предложение. Так что удивляться было нечему.

К тому же Ихён был одержим мыслью о том, что его собственное предложение должно пройти успешно, и поэтому сильно нервничал. Даже если бы Лю купил сто роз, он бы не нашёл в этом ничего странного.

Когда они ступили на мост, Ихён заспешил. Он ускорил шаг и шёл впереди, почти таща Лю за руку. Лю, который понятия не имел о его намерениях, в тот день вёл себя особенно неторопливо.

— Ихён-а, посмотри. Вау... Закат сегодня красивее, чем обычно.

Почувствовав, как Лю потянул его за руку, Ихён оглянулся. Лю остановился и с улыбкой смотрел на него.

В этот момент Ихён без всякой причины почувствовал дрожь. Он уже знал, что собирается сделать Лю, ещё до того, как тот опустился на колени, до того, как открыл рот, чтобы заговорить. Словно сам Бог шепнул ему на ухо.

Не разрывая зрительного контакта и не отпуская его руки, Лю опустился на правое колено.

Казалось, всё вокруг начало двигаться медленнее. Нет, это не было иллюзией. Многие прохожие на мосту Пон-Нёф замедлили шаг и наблюдали за ними издалека.

— Прости, что я такой нетерпеливый мужчина.

Он начал с шутки, улыбаясь, но мышцы его лица были напряжены, выдавая, что он смертельно нервничает.

— Я говорил, что буду ждать твоего решения, но снова умоляю тебя. Однако сейчас всё иначе. В этот раз я точно знаю. Я должен сказать это тебе прямо сейчас. Нет, возможно, мне следовало сделать это раньше. Может быть, я был слишком глуп.

И он протянул Ихёну букетик, который держал в левой руке. Глядя на него снизу вверх, словно преподнося своё сердце.

— Со Ихён, давай поженимся.

В этой короткой фразе его голос сильно дрожал.

Мозг Ихёна не успевал за этой внезапной, непредвиденной ситуацией. Он изо всех сил бежал к цели, но оказалось, что уже достиг её. Он не мог не растеряться.

Но слёзы потекли прежде, чем он успел толком осознать происходящее.

Так же, как ноги сами побежали к нему раньше, чем голова отдала приказ.

Руки Ихёна, бережно принимавшие скромный маленький букет, тоже дрожали. Наблюдавшие за ними люди радостно зааплодировали, а Лю поднялся с колен и обнял Ихёна.

— Я сказал это слишком поздно? Прости.

Обнимая его за талию, Ихён решительно покачал головой.

— Сейчас — самое время. Именно сейчас. Вы ведь тоже это знаете, Кун.

— Да, верно. Именно сейчас. Оказалось, что именно сейчас, Ихён-а.

Горячие слёзы Ихёна, просочившиеся сквозь плотно сомкнутые веки, намочили плечо Лю. Когда они снова посмотрели друг на друга, ресницы Лю тоже были влажными. Он осторожно вытер мокрую щёку Ихёна. Оба, со слезами на глазах, усмехнулись, глядя друг на друга.

Кто-то прошёл мимо, поздравляя их, и Лю с улыбкой кивнул в ответ.

Немного успокоившись, Ихён свободной рукой, в которой не было цветов, тихонько сжал пальцы Лю. А затем потянул его за руку, увлекая вперёд. Люди, которые аплодировали им, тоже разошлись и продолжили свой путь.

С моста Пон-Нёф, по лестнице позади конной статуи Генриха IV, они спустились к скверу Вер-Галан. Лю следовал за ним, всё ещё не понимая, что происходит.

Ихён повёл Лю в сторону, противоположную концу сквера, под опору моста Пон-Нёф. Там была пришвартована небольшая лодка. Мужчина средних лет, охранявший лодку, заметив их, снял шляпу и с улыбкой вежливо поклонился.

— Я попросил Ю Ни-нуну. Она всё подготовила вместе с Беном и Джуном.

— Ты предложил прогуляться... ради этого?

— Вы не знали? Не заметили?

Из-за напряжения Ихён говорил выше, чем обычно, словно щебетал.

Лодка, корпус которой был отделан тёмным деревом, выглядела довольно изящно. Это была модель, на которой можно было неспешно грести вёслами, но также имелся и мотор.

На маленьком столике позади них была расстелена красно-белая клетчатая скатерть, на которой аккуратно расположились простые закуски — крекеры, джем, мёд — и белое вино. Горели чайные свечи, накрытые прозрачными колпачками, чтобы их не задул ветер. Любому было ясно, что эта лодка подготовлена специально для романтической прогулки влюблённых.

— Это не роскошный круиз, но всё же довольно мило, правда?

— Не просто мило, а замечательно.

— У вас ведь есть права на управление лодкой, Кун. Я вспомнил об этом. Хотя на этой лодке можно просто грести вёслами.

Они сели друг напротив друга по обе стороны столика. Мужчина средних лет, который помог им подняться на борт, передал Ихёну ключ и, помахав рукой, проводил их.

Даже без гребли лодка начала медленно дрейфовать вниз по течению, от отправной точки у моста Пон-Нёф в сторону Эйфелевой башни. Золотистые солнечные лучи сверкали на волнах Сены. Казалось, будто кто-то рассыпал в реке десятки тысяч бриллиантов.

— Значит, вчера, пока я ходил за продуктами, ты с Пэк Ю Ни разрабатывал этот план?

— Именно так.

— Устроил это мероприятие, потому что тебе жаль, что я не смог поехать в Сеул?

Вместо ответа Ихён загадочно улыбнулся. Затем он встал и пересел поближе к Лю. Тот придержал его за руку, помогая сохранить равновесие. Сидя рядом на корме лодки, они смотрели на медленно проплывающие мимо пейзажи Парижа.

Прислонившись виском к плечу Лю, Ихён взял его левую руку. Перебирая пальцами кольцо на его безымянном пальце, он произнёс:

— В отеле «Ритц», когда вы дарили мне это кольцо, вы сказали, Кун...

— …

— ...что хотели сделать предложение в месте, насчёт которого есть уверенность, что оно не исчезнет, по крайней мере, очень долго.

— Ты помнишь.

— Конечно, помню. Поэтому я тоже выбрал это место.

Ихён поднял голову и посмотрел на Лю. Мужчина, который всего несколько минут назад сделал ему предложение во второй, нет, уже в третий раз, ничего не подозревая, просто смотрел на него сверху вниз с тёплой улыбкой. Когда их взгляды встречались, прекрасные пейзажи Парижа становились всего лишь фоном.

— По крайней мере, пока мы живы, Сена никуда не исчезнет.

— ...

— Я тоже хотел сделать вам предложение, Кун, в месте, которое никогда не исчезнет.

— Ах...

Издав тихий возглас, похожий на стон, Лю невольно крепче сжал руку Ихёна.

— Вы ведь предложили пожениться?

— ...

— Это мой ответ.

Лю, словно зачарованный, протянул руку и коснулся щеки Ихёна. Их губы встретились так же естественно, как текла река. Лодка проплывала под Мостом Искусств. Поцелуй длился долго: пока они проплывали мимо Лувра, сада Тюильри, площади Согласия, вплоть до самого моста Александра III. И Сена, и время текли медленно.

Дополнительная история. Глава 39

<Дополнительная история. Глава 39>

Рассказ о предложении в основном вела Ю Ни. Хотя главные герои присутствовали, они стеснялись или не хотели рассказывать сами, а гости жаждали подробностей. Поэтому кому-то, кто знал историю со слов участников, пришлось взять это на себя.

Пока они воскрешали в памяти события того дня через рассказ третьего лица, Лю и Ихён в какой-то момент, не сговариваясь, взялись за руки.

Предложение было сделано уже около пяти месяцев назад. Эти пять месяцев были периодом, наполненным сладким предвкушением и счастьем, как никогда прежде. И в то же время — мучительными пятью месяцами, когда время тянулось невыносимо медленно.

— Значит, вы оба тайно готовились сделать предложение в один и тот же день?

Спросил Шушу, с восторгом глядя на двух главных героев. Ихён с покрасневшим лицом искоса взглянул на Лю и ответил:

— Так вышло... случайно...

— Это не может быть случайностью. Как можно было подумать об одном и том же в один день? Это значит, что вы двое просто созданы друг для друга.

Шушу, казалось, хотел верить, что между Лю и Ихёном существует телепатическая связь. Но у этого предложения была вполне конкретная причина. Тот случай, когда Ихён побежал за машиной Лю, стал потрясением для обоих и послужил толчком к решению о браке. Однако такие подробности они хотели оставить только между собой.

— Я не верю в судьбу или предопределённость, но в отношениях директора и Ихёна всё же есть что-то удивительное.

Все взгляды снова обратились к Ю Ни.

— Проявление во взрослом возрасте — это ведь действительно редкое явление. Вероятность около 3%, кажется? Но Ихён проявился после встречи с директором. Попал именно в эти 3% вероятности. Уже одно это — нечто из ряда вон выходящее. Это похоже на знамение свыше — пожениться, создать семью и родить детей.

Как думала Ю Ни и как полагало большинство присутствующих, Ихён не был омегой, проявившимся естественным путём. Хватка Лю, державшего руку Ихёна, усилилась. Он посмотрел на Ихёна сверху вниз и слегка улыбнулся. Это была сложная улыбка, истинный смысл которой мог понять только Ихён, только «Алмазная пыль».

В мире было немного людей, знавших всю правду: что Лю — «Призрак», а Ихён — «Алмазная пыль». Даже Шушу и управляющая Хан знали только то, что Лю — «Призрак».

Чхве Ину, один из немногих, кто знал истину, украдкой взглянул на Лю и Ихёна.

— Если бы Ихён-сси не стал омегой, ваш законный брак, по крайней мере в Корее, был бы невозможен.

— Вот именно. К тому же вы двое преодолели трудности отношений на расстоянии, что считается очень сложным. Хотите верьте, хотите нет, но вероятность успеха отношений на расстоянии на 50–70% ниже, чем у обычных пар.

— Что ж, преодоление отношений на расстоянии — это действительно впечатляет.

Чхве Ину расплёл скрещённые ноги, взял бокал с шампанским и продолжил:

— Когда вы двое решили снова сойтись, я думал, что Лю Ви Кун немедленно свернёт все дела в Сеуле и улетит в Париж.

— Я так и хотел.

Лю тут же подтвердил.

— Сдерживался, потому что хотел выглядеть достойно в глазах Ихёна-сси, верно?

— Этот человек, видите ли, не любит безответственных мужчин.

Лю поднял руку, сжимавшую ладонь Ихёна, и пожал плечами. Гости тихонько рассмеялись, и Чхве Ину на мгновение бросил взгляд на левую руку Ихёна, держащую правую руку Лю. На ней по-прежнему было простое парное кольцо.

— Но ты же не хочешь сказать, что сделал предложение с одним лишь букетом цветов? Вот это было бы действительно безответственно.

— Да ладно, разве директор мог так поступить? Это же Лю Ви Кун. Ихён получил бриллиант.

— Бриллиант?

Чхве Ину переспросил Ю Ни, словно проверяя услышанное. Он нахмурился, будто не верил своим ушам.

— Да, бриллиант. По-настоящему таинственный и благородный голубой бриллиант.

Ю Ни уставилась в пустоту с мечтательным и восторженным выражением лица, словно этот бриллиант снова возник перед её глазами.

— Меня ни капли не интересуют драгоценности, но я была так заворожена, что долго не могла отвести глаз. Не говоря уже о цене, он действительно прекрасен. Словно в нём заключена вода из морских глубин, недоступных человеку. Или как магический шар, предсказывающий будущее? В общем, это произведение искусства.

— А... вот как? Бриллиант. Значит, сделал предложение, подарив бриллиант? Да ещё и такой редкий, голубой.

Чхве Ину посмотрел на Лю со зловещей ухмылкой. Это была улыбка злодея, наслаждающегося тем, что нащупал слабое место врага.

— А что, что-то не так?

— Давным-давно был у нас один однокурсник по Минтону, который мучился, что ему нужно кольцо с бриллиантом для предложения, но он не знает, какое купить. И я в точности помню, что сказал Лю Ви Кун в присутствии того парня.

— Правда? Было такое дело?

Однако Лю ничуть не смутился. Он лишь пожал плечами и невозмутимо отпил шампанского.

— Тогда позволь мне напомнить тебе в подробностях.

Поставив бокал с шампанским, Чхве Ину даже поправил позу. Затем, словно пересказывая то, что случилось вчера, или декламируя зазубренное стихотворение, он начал говорить без запинки:

— «Представление о том, что бриллиант — это символ вечной любви, — всего лишь иллюзия, созданная маркетинговой стратегией компании De Beers. Бриллианты, может, и твёрдые, но они хрупкие: на них легко появляются сколы, а если ударить молотком, они могут рассыпаться, как леденец. К тому же это термодинамически нестабильное вещество, так что прямо сейчас все бриллианты на Земле понемногу превращаются в графит. Так что бриллианты не вечны и не неизменны. Даже традиция делать предложение с кольцом с бриллиантом — это своего рода модное веяние, поощряемое знаменитым слоганом De Beers, и этой истории нет и ста лет». — Кажется, так ты сказал?

Пха-ха-ха. Квон Джу Хан расхохотался, хлопая себя по колену.

— Вау, как едко, как язвительно. Я знал, что директор был колючим типом до встречи с Ихёном, но это уже перебор. Драки не случилось?

Управляющая Хан тоже кивнула, смеясь.

— Теперь и я припоминаю. Однокурсники привыкли к язвительности директора Лю. Просто принимали как должное.

Ю Ни, слушавшая этот рассказ, обратилась к Лю с заинтересованным видом:

— И после всего этого сам директор сделал предложение с 15-каратным бриллиантом? Это даже как-то нагло.

— Чего-о-о?

Из-за того что сидевший рядом Квон Джу Хан почти закричал, Ю Ни чуть не пролила шампанское на своё новое платье.

— Ой, напугал! Чего ты орёшь?

— П-п-пятнадцать каратов?

Квон Джу Хан даже привстал со своего места. Затем, словно у него пересохло в горле, он залпом выпил шампанское и с трагически серьёзным лицом произнёс:

— Помолвочное кольцо, которое Бейонсе получила от Джей-Зи... оно точно стоило 5 миллионов долларов. Это был белый бриллиант в 18 каратов.

— Всякую ерунду ты помнишь.

— Хотя он на 3 карата меньше, чем у Бейонсе, но у Ихёна — голубой бриллиант, который дороже белого. Значит, речь идёт как минимум о сумме больше 5 миллионов долларов. И как тут не заорать?

— Ой, ну просто великий детектив выискался.

— Ну, это же общеизвестный факт.

— Я вообще-то не хвалила. И то, что кольцо Бейонсе стоит 5 миллионов, — это не общеизвестный факт, а сплетни, не так ли?

Лица Бена и Джуна, которым переводили с небольшим запозданием о чём спорят Ю Ни и Джу Хан, побелели. Они услышали о цене бриллианта. Джун, в частности, выглядел почти напуганным.

Лю тут же проверил состояние Ихёна. Как и ожидалось, Ихён выглядел довольно беспокойным. Лю обнял Ихёна за плечи и погладил. Когда Ихён посмотрел на него снизу вверх, Лю улыбнулся, показывая, что всё в порядке.

Квон Джу Хан, перепирающийся с Ю Ни, вдруг с полным недоумения лицом посмотрел по очереди на Ихёна и Лю.

— Но куда такому парню, как Ихён, носить 15-каратный бриллиант? Кольцо с бриллиантом размером с кулак Ихёну совсем не подходит.

— Это не кольцо, а ожерелье, — ответила Ю Ни.

— Ихён в бриллиантовом ожерелье? Ему что, и платье нужно надеть?

Квон Джу Хан захихикал сам с собой, видимо, представив Ихёна в вечернем платье и с 15-каратным ожерельем. Нахмурившаяся Ю Ни ткнула его локтем в бок.

— Ай, хватит. Это подарили не как украшение, а как символ, символ.

— Какой символ?

На этот раз в разговор вступил сам Лю.

— Это из коллекции моей матери. Отец подарил ей его на 20-ю годовщину свадьбы.

По крайней мере, собравшиеся здесь гости были не теми людьми, кто стал бы сплетничать о цене подарка, полученного новоиспечённым женихом. К тому же они были достаточно близкими людьми, чтобы ничего от них не скрывать. Хотя было бы лучше, если бы Квон Джу Хан не упоминал про 5 миллионов долларов. В любом случае, раз уж до этого дошло, Лю решил, что лучше рассказать всё самому. Хотя бы ради беспокоящегося Ихёна.

Дополнительная история. Глава 40

<Дополнительная история. Глава 40>

— О... это действительно очень значимо.

С лица Квон Джу Хана исчезло озорство. Ему, похоже, стало неловко за то, что он разглагольствовал о цене бриллианта: он сморщил нос и потёр затылок.

— В тот момент, когда я решил сделать предложение, я подумал именно об этом ожерелье. Я сказал матери, что хочу сделать предложение Ихёну с этим бриллиантом, и она с радостью сразу согласилась. Она была действительно очень счастлива.

Услышав от Лю о предложении, Суки Ким тут же связалась со службой охраны и доставки ценных грузов и отправила ожерелье в Париж. На рассвете следующего дня по парижскому времени, пока Ихён спал, Лю благополучно получил ожерелье, а вернувшись с прогулки, вручил его и ещё раз закрепил своё предложение.

Атмосфера среди гостей переменилась. Интерес к стоимости бриллианта сменился вниманием к трогательной истории, связанной с ним.

— Ага, значит, ты сделал предложение, используя мамин бриллиант? Разве ты не питал отвращения к подобным предложениям, называя их настоящей старомодностью в духе европейских аристократов?

Только Чхве Ину продолжал подшучивать над Лю. Казалось, он решил вдоволь поиздеваться над ним в этот день. Если это была одна из цен за то, чтобы взять Ихёна в мужья, Лю был готов подыграть этим насмешкам сколько угодно. Казалось, ничто сегодня не могло испортить ему настроение.

Лю кивнул с улыбкой, словно признавая поражение.

— Да, я был невежествен. Я умничал, но в итоге тоже влюбился, и мне захотелось сделать для своего избранника всё что угодно. Будь то бриллиант или что-то ещё.

— А что в этом такого? Мысли людей могут меняться сколько угодно.

Кто-то вступился за Лю. Это была Мишель. Она, как и Бен с Джуном, следила за разговором с небольшим запозданием благодаря переводу окружающих.

— Сделать предложение с особым драгоценным камнем, у которого есть история родителей, — это моя мечта. Не обязательно что-то дорогое. Бирюзовый браслет, доставшийся от прабабушки, или обручальное кольцо в 0,1 карата, которое бабушка получила от дедушки в бедные времена. Разве это не прекрасно? Такое чувство, что тебя приветствует и уважает не только твой возлюбленный, но и вся его семья.

Закончив говорить, Мишель тепло посмотрела на сидевшую рядом Ю Ни. Та ответила ей такой же улыбкой.

— Когда ты так говоришь, это звучит романтично.

Все с умилением смотрели на эту пару, за исключением одного человека — Квон Джу Хана. Полагая, что Мишель отняла у него родственную душу, он до сих пор ревновал их друг к другу.

Лю, выжидавший подходящий момент, поставил бокал с шампанским и привлёк внимание гостей.

— Итак... ваше любопытство по поводу предложения удовлетворено? Мы ненадолго отлучимся. Нам нужно кое-что проверить напоследок.

— Ого, уже столько времени?

— До основной церемонии осталось меньше 30 минут!

Гости засуетились, взволнованные даже больше самих виновников торжества. Лю поставил бокал Ихёна на стол и потянул его за руку в сторону главного здания «Фантом», где должна была состояться церемония.

Вид удаляющихся фигур, одетых в великолепные костюмы и держащихся за руки, создавал ощущение, что свадьба уже началась. Все собравшиеся здесь были свидетелями истории их любви. Их любовь оставалась бы непоколебимой и без закона, но никто из присутствующих не сомневался в том, что они должны быть признаны спутниками жизни и юридически. Так думал даже Чхве Ину, который всё это время не упускал случая подшутить.

Как только пара скрылась за углом здания, Квон Джу Хан задал вопрос:

— Ину-хён, так что это за знаменитый слоган?

— Какой слоган?

— Про бриллианты. Вы говорили, что мода делать предложение с кольцом с бриллиантом возникла из-за рекламного слогана какой-то компании.

— Вы что, не знаете этот слоган?

Чхве Ину с громким стуком поставил бокал на стол и состроил шокированную гримасу, словно это было чем-то немыслимым.

— Мы не такие древние, как директор или вы, хён.

— При чём тут возраст? Это один из лучших слоганов XX века, это же общеизвестный факт.

— Хватит ворчать. Так что это был за слоган?

— A diamond is forever. Бриллиант — это навсегда.

Ответив, Чхве Ину вдруг всё понял. Как бы ни был ослеплён любовью Лю Ви Кун, объектом его любви был Ихён. Он был не тем человеком, кто усомнился бы в искренности предложения, сделанного без бриллианта. Но почему всё-таки именно бриллиант?

Причиной был Со Ихён.

Прикрыв губы бокалом, чтобы никто не заметил, Чхве Ину улыбнулся, на этот раз без насмешки.

Бриллиант для «Алмазной пыли». Разве может быть причина лучше?

***

Следуя за Лю, который почти тащил его за собой, Ихён спросил тревожным голосом:

— Разве мы не закончили последнюю проверку раньше?

— Иди сюда.

Лю, толкнувший плечом тяжёлые главные двери и потянувший Ихёна за руку, выглядел как озорной мальчишка. Мальчишка, который тайком ускользнул из компании друзей, чтобы найти убежище и побыть наедине со своей первой любовью.

— Это Хавьер нас позвал?

— Нет, я просто так сказал.

Интерьер здания, где должна была проходить свадьба, был, как и сад, ярко украшен розами сорта «Jana», лавандой, лютиками и эвкалиптом. Перила, тянущиеся от элегантно изогнутой лестницы к краю верхнего этажа, представляли собой сплошной цветник.

Из зала на втором этаже, где будет проходить церемония, доносились голоса Хавьера и ещё нескольких человек, но на нижнем этаже было тихо и пусто. Лю встал напротив Ихёна и нежно приподнял его за подбородок.

— Ты выглядел слишком напряжённым, поэтому я вывел тебя, чтобы ты немного перевёл дух.

— Как вы узнали, что я нервничаю?

Лю тихо рассмеялся.

— Я мужчина, который женится на тебе сегодня. Что бы я делал, если бы не замечал даже этого?

И, продолжая придерживать его за подбородок, он коротко поцеловал его.

— Эй, женихи, чем это вы там занимаетесь? Потерпите с поцелуями до церемонии! — крикнул Хавьер, глядя на них с перил.

Лю попросил дать им с Ихёном минут десять наедине. Поскольку все приготовления были полностью завершены, Хави увёл весь ожидающий персонал, оставив их одних.

Вокруг стало тихо. Казалось, что в этом величественном здании остались только они двое.

Лю беспричинно теребил галстук-бабочку Ихёна и довольно улыбался.

— Мой муж такой очаровательный.

Для свадебной церемонии они выбрали элегантные белые смокинги с кремовым оттенком. Они не стали делиться на чёрное и белое. Цвет и ткань были одинаковыми, отличался лишь дизайн смокингов.

Лю подчеркнул классический шарм двубортным смокингом с широкими атласными лацканами, а Ихён выбрал однобортный смокинг, который подходил к его длинным конечностям и спокойному образу.

— В который раз за сегодня вы это говорите?

— Сколько бы раз я ни повторил, этого всё равно мало, чтобы выразить то, что у меня на сердце.

— ...

Ихён снова опустил голову, но Лю мягко приподнял его за подбородок, заставляя встретиться взглядами.

— Ты правда теперь становишься моим мужем?

— Правда становлюсь. А если нет... то и у меня будут проблемы.

Лю улыбнулся Ихёну, который, хоть и стеснялся, но говорил такие сладкие слова. Прикоснувшись кончиком носа к его носу и слегка потеревшись, он произнёс голосом, похожим на вздох:

— Верится? Через 30 минут мы поженимся прямо здесь.

Губы Лю, почти касавшиеся его губ, скользнули к уху. Тёплое дыхание проникло в слух, заставив плечи Ихёна напрячься.

— Сегодня ночью у нас будет первый секс в качестве супругов.

Услышав этот интимный шёпот, Ихён закусил нижнюю губу.

— Спать с женатым Со Ихёном... Это меня по-настоящему возбуждает.

Вместо того чтобы отругать его от смущения, Ихён рассмеялся и толкнул Лю в плечо. Лю, отшатнувшийся с невероятно притягательной улыбкой — одновременно мальчишеской и мужественной, счастливой и сексуальной, — вернулся к Ихёну и протянул руку.

— Не хочешь подняться по этой лестнице вдвоём, заранее?

— ...

Ихён посмотрел на большую изогнутую лестницу, ведущую на второй этаж.

Им предстояло вместе подняться по лестнице, на которой, в отличие от обычных дней, была постелена ковровая дорожка. Гости будут приветствовать их появление с перил второго этажа. Поднявшись по лестнице, в зале, залитом ярким светом из потолочного окна, на том самом месте, где они впервые встретились, они произнесут клятвы и поцелуются. Они станут супругами на глазах у любимых людей.

Ихён, казалось, понимал, что означает подняться по этой лестнице вдвоём заранее, и какой смысл вкладывал в это предложение Лю. Ритуал только для них двоих.

Ихён с улыбкой посмотрел на Лю и сжал его ладонь в ответ.

Держась за руки, они начали подниматься, шаг за шагом, в унисон.

Дополнительная история. Глава 41

<Дополнительная история. Глава 41>

Хотя «Фантом» и прошёл через масштабную реконструкцию, его основной каркас остался прежним. Поднимаясь по лестнице за руку с Лю, одетым в такой же костюм, Ихён чувствовал, словно время поворачивается вспять.

Он возвращался в тот момент, когда впервые увидел человека, стоящего сейчас рядом.

Тогда он появился, ступая по этой лестнице. Красивые, слегка развевающиеся волосы, экзотические черты лица и стильный костюм. В общем, крупный и эффектный мужчина. «Не так ли выглядит Золотой Альфа?» — именно он впервые заставил задуматься об этом.

Ихён также помнил первую фразу, которую тот бросил ему, настороженно отреагировав на появление чужака.

«Откуда вы знаете управляющую Хан?»

Как и говорил Квон Джу Хан, в то время Лю был очень колючим человеком.

Не потому, что ему не нравился конкретно Со Ихён, а потому что он вёл себя так со всеми, пока полностью не принимал их в свой круг. Они говорили, что все через это прошли. Так Пэк Ю Ни и Квон Джу Хан утешали тогда Ихёна.

Теперь он прекрасно знал, что это правда. Но тогдашнему Ихёну это не приносило утешения.

Он был не из тех, кто переживает, если кто-то относится к нему холодно или держится на расстоянии. Но каждый раз, когда взгляд этого мужчины скользил мимо него, он чувствовал себя отвергнутым щенком. Ему хотелось, чтобы Лю смотрел на него с такой же теплотой, как на Джу Хана или Ю Ни, заботился, делая вид, что это его тяготит, и шутил с ним.

Потому что он ему нравился.

По крайней мере, он уже заинтересовался этим мужчиной в романтическом плане.

— Почему ты улыбаешься?

— Вспомнил день, когда мы впервые встретились здесь с вами.

— Ах... если говорить о том времени, мне нечего сказать в своё оправдание, сколько бы ртов у меня ни было.

Глядя на Лю, который заранее начал оправдываться, Ихён рассмеялся. И вспомнил путь, пройденный с этим мужчиной.

Лю больше не вёл себя настороженно и враждебно с незнакомцами. Он не был холодным. Когда он стоял на улице, старики подходили спросить дорогу, а в супермаркете дети просили достать хлопья с верхней полки. Несмотря на высокий рост и мощное телосложение, он не выглядел угрожающе. Он казался добрым человеком, которого можно попросить о чём угодно. Пройденный путь любви запечатлелся переменами в выражении его лица.

— Я прожил не так уж долго, но мне кажется, что жизнь действительно непредсказуема.

— И не говори.

Когда они поднялись по лестнице, перед ними открылся вид на холл второго этажа. В центре залитой светом ротонды находился невысокий помост, где они должны были обменяться клятвами любви, окружённый цветочной аркой. Это напоминало красивую птичью клетку.

Стоя бок о бок у перил, они смотрели на пустой зал. Не верилось, что именно здесь состоится их свадьба. Казалось, будто они вместе пришли на чьё-то чужое торжество.

— Что было бы, если бы мы не нашли друг друга? — пробормотал Ихён чистым, бесстрастным голосом.

— Этого не могло случиться.

Ответ Лю был решительным. Ихён ожидал, что Лю скажет именно так.

— Откуда у вас такая уверенность? Ведь поначалу... вы мной даже не интересовались...

Взгляд Ихёна опустился на уровень груди Лю. Туда, где лацкан украшала бутоньерка, обозначавшая одного из женихов сегодняшнего торжества.

— Сколько раз я уже говорил? Я действительно не обратил на тебя внимания только при самой первой встрече.

Лю обхватил щёки Ихёна ладонями и осторожно приподнял его лицо. Его серо-голубые глаза, полные нежности и уверенности, смотрели на Ихёна без малейшего колебания.

— Может, я и не влюбился с первого взгляда. Но ты всё больше и больше занимал мои мысли, и чем лучше я тебя узнавал, тем больше мне хотелось узнать ещё. Тебе не нравится любовь, начавшаяся таким образом?

Прижимаясь щекой к его ладони, Ихён покачал головой. Единственным человеком, кому Ихён мог вот так показать свою обиду, был Лю Ви Кун.

— Я ни разу не терял контроль над своими феромонами. И всё же я, даже приняв десятки таблеток подавителя, оказался бессилен перед твоим ароматом. Вот какова сила притяжения между нами.

Его хрипловатый, весомый голос говорил о неизбежности.

— Пока происходило множество случайностей, расстояние между нами всё сокращалось и сокращалось, и в конце концов мы бы встретились.

Пока Ихён слушал его слова, внутри него тоже крепла уверенность, что так и было бы. Лю загадочно улыбнулся, не размыкая губ.

— Есть доказательство того, что это притяжение началось уже давно, ещё до нашей встречи.

— Доказательства?

— «Отчуждение».

— Ах...

— Ты нарисовал эту картину в Сеуле, когда тебе было шестнадцать, а я, живя в Гонконге, стал её владельцем. Даже не зная, кто её написал, не зная, что это «Алмазная пыль».

— ...

— Наша связь уже тогда начала действовать.

Большой палец Лю погладил щёку Ихёна. Прикрыв веки, Лю приблизился, и его лицо выглядело почти торжественным. Ихён обвил его талию руками и тихонько закрыл глаза. В осторожном прикосновении губ чувствовалась пульсация.

Этот момент, когда они благодарили друг друга за то, что они есть, и с трепетом клялись в совместном будущем, был их настоящей, только их двоих, свадьбой.

Из-под плотно закрытых век Ихёна потекли слёзы. Это был всего лишь поцелуй, мягкое касание губ к губам, но губы Лю дрожали. Он тихонько обнял Ихёна за плечи. Их щёки и уши соприкасались. Костюмы помнутся, Хавьер будет ворчать, но им было всё равно.

— Ихён-а, даже если он не сможет прийти, всё в порядке.

Руки Ихёна, обнимавшие талию Лю и сжимавшие ткань его пиджака, дрогнули.

— После свадьбы мы можем поехать в Тонхэ и навестить его.

— …

— Покажем фотографии со свадьбы, погуляем с отцом, сходим в колумбарий к матери. Хорошо?

Никто не догадался, что творится в душе у Ихёна. Все думали, что сегодня Ихён абсолютно счастлив. Что он уже смирился с тем, что отец не придёт.

Только Лю понял чувства Ихёна.

«Как ты узнал, что у меня на душе?» — Ихён не стал спрашивать. Это был бы по-настоящему глупый вопрос. Он просто кивнул, глотая слёзы, и крепче обнял Лю в ответ.

Именно в этот момент появился Со Ихан.

— Ихён-а! Со Ихён! Со Ихён, где ты?

Тяжёлые главные двери распахнулись, и встревоженный голос Со Ихана позвал Ихёна. Тот отстранился от объятий Лю и крикнул вниз:

— Да, я здесь, хён!

Тем временем Лю стёр следы слёз с лица Ихёна.

— Эй, спускайся скорее! Дядя приехал!

Лю и Ихён переглянулись.

Дядя Со Ихана — это отец Ихёна.

Не сговариваясь, они бросились вниз по лестнице. Ихён был быстрее. Он выбежал через главные ворота, которые оставил открытыми Со Ихан. Ему пришлось на мгновение зажмуриться от яркого апрельского солнца, бившего прямо в глаза.

Гости, проводившие время в саду, столпились у входа в «Фантом». Дядя и тётя кого-то окружили. Ихён, на мгновение застывший у ворот, невольно сделал шаг вперёд.

Заметив Ихёна, дядя и тётя расступились.

Это был отец.

Под мышкой отец держал холст, обёрнутый крафт-бумагой и перевязанный бечёвкой.

Увидев его в новом костюме, присланном Лю и Ихёном, с аккуратно, пусть и неумело, зачёсанными назад волосами, Ихён одновременно улыбнулся и заплакал. Объяснения и разговоры были не нужны.

— Отец!

Он просто без колебаний бросился к отцу и обнял его.

Он даже не мог прикинуть, сколько лет прошло с тех пор, как он был в объятиях отца. И всё же тот факт, что он ни секунды не колебался, удивил его самого.

Хотя Ихён стал взрослым мужчиной, отец всё равно был выше. Страстный студент-художник, которого за высокий рост и красивую внешность когда-то называли «рисующий Жюльен», который бросил всё и горячо любил мать Ихёна.

— Я думал, вы не сможете приехать один, но мне всё время казалось, что вы появитесь...

Потираясь щекой о плечо отца, Ихён, словно ребёнок, зарылся в его объятия.

— Спасибо. Я ждал вас.

Отец ничего не ответил, но тоже крепко обнял Ихёна в ответ. Как и тогда, когда Ихён был совсем маленьким ребёнком, он ласково похлопал его по спине.

Теперь приготовления к свадьбе были окончательно завершены.

Дополнительная история. Глава 42

<Дополнительная история. Глава 42>

Медовый месяц

— Кун, Кун! Давай писать диктант!

К Лю, который готовил на кухне кусочек торта и молоко, подбежал ребёнок. Малыш, повисший на ноге Куна, сжимал в одной руке тонкую тетрадь.

— Диктант? Хорошо. Садись за стол.

Ребёнок тут же вскарабкался на стул.

Мальчик по имени Лео был соседом Лю и Ихёна. Сын отца-корейца, работающего шеф-поваром, и матери-австралийки, художницы, Лео родился на Бали и прожил здесь всю свою жизнь. Благодаря этому он владел корейским, английским и даже балийским языками.

Недавно начав изучать буквы, ребёнок с головой ушёл в диктанты. По сравнению с прошлым, когда его нужно было развлекать активными играми, теперь стало, можно сказать, спокойнее.

— Номер один!

Лю поставил торт и молоко рядом с тетрадью ребёнка и сел напротив. Малыш высоко поднял карандаш и выкрикнул:

— Хорошо, номер один. Что бы загадать... Хм, торт.

Ребёнок, который сияющими глазами следил за губами Лю, едва прозвучало слово, с уверенным видом задвигал карандашом. Лю, поставив локти на стол и подперев подбородок рукой, беззвучно улыбался, глядя на маленькую макушку ребёнка.

После свадьбы Лю и Ихён, как и планировали, переехали сюда, на Бали, а именно в Убуд. С тех пор прошло уже пять месяцев. Лео, который при первой встрече прятался за ногами родителей и не мог даже толком поздороваться, теперь стал близким другом Лю и Ихёна.

— Торт!

Мальчик показал Лю неровно написанное слово.

— Правильно! Лео молодец. Слово «торт» было трудным заданием.

— Не трудное. «Торт» — это легко.

— Ну, раз ты справился, съешь кусочек торта.

Лю подцепил вилкой торт, принесённый для перекуса, и покормил ребёнка. Он был немного удивлён тем, что малыш так увлёкся диктантом, даже когда перед ним стояло его любимое лакомство.

— Так, следующий номер два... Какое слово будет вторым?

— Загадай сложное слово! Сложное!

Какое бы слово подобрать, чтобы удовлетворить желание ребёнка справиться с трудной задачей, но при этом не слишком сложное, чтобы он действительно смог его написать... Лю огляделся по сторонам и задумался.

В этот момент послышался тихий хнычущий звук, переходящий в плач.

— Кажется, Паран проснулся!

Лео выкрикнул это раньше, чем Лю. Они оба, не сговариваясь, вскочили со своих мест.

Посреди гостиной, на расстеленном матрасе и коврике, лежал на животе маленький ребёнок; он плакал, дрыгая ручками и ножками.

— Паран, наш Паран хорошо поспал?

Услышав голос Лю, ребёнок стал плакать тише. Лю наклонился, чтобы сначала показать малышу своё лицо. Влажные чёрные глазки моргнули, разглядывая лицо Лю.

— Ты хорошо поспал и даже сам перевернулся?

— Паран хочет поплавать? — спросил Лео, подойдя к Лю и с любопытством разглядывая младенца.

Малыш уже умел переворачиваться, но ползать по-пластунски ещё не мог. Лео, должно быть, показалось, что он пытается плыть, так как тот лежал на животе и барахтался.

— Нет, просто он хочет поползти вперёд. Скоро он уже будет ползать повсюду. Верно, Паран?

Когда плач ребёнка снова усилился, Лю поднял маленькое тельце на руки. На этот раз Лео произнёс встревоженным голосом:

— Наверное, Парану стало страшно, потому что никого не было рядом.

— Похоже на то. Наверное, испугался.

Лю довольно умело успокаивал ребёнка. Обычно он сразу переставал плакать, но сегодня, несмотря на лёгкие покачивания, его хныканье почему-то не прекращалось.

— Паран-сси, ты же хорошо выспался, почему у тебя испортилось настроение? А?

Покачивая малыша и потираясь кончиком носа о его пахнущую макушку, Лю первым делом проверил подгузник. Жёлтая звёздочка на внешней стороне подгузника стала синей. Это означало, что ребёнок пописал.

— Значит, дело в подгузнике. Сейчас поменяю.

— Подгузник? Мне принести подгузник? — спросил Лео, сверкая глазами, словно только этого и ждал.

Ему всегда хотелось что-нибудь сделать для малыша. Обычно Лео вёл себя как маленький разбойник, но с ребёнком был очень осторожен.

— Принесёшь?

Лео быстро достал новый подгузник из сумки, стоявшей неподалёку, и принёс его.

— Спасибо, Лео.

Осторожно уложив маленькое тельце обратно, Лю дал малышу игрушку, валявшуюся на матрасе. Голубой кролик с длинными ушами был любимой игрушкой, с которой малыш не расставался. С тех пор как он научился переворачиваться, стоило его положить, как он тут же начинал барахтаться, пытаясь перевернуться, поэтому нужно было чем-то отвлечь его внимание на время смены подгузника.

Лео смирно опустился на колени рядом с Лю, не сводя глаз с младенца.

— Он покакал? Паран, ты покакал?

— Нет. Пописал.

— Эй, скукотища.

Глядя на разочарованного Лео, Лю рассмеялся.

— Лео, тебе так нравится говорить про какашки?

— Это же смешно.

Лю не мог понять, что именно в этом было смешного, но, похоже, осознавал тот факт, что дети во всём мире в восторге от подобных разговоров.

Подложив новый подгузник под попку малыша и снимая старый, Лю встретился с ребёнком взглядом и ласково улыбнулся.

— Интересно, когда такой милый Паран вырастет большим, как Лео, ему тоже будет нравиться говорить про какашки?

— Конечно!

Лео ответил с гордостью, словно это была какая-то славная традиция. При виде этого Лю снова невольно рассмеялся.

Сняв потяжелевший подгузник, Лю, прежде чем надеть новый, немного помахал на малыша веером, чтобы предотвратить опрелости.

— Можно мне тоже? Я тоже смогу?

— Хочешь попробовать?

— С Параном ничего не случится, если я сделаю это?

Лео явно волновался, что может навредить младенцу, но желание попробовать читалось в его глазах.

— Лео тоже сможет это сделать. Попробуешь?

— Ага!

Взявшись маленькой ручкой за основание веера, Лео очень осторожно помахал им.

— Кун, а когда Паран сможет разговаривать?

— Ну, пока он только агукает. Придётся ещё немного подождать.

— Хочу, чтобы он скорее вырос и мы играли вместе.

— Лео ведь будет о нём хорошо заботиться?

— Конечно! Я покажу ему все интересные места, где можно играть, и все опасные, куда ходить нельзя!

— Звучит очень надёжно. Повезло Парану, что у него есть такой хён, как Лео.

— Ага, я хён. Поэтому я должен защищать Парана.

Лю с любовью смотрел на Лео, гладя его мягкие волосы.

— Я буду отдавать Парану всё: и тортики, и игрушки!

Удивительно, что такой маленький ребёнок мог думать о других подобным образом. Искренние слова мальчика, лишённые какого-либо расчёта на выгоду, тронули Лю до глубины души.

Лю нежно поцеловал Лео в макушку.

— Паран — самый везучий ребёнок на Бали.

— Потому что у него есть Лео?

— Да, потому что у него есть Лео.

Мальчик поднял взгляд на Лю и, встретившись с ним глазами, беззаботно и светло улыбнулся.

Закончив обмахивать, Лю аккуратно надел на малыша новый подгузник. Проверил, не слишком ли свободно на талии, и хорошенько расправил крылышки, чтобы ничего не протекло. Ему самому показалось, что эта процедура уже неплохо у него получается.

— Мама с папой говорят, что то, как Кун заботится о ребёнке, — это «ильхи-ильби»*.

— Ильхи-ильби?

Услышав слова Лео, Лю широко раскрыл глаза и переспросил.

— Ага, каждый день получается всё лучше.

— А...

Поскольку Лео был ещё мал и использовал смесь нескольких языков, он иногда допускал милые ошибки, которые забавляли взрослых.

— Это значит, что я стал лучше заботиться о Паране, так?

— Ага!

— Тогда, наверное, мама с папой говорили «ильчхви-вольчан»**?

— Точно! Это!

Ильчхви-вольчан, ильчхви-воль... Несколько раз повторив это слово, Лео склонил голову набок и посмотрел на Лю снизу вверх.

— А что такое «ильхи-ильби»?

— Хм, это немного сложное выражение... Чувство, когда тебе и радостно, и грустно одновременно, — это ильхи-ильби. Или когда радостные и грустные события сменяют друг друга. Наверное, Лео пока сложновато это понять.

— Я знаю, что это.

— Да?

— Когда я ем торт, мне радостно, потому что вкусно, но и грустно, потому что он уменьшается.

— Верно. Это и есть ильхи-ильби. Лео такой умный!

Когда Лю с притворно удивлённым лицом погладил его по голове, Лео широко улыбнулся, гордый собой.

Когда пришло время надевать штанишки после смены подгузника, малыш снова начал хныкать. Видимо, его терпение лопнуло. Успокаивая ребёнка, Лю ускорил движения рук.

— Нашему Парану стало слишком скучно. Всё, уже всё, всё... Готово!

Когда Лю надел штанишки и поднял малыша высоко вверх, тот, дрыгая ножками, заливисто рассмеялся. Казалось, после смены подгузника его настроение полностью восстановилось. Лю поудобнее перехватил ребёнка и встал.

*Прим. пер.: Ильхи-ильби (일희일비) — идиома, означающая смену радости и печали; то радоваться, то грустить.

Ильчхви-вольчан** (일취월장) — идиома, означающая постоянный прогресс, быстрые успехи; расти не по дням, а по часам.

Дополнительная история. Глава 43

<Дополнительная история. Глава 43>

Малыш удобно прижался головой и шейкой к левому плечу и шее Лю. Обхватив пухлой маленькой ручкой мощное плечо Лю, он крепко ухватился за край футболки. Лю повернул голову, поцеловал макушку малыша и большой ладонью нежно погладил его по спинке.

Лео дёрнул Лю за штанину и посмотрел на него снизу вверх.

— Паран выглядит счастливым, потому что Кун держит его на руках.

— Тебя тоже взять на руки, Лео?

— Я же не маленький.

Хоть он и говорил это, притворяясь, что сомневается, было видно, что Лео тоже хочет на ручки. Просто в последнее время он слишком вжился в роль старшего брата, но на самом деле он был всего лишь шестилетним ребёнком. Почесав пальцем губу в задумчивости, Лео пожал маленькими плечиками и выдал вывод, который показался ему вполне убедительным.

— Хотя... Ихён тоже не маленький, а Кун постоянно обнимает его.

— ...

От удивления Лю на мгновение потерял дар речи.

Было интересно взглянуть на себя со стороны через слова ребёнка. Тот факт, что ребёнок внимательно наблюдает даже за самыми обыденными вещами, всегда поражал. Лю улыбнулся и погладил по волосам прижавшегося к его ноге Лео.

— Ихён особенный. Навсегда.

— Потому что любишь его?

— Да, потому что люблю.

Затем, держа малыша на левой руке, он наклонился и раскрыл правую руку навстречу Лео. Помня о малыше, который был у Лю на левой руке, Лео осторожно уселся к нему на правую. Лю с полными руками детей вернулся на кухню и опустил Лео на стул за обеденным столом.

Паран, любовь, спасибо... Диктант дошёл до десятого номера с такими словами, и когда Лео почти доел торт, в дверь позвонили.

— Кто это?

Лео первым радостно отреагировал на приход гостя. Взглянув на наручные часы, Лю высоко поднял Парана, которого держал на руках.

— Паран, кажется, папа пришёл.

***

Даже после помолвки Лю и Ихён не смогли сразу начать жить вместе. Оставались дела, которые нужно было уладить в реальности. Однако совершенно точно один лишь факт помолвки делал время, проведённое в разлуке, менее мучительным.

После помолвки они первым делом приехали на Бали и подписали контракт на покупку этого дома. Объект, состоящий из двух зданий, понравился им с первого взгляда. Здание, выходящее на дорогу, идеально подходило для галереи, а заднее — для их уютного гнёздышка. Небольшой склад между двумя зданиями решили переделать в студию Ихёна.

Пока Лю и Ихён завершали свои дела в Сеуле и Париже и готовились к переезду на Бали, в доме шёл масштабный ремонт. Во внутреннем дворике жилого дома построили бассейн. С получением разрешения возникли некоторые трудности, но это решение принесло им много радости в будущем.

Между галереей и жилым домом установили отдельные ворота, чтобы обеспечить приватность. Они всегда были рады общению с художниками, работающими с галереей, и соседями, и галерея действительно стала своего рода гостиной для всей округи. Но Лю хотел, чтобы жилой дом оставался их с Ихёном личным пространством. В часы работы в галерею мог зайти любой желающий, но пройти через ворота, ведущие к дому, мог далеко не каждый.

Именно в эти ворота позвонил и вошёл Со Ихан.

— Паран! Ты вышел встретить папу?

Едва увидев малыша, которого Лю вынес на руках к прихожей, Со Ихан расплылся в растроганной улыбке.

— Папа стал ещё чернее, чем был утром. Да, Паран?

Лю повернулся так, чтобы Со Ихану было лучше видно лицо ребёнка на его руках.

— И не говори. Я думал, чернее уже некуда, а оказалось, возможно.

Кожа Со Ихана, одетого в майку без рукавов и шорты, была настолько загорелой, что казалась не просто коричневой, а тёмно-серой.

— Не стой в дверях, проходи. Надо ещё вещи Парана собрать. Хочешь чаю?

— Ох, я так вымотался... Хён, дай мне лучше кофе, а не чаю.

Со Ихан и правда выглядел очень уставшим. Неудивительно, ведь он целый день вёл занятия. Разувшись и войдя в дом, Со Ихан посмотрел на Лео, прилипшего к ноге Лю, и широко улыбнулся.

— Привет, Лео.

— Здравствуйте.

Лео тоже робко поздоровался.

— Лео сильно помогал присматривать за Параном?

Лео, который звал Лю и Ихёна по именам и вёл себя с ними непринуждённо, Со Ихана немного стеснялся и обращался к нему уважительно, на корейский манер.

— Я обмахивал Парана веером.

— Правда? Спасибо большое. Пожалуйста, и дальше заботься о нашем Паране.

Паран был сыном, который достался Со Ихану и Им Морэ с большим трудом.

Будучи мужчиной-бетой и женщиной-альфой, они уже почти потеряли надежду завести ребёнка. Именно Лю и Ихён познакомили их с Маркусом. Они подумали, что опыт Маркуса и Элен, которые были в такой же ситуации и смогли родить сына Джонаса, может быть полезен.

Вскоре начались обследования, чтобы выяснить, возможно ли зачатие, и результаты заставляли их то радоваться, то печалиться.

К счастью, у Им Морэ, как и у Элен, были зрелые яйцеклетки. Однако матка была недостаточно развита. Врач в первую очередь рекомендовал взять яйцеклетки у Им Морэ и воспользоваться услугами суррогатной матери.

После долгих раздумий они решили выбрать этот путь.

Огромные расходы на непростой процесс беременности и родов взял на себя отец Им Морэ, господин Им.

Тот самый человек, который долгое время противился их отношениям и вынудил их сбежать сюда, на Бали, с готовностью взял на себя расходы ради их потомства. Это был жест примирения.

Процедура проводилась в Австралии, где суррогатное материнство легально и которая находится недалеко от Бали. Господин Им лично прилетел в Австралию к родам суррогатной матери и взял внука на руки. Теперь он был обычным дедушкой, живущим с чувством гордости, наблюдая за тем, как растут его внучка, живущая с ним у Восточного моря, и внук на Бали. Хотя иногда он всё ещё проявлял упрямство, заставляя детей терять дар речи.

Как бы то ни было, Паран был чудесным ребёнком, который достался им с таким трудом.

Имя ребёнка — Паран. Мелкая рябь и большие волны, то есть волнение на море. Имя, достойное родителей-сёрферов.

Пока они шли на кухню, Паран, сидевший на руках у Лю, пристально смотрел на Со Ихана. Затем, видимо, поняв, что это знакомый человек, он протянул ручки к своему папе.

— Паран, ты узнал папу? Пойдёшь к папе?

Растроганный Со Ихан принял ребёнка и бережно прижал к груди.

— Я думал, умру от тоски по тебе.

Глядя на Со Ихана, осторожно целующего макушку ребёнка, Лю испытывал смешанные чувства.

— А ведь стоило мне ненадолго пропасть из виду, как он начинал плакать. И требовал, чтобы я постоянно держал его на руках.

— Правда? Тебе, наверное, было тяжело, хён.

— Целый день он был ко мне приклеен, а теперь, видя, как он сразу пошёл к тебе на руки, мне даже немного обидно.

Похлопывая по попке Парана в подгузнике, который теперь был на руках у отца, Лю горько усмехнулся.

— Ты тоже можешь стать папой, хён.

На предложение Со Ихана завести ребёнка Лю лишь загадочно улыбнулся. Повернувшись спиной под предлогом того, что нужно поставить чайник, он перевёл тему.

— Садись, сейчас сварю кофе. Как занятия? Всё прошло гладко, без происшествий?

— Благодаря вам. Морэ тоже просила передать огромное спасибо.

Со Ихан и Им Морэ управляли школой сёрфинга на пляже Кута, одном из знаменитых сёрф-спотов Бали. Поскольку у них были и другие инструкторы, они, как владельцы, не назначали себе уроков в выходные, когда у няни был выходной. Но в эти выходные проводился специальный курс для продвинутых, где требовалось присутствие Им Морэ и Со Ихана. Поэтому ребёнка оставили здесь.

От Куты до Убуда путь неблизкий. Даже при хорошей дорожной ситуации это занимало полтора часа. Однако каждый раз, когда их просили, Лю и Ихён с радостью ездили в Куту, чтобы присмотреть за Параном.

Сегодня был лишь второй раз, когда Парана привезли в Убуд, вместо того чтобы самим ехать в Куту.

— Воскресенье, а Ихён до сих пор работает? Я видел свет в студии.

— Он уже скоро закончит и придёт.

Лю сверился с часами и ответил с едва заметной улыбкой на губах.

— До персональной выставки остался месяц? Наверное, суматоха полная.

— Ты же знаешь его стиль, он работает усердно каждый день. Работа не стоит на месте, но это его первая выставка здесь, поэтому он хочет сделать всё идеально. Весь день сегодня не выходит из мастерской.

Прислонившись к кухонной тумбе, Лю с беспокойством посмотрел в окно, выходящее на студию. Не считая короткого перерыва на обед, когда он ненадолго зашёл домой, Ихён сидел в мастерской уже восемь часов подряд.

— Так вот почему ты сегодня забрал Парана к вам домой? Потому что Ихён должен быть в студии.

— Я же не мог оставить дом пустым и бросить Ихёна одного.

Со Ихан усмехнулся, глядя на Лю, который пожал плечами и сказал это как само собой разумеющееся.

— Ихён что, твой ребёнок, хён?

Смутившись, Лю вставил фильтр на дриппер и, ничего не ответив, лишь улыбнулся.

Дополнительная история. Глава 44

<Дополнительная история. Глава 44>

— Ой, не могу... Тебе до сих пор так нравится, когда просто упоминают имя Ихёна?

— Что значит «до сих пор»? У нас вообще-то самый разгар медового месяца.

— А, ну да. Конечно. Разве есть на Бали хоть кто-то, кто не знает, что вы молодожёны?

Он пробормотал добавку: «Вы же так это выставляете напоказ», — себе под нос, но достаточно громко, чтобы Лю услышал.

— Я тоже знаю! Кун и Ихён — молодожёны!

Лео, сидевший рядом с Со Иханом, высоко поднял руку и гордо прокричал это, так что Лю и Ихан не смогли сдержать смеха.

— Из-за работы Ихёна ты, наверное, весь день один с ребёнком возился?

— Лео помогал мне.

— Хоть это и мой сын, но смотреть за ним в одиночку — это реально жесть.

— А что такое «жесть»?

Лео посмотрел на Со Ихана сияющими от любопытства глазами. Поняв, что сболтнул лишнее, Ихан с виноватым видом погладил мальчика по голове.

— А... нет, ничего, дядя просто оговорился. Прости.

Пока Ихан отдувался перед Лео, Лю заварил дрип-кофе горячей водой. Когда он приготовил две чашки, включая свою, и поставил кружки на стол, в гостиной зазвонил телефон Лю.

— Я принесу!

Узнав по звонку телефон Лю, Лео быстро слез со стула и побежал в гостиную. Мгновенно вернувшись с телефоном, мальчик сиял от гордости, чувствуя, что помог. Лю погладил его по голове.

— Спасибо, Лео. О? Это папа.

Звонил отец Лео.

— Не хочу, я ещё не пойду домой! Не хочу уходить.

Предчувствуя, что звонят, чтобы позвать его домой, Лео прижался лицом к столу и надулся. Лю, поглаживая его по волосам, ответил на звонок. Как и ожидалось, отец просил его поскорее вернуться.

— Папа говорит, хватит играть, приходи в ресторан.

Ресторан корейской кухни фьюжн, которым владел отец Лео, находился в трёх минутах ходьбы отсюда, а на третьем этаже того же здания жила их семья.

— Э-э-э, ну я хочу ещё поиграть с Параном.

Видимо, Лео уже успел привязаться к малышу, которого видел сегодня всего второй раз в жизни; он подошёл к Со Ихану и стал перебирать пальчиками маленькую ножку ребёнка.

— Он сказал, что купил велосипед. Ты же хотел велосипед.

Услышав слово «велосипед», мальчик мгновенно переменился. Его глаза засияли от восторга, и он резко повернулся к Лю.

— Велосипед? Обалдеть, просто класс!

Лео, который уже наполовину добежал до прихожей, вдруг замер и вернулся обратно. Он встал, ухватившись за край обеденного стола, и снизу вверх посмотрел на Со Ихана. Выражение его лица было довольно вежливым и просящим.

— Дядя, можно мне поцеловать Парана на прощание?

— Конечно, можно.

Очень осторожно поцеловав малыша в лоб, Лео на этот раз как следует попрощался и с Куном, и с Со Иханом. А затем снова побежал к выходу.

Глядя вслед Лео с улыбкой, Со Ихана поднёс кружку к губам и спросил:

— «Обалдеть». И где он только нахватался таких слов?

— Наверное, от Ю Ни.

Пэк Ю Ни тоже ушла из «The Hands» вместе с Ихёном и перебралась на Бали. Набравшись опыта и став ещё более компетентной, чем раньше, она взяла на себя общее управление местной галереей. Вместе со своей возлюбленной Мишель.

Мишель, работавшая дизайнером в Париже, присоединилась к команде Лю и отвечала за весь визуальный дизайн галереи.

Джунгли, реки, море, рисовые поля, озёра... Ю Ни и Мишель, с головой окунувшиеся в разнообразную природу Бали, по будням увлечённо работали, а в выходные наслаждались короткими путешествиями, получая удовольствие от здешней жизни.

— Но тебе, правда, наверняка было тяжело присматривать за ребёнком одному. Даже не знаю, как тебя отблагодарить.

— Ты же говорил, что угостишь обедом. Вот и купи что-нибудь дорогое.

— Так и сделаю. Куплю хорошие продукты и сам приготовлю угощение.

— Да я просто так сказал. Присматривать за Параном совсем не трудно. Как это может быть трудно, когда он такой милый, правда, Паран?

Когда сидевший напротив Лю заговорил с ним, воркуя, малыш встретился с ним взглядом и заливисто рассмеялся.

— У тебя неожиданно обнаружился талант к воспитанию детей, да? Ты даже держишь его очень уверенно. И не скажешь, что ты присматриваешь за ним лишь время от времени.

— У меня особо не было возможности общаться с детьми. Я и сам немного удивлён.

— А ведь поначалу, когда тебе давали его на руки, ты не знал, что делать.

— Он был таким крошечным, и я боялся, что по моей вине с ним может что-то случиться.

— А сейчас, если ты выходишь с Параном, все наверняка принимают тебя за его папу?

— Я не ожидал от себя такого. Паран такой хорошенький. Может, потому что он ко мне тянется? Когда я вижу, как он крепко сжимает мою рубашку своей маленькой ручкой, у меня сердце сжимается.

Взгляд Лю, наблюдавшего за малышом, который сидел на руках у своего папы и барабанил маленькими ладошками по столу, был полон тепла. Глядя на Лю, Со Ихан погладил ребёнка по мягким волосам.

— Будь это твой собственный ребёнок, он был бы ещё милее, верно?

В голосе Ихана звучал намёк. Это не было похоже на слова, брошенные мимоходом. Поэтому Лю тоже не смог обратить всё в шутку. Глядя на Лю, который лишь молча прихлёбывал кофе, Ихан спросил с решимостью:

— Вы с Ихёном ещё не думали об этом?

— Ихёну всего двадцать шесть лет. И полгода не прошло, как мы поженились.

— Ихёну, может, и двадцать шесть, но тебе-то уже тридцать шесть.

— В наши дни тридцать шесть — это как раз подходящий возраст для брака. Посмотри на моё окружение. Управляющая Хан, Чхве Ину, Шушу. Мы все ровесники, но женат только я, разве нет?

Лю говорил со своей характерной уверенностью, посмеиваясь. Ихан, немного подумав, кивнул.

— Ну, тут ты прав.

— Ах, надо заранее собрать посуду Парана. Наш ангелочек сегодня так хорошо покушал прикорм. Правда, Паран?

Вставая со стула, Лю погладил круглую щёчку малыша. Пуская слюни на слюнявчик, кроха смотрел на Лю снизу вверх и лучезарно улыбался, дрыгая ручками и ножками. Глядя на это, невозможно было не улыбнуться в ответ.

Выходные были днями отдыха для помощницы, которая занималась хозяйством Лю и Ихёна. Лю взял с сушилки детскую посуду, которую помыл сам. Она ещё не до конца высохла.

— И всё же ты знаешь, что Ихён этого хочет?

— ...

Рука Лю, вытиравшая воду с посуды бумажным полотенцем, на мгновение замерла. Не оборачиваясь, он ответил невозмутимым тоном:

— Об этом можно подумать через год или два. Мы с Ихёном ещё можем немного насладиться жизнью молодожёнов.

— Считать, что с появлением ребёнка исчезает атмосфера медового месяца, — это предрассудок. Разве по нам с Морэ не видно?

Лю усмехнулся над хвастливой бравадой Со Ихана. Это были слова, против которых невозможно возразить. Казалось, что, занимаясь воспитанием ребёнка, Ихан и Им Морэ стали ещё ближе друг к другу, чем раньше. И дело не только в товариществе при совместном уходе за малышом. Они стали больше ценить присутствие друг друга и, казалось, открывали для себя новое очарование в заботливом поведении партнёра, отличное от того, что было прежде.

Лю тоже был уверен в этом больше, чем кто-либо.

С появлением ребёнка сексуальное напряжение в отношениях с Ихёном никуда не исчезнет. Не может быть такого, чтобы они перестали считать друг друга привлекательными.

Конечно, если родится ребёнок, они наймут надёжную няню на полный день, но это не значит, что участие родителей совсем не потребуется. Даже выбившись из сил после того, как едва уложит непрерывно плачущего малыша, он всё равно будет жаждать прикосновений к коже Ихёна. Даже в футболке с растянутым воротом, который оттянул ребёнок, и с плечом, испачканным детскими слюнями, Ихён будет привлекателен. Каждый раз, глядя на такого Ихёна, он будет испытывать сильное желание, смешанное с нежностью.

Разве это не естественно? Как может быть не сексуален Ихён, который родит ему ребёнка и будет растить его вместе с ним?

Слова о том, что он откладывает рождение ребёнка, чтобы подольше насладиться жизнью молодожёнов, были лишь отговоркой.

— Морэ так и сказала. Что я сексуальнее всего, когда укачиваю Парана на руках и целую эту маленькую головку.

— Да, конечно. Ещё бы.

Убирая вытертую посуду в специальную сумку с изображением медвежонка, Лю усмехнулся.

— Гарантирую, если ты увидишь, как Ихён и малыш спят рядышком, ты можешь даже заплакать от счастья.

— ...

На этот раз Лю ничего не смог ответить. Слова Ихана заставили его представить это.

Ихён и его собственный ребёнок. Картина того, как малыш и Ихён спят вместе.

Большего счастья и быть не может. По крайней мере, среди того счастья, которое он мог сейчас вообразить. Даже не видя этого наяву, от одного лишь представления его переполняли чувства, от которых щемило сердце.

— Я тоже не считаю, что любовь полноценна только при наличии детей. Но вы ведь не планируете совсем не заводить их, верно?

— Да, это не так.

Застегнув молнию на сумке с медвежонком, Лю вернулся к столу, стараясь сохранять максимально невозмутимое выражение лица.

— Понятно, о чём ты думаешь.

Покачивая ногой, чтобы успокоить начавшего хныкать ребёнка, Со Ихан скорчил хитрую гримасу.

Дополнительная история. Глава 45

<Дополнительная история. Глава 45>

— О чём это я думаю?

— Женитьба в двадцать шесть лет — это и так слишком рано. Как я могу просить Ихёна забеременеть в двадцать шесть? Ведь вся физическая тяжесть беременности и родов ляжет на плечи Ихёна. Я не могу так поступить с нашим Ихёном.

— Это ты меня пародируешь?

Стоя перед столом, Лю скрестил руки на груди и нахмурился.

— Если даже мне это очевидно, неужели ты думаешь, что Ихён не знает твоих мыслей?

— ...

— Поговори с Ихёном нормально. Я говорю это, потому что боюсь, что даже если Ихён попытается заговорить первым, ты переведёшь тему.

Он попал в точку.

Малыш продолжал хныкать, и Со Ихан встал со своего места.

— Ты ведь и сам знаешь, что он достаточно сильный, чтобы самому решать, что для него лучше.

И это тоже было правдой.

Возможно, Лю просто упрямился, одержимый идеей, что должен оберегать Ихёна. Но он всегда беспокоился, не помешают ли такие вещи, как брак, беременность, роды и воспитание детей, личностному росту или достижениям Ихёна.

Малыш, засовывавший кулачок в рот, улыбнулся Лю и потянул к нему ручки. Лю без колебаний взял его за руку и поцеловал крошечный кулачок.

— Паран, похоже, твой папа действительно счастлив после твоего рождения.

Закинув на плечо сумку с подгузниками, Ихан с ребёнком на одной руке направился к выходу.

— Ихён может быть занят, так что я просто пойду. Передай ему привет.

— Осторожнее за рулём.

Через несколько секунд после того, как закрылась входная дверь, раздался плач ребёнка. Был слышен и голос Ихана, утешающего малыша.

— Дядя исчез? Всё хорошо, Паран. Не плачь. Поедем домой, к маме. Знаешь, как сильно мама ждёт Парана? Увидимся с дядей на следующей неделе, хорошо?

Услышав этот безутешный плач, который никак не прекращался и постепенно удалялся, Лю почувствовал, как сжалось сердце. Какое-то время он стоял, уперев руки в бока, и отрешённо прислушивался к плачу. Только когда звуки полностью затихли, он пошёл в гостиную и начал убирать следы пребывания ребёнка.

Громоздкие детские вещи, такие как матрас, одеяло и коляска, которые тяжело возить с собой каждый раз, были заранее куплены и хранились в гостевой комнате Лю и Ихёна.

Исчез всего лишь один маленький ребёнок, а дом казался пустым и покинутым, поэтому Лю начал суетиться без причины. Убирая в корзину для белья матрас, одеяло и платочки, которыми сегодня пользовался малыш, Лю вдруг замер и погрузился в раздумья.

«Я говорю это, потому что боюсь, что даже если Ихён попытается заговорить первым, ты переведёшь тему.»

Вмешательство Со Ихана не было необоснованным беспокойством.

Каждый раз после того, как они присматривали за Параном или проводили время с его семьёй, Ихён на какое-то время замолкал. Лю не мог не заметить этот завистливый взгляд, устремлённый на пару, которая выглядела такой счастливой рядом с ребёнком. Лю чувствовал то же, что и Ихён, поэтому прекрасно понимал, что означает этот взгляд.

В такие моменты Лю лишь пытался поднять настроение Ихёну, переводя тему в шутку вместо серьёзного разговора. Говорил, что сейчас важный период, когда нужно сосредоточиться на работе, что Ихён может добиться большего признания.

Не игнорирует ли он истинные желания Ихёна под предлогом заботы о нём?

— Хм...

Тяжело вздохнув, Лю вышел из прачечной. Время близилось к шести. Даже если работа шла хорошо, Ихён никогда не засиживался дольше шести. Регулярная, размеренная работа, не вредящая здоровью и повседневному ритму жизни. Таков был стиль Ихёна.

Кажется, нужно было как-то отвлечься. Хоть это и выходные, но воскресный вечер, так что забронировать столик в хорошем ресторане будет несложно. В Убуде было немало отличных ресторанов, которыми управляли друзья, появившиеся у них после переезда. Можно заказать вино и, выбрав подходящий момент, завести разговор о ребёнке.

Может, всё из-за этих мыслей?

Казалось, сердце билось быстрее обычного.

Это случалось нечасто, поэтому Лю смущённо усмехнулся и потёр шею. Он улыбнулся, подумав, что только Со Ихён способен заставить это надменное сердце стать таким же мягким, как у мальчишки, и трепетать так же, как в момент предложения руки и сердца.

Он поправил диванные подушки и убрал игрушки, которыми играл Лео. Помыл кружки, из которых они с Со Иханом пили кофе. Но даже пока он занимался этим, волнение в груди не утихало.

И только тогда Лю понял.

Это сердцебиение отличалось от радостного трепета.

Ощущение, что что-то должно случиться, нет, что-то уже происходит, а он об этом не знает, заставляло нервничать... Это было не предвкушение, а тревога.

Лю не мог усидеть на месте. Гостиная, кухня, спальня. Он бродил по всему дому. Зайдя в гардеробную, он схватил рукав футболки Ихёна, уткнулся в него носом и глубоко вдохнул. Хотя одежда была выстирана, ему казалось, что от неё исходит запах любимого.

Тревога не утихала. Наоборот, она становилась всё сильнее. Такого сердцебиения он ещё никогда не испытывал. Пульс гулко стучал в висках.

Нужно идти к Ихёну.

Нужно своими глазами убедиться, что Ихён в безопасности.

Коснуться его тёплой кожи, услышать спокойный голос. Только тогда он освободится от этой тревоги.

Эта мысль полностью завладела им.

Выйдя из гардеробной, он пересёк коридор. Покидая дом, он уже почти бежал.

В мастерской Ихёна, расположенной между галереей и домом, горел свет. Прежде чем открыть дверь, он заглянул внутрь через окно.

Увидев через огромное стекло Ихёна, сидящего на полу, Лю почувствовал, как волосы на всём теле встали дыбом.

— Ихён!

Но, открыв дверь, он не смог сразу броситься к Ихёну. Ему пришлось сделать полшага назад и крепко зажмуриться.

Комната была наполнена феромонами омеги — «Алмазной пыли». Словно в оранжерее, где распустились сотни тысяч лилий, будто в замкнутом пространстве разбили флакон с духами. Густой, невыносимый, опасный аромат.

Оставив дверь открытой, Лю подошёл к Ихёну. Сидевший на полу Ихён низко опустил голову, его плечи вздрагивали, словно в рыданиях.

Подойдя ближе, он увидел, что Ихён хватается за горло и с трудом дышит.

Чтобы не напугать Ихёна, Лю опустился рядом с ним на колени. Он осторожно положил руку на спину Ихёна и погладил его.

— Ихён-а, Со Ихён? Это я.

— Кун?..

Ихён поднял голову, но его взгляд не мог сфокусироваться. Через вяло приоткрытые губы он медленно вдыхал и выдыхал воздух. Лю обнял Ихёна за плечи и прижал к своей груди. Затем погладил по щеке и поцеловал в лоб. Он не горел как в лихорадке, но температура тела была выше обычной.

Под воздействием концентрированных феромонов «Алмазной пыли» Лю почувствовал, как его собственные феромоны вырываются наружу, и он был не в силах этому сопротивляться. Сексуальное желание к телу, которое он обнимал, вспыхнуло с ноющей остротой.

— Да, это я. Теперь всё хорошо, Ихён-а.

— Это правда, правда вы, Кун?

Дрожащая рука Ихёна вцепилась в грудь Лю.

— Почувствуй запах феромонов. Это я. Как давно ты в таком состоянии? А?

Ихён уткнулся носом и губами в шею Лю.

— Запах Куна. Это Кун.

А затем, словно ища воды от мучительной жажды, он отчаянно потянулся к губам Лю. Но даже поцеловать его толком не смог.

— Здесь, потрогайте меня, Кун.

Ихён схватил Лю за запястье и направил его руку между своих ног. Такое поведение можно было увидеть лишь после долгих ласк и сильного воздействия феромонов. Нет, он был даже более напорист, чем обычно.

Лю вздрогнул от неожиданности. Даже через брюки чувствовалось, что между ног у Ихёна всё насквозь промокло.

Ихён не пропускал приём подавителей ни на один день. Лю каждый день лично следил за этим. И сегодня тоже.

Так как же такое могло случиться?

— Живот... в животе горячо, Кун.

Белыми от жара, пересохшими губами Ихён жаловался на боль. Лю крепко сжал плечи Ихёна.

Взрывная концентрация феромонов, высокая температура, жар внизу живота, обильная смазка, сильное влечение...

Насколько Лю знал, это была течка.

***

Ноги не держали Ихёна, колени подкашивались. Когда Лю насилу поднял его, бёдра Ихёна крупно дрожали, а на том месте, где он сидел, осталась лужица смазки. Глядя на тёмное пятно, расплывшееся по серой плитке, Лю почувствовал, что вот-вот потеряет рассудок и набросится на Ихёна.

Сжав зубы, он мотнул головой, отгоняя наваждение. Затем, почти подняв Ихёна на руки, он помог ему дойти до дивана и усадил.

Нужно было найти и дать ему подавители, но Ихён не хотел его отпускать. Обвив руками шею Лю, он сладко и жалобно льнул к нему.

— Не уходите...

— Я не ухожу. Я принесу лекарство. Тебе нужно принять лекарство прямо сейчас, Ихён-а.

Дополнительная история. Глава 46

<Дополнительная история. Глава 46>

На всякий случай в студии был достаточный запас подавителей и контрацептивов. Сейчас Ихёну, помимо обычных сбалансированных подавителей, которые он принимал ежедневно, требовались дополнительные, более сильные препараты. Но Ихён крепко вцепился в воротник Лю и замотал головой.

— Не отходите от меня.

— Я не отойду.

— Мне кажется, если вы отойдёте, случится что-то ужасное. Такое чувство...

Ему не хотелось расставаться со своим альфой. Ведь у него была течка.

— Куда же я пойду, оставив тебя, когда тебе так больно?

— Вы правда никуда не уйдёте?

— Даже если будешь гнать меня, не уйду.

Сейчас Ихён был таким же мягким и уязвимым, как малыш Паран, который начинал плакать, стоило только спустить его с рук. Лю нежно погладил Ихёна, всё ещё висевшего на его воротнике, по голове.

— Это совсем рядом. Лекарство в шкафчике. Ну же?

Он указал пальцем на стоявший перед ними шкафчик, пытаясь уговорить его, но Ихён упрямо мотал головой.

— Мне страшно... Кажется, что если я отлипну от Куна, с моим телом что-то случится, мне правда очень страшно.

— Я не дам тебе пострадать. Думаешь, я позволю этому случиться?

Влажные глаза бегали по лицу Лю. За испуганным и растерянным взглядом мерцало тёмное, густое желание. Словно обнажённое тело, лежащее ничком на кровати, которое можно разглядеть сквозь щель в шторах.

Состояние Лю тоже становилось всё более опасным. То, что он сохранял рассудок под воздействием таких мощных феромонов, было настоящим чудом.

Он сдерживал себя без всяких препаратов, движимый лишь одной мыслью: нельзя пугать Ихёна, который и так в ужасе от своей первой течки.

Он разжал пальцы Ихёна, сжимавшие воротник, и поцеловал его в ладонь и запястье. От прикосновения губ к коже Ихёна пульс Лю забился ещё сильнее.

— Прими лекарство, а потом я помогу тебе почувствовать себя лучше. Ты веришь мне, Со Ихён?

Ихён с испуганными глазами кивнул. Лю изобразил самую мягкую улыбку, на какую был способен. Но даже она вскоре застыла и исказилась в судороге. Он не знал, как долго ещё сможет сохранять рассудок, сопротивляясь феромонам.

Лю подошёл к шкафчику в углу студии и начал искать подавители. Его широкие плечи дрожали, как у наркомана во время ломки. От чрезмерного напряжения мышцы болели так, словно бицепсы вот-вот разорвутся. Тук, тук-тук. Он дважды уронил пластиковый пузырёк с таблетками.

Под мягкой домашней одеждой член Лю уже стоял колом. Он задрал головку, словно собираясь прорвать ткань, меняя очертания силуэта Лю. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы заметить мощную эрекцию, торчащую вверх.

Ему хотелось разрядки. Он хотел трахать своего омегу, свою «Алмазную пыль», находящуюся прямо за спиной, пока его яйца не опустеют полностью. Хотел? Нет, этот импульс был сродни приказу инстинктов.

Лю, кажется, понял, что это было.

Словно, гон вот-вот накроет его.

Он с силой прикусил нижнюю губу. Так сильно, что зубы вонзились в плоть. Ещё нельзя. По крайней мере, не здесь.

Налить воды в стакан тоже оказалось непросто. Стоило ему с ругательством поставить на место опрокинутый стакан, как спина ощутила тепло и тяжесть.

— ...

Это были тепло и вес тела Ихёна.

Лю был настолько не в себе, что даже не заметил, как человек, который едва мог стоять на ногах, подобрался к нему.

Горячие руки обвили Лю. Они ощупывали изгибы твёрдых, вздувшихся мышц, лицо и губы тёрлись о спину и плечи. Жаркое дыхание Ихёна, пропитанное феромонами, обжигало затылок.

Словно человек, получивший неожиданный удар ножом в живот, Лю приоткрыл рот и подался вперёд. В глазах потемнело от жара, он медленно моргнул.

— Кун, быстрее...

Что торопил этот умоляющий голос? Лекарство? Или...

Правая рука Ихёна, блуждавшая по груди Лю, скользнула вниз. Лю с трудом перехватил руку Ихёна, которая уже пыталась проникнуть под резинку его брюк.

— Я вам противен такой? Противен, да?

Голос, полный отвращения к самому себе, раздался за спиной. Лю развернулся лицом к Ихёну. Тот, с покрасневшими ушами и глазами, прильнул к нему. Он был в таком состоянии, что не мог стоять, не опираясь на что-то. Лю обнял Ихёна за талию.

Должно быть, Ихён был удивлён и сбит с толку собственным поведением больше кого-либо другого. Но течка с партнёром никогда не была чем-то грязным или постыдным.

— Со Ихён, ты ведь не всерьёз это говоришь?

— Я не знаю... Внутри всё горит. Хотя пить не хочется.

Он вложил три таблетки в руку Ихёна, который вот-вот готов был расплакаться.

— Прими это скорее, и пойдем домой.

И протянул ему стакан с водой.

Противен ли он ему такой?

Конечно нет. Ему хотелось взять Ихёна прямо здесь и сейчас.

Не было времени ни раздевать его, ни ласкать. Хотелось перевернуть его, растерянного и не понимающего, что происходит, стянуть штаны только до бёдер и сразу же глубоко вонзить в него свой член.

Теперь нутро Ихёна отличалось от того, что было у мужчины-беты. Набухшая, бугристая красная слизистая наверняка была приятно влажной. Хотелось безрассудно толкаться навстречу этому божественному удовольствию, чувствуя, как она плотно обхватывает, сжимает и всасывает член.

У них с Ихёном ещё ни разу не было такого секса.

Но сейчас казалось, что это произойдёт. Что он не сдержится и сделает это.

Он ни за что не мог позволить событиям развиваться так.

Течка в месте, где чувствуешь себя в полной безопасности и комфорте, с партнёром, которому глубоко доверяешь и которого любишь — именно такой он хотел сделать первую течку Ихёна.

Лю ещё сильнее прикусил нижнюю губу.

Прижимая к себе измученного Ихёна, Лю тоже проглотил подавители. Казалось, это бесполезно, но он всё равно принял дозу, превышающую рекомендуемую. Он также проглотил больше обычного противозачаточных для альф, которые принимают перед близостью.

Он криво усмехнулся, вспомнив то время, когда они только начали спать с Ихёном. Тогда он тоже горстями глотал эти бесполезные подавители, чуть ли не целыми флаконами...

Проглотив больше десятка таблеток, Лю повернулся к Ихёну спиной и присел.

— Залезай. Пойдем домой.

— У меня штаны мокрые.

— Мне всё равно.

Решив, что сейчас не время упрямиться, Ихён обвил руками шею Лю. Тот напряг бёдра и выпрямился. От резко ударившего в нос запаха феромонов у него на мгновение закружилась голова, но он тряхнул ею, возвращая ясность сознания.

Взвалив Ихёна на спину, Лю вышел из студии и почти бегом пересёк погрузившийся в сумерки сад. Ему пришло в голову, что он похож на разбойника из далёкого прошлого, который похищает приглянувшуюся девицу, и у него вырвался нервный смешок. И это при том, что с его висков градом катился пот от усилий сдержать готовый взорваться гон.

Пах и ягодицы Ихёна были совершенно мокрыми. Влага просачивалась сквозь ткань, пачкая ладони, поддерживающие его за бёдра. Член, упирающийся Лю в поясницу, тоже стоял.

Казалось, из носа вот-вот хлынет кровь от ядовитых феромонов в дыхании Ихёна, опаляющем шею. И это не шутка и не метафора. Симпатическая нервная система была перевозбуждена реакцией на запредельное количество феромонов.

Лю ещё сильнее прикусил губу. Настолько сильно, что кожа лопнула, и рот наполнился металлическим привкусом крови, но боли он даже не почувствовал. В голове билась только одна мысль.

Только до кровати. Только до кровати. Только до кровати.

Только добраться до кровати.

— ...

Войдя в дом, Лю направился прямиком в супружескую спальню в самом конце коридора. Несмотря на спешку, с которой он распахнул дверь, на аккуратно заправленную кровать он опустил Ихёна очень бережно.

Оказавшись на постели, Ихён тут же отполз назад и прижал к себе подушку.

— Я собирался домой, убирался... и вдруг смазка как хлынет...

— Понятно. Ты испугался. Страшно было?

Повернувшись к открытой двери, Лю вытер пот со лба плечом. Его ответ мог показаться сухим, но лишь потому, что он тратил все силы на то, чтобы сопротивляться феромонам течного омеги. То, что он до сих пор не сорвался в гон, было настоящим чудом.

Лю закрыл дверь. Хотя они были в доме одни, этого ему показалось мало, и он запер её на замок.

Наконец-то. Спальня.

— Мы дома. Мы одни. Расслабься. Хорошо?

Направляясь к окну, он произнёс это как можно мягче.

Он задёрнул плотные шторы, чтобы даже слабый свет не проникал внутрь, и проверил запас воды в маленьком холодильнике в спальне. Зайдя в ванную комнату, он сгреб с полки все полотенца. Пока он ходил туда-сюда, он всё время покусывал разбитую губу, слизывая сочившуюся кровь.

Вернувшись из ванной, Лю сбросил внушительную стопку полотенец на край кровати.

Кажется, для того чтобы пережить течку и гон — период спаривания, — этого было достаточно.

Дополнительная история. Глава 47

<Дополнительная история. Глава 47>

— Симптомы точь-в-точь как в книгах, — пробормотал Ихён, всё ещё прижимая к себе подушку.

Книгах? А... Благодаря теоретическим трудам, историческим книгам и эссе об альфах и омегах, которые он усердно читал ещё в Париже, знаний у Ихёна было больше, чем у иного альфы или омеги в период проявления вторичного пола.

Наконец Ихён поднял голову и посмотрел на Лю.

— Кун, это... течка, да?

— Похоже на то.

— Но почему? Я ведь исправно принимал подавители, ни разу не пропускал.

Пробормотав это обиженным тоном, Ихён уткнулся лицом в подушку. Сзади его джинсы, натянувшиеся на согнутых коленях, промокли от смазки.

При виде этого пятна дыхание Лю стало тяжёлым, грудь высоко вздымалась. Облизывая окровавленные губы, он стянул с себя рубашку и небрежно бросил её на пол.

Забравшись на матрас, он на коленях пополз от изножья кровати к изголовью, к Ихёну. Лю потерся щекой о колени Ихёна. Он напоминал огромного, гибкого хищника из семейства кошачьих.

— Ты не виноват.

— …

— Наверное, это всё из-за «алмазной пыли».

Он отнял у Ихёна подушку и развел в стороны его упрямо сомкнутые колени. А затем вполз глубже в образовавшееся пространство. Взял Ихёна за подбородок и мягко приподнял его голову.

— Со Ихён.

Лю погладил его подбородок большим пальцем и через силу улыбнулся. Чтобы хоть немного снять напряжение Ихёна.

— Ты просто убирался, и течка началась внезапно?

— ...

— Серьёзно?

Быть того не может. Даже если у Ихёна особая природа, для того чтобы пробить действие регулярно принимаемых подавителей и вызвать внезапную течку, должен был быть какой-то триггер.

Ихён украдкой поглядывал на обнажённое тело Лю, но не решался к нему прикоснуться. Было очевидно, что внутри него боролись инстинкт течки, жаждущий заполучить своего альфу, и страх перед незнакомой, пугающей неистовостью этого желания.

Хоть Лю и было смертельно тяжело сдерживать готовый вот-вот сорваться гон, Ихён казался ему таким милым и любимым, что у него вырвался смешок. «Я и сам безнадёжен», — подумал он, и снова усмехнулся.

Отпустив подбородок Ихёна, Лю прижался своей щекой к его щеке. Губы коснулись мягкой ушной раковины. Облизнув языком аккуратное круглое ушко и слегка прикусив его зубами, он прошептал:

— Мы ведь супруги, Ихён-а.

— Ах, ы-ы...

Ихён тут же втянул голову в плечи. Уши были одной из его эрогенных зон.

Острый кончик языка Лю медленно обвёл сложный хрящевой узор уха Ихёна.

— Супруги должны быть честны друг с другом. Мы ведь обещали.

— Я... вспомнил прошлую ночь...

Прошлую ночь...

Вчера вечером Лю готовил, а Ихён мыл посуду.

Лю подошёл к Ихёну, который ополаскивал посуду перед тем, как загрузить её в посудомойку, и обнял его за талию поверх фартука. Поначалу он просто обнимал. Ихён ворчал и пытался его прогнать, но Лю знал, что это не всерьёз.

Положив подбородок ему на плечо, Лю повернул голову, увидел длинную изящную шею и легко поцеловал кожу. Шея тоже была эрогенной зоной Ихёна.

Ихён, потеряв концентрацию на мытье посуды, в какой-то момент начал испускать феромоны, и Лю не смог им сопротивляться. Это было невозможно. И результат... был предсказуем для любого.

Поспешно проглотив противозачаточные из кухонного ящика, Лю поставил Ихёна перед раковиной и торопливо стянул с него штаны. А затем глубоко вошел сзади.

Ихён умолял остановиться, жалуясь, что трение возбуждённой головки о фартук вызывает странные ощущения. Лю вставил колено между его ног, которые то и дело пытались сомкнуться, раздвигая их, и в конце концов поднял левую ногу Ихёна. Локти Ихёна, опиравшиеся о край раковины, подгибались.

Желая видеть место их соединения, Лю задрал футболку Ихёна. Длинные завязки фартука, спускавшиеся по белым ягодицам, выглядели чертовски сексуально.

Значит, течка началась от воспоминаний о том сексе... У моей половинки.

Лю слегка отстранился и посмотрел Ихёну в глаза. Касаясь его носом, он вдыхал феромоны, срывающиеся с губ Ихёна. Приоткрыв рот, Ихён, жаждая феромонов Лю, поцеловал его разбитую нижнюю губу. Наверняка, он делал это неосознанно.

— Ты плакал и говорил, что не хочешь, но на самом деле всё было не так, да?

— ...

— Хотя я и так знал.

Прошептал Лю, касаясь губ Ихёна.

Боясь того, что произойдёт, если их языки и слюна смешаются, никто из них не решался проникнуть языком в рот другого.

Чмок. Чмок.

Поцеловав сухие губы, Лю скользнул по подбородку и линии шеи вниз, к груди. Острые соски выпирали сквозь футболку. Почти полностью зарывшись между мокрых ног Ихёна, Лю нашел сосок своего партнёра и прикусил его.

— Ах, хнык... н-н...

Ихён снова мгновенно отреагировал. Ведь соски тоже были одной из его эрогенных зон. Он схватил Лю за голое плечо и сильно сжал.

Мягкий, но с твердым ядром внутри, сосок, ставший больше, чем до проявления, отчетливо ощущался во рту. Лю намеренно терся языком о сосок, чтобы ещё сильнее намочить ткань.

— Ха-а, ха, ах. Ы-ы-н...

Кончики пальцев Ихёна впились в плечи Лю, словно пытаясь пронзить кожу. Поясница слабела, и Ихён, сам того не замечая, всё больше откидывался назад.

Из-за течки соски увеличились, поэтому ощущения во рту были иными. Они казались более полными, налитыми. Лю не мог от них оторваться. Он надавливал кончиком языка и, зажав сосок между зубами, легонько покусывал его.

— А! Боль... больно.

В одно мгновение Ихён весь сжался и обхватил голову Лю.

— Через одежду... х-хватит... Ау! Ку-Кун, больно!

Осознав, что полностью потерял контроль и укусил слишком сильно, Лю тут же выпустил сосок изо рта.

Придавленный весом Лю, Ихён лежал на кровати и прерывисто дышал.

Кажется, ещё минуту назад он сидел. Когда я успел его так опрокинуть?

Дыхание Лю тоже совершенно сбилось. Пытаясь вернуть самообладание, он тряхнул головой и посмотрел на лежащего под ним Ихёна.

Свежая футболка в бело-голубую полоску прилипла к телу на груди, намокнув двумя круглыми пятнами. Сквозь мокрую ткань соблазнительно просвечивали очертания выпуклых сосков и их розоватый оттенок.

Почувствовав взгляд Лю, Ихён тоже посмотрел на свою грудь. Он оттянул футболку рукой, отлепляя прилипшую ткань от кожи. Это действие лишь подлило масла в огонь желания Лю.

Рука Лю скользнула под футболку Ихёна. Ощупывая ладонью торс, он продвигался выше, к груди, задирая ткань.

— Прости, что сделал больно. Но сейчас ты... я не могу сдержаться.

Взгляд Лю был намертво прикован к обнажившейся из-под футболки груди.

Ареолы набухли, словно налились изнутри, а соски в центре затвердели и вздулись. Вся их поверхность влажно блестела. Он выглядел как омега на ранних сроках беременности. Это всё из-за течки. Течка изменила его тело, оптимизируя его для размножения.

Округлые, налитые бугорки плоти. Казалось, если сжать их двумя пальцами, тут же брызнет молочно-белое молоко. Любой альфа набросился бы на них, не в силах удержаться от того, чтобы припасть к ним губами.

Соски Ихёна, жаждущего беременности, были чувственнее, чем когда-либо.

Лю, приподнявшись на руках, но прижимаясь к Ихёну нижней частью тела, тяжело дышал. Рассудок мутнел. Его член, ставший каменным, продолжал тыкаться в промежность Ихёна.

— Кун...

Умоляющий голос Ихёна звал его.

— Мгм.

Это случалось крайне редко: Ихён звал его, но взгляд Лю был прикован не к лицу супруга, а к его груди.

В одно мгновение аромат феромонов Ихёна усилился. Он провел ладонями по своей груди.

— Не смотрите... просто так. Сделайте же что-нибудь.

Лёжа на спине, Ихён извивался и ерзал, жалуясь на мучительное желание. Лю снова склонился. Он захватил губами мягкую плоть и с чмоканьем втянул её в себя. Не используя зубы, только силой губ.

— Ы-ы-ы-н... м-м, ха-а, ха.

Ихён обхватил голову Лю и запустил пальцы в его волосы на затылке. Тем временем Лю, вдоволь посасывая соски, задрал футболку ещё выше и стянул её окончательно.

Отбросив одежду, они прижались друг к другу, осыпая тела беспорядочными ласками. Бёдра Ихёна терлись о бока Лю, а Лю без устали прижимался возбужденным членом к промежности Ихёна. Но при этом они всё ещё не смели поцеловать друг друга в губы.

Дополнительная история. Глава 48

<Дополнительная история. Глава 48>

Царапая мускулистую спину Лю, Ихён прошептал ему на ухо:

— Я... я так сильно вас хочу.

— Я тоже.

— Хочу так сильно, что мне страшно, и всё тело болит.

— Где болит?

— Снаружи, внутри... везде болит. В горле пересохло. Нет, в животе... словно всё горит. И чешется.

Ихён выгнул спину, прижимаясь животом и пахом к прессу Лю и потираясь об него.

Это был один из основных симптомов течки. Когда жар приливает к низу живота, создаётся ощущение горения внутри, которое часто ошибочно принимают за зуд.

Словно кожа зудит, когда после дрожи на морозе погружаешься в ванну с горячей водой.

Альфа в период гона ощущает такой же жар в члене.

Он инстинктивно понимает, что освободиться от этого жара можно, лишь проникнув в тело омеги и исступлённо двигаясь внутри. Словно новорождённый, который ищет материнскую грудь, чтобы присосаться к ней, хотя его этому никто не учил.

Лю крепко сжал Ихёна в объятиях. Он уткнулся носом и губами в ароматную шею и обнажённое плечо, вдыхая феромоны партнёра. Мощные феромоны течки, которые ударяли в мозг, парализуя и лишая рассудка.

— Если ты будешь говорить только это, я не пойму. Где именно так болит?

— Чешется.

— Скажи, чтобы я мог вылечить тебя.

— Это правда пройдёт? Мне станет легче?

Ихён был готов расплакаться. Насколько же ему страшно от первой течки, которая всё-таки прорвалась, несмотря на приём подавителей.

Лю поднял голову и посмотрел Ихёну в глаза. Он убрал волосы с его лба и погладил большим пальцем щёку. Потёрся кончиком носа о его нос и неловко улыбнулся.

— Для этого я здесь. Твой альфа.

Из-под медленно моргающих век Ихён искал взгляд Лю.

— Не говорите так... словно вы инструмент.

Ихён, который даже в такой ситуации оставался на его стороне, был очарователен.

Не разрывая зрительного контакта, Лю опустил руку между своим животом и животом Ихёна. Он расстегнул пряжку на джинсах Ихёна и опустил молнию.

Заведя руку ему за спину, он ухватился за пояс джинс и одним движением сдёрнул их вместе с нижним бельём. От обнажённой нижней части тела волной хлынули феромоны.

Снимая джинсы с каждой ноги Ихёна по очереди, как он делал это с Паран, Лю широко улыбнулся лежащему под ним мужчине. Однако с его лица капал пот — так тяжело было сдерживаться под напором феромонов.

— Скажи мужу. Где болит сильнее всего?

Капля пота, скопившаяся на подбородке Лю, упала на низ живота Ихёна. Ихён потянулся рукой к Лю. Тот рефлекторно наклонился, и Ихён, начав с плеча Лю, провёл рукой вниз по его левой руке.

Лежащий обнажённым, растрёпанный и тяжело дышащий от течки Ихён был настоящей феромоновой бомбой. Лю не мог ему сопротивляться.

Обхватив запястье Лю, Ихён направил его руку к своей влажной и тёплой промежности. Сильная тыльная сторона ладони с вздувшимися венами полностью накрыла хлюпающее от смазки лоно.

В этот момент феромоны Ихёна взорвались. Это было похоже на реку, прорвавшую плотину. Словно цунами, разрушающее и накрывающее всё на своём пути. Лю беспомощно захлестнуло феромонами партнёра.

Используя руку Лю, чтобы потирать своё самое сокровенное место, Ихён шире раздвинул ноги.

— Здесь. Место, которое Ави сделал омегой.

— М-м-м...

С губ Лю сорвался болезненный стон.

— Здесь болит сильнее всего.

Сильно прикусив губу, Лю шумно выдохнул через нос. В паху стремительно нарастало ощущение, которого он никогда прежде не испытывал. Жар, словно от огня, жжение, похожее на зуд. В висках застучало. Сквозь прикушенную губу просочился вкус крови.

— Со Ихён.

— Угх... Кхы, Кун.

Лю, позволявший Ихёну делать всё, что тот хотел, сам начал двигать рукой. Он мягко, но в то же время развратно ласкал нежную плоть сокровенного места.

— Что бы я сегодня ни сделал и что бы ни наговорил — это всё из-за гона.

— ...Гон?

Лю кивнул смотрящему на него с удивлением Ихёну.

— Кажется, меня накрыл настоящий гон.

— ...

— Ты ведь возьмёшь на себя ответственность?

Не дожидаясь ответа, Лю накрыл губы Ихёна своими.

***

Феминизация.

Анус мужчины-омеги, который после полного проявления вторичного пола созрел настолько, что может выполнять роль полового органа. По-английски это называется «герма», а на сленге — «кунгари».

Чтобы чувствовать удовольствие, у входа развились периферические нервы, а внутренние стенки налились плотью и стали более эластичными.

Нижняя часть тела Ихёна теперь претерпела полную феминизацию. К тому же из-за течки плоть между яичками и анусом заметно припухла, а ткани вокруг отверстия стали мягкими и податливыми. Это было признаком того, что тело готово к зачатию ребёнка.

Вместо того чтобы поддаться гону и заняться грубым сексом, сразу вонзив головку, Лю начал дразнить Ихёна, потираясь членом вокруг зоны феминизации.

— Угх. — Погружённый в удовольствие, он тяжело простонал.

Его головка скользнула вверх от пульсирующего входа, ткнулась позади яичек Ихёна, надавливая на них под разными углами. Затем снова соскользнула вниз, задевая отверстие, и отстранилась.

— Хы-ы-ы, ы, хух, ы-ых, Ку... Кун, перестаньте, это, прошу...

Ихён закрыл лицо правой рукой. Он сходил с ума от ласк — член ходил вверх-вниз по входу, наполовину ставшему половым органом. Из-за непрерывно текущей смазки серое полотенце, которое подстелил Лю, покрывалось тёмными пятнами.

— Пожалуйста... Кун, хватит! Ж... живот болит... болит...

— Я ведь ещё ничего не сделал. Что болит?

— Ничего... не!

«Болит именно из-за того, что вы ничего не делаете».

Вместо того чтобы закончить фразу, Ихён прикусил нижнюю губу. Он сильнее сжал простыню левой рукой. Тело было охвачено жаром течки, но в уголке лобной доли ещё оставался разум, сдерживающий импульсы.

Но сколько он ещё сможет продержаться?

«Вставьте», нет, «трахните меня». «Засуньте своего альфу в мой анус, ставший кунгари, и двигайтесь как безумный». Казалось, он вот-вот выкрикнет эти слова.

— Скажи мне, Со Ихён. Ничего — что?

Лю, который спрашивал это с широкой ухмылкой, пока по его вискам стёкал пот, казался дьяволом.

Взгляд Ихёна, полный обиды, вдруг затуманился и стал томным.

— Ы-ы-н, н... ы-ы-ы... хх. Хы-ы, хх.

Лю большим пальцем оттянул край зоны феминизации. А затем потёрся толстой головкой, из которой сочилась смазка, о растянутое отверстие. Это было непристойное трение.

Ихён задрал подбородок и выгнул плечи.

— Ы-ы-ы, хы-ы, ха-ах! Не, не на... ах, фух, это, не надо.

Отверстие, мокрое насквозь, сокращалось, словно готовое жадно втянуть в себя головку при малейшем прикосновении. Покрасневшие глаза Лю были прикованы к этому зрелищу. Фу-ух, фух. Его широкие мощные плечи вздымались от тяжёлого горячего дыхания.

— Я же говорю: скажи.

Сдавленный голос продолжал подстрекать Ихёна. Снизу головка то слегка надавливала на мягко раскрытое отверстие, то отстранялась.

— Почему молчишь? Всё ещё сопротивляешься течке? А?

— Вы ведь тоже...

— Что я?

— ...хотите войти.

В полных обиды глазах Ихёна стояли слёзы. Лю не ответил. Он лишь изо всех сил пытался изобразить спокойствие, выдавливая из себя ехидную улыбку.

— Мне правда больно... горячо...

Ихён, умоляя унять жар течки, царапал свой живот и всхлипывал. Кожа там, где прошлись ногти, мгновенно покраснела. Лю перехватил запястья Ихёна, не давая ему чесаться.

— Правда больно... Кун... не дразните. Хватит уже, пожалуйста...

Хотя Лю знал, что это не настоящая боль, его сердце разрывалось от этого зрелища. Он невольно снова сильно прикусил губу. Запёкшаяся кровь вновь потекла, просачиваясь в рот.

Лю медленно подался бёдрами к паху Ихёна. И слабо улыбнулся своим мокрым от пота, искажённым гримасой лицом.

— Дразню? Я проявляю чудеса выдержки, сдерживаясь.

— Ха-а, ы... хы-ып.

— Чтобы не изнасиловать тебя.

Влажные от слёз глаза Ихёна неподвижно смотрели на Лю. Затем он потянул свои руки, которые удерживал Лю, к себе. Немного поколебавшись, Лю неловко наклонился к нему. Ихён обхватил лицо Лю обеими ладонями.

— Я знаю, что такое секс во время гона.

— То, что ты знаешь, не значит, что это тебя не ранит.

Ихён кончиком языка слизнул кровь с губ Лю. Почему на них выступила кровь? Почему этот человек кусал губы до такого состояния, что он сдерживал? Он всё понимал.

Секс альфы в период гона.

Это не эмоциональная связь, а подчинение инстинкту размножения... Совокупление исключительно ради беременности, где есть лишь бесконечные проникновения и сцепки, пока семенные мешочки не опустеют.

Это были следы того, как он терпел и сдерживался, чтобы не поступить так с Ихёном.

Дополнительная история. Глава 49

<Дополнительная история. Глава 49>

— Я знаю.

— …

— То, что сделает Кун, никогда не причинит мне вреда.

Кровь Лю, которую он пробовал кончиком языка, и сама любовь были сладкими.

Ихён обвил руками его шею, а ногами обхватил талию. Устроившись удобнее на скользких от пота обнажённых плечах, он прикусил мочку уха и, повиснув у него на шее, прошептал:

— Вы ведь хотели этого... ещё со студии.

Он царапал зубами лоснящуюся кожу и вволю гладил спину, плечи и руки, под кожей которых волнами перекатывались крупные и мелкие мышцы.

— Сделайте то, что хотели сделать со мной. Сделайте. Вам можно. Прошу, сделайте.

Лю обнял Ихёна за спину и погладил. Партнёр, кусающий его то тут, то там и соблазнительно шепчущий, был безумно очарователен. И в то же время ему до безумия хотелось оплодотворить Ихёна.

Убирая волосы Ихёна, который покусывал его подбородок, Лю поцеловал его в кончик носа. Затем, прижавшись носом к его носу и слегка покачав головой, он сказал:

— Я и сам не знаю, какой я во время гона. Это ведь в первый раз.

— Всё в порядке.

— А если я травмирую тебя?

— Не травмируете. У меня ведь тоже течка.

С близкого расстояния, на котором они видели только лица друг друга, Ихён пристально смотрел на Лю. Сейчас Ихён был самим ароматом, сгустком феромонов. От одного взгляда на него с такого расстояния голова шла кругом, словно после удара. Казалось, стоит лишь на миг ослабить контроль и оступиться, как его тут же унесёт потоком гона.

Поглаживая щёку Лю, Ихён эротично двигал бёдрами. Казалось, снизу, где их половые органы соприкасались, поднимался горячий пар.

— Вы забыли? Я выдержал сцепку с Лю, даже когда был бетой.

Член Лю теперь пульсировал от напряжения.

— Всё хорошо... сделайте это. Займитесь со мной сексом, как в гоне.

От искушающего шёпота над ухом в паху всё напряглось, готовое взорваться. Уретра подрагивала, обильно выделяя смазку. Он знал это, даже не глядя вниз.

Лю придавил грудь Ихёна своим торсом. Стоило ему настойчиво податься вперёд своей крепкой талией, как бёдра Ихёна раздвинулись ещё шире. Елозя и притираясь... Отталкиваясь длинными ногами от простыни и словно ползя вверх, Лю плотно прижал свой член к промежности Ихёна и начал активно тереться.

— Где ты нахватался таких слов?

— Мне двадцать шесть лет, я в браке, женатый мужчина.

— Хочешь сказать, раз женатый, значит, привык к сексу?

Протянув руку вниз, он сжал основание своего члена и принялся тереться головкой о промежность Ихёна. Раскрытое и созревшее отверстие найти было легко. Как и ожидалось, стоило лишь поднести к нему головку, как оно тут же жадно втянуло Лю в себя.

— Ы-ы-ы... н... хы-ы, хы. Ха-ух. Ы-н.

Веки Ихёна, наконец получившего желаемое, томно опустились. Густые ресницы затрепетали.

— Потому что занимаешься этим с мужем каждую ночь?

Даже пытаясь изображать спокойствие, голос Лю дрожал от наслаждения.

— Хы-ы, хут. Ы-ы-н... Ку, Кун. Кун.

По мере того как проникновение становилось глубже, с губ Ихёна срывались жалобные стоны. Крепко обнимая Лю за спину, Ихён уткнулся лбом в его мощное плечо.

Удовольствие от секса между альфой и омегой во время гона и течки в 5–8 раз сильнее обычного.

Не успев ввести член даже наполовину, Лю почувствовал мгновенные изменения в теле. Теперь он больше не мог сопротивляться гону.

— Всё заполнено... до самого конца... Кун, потрите там. Скорее, займитесь со мной сексом. Всё чешется и горит.

— Похоже, тебе и правда не терпится, Со Ихён. Раз уж ты говоришь такие пошлые вещи.

Лю приподнялся и сел. Ему открылся вид на развратное отверстие, которое продолжало сжиматься, даже полностью поглотив желаемое, и на выступающий из него тёмно-багровый член. Он взял ещё одно полотенце и постелил его поверх уже намокшего.

Разводя колени Ихёна в стороны, он начал совершать круговые движения бёдрами. Хлюп, хлюп — из места соединения доносились смущающие звуки.

А затем — толчок, толчок, шлёп. Шлёп-шлёп-шлёп.

Вскоре он начал двигать бёдрами взад-вперёд. Его мощная, но лишённая жира, упругая талия двигалась без лишних усилий. Всю силу толчков он вбивал прямиком в нутро Ихёна. Чвяк, чвяк, чвяк, чвяк. Комнату наполнили звуки шлепков паха о пах, плоти о плоть и трения, смешанного со смазкой.

— А-ы-ы! Ы-ы! Кхы, хы. Ха-ыт, ху. А-ы, ы...

Ихён беспомощно трясся под ударами. Каждый раз, когда член Лю задевал внутренние стенки, жар и зуд в животе словно отступали. Он схватил подвернувшееся под руку полотенце и впился в него зубами.

Лю выхватил его и отшвырнул под кровать.

— Со Ихён прекрасен даже во время течки.

— Ха-ы-ы, ы... Ку, Ку-ху-ун... Хы-ык. Ы-н.

— Насколько же ты будешь прекраснее, когда будешь носить моего ребёнка.

— Кхы, хут, вы же, даже не, де, делаете... этого!

Лю нахмурился. Он усомнился в том, что услышал.

— Что? Беременность?

Даже удивлённо переспрашивая, он не сбавил темпа.

— Вы же не хоти, те этого, Кун... ы-ы, хы-ыт, а-ы-ы.

Ихён тоже, хоть и говорил с укором, не переставал получать удовольствие.

— Ты настолько меня не знаешь? Или знаешь, но всё равно так говоришь?

Лю подался торсом ещё глубже вперёд. Он плотно прижался пахом, так, что волосы на лобке тёрлись о зону вокруг отверстия Ихёна. Ухватив Ихёна за бока в этом положении, он начал быстро работать бёдрами.

— Н-не знаю! Ах, н-н! Ы-ы! Кхы, хыт... А, н-нельзя-а, хы-ы-н!

Ихён беспорядочно махал руками, словно пытаясь оттолкнуть низ живота Лю.

— Если подумать, ты ведь с самого начала умолял об этом?

— Ха-а, хы, хык.

— Сделать сцепку. Оплодотворить тебя.

— Б-беременность... н-нет... я такого не говори-и-л, хык! Не говори...

Ихён начал вырываться всё сильнее. Лю отпустил его бока и перехватил мечущиеся в воздухе запястья. Крепко удерживая обе руки и притягивая их к месту их соединения, он обрушил на него всю мощь своих толчков, проникая внутрь снова и снова. Чтобы тот ни на миг не смог укрыться от наслаждения.

— Нет! Не делай этого! Отпусти! Н-не хо-чу-у... Ха-а, фух, не хочу, Кун!

— Семеизвержение во время сцепки ведёт к беременности. А я тогда даже не принимал контрацептивы. И ты умолял такого альфу сделать сцепку. Что это, если не желание забеременеть? Разве не так?

— Нет, н... не-е-т... я ведь был... бе... бетой...

Над отрицательно мотающим головой Ихёном нависли мощные плечи. Огромная ладонь полностью обхватила нижнюю челюсть Ихёна. Эта рука могла бы с лёгкостью раздробить ему кости, стоило лишь сжать пальцы. Но её движения были деликатными, словно он касался произведения искусства.

Лю слизнул языком слюну, стекающую с губ Ихёна, и прошептал решительно, но сладко:

— Ты никогда не был бетой.

— Ха-ык, хып. Хы, Кун... Ку-у-н...

— Ты был «Алмазной пылью». С самого первого мгновения нашей встречи.

— Ку, Ку-хы-ы, м-м...

Голос Ихёна, который звал Лю, словно человек в предсмертном бреду, потонул в поцелуе партнёра. Ихён, впуская язык Лю глубоко в рот, обвил руками его шею.

— Ы-ы-ы... н-н, м-м. Ы-ым.

Тяжесть тела Лю, накрывшего его сверху, успокоила Ихёна. Грудь прижалась к груди, а место соединения сомкнулось ещё плотнее. Член Ихёна тёрся о низ живота Лю. Ощупывая и поглаживая бугристые мышцы на спине Лю, Ихён развёл бёдра ещё шире.

Этот огромный зверь, тяжело дышащий между его ног, был так любим.

— Хы-ы, ы-ы-н. Хут. М-м-н!

Ш-шух, шлеп, шлеп. Упругие ягодичные мышцы Лю то напрягались, то расслаблялись, пока он продолжал проникать внутрь Ихёна. С каждым толчком Ихёну становилось всё труднее дышать. Заметив это, Лю вынул язык изо рта Ихёна и вместо этого принялся сосать его губы. Неважно, верхнюю или нижнюю — он словно пытался расплавить их и проглотить целиком. Хотя он целовал только губы, не используя язык, этот поцелуй был невероятно развратным, напоминающим трение их половых органов друг о друга.

— У-ум, м-м. Кх-ы, хватит. Ха-а, я слишком, чувствую, это.

Он попытался оттолкнуть прижавшуюся к нему грудь, но Лю даже не шелохнулся. Феромоны Лю выплеснулись мощной, густой волной. Было очевидно, что он выпустил их намеренно, чтобы сломить сопротивление Ихёна.

В этот момент Ихён почувствовал распирающее давление — член внутри него начал набухать ещё сильнее. Он отвернул голову, уклоняясь от губ Лю.

— А, а, а. Ы, а-ы! Идёт... Кун, идёт, это, оно приближается... Ха-ык!

Словно увидев призрак и оцепенев от ужаса, Ихён широко распахнул глаза и яростно замотал головой. Его нижняя челюсть мелко дрожала.

Ту-дум, ту-дум, ту-дум, ту-дум.

Пульсация, такая сильная, словно сердце Лю билось прямо внутри его члена, передавалась Ихёну через внутренние стенки.

Приближалась сцепка.

Дополнительная история. Глава 50

<Дополнительная история. Глава 50>

— Со Ихён, можно?

Сильно надавив, Лю вогнал свой член так глубоко, как только мог, в самую глубь, и плотно прижался низом живота к Ихёну. Он готовился к сцепке. Его взгляд был мутным и затуманенным.

— Ку, Кун. Кун...

— Можно мне сделать сцепку в твоей кунгари? М?

— Сделайте. Сделайте это только со мной. Такое... нельзя делать с другими омегами, Кун.

Под пульсацию надвигающейся сцепки разум Ихёна угасал.

Лю, словно пытаясь раздавить губы Ихёна своими, пока тот висел у него на шее, обнимая, прохрипел сорванным голосом:

— Для меня все, кроме тебя — беты.

Внутри тела, у входа в зону феминизации, основание члена Лю начало раздуваться. Нет, не только основание. Внутренние стенки Ихёна сокращались, крепко сжимая Лю, а пенис Лю становился всё толще, расталкивая эти стенки. Они полностью прилипли друг к другу, перекрывая малейшие щели, чтобы семя не могло вытечь наружу.

— Не надо! Не надо, не хочу! Страшно. Страшно, хорошо... Ах, Кун! Прошу...

Широко распахнув глаза, Ихён бормотал бессвязные слова и крупно дрожал. Поглаживая ладонью лоб Ихёна, Лю двигал бёдрами из стороны в сторону, пытаясь затолкать член в своего партнёра ещё глубже, ещё дальше. Хотя он уже вошёл до самого конца, он жаждал большего.

— Со Ихён, мы делаем это каждый день, но ты каждый раз так реагируешь, да?

— Там, Кун! Вход... спереди, кажется, сейчас порвётся. Большой... слишком большой... В животе... увеличивается...

Целуя щёки и уши Ихёна, Лю ещё сильнее придавил его весом своего тела.

— Не порвётся. Ты ведь хорош в сексе, Со Ихён.

Когда член раздулся до предела, началась настоящая пульсация. Весь ствол вибрировал и бился, словно мощный массажный пистолет, беспорядочно колотя по внутренним стенкам Ихёна.

— Хо, хорошо...! Ах, хорошо! Везде, где бьёт, кажется, я плавлюсь! Я, я, кажется, исчезаю, Кун.

— Если ты исчезнешь, что мне делать?

— Что делать, что делать! Кун, а-а! Хы, с, спасите...!

От сводящего с ума удовольствия течки Ихён извивался, словно человек, охваченный огнём. Лю полностью согнулся пополам, крепко обнимая верхнюю часть тела Ихёна. Он слизывал слёзы, текущие из его глаз, и целовал его губы.

Плотно застряв у входа, он больше не мог отводить член назад. Вместо этого он глухо толкался бёдрами, продолжая трясти тело Ихёна. Пенис, намертво застрявший внутри Ихёна так, что не мог выпасть, казался частью самого Ихёна.

Лю осыпал поцелуями всё лицо Ихёна.

— Ихён-а. Со Ихён.

— Кун. Ку-у-н. Ку-хы, н-н.

— Я люблю тебя. Люблю тебя... Ха, блять, я люблю тебя, Со Ихён.

Его голос сорвался от наслаждения сцепкой с партнёром, находящимся в течке. Потеряв рассудок, Лю продолжал шептать слова любви, извергая семя.

Внутренние стенки Ихёна, пульсируя и словно массируя член, доставляли такое удовольствие, что мозг, казалось, плавился. Лю чувствовал, что вот-вот забудет даже собственное имя. Ему хотелось, чтобы сцепка длилась вечно.

Они лежали в обнимку, пока не закончилось долгое семяизвержение и не улеглось ещё более длительное послевкусие сцепки. Постепенно приходя в себя, они искали губы друг друга, сплетались языками и тёрлись бёдрами, наслаждаясь покалыванием, всё ещё остававшимся внизу.

Чмокнув Ихёна в нижнюю губу, Лю вдруг немного приподнялся. Он потряс головой, словно от головокружения, и несколько раз моргнул. Ихён, ещё не восстановивший дыхание, обеспокоенно коснулся его лица.

— Кун, что с вами?

— Мне... лекарство.

— Лекарство? Что-то болит?

— Противозачаточные. Кажется, мне нужно выпить ещё.

Лю, медленно моргая, выглядел заторможенным. Он был не таким, как обычно. Словно одержимый, потерявший рассудок.

— Вы же пили их недавно. Больше, чем обычно.

— Но у меня такое чувство... что нужно выпить ещё.

Даже полностью сев, Лю не вынул член из тела Ихёна. Сцепка ещё не сошла на нет, так что он всё равно не смог бы выйти.

Он потянул обмякшего Ихёна за бока и подтащил к краю кровати. Протянув руку, порылся в ящике тумбочки и проглотил таблетки, запив водой.

Даже пока он пил лекарство, он медленно двигал бёдрами. От хлюпающих звуков, которые издавало обильно излитое в Ихёна семя, в паху снова налилась тяжесть.

Взгляд Ихёна, устремлённый на Лю, был таким же томным, как и эти непристойные звуки.

— Зря вы пьёте таблетки.

Хотя он знал, что Лю уже принял огромную дозу, и понимал, что ребёнок вряд ли появится, даже если сейчас не пить таблетки, Ихён сказал это с сожалением.

Лю покачал головой и широко улыбнулся Ихёну.

— Ты неисправим.

***

Не вынимая члена, они прошли через ещё две сцепки. Из места их соединения продолжала вытекать смесь смазки и спермы. Как бы плотно узел сцепки ни закупоривала вход, он изверг в Ихёна столько семени, что внутри просто не осталось места.

Они закончили третью сцепку в позиции, когда Ихён лежал на животе, а Лю входил сзади. Даже после семяизвержения Лю ещё долго лежал на теле Ихёна и какое-то время терся о него. Затем, поцеловав обнаженное плечо и щеку Ихёна, он приподнялся.

Ихён, все это время прижатый снизу, время от времени вздрагивал.

— Хватит...

Тяжело дыша, Ихён прохрипел совершенно измученным и сорванным голосом:

— Я полон... Больше не могу.

Казалось, ему тяжело было даже сглотнуть и дышать.

Мягко разминая ягодицы Ихёна, Лю медленно вынул член из его лона.

— Ы-ы, н... хут, а-ык, хык... Я правда больше не хочу... хы-ы, хык.

Ихён снова содрогнулся от ощущения, как узел сцепки спал, и обмякший член начал выходить наружу. Чувствительность течки, заставляющая испытывать удовольствие даже против воли, превратила тело Ихёна в расплавленный воск. Сейчас он был в таком состоянии, что даже от поцелуя в щеку из него текла смазка.

Хлюп. Ш-шух.

Как только головка члена Лю вышла, из отверстия хлынул огромный поток жидкостей. Зияющий проход не мог сразу сомкнуться и продолжал пульсировать.

С каждым судорожным вздохом Ихёна оттуда толчками вытекала полупрозрачная смесь смазки и спермы. Смешанные соки вязко стекали на яички Ихёна, выступающие из-под прижатого к постели паха. Это было чертовски развратное зрелище.

От Лю исходил густой аромат феромонов.

Облизнувшись, он посмотрел на свой член, который всё ещё стоял, несмотря на три завершённые сцепки. Член подрагивал, желая немедленно проникнуть обратно меж этих ягодиц.

Но Лю пока отстранился.

Вытерев губы тыльной стороной ладони, он потянул Ихёна за руку, заставляя подняться. Прижав его обмякшее тело к своей груди, он напоил его водой.

Только уложив Ихёна, выпившего целую бутылку воды, обратно, он и сам сделал глоток, одновременно ища взглядом таблетки.

Ему казалось, что нужно принять ещё. Это было абсурдно, но чувство не отпускало. Это навязчивое ощущение. Предчувствие, которое нельзя игнорировать. Точно так же, как в тот момент, когда он почувствовал течку Ихёна и помчался к нему.

Он нащупал под простынёй баночку с лекарством и поднял её. Потряс, но не услышал ни звука. Когда он успел всё выпить? Лю небрежно отбросил пустую баночку на пол. Тук, тук, стук...

— Таблеток нет.

Обернувшись, он увидел, что Ихён ползёт к другому краю кровати. Лю схватил его за левую лодыжку и потянул на себя. Вшух. Ихён, беспомощно скользя по простыне, попытался ухватиться за неё, но это сопротивление было бесполезным.

— Куда собрался?

— Уйду. Хватит с меня.

— Ты даже стоять сам не можешь.

— Это безумие. Я больше не могу... Правда не могу.

Лю сжал ягодицу Ихёна всей ладонью и большим пальцем начал водить кругами по отверстию. Влажный проход сжался, словно желая проглотить хотя бы палец Лю.

— Ты не сможешь остановиться. Если моего члена не будет внутри, живот снова начнёт гореть и чесаться, как раньше.

— Вы же обещали вылечить. Когда это пройдёт?

Перевернувшись на бок и свернувшись калачиком, Ихён плакал. Лю стёр слёзы с его глаз и щёк.

— Тяжело? Я знаю. В первый раз всегда тяжелее всего. Но мы ведь занимались этим и дольше, чем сейчас, много раз.

— Тогда Кун не был таким, таким...

— Не вёл себя настолько по-зверски?

— ...

Глядя сверху вниз на Ихёна, который не мог ничего ответить, он легонько похлопал его ладонью по мокрой щеке.

— Я принесу ещё лекарства... и воды. Хорошо? Отдохни пока немного.

Подняв валявшееся рядом полотенце, Лю кое-как стёр блестящую влагу с члена и паха и направился к двери.

Ихён швырнул в него подушку.

Но у него не осталось сил даже на то, чтобы попасть в Лю. Подушка ударилась о край кровати и упала на пол. Лю потёр шею, молча поднял подушку и бросил её на стоящий рядом диван.

Дополнительная история. Глава 51

<Дополнительная история. Глава 51>

Он вышел из комнаты совершенно нагим, не обернув бедра даже полотенцем. С каждым шагом его эрегированный член качался, что было неудобно и даже болезненно. Однако он привык к тому, что эрекция не спадает даже после семяизвержения. Он прекрасно знал, как нужно идти, чтобы уменьшить дискомфорт.

Кап-кап. Шлеп, шлеп.

Слегка придерживая основание члена и идя по коридору, Лю выругался и отступил на полшага назад.

— С ума сойти.

С члена, находящегося в состоянии гона, обильно капала смазка.

Но у него не было времени вытирать пол. Обойдя накапавшие жидкости, он направился на кухню.

Когда он встал перед шкафчиком, полным всевозможных препаратов, регулирующих феромоны и гормоны, он почувствовал что-то теплое в ложбинке над верхней губой.

Это была кровь из носа.

— Чего только не бывает.

Вшик. Он небрежно вытер кровь тыльной стороной ладони и смыл её в раковине. Чтобы Ихён не испугался, увидев это.

Он чувствовал себя странно. В голове стоял туман, мысли путались, но сексуальное желание было горячим и отчетливым. Казалось, он существует только ради этого акта.

В темноте Лю усмехнулся про себя.

Раз он альфа в период гона, то, пожалуй, так и есть — он существует только ради этого.

Хотя они находились в одном доме и он отошел совсем недалеко, его руки дрожали от жажды обладать Ихёном. Член словно горел огнем. Ему хотелось как можно скорее погрузить этого зверя в кунгари Ихёна.

Не тратя времени на то, чтобы налить воду в стакан, он проглотил три-четыре таблетки, запив их водой прямо из-под крана. Схватив попавшиеся под руку баночки с лекарствами, он пошел обратно по коридору.

Кровать была пуста.

Сбитые в кучу простыни, валяющиеся на полу баночки из-под лекарств и бутылки с водой, разбросанные повсюду полотенца. И густой, тяжелый запах феромонов. Взгляд Лю быстро скользил по следам развратного секса.

— Со Ихён.

Голос был расслабленным. Он не спешил. Почесывая за ухом, Лю заглянул в комнату. А затем направился в сторону коридора, ведущего в ванную и гардеробную.

— Со Ихён?

Из глубины доносился сигнал феромонов. Используя обостренные чувства, он пошел на этот густой аромат. Он медленно ступал босыми ногами по коридору, проходя мимо ванной к гардеробной.

Хлюп. Нога наступила на что-то скользкое. Это была смазка Ихёна. Растерев её кончиками пальцев ноги, Лю прошел глубже внутрь.

Длинная прямоугольная гардеробная была уставлена ящиками и вешалками. Между аккуратно развешанными рубашками Лю виднелись ноги Ихёна.

Вшух.

Присев перед ними на корточки, Лю отодвинул вешалки с рубашками в сторону.

Обхватив колени, Ихён дрожал, прислонившись плечом к стене.

— Мы что, Гензель и Гретель?

— Уходите.

Ихён даже не оглянулся на Лю.

— Ты так любезно оставил следы по пути? Феромоны.

— Я больше не хочу.

Вопреки его словам, на полу, где сидел Ихён, хлюпала смазка. Запах феромонов был дурманящим. Разум Лю помутился, и он больше не хотел сдерживаться.

Он схватил Ихёна за плечо и потянул, заставляя посмотреть на себя.

— А раньше ты просил вставить побыстрее и двигаться. Говорил, что умираешь, как хочешь сцепку.

Вместо того чтобы вытащить Ихёна, Лю сам забрался внутрь, под вешалки. Он потянул сопротивляющегося Ихёна за руку и накрыл своим телом его верхнюю часть, пока тот мотал головой. Не выдержав веса, Ихён оттолкнул рубашки Лю назад и упал на спину, обнимая Лю, который набросился на него между ног.

— Я правда больше не могу. Пожалуйста, Кун...

Лю сжал свой член и потерся им о промежность Ихёна. Орган был всё еще твердым и скользким от капающей смазки. Мягко приоткрытый влажный вход Ихёна, едва почувствовав головку, запульсировал и втянул её в себя.

— Я пришел, и твои феромоны сходят с ума от радости, о чем ты говоришь.

Словно возвращаясь на свое законное место, бесстыдный член извилисто проникал в его лоно. Ихён открыл рот и запрокинул голову. Он с силой вцепился в плечи Лю, словно собираясь вонзить в них ногти.

— А-ы! Ы... хы-ы, н-н.

— Вот видишь. Твой голос тоже становится сладким.

Лю прижался губами к шее Ихёна и с силой засосал кожу, оставляя отметину.

— Там нельзя... видно же будет.

Ихён ударил Лю по плечу. Лю было всё равно. Ихён, может, уже забыл, но его шея, плечи и грудь уже были пятнистыми от засосов. Еще один или два сейчас не имели никакого значения. Лю, наоборот, пустил в ход зубы и укусил сильнее.

— Покажи. Людям. Как сильно тебя любят.

— Кун... правда, мне так тяжел-о-о-о, н-н... а-ы, хык.

Когда член вошел до конца и головка уперлась в тупик внутренних стенок, Ихён застонал так, что казалось, слух плавится, и заерзал бедрами.

Лю подхватил Ихёна под колени. Он толкнул их вверх так, что колени коснулись плеч. Низ ягодиц приподнялся в воздух, и ноги широко раздвинулись, открывая удобный доступ для секса. Устроившись сверху, Лю поднимал и опускал бедра, вдалбливаясь внутрь сверху вниз.

— А, а-ы, хы-ык, глубоко, глуб... большой... слишком... ха-ы, а, хорошо! Мне это нравится, Кун!

— Нравится, Ихён-а?

— Нра, нравится! Так приятно, Кун...

Из-за силы толчков голос Ихёна дрожал. Его икры, согнутые в коленях, болтались в воздухе.

Из-за позы, в которой его прижимали сверху, скованный в движениях Ихён не мог оказать никакого сопротивления. Его просто трахали снова и снова, а он смотрел на Лю снизу вверх глазами, полными слез.

— Моя... моя течка, тебе нравится, Кун?

— До безумия. Настолько, что скоро будет сцепка.

Ихён зажал рот рукой. Как и всегда при наступлении сцепки, его глаза расширились.

— Ч-что... почему уже... странно. Кун, подожди. Н-нет. Уже сейчас. Почему так быстро?

Он попытался сбежать, но в этой позе было невозможно даже перевернуться.

Внутри Ихёна член Лю стал еще тверже. Он заполнил его до отказа, словно собирался разорвать внутренности, а основание члена раздулось, закупоривая вход. Это была сцепка, словно крышка, наглухо закрывшая кунгари Ихёна.

Испытывая удовлетворение от того, что намертво вогнал свой орган в тело Ихёна так, что вытащить его было невозможно, Лю тяжело дышал, криво усмехаясь безумными глазами.

— Понимаешь теперь, Со Ихён?

— Хы-ы-ы, н-н... Ха-х! Хы! Хы-ы, Кун...

— Вот что бывает, когда встречаешь альфу-ублюдка во время течки.

— Но этот альфа-ублюдок сейчас — это ты, Кун!

Ихён, обливаясь слезами, ударил Лю по плечу. Лю вытер щеку Ихёна ладонью. Но даже при этом движения его бедер не прекращались.

— Я такой же, как другие парни?

— Н-не такой.

Плача и мучаясь от удовольствия, Ихён покачал головой.

— Ихён-а, тебе неприятно? Тебе неприятен я во время гона?

— Не неприятно... не то чтобы... хык, хы... сейчас не хочу.

— Слишком чувствительно, тяжело? Прости.

Член Лю, вибрирующий от сцепки и колотящий внутри живота Ихёна, звенел от наслаждения, в несколько раз превышающего обычное. Казалось, он вот-вот изольёт сперму в это сладкое лоно.

— Но если я выну член, тебе будет больно и будет зудеть.

— Больно. Больно, Кун. Вылечи меня уже. Останови это. Пожалуйста.

Ихён протянул руки к Лю. Тот отпустил колени, которые толкал вверх, и наклонился к лицу Ихёна. Как только расстояние сократилось, поцелуи Ихёна покрыли всё его лицо.

— Дай мне это, это... Кун, дай.

— Да, сцепка. У нас сцепка.

Ихён отчаянно замотал головой, показывая, что это не то.

— Тогда что еще? Что тебе дать, чего ты хочешь, Ихён-а? М?

— ...Ребенка.

Лю стиснул зубы и цокнул языком. Он резко напряг поясницу. От одной просьбы о ребенке он чуть не кончил.

— Ты правда...

— Я, я тоже знаю.

— Что ты знаешь?

— Как люди называют то, что мы сейчас делаем.

— И как же?

— Секс для зачатия.

Он едва сдержал второй порыв к семяизвержению.

Омега в течке и альфа, спровоцированный им на гон.

Если они входят в период спаривания вместе и занимаются сексом без противозачаточных, омега забеременеет со стопроцентной вероятностью. Исключение составляет разве что 0,05%.

Поэтому секс в период гона в просторечии называли «сексом для зачатия».

Лю на мгновение перестал двигать бедрами и еще плотнее прижал пах.

— От кого ты услышал такие слова?

— Не обращайся со мной как с ребенком.

— Это плохие слова, их нельзя говорить при людях. Только в постели со мной.

— Как слово «кунгари»?

— ...Да.

Ихён поцеловал губы Лю, у которого осталась лишь тонкая грань рассудка.

— Я не скажу. Не буду говорить это при людях, так что...

Рука Ихёна, обнимавшая шею Лю, скользнула вниз. Затем он начал перебирать пальцами края своего лона, плотно закупоренного сцепкой.

— Мы тоже делаем это. Здесь, в моей кунгари, сделай со мной секс для зачатия, Кун.

Это был критический момент перед третьим семяизвержением.

Дополнительная история. Глава 52

<Дополнительная история. Глава 52>

— Под предлогом феромонов ты говоришь всё, что вздумается, да?

Хоть на словах он и отчитывал его, от Лю исходили мощные потоки феромонов. Член, находящийся в сцепке, пульсировал с безумной скоростью.

— Если родишь ребенка, грудь увеличится, и будет течь молоко. Что ты будешь с этим делать? Ты ведь даже течки стесняешься.

— Кун, просто выпьет его. Чтобы не текло... Мы ведь супруги.

— С ума сойти, — пробормотал Лю и обхватил талию Ихёна обеими руками. — Вот насколько страшна течка.

Лю крепко обхватил поясницу Ихёна, вытащил его из-под вешалок и приподнял. Усадив его к себе на колени лицом к лицу, он начал медленно вращать бедрами, стимулируя чувствительные точки Ихёна.

— Тогда назови меня так.

— Ы-ы-ы, чт... что... а-ы, у...

— Ты же сказал, что мы супруги. Дай мне почувствовать, что я твой муж.

От Ихёна исходили дурманящие феромоны течки. Его глаза, влажные не от слез, а от желания, встретились с взглядом Лю. Губы Ихёна, обнимавшего Лю за голову, дрогнули.

— ...Дорогой.

По всему телу Лю пробежали мурашки, волосы встали дыбом.

Это было слово, которое Ихён говорил нечасто. Слово, которое приходилось выпрашивать снова и снова, и услышав которое лишь изредка, он был счастлив. Ему было так хорошо, что казалось, член сейчас не просто расплавится, а взорвется прямо внутри живота Ихёна.

В этот раз Лю не смог сдержать семяизвержение. Снизу вверх, сверху вниз. Дрожь оргазма пробегала по всему телу снова и снова.

Оплодотворить. Я должен его оплодотворить. От одной этой мысли кровь в жилах закипала. Мысли? Нет, сейчас мыслей не было.

Член был хозяином Лю Ви Куна.

— А! Кун! Кун! Я, я кончаю! Кун. Кун...

Почти одновременно Ихён тоже достиг пика. Беспорядочно перебирая волосы Лю, которого он обнимал, Ихён сам не замечал, как тряс бедрами.

Горячая, кипящая сперма извергалась с такой силой, словно собиралась оплодотворить даже мозг Ихёна. Семяизвержение было настолько мощным, что внутренности онемели. Казалось, оно не только оставит синяки на треугольной зоне зачатия омеги и всех внутренностях, но и растечется по венам по всему телу.

Таков был гон альфы, гон Лю Ви Куна.

Еще до того, как сцепка закончилась, Ихён светло улыбнулся, несмотря на мокрые от слез щеки.

— Первый гон Ави... достался мне.

Это была чистая улыбка. Настолько, что он совсем не походил на омегу в разгар течки, который только что занимался безумным сексом со своим партнером.

От этой улыбки у Лю защемило сердце. Дело было не в первом гоне, ему хотелось отдать ему всё. Он мог отдать всё. Всё, что пожелает Ихён.

Поглаживая обнаженную спину Ихёна, скользя рукой от лопаток к ягодицам, Лю посмотрел на него снизу вверх.

— Ты ведь возьмешь на себя ответственность? За то, что пробудил мой гон.

— Угу...

— Я еще не закончил.

— Это невозможно.

Вот насколько страшен был гон.

***

После того как закончилась очередная сцепка, Ихён уткнулся лицом в плечо Лю и обмяк. Пока раздувшееся основание члена не опало, Лю обнимал Ихёна и гладил его по спине.

— Ох...

Пока Лю медленно вынимал член, Ихён, оставаясь в его объятиях, вздрагивал. В этот раз, как и всегда, стоило органу выйти, как наружу выплеснулось большое количество жидкости. Определенно больше, чем обычно. Будь то смазка или сперма Лю.

Лю поднял Ихёна, почти закинув его на плечо, и встал. Пока он шел к кровати, безвольно свисающие руки Ихёна покачивались из стороны в сторону.

Когда его уложили в постель и напоили водой, взгляд Ихёна начал понемногу проясняться.

Вода в бутылке закончилась, и Лю принес новую из мини-холодильника. Он стоял у кровати, откручивая крышку, когда Ихён позвал его пересохшим голосом.

— Кун.

— М?

— Он...

Взгляд Ихёна был направлен на пах Лю.

— Он успокоился. Впервые вижу такое.

Член Лю никогда не падал естественным образом сразу после эякуляции. Сколько бы раз он ни кончал, результат был одним. Иногда требовалось более 30 минут, чтобы он вернулся в нормальное состояние. Но сейчас его член спокойно и вяло свисал вниз.

Эрекция спала только после пяти сцепок.

— Ты говорил, что это твой первый гон?

— Да, первый.

— Видимо, ответом был секс во время гона.

— Ответом?

— Нужно было сделать столько раз в состоянии гона, чтобы он успокоился.

Ихён не мог отвести взгляд от члена Лю. Поначалу просто из любопытства. Но вскоре дело стало не только в этом. От Ихёна снова потекли феромоны.

Вдох. Жадно вдыхая аромат, который источал неутомимый омега, Лю подошел вплотную к кровати. Настолько близко, что высокий матрас коснулся его бедер. Взгляд Ихёна, который до этого лежал без сил, изменился.

Перевернувшись на живот, Ихён приподнялся на локтях и подполз к Лю. Расстояние сократилось настолько, что горячее дыхание Ихёна касалось члена Лю. Он обхватил пальцами длинный, тяжелый, но не эрегированный орган. Едва рука Ихёна коснулась его, член дернулся и начал стремительно увеличиваться в размерах.

Ихён открыл рот и вобрал головку.

— М-м...

Лю томно прикрыл глаза. Он провёл рукой по своей широкой груди вниз и зарылся пальцами в волосы Ихёна.

Наслаждаясь ласками и феромонами Ихёна, Лю вдруг заметил баночку с лекарствами. Он взял валявшуюся на кровати баночку, мягко схватил Ихёна за волосы и оттянул его голову назад.

— Ихён-а.

— М?

Ихён, который не успел заглотить и трети, удерживая во рту только головку, поднял глаза вверх.

— То, что я сегодня выпил, это были не противозачаточные.

Взгляд Ихёна, затуманенный удовольствием от сосания пропитанного феромонами члена, сильно дрогнул.

— Кажется, я выпил не те.

Ихён выплюнул головку, заполнявшую его рот. Между покрасневшим влажным языком Ихёна и головкой потянулась ниточка прозрачной смазки. Лю вытер её тыльной стороной ладони.

Ихён выпрямился, встав на колени перед Лю.

— К-как такое... Ты точно проверил? Не может быть...

Ихён бросился к Лю, пытаясь выхватить баночку. Лю обхватил его за талию и прижал к своему животу. Потеряв равновесие, Ихён упал в его объятия.

— Видишь. Ты испугался?

— ...

Ихён, забыв даже моргать, смотрел на Лю снизу вверх, а затем нахмурился.

— Это была шутка?

Он попытался убрать руки Лю.

— Это доказательство того, что ты еще не готов к ребенку.

— Дело не в этом, я просто испугался от неожиданности.

Но Лю не отпускал его.

— Если бы ты действительно был готов, ты бы так не испугался. Даже если бы я перепутал свои таблетки, ты-то свои выпил. Чего так пугаться?

— Я просто не успел об этом подумать сразу.

Ихён не сдавался и продолжал сжимать руку Лю, обнимавшую его за талию. Похоже, он действительно разозлился.

Лю крепко обнял Ихёна за спину и талию обеими руками. Потираясь губами о его плечо, шею и ухо, он ласковым голосом попросил прощения.

— Не злись. Не злись, дорогой.

— ...Это подло.

В голосе всё еще слышалась обида, но Ихён больше не пытался убрать его руки.

— М-м.

Лю сильнее прижал Ихёна к себе и нежно погладил затылок супруга. Затем он обхватил лицо Ихёна ладонями и поцеловал его в лоб, переносицу и губы. Прижавшись своим лбом к его лбу, он прошептал:

— Медовый месяц только для нас двоих бывает лишь раз в жизни.

— ...

— Можно ведь продлить его еще немного. М?

***

Лю надел халат на Ихёна, вышедшего из ванной, и усадил его перед зеркалом в гардеробной.

Ихён выглядел сонным, словно вот-вот уснет. С полуприкрытыми веками он смотрел на Лю через отражение в зеркале.

— Один разок можно лечь спать и с мокрой головой.

Лю, стоявший у него за спиной и готовивший фен, твердо сказал:

— Нет. Ты сегодня не в лучшем состоянии, можешь простудиться.

— Тогда я сам высушу. Кун, вам лучше сначала сходить в галерею.

— Я отправил сообщение, так что всё в порядке.

Ихён попытался отобрать фен, но Лю отвел руку с феном подальше, чтобы тот не смог дотянуться.

Оставив попытки завладеть феном, Ихён вместо этого ухватился за пояс халата Лю и посмотрел на него снизу вверх.

— Это же прямо перед домом, неловко просто отправлять сообщение. Вы всё-таки директор. К тому же, нуна наверняка волнуется.

Держа фен в руке, словно пистолет, Лю смотрел на Ихёна сверху вниз. Он собирался сегодня весь день ни на секунду не спускать глаз с Ихёна. Но его решимость, кажется, пошатнулась.

Разве можно пойти против приказа, когда Ихён, только что принявший ванну и одетый в мягкий халат, висит на твоем поясе? К тому же, такое умоляющее выражение лица, словно говорящее «пожалуйста», можно было увидеть нечасто.

Дополнительная история. Глава 53

<Дополнительная история. Глава 53>

Поглаживая щеку Ихёна большим пальцем, а затем слегка ущипнув её, Лю сказал:

— Ты не думаешь, что не только Ю Ни, но и я тоже за тебя волнуюсь?

Секс, начавшийся вчера в сумерках, продолжался сегодня до самого рассвета. Они оба были полностью истощены и мгновенно провалились в сон. Впервые они уснули, не сменив простыни после секса и не перебравшись в кровать в гостевой комнате. Даже Лю, уверенный в своей выносливости, не смог противостоять гону.

Они открыли глаза лишь недавно, когда полдень уже давно миновал.

Лю сразу же начал набирать теплую воду в ванну и, пока она наполнялась, нашел свой телефон. От Ю Ни пришло несколько коротких сообщений.

[Во сколько примерно вас ждать на работе? Уже 11 часов, а вас всё нет.]

Поскольку у Лю не было фиксированного рабочего графика, такие сообщения были обычным делом.

[Днем приедет мистер Кати. Ему нужны картины для украшения нового курорта. Вы ведь приедете к этому времени? Вы же знаете, что он едет, чтобы увидеться с вами, директор. Пожалуйста, приходите на работу. Ладно?]

Второе сообщение, пришедшее с некоторой задержкой, звучало почти как угроза. Однако этого было недостаточно, чтобы оторвать Лю от Ихёна, пережившего свою первую течку.

[Ихёну нездоровится. Сегодня я вряд ли приду]

Отправив только этот ответ, он отбросил телефон куда-то в сторону. Он перенес полусонного, ничего не соображающего Ихёна в ванну, а сам тем временем быстро сменил простыни.

После этого он сам залез в ванну, помылся вместе с Ихёном и вышел.

Сегодня он хотел весь день не отходить от своего партнера. Только так он мог бы чувствовать себя спокойно.

Но Ихён думал иначе.

— Со мной ничего не случится, если вы ненадолго оставите меня одного.

— Вчера...

«Вчера ты остался один, и чуть не стряслась беда», — собирался сказать Лю, но закрыл рот. Не было бы ничего хорошего, если бы тот случай стал травмой для Ихёна и напугал его.

В конце концов, тихо вздохнув, Лю сдался.

— Я высушу тебе волосы и схожу.

— Кун.

— ...Ладно. Вот, держи. Теперь доволен?

Угрозы Ю Ни не сработали, но перед Ихёном он устоять не мог. В итоге Лю передал фен Ихёну. С неохотой отойдя от зеркала и направляясь в гардеробную, он сбросил халат.

— Взамен поешь чего-нибудь. Поешь и ложись спать. Хорошо?

— Сейчас сон мне нужнее еды. Я слишком хочу спать.

Бросив халат в корзину для белья, Лю нашел в ящике боксеры. Надев по очереди белье и брюки, на этот раз он выбрал первый попавшийся под руку верх.

— Даже хлопья не поешь?

— Позже.

— Я принесу в постель.

Он вытянул шею, заглядывая в сторону туалетного столика, словно ожидая ответа. Ихён, смотревший в его сторону, покачал головой.

— Извините. Аппетита совсем нет.

— А морковный торт из «Омии»?

«Омия» была одной из любимых маленьких пекарен Ихёна в Убуде. Она находилась недалеко от галереи и дома.

На этот раз Ихён, казалось, немного заколебался, но все же снова покачал головой. Затем он зафиксировал взгляд на Лю, который вышел из гардеробной и приближался к нему.

— Хоть я его и люблю, но не стоит.

На Лю были тонкие и удобные домашние брюки из кашемира, не стесняющие движений. Он натянул через голову верх, который держал в руке. Его рельефный торс с тренированными мышцами мгновенно скрылся под одеждой — сначала плечи, затем грудь и живот. Однако, поскольку одежда была свободной и мягкой, она не могла скрыть очертания его чувственного тела.

Положив фен на полку перед собой, Ихён медленно окинул взглядом высокую фигуру Лю. Ткань, струящаяся по линиям тела, делала образ даже более откровенным, чем если бы он был нагим. Казалось, любой мог бы в красках представить прекрасное мускулистое тело под одеждой. По крайней мере, так казалось Ихёну.

Вернувшись и встав за спиной Ихёна, Лю наклонился и обнял плечи супруга.

— Приготовить тебе блинчики? Или я могу быстро сварить рисовую кашу с яйцом.

— Всё, что готовит Кун, очень вкусно, но давайте после того, как я посплю. Я поем, когда проснусь.

Блинчики, каша. Всё это Лю часто готовил для Ихёна и раньше.

Поглаживая руку Лю, обнимающую его за плечи, Ихён встретился с ним взглядом в зеркале. Потираясь губами о щеку Ихёна, Лю сказал:

— Ты ведь ничего не ел со вчерашнего обеда.

— Вы тоже.

— Я сейчас поем.

— Вы же знаете, что после течки сон важнее всего. Я так хочу спать, что ничего не могу делать.

Слова Ихёна были правдой. После завершения течки у омег временно усиливается потребность во сне для восстановления сил. Омеги, у которых течка длилась 3–4 дня, иногда беспробудно спали столько же времени, сколько длился сам процесс. Волчий аппетит просыпался уже после сна.

Однако, будь это обычная течка, она не могла закончиться всего за одну ночь. Это не давало Лю покоя.

— Кстати.

— М?

Лю, на мгновение погрузившийся в свои мысли, услышав голос Ихёна, снова встретился с ним взглядом в зеркале.

— Вы собираетесь пойти в галерею в этом?

— Я же ненадолго. Сейчас обеденное время, так что посетителей тоже не будет.

— Не слишком ли... откровенно?

Слова были настолько неожиданными, что Лю невольно округлил глаза. Но уже через мгновение весело рассмеялся.

— Что-что? Мне, наверное, послышалось, Со Ихён-сси?

Впервые Ихён комментировал его одежду подобным образом. Лю думал, что тот просто хочет указать на слишком повседневный вид для похода в галерею, но... Вмешательство, чувство собственности и желание обладать, сквозящие в словах Ихёна, невероятно позабавили Лю.

Ихён же, напротив, запоздало смутился из-за того, что так открыто выдал свои чувства. Но забирать слова обратно было поздно. Да и не собирался он отступать, даже если Лю начнет его дразнить.

Ему казалось, что он действительно не может позволить Лю выйти из дома в таком виде. Умом он понимал, что даже будучи супругом, не имеет права разрешать или запрещать, но... но...

— Ваша фигура полностью видна.

— Ты раньше никогда такого не говорил.

— Эта одежда какая-то... слишком тонкая.

— Тебе не нравится, что люди смотрят на моё тело? Даже когда я одет?

— ...

Ихён плотно сжал губы. Он пристально посмотрел в зеркало на ухмыляющегося Лю. Даже с припухшей нижней губой его супруг был до неприличия красив.

Поколебавшись, сказать правду или нет, он решил быть честным.

— Я не хочу, чтобы кто-то видел Куна, который еще пару часов назад проводил со мной гон.

В зеркале выражение лица Лю стало таким, словно он вот-вот растает. Его руки, обнимающие Ихёна, прижали его крепче. Он выглядел так мечтательно, словно услышал самое романтичное признание в любви.

— О... Я так счастлив.

Глубоко прижавшись губами к щеке Ихёна, он звонко поцеловал его.

— Я переоденусь.

Без лишних слов он вернулся в гардеробную, на ходу стягивая с себя верх. Его спина, которая всю ночь обнимала Ихёна, поднимала его и без устали двигалась, казалась еще более мощной, чем обычно. Дельтовидные мышцы плеч, трапеции вокруг позвоночника и широчайшие мышцы спины, переходящие в поясницу, — сегодня всё это выглядело еще более рельефным и крупным.

Хотя Ихён и смущался своей откровенности, он подумал, что хорошо сделал, сказав это. Глядя на счастливое лицо Лю, он решил, что говорить такие вещи почаще было бы неплохо.

— Как тебе это? Нормально?

Быстро переодевшись, Лю вышел, разводя руки в стороны и ожидая вердикта. На нем были джинсы и футболка-поло. Ихён кивнул.

— Посмотри внимательнее. Плечи или грудь не слишком обтягивает? М?

— Не дразните меня.

Ихён почувствовал, как его лицо вспыхнуло. Он взял фен и отвернулся от Лю. Смеясь, Лю подошел, наклонился и снова крепко обнял Ихёна за плечи.

— Высуши тщательно. Так же хорошо, как это делаю я.

Поцеловав мокрые волосы, Лю взял телефон и вышел из спальни. Краска с лица Ихёна сошла лишь спустя некоторое время.

***

Солнце было ослепительно ярким. Лю пришлось на мгновение остановиться на ступенях перед входной дверью.

Ожидая, пока глаза привыкнут к свету, он по-новому взглянул на привычный пейзаж, который видел каждый день.

Мир был ярким, светлым и обыденным.

Ветер создавал мягкую рябь на поверхности бассейна, листья франжипани, за которыми заботливо ухаживал Ихён, шелестели, касаясь друг друга. Мимо галереи изредка проезжали машины и мотоциклы, а неподалеку группа детей весело щебетала на балийском.

Даже после своего первого сексуального опыта он оставался спокойным, но сейчас, после первого гона с Ихёном, мир казался другим.

Чувство близости с Ихёном стало еще глубже. Даже в этот момент, находясь вдали от него, Лю казалось, что прикосновения Ихёна всё еще окутывают его тело.

Дополнительная история. Глава 54

<Дополнительная история. Глава 54>

Первый гон оказался гораздо мощнее, чем он предполагал из теории. При мысли об Ихёне, который, плача навзрыд от муки, непрерывно желал его, в паху Лю и сейчас собирался тягучий жар.

Феромоны, которые он так ненавидел.

Гон, которого он так хотел избежать и которого на самом деле избегал.

Но гон с любимым супругом не был омерзительным или животным, как боялся Лю.

Напротив, казалось, что они с Ихёном переродились в настоящую пару. Как супруги-альфа и омега, они раскрыли, разделили и приняли друг в друге самые первобытные стороны, которые не хотели — и не должны были — показывать никому другому.

Однако оставалось то, что не поддавалось объяснению.

Вероятность наступления течки у омеги, принимающего подавители ни дня не пропуская, была близка к нулю. Препараты, которые принимал Ихён, были совсем не дешевыми. Ему дали даже экстренные подавители, действующие уже после начала течки, но и от них не было толку. То же касалось и подавителей, которые проглотил сам Лю.

И еще кое-что.

Он никогда не слышал, чтобы начавшийся гон заканчивался всего за одну ночь.

После пробуждения тело Лю было таким же, как обычно. То же самое было и с Ихёном. Они просто устали от изнуряющего секса, но симптомы течки и феромоны бесследно исчезли.

Что это было? Что, черт возьми, произошло прошлой ночью?

Можно ли вообще назвать это течкой и гоном?

Пока на эти вопросы не было ответов. Лю, погруженный в раздумья, глядя на мирный сад, развернулся и быстро сбежал по лестнице.

Вместо того чтобы пройти через главные ворота, он прошел мимо студии Ихёна и вошел в галерею через заднюю дверь. Из-за обеденного перерыва главный вход был закрыт, а Ю Ни и Мишель обедали в задней лаунж-зоне.

Заметив вошедшего Лю, Ю Ни тут же положила свой бейгл-сэндвич на тарелку. Она вскочила с места и быстрым шагом направилась к нему.

— Как Ихён? Ему лучше?

— Ему всё еще нездоровится.

— Ему очень плохо? Он же даже простудой редко боле... Стоп, директор, что у вас с губами?

На лице приближающейся Ю Ни застыл ужас. Лю коснулся губ кончиками пальцев и отвернулся, избегая её взгляда.

— Ничего страшного.

— Ничего страшного?! У вас губы в мясо разбиты. Вы с кем-то подрались? Мишель, посмотри на это!

— Всё в порядке. Ешь, Мишель. Она просто испугалась, она не любит вид ран, вот и паникует.

Лю обратился к Мишель по-корейски. За последнее время её корейский значительно улучшился, так что такого уровня общения было вполне достаточно.

Однако, несмотря на попытки Лю успокоить их, Мишель в конце концов тоже встала из-за стола. Вытирая руки салфеткой, она подошла к нему и начала суетиться.

Наблюдая за Лю из-за спины Ю Ни, она вставила свое слово:

— Но это правда очень заметно.

— Вот видишь? Директор, вы реально с кем-то на кулаках дрались?

— С кем мне драться? Я похож на человека, который пускает в ход кулаки?

— Если кто-то заденет Ихёна, вы еще и не на такое способны.

— ...

Тут Лю возразить не мог. Он лишь приподнял бровь и пожал плечами, выражая согласие. Затем он подошел к зеркалу на стене и осмотрел себя.

— Неужели так сильно?

— Сейчас я вижу только ваши губы.

— Они просто опухли, поэтому кажется, что всё хуже, чем есть. Почти не болит.

— Да как же вы так умудрились?

Глянув на Ю Ни через плечо в отражении зеркала, Лю ответил, толкая языком щеку изнутри:

— Укусил.

— Ихён?

Ю Ни спросила это мгновенно. Словно вариант, что его укусил его собственный супруг Ихён, был гораздо естественнее, чем если бы Лю прикусил губу сам. Лю невольно усмехнулся. Ему понравился ход её мыслей.

— Не совсем неверно. Будем считать, что так.

Отвернувшись от зеркала, Лю попытался наконец вернуться в спальню к Ихёну.

— В общем, я сегодня отдыхаю. Ничего особенного же не происходит.

— Ихён так сильно болеет?

Беспокойство об Ихёне, на время забытое из-за губ Лю, снова вернулось к Ю Ни.

— Не то чтобы у него что-то конкретное болело. Но есть небольшой жар, да и общее состояние не очень.

Мишель достала из холодильника маленькую бутылочку сока манго и протянула Лю. Откручивая крышку, Лю был вынужден выслушать очередное умозаключение Ю Ни.

— Он даже в студию еще не выходил, да? Значит, точно сильно болеет. Он не тот, кто пропустит работу из-за легкого недомогания, и вы, директор, это... прекрасно знае...

На этот раз голос Ю Ни постепенно затих. Она прищурила глаза и, глядя на Лю с загадочной улыбкой, кивнула.

— А-а...

— Что значит это «а-а»? Я чувствую в этом какой-то упрек.

— Это не упрек. Просто всё понятно.

— Что именно?

— Почему Ихёну сегодня нездоровится.

Словно ругая себя за излишнее беспокойство, Ю Ни вернулась к обеденному столу и села на диван. За это время Лю опустошил бутылочку сока манго наполовину.

— Раз уж Ихён настолько плохо себя чувствует, что не может выйти в студию, то и вы, директор, не могли бы оставаться таким спокойным. Я вообще-то не такая, просто сообразительность слегка подкачала.

— Было бы лучше, если бы твоя сообразительность иногда позволяла тебе просто промолчать.

— Это почему? Я же специально дразнюсь. Потому что это весело.

Снова взяв в руки бейгл-сэндвич, брошенный на тарелку, Ю Ни весело продолжила:

— Завтра еще и Со Ихёна подразню.

Лю показалось, что над её головой проклюнулись два маленьких рожка.

— Не смей.

— Это гиперопека. Вы же знаете?

— Если будешь постоянно дразнить его такими вещами, Ихён станет еще более зажатым в постели.

Сказав это, он поднес бутылку с соком к губам.

Ю Ни, сильно нахмурившись, снова швырнула сэндвич на тарелку. Затем зажала уши руками и замотала головой.

— А-а-а-а! Не говорите мне такого! Для меня Со Ихён всё еще просто милая пчелка. Не оскверняйте его образ!

Вдруг перестав мотать головой, она с недоумением посмотрела на Лю снизу вверх.

— Кстати, плохо себя чувствует Ихён, а почему отдыхаете и вы, директор? Вы не видели мое сообщение?

— Я должен быть рядом с ним.

— Ну, хотя бы когда придет мистер Кати, побудьте на месте, пожалуйста. Без вас он особого интереса к картинам не проявляет.

— Нам незачем продавать такой ценой. Работы наших художников скоро получат признание, и вот тогда он пожалеет о своей недальновидности.

— Ну да, ну да. Раз уж такова политика управления нашего директора. Тогда и я буду вести себя с клиентами надменно.

Ю Ни, обладая врожденным духом соперничества, еще со времен сеульского «Фантома» сильно пеклась о выручке. Но, похоже, работа в некоммерческой организации «The Hands» сильно изменила её. Видимо, сказалось долгое общение с художниками, которые ставили серьезное отношение к самому творчеству выше известности.

Глядя на Ю Ни, которая так легко отказалась от погони за продажами, Лю беззвучно улыбнулся. И поставил на стол уже пустую стеклянную бутылку.

— Тогда я могу идти? Телефон я оставлю включенным, так что, если будет что-то действительно срочное, звони.

— Ах, директор! Пришли образцы кепок.

— Уже? Говорили же, что это займет еще несколько дней.

Лю, уже собиравшийся покинуть лаунж, развернулся. Мишель вынесла из соседнего офиса одну бейсболку.

Эти кепки были сделаны в качестве подарков для друзей и художников, помогающих галерее, а также для рекламы на предстоящей в следующем месяце ярмарке искусств в Гонконге.

— Получилось лучше, чем я опасалась. Возьмите с собой, покажите Ихёну. Ему наверняка интересно.

— Так и сделаю.

Как только он взял кепку у Мишель, к нему подошла Ю Ни и протянула маленькую картонную коробку.

— И вот это.

Через прозрачное окошко на крышке коробки виднелся морковный торт из «Омии».

— Бейгл-сэндвич я покупала в «Омии». Ну и заодно... Ихён ведь его любит.

— Спасибо, он будет рад.

— Знаете, директор, когда вы говорите это с таким видом, будто: «Я поблагодарю за заботу о моём муже вместо него, ведь мы единое целое», — вы немного раздражаете.

Оставив галерею на неизменно язвительную Пэк Ю Ни и надежную Мишель, которая уже стала с ней настоящей командой, Лю вышел из лаунжа.

Его шаги в сторону дома становились всё быстрее. Он беспокоился, не появились ли у Ихёна какие-нибудь новые симптомы, пока он был один. Казалось, травму получил не Ихён, а сам Лю.

Войдя в дом, он сразу направился в спальню.

Ихён, уже высушивший волосы и переодевшийся в пижаму, как раз забирался под одеяло. Стоя у двери и держась за ручку, Лю с облегчением выдохнул так, чтобы Ихён не заметил.

— Нуна волновалась, да?

— Она переживала, что раз ты даже не вышел в студию, значит, тебе действительно очень плохо.

Дополнительная история. Глава 55

<Дополнительная история. Глава 55>

Если стоять лицом к кровати, правая сторона, ближе к окну, принадлежала Ихёну, а левая, ближе к ванной и двери, — Лю. Ихён сел на свою правую сторону и с беспокойством посмотрел на Лю.

— Кун, вы же не говорили про течку или гон?

— Не говорил. Не говорил, но... они сами предположили, что тебе нездоровится из-за меня.

Благодаря кондиционеру в комнате было прохладно, но за то короткое время, пока Лю добирался от галереи до дома, ему стало жарко. Положив торт и кепку на диван, он стянул футболку поло.

— Из-за вас?

— Что тебе плохо, потому что я слишком тебя замучил.

— А...

Поняв смысл сказанного с запозданием, Ихён неловко отвел взгляд. Он начал перебирать край одеяла и поспешил сменить тему.

— Кстати, а что это за кепка?

— А, та, что мы заказывали. Сказали, готов образец.

— Уже? Я думал, это займет еще пару дней. Можно взглянуть?

Усталое и сонное лицо Ихёна оживилось. Повесив снятую футболку на спинку дивана, Лю взял кепку и подошел к нему.

— Я волновался, получится ли передать нужный цвет. Красивая, правда?

Взяв кепку кобальтово-синего цвета и повертев её в руках, Ихён улыбнулся.

На ней был вышит милый призрак, словно накрытый большой белой простыней, а под ним красовалось название галереи — «The Phantom Bali».

Их новая галерея, которую они открыли здесь, тоже называлась «Фантом». «Фантом Бали».

Лю присел на край кровати. Глядя на Ихёна, который с интересом рассматривал кепку, он почувствовал, как тревога отступает, а на распухших губах появляется улыбка. Он протянул руку и поправил волосы супруга. В этом прикосновении было больше нежности, чем обычно.

— Хорошо просушил волосы? Умница.

— Не стоит обращаться с супругом как с ребенком.

— Это не потому что ты младше, а потому что я тебя люблю.

— …

— Я собираюсь так относиться к тебе, даже когда стану дедом, так что Со Ихёну придется с этим смириться.

Ласковым голосом он произнес эти твердые слова. Ихён покачал головой, словно говоря, что с ним невозможно спорить, но улыбка на его лице была мягкой.

Спустя всего пару месяцев после переезда сюда все, кто посещал галерею, узнали один факт: владелец, Лю Ви Кун, бесконечно слаб перед своим супругом Со Ихёном. Это понимал даже шестилетний Лео.

Но как бы Ихён ни просил, Лю не мог уступить в одном: в заботе, беспокойстве, приоритете и гиперопеке над своим партнером. Даже если его супруг был достаточно самостоятельным и надежным человеком, которому такая опека была вовсе не нужна.

Рука Лю скользнула с волос Ихёна на его щеку. Он осторожно спросил:

— В больницу сейчас, я так понимаю, ты поехать не сможешь?

— Я и пошевелиться не могу. Честное слово...

— Что «честное слово»?

— Ничего.

Ихён хотел что-то сказать, но осекся и пару раз покачал головой.

— Ну что там? Говори.

— Это не то, из-за чего вам стоило бы делать такое обеспокоенное лицо.

— Если ничего такого, то просто скажи. Ты же знаешь, иначе я буду волноваться ещё больше.

— Я скажу, если вы пообещаете не шутить странным образом.

— Странным? Ты имеешь в виду пошлые шутки.

— Так вы будете?

Лю поднял руки в жесте капитуляции перед Ихёном, который смотрел на него с напускной угрозой, пытаясь припугнуть.

— Не буду. Так что рассказывай.

Даже взяв с него обещание, Ихён всё еще колебался. Немного покусав нижнюю губу, он обхватил Лю за шею и притянул его лицо к себе.

— Нас тут двое, зачем шептать на ухо?

Спросил Лю с недоумением, но Ихён проигнорировал вопрос и притянул его еще ближе. И прижался губами к благоухающему после недавнего душа уху Лю.

— Там всё так ноет... Ощущение, будто я ребенка родил.

— ...

Лю не смог вымолвить ни слова. Он лишь пристально смотрел на Ихёна. Тот, незаметно отведя взгляд, пожал плечами и снова взял кепку. И, видимо, сам смутившись, искоса поглядывая на Лю, добавил:

— Вы же помните, что обещали не отпускать странные шуточки?

— Я уже и без того об этом дико жалею.

Глядя на Лю, который с серьезным видом что-то бормотал себе под нос, Ихён рассмеялся. А затем нахлобучил кепку, которую вертел в руках, прямо на голову Лю. Он сделал это машинально, без какого-либо умысла.

Однако взгляд Ихёна, устремленный на Лю в кепке, немного изменился. Смех исчез, уступив место искреннему любопытству. Этот взгляд, словно он внимательно изучал незнакомого мужчину, заставил Лю напрячься.

— Что? Странно выглядит?

— Мы так давно вместе, но я впервые вижу вас в такой кепке.

— Я и в подростковом возрасте такое почти не носил.

Хотя они уже были в браке, тот факт, что он предстал перед Ихёном в новом образе, заставил Лю почувствовать себя неловко.

Но именно поэтому для Ихёна этот образ Лю выглядел таким свежим.

Лю в джинсах, с голым торсом и в бейсболке выглядел совсем не так, как тот Лю Ви Кун, которого до сих пор знал Ихён.

Крепкая длинная шея, округлые дельтовидные мышцы плеч, широкая грудь, волосы, небрежно выбивающиеся из-под нахлобученной кепки, серо-голубые глаза под глубоким козырьком и высокий нос, отбрасывающий густую тень.

Даже в повседневной одежде Лю предпочитал дорогие ткани и элегантный, простой дизайн. Его вкус сформировали среда, в которой он вырос, и его работа. Иногда он носил джинсы и кожаную куртку, но даже тогда не надевал бейсболку.

Но сейчас он выглядел как молодой серфер, бродящий с голым торсом по пляжу Кута на Бали.

Ихён внимательно разглядывал своего супруга.

— Впредь не надевайте её при других людях.

— Мне и правда не очень идет такой стиль.

Лю хотел снять кепку, приподняв козырек, но Ихён остановил его. Он ошибался, причем очень сильно. Перехватив запястье Лю и опустив его руку, Ихён не мог оторвать взгляд от него в этой кепке.

— Вы ведь это не серьёзно?

— Разве ты не попросил не носить её, потому что мне не идет?

— Всё наоборот.

— Вряд ли мне это идет.

— Вы такой красивый. Настолько, что я хочу... чтобы это видел только я.

Он сказал это, набравшись смелости, но Лю лишь усмехнулся, словно не поверил и счел это простой лестью.

С самого детства Лю привлекал внимание и симпатию людей одной лишь внешностью. Ихён знал от Маркуса и Элен, каким популярным мальчиком он был, поэтому прекрасно понимал это. И это продолжалось до сих пор. Ихён знал, что стоило Лю где-то появиться, как он тут же вызывал восхищенные взгляды. Разница была лишь в том, были ли эти взгляды откровенными или скрытыми, но никто не проходил мимо равнодушно.

И всё же он сомневался в комплименте Ихёна.

Ихён слегка взял его за подбородок, заставляя посмотреть на себя. Первой в глаза бросилась нижняя губа, сильно распухшая и разбитая с одной стороны.

Это был след вчерашней ночи, когда он сдерживал себя, чтобы не потерять рассудок от гона и не взять Ихёна силой. Зная это, Ихён относился к этой ране с особым трепетом. Теоретически он знал, что сопротивляться начавшемуся гону почти невозможно. Поэтому эти губы казались ему воплощением любви Лю к нему.

Большой палец Ихёна, державший его за подбородок, осторожно погладил кожу под губой.

— Вы красивый, даже с такой распухшей губой.

— А не похож на драчуна?

— Это называют дикой красотой.

— Ю Ни, как только увидела, сразу спросила, с кем я подрался.

Ихён чувствовал ответственность перед Лю, который, обладая настолько великолепной внешностью, что слова о красоте были не комплиментом, а констатацией факта, всё же не принимал их всерьёз.

— Я слишком скуп на эмоции, да?

— О чём ты?

— Про себя я всегда думаю: какой же у меня потрясающий супруг.

Опершись рукой о матрас и склонив голову к плечу, Лю усмехнулся.

— Ты сегодня очень щедр на комплименты моей внешности.

— Впредь я буду говорить это чаще. Какой Кун крутой, красивый и сексуальный.

В этот раз Лю протянул руку и коснулся уха Ихёна.

— Ты, наверное, и не догадываешься.

— О чём вы?

— Как часто твои глаза говорят мне об этом, когда ты на меня смотришь.

— Я рад.

Лицо Лю в надвинутой кепке приблизилось. Наклонив голову вбок, чтобы козырек не мешал, он мягко захватил верхнюю губу Ихёна, словно смакуя сливки, и отпустил. А затем, нежно массируя его шею своей большой рукой, прошептал:

— У тебя глаза слипаются. Ложись спать.

Дополнительная история. Глава 56

<Дополнительная история. Глава 56>

— Мне нужно работать…

— Ты и так работаешь каждый день. Когда плохо себя чувствуешь, нужно отдыхать.

Сняв кепку, Лю толкнул Ихёна в плечо, укладывая его обратно. Он укрыл одеялом лежащего на подушке Ихёна, наклонился и поцеловал его. Ихён снова окликнул Лю, который уже собирался отойти от кровати.

— Кун.

— М?

— Потом…

— ...

— Сделайте это, не снимая ту шляпу.

Лю, стоявший и смотревший на Ихёна сверху вниз, потёр подбородок. Когда он опустил руку, на его губах играла порочная ухмылка.

— Что? Что именно ты хочешь, чтобы я сделал?

— То, чего хочет Кун.

— Сейчас?

— Не сейчас. У меня же только что закончилась течка.

Ихён, у которого из-под одеяла торчало только лицо, закрыл глаза.

Сказав то, что завело партнёра, он тут же провалился в сон. На лице Лю, смотревшего на своего безответственного партнёра, читалась досада. Однако это чувство длилось недолго. Партнёр, переживший с ним прошлой ночью свою первую течку, выглядел в несколько раз милее обычного.

***

Убедившись, что Ихён крепко спит, Лю принялся наспех убирать следы вчерашней ночи. Он собрал в корзину для белья огромное количество полотенец и разбросанную по полу одежду, после чего вышел из спальни.

Набралось пять полотенец для лица и восемь банных. Он не мог доверить стирку посторонним: эти полотенца и одежда были насквозь пропитаны смазкой Ихёна. В любом случае, он уже предупредил домработницу, чтобы она сегодня не приходила.

Войдя в прачечную, Лю первым делом поднял футболку Ихёна, которая была снята и вывернута наизнанку. Из-за того, что он сосал его соски через ткань, в этих местах материал деформировался и растянулся.

— Это… уже не надеть.

Будь Ихён рядом, он бы засмущался и тут же выхватил её. Усмехнувшись этой мысли, он закинул футболку в стиральную машину.

Сине-белая полосатая футболка.

Модель Minquiers 18 от Saint James.

У Ихёна было по несколько экземпляров почти всех моделей этого бренда в разных цветах. И в последнее время он чаще всего носил именно эту модель. Особенно этот цвет.

Та, что была на нём прошлой ночью; та, в которой он был в день переезда на Бали; та, что была на нём утром после свадьбы; и та, которую он чаще всего надевал во время туров по музеям — если подумать, это всегда была одна и та же футболка.

Жизнерадостные сине-белые полоски. Ткань такой плотности, что приятно колышется на ветру. Рукава всегда широко подвёрнуты два раза, чтобы не мешать работе.

Ему нравилось смотреть на Ихёна в этой футболке и голубых джинсах.

Ихён в студии, в фартуке поверх этой одежды, с кистью и палитрой в руках; Ихён, босиком ступающий по траве в саду, ухаживая за деревьями; Ихён, стоящий у края бассейна и вылавливающий опавшие листья длинным сачком. И, конечно, растрёпанный Ихён в их спальне, одетый в эту футболку, как прошлой ночью.

Он любил его в каждом из этих моментов.

Он был благодарен за то, что может смотреть на него с самого близкого расстояния, на правах партнёра.

Всё ещё бывали моменты, когда ему не верилось.

В то, что он женат на Ихёне, что они живут в одном доме, делят одну спальню и им больше не нужно разрываться между Парижем и Сеулом.

В такие моменты Лю приходилось ненадолго прерывать работу и делать глубокий вдох, чтобы осознать это огромное счастье.

Засовывая в стиральную машину джинсы Ихёна, всё ещё влажные от смазки, Лю задумался.

Правильно ли будет позволить такому Ихёну забеременеть в столь раннем возрасте?

Разумеется, это не значило, что он не уважает его желание. Ихён был состоявшимся профессиональным художником и взрослым человеком, заслуживающим уважения и почтения как партнёр. Как и говорил Ихан, он был достаточно сильным человеком, чтобы самому решать, что для него лучше.

В памяти всплыли сладкий голос и выражение лица Ихёна, когда он прошлой ночью просил ребёнка.

Был ли это грязный разговор, вызванный течкой, или истинное желание Ихёна?

Даже если это искренне, действительно ли беременность сейчас, только потому что Ихён этого хочет, пойдёт ему на пользу?

Засыпав порошок в отсек, Лю выбрал режим стирки. Стиральная машина начала работать с тихим гудением. Прислонившись к противоположной стене и скрестив руки на груди, он снова погрузился в раздумья.

После приезда на Бали до открытия галереи оставался ещё примерно месяц. В это время они наслаждались жизнью молодожёнов. Было много дней, когда они ни на шаг не выходили из дома и только валялись в постели. В такие дни весь дом был наполнен запахом феромонов.

Они без стеснения освобождали свои феромоны и вдыхали феромоны друг друга. Вдоволь делали сцепки и «трансформацию».

Ихён, чьё проявление как омеги на момент переезда на Бали составляло чуть более 80%, за этот месяц полностью завершил трансформацию. Как признавал сам Лю, это было доказательством того, что они занимались «невероятным количеством секса с использованием феромонов».

И «треугольной зоне», соответствующая матке омеги, и ведущий к ней «Омега-канал» развились нормально. Теперь Ихён был полноценным омегой. Если бы не гора противозачаточных, он бы наверняка забеременел после вчерашнего секса во время течки.

Лю провёл своей огромной ладонью по лицу, словно пытаясь стереть усталость.

Беременность и роды лягут на плечи Ихёна. Именно поэтому, даже если он этого хотел, Лю не мог так просто согласиться.

В любом случае, это вопрос будущего. Сейчас нужно было проверить кое-что более важное.

Пристально глядя на бельё, кувыркающееся в ритмично вращающемся барабане, Лю вдруг отошёл от стены, словно приняв твёрдое решение. Он достал телефон из кармана джинс и направился на кухню.

По времени Бали было 10:30 утра.

В Бостоне сейчас должно быть ровно на 12 часов больше — 10:30 вечера. Взяв бутылку пива и сев за обеденный стол, Лю попытался дозвониться.

[Это кто же такой!]

Вскоре ответил весёлый голос Маркуса.

— Как поживаете? Звоню, потому что ещё не время спать.

[Спать ещё не время. Мы как раз выпиваем с Элен. А что? Что-то случилось с Ихёном?]

Маркус спросил это дразнящим тоном. Всё потому, что Лю всегда сразу же звонил Маркусу, стоило ему заметить у Ихёна хоть малейшие странные симптомы. Маркус и раньше подшучивал над Лю, называя его гиперопекающим родителем, который бежит к педиатру по любому пустяку.

Но в этот раз у Лю даже не было сил неловко улыбнуться в ответ. Царапая большим пальцем поверхность бутылки пива, он несколько раз прикусил нижнюю губу. От ранки всё ещё пахло кровью.

— Вчера у Ихёна… началась течка.

[Быть того не может!]

Маркус, воскликнувший это со вздохом, казалось, резко вскочил со своего места.

[Он ведь не мог пропустить приём подавителей.]

— Он принимал их каждый день без пропусков. И вчера тоже.

[Правда течка?]

— Несомненно, течка.

[Почему ты так уверен? Может, ему просто стало плохо…]

— Потому что это спровоцировало мой гон.

[А… вот оно что…]

Издав звук, похожий на стон, Маркус на мгновение умолк. Послышалось, как он обессиленно плюхнулся обратно на стул.

Затем, выслушав от Лю описание симптомов, Маркус, казалось, ещё больше перестал верить в происходящее.

[Течка никогда не может закончиться вот так, за один раз. Ты же сам прекрасно знаешь.]

— Если это не течка, то что тогда?

[...]

Маркус не смог ответить сразу. Лишь спустя долгое время он высказал своё мнение серьёзным тоном.

[Должно быть, это что-то свойственное только «Алмазной пыли», что срабатывает только на тебе — «Призраке».]

Лю тоже не оставалось ничего иного, кроме как думать так же.

[Что с контрацепцией?]

— И я, и Ихён приняли лекарства. Я увеличил дозу по сравнению с обычной, а Ихёну дал ещё и после, на всякий случай.

[Да, молодец. Вы хорошо справились. А как Ихён? Это ведь была его первая течка. Наверное, сильно испугался. Тем более, симптомы были необычными…]

Лю сделал три-четыре глотка пива, стоявшего перед ним. На самом деле, казалось, что сам Лю был в большем замешательстве от этой непонятной течки и гона, чем Ихён. Как тогда, когда он впервые встретил бету Ихёна и почувствовал сильные феромоны, которым он не мог сопротивляться.

— Сначала он был немного растерян… но сейчас всё хорошо. Ему лучше. Он спит.

[Да, он ведь очень подготовленный и сильный мальчик. К тому же ты наверняка успокаивал его, и всё прошло гладко.]

Лю, с трудом сохранявший спокойствие, вдруг тяжело вздохнул. Уперевшись локтями в стол и массируя виски, он быстро забормотал тревожным голосом:

— Течка началась, несмотря на то что он принимал балансирующие подавители каждый день, и даже экстренные подавители не помогли. Значит, это невозможно предотвратить. Если такое случится снова, когда меня не будет рядом…

[Лю Ви Кун. Сохраняй хладнокровие. Что будет делать Ихён, если ты будешь паниковать?]

Дополнительная история. Глава 57

<Дополнительная история. Глава 57>

— …

[По моему мнению, высока вероятность, что это внезапная реакция, возникшая из-за участившегося обмена феромонами после свадьбы. Связь между вами стала настолько тесной.]

— Думаете?

[Ты говорил, что почувствовал: с Ихёном что-то случилось, хотя вы были в разных местах. Течка Ихёна, вероятно, была спровоцирована тобой, а когда она началась, твои феромоны отреагировали на его. К тому же ты сказал, что вы были не так уж далеко друг от друга.]

— От дома до студии всего несколько метров. Но мы были разделены разными помещениями. Разве это возможно — попасть под влияние его феромонов?

[Видимо, твои феромоны настолько привязались к нему.]

Привязанность.

Феномен, возникающий у альфы, который постоянно и в достаточном объёме обменивался феромонами с одним омегой. Он начинает реагировать только на феромоны своего омеги, а инстинкт защиты усиливается ради повышения вероятности размножения. По крайней мере, так считалось.

Однако в современном мире, где и альфы, и омеги принимают подавители, эта привязанность стала такой же легендой, как и существование «Призраков».

[Думаю, поскольку вы — «Алмазная пыль» и «Призрак», связь и зависимость ваших феромонов намного сильнее. Если позже у Ихёна появится ребёнок, она, вероятно, станет ещё крепче.]

— Мне всё равно, если я буду привязан к нему. Я это даже приветствую. Меня беспокоит лишь…

[Не стоит так переживать, что с Ихёном случится нечто подобное, когда тебя не будет рядом. «Алмазная пыль» стабильна, пока рядом нет «Призрака». Так было и до сих пор. Просто наблюдай за ним и будь осторожен хотя бы ближайшие одну-две недели.]

— Да, так и сделаю.

[В любом случае, после переезда на Бали вы почти не расстаётесь, верно?]

Шутка Маркуса позволила Лю наконец немного расслабиться. Сделав долгий выдох облегчения, он сделал ещё несколько глотков пива.

[Лю Ви Кун.]

— Да?

[Поздравляю с тем, что ты пережил свой первый гон с любимым человеком.]

Маркус знал не хуже родителей Лю, как мучительно тот боролся с феромонами и с тем фактом, что он альфа и «Призрак», ещё с подросткового возраста. Поэтому его поздравление было наполнено особым смыслом и глубиной.

Гон, который он так презирал и которого так хотел избежать.

Он смог благополучно пережить его только потому, что его партнёром был Со Ихён.

Глядя на картину Ихёна «Красочный призрак», висевшую прямо перед ним, Лю слабо улыбнулся.

— Это всё благодаря Ихёну.

[Увидимся на персональной выставке Ихёна. И Элен, и я впервые летим на Бали, так что мы в предвкушении. Да и Ихёна повидать хочется.]

Родители Лю, Маркус и Эллен планировали лично посетить персональную выставку Ихёна, до которой оставалось два месяца. Сотрудники «Фантом Сеул» тоже собирались закрыть галерею на неделю и прилететь сюда. Чтобы посмотреть первую персональную выставку Ихёна на Бали, а заодно и навестить дом молодожёнов.

Это будет их первая встреча за несколько месяцев, прошедших после свадьбы.

— Ихён тоже очень ждёт. Обязательно приезжайте.

[До встречи. Будьте здоровы.]

Благополучие и здоровье Ихёна. Это было самым главным, чего желал Лю.

***

С большой дорожной сумкой в руке Лю вышел из спальни. Пройдя по коридору, он поставил сумку на чемодан, стоявший у входа.

Пара костюмов, пара комплектов более удобной повседневной одежды, три-четыре пары обуви, домашняя одежда вместо пижамы и прочие предметы первой необходимости — багаж получился внушительным. Это были вещи для шестидневной командировки в Гонконг (5 ночей и 6 дней).

Закончив наскоро убирать со стола после завтрака на кухне, Ихён подошёл к Лю.

— Всё готово?

— Хм, кажется, да.

— И по времени как раз укладываетесь. Кстати, подавители взяли? — взглянув на настенные часы, Ихён снова перевёл взгляд на Лю и спросил, словно только что вспомнил.

— На всякий случай рассовал их везде, где только можно.

— Молодец.

После внезапной течки Ихёна месяц назад они оба стали ещё внимательнее относиться к феромонам. Золотому альфе, Лю, в принципе не нужны были подавители для других омег, кроме Ихёна. Но на случай непредвиденных ситуаций в эту поездку он взял с собой достаточный запас.

Последние несколько месяцев Лю усердно готовился к этой командировке.

Это была первая международная ярмарка искусств, в которой они участвовали под именем «Фантом Бали», так что, конечно, это было важное событие с деловой точки зрения. Но по-настоящему Лю увлёкся этим по более фундаментальной и духовной причине.

Приехав на Бали, Лю нашёл нескольких местных художников, большинство из которых были совершенно никому не известны. Были даже авторы, отказывавшиеся от дебюта, и Лю потратил месяцы, чтобы их уговорить. И его страсть и искренность сработали.

Арт-ярмарка была возможностью наконец представить миру работы этих художников, которых он открыл своими руками. Именно это волнение заставило Лю с головой уйти в подготовку к ярмарке.

И ещё одно: это была первая ярмарка, в которой Лю Ви Кун официально участвовал как галерист художника Со Ихёна. Это волнение заставляло Лю ещё больше погружаться в работу.

Лю определённо наслаждался происходящим.

За исключением того факта, что ему придётся оставить Ихёна одного и уехать в командировку.

— Может, мне не ехать?

Он всё никак не мог покинуть прихожую и, топчась на месте с недовольным видом, смешно сморщил нос и спросил Ихёна. На самом деле, этот вопрос повторялся уже неделю. Даже сегодня утром, едва открыв глаза и глядя на лицо Ихёна, лежащего в постели, он задал тот же вопрос.

— Ну почему вы опять?

— Ю Ни и сама отлично справится. В текущих делах галереи она разбирается даже лучше меня.

— Тогда ей будет слишком тяжело.

— А если я поеду в командировку, тяжело будет мне. То, что мне будет тяжело, — это нормально?

Лю обхватил лицо Ихёна обеими руками и заглянул ему в глаза. На его лице читались грусть и сожаление. Казалось, он ждал приказа остаться рядом и не уезжать.

Ихён обхватил его запястья и сказал успокаивающим тоном:

— Вы ведь так ждали эту ярмарку и готовились к ней. Придётся немного потерпеть трудности.

— Дело не в этом, я говорю о том, что мне тяжело расставаться с тобой.

Лю ещё раз крепче сжал ладони, обрамляющие лицо Ихёна. Он надавил так, что щёки и губы Ихёна смешно сплющились. Несмотря на серьёзное выражение лица Лю, Ихён не удержался и прыснул со смеху.

— Почему ты смеёшься? Я серьёзно.

— Я смеюсь не над этим.

— А над чем?

Мягко поглаживая руки Лю сверху вниз, Ихён произнёс нежным голосом, опустив взгляд на подбородок мужа:

— Просто… я подумал, что мы и правда похожи на молодожёнов.

От этих слов Ихёна, который, хоть и смущался, но старался передать свои искренние чувства, Лю притих. Он молча смотрел на Ихёна взглядом, полным нежности, а затем медленно притянул его к себе и крепко обнял. Грудь к груди, щека к щеке, тепло к теплу, дыхание к дыханию — эти объятия не могли надоесть, сколько бы раз они ни повторялись.

Ихён тоже положил подбородок на плечо Лю и обвил руками его спину.

— Простите, что не могу поехать с вами.

— Подготовка к выставке важнее. Это мне жаль, что я не могу остаться с тобой.

— Это ведь работа. Я не расстраиваюсь из-за этого…

— Да, я знаю.

— И потом, Кун должен позаботиться о моих картинах.

— От этого я как галерист действительно не могу отказаться.

Изначально Ихён тоже должен был поехать в эту командировку. Но подготовка к персональной выставке, намеченной на следующий месяц, шла не по плану, поэтому поездку Ихёна пришлось отменить. Сама работа шла гладко, проблема была в скорости.

Видимо, из-за стресса состояние Ихёна в последнее время было неважным. Он часто не мог крепко спать по ночам и ворочался. Только прошлой ночью он дважды просыпался и ходил в туалет. В такие моменты Лю обнимал Ихёна и поглаживал его по спине, пока тот снова не засыпал.

Ихён был не из тех, кто открыто жалуется, но было заметно, что он стал довольно чувствительным. Поэтому Лю тем более не мог настаивать на том, чтобы он поехал с ним.

— Ю Ни будет ворчать. Пойдёмте уже.

Мельком взглянув на настенные часы, Ихён с улыбкой крепко прижался губами к щеке Лю. Только после этого Лю с трудом выпустил своего супруга из объятий.

Взяв чемодан и дорожную сумку, они вышли из дома.

В небе Бали, где только начинался сезон дождей, плыли светло-серые облака. Это было время смены сухого сезона на влажный, своего рода межсезонье. Настоящий сезон дождей ещё не наступил, поэтому ливни редко шли весь день напролёт, но в последнее время дожди определённо участились.

— Директор! Давайте отправляться скорее, пока дождь не пошёл! — крикнула Ю Ни из-за ворот, глядя в их сторону.

Чёрный минивэн ожидал на площадке рядом с галереей перед воротами. Это была забронированная машина, которая должна была отвезти Лю, Ю Ни, Мишель и ещё двух сотрудников в аэропорт.

Дополнительная история. Глава 58

<Дополнительная история. Глава 58>

— А какая разница, идёт дождь или нет? — равнодушно бросил Лю, открывая ворота и выходя.

Водитель, загружавший вещи остальных, пришедших раньше, поспешно подошёл и забрал у Лю дорожную сумку.

Картины и оборудование для арт-ярмарки уже отправили грузом заранее, так что каждому достаточно было взять только личные вещи. Все были одеты удобно. Поэтому они напоминали скорее компанию друзей, отправляющихся в путешествие, нежели в командировку.

— Обещали шквал. Если польёт, встанем в пробку, — коротко ответила Ю Ни и, поздоровавшись с Ихёном, первой села в машину.

Водитель всё ещё грузил багаж. Оставалось время, чтобы попрощаться ещё раз.

Лю одной рукой взял Ихёна за руку, а второй погладил его по щеке.

— Если что-то случится, сразу же звони соседям.

— Да что может случиться?

— Ты ведь впервые остаёшься здесь один. В одиночестве даже мелочи могут выбить из колеи.

— Если вдруг, ну хоть что-нибудь случится, я не буду глупить и сразу свяжусь с соседями.

— И со мной.

— Да, и с Куном тоже.

— А если ты решишь не говорить мне, думая, что я буду волноваться…

— Знаю. Это заставит вас волноваться ещё больше, верно?

Сплошь правильные ответы. Лю пришлось признать, что причин для беспокойства нет. Он расслабился, улыбнулся и раскрыл объятия навстречу Ихёну.

— Иди сюда. Обниму напоследок.

Обняв подошедшего Ихёна за талию, Лю прислонился спиной к двери пассажирского сиденья минивэна. С наслаждением ощущая тепло Ихёна, прижавшегося к нему низом живота, он поцеловал его в переносицу и кончик носа, а затем, опустившись чуть ниже, коротко поцеловал в верхнюю губу.

Вж-ж-ж.

Стекло задней двери опустилось, и в окне показалось лицо Ю Ни с кислым выражением. Положив локоть на край окна, она похлопала ладонью по кузову машины и сказала:

— Эй вы, молодожёны. Имейте совесть.

Ихён попытался вырваться из объятий, отталкивая Лю в грудь, но попытка не увенчалась успехом.

Потёршись своим носом о нос Ихёна и даже не глядя на Ю Ни, Лю ответил ей:

— Багаж всё ещё грузят.

— Если вы про нашего водителя, то он уже всё загрузил и сидит за рулём.

— …

Только тогда Лю посмотрел внутрь машины. Как и сказала Ю Ни, всё было готово к отъезду.

Хотя солнца не было, Лю сильно сощурился и с горечью в голосе сказал Ихёну:

— Пора ехать.

— Да, удачной поездки.

Сев на пассажирское сиденье, Лю опустил стекло и помахал рукой. Отступив назад, чтобы не мешать минивэну выехать, Ихён помахал в ответ. И медленно пошёл следом за выезжавшим задним ходом со стоянки минивэном.

Выехав на дорогу, минивэн без промедления устремился вперёд. Но уже через тридцать метров застрял на светофоре на первом перекрёстке. Стоя перед галереей и сунув руки в задние карманы джинс, Ихён смотрел вслед машине.

Вдруг из окна пассажирского сиденья высунулась длинная рука и помахала. Это был Лю. Ихён, усмехнувшись, покачал головой.

Вскоре сигнал светофора сменился, и минивэн скрылся из виду. Потерев затылок, Ихён медленно развернулся.

За несколько месяцев после свадьбы они не расставались ни на день. Не могло быть такого, чтобы Ихён ничего не чувствовал по поводу этой разлуки. Но благодаря тому, что Лю первым так преувеличенно выражал свою грусть и сожаление, чувства Ихёна не вышли из-под контроля.

Благодаря Лю, который прямо и по-детски капризничал, не желая уезжать, на душе становилось легче, и хотелось улыбаться. Как и всегда.

Ему бессчётное число раз приходилось провожать в Сеул прилетавшего в Париж Лю. Теперь же на безымянных пальцах их левых рук были кольца, и они были законными супругами. Он был уверен, что разлука на шесть дней не сломит его.

«И морально, и физически, когда тебе тяжело, старайся максимально придерживаться привычного распорядка».

Этому совету Лю, словно руководству к действию, Ихён следовал ещё со времён Парижа каждый раз, когда чувствовал, что вот-вот сломается.

Не погружаться в посторонние мысли. Молча делать то, что в моих силах сегодня. В этом доме, где началась их семейная жизнь, нужно просто твердо стоять на своём месте, как и всегда.

Войдя в ворота и тщательно заперев дверь, Ихён сразу направился в студию.

Он подготовился к работе, следуя привычной рутине. Рабочий день всегда начинался за столом у окна, где он разминал руку, делая наброски. Это был особый метод Ихёна, позволяющий возродить эмоции и погружение во вчерашнюю работу, чтобы продолжить её.

Рисуя стоящий напротив пустой стул, Ихён время от времени закусывал нижнюю губу и встряхивал кистью руки. Он то и дело менял позу на стуле.

Это был знак того, что что-то идёт не так, как хотелось бы.

Почувствовав странную духоту, он проверил настройки кондиционера. Температура была такой же, как обычно.

Конечно, такие дни случаются. Работа не может идти гладко каждый день. Но если упорно продолжать рисовать час или два, иногда наступает момент, когда всё начинает получаться. Он собирался молча работать рукой, ожидая этого момента.

Однако сегодня это казалось непростой задачей. В одно мгновение силы покинули его тело, а по спине пробежал холодок. На висках выступил пот. Это было ненормально.

Дело было не просто в том, что работа не клеится, — похоже, он плохо себя чувствовал.

Ихён отложил карандаш.

Он ведь успокоил его, пообещав не заставлять волноваться, и вот, стоило тому уехать, как он оказался в таком состоянии.

В обычное время он бы проигнорировал такие симптомы. Выпил бы лекарство и продолжил работать через силу. Но его сдерживало обещание, данное Лю: не перенапрягаться и не заставлять волноваться. Знает тот или нет, он не хотел делать ничего такого, что могло бы вызвать у Лю тревогу или грусть.

Тук, тук.

Послышался звук падающих крупных капель, и вскоре всё сменилось шквальным ливнем, мгновенно размывшим мир за окном в белую пелену. Это произошло в одно мгновение.

Ихён закрыл скетчбук для эскизов. Раскрыв зонт, который всегда был наготове в студии, он вернулся в дом.

В доме, который покинул Лю, стояла тишина. Поскольку изначально планировалось, что Ихён тоже полетит в Гонконг, домработнице на это время тоже дали отпуск. На шесть дней Ихён остался совершенно один.

На кухне он выпил таблетку комплексного средства от простуды и направился прямиком в спальню. Он подумал, что если хорошенько выспится, то ему станет лучше. К тому времени, как Лю прилетит в Гонконг, он надеялся восстановиться и ответить на звонок бодрым голосом.

Он зашёл в гардеробную, чтобы переодеться в пижаму. Сняв футболку и бросив её в корзину для белья, он повернулся, чтобы найти пижаму.

В этот момент внезапный запах заставил Ихёна замереть.

На мгновение забыв о плохом самочувствии, Ихён приблизился к источнику аромата. Словно ведомый чем-то невидимым.

Гардеробная была местом, где он пережил свою первую течку с Лю. Поскольку это происходило не в постели, где они обычно были близки, опыт здесь отложился в памяти как более яркое воспоминание.

Хотя он жаждал секса с ним, эта бесконечная жажда была мучительной, поэтому Ихён сбежал сюда. Но это было бесполезно.

«Мы что, Гензель и Гретель?»

Раздвинув висевшие на вешалке рубашки, Лю присел на корточки, склонил голову набок и сказал это.

Ихён то сжимал, то разжимал кулаки, чувствуя покалывание в руках.

И на верхнем, и на нижнем ярусах вешалок плотно висели рубашки Лю. Сейчас пяти из них не хватало. Потому что он забрал их с собой.

Именно в этот момент.

Плесь.

Он перебирал чистую белую рубашку, затем схватил рукав и поднёс к своему носу. Это было неосознанное действие.

Между ног хлынуло большое количество смазки. В буквальном смысле, словно вылили ведро воды.

За окном, танцуя волнами, бушевал шквалистый ливень.

***

Зал ожидания у гейта в аэропорту Нгурах-Рай.

Стоя у окна и сунув руки в карманы брюк, Лю смотрел на перрон, где ждал самолёт, и на взлётную полосу за ним. На мокрый, блестящий асфальт падал мелкий дождь, уже растерявший свою силу.

Вскоре после того, как они выехали из дома, обрушился ливень, и, как и предсказывала Ю Ни, когда они спустились из Убуда ближе к центру города, пробки усилились. Но поскольку они выехали с запасом времени, добраться до аэропорта удалось без проблем.

Он беспокоился, не задержат ли рейс, но, к счастью, в Денпасаре, где расположен аэропорт, дождь стих, независимо от погоды в других районах. Задержки не было.

Немного передохнув в лаунже, Лю и его спутники как раз подошли к гейту ко времени посадки.

Сотрудники, взволнованные заграничной командировкой, весело болтали на креслах позади. В основном обсуждали вкусные рестораны Гонконга, модные пабы и клубы. Иногда в разговор вклинивались обсуждения крупных галерей, участвующих в ярмарке. Для всех, кроме Ю Ни, включая Мишель, это был первый визит в Гонконг, поэтому ожидания были высоки. Слушая их разговоры краем уха, Лю слабо улыбнулся.

В памяти всплыли воспоминания о посещении Гонконга вместе с Ихёном.

Дополнительная история. Глава 59

<Дополнительная история. Глава 59>

Внутри было прохладно из-за кондиционеров, но стоило сделать лишь шаг за дверь — и тебя встречало жаркое и влажное лето Гонконга.

Звенящее напряжение, висевшее между Ихёном и самим Лю, когда они ещё не были парой, и взгляды, которые сталкивались, расходились и липко переплетались, когда они осознавали друг друга. Ревность и облегчение, риск и возбуждение, жажда и нежность. И влюблённость, которую в конце концов пришлось признать.

И шок.

Шок от появления партнёра, из-за которого он совершенно не мог контролировать сцепку и трансформацию.

За те несколько дней пребывания в Гонконге Со Ихён полностью перевернул его мир. Можно сказать, практически разрушил его.

Он и сейчас мог в любой момент живо представить себе двадцатидвухлетнего Ихёна, одурманенного первой в жизни сигаретой, выкуренной на улицах Сохо.

«Господин Кролик».

Это был тот самый момент, когда Ихён впервые назвал его Господином Кроликом.

Поскольку этот город был так важен для них обоих, то, что Ихён не смог поехать с ним в Гонконг в этот раз, огорчало ещё сильнее. Хоть они и не говорили об этом прямо, родители тоже, похоже, были очень расстроены тем, что не увидят Ихёна.

В конце концов, они души в нём не чают — даже больше, чем во мне.

С этой мыслью Лю слегка повёл плечами и усмехнулся про себя.

Однако была и другая, истинная причина, по которой ему было так тяжело расставаться с Ихёном.

После той внезапной течки в прошлом месяце у Ихёна не было никаких особых симптомов. Они даже посетили клинику в сравнительно близком Сингапуре для диагностики, но, как и ожидалось, врачи не нашли никаких отклонений у «Алмазной пыли». Согласно результатам, Ихён был на 100% стабильным омегой.

И всё же Лю не мог полностью успокоиться.

И дело не только в сладкой сентиментальности и нежелании расставаться с супругом в разгар медового месяца. Он всё ещё не мог полностью избавиться от тревоги, вызванной тем инцидентом.

Серо-голубые глаза Лю, устремлённые вдаль на взлётную полосу, скользнули вправо. В окне отразилась приближающаяся со спины Ю Ни.

Встав рядом, Ю Ни спросила пониженным голосом:

— Директор, что с вами?

— Что со мной? О чём ты?

— Вы молчите всё это время, да и в лаунже держались особняком. С ярмаркой возникли какие-то проблемы? Если это что-то, что я должна знать...

— А... хм... нет.

Лю горько усмехнулся, покачал головой и неловко добавил:

— Это из-за Ихёна.

— А, ну вот ещё.

Только тогда Ю Ни расслабилась, и на её лице отразилось облегчение.

— Если в этом мире и есть человек, о котором не стоит беспокоиться, так это Со Ихён. Вы же знаете, он мальчик самостоятельный. Не переживайте так сильно.

— Нет, я не об обычной гиперопеке.

— А о чём тогда?

Немного поколебавшись, Лю решил, что от Ю Ни ему скрывать нечего, и заговорил:

— Ты знаешь, что такое «привязанность»?

— Слышала.

— Правда?

Лю удивился, что Ю Ни так быстро кивнула, ведь он думал, что бетам эта тема мало знакома.

— Одно время были очень популярны фильмы и сериалы на эту тему. Кажется, Юн Джухо раньше снимался в такой дораме...

Она прищурилась, пытаясь вспомнить название, и на мгновение задумалась, перебирая в памяти варианты. Но вскоре сдалась и пожала плечами.

— В любом случае, говорят, сейчас даже супруги редко используют феромоны для такого. Ведь если случится привязанность, а потом дело дойдет до развода, будут большие проблемы... по... стойте.

— …

Выражение лица Ю Ни, которая до этого говорила беззаботно, постепенно стало серьезным. Опасаясь, что кто-то может услышать, она понизила голос до шепота:

— Вы тревожитесь из-за разлуки с Ихёном? Из-за этой самой привязанности?

— Не уверен наверняка, но, полагаю, так и есть.

Иначе эту сильную, необычную тревогу было не объяснить. Это отличалось от простого беспокойства. Какой бы травмой это ни было вызвано, сам Лю лучше всех знал, что, как и сказала Ю Ни, Ихён — человек надежный и в опеке не нуждается.

— Ого... А это реально возможно?

— В наше время это большая редкость.

— В голливудских фильмах показывают, что при разлуке со своим омегой просыпается чудовищная сила, герой вырывает решетки и сбегает.

— Ну, это кинематографическое преувеличение.

Лю не смог сдержать улыбки от этих типично «бетанских» фантазий об альфах и омегах.

Тук. Ю Ни положила руку на плечо Лю и с серьезным видом сказала:

— К тому же они становятся очень свирепыми. Директор, в командировке так нельзя. Там все — клиенты.

— Не паясничай.

Хоть он и упрекнул её, благодаря шутке Ю Ни Лю смог немного расслабиться. Она, видимо, этого и добивалась — широко улыбнулась и добавила слова утешения:

— Вы ведь впервые расстаетесь так надолго после свадьбы. Может, дело просто в этом.

— Да, наверное.

Привязанность не является научно объяснимым феноменом. Как и многое, связанное с феромонами, она остается загадкой. Было опубликовано немало работ, утверждающих, что привязанность — это не физический или химический процесс, а всего лишь психологическое явление.

Но если речь идет об «Алмазной пыли» и «Призраке»?

Исключения вполне возможны. Как и прошлая, необъяснимая течка Ихёна.

Прозвучало объявление о начале посадки для пассажиров бизнес-класса, а также для пожилых людей, беременных женщин и пассажиров с ограниченными возможностями.

Лю и его спутники взяли ручную кладь и направились к выходу на посадку.

Перед взлетом, уже сидя в кресле, Лю в последний раз созвонился с Ихёном. Услышав голос Ихёна, пожелавшего хорошего полета и попросившего позвонить по прибытии, он почувствовал себя немного спокойнее.

С облегченным сердцем он перевел телефон в авиарежим.

Совершенно не подозревая о том, какие новости он услышит от Ихёна через 4 часа 40 минут полета.

***

Ихён на мгновение застыл на месте. Он не знал, что делать.

Хлынувшая смазка не только намочила белье, но и потекла по бедрам под брюками.

Едва уловимый запах с рубашки Лю действительно вызвал тоску по его коже и теплу. Возможно, низ живота и промежность немного заныли. Но такое количество смазки при столь слабом возбуждении...

Плесь.

Не успел он закончить свое оправдание, как жидкость хлынула снова. Её было даже больше, чем во время течки.

«Неужели?..»

В этот момент в голове Ихёна мелькнула мысль о беременности.

Ихён постоянно изучал физиологию альф и омег, особенно омег. Благодаря этому он смог довольно быстро прийти в себя даже во время первой течки.

Но нынешнее состояние отличалось от течки. Это не было тем чувством, когда дрожат руки и ноги, когда похоть захлестывает с головой и он желает только Лю.

Учащенное мочеиспускание, заставляющее просыпаться даже ночью, и повышенная нервозность были обычными признаками беременности. К тому же, внезапное обильное выделение смазки без наступления течки и более легкое, чем обычно, возбуждение были ранними симптомами беременности у омег.

«Но... как? Кун и я всегда тщательно следили за приемом противозачаточных».

Хотя разум твердил, что беременность невозможна, сердце начало бешено колотиться. Дыхание участилось.

Это было неоспоримое ожидание. Надежда на то, что это может быть беременность, что к ним мог прийти их с Лю ребенок. Понимая, что это глупые мысли, Ихён не мог избавиться от этого предвкушения.

Казалось, он не сможет успокоиться, пока не проверит это прямо сейчас.

Ихён первым делом пошел в ванную и привел себя в порядок. Смывая с себя всё лишнее, он старался мыслить максимально трезво.

Первым, о ком он подумал, была Морэ. Попросить нуну купить тест на беременность?

Но если это действительно беременность? Вероятность ничтожна, но если, если, если это всё же она?

Тогда он хотел сообщить об этом Лю первому. Он хотел, чтобы Лю первым в мире узнал даже о том, что он сделал тест из-за вероятности беременности.

К тому моменту, как он закончил душ, Ихён принял твердое решение.

На случай, если смазка снова хлынет, он сложил полотенце для рук размером с носовой платок и подложил его в белье. Этот личный ритуал, о котором никто не знал, вызывал довольно сильное чувство стыда. Скорее не неприятное, а именно смущающее. Но другого выхода не было.

Было бы ужасно, если бы это случилось снова, пока он будет на улице.

Шквал всё ещё бушевал.

Глубоко натянув кепку, Ихён сел в одну из машин на парковке и выехал из дома. Его пробивал холодный пот и легкий озноб, но из-за волнения и предвкушения он этого даже не замечал.

Он направился в аптеку, расположенную примерно в 20 минутах езды, где никто не знал Лю Ви Куна и Со Ихёна из «Phantom Bali».

Дополнительная история. Глава 60

<Дополнительная история. Глава 60>

Это был магазин, скорее напоминающий драгстор*, чем обычную корейскую аптеку. Возможно, из-за дождя в магазине было слишком пустынно. Так как Ихён был единственным покупателем, взгляды скучающих молодых сотрудников разом устремились на него. Для покупателя, пришедшего за тестом на беременность, ситуация была довольно неловкой.

П.п: Драгстор / Дрогери. В Корее это магазины типа Olive Young, LOHB's, Lalavla, которые продают не только лекарства (часто только безрецептурные), но и широкий ассортимент косметики, товаров для гигиены, БАДов, закусок и повседневных товаров. Они больше похожи на западные магазины health & beauty.

— Вы что-то ищете? Вам помочь? — к Ихёну подошел сотрудник с добрым лицом.

— Б... бер... хм, я ищу тест на беременность, — ответил Ихён, прочистив горло покашливанием.

При произнесении слова «беременность» он почувствовал сопротивление в голосовых связках. Произнести это слово оказалось непросто.

В глазах сотрудника тут же вспыхнуло любопытство. Кто перед ним: бета-мужчина, ищущий тест для девушки или жены, или омега-мужчина, собирающийся использовать его сам? Этот вопрос читался в его взгляде. Он не сводил глаз с Ихёна, словно надеялся найти ответ, просто пристально разглядывая его.

— Да. Они вон там. Впереди, у стены с зубными щетками.

— Спасибо.

Ихён слегка поклонился в знак благодарности и поспешил отойти.

Полотенце для рук, засунутое в белье, терлось и ерзало в промежности, постоянно отвлекая внимание. Ему казалось, что кто-то может заметить полотенце в его трусах просто по походке, поэтому он то и дело натягивал козырек кепки пониже.

Он легко нашел тесты на полке, указанной сотрудником. Он хватал и бросал в корзину продукты разных производителей, какие попадались под руку. Он много читал о том, что если не идти в больницу на полноценное обследование, то один-два теста могут не дать точного результата.

Когда он поставил на прилавок корзину, в которую сгреб более десяти тестов, ему пришлось выдержать любопытный взгляд кассира.

В их взглядах не чувствовалось злобы, но это было неприятное любопытство. Однако сейчас он мог с легкостью проигнорировать это. Ничто не казалось важным, кроме проверки на беременность.

С пакетом, в котором лежало двенадцать тестов, он вышел из магазина.

Ливень был настолько сильным, что даже за то короткое время, пока он складывал зонт и садился за руль, его кепка и одежда успели намокнуть.

Положив пакет на пассажирское сиденье, Ихён то и дело поглядывал на него каждый раз, когда останавливался на светофоре.

А затем, считая это дерзостью, тихонько приложил правую руку к низу живота. И тут же издал смешок, поражаясь собственной нелепости.

Он слишком хорошо это знал. Это не может быть беременность. Они оба так тщательно принимали противозачаточные, откуда взяться беременности?

Возможно, даже хорошо, что Лю сейчас нет рядом. Можно в одиночку предаться этому волнению, сделать тест, убедиться, что результат отрицательный, и сохранить это в тайне. Если через несколько лет у них действительно будет ребенок, тогда он сможет рассказать об этом Лю.

Глядя на дождевую воду, которая стекала сплошной завесой, стоило дворникам смахнуть её, Ихён нервно покусывал нижнюю губу.

***

Даже припарковав машину в гараже дома, Ихён некоторое время продолжал сидеть на водительском сиденье.

Ему не терпелось проверить всё прямо сейчас, но, добравшись до дома, он понял, что морально ещё не готов.

Не готов подтвердить тот факт, что беременности нет.

Сидя неподвижно под шум дождя, накрывшего весь мир, он тихо прислушивался к играющей музыке.

Aaron Kellim — «Stay In Love».

Эту песню показал ему Лю.

Воспоминания, связанные с этой музыкой, вызвали улыбку на губах Ихёна.

Это было воскресенье, не прошло и месяца после их переезда на Бали. Когда он проснулся чуть позже обычного, Лю рядом не было. Даже не переодевшись из пижамы, Ихён вышел из спальни в поисках Лю.

Сладкий запах теста для панкейков щекотал нос, а через все окна гостиной и кухни лились свежий воздух и солнечный свет позднего воскресного утра.

Из Bluetooth-колонки на кухне лилась эта песня, а Лю, стоя у столешницы, подпевал и пек панкейки.

Ихён долго стоял в дверях кухни, глядя на его спину. Пока песня не закончилась.

Выливая тесто на сковороду, поправляя форму лопаткой, напевая и заменяя незнакомые слова мычанием, потирая правой стопой левую икру, Лю наслаждался воскресным утром.

Именно тогда, завершив месячный период адаптации, Ихён смог принять это место как свой настоящий дом.

Место, где воскресным утром Лю напевает и печет для него панкейки. Где бы это ни было, это и есть его дом. И этот мужчина — его спутник жизни. Воспоминание о том моменте, когда он осознал это всей душой.

Он тихо подошел и крепко обнял его со спины. Прижавшись щекой к тонкой футболке, он ощущал тепло его тела, движение мышц, саму его жизнь.

«Хорошо спалось?»

«Очень».

«Ты спал как младенец. Я долго на тебя смотрел, а ты даже не заметил».

«Мы же договорились, что вы больше не будете смотреть, как я сплю».

«Пяти штук хватит?»

Вспоминая, как он притворился, что не слышит, и перевел тему, Ихён усмехнулся.

То, что он радовался отсутствию Лю — ложь.

В этот момент он хотел, чтобы тот был рядом. Даже если просто для того, чтобы убедиться в отсутствии беременности.

Дождавшись окончания песни, Ихён выключил проигрыватель и вышел из машины. Кажется, теперь у него появилась смелость принять результат.

С пакетом в руках он направился в ванную комнату главной спальни.

Он внимательно прочитал инструкцию на упаковке. Он даже слабо усмехнулся при мысли, что благодаря строению его гениталий тест делать, возможно, удобнее, чем женщинам-омегам или бетам.

Следуя инструкции на упаковке, он намочил тест-полоску мочой и положил тест на заранее подготовленный маленький поднос на бортике ванны.

Установив таймер на 3 минуты на телефоне, он принялся ходить взад-вперед по ванной.

Он пытался читать новости, просматривать ленты друзей в соцсетях — словом, старался переключить внимание хоть на что-то, но все попытки были тщетны.

В это время Лю как раз летел в Гонконг. До прибытия оставалось еще больше двух часов.

Пи-пи-пи, пи-пи-пи.

Услышав сигнал таймера, Ихён резко замер. Он резко обернулся к подносу, стоящему в нескольких шагах. Он щипал губы так, что, казалось, мог их раздавить рукой. Сердце бешено колотилось.

Почему он так нервничает, зная, что результат будет отрицательным?

Он даже не мог идти прямо, приближаясь боком, шаг за шагом, и его глаза постепенно расширялись.

— Э... э... э?

Ещё не взяв тест в руки, Ихён невольно попятился. Но взгляд его был прикован к подносу.

Две четкие красные линии под буквами T и C.

Это была беременность.

По правой щеке, боку и бедру Ихёна пробежали мурашки. Казалось, даже волосы на голове встали дыбом.

Он не знал, сколько минут простоял, зажав рот рукой.

Шуууух. Звук дождя, который некоторое время был неслышен, ворвался в уши Ихёна. Он казался оглушительным грохотом, от которого закладывало уши.

Теперь Ихён начал действовать на удивление спокойно.

По одному тесту трудно быть уверенным в беременности. Он порылся в пакете на полке и нашел тест другой фирмы. Производитель был другой, но способ применения тот же.

Снова тщательно вымыл руки, достал упаковку и повторил процедуру. Он волновался, хватит ли мочи, так как ходил в туалет совсем недавно, но, к счастью, тест удалось сделать.

И в этот раз результат показал две красные линии.

— Не может быть. Это же просто невозможно.

В глубине души он надеялся, но знал, что это абсолютно невозможно. Поэтому, столкнувшись с таким результатом, он был скорее ошарашен, чем обрадован.

Ему хотелось сделать еще как минимум два теста. Как бы смешно это ни звучало, ему нужно было больше мочи.

Чтобы попить воды, Ихён вышел на кухню и открыл шкафчик, чтобы достать новую кружку.

— Ах.

Он лишь слегка задел дверцу шкафчика, но грудь пронзила необычная боль. Слегка наклонившись, Ихён сжал грудь рукой. Он не заметил, чтобы она набухла или увеличилась в объеме. Но, может, ему показалось, она была немного тверже обычного.

Правда? Неужели правда?

Сердце снова забилось быстрее. Ихён налил полную кружку воды и перешел в гостиную. Сев на диван, он глубоко вздохнул и начал медленно пить. Из-за дождя в комнате было сумрачно, но включать свет не хотелось.

Сидя в полутемной гостиной, он тихо смотрел перед собой.

На полке стояли сувениры, связанные с драгоценными воспоминаниями о Лю, семье и друзьях. А на стене позади висел небольшой холст. Это была картина, которую отец Ихёна привез в подарок на их с Лю свадьбу.

Утес на южном холме у Восточного моря.

Отец часто поднимался туда один, садился на скамейку и безучастно смотрел на море.

Это было место, где Ихён впервые нарушил молчание, преодолел отчуждение и признался отцу, что превращается в омегу.

Отец нарисовал этот пейзаж. Чистое небо, сверкающее море и двое мужчин, сидящих рядом на скамейке.

Дополнительная история. Глава 61

<Дополнительная история. Глава 61>

Эта картина была очень похожа на те, что отец рисовал во времена, которые помнил Ихён, когда вся семья была счастлива вместе. Нежные и теплые силуэты и цвета. Картина, создающая ощущение воздушного шара, плавно поднимающегося в небо, — то, что мог передать только отец.

Ихён тихонько положил руку на низ живота и мягко улыбнулся. Казалось, бешеное сердцебиение утихло.

Он подождал еще около часа, чтобы почувствовать позыв, достаточный для проведения теста.

И в третий, и в четвертый раз это были две несомненно четкие красные линии.

Затем Ихён забрался вглубь гардеробной, между вешалками, где они с Лю проводили течку. От чисто выстиранных рубашек на самом деле не могло пахнуть телом Лю, но психологически казалось иначе. Свернувшись калачиком в окружении рубашек Лю, он прождал еще час. Пока самолет Лю не приземлился в Гонконге.

***

В отличие от момента вылета с Бали, небо над Гонконгом было чистым и ясным. Вдали виднелись плотно застроенные высотками полуостров Коулун и остров Гонконг. Пришло осознание того, что он действительно в Гонконге.

Пока самолет совершал посадку и двигался к терминалу, прозвучало объявление, разрешающее включить мобильные телефоны, и Лю тут же отключил авиарежим.

Дзз, дзз, дзз.

Среди стандартных сообщений, приходящих при смене страны пребывания, и сообщений от партнеров, связанных с этой ярмаркой, затесалось сообщение от Ихёна.

『Как долетели? Когда выйдете к выходу и сможете поговорить наедине, позвоните мне ненадолго. Ничего страшного не случилось, так что не пугайтесь :)』

Несмотря на приписку о том, что волноваться не о чем, Лю немного занервничал. Само получение такого сообщения от Ихёна было редкостью.

Самолет подали к телетрапу, и началась высадка пассажиров.

Как только они вышли из телетрапа, Лю достал телефон и обернулся к Ю Ни, следовавшей за ним.

— Иди пока проходи паспортный контроль. Я скоро догоню.

— Почему? Вы что-то забыли в самолете?

— Нет, Ихён попросил позвонить.

— Поняла. Я подожду в зоне выдачи багажа.

— Хорошо.

Зная, что Ихён не стал бы просить позвонить по пустякам, Ю Ни не стала расспрашивать и, ведя за собой других сотрудников, обогнала Лю.

Чтобы не мешать другим пассажирам, Лю отошел к краю коридора, к окну. Внизу суетились наземные службы, обслуживая другие самолеты, приземлившиеся раньше. Опустив тяжелую дорожную сумку на пол, он позвонил на Бали.

[Хорошо долетели?]

К счастью, голос Ихёна на том конце провода звучал как обычно.

— Да, только что вышел из самолета, остановился по пути на паспортный контроль. Что-то случилось?

[А остальные? Ю Ни, Мишель...]

— Я сказал им идти вперед. Я один.

[Кун, мы...]

Тон Ихёна, до этого момента казавшийся обычным, вдруг изменился. В одно мгновение все тело Лю напряглось. Это был инстинкт.

[Наш малыш...]

Лю не расслышал слова «малыш». Он лишь уловил, что голос Ихёна стал нечетким, а дыхание сбилось.

— Ихён, что с тобой? Ты плачешь? Что случилось?

Чтобы лучше слышать каждый вдох Ихёна, Лю заткнул другое ухо и прижался еще ближе к окну.

[Кун...]

— Да.

[Мы теперь папы.]

— ...

Лю молчал около 30 секунд. Это были 30 секунд, которые показались длиннее, чем 30 минут.

Пассажиры, хлынувшие следом, оживленно болтали на индонезийском, кантонском и английском, предвкушая начало путешествия или радуясь возвращению домой, и проходили мимо Лю. В длинном коридоре, где все устремились к одной цели, лишь один крупный мужчина, который был на голову или две выше остальных, стоял неподвижно.

Чтобы по-настоящему понять смысл услышанного, Лю пришлось вести внутреннюю борьбу с чем-то внутри себя. Слова Ихёна были «чудом», в которое было слишком трудно поверить.

— Ихён-а? Со Ихён?

Он с трудом пошевелил губами, зовя Ихёна.

— Кажется, я неправильно расслышал? Можешь объяснить по порядку?

[Почти сразу после того, как вы уехали, мне стало плохо. Поэтому я был в студии, а потом пошел домой...]

Хлынула смазка, и из-за ощущения, отличного от обычного, он заподозрил беременность. Думал, что нет, но чувствовал, что должен проверить. Съездил в аптеку и проверил пятью тестами. Все результаты оказались положительными. — Ихён постарался передать эту историю Лю как можно спокойнее.

— Как, черт возьми, это... как это...

Слушая рассказ, Лю то ходил взад-вперед у окна, то упирался руками в бока, то потирал лицо. Он выглядел как бизнесмен, ведущий очень сложный деловой разговор.

[Кун, это ведь правда? Я сделал целых пять тестов. Они ведь не могут ошибаться? Наш малыш... он правда существует?]

Ихён, который до этого с трудом сохранял спокойствие, искал уверенности у Лю. Только тогда Лю окончательно пришел в себя.

— Ихён-а.

Его тон был спокойным и твердым. Словно он крепко держал Ихёна за плечи и смотрел ему в глаза.

— Я сейчас же возвращаюсь. А ты пока не перенапрягайся, лежи и отдыхай. Хорошо?

Лю взял дорожную сумку и пошел. Он широкими шагами пробирался сквозь толпу людей впереди.

[Сейчас... возвращаетесь?]

— Я полечу ближайшим рейсом, где есть места. Если билетов не будет, полечу на частном самолете. Как только определюсь с расписанием, перезвоню и скажу. Ты пока просто отдыхай. Ладно? Понял, Со Ихён? Ты сможешь это сделать?

[Ку... Кун. Подождите.]

Ихён остановил Лю, который торопливо шагал своими длинными ногами.

— Что?

[Не нужно так делать. Когда вы вернетесь, тогда и сходим вместе в больницу.]

— Я так не могу. Ты ждешь ребенка, и в такой момент я должен быть рядом.

[Я правда в порядке. Я позвонил, потому что хотел быстрее рассказать, а не для того, чтобы вы возвращались. Заканчивайте выставку и возвращайтесь. А потом вместе пойдем в больницу. Давайте сделаем так.]

— Выставка начинается завтра, я могу слетать сейчас, а завтра вернуться обратно.

[Кун, ну зачем же так...]

Торопливые шаги Лю вдруг замедлились.

Ихён ждет ребенка.

Теоретически это звучало невозможно, но пока они с Ихёном шли к этому моменту, они постоянно сталкивались с невозможным. Поэтому Лю смог постепенно принять это как реальность.

Тот невозможный период течки Ихёна, и их ребенка, который был зачат, несмотря на огромное количество принятых противозачаточных.

— Ихён-а.

Стоя в одиночестве среди множества проходящих мимо людей, Лю позвал Ихёна, тихо поддаваясь переполняющим его эмоциям.

[Да.]

— Ты носишь нашего ребенка.

[...]

— Даже если я получу что-то другое, оставив тебя одного в такой момент, я... не хочу жить такой жизнью. Я делал тебе предложение не для того, чтобы так жить.

Лю тихо прошептал это, словно признание в любви. Медленно качая головой.

На том конце провода Ихён, помолчав, изменил свое решение.

[Хорошо. Тогда узнайте насчет рейса и перезвоните. Я буду ждать.]

— Да, так и сделаю. Умница, мой Со Ихён. Какой же ты умница, какой молодец... просто невероятный...

Смех Ихёна коснулся ушей Лю.

— Ха... Не могу повесить трубку.

Лю снова ускорил шаг. Быстрее, чем раньше. Почти бегом.

[Приезжайте скорее. На самом деле... я тоже хочу, чтобы вы были рядом.]

— Ихён-а.

[Да.]

— Со Ихён.

[Я здесь.]

Тихий смех Ихёна снова пощекотал слух Лю.

Ихён ждёт ребёнка, возможно, ждёт ребёнка. Мозг еще не до конца осознал этот факт, но грудь распирало, смех рвался наружу, и хотелось подпрыгнуть до самого неба.

— Со Ихё-о-он!

Лю выкрикнул имя Ихёна так, чтобы слышал весь мир. Впервые в жизни человека, которого с детства учили общественной морали и манерам.

Люди зашептались, оборачиваясь на Лю. Ему было все равно. Ему хотелось хватать каждого из них и кричать сколько угодно.

Что мой Со Ихён, мой спутник, ждет нашего ребенка.

— Как... ты носишь нашего ребенка? Как ты смог сделать такое великое дело? А?

Когда удивление и шок утихли, Лю накрыло сильное осознание и возбуждение. Казалось, что серый и унылый интерьер аэропорта заиграл яркими красками. Тело переполняла сила, словно он мог доплыть до Бали вплавь.

— Ты просто чудо, Со Ихён, правда.

Направляясь к «фаст-треку» для быстрого прохождения паспортного контроля, Лю пришлось сделать глубокий выдох. Казалось, только так он мог выпустить хоть немного того, что переполняло его грудь.

Дополнительная история. Глава 62

<Дополнительная история. Глава 62>

[Вот видите.]

В голосе Ихёна вдруг послышалась игривость.

— А?

[Вы ведь рады новости о ребенке?]

— Что за вопрос. Конечно, рад. Настолько, что слово «радость» кажется слишком простым для описания.

[Это доказательство того, что Лю на самом деле хотел ребенка.]

Только тогда Лю понял, о чем говорит Ихён.

[Если бы вы действительно не хотели ребенка, то не отреагировали бы так сейчас, верно?]

В тот день, когда у них случились течка и гон, Лю пошутил над Ихёном, сказав, что тот неправильно принял противозачаточные. Сейчас Ихён возвращал Лю его же слова.

Столкнувшись с умной контратакой своего спутника, Лю ничего не оставалось, как охотно и с радостью признать свои истинные чувства.

— Верно. На самом деле я хотел этого.

[...]

— Нашего малыша.

[Да, нашего малыша.]

Ихён на том конце провода повторил слова Лю. Эти слова казались новой формой любви, которой раньше не существовало в мире. На этот раз глаза Лю наполнились слезами.

***

Ихён положил на свою тарелку пустую шпажку из-под куриного сате. Это был последний из пяти сате, которые Лю заранее положил на его тарелку.

— Говорили, что токсикоз прошел, и, похоже, это правда. Я так рада, что Ихён теперь хорошо ест.

Им Морэ, сидевшая напротив и внимательно наблюдавшая за Ихёном, сказала это теплым тоном. Казалось, она вот-вот захлопает в ладоши, радуясь тому, как хорошо Ихён поел.

Со Ихан тоже поддержал слова Им Морэ.

— И правда. Когда было совсем плохо, ты вообще ничего не мог есть.

— Ну, не то чтобы я совсем ничего не мог есть.

— Хочешь сказать это не так?

— Яичную кашу я все-таки ел.

— А, ту самую, что готовил муж?

На слабое возражение Ихёна Со Ихан ответил поддразниванием, вскинув бровь.

В начале беременности Ихён страдал от довольно сильного токсикоза. Ихён, который раньше ел всё подряд — будь то корейская кухня, традиционная балийская, французская или итальянская, — стал крайне избирателен в еде.

Он с трудом мог есть только яичную рисовую кашу, которую Лю готовил ему каждый раз, когда Ихёну нездоровилось.

Поэтому Лю пытался экспериментировать с кашей, чтобы сделать её хоть немного питательнее. Он пробовал добавлять мелко нарезанные трюфели высшего сорта или морское ушко, которые прислали родители из Гонконга для Ихёна, или клал туда сыр.

Каждый раз, едва проглотив ложку, Ихён бежал в туалет. Малыш принимал только классическую, базовую яичную кашу.

«У нашего Диди очень привередливый вкус? Я ведь положил совсем чуть-чуть, как ты заметил? А?»

Лю говорил это, поглаживая еще плоский живот Ихёна, чтобы скрыть свое расстройство.

Этот тяжелый токсикоз исчез, словно по волшебству, как только пошел четвертый месяц беременности. Благодаря этому они впервые за долгое время собрались на ужин с друзьями.

Ю Ни и Мишель, Лео и его родители, а также Им Морэ и Со Ихан, оставившие Парана с няней, приехали ради этого в Убуд.

— Я уж думала, что токсикоз у Ихёна никогда не пройдет. Так жалко было на него смотреть.

Ю Ни, которая каждый день ходила в галерею и наблюдала за Ихёном вблизи, посмотрела на него с сочувствием. В её взгляде читалась огромная любовь.

— Он стал настолько чувствителен к запахам, что не мог даже выйти за порог.

Сказал Лю, сидевший вплотную к Ихёну и осторожно поглаживавший волосы своего спутника. Его стул, стоявший на самом краю стола, был развернут градусов на тридцать в сторону Ихёна.

— И вот, он, который не переносил даже запаха еды, однажды утром проснулся и, едва открыв глаза, заявил, что хочет пулькоги.

— Ты, наверное, был счастлив, хён.

Лю кивнул Со Ихану.

— Я чуть не разрыдался.

Пэк Ю Ни, закончившая есть последней и вытирая руки салфеткой, пожала плечами.

— У директора, должно быть, есть какая-то загадочная особенность организма: он наедается, просто глядя, как ест Ихён.

Все рассмеялись её словам, но в то же время согласились с ними.

— Как хорошо, что токсикоз прошел, и мы наконец видимся с Ихёном.

— И правда, наш дом всего в пяти минутах ходьбы, а мы видим Ихёна впервые в новом году.

Родители Лео, с которыми они сблизились, так как те держали ресторан неподалеку, тоже радовались, что Ихён избавился от токсикоза.

Им Морэ широко улыбнулась Ихёну и заговорила, словно что-то вспомнив.

— Кстати, я заметила, у тебя уже совсем чуть-чуть появился животик?

— Вы даже не представляете, насколько он милый.

Счастливая улыбка озарила лицо Лю, когда он осторожно положил руку на живот Ихёна.

— Да, конечно.

— Посмотрите на это лицо, словно всё счастье мира принадлежит ему.

Друзья осыпали Лю шутками, полными любви.

Со Ихан прищурился, глядя в пустоту, словно роясь в памяти. Затем он наклонил голову.

— Кто же это был... тот, кто отрезал, что Ихёну всего двадцать шесть, они не женаты и полгода, и что для ребенка еще слишком рано?

Лю кивнул, признавая свою вину, и поднял левую руку.

— Да, это я. Я это говорил.

— А потом, как только узнал о беременности, улыбка до ушей...

— А как насчет того, что он месяц скрывал беременность Ихёна, хотя уже знал?

— И даже тогда он не рассказал нам сам, его просто поймали.

Лю, который прилетел из Гонконга на Бали сразу после новости о беременности, даже вернувшись в Гонконг на следующий день, ничего не сказал ни Ю Ни, ни другим сотрудникам. Они думали, что Ихёну просто нездоровится.

Никому — ни родителям в Гонконге, ни семье Ихёна в Тонхэ, ни друзьям — Лю ничего не сказал, целый месяц храня это счастье только для себя.

Ему казалось, что такое огромное счастье может вызвать зависть.

Это было счастье, о котором он не смел говорить вслух, боясь расплескать его.

Это было счастье не для того, чтобы носить его с собой и хвастаться, а такое, которое нужно спрятать глубоко в ящик и тайком доставать глубокой ночью, чтобы с наслаждением любоваться им. Точно так же, как Ихён поступал с бриллиантовым ожерельем, которое Лю подарил ему, делая предложение.

Но поскольку счастье было таким огромным, оно в конце концов не могло не раскрыться.

Все из-за того, что Лю слишком остро отреагировал, увидев, как Ихён помогает переносить работы в галерее перед персональной выставкой.

— Я впервые видела директора таким страшным. Он кричал: «Ихён не сотрудник галереи, а художник, почему вы заставляете его делать это?»

Допив остатки вина, Ю Ни поставила бокал и добавила:

— Хорошо, что я узнала, что это из-за беременности Ихёна. Если бы не это, я бы точно уволилась тогда.

Друзья, словно видя эту ситуацию наяву, один за другим высказались о чрезмерной опеке Лю.

Лю великодушно позволил сделать себя козлом отпущения, словно говоря: смейтесь надо мной сколько хотите. Если речь шла об Ихёне и ребенке, никакие насмешки не могли оставить и царапины на его счастье. К тому же насмешки собравшихся здесь людей основывались на крепкой привязанности. Обижаться было не на что.

Ужин, казалось, подошел к концу.

Все уже давно перестали есть, и вино было почти допито.

Хозяева дома, Ихён и Лю, переглянулись. Пришло время подавать десерт.

Ихён встал первым, и Лю тут же последовал за ним. Со Ихан, словно только этого и ждал, указал на Лю.

— Смотрите, смотрите! Ихён встал, и он опять семенит следом, как хвостик!

Лю обернулся и в шутку пригрозил ему.

— Я иду подавать десерт. Морковный торт, который любит твоя жена.

— Разве морковный торт любит только Морэ? Здесь все знают, что Ихёна можно разбудить посреди ночи ради морковного торта из «Омии».

Это было правдой. Лю притворился невинным, пожал плечами и поспешил на кухню вслед за Ихёном.

— Нет другого человека, которому слово «семенит» подходило бы меньше, чем ему.

После этой фразы за их спинами раздался веселый смех. В доме давно не было такого оживления.

Столовая с большим обеденным столом находилась на некотором расстоянии от кухни. И все же шутки и смех гостей отчетливо доносились до них. Благодаря этому Лю и Ихён постоянно ухмылялись, готовя десерт.

Ихён поставил большой целый торт на подставку, а Лю достал из шкафа десертные тарелки по числу гостей. Подойдя с тарелками к столешнице, Лю погладил Ихёна по плечу и ласково спросил:

— Хочешь спать? Не устал?

— Немного клонит в сон, но я в порядке. Все собрались впервые за долгое время, так что мне весело. Хочу еще немного побыть со всеми.

— Ну и хорошо.

Слегка притянув Ихёна за плечи, Лю поцеловал своего спутника в висок. И с немного взволнованным выражением лица спросил:

— Тогда может, достанем и «это»?

Дополнительная история. Глава 63. Конец

<Дополнительная история. Глава 63>

Ихён с улыбкой кивнул, и Лю вынес из кладовой, примыкающей к кухне, сверток. Это была корзина, наполненная небольшими картонными коробочками.

— Ну так когда вы уже объявите? Я сейчас умру от любопытства! — громко и игриво крикнул кто-то из столовой, обращаясь к хозяевам.

Перекладывая коробочки на большой поднос, Лю и Ихён переглянулись и ухмыльнулись.

Когда они появились перед гостями — Лю с тортом и тарелками, а Ихён с подносом, полным коробочек, — внимание всех присутствующих тут же переключилось на них.

— О-о, что это?

— Подарки?

Реакция была неплохой.

Перед каждым гостем поставили коробочку кремового цвета, перевязанную такой же лентой. Этот оттенок — кремово-белый — они когда-то выбрали для своих свадебных костюмов.

Кто-то потряс коробочку, кто-то поднял её к свету, пытаясь заглянуть внутрь. Лео, единственный маленький гость, первым развязал ленту и открыл крышку.

— Шарик! Папа, там шарик!

Как только Лео радостно закричал, Лю тут же предупредил отца мальчика:

— Его нужно будет проткнуть булавкой, так что присмотри за Лео.

Вслед за Лео и остальные гости открыли свои коробочки.

Внутри лежали маленький воздушный шарик и прикрепленная к стенке булавка, чтобы его лопнуть. Им Морэ и Со Ихан первыми догадались, для чего это нужно. Ведь они сами когда-то устраивали гендер-пати для суррогатной матери Парана.

— Вы же говорили, что не будете устраивать гендер-пати, когда успели подготовиться?

— Мы же предлагали вам организовать вечеринку.

— Нет, мы не хотели ничего масштабного, — слабо улыбнулся Ихён, стоя рядом с Лю у стола. Ему всё ещё было неловко оказываться в центре внимания, будучи главным героем праздника.

— Так вы позвали нас на ужин, а сами днём мастерили всё это вдвоем?

— Ну вы даете, какая милота.

Другие гости тоже держали коробочки в руках и радовались, как дети.

— Что это? И что нужно делать?

Мишель любезно объяснила Ю Ни, которая понятия не имела, как обычно проходят такие вечеринки:

— Тут на коробке написано. Фиолетовый — девочка, желтый — мальчик.

Отец Лео, усадив сына к себе на колени, тоже объяснял правила малышу, который с интересом разглядывал шарик.

— Лео, речь о малыше Куна и Ихёна. Если это сестренка, из шарика посыплются фиолетовые бумажки, а если братик — желтые.

Лю, упершись обеими руками в край стола и наклонившись, чтобы встретиться взглядом с Лео, спросил:

— А ты, Лео, кого хочешь? Чтобы выпал фиолетовый или желтый?

— Фиолетовый!

Не раздумывая ни секунды, ребенок высоко поднял руку и звонко крикнул.

— Фиолетовый? Почему?

— Я мальчик, и Паран мальчик, так что было бы здорово, если бы с нами играла еще и сестренка.

Услышав ответ Лео, Лю и Ихён тайно обменялись взглядами и улыбками, понятными только им двоим.

— Лео, лопаем все вместе на счет «три», хорошо?

Раз, два, три.

Бах, бах-бах, бах.

У кого-то не получилось проткнуть шарик с первого раза, и воздух вышел с тихим свистом. Но большинство лопнули шары почти одновременно, с разницей в доли секунды.

На мгновение в столовой повисла тишина.

Когда шары лопнули, на стол и пол посыпались фиолетовые конфетти.

— Ихён-а, это девочка?

Первым тишину нарушил взволнованный голос Им Морэ. Ихён с улыбкой кивнул.

— Да, нуна. Говорят, наш Диди — девочка.

— С ума сойти. Какая же она будет красавица!

Им Морэ встала и подошла к Ихёну. Вслед за ней поднялись и остальные гости. Они обнимали хозяев, целовали в щеки, поздравляя и благословляя их.

— Лю Ви Кун, обожающий свою дочь — это уже предсказуемо, да? — пошутил Со Ихан, легонько ударив Лю по руке, и остальные гости тоже начали подшучивать.

— Небось, будет только на руках носить, не давая даже ступить на землю?

— Как же ты её замуж выдашь, тебе же жалко будет?

Лю пожал плечами и сморщил нос.

— Уже о замужестве говорите? А куда делись все промежуточные этапы?

Ю Ни и Мишель собрали упавшие на стол конфетти и осыпали ими головы Лю и Ихёна. Снимая бумажный кружочек с лица Ихёна, Лю шутливо обратился к гостям:

— Ну всё, теперь вы знаете пол нашего Диди, так что расходитесь по домам. Ихён устал.

— Я только один кусок торта съел. Уже выгоняешь?

Со Ихан поднял вилку, сделав обиженное лицо. Пэк Ю Ни, накладывая торт на тарелку, подхватила его слова:

— Говорят, что обиды на мужа во время беременности остаются на всю жизнь. Но когда я спросила Ихёна, он сказал, что у него нет ни малейшей обиды.

— Неудивительно, что нет. С такой-то заботой.

— Но разве нам не обидно? После того как Ихён забеременел, он стал к нам слишком бессердечен!

Лунный свет лился через огромное окно рядом со столом. Рассыпанные вокруг стола фиолетовые конфетти, поймав этот свет, мерцали, словно живые.

***

Когда они проводили гостей до ворот и вернулись, было уже больше одиннадцати вечера. Давно Ихён не бодрствовал до такого позднего часа.

Как только входная дверь закрылась и они остались вдвоем, Лю слегка приобнял Ихёна за талию и погладил по волосам. Ихён выглядел немного уставшим.

— Устал?

— Немного.

— Иди первым, прими душ.

— А Кун?

— Я только перенесу тарелки на кухню и приду. Со Ихёну лучше поскорее лечь.

Хотя уборкой и мытьем посуды на следующий день занималась домработница, у Лю была привычка хотя бы убирать посуду со стола самому.

— Я помогу.

— Мы же договорились не чувствовать вины из-за таких вещей.

Ихён, поглаживая руку Лю, немного помолчал и кивнул.

— Хорошо, тогда полагаюсь на вас.

Глядя вслед Ихёну, идущему по коридору в спальню, Лю выдохнул: «Хм», — и направился в столовую.

Стол, за которым ели и пили семь человек, включая Лео, был довольно загроможден. Перенос посуды и быстрая уборка конфетти со стола и пола заняли больше времени, чем он думал.

Он выключил свет в столовой и на кухне, еще раз проверил входную дверь. Тщательно задернув шторы в гостиной, он погасил там свет перед тем, как свернуть в коридор.

В темноте слабый свет, просачивающийся из конца коридора, казался очень ярким.

Из приоткрытой на ладонь двери спальни лился теплый свет ночника. Лю улыбнулся этому свету, словно сигналу о том, что Ихён ждет его.

Как Лю и ожидал, Ихён спал. Он сидел, прислонившись к спинке кровати и подложив под спину подушки.

Он пытался не уснуть и дождаться Лю.

Лю первым делом убавил яркость света. Затем сел в кресло у кровати и некоторое время смотрел на спящего Ихёна.

В комнате было так тихо, что недавний шум казался далеким прошлым. Слышалось лишь спокойное, размеренное дыхание Ихёна.

Бессознательно Ихён положил левую руку на живот. Словно защищая уже начавший слегка округляться животик. Лю осторожно накрыл его руку своей левой рукой.

Под их сплетенными руками мирно дышал их здоровый малыш.

Лю иногда не мог поверить, что один человек способен подарить другому столько счастья. Делаю ли я Со Ихёна таким же счастливым? Настолько же, насколько он делает счастливым меня?

Наверное, нет. Скорее всего, нет. Вряд ли возможно такое же огромное счастье.

Но одно было несомненно: он готов поставить на кон всё и любить Ихёна всем телом, всей душой и всей своей жизнью. Как он однажды и обещал ему: всеми силами оберегать выбор и надежды Ихёна. И теперь не только Ихёна, но Ихёна и ребенка. Это чудесное создание, которое Ихён, жертвуя собой и терпя лишения, растит внутри своего тела.

Со Ихан был прав, когда сказал, что появление ребенка не означает конец медового месяца.

Ведь жизнь с Ихёном — это медовый месяц каждый день.

Одинаковые кольца на их соединенных руках мягко сияли, подобно лунному свету.

Как когда-то едко заметил сам Лю, даже бриллианты не вечны.

Но он знал, что этот свет — свет, исходящий от его «Алмазной пыли», — никогда не угаснет.

Навечно. Или очень долго, почти вечно, этот свет будет озарять их двоих как единое целое.

<Алмазная пыль. Дополнительная история>

Бриллиант — это навсегда (A Diamond is Forever)

Конец

Страница книги Алмазная пыль в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

1 - 36

1 - 37

1 - 38

1 - 39

1 - 40

1 - 41

1 - 42

1 - 43

1 - 44

1 - 45

1 - 46

1 - 47

1 - 48

1 - 49

1 - 50

1 - 51

1 - 52

1 - 53

1 - 54

1 - 55

1 - 56

1 - 57

1 - 58

1 - 59

1 - 60

1 - 61

1 - 62

1 - 63

1 - 64

1 - 65

1 - 66

1 - 67

1 - 68

1 - 69

1 - 70

1 - 71

1 - 72

1 - 73

1 - 74

1 - 75

1 - 76

1 - 77

1 - 78

1 - 79

1 - 80

1 - 81

1 - 82

1 - 83

1 - 84

1 - 85

1 - 86

1 - 87

1 - 88

1 - 89

1 - 90

1 - 91

1 - 92

1 - 93

1 - 94

1 - 95

1 - 96

1 - 97

1 - 98

1 - 99

1 - 100

1 - 101

1 - 102

1 - 103

1 - 104

1 - 105

1 - 106

1 - 107

1 - 108

1 - 109

1 - 110

1 - 111

1 - 112

1 - 113

1 - 114

1 - 115

1 - 116

1 - 117

1 - 118

1 - 119

1 - 120

1 - 121

1 - 122

1 - 123

1 - 124

1 - 125

1 - 126

1 - 127

1 - 128

1 - 129

1 - 130

1 - 131

1 - 132

1 - 133

1 - 134

1 - 135

1 - 136

1 - 137

1 - 138

1 - 139

1 - 140

1 - 141

1 - 142

1 - 143

1 - 144

1 - 145

1 - 146

1 - 147

1 - 148

1 - 149

1 - 150

1 - 151

1 - 152

1 - 153

1 - 154

1 - 155

1 - 156

1 - 157

1 - 158

1 - 159

1 - 160

1 - 161

1 - 162

1 - 163

1 - 164

1 - 165

1 - 166

1 - 167

1 - 168

1 - 169

1 - 170

1 - 171

1 - 172

1 - 173

1 - 174

1 - 175

1 - 176

1 - 177

1 - 178

1 - 179

1 - 180

1 - 181

1 - 182

1 - 183

1 - 184

1 - 185

1 - 186

1 - 187

1 - 188

1 - 189

1 - 190

1 - 191

1 - 192

1 - 193

1 - 194

1 - 195

1 - 196

1 - 197

1 - 198

1 - 199

1 - 200

1 - 201

1 - 202

1 - 203

1 - 204

1 - 205

1 - 206

1 - 207

1 - 208

1 - 209

1 - 210

1 - 211

1 - 212

1 - 213

1 - 214

1 - 215

1 - 216

1 - 217

1 - 218

1 - 219

1 - 220

1 - 221

1 - 222

1 - 223

1 - 224

1 - 225

1 - 226

1 - 227

1 - 228

229 Конец основной истории.

Экстра-глава 01

Экстра-глава 02

Экстра-глава 03

Экстра-глава 04

Экстра-глава 05

Экстра-глава 06

Экстра-глава 07

Экстра-глава 08

Экстра-глава 09

Экстра-глава 10

Экстра-глава 11

Экстра-глава 12

Экстра-глава 13

Экстра-глава 14

Экстра-глава 15

Экстра-глава 16

Экстра-глава 17

Экстра-глава 18

Экстра-глава 19

Экстра-глава 20

Экстра-глава 21

Экстра-глава 22

Экстра-глава 23

Экстра-глава 24

Экстра-глава 25

Экстра-глава 26

Экстра-глава 27

Экстра-глава 28. Конец первой части экстра-глав.

Дополнительная история. Глава 1

Дополнительная история. Глава 2

Дополнительная история. Глава 3

Дополнительная история. Глава 4

Дополнительная история. Глава 5

Дополнительная история. Глава 6

Дополнительная история. Глава 7

Дополнительная история. Глава 8

Дополнительная история. Глава 9

Дополнительная история. Глава 10

Дополнительная история. Глава 11

Дополнительная история. Глава 12

Дополнительная история. Глава 13

Дополнительная история. Глава 14

Дополнительная история. Глава 15

Дополнительная история. Глава 16

Дополнительная история. Глава 17

Дополнительная история. Глава 18

Дополнительная история. Глава 19

Дополнительная история. Глава 20

Дополнительная история. Глава 21

Дополнительная история. Глава 22

Дополнительная история. Глава 23

Дополнительная история. Глава 24

Дополнительная история. Глава 25

Дополнительная история. Глава 26

Дополнительная история. Глава 27

Дополнительная история. Глава 28

Дополнительная история. Глава 29

Дополнительная история. Глава 30

Дополнительная история. Глава 31

Дополнительная история. Глава 32

Дополнительная история. Глава 33

Дополнительная история. Глава 34

Дополнительная история. Глава 35

Дополнительная история. Глава 36

Дополнительная история. Глава 37

Дополнительная история. Глава 38

Дополнительная история. Глава 39

Дополнительная история. Глава 40

Дополнительная история. Глава 41

Дополнительная история. Глава 42

Дополнительная история. Глава 43

Дополнительная история. Глава 44

Дополнительная история. Глава 45

Дополнительная история. Глава 46

Дополнительная история. Глава 47

Дополнительная история. Глава 48

Дополнительная история. Глава 49

Дополнительная история. Глава 50

Дополнительная история. Глава 51

Дополнительная история. Глава 52

Дополнительная история. Глава 53

Дополнительная история. Глава 54

Дополнительная история. Глава 55

Дополнительная история. Глава 56

Дополнительная история. Глава 57

Дополнительная история. Глава 58

Дополнительная история. Глава 59

Дополнительная история. Глава 60

Дополнительная история. Глава 61

Дополнительная история. Глава 62

Дополнительная история. Глава 63. Конец

О книге