Сцена сражения

1. Сцена сражения

Май. Натурные съёмки у горы Цуйпин.

Солнце, уже почти скрывшееся за горизонтом, никак не желало опуститься окончательно и, словно в насмешку над неторопливым ходом съёмок, нещадно палило, вызывая раздражение у всей съёмочной группы. Режиссёр сделал большой глоток чая «Пан Да Хай» [1], поднёс ко рту мегафон и скомандовал:

— Внимание всем группам! Актёры и дублёры, на позиции! Соберитесь, друзья, постараемся уложиться в один дубль! Помощник режиссёра, приготовься!

Кепка второго режиссёра, надвинутая на самые брови, насквозь промокла от пота. Услышав команду, он с трудом прочистил пересохшее горло и крикнул:

— Мотор!

— Камера!

— Поехали!

— «Прилив в лазурном море» [2], тринадцатая серия, пятая сцена, первый дубль! Начали!

Раздался отрывистый щелчок хлопушки, и помощник режиссёра тут же ретировался. С крыш один за другим спикировали больше десятка убийц в чёрных исторических костюмах. Сжимая в руках мечи и злобно сверкая глазами, они окружили главного героя, застигнутого врасплох во время побега.

Позади послышался шелест одежды. Убийцы, преграждавшие путь у входа, расступились, освобождая дорогу. Объектив камеры сфокусировался на неспешно приближавшемся мужчине в чёрных одеяниях. Печально известный страж демонического культа [3], стройный и величавый, предстал перед ним, постукивая сложенным веером со стальными спицами по ладони, и едва уловимо ухмыльнулся:

— Ну что, ещё побегаем?

Главный герой, изрядно потрёпанный погоней, резко обнажил меч и злобно крикнул:

— Подлый злодей, ты слишком далеко зашёл! Сейчас я отправлю тебя к праотцам!

Режиссёр, наблюдавший за происходящим из-за монитора, нахмурился, но команды «Стоп!» не дал, позволив актёрам продолжить сцену. Противники схлестнулись в ожесточённой схватке.

Сериал «Прилив в лазурном море» претендовал на звание самой ожидаемой костюмированной драмы в жанре уся [4]. На роль главного героя был приглашён популярный айдол Чжун Гуаньхуа, а две популярные молодые актрисы сыграли первую и вторую женские роли. В день начала съёмок на площадке толпились журналисты, а фанаты так и вовсе не переводились. Однако за эти десять с лишним дней съёмок у всей группы — от режиссёра до подсобных рабочих — при одном упоминании об этом «невероятно одарённом» айдоле темнело в глазах.

Режиссёр изначально остановил свой выбор на Чжун Гуаньхуа, руководствуясь принципом «талант не главное, была бы популярность». В наши дни и ежу понятно, что от «мальчиков-цветочков» высоких актёрских навыков ожидать не приходится, а рейтинги обеспечиваются лишь за счёт их миловидности. Но чтобы настолько! В обычных сценах этот актёр отличался невозмутимым, как у статуи, лицом; стоило дойти до сцен сильных эмоций — радости или горя, — как безо всякого перехода лицо у него сразу перекашивалось в зверской гримасе; он мог запомнить от силы три с половиной реплики, да к тому же питал особую слабость к дублёрам.

На утренних съёмках были запланированы только сцены без драк, а под вечер предстояло снять одну боёвку, где актёру нужно было сниматься самому, без дублёра. Едва заслышав фразу «сниматься самому», Чжун Гуаньхуа состроил кислую мину. Режиссёр не мог сорваться на свою «курочку, несущую золотые яйца», поэтому всё, что ему оставалось, — это по мере сил успокаивать остальных актёров. Только что в предыдущей сцене лицо Чжун Гуаньхуа слегка перекосилось, но режиссёр предпочёл сделать вид, что ничего не заметил.

Чжун Гуаньхуа весь день только и слышал «Стоп!» и «Повтор!», а когда он попросил разрешения использовать дублёра, режиссёр ему отказал, чем окончательно вывел его из себя. Из-за жары и собственного раздражения он стал рассеянным и перестал придерживаться схемы действий, предложенной постановщиком трюков. Он размахивал длинным мечом, рубя направо и налево, но стоило ему сменить позицию, как всё его тело оказалось уязвимым, и он подставился под удар противника. Исполнитель роли стража демонического культа уже успел поднести остриё меча к его шее. Чуть-чуть — и сериалу пришёл бы внезапный конец. Заметив неладное, его партнёр, игравший стража, резко отвёл запястье, всем телом рванулся в сторону, перевернулся в воздухе, и лезвие, едва задев кожу на шее, со всей силы полоснуло Чжун Гуаньхуа по плечу.

Хорошо ещё, что меч был незаточенный, да и одежда смягчила удар, иначе тот запросто лишился бы половины плеча.

Вся съёмочная группа была шокирована этой вынужденной сменой приёма, достойной уся-блокбастера, даже режиссёр опешил. Чжун Гуаньхуа почувствовал боль в плече; от стыда и ярости он готов был взорваться. Увидев, как партнёр, приземлившись, пошатнулся, он, недолго думая, со всей силы ударил его мечом сверху вниз по голове и лицу.

— Стоп! Немедленно прекратить! — раздался из-за монитора громовой крик, но было уже поздно.

Актёр, застигнутый врасплох, принял удар на себя. Половина его лица мгновенно распухла, на щеке проступил красный след в два пальца шириной, у основания уха был небольшой порез, а из разбитого носа хлынула кровь, смешавшись с потом и моментально залив воротник костюма.

— Куда он тебя ударил? — Опомнившись, члены съёмочной группы бросились к актёру. — Глаза не задел? Убери руку, не дави на рану, дай посмотреть... О боже, да тут кровь! Скорее принесите салфеток! Да как такое вообще могло произойти!

От того удара у Се Гуана потемнело в глазах. Его, поддерживаемого со всех сторон, отвели к краю площадки и усадили, а он лишь ошеломлённо запрокинул голову, позволяя вытирать кровь с лица. И только когда задели больное место, он зашипел и пришёл в себя.

— Спасибо, спасибо, всё в порядке, я сам, — поспешил он заверить окружающих.

— Не двигайся, запрокинь голову, — работник площадки приложил к его лицу пакет со льдом и сунул в руку несколько салфеток. — Зажми нос, чтобы остановить кровь.

Сидя с неловко вывернутой шеей, Се Гуан сквозь щель между столпившимися перед ним людьми увидел Чжун Гуаньхуа, который, всё ещё сжимая в руке меч, одиноко стоял посреди площадки с выражением лица, в котором смешались неловкость и досада. К нему подбежал ассистент с водой, но он, рассвирепев, отшвырнул бутылку:

— Убирайся к чёрту!

В тот момент всем было не до него. Даже Чжоу Сяоци, исполнительница главной женской роли, подошла к Се Гуану и протянула ему пачку салфеток:

— Сильно опухло. Тебе нужно в больницу.

— Благодарю вас, госпожа Чжоу... — Се Гуан поспешил подняться, но та, придавив его за плечо, усадила обратно.

— Не стоит церемониться, зови меня старшей сестрой.

В этот момент режиссёр, расталкивая окружающих, пробился к нему:

— Ого, как же тебя так отделали... Ладно, на сегодня всё, а ты поспеши к врачу. На такой жаре рана может воспалиться. Сяо Ци!

Координатор съёмок высунула голову:

— Я здесь!

— Посмотри, сколько у него ещё сцен, отложи на пару дней. Сначала снимем других, пусть заживёт лицо, — затем режиссёр повернулся к Се Гуану, и в его глазах мелькнула улыбка. — Ты так красиво увернулся. Занимался боевыми искусствами?

Се Гуан провёл на съёмочной площадке больше десяти дней. Поскольку он играл стража демонического культа — проходного персонажа, практически пушечное мясо, — сцен у него было немного, и с режиссёром он почти не общался. Тот, скорее всего, даже имени его не запомнил, поэтому внезапное внимание немного смутило Се Гуана:

— Специально не обучался. Просто в тех съёмочных группах, где я раньше работал, меня кое-чему научили.

«Смотри-ка, — подумал режиссёр, — с виду парень тихий и неприметный, а оказывается, уже играл важные роли, раз его так обстоятельно учили». И поинтересовался:

— А кого ты играл?

— Да так, мелкие роли, — смущённо ответил Се Гуан.

— ... — Чжоу Сяоци фыркнула, а режиссёр рассмеялся: — Есть только маленькие актёры, маленьких ролей не бывает. Ты хорошо справляешься. Ладно, ступай, а то больница скоро закроется. Расходы на лечение оплатит съёмочная группа... У тебя есть ассистент? Если нет, я распоряжусь, чтобы тебя отвезли вниз с горы.

Се Гуан поспешил отказаться, но Чжоу Сяоци сказала:

— Пусть тебя отвезёт моя помощница. На такой жаре легко получить тепловой удар, это не шутки.

По своему положению Чжоу Сяоци ничуть не уступала Чжун Гуаньхуа, и раз уж она предложила, Се Гуан не мог отказаться. Поблагодарив режиссёра и остальных, он покинул съёмочную площадку вместе с ассистенткой Чжоу Сяоци.

Режиссёр какое-то время смотрел ему вслед, прищурившись, а затем, погружённый в раздумья, подозвал к себе координатора съёмок:

— Из какой он компании? Сколько у него ещё сцен?

Та молча бросила взгляд на отдыхавшего поодаль Чжун Гуаньхуа, открыла на телефоне список контактов и сказала:

— Се Гуан? Вы про него? Он артист компании «Синьхуэй» [5]. Говорят, что контракт с компанией он заключил давно, потенциал неплохой, но, к сожалению, так и не стал популярным. Перед тем как он присоединился к съёмочной группе, я посмотрела: похоже, роль стража демонического культа — самая значительная из тех, что ему предлагали в этом году.

Чжун Гуаньхуа успел насолить многим членам съёмочной группы, и координатор съёмок уже давно его невзлюбила. «Враг моего врага — мой друг», — потому Се Гуана она сразу же причислила к своим. Раз уж режиссёр спросил, она решила воспользоваться случаем и слегка продвинуть его.

— В лучшие свои годы «Синьхуэй» стоило выпустить сериал — и он тотчас становился хитом, стоило продвинуть артиста — и тот становился звездой. Даже у только что подписанных новичков ресурсов было больше, чем у их ровесников из других компаний. Жаль, что потом они переключились с продюсирования сериалов на менеджмент и управление карьерой артистов, и, похоже, теперь у них не всё гладко, — сказал режиссёр, поднимаясь и отряхивая брюки. — А этот парень... Се Гуан, да? В общем, он неплохо играет. Жаль, что такие перспективные ребята пропадают у них.

Координатор улыбнулась:

— Если это золото, дай ему шанс — оно засияет. Такой талант не затеряется... Придётся сегодняшнюю сцену отложить, а на вечер у Чжоу Сяоци ещё две сцены.

Режиссёр кивнул, надел кепку и направился на площадку, но, сделав несколько шагов, обернулся:

— Чтобы я не услышал ни слова лишнего о сегодняшнем происшествии — нигде! Неприятная история.

Он говорил громко, и его слышала не только координатор, но и остальные члены съёмочной группы, включая Чжун Гуаньхуа, Чжоу Сяоци и прочих актёров. В воздухе на несколько секунд повисла неловкая тишина, и лишь когда координатор объявила, что на сегодня послеобеденные съёмки окончены, все, как ни в чём не бывало, принялись собирать вещи и готовиться к переезду на другую площадку.

В тот день Чжун Гуаньхуа вернулся в отель с лицом чёрнее тучи.

Группа остановилась в отеле в центре города. Се Гуану было неудобно доставлять лишние хлопоты ассистентке Чжоу Сяоци: после того как та отвезёт его, ей нужно было возвращаться к основной группе, поэтому он попросил высадить его у автобусной остановки у подножия горы и собрался ехать дальше на автобусе. Он не был знаменитостью, поэтому не боялся, что его узнают.

Едва Се Гуан зашёл в автобус, все пассажиры уставились на него, словно на диковинного зверя, выбежавшего из леса. Он даже испугался, невольно задавшись вопросом, неужели он каким-то чудом успел прославиться, но, взглянув на своё отражение в стекле, понял, что больше походил на человека, только что вляпавшегося в какую-то драку с нарушением общественного порядка. Всю дорогу он прикрывал рукой щёку, делая вид, что у него болит зуб, а по прибытии в город, чувствуя себя не в своей тарелке, решил купить в придорожной лавке кепку, чтобы спрятать лицо.

Здешние постройки — всё те же приземистые одноэтажные домики старого типа, что и десять лет назад, — были тесными и обветшалыми, а на многих висели объявления о закрытии: похоже, их готовились сносить. Се Гуан приобрёл бейсболку и маску, прямо в магазине прикрыл ими свои повреждения и уже собирался выходить, как у обочины, вплотную к бордюру, остановился чёрный Volkswagen Phaeton.

Се Гуан замедлил шаг.

Водитель, обойдя машину с передней стороны, с образцово-киношным жестом распахнул заднюю дверь и почтительно пригласил выйти облачённого в строгий костюм мужчину.

«Стоимость услуг такого водителя сравнима со стоимостью ещё одного Passat. Этот человек что, ненормальный?» — мысленно цыкнул языком неуч Се, который не отличал английский от пиньиня [6] .

Мужчина, выбравшийся из машины, заметил, что на него смотрят, и, бросив взгляд в сторону наблюдателя, встретился глазами с Се Гуаном.

Се Гуан, окончивший лишь старшую школу, не разбирался в марках машин, зато умение читать людей по выражению лица и тону голоса уже давно стало у него второй натурой. В тот миг, когда их глаза встретились, его сердце ёкнуло. Во взгляде незнакомца чувствовалась необъяснимая холодность. Похоже, тот привык смотреть на людей с высоты своего положения, и даже эта мимолётная встреча глазами выдавала в нём лёгкую, но ощутимую властность.

Такой напор, от которого подкашиваются ноги, исходил от человека либо богатого, либо знатного, и связываться с ним явно не стоило. Се Гуан тут же отвёл взгляд, не смея больше встречаться с ним глазами, и повернулся, чтобы уйти.

Но едва он сделал шаг, как из магазина, где он купил бейсболку, вылетел радиоуправляемый игрушечный самолётик и, чуть не задев Се Гуана, пронесся мимо, едва не сбив его с ног поднятым вихрем воздуха. Самолётик на мгновение взмыл вверх, потом снизился, словно внезапно потерял управление, а затем с неумолимой силой устремился прямиком в лицо того мужчины.

Ударь он по лицу — и тому пришлось бы ещё неделю ходить с Се Гуаном в одном и том же прикиде.

Произошедшее было столь внезапным, что все — и виновник произошедшего, и хозяйка магазина, и водитель, и местные зеваки — остолбенели от неожиданности. А тот, кому сейчас грозило стать жертвой, похоже, тоже либо остолбенел, либо не счёл нужным уворачиваться, застыв на месте, словно говоря: «Ну давай, попробуй, убей меня, если осмелишься».

Се Гуан успел поработать во многих съёмочных группах, снимавших боевики — то играл в массовке, то подменял актёров в трюках, то подрабатывал разнорабочим, — делал всё подряд. К этому у него был некоторый талант, и двигался он очень ловко, поэтому иногда постановщик трюков звал его подменить актёра и прогнать сцену. Так он мало-помалу и превратился в недоучившегося дублёра по боёвке. Хотя скорость реакции Се Гуана и не могла сравниться с профессиональными каскадёрами, для обычного человека её было более чем достаточно. Никто из присутствующих и разглядеть не успел, как он побежал: лишь мелькнула перед глазами тень, и Се Гуан уже заслонил собой мужчину, а игрушечный самолётик врезался прямо в его раскрытую ладонь.

Так трагедия с разбитой игрушкой и изувеченным лицом была предотвращена. Зажав в пальцах самолётик с бешено вращающимся пропеллером — с лёгкостью, словно он держал порхающую птичку, — Се Гуан вернулся к магазину и, заглянув внутрь, сказал мальчику, устроившему весь этот переполох:

— Я поймал твой самолётик. В следующий раз будь осторожнее, чтобы никому не навредить. — С этими словами он разжал пальцы, запустил самолётик внутрь и прикрыл за собой стеклянную дверь.

За это время мужчина уже подошёл к нему. Он был на несколько сантиметров выше Се Гуана, и с головы до ног на нём не было ни пылинки — во всём его облике сквозило: «я дорогого стою». Внешность у него и правда была такая, что Се Гуан не зря бросился на помощь, но хоть он и был красив, взгляд его был слишком холоден. Одно лишь это перечёркивало изящество черт его лица, оставляя лишь серьёзность и суровость.

Се Гуан и без того его побаивался, а при приближении у него и вовсе волосы встали дыбом. Он скованно отступил на шаг назад и вдруг услышал, как незнакомец негромко сказал:

— Благодарю.

Рефлекторно натянув фальшивую улыбку, Се Гуан дёрнул губами, отчего мышцы на щеках дрогнули, и тут только вспомнил, что на нём маска, и ничего не видно. Тогда он приподнял рукой козырёк кепки, что должно было сойти за кивок, и, не проронив ни слова и не дожидаясь ответа, развернулся и зашагал прочь.

Незнакомец молча смотрел ему вслед, не сводя глаз, пока тот не скрылся за поворотом.

— Господин Хо? — тихо окликнул водитель.

Хо Минцзюнь опустил глаза, отбросил лишние мысли и вновь сосредоточился на предназначенных под снос магазинчиках, выстроившихся вдоль улицы. Водитель, следуя за ним по пятам, то и дело вставлял свои комментарии.

Слишком смутное чувство чего-то знакомого не успело оформиться в мысль, и лишь коснулось его сознания, словно стрекоза, на секунду застывшая у поверхности озера, чтобы в мгновение ока исчезнуть без следа.

[1] Пан Да Хай (胖大海) — высушенные плоды стеркулии платанолистной (Sterculia lychnophora), использующиеся в традиционной китайской медицине. Завариваются как чай и применяются для лечения заболеваний горла, охриплости, кашля и других респираторных проблем.

[2] «Прилив в лазурном море» (碧海潮生) — название вымышленного сериала. Дословно: «на лазурном море поднимается прилив».

[3] Демонический культ (魔教) — распространённый троп в уся, обозначающий могущественную и обычно враждебную секту или организацию, которую считают «злой» или «еретической» с точки зрения ортодоксальных школ.

[4] Уся (武侠) — жанр китайской литературы и кино о странствующих мастерах боевых искусств, живущих по кодексу чести и сражающихся за справедливость в мире «цзянху» (реки и озёра).

[5] «Синьхуэй» (星辉) — вымышленное название компании, дословно «Сияние звёзд».

[6] Пиньинь — система романизации китайского языка. Шутка про Volkswagen Phaeton и Passat построена на том, что Phaeton — дорогой представительский седан, выпускавшийся ограниченно. В Китае он считался «люксовым», но при этом у него не было яркой индивидуальности — внешне он был очень похож на Passat, куда более массовый и доступный. То есть дорогой Phaeton с водителем — это нелепая переплата за то, что всё равно похоже на Passat.

Ну, и небольшой аудиобонус от Notebook LM, чисто поржать. Над ударениями еще работать и работать, но в целом, согласитесь, до чего техника дошла! :)

Завершение съёмок

2. Завершение съёмок

Лицо Се Гуана серьёзно не пострадало. После двух дней отдыха раны покрылись корочками, а синяки уже не выглядели так устрашающе. Он был не из тех, кто сидит без дела, и обычно, даже если у него не было сцен, находился на площадке, наблюдая, как режиссёр работает с другими актёрами. Но на этот раз он, вопреки обыкновению, безвылазно провёл в отеле два дня, отсыпаясь.

Причина была в том, что хотя Се Гуан всегда считал, что рано или поздно он будет зарабатывать исключительно своим талантом, на данном этапе он мог кормиться только своей внешностью. Поэтому он не смел пренебрегать своей «главной опорой» и ежедневно, словно прислуживая самой вдовствующей императрице, наносил мази и делал примочки, опасаясь, что останутся заметные шрамы.

Во время вынужденного перерыва в съёмках его навестили режиссёр и несколько знакомых членов группы. Когда в гостиничном ресторане он столкнулся с Чжоу Сяоци, они вежливо и учтиво обменялись несколькими фразами. Лишь Чжун Гуаньхуа от начала и до конца ни разу не показался. Ходили слухи, что он уехал на съёмки программы в другой город.

После того предупреждения, сделанного на площадке, история о том, как Чжун Гуаньхуа избил человека, наружу не просочилась. Но если режиссёр ещё мог заставить всех держать язык за зубами, то удержать людей от анонимных постов и жалоб в сети он уже был не в силах. На протяжении последней недели в интернете ежедневно вспыхивали ожесточённые споры о том, как популярный молодой актёр зазнался и строит из себя звезду. Из-за этого под раздачу попало множество молодых актрис и актёров, а Чжун Гуаньхуа из-за его прошлых скандалов ещё несколько дней вытаскивали на всеобщее обозрение.

Се Гуан, зайдя в Weibo со своего альтернативного аккаунта, не удержался и лайкнул пост одного блогера, перечислявшего старые скандалы Чжун Гуаньхуа. Спустя полчаса, поразмыслив о возможных рисках, он с сожалением вернулся к тому посту и убрал лайк.

Второй аккаунт Се Гуана в Weibo назывался «Крабовые консервы» [1]; у него было всего двадцать шесть ботов-подписчиков, и даже платной подписки не было. Содержимое аккаунта сводилось к двум типам записей: то он выигрывал чей-то красный конверт, то приложение Weibo сообщало об обновлении до новой версии. Зато подписок у него было много: различные паблики, специализирующиеся на сплетнях из мира шоу-бизнеса, личные страницы знаменитостей, а также официальные аккаунты сериалов, в которых он прежде снимался.

Актёр, живший с ним в одной комнате, ещё не вернулся. Се Гуан нашёл страницы Чжоу Сяоци и режиссёра и подписался на них, ещё немного полистал ленту, потом вышел из Weibo, установил будильник на телефоне и заснул с включённой лампой у кровати.

В день возвращения на съёмочную площадку Се Гуан получил от координатора новый сценарий, где у него было на целых две страницы больше текста. Дрожащими руками, словно подобрал на дороге двести юаней, он перелистнул страницы и обнаружил, что сценарист изменил финал для его персонажа и добавил одну боевую и одну разговорную сцену — и в обеих он по-всякому красиво унижал главного героя.

Се Гуан не мог даже представить выражение лица Чжун Гуаньхуа при виде этого сценария. «Ну и злопамятный же этот сценарист… Так откровенно отвешивать ему пощёчину — это вообще нормально?» — подумал он, но искренне улыбнулся:

— Спасибо сценаристу, спасибо и вам, сестра Ци. Я обязательно хорошо сыграю.

Координатор с загадочной улыбкой ответила:

— Ой, не стоит церемониться со мной.

Сериал «Прилив в лазурном море» строился по классической схеме уся-романа: главный герой унаследовал фамильное боевое искусство и тяжёлую кровную вражду; он становится объектом внимания как светлых, так и тёмных сил мира боевых искусств, включая демонический культ. Роль стража демонического культа заключалась в непрерывной погоне за главным героем с целью отнять у него фамильный свиток с техниками меча. Когда главный герой достигал вершины мастерства, страж сам являлся к нему, чтобы бросить вызов, и становился первым злодеем, которого главный герой закалывал одним ударом.

По сути, страж был всего лишь ступенькой на пути роста главного героя — мало экранного времени, ранняя смерть, отсутствие нормального имени. Изначально этот персонаж был задуман как непримечательный внешне, переменчивый в настроениях, с подростковой манией величия и антисоциальными замашками. Однако в изменённом сценарии добавилась сцена, где страж лишь одними своими словами загоняет главного героя в угол. Благодаря привлекательной внешности и умению красиво трепать языком страж превратился в умного, сильного и социопатичного красавца, который в конечном итоге был тяжело ранен в поединке с главным героем и упал со скалы. Если подумать, в этом было что-то неожиданно цепляющее.

Се Гуан часто зависал в Weibo и кое-что понимал в том, каким должен быть образ, способный привлечь фанатов. Сможет ли этот персонаж действительно собрать ему поклонников после выхода сериала — ещё вопрос, но уже одно то, что режиссёр и сценарист специально переписали для него сцены, тронуло его до глубины души.

Когда Се Гуану снова пришлось играть вместе с Чжун Гуаньхуа, тот, как и ожидалось, не скрывал своей неприязни. Ходили слухи, что его агент даже устроил из-за этого разборку с режиссёрской группой. Но, видимо, осознав, что режиссёр намерен продвигать Се Гуана, он не стал поднимать большой шум. Се Гуан ясно чувствовал, что Чжун Гуаньхуа уже не вкладывает душу в эту работу, и что от его прежней показной напыщенности, с которой он держался в начале съёмок, не осталось и следа. Зато ассистентка актрисы, игравшей вторую женскую роль, встречая Се Гуана, отпускала колкости вроде: «Посмотри только на своё угодливое лицо — сразу видно, как ты любишь пристраиваться к сильным! Хоть бы в зеркало глянул, прежде чем метить в звёзды». Се Гуан слушал в полном недоумении, и лишь вечером, вернувшись после съёмок в гостиницу, он немного разобрался в причинах: Чжун Гуаньхуа и вторая главная актриса Лю Даньцин считались старшим и младшим учениками одного учителя, оба подписали контракт с агентством «Цзюйсин Шидай» («Эра Сияющих Звёзд»), а Чжоу Сяоци была из компании «Сихуа Энтертейнмент». Между двумя актрисами постоянно бушевало скрытое соперничество. Лю Даньцин, вероятно, подумала, что он примкнул к Чжоу Сяоци, чем и заслужил благосклонность режиссёра, поэтому, под предлогом защиты интересов Чжун Гуаньхуа, она задевала его, а на самом же деле била по репутации Чжоу Сяоци.

Неизвестно, какие именно «звёзды» собирало агентство «Цзюйсин Шидай». Действительно, рыба ищет рыбу, креветка тянется к креветке, а фрики всех мастей в итоге сбиваются в одну стаю.

У Се Гуана было всего двенадцать сцен, планировалось завершить съёмки в начале июня, но поскольку режиссёр хотел поднять уровень боевых сцен, он вместе со всеми тщательно доработал ещё два эпизода, и съёмки затянулись до середины месяца. Вечером в день отъезда режиссёр был занят на съёмках в горах. Се Гуан отправил сообщения с благодарностью всем тем, кто ему помогал, попрощался со съёмочной группой в группе в WeChat и всю дорогу с глупой улыбкой смотрел на телефон. Лишь когда он прошёл на посадку и сел в скоростной поезд, до него с опозданием дошёл лёгкий привкус грусти от расставания.

Се Гуан работал в индустрии уже семь лет, сыграл бесчисленное количество второстепенных и эпизодических ролей, но впервые почувствовал настоящую привязанность к съёмочной группе. Если не считать Чжун Гуаньхуа и Лю Даньцин, все остальные актёры и сотрудники относились к нему очень дружелюбно, а режиссёр и вовсе оказал ему поддержку и взял под своё крыло. Все эти годы он шёл по актёрскому пути ощупью, впотьмах, спотыкаясь, и лишь сейчас наконец разглядел смутный проблеск света в конце тьмы.

В город Б. он прибыл под вечер. Се Гуан, таща чемодан, угодил в час пик и провёл в дороге два часа, прежде чем добрался до общежития для артистов, предоставленного компанией.

Оба его соседа по комнате отсутствовали, и в помещении витал спертый воздух давно не проветривавшегося пространства. В комнате был такой беспорядок, словно тут только что прошёл апокалипсис. Он уезжал всего на месяц, а одежда и обувь двух других парней уже заполонили всю гостиную.

Се Гуан и сам не считал себя особенно хозяйственным — мужчины в делах по дому обычно все в той или иной степени ленивы, — но при виде этой картины он даже не стал тратить силы на вздохи. Поставив чемодан у двери, он переобулся, закатал рукава и принялся наводить порядок.

К тому времени, когда ему наконец удалось вернуть гостиную в тот вид, в каком она была до его отъезда, была уже половина двенадцатого. Едва Се Гуан присел отдохнуть, как в двери вдруг раздался звук поворачивающегося ключа, и его сосед Ван Жолунь, поддерживая второго, пьяного в стельку соседа Цюй Цзе, с трудом ввалился в комнату.

— Вернулся? Когда приехал?

Се Гуан быстро встал и помог Ван Жолуню поддержать Цюй Цзе:

— Только днём. Куда это вы ходили, что так нажрались?

Ван Жолунь тоже был навеселе, от него сильно разило табаком и алкоголем. Он затащил Цюй Цзе в его комнату, кое-как скинул с себя одежду и помчался в ванную:

— Куда же ещё — связи налаживали! Сяо Цюй ничего не соображает, какой-то старый хрыч усадил его рядом и принялся усердно спаивать. Если бы я его не выдернул, он бы сегодня так и сдох под столом.

Се Гуан, слушая шум воды из ванной, взглянул ещё раз на вырубившегося Цюй Цзе и не смог сдержать вздох:

— Опять пили?

— Тут ничего не поделаешь, — голос Ван Жолуня почти заглушали звуки льющейся воды. — Ван Чжэ вышел на один крупный проект, хочет протолкнуть туда сяо Цюя, каждый день таскает его на застолья с продюсерами и инвесторами. Уже, мать их, скоро до цирроза допьются, а эти сволочи всё тянут и играют с ним, никак не дадут чёткого ответа. Кстати, забыл спросить, как съёмки? Тяжело было?

Се Гуан улыбнулся:

— Всё нормально. Не так тяжело, как убирать квартиру.

Ван Жолунь натянуто рассмеялся:

— Мы оба правда были слишком заняты… да и вымотались. Каждый раз напиваемся так, что уже собственный дом не узнаём. Хотели прибраться до твоего возвращения, но закрутились и забыли.

— Поздно спохватились, — Се Гуан повысил температуру кондиционера на два градуса и постучал в дверь ванной. — Я спать. Ты тоже ложись пораньше после душа, не засиживайся. Спокойной ночи.

— Спасибо, что всё это разгреб. Спокойной ночи.

Дорога домой и последующая уборка вымотали Се Гуана до предела, но, даже лёжа в постели, он не мог уснуть так же безмятежно, как в отеле съёмочной группы. Слова Ван Жолуня были словно чашка кофе, насильно влитая ему в горло: несмотря на навалившуюся сонливость, он всё равно не мог уснуть и думал о вещах, с которыми совсем не хотел сталкиваться, но избежать которых не мог.

В ранние годы Се Гуан подолгу торчал на съёмочных площадках, то участвуя в массовке, то играя мелкие эпизодические роли; лишь четыре года назад, после небольшой второстепенной роли в одном очень популярном костюмированном сериале, его вместе с Ван Жолунем взяли в компанию. В то время он был молод, и ему вскружила голову возможность, предложенная такой известной компанией, как «Синьхуэй». Он думал, что, взобравшись на этот большой корабль, сможет наконец вздохнуть спокойно. Однако на практике оказалось, что как раз в тот период компания «Синьхуэй» переживала смену приоритетов в работе, активно расширяя сегмент артистического менеджмента. Это и стало началом медленного заката «Синьхуэй» после периода наивысшего расцвета.

Ветераны компании и знаменитые актёры один за другим уходили, а новый президент Ян Жун с маниакальным упорством настаивал на стратегии массового кастинга новичков. Специалисты внутри индустрии видели, что «Синьхуэй» идёт под откос, артистов компании часто оттесняли и уводили у них роли из-под носа, однако единственным решением, которое предлагал Ян Жун, были попойки с нужными людьми. От артистов на подъёме требовалось не только умение сниматься, но и обладать хорошей выносливостью к алкоголю и умением угождать. Если повезёт, улыбками и угождением можно было получить достаточно весомый проект; если же попадался привередливый инвестор, компания могла даже принуждать артистов идти на негласные сексуальные сделки.

Как говорил Ян Жун: «Инвесторы — это ваши родные папаши; минута на сцене стоит десяти лет труда, а шанс достаётся только послушным».

Несколько раз участие в таком застолье могло в одночасье сделать его звездой, но Се Гуан всякий раз находил предлог отказаться. Агент Ван Чжэ несколько раз намекал ему, но, убедившись, что тот — никчёмный упрямец, махнул на него рукой, предоставил самому себе и лишь ждал, когда истечёт контракт, чтобы тут же выставить его вон.

Се Гуан чётко понимал: пока он находится в компании, этот «потолок» будет вечно нависать над его головой. Если только он не смирится с участью никому не известного мелкого артиста, ему придётся принять «правила игры» от «Синьхуэй» и пробивать путь к славе на попойках.

Пришло новое сообщение. В полной темноте свет экрана телефона резал глаза.

Режиссёр Хэ Гуанпин: [Счастливого пути! Жду следующего шанса поработать с тобой.]

Се Гуан был в какой-то полудрёме и сам не понял, когда уснул, а на следующий день проснулся от сильного голода. Поднявшись, он обнаружил на столе ещё тёплый завтрак, купленный Ван Жолунем. Тогда Се Гуан, взяв в рот паровую булочку, уселся за стол и полез в Weibo: лайкнул фото Чжоу Сяоци со съёмок, затем заглянул в список горячих тем и неожиданно обнаружил там имя Чжун Гуаньхуа — не удержался и нажал.

В горячих темах всплыла новость о новом сериале: игра «Меч определяет государство» будет экранизирована в одноимённый сериал, производством займётся компания «Цзюйсин Шидай», режиссёром станет знаменитый Ли Хэтун, в ролях — Чжун Гуаньхуа, Лю Даньцин, Ван Жолунь, Цюй Цзе и другие.

Всего за час публикация набрала почти десять тысяч репостов и шесть тысяч комментариев.

Се Гуан наконец понял, почему прошлым вечером Цюй Цзе напился до беспамятства, а обычно хорошо переносивший алкоголь Ван Жолунь был так явно пьян.

Это был путь, который им всё равно пришлось бы пройти.

Булочка во рту вдруг потеряла вкус. Се Гуан не знал, с какими чувствами следует воспринимать эти «хорошие новости». Весь интерес к Weibo пропал, и то тягостное чувство подавленности, что было прошлым вечером, снова навалилось на него.

Се Гуан сел на диван, нашёл в телефоне номер своего агента Ван Чжэ и позвонил ему.

Тот ответил быстро. Се Гуан в общих чертах отчитался о ситуации на съёмочной площадке и сообщил, что вернулся в город Б. Собеседник отделался парой дежурных фраз. Успехи подопечных явно очень радовали Ван Чжэ. Се Гуан, уловив его настроение, несколько раз поддакнул, чем польстил самолюбию Ван Чжэ. От этого агент совсем развеселился, и Се Гуан уже не так его раздражал; великодушно махнув рукой на прежние обиды, он решил разок подтолкнуть его вперёд.

— Как раз завтра вечером у меня переговоры по новому проекту, позже ассистент отправит тебе информацию. Если тебе интересно, завтра пойдёшь со мной.

В трубке со стороны Се Гуана повисла тишина.

Ван Чжэ, слушая молчание на том конце линии, постепенно перестал улыбаться.

В тот момент, когда он в ярости подумал, что Се Гуан не ценит оказанную ему милость, и уже собирался положить трубку, Се Гуан вдруг тихо кашлянул.

— Спасибо, брат Ван. Я приду. До завтра.

[1] Фамилия Се Гуана — 谢 (Xiè, значение иероглифа — «благодарить», «извиняться») — является омофоном иероглифа 蟹 (xiè) — «краб». Поэтому и альтернативный аккаунт Се Гуана в Weibo называется «Крабовые консервы». Далее нас ждёт очень много шуток по крабов :)

«Банкетное сопровождение»

3. «Банкетное сопровождение» [1]

Район садов и парков, клуб «Ланьюэ».

Помимо Се Гуана, Ван Чжэ привёл с собой двух недавно заключивших контракт с компанией молодых артисток, всё ещё учившихся в актёрской школе. Се Гуан узнал в одной из них известную интернет-звезду по прозвищу «сестрёнка Lisa», чьё настоящее имя было Инь Лиша; раньше они уже пересекались в компании. Другую девушку, робкую и застенчивую, звали Сунь Сяо. За всю дорогу она почти не проронила ни слова, только всё время теребила пальцами металлическую цепочку на рюкзаке; выглядела она очень напряжённой и, возможно, была здесь не по своей воле.

Се Гуан мысленно усмехнулся своему неуместному сочувствию. Он и сам был словно глиняный Будда, переправляющийся через реку [2] — едва мог себя спасти, а тут ещё находил время думать о том, по своей ли воле здесь другие.

Когда он увидел тот пост в Weibo, граница, за которую он всё это время не позволял себе зайти, будто дрогнула. Скорость, с какой она начала рушиться, пугала его до дрожи; на мгновение у него по всему телу волосы встали дыбом. Но очень скоро он понял, что дрогнул не потому, что завидовал тем, кто рядом, — просто с той самой минуты, как он впервые вкусил, что значит быть замеченным, он больше уже не мог выносить прежнюю жизнь в безвестности.

Съёмки в «Приливе в лазурном море» позволили ему увидеть далёкий проблеск света и с пугающей ясностью взглянуть на окружающую его тьму.

Согласие пойти с Ван Чжэ на сегодняшний ужин стало для него отправной точкой. Даже если «Лазурное море» не станет суперпопулярным, он, по крайней мере, какое-то время будет оставаться в тренде. С помощью этого сериала Се Гуану достаточно было лишь протянуть руку, чтобы дотянуться до «потолка». Если сейчас он поучаствует в нескольких застольях, покажет компании, какой он послушный и ручной, и получит один-два хороших проекта, постепенно накапливая популярность, то, по крайней мере, сможет в какой-то степени вырваться из текущего положения своей полной зависимости от «Синьхуэй».

Пугало его только одно: стоит один раз нарушить этот запрет, и ему будет трудно вернуться к прежним принципам. Он боялся, что распробует сладость угодливых улыбок, и потом, оглядываясь на те четыре года на скамейке запасных, сочтёт их непростительной глупостью.

Его уступка была ради выхода из тьмы, а не для того, чтобы погрузиться в неё ещё глубже.

Поскольку в этот раз Ван Чжэ привёл с собой сплошь «новичков» в застольных делах, он ещё раз проинструктировал их в машине: главное — быть покладистыми, не строить из себя недотрог и делать всё, что велят инвесторы. Заодно он, как обычно, нарисовал им радужные перспективы, пообещав изо всех сил постараться выбить для них ресурсы после этого ужина. Даже выйдя из лифта, Се Гуан всё ещё ощущал смутное чувство нереальности, словно до сих пор не вернулся мыслями в настоящий момент и совсем не представлял, что сейчас произойдёт.

Тяжёлая звуконепроницаемая дверь отдельного банкетного зала будто вела в другой мир: в лицо сразу ударили людской гомон и табачный дым — внутри стоял шум, как на рынке живой птицы. Организатором этого банкета был известный в индустрии продюсер; рядом с ним сидел какой-то режиссёр по имени Хань Кэ, о котором Се Гуан прежде не слышал, а остальные были топ-менеджерами кинокомпаний. Ван Чжэ, кланяясь и заискивая, обошёл всех с приветствиями, но почти никто не удостоил их компанию даже взглядом — что неудивительно: в зале в основном были мужчины, так что Се Гуан едва ли привлекал их внимание, а Инь Лиша и Сунь Сяо по меркам шоу-бизнеса выглядели вполне заурядно.

Зато режиссёр Хань Кэ внимательно посмотрел на Се Гуана и с улыбкой спросил:

— Я вас будто где-то видел. В каких проектах снимались?

Се Гуан поспешно перечислил несколько, но возможностей показать лицо у него было мало, и Хань Кэ вряд ли мог запомнить кого-то из массовки, так что разговор не получил развития.

Се Гуан и остальные разместились в самом конце стола. Два главных места пока пустовали, банкет ещё не начался. Гости в основном курили, болтали и обменивались визитками. Их группа не могла вклиниться в беседу, так что они лишь молча улыбались и притворялись «декорациями». Вскоре Се Гуан почувствовал, как кто-то под столом коснулся его руки: Инь Лиша украдкой протянула ему два кусочка шоколада и тихо прошептала:

— Сначала съешь чего-нибудь сладкого, тогда потом не так легко опьянеешь.

Се Гуан был сильно голоден и с благодарностью улыбнулся ей.

Едва он проглотил первый кусочек шоколада, как дверь в зал снова распахнулась, и на этот раз все в комнате поднялись. Вошли мужчина и женщина, продюсер быстрыми шагами подошёл к ним с широчайшей, буквально сияющей улыбкой:

— Господин Чжан, госпожа Не, прошу, прошу, садитесь на почётные места.

Их окружили и проводили на главные места, изысканные яства и вина полились рекой. Се Гуана позвали подлить вина госпоже Не. Он был смышлёным: в беседе за столом ему не было места, он и не лез, а лишь старательно и деликатно прислуживал госпоже Не, время от времени выпивая вместо неё бокал. Стоило ей только чего-то захотеть, а он уже подавал ей это. Госпожа Не невольно обратила внимание на этого молодого человека.

Се Гуан был очень красив, но его красота не была изнеженной или утончённой; его черты были гармоничны, нельзя было выделить что-то одно, но вместе они создавали очень приятное впечатление. Его движения не были неуклюжими или скованными, а редкие попытки угодить скрывались за спокойными и мягкими жестами; в нём сочетались живость и яркость юности и сдержанная основательность взрослого мужчины. Госпоже Не было под пятьдесят, в карьере она преуспела, детей у неё не было — и Се Гуан невольно вызвал в ней материнские чувства. Взгляд её смягчился. Она приняла из его рук чашечку сладкого супа [3]:

— Ладно, отдохни немного. Мне твоё лицо кажется знакомым. В каких сериалах ты снимался?

Се Гуан выпил уже изрядно и был наполовину пьян, что раскрепостило его. Сегодня его уже не раз спрашивали об актёрской карьере, но он всё так же терпеливо отвечал госпоже Не. История мелкого актёра, перебивавшегося в массовке, в этом кругу ничего не стоит и служит разве что поводом для насмешек. Но Се Гуан не скрывал этого, открыто превращая байки со съёмок в шутки, чтобы развеселить госпожу Не. Он смог рассмешить всех вокруг, при этом сохраняя невозмутимое выражение лица, и налил госпоже Не чаю:

— Выпейте немного, смочите горло.

Госпожа Не не могла устоять перед такой искренней покладистостью и взяла на заметку этого молодого актёра по имени Се Гуан. Она подумала, что у него приятная внешность и хороший характер, и стоит лишь дать ему подходящий шанс — и взлететь до небес для него не составит труда.

Пока она размышляла, сбоку внезапно раздался приглушённый шум. Госпожа Не обернулась: две молодые артистки, приведённые Ван Чжэ, сидели по обе стороны от генерального директора Чжана. Верхняя часть этого старого развратника выглядела вполне прилично, но под столом его толстые короткие пальцы уже скользнули под край юбки одной из артисток. Девушка вся залилась краской, но не смела издать ни звука, лишь слегка извивалась, пытаясь высвободиться.

Госпожа Не слегка нахмурилась, но вскоре справилась с выражением лица и отвернулась.

Генеральный директор Чжан был известен как редкостный бабник, любивший поиграть с молоденькими звёздочками. При этом проектов через его руки проходило меньше, чем актрис, которых он успевал затащить в постель. Переспит — и потом делает вид, будто ничего не обещал, так что даже в шоу-бизнесе, где негласные правила на каждом шагу, о нём шла дурная слава. Их агент, конечно же, знал об этом, но, похоже, своим подопечным ничего не рассказал.

Се Гуан последовал за взглядом госпожи Не и тоже заметил происходящее. Но Сунь Сяо, которую обнимал директор Чжан, сидела к нему спиной, и он не мог понять, были ли её слабые попытки сопротивления настоящим нежеланием или просто игрой. Нельзя было вмешиваться опрометчиво.

Увидев, что на глазах у Сунь Сяо выступили слёзы и та была до смерти напугана, Инь Лиша уже не смогла спокойно на это смотреть. Поэтому она наполнила бокал господина Чжана до краёв и предложила выпить, надеясь под этим предлогом хоть немного отвлечь его внимание от Сунь Сяо.

Но старый мерзавец, уже изрядно пьяный, пробурчал:

— Так тосты не поднимают! Иди сюда... я научу тебя.

Инь Лиша ругалась про себя, но на лице сохраняла улыбку:

— А как же нужно?

Директор Чжан, красный от выпивки, поднял бокал, отхлебнул и, хихикая, уставился на Инь Лиша. Внезапно он обхватил её за шею, своим тучным телом прижал её и попытался силой влить ей вино изо рта в рот.

Все за столом смотрели на них и разразились громким смехом.

Из-под стола вдруг донёсся глухой удар.

Инь Лиша и сама не поняла, откуда взялись силы, но она резко оттолкнула от себя директора Чжана. Старик пошатнулся, не удержал равновесия и свалился под стол.

Сразу подбежали люди, чтобы его поднять, и обстановка мигом превратилась в хаос. Кто-то в общей суматохе язвительно бросил:

— Пришла сюда прислуживать за выпивкой и продавать улыбки, а теперь строит из себя недотрогу. Кому ты тут пытаешься воздвигнуть памятник добродетели?

Инь Лиша, стоявшая чуть в стороне от стола, услышав эти слова, пошатнулась и едва удержалась на ногах, опершись о стену.

Тем временем директор Чжан, которого уже окружили и подняли, не пострадал, но был сильно унижен и очень зол. С мрачным видом он оттолкнул поддерживающих его людей, подошёл прямо к Инь Лиша, схватил её за волосы и отвесил пощёчину, яростно сплюнув:

— Сука!

Таща её за волосы, он, пошатываясь, поволок её к выходу. У винного шкафа она споткнулась и упала. Директор Чжан, всё ещё в ярости, прижал её голову, готовясь ударить об угол шкафа.

Вокруг стояла толпа элегантно одетых мужчин — и никто не вмешался.

Но удар так и не последовал.

Се Гуан подставил ладонь между лбом Инь Лиша и углом шкафа, а другой рукой без особых усилий остановил руку директора Чжана.

— Господин Чжан, — спокойно сказал он, — она была не права, оскорбила вас, и вы уже преподали ей урок. Если она и правда ударится головой, может случиться непоправимое.

Ван Чжэ, до этого притворявшийся мёртвым, наконец подал голос:

— Се Гуан, это не твоё дело, отойди!

Директор Чжан уставился на его лицо, затем на руку, сдерживающую его, и с фальшивой ухмылкой произнёс:

— Ого, смелый какой. Это твоя подружка? Явился ко мне геройствовать?..

— Она моя коллега, — голос Се Гуана по-прежнему был почтительным. — Я попрошу её извиниться перед вами, но она — девушка и не вынесет побоев. Прошу вас, проявите великодушие.

Следующие слова директора Чжана сопровождались свистом занесённого для удара кулака:

— ...Да ты кто, мать твою, такой?!

Как показала практика, и с пятерыми такими стариками — целыми днями только жрущими да насквозь пропитанными алкоголем — Се Гуан справился бы одной рукой.

Он уклонился от летящего в него кулака и, одновременно мягко оттолкнув Инь Лиша в сторону, сделал шаг назад и вправо. Директор Чжан рванулся вперёд, но промахнулся.

Все с изумлением наблюдали за этим фарсом. В рукопашной у Се Гуана убойной силы было немного — в кино важны лишь скорость и красивая пластика. У двери он ловко уворачивался то влево, то вправо, его движения были почти неуловимы. Директор Чжан несколько раз замахнулся, но не смог даже задеть край его одежды. Обезумевший старый мерзавец был как бешеная собака и наседал всё ближе. Се Гуан отступал, пока его спина не упёрлась в дверь. Когда отступать было уже некуда, он внезапно услышал, как в дверь постучал официант.

Всё произошло в мгновение ока. Директор Чжан в ярости занёс кулак для удара, а Се Гуан, быстро сообразив, что делать, повернул за спиной дверную ручку и резко развернулся, распахнув дверь банкетного зала.

Директор Чжан увидел, как появившийся в дверях официант от изумления широко раскрыл глаза. Он думал, что Се Гуану некуда деться, но тот оказался за дверью, вне досягаемости. Однако импульс уже нельзя было остановить — весь вес его тела, вся ярость обрушились этим ударом прямо в лицо официанту...

Грохот.

[1] В качестве названия этой главы используется термин 陪酒 (péijiǔ), который буквально значит «составлять компанию за выпивкой» и используется в контексте ночных клубов, баров, ресторанов, караоке и подобных мест. Обычно речь идёт о девушках (иногда парнях), чья работа — сидеть с гостями, наливать им алкоголь, поддерживать беседу, флиртовать, иногда петь или танцевать, но без обязательного перехода к сексуальным услугам (хотя в зависимости от заведения это может быть размыто).

[2] 泥菩萨过江 (ní púsà guò jiāng) — букв. «глиняный Будда переправляется через реку». Глиняные статуи Будд, в отличие от каменных или бронзовых, боятся воды — стоит их намочить, и они быстро размокнут и разрушатся. Из этого бытового наблюдения возникла метафора: если глиняный Будда попытается переправиться через реку, то он сам разрушится в воде и не сможет ни себя спасти, ни других людей защитить. Обычно так говорят о человеке, который сам в беде и не способен помочь другим. Иногда используется иронично о начальниках, старших или влиятельных людях, которые на самом деле не могут ничего решить.

[3] 甜汤 (tián tāng) — это общий китайский термин, означающий сладкий отвар / десертный суп, который подают в маленьких пиалах или чашках. Обычно это лёгкое сладкое блюдо, часто подаётся в конце застолья.

Встреча

4. Встреча

Поднос с грохотом врезался в деревянные перила лестницы, и воздух тут же наполнился густым запахом разлитого вина.

Официант, получивший удар, отлетел назад и в паническом движении, ведомый мыслью «если уж помирать, то хоть кого-нибудь с собой утянуть», инстинктивно ухватился за ремень от брюк директора Чжана.

Все только и могли смотреть, как обрюзгшее лицо директора Чжана замерло в выражении полнейшего изумления, из горла вырвался короткий вскрик, его руки беспомощно забились в воздухе, а затем он грузно рухнул за пределы банкетного зала в холл. Даже в падении он не унимался и продолжал бороться с официантом. Двое по инерции неловко повалились на отполированный до блеска пол холла, перекувыркнулись несколько раз и, наконец, с грохотом врезались в ступени.

Мужчина, спускавшийся по лестнице, был вынужден остановиться перед этой «искусственной преградой».

В холле воцарилась мёртвая тишина — было слышно, как иголка упадёт.

Тишина длилась ровно три секунды, а затем люди опомнились и бросились поднимать оглушённого падением директора Чжана. Кто-то отряхивал с него пыль, кто-то заговорил с тревогой:

— Директор Чжан, с вами всё в порядке? Где вы ушиблись? Не нужно ли в больницу?

Хо Минцзюнь, стоявший на лестнице, свысока бросил взгляд на это представление, а затем перевёл глаза на молодого человека, вышедшего последним из банкетного зала.

Большая часть его лица была скрыта в тени, и нельзя было разобрать, красив он или нет, но осанка у него была прямая, как у дерева, плечи — узкие, талия — тонкая, а шаг — лёгкий и уверенный. Выходя, он неспешно закатал рукава рубашки, остановился в трёх шагах от толпы, почтительно склонил голову и с участием спросил:

— С вами всё в порядке?

Увидев Се Гуана в таком виде, жалкого, опозоренного директора Чжана чуть удар не хватил от злости. С рёвом он вырвался из поддерживающих его рук и ринулся к нему, намереваясь ударить.

Се Гуан, словно невзначай, размял запястье и спокойно бросил:

— Снова хотите попробовать?

Шаги директора Чжана неуверенно замерли.

В этот момент всё время молча стоявший в стороне Ван Чжэ внезапно бросился вперёд, схватил Се Гуана и, не говоря ни слова, с размаху влепил ему звонкую пощёчину.

Всё внимание Се Гуана было приковано к господину Чжану, и подвоха с этой стороны он не ждал. Ван Чжэ внезапно схватил его за руку. Се Гуан резко откинул голову назад, но сумел уйти лишь от половины удара. Кончики пальцев хлестнули его по лицу, где тут же вспух красный след, точно от плети. Увидев это, господин Чжан мгновенно воспрянул духом и с силой врезал Се Гуану кулаком в живот.

Острая боль внезапно взорвалась в месте, не защищённом костями, и от одного этого удара Се Гуан согнулся пополам. Директор Чжан, всё ещё не удовлетворив свой гнев, хотел добавить пинка. Се Гуан, держась за живот, с трудом уклонился, инстинктивно перемещаясь ближе к выходу — из полутёмного банкетного зала в ярко освещённый холл.

И его лицо, до мельчайших деталей, открылось взгляду Хо Минцзюня.

В одно мгновение невыразимое потрясение сжало его сердце. Хо Минцзюнь неотрывно смотрел на Се Гуана, воздух из лёгких словно выкачали, и в удушающей тишине застывшего мира ему почудился шум ливня.

Старая рана будто дала о себе знать; он на миг застыл, а потом вдруг, прикрыв рот, зашёлся сильным кашлем.

Его двоюродный брат Хо Чжикуан, сопровождавший его, перепугался и поспешил поддержать:

— Брат, что случилось? Подавился? Всё в порядке?

Среди всех братьев Хо Чжикуан был с ним наиболее близок, но даже он осмелился лишь слегка поддержать его за руку, не решаясь на большее. Откуда-то за его спиной появились двое телохранителей, ловко оттеснили Хо Чжикуана, подали тёплую воду и носовой платок. Хо Минцзюнь долго кашлял, прежде чем наконец перевести дух; вместе с дыханием к нему вернулась и ясность мысли. Он заметил, что из-за поднятого им шума драка внизу уже прекратилась — теперь все смотрели в его сторону.

Опершись на руку Хо Чжикуана, Хо Минцзюнь выпрямился и направился прямо к Се Гуану.

Се Гуан от боли покрылся холодным потом. Боль в животе была такой сильной, что ему с трудом удавалось даже просто стоять, однако чувства его по-прежнему оставались острыми. Хо Минцзюнь был ещё в нескольких шагах от него, но его холодная, подавляющая аура уже обрушилась на Се Гуана. Ему даже не нужно было поднимать голову, чтобы взглянуть — его ноги сами собой задрожали. Инстинкты опередили разум, и Се Гуан немедленно отступил на два шага к лестнице.

Хо Минцзюнь, увидев, что тот собрался сбежать, резко бросил:

— Стоять!

Он только что перестал кашлять, голос был хриплым, и этот низкий выкрик прозвучал особенно сурово. Се Гуан действительно послушно замер на месте.

Директор Чжан и его компания переглянулись в недоумении, а наблюдавшая за происходящим в стороне госпожа Не была поражена. Тихонько удержав за рукав продюсера, который устроил этот ужин, она спросила:

— Это ведь... господин Хо?

Продюсер в недоумении уточнил:

— Какой господин Хо? — Но тут же сам сообразил и мгновенно ахнул: — Как... это и правда он! Откуда он знает этого парня?!

Все с изумлением смотрели, как Хо Минцзюнь широким шагом подошёл ближе, без церемоний протянул руку, схватил Се Гуана за подбородок, повернул его лицо к себе и тихо спросил:

— Чего убегаешь? Ты меня знаешь?

Его хватка была очень сильной, и Се Гуану показалось, что в следующее мгновение его челюсть разлетится на куски прямо в этих руках. Он узнал в нём того самого мужчину, случайно встреченного в прошлом месяце у подножия горы Цуйпин, но движимый инстинктом самосохранения, покачал головой и невнятно пробормотал:

— Я вас... не знаю.

Они стояли так близко, что между их лицами оставалось всего с десяток сантиметров — этого было достаточно, чтобы Хо Минцзюнь, помимо общего поразительного сходства, разглядел и некоторые едва уловимые различия в деталях.

Он ослабил хватку:

— Как тебя зовут?

Мысли Се Гуана лихорадочно заметались, но он всё равно никак не мог понять, как этот человек его заметил и чего от него хочет. Краем глаза он увидел собравшихся вокруг людей и осознал, что солгать и так просто выкрутиться не выйдет. Здесь было слишком много свидетелей: стоит спросить любого — и всё сразу всплывёт.

Лицо пронзила давящая боль. Мужчина, словно уловив его колебание, сказал:

— Говори правду.

— Се Гуан.

— Настоящее имя?

— Да.

— Год рождения?

Се Гуан опешил. Данные в удостоверении личности и его реальный возраст не совпадали. Когда он подписывал контракт с компанией, агент, видя его моложавое лицо, заставил его уменьшить возраст на два года. Обычно он использовал реальный день рождения для паролей, но в этой ситуации Се Гуан всё же выбрал дату из документа:

— 1992 год.

В сердце Хо Минцзюня что-то внезапно оборвалось.

Возраст не совпадал... Впрочем, он и сам понимал, что совпасть он никак не мог.

Хватка на подбородке вдруг ослабла; подушечки пальцев легли ему под глаза и, почти с нежностью, едва заметно скользнули по коже.

Кожа на лице была слишком чувствительной, и это прикосновение словно ударило током — онемение пробежало от лицевых нервов до самого копчика. От этого прикосновения у Се Гуана по всему телу волосы встали дыбом; его реакция, вечно опережавшая мысли, и на этот раз сработала мгновенно — не раздумывая, он со всего размаху оттолкнул руку Хо Минцзюня.

Раздался резкий звонкий хлопок.

Знавшие подоплёку госпожа Не и продюсер похолодели — их чуть не хватил сердечный приступ. Хо Чжикуан с изумлением ущипнул за бедро стоявшего рядом официанта:

— Я правильно вижу? Этот щенок... только что влепил моему брату?

Официант, прижимая руку к бедру, со слезами на глазах кивнул.

Се Гуан не знал, что хлопок по руке может прозвучать как настоящая оплеуха. Он изначально боялся Хо Минцзюня, а теперь ещё и ударил его при всех — нетрудно было догадаться, чем это для него кончится.

Хо Минцзюнь спросил:

— Ты делал пластическую операцию?

— А?

Се Гуан заподозрил, что у него от страха начались галлюцинации.

Он всё время не смел смотреть прямо на Хо Минцзюня, но сейчас от удивления поднял голову и встретился с ним взглядом. Глаза мужчины были глубокими и ясными; линия от лба до переносицы — ровной и плавной; между бровями пролегала лёгкая вертикальная морщинка, оставшаяся от привычки хмуриться. Такое суровое и красивое лицо, без единой улыбки, излучало врождённую властность. Но если говорить только о чертах лица, этот мужчина был настолько красив, что даже Се Гуан почувствовал себя блеклым на его фоне. Будь на его месте какая-нибудь девушка, которую бы так пристально рассматривали, её бы уже сразила наповал его красота.

Жаль только, что Се Гуан был грубоватым мужиком с душой широкой, как море.

— Нет, не делал. — С подозрением глядя на него, Се Гуан спросил прямо в лоб: — Вы меня, случайно, ни с кем не перепутали?

Лицо Хо Минцзюня едва заметно застыло. Возможно, из-за близкого расстояния, хотя выражение лица у Хо Минцзюня почти не изменилось, Се Гуан всё же уловил в нём лёгкое разочарование. Всё-таки они уже однажды встречались, и прежняя внутренняя настороженность Се Гуана по отношению к нему уже не была такой сильной, поэтому он слегка отступил назад и, улыбнувшись, сказал:

— Вы, наверное, ошиблись.

То, что Се Гуана взяли в «Синьхуэй», уже само по себе говорило: лицо у него было достаточно запоминающееся. Стоило ему прищурить глаза в улыбке, и Хо Минцзюнь сразу вспомнил человека, голыми руками поймавшего игрушечный самолётик на улице Цуйпина, и то странное чувство, мелькнувшее тогда в сердце, наконец получило объяснение — это лицо было ему до странности знакомо.

— Так это был ты, — позволив ему отступить, произнёс Хо Минцзюнь.

Ему и не нужно было принимать суровый вид, одного бесстрастного выражения на лице было достаточно, чтобы напугать. В сочетании с этими словами всё это звучало так, словно он нашёл заклятого врага, с которым у него была кровная вражда.

Икры Се Гуана снова свело от страха.

— Май этого года, у горы Цуйпин. Ещё помнишь?

— А... — Се Гуан в душе яростно взвыл: «Почему ты ещё не ушёл? Умоляю, уходи быстрее», но на лице изобразил внезапное прозрение, — ...это вы?

Только тогда этот привередливый мужчина, казалось, остался доволен, повернулся и поманил к себе Хо Чжикуана. Владелец клуба «Ланьюэ» немедленно подошёл, заискивающе услужливый до крайности:

— Брат, какие будут указания?

Тот крошечный намёк на эмоции, который Хо Минцзюнь только что проявил перед Се Гуаном, полностью исчез; в одно мгновение его лицо вновь стало ледяным и отстранённым. Только что, стоя на лестнице, он своими глазами видел, как вся эта компания устроила драку. На всякий случай он приказал:

— Разберись с ситуацией здесь. Пока не трогайте его.

Хо Чжикуан кивнул в знак согласия.

Хо Минцзюнь говорил обычным голосом, так что все стоявшие рядом слышали его отчётливо, и было совершенно очевидно, кого он имел в виду. Хотя эти люди и не отличались хорошими качествами, но в них всё же была доля сообразительности. Смышлёные уже по одному обращению «брат», которым Хо Чжикуан назвал его, догадались о личности Хо Минцзюня. Те, кто соображал медленнее, хотя бы понимали, что в клубе «Ланьюэ» три этажа, и чем выше — тем выше класс приватных залов, так что тот, кто спускается сверху, наверняка человек непростой. Поэтому все невольно обратили взгляды на Се Гуана, про себя прикидывая: «Что же это за парень, какая у него поддержка?»

Закончив отдавать распоряжения, Хо Минцзюнь с телохранителями ушёл к лифту. От начала и до конца он больше не удостоил Се Гуана ни одним взглядом.

Хо Чжикуан, дождавшись его ухода, неспешно прошествовал к директору Чжану и с безучастным видом сказал:

— Гости подрались в банкетном зале — это ваши личные дела, и нас они не касаются. Однако испорченное имущество нужно компенсировать по стоимости. А ещё вы ранили официанта — кто оплатит лечение и потерянное рабочее время?

Никто не откликнулся.

— Кто начал драку, тот и компенсирует. Если откажетесь признавать — мы поднимем записи с камер видеонаблюдения, — беззаботное улыбчивое лицо Хо Чжикуана мгновенно переменилось. — Господа, вы все люди известные и уважаемые. Наверняка не хотите увидеть свои имена в завтрашних заголовках новостей, верно? Господин Чжан из «Юхэ Медиа», директор Ли из «Чжунпин Иньши»…

— Господин Хо... Господин Хо! — поспешил вмешаться продюсер. — Пожалуйста, успокойтесь! В этом деле мы проявили опрометчивость, компенсацию я возьму на себя. Не стоит из-за такой мелочи портить отношения.

Только тогда выражение лица Хо Чжикуана слегка смягчилось. Он велел официантам пересчитать вещи в зале и повёл продюсера рассчитываться.

После такого скандала у всех пропало настроение пить, на лицах было написано смущение, все поспешили попрощаться и уйти. Се Гуан окончательно поссорился с директором Чжаном, и перед компанией ему теперь будет трудно объясниться. Выражение лица Ван Чжэ и вовсе было мрачным, словно он готов был убить его одним взглядом. Се Гуан знал, что тот точно обрушит на него свой гнев, но прежде нужно было позаботиться о двух девушках.

Се Гуан помог Сунь Сяо поддержать Инь Лиша и усадить её в машину, чтобы отвезти в больницу на осмотр. Девушка, держа его за руку, плакала и сбивчиво благодарила. Се Гуану с трудом удалось её успокоить. Наконец отправив их, он остался стоять у обочины, но ещё не успел с облегчением перевести дух, как сзади вдруг кто-то окликнул его по имени:

— Сяо Се.

Рядом с ним остановился белый BMW, стекло опустилось и на заднем сиденье показалась госпожа Не. Она с непростым выражением посмотрела на Се Гуана, несколько мгновений всматриваясь в него, и лишь потом медленно произнесла:

— Ты очень смелый.

Это был первый раз за вечер, когда кто-то его похвалил, и Се Гуан удивлённо поднял на неё глаза.

— Как женщина, я восхищаюсь тем, что ты в такой ситуации не побоялся вмешаться... но как инвестор, я не считаю, что ты поступил правильно. Ни одна компания не решится взять в проект артиста, который бьёт инвесторов во время застолья. Это разрушит твою карьеру.

Се Гуан стал серьёзен, кивнул:

— Я знаю. Но госпожа Не, прежде чем быть артистом, я в первую очередь мужчина и не могу смотреть, как человека доводят до смерти, и остаться в стороне. — Он слегка склонил голову в её сторону. — Так или иначе, спасибо за ваше участие.

Госпожа Не сжала губы и помолчала, прежде чем снова заговорить:

— Директор Чжан злопамятен, он обязательно начнёт тебе пакостить. В этом деле я не могу тебе помочь, но это ещё не тупик. Если ты сумеешь замолвить словечко перед тем господином, возможно, у тебя останется шанс.

Се Гуан:

— Перед кем?

Взгляд госпожи Не скользнул мимо окна и остановился на ярко освещённом клубе «Ланьюэ» позади него:

— Слышал о корпорации «Хэнжуй»? Тот, кто спрашивал твоё имя, — нынешний глава семьи Хо, господин Хо Минцзюнь. Владелец клуба «Ланьюэ» Хо Чжикуан — его двоюродный брат. Если ты хочешь продолжать работать в этой сфере, тебе нужно найти себе покровителя посильнее, чем директор Чжан.

Расторжение контракта

5. Расторжение контракта

Той ночью Ван Чжэ ушёл первым, и Се Гуан не столкнулся с ожидаемым гневом. Но он отчётливо понимал: чем дольше затягивается эта ситуация, тем серьёзнее будут последствия. То, что нависло над головой, всё равно рано или поздно рухнет, разница лишь в том, раньше ты сдохнешь или позже.

На следующее утро, когда раздался звонок из компании, Се Гуан как раз завтракал с Ван Жолунем и Цюй Цзе. Оба должны были отправиться к съёмочной группе сегодня днём. Се Гуан провёл бессонную ночь и, рано встав, приготовил несколько блюд, так что стол ломился от еды. Ван Жолунь, вышедший из комнаты позёвывая, от неожиданности даже попятился обратно, снова лёг на кровать и ещё раз открыл глаза, словно проверяя, не мерещится ли ему, и лишь затем поднялся и недоверчиво сел за стол:

— Какой сегодня праздник?

Се Гуан неспешно пил кофе:

— День, когда солнце взошло прямо из-под твоего одеяла.

Он спокойно ответил на телефонный звонок и сказал Ван Жолуню и Цюй Цзе:

— Мне нужно в компанию. Возможно, не успею вернуться проводить вас.

— Ничего, занимайся своими делами, — махнул рукой Ван Жолунь. — Нам и этого завтрака достаточно.

Се Гуан улыбнулся, казалось, легко и непринуждённо, будто и не было в его душе всей той тяжести. Он поднялся, держа в руке телефон:

— Пойду сначала переоденусь. Не забудьте вымыть посуду, не ленитесь.

— Ладно, ладно, — Ван Жолунь прикрыл лицо рукой. — Умоляю, уходи быстрее.

Встреча была назначена в офисе Ван Чжэ. Помимо менеджера, там были вице-президент Яо Цзин, директор по работе с артистами и юрист. Едва Се Гуан переступил порог, несколько пар глаз мгновенно впились в него. В этих взглядах любопытство смешивалось с раздражением — ничего доброго в них не было.

Вероятно, потому что в компании никогда не было артиста, который бы так лез не в своё дело и был так безрассудно смел — просто хрестоматийный пример того, кто сам ищет себе смерти.

Се Гуан поздоровался со всеми по очереди. Сесть ему никто не предложил, поэтому он, заложив руки за спину, спокойно встал рядом со столом Ван Чжэ. На лице — ни тени волнения, словно происходящее вовсе его не задевает; с виду же сама кротость и образцовое послушание.

Яо Цзин внимательно разглядывала его, сполна прочувствовав смысл поговорки «собака, которая кусается, не лает». Когда атмосфера стала достаточно напряжённой, она неспешно заговорила:

— Се Гуан, верно? О вчерашнем происшествии мне рассказал Ван Чжэ. Директор Чжан — наш важный партнёр, это твой агент не раз подчёркивал. Из-за пустяковой стычки ты пошёл на поводу у эмоций и устроил с ним драку. Ты вообще считаешься с компанией?

Се Гуан пришёл с намерением уладить это дело. Он мог стерпеть несколько резких слов, не стал оправдываться и согласился с Яо Цзин:

— Прошу прощения. В этом деле я действительно проявил неосмотрительность, поступил импульсивно. Я сожалею, что доставил компании проблемы, и приму любое наказание.

Яо Цзин открыла папку у себя в руках, показала ему лист с официальным распоряжением и недовольным тоном сказала:

— Сейчас извиняться уже поздно. Когда ты вляпывался в неприятности, почему не подумал, что из-за твоего импульсивного поступка компания окажется в таком хаосе? Мне некогда тратить время на пустые разговоры с тобой. Сейчас главное — минимизировать потери и грамотно уладить последствия. Прошлой ночью высшее руководство компании экстренно собралось и единогласно решило: ты больше не подходишь для того, чтобы оставаться и развиваться в «Синьхуэй». Поэтому сегодня тебя вызвали, чтобы обсудить расторжение контракта.

У Се Гуана сердце внезапно ухнуло вниз. Казалось, земля ушла из-под ног, и всё его сознание охватило ощущение падения и потери опоры. Его тело чуть качнулось, будто он готов был рухнуть, но он быстро выпрямился. Пустота на лице рассеялась, и он всё так же спокойно произнёс:

— Хорошо, говорите.

Ван Чжэ молча пододвинул к нему два документа: один — его актёрский контракт с компанией, второй — соглашение о расторжении.

Образование Се Гуана ограничилось старшей школой, и в таких бумагах он разбирался слабо: читать сценарии он ещё мог, но при столкновении с профессиональными терминами терялся. Он терпеливо прочитал начало, отложил контракт и обратился к сидевшему тише воды ниже травы юристу:

— Будьте добры, выделите главное и объясните мне условия расторжения.

Он сказал это, чтобы не выдать своего смущения и не дать себя провести на том, что плохо понимает договор. Юрист занервничал, будто вор, пойманный с поличным, и решил, что Се Гуан пришёл предъявлять претензии. Невольно он тут же вытащил те пункты договора, которые были для Се Гуана невыгодны:

— Господин Се, вот в чём дело: по действующему договору ваш контракт с компанией истекает в августе следующего года. Сейчас компания решила расторгнуть его досрочно. Поскольку виноваты вы, компания не выплатит ни неустойку, ни какую-либо компенсацию. Кроме того, — юрист с трудом взглянул на него, — поскольку ваши действия нанесли компании значительный ущерб, компания удерживает ваш гонорар за полгода, то есть с января по июнь этого года.

На лице у Се Гуана было такое выражение, словно ему всадили нож в спину. Кровь отхлынула от его щёк, оставив их мертвенно-бледными, руки, опущенные вдоль тела, сжались в кулаки, а взгляд внезапно стал зловещим.

Вице-президент Яо и Ван Чжэ невольно откинулись на спинки стульев, словно перед ними был зверь, готовый в любой момент яростно атаковать.

Се Гуан тихо и леденяще произнёс:

— К чёрту ваш «значительный ущерб». Как на самом деле произошло это дело, все мы прекрасно знаем. Не доводите до крайности и не считайте меня мягкотелым размазнёй. Если хотите, чтобы я собрал манатки и убрался, сначала подотрите собственную задницу, а потом приходите разговаривать.

Он дважды постучал костяшками по столу — не сильно, но и не мягко.

— Иначе, так и так, выхода нет: если уж помирать, то я прихвачу кого-нибудь с собой. Посмотрим тогда, кто окажется живучее.

Как говорится, «слабый боится сильного, сильный боится нахального, нахальный боится безбашенного». Все как один притихли. Се Гуан успешно приструнил этих мерзавцев, уголок его рта тронула свирепая, зловещая улыбка. Лишь одними губами он беззвучно произнёс: «поживём — увидим», и быстрыми широкими шагами вылетел из офиса.

Фоном ему послужил оглушительный хлопок дверью.

***

В офисе председателя правления на 27-м этаже здания группы компаний «Хэнжуй» Хо Минцзюнь открыл почту и щёлкнул по отчёту, присланному помощником.

Се Гуан. Пол: мужской. Родился 4 мая 1992 года в уезде Мэнмэнь провинции С. Отец Се Тинфан, фермер. Мать Чжао Синъэр, рано умерла.

Колёсико мыши прокрутилось, длинные абзацы промелькнули на экране. На немногочисленных старых фотографиях лица были размыты, и среди них не было знакомых ему черт.

Не нужно было читать дальше: он уже понимал, что это была очередная тщетная безумная фантазия.

Хо Минцзюнь каждый год в августе ездил на могилу в провинции Х. Ему давно следовало принять этот факт: сколько ни сожалей и ни отказывайся верить, перед горстью земли всё это бессмысленно. Умерший навеки покоится в холодной земле. Если бы души и правда перерождались, сейчас тот ребёнок уже был бы достаточно взрослым, чтобы сам бегать за соевым соусом.

Ушедшие ушли, но спустя годы живые всё ещё не могут отпустить.

Мобильный телефон на столе завибрировал, и, по совпадению, в трубке Хо Чжикуан заговорил всё о том же Се Гуане:

— ...Слышал, с компанией он не договорился. Директор Чжан тогда, из уважения к тебе, не стал с ним связываться, но теперь изо всех сил старается его добить... Его точно ждёт бан. Как быть, вмешаться?

Усталость и бессилие от рухнувших надежд вызвали у Хо Минцзюня необоснованную неприязнь к имени «Се Гуан». Он потер переносицу и сказал:

— Не надо, я ошибся человеком.

Неделю спустя Се Гуана снова вызвали в компанию к Ван Чжэ. Тот был холоден, но в новой версии контракта о расторжении убрали пункт об удержании гонорара. Стороны уже окончательно сорвали маски, и Се Гуан понимал, что «Синьхуэй» его не потерпит. Возможно, предыдущие угрозы удержать гонорар были лишь подготовкой к такому финалу. В душе он усмехнулся: эти люди сами по уши в грязи, но и других считают такими же. С такими преданными руководителями, изо всех сил тянущими компанию вниз, «Синьхуэй» было бы трудно не съехать под откос.

С другой стороны, он обидел инвестора и был вышвырнут своим работодателем — его положение было едва ли лучше, чем у самой «Синьхуэй».

Но нужно было жить дальше. Се Гуан освободил общежитие, нашёл небольшую съёмную комнату, пересчитал все свои накопления и сел, скрестив ноги, на старую двуспальную кровать, глубоко размышляя о будущем. В какой-то момент слова госпожи Не промелькнули в его сознании.

Максимум, что можно было сказать о его внешности, — приятная, чистая мужская красота; до «ослепительной андрогинности» ему было далеко, а до «хрупкого и мягкого тела» [1] было вообще как от Земли до Луны.

Се Гуан взглянул на свои кубики пресса и решил, что идею «найти покровителя» стоит выбросить вместе с мусором.

В жизни следует быть последовательным. Раз уж тогда он ради принципа не уступил директору Чжану и не склонился перед негласными правилами, то теперь искать покровителя — всё равно что дать себе пощёчину. Знал бы раньше — не стал бы так торопливо возводить памятник своей добродетели.

В детстве в школьных учебниках говорилось: если сделал правильный выбор, даже если придётся терпеть лишения, в душе всё равно остаётся чувство удовлетворения. Но жестокость реальной жизни в том, что «неуместное» упорство загнало его в состояние полной изоляции. Он заплатил высокую цену, и единственным утешением были слова: «ты хороший человек с чувством справедливости».

Но ведь человек всё-таки живёт в материальном мире — одной медитацией не прокормишься.

Все эти годы Се Гуан не был популярен, платили ему мизерно, а с таким трудом отвоёванный гонорар за «Лазурное море» составлял всего 12 тысяч за серию. Сбережений почти не было, этих денег ему хватило бы лишь на несколько месяцев. Если не найти работу быстро, ему придётся спать на улице.

Се Гуан потратил немного времени, чтобы заново составить резюме, и разослал его почти в сотню кинокомпаний. Также он распечатал ещё несколько копий, припас хорошие сигареты и чай, приехал в гостиницу рядом с киностудией и пошёл стучаться в двери помощников режиссёров. К счастью, до подписания контракта с «Синьхуэй» он несколько лет проработал в массовке, и вернуться к старому ремеслу оказалось не так трудно, как он думал.

Прошёл месяц, а на разосланные резюме никто не ответил. Се Гуан успел несколько раз поработать массовкой в нескольких съёмочных группах, но гонорары были ничтожными. Позже кто-то услышал, что директор Чжан хочет перекрыть кислород какому-то никому не известному актёру. Слух постепенно разошёлся, и съёмочные группы больше не решались его нанимать.

Когда Се Гуан вернулся из киногородка в своё жильё в городе, он похудел почти на пять килограммов. Он и так был худым, а теперь выглядел почти измождённым. Он поставил большой рюкзак в угол, умылся и тяжело рухнул на кровать.

Отправленные резюме остались без ответа, съёмочные группы не хотели рисковать и навлекать на себя неприятности из-за господина Чжана. Хотя директор Чжан и был инвестором, он оставался лишь одним из многих и вовсе не был всесилен в индустрии, а уж тем более не мог распоряжаться всеми. Но именно этот мерзкий старикашка, который, возможно, для других артистов был бы сущей мелочью, стал для Се Гуана Южными Небесными Вратами [2], через которые не пройти.

В темноте он крепко зажмурился, мысленно спрашивая себя: «Неужели я действительно должен продолжать идти по этому пути?»

И вот, когда он был на грани полного отчаяния, наконец-то появился шанс на перемены.

Се Гуан получил письмо из Гонконга от небольшой кинокомпании. В письме говорилось, что они готовят кинопроект, и его данные как раз подходят под требования к третьему мужскому персонажу. Его приглашали приехать на пробы, приложив контакты кастинг-директора.

Луч надежды в безвыходной ситуации появился так неожиданно, что Се Гуан вскочил, будто ему вкололи куриную кровь. Гонконг и материковый Китай идут по разным траекториям — рука директора Чжана туда не дотянется. Ранее он не был знаком с Гонконгом и не думал строить там карьеру, но это могло стать шансом всё изменить.

Отвечая на письмо, Се Гуан так дрожал, что сделал несколько ошибок. Он осторожно сохранил контакты кастинг-директора, выбрал подходящее время и позвонил. С той стороны говорили на труднопонимаемом гонконгском путунхуа, и Се Гуан едва уловил общий смысл. То был малобюджетный фильм, гонорары актёров были ниже средних по отрасли — поэтому им и нужен был такой актёр, как Се Гуан, который сам пришёл к ним.

Лишь бы сниматься, Се Гуан был готов уступить в гонораре. Стороны быстро ударили по рукам. Два дня спустя Се Гуан собрал минимальный багаж, съехал со съёмной квартиры и в одиночку отправился в путь на юг.

[1] 身娇体软 (shēn jiāo tǐ ruǎn) — букв. «тело нежное, фигура мягкая», устойчивое выражение для описания слабого, хрупкого, женственно-мягкого телосложения. Часто используется в литературе или сетевой культуре для обозначения девушки, которая выглядит слабой и требует защиты. В интернете выражение «身娇体软易推倒» стало мемом — «хрупкая, мягкая, легко повалить (на кровать)», с очевидной сексуальной коннотацией.

[2] 南天门 (Nántiānmén, Южные Небесные Врата) — в даосской мифологии и китайских легендах это главные ворота на небеса, через которые можно попасть к Нефритовому императору. Их охраняют небесные воины, пройти через них смертному почти невозможно.

Кошмар

6. Кошмар

Одной глубокой августовской ночью город заливал проливной дождь.

Тяжёлые тучи клубились, словно разлитые чернила, ослепительные молнии рассекали небо, глухо звучали громовые раскаты, дождевые капли размером с фасолину барабанили по листьям деревьев, заставляя их шелестеть. У самой горной дороги тянулся крутой скальный обрыв, и оголённые камни с землёй под ударами ливня готовы были в любую минуту сорваться вниз. На пустынной дороге две фигуры, поддерживая друг друга, бежали, спотыкаясь. Дождь хлестал так, что невозможно было открыть глаза, но страх, словно вот-вот готовый вырваться из груди, гнал их вперёд и не позволял остановиться.

В раскатах грома, сотрясающих небо, казалось, что-то стремительно приближалось.

Ливень, обрушившийся сплошной стеной, мог скрыть множество звуков: крики, звук автомобильного двигателя и даже выстрелы.

Что-то тёплое брызнуло ему на щёку. Странно — кожа, которую дождь должен был давно лишить всякой чувствительности, вдруг ощутила необычное тепло, словно где-то в глубине сознания он уже знал, что произойдёт дальше. Державшая его рука разжалась, он опустил взгляд, но человек, едва ли достававший ему до плеча, вдруг резко оттолкнул его.

Перед глазами внезапно стало ярко — фары автомобиля пронзили густую тьму. Два луча, словно мечи, рассекающие дождь, неумолимо устремились прямо в лицо.

Рот того человека открывался и закрывался, он изо всех сил кричал ему что-то, срывая голос, но звук заглушался раскатами грома и рёвом дождя, словно это была странная и леденящая немая сцена.

Огромная молния прочертила небо, в мгновенной вспышке белого света он наконец разглядел лицо, залитое дождём. Те два слова, что он кричал, были: «Быстрее уходи!».

В следующий момент мчавшийся автомобиль сбил его, словно тряпичную куклу.

— Нет!

Хо Минцзюнь резко сел на кровати в момент, когда за окном грянул гром. Его грудь тяжело ходила ходуном, и из горла рвался неудержимый кашель. В холодном поту он зажал ладонью старый шрам на груди, чувствуя, как кожа под рукой горит и пульсирует от боли.

Рука, упиравшаяся в край кровати, напряглась, на ней вздулись вены. Спустя какое-то время Хо Минцзюнь наконец перестал кашлять, встал с кровати, налил себе стакан воды, но сон уже не шёл.

За последние десять лет он часто видел этот сон, и каждый раз всё обрывалось на кадре аварии. Однако сегодняшний кошмар был другим: десяти лет хватило, чтобы многое в памяти исказилось до неузнаваемости, и Хо Минцзюнь уже не мог чётко воссоздать образ того человека, но этой ночью он наконец сумел отчётливо разглядеть его лицо.

В памяти всплыл мужчина, встреченный той ночью в клубе «Ланьюэ». Хо Минцзюнь взял телефон, нахмурился, нашёл в почте отчёт и сразу перешёл к разделу с приложенными фотографиями.

На фото был недавний снимок Се Гуана без макияжа. На лице были видны мелкие изъяны кожи, но при этом черты были красивыми и выразительными — высокий лоб, прямой нос, ясные глаза и чёткие брови. Хотя одежда на нём была самой обыкновенной, от него веяло редкой спокойной сдержанностью, и он ничуть не походил на того промокшего до нитки человека из сна, который надрывался в отчаянном крике.

Макияж и пластика могут изменить детали лица, но не сформировавшуюся костную структуру. Если не брать в расчёт одежду и манеру держаться, Хо Минцзюнь чувствовал: если бы тот человек из сна повзрослел, он и должен был бы выглядеть именно так, как Се Гуан.

Он знал, что в мире много людей с похожей внешностью, даже намеренно искал их, но ни один не вызывал у него такого мгновенного, почти инстинктивного ощущения сходства.

Эта безумная мысль, словно пустившая корни лоза, питалась сомнениями, стремительно росла и крепко оплетала тот, казалось бы, незыблемый «факт».

Хо Минцзюнь полночи не спал и с раннего утра выдернул Хо Чжикуана из постели, велев ему разузнать о том, что стало с Се Гуаном. Однако уже в полдень Хо Чжикуан перезвонил и сообщил не очень хорошие новости.

— Связь с ним потеряна?

В шоу-бизнесе люди приходят и уходят постоянно — дело обычное. Если бы не интерес Хо Минцзюня, никто бы и не обратил внимания на исчезновение какого-то малоизвестного артиста.

Сначала именно Хо Минцзюнь сказал, что не станет вмешиваться, и теперь сам же снова взялся за это дело. Хо Чжикуан слишком хорошо понимал, как мало в таких делах настоящей человеческой привязанности, но не решался сказать это Хо Минцзюню прямо, поэтому изо всех сил пытался свалить всё на компанию:

— Через несколько дней после той драки прежний работодатель, «Синьхуэй», расторг контракт с Се Гуаном... Нельзя сказать, что его прямо уж зажимали, но конфликт действительно был, и в итоге он ушёл практически с пустыми руками. Се Гуан рассылал резюме в разные кинокомпании, но никто его не взял, после чего он совсем исчез из виду.

— В полицию поступали заявления?

Хо Чжикуан слабо и неубедительно попытался его успокоить:

— Сейчас молодёжь в шоу-бизнесе часто живёт «трёхминутным увлечением»: помучаются несколько лет без успеха — и сами уходят в другую сферу. Не переживай так сильно. Может, он просто разочаровался, бросил всё и вернулся в родную деревню.

— Ищи, — Хо Минцзюнь одним словом безжалостно отрезал ему путь к отступлению и бесстрастно добавил: — Ищи, пока не найдёшь его точное местоположение.

По одному его тону Хо Чжикуан уже представил себе выражение лица Хо Минцзюня в этот момент и вдруг почувствовал пробежавший по спине холодок. Он поспешно согласился:

— Да-да, сейчас займусь.

Хо Минцзюнь отложил телефон. Секретарь, ожидавший снаружи, вошёл и подал ему расписание:

— Председатель Хо, сегодня в час дня у вас вылет в Гонконг, а вечером председатель корпорации «Лунфэн» Лянь Цзяньчэн и его старший сын Лянь Чэнь устроят для вас банкет в честь приезда. Принимающая сторона нашего гонконгского офиса уже полностью подготовлена.

— Понятно, через полчаса пусть ответственный за проект вилл в Цуйпине придёт в мой офис на короткое совещание.

Тем же вечером частный самолёт семьи Хо приземлился в Гонконге.

«Лунфэн» и «Хэнжуй» уже несколько лет сотрудничали в материковом Китае, и их семьи были в хороших личных отношениях. Будучи нынешним главой семьи Хо, Хо Минцзюнь, хотя и был почти на двадцать лет моложе Лянь Цзяньчэна, держался с ним как равный. А старшему сыну Лянь Чэню приходилось с почтением называть его «господин Хо».

Хо Минцзюнь приехал, чтобы обсудить с Лянь Цзяньчэном сделку по выкупу «Хэнжуй» девелоперского проекта, который принадлежал группе «Лунфэн», поэтому этот ужин дался ему очень тяжело. За столом сидели элегантно одетые люди, и за каждым обменом любезностей скрывалось осторожное прощупывание друг друга. Даже изысканные блюда на тарелках будто поблёскивали холодной сталью: малейшая оплошность — и тебя мигом обглодают до костей.

Лянь Цзяньчэн был хитрым старым лисом, и Хо Минцзюнь понимал, что за один ужин ничего не удастся добиться. После нескольких тостов под предлогом усталости от путешествия он предложил вернуться в отель отдохнуть. Лянь Цзяньчэн притворно проявил заботу, а затем коварно предложил, чтобы его старший сын Лянь Чэнь проводил гостя обратно и заодно показал ему несколько зданий и торговых помещений.

Хо Минцзюнь не выразил ни согласия, ни отказа, а Лянь Чэнь, напротив, вздохнул с облегчением, поспешил пригласить Хо Минцзюня в машину и велел водителю ехать в северный район гавани.

Это была первая встреча Лянь Чэня с Хо Минцзюнем. Ранее он слышал от своего отца об этом человеке, и в словах того сквозило явное одобрение, поэтому Лянь Чэнь невольно отнёс его к разряду тех самых «чужих идеальных детей» [1]. Но, увидев его сегодня, он почувствовал, что этот человек несколько отличался от его представлений.

Он был очень молод, с красивой внешностью, но, видимо, из-за усталости выглядел бледным, с оттенком болезненной хрупкости. Этот слабый и безобидный вид мог ввести в заблуждение кого угодно, но стоило ему заговорить — сразу проступало нечто необычайно жёсткое и холодное, скрытое в его сущности.

Избалованный богатый наследник не мог представить, как Хо Минцзюнь занял эту позицию и как сумел взять власть в свои руки. Лянь Чэнь ещё не освоил всех хитростей своего отца; он лишь, полагаясь на животный инстинкт, почувствовал лёгкую настороженность.

Даже ближе к полуночи район северной гавани был оживлённым и шумным, словно днём — настоящий город, который никогда не спит. Изначально они планировали немного прогуляться здесь и уйти, однако открытая парковка была забита машинами до отказа, и даже мышь могла бы пробежать тут лишь на цыпочках. Местный «хозяин», молодой господин Лянь, был образцовым мажором, никогда не заботившимся о правилах, способным в любой момент затормозить на месте, но сейчас мог только таращить глаза и кричать:

— Что? Нет мест? Вези меня к будке охраны, я позвоню их управляющему!

Услышав это, даже Хо Минцзюнь, расслабленно откинувшийся на заднем сиденье с закрытыми глазами, приподнял веки и бросил на него взгляд, про себя удивляясь: «Этот болван, который из всего сразу раздувает трагедию, умудрился сдерживаться до сих пор и только сейчас проявил своё истинное лицо. Молодой господин Лянь на самом деле умеет до последнего скрывать свою подлинную натуру».

Водитель поспешил сказать:

— Не сердитесь. Если господа не против, мы можем объехать здание и припарковаться сзади, там мало кто ходит. Правда, место немного глухое.

Хо Минцзюнь равнодушно кивнул, а Лянь Чэнь всё ещё негодовал:

— Не знаю, как они вообще управляют этим местом! А если папа приедет, его тоже оставят снаружи? Это возмутительно!

Водитель, не смея пикнуть, молча вёл машину. Единственный, кто мог бы поддержать разговор — Хо Минцзюнь — не удостоил его вниманием. Роллс-Ройс бесшумно скользнул в огромную тень, отбрасываемую величественным зданием, и остановился в узком переулке.

Сквозь просвет между зданиями снаружи виднелись текучие, ослепительные неоновые огни и небо за ними, подсвеченное красноватым отсветом, — совсем иной мир по сравнению с тёмным углом, в котором они сейчас находились. Лянь Чэнь глубоко вдохнул свежий воздух, смешанный с морским бризом. Он дождался, когда ассистенты и телохранители из другой машины выйдут, и сделал приглашающий жест Хо Минцзюню:

— Господин Хо, сюда, пожалуйста.

Хо Минцзюнь последовал за ним, но, не пройдя и десяти метров, его взгляд случайно скользнул по углу стены, и он внезапно остановился:

— Подождите.

Мгновение пронеслось как вспышка, столь быстро, что могло померещиться — он увидел человека, которого здесь никак не могло быть.

В подвале этого здания находился зал. Неизвестно, из соображений красоты или по какой-то другой причине, но при строительстве световые окна сделали очень высоко — как раз в полуметре над уровнем земли. Стекло, затянутое железной решёткой, покрылось толстым слоем пыли, однако сквозь него всё ещё можно было разглядеть внутри нечто вроде сцены. Яркий луч прожектора бил в её центр, освещая лицо, которого он не видел уже очень давно.

Сцена, свет и даже угол обзора удивительно совпали с его вчерашним сновидением, словно две размытые зарисовки наложились друг на друга, едва намечая смутный, стёртый временем осколок прошлого.

— Что это за место внизу? — спросил Хо Минцзюнь, указывая на окно, сквозь которое проникал свет. — Где вход?

Лянь Чэнь растерянно переспросил:

— А?

Водителю пришлось снова вмешаться, чтобы выручить этого бесполезного молодого господина:

— Этому зданию уже много лет. В подвале раньше был театр, но теперь он вроде как заброшен, хотя сюда часто приезжают снимать кино.

В сердце Хо Минцзюня что-то едва заметно дрогнуло:

— Отведи меня туда.

До самого входа в подвал молодой господин Лянь так и не понял, как обычная прогулка с сопровождением вдруг обернулась вылазкой в заброшенный дом с привидениями. На лестничной клетке ощущалась запущенность и старость, свет ламп накаливания был тусклым, в пустом коридоре гулял холодный ветер; издалека едва доносилась мягкая, протяжная музыка, завораживающая душу.

Место было до того мрачным и зловещим, что хоть сейчас снимай сцену с привидением или вешайся.

Лянь Чэнь прятался за двумя телохранителями, ноги у него непрерывно дрожали, и он съёжился от страха, как перепёлка. Хо Минцзюнь же словно ничего вокруг не замечал: от него веяло ледяной жёсткостью, словно никакая нечисть не могла к нему пристать. Широким шагом он подошёл ко входу в подвальный театр и распахнул дверь.

Звук музыки сразу стал громче. Там было шумно, и занятые съёмками работники даже не заметили, что у двери появились несколько нежданных гостей.

Хо Минцзюнь взглянул на центр сцены, залитый светом прожектора. Лишь спустя десяток с лишним секунд, когда он наконец понял, что именно происходит на сцене, его лицо внезапно омрачила та тяжёлая тень, что обычно предшествует вспышке ярости.

Мужчина, с которым его снова и снова сталкивала какая-то злая судьба, — тот самый Се Гуан, которого Хо Чжикуан назвал «пропавшим», — сейчас танцевал на сцене стриптиз.

[1] 别人家的孩子 — букв. «ребёнок из чужой семьи», фраза используется, чтобы описать чужого ребёнка как идеал, с которым сравнивают своих детей или кого-то в общем. То есть, это не просто «чужой ребёнок», а образец для подражания, «эталонный ребёнок», который лучше, умнее, успешнее или послушнее.

Гнев

7. Гнев

В былые времена многие знаменитые гонконгские звезды в один шаг взмывали к славе, снявшись в эротических фильмах. Но теперь, под ударом мощной волны индустрии Японии, Кореи, Европы и Америки, гонконгские фильмы третьей категории [1] постепенно приходили в упадок. Золотая эпоха ушла безвозвратно: собрать такую же сильную команду и обеспечить тот же уровень производства было уже невозможно. Даже приличной съёмочной площадки не осталось — приходилось ютиться в заброшенном подземном театре и привлекать внимание публики лишь дерзкой, вызывающей телесной откровенностью.

Сцена была погружена в нарочито приглушённый, двусмысленный свет, музыка звучала сладостно и соблазняюще. Внизу, в зоне со столиками и диванчиками, устроенной как клубные кабинки, расположилась дюжина густо накрашенных представителей «всякой нечисти» [2], не отрывавших глаз от мужчины на сцене, уже наполовину раздевшегося.

Белая рубашка давно была брошена в зал, обнажив верхнюю часть тела — поджарую и стройную. Кубики пресса, тщательно подчеркнутые гримёром, были чётко видны, две V-образные линии уходили вниз, скрываясь под чёрными брюками.

Ритм музыки резко ускорился. Се Гуан расстегнул пряжку ремня. Спускать брюки не потребовалось — ткань была скользкой, и они сами соскользнули вдоль его прямых ног. Се Гуан отшвырнул их в сторону и отступил в центр круга танцоров, где в окружении толпы полуобнаженных мужчин совершил движение, от которого кровь начинала бурлить.

Как раз в тот момент, когда Хо Минцзюня чуть не хватил сердечный приступ от злости при виде этого шокирующего зрелища, режиссёр наконец громко крикнул:

— Стоп! Се Гуан, не то выражение лица!

Музыка смолкла. Режиссёр в футболке и шлепанцах взбежал на сцену и, встав под свет софитов, пустился в пространные объяснения, забрызгивая всё вокруг слюной. Наёмные статисты, нанятые по дешёвке, без всякого стеснения стояли с голыми торсами, скрестив руки, и с ухмылкой наблюдали за происходящим. У Се Гуана не было ни ассистента, ни агента, так что в такой ситуации не нашлось бы даже человека, чтобы накинуть на него покрывало. Он мог только постараться повернуться боком, оставаясь практически обнажённым на виду у всех, позволяя откровенным или насмешливым взглядам бесстыже его разглядывать.

Молодой господин Лянь раскрыл рот, не понимая, как всё это вдруг превратилось в какой-то рейд по борьбе с порнографией:

— Это что…?

Прежде чем он успел высказать своё недоумение, Хо Минцзюнь неожиданно зашагал по направлению к сцене.

И поскольку от него так и веяло аурой типичного властного гендиректора, а позади следовали двое телохранителей, с виду явно умеющих драться, ни один из работников не посмел его остановить. Так все они и смотрели, как он взошёл на сцену и, словно никого не замечая, подошёл к режиссёру и Се Гуану, стоявшему спиной к зрителям.

Ему на голову вдруг лег пиджак, ещё хранивший чужое тепло. Мужчина шагнул вперёд, незаметно заслонив его собой от взглядов зрителей.

Се Гуан остолбенел:

— Вы… Господин Хо?!

Хо Минцзюнь проигнорировал его и напрямую обратился к ошеломлённому режиссёру:

— Эту сцену он снимать не будет.

Режиссёр вспылил и затрещал на кантонском:

— А ты кто такой? С чего это ты за него решаешь? Кто тебя вообще сюда пустил? Вон отсюда!

Хо Минцзюнь не понял ни слова, поэтому обернулся и позвал:

— Господин Лянь.

Лянь Чэнь знал его меньше суток, но уже слушался безоговорочно. Услышав зов, он тут же протиснулся вперед:

— Господин Хо, вы с этим… — он еле сдержался, чтобы не ляпнуть «с этим сопляком», и подобрал более вежливое обращение: — Вы знакомы с этим господином?

Хо Минцзюнь кивнул:

— Скажи ему: этого человека я забираю с собой. Все материалы с ним в кадре должны быть удалены. Выкупи исходники, не оставляй копий. И ещё — что бы вы ни снимали в будущем, к нему больше не обращайтесь.

— Не беспокойтесь. — Лянь Чэнь заподозрил, что между Хо Минцзюнем и этим мелким актёром должно быть есть какая-то сомнительная «связь», и поэтому согласился без колебаний. В том, чтобы продавить своё силой, он был вполне надёжен, так что сам направился улаживать всё с режиссёрской группой.

Хо Минцзюнь краем глаза заметил стоящего в стороне Се Гуана, пребывающего в полном замешательстве, и от одного его вида снова вспыхнул раздражением:

— Чего встал столбом? Иди переодевайся!

Его тон был откровенно недружелюбным, что мгновенно вывело Се Гуана из оцепенения. Смутное чувство благодарности, зародившееся в глубине души, вдруг обернулось страхом, причём даже более невыносимым, чем когда на него пялились со всех сторон:

— Господин Хо, спасибо за вашу заботу, но… простите, я не могу уйти. Пожалуйста, не вмешивайтесь, я сам разберусь с этой ситуацией…

— Сначала оденься, а потом разговаривай со мной, — Хо Минцзюнь бросил на него ледяной взгляд. — Давай, не заставляй меня повторять в третий раз.

Их предыдущие две встречи нельзя было назвать дружескими, и Се Гуан никогда не видел на его лице доброго выражения. И почему-то он побаивался Хо Минцзюня, инстинктивно желая держаться от него подальше. Теперь, когда Хо Минцзюнь заговорил таким тоном, хоть у него и было желание возразить, он не посмел дальше спорить, поэтому быстрым шагом направился за кулисы.

К тому времени, как он быстро переоделся и вышел, Лянь Чэнь уже договорился с режиссёром. Хо Минцзюнь оставил помощника разобраться с остальным и, не спросив мнения Се Гуана, прямо велел телохранителям:

— Отвезите его в отель и смотрите, чтобы не шатался где попало.

— Господин Хо! — поспешно воскликнул Се Гуан, но Хо Минцзюнь, привыкший к тому, что сказанное им не обсуждают, даже не удостоил его взглядом и вместе с Лянь Чэнем ушёл из подземного театра.

Чтобы показать серьёзность намерений, корпорация «Лунфэн» специально подготовила для Хо Минцзюня президентский люкс в отеле APG. Номер занимал половину этажа, убранство и отделка были предельно роскошны, а с верхнего этажа из панорамных окон открывался прекрасный вид на залив в ночных огнях.

Но как бы красиво это ни выглядело — всё равно это была золотая клетка.

Телохранитель, сопровождавший Се Гуана, втолкнул его в номер, а затем добросовестно встал на посту у двери. Се Гуан в серых штанах и белой футболке, купленных всего за несколько десятков юаней, стоял посреди гостиной и ощущал себя здоровенной пылинкой, совершенно не к месту занесённой в этот интерьер.

Се Гуан и представить не мог, что будет снова и снова связан с Хо Минцзюнем. Возможно, ему многого недоставало, но только не трезвого понимания собственного места. Человек такого статуса, как Хо Минцзюнь, не стал бы смотреть на мелкого, никому не известного актёра, барахтающегося в грязи. И Се Гуан умел читать такие взгляды: сквозь него тот смотрел на совсем другого человека.

На работе — ещё куда ни шло, но в жизни Се Гуан не имел ни малейшего желания быть для кого-то заменой.

Он устроился на самом краю дивана, стараясь осторожно сократить своё присутствие до минимума, словно так и его связь с Хо Минцзюнем могла стать хоть немного слабее. Телохранители были здесь только затем, чтобы стеречь его, а не принимать как гостя, и он изо всех сил старался не доставлять им хлопот. Он молча глядел на ночной пейзаж за окном, будто это и правда было редкое и завораживающее зрелище.

Спустя полчаса Хо Минцзюнь, вернувшись, застал эту живую иллюстрацию к «незаконному удержанию», и едва улёгшаяся злость чуть не вспыхнула с новой силой.

— Ты что, медитируешь или устроил у меня сидячую демонстрацию? — Стоило Хо Минцзюню увидеть Се Гуана, и он, казалось, не мог нормально говорить без сарказма, и в нём без всякой причины снова вспыхивал гнев. — Вид у тебя такой, будто ты всему миру объявил кровную месть. Может, для полноты картины ещё голодовку начнёшь и вывесишь транспарант?

Любой нормальный человек, которого без причины увели, продержали полчаса как преступника, а затем внезапно одарили такой колкостью, уже давно бы ему врезал — а если сдержался, то только из великого милосердия. Се Гуан, каким бы мягким и покладистым он ни был, уступал только когда сам того хотел:

— Да как я смею. Если бы вы только держались от меня чуть подальше, я бы сразу перед вами живчиком запрыгал.

Хо Минцзюнь уселся на диван напротив, развязал галстук, отбросил его в сторону и холодно произнёс:

— Ума немного, а упрямства хоть отбавляй. Продолжай прыгать, и, глядишь, через несколько лет станешь новой звездой эротики. Тогда и просить не придётся — никто не захочет к тебе приближаться.

— Господин Хо, — Се Гуан резко поднялся, сдерживая злость, и ледяным тоном произнёс: — Знайте меру.

Хо Минцзюнь беззаботно закинул ногу на ногу и спросил:

— А что, неприятно слышать? Я что-то не так сказал?

Се Гуан окончательно лишился дара речи.

Хо Минцзюнь безжалостно продолжал издеваться:

— Разорвал контракт с компанией, без единого слова исчез, сбежал в Гонконг сниматься в таком кино… Ну ты и молодец, нечего сказать. Ещё не стал знаменитым, а уже сам прыгаешь в болото. Неужели в китайском актёрском сообществе для тебя слишком тесно?

Се Гуан:

— Всё не так, как вы думаете… Нет, это моё личное дело, вам не нужно…

— Да, у тебя есть свои причины. Ты боишься мести от того типа Чжана, боишься остаться без работы, но знаешь, что значит «страшнее всего людская молва»? Не говоря уж о том, что на этом пути немногие добиваются успеха, но даже если однажды ты станешь знаменитым, о тебе всё равно вряд ли будут отзываться лучше, чем «король фильмов третьей категории».

Хо Минцзюнь уставился на него и беспощадно спросил:

— Се Гуан, ты думаешь, что одежду, сброшенную сегодня, потом когда-нибудь удастся надеть обратно?

Се Гуан был потрясён до глубины души и с трудом оправдывался:

— Я не…

Хо Минцзюнь чуть не рассмеялся от злости:

— Кто-то приставил тебе нож к горлу, заставил бросить дом и карьеру и прятаться здесь, снимаясь в таких фильмах? Или кто-то угрожал тебе пистолетом, когда ты молча взял и исчез, а?! Не можешь вынести ни малейших трудностей, не терпишь ни капли обиды, столкнулся с проблемой — и сразу жизнь не мила. Вообразил себя трёхлетним ребёнком, который, упав, ждёт, что другие поднимут?

Гнев жаром ударил прямо в виски. Се Гуан стиснул пальцы так, что костяшки затрещали, и едва удержался, чтобы не врезать этому ублюдку, которому легко рассуждать со стороны, а потом не выпалить ему в лицо: «Да ты ни хрена не понимаешь!»

Слова Хо Минцзюня были слишком прямолинейными и острыми. Он безжалостно разорвал обманчивую оболочку самоуспокоения Се Гуана, выставив наружу его жалкое положение и стыд, который тот тщетно пытался спрятать. Для взрослого мужчины это было равносильно потере лица: его гордость втоптали в грязь.

Скрежеща зубами, Се Гуан сказал:

— Вы ничего не понимаете.

Хо Минцзюнь молчал с безразличным видом.

В тот же миг, когда эти слова срывались с его губ, в глубине души вдруг прозвучал тихий голосок: «Но то, что он говорит, — правда». Никакие объяснения не перевесят увиденного собственными глазами, и факт оставался фактом: какими бы ни были причины, эту дорогу он всё-таки выбрал сам. Сердце, ещё недавно колотившееся как безумное, постепенно унялось, и кровь остыла. Он словно очнулся после ледяного душа и наконец увидел, сколь тщетной была его борьба.

Се Гуан не был дураком и прекрасно понимал, что к чему. Когда к нему вернулось здравомыслие, он уловил в словах Хо Минцзюня скрытую досаду от того, что «железо не стало сталью» [3]. Как ни странно, хоть он и перенёс много невзгод, всё это время скитаясь и кое-как держась на плаву, в душе он словно онемел, почти не чувствуя боли. И лишь несколько небрежно брошенных слов Хо Минцзюня, точно иглы, пронзили огрубевшую кожу, наросшую под ударами переменчивой жизни, и прямо впились в ещё не угасшую гордость.

Незнакомая обжигающая боль за несколько мгновений охватила всё его тело, и взгляд внезапно помутнел.

Се Гуан в смятении отступил на полшага, колени подломились, ударившись о край дивана, и он прямо рухнул вниз.

Хо Минцзюнь не торопил его, лишь молча сидел и ждал, что он скажет дальше.

— На самом деле… некоторое время назад я окончательно рассорился с компанией и сам отправился искать работу, но ни одна съёмочная группа не захотела меня брать. Поэтому, когда я получил письмо от помощника режиссёра, я уехал, думая лишь о том, как бы сбежать от всего этого.

Он рассеянно уставился на узор ковра, его голос охрип, спина выпрямилась, словно бросая вызов кому-то. Чем напряжённее становилась его поза, тем более одиноким он казался.

— Лишь приехав в Гонконг, я узнал, что меня пригласили сниматься в эротическом фильме. Сначала я отказался, но через пару дней в гостинице, где я остановился, произошла кража — украли деньги, телефон, документы. Я пошёл в полицию, но они велели ждать. Хотел попросить о помощи, но не понимал местного языка. Денег не было, связаться было не с кем. Когда я оказался в безвыходной ситуации, режиссёр снова вышел на меня, и я согласился на съёмки.

За всё это время он ни разу не спросил Хо Минцзюня: «А что бы сделали вы, окажись на моём месте?» — лишь молча слушал его упрёки, давал вялые, ни на что не влияющие объяснения и делал вид, будто у него ещё остаётся шанс «осознать ошибку и исправиться», чтобы выглядеть хоть немного менее жалко.

— Господин Хо прав, в конечном счёте я был слишком слаб. — Се Гуан глубоко вздохнул, поднялся, опустив голову, немного успокоился и хрипло сказал: — Извините, что вышел из себя. Так или иначе, спасибо, что сегодня пришли мне на помощь. Если у вас больше нет ко мне дел, я пойду.

— И куда это ты собрался? — нахмурился Хо Минцзюнь. — Я что, зря говорил режиссёру, что ты не вернёшься к съёмкам?

— На съёмки я не вернусь, — Се Гуан повернулся и направился к выходу, устало добавив: — Не стоит больше из-за меня беспокоиться.

И тут у двери его остановили телохранители.

Се Гуан:

— …

Не в силах больше терпеть, он резко обернулся:

— Господин Хо…

Его голос оборвался на полуслове.

Хо Минцзюнь, неизвестно когда, уже оказался позади него и, чтобы встретиться с ним взглядом, слегка наклонился. Выражение его лица почти не изменилось, но в глазах читалась странная мягкость.

Се Гуан словно впервые увидел его по-настоящему, и в голове внезапно мелькнула мысль: лицо у Хо Минцзюня вовсе не холодное и не суровое — просто его подавляющая аура пугает сама по себе; когда же черты разглаживаются, он, оказывается, очень даже хорош собой.

Да что там хорош собой — он по-настоящему красив.

— Я просто вышел из себя, вот и не сдержался, наговорил тебе лишнего, — он поднял руку и легко провёл у Се Гуана под глазом, оставив тончайший влажный след. — Я знаю, тебе обидно, но впредь не делай того, что заставляет других волноваться.

Се Гуан смотрел на него ошеломлённо, словно не понимая.

Хо Минцзюнь только что выплеснул на него весь свой гнев, но теперь, успокоившись и увидев его покрасневшие глаза, вдруг почувствовал, как сквозь злость снова пробивается и вмиг разрастается жалость. Он потянул Се Гуана обратно к дивану в гостиной, по одному разжал его судорожно стиснутые пальцы, и, ощутив, что ладони покрыты холодным потом, а кончики пальцев ледяные, невольно пожалел о случившемся:

— Давай, присядь сначала.

Се Гуан вдруг очнулся и поспешно сказал:

— Погодите…

Хо Минцзюнь усадил его на диван и вздохнул, будто сдаваясь:

— Только что я сказал слишком резкие вещи. Нужно, чтобы я перед тобой извинился?

— Н-нет, не нужно, — Се Гуан поспешно замотал головой. — Всё в порядке.

— Тогда не плачь, хорошо?

— А? — Се Гуан растерянно моргнул, навернувшиеся на глаза слёзы скатились по щекам. Он испугался и, суетясь, отвернулся, чтобы вытереть их.

В глазах Хо Минцзюня мелькнула лёгкая улыбка, он протянул ему пару салфеток, чтобы Се Гуан вытер слёзы:

— Ладно, на этом тему закрыли, больше не будем об этом говорить.

Се Гуан уже хотел что-то сказать, но снаружи послышался стук в дверь. Хо Минцзюнь знаком велел ему подождать, и вскоре телохранители вкатили в гостиную небольшую сервировочную тележку.

Хо Минцзюнь сунул ему кружку горячего молока, чтобы согреть руки:

— Переночуешь здесь, а через пару дней уедешь со мной обратно. Запрещаю тебе связываться со всякими мутными съёмочными группами.

— …Хорошо.

Телохранители поставили тележку и вышли из люкса. Се Гуан, словно во сне, смотрел на нынешнего главу семьи Хо, который собственноручно расставлял семь-восемь блюд на журнальном столике, и, наконец, не выдержав, спросил:

— Почему вы мне помогаете?

[1] «Фильмы третьей категории» (Hong Kong Category III films) — группа фильмов, которые запрещены для просмотра лицам моложе 18 лет на территории Гонконга.

[2] 牛鬼蛇神 (niú guǐ shé shén) — букв. «бычьи демоны и змеиные боги». Идиома восходит к древней китайской мифологии и литературе. В переносном смысле — всякая нечисть, тёмные силы, странные и уродливые существа. В разговорном языке — уничижительное обозначение подозрительных, уродливых, безнравственных людей, «отбросов общества».

[3] 恨铁不成钢 (hèn tiě bù chéng gāng) — букв. «печалиться (сердиться) оттого, что железо не становится сталью». Идиома описывает ситуацию, когда человек с потенциалом не оправдывает надежд, и тот, кто на него рассчитывает (учитель, родитель, наставник), испытывает сильное разочарование и досаду. По сути — это смесь ожиданий, обиды и беспомощности, когда хочешь, чтобы кто-то стал лучше, но он упорно не развивается.

Приручение

8. Приручение

Хо Минцзюнь на мгновение замер с тарелкой в руке. Однако это мимолётное замешательство он тут же мастерски скрыл, ответив уклончиво:

— Людям вроде нас обычно не нужны особые причины, чтобы что-то делать.

— В мире тысячи несчастных, но я не видел, чтобы вы каждого такого подбирали и принимались перевоспитывать, — Се Гуан сделал глоток молока. — Почему именно я?

Он не мог прямо спросить, не преследует ли Хо Минцзюнь каких-то иных целей — это было бы слишком грубо, и он лишь осторожно зондировал почву. Хо Минцзюнь, конечно, понимал, о чём тот думал, но некоторые вещи он и сам ещё не до конца осознал, и говорить о них с Се Гуаном сейчас означало бы окончательно разрушить и без того слабую связь между ними.

— Помнишь гору Цуйпин?

— Угу.

Хо Минцзюнь пододвинул к нему тарелку с закусками:

— Когда ты прикрыл меня от того самолётика, разве я спрашивал тебя, почему? Ешь.

Мягкость в его взгляде мелькнула лишь на мгновение, а затем исчезла, сменившись привычной холодностью. Се Гуан понял, что ненароком задел его за живое, и тут же замолчал.

Хо Минцзюнь был бизнесменом, и, по логике, он вкладывал ресурсы только тогда, когда это было выгодно. Однако Се Гуан, окинув себя мысленным взором, не обнаружил в себе ничего, что стоило бы таких вложений. Но Хо Минцзюнь держал рот на замке, так что ему пока оставалось лишь подавить свои сомнения и послушно остаться с ним в отеле.

На следующее утро они позавтракали вместе. У Хо Минцзюня в первой половине дня не было никаких дел, и он планировал остаться в отеле и выслушать рабочий отчёт из города Б. Се Гуану идти было некуда, и он уже собирался как-нибудь убить время, как вдруг Хо Минцзюнь вызвал к себе личную ассистентку Фан Хуэй и велел ей отвести Се Гуана купить пару комплектов одежды и предметы первой необходимости.

Ассистентка Фан не присутствовала на вчерашнем банкете и очень сожалела, что пропустила такое зрелище. Она безуспешно пыталась разузнать подробности и не ожидала, что удача сама приплывёт ей в руки. С почтительностью, словно получая императорский указ, она приняла из рук Хо Минцзюня дополнительную банковскую карточку, бережно спрятала её и, обернувшись к Се Гуану, одарила его многозначительной почти материнской улыбкой:

— Господин Се, мы отправляемся?

Се Гуан от этой улыбки внутренне содрогнулся и машинально посмотрел на Хо Минцзюня, необдуманно выпалив:

— А вы с нами не пойдете?

Улыбка на лице Фан Хуэй мгновенно сменилась ужасом. «Заставить «Великого Деспота Хо» сопровождать тебя по магазинам? Юноша, ты что, решил, что мы с тобой слишком долго живём?»

Хо Минцзюнь сидел у окна с планшетом и, не поднимая головы, ответил:

— Нет. Пусть Фан Хуэй поможет тебе выбрать, у неё неплохой вкус.

У ассистентки чуть ноги не подкосились, и она неестественно рассмеялась:

— Э-э… спасибо за комплимент, босс.

Фан Хуэй занималась исключительно бытом Хо Минцзюня, поэтому хорошо изучила характер своего начальника. Нрав Хо Минцзюня определённо нельзя было назвать хорошим — он был холоден, суров и безжалостен; особенно много пересудов вызывала его беспощадность в делах семьи. Фан Хуэй была его четвёртым личным ассистентом; ходили слухи, что предыдущие трое были уволены за «нечистые намерения» и «болтливость», а самый невезучий просто сказал пару лишних слов отцу Хо Минцзюня.

По её мнению, требования Хо Минцзюня и к окружающим людям, и к себе были почти непомерными, поэтому Фан Хуэй была поражена, услышав, что «босс подобрал какого-то мужчину на съёмочной площадке фильма категории III». А когда она увидела, как Се Гуан в дешёвом тряпье с рынка, болтавшемся на нём как дырявый мешок из-под картошки, вышел из комнаты босса и даже непринуждённо пригласил самого Хо Минцзюня пойти с ними по магазинам, её иллюзии окончательно развеялись.

«Неужели в сердце Великого Деспота живёт своя Золушка?..»

Се Гуан оказался приятным в общении человеком, и Фан Хуэй быстро поняла, что он почти ничего не знает о Хо Минцзюне и, по всей видимости, по чистой случайности угодил в лапы босса.

Фан Хуэй не могла понять, что именно задумал Хо Минцзюнь в отношении Се Гуана — собирается ли он его содержать или просто решил разок сделать доброе дело, — поэтому не смела говорить лишнего и только выплеснула нерастраченную энергию в безудержный шопинг.

Се Гуан был артистом с прекрасными физическими данными, и в подходящей одежде он выглядел просто преображённым, что вызывало восхищение у Фан Хуэй, давно уже не девочки, и лишь укрепило её в правильности теории о «Золушке».

Когда Се Гуан взял у продавца пакеты с покупками, а Фан Хуэй собралась подняться с дивана, он естественным жестом протянул руку, предлагая ей опереться:

— Не устали? Мы ходили всё утро, давайте присядем где-нибудь и отдохнем.

Девичье сердечко ассистентки на миг сладко дрогнуло.

Внешне она с улыбкой согласилась, но внутри была просто раздавлена [1]: «Чёрт, такой хороший мужчина, а Великий Деспот уже прибрал его к рукам!»

По настоянию Се Гуана Фан Хуэй выбрала лишь два не слишком дорогих комплекта одежды и, следуя указаниям Хо Минцзюня, купила ему новый телефон. Они вернулись в отель ещё до ланча. Хо Минцзюнь как раз закончил разбирать присланные из компании документы и, увидев входящих, с удивлением приподнял бровь:

— Быстро управились.

Фан Хуэй не заметила на его лице изумления от преображения Се Гуана и немного разочарованно пробормотала про себя, что это не похоже на обещанную в сказках развязку, как вдруг Хо Минцзюнь добавил:

— Неплохо, теперь ты выглядишь куда приятнее глазу.

Се Гуан, что было ему несвойственно, застеснялся и смущенно пробормотал:

— Извините за расходы.

Хо Минцзюнь продолжил:

— Человека встречают по одёжке. Большинство людей в этом мире — падки на внешность. Неважно, что внутри, главное — не давай снаружи увидеть свою слабину. Будь ты хоть немного увереннее… — он уже готов был припомнить старое, но бросил взгляд на свою помощницу, с любопытством вытянувшую шею, и вовремя проглотил эти слова, легко сменив тему: — …ты бы не оказался в моих руках и не получал бы наставлений.

Се Гуан изо всех сил старался не кривить губы:

— Нет, вы правильно меня отчитали.

Фан Хуэй подумала: «Я здесь лишняя».

Днем Хо Минцзюнь ушёл на встречу с представителями группы «Лунфэн», а Се Гуан купил SIM-карту и установил на новый телефон все социальные приложения. Восстановить доступ к WeChat оказалось очень хлопотно, но, к счастью, он смог войти в Weibo. Стоило только залогиниться, как на него лавиной обрушились личные сообщения, и даже сквозь экран можно было почти услышать рёв Ван Жолуня.

[Ты где вообще? Ты на связи?]

[Что случилось? Почему вдруг расторг контракт с компанией?]

[Возьми трубку!]

[Чёрт возьми, тебе сколько лет? Решил исчезнуть без следа? Не пугай меня! Позвони мне!]

[Я сейчас вызову полицию!]

[Я скоро уезжаю на натурные съёмки, в горах не будет связи. Если увидишь сообщение, звони по этому номеру.]

Последнее сообщение было отправлено позавчера, около 6 часов утра. Вероятно, Ван Жолунь написал его в спешке перед отъездом. Видимо, он испытывал такую тревогу за Се Гуана, что даже оставил контакты своей съёмочной группы.

Глядя на экран, полный разъярённых восклицательных знаков, он почувствовал, как в сердце разливается тепло, и вдруг осознал, что снова ожил.

Хо Минцзюнь, Ван Жолунь, госпожа Не, ждущая глубокой ночью в машине, режиссёр Хэ, давший ему множество шансов… В этом мире были не только такие, как Ван Чжэ и директор Чжан. Он, спасаясь от нависших над ним туч, словно испуганная птица, сам загнал себя в тупик. Но даже если он и расторг контракт с компанией, что с того? То, что в городе Б. ему не дают сниматься, не значит, что он умрёт с голоду — насколько велик Китай, настолько велика и его киноиндустрия. Неужели один-единственный инвестор и правда может всё подмять под себя?

До какой же степени он должен был потерять голову, чтобы из-за таких людей отказаться от того, чему оставался верен почти десять лет.

Се Гуан ответил Ван Жолуню сообщением: «Я в Гонконге, потерял телефон и не видел твоих сообщений. У меня всё хорошо, не беспокойся. Через какое-то время вернусь».

Хо Минцзюнь всё время был занят делами и вернулся в отель лишь к десяти вечера. По телевизору как раз шёл сериал TVB в жанре уся. Услышав звук открывающейся двери, Се Гуан обернулся и поднялся ему навстречу:

— Вы вернулись.

Ему всё ещё было неловко с Хо Минцзюнем, и он казался скованным, но всё же заговорил первым. Проницательный Хо Минцзюнь сразу увидел, что он наконец отпустил ситуацию. Он лишь тихо бросил «Мм» в ответ и уже собрался что-то сказать, как в горле вдруг поднялся мучительный сухой зуд, кадык дрогнул, и его скрутил мучительный кашель.

— Что такое, подавились? — увидев, что тот прикрывает рот рукой и не может перестать кашлять, а на щеках выступил лёгкий румянец, Се Гуан налил стакан воды и протянул ему. — Вот, выпейте воды. Всё в порядке?

Он подошёл ближе и уловил лёгкий запах табака от костюма Хо Минцзюня, поэтому встал и включил вентиляцию, а вернувшись, слегка похлопал того по спине:

— Снимите пиджак. У вас был фарингит? Ассистентка Фан взяла с собой ваши обычные лекарства?

Хо Минцзюнь позволил ему помочь снять пиджак; Се Гуан заодно развязал галстук и расстегнул две верхние пуговицы рубашки, чтобы тому было легче дышать.

В обычное время тот, кто посмел бы прикоснуться к пуговицам Хо Минцзюня, был бы отброшен на двести метров. Однако в этот момент, возможно, из-за неожиданной мягкости и деликатности движений Се Гуана, Хо Минцзюнь даже не задумался, не переходит ли тот границы, ощущая лишь непривычное, почти уютное чувство, что о нём позаботились как следует.

Это было не то доверие, какое он испытывал к помощникам: Хо Минцзюнь спокойно отдал себя на попечение Се Гуану не из расчёта, а потому, что где-то в глубине души знал — тот позаботится о нём от всего сердца.

Потому что Се Гуан не забывал его доброты.

С того момента, как он решил протянуть Се Гуану руку помощи, между ними незаметно возникла особая связь. Он никогда не ожидал за это благодарности, но в какой-то момент внезапно осознал, что отвёл ему первое место среди тех, на кого можно положиться.

Горячая вода смягчила раздражённое горло; у носа всё ещё витал лёгкий аромат геля для душа. Хо Минцзюнь наконец перевёл дух после сильного приступа, взял поданную Се Гуаном бумажную салфетку и хрипло сказал:

— Старое недомогание, ничего страшного.

Се Гуан нахмурился:

— Вы почти десять минут кашляли, и это ничего? Я спрошу, есть ли лекарства.

Хо Минцзюнь знаком остановил его и откашлялся:

— Это не болезнь. Просто на встрече за ужином кто-то курил, в горле запершило, скоро пройдёт.

Се Гуан вздохнул:

— Лучше не говорите, просто пейте воду.

Неожиданная суматоха разрушила первоначальную неловкую атмосферу, но как только воцарилась тишина, скованность грозила вновь вернуться. Сериал подошёл к концу, и в комнате зазвучала меланхоличная кантонская песня. Хотя они сидели рядом, гостиная почему-то казалась слишком пустой.

В конце концов тишину прервал Хо Минцзюнь:

— Возвращаемся послезавтра. Если есть места, где хочешь побывать, или вещи, которые хочешь купить, завтра Фан Хуэй может составить тебе компанию.

Се Гуан поспешно отказался, но Хо Минцзюнь возразил:

— Ты все эти дни был в Гонконге и, наверное, у тебя не было настроения толком осмотреться. Раз есть возможность, погулять будет полезно.

В его глазах мелькнула насмешливая улыбка.

—Хотя начало этого путешествия было не ахти, всё же можно завершить его парой хороших воспоминаний. Чтобы потом ты не держал в памяти лишь то, как я тогда довёл тебя до слёз.

Се Гуан не ожидал, что тот припомнит старое, и, вспомнив своё унижение в ту ночь, смутился и покраснел, как только что приготовленный на пару краб.

Однако он не огрызнулся и через силу стерпел его поддразнивания, что разительно отличалось от того взрывного нрава, который он показал в первый день.

Стена настороженности между ними, казалось, начала таять.

Хо Минцзюнь, конечно, понимал, в чём причина. Он словно подобрал грязного маленького зверька, рискуя получить пару царапин, вымыл его, пригладил шёрстку, взял на руки — и маленькое существо уже признало хозяина.

Однако эти изменения произошли не только с Се Гуаном; разве он сам не смягчился и не оттаял?

Разве отношения между людьми не в этом и состоят — во взаимном приручении?

[1] В оригинале 死狗 (sǐ gǒu) — букв. «мёртвая собака». Фраза часто используется для описания состояния полного упадка, разочарования, бессилия, морального изнеможения.

Непредсказуемость

9. Непредсказуемость

На следующий день Хо Минцзюнь действительно отпустил Фан Хуэй, поручив ей быть гидом для Се Гуана. Ассистентка ворчала, что быть помощницей Великого Деспота ох как нелегко, но при этом не могла остановиться, с упоением тратя деньги босса. Се Гуан не испытывал особых чувств к этому городу — ни симпатии, ни антипатии — поэтому предоставил Фан Хуэй возможность самой составлять маршрут, а сам молча шёл рядом, сложив руки, и выглядел даже более подходящим сопровождающим, чем она.

Фан Хуэй уже много раз приезжала в Гонконг вместе с Хо Минцзюнем и хорошо его знала. Она рассказывала Се Гуану о местных обычаях и нравах, и вдруг ей пришла в голову идея:

— Думаю, мне стоит получить лицензию гида. Так, если однажды босс меня уволит, я смогу водить туристические группы.

— Хорошая идея, — подыграл Се Гуан и чуть подтолкнул её к внутренней стороне тротуара. — Можно сменить образ жизни: и посмотреть достопримечательности, и заодно размяться. А главное, гидам не нужно покупать билеты, какая экономия!

Фан Хуэй рассмеялась:

— Эй, это не главное, у нас денег хватает.

Се Гуан тоже улыбнулся — глаза его чуть прищурились, словно вобрав в себя весь солнечный свет вокруг, и сам он сразу стал удивительно тёплым и мягким. Сила этой улыбки так поразила Фан Хуэй, что она едва не вскрикнула, прижав руку к сердцу.

Видит бог, для тех, кто долгое время жил под боком у ходячей морозилки, внезапное появление такого открытого и приветливого красавца в этом холодном мире было всё равно что луч света в ночи, горсть углей на снегу или отряд народно-освободительной армии на оккупированной территории. Всё вокруг вдруг наполнилось любовью, покоем и надеждой.

Фан Хуэй иногда недоумевала: она видела кое-какие данные Се Гуана и знала, что он родился в обычной сельской семье, родители не были особо образованы, он барахтался в шоу-бизнесе семь-восемь лет, так и не сумев пробиться. Наконец ему представился редкий шанс, но, защитив коллегу, он обидел крупного инвестора, был загнан в угол и, оказавшись в безвыходном положении, был вынужден сниматься в эротическом фильме. Как при такой жизни можно было сохранить столь хорошие манеры и воспитать в себе такой терпеливый и мягкий характер?

— Кстати, все мои документы украли, возвращаться будет немного хлопотно, — нахмурился Се Гуан. — Может, стоит предупредить господина Хо?

— А? — Фан Хуэй очнулась и улыбнулась. — Не волнуйтесь, с частным самолётом оформление не такое сложное. К тому же босс велел надавить на полицию. После раскрытия дела документы наверняка найдутся.

Се Гуан слегка удивился.

Хо Минцзюнь никогда не упоминал об этом, и, похоже, предпочитал в присутствии Се Гуана играть роль злопамятного «плохого парня» с тяжёлым характером. Се Гуан, должно быть, слишком много натерпелся, поэтому доброе отношение других вызывало у него сомнения. Внешняя бесстрастность Хо Минцзюня избавляла его от этой неловкости. Се Гуан научился лишь терпеть враждебность, но не знал, как принимать доброту. Когда на него вдруг обрушилась эта завуалированная забота, он на мгновение растерялся, не зная, что чувствовать.

Он молчал довольно долго и наконец выдавил несколько скупых слов, выражающих его истинные мысли:

— Господин Хо… он на самом деле очень хороший человек.

Фан Хуэй мысленно засчитала боссу звание хорошего человека.

Вечером, возвращаясь в номер, Се Гуан случайно встретил в лифте другого ассистента Хо Минцзюня — Лу Мина.

Он видел его лишь однажды, когда Лу Мин приезжал за Хо Минцзюнем, так что знакомы они не были. Се Гуан кивнул в знак приветствия, но Лу Мин сам заговорил:

— Господин Се, сегодня днём полиция района Шам Шуй По задержала группу воров-рецидивистов, и в их укрытии нашли ваши документы. Босс велел мне передать их вам.

Он протянул прозрачный пакет, и Се Гуан увидел свой бумажник и несколько документов.

— Спасибо, — он не проявил особой радости, лишь спросил: — Господин Хо вернулся?

Лу Мин ответил:

— В номере.

Хо Минцзюнь воспользовался свободным временем, чтобы позаниматься спортом, и когда Се Гуан вошёл, тот только что принял душ. Из-под распахнутого воротника халата виднелся участок бледной кожи, будто никогда не видевшей солнца. Се Гуан прикинул на глаз их комплекцию и вдруг заметил, что хотя Хо Минцзюнь выше его ростом, телосложением он не выглядит крепче.

За это время он сам похудел на 3,5–4 килограмма, а изнеженный и привыкший к комфорту Хо Минцзюнь всё равно оставался таким же худощавым. Вспомнив его непроходящий кашель, Се Гуан вдруг почувствовал беспричинный прилив тревоги.

— Что такое? С тех пор, как вошёл, всё смотришь не отводя глаз, — Хо Минцзюнь подошёл ближе. — Что-то случилось? Или тебя кто-то обидел?..

Се Гуан вдруг схватил его за запястье.

Он не умел читать пульс, мог лишь пальцами ощущать слабые ритмичные удары под кожей. Как заворожённый, он некоторое время считал, но вместо того чтобы успокоиться, его дыхание всё учащалось, и в панике он наклонился, чтобы послушать сердцебиение Хо Минцзюня.

Над ним Хо Минцзюнь, заметив его движение, резко переменился в лице.

— Се Гуан, — свободной рукой Хо Минцзюнь схватил его за плечо и, не дав ему опомниться, силой оттащил от себя. — Успокойся, подними голову, посмотри на меня. Что ты делаешь?

Се Гуан вынужденно поднял голову, его взгляд был расфокусированным. Потребовалось время, чтобы вырваться из пустого, безумного ужаса. Когда сознание вновь взяло верх, Се Гуан весь покрылся холодным потом, голова у него раскалывалась, ноги подкосились, и он чуть не рухнул на пол. К счастью, Хо Минцзюнь успел подхватить его, тем самым избавив Се Гуана от унизительного падения ниц.

— Извините. Наверное, я просто ослаб, — с помощью Хо Минцзюня Се Гуан добрался до дивана и, осознав, что всё ещё крепко сжимает чужое запястье, поспешил отпустить его руку. — Простите, простите… Я… Какого чёрта, тут уже синяк?!

На запястье Хо Минцзюня явственно виднелся круглый след кровоподтёка. Се Гуан испугался, вскочил, чтобы найти лекарство, но тот остановил его. Хо Минцзюнь безразлично повёл запястьем и натянул рукав, прикрывая след:

— Ничего, через пару дней пройдёт. А вот ты… что это только что было?

Взгляд Се Гуана всё ещё был прикован к его запястью:

— Наверное, просто отвлёкся, сердце что-то заколотилось… — он нахмурился, пытаясь подавить головную боль. — Извините, я снова доставил вам неприятности.

Но Хо Минцзюнь проигнорировал его самоуничижение:

— Сказал же, ничего страшного. Се Гуан, ты уверен, что мы раньше и правда никогда не встречались?

Се Гуан недоумённо отозвался:

— Мой родной город в провинции С. После переезда в город Б. я мотался по разным подработкам, так что у меня и шанса не было случайно с вами столкнуться.

Хо Минцзюнь нахмурился и наконец произнёс:

— Ничего. Сначала иди к себе и отдохни.

— Простите, — Се Гуан всё ещё сидел на диване не двигаясь, а затем добавил: — Спасибо.

Хо Минцзюнь уже собрался уходить, но, услышав это, замер.

Се Гуан напомнил:

— Документы.

Хо Минцзюнь не проронил ни слова и ушёл.

Самолёт приземлился в аэропорту города Б, машина уже ожидала снаружи. Се Гуан отклонил предложение Хо Минцзюня подвезти его и один, с багажом, направился по проходу к другому выходу.

После той ночи атмосфера между ними стала немного странной. Хо Минцзюнь охладел, но не пытался от него отстраниться. Напротив, он, казалось, стал более осторожен с Се Гуаном… настолько осторожен, что даже Фан Хуэй не решалась подойти и завести с ним разговор.

Хо Минцзюнь никогда не сказал бы ему, что у него на уме, а Се Гуан не хотел строить догадки, так что лучше было отступить обратно на прежнюю дистанцию: он будет помнить о доброте Хо Минцзюня, но больше не станет пытаться завязать дружбу.

Се Гуан взял такси и вернулся к жилому комплексу, где раньше жил. Нашёл квартиру, которую снимал раньше, постучал — но никто не ответил.

Он нашёл оставленный арендодателем контактный номер, позвонил, представился и спросил, можно ли продлить аренду. Район был так себе, так что арендодатель охотно согласился снова сдать квартиру знакомому, и они договорились встретиться на следующий день для передачи ключей — так была решена самая насущная проблема.

Се Гуан пошёл в банк сменить пин-код и обнаружил, что все средства на текущем счёте уже были сняты, но, к счастью, перед отъездом он положил большую часть сбережений на срочный вклад, и эти деньги остались нетронутыми.

Он снял десять тысяч, нашёл неподалёку дешёвую гостиницу и, чтобы не мучиться бессонницей от тревог, решил ни о чём не думать и сначала выспаться.

А вот Хо Минцзюню было не так легко. Он отдохнул в офисе полчаса, затем немедленно собрал на совещание высшее руководство, чтобы обсудить дальнейшую работу.

Когда совещание закончилось, на улице уже совсем стемнело.

Ассистент Чжун Хэгуан собрал материалы совещания, отнёс их обратно в кабинет и спросил Хо Минцзюня:

— Вы собираетесь заканчивать на сегодня? Если хотите продолжить, я попрошу Фан Хуэй заказать для вас ужин.

Хо Минцзюнь устало ослабил галстук:

— Не нужно, я поеду домой.

Чжун Хэгуан ответил:

— Хорошо, тогда я спущусь и подгоню машину.

Вечерний час пик в городе Б. ещё не полностью закончился, и «Роллс-Ройс» застрял в потоке машин. Чжун Хэгуан посмотрел в зеркало заднего вида: Хо Минцзюнь на заднем сиденье отдыхал с закрытыми глазами. На его лбу между бровями залегла тонкая вертикальная складка, а уголки губ слегка опустились — по виду было понятно, что настроение у него далеко не самое лучшее.

У Хо Минцзюня было трое помощников. Помощница по быту Фан Хуэй отличалась умом и расторопностью, второй помощник Лу Мин — деловитостью и холодной надменностью, а вот первый помощник Чжун Хэгуан, собранный и решительный, по складу характера и манере действовать больше всего подходил Хо Минцзюню и был его самым надёжным и доверенным человеком. С тех пор как Хо Минцзюнь возглавил корпорацию, Чжун Хэгуан всегда находился рядом: от простых обязанностей вроде «подай-принеси» в начале карьеры до нынешнего положения, когда он был способен самостоятельно брать на себя важные дела. Если говорить о том, кто лучше всего понимал Хо Минцзюня, то никто не мог превзойти его.

Например, сейчас у босса явно было что-то на уме.

Чжун Хэгуан быстро прокрутил в голове события этих дней. Перед отъездом босс был в порядке, дела в компании шли нормально; единственное время, когда что-то могло произойти, — это его поездка в Гонконг. Только что на совещании обсуждали вопрос поглощения, и компания «Лунфэн» выражала достаточно активный интерес, так что, вероятно, дело касалось личных дел босса.

Он вспомнил, как Фан Хуэй и Лу Мин наперебой, с потрясённым видом, сливали ему новости, и, подумав о том человеке, которого Хо Минцзюнь месяц назад поручил ему проверить, примерно сообразил, в чём дело.

Хо Минцзюнь внезапно открыл глаза и прямо спросил его:

— Как, по-твоему, следует поступить с Се Гуаном?

Чжун Хэгуан, следя за дорогой, ответил, тщательно подбирая слова:

— Если у вас всё ещё есть сомнения… лучше держать его поближе и понаблюдать некоторое время. Рано или поздно он проявит себя, кем бы он ни оказался. Тогда и решите.

Хо Минцзюнь, похоже, прислушался к его словам. Немного подумав, он спросил:

— Но наша группа не связана с актёрской средой, куда же его можно определить?

Чжун Хэгуан внутренне облегчённо выдохнул.

Разговор наконец вернулся в профессиональную плоскость, и это было куда проще, чем угадывать, что у начальника на уме.

Переговоры

10. Переговоры

[Завтра приезжай в мою компанию.]

Проснувшись, Се Гуан увидел это сообщение без всяких пояснений и поначалу подумал, что ещё не до конца очнулся ото сна.

Он некоторое время тупо смотрел на незнакомый номер, а затем нерешительно отправил знак вопроса: [?]

Ответ пришёл быстро, короткий и ясный: [Это Хо Минцзюнь.]

Рука Се Гуана дрогнула, и телефон шлёпнулся ему прямо на лицо.

Телефон снова завибрировал. Хо Минцзюнь прислал адрес компании и велел завтра на ресепшене сразу обратиться к его личному помощнику Чжун Хэгуану.

Се Гуан спросил: [Могу я поинтересоваться, по какому поводу?]

Хо Минцзюнь изначально собирался ответить прямо, но вопрос Се Гуана неожиданно пробудил в этом суровом Великом Деспоте лёгкую толику злорадного озорства, и он напустил туману: [Придёшь — узнаешь.]

Се Гуан скривился: «Ну ладно».

Штаб-квартира «Хэнжуй» располагалась в самом сердце делового центра, целиком занимая отдельное офисное здание класса А и являясь архитектурной доминантой этого квартала. Раньше Се Гуан лишь издали видел это место, проезжая мимо, и никогда бы не подумал, что однажды у него появится с ним хоть какая-то связь.

Сотрудница ресепшена, выяснив цель визита, вежливо попросила его подождать и сначала позвонила Чжун Хэгуану. Услышав просьбу того, она удивлённо вскинула глаза на Се Гуана и несколько раз повторила:

— Хорошо, хорошо, минуточку, я сейчас же провожу его.

Она положила трубку, обратилась к Се Гуану с вышколенной улыбкой и повела его к лифтам:

— Пожалуйста, за мной, сюда.

В это время в здании было много сотрудников, и, увидев, как сотрудница ведёт незнакомца к специальному лифту для топ-менеджмента, они не без любопытства бросили на него несколько взглядов.

Се Гуана не смущали чужие взгляды. Просто он хорошо понимал, что для человека вроде Хо Минцзюня никак не тянет на такого «друга», которого можно без стеснения показать людям, — скорее уж на пылинку, случайно приставшую к краю одежды.

Неужели тот совсем не боится, что он станет навязчиво цепляться или что у него есть какие-то скрытые цели?

Девушка с улыбкой вызвала для него лифт. Се Гуан кивком поблагодарил её, и двери лифта медленно закрылись, отсекая все любопытные взгляды.

Се Гуан на мгновение облегчённо вздохнул, но, заметив в верхнем углу мигающий красный огонёк камеры, так и не позволил себе полностью расслабиться.

Лифт остановился на 27-м этаже.

Снаружи его уже ждал высокий статный мужчина: лицо у него было молодое, но держался он с большой солидностью, а во взгляде угадывалась лёгкая оценивающая настороженность.

— Господин Се, здравствуйте. Я ассистент председателя Хо, Чжун Хэгуан.

— Здравствуйте, — Се Гуан пожал ему руку.

Чжун Хэгуан повёл его в кабинет главы компании, по пути говоря:

— Председатель Хо принимает посетителя. Боюсь, вам придётся подождать ещё несколько минут. Присаживайтесь пока в приёмной, я доложу о вашем приходе.

Пока они разговаривали, дверь кабинета помощников внезапно открылась изнутри, и оттуда вышла Фан Хуэй с кружкой в руках. Увидев их, она воскликнула:

— О, господин Се?

— Здравствуйте, ассистент Фан, — любезно улыбнулся Се Гуан. — Надо же, мы снова встретились.

Фан Хуэй как раз нравились такие мужчины — мягкие, терпеливые, по-старшему заботливые. Прощаясь с ним в Гонконге, она ещё не чувствовала ничего особенного, а теперь, встретившись снова, неожиданно поняла, что они стали куда ближе.

Как только в ней проснулось любопытство, Фан Хуэй тут же напрочь забыла о Чжун Хэгуане и оживлённо спросила Се Гуана:

— А что вас сегодня сюда привело? Вы к боссу пришли?

Се Гуан кивнул и уже собирался ответить, как за его спиной раздался лёгкий предупредительный кашель Чжун Хэгуана.

Фан Хуэй мгновенно выпрямилась по стойке смирно:

— А, вы заняты, я не буду мешать… уже ухожу, сию секунду!

С этими словами она пустилась наутёк, исчезнув с такой скоростью, будто растворилась в воздухе [1].

Чжун Хэгуан, на миг дав почувствовать убийственный холодок, тут же вернулся к своей невозмутимости и спокойно произнёс:

— Господин Се, прошу.

Се Гуан сидел на диване с бумажным стаканчиком в руках. В ожидании Чжун Хэгуана он бегло осмотрел кабинет помощников. Эта обстановка навевала ему лишь одну мысль: здесь всё дорого, богато и с размахом. Из элементарной вежливости он не стал с любопытством разглядывать всё вокруг. Когда Чжун Хэгуан вернулся, Се Гуан сидел, опустив глаза на чай в стаканчике; во всём — и во взгляде, и в движениях — чувствовалась безупречная сдержанность, а сам он был так спокоен, будто сошёл с картины.

Одного этого уже хватило, чтобы Чжун Хэгуан мысленно повысил его в своей оценке на целую ступень:

— Господин Хо закончил встречу, прошу за мной.

Кабинет председателя занимал примерно четверть площади этажа и был огромным, почти как гостиничный люкс. Три небоскрёба в деловом районе были построены ещё дедом Хо Минцзюня. Внутренний стиль штаб-квартиры корпорации «Хэнжуй» хоть и менялся несколько раз, но планировка кабинета председателя сохранилась такой, какой она была при старом хозяине.

Пережив три поколения хозяев и десятки лет взлётов и падений, этот кабинет обладал собственной мощной аурой, от которой ноги подкашивались сразу при входе. В отделке преобладали тёмные натуральные оттенки дерева, так что свет приходилось включать даже днём, но и это не спасало от полумрака. В последние годы вместе с модными названиями должностей вроде «председатель», «президент» и «CEO» вошла в моду и любовь нуворишей к якобы европейскому шику, где то и дело встречались «барочные диваны» или «французские столики в стиле рококо». Хо Минцзюнь, хоть и обставил всё западной мебелью, полностью отказался от изысканных украшений, и даже редкие декоративные штрихи не отдавали заграничной вычурностью, скорее напоминая мебель династий Мин и Цин. Всё было выполнено из дорогих пород дерева, простота сочеталась с суровостью, и каждый предмет безмолвно давил на нервы гостей.

Толстый ковёр полностью поглощал звук шагов. Се Гуан шёл по нему, боясь даже громко дышать. Пройдя через гостиную в рабочую зону, он наконец немного оживился, увидев яркий свет из панорамных окон. Эта часть помещения хоть немного отражала личные вкусы Хо Минцзюня: более современная, в чёрно-белых тонах, с минимумом декора, отчего казалась особенно просторной. Общий стиль был выдержан в той же лаконичной манере, что и снаружи, но здесь она ощущалась ещё более холодной и отстранённой.

Се Гуан подумал, что если бы он был помощником Хо Минцзюня и каждый день имел дело с этой комнатой и с этим человеком, он бы, наверное, давно уже так загрустил, что жить не захотел.

Напротив рабочего стола Хо Минцзюня ещё сидел предыдущий посетитель, мужчина средних лет в костюме и галстуке. Увидев Се Гуана, он поднялся и попрощался. Се Гуан направился к Хо Минцзюню, мужчина собрался уходить, и они разминулись у двери кабинета — момент до предела обыденный, но Чжун Хэгуан почему-то едва заметно насторожился.

Хо Минцзюнь не заметил перемены в его выражении лица, велел Чжун Хэгуану проводить гостя и, указав на диван напротив, сказал Се Гуану:

— Садись. Что-нибудь выпьешь?

— Не беспокойтесь, — Се Гуан махнул рукой. — И мне неловко отнимать у вас слишком много времени.

Между ними витала некая атмосфера отчуждённости, словно время, проведённое вместе в Гонконге, было лишь иллюзией. Сон обернулся вспять: в реальности им и не следовало иметь никаких точек соприкосновения.

Хо Минцзюнь и правда был занят, и хотя эта атмосфера заставляла его чувствовать душевный дискомфорт, он мог лишь пока отодвинуть это в сторону:

— Ладно, к делу. С прежней компанией и с той гонконгской историей у тебя уже покончено, теперь ты полностью свободен. Какие планы на будущее? Будешь дальше сниматься?

— Да, продолжу, — Се Гуан подумал и с самоиронией добавил: — Всё-таки у меня нет образования, и, кроме как играть, я больше ничего не умею.

Хо Минцзюнь равнодушно произнёс:

— Не умеешь — научишься, это не аргумент. Если не хочешь уходить из этой сферы, кроме актёрства есть много другой работы.

— Я обычно не разбрасываюсь словами вроде «мечта» — звучит слишком фальшиво. Но вас я чужим не считаю, поэтому скажу прямо, — Се Гуан слегка наклонился вперёд, этим движением скрывая смущение. — Мне… действительно очень нравится играть. Не ради славы и не только ради денег, просто очень нравится…

Се Гуан, как сам и говорил, не умел прямо выражать искренние чувства. Некоторые вещи лучше держать при себе — высказанное вслух рискует прозвучать как дешёвая показуха. К тому же перед ним был Хо Минцзюнь — самое наглядное воплощение фразы: «мечты мечтами, а силу делом доказывай». Сколько ни мечтай, реальная ценность убедительнее.

Хо Минцзюнь видел такое множество раз, однако к скромному признанию Се Гуана в своём «нравится» он отнёсся без пренебрежения. Но в итоге не выразил ни одобрения, ни несогласия:

— Как знаешь.

— Если говорить о том, куда тебе двигаться дальше, у меня есть два варианта, можешь их обдумать. — Хо Минцзюнь удобно откинулся на спинку кресла и положил локти на подлокотники, сложив пальцы домиком. — Первый: у меня есть друг в индустрии развлечений, компания крупная, по крайней мере, не боится каких-то там боссов Чжанов или Ванов. Если хочешь, потом пришли мне резюме. Устроиться в их компанию не должно быть проблемой.

Второй: «Хэнжуй» в этом году планирует полностью выкупить одну кинокомпанию, но пока всё на стадии подготовки. После завершения поглощения потребуются люди с опытом в индустрии на управленческие должности. Если согласишься перейти на административную работу, то здесь я могу принять решение сам.

Он сделал паузу и сказал:

— Я-то думал, тебе понадобится время на выбор, но, видимо, ты уже всё решил.

Се Гуан был ошеломлён двумя предложенными вариантами.

Его изначальным планом был переезд из города Б в известный центр кино- и телепроизводства в провинции З, где он мог бы начать с нуля, даже с эпизодических ролей, лишь бы была возможность играть. Он ещё мог, цепляясь из последних сил, снова подняться.

Он спотыкался на этом пути, разбивался в кровь, и думал, что ему предстоит долгий и тернистый путь, но Хо Минцзюню потребовалось лишь несколько слов, чтобы сдвинуть с его пути горы Тайхан и Ванъу [2].

Тот вопрос, что крутился в его голове с Гонконга, вновь всплыл на поверхность: почему Хо Минцзюнь снова и снова помогает ему?

Он поднял взгляд на Хо Минцзюня, но тот не смотрел на него, уставившись в пустоту за окном, неведомо о чём думая.

Хотя Се Гуан понимал, что перед ним беспроигрышная возможность, он всё же собирался отказаться. В этом мире никто не должен быть добр к тебе без причины, с неба не падают пироги, и уж тем более не станут раз за разом падать в один и тот же рот. Не зная причины, он не мог принять это со спокойной душой.

— Оба варианта слишком ценны, — вежливо отказался Се Гуан. — Честно говоря, я не стою того, чтобы вы так обо мне заботились.

Хо Минцзюня, казалось, раздражала его суета, и он сухо перебил его:

— Здесь нет никакого «заслуживаю — не заслуживаю». Эти возможности ценны для тебя, для меня же — дело одного слова. Если ребёнок идёт по дороге, споткнулся и упал — разве нельзя просто протянуть ему руку? Разве нужно объяснять почему?

Се Гуан лишился дара речи.

Тут явно было что-то не так.

Тот, кто когда-то решительно спрашивал его: «Ты что, трёхлетний ребёнок?», кажется, тоже был Хо Минцзюнь.

Хо Минцзюнь перевёл взгляд с окна и равнодушно встретился с ним глазами. Хотя он был по-прежнему устрашающе внушителен, Се Гуану почудилось, что в его взгляде написано: «Не капризничай без повода».

— Ну… ладно, — неуверенно промямлил Се Гуан. — Можно спросить, что это за компания у вашего друга?

Хо Минцзюнь неспешно ответил:

— Наверное, ты уже слышал о ней: босс там по фамилии Е, компания называется «Сихуа Энтертейнмент».

[1] В оригинале используется термин из вселенной «Гарри Поттера» — «аппарация» (или «трансгрессия» в русскоязычном переводе), то есть мгновенное перемещение из одного места в другое, по сути — магическая телепортация.

[2] Горы Тайхан (太行山, Tàiháng Shān) и Ванъу (王屋山, Wángwū Shān) часто упоминаются в китайской культуре и литературе как символы непреодолимых преград. Особенно знаменита притча «Юйгун и горы Тайхан и Ванъу» из древнего текста «Ле Цзы». В ней рассказывается о старике по имени Юйгун (букв. «Глупый Старик»), который решил убрать огромные горы Тайхан и Ванъу, мешавшие его деревне. Хотя соседи смеялись над ним, он верил, что его потомки будут продолжать этот труд, и в итоге боги сжалились и помогли ему, передвинув горы на другое место. С тех пор выражение «Глупый старик двигает горы» стало нарицательным образом упорства и стойкости перед лицом, казалось бы, невозможных задач.

Размолвка

11. Размолвка

Какое место занимает «Сихуа Энтертейнмент» в индустрии?

На сегодняшний день — это одна из самых перспективных развлекательных компаний в стране, за которой стоит мощный холдинг «Сихуа Групп». Из её стен вышли суперзвёзды — один «император» и две «императрицы» киноэкранов, а такая звезда первой величины, как Чжоу Сяоци, сравнимая по статусу с Чжун Гуаньхуа, считается там всего лишь артисткой выше среднего уровня. Если Се Гуан войдёт в «Сихуа Энтертейнмент», то его бывшему агенту Ван Чжэ при следующей встрече придётся обращаться к нему с почтением.

— Это… это слишком… — Се Гуан выглядел совсем ошалевшим от свалившегося с неба пирога. — Вы правда знакомы с боссом «Сихуа»? То есть… ваше слово и правда имеет вес?

Хо Минцзюню поначалу показалось забавным его ошеломлённое выражение, но чем дальше он слушал, тем больше ему не нравилось, к чему всё идёт. Он постучал костяшками пальцев по столу с недовольным видом:

— Се Гуан, у тебя, похоже, обо мне какое-то странное представление?

Шутка ли, старший брат владельца компании Е, заместитель председателя правления группы «Сихуа» Е Цзюнь, при встрече с ним обращался к нему как к «господину Хо» — семьи Хо и Е связывала многолетняя дружба. Пристроить одного-двух человек было для него сущим пустяком, а этот щенок ещё и сомневается!

— Нет-нет, — поспешно заулыбался Се Гуан. — Господин Хо по доброте душевной протянул руку помощи! Какие могут быть недопонимания, ха-ха-ха…

У Хо Минцзюня ком встал в горле. Он предчувствовал, что если этот балбес пробудет здесь ещё немного, то всё его утро будет безнадёжно загублено.

Он отправил Се Гуану адрес электронной почты и сказал:

— Вернись домой и пришли мне резюме. Потом сотрудники «Сихуа» свяжутся с тобой напрямую. Ещё что-то? Если нет — исчезни с моих глаз.

Се Гуан с улыбкой ещё раз поблагодарил его, поднялся и попрощался. Хо Минцзюнь позвал Чжун Хэгуана проводить гостя.

Когда Се Гуан вышел из кабинета, Хо Минцзюнь так и не смог взяться за работу. Он откинулся на спинку кресла, вспомнил всё, что Се Гуан говорил и делал, и невольно улыбнулся, покачав головой.

Но улыбка быстро угасла: из груди волной поднималась горечь, понемногу затопляя сердце.

Слишком уж похож.

Мысли о том человеке всё время возвращались к нему. Если бы он был жив, разве не выглядел бы именно так: черты лица, привычка приподнимать брови, изгиб глаз и губ при улыбке.

Может, он был не таким умным и не таким обаятельным, но, живи он спокойно и благополучно, Хо Минцзюнь непременно бы его оберегал, чтобы вся его жизнь прошла без тревог и забот.

Но дорога ещё не успела развернуться перед ним, как уже заросла бурьяном; история ещё не успела начаться, как у неё уже вырвали следующую страницу.

И пусть Хо Минцзюнь изо всех сил пытался восполнить утрату, даже болезненно распространив эту попытку возмещения на похожего на него Се Гуана — что толку? Тот, кто ушёл, всё равно уже никогда этого не почувствует.

Что бы он ни делал, это всего лишь слабое утешение для живых.

Хо Минцзюнь предавался размышлениям, когда вернувшийся после проводов Чжун Хэгуан постучал в дверь снаружи. Он отогнал мысли, перевёл взгляд на экран компьютера и громко сказал:

— Входи.

— Босс.

Чжун Хэгуан встал перед его рабочим столом. Хо Минцзюнь ждал продолжения, но, не услышав ни звука, удивлённо взглянул на него:

— Что такое? Хватит мяться, если есть что сказать — говори.

Чжун Хэгуан редко позволял себе в его присутствии игру в недосказанность, и его поведение заставило Хо Минцзюня настроиться серьёзно.

Его всегда уравновешенный первый помощник на сей раз выглядел нерешительным:

— Только что был один странный момент, но я не уверен. Послушайте меня пока просто как предположение. Я помню, вы говорили, что после того происшествия вас держали в больнице, и всеми последующими делами занимался второй господин Хо, — он сделал паузу, наблюдая за мрачнеющим лицом Хо Минцзюня, и, собравшись с духом, продолжил. — Включая известие о смерти того человека — его ведь тоже передал именно он, убедившись лично.

— В чём ты сомневаешься? — холодно произнёс Хо Минцзюнь. — Тогда на месте кроме него были и другие. Его люди, полиция и судмедэксперт — все могут подтвердить, что тот человек действительно умер.

Происшествие десятилетней давности было самой запретной темой Хо Минцзюня — малейшее прикосновение вызывало бурю. Но раз уж начал разговор, Чжун Хэгуан мог лишь продолжить:

— Я не об этом. Вы, возможно, не заметили, но сегодня, когда я привёл господина Се в ваш кабинет, второй господин Хо столкнулся с ним в дверях.

Этим утром с Хо Минцзюнем как раз встречался второй из братьев в семье Хо, его родной дядя Хо Чжунтин. Их отношения нельзя было назвать хорошими — конечно, во всей семье Хо тех, кто ладил с Хо Минцзюнем, можно было пересчитать по пальцам одной руки.

За участие в том деле Хо Минцзюнь вынудил сына Хо Чжунтина уехать в Европу, и с тех пор тот так и не осмелился вернуться на родину. Хо Чжунтин не мог не ненавидеть племянника, но, имея пост в корпорации, был вынужден глотать обиды и склонять голову перед младшим по возрасту.

Почти все в поколении отца Хо Минцзюня были бесхребетными, а вот в нынешнем поколении один был амбициознее другого. Хо Минцзюнь прекрасно понимал, что его дядя не способен натворить ничего серьёзного, и жестом дал знак Чжун Хэгуану продолжать:

— И что?

— Вы обратили внимание на господина Се и даже велели мне его проверить, потому что он похож на того ребёнка, — сказал Чжун Хэгуан. — Вы единственный, кто общался с тем ребёнком, и помните его лучше любого другого. Если даже вы не решаетесь сделать о господине Се окончательный вывод, значит, речь идёт не просто о «сходстве»… Он похож по меньшей мере на восемь-девять десятых, верно?

Взгляд Хо Минцзюня стал ледяным.

В кабинете воцарилась гробовая тишина. Чжун Хэгуан взвешивал слова и медленно произнёс:

— Второй господин Хо не узнал господина Се и даже лишний раз на него не взглянул, разве это не странно?

Хо Минцзюнь при первом взгляде на Се Гуана был так потрясён, что сразу подошёл, схватил его и начал расспрашивать. А как же Хо Чжунтин? Тогда он лично подтвердил смерть того человека, а теперь, увидев поразительно похожего Се Гуана, почему не показал ни капли удивления?

Хо Минцзюнь сказал:

— Когда случилось то происшествие, моего отца держали под домашним арестом, а дед послал второго дядю в провинцию Х разгребать последствия. Хотя его сын тоже был замешан, это выяснилось позже. В той ситуации у него не было причин что-то предпринимать против незнакомой деревенской семьи.

— К тому же… — он закрыл глаза, успокаиваясь, — мне потом сказали, что тот ребёнок упал с обрыва, и тело было изуродовано до неузнаваемости. Личность установили только по одежде и ДНК-экспертизе. Так что ничего удивительного, что Хо Чжунтин не узнал Се Гуана. Даже если он видел фото или был на месте, он мог уже и забыть за столько лет.

Чжун Хэгуан ответил:

— Если бы это был незначительный человек, можно было бы не узнать его через десять лет — это нормально. Но тот ребёнок был ключевой фигурой во всей истории, а дело вёл лично второй господин Хо. Даже если он не смотрел специально, многократные упоминания оставили бы у него в памяти чёткий образ.

Хо Минцзюнь нахмурился:

— Ты хочешь сказать, Хо Чжунтин притворяется, что не знает Се Гуана? Зачем? Или ты думаешь, с Се Гуаном что-то не так?

Чжун Хэгуан с серьёзным видом покачал головой:

— Я не знаю подробностей того дела и не могу строить догадки. Но босс, я хочу сказать… то, что второй господин Хо не узнал господина Се, может оказаться правдой.

За этими словами скрывалась ужасная догадка. Не успели эти слова прозвучать, как лицо Хо Минцзюня уже заметно переменилось.

— Прошло уже десять лет, — он пристально смотрел на Чжун Хэгуана. Голос его был холоден и отчётлив, словно тонкое лезвие скользнуло по виску. — Я не позволю никому тревожить его покой, кто бы это ни был и по какой бы причине. Можешь идти.

Чжун Хэгуан хорошо знал характер Хо Минцзюня, редко вмешивался в его личную жизнь и не перечил ему напрямую, когда тот злился. Но сегодня он разом затронул две запретные темы.

— Босс…

— Я сказал — вон! — Хо Минцзюнь поднял взгляд, и было видно, что он по-настоящему разозлился. — Что, не хочешь больше работать?

Чжун Хэгуан и сам не знал, откуда у него взялась смелость, но он всё же посмел возразить:

— Раз вы считаете, что дело уже закрыто, зачем тогда так тащить Се Гуана наверх? Как бы он ни был похож, он всё равно не тот человек. К чему вам цепляться за подделку, пусть и высшего качества?

Хо Минцзюнь в ярости крикнул:

— Чжун Хэгуан!

Невзирая на ярость начальника, Чжун Хэгуан с твёрдостью произнёс:

— Если уж вы решили отплачивать за добро, почему расплачиваетесь за это через Се Гуана? Господин Хо, прошу прощения, но я не понимаю, вы уже смирились или всё ещё не можете отпустить?

Хо Минцзюнь взмахнул рукой, и папка с документами с размаху ударила Чжун Хэгуана в грудь. С десяток с лишним листов бумаги разлетелись, рассыпавшись по всему полу. Когда листы опустились, за столом открылось холодное, отстранённое лицо Хо Минцзюня.

— Что я делаю и зачем — не тебе копаться в причинах, — сказал он. — Отстраняю на неделю. Иди домой и подумай над своим поведением. Лишаю полугодовой премии. Вон.

***

В «Сихуа Энтертейнмент» сработали оперативно: уже на следующий день Се Гуан получил уведомление явиться на собеседование в головной офис компании.

Официально-деловой тон приглашения успокоил его. Се Гуан боялся, что Хо Минцзюнь станет действовать по схеме избалованных богачей, которые заводят интрижки с мелкими звёздочками, напрямую закидывая их деньгами и ресурсами — не факт, что прославишься, но о тебе точно пойдёт дурная слава.

В день собеседования со стороны «Сихуа» пришли три агента, арт-директор и вице-президент, курирующий артистов, — весьма представительный состав. Се Гуан, заранее имея гарантии Хо Минцзюня, не особо робел, спокойно и уверенно ответил на несколько вопросов интервьюеров, и их лица постепенно смягчились.

Для артиста важнее всего — не теряться и уметь держать себя в руках. За последнее время Се Гуан прошёл через многое и стал заметно спокойнее и сдержаннее, чем раньше, — и именно поэтому он приглянулся интервьюерам.

Арт-директор, пролистав его анкету, между делом похвалил:

— Резюме составлено отлично.

Се Гуан внутренне удивился, но внешне вежливо улыбнулся:

— Спасибо.

С его-то дилетантскими компьютерными навыками, резюме делалось по готовому шаблону из программы. И раз оно заслужило похвалу опытного директора, значит, это наверняка Хо Минцзюнь нашёл кого-то, кто его переделал.

Единственная женщина среди агентов, Линь Яо, спросила:

— Я вижу, вы довольно долго были каскадёром-дублёром в боевых сценах. У вас есть подготовка в боевых искусствах?

Се Гуан ответил:

— Системно не учился, просто на съёмках брал уроки у постановщиков таких сцен. С обычными боевыми сценами проблем нет.

Линь Яо попросила:

— Можете показать?

Се Гуан поднялся, снял пиджак, ослабил галстук, слегка закатал рукава и размял запястья и шею. Он был полупрофессиональным дублёром — стройным, высоким, с красивыми чертами лица. Его естественные движения были полны обаяния зрелого мужчины, и он совсем не походил на модных нынче смазливых мальчиков с подведёнными глазами.

У агентов загорелись глаза: такая внешность, да ещё и с неплохими навыками, при должной раскрутке публика в два счёта начнёт звать его «мужем».

Три агента переглянулись, каждый уже начал строить свои планы.

Подходящего оружия под рукой не было, поэтому Се Гуан показал таолу[1]. Это был комплекс движений, который он скомпоновал сам: ничего нового, в основном традиционные приёмы тайцзи, наньцюань, формы юнчунь, с примесью саньда и тайского бокса. В реальном бою толку было бы мало, но его движения были лёгкими и завораживающими: в покое — как ива над весенней водой; в движении — как ветер и молния, так и бьющие в глаза своей крутизной.

Опытные профессионалы сразу заметили, что его уровень намного выше обычных актёров, и у них возникло чувство, что они нашли клад. «Синьхуэй» не зря славилась в индустрии как знаменитая кузница кадров: новых людей там умели выбирать точно, быстро и безошибочно; жаль только, что на дальнейшее развитие сил не хватало, и в итоге плоды их работы чаще всего доставались другим.

А в этот раз ещё хлеще: собственными руками вырвали хороший росток со своей же грядки.

Се Гуан был артистом, которого велено было подписать сверху. Агенты изначально думали, что собеседование — просто формальность, и потом каждый будет думать, кому из невезучих его в итоге сплавят. Но неожиданно появился талант с потенциалом, и у всех сразу появилось желание побороться за него.

А Линь Яо, первой положившая на него глаз, на этот раз не дала шанса другим. Она грациозно улыбнулась:

— Как раз кстати. У меня есть сценарий — ключевой проект компании в этом году, о юношеской команде ушу. Режиссёр как раз подбирает актёров. Если вы согласны, я могу выхлопотать для вас шанс на пробы.

Два других агента шумно втянули воздух и мгновенно устремили взгляд на Се Гуана.

Внутри у Се Гуана бушевали эмоции. Он глубоко вдохнул, поднялся и почтительно поклонился интервьюерам.

— Тогда… большое спасибо компании за доверие и поддержку.

[1] Таолу — комплекс упражнений ушу, в одиночном варианте являющийся аналогом боя с тенью.

Благодарность

12. Благодарность

Назначив время следующей встречи для подписания контракта и проб, Се Гуан вышел из «Сихуа Энтертейнмент» и не удержался — позвонил Хо Минцзюню.

Он был так рад, что сначала набрал номер, и лишь потом осознал, насколько это неуместно. Хо Минцзюнь был властным гендиректором. Какое он вообще имеет право вот так запросто его отвлекать?

Странно, но раньше при каждой встрече с Хо Минцзюнем первым желанием Се Гуана было держаться от него как можно дальше; а теперь, получив хорошие новости, он первым делом подумал о нём. Не иначе, съел не ту таблетку.

Наверное, потому, что Хо Минцзюнь не раз ему помогал, Се Гуан где-то в глубине души уже считал его хорошим человеком: с виду холодным, но тёплым в душе. Просто их отношения были странными: назови их друзьями — и со стороны это выглядело бы так, будто Се Гуан сам себе что-то напридумывал. Но и быть слишком осторожным и сдержанным Се Гуан не мог — это уже выглядело бы недостаточно открыто и честно. В собственных глазах он больше всего походил на мелкого любовника, который льнёт к богатому покровителю, чтобы пролезть наверх — и это было чертовски неловко.

Не успев опомниться и вовремя завершить звонок, Се Гуан услышал, как Хо Минцзюнь ответил ему:

— Се Гуан? Что случилось?

— Ничего, — рассмеялся Се Гуан, нарочно придав голосу лёгкость и весёлость. — Хорошие новости: договорился с «Сихуа», вот и позвонил поблагодарить.

— … — Хо Минцзюнь помолчал, мельком бросил взгляд на нескольких человек за столом в конференц-зале, сделал знак Лу Мину, который вёл протокол встречи, чтобы тот приостановил совещание, и вышел ответить на звонок.

— Такие хорошие новости, — неспешно произнёс он, — и что, на этом всё? Просто звонишь поблагодарить?

Се Гуан остолбенел:

— А что ещё?

Хо Минцзюнь с видом наставника произнёс:

— Как минимум, нужно проявить свою искренность.

— … — Се Гуан в растерянности схватился за волосы и запинаясь спросил: — А как вы думаете… что будет считаться достаточно искренним?

— Ты у меня спрашиваешь? — Хо Минцзюнь откинулся назад, непринуждённо прислонившись к стеклянной стене переговорной. — Если дать мне самому выставлять условия, я бы сказал, у тебя, видно, денег куры не клюют — раз так и тянет их спустить.

— Ничего подобного, — поспешно возразил Се Гуан и искренне добавил: — Да разве посмел бы я при вас играть с огнём? Это же всё равно что самому напроситься на унижение.

Хо Минцзюнь тихо рассмеялся:

— Не строй из себя паиньку, это не обманет меня. Я сейчас на совещании, не могу больше говорить. Перезвони, когда решишь, как меня отблагодарить.

В душе у Се Гуана тут же взвился внутренний бесёнок; он повалил Хо Минцзюня на землю, отвешивал ему одну оплеуху за другой и орал: «Чёрт возьми, да как же с тобой трудно!»

— Кстати, — вдруг вспомнил он, — сегодня интервьюер похвалил моё резюме. Вы…

Хо Минцзюнь заглянул в конференц-зал и поспешно прервал его:

— Пустяки, потом сразу и за это, и за помощь с работой поблагодаришь. Лу Мин зовёт, кладу трубку.

Внутренний бесёнок Се Гуана смущённо прекратил расправу.

Господин Хо хоть и холодноват и довольно вредный, но в целом он всё же хороший человек.

Хо Минцзюнь с невозмутимым лицом вернулся в конференц-зал и продолжил совещание. Лу Мин заметил, что состояние босса как будто изменилось: словно он только что кого-то поддразнил, и теперь свеж и бодр, в прекрасном настроении. Даже когда самый болтливый вице-президент группы говорил целых пять минут, он не перебивал.

Кто же это такой безрассудный, что в ключевой момент запудрил боссу мозги?

Лу Мин, записывая длинные разглагольствования вице-президента, мучительно думал: «Умоляю, верни мне прежнего холодного и беспощадного Великого Деспота. Прерви его бесконечные речи, пожалуйста».

Как только совещание закончилось, Лу Мин распечатал протокол для Хо Минцзюня, тут же под предлогом посещения туалета достал телефон и сообщил новости с фронта двум своим товарищам.

Фан Хуэй как раз пила кофе в комнате отдыха. Рассеянно глянув в WeChat, она тут же зашлась таким кашлем, что, казалось, содрогнулись небо и земля.

Фан Хуэй: [Ничего себе! Неужели это тот самый… Вызываю старшего брата @Чжун Хэгуана.]

Лу Мин: [В рабочее время — на личный телефон! И Великий Деспот приостановил ради него совещание на целых 4 минуты 32 секунды. Вот это я понимаю — истинная любовь, способная потрясти небеса и землю.]

Фан Хуэй: [Но разве старшего брата только позавчера не сослали из-за него домой на сельхозработы? Хоть и не знаю подробностей, всё равно жалею брата 30 секунд. @Чжун Хэгуан.]

Чжун Хэгуан: [Я здесь.]

Чжун Хэгуан: [Что с Се Гуаном?]

Лу Мин: [Сегодня босс на совещании бросил кучу вице-президентов и директоров в переговорной и вышел ответить на личный звонок. Думаю, это звонил Се Гуан.]

Фан Хуэй: [Спорим на огурец, что это был звонок от Се Гуана.]

Чжун Хэгуан: [Почему вы двое в рабочее время болтаете в WeChat?]

Лу Мин: [Момент неловкой тишины.jpg]

Фан Хуэй: [Есть ещё разведданные: вчера я была в кабинете босса и случайно увидела его экран. Угадайте, что он делал?]

Фан Хуэй: [Он редактировал резюме!]

Фан Хуэй: [Вот это жесть! Вы можете в это поверить? У кого ещё есть такое влияние, чтобы босс лично правил ему резюме? У кого ещё!]

Лу Мин: [От страха схватил своего карпика в охапку.jpg]

Чжун Хэгуан: [Боитесь, что мне одному дома землю пахать будет скучно? Хотите составить компанию?]

Фан Хуэй: [Старший брат, осмелюсь спросить: не ты ли прямолинейно уговаривал босса не увлекаться мужчинами, за что тот тиран и сослал тебя?]

Чжун Хэгуан: [Не неси ерунды.]

Лу Мин: [Неужели ты упомянул того, кого нельзя называть по имени…?]

Фан Хуэй: [Кого? Волан-де-Морта? Фурье в замешательстве.jpg] [1]

Лу Мин: [Старший брат?]

Лу Мин: [Если не ответишь, я приму это за согласие.]

Фан Хуэй: [О чём вы? Чьё имя нельзя называть? Эй, что происходит?]

Лу Мин: [you know who]

Фан Хуэй: [А? Кто?]

Фан Хуэй: [Старший брат! Второй брат! Эй, вы где?!]

***

Сердце господина Хо — что иголка на дне моря. Се Гуан долго размышлял и, наконец, с трудом понял скрытый смысл слов Хо Минцзюня: он хочет от Се Гуана «искренности», но не того, что можно измерить деньгами.

Хо Минцзюню ничего не нужно, и если у Се Гуана и было что-то, что могло бы его заинтересовать, так это лишь ответная услуга.

После работы Се Гуан снова позвонил Хо Минцзюню.

Хо Минцзюнь как раз разбирал документы в кабинете и лениво спросил:

— Уже решил?

Се Гуан смущённо сказал:

— Э… вроде да, но всё очень простенько. Надеюсь, вы не будете воротить нос.

Хо Минцзюнь недовольно произнёс:

— Я, в конце концов, оказал тебе большую услугу, а ты так «простенько» — тебе не стыдно?

— … — Се Гуан замялся. — Я ж просто из вежливости так сказал.

— Ну и к чему эта пустая вежливость, — безжалостно высмеял Хо Минцзюнь и спросил: — Так как же ты собираешься меня отблагодарить?

— …Я приглашу вас к себе поесть, — запинаясь, сказал Се Гуан.

Хо Минцзюнь слегка опешил.

— Поесть? — словно не вполне уверенно переспросил он.

— Да, — осторожно ответил Се Гуан. — Приходи ко мне домой. Что захочешь — я приготовлю… можно?

Он перестал говорить на «вы» — и в последней фразе вдруг проступили нотки близости и мягкости.

Еда — важнейшее дело в жизни, и кроме поваров по профессии, лишь достаточно близкие люди готовят еду друг для друга. Если копнуть глубже, «ради любимого умыть руки и варить суп» [2] — это чувство, которое могут разделить лишь супруги.

Когда кто-то помнит твои вкусы, принимает твои капризы и пристрастия — это дорогого стоит. От просто желания вкусно поесть ещё можно отказаться, а вот от тёплой нежности, спрятанной в нескольких домашних блюдах, мало кто способен устоять.

Хо Минцзюнь не был исключением.

— Ты приготовишь для меня? — его брови внезапно разгладились, словно свет прорвался сквозь тучи. — Хорошо, давай.

Се Гуан не ожидал, что он будет так сговорчив, и с облегчением выдохнул:

— Есть что-нибудь, чего ты не ешь? Или что-то, что ты особенно любишь?

Хо Минцзюнь вдруг захотел его немного подразнить и нарочно сказал:

— Рыбья голова с рубленым острым перцем.

— Да ну тебя, — не задумываясь, отказал Се Гуан. — Твои нежные бронхи это не выдержат. Хоть дай мне смелости взаймы, всё равно не осмелюсь давать тебе острое. Ещё варианты есть?

Услышав это, Хо Минцзюнь не удержался от смеха:

— Тогда что-нибудь полегче, я не такой уж привередливый.

На том конце Се Гуан со свистом втянул воздух, будто у него заныл зуб, и пробормотал:

— А по тебе и не скажешь.

Хо Минцзюнь подпер голову рукой и всё никак не мог сдержать улыбку:

— Я заметил, ты становишься всё смелее.

— Значит, ты просто плохо меня разглядел. Я всегда был прямолинейным, — сказал Се Гуан. — Ты ведь только что смеялся, да?

Хо Минцзюнь ответил:

— Да. А что?

Се Гуан воскликнул:

— Первый раз слышу, как ты смеёшься. Такое чувство, что это слишком нереально. Может завтра какая-нибудь компания обанкротится?

Он пользовался тем, что Хо Минцзюнь не понимает этого мема, и смеялся без остановки. Катаясь по кровати от смеха, он услышал, как Хо Минцзюнь на том конце неспешно вздохнул:

— Ты играешь с огнём.

Се Гуан:

— …

Телефон рухнул сверху и приземлился точно в центр его лица.

— Ай!

Се Гуан, зажимая нос и со слезящимися глазами, вскочил, а из телефона донёсся низкий смешок, который Хо Минцзюнь больше не мог сдерживать.

Однако Се Гуан готовился к пробам, а Хо Минцзюнь, отослав Чжун Хэгуана домой, тоже был занят больше обычного, так что с приглашением поесть пока пришлось повременить.

После подписания контракта с «Сихуа Энтертейнмент» все вопросы, касающиеся артистической деятельности Се Гуана, официально перешли к его агенту Линь Яо. Воспользовавшись возможностью обсудить с Се Гуаном пробы, она зашла к нему в съёмную квартиру и осмотрелась. Она видела много артистов в тяжёлом положении в начале карьеры и не стала комментировать увиденное, лишь пообещала как можно скорее подать заявку на корпоративное жильё для артистов.

Се Гуан был из тех непритязательных парней, которым лишь бы где переночевать, и не придавал этому значения:

— Сестра Линь, не беспокойтесь, я тут уже заплатил за полгода вперёд. Когда срок выйдет, тогда и перееду в компанию.

— Вздор, — бросила на него косой взгляд Линь Яо. — Это обычный жилой квартал, сюда может зайти кто угодно. Папарацци могут здесь тебя подкараулить — это проще простого. А если что-то случайно снимут, что тогда?

Се Гуан невинно развёл руками:

— Да у меня и нет ничего такого, что стыдно показывать.

Линь Яо не стала с ним спорить:

— Слышала, что «Прилив в лазурном море» уже получил лицензию на показ и готовится выйти в зимние каникулы на телеканале «Хулюй». Хоть ты и расторг контракт с «Синьхуэй», всё равно в какой-то мере придётся поучаствовать в продвижении. Будет возможность засветиться, так что готовься.

Се Гуану пришлось согласиться:

— Ладно, тогда я перееду после зимних каникул.

Он взял со столика сценарий и открыл его на странице с описанием персонажей:

— На какую роль пробы? На что нужно обратить особое внимание?

— Главный герой Чэнь И и героиня Тан Оу, оба совсем юные, сплошной коллаген, ты понимаешь. — Линь Яо перелистнула несколько страниц и тонким пальцем указала на список второстепенных персонажей. — Пробуйся на четвёртую мужскую роль, Хэ Цяо.

Сценарий, который она ему показывала, был мотивационной молодёжной дорамой «Юные воины», построенной вокруг соревнований по боевым искусствам. Рассказ вёлся о юных спортсменах-ушуистах, которые участвуют в отборе в национальную сборную: они соревнуются и помогают друг другу во время тренировок, в конечном счёте обретают дружбу и любовь, а затем формируют элитную команду ушуистов, чтобы ради чести страны выйти на мировую арену. Сама тема выглядела достаточно свежо, с «правильными ценностями», а ещё туда удачно намешали немало модных элементов. Всё это выглядело так, словно у проекта есть потенциал выстрелить и стать хитом.

Роль, на которую Се Гуан должен был пробоваться, — это Хэ Цяо, молодой мастер из знатной семьи, член сборной, типичный гордец-цундерэ. У Хэ Цяо за плечами серьёзная семейная школа, у него выдающиеся способности. Он любит быть первым, держится высокомерно и вначале совершенно не умеет ладить с другими. Но под влиянием «ауры главного героя» он постепенно учится действовать сообща и помогать другим, в конце концов вливается в команду — к всеобщей радости.

— Персонаж неплох, яркий, хоть и немного шаблонный, — просматривая сценарий, вслух оценил Се Гуан. — Хэ Цяо — юный гений, хоть и без ауры главного героя, но он всё равно превосходит большинство. Гении по природе одиноки. Хорошая команда должна иметь широту души, чтобы принимать разных людей. В финале сценарий нарочито выводит на высокий пафос, заставляя Хэ Цяо стать таким, как все — и это уже выглядит излишним.

Линь Яо с удивлением смотрела на него.

— Такого персонажа, как Хэ Цяо, должен играть нежный, красивый актёр — прямо как маленький лебедь, — усмехнулся Се Гуан. — Разве я не слишком стар для этой роли?

— Режиссёр Пан давно знаком с Хэ Гуанпином. Режиссёр Пан посмотрел тизер «Прилива в лазурном море» и потому решил дать тебе возможность поучаствовать в пробах на эту роль. Не скромничай, я видела, как хорошо ты играешь пафосных подростков с синдромом восьмиклассника.

[1] «Фурье в замешательстве» — интернет-мем, выражающий крайнее недоумение: «что вообще происходит?» или «я ничего не понял». Речь идёт о французском математике Жозефе Фурье, чьё имя известно по рядам и преобразованию Фурье. Здесь и далее в диалоге также встречаются отсылки к вселенной «Гарри Поттера».

[2] 为君洗手作羹汤 (wèi jūn xǐ shǒu zuò gēng tāng) — «ради любимого омыть руки и варить суп». В китайской словесной традиции это образ домашней заботы как выражения любви и близости: речь не просто о еде, а о готовности с нежностью посвящать себя любимому человеку в повседневной жизни. Поэтому выражение обычно несёт оттенок очень тесной, почти супружеской привязанности.

Прослушивание

13. Прослушивание

В день прослушивания Се Гуан, придя на место, увидел, что среди трёх претендентов на роль Хэ Цяо он был самым старшим. Другие парни были такими юными и свежими, будто из них сок можно выжать, а он стоял там, как актёр, который должен играть кого-то из тренерского состава и случайно пришёл не на ту площадку.

Но раз уж пришёл, отступать было поздно. Когда Се Гуан вошёл в помещение для прослушивания, лицо второго режиссёра моментально потемнело, но сидящий в центре пухлый круглолицый режиссёр Пан Чжунхуа сохранял спокойствие. Он взял со стола листок с текстом и протянул ему:

— Попробуй этот отрывок.

Се Гуан взял текст, отвернулся и две минуты готовился.

Когда он снова повернулся, то весь словно переменился.

Плечи Се Гуана выпрямились, шея вытянулась, обозначив длинную линию, уголки губ напряжённо сжались, подбородок слегка приподнялся — не настолько, чтобы задирать нос к небу, но стоило ему посмотреть на человека, как взгляд сразу стал высокомерным, сверху вниз. На его красивом лице не отражалось ни тени эмоций, веки были чуть опущены, и он в каждом движении тела проявлял удивительную точность и контроль. От него веяло непокорной, заносчивой юношеской удалью и почти осязаемым давлением.

— Слышал, твой учитель — Е Саньбай? — надменно спросил он с ноткой безразличия в голосе, неотрывно глядя на режиссёра. — Я Хэ Цяо, наследник семьи Хэ из Хайлина, давно слышал о винчуне[1] школы Е и хочу с тобой сразиться.

После того как главный герой отказал ему и напомнил, что тренеры не разрешают драться в частном порядке, его губы чуть дрогнули — он хотел что-то сказать, но сдержался. Бросив на режиссёра косой взгляд, он холодно усмехнулся:

— А я-то думал, ученик Е Саньбая — какой-то невероятный юный талант, а сегодня увидел — и ничего особенного.

Он небрежно сложил руки в приветственном жесте, ирония так и сочилась из каждого движения:

— Громкая слава не всегда оправдана — теперь я это понял.

Суть цундэрэ[2] — именно в этой скрытой мягкости: взгляд острый, почти убийственный, а в глазах всё равно таится по-детски упрямое нежелание сдаваться. И то мгновение, когда он хотел что-то сказать, но сдержался, и этот небрежный приветственный жест — всё вместе буквально оживило образ юного фанатика боевых искусств, не умеющего ладить с людьми.

Режиссёр дважды хлопнул в ладоши:

— Неплохо, хорошо сыграл, точно уловил характер персонажа.

Се Гуан вышел из образа, мгновенно убрав всю свою резкость, и вежливо поклонился:

— Спасибо, не судите строго.

Второй режиссёр сделал пометку в досье Се Гуана и сказал:

— Результаты проб сообщим агенту через несколько дней, спасибо за исполнение. Следующий!

Се Гуан уже собирался выйти, как в дверь поспешно влетел какой-то парнишка, и они столкнулись лицом к лицу. В этом помещении на полу был невысокий порог. Тот нёсся слишком быстро, не заметил его под ногами, споткнулся и потерял равновесие, прямо влетев Се Гуану в грудь.

Се Гуан не успел увернуться, молниеносно протянул руки и схватил пришедшего за локти. Его руки были худыми, но хватка — неожиданно сильной; плечи и спина напряглись, и он мягко, плавно подтолкнул, используя импульс, чтобы выровнять пошатнувшееся тело и помочь тому твёрдо встать на ноги:

— Осторожнее.

У этого неуклюжего парня рот и глаза одновременно округлились буквой «О». Прежде чем заговорить, он осмотрел Се Гуана сверху донизу, будто разглядывая редкого зверя:

— Что это было? Ты занимаешься ушу?

Се Гуан слегка повернулся, показывая, что режиссёр всё ещё в комнате, и мягко улыбнулся:

— Ничего особенного, просто рефлекс.

Он не стал загораживать проход и уже собирался выйти, когда люди в комнате вдруг в один голос крикнули:

— Погоди!

Режиссёр и парень переглянулись. Парень лукаво сощурился и с улыбкой кивнул, предлагая режиссёру говорить первым.

Режиссёр Пан Чжунхуа, торопливо копаясь в документах, сказал:

— Как тебя зовут… а, Се Гуан. Да, ты пока не уходи, задержись ненадолго. Сначала закончим с пробами на Хэ Цяо, хорошо?

Се Гуан в недоумении придержал дверь и нерешительно произнёс:

— Тогда я… подожду снаружи?

— Не надо, садись тут, — Пан Чжунхуа вытащил для него стул из-за стола. — Заодно подыграешь в сцене с актёром.

Второй режиссёр молча протянул ему толстую пачку листов со сценарием.

Вот так, ни с того ни с сего, Се Гуана запрягли помогать на прослушивании. Тот парень встал в центре комнаты и уверенно произнёс:

— Здравствуйте, режиссёр. Здравствуйте, все. Я — Ли Янь, пришёл пробоваться на роль Хэ Цяо.

Неудивительно, что его лицо показалось Се Гуану знакомым. На телеканале «Хулюй» только что закончилась трансляция популярной современной айдол-дорамы, где Ли Янь сыграл эксцентричного дизайнера. Он и так был хорош собой, а роль ещё больше подчёркивала его модный образ. После выхода сериала фанаты день за днём превозносили его неземную красоту, и Ли Янь немного прославился.

Се Гуан помнил, что он когда-то снимался с Ван Жолунем. Говорили, что Ли Янь окончил известную зарубежную музыкальную академию и, вернувшись на родину, дебютировал как певец. Несколько лет он пел, но публика никак не принимала его «утончённое западное искусство», и тогда он с досадой переключился на актёрскую карьеру.

Хотя господин Ли Янь так и не стал большим артистом, все артистические причуды остались при нём, поэтому в сети его постоянно ругали за позёрство и за то, что он совершенно не умеет ладить с людьми.

Внешне Ли Янь, очевидно, имел преимущество перед Се Гуаном: он был молод, красив и по темпераменту куда больше походил на избалованного жизнью сынка из богатой семьи. Когда он заговорил, юный голос звучал звонко, а в глазах и выражении лица чувствовалась живая энергия. Хотя его игра и была ещё немного незрелой, общее ощущение было правильным.

Игра Се Гуана держалась исключительно на актёрской технике — с самим Хэ Цяо у него не было ничего общего. Ли Яню же не нужно было особенно играть —  стоило ему просто встать на место, и его собственные черты вполне перекрывали нехватку техники.

Режиссёр сказал что-то вполголоса второму режиссёру и повернулся к Се Гуану:

— Сяо Се, как думаешь?

Сердце Се Гуана ёкнуло и будто провалилось вниз. Он сразу понял: если режиссёр задаёт такой вопрос, значит, скорее всего, уже склоняется к Ли Яню.

— Очень естественно, — сказал он с оттенком сожаления, но честно. — Сама его натура очень подходит роли.

Пан Чжунхуа кивнул с улыбкой:

— Верно. У Ли Яня этот задиристый, так и напрашивающийся на оплеуху вид — прямо один в один Хэ Цяо.

Ли Янь слегка смутился от этих слов, отвернулся и неловко кашлянул. Пан Чжунхуа громко рассмеялся и сказал второму режиссёру:

— Тогда берём его.

Ли Янь замер, в глазах блеснула радость, но, вдруг вспомнив о чём-то, резко обернулся и посмотрел на Се Гуана.

Се Гуан улыбнулся и беззвучно сказал:

— Поздравляю.

Пан Чжунхуа видел их взаимодействие и остался доволен. Он сказал Ли Яню:

— Ты пока иди. Конкретный рабочий график мы обсудим, когда всех актёров утвердят. Тогда я соберу вас на собрание.

Потом он повернулся к Се Гуану:

— Сяо Се, задержись-ка, взгляни на эту роль.

***

— Так ты ходил на пробы на четвёртого мужского персонажа, а в итоге режиссёр утвердил тебя на роль третьего? И вдобавок ещё обзавёлся дружбой Ли Яня? — вздохнул Ван Жолунь. — Я даже не знаю, повезло тебе или нет… Эх, прямо загадка.

Вспоминая всё, что произошло сегодня на прослушивании, Се Гуан по-прежнему считал это совершенно невероятным.

Роль Хэ Цяо досталась Ли Яню, и Се Гуан уже думал, что ему ничего не светит, но неожиданно Пан Чжунхуа тут же дал ему попробоваться на третью мужскую роль — Чэнь Дуцю.

По задумке сценария, Чэнь Дуцю был наследником тайцзи семьи Чэнь в двадцать втором поколении. По характеру он был похож на изучаемое им боевое искусство тайцзи: мягкий и спокойный снаружи, но с твёрдым стержнем внутри. Даже с главным героем, у которого словно включены читы, он был способен держаться на равных. В сюжете он в основном сглаживал острые углы и убирал за другими беспорядок.

Этот персонаж был создан исключительно для того, чтобы зрители по нему сохли: его интеллект и боевые навыки были выдающимися, на отборочных соревнованиях он был главой северокитайской группы, а затем возглавил национальную сборную, чтобы вести этих юных бойцов покорять звёзды и моря. При этом у него не было любовной линии — ну просто мужчина-мечта.

Но и это ещё не всё. Когда он договорился с режиссёром и вышел, оказалось, что Ли Янь всё ещё ждёт его снаружи. Завидев Се Гуана, тот сразу подскочил, схватил его за руку и энергично потряс:

— Братан, спасибо тебе за сегодня! Я — Ли Янь из «Цзюйсин Шидай». С этого момента мы с тобой — боевые товарищи по одной съёмочной группе. Пошли поедим, я угощу тебя!

Се Гуан и не подозревал, что тот окажется таким компанейским. Его буквально затащили в кафе внизу перекусить, и вот так неожиданно они чуть ли не стали друзьями не разлей вода.

Неудивительно, что у Ли Яня в шоу-бизнесе почти не было друзей.

— А что тебе Ли Янь сделал? — спросил Се Гуан. — Твоим рисом объелся? С чего у тебя к нему такая предвзятость?

Ван Жолунь воскликнул:

— Ой! Вы знакомы больше 24 часов? Уже спешишь переметнуться?

— Если уж локоть так выворачивать внутрь, недолго и сломать, — неспешно перелистывая страницу сценария, сказал Се Гуан. — Характер у него немного упрямый, но с людьми он ладит не так уж плохо, как о нём пишут в сети. Ты уже взрослый человек, чего тебе с ребёнком-то препираться?

Ван Жолунь, преданный лучшим другом прямо на поле боя, чуть не сплюнул кровью от обиды.

— Ли Янь так и напрашивается на оплеуху! Пообщаешься с ним подольше — сам поймёшь, — Ван Жолунь стряхнул пепел с кончика сигареты в пепельницу и усмехнулся. — Но я примерно догадываюсь, почему он так хочет с тобой подружиться.

— А? — Се Гуан заинтересованно поднял брови.

— Ты помнишь, кто у них номер один в агентстве «Цзюйсин Шидай»? — спросил Ван Жолунь. — Ходят слухи, что на съёмках ты вломил Чжун Гуаньхуа, а, как известно, «враг моего врага — мой друг», вот Ли Янь и тянется к тебе.

Се Гуан возмутился:

— Откуда этот бред взялся?! Кто его бил?!

А Ван Жолунь продолжал подливать масла в огонь:

— В общем, неважно, кто бил, но то, что Чжун Гуаньхуа отлупили, уже само по себе радует. И ты ведь бил и Чжан Хэшаня, это же правда? — с чувством подытожил он. — Вы теперь, сударь, в индустрии и правда прославились как человек грозный — все при одном вашем имени трепещут.

Се Гуан был в шоке от такой несправедливости.

Линь Яо, узнав эту новость, тоже похвалила его за удачу. Сейчас публика куда чаще ругает айдолов за профессиональные качества, чем хвалит, и если он получил признание режиссёра, это сильно облегчит его будущий путь.

Раньше у Се Гуана никогда не было таких удачных проб. Поскольку его бывшая компания «Синьхуэй» уже катастрофически сдавала позиции, роли её артистов то и дело перехватывали другие. Только режиссёр успевал похвалить его актёрское мастерство, как тут же какая-нибудь звезда «сваливалась» в проект прямо сверху. После того, как его столько раз водили за нос, он постепенно привык тратить уйму сил впустую: широко закидывать сеть, а в итоге вылавливать лишь парочку мелких рыбёшек.

Теперь же за его спиной стояла «Сихуа Энтертейнмент» — и пусть она сама чужие роли не перехватывала, зато хотя бы можно было не бояться, что уже утверждённую за ним роль снова легко отнимут.

Вспомнив о «Сихуа», мысли Се Гуана невольно свернули в сторону Хо Минцзюня.

С его появлением, кажется, всё пошло как по маслу.

И хотя здесь была немалая заслуга человеческих усилий, ещё больше это походило на некий знак судьбы, будто пришла пора перемен. Хо Минцзюнь снова и снова приходил ему на помощь — его иначе как благодетелем, посланным судьбой, и не назовёшь.

Се Гуан ворочался на скрипучей старой деревянной кровати, как на раскалённой сковороде, и в конце концов, раздражённый шумом, с сердитым лицом поднялся и стал искать рецепты.

Перед началом съёмок ему предстояло сделать одно очень важное и торжественное дело — устроить для Хо Минцзюня угощение.

Се Гуан боялся представить, что произойдёт, если Хо Минцзюнь останется недоволен, — вероятно, весь дом будет разрушен одним его приказом.

***

Режиссёр Пан пригласил для нескольких исполнителей главных ролей профессиональных бойцов, чтобы те занимались с ними подготовкой. Поскольку каждому предстояло осваивать свой стиль, отдельно наняли и преподавателей для отработки базовых движений. Се Гуан сначала думал, что раз у него уже есть кое-какая база, то заниматься будет не слишком трудно, но приглашённый режиссёром мастер тайцзи из семьи Чэнь, едва взглянув на него, лишь неодобрительно покачал головой:

— Одни только красивые, пустые движения — сплошная показуха.

Се Гуану пришлось стиснуть зубы и начать с ним с самых основ — с базовой стойки, заново разучивая разные комплексы движений тайцзи, парную отработку и работу с оружием. Старый мастер глубоко разбирался в трудах Лао-цзы, Чжуан-цзы и «Книге перемен»: утром он тренировал, а после обеда учил теории. Се Гуан уже много лет не имел дела ни с какой учёбой, а теперь каждый день зубрил наизусть: «Когда жизненная сила поднимается вверх, рождается ян; когда опускается вниз, рождается инь», «волосы — кончики крови, а кровь — море жизненной силы», — и для него это было настоящей пыткой.

В назначенный день ужина Хо Минцзюнь велел водителю отвезти его к воротам жилого комплекса, где жил Се Гуан, а дальше сам нашёл нужный дом. Дороги в районе были не только узкими, но и заставленными нелегально припаркованными машинами. Въезжая на своём «Бентли», он легко мог задеть электромопед, но Хо Минцзюню было всё равно — он разве что боялся перепугать его хозяина.

Се Гуан жил на четвёртом этаже, и уже на втором тянуло вкусной едой.

Переговоры с группой «Лунфэн» подходили к концу, а проект вилл у горы Цуйпин как раз выставили на тендер. Хо Минцзюнь одновременно управлял несколькими крупными проектами недвижимости, и когда он был занят, у него пропадал аппетит. Наверное, потому что он наконец немного расслабился, стоило ему уловить запах еды в подъезде, как его желудок словно ожил.

Се Гуан с кухонной лопаткой в руке поспешно подошёл открыть ему дверь, бросил «располагайся» и умчался обратно на кухню.

Хо Минцзюнь переобулся у входа и уверенной походкой вошёл в гостиную. Он всегда и везде излучал спокойствие, словно прогуливался по собственному двору, и совсем не чувствовал себя неловко в незнакомом месте.

Квартира была мала, потолки невысоки, и Хо Минцзюню с его ростом 187 см было тесновато. Однако внутри было аккуратно убрано, и Се Гуану нечего было скрывать — дверь в спальню была распахнута, и всё убранство было видно как на ладони.

Хо Минцзюнь спокойно сел в кресло, увидел в тумбе под телевизором коричневую бутылку и несколько пластырей, поднялся посмотреть и обнаружил, что это только что распечатанные бутылка лечебного вина и пластыри от ушибов.

Его лицо сразу помрачнело, он положил вещи на место и направился на кухню.

[1] Винчун — китайское боевое искусство, использует множество боевых техник и считается прикладным направлением ушу.

[2] Цундэрэ (яп. ツンデレ, tsundere) — типаж, при котором за внешней надменностью и резкостью скрываются скрываются мягкость, привязанность и детская уязвимость. В китайском используется близкое по смыслу слово 傲娇 (àojiāo).

Прощупывание почвы

14. Прощупывание почвы

На кухне клубился белый пар. Се Гуан ловко резал овощи, бросал в вок, помешивал, подбрасывал и ещё находил возможность позаботиться о Хо Минцзюне:

— Проголодался? Сейчас всё будет готово. Иди и подожди в комнате, на кухне много дыма, а то надышишься гарью.

На нём была свободная домашняя футболка, поверх которой он кое-как завязал фартук. Хо Минцзюню показалось — может быть, это было всего лишь его воображение, — что фигура Се Гуана выглядит иначе, чем прежде: выше, прямее. Даже просто стоя у плиты и готовя еду, он казался непринуждённым и изящным.

Из-под ворота на спине виднелся уголок пластыря. Хо Минцзюнь задержался в дверях, не желая уходить, и спросил:

— Что с плечом? Травмировался?

— Длинная история[1], — рассмеялся Се Гуан, не придавая этому значения, и убавил огонь под булькающей кастрюлей с супом на соседней конфорке. — Потом расскажу.

Когда он был занят, у него не было времени сохранять обычную почтительность по отношению к Хо Минцзюню. Он словно зачислил его в круг «своих», и в его словах появилась рассеянная снисходительность, как если бы он разговаривал с приставучим «хвостиком» у себя за спиной, и если тот слишком уж приставал, Се Гуан отделывался парой небрежных успокаивающих слов.

Атмосфера на маленькой кухне на миг стала мягкой и уютной.

Хо Минцзюнь больше не стал настаивать и вернулся в гостиную ждать еды. В глубине души он считал всё это абсурдным, но его тело, казалось, уже погрузилось в нежную ловушку, сплетённую из обыденности и простоты.

Резкий вопрос Чжун Хэгуана снова всплыл в памяти, и в голове мелькнула та странная догадка. Хо Минцзюнь должен был признать: хотя тогда он и отверг слова Чжун Хэгуана, эта догадка всё же посеяла в его сердце семя сомнения. Оно ухватилось за последнюю крупицу надежды, которую Хо Минцзюнь хранил все эти десять лет, и не то что вырвать её — даже лёгкое прикосновение грозило обернуться настоящей катастрофой.

Вскоре Се Гуан выглянул из кухни и крикнул:

— Ужин готов!

Мысли Хо Минцзюня прервались, он встал и пошёл мыть руки. Се Гуан разложил складной стол и заставил его блюдами.

Выйдя из туалета, Хо Минцзюнь даже опешил:

— Сколько человек ты сегодня пригласил?

Се Гуан поставил в центр миску с супом из креветок и грибов, снял фартук и повесил его за дверью:

— Эй, и это уже слишком для тебя? А я думал, ты каждый день по табличкам выбираешь, что поесть на обед[2].

— Поменьше читай несерьёзных романов, — Хо Минцзюнь принялся наливать ему суп. — Не ожидал, что ты так хорошо готовишь.

— Пустяки, дело практики.

Се Гуан положил палочки рядом с рукой Хо Минцзюня и принял от него миску с супом. Они действовали слаженно и с полным взаимопониманием. Хотя они ели вместе всего несколько раз, казалось, будто давно живут под одной крышей.

Как могут двое людей, прежде совсем незнакомых, обладать такой безупречной слаженностью?

По этому ужину было видно, что Се Гуан действительно искренне благодарен Хо Минцзюню. Кроме двух овощных блюд, приготовленных попроще, остальные требовали времени и мастерства. У рыбы в кисло-сладком соусе по краям даже были вырезанные из моркови розочки, и её изысканный вид совсем не вязался с этой ситуацией.

Хо Минцзюнь взял кусочек рыбы. Се Гуан, хоть и был уверен в своих навыках, почему-то ждал его оценки:

— Ну как?

Хо Минцзюнь неспешно зачерпнул ложкой тефтельку с крабовой начинкой:

— Если бы ты стал поваром, точно преуспел бы больше, чем сейчас.

Се Гуан:

— Ха-ха-ха, спасибо за комплимент.

Хо Минцзюнь:

— Я хотел сказать, что сейчас ты не особенно преуспел.

Се Гуан:

— …

— Ладно, знаю, знаю: ты у нас весь из себя успешный, ещё и готовишь отлично, — Хо Минцзюнь вовремя остановился, решив погладить его по шёрстке. — Слышал, ты только что получил роль в новом сериале?

— Слово «успешный» из твоих уст звучит особенно саркастично, — уныло проговорил Се Гуан, зачерпнув ложку риса. — Новый сериал — сплошные слёзы. Ты же спрашивал, что у меня с плечом? Так вот, для съёмок учусь тайцзи у мастера. Недавно мы начали спарринги, и теперь каждый день меня уделывают профессионалы. Эти сволочи обычно выглядят прилично, но в бою бьют без жалости. Если бы не мысль об этом ужине, я бы прямиком рванул в приёмный покой больницы.

— Ты всё-таки уже хоть и наполовину, но публичная персона, следи за словами, — Хо Минцзюня разбирал смех, но он всё же не мог удержаться от лёгкого беспокойства. — Это ведь всего лишь для роли, неужели нужно так строго себя гонять?

Хо Минцзюнь с виду был весьма суровым человеком, как к другим, так и к себе. Се Гуан слегка вскинул бровь, удивлённый, что тот может такое сказать, и ляпнул первое, что пришло в голову:

— Возможно, старик увидел мой уникальный потенциал и решил, что я — прирождённый талант в боевых искусствах, вот и хочет принять меня последним учеником[3].

— … — Хо Минцзюнь вздохнул. — Похоже, всё же бьют недостаточно сильно.

Се Гуан сдержал смех:

— Мне уже двадцать пять, и я давно вышел из возраста, в котором начинают изучать боевые искусства. У старика просто профессиональная деформация: он не выносит показухи и хочет поправить мне технику.

Ложка в руке Хо Минцзюня дрогнула и слегка стукнула о край миски.

Едва сдержав изумление, он с невозмутимым видом спросил:

— Двадцать пять? Разве ты не 92 года рождения?

Двадцать пять лет… уж слишком совпадает этот возраст.

Се Гуан не заметил его волнения, только принялся внутренне ругать себя за разговорчивость:

— Извини, проболтался. По документам я младше своего настоящего возраста. Когда я подписывал контракт с компанией, то выглядел моложе, и агент велел мне уменьшить возраст на два года. Наверное, решил, что чем моложе, тем легче стать популярным… Только не тут-то было: человек предполагает, а небо располагает, и ни черта это не дало — популярнее я не стал.

— И вправду трудно заметить, — кивнул Хо Минцзюнь. — Ты больше похож на отца или мать?

— Не очень-то похож, — сказал Се Гуан. — Они выглядят старше своих лет, а может, на мне просто небо смилостивилось и гены мутировали.

Сердце Хо Минцзюня снова ёкнуло.

Он незаметно перевёл разговор на детство и семью Се Гуана. Се Гуан и близко не был соперником этому старому лису и за минуту выдал всё о своей подноготной.

— Детство помню смутно, — подперев подбородок, вспоминал он. — Отец говорил, что я был очень непоседливым, лазил по горам, прыгал в реки, озорничал. Однажды перелезал через стену за соседскими сливами, оступился, упал и потерял сознание. Наверное, было лёгкое сотрясение. Очнувшись, я даже говорить не мог — до смерти напугал всю семью. Потом немного полечился иглоукалыванием у старого врача в посёлке, и постепенно снова научился говорить. Но когда речь восстановилась, о прошлом я всё равно почти ничего не помнил.

Хо Минцзюнь:

— Амнезия?

— Не полностью, — ответил Се Гуан. — Точнее, всё довольно смутно, иногда что-то такое всплывает во сне. В общем, это не мешает нормальной жизни, я и не стал заморачиваться.

Хо Минцзюнь изначально шёл на эту встречу лишь с намерением прощупать почву, но не ожидал, что дело станет ещё запутаннее. Его первоначальные суждения о Се Гуане в ходе этого разговора почти полностью рухнули, а новые подозрения, наоборот, одно за другим всплывали на поверхность.

Он мимоходом завёл новый разговор, а про себя подумал: похоже, пора позвать Чжун Хэгуана обратно.

Кулинарное мастерство Се Гуана и впрямь оказалось недурным, но Хо Минцзюнь ел с чувством тревоги и внутренней сумятицы. Сосредоточиться на еде он совсем не мог — и всё же съел даже больше обычного.

По словам Се Гуана, после школы он какое-то время работал учеником повара — на деле же просто был подсобным рабочим на кухне, выполняя любую чёрную работу. Готовить ему не доверяли, и он лишь стоял рядом, наблюдал и делал заметки, а потом дома тренировался самостоятельно. Позднее он оставил эту сферу, но хорошие кулинарные навыки не потерял.

По нему было видно, что способности к учёбе у Се Гуана действительно выдающиеся. Ни в готовке, ни в боевых искусствах, ни в актёрстве он не проходил профессионального обучения — всё схватывал сам, глядя и повторяя. И при этом не просто держался на уровне, а ещё и шаг за шагом становился лучше.

Сколько пота, крови и страданий за этим стояло, знал только он сам.

Он был как дикорастущая трава, взращённая самой природой: стоит лишь поймать тёплый весенний ветерок — и он уже способен пробиться свежим ростком сквозь пепел страданий.

— У меня ещё дела, я пойду.

Хо Минцзюнь снял с вешалки свой тренч. Се Гуан проводил его до двери и полушутя сказал:

— Спасибо, господин Хо, что почтили сегодня мой дом своим присутствием. Милости прошу и в следующий раз.

Хо Минцзюнь улыбнулся и жестом показал, что дальше провожать не нужно:

— Искренности было предостаточно. Спасибо за угощение.

Се Гуан помахал рукой, проводил взглядом его фигуру, исчезнувшую за лестничным поворотом, и закрыл дверь.

Если бы он был чуть внимательнее, то заметил бы в глазах Хо Минцзюня перед уходом сомнение и скрытую настороженность — первый тихий раскат грома перед грозой, предвещавший все грядущие перемены и потрясения.

Водитель ждал у въезда в жилой комплекс. Хо Минцзюнь сел в машину и первым делом позвонил Чжун Хэгуану.

— Позже я пришлю тебе старый адрес семьи Чэн. Съезди в провинцию Х, найди его родителей и привези их сюда. Я устрою им встречу с Се Гуаном.

Чжун Хэгуан не ожидал такого поворота. Рука у него дрогнула, он едва не выронил телефон, и с губ сорвалось первое, о чём он подумал:

— Вы подозреваете, что второй господин Хо тогда видел… не Чэн Шэна?

Это имя прозвучало, словно заклинание, и в тот же миг разрушило наложенную временем печать. Старые воспоминания хлынули, обрушились, как цунами, затопив его прошлую и нынешнюю жизнь.

Шум того ливня, словно наваждение, снова зазвучал в его ушах.

Хо Минцзюнь закрыл глаза:

— Неважно, в чём именно я сомневаюсь. Когда они встретятся лицом к лицу, все вопросы сами собой получат ответы.

Десять лет уже прошло, и пыль давно осела. Но решение Хо Минцзюня фактически означало полное опровержение существующих выводов и вскрытие давно запечатанной могилы.

Для него это была не только затрата сил и ресурсов, но и необходимость преодолеть огромный психологический барьер. Хо Минцзюнь был крайне осторожен и принял решение лишь сейчас, не из-за мелькнувшей догадки Чжун Хэгуана, а из-за накопившихся с момента встречи с Се Гуаном сомнений, только сегодня наконец перешедших в иное качество.

Первые сомнения возникли у него, когда он разглядел лицо Се Гуана, на восемьдесят процентов похожее на Чэн Шэна. Но всё же ему не хватало ключевой детали — у того, кого он искал, была заметная родинка в уголке под глазом.

Тогда названный Се Гуаном возраст тоже не совпал с возрастом Чэн Шэна, проверка семейного прошлого не показала белых пятен, так что Хо Минцзюнь заключил, что это просто внешнее сходство.

Во второй раз это случилось в гонконгской гостинице, когда Се Гуан машинально сделал тот самый жест, словно прислушиваясь к биению чужого сердца. В тот момент сцена словно повторилась спустя десять лет: движения Се Гуана и тогдашнего Чэн Шэна были совершенно одинаковыми. Это поразило Хо Минцзюня до потери дара речи.

В третий раз — сегодня, Се Гуан сам признал свой настоящий возраст. А его семейное прошлое и личный опыт, если вглядеться в детали, уже не казались такими уж безупречными.

— Но, босс, — заколебался Чжун Хэгуан. — Если Се Гуан узнает об этом…

Отражение в стекле автомобиля высветило его бледный и безжалостный профиль. Хо Минцзюнь равнодушно прервал его:

— Неважно, делай, как я сказал. Если это не он — тем лучше: тогда я смогу окончательно отпустить это.

Чжун Хэгуану нечего было ответить. Он лишь тихо согласился и положил трубку.

За окном текли нескончаемым потоком машины. Хо Минцзюнь молча сидел, подушечкой пальца проводя по холодному корпусу телефона. Немного подумав, он набрал ещё один номер.

— Второй дядя, это я. У меня тут есть одно старое дело, хочу попросить вас помочь вспомнить кое-что. Если вам удобно, можно ли сегодня вечером увидеться?

Телефон на столе завибрировал, и на экране появилась строка с адресом.

Чжун Хэгуан вдруг пожалел, что тогда прямо сказал Хо Минцзюню, что он «через Се Гуана решил отплатить за прошлое добро». Это точно попало в больное место Хо Минцзюня. Если их догадки окажутся неверными, Хо Минцзюнь, чтобы исправить собственную ошибку, явно собирается раз и навсегда оборвать с Се Гуаном все связи.

Но самым невинным в этой истории был как раз Се Гуан.

Изначально Хо Минцзюнь заметил его и даже опекал лишь из-за лица, поразительно похожего на человека из прошлого. Теперь, с углублением их знакомства, Хо Минцзюнь узнал его характер, и его оценка Се Гуана как личности постепенно менялась.

Но лишь менялась — не более того.

Если бы не это лицо, сколько бы Се Гуан ни старался и какой бы трогательной ни была его история, не сумей он подняться до высоты, где мог бы стоять рядом с Хо Минцзюнем, тот никогда не удостоил бы его и лишним взглядом.

Молодой глава корпорации «Хэнжуй» вырвал власть из рук старших не добротой, состраданием или милосердием, а жестокостью, деспотизмом и безжалостностью.

Эти не самые положительные черты за долгие годы скрытой и открытой борьбы постепенно стали неотъемлемой частью его характера.

Все чувства он считал миражом, будь то кровные узы или социальные связи. Лишь за то давнее спасение жизни он держался с почти болезненной одержимостью, не терпя никаких сомнений. Появление Се Гуана затуманило тот «ясный» факт, в котором он столько лет был уверен. Поэтому он, не считаясь с ценой, решил докопаться до истины и даже лично вмешался, намеренно сблизился с Се Гуаном, чтобы выведать его происхождение и прошлое.

Теперь, взвесив всё, он, стиснув зубы, вскрыл старые раны — только ради того, чтобы собственноручно развеять этот туман.

Что же до чувств Се Гуана, когда он узнает правду, когда скрытое в глубине его души «почему» наконец получит ответ и он поймёт, что за всей этой заботой стояла совсем не та причина, которую он себе представлял, — об этом Хо Минцзюнь и вовсе не думал.

[1] 孩子没娘，说来话长 (háizi méi niáng, shuō lái huà cháng) — буквально «У ребёнка нет матери — история долгая». Употребляется как ироничный способ сказать «рассказ длинный, так сразу и не объяснишь».

[2] 翻水牌 (fān shuǐpái) — «переворачивать таблички с блюдами». Речь идёт про таблички с названиями блюд из меню в старых китайских ресторанах. Такие таблички обычно вывешивали, чтобы показать гостям доступные блюда: когда блюдо заканчивалось, табличку переворачивали или снимали. Позже выражение стало фразеологизмом. Оно означает «выбирать, что поесть», особенно когда меню разнообразное. В современном языке его часто употребляют иронично. Се Гуан намекает: «Ты живёшь как император, каждый день выбираешь, что поесть из множества изысканных вариантов».

[3] Ученик, которого мастер принимает уже на закате жизни (самый близкий, «последний» ученик).

Двойник

15. Двойник

1 ноября в городе Б начались съёмки сериала «Юные воины» совместно производства компаний «Сихуа Энтертейнмент» и «Чжунпин Иньши». Исполнители главных ролей Чэнь И, Тан Оу, Дай Яньфэй, Се Гуан и Ли Янь присутствовали на церемонии начала съёмок.

Большинство основных сцен «Юных воинов» снимались в помещениях, что мало зависело от погоды. Съёмочная группа арендовала большой спортзал для съёмок тренировок и соревнований, а также нашла в ближайшем жилом комплексе две демонстрационные квартиры, которые переоборудовали под общежитие команды. Устроив базовые декорации, они сразу же в плотном темпе приступили к съёмкам.

— Стоп!

Се Гуан и Чэнь И замерли в позах и лишь через несколько секунд снова расслабились. Режиссёр пересмотрел только что отснятый фрагмент, затем поднял голову:

— Принято! Следующая сцена!

Их боевая сцена заняла целых четыре дубля, и они оба вспотели, несмотря на зимний холод. В спортзале не было отопления, и как только прозвучала команда «стоп», ассистент сразу бросился к Чэнь И, подавая полотенце и накидывая одежду, боясь, что он простудится. Перед стартом съёмок Линь Яо выделила Се Гуану ассистента, но тот, видимо считая своего подопечного бесперспективным, обычно особо не усердствовал, а сейчас и вовсе куда-то исчез. Се Гуан не придал этому значения, сам подошёл к краю площадки, надел пуховик и сел слушать, как режиссёр объясняет Ли Яню сцену для следующего дубля.

Хо Минцзюнь, наблюдавший за этим издалека, нахмурился. Рядом с ним стоял высокий молодой мужчина. Увидев, как изменилось лицо Хо Минцзюня, он внутренне похолодел: дело принимало дурной оборот.

Он уже собирался сгладить неловкость, как снаружи поспешно вошёл Чжун Хэгуан, наклонился к уху Хо Минцзюня и тихо сказал:

— Люди уже прибыли. Как вы хотите всё устроить?

Лицо Хо Минцзюня внезапно стало серьёзным. Молодой человек проследил за его взглядом в зал. Се Гуан словно что-то почувствовал, оглянулся и посмотрел в их сторону. На его лице отразилось удивление.

План — это одно, но в решающий момент Хо Минцзюнь всё же смягчился:

— Я сам отведу его туда. Пусть они молчат и смотрят из укрытия, не надо его тревожить.

— Что, у вас другие планы? — мужчина наконец почуял неладное и с подозрением сказал: — Звучит так, словно вы задумали что-то дурное? Господин Хо, только без перегибов.

Хо Минцзюнь:

— …

Пока они говорили, Се Гуан уже подошёл ближе, и его изумление было не меньше, чем если бы на съёмочной площадке внезапно оказались национальные сокровища — две большие панды:

— Ты как здесь?.. Господин Е… здравствуйте.

— Здравствуйте. — Е Чжэн с улыбкой кивнул, и, заметив обращение, едва заметно приподнял бровь.

Генеральный директор Е мерил всех по собственной мерке: сам когда-то начал с содержания, а кончил настоящим романом, и теперь ему повсюду чудились чужие интрижки. Так что он тактично отвлёк внимание на себя, и под громким предлогом «визита на площадку» изрядно напугал режиссёра и всех сотрудников.

Неподготовленный персонал в душе ругался: «Чёрт возьми, проверка начальства, и никто нас не предупредил?!»

Главный виновник Хо Минцзюнь взял у Чжун Хэгуана пачку салфеток, протянул Се Гуану и жестом велел сперва вытереть пот:

— Где твой ассистент?

Се Гуан не хотел ябедничать, только улыбнулся и вместо ответа с любопытством спросил:

— И что ты вдруг здесь забыл? Пришёл вместе с господином Е?

Хо Минцзюнь невозмутимо переспросил:

— А что, мне нельзя приехать на съёмки?

Се Гуан фыркнул:

— Да перестань. Сколько людей из этой съёмочной группы ты вообще знаешь? Кроме меня…

Увидев, что он сам всё понял, Хо Минцзюнь спокойно кивнул:

— Именно.

Се Гуан заподозрил, что тот, наверное, сошёл с ума.

Чжун Хэгуан за их спинами тихо кашлянул, напоминая Хо Минцзюню, что есть и важные дела.

— Ладно, я и правда к тебе, — Хо Минцзюнь принял серьёзный вид. — Есть время на обед? Поедим вместе.

Хотя приглашение пообедать в разгар рабочего дня выглядело немного странным, Се Гуан просто решил, что это ответный жест, и не стал особо задумываться:

— Есть. Подожди немного, переоденусь и приду.

Чжун Хэгуан замялся:

— Господин…

Хо Минцзюнь поднял руку, останавливая его:

— Я знаю, что делаю, не нужно мне постоянно напоминать.

Чжун Хэгуану пришлось проглотить готовый сорваться совет, но внутри он чувствовал беспокойство, тайно молясь, чтобы ничего не случилось. Они могли обмануть Се Гуана на время, но разве смогут скрывать это вечно? Се Гуан не дурак, и рано или поздно узнает правду.

И что тогда будет делать Хо Минцзюнь?

Хо Минцзюнь отвёл его в небольшой ресторан неподалёку от съёмочной площадки — место было уединённое, так что можно было не опасаться, что их кто-то снимет. Се Гуан теперь был публичным лицом, и во избежание проблем лучше было быть осторожнее.

Чжун Хэгуан поехал парковаться к заднему входу, а Хо Минцзюнь и Се Гуан вошли в заведение, и официант проводил их в отдельный кабинет.

Проходя мимо соседнего кабинета, Се Гуан вдруг обернулся и взглянул на закрытую дверь. В его взгляде мелькнуло что-то странное.

— Что такое? — остановился Хо Минцзюнь.

Се Гуан покачал головой, успокаивающе улыбнувшись:

— Ничего, пошли.

Благодаря обучению у старого мастера Чэня перед вступлением в съёмочную группу, Се Гуан стал острее чувствовать всё вокруг. Только что в коридоре ему почудилось, что за ним наблюдают, но ощущение исчезло, как только он остановился. Артисты всегда остерегаются папарацци, поэтому особенно чувствительны к любопытным взглядам.

Но то, что на тебя смотрят, ещё не обязательно означает слежку; он решил, что, скорее всего, просто перегнул с осторожностью — возможно, кто-то просто узнал его в лицо.

Они сели за стол, Хо Минцзюнь взял меню и спросил Се Гуана, что он хочет съесть. Тот сразу помрачнел:

— Мне нужно контролировать вес, буду есть только овощи.

Хо Минцзюнь окинул взглядом его так и не восстановившуюся после Гонконга фигуру:

— Ты всё ещё сидишь на диете?

— А куда деваться? В основном ради мышц, — горько сказал Се Гуан. — У нас всё-таки «Юные воины». Ну хорошо, допустим, на «юного» я уже не слишком тяну, но если из меня ещё и «воин» никакой, режиссёр точно велит мне собирать вещи и проваливать.

Чжун Хэгуан остановился у двери соседней комнаты, нажал на ручку и вошёл.

Внутри сидела опрятно одетая пара средних лет. На женщине была норковая шуба, и от неё веяло «деревенской роскошью». Увидев Чжун Хэгуана, они сразу напряглись, как вспугнутые птицы, робко поглядывая на него.

Чжун Хэгуан слегка нахмурился, скрывая своё раздражение. Он впервые видел родителей Чэн, и, хотя эта пара была неприятной и пошлой, а по складу характера совершенно не походила на Се Гуана, Чжун Хэгуан всё же не мог не признать, что в чертах лица того мужчины и правда угадывалось смутное сходство.

— Рассмотрели?

Женщина покачала головой, тихо сказав:

— Я только что смотрела в щёлку. Кажется, он нас заметил.

— Между этой комнатой и соседней есть декоративное стеклянное окно, — твёрдо сказал Чжун Хэгуан. — Оттуда и смотрите. Помните, ни звука, не тревожьте его.

Женщина, казалось, очень боялась его. Она робко кивнула и подошла к окну.

Се Гуан как раз обсуждал с Хо Минцзюнем, как приготовлено их фирменное вегетарианское блюдо «Гусь», как вдруг услышал приглушённый плач из угла комнаты.

Он резко обернулся и посмотрел в направлении звуков. Его взгляд через неосвещённое стекло встретился с глазами, полными слёз.

В тот же миг его будто пробрало от ступней до макушки, а по позвоночнику пробежал холодок. Не то чтобы он был трусом, но зрелище оказалось слишком жутким; любого, кто спокойно ел бы и вдруг наткнулся на такую картину, недолго было и до сердечного приступа довести.

Се Гуан инстинктивно схватил стоявший рядом стакан с водой. Из соседней комнаты внезапно донеслись звуки опрокидываемой мебели, смешанные с криками и плачем, словно там спорили. Затем в их комнату постучали.

— Кто это?

Хо Минцзюнь успел открыть дверь раньше Се Гуана, но обезумевшая женщина с ходу оттолкнула его. Застигнутый врасплох, он не сумел её остановить.

Ошеломлённый Се Гуан так и застыл на месте, когда заплаканная женщина средних лет бросилась к нему, крепко обхватила и, захлёбываясь рыданиями, закричала:

— Моё дитя!

Подоспевший следом мужчина, едва увидев его лицо, сначала оцепенел, а потом по щекам у него ручьём покатились слёзы:

— Чэн Шэн… до чего же он похож на нашего Чэн Шэна, до чего же похож!

Се Гуан, торопливо поставив стакан, сказал:

— Извините, вы, возможно, ошиблись человеком… Успокойтесь, пожалуйста, я вас не знаю…

Женщина, рыдая, не отпускала его:

— А Шэн, ты ушёл десять лет назад! Как я по тебе скучаю! Я не думала, что господин Хо и правда найдёт… дитя, ты так похож на моего сына…

Если сначала его лишь смутило ошибочное имя, то смысл последней фразы был слишком очевиден.

Се Гуан резко поднял взгляд на Хо Минцзюня.

Мужчина стоял у двери, опустив глаза; чёрные волосы резко оттеняли его бледное лицо, и сам он напоминал прекрасную мраморную статую с таким мертвенно-холодным выражением, какого Се Гуан прежде у него никогда не видел.

В его голове пронеслись бесчисленные мысли, хаотичные и сложные, потоком сметая все чувства. Но ему почти не пришлось напрягаться, ответ был как вскрытый ящик: его содержимое и без того было очевидно.

Все прошлые встречи, каждое решение, даже каждое слово — всё это теперь обрело смысл.

Се Гуан молча смотрел на Хо Минцзюня, но тот так и не поднял на него взгляд.

Молчание было и противостоянием, и компромиссом.

— Кто такой Чэн Шэн?

Среди всхлипов и вздохов эти слова прозвучали и необыкновенно спокойно, и резко. Се Гуан оторвал женщину от себя, обернулся к Чжун Хэгуану у двери и спросил:

— Не собираетесь объяснить?

Чжун Хэгуан опешил, затем беспомощно посмотрел на Хо Минцзюня, но тот по-прежнему делал вид, что не замечает их взглядов.

— В такой момент ещё и отпираетесь, — усмехнулся Се Гуан и, больше не обращая на него внимания, повернулся к паре. — Чэн Шэн — ваш сын?

Его аура внезапно изменилась: в ней появилось что-то высокомерное, почти давящее. Мужчина не смел медлить с ответом и нервно кивнул.

— Я выгляжу точно как он?

Женщина, казалось, собралась кивнуть, но замешкалась на секунду, и в итоге покачала головой, тихо ответив:

— Очень похож… но не полностью.

— Ваш сын… умер?

Се Гуан старался быть тактичным, но слова всё же задели больное место женщины. Она с трудом сдержала слёзы и кивнула, а затем, наконец не выдержав, закрыла лицо руками и снова разрыдалась.

— Из-за чего?

— Он погиб, спасая меня. — Хо Минцзюнь внезапно оборвал его расспросы и холодно сказал: — Достаточно, больше не спрашивай.

Он направился от двери к столу, а Чжун Хэгуан тут же выпроводил супругов, натворивших дел, обратно в соседний кабинет.

Се Гуан отступил на шаг, как нарочно напоминая, что ближе подходить не стоит.

— Что ещё хочет сказать господин Хо?

Он вернулся к первоначальному обращению. Его выражение стало вежливо-отстранённым, без истерики, без гнева, словно в одно мгновение он силой загнал все готовые прорваться наружу чувства обратно внутрь, едва сохраняя внешнее спокойствие, проводя чёткую границу между ними.

Хо Минцзюнь вдруг осознал, что что-то быстро ускользает от него — те прежде не ценимые им мелкие чувства, незаметно копившиеся в неизвестном уголке, теперь вдруг дали ему почувствовать, что значит потерять.

— Раз вам нечего сказать, тогда скажу я, — взгляд Се Гуана не находил места. Он опустил глаза на свои сухие холодные ладони. — Чэн Шэн спас вам жизнь, но он… умер. Я очень на него похож, поэтому вы снова и снова помогали мне из-за него, верно?

Хо Минцзюнь не проронил ни слова, но вопрос не требовал ответа, Се Гуан и так прочитал его в молчании.

Он наконец понял, почему поначалу Хо Минцзюнь то холодел, то смягчался по отношению к нему и почему снова и снова протягивал ему руку помощи: всё потому, что у Се Гуана было лицо, до боли похожее на лицо человека, когда-то спасшего Хо Минцзюню жизнь. Хо Минцзюнь не мог смотреть, как обладатель такого лица барахтается в грязи. Но само существование Се Гуана постоянно напоминало ему: всё это — сплошная ошибка.

Того человека уже не вернуть, и потому вся его память о нём и попытки что-то возместить, перенесённые на подделку, лишены всякого смысла.

С самого начала Се Гуан сомневался в своей роли, но молчание Хо Минцзюня дало ему повод для иллюзий: он отбросил свои догадки и вообразил себя главным героем на сцене. И только когда одной фразой указали на «голого короля», когда с нежной, исполненной тепла видимости слетела оболочка и показалось испятнанное временем старое прошлое, он наконец понял, что был всего лишь безымянным двойником.

— Господин Хо.

Се Гуан говорил медленно, взвешивая слова:

— Вы ранее приняли меня за другого, и теперь знаете, что ошиблись. По большому счёту это всего лишь недоразумение. Раз уж мы всё выяснили, то, по сути, ничего страшного не произошло. Хоть и неловко, в конце концов я ведь получил от этого пользу. Вам не стоит принимать это близко к сердцу и волноваться о моих чувствах.

До чего же «понимающий». Хо Минцзюнь не без сарказма подумал: «Его приняли за чужого двойника, водили за нос, как дурака, а в итоге он ещё и оправдывает настоящего виновника».

С какой стати Се Гуан должен проглотить обиду и расплачиваться за его ошибку?

— Я обычный человек, лицо дано родителями, его не изменить. Раньше у нас не было никаких связей, и я впредь не хочу получать что-либо только из-за этого лица. Я обязательно верну этот долг. Если я вам понадоблюсь, господин Хо, просто скажите.

Хо Минцзюнь, наконец, хрипло сказал:

— Тебе не нужно так…

— Это мой долг перед вами, — Се Гуан взял пальто со спинки стула и слегка улыбнулся. — Взял не своё — значит, рано или поздно придётся вернуть. Нельзя присваивать чужое. Однако…

Он замолчал на секунду, спокойно продолжив:

— Во избежание недоразумений нам лучше больше не общаться.

Ассистент

16. Ассистент

Хотя Се Гуан и производил впечатление человека, с которым нелегко найти общий язык, на самом деле характер у него был мягкий и покладистый; он редко выходил из себя, в большинстве случаев предпочитал разумный диалог и лишь в безвыходной ситуации мог пустить в ход руки.

По-настоящему видели, на что он способен в гневе, лишь несколько человек из прежней компании, да и то это были лишь устные угрозы, без каких-либо реальных действий.

Из-за этого людям легко было решить, что его уступчивостью можно пользоваться: в спорах он всегда сдавал позиции первым, а если его обижали, не требовалось долго просить прощения — хватало пары примирительных слов, и он легко отпускал обиду.

Поэтому, когда он по-настоящему проявлял непреклонность, не оставалось никакого пространства для манёвра.

Принимая решение, Хо Минцзюнь не учёл возможную реакцию Се Гуана. Разрабатывая план, он полагал, что сможет провернуть всё втайне и скрыть это от него, но в итоге ситуация вышла из-под контроля. Лишь когда он собственными глазами увидел, как Се Гуан уходит, он понял, что оказался в положении, где был совершенно бессилен.

Пытаясь «исправить» ошибку, он совершил ещё одну.

— Босс, чета Чэн уже подтвердила, что господин Се действительно чрезвычайно похож на Чэн Шэна, — осторожно доложил Чжун Хэгуан. — Указанные отличия также совпали с тем, что вы упоминали ранее. Можно практически с уверенностью сказать… что наше прежнее предположение было ошибочным.

— Понятно, — Хо Минцзюнь не стал расспрашивать подробнее, так же как не стал критиковать Чжун Хэгуана за то, что тот с самого начала направил их по ложному следу. Он лишь спокойно распорядился: — Отправь их обратно.

Чжун Хэгуан замер перед письменным столом, не двигаясь.

Выглядел Хо Минцзюнь неважно и казался очень уставшим; прежней резкой, подавляющей властности в нём уже не чувствовалось, отчего он выглядел ещё более отстранённым и холодным.

— Что-то ещё?

— Босс, простите, — опустив глаза, виновато произнёс Чжун Хэгуан. — На этот раз это я ошибся в оценке ситуации, из-за чего план был нарушен, и господин Се…

— Довольно, не спеши взваливать на себя чужую вину, — Хо Минцзюню не хотелось вновь переживать ту сцену, и он отмахнулся: — К тебе это не относится. Иди и занимайся своими делами.

— Но…

Несколько раз подряд ослушавшись, Чжун Хэгуан наконец всерьёз разозлил Хо Минцзюня. С лицом мрачнее тучи тот бросил на него взгляд:

— Ты всё никак не угомонишься?

Чжун Хэгуан мгновенно притих, не смея больше перечить, только извинился и поспешно ретировался из кабинета Хо Минцзюня.

Настроение у Хо Минцзюня и вправду было скверным.

Он никак не мог представить, что какой-то Се Гуан — уже подтверждённый посторонний человек, не имеющий к Чэн Шэну никакого отношения, — едва не заставит его полностью потерять самообладание и даже теперь всё ещё не будет выходить у него из головы.

С подобными переменами в том, что зовётся «человеческими чувствами», он сталкивался крайне редко; впервые в жизни он понял, что значит разорвать отношения. Он чувствовал вину, но не знал, стоит ли попытаться всё вернуть; хотел как-то облегчить это состояние, но не понимал, с чего начать. Его психологический возраст будто резко откатился далеко назад, неожиданно восполнив тот самый недостающий у него период юности.

Если он уже заранее решил не считаться с чувствами Се Гуана, откуда тогда вообще взялась эта вина? Если было сказано, что между ними больше не будет общения, стоит ли пытаться всё исправить? Всё это время он считал ошибкой само своё сближение с Се Гуаном, но разве ошибочное начало обязательно означает, что весь путь — и даже результат — тоже непременно ошибочны?

И самое главное: причинённый Се Гуану вред — нужно ли его возмещать, и если да, то как?

***

— Держи, обед.

Ли Янь протянул ланч-бокс Се Гуану, только что закончившему сниматься, и, видя, что у того закоченели руки и он даже палочки удержать не может, не выдержал:

— Что вообще творится с твоим ассистентом? Как только начинаются съёмки — он тут же исчезает, ни еды, ни воды. В такой лютый холод сидишь тут совсем один!

— Ладно, пусть будет как есть, после съёмок поменяю, — Се Гуан принялся за уже остывший обед. — Столько лет массовкой отработал, я не настолько изнеженный.

Ли Янь возмутился:

— Только ты ещё можешь его терпеть! Будь это мой ассистент, я бы уже давно послал его куда подальше. Если бы я не догадался принести тебе еду, ты бы тут с голоду подох!

Се Гуан, не поднимая головы, ответил:

— Спасибо, ты самый добрый.

Ли Янь от таких слов совсем растерялся и после паузы только и смог выдавить:

— Ты чего, совсем замёрз и одурел?..

Се Гуан усмехнулся и ничего не ответил.

Ли Яню было нечем заняться, а уходить не хотелось, вот он и сел рядом, наблюдая, как Се Гуан ест. Немного помявшись, он спросил:

— Братан, ты в последнее время будто сам не свой… Может, что-то случилось?

Се Гуан на мгновение замер, затем совершенно естественно ответил:

— Нет, а с чего ты вдруг спросил?

Из-за того, как они познакомились на прослушивании, в съёмочной группе у Ли Яня именно с Се Гуаном сложились самые тёплые отношения. Ли Янь был молод, характер имел заносчивый, да ещё и армия безумных фанатов то и дело навлекала на него гнев окружающих, поэтому коллеги по цеху его недолюбливали. А Се Гуан, напротив, считал его искренним — тем типом прямолинейных людей, которые, однажды признав кого-то другом, будут от всей души к нему расположены… Хотя и вправду немного несдержанным на язык.

Выражение лица Се Гуана слегка помрачнело. Стоило ему подумать о дружбе, как он невольно вспоминал Хо Минцзюня.

Се Гуан, прислушавшись к себе, признал: возможно, он и не способен на такую же полную открытость, как Ли Янь, но по крайней мере его чувства были искренними — жаль, что тот, похоже, не воспринимал это всерьёз.

Сказанное им тогда Хо Минцзюню не было притворством — он и его убеждал, и себя утешал: не придавай большого значения, не навязывайся, не думай, что за всё отданное обязательно должны отплатить.

Но отданные чувства — не то же самое, что отданные вещи. Вещам всегда можно найти замену: даже если они разобьются, не так уж больно. А чувства — это уникальная часть человеческого сердца; даже будучи перенесёнными на другого, они остаются тесно связаны со своим источником, и малейшее движение отзывается острой болью, не говоря уж о том, чтобы самому взять и отсечь их… Сказать, что ему не больно, значило бы солгать.

— Вот, вот, это выражение лица — сам не свой, словно от любви страдаешь? — Ли Янь с любопытством и жаждой подробностей придвинулся к нему.

Се Гуан рассмеялся:

— Нет. Просто немного поссорился с одним другом.

Ли Янь удивился:

— Ого, что же это должен быть за друг, чтобы довести тебя до такого состояния? Я тебе так скажу: судя по твоему виду — либо ты поссорился с закадычным другом детства, либо твоя тайная любовь сбежала с другим, верно?

— Не было ничего такого, — Се Гуан не знал, плакать или смеяться. — Самый обычный друг. Ладно, хватит гадать, пора готовиться к работе.

Он выбросил недоеденный ланч-бокс в мусорное ведро и направился в гримёрку. Ли Янь последовал за ним, всё ещё надеясь выведать подробности:

— Врёшь! Разве из-за обычного друга можно так тосковать, что есть и пить не хочется? Наверняка первая любовь замуж выходит или бывшая жена снова свадьбу играет — точно одно из двух.

Декабрь незаметно пролетел за съёмками, и год уже подходил к концу. На Новый год съёмочная группа не работала: большинству актёров нужно было ездить по мероприятиям. Ли Янь тоже получил приглашение на новогодний эфир одного телеканала и покинул съёмочную группу на день раньше, а перед отъездом ещё успел в очередной раз громко потребовать от Се Гуана немедленно сменить ассистента.

Ассистента Се Гуана звали Фан Вэй — это был мужчина лет тридцати с небольшим; его временно выделила компания. Се Гуан только что подписал контракт и сразу отправился на съёмки, времени на выбор не было, и пришлось взять того человека, которого предложили.

Этого ассистента вполне можно было назвать «неуловимым»: каждый день он отвозил Се Гуана на место съёмок, бросал его там и куда-то исчезал, а вечером, когда работа заканчивалась, появлялся снова. Так продолжалось несколько дней, и каждый раз, когда Се Гуан спрашивал, где он был, тот отвечал, что всё время был среди людей на площадке — просто Се Гуан его не заметил.

Се Гуан подумал и решил, что этот старший братец, наверное, из породы хамелеонов.

Однажды, когда Се Гуан был занят на съёмках, Ли Янь вышел по делам и возвращался обратно. Место, где работала съёмочная группа, было довольно глухим, и машин туда почти не ездило. Ли Янь долго стоял на перекрёстке и дождался только частника. Он всё-таки был публичным человеком и уже хотел пропустить машину и ждать дальше, но, взглянув на лицо водителя, остолбенел: ого, да это же тот самый ассистент Се Гуана редкой породы!

Фан Вэй нечасто сопровождал Се Гуана, поэтому не знал Ли Яня в лицо. Товарищ Ли Янь хоть и был вспыльчивым, на этот раз, чтобы разоблачить истинную сущность Фан Вэя, стиснул зубы и сдержал вспышку ярости, дотерпев до конца поездки.

Перед тем как выйти из машины, он послал Се Гуану сообщение, чтобы тот встретил его у входа. На месте он не спешил выходить, закинул ногу на ногу и лениво сказал Фан Вэю:

— Смотрю, тачка у тебя ничего такая.

У Фан Вэя холодок пробежал по спине.

Эта машина вообще-то была служебной, оформленной Линь Яо специально для Се Гуана. Не слишком высокого класса, обычная семейная модель — то есть в самый раз, чтобы использовать её как нелегальное такси.

Фан Вэй каждый день отвозил Се Гуана и ехал на машине в город подрабатывать частным извозом. Бензин и ремонт всё равно оплачивала компания, а съёмочной группе с её постоянными переездами машина требовалась часто, так что счёт за бензин мог быть и побольше — расходы на топливо всегда можно было объяснить. Фан Вэй прекрасно понимал, что Се Гуан только пришёл в компанию, ещё не разбирается во всех этих закулисных хитростях, да к тому же всего лишь мелкий артист восемнадцатого уровня, которым легко помыкать, поэтому и осмеливался за его спиной так нагло подрабатывать на стороне.

Се Гуан стоял у входа в спортивный комплекс и холодно наблюдал, как Ли Янь и Фан Вэй выходят из до боли знакомой машины.

— Что происходит? — спросил он.

Фан Вэй ещё пытался отделаться улыбочкой, но Ли Янь не дал ему и слова сказать, без обиняков выложив всю историю. Фан Вэй под градом насмешек и ругани совсем поник, опустил голову и сделал вид, что раскаивается.

Ли Янь люто ненавидел такое поведение — «хоть кол на голове теши» — и просто взорвался:

— И говорить нечего! Звони в вашу компанию прямо сейчас! Такого не уволить — что, до Нового года держать?

Сердце Фан Вэя ёкнуло; он с опаской и мольбой во взгляде поднял глаза на Се Гуана, стоявшего на ступеньках.

— Господин Се… Господин Се! Я знаю, что виноват! Больше никогда не буду тайком работать на стороне, честно! Вся моя семья держится на моём заработке. Накажите меня как хотите, но только не говорите компании… Я… я не могу потерять эту работу! Вы широкой души человек, простите меня в этот раз…

Он так расчувствовался, что даже расплакался — видимо, решил блеснуть актёрским мастерством и прямо перед Се Гуаном и Ли Янем разыграл целую сцену, рыдая с подлинным чувством:

— У меня дома и старики, и дети! Если вы меня уволите, вы лишите средств к существованию всю нашу большую семью…

Вот подлец, ещё и угрожает Се Гуану. Ли Янь просто опешил от ярости и тут же достал телефон, собираясь вызвать полицию, но Се Гуан остановил его.

Он тихо вздохнул:

— Хватит реветь.

Ли Янь удивлённо взглянул на него и увидел, что лицо Се Гуана побелело, а пустой взгляд был устремлён на съёжившегося мужчину, словно и не видя его. Он стоял на ступеньках, безмолвный и безучастный: от него веяло таким отчаянием, словно в нём всё выгорело дотла.

Ли Янь чуть не умер от испуга, одним прыжком оказался рядом и поддержал его.

— Эй, да стоит ли так злиться из-за какого-то шофёра? Всё в порядке? Братан, только не пугай меня так…

Мужчина у подножия ступенек всё ещё рыдал. Его хриплый, невнятный голос долетал до ушей Се Гуана, напоминая супружескую пару средних лет, которая в тот полдень, плача, обнимала его.

Родителей человека, спасшего Хо Минцзюня, которых тот разыскал и привёл к нему.

Странно: в другом человеке они увидели тень своего умершего ребёнка, не смогли сдержать тоску и разрыдались. Казалось бы, что может быть трогательнее. Но стоило Се Гуану вспомнить об этом, как его охватывало почти невыносимое отвращение.

Почему же так?

Двое ничем с ним не связанных людей средних лет, не представлявших для него никакой угрозы, — как они умудрились задеть его болевую точку? Эта неприязнь была вызвана природной внутренней несовместимостью или же тем, что он бессознательно перенёс на них свою обиду на Хо Минцзюня из-за их размолвки?

Не то чтобы он никогда не видел, как люди средних лет льют слёзы, — в актёрской среде это не редкость. Но никогда раньше у него не было такой реакции.

Но если верно последнее, то чем его поведение отличается от поступков Хо Минцзюня?

Он до боли сжимал костяшки пальцев, без конца приказывая себе сдерживать гнев.

Фан Вэй жалко всхлипнул.

— Я сказал, хватит реветь! — внезапно взорвался Се Гуан. — Ты человеческого языка не понимаешь?!

Роковая связь

17. Роковая связь [1]

Се Гуан только крикнул и даже не успел ещё как следует напугать виновника происходящего, как Ли Янь тут же набросился на него, изо всех сил стараясь удержать.

— Да господи, не ори! Ты хоть посмотри, где мы находимся! Вдруг поблизости журналисты?

В драке Ли Янь, конечно, не мог тягаться с Се Гуаном, и тот мгновенно вырвался. Ли Янь уже собрался было, забыв о собственной безопасности, вновь проявить героизм, но увидел, что Се Гуан поднял ладонь, жестом велев ему остановиться.

— Достаточно.

Его эмоции не успели полностью выплеснуться, как Се Гуан резко вернул их в допустимые рамки; накал страстей даже не дотягивал до того, как тётки на рынке торгуются с зеленщиками из-за пяти мао[2].

Се Гуан обратился к Фан Вэю:

— В ближайшее время тебе не нужно появляться. Верни карту и ключи, выданные компанией. После окончания съёмок этого сериала сам уйди из компании по собственному желанию.

Фан Вэй всё ещё надеялся вымолить прощение:

— Господин Се, всего один раз, не могли бы вы проявить великодушие…

— Не разводи тут сопли, — ледяным тоном произнёс Се Гуан. — Или ты хочешь, чтобы я прямо сейчас позвонил в компанию?

Ли Янь подошёл и похлопал Се Гуана по плечу, давая понять, что не стоит тратить слова на этого подлеца. Они вдвоём развернулись и направились обратно в спортивный комплекс. Фан Вэй неловко постоял на месте и, в конце концов, стиснув зубы, забрался обратно в машину.

***

— Учитель Се, вас ищет сестра Линь.

Се Гуан без всякого выражения бросил на него взгляд, словно спрашивая, почему тот ещё не убрался. Фан Вэй смущённо протянул ему свой телефон. Они с Се Гуаном уже почти стали чужими людьми, но теперь он, наоборот, намертво приклеился к съёмочной площадке и не уходил. Когда Се Гуан был занят на съёмках, он, естественно, не оставлял ему на хранение ни свой телефон, ни личные вещи. Линь Яо позвонила, когда Се Гуан был на площадке, поэтому ей пришлось связаться с Фан Вэем.

В последнее время настроение у Се Гуана, похоже, становилось всё хуже; если раньше он по привычке сохранял мягкое выражение лица, то теперь даже не утруждал себя притворством. С холодным видом он взял телефон, не проронив ни слова, и отошёл в сторону, чтобы ответить.

Фан Вэй стоял на месте, не отрываясь глядя ему в спину и нервно теребя край одежды, который в его руках превратился в сморщенный комок.

— Сестра Линь, вы меня искали?

Линь Яо была крупным агентом в «Сихуа» и вела больше десятка артистов. Она не могла разорваться на части, да и Фан Вэй был патологическим лжецом, обманывавшим начальство и скрывавшим правду от всех остальных, поэтому она ничего не знала о происходящем с Се Гуаном и весело спросила:

— Ну как, съёмки в последнее время идут хорошо?

Поняв, что Линь Яо сейчас настроена вполне благодушно, Се Гуан не захотел портить ей настроение своими проблемами и ограничился только хорошими новостями. После нескольких минут светской беседы они перешли к делу. Линь Яо сказала:

— Есть хорошая новость: тебе предложили ещё одну роль.

Се Гуан слегка удивился.

На данный момент он всё ещё оставался никому не известным артистом восемнадцатого эшелона — ни знаковых работ, ни известности; ни один сериал, в котором он снимался, ещё не вышел в эфир. Любая возможность сняться для него пока называлась не «предложением роли», а «прослушиванием».

— Совсем обалдел от счастья? — Линь Яо, хоть и привыкла к крупным проектам и масштабным постановкам, всё же с энтузиазмом отнеслась к этой небольшой роли, которую заполучил Се Гуан. — Права на киноадаптацию «Прилива в лазурном море» выкупила компания «Хэжунь Тяньчэн». Сейчас они как раз занимаются поиском инвестиций и подбором актёров. Вчера режиссёр связалась со мной и сказала, что есть какой-то… э-э, кажется, персонаж из демонического культа, и она хочет, чтобы его сыграл именно ты. Спрашивает, согласен ли ты.

Обычно, когда фильм и сериал снимаются разными продюсерскими компаниями, они почти никогда не используют одних и тех же актёров. Потому что две версии имеют разные акценты в сюжетной линии и разработке персонажей, и когда один и тот же актёр играет одного и того же персонажа, это лишает зрителей новизны. Кроме того, для индустрии развлечений сравнение создаёт обсуждаемость — это касается как главных ролей, так и второстепенных.

Подобные исключения раньше случались, но реакция публики была посредственной — ни успеха, ни провала.

Се Гуан удивлённо спросил:

— Кто режиссёр? И почему она снова хочет пригласить меня?

— Бай Лучжоу. Слышал о её фильме «Весна после бури»? Эта дама известна тем, что не ходит обычными путями, — ответила Линь Яо. — Говорят, она пила с режиссёром Хэ, он рассказал о тебе, ей стало интересно, и она запросила видеоматериалы со съёмок. Честно говоря, мне самой любопытно, каким же небесным красавцем режиссёр Хэ тебя снял, что теперь все режиссёры тебя так нахваливают.

От её поддразнивания Се Гуан потерял дар речи. Линь Яо продолжила:

— Похоже, она возлагает на тебя большие надежды. Подробностей она мне не рассказала, но в следующий вторник команда режиссёра вместе с актёрами встречается с инвесторами, и она хочет поговорить с тобой лично. Постарайся выкроить время и приехать.

— Хорошо, понял! Спасибо, сестра Линь, — Се Гуан ненадолго задумался. — Тогда будьте добры, потом узнайте для меня адрес и контакты.

Линь Яо согласилась, ещё несколько раз проявила заботу, посоветовав ему хорошо работать на съёмочной площадке, и только после этого положила трубку.

На следующий день Се Гуан получил сообщение от Линь Яо, однако местом встречи оказалась штаб-квартира главного инвестора фильма — его бывшего работодателя, кинокомпании «Синьхуэй».

Вот уж действительно — роковая связь.

Штаб-квартира «Синьхуэй» была хорошо знакома Се Гуану. Прошло меньше полугода с момента расторжения его контракта, и многие в коридорах ещё с ним здоровались. Се Гуан, отвечая на приветствия, дошёл до дверей переговорной и уже собрался постучать, как вдруг оказался лицом к лицу с группой людей, выходивших из кабинета на другом конце коридора.

На мгновение воцарилась ошеломлённая тишина.

Как гласит пословица, «враги неизбежно сталкиваются на узкой дорожке». А для Се Гуана человек перед ним, пожалуй, был единственным в своём роде бедолагой, которому особенно не повезло с ним столкнуться.

Этим человеком был не кто иной, как господин Чжан Хэшань, тот самый, что в клубе «Ланьюэ» сцепился с Се Гуаном в драке.

— Это ты?!

— Ты что здесь делаешь?!

Чжан Хэшань и Яо Цзин позади него выкрикнули эти вопросы почти одновременно.

Се Гуана ошеломил исходящий от них убийственный настрой, и он невольно попятился к двери за спиной. Та вдруг со скрипом открылась, и из переговорной вышла женщина с короткой мужской стрижкой, в свободной рабочей куртке и джинсах — сухощавая, подтянутая, деловитая.

Взгляды всех присутствующих, словно прожекторы, устремились на неё.

Она смотрела на них как на психов, а когда заговорила, оказалось, что голос у неё хриплый и совершенно прокуренный:

— Чего встали, прямо в дверях стрелку забили?

От неё веяло такой лихой, грубоватой силой, а держалась она до того по-мужски, что господин Чжан со своей свитой едва не лишились своих хрупких сердечек. Только после этого она неспешно перевела взгляд на Се Гуана, осмотрела его с ног до головы и жёстко спросила:

— Ты и есть Се Гуан?

Увидев её, Се Гуан мгновенно узнал знаменитую женщину-режиссёра и не посмел проявить ни малейшей неучтивости. Он поспешно кивнул:

— Здравствуйте, режиссёр Бай.

— Заходи, — Бай Лучжоу отступила, освобождая дверной проём. Се Гуан прошёл внутрь, не глядя по сторонам, оставив директора Чжана и остальных растерянно переглядываться у двери.

У режиссёра Бай Лучжоу было красивое и поэтичное имя[3], но её характер был практически полной его противоположностью. Она была с большим гонором, вспыльчива, говорила прямо и имела крепкую поддержку за спиной. В индустрии обычно мало кто решался с ней ссориться. Чжан Хэшань и Яо Цзин не знали, то ли им войти, то ли остаться снаружи, и уже собирались заговорить, как Бай Лучжоу, словно не замечая их, решительно вернулась к столу в переговорной и села.

— Господин Чжан… давайте пройдём внутрь. — Яо Цзин было ужасно неловко, но, как принимающая сторона встречи, она была вынуждена взять на себя инициативу. Она сама открыла дверь для директора Чжана, сделав жест «прошу», тем самым дав ему возможность выйти из положения, не потеряв лицо. Однако в душе Чжан Хэшаня клокотала ярость, поэтому он не удостоил её и взгляда, не сказал ни слова вежливости, лишь прямо прошёл в комнату, и можно было даже услышать его тихое презрительное фырканье.

Яо Цзин чуть не взорвалась от злости; даже безупречный макияж не мог скрыть, как исказилось её лицо. Она стояла, скрежеща зубами, и лишь спустя некоторое время сумела подавить бушующий в сердце гнев, мысленно записав этот долг на счёт Се Гуана.

Бай Лучжоу не проявила к Се Гуану особого тепла; скорее в её взгляде читалось некоторое пренебрежение. Помимо Хо Минцзюня и своего непосредственного начальника Е Чжэна, Се Гуан впервые ощутил на себе такой пронзительный, рентгеновский взгляд от человека из индустрии. Ощущение, что тебя видят насквозь, было не из приятных. Се Гуан, скрепя сердце, терпел её взгляд, как вдруг Бай Лучжоу спросила:

— В каком проекте ты сейчас снимаешься?

Се Гуан ответил:

— «Юные воины» режиссёра Пан Чжунхуа.

— А, старина Пан, — Бай Лучжоу с небрежным видом достала из кармана полпачки сигарет Чжунхуа[4], зажала одну сигарету в зубах и прикурила, медленно выпустив струйку белого дыма. — Он уже в летах, а всё ещё снимает такие юношеские мелодрамы.

Се Гуан:

— ……

После таких слов он просто не мог найти, что ответить. Впрочем, она демонстративно игнорировала всех присутствующих «больших шишек», так что все чувствовали себя одинаково неловко.

К счастью, вице-президент компании «Хэжунь Тяньчэн» оказался не столь бесполезным. Он был немного знаком с Бай Лучжоу и знал, что это её обычная манера, а не намеренная провокация, поэтому он взял инициативу на себя, чтобы разрядить обстановку:

— Раз уж команда проекта и инвесторы в сборе, тогда давайте начнём совещание.

Проект по киноадаптации «Прилива в лазурном море» привлёк несколько инвесторов: помимо правообладателя «Хэжунь Тяньчэн», в нём участвовали «Синьхуэй», «Сыюэ Чуаньмэй» Чжан Хэшаня и «Цайвэй Фильм». Бай Лучжоу была режиссёром по контракту с «Хэжунь Тяньчэн», на главную роль уже был выбран Цин Лань, топовая звезда «Синьхуэй», а «Сыюэ Чуаньмэй» и «Цайвэй» выступали сопродюсерами.

Эта встреча в основном была нужна для того, чтобы производственная сторона и инвесторы сверили позиции. Инвесторы озвучивали точные суммы финансирования, а со стороны производственного блока режиссёр кратко излагала план съёмок и кастинга. На самом деле, кроме «Синьхуэй», которая предоставляла актёров и интересовалась съёмочным процессом, остальных инвесторов волновало только, будет ли фильм кассовым, какими будут сборы, окупятся ли вложения — в детали они не вникали. Поэтому Бай Лучжоу изначально полагала, что её предварительный выбор актёра не вызовет больших возражений. Кто бы мог подумать, что, как только она представила Се Гуана собравшимся, «Сыюэ Чуаньмэй» и «Синьхуэй» мгновенно образуют оппозиционный альянс.

— Не пойдёт.

— Я против.

У Се Гуана не оставалось иного выбора, кроме как горько улыбнуться.

И ведь он наткнулся не на одного заклятого врага, а сразу на двоих. «Синьхуэй», ещё когда выгоняла его, говорила, что он перешёл дорогу господину Чжану и нанёс компании большие убытки. И вот прошло совсем немного времени, а они уже сидят вместе, объединённые общей ненавистью, и открывают по нему огонь.

Се Гуан прикинул, что его взятая в долг удача, вероятно, на исходе, и, возможно, даже ушла в минус.

Бай Лучжоу лениво стряхнула пепел в пепельницу и тут же их осадила:

— Я здесь режиссёр или вы? Может, я уступлю вам это место, и вы будете снимать?

Чжан Хэшань, уже не раз униженный ею, давно копил в душе злобу. Услышав её резкие слова, он тут же хлопнул рукой по столу:

— Режиссёр Бай, уж простите за прямоту. Я лучше пущу эти деньги на ветер, чем вложу в этого парня хоть ломаный грош. Пусть кто угодно играет, только не он!

— Тогда и я скажу прямо, — Бай Лучжоу слегка прищурилась. — Мне плевать на ваши прошлые разборки. Если я снимаю, то в профессиональных вопросах последнее слово за мной. Если вы думаете, что с деньгами можете мне указывать, то извините, ищите другого специалиста, я умываю руки.

Чжан Хэшань пришёл в ярость:

— Хватит корчить из себя важную птицу! Не будешь снимать — куча других найдётся! Тебя немного похвалили, и ты возомнила себя большой шишкой! Думаешь, все режиссёры в Китае вымерли?

Бай Лучжоу холодно усмехнулась и уже собиралась парировать, как с другого конца длинного стола донёсся мягкий женский голос:

— Вы оба, прошу, не горячитесь. Похоже, здесь какое-то недоразумение. Не нужно сразу спорить, давайте сначала успокоимся.

Все присутствующие, как ровно выстроенная шеренга гусей, дружно вытянули шеи в сторону подавшей голос женщины.

— Режиссёр Бай, уважаемые инвесторы, хотя я и не знаю, каким образом этот господин Се снискал ваше особое расположение, я уверена, что никто здесь не осведомлён об истинном положении дел лучше, чем я и директор Чжан. Уверена, после того как я обнародую некоторую информацию, вы все поймёте, почему мы с директором Чжаном так решительно выступаем против решения режиссёра Бай взять его на роль, и серьёзно пересмотрите свой выбор.

Топ-менеджеры переглядывались; за их нарочито спокойными лицами скрывалось едва сдерживаемое любопытство. Лишь один человек держался особняком и оставался совершенно невозмутим: сидел в углу чинно выпрямившись, непоколебимый, словно гора Тай.

Взгляды Яо Цзин и Се Гуана неожиданно пересеклись. Она чуть заметно приподняла уголок губ, одарив Се Гуана уверенной в победе улыбкой.

[1] 孽缘 (niè yuán) — роковая, несчастливая, дурная кармическая связь, приносящая страдания.

[2] 毛 (máo) — десятая часть юаня.

[3] Бай Лучжоу (白鹭洲) — дословно «Остров Белых Цапель».

[4] Сигареты «Чжунхуа» (中華) — дорогая китайская марка сигарет, ассоциирующаяся со статусом, а также популярный подарок. Они имеют характерный сливовый аромат и были любимой маркой сигарет Мао Цзэдуна, что добавляет им историческую ценность и популярность.

Блокировка

18. Блокировка [1]

Изначально Яо Цзин занимала должность вице-президента и курировала агентское направление. Из-за того, что бизнес «Синьхуэй» в последние два года шёл неважно — новичков подписывали много, но среди них так и не удавалось выделить по-настоящему перспективных — Яо Цзин из кожи вон лезла, чтобы привлечь ресурсы: ломала голову, обивала пороги и стирала язык на переговорах. Однако подписание новых контрактов не спасло «Синьхуэй», работать с артистами становилось всё сложнее, и вице-президент Яо задумалась о смене должности.

Как раз в то время произошла история с дракой Се Гуана и господина Чжана. Вечером того же дня на совещании высшего руководства Яо Цзин всеми силами способствовала принятию решения об увольнении Се Гуана, а впоследствии, используя расторжение контракта с ним как «пропускной билет», успешно взошла на борт «большого корабля» господина Чжана.

Директор Чжан, с одной стороны, устроил Се Гуану негласную блокировку в индустрии, а с другой — достиг договорённости о сотрудничестве с «Синьхуэй». Яо Цзин превратила неблагоприятную ситуацию в возможность, чем заслужила особое восхищение генерального директора «Синьхуэй» Ян Жуна, который счёл её человеком, умеющим вести дела, и перевёл её в отдел кинематографических инвестиций, вынудив другого вице-президента уйти из компании.

Яо Цзин ясно видела текущую ситуацию: её будущее было не в приходящей в упадок «Синьхуэй», а в директоре Чжане и стоящей за ним компании «Сыюэ Чуаньмэй». Господин Чжан был из тех, кто сказал — и тут же сделал[2]; когда требовалось выступить единым фронтом или сохранить лицо, Яо Цзин должна была держаться с ним заодно.

Будь сейчас перед ними другой режиссёр, тот, скорее всего, уже давно бы склонил голову и смирился под давлением двух крупных инвесторов. Но на этот раз они столкнулись с жёстким отпором. Бай Лучжоу была крепким орешком и ради искусства готова была идти напролом. Она уже напрямую бодалась с таким количеством инвесторов, что один Чжан Хэшань её точно не пугал.

Яо Цзин, видя, что господин Чжан теряет позиции, в душе восемьсот раз прокляла Се Гуана, мечтая разорвать его на части. Это был первый проект, который она получила после перевода в отдел кинематографических инвестиций, и он ни в коем случае не должен был быть разрушен из-за Се Гуана. Мысли у неё стремительно закрутились, и за несколько мгновений она приняла решение: раз с Бай Лучжоу ничего не поделать, то нужно поставить Се Гуана по другую сторону баррикад. Яо Цзин не верила, что «Хэжунь Тяньчэн», при всём своём великодушии, сможет принять артиста с запятнанной репутацией, избившего инвестора.

С трагически скорбным видом — и при этом настороженно следя, не сорвётся ли Се Гуан и не ударит ли её, — она с чувством принялась рассказывать, как компания осыпала его милостями и старательно продвигала, а он из-за «ревности» набросился с кулаками на важного делового партнёра, господина Чжана. Каждой фразой, каждым словом она подводила слушателей к мысли, что Се Гуан — неблагодарный, жестокий и неуправляемый подлец.

Пока Яо Цзин ворошила прошлое, Чжан Хэшань, слушая её, внезапно вспомнил о незваном госте, вмешавшемся в события той ночи.

О том господине он был наслышан давно. Сначала Чжан Хэшань решил, что это была всего лишь нелепая сцена с перепутанным человеком, но теперь, заново прокручивая в памяти обстоятельства той ночи и сопоставляя это с необычным вниманием Бай Лучжоу к Се Гуану, он вдруг ощутил дурное предчувствие.

То, что Се Гуан, несмотря на устроенную им блокировку, сумел выйти на Бай Лучжоу и, сидя здесь, открыто им противостоять… Не стоял ли за этим тот самый человек? Если это правда, то что будет, если они сейчас всей толпой затравят Се Гуана?

Одни мысли о последствиях были ужасны. Чжан Хэшань лишь подумал об этом, и его спина тут же покрылась холодным потом.

Яо Цзин уже собиралась добавить, что после ухода из «Синьхуэй» ни одна компания не желала иметь с Се Гуаном дела, но господин Чжан вдруг торопливо перебил её:

— Хватит, остановись.

Яо Цзин опешила. Видя, что Чжан Хэшань не собирается ничего объяснять, она сама покрылась холодным потом и тут же попыталась сгладить сказанное.

— Господин Чжан великодушен и не будет с ним мелочно разбираться, но вам, режиссёр Бай, стоит проявить бдительность и не дать себя обмануть.

Среди присутствующих были и другие сотрудники «Синьхуэй», в душе презиравшие Яо Цзин: во-первых, они никогда не видели, чтобы так пинали лежачего — Се Гуан уже не был человеком «Синьхуэй», а она всё ещё поливала его грязью перед партнёрами; во-вторых, Яо Цзин всё-таки была вице-президентом «Синьхуэй», и видеть, как она заискивает перед господином Чжаном из другой компании, разыгрывая притворную благопристойность, было просто отвратительно.

Бай Лучжоу, нахмурив брови, не удостоила это ответом и прямо обратилась к Се Гуану:

— А ты что скажешь?

За всё это время Се Гуан не сказал ни слова и почти не напоминал о своём присутствии. Но стоило Бай Лучжоу заговорить с ним, как все тут же посмотрели на него — кто с любопытством, кто со злорадством.

Се Гуан некоторое время молчал, словно обдумывая, и наконец медленно произнёс всего три слова:

— Тому была причина.

По сути, это было всё равно что ничего не сказать.

Бай Лучжоу ждала объяснений, но Се Гуан больше не стал распространяться и сказал только:

— Люди могут говорить что угодно, я не могу им этого запретить. У каждого своё мнение, и как меня оценивать — решать не мне. Могу лишь сказать, что моя совесть чиста. Если бы всё повторилось снова, я поступил бы точно так же, как и тогда.

— Ты не объясняешь, что к чему, — как мне тебе верить? — Бай Лучжоу не ожидала, что выбор актёра потянет за собой такую кучу грязи, и, едва сдерживая гнев, сказала: — Уж если избил, так чего теперь бояться говорить?!

Услышав это, лица Яо Цзин и господина Чжана тут же заиграли всеми красками. Ответственный представитель «Хэжунь Тяньчэн» громко прокашлялся, напоминая режиссёру Бай следить за словами.

Се Гуан тихо рассмеялся.

Он смеялся легко, словно вовсе не принимал к сердцу сомнения, клевету и раздражение, заполнившие комнату. В его смехе сквозила вольная, почти беззаботная небрежность. Но улыбка была лишь на губах, до глаз она не доходила.

— Раз это задевает чужие раны, не буду выносить их на обсуждение, — он бросил на Бай Лучжоу извиняющийся взгляд. — Простите, что вам пришлось услышать такую неприятную историю. В этом деле мне нечего объяснять.

Бай Лучжоу, к удивлению, не разозлилась, а задумчиво посмотрела на него.

Как режиссёр, Бай Лучжоу очень тонко чувствовала состояние актёров. Она могла и не понимать, о чём думает Се Гуан, но знала, что в данный момент, в такой ситуации, обычный человек не мог бы оставаться настолько спокойным и безмятежным.

Он был слишком тих, как заводь стоячей воды. Его поливали грязью больше получаса, а он не огрызался, словно уже заранее приготовился к тому, что его отвергнут.

Он не питал никаких надежд, поэтому просто позволил им говорить что угодно, не оправдываясь.

Это было совершенно не похоже на тот дерзкий и надменный образ, который Бай Лучжоу видела в кадре у режиссёра Хэ.

Одна неудача не могла так сильно сломить человеческую дерзость и напор. Что же с ним произошло?

Бай Лучжоу никак не могла догадаться о Хо Минцзюне. Ей и без того Яо Цзин и Чжан Хэшань были неприятны, и она мысленно «водрузила чёрный котёл на их головы»[3], а вспомнив недавние выкрики Чжан Хэшаня, решила, что это «Синьхуэй» и «Сыюэ» тайком устроили какие-то закулисные махинации, из-за которых карьера Се Гуана пошла наперекосяк, и он совсем пал духом.

В начале своего пути Бай Лучжоу благодаря своему дебютному фильму «Танец пепла» получила награду на международном кинофестивале и снискала славу талантливого режиссёра. Однако затем наступило почти пятилетнее затишье, прежде чем она сняла «Весну после бури» — картину, успешную в прокате и признанную критиками, — и снова стала заметной фигурой в киноиндустрии. Её карьерный спад также был вызван юношеским максимализмом: она оскорбила одного весьма уважаемого в индустрии старого режиссёра, что привело к тому, что на каждом шагу её ограничивали и тормозили. Пришлось ждать, пока тот не умер, чтобы наконец появился шанс снова заявить о себе.

Если уж говорить о том, каково быть задавленной «негласными правилами» индустрии, то Бай Лучжоу считала, что у неё было больше опыта, чем у Се Гуана, и её ситуация была гораздо хуже. Поэтому великий режиссёр Бай, исходя из собственного опыта, решила, что Се Гуан был слишком робок и тонкокож. «Тот, кто не пережил блокировку, тот не герой![4] Настоящий мужик должен давать прямой отпор! Как можно из-за каких-то двух подлецов отказываться от мечты о звёздах и бескрайнем море?»

Она решительно взмахнула рукой и мгновенно приняла решение:

— Ладно, благодарю госпожу Яо за беспокойство о моей безопасности, но больше не трудитесь волноваться за меня. Повторю: в профессиональных вопросах слово за мной. Либо на этом и расходимся, и вы ищете другого специалиста.

Яо Цзин всполошилась:

— Режиссёр Бай!

Бай Лучжоу, словно не в силах больше тратить на неё слова, сделала вид, что сейчас встанет и уйдёт. Окружающие поспешили подойти, заискивающе удерживая её, и наперебой заговорили:

— Режиссёр Бай, не торопитесь, не торопитесь! Мы собрались именно для общения и обсуждения, все вопросы можно решить. Если вы уйдёте, как мы будем снимать фильм? Садитесь, садитесь…

В переговорной поднялась суматоха. Сердце Се Гуана ёкнуло. Он открыл рот, но не смог издать ни звука, лишь почувствовал, как горло пересохло.

Он думал, что его непременно отвергнут, поэтому всё это время холодно наблюдал за происходящим со стороны, как за фарсом. Но сейчас, когда Бай Лучжоу твёрдо встала на его сторону, он вдруг осознал, как сильно на самом деле боялся окончательного приговора.

Человеческое сердце — не камень. Как бы он ни притворялся, всё равно в нём оставалась щель, через которую просачивался ветер[5].

Бай Лучжоу сердито уселась обратно под напором уговоров присутствующих. Похоже, в «Хэжунь Тяньчэн» её больше уважали, чем ограничивали; даже когда она в лицо огрызалась инвесторам, они лишь мягко, для вида, уговаривали её парой слов, доведя искусство «смягчения конфликтов»[6] до совершенства.

Яо Цзин всё ещё была недовольна, но директор Чжан уже понял соотношение выгод и рисков. Во время перерыва он быстро отправил ассистенту сообщение с приказом выяснить, чем в последнее время занимался Се Гуан. Яо Цзин не могла прямо поговорить с ним и отправила ему несколько сообщений в WeChat, но Чжан Хэшань просто сделал вид, что ничего не видел, а потом спрятался в туалете и не выходил оттуда до возобновления встречи.

В первой половине встречи присутствующие практически не обсудили ничего по делу; три стороны спорили из-за одного актёра второго плана. Когда началась вторая половина, «Хэжунь Тяньчэн» и «Сыюэ» по молчаливому согласию обошли вопрос Се Гуана и перешли к главной теме. А «Синьхуэй» тем временем полностью погрузилась в интриги и не успела среагировать, и когда Яо Цзин смогла вмешаться, они уже упустили инициативу в ключевых вопросах.

Атмосфера внезапно стала до странности мирной, и Се Гуана на этом собрании вдруг ни с того ни с сего оставили в покое. Щеголеватые топ-менеджеры наконец-то вспомнили о своей роли и пустились в пространные рассуждения об инвестициях и распределении доходов, в то время как объект всеобщей атаки первой половины встречи оказался самым праздным человеком в комнате.

На столе вдруг загорелся экран телефона господина Чжана. Се Гуан машинально взглянул туда — и тут же поймал взгляд самого господина Чжана, исподтишка наблюдавшего за ним.

В это мгновение Се Гуану даже показалось, что ему померещилось: в глазах этого старого мерзавца вдруг промелькнула опаска. Неужели после той драки у него выработался условный рефлекс?[7]

Связей Чжан Хэшаня не хватало, чтобы вычислить передвижения Хо Минцзюня, но одного только послужного списка Се Гуана после расторжения контракта было достаточно, чтобы сильно его удивить: после череды неудач он исчез на некоторое время, а по возвращении сразу подписал контракт с «Сихуа Энтертейнмент», получил третью мужскую роль в «Юных воинах» Пан Чжунхуа и сразу приглянулся Бай Лучжоу, которая взяла его в фильм «Прилив в лазурном море» как специально приглашённого актёра.

Следы пребывания Се Гуана в Гонконге были тщательно зачищены, но Хо Минцзюнь и Е Чжэн лично приезжали на съёмочную площадку «Юных воинов», чтобы навестить его. Хотя они старались держаться как можно незаметнее, при таком скоплении людей полностью скрыть это было невозможно, и помощник Чжан Хэшаня всё же откопал один размытый снимок в профиль.

Хо Минцзюнь был высоким, с выразительными чертами лица и приметной внешностью, так что даже на размытом фото его можно было легко узнать. Он о чём-то говорил с другим человеком, а тот был закутан в чёрный пуховик, в котором походил на бочку, из-под козырька кепки у него была видна большая часть лица — да это же был Се Гуан, сидевший на другом конце стола!

В мгновение ока у Чжан Хэшаня будто разом открылись все потовые железы, крупные капли холодного пота заструились по затылку и шее, смочив воротник рубашки.

Ответственный представитель «Хэжунь Тяньчэн», сидевший рядом, заметил эту странность и удивился:

— Ой, господин Чжан, почему вы так сильно вспотели? Может, кондиционер слишком сильно греет?

— Ничего, ничего, — Чжан Хэшань принялся вытирать пот салфеткой, на этот раз вообще не смея смотреть в сторону Се Гуана. — Сидел слишком долго, немного сдавило в груди.

Представитель сказал:

— Мы уже почти закончили. Может, на сегодня хватит? Вечером я организую небольшой ужин, прошу всех почтить своим присутствием.

Яо Цзин замешкалась, но всё ещё не оставляла надежд:

— А что насчёт актёрского состава…

К этому моменту представитель «Хэжунь Тяньчэн» и сам начал испытывать неприязнь к этой вице-президентше, от которой было не больше пользы, чем от красивой вазы[8]. Такой крупный проект, как «Прилив в лазурном море», а она прицепилась к какому-то незначительному актёришке и всё не отстаёт, строя козни у всех на виду. Раз-другой ещё можно было бы стерпеть, но она никак не унималась! Подобная мелочность заставляла партнёров сомневаться и в готовности «Синьхуэй» вкладываться по-крупному, и в их умении выбирать людей.

К тому же, её хозяин уже сидел тише воды, ниже травы, а это безрассудное создание всё ещё лает без умолку.

Стоило ответственному представителю помрачнеть, как Чжан Хэшань, умеющий считывать настроение, сразу остановил Яо Цзин, сказав:

— Раз режиссёр Бай настаивает на этом выборе, мы, дилетанты, конечно, должны уважать мнение профессионалов. «При выборе достойного не сторонятся даже врага»[9]. Давайте на этом и порешим.

На этот раз опешила не только Яо Цзин, но и сам Се Гуан.

Директор Чжан, человек столь самолюбивый и злопамятный, смог произнести столь благородные слова?! До чего же у него мозги переклинило, раз он такое выдал?!

[1] 封杀 (fēngshā) — «блокировка» или «негласный запрет на работу»: артиста лишают возможностей работать, не берут в проекты, не дают появляться в публичном поле.

[2] В оригинале 说风就是雨 (shuō fēng jiù shì yǔ) — «сказал ветер — тут же дождь». Идиома о человеке, который мгновенно переходит от слов к делу, действует резко и без промедления; часто с оттенком властности и импульсивности. Выражение восходит к народной речи и старым представлениям о погоде. В Китае считалось, что ветер и дождь связаны: часто если подул сильный ветер, вскоре начинался дождь. Поэтому выражение родилось как метафора прямой и быстрой связи между словами и результатом.

[3] 黑锅扣在头上 (hēiguō kòu zài tóu shàng) — «водрузить чёрный котёл кому-то на голову», т.е. свалить вину на другого человека, сделать козлом отпущения.

[4] Ироническая переделка известного выражения 不到长城非好汉 (bù dào Chángchéng fēi hǎohàn) — «кто не дошёл до Великой стены, тот не герой». Бай Лучжоу заменяет «дойти до Великой стены» на «попасть под запрет / быть заблокированным в индустрии».

[5] 漏风的缝隙 (lòu fēng de fèngxì) — букв. «щель, через которую продувает ветер». Метафора уязвимого места.

[6] В оригинале 和稀泥 (huò xīní) — дословно «замешивать жидкую грязь», т.е. заниматься примиренчеством, сглаживать углы, часто в ущерб ясности или принципам.

[7] Се Гуан иронизирует, что, возможно, Чжан Хэшань теперь боится его на подсознательном уровне после той драки, т.е. у него выработался условный рефлекс.

[8] 花瓶 (huāpíng) — букв. «цветочная ваза», пренебрежительное обозначение красивого, но бесполезного человека, обычно женщины.

[9] 外举不避仇 (wài jǔ bù bì chóu) — букв. «рекомендуя человека со стороны, не избегать даже врага». Устойчивое выражение, означающее беспристрастный выбор достойного кандидата: личная неприязнь не должна мешать признать чужие способности или пригодность для дела.

Противостояние

19. Противостояние

Поскольку Чжан Хэшань в критический момент как будто сошёл с ума, Се Гуан не смог успешно улизнуть после окончания совещания, а вместо этого режиссёр Бай утащила его на ужин.

А ужин, как ни странно, снова проходил в хорошо знакомом месте — клубе «Ланьюэ».

Се Гуан с кислой миной вошёл внутрь, думая: «Неужели все рестораны в городе Б обанкротились и остался только этот?»

Ужин прошёл не так неловко, как дневное совещание. После того как топ-менеджеры расселись, Яо Цзин позвонила нескольким уже утверждённым актёрам и велела им приехать. Актриса на главную женскую роль ещё не была выбрана, но вскоре прибыли исполнитель главной мужской роли Цин Лань и исполнительница второй женской роли Цзян Инъин. Следом появились ещё несколько актрис «Синьхуэй», к самим съёмкам почти не причастных; судя по всему, Яо Цзин вызвала их, чтобы они поддерживали оживление за столом, пили с нужными людьми и мелькали перед инвесторами.

Стоило их щебечущей стайке окружить стол, как в комнате сразу стало шумно. От мельтешения этих «демонов и чудовищ» у Се Гуана разболелась голова, и тут он вдруг услышал, как сидевшая рядом режиссёр Бай ехидно усмехнулась, тихо процедив:

— Ну и оживление! Ещё немного — и будет «Паучья пещера»[1].

Уголок рта Се Гуана дёрнулся, и он тихо напомнил:

— Вы и сами здесь сидите.

Бай Лучжоу искоса посмотрела на него:

— Укун[2], ты бы уж осознал свою роль.

Они переглянулись, улыбнулись, чокнулись и выпили до дна.

Бай Лучжоу, скучая, окинула взглядом пирующих, затем наклонилась и тихо пожаловалась Се Гуану:

— Почему этот тип по фамилии Чжан сегодня такой послушный?

Се Гуан рассеянно играл с рюмкой и, услышав это, бросил взгляд в сторону Чжан Хэшаня. Тот как раз обнимал какую-то хорошенькую девушку и пил с ней, но, увидев, что Се Гуан посмотрел в его сторону, словно следуя условному рефлексу, отпустил её, будто поражённый током, и мгновенно перешёл в состояние настороженности.

Се Гуан поспешно опустил голову, смущённо пробормотав:

— Возможно, он… кхм, боится.

Бай Лучжоу удивлённо переспросила:

— А?

Се Гуан сказал:

— На самом деле, то, о чём госпожа Яо вам сегодня рассказывала, было так…

Он не стал называть имя Инь Лиша, но объяснил Бай Лучжоу, как всё тогда произошло. Режиссёр Бай слушала его, одновременно злилась и едва сдерживала смех, но громко смеяться не решалась — боялась, что остальные услышат; в итоге она так давилась смехом, что чуть не задохнулась.

Се Гуан чувствовал себя совершенно беспомощным:

— И вы ещё смеётесь… Разве это не печальная история?

Бай Лучжоу ответила:

— Так вот почему эти девчонки с самого входа таращились на тебя! Оказывается, увидели нового «друга женщин»[3], ха-ха-ха-ха…

Се Гуан вздохнул:

— Пощадите меня, почтенная…

Ранее Бай Лучжоу, услышав слова Яо Цзин, хоть и без колебаний встала на сторону Се Гуана, всё же в душе не могла не сомневаться. Теперь, выслушав объяснения Се Гуана и увидев реакцию директора Чжана, она поняла, что он не лжёт. Режиссёр Бай, хоть и держалась по-мужски, внутренне всё же смотрела на мир с женской точки зрения, поэтому она стала ещё больше ценить Се Гуана и снова осушила с ним бокал.

На банкете дамы пили «Pavillon Rouge» от Château Margaux, а мужчины — байцзю «Улянъе» десятилетней выдержки. Се Гуан и так не был асом в выпивке, а в последнее время его состояние было не из лучших, так что после двух рюмок его уже начало качать. Режиссёр Бай, увидев это, не могла поверить:

— Всего пара рюмок! Я ещё даже вкуса не распробовала, а ты уже поплыл?

Се Гуану оставалось только признать её превосходство. Режиссёр Бай полдня вела словесную перепалку с Яо Цзин и Чжан Хэшанем, ни разу им не уступив, а сейчас всё ещё была полна энергии, весело беседовала и смеялась без малейших признаков усталости. Непонятно, чем же она питалась в детстве, чтобы стать такой.

— В таком состоянии, если ты пойдёшь со мной на съёмки, не пройдёт и трёх дней, как ты сляжешь, — спокойно сказала Бай Лучжоу. — У вас же скоро заканчивается работа над сериалом, да? Используй это время, чтобы привести себя в форму, иначе, когда попадёшь в нашу группу, тебе будет тяжело.

Се Гуан немного протрезвел:

— Хорошо, я буду иметь это в виду.

Он слегка замялся и уточнил:

— Режиссёр Бай, я всё хотел спросить: в сериале я играл всего лишь второстепенного персонажа, к тому же далеко не самого важного. Почему вы…

— Почему я настаиваю, чтобы играл именно ты? — подхватила Бай Лучжоу, но не сразу ответила. Она сделала глоток красного вина, обдумывая, и сказала: — Это пока лишь моя задумка, нужно ещё всё обсудить со сценаристом. Могу тебе приоткрыть завесу тайны, но не гарантирую, что изменения будут именно такими.

Се Гуан принял серьёзный вид:

— Прошу, говорите.

Бай Лучжоу:

— Я хочу сделать Юэ Цинлу главным антагонистом.

— Кхм-кхм-кхм!.. — Се Гуан внезапно поперхнулся. «Юэ Цинлу» — это тот самый страж демонического культа, которого он играл в сериале. Но он же был всего лишь пушечным мясом! Если сценарий и правда так изменят, скорее всего, фанаты книги и сериала буквально разнесут их в пух и прах.

Бай Лучжоу, с горящими глазами готовая устроить переполох, никак не ожидала от него такой реакции и заметно приуныла:

— Ты такой молодой, а уже такой консервативный. Скукота.

Се Гуан наконец перестал кашлять, прочистил горло и извиняющимся тоном сказал:

— Я не хотел портить вам настроение. Просто не окажется ли такое изменение слишком… э-э, большим сюрпризом для зрителей?

— Жизненная сила искусства — в постоянном новаторстве, — сказала Бай Лучжоу. — Сейчас раскрученные истории используют именно так: цепляются за одну и ту же сюжетную схему, после сериала снимают фильм, через десяток лет снова делают ремейк, зовут двух популярных артистов — и уже объявляют это «грандиозным проектом». Вот видишь, даже такой новичок, как ты, слепо верит в эту модель. Но на самом деле, такой быстрый способ срубить бабла наносит огромный ущерб искусству, требующему сосредоточенного творчества. Если режиссёр снимает точно так, как написано в романе, тогда зачем вообще нужны сценаристы? С другой стороны, если уже есть сериал, тебе как обычному зрителю будет интересно смотреть фильм с точно таким же сюжетом? За эти несколько десятков юаней можно что-то другое купить, зачем смотреть одно и то же трижды, правда?

Се Гуан кивнул, смиренно внимая наставлению, а режиссёр Бай не стала продолжать: подняла бокал, молча сделала большой глоток, и в её глазах промелькнула печаль.

Се Гуан вздохнул, поднял рюмку, звонко чокнулся с ней и допил остатки байцзю.

Они сидели в окружении яркой роскоши, перед их взорами предстала самая блестящая сторона индустрии развлечений. Капитал предавался веселью, бокалы звенели, вокруг царили музыка и танцы. А настоящая создательница оставалась в тёмном углу с сердцем, полным тревог, но ей некому было об этом сказать и никто не хотел её слушать; оставалось лишь изливать душу молодому актёру, которому ещё предстояло понять, сможет ли он когда-нибудь стать известным.

Изменение сценария было лишь трудным первым шагом. Бай Лучжоу, желая самой выбрать актёра, полдня сражалась с инвесторами, обмениваясь колкостями, а в будущем её будут сковывать ограничения со всех сторон, и каким в итоге окажется фильм, было неизвестно.

— Эх, нельзя об этом думать слишком глубоко, иначе легко впасть в пессимизм, — Бай Лучжоу быстро пришла в себя и улыбнулась. — Люди сами прокладывают дороги; решений всегда больше, чем трудностей. Бремя сохранения художественной традиции пока ещё не на тебе, можешь не бояться.

Се Гуан тоже улыбнулся и налил ей вина. Бай Лучжоу зажала в зубах сигарету марки «Чжунхуа» и уже собралась прикурить, как рядом с Се Гуаном вдруг подсел мужчина с бокалом в руке и обратился к ним как к старым знакомым:

— Учитель Се, режиссёр Бай, о чём это вы так весело беседуете?

Бай Лучжоу не сразу поняла, кто перед ней. Се Гуан почувствовал, что ситуация становится неловкой, и, здороваясь, нарочно произнёс его имя:

— Цин Лань, давно не виделись.

Цин Лань проигнорировал светские любезности Се Гуана, сначала поздоровался с режиссёром Бай, почтительно поднял за неё тост и только затем обратился к Се Гуану, притворно сказав:

— Учитель Се, здравствуйте.

Цин Лань состоял в каком-то дальнем — из разряда «седьмая вода на киселе» — родстве с генеральным директором «Синьхуэй» Ян Жуном и потому прочно занимал место первой звезды компании. Его протолкнули на главную роль благодаря инвестициям. У Се Гуана с ним практически не было никаких контактов: в то время разрыв между ними был слишком велик, да и Цин Лань был тем, кто привык смотреть на окружающих свысока. Поэтому Се Гуан никак не ожидал, что тот сам подойдёт к нему, и не знал, как себя вести.

Его обращение «учитель Се» звучало ехидно. Се Гуан не хотел искать неприятностей, поэтому улыбнулся и сказал:

— Брат Цин Лань, вы слишком любезны. По всем правилам, вы мой старший коллега, и мне никак не пристало принимать от вас такое обращение.

— Да что вы, учитель Се, вы слишком скромны, — Цин Лань улыбался лишь губами. — О том, что случилось сегодня днём, уже по всей компании судачат. Теперь даже госпоже Яо приходится уступать вам. Поздравляю учителя Се с мгновенным взлётом на вершину.

Он протянул вперёд свой бокал, делая вид, что хочет чокнуться с Се Гуаном:

— Я предлагаю тост учителю Се. Мы ведь коллеги, впредь будем вместе сниматься у режиссёра Бай. Неужели учитель Се откажет мне в такой любезности?

Се Гуан незаметно бросил взгляд в сторону режиссёра Бай. Цин Лань явно пришёл провоцировать ссору. Однако сейчас здесь была Бай Лучжоу, и они оба были актёрами будущей съёмочной группы. Он, конечно, мог прямо отказать Цин Ланю, но не мог не учитывать интересы режиссёра Бай.

Китайская культура застолья такова: подойти и предложить тост — это ритуал. Нравится тебе или нет, ты должен выпить; не выпить — значит унизить отказом. Сегодня днём у Се Гуана уже был конфликт с инвесторами, и режиссёра Бай это сильно беспокоило; если теперь ещё выяснится, что актёры одного проекта не ладят, то этот фильм можно вообще не снимать.

Он не мог доставить режиссёру Бай ещё больше хлопот.

Се Гуан налил себе полную рюмку и вежливо чокнулся с Цин Ланем:

— Брат Цин Лань — популярный артист, не то что я: хоть и подписал контракт с крупной компанией, до сих пор нет знаковой работы.

Он усмехнулся, с намёком пригрозив:

— Чем человек популярнее, тем больше вокруг пересудов, а воды в индустрии развлечений глубоки. Если в будущем что-нибудь случится, надеюсь, брат Цин Лань подскажет мне, как быть.

Цин Лань, получив этот укол «иглой, спрятанной в вате», разозлился, но грозная репутация Се Гуана говорила сама за себя: он даже осмелился избить инвестора, так что поднять руку на актёра для него и вовсе не проблема. Цин Лань, следуя указаниям Яо Цзин, пришёл искать повод для конфликта, но всё же дорожил жизнью, поэтому ему пришлось осушить свою рюмку, бросить несколько язвительных насмешек и негодующе уйти.

Яо Цзин всё это время украдкой наблюдала за ситуацией и, увидев, что Цин Лань потерпел неудачу, мысленно обозвала его никчёмным мусором. Чуть позже она придумала другой способ: подозвала к себе одну актрису из «Синьхуэй» и через неё велела всем девушкам по очереди подходить к Се Гуану с тостами.

Раз один Цин Лань не справился, тогда пойдёт изматывающая атака по кругу.

Яо Цзин была очень мстительна. Се Гуан не хотел создавать проблем, и, хотя у него уже раскалывалась голова от выпивки, он стиснул зубы и выдержал всё. К концу банкета он уже дважды бегал в туалет блевать.

Все присутствующие были изрядно пьяны. Те, у кого были ассистенты, вызвали их за собой; для тех, кто приехал на машине, клуб нашёл трезвых водителей. Се Гуан не приезжал на машине и не брал с собой ассистента. С большим трудом сохраняя вертикальное положение, он вышел из клуба, совершенно пьяный и дезориентированный. Он хотел поймать такси у дороги, но почему-то свернул на открытую парковку с западной стороны клуба.

Стояли лютые морозы, холод и алкоголь вызывали онемение. Се Гуан, словно муха без головы, покружил на месте и наконец оставил попытки найти выход. Держась за лоб, он пошатываясь нашёл защищённый от ветра уголок, сел прямо на землю и больше не двигался.

Неизвестно, сколько времени прошло, когда фары «Порше» на парковке мигнули дважды. Мужчина, закутанный в пальто, поспешно направился к машине и случайно споткнулся о Се Гуана, сидевшего у стены.

— Чёрт! — испугался мужчина. Он выпрямился и уже собирался спросить, какой ищущий смерти сопляк тут расселся и мешается под ногами, но, обернувшись, в тусклом свете фонаря увидел знакомое бледное лицо.

У Хо Чжикуана из горла вылетел сдавленный звук, и голос тут же сорвался:

— Твою мать?!

Дрожащими руками он достал телефон, быстро нашёл номер и набрал:

— Брат! Ты случайно человека не терял?

[1] 盘丝洞 (Pánsī dòng) — «Пещера паутин» из классического романа «Путешествие на Запад». В романе эта пещера — жилище группы демонических женских персонажей (обычно называемых «паучьи девушки» или «демонические пауки»). Демоницы используют свои сети и привлекательность для того, чтобы заманить героев и подчинить их своей воле.

[2] 孙悟空 (Sūn Wùkōng) — Сунь Укун, Царь обезьян, главный герой «Путешествия на Запад».

[3] 妇女之友 (fùnǚ zhī yǒu) — буквально «друг женщин»; шутливое выражение о мужчине, который особенно хорошо относится к женщинам, помогает им или пользуется у них доверием.

Срыв

20. Срыв

В половине первого ночи Хо Минцзюнь спокойно спал, пока звонок Хо Чжикуана не выдернул его из постели. После услышанного у него возникло единственное желание: запихнуть Хо Чжикуана обратно в утробу и дать ему ещё раз подумать, стоило ли вообще рождаться.

— В чём дело?

Устало сжав переносицу, он выслушал объяснения Хо Чжикуана, и через несколько секунд его пальцы вдруг застыли между бровей.

— Ты сказал, кто?

— Се Гуан, тот самый, которого ты в прошлый раз просил проверить. Он твой человек? — С той стороны донёсся шорох, и Хо Чжикуан сказал: — Похоже, сильно напился. Что делать? Если переночует здесь, к утру точно околеет.

Хо Минцзюнь, внезапно услышав имя Се Гуана, на мгновение опешил и спросил:

— Разве у него нет ассистента?

— Нет, все уже разъехались, — Хо Чжикуан, услышав его официальный тон, подумал, что между ними нет близких связей, и очень тактично предложил: — Может, устрою его здесь на ночь? В клубе есть гостевые комнаты.

Хо Минцзюнь замешкался на пару секунд, а затем решительно сказал:

— Не надо. Сначала отведи его внутрь, пусть подождёт там. Я сейчас буду.

Дом Хо Минцзюня и клуб «Ланьюэ» находились в разных районах. К тому времени, как он добрался, прошло уже около получаса. Хо Чжикуан устроил Се Гуана в комнате отдыха для персонала на первом этаже и попросил официанта присмотреть за ним.

Хо Минцзюнь вошёл в холл, принеся с собой колючий ночной холод. Хо Чжикуан так хотел спать, что у него уже звёзды в глазах плясали. Увидев двоюродного брата, он словно дождался спасителя:

— Он внутри.

Хо Чжикуан заглянул за спину Хо Минцзюня, ожидая увидеть телохранителей или ассистентов. Но Хо Минцзюнь лишь хмыкнул, не уделив ему особого внимания, и прямо прошёл мимо него в комнату отдыха.

Хо Чжикуан остолбенел:

— Брат, ты… один приехал?

Стоило открыть дверь, как он увидел Се Гуана, сидевшего на складном стуле в комнате отдыха. Его глаза были закрыты, худой подбородок прятался в воротнике пальто, лицо было бледным, и лишь на щеках проступал пьяный румянец.

Хо Минцзюнь не видел его почти два месяца, и теперь, внезапно оказавшись рядом, вдруг почувствовал: лицо, которое прежде казалось ему до боли знакомым, стало немного чужим.

В определённом смысле Се Гуан добился своего.

Самым прямым и решительным способом он окончательно отделил себя от Чэн Шэна в сознании Хо Минцзюня: если Хо Минцзюнь больше никогда его не увидит, то и никогда не свяжет его с Чэн Шэном.

Этот болезненный для обоих способ[1] оказался весьма действенным. Теперь, когда преграда между ними неожиданно рухнула, Хо Минцзюнь понял: при новой встрече воспоминания снова и снова прокручивались у него в голове, но в конце концов застывали на том мгновении, когда Се Гуан спокойно говорил: «Нам лучше больше не общаться».

Он не Чэн Шэн.

Это был факт, который он должен был осознать с самого начала и который после всего случившегося лишь подтвердился.

— Се Гуан, — он знаком велел официанту выйти, медленно подошёл к стулу, наклонился и слегка потряс его за плечо. — Проснись. Ты перепил, я отвезу тебя домой.

Брови Се Гуана мучительно сдвинулись. Он, не открывая глаз, наугад прижал руку Хо Минцзюня и невнятно пробормотал:

— Не тряси… голова кружится.

Хо Минцзюнь не успел среагировать, и ледяные пальцы Се Гуана крепко обхватили его руку. От этого совершенно случайного прикосновения у него на мгновение перехватило дыхание, и он застыл на месте.

Хо Минцзюнь замер на добрые несколько десятков секунд; только после этого его дыхание понемногу выровнялось. Он некоторое время успокаивался, считая удары сердца, и понял, что Се Гуан, кажется, его напугал: теперь он был осторожен в каждом движении, словно тянулся к оголённому проводу или боялся одним неверным шагом наступить на мину.

Если так пойдёт и дальше, никому из них этой ночью покоя не видать.

Хо Минцзюнь, слывший холодным и безжалостным Великим Деспотом, обладал одним большим преимуществом — решительностью. Сказано — сделано, причём с большой энергией. Как только он нащупал корень проблемы, то быстро привёл мысли в порядок, перестал пытаться спрашивать мнение Се Гуана и позвал официанта. Вдвоём они, поддерживая пьяницу с двух сторон, довели его до машины.

Хо Минцзюнь уложил Се Гуана на заднем сиденье, бросил остолбеневшему Хо Чжикуану пару слов, сел в машину, включил навигатор и повёз его домой.

У подъезда их ждало новое испытание. Хо Минцзюнь потратил уйму сил, чтобы вытащить этого пьяницу из машины. Однако этот пьяный гад, не способный идти прямо, придя в себя от встряски, наконец-то узнал его. Се Гуан не говорил ни слова — только упрямо пытался его оттолкнуть.

В подъезде старого дома было тесно. Они толкались в узком проходе, и Хо Минцзюнь несколько раз едва не упустил Се Гуана, и в лютую зимнюю ночь чуть не взмок от этой суматохи.

Се Гуан шатался, но упрямо раз за разом пытался оттолкнуть его от себя. Даже в таком состоянии он не забывал обиду, что ясно говорило о том, насколько глубоко он был ранен. Обычно он очень старался скрывать это, но некоторые эмоции невозможно удержать. Алкоголь разъел замок, который и без того едва держался, а появление Хо Минцзюня словно нанесло по нему ещё один тяжёлый удар кувалдой.

Хо Минцзюнь чувствовал вину, поэтому особенно терпеливо сносил его сопротивление и изо всех сил поддерживал, помогая подняться по лестнице, не отвечая ни на толчки, ни на ругань. Однако Се Гуан был невероятно упрям и, видя, что не может оттолкнуть его, просто схватился за перила лестницы, как капризный ребёнок, и наотрез отказался сделать ещё шаг.

Хо Минцзюнь глубоко вздохнул, чувствуя, как его терпение подаёт последние сигналы перед полным истощением.

— Хватит дурачиться. Сначала зайдём домой, а потом поговорим, хорошо?

Глаза Се Гуана покраснели, в них проступили красные прожилки, словно у загнанного зверя. Он не смотрел на него, не говорил и не желал сдвинуться с места.

Характер у Хо Минцзюня и вправду был не сахар. Он был наследником богатой семьи, с детства рос в роскоши и уважении и никогда ни перед кем не унижался и никого не уговаривал. Позже, пережив тяжёлые потрясения, его характер окончательно повернул в сторону холодной бесчувственности. Его запаса вины хватило лишь на пятнадцать минут. Как только время вышло, властная сторона его натуры сразу же показала когти.

— Говори прямо, не делай вид, будто еле живой. Ты чего тут со мной упираешься? — он схватил Се Гуана за локоть, резко притянул к себе и гневно сказал: — Беситься тоже надо в меру. Если хочешь устраивать пьяный дебош — иди к себе домой!

Как только голос Хо Минцзюня повысился, все светильники в подъезде автоматически включились. Он явно почувствовал, как тело Се Гуана вздрогнуло от его крика.

Но прежде чем он успел смягчиться, он услышал, как Се Гуан просипел:

— Почему ты всегда такой…

Хо Минцзюнь:

— Какой?

— Ты появляешься, когда хочешь… Я разве просил тебя за мной приезжать, а? Я просил тебя помогать мне? Тебе какое дело до того, что я выгляжу полумёртвым? Хо Минцзюнь, я же говорил тебе, чтобы мы больше не общались, так почему ты продолжаешь лезть мне на глаза?!

Хо Минцзюнь остолбенел от изумления.

Глаза Се Гуана покраснели; он был почти на грани срыва и закричал из последних сил:

— Я не Чэн Шэн! Ты перепутал человека! Умоляю, перестань уже приставать ко мне, ладно?!

Его сорвавшийся крик словно сжал сердце Хо Минцзюня, вызывая непередаваемую горькую боль. Губы Хо Минцзюня слегка дрогнули, он уже собирался заговорить, как вдруг в тишине подъезда раздался взбешённый крик жильца сверху:

— Какого чёрта! Который уже час! Орёте по ночам, как призраки! Совсем обалдели!

Внезапный голос обрушился на них, словно таз холодной воды, вылитый на бушующий огонь гнева, и прервал напряжённое противостояние между ними, оставив после себя лишь тонкую, слабую и неловкую струйку белого дыма.

Короткое прояснение сознания быстро смыла новая волна хмеля; да к тому же Се Гуан только что выплеснул накопившееся, и перепад эмоций оказался слишком сильным. И теперь у него всё двоилось перед глазами, а виски болели так, словно собирались треснуть.

Хватка причиняла ему неудобство, и он слегка дёрнул рукой. Хо Минцзюнь, не успев опомниться, автоматически разжал руку.

Се Гуан потерял единственную точку опоры и мгновенно, как мешок без костей, стал заваливаться на пол.

Хо Минцзюнь испугался, но, к счастью, он стоял на ступеньку ниже Се Гуана, и его реакция была достаточно быстрой. Увидев, что Се Гуан падает, он успел протянуть руку и подхватить его.

По инерции они оба отклонились назад, и потерявшее равновесие тело Се Гуана врезалось прямо в грудь Хо Минцзюня.

Хо Минцзюнь с шипением втянул холодный воздух.

Когда он только увидел Се Гуана, Хо Минцзюнь, полагаясь только на глазомер, почувствовал, что тот, кажется, похудел; теперь же, обняв его, он ощутил, как твёрдые кости взрослого мужчины упираются ему в грудь, и наконец осознал, до чего же тот исхудал.

Се Гуан был довольно высоким, почти метр восемьдесят, но телосложение Хо Минцзюня позволяло почти полностью закрыть его собой; и даже через толстый пуховик его талию и худую спину можно было обхватить одной рукой.

Оказывается, не он один всё это время не мог забыть и отпустить.

Столкновение вышло довольно сильным, и Се Гуан долго приходил в себя от головокружения. Почти всё его лицо уткнулось в изгиб между шеей и плечом Хо Минцзюня, и, как только он собрался было сопротивляться, его тут же удержали.

Мужчина одной рукой обнимал его за талию, а другой легко разминал ему шею сзади, словно успокаивая непослушного кота. Голос у самого виска был низким, спокойным и мягко утешающим:

— Тш-ш-ш, тихо. Прости, я не должен был тебя ругать… Это всё моя вина. Сейчас я отведу тебя наверх. Дома поговорим, хорошо?

Се Гуан беспомощно поднял руку, чтобы оттолкнуть его, слегка приоткрыл глаза, пошевелился, и у него снова закружилась голова.

— Всё ещё кружится? — Хо Минцзюнь мягко поглаживал его по спине. — Сначала немного передохни. Нам осталось два этажа, потерпи ещё немного.

С тех пор как они познакомились, их отношения нельзя было назвать особенно глубокими, зато ссорились они несколько раз с поистине потрясающим размахом. Хо Минцзюнь, обобщая опыт, в общих чертах понял, как обращаться с Се Гуаном. С ним лучше срабатывала мягкость, а не давление: с виду он был спокойным и покладистым, но на деле умел без сожалений всё отпустить, а уж если становился жёстким, мало кто мог с ним тягаться. Такой человек лучше сломается, чем согнётся: чем больше на него давят, тем сильнее он сопротивляется. С ним можно справиться только мягкостью — гладить по шёрстке.

По логике, человек вроде Хо Минцзюня по своему положению вовсе не был создан для того, чтобы склонять голову и идти на уступки. Но, как говорится, «рассол сворачивает тофу: на всякого найдётся свой укротитель»[2]. Со стороны могло показаться, что из них двоих Хо Минцзюнь сильнее, но на самом деле именно Се Гуан был тем, кто действительно поддерживал их отношения. Хо Минцзюнь был властным и привык всё решать сам, а Се Гуан соглашался ему уступать; но стоило однажды Се Гуану отказаться больше это терпеть, как он уходил сразу и уже не оглядывался назад, ведь «стрела, выпущенная из лука, не возвращается обратно»[3].

Метод, выработанный и отточенный в ходе многочисленных неудач, действительно сработал. Спустя десять минут Хо Минцзюнь наконец преодолел последние два этажа, кое-как открыл дверь и в конце концов доставил Се Гуана в спальню целым и невредимым.

Он облегчённо вздохнул, опершись о край кровати, взглянул на Се Гуана, лежавшего с рукой на лбу, затем снова наклонился, чтобы помочь ему снять обувь, носки и пальто, а затем устроил его поудобнее.

Под одеждой на Се Гуане была лишь тонкая рубашка, две верхние пуговицы которой были расстёгнуты, обнажая небольшой участок изящной, резко проступающей ключицы. Когда Хо Минцзюнь натянул одеяло, чтобы укрыть его, он невольно заметил открытую шею Се Гуана и внезапно обнаружил, что кожа покраснела и горела, а кое-где даже выступили небольшие красные пятнышки.

Хо Минцзюнь испугался, что у него может быть плохая реакция на алкоголь, и поспешно разбудил почти заснувшего Се Гуана:

— Се Гуан? Проснись. У тебя на шее красная сыпь пошла. Отчего это?

Се Гуан сонно промычал:

— М-м?

Хо Минцзюнь отвёл его руку ото лба, проверил температуру и, всё ещё тревожась, спросил:

— Такое раньше было после выпивки? Тебе ещё где-нибудь нехорошо?

— Всё нормально, — Се Гуан болезненно зажмурился и хриплым, еле слышным голосом выдавил: — Аллергия.

Сердце Хо Минцзюня ёкнуло:

— У тебя аллергия на алкоголь?

Се Гуан помолчал, затем, с трудом подавляя головокружение, слегка приоткрыл глаза. В какой-то миг его взгляд стал ясным, совсем не похожим на взгляд пьяного: в тёмных, почти чёрных зрачках отражался свет лампы над головой, и в них проступил странный, непривычный холод.

— Нет, — тихо сказал он. — На тебя.

[1] 伤敌一千，自损八百 (shāng dí yī qiān, zì sǔn bā bǎi) — буквально «нанести врагу удар на тысячу, потеряв самому восемьсот», т.е. добиться цели ценой большого ущерба для себя. Идиома восходит к военной стратегии и классическим текстам по военному искусству, где часто обсуждается соотношение риска и пользы: иногда победа важна, но слишком дорогая цена делает её почти бессмысленной.

[2] 卤水点豆腐，一物降一物 (lǔshuǐ diǎn dòufu, yī wù xiáng yī wù) — букв. «рассол сворачивает тофу; на всякую вещь найдётся другая, способная её усмирить». Рассол (солевой раствор) используется для свёртывания соевого молока и приготовления тофу. Выражение означает, что у каждого есть тот, кто способен его обуздать: на всякого сильного найдётся свой укротитель.

[3] 开弓不回 (kāi gōng bù huí) — букв. «натянул лук — назад (стрелу) не вернёшь», т.е. совершённое действие нельзя отменить, нужно довести его до конца и принять последствия.

Долгая ночь

21. Долгая ночь

Такая фраза, прозвучавшая после ночной поездки через половину города Б, после мучительной доставки пьяного домой, после ссоры и утешения в подъезде, была настоящим ответным ударом ножом, от которого невозможно было защититься.

Се Гуан этим ударом пригвоздил его без единой капли крови: Хо Минцзюнь на миг застыл с таким лицом, словно его проткнули насквозь.

Се Гуан закрыл глаза, больше не глядя на него, и повернул голову в противоположную сторону, без слов выражая: «Ты можешь идти».

Он, конечно, понимал, что Хо Минцзюнь уступает, терпит, идёт на компромисс. Возможно, это вообще был первый раз в жизни, когда председатель Хо снизошёл до того, чтобы поступиться своим положением и позаботиться о ком-то. Он должен был быть тронут, должен был встретить его с улыбкой, но в его сердце всё время звучал голос, без конца терзающий его вопросом: «А правда ли, что Хо Минцзюнь добр именно к тебе?»

Когда Хо Минцзюнь смотрел на Се Гуана, кого же он на самом деле видел?

Его уступки, терпение, компромиссы, вся его нежность и утешения — были ли они для самого Се Гуана или только ради этого лица?

В тот миг, когда эти слова вырвались у него, в сердце Се Гуана внезапно неудержимо хлынула печаль. В подъезде он раз за разом пытался оттолкнуть Хо Минцзюня, но каждый раз тот его удерживал. Хо Минцзюнь всё-таки был человеком, которому он был обязан, и Се Гуан не хотел причинять ему слишком сильную боль, но в конце концов всё равно нанёс удар, ранивший их обоих.

Возможно, с этого момента они с Хо Минцзюнем окончательно порвут все связи.

С закрытыми глазами Се Гуан подумал: «Будет очень больно? Ну и хорошо: будет больно — научусь бояться».

Он ждал, что Хо Минцзюнь разгневается и уйдёт, но усталость оказалась сильнее. До Се Гуана лишь смутно донеслись удаляющиеся шаги, а затем он провалился в глубокий сон.

Увидев, что Се Гуан уснул, Хо Минцзюнь хотел поставить воду рядом, но, оглядевшись, понял, что в комнате нет даже прикроватной тумбочки. Пришлось поставить кружку на подоконник. После этого он так же беззвучно подошёл к кровати и укрыл Се Гуана одеялом, чего не успел сделать раньше.

В чертах Се Гуана всё ещё чувствовалась усталость. Его лицо уткнулось в подушку, а брови под растрёпанной чёлкой хмурились, отчего он выглядел немного обиженным.

Хо Минцзюнь выключил верхний свет, но не спешил уходить — он вернулся и сел на край кровати. Расшатавшаяся старая деревянная кровать с трудом выдержала его вес, издав пронзительный скрип.

Хотя слова Се Гуана и вправду точно и безжалостно ударили по его больному месту, Хо Минцзюнь всё же повидал в жизни больше бурь, чем Се Гуан, и в обращении с людьми был более сдержан. Он уже перерос возраст юнца и не позволил бы паре злых фраз так легко лишить себя рассудка.

— Обычно прямо ягнёнок, а как дело доходит до меня, так упрямее всех… — Хо Минцзюнь то ли вздохнул, то ли усмехнулся, пробормотав это сам себе.

Сейчас, когда рядом не было посторонних, его пугающая властность отступила, и осталась только безупречная красота. В смутном серебристом свете, похожем на тонкую вуаль, Хо Минцзюнь опустил взгляд на спящего Се Гуана. Его выражение лица было спокойным, почти мягким.

— Я знаю, что ты не Чэн Шэн. Вы и вправду похожи, но я на самом деле не принимал тебя за него. Я просто… всё никак не хотел с этим смириться… вот и всё.

Лунный свет, проникая сквозь оконный переплёт, освещал его профиль, достойный кисти художника. Его черты смягчились в густом ночном мраке: на лице не было ни ярости, ни разочарования, которых ожидал Се Гуан; вместо этого в глубине глаз мерцала почти призрачная улыбка.

Он тихо сказал:

— Я уже потерял однажды. Той же ошибки я больше не повторю.

После этих слов тяжесть, давившая на сердце все эти годы, вдруг странным образом чуть ослабла. Словно огромный камень, всё это время нависавший над головой, наконец сдвинулся, образовав узкую щель, и в душную подземную темноту хлынула струя свежего воздуха.

Жаль, что Се Гуан всё ещё спал и, естественно, не отреагировал на его слова.

***

На следующий день, протрезвев, Се Гуан с раскалывающейся головой поднялся с кровати и уже собрался было отправиться в ванную, как краем глаза заметил на столе в гостиной несколько белых полиэтиленовых пакетов. Озадаченный, он замер.

У него в голове была сплошная каша, и только после долгих и мучительных попыток вспомнить он сообразил, что прошлой ночью, после того как напился до провала в памяти, его привёз обратно Хо Минцзюнь. Хаотичные и смутные обрывки проносились в его голове, и Се Гуану удалось выхватить лишь несколько ключевых моментов… Кажется, он устроил Хо Минцзюню холодный приём?

«Хмель придаёт смелости трусу» — это выражение, надо сказать, очень верное. Когда Се Гуан был сильно пьян, он становился холодным и безжалостным, но, протрезвев, тут же возвращается к своей привычной трусоватой натуре. Сконфуженно потирая нос, он подумал: «Всё, пропал. Похоже, я окончательно разозлил большого босса».

Почуяв лёгкий аромат еды, он невольно свернул к столу.

На столе лежали два пакета с давно остывшим завтраком, а рядом бумажный пакет из аптеки, внутри которого была упаковка средства от похмелья… и антигистаминное средство.

Се Гуан взглянул на настенные часы: половина второго дня.

По упаковке он узнал завтрак из ларьков у дома; самый ранний из них обычно открывался в половине шестого утра.

То есть Хо Минцзюнь просидел с ним всю ночь, не сомкнув глаз, и перед уходом ещё и купил ему завтрак и лекарства.

Се Гуан застыл перед столом, уставившись на пакеты, вспоминая свои вчерашние подвиги. Мысли в голове спутались, и он надолго замер, не в силах вымолвить ни слова от этого странного, щемяще-тёплого чувства.

— Вот же…

Все его мысли и чувства слились в одно короткое «чёрт». Се Гуан с силой провёл рукой по лицу, развернулся, быстрым шагом вошёл в ванную и несколько раз плеснул на себя холодной водой.

***

Этот день как раз пришёлся на выходной. Хо Минцзюнь в семь утра вышел из дома Се Гуана и поехал к себе. Не успел он отъехать и трёхсот метров, как угодил прямо в утреннюю пробку.

Он боялся, что у Се Гуана и вправду аллергия на алкоголь, поэтому прошлой ночью не осмелился уйти. Лишь когда рассвело и он убедился, что с ним всё в порядке, он сходил вниз купить лекарства и завтрак.

В его возрасте бессонная ночь уже была серьёзной нагрузкой на организм, требующей одного или двух дней на восстановление. Однако Хо Минцзюнь, застряв в пробке и видя, как электроскутеры, выехавшие из района одновременно с ним, один за другим обгоняют его и скрываются вдали, чувствовал лишь лёгкую усталость, но совершенно не испытывал нетерпения.

Тревога и нерешительность, гнездившиеся в его сердце с тех пор, как он познакомился с Се Гуаном, казалось, постепенно развеивались лёгким ветерком. Хо Минцзюнь понемногу возвращал себе привычные хладнокровие и чувство ритма. Когда он разбил иллюзию и заново определил для себя, как относится к Се Гуану и какое место тот занимает в его жизни, всё начало постепенно вставать на свои места.

Этой ночью, глядя на спящее лицо Се Гуана при тусклом лунном свете, Хо Минцзюнь сосредоточенно, собственными руками приподнял завесу над прошлым, которое было скрыто целых десять лет. Он ясно вспоминал ту ночь под проливным дождём, то бегство, от которого замирало сердце, и боль, врезавшуюся в кости; вспоминал падение, навсегда застывшее в его памяти, и упрямую одержимость, не утихавшую все эти десять лет.

Затем образ из прошлого постепенно померк и растворился, а всё, что было связано с Се Гуаном, словно камни после отступившей воды, отчётливо и ясно предстало перед его глазами. Поначалу на Се Гуане ещё лежала тень другого человека, но постепенно он становился всё ближе к Хо Минцзюню, а его черты — всё отчётливее. И наконец, в тот миг, когда Се Гуан сказал «нам лучше больше не общаться», он и Чэн Шэн предстали в сознании Хо Минцзюня как два совершенно разных образа.

Он наконец очистил от пыли десятилетнее наваждение и бережно запечатал его в глубине сердца. Тот человек давно ушёл вместе с дождём и ветром, а тот, кто был перед ним сейчас…

Хо Минцзюнь взглянул на мирно спящего Се Гуана.

А тот, кто был перед ним сейчас… всё ещё был здесь.

Вернувшись домой, Хо Минцзюнь умылся и лёг в постель, но не спешил навёрстывать упущенный сон, а сначала позвонил непосредственному начальнику Се Гуана, гендиректору Е.

Гудки звучали долго, прежде чем на том конце подняли трубку. Е Чжэн, должно быть, был разбужен, его голос был ленивым и протяжным:

— Звонишь с утра пораньше, сразу видно, что ночной жизни нет… Председатель Хо, чего желаете?

Хо Минцзюнь не стал тратить силы на препирательства с этим острословом и сразу перешёл к делу:

— Нужно, чтобы ты помог с одним делом. Ты уже встал?

— Минуточку, — ответил Е Чжэн и что-то тихо сказал кому-то рядом. Хо Минцзюнь смутно расслышал что-то вроде «Всё нормально, спи дальше», затем послышались очень тихие шаги и звук закрывающейся двери. Спустя мгновение Е Чжэн снова взял трубку: — Ладно, говори.

— Извини за беспокойство, — сказал Хо Минцзюнь. — Два дела. Будь добр, расспроси своих людей. Первое — ассистент Се Гуана. С того момента, как Се Гуан уехал на съёмки, я видел его всего два раза, и каждый раз, когда он был нужен, его нигде не было. Вчера Се Гуан напился, и рядом не оказалось никого, кто мог бы отвезти его домой. Чем вообще этот ассистент занимается?

Как только Е Чжэн услышал имя «Се Гуан», у него сразу заболела голова:

— Председатель Хо, я владелец развлекательной компании — ты понимаешь, что значит «владелец»? Я тот, кто выжимает все соки из таких мелких артистов, как Се Гуан, — я не детский сад открываю, понимаешь!

Хо Минцзюнь избирательно оглох:

— Его нынешний ассистент ненадёжен. Если у вас в компании нет подходящей кандидатуры, я пришлю кого-нибудь из своих.

Е Чжэн ехидно фыркнул:

— Вот честно, председатель Хо, ты знаешь, на кого это похоже? На того глупого папашу, который, как только у ребёнка падают оценки, сразу давит на школу, чтобы те сменили учителя. Ты не находишь, что это детский сад?

— Меньше болтай, — сказал Хо Минцзюнь. — Сказал сменить — значит, смени. Если я ещё раз увижу нечто подобное, можешь забыть о карьере директора этого детского сада и поскорее уйти на пенсию.

— Председатель целого конгломерата — и угрожаешь мне, — без тени искренности сказал Е Чжэн. — Просто до смерти напугал. А вторая просьба?

Хо Минцзюнь ответил:

— Вчера вечером Се Гуан, похоже, был на ужине в клубе «Ланьюэ». Узнай для меня, кто там был и о чём шла речь.

Е Чжэн удивился:

— Всё было нормально. С чего вдруг такой вопрос?

— «Нормально»? — Хо Минцзюнь усмехнулся. — Он чуть не допился до алкогольного отравления, и это ты называешь «нормально»?

Е Чжэн мысленно отметил, что Хо Минцзюнь выглядит человеком совершенно бездушным, но, как оказалось, вполне способен стать тем самым самодуром-правителем, который ради фаворита теряет голову. А вслух ответил:

— Ладно, понял. Позже уточню у его агента, в понедельник дам ответ.

***

В день Малого Нового года[1] работа над «Юными воинами» завершилась, и съёмочная группа ушла на новогодние каникулы. Се Гуана вызвали в компанию к Линь Яо. Его агент сначала искренне извинилась перед ним за ошибку в выборе ассистента, пообещав обязательно привлечь Фан Вэя к ответственности, а затем представила ему нового помощника, Хуан Чэна.

Се Гуан удивился, как компания так быстро обо всём узнала. Он ведь говорил с Фан Вэю, чтобы тот убрался после завершения съёмок «Юных воинов», но неожиданно Линь Яо опередила его.

— Здравствуйте, учитель Се, я Хуан Чэн.

— Здравствуйте. — Се Гуан протянул руку для рукопожатия и, нащупав грубые мозоли на его пальцах и ладонях, слегка удивился и невзначай спросил: — Вы из армии? Или, может, занимались боевыми искусствами?

Хуан Чэн был смуглым, с белозубой улыбкой:

— Да, два года служил, а после демобилизации стал искать работу.

Линь Яо задала Хуан Чэну ещё несколько вопросов, на которые он ответил. Ему было двадцать девять, на шесть лет старше Се Гуана. Он был надёжным и спокойным, и хорошо подходил для того, чтобы заботиться о других. Линь Яо в целом была довольна и спросила мнение Се Гуана:

— Сяо Се, как думаешь?

— Очень хорошо, — Се Гуан изначально не был привередлив в этом отношении, а к людям из армии и вовсе испытывал необъяснимую симпатию, поэтому сразу согласился: — Тогда решено.

Хуан Чэн был как хорошо выдрессированная крупная полицейская собака. Как только Се Гуан кивнул, он сразу признал в нём хозяина и встал позади него. Линь Яо, видя это, внутренне ахнула, подумав: «Не зря начальство отказалось от моего выбора ассистента и сразу прислало своего человека. Такой талант, наверное, годится в личные телохранители. Работать помощником у артиста с таким статусом, как Се Гуан, — это просто расточительство».

Она вспомнила вопросы, которые задавал генеральный директор Е, когда вызывал её сегодня в офис, и её взгляд на Се Гуана невольно стал ещё пристальнее и острее.

Что же это за мелкий артист, неприметный и ничем себя не выдающий, до сих пор изо всех сил барахтающийся в восемнадцатом эшелоне? Кто он на самом деле?

[1] 小年 (xiǎonián) — Малый Новый год, традиционный праздник в Китае, который отмечается за несколько дней до Китайского Нового года (обычно 23-го или 24-го числа последнего лунного месяца). Считается своеобразной «репетицией» главного праздника: в этот день проводят уборку дома, готовят сладости и начинают активную подготовку к встрече Нового года.

Возвращение в родные края

22. Возвращение в родные края

С 20 января телесериал «Прилив в лазурном море» начал выходить в вечернем слоте «Звёздный театр» на канале «Хулюй». У сериала был сильный актёрский состав, качественная постановка и добросовестная команда. В раскрутку было вложено немало денег, к тому же его продали спутниковому телеканалу в прайм-тайм зимних каникул — старт нельзя было назвать низким, а ажиотаж — слабым. Однако уже к десятой серии интерес зрителей и оценки пошли на спад. Проблемы вроде растянутого сюжета, вольных изменений оригинала и неловкой актёрской игры проявились во всей полноте. Про двух исполнительниц главных женских ролей и говорить нечего. Что же до Чжун Гуаньхуа, исполнителя главной мужской роли, то «актёрская игра молодого красавчика» всегда была труднопреодолимым препятствием: даже миллионная армия фанатов с фильтром, по толщине сравнимым с пуленепробиваемым стеклом, не спасла его от критики раздражённых зрителей.

У Се Гуана не было никаких рабочих планов на каникулы, поэтому он собрал вещи и уехал праздновать Новый год в родную деревню. Его дом находился в сельской местности провинции С. За эти годы упорного труда Се Гуан скопил немного денег и построил для семьи двухэтажный домик, в котором сейчас жил только его отец. В горной деревне иногда даже не ловила мобильная связь, а интернет существовал скорее для галочки. Вернувшись домой, Се Гуан словно ушёл в затворничество и ничего не знал о происходящем в сети.

Только на третий день после возвращения домой он ранним утром получил звонок от Линь Яо:

— Се Гуан! Ты видел Weibo? У «Лазурного моря» вчера вечером рейтинг превысил 5%! Ты станешь популярным!

— М-м? — Се Гуан только что закончил заниматься тайцзи с отцом и всё ещё был погружён в расслабленную, умиротворённую атмосферу. Спокойным и ровным голосом он сказал: — Сестра Линь, не волнуйтесь, говорите медленнее. Что случилось? У меня тут связь не очень.

Линь Яо звонила сообщить радостную новость. Она, конечно, не ждала, что Се Гуан обрадуется до безумия, как Фань Цзинь после сдачи экзамена[1], но предполагала, что он хотя бы проявит вежливый энтузиазм. Однако Се Гуан оставался невозмутимым, словно бессмертный старец, неподвластный никаким ветрам, и на его фоне она, опытный агент, выглядела так, будто сама никогда не видела настоящего успеха.

— Я говорю, ты станешь знаменитым, — Линь Яо будто сдулась от его равнодушия и холодно фыркнула. — Вчера у «Лазурного моря» взлетели рейтинги. Твой персонаж появился позавчера, а сегодня ты сам в трендах Weibo. Ты что, не смотрел Weibo?

Се Гуан уже почти не возлагал на сериал никаких надежд, поэтому, внезапно услышав эту новость, конечно, обрадовался. Но почему-то у него на сердце будто всё время лежала тяжёлая забота. Радость была радостью, но он улыбнулся — и на этом всё; это приподнятое чувство походило на модные коктейльные напитки: вкус алкоголя вроде бы есть, а опьянение не наступает.

— Я у себя дома, интернет плохой, тут за час ни один пост в Weibo не загрузишь, — усмехнулся Се Гуан. — Позже я позвоню режиссёру Хэ и поблагодарю его.

— Хорошо. — Линь Яо ценила Се Гуана именно за то, что он был гораздо более зрелым, чем другие артисты его возраста: скромным в делах, опытным в общении и соблюдавшим все необходимые правила вежливости. Одно это избавляло агента от многих хлопот.

— У тебя ещё нет официального личного аккаунта в Weibo, да? Я сейчас велю кому-нибудь создать его и верифицировать. Можешь пользоваться сам, а можешь доверить компании.

Се Гуан сказал:

— Спасибо, сестра Линь. Я заберу доступ, когда вернусь.

— Кстати, когда ты собираешься вернуться? — спросила Линь Яо. — Я предполагаю, что через пару дней начнут поступать предложения по работе. Тебе, возможно, придётся вернуться на несколько дней раньше.

Се Гуан взглянул в сторону отца:

— Съёмочная группа возобновляет работу после пятнадцатого числа[2], я взял билет на шестнадцатое.

— На скоростной поезд?

Се Гуан усмехнулся:

— На обычный поезд.

Линь Яо беспомощно сказала:

— Меняй на самолёт. Может быть, уже седьмого или восьмого числа придётся записывать программу. А в поезде тебя могут легко узнать.

— Вряд ли, — Се Гуан всё ещё не придавал этому значения. — Я же всего лишь второстепенный актёр.

Линь Яо:

— Ты знаешь, что аккаунты со сплетнями из мира шоу-бизнеса уже раскопали историю о том, как ты шесть лет назад был дублёром Чан Цзюня в боевых сценах?

Се Гуан тут же притих.

Линь Яо ещё раз напомнила ему, что нельзя терять бдительность даже в родной деревне. На телефоны обоих постоянно поступали звонки, и, поговорив ещё немного, они закончили разговор. Се Гуану звонили Ли Янь и Ван Жолунь, а когда он открыл чат съёмочной группы «Юных воинов» в WeChat, телефон сразу завис от обрушившихся поздравительных сообщений с «цветочками» и «чмоками».

Се Гуан по очереди ответил всем, кто прислал сообщения с поздравлениями, и поблагодарил их. Затем они обменялись ещё несколькими фразами. Так, за перепиской незаметно пролетело всё утро.

После полудня он поехал в ближайший посёлок, нашёл интернет-кафе и зашёл в Weibo. Его альтернативный аккаунт с ником «Крабовые консервы» пока ещё не был раскрыт. В списке трендов «Лазурное море» было на третьем месте, на седьмом — «Страж демонического культа Юэ Цинлу», на восемнадцатом — «Се Гуан Юэ Цинлу».

По задумке режиссёра, этот персонаж должен был завоёвывать зрителей именно характером, но вышло так, что их прежде всего сразила его внешность. Юэ Цинлу появился всего в четырёх сериях, общее экранное время было меньше сорока минут, но его сцены уже растащили на бесчисленные подборки скриншотов и гифки, мгновенно разлетевшиеся по всему интернету. А гифка с появлением Се Гуана, где он ступает по земле, залитой кроваво-красным закатным светом, и вовсе стала вирусной — её репостнули больше десяти тысяч раз.

В репостах чаще всего встречались два слова — «сногсшибательно» и «красавчик» — это ещё вполне нормальная реакция. Были и другие, более своеобразные комментарии, отражающие личные особенности пользователей, например:

«Если Юэ Цинлу такой красивый, почему он не глава демонического культа?»

«Я подозреваю, что смотрел какую-то поддельную версию "Прилива в лазурном море"»

«Боже мой, у этого стража аура в два метра тридцать сантиметров!![3]»

«Если по-честному, это первый за последние годы отечественный злодей, который обходится без подводки для глаз и губной помады и всё равно выглядит зловеще-обаятельным и необузданным. Эти четыре серии уверенно затмевают всё экранное время главного героя с момента его появления»

«Вау, а этот персонаж был в оригинальном романе? Так и хочется пойти почитать оригинал!»

«Мамочка, я хочу переспать с ним!»

— Что это ещё такое? — Хо Минцзюнь, дойдя до последней фразы, наконец не выдержал и заговорил: — Фан Хуэй, чем ты занимаешься на работе?

Ассистентка Фан, бездельничавшая в офисе во время обеденного перерыва, вздрогнула от внезапно раздавшегося за спиной голоса и в панике потянулась к крестику в правом углу. Но её рука дрожала слишком сильно, она промахнулась и вместо этого случайно развернула видео на полный экран. В результате нарезка сцен с Юэ Цинлу из 17-й серии «Лазурного моря» так и предстала перед глазами Хо Минцзюня.

— Не суетись, — мрачно сказал Хо Минцзюнь. — Раз тебе так нравятся сериалы, может, завтра перевести тебя в новую компанию — будешь сериалы снимать?

Фан Хуэй, съёжившаяся, как перепуганный перепел, дрожа развернула к нему кресло, готовая заплакать:

— Босс, я виновата…

Безобидное безделье во время обеденного перерыва на самом деле не было чем-то из ряда вон выходящим. Раньше, когда Фан Хуэй засыпала во время перерыва, Хо Минцзюнь смотрел на это сквозь пальцы. Однако на этот раз дело было в том, как именно она бездельничала — а «Лазурное море» разве не было минным полем для Великого Деспота?

Фан Хуэй замечала, в каком состоянии Хо Минцзюнь пребывал в последнее время, и пыталась осторожно расспросить Чжун Хэгуана. Тот, хоть и не говорил прямо, но намёками дал ей понять, чтобы впредь она не упоминала при боссе имя «того самого человека».

Фан Хуэй не зря столько лет работала ассистенткой — она поняла с полуслова: Великий Деспот поссорился с Се Гуаном.

Ей было немного жаль: после общения с Се Гуаном она считала, что с таким человеком стоит сохранить добрые отношения. Но Хо Минцзюнь был тем, кто им платил, и как бы хорошо Фан Хуэй ни относилась к Се Гуану, она не смела перечить Хо Минцзюню и могла лишь тайком смотреть сериал с его участием. Она не ожидала, что после двух серий так пристрастится — Фан Хуэй не только каждый день ждала выхода серий дома у телевизора, но и искала в сети короткие видео, нарезанные фанатами.

Хо Минцзюнь просто не мог сразу принять столь откровенный фанатский восторг. Ощущение было странным: будто пейзаж, который он открыл для себя первым, вдруг превратили в туристическую достопримечательность. Неприятно, конечно, но всерьёз наказывать Фан Хуэй он не собирался. Он лишь сделал вид, что сейчас устроит ей разнос, а в итоге ограничился лёгким замечанием — и тут его внимание привлёк заголовок видео на экране компьютера:

— Cut[4]? Что это?

— А? — Фан Хуэй опешила от вопроса и бессвязно объяснила: — Это когда все сцены с появлением Се… этого человека отдельно вырезают и склеивают вместе. Это, наверное, считается дополнительными материалами… да?

Хо Минцзюнь:

— Возьми флешку, сделай мне копию.

Фан Хуэй:

— А, хорошо… Что?!

Фан Хуэй, словно во сне, дрожащими руками скачала найденные видео, скопировала их и отнесла в офис Хо Минцзюня. Вернувшись к столу, она закрыла все окна и больше не смела бездельничать, добросовестно принявшись за свою непосредственную работу.

Через час её настиг звонок по внутренней линии от Хо Минцзюня:

— Сериал уже дошёл до 20-й серии, почему нарезка только до 18-й?

Его тон был настолько серьёзным, а отношение — настолько основательным, что Фан Хуэй на миг показалось, будто она передала ему не фанатскую нарезку, а сверхсекретные внутренние материалы компании.

Ассистентка Фан почувствовала, что её мозг уже не соображает:

— А? Почему…? Потому что последние две серии только что вышли, их ещё никто не вырезал…

Хо Минцзюнь на том конце помолчал, затем самым обычным, деловым тоном сказал:

— Тогда сделай сама.

Фан Хуэй:

— …

Босс, скажи мне, та секунда молчания только что была вызвана уколом совести?!

***

Когда Се Гуан вышел из интернет-кафе, уже смеркалось. Зимой темнело рано. Он был в чёрном пуховике, шапке, шарфе и большой медицинской маске — укутался как сибирский бурый медведь. Да что там в таком маленьком месте — даже если бы его сбросили на площадь в городе Б, его вряд ли бы узнали.

После целого дня бешеной бомбардировки в телефоне почти не осталось заряда. Все знакомые Се Гуана уже поздравили его через различные каналы, и, хотя он знал, что не стоит строить нереалистичных иллюзий, всё равно не мог удержаться и проверял непрочитанные сообщения.

Вот какая страшная вещь — зависимость от другого человека: он всего лишь однажды поделился хорошей новостью с Хо Минцзюнем, а теперь мысли сами собой снова тянулись к нему.

Он выдохнул клуб белого пара, засунул руки в карманы и направился к автобусной остановке в посёлке.

Остановкой это называлось лишь условно — на пустыре просто стояла железная табличка, указывающая, что здесь можно сесть в автобус. Ближе к Новому году улицы становились всё безлюднее, на огромной площади почти не было видно людей. Се Гуан стоял один у железной таблички, переминаясь мелкими шажками, чтобы согреться. В этот момент телефон в кармане вдруг завибрировал.

Хо Минцзюнь прислал сообщение: «Можешь сейчас взять трубку?»

Се Гуан смотрел на экран, словно не понимая слов. Пальцы быстро занемели от холодного ветра. Он долго колебался, всё ещё не зная, как ответить.

Это сообщение Хо Минцзюня в лучшем случае можно было назвать заботливым, а в худшем — откровенно ушлым.

Слова «не будем больше общаться» сказал именно Се Гуан. В ту пьяную ночь это обещание, по сути, уже было нарушено, но тогда он был не в себе, а Хо Минцзюнь ушёл рано. На трезвую голову они после этого не виделись: оба всё понимали, но никто не произнёс этого вслух. Так что теперь первый явный сигнал подал именно Хо Минцзюнь — и вместе с тем оставил Се Гуану право выбора. Если Се Гуан хотел и дальше держаться своего слова, он мог не отвечать и притвориться, что ничего не видел. Если же его решимость дала слабину, это сообщение как раз становилось той самой ступенькой, которую Хо Минцзюнь подставил ему, позволяя без лишней неловкости оставить позади всё, что между ними накопилось.

Но оба прекрасно понимали: целая ночь рядом с ним, завтрак на следующее утро… Се Гуан был человеком, который даже при разрыве отношений тщательно считал все долги благодарности и на малейшее добро отвечал в десятикратном размере. Разве мог он не заметить, сколько заботы Хо Минцзюнь в него вложил?

Хо Минцзюнь лишь воспользовался тем, что Се Гуан не был неблагодарным подлецом, и осмелился отправить ему такое делано-вежливое сообщение.

И действительно, он уже раскусил характер Се Гуана. Если Хо Минцзюнь однажды сумел заставить его ослабить внутреннюю защиту, у него хватит умения заставить сделать это и во второй раз.

[1] 范进中举 (Fàn Jìn zhòng jǔ) — отсылка к классическому китайскому произведению «Неофициальная история конфуцианцев», где один из героев Фань Цзинь, наконец-то сдав экзамен после многочисленных попыток, практически сходит с ума от радости. Выражение означает чрезмерную, неадекватную радость от успеха.

[2] 十五 (shíwǔ) — пятнадцатый день первого месяца по лунному календарю — Праздник фонарей, которым традиционно завершается период празднования Китайского Нового года.

[3] 气场两米三 (qìchǎng liǎng mǐ sān) — буквально «аура два метра тридцать сантиметров», интернет-сленг о человеке с очень мощным присутствием, сильной харизмой или впечатляющей энергетикой.

[4] Cut — смонтированный отрывок видео, содержащий только сцены с определённым персонажем или по определённой теме. Термин широко используется в англицизированном виде в китайском интернет-сленге.

Лёд тронулся

23. Лёд тронулся

Се Гуан долго сомневался, а потом ответил коротким «м-м» — холодным и твёрдым, как ледяная глыба в разгар летней жары.

Хо Минцзюнь даже через экран телефона ощущал исходящую от него непреклонность, но сам факт, что он ответил, уже был хорошим знаком. Се Гуан едва сделал шаг навстречу, и Хо Минцзюнь сразу с радостью прошёл всё оставшееся расстояние.

— Алло?

Се Гуану показалось, что его языковые нервы, наверное, занемели от холода. Он с усилием выдавил обращение, вертевшееся на языке:

— Господин Хо.

Снова это обращение, будто за одну ночь отбросившее их к исходной точке. Хо Минцзюнь с улыбкой откликнулся и сказал:

— Рейтинги сериала взлетели, а я ещё не успел тебя поздравить. Желаю успехов в карьере и всё большей популярности.

— Вашими молитвами, — голос Се Гуана на том конце провода звучал бесстрастно. Тайные ожидания сбылись, но он всё равно не мог оживиться. Это затяжное уныние было до смешного капризным, но быстро исцелиться от него не получалось. — Благодарю господина Хо за заботу.

— Ты прекрасно сыграл, — тихо сказал Хо Минцзюнь. — Я знал, что ты обязательно добьёшься успеха. Ты всегда был выдающимся, и в будущем станешь ещё лучше.

Се Гуан вдруг разозлился.

Их пути давно разошлись, разногласия между ними были глубоки, как Марианская впадина. Одобрение Хо Минцзюня не было профессиональным и отличалось от поздравлений друзей вроде Ван Жолуня. С какой стати, с какой позиции и по какому праву он его хвалил? Как фанат, что ли?

Се Гуан и сам не мог толком объяснить, откуда взялись эти эмоции. Злиться из-за похвалы — даже самому себе он казался невыносимым.

Такую эмоцию эксперты по подростковым проблемам обычно называют «бунтарством», психологи — «духом противоречия», а блогеры, пишущие об отношениях, — «ему явно не всё равно, но он делает вид, что ему плевать».

Широкие народные массы обычно называют это «поиском костей в яйце»[1].

Не самым доброжелательным тоном Се Гуан спросил:

— Господин Хо, вы так заняты делами, а всё же находите время смотреть сериалы?

Он хотел съязвить, что Хо Минцзюнь, вероятно, даже не знает, в каком проекте он играл, и просто хвалит наобум, но председатель Хо, глядя на три монитора на рабочем столе, где были открыты Weibo и видеоплеер, немного запнулся:

— М-м, это считается… чередованием труда и отдыха?

Се Гуан от испуга чуть не уронил телефон:

— Вы и вправду смотрели?! Вы, властный генеральный директор, вместо того чтобы изучать биржевые графики или слушать открытые лекции Гарвардского университета, с какого-то перепугу решили посмотреть отечественный треш-сериал[2]?!

Хо Минцзюнь тоже почувствовал себя обиженным:

— Фондовый рынок работает не 24 часа в сутки, у него даже официальные праздники есть. Почему я не могу посмотреть телевизор?

Се Гуан:

— Да разве в этом дело? Главное то, что сериал снят не ахти, а вы, оказывается, способны это смотреть…

— Да, смотреть его действительно невозможно, — с лёгкой усмешкой сказал Хо Минцзюнь. — Поэтому я посмотрел только нарезку с твоими сценами.

«Ну вот», — с чувством полной безнадёжности подумал Се Гуан. — «Набрался ума-разума — даже научился сам искать нарезки в интернете».

— Ладно, лишь бы вам было хорошо, — Се Гуан искренне считал очень неловким, когда знакомый человек, да ещё и такой стопроцентный властный генеральный директор, как Хо Минцзюнь, видит его «демонически обаятельный и мрачно-надменный» образ на экране. Но дело уже было сделано[3], он не мог этому помешать, поэтому пришлось махнуть рукой:

— Вы хотели о чём-то поговорить?

Лёгкая атмосфера мгновенно исчезла после этих слов. Вдали яркие фары автобуса пронзили темноту, звук двигателя приближался. Се Гуан вошёл в автобус, оплатил проезд и сел у окна.

Телефон всё ещё оставался в режиме разговора.

Се Гуан не торопил его. У него было смутное предчувствие о том, что скажет Хо Минцзюнь, но он не мог быть уверенным, так что просто ждал.

— Я всё ещё должен сказать тебе кое-что. — Хо Минцзюнь говорил мягко и торжественно, в каждом его слове были невыразимая сила и вес, и каждое словно стучало по дамбе, которой Се Гуан отгородился от него. — Прости. За ту ситуацию и за ошибки, которые я совершил ранее.

Автобус выехал в пригород, где не было даже зданий выше трёх этажей. Вдоль дороги тянулись тёмные одноэтажные дома с дворами; лишь изредка попадались огоньки, которые тут же оставались позади несущегося автобуса — быстрые, как метеоры, мгновенно исчезающие в ночи.

Оконные стёкла в автобусе прилегали неплотно, в полупустом салоне было холодно. Се Гуан уставился в тёмную ночь за окном и, словно боясь замерзнуть, закутался плотнее в пуховик.

— Если бы я и вправду был таким понимающим и разумным, каким пытаюсь казаться, то я бы сейчас сказал: «Всё в порядке, не беспокойтесь», — его голос тонул в грохоте автобуса, сигнал то усиливался, то ослабевал, из-за чего звучал неестественно. — Но в этом деле мы оба понимаем, что сказанное «всё в порядке» не вернёт всё к тому состоянию, будто ничего не случилось.

— Я не то чтобы не прощаю вас. Тот небольшой конфликт давно в прошлом. Вам даже не обязательно было извиняться, ведь от начала и до конца выигравшей стороной был я — мне и жаловаться не на что. Но, господин Хо, теперь каждое сказанное вами слово заставляет меня задуматься: вы говорите это мне или принимаете меня за кого-то другого?

Он едва слышно вздохнул.

— Никакие чувства не выдержат такого разъедающего недоверия. Лучше уж вовсе не начинать, чем позже стать врагами, верно?

— Се Гуан, — Хо Минцзюнь позвал его по имени. Возможно, из-за телефонной связи его голос прозвучал неожиданно мягко — таким же, как тот шёпот, коснувшийся его виска в тёмном подъезде. — Не бойся.

Се Гуан будто превратился в кота, которому почесали подбородок: вся его настороженность и растерянность вмиг рассеялись, а упрямство, с которым он всё это время спорил с Хо Минцзюнем, внезапно лишилось опоры и вот-вот готово было рассыпаться.

«Я не боюсь».

Он хотел возразить Хо Минцзюню, но тот опередил его и заговорил первым:

— Я позвонил тебе сегодня не для того, чтобы услышать «всё в порядке». Наоборот, я хочу, чтобы ты оставил эти слова при себе, не спеши их произносить. Я причинил тебе боль — и это моя вина.

В его голосе мелькнула едва заметная улыбка — совсем лёгкая, почти неуловимая. На миг она вернула Се Гуану прежнее ощущение близости, но всё же это было уже не совсем то: теперь голос Хо Минцзюня звучал мягче и спокойнее, чем раньше.

При первых встречах с Хо Минцзюнем Се Гуан всегда испытывал настоящий трепет и даже страх, потому что его внешняя аура была очень властной, настолько, что внушала ужас. Но теперь в той же властности постепенно проступало чувство безопасности. Се Гуан по-прежнему ощущал, что Хо Минцзюнь способен держать под контролем всё вокруг, но уже не хотел держаться от него подальше.

— Я знаю, что психологически ты не можешь переступить через это, но ничего, не бойся, — Хо Минцзюнь небрежным движением закрыл все окна на экране. — Тебе не нужно ничего делать. Все нерешаемые проблемы оставь мне.

В этот момент даже такой закалённый мужчина, как Се Гуан, невольно почувствовал, как от этих слов дрогнуло его сердце.

Он втянул сквозь зубы холодный воздух, будто от зубной боли, и подумал: если бы на его месте была девушка, она бы не только простила Хо Минцзюня, но и прямо там сделала бы ему предложение.

Хо Минцзюнь прошёл в соседнюю комнату и сел у журнального столика из тёмного дерева. Мягкий желтоватый свет потолочной лампы лёг на его профиль тёплым оттенком старой книжной страницы. Массивная мебель создавала вокруг тяжёлую, тихую атмосферу — самую подходящую для разговоров о давних событиях.

— У меня есть несколько историй из прошлого… о том человеке. Хочешь послушать?

Он и не рассчитывал, что Се Гуан сразу отпустит ситуацию, просто собирался постепенно, шаг за шагом ознакомить его с подлинными обстоятельствами тех событий. Прошлое было старой раной на его сердце, и вспоминать о нём не хотелось, но ничего постыдного в нём не было.

Но, к удивлению, Се Гуан отказался:

— Не сейчас.

Он ещё не был психологически готов, а также знал, что для Хо Минцзюня рассказ о прошлом, возможно, не так лёгок, как он пытается это показать. Они с таким трудом достигли первого мирного согласия — теперь нужно время, чтобы успокоиться, переварить это и лишь потом двигаться дальше, к следующему этапу.

Хо Минцзюнь был немного удивлён:

— М-м?

Се Гуан честно нашёл самый простой предлог:

— У меня скоро сядет батарея.

На этот раз Хо Минцзюнь не сдержал смеха:

— Хорошо. Захочешь послушать — спросишь.

***

Внимание пользователей сети к «Приливу в лазурном море» сохранялось до Нового года, а затем все крупные площадки заполонили обсуждения новогоднего гала-концерта[4]. В это время Се Гуан жил в родной деревне затворником и приводил в порядок душу и тело. Каждый день он пытался спрятать пульт, чтобы отбить у отца желание смотреть «Лазурное море», за что старик гонялся за ним по двору три круга.

Между ним и Хо Минцзюнем лёд всё-таки тронулся. У них уже была основа прежнего общения, так что вновь сблизиться оказалось делом одного-двух дней.

Вот только разговоров о «старых делах» Се Гуан по-прежнему старательно избегал. В новогоднюю ночь, поздравив друг друга с праздником, они проговорили по телефону два часа — от стихов и песен дошли до философии жизни, но этой темы так и не коснулись. Объяснение у Се Гуана было простое: в праздники не стоит говорить о неприятном. Хо Минцзюнь теперь не решался сказать ему ни единого резкого слова, во всём ему уступал — так этот разговор и откладывался до самого окончания праздников.

На седьмой день Нового года[5] Се Гуан вернулся из родной деревни в город Б, открыл Weibo, взглянул на актуальные тренды и обнаружил, что ажиотаж вокруг «Лазурного моря» ещё сохраняется, хоть и не такой высокий, как до Нового года. Сюжет перевалил за половину, главный герой наконец начал своё восхождение, а страж демонического культа в исполнении Се Гуана приобрёл множество поклонниц, но это не могло изменить его судьбы «пушечного мяса».

Сериал уже принёс ему гораздо больше, чем ожидалось, и дальнейшее развитие событий уже не требовало его внимания. Се Гуан вышел из Weibo, привёл мысли в порядок и снова открыл почту, где среди кучи рекламных писем нашёл первую версию сценария, присланную режиссёром Бай.

Первое мероприятие, которое устроила ему Линь Яо, было назначено на девятое число — интервью на одной из онлайн-платформ, в основном о его внезапном взлёте в последние дни. Се Гуан просидел в глуши больше половины месяца и всё ещё не до конца понимал, что происходит. Он выглядел необычайно спокойным и уравновешенным. Журналистка после записи прямо похвалила его за хороший настрой и за то, что он не терял голову ни от похвалы, ни от критики.

Линь Яо, сопровождавшая его на интервью, знала Се Гуана куда лучше. Стоило ей взглянуть на него, как она сразу поняла: всё это спокойствие напускное. В душе посмеиваясь, она сдержанно и достойно ответила за него:

— Перед ним столько выдающихся старших коллег, с которых стоит брать пример, что нынешними скромными достижениями гордиться пока рано. Этот шаг лишь позволил ему выйти к зрителям, а как войти в их сердца — над этим ему ещё нужно много работать.

— Сестра Линь, вы слишком скромны, — журналистка, хоть и была острой и резкой на съёмочной площадке, за кадром оказалась милой, как маленькая сладкая булочка. — Учитель Се и внешностью хорош, и играет отлично. Если он не станет популярным, это будет вопиющей несправедливостью.

После интервью Линь Яо собиралась вернуться в компанию. У Се Гуана днём была ещё одна похожая запись программы неподалёку, поэтому он решил поехать вместе с ней.

Хуан Чэн вёл машину, Се Гуан сидел рядом с ним на пассажирском сиденье, а Линь Яо, устроившись сзади, смотрела в телефон. Вскоре раздался лёгкий возглас, и Линь Яо сказала:

— Се Гуан, ты раньше в «Синьхуэй» был знаком с Цин Ланем? Какие у вас были отношения?

Се Гуан:

— Виделись, но близко не общались. А что?

Линь Яо с серьёзным видом протянула ему телефон, показывая новость:

— Только что в сети появилось сообщение: вчера вечером Цин Лань сел за руль пьяным, а когда его остановила дорожная полиция — попытался силой прорваться через пост. После того как полиция его задержала, на заднем сиденье спорткара обнаружили огнестрельное оружие. Сейчас Цин Лань уже задержан.

И пьяное вождение с попыткой скрыться, и незаконное хранение огнестрельного оружия — каждое из этих нарушений само по себе было огромным скандалом, способным разрушить репутацию Цин Ланя. Се Гуан, оправившись от удивления, первым делом подумал позвонить режиссёру Бай и отказаться от роли — этот фильм ещё даже не начали снимать, а вокруг него уже такая кровавая буря! Если съёмки начнутся, то как вообще жить!

[1] 鸡蛋里面挑骨头 (jīdàn lǐmiàn tiāo gǔtou) — досл. «искать кости в яйце», придираться, искать несуществующие недостатки. То есть человек ведёт себя так, будто специально ищет «кость в яйце», хотя понятно, что в яйце костей быть не может.

[2] 雷剧 (léi jù) — букв. «громовой/ударяющий молнией сериал», сленговое название для очень клишированных, мелодраматичных или некачественных сериалов. То есть это сериал настолько плохой, что вызывает у зрителя ощущение шока, будто от удара молнией: абсурдные сценарии, переигрывающие актёры, нелогичный монтаж, кринж-сюжеты.

[3] В оригинале идиома 木已成舟 (mù yǐ chéng zhōu) — досл. «дерево уже стало лодкой»; то есть дело уже сделано и ничего нельзя изменить.

[4] 春晚 (Chūnwǎn) — Новогодний гала-концерт Центрального телевидения Китая, грандиозное телевизионное шоу, транслируемое в канун Китайского Нового года, которое смотрят сотни миллионов людей.

[5] 初七 (chūqī) — седьмой день первого лунного месяца; после него многие возвращаются к работе после новогодних каникул.

Внезапное вмешательство

24. Внезапное вмешательство [1]

Се Гуан никак не ожидал, что, прежде чем он успеет выразить поддержку режиссёру Бай, она сама его разыщет.

Днём, вернувшись домой после записи программы, он даже не успел переобуться, как уже получил звонок от Бай Лучжоу. После того как режиссёр Бай с ним поближе познакомилась, она уже не утруждалась формальностями и сразу перешла к сути:

— Се Гуан, ты знаком с директором Хо из кинокомпании «Сюаньду»?

Услышав фамилию Хо, Се Гуан инстинктивно напрягся:

— С директором Хо… я вроде бы знаком с одним, но он не из киноиндустрии.

— Сейчас посмотрю визитку… Хо Чжижун. Это он? — спросила Бай Лучжоу.

Се Гуан вспомнил владельца клуба «Ланьюэ», который называл Хо Минцзюня братом. В прошлый раз госпожа Не говорила, что его, кажется, зовут Хо Чжикуан. Хо Чжикуан и Хо Чжижун — по этим двум именам сразу ясно, что они братья, тут и сомневаться нечего.

Его сердце ёкнуло, и он подумал: «Неужели?»

Бай Лучжоу не дождалась ответа, но и не стала допытываться, а вместо этого продолжила:

— Ты слышал о вчерашнем пьяном вождении Цин Ланя? Эти ублюдки так разошлись на праздниках, что среди ночи гоняли на спорткарах по улицам. Говорят, даже спецподразделение полиции подняли на уши. А ведь он — исполнитель главной мужской роли. После такого скандала «Хэжунь» тут же обратилась к «Синьхуэй» за объяснениями. И угадай, что в итоге? В «Синьхуэй» в ответ заявили: либо они проталкивают в проект ещё одного своего человека, либо вместе с «Сыюэ Чуаньмэй» выведут инвестиции.

Се Гуан тихо выругался:

— Совсем стыд потеряли!

— Вот именно, — вздохнула Бай Лучжоу. — С такими двумя «папашами» у фильма ещё неизвестно, каких сюрпризов ждать дальше. По мне, так лучше уж свернуть проект ещё в зародыше. Но сегодня утром компания сообщила, что нашла нового инвестора — кинокомпанию «Сюаньду». Они просто свалились с неба, вышвырнули и «Сыюэ», и «Синьхуэй», ха-ха-ха!

Бай Лучжоу не скрывала своего злорадства, но Се Гуану было совсем не до смеха. Он сухо спросил:

— А что с исполнителем главной роли?

— Заменили на Цзи Фэна, — сказала режиссёр Бай. — В этом году он как раз разорвал контракт с «Хуаюй», создал собственную студию и сотрудничает с кинокомпанией «Сюаньду». Вот они его мне и порекомендовали.

Се Гуан наконец немного выдохнул:

— Что за кинокомпания эта «Сюаньду»? Раньше о такой не слышал.

— Ты у меня не спрашивай, — усмехнулась Бай Лучжоу. — Это я хотела у тебя спросить.

Се Гуан:

— Я тут совершенно ни при чём!

Бай Лучжоу:

— Почему «Сюаньду» появилась не раньше и не позже, а именно в нужный момент с небес свалилась, да ещё и выпинала прочь тех двоих придурков? Как думаешь, они решили героически вступиться за справедливость или исполнить волю небес?

«А по-моему, у него просто с головой не всё в порядке…»

Се Гуан глубоко вздохнул и сказал:

— Наверное, это подкрепление, которое обезьяна позвала на помощь[2].

Бай Лучжоу:

— Юноша, побереги слова, ты кого обезьяной назвал? Похоже, ты не хочешь больше работать в этой группе.

Затем режиссёр Бай более серьёзным тоном сказала:

— Тут у любого возникли бы вопросы. Я сначала подумала, что «Сюаньду» — это большой спонсор за спиной Цзи Фэна. Потом расспросила начальство — они не стали особо распространяться, но по намёкам я поняла, что, скорее всего, «Сюаньду» пришла, чтобы поддержать тебя.

Услышав такое, Се Гуан наконец-то всё осознал. Такие истории с разбрасыванием денег и раскруткой людей Хо Минцзюнь точно способен провернуть. Все его благородные речи про «оставь это мне» в итоге свелись к простому и грубому: богатый дядя деньгами продвигает маленькую звёздочку.

Нет, не совсем уж «просто и грубо». По крайней мере, Хо Минцзюнь додумался найти посредника и подобрать подходящего актёра для прикрытия, а не стал напрямую продвигать Се Гуана на роль главного героя. Уже за одно это Се Гуан был благодарен его снисходительности.

— Кажется, я понял, в чём дело… — смущённо сказал Се Гуан. — Простите, режиссёр Бай, мы заранее это не обсудили. Такое внезапное появление нарушило ваши первоначальные планы. Мне действительно очень жаль.

Реакция Се Гуана — то, что он первым извинился, — слегка тронула Бай Лучжоу. За столько лет работы в отрасли она насмотрелась на актёров, у которых за спиной есть «покровители»: они зазнавались, были непрофессиональны и требовали особого отношения. Съёмочные группы, кажется, уже привыкли к установке: «если пришёл в группу с деньгами, значит, имеешь привилегии», и сами актёры уже начинали чувствовать себя выше других. Но, по сути, все участники проекта просто делают свою работу, так какая может быть разница в статусе? Почему эти люди считают, что, вложив немного денег, причём даже не своих, они становятся царями и богами съёмочной площадки?

Се Гуан стал первым актёром за всю карьеру Бай Лучжоу, который извинился перед ней за подобную ситуацию.

— Да что ты, они пришли на помощь в трудную минуту[3], мы не нарадуемся, — она на несколько секунд задумалась, затем опомнилась и поддразнила: — Ты просто счастливый талисман нашей съёмочной группы. Уже за то, что «Сюаньду» вышвырнула эти два куска крысиного помёта — «Синьхуэй» и «Сыюэ», я должна подарить им благодарственный вымпел.

— Лучше не поощряйте порочные практики, — беспомощно рассмеялся Се Гуан. — Ладно, я тогда пойду позвоню, узнаю обстановку.

Бай Лучжоу молча положила трубку, посидела в пустой студии, какое-то время глядя в одну точку, а затем открыла несмонтированные исходники, скопированные у режиссёра Хэ.

И сам Се Гуан, и стоящий за ним неизвестный покровитель явно были людьми незаурядными[4]. У Се Гуана есть и характер, и способности, и мощная поддержка за спиной. Пусть он пока ещё безвестный актёр, но его будущие достижения наверняка не ограничатся ярлыком «красивый молодой актёр, который умеет играть».

«Сихуа Энтертейнмент» уже подарила миру «одного императора и двух императриц» киноэкранов, и сейчас находится на подъёме. Кто знает, не удастся ли ей в ближайшие годы удвоить этот успех — «хорошее приходит парами».

Неужели этот счастливый шанс, которого ждали столько лет, выпадет именно Се Гуану?

***

Се Гуан позвонил Хо Минцзюню на мобильный, но линия была занята. Ему ничего не оставалось, как отложить это дело и пойти готовить еду. После переезда из общежития Се Гуан жил один и приобрёл дурную привычку смотреть в телефон во время еды. За тарелкой каши он забавы ради поискал в Baidu информацию о кинокомпании «Сюаньду». Оказалось, что в ноябре прошлого года инвестиционная группа «Хэнжуй» действительно опубликовала официальное сообщение о приобретении всех акций компании, ранее называвшейся «Ломань Шицзи», и переименовании её в «Сюаньду»; после сделки кинокомпания стала стопроцентной дочерней структурой группы.

Тут Се Гуан вспомнил, что при знакомстве Хо Минцзюнь действительно упоминал, что группа готовится создать кинокомпанию, но тогда он не придал этому значения. Позже это уведомление о покупке не вызвало большого ажиотажа, потому что в то же время группа «Хэнжуй» привлекла внимание куда более громкой новостью: сделка, из-за которой Хо Минцзюнь ездил договариваться в Гонконг, наконец-то была финализирована. Они потратили почти 20 млрд юаней на покупку недвижимости гонконгской корпорации «Лунфэн», включая целое офисное здание и несколько торговых помещений в Центральном районе.

Это событие привлекло куда больше внимания, чем какая-то маленькая кинокомпания. Именно поэтому, когда «Сюаньду» внезапно появилась в проекте фильма «Прилив в лазурном море», заинтересованные стороны первое время так и не могли толком понять, кто же этот крупный инвестор и откуда он взялся.

Хо Минцзюнь в это время был занят: его телефон лежал на столе в режиме громкой связи, а из динамика непрерывно доносился голос Хо Чжикуана.

Хо Минцзюнь просматривал документы компании и время от времени хмыкал, делая вид, что слушает. А Хо Чжикуан после каждого такого «м-м» будто заново заводился — словно нажевался «Xuanmai»[5] — и мог разглагольствовать ещё минут десять.

— Брат, мы же родня, — ворчал Хо Чжикуан. — Я знаю, ты хочешь поддержать своего маленького друга, но ты хоть подумай о Жунжуне. Он у нас чистый, незапятнанный, юный холостой мужчина в самом цвету, только вступил в должность, а уже как придурошный босс в дорамах тратит деньги на продвижение звезды, да ещё и мужчины. Если об этом станет известно, как Жунжун потом будет пару себе искать?

Хо Чжикуан и Хо Чжижун были сыновьями третьего дяди Хо Минцзюня. Братья были от разных матерей, но Хо Чжижуна фактически вырастил старший брат, поэтому между ними была очень крепкая связь. Хо Чжикуан был общительным, умел ладить с людьми и проявлять гибкость в делах. Он владел клубом «Ланьюэ», независимым от корпорации «Хэнжуй». Хо Чжижун недавно вернулся из-за границы после учёбы. Какое-то время он работал помощником на управленческой должности в «Хэнжуй», а перед праздниками Хо Минцзюнь забрал его в «Сюаньду» на ключевую позицию.

Родным отцом обоих братьев был третий дядя Хо Минцзюня — Хо Чжунбо. Его любовная история была хроникой человека, постоянно глотающего «таблетки сожаления». Мать Хо Чжижуна была его первой любовью, но позже он, по настоянию старших в семье, женился на матери Хо Чжикуана. К тридцати пяти годам он всё ещё не мог забыть первую любовь, решил стать «прогрессивным мужчиной средних лет, который рвёт с феодальной брачной системой и стремится к свободной любви», поэтому решительно развёлся с первой женой и женился на своей возлюбленной.

Но после рождения Хо Чжижуна он внезапно «прозрел» и решил, что бывшая жена и была его истинной любовью. Тогда он резко переменил образ, приписав себе роль «раскаявшегося блудного сына», развёлся со второй женой и с тех пор пошёл по «долгому и трудному пути воссоединения» с первой.

С такими ненадёжными родителями братья держались друг за друга; неудивительно, что отношения у них стали такими крепкими.

Хо Чжикуан внешне выглядел респектабельным и беззаботным, как ветер, но на самом деле был в запущенной стадии «одержимости младшим братом». Когда Хо Чжижун только собрался идти в «Сюаньду», Хо Чжикуан был категорически против и ворчал на всё подряд: работа слишком тяжёлая, круг слишком шумный и поверхностный, людей с дурными намерениями слишком много. Можно было подумать, что его драгоценный младший брат отправляется не президентом работать, а белым лотосом падает в чан с краской. Потом, под давлением грозного авторитета Хо Минцзюня и мягких уговоров Хо Чжижуна — а главное, потому что он не мог смотреть на разочарование брата, — Хо Чжикуан всё же нехотя уступил.

Но тревога всё равно не отпускала его: при малейшем шорохе в «Сюаньду», когда сам Хо Чжижун ещё ничего толком не успевал понять, он начинал нервничать и тут же звонил Хо Минцзюню.

Хо Минцзюнь перевернул страницу документа и неспешно спросил:

— Объясни, кто это у нас «придурошный босс в дорамах»?

— О, так ты всё же слушаешь, — удивился Хо Чжикуан. — Конечно, это не твой ребёнок — тебе его не жалко! Как ты мог позволить Жунжуну делать такое?!

Хо Минцзюнь уже хотел сказать ему: «Это твой брат, а не сын», как вдруг на панели телефона замигал значок входящего вызова. С той стороны тоже сменился собеседник, и молодой голос прервал болтовню Хо Чжикуана:

— Ладно, хватит трещать, как сорока. У тебя горло не пересохло? Выпей воды.

Он обратился к Хо Минцзюню:

— Старший брат, занимайся своими делами. С моим братом я сам поговорю.

— Хорошо, — Хо Минцзюнь понял, что пришла подмога. — Я кладу трубку.

Он проверил пропущенные вызовы — два, и оба от Се Гуана.

Хо Минцзюнь перезвонил. Се Гуан ответил быстро, и по голосу казалось, что с ним всё в порядке:

— Занят? Я дважды звонил — оба раза линия была занята. Я не помешал?

— Ничего, сейчас свободен, — Хо Минцзюнь отложил документы и сосредоточился на разговоре. — Что хотел?

Се Гуан в уме долго подбирал слова, но в итоге с губ сорвался вздох:

— Зачем ты окольными путями вкладываешь деньги в «Прилив в лазурном море»?

В тоне Хо Минцзюня звучало наигранное недоумение:

— «Сюаньду» не под моим управлением. В какие проекты они вкладываются — откуда мне знать?

— Разве я говорил о «Сюаньду»? — возразил Се Гуан. — Господин Хо, вы ещё и строите из себя простачка?

Хо Минцзюнь, будучи уличённым, лишь тихо рассмеялся:

— Не накручивай себя и не чувствуй за это ответственности. Просто сосредоточься на съёмках, не трать силы на такие дела.

Се Гуан:

— Я бы рад — но когда режиссёр звонит мне напрямую, могу ли я, как вы, прикидываться, будто ничего не происходит?

Хо Минцзюнь не спорил, позволяя ему себя подкалывать. Се Гуан вдруг вспомнил кое-что и удивился:

— Ты выбрал такой подходящий момент… Неужели происшествие с Цин Ланем тоже ты подстроил?

— С его-то скудными умственными способностями? — равнодушно сказал Хо Минцзюнь. — Пьяное вождение и незаконное хранение оружия — это его собственный выбор. Ко мне это не имеет отношения.

Се Гуан почувствовал в его тоне необъяснимую угрозу и с трепетом спросил:

— А что же тогда сделал ты?

Хо Минцзюнь неспешно ответил:

— Раз он любит выпить, пусть напивается всласть.

Хо Минцзюню действительно не нужно было особенно стараться; при таком образе жизни Цин Ланя, полном уязвимых мест, ему достаточно было лишь немного подтолкнуть.

Се Гуан быстро уловил в его словах ещё один скрытый смысл и, не зная, плакать или смеяться, сказал:

— Неужели ты и об этом знал?

Он имел в виду инцидент, когда Цин Лань специально цеплялся к нему во время застолья. Он не ожидал, что Хо Минцзюнь отомстил за него даже за это. Сердце его невольно растаяло.

Хо Минцзюнь не стал претендовать на заслуги, лишь хмыкнул. Тон Се Гуана тоже смягчился, и он шутливо сказал:

— И отомстил, и инвестировал, и даже специально выбрал Цзи Фэна в качестве прикрытия. Скажи, зачем было ходить такими кругами, вместо того чтобы напрямую вложить деньги и протащить меня на главную роль?

— Ты другой, — Хо Минцзюнь всегда говорил с ним неторопливо, словно беседуя, но теперь внезапно стал серьёзен. — Се Гуан, свой путь ты должен пройти шаг за шагом. Я помогу тебе расчистить препятствия, чтобы ты шёл без помех, но я никогда не позволю, чтобы эти методы стали позорным пятном на твоих достижениях, понимаешь?

— Ты…

Се Гуан прикрыл лицо рукой, стараясь скрыть внезапно защипавшие глаза. Он несколько раз моргнул, с трудом проглотил ком в горле и, прерывисто вздохнув, натянуто улыбнулся:

— Президент Хо, давай договоримся: не надо всё время утешать меня приёмчиками для девчонок, ладно? Властные боссы из дорам могут бить внезапными приёмами, но я-то обычный человек, мне такого не выдержать.

Хо Минцзюнь услышал перемену в его голосе, но тактично не стал указывать на это и легко сказал:

— Вообще-то это не приёмы для девчонок, но, признаюсь, действительно хотелось немного тебя утешить[6]…

Се Гуан, будто у него разболелся зуб, схватился за щёку:

— Хватит уже! Довольно! Ты что, никак не угомонишься?!

— Хм, — Хо Минцзюнь сделал вид, что задумался, и с самым серьёзным видом сказал: — Когда мне наконец удастся тебя утешить, вот тогда и можно будет считать, что всё закончено.

[1] 空降 (kōngjiàng) — «спускаться с парашютом», в переносном смысле — внезапно появляться/назначаться без подготовки и без предупреждения, не естественным образом, а как бы «сверху».

[2] Отсылка к «Путешествию на Запад», где Сунь Укун (обезьяна) призывал помощь. В данном случае означает «внезапное спасение, пришедшее со стороны».

[3] В оригинале идиома: 雪中送炭 (xuě zhōng sòng tàn) — «во время снегопада доставить уголь», т.е. прийти на помощь в трудную минуту.

[4] В оригинале идиома: 非池中物 (fēi chí zhōng wù) — «не существо из пруда», т.е. тот, кто не принадлежит этому мелкому миру. Подразумевается, что это дракон, для которого маленький пруд — всего лишь временное укрытие. Рано или поздно дракон проявит свою истинную природу и устремится в небеса.

Идиома встречается в «Записях о Трёх Царствах»: Лю Бэй, будущий основатель царства Шу, какое-то время вынужден был служить у своего соперника Лю Бяо. Заметив выдающиеся качества Лю Бэя, один из советников Лю Бяо, Лю Цзи, предупредил своего господина: «Лю Бэй — не существо из пруда, нельзя не остерегаться его». Этим он хотел сказать, что Лю Бэй — как огромный дракон, и мелкий пруд (т.е. положение подчинённого) не сможет его удержать. Рано или поздно он вырвется на свободу, чтобы вершить великие дела и стать правителем самому.

[5] «Xuanmai» — китайский бренд жевательной резинки, известной своим слоганом: «жуй, и не остановишься».

[6] 哄一哄 (hǒng yī hǒng) — разговорное выражение описывает мягкое, ласковое действие, направленное на то, чтобы успокоить, утешить или развеселить кого-то, кто расстроен, капризничает или сердится. Оно подразумевает лёгкий, часто несерьёзный подход — например, обещание вкусного, доброе слово, шутку или объятия. С детьми: означает «поняньчить», «уговорить», «отвлечь» — когда ребёнок плачет или упрямится. В отношениях парочек: означает «успокоить лаской», «сделать приятное» — чтобы снять напряжение после ссоры или поднять настроение партнёру.

Встреча после разлуки

25. Встреча после разлуки [1]

После Праздника фонарей съёмочная группа возобновила работу. Новогодние праздники прошли, и актёры уже выглядели немного иначе, чем прежде, поэтому доснимать сцены, требующие полной сюжетной и визуальной непрерывности, было не самым удачным решением. К счастью, режиссёр Пан Чжунхуа оставил масштабные сцены с массовкой на потом. В последней сцене Се Гуана отборочные соревнования подошли к концу: Чэнь И, находясь в крайне невыгодном положении, сумел переломить ситуацию, победил соперника, которого прежде никак не мог одолеть, и стал чемпионом. Все участники вместе вышли в центр арены. Огромный стадион был заполнен до отказа; ликующие возгласы и аплодисменты зрителей едва не срывали крышу арены.

В тренерском секторе все наставники национальной сборной поднялись со своих мест и зааплодировали. Чэнь И, тяжело дышавший и взмокший от пота, улыбался, глядя на первый ряд зрительских мест, где его девушка Тан Оу, отчаянно хлопая, не могла сдержать слёз.

Хэ Цяо и У Сяофэн — герой второго плана, проигравший бой, — и так друг друга недолюбливали, а сейчас Хэ Цяо нарочно решил его поддеть. Он с силой хлопнул Чэнь И по спине и сказал:

— Красивая победа!

У Сяофэн невольно улыбнулся; он не скрывал сожаления от поражения, но всё же держался с искренним достоинством. Он похлопал своего противника по плечу:

— Молодец, будет возможность — ещё посоревнуемся. В следующий раз обязательно выиграю у тебя.

Се Гуан последним подошёл к Чэнь И. Товарищи по команде, не рассчитавшие силу, уже едва не отбили ему спину своими похлопываниями, и, когда обычно сдержанный и спокойный капитан протянул руку, Чэнь И инстинктивно зажмурился и втянул голову в плечи. На лице у него будто проступила надпись: «героически иду на смерть».

Команда взорвалась смехом. Се Гуан мягко улыбнулся и лишь поправил его слегка помятый воротник.

— Путь боевых искусств бесконечен. Куда бы мы ни пошли в будущем, никогда не забывайте первоначальное намерение — то, ради чего вы начали изучать боевые искусства, — сказал он. — Отборочный турнир — это лишь начало пути. Техника, конечно, важна, но в этих соревнованиях мужество не сгибаться перед поражениями и вера в то, что нельзя сдаваться, — это истинная душа боевых искусств. Надеюсь, вы всегда будете помнить себя сегодня — чистыми, смелыми и решительными.

Он повернулся ко всем зрителям, а за его спиной все члены команды с молчаливым взаимопониманием подняли правые руки:

— Сражаться — и побеждать!

— Снято!

На площадке воцарилась тишина. Режиссёр пересмотрел только что снятый эпизод, помолчал пару секунд и громко объявил:

— Последняя сцена принята! Съёмки «Юных воинов» завершены!

Зал взорвался аплодисментами, актёры обнимали друг друга, поздравляя с успешным завершением съёмок, благодарили режиссёрскую группу и весь съёмочный персонал. Ассистент Чэнь И прибежал с фотоаппаратом и сделал общее фото всей съёмочной группы.

— Наконец-то закончили, — Ли Янь положил руку на плечо Се Гуана, с улыбкой наблюдая, как сотрудники площадки суетливо убирают оборудование, а несколько главных актёров фотографируются с членами группы и раздают автографы, и вдруг с чувством сказал: — Никогда раньше не работал в такой группе, а сейчас даже немного грустно расставаться.

В группе режиссёра Пана царила очень тёплая атмосфера: и исполнители главных ролей, и актёры второго плана оказались людьми простыми и лёгкими в общении. За время работы все сблизились, и к концу съёмок между ними возникло настоящее боевое товарищество.

Се Гуан ободряюще похлопал его по руке и с улыбкой сказал:

— Великий артист опять впал в меланхолию? Если тебе так не хочется расставаться, используй это настроение и напиши для нашей группы заглавную песню. Может, режиссёр растрогается и позовёт тебя доснять ещё пару сцен.

— Вот умеешь ты испортить момент, — вся тоска разлуки Ли Яня мгновенно развеялась от его слов. — Держись от меня подальше! Каждая секунда твоего присутствия наносит ущерб моей художественной жизни.

Се Гуану самому было грустно, поэтому ему оставалось лишь отшучиваться. В этот момент подошёл Хуан Чэн и напомнил, что пора снимать грим. Се Гуан сел перед зеркалом, немного подумал, попросил у него свой телефон и отправил Хо Минцзюню сообщение в WeChat: «Я завершил съёмки».

После прошлого телефонного разговора Хо Минцзюнь расплатился за свой острый язык тем, что Се Гуан две недели его игнорировал. Не то чтобы они всерьёз поссорились — скорее вели себя по-детски и от скуки не могли удержаться от мелких пакостей. Но сейчас, растроганный расставанием, Се Гуан внутренне размяк и особенно нуждался в опоре — в ком-то, кто не собирался его покидать. Поэтому он почти неосознанно достал Хо Минцзюня из чёрного списка.

Хо Минцзюнь, похоже, не был занят и быстро ответил: «Поздравляю с успешным завершением съёмок. Хорошо отдохни! Какие планы на дальнейшую работу?»

Грим у Се Гуана был лёгкий, так что снял он его быстро — за какие-то пять минут. А пока переодевался, успел ещё и поддеть Хо Минцзюня: «Ты даже знаешь, когда и с кем я пью, а о такой мелочи, как рабочие планы, всё равно спрашиваешь?»

Хо Минцзюнь прислал издевательски улыбающийся смайлик: «Я же просто поддерживаю разговор».

Се Гуан: «…»

Неизвестно, повлияло ли на него приближающееся расставание со съёмочной группой, но он вдруг принял решение и написал Хо Минцзюню: «Сегодня вечером свободен? Я угощаю ужином, послушаю твои истории. Придёшь?»

Фан Хуэй постучала в офис и получила разрешение Хо Минцзюня войти:

— Босс, сегодня вечером на экономическом форуме будет приветственный ужин. Вас хотели пригласить…

— Не пойду, откажи, — Хо Минцзюнь дал утвердительный ответ Се Гуану и, не поднимая головы, сказал Фан Хуэй: — Сегодня вечером я занят. Если только компания не будет на грани банкротства, не беспокойте меня.

Помощница Фан испугалась трёхметровой убийственной ауры, будто поднявшейся у него за спиной, и поспешно закивала:

— Да-да, будьте спокойны.

На этот раз Се Гуан не стал звать Хо Минцзюня к себе домой. Он только что закончил съёмки, и Хо Минцзюню было неудобно утруждать его готовкой. Раз уж ужин устраивал Се Гуан, ресторан тоже выбирал он: денег у него было немного, но приглашал он всё-таки Хо Минцзюня, поэтому остановился на дорогом камерном заведении с авторской кухней. Ожидание быстро наскучило, и, разглядывая обстановку в кабинете, Се Гуан вдруг вспомнил, как несколько лет назад, на волне популярности сериалов о властных боссах, он тоже поддался моде и прочитал несколько сценариев треш-сериалов. Самым распространённым сюжетным ходом был такой: простая девушка ведёт генерального директора, контролирующего всю мировую экономику, в уличную закусочную, где тот обязательно сначала придирается к санитарным условиям, но в итоге покоряется фирменным шашлычкам, малатану и ракам, приготовленным пухлым хозяином. Генеральный директор решает, что героиня такая чистая и искренняя, совсем не жеманная и совершенно не похожа на всех тех гламурных стерв вокруг, что едят ласточкины гнёзда, морские ушки и акульи плавники.

Стоило ему представить Хо Минцзюня в роли властного гендиректора из такого сериала, как его передёрнуло от пяток до макушки. О последствиях этой картины лучше было даже не думать.

Пока воображение Се Гуана уже вовсю превращало эту сцену в выпуск криминальной передачи «Сегодня о законе»[2] и подводило её к самому драматичному моменту, дверь кабинета открыла официантка и мягко пригласила:

— Проходите, господин.

Се Гуан поднялся, чтобы поприветствовать гостя. Хо Минцзюнь вошёл внутрь, и их взгляды встретились — в привычной близости всё же ощущалась лёгкая отчуждённость после долгой разлуки.

За какие-то несколько месяцев они пережили ссоры, холодную войну, новые столкновения, примирение; до полного разрыва оставался всего один шаг, но судьба в последний момент едва удержала их от окончательного расставания. Казалось, их обоих связывала невидимая нить, и под напором непредсказуемых поворотов жизни и тщательно продуманных усилий эта связь становилась только прочнее.

В конце концов Хо Минцзюнь опомнился первым, подошёл к Се Гуану и естественным жестом легко подтолкнул его за плечо, развернув к столу:

— Отпраздновал Новый год — наконец-то немного мяса на себе нарастил… Садись. Ты только что со съёмочной площадки?

— Ага, — Се Гуан сам не заметил, как оказался в роли того, о ком заботятся, и послушно вернулся на место, поддавшись направляющему движению Хо Минцзюня. Тот сел напротив, небрежно передал пальто официантке и спросил: — Уже заказал?

— Нет ещё, — Се Гуан взял лежавший рядом iPad и протянул ему. — Посмотри, чего тебе хочется.

— Есть что-нибудь на примете? — листая меню, Хо Минцзюнь в шутку спросил: — С чего это вдруг ты решил поужинать именно здесь?

Се Гуан почувствовал, что его, возможно, «зомбировала» только что разыгравшаяся в голове маленькая сценка, и он, не думая, выпалил:

— Если хочешь попробовать что-нибудь в другом стиле, у меня рядом с домом есть ларёк с жареным кальмаром.

Хо Минцзюнь и официантка уставились на него взглядом, говорившим: «Совсем дурак, что ли?».

Се Гуан смущённо кашлянул:

— Я хотел сказать… кальмары там и правда вкусные.

Хо Минцзюнь какое-то время молча смотрел на него, потом повернулся к официантке:

— У вас есть жареные кальмары?

Улыбка на лице официантки слегка застыла:

— Простите, господин, у нас нет блюд с кальмарами. Если вы любите морепродукты, можете попробовать жемчужные абалоны с каштанами и сушёными побегами бамбука, или вот это блюдо — трепанг с ломтиками сушёного абалона. Также есть рыбное филе, тушённое с высушенным плавательным пузырём, и креветки «Нефритовое кольцо».

— Ладно, ладно, — Се Гуан в панике остановил Хо Минцзюня, чтобы не позориться дальше, и сказал официантке: — Не обращайте на него внимания, давайте лучше закажем еду.

Когда они заказали основные блюда, официантка спросила:

— Что будете пить?

Се Гуан не взял протянутое меню напитков, а сразу сказал:

— Принесите кувшин подогретого хуадяо[3].

Хо Минцзюнь удивлённо приподнял бровь, но Се Гуан сразу пресёк его надежды:

— Не смотри так, тебе не достанется. У тебя горло не в порядке — поменьше кури и пей.

Хо Минцзюнь:

— Рассказчику даже глоток вина не полагается?

Се Гуан достал термос, придвинул его к Хо Минцзюню и лениво бросил:

— Пей это.

Хо Минцзюню было немного досадно, что Се Гуан не приготовил еду лично, но, открыв крышку термоса и увидев ещё тёплый сладкий суп из снежного гриба и груши, он сразу успокоился. Однако, чтобы поддержать созданный образ заботливого и внимательного человека[4], он всё же лицемерно заметил:

— Ты только закончил работу, тебе бы отдохнуть как следует. Зачем было ещё тратить силы и готовить для меня отдельно?

— Да брось! Я не смог лично приготовить для председателя Хо, так что если бы я хоть как-то это не компенсировал, вы бы со мной уже рассорились, — Се Гуан не оставил ему никакой возможности сохранить лицо. — С тех пор как ты вошёл в ресторан, я от тебя ни одной улыбки не видел — такую мину скорчил! Думал, я не замечу?

Хо Минцзюнь задумчиво спросил:

— Неужели это так хорошо видно?

Се Гуан:

— Тебя ещё и понесло?

Хо Минцзюнь продолжал вздыхать:

— В прошлый раз было шесть блюд и суп, а в этот раз остался только суп.

— Шесть блюд и суп — это стандарт для друзей, — сказал Се Гуан. — А то, что у тебя хотя бы суп есть, — уже неплохо, радуйся и этому.

На это Хо Минцзюню действительно нечего было возразить. Лишь спустя мгновение он сказал:

— По дороге обратно я куплю тебе пару шпажек жареного кальмара. В следующий раз смогу претендовать на апгрейд до двух блюд и супа?

Се Гуан ответил:

— Советую тебе прямо сейчас вернуться домой и продолжить спать.

Обменявшись очередной порцией подколок, они уставились друг на друга, а затем одновременно отвернулись к стенам кабинета и рассмеялись.

[1] 重逢 (chóngféng) — встретиться снова, воссоединиться. Чаще всего используется в эмоционально окрашенном, литературном или романтическом контексте.

[2] 今日说法 (Jīn rì shuō fǎ) — название популярной китайской телепередачи CCTV о праве и криминальных делах; буквально «Сегодня о законе».

[3] 花雕 (huādiāo) — сорт выдержанного жёлтого рисового вина.

[4] 温柔体贴大棉袄人设 (wēnróu tǐtiē dà mián’ǎo rénshè) — букв. «образ большого ватного пальто — тёплого и заботливого»; шутливо о человеке, который окружает теплом и вниманием.

Давняя история

26. Давняя история

Блюда и вино одно за другим подавали в отдельный кабинет. Се Гуан поднял рюмку, Хо Минцзюнь — белую фарфоровую пиалу со сладким супом, и они несуразно чокнулись:

— Поздравляю с завершением съёмок.

— Спасибо.

Се Гуан одним глотком осушил половину рюмки. При виде того, как он пьёт, у Хо Минцзюня сразу разболелась голова. Однако, раз уж им с таким трудом удалось поесть вместе, а у Се Гуана явно настроение было неважное, Хо Минцзюнь, чтобы не портить встречу, стал уговаривать его сначала съесть несколько кусочков, чтобы тот снова не перебрал и не начал капризничать.

Сейчас Хо Минцзюнь почти не сердился на Се Гуана: если перед другими он держался холодно и властно, то перед Се Гуаном с трудом мог сохранить хотя бы малую долю этой строгости. К счастью, Се Гуан был не из тех, кто постоянно устраивает сцены — хотя иногда и упрямился, большую часть времени он был рассудительным. Он никогда не принимал близко к сердцу слова Хо Минцзюня о том, что тот хочет его утешить, просто чувствовал, что он к нему хорошо относится, и поэтому тоже хотел относиться к Хо Минцзюню получше. Оба были настроены на снисходительность и уступки, но при этом между ними не было и тени почтительной сдержанности и «уважения друг к другу, как к гостям»[1]. Наоборот, их отношения казались более тесными, чем между обычными друзьями.

— Раньше ты всегда находил причины не встречаться со мной, а сегодня что тебя сподвигло? — спросил Хо Минцзюнь.

Се Гуан лениво поднял на него глаза:

— Ничего. Просто захотел тебя увидеть, разве нельзя?

Хо Минцзюнь сервировочными палочками положил ему последнюю креветку:

— Конечно можно. Но у тебя на лбу написано «меня что-то гложет». Давай, поделись, я могу бесплатно побыть твоим душевным наставником.

Се Гуан молча съел креветку и поднял рюмку. Хо Минцзюнь понял намёк и чокнулся с ним своей пиалой. Се Гуан запрокинул голову и осушил её одним глотком.

— Поменьше пей, — не выдержал Хо Минцзюнь, — у этого вина сильный отложенный эффект. Смотри, чтобы завтра голова не болела.

— Хо Минцзюнь, — Се Гуан обратился к нему по имени и фамилии[2], его веки опустились, словно он уже был немного пьян, — разве нам сейчас не хорошо вот так?

Сердце Хо Минцзюня ёкнуло, но выражение его лица ничуть не изменилось:

— Что ты имеешь в виду?

Се Гуан сказал:

— Ну, это такие отношения — иногда вместе поесть, иногда встретиться, иногда позаботиться друг о друге. Пусть между встречами проходит много времени, но когда мы в следующий раз увидимся, всё равно можно будет легко смеяться и разговаривать… Без слишком сильной вовлечённости, без необходимости делиться секретами, и даже если связь прервётся, это не причинит… ну… серьёзной боли.

Хо Минцзюнь тайно вздохнул с облегчением. Он поправил воротник, немного подумал и неспешно ответил:

— У большинства людей отношения именно так и устроены. Но раз ты задаёшь мне этот вопрос, значит, в глубине души сам понимаешь: между нами так не выйдет. Возможно, тебя напугало то, что уже случилось, ты боишься повторения и не хочешь снова сближаться с кем-то слишком сильно. Это нормально, ничего страшного. Как раз поэтому я и должен рассказать тебе всё от начала до конца, чтобы эта заноза не осталась у тебя внутри.

Се Гуан молчал. Прямого ответа он не дал, но само это молчание уже звучало как согласие.

Хо Минцзюнь отпил супа, чтобы смочить горло, и продолжил:

— Иногда сила чувств не обязательно зависит от того, насколько люди близки. И порой это вообще не в нашей власти.

Се Гуан поднял на него глаза.

Хо Минцзюнь сказал:

— Это случилось десять лет назад… нет, точнее, уже одиннадцать. Тогда один человек погиб, пытаясь меня спасти. А через десять лет я встретил того, кто был на него очень похож, и стал относиться к нему как к замене, пытаясь через него что-то компенсировать… Если судить только по этим фактам, разве не кажется, что мы с тем человеком были очень близки и у нас была глубокая связь, верно?

Се Гуан промычал:

— Раз уж даже замена появилась, разве могли отношения быть плохими.

— Его имя тебе тоже известно, Чэн Шэн, — уголки губ Хо Минцзюня слегка приподнялись, в улыбке сквозила горечь, — из деревни Чэнцзя уезда Пинпо провинции Х. Я встретил его, когда мне было двадцать два года. До этого я никогда не бывал в деревне Чэнцзя и вообще не знал Чэн Шэна. Мы общались не больше пяти дней, даже дружбой это не назвать, но именно этот человек принял за меня пулю, а сам был сбит машиной и сорвался с обрыва.

— Ты… — зрачки Се Гуана слегка сузились, он невольно понизил голос и очень осторожно спросил: — Что произошло?

Хо Минцзюнь смотрел в его тёмные влажные глаза, и ему вдруг показалось, будто перед ним настороженное маленькое животное. Сердце отчего-то смягчилось.

— В тот год меня похитили и привезли в деревню Чэнцзя. Конкретные причины касаются семейного позора, не буду вдаваться в подробности. В общем, из-за различных препятствий семья Хо не сразу начала спасательную операцию, и меня вывезли из города Б и спрятали в деревне Чэнцзя в горах Дасин.

Похитители заперли меня в старом деревенском доме. Двор был обнесён высокой стеной, а вокруг — пустошь и безлюдные места. На руках у меня были наручники, а на ногах — кандалы, и я не мог сбежать. Помощь не приходила, и я не знал, что похитители задумали со мной сделать. Психологически я был в очень тяжёлом состоянии, и на третий день, когда я почти сломался, вдруг через внешнюю стену во двор перелез ребёнок. Он забрался, чтобы помочь достать чей-то мяч. Увидев в доме человека, связанного по рукам и ногам, он вовсе не испугался — глуповато уставился в окно, посмотрел немного и убежал.

Се Гуан усмехнулся его описанию:

— Деревенские дети все смелые.

— Это не преувеличение, Чэн Шэн и правда был немного глуповат, — Хо Минцзюнь указал на висок, — возможно, это была какая-то задержка развития. Тогда ему было как минимум четырнадцать-пятнадцать лет, но ум явно отставал от сверстников: он реагировал медленно и понимал всё с трудом. Это я обнаружил позже, общаясь с ним. В тот день он ушёл с мячом, и я подумал, что он, возможно, испугался, но также питал слабую надежду: вдруг он расскажет взрослым. Кто бы мог подумать, что с наступлением ночи он снова перелезет через стену и… принесёт мне булочку маньтоу.

Хо Минцзюнь, казалось, улыбнулся на этом месте, но улыбку тут же затмила грусть в глазах:

— Раньше в том доме жил старый слепой. Чэн Шэн часто тайком носил ему еду, а старик рассказывал ему истории. Позже старик умер, дом опустел, но он всё равно часто туда ходил, и когда в то утро увидел внутри человека, видимо принял меня за нового «старого слепого».

Тогда я понимал, что вряд ли дождусь спасения, а рядом как раз оказался Чэн Шэн. Поэтому я объяснял ему ситуацию по частям, максимально просто, чтобы он помог мне сбежать. Мы планировали это четыре дня. Чэн Шэн каждый день крутился около двора. Похитители, считая его простоватым глупым мальчишкой, совсем не опасались его и часто посылали за сигаретами или выпивкой. На пятый вечер Чэн Шэн принёс им бутылку домашнего самогона. Та бутылка свалила обоих похитителей, Чэн Шэн пробрался внутрь, украл ключи, и мы побежали к дороге за деревней.

Я не доверял местным жителям и не имел опыта выживания в дикой природе, поэтому не мог скрыться в горах, — оставалось только надеяться, что на дороге удастся остановить машину и попросить о помощи. В ту ночь был сильнейший за последние десять лет ливень. Мы с Чэн Шэном шли по дороге вниз с горы, но ни одна машина не останавливалась. А похитители, неизвестно как очнувшись, обнаружили мой побег и погнались за нами на машине.

Се Гуан слушал, затаив дыхание; сердце тревожно сжималось:

— И вы…

Хо Минцзюнь больше не мог сохранять прежнюю невозмутимость: на его лице постепенно проступила боль, которую он изо всех сил сдерживал. Ночные кошмары, преследовавшие его много лет, и пронзительная тяжесть в сердце — тяжёлая, словно тысяча цзюней[3], — в конце концов обернулись лишь лёгким вздохом.

— Мы были загнаны в тупик. Я думал только о том, чтобы нас не догнали, но забыл, что у них есть оружие. Похитители были пьяны, поэтому первый выстрел вышел неточным, а шум дождя заглушил звук. В состоянии страха и паники я этого даже не заметил. А бежавший впереди Чэн Шэн услышал. Хотя в общении с людьми он реагировал медленно, зато двигательные рефлексы у него были отличные, и было почти врождённое чутьё на опасность. Чэн Шэн вдруг остановился, а я всё ещё бежал, поэтому когда прозвучал второй выстрел, он оказался позади и бросился прикрыть меня от пули. Он оттолкнул меня на несколько шагов в сторону, и третья пуля пробила мне правое лёгкое. Если бы я остался на прежнем месте… она была бы нацелена мне прямо в сердце. Из-за дождя дорога была скользкой, и как раз на том участке был крутой поворот. Похитители не справились с управлением, и машина, виляя из стороны в сторону, понеслась на нас. В ту ночь всё происходило очень быстро, многие детали я до сих пор до конца не понял. Я не знаю, куда именно попала пуля, ранившая Чэн Шэна, и как он обнаружил опасность. Последнее, что осталось в памяти, — как он изо всех сил толкнул меня к внутренней стороне дороги, а затем прямо на моих глазах его сбила неуправляемая машина, и он вместе с ней сорвался с обрыва.

Се Гуан был потрясён. Он приоткрыл рот, но так и не смог произнести ни слова. Долго просидев в оцепенении, он наконец запрокинул голову, допил всё, что оставалось в рюмке, и тихо сказал:

— Прости.

Он вдруг осознал, что перед лицом смертельной опасности все казавшиеся важными обиды и противоречия, недоразумения и ссоры на самом деле так ничтожны.

Само то, что человек жив, — уже удача.

Хо Минцзюнь покачал головой, показывая, что всё в порядке:

— Когда я очнулся, уже был в больнице провинциального центра. Тогда всё, что касалось последствий, взял на себя мой второй дядя. Ниже дороги полиция нашла разбившуюся при падении машину, а рядом были три обгоревших тела: двое взрослых и один подросток лет пятнадцати. Вот, в общем, и всё, что тогда случилось.

Хо Минцзюнь поднял со стола пиалу и отпил уже остывшего супа:

— Все эти десять лет я пытался понять: если между людьми возникает эмоциональная связь, если один готов что-то отдать ради другого, у этого ведь должна быть причина. Может, это кровное родство, выгода, а может, гормоны. Но какие чувства Чэн Шэн мог ко мне испытывать? Почему же он не пожалел собственной жизни, чтобы спасти меня? Даже самые прочные кровные узы не всегда способны на такое, а какой-то ребёнок, который даже толком не понимал, кто я, сделал это.

— Возможно, всё не так сложно, как ты думаешь, — сказал Се Гуан. — Не измеряй ребёнка взрослыми мерками. Может, ты просто ему понравился, он хотел с тобой поиграть, вот и старался изо всех сил защитить.

— Не мерить всё выгодой, а доверять собственному сердцу, верно? — спросил Хо Минцзюнь. — Ты ведь спрашивал меня об этом — так вот, это мой ответ. То, на каком уровне держатся наши отношения, насколько мы близки или далеки, насколько глубока наша связь, нельзя измерить мензурками и пробирками. Да, когда я только начал с тобой общаться, у меня были свои скрытые намерения. Но всё, что произошло потом, уже почти не имело к ним отношения. Я просто хотел, чтобы ты жил немного лучше.

Се Гуан глухо сказал:

— То, что ты описываешь, называется не «действовать по зову сердца», а скорее «делать, что вздумается».

Слова Се Гуана неожиданно поставили Хо Минцзюня в тупик: он едва не поперхнулся, не зная, что ответить, но мрак в его сердце от этой фразы странным образом почти рассеялся.

— Я рассказываю это тебе не для того, чтобы оправдаться. То, что я раньше скрывал от тебя правду и обманывал твои чувства, — действительно моя вина, — сказал он. — Поэтому сейчас я объясняю тебе свои скрытые мотивы в попытке добиться смягчения наказания.

Се Гуан:

— …Вообще-то, я не очень хочу знать.

— Я общался с Чэн Шэном недолго, всего несколько дней, ничего не знал о его происхождении или семье, да и его самого толком не успел узнать. А когда получил известие о его смерти, я был в больнице и не видел тело своими глазами. То есть я только слышал, но сам лично не подтвердил факт смерти Чэн Шэна.

— Погоди, — Се Гуан уловил в его словах неладное, — что это значит?

Хо Минцзюнь не ответил и продолжил:

— Я помню только его лицо, но тогда он был ещё ребёнком: черты ещё не сформировались и с возрастом могли измениться. Поэтому, увидев тебя, я почувствовал что-то знакомое, но не мог быть уверен до конца. Всё, что я знал о Чэн Шэне, сводилось к нескольким особенностям, которые я успел заметить. Ты, должно быть, уже понял, что не только внешностью, но и в некоторых аспектах вы удивительно похожи. И самое главное: твоя потеря памяти от удара головой и происшествие с Чэн Шэном произошли в один и тот же год и месяц.

Се Гуан был потрясён до глубины души тем, что услышал.

Хо Минцзюнь сказал:

— Я сближался с тобой не потому, что считал тебя заменой, а потому что…

Он пристально посмотрел на Се Гуана.

— В то время мы думали, что ты, возможно, и есть Чэн Шэн.

[1] 相敬如宾 (xiāng jìng rú bīn) — досл. «относиться друг к другу с уважением, как к гостям». Эта идиома восходит к «Книге обрядов», где описывался идеал супружеских отношений: муж и жена должны обращаться друг с другом так же почтительно, как с гостями. Со временем выражение стало устойчивым образом гармоничного и уважительного брака, в котором супруги сохраняют вежливость, сдержанность и внимание друг к другу, не позволяя привычке или бытовым мелочам разрушать уважение.

[2] В китайской традиции «назвать кого-то по имени и фамилии» — это знак дистанции, отчуждения или особой серьёзности. В противоположность использованию званий/титулов/уважительных обращений или обращения в уменьшительно-ласкательной форме.

[3] 重逾千钧 (zhòng yú qiān jūn) — «тяжелее тысячи цзюней», то есть невыносимо тяжёлый, огромная ноша (образно — моральное или психологическое бремя). А вообще это около 15 тонн, так что действительно тяжёлая ноша :)

Утешение

27. Утешение

Рука Се Гуана резко дрогнула, и рюмка, которую он не удержал, со звоном упала на пол.

— Не паникуй, — спокойно сказал Хо Минцзюнь. — Если бы ты и правда был Чэн Шэном, я бы не стал тянуть до сих пор и только сейчас встречаться с тобой.

Се Гуан тяжело вздохнул; в ушах всё ещё отдавался бешеный стук сердца после пережитого напряжения.

— Прародитель, умоляю, не делай таких драматических пауз.

Услышав, что Се Гуан ещё находит силы язвить, Хо Минцзюнь не рассердился и даже немного успокоился:

— В прошлом году, чтобы окончательно установить твою личность, я привёз сюда родителей Чэн Шэна из его родных мест. Это та самая супружеская пара, которую ты тогда видел в ресторане. Родные родители знают Чэн Шэна лучше меня. Они сказали, что ты — не он, и это стало окончательным ответом.

— Тоже верно. Судя по всему, я слишком от него отличаюсь. Возможно, действительно просто совпадение, — вздохнул Се Гуан. — Хороший был парень, жаль.

Хо Минцзюнь:

— Поэтому…

— Ладно, не нужно дальше объяснять, я понимаю, что ты имеешь в виду, — Се Гуан расслабленно откинулся на спинку стула. На его лице появилось облегчение, смешанное с едва уловимым смущением. — Раньше я думал, что ты просто переносишь на меня свои чувства, и считал это полным абсурдом. Но сегодня, выслушав твою историю, понял, что это я мыслил слишком узко.

Хо Минцзюнь нахмурился:

— Поменьше вздорных мыслей! Какое это имеет к тебе отношение?

Се Гуан, увидев его нахмуренное лицо, невольно улыбнулся:

— Ладно. Когда ты рассказал, что к чему, у меня на душе стало гораздо легче. Даже если ты принял меня за Чэн Шэна, я больше не злюсь. Перевернём эту страницу, ладно? Живи хорошо, не забывай его и не дай его жертве оказаться напрасной.

Се Гуан наполнил пустую пиалу вином, поднял её и обратился к Хо Минцзюню с тостом:

— За Чэн Шэна.

Хо Минцзюнь тоже поднял свою пиалу:

— За Чэн Шэна.

В тот день Се Гуан всё-таки напился. Хо Минцзюнь, не выпивший ни капли, сам отвёз его домой. Машина остановилась у подъезда, Хо Минцзюнь разбудил задремавшего Се Гуана, открыл дверь и помог ему выйти. Увидев, что этот человек даже не может идти прямо — колени подкашиваются, Хо Минцзюнь вспомнил ту ночь, о которой не хотелось вспоминать, и не сдержал вздоха:

— Сразу договоримся: на этот раз послушно поднимаемся наверх, без капризов.

Се Гуан был просто пьян: его реакция замедлилась, но до беспамятства дело ещё не дошло. Так что услышав эти слова, он оттолкнул протянутую ему руку:

— Не нужно помогать, я сам дойду—

Не успел он договорить, как пошатнулся и врезался в дверь машины.

Хо Минцзюнь поспешил поддержать, перекинул его руку через своё плечо, обнял за талию и повёл Се Гуана наверх:

— Беспокойное создание. Впредь не позволяй мне видеть, как ты пьёшь, а если выпьешь — ко мне не приходи.

Се Гуан, словно компьютер с перегруженной памятью, какое-то время обрабатывал услышанное и только потом рассмеялся:

— Я всего несколько минут как простил тебя, а ты уже так нетерпелив. Вы, властные боссы, что, только на словах умеете утешать?

Тащить на себе взрослого мужчину по лестнице всё же было утомительно. Хо Минцзюнь слегка запыхался, повернул голову посмотреть на Се Гуана — они были так близко, что почти соприкасались лбами. Он смутно уловил исходящий от Се Гуана густой аромат хуадяо — запах был вовсе не неприятный, наоборот, пьяняще сладковатый.

— Как ещё я должен тебя утешить? — Хо Минцзюнь обнял его стройную талию, слегка приподнял и помог ступить на ступеньку выше. — Может, мне тебя на руках донести?

Се Гуан не мог удержаться от смеха:

— Нет, мы уже на третьем этаже — так я слишком мало выиграю. Давай тогда вернёмся на первый и начнём заново?

— Ещё чего — заново! — Хо Минцзюнь несильно шлёпнул его по боку. — Только и знаешь, что мучить меня… Осторожнее, смотри под ноги, не оступись.

Слова его были не очень мягкими, но тон снисходительный и посмеивающийся, с оттенком беспомощности и какой-то добровольной, почти сладкой уступчивости.

Се Гуан в одурманенном состоянии смотрел снизу вверх на его лицо. Внешность Хо Минцзюня и правда не уступала звёздам шоу-бизнеса, и даже в таком странном ракурсе он выглядел красиво.

С огромным трудом они добрались до двери квартиры. Се Гуан послушно развёл руки в стороны, чтобы Хо Минцзюнь достал ключи из его кармана. Хо Минцзюнь завёл Се Гуана в квартиру и, закрывая за собой дверь, спросил:

— Посидишь в гостиной или сразу в постель…

Не успел он договорить, как Се Гуан с затуманенным пьяным взглядом вдруг бросился на него, со стуком прижав Хо Минцзюня к входной двери.

Эта классическая, прямо как из учебника, поза «кабэ-дон»[1] в сочетании с только что оборвавшейся на полуслове фразой мгновенно сделала атмосферу почти неприлично двусмысленной.

Они стояли лицом к лицу. Хо Минцзюнь был на полголовы выше Се Гуана. Он слегка отклонился назад, спиной плотно прижавшись к двери. Похоже, это был первый раз, когда кто-то осмелился загнать его в угол, и выражение его лица было многозначительным:

— М-м?

Глаза Се Гуана затянула туманная дымка: из-за головокружения взгляд никак не мог сфокусироваться и казался рассеянным, немного плывущим. Медленно, от лба до груди, он оглядел Хо Минцзюня, и его взгляд прошёлся по нему мягко, словно кисточка, вызывая почти осязаемую щекотку.

— Давно хотел сказать тебе, — Се Гуан поднял руку и очень легко коснулся тыльной стороной ладони его щеки, — с такой красивой внешностью не стоит всё время хмуриться, это слишком расточительно. Улыбайся чаще.

Его рука была холодной, но лёгкое прикосновение к чувствительной коже лица, казалось, прожгло до самого сердца.

Хо Минцзюнь инстинктивно удержал его руку.

Это было защитное движение, но Хо Минцзюнь не приложил силы. Рука Се Гуана повернулась так, что их ладони соприкоснулись. Он мягко обхватил его пальцы и стал их перебирать.

— Я вижу, что у тебя очень глубокие чувства к Чэн Шэну. Прошло десять лет, а ты всё ещё не оставил надежду. Ты никогда об этом не говорил, но, когда узнал, что я не он, тебе, наверное, тоже было тяжело. Ты всё время извиняешься передо мной. А ты сам? Тебя кто-нибудь утешил?

Хо Минцзюнь ошеломлённо замер, будто не решался поверить в услышанное.

Се Гуан распахнул объятия и великодушно сказал:

— Ну же, теперь моя очередь тебя утешать.

Хо Минцзюнь ещё не успел до конца осознать смысл сказанного, как его уже заключили в крепкие объятия.

Се Гуан обнял его, как старый друг. Тёплое, чуть дрожащее дыхание скользнуло по вискам и шее. Хо Минцзюнь услышал, как он тихо сказал:

— Всё уже позади. Всё хорошо, не грусти.

***

После завершения съёмок «Юных воинов» Се Гуан отдыхал дома всего полмесяца, а затем сразу начал готовиться к фильму «Прилив в лазурном море». Бай Лучжоу завершила предварительный этап кастинга, первый вариант сценария также был утверждён. Персонажа Се Гуана вывели на уровень второй по значимости мужской роли, а линии антагонистов объединили: в итоге Юэ Цинлу стал главным злодеем всего фильма.

Се Гуан только завершил интенсивные тренировки по тайцзи, как тут же начал разучивать новые связки с постановщиком боевых сцен. Кроме того, ему предстояло доснять несколько сцен для «Юных воинов», а по требованию режиссёра Бай — изучать персонажа, разбирать сценарий и заниматься фитнесом, чтобы привести тело в нужную форму. Весь март промелькнул в бесконечных хлопотах, и лишь в начале апреля подготовка подошла к концу. Се Гуан ещё не успел перевести дух, как получил приглашение от компании «Хэжунь Тяньчэн».

Поскольку оригинальное произведение «Прилив в лазурном море» стало одним из самых перспективных за последние два года и его телеадаптация уже оказалась успешной, «Хэжунь Тяньчэн» совместно с литературным сайтом «Apple Literature» и стриминговой платформой организовали церемонию запуска сотрудничества по проекту и презентацию киноверсии «Прилива в лазурном море», пригласив режиссёра Бай Лучжоу и нескольких главных актёров.

Се Гуан в последнее время был на подъёме. Линь Яо как раз размышляла, стоит ли взять для него ещё несколько публичных мероприятий, чтобы он успел «засветиться» перед началом съёмок и поддержать интерес публики. А так как на презентации фильма, организованной «Хэжунь Тяньчэн», соберутся многие влиятельные люди индустрии, если Се Гуану удастся запомниться этим важным шишкам, это принесёт огромную пользу его будущей карьере.

Поэтому Линь Яо специально напомнила Хуан Чэну и Се Гуану, что к появлению на этой пресс-конференции нужно отнестись со всей серьёзностью: одежда, аксессуары, внешний вид — всё должно быть тщательно продумано, ни в коем случае нельзя терять баллы за первое впечатление.

На подобных мероприятиях по умолчанию требуется официальная одежда. Для артиста лучше всего надеть брендовый костюм из готовой коллекции или вещь haute couture — это не только знак уважения, но и возможность привлечь внимание в мире моды. У Се Гуана в последние годы почти не было возможностей заявить о себе, поэтому он редко носил официальные костюмы и даже не думал обновлять гардероб. У него было два костюма от довольно дорогого бренда, но это были модели прошлых лет, и появляться в них сейчас было бы неуместно. Се Гуан решил, что надо срочно купить новый, но у режиссёра Пана возникли проблемы с озвучкой, и Се Гуана вызвали на запись. В беготне он совсем забыл про это дело.

До пресс-конференции оставалось всего два дня, а Се Гуан по-прежнему сидел в студии звукозаписи, спокойный, как гора Тайшань. Линь Яо позвонила и спросила, как у него с подготовкой. Се Гуан опешил и, поняв, что напрочь об этом забыл, почувствовал себя неловко. Он уже собирался отшутиться, как вдруг увидел, что Хуан Чэн вошёл в комнату отдыха, неся два костюма в чехлах.

— Какой-то господин Чжун прислал одежду. Сказал, что для вас, — Хуан Чэн повесил костюмы на вешалку и поставил на пол охапку пакетов.

Се Гуан удивился:

— Одежду? Какую ещё одежду?

Он подошёл и приподнял чехлы: под ними оказались два костюма — один чёрный, другой тёмно-синий. Се Гуан перевернул ярлык и, увидев знакомые английские буквы, на мгновение растерялся. С неуверенностью в голосе он спросил Линь Яо:

— Сестра Линь, это вы помогли мне достать костюмы?

Линь Яо недоуменно ответила:

— Костюмы? Какие костюмы? Нет, это не я.

О его расписании знали только ассистент и агент. Раз Линь Яо это отрицает, то, взглянув на размах подарка, Се Гуан в общих чертах уже догадался, откуда ветер дует.

Он в двух словах закончил разговор с Линь Яо, положил телефон и спросил Хуан Чэна:

— Тот, кто принёс одежду, сказал, от кого она?

Хуан Чэн ответил:

— Он сказал: «Увидите — и сразу поймёте».

Как и ожидалось. У Се Гуана на душе стало чуть легче, но вместе с тем он испытал странное, трудно выразимое чувство — что-то между щемящей горечью и мягкой теплотой. Никто, кроме Хо Минцзюня, не стал бы с таким вниманием заботиться о подобных мелочах.

Костюмы оказались готовыми моделями одного люксового бренда. Кроме того, от галстука до туфель — всё было подобрано в комплекте, вплоть до броши, запонок и даже таких мелочей, как духи. Но и это ещё не всё: в изящной коробочке, размером с ладонь, лежали тонкие, изысканные часы в подчёркнуто механическом стиле.

Одежда и обувь, хотя и дорогие, в целом обошлись бы тысяч в сто, но если добавить эти часы, то сумма наверняка приблизилась бы к семизначной отметке.

Се Гуан с тоской смотрел на эту кучу вещей и выглядел немного растерянным. Хуан Чэн украдкой понаблюдал за ним и предложил:

— Может, сначала примерить? Времени в обрез, если покупать новый костюм, мы можем не успеть.

Се Гуан уныло поднял глаза, коротко взглянул на него, затем снова опустил голову и вздохнул:

— Ладно, давай примерим.

Хуан Чэн, видя, что он наконец согласился, поспешил помочь ему переодеться.

Одежда и обувь идеально подошли по размеру.

Се Гуан надел пиджак, поправил манжеты и будто невзначай спросил Хуан Чэна:

— Ты на самом деле человек Хо Минцзюня, да?

Хуан Чэн, застигнутый врасплох этим внезапным выпадом, внутренне напрягся и сразу ответил:

— Нет.

— Я никогда не брал тебя с собой на встречи с ним. — Се Гуан неспешно завязал галстук, повернулся и с усмешкой сказал: — В этот момент ты должен спросить: «А кто такой Хо Минцзюнь?»

[1] 壁咚 (bìdōng), где 壁 — это «стена», а 咚 — звук удара (глухой «дон»). Термин возник по аналогии с японским «кабэ-дон»: один человек силой прижимает другого к стене, преграждая путь к отступлению, а звук «dōng» символизирует удар ладони о стену.

Визит к больному

28. Визит к больному

Хуан Чэн смущённо забормотал:

— Я… простите…

— Ничего, раз уж всё раскрылось, значит, так тому и быть. Не нужно извиняться.

Се Гуан переоделся, встал перед зеркалом и тут же, словно сбросив прежнюю ленивую расслабленность старичка, прохлаждающегося в теньке, выпрямился во весь свой статный рост и, с лёгкой улыбкой в уголках губ, стал выглядеть весьма элегантно и представительно — прямо приличный человек, если не знать лучше.

— Такое мог провернуть только он. Просто забудьте, что я что-то говорил, ведите себя как раньше и продолжайте в том же духе.

Случись такая ситуация с обычными друзьями — один подослал к другому своего человека, а потом это вскрылось, — отношения, скорее всего, давно бы испортились, даже при самых благих намерениях. Но Се Гуан мог отнестись к произошедшему с пониманием: он догадывался, что с тех пор как умер Чэн Шэн, Хо Минцзюнь немного замкнулся в себе, редко открывал душу другим и стал неловок в выражении чувств. Поэтому рядом с Се Гуаном он вёл себя не как взрослый человек, соблюдающий меру и дистанцию, а скорее как ребёнок, который завёл домашнего питомца: тащит к нему всё самое лучшее и осторожничает так, будто боится ненароком его загубить.

Хотя Се Гуан довольно точно определил свой статус «редкой диковинки», он всё же был нормальным человеком с самосознанием, и постоянно быть чьим-то питомцем его всё-таки не устраивало. К тому же, хотя они оба были чисты и безупречны, кто знает, как все эти действия могли выглядеть в глазах окружающих.

Се Гуан лишь недавно едва-едва перебрался из восемнадцатого эшелона в восьмой, а статус и положение Хо Минцзюня были неизмеримо высоки. При таком гигантском разрыве их отношения вряд ли можно было бы назвать чистой дружбой.

Он подумал, что всё же необходимо поговорить с Хо Минцзюнем по-серьёзному, и потому повернулся к Хуан Чэну:

— Он в последнее время не занят?

Выражение лица Хуан Чэна выдало его нерешительность.

Се Гуан спросил:

— Что, есть что-то, о чём неудобно говорить?

Хуан Чэн, которого только что разоблачили, не знал, насколько проницателен Се Гуан, и не хотел ему перечить, поэтому нехотя пробормотал:

— Разве господин Хо… не сказал вам? Он всё это время дома, поправляется.

Скрытная манера Хуан Чэна напугала Се Гуана, а фраза «всё это время» тут же сорвала его воображение с поводка и понесла его к худшему сценарию. Его лицо мгновенно изменилось:

— Что за болезнь? Что с ним?

Услышав, как задрожал его голос, Хуан Чэн понял, что тот подумал невесть что, и поспешил исправиться:

— Ничего серьёзного! Говорят, из-за смены сезона он немного простудился и кашляет.

Лишь тогда сердце Се Гуана наконец успокоилось. Придя в себя, он с удивлением обнаружил, что на спине от испуга выступила лёгкая испарина. Он с трудом выдавил слабую улыбку:

— Не слышал от него… Это серьёзно?

Хуан Чэн не входил в число телохранителей, которые постоянно сопровождали Хо Минцзюня, поэтому подробностей о его состоянии не знал и лишь молча покачал головой.

— Понятно, — Се Гуан снял примеренный костюм и повесил его обратно. — Я лучше сам у него спрошу.

Когда Хо Минцзюнь получил звонок от Се Гуана, он подумал, что тот звонит из-за присланной одежды. Неожиданно Се Гуан вообще не затронул эту тему, а вместо этого спросил:

— Чем занимаешься в последнее время?

Первой реакцией Хо Минцзюня было уйти от ответа. Скрывать все свои негативные состояния, казалось, уже стало его инстинктом. В детстве старый господин Хо часто учил его: когда человек достигает определённого положения, он не просто босс или начальник, а скорее символ, образ, в котором личные черты многократно укрупняются. Ему даже не нужно ничего делать — достаточно просто стоять там, и люди уже будут испытывать трепет.

Конечно, старый господин Хо отличался жёстким характером и видел свою роль в том, чтобы внушать благоговейный страх. Хо Минцзюнь был похож на него, но не полностью. Образ Хо Минцзюня как Великого Деспота, благодаря активной пропаганде помощницы Фан, уже глубоко укоренился в сознании людей. Возможно, он не был столь же суров, как его дед, но превосходил его в безжалостности.

Словно он вообще не знал, что значит почувствовать чужую боль как свою.

Неизвестно, какая муха его сегодня укусила, но Хо Минцзюнь внезапно подумал: болен так болен, нечего скрывать.

Особенно от Се Гуана.

— Обострение старой болезни. Лежу в постели, — Хо Минцзюнь отвернулся и сухо кашлянул пару раз. — Врач сказал, что лучше оставаться дома и соблюдать покой.

Се Гуан уже немного разобрался в характере Хо Минцзюня и знал, что за ним водилась привычка упрямо хорохориться и не признавать свои слабости[1]. Он думал, что придётся немного помучиться, чтобы вытянуть хоть слово из председателя Хо, и не ожидал, что тот после первого же вопроса выложит всё по собственной инициативе. Это даже озадачило Се Гуана:

— А… Серьёзно? Как долго уже болеешь?

— Ничего страшного, скоро пройдёт, — сказал Хо Минцзюнь, непонятно, всерьёз или нет. — Просто не могу выходить из дома. Каждый день сижу взаперти — скучно.

Се Гуан мог без труда заболтать Хуан Чэна до полной растерянности, но рядом с Хо Минцзюнем у него всегда возникало ощущение, будто это уже его самого водят за нос.

Хо Минцзюнь спросил:

— А ты как? В последнее время занят?

— Более-менее, — ответил Се Гуан. — Через неделю начинаются съёмки, вот тогда всё закрутится.

— В прошлый раз, когда мы виделись, ещё северный ветер дул, а теперь кругом ивовый пух, — медленно произнёс Хо Минцзюнь. — Жаль, что не могу выйти, а то сам бы к тебе заехал. Когда закончишь съёмки и вернёшься, пожалуй, уже и лето пройдёт.

Се Гуан не знал, показалось ли ему, но в словах Хо Минцзюня послышались нотки одиночества. Возможно, когда человек заболевает, он становится более чувствительным. Кто бы мог подумать, что даже такой Великий Деспот, как Хо Минцзюнь, не застрахован от этого.

Се Гуан стиснул зубы и спросил:

— Может, тогда… я навещу тебя, проведаю?

Хо Минцзюнь помолчал несколько секунд, прежде чем ответить:

— Не стоит. Разве у тебя послезавтра не пресс-конференция? Готовься как следует, не утомляй себя поездками.

По одному его молчанию Се Гуан почти мог вообразить, как Хо Минцзюнь в одиночестве сидит у окна — бледный, ослабленный болезнью, печальный и одинокий — и произносит своё «не стоит». А когда Се Гуан вспомнил те два комплекта одежды, присланные так вовремя, словно помощь в самую трудную минуту, от пары этих фраз на душе у него снова стало и щемяще, и мягко. Се Гуан настоял:

— Пресс-конференция займёт всего несколько часов, готовиться особо не к чему. Как раз заодно лично поблагодарю тебя за присланную одежду. Я заеду завтра, скинь мне потом адрес.

— Хорошо.

Хо Минцзюнь подумал и добавил:

— Спасибо.

Хо Минцзюнь смотрел на медленно опадающие за окном лепестки магнолии. Его лицо было бледнее обычного, но уголков губ медленно коснулась едва заметная, совсем лёгкая улыбка.

Когда-то кто-то сказал ему, что с мягкосердечными людьми методы «властного генерального директора» не работают. Единственный короткий путь к цели — давить на жалость.

Этот удивительный мудрец, не раз битый жизнью, наконец-то вывел для себя этот маленький жизненный урок и в одну тёмную ветреную ночь с величайшей серьёзностью передал его Хо Минцзюню.

В то время Хо Минцзюнь весьма пренебрежительно отнёсся к этому «плоду мудрости», посчитав его шаблонным и абсолютно неискренним. Однако позже, когда случилась эта история с «заменой», Хо Минцзюнь обнаружил, что он ничего не может поделать с Се Гуаном. Поразмыслив как следует, он понял, что в нынешней ситуации остаётся только выставлять себя несчастным.

Постепенно он обнаружил, что этот «жизненный опыт», больше похожий на совет шарлатана, действительно работает.

Но на самом деле человек смягчается и уступает не потому, что действительно считает другого несчастным, а потому, что готов терпеть и идти навстречу именно ему.

И если человек с твёрдым характером, никогда не привыкший легко показывать слабость, всё же готов пустить в ход маленькие уловки и сыграть на жалости ради желаемого, значит, он знает: каким бы способом ни действовал, стоит ему захотеть — тот человек всё равно позволит ему добиться своего.

В сущности, всё это лишь потому, что он уверен: в чужом сердце для него есть место. Вот он и пользуется этим, всячески ластится и выпрашивает заботу.

На этот раз Хо Минцзюнь разыграл карту «несчастной жертвы» с высочайшим мастерством — намёк был тонким и ненавязчивым. Он не только оставил Се Гуану простор для воображения, но и выставил себя человеком чутким и понимающим, а заодно ловко вплёл свои чувства в описание сменившегося пейзажа. Когда утром Се Гуан вышел из дома и ивовый пух тут же облепил ему лицо, он сразу вспомнил о Хо Минцзюне.

Вчера Се Гуан попросил Хо Минцзюня скинуть ему адрес, но, положив трубку и открыв WeChat, увидел сообщение: «Завтра утром я пришлю за тобой машину» — и чуть не выронил телефон. Эти многоходовые уловки Хо Минцзюня одновременно смешили его и оставляли совершенно безоружным. Хо Минцзюнь и вправду немало о нём заботился. Порой Се Гуану даже казалось, что быть его домашним питомцем — не такая уж плохая участь. Но со временем, когда прошлое постепенно поблекнет, Хо Минцзюнь всё равно будет двигаться дальше: понемногу откроет сердце, встретит новых друзей и обретёт более близкие отношения. И кто тогда будет достоин такой тонкой, всеобъемлющей заботы?

Се Гуан быстро отстучал в ответ: «Хорошо. Тебе что-нибудь нужно? Завтра привезу».

В доме Хо Минцзюня, несомненно, ни в чём не было недостатка. Се Гуан задал вопрос из вежливости, планируя на следующий день привезти фрукты и какие-нибудь укрепляющие средства, просто чтобы выразить своё участие.

Ответ пришёл довольно быстро.

Хо Минцзюнь: «Ты обещал в прошлый раз — два блюда и суп».

Се Гуан: «Когда это я тебе обещал?!»

Хо Минцзюнь: «Во время прошлой трапезы. Кто приходит навестить больного без гостинцев — тот просто бесстыдник. Мне как раз этого и не хватает. Решай сам».

Се Гуан: «Мне кажется, тебе скорее не хватает мозгов. Не волнуйся, завтра закуплю оптом и привезу тебе целый курс таблеток для восстановления здравого смысла».

На следующий день водитель семьи Хо подъехал к его дому. Се Гуан сел в машину с термосом в руках, и они плавно двинулись в восточном направлении. Они ехали до тех пор, пока не оказались у подножия знаменитой живописной горы Чанлэ на окраине города Б. Куда ни посмотри — повсюду деревья, цветы и зелень, среди которых виднелось несколько вилл. По периметру территория была огорожена железной оградой, и стало ясно, что они прибыли к резиденции Хо Минцзюня.

Ворота открывались автоматически. Машина въехала внутрь и ехала ещё минут пять, прежде чем остановилась у главного входа в особняк. К Се Гуану подошёл человек, собираясь открыть ему дверь и принять термос, но он жестом отказался и чуть отстранился.

Во дворе царила тишина, нарушаемая лишь шелестом ветра и щебетом птиц. Кроме прислуги и дворецкого, других людей видно не было. Впервые столкнувшись с такой строгой, церемонной манерой богатого особняка, Се Гуан не почувствовал торжественности — наоборот, всё это показалось ему до смешного пафосным. Ему страшно хотелось рассмеяться, но он сдерживался, и тратил все силы на то, чтобы не дать уголкам губ поползти вверх.

Дворецкий проводил Се Гуана наверх, в спальню Хо Минцзюня. Се Гуану показалось, что идти прямо в спальню при первом визите несколько неуместно, но, войдя внутрь, он увидел, что к спальне примыкала небольшая гостиная. Хо Минцзюнь в повседневной одежде, с ноутбуком под рукой, сидел на диване и ждал его.

— Вот ты и пришёл, — хозяин дома поднялся, чтобы поприветствовать гостя.

Дворецкий слегка поклонился им и вышел, чтобы приготовить чай и угощения. Увидев, что тот ушёл, Се Гуан не выдержал, отвернулся и довольно долго беззвучно смеялся.

Хо Минцзюнь беспомощно посмотрел на него и вздохнул:

— Ты пришёл навестить больного, а сам хохочешь. Не боишься, что сегодня уже не выйдешь за эти ворота?

— Прости, не сдержался, — Се Гуан принял серьёзное выражение лица и только тогда осмелился повернуться к нему. — У вас тут… интересно. Но ты живёшь так далеко, разве не утомительно ездить на работу?

Хо Минцзюнь подвёл его к дивану, взял термос и поставил на стол:

— Обычно я здесь не живу. Возвращаюсь сюда лишь на несколько дней в году, когда заболеваю. Здесь есть врач, так что лечиться и принимать лекарства удобнее. А так — ни поесть нормально, ни выспаться; кто бы захотел торчать тут целыми днями?

— Ого, — фыркнул Се Гуан. — Я задал всего лишь один вопрос, а в ответ получил целую тираду. Раньше за тобой не замечалось такого радушия. Что, дома тебя обижают?

[1] 死鸭子嘴硬 (sǐ yāzi zuǐ yìng) — букв. «мертвая утка с твёрдым клювом», даже после смерти утка остаётся с жёстким клювом, который невозможно раскрыть. Идиома описывает человека упрямого, который никогда не признаёт свою неправоту, упорно отстаивает позицию на словах, даже если все понимают, что он не прав.

Удар исподтишка

29. Удар исподтишка [1]

Стоило ему это сказать, как Хо Минцзюнь замер на мгновение, и на его лице тут же проступила лёгкая, едва уловимая улыбка.

Се Гуан даже не пытался выяснить, кто прав, а кто виноват, и какие были на то причины — сходу вынес готовый вердикт. Был ли на то резон или нет, но в его глазах Хо Минцзюнь непременно «пострадал невинно». Одной фразой Се Гуан без остатка обнажил свою природу — ту, что защищает своих до последнего. Сказать, что его пристрастность ушла далеко за Тихий океан, не было бы преувеличением.

Однако люди — не деревья и не трава. Скромность и рассудительность хороши для чужих глаз, а в глубине души каждому хочется, чтобы кто-то безоговорочно встал на его сторону и защитил.

В сердце Хо Минцзюня скопилось слишком многое, чем он никак не мог поделиться с Се Гуаном откровенно. Но, услышав эти его слова, он всё же нашёл пару мелочей, на которые можно было пожаловаться — мол, и спесь непомерная, и правил слишком много, интриги и козни плетутся повсюду, и даже здесь, поправляя здоровье, нет ему покоя.

— Ну и нрав у баловня судьбы, — рассмеялся Се Гуан. — Тебе нездоровится, вот всё и кажется раздражающим. Поправишься — и никаких проблем не останется.

Се Гуан ничего не смыслил в этих распрях знатных кланов, но видел, что Хо Минцзюнь просто искал повод высказаться, а корень проблемы вовсе не в тех мелочах, что он перечислил. Поэтому он ловко сменил тему:

— Всё твердят, что твой кашель — старая проблема. Это последствия того ранения? Его можно полностью вылечить?

Хо Минцзюнь отпил воды, подавляя сухое першение в горле:

— Тогда было и огнестрельное ранение, и под дождём промок. Меня доставили в провинциальный центр на экстренную операцию. Уровень хирургии в то время был так себе, так что остались кое-какие повреждения. Но ничего серьёзного — только весной и осенью, при смене сезонов, кашляю по несколько недель.

— Какая же это пытка, — сказал Се Гуан. — Да ещё тебе нельзя ни алкоголя, ни сигарет, ни острой пищи. Полагаю, врачи запрещают выходить на улицу — тополиный пух, пыльца и даже пыль, наверное, раздражают дыхательные пути.

— Содержат тебя, словно на вольном выпасе, — без обиняков заключил он. — Обычно за тобой никто не присматривает, всё держится на самоконтроле. Ни разу не видел, чтобы ты избегал мероприятий с курением и выпивкой, не говоря уже о регулярных обследованиях и восстановлении. Продолжишь в том же духе — рано или поздно доведёшь себя до серьёзной болезни.

Хо Минцзюнь горько усмехнулся:

— Разве я уже не болен?

Он и сам не раз задумывался о том, чтобы поберечь здоровье, но работа не позволяла. Что касается приёма лекарств и диеты — дома никто не проявлял заботы, а живя один, он часто всё это попросту откладывал и забывал.

— Всех денег не заработаешь, а здоровье у тебя одно. Пока ты ещё молод, прояви больше усердия, — Се Гуан не стал углубляться в увещевания, лишь слегка намекнул, и после короткой паузы снова рассмеялся. — «Все деньги никогда не заработать» — такие слова, пожалуй, только ты можешь воспринять серьёзно. Для других же всё иначе: «Деньги можно потратить, но можно и снова заработать».

Хо Минцзюнь уже привык к его подтруниванию и в ответ лишь молча бросил на него взгляд.

В этот момент снаружи постучал дворецкий, внёс чай, угощения и фрукты, аккуратно расставив всё на столе, и беседа двух мужчин прервалась. Хо Минцзюнь вспомнил о термосе, принесённом Се Гуаном, взял его и открыл крышку — горячий пар и аромат тут же ударили в лицо.

— Суп из перепёлки с юйчжу и лилиями, — пояснил Се Гуан. — Томился всю ночь. Сегодня ушёл рано, не успел приготовить те два блюда, в следующий раз наверстаю.

Хо Минцзюнь ещё не успел ответить, как дворецкий спросил:

— Молодой господин, мне отнести это на кухню?

Се Гуан был наблюдателен от природы. Одного взгляда на их лица хватило, чтобы понять: семья Хо слишком высокого о себе мнения и не желает, чтобы Хо Минцзюнь прикасался к еде, принесённой снаружи. Не подавая вида, он подначил:

— Суп ещё горячий, я снял его прямо с огня перед выходом. Если не побрезгуешь, мог бы попробовать, пока не остыл.

Взгляды Хо Минцзюня и Се Гуана на миг встретились — и оба поняли друг друга без слов. Се Гуан был молод, но сообразительности ему хватало: услышав от Хо Минцзюня про «непомерную спесь» и «бесконечные правила» в доме Хо, а теперь ещё и увидев поведение дворецкого, он догадался, что во время болезни того наверняка изрядно ограничивали. Вот Се Гуан и решил воспользоваться случаем, чтобы немного сбить с дворецкого спесь.

Се Гуану всегда казалось, что по отношению к нему Хо Минцзюнь ведёт себя как ребёнок, но сам он был ничуть не лучше. Он не выносил, когда кого-то обижали: едва ситуация шла вразрез с его чувством справедливости, он тут же бросался мстить и бить по чужому самолюбию. По сути, это тоже было ребячество. Хо Минцзюнь внутренне посмеивался, но не останавливал его шалости, а напротив, воспользовался случаем и подыграл:

— Спасибо за труды. — Затем повернулся к дворецкому: — Принеси мне пиалу.

— Господин, — на лице дворецкого отразилась неловкость, и он стал почтительно убеждать: — Сейчас ещё не время трапезы, излишняя еда вредит телу. Лучше я отнесу вниз и потом разогрею — выпьете уже за обедом.

— Семья с вековой историей — и впрямь живёт по всем правилам, — Се Гуан наколол на зубочистку кусочек фрукта, но не стал есть, лишь медленно вертел в руках. — Судя по всему, в вашем доме укрепление здоровья основывается на голодании? Минцзюнь и так сильно похудел. Пусть во время болезни и нужно соблюдать диету, но он ведь болеет — питание должно быть полноценным. Не то что выпить миску супа — даже пять приёмов пищи в день не были бы лишними.

Хо Минцзюнь молча поднял чашку с чаем, скрывая за ней едва заметную улыбку.

Дворецкий покраснел от его слов и уже собирался озвучить возражения, как Се Гуан неторопливо и плавно вонзил свой самый убийственный клинок:

— В конце концов, пищеварительная система не управляет дыхательной. Как бы там ни было с укреплением здоровья, сначала нужно учитывать физическое состояние, а не… как там это выражение?.. выставлять чёрное белым[2]?

Хо Минцзюнь, едва сдерживая смех, подсказал:

— Пренебречь главным ради второстепенного[3]?

Се Гуан:

— Примерно так, но есть ещё более точное… какой там хозяин?

Хо Минцзюнь:

— Гость захватывает место хозяина[4].

Се Гуан хлопнул Хо Минцзюня по бедру:

— Вот-вот, гость захватывает место хозяина. — Он извиняюще улыбнулся дворецкому: — Прошу прощения, я человек необразованный, не смейтесь.

Их дуэт — один язвит, другой поддакивает — заставил лицо дворецкого заиграть всеми красками. Тот под каким-то предлогом поспешил ретироваться, поджав хвост.

Только тогда Се Гуан неспешно съел кусочек фрукта:

— Подготовка кадров у вас в доме не ахти — после пары фраз уже сбежал. Уровень великодушия ещё нужно повышать.

— Он просто привык кичиться возрастом и заслугами. Дворецкий больше двадцати лет служит у моего дедушки и мнит себя почти членом семьи Хо. Обычно никто не смеет ему перечить, — Хо Минцзюнь не мог сдержать улыбку. — А сегодня нарвался на человека с острым языком — вот и не выдержал.

Се Гуан искоса взглянул на него:

— Может, хватит изображать невинность, когда сам только что получил от этого удовольствие? Говоришь, у меня язык острый, а сам-то только что как ходячий словарь идиом работал — подхватывал на редкость ловко.

Недовольство Хо Минцзюня дворецким зрело давно. Его отношения с родными были непростыми, а с родным отцом, Хо Чжунчэнем, они и вовсе были как вода и огонь. Хотя сейчас он и держал в руках бразды правления корпорацией «Хэнжуй», это не избавляло его от того, что старшее поколение — отцы и дяди — тянули его назад. Старейшина, дедушка Хо, всё ещё имел вес, дворецкий же благоволил Хо Чжунчэню и в этом доме нарочно создавал ему неприятности. Хо Минцзюнь из уважения к деду не связывался со стариком, а тот раз за разом наглел всё больше и садился ему на шею.

Если бы это произошло несколько лет назад, когда ненависть Хо Минцзюня была особенно сильна, он бы на месте приказал вышвырнуть дворецкого на улицу. Но последние несколько лет его нрав поутих, он редко гневался по мелочам, да и переехал жить отдельно от семьи, потому старый дворецкий и продержался до сих пор.

Однако Се Гуан оказался на удивление проницательным: Хо Минцзюнь лишь в общих чертах упомянул кое-что, а тот не только сразу ухватил суть конфликта между ними, но и кстати ввернул парочку колкостей, попав точно в больное место дворецкого. Не сбеги тот под удобным предлогом, ещё немного — и он наверняка прямо там лишился бы чувств от злости.

— Кстати, — Хо Минцзюнь, вспомнив предыдущий разговор, вдруг с лёгкой улыбкой спросил: — Как ты меня только что назвал?

Се Гуан тогда сгоряча ляпнул «Минцзюнь», а теперь, осознав это, улыбка на его лице тут же застыла:

— Оговорка, оговорка.

Хо Минцзюнь сказал:

— Мне понравилось. Повтори ещё раз.

Се Гуан обычно обращался к нему как «босс Хо», «господин Хо» или «Хо Минцзюнь», но сейчас, перейдя на обычное обращение, он чувствовал себя неловко:

— …Минцзюнь?

В его голосе сквозила лёгкая неуверенность и толика застенчивости. Хо Минцзюнь почувствовал, как дрогнуло его сердце; он поспешил отвести взгляд, опустил глаза и мягко отозвался:

— М-м.

Се Гуан снова произнёс:

— Минцзюнь.

— М-м.

— Эх, Минцзюнь.

— Что тебе?

— Ах, Минцзюнь…

— Да когда же это кончится?

На лице Се Гуана появилось невинное выражение:

— Не знаю, почему, но стоит мне назвать тебя «Минцзюнь», как сразу хочется добавить: «А ты побереги себя хоть немного»[5]. Как думаешь, с чего бы это?

Хо Минцзюнь:

— …

Должно быть, суп из перепёлки попал ему в мозг, раз он мог подумать, что этот бестолковый тип вообще способен на что-то вроде «застенчивости».

Се Гуан посидел с ним ещё немного и ближе к полудню поднялся, чтобы попрощаться. Хо Минцзюнь сказал:

— Не буду удерживать тебя к обеду, чтобы ты, увидев всё это, не расстроился. Мой водитель отвезёт тебя. Желаю успешного проведения пресс-конференции. Встретимся, когда вернёшься со съёмок.

— Я ещё не поблагодарил тебя за подаренную одежду, — ответил Се Гуан. — Срочная помощь в трудную минуту — не знаю, как и отплатить за это. В следующий раз приготовлю тебе четыре блюда и суп.

Хо Минцзюнь сказал:

— Это твоя первая пресс-конференция в составе главных актёров — считай это моим подарком к такому важному событию. Пресса смотрит на одежду, интересуясь в основном брендами. Быть немного заметнее пойдёт на пользу твоей карьере.

— Да, знаю, — кивнул Се Гуан. — Но эти часы…

Хо Минцзюнь понял, что он хочет сказать:

— Всё в порядке, мне их кто-то подарил. Обычно я не могу их носить — они выглядят недостаточно солидно. А ты ещё молод, такой стиль тебе как раз подходит.

Се Гуан не смог его переубедить и с сожалением сказал:

— Так запросто дарить вещи стоимостью больше миллиона — даже если у тебя есть деньги, транжирить их таким образом не стоит.

— Потратить на тебя — не значит транжирить, — улыбнулся Хо Минцзюнь. — Кинокомпания «Сюаньду» вложила десятки миллионов — на этом фоне такая мелочь не в счёт. К тому же, я тоже один из инвесторов и в будущем буду рассчитывать, что ты обеспечишь кассовые сборы. Сейчас я тебя красиво «упакую», а потом ты расплатишься собой.

Се Гуан тоже рассмеялся:

— Ты же знаешь, что в мире шоу-бизнеса есть известная история о том, что я специализируюсь на избиении инвесторов?

Хо Минцзюнь:

— …

Он захлопнул дверь перед самым носом Се Гуана:

— Ну что ж, раз ты такой, тогда придётся устранить тебя прямо на месте, не оставлять же до нового года.

5 апреля пресс-конференция прошла успешно. В конце месяца киноверсия «Прилива в лазурном море» официально начала съёмки на кинотелебазе в провинции Ж.

Будучи историческим фильмом в жанре уся, при производстве фильма большая ставка делалась на места съёмок и декорации. Режиссёр Бай Лучжоу славилась своими особенно строгими требованиями к актёрам. Ещё до того, как Се Гуан присоединился к съёмочной группе, режиссёр Бай предупредила его о будущих трудностях, и, казалось, он подготовился к тяготам, но, оказавшись на месте, понял, что явно переоценил свой запас моральной стойкости.

Жара, посредственные условия питания и проживания — всё это мелочи. Самое ужасное — это долгие ночные съёмки и постоянные перемещения между площадками, недосып, колоссальное давление, ежедневная зубрёжка реплик и работа на тросах, бесконечные пересъёмки, доводящие почти до нервного срыва. Главную героиню режиссёр Бай доводила до слёз несколько раз, но она лишь вытирала глаза и начинала сначала.

Двое мужчин — Се Гуан и Цзи Фэн — слёз не проливали, но режиссёр Бай и к ним не проявляла никакой жалости. За исключением особо сложных трюков, все сцены драк они исполняли сами. По сюжету их персонажи были заклятыми врагами: они сходились в схватке каждый день, и, если по лицу они друг друга и не били, зато тела у обоих были покрыты синяками.

Хуан Чэн проявил дальновидность, заранее прихватив множество спреев и лечебных пластырей от ушибов и растяжений. Се Гуан, корчась от боли, попросил его помочь нанести мазь на спину и предупредил:

— Не смей доносить Хо Минцзюню.

Хуан Чэн видел, что тот похудел настолько, что рёбра вот-вот проступят, и подумал: «Если потом босс начнёт разбираться, жалеть будут тебя, а попадёт мне. Доложить всё равно придётся».

На словах же бодро согласился:

— Ладно, не скажу.

Но прежде чем он успел доложить, со стороны Хо Минцзюня пришли шокирующие вести.

20 июня в городе Пинчэне, провинции Г., в торговом центре «Ихэ Ипин», построенном на средства корпорации «Хэнжуй», произошёл масштабный сбой электроснабжения. Когда покупателей эвакуировали, внезапно обрушился пешеходный мостик, подвешенный в центральном пространстве торгового центра. В результате паники произошла давка: двое погибли, пятеро получили тяжёлые травмы, многие пострадали.

Стоило новости распространиться, как она потрясла всю страну.

Корпорация «Хэнжуй» и Хо Минцзюнь оказались в эпицентре общественного скандала.

[1] Название главы — это первая часть классической китайской идиомы из четырёх иероглифов (чэнъюй): 含沙射影 (hán shā shè yǐng), которая дословно переводится как «держать песок в зубах и плеваться в тень». Она восходит к древнему мифу о зловредном существе, которое жило в воде. Считалось, что это существо, затаясь под водой, могло набрать в пасть песок, а затем выстрелить им в тень человека на поверхности воды. Человек, в тень которого попадал песок, тяжело заболевал и даже мог умереть, так и не поняв, откуда пришла беда. Таким образом, идиома означает: клеветать, намекать, порочить исподтишка; наносить удар скрытно, тайно и коварно; нападать на кого-либо окольными путями, с помощью намёков и инсинуаций.

[2] 颠倒黑白 (diāndǎo hēibái) — букв. «перепутать чёрное и белое», т.е. искажать факты, выдавать ложь за правду и правду за ложь; путать добро и зло. Используется, когда кто-то сознательно или бессознательно переворачивает истину, подменяет понятия.

[3] 舍本逐末 (shě běn zhú mò) — букв. «отбросить суть и гнаться за мелочами», т.е. оставлять главное ради второстепенного. Используется, когда человек путает приоритеты, уделяет внимание маловажному, забывая об основном.

[4] 喧宾夺主 (xuān bīn duó zhǔ) — букв. «шумный гость затмевает хозяина», т.е. второстепенное занимает место главного; подчинённое выдвигается вперёд. Часто используется как упрёк: кто-то перетянул внимание на себя, не оставив места тому, кто должен быть в центре.

[5] 你可长点心吧 (nǐ kě zhǎng diǎn xīn ba) — крылатая фраза из известного комедийного скетча с участием актрисы Сун Сяобao (宋小宝), ставшая вирусным мемом в китайском интернете. Её персонаж с сильным региональным акцентом произносит эту фразу с очень характерной, смешной интонацией. Фраза дословно означает «прибавить немного ума/сообразительности». Это идиоматическое выражение, аналог русского: «побереги себя», «будь повнимательнее», «не будь таким беспечным». Фраза несёт оттенок добродушного, но усталого упрёка, который говорят близкому человеку, когда он ведёт себя глупо, наивно, нерационально или не заботится о себе.

Тревога

30. Тревога

Съёмочная группа работала в самой глубине глухих горных лесов, где мобильная связь была практически недоступна. Новость достигла Се Гуана лишь спустя сутки после происшествия. Он тут же попытался дозвониться Хо Минцзюню, но на том конце так и не сняли трубку.

С замирающим от страха сердцем он просматривал новостные сайты и многочисленные посты со сплетнями и догадками в Weibo. Народный гнев бушевал, остриё общественного мнения было направлено на корпорацию «Хэнжуй». Вышестоящие инстанции создали специальную следственную группу для расследования этого инцидента. Всего за несколько дней многие пострадавшие и их семьи даже не стали заключать соглашение о компенсации, а выбрали совместный иск и напрямую подали на корпорацию «Хэнжуй» в суд.

Репутация группы «Хэнжуй» и клана Хо рухнула в одночасье, акции обесценились, поток посетителей в универмагах «Ихэ Ипин» по всей стране резко сократился. Наиболее радикально настроенные активисты даже инициировали кампании по бойкоту, а некоторые дошли до того, что устроили сидячую забастовку с плакатами у входа в головной офис компании.

Сама группа «Хэнжуй» ограничилась лишь одним заявлением, опубликованным спустя четыре часа после инцидента, в котором обещала немедленно провести расследование, возместить ущерб и принести извинения пострадавшим. После этого они не выпускали никаких новых комментариев.

Бесчисленные репортёры ринулись на место происшествия в попытках взять интервью у представителей корпорации или выяснить подробности о ходе расследования, но все вернулись ни с чем.

Се Гуан был полон тревоги, но никак не мог дозвониться до Хо Минцзюня. В сети распространялись слухи и сплетни, даже появились фейки о том, что полиция уже арестовала нескольких ключевых виновников. Хотя он прекрасно понимал, что это неправда, но всё равно невольно представлял самое худшее развитие событий. С одной стороны, ему приходилось справляться с интенсивным съёмочным графиком, с другой — он постоянно беспокоился о ситуации в «Хэнжуй». Его негативное состояние только усиливалось, пока, наконец, Бай Лучжоу не достигла предела своего терпения.

— Стоп!

— Се Гуан, ты перепутал реплику.

— Позиция! Стой на своей отметке! Я же только что повторяла это в предыдущем дубле! У тебя что, память как у золотой рыбки?!

— Следи за взглядом. Вы не просто заклятые враги, вы — достойные друг друга соперники. Услышав новость о его поражении, внутри у тебя должен бушевать ураган эмоций, а не это мёртвое, безжизненное выражение лица. Заново.

— Стоп, не то выражение, заново.

— …Отдыхаем десять минут. Се Гуан, подойди ко мне.

Се Гуан и сам понимал, что состояние у него никудышное, поэтому поспешил извиниться перед Цзи Фэном, своим партнёром по сцене, и всеми присутствующими членами съёмочной группы, прежде чем направиться к Бай Лучжоу.

— Что с тобой происходит? — напрямую спросила она.

Се Гуан устало провёл рукой по лицу:

— Простите, режиссёр Бай…

— Мне не нужны твои извинения, — нетерпеливо оборвала его Бай Лучжоу. — Если есть проблема — решай её. Иначе куча людей будет торчать здесь попусту, тратя время впустую. Какой толк от одних только извинений?

Се Гуан объяснил:

— У моего друга дома случились серьёзные неприятности. Я не могу с ним связаться и очень волнуюсь.

Бай Лучжоу вспомнила об инвесторах, стоявших за этим фильмом, а затем о громком скандале, всколыхнувшем весь город в последние дни. Сурово нахмурившись, она спросила:

— Это… «Хэнжуй»?

Се Гуан опешил, не ожидая, что она угадает, и молча кивнул.

Бай Лучжоу спросила:

— И что ты планируешь делать? Взять отпуск и поехать искать его?

Поскольку она уже была в курсе, Се Гуан наконец позволил себе показать тоску, которую скрывал все эти дни, и горько усмехнулся:

— Если честно, я и сам не знаю. Даже если я сейчас сорвусь и поеду, я, посторонний человек, ничем не смогу ему помочь.

В этот раз корпорация «Хэнжуй» попала в чрезвычайно опасную ситуацию, и малейшая ошибка в её урегулировании могла мгновенно спровоцировать цепную реакцию негативных последствий. В такой момент лучшим выбором для Се Гуана, конечно, было бы не вмешиваться и не привлекать внимания. Как только знаменитость оказывается замешана в подобные истории, неминуемо последует шквал критики.

Но сейчас в центре этой бури оказался Хо Минцзюнь. И хотя у Се Гуана и был инстинкт самосохранения, он не мог сохранять хладнокровие и оставаться безучастным.

— Быть преданным и великодушным — это хорошо, — спокойно заметила Бай Лучжоу. — Но тебе сейчас двадцать шесть, а не шестнадцать. Хватит уже вести себя как зелёный юнец. Раз уж понимаешь, что не сможешь помочь, спокойно жди новостей и занимайся своими собственными делами. Чтобы не вышло так, что у него всё уже наладится, а у тебя здесь всё полетит в тартарары.

— Я понимаю, режиссёр Бай, будьте спокойны, — Се Гуан глубоко вздохнул и воспрянул духом. — Я быстро приду в форму, но мне нужно заранее попросить вас об одной услуге.

— Говори.

— Если в будущем той стороне понадобится моя помощь, надеюсь, режиссёр Бай сможет пойти мне навстречу.

Бай Лучжоу несколько мгновений пристально смотрела на него, а затем задумчиво произнесла:

— Раньше я как-то не замечала, что ты такой упрямый. Ладно, я не стану тебя останавливать. Приводи себя в порядок, потом переснимем только что отснятую сцену.

**Город Пинчэн, провинция Г.**

В день происшествия Хо Минцзюнь немедленно выехал из города Б, чтобы лично взять ситуацию под контроль. После огласки новости бесчисленные звонки с вопросами посыпались как из рога изобилия. Даже его дядя по матери Юэ Линь, занимающий пост в другой провинции, был встревожен и намёками напомнил ему, что нужно непременно контролировать общественный резонанс. Хо Минцзюнь одновременно содействовал полицейскому расследованию и проводил внутреннюю проверку в группе компаний; ему приходилось удерживать ситуацию под контролем, искать способы восстановить репутацию, сдерживать падение акций и отвечать на претензии совета директоров и старейшины Хо. В такие дни он с радостью разделил бы себя на восемь частей — лишь бы в сутках было тридцать шесть часов.

Ещё когда Хо Минцзюнь услышал о месте происшествия, у него на душе стало неспокойно, и, приехав туда, он увидел, что его опасения подтвердились. Торговый центр «Ихэ Ипин» был построен пять лет назад и был как раз результатом той самой внутренней борьбы за власть в клане Хо.

Клан Хо начинал с недвижимости, и позже основал инвестиционную группу «Хэнжуй», в состав которой входили коммерческая недвижимость, сеть торговых центров, рестораны и курорты. При Хо Минцзюне группа последовательно вошла в новые сферы, такие как кинематограф и медицина. В последние годы, на фоне изменений государственной политики в стране, «Хэнжуй» постоянно расширял свои бизнес-интересы, но недвижимость и торговые центры всегда оставались опорными отраслями компании.

Хо Минцзюнь начал входить в ядро власти в группе «Хэнжуй» примерно семь лет назад. В то время председателем ещё был старейшина Хо, а его отец Хо Чжунчэнь, второй и младший дяди занимали высокие посты в группе. Изначально предполагалось, что пост председателя перейдёт к Хо Чжунчэню, а от него — к Хо Минцзюню. Однако из-за инцидента с похищением старейшина Хо остался недоволен старшим сыном и напрямую ввёл старшего внука в круг власти, поставив его наравне с отцом и дядями.

Этот шаг вызвал сильное недовольство Хо Чжунчэня. Старейшина постепенно передавал власть, и большая часть её оказалась в руках Хо Минцзюня. Хо Чжунчэнь, хотя и номинально занимал высокое положение, на деле был просто резиновой печатью[1] — красивой, но бесполезной вывеской, непригодной для практического использования.

Чтобы отобрать власть у собственного сына, он воспользовался возможностью разработки проекта «Ихэ Ипин» в Пинчэне, и начал привлекать сторонников, переманив под своё крыло нескольких людей, на которых сильно опирался Хо Минцзюнь. Он потратил огромные средства на создание главного коммерческого центра в Пинчэне и той самой смотровой галереи, получившей прозвище «Воздушный мост».

Пинчэн был третьим по величине городом в провинции Г., экономика которого держалась в основном на добывающей промышленности. В момент выбора места строительства Хо Минцзюнь был настроен скептически: здесь построили множество жилых комплексов, но доля пустующих квартир была очень высока, и он опасался, что Пинчэн превратится в «город-призрак». Но Хо Чжунчэнь упорно настаивал, что в Пинчэне много богатых людей и в дальнейшем будет ещё больше переселенцев, а с открытием «Ихэ Ипин» окрестный бизнес оживёт и образует полноценный деловой район.

В итоге Хо Чжунчэнь, объединившись с четвёртым братом Хо Чжунханем, в обход Хо Минцзюня протолкнул этот проект. Строительство пинчэнского торгового центра «Ихэ Ипин» заняло два года. Но кто бы мог подумать, что через год после открытия проблема загрязнения воздуха станет общественно значимой темой. Государство одну за другой выпускало новые экологические директивы, которые сильно ударили по традиционным энергоёмким отраслям с высоким уровнем загрязнения. Мелкие шахты, которыми Пинчэн успел обрасти как грибами после дождя, одна за другой закрывались, всё больше людей уезжало из города, и «Ихэ Ипин» естественным образом пришёл в упадок. Вместо прибыли по итогам прошлого года проект продолжал приносить одни убытки.

После этой истории положение Хо Чжунчэня в группе значительно пошатнулось, а Хо Минцзюнь воспользовался этой возможностью, чтобы, перескочив через поколение, принять пост председателя правления группы «Хэнжуй».

Однако Хо Минцзюнь и представить не мог, что убыточный проект, созданный его глупым и нерешительным отцом, превратится в мину замедленного действия, едва не отправившую весь клан Хо к праотцам.

— Босс, — Фан Хуэй поспешно постучала и вошла, держа в руках документ. — Суд принял их иск, теперь от нас требуется подать на него отзыв.

Хо Минцзюнь как раз изучал отчёт о расследовании объёмом в несколько сотен страниц. Услышав это, он сказал:

— Передай Чжун Хэгуану, пусть юридический отдел подготовит.

— Хорошо, — ответила Фан Хуэй, затем осторожно добавила: — Только что звонил господин дворецкий и сказал… что старейшина Хо и ваш отец просят вас вернуться в город Б.

Фан Хуэй выразилась мягко, но Хо Минцзюнь и так представлял, каким тоном это было сказано на самом деле. Он холодно бросил:

— Занят, нет времени. Если они считают, что «Хэнжуй» рушится недостаточно быстро, пусть найдут кого-нибудь на моё место.

Ассистентка Фан вздрогнула, но решительно не хотела признаваться в своей робости, а упорно твердила, что в комнате просто кондиционер выставлен на слишком низкую температуру.

Она уже собиралась выйти, как в кармане снова зазвонил телефон. Фан Хуэй достала его, взглянула на экран и тут же засуетилась, почтительно протянув аппарат двумя руками Хо Минцзюню.

Звонок из дома Хо.

Хо Минцзюнь взглянул на ассистентку, готовую провалиться сквозь щели в полу, и взял телефон:

— Это я, в чём дело.

В его собственном телефоне номера старика, Хо Чжунчэня и других были занесены в чёрный список. Не сумев до него дозвониться, они были вынуждены окольными путями передавать сообщения через Фан Хуэй.

Ассистентка Фан с тёмными кругами под глазами смотрела, как Хо Минцзюнь ведёт переговоры, но не чувствовала ни капли облегчения.

Каждый день она отвечала как минимум на несколько десятков звонков, и все звонившие искали Хо Минцзюня: одни спрашивали, что он собирается делать дальше, другие подгоняли с принятием решений, третьи требовали денег или объяснений. Даже самые близкие родственники говорили с ним сухо и официально, передавая приказ: «Завтра вернуться в город Б. Старейшина и господин Хо хотят его видеть».

Никто не спросил, не устал ли Хо Минцзюнь, не нужна ли ему помощь.

Когда от «Хэнжуй» можно было получить выгоду, эти люди лезли из кожи вон, лишь бы втиснуться поближе к кормушке. Но стоило случиться беде, как все попрятались, как черепахи, втянувшие головы в панцирь. Они только и делали, что указывали Хо Минцзюню, что он сделал не так и с чем плохо справился, но ни разу не сделали шаг вперёд, чтобы разделить с ним это бремя.

— Я уже говорил и повторю снова: кто натворил дел, тот пусть сам и расплачивается. Если уж его так мучает чувство вины, пусть лучше пойдёт и покается перед пострадавшими, встанет на колени и поклонится до земли. Они простят — вот тогда ему и станет легче.

— Мы с ним оба прекрасно помним, что было десять лет назад. Он ещё неизвестно, считал ли меня сыном, — так с чего вдруг его долги должны ложиться на меня? — Хо Минцзюнь усмехнулся. — Дедушка, скажу неприятную вещь: когда дело касается его, ты говоришь «дети — это долги», а когда касается меня — «сын должен платить по долгам отца». Так выходит, что все выгоды в мире достаются ему. С какой стати? Только потому, что ему повезло родиться в нужной семье?

Из телефонной трубки раздался оглушительный грохот, и связь прервалась.

Хо Минцзюнь уже собирался вернуть телефон Фан Хуэй, но, подняв глаза, замер в недоумении:

— Ты чего это плачешь?

Постоянное напряжение последних дней, усталость от беготни, оскорбления и нападки… Всё это психологическое давление в конце концов стало непосильным; чувство несправедливой обиды оказалось последней соломинкой, и неукротимый поток смёл хрупкую, оставшуюся без поддержки дамбу.

Фан Хуэй изо всех сил сдерживала слёзы и непрерывно мотала головой.

Она знала характер Хо Минцзюня — холодный и жёсткий внутри и снаружи. Он сам никогда не позволял себе быть слабым и не любил, когда другие проявляли слабость в его присутствии.

Хо Минцзюнь достал со стола пару бумажных салфеток и протянул ей.

— Ты слишком устала. Вытри слёзы и иди поспи, — он деликатно сохранил дистанцию, ненадолго задержав на её лице мягкий взгляд. — Если небо и обрушится, твой босс его поддержит. Тебе не о чем тревожиться.

[1] 橡皮图章 (xiàngpí túzhāng) — буквально «резиновая печать», то есть штамп для механического проставления готового оттиска. В отличие от личной именной печати, которая в китайской традиции выражает полномочия и самостоятельное решение владельца, «резиновая печать» лишь автоматически подтверждает уже принятое кем-то другим решение. Так называют человека или орган, который формально занимает высокий пост, но на деле не имеет самостоятельной власти и только одобряет чужую волю.

Спасение положения

31. Спасение положения [1]

В конце июня натурные съёмки «Прилива в лазурном море» временно завершились, и съёмочная группа вернулась в киногородок для продолжения работы. Се Гуан так и не смог связаться с Хо Минцзюнем; оставалось лишь следить за новостями в интернете. Однако в наше время за сплетни налог не взимается: информации было много, но трудно отличить правду от вымысла. Хуан Чэн, видя, что тот вот-вот самовозгорится от тревоги, последовал указанию режиссёра Бай Лучжоу и просто-напросто конфисковал его телефон.

25 июня на телеканале «Хулюй» стартовал показ сериала «Юные воины», и после первого успеха на зимних каникулах Се Гуан вновь оказался в числе главных звёзд летнего эфирного сезона. «Юные воины» уверенно возглавили летний рейтинг: на пятый день телевизионный рейтинг превысил отметку в 3%, а Чэнь И, Се Гуан и Ли Янь вошли в топ-20 индекса популярности артистов в новых медиа. По сравнению с «Приливом в лазурном море», где его персонаж появлялся меньше чем в десяти сериях, Чэнь Дуцю присутствовал на протяжении всего сериала, и популярность Се Гуана резко пошла вверх. Почтовый ящик его агента Линь Яо оказался завален приглашениями на съёмки и предложениями о сотрудничестве.

Именно тогда один неожиданный гость, не связываясь с Линь Яо, сам приехал в киногородок, чтобы встретиться с Се Гуаном.

— Здравствуйте, господин Се, — он отодвинул стул напротив и сел. — Позвольте представиться: Хо Чжижун, президент кинокомпании «Сюаньду».

Наконец-то Се Гуан увидел живого представителя семьи Хо и едва сдержал снедавшее его беспокойство, спокойно кивнув:

— Господин Хо, очень приятно.

Они были наслышаны друг о друге, но встретились впервые. Хо Чжижун не мог точно определить, насколько глубоки отношения между Се Гуаном и Хо Минцзюнем, и хотел ещё немного прощупать почву. Но Се Гуану было не до этого, он напрямую спросил:

— Господин Хо, прошу прощения за бестактность, мне не следовало бы спрашивать об этом прямо, но другого выхода просто нет. Скажите, пожалуйста, что сейчас происходит с Хо Минцзюнем? Всё ли с ним в порядке?

Увидев его столь взволнованным, Хо Чжижун сразу понял, что их связывают близкие отношения, и уже наполовину успокоился, подумав, что дело, ради которого он приехал, скорее всего уладится.

Его черты были мягкими, красота — унаследованной от семьи Хо, на переносице покоились очки без оправы, что придавало ему элегантный и утончённый вид. В отличие от холодной и суровой ауры Хо Минцзюня, у него от природы были «улыбчивые глаза», и даже когда он молчал, в выражении его лица будто таилась лёгкая улыбка, вызывающая у людей мгновенную симпатию.

— Не волнуйтесь, в текущей ситуации ему неудобно выходить на связь. Позавчера мой брат говорил, что расследование продвигается довольно успешно. Дело хоть и сложное, но со старшим братом во главе, думаю, проблем не возникнет, — успокоил Хо Чжижун. — Сейчас вокруг в основном одни слухи. Некоторые даже говорят, что наша семья обанкротилась, но на самом деле всё не так серьёзно.

Се Гуан закрыл глаза, ощущая себя, будто после удушья внезапно получил глоток свежего воздуха, и теперь каждый вдох причинял колющую боль.

Он медленно выдохнул:

— Спасибо…

Хо Чжижун внутренне удивился, но внешне не подал вида, беззаботно заметив:

— Я давно слышал, что вы с моим старшим братом в хороших отношениях, и я благодарен, что вы в такое время всё ещё о нём помните.

Се Гуан все эти дни жил в постоянном напряжении, и теперь, когда тревога внезапно отпустила, он почувствовал себя обессиленным и только слабо улыбнулся:

— Это само собой разумеется.

Хо Чжижун полностью успокоился, не стал ходить вокруг да около и прямо сказал:

— На самом деле, я пришёл просить вас о помощи.

Се Гуан протянул руку, чтобы долить ему чаю:

— Прошу, говорите.

— В прошлом году «Сюаньду» завершила сделку по приобретению и сформировала новую производственную команду. Ещё до «Прилива в лазурном море» мы вложились в один фильм, который сейчас снимается в киногородке соседнего города, — на лице Хо Чжижуна появилась тень беспокойства. — Но как раз в это время случилась эта история в Пинчэне, и один актёр из съёмочной группы, опасаясь последствий, собирается расторгнуть контракт и выйти из проекта. Его агентство также является одним из инвесторов, так что все ранее отснятые сцены с этим актёром придётся вырезать и переснять.

Се Гуан кивнул, понимая, что он имеет в виду:

— Вы хотите найти кого-то на замену?

— Если честно, мы уже обращались к другим актёрам: у кого-то нет времени, а кто-то, услышав причину ухода того актёра, тоже не захотел ввязываться в эту историю. Хотя я и член семьи Хо и знаю, что ситуация не так ужасна, как говорят слухи, но люди могут не поверить, — сказал Хо Чжижун. — Я долго прикидывал, и единственный, кто подходит по условиям и не боится неприятностей, — это вы.

Се Гуан молча слушал его, но взгляд его был прикован к чашке с чаем. Он не произносил ни слова, словно погрузившись в свои мысли.

Увидев, что он молчит, Хо Чжижун ощутил, как внутри всё оборвалось, и подумал: «Да ладно… Неужели неблагодарный?»

Перед ними стоял чай, из чашек поднимался лёгкий пар, заволакивая лицо сидящего напротив дымкой. Под переливы традиционной музыки он услышал очень тихий вздох.

— Я очень многим ему обязан. Всегда думал, что когда-нибудь отплачу ему за всё, но не ожидал, что первый такой случай выпадет именно при этих обстоятельствах, — тихо проговорил Се Гуан, словно обращаясь не к Хо Чжижуну, а к самому себе. — Раз уж так, вместо того чтобы мучиться над тем, как вернуть долг, лучше надеяться, что в будущем он будет жить спокойно и благополучно и больше никогда не столкнётся с подобными тревогами.

— Вы…

— Организуйте мне встречу с режиссёром, — сказал Се Гуан. — Я вернусь и поговорю с режиссёром Бай Лучжоу. Посмотрим, как выстроить график.

Хо Чжижун на мгновение заколебался. Хотя он понимал, что Се Гуан — самый подходящий кандидат, он всё же по-доброму предупредил:

— Вы не хотите сначала посоветоваться с агентом? Должен предупредить: сейчас вы заняты на съёмках «Прилива в лазурном море», если возьмёте ещё один фильм, рабочая нагрузка будет очень высока. Кроме того, хотя это и помощь в трудную минуту, но если недоброжелатели воспользуются этим, вас могут обвинить в параллельных съёмках[2], да ещё и скажут, что вы ввязались в дело «Хэнжуй». Это большой риск, и ваше агентство может не согласиться его брать на себя.

— Ничего, — без колебаний ответил Се Гуан. — Я со всем разберусь. Не беспокойтесь, господин Хо.

Хо Чжижун подождал немного и, видя, что тот непоколебим, перестал уговаривать, серьёзно сказав:

— Спасибо, вы нам очень помогли.

Се Гуан взмахом руки показал, что не стоит благодарностей, потом вспомнил и добавил:

— Кстати, насчёт моего гонорара…

Хо Чжижун сразу же ответил:

— Будем платить по расценкам вашей компании.

— Я не об этом, — усмехнулся Се Гуан. — Дело в том, что мой гонорар за фильмы обычно не превышает миллиона, и мы с компанией делим его в соотношении сорок на шестьдесят. При расчёте просто перечислите компании её долю — сорок процентов от суммы. Это моя личная инициатива, не стоит заставлять компанию нести убытки.

То, что он вообще согласился помочь, уже было больше чем достаточно, а он ещё предложил работать бесплатно. Хо Чжижун, даже будучи хитрым дельцом, не посмел бы так его эксплуатировать:

— Не нужно, правда. Хотя мы и потеряли одного инвестора, но мы ещё не настолько бедны, чтобы не заплатить гонорар. К тому же, если старший брат узнает, что вы работаете бесплатно, когда он вернётся, он, наверное, мой кабинет разгромит.

Се Гуан подумал: «А ты уверен, что если будешь за его спиной такое говорить, он твой кабинет не разгромит?» — покачал головой и улыбнулся:

— Господин Хо, не церемоньтесь со мной. Я мало чем могу ему помочь, это лишь небольшой знак благодарности. К тому же, так это можно будет оформить как дружеское участие в фильме[3], и впоследствии не скажут, что я параллельно снимаюсь в нескольких проектах.

Хо Чжижун на мгновение онемел.

— Мой старший брат действительно… — он поднял чашку и растроганно вздохнул, — он действительно не ошибся в человеке.

Несколько дней назад Се Гуан получил от режиссёра Бай обещание и теперь прямо пошёл с ней посоветоваться. Бай Лучжоу тоже была благородной и прямодушной. Услышав, что речь идёт о кинокомпании «Сюаньду», которая когда-то восстановила справедливость, она без лишних слов согласилась. К счастью, большая часть ключевых сцен Се Гуана уже была отснята, оставались в основном мелкие эпизоды, так что согласовать время было проще.

Разобравшись с режиссёром Бай, он связался с Линь Яо, и, как и предсказывал Хо Чжижун, она не хотела, чтобы он в такое напряжённое время связывался с корпорацией «Хэнжуй». Но, подумав, ради кого всё это делает Се Гуан, Линь Яо не могла его остановить. У неё разболелась голова. Подумав, она решила, что дело важное, и лучше перекинуть этот мяч самому главному боссу.

Е Чжэн, выслушав предысторию, счёл, что под шквальным обстрелом дофамина и гормонов Се Гуан всё ещё думал о том, как бы не заставить компанию понести убытки, и это было весьма трогательно.

Изначально именно Хо Минцзюнь передал Се Гуана ему на попечение, и теперь, когда Се Гуан хотел что-то сделать для Хо Минцзюня, Е Чжэн не только не собирался мешать, но и готов был подтолкнуть его:

— Если он хочет сниматься, пусть снимается. В будущем Се Гуан, возможно, будет всё чаще сотрудничать с «Сюаньду». Не стоит его в этом ограничивать.

Линь Яо не хотела сдаваться и попыталась было возразить, но Е Чжэн многозначительно сказал:

— Ты всё ещё не поняла? С самого начала он не принадлежал нашей «Сихуа». Тот, кто действительно может за него решать, — человек, стоящий за «Сюаньду». Се Гуан — это молодой саженец; тебе достаточно пропалывать сорняки и убирать вредителей, но остального не касайся — ни одной ветки не трогай.

В начале июля корпорация «Хэнжуй» наконец провела пресс-конференцию, объявив о результатах первого этапа расследования, включая причину инцидента, ответственные стороны и предварительную схему компенсаций.

Поскольку на раннем этапе «Хэнжуй» очень жёстко контролировала утечки информации, общественность, уставшая от догадок и слухов, стала с большим ожиданием и доверием относиться к официальным заявлениям. В то же время полиция Пинчэна опубликовала сообщение, а некоторые документы расследования «Хэнжуй» были рассекречены в интернете, чтобы подтвердить достоверность фактов, объявленных на пресс-конференции.

Расследование показало, что основной причиной инцидента была массовая паника, вызванная отключением электричества. Обрушение воздушного моста само по себе не повлекло жертв: двое погибших и пятеро раненых пострадали в давке.

Многолетнее развитие добывающей промышленности в Пинчэне привело к тому, что подземные недра вокруг города были практически выработаны. Это повлекло за собой оседание почвы и нестабильность грунта. В мае-июне в Пинчэне произошло землетрясение магнитудой 4,5 и два афтершока магнитудой 3. К западу от «Ихэ Ипин» уже давно наблюдалось проседание почвы. Из-за землетрясения конструкция воздушного моста деформировалась, а внезапное отключение электричества заставило большой поток людей устремиться через мост. Уже повреждённая конструкция не выдержала нагрузки и в итоге рухнула.

Причиной массового отключения электричества, согласно текущим данным, стало повреждение кабеля при строительных работах в другом месте, но было ли это случайностью или умышленными действиями, предстояло выяснить в ходе дальнейшего расследования.

Помимо корпорации «Хэнжуй», ответственность за инцидент также возложили на проектировщиков и строителей воздушного моста «Ихэ Ипин», а также на управляющую компанию. Все стороны будут совместно нести расходы по компенсациям соразмерно своей доле ответственности. В то же время «Хэнжуй» заявила, что будет отвечать по гражданским искам в установленном порядке и активно добиваться мирового соглашения.

В конце пресс-конференции председатель правления «Хэнжуй» Хо Минцзюнь вышел на сцену и лично поклонился, принося извинения всем пострадавшим и клиентам.

Се Гуан посмотрел запись конференции по дороге на другую съёмочную площадку. В тот момент, когда Хо Минцзюнь склонился в поклоне, его сердце сжалось. Он резко перевернул телефон экраном вниз и отложил в сторону, а в груди защемило так, что стало трудно дышать.

Образ Хо Минцзюня словно отпечатался на его сетчатке. Он стоял там, как каменное изваяние, не ведающее боли и усталости. За спиной у него была судьба всей огромной корпорации, а перед ним — буря словесных атак и режущие, как ножи, слухи.

На этой одинокой высоте, где нестерпимо холодно, он всегда оставался один.

В ночной темноте огни автострады очерчивали путь вперёд, извивающийся, словно бесконечная река. Всё вокруг тонуло во мраке, и лишь их утлая лодчонка всё ещё плыла по течению. Се Гуан выключил телефон, подпёр голову рукой и уставился на тёмные холмы за окном. Хуан Чэн мельком взглянул на него и посоветовал:

— Постарайтесь немного поспать, пока едем. Когда прибудем, уже рассветёт. Утром в шесть уже нужно будет вставать на грим.

Се Гуан моргнул покрасневшими от недосыпа глазами, усталость на его лице, казалось, лишь усилилась:

— Не могу уснуть. Не беспокойся обо мне, сосредоточься на дороге, главное — безопасность.

Хуан Чэн замолчал.

Он уже предчувствовал, что будет с ним, когда вернётся Хо Минцзюнь, но и отговорить Се Гуана он не мог. Когда человек выкладывается до такой степени, любые уговоры перед его решимостью — не более чем пустые слова.

[1] 救场 (jiù chǎng) — букв. «спасти представление», вмешаться в критический момент и спасти положение. Термин пришёл из театральной среды. Если актёр забывал текст, опаздывал, выпадал из роли или случался технический сбой, другой актёр или ведущий должен был «спасти сцену/представление» — подхватить реплику, заполнить паузу, замять неловкость.

[2] Когда актёр одновременно участвует в нескольких съёмках, неизбежно возникают пересечения в расписании. В профессиональной среде это считается нарушением дисциплины, потому что актёр не может полностью отдаваться каждому проекту, страдает эффективность съёмочного процесса (продюсеры и съёмочная группа вынуждены подстраиваться под занятость актёра), повышаются расходы (съёмки простаивают, аренда техники и площадок дорожает).

[3] Дружеское участие (special appearance, guest appearance) обычно означает участие актёра по дружбе, за символический гонорар или бесплатно.

Погоня

32. Погоня

Хо Минцзюнь спустился со сцены после пресс-конференции. Фан Хуэй с покрасневшими глазами подала ему воду, изо всех сил стараясь подавить лёгкую дрожь в голосе:

— Босс, вам только что звонили.

Хо Минцзюнь окинул взглядом сотрудников, которые приехали с ним из города Б. У всех были мрачные лица. Сам он, впрочем, ничего особенного не чувствовал. На пресс-конференции всё свели к стихийному бедствию и человеческому фактору, попутно втянули ещё нескольких причастных сторон, чтобы те приняли на себя часть удара, и попытались как можно сильнее отвести от себя ответственность. Но истинный корень всех этих трагедий по-прежнему лежал в решении, принятом пять лет назад среди бесконечных интриг и скрытой борьбы.

Он управлял корпорацией «Хэнжуй», наслаждался принесёнными ею деньгами, репутацией и статусом, а значит, должен был иметь мужество склонить за неё голову.

Что до тех жалких «паразитов», прятавшихся в тени, ни одному не удастся выйти сухим из воды.

Он взял телефон у Фан Хуэй, проверил список вызовов и обнаружил пропущенные звонки от Хо Чжикуана и Хо Чжижуна. А вот от того, кто больше всех должен был выйти на сцену и каяться, не было никаких вестей.

В душе Хо Минцзюнь усмехнулся. В сопровождении телохранителей он покинул зал через служебный выход. Едва усевшись в машину, телефон снова завибрировал — опять Хо Чжижун.

Хо Минцзюнь слегка удивился: в такое время его не стали бы беспокоить без крайней необходимости — только если бы в компании случилось что-то чрезвычайно важное и требовалось его личное решение. Что же произошло у Хо Чжижуна, раз тот звонит ему снова и снова?

— Сяо Жун, что случилось?

Хо Чжижун стоял у съёмочной площадки, издалека глядя на человека, снимавшегося под палящим солнцем, и с лёгким чувством вины поправил очки:

— Старший брат, есть одно дело… думаю, мне всё-таки стоит тебе признаться.

Хо Минцзюнь отнёсся к этому без особого интереса:

— Говори.

Хо Чжижун тут же без утайки выложил всё: как актёр вышел из проекта и как Се Гуан пришёл на выручку.

— …Каждый день он по три часа едет на машине со своей площадки сюда, а потом мчится обратно, так и мотается между двумя площадками и даже толком выспаться не может… Да ещё и сериал как раз в эфире, нужно ещё отрабатывать промо и другие мероприятия. — Он не сдержал вздоха. — Что уж говорить о других — даже мне на него смотреть больно.

Лицо Хо Минцзюня помрачнело.

— Он дурак, а вы что, тоже с ума посходили? — Так сильно он злился разве что в первый день, когда увидел ответственного за «Ихэ Ипин». Фан Хуэй, сидевшая на переднем пассажирском сиденье, вжалась в спинку кресла, сердце её бешено колотилось, пока она слушала, как Хо Минцзюнь грозно говорит: — Что, все актёры в Китае перевелись, остался только он один? Или ваш никчёмный режиссёр как программа по шаблону работает и не способен выделить ему более свободный временной слот?!

Под таким разносом Хо Чжижун не смел даже лишний раз вдохнуть:

— Старший брат, ты лучше меня знаешь характер Се Гуана — он очень упрямый. Он не хочет задерживать съёмочную группу, никого не слушает. Полагаю, сейчас только ты сможешь его образумить. Если так продолжится, его здоровье не выдержит.

От этих слов у Хо Минцзюня едва сердце не прихватило. Он думал, что Се Гуан всё ещё снимается в глухих лесах и, возможно, даже не заметил новостей извне. Он привык противостоять всему в одиночку и никогда не задумывался, что найдётся человек, который где-то вне его поля зрения молча возьмёт на себя часть его ноши.

Пусть по сравнению с тяжестью, что сейчас давила ему на плечи, словно гора Учжи[1], эта ноша была всего лишь ничтожным камешком. Но ведь и большая река вскрывается ото льда, и долгая ночь сменяется рассветом… Всё новое в этом мире рождается из таких едва заметных просветов — лёгкой ряби на ряске, мимолётного взмаха крыла пролетевшей птицы.

— Понятно. Вернусь через несколько дней, — Хо Минцзюнь прикинул в уме график и озабоченно добавил: — Присмотри за ним вместо меня, не позволяй ему больше так надрываться.

Спустя три дня Хо Минцзюнь вернулся из Пинчэна в город Б. Самолёт приземлился в столичном аэропорту.

Они шли по VIP-коридору и, проходя через галерею, услышали снаружи шум — казалось, множество людей выкрикивало чьё-то имя.

Столичный аэропорт был местом, где чаще всего можно случайно встретить знаменитостей. Фан Хуэй с любопытством вытянула шею, чтобы посмотреть:

— Похоже, фанаты встречают звезду.

Хо Минцзюнь слегка нахмурился и повернулся к одному из телохранителей:

— Сходи, посмотри, что там.

Не показалось ли ему, что кто-то выкрикивает имя «Се Гуан»?

Спустя мгновение телохранитель поспешно вернулся и тихо сказал Хо Минцзюню на ухо:

— Это Се Гуан. Его встречают фанаты, около шестидесяти человек.

Фан Хуэй округлила глаза: что произошло? Как Се Гуан так внезапно стал популярен?

Пока они были по уши в проблемах в Пинчэне, они пропустили пик популярности «Юных воинов» и, естественно, не знали, до какой высоты взлетела известность Се Гуана. Хо Минцзюнь бесстрастно кивнул и, не задерживаясь, продолжил идти к выходу.

Фан Хуэй поспешила за ним мелкими быстрыми шажками.

В тот день она тоже была в машине и слышала телефонный разговор Хо Минцзюня, так что мысленно уже аплодировала их чистой дружбе, способной растрогать небо и землю. Однако Хо Минцзюнь не выказал ни малейшей реакции на то, что Се Гуан оказался с ним в одном аэропорту. Фан Хуэй украдкой бросила взгляд на холодный и решительный профиль босса и мысленно шлёпнула на него клеймо: «ледышка снаружи, огонь внутри»[2].

У выхода их уже ждала присланная машина. Чжун Хэгуан открыл дверь Хо Минцзюню, Фан Хуэй последовала за ним. Две машины охраны — одна впереди, другая сзади — сопровождали «Роллс-Ройс», когда тот выезжал на подъездную дорогу аэропорта.

Чжун Хэгуан не ездил в Пинчэн, оставшись в городе Б. заниматься повседневными делами. За эти полмесяца ему не раз приходилось отваживать людей, пытавшихся попасть к Хо Минцзюню. Все понимали: после такого громкого инцидента, едва Хо Минцзюнь вернётся, в корпорации наверняка начнутся серьёзные перестановки. Поэтому те, кто прежде был близок к Хо Чжунчэню или участвовал в строительном проекте в Пинчэне, один за другим обращались к Чжун Хэгуану, пытаясь выведать, что намерен делать Хо Минцзюнь. Сам же Хо Чжунчэнь укрылся у старого господина Хо. Сразу после происшествия он не хотел, чтобы Хо Минцзюнь вмешивался, и снова и снова требовал, чтобы тот вернулся в город Б., а когда пресс-конференция состоялась и всё уже было решено, наоборот, стал требовать, чтобы Хо Минцзюнь остался на месте разбираться с последствиями, пока он сам пытался кое-как подлатать и приукрасить оставленный им прежний бардак.

Действия Хо Чжунчэня, конечно же, не ускользнули от глаз и ушей Хо Минцзюня, оставленных в городе Б. Чжун Хэгуан доложил обо всём Хо Минцзюню и получил ответ, что тот постарается вернуться как можно скорее, если позволит обстановка. Но он никак не ожидал, что всего через два дня этот господин грозно нагрянет обратно.

Будучи доверенным человеком Хо Минцзюня, Чжун Хэгуан лучше любого постороннего знал, что тот уже давно собирался навести порядок внутри корпорации. По логике, спешить было незачем, но внезапное досрочное возвращение Хо Минцзюня заставило Чжун Хэгуана решить, что ситуация изменилась. Он тут же насторожился и принялся молча перебирать в уме всё, что произошло за последнее время.

Фан Хуэй, не понимая, в чём дело, лишь почувствовала, что атмосфера в машине вдруг стала серьёзной и напряжённой. Спросить она не решалась и лишь в недоумении повернулась к окну. Спустя несколько минут она внезапно вскрикнула:

— Босс!

Дремавший Хо Минцзюнь открыл глаза:

— Что такое?

— Разве это не машина Се Гуана? — Фан Хуэй не отрывала взгляда от происходящего за окном, сердце у неё подскочило к горлу. — Похоже, его преследуют.

Они уже выехали на скоростное шоссе. Менее чем в ста метрах от них по правой полосе двигался чёрный микроавтобус, за которым следовал белый минивэн, всё пытаясь приблизиться. Окна минивэна были полностью опущены, кто-то высунул наружу руку с телефоном и постоянно делал фото со вспышкой.

Машины шли почти вплотную. Ради безопасности микроавтобус всё время пытался прибавить скорость и уйти от преследования, но задняя машина так его поджимала, что его начало бросать зигзагами; несколько раз он едва не задел ограждение.

Окно «Роллс-Ройса» опустилось на несколько сантиметров. Среди рёва двигателя и шума ветра доносились надрывные крики нескольких девушек:

— Се Гуан! Се Гуан!

Казалось, Хо Минцзюнь готов был кого-нибудь прикончить.

— Пусть задняя машина охраны заблокирует тот минивэн, — каждое его слово словно вылетало изо льда. — И сразу звоните в полицию.

Чжун Хэгуан немедленно отдал приказ машине охраны, следующей позади. Хо Минцзюнь напрямую позвонил Хуан Чэну:

— Это я. Где Се Гуан?.. Остановитесь на обочине.

Спустя мгновение «Роллс-Ройс» и микроавтобус один за другим перестроились на аварийную полосу, сбросили скорость и остановились.

Дверь «Роллс-Ройса» открылась. Хо Минцзюнь за несколько шагов преодолел расстояние до микроавтобуса и, весь пропитанный убийственной яростью, распахнул дверь. Его фигура заслонила почти весь свет в дверном проёме Утреннее, ещё неяркое солнце окутало его тонким золотистым ореолом. Этот образ отпечатался в зрачках потрясённого Се Гуана.

— …Как ты здесь оказался?

Ледяная, почти звериная ярость Хо Минцзюня в тот момент чудесным образом улеглась, оставив лишь трудноуловимую перемену в чертах лица. Он опёрся на дверцу, протянул Се Гуану руку, и его голос прозвучал тихо и мягко:

— Выходи, я заберу тебя отсюда.

Стоявший поодаль Чжун Хэгуан молча прикрыл рукой глаза Фан Хуэй и повернул её голову в другую сторону.

— Почему мне нельзя посмотреть, что там за драма?! — Фан Хуэй забарахталась в его руке.

— Хорошие девочки не должны этому учиться, — озабоченно вздохнул Чжун Хэгуан. — Ни в коем случае не принимай эти сцены из романтических сериалов за правду. Не каждый, кто бросается наперерез машине, оказывается властным гендиректором.

Фан Хуэй, незамужняя девушка уже не первой юности, притихла.

Последние два дня Се Гуан простудился и слегка температурил. Вчера он целый день снимался на площадке «Прилива в лазурном море», вечером помчался в другую съёмочную группу на ночную смену, не спал всю ночь, а утром сразу полетел в город Б. на очередное мероприятие. В самолёте он кое-как подремал, а проснувшись, почувствовал, что все кости ломит, но ему всё равно пришлось собраться с силами и выйти к встречавшим его фанатам. Хорошо ещё, что на нём были тёмные очки и маска, скрывавшие болезненный вид. Из последних сил Се Гуан прошёл сквозь толпу фанатов до выхода, а едва сел в машину, будто весь разом обессилел.

Ему было так плохо, что он не мог произнести ни одной связной фразы. Хуан Чэн велел водителю ехать как можно плавнее, но вскоре за ними увязалась машина. Несколько раз Се Гуана бросало на дверь, перед глазами то и дело темнело. Он сильно прикусил кончик языка, почувствовал во рту вкус крови — и только так немного пришёл в себя.

После всей этой суматохи, когда перед ним появился Хо Минцзюнь, Се Гуану почудилось, что он видит своего спасителя.

В невыносимую июльскую жару его ладонь была холодной, как ледышка из морозилки. Се Гуан вложил её в протянутую руку Хо Минцзюня, пытаясь с его помощью встать, но стоило ему попробовать, как он снова тяжело осел обратно. Головокружение накатило волной, ему было трудно даже разглядеть человека перед собой, и он лишь без сил пробормотал:

— Извини, можешь меня поддержать?..

Не успел он договорить, как Хо Минцзюнь наклонился вперёд, коснулся его лба, проверяя температуру, а затем просто поднял его на руки.

От микроавтобуса до «Роллс-Ройса» было всего несколько шагов. Се Гуан даже не успел дёрнуться, как Хо Минцзюнь уже уложил его на просторное заднее сиденье.

Хо Минцзюнь накинул на него плед, лежавший на заднем сиденье, плотно укутал его, наклонился, чтобы расправить складки у воротника, и мягко спросил:

— У тебя жар… можно я отвезу тебя в больницу?

Се Гуан, у которого половина лица была прикрыта маской, слабо покачал головой.

— Хорошо, не поедем, — Хо Минцзюнь мягко накрыл ему глаза ладонью; голос звучал нежно, словно тихий шёпот между влюблёнными: — Ни о чём не думай, сначала поспи. Со всем остальным разберусь я.

Он был словно снотворное, посланное небесами. Под его ладонью Се Гуан впервые почувствовал такую слабость и усталость, словно из продуваемого ветром и дождём леса вернулся в тёплый, безопасный дом. Сон и тепло накатывали, как мягкие волны, постепенно затапливая его пошатнувшееся, едва державшееся сознание.

[1] Гора Учжи (五指山, букв. «Гора пяти пальцев») — гора, которой Будда придавил Сунь Укуна в «Путешествии на Запад»; устойчивый образ непосильного давления, от которого невозможно освободиться.

[2] 闷骚 (mèn sāo) — букв. «потаённая игривость/страстность»; о человеке, который внешне сдержан и холоден, но внутри скрывает сильные эмоции, страсть или романтическую заинтересованность.

Во время болезни

33. Во время болезни

Из-за высокой температуры Се Гуан спал не слишком спокойно, его сознание было мутным, где-то между сном и явью, а кости будто ломило изнутри. Ему всё время хотелось перевернуться, а потом кто-то подхватил его прямо вместе с пледом и перенёс в более мягкое и тёплое место. Вскоре на тыльной стороне ладони возникла лёгкая колющая боль, а до ушей донёсся смутный голос: «Снижен иммунитет… переутомление… нужен отдых…»

Лёгкое тёплое пуховое одеяло было натянуто до самого подбородка, бледное лицо почти наполовину утонуло в подушке. Долгие ночи без сна оставили под глазами синевато-чёрные тени, валики под нижними веками почти слились с мешками, отчего он выглядел особенно болезненным и измождённым.

По сравнению с тем, каким Хо Минцзюнь видел его перед отъездом, сейчас Се Гуан выглядел куда хуже.

Хо Минцзюнь бережно придержал его руку и осторожно опустил её у края кровати. Сейчас Се Гуан наконец успокоился и уже не мучился и не ворочался, как в машине. Семейный врач, срочно вызванный на дом, наконец осмелился перевести дух и вытер пот со лба. В душе он успел презрительно подумать, что богачи любят делать из мухи слона — по выражению лица Хо Минцзюня, когда тот вызывал его с посылом «не вылечишь — отправишься с ним в могилу», можно было подумать, что пациент уже при смерти.

Врач собрал свой чемоданчик, и Хо Минцзюнь жестом предложил ему выйти для разговора. Оба, стараясь ступать как можно тише, покинули спальню и вернулись в гостиную, где с дивана поднялись Фан Хуэй и Чжун Хэгуан:

— Как он?

Врач с доброжелательным видом стал успокаивать:

— Господин Хо, не волнуйтесь. Пациент просто переутомился, что привело к снижению иммунитета. Отсюда простуда и температура. Ничего серьёзного, капельница и лекарства — и всё пройдёт.

— Что насчёт мер предосторожности? — спросил Хо Минцзюнь.

— Нужен покой; исключить холодное, острое, жирное; и особенно летом не злоупотреблять холодным, — сказал врач. — Кроме того, молодым людям не стоит так небрежно относиться к своему здоровью. В дальнейшем нужно больше заниматься спортом и укреплять организм — тогда и болеть будете реже.

Эти истины всем известны, однако, когда доходит до дела, и Хо Минцзюнь, и Се Гуан бросаются вперёд с видом мучеников за правое дело, ни один ничуть не разумнее другого.

Хо Минцзюнь поднялся и сказал Фан Хуэй:

— Пусть врач выпишет лекарства, а ты купи всё необходимое и привези сюда. — Затем обратился к Чжун Хэгуану: — Пойдём со мной в кабинет.

Все разошлись по своим делам. Чжун Хэгуан последовал за Хо Минцзюнем. В кабинете частного дома было куда больше человеческого тепла, чем в офисе председателя правления группы компаний: обстановка была изящной и комфортной. Толстый ковёр полностью поглощал звук шагов, вдоль стены тянулись два ряда книжных шкафов до самого потолка. И массивный тёмный письменный стол, и полное жизни маленькое зелёное растение у окна — всё дышало атмосферой умиротворённости.

— Садись, — Хо Минцзюнь предложил Чжун Хэгуану расположиться, и горничная быстро подала чай. Он взглянул на часы: — Как обстоят дела у Хо Чжунчэня? Вкратце, только главное.

— Господин Хо настаивает, что решение тогда было принято с согласия всех представителей высшего руководства и одобрено советом директоров, так что вины на нём нет. Сейчас он в частном порядке связывается с директорами, — рассказал Чжун Хэгуан. — Согласно уставу компании, для отстранения генерального директора нужно согласие более половины голосов. Кажется, он уже кого-то убедил, и сразу после инцидента вернулся в родовой дом семьи Хо. Старый господин Хо до сих пор не высказался.

Старший сын, Хо Чжунчэнь, хоть и был непутёвым, но всё-таки его воспитал сам старик Хо: его можно было отчитать за закрытыми дверьми, но в рамках группы компаний он оставался полезной «правой рукой».

Хо Минцзюнь безэмоционально усмехнулся: к такой манере старика он явно давно был морально готов.

— Даже в такой момент он всё грезит, как его наследный принц однажды взойдёт на престол, — сказал он с намёком на улыбку. — Ни на что другое не способен, а вот подковёрные интриги освоил в совершенстве. Пусть ждут. Разберёмся с каждым по очереди.

Хотя Чжун Хэгуан привык к его манере речи, он всё равно невольно вытянулся по струнке.

Хо Минцзюнь сменил тему:

— Ещё кое-что. В первом фильме, который «Сюаньду» недавно запустила в производство, один актёр расторг контракт и вышел из проекта из-за инцидента в Пинчэне. Его зовут Чжун Гуаньхуа. Это имя я, кажется, где-то слышал. Разберись, есть ли у него связи с Се Гуаном, или, может быть, он ранее сотрудничал с нашей группой компаний.

Чжун Хэгуан кивнул:

— Хорошо.

— Проследи, чтобы новости о сегодняшнем инциденте в аэропорту не разошлись, — Хо Минцзюнь поднялся из-за письменного стола, собираясь навестить Се Гуана. — Днём я, возможно, не поеду в офис. Разберись с делами, а с чем не справишься, оставь — завтра я посмотрю.

Когда он вернулся в спальню, капельница прокапала только наполовину. Се Гуан во сне крепко хмурился, край одеяла, аккуратно заправленный Хо Минцзюнем перед уходом, был сброшен. Он присел на край кровати, коснулся ямки у основания шеи Се Гуана — ни капли пота — и снова укутал его одеялом поплотнее.

Дыхание Се Гуана по-прежнему было обжигающим, высокая температура всё ещё не спадала, и стоило ему согреть постель своим жаром, как он тут же пытался скинуть одеяло. Хо Минцзюнь, не видя иного выхода, приобняв его, пару раз легко похлопал:

— Не ёрзай, пропотеешь — и станет легче. Я здесь, с тобой, будь послушным.

Знакомый запах окутал Се Гуана, и тот действительно утихомирился, но всё равно мучился то от жара, то от холода и бессознательно прижимался к Хо Минцзюню. Он редко проявлял зависимость от кого-либо, а сейчас, когда ему было плохо, лишь хмурился и зарывался лицом в его объятия, словно ища безопасное укрытие. Снаружи оставались только кончики ушей и часть лица — обиженные и жалкие на вид.

От того, как Се Гуан прижимался к нему, сердце Хо Минцзюня буквально таяло. За всё это время он лишь один раз позвал кого-то сменить лекарство, а сам почти не менял позы и так, не шелохнувшись, просидел два часа, обнимая Се Гуана.

Слова, переданные Хо Чжижуном, неотступно крутились в его голове. За эти годы Хо Минцзюня редко задевали за живое, а Се Гуан будто восполнил всю годовую норму разом.

Упрямый до простоватости — и так дорожит своими привязанностями, что за него сердце болит.

К полудню наконец прокапали оба флакона. Врач поднялся наверх и вынул иглу. Хо Минцзюнь сжал руку Се Гуана, прижимая место укола. Тот наконец спал спокойно, и Хо Минцзюню не хотелось его будить. Лишь когда горничная принесла обед в спальню, он протянул руку и легонько похлопал его поверх одеяла:

— Се Гуан, просыпайся, давай немного поедим.

Се Гуан был в глубоком сне и просыпался медленно. Даже открыв глаза, он всё ещё плохо соображал, не стал смотреть, где находится, и, будто прячась от света, уткнулся лицом туда, где было темнее. Хо Минцзюнь протянул руки, ухватил его за плечи и, будто выдёргивая редьку, приподнял его на кровати, подложил ему под спину две мягкие подушки и устроил его полулёжа.

Сознание Се Гуана наконец прояснилось. Он с недоумением уставился на Хо Минцзюня, а затем огляделся:

— Что случилось? Где это я?

— У меня дома. — Хо Минцзюнь приложил ладонь к его лбу. — От жара совсем не соображаешь?

Се Гуан на мгновение задумался, потом всё понял и медленно протянул:

— О-о.

— Температура всё ещё не спала. — Хоть врач и сказал, что всё в порядке, но пока жар не спадёт, Хо Минцзюнь не мог быть спокоен. — Сначала поешь немного, чтобы не пить лекарство на пустой желудок.

Заболев, Се Гуан заметно поник, стал послушнее и делал всё, что ему велели. Хо Минцзюнь вытер ему руки полотенцем, взял миску с кашей и спросил:

— Сам поешь или мне тебя покормить?

На самом деле у Се Гуана не было аппетита, он чувствовал слабость во всём теле, ему даже лень было поднять руку, но хотя бы голова была ясной. Он не хотел обременять Хо Минцзюня, а потому вяло пробормотал:

— Я сам.

Хо Минцзюнь знал, что Се Гуан не из неженок, и от миски каши точно не умрёт, но одного взгляда на него было достаточно, чтобы сердце дрогнуло, и прежде чем Се Гуан успел высвободить руку из-под одеяла, он сказал:

— Не двигайся, я покормлю тебя.

Избалованный молодой господин впервые в жизни ухаживал за кем-то, потому действовал крайне осторожно, боясь обжечь его. Се Гуан с опозданием осознал, какое историческое значение имеет его нынешнее положение, и его настроение, будто подхваченное парой воздушных шариков, медленно всплыло со дна.

Голос у него был хриплым, с носовым оттенком; слова невольно тянулись и звучали невнятно и мягко:

— Ложку пониже… не напрягайся, только не размажь мне её по всему лицу.

Хо Минцзюнь с долей досады взглянул на него:

— Даже болезнь не мешает тебе язвить?

Се Гуан беспечно улыбнулся:

— Поспал немного, и уже чувствую себя лучше. Ты разобрался со своими делами? Так быстро вернулся?

— Если бы я не вернулся пораньше, ты бы уже сам себя довёл до больницы, — Хо Минцзюнь поднёс ложку к его губам и невозмутимо добавил: — Ешь. С этим мы ещё разберёмся, когда ты поправишься.

Когда Се Гуан работал на износ, от него исходила убийственная решимость в духе «кто посмеет меня остановить!», но, оказавшись перед Хо Минцзюнем, он тут же стушевался и неловко рассмеялся:

— Ну это… хотя бы позволь мне сохранить лицо, смягчи наказание, ладно?

Хо Минцзюнь ничего не ответил, лишь спокойно смотрел на него. Се Гуан тут же умолк и послушно потянулся губами к ложке.

Он съел лишь полмиски, но после еды в теле появилось немного сил. Се Гуан пошевелил под одеялом руками и ногами и робко попросил разрешения у Хо Минцзюня:

— Я весь вспотел, липко и неприятно. Можно принять душ?

Хо Минцзюнь поставил посуду обратно на поднос, приоткрыл край одеяла и потрогал его в районе шеи и ключиц:

— Потерпи немного. Боюсь, ты ещё слаб. А если зайдёшь в ванную и упадёшь там в обморок?

Пока Се Гуан спал, Хо Минцзюнь, наверное, уже не раз так проверял его температуру, но, впервые столкнувшись с такой ситуацией наяву, он невольно съёжился. Кончики ушей его зарделись, и ему почудилось, что этот жест был чрезмерно интимным.

Нервничая, он заговорил, не подумав:

— Днём у меня ещё работа. В таком виде нельзя показываться.

Хо Минцзюнь как раз собирался вынести поднос и заодно помыть руки, но, едва услышав это, тут же помрачнел:

— Я сейчас свяжусь с твоим агентом и попрошу для тебя выходной. Будешь спокойно лежать и лечиться. Пока температура не спадёт — никуда не пойдёшь.

Се Гуан попытался возразить:

— Не надо, работа важная. Я уже вернулся, утром показался в аэропорту — будет странно, если теперь не появлюсь.

То, что он больным мотался туда-сюда, и так уже было занозой в сердце Хо Минцзюня, а эти слова попали точно в самое больное место.

Хо Минцзюнь замер на месте и ледяным взглядом уставился на Се Гуана. Не будь тот болен, он, вероятно, уже взорвался бы:

— Что важнее — работа или ты? Подумай хорошенько. Не заставляй меня повторять одно и то же дважды.

Стоило ему помрачнеть, как Се Гуан тут же умолк. Увидев, что тот притих, Хо Минцзюнь взял поднос, развернулся и вышел из спальни.

Се Гуан сидел на кровати, закутавшись в одеяло, и с недоверием думал: «Боже, он что, рассердился? С чего бы?»

А потом: «Ну всё, конец! Как же его задобрить?»

Он долго напрягал свой почти высушенный жаром мозг, а потом махнул на себя рукой и решил: как только Хо Минцзюнь войдёт, остаётся броситься к нему, обнять за ноги и трижды воскликнуть: «Папа, прости, я был неправ!»

Арбуз

34. Арбуз

И вот, когда Хо Минцзюнь вошёл в комнату, атмосфера в ней на мгновение стала почти невыносимо неловкой. Посреди кровати сидел Се Гуан с фальшивой приторно-сладкой улыбкой на лице.

Хо Минцзюнь, не глядя по сторонам, прошёл внутрь и поставил воду и лекарства на прикроватную тумбочку.

Вдруг его запястье потянуло вниз — он опустил взгляд и увидел, что его рукав удерживает бледная, исхудавшая лапка, которая ещё и наигранно качнула его пару раз.

— Минцзюнь…

Сердце Хо Минцзюня слегка дрогнуло, его почти проняло, но он устоял перед этой атакой «сахарными речами»[1] и с бесстрастным видом посмотрел на Се Гуана.

— Господин Хо… Босс Хо… — с искренним видом произнёс Се Гуан. — Папочка Хо…

Хо Минцзюнь:

— …

Его будто током ударило от макушки до кончиков пальцев ног. Не выдержав, он спросил:

— Что ты делаешь?

— Не сердись, я виноват, — сказал Се Гуан.

Хо Минцзюнь внезапно подался вперёд и навис над ним; одной рукой упёрся в изголовье, заперев его в крошечном пространстве между своим телом и спинкой кровати, а другой мягко, но не позволяя сопротивляться, прижал пальцы к его сонной артерии. Глядя в его широко раскрытые глаза, он спокойно спросил:

— Ты правда осознал свою ошибку?

С первого взгляда ясно, что это враньё! И ты ещё спрашиваешь, прекрасно всё понимая!

В душе Се Гуана маленький человечек уже повалил Хо Минцзюня на пол и от души его мутузил, но в реальности Хо Минцзюнь нависал над ним с таким подавляющим видом, что сам Се Гуан ничего не мог сделать — только таращиться на него в ответ.

Они были совсем близко — на таком расстоянии, которое уже можно было назвать двусмысленно-интимным. Взгляд Се Гуана неловко метнулся прочь от его глаз цвета чая, скользнул вниз по изящной спинке носа к красиво очерченным губам, а когда различил их едва заметный изгиб, в панике едва не взлетел к потолку.

За какие-то десять с лишним секунд его взгляду удалось выдать забег, достойный бегуна, преодолевающего дистанцию с препятствиями олимпийского уровня.

Хо Минцзюнь, приблизившись к его пылающему уху, двусмысленно усмехнулся. Подушечкой пальца он слегка погладил его шею и с удовлетворением почувствовал, как Се Гуан дёрнулся, словно ему наступили на хвост.

— Лицо красное, сердце колотится, пульс учащённый. — Он не спеша убрал руку и легко подвёл итог: — Видно, что совесть нечиста.

Се Гуан уже почти не выдерживал этой игры и без сил поднял белый флаг:

— Минцзюнь… Я виноват, правда. Без шуток, это мероприятие сестра Линь Яо специально для меня поставила в расписание, неудобно было отказываться.

Хо Минцзюнь мог игнорировать его «сахарные речи», но не мог закрыть глаза на искреннюю просьбу:

— Что это за мероприятие, куда ты непременно должен пойти?

Услышав, что его тон смягчился, Се Гуан поспешно ответил:

— Вообще-то это участие в развлекательной программе в поддержку «Юных воинов». Недолго, никаких физических нагрузок, всё должно быстро закончиться.

— Во сколько начало?

— В три часа дня. — Се Гуан сразу же понял, что появился шанс, и поспешил заверить: — Не волнуйся, я уже чувствую себя намного лучше.

Хо Минцзюнь не смог его переубедить. Он взглянул на часы на запястье, вытащил подушку из-за спины Се Гуана и уложил его:

— Поспи ещё час. Когда проснёшься, тогда и примешь душ. Я тебя отвезу.

Тщательно заправив уголок одеяла, он добавил:

— Спи, я посижу в кабинете, разбужу тебя, когда придёт время. Одеяло не скидывай.

Закутанный в одеяло, Се Гуан выглядел мягким, словно зефир. Увидев, что Хо Минцзюнь собирается уходить, он, будто что-то в нём внезапно дрогнуло, неожиданно сказал:

— Погоди.

Хо Минцзюнь, уже приподнявшись, снова сел:

— Мм?

Се Гуан приоткрыл рот, но так и не понял, что хотел сказать, и не смог объяснить свой внезапный импульс. Вместо этого он молча потянул одеяло вверх, чтобы скрыть нижнюю часть лица, оставив снаружи только глаза, и уставился на Хо Минцзюня исподлобья.

Хо Минцзюнь слегка встревожился, подумав, что если так будет продолжаться, то, когда Се Гуан поправится, придётся сводить его проверить IQ.

Глаза у Се Гуана и так были немаленькие, а из-за худобы и тёмных кругов казались ещё больше. Когда он так смотрел на человека, в его взгляде читалась детская, почти жалобная мольба, которую он не желал высказывать прямо. Это выглядело невероятно трогательно.

Прядь волос упала ему между бровей, почти касаясь длинных ресниц, но чья-то рука лёгким движением убрала её со лба.

Кончики пальцев скользнули по межбровью — легко, как первый снег, падающий на ветви. Это едва ощутимое касание, словно рябь, разошлось по нервным окончаниям и с тихим «дон!» ударилось о самую глубокую стену в его сердце.

— Не укрывайся с головой, — спустя мгновение сказал Хо Минцзюнь и, будто ничего особенного не произошло, спокойно опустил одеяло с его лица. — Спи, я никуда не уйду, побуду здесь с тобой.

На этот раз Се Гуан ничего не ответил. Тысячи слов застряли у него в груди и, как песок, разглаженный морской волной, тихо осели где-то внутри.

Он чуть улыбнулся Хо Минцзюню и закрыл глаза.

***

«Звёздное притяжение» — это ток-шоу в формате интервью, а также одна из старейших и самых популярных развлекательных программ в стране. В эфир часто приглашаются съёмочные группы популярных сериалов для продвижения. «Юные воины» взяли первенство по рейтингам за месяц, зрители были в восторге от новых лиц в актёрском составе, а «Звёздное притяжение» как раз было программой с широкой аудиторией и достаточно высоким уровнем, так что Линь Яо, несмотря на невероятную занятость Се Гуана, всё же настояла на том, чтобы втиснуть это мероприятие в его расписание.

Се Гуан переговорил с ведущим и режиссёром, предупредив о своём плохом самочувствии, и те проявили понимание, не став давать ему задания, требующие физических усилий. Пока визажист наносил грим, редактор программы принёс сценарный план, чтобы рассказать о порядке съёмки и дать гостям заранее ознакомиться с этапами, и добавил:

— Уважаемые артисты, у нас в этот раз добавился новый внеплановый этап: помощь фермерам из одного уезда в продаже арбузов. Нужно будет позвонить своим знаменитым друзьям и предложить им арбузы. Можете до начала программы предупредить их. Наша акция — это помощь людям, но мы никого не заставляем. Если не получится — ничего страшного, потом во время монтажа поправим.

Подобная помощь в продаже сельхозпродукции в последнее время стала обычным делом в развлекательных шоу, и у гостей было достаточно связей, так что никто не растерялся. В проекте «Пригоршня снега», где Се Гуан пришёл на выручку съёмочной группе, вторую мужскую роль играл Чжоу Юань — известный в индустрии любитель готовить, открывший несколько сетевых ресторанов. Се Гуан уже ел блюда, которые тот готовил для своих в отеле, и их отношения были неплохими. Он отправил Чжоу Юаню сообщение в WeChat, и, так как тот как раз не снимался, он охотно согласился.

Запись программы прошла гладко. Кроме того, что первые два этапа немного затянулись, всё остальное прошло по плану. Финальным этапом была продажа арбузов. Фермер вынес на сцену несколько арбузов, ведущий тут же разрезал парочку и угостил гостей и зрителей в зале, и атмосфера сразу достигла небольшого пика.

Далее предстояло звонить друзьям.

Се Гуан простоял в шумной студии больше трёх часов, всё это время оставаясь предельно собранным, и к этому моменту был уже совершенно измотан. Он подозревал, что у него снова поднялась температура: звуки доносились как будто через стеклянный колпак, и голоса — и ведущего, и зрителей — звучали приглушённо и неестественно. Се Гуан не знал, насколько плохо будет выглядеть, когда программу выпустят в эфир. Он развернулся и, прикрываясь сценическим ракурсом, сделал несколько глубоких вдохов, изо всех сил стараясь казаться нормальным, и тут услышал, как ведущий назвал его имя.

Се Гуан с улыбкой шагнул вперёд и в ответ на вопрос ведущего сказал, что позвонит другу-ресторатору. Когда он произнёс имя Чжоу Юаня, в зале раздался восторженный шум, и даже ведущий воскликнул: «Вау!»

За последние годы Чжоу Юань стал заметной фигурой в киноиндустрии, став звездой первой величины, и при этом никто никогда не слышал о его личных связях с какими-либо айдолами. Се Гуан стал популярен благодаря всего паре молодёжных сериалов, и его статус был ещё очень далёк от кинозвёзд, так что его знакомство с Чжоу Юанем и правда стало неожиданностью.

— Отлично, тогда сейчас Се Гуан позвонит господину Чжоу!

Так как этап был добавлен в последний момент, съёмочная группа не успела подготовить телефоны, и решено было использовать личные смартфоны гостей. Камера была направлена прямо на телефон в руках Се Гуана, но прежде чем он успел нажать «Вызов», на большом студийном экране на заднем плане вдруг, к ужасу Се Гуана, появилось имя Хо Минцзюня.

В тот же момент его телефон завибрировал.

Только тогда Се Гуан вспомнил, что перед уходом он обещал Хо Минцзюню закончить запись около пяти. Теперь же было почти семь; тот, видимо, позвонил узнать, что случилось, раз он всё ещё не освободился.

Обычно Се Гуан не брал телефон на программы, но, как назло, именно сегодня он понадобился, и Хо Минцзюнь так удачно угодил в кадр.

Происшествие стало неожиданностью и для съёмочной группы. К счастью, это был не прямой эфир. Се Гуан уже собирался сбросить вызов, но ведущий, вдохновившись идеей подчеркнуть реалистичность шоу, сказал:

— Как раз новый звонок. Давайте так: мы проверим способности Се Гуана к продажам прямо на месте. Если он сможет продать две корзины арбузов — всего шестнадцать штук, это будет считаться успехом, согласны?

У Се Гуана дёрнулся уголок рта, но, раз уж дело приняло такой оборот, отказываться было нельзя. Пришлось ответить на звонок.

Звук из трубки шёл прямо в общий звук записи, поэтому Се Гуан, опасаясь проколоться, не дал Хо Минцзюню заговорить первым и сам поспешил начать:

— Алло, господин Хо.

Кроме шуток, так Се Гуан обращался к нему только при посторонних. Зрители в зале притихли, но всё равно был слышен лёгкий шум. Хо Минцзюнь сразу понял, что Се Гуан, скорее всего, всё ещё в студии, и вопрос, уже готовый сорваться с губ, тут же превратился в вежливую фразу:

— Сяо Се, тебе удобно сейчас говорить?

Се Гуан с облегчением вздохнул про себя. Капля пота скатилась по виску и упала за воротник.

— Простите, господин Хо, я сейчас на записи программы. Съёмочная группа увидела, что я ответил на ваш звонок, и хотела бы задать вам вопрос.

Хо Минцзюнь на секунду опешил от такого внезапного поворота:

— Мм?

— Вы любите арбузы? — едва сдерживая смех, спросил Се Гуан.

— … — Хо Минцзюнь ненадолго замолчал. — Вполне. А ты что-то посоветуешь?

Хо Минцзюнь так хорошо понял намёк, что Се Гуану хотелось тут же броситься к нему и чмокнуть.

— У меня тут две корзины свежесобранных арбузов от фермеров уезда X, — продекламировал Се Гуан только что услышанные от ведущего слова и спросил: — Я вас угощу одним арбузом, а остальные пятнадцать… как насчёт…?

Хо Минцзюнь про себя подумал: как хорошо, что Се Гуан не его бизнес-партнёр, иначе, веди они дела таким образом, корпорации «Хэнжуй» рано или поздно пришлось бы перейти под фамилию Се.

Ладно ещё, что председатель правления «Хэнжуй» должен вдруг ввязаться в оптовую закупку арбузов. Так ведь этот господин Се даже не попытался как следует их предложить, лишь для вида намекнул, а он должен был понять всё с полуслова[2] и поспешить ответить: «Хорошо, хорошо, я забираю всё».

Заставить его пренебречь десятилетиями накопленной репутацией семьи Хо — на такое был способен только Се Гуан.

Что же до того, как на следующий день в административно-хозяйственном отделе головного офиса корпорации выпучили глаза при виде двух корзин арбузов, присланных председателем правления, а все сотрудники, заполучившие «арбузы, пожалованные самим председателем», нафантазировали себе роскошную семейную драму с обидами, любовью и ненавистью, — это уже совсем другая история.

Се Гуан после записи программы снял грим, и голова его стала ещё тяжелее, будто на плечах вместо неё красовался арбуз. Словно в тумане он попрощался с сотрудниками, не забыв прихватить с собой один арбуз, и, пошатываясь, вышел из здания, где располагалась студия.

К нему плавно подкатил знакомый «Роллс-Ройс Фантом».

Се Гуан открыл заднюю дверь. Увидев арбуз у него в руках, Хо Минцзюнь с удивлением приподнял бровь:

— Ты и правда его принёс?

— Ага, обещал тебя угостить — слово надо держать, — пробормотал Се Гуан, забираясь в машину и садясь рядом с Хо Минцзюнем. Он надавил на пульсирующие виски. — Я выбрал для тебя самый лучший.

Хо Минцзюнь отложил в сторону этот совершенно неуместный арбуз и, заметив, что тот выглядит неважно, спросил:

— Что случилось? Плохо себя чувствуешь? Иди сюда.

Он прикоснулся ко лбу Се Гуана — кожа действительно была обжигающе горячей.

Се Гуан наклонился вперёд, на несколько мгновений прислонившись лбом к его ладони, но легче ему не стало. Нахмурившись, он придвинулся поближе к Хо Минцзюню и пробормотал:

— Дай мне немного на тебя опереться.

Хо Минцзюнь поднял руку, и Се Гуан, словно боясь холода, прижался к нему, уткнувшись лицом в плечо. Хо Минцзюнь накинул на него свой пиджак, и только тогда тот постепенно успокоился.

За столько лет борьбы за место под солнцем Се Гуан не раз простужался и болел, но ещё никогда не становился таким хрупким и капризным, чтобы успокаиваться лишь в чьих-то объятиях.

— Как вернёмся, сразу в постель. Никуда не пойдёшь, пока полностью не поправишься, — Хо Минцзюнь помассировал ему виски. — На этот раз я сдержу слово. Я слишком сильно тебя балую.

Се Гуан без сил пробормотал:

— В этот раз всё же не совсем без добычи — у нас ведь теперь есть арбуз. Они так его расхваливали, что он должен быть вкусным.

Хо Минцзюнь:

— А ты сам не попробовал?

— Как бы я посмел. — Се Гуан положил руку ему на талию, такой сонный, что не мог открыть глаза, и невнятно пробормотал: — Не волнуйся, я точно выбрал самый сладкий.

Его горячее, сбивчивое дыхание постепенно проникало сквозь ткань рубашки, превращаясь в отчётливое ощущение тепла на коже. Хо Минцзюнь опустил взгляд на вихор на макушке Се Гуана, а рукой, обнимавшей его со спины, раз за разом легко похлопывал его по худой спине.

Про себя он продолжил их незаконченный диалог: «Всё равно не слаще тебя».

[1] 糖衣炮弹 (tángyī pàodàn) — букв. «снаряд в сахарной оболочке». Изначально выражение обозначало попытку подкупить, соблазнить или разложить человека мягкими, приятными средствами вместо прямого давления. В современном разговорном употреблении может иронично означать «сладкую атаку»: ласковые слова, милое поведение или заискивание, которыми пытаются обезоружить собеседника и добиться своего.

[2] В оригинале используется выражение 闻弦歌而知雅意 (wén xiángē ér zhī yǎyì) — букв. «услышав струнную песнь, понять её тонкий замысел» — о способности уловить скрытый смысл, подтекст или намёк без прямых слов.

***

Не могу не поделится текстом песни на музыку Александра Сергеевича Даргомыжского, услужливо подкинутую в порыве поиска выражения «сахарные речи» (раз уж вся эта глава такая сладкая):

У него ли русы кудри падали на плечи,

С уст румяных вылетали сахарные речи…

Что за речи!..

Барьер

35. Барьер

В тот же вечер история о том, как Се Гуана преследовала машина одержимых фанаток, взлетела в топ трендов. Три миллиона его прекрасных поклонниц по всему интернету сходили с ума, яростно атакуя нарушительниц спокойствия — на просторах сети тут же поднялась неистовая бойня, реки крови хлестали через край. Се Гуан тайком зашёл со своего альтернативного аккаунта в Weibo и обнаружил, что во многих оригинальных постах и репостах фигурируют корпорация «Хэнжуй» и Хо Минцзюнь — разумеется, во избежание цензурных блокировок[1] они были заменены инициалами.

Когда Хо Минцзюнь покидал аэропорт, спереди и сзади его автомобиль сопровождали две машины охраны. Такое внимание к безопасности не могло остаться незамеченным. Одна из машин охраны помогла Се Гуану оторваться от преследования и заблокировала тот минивэн. Нашлись фанаты, сделавшие фотографии с места событий. После множества репостов и тщательного сравнения деталей в конечном счёте удалось восстановить подлинную личность того самого «случайного свидетеля», что благородно пришёл на помощь.

Шумиха вокруг инцидента с торговым центром «Ихэ Ипин» корпорации «Хэнжуй» ещё не успела полностью улечься. Хо Минцзюнь, присутствовавший на пресс-конференции, уже тогда приобрёл группу поклонников, очарованных его внешностью. На этот раз его предполагаемая связь с Се Гуаном спровоцировала новую волну попыток свести их в пару. К тому же, поскольку Хо Минцзюнь отдельно позаботился об инциденте в аэропорту, все связанные с этим сообщения были лишь текстовыми, с обязательными оговорками о «непроверенных слухах» — ни единое изображение не просочилось в сеть. То, насколько плотно «Хэнжуй» контролировала все связанные новости, лишь ещё сильнее укрепило за Хо Минцзюнем образ «властного генерального директора».

Нашлись и любители подлить масла в огонь: они с радостью принялись просвещать публику о кошмаре медиаиндустрии — «информационном барьере». Семья Хо всегда очень строго следила за тем, чтобы нежелательная информация не просачивалась в публичное поле. Если они сами не хотели что-то обнародовать, СМИ почти не удавалось раскопать ничего ценного; именно поэтому в индустрии за ними давно закрепилась репутация «информационного барьера».

Таким образом, образ Хо Минцзюня становился всё более загадочным. Посторонние предполагали, что он просто проезжал мимо и случайно проявил доброту, приказав своим телохранителям помочь Се Гуану выйти из затруднительного положения. Большинство же разумных «крабиков» — как сами себя называли фанаты Се Гуана — осмотрительно намекали, что, возможно, между двумя мужчинами существует некая неизвестная широкой публике дружба. А горстка окончательно обезумевших шипперов вопила: «Не хочу слушать, ничего не знаю!» — уверяя, что от этой пары прямо искрит, и выпрашивая ещё «собачьего корма»[2].

Тем временем сам объект обсуждений, Се Гуан, втайне подсматривал за тем, как фанаты сводили его в пару с Хо Минцзюнем и переругивались между собой. Он несказанно увлёкся этим зрелищем и, зарывшись с головой под одеяло, хохотал так, что колотил по матрасу. В этот момент ручка двери в спальню провернулась снаружи. Се Гуан, у которого ушки были на макушке, мгновенно — с проворством, совершенно не соответствующим его ещё не оправившемуся после болезни телу, — словно карп, выпрыгивающий из воды, за секунду выполнил три отточенных движения: стремительно сунул телефон под подушку, улёгся на кровать и притворился мёртвым. В этот миг он словно пустил в ход всё, чему успел научиться за свою жизнь.

Хо Минцзюнь вошёл в комнату, подошёл к «безмятежно спящему» Се Гуану и бесстрастным тоном сказал:

— Хватит притворяться. Отдавай телефон.

Се Гуан правдоподобно испустил два тихих похрапывания.

— Сам добровольно отдашь или подождёшь, пока я применю силу? — продолжил Хо Минцзюнь.

Спящий красавец по фамилии Се наконец-то медленно «пришёл в себя»:

— Минцзюнь… Что ты только что сказал?

Надо же, какая актёрская игра даже с температурой — будто это не он несколько часов назад в машине вёл себя так беспомощно, что даже чтобы сказать пару слов, полдня собирался с силами.

Хо Минцзюнь, согнув одну ногу, упёрся коленом в край кровати, наклонился и потянулся рукой под подушку. Се Гуан, видя, что ситуация принимает скверный оборот, в панике ухватился за его запястье, судорожно уворачиваясь. Они принялись возиться и быстро устроили настоящую кучу-малу. В конечном счёте Хо Минцзюнь одной рукой прижал Се Гуана к своему колену, а другой откинул подушку и конфисковал его телефон, положив конец этой битве, достойной младшей группы детского сада.

— У больного тоже должен быть досуг! — запротестовал Се Гуан. — Не могу же я целыми днями лежать здесь и предаваться медитации!

Хо Минцзюнь остался непреклонен:

— Можешь медитировать сидя.

Се Гуан:

— …

— Спи и восстанавливай силы. До полного выздоровления в съёмочную группу не вернёшься. — Хо Минцзюнь хлопнул его по плечу и безжалостно добавил: — Кто бы ни пришёл просить за тебя, это не поможет.

Се Гуан остался без телефона, а тем временем обсуждения в сети продолжали бурлить.

Под утро зрители, присутствовавшие на записи шоу «Звёздное притяжение», наконец связали аббревиатуру «HMJ» из сетевых обсуждений с именем «Хо Минцзюнь», которое в тот день появилось на большом экране в студии, и тем самым подтвердили факт знакомства Се Гуана и Хо Минцзюня.

Более того, судя по тону их телефонного разговора, они были не просто знакомы, но, кажется, ещё и достаточно близки.

Вслед за этим, словно получив от сплетен мощный укол куриной крови[3], народные массы принялись копать глубже и обнаружили недавно созданную «Хэнжуй» дочернюю кинокомпанию «Сюаньду», которая, как оказалось, является инвестором киноверсии «Прилива в лазурном море».

В индустрии развлечений стоит отношениям между людьми оказаться завязанными на ресурсы и выгоду, как о чистой дружбе уже не может быть и речи.

Фанаты и хейтеры, сбежавшиеся на новость, сплошным потоком хлынули в комментарии под постами Се Гуана в Weibo, а шипперы и вовсе достигли состояния блаженного экстаза.

Тем временем главный режиссёр «Звёздного притяжения» раз за разом пересматривал запись фрагмента с продажей арбузов. Он отлично понимал, что этот момент станет настоящей «бомбой» — после эфира рейтинги, несомненно, взлетят до небес. Однако он много лет проработал в индустрии развлечений и тоже когда-то пытался одним махом ухватить слишком большой кусок. Но, увы, едва он раскрыл рот, как тут же наткнулся на «информационный барьер», оставивший у него до сих пор незаживающую психологическую травму.

В этом кругу никто, конечно, не мог одной рукой закрыть небо, но и его кресло не было вечным железным троном. Главный режиссёр не был против того, чтобы в погоне за рейтингами поссориться с безобидными для него фигурами, но это не означало, что он уже достиг той степени благородства, когда ради правды можно пожертвовать своей работой.

Скрепя сердце и стиснув зубы, он наконец принял решение:

— Этот фрагмент вырезать. Нельзя пускать в эфир.

Се Гуана насильно удерживали в постели два дня, заставляя спокойно лежать и восстанавливаться. Он ел и спал, спал и ел, пребывая в полном неведении о бушующих во внешнем мире слухах. Когда же он снова стал бодр и полон сил, пришло время возвращаться в съёмочную группу.

Се Гуан провёл в городе Б. всего три дня, в течение которых ему так и не удалось переступить порог собственного дома — все эти дни он прожил в апартаментах Хо Минцзюня. Между обычными друзьями такая близость, наверное, показалась бы чрезмерной, даже прилипчивой, но сами они воспринимали её совершенно естественно и спокойно. Сам Се Гуан, с его прямолинейным мышлением натурала и грубоватой невнимательностью к подобным тонкостям, считал, что весь мир так же честен и открыт, как он сам. Хо Минцзюнь же годами жил по одному принципу: внутри пусть хоть земля треснет и небо рухнет, а снаружи — лёгкие облака и тихий ветер. Даже имей он какие-либо скрытые мысли, вряд ли Се Гуан сумел бы их разглядеть.

Таким образом, на следующее утро, когда Хо Минцзюнь встал ни свет ни заря, чтобы лично отвезти Се Гуана в аэропорт, тот по-прежнему не отдавал себе отчёта, какого уровня почётного обслуживания он удостоился. За сорок минут пути он даже умудрился вздремнуть, лишь раз ненадолго проснувшись в полудрёме на пункте оплаты проезда. Подняв глаза, он увидел профиль Хо Минцзюня, сосредоточенного на дороге, и испытал лёгкий трепет восхищения. Подсознательно ощущая себя в безопасности, он закрыл глаза и снова погрузился в сон.

Хо Минцзюнь вёл машину чрезвычайно плавно, так что Се Гуан очнулся в растерянности только тогда, когда они въехали на парковку:

— Приехали…?

— Угу, — Хо Минцзюнь привычным движением пригладил торчащий вихор у него на затылке. — До вылета остался час. Мне не стоит появляться вместе с тобой, так что провожать тебя внутрь я не буду.

— Ничего, не надо, — Се Гуан, прикрыв рот рукой, зевнул и уже собрался открыть дверь, чтобы выйти. — Спасибо, что довёз. На обратной дороге будь осторожен. Я пойду.

— Не забывай вовремя принимать лекарства и как следует отдыхать. И помни о том, что я тебе говорил, — сказал Хо Минцзюнь. — Кроме того, в ближайшее время я собираюсь разобраться с тем Чжун Гуаньхуа. Заранее предупреждаю, чтобы ты был в курсе. Если кто-то спросит — делай вид, что ничего не знаешь.

Се Гуан протянул: «М-м». Память у него была короткая, и он ещё не понял, с чего это Хо Минцзюнь вообще завёл с ним разговор на эту тему:

— Спросят у меня? Он сам вышел из проекта, я же не перехватывал у него роль. Неужели на меня из-за этого станут лить грязь?

Хо Минцзюнь несколько секунд смотрел на него с беспомощной досадой. Увидев, что Се Гуан всё ещё пребывает в полном недоумении, он не удержался, протянул руку и легонько щёлкнул его по щеке.

— Стоило ране зажить — забыл и боль.

[1] 河蟹 (héxiè) — букв. «речной краб»; китайский интернет-эвфемизм для цензуры, удаления контента, блокировки или замены запрещённых слов, то есть для всего, что «подчищается» платформами или цензурными механизмами. Происхождение связано с игрой слов: 河蟹 (héxiè) — «речной краб»; 和谐 (héxié) — «гармония», «гармоничный». В 2000-е годы в официальной китайской риторике активно использовалось выражение 和谐社会 — «гармоничное общество». В интернете слово 和谐 стали иронически употреблять в значении «контент был гармонизирован», то есть удалён, заблокирован или отредактирован цензурой. Чтобы само слово 和谐 тоже не срабатывало в фильтрах, пользователи начали заменять его омофоном 河蟹 — «речной краб».

[2] 狗粮 (gǒu liáng) — букв. «собачий корм»; китайский интернет-сленг о публичных проявлениях романтики, вызывающих зависть у одиноких наблюдателей.

[3] 打鸡血 (dǎ jīxuè) — букв. «вколоть куриную кровь». Выражение восходит к псевдомедицинской практике, популярной в Китае в середине XX века: считалось, что инъекции куриной крови придают бодрость и укрепляют здоровье. Позже выражение стало разговорным и ироничным: «взбодриться», «войти в раж», «резко возбудиться/воодушевиться».

Интервью

36. Интервью

Корпорация «Хэнжуй» и стоящая за ней семья Хо всегда держались в тени, часто оставаясь практически незаметными в глазах широкой публики. Однако то, что они долго сохраняли высокий статус, при котором даже жёлтая пресса и бульварные газетёнки не смели их трогать, было не случайно.

Две ключевые фигуры семьи Хо были людьми железной воли, обладали реальной властью и не терпели возражений. Ещё во времена правления старшего Хо случалось, что мелкие издания, писавшие отсебятину, вычищались под корень, а актрис, пытавшихся примазаться к ним ради хайпа, напрямую блокировали до полного ухода с экранов. Позже, когда бразды правления взял Хо Чжунчэнь, чья личная жизнь была далека от идеала, контроль в этой сфере ослаб. Лишь благодаря сохранившемуся авторитету старшего Хо удавалось кое-как поддерживать внешний фасад семьи. Когда же власть перешла к Хо Минцзюню, его крутые меры превзошли даже методы старика. Просто касательно его личной жизни новостей было катастрофически мало, так что у разных охотников за новостями всё никак не появлялось случая испытать его методы на себе.

На этот раз Чжун Гуаньхуа, как глупая птица, вылетевшая раньше всех[1], в итоге и стал той самой курицей, которую зарезали для устрашения обезьян[2].

Эта новость прогремела накануне, а уже на следующий день в «Ихэ Ипин» города Б. невозможно было отыскать ни одного товара или рекламного материала, связанного с Чжун Гуаньхуа. Хештег «Хэнжуй заблокировала Чжун Гуаньхуа» прочно обосновался на вершине трендов Weibo, взорвав всё интернет-пространство. Высшее руководство агентства «Цзюйсин Шидай»[3] провело по этому поводу четырёхчасовое совещание, а Хо Чжижун за один день получил восемнадцать звонков с просьбами об интервью.

И это было только начало. В последние годы Чжун Гуаньхуа был невероятно популярен, но из-за дурного нрава он нажил множество врагов и перешёл дорогу немалому числу людей. После того как «Хэнжуй» нанёс свой удар, нашлось множество последователей: те, у кого были старые счёты, сводили их, а у кого не было — тоже спешили пнуть, пока лежит. Из десяти публикаций девять вытаскивали на свет его тёмное прошлое, а единственную, что пыталась его обелить, налетевшая армия платных комментаторов тут же разнесла в пух и прах.

Бойкот Чжун Гуаньхуа со стороны «Хэнжуй» выражался лишь в конкретных действиях, но компания так и не дала официальных разъяснений. Однако после того как стало известно, что он расторг контракт и отказался от съёмок в фильме, общественность единогласно сочла: именно это и стало главной причиной его блокировки со стороны «Хэнжуй». Но в мире всегда найдётся горстка дотошных скептиков, которые не довольствуются очевидным и непременно желают докопаться до самой сути. Их неустанные поиски снова подняли на поверхность старый компромат: в прошлом году Чжун Гуаньхуа избил члена съёмочной группы на площадке. После тщательного сравнения и проверки в этот всё более бурный водоворот оказалось втянуто знакомое имя.

Се Гуан.

Чжун Гуаньхуа, корпорация «Хэнжуй», Се Гуан — от одного только соседства этой троицы уже разило сплетнями, а скандальная история словно сама просилась наружу.

Появление Се Гуана стало словно путеводным огоньком для публики, отчаянно ищущей истину в лабиринте слухов. Двигаясь по его следу, постепенно удалось восстановить полную картину событий.

Итак, тем, кого Чжун Гуаньхуа в приступе ярости случайно травмировал, был Се Гуан; тем, кто заменил его после расторжения контракта, был Се Гуан; и тем, кого в последнее время «связывали» с председателем правления корпорации «Хэнжуй» Хо Минцзюнем, опять же был Се Гуан.

Зачем такому занятому и непубличному наследному магнату, как Хо Минцзюнь, понадобилось с таким размахом уничтожать совершенно ничего незначащего для него артиста? Неужели лишь ради мести?

Чёрт возьми, да это же чистейшей воды истинная любовь!

Как только это убедительное заключение было выдвинуто, фанаты Чжун Гуаньхуа тут же объявили Се Гуана врагом номер один. Всякая грязь — обвинения в том, что он «ухватился за могущественное бедро», «пошёл на грязные закулисные сделки», строит из себя «белый лотос», на деле будучи «расчётливой стервой»[4], торгует лицом и телом, перехватывает чужие роли и параллельно снимается в нескольких проектах, — обрушилась на него со всех сторон. Тон этих обвинений был таким правдоподобным, а ненависть такой сильной, будто это не Чжун Гуаньхуа тогда избил кого-то на площадке, а сам получил от Се Гуана по лицу; будто это Се Гуан силой заставил Чжун Гуаньхуа, находившегося за тысячи ли от него, выйти из проекта.

Некий глава компании, не пожелавший раскрывать своё имя и молча наблюдавший за общественным мнением, усмехнулся: «Жарко стало — самое время отвесить кому-нибудь звонкую пощёчину».

На следующий день «Сихуа Энтертейнмент» опубликовала заявление с опровержением слухов о том, что их артист Се Гуан «перехватывал роли» и «снимался в нескольких проектах одновременно». В документе подробно описывалось, как Се Гуан согласился на роль без гонорара, чтобы выручить проект, и как он продолжал сниматься, несмотря на высокую температуру. Подчёркивалось, что кинокомпания «Сюаньду» оказала ему поддержку и доверие, но при этом ни словом не упоминалась корпорация «Хэнжуй». Также компания заявила о сохранении за собой права привлечь к юридической ответственности за клевету и распространение ложной информации.

Публика, пришедшая поглазеть на очередную трэшовую мелодраму из мира шоу-бизнеса, была потрясена: «Ого, так это ещё и взаимно! Вот уж сюрприз! Вот уж неожиданность!»

В сложившейся ситуации Се Гуану пришлось согласиться на интервью. Накануне вечером он позвонил Хо Минцзюню и двадцать минут читал ему лекцию, которую можно было кратко свести к следующему: «Не ожидал от тебя такого, властный генеральный директор! Все эти годы, небось, тебя прямо распирало — и вот наконец ты выплеснул всё это!»[5].

Хо Минцзюнь, слушая его, с немного странным выражением лица ловил себя на мысли, что в этих словах что-то не так.

Се Гуан:

— Моя безупречная репутация вот-вот будет запятнана — теперь я выгляжу как погубившая страну коварная наложница! Давай, продолжай в том же духе, и скоро из «Хо Минцзюня» ты превратишься в «Хо-дурного правителя»[6].

Хо Минцзюнь немного подумал и протянул:

— Дурной, так дурной, мне всё равно.

— Разве в этом дело? — взорвался Се Гуан. — Важно то, что я — невинная жертва! Я ещё ничего не успел сделать, а меня уже в коварные наложницы записали?!

Хо Минцзюнь:

— …

Звучит так, как будто ты изначально планировал что-то сделать…

Скандалить с Хо Минцзюнем — это одно, но на следующий день при встрече с журналистами Се Гуану пришлось изображать на лице правдоподобную невинность. Он взял у ассистента план интервью и, бегло просмотрев его, почувствовал, как у него дёрнулся уголок рта. Не удержавшись, он восхищённо заметил:

— Богатое же у друзей-журналистов воображение!

После пресс-конференции в сети тут же выяснили, во что он был одет и какие часы носил: оказалось, что эти бренды входят в число тех, которые часто выбирает Хо Минцзюнь. После чего авторы рубрики со всей серьёзностью заключили: «каждый раз для официальных мероприятий одежду и аксессуары Се Гуану лично подбирает Хо Минцзюнь», а значит, «глубина их чувств очевидна».

Се Гуан отреагировал с недоумением, как любой гетеросексуальный мужчина, которого ошибочно приняли за гея:

— Разве не нормально для друзей помогать друг другу? Как вы вообще додумались до такого?

Но восемь пар геев из десяти называют себя «просто хорошими друзьями», и журналистка видела это слишком часто, чтобы спорить. Поэтому она просто продолжила допрос:

— Как вы ответите на обвинения в том, что вы «пристроились к могущественному покровителю»?

— Хм, у господина Хо, несомненно… весьма солидные финансовые возможности, — медленно проговорил Се Гуан. — А я, как всем известно, не особо популярен и у меня нет денег. Вот и выходит, что чувства-то мы вкладываем одинаковые, а вот возможности это показать у нас очень разные. Например, у него есть целый ящик яблок, а у меня всего два апельсина. Мы оба хотим поделиться с другим самым лучшим, что у нас есть. В итоге я получаю пол-ящика яблок, а он — всего один апельсин.

— Но ведь я подружился с ним не из-за этой коробки яблок, — продолжил Се Гуан. — Хотя, если так подумать, я действительно воспользовался его щедростью… Что ж, пусть я и «ухватился за его бедро». В конце концов, бедро-то не чужое, ха-ха-ха...

Журналистка слушала его, всё сильнее меняясь в лице.

— Говорят, недавно, когда за вашей машиной гнались после прилёта в аэропорт города Б., именно господин Хо помог вам выбраться из переделки. Это так?

— Да, мы просто оказались в аэропорту в одно время, и он совершил благородный поступок, — Се Гуан, не желая продолжать разговор в этом ключе, полушутя-полусерьёзно перевёл разговор на саму журналистку: — Почему у вас каждая третья фраза о нём? Это интервью с ним или со мной?

Журналистка с деланным смешком продолжила настойчиво допытываться:

— Вы знаете о том, что Чжун Гуаньхуа был заблокирован корпорацией «Хэнжуй»? У вас с ним были разногласия?

Се Гуан ответил уклончиво и казённо:

— Я видел обсуждения в сети. При съёмках боевых сцен всегда случаются падения и столкновения — ничего серьёзного, всё уже в прошлом. Что касается блокировки, о которой вы говорите, это не имеет к нам отношения, так что и обсуждать тут нечего.

— Раз вы с господином Хо друзья, как вы считаете, связана ли блокировка Чжун Гуаньхуа с инцидентом на съёмочной площадке, когда вас ударили?

— Хотя мы и дружим с господином Хо, я не могу вмешиваться в его работу, — уклонился от ответа Се Гуан. — Я не обсуждаю людей за спиной. Уверен, у господина Хо были свои соображения.

Журналистка поняла, что больше ничего из Се Гуана не вытянет, и сменила тему:

— Учитель Се, вы сейчас снимаетесь сразу в двух фильмах и, наверное, испытываете большой стресс? Да ещё и без гонорара… Что помогает вам держаться?

— Профессионализм — базовое качество актёра. Как бы ни было тяжело, нужно держаться, в этом нет ничего особенного, — Се Гуан сделал паузу, и ему вдруг захотелось подбросить огонька. Тогда, глядя прямо в камеру, он заявил: — С другой стороны, «Прилив в лазурном море» — моя первая роль на большом экране, и я бесконечно благодарен кинокомпании «Сюаньду». А господин Хо, как вы только что выразились, — мой «могущественный покровитель»; он много раз приходил мне на помощь. Мы из разных сфер, и возможностей отплатить ему у меня немного, так что я делаю всё, что могу, пусть даже это совсем малость.

Он мягко улыбнулся:

— Так что неважно, понадобится ли ему один апельсин, два апельсина или вдруг захочется выжать апельсиновый сок[7], — если ему это нужно, я точно сделаю всё, что смогу.

Журналистка, держась за щёку, завершила интервью и вскоре выложила видеозапись в своём личном аккаунте в Weibo. С глубоким чувством она написала:

«Так сладко, просто невероятно сладко! Я и не подозревала, что на свете существует настолько сладкая парочка. Каждая фраза излучает свет чистой дружбы: "Ради того, кого хочу защитить, я готов отдать всё, что имею, даже если меня выжмут досуха!" Тронуло до слёз! Достойно восхищения и воспевания! Если не репостнешь — не китаец! А эту пару я первой начну шипперить — из уважения!».

Хотя Се Гуан снова и снова пояснял, что они с Хо Минцзюнем всего лишь друзья, очевидно, он не только не преуспел, но и добился обратного эффекта. В эпоху, когда одного появления в общем кадре уже достаточно, чтобы шипперы сочли это конфеткой, а при желании «округлить» — и вовсе уложили пару в постель, слова Се Гуана прозвучали для фанатов почти как заочное признание в любви. И самое убийственное: видео спокойно распространялось в сети, и никакие невидимые механизмы цензуры его не удалили!

А это означало, что Хо Минцзюнь своим молчаливым согласием скрепил печатью их дружбу.

Подняв такую шумиху, Се Гуан лишь отряхнулся[8] и как ни в чём не бывало вернулся на съёмки. В день публикации интервью он получил от Хо Минцзюня через Хуан Чэна целый ящик яблок.

Грызя яблоко, Се Гуан написал Хо Минцзюню:

[Ты видел интервью?]

Хо Минцзюнь:

[Видел.]

[Зачем заставлять Хуан Чэна покупать целый ящик? Летом они всё равно не хранятся, купил бы пару для проформы.]

[Двух недостаточно.]

Се Гуан отправил вопросительный знак.

Хо Минцзюнь сделал глубокий вдох:

[В западных легендах яблоко — это плод с Древа Познания в Эдемском саду, также известный как «плод мудрости». Если его съесть, можно поумнеть. Тебе как раз это нужно, ешь больше.]

Се Гуан: «…»

Он с гневным видом швырнул огрызок в мусорное ведро.

[Зря я тратил на тебя свои чувства! Ладно! Отныне ты навсегда лишаешься своих шести блюд и одного супа!]

Хо Минцзюнь смотрел на сообщение Се Гуана на экране, подперев лоб рукой, и беззвучно смеялся так, что у него тряслись плечи.

Он смеялся, но одновременно сокрушался: «Когда же ты уже хоть немного прозреешь?»

К концу июля Се Гуан закончил свои съёмки в «Приливе в лазурном море» и благополучно покинул проект. В его расписании стало больше свободного места, и Линь Яо организовала ему съёмку для обложки журнала и участие в банкете. Се Гуан быстро собрал вещи и вылетел обратно в город Б.

После приземления он сразу же поехал в компанию, отчитался перед Линь Яо, выслушал её рассказ о ближайших рабочих планах, собрал большую коробку подарков от фанатов и приготовился отправиться домой. Тут Линь Яо вдруг вспомнила, что Се Гуан всё это время снимался, и его квартира, вероятно, ещё не убрана. Она уже хотела спросить, не хочет ли он переночевать в отеле, как вдруг услышала, какой адрес он назвал сидевшему за рулём Хуан Чэну.

Выражение лица Линь Яо на мгновение странно застыло.

Центральный район города Б., элитный жилой комплекс, 108 эксклюзивных роскошных апартаментов.

Неужели это… дом Хо Минцзюня?

Линь Яо вспомнила все догадки и аналитические разборы, которые попадались ей в сети. Поначалу она не думала, что между ними что-то есть: Се Гуан явно относился к Хо Минцзюню как к хорошему другу. Но после осторожного намёка Е Чжэна и череды громких новостей последних дней… Даже если у Се Гуана и не было никаких намерений, что, если тот человек смотрел на всё иначе?

В конце концов, разве в личные апартаменты главы семьи Хо пускают кого попало?

— Сяо Се, — остановила его Линь Яо, — твоя квартира давно стоит неубранной. Давай я пока устрою тебя в апартаменты для артистов, а потом переберёшься туда?

— Спасибо, сестра Линь, — Се Гуан улыбнулся ей. — Один друг предложил мне остановиться у него, когда вернусь в город Б., так что пока не буду вас беспокоить.

Перед отъездом Хо Минцзюнь предупредил Се Гуана, что его арендованная квартира, скорее всего, уже давно под прицелом папарацци, и возвращаться туда неудобно, так что, если он вернётся в город Б., лучше сразу остановиться у него.

Хуан Чэн отвёз Се Гуана к дому. Охранник в холле узнал его и почтительно улыбнулся:

— Здравствуйте, господин Се. Господин Хо с двенадцатого этажа уже предупредил нас. Можете подниматься на лифте прямо наверх.

В тот вечер Хо Минцзюнь вернулся домой почти в девять вечера. Войдя в дверь, он обнаружил, что в гостиной ярко горит свет, а Се Гуан сидит на диване у журнального столика, наклонившись вперёд, и сосредоточенно что-то изучает.

Услышав звук открывающейся двери, он поднял голову, взглянул и тут же встал ему навстречу.

Эта сцена показалась Хо Минцзюню очень знакомой — совсем как тогда в отеле в Гонконге. Но незаметно, исподволь, что-то словно начало меняться.

Он и Се Гуан знали друг друга уже почти год.

У Се Гуана был собачий нюх — он ещё даже не приблизился, но уже учуял запах алкоголя:

— Вечером пил?

Хо Минцзюнь не ответил на его вопрос. Он выпил совсем немного — недостаточно, чтобы взгляд затуманился, но Хо Минцзюню всё равно казалось, что свет гостиной, падая на Се Гуана, мягко размывает его очертания.

— Раньше я всегда чувствовал, что в гостиной пустовато, — проговорил он. — Всё время будто чего-то не хватало. И вот только что внезапно понял, чего именно.

Се Гуан:

— Чего же?

В уголках глаз Хо Минцзюня появилась мягкая улыбка.

— Не хватало тебя, — тихо произнёс он.

[1] 笨鸟先飞 (bèn niǎo xiān fēi) — букв. «неуклюжая/глупая птица взлетает первой». Обычно это выражение означает, что тот, кому не хватает способностей или природного таланта, должен начинать раньше и трудиться усерднее, чтобы не отстать от других. Но в этой сцене фраза употребляется иронично: Чжун Гуаньхуа «вылетел первым» не потому, что был старательным, а потому что первым попался под удар и стал показательным примером для остальных.

[2] 杀鸡给猴看 (shā jī gěi hóu kàn) — букв. «зарезать курицу, чтобы показать обезьянам», то есть наказать одного в назидание другим, устроить показательную расправу, чтобы предупредить остальных. Выражение связывают с практикой дрессировки обезьян: чтобы непослушные обезьяны испугались и стали покорнее, перед ними расправлялись с курицей.

[3] Компания, с которой у Чжун Гуаньхуа подписан контракт.

[4] Тут используется целый набор штампов:

抱大腿 (bào dàtuǐ) — букв. «обнимать бедро»; цепляться за сильного покровителя ради выгоды, ресурсов или защиты.

潜规则 (qiánguīzé) — букв. «скрытые правила»; негласные закулисные правила индустрии, в том числе подразумевающие сексуальные услуги в обмен на роли, ресурсы или продвижение.

白莲花 (báiliánhuā) — букв. «белый лотос»; интернет-ярлык для человека, который демонстрирует чистоту, невинность и безобидность, но, по мнению обвинителей, лишь притворяется таким.

心机婊 (xīnjībiǎo) — букв. «расчётливая шлюха»; грубый интернет-ярлык. В адрес мужчины звучит намеренно унизительно и феминизирующе.

[5] Здесь Се Гуан иронизирует над образом «властного генерального директора» из романтических романов: публичная защита, громкая расправа с обидчиком, демонстративная поддержка «своего человека». Он шутит, что Хо Минцзюнь, всегда казавшийся серьёзным и сдержанным бизнесменом, будто годами копил в себе желание сыграть такую мелодраматичную роль.

[6] Имя нашего героя — Минцзюнь (明钧, Míngjūn), где 明 (Míng) — «светлый, ясный, просвещённый», а 钧 (Jūn) — «мера, эталон, вес в 30 цзинь», в переносном смысле — «высокий, равный, величественный». В классическом языке иероглиф 钧 часто использовался как уважительное обращение к адресату в письмах — что-то вроде «Ваше Высочество» или «Ваша честь». А дальше у нас идёт игра слов. Се Гуан заменяет Минцзюня (明钧, Míngjūn) на Хуньцзюня (昏君, hūnjūn, то есть «глупый, некомпетентный правитель») — в китайской традиции так называют правителя, который из-за глупости, распущенности, жестокости или ослепления фаворитами губит страну. В итоге получается: «Ещё будешь мутить дела — и недолго тебе из Хо Минцзюня (светлого государя) превратиться в Хо Хуньцзюня (дурного/тёмного государя)».

[7] 榨 (zhà) — «выжимать», «давить», например выжимать сок. При этом в современном китайском интернет-сленге, особенно в фандомной культуре, это слово может получать сексуализированный оттенок: «выжимать досуха», «использовать до предела», «эксплуатировать». Поэтому фраза про апельсиновый сок звучит двусмысленно: её можно понять и буквально — «выжать апельсиновый сок», и с намёком на то, что Се Гуан готов быть «выжатым до последней капли», если Хо Минцзюню это понадобится.

[8] В оригинале выражение 拍拍屁股 (pāi pāi pìgu) — букв. «похлопать по ягодицам»; используется в значении «сделать что-либо легкомысленно, беззаботно, не неся никакой ответственности за последствия, и уйти».

Переход через мост

37. Переход через мост

Се Гуан слегка опешил.

На мгновение его взгляд дрогнул, и в глубине глаз, словно по воде, прошла рябь невероятного озарения. Хо Минцзюнь почти поверил, что Се Гуан всё понял.

— ... — Се Гуан с немым изумлением уставился на него. — Ты чего это? То заявляешь, что у меня низкий IQ, то намекаешь, что я похож на вазу для украшения интерьера[1]. Неужели так уж затаил обиду?

— Я не... я не это имел в виду... — попытался оправдаться Хо Минцзюнь.

— Сам же сказал, что в гостиной пустовато — значит, не хватает какого-нибудь украшения. Теперь ещё и прямо меня оскорбляешь? — Се Гуан ткнул в него пальцем. — Говорю тебе, даже у ваз есть свой характер. Продолжишь в том же духе — и в следующий раз я специально покажу тебе, что такое настоящая умственная отсталость, вот увидишь!

Хо Минцзюнь был настолько ошарашен этой невероятной, до мозга костей непробиваемой тупостью, что на мгновение онемел. Он действительно не мог понять, насколько же надо быть слепым, чтобы влюбиться в такого человека.

Учитель Се и впрямь оправдал свою репутацию абсолютного гетеросексуала вселенского масштаба.

— Ладно, ладно, я виноват, — примирительно сказал Хо Минцзюнь и, придерживая его за плечи, повёл в гостиную. — Ты не ваза. Стоит учителю Се сесть в моей гостиной — и он сияет так, что всё вокруг озаряет, а моё скромное жилище начинает играть новыми красками.

Се Гуан легонько, точно в шутку, ткнул его локтем:

— Не надо думать, что я неуч. Разве можно так использовать слово «сиять»?

— Улови суть! Главное, ты понял, что это комплимент[2], — Хо Минцзюнь мягко обхватил ладонью его руку чуть выше локтя. Се Гуан был в футболке с короткими рукавами, его кожа была сухой и прохладной, а на обнажённом предплечье виднелось несколько красных полосок.

— Как это случилось? — спросил Хо Минцзюнь.

— А? — Се Гуан опустил взгляд, посмотрел на свою руку и беспечно ответил: — Пустяки. Если бы ты не сказал, я бы и не заметил. Мы целыми днями на съёмочной площадке сражаемся. Наверное, где-то случайно задел.

Ладонь Хо Минцзюня была тёплой, и на её фоне кожа Се Гуана казалась слишком прохладной. Он подошёл к пульту и повысил температуру кондиционера на два градуса:

— Побереги себя. Каждый раз после съёмок у тебя остаются какие-то отметины. Если станешь весь полосатый, как тигр, как потом людям будешь показываться?

— Хорошо, поня-я-л, — лениво протянул Се Гуан, прислонившись к подлокотнику дивана и с улыбкой глядя на него. — Режиссёр, Хуан Чэн, сестра Линь Яо, мой отец — никто из моего окружения не умеет так ворчать, как ты.

Хо Минцзюнь небрежно набросил пиджак на вешалку и, развязывая галстук, спросил:

— А рядом с тобой ещё найдётся место? Можешь оставить его для меня.

Вопрос, казалось, застал Се Гуана врасплох. Он долго думал, прежде чем неуверенно проронить:

— Приёмный отец[3]…?

Хо Минцзюнь готов был расхохотаться от досады.

С каменным лицом он закатал рукава рубашки, и в воздухе мгновенно разлилась убийственная аура. Се Гуан, видя, что дело принимает плохой оборот, окинул взглядом комнату, понял, что путь отрезан Хо Минцзюнем и журнальным столиком, упёрся одной рукой в спинку дивана и с лёгкостью перепрыгнул через него:

— Давай решим вопрос миром, без рукоприкладства!

— Иди сюда, по-хорошему говорю.

Се Гуан мелкими, неуверенными шажками приблизился к нему и с предельной искренностью извинился:

— Покровитель, моя опора, я виноват!

Хо Минцзюнь спросил:

— В чём именно?

Се Гуан ответил:

— Вы настолько молоды и хороши собой, что с первого взгляда видно — у вас не может быть такого взрослого сына.

Хо Минцзюнь:

— ...

На этот раз Се Гуану не удалось сбежать. Хо Минцзюнь повалил его на диван, заставив его заплатить налог за длинный язык.

Они сцепились в шуточной борьбе, и в итоге Хо Минцзюнь стоял на диване на одном колене, а Се Гуан лежал под ним, словно «солёная рыба»[4], с руками, прижатыми над головой. Подол белой футболки задрался больше чем наполовину, обнажив худой, но рельефный живот.

Кожа касалась кожи, один прижимал другого — даже самые лучшие друзья, а уж тем более двое, которых и так уже ошибочно приняли за геев, от такой близости невольно почувствовали бы неловкость.

Улыбка в глазах Се Гуана померкла. Он не испытывал отвращения к физическому контакту с Хо Минцзюнем, но в месте, где тот касался его, вдруг стало жарко, будто нервные окончания внезапно стали в несколько раз чувствительнее. В груди вдруг вспыхнула беспричинная паника, и он резко отвёл взгляд, больше не решаясь смотреть Хо Минцзюню в глаза.

Он беспокойно дёрнул запястьем, подумав: «Странно, с чего это я краснею и сердце колотится? Словно девчонка из романтической сцены, которую прижали к стене».

Безупречный внешний вид Хо Минцзюня слегка растрепался: несколько прядей упали на лоб, и взгляд из-под них стал ещё глубже и сосредоточеннее, словно он разглядывал какую-то редчайшую драгоценность, которую стоило изучить во всех подробностях.

Он не упустил того, как Се Гуан отвёл глаза.

И именно в этот момент Хо Минцзюнь внезапно осознал, что, пожалуй, немного... поторопился.

За спиной у него стояла огромная коммерческая империя «Хэнжуй», в его руках были богатство и власть, способные ослепить кого угодно. Желающие родить ему наследника, разделить с ним жизнь, а то и вовсе просто переспать без всякого статуса и положения — и мужчины, и женщины — выстроились бы в очередь от его дома до самых дверей офиса. Однако Хо Минцзюню было уже за тридцать, а он всё ещё оставался одинок, словно айсберг, что никогда не растает: над поверхностью виднелась лишь одна восьмая его отстранённой холодности, а глубоко под водой скрывался необъятный ледяной массив.

Типичный «генеральный директор» из романов, который не верит в любовь с первого взгляда и не любит «чувства, рождающиеся со временем»[5], — во всех смыслах этого выражения, — звучит откровенно неправдоподобно. В высших кругах, где богатые и знатные семьи выстраивают иерархию на деньгах, «хранить себя в чистоте» — вовсе не комплимент. Хо Минцзюнь наслушался достаточно сплетен о «той самой» стороне своей жизни: кто-то намекал, а кто-то говорил почти в открытую, что он равнодушен к близости или страдает каким-то постыдным недугом.

Личная жизнь становится темой для пересудов, отсутствие личной жизни — тоже. Порой Хо Минцзюнь недоумевал, подозревая, что, возможно, Бог, создавая некоторых людей, перепутал у них голову с причинным местом.

Но в конце концов он был всего лишь смертным, а не скоплением холодных неорганических веществ, не настоящей несокрушимой твердыней. Когда-то он получил от случайного знакомого дар, потрясший его до глубины души, и пережил предательство, тщательно спланированное кровным родственником. В этом хаотичном переплетении самого близкого и самого далёкого, самого тяжёлого и самого лёгкого — словно в мостах, проложенных не туда, — область его чувств превратилась в дальний берег, до которого почти невозможно добраться.

Выключатель, отвечающий за «сердечный трепет», всегда был на месте, просто спрятан слишком глубоко, и до него было трудно дотянуться, потому он и оставался запечатанным на долгие годы, покрываясь слой за слоем ржавчиной времени.

Появление Се Гуана ненадолго развеяло туман у того конца моста, но вскоре он снова сгустился. Хо Минцзюнь думал, что это всего лишь мираж, но в тот краткий момент, когда «тучи рассеялись и появилось солнце», всё было так ясно, что он не мог удержаться и снова оглядывался туда.

Он начал думать об этом человеке, случайно забредшем к переправе, наблюдать, как Се Гуан медленно поднимается на мост, медленно движется вперёд. И когда разразился кризис, Се Гуан без колебаний ринулся к нему — эта траектория почти совпала со следом, что оставил в его жизни Чэн Шэн много лет назад.

Хо Минцзюнь обнаружил, что не может дождаться, пока Се Гуан придёт с того берега, и уже сам нетерпеливо устремился ему навстречу.

Он начал раскрывать перед Се Гуаном своё личное пространство, взращивать отношения более тесные, чем дружба, и, как все влюблённые идиоты, намеренно или нет флиртовать с ним. Однако Хо Минцзюнь забыл, что Се Гуан изначально вовсе не собирался идти по дороге любви — тот считал, что уже достиг конечной точки, и не замечал путь, что расстилался перед ним с другой стороны.

Теперь же Се Гуан запаниковал, словно зверёк, наконец осознавший, что он вовсе не в безопасной зоне. Впереди простирался неведомый путь — возможно, ведущий в райские сады, а возможно, в бездну.

И сердце Хо Минцзюня сжалось от жалости.

После того как его оглушило этим внезапным сердечным трепетом, что случился с ним впервые за тридцать три года, он вдруг пришёл в себя и осознал, что слишком уж торопится. Он почти силой заставлял Се Гуана открыть глаза и сделать выбор — робко шагнуть вперёд или же, в ужасе, отступить назад.

Почему бы не подождать его?

Подождать, пока эта неторопливая нежность и постоянная забота помогут ему успокоиться, разглядеть путь впереди и без сожалений сделать тот шаг, которого Хо Минцзюнь от него ждёт.

Се Гуан затаил дыхание и замер, не смея пошевелиться, ожидая реакции Хо Минцзюня. Он чувствовал, что эта внезапная неловкость вызвана его собственной чрезмерной чувствительностью, но в то же время в глубине души боялся, что недоброе предчувствие окажется правдой.

Если бы Хо Минцзюнь сейчас тоже вышел из равновесия, это, вероятно, полностью перевернуло бы мировоззрение Се Гуана.

В душе Хо Минцзюня только что произошло великое прозрение, от которого будто дрогнула земля, рухнуло небо и изменился сам ход ветра и облаков, но внешне он лишь мягко и сдержанно расправил задравшийся край его футболки, прикрыв обнажённый живот.

Этот поступок истинного джентльмена мгновенно успокоил трепетное сердечко Се Гуана. Напряжённая атмосфера развеялась, словно под лёгким дуновением ветерка или журчанием ручья. Неясно, то ли из-за облегчения, то ли из-за того, что его «погладили по шёрстке», но внезапно он почувствовал, что Хо Минцзюнь невероятно… хорош[6]. Именно так, как часто восторженно говорят девушки в интернете — словно от лёгкого электрического разряда сердце на мгновение замирает и пробегает приятная дрожь.

— Я пойду наверх, приму душ, — Хо Минцзюнь легко хлопнул его по боку и поднялся. — А ты полежи.

Се Гуан ухватился за его руку, чтобы подняться с дивана, и небрежно провёл ладонью по растрёпанным волосам:

— Не могу. Сегодня из компании привезли целую кучу фотографий и постеров — надо их подписать.

Хо Минцзюнь заметил, что на журнальном столике разложена целая кипа постеров и фотографий.

— Неудобно же на журнальном столике, — сказал он. — Иди в кабинет.

Се Гуан ответил:

— Разве твой кабинет не под запретом для посторонних? Я могу и за обеденным столом подписать.

— Не так уж много тут правил, — усмехнулся Хо Минцзюнь. — Иди.

Когда Хо Минцзюнь вышел из душа, его лёгкое опьянение и недавние эмоциональные колебания почти рассеялись. Он почувствовал, что в таком состоянии сможет без проблем общаться с Се Гуаном, поэтому высушил волосы и заглянул в кабинет.

Обычно осанка Се Гуана была очень собранной и прямой, но за письменным столом он выглядел каким-то скованным. Он слишком давно покинул ученическую скамью и теперь, словно дикий конь, на которого внезапно надели узду, не знал, куда деть руки и ноги.

Хо Минцзюнь подошёл к нему сзади, взглянул на каракули на белом листе и едва не рассмеялся:

— Это что такое?

Почерк Се Гуана был настолько уродлив, что на него больно было смотреть: это даже нормальным уставным письмом не назовёшь, скорее уровень третьеклассника, пишущего как курица лапой, — даже собственное имя он выводил криво и косо. Он откинулся на спинку стула и смущённо почесал кончиком ручки подбородок:

— Ну, я же необразованный.

В плане образования похвастаться ему было особенно нечем: его ровесники, даже самые неудачливые, могли окончить какой-нибудь третьеразрядный вуз или профучилище, а Се Гуан, закончив старшую школу, сразу начал работать. За эти годы возможности наверстать упущенное у него так и не появилось.

Хо Минцзюнь встал рядом, взял несколько чистых листов и с лёгкостью вывел на бумаге два иероглифа: «Се Гуан».

Тот приблизился посмотреть и увидел, что Хо Минцзюнь написал его имя три-четыре раза разными стилями, каждый раз по-новому.

— Какой нравится? — спросил Хо Минцзюнь, откладывая ручку.

— Круто, все очень красивые! — Се Гуан указал на первый вариант: — Вот этот.

Хо Минцзюнь взял его ладонь, поправил захват ручки, а свободную руку, чтобы сохранить равновесие, провёл за плечами Се Гуана и упёр в край стола:

— Я несколько раз проведу твоей рукой, а ты запомнишь движение и натренируешь подпись. — Его пальцы были длинными и красивыми. Сразу было видно: такие руки созданы для того, чтобы держать ручку. Он шаг за шагом показывал Се Гуану, как писать его имя: — Запомнил?

Сзади на него слегка давил вес руки Хо Минцзюня, спиной ощущалось исходящее сквозь одежду тепло его тела, а у носа витал слабый аромат геля для душа. Хотя формально это и не было объятием, казалось, будто Хо Минцзюнь целиком заключил его в кольцо своих рук.

Эта близость ничуть не уступала недавнему неловкому контакту, но, к удивлению, не вызывала никакого дискомфорта — только тёплое, весомое чувство нежности, осевшее в груди.

Сердце у Се Гуана тихо сжалось, будто свернулось клубком:

— А как твоё имя пишется?

— М-м? — Хо Минцзюнь двинул его рукой на несколько сантиметров ниже и вывел своё имя. Неизвестно, намеренно или случайно, но оно встало в один ряд с именем Се Гуана.

Выглядело удивительно гармонично.

Се Гуан вдруг рассмеялся, словно его переклинило, и, продолжая смеяться, поднял голову посмотреть на Хо Минцзюня. Как раз в этот момент и тот опустил на него взгляд, и в его глазах таилась глубоко скрытая нежность, готовая ему во всём потакать.

В этой сцене было какое-то тёплое чувство узнавания. В сердце Се Гуана струилась невыразимая сладость, и ему смутно вспомнилось, как несколько дней назад на съёмках главные герои читали вместе при свете лампы, и в диалоге было очень подходящее выражение… Как же там было?..

…«алый рукав добавляет благоухания»[7]?

Се Гуан мысленно примерил это выражение к ситуации, затем взглянул на высокую и стройную фигуру Хо Минцзюня — и мгновенно был поражён собственной дурью[8].

«Алый рукав»? Какого чёрта!

Примечание автора новеллы:

Возможно, учитель Се не знает, но мы, девушки, описывая кого-то, кто «невероятно хорош», потом обычно добавляем: «хочу за него замуж».

[1] Выражение уже встречалось в главе 18: 花瓶 (huāpíng) — букв. «цветочная ваза», метафора для обозначения «красивого, но несущественного человека».

[2] Хо Минцзюнь использует целых две классические идиомы в качестве комплимента:

光彩照人 (guāngcǎi zhào rén) — букв. «сияние озаряет людей». Означает, что человек настолько ярок, красив и талантлив, что его внутренний и внешний свет буквально «освещает» всех вокруг.

蓬荜生辉 (péngbì shēng huī) — букв. «скромное жилище засияло светом». Это самоуничижительная вежливая формула, которую говорят, когда в гости приходит уважаемый и важный гость. Хозяин говорит: «Ваше присутствие заставляет моё убогое жилище сиять».

То есть Хо Минцзюнь выдаёт чрезвычайно цветистый, поэтичный и немного старомодный комплимент: «Ты не бездушный предмет, твоё присутствие — это честь для моего дома, и ты наполняешь его светом».

Се Гуан же притворяется, что воспринимает это как ошибку в словоупотреблении. Он выхватывает из фразы глагол 照 (zhào) — «освещать, озарять, сиять», как если бы Хо Минцзюнь сказал: «ты светишь на мою гостиную, как люстра». А затем демонстрирует свою «обиду»: «Ты что, думаешь, я настолько неуч, что даже не знаю, как правильно используются слова?».

[3] 干爹 (gāndiē) — букв. «названый/приёмный отец»: мужчина, которого называют отцом вне кровного родства. В современном китайском разговорном и интернет-употреблении слово может иметь оттенок «папика» — богатого покровителя, спонсора, с которым отношения прикрываются условным «родством».

[4] 咸鱼 (xiányú) — букв. «солёная рыба». В китайском разговорном языке так называют человека или состояние полной вялости, безвольности и отсутствия сопротивления: лежит пластом, ничего не делает, будто «солёная рыба».

[5] 日久生情 (rì jiǔ shēng qíng) — букв. «по прошествии многих дней рождаются чувства», то есть «со временем возникает привязанность/любовь». В этой фразе автор обыгрывает его двусмысленность: иероглиф 日 (rì) значит «день», но в разговорном и грубом сленге может также означать «заниматься сексом». Поэтому добавленное «во всех смыслах» превращает обычное выражение о постепенном возникновении чувств в пикантную шутку.

[6] 苏 (sū) — интернет-сленг: очень привлекательный, обворожительный, вызывающий восторг или желание «выйти замуж» (что автор и упоминает в примечании в конце главы). Часто употребляется вместе с 萌 (méng, милый/миловидный) или 甜 (tián, сладкий/милый).

[7] 红袖添香 (hóng xiù tiān xiāng) — букв. «красные рукава добавляют аромата», классическая китайская идиома, описывающая идеализированную сцену, где прекрасная женщина добавляет благовония или ассистирует учёному мужчине во время его интеллектуальных занятий, создавая эстетичную и романтическую атмосферу.

[8] В оригинале выражение 被自己雷得外焦里嫩 — букв. «сам себя так громом ударил, что снаружи обуглился, а внутри стал мягким». 雷 в интернет-сленге означает «шокировать, ошарашить, поставить в неловкое положение», а 外焦里嫩 — кулинарное описание «снаружи хрустящее/поджаренное, внутри нежное». В переносном смысле выражение означает сильнейший шок, смущение или неловкость от собственной мысли или поступка: Се Гуан сам придумал сравнение с «красными рукавами» и тут же был настолько поражён его нелепостью, что мысленно «обуглился».

Прозрение

38. Прозрение

Се Гуан собственными фантазиями так себя напугал, что все его едва проклюнувшиеся пёстрые романтические мыслишки[1] тут же разбежались. Схватив ручку, он какое-то время размашисто выводил каракули, будто чертил бесовские талисманы, придав элегантному и свободному автографу Хо Минцзюня флёр современного абстракционизма. Закончив, он поднял листок, немного полюбовался своим творением и остался очень доволен собой. Отложив ручку, он сладко потянулся и произнёс:

— Ты ведь, наверное, не наелся во время ужина? Может, устроим ночной перекус?

Хо Минцзюнь бросил взгляд на настенные часы и обнаружил, что с момента, как Се Гуан сел, прошло меньше пятнадцати минут. В школьные годы он, вероятно, тоже был ребёнком, который доставлял немало хлопот. Хо Минцзюнь покачал головой и рассмеялся:

— Гиперактивный какой-то.

— Это называется энергичный и подвижный, — с видом полной правоты заявил Се Гуан.

— Да, и к тому же юный и полный сил, — подхватил Хо Минцзюнь. — Организм растёт, тебе нужно пополнять запасы питательных веществ. Твой агент в курсе, что ты собираешься устроить перекус в десять вечера?

Се Гуан с грозным видом хлопнул по столу:

— Меньше болтай! Будем есть или нет? Одно слово!

— Будем.

Они переглянулись, мгновенно достигли согласия и радостно отправились вниз готовить.

Если верить «науке о здоровье» семьи Хо, ужин должен быть лёгким и умеренным, перед сном есть нельзя, а ночные перекусы и всякие снеки — это преступление против человечества. Хо Минцзюнь прожил с этими правилами двадцать лет, и, поскольку от природы он не придавал большого значения вкусовым удовольствиям, ночные перекусы в принципе отсутствовали в его жизни. Даже когда из-за частых светских мероприятий ему удавалось за ужином съесть всего несколько кусочков, по возвращении домой он в лучшем случае разогревал себе стакан молока. Ведь в его жизни не было человека, который готовил бы для него что-то заранее. А если ему что-то было нужно, приходилось звать домработницу и просить приготовить — весь энтузиазм по отношению к еде иссякал ещё на этапе поисков нужного человека и ожидания.

Кулинарное мастерство Се Гуана вряд ли могло сравниться с умением домашней помощницы, готовившей всю жизнь, но Хо Минцзюню всегда нравились приготовленные им блюда, и даже мысль о ночном перекусе вызывала оживление. Важен был не тот самый глоток супа или чашка риса, а уникальное чувство «особенного отношения» — мысль о том, что уже глубокая ночь, а кто-то по-прежнему бережно заботится о нём.

— Я видел в холодильнике костный бульон. Сварим вонтоны, хорошо?

Стоило Се Гуану войти на кухню, как он сразу почувствовал себя гораздо свободнее, чем в кабинете. Из холодильника он достал несколько грибов шиитаке и пучок зелёного лука, а затем отыскал упаковку готового мясного фарша. Хо Минцзюнь решил помочь ему с мытьём овощей, и Се Гуан не стал его останавливать. Они стояли плечом к плечу у столешницы — генеральный директор и знаменитость, — ни внешностью, ни манерами ничем не напоминая мужчин-домохозяев, но атмосфера между ними казалась гармоничной, и во всём чувствовалась какая-то трудноописуемая тёплая близость.

Фарш заправили сахаром, солью, соевым соусом и приправой «пяти специй», дали ему пропитаться, а затем смешали с измельчённым зелёным луком и грибами. Се Гуан быстро раскатал тесто и, смеясь и болтая, принялся учить Хо Минцзюня лепить вонтоны. Костный бульон закипел, и когда крышку приподняли, поднялось густое облако белого пара. В бурлящем супе заплясали водоросли и сушёные креветки, а сквозь тонкое тесто вонтонов проступал тёмный цвет начинки. Через несколько минут вонтоны были готовы. На дне белых фарфоровых пиал лежала щепотка ярко-зелёной кинзы; светлый бульон, зелёные листья, тёмные водоросли и красноватые креветки оттеняли друг друга, а сверху плавали аккуратные, пухлые вонтоны. Выглядело всё просто, зато аромат так и манил.

У каждого было по пиале, и они ели с наслаждением, сидя друг напротив друга.

Подобные ночные перекусы, хоть и греховны, дарят и ни с чем не сравнимое чувство счастья. Горячий суп усмирял не только голодный желудок, но и всю тревогу, неловкость и беспокойство, все эти колебания — шагнуть вперёд или отступить, сказать или промолчать, — а ещё те смутные, тихо кружащие чувства, в которых они сами не могли разобраться.

Трудно коснуться сердца, но покорить желудок так легко.

Вероятно, Се Гуану и в голову не могло прийти, что впервые мысль «неплохо бы так прожить всю жизнь» возникла у Хо Минцзюня не благодаря его таланту и внешности, не из-за стечения обстоятельств или самоотверженных поступков, а всего лишь из-за самой обычной миски дымящихся вонтонов.

Вот же обжора.

Насытившись, они разошлись по своим комнатам. В прошлый раз Се Гуан останавливался в главной спальне, а на этот раз перебрался в гостевую. Едва он присел на край кровати, как услышал стук в дверь.

— Дверь открыта! — громко крикнул он.

В комнату вошёл Хо Минцзюнь в тёмно-синем шёлковом халате, держа в руке круглого и пухлого… краба.

Се Гуан не выдержал и фыркнул со смеху. Хо Минцзюнь, ухватившись за клешню, поднял эту штуку перед ним и, с подёргивающимися уголками губ, спросил:

— И как он оказался на моей кровати?

— Прости, — с искренним раскаянием сказал Се Гуан. — Это подарок от фанатов. Я только на секунду зазевался, а он сам сбежал на своих ножках.

С этими словами он потянулся и потрогал торчащие тонкие ножки краба-подушки, затем невинно добавил:

— Видишь, у него ведь целых восемь ног.

Хо Минцзюнь от его ребячества потерял дар речи. Трудно представить, каким шоком для него стало, когда он, войдя в комнату, увидел розового краба, который с важным видом восседал на его подушке и блаженно улыбался. А тут ещё главный виновник, притворяясь невинным, с ехидцей допытывался:

— Ну что, приятный сюрприз? Не ожидал?[2]

Тридцать лет хранил целомудрие, как драгоценный нефрит, и тут на тебе — краб в постели. И где же теперь искать справедливости?

Взор Хо Минцзюня скользнул за плечо Се Гуана, и краем глаза он заметил выглядывавшую из-за изголовья кровати светло-зелёную клешню ещё одного краба. Затем он взглянул на его розового собрата в своей руке, внезапно проникся скрытым смыслом происходящего и мгновенно перестал злиться.

Мало того, что перестал злиться, так ещё и подумал, что хотя фанатки-«крабики» и склонны иногда нести вздор, но в поступках они весьма чутки и внимательны — прямо-таки маленькие ангелочки.

Взяв краба за другую клешню, Се Гуан сказал:

— Разве он тебе не нравится? Он же такой милый.

— … — Хо Минцзюнь сдержанно кашлянул и с притворной небрежностью произнёс: — У меня на кровати никогда не было таких вещей. Оставь его себе. Разве этот и тот, что у тебя, не пара?

Он уже ожидал, что Се Гуан скажет: «Давай возьмём по одному», — и тогда можно будет обоснованно заполучить парный комплект. Но этот бестолковый опять ушёл не в ту степь и, помахав перед ним клешней, сказал:

— Если никогда не было, можешь начинать привыкать с сегодняшнего дня. Он же не будет тебя домогаться, чего ты боишься?

Хо Минцзюнь:

— …

Он боялся, что если продолжит разговаривать с Се Гуаном, то сегодня точно не уснёт. Сдержав раздражение, он взял краба и собрался было вернуться в свою комнату, но Се Гуан, не умолкая, твердил ему вслед:

— Осторожнее, смотри, не оторви ему клешню.

Хо Минцзюнь глубоко вздохнул, с мрачным лицом зажал розового краба под мышкой и ушёл.

— Ишь ты, прямо классический «цундэрэ»[3], — пробормотал Се Гуан, возвращаясь на кровать. Он обнял светло-зелёного краба и перекатился с ним на постели. — На словах «не хочу», а тело-то честное[4]!

На следующий день по расписанию была только съёмка для обложки журнала, назначенная на вторую половину дня. Там он как раз встретил Ван Жолуня и Ли Яня, которые снимались в той же студии. Каждый из них был знаком с двумя другими, но втроём они прежде толком не общались. Поэтому, когда съёмки закончились, Ван Жолунь нашёл приятное местечко, где они могли пропустить по стаканчику, и они проболтали почти до полуночи.

Ближе к полуночи Линь Яо внезапно позвонила ему и срочно добавила в его расписание ещё одно мероприятие — кулинарное шоу «Суперхранитель очага». Изначально гостем должен был стать один молодой айдол, которого Линь Яо недавно подписала, но, к несчастью, накануне съёмок у него случился приступ острого аппендицита, и его только что отправили в больницу на операцию. В этом шоу к кулинарным навыкам гостей предъявлялись определённые требования, и тут было не отделаться элементарным уровнем вроде яичницы с помидорами. Среди мужчин-артистов компании немногие умели готовить, а выдающихся кулинаров было и того меньше. К счастью, у них был Се Гуан — универсальный мастер на все руки[5]. На следующий вечер ему предстояло посетить благотворительный ужин, и это было гораздо более важным событием. Следовало бы беречь силы и готовить образ, но раз уж Линь Яо лично к нему обратилась, Се Гуан не мог отказать и был вынужден согласиться.

Вернувшись домой вечером, он рассказал об этом Хо Минцзюню. Тот перестал печатать и спросил:

— Вечер «Красная площадь»? Организатор — семья Сунь из «Тайхэ»?

Се Гуан не знал, что это за семья Сунь «Тайхэ», но первую часть фразы уловил:

— Да, благотворительный вечер «Красная площадь».

— Тогда дело ясное, — невозмутимо произнёс Хо Минцзюнь, снова принимаясь печатать. — Как раз завтра вечером я тоже собираюсь туда. Закончишь запись, приходи прямо ко мне в офис. Одежду и стилиста я подготовлю у себя.

— Ты тоже идёшь? — удивился Се Гуан. — Почему раньше не говорил?

— Только что решил, — ответил Хо Минцзюнь.

Се Гуан:

— …

Он неуверенно сказал:

— Минцзюнь, а в тебе и впрямь есть задатки дурного правителя…

Се Гуан ожидал, что тот сейчас двумя-тремя колкостями собьёт с него это «сам себе напридумывал», но, к его удивлению, Хо Минцзюнь не стал ничего отрицать, а лишь пристально посмотрел на него.

От этого безмолвного, потрясающего до глубины души взгляда в нём взорвалась целая буря смутных сомнений и тревожных предчувствий, и то самое знакомое чувство, будто сердце сжимается, вернулось вновь.

Пусть Се Гуан и был прямей некуда, пусть до него и доходило с опозданием, но дураком он не был.

Он помнил в деталях всё, что Хо Минцзюнь для него сделал, каждое слово и поступок. Даже между друзьями есть предел тому, насколько хорошо можно относиться к человеку. А менять планы из-за одного его слова и почти безусловно ему потакать — это уже явно переходило все границы.

Однако Се Гуан не чувствовал ни злости, ни отвращения. Он даже не заострял внимание на вопросах сексуальной ориентации, его просто ошеломила мысль: «Неужели я ему нравлюсь?» Он застыл в полном замешательстве, не в силах до конца поверить собственной догадке. Но это не было негативным чувством; в нём даже таилось некое прозрение, будто всё встало на свои места, и лёгкое ощущение закономерности, словно вода естественно течёт вниз по склону.

С безнадёжностью он подумал: «И что мне теперь делать? Я тоже в полном отчаянии…»

С растерянным видом он вернулся в спальню. Лёг спать он уже поздно, а после такого потрясения и вовсе не мог уснуть. Под утро он лишь на пару часов провалился в неглубокий сон, и поэтому спустился вниз завтракать с огромными тёмными кругами под глазами.

Хо Минцзюнь был поражён его удручённым видом. Подойдя, он бережно обхватил лицо Се Гуана ладонями и внимательно посмотрел:

— Что случилось? Плохо спал или мучаешься с похмелья?

Се Гуана одолевали тяжёлые мысли, и при виде Хо Минцзюня ему хотелось только вздохнуть. Неожиданное прикосновение заставило его среагировать чересчур остро: инстинктивно он отшатнулся, увеличив расстояние между ними.

Руки Хо Минцзюня застыли в воздухе.

Се Гуан отчётливо увидел, как в его глазах сначала мелькнуло недоумение, а затем недоверие, которое словно прорезало на его лице маленькую ранку, из которой заструилась кровь.

Сердце Се Гуана болезненно дрогнуло, будто его кольнула невидимая игла.

Не думая, он схватил руку Хо Минцзюня, чувствуя, что в этот миг исчерпал всю свою житейскую смекалку:

— Не трогай, я ещё не умывался…

[1] В оригинале выражение 桃红柳绿 (táo hóng liǔ lǜ) — букв. «персиковые цветы красны, ивы зелены». Идиома описывает весенний пейзаж: розовые цветы персика и зелёные ивовые побеги — символ яркой весны, юности, оживления. Позднее выражение стали использовать в переносном смысле для описания пестрого, красочного, романтического, живого настроения, часто в связи с любовными или легкомысленными мыслями.

[2] 惊不惊喜？意不意外？(jīng bù jīngxǐ? Yì bù yìwài?) — букв. «Удивительно ли, радостно ли? Неожиданно ли, внезапно ли?». Изначально эту фразу произнёс актёр Стивен Чоу в финальной сцене гонконгской романтической комедии 1997 года «Всё хорошо, что хорошо кончается». Затем фраза получила своё второе рождение и в 2017 году (год написания новеллы, автор следит за трендами ☺) вошла в десятку наиболее популярных мемов по данным Национального центра мониторинга и исследований языковых ресурсов Китая. Фраза в основном используется для выражения насмешки над непредвиденными обстоятельствами или драматическими поворотами. К примеру, чтобы позлить или подразнить, когда человек совершил что-то, что шокирует другого, и затем с насмешливым, издевательским видом спрашивает о его реакции.

[3] 傲娇 (àojiāo) — китайский аналог японского термина «цундэрэ»: человек внешне держится холодно, колко или высокомерно, но на деле легко смущается и скрывает симпатию или заинтересованность.

[4] 嘴上说着不要，身体还是很诚实 (zuǐshang shuōzhe bùyào, shēntǐ háishi hěn chéngshí) — букв. «на словах говорит “не хочу”, а тело всё равно честное»; интернет-мем о человеке, который отрицает желание или интерес, но действиями выдаёт обратное.

[5] В оригинале фраза 这块砖，哪里需要哪里搬 (zhè kuài zhuān, nǎlǐ xūyào nǎlǐ bān) — букв. «этот кирпич несут туда, где он нужен». Разговорное самоироничное выражение о человеке, которого используют как универсального помощника: где появилась нехватка, туда его и отправляют закрывать дыру.

Одеяние из перьев

39. Одеяние из перьев

Хо Минцзюнь, как и ожидалось, позволил обвести себя вокруг пальца. Он слегка щёлкнул Се Гуана по ладони и сказал:

— Ладно, отпусти. Не будь таким зажатым из-за своего имиджа айдола. Я ведь никогда не брезговал тобой.

Се Гуан смущённо разжал пальцы, чувствуя, что если пробудет здесь ещё хоть мгновение, то обязательно себя выдаст. Поджав хвост, он с позором ретировался в ванную комнату.

Прохладная вода помогла ему немного успокоиться и отвлечься от охватившего его страха. Се Гуан умыл лицо, мысленно повторяя самому себе: «Мало ли в этом мире людей, которые в тебя тайно влюблены, — ты же не обязан за каждого нести ответственность. Спокойно, не веди себя как трус…»

Но Хо Минцзюнь не был «обычным человеком». Его постоянная готовность во всём уступать Се Гуану в критический момент сыграла свою роль. Стоило Се Гуану подумать, что он ни за что не отвечает, как его тут же накрыл приступ самоотвращения: «Нет, это звучит слишком мерзко…»

Ему мучительно хотелось провалиться сквозь землю, он готов был выбежать и спросить Хо Минцзюня: «Скажи, что тебе во мне нравится, и я это тут же в себе исправлю!» Поразмыслив, он всё же решил, что ситуацию ещё можно попытаться спасти. Цепляясь за последнюю надежду, Се Гуан втайне подумал: «Вдруг это всего лишь ошибочное впечатление? Может, он просто обделён вниманием? Это его первый опыт дружбы. Ко мне он испытывает нечто вроде «синдрома утёнка» — и это вполне можно понять».

Кто бы мог подумать, что этот полуграмотный неуч знает, что такое «синдром утёнка».

Жаль только, что Хо Минцзюнь не был ни утёнком, ни какой-то другой птичкой. Он был коварным Великим Деспотом, с продуманной до мелочей стратегией и чётким планом действий. Се Гуан не мог просто вытолкать его за дверь и заставить учиться летать самостоятельно. Его слабость к Хо Минцзюню была главным уязвимым местом, и он не видел иного выхода, кроме как притворяться дурачком.

С невозмутимым видом Се Гуан позавтракал вместе с Хо Минцзюнем, после чего Хуан Чэн приехал забрать его на запись программы. Перед тем как сесть в машину, он якобы невзначай обернулся и увидел у окна размытый силуэт.

Столь явный и очевидный, и в то же время такой сдержанный.

С таким трудом возведённое утром «психологическое укрепление», способное выдержать землетрясение в восемь баллов, не продержалось и получаса, и вот уже посыпались первые куски штукатурки.

Приехав на место съёмок программы, он сначала встретился с тремя другими участниками записи. Ведущий Гао Юн в молодости вёл несколько очень популярных телепрограмм, но постепенно его слава померкла, и съёмочная группа, оценив его кулинарные навыки, пригласила его, чтобы он держал программу на уровне. Другим постоянным участником был молодой артист Тань Сяотянь, начавший карьеру за границей, а затем вернувшийся на родину, где нестандартным путём приобрёл популярность именно благодаря этой программе. Он специализировался на западных кондитерских изделиях и носил титул «принца десертов». Двумя приглашёнными в этот выпуск гостями были Се Гуан и У Кай. У Кай — актёр телесериалов, по статусу где-то между вторым и третьим эшелоном; женат, есть дети, в программе позиционировался как «хороший семьянин, умеющий жить со вкусом». А тот самый молодой красавчик, которого пришлось заменить Се Гуану, получил амплуа «Короля тёмной кухни»[1].

«Блин, съёмочная группа умеет развлекаться, — подумал Се Гуан. — Они даже место для кулинарного провала предусмотрели. Неужели не боятся, что научат плохому зрителей?»

«Суперхранитель очага», как следует из названия, приглашал только участников-мужчин, умеющих готовить. В каждом выпуске задавалась определённая тема, и гости могли свободно импровизировать, дополняя блюдо тёплой историей. Шоу рекламировали как «самую душевную кулинарную программу».

Этот выпуск планировали показать на праздник Циси — День влюблённых в Китае, — поэтому темой стал «Мост любви»[2]. Ограничений по времени, выбору блюда или ингредиентам не было.

Участники выбрали продукты, а Гао Юн проводил импровизированные интервью. Тань Сяотянь выбрал сыр маскарпоне, какао-порошок и другие ингредиенты для приготовления тирамису. Это был очень подходящий десерт, поскольку за тирамису стоит широко известная история любви, а на итальянском его название означает «возьми меня с собой». Тань Сяотянь рассказал, как ухаживал за своей девушкой: готовил для неё тирамису, и в итоге она решительно оставила карьеру за границей и вернулась с ним на родину.

У Кай, следуя имиджу «хорошего семьянина», решил приготовить вегетарианский суп из акульих плавников. Когда его жена была беременна, у неё постоянно менялись вкусовые пристрастия, к тому же у неё было высокое давление, и семья не решалась давать ей есть много мяса, поэтому У Кай постоянно изобретал новые вегетарианские блюда. Вегетарианские «акульи плавники» готовились из цветков лилейника, которым придавали форму плавников, добавляли грибы шиитаке и ломтики бамбуковых побегов, а затем заливали вегетарианским бульоном из ростков сои — внешне всё выглядело как настоящий суп из акульих плавников.

Се Гуан выбрал редьку, говядину, муку и восковую тыкву. Гао Юн не мог понять, что тот задумал приготовить. Участник, отвечающий за «тёмную кухню», всегда был самым интригующим элементом, поэтому он с большим интересом спросил:

— Сяо Се, что собираешься делать?

— А можно назвать моё блюдо «Гигантский корабль любви пошёл ко дну»? — отвечал Се Гуан, промывая овощи. — В конце концов, у меня вообще нет девушки.

Все гости рассмеялись. Гао Юн поднял брови и, обращаясь к камере, сказал:

— Дорогие зрители, среди нас завёлся предатель!

Се Гуан рубил говядину и витал в облаках, с тоской думая: «У меня нет девушки, но, возможно, есть потенциальный парень».

Запись программы подошла к середине. Тирамису Тань Сяотяня уже отправилось в холодильник, вегетарианские «акульи плавники» У Кая уже были обжарены, и только Се Гуан всё ещё медленно вырезал чашу из восковой тыквы. Раньше он работал на кухне помощником, целыми днями вырезая цветы и чаши для тушения, и спустя годы его навыки ничуть не притупились. Однако Гао Юн, глядя на него, даже сам начал нервничать и напомнил:

— Сяо Се, у нас всё-таки серьёзная кулинарная программа. Ты что, собрался забрать приз «за лучшую овощную скульптуру»?

Се Гуан загадочно улыбнулся:

— Не беспокойся, в конечном счёте в этом блюде точно будет что-то съедобное.

Спустя сорок минут все трое закончили готовить, и съёмочная группа с намёком на таинственность устроила церемонию открытия блюд. Тирамису Тань Сяотяня и вегетарианские «акульи плавники» У Кая были представлены по очереди, и, наконец, настал черёд главной интриги этого выпуска — блюда Се Гуана.

Когда крышку сняли, все ахнули в унисон.

Он разрезал восковую тыкву пополам: на верхней части были вырезаны фигурки Пастуха и Ткачихи, а по нижнему краю зелёной кожуры шёл ажурно вырезанный ряд сорок. Композиция была невероятно изящной, её можно было назвать технической вершиной всего шоу. Оператор не сдержался и бросился снимать крупные планы с разных ракурсов. У Кай с изумлением спросил:

— Се Гуан, это же, наверное, профессиональный уровень?

Се Гуан «скромно» сходу соврал:

— Есть одна вещь, в которой я должен честно признаться: на самом деле я выпускник с отличием кулинарной школы «New Oriental».

Когда оператор наконец отснял всё, что хотел, все снова собрались вокруг, с нетерпением ожидая, когда Се Гуан откроет крышку чаши из восковой тыквы.

Из чаши потянулся аромат горячего супа. Все заглянули внутрь и дружно воскликнули: «Э-э?»

Гао Юн неуверенно спросил:

— Это… вонтоны?

Се Гуан кивнул.

Тань Сяотянь, не желая сдаваться, уточнил:

— А эти вонтоны чем-то особенны?

— Нет, — усмехнулся Се Гуан. — Самые обычные вонтоны.

У Кай и Тань Сяотянь всё ещё пребывали в растерянности, но Гао Юн уже всё понял:

— Так твоя задумка в том, чтобы подать миску обычных вонтонов в такой красивой чаше из восковой тыквы? Можешь рассказать о своей идее?

— Мост любви… это процесс, когда два человека проходят путь от первых шагов друг к другу до настоящей близости, — начал объяснять Се Гуан, с трудом подбирая слова. — Можно сказать, это переход от фантазий и романтических грёз к постепенному открытию истинной сути любви. Возможно, это прозвучит абстрактно, но если говорить об этом блюде: снаружи оно очень пышное и красивое, словно двое молодых людей только встретились, испытывают взаимную симпатию, всё романтично, свежо, полно разнообразия, оба стараются выглядеть как можно лучше. Но, как и эта чаша из восковой тыквы, это можно только увидеть, а не съесть. Когда же начинается совместная жизнь, вся эта мишура исчезает, остаётся лишь простая миска скромной еды. Сбросив своё одеяние из перьев, ткачиха-небожительница стала обычным человеком. Яркая, страстная любовь в конечном счёте превращается в обыденные семейные хлопоты. Вот примерно такой смысл.

— Прекрасно сказано! — Гао Юн поаплодировал и спросил: — Так это твоё представление о любви?

— Пока что у меня есть только «представление», но самой любви ещё нет, — ответил Се Гуан.

Все участники дружно рассмеялись. Гао Юн сказал:

— А теперь давайте попробуем эти вонтоны.

Сотрудники принесли маленькие пиалы. Тань Сяотянь зачерпнул один вонтон ложкой и отправил в рот, обжигаясь:

— Какие вкусные!

Вонтоны с говядиной и редькой были сочными и ароматными; мясная начинка — плотной, хорошо пропитанной вкусом, но при этом легко жевалась; в насыщенно-солоноватом вкусе ощущалась едва заметная сладость редьки. Вкус получался богатым и многослойным — именно таким домашним, к которому, попробовав однажды, потом всё время мысленно возвращаешься.

Тань Сяотянь полностью превратился в фаната Се Гуана и не мог остановиться:

— Это самые вкусные вонтоны, что я когда-либо ел!

Се Гуан улыбнулся:

— Внешний вид может быть и неказистым, но простая еда не обязательно невкусная.

Эта его показуха была на редкость глубокомысленной, словно он, повидав всю мирскую суету, обрёл просветление и вернулся к истокам. Монтажёры наложили на эту сцену звуковые эффекты из фильма «Бог кулинарии»[3], и когда программа вышла в эфир, именно на этом моменте случился пик рейтингов.

Закончив запись, Се Гуан пошёл вымыть руки и снять грим. Съёмочная группа и гости наперебой хвалили его, отмечая, что он умеет не только готовить, но и выдавать настоящий «куриный суп для души»[4]. В одиночку подняв идейный уровень программы, он был не только креативным, но и не разрушил амплуа «Короля тёмной кухни». Такой участник, с собственной аурой, был просто благословением для съёмочной группы.

Он обменялся контактами с Тань Сяотянем и другими участниками, сфотографировался с сотрудниками съёмочной группы, раздал автографы, и только ближе к часу дня всё наконец-то закончилось.

Хуан Чэн, сопровождавший его на протяжении всей записи, ушёл за машиной. Снаружи ярко светило солнце. Се Гуан стоял в тени здания, вспоминая только что закончившуюся запись. Он думал о том, как нёс чушь о своей философии любви, и ему стало смешно, но следом за смехом возникла необъяснимая тоска.

Какие там вообще брак и любовь? Когда он готовил, все его мысли были заняты Хо Минцзюнем.

Простая домашняя еда может быть такой разной: в чаше из восковой тыквы можно подать жареный рис, лапшу или кашу… Почему же он выбрал именно вонтоны?

Выбирая этот символический образ, он инстинктивно остановился на том, что было ближе всего к Хо Минцзюню.

Когда они только познакомились, Се Гуан приготовил для него ужин ресторанного уровня: шесть блюд и суп. Тогда он думал, что Хо Минцзюнь — привередливый молодой господин, с которым сложно иметь дело. Но когда они сблизились, то оказалось, что для полного счастья тому достаточно и миски вонтонов.

Если снять с человека все внешние, красивые, но формальные ярлыки — статус, титулы, связи — и оставить только его тёплую, мягкую сердцевину, чей образ отразится в ней?

Хуан Чэн подъехал к входу, Се Гуан сел в машину и сказал:

— В штаб-квартиру «Хэнжуй».

Хуан Чэн спросил:

— Сначала не поедем поесть?

Се Гуан покачал головой:

— Сразу туда.

«Я должен увидеть его, — подумал он. — Прямо сейчас».

[1] Ироничный ярлык, обозначающий того, кто готовит неаппетитные или странные блюда.

[2] 七夕节 (qī xī jié) — праздник Циси, который также называют «китайским Днём святого Валентина». Он связан с легендой о Ткачихе и Пастухе: бессмертная фея-ткачиха спустилась на землю, влюбилась в скромного пастуха и завела с ним семью. Разрываясь между небесным и земным существованием, она в конце концов была возвращена на небеса и получила разрешение видеться с мужем и детьми только раз в год — на сорочьем мосту, когда сороки со всего света собираются, чтобы сложить для них живой мост из своих крыльев.

[3] «Бог кулинарии» (食神) — фильм Стивена Чоу 1996 года, классика гонконгского кинематографа.

[4] «Куриный суп для души» — калька с английского «chicken soup for the soul», расхожее выражение, обозначающее истории или советы, которые предлагают утешение, вдохновение или простые, тёплые, общечеловеческие истины, призванные «согреть душу».

Первый поцелуй

40. Первый поцелуй

В прошлый раз, когда он приезжал в корпорацию «Хэнжуй», он был ещё никому не известным жалким неудачником: дрожа от страха, ждал, пока о нём доложат по всем инстанциям и Хо Минцзюнь соизволит его принять.

Прошёл год, и образ Се Гуана стал немного лучше, чем прежде, но всё так же оставался заурядным и обыкновенным: в бейсболке и в очках без диоптрий для маскировки, с несколькими коробками пирожных в руках — он выглядел как доставщик еды, — но его сразу же проводили в кабинет Хо Минцзюня.

Подобное изменение в обращении зависело не от того, что его «рыночная цена» резко взлетела — ведь перед воротами «Хэнжуй» даже кинозвезды высшего ранга не осмеливались вести себя вольно. Будь то апартаменты или компания, он мог свободно перемещаться в сферах, недоступных обычным людям, лишь потому, что Хо Минцзюнь, ещё до того как он сам это осознал, уже перестал выстраивать перед ним какие-либо преграды.

Словно моллюск раскрыл свои плотные створки, собственноручно преподнеся ему своё нежное нутро и драгоценную жемчужину.

Се Гуан смотрел на меняющиеся цифры на жидкокристаллическом экране лифта, и его же собственные фантазии заставляли сердце болезненно сжиматься: «Добивается человека так безрассудно и самоотверженно… Неужели он не боится остаться и без человека, и без богатства?»

Он был до смерти озадачен, не в силах сразу смириться с этим невероятным поворотом событий: «Мой лучший друг, возможно, хочет переспать со мной». Но вдобавок он не мог перестать волноваться за Хо Минцзюня, размышляя, как же тот вообще собирается его добиться? Се Гуан чувствовал, что скоро сойдёт с ума; так и до раздвоения личности недалеко.

Лифт бесшумно поднялся на двадцать седьмой этаж. Раздался лёгкий мелодичный сигнал.

Фан Хуэй быстрыми шагами вышла из кабинета ассистентов и с улыбкой приветствовала его:

— Добрый день, господин Краб[1]. Вы становитесь всё красивее.

— Спасибо! Вы тоже, как всегда, очаровательны, — в тон ей ответил Се Гуан и протянул одну из коробок: — По дороге увидел кондитерскую, купил несколько пирожных. Поделитесь с ассистентами Чжуном и Лу.

— Как это мило с вашей стороны! Принесли нам вкусняшек, огромное спасибо! — Фан Хуэй взяла коробку и радостно воскликнула: — Сфотографирую и выложу в Weibo. Скажу, что кумир пришёл в нашу компанию раздавать пирожные. Пусть остальные зеленеют от зависти, ха-ха-ха.

Се Гуан пошёл по коридору к кабинету Хо Минцзюня, подначивая её, словно зритель, жаждущий зрелищ:

— Да, можете даже сделать прямую трансляцию, как едите, — и тогда друзья скинутся, чтобы вас прикончить.

Не успели слова слететь с его губ, как дверь кабинета открылась, и изнутри вышел Чжун Хэгуан. Он вежливо поздоровался с Се Гуаном, а затем поспешил сказать:

— Босс уже ждёт вас. Проходите внутрь.

Услышав это, Се Гуан улыбнулся, вошёл в кабинет и прикрыл за собой дверь.

Едва раздался щелчок замка, Фан Хуэй сразу же воскликнула:

— Ого! Босс столько лет страдал в одиночестве, и наконец-то нашёлся человек, который принёс ему «ланч-бокс с любовью».

Чжун Хэгуан молча забрал у неё коробку с пирожными.

Внешняя приёмная по-прежнему производила внушительное впечатление, отбивая всякое желание задерживаться здесь надолго. Се Гуан миновал гостевую зону и дошёл до входа во внутренний кабинет. Хо Минцзюнь сидел за рабочим столом и смотрел на экран компьютера, слегка нахмурившись; между бровей залегла неглубокая вертикальная морщинка. Когда он работал, его лицо обычно оставалось бесстрастным; чёткие и резкие черты придавали ему пугающую суровость. Се Гуан привык к его мягкому и приветливому выражению лица и почти забыл, как раньше, стоя перед ним, у него подкашивались ноги.

Весь его разум был полон сумбурных мыслей, но в этот миг, когда он вернулся к Хо Минцзюню, вся сумятица чудесным образом утихла. Се Гуан вдруг осознал: не важно, считают ли его другом или любят — такого сильного чувства защищённости, кроме как от Хо Минцзюня, он больше ни от кого не получит.

Подобно тому, как для Хо Минцзюня было естественно «бросаться вперёд, не щадя себя», так и Се Гуана все эти годы жизнь оттачивала, как точильный камень. Он в полной мере хлебнул горечи беспомощного одиночества, ощущая, что его кожа стала медной, а кости — железными[2], но совершенно не выдерживал, когда кто-то держал его — сорную травку — в своих ладонях, словно драгоценный цветок.

Он вошёл во внутренний кабинет, с трудом справляясь с нахлынувшими чувствами, и тихо позвал:

— Минцзюнь.

— Ты пришёл? — Хо Минцзюнь поднял голову, и его холодное выражение лица растаяло, словно снег. — Как прошла запись, всё нормально?

Се Гуан поставил на письменный стол изящную картонную коробку. У него перехватило горло — он ничего не сказал, лишь кивнул.

Хо Минцзюнь сразу заметил, что что-то не так, и поманил его к себе:

— Что случилось? Выглядишь не очень радостным. На записи программы тебя обидели?

Се Гуан не выдержал его тона — мягкого, словно Хо Минцзюнь утешал ребёнка, — прислонился к краю стола позади себя и фыркнул:

— Ты так спрашиваешь, будто все вокруг только и ждут, как бы мне насолить. По-твоему, я такой беззащитный?

— Ты вошёл с таким вытянутым лицом, будто оно сейчас до пола достанет, — ответил Хо Минцзюнь. — Молчал, стоял с опущенной головой… Как мне было не начать надумывать лишнее?

Конечно, только он и мог бы начать надумывать лишнее.

Если бы он не был так чуток к его настроению и не следил за каждым его движением, разве смог бы по одной-единственной фразе сразу понять, что у него плохое настроение?

Се Гуан внезапно наклонился и крепко обнял его.

Хо Минцзюнь остолбенел.

— Минцзюнь, — прошептал Се Гуан у его уха, прижавшись к шее. — Минцзюнь…

Хо Минцзюнь медленно поднял правую руку. Он долго колебался, прежде чем осторожно и сдержанно опустил её на пушистый затылок Се Гуана, а затем стал нежно гладить его по волосам и шее и тихо вздохнул:

— Что же всё-таки так тебя взволновало… Или ты так ко мне ластишься?

— Ничего, — хрипло сказал Се Гуан. — Просто хочу сказать тебе спасибо.

Хо Минцзюнь ещё не успел перевести дух, как его снова будто подвесили на опасной высоте. Он замер в тревоге, ожидая продолжения, — боясь, что следующей фразой Се Гуана будет: «Ты такой хороший человек».

К счастью, приступ сентиментальности у Се Гуана на этом закончился. Он как ни в чём не бывало отпустил Хо Минцзюня, мимоходом поправив его примятый воротник:

— Я принёс тебе угощение. Хочешь попробовать?

Хо Минцзюнь всё ещё был полон сомнений, но тактично не стал расспрашивать дальше и просто согласился:

— Хорошо.

В коробке оказалось изысканное тирамису. Се Гуан всю дорогу нёс его бережно, поэтому десерт сохранил идеальную форму, даже какао-порошок не рассыпался.

По пути в компанию он всё думал о тех нескольких блюдах, что готовили сегодня на передаче. Остановившись на перекрёстке на красный свет, Се Гуан заметил на углу улицы известную кондитерскую и вспомнил итальянскую историю любви, которую Тань Сяотянь рассказывал во время записи программы. Недолго думая, он велел Хуан Чэну притормозить у обочины, зашёл в магазин и выбрал порцию тирамису.

Подумав, что один кусочек будет выглядеть слишком очевидно, он попросил продавца положить ещё несколько чизкейков и брауни.

С тех пор как вчера он осознал эту огромную истину, он всё время был сам не свой и до сих пор не понимал, зачем вообще накупил столько пирожных. Он лишь с надеждой спросил Хо Минцзюня:

— Вкусно?

Хо Минцзюнь:

— Попробуй сам.

Се Гуан покачал головой:

— Я ел во время записи программы. Как тебе на вкус?

— Неплохо, вкус довольно аутентичный, — Хо Минцзюнь взял чашку и отпил воды, чтобы избавиться от сладости во рту. — Только уж слишком приторно. Почему ты вдруг решил купить пирожное? Я всегда думал, что тебе не нравятся подобные десерты.

— Да, к сладкому я равнодушен, — сказал Се Гуан. — Если тебе нравится, я потом изучу вопрос и приготовлю улучшенную версию, не такую приторную.

Хо Минцзюнь взмахнул рукой:

— Не утруждай себя, мне тоже не особо интересно. У этой штуки эстетическая ценность выше питательной: просто красиво выглядит. Если будет время, лучше поскорее приготовь мне те шесть блюд и один суп.

Се Гуан неожиданно для себя обрадовался: похоже, его выдуманное на съёмках передачи «представление о любви» было не совсем беспочвенным.

Вчера он плохо спал, сегодня рано встал на запись программы, провозился всё утро, потом переживал эмоциональные взлёты и падения, и пока разговаривал с Хо Минцзюнем, его стало клонить в сон. Он отвернулся и прикрыл рот, слегка зевнув.

Хо Минцзюнь прервал разговор:

— Стилист придёт в половине пятого. Если хочешь спать, можешь пока вздремнуть.

— В твоём кабинете? — Се Гуан вытер слезинку в уголке глаза. — Тут же люди туда-сюда ходят, не слишком удобно.

Хо Минцзюнь поднялся и открыл дверь в смежное с кабинетом помещение — внутри была небольшая комната отдыха:

— Поспи здесь. Когда придёт время, я разбужу тебя.

Едва Се Гуан увидел кровать, его так сморило, что глаза почти сами собой закрылись. Хо Минцзюнь задернул шторы на окне, и, когда обернулся, увидел, что тот уже лежит с закрытыми глазами.

— Как же он так умаялся, — с беспомощной улыбкой пробормотал он, достал из тумбочки у кровати плед, укрыл Се Гуана, поднял температуру кондиционера на два градуса, а затем тихо вышел, прикрыв за собой дверь.

Стоило ему выйти за дверь, как его лицо мгновенно похолодело.

Хо Минцзюнь прошёл в наружную гостиную и позвонил Хуан Чэну:

— Это я. Что случилось сегодня с Се Гуаном на записи программы?

Хуан Чэн был в полном недоумении, не понимая, что опять стряслось. Ему пришлось подробно пересказать Хо Минцзюню, как прошла сегодняшняя запись.

Посторонние не понимали, но Хо Минцзюнь не мог не понять. Эти метафоры были словно тайные сигналы между ним и Се Гуаном, передававшие на расстоянии некое молчаливое взаимопонимание.

«Он уже всё понял, но не отвернулся и не ушёл». Хо Минцзюнь почувствовал, как сердце у него неудержимо забилось быстрее, и подумал: «Мой деревянный чурбан, кажется, вот-вот зацветёт»[3].

В четыре часа дня Хо Минцзюнь вошёл разбудить Се Гуана.

Нет такого мужчины, который, увидев любимого человека спящим у себя в постели, смог бы устоять, — к тому же это был уже не первый раз.

В прошлый раз, когда Се Гуан болел, у Хо Минцзюня не возникло никаких романтических мыслей. Но теперь на краю этой тёмной и долгой реки тайной влюблённости наконец мелькнул проблеск света — там, где вода сливалась с небом.

Хо Минцзюнь протянул руку и слегка коснулся точки между бровей Се Гуана. Кончики пальцев задержались на переносице, затем спустились к изящным губам. Вся его душа была переполнена невысказанными чувствами, однако он лишь крайне сдержанно наклонился, будто боясь совершить опрометчивый поступок, и оставил между его бровей легчайший, едва заметный поцелуй, словно стрекоза, касающаяся воды.

Он не заметил, как плотно сомкнутые веки Се Гуана слегка дрогнули.

— Просыпайся, — Хо Минцзюнь слегка потряс его через плед. — Пора вставать.

Се Гуан, находясь «между сном и бодрствованием», сонно протянул что-то невнятное, перевернулся на другой бок, уткнувшись лицом в подушку, и ни за что не хотел открывать глаза.

Обычно он спал чутко и проснулся, как только Хо Минцзюнь вошёл, но просто поленился открыть глаза. Кто бы мог подумать, что этот мерзавец явится его лапать? От этих лёгких, как ивовый пух, прикосновений у него внутри всё сладко защекотало, но он не посмел пошевелиться. Пришлось правдоподобно изображать мёртвого. Следом между бровей легло совсем другое прикосновение. Се Гуану потребовалась пара секунд, чтобы осознать, что это было, и у него в голове с грохотом что-то взорвалось.

Предчувствие оправдалось: его тщательно выстроенное «психологическое укрепление», с которого ранее уже осыпались первые куски штукатурки, окончательно рухнуло под этим легчайшим поцелуем, обратившись в мгновение ока в прах.

Они встретились с вероятностью один к десяти миллионам — среди бесчисленных развилок судьбы, где могли разминуться; среди неисчислимых, словно песчинки в Ганге, радостей и печалей, встреч и разлук. И пусть власть бывает грозной, а богатство — безмерным, жизнь обычного человека в этом бурлящем мире всё равно всего лишь крупица земли в горах или капля в море.

За всю жизнь сердце по-настоящему замирает от чувства лишь считаные разы; такое можно только случайно встретить, но невозможно добиться одной лишь волей — словно захватывающий дух мимолётный взгляд посреди первозданного хаоса вселенной.

Се Гуан уже был психологически готов, но в этот миг, когда чувства Хо Минцзюня стали такими очевидными, от его поцелуя у него всё равно защипало в носу, а грудь наполнила сложная, мучительно щемящая нежность, которую невозможно было выразить словами.

Не открывая глаз, он сделал вид, что тянется к мобильному телефону на прикроватной тумбочке, и крепко сжал в своей ладони руку Хо Минцзюня, которой тот опирался о кровать рядом с подушкой.

«Такой взрослый, а такой невинный», — он пытался подавить нахлынувшие чувства, и в голове промелькнули беспорядочные мысли: «Почему бы ему не поцеловать прямо в губы?»

[1] Но вслух Фан Хуэй произносит «господин Се», так как и слово «краб», и фамилия Се Гуана произносятся одинаково. Похоже, госпожа Фан присоединилась к «крабикам» :)

[2] 铜皮铁骨 (tóng pí tiě gǔ) — букв. «медная кожа и железные кости», образное выражение, которое описывает человека как очень крепкого, закалённого, выносливого; стойкого к лишениям и страданиям; физически и морально «несокрушимого».

[3] В оригинале 棒槌要开花 (bàngchuí yào kāihuā) — букв. «деревянная дубина собирается зацвести», разговорное, шуточное выражение: «невозможное становится возможным», «чудо вот-вот случится».

«Красная площадь»

41. «Красная площадь»

Две мужские руки лежали одна на другой — худые, изящные, с длинными пальцами, полные силы. В них не было той сладости, которая с первого взгляда читается в сплетённых руках мужчины и женщины. Скорее, они напоминали два дерева, растущие бок о бок: они склонялись друг к другу и поддерживали друг друга, и лишь в том, как их пальцы соприкасались, угадывались отдельные крупицы глубокой привязанности.

Маленький ласковый жест Се Гуана заставил сердце Хо Минцзюня содрогнуться. Подумав, что Се Гуан просто капризничает и не хочет вставать с постели, он другой рукой ущипнул его за мочку уха:

— Не ленись, давай вставай, пора переодеваться.

Уши Се Гуана запылали. Он согнул один палец и пощекотал им ладонь Хо Минцзюня. Ощущение от поцелуя, коснувшегося его между бровей, словно всё ещё не рассеялось — просочилось сквозь кожу в кровь, затаилось в глубине сердца и теперь томительно, нетерпеливо шевелилось там, не давая ему покоя.

Они потратили уйму времени на бессмысленную возню в духе «ты меня тянешь — я тебя щекочу», и в итоге уже не успевали переодеться. Поднялась ужасная суматоха[1]. Хо Минцзюнь, на ходу застёгивая манжеты, ворчал:

— В следующий раз буду будить тебя на час раньше. Никогда не видел человека, который так умеет валяться в постели!

— Ах, значит, я виноват? — Се Гуан заправил рубашку в брюки, а затем они с Хо Минцзюнем привычно поменялись местами и стали повязывать друг другу галстуки. — У тебя самого с тем, чтобы поднять человека с постели, тоже не всё гладко[2].

Хо Минцзюнь в ответ шлёпнул его по заднице. Се Гуан с воплем «Ай!» едва не подпрыгнул до потолка:

— Оговорился! У тебя рука уж слишком тяжёлая!

Приведя в порядок воротники и галстуки, надев безупречно сидящие костюмы и приняв самое привычное для светских раутов выражение лиц, они переглянулись и вышли за дверь.

Один — холодный и суровый, другой — мягкий и приветливый. Хотя они производили разное впечатление, оба выглядели элегантно, блистательно и держались с безупречным изяществом. Их костюмы не были откровенно парными, однако детали узоров и даже цвета галстуков перекликались друг с другом. Ну просто великолепный дуэт статных красавцев, идеально подходящих друг другу[3]… Настоящая бесстыжая парочка.

Стилист равнодушно подумал: «Звукоизоляция в офисе у них, надо сказать, неплохая».

«Красная площадь» — банкетный зал в отеле «Каслэйд» города Б. Он получил такое название из-за формы: в плане напоминал шестиугольный драгоценный камень и был оформлен в красных тонах. Благотворительный ужин на «Красной площади» — это давняя традиция, начало которой положил основатель корпорации «Тайхэ» Сунь Хэн. Оно проводится раз в год, и на него приглашают знаменитостей из разных сфер, чтобы они участвовали в сборе пожертвований, благотворительных распродажах и других мероприятиях.

Хо Минцзюнь ежегодно получал приглашения, однако за последние несколько лет появился там всего пару раз. То, что Се Гуан получил приглашение, объяснялось исключительно тем, что он укрылся в тени большого дерева[4]. Жена заместителя председателя правления «Сихуа» Е Цзюня носила фамилию Сунь; их семья состояла с «Тайхэ» в родстве через брак детей. Хотя кровные узы были весьма отдалёнными, отношения между двумя семьями оставались хорошими. Во всей индустрии развлечений, пожалуй, только компания «Сихуа Энтертейнмент» могла провернуть такое: раздавать приглашения на банкет на «Красной площади» артистам своей компании, словно это билеты в парк развлечений, призывая всех сходить засветиться на красной дорожке.

Приглашения на благотворительный банкет делились на внутренние и внешние. Внутренний проход предназначался для важных персон, предпочитающих приватность: там не было репортёров, и он вёл прямо в банкетный зал. Внешняя же часть включала стометровую красную дорожку, специально созданную как подиум для звёзд. У Се Гуана был билет во внешнюю зону. Перед красной дорожкой его ожидала толпа СМИ, ведущих прямые трансляции, так что, так или иначе, ему нужно было там появиться. Поэтому они с Хо Минцзюнем разошлись у входа — тот пошёл во внутренний зал, а Се Гуан договорился встретиться с ним уже внутри, и только тогда сел в машину и уехал к парадному входу.

На банкет прибыло множество звёзд; это было грандиозное событие для индустрии развлечений. Всего за пять минут мимо него прошли как минимум три знаменитости уровня «королев экрана». Се Гуан стоял в стороне от красной дорожки, рассеянно глядя на вспышки фотокамер, что сверкали, словно огненные деревья и серебряные цветы[5]. Он впервые выходил на красную дорожку такого высокого уровня. По идее, ему следовало бы выстраивать позы, делать селфи и стремиться задержаться в кадре на несколько секунд подольше, однако сейчас он лишь желал поскорее пройти её и отправиться во внутреннюю зону к Хо Минцзюню.

К нему подошла девушка из службы протокола и пригласила пройти внутрь. Се Гуан последовал за ней к началу красной дорожки, по пути успев посмаковать своё недавнее душевное состояние: «Не зря учителя в школе запрещали нам ранние романтические отношения. Влюблённость слишком отвлекает от дел».

Он совершенно не замечал, что с ним что-то не так, и со скоростью урагана принял эту новую реальность — и к тому же начал получать от неё удовольствие.

Погружённый в свои «сладкие переживания», Се Гуан ступил в пространство под прицелами фотокамер. Всплеск популярности, который он получил благодаря Хо Минцзюню, ещё не улёгся, и журналисты принялись наперебой его снимать. Вспышки то и дело озаряли всё вокруг, и по интенсивности происходящее не уступало появлению звёзд первой величины. Се Гуан был статным и красивым, его движения и жесты — элегантными и уместными, а улыбка — мягкой и доброжелательной. Только вот он слегка переборщил с сиянием: всё его тело словно окутывало особое свечение, свойственное полному идиоту, потерявшему голову от любви.

Он лихо взял ручку и размашисто[6] вывел на стенде для автографов своё имя.

Один зоркий репортёр заметил, что он сделал паузу после первого штриха, прежде чем продолжить, из-за чего автограф вышел не таким округлым и законченным. Словно… он вдруг забыл, как пишется его собственное имя.

Благополучно преодолев красную дорожку, Се Гуан, проходя по коридору в банкетный зал, с облегчением вытер со лба несуществующий холодный пот.

Когда Хо Минцзюнь учил его красиво расписываться, он заодно показал, как подписывается сам. В шутку Се Гуан пообещал подделать его автограф и, упражняясь, часто писал их имена рядом. В итоге, расписываясь сейчас, он отвлёкся и машинально начал с первой черты иероглифа «Хо». К счастью, он вовремя спохватился и остановился. Не то ещё до того, как во всём признаться Хо Минцзюню, он бы уже перед всем народом совершил каминг-аут. Вот это было бы впечатляюще!

Благотворительный ужин на «Красной площади» состоял из трёх основных частей: банкета, аукциона и танцев. В первом банкетном зале проходил фуршет. Связь там была плохая, и сообщение, которое Се Гуан отправил Хо Минцзюню, всё никак не уходило. Он остановился неподалёку от террасы, время от времени здоровался с проходившими мимо знакомыми и, пользуясь ожиданием как предлогом, держался в стороне от оживлённого светского общения в центре зала, где звенели бокалы. Всё это немного смахивало на попытку увильнуть от работы.

Увидь его сейчас Линь Яо, она бы, наверное, схватила его за шкирку и швырнула в самую гущу событий.

Лишь с Хо Минцзюнем он мог позволить себе так расслабиться и делать что вздумается. В конце концов, тот, кого любят и балуют, всегда чувствует себя безнаказанным — он прекрасно это понимал.

Размышляя об этом, Се Гуан провёл рукой по лицу — было больновато. Его прежние громкие заявления всё ещё были свежи в памяти, и он чувствовал, что заходит всё дальше на путь коварной фаворитки, которая, пользуясь любовью правителя, зазналась и губит страну.

У него снова «зачесались руки» — казалось, что обязательно нужно сделать что-то с Хо Минцзюнем, чтобы «отыграться».

Пока он строил свои хитроумные планы, кто-то неожиданно толкнул его сзади. Се Гуан обернулся и отступил на шаг, обнаружив, что столкнулся с вернувшейся с террасы актрисой — и она показалась ему немного знакомой.

Се Гуан не сразу вспомнил, кто это, но выражение лица у неё было недобрым.

На актрисе было роскошное вечернее платье светло-золотого цвета, на запястьях, шее и в ушах сверкали бриллианты. Нельзя было сказать, что наряд не выглядел дорого, вот только фигура слегка потеряла форму, и в итоге она выглядела точь-в-точь как золотистый початок кукурузы.

У «Кукурузы» слегка растрепались волосы у висков, размазалась помада в уголках губ, на щеках играл румянец, грудь вздымалась — казалось, она была чем-то взволнована. Се Гуан даже разглядел на её плече свежий отпечаток пальца.

«Кукуруза» сердито уставилась на него и недовольно сказала:

— Не загораживай дорогу.

Одновременно с этим позади него раздался другой голос:

— Се Гуан.

Это был Хо Минцзюнь.

Актриса могла не знать Се Гуана, но Хо Минцзюня не узнать не могла.

— Господин Хо, здравствуйте, — засуетилась она, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. В её смущении была особая прелесть, и от этого жеста в голове Се Гуана с тихим «дзынь» зажглась лампочка. Наконец-то он вспомнил, кто эта «небожительница».

— Прошу прощения, я слишком торопилась и случайно столкнулась с этим господином, — она слегка поклонилась Се Гуану. — Извините.

Хо Минцзюнь не смотрел на неё. Положив руку на плечо Се Гуана, он тихо спросил:

— Она тебя не ушибла? Всё в порядке?

— Всё хорошо, всё хорошо, — натянуто рассмеялся Се Гуан и обратился к актрисе: — Ничего страшного, не беспокойтесь.

«Кукуруза», казалось, всё ещё была недовольна, но, видимо, у неё были какие-то срочные дела. Сказав пару любезностей, она поспешно удалилась. Хо Минцзюнь дождался, пока она уйдёт, и затем мрачно спросил:

— Откуда она взялась? Ты её знаешь?

— Из-за шторы. Наверное, возвращалась с террасы? — сказал Се Гуан. — Её зовут Бай Юй, она очень известная актриса. Когда я только начинал, она была невероятно популярна.

Хо Минцзюнь бросил взгляд в направлении, где скрылась Бай Юй:

— В будущем держись от неё подальше.

— Хм, почему?

Хо Минцзюнь, казалось, несколько опешил от его вопроса. Подумав, как бы поделикатнее выразиться, он уклончиво спросил:

— Тебе не показалось, что с ней что-то не так?

Невинный юноша Се Гуан недоумённо ответил:

— Что-то не так… Ну, она выглядела слегка растрёпанной, а на плече у неё был след от пальца. Может, она только что с кем-то дралась на террасе?

— Можно и так сказать, — неопределённо усмехнулся Хо Минцзюнь. — Демоны дрались[7].

Неуч Се Гуан не понял и искренне поинтересовался:

— Что за демоны? Что за драка?

Хо Минцзюнь и представить не мог, что в таком месте будет объяснять Се Гуану подобные вещи; от неловкости ему хотелось сквозь землю провалиться. Стиснув зубы, он притянул его к себе и хрипло прошептал прямо в ухо:

— Разве ты не видишь, что у неё на лице написана похоть[8]? Как думаешь, чем она там занималась?!

Его дыхание и тёплый воздух от слов обдали чувствительную впадинку у уха Се Гуана, а вместе с совершенно прямым объяснением успешно превратили невинного юношу в варёного краба.

— …Как возможны столь развратные вещи? — пробормотал ошеломлённый Се Гуан.

Хо Минцзюнь отпустил его и спокойно произнёс:

— Будь повнимательнее и не приближайся к ней. Если она даже здесь осмеливается на такое, кто знает, что за грязь творится у неё за закрытыми дверями.

Придя в себя от шока, Се Гуан удивился ещё кое-чему: Хо Минцзюнь всегда был холодным и сдержанным, и редко выражал свои симпатии или антипатии так явно. Почему же эта ситуация вдруг попала в его больную точку?

Хо Минцзюнь, казалось, понял, о чём он думает, но не стал объяснять подробнее. Только сказал:

— Я ненавижу беспорядочные связи.

— Ага, — Се Гуан проявил такт и не стал расспрашивать дальше. Желая разрядить обстановку, он вспомнил свой единственный опыт пересечения с Бай Юй и решил рассказать Хо Минцзюню об этом забавном случае. — Знаешь, я когда-то снимался с Бай Юй в одной съёмочной группе и даже был её дублёром в боевых сценах.

Поймав удивлённый взгляд Хо Минцзюня, он усмехнулся:

— Речь о «Заклинании Божественного Дракона». В коммерческих блокбастерах очень любят вставлять откровенные сцены. В фильме был такой эпизод: её героиня выходит из воды полностью обнажённой, спиной к камере, оборачивается, чтобы парировать удар мечом, нанесённый сзади, а затем начинается драка. Я был её дублёром, то есть должен был подменить её после того, как она парировала удар, и доиграть сцену. В то время Бай Юй придерживалась амплуа «невинной нефритовой девы»[9]. Узнав про сцену с обнажением, она наотрез отказалась сниматься, требуя, чтобы режиссёр нашёл дублёршу. Режиссёр был бессилен: это были натурные съёмки в глухой местности, где невозможно было из воздуха достать какую-нибудь красотку ей на замену. В итоге эта работа свалилась на меня.

На лице Хо Минцзюня читалось: «Ты что несёшь?!» Се Гуан махнул рукой, смущённо улыбаясь:

— Это всё моё тёмное прошлое. Мне тогда было чуть за двадцать, я был худощавым, с покатыми плечами. Надели парик — и со спины меня легко можно было принять за женщину. Режиссёр остался доволен, а вот Бай Юй, наверное, до конца жизни не захочет меня видеть. Хорошо, что она меня сейчас не узнала, ха-ха.

Эта история нисколько не развеселила Хо Минцзюня. Напротив, он пришёл в ещё большее негодование. Внешне он оставался невозмутимым, но внутри сначала превратился в морского ежа, затем — в иглобрюха, а под конец и вовсе в гирлянду петард «Дадахун» на десять тысяч хлопков.

«Он ещё и ню-дублёром для кого-то был? Да ещё и полностью обнажённым?» — в ярости подумал Хо Минцзюнь. Он-то сам видел обнажённого Се Гуана всего один раз, а эта шайка мерзавцев… да это же просто святотатство!

[1] 鸡飞狗跳 (jī fēi gǒu tiào) — букв. «куры летят, собаки скачут», то есть «полный кавардак, хаос».

[2] В оригинале Се Гуан обыгрывает выражение 叫床 (jiào chuáng): буквально оно может пониматься как «звать с кровати / поднимать с постели», но в разговорной речи также означает стоны во время секса. Поэтому его реплика звучит двусмысленно — вроде бы он говорит о том, что Хо Минцзюнь плохо его будит, но формулировка намеренно отдаёт непристойной шуткой.

[3] Тут идут аж четыре пафосные идиомы подряд, припечатанные в конце сарказмом. Выделю две:

玉树临风 (yù shù lín fēng) — «как яшмовая сосна на ветру», о высоком, красивом и изящном мужчине.

珠联璧合 (zhū lián bì hé) — «жемчуг соединённый, яшма слитая», о прекрасном союзе, идеальной паре.

[4] 背靠大树好乘凉 (bèi kào dà shù hǎo chéng liáng) — букв. «спиной прислониться к большому дереву — хорошо отдыхать в тени», то есть пользоваться выгодами от положения могущественного родственника или покровителя.

[5] 火树银花 (huǒ shù yín huā) — букв. «огненные деревья и серебряные цветы», ослепительное, яркое, многокрасочное сияние, часто описывающее фейерверки или ночные пейзажи с обилием огней.

[6] 龙飞凤舞 (lóng fēi fèng wǔ) — «дракон летает, феникс танцует»; метафора про росчерк, каллиграфию: свободная, размашистая, красивая подпись. Учитель не зря старался :)

[7] 妖精打架 (yāojing dǎjià) — букв. «демоны дерутся»; разговорный эвфемизм для секса.

[8] 一脸春情 (yī liǎn chūn qíng) — «лицо, полное весеннего чувства» — эвфемизм для похотливого, возбуждённого выражения лица.

[9] 清纯玉女 (qīngchún yùnǚ) — букв. «чистая и непорочная нефритовая девушка», идеализированный женский образ: скромная, целомудренная, мягкая и нежная красавица, как будто созданная из нефрита. В шоу-бизнесе выражение стало устойчивым маркетинговым ярлыком. Так называют актрис или певиц, которые специально создают себе образ невинной и скромной девушки.

Прекрасный сон

42. Прекрасный сон

Для честолюбцев вечерний приём на «Красной площади» был полем битвы, полным скрытых расчётов и интриг, а для такой безынициативной «солёной рыбы», как Се Гуан, он больше напоминал Новый год, когда домоседа силком тащат по гостям к бесчисленной родне: вокруг все радостно суетятся, а он сидит непоколебимо, с лицом полной безысходности.

После обмена любезностями с несколькими знакомыми из индустрии Се Гуан вернулся, и Хо Минцзюнь познакомил его с руководителями крупных кинокомпаний. Все прекрасно понимали, что истинной опорой для него была кинокомпания «Сюаньду» и, по большому счёту, встречаться с инвесторами или нет — особой роли не играло. Но наладить отношения в любом случае не помешает — кто знает, возможно, в будущем представится шанс для сотрудничества?

Аукцион дошёл примерно до середины. Се Гуан, притулившись рядом с Хо Минцзюнем, беспрестанно зевал и несколько раз, словно клюющий носом цыплёнок, ударялся головой о его плечо. Хо Минцзюнь видел, что тот из последних сил борется со сном, и во время перерыва они незаметно покинули зал, пройдя по тускло освещённому коридору к выходу.

Банкетный зал располагался на втором этаже, а водитель, который должен был их забрать, ждал у главного входа на первом. Се Гуан немного покружил по коридорам вокруг зала, пока наконец не нашёл лифт — кабина как раз находилась на втором этаже. Они задержались у дверей чуть дольше, и в тот момент, когда Хо Минцзюнь уже вошёл в лифт, а Се Гуан ещё не успел шагнуть внутрь, двери начали медленно закрываться, грозя зажать его между собой.

У тех, кто часто пользуется лифтом, наверняка хотя бы раз бывало, что их зажимало дверями. Се Гуан не придал этому значения: всё равно дверь слегка заденет — и створки сами разойдутся. Однако неожиданно Хо Минцзюнь, стоявший внутри, резко вытянул руку и прикрыл его правое плечо, ближайшее к двери, приняв удар на себя.

Тыльная сторона его ладони с силой ударилась о стальную створку толщиной в пять сантиметров. Раздался тихий глухой стук. Се Гуану стало больно уже от одного этого звука, и сердце у него сжалось.

Металлические двери разъехались. Хо Минцзюнь без тени эмоций убрал руку. Се Гуан молча вошёл в лифт и встал рядом с ним.

Мироощущение Се Гуана изменилось, а вместе с этим изменился и его взгляд на происходящее. Раньше он не обращал внимания на такие мелкие жесты Хо Минцзюня, но теперь, поняв его истинные чувства, вдруг осознал, сколько тонкой заботы скрывалось за этой невозмутимой, сдержанной внимательностью.

Более того, Хо Минцзюнь и теперь не решался выразить свои чувства прямо. Даже поцелуй он удержал в пределах дозволенного — лишь украдкой коснулся губами его межбровья.

Чем же он заслужил, чтобы Хо Минцзюнь так бережно носил его на руках и лелеял как драгоценность?

Лифт плавно остановился на первом этаже.

Они сели в машину. В салоне звучала спокойная фортепианная музыка, за окном мелькали огни ночного города. Атмосфера была настолько умиротворённой, что клонило в сон.

Се Гуан повернул голову и зевнул. Хо Минцзюнь накинул на его колени всегда лежавший в машине плед:

— Если устал, вздремни немного…

Но вдруг Се Гуан схватил его за запястье. В темноте его глаза, казалось, отражали сияние мириад звёзд:

— Рука не болит?

— … — Левая рука Хо Минцзюня рефлекторно дёрнулась. Затем он понял, о чём речь, и покачал головой. — Всё в порядке.

Се Гуан многозначительно усмехнулся.

Он взял левую руку Хо Минцзюня: одной ладонью поддержал его кисть, другой закатал рукав и при свете разглядел тёмный синяк на белой коже. Не удержавшись, он поддразнил:

— Ну и что с того, что ты такой хрупкий? Чего тут стесняться?

Хо Минцзюнь вырос в роскоши и был из тех людей, у кого от малейшего удара кожа тут же синеет и опухает. Се Гуан осторожно разминал ушиб на его руке и не пропустил, как тот на мгновение изменился в лице. Через некоторое время он поднял левую руку Хо Минцзюня, уже одеревеневшую, словно куриная лапка, внимательно осмотрел её и, убедившись, что синяк немного разошёлся, наклонился и, словно утешая ребёнка, подул на тыльную сторону кисти.

Неизвестно, намеренно или нет, но его губы «случайно» слегка коснулись ушибленного места.

В тот же миг все ощущения в теле Хо Минцзюня, казалось, сосредоточились на этом едва заметном прикосновении, а затем в голове у него словно взорвались фейерверки.

Эффект был потрясающим — сравнимым с мощным выстрелом прямо в сердце.

От этой выходки у Хо Минцзюня перехватило дыхание, зрачки резко сузились. И если бы он из последних сил не сохранял самообладание, его взгляд стал бы совершенно откровенным — таким, будто он готов был тут же проглотить Се Гуана.

Изо всех сил подавляя бушующее внутри желание повалить Се Гуана прямо здесь, он хрипло произнёс:

— Не балуйся.

Се Гуан отпустил его руку, всё ещё сохраняя на лице почти безупречно невинное выражение, и с лёгкой улыбкой сказал:

— Долг платежом красен.

Не дожидаясь реакции Хо Минцзюня, он тут же встряхнул плед, накинул его на себя, откинулся на кожаное сиденье и закрыл глаза.

Сердцебиение Хо Минцзюня ещё не успокоилось.

Спустя какое-то время Се Гуан соскользнул со спинки сиденья, его голова склонилась и удобно устроилась на плече Хо Минцзюня.

Хо Минцзюнь:

— …

Он понимал, что в этой последовательности действий Се Гуана была доля умысла, но не мог точно определить, было ли это просто игривой шалостью или же намеренной проверкой после того, как тот что-то заподозрил.

Что именно он уже понял и сколько успел нафантазировать?

Хо Минцзюнь ещё не знал, что для Се Гуана его чувства уже были ясны как день, и по-прежнему сохранял сдержанность, обращаясь с ним как с другом, но заботясь, как о возлюбленном. Даже сейчас, когда голова Се Гуана уже лежала у него на плече, он лишь приобнял его, чтобы тому было удобнее спать.

Се Гуан лежал с плотно закрытыми глазами, а в душе его бушевали мысли: «Такой удобный случай! Почему бы не поцеловать?! Прямо в губы! Я уже готов, не стесняйся!..»

Он всё ещё был несведущ в вопросах любви, действуя по наитию, словно ребёнок, выпрашивающий сладости: попробовав немного, он с жадным нетерпением хотел ещё.

К сожалению, на этот раз «деревянной дубиной» оказался Хо Минцзюнь, который так и не исполнил его желание до самого возвращения домой. Се Гуан на собственном опыте испытал, что значит, когда тебя цельной деревянной дубиной тычут так, что дыхание перехватывает. Он бросил на Хо Минцзюня взгляд, который трудно было описать, и, держась за живот и пошатываясь, побрёл в свою комнату спать.

Оба были погружены в свои мысли. Хо Минцзюнь вернулся в свою спальню, лёг на кровать и пролежал с закрытыми глазами полчаса, изображая труп, но сна всё не было. В конце концов он мрачно сел, с видом человека, над которым нависла грозовая туча, и взял с прикроватной тумбочки iPad.

Белый свет экрана озарил его лицо. Хо Минцзюнь на мгновение застыл над пустой строкой поиска, а затем ввёл: «Заклинание Божественного Дракона».

Фильм был снят несколько лет назад и нёс на себе отпечаток тогдашних коммерческих блокбастеров — с характерными для них нарочито загадочными формулировками и роскошной, пышно-вычурной постановкой сцен. Костюмы и грим, если смотреть на них с точки зрения нынешних эстетических стандартов, выглядели довольно нелепо и неуместно. Хо Минцзюнь проматывал видео, бегло усваивая сюжет. Он чётко знал, что ищет, и только в середине фильма, примерно на шестидесятой минуте, внезапно замедлил просмотр.

Камера скользнула мимо ветвей деревьев и остановилась на пруду, над которым клубилась белая дымка, — там виднелась стройная спина со струящимися длинными волосами.

Только тот, кто очень хорошо знал самого актёра, мог с первого взгляда определить, что главную героиню в воде уже заменил Се Гуан.

Сцена купания длилась всего четыре секунды. Границы кадра как раз охватывали плавную красивую линию плеч и шеи и мокрые длинные волосы, ниспадавшие вперёд на грудь. Вдоль линии позвоночника проступала неглубокая впадина, перекликавшаяся с чуть выступающими лопатками, похожими на крылья бабочки, — худощавое, но не хрупкое тело, словно готовое расправить крылья и взлететь.

Следующий кадр был ещё более волнующим.

Он поднялся из воды, представая перед камерой полностью обнажённым. Вода, раньше доходившая ему до груди, теперь едва покрывала бёдра. Обнажённая спина, глубокая ложбинка талии и изгиб ягодиц складывались в будоражившую воображение линию, то скрывающуюся, то проявляющуюся в колышущейся водной глади.

Телосложение зрелого мужчины и женщины сильно различается, но Се Гуан тогда был ещё совсем молод; благодаря гриму и освещению он казался белокожим и тонким, а его изящная талия, будто созданная для того, чтобы обхватить её одной ладонью, вполне могла обмануть взгляд — и даже кружила голову сильнее, чем настоящее женское тело.

Снова зазвучала фоновая музыка, в кадре мелькнул холодный блеск. Клинок, направленный в спину, рассёк воздух. «Героиня», лёгкая, словно вспугнутый лебедь, мгновенно отскочила в сторону, и остриё меча скользнуло у самого её плеча. В тот миг, когда удар прошёл мимо, «героиня» стремительно отступила на несколько шагов назад, и вокруг внезапно взметнулись огромные водяные завесы, скрыв её фигуру.

Белая дымка ещё не рассеялась, а сквозь неё уже прорезался холодный блеск меча.

Клинок, неся за собой резкий ветер, рассёк водяную завесу, брызги разлетелись во все стороны, и на горле нападавшего распустился яркий кровавый цветок.

Вздыбленные волны обрушились обратно в пруд, а фигура в воде накинула мокрую белую одежду и медленно вышла на берег.

Теперь это была Бай Юй.

Хо Минцзюнь не стал смотреть дальше. Он выключил видео и в тишине вновь погрузившейся во мрак спальни вдруг осознал, что его сердце бешено колотится, а в ушах гудит от прилива крови.

Он видел сериалы, где у Се Гуана были значимые роли, и даже «имел честь» лично наблюдать за съёмками фильма категории III, но ничто не производило на него такого впечатления, как эта минутная сцена с дублёром — одновременно сексуальная и безупречная, чистая и развратная. Это было тело мужчины — с кожей как лёд и костями как нефрит[1] — наполненное завораживающим напряжением.

Больше нельзя было об этом думать…

Хо Минцзюнь силой выбросил из головы соблазнительные образы и снова лёг в кровать, пытаясь настроиться на сон. Странно, но ещё недавно он ворочался и не мог уснуть, а теперь, после такого потрясения, должен был бы стать ещё бодрее, однако неожиданно быстро погрузился в глубокий сон.

Просто спал он… не очень спокойно.

В четыре часа утра он резко проснулся от сумбурного, но прекрасного сна. Он обнаружил, что покрыт испариной, а неумолимая физиологическая потребность уже, можно сказать, размахивала знамёнами и скандировала лозунги.

Хо Минцзюнь в раздражении, смущении, смятении и ещё не рассеявшемся послевкусии сна некоторое время сидел, укутавшись в одеяло. Убедившись, что «функция исправна, а запас прочности более чем достаточный», в конечном счёте он безропотно принял судьбу, поднялся с кровати и отправился в ванную, чтобы «решить личные проблемы».

Приняв душ и одевшись, он понял, что сон окончательно пропал, и потому, крадучись, прошёл по коридору в кабинет.

В то утро Хо Минцзюнь в бледном рассветном свете был вынужден лицом к лицу столкнуться со своими желаниями, от которых невозможно было сбежать, а главный виновник его эротического сна ничего не ведал и по-прежнему спокойно спал под его крылом.

[1] 冰肌玉骨 (bīng jī yù gǔ) — букв. «ледяная кожа и нефритовые кости». Идиома описывает человека с очень светлой, нежной, безупречно гладкой кожей, словно лёд, и утончённой «нефритовой» красотой. Чаще всего используется по отношению к женщинам и может подразумевать не только внешнюю красоту, но и внутреннюю чистоту, благородство, возвышенность.

Предчувствие

43. Предчувствие

В сентябре съёмки фильма «Пригоршня снега» наконец-то завершились.

Се Гуан, измождённый до предела, вернулся со съёмочной площадки провинции З в город Б. Приземлившись в столичном аэропорту, он ощутил себя человеком, выжившим после катастрофы, будто заново родившимся. Если бы не множество пассажиров, смотревших на него, он, того и гляди, рухнул бы прямо на пол и отказался куда-либо идти.

С апреля, когда он присоединился к съёмочной группе «Прилива в лазурном море», и до сентября, когда закончились съёмки «Пригоршни снега», — все эти пять месяцев Се Гуан работал на износ с высочайшей интенсивностью. Эти фильмы снимались сцена за сценой, с кропотливой шлифовкой. Режиссёр «Пригоршни снега» тоже был не халтурщик и предъявлял ко всем аспектам актёрской игры очень строгие требования. Чтобы не подвести, Се Гуан постоянно находился в состоянии нервного напряжения, и даже во время нескольких коротких перерывов не смел расслабляться и терять бдительность. Теперь, когда всё закончилось, туго натянутая струна внезапно ослабла, и накопленная за пять месяцев усталость тут же обрушилась на него сокрушительной волной.

— А-а… — Се Гуан плюхнулся в машину. — Я больше не могу.

Хо Минцзюнь, видя, что тот устал до состояния дохлой собаки, проявил великодушие и предложил ему в качестве подушки свои колени. Се Гуан устроился поудобнее, всё его тело было словно ватным, а голова — пустой. Он начал капризно хныкать, почти ластясь:

— Минцзюнь, я тааак устааал…

Чьи-то руки легли на его виски и начали с умеренной силой массировать их.

— М-м, ты потрудился на славу.

В голосе Хо Минцзюня словно сквозила сдержанная улыбка. Се Гуан с усилием приподнял веки и взглянул на него, но, встретившись с его тёмными, бездонными глазами, тут же, словно пойманный на месте преступления, поспешно отвёл взгляд.

Сейчас их отношения застряли в неловком состоянии: ни туда ни сюда, ни вперёд ни назад. Се Гуан и Хо Минцзюнь отлично понимали чувства друг друга, на деле уже давно перешагнув грань «дружбы» и устремившись прямиком к «близости». Однако эта тонкая «бумажная перегородка» между ними всё ещё не была прорвана и упрямо держалась на оконной раме, словно аппендикс: пользы никакой, а просто так не вырежешь.

Всё же казалось, что чего-то не хватает.

Се Гуан был человеком, склонным к саморефлексии. Поразмышляв на съёмочной площадке, он пришёл к выводу, что проблема, вероятно, кроется в нём самом.

Да, ему очень нравился Хо Минцзюнь, но не настолько, чтобы уже всерьёз говорить о любви.

Два здоровых, зрелых мужчины с устойчивой психикой, сколь бы сильно ни бушевали у них гормоны, не могли влюбиться, как школьники — чтобы небесный гром сразу зажёг земной огонь, любовь нагрянула сама собой, и после лёгкой симпатии они тут же бросились признаваться в чувствах и держаться за ручки.

Им приходилось учитывать слишком многое, но и это было второстепенным. Главное же заключалось в том, что и Се Гуан, и Хо Минцзюнь не были людьми, которые легко поддаются чувствам.

В таком возрасте, если такие люди однажды влюбляются, то, скорее всего, это будет на всю жизнь.

Поэтому Се Гуану приходилось быть осторожным. Ему было трудно определить, насколько велика в его чувствах к Хо Минцзюню доля благодарности. Точно так же он иногда невольно задумывался: сколько в заботе Хо Минцзюня было переноса чувств из-за той истории десятилетней давности.

Однако эти сомнения не означали, что между ними не было настоящих чувств. Се Гуан действительно был к нему привязан — в этом было взаимопонимание близких друзей, уважение и доверие как к старшему брату, искреннее восхищение и ещё чуточку горячего, яркого сердечного трепета, чей свет трудно было скрыть.

Он любил его так же, как любят всё прекрасное в этом мире: хотелось быть ближе, задержаться рядом, протянуть руку и прикоснуться… но только не было одного…

Собственнического чувства, жажды контроля и того самого желания, о котором не принято говорить.

Трудно сказать, что чувства и желания полностью разделимы. Неуч Се не знал, что такое «платоническая любовь». Он исходил лишь из самых простых, примитивных инстинктов: если ты по-настоящему кого-то любишь, то хочешь повалить понравившегося человека и совершить с ним кое-какие не поддающиеся описанию вещи — это естественное продолжение глубоких чувств.

Но ему не хотелось делать с Хо Минцзюнем… то самое.

На основании этого Се Гуан решил, что между ним и Хо Минцзюнем пролегает пропасть глубиной всего-то с небольшую канаву. Нужно действовать не спеша, без импульсивности, и позволить времени постепенно её засыпать.

Возможно, колени Хо Минцзюня оказались слишком удобной подушкой, да ещё и с массажем, но Се Гуан, размышляя об этом, незаметно закрыл глаза и уснул. Во сне он бессознательно перевернулся и обнял Хо Минцзюня за талию.

На лице Хо Минцзюня застыло подобие улыбки, и было непонятно, о чём он думал. Он позволил Се Гуану обнять себя, не прекращая массирующих движений.

Сидевший за рулём водитель, трепеща, смотрел прямо перед собой, не смея даже взглянуть в зеркало заднего вида, опасаясь, что от этого зрелища у него выскочит ячмень.

На этот раз Се Гуан действительно вымотался до крайности. Даже то, что Хо Минцзюнь на руках вынес его из машины, поднял наверх и уложил в спальне, не потревожило его.

Обстановка в комнате была точно такой же, как и тогда, когда он жил здесь месяц назад, будто её ежедневно убирали и держали в порядке, всё время ожидая его возвращения.

Хо Минцзюнь перевернул мягкую подушку в виде светло-зелёного крабика так, чтобы она смотрела в стену, наклонился и нежно поцеловал Се Гуана в уголок губ.

***

Когда Линь Яо увидела Хуан Чэна, одиноко стоявшего в её кабинете, она чуть не сошла с ума:

— А где же Се Гуан?

— Он слишком устал, поэтому после прилёта сразу поехал отдыхать.

Линь Яо с подозрением уставилась на него:

— В какой именно «дом» он вернулся?

— Господин Хо лично приехал его встретить, — невозмутимо ответил Хуан Чэн. — Сяо Се добровольно сел в машину и уехал вместе с ним.

— Доб…ровольно?..

Линь Яо тут же ощутила досаду, подобную той, когда повзрослевший сын перестаёт слушаться мать. Её нельзя было винить: всякий раз, стоило Се Гуану приземлиться, Хо Минцзюнь тут же перехватывал его — действовал слишком быстро, а оборону держал слишком крепко. Она же — его агент — даже встретиться с ним толком не успевала. Теперь же он напрямую отправил Хуан Чэна с «уведомлением» — даже не с «обсуждением» — о том, что Се Гуан в этом году берёт отпуск и больше не будет принимать предложения о съёмках.

Линь Яо с досадой стиснула зубы. Чёрт побери, кто всё-таки агент Се Гуана — я или ты?!

Чем больше она думала, тем сильнее ощущала неладное. Раньше у неё были подозрения об их отношениях процентов на семьдесят-восемьдесят, теперь же она была уверена на все сто. Судя по тому, как Хо Минцзюнь опекал его, что это, если не истинная любовь? Разве что отцовская?

— Хуан Чэн, я спрашиваю тебя, — сказала Линь Яо, — Се Гуан и босс Хо… у них что, роман?

— Нет, — уверенно покачал головой Хуан Чэн.

Подумав, он осторожно добавил:

— Но скоро будет.

Линь Яо:

— …

***

Се Гуан проспал до девяти вечера и проснулся от зверского голода.

Он покачиваясь поднялся, колеблясь между вариантами «сначала найти ужин» и «сначала найти Хо Минцзюня», и в конечном итоге сделал трудный выбор, способный растрогать небеса и землю: сначала найти ужин.

Дом Хо Минцзюня был слишком большим, и Се Гуану было лень идти в кабинет. Поэтому он проявил находчивость, взял с собой телефон, отыскал на кухне приготовленную для него еду и, едва приступив к ней, позвонил Хо Минцзюню.

— Алло.

— Проснулся? — тот ответил почти мгновенно. Хо Минцзюнь взглянул на время на экране компьютера. — Я велел домработнице оставить тебе ужин. Вставай и поешь чего-нибудь.

— Уже ем, — сказал Се Гуан, прислушиваясь к звукам на том конце провода. Казалось, что Хо Минцзюнь не в домашнем кабинете. — Тебя нет дома?

— Я в офисе, нужно кое-что доделать, — ответил Хо Минцзюнь и заодно слегка поддразнил Се Гуана: — Что, проснулся, не нашёл меня и испугался?

Се Гуан:

— Отвали.

Спустя мгновение его заторможенный после сна мозг наконец заработал:

— Опять задерживаешься? Ты в последнее время очень занят?

— Скоро всё закончу, — в глазах Хо Минцзюня заблестели искорки смеха. — Не ложись спать, подожди, пока я вернусь.

В апартаментах был лифт, выходивший прямо в прихожую. Едва Хо Минцзюнь переступил порог дома, как увидел Се Гуана, сидящего на диване. Тот уставился в экран, держа в руках миску с черешней, а по бокам от него восседали два крабика, словно он был величественным некоронованным Краб-Императором.

В глубокой ночи, когда город сиял мириадами огней, один из них горел для него. Кто-то ждал его дома.

Это жилище наконец-то стало «домом».

— Ты вернулся? — Се Гуан помахал ему клешнёй… то есть, рукой. — Устал? Хочешь черешни?

В строгих и чопорных правилах дома Хо никогда не было такого, чтобы кто-то, вернувшись с улицы, не переодевшись и не вымыв руки, осмелился бы что-то съесть.

Хо Минцзюнь подошёл и, наклонившись, взял губами большую ягоду прямо с кончиков пальцев Се Гуана:

— М-м, довольно сладкая.

Его губы едва скользнули по пальцу — так быстро, что это могло показаться игрой воображения. Се Гуан даже не был уверен, произошло ли прикосновение на самом деле, но нервные окончания в этом пальце под двойным воздействием увиденного и собственных домыслов уже напряглись до предела и вот-вот готовы были самовоспламениться.

— Кхм, — он поспешил съесть ещё одну ягоду, чтобы прийти в себя, и неуверенно сменил тему. — Что ты хотел мне сказать?

Хо Минцзюнь смотрел на него с такой умилённой нежностью, словно он наблюдал за крабом, плавающим в кастрюле с тёплой водой.

— Ты полгода снимался, и теперь наконец-то всё закончилось. Хочу отвезти тебя куда-нибудь на отдых. Есть мысли, куда бы хотелось поехать?

Се Гуан от неожиданности выронил черешню:

— Ты о чём это?

— В последнее время ты много трудился. Хочу свозить тебя развеяться, — терпеливо повторил Хо Минцзюнь. — Теперь понял?

— Развеяться… э-э, — неуверенно произнёс Се Гуан. — А куда именно? То есть… только мы вдвоём?

— А как иначе? — невозмутимо парировал Хо Минцзюнь. — Кого ещё ты хочешь взять с собой?

«Хочу взять охранников, — с внутренней дрожью подумал Се Гуан. — Потому что твои намерения выглядят не слишком-то чистыми…»

Хо Минцзюнь, словно нарочно, не стал продолжать эту тему, а лишь для проформы поинтересовался его мнением, затем твёрдо принял решение и отослал его обратно в спальню — готовиться ко сну.

***

Спустя несколько дней Се Гуан поехал в компанию повидаться с Линь Яо, чтобы обсудить работу и заодно сообщить о своих планах. К вечеру, закончив разговор, он вышел из офиса и уже собирался попросить Хуан Чэна отвезти его домой, как вдруг позвонил Хо Минцзюнь. Он сказал, что едет осмотреть одно производственное помещение, и ему как раз по пути мимо их компании, так что он может заехать за Се Гуаном.

Се Гуан отпустил Хуан Чэна, а через десять с небольшим минут из-за угла показался знакомый «Роллс-Ройс».

Се Гуан открыл дверь и сел в машину, поздоровался с сидевшим за рулём Чжун Хэгуаном, устроился рядом с Хо Минцзюнем и взглянул в окно:

— Ты сегодня без телохранителей?

— Инкогнито, — ответил Хо Минцзюнь.

Се Гуан посмотрел на него с выражением «ты что, рехнулся?» на лице:

— Инкогнито на «Роллс-Ройсе»? Да вы, богачи, слишком уж заигрались.

Хо Минцзюнь улыбнулся и тихо прошептал ему на ухо:

— Все едут сзади. Это просто для вида.

— Что это за производственное помещение, что сам председатель совета директоров должен лично его осматривать? — тоже понизив голос, спросил Се Гуан. На душе у него было смутно и тревожно, хотя он сам не мог понять почему. — Затеваешь что-то? Опасности не будет?

— Всё в порядке, — Хо Минцзюнь похлопал его по тыльной стороне ладони. — Просто осмотрим помещение. Если бы была опасность, я бы не взял тебя с собой.

«Роллс-Ройс» плавно направился в пригород.

Местом назначения оказалось отдельно стоящее трёхэтажное производственное здание на восточной окраине города Б. Раньше здесь была деревообрабатывающая фабрика, но потом она обанкротилась из-за неудачного управления. Этот земельный участок привлёк внимание группы «Хэнжуй», которая планировала построить там частный санаторий.

Представители владельца уже ждали у входа. Хо Минцзюнь и Чжун Хэгуан вышли из машины. Се Гуан тоже хотел последовать за ними, но Хо Минцзюнь усадил его обратно:

— На улице жарко, не выходи. Жди меня в машине, я скоро вернусь.

Се Гуан не был сотрудником компании и в такой ситуации не мог поступать по-своему. Хотя ему и казалось, что что-то тут не так, он мог лишь подчиниться Хо Минцзюню.

Хо Минцзюнь и его спутники ненадолго задержались у входа и вместе вошли в здание.

Несколько чёрных автомобилей телохранителей подъехали с разных сторон и бесшумно окружили это старое обветшалое здание фабрики, похожее на одинокий остров. Более десятка телохранителей в чёрном проникли на территорию через небольшие ворота.

Спустя десять минут издалека донёсся странный гул.

Се Гуан резко поднял голову.

Он посмотрел на это старое здание, и в сердце у него внезапно поднялось зловещее предчувствие, словно перед надвигающейся грозой.

Любовь

44. Любовь

Среди присутствующих, будь то Се Гуан или охранники, никто никогда не работал на фабрике с конвейерной линией. Поэтому, когда раздался тот странный гудящий звук, прошло несколько десятков секунд, прежде чем кто-либо осознал, что это заработала конвейерная лента.

Словно фабрику, где отключили электричество, вдруг снова подключили к сети.

Устаревшие, неуклюжие машины со скрежетом пришли в движение, вентиляторы завертелись с бешеной скоростью, потоки воздуха пронеслись по всему цеху, и в воздух поднялись древесная пыль и опилки.

Старые кабели с облезшей, сильно изношенной изоляцией, не выдержав резкой нагрузки, тут же коротнули, и из места соединения брызнули несколько ослепительных, смертельно опасных искр.

Раздался оглушительный грохот — пылевой взрыв разорвал западную часть второго этажа, оставив после себя огромную дыру. Осколки кирпичей разлетелись во все стороны, корпус «Роллс-Ройса» содрогнулся, а по пуленепробиваемым стёклам застучали частые звонкие удары, словно дождь.

Даже Се Гуану, сидевшему внутри машины, не удалось избежать последствий: оглушительный грохот взрыва на несколько секунд лишил его слуха, и лишь взметнувшиеся к небу языки пламени и густой дым отразились в его зрачках, сузившихся до точек.

Он несколько секунд сидел в оцепенении, затем вдруг схватил плед с заднего сиденья, распахнул дверь и как безумный бросился во двор.

Телохранители, ещё не оправившиеся от взрывной волны, от которой всё поплыло перед глазами, лишь увидели промелькнувшую мимо тень, без малейших колебаний ринувшуюся в горящее здание.

Безумие! Он точно сошёл с ума.

Он до хрипоты выкрикивал имя Хо Минцзюня и мчался по пустому коридору. Дым быстро расползался даже по этажам, куда огонь ещё не добрался. Старые станки, повсюду осевшая пыль и груды необработанной древесины — всё это превратилось в разрушительную вакханалию.

Пламя залило его глаза багровым светом. В душе Се Гуана царила безумная пустота. Он не смел думать ни о чём — любая мысль о возможной потере Хо Минцзюня, едва возникнув, тут же грозила обрушить его целиком — и душу, и тело.

Он словно лишился рассудка и заковал себя в безрассудную решимость идти вперёд без оглядки, пытаясь хоть ненадолго забыться. Но крохотный уголок его сердца оставался трезво напуганным и беспомощным.

Температура в здании становилась всё выше. Се Гуан, прикрыв рот и нос пледом, обыскивал этаж за этажом, проверяя все возможные места, где могли оказаться Хо Минцзюнь и его люди. За считанные минуты он полностью сорвал голос, но сам этого не заметил: оглушённый взрывом и рёвом огня, он уже ничего не слышал. Он всё ещё продолжал звать Хо Минцзюня — крик эхом отдавался в сердце и голове, но в раскалённом воздухе от него оставалось лишь беззвучное движение губ.

Раскалённый докрасна, деформированный железный каркас, шатаясь, рухнул у него за спиной. Се Гуан не услышал падения, но телесное чутьё ещё не изменило ему. Он мгновенно рванулся вперёд, но падающая конструкция всё же задела его по левому плечу. Одежда и плед прогорели, и плоть приняла на себя удар раскалённого докрасна железа — словно его прижгли клеймом.

Пронзительная боль распространилась от раны по нервным окончаниям. Се Гуан нахмурился, без всякого выражения взглянул на плечо, будто это была не часть его тела, а лишь деталь, которую к нему прикрепили. Он и не подумал остановиться и с решимостью двинулся к следующей комнате.

Снаружи вдруг ворвался человек, схватил его за талию и потащил прочь. Се Гуан инстинктивно начал яростно вырываться, но не смог высвободиться. Тот с недюжинной силой взвалил его на плечо и выволок из огня через полуразрушенную дверь, где на них тут же выплеснули два ведра холодной воды. После этого оба рухнули на землю, усыпанную осколками кирпичей и стекла.

Свежий, насыщенный кислородом воздух хлынул в опустошённые лёгкие. После потрясшего душу побега из смертельной ловушки Се Гуан даже не успел порадоваться, как запоздалый ужас лавиной накрыл его и поглотил весь разум.

Рёв Хо Минцзюня перекрыл даже шум пожара и разнёсся по всему пространству, заставив нескольких здоровенных мужиков рядом непроизвольно вздрогнуть.

— Кто разрешил тебе бросаться в огонь?! Ты жизни не жалеешь?!

Се Гуан, промокший до нитки, с плечом, превращённым в кровавое месиво, лежал на земле с самым жалким видом и, словно не слыша слов, непрерывно дрожал. Хо Минцзюнь был так взбешён, что у него подрагивали руки. Внезапно он притянул Се Гуана и мёртвой хваткой прижал к себе.

— Се Гуан, — голос Хо Минцзюня тоже дрожал, а руки сжимали с такой силой, словно он хотел переломить его пополам. — Ты что, хочешь свести меня в могилу?..

То чувство беспомощности, что он испытывал в прошлом перед лицом насмешек судьбы и непостоянства жизни и смерти, вернулось, словно чёрная дыра, безжалостно поглощающая всё его мужество и надежду.

Он уже однажды пережил потерю и второго раза просто не вынесет.

Но Се Гуан не слышал его и никак не реагировал.

Хо Минцзюнь наконец осознал, что с ним что-то не так. Он разжал объятия, приподнял лицо Се Гуана и увидел, что его зрачки не сфокусированы, а взгляд рассеян. Он полностью застрял в стрессовой реакции и не мог из неё выбраться, судорожно сжимая в руках плед. Его губы слабо шевелились, но не издавали ни звука.

— Се Гуан, Се Гуан? — Хо Минцзюнь легко похлопал его по щеке. — Ну-ка, подними на меня глаза. Не бойся, я здесь… Посмотри на меня, всё позади… мы выбрались… Се Гуан?

Се Гуан моргнул, и его потерянный взгляд наконец постепенно прояснился, остановившись на красивом, но не менее потрёпанном мужчине перед ним. Он беззвучно произнёс что-то.

— Минцзюнь…

У Хо Минцзюня сердце разрывалось от боли.

После этого душа Се Гуана будто наконец вернулась обратно в тело. Остановившиеся функции организма снова заработали, и он резко отвернул голову и разразился душераздирающим, надрывным кашлем.

Хо Минцзюнь на глазах у всех телохранителей наклонился, подхватил его на руки и отнёс в машину.

— Выпей немного воды.

Хо Минцзюнь нашёл в машине бутылку минералки и протянул её Се Гуану. Ожог на спине напомнил о себе, словно пытаясь вернуть всю боль с удвоенной силой. Се Гуан не мог прислониться к спинке сиденья. У него от боли онемела половина тела, и ему пришлось сидеть с идеально прямой спиной, застыв, словно гробовая доска.

Бутылка в его руке слегка деформировалась, а вода внутри непрерывно колебалась.

Он пил воду глоток за глотком. Прохладная жидкость стекала по обожжённому, саднящему горлу, достигая желудка, сведённого судорогой от напряжения. Се Гуан не чувствовал никакого успокоения, а лишь использовал этот механический жест, чтобы скрыть свой страх. Виски тоже начали ныть, вторя боли в спине.

Хо Минцзюнь не мог больше на это смотреть. Он перехватил его руку, тянущуюся ко рту, и забрал почти пустую бутылку.

Он прежде говорил себе, что нужно терпеливо ждать, словно удар за ударом прорубая водный канал в каменной горе. Когда-нибудь тучи обязательно рассеются, и удастся пустить живую воду прямо от источника. Но теперь он наконец ясно увидел: судьба, коварно нависшая над головой, слишком непредсказуема, чтобы терпеливо ждать от неё удобного случая.

Несметное богатство и полная нищета, огромная власть и крайнее унижение — перед лицом непостоянства жизни и смерти все они ничтожны, как муравьи.

Не нужно больше ждать какого-то подходящего момента. Он хотел Се Гуана и хотел прямо сейчас.

Хо Минцзюнь протянул руки и обнял его. Тело Се Гуана всё ещё было напряжённым и застывшим, и от этой скованности у Хо Минцзюня боль разливалась от груди прямо к сердцу.

Он спокойно и уверенно наклонился и поцеловал Се Гуана, совершенно ясно отдавая себе отчёт в происходящем.

Панику перекрыл ещё больший испуг. Се Гуан, застигнутый внезапным поцелуем, резко распахнул глаза и издал приглушённый горловой звук: «М-м!»

Хо Минцзюнь прикрыл ему глаза ладонью.

В темноте, когда глаза ничего не видели, самым отчётливым ощущением оставалось прикосновение губ. Хо Минцзюнь целовал его сосредоточенно и властно. Стоило Се Гуану издать тот приглушённый звук, как он тут же воспользовался моментом, настойчиво разомкнул его зубы и ощутил вкус губ и языка — влажных от воды, прохладных и чуть сладковатых.

Когда Хо Минцзюнь поймал кончик его языка, всё тело Се Гуана содрогнулось, словно от удара током.

Мгновенно все прошлые события пронеслись у него в голове, как кадры в предсмертном видении, и остановились на оглушительном взрыве. Долгие годы самоконтроля рассыпались в прах. Подавленное, почти безумное чувство собственничества, скрытое в самых глубинах души, прорвалось наружу, показав своё окровавленное остриё.

Неправда, что у него не было собственнических чувств по отношению к Хо Минцзюню. Просто цена их пробуждения была слишком ужасной, а сама одержимость — необъяснимой. Потому-то эти чувства и прятались в тёмном уголке, притворяясь, что их не существует.

Но теперь зверь почуял кровь.

Се Гуан резко приподнялся, одним движением прижал Хо Минцзюня к спинке сиденья и с почти волчьей яростью впился в его губы.

Отчаяние загнанного в угол и борьба человека, поставившего всё на кон, сгорели в его душе, обратившись в пепел, что осел на выжженной земле среди обломков и руин.

«Он мой».

Он целовал Хо Минцзюня, как загнанное животное, способное укусить, и с дикой яростью думал: «Никто не посмеет отнять его у меня. К чёрту покорность судьбе! Никто не посмеет!»

— Всё, всё… — Хо Минцзюнь не отпускал его, хотя Се Гуан уже прокусил ему губу до крови. Лёжа под ним, он обнял Се Гуана, положил одну руку ему на затылок и начал мягко гладить его по задней стороне шеи — привычный жест утешения. — Не бойся, всё уже позади, хорошо?

Маленькая капля воды со звуком «кап» упала на его щёку.

Хо Минцзюнь замер.

Се Гуан, будто вымещая злость, снова укусил его за губу, но на этот раз, кажется, уже успокоился и контролировал силу, оставив лишь лёгкий след от зубов.

С покрасневшими глазами он выпрямился, уставился на Хо Минцзюня и твёрдо и ясно объявил:

— Ты мне нравишься.

Хо Минцзюнь прожил тридцать с лишним лет, и люди редко позволяли себе говорить с ним жёстким тоном, не говоря уже о том, чтобы признаваться в чувствах с такой воинственностью. Он невольно опешил.

Не дождавшись ответа Хо Минцзюня, Се Гуан тут же вспыхнул с обострённой чувствительностью:

— Отвечай прямо: согласен или нет?

Хо Минцзюнь почувствовал лёгкое желание вздохнуть, но уголки его губ непроизвольно поползли вверх, а глаза мгновенно засветились улыбкой:

— Согласен. Ты мне тоже нравишься.

Он подумал ещё мгновение, затем поднял голову, снова поцеловал его и, почти касаясь губами, добавил:

— Нравишься больше всех.

Когда прибыли пожарные и полиция, Хо Минцзюнь, сославшись на ранение Се Гуана, увёз его первым. Однако из-за особого статуса Се Гуану было неудобно появляться в больнице: это могло породить ложные слухи. Хо Минцзюнь не смог его переубедить и в итоге был вынужден вызвать врача на дом.

У Се Гуана была своя комната, но Хо Минцзюнь словно забыл о ней и прямо привёл его в хозяйскую спальню. Врач приезжал дважды, и оба раза заставал Се Гуана в этой постели. Постепенно он начал улавливать в этой «случайности» некий странный намёк и стал относиться к состоянию Се Гуана с повышенной осторожностью, опасаясь, что малейшая оплошность может навлечь гнев Хо Минцзюня.

На спине Се Гуана вздулась полоса красных волдырей, а посередине темнел синяк от удара с неестественным обугленно-чёрным оттенком. Сама травма на самом деле была не слишком серьёзной, но вид был поистине ужасающим.

Хо Минцзюнь боялся даже думать о том, что было бы, если бы Се Гуан не успел вовремя уклониться от падающей конструкции, если бы он не догадался накинуть на себя плед…

Их обретённое счастье[1] висело на волоске. Стоило тогда сделать один неверный шаг, и итог был бы катастрофическим.

После обработки раны Се Гуан поднялся с кровати с обнажённым торсом и, увидев, что Хо Минцзюнь погружён в мысли, слегка провёл ногой по его голени.

Хо Минцзюнь тут же встрепенулся, испугавшись, что у него что-то болит:

— Что такое?

Се Гуан повредил горло в огне и теперь полностью охрип и не мог говорить. Он мог лишь выразительно смотреть на Хо Минцзюня; его взгляд на мгновение задержался на губах.

После того как они в машине признались друг другу в чувствах, у них словно одновременно разблокировался «общий канал мыслей». Хо Минцзюнь с одного взгляда понял намерение Се Гуана: его маленькому бойфренду оказалось мало поцелуев, и теперь он открыто хулиганил, выпрашивая ещё один.

Он пересел на край кровати, обнял Се Гуана за талию, наклонился и нежно раскрыл его губы поцелуем.

Комментарий автора новеллы:

Ах, наконец-то ~вместе~.

Эти два чурбана измотали меня до смерти.

[1] В оригинале 正果 (zhèng guǒ) — букв. «истинный плод»; буддийский термин, обозначающий плод духовной практики, достижение истинного результата. В переносном смысле — благополучный итог, осуществившийся союз, любовь, дошедшая до взаимности.

Удар по сердцу

45. Удар по сердцу [1]

Этот поцелуй разительно отличался от прежних яростных, порывистых укусов, что рождались из стремления выплеснуть накипевшие эмоции. Теперь в нём была лишь чистая нежность и любовь — словно они утешали друг друга с расслабленной неспешностью. Их губы сплелись в долгом поцелуе, и, казалось, не было силы, способной разорвать это сладостное единение. И только когда кончики языков онемели, они нехотя «отступили».

Се Гуан почти пожалел о своей прежней нерешительности — сколько драгоценного времени оказалось потрачено впустую!

Та самая твёрдость, с которой он в огне готов был смести с пути хоть самого бога, растаяла под напором чувств, превратившись в мягкую, податливую шёлковую нить между пальцами. Теперь он обмяк, прижавшись к груди Хо Минцзюня, словно упрямый коала-инвалид, вопреки всему цепляющийся за дерево. Немного придя в себя, Се Гуан вспомнил о важном и, придвинувшись к самому уху Хо Минцзюня, прошептал:

— Объясни, что сегодня вообще произошло.

Хо Минцзюнь с заметной неловкостью оторвал взгляд от его лица, опасаясь, что стоит ему снова посмотреть на Се Гуана — и он вновь потеряет над собой контроль. Внутри у него будто распахнулись ворота зверинца, выпуская несметные табуны диких коней и стаи обезьян[2] — все его блуждающие мысли и необузданные желания вырвались наружу.

Родись он в древности, возможно, стал бы тем самым дурным правителем, погубившим страну из-за красавца.

— С этой фабрикой действительно было что-то не так, и я знал об этом заранее, — начал Хо Минцзюнь, первым делом извинившись. — Прости, что не сказал тебе. Из-за меня ты перепугался и получил травму.

— Пока оставим это, вернёмся позже, — с трудом выговорил Се Гуан. — Продолжай.

Хо Минцзюнь, видя, как тому тяжело, взял телефон, открыл заметки и предложил ему писать вместо того, чтобы говорить.

— Взрыв ещё расследуют, но я примерно догадываюсь, кто за этим стоит. Это долгая история, — сказал Хо Минцзюнь. — Связано это и с тем делом о похищении десятилетней давности.

«Хэнжуй» — главное предприятие семьи Хо, и по правилам наследования должно перейти старшему сыну, а затем старшему внуку старшей линии. Мой дед был женат дважды, у него четверо сыновей. Старший — Хо Чжунчэнь, мой отец. Второй — Хо Чжунтин, который отвечал за урегулирование последствий после происшествия. Третий — Хо Чжунбо, отец Хо Чжикуана и Хо Чжижуна. Четвёртый, Хо Чжунхань, не особенно способный, несколько лет ходил хвостом за старшим братом и поддакивал ему, но после женитьбы и рождения детей немного угомонился.

Формально я старший внук старшей ветви семьи, но на самом деле у меня есть ещё один «старший брат». — В глазах Хо Минцзюня мелькнула холодная резкость. — Это внебрачный сын, который воспитывался на стороне до пяти лет, прежде чем его признали в семье Хо. Изначально он носил фамилию матери, и звали его Кун Фэй. После возвращения в семью он получил имя с поколенческим иероглифом «Мин»[3], и стал Хо Минфэем.

Хо Чжунчэнь, как старший сын, должен был избегать подобных связей, но он был беспечен, и другая женщина забеременела от него раньше моей матери. Однако мать Хо Минфэя, Кун Ни, была хваткой женщиной. Узнав о беременности, она уехала и скрывалась где-то целых пять лет. И только в тот год, когда моя мать тяжело заболела, она привела ребёнка к Хо, чтобы его признали.

Потрясённый Се Гуан напечатал: «Охренеть!!!» с целой вереницей восклицательных знаков.

— Смерть моей матери не связана напрямую с появлением внебрачного сына. У неё был врождённый порок сердца, и после моего рождения её здоровье окончательно подкосилось. — Хо Минцзюнь похлопал его по руке. — Хотя нельзя сказать, что совсем никакой связи не было… После кончины матери Хо Чжунчэнь долго умолял деда, и тот наконец согласился принять ребёнка в семью, но при условии, что Кун Ни не войдёт в дом вместе с ним. Старик боялся, что у неё появятся неподобающие амбиции.

Я рос при деде, а Хо Минфэй оставался с Хо Чжунчэнем. Тот — человек крайне самоуверенный, легко поддаётся влиянию, кичится своей верностью и благородством. Кун Ни, жившая на его содержании, нет-нет да шептала ему на ушко, и он полностью терял голову. Хо Минфэй рос под их влиянием двадцать с лишним лет и, естественно, не мог вырасти приличным человеком.

После университета я начал работать в группе компаний — дед готовил меня как преемника. Аппетиты Хо Минфэя к тому времени уже разыгрались, поэтому он вступил в сговор с сыном моего второго дяди, Хо Дэси, и вместе они спланировали то самое похищение десять лет назад.

— Если бы я умер… — начал Хо Минцзюнь, но не успел договорить, как Се Гуан бросился к нему, зажимая ему рот ладонью, не желая даже слышать это слово.

— Ладно, не буду, — улыбнулся Хо Минцзюнь, мягко убрал его руку и сжал в своей ладони, выбирая более мягкие выражения. — Если бы не я, Хо Минфэй стал бы единственным сыном старшей линии наследования. Или, если бы дед не признал его, Хо Дэси стал бы наследником нашего поколения. Так что никто из них не собирался оставлять меня в живых.

Кун Ни удерживала Хо Чжунчэня, а остальные скрывали происходящее от деда, пока мои телохранители не обнаружили, что я пропал. Только тогда семья Хо начала спасательную операцию. Дальнейшее ты знаешь. Я чудом выжил, а планы Хо Минфэя и Хо Дэси окончательно провалились.

Се Гуан напечатал: [И что сделали с этим отребьем?]

— Конечно, старик взбесился, — в голосе Хо Минцзюня невольно прозвучала насмешка. — Хо Минфэй был незаконнорождённым, и с ним дед смог решиться на жёсткую расправу. Но Хо Дэси всё же был родным внуком, к тому же единственным сыном второго дяди. Дед хотел его спасти.

Хо Минцзюнь не стал говорить прямо, но Се Гуану стоило лишь немного задуматься, чтобы представить ту ситуацию: Хо Минцзюню чуть за двадцать, он лишь чудом избежал гибели, раны ещё не зажили, ненависть не утихла, он жаждет расправы над виновниками, но, лёжа на больничной койке, узнаёт, что его дед — единственный, кому он доверял и кто мог восстановить справедливость — внезапно вспомнил о семейных узах и решил спасти своего родного внука.

«Хо Дэси — твой брат по крови».

«Он поддался на подстрекательство Хо Минфэя, оступился и совершил ужасную ошибку. Дай ему шанс исправиться».

А кем тогда был Хо Минцзюнь? Чем была смерть Чэн Шэна? Неужели просто шуткой?

Се Гуан со сложным выражением лица напечатал:

[До тошноты мерзко…]

— А самое мерзкое было впереди, — Хо Минцзюнь горько усмехнулся. — Вскоре ко мне пришёл Хо Чжунчэнь — просить за Хо Минфэя.

Се Гуан едва не швырнул телефон, его вспыльчивая натура мгновенно воспламенилась:

[Что за черт — да как он вообще смеет называться отцом?!]

— Только и твердил эти избитые слова, чтобы я пощадил его ради братских уз[4], — сказал Хо Минцзюнь. — В обычное время не видно было ни братской любви, ни почтения[5], но стоило случиться беде, как все вдруг вспомнили, что мы братья. Рядом с Хо Чжунчэнем была Кун Ни, а он сам был мягкотелым и внушаемым. Возможно, он и вправду не считал меня сыном. Так или иначе, когда я, наконец, выписался из больницы, Хо Минфэй и Хо Дэси продолжали жить в своё удовольствие — ели, пили, веселились, и никто не понёс наказания за случившееся.

В доме царило спокойствие, словно он всего лишь уехал в отпуск. Все кровавые раны, жгучая ненависть, побег в дождливую ночь и тот, кто сорвался с обрыва — всё было сокрыто под цветастым покровом мнимого благополучия, где медленно гнило или постепенно забывалось.

С того дня он стал подобен орлу, что, будучи сброшенным с утёса, наконец расправил крылья. В мучительной боли от полного разрыва кровных уз он прозрел и понял: в этом мире, кроме него самого, не найдётся никого, кто всегда будет рядом и навечно укроет его от бурь и невзгод.

С тех пор он больше не полагался слепо на кровное родство — даже несмотря на то, что старик Хо из-за случившегося выместил гнев на Хо Чжунчэне и, желая компенсировать Хо Минцзюню пережитое, сразу ввёл его в самый центр власти корпорации «Хэнжуй».

[А потом?] — спросил Се Гуан. — [Неужели просто так всё и оставили?]

Уголки губ Хо Минцзюня дрогнули в лёгкой улыбке.

Та улыбка была мрачной, зловещей, полной убийственного намерения — словно клинок, испивший крови, внезапно выскользнул из ножен, и от одного его блеска головы, казалось, вот-вот слетят с плеч.

О жестокости и безжалостности главы семьи Хо ходили легенды. Разумеется, он не мог просто так отпустить прошлое.

Первой ступенью на его пути к вершине стали те самые «кровные братья».

Кровавую бурю прошлого, борьбу не на жизнь, а на смерть, он опустил, рассказав Се Гуану лишь о конечном результате:

— Я полностью взял «Хэнжуй» в свои руки лет пять назад. Хо Дэси был отправлен за границу по решению семьи, а Хо Минфэй «тяжело заболел» и был помещён в лечебницу.

Хо Минцзюнь говорил бесстрастно, а слушающий его лишь смутно понимал, что за кровавый след стоит за этими спокойными словами.

Се Гуан был простым человеком и не разбирался в тех «изысканных» методах, принятых в домах богачей. В обществе, живущем по закону, не так-то просто убить человека, но существует множество способов заставить его жить хуже смерти. Например, изгнание. Или заточение.

Хо Дэси был соучастником преступления. Тогда Хо Чжунтин с супругой, стоя на коленях перед могилой Чэн Шэна, кланялись в землю, моля о прощении, и лишь тогда Хо Минцзюнь, с трудом пересилив себя, помиловал младшего двоюродного брата, даровав ему шанс выжить. Хо Дэси отправили за океан, в чужие края, чтобы он до конца жизни не смел ступить на родную землю, а его родителей Хо Минцзюнь удержал в стране.

Хо Минфэй, главный зачинщик похищения, стал для Хо Минцзюня смертельным врагом, и с ним поступили соответственно — его участь оказалась куда суровее, чем у Хо Дэси.

Хо Минфэй унаследовал похотливый нрав Хо Чжунчэня и, не брезгуя ни «мясным», ни «постным», без разбору тянулся как к мужчинам, так и к женщинам. Хо Минцзюнь нашёл одного мальчика, с которым тот спал, дал ему немного денег и приставил пару телохранителей для защиты. После этого мальчик явился прямиком в семью Хо, заявив, что Хо Минфэй его изнасиловал и теперь должен нести перед ним ответственность.

Картина была точным повторением того дня, когда Кун Ни явилась на порог дома Хо с ребёнком.

Кун Ни не придавала значения любовным связям сына, полагая, что он просто забавляется, а со временем непременно остепенится и создаст семью. Но мальчик, минуя её и Хо Чжунчэня, прямиком вынес всё это на суд старика Хо.

Дед Хо Минцзюня был человеком старой закалки, прошедшим через эпоху основания нового Китая. Именно он и заложил консервативные, патриархальные устои семьи. Каким бы никчёмным ни был Хо Минфэй, он всё же носил фамилию Хо, и подобный скандал бросал тень на всю семью. К тому же дед и без того его не жаловал, так что, услышав новость, пришёл в ярость. Немедленно призвав Хо Чжунчэня, он гневно отчитал его и велел забрать Хо Минфэя и как следует взяться за его воспитание.

Но вскоре выяснилось, что Хо Минфэй, будто бы находившийся под домашним арестом, вновь оказался в постели с тем мальчиком. Причиной стал скандал на «пиршестве с морепродуктами», устроенном несколькими отпрысками богатых семей. Фотографии просочились наружу и оказались в первых заголовках развлекательных новостей. Среди них оказались и откровенные снимки Хо Минфэя — чёткие и без цензуры.

У деда чуть не случился инфаркт. «Хэнжуй» славился своим «информационным барьером», но за несколько лет правления Хо Чжунчэня в системе то и дело возникали бреши. И как раз в тот момент Хо Минфэй оказался в центре скандала, который даже привлёк внимание полиции.

И тут к семье Хо явился ещё один мужчина, имевший связь с Хо Минфэем, да ещё и привёл с собой репортёров. Дед и Хо Чжунчэнь больше не могли оставаться в стороне.

Когда дело коснулось его самого, Хо Чжунчэнь, проявивший такую жестокость к Хо Минцзюню, не стал церемониться и с Хо Минфэем.

Он с показной серьёзностью провёл расследование и, не без помощи заинтересованных лиц, нашёл психиатрическую клинику, специализирующуюся на «особо сложных случаях», куда и отправил Хо Минфэя.

Что пережил там Хо Минфэй, знал лишь он сам. Когда после двух курсов лечения Кун Ни приехала за ним, Хо Минфэй выглядел так, словно из него высосали душу и жизненные силы — растерянный, бледный, исхудавший.

Кун Ни спрашивала, что с ним произошло, но он отказывался говорить. Представ перед Хо Чжунчэнем и дедом, он выглядел подавленным, но вёл себя покорно:

— Я виноват. Я всё осознал и исправился.

Вернувшись домой, он добровольно оставил все должности в компании, а для внешнего мира было объявлено, что он болен и остаётся дома. Кун Ни, видя его состояние, тайно наблюдала за ним и обнаружила, что по ночам Хо Минфэй часто кричал и плакал от кошмаров, бился в судорогах, взывая о помощи. Её тревога усилилась: всё происходящее казалось слишком подозрительным. Она наняла людей, чтобы провести расследование, и обнаружила, что за всем стояли люди Хо Минцзюня.

Кун Ни была потрясена и разгневана, но к тому времени Хо Минцзюнь уже держал всю власть в своих руках. Дед явно его поддерживал, а Хо Чжунчэнь — единственная её надежда — постепенно терял влияние. Она была всего лишь повиликой, растением-паразитом, обвившимся вокруг старого дерева. Без Хо Чжунчэня она — ничто.

Желая постоять за сына, Кун Ни, без ведома Хо Чжунчэня, тайно наняла людей следить за Хо Минцзюнем. Но едва она начала действовать, как на следующий же день Хо Минфэй был снова насильно отправлен в лечебницу под предлогом «психического расстройства».

Лишь тогда она с ужасом осознала: всё, начиная с того самого первого скандала с мальчиком, было ловушкой, заранее расставленной Хо Минцзюнем. Запоздавшее на пять лет возмездие наконец медленно опустилось на них — вместе с ненавистью, которая всё это время ни на миг не угасала.

Кун Ни окончательно впала в панику. В этой жизни ей уже не стать официальной женой Хо Чжунчэня, а если она лишится ещё и сына, то окажется совершенно беззащитной, как рыба на разделочной доске. Если однажды Хо Чжунчэнь умрёт, Хо Минцзюнь сможет раздавить её так же легко, как муравья.

В отчаянии она вспомнила, как Хо Чжунтин с женой умоляли за Хо Дэси, и, отбросив гордость, пришла к Хо Минцзюню, пала перед ним на колени и стала молить его проявить милосердие и даровать Хо Минфэю шанс выжить.

Тогда Хо Минцзюню не было и тридцати, и он ещё не обрёл нынешней сдержанной, холодной величавости, в нём чувствовалась лишь чистая, безжалостная сила. Между бровей у него словно застыл слой сурового инея, не тающего годами, а его пронзительный, острый взгляд, казалось, мог прорезать двести ран на теле того, на кого он смотрит.

Он сидел в кабинете, погружённом в полумрак, бесстрастно взирая на женщину, рыдающую у его ног.

— Не плачь здесь, — холодно сказал он. — Если хочешь спасти сына, лучше пойди и извинись перед Чэн Шэном. Как только он скажет, что прощает тебя, тогда и я отпущу твоего сына.

[1] 诛心 (zhū xīn) — букв. «казнить сердце / карать сердце». Выражение означает не физическое наказание, а удар по самому уязвимому месту человека: его чувствам, воле, совести или внутренним убеждениям.

[2] 心猿意马 (xīn yuán yì mǎ) — букв. «обезьяна сердца и конь мыслей». Выражение означает неустойчивое, рассеянное, беспокойное состояние ума, наполненного желаниями.

[3] Поколенческий иероглиф — общий иероглиф в именах представителей одного поколения внутри рода. В традиционных китайских семьях его заранее закрепляли за определённой ветвью поколений, поэтому братья, двоюродные братья или другие родственники одного поколения могли иметь в именах один и тот же знак. Здесь таким иероглифом является 明 (Míng).

[4] 手足之情 (shǒu zú zhī qíng) — букв. «чувство рук и ног». В китайском 手足 — «руки и ноги» — также служит метафорой близких братьев: как руки и ноги принадлежат одному телу, так и братья считаются неразрывно связанными. Поэтому выражение означает братскую любовь, родственную привязанность, крепкие узы между братьями.

[5] 兄友弟恭 (xiōng yǒu dì gōng) — «старший брат — дружелюбен, младший — почтителен». Это конфуцианский принцип братской гармонии, где старший брат проявляет заботу, а младший — почтение.

В одной постели

46. В одной постели

Хо Минфэй провёл в лечебнице несколько лет. Хо Чжунчэнь был прижат так, что не мог поднять голову, и даже старый господин Хо ничего не мог с этим поделать. Все эти перемены наконец заставили некоторых проницательных членов семьи Хо осознать, что Хо Минцзюнь окреп, и расстановка сил в корпорации «Хэнжуй» незаметно изменилась.

— И вот недавно, после того случая в Пинчэне, когда Хо Чжунчэнь был исключён из совета директоров, — продолжал Хо Минцзюнь, — он пресытился своим «непочтительным сыном» и вспомнил, что у него есть ещё один отпрыск. Вот и отправился за утешением к Хо Минфэю.

Ответственные за наблюдение сообщили ему, что Хо Чжунчэнь дважды навещал лечебницу, и каждый раз его визит длился более часа. Похоже, Хо Минфэй прекрасно справлялся с ролью заботливого и внимательного сыночка, и Хо Чжунчэнь наконец обрёл долгожданное чувство отцовской состоятельности.

Чжун Хэгуан, просмотрев записи видеонаблюдения из лечебницы, спросил его:

— Господин, следует ли нам принять меры и ограничить контакты господина Хо Чжунчэня с Кун Фэем?

— Пусть делает что хочет, не вмешивайтесь, — неторопливо ответил Хо Минцзюнь. — И так ясно, что они наверняка обдумывают, как мне отомстить. Просто следите за изменениями в моём ближайшем графике. Кстати, мне самому уже надоело тянуть с Кун Фэем. Мы уже давно хотели выкупить тот участок земли под застройку, но сколько ни вели переговоры — договориться так и не удалось. А вчера они внезапно смягчили позицию и выразили желание сначала встретиться со мной лично, а уж потом решать, продавать или нет. Полагаю, Хо Чжунчэнь и Кун Фэй как раз на этом и строят свои расчёты.

Се Гуану захотелось его прибить:

[Ты же знал, что на тебя готовят засаду, так зачем сам попёрся прямо к ним?]

Хо Минцзюнь сдержанно кашлянул:

— Тогда я только подозревал, не был до конца уверен. Это, конечно, ловушка, но также и возможность пойти по следу, чтобы добраться до сути.

Се Гуан всё понял:

[Ага, и в итоге добрался до самого себя — большого дурака.

Взял с собой горстку телохранителей, думал, что они попытаются надеть на тебя мешок и избить — а они взяли да сразу пошли ва-банк. Вот тут-то ты и опешил.]

Се Гуан печатал стремительно, и его насмешки, казалось, вот-вот прорвут экран и хлестнут Хо Минцзюня наотмашь. Не будь он лишён голоса, Се Гуан давно бы уже развернулся во всю мощь и ехидно высказал Хо Минцзюню всё прямо в лицо:

[Если Хо Минфэй в двадцать с лишним лет был способен на похищение, то разве в тридцать с хвостиком он ограничился бы мешком? Что это за причудливая логика? Он что, деградировал? Или скорее ты?]

— Знаешь, я заметил, — Хо Минцзюнь уклонился от ответа, задумчиво глядя на него, — что ты, кажется, всё меньше меня боишься.

Лапки Се Гуана, сжимавшие телефон, одеревенели.

— Ты и так уже мой, — он молниеносно подался вперёд, чмокнул Хо Минцзюня в губы и тут же, с самым праведным видом, заявил: — Что ты устраиваешь? Мы тут серьёзное дело обсуждаем, не сбивай меня.

Хо Минцзюнь:

— …

Небеса ему свидетели: это ещё кто кого сейчас сбивал с серьёзного разговора?

— Ладно, поговорим о деле, — Хо Минцзюнь на время подавил разгоравшийся в груди огонь, вспыхнувший от выходок Се Гуана. — После того как мы вошли через переднюю дверь, следовавшие за нами телохранители тут же подтянулись и связали нескольких человек на складе позади завода. Тот «директор», что отвечал за приём, сказал, что его попросили проводить меня в цех на втором этаже. Поэтому я велел двум телохранителям выдать себя за меня и Чжун Хэгуана и подняться наверх вместе с «директором». Но не прошло и десяти минут, как на втором этаже внезапно прогремел взрыв.

При слове «взрыв» тело Се Гуана слегка вздрогнуло, будто сокрушительный удар и всепоглощающий ужас ещё не до конца рассеялись в его памяти.

— Теперь испугался, да? — Увидев его реакцию, Хо Минцзюнь испытал одновременно досаду и боль, а на лице его наконец проступила тщательно сдерживавшаяся до сих пор ярость. — Кто дал тебе право бросаться к эпицентру взрыва? Ты что, не боялся?..

Се Гуан плотно прижался к его губам, и слова Хо Минцзюня оборвались.

Его гнев, не успев разгореться, был потушен одним ковшом живительной влаги[1].

— Раз уж ты был внутри, будь то хоть взрыв, хоть горы из мечей или море из огня — я бы всё равно осмелился ринуться туда, — прошипел Се Гуан и снова поцеловал его в то место, где остался след от прошлого поцелуя. — Если не хочешь, чтобы я рисковал жизнью, тогда в будущем поменьше занимайся подобными опасными вещами.

Хо Минцзюнь опасался за его раны и, кроме того случая в машине, когда не смог сдержать чувств, больше не решался на активные действия. Но не ожидал, что Се Гуан осмелится снова и снова его дразнить.

Доведённый до предела, он ухватил Се Гуана за загривок и отодвинул от своей груди, предупредив:

— Веди себя прилично, ты же ранен и всё никак не уймёшься! Если продолжишь дразнить, я тогда…

Се Гуан, внутри которого лишь недавно распустился бутон влюблённости, считал, что несколько маленьких волдырей на спине, хоть и вызывали досаду, но не были такой уж серьёзной проблемой. Он пребывал в фазе избирательной слепоты, когда «в глазах влюблённого и дурнушка кажется красавицей», и, видя раздражение Хо Минцзюня, находил его довольно милым, а потому с воодушевлением стал выпытывать:

— Тогда ты что?

Хо Минцзюнь грозно, но без внутренней твёрдости заявил:

— Покажу тебе, что к чему!

Се Гуан удивлённо приподнял бровь, затем усмехнулся и окинул Хо Минцзюня с головы до ног взглядом, полным намёка, будто говоря: «Не ожидал от тебя такого», и насмешливо присвистнул:

— Под личиной благородства — звериная сущность, да, господин Хо?

— Если не веришь, можешь проверить, — Хо Минцзюнь не сильно, но ощутимо ущипнул его за поясницу. — Тогда уже поздно будет плакать.

Се Гуан был гигантом на словах, но карликом на деле. Внезапное прикосновение к чувствительному месту так его испугало, что он подпрыгнул, как живая рыба на разделочной доске.

Господин Хо оказался благородным мужем наоборот: предпочитал действовать руками, а не языком. С огромным трудом сохранив свою и без того едва державшуюся выдержку, он придал лицу спокойное выражение опытного человека и сказал:

— Марш на кровать, ложись на живот.

***

Взрыв в пригороде вызвал переполох по всему городу. К тому времени, когда прибыла полиция, люди Хо Минцзюня уже допросили задержанных и отступили.

Как бы Хо Чжунчэнь ни был недоволен Хо Минцзюнем, он вряд ли стал бы доводить дело до смертоубийства. А Хо Минфэй был заперт в лечебнице, где каждое его движение было под наблюдением, так что единственным человеком, кто мог помочь ему расправиться с Хо Минцзюнем, помимо Хо Чжунчэня, была Кун Ни.

— Займитесь Кун Ни. Выясните, с кем она встречалась в последнее время, — распорядился Хо Минцзюнь по телефону. — Временно изолируйте лечебницу. Пока расследование не завершено, не позволяйте Кун Фэю получать какие-либо известия.

В уме Хо Минцзюнь уже выстроил ключевые этапы заговора, стоявшего за этим происшествием. Хо Минфэй всё время поддерживал связь с Кун Ни и, узнав о неудачах Хо Чжунчэня, решил воспользоваться его руками для мести. По наущению Кун Ни Хо Чжунчэнь навестил Хо Минфэя в лечебнице, позволил тому убедить себя и затем, используя заводское здание, заманил Хо Минцзюня в пригород, заранее расставив людей, чтобы «преподать ему урок».

Стоило Хо Чжунчэню уйти, как Хо Минфэй тут же связался с Кун Ни, и по её указанию цех на втором этаже заводского здания был превращён в огромную бомбу с дистанционным управлением.

Ещё один слой поверх многолетней пыли, ещё немного ветхости в старой проводке — никто не смог бы заметить неладное.

А последующее расследование, естественно, замял бы его дорогой папочка.

В душе Хо Минцзюнь усмехнулся.

Он взял телефон и набрал другой номер.

— Намекните старику Хо про визиты Хо Чжунчэня к Хо Минфэю. Если он захочет меня видеть, скажите, что я оправляюсь от ран дома. Какая болезнь? Обострение застарелой травмы, болезнь лёгких.

***

Вечер.

Се Гуан пролежал на животе весь день, и в итоге его шея затекла так, что он едва мог шевелиться. Он выглядел как наполовину парализованная «солёная рыба» — кое-как перекатился с кровати и пополз в гостиную поиграть с телефоном, где был пойман с поличным Хо Минцзюнем, вышедшим из кабинета. У него возникло ощущение, что его семейная жизнь ещё не началась, а уже наступил кризис.

Се Гуан снаружи выглядел человеком приличным, с лоском и шиком, а внутри оставался неотёсанным мужланом, и дома он запросто расхаживал с голым торсом, не испытывая ни малейшего дискомфорта. Хо Минцзюнь, хоть и всегда презирал правила семьи Хо, всё же глубоко впитал их; его привычки были одинаково утончёнными как снаружи, так и внутри. За исключением спальни, он всегда был одет с безупречной аккуратностью.

Стоило Хо Минцзюню взглянуть на Се Гуана, как это одновременно резало глаз и сбивало с мыслей. Он сказал раздражённо:

— Накинь хотя бы что-нибудь.

— На спине мазь, испачкаю, — Се Гуан встал и продемонстрировал ему спину. У него всё же имелось некоторое самоосознание, и он понимал, что Хо Минцзюню такое может быть непривычно, и потому сделал оригинальное предложение: — Если тебе трудно это принять, может, мне надеть лифчик?

Хо Минцзюнь:

— …

***

Настала ночь.

Они оба стояли у входа в ванную, но никто не заходил внутрь. В руках у Хо Минцзюня были полотенце и пищевая плёнка, а Се Гуан вцепился в дверной косяк:

— Я сам могу помыться! Не нужно помощи, спасибо!

— Рана намокнет, — терпеливо и мягко убеждал Хо Минцзюнь, — к тому же, ты не можешь двигать левой рукой, неудобно же.

— Брось, — безжалостно и метко разоблачил его Се Гуан, — ты просто похотливо жаждешь моей юной плоти.

Хо Минцзюнь:

— Это называется «вожделение».

Се Гуан:

— И карп тут ни при чём![2] В общем, нет! Не входи!

Хо Минцзюнь потерял всякое терпение и применил силу: втащил Се Гуана в ванную и на ходу стянул с него штаны.

Из ванной донёсся вопль, словно при забое свиньи:

— Хо Минцзюнь, ты…

Спустя несколько минут вопль стих, постепенно растворившись в звуке льющейся воды, превратившись в протяжный, изменённый стон.

Завёрнутый подобно древнегреческому мудрецу, Се Гуан был торжественно выведен Хо Минцзюнем из ванной. Перед самым выходом он с долей смущения взглянул на Хо Минцзюня, забрызганного водой из-за его барахтанья, и нерешительно спросил:

— Правда не хочешь, чтобы я тебе помог?

Хо Минцзюнь, сдерживаясь из последних сил, удержался от того, чтобы не затащить его обратно.

В первый же день отношений не стоило так разгоняться.

— Спасибо, не нужно, — вежливо и искренне отказался он, — одной руки, наверное, будет маловато. Как вылечишь левую, тогда и поговорим.

Се Гуан, перед носом у которого захлопнулась дверь ванной:

— …

***

Перед сном.

— Чего ты лёг так далеко? — Хо Минцзюнь, лёжа напротив, поманил его рукой: — Иди сюда.

Се Гуан лежал на правом боку, под поясницей у него лежала подушка-краб, чтобы не дать ему случайно перевернуться среди ночи:

— Только признались в чувствах днём, и уже вечером закатываемся в одну постель? Если об этом узнают, как я потом жить-то буду? Я так и знал, что у тебя ко мне неподобающие помыслы.

— Было бы ненормально, если бы у меня их не было, — ответил Хо Минцзюнь, — но сейчас, когда я прошу тебя спать со мной, я забочусь о том, чтобы ты ночью, поворачиваясь, не надавил на рану на спине.

Се Гуан продолжал упрямиться:

— Я и один спокойно на животе посплю!

Хо Минцзюнь с пониманием произнёс:

— Разве это не у тебя днём шею сводило?

Се Гуан умолк.

Он чувствовал себя так, будто только что уступил территории и выплатил контрибуцию; горестно смирившись с тем, что Хо Минцзюня уже ничем не обуздать, он подвинулся к нему на один сантиметр.

Но, очевидно, господин Хо был не слишком этим доволен.

Его голос прозвучал в полумраке с оттенком флиртующей угрозы:

— Ты сам подвинешься ко мне или мне к тебе придвинуться?..

Се Гуан, с глубоко обиженным видом, переместился ещё на два сантиметра.

Вдоволь подразнив его, Хо Минцзюнь всё же смирился ради собственного самообладания, хотя расстояние между ними по-прежнему не было идеальным. Он милостиво изрёк:

— Спи.

Но среди ночи он проснулся от жары и обнаружил, что Се Гуан лежит в его объятиях.

Тот вёл себя во сне спокойно: не скрежетал зубами, не храпел и лишь тихо прижимался к груди Хо Минцзюня, перекинув через одеяло одну руку и положив её ему на талию — в этом жесте проступал лёгкий оттенок собственничества.

В этот миг чувства, словно морской прилив в лунном свете, нежно затопили тихую тёмную спальню.

В дремотной расслабленности он поцеловал макушку Се Гуана, думая:

«Как только поправишься, я перейду от помыслов к действиям и больше не буду просто мечтать».

[1] Здесь обыгрывается выражение 弱水三千，只取一瓢饮 (ruò shuǐ sān qiān, zhǐ qǔ yī piáo yǐn) — букв. «слабых вод три тысячи, но я беру лишь один ковш, чтобы напиться». В тексте прямо приведена только часть образа — 一瓢 (yī piáo), «один ковш». Всё выражение означает исключительную привязанность: среди множества возможностей человек выбирает только одного.

[2] Здесь Се Гуан коверкает слово: вместо 觊觎 (jì yú, «похотливо желать, домогаться, зариться на что-то») он сначала произносит несуществующее сочетание 岂余 (qǐ yú), а затем упрямо подменяет его созвучным 鲤鱼 (lǐyú, «карп»). Поэтому в реплике возникает абсурдная игра слов: Хо Минцзюнь говорит о вожделении, а Се Гуан делает вид, будто речь зашла о карпе.

Отпуск

47. Отпуск

Возможно, всё дело было в пережитом днём: той ночью Се Гуану приснился кошмар.

Во сне они с Хо Минцзюнем бежали по пустынной горной дороге. Лил проливной дождь, позади всё ближе ревели автомобильные двигатели. Он кричал Хо Минцзюню, чтобы тот бежал быстрее, как вдруг земля под ногами содрогнулась от мощного толчка, а между небом и землёй раздался оглушительный взрыв.

Всё вокруг будто разорвало искорежённым пространством-временем. Его точка обзора внезапно сместилась — и вот он уже глядел на всю сцену сверху и беспомощно наблюдал, как сам же срывается с обрыва.

Се Гуан резко проснулся, весь в холодном поту.

Хо Минцзюнь уже давно встал и ушёл на работу, оставив ему сообщение в телефоне, где напоминал вовремя позавтракать, больше отдыхать и не забыть сменить повязку.

Образы из кошмара всё ещё ясно стояли перед глазами, и даже яркое летнее утро за окном не могло развеять ту леденящую сырость — словно дождь проник до самых костей.

Се Гуан поднял руку, прикрыл глаза и откинулся на подушку. Тщательно обдумав всё, что произошло во сне, он почувствовал: что-то здесь не так.

Настоящий взрыв произошёл на территории старого завода, а во сне место действия переместилось на незнакомую горную тропу, к тому же шёл дождь. Его самого в реальности ударила железная конструкция в горящем здании, а последней сценой кошмара стало падение с утёса.

И эта сцена, как ни странно, вызывала какое-то смутное чувство узнавания.

Се Гуан изо всех сил напрягал извилины и лишь спустя долгое время хлопнул себя по лбу: разве тем, кто ради Хо Минцзюня сорвался с утёса, был не Чэн Шэн?

Тут его осенило: подсознание, вероятно, наложило друг на друга два случая, когда Хо Минцзюнь оказывался на грани опасности. Поэтому во сне смешались разные точки зрения, взрыв и бегство по горной дороге. Се Гуан ведь слышал от Хо Минцзюня подробный рассказ о том давнем происшествии, и эти детали соединились с пережитым им самим взрывом — так и получился этот спутанный, перевёрнутый кошмар.

Он медленно выдохнул и расслабился.

Взрыв отодвинул планы их совместной поездки в отпуск, но теперь это казалось не таким уж важным. После взаимного признания им, по сути, было достаточно просто находиться рядом. Хотя они ещё не были партнёрами в строгом смысле этого слова, Хо Минцзюнь и Се Гуан уже заранее вошли в режим старой супружеской пары.

Се Гуану было скучно сидеть дома и залечивать раны, но, помимо обязательных ежедневных физических упражнений, которые нельзя было забрасывать, он всё же не забывал и о своей основной профессии — находил и смотрел классические фильмы или актёрские выступления. Желая поощрить его учёбу, Хо Минцзюнь подобрал для него в интернете несколько книг по актёрскому мастерству и заказал доставку на дом. С тех пор то и дело можно было увидеть Се Гуана, который, держа в руке академический труд, мирно посапывал, развалившись в самых причудливых позах.

Из любопытства Хо Минцзюнь как-то перед сном взял одну из его книг в качестве чтения на ночь, чтобы проверить, насколько силён у неё снотворный эффект. В итоге он, будучи полным профаном в этой области, дочитал до половины, а глаза у него всё ещё были ясными и бодрыми. Взглянув затем на зевающего вовсю Се Гуана рядом… Хо Минцзюнь мысленно поставил ему печать «неуча».

Се Гуан не получил профессионального актёрского образования и, хоть и не мог осилить книги, его актёрское мастерство среди ровесников всё же считалось выдающимся — благодаря многолетнему накопленному опыту, наблюдениям и подражанию. Когда он перебивался мелкими ролями, ему довелось поработать во многих известных съёмочных группах и прямо на площадке наблюдать за игрой сильных актёров. Эти живые уроки, вместе с природной сообразительностью, и легли в основу его собственного актёрского метода.

Хо Минцзюнь не был строгим приверженцем академической школы, но иногда всё же думал, что Се Гуану не помешало бы профессиональное обучение: теория помогла бы ему укрепить и упорядочить собственный подход. Однако стоило увидеть, с какой врождённой чуткостью и выразительностью Се Гуан разбирает сценарий, как Хо Минцзюнь снова чувствовал: в нём есть нечто чистое, почти инстинктивное — то самое, что меньше всего стоит шлифовать теоретическими знаниями.

Сам Се Гуан оценивал себя куда более объективно:

— Какое уж там мастерство, слишком громко сказано. Сейчас я просто смазливый молодой актёр, продаю своё лицо, и уже в ближайшие несколько лет стану неактуальным. Вот когда постарею и поблекну, но всё ещё смогу стоять перед камерой, и зрители будут меня помнить — вот тогда это и будет настоящее мастерство.

— Так далеко заглядываешь? — брови Хо Минцзюня взметнулись вверх, и он похвалил: — Сознательно подходишь к делу, но не надо слишком скромничать. Я думаю, играешь ты здорово. Лет через десять можно заранее бронировать за тобой звание лучшего актёра.

Се Гуан рассмеялся:

— Твоё слово не в счёт. Твой фильтр влюблённого плюс фанатский фильтр вместе должны быть толщиной эдак в десять чжаней.

— Впрочем, даже если играешь ты неважно и наград не получишь — ничего страшного, — сказал Хо Минцзюнь. — «Сюаньду» — наша компания, инвестор — твой парень, могу продвигать тебя как захочу…

Не успел он договорить, как Се Гуан уже хохотал, лёжа на нём.

— Не отступаешь от образа властного генерального директора? Деньгами прокладываешь дорогу — похоже на тебя! — Нахохотавшись, Се Гуан устроился поудобнее, положив голову на колени Хо Минцзюня, и вздохнул: — Но если серьёзно, то с тобой слишком легко потерять всякие амбиции. Если сейчас я буду сниматься, то точно не смогу нормально работать, — только и буду думать, как бы побыстрее срубить денег и свалить, а потом прийти домой и переспать с тобой.

Кончики ушей Хо Минцзюня чуть дрогнули, и он повторил:

— «Переспать с тобой»?

— Или ты со мной переспишь, без разницы, — Се Гуан перевернулся и сел; волосы у него торчали во все стороны, но вид был совершенно серьёзный: — Неважно, кто сверху, главное — действие «переспать».

Нет, вопрос «кто сверху» всё же был весьма важен.

Се Гуан оживился:

— Ну что, займёмся этим?

Хо Минцзюнь окинул его взглядом и понял, что этот «важный вопрос» необходимо поставить на повестку дня, больше ждать нельзя.

Расследование взрыва шло своим чередом и уже, казалось, близилось к победному финалу — преступников вот-вот должны были привлечь к ответственности, — когда Чжун Хэгуану внезапно позвонил босс и велел перераспределить текущие дела, поскольку он собирался уйти в отпуск на две недели.

Ассистент Чжун никак не ожидал, что Хо Минцзюнь в такой момент махнёт на всё рукой и сбежит:

— Господин, а как же дело Хо Минфэя…?

— Продолжайте расследование, если будут результаты — действуйте, как я говорил ранее, — неторопливо произнёс Хо Минцзюнь. — Самого Хо Минфэя не трогайте, дождитесь моего возвращения. Если в компании или семье Хо не случится ничего серьёзного — не беспокойте меня.

Чжун Хэгуану всё стало предельно ясно: титул супруги босса «Хэнжуй» вот-вот достанется дому Се. Будучи зрелым и тактичным ассистентом, он ни в коем случае не мог в такой момент подвести своего начальника, поэтому тут же с готовностью согласился, завуалированно выразил свои поздравления и пообещал как следует присмотреть за делами в его отсутствие.

А затем поделился этой новостью с двумя коллегами в групповом чате WeChat.

Хо Минцзюнь и не знал, что за его спиной Фан Хуэй возмущённо злословит, будто он — «старый бык, жующий молодую траву» — увёл у неё кумира, и вполне заслуживает прозвища «Хуан Шижэнь[1] наших дней». Конечно, даже узнай он об этом сейчас, у него не было бы времени с ней разобраться.

А в это время тот, кто был для него настоящим «делом всей жизни» и значил больше любых прочих дел, лениво лежал у изголовья кровати; в мягком свете ночника черты его лица казались выписанными кистью. Он не спеша отложил телефон в сторону:

— Помылся? Выключи свет.

Хо Минцзюнь нажал на выключатель.

Внутри виллы, располагавшейся на частном острове, ночную тишину наполнял лишь нежный ритм прибоя.

Се Гуан протянул к нему руку:

— Иди сюда.

Хо Минцзюнь подошёл к кровати и забрался на неё. Се Гуан притянул его к себе, и они обменялись долгим, тягучим поцелуем.

Хо Минцзюнь почувствовал лёгкую неловкость, но вскоре его захлестнула волна желания. В углу комнаты горел маленький ароматический светильник, и аромат роз медленно разливался в воздухе.

Рука Се Гуана легла на его спину, скользнула по гладкой коже и раз за разом касалась почти исчезнувшего шрама. Се Гуан невнятно позвал:

— Минцзюнь…

Хо Минцзюнь склонился, чтобы поцеловать его шею и ключицы, ответив тихим, почти мурлыкающим:

— Мм.

Ласки и поглаживания скользили всё ниже и наконец достигли самого основания позвоночника. Тело Хо Минцзюня на мгновение напряглось, но он тут же расслабился, делая вид, будто всё в порядке.

Мысленно он убеждал себя: «Ничего, лишь бы он был рад…»

Се Гуан уложил его на кровать, глядя на него сверху вниз глубоким, полным страсти взглядом:

— Ты правда уверен?

Хо Минцзюнь поднял руку и погладил его по волосам — в движении скрывалась бесконечная нежность, а голос был хриплым и полным желания:

— Раз уж проиграл, принимаю поражение.

Се Гуан наклонился и легко поцеловал его в губы.

Его рука скользнула по рельефному животу, ненадолго задержалась на бедре, но, когда он попытался двинуться выше, рука словно прилипла к коже.

Се Гуан замер на долгие несколько секунд.

В конце концов, он не выдержал, окончательно сдался и, обхватив Хо Минцзюня за талию, с хохотом повалился на его грудь:

— Прости, ха-ха-ха… я не могу, давай лучше ты. Мы с тобой слишком разного телосложения, если я буду сверху… чувствую себя как маленький той-пудель, пытающийся трахнуть дерево, ха-ха-ха-ха…

Этот смех убил Хо Минцзюня наповал. Застряв в состоянии ни туда ни сюда, он не знал, плакать ему или смеяться, а потом и сам расхохотался.

Вся чувственность момента рассеялась, зато атмосфера стала гораздо более непринуждённой и радостной.

— Не знаю, что с тобой и делать…

Хо Минцзюнь приподнял сползавшего вниз Се Гуана. Разница в телосложении у них и правда была заметной: Хо Минцзюнь был выше Се Гуана и, благодаря регулярным тренировкам и правильному питанию, хоть и выглядел довольно стройным, казался крепче. Се Гуан же ещё не успел набрать обратно недавно потерянный вес. К тому же его фигура изначально обладала той самой фотогеничной худощавостью, с прессом, но без перекачанности. Его сила была скорее в выносливости и гибкости.

По дороге на остров они как раз обсуждали вопрос — кто будет сверху, а кто снизу. Хоть Се Гуан и понял, что ему нравятся мужчины, мышление натурала было не так-то просто перестроить, и он твёрдо считал, что должен быть сверху, или, на худой конец, универсалом.

Хо Минцзюнь, хоть и выглядел спокойным и уверенным, на самом деле тоже был впервые влюблён и не имел устоявшихся представлений о ролях. В конце концов, оба были мужчинами, по функционалу не отличались, и, если это радовало Се Гуана, вопрос, кто сверху, не был главным.

Итак, по предложению Се Гуана, они прибегли к универсальному механизму разрешения споров — игре «камень, ножницы, бумага» до двух побед в трёх раундах, эффективно определив позицию на предстоящую ночь.

Но на полпути их постигла катастрофа.

Виновник происшествия никак не мог перестать смеяться. Хо Минцзюнь считал его до невозможности дурашливым, но и сам не мог сдержать улыбку; обняв Се Гуана, он ещё долго смеялся вместе с ним — и с досадой, и с нежностью.

У кого в любви не случалось парочки глупостей?

Се Гуан лежал в его объятиях; обнажённая спина слегка вздрагивала, тонкую талию, казалось, можно было обхватить одной рукой. Тепло его кожи постепенно переходило в ладонь Хо Минцзюня — словно он касался тёплой, гладкой парчи.

Лёгкие поцелуи ложились на его виски и кожу за ушами, вызывая нестерпимый жар и зуд, словно в крови вспыхивали маленькие искры.

Настоящий огонь желания, дремавший в самой глубине костей, наконец начал пробуждаться.

Се Гуан очень скоро перестал смеяться.

Сознание затуманилось, конечности ослабли, и только в одном месте разливался невыносимый жар. Стоило ему заговорить, как его голос стал похож на смесь сахара и песка — сладким и шероховатым:

— Минцзюнь…

[1] Хуан Шижэнь (黄世仁, Huáng Shìrén) — злой помещик из китайского революционного произведения «Седовласая девушка» (白毛女), ставший символом жестокого богатого эксплуататора.

Возвращение на родину

48. Возвращение на родину

Солнце всходило. Ночь уступала место рассвету.

Море отступило, и на влажном песке открылись несколько норок-углублений. Крабы под лучами утреннего солнца высовывали головы, шевелили своими глазками-бусинками и, убедившись, что вокруг безопасно, выстраивались в ряд и стремительно улепётывали по песку.

Морской бриз распахнул занавески. Свежий, слегка солёный воздух разбавлял сладкий аромат роз, витавший в спальне.

Се Гуан пробудился из глубокого сна, в котором не было сновидений. Едва он пошевелился, Хо Минцзюнь, уже давно проснувшийся, тоже открыл глаза и ладонью нежно провёл по его лбу.

— Доброе утро. Как самочувствие? Ничего не беспокоит?

— М-м? — Се Гуан сонно перевернулся на другой бок и потёрся лбом о его ладонь, но тут же с шипением резко втянул воздух. — А-ах…

Воспоминания о вчерашнем упоении и страсти разом обрушились на него, сопровождаемые ноющей болью в пояснице. Уставившись на грудные мышцы Хо Минцзюня, он слегка покраснел.

Вчера его голосовые связки, кажется, тоже изрядно потрудились. Голос у Се Гуана был хриплым, и Хо Минцзюнь от одного этого звука едва не возбудился.

— Поясница болит? — он просунул руку под одеяло, обхватил Се Гуана за бок, повернул его спиной к себе и уложил на живот, а затем, прижавшись основанием ладони к пояснице, принялся с силой разминать. — А сзади… не больно?

Се Гуан всё ещё переживал разочарование: вместо того чтобы самому овладеть партнёром, он в итоге оказался снизу. Вчерашний пыл уже улёгся, но от последнего вопроса он едва снова не воспламенился от стыда, бросив на Хо Минцзюня взгляд, полный досады и смущения.

— Уж сделали, так сделали, чего теперь стесняться, — тихо рассмеялся Хо Минцзюнь. — Будь умницей, не дуйся. Если больно — скажи мне.

Хотя у Се Гуана ныло в пояснице и подкашивались ноги, это была лишь мышечная боль от долгого пребывания в одной позе, а сзади, напротив, было куда лучше — лишь лёгкий дискомфорт.

Дело было не в том, что он обладал какой-то особенной «выносливостью», а в том, что Хо Минцзюнь слишком его жалел: подготовка была тщательной, он почти не причинил ему боли, и даже в такую особенную ночь, когда легко было переборщить, проявил невероятную сдержанность, сделав это всего два раза.

Его объяснение было таким: «Первый раз ты легко можешь получить травму, не будем спешить, всё ещё впереди».

Он не был ребёнком, который, не в силах устоять перед искушением, за минуту съел бы все конфеты. Годы и долгое ожидание научили его выжидать подходящий момент и двигаться шаг за шагом.

У Хо Минцзюня хватало терпения: он мог дождаться, чтобы по кусочку съесть Се Гуана подчистую — и его тело, и его душу.

И Се Гуан, прекрасно зная, что Хо Минцзюнь прибрал его к рукам, не мог вырваться… да и не собирался.

Гармония в постели способствует углублению чувств, и дело не только в том, чтобы просто получить удовольствие. Эта «тренировка» прошла настолько успешно, что Се Гуан на 80 процентов смирился с тем, что был снизу — и вдруг вспомнил кое-что ещё:

— Дорогой, кажется, ты в этом деле… весьма искушён?

Тепло ладони Хо Минцзюня на пояснице согревало кожу, а чуть ниже начиналась та самая «запретная зона», которую он сам же и обозначил. Его мысли немного уплыли, и он не сразу понял, о чём речь:

— М-м?

Се Гуан решил не ходить вокруг да около:

— Ты ведь не впервые это делаешь?

— Тебя это беспокоит? — невозмутимо спросил Хо Минцзюнь.

Се Гуан не был дураком и предполагал, что Хо Минцзюнь почти наверняка имел опыт. Учитывая его статус и положение, рядом наверняка не было недостатка в желающих, да и ему уже за тридцать — скорее было бы странно, если бы опыта не было.

— Нет, просто любопытно, — тихо проговорил Се Гуан. — Всё-таки у тебя хорошая техника… я не в накладе…

Хо Минцзюнь рассмеялся, крепко и бережно обнял его, с явной нежностью в глазах:

— Не переживай, ты действительно не в накладе.

Се Гуану потребовалось несколько секунд, чтобы понять смысл сказанного, и он от изумления едва не прикусил язык.

— Не... не может быть?!

— Не обманываю, это правда, — спокойно сказал Хо Минцзюнь. — Раньше в семье Хо существовало неписаное правило: по достижении совершеннолетия, но до брака сыну подыскивали женщину, чтобы «помочь лишиться невинности». Почти как те постельные служанки[1] в старину.

Се Гуан смотрел с недоверием.

— Да империя Цин уже давно рухнула!

— Угу, — кивнул Хо Минцзюнь. — Когда мне было двадцать, семья тоже нашла такую женщину. Я вошёл в комнату, а она лежит на кровати… меня тошнило весь день, не мог есть.

Се Гуан дотронулся до его щеки.

— Значит, ты с рождения гей?

— Нет, — Хо Минцзюнь взял его руку в свою. — До встречи с тобой я не задумывался, кого люблю. Тогда я не захотел принять то, что устроила семья, потому что именно так Хо Чжунчэнь и познакомился с Кун Ни. Он распробовал вкус плотских утех и стал снова и снова шляться на сторону. Вот Кун Ни и получила от него ребёнка.

— Единственное, чему он меня научил как отец, — лучше ничего, чем что попало.

Се Гуан поцеловал их переплетённые пальцы в знак утешения.

— Лучше ничего, чем что попало, — тихо повторил он, вдумываясь в скрытый смысл, и улыбнулся. — Теперь мы оба обрели полноту.

Я упрямо хранил брешь в своей жизни, предпочитая оставить её пустой, нежели позволить ей зарасти маками[2].

Пока не встретил тебя — и моя жизнь по-настоящему обрела полноту.

В некоторых аспектах Се Гуан был тупым, как пенёк, но порой Хо Минцзюню казалось, что у него сердце редкой чуткости и проницательности.

— Погоди, а о чём я вообще хотел спросить? — Се Гуан не мог продержаться и трёх секунд, сразу сбился с темы. — Тогда почему же ты… кхм… так ловок?

Изначально, когда Се Гуан, полный энтузиазма, собирался овладеть Хо Минцзюнем, он хоть и понимал, как это делается между мужчинами, но, когда дошло до практического применения, в голове стало пусто. Когда же очередь дошла до Хо Минцзюня, этот господин действовал с лёгкостью и мастерством, без тени неуверенности или робости, прямо как бывалый водитель — быстро, плавно и без тряски.

Хо Минцзюнь рассмеялся:

— Конечно, я подготовился заранее. В интернете полно учебных материалов, изучил, разобрался — и всё.

Се Гуан не поверил:

— И только изучал? Даже не попрактиковался?

— Так ведь я на тебе и практиковался, — с невозмутимым видом сказал Хо Минцзюнь. — Похоже, я неплохо усвоил урок.

Пришлось признать: даже в изучении нового разница между людьми порой больше, чем между человеком и гориллой.

Частный остров находился в южном полушарии, в Тихом океане, и отличался комфортным субтропическим климатом. Се Гуан и Хо Минцзюнь сбежали сюда на медовый месяц: днём плавали, ныряли с аквалангом или рыбачили в море, а ночью вместе учились. Отличник тянул за собой двоечника, и они, придерживаясь строгого научного подхода, с исследовательским духом испробовали всевозможные варианты, так что оставшиеся 20 процентов достоинства гетеросексуала Се Гуана тоже отправились в море на корм рыбам.

Спустя полмесяца они вернулись на родину. Хуан Чэн, увидев потемневшего на тон Се Гуана, сделал такое страдальческое лицо, что на него было больно смотреть. Се Гуан, смеясь над его преувеличенной реакцией, вставил в телефон домашнюю SIM-карту.

Перед отъездом он предупредил компанию, поэтому Линь Яо редко с ним связывалась. На телефоне, кроме спама, было сообщение от его прежнего арендодателя, который уведомлял, что срок аренды истёк, и просил поскорее приехать и забрать вещи.

Хо Минцзюнь взглянул на экран его телефона:

— Скинь адрес, я пришлю людей помочь с переездом.

— Я сам справлюсь, — сказал Се Гуан. — Вещей там немного, большую часть всё равно придётся выбросить. Только не хотелось бы делать это прямо у жилого комплекса — неудобно.

Хо Минцзюнь:

— Твоё жильё уже давно вычислили, и кто знает, сколько камер теперь дежурит у дверей. Стоит тебе там появиться — сразу попадёшь в кадр. К тому же, травма на плече только зажила, не стоит таскать тяжести. Не упрямься, будь умницей.

Хуан Чэн и водитель невозмутимо смотрели прямо перед собой, делая вид, что ничего не слышат.

— С моим плечом уже всё в порядке, — сухо усмехнулся Се Гуан и понизил голос. — Иначе разве я позволил бы тебе вытворять со мной такое все эти дни…

Хо Минцзюнь дёрнул бровью:

— …Раз всё в порядке, тогда добавим дополнительную тренировку сегодня вечером.

Се Гуан схватился за плечо, с реализмом вскрикнув от боли:

— И-их… кажется… ещё немного болит…

Хуан Чэн и водитель мысленно хором проговорили: «Кто я? Где я? Я ничего не слышал…»

Люди, которых отправил Хо Минцзюнь, работали быстро: уже к вечеру следующего дня в гостиной квартиры громоздились два чемодана и несколько коробок.

Когда Хо Минцзюнь вошёл, Се Гуан сидел прямо на полу и распаковывал вещи: сортировал одежду, аккуратно складывал и убирал её в новую коробку, а остальное откладывал в сторону — собирался выбросить вместе с прочим хламом. В другой коробке лежали мелкие аксессуары и памятные вещи. Всё это, плюс два чемодана, — вот и всё его имущество.

Ни машины, ни квартиры, почти ничего за душой — но главное, он больше не был один.

Хо Минцзюнь подошёл к нему, наклонился и поцеловал в губы.

— На полу холодно, возьми подушку.

— Я почти закончил, — Се Гуан поднял голову, принимая поцелуй, и полез в карман, чтобы достать банковскую карту. — Держи.

Хо Минцзюнь посмотрел на протянутую ему карту.

— Что это?

— Зарплатная карта, — Се Гуан отвернулся, делая вид, что разбирает вещи, чтобы скрыть румянец. — У нас в семье Се так заведено: все деньги должны быть у… кхм… того, кто ведёт хозяйство. Так что держи. Хотя для тебя эти деньги — мелочь, но у меня всего два апельсина за душой, и оба я отдаю тебе.

Хо Минцзюнь был тронут.

Се Гуан не привык к таким душевным разговорам. Чем искреннее были слова, тем сильнее он краснел, и сейчас его лицо было словно заходящее солнце за окном. Хо Минцзюнь взял его за подбородок и повернул к себе, уголки его глаз изогнулись в улыбке.

— Хорошо, я принимаю. Спасибо, муженёк.

Се Гуана будто молнией шарахнуло — аж до хрустящей корочки:

— Хо Минцзюнь!

Хо Минцзюнь невозмутимо:

— Назови меня мужем.

— Что за чушь! — взвыл Се Гуан. — Сейчас вызову скорую! Умоляю, полечись от своего помешательства!

Хо Минцзюнь помахал перед ним банковской картой:

— Ты сам это признал. Говори, кем я тебе прихожусь.

Се Гуан скрипел зубами:

— Ты мой предок…

Хо Минцзюнь, вернувшись из отпуска, разбирался с накопившимися за полмесяца делами. Как раз в это время несколько друзей устроили посиделки и, узнав, что он тоже в стране, долго уговаривали и всё-таки вытащили его выпить. За столом не обошлось без подначек и намёков, мол, откуда у него в последнее время столько свободного времени и хорошего настроения — не завёл ли он себе красавицу и не спрятал ли её в «золотом чертоге»[3].

Все знакомые знали, что в личной жизни у Хо Минцзюня пусто, — кроме работы у него не было других увлечений, и даже когда его вытаскивали кутить, он оставался холодным и неподвижным, словно кондиционер.

Стоило ему сесть, ни одна девушка из сопровождения не смела приблизиться.

Под взглядами, полными скрытых намёков, Хо Минцзюнь невозмутимо отпил чай, поднялся и направился к вешалке за пиджаком.

— Поболтайте без меня, а я пойду.

— Не уходи, посиди ещё!

— Стул ещё не успел нагреться! Выходит, вы, уважаемый, только ради чая сюда и пришли?

— Наливайте! Если босс Хо сегодня не выпьет три бокала, завтра мы все пойдём просить милостыню к воротам «Хэнжуй»!

— Побирайтесь, если хотите, а от выпивки я воздержусь, — Хо Минцзюнь подошёл к двери, взялся за ручку и обернулся к приятелям. — Дома меня ждут, я уже спешу. Увидимся.

[1] 通房丫头 (tōng fáng yā tóu) — исторический термин: служанка, имевшая право делить постель с хозяином, по сути — наложница низшего ранга. Такая служанка могла быть отдана юноше из семьи по решению старших (например, матерью) как «помощница» или первый сексуальный опыт до брака.

[2] Речь про опийный мак — символ соблазна, опасного удовольствия и зависимости.

[3] 金屋藏娇 (jīn wū cáng jiāo) — букв. «скрывать красавицу в золотом чертоге», то есть тайно завести и содержать возлюбленную; в современном контексте — спрятать любовницу или пассию.

Новогодняя ночь

49. Новогодняя ночь

Время промчалось стремительно, и вот уже наступил конец года.

Хотя Се Гуан формально был в «отпуске», спокойно встретить Новый год дома у него никак не получалось. Под конец года одно за другим проходили различные торжественные церемонии и новогодние шоу, и ему поступило немало приглашений. Линь Яо тщательно всё перебрала и в итоге выбрала для него два мероприятия: достаточно звёздных, чтобы появление там имело вес, но не настолько масштабных, чтобы Се Гуан затерялся среди других гостей.

Одним из них был ежегодный фестиваль онлайн-платформы, другим — новогодний концерт телеканала. На онлайн-мероприятии нужно было просто подняться на сцену за наградой, а с телевизионным всё было сложнее — требовалось выступить с песней, причём спеть её вживую.

Учитывая, что за этот год популярность Се Гуана стремительно взлетела, и это был его сценический дебют, продюсеры, послушав его пение, выделили ему пятиминутный сольный номер.

Это решение повергло в шок не только Линь Яо, но и самого Се Гуана.

Се Гуан пел редко, дома он и напевать-то не любил, не говоря уж о том, чтобы по-серьёзному выступать на сцене. Хотя тембр у него был самый обычный, он попадал в ноты и не фальшивил, к тому же имел природное преимущество — мог с лёгкостью брать ля первой октавы. Опираясь на эти два качества, а также на тренировку вокальной техники с преподавателем, нельзя было сказать, как всё получится во время живого выступления, но в студии звукозаписи это звучало вполне сносно.

Когда пришло время определяться с репертуаром, все — от режиссёра до ассистентов — полагали, что ради надёжности Се Гуан выберет незамысловатую песню из сериала. Каково же было всеобщее удивление, когда после долгого совещания с преподавателем по вокалу он в итоге остановился на старой песне на кантонском диалекте.

— Произношение правильное, поёт неплохо, да и текст для новогодней ночи вполне подходящий, — режиссёр, прослушав пробное выступление Се Гуана, озадаченно почесал подбородок. — Но почему-то всё равно кажется, что что-то не так.

Остальные сотрудники согласно закивали, всем сердцем разделяя его недоумение.

Лишь Хуан Чэн, ожидавший за дверью студии, всё прекрасно понимал и холодно наблюдал со стороны: «Вот уж мало вы видели. Неужели не знаете, что такое признание в любви на расстоянии?».

Се Гуан спокойно снял наушники, вышел из комнаты звукозаписи, взял у Хуан Чэна пуховик и, надевая его, спросил режиссёра:

— Как вы думаете, эта песня подойдёт?

Режиссёр не уловил в песне привкуса «собачьего корма» и, хорошенько поразмыслив, решил, что с точки зрения вокала и сценического исполнения претензий нет. Он дал добро:

— Хорошо, пусть будет этот номер. Послезавтра на генеральной репетиции посмотрим на результат.

Выступив на ежегодном фестивале онлайн-платформы в городе Б., Се Гуан, не теряя ни минуты, отправился в город Н. на репетицию.

В прошлую новогоднюю ночь они с Хо Минцзюнем были в состоянии холодной войны, а в этом году, наконец оказавшись вместе, вновь были вынуждены разлучиться из-за работы. Се Гуан чувствовал себя немного виноватым перед Хо Минцзюнем. Господин Хо, хоть внешне и демонстрировал понимание, великодушие и отсутствие претензий, в душе всё же был разочарован.

Поэтому за день до расставания Се Гуан во всём ему уступал и соглашался с любыми его словами, отвечая «да», «хорошо», «ладно», — и весь излучал какую-то загадочную «силу идеального бойфренда».

Се Гуан слишком явно мерил Хо Минцзюня по себе, так что Хо Минцзюню даже пришлось его утешать. После долгих уговоров и мягких заверений он наконец отправил Се Гуана на самолёт, но стоило ему выйти из аэропорта, как улыбка тут же исчезла с его лица.

— Как продвигается дело Кун Ни? Что там с Хо Чжунчэнем?

— Прокуратура уже подала иск, послезавтра слушание в суде, — ответил Чжун Хэгуан. — Кун Ни просила связаться с семьёй, но господин Хо не навещал её. Старший господин Хо приказал ему оставаться дома под домашним арестом и размышлять о своих проступках.

Хо Минцзюнь издал насмешливый, короткий смешок.

— Муж и жена — птицы в одной роще, но когда грянет беда, каждая разлетается в свою сторону, — медленно и задумчиво проговорил он. — Почему каждый раз первым сбегает именно он?

Чжун Хэгуан не мог позволить себе комментировать дела семьи Хо, поэтому молча и сосредоточенно вёл машину.

— Хэгуан, — вдруг произнёс Хо Минцзюнь. — Уведоми лечебницу, чтобы начали подготовку. В последний день этого года мы проводим его в последний путь.

Чжун Хэгуан содрогнулся от ужаса, ладони мгновенно покрылись холодным потом, и он едва не выпустил руль. С трудом скрывая шок, он взглянул на Хо Минцзюня через зеркало заднего вида:

— Господин…

— Что случилось дважды, не должно случиться трижды, — Хо Минцзюнь, скрестив руки, откинулся на кожаное сиденье. Его лицо было спокойно, как застоялая вода. — Он дважды пытался меня убить. В первый раз из-за этого погиб Чэн Шэн, во второй он чуть не погубил Се Гуана. Третьего раза не будет.

Его голос звучал тихо, словно шёпот, но каждое слово было тяжёлым, будто тысяча цзюней:

— Поступай, как я сказал.

В новогоднюю ночь в городе Н. моросил холодный дождь, а в городе Б. клубились свинцовые тучи, предвещая снегопад.

Неприметный Volkswagen Phaeton выехал из ночной тени и остановился у ворот лечебницы на отдалённой окраине города Б.

Здесь, вдали от городской суеты, вокруг почти не было людей. Из окон здания пробивался тусклый белый свет, который в пустынной и унылой зимней ночи выглядел жутковато.

Здесь Хо Минфэй пробыл в заточении целых пять лет.

Хо Минцзюнь сидел в машине, словно в другом мире, отделённом от мрачной и зловещей атмосферы вокруг — он смотрел прямую трансляцию новогоднего шоу на мобильном телефоне. Се Гуан перед отъездом настоятельно просил его не пропустить выступление.

Чжун Хэгуан со странным выражением лица, с одной стороны, изо всех сил подавлял внутренний дискомфорт от предстоящего события, с другой — мысленно корил босса за то, что он занимается не своим делом: в такое время, а он всё не забывает о своей страсти к звёздам.

В ухе у Хо Минцзюня был беспроводной наушник. Он взял с сиденья рядом другой, незарегистрированный телефон и сказал в микрофон:

— Можно начинать.

С той стороны спросили:

— Вы не хотите повидаться с ним в последний раз?

— Нет необходимости, — ледяным тоном ответил Хо Минцзюнь. — Приступайте.

Причиной, по которой Хо Минфэй был помещён сюда, стало его «психическое расстройство». Пять лет он непрерывно принимал антидепрессанты, и лекарства медленно подтачивали его прежде здоровое сердце. К этому моменту всё уже переросло в хроническую сердечную недостаточность.

Он не выносил никакого волнения, его эмоции не должны были выходить за определённые рамки.

В этот день, когда весь город ликовал, в его палате для создания праздничной атмосферы не выключали телевизор.

Добавленное в его пищу вещество должно было вызвать у него повышенное возбуждение и учащённое сердцебиение.

И сразу после этого, точно по расписанию, на экране телевизора должна была появиться специально подготовленная для него новость.

В наушниках Хо Минцзюня раздались аплодисменты и приветственные крики. Его брови странно расслабились, а на лице появилось не соответствующее моменту мягкое выражение.

Се Гуан появился на лестнице сбоку от сцены: в приталенном тёмно-синем костюме, в застёгнутой до самой верхней пуговицы рубашке, высокий, длинноногий, элегантный и статный, под взглядами всего зала он медленно спускался по ступеням.

Зазвучало музыкальное сопровождение, и когда он начал петь, слова полились на певучем кантонском.

Если печаль глубже радости,

Пусть и с ней я пройду рядом с тобой.

Если горькая усмешка искреннее слёз,

Пусть смех будет похож на россыпь поцелуев[1].

Другой телефон в это время фиксировал всё происходящее в палате. Когда диктор ровным голосом зачитал: «Суд первой инстанции признал подсудимую Кун виновной в покушении на убийство», с той стороны донёсся глухой звук, словно кто-то внезапно рухнул на пол.

Сильные эмоции вызывают аритмию, повреждённая лекарствами сердечная мышца уже не в силах нормально сокращаться, дыхание постепенно становится затруднённым, ощущение удушья накрывает, словно тёмный плащ Смерти, взмахнувшей крыльями.

Хо Минфэй в конвульсиях потянулся к кнопке вызова у изголовья кровати.

Мужской голос в наушниках был неторопливым, чистым и бархатистым. Он звучал очень тихо, словно кто-то нашептывал ему на ухо.

Пусть нынешние времена холодны,

Как я счастлив, что длинной ночью

Мне не доведётся быть одному.

Каким бы ни было грядущее,

Пусть в конце концов изменится всё,

Ты всё равно останешься тем,

Кто был рядом со мной.

Хо Минцзюнь наконец понял, почему Се Гуан так настаивал, чтобы он посмотрел прямую трансляцию концерта.

Лишь бы в уходящем свете дня

Мне осталось увидеть тебя ещё раз.

Пока можем обняться — я не боюсь перемен.

Страшна лишь разлука и тоска.

Статный мужчина на экране смотрел прямо в объектив камеры, обращаясь к миллионам зрителей, но его взгляд был направлен лишь к одному-единственному человеку.

Впервые я пою любовную песню — и пою её тебе.

Впервые я люблю — и это любовь к тебе.

Лишь бы успеть обнять тебя перед сном,

Сберечь самое тёплое, что есть в этом мире.

В безбрежном море людей, согреваясь любовью,

Пережить самый холодный день.

Песня длилась пять минут. На другом конце линии уже не было ни звука. Дыхание стало таким тихим, что микрофон телефона уже не мог его уловить.

Рука Хо Минфэя навсегда застыла в нескольких сантиметрах от кнопки у изголовья кровати.

Судьба, или, можно сказать, госпожа Удача, казалось, всегда проходила совсем рядом, лишь слегка задевая его своим плечом. Всю жизнь он сражался с Хо Минцзюнем, строя козни и прилагая все усилия, но в конце концов он даже не был достоин называться его соперником. Хо Минцзюнь прикончил его, даже не утруждая себя личным присутствием.

Пошёл снег.

В одиннадцать часов чёрный Phaeton бесшумно скрылся в ночи, так же незаметно, как и появился.

В 23:55 — новогодний концерт в городе Н. На сцену поднялись несколько десятков артистов, и микрофон перешёл к Се Гуану.

Ведущий спросил:

— Ну что, сяо Се, какие пожелания ты хочешь передать всем зрителям?

— Желаю всем успехов в учёбе, процветания в работе и, самое главное, пусть все будут живы-здоровы и в безопасности, — с улыбкой произнёс Се Гуан. — С Новым годом!

Ровно в полночь за городской чертой города Б. в небо взметнулись бесчисленные фейерверки.

— С Новым годом, — сказал Хо Минцзюнь улыбающемуся и машущему рукой юноше на экране. — Я тоже тебя люблю.

С наступлением Нового года известие о смерти Хо Минфэя достигло ушей тех, кому следовало его услышать, став для семьи Хо первой маленькой хлопушкой.

Шуму она наделала, но фигура, уже вышедшая из игры, пусть когда-то и ходила по доске вдоль и поперёк, теперь не могла произвести большого взрыва.

Кун Ни томилась в тюрьме, Хо Чжунчэнь, руководствуясь принципом «мудрый себя бережёт», вёл себя тише воды. Старейшина Хо в последнее время был нездоров, у него не было сил заниматься подобными мелочами, и большая часть находившейся в его руках власти постепенно перешла к Хо Минцзюню.

Когда работа в конце года завершилась, отпуск Се Гуана тоже подошёл к концу. Линь Яо подобрала ему несколько новых сценариев — все кинопроекты, пусть и не слишком масштабные, но во всех ему предлагали главную роль.

Благодаря сериалу «Прилив в лазурном море» и фильму «Пригоршня снега» Се Гуан уже начал переходить в кино, и сейчас был самый удачный момент закрепить успех. Если бы ему удалось подтвердить свой статус удачно сыгранной главной ролью, его переход в разряд киноактёров можно было бы считать почти состоявшимся.

Однако в этом году фортуна, похоже, была не слишком благосклонна к Се Гуану.

Только он собрался выбрать из предложенных сценариев, как два проекта один за другим уже утвердили исполнителей главных ролей. Затем кто-то, оставаясь в тени, стал покупать заказные статьи и нанимать троллей, распространяя по всему интернету «компромат» на Се Гуана. В основном это были туманные, двусмысленные разоблачения. Например, что у него скверный характер, что он часто применяет силу, а также старые песни о том, что он перехватывает чужие роли, снимается в нескольких проектах одновременно, ищет могущественных покровителей и подавляет Чжун Гуаньхуа. Заказчики этой атаки, не смея задеть семью Хо и «Хэнжуй», перевели стрелки, начав перечислять примеры снисходительного отношения и попустительства со стороны «Сихуа» с самого начала карьеры Се Гуана, намекая на неясные и нечистоплотные отношения между ним и президентом «Сихуа Энтертейнмент» Е Чжэном.

Такие неутомимые попытки очернить привели к тому, что в интернете сомнения вокруг Се Гуана и обсуждения его персоны мгновенно разрослись до невероятных масштабов. В одночасье его имя оказалось сразу в трёх строках из пятидесяти в топе горячих тем Weibo.

Вот так сидишь себе дома — а на тебя с неба валятся чужие грехи! Линь Яо была в ярости и немедленно связалась с PR-командой, чтобы обсудить пути решения проблемы. Однако разгневана была не только она. Настоящий «покровитель» Се Гуана, господин Хо Минцзюнь, и невинно пострадавший господин Е Чжэн тоже наперебой взорвались от ярости.

На следующий день после инцидента в давно «мёртвом» личном аккаунте Е Чжэна в Weibo внезапно появился новый пост, и даже с фотографией.

На снимке был большой письменный стол, на котором лежал раскрытый финансовый журнал. В кадр попала только мужская рука, перелистывающая страницу. Из слегка закатанного рукава рубашки светло-серого цвета виднелось тонкое запястье, а безымянный палец украшало простое обручальное кольцо из белого золота.

Е Чжэн V: Хватит нести чушь, а то моя вторая половинка рассердится. [Фото]

[1] 最冷一天 («Самый холодный день») — песня в исполнении Лесли Чуна (張國榮), выпущенная 14 февраля 1998 года. Оригинал исполнен на кантонском диалекте.

Опровержение

50. Опровержение

Господин Е сыграл нестандартно: сам вышел на передний план и перехватил внимание публики, приняв основной удар на себя.

То, что у него есть возлюбленный, уже давно не было секретом в индустрии, просто он яростно оберегал своего птенчика и редко выставлял свои отношения напоказ. На этот раз, громко совершив каминг-аут, он исполнил своё желание объявить об этом всему миру, и в ответ получил в основном поздравления и пожелания счастья.

Причина в том, что хотя он и находился в мире шоу-бизнеса, его статус стоял особняком: он не зависел от фанатов, и общественное мнение практически не оказывало на него влияния. Его возлюбленный тоже не имел отношения к индустрии, так что за него тем более не стоило переживать.

После того как слухи о романе были развеяны, а история с перехватом роли и съёмками в нескольких проектах одновременно оказалась давно опровергнутой ложью, спор сместился к обвинению в том, что Се Гуан якобы избил человека. Основной силой, слепо поливавшей его грязью, стали заклятые враги фанатов-«крабиков» — поклонники Чжун Гуаньхуа. Тут некие так называемые «осведомлённые люди из индустрии» заявили, что Се Гуан действительно когда-то избил инвестора. Фанаты Чжун Гуаньхуа тут же сочли это веским основанием заподозрить: история о том, как «Чжун Гуаньхуа ранил Се Гуана на съёмочной площадке», тоже была частью заранее продуманного заговора. Наверняка это Се Гуан первым начал драку, Чжун Гуаньхуа просто не выдержал и действовал лишь в качестве «самообороны», а потом кое-кто просто раздул этот случай до громкого скандала.

Они так детально и убедительно расписали всю цепочку событий, что Се Гуан сам чуть не поверил.

Он потрясённо воскликнул:

— Да это же таланты, загубленные фанатским делом!

Вслед за этим прежнее агентство Се Гуана, «Синьхуэй», тоже не пожелало оставаться в стороне и поспешило подлить грязи в общий котёл. Один высокопоставленный сотрудник компании, пожелавший остаться неназванным, в интервью еженедельнику заявил, что некий актёр запятнал свою репутацию и из-за минутного импульса нанёс компании непоправимый ущерб. Когда с ним обсуждали расторжение контракта, он даже угрожал сотрудникам. И хотя сейчас он, пользуясь незаслуженной славой, переметнулся в другую компанию, но небо всё видит, и однажды многочисленные фанаты непременно разглядят его истинное лицо — и всё в таком духе.

Эти заявления «Синьхуэй», добивавшие лежачего, тут же вызвали новую волну хаоса. Лагеря участников перепалки разделились: тут были хейтеры всех мастей — бывшие фанаты, бывшие случайные зрители и те, кто и раньше ненавидел, а теперь ненавидел до смерти; были и преданные поклонники с лозунгом: «Сначала мы влюбились в твою внешность, потом — в талант, остались с тобой за характер. Наш бог, мы навсегда твоя опора»; а ещё была целая толпа зевак, которые только причитали: «Хнык-хнык, сил больше нет, любить уже не могу, хочу просто спокойно поесть арбузика[1] и понаблюдать со стороны».

Врагов у Се Гуана — раз-два и обчёлся. Линь Яо порасспрашивала и быстро выяснила, что эту волну спровоцировал менеджер Чжун Гуаньхуа Дэн Кэ, нашедший людей, чтобы те распускали слухи. Агентство «Синьхуэй» пришло на подмогу, а несколько компаний, чьи артисты были схожи по амплуа с Се Гуаном и конкурировали с ним, тоже последовали общему тренду, присоединились к веселью и внесли свою «скромную лепту».

То, что «Хэнжуй» фактически внесла Чжун Гуаньхуа в чёрный список, стало почти сокрушительным ударом по его карьере. С июля прошлого года ни один люксовый бренд не соглашался подписывать с ним рекламный контракт, его уровень неуклонно падал, и в конце концов бренды даже перестали предоставлять ему костюмы для появления на мероприятиях. В начале этого года срок его действующего рекламного контракта истёк, и сторона заказчика заявила о нежелании продлевать его. Чжун Гуаньхуа с трудом сдерживал ярость, в горле у него застрял ком обиды, и в конечном счёте он не выдержал и втайне нанял троллей, чтобы те очернили Се Гуана.

Его действия не укрылись от менеджера, и когда Дэн Кэ узнал, то, хоть и был зол на его несостоятельность, но после раздумий решил, что это неплохой способ подогреть ажиотаж. Популярность Чжун Гуаньхуа падала, и обелить его было уже практически невозможно, но если удастся замутить воду и сделать так, чтобы Се Гуан оказался таким же опороченным, то, возможно, получится вернуть часть потерянных фанатов.

Дэн Кэ и бывший менеджер Се Гуана Ван Чжэ были университетскими однокурсниками и поддерживали неплохие отношения. Он слышал о «героическом подвиге» Се Гуана с избиением инвестора и, вспомнив об этом, позвонил Ван Чжэ. Враг моего врага — мой друг: кинокомпания «Синьхуэй» когда-то получила от студии «Сюаньду» болезненный пинок под дых, поэтому новость о возможности «очернить Се Гуана» вызвала у них ликование.

Обе стороны мгновенно нашли общий язык и объединились, чтобы разыграть в начале года целое представление.

— Эти две конторы прямо как демоны-липучки, от них нигде нет покоя, — пробурчал Се Гуан, просматривая свой Weibo, и с досады выругался: — Чёрт возьми!

— Не смотри на это, — Хо Минцзюнь забрал у него телефон, чтобы тот снова не стал заниматься самоистязанием, читая раздражающие комментарии. Уже два дня лицо Се Гуана было мрачным, и было видно, что всё происходящее действительно задело его за живое. Хо Минцзюнь знал, что тому невесело, и всё это время всячески старался осторожно его успокоить: — Позволь мне разобраться с этим. Только не злись, хорошо?

Раньше, когда Се Гуан был не в духе несколько дней подряд и осознавал, что злость всё равно не решает проблему, он сам начинал разгребать последствия. Теперь же, когда у него были любовные отношения и кто-то его баловал, стоило Хо Минцзюню немного его приголубить, и его злость по большей части улетучивалась. Но ему всё ещё хотелось покапризничать, как избалованному ребёнку, чтобы получить ещё больше ласки и утешения.

Молча он обнял Хо Минцзюня, спрятав лицо в его безупречно отглаженной и идеально сидящей рубашке, но потом всё же передумал, решив — ладно, не буду капризничать, жалко его.

— Ничего, просто противно стало. Из-за такой ерунды тебе не нужно вмешиваться, компания сама разберётся, — он крепче сжал объятия и тихо добавил: — Это рабочие моменты. Мне не следовало хмуриться перед тобой, прости… Только не балуй меня слишком сильно.

— Ты только послушай, что говоришь, — Хо Минцзюнь рассмеялся, одной рукой обнимая его, а другой поглаживая по волосам. — Если не баловать тебя, то кого же ещё? Не говори ерунды.

Се Гуан успокоился под его ласковыми руками, и они, сидя на диване, нежно прильнули друг к другу. Когда разговор зашёл о недавних событиях, их тон стал гораздо более миролюбивым:

— …Вообще-то, то, что нарыли Чжун Гуаньхуа и компания, вовсе не какой-то железный компромат. Если копнуть глубже, это ударит по ним самим. Если уж говорить о настоящем чёрном пятне в моей биографии, то это, скорее, съёмки в Гонконге. Хорошо, что ты тогда меня остановил.

— Это и моё чёрное пятно, — с невозмутимым видом поддразнил его Хо Минцзюнь. — Я тогда тебя с порога так отчитал, что ты расплакался.

— Не стоит вспоминать прошлое, — вспыхнул от злости и смущения Се Гуан. — Мы же договорились перевернуть страницу, так что заткнись.

Хо Минцзюнь сдержал смех:

— Хм, — а потом добавил: — Позже велю Чжикуаню поискать: в клубе наверняка сохранились записи камер наблюдения за тот день. Вырежем нужный момент и выложим в сеть — тогда сразу станет ясно, кто прав, а кто виноват.

— Мы же ещё тогда решили больше к этому не возвращаться. Этот чёрный котёл всё равно придётся нести мне — объяснить ничего не выйдет. — Се Гуан на мгновение задумался и вздохнул. — Значит, на этот раз придётся признать поражение. И ты тоже не вмешивайся. В любом случае, ажиотаж рано или поздно утихнет. Лет через десять-двадцать кто вообще будет помнить все эти мерзкие истории?

— Не вмешиваться? Почему?

Се Гуан ответил:

— Обе главные героини до сих пор работают в индустрии. Если всплывёт, что их лапал инвестор, как тогда этим девушкам жить и работать дальше?

Хо Минцзюнь едва заметно прищурил глаза и медленно, зловещим тоном произнёс:

— Ага, не думал, что ты ещё и такой галантный молодой человек, берегущий и ценящий прекрасный пол.

— Да брось ты, — Се Гуан искоса посмотрел на него. — Хорошему не учишься, а ревновать научился? Да и к чему тут ревновать? Ты что, до сих пор не знаешь, что я уже изогнулся в скрепку[2]?

Раз Се Гуан настаивал, Хо Минцзюнь действительно больше не вмешивался в это дело. Слухи в сети разгорались всё сильнее, и когда все уже почти единогласно решили, что Се Гуан действительно кого-то избил, аккаунт под именем Инь Ша с верификацией "артистка компании «Юэчэн»" опубликовал длинный пост в Weibo.

Это была одна из двух актрис, та самая Инь Лиша — «сестрёнка Lisa», которую той ночью избил Чжан Хэшань.

В сообщении подробно описывался произошедший той ночью конфликт. Особо подчёркивалось, что Се Гуан мог остаться в стороне и избежать неприятностей, но вместо этого, движимый чувством справедливости, вступился за неё, нажив себе врага в лице Чжан Хэшаня. Из-за этого он не только был вынужден разорвать контракт с компанией, но и попал под негласную блокировку Чжан Хэшаня в индустрии.

Она приложила свою медицинскую карту и справку о диагнозе из больницы, а также короткий отрезок записи с камер наблюдения в холле, полученный из клуба «Ланьюэ».

На видео не было видно, чтобы Се Гуан кого-то бил: видно было только, как Ван Чжэ внезапно выскакивает и бросается в драку, а Се Гуан не успевает защититься, и Чжан Хэшань бьёт его в живот.

В конце поста Инь Лиша торжественно написала: «То, что господин Се Гуан всё это время не комментировал этот инцидент, не означает, что вся эта клевета, выставляющая чёрное белым, является правдой. Он просто решил взвалить на себя все обвинения, недоразумения и нападки, чтобы защитить мою репутацию и репутацию другого участника событий. После того как господин Се покинул «Синьхуэй» и присоединился к «Сихуа», к нему однажды уже придирались по той же причине. Он мог бы объяснить истинное положение вещей, чтобы обелить себя, но он не стал давать объяснений.

Он сказал: если бы подобное повторилось снова, я бы поступил точно так же, как и тогда.

После расторжения его контракта с компанией мы с ним больше не встречались. Когда он произнёс эти слова, меня даже не было рядом. Я узнала об этом позже от других.

Господин Се Гуан — честный, добрый и благородный человек, и поэтому, увидев в сети повсеместно распространяющиеся слухи, моя совесть не позволила мне продолжать хранить молчание. Сегодня я предаю огласке правду о том инциденте, чтобы вернуть господину Се Гуану доброе имя. Он — человек, достойный глубочайшего уважения, а не «агрессивный псих», каким его пытаются выставить!»

В эпоху интернета у любой крупной новости в течение трёх дней обязательно находится обратная сторона — это уже привычный всем сценарий. Но на этот раз разворот оказался настоящими американскими горками: текст с иллюстрациями, доказательства неопровержимы, а сила пощёчины по клеветникам была такой, что нескольких самодовольных «пассажиров» мгновенно отбросило метров на восемьсот.

Верные поклонники Се Гуана едва не выплакали все слёзы, причитая и репостя: «Сердце разрывается!», «Ни хрена себе, мужчина от бога! Вы мой кумир», «Я буду любить вас всю жизнь!». Толпы обычных интернет-пользователей стали фанатами, запустив волну постов с хештегами «Позитивная энергия», «666», «Хорошо, поддерживаю, лайк». Те, кто разочаровался и стал антифанатом, написали покаянный пост на три тысячи иероглифов и украдкой вернулись обратно на свою сторону баррикады. Но самое удивительное, что некоторые фанаты Чжун Гуаньхуа тоже пролили слёзы умиления и затем… переметнулись на сторону врага.

Тут стало видно, какова репутация Се Гуана в индустрии: актёры, работавшие с ним ранее, делали репосты в знак поддержки. Новость репостили даже незнакомые ему актрисы, объясняя это так: «Система автоматически делает репост в поддержку легендарного друга женщин[3]».

PR-команда «Сихуа» вступила в битву, повсюду разлетелись пресс-релизы, и тщательно скрываемые «тёмные страницы» биографии Чжун Гуаньхуа снова запестрели в заголовках на первых полосах.

Увидев пост Инь Лиша в Weibo, Се Гуан так испугался, что тут же раздобыл её номер телефона и позвонил, чтобы поблагодарить. Он уже был готов сдаться, но не ожидал, что эта девушка неожиданно появится и одним махом обнародует правду.

— Стоит ли так серьёзно относиться к этим бешеным псам? — Се Гуан на самом деле был ненамного старше Инь Лиша, но тут же заговорил с наставительной серьёзностью. — Всё это случилось уже давно, большой волны они всё равно не поднимут. Живи спокойно, снимайся дальше в своих проектах — зачем тебе было влезать в эту мутную воду? Вдруг это повлияет на твою карьеру?

— Брат Се, — сказала Инь Лиша, — благодаря вашей защите я не получила серьёзных травм, перешла в новую компанию, и дела у меня идут неплохо. А теперь, когда у вас возникли трудности, как я могу позволить себе просто стоять в стороне и безучастно наблюдать? — И упрямо добавила: — Как вы сами сказали: если бы подобное повторилось снова, я бы поступила точно так же.

Се Гуан пытался её переубедить, но она не слушала, и в конце концов он сам рассмеялся:

— Как бы хорошо у тебя ни шли дела, ты всё равно молодая девушка. А какие бы трудности ни выпали на мою долю — я всё-таки взрослый мужик. Девушкам и так непросто пробиваться в мире шоу-бизнеса, и если я могу тебе помочь — это пустяк. Не взваливай на себя слишком большой груз. На этот раз спасибо тебе, но в будущем всё же сначала думай о собственной безопасности, хорошо?

Инь Лиша что-то тихо ответила с носовым призвуком в голосе. Се Гуан собирался поболтать с ней ещё немного, как вдруг почувствовал, что у него похолодела задняя часть шеи. Обернувшись, он увидел, что Хо Минцзюнь, полностью сосредоточившись, работает за компьютером и даже не бросает в его сторону ни малейшего взгляда.

Се Гуан:

— Ха-ха, ладно. Береги себя! Пока.

На следующий день Се Гуан, который с самого начала большой битвы не давал интервью и вообще не подавал признаков жизни, наконец выложил новый пост в Weibo:

«Справедливость живёт в сердцах людей. Актёр говорит своими работами, а не использует личную жизнь, чтобы привлекать внимание. Благодарю всех».

В тот же день Линь Яо, сияя от торжества, опубликовала в WeChat Moments запись, доступную только выбранным группам друзей:

«Поздравляю! Новый сценарий «Тайный герой», два главных мужских персонажа. С нетерпением жду сотрудничества Се Гуана с режиссёром Вэй Чаннином!»

[1] 吃瓜 (chī guā) — буквально «есть арбуз». Интернет-сленг: «наблюдать за чужими скандалами как зритель», «быть сторонним наблюдателем».

[2] 弯成曲别针 (wān chéng qǔ bié zhēn) — сленг: буквально «изогнулся в канцелярскую скрепку» — шутливый образ для обозначения гомосексуальности, так как иероглиф 弯, означающий «гнуть, изгибать; кривой, изогнутый», также является сленговым обозначением гея.

[3] 妇女之友 (fù nǚ zhī yǒu) — «друг женщин»; ироническое прозвище мужчины, к которому женщины относятся с доверием и симпатией, но без романтического подтекста.

Падение

51. Падение

Вэй Чаннин — один из выдающихся режиссёров пятого поколения. Его имя звучало так, будто он ошибся с профессией, и его часто в шутку называли «лекарством для совести» и «успокоительным средством» отечественного кинематографа[1].

Режиссёр Бай Лучжоу, с которой Се Гуан сотрудничал раньше, была лучшей среди шестого поколения, а Хань Кэ[2] и вовсе считался новичком без каких-либо стоящих работ. Оба они были на целое поколение младше Вэй Чаннина, и их репутация и известность, естественно, не шли с ним ни в какое сравнение. К тому же, режиссёр Вэй славится умением учить других — попади в его съёмочную группу и, даже если играешь роль всего с двумя-тремя сценами, получишь от него наставления и многому научишься.

Когда новость распространилась, некоторые восхищались талантом и усердием Се Гуана, другие завидовали его удаче, а некоторые хейтеры не унимались и ехидно обвиняли его в том, что он просто примазался к сильным. Но какими бы ни были разговоры вокруг, сведущие люди понимали: похоже, этот молодой актёр собирается переродиться и взлететь до небес.

Однако сам человек, оказавшийся в эпицентре бури, не обращал внимания на эти голоса.

Се Гуан сидел, скрестив ноги, на кровати в гостиничном номере, сосредоточенно уставившись в сценарий… и зевая.

Премьера фильма «Прилив в лазурном море» была назначена на март, и сейчас шла стадия промоушена. В рамках промо-тура Се Гуану вместе со съёмочной группой предстояло посетить несколько крупных городов. Перед отъездом из города Б. он встретился с режиссёром Вэй Чаннином. Тот дал ему два сценария — первоначальный и доработанный — и велел самому как следует их изучить.

Та тонкая папка, что называлась «первоначальным вариантом», на самом деле представляла собой лишь общий каркас истории, словно сундучок, полный вдохновения и идей, — бессистемный и разрозненный. Некоторые моменты даже выдавали дилетантскую неумелость.

Появление сценария фильма «Тайный герой» было весьма необычным. Один из студентов Вэй Чаннина преподавал на факультете журналистики в университете и вёл факультатив под названием «Анализ киноискусства» — прохождение давало один зачётный кредит, посещаемость не проверялась, экзаменов в конце семестра тоже не было, и доступ был открыт для всех студентов. Короче говоря, совершенно ненапряжный предмет.

В качестве итогового задания преподаватель предложил «проявить фантазию и написать креативный сценарий объёмом не менее 2000 иероглифов». Среди сотни с лишним сданных работ, напоминавших полёт фантазии на собрании рассказчиков, один набросок сценария, посвящённый осмыслению «долга и справедливости людей цзянху» и «пути истинного правителя», привлёк особое внимание. Руководствуясь принципом «необычное сочинение заслуживает общего внимания», преподаватель сфотографировал сценарий и выложил в WeChat, чтобы поделиться с друзьями-режиссёрами и сценаристами.

Этот сценарий как раз и привлёк внимание Вэй Чаннина, став тем самым «Тайным героем».

«Тайный герой» — история, не похожая ни на уся, ни на дворцовые интриги. Она рассказывает о принце, сосланном в пограничный городок, где он знакомится с кучкой странных людей из мира цзянху, чтобы в итоге, собрав армию, вернуться в столицу, завладеть престолом и раскрыть давно похороненную тайну своего происхождения. Два главных героя: один на виду, другой в тени. Молодой Се Гуан играет принца — героя, находящегося на виду, а известный актёр Фэн Цянь в роли ночного стража представляет собой истинного главного персонажа.

Режиссёр Вэй, встретившись с Се Гуаном, остался в целом доволен тем, как он себя показал, но также указал на главную проблему актёра: тому не хватало достаточного жизненного опыта и глубины понимания, чтобы по-настоящему наполнить образ принца.

К концу истории принц становится императором. Его прежние друзья либо пали в бою, либо скитаются по свету, бывшие враги стали друзьями, а некогда доверенные лица стали для него серьёзной угрозой. Тот, кто должен был убить его, спасает ему жизнь, а тот, кто заслуживал награды, был по его приказу казнён… Он больше не тот отвергнутый политический изгнанник, полный ярости, безрассудства и высокомерия.

Жизнь сгладила в нём некоторые неуместные острые углы, а мимолётные встречи посеяли в его душе новые семена. Когда он наконец взошёл на высшую ступень власти, он стал зрелым, твёрдым в решениях правителем.

Именно этой «зрелости и твёрдости», отточенной временем, и не хватало Се Гуану.

Жизненный опыт не приобретёшь по желанию, поэтому режиссёр Вэй дал ему два сценария, желая, чтобы тот прочувствовал, как образ, начавшийся с нескольких разрозненных замыслов, постепенно обрастал плотью, превращаясь в зрелую роль в готовом сценарии. К сожалению, непробиваемый чурбан Се Гуан вот уже три дня бился над этим текстом, но на него так и не снизошло озарение.

Зато он успел уже несколько раз заснуть за чтением.

Он держал сценарий в руках и уже в который раз достигал того загадочного, туманного состояния, где чтение незаметно переходит в сон, когда за дверью вдруг раздались два коротких стука. Се Гуан резко вздрогнул и мгновенно вынырнул из сонного оцепенения.

Он взглянул на время на телефоне — половина второго ночи.

Се Гуан спустился с кровати и открыл дверь. Настенный светильник в углу излучал мягкий тусклый свет. В коридоре не было ни души.

На ковре у ног лежал конверт из крафтовой бумаги — самый обычный, но в данный момент его появление казалось зловещим знаком.

Се Гуан вздохнул, наклонился, поднял конверт и вернулся в номер.

Стоя в прихожей, он вскрыл его и вытряхнул несколько сморщенных апельсиновых косточек и сложенный лист бумаги, на котором крупные чёрные иероглифы сразу бросались в глаза: «Сдохни!!!»

Это была его четвёртая остановка во время промо-тура, и это было уже четвёртое письмо с угрозами. Предыдущие три также появлялись у двери. Содержимое, помимо неизменного листа с надписью «Сдохни», включало разные намёки на смерть: лезвие, снотворное, бумажного человечка, истыканного иголками.

На этот раз в конверте лежало несколько апельсиновых косточек.

Се Гуан с недоумением подумал: «Что это значит? Проклятие, чтобы я подавился косточкой, когда буду есть апельсин? Сейчас уже не сезон апельсинов, чёрт возьми»[3].

Подумав, он положил всё обратно в конверт, нашёл непрозрачный пакет, упаковал его туда и убрал в потайной карман чемодана.

Никого не тревожа, он тихо разобрался с этим, умылся и лёг в кровать. Если во время чтения сценария его клонило в сон, то теперь сонливость как рукой сняло.

Получив подобное посреди ночи, Се Гуан не испугался, но неприятный осадок на душе остался. Он и раньше получал нечто подобное. Одно-единственное письмо можно счесть розыгрышем, но когда они приходят серией, точно по расписанию и каждый раз к двери номера — это уже откровенная угроза и преследование.

Кто бы это мог быть?

Терзаемый беспокойством, он ворочался в кровати до трёх часов ночи, пока накатившая волна сонливости наконец не одолела его, и он не заснул, нахмурившись.

За тысячи ли от него — в городе Б.

Хо Минцзюнь во сне будто оступился в пустоту — сердце его судорожно сжалось, и он внезапно проснулся.

Прижимая ладонь к бешено колотившемуся сердцу, он сел и тяжело выдохнул. Светящиеся часы на тумбочке мерцали слабым светом: 03:00.

На следующий день Се Гуан, как ни в чём не бывало, встал и стал собираться. Даже его ассистент Хуан Чэн не заметил ничего необычного и, увидев синяки под глазами, приготовил ему маску для сна, чтобы тот мог вздремнуть по дороге в кинотеатр.

После вчерашнего письма Се Гуан всё время был настороже, однако мероприятие прошло живо и гладко, без каких-либо странных происшествий. Когда всё закончилось, напряжение понемногу отпустило его: похоже, тот, кто скрывался в тени, пока лишь продолжал наблюдать.

Он зашёл в гримёрку за кулисами, чтобы быстро снять грим и переодеться. Хуан Чэн ждал его у маленькой боковой двери возле выхода со сцены. Когда Се Гуан закончил и уже собирался уходить, со стороны лестницы послышались торопливые шаги, и в гримёрку вбежала раскрасневшаяся, запыхавшаяся девушка с тяжёлым, словно черепаший панцирь, рюкзаком за спиной.

— Се Гуан!

Се Гуан инстинктивно сделал шаг назад, сохраняя между ними дистанцию примерно в метр:

— Пожалуйста, подождите! Вы не сотрудник. Как вы сюда прошли?

После той автомобильной погони у него осталась глубокая психологическая травма, а сейчас, когда вокруг почти никого не было, Се Гуан не решался слишком приближаться к девушке, опасаясь ввязаться в какие-нибудь неприятности.

Все находившиеся в гримёрке уставились на них. Лицо девушки запылало ещё ярче. Она была не в силах сдержать волнения, и Се Гуан отступил ещё на шаг.

Она была похожа на фанатку, доведённую одержимостью до полного безумия. Пытаясь что-то достать из рюкзака, она заговорила, запинаясь:

— Здравствуйте, Се Гуан, я…

Девушка вынула из-за спины прозрачную стеклянную бутылочку и несколькими движениями открутила крышку.

В тот же миг улыбка на её лице застыла, черты будто сместились, превратившись в совсем другое выражение — искажённое и полное ненависти.

Она плеснула содержимое бутылки в Се Гуана, истерично взвизгнув:

— Сдохни!

За свою жизнь Се Гуан пережил немало событий и прошёл тренировки по боевым искусствам, так что его бдительность и острота реакции были куда выше, чем у обычного человека. Самым наглядным проявлением этого было то, что в неожиданных ситуациях он реагировал быстрее большинства.

Но подвела его именно эта стремительная, как у пугливого зайца, скорость реакции.

Едва девушка открутила крышку, как в сознании Се Гуана возникло смутное чувство опасности. Нападения с химикатами или кислотой — не редкость как в мире шоу-бизнеса, так и в криминальной хронике. К тому же всплыла в памяти ночная угроза… За несколько секунд в его голове пронеслось множество мыслей. Едва та подняла руку, как тело Се Гуана среагировало быстрее сознания, и он тут же отпрыгнул на несколько шагов назад.

Но он забыл, что за спиной у него был выход на сцену, а дальше — пустота.

Сцена в этом кинотеатре была построена немного выше, поэтому и гримёрка находилась на возвышении. Выход находился как минимум в трёх метрах от пола, а вниз вела лишь крутая извилистая лестница.

Прозрачная жидкость выплеснулась мимо его падающей фигуры, не задев его, и вся оказалась на деревянном полу.

Се Гуан провалился в пустоту, опора исчезла из-под ног, и сердце у него сжалось.

На первом повороте он ударился головой о ступеньку, и перед глазами резко потемнело.

На втором повороте его стремительно катящееся тело ударилось о перила, а левое плечо болезненно задело что-то твёрдое.

Се Гуан попытался успеть скорректировать позу перед приземлением, чтобы как можно меньше пострадать, но он был похож на изломанную тряпичную куклу, у которой ни одна конечность не слушалась, и мог лишь подчиняться инерции и гравитации, беспомощно кувыркаясь вниз по лестнице.

Затылок с силой ударился о холодный, твёрдый мраморный пол, и мелькающие тени, шаги, крики — всё отступило, словно отлив. Пальцы Се Гуана беспомощно сжались, будто пытаясь ухватиться за что-то, но лишь прошли сквозь воздух, пока, исчерпав последние силы, не опустились в грязную пыль.

[1] В оригинале обыгрывается имя режиссёра 卫长宁 (Wèi Chǎngníng). Фамилия 卫 (Wèi) совпадает с первым иероглифом в слове 卫生 (wèishēng) — «гигиена, санитария», а 长宁 (Chǎngníng) можно понять как «долгое спокойствие / длительное умиротворение». Поэтому его имя звучит почти как название «лекарства для успокоения»: отсюда шутливые прозвища 良心药 — «лекарство для совести» и 放心药 — «успокоительное средство», то есть режиссёр, чьим фильмам можно доверять.

[2] Как станет известно в эпилоге, Хань Кэ — это режиссёр кинофильма «Пригоршня снега». Выше по тексту это нигде не упоминалось. Кстати, мы уже встречали его в 3 главе.

[3] Видимо, аллюзия на известный рассказ Артура Конана Дойла из цикла о Шерлоке Холмсе «Пять зёрнышек апельсина». В рассказе члены семьи один за другим получают конверты с пятью апельсиновыми косточками, и вскоре каждый из них погибает при загадочных обстоятельствах. В тексте в этом месте стоит звёздочка примечания, но на том сайте, где я читаю новеллу, самих примечаний нет. Возможно, автор сделала пояснение для тех читателей, кто, как и Се Гуан, ничего не слышал о приключениях ШХ :)

Установление личности

52. Установление личности

Больничный коридор был погружён в сумрак. Люминесцентные лампы над головой, вечно включённые, тускло освещали лишь небольшой участок пола под ногами. Стоило взглянуть вдаль — и казалось, что стены и углы растворяются в непроглядной тьме.

Неизменный запах дезинфицирующего средства витал в воздухе, а в сочетании с группой людей, стоявших с поникшими головами у палаты, всё это выглядело поистине жалко и тягостно.

Хо Минцзюнь, узнав о происшествии с Се Гуаном, в тот же день вылетел из города Б. и, едва приземлившись, направился прямиком в больницу. Когда он прибыл, Се Гуана только что перевезли из реанимации в палату интенсивной терапии. Прежде чем Хо Минцзюнь успел разразиться гневом, его вызвали в кабинет врача. Он оставил несчастных подчинённых, не справившихся с обязанностями и не обеспечивших должную защиту, стоять с поникшими головами, словно прибитые морозом побеги баклажанов, в тревожном ожидании окончательного приговора.

Лечащий врач, мужчина лет сорока с густыми волосами, в очках без оправы, говорил мягким, доброжелательным тоном и словно видел всю ситуацию насквозь:

— Состояние пациента не слишком тяжёлое. Необходимо лишь понаблюдать в течение двадцати четырёх часов. Если всё будет благополучно, завтра его можно перевести в общую палату. Членам семьи не стоит чрезмерно беспокоиться.

Хо Минцзюнь по-прежнему сидел без единой эмоции на лице, но его напряжённая челюсть слегка расслабилась. В его разум, будто выжатый досуха, наконец хлынула прохладная вода и потекла по обожжённым тревогой нервам. Почти застывшая вокруг него ледяная аура рассеялась, как будто ветер разогнал облака, и он словно вновь обрёл хоть немного живого тепла.

— Пациент упал с высоты и получил два удара по голове в разные области, однако перелома черепа или внутричерепной гематомы не возникло, лишь обычное сотрясение мозга. Кроме того, на его левой лопатке образовалась небольшая трещина — это лёгкий перелом. Поскольку у пациента раньше уже был перелом левой лопатки, мы, для перестраховки, наложили гипс. Но беспокоиться не о чём.

Бровь Хо Минцзюня дёрнулась, и он с недоумением спросил:

— Раньше уже был перелом?

Врач взял со стола рентгеновские снимки и сказал серьёзным тоном:

— Я как раз хотел вас предупредить. Хотя травмы головы и плеча и являются лёгкими, но, судя по компьютерной томографии головного мозга и рентгеновским снимкам, в прошлом пациент перенёс довольно серьёзные повреждения, особенно в области мозга. Поэтому членам семьи следует быть особенно внимательными и ни в коем случае не терять бдительности.

Словно невидимая рука сжала его сердце, и Хо Минцзюнь внезапно ощутил лёгкую дрожь — смутное предчувствие, таящееся в самой природе человека и возникающее перед лицом неизвестности.

Он чувствовал себя так, как будто потерял способность мыслить, лишь пассивно слушая врача. Вся информация скапливалась в памяти, как на жёстком диске в ожидании обработки, но процессор был серьёзно перегружен, почти плавясь от перегрева.

— Посмотрите сюда, — врач показал снимок КТ мозга и направил металлическую указку на определённый участок. — В мозге пациента, рядом с гиппокампом, есть сгусток крови размером с соевый боб. Он не является результатом новой травмы. С большой вероятностью это остаточное явление прежнего внутричерепного повреждения, которое к настоящему времени рассосалось, оставив лишь эту небольшую часть. Гиппокамп — это орган, отвечающий за память. Не проявлял ли пациент ранее симптомов амнезии или забывчивости?

Хо Минцзюнь кивнул и хрипло произнёс:

— Он полностью утратил все воспоминания до пятнадцати лет.

Врач спросил снова:

— Есть ли у пациента сейчас трудности в повседневной жизни или проблемы с памятью?

Хо Минцзюнь:

— Нет, всё в норме.

— Тогда всё понятно, — врач отложил указку и продолжил объяснять: — Пациент ещё молод. Возможно, в детстве он перенёс сильный удар по голове, что привело к ретроградной амнезии и повреждению гиппокампа. Но поскольку он находился в стадии развития, после лечения гиппокамп смог продолжить рост и развитие, поэтому повседневная жизнь и мозговые функции пациента сейчас полностью нормальны, как у обычного человека.

— Тогда… как же была получена травма на его плече?

Врач с удивлением посмотрел на этого, казалось бы, спокойного и собранного мужчину, не понимая, почему в его голосе вдруг появилась дрожь, которую можно было счесть за слабость.

Он показал рентгеновский снимок:

— Здесь, на его левой лопатке, есть небольшой дефект — откололся кусочек кости. Края слома гладкие и закрытые, что явно указывает на старую травму.

Хо Минцзюнь пристально смотрел на эту кость на снимке. На краю, где лопатка соединяется с сухожилиями, виднелась маленькая выемка, словно… что-то пробило это место насквозь.

Многолетняя травма всегда была сокрыта в глубинах плоти и крови, не видя света дня и не имея возможности зажить. Это был шрам, забытый Се Гуаном, а также безмолвное свидетельство той утраченной памяти.

Его голос дрогнул лишь на короткий миг, постепенно вновь становясь ровным.

— Как вы думаете, какая травма могла вызвать такой дефект?

— Причин переломов много. Если говорить просто, в основном они делятся на два типа: одни — от падений, другие — от внешнего удара. В быту чаще всего переломы происходят из-за падений, ударов или столкновений. Но у пациента как раз не такой. — Врач поправил очки. — Форма его левого плеча нормальная, без деформаций. На плече есть шрам от ожога, скрывающий первоначальную рану, но можно с уверенностью сказать, что хирургического рубца там нет. То есть, у пациента сломан лишь этот небольшой кусочек кости: не было оскольчатого перелома, не ставили металлических штифтов, потому и остался такой дефект.

— Это место защищено слоем мышц как с внешней, так и с внутренней стороны. От падения такого быть не может. Скорее похоже на сквозное пробитие — на отверстие, которое сверлят при трепанации черепа, понимаете?

Хо Минцзюнь напрямую спросил:

— Какая травма с наибольшей вероятностью могла привести к такому результату?

— Пробило кость, но не вызвало серьёзного перелома… — Врач взглянул на него, на мгновение задумавшись, затем медленно произнёс: — Если бы речь шла о другой стране — я бы не сомневался, но у нас это одновременно и самый вероятный, и самый невозможный вариант.

Врач не был знаком с Се Гуаном, но слышал от других, что он знаменитость. С медицинской точки зрения его предположение не было странным, но для обычного человека оно казалось весьма шокирующим.

Хо Минцзюнь встретился с ним взглядом и кивнул.

Врач средних лет невольно затаил дыхание. В кабинете стояла такая тишина, что было бы слышно падение иголки.

— Пулевое ранение.

Спустя мгновение он с серьёзным выражением сказал вполголоса:

— Хотя в Китае это практически невозможно, но, кроме хирургического сверления, наиболее легко такое сквозное отверстие образуется от пули.

— Шрам на спине пациента перекрыт ожоговым рубцом, но на груди, в соответствующем месте, остался след, вероятно, шрам от извлечения пули. Пуля вошла со спины, пробила лопатку, а затем её извлекли через разрез на передней стороне груди…

Что он говорил дальше, Хо Минцзюнь уже совсем не слышал.

Стоило прозвучать словам «пулевое ранение», как внутри него разразилась катастрофа: будто земля ушла из-под ног, а небо рухнуло.

«Я был настоящим слепцом», — подумал он.

В этом мире быть похожим на Чэн Шэна — не такое уж чудо. Сходство с Чэн Шэном в сочетании с амнезией тоже могло быть совпадением. Но если он похож на Чэн Шэна, пережил травму головы с потерей памяти, а на плече у него след от пулевого ранения, — кто это может быть, кроме него?

Истина была совсем рядом, прямо у него под носом, но он считал себя слишком умным: проверял Се Гуана, самонадеянно понимал всё не так и, обманывая самого себя, говорил ему: «Ты не Чэн Шэн».

Он отбросил собственную интуицию, предпочтя верить так называемым «неопровержимым доказательствам». В паутине обмана, сотканной техническими уловками и ложным опознанием родственников, он был зрячим, но слепым, десять лет скорбя о той мимолётной встрече, что, едва начавшись, внезапно оборвалась.

Десять лет прошли впустую, словно долгий сон. К счастью, Небеса всё же смилостивились, и он, плутая и делая бесчисленные круги, в конечном счёте вновь встретил своего Се Гуана.

Хо Минцзюнь вышел из кабинета врача и вернулся к палате интенсивной терапии. Услышав его шаги, «побитые морозом баклажаны» дружно вздрогнули, а затем быстро, затаив дыхание, выстроились по стойке смирно. Каждый готов был спрятать голову в землю от стыда.

— Хуан Чэн и Фан Хуэй, оставайтесь ухаживать за ним. Хэгуан, иди заводи машину. — Хо Минцзюнь приближался к ним быстрыми шагами. Выражение его лица нельзя было назвать хорошим, но и на приступ ярости это тоже не походило. Говорил он быстро и холодно, и на фоне разлитого в воздухе запаха дезинфекции его слова казались точным и острым скальпелем.

За этим не последовало ни малейшего внешнего проявления эмоций.

Десять лет пронзительной боли в сердце. Эта скрытая рана терзала его, но она же выковала для него самое острое оружие и самую прочную броню.

Фан Хуэй, ошеломлённая, не веря своим ушам, спросила:

— Босс… Разве вы не останетесь здесь с господином Се?

— Немедленно сообщите мне, когда он придёт в себя. — Хо Минцзюнь, не ответив на её вопрос, холодно бросил: — Хорошо за ним ухаживайте. Если вновь возникнут проблемы, никто из вас больше здесь работать не будет.

Фан Хуэй, затрепетав, поспешно кивнула.

Хо Минцзюнь обернулся и сквозь стекло посмотрел на находящегося без сознания Се Гуана, подключённого к множеству датчиков и мониторов.

В этом взгляде таились глубокая привязанность и любовь — словно он прошёл сквозь толщу лет, сквозь разлуку жизни и смерти, сквозь огромную ложь и открывшуюся правду; преодолел горы и воды, пришёл из далёкой прошлой жизни, вобрав в себя холод ветра, режущего как нож, и инея, острого как меч, — но у подушки спящего Се Гуана лёг легко, мягко и бережно.

«Дождись меня», — беззвучно попросил он.

Чэн Шэнь

53. Чэн Шэнь

В течение десяти лет супруги Чэн получали от семьи Хо непрерывную финансовую поддержку и уже давно переехали из своей родной деревни в Дасиншане в столицу провинции Х.

Они купили в центральной части города две квартиры и два торговых помещения. Одно из помещений Чэн Лиго, отец семейства, использовал под зал для маджонга и карточных игр, а второе превратилось в небольшой супермаркет, которым управляла мать, Пань Инхуа, торгуя фруктами, овощами и мелкими хозяйственными товарами. Больше детей у пары не было, что лишь подтвердило старые слухи о том, что они «не могли завести ребёнка и потому им только и оставалось взять приёмного».

Хо Минцзюнь, помня, что Чэн Шэн спас ему жизнь, после его ухода естественным образом взвалил на свои плечи ответственность по содержанию его родителей. После своего выздоровления он несколько раз контактировал с этой парой и обнаружил, что те были грубыми, эгоистичными и тряслись над деньгами как над собственной жизнью. Он не мог понять, на каком же этапе произошёл сбой, что у таких людей мог вырасти сын вроде Чэн Шэна.

Хо Минцзюнь не сошёлся характерами с супругами Чэн, так что постепенно их встречи сошли на нет, но каждый год на определённый счёт исправно перечислялась внушительная сумма на их содержание.

Родители Чэн Шэна, имея на руках солидные сбережения, жили беззаботно. Хотя у них не было родных детей, они жили вполне сыто и комфортно. Поэтому, когда они увидели в своей гостиной незваного Хо Минцзюня, то поначалу даже не осознали опасности. Они даже не пытались скрыть свою развязную мещанскую натуру и заговорили с ним с панибратской фамильярностью:

— Ай-я, редкий гость! Какими судьбами господин Хо пожаловал? Если бы вы предупредили о своём визите… Посмотрите, мы же совсем ничего не подготовили… Давайте, господин Хо, выпейте воды.

— Не хлопочите, — Хо Минцзюнь не принял из рук Пань Инхуа стакан и перешёл сразу к делу. — Я пришёл сегодня, чтобы расспросить о Чэн Шэне.

Рука Пань Инхуа застыла в воздухе, а у Чэн Лиго, собиравшегося прикурить, дёрнулась рука, и зажигалка выбросила голубую искру.

— Что это за выражения на ваших лицах? — беспечно поинтересовался Хо Минцзюнь. — Что, не можете вспомнить?

— Нет-нет… — Пань Инхуа опомнилась и тут же поспешила исправиться. — Мы с лао Чэном просто… не сразу сообразили. Ведь с тех пор прошло уже столько лет! Вы так внезапно об этом заговорили, вот мы и растерялись.

Хо Минцзюнь холодно дёрнул уголком губ и с неясной интонацией произнёс:

— Что ж, отлично.

По идее, это должна была быть улыбка, но на его лице не было ни капли веселья, один лишь холодный, язвительный изгиб губ, которого было достаточно, чтобы заставить любого отступить на три шага назад. Супруги Чэн всегда относились к Хо Минцзюню со смесью почтения и страха, и теперь от этого подобия улыбки у них по спине пробежал холодок, а в ногах свело мышцы. Они кое-как сохранили видимость самообладания и осторожно поинтересовались:

— Господин Хо, вы снова нашли кого-то, похожего на нашего А Шэна?

Хо Минцзюнь приподнял бровь и переспросил:

— Что значит «снова»?

Пань Инхуа запнулась и натянуто пояснила:

— Ну, в прошлый раз вы ведь показывали нам того молодого человека, который был очень похож на А Шэна…

— Да, это не он, — подтвердил Хо Минцзюнь. — У того не было родинки у глаза, да и с интеллектом всё было в порядке. Но недавно я узнал, что родинки можно удалить, а уж с интеллектом всё ещё менее определённо. Как вы считаете, кроме этих двух моментов, есть ли ещё какие-то отличия?

На лицах супругов появилось замешательство.

Спустя некоторое время Чэн Лиго нерешительно произнёс:

— Это… господин Хо, когда случилось несчастье, ребёнок был ещё мал, ещё не успел вырасти и окончательно сформироваться. Мы и сами не знаем, каким он стал бы, повзрослев, так что нам действительно не с чем сравнивать.

— Я помню, что тогда Чэн Шэн принял за меня пулю, и она попала в правую ногу, верно? — как бы невзначай бросил Хо Минцзюнь. — А эта пуля куда потом делась, не знаете?

— Да-да, было такое дело! Когда тело А Шэна привезли, в ноге было ранение, — тут же поддакнула Пань Инхуа, желая блеснуть догадливостью. — Но пули мы не видели… Может, прошла насквозь? Такая мелкая вещица, тогда не нашли, теперь и подавно не сыщешь…

Притворное спокойствие на лице Хо Минцзюня вдруг исчезло. Сброшенная маска обнажила уже не скрываемые более ярость и леденящую душу жажду расправы.

Его взгляд, будто покрытый инеем, поочерёдно впился в супругов Чэн; он готов был тут же разорвать их на куски.

Хо Минцзюнь отчётливо помнил, что в том году специально изучал материалы закрытого дела: поскольку тело было почти полностью обуглено, обезображено до неузнаваемости и серьёзно повреждено из-за того, что оказалось придавлено машиной, многие травмы невозможно было идентифицировать, — поэтому в заключении судмедэксперта не было упоминания об огнестрельном ранении.

И вот теперь Пань Инхуа, подхватив его на ходу выдуманную подсказку, с уверенностью заявляла ему, что в ноге «Чэн Шэна» было пулевое отверстие.

Кроме того, согласно последующему полицейскому расследованию, один из двух похитителей был охотником и метким стрелком. В ту ночь, когда Хо Минцзюнь и Чэн Шэн бежали, именно этот человек, сидя в машине преследователей, стрелял в них.

Первый выстрел из-за большой дистанции прошёл мимо, а вот второй и третий попали точно в цель.

С самого начала он стрелял на поражение, каждый выстрел был направлен в спину Хо Минцзюня. Так что вторая пуля, которую принял за него Чэн Шэн, ни при каких обстоятельствах не могла попасть в ногу.

Этот шрам остался на спине Се Гуана. Так кем же был тот самозванец, которого он все эти десять лет оплакивал и поминал как своего спасителя?

У Хо Минцзюня иссякло терпение продолжать расспросы, и он громко позвал:

— Чжун Хэгуан.

Не успел он договорить, как Чжун Хэгуан с несколькими людьми вышел из соседней комнаты. Вышколенные телохранители в чёрном разом набросились на ошеломлённую чету Чэн, повалили их на пол и туго связали, превратив в две человеческие цзунцзы[1], распластанные на полу.

За всю свою жизнь супруги Чэн ни разу не сталкивались с подобным и сразу обмочились от страха. Они забились на полу, отчаянно вырываясь и крича: «Помогите!», но телохранители каждому заткнули рот полотенцем.

Хо Минцзюнь, неподвижный, как гора, восседал на диване. Его осанка была надменной, а тон ледяным:

— Не кричите и не тратьте силы на сопротивление. Вы вдвоём одиннадцать лет дурачили меня, а теперь очередь за мной. Говорите правду, и я позволю вам умереть не так мучительно.

— Я не знаю, о чём вы! Отпустите! Это вторжение в частное владение!.. А-а-а!!!

Хо Минцзюнь, услышав этот вздор, сделал жест. Один из телохранителей тут же шагнул вперёд, схватил указательный палец на левой руке Пань Инхуа и с силой дёрнул его назад. Раздался оглушительный хруст ломающейся кости.

Пань Инхуа вскрикнула от боли, но полотенце в её рту загнало крик обратно в горло; боль была такой невыносимой, что она едва не потеряла сознание.

— Верно подмечено. Я не только вторгаюсь в частное владение, но ещё и устраиваю самовольную расправу. — Хо Минцзюнь лениво бросил взгляд на Чэн Лиго. — Господин Чэн, есть что сказать?

Чэн Лиго был в ужасе, однако даже страх перед сломанными пальцами всё ещё не шёл ни в какое сравнение с последствиями разоблачения. Он стиснул зубы, решив стоять насмерть и хранить молчание.

Хо Минцзюнь подождал три секунды и, не дождавшись ответа, небрежно взмахнул рукой.

Телохранитель снова шагнул вперёд, но на сей раз его целью был уже не палец. С громким звуком, словно скручивая полотенце, он вывернул и сломал Чэн Лиго правое запястье.

Чэн Лиго закатил глаза, издал глухой рёв и затрясся в конвульсиях — было ясно, что боль сводит его с ума.

Хо Минцзюнь сделал вид, что не замечает стоны, наполнявшие комнату, и равнодушно произнёс:

— Госпожа Пань, продолжаем.

Три секунды спустя ей сломали ещё один палец.

Женщина, наконец, первая не выдержала и сломалась, издав протяжный, душераздирающий вопль.

— Я скажу! Умоляю! Я всё вам расскажу!

Спустя два часа, в течение которых у Пань Инхуа были сломаны шесть пальцев, а у Чэн Лиго — оба запястья и обе ноги, Хо Минцзюнь наконец выяснил всю правду, так долго скрытую за этой историей.

Десять лет назад Пань Инхуа и Чэн Лиго жили в деревне Чэнцзя в Дасиншане провинции Х., зарабатывая на жизнь сельским хозяйством. Поскольку у Чэн Лиго не было собственных детей, он купил у торговца людьми похищенного младенца, чтобы растить его как собственного сына, и назвал его Чэн Шэн.

У Чэн Лиго был младший брат, единственный во всей деревне, кто поступил в техникум, а потом женился на медсестре из поселковой больницы. У них тоже родился мальчик, которого назвали Чэн Шэнь.

Когда Чэн Шэну было одиннадцать, а Чэн Шэню — десять лет, в провинции Х. произошло сильное землетрясение. Район, где находилась деревня Чэнцзя, был близок к эпицентру и сильно пострадал. Родители Чэн Шэня погибли, выжил лишь он один, так как мать спрятала его в углу, за комодом из камфорного дерева. После землетрясения его отправили в семью дяди, на попечение Чэн Лиго.

Однако, пережив психологическую травму, Чэн Шэнь стал серьёзно отставать в умственном и психическом развитии. В отдалённой горной деревне никто не знал, что такое «психологическая помощь», и все считали его умственно отсталым ребёнком. Семья дяди видела в нём обузу, стараясь лишь, чтобы он не умер с голоду. Никто не отправлял его в школу, и о нём никто не заботился. Так Чэн Шэнь и рос, предоставленный сам себе, пока однажды деревенские дети не подговорили его забраться в заброшенный двор за мячом.

Там он и встретил Хо Минцзюня.

Двоюродный брат Чэн Шэня, Чэн Шэн, имел схожее по звучанию имя, но совершенно другой характер. Хотя Чэн Шэн был приёмным, Чэн Лиго и его жена, не имея своих детей, души в нём не чаяли и баловали сверх всякой меры. Когда ему исполнилось шестнадцать лет, Чэн Лиго отправил его учиться в старшую школу в посёлок, где Чэн Шэн обзавёлся компанией беспутных дружков и пристрастился к интернет-кафе и компьютерным играм.

Во время летних каникул, возвращаясь в деревню Чэнцзя, он часто тайком от взрослых пробирался в заброшенные дома и дворы, чтобы стащить какие-нибудь вещи и продать их в посёлке. Однажды глубокой ночью, перелезая через забор, он как раз увидел Чэн Шэня, который тоже тайком ушёл из дома. Чэн Шэну стало любопытно посмотреть, куда это маленький дурачок так крадётся, и он пошёл за ним следом, вплоть до того самого заброшенного дома, где держали Хо Минцзюня.

Чэн Шэнь был простоват и наивен, но Чэн Шэн — нет, и, в некотором смысле, он был не просто неглуп, но и весьма пронырлив. Он обошёл дом спереди и, понаблюдав несколько дней, понял, что стал свидетелем настоящего похищения человека. У каждого похитителя было оружие, а тот, кого держали в доме, был их заложником.

Чэн Шэн как раз переживал тот самый дерзкий и безрассудный подростковый период, когда больше всего на свете ему нравились разборки бандитов с мордобоем и кровью, а в его мозгу, размером с миндальный орех, не было ни единой клетки, которая помнила бы, как пишется слово «законопослушный». Обнаружив этот секрет, его первой реакцией была вовсе не мысль позвонить в полицию, а возбуждённое: «Как же это круто! Я тоже хочу провернуть дельце покрупнее!»

Иногда чем невежественнее человек, тем страшнее он становится, когда проявляет жестокость.

Чэн Шэнь с присущей ему простодушной неуклюжестью строил планы по спасению Хо Минцзюня, не подозревая, что всё это время за ним из темноты следили чужие глаза.

Позже Хо Минцзюнь тоже удивлялся: в ту ночь Чэн Шэнь с помощью бутылки крепкого алкоголя уложил похитителей и стащил ключи, и, по логике, их побег не должны были так быстро обнаружить, но, тем не менее, беглецов настигли почти сразу. Однако все похитители разбились насмерть у подножия обрыва, и некому было дать ему ответ. Хо Минцзюнь безуспешно пытался разобраться в этом и в конце концов списал всё на невезение и недостаточно высокий градус вина.

И лишь теперь он узнал, что за этой загадкой скрывался ещё один невидимый соучастник.

В ту ночь, когда они готовились к побегу, Чэн Шэн, следивший за Чэн Шэнем, увидел, как тот тайком вынес из дома бутылку домашнего самогона. Тогда он помчался домой и подробно рассказал всё матери, Пань Инхуа. Он принялся сгущать краски: если Чэн Шэнь тайком выпустит заложника, это навлечёт беду на их семью — ведь у похитителей было оружие.

Пань Инхуа, едва услышав это, тут же принялась бранить Чэн Шэня, называя его проклятием для их семьи[2]. Увидев, что мать разделяет его мнение, Чэн Шэн вызвался пойти и донести обо всём похитителям, чтобы преподать тому урок.

Мать беспокоилась о его безопасности, но её слепая любовь к Чэн Шэну взяла верх. Она не смогла его переубедить, а Чэн Лиго как раз не было дома, так что Пань Инхуа уступила желанию сына.

Тогда Чэн Шэн разбудил опьяневших похитителей — и собственноручно распахнул клетку с хищниками. Он сел с ними в машину, участвовал в погоне за Хо Минцзюнем и в итоге вылетел за край обрыва и разбился насмерть, отправившись в путь, из которого нет возврата.

Пань Инхуа прождала всю ночь, но сын так и не вернулся. Охваченная тревогой, она принялась повсюду расспрашивать, и наконец ей сообщили, что на серпантине за деревней произошла автомобильная авария, погибло три человека, и, говорят, среди них был подросток. Полиция ищет людей, которые могли бы опознать тела.

Пань Инхуа, примчавшись на место, с первого взгляда узнала обрывок одежды, в которой Чэн Шэн ушёл из дома той ночью. Она пребывала в шоке от ужасной потери, скорбь нахлынула волной, но прежде чем она успела разрыдаться, к ней подошёл немолодой уже мужчина в деловом костюме, на лице которого было написано нетерпение. Он спросил, кем ей приходится погибший, язвительно бросив, что этот ребёнок спас жизнь их молодому господину и за это им выплатят компенсацию.

Сначала она не поняла, но через мгновение вдруг осознала, в чём тут суть, и в её глазах вспыхнула лихорадочная радость.

Она знала, что дурачком, который спас того человека, был Чэн Шэнь, а под машиной оказался её сын, Чэн Шэн. Но на месте аварии были лишь три тела, и среди них не было и следа Чэн Шэня.

Тот мужчина сказал, что молодой господин собственными глазами видел, как того, кто его спас, сбили машиной и сбросили с обрыва. Упав с такой высоты, Чэн Шэнь вряд ли мог выжить.

Три тела на месте происшествия были обуглены до неузнаваемости, и установить личность погибших можно было только с помощью сравнения ДНК. Так что, даже если бы молодой господин лично приехал на место, он бы не смог определить, кто именно погиб.

Самым же важным было то, что тот мужчина лично передал ей слова молодого господина: «Того, кто спас меня, звали Чэн Шэнь».

Местный диалект изобиловал сложными фонетическими оттенками: жители деревни Чэнцзя всегда путали передние и задние носовые звуки, поэтому в их произношении «Чэн Шэн» и «Чэн Шэнь» звучали почти одинаково.

Пань Инхуа приписала заслугу спасения своему сыну Чэн Шэну.

Вся деревня узнала, что Чэн Шэн, сын супругов Чэн, совершил геройский поступок и спас молодого господина из богатой семьи. И с тех пор семья Чэн заполучила могущественных покровителей в лице семьи Хо. А тот бестолковый маленький дурачок Чэн Шэнь бесследно исчез и вскоре был всеми забыт, а те, кто изредка вспоминал о нём, следовали версии семьи Чэн, полагая, что его похитили торговцы людьми.

С тех пор спасителем Хо Минцзюня стал «Чэн Шэн», а имя «Чэн Шэнь» — стараниями людей с недобрыми намерениями и безжалостного времени — было стёрто из памяти и предано забвению.

[1] Цзунцзы (粽子) — традиционное китайское блюдо, представляющее собой клейкий рис с различными начинками, завёрнутый в листья бамбука или тростника и приготовленный на пару. Имеет характерную форму в виде туго свёрнутой пирамидки.

[2] 扫把星 (sàobǎxīng) — буквально «звезда-метла», то есть комета. В древнем Китае кометы считались зловещим знаком, так как казалось, будто они «выметают» счастье с неба. Появление кометы воспринималось как предвестие несчастий, войн, смерти правителя или голода. Со временем выражение стало применяться к людям в значении «человек, приносящий несчастья», «тот, из-за кого случаются беды».

Перерождение

54. Перерождение [1]

Хо Минцзюнь молча поднялся и вышел из гостиной.

Чжун Хэгуан и группа телохранителей в растерянности переглянулись. Все с опозданием осознали, что только что услышали шокирующую тайну, за которую их могли бы прикончить восемьсот раз подряд. Мгновенно они пришли в замешательство, оцепенели и застыли на месте, словно истуканы.

В комнате звучали лишь прерывистые всхлипывания супругов Чэн.

Чжун Хэгуан подумал, что Хо Минцзюню стоит дать немного времени побыть одному и успокоиться, но потом засомневался — вдруг от такой ярости у него кровь горлом пойдёт. Поэтому он на цыпочках подошёл к двери, выглянул наружу и увидел, что Хо Минцзюнь стоит в коридоре, прямой как струна, внешне ничем не отличаясь от обычного себя. Только его руки, опущенные вдоль тела, слегка дрожали.

Это была настоящая ярость.

Впрочем, любой человек, столкнувшись с подобным дерьмом, вряд ли смог бы сдержаться. Тот факт, что те двое в гостиной ещё дышали, уже был доказательством того, что характер Хо Минцзюня смягчился после того, как он влюбился. Если бы он действовал в своём обычном стиле, возможно, супруги Чэн уже давно превратились бы в размазанную по дороге грязь.

Чжун Хэгуан прикрыл дверь и произнёс:

— Господин.

Лунный свет за окном и освещение, пробивавшееся из прихожей, смягчали темноту, делая её тонкой, прозрачной, почти невесомой. Тьма больше не была щитом, за которым можно спрятаться — скорее, хрупкой плёнкой, словно тонкая бумага на окне, которую и не нужно пронзать — ведь ярость, как шило, спрятанное в кармане, уже давно обнажила свою острую верхушку.

Хо Минцзюнь не отозвался, его холодный взгляд упал на Чжун Хэгуана.

— Сильный гнев вредит здоровью, — спокойно и неторопливо произнёс Чжун Хэгуан. — Эти двое заперты здесь и никуда не убегут. Сейчас уже поздняя ночь, вам нужно отдохнуть.

Хо Минцзюнь сделал вид, что не слышит, и лишь спустя мгновение поднял запястье и взглянул на часы. Пять минут второго.

Слова Чжун Хэгуана пролетели у него мимо ушей, зато он вспомнил о важном деле, достал телефон и позвонил Хуан Чэну:

— Это я… Как там Се Гуан? Как только проснётся, сразу сообщи мне.

Подсветка экрана на несколько секунд высветила его жёсткие, суровые черты. Хо Минцзюнь поднял глаза, взглянул на номер квартиры, и в его взгляде словно притаился свирепый зверь, готовый в любой момент наброситься и растерзать добычу.

— Завтра вызови из головного офиса надёжного человека, чтобы пересчитать имущество. Недвижимость, лавки и предметы, которые можно продать, — всё обналичить, ничего не оставлять. Кроме того, пошли кого-нибудь на кладбище за городом, чтобы достали прах Чэн Шэна…

— Господин! — Чжун Хэгуан слушал, охваченный трепетом, и, опасаясь, что Хо Минцзюнь в приступе бешенства соберётся надругаться над останками, поспешил его остановить. — Успокойтесь, пожалуйста. Мёртвых следует уважать.

Хо Минцзюнь сухо усмехнулся.

— Учитывая то, что он совершил, даже если бы я содрал кожу и вытянул жилы из всех его родственников, а затем развеял их прах по ветру, этого было бы мало. — Заострённый край телефона впивался в кожу ладони, и тупая боль слегка утихомирила его гнев. Убийственный настрой уже не был столь угрожающим. — Не волнуйся, я не стану слишком много внимания уделять ребёнку, который уже давно мёртв. Но я не могу оставить ему ту могилу, он её не заслуживает.

Когда здесь всё подсчитают, отдай прах Чэн Шэна его родителям и пусть убираются туда, откуда пришли. Дальше будь что будет. Всё остальное обсудим, когда Се Гуан очнётся.

Чжун Хэгуан кивнул в знак согласия.

Распорядившись насчёт этих мелочей, Хо Минцзюнь понемногу перестал злиться. На фоне остаточного волнения поднялась усталость от долгой дороги, и он вдруг вспомнил, что Чжун Хэгуан, который следовал за ним, за день успел слетать с ним в три города, бегал туда-сюда, и они оба почти целые сутки не ели.

— Ладно, пока на этом всё. Найди поблизости отель, переночуем там. — Он повернулся и пошёл вниз по лестнице, не оглядываясь: — Спасибо за труд. Завтра утром поедешь со мной в Ичжоу.

***

Его веки отяжелели, будто налитые свинцом. Се Гуану стоило огромных усилий открыть глаза. Его сознание было неясным, он пребывал в полусне, не понимая, где находится, и лишь чувствовал, как ледяная вода и ветер непрестанно бьют ему в лицо.

Всё его тело ныло, а левое плечо болело так сильно, что он не мог им пошевелить. Он в растерянности подумал: «Где же я… нахожусь?»

Не успев осознать, в каком именно положении оказался, он вдруг услышал оглушительный взрыв у себя под ногами. Сквозь щели в листве он увидел огонь, яркий и обжигающий, словно великолепный фейерверк в ночи, который вскоре был залит проливным дождём.

Погодите… листва?

Он опустил взгляд и обнаружил, что повис в воздухе. Подняв голову, он увидел над собой густую крону дерева.

Стиснув зубы от боли, Се Гуан пошевелил конечностями и наконец понял, что висит на дереве, которое неестественно горизонтально выросло на скале. До земли было метров десять, внизу виднелись крутой каменистый склон и груды острых камней. Стоило ему оступиться, и он тут же разобьётся о землю, превратившись в безобразные человеческие останки.

В его памяти не было никаких намёков на предшествующие события — всё тонуло в тумане, но Се Гуан даже не пытался об этом думать. Он не паниковал и не боялся, а лишь сосредоточенно соображал, как бы слезть с этого дерева.

В горах дул пронизывающий ветер, и листва не могла укрыть его от дождя. Промокший насквозь, Се Гуан сжался в комок и непрестанно дрожал. Он не видел, как по спине из раны непрерывно сочится кровь, которую тут же смывало потоками воды.

Как же холодно… и как больно…

Скала не была гладкой. Над ним находилась едва заметная тропинка, очень узкая. Се Гуан, собрав последние силы, с огромным трудом поднялся на не слишком толстый ствол дерева. Роста ему не хватало: даже стоя он едва дотягивался до края тропинки. Вцепившись пальцами в расщелины в камнях и стиснув зубы от пронзительной боли в левом плече, Се Гуан несколько раз оттолкнулся ногами от мокрой поверхности и, воспользовавшись небольшим углублением для опоры, рывком взобрался на узенькую тропку, где он едва помещался.

Он несколько минут лежал, пытаясь отдышаться, а затем, покачиваясь, поднялся, опёрся на скалу и заковылял вниз по склону.

Дождь к тому времени уже прекратился. В горах прозвучал звонкий птичий крик, тьма отступила, и небо стало прозрачным синим, словно размытые водой чернила.

Се Гуан уже давно покинул ту скалистую стену и, не разбирая дороги, забрёл в лес на горе. У него был сильный жар, он дышал, как старые кузнечные мехи, однако, словно одержимый, не останавливался и упрямо шёл вперёд.

Внезапно земля ушла у него из-под ног, камни сдвинулись и покатились вниз. Он не успел вскрикнуть, как сорвался с горного склона. У него перед глазами потемнело, а голову пронзила резкая боль…

Так больно.

На этот раз боль была реальной. Его душа и тело успешно воссоединились, сознание вернулось в глубины разума. В одно мгновение перед ним промелькнуло искажённое злобой лицо фанатки, бесцветная жидкость, что плеснули в него, и падение с лестницы… События предыдущего дня, кадр за кадром, словно в калейдоскопе, выстроились в последовательную картину, связав воедино причины и следствия.

Се Гуан открыл глаза, и у него закружилась голова. Он не выдержал последствий сотрясения, резко свесился с края кровати и его вырвало.

Срочно вызванный врач осмотрел его и, установив, что всё в порядке, велел ему хорошенько отдыхать и принимать лекарства по расписанию, пояснив, что тошнота и головная боль — обычные последствия сотрясения, которые через несколько дней пройдут сами собой.

Се Гуан лежал на кровати без сил и, как ни пытался собраться, всё равно выглядел вялым и измученным. Он тихо поблагодарил врача.

Он провёл без сознания больше десяти часов, а когда наконец пришёл в себя после всей этой суеты, обнаружил, что в палате стало на несколько человек больше, но именно того, кого он хотел увидеть сильнее всего, среди них не было.

— Вот, выпейте воды, — молодой мужчина приподнял изголовье кровати и поднёс стакан к его губам. — Вы не голодны? Не хотите ли чего-нибудь съесть?

Он ухаживал за больным очень умело — мягко, уверенно и точно. Се Гуан не смог отказаться и сделал несколько глотков из стакана, который тот поднёс к его губам, но так и не вспомнил, кто этот человек, и с недоумением спросил:

— А вы…?

— Меня зовут Цзян Кэчжоу, — с лёгкой улыбкой ответил мужчина. — Господин Хо сейчас занят делами и ещё не вернулся. Он очень беспокоится о вас, поэтому попросил меня присмотреть за вами.

Это имя было очень знакомым, особенно для сотрудников «Сихуа Энтертейнмент».

Се Гуан обычно не увлекался сплетнями и не сразу сопоставил имя с человеком. Его неуверенный взгляд упал на руку Цзян Кэчжоу, и он вдруг заметил на безымянном пальце простое обручальное кольцо из белого золота.

В голове у Се Гуана будто вспыхнула лампочка, и он всё понял:

— А! Господин Е — это ваш…

Цзян Кэчжоу с улыбкой кивнул и спокойно подтвердил:

— Мой супруг.

[1] В буддийской терминологии 生天 (shēng tiān) означает «переродиться на небесах» или «обрести небесное рождение». Иероглиф 生 («рождение», «жизнь») — это тот же иероглиф, что и в имени погибшего приёмного сына Чэн Шэна (程生, Chéng Shēng). При этом имя настоящего спасителя Чэн Шэня (程深, Chéng Shēn) звучит почти так же, но пишется другим иероглифом: 深 — «глубина, глубокий».

Новая жизнь

55. Новая жизнь

Около полудня, узнав о том, что Се Гуан получил травму, Линь Яо в спешке примчалась из города Б. в больницу.

Ещё не успев войти в палату, она была остановлена дежурившей снаружи ассистенткой, которая знаком дала понять, что Се Гуан отдыхает. Линь Яо украдкой заглянула в стеклянное окошко на двери палаты и тут же, дрожа, прижала руку к груди, словно оберегая своё бедное сердце.

Се Гуан лежал на больничной койке, погружённый в глубокий сон, а у изголовья сидел статный молодой мужчина, сосредоточенно печатавший что-то на ноутбуке.

Линь Яо была старой сотрудницей «Сихуа» и многократно становилась свидетелем того, как босс выставлял свои отношения напоказ, так что впечатление о Цзян Кэчжоу у неё было неизгладимым. Увидев его здесь, в палате Се Гуана, она почувствовала себя так, будто в центре города наткнулась на настоящую панду — от удивления не знала, что и делать:

— Это… как господин Цзян оказался здесь?!

— Вы ведь агент брата Се? — с мягкой улыбкой спросила Фан Хуэй, приглашая её присесть. — Генеральный директор Е — друг нашего босса. Сейчас босса нет в городе C., поэтому он попросил господина Цзяна приехать и присмотреть за ним пару дней.

Линь Яо вспомнила намёки Е Чжэна и поняла, что «боссом» в устах ассистентки был тот самый знаменитый господин Хо. До этого она беспокоилась, что после такого серьёзного происшествия Хо Минцзюнь вряд ли оставит всё просто так. Но теперь, когда вместо прямого столкновения с бурей рядом с Се Гуаном оказался Цзян Кэчжоу, Линь Яо невольно вздохнула с облегчением. Её сердце, висевшее на волоске, хоть и продолжало трепетать, но, похоже, наметилась возможность для его мягкой посадки.

В конце концов, Цзян Кэчжоу был «своим» для «Сихуа Энтертейнмент», легендарной мягкой и рассудительной «женой босса».

Менее чем через полчаса Се Гуан проснулся. Линь Яо вошла навестить его, поприветствовала Цзян Кэчжоу и наконец перешла к цели своего визита, касающейся причин и обстоятельств нападения на Се Гуана.

— … Девушку, которая напала на тебя, зовут Хуан Тин. Полиция, изучив её социальные связи, выяснила, что она является одержимой поклонницей Чжун Гуаньхуа, — сказала Линь Яо. — Ваш конфликт с Чжун Гуаньхуа в сети вызвал большой шум, и в итоге он был сильно опозорен. Его популярность продолжает падать, и душевное равновесие у него заметно пошатнулось. У него есть несколько фан-клубов в чатах, и однажды он неожиданно зашёл в один из них и наговорил много двусмысленностей: и что ему «не везёт», и что для всего происходящего есть «много объективных причин». Короче, промыл мозги фанатам, убедив их, что именно ты довёл его до такого жалкого состояния.

У Хуан Тин, возможно, тоже не всё в порядке с психикой. Она крайне зациклена и раньше часто публиковала в Weibo заявления вроде: «Я готова умереть прямо сейчас, чтобы стать злым духом и защищать братика». Увидев слова Чжун Гуаньхуа, она возненавидела тебя всеми фибрами души, зарегистрировала левый аккаунт, вступила в твой фан-клуб, вызнала расписание и начала готовить нападение.

Звучало жутковато. У Се Гуана по спине пробежал холодок. Он уточнил:

— А какая позиция у самого Чжун Гуаньхуа?

— Я связывалась с его агентом, но они уклоняются от встречи с нами, — вздохнула Линь Яо. — Это дело очень сложно уладить. Да, она фанатка Чжун Гуаньхуа, но утверждать, будто именно он подговорил её облить тебя кислотой, — слишком уж притянуто за уши. В конечном счёте, этот инцидент — лишь личные действия фанатки. Сторона Чжун Гуаньхуа не признаёт своей ответственности, и у нас нет возможности с ними бороться.

Се Гуан нахмурился, а Цзян Кэчжоу многозначительно взглянул на него.

Ранее он удивлялся, почему Се Гуан не хотел рассказывать агенту о письмах с угрозами, но теперь, видя отношение Линь Яо, Цзян Кэчжоу понял опасения Се Гуана.

Такие люди, как она, привыкли к показной стороне дела. Хотя в сети Се Гуан и Чжун Гуаньхуа сцепились не на шутку, их поведение оставалось официальным и сдержанным. Взаимные нападки поддерживали ажиотаж и создавали темы для обсуждения, и агенты были только рады этому. Но как только атаки в СМИ переросли в реальное физическое нападение, методы борьбы с бешеными псами оказались вне сферы компетенции Линь Яо.

Тем более, что Чжун Гуаньхуа — не какая-нибудь непопулярная звёздочка восемнадцатого уровня. Хотя его популярность и падает, но даже исхудавший верблюд всё равно больше лошади, — и Чжун Гуаньхуа по-прежнему оставался ведущей звездой «Цзюйсин Шидай». Если Се Гуан ответит ударом на удар, он неизбежно наступит на больную мозоль его агентства.

У Линь Яо не было ни достаточных связей и влияния для такого противостояния, ни желания браться за это хлопотное и неблагодарное дело — Се Гуан не был настолько важен для неё, чтобы ставить на кон свою карьеру. Поэтому её визит к Се Гуану был не просто проявлением участия, а в основном преследовал цель перевести стрелки.

Е Чжэн тоже говорил, что истинная опора Се Гуана — не «Сихуа Энтертейнмент». Линь Яо подумала, что раз уж Хо Минцзюнь так его опекает, то пусть «Хэнжуй» сам разбирается. Тогда Чжун Гуаньхуа не уйдёт от ответственности, да и ей удастся избежать множества проблем.

Се Гуан прекрасно понимал, какие у неё мотивы. Линь Яо была его агентом уже два года: она не хотела неприятностей, и Се Гуан не собирался её принуждать.

Но кое-что нужно было сказать чётко.

— Дело не в том, что я хочу с ним бороться, а в том, что Чжун Гуаньхуа борется со мной, — Се Гуан до сих пор боялся говорить громко: стоило ему немного повысить голос, как голова превращалась в кашу. Он еле слышно прошептал: — Сегодня он может подстрекнуть Хуан Тин, завтра — Ван Тин или Ли Тин, а послезавтра собрать отряд смертников. И тогда большой вопрос, смогу ли я вообще вот так лежать и разговаривать с вами. Сестра Линь, я понимаю ваши трудности, но я обязан довести это дело до конца. За поступки фанатов отвечает их кумир. Если Чжун Гуаньхуа посмел распускать обо мне клевету, пусть готовится к ответному удару.

Линь Яо, стесняясь присутствия Цзян Кэчжоу, не могла позволить себе выглядеть полностью бездеятельной. Её изящные брови нахмурились:

— И чего ты хочешь от Чжун Гуаньхуа?

— Всё просто: извиниться и уйти из индустрии, — сказал Се Гуан. — Если он не уйдёт добровольно, я помогу ему убраться.

Линь Яо, не задумываясь, категорично заявила:

— Это невозможно.

Се Гуан тихо фыркнул:

— Сестра Линь, это не потому, что я важничаю…

Не договорив, он внезапно замолк и перевёл взгляд на дверь.

Там стояла знакомая фигура. Высокий и статный мужчина, которому даже пришлось слегка наклониться, чтобы войти. Его внешний вид утратил обычную безупречную опрятность, выдавая усталость от непрерывных разъездов последних дней. Неизменной оставалась лишь холодная, суровая аура — стоило ему появиться, как все присутствующие тут же замолчали.

Хо Минцзюнь вернулся.

Се Гуан без причины почувствовал себя виноватым, и чем дольше смотрел, тем больше казалось, что Хо Минцзюнь вот-вот взорвётся от гнева. За последние два года каждый раз, когда с Се Гуаном что-то случалось, Хо Минцзюнь потом читал ему нотации, и у него уже выработался условный рефлекс. Он прикинул про себя: после этого происшествия — вроде и не катастрофы, но и не пустяка — умасливать Хо Минцзюня придётся, пожалуй, тремя цзинями сладких слов и неделей полного послушания в постели.

Цзян Кэчжоу тактично увёл Линь Яо из палаты, и Хо Минцзюнь, заведя руку назад, закрыл за ними дверь. Другая его рука всё ещё оставалась в кармане, и холодный металл больно впился в ладонь.

***

Уезд Мэнмэнь городского округа Ичжоу был родным краем Се Гуана, расположенным на северо-востоке провинции С. Если открыть карту, можно увидеть, что провинции С. и Х. разделены горным хребтом Усин, и хотя Мэнмэнь номинально находится в другой провинции, на самом деле он расположен всего в часе езды от гор Дасин.

Хо Минцзюнь лично нанёс визит отцу Се Гуана, Се Тинфану, и, ничего не скрывая, рассказал ему обо всём, начиная с тщательно спланированного похищения десять лет назад.

Вторая часть истории нашла своё завершение в другой горной деревне, в сотне ли от гор Дасин.

Родной сын Се Тинфана, Се Гуан, умер в пятнадцать лет от острого лейкоза. Его мать, Сюй Синъэр[1], не выдержав удара, психически сломалась и слегла. Чтобы оплатить её лечение, Се Тинфан часто ходил в горы собирать лекарственные травы на продажу. И вот одним августовским утром у подножия Тулина он подобрал окровавленного подростка.

Се Тинфан, только что переживший боль утраты сына, не мог оставить в беде едва дышавшего ребёнка и отнёс его домой. Как ни странно, его жена, до этого практически беспомощная из-за болезни, увидев этого ребёнка, чудесным образом обрела ясность разума и стала ухаживать за ним, не отходя ни на шаг, словно внезапно обретя опору, и её болезнь отступила.

За исключением того, что она твёрдо верила, будто этот ребёнок и есть её родной сын Се Гуан.

Тот ребёнок получил удар по голове, сломал три ребра, а на плече у него было огнестрельное ранение. Се Тинфан, опасаясь, что тот не выживет, отнёс его в посёлок к старому врачу китайской медицины, который, как говорили, владел мастерством целителя. После иглоукалывания и лечения ран прошло целых пять дней, прежде чем ребёнок наконец открыл глаза, но он ничего не помнил и даже утратил способность говорить, словно отформатированный робот.

Хотя Се Тинфан и не верил в судьбу, он не мог не думать, что, возможно, Небеса сжалились над ними, не в силах видеть, как они с женой влачат одинокую старость, и послали им этого ребёнка.

Старый врач творил чудеса исцеления, и ребёнок постепенно поправлялся. Помимо потери памяти, он ничем не отличался от обычного подростка. Поскольку Сюй Синэр упорно считала его своим сыном, он унаследовал документы Се Гуана и с тех пор жил под его именем.

— Тогда я тоже думал: а что, если однажды родственники Се Гуана найдут его? — Се Тинфан, опираясь на стол, дрожащей рукой достал из самого дальнего угла шкафа покрытую пылью коробку из-под леденцов. Открыв её, он показал проржавевшую пулю. — Когда он только появился, у него под глазом была родинка. Потом, когда голова зажила, родинка почему-то исчезла. Я подумал, что хотя ребёнок и не помнит, нужно оставить какое-то доказательство на будущее. Посмотри, узнаёшь ли ты эту пулю?

Место старой раны на правой стороне груди вдруг отозвалось мгновенной, пронзительной болью.

Хо Минцзюнь сам был ранен в лёгкое пулей того же калибра из того же пистолета, и никто не мог знать эту пулю лучше него.

Одиннадцать лет спустя робко звавший его «братцем» подросток наконец вернулся к нему.

Зажав в ладони старую пулю, покрытую пятнами ржавчины и, казалось, всё ещё хранившую запах крови, он с болью вырвал себя из глубины воспоминаний. Хо Минцзюнь поднял взгляд и встретил обессиленную, бледную улыбку Се Гуана.

На мгновение в его сознание хлынули бесчисленные мысли, но тут же, подобно отливу, бесследно отступили.

Он спешил обратно из Ичжоу, измученный дорогой, неся в груди невысказанную тоску разлуки и внезапно нахлынувшее раскаяние. Тысячи оттенков чувств всколыхнули его долго пустовавшее сердце, словно бурные волны, бьющиеся о берег, и окровавленная правда одиннадцатилетней давности уже почти сорвалась с губ…

Но перед ним был Се Гуан.

С того момента, как тот открыл глаза, Хо Минцзюнь понял, что память к нему так и не вернулась.

Он хотел заговорить, хотел сказать ему «прости», хотел рассказать Се Гуану, что он — тот самый спаситель, о котором Хо Минцзюнь все эти годы не мог забыть. «Ты потерял память, но ничего, я помогу тебе вспомнить».

И что потом?

Заставить его вспомнить детство, погребённое под руинами, дни помрачения, беспомощности и голода — или ту дождливую ночь, когда он, словно мотылёк на огонь, бросился навстречу гибели и едва не умер?

Что в те годы, когда он жил под именем Чэн Шэня, было достойно того, чтобы дорожить и с нежностью вспоминать?

Кто он теперь — Чэн Шэнь или Се Гуан?

Вокруг внезапно воцарилась тишина. И вдруг за окном раздался звонкий крик сороки, затем послышались голоса людей, шум ветра, шаги в коридоре… Мир словно заново ожил.

Внутри него только что произошла никем не замеченная катастрофа, но лицо оставалось спокойным, словно лёд растаял и снег сошёл.

Се Гуан улыбался так долго, что лицо уже почти свело, и только тогда Хо Минцзюнь шагнул вперёд, приблизившись к больничной кровати.

Он сел на край, взял руку Се Гуана, подушечками пальцев поглаживая синяки и следы от игл на её тыльной стороне, поднёс к губам и нежно поцеловал:

— Всё так же не даёшь мне покоя.

Се Гуан неловко рассмеялся:

— Я виноват, не сердись.

— Хм, — отозвался Хо Минцзюнь, опустив глаза и помолчав немного, а затем, словно приняв какое-то решение, повернулся к нему и сказал: — Поженимся.

Се Гуан:

— А?

Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Се Гуан, казалось, остолбенел от изумления и залепетал:

— Поже… Что?… Нет… Поженимся? И… где?

Хо Минцзюнь сжал его руку:

— В Америке, Европе… в любой точке мира, где разрешены однополые браки.

— Нет, — наконец опомнился Се Гуан, его сердце забилось так быстро, словно стадо оленей устроило у него в груди дискотеку. — Почему вдруг? Это же так внезапно, ни с того ни с сего… Тебя что, переклинило? Да и решать вопрос всей жизни в больничной палате, разве это не… как-то легкомысленно? Брак — это могила любви! Ты точно всё обдумал? Это ведь штука такая — согласишься, потом не отвертишься… ммм!

Хо Минцзюнь, доведённый до предела, наконец заткнул его болтливый рот.

— Без всяких «почему»! — переполняющие его эмоции почти вышли из-под контроля, и он прорычал: — Я просто хочу привязать тебя к себе на всю жизнь. Ни небо, ни судьба — никто не сможет тебя у меня отнять, понял?!

— Ладно, ладно, женимся, женимся, понял, понял, — затараторил Се Гуан и поспешно поднял руки, чтобы обнять его, опасаясь, что тот в припадке ярости может и укусить. — Ай, не тряси… у меня голова кружится. Не торопись, я же соглашаюсь. Фух, какой же ты собственник…

За дверью палаты Цзян Кэчжоу жестом предложил Линь Яо пройти с ним, и они удалились в тихий конец коридора.

— В дела компании я не могу вмешиваться, но относительно этого инцидента с Се Гуаном я хотел бы попросить вас, госпожа Линь, тщательно всё обдумать и постараться уладить дело так, как он просит, — мягко, но настойчиво сказал Цзян Кэчжоу, не выказывая перед Линь Яо никакого высокомерия. — Он мой друг, и в дальнейшем ему всё ещё предстоит работать в «Сихуа». Если можно решить это через компанию, то не стоит беспокоить господина Хо.

Линь Яо нахмурила брови, но сразу не согласилась.

С людьми покладистыми часто поступают бесцеремонно, ведь в спорах они обычно уступают, проявляя недостаточную твёрдость. Из-за этого как противники, так и союзники не слишком-то их уважают. Се Гуан был таким, и Цзян Кэчжоу — тоже. Линь Яо мало общалась с Цзян Кэчжоу и по наивности считала его одним из тех мягких, добрых, неконфликтных людей, которых с детства баловали учителя и родители, а когда он повзрослел, его стал бережно хранить в своих руках Е Чжэн. Стабильная высокооплачиваемая работа, гармоничные супружеские отношения — такие люди многого не понимают и даже при отказе не будут слишком настаивать.

Линь Яо и вправду не придавала Цзян Кэчжоу особого значения, немного подумала и подобрала более тактичные выражения:

— Я сделаю всё возможное, но вы же понимаете, господин Цзян, со стороны Чжун Гуаньхуа они точно не признают вины, а уж об уходе из шоу-бизнеса и говорить нечего…

Улыбка Цзян Кэчжоу померкла.

— У вас свои трудности; вы считаете, что ради одного человека не стоит поднимать бурю. Се Гуан это понимает, и я тоже, — неспешно произнёс он. — Что ж, тогда давайте сменим причину. Я припоминаю, некоторое время назад Чжун Гуаньхуа распускал слухи о Се Гуане, утверждая, что у того с Е Чжэном неясные отношения, так ведь?

Линь Яо растерянно кивнула.

— Отлично, — сказал Цзян Кэчжоу. — Теперь я хочу, чтобы Чжун Гуаньхуа исчез из шоу-бизнеса. Спросите для меня у Е Чжэна, будет ли этого основания достаточно.

***

Три месяца спустя.

Натурные съёмки «Тайного героя» завершились, и в тот же день Хо Минцзюнь приехал навестить съёмочную группу и заодно забрать Се Гуана домой.

Съёмки как раз проходили в живописной туристической зоне гор Юньтай на границе провинций С. и Х. Се Гуану неожиданно захотелось заехать с Хо Минцзюнем в Дасиншань.

Хотя Хо Минцзюнь и решил хранить тайну, дожидаясь, пока Се Гуан сам всё вспомнит, в душе его всё же теплилась невыразимая надежда. Поэтому они на машине поднялись по серпантину, петляя всё выше и выше к тому самому крутому обрыву, где когда-то всё произошло.

В июле стояла невыносимая жара, но в горах было гораздо прохладнее. Спустя более десяти лет местный туризм процветал, — дорогу отремонтировали, вдоль неё установили ограждения, и теперь она уже совсем не походила на прежнее пустынное, заброшенное место.

Тот ливень, выстрелы, взметнувшееся к небу пламя и кровь, пропитавшая землю, казалось, навсегда рассеялись в вечно дующих горных ветрах.

Се Гуан хотел подойти к краю обрыва, но Хо Минцзюнь крепко удержал его. Тот не стал упорствовать и, следуя его желанию, вернулся к дороге. Они стояли, держась за руки, и смотрели на зелёное море сосен у подножия скалы.

— О чём задумался?

— О вопросе, на который до сих пор нет ответа.

Се Гуан встретился с ним взглядом, увидел в его глазах умиротворённую улыбку и спросил:

— Что за вопрос?

— Мы с ним были совершенно незнакомы, — задумчиво произнёс Хо Минцзюнь. — Зачем он спас меня?

Се Гуан ответил:

— Я же уже говорил тебе — не усложняй. Ты просто ему понравился, он хотел с тобой поиграть.

Хо Минцзюнь решил, что он просто утешает его, и усмехнулся:

— Правда?

— Конечно, — Се Гуан повернулся к нему. — Знаешь, зачем я тебя сюда притащил?

Хо Минцзюнь развернулся и посмотрел в его необычно серьёзное лицо:

— Зачем?

— Потому что скоро… исполнится двенадцать лет с момента нашей первой встречи, — в глазах Се Гуана мелькнула слеза, и дрогнувшие губы прошептали: — Братец.

Хо Минцзюнь остолбенел.

— Эй, молодой герой, — коварно усмехнулся Се Гуан, с недобрым видом приблизившись к его уху и понизив голос. — Согласно законам Цзянху, за спасение жизни положено отдавать своё тело.

Плывущие облака меняли очертания, и долгий путь, которому прежде не было видно конца, наконец завершился. Время, словно обретя плотность, протекло через тысячи дней и ночей, оставив после себя самый нежный дар.

Что бы ни случилось — жизнь и смерть, воля небес и превратности судьбы, — отныне ты — мой исток и моё пристанище на всю жизнь.

= Конец основной истории =

[1] Странная история, но в пятой главе она же фигурировала как 赵杏儿 — Чжао Синъэр, а в этой стала 徐杏儿 — Сюй Синъэр :)

Эпилог

56. Эпилог

Город Б. Торговый центр «Ихэ Ипин», кинотеатр.

Лицо Се Гуана было чистым, без намёка на макияж, длинная чёлка прикрывала лоб, а на переносице красовались очки в огромной чёрной оправе. Хотя его красивое лицо было видно только на треть, даже в таком виде он боялся появиться на людях. Он подождал, пока не начался сеанс, и только тогда, словно вор, прокрался в тёмный кинозал.

Хо Минцзюнь, сопровождавший его всё это время, чувствовал, что аж устал за него, но, несмотря на это, не проронил ни слова. Хотя они вполне могли арендовать зал целиком, но упрямо настаивали на «тайном свидании» — и всё это ради острых ощущений.

Когда они вошли, на большом экране как раз показывали заставку кинокомпании «Сюаньду». Они невольно переглянулись и с полным взаимопониманием рассмеялись, сами не зная, что в этом смешного, в итоге списав всё на универсальную научную теорию — «любовь делает людей идиотами».

Кресла в кинотеатре были устроены не слишком удачно: низковатые, широкие и оттого казались особенно глубокими. Когда Се Гуан опускался в кресло, он потревожил свои измученные после вчерашнего поясницу и ноги, скривился от боли и едва слышно зашипел.

— Что такое? — Хо Минцзюнь тут же повернулся к нему, но Се Гуан стукнул его по тыльной стороне ладони, и он, поняв намёк, сразу же понизил голос. — Поясница болит?

Его голос был низким и бархатным, их дыхание смешалось, — они были так близко, что в любой момент могли чуть наклониться и поцеловаться. Несгибаемый крепкий парень, учитель Се, совершенно не выдерживал таких шёпотков на ушко. Его лицо покраснело, он зыркнул на этого мерзавца в человеческом обличье[1] и разгневанно прошипел:

— Отвали!

Хо Минцзюнь тихо рассмеялся и послушно замолчал.

Память вернулась к Се Гуану во время съёмок в фильме «Тайный герой», и это произошло совсем не драматично. Возможно, всё уже было подготовлено, не хватало лишь подходящего момента. По дороге в отель он попал под дождь, и приоткрытая дверь памяти внезапно распахнулась настежь.

Возвращение памяти на самом деле не такое уж приятное ощущение, ведь до этого Се Гуан твёрдо верил, что он и «спаситель» Хо Минцзюня — два разных человека. Он чувствовал лёгкое раздвоение, словно в его теле жили две несовместимые личности, и часто возникала путаница.

Накануне Се Гуан присутствовал на премьере «Пригоршни снега» и, вернувшись домой, болтал с Хо Минцзюнем, вспоминая дни, когда впервые зародились их чувства. Атмосфера была самой что ни на есть подходящей, прекрасной и непередаваемой, и двое естественным образом оказались в постели.

В разгаре страсти Се Гуан, доведённый до помутнения сознания толчками Хо Минцзюня, почувствовал, что близок к кульминации. Обнимая широкую спину любимого, он, сам не зная почему, с полуприкрытыми глазами внезапно хрипло выдохнул:

— Братец Минцзюнь…

Это обращение раньше никогда не использовалось. Се Гуан называл его только «Минцзюнь», а Чэн Шэнь не запомнил его имени и называл просто «братец».

Движения Хо Минцзюня внезапно остановились.

Се Гуан в полубессознательном состоянии приподнял веки и через несколько секунд с ужасом обнаружил, что то, что находилось у него внутри, внезапно стало больше на целый размер…

— Хо Минцзюнь! Ты изверг… ах…

— Не надо… не могу, больше не надо… Я был неправ, братец Минцзюнь, я действительно был неправ…

В тёмном кинозале на большом экране мелькали свет и тени. Се Гуан, исполнявший роль второго мужского персонажа — садовника Тан Циня — в грубой короткой холщовой одежде, тёмный и худой, тайком прятался за цветочной стойкой, заворожённо глядя на ярко накрашенную и разодетую женщину в саду.

В то время физическое состояние Се Гуана было наихудшим, и он без всякой фальши воплотил образ бедного садовника, который чуть не замёрз насмерть на улице. Зрители вокруг погрузились в сюжет, а Хо Минцзюнь заставил себя отстраниться, отвернулся от экрана и взглянул на сосредоточенный профиль Се Гуана. В груди заныла знакомая горечь, словно нерассеиваемая мгла.

Он сжал руку Се Гуана, лежавшую на коленях. Тот сначала вздрогнул от неожиданности, но тут же в ответ сжал его ладонь, легко потряс её и, наклонившись ближе, спросил:

— М-м? Что такое?

Хо Минцзюнь откровенно признался:

— Вижу, какие муки ты перенёс на съёмках, и на душе тяжело.

— … — У Се Гуана запылало лицо. — Кхм… чего ты выдумал? Говори нормально, не раскисай.

Хо Минцзюнь ничего не сказал в ответ, лишь рассмеялся и снова повернулся к экрану. Сердце Се Гуана забилось чаще. Краем глаза он заметил их переплетённые пальцы и с лёгким презрением отнёсся к внезапной сентиментальности господина Хо.

Но в конце концов так и не оттолкнул его руку.

Год спустя, октябрь. Кинофестиваль «Золотой петух и Сто цветов»[2].

На экране показывали финальные секунды отрывка из «Пригоршни снега»: Се Гуан в наручниках, с небритым лицом, с волосами, растрёпанными ветром и закрывающими глаза, вдруг обернулся и взглянул на героиню, перед тем как полицейские посадили его в машину.

Кадр замер.

— Кто станет лучшим актёром второго плана премии «Сто цветов»? Прошу голосовать.

Камера скользила по лицам номинантов, — все были в строгих костюмах и сидели прямо и чинно. На большом экране столбцы диаграммы с количеством проголосовавших постепенно росли, и в зале стояла гробовая тишина. Через мгновение цифра на вершине одного из столбцов слегка подпрыгнула, ровно на один голос опередив актёра, занявшего второе место.

— Обладатель премии «Сто цветов» за лучшую мужскую роль второго плана на фестивале этого года —

— Се Гуан!

Се Гуан не смог сдержать удивления: он думал, что ему точно не превзойти знаменитого ветерана сцены, и не ожидал, что победит с разницей всего в один голос. Чжоу Юань, исполнитель главной роли в их фильме, с улыбкой крепко хлопнул его по плечу. Се Гуану с трудом удалось успокоиться, и он обнял Чжоу Юаня и режиссёра Хань Кэ.

Зал разразился аплодисментами. Се Гуан поправил одежду, поднялся на сцену и получил из рук ведущего золотую статуэтку богини.

В тот же вечер заголовки всех развлекательных медиа пестрели новостью: «Се Гуан завоевал премию «Сто цветов» за лучшую мужскую роль второго плана».

В шоу-бизнесе Се Гуан всегда оставался «полузнаменитостью», актёром без яркого успеха. Насколько многие ликовали, узнав о его награде, настолько же многие насмехались.

[Теперь, похоже, судьями премии «Сто цветов» может быть кто угодно [саркастическая улыбочка]. Этот «продающий своё лицо» красавчик и его фанаты хоть каплю совести имеют? С такой мимикой, будто из мемов, кто-то ещё смеет называть его актёрскую игру «взрывной»?]

[Вообще-то, определённый порог всё же есть, — Хо Минцзюнь, развалясь на подушках, зашёл с альтернативного аккаунта Се Гуана и троллил хейтеров. — По крайней мере, он отсеивает таких, как ты.]

Время текло, пролетел ещё один год — весна сменилась осенью.

— Номинации на премию за лучшую мужскую роль 31-го Китайского кинофестиваля «Золотой петух» получают —

— Чжэн Сынянь — «Весенний клинок, осенний меч»

— Янь Кэ — «Я и я»

— Се Гуан — «Тайный герой»

— Фэн Кайвэй — «Жэхэ»

Ведущая вскрыла конверт и вместе с соведущим объявила:

— Премия за лучшую мужскую роль 31-го Китайского кинофестиваля «Золотой петух» присуждается… Се Гуану! Поздравляем!

— Комментарий жюри: персонаж, которого сыграл Се Гуан, прошёл через серьёзные жизненные испытания; из юного принца вырос до императора, совершив трансформацию «из кокона в бабочку». Актёр и персонаж росли вместе, создавая сильное эмоциональное воздействие. Се Гуан своим мастерским исполнением создал образ, глубоко трогающий зрителя, а также передал дух благородства цзянху и чувство ответственности перед домом, страной и Поднебесной. Ему присуждается премия за лучшую мужскую роль.

— Благодарю режиссёра Вэй Чаннина, сценаристов, всю съёмочную группу. — Се Гуан держал награду и с улыбкой смотрел в камеру. — Благодарю моего агента, моих друзей… — Тут он сделал едва уловимую паузу и продолжил: — Мою семью…

Перед телевизором Хо Минцзюнь, смотревший прямую трансляцию, неосознанно дотронулся до кольца на безымянном пальце.

Мгновение — и прошло ещё два года. Монреаль, Канада.

Ведущие объявили победителей: лучший актёр — Се Гуан, за фильм «Не лучше ли вернуться домой».

Он стал третьим актёром китайского происхождения, получившим эту награду, с момента основания Монреальского кинофестиваля. Несколько присутствующих в зале китайских гостей и деятелей кино китайского происхождения из состава жюри тепло приветствовали его аплодисментами.

Се Гуан быстро поднялся на сцену.

— Благодарю режиссёра Чжун Цана за то, что оценил меня и доверил сыграть эту роль. Благодарю всю съёмочную группу, ваши усилия сделали этот фильм возможным. Благодарю мою компанию, моих друзей и всех, кто поддерживал и помогал мне. — Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоить сердцебиение, но ладони всё равно нервно потели. — … И, как принято, я также хочу поблагодарить самого важного человека в моей жизни. Он сопровождал меня через бесчисленные трудности и препятствия, укрывал меня от всех невзгод и никогда не оставлял меня. Благодарю моего спутника жизни, моего мужа, Хо Минцзюня.

Зал на мгновение замер. Сначала на лицах присутствующих китайцев отразилось недоверие, а затем, после синхронного перевода, все гости поднялись и начали горячо аплодировать.

Се Гуан не стал делать крюк, чтобы спуститься в зал по лестнице, а просто упёрся одной рукой и спрыгнул со сцены вниз. Фотографы внизу с улыбками расступились, прокладывая ему дорогу. Сжимая награду, Се Гуан направился в зрительный зал.

В задних рядах сидел представительный красивый мужчина китайского происхождения. На его лице ещё читался след от шока, но когда Се Гуан приблизился, он поднялся навстречу и, не колеблясь, раскрыл ему свои объятия.

Се Гуан кинулся к нему и крепко обнял. Статуэтка стукнула Хо Минцзюня по спине, чуть не выбив из него дух.

— Я люблю тебя, — твёрдо произнёс он.

Хо Минцзюнь смотрел на него с нежностью. Заслонив его своим телом от большей части объективов, он наклонился и поцеловал Се Гуана в губы:

— Я тоже люблю тебя.

Три года спустя. Город Б., вилла с садом.

После легализации однополых браков во всех штатах США и принятия закона об однополых браках на Тайване материковый Китай наконец вынес этот вопрос на общественное обсуждение. В декабре проект «Закона об однополых браках» прошёл третье чтение в Постоянном комитете Всекитайского собрания народных представителей и был опубликован для всенародного обсуждения.

В обществе снова поднялась волна дискуссий, новостные репортажи следовали один за другим. Влиятельный журнал «Северный еженедельник» предпринял неординарный ход, запустив тематический проект под названием «Сто выдающихся китайских лиц ЛГБТ-сообщества».

Три года назад Се Гуан на Монреальском кинофестивале признался в своей ориентации, одновременно выведя в публичное поле и своего партнёра Хо Минцзюня, который прежде вёл непубличный образ жизни. Тогда обстановка в стране ещё не была такой либеральной, и его личная жизнь в какой-то мере повлияла на карьеру. Но Се Гуану было на кого опереться: в конце концов, его возлюбленный, фанат номер один и главный спонсор — всё это Хо Минцзюнь. Этот небольшой кризис помог отсеять часть фанатов, ещё со времён его юношеской популярности чрезмерно зацикленных на его личной жизни, и позволил ему сосредоточиться на актёрской игре и съёмках в кино.

В позапрошлом году старейшина Хо «на журавле улетел на Запад», и с тех пор вся власть в семье Хо перешла в руки Хо Минцзюня. Его статус был слишком высок, и даже после каминг-аута никто не мог ему указывать, поэтому любители лезть не в своё дело взяли другой курс, один за другим уговаривая его не погружаться вдвоём в свой личный мирок, а поскорее завести ребёнка для наследования семейного дела.

В этот раз в список «Китайских лиц» вошли они оба. По влиянию Се Гуан был на пятом месте, Хо Минцзюнь — на втором. В списке также оказались их старые знакомые: президент «Сихуа Энтертейнмент» Е Чжэн и его супруг Цзян Кэчжоу, известный как «жена босса» и являющийся партнёром одной из ведущих частных инвестиционных компаний страны.

Из ста вошедших в список китайцев более половины были из мира моды и развлечений, финансово-коммерческой сферы и высоких технологий, а остальные отрасли были представлены лишь несколькими людьми. Из-за политических ограничений до сих пор никто из политиков и военных не объявил о своей ориентации публично.

Первое место также занял деятель искусства — известный актёр, ушедший из жизни много лет назад, но чьё влияние сохранялось до сих пор.

Интервью с Хо Минцзюнем прошло раньше, в офисе компании. Интервью с Се Гуаном устроили дома. Журналист и фотограф искали подходящий ракурс в саду. Се Гуан, с судорожно дёргающимся уголком рта, пролистал список вопросов и, не зная, плакать или смеяться, возмутился:

— У кого вы вообще берёте интервью? Что это за вопросы? Побоялись спросить у него, поэтому всё принесли мне, да?!

— Ха-ха-ха, — засмеялся журналист. — Господин Хо мало говорит, всё приходится дополнять учителю Се. У вас же «муж поёт — муж подпевает»[3]…

Се Гуан:

— …

— … Какие ожидания от Закона об однополых браках? М-м… Ожидаю, что он будет скоро принят и введён в действие. Хотя мы с мужем уже поженились за границей, мы всё же надеемся на признание со стороны законов нашей родины.

— Я актёр, часто в фильмах проживаю чужие жизни. Если каждое кинопроизведение — это отдельный мир, то я, наверное, уже прожил больше десятка жизней и понемногу испробовал всё: от древности до наших дней, все жизненные ситуации. И главный вывод, который они мне подарили, — это то, что любовь — это взаимное притяжение между двумя людьми, а не между двумя полами.

— Тот, кого я люблю, очень выдающийся человек. Он достоин моей любви и даёт мне силы любить его всю жизнь без сожалений.

Ранней весной сад был полон жизни. Се Гуан сидел за чайным столиком под деревом, а сверху падали бело-розовые цветы магнолии.

Вдали возвышалось офисное здание с панорамными окнами; у одного из них Хо Минцзюнь склонился над рабочим столом. Холодная строгость в его глазах не менялась годами, но на столе стояла рамка с их совместной фотографией.

— Господин Хо, скажите, как вы относитесь к однополой любви?

— … Вне зависимости от пола, вне зависимости от статуса, что бы ни происходило в мире, даже если однажды мы забудем друг друга и, встретившись, не узнаем, меня всё равно непременно потянет к нему.

— Я всегда буду любить его душу и останусь ей верен.

= Конец новеллы =

[1] 衣冠禽兽 (yīguān qínshòu) — классическая идиома, букв. «в одеждах и головных уборах — птицы и звери». Под одеждами и головными уборами имеются в виду традиционные одежды цивилизованного, благовоспитанного человека, особенно учёного или чиновника. А птицы и звери символизируют животное начало, низменные инстинкты и отсутствие морали. В древних текстах этим выражением описывали чиновников, которые злоупотребляли властью, вели развратный образ жизни, прикрываясь статусом и внешней порядочностью.

[2] Реально существующий кинофестиваль «Золотой петух и Сто цветов» объединяет церемонии награждения двумя премиями. «Золотой петух» — это профессиональная награда, которая присуждается жюри из экспертов и деятелей кино, а «Сто цветов» — это приз зрительских симпатий.

[3] 夫唱妇随 (fū chàng fù suí) — классическая идиома, букв. «муж поёт, жена подпевает», то есть жена следует за мужем. Здесь 妇 («жена») заменено на 夫 («муж»), поэтому получается шутливое «муж поёт, муж подпевает».

Страница книги Посвящение дублёру в интернете

Table of Contents

1 Сцена сражения

2 Завершение съёмок

3 «Банкетное сопровождение»

4 Встреча

5 Расторжение контракта

6 Кошмар

7 Гнев

8 Приручение

9 Непредсказуемость

10 Переговоры

11 Размолвка

12 Благодарность

13 Прослушивание

14 Прощупывание почвы

15 Двойник

16 Ассистент

17 Роковая связь

18 Блокировка

19 Противостояние

20 Срыв

21 Долгая ночь

22 Возвращение в родные края

23 Лёд тронулся

24 Внезапное вмешательство

25 Встреча после разлуки

26 Давняя история

27 Утешение

28 Визит к больному

29 Удар исподтишка

30 Тревога

31 Спасение положения

32 Погоня

33 Во время болезни

34 Арбуз

35 Барьер

36 Интервью

37 Переход через мост

38 Прозрение

39 Одеяние из перьев

40 Первый поцелуй

41 «Красная площадь»

42 Прекрасный сон

43 Предчувствие

44 Любовь

45 Удар по сердцу

46 В одной постели

47 Отпуск

48 Возвращение на родину

49 Новогодняя ночь

50 Опровержение

51 Падение

52 Установление личности

53 Чэн Шэнь

54 Перерождение

55 Новая жизнь

Эпилог

О книге