0. Сезон дождей

Герои всегда умирали в дождливые дни.

А значит, сегодня, когда солнце нещадно палит над кипящей грязью, прольётся только кровь простых смертных.

Невозможно было понять, что покрывало тело - кровь или пот. Измученное до предела тело сохраняло лишь отчаянное желание выжить, и это заставляло его беспорядочно размахивать руками. В кончиках пальцев не осталось чувствительности. Только благодаря ветхой ткани, которой он обмотал рукоять и кисть перед боем, меч до сих пор не выскользнул из руки. Крики людей разбивались о приглушённый слух, а в затуманенном взоре можно было различить лишь своих и чужих.

- Ух!

Тяжёлый металлический звук раздался в середине лба. Сахён с трудом отразил летящее лезвие и взглянул на огромную тень, нависшую над ним.

Чёрное лицо с блестящими белками глаз. Тело с несколькими торчащими обломками стрел. Видимо, у него тоже не оставалось сил, чтобы зарубить Сахёна. Всё, что оно могло сделать - вложить весь свой вес в клинок, направленный к его горлу.

На шее вздулись синие вены. Между раздвинутыми губами виднелись плотно сжатые жёлтые зубы. Когда руки Сахёна дрожали, лезвие трепетало, как лист бумаги. В тот момент, когда он думал лишь о том, что нужно продержаться ещё чуть-чуть, в голову, словно стрела, вонзился вопрос.

Ради чего я так отчаянно пытаюсь выстоять?

Даже если сегодняшний день благополучно закончится, война не прекратится.

Даже если я выживу сегодня, смогу ли я выжить на полях сражений завтра и послезавтра?

Может, лучше подставить шею под клинок этого человека прямо сейчас, чем страдать, бесконечно таскаясь по этому аду с изнуряющей жарой и жаждой?

Тело, которое из последних сил сопротивлялось, внезапно обмякло.

Ноги подкосились, и он рухнул в грязь, размокшую от крови и дождевой воды.

Небо, видимое сквозь кричащую толпу, было слепяще голубым. На кончике меча врага, высоко поднятого для удара, повисло белоснежное солнце.

В тот момент солнечные лучи, рассеивающиеся на грязном куске металла, показались такими прекрасными...

Сахёну внезапно захотелось жить.

- Аааааааа!

На кончике взмахнувшего меча ощутилась тяжесть. Тёмно-красная кровь хлынула на Сахёна. Чувствуя всем телом вес упавшего на него врага, Сахён закрыл глаза.

Боевые крики затихали вдалеке.

Словно сон, который исчезнет, стоит проснуться.

* * *

Когда он снова открыл глаза, была ночь.

- Этот парень везучий. Снова выжил.

Десятник сидел на корточках с несколькими оставшимися в живых солдатами, жаря что-то. Хотя он так говорил, но, скорее всего, именно он и принёс потерявшего сознание под телом врага Сахёна в лагерь.

Сахён подполз к ним. Над костром жарились тощие насекомые.

- Твою долю мы съели. Если голоден, подбери себе несколько штук.

Он покачал головой. Не из-за того, что не мог есть насекомых, а просто потому, что не чувствовал никакого голода.

Сахён свернулся у костра, будто просто желая погреться. Послышалось цоканье языком, а затем хруст разжёвываемых насекомых.

- Все погибли? - спросил Сахён хриплым голосом, молча сидя с закрытыми глазами.

Ответ последовал не сразу. Десятник долго причмокивал, а потом буркнул:

- Ёндык умер, а Чунёна с оторванной рукой утащили в лазарет.

- Думаете, он выживет?

- Не знаю. Может, он уже мёртв.

- Но дядя Янсан выжил даже с отрезанной ногой.

- В итоге всё равно умер.

Сахён приоткрыл глаза. В туманном зрении языки пламени пылали багровым светом.

- Если повезёт - выживет, если нет - умрёт. Хотя тебя всегда называли неудачником, но ты до сих пор как-то выживаешь.

Война продолжалась уже несколько месяцев.

Дети-солдаты вроде Сахёна в основном таскали грузы по ночам, а днём их гнали на передовую вместо щитов, заставляя размахивать копьями больше их самих, и один за другим они становились кормом для воронов. Когда в его отряде щитоносцев, состоявшем только из детей и стариков, он остался единственным выжившим, Сахён наконец был включён в полноценное подразделение.

Как только он вошёл в нынешний отряд, его паёк увеличился с половины рисового колобка до целого. Но это маленькое улучшение длилось недолго - после нескольких дней дождей еда начала гнить, и рисовые шарики стали ещё меньше прежних. «Запасы на исходе, если хотите выжить - нужно скорее победить врага», - непрестанно торопили генералы. Поэтому даже в этой удушающей жаре, пропитанной влажностью, солдаты не могли нормально отдохнуть.

- Командир, снова дождь собирается.

Дни, когда днём стояла невыносимая жара, а ночью лил проливной дождь. Прошлой ночью под сильным дождём Сахён молился. Пусть этот дождь продлится подольше, и эта проклятая война скорее закончится.

Но, похоже, даже небеса хотели, чтобы война продолжалась - дождь прекратился с восходом солнца, и даже река, огибающая лагерь, не поднялась, возможно, из-за продолжительной засухи перед ливнями.

- Эй, слышал? Говорят, сейчас прибыл высокопоставленный человек из Югана!

Когда начали падать капли дождя, десятник из другого отряда принёс приятные новости. Посланник из вражеского государства Юган прибыл в лагерь Хахёна, чтобы просить о мире.

- Это правда?

- Сейчас в палатке главнокомандующего об этом говорят. Говорят, он даже привёз своего ребёнка в качестве заложника.

- Неужели эта проклятая война действительно закончится?

- А то, они ведь уже говорили о перемещении лагеря, потому что не знали, что случится с рекой, если дожди продолжатся. Вот и хорошо. Я уже устал копать землю.

- Всё равно уже пропустили сезон посева.

Между ними повисло продолжительное молчание. Сахён вяло поднялся.

Запах гнилой крови, впитавшийся в тело, не хотел исчезать. Он думал, что дождь, который пойдёт ночью, сам вымоет его, но слетевшиеся на запах мошки не давали уснуть. Сахён, еле волоча тяжёлые ноги, которые, казалось, увязали в земле, направился к реке.

* * *

- Неужели война действительно закончится?

- Если сам тайбо Югана (высшая должность в Югане, один из советников, помогающих королю) прибыл, значит, конец. Говорят, в их лагере свирепствует эпидемия, ситуация ужасная.

- При такой погоде самое время для болезней. В западной армии тоже сейчас...

- Тсс!

Двое беседующих солдат настороженно уставились на Сахёна. Тот, делая вид, что ничего не слышал, почесал слипшиеся волосы и медленно прошёл мимо. То ли из-за того, что он был в доспехах своей армии, то ли потому, что они считали его просто ребёнком, обречённым на скорую смерть, вскоре они потеряли к нему интерес.

Возобновившийся разговор прилип к его затылку.

- Вспомнил, глядя на этого парня. Тот мальчишка, стоит ли за ним присматривать?

- И главнокомандующий говорит оставить его. Да и, если судить по тому, что я видел, он так напуган, что даже заикается...

- Точно.

Бесполезные разговоры, которые ничего не дадут, даже если их услышать.

Ноги утопали в мокром песке. Сахён, стряхнув с себя их разговор, направился к тёмной речной воде, шаг за шагом оставляя следы на песке.

Из-за продолжающихся дождей отряды, расположенные близко к реке, отвели, и лишь несколько солдат бродили вокруг, чтобы помыться или набрать воды. Не видя, где начинается река, он шёл наощупь, пока холодные волны не ударили по щиколоткам.

Течение было довольно сильным. Если зайти глубже, маленькое тело Сахёна могло быть мгновенно смыто. Присев на корточки, он зачерпнул полные пригоршни тёмной воды. Сейчас невозможно было понять, действительно ли вода чистая, или это мутная жижа, где плавают трупы, но в любом случае, она не могла быть грязнее, чем сам Сахён.

Он смочил волосы речной водой, отдирая засохшие сгустки крови. Возможно, сегодня вечером не он мог бы мыть голову в этой реке. Если бы солнце, которое он увидел перед тем, как сдаться, не было таким прекрасным, если бы желание жить, которое, казалось, разбилось вдребезги, не вспыхнуло так внезапно, кто-то из выживших в верховьях реки в лагере Югана смывал бы сейчас кровавые пятна со своего тела.

Выжимая воду из волос, он посмотрел на реку. В тёмной воде не отражалось даже его лицо. Конечно, не было видно и красиво рассеивающегося света, как днём. Просто тёмная и тихая...

- Что ты делаешь?!

Когда он пришёл в себя, его голова была погружена в речную воду. Кто-то подбежал с плеском и вытащил его за шиворот.

Сахён, моргая, поднял на него глаза. Мальчик примерно того же возраста. Но он не был одет в грязные доспехи и не выглядел неопрятно. Аккуратно собранные волосы, шёлковая одежда - образ, не вписывающийся в поле боя.

Можно было догадаться, кто это, не размышляя.

Ребёнок, которого тайбо Югана привёз в качестве заложника для мирного договора. Наверняка тот самый «испуганный заика», о котором говорили встреченные недавно солдаты.

- Я просто... мылся, молодой господин.

Когда оборванный мальчишка узнал его, «молодой господин» из вражеского государства отпрянул, как от испуга, выпустив его шиворот и отступив назад с плеском. Но вскоре, похоже, он осознал, что его внешний вид действительно достоин такого обращения, судя по его усмешке.

Напряжение, казалось, спало, когда он понял, что перед ним ровесник.

- Ты вдруг окунул голову в воду, я подумал, что ты потерял сознание.

Это было почти... похоже на потерю сознания. Интересно, умер бы он, если бы его не вытащили?

- Кровь, засохшая днём, затвердела, я пытался размочить её в течении.

- Кровь...

Голос молодого господина снова начал дрожать.

- Значит, ты был... на поле боя сегодня...

Вода, бьющая по икрам, холодила колени. Сахён, потянув его за рукав, вышел на песчаную отмель. Если бы он случайно был унесён течением, окончание войны, которое казалось таким близким, могло бы снова стать недостижимым.

Он отпустил рукав только после того, как убедился, что тот вышел на берег. Но не успел Сахён убрать руку, как молодой господин схватил его за запястье.

- Ты б-был на поле боя сегодня?

Дрожащей рукой.

- Да.

Какого ответа он ждал? Ведь здесь вражеский лагерь, а Сахён - враг.

Когда он додумал до этого места, Сахён внезапно осознал: как для молодого господина Сахён - один из вражеских солдат, так и для Сахёна молодой господин - человек из вражеского лагеря. Можно ли продолжать с ним разговаривать? Если кто-то увидит, его могут обвинить в сговоре с врагом и казнить.

Нужно оттолкнуть его и уйти.

- ...Сколько тебе лет?

Но тепло, передающееся через запястье, было странно приятным.

- Двенадцать, молодой господин.

Словно что-то сковало всю руку, он не мог двинуться.

- Мы ровесники. Но главнокомандующий сказал мне, что я слишком молод для поля боя.

Молодой господин крепко зажмурился. Дрожь в руке прекратилась, и хватка усилилась. Сахён наконец опомнился и вырвал руку. Когда он отступил, собираясь убежать, до него донёсся приглушённый голос молодого господина:

- Должно быть, произошла какая-то ошибка. Я поговорю с главнокомандующим, чтобы он вывел тебя из этого лагеря.

Чтобы увидеть, как кто-то умирает...

Нет, если бы это была просто смерть, то ещё полбеды. Приблизился к врагу, что-то ему сказал - почему он предлагает такое? Если его начнут пытать, он пожалеет, что не умер достойно днём.

Сахён поспешно схватил молодого господина, собиравшегося оказать ненужную услугу.

- Есть дети и младше меня.

- Тогда приведи их. Где они все?

- Их было много. Очень много.

Молодой господин выглядел непонимающим. Сахёну не хотелось объяснять дальше, но если останутся какие-то вопросы, тот наверняка сразу побежит спрашивать у главнокомандующего. Вздохнув, Сахён продолжил:

- Один из десяти отрядов сотни состоял только из детей до четырнадцати лет и стариков старше 60.

В разорённой длительной войной стране не было другого выхода для создания многотысячной армии. Поскольку война началась почти в сезон посева, некоторые семьи специально отправили бесполезных детей или стариков, а множество детей, как Сахён, были похищены с улиц, даже не попрощавшись с матерями.

- Тогда эти дети сейчас...

- Все перешли реку в загробный мир.

- .......

- Я тоже еле сохранил свою жизнь. Так что, пожалуйста, не заставляйте меня бессмысленно умереть в конце войны.

Молодой господин кивнул. Словно наконец понял, о чём речь.

- Война скоро закончится.

И как будто пытаясь успокоить, осторожно понизил голос до шёпота:

- Отец попросил наше государство остановить войну, передав Хахёну пять городов. Поэтому с завтрашнего дня начнётся вывод войск. Он оставит меня здесь в качестве залога, пока не придёт приказ из столицы.

История, которую уже знали даже солдаты.

- Так что ты скоро сможешь вернуться домой.

Будто сообщал какую-то великую надежду.

- Но это не значит, что война закончится навсегда, - почему-то раздражённо возразил Сахён.

- Я только что сказал. Наша столица...

- Закончится только эта война. Затем начнётся другая война, чтобы вернуть уступленные города, и в итоге моя жизнь продлится лишь на несколько месяцев, а потом я всё равно сдохну, как собака, на другом поле боя.

- Это...

- Вы образованный человек, скажите мне. Наступит ли день, когда войны закончатся?

Оба знали, что разговор бессмысленный. Сахён был просто невежественным солдатом, изо дня в день борющимся за выживание, а молодой господин - знатным юношей, который даже не знал, что за люди сражаются на этом поле боя.

- Когда-нибудь...

И всё же молодой господин попытался ответить:

- Если кто-то победит в этой мучительной войне и возьмёт всё, если больше не будет нужды сражаться...

По-детски наивное решение.

Но и кристально ясное.

Разве не так? Если кто-то объединит эти разделённые страны и восстановит былую империю, по крайней мере прекратятся войны, где острия мечей направлены друг на друга ради захвата нескольких городов.

После того как древняя империя распалась из-за коррупции и внутренних мятежей, десятки княжеств объявили себя самостоятельными королевствами. И после столетия хаоса выжили лишь три страны: Юган и Хахён, разделившие юго-восточную и юго-западную части континента и столкнувшиеся сейчас на поле боя, а также Паса на севере.

Уже сто лет эти три государства провозглашали возвращение к бывшей империи.

Теперь история о существовавшей на этом континенте империи казалась лишь легендой, и даже надежда на объединение трёх стран казалась недостижимой.

- Я-я тоже постараюсь!

Если бы он сказал это, не заикаясь, может, это звучало бы убедительнее.

- Т-так что вот.

Молодой господин торопливо снял что-то с шеи и вложил в руку Сахёна.

- Это именная табличка нашего рода. Вот это - родовой герб семьи Ян, а здесь внизу написано моё имя.

- Чхэ Юн?

Удивлённый взгляд устремился на Сахёна.

- Ты умеешь читать?

Мать из обедневшего аристократического рода, несмотря на тяжёлую жизнь, как-то добывала книги и учила Сахёна грамоте. Но он не знал, как именно пал её род. Глядя на их положение, можно было предположить, что они были замешаны в государственной измене.

- Если война закончится и я не смогу вернуться в свою страну, а останусь здесь в Хахёне, приходи ко мне с этой табличкой. Наш род Ян - боковая ветвь королевской семьи Югана, так что меня не будут притеснять. Мне дадут дом и слуг. Я найму тебя. Всю твою семью. Тогда ты сможешь избежать призыва на войну.

Не зная, как реагировать на внезапную милость, Сахён нахмурился, вертя в руках табличку.

- Из семьи у меня только мать.

Зачем-то добавив эту ненужную деталь.

- Да, конечно. Как тебя зовут?

Сахён помедлил, затем ответил:

- Я из рода Пэк, имя Сахён.

- У тебя есть фамилия?

Чхэ Юн явно удивился. Наличие фамилии означало, что в роду, хоть и отдалённо, есть аристократическая кровь.

- Это фамилия моей матери.

- Понятно, неудивительно, что ты говоришь не как простолюдин.

Интересно, как бы он отреагировал, если бы Сахён не назвал фамилию? Но прежде чем эта язвительная мысль сорвалась с языка, Чхэ Юн протянул обе руки и обхватил руки Сахёна. Затем он сам надел табличку на шею Сахёна, который растерянно держал её.

- Обязательно носи её с собой.

Место, которого коснулось его тепло, горело, словно обожжённое.

Возможно, хорошо, что он не умер днём.

Возможно, даже в том, что его затащили на это ужасное поле боя, был какой-то смысл.

Возможно...

Под моросящим дождём он вернулся в свой отряд.

Крепко сжимая табличку, подаренную Чхэ Юном, он попытался уснуть.

Когда взошло утреннее солнце, он услышал, что тайбо Югана вместе с сыном, которого он привёз в качестве заложника, вернулся в свой лагерь благодаря большой милости главнокомандующего.

Конечно, такая удача не могла выпасть Сахёну. Он должен быть доволен тем, что хотя бы одну ночь мог уснуть с мечтательной надеждой.

В тот день странным образом целый день шёл дождь.

Когда, съев рисовый колобок, испечённый больше обычного в ожидании скорой победы, он снова заснул...

В тот момент, когда он внезапно проснулся от зловещего гула земли...

Поток, хлынувший как водопад с верховьев, где находился лагерь Югана, поглотил всё.

Июль 985 года по календарю бывшей империи.

Тайбо Ян Чжуцзин из Югана уничтожил 100-тысячную армию Хахёна водной атакой.

Это событие известно как Великая победа на реке Мэчхон.

1. Седовласый учёный

13 лет спустя. 997 год по старому имперскому летоисчислению.

Ёнджу (蓮州), столица королевства Пасы.

Пережив череду неприятностей, начинаешь быстро распознавать предвестники беды. Именно это и произошло сегодня с Сахёном. Его простодушный старший брат, вечно попадающий в какие-то передряги, ушёл ни свет ни заря и до полудня не показывался.

"Не может быть..." - подумал Сахён. Он не решался сразу идти на поиски, опасаясь увидеть брата за какой-нибудь чёрной работой, чтобы заработать пару медяков. Это было бы слишком неловко и стыдно. Поэтому он провёл полдня, листая книгу, в которую даже не смотрел. Но терпение в конце концов лопнуло. "Даже если он и не в беде, учитывая его прошлые проделки, он вряд ли обидится на подозрения своего младшего брата," - скрежеща зубами, Сахён выполз из своей обветшалой каморки, больше похожей на землянку.

- Ого, вы ещё живы? Я уж подумала, что придётся выносить ваш труп, если не выйдете до заката, - съязвила хозяйка постоялого двора, едва он переступил порог.

Встреча с ней, вечно цепляющейся к словам, ещё больше усилила его дурные предчувствия. Сахён натянуто улыбнулся и надел висевшую у двери шляпу.

- Вместо того чтобы каждый раз беспокоиться, лучше бы вы его в выгребной яме утопили. Разве старик-ассенизатор не говорил, что после падения в отстойник у него все волосы почернели?

Судя по её хихиканью, это явно не относилось к категории "приятных слов".

"Впрочем, где ещё найдёшь такую добрую душу, которая за полцены предоставит бездомным учёным крышу над головой?" - подумал Сахён. "Хотя это, конечно, трудно назвать комнатой..."

Но всё же, будучи странствующим учёным, обивающим пороги знати, он не мог позволить себе ночевать под открытым небом, поэтому приходилось терпеть эти насмешки и притворяться, что всё в порядке.

- Нельзя же ради чёрных волос вымазываться в нечистотах, - ответил он.

- А вы пройдитесь по улицам. Где в этом мире нет вони?

В этом ответе было зерно истины, и Сахён, удивлённый, приподнял шляпу и посмотрел на хозяйку. Но её ухмылка тут же дала ему понять, что он ошибся.

- Но хуже всего там, куда направился ваш верзила-учёный.

"Вот бы мне научиться так ловко подводить людей к нужному разговору," - подумал Сахён.

К счастью, хозяйка сама затронула нужную тему. Похоже, она знала, куда пошёл его старший брат. И судя по тому, что она описала это место как "вонючее", было два варианта: либо он помогал старику-ассенизатору, чтобы заработать на ночлег, либо у него снова проявилась та дурная привычка.

- Итак, где же это самое «вонючее» место? - Сахён надеялся, что он ошибается. Впрочем, вряд ли.

Всего четыре дня назад О Гван, стоя перед ним почти на коленях, со слезами, как горох, катящимися по щекам, клялся, что больше не ступит туда ногой. Сахён хотел ещё раз поверить своему старшему брату. Хоть и понимал, что это, скорее всего, бесполезно...

* * *

- Я так и знал!

Как говорится, горбатого могила исправит. В углу арены для петушиных боёв, куда люди стекались, словно стая собак, О Гван, размахивая жетоном с цифрой «3», кричал до хрипоты. Заметив внезапно появившегося Сахёна, схватившего его за шиворот, он от неожиданности чуть не упал.

- Хён, Хён-а!

Если судить по возрасту, он был скорее дядюшкой, чем старшим братом. Даже после того, как все его сверстники и младшие ученики нашли свой путь и поступили на службу, он остался рядом с учителем. Учителю, видимо, это не давало покоя, и перед смертью он, схватив Сахёна за руку, сказал: «Хоть он и ростом с гору, и силой с быка, но его тупая голова не просветлела даже после сорока. Когда меня не станет, все остальные ученики сами найдут свою дорогу, но О Гван - нет». И просил Сахёна присмотреть за ним.

- О Гван! Как ты мог?! Хозяйка постоялого двора сказала, что на свете есть два типа людей, которым нельзя верить: те, кто клянутся бросить пить, и те, кто обещают завязать с азартными играми. И я, как дурак, решил дать тебе последний шанс!

Конечно же, Сахён не мог отрицать, что по пути в Пасу получил немалую помощь от О Гвана. До того, как тот пристрастился к азартным играм, Сахён доверял ему как родному брату. Тому самому О Гвану, который, живя при учителе, ничего не знал о жизни, пока его не затянуло в омут азартных игр.

- Хён-а, Хён-а, это недоразумение! Я честно завязал! Это... это...

О Гван лихорадочно огляделся по сторонам, схватил Сахёна за руку и зашептал:

- Это не игра. Я вложился, потому что у меня есть абсолютно достоверная информация.

Чушь собачья.

- Вложился он, видите ли…

- Тсс! У меня есть секретная информация. Только никому! Смотри туда. - О Гван раздвинул толпу своей грубой рукой и, тяжело дыша, подтолкнул Сахёна. За хлипкой оградой из кое-как связанных стеблей гордо выхаживали восемь петухов.

- Вон тот, с ярко-красным гребнем, - номер три. - О Гван гордо потряс жетоном с цифрой «3» в руке. Сахёну хотелось выхватить этот жетон и разорвать его на мелкие кусочки, но он сдержался. Кто знает, сколько этот болван потратил на его покупку.

- В последнее время он всё время проигрывал, так что у него низкий рейтинг.

«Зато ставки на него никто не делает, а значит, выигрыш будет больше», - подумал Сахён. Классический пример того, как человек идёт к полному краху.

- П-подожди злиться, сначала выслушай до конца. Всё это - хитрый план хозяина петуха! Он специально не кормил его перед боями, чтобы тот казался слабым. Так ставки на него росли, и вот сейчас, когда накопилась огромная сумма, он накормил его какими-то укрепляющими травами!

- А, то есть ты думаешь, что сегодня петух под номером три победит?

- Именно! Мне один надёжный человек рассказал.

- И кто же этот надёжный человек?

О Гван на мгновение замялся, потом придвинулся к уху Сахёна и прошептал:

- Хозяин петуха.

Сахён не выдержал и ударил его головой в лицо.

- Ой! За что?!

- Сколько ты на него поставил?!

- Не волнуйся. Если он выиграет... дай-ка подумать... выигрыш будет в тридцать раз больше! Целых шесть тысяч нян!

- Чёрт возьми! Ты поставил двести нян на эту дурацкую игру?! Откуда у тебя вообще такая сумма?!

О Гван, потирая покрасневший нос, смущённо ответил:

- А, ну да, двести надо вернуть, значит, чистыми останется пять тысяч восемьсот.

Каждое его слово - как удар под дых.

- Ты ещё и занял эти двести нян?! С ума сойти!

- Ну всё, начинается! Вот на эти деньги куплю в Ёнджу приличный дом, а тебе, Сахён, сошью хороший шёлковый костюм, чтобы ты мог поступить на службу. Тогда и перед учителем после смерти не стыдно будет показаться.

Оказалось, что это не петушиные бои, а забег. Прозвучал гонг, объявляющий о начале, и возбужденные петухи захлопали крыльями, поднимая шум.

Сахён закрыл лицо руками. После внезапной смерти учителя он, одержимый идеей поступить на службу, добрался до самого северного королевства Пасы, скитаясь от дома к дому и унижаясь, чтобы найти место в качестве гостя-советника. Но каждый раз его прогоняли слуги, потому что у него не было денег на взятки.

Без взятки слугам даже имя в список гостей не внесешь. А нужно стать гостем, чтобы получить рекомендацию знатного человека, а с рекомендацией - хоть какую-то надежду на аудиенцию у короля.

Распространять слухи о том, что он ученик известного учителя, опасно - ещё до того, как весть дойдёт до короля, кто-то из противников его назначения может подослать убийц. Поэтому он остался с О Гваном в том убогом постоялом дворе, решив скопить хотя бы 50 нян, чтобы дать взятку слуге. Это было три месяца назад.

А теперь он не просто нищий, а ещё и в долгах.

Хотя, стоп. Если он смог занять 200 нян, то почему было не занять 50, дать взятку и поступить на службу, чтобы потом вернуть долг?

- Ух ты! Хён-а, Хён-а, убери руки и смотри! Петух под номером три лидирует!

Сахён раздвинул пальцы и посмотрел на арену. Петух под номером три действительно мчался вперёд, разгоняя крыльями соперников. Сахёну претила сама мысль о выигрыше в азартных играх, но сейчас это был единственный способ выбраться из этой ситуации.

Ладно, о морали потом, сейчас главное, чтобы петух...

- Петух под номером три стремительно вырывается вперёд! Осталось только последнее препятствие, и он победит... Но что это?! Он не может его преодолеть?!

Петух, нёсшийся как вихрь, вдруг остановился перед последним препятствием.

- Что ты делаешь?! Лети! Зачем тебе крылья, если ты не летишь?! Лети же! - орал О Гван во всё горло.

- Петух под номером восемь перелетает последнее препятствие!

Пока все остальные петухи преодолевали препятствие, номер три просто крутился на месте, глупо склоняя голову.

Сахён изо всех сил старался сохранять уважение к старшему брату, но не мог не подумать:

«И выбрал такого же тупого, как сам».

Сегодня, пожалуй, даже покойная наставница его поняла бы.

Как только забег закончился, О Гван рухнул на землю и разрыдался, как ребёнок. Сахёну пришлось взять всё в свои руки. Он поднял рыдающего старика и потащил его сквозь возбуждённую толпу.

Кто-то задел его шляпу локтем, и она слетела с головы. Под яркими лучами солнца Сахён почувствовал на себе взгляды окружающих.

Они смотрели на белые волосы, не соответствующих его молодому возрасту.

Когда это случилось? После той ужасной ночи на реке Мэчхон, когда он пришёл в себя, его чёрные волосы стали совершенно белыми. Сначала он пугался своего отражения в воде, прятал голову под куском ткани, оторванным от одежды. Но, если подумать, белые волосы принесли ему больше пользы, чем вреда.

Даже в голодающих деревнях, опустошенных войной, жалели «бедного ребёнка» с белыми волосами, делились с ним хоть какой-то похлёбкой. Именно благодаря седым волосам он, маленький пастушок, смог стать учеником учителя, напомнив ему бессмертного мальчика-спутника небожителей.

Ведь учитель так преклонялся перед небожителями, что даже держал у себя во дворе журавля.

Хотя кончина его была совсем не похожа на уход небожителя…

- Чего реветь-то?!

Сахёна и так мучила потеря 200 нян из-за этого глупого петуха, а теперь ещё и приходилось тащить на себе эту тушу. В груди клокотала злость. Сахён не выдержал, бросил О Гвана на землю, тот, упав, закричал:

- Хнг, Хён-а, прости… Мне, мне всё равно…хн, Я могу землю копать, на войну пойти, если совсем есть нечего будет… Но ты, Хён-а…хн... ты должен поступить на службу, носить шёлковые одежды, отомстить за учителя… Поэтому я так хотел выиграть…

Что же делать с этим глупым, но таким добрым человеком?

Хотя, разве можно назвать добрым человека, который в свои сорок с лишним лет постоянно влипает в неприятности?

А может, это Сахён плохо на него влиял?

Учитель просил позаботиться о том, чтобы О Гван нашёл «свой путь». Может, нужно было оставить его копать землю или таскать тяжести за деньги, как он сам говорил, а не внушать ему несбыточные мечты и высокие идеалы?

Наверное, в глазах учителя они оба были всего лишь детьми-пастушками. Может быть, он хотел, чтобы они вместе ушли в горы и жили там, выращивая рис на склонах?

Сахён поднял голову к небу, словно хотел пожаловаться учителю. Высоко в небе парил сокол с широко распахнутыми белыми крыльями. Эх, если бы он схватил этого чёртового петуха под номером три за шею и унёс его прочь!

Но сокол, не вняв его мольбе, резко взмахнул крыльями и улетел. Сахён бессильно опустился на землю перед О Гваном и тяжело вздохнул.

- О Гван хён, не плачьте. Даже если ситуация сложная, разве не моя работа найти выход? Как и раньше, что-нибудь придумаем.

- Прости, Хён-а, прости… Хнгх…

Конечно, даже если он и успокоил его, вид старшего брата, ноющего словно ребенок, не мог радовать.

- Черт возьми, что решится, если плакать? Перестаньте!

Судя по слезящимся глазам, он, казалось, вот-вот снова разрыдается, но, видимо, боясь, что Сахён его бросит, О Гван вытер слезы рукавом и кивнул.

- Ха… Значит, вы заняли 200 нян и все спустили на петуха под номером три? Лучше бы оставили 50 нян, чтобы дать взятку.

- Ну… Занятые деньги нужно потратить внутри арены. Они не дают деньги, только фишки… Сказали, если выиграю, то обменяют на настоящие деньги.

Я думал, какой сумасшедший даст 200 нян О Гвану, у которого ни гроша за душой…

- Деньги дали в долг прямо на арене?

Похоже, это игорное заведение обдирает до нитки всех, кто остался без гроша.

- Ага. Сказали вернуть, когда будем уходить.

Значит…

Сахён провел рукой по лицу и посмотрел на вход в арену. Крепкие парни с устрашающими ножами на поясах, словно стражники у ворот, обыскивали каждого выходящего.

«Что делать?

Может, раскрыть свою личность, сказать, что я буду чиновником, и пообещать все вернуть, когда получу жалование?

Или пригрозить, что, если нас не отпустят, я сообщу в ямынь (правительственное учреждение), ведь предыдущий король Пасы запретил ростовщичество?»

Сахён колебался. Если выбрать первый вариант - признаться - он боялся, что разнесется слух о его глупости и долгах, и путь к чиновничьей должности будет навсегда закрыт. Второй вариант - угрожать - был не лучше: мог лишиться головы от их ножей.

«А может, просто бросить О Гвана на произвол судьбы в этом проклятом игорном доме и сбежать?»

Похоже, недобрый взгляд Сахёна, погруженного в эти мрачные раздумья, привлек внимание. Ростовщики, перешептывавшиеся между собой, медленно приблизились и окружили их.

- Ого, это же тот ученый, который обещал сегодня сорвать куш! Чего ревешь? Или это слезы умиления от крупного выигрыша?

Сахён еще не решил, как выпутаться из этой ситуации.

- Ну что, ученый, давай, возвращай долг и проваливай.

Было кое-что странное. Даже если это была их обычная уловка - обчистить бедняков до нитки - зачем давать 200 нян О Гвану, у которого, очевидно, нет ни гроша? Как они собирались получить деньги назад? Заставить его отрабатывать?

«И почему все смотрят на меня, а не на О Гвана?..»

Сахён склонил голову набок и выдавил неловкую улыбку. Старик с толстой бухгалтерской книгой под мышкой ухмыльнулся в ответ.

- Я слышал, этот человек занял у вас 200 нян.

- 300 нян.

Сахён бросил взгляд на О Гвана, подозревая обман. Тот поспешно закричал:

- Нет, Хён-а! Я занял только 200!

- Он занял 300, но мы вычли 100 в качестве процентов и выдали ему 200. Неужели вы, ученые, не понимаете таких простых вещей?

«Похоже, мы попали в лапы к настоящему бессовестному ростовщику».

- Проценты 100 нян?! Это же грабеж!

- Какой грабеж? Я все объяснил этому господину.

- Что? Хён-а, мне сказали, что дадут 200 нян, и все!

- Вот видите. Пока мы ему все объясняли, он глаз не мог отвести от своего петуха и только и твердил, чтобы мы выдали ему 200 нян. А теперь притворяется, будто ничего не слышал. Конечно, услышь он про проценты в 100 нян, не стал бы занимать.

«Вряд ли. О Гван уже был помешан на своем петухе».

У Сахёна разболелась голова. Он надавил на виски, а ростовщик, хихикая, положил ему руку на плечо.

- Итак, кто будет платить?

- Почему вы спрашиваете меня? Деньги занимал он.

- Не пытайтесь увильнуть. Мы ясно дали понять, что друг тоже выступает в качестве гаранта.

Сахён сузил глаза и посмотрел на О Гвана. Тот, все еще с глупым выражением лица, мотал головой.

- Эти мошенники! Я никогда такого не говорил! Хён-а, не слушай их. Нужно схватить этих негодяев и отправить в ямынь!

«Судя по тому, как он горячится, но не бросается на них с кулаками, что-то тут нечисто. Впрочем, ничего удивительного: даже когда учитель читал ему нотации, он всегда отвлекался на посторонние мысли».

- Хорошо. Тогда давайте сделаем вот что. Вы наверняка слышали о славе учёной Чхэ?

Учёная Чхэ - «Великий учитель», ученая, почитаемая всеми на континенте.

Хотя она всю жизнь провела в странствиях и никогда не занимала высоких постов, её слава достигла каждого уголка страны, даже дети на улицах знали её имя.

- Мы, собственно говоря, её ученики.

После смерти учителя Чхэ в стране началась тайная борьба за право считаться её истинными преемниками. Большинство учеников отправились в Юган, на родину учителя. Но король Пасы изначально не был расположен к учителю Чхэ, а в этих краях…

- Вот оно что, неудивительно, что вы выглядите такими незаурядными. Но, скажите, господин ученый, разве учитель Чхэ не была убита своим учеником?

Её убила ученица, предательница Юн Гюхва.

Сахён стиснул зубы. Он словно снова слышал голос умирающего учителя, которая, держа его за руку холодной, ослабшей рукой, до последнего вздоха просила позаботиться об О Гване, этом «больном пальце». Он не смог защитить своего учителя, но не мог нарушить и её последнюю волю. Он должен был вытащить О Гвана из этой трясины.

- Да, из-за вероломства одной из наших сестер произошло это ужасное событие… Поскольку учитель умерла внезапно, не успев назначить преемника, сейчас все страны пытаются привлечь к себе её учеников. Иными словами, если нам удастся стать чьими-то гостями и получить рекомендательное письмо для аудиенции у короля, мы сможем получить должность.

Основа убеждения - завлечь собеседника словами. К счастью, ростовщик, казалось, был заинтригован и кивал, словно говоря: «Продолжай».

- Но вот незадача: управляющие из знатных семей, не ведая об этих обстоятельствах и заботясь лишь о собственной выгоде, отказываются принять нас в качестве гостей без взятки. Вот мой старший товарищ и решил добыть эти деньги таким способом. Поэтому я хочу сделать вам предложение.

А еще нужно понимать, чего хочет собеседник, и дать ему это.

Ростовщику нужны деньги, поэтому, если пообещать ему верный способ их получить, он вряд ли будет долго держать ученых, с которых нечего взять.

- Одолжите мне ещё 50 нян. Я отдам эти деньги управляющему, чтобы получить должность, а как только получу первое жалованье, сразу же верну долг.

Конечно, у этого предложения был один слепой просчёт.

- А это весьма неплохая мысль. Тогда, может, и я сделаю вам, господин учёный, одно предложение?

Он работает лишь тогда, когда у второй стороны нет варианта получше.

- Один высокопоставленный господин из Сондо обещал щедро заплатить, если я доставлю ему седовласого учёного.

Проклятые управляющие даже на порог не пускали, так откуда же, чёрт возьми, взялся этот слух о поимке? Если велели схватить именно учёного, то это, должно быть, дело рук Юн Гюхва. Мало того, что она убила учителя, так ещё и пытается изловить всех оставшихся учеников. Я бежал до самой Пасы, чтобы избежать этого, но, похоже, её влияние простирается и сюда.

- Я уже несколько раз доставлял им людей, которых они хотели. Не такие уж они и злые. Поразвлекаются в меру, а когда надоест, отпускают, дав приличную сумму денег. Так что и вы, господин учёный, сможете на те деньги получить свою должность или заняться чем-нибудь ещё, разве не так?

…Или нет, может, это просто какой-то «высокопоставленный извращенец» ищет экзотических развлечений и сорит деньгами?

- Это… не то чтобы важный вопрос, но вы сказали «людей»?

- А…

- На самом деле, это супружеская пара. Им нравится забавляться вдвоём с одним человеком.

Чертовски любящие супруги, надо полагать.

- Так что, моё предложение отклоняется?

- Господин учёный, да сколько вы получите с того жалованья? Чем цепляться за дело, которое может занять годы, лучше просто примите ласку от знатных господ, да, и там, на подушках, хорошенько попросите их о должности. Какая разница, льстиво пердеть ртом или задницей?

(Прим.: идиома 알랑방귀를 뀌다 - дословно фраза означает «пускать льстивые газы/пуки». В корейском языке это устойчивое выражение означает «подлизываться», «лебезить», «низкопоклонничать», «униженно заискивать перед кем-то». Это очень грубый и презрительный способ описать чью-то лесть. В русском нет прямой аналогии.)

Сахён с угрюмым видом лишь закатил глаза. Ростовщик, похоже, счёл это добрым знаком и с самой дружелюбной улыбкой стал ждать его ответа.

Главное правило ведения переговоров: если встретил противника, с которым слова бесполезны, не пытайся его убедить, а спасайся бегством, дабы не рисковать жизнью.

- Сахён.

Люди, которые должны были охранять ворота, вошли внутрь и окружили Сахёна и О Гвана. Точнее, они окружили Сахёна, оставив брешь в той стороне, где пыхтел от злости О Гван. В таком случае…?

- Бежим!

Он с силой отшвырнул бухгалтерские книги ростовщика, в мгновение ока прорвал оцепление и толкнул О Гвана к двери. О Гван, обычно несообразительный, в момент, когда на кону стояла честь его младшего товарища, кажется, пришёл в себя: он без лишних слов схватил Сахёна за запястье, и они бросились бежать.

- Держи… держи этих ублюдков!

Чёрт, «льстиво пердеть», как же.

Конечно, как и говорил ростовщик, получить должность, ублажая тех «высокопоставленных извращенцев», было бы вполне возможно.

Но разве можно сравнить слухи о том, что ученик учителя Чхэ получил должность благодаря своему острословию, и слухи о том, что он получил её, умело виляя задом? Он забрался в эти далёкие северные земли не для того, чтобы просто получить должность, которая украсит его имя. У Сахёна была цель. Мечта, которая была у него ещё со времён вступления в ученики.

Услышав слова Сахёна, учитель Чхэ сказала, что сама исполнит его мечту, и велела ему лишь наблюдать. Но её путь был ошибочным. Учитель Чхэ доказала это ценой собственной жизни. А значит, пришло время осуществить эту мечту по-своему. Ту самую, о которой он услышал в далёком, несмышлёном детстве…

- Хах, чёрт возьми, ха-ах!

Но сейчас из-за этого чёртового петуха номер три его вот-вот продадут, прежде чем он успеет хотя бы начать осуществлять свою мечту.

- Ху-ах, Хё… Хён-а, я… я этим отвлеку… отвлеку тех ублюдков, а ты… ты на следующем переулке сворачивай на другую дорогу!

О Гван с лицом, обливающимся потом, гордо потряс пучком зелёного лука, который он, похоже, стянул, когда опрокинул один из прилавков.

Неужели он собирается выдать этот лук за человеческую голову? Преследователи же не полные идиоты, чтобы на такое купиться?

…Хотелось сказать ему, но Сахён, задыхаясь, лишь беззвучно шевелил губами, пока О Гван не толкнул его своей ручищей, похожей на крышку от котла, в узкий проулок.

- Ха-ах, хах, хах…

Торопливые шаги и тёмные тени пронеслись мимо входа в переулок.

Неужели уловка О Гвана сработала?

Он в замешательстве моргал, выглядывая из-за угла.

- Что это, чёрт возьми, у него в руках?!

Беспорядочный топот ног вернулся к переулку.

- Он там!

Чёрт, да быть не может, чтобы это сработало.

Сахён вскочил на ноги и снова понёсся по узкому переулку. Он безрассудно мчался вперёд, не зная, когда перед ним может возникнуть тупик. Каждый раз, когда переулок разветвлялся, у него не было времени на раздумья - лишь мгновенный выбор, куда свернуть.

- Пья-я, пья, пья!

Острый крик сокола, который он слышал на петушиных боях, пронзил заложенные уши. Сахён крепко зажмурился, выдавливая капли пота, застилавшие глаза, и вскинул голову к небу.

Полоска неба, зажатая между почти соприкасающимися крышами.

Белый сокол летел вдоль этой небесной тропы. Достигнув развилки, он, словно тоже находился в лабиринте переулков, резко свернул влево. Сахён, сам того не осознавая, последовал за соколом и, шатаясь, едва не падая, ринулся в левый переулок.

Затем направо. Потом прямо, и снова налево.

Неужели сокол и вправду указывает мне путь? Или я просто в отчаянии хватаюсь за соломинку и полагаюсь на птицу, летящую по своим делам?

Ситуация, в которой приходилось ставить всё на удачу, не слишком радовала. Но странное дело, каждый переулок, в который он сворачивал, оказывался сквозным…

Сокол снова повернул налево. Сахён, тяжело дыша, ухватился за угол и бросился влево.

Внезапно в глаза хлынул ослепительно-белый свет. И, словно по волшебству, перед глазами Сахёна раскинулся знакомый пейзаж.

Улица перед постоялым двором здесь, в Ёнджу, где он всё это время останавливался.

- Ха-ах, хах, ха-ах…

Белый сокол, словно решив, что довёл его куда нужно и на этом его работа закончена, медленно описал круг над головой Сахёна и улетел прочь.

Ноги дрожали, и ему хотелось тут же рухнуть на землю. Однако прямо за спиной послышались крики: «Куда, чёрт возьми, делся этот ублюдок? Ищите!»

Прохожие, косившиеся на состояние Сахёна, явно не собирались помогать. Да и сварливая хозяйка постоялого двора, попроси её о помощи, вряд ли бы чем-то помогла.

Кстати, к западу от постоялого двора была конюшня с ветхим забором. Стоит только вскочить на лошадь, и не придётся больше чувствовать эту боль, словно лёгкие разрываются на части…

Шатаясь, Сахён толкнул плетёную калитку и вбежал во двор постоялого двора. Плотный белый пар, валивший из огромного котла, в котором варили суп к обеду, внезапно окутал его. Он на миг замешкался, задыхаясь во влажном воздухе, и в этот момент чья-то дубина с силой ударила его по спине. Не добравшись даже до конюшни, Сахён рухнул на землю.

- Кхах, хах…

Перед глазами посыпались белые искры. Легкие, уже выжатые до предела, горели адской болью, не давая вдохнуть полной грудью. Но даже так, не желая, чтобы его беспомощно утащили, он судорожно выбросил вперёд руку. Кончики пальцев коснулись чьей-то одежды. Сахён вцепился в неё, даже не посмотрев, кому она принадлежит.

- Блять, шёл бы спокойно, нет, надо было…

Кто-то дёрнул Сахёна за волосы. Из пересохшего горла не вырвалось даже зова о помощи, и Сахёну оставалось лишь отчаянно цепляться за одежду, которую он сжимал в руке.

Пока прямо над его головой не раздался холодный, веский голос.

- Эй ты, ты с ним?

- Пф-ф, да. Мы просто дурачимся от скуки, так что не лезьте и идите своей дорогой.

- Но он держится за мою одежду.

- Тц.

Что-то тупое ударило его по тыльной стороне ладони. С криком «А-ах!» Сахёну пришлось разжать пальцы.

- Теперь довольны?

- Не знаю. Мне просто не нравится, когда ко мне прикасаются без спроса.

- Чёрт побери, и так устал до смерти, а тут ещё всякие… Эй, слепой. Проваливай по-хорошему.

Тот, кто держал его за волосы, медленно разжал руку и выпрямился. Сахён с трудом приподнял веки, слипшиеся от грязи и пыли, и посмотрел наверх. Все здоровяки, гнавшиеся за ним, уставились на обладателя холодного голоса.

«Может, уползти?» - не успел он об этом подумать, как чей-то ботинок с силой наступил ему на голову. Лицо Сахёна снова впечаталось в землю.

- Раз уж этот парень без сознания…

Раздался лёгкий смешок.

- Разве не должен «попутчик» взять на себя ответственность?

- А-а-а-а-а-а!

Под пронзительный вопль что-то с глухим стуком упало прямо перед носом Сахёна. Лишь несколько раз моргнув, он смог разобрать, что это был за комок.

Это была рука.

- Петушиные бои?!

От яростного крика привязанные в конюшне лошади громко заржали, забив передними копытами. Именно в этот момент мужчина, наполовину зарывшийся в сухую солому, - Тан Иджэ, - открыл глаза.

То ли от вибрации, сотрясавшей пол, то ли от вчерашнего похмелья. Как только он проснулся, голову словно сжало тисками. Тан Иджэ кое-как стряхнул прилипшую к ладони солому и схватился за лоб. Он увидел, как над кое-как сплетённым забором конюшни проплыла остроконечная шляпа-сатгат, а её обладатель пыхтел от злости.

- К чёрту старшего и всё остальное, я этому человеку сегодня спуску не дам!

Похоже, с самого утра в этом постоялом дворе разыгралась трагедия.

- Хе-хе, сегодня кто-то отправится на тот свет.

Лишь когда смех хозяйки постоялого двора - который, намеренно или нет, всегда звучал так, будто она над всеми издевается, - раздался совсем близко, Тан Иджэ, шурша соломой, сел.

- Ох, как напугали. Господин, а вы почему опять там спите?

Она наверняка обнаружила меня ещё на рассвете, когда пришла насыпать корм в ясли. Делать вид, что не знаешь, - просто возмутительно. Но спорить с ней настроения не было.

- Ну и вонища гнилью, - пробормотал со вздохом Тан Иджэ и сняв с чёлки соломинку, небрежно отбросил её.

- Это, должно быть, конский навоз. Ну-ка, дайте поглядеть.

Хозяйка перегнулась через забор и демонстративно принюхалась к Тан Иджэ. Тому было лень даже раздражаться, и он, издав шлепок, оттолкнул лицо хозяйки и, пошатываясь, поднялся на ноги.

- Где это гнилью пахнет? Вы столько курили той травы ёнхвачо, что даже после ночи в конюшне от вас исходит лишь аромат лотоса.

- Только другим от этого и польза. А для меня - одна вонь.

- Опять вы за своё, только людей пугаете. Сегодня ведь и госпожи нет, чтобы остановить вас, если вы взбеситесь.

- Так ведь это сестрица и бросила меня здесь.

- Так ведь это потому, что вы, господин, в прошлый раз заперли госпожу в коровнике. Да почему вы двое, когда пьёте, обязательно пьёте до тех пор, пока один из вас не свалится замертво?

- Чёрт, почему голова так болит? Ты что-то подмешала в выпивку?

Хозяйка, следовавшая за ним по пятам и постоянно вставлявшая свои реплики, на этих словах замолчала. Тан Иджэ остановился и обернулся к ней с недобрым выражением лица, требуя говорить правду.

- Ничего странного. Говорят, какой-то винодел приготовил убойнейшее вино и преподнёс его госпоже. Такая вещь, что в рот не взять, если водой не разбавить, а госпожа возьми да и вылей бутылочку в тот жбан, из которого вы пили…

Вот оно что. А я-то думал, чего это она вдруг позвала выпить. Похоже, отомстила за то, что он бросил её в коровнике. Тан Иджэ мысленно заскрипел зубами, поклявшись, что по возвращении во дворец она у него попляшет, и тяжело опустился на деревянный настил веранды.

Головная боль никак не проходила. Он надавливал на лоб и виски, пытаясь унять пульсирующую боль. Ведь, как и сказала хозяйка, «госпожи, которая остановила бы его, даже если он взбесится», здесь не было.

Проницательная хозяйка тут же принесла длинную трубку-чанджук, набитую травой ёнхвачо, и маленькую жаровню, поставив их рядом с ним. Когда она бросила в жаровню уголёк, густо повалил чистый аромат лотоса. Люди, что хлебали лапшу во дворе, словно притянутые запахом, стали бросать взгляды в сторону Тан Иджэ. Впрочем, стоило им встретиться с его свирепым взглядом, как они тут же вжимали головы в плечи и снова утыкались носами в свои миски.

Тан Иджэ поднёс мундштук трубки к губам. Стоило ему вдохнуть дым, пропитанный нежным ароматом лотоса, как жуткая горечь, словно от пережёванных ядовитых трав, обожгла язык и хлынула в горло. Дым, заполнивший лёгкие, вышел через ноздри. Казалось, навязчивый запах гнили, оттеснённый густым ароматом, немного отступил.

- Ну как, господин, вам стало немного лучше?

- Нет. Кого-нибудь прикончить хочется.

- Свинью зарезать, что ли? Мяса на ужин как раз не хватает.

- Разве у тебя не девять пальцев, что нарушает симметрию? Кажется, сегодня я смогу восстановить баланс.

- Ай-ай-ай. Как судьба у человека меняется, так он бессердечным становится. Сидите уж смирно, а если на душе станет горько, зовите. Я вам миску лапши принесу, поедите и пойдёте.

Хозяйка тут же направилась к очагу в углу двора и принялась варить бульон в огромном котле. Её мать, что-то ворча, потащила свинью за постоялый двор. Хозяйка на мгновение выпрямилась, вытерла пот и долго смотрела туда, куда утащили свинью. Визг животного смешался с окружающим шумом и вскоре стих.

Местные мальчишки, надув свиной мочевой пузырь, гоняли его, пиная ногами. Люди, видевшие, как дети играют с новым «мячом», понимали, что на постоялом дворе снова зарезали свинью, и, прихватив с собой холщовые мешки, выстраивались в очередь за свежим мясом. Хозяйка, молча кивая в ответ на приветствия, долила в выкипевший бульон ещё ведро воды. Белый пар заполнил двор, влажно согревая воздух.

Тан Иджэ, прислонившись к столбу, наблюдал за этим пейзажем, где в течение всего нескольких часов жизнь и смерть хаотично сменяли друг друга, и сделал последнюю глубокую затяжку ёнхвачо из своей трубки. Белый дым вытек из-под его точёного носа. Он отложил выгоревшую трубку и крепко закрыл глаза, ожидая, пока пройдёт жгучая боль, охватившая всё от кончика языка до самого горла.

Такова была трава ёнхвачо. Если убрать аромат, в ней не было ровным счётом ничего полезного. Большинство людей, привлечённые нежным запахом лотоса и решившиеся попробовать трубку, обычно давились рвотными позывами от первой же затяжки и изрыгали ругательства, спрашивая, зачем вообще совать такое в рот.

Вкус, будто на язык натёрли горький, как яд, женьшень; боль, словно острый нож скоблит весь рот и горло. С каждой затяжкой сознание становилось всё яснее, отчего эта бессмысленная боль ощущалась лишь острее, но, в отличие от табака, она не вызывала привыкания, поэтому обычные люди использовали её разве что для воскуривания благовоний в доме.

Курили такое лишь немногие: либо монахи, занимавшиеся духовными практиками, либо те, чей заработок рос вместе с приятным ароматом их тела. Проблема была в том, что Тан Иджэ не принадлежал ни к одной из этих категорий.

- Пья-а-а!

На карнизе постоялого двора сидел белый сокол и пронзительно кричал голосом, не подобающим его размерам. Лишь тогда Тан Иджэ снова открыл глаза и посмотрел на него.

- Пья.

Раскрыв клюв, он словно протестовал - видимо, учуял запах свиной крови.

- Шумно.

- Пья-а-а-а!

Не голодный же, так чего разорался? Давно на охоту не летал, что ли? Надо бы попросить у хозяйки пару фунтов мяса и бросить ему. Он уже повернул было голову, но сокол, взмахнув крыльями, сорвался с места и улетел. То, что он улетел, так ничего и не получив, было весьма тревожно. Поскольку на нём была лента (бирка) владельца, если он утащит где-нибудь хотя бы цыплёнка, все шишки посыплются на его хозяина, Тан Иджэ.

- И улетел уже.

Хозяйка, которая как раз несла мясо, с которого капала кровь, услышав крик сокола, с сожалением посмотрела на небо.

Тут же заметив, что трубка Тан Иджэ погасла, она принесла миску с уже положенной лапшой и приправами и открыла крышку котла. Ещё одна волна белого пара влажно окутала двор. Тан Иджэ нахмурился и отмахнулся рукой от плывущего на него облака.

- Съешьте мисочку по-быстрому и идите.

То ли она хотела поскорее избавиться от человека, который мог взорваться в любую секунду, то ли беспокоилась о Тан Иджэ, которому не следовало долго отсутствовать. Разбухшая донельзя лапша, которую протянула хозяйка, плавала в жиденьком бульоне. Тан Иджэ переводил взгляд с миски лапши, которая, казалось, не имела никакого другого вкуса, кроме как для набивания желудка, на улыбающееся лицо хозяйки, и, вздохнув, зачерпнул ложку бульона.

Когда он съел три или четыре ложки, хозяйка, пристально наблюдавшая за ним, понизила голос и прошептала:

- Когда вы позволите себе отделиться?

Она спрашивала об этом каждый раз. Тан Иджэ, цокнув языком, помешал лапшу в миске.

- Почём мне знать. Он держит при себе даже женатых братьев и замужних сестёр, так с чего бы ему отпускать меня по-хорошему?

- Скажите, что вас не интересует трон, и уходите поскорее. Сосновый шелкопряд должен есть сосновые иголки - так всем спокойнее, разве не так?

«Сосновый шелкопряд», - хмыкнул Тан Иджэ, лишь изогнув уголки губ. Когда он подцепил лапшу палочками, она тут же развалилась на куски. Надо же, продавать такое и умудряться содержать постоялый двор.

- Если сосновый шелкопряд будет смирно жрать свои сосновые иголки, не посягая на тутовые листья, никому до него не будет дела. Но если он вдруг выйдет и заявит: «С сегодняшнего дня я буду есть только сосновые иголки!» - это вызовет подозрения. «С чего это вдруг эта тварь, которая всегда жрала только иголки, так заявляет? Может, она тайно жрала тутовые листья и теперь совесть замучила?» - вот что подумают.

- Я ведь от беспокойства это говорю.

- Поэтому я и ем свои сосновые иголки, - ответил Тан Иджэ, втягивая в себя развалившуюся лапшу.

Младший сын старого короля Тан Хыля из великой державы Пасы, восьмой принц Тан Иджэ.

В королевской семье этой страны, Пасе, долгое время шла ожесточённая борьба за престолонаследие. И так продолжалось до тех пор, пока год назад нынешний король, достигнув возраста 70 лет, наконец не провозгласил свою законную старшую дочь, Тан Гён, наследной правительницей.

Это было решение, принятое после почти 50-летнего «взвешивания» кандидатуры законной старшей дочери, которую считали обладающей талантом монарха, но даже после этого положение Тан Гён не было прочным. Ведь на устах у всего света всё ещё были вторая принцесса, Тан Юн, которую король любил больше всех и даже публично заявлял о желании сделать своей преемницей, и пятый принц, Тан Е, сын любимой наложницы короля, госпожи Ёнон.

Причина, по которой Тан Иджэ в такой ситуации мог спокойно «есть свои сосновые иголки», а не становиться предметом пересудов, заключалась в том, что его положение отличалось от положения других принцев и принцесс.

Сосновый шелкопряд на тутовом поле.

Тан Иджэ с раздражением сорвал соломинку, всё ещё болтавшуюся на его одежде, и поднялся. Хозяйка, глядя на почти нетронутую миску лапши, цокнула языком, раздражающе бормоча что-то вроде: «А в былые времена и такого было не достать…»

- Хватит шуметь, лучше заверни мне то мясо, что приносила.

Он думал бросить его своему соколу, если встретит того по дороге во дворец. Если тому суждено поесть, сам найдётся. А если нет - можно и собаке у дворцовых ворот отдать.

Пока хозяйка шуршала на кухне, Тан Иджэ мельком заглянул в конюшню. Похоже, его «сестрица», будучи пьяной, заботливо прихватила с собой и лошадь, на которой приехал Тан Иджэ. Зато на столбе, к которому были привязаны ясли, он заметил висящий знакомый меч. Тан Иджэ рефлекторно похлопал себя по поясу. Пусто. Точно, это был его меч.

И кто, чёрт возьми, его туда повесил?

- А, забирайте. Я его убрала, а то боялась, как бы вы в пьяном угаре не надумали им размахивать.

Так и знал, виновница - хозяйка постоялого двора. Тан Иджэ недовольно цокнул языком и выхватил меч.

- Пья-а! Пья-а!

Белый сокол, улетевший было невесть куда, вернулся, словно призрак. Судя по пустым когтям, на этот раз он не притащил откуда-нибудь курицу или цыплёнка. И стоило только Тан Иджэ подумать, что, если бросить соколу кусок мяса, тот на время угомонится...

- Х-ха... хха...

В этот самый миг, распахнув калитку, во двор влетела неожиданная «добыча».

С растрёпанными белоснежными, как перья его сокола, волосами.

Как раз в этот момент двор окутал густой пар.

Тан Иджэ, затягивая узел меча на поясе, молча наблюдал, как «добыча», барахтаясь прямо у него под носом, получает удар в спину от вбежавшего следом преследователя и безвольно валится на землю.

Оставил бы он его в покое, если бы тот не вцепился в полы его одежды?

А может, он был даже рад возможности наконец выплеснуть раздражение, которое с самого утра подавлял из-за жуткой головной боли и из сочувствия к положению хозяйки?

- Пья-а!

Рука, до этого лишь теребившая рукоять меча, сжалась. И на охоте он спускал тетиву по крику сокола. Возможно, не Тан Иджэ приручил птицу, а птица - его.

В лицо брызнула тёмно-красная кровь. Лишь когда в ушах раздался оглушительный вопль, похожий на визг резаной свиньи, головная боль отступила. На лице Тан Иджэ наконец появилась улыбка облегчения.

- А-а-а-а, убейте, сука, убейте его!

- Да ты, ты... сумасшедший ублюдок!

Даже уличным головорезам было понятно, что перед ними - обученный мечник. Иначе с чего бы им, имея численный перевес, так трясти своими клинками?

- Ай-яй, бегите скорее! Неужто не знаете, что за нападение на господина из королевской семьи не руки отрубают, а голову!

- Ко-королевской семьи? Если из королевской...

И эти головорезы, тут же ухватившиеся за предлог к бегству.

- Это же восьмой принц!

И эта хозяйка постоялого двора, которая, защищая своё заведение, испортила такое редкое развлечение.

До чего же скучные люди.

- Восьмой принц? Тот самый, сумасшедший...

- Эти глаза... Ай! П-похоже, правда...

- ...Может, хватит бормотать и просто уберётесь по-быстрому?

Тан Иджэ с недовольным видом стряхнул кровь с клинка. Услышав его слова, головорезы вздрогнули, подхватили своего товарища с отрубленной кистью и бросились вон из постоялого двора.

- Пья-а-а-а-а!

Белый сокол, широко расправив белоснежные крылья, издал победный клич.

Хотя добычу добыл не он.

* * *

Сквозь терпкий запах крови пробивался тонкий, едва уловимый аромат лотоса, какой бывает лишь от дорогих благовоний.

Сахён, распластанный на земле, на резкий, ударивший по ушам крик птицы с трудом поднял голову.

Восьмой принц. Он точно сказал «восьмой принц из королевской семьи». Значит ли это, что человек, только что размахивавший мечом прямо перед ним, - младший сын короля Пасы, восьмой принц Тан Иджэ?

Он не смог подняться сразу, потому что вспомнил слухи, которые слышал за время своего пребывания здесь, в Ёнджу. О беспутном восьмом принце, который целыми днями только и делает, что глушит вино, а когда теряет рассудок, ввязывается во всевозможные дрязги.

И всё же, он отпустил бандитов, которые осмелились поднять руку на члена королевской семьи... Значит, возможно, он не так безумен, как о нём говорят. К тому же, пропойца он или нет, он всё-таки сын короля. Сейчас Сахён был не в том положении, чтобы перебирать средствами. Увидев спасительную верёвку, он должен был за неё ухватиться, какой бы она ни была.

Сахён поспешно вцепился в полы одежды Тан Иджэ. Принц, который уже собирался покинуть постоялый двор, смерил его недовольным взглядом.

- Кажется, я уже говорил, что не люблю, когда меня трогают без разрешения.

Холодный голос, в котором отчётливо слышалось раздражение. Скажи он сейчас что-то вроде «Спасибо, как мне отблагодарить вас за эту милость...», и принц, скорее всего, просто отшвырнёт его и уйдёт.

- П-прошу прощения. Я лишь хотел кое-что сказать Вашему Высочеству...

Подбирая слова, он ухватился за его пояс и, пошатываясь, поднялся на ноги. Он чувствовал, как покалывает макушку, - должно быть, принц прожигал его взглядом, полным изумления и досады.

- Вы не могли бы...

Огромная ладонь легла на плечо Сахёна. Казалось, принц колеблется - оттолкнуть его или нет. Почувствовав это, Сахён быстро договорил:

- ...Представить меня Его Величеству?

Слова, которых тот никак не мог ожидать.

- ...Что?

Он даже переспросил. Тем лучше.

Сахён, стараясь не задеть его самолюбие, низко поклонился и смиренно сложил руки.

- Я Пэк Сахён, ученик великой учёной Чхэ. Я верю, что его величество король Пасы непременно проявит интерес к ученикам госпожи Чхэ. Посему, если Ваше Высочество устроит мне аудиенцию у короля, я не забуду вашей милости.

- А разве не за другое ты должен быть мне благодарен?

Такой упрёк был ему только на руку. Это означало, что Тан Иджэ дал понять, о чём хочет услышать.

- Ах. Конечно, я благодарен и за то, что вы только что сделали. Однако, если я сейчас пообещаю отплатить за эту милость, это будут лишь пустые слова. В данный момент у меня нет ни сил, ни средств, чтобы вас отблагодарить. Ваше Высочество - особа знатная, ваше время бесценно, словно тысяча слитков золота. Как я смею тратить его на бесполезные обещания? Но если вы устроите мне аудиенцию у Его Величества, тогда у меня появится возможность отплатить за вашу доброту. Именно это я и имел в виду.

Каждое его слово было чистейшей софистикой. Сахён ждал, что тот уцепится за какую-нибудь из этих уловок. Он не знал, что за человек Тан Иджэ, и это был единственный способ прощупать его. По тому, за какую ниточку он потянет, можно будет догадаться, чего он хочет.

- Стало быть, если я устрою тебе аудиенцию, тот долг ты сможешь вернуть?

Но ответ был туманным. Словно Тан Иджэ раскусил его дешёвый трюк и перешёл в контратаку. Этот встречный вопрос словно говорил: «Это ты пытаешься прощупать меня, так каковы же твои истинные намерения?»

- Да, Его Величеству...

Беспутный восьмой принц? Сахён подумал, что этот человек может оказаться далеко не таким простым, как он ожидал, и осторожно поднял голову. В тот же миг его взгляд встретился с глазами Тан Иджэ, смотревшего на него сверху вниз.

Он смутно догадывался, что принц всё это время наблюдал за ним, так что сам по себе встретившийся взгляд не стал для него потрясением. Проблема была в его глазах. На ярком солнце их цвет был до странного отчётливым. Вокруг угольно-чёрных зрачков сплетались два цвета, деля радужку ровно пополам: жёлтый, как янтарь, и тёмно-синий, как индиго.

- Его... Величество...

Это зрелище накрыло его, словно гигантская волна, что обрушивается на сушу. К горлу подкатила тошнота, и Сахён осёкся, не закончив фразу. Разум отчаянно приказывал ему говорить дальше, но губы и язык словно заледенели, не в силах издать ни звука. Ну почему, почему именно...

Тан Иджэ нахмурился и отступил на шаг. Его пронзительный взгляд наконец оторвался от Сахёна и переместился на белого сокола, который чистил перья на карнизе. Только тогда Сахён смог наконец вздохнуть, словно его освободили от невидимых, удушающих пут. Разумеется, застыв столбом под взглядом принца и оборвав речь на полуслове, он лишь усугубил своё и без того плачевное положение.

И всё же молчать было нельзя. Нужно было что-то делать. Сахён с трудом подавил волнение и спокойно закончил мысль, которую начал мгновение назад.

- ...Если Его Величество действительно интересовался учениками госпожи Чхэ, то и это можно счесть платой за вашу милость. Ведь получится, что не кто иной, как Ваше Высочество, разыскал ученика учёной Чхэ.

Внезапно в него что-то прилетело. Платок. Растерявшись, Сахён взглянул на Тан Иджэ. Тот молча очертил пальцем круг у своего лица. Догадавшись, что ему велят утереться, Сахён провёл платком по лицу - на ткани остались следы жёлтой пыли и алой крови. Видимо, он тут распинался, имея вид совершенно непотребный.

Пока он, смутившись, торопливо вытирал лицо, Тан Иджэ заговорил:

- Так по какой причине столь выдающийся ученик великой учёной Чхэ спасался бегством от шайки головорезов?

Это был верный знак, что инициатива в разговоре полностью перешла к нему.

Сахён крепко зажмурился. Теперь настала его очередь держать ответ. Что делать? Теперь он был уверен, что принц - не просто «беспутный гуляка». Возможно, лучше сказать правду, чем солгать и быть пойманным на неумелой лжи.

- Это были торговцы людьми.

- Ха. Хочешь сказать, здесь, в Ёнджу, средь бела дня учёного пытались похитить без всякой на то причины?

Послушать его, так можно подумать, что в Ёнджу никто и никогда не похищает учёных средь бела дня без всякой причины.

Что он знает, раз задаёт такие вопросы? Может, ему известно, что эти головорезы работают на арене для петушиных боёв? Если так, то неуклюжее отрицание лишь навлечёт на него подозрение, будто это он сам играл в азартные игры и пытался сбежать. Хотя, конечно, он и вправду болел за этого проклятого петуха номер три... совсем недолго.

- Один мой знакомый по глупости занял у них денег. Но они начислили ему грабительские проценты, а потом стали преследовать меня, требуя, чтобы я расплатился вместо него.

- Ростовщичество было запрещено моим отцом-королём много лет назад. Значит, я правильно сделал, что отрубил тому человеку кисть.

- Совершенно верно.

- Но вот что, учёный мудрец... на что твой «знакомый» собирался потратить эти деньги? Уж не совершил ли он сам нечто такое, за что «отрубают кисть»?

- ...

Азартные игры… ...были именно таким проступком.

Но и сказать, что деньги предназначались для взятки, он тоже не мог...

- Этот... этот человек - мой старший брат по учению...

Он уже собирался разыграть душещипательную историю о двух братьях-учениках, страдающих после трагической гибели своего наставника, как вдруг...

- Хён-а, Сахён-а!

Как только у этого человека получается при полном отсутствии такта появляться в самый подходящий момент? В калитку, оттолкнув её, протиснулось нежеланное лицо.

- Ох, слава богу, ты жив! Но, господи, у тебя всё лицо в крови! А этот господин…

Оставалось лишь молиться, чтобы он заблудился где-нибудь по дороге.

Сахён тут же схватил О Гвана за шиворот, прежде чем тот успел ляпнуть какую-нибудь грубость.

- Ха-ха, хён. Этот господин - восьмой принц Пасы. Он спас мне жизнь.

Это был его способ сказать: «Ради всего святого, заткнись в присутствии восьмого принца». Но О Гван, похоже, пропустил слова о принце мимо ушей. Он суетливо выхватил у Сахёна платок и принялся промокать кровь на его лице.

- Клянусь, больше никогда не пойду на петушиные бои! - выпалил он именно то, чего говорить было никак нельзя.

- Тсс!

Сахён поспешно попытался его заткнуть, искоса наблюдая за реакцией Тан Иджэ. Тот улыбался. Впрочем, это была не дружелюбная улыбка. Скорее, самодовольная ухмылка человека, нащупавшего слабое место. Но сейчас Сахёну привередничать не приходилось. Оставалось лишь изобразить, будто он не замечает тёмных глубин души принца, и улыбнуться в ответ.

- Ну-ка.

Тан Иджэ снова шагнул к нему. Вместе с ним нахлынул и аромат лотоса, всё это время щекотавший ноздри. Сахён решительно отпихнул прилипчивого О Гвана и посмотрел на принца. К счастью, на этот раз тошнота не подступила. То ли потому, что ему с трудом удалось успокоиться, то ли потому, что принц теперь стоял спиной к солнцу, и цвет его глаз не был так отчётливо виден, как при первой их встрече.

- Устроить аудиенцию у моего отца-короля не так уж и сложно.

А может, дело было в белом соколе? Птица, до этого смирно сидевшая на карнизе, беззвучно спустилась во двор и теперь кружила неподалёку, привлекая к себе внимание. Как Сахён ни старался смотреть на Тан Иджэ, его взгляд то и дело сбивался в сторону. Особенно когда сокол, словно дразня, то приближал клюв к «этому», то отстранял...

Тан Иджэ цокнул языком и легонько взял Сахёна за подбородок. Только тогда Сахён снова собрался с мыслями и сфокусировал на нём взгляд.

- Так ты уверен насчёт аудиенции? Перед моим отцом-королём за такое беганье глазами ты, учёный мудрец, лишишься головы.

- Это... то...

Нужно было срочно найти оправдание, и он снова посмотрел в сторону белого сокола. Птица, до этого лишь осторожно пробовавшая почву, наконец-то схватила «это» клювом.

- Простите, а... так можно?

- ...Что?

Когда Тан Иджэ обернулся, он увидел своего белого сокола, который, зажав в клюве свежеотрубленную кисть, хлопал крыльями. Тан Иджэ отпустил подбородок Сахёна и поспешно схватил птицу за загривок.

- Выплюни!

- Пья-а!

- Чёрт, если распробуешь человечину, следующим делом примешься за мои глаза!

- Пья!

- А ну брось!

- Пья-а-а-а!

Началась суматошная возня: Тан Иджэ, зажав огромного сокола под мышкой, пытался вырвать из его клюва крепко зажатую кисть. Эта одержимость птицы отрубленной рукой прекратилась лишь тогда, когда хозяйка постоялого двора вынесла кусок свинины, с которого капала кровь. Сокол тут же выплюнул омерзительное нечто, схватил мясо и, захлопав крыльями, взмыл в воздух.

Сахён робко подошёл и снял с волос Тан Иджэ белое пёрышко. Его доброту вознаградили лишь свирепым взглядом.

- Хмф... Впрочем, какое мне дело, лишитесь вы головы перед моим отцом-королём или нет.

И всё же, судя по тому, что он, до этого искавший лишь повод придраться, сменил тон, выходило, что сегодня белый сокол сослужил добрую службу уже дважды. Сахён задумчиво повертел в пальцах белое пёрышко. Если всё пойдёт хорошо, с первого же жалованья он купит соколу свежего мяса.

- Значит, аудиенция...

- Если мой отец-король проявит интерес к ученикам учёной Чхэ, он сам их позовёт. С какой стати мне его ещё и уговаривать?

- Разумеется, Ваше Высочество. Вам нужно лишь передать, что мы просим об аудиенции.

Тан Иджэ снова нахмурился - что-то в словах Сахёна ему опять не понравилось. Однако, решив, видимо, что дальнейший разговор излишен, он лишь стряхнул с одежды перья и собрался уходить, но снова остановился. Его пальцы, коснувшиеся виска, выглядели до странности раздражёнными.

- Дам тебе последний совет.

Сахён тут же подошёл ближе, всем своим видом показывая, что готов внимать. Тан Иджэ с недовольным вздохом кивнул в сторону О Гвана.

- Вот его во дворец не приводи.

И, покачав головой, вышел с постоялого двора.

Сахён обернулся и посмотрел на О Гвана, который, крепко сжимая в руке грязный платок, смотрел на него с самым невинным видом. О Гван, неловко переминаясь, что совершенно не вязалось с его внушительной комплекцией, робко спросил:

- Я снова что-то не так сделал?

- Нет, хён. Вы не «что-то не так сделали», вы совершили проступок.

О Гван тут же ссутулился.

У него было что сказать О Гвану, но как только напряжение спало, силы разом покинули его, и не осталось даже желания разговаривать. Какой смысл в сотый раз повторять одно и то же: «Не играй в азартные игры, следи за языком в присутствии незнакомцев...» Стоило отвернуться, как он тут же всё забывал и принимался за старое.

Так что Тан Иджэ был прав. Ради блага самого О Гвана его нельзя было втягивать в место, где проступки непростительны.

Конечно, объясни он всё это, О Гван лишь покивал бы для вида, а в день визита во дворец пришёл бы к воротам и устроил сцену, требуя, чтобы его впустили. Значит, нужно было пресечь это в корне, используя «простые слова».

- Из-за вас, хён, меня чуть не утащили эти мерзавцы, а вдобавок я опозорился перед восьмым принцем. Честно говоря, если бы я сегодня решил разорвать наши братские узы, даже наш покойный учитель меня бы поняла.

- Хён-а! Я, я во всём виноват, не говори таких страшных слов! Учитель умерла, если и ты меня покинешь, как же я буду жить один?

Пропустим тот факт, что в его возрасте говорить такое было по меньшей мере странно.

- Хотите получить прощение?

- Да, Хён-а. Я сделаю всё что угодно, только прости.

Сахён смерил его нарочито холодным взглядом и указал на дверь их комнаты.

- Тогда не выходите из этого постоялого двора ни на шаг, пока я не скажу, что можно.

О Гван, которого, видимо, часто наказывала и учитель, мог не слушать наставлений, но наказания исполнял исправно. Сначала нужно было вот так обездвижить этот ходячий источник проблем, разобраться с важными делами, а потом...

Внезапно ему захотелось просто сбежать.

Оставить его здесь. Даже если тот будет вечно ждать его в этом дворе и в конце концов обратится в камень.

- Я обязательно, обязательно так и сделаю.

Каждый раз, когда он доходил до предела душевной и физической усталости, его охватывало это искушение.

Но учитель, зная, что Сахён никогда по-настоящему не бросит О Гвана, потому и поручила его заботам.

- Ну что ж, нагляделась я на вашу братскую любовь, теперь не соизволите ли прибраться в этом свинарнике? Эх, надо было принцу дать соколу утащить эту кисть. А он взял да и бросил её прямо во дворе.

Стоило их разговору прерваться, как между ними вклинилась хозяйка постоялого двора. Отрубленная кисть, и без того залитая кровью, теперь выглядела ещё более жутко из-за следов от клюва сокола.

- Я уберу! Хён-и, ты иди в комнату, отдохни.

О Гван, которого, по крайней мере, не мутило от вида крови, голыми руками схватил кисть и бросил её в мешок. Хозяйка, воспользовавшись моментом, тут же потащила его за собой, заставляя выполнять мелкую работу по уборке, а Сахён тем временем побрёл к колодцу.

Когда он умылся и вернулся на постоялый двор, кровавые пятна во дворе были испещрены следами ног постояльцев, пришедших поужинать.

Неужели для людей, привыкших к войне, такая малость, как пятна крови, даже не повод обойти стороной?

Сахёну это зрелище показалось неприятным, и он засыпал следы свежей землёй.

* * *

К востоку от дворца Чонхангун, резиденции короля Пасы, располагался дворец Унгёнгун, где жили его дети, включая наследную принцессу. По обычаю, после назначения наследника, остальные принцы и принцессы получали земли или дома и покидали Унгёнгун. Однако нынешний король держал своих повзрослевших детей в Унгёнгуне, не желая их отпускать. Вероятно, он намеревался до самого своего последнего вздоха перебирать эти фигуры в своих руках, чтобы держать наследную принцессу в напряжении.

- Я видела, тебя искал генерал Ём. Ты был за пределами дворца?

Едва войдя в главные ворота Унгёнгуна, он столкнулся с его «настоящей хозяйкой».

Наследная принцесса Тан Гён.

Эта старшая сестра, которая по разнице в возрасте годилась ему скорее в матери, чем в сёстры, увидев Тан Иджэ, приветливо заговорила с ним и помахала рукой. Проигнорировать её он не мог. Подойдя ближе, он увидел двух солдат, которые, кряхтя, натягивали тетиву на длинный лук.

- Зачем вы его достали?

- В последнее время совсем не удавалось поохотиться. Плечи затекли, вот и решила немного размяться. А тетива, оказывается, прогнила.

Лук был выше человеческого роста, так что во дворце из него, разумеется, стрелять было негде. То, что она специально достала его, чтобы стряхнуть пыль и заменить тетиву, означало одно из двух: либо у неё действительно затекли плечи, либо появился кто-то, в кого ей очень хотелось выстрелить. И с большой долей вероятности... этим кем-то был «тот», кто сидел в Чонхангуне.

Солдаты, кое-как натянувшие тетиву, потянули пустой лук, чтобы проверить, правильно ли закреплена верёвка. Но упрямая тетива и не думала поддаваться их усилиям. Тан Гён, махнув рукой, забрала у них лук и сунула его прямо в руки Тан Иджэ.

Тан Иджэ, вопросительно приподняв бровь, взял лук.

- Натяни.

Услышав это, он лишь скосил глаза на Тан Гён. Их взгляды встретились, и она одарила его своей самой добродушной улыбкой. Словно у неё не было никаких скрытых мотивов, и она просто хотела посмотреть, как он натягивает лук.

Он легко зацепил тетиву пальцами. Она была натянута так туго, что казалась необычайно жёсткой. В любой другой день он бы, скорее всего, не стал возиться с луком, который «сопротивлялся» лучнику, а просто бросил бы его солдатам с приказом перетянуть тетиву заново.

Но что за прихоть на него нашла?

В этот день ему почему-то нестерпимо захотелось укротить этот лук.

Он направил лук без стрелы на солнце, стоявшее в зените. Солнечные лучи били в глаза, и он, медленно прикрыв веки, сделал лёгкий вдох. Нацелившись на красноватое пятно, проступавшее сквозь сомкнутые веки, он одним движением натянул тетиву. Скрип, скрип... Звук натягиваемых до предела волокон тетивы щекотал слух.

В тот миг, когда тетива была натянута до предела, Тан Иджэ открыл глаза.

Вокруг солнца образовался радужный ореол, очерчивая призрачную мишень.

Тун.

Глухой щелчок тетивы рассёк воздух. Острая струя ветра пронеслась по щеке. Хотя лук был без стрелы, Тан Иджэ, словно проверяя, попал ли в цель, пристально смотрел в самый центр солнца. Лишь когда чья-то рука коснулась лука, он наконец отвёл взгляд.

- Ну как, годится лук?

Это была Тан Гён.

- Жестковат, - честно ответил Тан Иджэ.

- То, что слишком жёстко, легко сломать, если тянуть через силу.

Похоже, его ответ ей не слишком понравился. Во всяком случае, она почти швырнула лук солдатам.

- Тетива-то ладно, порвётся - и всё. Я боюсь, как бы мой младший брат не поранился.

Рука в грубой перчатке для стрельбы мягко легла на плечо Тан Иджэ. Он мельком взглянул на неё и безразлично ответил:

- Если наследная принцесса не будет давать мне в руки лук, то и повода пораниться не будет.

- Значит, это я должна стараться?

Тан Иджэ слегка пожал плечами. Тан Гён, словно поддавшись этому движению, убрала руку.

- Верно. Чтобы младшие братья не пострадали, я должна всё делать правильно. В этом ведь и заключается долг старшей, не так ли?

Лук с новой тетивой вернулся в её руки. Тан Гён слегка натянула и отпустила тетиву, проверяя состояние лука.

- Вчера ты выходил из дворца с Юн-и?

Лук без стрелы был направлен на запад. Тан Иджэ повернул голову туда, куда он указывал. На крыше высокого дворца Чонхангун в лучах послеполуденного солнца поблёскивало золотое украшение.

- Да.

Она щёлкнула тетивой. Пустой звук растворился в воздухе.

- Я знаю, что вы оба любите выпить, но знайте меру. В народе ходят дурные слухи.

Слухи.

Какой своевременный совет. Будто слухи о пьянице-второй принцессе и беспутном восьмом принце появились только вчера. Каждый день жители Ёнджу, просыпаясь, шептались о том, что случилось ночью во дворце Унгёнгун, а вечером судачили, кто на этот раз стоит на коленях в покаянии перед главным залом Чонхангуна. Он слышал, что до назначения наследника они даже делали ставки на то, кого из детей король выберет своим преемником.

Возможно, в их глазах королевская семья ничем не отличается от петухов на бойцовской арене.

- И всё же, не лучше ли будет, если я буду продолжать пить?

Тан Гён снова щёлкнула пустой тетивой. Она обернулась к Тан Иджэ, и морщинка на её переносице стала ещё глубже. Она поджала губы, словно хотела что-то сказать, но в итоге лишь покачала головой и опустила лук.

- У тебя всё ещё неспокойно на душе?

- ...Я и не был обеспокоен с самого начала.

- Иджэ-я.

Её рука снова легла ему на плечо.

- Некоторое время назад отец-король говорил, что намеревается пожаловать тебе земли Синрына. Я и сама бывала в Синрыне несколько раз, там мягкий климат и много солнца, прекрасное место, чтобы обрести покой. К тому же, он близок к Хахёну, родине твоей матери, не так ли? Иджэ-я, я знаю, жизнь во дворце Унгёнгун, должно быть, угнетает тебя, но потерпи ещё немного. Я непременно сделаю тебя князем Синрына.

Её улыбка показалась довольно радушной. Тан Иджэ уже видел такую улыбку у другого человека.

У того, кого Тан Гён, вероятно, ненавидела сейчас больше всех.

У хозяина дворца Чонхангун, отца-короля Тан Хыля.

Как же трагичны порой отношения между родителями и детьми: так ненавидеть друг друга и быть при этом такими похожими.

Тан Иджэ, подражая ей, тоже улыбнулся и кивнул.

- Когда старшая сестра так заботится обо мне, как я, ваш младший брат, могу позволить себе безрассудные поступки?

Шершавая кожаная перчатка с довольным видом погладила его по щеке и отстранилась. Подавляя желание стереть с лица оставленный ею след, Тан Иджэ раздражённо пробормотал про себя: «Этот запах...»

Но он тут же осёкся, внезапно осознав, что этот отвратительный «запах», который всегда витал вокруг, на мгновение исчез.

Когда он отрубил руку тому бандиту? Или...

- Надо будет как-нибудь сходить на охоту. Хоть и введён запрет, но дышать совсем нечем, вот беда.

Когда его мысли дошли до человека, о котором он не хотел и думать, Тан Иджэ вспомнил, что должен был сказать Тан Гён.

- На рынке я встретил человека, который назвался учеником учёной Чхэ.

Тан Гён, которая уже собиралась идти на стрельбище, на этих словах поспешно обернулась.

- Ученик учёной Чхэ? И как же он себя назвал?

- Беловолосый...

- О беловолосом я тоже слышала. Это ведь тот юный ученик, которого учёная Чхэ взяла последним?

Похоже, «последний ученик» был многим обязан своему необычному цвету волос. Тан Иджэ, с усталым видом потирая переносицу, ответил:

- Не такой уж он и юный...

- Говорят, он был с учёной Чхэ до самого конца? Имя его было Пэк... как-то так.

- ...Он назвался Пэк Сахёном.

- О, да.

За весь день он не видел её такой оживлённой. Ему даже показалось, что, не скажи он ей этого, она могла бы изрешетить крышу его павильона стрелами так, что та стала бы похожа на ежа.

То, что она энергично собирала «таланты», было общеизвестным фактом. Впрочем, не только она. Король тоже не пропускал ни дня, чтобы не уделить время для аудиенции странствующим мудрецам, да и другие «амбициозные» особы держали свои двери настежь открытыми для талантов, стекавшихся со всего континента.

И именно в такой обстановке великая учёная Чхэ, чьё имя было известно даже детям по всему континенту, встретила свою трагическую смерть.

Немногие страны радовались живой учёной Чхэ. Её прямолинейное и высоконравственное учение было малоприменимо для управления страной в эпоху войн.

Однако её идеал - вера в добрую природу человека и желание построить на этой охваченной хаосом земле рай, словно сошедший со страниц древних легенд, - слабые и обездоленные принимали с религиозным рвением, словно священное писание.

Поэтому они не могли привести живую учёную Чхэ ко двору. Ведь вместо того, чтобы использовать её для завоевания сердец народа, существовала опасность, что её слава полностью затмит и двор, и королевскую семью. Но теперь учёная Чхэ ушла, оставив после себя лишь «славу» - лучшую оболочку, которую может оставить человек. Её ученики, получившие по кусочку этой славы, разбрелись по всему континенту, и различным королевским домам не оставалось ничего другого, кроме как с сачками в руках пытаться их выловить.

Король Пасы не был благосклонен к учёной Чхэ, поэтому большинство её учеников обходили Пасу стороной. Вероятно, Тан Гён пыталась лично наладить связи с несколькими учениками, которые ещё не поступили на службу, но для них, занятых беспомощным бегством после смерти наставницы, перспектива служить под началом Тан Гён, чьё собственное положение наследной принцессы было шатким, вряд ли могла показаться привлекательной. Они, должно быть, считали, что лучше отправиться в Юган, где на службу поступило много других учеников Чхэ, и там, используя связи, устроить свою жизнь.

И вот теперь, когда в Пасу прибыл ученик с таким привлекательным достоинством, как «последний ученик, бывший с учёной Чхэ при её кончине», - это ли не настоящая удача, тыква, что прикатилась прямо с лозой?

- Он просил устроить ему аудиенцию у отца-короля.

- Я займусь этим.

С точки зрения этого учёного, Пэк Сахёна, всё складывалось удачно. Даже если он не приглянётся королю, Тан Гён, жаждущая талантов, непременно попыталась бы его как-нибудь прибрать к рукам.

Конечно, если бы это произошло, а затем настал день, когда Тан Гён не смогла бы удержать свой статус наследной принцессы, то жизнь, которую ему удалось сохранить даже после смерти наставницы, в тот же день бы и оборвалась.

Он искренне надеялся, что такой день не наступит.

Ведь это было бы неприятно ни для его старшей сестры, прожившей полвека, ступая словно по тонкому льду;

ни для учёного, который, лелея высокие мечты, пришёл в это далёкое северное королевство в обличье нищего;

ни для самого Тан Иджэ.

После того, как Тан Гён, в приподнятом настроении, словно подстрелив крупную дичь, ушла на стрельбище, Тан Иджэ нахмурился от знакомой боли, расходящейся от висков, и глубоко вдохнул полной грудью. Холодный ветер, шелестя в елях, кружил по дворцу Унгёнгун, но он не чувствовал свежести, разлитой в воздухе.

В ноздри ему бил лишь…

- …Несёт гнилью.

Ужасный смрад.

2. Хорошая птица выбирает дерево.

(Идиома: «Мудрый человек выбирает достойного господина, чтобы служить ему».)

Когда Сахён только поступил в ученики к учёной Чхэ, те, кто долгое время был рядом с ней, но так и не снискал благосклонности наставницы, говорили так:

«Знаешь, почему такая требовательная наставница взяла в ученики такого юного и необразованного сопляка, как ты? Всё из-за этих твоих белых волос. Разве могла наставница, что мечтает стать бессмертной, отвернуться от мальчишки, похожего на божественное дитя?»

(Прим.: в даосской мифологии мальчик-слуга, прислуживающий бессмертным. Их часто изображали с белыми волосами как признаком чистоты и связи с иным миром.)

Неужели они надеялись, что юный младший ученик будет потрясён, расплачется и уйдёт? Какая нелепость. В таком случае, как они думали, почему Сахён оказался именно в то время на горной тропе, по которой проходила учёная Чхэ, притащив с собой быка туда, где даже пастбища не было, и играя на флейте?

Волосы, выцветшие добела в раннем детстве, были подобны дару, протянутому из жалости небесами, которые отняли у Сахёна всё остальное. Ведь на картинах художников дети, прислуживающие бессмертным, все как один были с волосами белыми, как перья божественного журавля (символ долголетия, мудрости и удачи в восточной мифологии), и с глазами чёрными, как его хвост.

Достаточно было лишь сохранять изящное выражение лица, лишь смотреть на собеседника сияющими глазами, чтобы казаться мудрым. Син-он-со-пхан (身言書判). Первым из четырёх критериев оценки таланта была внешность, так что, благодаря своим белым волосам, Сахён, можно сказать, уже обладал всем необходимым, чтобы без труда пройти эти первые врата. А идущие следом красноречие, литературный слог и проницательность можно было развить со временем.

Однако вскоре Сахён понял, почему старшие ученики, которые так долго учились у наставницы, несли подобную чушь. То, что поначалу кажется необычным, приедается и становится обыденным, а о том, что было взято под влиянием импульса, легче всего пожалеть.

Люди, которые не произносили ни слова в адрес тех многочисленных учеников, что с лёгкостью попали к наставнице, потому что родились в знатных семьях, были детьми известных учёных или родственниками самой Чхэ, только к Сахёну применяли самые строгие мерки и придирчиво оценивали его способности. Причина была в том, что они надеялись, что капризная наставница быстро им пресытится.

Они жаждали услышать от неё всего одну фразу, полную сожаления: «Должно быть, я состарилась и рассудок мой помутился, раз я совершила ошибку, взяв этого юнца в ученики лишь из-за его внешности».

И вот, когда Сахён, не желая оставаться красивой безделушкой, как они того хотели, с неимоверным трудом прошёл сквозь игольное ушко немыслимых испытаний, они сказали ему:

«Упрямец. Наверное, и волосы-то его побелели оттого, что он не мог сдержать собственный нрав».

Это был лучший комплимент, который Сахён когда-либо слышал.

- Нервничаете?

Сахён, до этого задрав голову и глядя на высокие стены дворца Чонхангун, что пронзали ясное синее небо, от этих слов резко пришёл в себя. Наследная принцесса Тан Гён, которая лично вышла к воротам, чтобы помочь ему войти во дворец, ласково ему улыбнулась.

- Есть отчего нервничать. Даже я, родившаяся и выросшая в этом дворце, каждый раз задыхаюсь, входя сюда. Сегодня…

Дворцовый чиновник, торопливо подбежавший к Тан Гён сзади, что-то прошептал ей и, прикрыв рот чёрной тканью, свисавшей с его головного убора, скрылся, словно спасаясь бегством. Тан Гён, для которой это, видимо, было привычным делом, лишь слегка нахмурилась и продолжила прерванную речь:

- К счастью, говорят, отец-король не в дурном настроении.

Король Пасы славился своей непредсказуемостью. Говорили, что в хорошем настроении он готов отдать всё что угодно, но стоит ему разгневаться, как он начинает придираться к каждой мелочи и отправлять людей на верную смерть. И самой яркой жертвой королевских притеснений была стоящая здесь наследная принцесса Тан Гён, так что не было ничего удивительного в том, что она каждый раз, входя во дворец, справлялась о настроении короля.

- Если сказать, что это я вас порекомендовала, он непременно станет вас притеснять, поэтому вместо меня рекомендацию дал инспектор Чхве Ун. Так что перед Его Величеством не упоминайте обо мне.

Он был благодарен за заботу, но если король настолько ненавидел Тан Гён, не мог ли он уже знать, что Сахён связан с ней? Если Тан Гён действительно хотела проявить заботу о Сахёне, ей стоило бы представить рекомендацию от имени восьмого принца Тан Иджэ, к которому Сахён изначально и обращался с просьбой об аудиенции, а не упоминать какого-то Чхве Уна. Но, похоже, для Тан Гён было также важно исподволь дать понять, что «ученик самой учёной Чхэ поступил ко мне на службу».

Для Сахёна ситуация складывалась не лучшим образом. Король, который и в свои почти семьдесят лет сохранял бодрость, по-прежнему недолюбливал Тан Гён. Изначально Сахён планировал спокойно поступить на службу, оценить, кто из наследников пользуется расположением короля, и не спеша найти своё место. Но из-за того, что Тан Иджэ взял и целиком сдал всю информацию о нём Тан Гён, дело пошло наперекосяк с самого начала.

Неужели этот Тан Иджэ был из фракции наследной принцессы?

Но если так, было странно, что с момента их встречи Тан Гён ни разу не упомянула Тан Иджэ. И это при том, что она так сильно дорожила «своими людьми», что так заботливо опекала даже Сахёна, ещё не поступившего на службу.

- Пья-я-я!

Над головой Сахёна раздался знакомый крик. Он поднял взгляд и снова посмотрел в синее небо. Один белый сокол, широко расправив огромные крылья, неспешно парил в небе.

- Я же велела ему не летать над дворцом Чонхангун, - недовольно цокнув языком, пробормотала Тан Гён.

Один из чиновников, следовавших за ней, усмехнулся и добавил:

- Вот попадётся Его Величеству, тот ему крылья подрежет - может, тогда одумается.

На мгновение Сахёну показалось, что они говорят какую-то нелепицу - то велят бессловесной твари не летать, то грозят, что она одумается, лишь когда ей подрежут крылья. Но внезапное ощущение, будто виски обдало холодом, заставило его осторожно повернуть голову. Тан Гён, которая до этого пристально смотрела на Сахёна с каким-то горьковатым выражением лица, тут же, как только их взгляды встретились, одарила его тёплой улыбкой.

Хозяин белого кречета... наверное, Тан Иджэ?

Сахён сглотнул и опустил взгляд. К счастью, чиновник снова начал лебезить, и Тан Гён была вынуждена отвести от Сахёна взгляд.

- Всё-таки эту тварь должны были растить вы, Ваше Высочество.

- Я и хотела, да только он меня не слушался.

Белый сокол, сделав большой и неспешный круг над дворцом Чонхангун, повернул на восток. Глядя на красную ленту, что развевалась, привязанная к его белым хвостовым перьям, Тан Гён цокнула языком и пробормотала:

- Видно, потому и зверь, что не ценит вложенных в него трудов и просто сбежал.

Под ногами зашуршал песок. Этот звук показался Сахёну на удивление громким, и он остановился.

Тан Гён шаг за шагом удалялась. Так продолжалось, пока она не дошла до моста, ведущего к Главному Тронному Залу, где пребывал король.

- Что ты стоишь?

Широкий рукав её одеяния взметнулся за приглашающим жестом, словно чёрное знамя. Сахён поспешил к ней.

Перейдя через мост Кымъянгё, перекинутый через неглубокий канал, и пройдя по прямой дороге на север, они упёрлись в крытую галерею, которая, словно стена, окружала Тронный Зал. Только тогда Тан Гён остановилась и указала на главные ворота, охраняемые гвардейцами в чёрных доспехах.

- Отсюда тебе придётся идти одному.

Она вела себя так, словно не хотела попадаться на глаза королю.

- Я безмерно благодарен Вашему Высочеству за проявленную ко мне заботу.

- Когда аудиенция закончится, сообщи, как всё прошло. Мой отец-король не станет плохо обращаться с учеником самой учёной Чхэ, так что, думаю, мы услышим хорошие новости.

Неужели мне просто кажется, что её рука, похлопывающая меня по плечу, словно привязывает ленту к хвостовым перьям сокола?

Сахён осторожно попятился, высвобождаясь из-под её руки. Чтобы просто занять безопасное положение, у Сахёна было слишком мало всего, а цели, которые он преследовал, были непомерно велики. Поэтому, возможно, однажды настанет день, когда ему придётся поставить на кон всё и сыграть в азартную игру. Но не сейчас. Ведь он ещё слишком мало знал о королевской семье Пасы, чтобы уже сейчас решать, на чью сторону встать.

Нужно разузнать, что на уме у короля.

Остаётся лишь спросить у хозяина бойцовской ямы, какой из петухов, по его мнению, победит.

* * *

- Его Величество велел вам войти.

Дворцовый чиновник, подкравшийся неслышными шагами, таинственно прошептал то, что и так не было секретом. Все здешние чиновники прикрывали рты чёрной тканью, словно предупреждая, что нельзя неосторожным словом задеть чувствительный нрав короля.

Такими же были и придворные, которых он видел, входя во дворец.

Судя по тому, как они шептались, держась от Сахёна на почтительном расстоянии, словно оценивали какой-то потенциально опасный предмет, можно было понять, насколько огромной была власть короля.

И впрямь. В Хахёне была «Великий советник» Юн Гюхва, в Югане - «Великий наставник» Ян Чжугён; в этих двух странах было обычным делом иметь вассалов, чьи имена гремели громче королевских, но в Пасе государственные дела решались исключительно волей одного лишь короля. Вероятно, это было «достижением» предыдущего короля, который истребил все силы, что могли стать помехой, и нынешнего, который постоянно третировал ослабленные в результате этого рода, словно взвешивая их на весах. Впрочем, если посмотреть сейчас, ему было мало третировать придворных - он взвешивал уже и собственных детей, так что, возможно, это было не столько достижением, сколько проявлением его истинной натуры.

Определённо, убедить такого человека будет непросто.

Путь в личные покои короля преграждали девять стен. Для частной аудиенции с королём все девять стен-перегородок опускались, а для совещаний или пиров их поднимали и открывали последовательно, в зависимости от масштаба события. Говорили, что в последний раз все девять стен, вплоть до той, что выходила во внутренний двор, были открыты лишь год назад - во время пира в честь официального назначения наследной принцессы.

Сахён осторожно шагнул за первую дверь.

Не успел подол его одежды пересечь порог, как дверь за спиной захлопнулась. В тот же миг, как она закрылась, прохладный сквозняк зловеще скользнул по его затылку. Сахён подавил внезапный порыв обернуться и переступил следующий порог.

За его спиной одна за другой закрылись все девять дверей. И в тот момент, когда закрылась последняя, самая внутренняя дверь, всё вокруг мгновенно погрузилось во тьму.

Было ли это из-за натянутого полога? Или, может, из-за того, что девять извилистых стен преграждали путь свету? Воздух в личных покоях короля был тёмным и прохладным, застывшим в неподвижности. Сахён осторожно поднял взгляд, осматриваясь. На высоком помосте, освещённом жёлтым светом, кто-то в королевском одеянии сидел, небрежно откинувшись, и смотрел на него сверху вниз.

Сахён поспешно сложил руки, поднёс их ко лбу и низко поклонился.

- Пэк Сахён, ученик учёной Чхэ, приветствует короля Пасы.

В покоях, где не было слышно даже дыхания, лишь чистый голос Сахёна разнёсся эхом.

Воцарилось молчание, словно его почтительный поклон был отвергнут. Действительно ли на помосте сидит король Пасы? Может, он туг на ухо и не расслышал приветствия? Всевозможные мысли роились в его голове, но Сахён, стиснув зубы, держал лоб прижатым к рукавам. Уже само то, что он добрался сюда, стоило ему огромных усилий. Он не мог упустить этот драгоценный шанс из-за какой-нибудь глупой оплошности - так он твердил себе снова и снова.

Сколько прошло времени?

Одиноко разнёсся сухой кашель старика. А затем - тихие шаги в сторону помоста. И даже скрип половиц то тут, то там.

- Кхм.

Издалека донёсся звон посуды, будто придворный подавал чай, и этот звук словно пощекотал ему макушку. Сахён сглотнул и, всё так же не поднимая головы, опустил почтительно сложенные руки к животу.

- Когда-то давно я встречался с учёной Чхэ и просил её об учении.

Наконец король Пасы заговорил.

Надтреснутый, скрипучий голос вонзился в уши, острый, как высохший зимний терновник.

- Воистину, она была человеком чистой души и праведных помыслов. Она без запинки излагала свои идеи по любому вопросу и без страха судила о том, что правильно, а что нет.

Это был отчётливый голос, которого не пощадило время, но который не утратил своей силы. Хотя слова его звучали благосклонно, он не убрал шипов, торчавших из каждой фразы, и Сахён невольно вжал плечи. Он ещё даже не видел лица короля, но его образ уже рисовался перед глазами. Он должен быть человеком раздражительным и язвительным.

Сахён однажды видел, как сытая кошка играет с мышью. Она прижимала хвост одной лапой, а другой легонько била по голове, неспешно забавляясь с мышью, которая отчаянно барахталась, борясь за жизнь. О Гван, наблюдавший за этим вместе с ним, тогда сказал:

«Говорят, глубоко в горах сытый тигр так же играет с человеком».

Но не нужно было уходить в горы, чтобы найти тех, кто так играет с людьми. Подобно этому человеку, что сейчас смотрел на Сахёна с высокого помоста, словно тыча ему в макушку ухоженными когтями.

- Как, ты сказал, твоё имя?

- Пэк Сахён, Ваше Величество.

- Хорошо. Подойди сюда, покажи мне эти волосы.

Сахён подошёл к подножию помоста.

- Ближе, поднимись сюда.

Он осторожно поднял голову. Взгляду предстала морщинистая рука, подзывавшая его. Он начал осторожно подниматься, ступенька за ступенькой, гадая, в какой момент ему велят остановиться.

Но король не сказал ему остановиться, даже когда он подошёл к чайному столику.

- Хм.

Вместо этого он протянул руку и коснулся волос Сахёна. От этого неожиданного прикосновения Сахён резко вдохнул.

- Я слышал, твои волосы поседели в юном возрасте, но они не такие жёсткие, как мои.

Рука хлопнула его по щеке и отстранилась. Морщинистая и холодная, но в то же время её кожа была мягче, чем у кого-либо, кого Сахён когда-либо встречал, и от этого прикосновения по спине у него почему-то пробежали мурашки.

- Прошу прощения за свою грубость по отношению к вам, учёный муж. Должно быть, это от старости - когда я вижу таких молодых талантов, как вы, они мне кажутся то ли детьми... то ли внуками.

Король прервался, усмехнувшись так, будто насмехался над собственными словами.

- Сколько тебе лет?

Сахён крепко зажмурился, а затем открыл глаза. Он не знал, почему король Пасы вёл себя так радушно, но если он вдруг внезапно прикажет отрубить ему голову и вышвырнуть вон, то это будет поступок настоящего безумца. Так что для Сахёна такая атмосфера была скорее на руку. В конце концов, разве суть убеждения не в том, чтобы, потакая прихотям собеседника, добиться своей цели?

- В этом году мне исполнилось двадцать пять.

- Двадцать пять, говоришь. Как и нашему Иджэ.

Сахён предполагал, что они ровесники, но не думал, что одногодки. Пока он на мгновение вспоминал образ Тан Иджэ, который ехидно поддразнивал его, король похлопал по подушке, лежавшей рядом с чайным столиком.

- Садись.

- Как я, недостойный, могу сидеть рядом с Вашим Величеством?

- Я считал учёную Чхэ своим другом, так что её ученик мне всё равно что сын. Поэтому садись.

И это говорит человек, который, как говорят, недолюбливал учёную Чхэ и почти что выгнал её из столицы.

Хотя это и вызывало подозрения, Сахён всё же послушно опустился на колени на указанное ему место.

- Как, ты сказал, твоё имя?

- Пэк Сахён.

- Ясно. Пэк, потому что волосы белые (пэк - белый)?

- Изначально... это фамилия моей матери.

- Значит, у тебя был род. Откуда ты?

- Все рассеялись во время войны, так что я не знаю своего истинного рода, а место, где я жил в детстве... это Хахён.

- Хахён, значит.

О чём он думал? Король погладил свою седую бороду и на мгновение погрузился в раздумья. Было ли ему действительно о чём подумать, или он просто хотел заставить Сахёна нервничать - неизвестно, но пока что он не сказал ничего, за что можно было бы зацепиться, так что это было неважно.

- Инспектор Чхве, рекомендуя вас, сказал, что прямые ученики учёной Чхэ в нашей стране - редкость, и мы непременно должны принять вас на важную должность. И потому мне стало любопытно, каким учениям вы следовали у своей наставницы. Что вы сами думаете об учёной Чхэ?

Вот теперь придётся говорить то, за что можно будет зацепиться.

Искусство убеждения - это не хвастовство своими глубокими познаниями и не попытка переубедить собеседника силой своего интеллекта. Суть убеждения в том, чтобы, разгадав сокровенные мысли правителя, подстроить свои доводы под его желания. (См. «Исторические записки», том 63, «Биографии Лао-цзы и Хань Фэя»). Если правителю, жаждущему славы, говорить о выгоде, он сочтёт тебя человеком низменным. Если правителю, жаждущему выгоды, рассказывать о способах обрести славу, он сочтёт тебя книжным червём, не знающим жизни.

Кроме того, если говорить о тех, кого правитель жалует, он сочтёт тебя льстецом. Если говорить о тех, кого он ненавидит, - сочтёт, что ты пытаешься выведать его мысли. Если говорить кратко и без прикрас, он сочтёт тебя невеждой. Если говорить витиевато и многословно - сочтёт пустозвоном. Если осторожно излагать своё мнение, подкрепляя его доводами, - покажешься трусом. Если излагать его смело и без обиняков - сочтут тебя высокомерным. Таким образом, убеждение было сродни хождению по канату перед лицом капризного правителя.

Разве даже та прославленная учёная Чхэ не скиталась всю жизнь именно потому, что не понимала сути убеждения? Так разве мог Сахён, всего лишь юный, зелёный учёный, одним лишь своим языком убедить этого искушённого короля, который так долго сидел на головах у других и правил ими?

Нужно понять, что на уме у короля. Раз он поставил эту сладкую ловушку, притворяясь дружелюбным, и задал такой вопрос, значит, он хочет услышать от Сахёна что-то определённое. Король Пасы не был милосердным правителем. Он был холоден и жесток. Он был из тех, кто, не сумев заполучить желаемое, скорее отрубит ему руки и ноги, чем отпустит.

То, что такой человек спокойно отпустил его наставницу, учёную Чхэ, означало, что он не просто не сошёлся с ней во взглядах, а презирал её философию. Он либо предвидел, что её не примут на службу в других странах, либо, что ещё хуже, даже надеялся, что она поступит на службу к другому двору и привьёт там свои бесполезные идеи.

Однако, если Сахён, добившийся этой аудиенции благодаря славе наставницы, опрометчиво начнёт её хулить, это тоже сочтут предательством. А значит, ответ, который хотел услышать король, был, вероятно…

- Она была идеалисткой.

…Утверждение, что пути учёного и короля различны.

И к тому же, из уст прямого ученика самой Чхэ.

- Её характер был чист и не запятнан мирской суетой, но с другой стороны, это означает, что она не знала жизни. Способность отвечать без запинки на любой вопрос означает, что она рассматривала всё через призму своих устоявшихся предубеждений. А отсутствие страха в суждениях о добре и зле - не что иное, как самонадеянность и вера в то, что собственная слава защитит её. Моя наставница действовала лишь ради себя самой и не была из тех, кто склонит голову ради кого-то, даже если это будет сам правитель. Так можно ли назвать её кем-то иным, кроме как идеалисткой, что лелеет великие мечты, но не может найти того, кто их исполнит?

Король тихо хмыкнул. Было неясно, то ли ему понравился ответ Сахёна, то ли он счёл смехотворным ответ, чьи мотивы были так очевидны.

- В таком случае, какая мне причина принимать на важную должность учёного мужа, который учился у такой идеалистки?

Судя по тому, что он задал именно тот вопрос, которого Сахён и ждал, ответ ему скорее понравился.

- Учение по своей сути подобно облаку, что несёт небесные законы на землю. В нужный час оно проливается дождём и даёт побеги на земле, но облако, не нашедшее своего часа, лишь бесцельно плывёт по небу, заслоняя солнечный свет. Моя наставница восседала на этом облаке, я же, неся это облако над головой, стоял обеими ногами на земле. Как можно называть меня идеалистом лишь потому, что мы учились, глядя на одно и то же облако?

- Забавно. Ты принижаешь наставницу, чтобы возвысить себя?

- Это недоразумение, Ваше Величество. Восседать на облаке - значит в совершенстве овладеть учением. Поскольку моя наставница шла путём учёного, достичь такого уровня было для неё величайшей славой. Я же с самого начала не стремился к пути учёного, а потому и оставался стоять на этой земле.

- Хорошо. Тогда кем ты хочешь стать?

Сахён помедлил с ответом и поднял голову. В тот же миг его взгляд встретился со взглядом короля, который наклонился к нему и смотрел сверху вниз. Он осмелился взглянуть в лицо монарха без разрешения, но король не стал его упрекать.

Несмотря на седые волосы и морщинистое лицо, он не выглядел как старик, которому вот-вот исполнится семьдесят. В его облике всё ещё угадывались черты красавца, которым он, по слухам, слыл в молодости, что создавало атмосферу, подобную той, что исходит от небожителя. И, что было вполне естественно, в его лице угадывалась наследная принцесса Тан Гён. До такой степени, что было непонятно, почему он так ненавидит дочь, которая была на него так похожа.

Говорят, восьмой принц Тан Иджэ похож не на нынешнего, а на предыдущего короля. Впрочем, начиная с этих его странных «глаз»…

- Почему нет ответа?

Не в силах больше ждать, король поторопил его с ответом. Именно этого Сахён и добивался, поэтому, опустив глаза, он без промедления открыл рот.

- Ваше Величество, прежде чем ответить на ваш вопрос, позвольте мне рассказать вам одну историю.

Король небрежно махнул рукой, словно говоря: «Говори что хочешь». Для Сахёна это была удача. Ведь бесчисленное множество ораторов вытаскивали отсюда, так и не дав им закончить, потому что они не смогли заинтересовать короля. А он, благодаря своей покойной наставнице, мог высказать всё, что задумал.

- Во время битвы при Мэчхоне я тоже был там.

Он снова взглянул на короля, не скрывая своего волнения. Король, нахмурив брови ещё сильнее, посмотрел на Сахёна, а затем выпрямился, сменив свою небрежную позу.

- Мэчхон… тогда тебе, учёный муж, было…

- Двенадцать лет.

- Это твоя родина?

- Я был на поле боя.

Каждый раз, когда он упоминал о том, что произошло на реке Мэчхон, он сталкивался с таким выражением лиц. Сахёну всегда было интересно: они действительно удивлялись, потому что не знали, что детей забирают на войну, или же они лишь изображали удивление, боясь, что иначе их лицемерие станет явным?

- Кто в смутные времена не знает об ужасах войны? Но там, Ваше Величество, я думал об одном. Если на этой земле найдётся тот, кто положит конец войне, я отдам ему свою жизнь без сожаления. Поэтому сначала я отправился к своей наставнице. Я думал, что она, прославленная учёная Чхэ, чьё имя знали даже нищие на улицах, может знать способ прекратить войну.

- Я тоже слышал о «способе» Чхэ. Все войны и бедствия в мире происходят оттого, что люди не могут совладать со своей алчностью. Поэтому правители должны первыми подавать пример, изучая ритуал, совершенствуя свой дух, а затем, проявляя добродетель к народу, они смогут научить его, как птенцы учатся махать крыльями, следуя за матерью-птицей. Так народ переймёт добродетельный облик правителя.

Морщинистые уголки губ короля странно искривились. Теперь Сахёну стала понятна причина, по которой Чхэ, встретившись с королём Пасы, больше никогда не ступала на северные земли. Вероятно, всё время, пока она излагала свои идеи, король смотрел на неё сверху вниз с таким же выражением лица. Для учёной Чхэ, привыкшей к почитанию, это, должно быть, было ужасное время.

Но Сахён был не такой, как она. Он не боялся, что его слова проигнорируют или им пренебрегут. Чего он боялся, так это того, что в один прекрасный день его, не знающего о течении времени, которое определили несколько правителей за высокими стенами этого дворца, внезапно захлестнёт бурный поток, и он безропотно погибнет.

- А что думаете вы, Ваше Величество? Считаете ли вы это пустыми и бессмысленными рассуждениями?

- Это ты пришёл убеждать, учёный муж, почему же ты спрашиваешь о моих мыслях?

В голосе короля появились колючие нотки. Сахён мягко улыбнулся и снова склонил голову.

- Моя наставница просто родилась не в своё время, но её слова не были ошибочны. Осмелюсь сказать, Ваше Величество, даже если вы не примете меня на службу, вы не должны отвергать учение Чхэ.

Послышалось сдавленное покашливание. Сахён склонил голову не для того, чтобы показать своё повиновение королю. Он боялся, что, каким бы невозмутимым он ни старался казаться, его юношеский недостаток опыта не позволит ему скрыть свои истинные мысли от проницательного взгляда старого короля.

- Потому что сейчас на всём этом континенте единственный, кому нужно учение Чхэ, - это вы, Ваше Величество, что сидите здесь.

Во рту постоянно пересыхало, и казалось, что голос вот-вот сорвётся. Он напряг жилы на шее и сглотнул. Сердце бешено колотилось в груди, перехватывая дыхание.

Нельзя заговаривать, пока он не переспросит.

Король непременно задаст вопрос.

Ведь именно ради этого он и подозвал Сахёна так близко.

Тан Гён всё ещё стояла перед мостом Кымъянгё.

Хотя она и делала вид, что ей всё равно, внутри она, вероятно, прикидывала, сколько времени Сахён пробыл на аудиенции у короля. Это стало ясно, как только она, завидев Сахёна, первым делом проверила бамбуковую табличку в его руках. Возможно, она питала непомерные надежды, что раз уж такой капризный король, который стремился поскорее избавиться от неприятных ему людей, так долго держал Сахёна при себе и беседовал с ним, то он пожалует ему должность как минимум третьего ранга, то есть высшего чиновника.

Когда Сахён подошёл и молча поклонился, Тан Гён мягко улыбнулась. Затем она как бы невзначай задала вопрос, который вертелся у неё на языке.

- Ну, и как мне теперь вас называть, учёный муж?

Сахён без колебаний протянул ей бамбуковую табличку с королевским указом. Бамбуковые планки с весёлым стуком развернулись. Не было нужды разворачивать её полностью. Ведь на самой первой планке чётким, характерным для дворцовых писцов почерком было написано:

«Назначить Пэк Сахёна на должность мунхака пятого ранга».

(Прим.: Мунхак - это должность, связанная с наукой и литературой. В системе рангов было 9 основных рангов, каждый из которых делился на два подуровня: чон - старший и младший. Таким образом, всего получалось 18 ступеней. Ранги распределялись от высшего (1-й чон) до низшего (9-й чон).)

На лице Тан Гён отразилось разочарование. Пятый ранг был более чем щедрым для книжного червя, не имевшего до двадцати пяти лет никакого послужного списка и впервые поступавшего на службу, но, учитывая, что Сахён явился, опираясь на славу учёной Чхэ, результат не оправдал ожиданий.

К тому же, мунхак? Разве это не должность, предполагающая сидеть взаперти в библиотеке и заниматься научными изысканиями? Это можно было истолковать лишь как: «Ученик учёной, не знающей жизни, живи-ка ты, как и подобает твоему положению, уткнувшись в книги».

- ...Ясно. Теперь, стало быть, мне следует называть вас мунхак Пэк.

«Неужели его неприязнь к учёной Чхэ всё ещё не прошла?» - с досадой пробормотала Тан Гён, сворачивая табличку и возвращая её Сахёну. Но Сахён, вместо того чтобы взять её, почтительно сложил руки перед собой и молча опустил взгляд.

Тан Гён, дёрнув бровью, втянула воздух. Табличка в её руках снова с дребезжанием начала разворачиваться. За сухой фразой «Назначить на должность мунхака пятого ранга» следовала столь же предельно ясная строка:

«Также назначить его хранителем книг в библиотеке дворца Унгёнгун и наставником восьмого принца Тан Иджэ».

Тан Гён так резко свернула табличку, что стук бамбуковых планок особенно холодно ударил по ушам. Сахён, склонив голову, коснулся кончиком мизинца зазвеневшего уха. Хотя ей, возможно, показалось, что он просто ковыряет в ухе.

- Мунхак Пэк. Вы случайно не сказали Его Величеству, что на самом деле вас рекомендовал Иджэ?

Ну конечно. Он предполагал, что, услышав приказ о назначении «наставником Тан Иджэ», Тан Гён заподозрит неладное. Конечно, для Сахёна было лучше, что она спросила так прямо, но он не ожидал, что человек, столько лет ведущий закулисную борьбу за престол, окажется настолько откровенным в своих чувствах. Является ли это её достоинством или недостатком...

- Какая мне была бы выгода от таких слов? В глазах Его Величества я бы выглядел человеком, попавшим сюда по ложной рекомендации, да и вам, Ваше Высочество, которая в будущем унаследует трон, это бы нанесло большой вред.

Люди больше доверяют словам, взывающим к выгоде, а не к морали. Услышав этот ответ, Тан Гён, хоть и медленно, но кивнула.

Если бы Сахён сказал: «Как ученик учёной Чхэ, я бы никогда не поступил вопреки долгу», Тан Гён так и не избавилась бы от своих подозрений. Не правда ли, это весьма противоречиво, если вспомнить, что она хотела видеть в Сахёне именно «ученика учёной Чхэ»?

- ...Я лишь пыталась постичь волю Его Величества. Стало быть, отец желает ввести вас во дворец Унгёнгун.

Между простым «мунхаком» и «хранителем книг дворца Унгёнгун» была огромная разница в смысле назначения. Первое - не более чем символический жест, включение ученика учёной Чхэ в ряды своих подданных. Второе же означало поместить «глаза короля» во дворец Унгёнгун, кишащий опасными наследниками и хищниками, что метят на его место.

- Я не ошиблась в вас! Раз Его Величество, который так невзлюбил учёную Чхэ, оказал вам такое высокое доверие, значит, ваши таланты, мунхак Пэк, поистине незаурядны.

Теперь оставалось лишь понять, почему он назначил его наставником именно восьмого принца Тан Иджэ.

Конечно, король сказал: «Восьмой принц вырос, не изучив законов королевской семьи, его познания скудны, и он не знает этикета. Прошу вас, как ученика великой учёной, наставить его так, чтобы он хотя бы мог вести себя как член королевской семьи». Но так ли это на самом деле? Тот Тан Иджэ, которого видел Сахён, был воплощением высокомерного и своенравного члена королевской семьи. А значит, за этим определённо скрывался иной умысел. Либо он проверял, годится ли Тан Иджэ в наследники, либо, в отличие от других своих детей, он не собирался делать его наследником, а потому поместил Сахёна на самую нейтральную позицию.

- Впрочем, Иджэ и впрямь пора было найти нового наставника. Этот негодяй, который ещё и «Малое учение» не осилил, сменил уже семерых учителей.

Постойте. Это ещё что такое? «Малое учение» - это же самая основа основ, которую даже пятилетние дети цитируют наизусть? То, что двадцатипятилетний... то есть, господин, который уже достиг двадцати пяти лет, не осилил «Малое учение»... это же, наверное, преувеличение?

- «Малое учение»... вы сказали? - Сахён с трудом поднял застывшую голову и посмотрел на Тан Гён, словно прося разъяснить сказанное.

- Ох, я сказала лишнее. Этот... Иджэ... он и умён, и, кажется, обладает врождённым талантом к боевым искусствам, но...

Раз уж прозвучало «но», значит, правдой было лишь то, что последует за ним. Сахён тихо стиснул зубы, словно пытаясь проглотить грядущий шок.

- ...Он не из тех, кто любит прилагать усилия.

То есть, одним словом...

- Вы хотите сказать, что он ленив?

Значит, он так важничал передо мной, а на самом деле оказывается, лентяй, который даже «Малое учение» учить не хочет и живёт бездельником?

Тан Гён не стала прямо отрицать слова Сахёна, а лишь горько улыбнулась.

- Что ж. Я понимаю чувства отца, который беспокоится о достоинстве королевской семьи, но Иджэ - ребёнок с беспокойной душой, так что, думаю, жить так расслабленно для него не так уж и плохо. Поэтому, мунхак Пэк, не слишком обременяйте себя. Истинное намерение отца, скорее всего, не в том, чтобы заставлять этого парня учиться.

Одно было ясно: по крайней мере, сама Тан Гён не хотела, чтобы «Тан Иджэ заставляли учиться». Было ли это потому, что она видела в нём потенциальную угрозу, или же она опасалась всех своих братьев и сестёр, оставшихся во дворце Унгёнгун?

Положение Тан Гён, которая почти пятьдесят лет занимала место старшей законной дочери, но так и не обрела уверенности, было поистине жалким. Но дерево, не пустившее глубоких корней, шатается даже от лёгкого осеннего ветерка.

Разве птица, ищущая ветку, чтобы свить гнездо, будет думать о проблемах дерева?

Придётся осмотреть и другие деревья поблизости.

Ведь место, куда он прилетел, взмахнув крыльями, оказалось целым лесом.

* * *

Когда их наставница, учёная Чхэ, выбирала, куда отправиться, старшие ученики так говорили о «Пасе»:

«Это земля полулюдей-полузверей, так что нашей наставнице незачем туда идти».

Вероятно, они имели в виду основателя Пасы, Великого Князя Тана.

Около 900 лет назад. У третьего императора древней империи, Хедже, было три сына. Больше всех Хедже любил своего третьего, мудрого и доброго сына, и хотел сделать его своим наследником.

Однако в те времена империя была только что основана, и её мощь была крайне слаба. В северных землях империи свирепствовали жестокие разбойники, которые постоянно совершали набеги на границы, грабили продовольствие и творили ужасные злодеяния, например, убивали людей и делали украшения из их черепов. Империя пыталась отправить войска, чтобы подавить разбойников, но её армия несколько раз была полностью уничтожена.

В конце концов, Хедже объявил, что тот, кто истребит разбойников, будет сделан правителем северных земель, и он исполнит одно его желание.

Множество влиятельных людей отправили свои частные армии на север. Но они то вступали в междоусобицы, то не выдерживали северных холодов и спасались бегством от разбойников. В то время как разбойники, осознав, что имперские войска слабее, чем они думали, начали вынашивать планы по завоеванию континента, перед Хедже, вышедшим на охоту, предстала чёрная волчица.

«Если я истреблю разбойников, сдержит ли Ваше Величество своё обещание?»

Хедже счёл говорящую по-человечески волчицу диковинкой и с радостью принял её предложение.

Чёрная волчица собрала отважную стаю и отправилась на север. Они ворвались в логово разбойников и три дня и три ночи вгрызались им в глотки и рвали плоть. Погибло больше половины её стаи, но среди разбойников не осталось ни одного выжившего.

Хедже был вне себя от радости и устроил пышную церемонию в честь победы, чтобы встретить чёрную волчицу. Северные земли, которые она защитила, сокрушив зло, он назвал Паса, а саму чёрную волчицу сделал первой правительницей Пасы, дав ей титул «Великая защитница», и даровал ей имя Тан, что означало конец тьмы на севере.

Когда весёлый пир был в самом разгаре, Великая защитница Тан предстала перед Хедже и произнесла:

«Я до слёз тронута милостью Вашего Величества, что вы сделали зверя правителем. Однако не было ли в вашем обещании ещё одной части?»

«Верно, я сказал, что исполню ещё одно твоё желание. Говори же».

«Я хочу взять в мужья вашего третьего сына, принца Хегана».

В тот же миг все застыли в холодном оцепенении. Хедже, разгневанный тем, что этот грязный зверь, которого он сделал правителем, не зная своего места, осмелился на такую дерзость, выхватил меч, чтобы убить её. Великая защитница Тан не стала осуждать императора за то, что он нарушил своё слово, и не сбежала, а лишь сидела прямо и повторяла: «Разве вы не обещали?»

Если бы принц Хеган не вбежал, не заслонил собой отца и не стал бы со слезами умолять, чтобы он позволил ему отправиться с ней на север, то, вероятно, Хедже убил бы Великую защитницу Тан, а народ отвернулся бы от императора, который был не только бездарен, но и попирал свои же обещания.

На следующий день, не дожидаясь ответа Хедже, принц Хеган отправился в земли Пасы вместе с волчьей стаей.

У Великой защитница Тан и принца Хегана родилось семеро детей. Остальные были похожи на Хегана и имели человеческий облик, но самый младший родился с «волчьими глазами», как у Великой защитницы Тан. Все любили младшего ребёнка, похожего на мать, но он, в конце концов, не смог подавить в себе звериные инстинкты и, страдая, однажды сбросил с себя человеческую одежду, убежал в северные леса и бесследно исчез.

И после этого, как говорят, в королевской семье Пасы время от времени рождались дети с «волчьими глазами», как у Великой защитницы.

Совсем как Тан Иджэ.

Кстати, говорили, что большинство детей с волчьими глазами сходили с ума и сбегали из дворца, не достигнув совершеннолетия. Учитывая, что предыдущий король с такими же глазами взошёл на престол, видимо, за сотни лет кровь предков разбавилась, и этот «звериный инстинкт» или что там ещё, ослабел.

Хотя чёрная волчица, скорее всего, и не была "настоящей волчицей".

Ведь в старинных сказаниях звери всегда использовались для уничижительного изображения варварских племён. На юге рассказывали, что потерпевший кораблекрушение генерал оказался на острове обезьян и стал их предводителем, а на западе - что сестра императора сожительствовала со змеем и снесла два яйца...

Так что слухи о том, что у людей с «этими глазами» сохранились звериные повадки или что они не в своём уме, скорее всего, были полной чушью. Да, он, не моргнув глазом, отрубил человеку руку, но разве в наши дни Тан Иджэ - единственный, кому нравится вид крови? Хотя и говорили, что предыдущий король, у которого были «эти глаза», совершил несколько ужасных по своей жестокости побоищ, которые оставили после себя дурную славу, но на всё это были свои причины...

- Хаа...

Едва достигнув дворца Унгёнгун, Сахён тяжело вздохнул. До тех пор, пока он не получил должность и не поговорил с наследной принцессой Тан Гён, он был настолько поглощён разгадыванием истинных намерений короля, что совершенно не подумал об этом. Как, чёрт возьми, ему учить принца, который до двадцати пяти лет так и не осилил «Малое учение»?

Сахён уже на примере О Гвана знал, насколько неблагодарное и трудное это дело - учить взрослого человека, у которого уже своя голова на плечах. О Гван хотя бы делал вид, что послушно слушает. А насколько же капризным окажется Тан Иджэ, который при первой встрече на постоялом дворе только и делал, что язвил?

Сахён, качая головой, протянул стражнику свою нефритовую табличку. Тот, даже не взглянув на табличку, уставился на волосы Сахёна. Видимо, до дворца Унгёнгун уже дошли слухи о том, что явится ученик учёной Чхэ, седой в столь юном возрасте.

- Вы - новый господин хранитель книг? - радостно узнал его стражник.

Судя по всему.

Назначение во дворец Унгёнгун было, с одной стороны, возможностью, а с другой - своего рода ссылкой. То, что он мог входить в место, где жили будущие властители, было для Сахёна выгодно, но то, что он должен был сидеть взаперти в библиотеке с учёными, похожими на травоядных, вместо дворца Чонхангун, где в основном вершились государственные дела, могло помешать его дальнейшим планам. Поэтому Сахёну, и без того чужаку, чтобы не оказаться в изоляции от политической жизни, были как никогда нужны те, кто мог бы доставлять ему «информацию».

Ведь слухи всегда зарождаются внизу. Значит, для начала нужно было наладить отношения с солдатами и дворцовыми чиновниками. Самый простой способ наладить отношения - это раскошелиться, но сейчас всё состояние Сахёна составляли десять рулонов шёлка, полученных при назначении. Один из них тут же прикарманила хозяйка постоялого двора, которая, видя бедственное положение Сахёна, у которого не было денег даже на угол, тут же предложила ему «лучшую комнату» по особой, низкой цене.

Впрочем, Сахён согласился на это предложение, так как ему нужен был кто-то, кто присмотрит за О Гваном во время его отсутствия во дворце. Он решил, что один рулон шёлка - дешёвая цена за то, чтобы удержать О Гвана от неприятностей.

Как бы то ни было, два рулона ушли на пошив чистой одежды и официального облачения, ещё два - на покупку паршивой лошади. Так, потихоньку, он всё и растратил, и в итоге остался ни с чем. Что ж, ничего не поделаешь. Придётся расплачиваться улыбками, которые ничего не стоят.

Сахён, держа нефритовую табличку, приветливо улыбнулся замешкавшемуся стражнику. Стражник, вытаращив глаза, озадаченно посмотрел на него.

- Я так волновался, как мне быть, ведь сегодня мой первый день во дворце, где у меня нет ни одного знакомого. Но вы меня узнали, и мне сразу стало легче.

Говорят, с возрастом лицо человека меняется в соответствии с его характером, но, к счастью, Сахён ещё не достиг того возраста, и мог свободно носить на себе маску кроткого агнца.

Лицо, которое так нравилось учёной Чхэ. Благодаря белоснежным волосам и добрым глазам, в обычной жизни он производил впечатление чистого и изящного человека, но стоило ему вот так печально опустить кончики бровей, как в груди возникала странная, трогательная жалость. Даже его старшие товарищи-ученики, недолюбливавшие Сахёна, теряли дар речи, когда он делал такое лицо.

Что уж говорить о стражнике, у которого к Сахёну не было никакой неприязни.

- Э-э-э, нет, господин хранитель, как вы можете обращаться ко мне на «вы»? Я всего лишь...

Стражник, залившись краской до кончиков ушей, начал невнятно оправдываться.

- Я, увидев ваше б-б-благородное достоинство, сразу п-понял, что именно вы - ученик учёной Чхэ...

Хотя Сахёну было донельзя стыдно это слышать.

Но сейчас было не время упрекать его за такие слова. Сахён, не переставая улыбаться, благосклонно кивнул.

- Благодарю вас. Дворец Унгёнгун мне ещё незнаком, так что впредь прошу о вашей помощи.

- Я-я-я всегда на посту с часа Кролика до часа Лошади, так что в любое время, а, нет, когда вам будет нужно, приходите…

(Прим.: Час Кролика - с 5 до 7 утра. Час Лошади - с 11 утра до 13 дня.)

- Значит, будем видеться каждый раз, когда я буду приходить на службу, - сказал Сахён.

- ...Да-а.

Его лицо, казавшееся поначалу несколько развязным, сейчас из-за багрового румянца выглядело странно простодушным. От этого у Сахёна немного кольнуло в уголке совести, но, в конце концов, он же не сделал ему ничего плохого.

- Эй, господин хранитель!

Когда Сахён, получив обратно табличку, уже собирался войти во дворец, стражник торопливо окликнул его.

- Я слышал, вы идёте наставником к восьмому принцу...

Кажется, он наконец-то собирался сообщить что-то стоящее.

- Да, так уж вышло, что на меня возложили эту важную обязанность.

- Будьте осторожны...

- Осторожен? Что вы имеете в виду?

Стражник, оглядевшись по сторонам, подбежал мелкими шажками и прошептал:

- Ходят нелепые слухи, будто в ночь полнолуния он превращается в волка и пожирает людей...

...В общем-то, не очень ценная информация.

- А ещё говорят, что таких нежных на вид людей, как вы, господин хранитель, он тайно рубит на куски и скармливает своему белому соколу, которого всегда носит с собой.

Учитывая, как он изо всех сил мешал белому соколу съесть отрубленную руку, это вряд ли.

Нет, погодите, он только что назвал меня «нежным на вид человеком»?

- Это, право, ...странные дела. В дни полнолуния я буду особенно осторожен.

- Одной лишь осторожности в полнолуние будет недостаточно!

Стражник крепко схватил Сахёна за руку. Рука была ледяной. Грубая, влажная от липкого пота кожа потёрлась о тыльную сторону ладони Сахёна со скрипом. Внезапно по спине Сахёна пробежали мурашки, и он, неловко улыбнувшись, выдернул руку.

Он не мог отделаться от мысли, что сделал что-то не так... Должно быть, это не просто ощущение.

- Я-я позволил себе лишнего...

- Ничего. Я приму ваши слова к сердцу.

Стражник, казалось, успокоился от этих слов и расплылся в довольной улыбке. Сахён, стараясь не замечать блестящие жёлтые зубы, видневшиеся между неловко приоткрытых губ, отвернулся.

Леденящий холодок пробежал по спине. Это было знакомое чувство. То жуткое ощущение, когда кто-то в упор разглядывает твою спину.

В ушах Сахёна, который быстрым шагом удалялся от главных ворот, всплыл чей-то насмешливый голос.

«Когда-нибудь ты жестоко поплатишься за то, что так пользуешься своим лицом».

Неприятное прикосновение к щеке. Искривлённые губы. Холодная усмешка, с которой она смотрела на него сверху вниз...

Образ его старшей соученицы, Юн Гюхвы.

Это случилось, когда он, продав всё, что мог, чтобы собрать денег, пришёл в тюрьму, чтобы повидаться со своей наставницей, которую схватили по её навету. Он как раз подобострастно улыбался, пытаясь уговорить стражника, подсунув ему взятку, когда появилась Юн Гюхва в сопровождении солдат. Она потащила Сахёна к камере наставницы, швырнула его на пол и сказала вот что:

«Не хочешь ли познать эту самую «беду» прямо сегодня?»

В его широко раскрытых глазах отражались лишь пляшущие языки пламени и за ними - жёлтые зубы ухмыляющихся солдат.

Он знал. Юн Гюхва, которая, как ни старалась, не могла добиться признания наставницы, ужасно ненавидела Сахёна, который завоевал её расположение одной лишь своей внешностью.

Если бы наставница Чхэ, с трудом волоча своё дряхлое тело, не подползла к решётке и не прокричала, что если та посмеет это сделать, то все узнают, что её заключили в темницу не по политическим мотивам, а из-за личной мести Юн Гюхвы, то она, вероятно, прямо на глазах у наставницы показала бы, как ломается и приходит в негодность её самое ценное сокровище.

- Фух...

Его тошнило каждый раз, когда он вспоминал тот момент, потому что перед глазами вставала его собственная жалкая фигура - он лишь дрожал, не в силах дать ей решительный отпор.

Чего же я так боялся?

Даже когда моя жизнь висела на волоске, я мог взять себя в руки, а тогда, что же меня так напугало…?

- Пья-а-а!

От пронзительного крика, разорвавшего тишину, Сахён очнулся. Подняв голову, он увидел белого сокола, который, расправив крылья, скользил по лазурному небу.

Белый сокол...

Точно, Тан Иджэ.

Сейчас не время для этого. Сколько же найдётся тех, кто будет недоволен им, Сахёном, пришлым камнем. Чтобы утихомирить их недовольство, он должен с первого же дня показать, что способен выполнить возложенную на него миссию.

Для начала - «обучение восьмого принца», задача, с которой до сих пор не справился ни один учёный Пасы.

- Принц изволил отлучиться.

Была причина, по которой все учёные Пасы потерпели неудачу.

- Дело в том... что он ещё не вернулся.

Ну что за... Чтобы учить, нужно хотя бы видеть лицо ученика, не так ли?

- …Думаю, сегодня он вернётся поздно. Может, передать ему, чтобы он послал весточку в библиотеку, когда вернётся?

Говорят, даже величайшие таланты Поднебесной принимают гостя, если тот придёт трижды. А этот проклятый восьмой принц и носа не показал.

Камчхондан во дворце Унгёнгун.

Место, хозяином которого был восьмой принц Тан Иджэ.

Придворный, который впервые провожал Сахёна сюда, сказал, что название Камчхондан («Зал зеркального источника») произошло от небольшого пруда в саду. Поскольку дворец расположен на самом севере холодной северной страны, с первыми холодными ветрами поздней осени на поверхности воды появлялась ледяная корка, которая не сходила до тех пор, пока не распускались весенние цветы, и потому этот пруд называли «зеркальным прудом».

Название было довольно красивым. Пейзаж с крошечным прудом и изящной беседкой, чьи длинные карнизы нависали над водой, мог бы показаться ещё более умиротворяющим, если бы не одно «но». Если бы только все колонны, от беседки до главного здания, не были сплошь покрыты чёрным лаком.

За главным зданием, словно голые скелеты, тянулись к небу белёсые берёзы.

А перед ними, словно чертог из легенды о подземном царстве, что существует лишь в виде тени, вырисовывался чёрный силуэт павильона Камчхондан.

Может, из-за этого унылого вида каждый раз, когда Сахён входил в ворота Камчхондана, его кожу обдавало леденящим холодком?

Конечно, это напряжение тут же улетучивалось, стоило ему увидеть придворных, которые, дружно укрывшись длинным одеялом, сидели в ряд на веранде и сонно занимались шитьём, а при виде Сахёна тут же вскакивали.

Сначала он подумал, что во дворце Унгёнгун, в отличие от дворца Чонхангун, царит более свободная атмосфера. Но, видя, как расторопно двигаются другие придворные, он понял, что это не совсем так. Может, они расслабились из-за того, что хозяин часто отсутствовал?

Один из придворных, маленький и щуплый, с трудом выбравшись из-под одеяла, поежился от прохладного воздуха и семенящими шажками подбежал к Сахёну.

- Господин, что же делать? Принц всё ещё в отъезде.

- Принц ещё не возвращался, или он уже приходил и снова ушёл?

- Э-э-э...

Придворный бросил взгляд на придворных, неловко стоявших позади. Затем он украдкой перевёл взгляд с павильона на ворота и обратно.

То есть, он вернулся, услышал, что я приходил трижды, и снова просто ушёл?

Сахён, взглянув на закат, окрасивший западное небо в багрянец, решительно сказал:

- Я буду ждать здесь, пока принц не вернётся.

И он решительно направился к беседке. Придворный испуганно вцепился в его одежду.

- Ай-ай, если он ушёл сейчас, то не вернётся до утра.

- Завтра утром вернётся. Я посижу здесь спиной, так что считайте, что меня нет, и будьте как дома.

- Да не в этом дело, право же...

Именно в этот момент сзади раздался встревоженный голос:

- Когда стемнеет, в беседку у зеркального пруда заходить нельзя!

От этого громогласного рёва, разрушившего тихую атмосферу, Сахён вздрогнул и обернулся. Один из придворных, огромный, как гора, бережно прижимая к себе рукоделие, отчаянно затряс головой, глядя на Сахёна.

Придворный, стоявший рядом с Сахёном, тоже энергично закивал и потянул его к веранде, где они сидели. Сахён, которого против воли потащили к собравшимся придворным, почувствовал себя неловко из-за неожиданной атмосферы и осторожно спросил:

- Почему вы сказали, что в беседку нельзя заходить?..

Крупный придворный украдкой взглянул на беседку через плечо Сахёна, а затем, наклонившись, таинственно прошептал:

- В зеркальном пруду живёт призрак.

- …Что?

- Говорят, если ночью сидеть в беседке и смотреть в зеркальный пруд, то можно увидеть мстительных духов. Уже несколько придворных были одержимы этим призраком и...

Одержимы и сошли с ума? Или, не дай бог, умерли?

- ...Сожрали всю сушёную хурму, что мы заготовили на зиму!

- И надо же было одержимым стать именно обжорой!

Если они и умерли, то, должно быть, от того, что лопнули животы.

- В беседке холодно. Проходите в гостевую комнату.

Придворные, все как один, с радушной улыбкой подталкивали Сахёна в спину.

- Нет, я могу и на веранде посидеть...

- Не хотите ли хурмы? Нам как раз привезли свежий чай из омелы. Если пить его с хурмой, то по телу разливается приятная нега.

- Я не хочу утруждать вас, господа...

- Принесите корзину хурмы для господина хранителя! И затопите в гостевой комнате!

Вскоре Сахён понял, почему придворные так настойчиво заталкивали его в гостевую комнату.

Под предлогом приёма гостя, они всей гурьбой ввалились в тёплую комнату и, усевшись, принялись таскать хурму из корзины, поставленной рядом с Сахёном.

- А, вы о шитье? Когда принц получает в дар шёлк, он говорит, что он ему не нужен, и раздаёт нам. Мы в свободное время шьём из него одежду и продаём.

- Мы всё делаем, предварительно выполнив свои обязанности. Как видите, павильон маленький, гостей нет, так что и работы немного.

- Вот если бы гости почаще заходили, то и угощений было бы больше. Но всё равно хорошо, что хоть наставник к нам пришёл.

Эти бесцеремонные придворные, хоть и болтали без умолку о том, о чём их не спрашивали, но стоило Сахёну попытаться расспросить их о Тан Иджэ, как они тут же замолкали.

То ли они ещё не доверяли Сахёну, то ли это была преданность своему господину.

- Вам постелить?

С наступлением часа Собаки (с 19:00 до 21:00), когда рабочий день, видимо, подходил к концу, все, кроме пары дежурных, куда-то исчезли, а в час Свиньи (с 21:00 до 23:00) один из дежурных, подсев на коленях, тихо обратился к Сахёну. Сахён, который до этого скучающе разглядывал бамбуковые свитки, покачал головой. Он ведь ждал, чтобы тот почувствовал хоть каплю вины, а если он будет тут спать в тепле и уюте, Тан Иджэ только посмеётся над ним.

- Вы сказали, что с юга, верно? В Камчхондане ночью особенно холодно, так что ни в коем случае не выходите за дверь. И особенно не подходите к зеркальному пруду.

Видимо, он боялся, что Сахён, одержимый духом-обжорой, в одиночку опустошит корзину с хурмой. Конечно, Сахён не стал говорить этого вслух, а лишь с улыбкой кивнул.

Придворный, причитая «Ай, холодно», вышел из гостевой комнаты. Скрип половиц ещё долго доносился то тут, то там, и вскоре фонари, дрожавшие точками за тёмной бумажной дверью, погасли.

И сколько же прошло времени?

Издалека донёсся тусклый звон колокола, возвещавшего о полуночи.

- Он что, и вправду не собирается возвращаться до утра?

Лишь после того, как все звуки человеческого присутствия стихли, Сахён с тяжёлым сердцем оторвал взгляд от бамбукового свитка. Сидеть сложа руки и безучастно смотреть в пустоту было бы просто жалко, поэтому он десятки раз перечитывал «Малое учение», которое принёс для урока, до тех пор, пока ему не стало казаться, что в голове эхом отдаются голоса детей, которые, словно попугаи, твердят его строки.

«Пока родители живы, не уезжай далеко. А если уезжаешь, непременно сообщи им, куда направляешься». (Мёнсим Богам, глава о сыновней почтительности)

Он собирался демонстративно ткнуть Тан Иджэ именно в этот отрывок, когда тот вернётся, но от постоянного повторения не по себе стало самому Сахёну. Сахён, нахмурившись, посмотрел на эту фразу, а затем раздражённо свернул свиток и отшвырнул его в сторону.

О Гван, наверное, волнуется, ведь я не вернулся и не послал весточку. А может, и нет. Во времена ученичества у учёной Чхэ я часто не возвращался в свою комнату всю ночь, засиживаясь за чтением, так что он, возможно, думает, что я просто увлёкся книгами в библиотеке и не приду.

О Гван был именно таким человеком. Он донимал расспросами о том, всё ли в порядке, когда беспокоиться было не о чем, доводя до раздражения, а над действительно важными проблемами лишь беззаботно смеялся, заваливался на спину и засыпал. Раньше это обижало, но теперь Сахён научился принимать это как данность.

Так же он решил относиться и к Тан Иджэ.

Просто принимать как данность...

- Уф, как же душно.

Хоть у этого способа духовного самосовершенствования и был недостаток в виде приступов гнева, вспыхивающих каждый раз при подобных мыслях, в целом он был не так уж плох.

Сахён, отряхнувшись, поднялся. Он тихонько приоткрыл дверь и осмотрелся. Лишь кое-где висели тускло горевшие фонари, человеческих теней видно не было. Сахён выскользнул в дверной проём и на цыпочках бесшумно направился к веранде.

Как и говорили придворные, ночной ветер в Камчхондане был особенно холодным. Выдыхаемый воздух превращался в белый пар и обжигал кончик носа, а уши, к которым он прислушивался, начало больно покалывать от холода. На мгновение Сахён засомневался, не вернуться ли ему обратно в тепло гостевой комнаты. Но вид зеркального пруда, раскинувшегося перед ним с края веранды, - бледный лунный свет, отражавшийся от прозрачного льда и испускавший глубокое сияние, - заворожил его, и Сахён, прикрыв уши ещё тёплыми ладонями, осторожно спустился со ступеней.

Говорили же, что если ночью заглянуть в зеркальный пруд, то в нём отразится призрак.

Под ногами с хрустом сломалась сухая ветка.

Сахён остановился, лишь дойдя до серых камней, обрамлявших пруд.

Он не верил в эти небылицы, неизвестно кем сочинённые. Но, глядя на эту белёсую, сияющую гладь, он подумал, что если в этом мире и существует граница между миром живых и миром мёртвых, то, возможно, она выглядит именно так.

И если бы в самом деле, по какой-то одной на миллион случайности, через зеркальный пруд можно было увидеть тень усопшего...

Он осторожно наклонился и заглянул в ледяную гладь, не зная, какое лицо ему состроить, если он снова увидит «того человека»...

- Что, увидел что-нибудь?

В тот же миг над прудом внезапно возникла тёмная тень.

- Кх...

Сверхчеловеческим усилием воли Сахён проглотил крик «…А-а!», готовый сорваться с губ. И тут же его глаза встретились с глазами того, кто грубо схватил его за шиворот, не давая упасть.

Золотые зрачки, сверкнувшие в бледном лунном свете.

А под ними - тёмно-синий узор, похожий на волны, тонущий в ночной мгле. Словно ночное море...

- Г-господин. Вы... вернулись?

Сердце все еще бешено колотилось. Сахён сглотнул, пытаясь успокоить голос. Он старался говорить как можно спокойнее, будто бы он лишь немного удивился, но уж точно не был напуган до смерти.

- Снова мы встретились. Вы, должно быть, уже слышали новости. Я должен обучать вас, господин… но прежде, не могли бы вы меня отпустить?

Только тогда Тан Иджэ отпустил его, словно стряхивая. Пятки, до этого наполовину висевшие в воздухе, наконец коснулись земли. От одежды Тан Иджэ, который демонстративно отряхнул руки, пахнуло алкоголем. Как и ожидалось, он, похоже, пил до самого позднего часа.

- Вы пили до столь позднего времени?

Тан Иджэ смерил Сахёна равнодушным взглядом.

- Надо было просто оставить тебя замерзать насмерть.

- Я слышал, что большинство людей, которые замерзают насмерть на улицах столицы зимой, - пьяницы.

- А ты не слышал, что большинство из оставшихся умирают, провалившись под лёд?

Сахён недовольно покосился на зеркальный пруд. И надо же было повестись на дурацкие слухи.

Пытаться оправдываться, говоря, что он не собирался падать в воду, или что лёд не мог так легко треснуть, означало лишь дать ему больше поводов для придирок. Оставалось только сменить тему. Например…

- Принц, вы тоже слышали этот слух? Говорят, если в полночь заглянуть в зеркальный пруд, то можно увидеть призрака.

…Дать ему шанс развеять странные слухи, связанные с «его собственным домом».

- Да неужели? Может, ты хотел увидеть в зеркальном пруду какого-нибудь покойника?

Он знал, что тот задаст подобный вопрос. И собирался уверенно заявить, что не верит в призраков, но слова почему-то застряли в горле, и он не смог ответить сразу. Он не верил в эти нелепые россказни, но пришёл сюда всё же не без некоторой надежды.

Тан Иджэ молча смотрел на Сахёна, который лишь беззвучно шевелил губами, затем, тихо фыркнув, наклонился к пруду. На бледной, замёрзшей глади отразилось лицо красивого мужчины с иссиня-чёрными волосами, собранными в высокий узел. Вскоре низкий, приглушённый голос щекотливо коснулся его слуха.

- И впрямь, вижу призрака.

Ха, можно ли считать «живого призрака» за призрака? Сахён крепко зажмурился, а затем, открыв глаза, с трудом ответил:

- Это как раз тот призрак, которого я хотел увидеть. Вы сегодня целый день гуляли и развлекались, не пора ли теперь и за учёбу взяться?

Выражение лица Тан Иджэ тут же стало недовольным. Он резко отвернулся, делая вид, что ничего не слышал, и направился к павильону. Сахён последовал за ним, шагавшим широкими шагами.

- Вы не кажетесь таким уж пьяным, так что должны завершить день с пользой, сидя в тёплой комнате и читая прекрасные изречения. Скажите честно, вам ведь сейчас и не спится. Как же скучно просто лежать в постели и бездельничать. Именно в такие моменты и нужна книга. Какое это счастье - иметь возможность с таким удобством, просто сидя и открыв глаза, впитывать мудрость, заключённую в трудах многочисленных мудрецов…

Как только Тан Иджэ ступил на каменную ступень, откуда ни возьмись, словно наблюдая всё это время, выскочил придворный и быстро снял с него обувь. Если бы Сахён подождал, ему бы тоже помогли, но тогда, казалось, принц закроет дверь и спрячется. Сахён поспешно скинул обувь, как попало бросив её у подножия ступени, и снова пристроился вплотную за спиной Тан Иджэ.

- Вы так себя ведёте лишь потому, что ещё не познали радости учения, принц. Я покажу вам, насколько увлекательной может быть учёба.

Тан Иджэ, качая головой, вошёл в комнату и попытался закрыть дверь. Но у него ничего не вышло, потому что Сахён, не упустив момент, успел просунуть своё тело в дверной проём.

- Разве в правилах этикета не сказано, что нельзя входить в чужую комнату без разрешения?

- А ещё есть слова о том, что, когда предоставляется возможность учиться, не следует выбирать ни времени, ни места.

Сахён лишь просунул голову в дверной проём и попросил придворного принести книги, которые он оставил в гостевой комнате. Он чувствовал, что если выйдет сам, то больше никогда не сможет войти в эту комнату.

- Что ж, тогда приступим.

Просить его, умоляя, выслушать урок, казалось бесполезным, а угрозы на него явно не подействуют. Что остаётся? Нужно, чтобы он счёл меня слегка не в своём уме и оставил попытки сопротивляться.

Сахён собственноручно подтащил стол и поставил его перед постелью, расстеленной в тёплой части комнаты. Затем, широко раскинув полы своей одежды, на которой ещё остался уличный холод, он аккуратно сел напротив. И всё это - с лучезарной улыбкой, обращённой к Тан Иджэ, который просто столбом стоял и наблюдал, до чего же далеко зайдёт Сахён.

- Вы сначала умоетесь или сразу приступим?

- Ха…

Тан Иджэ вздохнул и потёр переносицу. Что ж, можно считать, что это уже половина успеха.

Смотрите-ка, в конце концов он подошёл и сел напротив Сахёна.

Правда, перед этим он резким движением распустил пояс и как попало швырнул в сторону верхнюю одежду.

Ну что ж, на той одежде и запах алкоголя остался, так что, может, и хорошо, что он её снял.

Хотя то, что он, то ли от духоты, то ли намеренно, развязал даже завязки нательной рубашки, было уже немного...

- Приступая к наукам, следует привести в порядок одеяние…

- Как мне к тебе обращаться?

- Вы обо мне?

Тан Иджэ, подперев подбородок рукой, в упор смотрел на Сахёна. Вид у него был такой, будто он перевернёт стол, если Сахён велит называть себя «учителем», поэтому тот решил отступить.

- Я назначен на должность «мунхака» пятого ранга, так что можете называть меня мунхак Пэк.

- Пятого ранга, значит. Похоже, его величество отец не слишком-то вами доволен?

Провоцирует он, что ли? Спорить с ним - только выставить себя в смешном свете, поэтому Сахён лишь неопределённо кивнул.

- Всё это из-за моих недостатков. Пятый ранг для меня - это даже слишком высокая должность.

- Вот как? Тогда и отправляйся на должность, соответствующую твоим способностям.

- …Что?

- Не нужно так цепляться за меня, пытаясь выжить. Просто скажи, что сдаёшься, что это тебе не по зубам, и тебя отправят на должность шестого или седьмого ранга, где ты сможешь спокойно читать свои любимые книги.

Услышав этот абсурд, Сахён подумал. Будь его воля, он бы велел принцу прекратить нести чушь и послал бы его куда подальше, но сейчас он был в процессе «усмирения» Тан Иджэ, так что следовало отшутиться добрыми словами.

- О чём он вообще говорит?

То, что слова, которые он собирался «держать только в мыслях», нечаянно сорвались с языка, - было, несомненно, чистой случайностью.

Сахён скромно сложил руки и осторожно прикрыл ими рот. Затем он, беспокойно вращая глазами, попытался уловить настроение Тан Иджэ, который, прищурившись, сверлил его ещё более свирепым взглядом.

- М-может, приступим к занятиям? Пожалуйста?

Сахён выдавил из себя неловкую улыбку, в душе моля и умоляя, чтобы тот просто оставил эту тему.

Словно прочитав его мысли, Тан Иджэ опустил глаза и фыркнул. Это был неплохой знак.

- Ну что ж. Наш мунхак Пэк изволил сказать, что мне будет скучно без дела валяться в постели, но, как видишь, у меня полно дел. Не время тратить его на всякие книжки.

- В комнате ничего нет. Что тут делать, кроме как спать?

- С древних времён говорят, что для достижения высшего наслаждения нужно постичь Путь, а следующее за ним наслаждение даёт постижение наук.

- Верно. Но Путь далёк, а науки близки. Поэтому я и призываю вас, господин, изведать это величайшее наслаждение.

- Однако, разве не следует ко всему подходить поэтапно? Чтобы в полной мере насладиться радостями высшего порядка, нужно сперва познать радости низшего порядка.

Уголки губ Сахёна, до этого растянутые в улыбке, мелко задрожали. «Так вот к чему были все эти витиеватые речи, - понял он. - Он просто не хочет заниматься».

- Разве не для этого вы ходили выпивать?

- Значит, с выпивкой покончено. Что там дальше по списку?

- Занятия.

- Нет. Кажется, «услада облаков и дождя»?

(Прим.: «Ода о горах Гаотан» - одно из произведений китайского поэта Сун Юя (298 - 222 до н.э.). Сюжет оды - любовь небожительницы и простого смертного. Произведение представляет собой короткий рассказ о явлении во сне чускому правителю Хуай-вану (328–299 до н.э.) владычицы гор Ушань, одарившей его своей любовью. В поэтической версии этого сюжета содержится мысль о невозможности телесной близости между небожительницей и смертным.

Перед исчезновением она говорит ему: «Утром я стану утренними облаками, вечером - вечерним дождём».

Это классический китайский литературный эвфемизм, обозначающий интимную близость или плотскую любовь.)

Ну вот, опять.

Неужели он думает, что я в ужасе убегу от таких слов?

Но Сахён был тёртый калач и к подобным жалким уловкам привык. Он вполне мог отличить, когда собеседник говорит такое из подлинной похоти, а когда - просто бросает слова, чтобы смутить и прогнать.

Утром от взгляда стражника, схватившего его за руку и как ни в чём не бывало заговорившего, у Сахёна по спине пробежал холодок, но во взгляде Тан Иджэ, открыто рассуждавшего об «усладе облаков и дождя», не было ничего столь же отвратительного. Лишь… всепоглощающее раздражение.

Да чёрт побери! Я что, для себя прошу его заниматься? Ему же нужно хотя бы азы наук освоить, чтобы государь пожаловал ему удел или ещё что-нибудь! Или пусть берёт в руки меч и приносит голову вражеского полководца!

Сахён прикусил нижнюю губу, сдерживая готовые сорваться с языка слова, чтобы не допустить оплошности. И лишь натянув на лицо вымученную улыбку, он открыл рот:

- Наслаждение - это то, чему вы должны научиться, чтобы иметь возможность вкушать его в одиночку, в любое время и в любом месте.

Вместо ответа Тан Иджэ убрал правую руку, которой подпирал подбородок, и помахал ею в воздухе.

- Вы это серьёзно? Правда?

- Что, мунхак Пэк, ты стыдишься рукоблудия?

- Рукоблудием-то занимаются все, но трясти рукой перед носом у другого человека и объявлять, что вот сейчас начнёшь - да, это стыдно!

- Видимо, так у вас, у южан. У нас на севере считается вежливым свободно доставать и трясти, когда захочется.

- Да что, на севере не люди живут? Даже звери так себя не ведут!

Он перестал невыносимо раздражающе махать рукой и сложил пальцы один за другим, оставив только указательный. А затем Тан Иджэ ткнул этим пальцем себе в глаз.

- Звери - ещё и не так себя ведут.

Похоже, вместо того чтобы заниматься, он целыми днями только и изучает, как заставить человека замолчать.

Если я сейчас смолчу, он и дальше будет пытаться выпроводить меня таким же способом. Может, потому, что он был хотя бы «учителем по названию», Тан Иджэ проявлял к нему минимум уважения. По крайней мере, сейчас он обращался с Сахёном как с человеком, в отличие от их первой встречи во дворе постоялого двора. Разве он не спустил ему оговорку без особых упрёков?

В таком случае, может, стоит позволить себе ещё одну небольшую дерзость...

Сахён резко схватил палец Тан Иджэ, которым тот указывал себе на глаз. Как и ожидалось, позволять такое он не собирался - Тан Иджэ тут же нахмурился. Замешкаешься - и тебя сочтут за слабака. Неужели он отрубит голову учителю, который прождал до глубокой ночи, чтобы хоть немного позаниматься с ним?

- Не знаю, кем вы себя считаете, господин, но учение - это и есть познание человеческого пути. Давным-давно, учитель Имок, прозванный Бессмертным Наставником даосского учения, ненадолго остановился в Намья. Поражённый тамошними распутными нравами, он описал и распространил способы достижения правильной гармонии инь и ян. Если хотите узнать о правильном способе рукоблудия, можете прочесть второй том. Это написано в разделе после объяснения, почему нельзя совокупляться с животными. Вот так, во всех сферах человеческой жизни есть свой путь, и познать этот путь можно именно через книги. Как только вы освоите «Малое учение», я познакомлю вас с множеством книг, которые вам, господин, наверняка придутся по вкусу.

Слушал он Сахёна или нет, но Тан Иджэ, не разглаживая нахмуренных бровей, лишь пристально смотрел на тыльную сторону ладони Сахёна, сжимавшей его руку. Вид у него был такой, словно он вот-вот ударит, если тот промедлит ещё хоть мгновение, поэтому Сахён осторожно отпустил его руку.

- Ну как?

Только тогда Тан Иджэ посмотрел прямо на Сахёна. Брови его по-прежнему были… нахмурены.

- Я устал. Пойду спать.

- Когда проснётесь, будете заниматься?

Тан Иджэ ничего не ответил и просто лёг на своё место. К счастью, он хотя бы не стал распускать штаны с заявлением, что займётся рукоблудием.

- Вы ведь не сбежите куда-нибудь, едва проснувшись, лишь бы избежать встречи со мной?

Он лишь демонстративно повернулся к нему спиной и лёг, словно давая понять, что не желает ничего слышать.

- Спите спокойно. Я буду ждать здесь, пока вы не проснётесь.

Ответа по-прежнему не последовало.

Не спать всю ночь ему было не привыкать. И у реки Мэчхон, обагрённой кровью; и во время бесцельных скитаний в попытках стать учеником учёной Чхэ; и после, страдая от косых взглядов старших товарищей; и на пути в Пасу после смерти наставницы - всегда, каждую ночь Сахёну приходилось, широко раскрыв глаза, отгонять подобную смерти дрёму.

Так что сложного могло быть в том, чтобы провести бессонную ночь в этой тёплой, безопасной комнате?

…Так он думал. По крайней мере, сначала.

Потому что он слишком поздно понял: бодрствовать всю ночь куда проще в леденящем лесу, где из темноты доносятся крики диких зверей, чем в тёплой комнате, приятно расслабляющей тело...

С трудом удерживая слипающиеся веки, он увидел, как масляная лампа, в которой выгорело всё масло, замигала и погасла.

Это было последнее, что запомнил Сахён.

* * *

От звука суетливых шагов снаружи Сахён распахнул глаза. Сквозь длинные занавеси пробивался яркий белый свет.

Где я? Это не комната на постоялом дворе... - подумал он, но мысль эта была недолгой.

Сахён понял, чьё было шёлковое одеяло, под которым он так уютно лежал.

- Ах!

Вскочив на ноги, он в панике огляделся. На лбу выступил непрошеный холодный пот. Да что же, чёрт возьми, произошло? Тан Иджэ уснул первым, а он всего лишь собирался просидеть всю ночь, дожидаясь его пробуждения, и лишь на миг задремал...

- Господин, вы проснулись? - вошёл крупный дворцовый служащий с улыбкой до ушей.

Сахён, всё ещё ничего не понимая, моргнул и растерянно посмотрел на него.

- Что всё это...

- А, молодой господин увидел, что вы, господин учитель, спите здесь, свернувшись в неудобной позе, и велел уложить вас как следует.

- ...Что-то мне не верится, что он сказал именно так.

Служащий, словно пойманный на лжи, забегал своими большими глазами и почесал щеку.

- На самом деле, он сказал: «Просто кое-как перекатите его туда и уложите. Любопытно будет посмотреть на его лицо, когда он проснётся»... но... на самом деле он, должно быть, хотел, чтобы вы, господин, спали спокойно.

Вот же дрянной человек. Сахён закрыл лицо руками. Стало дурно при мысли о том, как, должно быть, насмехался над ним Тан Иджэ, проснувшись и увидев его спящим ничком. Будущее казалось мрачным.

- Так куда же на этот раз ушёл господин?

- А, сейчас его будет нетрудно найти. Он сказал, что пошёл на поле для кёкку (конное поло).

Кёкку, значит. Что ж, по крайней мере, он не начал пить с самого утра, и на том спасибо.

Сахён поспешно вскочил на ноги. Как бы то ни было, сейчас главным было поймать Тан Иджэ и усадить его за учёбу.

- Ох, не торопитесь. В любом случае, сейчас игра в кёкку в самом разгаре. Позавтракайте сначала, а потом не спеша пойдёте.

- Нет, спасибо. Я ещё не голоден, поем позже, когда вернусь в библиотеку.

Мало того, что он и так был смущён тем, что проспал здесь, так ещё и нахлебничать не хотелось. Но служащий преградил Сахёну путь к выходу и решительно покачал головой.

- В гостиной накрыт завтрак.

- Я правда в порядке.

- Умоляю вас, поешьте. Молодой господин тоже ушёл, не позавтракав, и теперь все...

Служащий со вздохом резко распахнул полуприкрытую дверь. За ней обнаружились прятавшиеся дворцовые слуги. Все они смотрели на Сахёна с мольбой во взгляде...

- ...на грани голодной смерти.

- А...

Тут он вспомнил, что где-то слышал... слуги, прислуживающие господину, питаются остатками с его стола. Видимо, поэтому вчера они принесли сушёную хурму под предлогом угощения гостя, а потом сами же всё и съели.

Постойте, но если Тан Иджэ каждый день шляется где-то вне дворца, то как же эти люди вообще питаются?

- Хорошо. Тогда, забыв о стыде, я поем...

- Сколько же времени прошло с тех пор, как у нас был гость! Мы приготовили, используя много... ах, нет, вкусных ингредиентов.

Крупный служащий подтолкнул Сахёна в сторону гостиной. Сзади донёсся радостный шёпот слуг:

- Я ведь даже завтрак пропустил ради этого. Что у нас сегодня было на завтрак?

- Суп из редьки и салат из корня кодонопсиса (также называют его деодок, тодок или ланцетный колокольчик).

- Ох, как же мне надоел этот суп из редьки. Хоть сегодня поем жареного мяса вволю.

...Похоже, бесчеловечного обычая морить людей голодом во дворце всё-таки не было. Им просто хотелось поесть чего-нибудь вкусного.

В гостиной был накрыт, без преувеличения, пир горой. Если бы не чувство унижения от того, что он уснул перед Тан Иджэ, которое напрочь отбило аппетит, обед мог бы быть весьма неплохим. Что ж, для дворцовых слуг это было только к лучшему. Как только Сахён, лениво ковыряя палочками по одной закуске за раз, отложил приборы, они с расцветшими лицами заговорили, выдавливая из себя неискренние слова: «Почему бы вам не поесть еще?»

- Ах, вы так плохо едите. А ведь вам, господин хранитель, предстоит еще долго-долго учить нашего господина.

Иными словами, они просили его и дальше оставлять им еду.

- И все же, на мой взгляд, из всех учителей, что приходили к господину до сих пор, у вас, господин, больше всего шансов.

Видимо, от хорошего настроения они даже расточали комплименты, которых вчера от них было не услышать. Не зная, искренни ли они или это просто лесть, Сахён решил сделать вид, что наивно поверил. Кто знает, может, они проговорятся и дадут какую-нибудь зацепку о Тан Иджэ.

- Какие могут быть шансы, когда я в первый же день так постыдно уснул.

- Вовсе нет. Вы ведь всю ночь были с господином в одной комнате.

- Господин не очень любит долго находиться в одной комнате с кем-то, за исключением нескольких человек. Э-э, это был, кажется, второй учитель? Тот, что без спроса вошел, а в него запустили тушечницей?

- Ай, нет. Тушечницу он просто бросил на пол, а тот поднял такой шум из-за брызг туши.

- Но когда господин так делает, становится немного страшно...

- Тссс.

Казалось, раз начав говорить, они уже не могли остановиться. Встревоженные шиканьем, болтавшие без умолку слуги прикусили языки и плотно сжали губы. Сахён, в свою очередь, сделал вид, что прикрывает рот рукой, словно обещая никому не рассказывать услышанное.

Переглянувшись, чтобы решить, продолжать ли разговор, один из слуг облизал губы и осторожно прошептал:

- Вам, господин учитель, нужно остерегаться всего нескольких вещей. Сразу после того, как господин выкурит ёнхвачо, он, как правило, не впадает в припадок, то есть, не гневается, так что лучше ловить этот момент...

Ёнхвачо? Разве это не то, что курят монахи-аскеты, чтобы через боль прояснить разум и источать аромат лотоса? Зачем человеку, который даже не занимается, такое...?

Хотя, он слышал, что не только монахи, но и те, кто торгует телом, терпят боль и курят ёнхвачо, чтобы их тело пропиталось приятным ароматом. Монахов-аскетов с гор на улицах почти не встретишь, поэтому если от кого-то пахло ёнхвачо, это, как правило, были люди такого сорта, и большинство старалось держаться подальше даже от ароматических палочек с этим запахом.

Но, возможно, такой человек, как господин целой страны, был достаточно уверен в себе, чтобы плевать на подобные предрассудки.

- И не допускайте, чтобы ваша голая кожа соприкасалась с его.

Голая кожа? Они хотят сказать, что не следует вступать с ним в такие отношения? Подумав, что они могли неправильно его понять из-за того, что он вошел в комнату и уснул, Сахён невольно нахмурился. К счастью, другой слуга, заметив его недовольство, быстро вмешался, чтобы прояснить ситуацию:

- Нет, мы говорим о буквальном соприкосновении кожей. Лучше воздержаться даже от рукопожатий. Если вы случайно коснетесь его, он не набросится на вас на месте, но если это произойдет в неподходящий момент, вы можете ни за что ни про что попасть под горячую руку.

Даже за руку нельзя браться? Ничего не понимая, Сахён склонил голову набок. Ведь вчера...

- Вчера я схватил его за палец... Это ведь ничего?

Он ожидал услышать что-то вроде: «Да ничего страшного», но вместо этого дворцовые слуги, полуоткрыв рты, уставились друг на друга, словно услышали нечто запретное.

- Вы схватили и тут же отпустили, или...

- Мне нужно было поговорить о важности учёбы, поэтому я крепко держал его и говорил довольно долго...

- И господин ничего не сказал?

- Выражение его лица, кажется, было не очень довольным.

- Он не оттолкнул вас и не закричал?

- До этого не дошло...

Неужели это было настолько важное событие, чтобы у них так глаза заблестели? Сахёну становилось всё более не по себе от их пристальных взглядов.

- Есть надежда, есть надежда!

- Нам кажется, господин учитель, вам нужно соблюдать всего одно правило.

Словно сговорившись, слуги на коленях пододвинулись к Сахёну, осторожно шепча ему на ухо какие-то непонятные слова.

Стук конских копыт отдавался в земле под ногами.

Всадники с красными и синими повязками на лбах скакали по широкому полю для кёкку на упитанных, породистых скакунах. Возгласы игроков, рёв толпы зрителей оглушительно били по ушам. Сахён, вздохнув, вошёл на поле.

Красный мяч, едва державшийся на конце длинной клюшки, пронёсся прямо перед его глазами. Отовсюду доносились крики, которыми погоняли лошадей. Два всадника, сотрясая землю, подлетели к мячу и, опережая друг друга, попытались выбить его своими клюшками. Но тот, у кого был мяч, высоко подбросил его, резко развернул коня и, крутанув клюшкой, подхватил мяч прямо в воздухе. И снова пронёсся мимо Сахёна.

Откуда-то донёсся рёв одобрения - похоже, этот всадник заработал очко.

Даже Сахён, впервые видевший игру в кёкку вживую, с первого взгляда понял, что мастерство этого всадника было на голову выше остальных. Человек, демонстрирующий такие способности в кёкку, где требовалось в совершенстве владеть и верховой ездой, и копьём, наверняка был весьма известным воином.

С этой мыслью он с восхищением посмотрел на всадника. Тот сидел высоко в седле и с неприязнью смотрел на Сахёна сверху вниз...

Тан Иджэ?

Встретившись взглядом с Сахёном, Тан Иджэ нахмурился и отвернул коня. Похоже, у него были веские причины так упорно избегать учёбы. Однако Сахён никогда не слышал, чтобы тот прославился какими-либо военными подвигами. Впрочем, чтобы стать полководцем, нужно хотя бы прочитать книги по военному искусству, так что, возможно, это было и неудивительно.

Пока Сахён размышлял об этом, Тан Иджэ, покручивая клюшку кончиками длинных пальцев, ворвался в центр поля. И легко отобрал мяч в самой гуще схватки, где сплелись десятки клюшек.

...Неужели ему поддаются, потому что он принц?

- Идиоты, вы нормально играть не можете? Остановите этого ублюдка!

- Г-господин, осторожнее!

Судя по тому, что самого разряженного игрока в команде противника называли «господином», это были не поддавки.

Лёгкие движения, словно он и конь были единым целым. Мощные, размашистые удары клюшкой. Красная лента, развевающаяся длинным хвостом вместе с иссиня-чёрными волосами. И снова мяч безошибочно влетел в ворота противника. Раздался удар гонга, и одна из деревянных табличек с цифрами перевернулась.

Но было что-то странное.

Он один носился по всему полю.

Он играл с противниками, подавляя их своим непревзойдённым мастерством.

Почему же он не выглядел таким уж счастливым?

Непрерывно раздавался звук гонга, возвещавший об окончании игры. Среди всадников, всё ещё препиравшихся из-за мяча, первым развернул коня именно Тан Иджэ. Он как попало бросил клюшку и, даже не дожидаясь подбегающего слуги, легко спрыгнул с коня. Словно результат игры его нисколько не интересовал, а сама игра была лишь обязанностью, которую он исполнил, не выказывая ни тени сожаления.

- Господин…

Сахён бросился за Тан Иджэ, чтобы остановить его, когда тот уже собирался покинуть поле.

- Иджэ-я!

Однако ему пришлось умолкнуть, потому что «другой господин», швырнувший на землю синюю повязку, позвал его первым.

- Видя, как легко ты расправляешься с этими недоумками, которые только и делают, что жрут да играют в кёкку, я теперь понимаю, чем ты обычно занимаешься.

Первой мыслью Сахёна было возмущение: «Проиграли, потому что сами играть не умеют, так чего теперь придираться?» Может, он так подумал потому, что Тан Иджэ всё-таки был его «учеником»? Сахён, надув губы, опустил голову. Краем взгляда он увидел, как Тан Иджэ снял красную повязку и бросил её на землю.

- В таком случае, в следующий раз попробуйте выставить другого всадника вместо себя, старший брат. По крайней мере, они не проиграют так бездарно, как сейчас.

- Это ты сейчас говоришь, что мои навыки никуда не годятся?

- Как же вы, старший брат, столь занятый государственными и личными делами, могли бы одолеть тех, кто только и делает, что ест да играет в кёкку? Разумеется, ваши навыки…

Тан Иджэ улыбнулся.

Ужасно… мерзко.

- …никуда не годятся.

- Ах ты, сукин сын!

- Ай-ай, Ю Бэкху, успокойтесь! Вы так давно не были во дворце Унгёнгун, зачем же вы опять за своё?

Ю Бэкху. Значит, это третий принц. Тот, которому государь, сразу после того как он прославился военными подвигами, пожаловал удел, титул Ю Бэкху и выслал из дворца Унгёнгун.

(Прим.: Ю Бэкху (유백후). Окончание `-ху` (후) - это титул «князь». По сюжету, этот титул был пожалован королём и используется слитно с именем. Поэтому для сохранения аутентичности в переводе будет использоваться именно обращение «Ю Бэкху».)

Хоть он и получил титул раньше всех, будучи изгнанным из дворца, в очереди на престолонаследие он стоял дальше всех остальных. От этого его, должно быть, немало мутило, но задирать старших, наследную принцессу или вторую принцессу, он не мог, поэтому и цеплялся к самому слабому - младшему.

- Э-этот тупица, который даже «Малое учение» не осилил, не знает, как подобает обращаться со старшим братом. Слышал, отец-государь прислал тебе ученика учёной Чхэ? Что ж, это всё равно что жемчужное ожерелье на свинье.

Сахён, до этого молчавший, чтобы не ввязываться в утомительный разговор с человеком, давно выбывшим из борьбы за престол, на этих словах медленно поднял голову. Тан Иджэ с невозмутимым, непроницаемым выражением лица смотрел на Ю Бэкху сверху вниз.

- Впрочем, долго ли продержится этот книжный червь? Когда у этого ублюдка снова начнётся его припадок, он в ужасе убежит, теряя тапки.

И в конце этой фразы он снова усмехнулся.

Сахён не понял, что означала эта усмешка.

Может, он и сам считал, что Сахён из тех, кто сбежит?

Или он презирал Сахёна за то, что тот прятался?

- Приветствую вас, Ю Бэкху.

Возможно, это была лишь насмешка, чтобы ещё больше разозлить Ю Бэкху, но Сахён, словно вор, на котором шапка горит, шагнул на полшага вперёд, встал перед Тан Иджэ и, сложив руки, почтительно поклонился.

- Что ещё?

- Я, нижестоящий, недавно назначен на должность хранителя библиотеки дворца Унгёнгун, мунхак Пэк Сахён.

- Хранитель библиотеки? А, так это ты...

Сахён, сохраняя на лице как можно более дружелюбную улыбку, посмотрел на Ю Бэкху снизу вверх. Ю Бэкху, чья жёсткая борода, под стать его грубому нраву, покрывала всю челюсть от самых бакенбард, ожидаемо первым делом уставился на голову Сахёна.

- Я думал, слухи преувеличены, а у тебя и впрямь волосы белые.

Что ж, с этим ещё можно было смириться. Если бы он внезапно не схватил его за подбородок своей грубой рукой и не дёрнул вверх, это ничем не отличалось бы от обычного приветствия.

Как может человек, носящий титул принца и князя, так обращаться с чиновником пятого ранга..?

- Похоже, отец-государь и впрямь ослаб. Разбрасывается такими вещами, просто швыряя их сыновьям.

Ю Бэкху, вероятно, считал свой смех раскатистым и весёлым, но для других он звучал как гогот бандита. Он отпустил лицо Сахёна, словно отшвырнув его.

- Мунхак? Да, мунхак Пэк. Я был невежлив при первой встрече.

Сахён потёр ноющий подбородок и улыбнулся, показывая, что всё в порядке.

- Это я от удивления. От удивления. Когда отец-государь был ещё в силах, таким, как ты, мунхак Пэк, яйца отрезали и бросали во внутренние покои.

Сахён невольно отшатнулся назад, уворачиваясь от руки, тянувшейся вниз, словно она и впрямь собиралась схватить его за «яйца». И наткнулся на стоявшего сзади Тан Иджэ. В тот же миг он вспомнил слова слуг о том, что тот не любит, когда к нему прикасаются, и поспешно отскочил вперёд.

Толстые пальцы снова и снова делали хватательные движения в опасной близости от промежности Сахёна. Подумав, что это и есть то, что называют «оказаться между молотом и наковальней», Сахён лишь глубоко вздохнул.

- Ха-ха-ха, шутка, это шутка.

Сказав это, он всё же ткнул его между ног, прежде чем убрать руку. Что это вообще такое?

- А у отца-государя, надо сказать, были своеобразные вкусы. Я вот тех, у кого яиц нет, обнимать не хочу, нет того ощущения в руке. Надо же, трахая, крепко сжимать вот это. Не так ли, младший братец?

Раздался короткий вздох.

Тан Иджэ тут же наклонился и прошептал Сахёну на ухо голосом, который могли услышать все вокруг. Вернее, сделал вид, что шепчет.

- Что вы думаете, учитель? Даже мне, не освоившему и «Малого учения», кажется, что поведение старшего брата не соответствует этикету.

И слово «учитель» он произносит в таком случае... Сахён не понимал, зачем этот несносный принц ставит его в такое неловкое положение.

- Это ты сейчас будешь рассуждать со мной об этикете?

- Я потому и спрашиваю, что ничего не знаю об этикете. Но если говорить о верховой езде, в которой я разбираюсь, то вместо того, чтобы хватать людей за яйца, не лучше ли вам для начала снова научиться держать поводья?

- Сегодня я с этим ублюдком покончу. Пустите!

Он ещё и букве не научил его, а тот уже готов ввязаться в драку со старшим братом и получить взыскание. Нельзя этого допустить.

Сахён, опередив солдат, бросившихся разнимать их, встал перед Ю Бэкху и снова почтительно поклонился.

- Я, нижестоящий, лишь недавно приступил к службе и ещё не начал занятия. Прошу вас, Ю Бэкху, войти в положение.

Ю Бэкху грубо отшвырнул солдат, цеплявшихся за его одежду, и тяжело, гневно задышал.

- Чему его вообще учил этот великий полководец? Этот невоспитанный хам! Мунхак Пэк, хорошенько вбейте в эту звериную башку, что такое хорошие манеры! И если после вашего обучения этот ублюдок снова выкинет что-нибудь подобное... За грехи ученика отвечать придётся учителю!

Упоминая об ответственности, Ю Бэкху оглядел Сахёна блестящими неприятными глазами. Надо было понять это ещё тогда, когда он заговорил о яйцах. Похоже, всё начиналось сначала. У таких людей, что, при виде симпатичного и безобидного человека автоматически начинает зудеть в штанах?

Сахён мысленно тяжело вздохнул и опустил голову.

И в этот момент.

Тан Иджэ сунул что-то в руку Ю Бэкху.

Ю Бэкху невольно схватил то, что ему протянули. Тан Иджэ, бросив короткий взгляд на Сахёна, резко развернулся и зашагал куда-то. Понимая, что сейчас он снова упустит этого человека, Сахён, коротко поклонившись Ю Бэкху, поспешил за ним.

Ю Бэкху, ошеломлённый внезапностью произошедшего, с недоумением посмотрел на то, что держал в руке.

И через мгновение понял.

Что держит в руке поводья.

Вслед Сахёну, едва догнавшему Тан Иджэ, донёсся яростный рёв Ю Бэкху, подобный рыку льва.

* * *

- Так что же, вы так и вернулись, не сумев обучить господина?

Это были первые слова, которые, цокнув языком, произнёс старый библиотекарь из дворцовой библиотеки Унгёнгун, чинивший шнурок книги из бамбуковых дощечек. Сахён тяжело вздохнул и, сев напротив него, принялся теребить моток кожаного шнура.

- Вторая принцесса послала за ним человека и увела его, что я мог поделать? Такое чувство, будто весь дворец помогает ему не учиться.

Библиотекарь горько усмехнулся и резцом для письма углубил бороздки выцветших иероглифов. Сахён, засучив рукава, принялся растирать для него тушь. В конце концов, больше ничего не оставалось делать.

- Вторая принцесса, должно быть, сделала это, не зная обстоятельств. Может, вам завтра сначала встретиться со второй принцессой, а не с восьмым принцем, и поговорить с ней?

К счастью, библиотекарь был из тех, кто умел ценить заботу своего юного начальника. Сахён, наклонив тушечницу и щедро добавив воды, осторожно продолжил разговор.

- А господин послушается вторую принцессу?

- Он из тех, кто никого не слушается, но, по крайней мере, вам больше не будут мешать. Если вы ищете того, кто сможет убедить господина, то быстрее будет найти великого полководца.

Великий полководец, герцог Сангён (Высшее Почтение), Бом Ё. Самый преданный вассал, дольше всех служивший капризному государю, и непобедимый полководец. В некотором смысле, он был самой уважаемой фигурой во дворце, но библиотекарь, должно быть, упомянул его не по этой причине.

- Он, рискуя жизнью, спас господина и вырастил его, поэтому восьмой принц уважает великого полководца, как отца.

Эту историю Сахён тоже слышал, когда изучал дела королевской семьи Пасы.

Мать Тан Иджэ была принцессой из Хахёна. В то время, чтобы сдержать растущее влияние Югана, Хахён отправил послов в великую Пасу с просьбой о союзе. Государь Пасы в качестве цены за союз потребовал в жёны принцессу Хахёна. Государь Хахёна, не в силах отправить свою юную дочь к старому государю, удочерил одну из служанок и отправил её в Пасу.

Хорошо бы, если бы старый государь, у которого уже была наследница и куча других детей, на этом и успокоился. Но государь Пасы, узнав, что присланная ему невеста - служанка, пришёл в ярость и приказал великому полководцу вести войско к границам Хахёна.

И без того находясь под давлением Югана, государь Хахёна, услышав, что и из Пасы идёт войско, в ужасе бросился умолять своих дочерей: «Кто из вас отправится в Пасу и утихомирит гнев старого государя?»

Девятая принцесса Хахёна, Чая, вызвалась принести себя в жертву.

Оскорблённый государь Пасы даже не позволил послам из Хахёна ступить на свою землю, поэтому Чая была вынуждена в одиночку пересечь границу и отправиться в столицу вместе с великим полководцем Пасы.

Всё это выглядело так, будто ведут не принцессу великой страны, а заложницу, и, похоже, именно тогда великий полководец проникся к Чае сочувствием.

К счастью, государь Пасы, взяв Чаю в жёны, смягчился и возобновил союз с Хахёном. Вскоре Чая забеременела. Все думали, что теперь-то всё наладится.

Не зная о том, что в сердце государя всё ещё таилась обида на государя Хахёна, посмевшего его унизить.

Сразу после родов Чаю внезапно обвинили в том, что она на самом деле шпионка Хахёна и похитила государственные тайны Пасы. Она, должно быть, понимала, что исход этого дела был предрешён, независимо от правды. Если бы она после жестоких пыток дала ложные показания, её не только приговорили бы к яду вместе с новорождённым ребёнком, но и дали бы Пасе повод для вторжения в Хахён. Поэтому Чая оставила предсмертную записку, в которой настаивала на своей невиновности, и повесилась.

А ребёнка, которому предстояло стать разменной монетой в политических интригах, тайно вывезла из дворца.

Так умерла Чая, а её сын, восьмой принц, исчез.

Разгневанный государь Хахёна разорвал дипломатические отношения с Пасой, а Юган, не упустив этого шанса, расширил свои владения. В то время, когда после сокрушительного поражения в битве при Мэчхоне судьба Хахёна висела на волоске, государь Пасы, словно протягивая руку помощи, возобновил расследование дела Чаи и объявил, что она умерла, став жертвой «чьих-то козней». Её останки, захороненные в поле вместе с преступниками, были перезахоронены в королевской усыпальнице.

После такого шага Хахён, находящийся в отчаянном положении, должен был бы отправить послов, чтобы загладить былые обиды и возобновить союз. Но из-за гордости государя Пасы и гнева государя Хахёна ни одна из стран не решалась сделать первый шаг.

Именно в это время великий полководец осмелился явиться к государю Пасы и признаться в своём проступке.

Он рассказал, что Чая перед смертью через своих людей передала ему ребёнка, и что в то время, если бы он рассказал об этом, драгоценный наследник королевской крови мог бы погибнуть, поэтому он спрятал и вырастил его в далёкой деревне.

В обычное время государь, даже при самых благих намерениях, не оставил бы великого полководца безнаказанным за такой обман. Но то ли из-за веры в своего преданного вассала, служившего ему долгие годы, то ли из-за радости и чувства вины от того, что его младший сын, едва не погибший, не успев открыть глаза, в результате устроенной им же комедии, благополучно вернулся, то ли потому, что привезённый полководцем ребёнок был как две капли воды похож на мать государя, покойную королеву, которую он так почитал, государь щедро наградил полководца и дал ребёнку имя Иджэ, что означало «достойный материал для страны».

После этого, что ж, благодаря тому, что Тан Иджэ стал поводом для возобновления диалога между Пасой и Хахёном, союз двух стран был восстановлен, а он, чудесным образом вернувшийся во дворец и даже совершивший великое дело, вырос разгильдяем, который не учился, а только и делал, что пил.

- Да разве я смогу встретиться с великим полководцем?

- Великий полководец тоже очень дорожит восьмым принцем и часто бывает во дворце Унгёнгун, так что вам нужно будет просто дождаться этого момента.

Проблема для Сахёна заключалась в том, что он не знал, когда этот момент наступит.

- А куда делись остальные библиотекари, почему вы, почтенный учитель, работаете один?

Библиотекарь отложил резец и, взяв тонкую кисть с кончиком, похожим на хвост, обмакнул её в тушь, которую Сахён растёр в тушечнице.

- Старику-то книги нравятся, вот я здесь и сижу, но разве молодые захотят быть погребёнными в затхлой библиотеке? Кто из пришедших во дворец Унгёнгун захочет сложить здесь кости?

Сахён был в таком же положении, поэтому ему нечего было возразить.

Он нанёс тушь на иероглифы на деревянной планке, вырезанные теперь глубже. Как только кончик кисти коснулся дерева, тёмная тушь растеклась по волокнам. Библиотекарь с тихим восхищением пробормотал:

- Ого, у хранителя библиотеки незаурядное мастерство в растирании туши.

Только тогда Сахён улыбнулся.

- Как вы думаете, чем же я занимался целыми днями рядом с наставницей?

Раздался звонкий, сухой смешок, свойственный старикам. Библиотекарь, качая головой из стороны в сторону, принялся кончиком кисти аккуратно заполнять пробелы, куда не затекла тушь, и заговорил:

- Хранитель библиотеки. Вы знаете, что Его Величество выделил землю для восьмого принца?

- Я слышал, что ему собираются пожаловать земли Синрына, что близ Хахёна?

- В молодости я некоторое время жил в Синрыне. Это хорошее место. Там мягкий климат, не свойственный Пасе, и зелень поистине прекрасна.

Хоть это и пограничная зона, но граница там не с кем-нибудь, а с Хахёном, так что большой угрозы это не представляет. У восьмого принца были причины бездельничать.

- Господин - хороший человек. Конечно, у него есть свои причуды, но много ли в этой королевской семье найдётся людей без единого изъяна? И, возможно, в Синрыне эта его «проблема» как-нибудь разрешится.

Так что же это за «причуды», о которых так настойчиво упоминают и дворцовые слуги, и старый библиотекарь, говоря о Тан Иджэ? Сахёну очень хотелось спросить об этом подробнее, но сейчас было не время перебивать его.

- Хранитель библиотеки, постарайтесь хорошо обучить восьмого принца. Кто знает, может, вы вместе отправитесь в Синрын?

- У меня нет намерений отправляться в Синрын, но…

- Ёнджу - не то место, где стоит задерживаться надолго. А дворец Чонхангун - и подавно.

Библиотекарь провёл морщинистой рукой по следующей бамбуковой планке.

- Вы и сами скоро всё поймёте, хранитель библиотеки.

Сахён больше ничего не ответил на его слова.

В глазах библиотекаря он, должно быть, выглядел всего лишь книжником, выросшим подле учёной Чхэ и не знающим ничего о суетных мирских делах.

Конечно, его мнение было не совсем ошибочным. Возможно, Сахён всё ещё лелеял тщетные мечты. Он прекрасно понимал, как смешон со стороны: не в силах выбрать даже дерево, на котором свить гнездо, неспособный толком справиться даже с одним порученным делом, он всё же стремился войти во дворец Чонхангун и вмешаться в государственные дела.

Но причина, по которой он был вынужден без конца барахтаться…

- Учёный Пэк, ты здесь?

…наверное, в том, что иначе он просто пойдёт ко дну.

Сахён молча отложил тушь и встал. Наследная принцесса, Тан Гён, только что вошедшая в библиотеку, заметила Сахёна и улыбнулась ему глазами.

Сахён ещё не мог пойти ко дну.

Потому что у Сахёна не было права спокойно пойти ко дну.

* * *

- Ха-ха-ха, да, Иджэ не из тех, кто слушается своего учителя.

Тан Гён раскатисто рассмеялась, натягивая тетиву на луке. Но почему-то этот смех показался Сахёну скорее наигранным и неестественным, чем по-настоящему весёлым. Может, всё дело было в его предубеждении против принца?

- Не расстраивайся ты так. У Иджэ было много учителей. Все они вернулись во дворец Чонхангун и выполняют свою работу.

Знала ли Тан Гён о его истинных мыслях или нет, но она даже утешила его этими словами и натянула тетиву. Тетива со скрипом туго натянулась. На её руке выступили синие вены.

Стрела сорвалась с тетивы и понеслась к мишени. Когда Сахён повернул голову, красный флажок, возвещающий о точном попадании, уже развевался под серым небом.

- То ли от возраста, но и стрелять из лука стало непросто, - с горечью пробормотала Тан Гён, легко встряхнув запястьем.

Сахён сделал вид, что не расслышал, и некоторое время смотрел на развевающийся на ветру красный флажок. Принцесса всего лишь сетовала на то, что, дожив до таких лет, не только не взошла на трон, но даже её положение наследной принцессы было шатким. Если бы Сахён сейчас начал говорить дежурные комплименты, вроде «ваше мастерство не угасло с годами» или «зато с возрастом пришёл опыт», она бы сочла это лишь лестью.

- Мунхак Пэк, ты тоже умеешь стрелять из лука?

- Мне стыдно показывать вам мои навыки, наследная принцесса.

Тан Гён, похоже, восприняла это как согласие и кивнула стоявшему рядом солдату. Вскоре солдат принёс тренировочный лук и протянул его Сахёну.

- Пятый хорошо стреляет.

Пятый принц, Тан Е. Сын любимой наложницы государя, госпожи Ёнон. В некотором смысле, он был тем, кто больше всех угрожал положению Тан Гён как наследной принцессы.

- Иджэ вроде бы стреляет хорошо, но в самый важный момент обязательно промахивается, и это очень досадно.

Неужели она хочет выставить Тан Иджэ в качестве противовеса, чтобы сдержать Тан Е?

Конечно, Тан Иджэ, у которого нет никаких приличных связей, выглядит более лёгкой мишенью, чем Тан Е, чья мать зорко следит за всем…

Сахён выбрал стрелу с белым оперением и положил её на лук. Глубоко вдохнув, он натянул тетиву. За наконечником стрелы виднелась мишень. В такой далёкой точке, что, казалось, до неё невозможно достать, просто глядя.

Когда он отпустил тетиву, едва державшуюся на кончиках пальцев, стрела, рассекая воздух, полетела вперёд. Красный флажок снова взметнулся.

- Мунхак Пэк, твоя скромность чрезмерна.

Тан Гён довольно рассмеялась. Словно говоря, что это всяко лучше, чем какой-нибудь слабак, который и одной стрелы выпустить не может, а только дрожит.

- Мне просто повезло.

Принцесса снова взяла лук.

- За долгую жизнь во дворце я поняла одно: умный не победит мудрого, а мудрый…

Стрела снова вонзилась в мишень.

- …не победит везучего.

Оставалось только гадать, кого Тан Гён считала этим «везучим».

Хотя и её, рождённой старшей законной дочерью в королевской семье Пасы, трудно было назвать невезучей.

Конечно, Сахён считал себя везучим. По крайней мере, по сравнению с множеством людей, живущих на этом континенте, это было так.

Он снова натянул лук. Солнечный свет, пробившийся сквозь облака, ослепил его.

Стрела, сорвавшись с руки, прочертила воздух над мишенью и исчезла.

Удача без прочного фундамента - всего лишь случайность.

Которая в любой момент может вот так вот показать своё дно.

* * *

Холодный ночной воздух струился по тёмно-синим полам халата, напоминавшего ночное небо.

В тот самый миг, когда Тан Иджэ вошел в главные ворота Камчхондана - час Свиньи (с 21:00-23:00) уже давно миновал, - придворные, которые дремали, свернувшись калачиком на веранде, вздрогнули от хлынувшей волны ледяного воздуха и открыли глаза.

Тан Иджэ на миг замер и посмотрел на зеркальный пруд. На дереве, что простирало свои оголенные ветви над крышей беседки, сидела совка-сплюшка и издавала пронзительные крики.

- Хранитель библиотеки сказал, что придёт завтра рано утром.

Слуга, подумав, что тот ищет Сахёна, зачем-то выпалил это. Тан Иджэ с непроницаемым выражением лица посмотрел на него сверху вниз. Слуга, поджав губы, поспешно отвёл взгляд.

- Принеси-ка травы лотоса.

- Вчера вы её не просили, и было так хорошо…

- …

На этот раз даже Тан Иджэ не мог не нахмуриться. Слуга, хоть и произнёс это так, чтобы его услышали, сделал вид, будто оговорился, и, шлёпая себя по губам, попятился назад.

У совки, сверкавшей жёлтыми глазами и пристально смотревшей на Тан Иджэ, на круглой голове торчком встали ушки. Она склонила голову набок, а затем внезапно взмахнула крыльями и взлетела. На место, где сидела совка, с широко расправленными крыльями опустился белый сокол, чьи перья бледно светились в лунном свете.

- Пья-а-а!

Небо над Камчхонданом было его вотчиной, так что совка, можно сказать, выбрала не то дерево.

Теперь ей придётся бродить в ночном небе в поисках другой ветки, на которой можно было бы пристроиться.

Ночной ветер, перелетевший через стену, вдруг качнул дерево, на котором сидел белый сокол, и пронёсся дальше. Несмотря на то, что ледяной воздух коснулся кончика носа, ужасный смрад, окутывавший Тан Иджэ, и не думал рассеиваться.

Выпуская белое облачко пара, Тан Иджэ, сам того не осознавая, пробормотал:

- Запах гнили…

Лучше бы он и не знал, что этот ужасный смрад может исчезнуть.

Ночной воздух был особенно тошнотворным.

По крайней мере, так ему казалось.

3. Цветок, что цветёт зимой

- Да где это видано, чтобы так было. Ни дня отдыха, каждый день уходит ни свет ни заря и возвращается поздно ночью. Так и здоровье всё растеряешь.

Сахён, отмахиваясь от О Гвана, причитавшего с самого утра, плеснул себе в лицо холодной водой для умывания. Хозяйка постоялого двора ворчала, что уже греет воду, и неужели он не может подождать, но для того, чтобы проснуться, холодная вода была лучше.

- И вы, господин учёный, тоже упрямец. Говорю же, лучше торчать здесь, чем ждать во дворце. Говорят же вам, он с принцессой сюда через день приходит напиваться!

«Принцесса», о которой она говорила, - это вторая принцесса, Тан Юн.

Почему эта высокородная принцесса и принц приезжают пить в самую гущу рыночной площади, было непонятно, но ведь и первая их встреча с Тан Иджэ произошла именно на этом постоялом дворе, так что слова хозяйки, похоже, не были ложью.

- Человек, который не учится во дворце, станет это делать здесь, что ли?

- Говорю же, когда он выпьет стаканчик-другой и будет в хорошем настроении, нужно просто подойти с зажжённой травой лотоса, дать ему затянуться, и он сделает всё, что угодно, кроме как подпишет долговую расписку.

- Чёрт побери, что это за трава лотоса такая? Все говорят, что стоит только сунуть господину эту траву, как все проблемы решатся. Она что, тоже людей очаровывает? Ахванчхо - трава, произрастающая в южных горных районах. Известно, что она обладает галлюциногенным эффектом, если жевать её в сыром виде или курить высушенную.

- Хотите попробовать, если интересно?

Хозяйка, усмехаясь, потрясла пустой длинной трубкой. Сахён, смерив взглядом её неприятное лицо, вытер воду с лица.

- Хён-а, я всё-таки волнуюсь. Если поздно ночью наткнёшься на каких-нибудь головорезов, на этой своей хилой лошадёнке далеко не ускачешь. Я буду ждать у ворот дворца Унгёнгун…

- Даже близко к дворцу не подходите! Я ещё не то что не утвердился на месте, я даже работу одного человека толком не выполняю. Если вы сейчас допустите хоть малейшую ошибку, это будет не тот случай, когда можно просто упасть ниц и вымолить прощение. У нас обоих головы с плеч полетят!

- Д-да нет, я не собираюсь ничего делать, просто буду тихо стоять у ворот и…

За долгое время, проведённое с О Гваном, Сахён кое-что понял. Этот человек был из тех, кто создавал проблемы на пустом месте и вечно попадал в неприятности. Если разрешить ему подойти к воротам дворца, он непременно столкнётся с какой-нибудь принцессой или принцем, устроит скандал или бросится под колёса кареты какого-нибудь вельможи, так что она перевернётся. А потом, на допросе, будет хвастаться, что он - названый старший брат хранителя библиотеки дворца Унгёнгун, говоря вещи, от которых у Сахёна волосы встанут дыбом.

- Я вас определённо предупредил. Сидите в комнате и спокойно читайте книги. Докуда вы вчера дочитали?

Только тогда О Гван замолчал и сделал вид, что его это не касается. Было непонятно, почему и тот, что дома, и тот, что во дворце, имея прекрасное зрение, так ненавидят читать. А ведь их старая наставница, даже когда у неё ослабло зрение, подносила бамбуковые планки к самому носу и с трудом разбирала иероглиф за иероглифом.

- Так чем вы вчера занимались? Неужели опять ходили на петушиные бои?

- Ты, ты за кого меня принимаешь, раз такое говоришь?

- А вы не знаете, за кого я вас принимаю, пока я не скажу?

- …

О Гван с самым несчастным видом посмотрел на хозяйку постоялого двора.

- Вы же не преступление совершили, просто скажите правду.

- Э-это, это…

Хозяйка, словно устав от этого, цокнула языком и ответила за него Сахёну:

- Он ходил к кузнецу.

- Зачем к кузнецу?

- Кухонный нож сломался, так ведь?

- То есть, я хотел сказать…

Хозяйка положила свою грубую руку с отрубленной фалангой указательного пальца на плечо Сахёна. И затем тихо прошептала ему, растерянно смотревшему на неё:

- Он не ищет неприятностей, так что давайте пока просто понаблюдаем. Я беру на себя ответственность и прослежу, чтобы он и близко не подходил к дворцу Унгёнгун.

Сахён поочерёдно посмотрел на хозяйку, которая кивала, словно призывая довериться ей, хотя её лицо не внушало особого доверия, и на О Гвана, который, несмотря на свои габариты, прятался за её спиной и робко поглядывал по сторонам, и в конце концов неохотно кивнул. Пока Сахён был во дворце, единственным человеком, кто мог присмотреть за О Гваном, была хозяйка постоялого двора, так что, раз уж она просила довериться ей, ничего не оставалось, кроме как поверить.

- Когда я утвержусь на своём месте, я и вас порекомендую, так что до тех пор готовьтесь. Вы должны показать достоинство, подобающее давнему ученику нашего учителя.

Выражение лица О Гвана снова стало унылым. То ли он был разочарован тем, что Сахёну, похоже, потребуется много времени, чтобы утвердиться, то ли тем, что под «подготовкой» подразумевалась учёба, которую он так ненавидел.

* * *

Он толкнул уже знакомые ворота Камчхондана и вошёл. Младший дворцовый слуга, подметавший двор, радостно улыбнулся и молча поклонился. Судя по его лицу, он сегодня снова собирался притащить корзину сушёной хурмы и настойчиво угощать ею.

- Господин снова отлучился?

Младший дворцовый слуга энергично замотал головой. Сахён, подумав про себя, что за странности, заглянул на ступени. Кожаные туфли Тан Иджэ аккуратно стояли на серовато-белом камне.

- Да, не может же он гулять несколько дней подряд, я уж подумал, что ему давно пора было свалиться от усталости. Сегодня я непременно…

Младший слуга крепко вцепился в рукав Сахёна, который уже было зашагал к главному зданию. Когда Сахён обернулся, слуга так тряс головой, что, казалось, она вот-вот отвалится, и беззвучно шевелил пересохшими губами.

Сахён вдруг осознал, что ни разу не слышал, чтобы этот младший слуга говорил. Смущённо почесав щеку, он первым делом остановил его трясущуюся голову.

- Сейчас нельзя входить?

Младший слуга кивнул.

- У него гости?

На этот раз он замотал головой.

- Тогда он не в духе?

И снова замотал головой.

- Так в чём же дело…

Младший слуга моргнул своими большими глазами, затем сложил руки, поднёс их к щеке и легонько склонил голову набок. Неужели…

- Он спит?

Кивок.

- Солнце в зените, а он всё ещё спит?

Да, если подумать здраво, какое ему дело, во сколько просыпается этот принц-бездельник, который ничего не делает? Конечно, тому и дела нет до какого-то надоедливого учителя, которого всё равно через пару дней отстранят от должности, если тот продолжит его игнорировать, и который не спит и двух сиджин (около 4 часов) в сутки, целыми днями ожидая только его. Он понимал. Должен был понимать.

- Придётся поработать, пока господин не проснётся. Можно мне пройти в мужскую половину?

Сахён крепко сжал кулаки, сделал глубокий вдох и постарался успокоиться. Он устроился в мужской половине дома, часто используемой как кабинет с тайным расчётом на то, что если господин будет постоянно видеть его ожидающим, то когда-нибудь ему станет совестно.

- У вас так много работы?

Один из слуг, к счастью, сам подошёл, засучил рукава и принялся растирать для него тушь. Сахён разложил на столе длинные бамбуковые планки, на которых были лишь редкие пометки, и тихо вздохнул.

- Тэгёнсын (главный советник), глава ведомства Пэгёнбу, отвечающий за финансы Пасы, попросил меня написать комментарии к трудам моего учителя, наставницы Чхэ.

Хоть он и не пришёл лично, а лишь прислал подчинённого из своего ведомства, который оставил гору пустых бамбуковых планок, для Сахёна это было предложение, которое он мог принять лишь с благодарностью. Главный советник был одним из чэсанов - высших сановников, которые служили государю на ближайшем расстоянии и принимали решения по важнейшим государственным вопросам. Раз уж такой человек проявил к нему интерес, разве не должен он был приложить все усилия и показать свой талант?

Однако…

В Югане полно учеников, которые десятилетиями были при наставнице, и все они, должно быть, наперебой выпускают свои комментарии. Проблема в том, смогу ли я, прослуживший ему всего несколько лет, написать достойный комментарий.

Число трудов, оставленных наставницей Чхэ, было ограничено. И сейчас бесчисленные ученики наперебой бросались на эти немногочисленные книги, чтобы выпустить свои комментарии. Иными словами, просто собрав и сравнив комментарии к одной книге, можно было судить о глубине знаний и проницательности их авторов.

Вряд ли человек ранга государственного сановника попросил Сахёна об этом потому, что ему действительно были нужны комментарии. Если думать позитивно, это означало, что и со стороны дворца Чонхангун на Сахёна обратили внимание, раз уж сам главный советник проявил интерес. А если думать негативно, эта работа могла безжалостно обнажить всю поверхностность знаний Сахёна, которую он до сих пор скрывал за сиянием имени своего учителя и подвешенным языком…

- Хах…

Вздохнув, он закатал рукава. Чёрные манжеты на концах рукавов поднялись до самых локтей, обнажая белые предплечья. Сахёну не нравилась его кожа, которая, даже загорев за лето, под хмурым зимним небом снова становилась бледной.

- Боже, господин хранитель библиотеки, не слишком ли вы худы? Я так и знал, видя, что вы даже не едите толком.

Была в этом проблема - он выглядел ещё более хилым, чем был на самом деле. Не успел он и возразить, что на самом деле крепче, чем кажется, как крупный дворцовый слуга зычным голосом крикнул:

- Эй, нашего господина хранителя надо бы откормить, так что принесите полную корзину сушёной хурмы!

«Нашего господина хранителя» - это ещё что такое, да и сама просьба принести хурмы была полна корыстных побуждений…

Младший слуга, словно только этого и ждал, принёс корзину с хурмой размером с него самого, поставил её посреди комнаты и улыбнулся, обнажив белые зубы.

- Вы все, я смотрю, очень любите хурму? - спросил Сахён, обмакивая кисть в тщательно растёртую тушь.

Крупный слуга, откладывая несколько самых пухлых плодов в чистую миску и ставя её рядом с Сахёном, ответил:

- Это потому, что надо есть, пока есть возможность. Сейчас хурмы много и в других местах, так что пока тихо, но подождите месяц. Те, кто сожрал свою долю, прибегут в Камчхондан и обчистят всю нашу хурму дочиста.

- Господин не очень-то ест сладости. Да и гости, которых нужно угощать, заходят нечасто, так что хурмы у нас хватает на всю зиму.

- Когда хурма остаётся, господин всю нам отдаёт, а когда те приходят и забирают её, будто мы им должны, честно говоря, зло берёт.

Похоже, они так агрессивно набрасывались на хурму не столько от голода, сколько от досады. Взгляды дворцовых слуг, с хрустом жевавших хурму, казались какими-то решительными, и Сахён, чтобы помочь им в их борьбе, тоже принялся потихоньку откусывать от хурмы, лежавшей в миске.

- Похоже, господин очень великодушен к тем, кто рядом с ним, - между делом спросил он о том, что его всегда интересовало.

Раздаёт пожалованные ткани, поровну делит оставшуюся хурму - если слушать только это, то Тан Иджэ мог показаться весьма заботливым господином.

Однако за всё время, что Сахён бывал в Камчхондане, он ни разу не видел, чтобы Тан Иджэ ласково обращался со слугами. Да и сами слуги, кроме как для исполнения необходимых поручений, старались к нему и близко не подходить. Хотя, судя по тому, как они сбивались в кучку и начинали щебетать, стоило Сахёну войти в мужскую половину дома, они не были неразговорчивыми людьми.

- Хм, скорее не великодушный, а… - крупный слуга замялся, не решаясь употребить слово «великодушный».

- Ну, в каком-то смысле можно сказать, что и великодушный! - поспешил исправить положение слуга, растиравший тушь.

- Верно. Вот его, например, отовсюду выгнали, а господин его принял.

Младший слуга в ответ на эти слова закивал. В безжалостной экосистеме дворца, где за малейшую ошибку в работе вышвыривали вон, тот факт, что он не прогнал немого придворного, и впрямь был поступком, который вполне можно было назвать великодушным.

- Но, может быть, он просто совершенно не обращает внимания на мелочи.

- И, кажется, у него нет жажды наживы.

- Говорят, ему уже неофициально определены земли Синрына, так что и нужды жадничать у него нет.

- И всё же, разве не сказывают, что Ю Бэкху, получив свой удел и уезжая, содрал даже шёлковые одежды с придворных?

- Верно. И вторая принцесса, хоть и говорят, что она великодушна, шёлком не делится.

- Молодой господин определённо странный. Хотя для нас это только к лучшему.

Если подытожить болтовню придворных, у которых всего за несколько дней развязались языки, то Тан Иджэ казался не столько великодушным, сколько человеком, лишённым алчности. Но разве возможно вести жизнь без желаний в самом сердце дворца, не будучи монахом, что обучается в затерянном в лесу храме, вдали от мирской суеты? Быть может, будь он наивным простаком, ничего не знающим о мирских делах, или дурачком, который лишь смеётся, что бы с ним ни делали, - но Тан Иджэ не был таким.

Хотя, кто знает, может, ему просто всё на свете лень.

Внутренне ворчал Сахён, уставившись на первое предложение своего учителя, написанное на бамбуковой дощечке. Если бы он обменялся хоть словом с главным советником, работа над комментариями пошла бы куда легче. Ведь подобные тексты, как правило, пишутся в угоду заказчику. Однако сейчас он никак не мог разгадать истинных намерений главного советника. Хотел ли тот ученика, который смиренно последует за взглядами учёной Чхэ, или же ему нужен был дерзкий талант, что осмелится оспорить его мнение?

Капля туши, застывшая на кончике кисти, упала на бамбуковую дощечку. Сахён, кашлянув, написал поверх чернильного пятна имя своего учителя: «Учёная Чхэ говорила...».

- Мы, наверное, слишком много болтали? - осторожно спросил придворный, растиравший тушь. Можно было и так подумать, ведь Сахён, занявший кабинет и разложивший дощечки, будто собирался свершить нечто великое, на деле так и не смог начать писать.

- А, нет. Я просто обдумывал замысел... - поспешно соврал Сахён, боясь, как бы не раскрылась его некомпетентность, и тут же замолчал. Когда он был учеником учёной Чхэ, он внутренне презирал и фыркал на тех, кто нёс подобную чушь, но кто бы мог подумать, что настанет день, когда он сам будет произносить такие слова.

Внезапно его накрыла волна ненависти к себе, и Сахён крепко зажмурил глаза. Нужно было остудить голову. Воздух слишком горячий... Конечно, и это было лишь предлогом...

- Нужно немного проветриться. Сидите, сидите. Угощайтесь сушёной хурмой...

К счастью, придворные, вместо того чтобы посмеяться над ним, зашептались: «Видно, мы и впрямь так шумели, что он не мог сосредоточиться», - и отправили с ним только немого младшего придворного. Вероятно, потому, что все они пока что переоценивали Сахёна.

Прежде чем выйти, Сахён оглянулся на комнату Тан Иджэ. Дверь всё ещё была плотно закрыта. Считать ли удачей то, что он сегодня так поздно просыпается? Тот был малый сообразительный, и будь он поблизости, то наверняка бы понял, что Сахён - бездарь, неспособный толком написать и одного комментария. Тогда он с важным видом отказался бы от занятий под предлогом, что «не может учиться у кого-то столь низкого уровня». И это при том, что сам он - ничтожество, не осилившее даже «Малое учение».

Сахён сощурился, без всякой причины сверля взглядом его комнату, а затем спустился на каменные ступени. Младший придворный тут же подбежал и помог ему обуться.

Хотя солнце уже давно взошло, воздух снаружи был по-зимнему северным, пронизывающим до костей. Сахён приоткрыл губы и выдохнул горячий воздух, наполнявший его лёгкие в кабинете. Белый пар замёрз на лету и, подхваченный ветром, рассеялся вдребезги. Если бы только можно было так же избавиться от бесполезных мыслей, что роились в его голове.

И правда. Старая наставница, набив кончик своей длинной трубки конопляным табаком и зажав её в зубах, часто говорила, что «нужно сжигать так праздные мысли, чтобы в голове прояснилось». Иногда она предлагала и Сахёну попробовать, но тот видел, как от этого табака ясные глаза наставницы туманились, а потому категорически отказывался.

Возможно, ёнхвачо будет получше. Говорят, это то, что курят монахи-аскеты для поддержания ясности ума. Сахён вновь сложил губы трубочкой, выдохнул облачко пара и повернулся к младшему придворному.

- Вы когда-нибудь курили ёнхвачо?

Младший придворный замотал головой. Затем он закатил глаза, высунул язык и состроил гримасу, сморщив всё лицо.

- Откуда же вы знаете, каково это, если даже не пробовали?

На этот вопрос придворный мельком взглянул в сторону придворных, тихо переговаривающихся в кабинете. По-видимому, кто-то из них попробовал из любопытства.

- Говорят, побочных эффектов нет? Вроде потери вкуса на какое-то время…

Младший придворный вновь покачал головой, и выражение его лица стало неоднозначным. Оно было полно смысла: сам момент мучителен, но последствий не оставляет, хотя рекомендовать такое он бы не стал.

- Хотелось бы попробовать всего одну затяжку…

Однако придворный тут же сощурился, словно говоря: «Я так и знал».

Впервые видя на его лице такое укоризненное выражение, Сахён смутился и сделал вид, что разглядывает зеркальный пруд, будто его это не касается.

Сзади послышались удаляющиеся шаги.

Спустя мгновение, источая густой аромат дыма, вернулся младший придворный. Он осторожно протянул Сахёну длинную трубку, которую бережно держал в обеих руках.

- Вы и вправду принесли?

Мысль попробовать действительно была, но когда трубка оказалась прямо перед ним, в голову начали медленно заползать ужасные слухи, которые он слышал о ёнхвачо. Что вкус такой, будто язык горит; что от одной затяжки хочется отрезать себе язык; что некоторых тошнит, едва они подносят её ко рту…

- Это же трубка молодого господина. Как я могу…

Младший придворный решительно покачал головой. Видимо, была запасная.

Это что, расплата за моё неуместное любопытство к ёнхвачо? Если не попробую сейчас, так и буду жалеть. Сахён, искоса поглядывая на младшего придворного, поднёс трубку к губам. Язык пересох, а в горле неприятно запершило. Он помедлил и опустил трубку, подумав, что вдыхать дым в таком состоянии будет ещё горше.

Может, сказать, что передумал? Будет выглядеть глупо, наверное. А вдруг и правда, как у монахов-подвижников, у меня от этого в голове прояснится? Хотя есть и один человек, который держит её во рту целыми днями, а сам только и делает, что пьёт вино с помутневшим взглядом.

Он сделал глубокий вдох. Да какого чёрта, от курения ведь не умирают. Сделаю одну хорошую затяжку и покончу с этим. Да и младший придворный не зря же старался, набивая трубку.

Приняв твёрдое решение, он снова поднял трубку. Приоткрыв напряжённые губы, он поднёс мундштук ближе. И в этот самый миг.

- Пья-я-я!

Откуда ни возьмись, налетевший белый сокол выхватил трубку своими большими когтями.

- Э-э..?

На мгновение он даже испытал облегчение от мысли «так даже лучше», хоть ситуация и была донельзя нелепой. Но тут младший придворный вздрогнул от ужаса и рухнул на колени, распластавшись на земле, отчего Сахён растерялся и обернулся.

И столкнулся взглядом с огромной тенью, что всё это время непоколебимо стояла у него за спиной.

Тан Иджэ, одетый в тёмно-индиговый топхо, цветом напоминавший безлунное ночное небо, вскинул руку кверху. Белый сокол, плавно круживший в небесной синеве, расправил крылья и, спланировав вниз, мягко опустился ему на руку.

- Это ведь ёнхвачо?

Из кончика трубки всё ещё струился белый дымок. Мастерство сокола, умудрившегося сохранить огонёк в трубке после такого стремительного взлёта, было и впрямь поразительным. Хотя, конечно, в данном случае Сахёну это было не на руку.

Внутренне вздохнув, он опустил взгляд. У его ног лежал ничком младший придворный, и было видно, как он дрожит всем телом так, что становилось жаль. Он и сушёную хурму из кладовой таскает, так неужели принести немного ёнхвачо - такое уж большое преступление? Подумал он, но тут же поправил себя. А впрочем, кто знает. Может, этот Тан Иджэ - чудак, который ценит ёнхвачо дороже золота.

Сахён счёл своим долгом защитить младшего придворного и, слегка заслонив его собой, выступил вперёд.

- Это я попросил принести, сказав, что хочу попробовать.

И, заведя руку за спину, он сделал придворному знак отступать в сторону его товарищей. Младший придворный неловко поднялся, несколько раз поклонился Тан Иджэ и опрометью бросился к павильону.

- Ёнхвачо? - до его слуха донёсся лёгкий насмешливый фырк. Сахён опустил голову, чтобы скрыть вспыхнувшее отчего-то лицо.

Но, подумав ещё раз, он ощутил несправедливость. Если уж разбираться, кто прав, а кто виноват, то не большая ли проблема в этом Тан Иджэ, который, вместо того чтобы выполнять свои обязанности принца и учиться, дрыхнет до позднего часа, а не в Сахёне, который всего лишь хотел попробовать горький на вкус ёнхвачо?

- Поскольку господин, который постоянно курит ёнхвачо, не соизволил проснуться до полудня, я предположил, что, возможно, в нём есть снотворный эффект, и решил проверить. А может, в нём содержится яд, делающий людей ленивыми.

Хотя, конечно, я не планировал выпаливать такую дерзость...

Сахён, кашлянув, поднял голову. Что сделано, то сделано, теперь оставалось лишь держаться уверенно.

Тан Иджэ сощурился. Сахён вдруг заметил, что, когда тот сощурился, тёмно-синий отсвет, поглощавший верхнюю часть его радужки, исчез. Как только пропал этот свет, похожий на бурные, вызывающие дурноту волны, смотреть в его глаза, где остался лишь сияющий янтарь, стало гораздо легче. Может, поэтому его суровое выражение лица не показалось страшным.

Спустя мгновение уголки глаз Тан Иджэ изогнулись в улыбке.

- До сих пор я об этом не задумывался...

Когда он сделал шаг к Сахёну, белый сокол, чистивший перья у него на руке, с шумом взлетел. Только тогда Сахён понял, что всё это время он, как заворожённый, смотрел ему в глаза.

- В этом есть смысл. Возможно, это и вправду ёнхвачо делает людей ленивыми.

Тан Иджэ остановился, лишь когда приблизился так, что их лбы почти соприкасались. И прямо перед носом Сахёна зажал мундштук в зубах. Шшш. От звука глубокого затягивания у Сахёна непроизвольно дёрнулось в ушах.

Тан Иджэ пристально разглядывал Сахёна, словно наблюдая за маленьким зверьком, а затем выдохнул белоснежный дым. Едкий, густой аромат окутал лицо Сахёна.

- Кха, кхек, э-э, что это...

Он попытался прикрыть рот и нос рукавом, но Тан Иджэ схватил его за запястье и с силой опустил руку. Сахён с раздражением посмотрел на него, широко раскрыв глаза, в которых выступили слёзы. Каким бы господином тот ни был, Сахён всё же чиновник пятого ранга. Он не тот, с кем можно обращаться так грубо и бесцеремонно. Он уже решил твёрдо высказать это, но...

Тёмно-синие глаза, подобные яростному потоку, в одно мгновение захлестнули Сахёна.

От этого у Сахёна внезапно перехватило дыхание, и он до боли прикусил дрожащую нижнюю губу.

- Что, не можешь понять, просто вдохнув дым?

Низкий голос эхом отозвался в заложивших ушах.

Слушая этот голос, от которого где-то в глубине души закипало раздражение...

- Кто вам сказал, что я хочу вдыхать то, что вы выплюнули?! - не выдержав, вскрикнул Сахён.

Странно, но перед Тан Иджэ ему было трудно сдерживать эмоции. Вообще-то Сахён был из тех, кто умел скрывать свои истинные чувства и соблюдать строгую вежливость в присутствии «вышестоящих». Хоть формально он и был учителем, по сути, Тан Иджэ был тем, кому Сахён должен был «служить». А значит, следовало встречать его с улыбкой, даже если бы тот выдохнул дым ему прямо в лицо...

Может, потому что он казался ему слабаком?

Нет, Сахён никогда не считал Тан Иджэ слабаком. При первой встрече тот, не моргнув и глазом, отрубил человеку руку. Да и сейчас он смотрел на Сахёна сверху вниз с непроницаемым выражением лица.

- Тогда попробуй.

Тан Иджэ грубо схватил Сахёна за подбородок и задрал его голову. Он поднёс трубку к невольно приоткрытым губам.

- Тебе стоит надеяться, что в нём нет яда. Мне-то что, если я опьянею от лени, могу просто бездельничать без конца, а вот ты, мунхак Пэк... Кто знает, сможешь ли ты удержать место, которое с таким трудом получил.

- Кх, отпус...

Он с самого начала не верил в этот бред про яд лени. Но одна лишь мысль о том, с каким удовольствием Тан Иджэ будет наблюдать, как Сахён, затянувшись ёнхвачо, давится кашлем от его отвратительного вкуса, заставила его подумать, что лучше уж откусить себе язык.

Да, это был неплохой вариант. Если он откусит язык, тот хотя бы почувствует вину за свои действия.

Видимо, одна только эта мысль заставила его челюсти напрячься. Тан Иджэ слегка изогнул бровь и сжал подбородок Сахёна ещё сильнее, не давая ему сомкнуть рта.

- Если так не хочешь, я накормлю тебя сам, - добавил он, неся полную чушь.

- Ох, боже ж ты мой!

Если бы кто-то не издал этот легкомысленный возглас, Сахёну так или иначе пришлось бы вдохнуть ёнхвачо. И он бы позорно закашлялся прямо перед Тан Иджэ. Он был благодарен тому, кто так вовремя вмешался, но...

- Ох, господин, я ничего не видел, ничегошеньки. Но вы, господин, и вправду молоды. С самого утра, боже мой.

Непонятно, что он там себе навоображал, увидев эту сцену, чтобы поднять такой шум. Любому ведь было очевидно, что этот проклятый господин издевается над своим несчастным учителем. Придворные перед павильоном были тому свидетелями... Нет, почему они все делают вид, будто прикрывают глаза?

- О-отпустите, - прошипел Сахён.

Тан Иджэ с непроницаемым лицом посмотрел на свою руку, всё ещё сжимавшую запястье Сахёна. Сахён, понизив голос до предела, прорычал снова:

- Нас же неправильно поймут! Отпустите, я сказал!

- Что ж, тогда нужно развеять недоразумение. Сказать им, что я всего лишь поймал вора, который пытался украсть и выкурить мой ёнхвачо...

- Кто это тут воровал и курил? Я, как учитель, проводил эксперимент, чтобы точно определить состояние своего ученика... Ай-ай-ай, ослабьте хватку, не могли бы вы?

- Ах, прости. Эта рука почему-то сжимается, когда слышит ложь.

- Скажите, когда вы меряетесь силой на руках, вы случайно не бормочете про себя: «Вот с завтрашнего дня начну учиться»? Если так, то вы, должно быть, непобедимы.

- Нет, это не очень эффективно, поэтому я говорю: «Надо бы начать учиться с сегодняшнего дня».

- Кхм, кхм!

Спаситель, помешавший в самый критический момент... нет, незваный гость... нет, в общем, незнакомый мужчина в одежде придворного снова громко кашлянул, вклинившись между ними. Лишь тогда Тан Иджэ отпустил руку Сахёна.

- Принцесса очень беспокоилась, но, видя, какая между вами супружеская гармония, я поистине спокоен.

Как можно, глядя на такое, думать, что у нас хорошие отношения... И с какой стати к отношениям учителя и ученика вообще приплетают «супружескую гармонию»? Может, на севере это слово имеет другое значение?

- При чём здесь супружеская гармония? - к счастью, Тан Иджэ первым провёл черту.

- В последнее время все королевские наставники, что прибывали во дворец Унгёнгун, были сплошь стариками, так что я и не помню, когда в последний раз видел такое прекрасное согласие... - впрочем, собеседник его и не слушал.

Тан Иджэ с досадой вздохнул и потёр переносицу, словно у него разболелась голова. На этот раз Сахён не мог не посочувствовать ему.

- Говори уже, зачем пришёл.

- Вторая принцесса велела передать, что сегодня прекрасный день, и она желает отправиться на любование цветами. Подготовка идёт полным ходом и будет совмещена с обедом, так что вам следует поторопиться.

Похоже, вторая принцесса, Тан Юн, и сегодня собиралась увести Тан Иджэ. Какое к чёрту любование цветами посреди зимы. Подумал Сахён, едва не сказав это вслух. Небось будут пить сливовое вино, пока у самих на лицах «цветы» не распустятся от выпитого.

- Времени нет, вы оба должны приготовиться.

Из уст придворного вырвались неожиданные слова. Тан Иджэ, кажется, тоже этого не ожидал и, не разгладив нахмуренных бровей, обернулся к Сахёну.

- И я тоже? - растерянно переспросил Сахён.

- Да, она настоятельно просила привести вас обоих. Похоже, до неё дошли слухи, что вы не ладите, и она очень беспокоилась. Ах, но это были пустые тревоги. Раз у вас такая супружеская гармония...

- Да прекратите вы уже с этой вашей супружеской гармонией, умоляю...

Придворный моргнул с таким видом, будто хотел сказать: «Но я говорю «гармония», потому что вижу гармонию, а вы просите не говорить «гармония»...».

От его вида можно было сойти с ума.

Дворец Унгёнгун, резиденция второй принцессы Тан Юн - павильон Мэёндан (Павильон цветущей сливы).

Мэёндан располагался в самой солнечной и тёплой южной части дворца Унгёнгун. Это был также и самый красивый павильон, от входа и до самого обширного сада за зданием утопавший в сливовых деревьях самых разных сортов. Некоторые говорили, что название «Мэёндан» было дано не просто из-за обилия сливовых деревьев. В нём был скрыт смысл «бутон сливы» - то есть место, где пребывает талант, которому суждено в будущем пышно расцвести. Вторая принцесса Тан Юн была самым любимым ребёнком короля, да и сейчас оставалась таковой, так что эти слова, вероятно, возникли не на пустом месте.

Однако говорят, что Тан Юн, некогда считавшаяся самой вероятной наследницей, начала изображать из себя пьяницу, чтобы впасть в немилость у короля и тем самым сохранить свою глубокую сестринскую привязанность к старшей сестре, Тан Гён. Она закопала в грязь даже свой талант, который называли величайшим среди учёных мужей.

- Браатец мой пришёл?

Хотя сейчас... это было похоже не столько на «игру в пьяницу», сколько на то, что она и вправду стала пьяницей.

Сзади них раздался протяжный, заплетающийся голос, и вместе с ним донёсся резкий запах алкоголя. Даже не видя лица, можно было понять, кто это, поэтому Сахён, низко поклонившись, обернулся. В глаза бросился зелёный пояс, небрежно ниспадавший на жёлтый топхо цвета гардении. Похоже, она и вправду основательно подготовилась к «любованию цветами» этой зимой.

- А это, должно быть, новый хранитель библиотеки?

Но его ожидание, что эта парочка непутёвых брата и сестры проведёт свою радостную встречу, было недолгим. Две тёплые руки внезапно обхватили щёки Сахёна и бесцеремонно вздёрнули его голову вверх. Застигнутый врасплох, Сахён оказался лицом к лицу с ней. С лицом счастливой пьянчужки, у которой щёки и кончик носа раскраснелись, а на губах играла широченная улыбка.

- Я так и знала, у братца-то моего глаз намётан. Так вот почему ты даже не взглянул ни на одного из красавцев и красавиц, что приходили до этого, а?

Как и ожидалось, из уст пьяницы не могло выйти ничего путного. Сахён незаметно отступил на шаг, высвобождаясь из её хватки, и вежливо поклонился.

- ...Приветствую вторую принцессу. Я - мунхак Пэк Сахён.

- Стало быть, звать тебя мунхак Пэк. Прости меня, я, должно быть, была такой недалёкой и доставила тебе неудобства. Брат, тебе стоило сказать! Ты молчал, и вышло так, что я помешала вашему счастливому времени с учителем.

- Вы имеете в виду наше счастливое время занятий?

Тан Юн изобразила удивление и прикрыла рот ладонями. И то, что её раскрасневшееся от выпивки лицо, казалось, залилось ещё более густым румянцем... это, должно быть, из-за яркого солнца, верно?

- Занятия... можно и так сказать. Это ведь тоже занятия. Разного рода...

- Прошу прощения, но я говорил о настоящих занятиях.

С таким видом, будто совершенно не понимает слов Сахёна, она сложила пальцы одной руки в кольцо, а указательным пальцем другой руки стала осторожно водить внутри этого кольца. К счастью, прежде чем её палец успел начать непристойные движения туда-сюда, Тан Иджэ ударил её по запястью веером.

- Если у вас в голове столько похоти, что она уже не соображает, может, сходите к мужу или заведёте нового, чтобы немного её выпустить?

- Ну, не знаю. Может, я старею, и силы уже не те. Мне стало интереснее наблюдать.

Тан Юн надула губы и выхватила у него веер.

- И всё же... - она принялась обмахиваться им, разгоняя жар с раскрасневшегося лица. - Перед мунхаком Пэком я повела себя невежливо. Хотя, может, оно и к лучшему. Я-то говорила комплименты, думая, что у вас уже всё случилось, но братец мой... у него только внешность и хороша. Характер у него прескверный, и он - эгоистичное создание, которое думает только о себе. Ничего хорошего от сближения с ним не жди. Да и, честно говоря, я даже не уверена, всё ли у него там как следует функционирует.

Хоть у Сахёна не было ни малейшего желания понимать её намёки, стоило ему услышать слово «функционирует», как он, сам того не осознавая, перевёл взгляд с прекрасного телосложения Тан Иджэ на ту самую «функционирующую часть», которая, возможно, была и не так уж прекрасна.

Видимо, заметив этот многозначительный взгляд, Тан Иджэ тут же нахмурился. Сахён сделал вид, что ничего не заметил, отвернулся и уставился в сторону.

- Не лезьте в дела, что у других ниже пояса.

И всё же, слышать раздражённый голос Тан Иджэ было приятно. Поскольку чушь несла его собственная сестра, ему приходилось сдерживать гнев; если бы на такое осмелился Сахён или кто-то из придворных, он бы уже давно вывернул им руки.

От этой мысли запястье, которое тот сжимал совсем недавно, почему-то заныло. Сахён легонько потёр его, там всё ещё виднелся красноватый след. Примерно в этот же момент Тан Иджэ отвёл от него свой пронзительный взгляд.

Ему что, и правда жаль?

Глядя на такое, можно было подумать, что у него мягкое сердце, но стоило вспомнить выходку с ёнхвачо, как он снова казался просто несносным человеком. Поистине, его было трудно понять.

- А есть ли в этом дворце Унгёнгун что-нибудь занимательнее, чем то, что творится у других ниже пояса? Иначе с чего бы наши придворные прибежали ко мне наперегонки докладывать, что вы тут чуть ли не пожирали друг друга?

А Тан Юн тем временем снова несла какую-то околесицу.

- Не знаю, что там наговорили принцессе, но это совершенно не соответствует действительности...

- Зачем мне кусать и сосать это?

Он что, уже и за человека меня не считает? Сахён со скрежетом стиснул зубы и с невозмутимым видом произнёс:

- То, что я сейчас с вами разговариваю, и есть лучшее доказательство того, что ничего не было. Если бы меня покусало и пососало такое существо, я бы уже давно отрезал себе язык. Как ящерица.

- Ящерица отращивает новый хвост, а твой язык снова не вырастет, так что я бы советовал тебе получше за ним присматривать.

- Разве господин стал бы кусать и сосать нечто подобное? Значит, мой язык сохранится навсегда. Благодарю вас.

- Звучит как-то язвительно. Что, надеялся на что-то?

- Язвительно? Если бы вы читали «Малое учение», то знали бы, что в людях всегда таится доброе начало. Но, к сожалению, вы его ещё не осилили, потому, видимо, и полны таких подозрений.

- Судя по рассуждениям о добром начале, «Малое учение» - это, должно быть, книга для воспитания наивных простаков, которых легко обмануть. И я непременно должен это читать?

- Знаете, кого в этом мире легче всего обмануть? Необразованных людей. Разумеется, это я говорю не о вас, господин, ведь вы так проницательны.

- К счастью, ты хоть понимаешь, что я проницателен.

- Ох, если бы вы изучили ещё и «Великое учение», то знали бы, что люди всегда вкладывают в свои слова скрытый смысл.

Обычно Тан Юн с огромным интересом наблюдала бы за тем, как они цепляются к словам друг друга, но сегодня она не могла чувствовать себя спокойно. Ведь за всё время этого разговора, или, скорее, спора, они ни разу не взглянули друг на друга. Оба смотрели исключительно на неё, стоявшую прямо перед ними.

Явную ссору затеяли эти двое, но почему-то казалось, что удары получает она.

- Постойте, постойте. Мне кое-что любопытно.

В конце концов Тан Юн не выдержала гнетущей атмосферы и прервала их разговор. Тан Иджэ посмотрел на неё с недовольным видом. Сахён же хранил вежливую улыбку. Судя по выражению лиц, можно было подумать, что победа осталась за Сахёном.

Тан Юн на мгновение замешкалась под недружелюбным взглядом своего проклятого братца, но всё же с трудом озвучила вопрос, который вертелся у неё в голове с самого начала их перепалки.

- А что такое ящерица?

Тан Иджэ лишь вздохнул и, пройдя мимо неё, в одиночестве зашагал в сторону сада. Словно и отвечать не стоило. Тан Юн с удручённым видом посмотрела на Сахёна. Тот, будучи не в том положении, чтобы игнорировать её, растерянно почесал щеку и осторожно переспросил:

- Ваш вопрос о ящерице, возможно...

- Я подумала, может, это змея, но ты сказал, что у неё снова отрастает хвост, если его отрубить. Это какое-то мифическое существо?

И, поразившись тому, что она и вправду не знает, что такое «ящерица», он со всем усердием принялся рассказывать ей о «таинственном существе», о котором Тан Юн никогда в жизни не слышала.

- То есть, это змея с ногами, которая живёт на юге континента, у которой отрастает отрубленный хвост, а на лапках у неё присоски, и она ходит по потолку?

...Со своей стороны, Сахён объяснил как мог.

* * *

Задний сад павильона Мэёндан был полностью засажен сливовыми деревьями. До того как прийти сюда, Сахён и сам сомневался: какой смысл заполнять весь сад одними лишь сливами, ведь любоваться цветами можно лишь одну весну, а потом всё. Но в тот момент, когда он, медленно обойдя павильон, оказался у входа в сад, он потерял дар речи и, как заворожённый, воззрился на нависшие над головой ветви.

Слива, сбросившая все листья, стояла голым, костлявым скелетом. Ветви всех мастей, одни извилистые, другие прямые, беспорядочно переплетались по обе стороны от уединённой тропинки, рассекая бледное зимнее небо. Сахёну показалось, что он очутился в настоящем лесу. В «безопасном лесу», куда можно было входить и выходить, не боясь ни замёрзнуть насмерть, ни встретить дикого зверя.

Тан Юн, которой, видимо, понравилась реакция Сахёна, тут же взяла его под руку. Сахёну было неловко гулять с кем-то под руку, и он попытался было незаметно высвободиться, но, увидев её счастливую улыбку и разрумянившиеся щёки, не смог этого сделать.

- Я рада, что тебе понравился задний сад. Приходи ещё, когда пойдёт снег. Когда ветви покроются белым снегом, это тоже будет великолепное зрелище.

Казалось, так оно и будет. Его собственный, донельзя унылый павильон Камчхондан под снегом выглядел бы так, будто его занесло в буран, но здесь, в Мэёндане, каждая снежинка, должно быть, казалась цветочным бутоном.

- Тогда разве не в тот день и следовало устраивать любование цветами?

- А?

Тан Юн уставилась на Сахёна, округлив глаза, словно спрашивая: «О чём это ты?». Сахён, испугавшись, что она прочла его мысли («Тут и намёка на цветы нет, так зачем же тащить сюда своего брата, которому надо учиться, на какое-то любование цветами?»), незаметно поджал губы.

- Тогда будет любование снежными цветами. А сейчас мы любуемся цветами, потому что расцвела слива.

- Расцвела слива..? Зимой?

Услышав вопрос Сахёна, Тан Юн снова широко улыбнулась.

- Так есть что-то, чего наш мунхак Пэк не знает? Прекрасно. Только что ты рассказал мне о ящерицах, а теперь я покажу тебе сливу, что цветёт зимой.

Она вытянула руку и закрыла Сахёну глаза. Сквозь пальцы ему было всё прекрасно видно, но, желая подыграть Тан Юн, Сахён сам зажмурился. Пока она вела его, под ногами шуршали сухие ветки, а в ушах щекотал звук качающихся на промозглом ветру ветвей.

На мгновение сквозь влажный запах земли просочился тонкий аромат дыма.

Даже не открывая глаз, он инстинктивно понял.

Он где-то рядом...

- Мунхак Пэк, теперь открывай глаза.

Он медленно поднял веки. И увидел золотые бутоны, пышно распустившиеся на сухих ветвях. Словно во сне, Сахён с приоткрытыми губами огляделся вокруг. Будто весенние цветы, перепутавшие время года, явились раньше срока - повсюду в пышном цвету были жёлтые соцветия, имевшие точную форму цветка сливы.

И тут же его окутал густой, до головокружения, цветочный аромат. Лёгкий запах дыма, витавший у кончика носа, тут же растворился, уступив место сладкому аромату сливы.

- Так... есть и слива, что цветёт зимой?

- Да, поэтому её называют зимней сливой. Найти такие крепкие деревья было нелегко. Поэтому, когда я разбивала задний сад, то выбрала для них это, самое солнечное, место.

Сахён осторожно протянул руку и коснулся лепестка. Зимой, когда даже жёсткие сорняки желтеют и засыхают... Камелия, та хоть выдерживает ледяной ветер благодаря своим толстым и плотным лепесткам, но откуда у этих бесконечно маленьких и нежных бутонов такая отвага, чтобы распуститься?

Пока он восторженно любовался цветами, за ветвями мелькнула тёмно-синяя тень. Сахён, ухватившись кончиками пальцев за тонкую ветку, осторожно выглянул. Тан Иджэ стоял, задрав голову, и смотрел на бутоны на высоких ветвях. Вдруг один цветок сорвался и упал ему прямо на макушку. Сахён, сам того не осознавая, фыркнул от смеха.

К нему тут же обратился недружелюбный взгляд. Сахён, изо всех сил сдерживая смех, постучал себя по макушке. Хотя сдержать подёргивающиеся уголки губ ему всё же не удалось.

К счастью, Тан Иджэ быстро понял Сахёна и снял цветок с головы. Затем, пожав плечами, он подошёл к Сахёну.

- Я не пытался над вами сме...

Огромная ладонь опустила цветок на голову Сахёна. Тот, инстинктивно вжавший голову в плечи, распрямился и стряхнул цветок. Цветок безвольно упал на землю.

- Зачем вы перекладываете на меня то, что прилипло к вам, господин?

- Потому что я не люблю, когда ко мне что-то липнет без спроса.

- Разве цветок сам захотел к вам прилипнуть? Это ветер его качнул, и он прицепился поневоле.

Сахён поднял упавший цветок и, расправляя один за другим помятые лепестки, продолжил:

- Он с таким трудом распустился этой суровой зимой, и упал, не успев даже полностью раскрыться. Разве вам его не жаль? С ним нужно обращаться бережно.

Затем он осторожно положил цветок на плечо Тан Иджэ и удовлетворённо улыбнулся.

- Ах, как вам идёт...

Не дав Сахёну договорить, Тан Иджэ с силой сжал цветок на плече, скомкал его и швырнул на землю.

Можно было бы и уступить хоть разок, когда тебе так пытаются угодить. Ну и проклятый же у него характер.

* * *

Под сливовым деревом с самыми изящно раскинувшимися ветвями был установлен низкий столик. Сахён тихо вздохнул, увидев рядом с изящно расставленными закусками целый кувшин с вином.

- Мунхак Пэк, ты хорошо пьёшь?

Обычно можно было бы и подождать, пока прислужит придворный, но Тан Юн уже схватила ковш и собиралась сама разливать вино.

- Прошу прощения, но у меня ещё осталась работа в библиотеке...

- Эй, неужели от одной чарки у тебя работа из рук выпадет? К тому же, известно, что писать лучше всего, пропустив чарку. Ах, да, ты ведь со мной пьёшь впервые, откуда тебе знать. Это вино - не простое вино. Это сливовое вино, приготовленное из отборных, самых крупных и красивых плодов сливы, которые мы собрали, вырастив их под тёплым солнцем в этом саду.

Тан Юн уже наполнила белую чарку жёлтым сливовым вином до краёв и поставила перед Сахёном. Отказаться от вина, которое предлагает вторая принцесса, было нельзя, поэтому Сахён, внутренне вздохнув, обхватил чарку обеими руками.

- Не волнуйся, мунхак Пэк. От этого вина не пьянеешь, сколько ни пей. Правда ведь, Иджэ-я?

- Вы-то, сестра, пьянеете.

- Опять ерунду несёшь. Если я захочу, ты сегодня будешь спать в свинарнике. Ты понимаешь?

- Почему же? Сегодня вы собираетесь подсыпать в вино яд?

- Я и без этого могу тебя перепить, честным путём.

- Говорит человек, у которого уже язык заплетается...

- Эй, братец, ты сегодня дождёшься. Готовься завтра утром проснуться, целуясь со свиньёй. Понял?

- Делайте что хотите.

Тан Иджэ демонстративно поднял перед ней свою чарку и, пригубив, осушил её в одиночестве.

Тан Юн, которая, по-видимому, очень гордилась своей выдержкой в выпивке, не желая уступать, наполнила свою чарку и выпила её залпом.

Тут же Сахён, поймав на себе её укоризненный взгляд, был вынужден поднести чарку к губам.

- Мунхак Пэк? Первую чарку нужно осушить до дна, ты ведь знаешь?

Он собирался лишь пригубить, но после этих слов в итоге осушил чарку до дна.

С выпивкой у него было связано не так уж много хороших воспоминаний. Горький вкус, от которого было непонятно, зачем вообще пьют эту дрянь. Отвратительное чувство, будто горло горит огнём. А ещё жар, поднимающийся изнутри, и ощущение, будто в голове всё путается, - весь этот процесс был для Сахёна лишь неприятен. Но это сливовое вино было каким-то другим. В тот миг, когда он, нахмурившись, сделал глоток, по рту разошёлся кисло-сладкий аромат сливы, и он даже усомнился, а действительно ли это вино.

Такое вино, пожалуй, можно и выпить. Подумал он и залпом проглотил сливовое вино. И в тот самый момент, когда он принял следующую чарку, которую тут же налила ему Тан Юн...

Изнутри внезапно ударил жар.

- Ха-ха, аха-ха-ха, мунхак Пэк, ты уже пьян? Всё лицо красное!

Вместо ответа Сахён лишь приоткрыл рот и выдохнул горячее дыхание. Огонь, поднявшийся из самой глубины груди, снова подступил к горлу и обжёг язык. Стало немного легче, когда он вдохнул ртом холодный воздух, но...

- П-принцесса, я, кажется, больше не смогу...

- Эй, тебе в будущем ещё не раз придётся пить, так что нужно увеличивать свою норму. Выпей-ка ещё одну чарку до дна. Тогда, как ни странно, внутри всё успокоится, и приятно закружится голова, а настроение поднимется.

- Однако...

- Мунхак Пэк, поверь мне, а?

Похоже, Тан Юн не собиралась отпускать Сахёна, пока тот не свалится пьяным. Его и так уже подташнивало, и было страшно представить, что случится, если он выпьет ещё, но игнорировать слова принцессы он тоже не мог. Сахён сделал глубокий вдох, набирая в лёгкие холодный воздух. Да, лучше уж опьянеть до головокружения, тогда и жжения в горле не почувствуешь...

Он крепко зажмурился, собираясь выпить, как вдруг его рука опустела. Сахён резко открыл глаза и попеременно посмотрел то на свою опустевшую руку, то на Тан Иджэ, который сидел рядом и неспешно осушал его чарку.

- Иджэ-я, ну ты и выдумываешь, а?

- А вы, сестра, не заставляйте пить того, кто не хочет. Он же явно напьётся и его стошнит, вам что, вина не жалко?

- Так все и учатся. Мой муж тоже так научился пить. Когда мы только поженились, он опьянел от одной чарки свадебного вина и завалился спать, так и не проведя первую брачную ночь. Такой милый был тогда. Если подумать, он чем-то был похож на нашего мунхака Пэка.

Придворный из павильона Мэёндан поставил перед Сахёном чайный столик. Сахён налил себе полную чашку горячего чая вместо вина и стал попивать его вместе с остальными.

Жар, от которого всё лицо залилось румянцем, начал спадать на холодном ветру. Буря в желудке, казалось, тоже понемногу утихала. Пропуская мимо ушей весёлую болтовню Тан Юн, Сахён искоса взглянул на Тан Иджэ, который продолжал молча опрокидывать одну чарку за другой.

Он мне помог? Или просто пресёк это, чтобы избежать лишних хлопот? Ведь в его присутствии Сахён вёл себя особенно ворчливо. Наверное, тот подумал, что если он как следует напьётся, то может наговорить всякой ерунды и устроить дебош.

...Хотя, возможно, он просто помог ему из чистых побуждений.

- Правда ведь, какое очарование, мунхак Пэк?

От оклика Тан Юн Сахён вздрогнул и отвёл от него взгляд.

- Да, я не думал, что мне доведётся любоваться цветами этой холодной зимой. Благодаря вам, принцесса, я получил драгоценный опыт.

- Так каковы твои впечатления от того, что ты впервые увидел зимнюю сливу?

Сахён на мгновение поднял взгляд, внимательно рассматривая нависшие над головой жёлтые соцветия.

- Не понимаю, как такой нежный цветок мог расцвести посреди суровой зимы. Приятно созерцать эту красоту среди зимней стужи, но, зная о лютых морозах, которые приходится переносить этим изящным цветкам зимней сливы, на душе становится неспокойно.

Если бы она хотела лишь восхваления зимней сливы, то попросила бы его сложить стихи об этом прекрасном пейзаже. Но раз она спросила именно о «впечатлениях», значит, она хотела услышать его иные мысли.

Как и ожидалось, Тан Юн на его слова светло улыбнулась и кивнула.

- Верные слова. Когда я впервые увидела эту зимнюю сливу, я подумала о том же. Ах, несчастная слива. Зачем ты расцвела так рано, не дождавшись лучших времён? Другие сливы распускаются прекрасной весной, когда светит тёплое солнце и журчат ручьи, зачем же ты пробудилась в эту суровую пору, когда горы и реки замерзают под белым снегом, а роса на листьях тут же обращается в иней? Родиться в добрый час - это тоже благословение, так как же не пожалеть твою судьбу, вынужденную сносить ветры первого месяца зимы?

Зима была не только «ранним», но и «поздним» временем года.

Поскольку всё живое растёт весной, в стихах, воспевающих цветы, зима по праву должна была считаться «запоздалым» сезоном. Но Тан Юн говорила, что цветок распустился «рано».

Сахён поставил чашку. Тан Юн была права. Она была не из тех, кто пьянеет от пары чарок. Вероятно, сейчас Тан Юн с самым ясным рассудком из всех присутствующих испытывала Сахёна.

Зимняя слива, вынужденная встречать ледяной ветер, потому что распустилась слишком рано.

Наследная принцесса Тан Гён, которой пришлось страдать под гнётом суровой королевской власти, потому что она родилась слишком рано.

- Но знаешь, когда я стала держать эту зимнюю сливу подле себя и наблюдать за ней, я поняла, что всё не так. Мунхак Пэк, ты знаешь, как долго цветёт зимняя слива?

Сахён поднял взгляд, делая вид, что снова рассматривает цветы. И послушно дал ответ, который она хотела услышать.

- Что ж, полагаю, не дольше десяти дней.

- Нет.

Жёлтый цветок упал в чарку, которую держала Тан Юн. С довольной улыбкой на губах она отпила вино, не задев лепестков.

- Говорят, нет цветка, который цвёл бы десять дней. Слива, расцветшая весной, не продержится и десяти дней, но эта зимняя слива, сохраняя свой густой аромат, цветёт сто дней и встречает весну. Поэтому, знаешь, мунхак Пэк...

Она наставляла его.

- Я люблю зимнюю сливу.

Наследная принцесса Тан Гён в конце концов станет правителем.

- Даже когда этот сад окрасится в красный цвет от цветущей сливы, зимняя слива всё равно сохранит свой жёлтый оттенок.

Даже если бутон павильона Мэёндан, рождённый в более позднее, благоприятное время, распустится.

- Особенно этот аромат - ни одна другая слива не сможет с ним сравниться.

Правителем... станет Тан Гён.

Тан Юн поняла это с самого начала. Поэтому она «убила» себя и погрузилась в пьянство.

Возможно, она таскает за собой Тан Иджэ именно для того, чтобы он не забивал себе голову ненужными мыслями.

Возможно, она боится, что слива, расцветшая в самую пору, после того как утихнут последние весенние заморозки, не предвидя своей судьбы опасть через десять дней, будет кичиться собой, глядя на увядающую зимнюю сливу, что пережила зиму. А потом, не выдержав даже тёплого ветерка, осыплется, будет растоптана ногами, сметена метлой и сгниёт в компосте.

Поэтому Тан Юн и давала наставление Сахёну, которому предстояло учить Тан Иджэ.

Она велит мне дать ему понять его место.

Другими словами, не вселять в сердце Тан Иджэ пустых надежд.

Сахён снова украдкой взглянул на Тан Иджэ.

То ли он пропускал слова сестры мимо ушей, то ли просто не понял их разговора, но он лишь рассматривал жёлтые соцветия, продолжая в одиночестве опрокидывать одну чарку за другой.

От холодного ветра его плечи невольно дрогнули.

Сахён налил себе остывшего, едва тёплого чая и смочил пересохшие губы. Затем, с лёгкой улыбкой на губах, он тихо сказал:

- Не пригласите ли вы меня сюда снова, когда придёт весна? Я бы тоже хотел увидеть зимнюю сливу весной.

Должно быть, это был именно тот ответ, которого она с таким нетерпением ждала.

- Я ей так подыграл, так что, а? Разве она не должна была сказать что-то вроде: «Братец, теперь возвращайся в свой павильон Камчхондан и спокойно занимайся», и отпустить меня с миром? Нет же, осушила целый кувшин средь бела дня и ещё собирается пить...

Ворчал Сахён, аккуратно складывая в стопку свёрнутые бамбуковые свитки. Он добровольно взялся за работу старого библиотекаря, который всегда до поздней ночи в одиночестве приводил в порядок библиотеку. Ему не хотелось слышать упрёков в том, что он со спокойной душой уходит домой пораньше, ещё даже не приступив к обучению восьмого принца, да и в самой библиотеке оставалось ещё много чего изучить.

Для Сахёна, который только что прибыл в Пасу и плохо знал здешние дела, назначение на должность хранителя библиотеки было огромной привилегией. Конечно, она уступала библиотеке в главном дворце Чонхангун, где жил король, но и в библиотеке дворца Унгёнгун хранились переписанные копии важных записей и докладов королевской семьи и двора за многие годы. Хранитель мог свободно входить и выходить даже в хранилище, куда принцам и принцессам был нужен особый допуск, так что можно ли было найти лучшее место, чтобы досконально изучить положение дел в Пасе?

Достижения предыдущей правительницы и впрямь велики.

Предыдущая правительница, Тан Са, сделавшая Пасу великой державой, какой она является сейчас. Она была рождена с «волчьими глазами» - чертой, которая доказывала, что кровь основателя Пасы, «Тэгона Тана», благополучно передавалась по наследству, но также означала, что её обладатели либо сходили с ума до совершеннолетия, либо обладали звериной жестокостью. И она же была первой из потомков с такими глазами, взошедшей на престол.

Правда, проклятие «волчьих глаз», похоже, не развеялось до конца, ведь все её свершения без исключения были отмечены жестокостью и беспощадностью...

Если бы такой человек не стал правителем, Паса, возможно, пришла бы в упадок ещё сто лет назад.

Для правителя смутных времён это были наилучшие качества.

В отличие от неё, нынешний король, Тан Хыль, делал упор не на завоеваниях, а на правлении.

Хотя, поддерживать страну, так стремительно расширившую свои территории, должно быть, нелегко.

Благодаря своему непостоянному и чувствительному характеру, Тан Хыль сумел обуздать соратников и местные силы, неизбежно возникшие в ходе завоевательных войн предыдущей правительницы Тан Са, и укрепить королевскую власть - уже одно это делало его великим монархом. Однако тот факт, что он ничего не предпринимал и отсиживался на севере, пока Юган наращивал свою мощь, должно быть, заставляло его чувствовать комплекс неполноценности перед своей предшественницей.

Именно по этой причине Тан Хыль в конце концов и нанял Сахёна. Пока Юган, не скрывающий своих амбиций, и Хахён, который сейчас затаился из-за ослабленной мощи, но в любой момент может показать когти, собрав силы, кружат вокруг, словно волк и шакал, - война за господство на континенте однажды разразится. Однако за долгое время правления Тан Хыля те, кто пережил войны, один за другим ушли в прошлое, и остались лишь те, кто нажил свои привилегии в мирное время.

До поры до времени всё было хорошо. Тан Хыль, впрочем, так же упивался своей властью. Но теперь, когда здоровье стало уже не то, он наконец-то начал беспокоиться о потомках. Смогут ли они подготовиться к грядущей войне? Появится ли преемник, способный осуществить мечту предыдущей правительницы о едином континенте?

Кто-то должен был продолжить это дело. Если среди наследников не было никого с подобными амбициями, значит, нужно было внедрить в их окружение молодую кровь, мыслящую так же, как и Тан Хыль.

Сахён в этом плане обладал всеми качествами, которые могли прийтись по душе Тан Хылю. У него не было никакой власти в Пасе, но был мотив для вражды с Юганом - он был выжившим в битве при Мэчхоне. При этом внешне он производил благородное впечатление ученика учёной Чхэ. Если у него хватит таланта сблизиться с наследниками во дворце Унгёнгун, он сможет исполнить заветное желание Тан Хыля.

Так он думал.

Старый король и Сахён, хоть и по разным причинам, но направлялись к одной и той же цели. Для Сахёна это была настоящая удача.

Сахён свернул свиток, который читал, и положил его на самую верхнюю полку. В недавнем докладе содержалось обвинение в злоупотреблениях со стороны мужа наследной принцессы Тан Гён и его семьи Ма. Тан Гён утверждала, что это была клевета против неё. Ну что ж. Возможно, все лишь цокали языками, думая: «Да кто в наше время не занимается подобными поборами».

- Хух.

Сегодня, пожалуй, стоит вернуться домой. Если он продолжит ночевать во дворце, О Гван может притащиться к воротам дворца Унгёнгун и начать слоняться поблизости. А что до Тан Иджэ... он ушёл поздно днём, так что, скорее всего, будет пить всю ночь.

Поскольку час Крысы уже миновал, во дворце было тихо. Прячась от холодного ветра, Сахён мелкими шажками направился к главным воротам.

- Пья-а-а!

Внезапно откуда-то донёсся крик белого сокола, заставив его остановиться.

Он поднял голову к небу. На абсолютно чёрном небе не было видно ни единой птицы. Подумав, что ему послышалось, он склонил голову набок и сделал ещё один шаг.

- Пья-а!

И он снова замер на месте от резкого звука, прозвучавшего как предсмертный крик.

Он напряг слух. Со стороны, откуда донёсся крик сокола, послышался низкий ропот людей. Кто-то мучает сокола? Да не может быть, чтобы кто-то тронул птицу восьмого принца. Подумал он, но не смог заставить себя уйти. Этот сокол уже не раз ему помогал.

Наверное, это Тан Иджэ вернулся раньше и играет с ним. Или кто-то из придворных дразнит его едой.

Стараясь думать о лучшем, Сахён осторожно двинулся в сторону, откуда доносился звук.

- Пья!

- Ай!

- Жалкий ублюдок. Не можешь даже толком связать птичий клюв, чтобы он тебя не укусил? Немедленно принеси топор. Я разобью вдребезги клюв этой тупой птахи.

- Ох, но ведь его нельзя убивать.

Спины троих мужчин, сгрудившихся вместе, и среди них - белый сокол, бьющий крыльями, пойманный в силок. Сахён уже собирался вмешаться с криком: «Что вы делаете?», но замер, услышав слова мужчины, который держал сокола.

- Такую тварь всё равно нелегко приручить. Ю Бэкху, может, просто сварим этого негодника и отправим в павильон Камчхондан, чтобы он подкрепил свои силы?

Третий принц, Ю Бэкху.

Если он сейчас выступит, чтобы спасти сокола, это будет означать прямое столкновение с Ю Бэкху. Стоит ли идти на такой риск? Из-за какой-то птицы?

- Птица смеет выбирать себе хозяина? Верно, эта дрянь не стоит того, чтобы её приручать. Нужно ощипать её заживо и сварить в кипятке, тогда эта тварь поймёт, что выбрала не того хозяина.

Это были ужасные слова, но ведь люди варят и кур, и уток, и фазанов. Нужно это игнорировать. У него впереди было бесчисленное множество дел, он не мог позволить себе споткнуться из-за какой-то птицы.

Как только Сахён собрался отвернуться, за его спиной раздался глухой удар. Неужели они убили сокола? Схватившись за колотящееся сердце, Сахён обернулся.

- Пья-а-а-а-а!

К счастью, похоже, сокол увернулся. Он пронзительно закричал и стал биться ещё яростнее. Ю Бэкху цокнул языком и что-то достал. Это был маленький топорик.

Сердце забилось ещё сильнее. Внутри всё перевернулось, стало трудно дышать. Неужели он вот так отвернётся от сокола, который столько раз ему помогал? Неужели он снова, как перепуганная крыса, будет прятаться и молча смотреть, как кого-то убивают? Он ведь так отчаянно боролся, чтобы попасть сюда, именно потому, что не хотел так жить, и что теперь? Бормотать чушь про «ещё не время» и не суметь спасти даже птицу, умирающую прямо у него на глазах…

В голове всё побелело. В ушах стоял лишь глухой, пронзительный писк. Схватившись за сдавленную грудь, он судорожно хватал ртом воздух и, наконец, выкрикнул, словно извергая из себя всю накопившуюся мерзость:

- Прекратите!

Он с трудом открыл крепко зажмуренные глаза. Перед ним было лицо Ю Бэкху. Тот нахмурился, пытаясь разглядеть, кто кричал, и, узнав Сахёна, тут же скривился в уродливой гримасе.

- Даже если это вы, господин Ю Бэкху, разве не противоречит этикету так грубо обращаться с птицей, которую держит другой принц? Если вы хотите забрать птицу, вам следует обратиться напрямую к восьмому принцу…

- Кто это тут у нас.

Рука, огромная, как крышка от котла, опустилась на голову Сахёна. И без всякого предупреждения схватила его за белоснежные волосы, аккуратно собранные и закреплённые шпилькой. От такой неожиданной выходки он даже не смог закричать. Он и подумать не мог, что даже такой негодяй, как Ю Бэкху, осмелится так грубо обойтись с чиновником пятого ранга.

- Что это вы…

- Отлично. Я как раз собирался с тобой разобраться. Пришёл сюда по рекомендации моей сестры и, говорят, уже снюхался с этим ублюдком Тан Иджэ?

Неужели все в этом дворце помешаны на любовных интрижках? Почему распространяются только такие идиотские слухи?

Сахён стиснул зубы и отчаянно запротестовал:

- Не знаю, где вы это услышали, но у меня с восьмым принцем не такие отношения…

Ю Бэкху, тащивший Сахёна за волосы, швырнул его на землю рядом с соколом. Сокол, громко крича «пья, пья», попытался забиться к Сахёну под защиту.

- …Это неправда. Утром у нас была ссора, и другой придворный просто неправильно всё понял.

Он попытался обнять сокола одной рукой. Но Ю Бэкху со всей силы пнул сокола, и тот, даже не успев вскрикнуть, отлетел в угол и затих. Сахён хотел было возмутиться: «Что вы творите?», но не смог произнести ни слова - грубая ладонь Ю Бэкху схватила его за подбородок.

- Все беловолосые твари такие же двуличные?

- Я же сказал, что это не так.

- Ха, этот тоже поначалу жадно хватал мясо, которое давала ему сестра. А потом, как только появился этот ублюдок Тан Иджэ, он тут же отвернулся и пошёл к нему. Неправильно понял? Ха, говорят, тот тип готов сдохнуть от омерзения, если его просто заденет голая кожа, а его видели, как он с тобой обжимался. И это, по-твоему, неправильно поняли?

Готов сдохнуть от омерзения, если его заденет голая кожа - это ещё что за новости? Хотя, эта липкая рука Ю Бэкху и впрямь вызывает омерзение…

Но что ещё важнее - «обжимался»? Что за человек распускает эти слухи, что с каждым новым рассказчиком они становятся всё более откровенными?

- Не несите этот бред. Если быть точным, он делал то же, что и вы сейчас, Ю Бэкху. Пытался растоптать человека, используя свою силу. Вот такую мерзость.

- Что? Мерзость?

Этот ублюдок, похоже, зациклился на слове «мерзость», даже не задумываясь о том, что творит сам. Хотя сейчас Сахёну хотелось сказать кое-что и похуже.

Шлёп!

Раздался резкий шлепок, и его голова безвольно мотнулась в сторону. В одном ухе заложило. Чувствуя во рту металлический привкус крови, Сахён до боли прикусил нижнюю губу.

Это потому, что он принц, впавший в немилость у короля? Что бы он ни натворил, в худшем случае его просто выгонят обратно в его владения, так что ему всё нипочём?

- Что ж, давай-ка проверим, правду ли ты говоришь.

Его пояс развязался. Сахён в панике схватился за свою одежду.

- Что вы делаете…

- Я же сказал, что проверю, вставлял тебе этот ублюдок в зад или нет!

Нужно внести поправку. Этот дворец не помешан на любовных интрижках.

Очевидно, все здешние обитатели просто помешаны на том, что ниже пояса. Я должен был понять это ещё тогда, когда, едва прибыв в Пасу, за мной гонялись те ублюдки с петушиных боёв, собираясь продать меня.

- С какой стати я должен позволять вам это проверять? Если вам так хочется, то приведите сюда наследную принцессу и пусть она проверяет!

- Ты тоже смеешь смотреть на мою сестру свысока? А?

- И как смеет тот, кто творит это беззаконие, прикрываясь именем наследной принцессы, упрекать меня?

- Ах ты, сукин сын!

- Чёрт, а откуда вы узнали, что я сукин сын?

Ю Бэкху, вскипев от ярости, резко поднялся на ноги и со всей силы пнул Сахёна в бок. Он был человеком боевым, так что даже от одного удара Сахёна пронзила ужасная боль, будто внутренности скручиваются в узел, и у него перехватило дыхание. Сахён свернулся калачиком, обхватив живот руками. Ещё один удар пришёлся в спину.

- Кха!

Вот так я и сдохну.

Хотя эта жизнь должна была закончиться уже давно.

Интересно, если я встречу на том свете тех, кто ушёл раньше, и скажу, что умер, пытаясь спасти птицу, пробравшись в королевский дворец Пасы, они будут смеяться надо мной?

Или, может быть… меня хоть немного простят?

- Ю Бэкху! Ю Бэкху, прошу вас, прекратите. Это же чиновник пятого ранга!

- Ох, Ю Бэкху, если так пойдёт, случится большая беда!

Лишь после того, как Сахён перестал двигаться после нескольких ударов, мужчины, до этого лишь наблюдавшие со стороны, наконец подбежали и начали оттаскивать Ю Бэкху.

- Это чиновник, которого прислал лично Его Величество! Если с ним что-то случится, король может сильно разгневаться!

- Вы должны подумать о наследной принцессе.

Должно быть, после нескольких ударов до Ю Бэкху тоже дошло, что он совершил ошибку. Хоть он и тяжело, яростно дышал от злости, но не отталкивал руки тех, кто его удерживал.

Сахён сплюнул скопившуюся во рту кровь и, пошатываясь, поднялся на ноги. С трудом, на коленях, он подполз к белому соколу, который забился в угол и сжался в комок, и протянул к нему руку. К счастью, птица, казалось, не пострадала. Она подбежала к Сахёну и прижалась к его груди. Сделав глубокий вдох, он с трудом заставил свои дрожащие ноги выпрямиться.

- Уходите скорее, скорее.

Дворцовый страж, преградивший путь Ю Бэкху, засуетился и замахал руками. Сахён, бережно прижимая к себе сокола обеими руками, побрёл к главным воротам.

- Да как... как я могу оглядываться на мнение своего отца-короля, даже когда разбираюсь с таким ничтожеством!

Хоть он и кричал так, чтобы все слышали, преследовать не стал.

Ведь и сам Ю Бэкху перед королём был не более чем «нелюбимым сыном», которого могли изгнать в любой момент.

Благодаря безлунной тьме редкие прохожие из числа дворцовой стражи не замечали ран Сахёна.

…Действительно, ничего не идёт так, как я хочу.

Конюшня за главными воротами была заперта.

Смотрителя нигде не было видно, а хилая лошадь Сахёна дремала, даже не заметив прихода хозяина. Как бы он ни свистел, прижавшись к воротам, от которых несло конским навозом, лишь другие лошади сонно моргали и смотрели на него.

Сахён оставил попытки дозваться до лошади и решил хотя бы отпустить птицу. Но сокол, видимо, сильно перепугавшись, крепко вцепился когтями в воротник его одежды и не собирался улетать.

Какое же ты бестолковое пернатое создание.

Отбитый бок ныл, и у него не было сил нести птицу дальше.

Сахён прислонился к столбу конюшни и сполз на корточки. Может, оттого что напряжение спало? Когда он прижался лбом к перьям сокола, которые едва заметно вздымались и опускались с каждым его вдохом, навалилась ужасная усталость.

Может, ничего страшного, если я немного посплю здесь?

Смотритель конюшни придёт до рассвета. Он разбудит свою хилую лошадь, взберётся на неё и поплетётся обратно на постоялый двор, а вокруг тем временем начнёт светать. Кто-нибудь... нет, из-за этого проклятого цвета волос почти всякий узнает Сахёна. И они начнут шептаться, раздувая слухи до немыслимых размеров: «Интересно, откуда этот седовласый чиновник возвращается в таком побитом виде?»

Здесь слишком много уличных сплетен.

- Ха…

Сахён не хотел становиться дровами для их пересудов.

Он с трудом поднялся на ноги. Избегая всё ещё ярко освещённых улиц, он, шатаясь, свернул в тёмный переулок. Как долго он шёл этим путём? Когда пьяные крики и шумная суета начали постепенно стихать вдали…

- Пья.

Сокол, сжавшийся у него на груди, высунул голову из-за плеча Сахёна.

Он догадывался, почему птица так себя ведёт. Сахён тихонько погладил сокола по загривку и остановился. Тихие, едва слышные шаги, которые бесшумно следовали за ним, тоже замерли.

Мне обернуться?

Сахён мгновение колебался, но затем снова пошёл. Он свернул в ещё более глубокий и узкий переулок. А затем петлял по лабиринту, похожему на муравейник. Он выбирал такой путь, чтобы случайный попутчик, которому просто было по пути, больше не следовал за ним.

Хоть он и шёл не так уж быстро, дыхание постепенно сбивалось. Кто бы ни был позади, показывать свою усталость было нельзя. Сахён снова остановился. Питая слабую надежду на то, что преследователь пока не проявил явной агрессии, он медленно обернулся.

С неба, затянутого тучами, не пробивалось ни единой звёздочки.

Даже привыкшим к темноте глазам был виден лишь смутный силуэт этого человека.

Сахён, сглотнув, осторожно заговорил.

- Кто вы и почему следуете за мной?

Он хотел спросить спокойно, но его напряжённый голос предательски сорвался и охрип.

- Неужели не помните?

Вязкий голос, который он где-то уже слышал.

Мужчина медленно приблизился к Сахёну. Его лицо постепенно становилось всё отчётливее. Жёлтые зубы, видневшиеся между криво усмехавшихся губ, и блестящие белки глаз…

Это страж ворот.

Взгляд Сахёна упал на то, что тот держал в руках. Маленькие зверьки, безвольно висевшие на чём-то вроде верёвки, обмотанной вокруг их шей. Странно, но он держал зверьков только с таким светлым мехом, что их можно было отчётливо различить даже в этой темноте. Сахён был уверен, что у всех у них была белая шерсть. Затаив дыхание, он снова посмотрел в глаза стражнику. Тот смотрел на грудь Сахёна.

Он, без сомнения, узнал сокола.

- Лети.

Он изо всех сил оторвал от себя сокола. Ущипнув и шлёпнув по заду цеплявшуюся за одежду птицу, он подбросил её в небо. Крылья, похоже, были в порядке - сокол тут же взмахнул ими и взмыл ввысь. Сделав круг над головой Сахёна, он, видимо, решив, что этот проклятый человек, ударивший его, того не стоит, тут же скрылся где-то в темноте.

- Скоро час Кролика, что вы здесь делаете? - Сахён, стряхивая с одежды перья птицы, заговорил, стараясь казаться невозмутимым.

Страж ворот, который до этого лишь безучастно смотрел туда, куда улетел сокол, наконец, снова перевёл взгляд на Сахёна.

- Господин хранитель, знаете ли вы? Те, у кого белая шерсть… их мясо нежнее и мягче, чем у других.

- Наверное, вам так кажется. Я никогда не слышал, чтобы мясо животных с белой шерстью было нежнее.

- В моих родных краях было много овец, ха, так что каждый день был в радость. Но когда я приехал в столицу, оказалось, что из белого тут только куры, утки да, в лучшем случае, какие-нибудь паршивые собаки…

Сумасшедший ублюдок, что, чёрт возьми, в этом было весёлого? Сахён с трудом подавил рвущийся наружу крик и осторожно отступил на шаг назад.

- …Стоит один раз это сделать, и они вот так сдыхают.

Он бросил то, что держал, на землю. Сахён не хотел ни спрашивать, ни знать, что он с ними «сделал».

- Сокол крупный, так что я хотел попробовать хоть раз.

Он шагнул вперёд, и Сахён отступил ещё на шаг.

- Теперь это неважно. Люди… они ведь крепче овец.

Что за злой рок сегодня навис надо мной.

Увернувшись от протянутой руки, Сахён резко развернулся и побежал со всех ног. Кажется, это был уже второй раз, когда он так отчаянно нёсся по этим проклятым переулкам Ёнджу.

Всегда было так. Сахёну не везло. Он постоянно попадал в какую-нибудь новую грязь. Но он всегда думал, что среди людей, рождённых под знаком страшного невезения, ему всё же везло больше других. Ведь каждый раз, когда он барахтался в грязи, с небес спускалась старая, потрёпанная верёвка и вытаскивала его.

Когда за ним гнались люди из бойцовского клуба, этой верёвкой стал Тан Иджэ. Когда его пытались задирать назойливые ученики и старшие товарищи, щитом становился О Гван. И когда он покинул Мэчхон и в одиночестве блуждал по склонам гор, и даже в самом Мэчхоне…

Каждый раз Сахён думал: «Не наступит ли однажды день, когда я буду барахтаться в грязи, моля о спасительной верёвке, но с небес не спустится ни одна, даже самая гнилая нить?»

То отчаяние, которое я почувствую, будет ли оно... сильнее того отчаяния, что я испытал «в тот день» в Мэчхоне?

- Кх!

Ужасная боль пронзила бок, по которому его ударил Ю Бэкху. Одна нога больше не двигалась. Сахён, схватившись за рёбра, пошатнулся и рухнул на землю.

- Ху-у, ху-у.

Страж ворот, тяжело дыша, набросился на Сахёна. Грубая рука сдавила его шею. Дыхание перехватило, и силы покинули тело. Пальцы, протянутые, чтобы оттолкнуть его, бессильно скрючились. Страж ворот захрипел, смеясь. И душил Сахёна до тех пор, пока его рука безвольно не упала на землю.

- Лежи… смирно, с-сука, сука, чуть не убил же. Сука, еле живьём поймал, ха-а, ха.

В голове, погрузившейся в полный мрак, замелькали вспышки - сознание то отключалось, то возвращалось. Хихикающий смех то слышался, то пропадал. Он даже не успел почувствовать отвращение от липкой руки, скользнувшей под воротник, как всё снова погрузилось во тьму. Грубые пальцы ощупывали грудь. Срывая одежду, он надавил на почерневший от синяка бок. Только тогда с губ Сахёна сорвался звук.

- А-а-а!

Кажется, это был крик.

- Я… я сказал, заткнись!

Шлёп!

От резкого звука голова дёрнулась в сторону. Удар пришёлся по той же щеке, по которой ударил Ю Бэкху. Перед тем как снова потерять сознание, Сахёну в голову пришла нелепая мысль.

Эта сторона лица так и просится, чтобы по ней ударили? Почему все бьют только сюда?

- Кх…

Вместе с этой дурацкой мыслью сознание начало понемногу возвращаться. Руки того типа ощупывали его поясницу. Даже не сняв штанов, он уже начал раздвигать ему ноги, непрерывно и мерзко ухмыляясь.

Сахён наощупь повёл рукой по земле. Что-то… в руку попал камень с острым краем. Даже если он ударит стража по башке и убежит, из-за раны, нанесённой Ю Бэкху, его тут же поймают. Не голова, а другое место. Место, после удара по которому тот какое-то время не сможет подняться и преследовать его.

- Фуух, чёрт, сука, быстрее…

Как только этот проклятый ублюдок достанет свой член, он должен размозжить его и бежать.

Сахён, стараясь не смотреть в глаза насильнику, отвернул голову. Перед ним была лишь непроглядная тьма, в которой не было видно ни зги. Отчаянная мысль, отпустит ли он его, если ударить таким-то камнем, тяжёлым грузом легла на сердце. Чтобы прогнать этот страх, Сахён ещё крепче сжал камень в руке.

Липкая рука скользнула под штаны.

В этот самый момент.

В непроглядной тьме взошёл ярко-жёлтый полумесяц.

Нет, это было нечто, по форме напоминающее полумесяц…

- Кх?

Словно у зверя, от них исходило сияние...

Жёлтые глаза.

Сахён, словно окаменев, смотрел только в эти жёлтые глаза. Его широко раскрытые глаза наполнились влагой. Наверное, потому что он слишком долго не моргал, потому что глазам было больно…

- Ш-ш-ш.

Только тогда страж ворот, почувствовав чьё-то присутствие, попытался обернуться, но при звуке этого голоса замер. Из его рта, широко раскрытого, словно для вопля, больше не вырвалось ни звука. Всё, что слышал Сахён, - это звук хруста позвонков, когда острое, как шило, лезвие вонзилось в его затылок. И…

- Ах, кстати говоря.

…необыкновенно сладкий голос Тан Иджэ.

- Напоследок наложишь в штаны, сколько влезет.

Хотя содержание фразы было не таким уж сладким.

- Что…

Острое, как шило, лезвие пронзило шею стража насквозь. Массивное тело судорожно дёрнулось, и горячая жидкость хлынула на нижнюю часть тела Сахёна. Сахён крепко зажмурился. Влага, скопившаяся в глазах, потекла по щекам. Он бы предпочёл, чтобы эта отвратительная жидкость была кровью. Сука, чёрт…

Судороги прекратились, и тело обмякло. Тан Иджэ, даже не вынимая оружия из шеи, отшвырнул труп в сторону, словно мешок.

Только тогда Сахён открыл глаза. Перед ним мелькнула рука Тан Иджэ. Он провёл кончиком указательного пальца по уголку глаза Сахёна, а затем поднёс палец к своему языку.

- Плачешь?

- Кто, по-вашему, плачет?!

Сахён с трудом приподнялся и запахнул одежду. Чувство облегчения и благодарности было недолгим - на смену им пришёл стыд от того, что Тан Иджэ увидел его в таком унизительном положении. Насколько же жалким он, должно быть, выглядел. Чиновник, которого чуть не изнасиловали на грязной улице, не сумев справиться с одним стражником. К тому же, при их первой встрече за ним гналась банда торговцев людьми. Если он откажется брать Сахёна в наставники по этим причинам, то не только король, но и все во дворце поймут его. Будут смеяться, мол, как может учить других тот, кто в смутные времена и себя защитить не может.

- Зачем вы его убили? - спросил Сахён дрожащим голосом.

- О чём ты?

- Молодой господин, даже если вы и занимаете высокое положение, столь лёгкое убийство может стать причиной для всеобщих пересудов. И хотя Его Величество уже предрешил ваше назначение на титул князя Синрына, он может в любой момент отменить своё решение, если в народе возникнет недовольство. И всё же, зачем вы его убили?

Тан Иджэ усмехнулся, словно услышал нечто нелепое.

- Для тебя же лучше, что он мёртв, не так ли? Ты же сегодня убедился, как быстро во дворце распространяются пустые слухи. Оставь его в живых, и поползут лишь грязные сплетни. Лучше уж ему сгнить здесь вместе с убитыми им курицами.

- Это хорошо для меня. Но вы ведь должны делать то, что хорошо для вас! С древних времён говорили, что тот, кто не освоил «Малое учение», подобен младенцу. И как же младенец может кому-то помогать?

- Чёрт, опять ты со своим «Малым учением». Думаешь, ты сейчас в том положении, чтобы говорить такие вещи?

- Если пойдёт слух, что человек, который только и делает, что пьёт без продыху и не может защитить даже собственную птицу, теперь ещё и людей убивает, кто на это посмотрит по-доброму?!

Он всегда думал, что научился сдерживать слёзы. Но почему-то перед этим проклятым человеком он не мог себя контролировать.

Слёзы, которые он с таким трудом сдерживал, хлынули по щекам. Сахён, даже не пытаясь их вытереть, пробормотал:

- Я мог бы сам с ним справиться, я мог бы сам его убить.

Тан Иджэ вырвал из его руки камень, который Сахён всё ещё крепко сжимал.

- Этим можно было только забить до смерти. Не думал я, что вы, мунхак Пэк, такой жестокий человек.

Сахён горько усмехнулся, шмыгая носом и непрерывно утирая глаза. Несмотря на то, что он был в ужасном состоянии и слёзы текли ручьём, услышав такие нелепые слова, он не смог сдержать смех.

Тан Иджэ снова протянул руку. Он коснулся его губ, с которых срывалась слабая усмешка, провёл пальцами по разбитому уголку рта, а затем погладил распухшую щёку. От прикосновения холодной руки к распухшей щеке пульсирующая боль стала заметно меньше. Сахён бессознательно прижался щекой к его руке и отрешённо посмотрел ему в глаза. Странно, но он не мог разглядеть, какое выражение было на его лице.

- Может, я слишком легко с ним расправился? Возможно, было бы лучше, если бы ты убил его этим.

Хотя щека распухла наполовину по вине Ю Бэкху…

Сахён не решился сказать и этого.

- Простите. На самом деле, мне следовало сначала поблагодарить вас…

- Я, наоборот, благодарен, что ты так быстро это осознал.

Тан Иджэ, хоть и язвил, не убирал руки с лица Сахёна.

- Ёнджу - не лучшее место для жизни.

Глаза защипало. Сахён зажмурился, выдавливая оставшиеся слёзы.

- Слишком уж здесь холодно.

Пальцы, влажные от слёз, провели по щеке. Кончиком большого пальца он насильно поднял его сомкнутые веки. Лицо Тан Иджэ приблизилось настолько, что их дыхание смешалось. Подавив желание отстраниться, Сахён напряг взгляд и посмотрел ему прямо в глаза.

- Более сорока лет двор Тэджона (наследный принц/принцесса) охраняют клан Ма и тэджондэсины, во главе которых стоят знатоки ритуалов. Найдётся ли для тебя место в их тесном кругу?

(Прим.: Тэджондэсин - общее название для гражданских чиновников 3-го ранга и выше, занимающихся центральными делами, такими как кадровые вопросы, администрация, экономика и ритуалы.)

Тихий шёпот. Лёгкая улыбка, скользнувшая по губам.

Почему Тан Иджэ говорит это именно сейчас?

Рука, сжимавшая воротник, напряглась.

- Король-отец не изменит наследника. Уже слишком поздно.

Рука, стерев без остатка влагу с его глаз, наконец, отстранилась от Сахёна. Тан Иджэ с непроницаемым выражением лица посмотрел на влагу, оставшуюся на его руке, а затем вытер её о свою одежду.

- Здесь, в Ёнджу, для тебя нет места. Уезжай, пока не случилось чего похуже. Тот, кого ты называешь своим старшим братом, кажется, полон сил. Как насчёт того, чтобы жить, возделывая плодородную землю? Оставив мирскую грызню в грязи, будешь спокойно размышлять над учением своей наставницы, и кто знает, может, однажды станешь таким же известным учёным, как учёная Чхэ. Разве прославить имя мунхака Пэка таким образом не соответствует твоей заветной мечте о великих свершениях?

Тан Иджэ, казалось, сказал всё, что хотел, и собрался уходить. Сахён поспешно протянул руку и схватил его.

- Я… я не могу так жить. Нет, я не должен так жить.

Тяжёлое дыхание превратилось в облачко белого пара и рассеялось в воздухе, не достигнув Тан Иджэ. Тот, нахмурившись, посмотрел на руку Сахёна, вцепившуюся в его одежду.

- Почему?

- Я был подобен сорняку. Тому самому сорняку, что изо дня в день отчаянно цепляется за жизнь, даже не зная и не пытаясь узнать, кто топчет и пинает его. В Мэчхоне всё было так же: втянутый в грызню тех, кому не было дела ни до моей воли, ни до моих надежд, я был растоптан, так и не поняв, в чём дело. Я умер, даже не зная, почему должен был умереть. Вам знакомо чувство ужаса, порождённое неведением, господин? То ужасное бессилие, которое ощущаешь в темноте, поглотившей всё вокруг. Теперь я не должен так жить. Если миром правит кончик пальца властителя, я, даже пав к его ногам, должен буду увидеть, куда этот палец указывает. Даже если придётся лизать ему ноги и униженно молить, я сделаю так, чтобы его рука двинулась в угодном мне направлении. Ради этого, оставив позади тело своей наставницы, я приехал в Пасу. Ради этой ничтожной надежды я умолял и цеплялся за вас, господин, прося прочесть хотя бы строчку из книги…

Рука, вцепившаяся в его одежду, словно в мёртвой хватке, мелко дрожала. Сахён, с трудом подавляя подступающие эмоции, ударился лбом о тыльную сторону своей же руки, державшей Тан Иджэ. Он не думал, что покажет ему всю свою подноготную. Этому восьмому принцу, который и так смотрел на него свысока и был бесполезен для его планов.

Сейчас последует холодная насмешка.

«Как может человек, которого чуть не уволок какой-то стражник, мечтать о великих свершениях? Разве сорняк, как бы он ни старался, сможет расцвести?» Слов для насмешек было предостаточно. Сахён и сам это прекрасно понимал.

- Значит, если я выучу «Малое учение», ты сможешь достичь своей цели?

Но в ответ он услышал вопрос, в котором звучала даже какая-то нежность.

Сахён медленно поднял голову. С его беззвучно шевелящихся губ срывалось белое облачко пара.

- Хорошо. Посмотрим, что и как ты собираешься делать. Послезавтра, в час Дракона, приходи в зал Камчхондан. Завтра во дворец не являйся. Если будешь разгуливать в таком виде, поползут слухи, что это я тебя избил.

- Значит…

Тан Иджэ резким движением сбил руку Сахёна и поднялся. Затем, недовольно цокнув языком, он снял свой плащ-накидку и накинул его на плечи Сахёну.

- Одежду можешь не возвращать. Сожги, или что там с ней делают.

Вопрос «зачем сжигать целую одежду?» разрешился довольно быстро. В тот момент, когда он попытался с трудом подняться на дрожащих ногах, липкая жидкость на штанах напомнила ему о недавнем кошмаре.

Сахён, скривившись, вытер липкую жидкость с рук о какую-то стену. «Проклятый ублюдок, надо было всё-таки размозжить ему башку камнем. Кто бы мог подумать, что он, даже умирая, умудрится излиться».

- Что делать с телом?

- Оставим так. Либо собаки съедят, либо люди уберут.

- А ваш клинок…

- А, это? Это не клинок.

Не клинок? Орудие, пробившее человеку шею и раздробившее позвонки? Он был уверен, что тот использовал что-то вроде кинжала. Сахён повернул голову в сторону трупа, но из-за темноты ничего, кроме силуэта, не было видно.

Что бы это ни было, если оно может выдать личность Тан Иджэ, лучше было бы это забрать.

- Тогда что это было?

- Палочка для еды.

Тан Иджэ фыркнул и бросил оставшуюся палочку рядом с трупом.

- Ношу с собой пару на случай, если по дороге придётся кого-нибудь убить, - сказал он тоном, в котором было непонятно, верить ему или нет.

Он исчез во тьме так же внезапно, как и появился. Узкий переулок снова погрузился в безмолвный мрак. Сахён, опираясь на стену, с трудом начал шаг за шагом продвигаться вперёд. Штаны, промокшие от омерзительной жидкости того ублюдка, неприятно липли к телу, а плащ Тан Иджэ волочился по земле, постоянно путаясь в ногах. Но и сбросить эту громоздкую одежду он не мог. Здесь, в темноте, ничего не было видно, но когда он будет входить на постоялый двор, ему понадобится что-то, чтобы скрыть свой ужасный вид.

Вдруг послышался шелест крыльев. Он поднял голову и увидел сокола, который кружил над ним, словно освещая путь.

На распухших губах сама собой появилась улыбка.

Потому что он подумал, что сейчас, в отличие от «того раза», он не один.

Словно выбираясь из болота, он изо всех сил переставлял тяжёлые ноги, двигаясь к тусклому свету, видневшемуся в конце переулка.

Тан Иджэ вернулся во дворец Унгёнгун только к часу Кролика. Страж, всю ночь дежуривший у ворот, был явно недоволен тем, что его сменщик не появлялся, и постоянно вытягивал шею на цыпочках, оглядываясь по сторонам. Тан Иджэ, равнодушно взглянув на стражника, который, кланяясь ему, не мог скрыть своего беспокойства, вошёл во дворец.

Несколько дежурных дворцовых слуг с факелами вышли и начали зажигать фонари, потушенные на ночь. Вероятно, для чиновников, которые должны были прибыть на службу с часа Кролика.

- Почему вы в такое время здесь?

За тусклым светом фонаря Тан Гён, наследная принцесса, о чём-то серьёзно беседовала с одним из слуг. Будь это обычный Тан Иджэ, он бы обошёл её стороной, чтобы не попадаться на глаза, но сегодня ему захотелось подойти и заговорить. Ему стало интересно, почему наследная принцесса, прошедшая огонь и воду, выглядит такой встревоженной.

Тан Гён, заметив Тан Иджэ, тут же крепко сжала губы и сделала слуге знак удалиться. Слуга, словно не желая показывать своего лица, низко опустил голову и быстро скрылся.

- Старею, видно, бессонница по утрам мучает.

Взгляд Тан Иджэ, до этого следивший за удаляющимся слугой, теперь был обращён на неё. Тан Гён с натянутой улыбкой на губах оглядела одежду Тан Иджэ.

- Где ты оставил свою верхнюю одежду?

Для прогулок зимней ночью в северных землях он был одет слишком легко, так что такой вопрос не был удивительным.

- Опьянел, стало жарко, вот и оставил в счёт уплаты за выпивку.

Если так пойдёт и дальше, они будут тратить время только на нотации об одежде и пьянстве. Тан Иджэ коротко кивнул, собираясь уйти.

- Говорят, днём ты вместе с мунхаком Пэком заходил в павильон Мэёндан?

Он ждал, что Тан Гён так поспешно его остановит.

И начала она с мунхака Пэка и павильона Мэёндан.

Обычно она бы остерегалась Тан Юн, которая должна была находиться в Мэёндане, но почему сегодня она, казалось, хотела спросить о чём-то другом?

- Я тоже слышала, что в Мэёндане расцвела зимняя слива. В следующий раз соберёмся все вместе.

Тан Иджэ сузил глаза, глядя на неё, говорящую неискренние слова.

Что она пытается выведать? Хочет проверить пустые слухи об отношениях с Сахёном, которые ненадолго распространились днём? Или…

Есть что-то, о чём она хочет узнать, знает ли Тан Иджэ.

- Если вы говорите «все вместе», то кто ещё должен прийти?

- Ха-ха, похоже, вы с третьим братом по-прежнему не в лучших отношениях.

Он ожидал, что она сначала упомянет пятого принца, Тан Е, но, к его удивлению, Тан Гён заговорила о третьем принце, Ю Бэкху.

- Но ведь только при частых встречах можно сблизиться. И недопонимания не будут накапливаться…

- Какие могут быть у меня недопонимания с третьим старшим братом?

- Да, верно…

Лицо Сахёна было довольно сильно распухшим.

Но ведь у них не было столько времени, чтобы его так избить.

Кстати, он сказал что-то вроде…

«Человек, который не может защитить даже собственную птицу».

- Будет весело. Всем вместе. - Тан Иджэ медленно растянул губы в улыбке.

- Рада, что ты так думаешь. Тогда завтра пошлю человека ко второму брату, чтобы выбрать хороший день.

Тан Гён, убедившись, что он ничего не знает, махнула рукой, отпуская его, и отвернулась.

В этот момент белый сокол, пролетев мимо зажжённых вдоль дороги фонарей, мягко опустился ему на плечо. Когда он погладил птицу по загривку, засохшая на перьях кровь царапнула кончики пальцев. Тан Иджэ сдул с пальцев осыпавшуюся тёмно-красную пыль и заговорил:

- Кстати, сестра, вы знаете?

Его голос, на мгновение показавшийся даже чистым, прозвенел в тишине дворца, словно утренний колокол. Тан Гён резко остановилась и обернулась.

- Говорят, зимняя слива - это не слива.

Одна её бровь дёрнулась.

- Что?

- Её ошибочно назвали зимней сливой, потому что она похожа на неё, но на самом деле это не слива. Значит, в павильоне Мэёндан слива ещё не зацвела.

Взгляд Тан Гён стал острым, как кинжал. Впрочем, для Тан Иджэ это не представляло никакой угрозы.

- Позовите меня, когда зацветёт «настоящая слива».

Дым от готовки утренней трапезы поднимался над крышами.

Ветер дул в сторону дворца Чонхангун.

4. Вступая в новое окружение, следует действовать не спеша

- Иджэ, я вспоминаю нашу первую встречу. Весь дворец был в скорби из-за того, что седьмой сын, Кёль, умер от брюшного тифа, и тут, словно чудо, нашли тебя. Я тогда подумала, что, хоть великий генерал и заботился о тебе, сколько же ты, должно быть, натерпелся. Решила, что буду тебя очень любить, и пошла к тебе. И когда я впервые увидела твоё лицо, то была поражена. Ты был вылитый покойный король, которого я каждый год видела на портрете в храме предков.

Тан Юн, с покрасневшим от вина лицом и глупой улыбкой, на мгновение погрузилась в воспоминания.

Не только «звериные глаза», передававшиеся в роду с давних времён, но и острый взгляд Тан Иджэ, высокий нос, упрямо сжатые губы - всё было так похоже на молодого покойного короля с портрета, словно его образ сделали более мужественным.

Именно по этой причине, несмотря на подозрительные обстоятельства, - что великий генерал похитил и вырастил младенца, которого все считали мёртвым, - король с радостью принял Тан Иджэ. Для него мать, покойная королева, была недосягаемым идеалом, кумиром, на которого он хотел походить. Сам факт возвращения похожего на неё Тан Иджэ, должно быть, казался ему открытием новых перспектив в его правлении.

Тан Юн не помнила покойную королеву. Она скончалась, когда ей не было и трёх лет. Поэтому удивления было больше, чем тоски. Она ожидала, что сын госпожи Чаи унаследует её добрую и изящную внешность, но перед ней стоял ребёнок, похожий на ощетинившегося волчонка.

- И всё же, по возрасту ты мне в сыновья годишься. Я же не могла перед тобой робеть, верно? Вот я и протянула руку, чтобы познакомиться, а этот паршивец не берёт. Тогда я вот так, хвать, и схватила его за руку. И знаешь, какое у тебя, Иджэ, тогда было лицо?

Тан Иджэ, словно слышал это уже бессчётное количество раз, лишь фыркнул и опрокинул чашу с вином. Поставив пустую чашу, он перевёл взгляд за окно. Его беспокоило, что белый сокол до сих пор не прилетел. Если бы сокол был здесь, хозяйка постоялого двора уже открыла бы дверь, чтобы спросить, каким мясом его кормить, и поторговаться о цене.

Уж не ворует ли он где-нибудь чужого петуха?

- Ты посмотрел на мою руку с таким отвращением, словно по ней ползла сороконожка размером с предплечье. Ты хоть представляешь, как мне тогда было обидно?

Услышав, как она стукнула чашей по столу, Тан Иджэ снова повернул голову. И, словно говоря: «Да пей уже молча», наполнил чашу Тан Юн.

Тан Юн, прищурив полузакрытые от опьянения глаза, смерила Тан Иджэ взглядом и снова отпила.

После той неловкой первой встречи Тан Юн вскоре поняла, почему он так себя вёл.

Всё дело было в его болезни.

В безумии, что, словно рок, преследовало детей королевской семьи, рождённых с «этими глазами».

Точно она не знала, но, похоже, Тан Иджэ испытывал омерзение от прикосновения к чужой коже. Возможно, это было то самое чувство, о котором подумала Тан Юн - «словно по тебе ползёт сороконожка». А ещё - ужасное зловоние, которое чувствовал только он. Даже посреди благоухающего сада, где в полном цвету стояли сливы, он говорил, что стоит невыносимый «запах гнили». Чтобы избавиться от этого запаха, Тан Иджэ постоянно курил крепкую лотосовую траву. Казалось, только вдыхая этот дым, он на краткий миг освобождался от зловония.

Но бывало и так, что, несмотря на все меры, симптомы только усиливались. В такие моменты Тан Иджэ страдал от сильных головных болей. Это были «припадки», приводившие в ужас всех слуг в павильоне Камчхондан.

Старые дворцовые слуги говорили, что для человека с «этими глазами» его состояние не так уж и плохо. По крайней, он не пытался покончить с собой или с криками убежать в лес и сгинуть там, и это уже хорошо.

Но Тан Юн думала иначе. Возможно, Тан Иджэ страдал не меньше тех, кто в прошлом во время припадков лишал себя жизни. Он просто пока что терпел.

Ей становилось тревожно, когда она видела, как он, куря свою траву, смотрит на тёмный лес. Когда она слышала, что он раздал слугам все дарованные ему шелка и драгоценности, её беспокойство только росло - ей казалось, он делает это, чтобы не оставлять во дворце ничего, что могло бы его удержать, чтобы в любой момент быть готовым убежать в лес. И вот, на фоне всего этого, из павильона Камчхондан начали расползаться «странные слухи»…

- Но? Ах ты, неблагодарный негодяй! Говорят, ты ничего не сказал, когда мунхак Пэк взял тебя за руку? - прокричала Тан Юн, притворно заплетаясь языком, будто она пьяная. Хотя, кто знает, воспринял ли Тан Иджэ это лишь как пьяную выходку.

Когда слуги в Камчхондане начали шептаться о том, что Тан Иджэ даже не вздрогнул и не выказал отвращения, когда мунхак Пэк взял его за руку, и когда Тан Юн видела, как они, сговорившись, строили свои незамысловатые интриги, чтобы «непременно удержать мунхака Пэка», она, честно говоря, не поверила их словам. Но сегодня, услышав от своего слуги, что «восьмой принц трогал лицо мунхака Пэка», она интуитивно почувствовала, что что-то происходит.

- Ты-ы-ы, твоя странная болезнь уже прошла, а ты меня обманываешь, чтобы я к тебе не приставала, да? А ну-ка, дай я тоже твою руку подержу. Давай руку!

- Что вы делаете?

Тан Иджэ с громким шлепком ударил её по руке веером. Схватившись за руку, которой было совсем не больно, Тан Юн сделала вид, что громко рыдает, причитая: «Боже мой!»

- Этот паршивец лупит сестру, которая его с такой заботой растила, а руки мунхака Пэка, которого и знает-то без году неделя, мнёт и тискает! Вот почему говорят: растишь, растишь дитятко, а как встретит оно свою пару, так и конец всему!

- Какая к чёрту пара! У нас не те отношения, о которых вы, сестра, думаете, так что, пожалуйста, прекратите распускать эти дурацкие слухи.

- А что тогда, что? Почему мунхаку Пэку можно, а мне нельзя?!

Тан Юн, отбросив всякий стыд и приличия, соответствующие её возрасту, принялась топать ногами и буянить. Право слово, какое счастье, что в этой комнате они были вдвоём с Тан Иджэ.

Тан Иджэ с недоумением посмотрел на столик с выпивкой, который отлетел в сторону от её пинка, и вскочил. Но Тан Юн не сдавалась и, используя весь свой жизненный опыт, состроила гримасу, которая гласила: «Даже если ты сейчас уйдёшь, я буду преследовать тебя до конца и продолжать этот скандал».

Он схватился за лоб. Похоже, начиналась головная боль.

- Я и сам не знаю причину. Однако…

Тан Иджэ на мгновение опустил взгляд на свою ладонь. Затем медленно сжал и разжал кулак. Словно пытался вспомнить ощущение чьей-то руки, которую он держал ранее.

Тан Юн, затаив дыхание, смотрела на своего привередливого брата, боясь, что он снова замкнётся. Она не ждала от него исчерпывающего ответа. Лишь надеялась на малейшую подсказку. На хоть какой-то проблеск тепла, который дал бы ей надежду…

- Чего больше всего боится учёный, приехавший во дворец с честолюбивыми замыслами? Повторить судьбу госпожи Ёнон, не так ли?

Разумеется, Тан Иджэ был не из тех, кто легко поддаётся чужой воле. Тан Юн с грохотом ударилась лбом о край стола, а затем резко вскинула голову.

- При чём здесь госпожа Ёнон? Что, если кто-нибудь снаружи услышит?!

- Если боитесь, что кто-то услышит, то это вам, сестра, стоит понизить голос.

- Ха, ладно, хорошо. Значит, ты прикоснулся к мунхаку Пэку, чтобы он, испугавшись, что любовная интрижка с тобой помешает его карьере, сам от тебя сбежал?

Тан Иджэ в ответ лишь пожал плечами, выражая согласие.

- Но почему же ты тогда отрицал, что у вас любовная интрижка?

- Нет нужды лгать и вам, сестра.

- Боже мой, так заботиться о своей сестре, наш младшенький наконец-то вырос.

Тан Иджэ поднял руку в жесте смирения. Хотя в глазах Тан Юн этот жест выглядел донельзя противным.

- Я, пожалуй, пойду. Если останусь дольше, боюсь, вы снова напоите меня каким-нибудь странным вином.

Из распахнутой двери хлынул холодный ветер. Тан Юн лишь кивком указала ему на выход и придвинула к себе столик. Полы его одежды, цвета ночного неба, скользнули за грубый порог. Скрипучая, шаткая дверь, подхваченная сильным порывом ветра, с грохотом захлопнулась.

Оставшись одна в пустой комнате, Тан Юн, жуя вяленую треску, уставилась на плотно закрытую дверь. Выражение, на мгновение промелькнувшее на лице Тан Иджэ, когда он смотрел на свою ладонь, медленно проступило на старой двери.

Сознательно нахмуренные брови. Одна бровь, слегка приподнятая, словно он осознавал её взгляд. Но Тан Юн отчётливо видела, как в момент, когда он сжимал кулак, уголки его глаз едва заметно дрогнули. Человек не может с таким мягким выражением лица представлять себе что-то ужасное. И разве он сам, прежде чем сменить тему, не проговорился по ошибке? «Я не знаю причину».

Было очевидно, что, взяв руку мунхака Пэка, он не почувствовал того «ужасного ощущения».

Неважно, было ли это из-за любви или сострадания, или же просто «необъяснимое» явление.

Важно было лишь то, что внезапно появившийся мунхак Пэк мог стать надеждой для её младшего брата, который казался таким тревожным и уязвимым.

Допив остатки вина, Тан Юн приняла решение. Завтра, когда она явится во дворец, она свяжет этих двоих так, что им некуда будет деться.

Однако на следующий день Сахён почему-то не появился во дворце.

А днём позже произошло событие, перевернувшее весь дворец Унгёнгун.

«Первый урок, который разгильдяй, восьмой принц, решил посетить по собственной воле».

* * *

- «Рано вставай, поздно ложись, в чтении книг не ленись. Если будешь так усердно учиться, разве не обрадуются родители?» (夙興夜寐 勿懶讀書 勤勉工夫 父母悅之, «Малое учение для детей», 87-88). Что вы думаете об этих строках, господин?

Сахён с сияющей улыбкой пристально смотрел на Тан Иджэ. В отличие от безмерно счастливого выражения лица Сахёна, тот выглядел так, будто вот-вот умрёт от скуки, но Сахёна это не волновало.

- Разве это не значит, что нужно хотя бы делать вид, что учишься, чтобы родители не считали тебя нахлебником?

- Совершенно верно. Однако вы, господин, до сего возраста ленились учиться. Так не следует ли вам с этого момента денно и нощно усердно читать книги?

- Ну, у меня нет матери, так что не знаю.

- Вы думали, я почувствую вину от этих слов, но у меня нет никого из них, так что всё в порядке. Итак, перейдём к следующей строке? О, вот эта подойдёт. Прочтите-ка, господин.

Тан Иджэ опустил взгляд на строки, написанные на бамбуковых дощечках. Затем, словно спрашивая: «Ты серьёзно хочешь, чтобы я это прочёл?», снова перевёл взгляд на Сахёна. Сахён, не убирая улыбки с губ, широко кивнул.

- «Когда учитель зовёт, не отвечай медленно, а тотчас же ответь "Да" и встань» (先生召 無諾 唯而起, «Малое учение», глава «Основы отношений»).

- Верно. Хорошо читаете. Вы, господин, умны, просто не старались, поэтому и отстали в учёбе. Стоит только захотеть, и вы читаете без запинки. Итак, повторим? Господин? Я, ваш учитель, сейчас вас зову. Как вам следует поступить?

Вероятно, в этот момент Тан Иджэ хотел убить себя из прошлого за то, что согласился на этот урок. Но, поскольку он сам дал слово, вместо того, чтобы перевернуть стол, он протянул руку и крепко ущипнул за губы дразнившего его Сахёна.

- У-уп!

Сахён, отмахиваясь руками, сбросил руку Тан Иджэ.

- Да где это видано, чтобы ученик щипал учителя за губы? Но ничего страшного. Вы, господин, ещё подобны младенцу, не освоившему «Малое учение». Будем считать, что вы случайно схватили меня за губы, играя в «ладушки».

- Тогда и пнуть можно? Младенец ведь может и случайно кого-нибудь пнуть.

- Пните, если готовы после моего крика, когда сбегутся люди, плакать перед ними, агукая.

- Думаешь, я не смогу?

Когда Тан Иджэ привстал, Сахён, закрывшись обеими руками, сделал вид, что съёжился. То ли из-за этого, то ли нет, но Тан Иджэ, вздохнув, снова сел. И на этот раз протянул руку к щеке Сахёна. Когда кончики его пальцев коснулись всё ещё припухшего места, Сахён слегка поморщился.

- Ничего страшного. Я целый день прикладывал яйцо, и опухоль быстро спала.

- Я прикоснулся не для того, чтобы тебе стало лучше.

Сахён недовольно надул губы, но тут, словно ему в голову пришла отличная идея для контратаки, его глаза блеснули.

- А вы, господин, оказывается, очень стеснительны?

- …Что?

Рука Тан Иджэ отдёрнулась, словно от отвращения.

- Я чуть не попал в ужасную переделку, но благодаря вам спасся, за что вам премного благодарен. Поэтому сейчас я, в знак благодарности, от всего сердца обучаю вас грамоте. Так что вам, господин, нет нужды так настойчиво добиваться от меня слов благодарности. Хотя, если желаете, я могу каждый раз, обращаясь к вам, говорить «многоуважаемый господин».

- Не нужно.

- Разве вы не хотели, бередя мою рану, напомнить о том дне, о, воистину многоуважаемый господин?

- Я сказал, не надо.

- Бок болит сильнее, чем лицо, так что лучше здесь… Неужели вы и пнуть меня хотели поэтому?

- Может, почитаешь уже?

- Раз многоуважаемый господин так желает, конечно, прочту.

Тан Иджэ сжал виски, словно у него разболелась голова. Похоже, стоило прекратить его дразнить, если он не хотел, чтобы «следующего урока» не было.

Сахён начал звонко декламировать строки из «Малого учения». Тан Иджэ, слушая его вполуха, провёл кончиками пальцев по иероглифам на бамбуковых дощечках. Казалось, он не столько читал, сколько играл, наслаждаясь их шероховатой поверхностью. Сахён хотел было сделать ему замечание, но потом подумал: «Что ж, и на том спасибо, что вообще сидит на месте», и постарался не обращать внимания на его рассеянность. Пока палец Тан Иджэ не остановился на одной из строк.

- Что мунхак Пэк думает об этой строке?

Наш «достойный похвалы господин» даже вопросы начал задавать. Сахён, обрадовавшись, взглянул на строку, на которую указывал Тан Иджэ. И тут же посмотрел на него с неприязнью.

«Когда дитя служит родителям, и те, даже после трёхкратного увещевания, не слушают его, он должен, рыдая, следовать их воле» (子之事親也 三諫而不聽 則號泣而隨之, «Малое учение», глава «Основы отношений»).

Из всех многочисленных фраз на дощечках надо же было найти именно эту. Или стоит радоваться, что он хотя бы умеет читать?

- Вам эта строка кажется странной?

- Я спросил, что ты думаешь, а не говорил, что она странная.

Сахён, сузив глаза, пристально посмотрел на него. Тот, с невинным видом склонив голову набок, выглядел до невозможности фальшиво. Но, не желая злить его высочество, которого с таким трудом удалось усадить за стол, Сахён спокойно изложил «официальную точку зрения».

- Моя наставница, учёная Чхэ, однажды говорила об этом. Дитя получает от родителей драгоценные плоть и кровь, благодаря которым может появиться на свет, а потому родитель по праву должен быть первым (先), а дитя - следовать за ним. Сомневаться идущему следом в том, кто идёт впереди, противоречит самому миропорядку. Посему, даже если родитель подвергнет дитя побоям по несправедливой причине, оно не смеет омрачить свой лик, но должно в смирении и почтении размышлять, какой своей ошибкой оно потревожило дух родителя. Именно это, говорила она, и есть сыновняя почтительность (孝).

Процитировав сухим тоном слова своей наставницы, Сахён, изогнув губы в усмешке, снова посмотрел на Тан Иджэ. Тот, приподняв одну бровь, наклонился к Сахёну.

- Как, например, императрица Хё, которая до самого конца служила отцу, сломавшему ей ногу?

Императрица Хё, пятая правительница древней империи. Она была одной из многочисленных боковых ветвей рода, ведущего начало от основателя династии, и провела несчастливое детство под гнётом своего отца - нищего пьяницы.

Однажды пьяный отец, заподозрив её в чём-то нелепом, заставил её встать на колени и подверг жестоким побоям. Окружающие кричали ей, чтобы она оттолкнула отца и бежала, но она осталась на месте, говоря: «Тревожить дух родителя - тоже вина дитя. Тот, кто дал плоть и кровь, вправе забрать их обратно, и долг - подчиниться».

В итоге из-за тех побоев у неё была сломана нога, и она на всю жизнь осталась хромой, но благодаря тому, что эта история получила широкую огласку, она попалась на глаза бездетному императору и была удочерена. Позже, когда императрица Хё унаследовала трон, её отец предстал перед ней и сказал:

«Ваше Величество взошли на престол лишь благодаря мне. Если бы я тогда не был так суров, разве смогли бы вы вырваться из нищеты?»

Все придворные были потрясены его бесстыдством и требовали сурового наказания, но императрица Хё пригласила отца в императорский дворец и до самой его смерти усердно заботилась о нём.

Этот случай стал символом сыновней почтительности и как притча об императрице Хё передавался из поколения в поколение.

Однако в тот день, когда Сахён впервые услышал эту историю, он подумал:

«Действительно ли императрица Хё не убежала от жестоких побоев отца из-за сыновней почтительности?»

Не было ли это отчаянным желанием покончить с бедной и жалкой жизнью? К тому же, если бы отец забил её до смерти на глазах у людей, его бы всю жизнь презирали как убийцу собственного дитя. Вероятно, для неё, не имевшей никакой силы, это был единственный способ отомстить отцу.

Что думала императрица Хё, глядя на своего отца после того, как стала императрицей?

Она не могла отомстить. Императрица Хё была мудрой. Репутация почтительной дочери сделала её императрицей, и, проявив непочтительность, она бы подорвала собственную легитимность. Поэтому она скрыла свои истинные чувства к отцу и заботилась о нём до конца. Это было терпение, достойное мудрого правителя, чьё имя останется в истории.

- Вы хорошо осведомлены, господин. И что же получила императрица Хё?

- Я слышал, что за сыновнюю почтительность не следует ожидать вознаграждения.

Сахён слегка наклонился к нему и понизил голос.

- Официальная версия такова. Но, господин, если бы действительно считалось, что нельзя ожидать вознаграждения, зачем бы тогда рассказывали притчу именно об императрице Хё? Ведь в мире бесчисленное множество детей, которые умирают от побоев, так и не посмев возразить родителям.

Тан Иджэ тоже наклонился к Сахёну. Их взгляды встретились на неловко близком расстоянии.

- Потому что императрица Хё получила вознаграждение.

- Верно. Вечно прославляя ту единственную, что взошла на престол в награду за сыновнюю почтительность, те, кто не имеет связей даже с местными богачами, не говоря уже о королевской семье, сладко обманывают своих детей. «Не жди награды за почтение "от меня". Когда-нибудь небеса и духи земли ниспошлют тебе благословение».

- Так это и есть твой ответ на мой вопрос?

- Нет. Я говорю, что ваш вопрос изначально был неверен. Почему вы спрашиваете моё мнение? Важны ваше положение и обстоятельства. Если бы вы были сыном простого мясника, и вам всю жизнь было суждено разделывать туши, что страшного случилось бы, если бы вы остановили родителя, замахнувшегося на вас без причины? Но ваши родители - это родители всей страны, поэтому, если вы спрашиваете меня об этих строках, я могу ответить только так.

Сахён, глядя прямо в глаза Тан Иджэ, отчётливо произнёс:

- Это слова мудрецов, так что следуйте им.

Жёлтый оттенок, редко встречающийся в человеческих глазах, казался ещё более сияющим в лучах солнца, проникавших через окно. Сахён вдруг вспомнил жёлтые зрачки двухдневной давности, сиявшие, словно полумесяц, в кромешной тьме, где исчез даже лунный свет.

Это было зрелище, подобное лучу надежды, пробившемуся сквозь отчаяние.

Возможно, поэтому раньше, всякий раз глядя в его глаза, он чувствовал, как внутри всё переворачивается, но сейчас на душе стало гораздо спокойнее. Настолько, что можно было вот так долго смотреть в глаза и не чувствовать дискомфорта…

Нет, но это уже слишком долго.

- ...Не хотите следовать - поступайте, как знаете. В двадцать пять лет у вас нет даже собственного стержня?

- Я этого не говорил.

Вместо ответа Сахён постучал пальцем у своего глаза. Только тогда Тан Иджэ отстранился.

- Но раз уж «учитель» спросил о моём стержне…

Взгляд Тан Иджэ снова опустился на строки. Тёмно-синяя часть его зрачков на мгновение дрогнула, словно рябь на воде. Но тут же, изогнув один уголок губ в усмешке, он открыл маленький ящичек стола и достал оттуда декоративный нож. Для простого украшения лезвие было слишком остро заточено.

- Я не в том положении и не в тех обстоятельствах, чтобы получить такую же «награду», как императрица Хё, так что я ничем не отличаюсь от упомянутого тобой мясника. А поскольку мой родитель - это родитель всей страны, правильнее служить ему с преданностью, а не с сыновней почтительностью.

Этим ножом он перерезал кожаный шнур, скреплявший бамбуковые дощечки. Затем вытащил дощечку с той самой строкой и бросил её в жаровню.

- Следовательно, эта строка для меня не имеет никакой ценности.

Край дощечки, упавшей в тлеющие угли жаровни, начал чернеть. Сахён, нахмурившись, обдумывал его слова.

Это было не просто упрямство из нежелания учиться. Слова «не в тех обстоятельствах, чтобы получить награду, как императрица Хё» ясно давали понять, что у него нет никакого интереса к трону. А то, что его чувства к отцу-королю - это «преданность, а не сыновняя почтительность», показывало, что он чётко осознаёт свою позицию подданного. Таким образом, он твёрдо заявлял Сахёну: «у меня нет никаких скрытых мотивов в борьбе за престолонаследие».

Важным был вопрос: «почему» он говорит это именно Сахёну?

…Неужели он считает, что Сахён уже примкнул к фракции наследной принцессы?

Он видит в Сахёне, человеке, который дважды его спас, бесчестного типа, готового продать его, чтобы снискать расположение наследной принцессы?

Сахён раздражённо сжал губы и протянул руку к жаровне.

- Теперь, видимо, моя очередь исполнять роль учителя.

Он вытащил почерневшую дощечку и вставил её обратно между разрезанных Тан Иджэ дощечек.

- Ваши слова, господин, несут в себе гораздо больший вес, чем просто ваши мысли. И всё из-за вашего положения принца королевской семьи, которое вы получили при рождении. Поэтому, высказывая утверждение, вы должны подкреплять его вескими доводами. А в качестве доводов хорошо использовать книги, содержащие слова мудрецов. Среди них «Малое учение» - это основа всех наук, через которую прошли бесчисленные учёные. Поэтому, прежде чем превращать эту строку в растопку, вы должны предоставить веское основание, почему от неё можно отказаться.

- Примера императрицы Хё недостаточно?

- Недостаточно. Вы, господин, высказали лишь ваше «мнение».

Тан Иджэ медленно растянул губы в улыбке. В этой улыбке, в которой чувствовалась даже какая-то игривость, Сахён на мгновение ощутил необъяснимую тревогу, но не мог остановить начатый разговор.

- Вы знаете, почему «Малое учение» называется «Малым учением»?

- Наверное, потому что это книга для обучения детей. Хотя я учу её в двадцать пять лет.

- Именно так. Вы, человек, проживший на свете двадцать пять лет, изучаете книгу для обучения детей, поэтому естественно, что у вас возникают вопросы. Знаете, что вам нужно изучить, чтобы критиковать слова из «Малого учения»? Это Кёнджо Юксо (經組六書) - шесть основополагающих дисциплин. (Включают в себя пять наук, широко известных в народе, и одну дополнительную - право - для детей правящего класса. В их состав входят: Поэзия (詩學), Книга ритуалов (禮學), Право (法學), Учение «И цзин» (Книга перемен) (易學), История (史學) и Военная стратегия (兵法)).

Обычно дети из знатных семей, окончив «Малое учение», приступают к изучению свода текстов, называемого Кёнджо Юксо. Если «Малое учение» начинают сразу после отнятия от груди и заканчивают в лучшем случае за год, а самый неспособный ребёнок - за три, то с Кёнджо Юксо всё было иначе. Помимо основных учебников существовало бесчисленное множество производных комментариев, и на освоение всего материала зачастую уходило более десяти лет.

Однако только после полного освоения Кёнджо Юксо человек получал право быть рекомендованным на государственную должность, так что это был обязательный этап для каждого, кто хотел стать государственным деятелем.

Тан Иджэ, по сути, уже назначен князем Синрына, так что ему придётся освоить Кёнджо Юксо. Разумеется, Сахён не собирался оставаться рядом с ним до тех пор.

- Вот почему вы должны продолжать учёбу. Если вы скажете, что вам не нравится строка из «Малого учения», кто-нибудь спросит о причине. И тогда, если вы, сославшись на «Книгу ритуалов», докажете, что безоговорочное подчинение также не является проявлением уважения к родителям, или, приведя пример из «Истории», покажете трагедии прошлого, вызванные слепым повиновением, то ваш собеседник поймёт, что вы, по крайней мере, овладели Кёнджо Юксо. С другой стороны, если кто-то спросит вас о сыновней почтительности, и вы, процитировав «Малое учение», скажете, что следует, рыдая, подчиняться воле родителей, собеседник поймёт, что вы не читали ничего, кроме «Малого учения». Именно поэтому при первой встрече, чтобы оценить уровень человека, ему задают вопросы на основополагающие темы.

Точно так же, как и главный советник, попросивший Сахёна написать комментарий к очевидному тексту.

- Значит, ты занимаешься наукой лишь для того, чтобы показать себя другим? - спросил Тан Иджэ, поглаживая свой гладкий подбородок.

Сахён, которому был ясен смысл этого вопроса, фыркнул в ответ.

- Я не учёный, я пришёл сюда, чтобы заниматься политикой. Как вы думаете, ради чего ещё я изучал науки?

Сахён погладил всё ещё тёплую бамбуковую дощечку. Сажа испачкала его белые кончики пальцев в чёрный цвет.

- Поэтому сейчас вы, молодой господин, не должны отбрасывать это изречение.

Закончив свою речь, Сахён стал наблюдать за реакцией Тан Иджэ. Поскольку суть его слов сводилась к «учись», он ожидал увидеть скучающее выражение лица, но, к его удивлению, в глазах того плясали искорки интереса. Впрочем, это не было похоже на восхищение пространной речью Сахёна. Его взгляд… как бы это сказать… был похож на взгляд человека, который бросает еду в суму уличного сказителя на рыночной площади. Одним словом, он воспринимал это как развлечение.

- Вы вообще меня слушали?

- …Ну вот, опять ищет повод для ссоры. Скажи-ка, тот боевой петух, на которого некий Сахён, говорят, ставил деньги в бойцовой яме, - это был ты?

- Да, что ж, в тот момент я как раз сбегал из той самой ямы.

Тан Иджэ хмыкнул и схватил Сахёна за запястье.

- Судя по тому, какой ты хлипкий, вряд ли у тебя было много побед.

Сахён резко вырвал руку и прищурился.

- В драке главное - злость.

- Разве что в потасовках уличной шпаны.

Запястье, которое ему с таким трудом удалось освободить, снова было поймано.

- Но ведь впредь тебе предстоит сражаться совсем не в таких местах, не так ли?

На этот раз вырваться не удалось. Сахён лишь пошевелил пальцами, бледнеющими под крепкой хваткой.

Сахёну всё ещё было трудно до конца понять сущность Тан Иджэ.

Он не был глуп. И с обучаемостью, казалось, проблем не было. Значит, он не то чтобы не мог освоить «Малое учение» до своих лет, а скорее просто не учился. Может, он, подобно второй принцессе Тан Юн, принижает себя, чтобы сойти с дистанции в борьбе за престол? И было ли правильным решением втягивать такого человека в занятия?

Тан Иджэ ослабил хватку. Побледневшая было ладонь тут же залилась румянцем. Его большая рука, лежавшая на запястье, соскользнула вниз по тыльной стороне ладони и стёрла пятно сажи с кончика пальца Сахёна. Каждый раз, когда его большой палец со скрипом оттирал фалангу, странный острый укол пронзал грудь, словно от длинной иглы. Сахён поспешно отдёрнул руку.

Тан Иджэ стряхнул с ладони невидимую пыль.

- Ты научил меня письму, так что после полудня я тебя отблагодарю.

- Не стоит. Разве учитель ждёт благодарности за обучение ученика?

- Говорят, на доброту родителей нужно непременно отвечать благодарностью. А учитель - всё равно что родитель, так могу ли я забыть эту милость?

- Тогда подарите мне шёлк, чтобы я сшил новую одежду взамен той, что вы испортили в прошлый раз.

- Нет, шёлк тебе наверняка пожаловал мой царственный отец. Я должен отблагодарить тем, что могу дать сам.

- То, что вы можете дать, господин, - это как раз и есть шёлк.

- А мне кажется, есть кое-что, в чём ты нуждаешься больше шёлка.

- Сейчас больше всего я нуждаюсь в шёлке.

- Точно, у меня появилась отличная мысль. После полудня я стану твоим учителем.

- Не думаю, что это хорошая мысль.

- Тебе стоит научиться драться как следует, чтобы впредь не случалось неприятностей.

Ему отчаянно хотелось возразить, но было очевидно, что если он начнёт спорить, ему тут же припомнят ту самую «неприятность» двухдневной давности, так что Сахёну ничего не оставалось, кроме как замолчать.

Словно решив на этом закончить урок, Тан Иджэ свернул в рулон бамбуковые свитки, разложенные на столе. Глядя, как дощечки с глухим стуком выпадают из-под болтающихся кожаных ремешков, Сахён подумал: Старому библиотекарю придётся повозиться, чтобы это починить.

Пока дворцовые слуги накрывали роскошный пир, достойный столь знаменательного первого урока, Тан Иджэ, сославшись на отсутствие аппетита, стремительно покинул павильон Камчхондан. В итоге Сахёну вновь пришлось есть в одиночестве под пристальными взглядами слуг. Хотя, конечно, это было лучше, чем неловкая трапеза лицом к лицу с Тан Иджэ…

- Вам нравится паровая треска? Услышав, что сегодня у вас первый урок, я спозаранку побежал в продуктовые кладовые и выбрал самого мясистого самца.

- Нам как раз повезло. Сегодня был день поставки рыбы.

- В следующий раз надо будет пойти ещё раньше и попытаться достать морского леща. Привезли всего пять штук, и павильон Сугёндан всё подчистую забрал.

- Это всё из-за глубокой сыновней почтительности пятого принца. Госпожа Ёнон ведь любит морского леща.

- Интересно, любит ли она его так же, как Великую наследную принцессу?

При этих словах слуги обменялись взглядами и захихикали. Сахён лишь обвёл их глазами, отделил кусочек пухлой мякоти трески и отправил его в рот.

Нежная, мягкая текстура, и почти никакого рыбного запаха, потому что её приготовили свежайшей. Он и не помнил, когда в последний раз ел рыбное блюдо, где не нужно было возиться с костями, а мякоть сама отваливалась от одного прикосновения палочек.

- А мне кажется, треска вкуснее…

- Это потому, что вы, господин хранитель, никогда не пробовали по-настоящему вкусного морского леща!

- Эти негодяи из павильона Сугёндан, пусть в следующий раз едят похлёбку из мороженого минтая!

- Господин хранитель, не поймите неправильно, это мы не про пятого принца.

Сахён с кислой миной кивнул и отхлебнул бульона, сваренного из утиных костей с молодой капустой и побегами бамбука.

- Кстати, пятый принц и вправду так предан своей матери? - осторожно спросил он, наконец задав вопрос, который раньше не решался озвучить, боясь, что слуги замнутся.

Пятый принц Тан Е.

У престарелого короля оставалось не так много живых жён. И среди них лишь госпожа Ёнон была той, чей сын жил в императорском дворце Унгёнгун. Из-за этого ходили слухи, что король втайне прочит в наследники именно Тан Е. Хотя, конечно, он никогда не выказывал своих намерений так открыто, как в случае со второй принцессой Тан Юн.

Говорили, что он обладает такими выдающимися задатками правителя, что даже самые строптивые придворные чиновники думали: «Если король отстранит Великую наследную принцессу и назначит своим преемником Тан Е, возможно, это будет и неплохо». Сахён слышал, что он глубоко сведущ в науках, превосходен в боевых искусствах, имеет опыт командования войсками, а его скромный и рассудительный нрав снискал ему всеобщее уважение, при этом он никогда не выставлял себя напоказ.

Даже сейчас это было очевидно. В то время как все пытались разгадать намерения короля, пославшего Сахёна сюда, один лишь Тан Е не явился. Судя по рассказам, он казался идеальным человеком, но…

- Вы о пятом принце? О да, конечно. Он до сих пор каждое утро ходит во дворец Чонхангун, чтобы поприветствовать госпожу Ёнон, - восторженно затараторил один из слуг.

- Так ведь у остальных принцев и нет матерей, которых можно было бы приветствовать, - угрюмо добавил другой.

Слуги снова переглянулись с видом, будто их осенило прозрение. Что вообще здесь происходит…

- И всё же, вы сразу поймёте, кто такой пятый принц, как только его увидите. Он статный, красивый, всегда вежлив…

- И нашу хурму забирает.

- Эй, это проделки слуг из павильона Сугёндан!

- Господин хранитель, не верьте этому негоднику. Наш господин куда красивее!

- Да кто сказал, что он лучше восьмого принца? Я просто сказал, что он красив!

- Может, у него такая хорошая кожа, потому что он ест хурму, украденную с нашего склада?

- Да разве они стали бы подносить её господам? Наверняка слуги из павильона Сугёндан сами всё сожрали!

Поняв, что никакой ценной информации от них не добиться, Сахён решил просто съесть ещё немного трески. В тот миг, когда он положил кусочек белоснежной мякоти на белый рис и поднял голову, он увидел, как самый младший слуга, сидевший позади остальных, смотрит прямо на него и отчаянно мотает головой. И давно он так? Вряд ли он имел в виду, чтобы я не ел больше трески.

- Честно говоря, у меня душа не лежит к слугам из павильона Сугёндан, - внезапно с раздражением бросил крупный слуга, тот самый, что всё сокрушался о хурме. Все взгляды тут же устремились на него.

- Пятый принц и госпожа Ёнон тоже хороши. Вы только посмотрите, что они сделали с младшим!

Слуги, которые уже было открыли рты, чтобы возразить, при упоминании «младшего» тут же захлопнули их. А сам младший слуга прекратил мотать головой и весь сжался.

- Что они сделали младшему слуге?

Вряд ли это было что-то совсем уж ужасное. Иначе остальные не стали бы так беззаботно расхваливать пятого принца. Но если все приняли такой скорбный вид, то что же тогда…

Крупный слуга тяжело задышал, его плечи затряслись от возмущения, после чего он вскочил и выбежал из комнаты. Сахён обвёл остальных взглядом, в котором читалась безмолвная мольба: «Ну хоть кто-нибудь, объясните».

Наконец, один из слуг подполз к нему на коленях и зашептал:

- Дело в том, что…

* * *

Дело о попытке отравления, случившееся в павильоне Сугёндан несколько лет назад.

Однажды, в начале осени, когда дни стали прохладными, пятому принцу Тан Е, вернувшемуся после утреннего приветствия госпожи Ёнон, подали завтрак. Старший слуга, который долгое время служил принцу верой и правдой, внезапно оттолкнул поднос и сказал:

- От похлёбки исходит странный запах, которого раньше не было. Прошу вас, проверьте её.

Старший слуга лично налил похлёбку в новую миску и поставил её перед слугами, отвечавшими за подачу еды. Бледные как полотно, они спихивали друг на друга обязанность пробовать, пока кто-то не вытолкнул вперёд самого младшего. Вероятно, потому что он был самым удобным выбором: недавно во дворце, к нему ещё не успели привязаться, родом из нищей, незнатной семьи и недостаточно сильный характером, чтобы сопротивляться до конца.

Под давлением грозных взглядов своего господина, который был для него что небо, и сурового старшего слуги, младший был вынужден взять миску. Он осторожно отхлебнул похлёбку и тут же рухнул на пол, изрыгая чёрную кровь. Он долго бился в судорогах, царапая пол от мучительной боли, сжигавшей ему горло, но все остальные, распростёршись на полу, спешили лишь доказать свою невиновность господину. Никто даже не подумал позвать лекаря.

Когда младшего слугу наконец отправили к лекарю, он четыре дня и четыре ночи провёл на грани смерти и едва выкарабкался. Однако его горло и язык были так сильно повреждены, что он больше не мог говорить. Еле оправившись, он вернулся в павильон Сугёндан, но туда лично явилась госпожа Ёнон и выгнала его, заявив, что «держать при себе неполноценного человека после случившегося несчастья - к худу».

Если слуга не мог найти себе новое место службы, его ждало изгнание из дворца. У младшего, которого отправили во дворец лишь для того, чтобы в бедной семье стало на один рот меньше, не было дома, куда он мог бы вернуться, тем более лишившись голоса. Он бесцельно бродил по дворцу, умоляя дать ему любую, самую грязную работу, но так и не нашёл себе пристанища. Когда его уже неминуемо должны были выгнать, на него наткнулись слуги из павильона Камчхондан, спозаранку спешившие в продуктовые кладовые. Они-то его и подобрали, взвалили на спину и принесли с собой.

Затем они обратились к хозяину, который только что вернулся, с просьбой позволить младшему остаться, пока тот не найдёт себе место во дворце. Тан Иджэ взглянул на юношу, дрожавшего за спиной крупного слуги, и как ни в чём не бывало произнёс:

- Проблема не в том, что он не говорит. Проблема в том, когда говорят слишком много. Оставь его здесь, не нужно искать другое место.

Такова была вся история того, как самый младший слуга попал в павильон Камчхондан.

Было ли это из жалости, или ему и вправду было всё равно, потому что он не верит в суеверия? Язвительно проворчал про себя Сахён, жуя сладости. Казалось бы, стоило считать Тан Иджэ «добрым господином», приютившим несчастного слугу, которого неблагодарно вышвырнули, но почему-то эта мысль вызывала у него неприятное чувство.

Хотя, что уж там, Сахёну он тоже несколько раз помогал.

Да и слуги здесь, по правде говоря, выглядели куда свободнее, чем в других местах.

Из-за внешности и слухов Сахён думал, что он, должно быть, злодей, но на деле он оказался… до-доб… добр… добрый…

- Ты не корова, а всё время что-то жуёшь без остановки.

Словно из особого расположения, чтобы не дать мыслям Сахёна оскверниться порочными думами, его размышления прервал несносный голос. Сахён, не дожевав, проглотил все сладости.

- Разве так обращаются к учителю, господин?

- Урок окончен, так что ты мне больше не учитель. К тому же после полудня я обещал учить тебя, так что теперь учитель - я. Будьте повежливее, мунхак Пэк.

С этими язвительными словами он что-то протянул Сахёну. Это был кожаный наруч, какими перевязывают рукава во время охоты или тренировок. Жестом Тан Иджэ велел надеть его, и Сахён нехотя подчинился. Он думал, что наруч будет либо болтаться, либо жать, но тот сел на удивление хорошо. Сахён провёл рукой по коже, плотно обхватившей предплечье. Лёгкая и гладкая на ощупь, она, без сомнения, была очень высокого качества. Хотя разве во дворце стали бы использовать дешёвку?

- Оленья кожа.

Он слишком долго её разглядывал? Сахён с неохотой отнял руку от наруча.

- Это олень, которого убили вы, господин?

- Всё, что добыто на королевских охотничьих угодьях, принадлежит королевской семье.

Опять уходит от ответа.

- Но ведь должен же быть хозяин у стрелы, что оборвала жизнь оленя.

При этих словах Тан Иджэ слегка опустил взгляд на Сахёна. Когда он так смотрел, виднелась лишь тёмно-синяя часть его радужки, отчего прочесть его мысли становилось ещё труднее. Лишь по едва заметной улыбке, тронувшей его губы, можно было догадаться, что он не в дурном настроении.

- Знаешь, почему из этой шкуры сделали именно наруч?

Сахён в ответ лишь покачал головой.

- В нём торчало двенадцать стрел. Первые девять принадлежали моему третьему брату, ещё две - Великой наследной принцессе, которая пыталась спасти его от разъярённого рогатого самца, но им всем не повезло. То, как олень бил задними копытами, напомнило мне о полководце Чхэ Хване времён императора Сомчже.

Чхэ Хван был полководцем времён упадка древней империи. Когда император Сомчже бежал, спасаясь от восстания, Чхэ Хван в одиночку преградил путь мятежной армии. Говорят, он был ростом в девять чхоков, а его телосложение было столь внушительным, что его сравнивали с горой. Он сдерживал повстанцев полдня, а затем, приняв на себя бесчисленное множество стрел, умер стоя.

(Прим.: Чхок (척, 尺) - единица длины. В настоящее время это около 30,3 см, но в данном произведении используется старый стандарт - примерно 23 см. Таким образом, рост полководца составлял около 207 см.)

Конечно, если рассуждать прямо, то вид оленя с одиннадцатью стрелами в боку и вправду мог напомнить историю о Чхэ Хване, но… Сахён колебался, стоит ли поправлять его, указывая на то, что неверно сравнивать зверя, в котором торчали и стрелы наследной принцессы, с верным вассалом, остановившим мятежников. Однако тот продолжил говорить, и Сахёну пришлось промолчать.

- Ему всё равно была суждена смерть. Зачем же было оставлять его страдать?

Похоже, последняя стрела и оборвала жизнь оленя.

И кто выпустил эту «последнюю стрелу», можно было понять, не слушая дальше.

Тан Иджэ широко улыбнулся и отвёл взгляд от Сахёна. Послеполуденное солнце отбрасывало тень от его точёного носа.

- Кстати, мунхак Пэк, разве нет такой песни?

- О какой песне вы говорите?

- У-у, кричит олень, на поле полынь поедая (Из «Книги Песен», раздел «Малые оды», «Клич оленя»).

- Ко мне пришли прекрасные гости, и добродетель их воистину светла, - тут же подхватил Сахён.

Тан Иджэ пожал плечами.

- Странная песня.

- Вовсе нет. Олень по своей природе, найдя место, богатое пищей, созывает своё стадо. Эту песню поют, сравнивая это с тем, как народ собирается и восхваляет мудрого правителя за его благое правление.

- А, вот как? Тогда понятно, почему она показалась мне странной. Тот клич оленя, что я слышал, был довольно жутким. Он походил то ли на рёв коровы, потерявшей телёнка, то ли на предсмертный хрип повешенного. Похоже, тот, кто сочинил эту песню, никогда не слышал такого оленьего крика.

Взгляд Тан Иджэ устремился куда-то вдаль. Сахён невольно повернул голову в том же направлении. На некотором расстоянии стояла группа людей, смотревшая в их сторону.

Великая наследная принцесса с золотой повязкой на лбу, а за её спиной что-то шептал на ухо…

Ю Бэкху.

Сахён замер. Тан Иджэ, который беззаботно шагнул было вперёд, замедлил шаг и невозмутимо пробормотал:

- …А может, за криками загонщиков оленьего клича просто не было слышно.

Хоть о Тан Иджэ и ходила молва как о невеже, не освоившем даже «Малое учение», Сахён прекрасно понимал, что он не дурак. Было лишь непонятно, почему он говорит всё это именно ему.

- Иджэ. И мунхак Пэк с тобой. Говорят, сегодня был ваш первый урок?

Наследная принцесса Тан Гён приблизилась к ним с очень ласковой улыбкой на губах.

Сахён почтительно склонился в поклоне. Ю Бэкху с ними не пошёл. К счастью для Сахёна, у которого ещё остался неприятный осадок на душе…

Но с другой стороны, разве у неё была причина «специально» оставлять Ю Бэкху и подходить одной?

Возможно, ей уже доложили о том, что произошло между Сахёном и Ю Бэкху…

- Ну как тебе учёба? Надеюсь, ты не посмел задремать перед своим учителем? - спросила Тан Гён у Тан Иджэ, бросая на Сахёна такие подозрительные взгляды, что за ними явно что-то крылось, но при этом она старательно делала вид, будто просто обменивается с братом ничего не значащими шутками.

- Не дремал, но книгу сжёг.

Тан Иджэ дал правдивый ответ сестре, проявившей интерес к его занятиям, однако…

- Ха-ха, как всегда, стоит тебе открыть рот, так сразу грубости.

К сожалению, Тан Гён, похоже, ему не поверила.

Тан Иджэ с угрюмым видом перевёл взгляд с неё на Сахёна, всё ещё стоявшего в поклоне. А затем, слегка кивнув в знак прощания, зашагал прочь широкими шагами.

Словно он намеренно уходил, чтобы они могли спокойно поговорить.

- Вот же.

Тан Гён подождала, пока он отойдёт на приличное расстояние, и лишь затем приблизилась к Сахёну. В поле зрения Сахёна, который от скуки разглядывал узоры на её кожаных туфлях, появился жест, велящий ему поднять голову. Он медленно выпрямился и встретился с Тан Гён взглядом.

- Ну как, мунхак Пэк? Есть ли толк в обучении нашего Иджэ?

Её глаза мягко улыбались, но уголки губ были почему-то слегка напряжены. Возможно, из-за этого выражения в её словах, сказанных с нежностью, будто она заботится о младшем брате, с которым у них большая разница в возрасте, чувствовалась странная фальшь.

«Толк в обучении», значит.

Учитывая всё то, что Тан Иджэ вытворял со своими прошлыми учителями, она могла просто искренне беспокоиться о сегодняшнем уроке. Но разве дворец - это такое простодушное место?

Он мельком взглянул ей через плечо. Тан Иджэ уже подошёл к тому месту, где стоял Ю Бэкху. За то короткое время, что они разговаривали, Ю Бэкху уже яростно тыкал в него пальцем. Право слово, хоть Тан Иджэ и делал вид, что его всё на свете утомляет, он умудрялся вывести из себя каждого, кого встречал, и это заставляло задуматься о его истинных намерениях. Вероятно, именно из-за таких его черт Тан Гён и держалась с ним настороже, даже несмотря на то, что он, казалось, не претендовал на трон.

Сахён потрогал свёрток книг под мышкой. Если он сейчас развернёт бамбуковые свитки, покажет ей сожжённую дощечку и пожалуется на выходку Тан Иджэ, она будет втайне довольна. Возможно, даже станет, будто невзначай, распускать повсюду слухи о том, что «Восьмой принц и впрямь безнадёжен».

Стоит ли ему разыгрывать этот спектакль, чтобы угодить Тан Гён?

В конце концов, Тан Иджэ был из тех, кому плевать на любые пересуды за его спиной.

Но…

Сахён слегка прикусил нижнюю губу и снова повернул голову. Затем, одарив её лёгкой улыбкой, он заговорил:

- Сегодня мы читали «Малое учение». Его понимание, без сомнения, незаурядно, однако «Малое учение» - это книга, которую изучают дети перед выходом в мир. Человек, у которого уже сложился взгляд на вещи, неизбежно будет учиться в ином темпе. О его истинных способностях можно будет судить лишь после того, как он освоит «Кёнджо Юксо». Но, Ваше Высочество, вы ведь и сами прекрасно знаете, что для изучения всех шести дисциплин требуется немало времени.

Как учитель, он не мог дурно отзываться об ученике, который только-только взялся за ум и решил учиться. Да, именно так. Сахён решил пойти на разумный компромисс.

Словом, он хотел донести мысль: «Не беспокойтесь, пройдёт ещё много времени, прежде чем он научится достаточно, чтобы представлять для вас угрозу».

- Мне потребовалось три года, чтобы освоить все шесть дисциплин, - уголки губ Тан Гён едва заметно дрогнули и поползли вверх.

Освоить за три года то, на что у детей из знатных семей уходило не меньше десяти лет, - это и вправду было поводом для гордости. Особенно для неё, которую считали скорее воительницей, чем учёной.

Должно быть, она трудилась до кровавого пота. В страхе, что отец-король найдёт, к чему придраться, стараясь ни в чём не уступать другим соперникам.

- А вот Юн-и управилась с этим за год.

…Но в мире существует и талант, который насмехается над стараниями обычных людей.

Во рту у него пересохло. Неужели она боится, что Тан Иджэ тоже может оказаться гением, как Тан Юн? Но даже если он освоит «Шесть дисциплин» за год, разве можно сравнить год для ребёнка и год для мужчины, которому уже за двадцать? Он уже упустил своё время. Почему же человек, который должен это понимать, так упорно цепляется за это…

- Разве не в том радость старшей сестры, чтобы видеть, как расцветают таланты младших?

Тан Гён протянула руку и, как ни в чём не бывало, похлопала Сахёна по плечу. По затылку пробежал лёгкий озноб.

- Прошу, направляй нашего Иджэ как следует.

Сахён почтительно сложил руки, поднёс их ко лбу и снова низко поклонился в знак уважения. Её рука, лежавшая на его плече, медленно соскользнула.

- Волю Великой принцессы Тэджон я исполню всем сердцем.

Он не видел, какое у Тан Гён было выражение лица. Но сейчас так было даже лучше.

Ведь «государь» желает иметь подданных, которые хорошо понимают его волю, но в то же время опасается тех, кто видит его насквозь.

- Ах, да, кстати. Говорят, мой третий брат позволил себе вольность по отношению к тебе, мунхак Пэк.

Слова, брошенные как бы невзначай, холодом прошлись по спине.

- Я сурово отчитала моего третьего брата, так что подобное больше не повторится. И ты, мунхак Пэк, больше не тревожься.

Что, без сомнения, означало: «Держи язык за зубами, чтобы слухи не просочились наружу».

Он высунул кончик языка, чтобы смочить пересохшие губы. Сделав лёгкий выдох, он быстро произнёс заготовленные слова:

- Это я навлёк на себя его гнев, не сумев понять намерений господина Ю Бэкху. Разве можно винить в этом его?

- Ха. Похоже, у моего брата тоже были некоторые заблуждения на твой счёт. Нужно будет как-нибудь устроить вам встречу, чтобы вы могли всё прояснить.

Тан Гён снова похлопала Сахёна по плечу. На этот раз более весомо.

- Люди, которые собираются вершить великие дела, должны быть едины во мнениях.

- …Вы слишком добры ко мне, Ваше Высочество.

- Ха-ха-ха.

Её звонкий, почти пронзительный смех раздался у него в ушах. И сквозь этот смех, словно слуховая галлюцинация, пробился голос Тан Иджэ, шептавший ему в заледеневшее ухо в «ту самую ночь»: «Здесь, в Ёнджу, для тебя нет места».

Это было естественно. Разве камень, который только что прикатился, может с лёгкостью сдвинуть скалу, что укоренилась здесь давным-давно?

Он знал это ещё до того, как пересёк границу Пасы.

Вот только…

Туфли, мельтешившие перед его глазами, исчезли. Звук шагов постепенно удалялся. Лишь когда порыв ветра, налетевший невесть откуда, прошёлся по его спине, Сахён поднял голову. Он увидел, как Тан Гён нежно успокаивает Ю Бэкху, который был в ярости из-за Тан Иджэ.

Ю Бэкху - человек глупый и импульсивный. Из-за этого он давно впал в немилость у отца-короля и лишился даже шанса участвовать в борьбе за престол. С точки зрения Тан Гён, он был редким младшим братом, которого она могла любить без опаски.

Однако, если взглянуть с другой стороны, король уже счёл Ю Бэкху бесполезным. Какая выгода могла быть Тан Гён от того, чтобы держать при себе столь неразумного человека, который осмелился в стенах дворца оскорбить чиновника пятого ранга? Все во дворце уже знали, что Ю Бэкху - человек Великой принцессы Тэджон, а значит, любой его проступок становился её виной. Для Тан Гён, которая и так ходила по тонкому льду, мог ли быть больший риск?

Поэтому, даже питая к брату привязанность, она должна была бы отправить Ю Бэкху обратно в его удел и заставить держаться подальше от дворца. Причина, по которой она не могла пойти на такой шаг, вероятно, заключалась в том, что именно Ю Бэкху протянул ей руку помощи, когда она почти сорок лет прожила в страхе и тревоге, что отец в любой момент может её отвергнуть.

Она никогда не сможет отвернуться от этого яростного товарищества, выкованного в суровые времена, которые они прошли вместе.

Это был дурной знак.

На вершине власти по праву должен восседать король. Если над ним появляется кто-то ещё, эта власть неминуемо становится порочной. Хозяин сокровищницы ценит свои богатства и расходует их бережно, но если ключ от неё попадёт в руки другого, тот непременно начнёт набивать сокровищами собственное брюхо.

К несчастью для неё, ключ от этой сокровищницы был сейчас не в её руках.

- Меч или лук, с чего хочешь начать обучение?

Тан Иджэ продолжил говорить так, словно ничего не произошло. Сахён, делая вид, что ещё туже затягивает наруч на запястье, искоса взглянул на него, пытаясь прочесть его мысли. Ему было любопытно, о чём, чёрт возьми, они говорили с Ю Бэкху, что тот так взбесился, но если он спросит об этом, Тан Иджэ наверняка ухватится за это как за предлог, чтобы начать язвить и издеваться. Да и ничего хорошего не выйдет, если тот узнает о его стычке с Ю Бэкху.

Однако, если из-за сегодняшнего происшествия Ю Бэкху снова попытается навредить белому соколу, это станет проблемой. Сокол - умная птица, так просто его не поймать, но когда человек исполнен злобы, он не остановится ни перед чем…

- Где сейчас ваш сокол, господин?

- Наверное, где-нибудь наелся до отвала и дрыхнет. Его и моим-то не назовёшь. Он меня за хозяина не считает.

- На нём ваша метка, значит, это ваш сокол. Прошу вас, уделите ему немного внимания. Что вы будете делать, если кто-нибудь причинит ему вред?

Сахён ожидал, что тот фыркнет что-то вроде «Какой ещё вред?», но от Тан Иджэ не последовало никакого ответа. Вместо этого его тёплое дыхание на мгновение коснулось заледеневшей мочки уха Сахёна. Тот вздрогнул и инстинктивно вжал плечи. Чёрт возьми, с чего это он вдруг суёт своё лицо так близко?

- И то верно. Даже людей калечат в подворотнях, стоит лишь отвести взгляд, что уж говорить о бессловесной твари.

- При чём здесь я?

- Ты ведь «учитель восьмого принца», так что, можно сказать, тоже носишь мою метку, не так ли? И то, что вы оба не считаете меня хозяином, тоже вас роднит. Теперь я понимаю, почему эта тварь к тебе так тянется.

Сахён сощурился и в упор посмотрел на него. Ему очень хотелось возразить: «А почему я должен считать вас своим хозяином?», но он решил сдержаться. Даже белый сокол следует за Сахёном из благодарности за спасение. Наверное, и ему стоит проявить хоть толику уважения к драгоценному принцу, который соблаговолил собственноручно спасти его от опасности.

- Если хочешь забрать его и растить сам, я с радостью тебе его отдам.

- У меня нет денег даже на содержание лошади, как же я смогу содержать сокола? Не будьте так жестоки к несчастному созданию, позаботьтесь о нём как следует, прошу вас.

- Достаточно просто выпустить его, он сам о себе позаботится, охотясь. Конечно, может случиться так, что он разорит соседский курятник и придётся возмещать ущерб…

- Достаточно. Боже мой, держу пари, охотник он отменный.

- Ах, точно.

Тан Иджэ весело щёлкнул пальцами, словно ему в голову пришла блестящая мысль.

- Мой «третий брат» проговорился, что скоро снимут запрет на охоту. А раз так, то наследная принцесса, которая особенно любит это дело, точно не останется в стороне. Чтобы наш мунхак Пэк мог к ним присоединиться, он должен быть в состоянии внести свою лепту, не так ли? Пожалуй, будет лучше сначала научиться стрельбе из лука.

Так вот оно что, зима на носу. Подумал Сахён. Сезон сбора урожая закончился, дрова на зиму заготовлены, так что действительно настало время собирать загонщиков.

Если охотничьи состязания устраивает сама Великая принцесса Тэджон, то на них съедутся все принцы и принцессы из дворца Унгёнгун, а также множество придворных, так что для Сахёна это определённо будет хорошей возможностью. Вот только это его «должен быть в состоянии внести свою лепту»… За кого он его вообще принимает?

Вжух!

Стрела, рассекая ветер, пронзила мишень. Вдалеке энергично взметнулся красный флажок, сигнализируя о попадании. Сахён опустил лук и с нарочитым видом повернул голову к Тан Иджэ. Тот ухмыльнулся, но сквозь улыбку проскользнула тень смущения. Сахён, довольный, улыбнулся в ответ, достал новую стрелу и наложил её на тетиву.

Он глубоко вдохнул. Задержав дыхание, он спокойно устремил взгляд в ту сторону, куда указывал наконечник стрелы. Красный круг на мишени, которого стрела достигнет, описав дугу. Будь это охотничьи угодья, там стоял бы напуганный зверь, в панике прибежавший на крики людей, а будь это поле боя…

Там был бы человек.

Безымянный вражеский солдат, отчаянно борющийся за жизнь среди бесчисленных копий и мечей.

Он отпустил туго натянутую тетиву. Струна царапнула кончики пальцев и с силой вытолкнула стрелу. Ещё до того, как он успел убедиться в попадании, красный флажок взметнулся снова. Лишь тогда Сахён протяжно выдохнул, всё это время затаив дыхание.

- Где ты научился стрелять из лука?

Голос Тан Иджэ вклинился в заложившую уши тишину. Сахён, теребя древко лука, невозмутимо ответил:

- Когда-то давно я недолго жил в доме одного охотника. Тогда и научился.

Тан Иджэ взял в руки стрелу. Сахён смерил его неприязненным взглядом, словно говоря: «Ну давай, поглядим, насколько ты хорош, раз так рвался меня учить».

Лёгкий жест, которым он натянул тетиву, небрежно направив лук в небо. Плавное движение, которым он нацелил на мишень изящно изогнутую, словно полумесяц, спинку лука. Все его движения и выражение лица были настолько спокойными, что, если бы не синие вены, вздрагивавшие на тыльной стороне его ладони, можно было бы и не заметить, что он вообще прилагает усилие.

Тан Гён говорила, что в стрельбе из лука лучше всех пятый принц, Тан Е.

А Тан Иджэ, что она о нём говорила?

Что он неплох, но время от времени… промахивается.

Точно в цель!

Стрела, в мгновение ока сорвавшаяся с его руки, задрожала в самом центре мишени. Сахён переводил взгляд со своих стрел, которые хоть и попали в красный круг, но торчали вразнобой, на его стрелу, вонзившуюся точно в середину, и на его лице появилось кислое выражение. «Ну да, он же вырос у великого полководца, конечно, его натаскивали до седьмого пота».

- Охотника?

Тан Иджэ взял ещё несколько стрел. На этот раз он даже не стал особо целиться. Он просто легко натягивал и отпускал тетиву.

И вот уже в центре мишени торчали две стрелы.

Сахён тоже достал новую стрелу.

- Да. Он спас мне жизнь, когда я заблудился и блуждал в горах.

- Это было до того, как ты стал учеником учёной Чхэ?

- Сразу после событий в Мэчхоне.

- Хм.

Он прицелился в самый центр. Он был уверен, что попадёт, но из-за внезапно налетевшего ветра стрела снова прошла мимо середины. Он искоса взглянул на мишень Тан Иджэ. Число стрел в центре увеличилось до четырёх. Хотя нет, одна стрела расколола другую… значит, пять?

- А где сейчас этот твой благодетель?

- Умер.

Тан Иджэ повернул голову. Сахён, стараясь выглядеть невозмутимым, пожал плечами.

- Его утащил тигр. Когда я пришёл, там остался лишь один его окровавленный башмак.

- Тигр, значит.

Воспоминания о том дне нахлынули снова, и сердце заколотилось в груди. Сахён, до боли прикусив нижнюю губу, наложил на тетиву новую стрелу.

- Господин, вы знаете, куда нужно целиться при охоте на хищника?

- Хм. Наверное, в шею, чтобы перебить дыхание?

Сахён глубоко вдохнул. С силой подавляя сердцебиение, отдававшееся в кадыке, он сосредоточил всю силу в кончиках пальцев, натягивающих тетиву.

- Шкура хищника прочная и толстая, стрелой её так просто не пробить, чтобы остановить дыхание. Поэтому, говорят, нужно целиться в межбровье. Глядя прямо на несущегося на тебя зверя, имея лишь один-единственный шанс…

Вжух!

Стрела, рассекая воздух, устремилась вперёд. Минуя бесчисленные стрелы, уже торчавшие в красном круге, она остро пронзила чёрную точку в самом центре. От спавшего напряжения рука, державшая лук, мелко задрожала. Сахён, прерывисто дыша, опустил оружие.

- Говорят, нужно пробить жизненно важную точку между бровями.

- Тот охотник с этим не справился.

- Да.

Сахён молча смотрел на стрелу, вонзившуюся в центр мишени. Даже она, которая сбивала бесчисленных лесных зверей одним выстрелом и тренировалась так усердно, что нарисованная на мишени морда тигра каждый день превращалась в лохмотья, не смогла использовать тот единственный шанс.

А что же Сахён? Ведь целиться приходится не только в тигров.

- Говорят, когда-то их семья состояла из пяти человек. Был овдовевший отец, муж и две дочери. Отец и муж тоже были охотниками, они построили в деревне небольшой дом и, пока кто-то присматривал за детьми, по очереди ходили на охоту.

Но однажды к ним явился местный магистрат и сказал: «Все звери, на которых вы охотитесь, принадлежат государству, так что две шкуры, которые вы платите сейчас, не покрывают их стоимости. Если впредь не будете сдавать по десять шкур, вас сурово накажут за расхищение государственной собственности».

Они оставили двоих детей у соседей и стали охотиться усерднее прежнего, но никак не могли собрать десять шкур. Когда они с трудом набрали восемь и принесли их, магистрат страшно разгневался и бросил её старого отца в тюрьму. Когда она, всю ночь проблуждав в горах в поисках зверя, принесла недостающие две шкуры, её отец уже скончался после пыток.

У супругов не было времени даже на скорбь - их снова выгнали в горы. Ведь в следующем месяце нужно было снова добывать десять шкур. За это время ребёнок, оставленный у соседей, умер от сильного жара. Магистрат избил мужа, принёсшего лишь пять шкур, и отправил его обратно. И тогда она, забрав мужа и оставшегося ребёнка, ушла в горы.

В горах не было магистрата, требовавшего с них налоги. Не нужно было без счёта убивать зверей, которых можно было бы и не трогать, ради шкур. Это была мирная жизнь, где можно было добывать зверя лишь для пропитания и брать шкур ровно столько, сколько нужно, чтобы одеться. Так они счастливо прожили три года. Пока тигр не утащил их дочь, игравшую одну перед домом.

Муж, обезумев от горя, поклялся отомстить тигру и ушёл в горы. Лишь с большим трудом он отказался от этой затеи, вернулся домой, похоронил в земле одежду дочери и долго оплакивал её. А всего год спустя он снова пошёл на охоту и погиб, унесённый тигром.

Она нашла Сахёна примерно через полмесяца после смерти мужа. Он сбежал из Мэчхона, бесцельно блуждал по горам, пока не упал без сил, умирая от истощения. Она принесла его к себе домой и выходила. Сахён прожил с ней там полгода. На его вопрос, почему она не вернётся в деревню, ведь тигр может прийти снова, она ответила так.

«Тигр убивает сразу, а государь сушит человека до смерти. Я могу убить тигра, но не могу охотиться на государя».

В «тот самый день», пока она была на охоте, Сахён пошёл проверять расставленные поблизости силки. В одну из петель попался фазан и бился в ней. Он поймал птицу, сунул её в сетку и пошёл осматривать другие ловушки, как вдруг раздался звук, от которого, казалось, содрогнулись все горы и реки.

Он никогда в жизни не слышал такого звука, но точно знал, что это было.

Рёв старого тигра.

Бросив сетку, он опрометью кинулся в ту сторону, откуда доносился звук. В руке он крепко сжимал лук, который она ему сделала. Уверенности в том, что он сможет убить тигра, не было никакой. Была лишь одна безосновательная вера в то, что он увидит распростёртую тушу тигра со стрелой, вонзившейся в межбровье. С этой мыслью Сахён бежал, не помня себя.

А на том месте, куда он прибежал…

…одиноко лежала лишь одна рука, перевязанная красным кожаным ремешком, который, по её словам, когда-то был лентой для волос её маленькой дочери.

Тигра и след простыл.

Он рухнул на землю в отчаянии и долго выл, но тигр так и не появился.

Сахён принёс её руку и похоронил в семейной могиле за домом. Это была скромная могила, один холмик, в котором покоились лишь палец мужа, одна нога дочери и её рука.

- А вы, господин? Вы уверены, что, встретившись с тигром, сможете попасть ему в межбровье?

Тан Иджэ снова наложил стрелу на тетиву.

- Сейчас не могу сказать. Однако…

Лук, только что нацеленный на мишень, внезапно взметнулся в небо. Послеполуденное солнце повисло на кончике его стрелы. Слегка ослабленная тетива медленно вытолкнула стрелу. Взлетев к ослепительному солнечному свету, стрела описала длинную дугу и упала.

- Как тот, кто не смог одолеть даже тигра, сможет одолеть кого-то ещё?

В тот день Сахён дал обещание перед её могилой.

«Я не охотник, поэтому не смогу убить для вас тигра. Но однажды я обязательно поймаю того «государя», который сделал это с вами».

В свои юные, безрассудные годы он надавал слишком много обещаний, которые не мог сдержать.

Может, поэтому? Тяжесть, давившая на грудь, никак не отпускала.

Словно его стрела, что взмыла к небу, а затем бессильно рухнула на землю.

* * *

- Я могу дойти один.

Решительно заявил Сахён, обернувшись к Тан Иджэ, который медленно плёлся за ним.

- А я просто иду выпить.

Конечно, он ожидал именно такого нелепого ответа.

- Тогда сначала скажите, куда вы идёте выпивать.

- В моё любимое место.

- И где же это?

- Кажется, на том же постоялом дворе, где ты остановился.

Сахён сощурился, словно говоря, что дальнейшие вопросы бессмысленны. Тан Иджэ, вместо того чтобы смутиться, лишь фыркнул и пожал плечами.

- Ты самовольно заявился в место, куда я хожу постоянно, а теперь ещё и пытаешься запретить мне туда вход? Даже у пришлого камня, вытесняющего осёдлый, есть свои пределы.

- Да почему, скажите на милость, такая знатная особа, игнорируя все приличные заведения, приходит пить в подобное место?

- В приличных заведениях слишком много знакомых лиц, не так ли? А там лучшее место, чтобы напиться, ни о чём не беспокоясь.

- Неужели вам так нравится выпивка?

- Хотя да, ты ведь так легко пьянеешь, что, скорее всего, отключаешься, не успев даже познать всё удовольствие.

- Да что я…!

Сахён хотел было тут же возразить, но, прикусив нижнюю губу, проглотил слова. К чему хорохориться перед пьяницей? Никто не станет тебя уважать больше лишь за то, что ты умеешь пить.

- Только не опоздайте завтра на утреннее занятие.

- А, можно просто провести занятие на том постоялом дворе. Какое значение имеет место на пути к знаниям?

- Господин, я лицемер, поэтому для меня крайне важны формальности. Я хотел бы проводить уроки в подобающей одежде, сидя в чистой комнате, так что будьте любезны посодействовать мне в этом.

- Хозяйка постоялого двора расстроится, если услышит. Она ведь каждый день всё метёт и протирает.

- Ха-ха. Можете ей передать.

Пока они шли к воротам дворца, он чувствовал на себе взгляды людей, сопровождаемые шёпотом: «Что он, чёрт возьми, сделал, чтобы этот негодяй, восьмой принц, так любезно его провожал?» Вот и хорошо, пусть лучше слухи расползутся повсюду и дойдут до ушей короля. Тогда он из любопытства хотя бы вызовет меня во дворец Чонхангун.

Конюх как раз вовремя вывел лошадь. Это был белоснежный конь с блестящей, как шёлк, шерстью. Сахён решил, что лошадь, должно быть, сначала подадут Тан Иджэ, и стал смирно ждать, но конюх вдруг протянул поводья прямо ему.

- …?

Сахён с сомнением посмотрел на поводья и попятился, словно спрашивая: «Зачем вы мне это даёте?»

- Господин, вы разве не за своей лошадью пришли?

- Нет, это не моя лошадь…

- Ах, я забыл сказать заранее. Мне стало жаль твою лошадь, которую ты так мучил, так что я решил на время отдать её в хорошее место на лечение. А пока можешь ездить на этой.

Так вот почему он увязался за ним так далеко.

Сахён хотел было возмутиться этим нелепым обвинением - мол, лошадь с самого начала была больной, и ему было так жаль это хилое создание, что он толком на ней и не ездил, а половину пути шёл пешком, какая уж тут мука.

…Но новый конь был слишком прекрасен.

Прямая шея, длинные, стройные, но крепкие ноги, которыми он уверенно ступал по земле. Серебристая грива и пышный хвост, развевающиеся, словно перья бессмертного. Даже когда учёная Чхэ пользовалась в Хахёне почётом, равным королевскому наставнику, он никогда не видел столь легендарной стати.

Сахён втянул губы, крепко сжав их, и осторожно погладил гриву коня. Белый конь, моргнув кроткими глазами, принюхался к Сахёну, а затем вильнул хвостом. Разве лошади умеют вилять хвостом?

- Раз уж вы сделали это из добрых побуждений ради несчастного животного, то я, что ж, ничего не могу поделать.

- Поистине, твоя забота о животном достойна всяческих похвал. Я непременно верну её, как только закончу лечение.

Когда мне вернут старую лошадь, этого белого коня придётся отдать, верно? Но это не значит, что я, привязавшись к нему за несколько дней, стану желать, чтобы та лошадь никогда так и не поправилась…

Предаваясь этим бессовестным мыслям, Сахён похлопал коня по крупу.

- Надеюсь, ты умеешь ездить на больших лошадях? Если нет, я могу достать для тебя осла.

И, словно в ответ на его ехидство, Сахён наступил на стремя и ловко вскочил в седло.

Слова Тан Иджэ были отчасти правдой. Он впервые сидел верхом на таком крепком коне. Уровень его глаз резко поднялся, до такой степени, что на мгновение у него даже закружилась голова. Однако он тут же пришёл в себя, выпрямил спину, и улицы Ёнджу как на ладони открылись его взору. Может, поэтому и говорят, что когда садишься на доброго коня, на душе становится так легко и свободно? Для Сахёна лошадь всегда была лишь средством передвижения, позволяющим пройти чуть дальше, но на таком коне ему захотелось ощутить, каково это - с ветерком пронестись по полю.

- Хён-а!

Но вот что странно. Может, оттого что он оказался так высоко, и слух его обострился, но до него донёсся голос, которого здесь быть не должно.

Сахён, крепко вцепившись в поводья обеими руками, стал оглядываться по сторонам. Из толпы снующих перед дворцом людей вдруг вынырнул О Гван, который был на целую голову выше остальных.

- Что... хён, вы-то что здесь делаете…?

- Восьмой принц разрешил мне прийти в это время. А в остальное, как ты и велел, я к этому месту даже не приближался, так что не волнуйся!

С какой стати он вообще просит разрешения у Тан Иджэ? Сахён с требованием объяснений во взгляде резко обернулся туда, где только что стоял Тан Иджэ. Но тот, словно испарился, не оставив после себя и следа.

Тем временем О Гван подбежал к Сахёну. Одетый в простую одежду, как рыночный торговец, а не как подобает учёному, он суетливо спешил.

- Это господин принц тебе подарил? Ай-ай, такой же белоснежный, как и ты, Хён-а.

Не успел Сахён прочитать ему нотацию в духе: «Нужно же сохранять достоинство ученика учёной Чхэ!», как О Гван естественно перехватил у него поводья. И без лишних слов повёл лошадь под уздцы.

- А, нет, хён, подождите!

- Какая смирная лошадь. А помнится, когда я вёл коня нашей наставницы, он, бывало, заскучает в дороге и давай мне волосы на голове жевать. Обернёшься, бывало, на хруст, а он твои чёрные волосы жвакает - ну до чего же противный был.

- Да остановитесь же! Как я могу сидеть в седле, пока вы, хён, ведёте мою лошадь? Давайте лучше пойдём вместе!

- Сиди с достоинством. Ты теперь наставник принца, разве нет?

Наставник принца, или кто бы то ни было, - если уж на то пошло, О Гван - первый ученик учёной Чхэ.

Если бы Сахён не прятал его, О Гван, благодаря своему статусу «первого ученика учёной Чхэ», наверняка смог бы получить неплохую должность. Конечно, конец был бы печальным. О Гван был слишком доверчив, и людям стоило лишь перекинуться с ним парой слов, чтобы понять, насколько легко его использовать в своих целях.

Поэтому Сахён и решил прятать его до тех пор, пока у него самого не появится достаточно сил, чтобы его защитить. Он думал, что так будет лучше для О Гвана.

Но сейчас, глядя на его спину - на то, как он, в своём скромном одеянии, так запросто ведёт под уздцы лошадь, на которой сидит его младший по ученичеству брат, - Сахёна охватило чувство вины. А что, если его поступки, которые он считал защитой, на самом деле заставили О Гвана считать себя ещё более ничтожным..?

- Хён-а, помнишь? В детстве ты много дней и ночей плёлся пешком за повозкой наставницы, еле волоча ноги, но когда я предлагал тебя понести, ты смотрел на меня так, будто я собираюсь тебя съесть, и говорил, что всё в порядке. А потом, кажется, это было в землях Ки, у тебя подкосились ноги, и ты рухнул на землю.

- Я же сказал, что меня змея укусила.

- Ага, полоз, у которого и яда-то нет. В общем, в тот день я впервые нёс тебя на спине, и сегодня мне вдруг это вспомнилось.

Когда здоровяк О Гван вёл под уздцы белоснежного коня, люди сами расступались, освобождая дорогу. Даже повозки торговцев, которые раньше подолгу не уступали путь, когда он в одиночку ковылял на своей хилой лошадёнке, и пьяницы, что шатались и хихикали с раннего утра, - все они теперь, искоса взглянув на Сахёна, отходили в сторону.

- Знаешь, в тот день я впервые в жизни почувствовал себя нужным.

- Что за вздор вы говорите? В доме нашей наставницы, сколько всего пошло бы наперекосяк, не будь вас, хён.

- А ты знаешь? Ты был единственным, кто называл меня там «сахён». Остальные ученики звали меня «Чанхён» (старший брат) или «Охён» (брат О). Даже наставница не признавала меня своим учеником. Я был всего лишь работником, выполнявшим чёрную работу. Но каждый раз, когда ты называл меня «сахён», мне казалось, будто я и вправду стал учеником наставницы.

(Прим.: В оригинале Сахён обращается к О Гвану «сахён» (사형). Чтобы упростить чтение и избежать путаницы, в переводе используется более знакомое обращение «хён». Однако разница между этими терминами критически важна для понимания диалога:

Сахён (사형) - дословно «старший брат по обучению». Это обращение подчёркивает, что они ученики одного мастера. Для О Гвана слышать это слово — значит получить подтверждение своего статуса «ученика», а не просто старшего товарища или работника.

Чанхён (장형) - «старший брат по возрасту». Уважительное обращение, которое использовали другие, но оно указывало лишь на возраст О Гвана, игнорируя его принадлежность к школе.

Охён (오형) - «брат О» (по фамилии). Ещё более формальное и отстранённое обращение, создающее дистанцию.)

- Это пустые мысли. Наставница так дорожила вами. До самой своей смерти она только о вас и беспокоилась.

О Гван, видимо, растроганный воспоминаниями об учёной Чхэ, шмыгнул носом и вытер глаза рукавом.

- Я знаю. Я знаю, что наставница заботилась обо мне сверх всякой меры. Но не как об ученике. Это была, должно быть, привязанность к человеку, который долго был рядом. Сахён-а, я до сих пор не дочитал даже второй том «Малого учения». Когда я рос в храме, я не выучил ни единого иероглифа из священных текстов и целыми днями только и делал, что подметал двор. И когда наставница нашла меня в том храме и начала учить грамоте, я выучу одно - забуду другое, на следующий день смотрю на выученное - и всё как в первый раз… Я прекрасно знал, что я не из тех, кто способен к наукам, но мне так хотелось пойти за наставницей, что я солгал, будто смогу усердно учиться. А наставница поверила и забрала меня с собой. Назвав своим первым учеником.

О Гван был подкидышем, оставленным у ворот храма. Учёная Чхэ, в молодости случайно остановившаяся в том храме, взяла в свои первые ученики послушника, который особенно к ней привязался. Честно говоря, Сахён не верил в рассказы о том, что в детстве О Гван был так умён, что учёная Чхэ обманулась и взяла его в ученики. Зная характер наставницы, он скорее предполагал, что ей просто нужен был мальчик на побегушках, но платить за него она не хотела, а потому под предлогом ученичества приманила крепкого на вид послушника.

- Когда наставница оставила попытки меня учить, я впервые почувствовал облегчение. Хён-а, мне сейчас так хорошо на моём месте. Я боюсь ездить верхом, не люблю этого. Мне просто нравится вот так вести лошадь под уздцы и в душе думать: «Смотрите, этот выдающийся парень - мой младший брат по учению». Так же, как в тот день, когда я впервые нёс тебя на спине.

За поворотом показался фонарь, освещавший вход на постоялый двор. О Гван медленно остановился.

- Поэтому не думай рекомендовать меня на должность. От одной мысли становится дурно и страшно. Я не мог заговорить об этом, боялся, что ты рассердишься, но восьмой принц так и сказал. «Разве не естественно, что сосновый шелкопряд, брошенный на тутовое поле, умрёт с голоду?» Он сказал, что ты, Хён-а, должен знать, что я знаю своё место. Тогда ты не станешь меня останавливать, даже если увидишь, что я ползу обратно в сосновый лес.

Почему-то казалось, что эти слова были предназначены не только для О Гвана. Неужели Тан Иджэ советовал и самому Сахёну вернуться в «сосновый лес»?

- А когда вы встретились с восьмым принцем?

- Кажется, два дня назад. В тот самый день, когда ты скатился с лестницы и вполз внутрь.

- …

Ему стало интересно, о чём он думает сейчас.

Сахён - сосновый шелкопряд?

Или же тутовый шелкопряд, хранящий в себе шёлк?

В любом случае, до того, как сплести кокон, было ещё далеко.

* * *

Небо на востоке начало тонуть во тьме.

Прохладный дух зимы, смешанный с едким запахом гари. Терпкий, прелый аромат, сочащийся из сухой древесной коры. Зелёный дух сосновой смолы, срывавшийся с дрогнувших на ветру ветвей. И даже едва уловимый аромат благовоний от одежд придворных и запахи еды, что плыли вместе с дымом очагов.

Но все эти многообразные запахи, что касались кончика носа и проникали в самую глубь лёгких, один за другим угасали, поглощённые чудовищным зловонием, которое хлынуло вместе с тьмой.

Внезапно подступившая тошнота заставила его остановиться. Он приоткрыл губы и долго выдыхал отвратительный воздух. Он плотно зажмурился и попытался задержать дыхание, но отвратительный запах, исходящий от разлагающегося трупа, казалось, просачивался через каждую пору его кожи.

Говорят, работники, что всю жизнь таскают нечистоты, так привыкают к зловонию, что перестают его чувствовать.

Но почему же этот смрад, который чувствовал один лишь Тан Иджэ, никак не становился привычным?

Напротив, словно в расплату за недолгое освобождение, он нахлынул с новой силой, ещё более ужасный и отвратительный...

Он схватился за лоб от раскалывающейся головной боли. Сквозь затуманенный взор он увидел, как кто-то подбежал к нему и склонил голову.

- Приветствую восьмого принца. Пятый принц сегодня вечером…

От неразборчивого бормотания боль, сдавившая виски, лишь усилилась. Поднявшаяся волна нестерпимого раздражения заставила Тан Иджэ грубо оттолкнуть говорившего. Дворцовый слуга с криком «Ай!» растянулся на земле.

- Гляди-ка, вроде затихло на время, а теперь опять приступ безумия.

- Жаль только нового господина хранителя. Он ведь ничего не знает и придёт завтра на урок.

- Лишь бы ничего не случилось. В прошлый раз господин из управления ритуалов чуть под нож не попал.

За его спиной, пока он быстрым шагом направлялся к павильону Камчхондан, следовал шёпот слуг, но, к счастью или к несчастью, ни одно слово не достигло ушей Тан Иджэ.

Всё, что он слышал, было…

- Принесите Ёнхвачо.

Как только Тан Иджэ, пнув дверь, вошёл в Камчхондан, крупный слуга понизил голос и торопливо пробормотал приказ. Другие слуги, казалось, привыкшие к этой ситуации, с плотно сжатыми губами разошлись по павильону, чтобы собрать всё необходимое.

Самый младший слуга, подползший на коленях, начал гасить один за другим огни, ярко освещавшие комнату. И без того мрачный вид павильона Камчхондан, где все колонны и полы были покрыты чёрным лаком и даже днём царил полумрак, в мгновение ока растворился во тьме.

Тан Иджэ, шатаясь, поднялся в беседку. Сейчас ему не хотелось тёплого воздуха. Он лишь желал, чтобы жестокий ночной ветер заморозил всё до основания и разбил вдребезги. Сколько он так простоял, прислонившись лбом к колонне? Подбежавшие на цыпочках слуги поставили рядом с ним жаровню и длинную трубку, плотно набитую Ёнхвачо, и удалились.

Разве воскурение благовоний заставит этот запах исчезнуть?

Однако каждый раз, когда густой ароматный дым Ёнхвачо пробивался сквозь смрад и едва касался его, Тан Иджэ заново осознавал, что этот гнилостный запах, мучающий его, не был реальным.

И каждый раз, когда он брал в рот мундштук длинной трубки и втягивал дым, ужасная боль, обжигавшая язык, с трудом удерживала его ускользающее сознание.

Это - боль реальности.

Эта боль - доказательство того, что он стоит на этой земле.

Словно это было бесконечным напоминанием.

- Ха-а…

Вместе с протяжным вздохом распространился густой белый дым. Тан Иджэ наконец поднял веки, которые до этого были плотно закрыты.

Тёмная, как смоль, зимняя ночь. Тени деревьев, что тянули к небу свои оголённые, иссохшие ветви. Чёрная беседка, неотличимая от тьмы.

В зеркальном пруду не отражалась тень павильона. Кто-то, наверное, мог бы разглядеть подо льдом мечущиеся души мертвецов.

В тот день, когда предыдущая правительница назначила нынешнего короля своим наследником и приняла «решение» во имя будущего королевства, её мужья, прижимая к себе своих детей, укрылись здесь, в павильоне Камчхондан - самом глубоком и уединённом месте дворца Унгёнгун.

Той зимой, когда свирепствовала лютая стужа, правительница приказала запечатать все стены и ворота Камчхондана, где рыдали её некогда любимые супруги и дети, рождённые из её же чрева, и запретила кому-либо входить или выходить. Запасы еды и дров иссякли всего за четыре дня, и вскоре плач детей стал постепенно затихать. Говорят, днём и ночью изнутри доносились вопли, в которых невозможно было разобрать, были ли то крики ужаса или полные скорби рыдания.

А месяц спустя, когда в небе кружили лишь вороны, правительница лично открыла ворота Камчхондана. Рыба в пруду давно была съедена. Посреди луж крови, что скапливались и гнили в павильоне и его залах, в живых, как говорят, остались лишь супруг Тэсан, бывший в прошлом воином, и его дети. Они сидели и с хрустом жевали кроваво-красное мясо неизвестного происхождения.

Супруга Тэсана и его отпрысков выволокли, словно зверей, и повесили за убийство членов королевской семьи и осквернение их тел. Остальным, погибшим ужасной смертью, посмертно вернули их статус и захоронили вместе в королевской усыпальнице Чхамнын, а все колонны и полы Камчхондана, запятнанные этой трагедией, покрыли чёрным лаком, чтобы стереть все следы. С тех пор Камчхондан десятилетиями стоял заброшенным, не находя себе хозяина.

До тех пор, пока его не отдали Тан Иджэ, который поздно прибыл во дворец Унгёнгун, как «один из пустующих павильонов».

Некоторые дворцовые слуги шептались, что «безумие» Тан Иджэ - это проклятие неупокоенных душ. «Неудивительно, что призраки могли ошибиться, - говорили они, - ведь новый хозяин, как назло, обладает такими же „глазами“, как и та правительница».

Это был вздор.

Напротив, именно в таком месте Тан Иджэ мог хоть как-то удержать свой угасающий рассудок. Этот павильон, где уродливые следы покрыли лаком, пытаясь всё стереть, сделать вид, будто ничего не случилось. Эти пятна, пропитанные гнилой кровью и трупной жидкостью, которые, как говорили, не исчезали, сколько бы слуги их ни терли и ни мыли.

Когда он был здесь, этот гнилостный запах казался не наваждением, а самой сутью этого места.

И от этого…

Ху-ух…

…на душе становилось гораздо спокойнее.

Шум ветра, проносившегося сквозь голые ветви деревьев, отдавался эхом, подобно стонам мертвецов.

Это была суровая ночь.

5. Довольствоваться своей участью и знать меру

Библиотека была пуста.

Лишь старый библиотекарь, словно вросший в землю горшечный цветок, сидел в углу и со скрипом вырезал иероглифы на бамбуковых дощечках. Вторая принцесса, Тан Юн, делая вид, что рассматривает книги, насвистывала, перебирая свёрнутые в свитки дощечки. Библиотекарь, долгое время изо всех сил старавшийся её не замечать, уткнувшись носом в свиток, в конце концов был вынужден поднять голову, когда Тан Юн подошла вплотную и принялась свистеть ему прямо в затылок.

- Почему принцесса лично пожаловала в это место?

- Да так, решила почитать что-нибудь для разнообразия.

Тан Юн ухмыльнулась, обнимая целую охапку книг, которые она, очевидно, уже давно прочитала. Библиотекарь, качая головой, отложил свой резец.

- Вы снова пришли использовать этого старика в качестве своей «бамбуковой рощи», не так ли? За всю жизнь я не видел никакого бамбука, кроме этих дощечек, и вот, поди ж ты, какая карма.

(Прим.: «Бамбуковая роща» - отсылка к корейской сказке, где человек, не в силах хранить тайну («У короля ослиные уши!»), прокричал её в бамбуковой роще. Идиома означает место, где можно выговориться или рассказать секрет.)

Библиотекарь работал здесь с тех самых пор, как Тан Юн была совсем маленькой. Даже когда ему представилась отличная возможность получить рекомендацию на повышение, он неизменно оставался на своём месте. Казалось, он не питал особых амбиций к повышению, а с другой стороны, был, похоже, слишком труслив и чрезмерно осторожен. Как бы то ни было, для Тан Юн, в детстве любившей книги, он был хорошим товарищем по чтению и единственным другом, которому она могла излить душу. Ведь слова, сказанные библиотекарю, никуда не утекали, словно страницы дневника, в котором не остаётся записей.

- А где остальные библиотекари?

- Откуда мне знать, чем занимается молодёжь.

Наверняка пошли к наследной принцессе или пятому принцу. Иногда некоторые библиотекари заходили и к Тан Юн, но обычно она просто угощала их выпивкой и отправляла восвояси.

Она уселась напротив библиотекаря, небрежно развернула какой-то свиток и подперла подбородок. Когда она уставилась на него блестящими глазами, морщины старика, казалось, стали ещё глубже.

- А где мунхак Пэк?

- Отправился в Камчхондан.

- Раз до сих пор не вернулся, значит, урок идёт? Не знаю, слышал ли ты, но прошлой ночью Иджэ то ли избил, то ли растоптал одного из слуг павильона Сугёндан. В общем, все слуги с самого утра подняли шум, мол, у него снова будет припадок. Я им сказала, что этого не будет, но они не поверили. А вот посмотри. Урок же идёт как надо.

Библиотекарь, ничего не ответив, пододвинул точильный камень и принялся точить свой резец. Шарк-шарк - звук затачиваемого лезвия щекотал слух. Тан Юн, разглядывая остро заточенный резец, теребила книгу, которую он чинил. Одна из бамбуковых дощечек с обожжённым концом косо торчала из-под кожаного ремешка.

- Ты ведь говорил, что когда-то работал в Синрыне?

Только тогда руки старого библиотекаря, до этого хлопотливо двигавшиеся весь день, замерли. Он тяжело вздохнул и, не поворачивая головы, искоса взглянул на Тан Юн.

- Он говорит, что не хочет ехать в Синрын.

- Кто?

- Кто же ещё. Мунхак Пэк, разумеется.

- А-а, ну зачем же ты спросил его так сразу! Надо было, чтобы наш Иджэ своим красивым личиком очаровал его, поколебал сердце мунхака Пэка, а потом, в нужный момент, ты бы невзначай намекнул, какая в землях Синрына тёплая и хорошая погода. Вот так, подготовив почву, когда Иджэ пожалуют титул князя Синрына и он скажет: «Ты мне нравишься. Поехали вместе в Синрын», - мунхак Пэк головой будет понимать, что нельзя, а сердце-то застучит, разве не так? Когда люди влюбляются, они совершают поступки, на которые в обычной жизни никогда бы не решились.

- Я же говорил вам прекратить читать бульварные романы.

Тан Юн недовольно надула губы.

- Я это не из романов взяла. Мне кое-кто давно рассказал.

И добавила уже поникшим голосом:

- …Это Чая так говорила.

Госпожа Чая. Родная мать восьмого принца Тан Иджэ. И…

Старый библиотекарь издал неловкий звук и отложил резец. Некоторым могло показаться странным, что она, прожив во дворце всего около двух лет и покинув этот мир, спустя 25 лет всё ещё оставалась в сердцах людей, словно осадок на дне. Но на самом деле в этом не было ничего удивительного.

Ведь все во дворце её любили.

Даже этот суровый, чёрствый король.

- Когда Чая носила Иджэ, она говорила, что, кажется, просто не сможет не любить этого ребёнка. Тогда я думал, что это обычные слова, которые говорят все будущие матери, но позже я понял. Когда она покончила с собой, чтобы защитить Иджэ.

Чая, которую знала Тан Юн, была человеком, полным любопытства к миру, и её воля к жизни была сильнее, чем у кого бы то ни было. И эта женщина, чтобы защитить своего новорождённого сына, пожертвовала жизнью, отстаивая свою невиновность. Разве это не поступок, достойный «человека, охваченного любовью»?

В ночь перед смертью Чаи Тан Юн пришла к ней и утешала, говоря, что попросит отца-короля и чтобы та немного потерпела. Тогда Чая, схватив руку Тан Юн своими замёрзшими до синевы в холодной комнате руками, сказала:

«Если со мной что-то случится, принцесса, пожалуйста, защитите этого ребёнка».

На следующее утро, когда Тан Юн направлялась к отцу-королю, чтобы заступиться за Чаю, ей сообщили о её смерти, а ребёнок Чаи, крошечный комочек плоти, от которого она ещё не успела оторвать глаз, бесследно исчез.

В итоге, Тан Юн не смогла выполнить ни одного из данных ей обещаний.

- Ты продолжай его понемногу прощупывать. Мунхак Пэк ведь тоже человек. Если они с нашим Иджэ будут так каждый день видеться, то и чувства появятся, которых раньше не было, разве не так?

- Тот, кто хочет попасть во дворец Чонхангун, должен сходить туда, только тогда его болезнь и пройдёт, - отрезал старый библиотекарь, на удивление решительно, и выдернул сломанную бамбуковую дощечку. На её место, между потёртыми от времени дощечками, встала новая, гладко отшлифованная. Сейчас она выглядела чужеродно, как белая цапля, случайно затесавшаяся в стаю ворон, но беспокоиться не стоило.

Совсем скоро она потемнеет, как и остальные.

* * *

- Я же сказал, что это не так. Да кто в этом мире вообще может истолковать это как разрешение родителям убивать своих детей?

- Говорят, один безумец в землях Юджу отрезал кусок своего бедра, сварил суп и накормил отца. Кто же это восхвалял как проявление сыновней почтительности? Ах, не ваша ли это наставница была?

- Чёрт возьми, наслушался всякого!

- Я уже в который раз говорю, но разве такие слова обычно не произносят про себя, чтобы никто не слышал?

- Эй, да разве я оскорбил вас, господин? Давайте-ка разберёмся во всём по порядку.

Тан Иджэ пришлось на мгновение задуматься, поглаживая гладкий подбородок: «А „чёрт возьми“ - это не оскорбление?» Тем временем Сахён достал «Записи о сыновней почтительности», где были собраны истории о добродетельных поступках, и развернул их на столе.

- Посмотрите сюда. Разве здесь не написано, что во время долгого голода, когда люди выживали, варя похлёбку из кореньев, его отец тяжело заболел? В такой отчаянной ситуации, услышав, что больной может умереть от истощения, если ему не хватит сил, он и отрезал кусок своей плоти. Нужно же рассматривать ситуацию в контексте, а не вырывать один этот факт и называть человека безумцем!

- И что с того, что он съел одну тарелку мясного супа? Сын не сможет ходить, будет прикован к постели, а рана загниёт, и он умрёт. Ах, так этот отец, значит, смог вдоволь наесться мясного супа?

- Тогда каково ваше мнение, господин? Уж не собираетесь ли вы сказать, что, прежде чем резать своё бедро, он должен был украсть и сварить соседского ребёнка?

Тан Иджэ изобразил искреннее восхищение и медленно захлопал в ладоши.

- До такого я не додумался. Всё-таки образованный человек - это совсем другое дело.

Сахёну не оставалось ничего, кроме как прикрыть глаза, изо всех сил подавляя гнев, и принять эти аплодисменты.

- Хорошо, давайте послушаем ваше высокое мнение, господин.

- Ведь это голод, не так ли? В такой чрезвычайной ситуации больных нужно оставить, чтобы здоровые могли выжить. На его месте я бы позволил отцу уйти естественным путём, чтобы он ещё раз смог дать мне свою плоть и кровь, и хорошенько...

- Вы сейчас говорите, что съели бы своего отца?!

Видимо, и у Тан Иджэ была совесть, потому что от этих слов он смутился и пожал плечами.

- Я же его не убивал. Он сам ушёл.

Хотя, конечно, в словах, что слетели с его губ, не чувствовалось ни капли совести.

- Боже мой, никогда и нигде не говорите такого вслух. Вы хоть осознаёте, кто ваш отец?

- Во дворце нет голода, зачем вы сравниваете это с королём-отцом? Я всего лишь предположил, как бы поступил простолюдин, страдающий от голода.

- Вы ведь и понятия не имеете о голоде. О том, насколько это отчаянная и безнадёжная ситуация.

- А ты знаешь?

- Думаете, нет?

После этих слов Тан Иджэ наклонился к Сахёну. И внезапно больно ущипнул его за щеку.

- Ну-у, судя по тому, какая у тебя нежная кожа, - похоже, что нет. А судя по тому, что ущипнуть почти не за что, - похоже, что да.

Сахён надул щёки, набрав в рот воздуха, чтобы оттолкнуть его бесцеремонную руку.

- Так поступают с учителем? Отца - съесть, учителя - ущипнуть. Да где в мире видано такое беззаконие?

- А разве всё это не от недостатка образования? Кто-то ведь говорил, что тот, кто не осилил даже «Малое учение», подобен ребёнку. А ребёнку простительно.

- У-у-у-у-у!

Он сжал кулаки, но, не смея ударить принца из королевской семьи, Сахён лишь в отчаянии вцепился в собственные волосы. А виновник всего этого, Тан Иджэ, лениво подперев подбородок, с удовольствием наблюдал за его мучениями.

- Со стрельбой из лука ты справляешься неплохо, так что, может, сегодня поучимся фехтованию?

К тому же, ещё до окончания урока его мысли, казалось, были уже где-то далеко. Сахён, ловко сворачивая неряшливо разложенные свитки, фыркнул.

- Я не только ваш учитель, господин, но и хранитель библиотеки дворца Унгёнгун, так что у меня много дел.

- И какие могут быть дела у хранителя библиотеки? Можно просто поручить всё библиотекарям.

- Я говорю это именно потому, что я не из тех, у кого такой прогнивший склад ума.

- И что же это за дело, которым ты занимаешься со своим «чистым» складом ума? Подрабатываешь переписчиком у главного советника?

- Кто, я переписчиком… Нет, откуда вы это узнали?

- «Переписчиком»?

- Я имею в виду, что главный советник поручил мне работу.

- А разве ты не писал, выставив всё напоказ, в моих покоях?

Так он видел. Хоть бы он не прочёл те комментарии, что там были написаны. Ведь там было нацарапано всего пара строчек, а остальное - лишь следы мучительных вздохов.

- А откуда вы узнали, что это главный советник поручил работу?

- Тебе это интересно?

Сказать, что интересно, значило бы потешить его самолюбие, и это было неприятно, но, чтобы прояснить ситуацию, Сахён всё же набрался смелости и кивнул.

Тан Иджэ сощурил глаза и усмехнулся. При виде этой донельзя противной ухмылки так близко, его сердце тревожно забилось. Что со мной такое? Может, мне так тесно в груди оттого, что я подавляю желание влепить ему?

Вскоре он поднял что-то с пола и помахал этим прямо перед носом Сахёна.

Это была синяя… лента для книг. Такими связывают бамбуковые свитки.

Вряд ли он протягивал её, чтобы связать книги. Сахён проследил взглядом от пальцев, державших ленту, вниз и, заметив на кончике мелко написанные иероглифы, мысленно цокнул языком.

Потому что на ней, рядом с названием «Записи о сыновней почтительности», было написано «Библиотека дворца Унгёнгун».

- В Пасе что, и на лентах для книг имена пишут?

- Потому что воров много.

Боже правый, бедняки, может, и пишут свои имена на всех страницах, чтобы сберечь драгоценную книгу, которую едва достали, но кто в здравом уме станет подписывать даже ленту в королевской библиотеке?

Впрочем, если так, то и на книге, присланной главным советником, должно быть указано его имя или что она принадлежит ведомству Пэгёнбу…

- Да, судя по тому, что ты там нацарапал, дело выглядело срочным. Удалось написать ещё хоть пару строчек после этого?

…Так он всё-таки видел.

Сахён обмотал свиток лентой, туго затянул узел и прикусил нижнюю губу.

- Я просто не мог сосредоточиться, так как был отвлечён капризами господина, который не желал учиться.

- Ох, велик мой грех. Может, мне тогда сегодня посидеть рядом и растереть для тебя тушь?

- …Я с благодарностью приму лишь ваше благое намерение.

- К чему отказываться? Я ведь говорю это, желая пробудить в себе рвение к учёбе, наблюдая за тем, как пишет мой учитель.

- …

Он прекрасно знал, что принц не из таких людей. И он также прекрасно понимал… какие именно слова тот хочет от него услышать, так настойчиво допытываясь.

Пытаться сменить тему было бесполезно; этот человек будет донимать его, пока не получит желаемый ответ. Лучше не тратить время и признаться во всём в разумных пределах.

- Я размышлял, стоит ли мне писать то, что хотел бы услышать главный советник, или то, что я сам хочу сказать.

Тан Иджэ слегка приподнял бровь, словно не ожидал получить такой честный ответ так легко. Сахён, в свою очередь, с самым наглым видом, какой только смог изобразить, пожал плечами, будто говоря: «А в чём проблема?»

- Полагаю, у тебя не хватает уверенности убедить главного советника, сказав то, что ты хочешь сказать?

- Разве я сейчас здесь не потому, что убедил Его Величество, говоря то, что хотел сказать? Но слова и письмо - разные вещи, потому я и размышляю. К тому же, то, что мне прислали книгу, даже не позвав на разговор, говорит о не слишком дружелюбных намерениях по отношению ко мне.

- Главный советник ни к кому не дружелюбен. Но он и ни к кому не враждебен, так что об этом можешь не беспокоиться.

Сахён не ожидал услышать от него оценку главного советника, поэтому на мгновение растерялся и лишь беззвучно открывал рот, не зная, что ответить. Но вскоре он понял, в чём дело.

Ах, точно. Главный советник ведь невестка великого полководца, герцога Сангёна Бом Ё, так что Тан Иджэ, выросший в доме полководца, конечно, должен быть с ней знаком.

Если расспросить его о её взглядах, о характере…

…Высмеет, наверное?

- В-вот как. Однако…

- Пиши так, как думаешь сам.

Лицо Сахёна вспыхнуло. Словно его сокровенные мысли прочли. Он сглотнул сухой комок в горле и спокойно посмотрел на Тан Иджэ снизу вверх.

- Только так появится хоть какой-то шанс тронуть её сердце, не так ли?

Тан Иджэ сложил указательный и большой пальцы, оставив между ними крошечный зазор, чтобы показать в буквальном смысле «ничтожный шанс».

Сахён с недовольным видом уставился на этот зазор, а затем просунул свои указательный и средний пальцы в щель и с силой раздвинул её.

- Благодаря вам, господин, шанс вырос примерно вот до такого. Искренне вас благодарю.

- Хм.

Он решительно отдёрнул руку от Сахёна и по привычке посмотрел на свою ладонь. Проверяет, не испачкался ли? За кого он меня принимает?

Тан Иджэ потёр пальцы друг о друга, словно что-то стряхивая, и снова наклонился к Сахёну.

- Так кто будет растирать тушь? Не нужно?

- Нет. Я и сам прекра-асно справлюсь.

- С помощью будет ещё лучше.

- Господин, вы хоть знаете, как растирать тушь?

- Разве это не просто - налить воды и водить бруском?

- Нужно растирать с усердием, прикладывая вес, но в то же время легко, с такой скоростью, чтобы одна сторона бруска не стиралась быстрее и не образовывались комки, и чтобы вся поверхность тушечницы равномерно покрылась тушью. Только так, когда обмакнёшь кисть, тушь ляжет на неё не слишком жидкой и не слишком густой.

- Как утомительно. Всё равно ведь потом будешь исправлять и соскабливать резцом?

- Чем это отличается от слов: «Всё равно выйдет в виде испражнений, так что не нужно есть вкусную еду»?

- Я это и имел в виду.

Если подумать, Тан Иджэ был из тех, кто почти не ел, даже когда слуги с рассветом бежали на кухню за свежими продуктами, чтобы накрыть для него стол, а вместо этого всё время где-то пропадал, так что сравнение было не слишком удачным. Наверное, от курения этой Ёнхвачо у него притупился вкус.

- Мунхак Пэк, вы, похоже, очень любите поесть.

- А вы, господин, очень любите выпить, не так ли? Еда всяко лучше выпивки.

- Разве не «что чрезмерно, то не здраво»?

- Думаете, эти слова подходят к данной ситуации?

Занятый тем, что отвечал на его бредни, он не заметил, как их лица сблизились настолько, что кончики носов едва не соприкасались. Сахён, ахнув от удивления, отпрянул. Едва уловимый аромат, исходивший от него, проник глубоко в лёгкие.

Это была едва ли не единственная положительная функция лотосовой травы. Нежный аромат лотоса, пропитывающий тело.

Из-за легенды, гласившей: «В Чистой земле в изобилии цветут лотосы, и все пребывающие там пропитаны их глубоким ароматом», - монахи-аскеты брали в рот лотосовую траву, чтобы собрать воедино рассеивающийся дух и поглотить её аромат.

Обычные люди могли просто носить ароматические мешочки или натираться благовонными маслами, поэтому они и не осмеливались пробовать подобное. И вот, лотосовую траву начали курить хваины из кварталов красных фонарей.

(Прим.: Хваин - буквально «человек-цветок». Так называли людей, продающих своё тело в публичных домах; есть версия, что слово происходит от хваин - «человек-товар».)

Официально говорилось, что это «для того, чтобы клиенты всегда ощущали приятный аромат». Но на самом деле причиной была странная болезнь, распространявшаяся среди них. Венерическое заболевание, от которого плоть медленно сгнивала. Чтобы скрыть этот гнилостный запах, они вдыхали дым лотосовой травы до последнего вздоха.

Тогда почему Тан Иджэ курит Ёнхвачо? Он ведь не монах и не хваин.

Может, он, пьянствуя и шатаясь по публичным домам, подцепил эту мерзкую болезнь, и у него что-то гниёт?

В этот миг лицо его побледнело, а искушение вдохнуть ещё этого благоуханного аромата как рукой сняло. В этом была логика. Вспомнились и советы слуг - держаться подальше, когда он заводит речь о «запахе»…

- Растирание туши - это основа основ в учении, но, должно быть, вы так давно не учились, что вам ни разу не приходилось растирать тушь? Довольно. Я сам всё сделаю.

Сахён, спеша уйти, принялся торопливо собирать свитки. Ему казалось, что он крепко их держит, но один свиток из середины выскользнул, и все остальные тут же посыпались на пол.

Тан Иджэ, легко вздохнув, поднялся и собрал их в охапку.

- Раз уж это основа учения, я не могу не научиться.

Неужели он и вправду пойдёт за мной? Сахён с кислой миной поднялся вслед за ним.

Хоть и было неприятно, но долг учителя не позволял ему прогнать ученика, который изъявил желание учиться.

- Если у вас появилось желание учиться, то, пожалуйста, подружитесь наконец с библиотекой.

Услышав голос Сахёна, старый библиотекарь, до сих пор сидевший в одиночестве, поднял голову. Он удивился: Сахён, который обычно тихо входил и садился напротив, наблюдая за его работой, на этот раз почему-то шумел.

А заметив следовавшего за ним Тан Иджэ, он протяжно застонал и поднялся. Ну и денёк. С самого утра знатные господа так и снуют в библиотеку, а остальные библиотекари-прохвосты непонятно где бродят в поисках молодого господина и молодой госпожи.

- Приветствую Восьмого принца.

Тан Иджэ едва удостоил приветствие старого библиотекаря вниманием и с грохотом свалил принесённые свитки, словно швырнув их.

- Как можно так обращаться с книгами, если вы собираетесь учиться?

- Я и не говорил, что собираюсь учиться. И потом, мунхак Пэк, разве не ты только что швырнул все книги на пол?

- Я их случайно уронил! Вечно вы, как только представится случай, клевещете…

Надо же, кажется, они ладят настолько хорошо, что все переживания Тан Юн были напрасны.

Старый библиотекарь, стараясь быть незаметным, стоял в углу и наблюдал за ними. Его удивило не только то, что Сахён, который обычно с напряжённым лицом и тревожным взглядом пытался прочесть истинные намерения собеседника, выглядел гораздо более расслабленным, но ещё больше его поразил Тан Иджэ. Из-за мучительных головных болей и болезни на его лице всегда лежала тень недовольства, а сейчас, разве он не улыбался, как «обычный» человек?

Старый библиотекарь помнил, что несколько раз видел прежнюю королеву, пусть и издалека. Поэтому, когда он впервые увидел Тан Иджэ, его пробрал холодок - он ощутил в нём тень королевы, которой не видел ни в одном из её родных детей. Но сейчас, глядя на его лёгкую улыбку, он вспомнил Чаю, которая приносила в библиотеку кипы книг, комментировала их и лучезарно улыбалась.

Он и вправду сын госпожи Чаи.

Старому библиотекарю оставалось лишь сглотнуть горький комок в горле.

- Раз уж хранитель библиотеки пришёл присмотреть за ней, этот старик, пожалуй, впервые за долгое время выйдет подышать свежим воздухом.

Глаза Сахёна тут же округлились.

- Что, разве вы не останетесь с нами?

- Хранитель, неужели вы так недовольны тем, что этот старик впервые за несколько месяцев выйдет погреться на солнышке?

- А, нет, не то чтобы, просто на улице холодно.

- Посидите-ка здесь, спокойно починяя книги. К ломоте в костях быстро привыкаешь.

Когда человек говорит такое, его не выгнать было нельзя. Сахён попытался воззвать к его состраданию жалобным взглядом, но на старика, прошедшего огонь и воду, такие дешёвые трюки не действовали.

В итоге, в библиотеке они остались вдвоём.

- Так мы остались вдвоём?

…А так ли уж нужно было подчёркивать это так прямо?

- Ка-какая разница, вдвоём мы или втроём? Вы разве не пришли сюда растирать тушь?

- Я просто сказал это, потому что мне показалось забавным, что мы вдвоём в этой огромной библиотеке. Чего ты так заикаешься?

Внезапно рука Тан Иджэ коснулась его щеки. Сахён вздрогнул и хотел было отшатнуться, но прежде его рука соскользнула прочь.

- Похоже, у тебя жар.

- …Я в полном порядке.

- Как ты можешь быть в порядке, когда у тебя такое красное лицо?

Отрицать было бессмысленно - он чувствовал, как щёки вспыхнули в тот самый миг, когда старый библиотекарь сказал, что уходит. Сахён прижал к лицу холодные тыльные стороны ладоней и ответил с досадой в голосе:

- Должно быть, это из-за вас, господин, - от гнева кровь к лицу прилила. Если вы так обо мне беспокоитесь, может, сядете здесь и разотрёте немного туши?

Тан Иджэ с невыносимо самодовольным видом склонил голову набок, но, не став больше придираться, сел там, куда указал Сахён. И уставился на него пустым взглядом. Так он и сидел, пока Сахён не принёс и не расставил перед ним тушечницу, капельницу и всё остальное.

- Сначала прикоснитесь к капельнице.

Сахён взял Тан Иджэ за запястье и направил его руку так, чтобы она обхватила сосуд.

- Вода для растирания туши не должна быть ни слишком холодной, ни слишком горячей. Лучше всего заранее налить в капельницу чистой воды и использовать её, когда она станет чуть тёплой. Конечно, некоторые утверждают, что нужно заранее набирать воду из пруда, в котором отражался лунный свет, но такую показуху устраивают только те, кто писать-то толком не умеет.

Тан Иджэ, слушал он или нет, лишь поглаживал гладкую поверхность капельницы.

- Лучшая тушь - та, что имеет чёрный, глянцевый брусок с едва уловимым ароматом сосновой смолы. Разумеется, вся тушь во дворце - высшего качества, так что вам, господин, нет нужды учиться её различать.

Сахён силой отнял его руку от капельницы и вложил в неё брусок туши. Ну точно как ребёнок. Неужели он нарочно упрямится, потому что я назвал его ребёнком за то, что он даже «Малое учение» не осилил?

- Вода в капельнице - это дождь, а тушечница - это сама земля. Если дождя будет слишком много, на земле случится наводнение, и вся старательно растёртая тушь станет слишком жидкой. Если дождя будет мало, земля высохнет, и от бруска будет откалываться порошок, засоряя тушь. Поэтому нужно налить ровно столько воды, чтобы она лишь слегка покрыла всю поверхность тушечницы, вот так…

Белая рука Сахёна легла поверх руки Тан Иджэ, державшей брусок. Обхватив его кисть, Сахён медленно начал растирать тушь.

- Ни слишком сильно, ни слишком слабо, ровно с таким усилием, чтобы тушь равномерно распределилась по всей поверхности. Когда тушь обретёт вязкость, можно добавить ещё воды. Опять же, помня о том, что земле нужен умеренный дождь, потихоньку…

Должно быть, тот напряг руку, потому что под ладонью Сахёна ощутимо пульсировала жилка. Сахён легонько ущипнул его за тыльную сторону ладони. Тан Иджэ, до этого не сводивший глаз с их соединённых рук, с удивлением посмотрел на него.

- Не напрягайте руку. Брусок сломается.

Хммм, послышался недовольный вздох. Тем не менее, Тан Иджэ послушно расслабил руку. Его кисть снова накрыло теплом.

- Разве можно в земледелии полагаться на одну лишь силу и как попало махать мотыгой? Нужно копать на нужную глубину, чтобы верхний слой почвы смешался с нижним. Ах, да, откуда вам знать, господин, вы ведь никогда не работали в поле.

- Так…

- Шшш.

Сахён без колебаний прервал Тан Иджэ и двинул их соединённые руки вперёд.

- Слышите?

И он прошептал это Тан Иджэ на ухо. Тот, было, повернул голову, чтобы посмотреть на Сахёна, но тут же снова опустил взгляд на их руки и тихо прикрыл глаза.

Шарк-шарк.

Звук бруска туши, который они держали в соединённых руках, скользящего по камню тушечницы.

Этот приятный шорох щекотал слух - он был похож то ли на звук снежинок, падающих и ложащихся у окна тихой ночью, то ли на шуршание мелкого песка под ногами на берегу реки.

Он открыл глаза. Цвет туши, собравшейся на чёрном камне тушечницы, был непроглядно-чёрным, как смоль, и в то же время сиял, словно зрачки Сахёна, которые, казалось, таили в себе источник света.

Звук журчащей воды. Щекочущий слух шорох растираемой туши. Дыхание, касающееся уха.

Тепло, растекающееся по тыльной стороне ладони. И…

Тонкий аромат туши, нежно окутывающий кончик носа.

- Теперь вы понимаете?

Тан Иджэ глубоко вдохнул.

- Так вот чем от тебя всегда пахло.

Сахён посмотрел на него сверху вниз, словно спрашивая: «Что за чушь вы опять несёте?»

- Запах туши всегда оставался на твоих руках.

- Вы не знали, что это запах туши?

Тан Иджэ усмехнулся в ответ на вопрос, заданный с нескрываемым изумлением.

- Слишком давно я его не чувствовал.

- Даже если вы забросили учёбу, неужели вам не приходилось писать хотя бы письма?

- Зачем писать письма, когда есть столько людей, чтобы передать слова?

- Боже мой, я уж не знаю, не придётся ли мне начать с обучения вас письму.

Сахён убрал свою руку, которой держал его кисть, и указал на капельницу, как бы говоря: «Теперь попробуйте сами». Тан Иджэ послушно налил воды на тушечницу и, как учил Сахён, начал медленно растирать тушь.

Сахён, с сомнением наблюдая за его действиями, потихоньку переместился на место напротив. Он достал и развернул пустой свиток, на котором делал пометки.

Он смочил кисть. Тушь, растёртая до нужной консистенции, густо пропитала каждую ворсинку. Он провёл черту по бамбуковой дощечке, на которой остались бледные следы от многократных исправлений.

Так, как и думал с самого начала.

Он не понимал, почему он, так уверенно и смело действовавший даже перед королём Пасы, теперь стал таким осторожным. Вероятно, причина была в том, что нужно было вести себя по-разному. Чтобы расколоть твёрдую скорлупу, нужна грубая сила, например, молоток. Но чтобы сохранить нежную мякоть внутри, требуется деликатность. Точно так же и здесь: одно дело - с боем пробиться во дворец, и совсем другое - действовать, когда ты уже внутри и ищешь, за что ухватиться.

Король - вершина власти в этой стране. Его цель может быть только одна. Но какие личные амбиции и политические устремления были у главного советника, Сахён не знал. Он мог лишь надеяться, что их взгляды совпадут, и продолжал излагать свои мысли.

Может, потому что в голове всё прояснилось? Или потому, что тушь была хорошо растёрта?

Казалось, что слова, которые так долго не шли, полились рекой, и не успел он опомниться, как целый свиток был закончен.

- Время…

Он был так поглощён работой, что не заметил, как оно пролетело. Он лишь предположил, что даже если бы он писал на одном дыхании, на целый свиток ушло бы по меньшей мере пара сиджинов (4 часа). Сахён, не в силах скрыть своего смущения, посмотрел на противоположную сторону.

Тан Иджэ, подперев подбородок рукой и пристально наблюдавший за ним, в тот же миг, как их взгляды встретились, широко улыбнулся глазами. Похоже, всё это долгое время он просто растирал тушь и смотрел, как пишет Сахён.

- Вам следовало сказать что-нибудь, господин.

Сахён от чувства вины принялся беззлобно ворчать и отложил кисть.

- Сказать что?

- Вы должны были сказать: «Уже так поздно, мне можно идти?» или «Сколько ещё вы собираетесь писать?» Обычно вы так умело ко всему придираетесь, а тут, когда было нужно…

Взгляд Тан Иджэ слегка дрогнул.

- Время?

И он, словно и вправду не понимая, о чём речь, огляделся по сторонам и открыл узкое окно. Сквозь решётку в раме виднелось багровое небо. Казалось, прошло даже больше времени, чем предполагал Сахён.

- …Вечер.

- Прошу прощения. Впервые за долгое время слова полились рекой, и я не заметил, как пролетело время.

- Извиняться не за что. Ты делал своё дело, а я - своё.

Сказав «своё дело», он указал на тщательно растёртую тушь. Хочет, чтобы его похвалили?

- Так вы всё это время растирали тушь?

- Время от времени.

- А в остальное время…

Тан Иджэ указал своим длинным пальцем сначала на лицо Сахёна, а затем на свиток, плотно исписанный иероглифами.

- Наблюдал.

От этого нелепого ответа у него вырвался смешок. Сахён отвернулся, и уголок его рта дёрнулся. Тан Иджэ, в свою очередь, с каким-то загадочным выражением лица снова принялся его «разглядывать».

- Господин, можно задать один вопрос?

- Говори.

Может, из-за заката? Глаза Тан Иджэ окрасились в цвет сумеречного моря. Сахён глубоко вдохнул и посмотрел на него прямо.

- Почему вы вдруг так ко мне добры?

В библиотеку, наполненную густым запахом дерева и туши, проник холодный зимний ветер с привкусом гари.

- Я?

- Да.

- И это говоришь ты, который только что ругал меня и раздражался?

- Именно это и значит - быть добрым. Какой-то чиновник пятого ранга осмелился ругать принца, и ничего не произошло.

- Что ж, к счастью.

Он лишь фыркнул, но Сахён снова настойчиво спросил:

- Мне просто интересно, почему вы, тот, кто явно хотел меня выгнать, вдруг передумали. Конечно, я понимаю, что вы помогли мне в тот… день из жалости, но заходить так далеко не было нужды…

- Так далеко?

Тан Иджэ медленно обошёл стол и подошёл к Сахёну. Он не выглядел рассерженным и не делал никаких угрожающих жестов, но почему-то стало так напряжённо. Чтобы не отступить, Сахён напряг ноги и крепко вцепился в свой рукав.

Остановившись так близко, что их носки почти соприкасались, он наклонился, чтобы встретиться с Сахёном взглядом.

- И что же я такого сделал?

На его лице играла дразнящая, лукавая улыбка.

На сжатой в кулак руке выступил холодный пот. Чего он боялся? Того, что принц снова станет холоден? Или что начнёт изводить его, отказываясь учиться? Или что в этой близости, когда их дыхание смешивалось, он мог поддаться порыву и…

- А, ты, случаем, не об этом говоришь?

Его рука снова приблизилась. Её тепло коснулось остывшей щеки. Огромная ладонь полностью накрыла одну щеку, от изгиба уха до тонкой линии подбородка. До полузакрытого уха донёсся стук пульса, исходящий, казалось, от кончиков его пальцев. Бьётся ли это сердце Сахёна, или это кровь пульсирует в венах на его запястье?

Сахён, крепко сцепив зубы, чтобы унять дрожь в нижней губе, зажмурился. Если подумать, это было смешно. Он, кто мог спокойно, не меняясь в лице, отвечать тому, в чьих руках была его жизнь, сейчас стоял перед Тан Иджэ, который, казалось, и не думал причинять ему вреда, и не мог вымолвить ни слова.

Он думал, что напряжён, но, видимо, это было не так.

А может, всё это было из-за того, что он, наоборот, слишком расслабился…

Он сглотнул сухой комок. Кадык, казалось, дёрнулся особенно сильно. Сахён, ещё раз собравшись с духом, поднял веки. Что бы тот ни сделал, нельзя поддаваться панике. Нужно быть таким же невозмутимым, как когда он хладнокровно лгал перед учёной Чхэ, или таким же смелым, как когда он выступал перед королём.

- Ха.

Но прямо перед его широко распахнутыми глазами оказались глаза принца. Мерцающий тёмно-синий свет, готовый, казалось, вот-вот наброситься на него. Внутри всё…

- Мои прикосновения неприятны тебе?

Его тихий шёпот окутал ухо Сахёна. Внутри всё так переворачивалось, словно он оказался на корабле в беспрестанную качку, что он никак не мог разжать губ. Неприятно? Нет, скорее не неприятно, а какое-то чувство, что всё это неправильно, что оно сдавливало грудь, не давая дышать…

- Пья-а-а!

Если бы не пронзительный крик сокола, впившийся в барабанные перепонки, он, кто знает, мог бы совершить большую ошибку. Какой же это замечательный сокол - каждый раз, когда Сахён оказывается в затруднительном положении, он приходит на помощь.

Сахён вежливо отстранил его руку от своей щеки. Тан Иджэ без лишних слов убрал руку. И оба обернулись к белому соколу, который, просунув клюв в узкую щель окна библиотеки, куда, казалось, невозможно было пролезть, отчаянно бился.

- …С ума сойти можно.

Тан Иджэ, цокнув языком, направился к окну. И без малейшего колебания выпихнул голову сверкающего жёлтыми глазами сокола наружу.

- Пья-а-а! Пья!

- Убирайся.

- Пья!

- Что я сказал, я сделаю, если ты укусишь меня ещё раз?

- …Пья-а-а.

- Вот так. Понял, так что убирайся.

- Пья!

- Чёрт побери.

…Кажется, рука Тан Иджэ наполовину оказалась в клюве сокола.

К счастью, трагедии, в которой сокол откусил бы руку своему хозяину, не случилось. Хотя на тыльной стороне ладони и осталась небольшая царапина.

Белый сокол, лишь оставив царапину на руке хозяина, послушно закрыл рот, то есть клюв. Затем он тихонько повернул голову и спрыгнул с окна наружу.

- ……

Тан Иджэ с раздражением закрыл окно.

- Вы в порядке?

Сахён, чтобы не рассмеяться, изо всех сил сжал уголки губ и с трудом спросил, как он. Может, потому что в библиотеке снова стемнело, тошнота почти прошла. Тан Иджэ, даже не разгладив нахмуренные брови, обернулся к Сахёну.

- Если ты счёл это грубостью, я извиняюсь.

- О чём вы говорите…

Вместо ответа тот показал жест, словно крепко ущипнув что-то большим и указательным пальцами. Сахён, сам того не осознавая, коснулся своей щеки.

Это… действительно было грубо. Даже когда он только поступил в ученики к учёной Чхэ, ему было неприятно, когда старшие ученики вели себя так. Но если спросить, был ли он расстроен настолько, чтобы требовать извинений, то нет. Может, потому, что тот был «принцем королевской крови»? Или потому, что Сахён тут же отплатил ему той же монетой - грубыми словами?

- Не извиняйтесь.

- Почему?

- Ну, если вы, господин, извинитесь, то и мне придётся извиняться каждый раз, когда я буду говорить вам дерзости.

- Похоже, ты и не думаешь прекращать свои дерзости.

- Господин, попробуйте когда-нибудь поучить ребёнка, который будет точной вашей копией. Тогда вы до мозга костей прочувствуете, почему я так себя вёл.

- А у меня и нет планов заводить детей.

- Почему… - он было спросил, но тут же замолчал. Ну да, конечно, нагулялся, вот и возникли проблемы…

- Ничего. Что ж, и такое бывает.

- …Но почему у тебя такое лицо? Ты точно понял, что я сказал?

Вечно он лезет с расспросами, так неудобно. Сахён быстро сменил тему.

- Разве обязательно учить только людей? Вон, белый сокол - точная ваша копия.

- Оскорблять таким образом - это тоже талант.

Сахён с благодарностью принял комплимент и гордо улыбнулся. А затем он незаметно преградил путь принцу, который направился к двери, собираясь уходить.

- Вы должны мне ответить, господин. Почему вы вдруг стали так добры ко мне?

Нужно было получить чёткий ответ. Только так он сможет решить, как вести себя с ним. Но, с другой стороны, Сахёну было страшно даже представить, что делать, если из уст Тан Иджэ прозвучит «тот самый ответ», о котором он думал. Стоит ли пресечь его чувства на корню?

Или же воспользоваться ими?

Тан Иджэ снова поднял руку. Сахён уже хотел было отступить на полшага, опасаясь, что тот снова коснётся его щеки, но на этот раз принц лишь вытянул указательный палец и ткнул ему в переносицу. Сахён с недовольством посмотрел на палец, а затем осторожно двумя руками опустил его руку вниз.

Тан Иджэ рассмеялся.

- Верно. Ты же сказал, что хочешь определять направление, в котором укажет перст правителя.

Сахён вздрогнул от этих слов и отнял руку. Неужели, как он и думал, тот хочет стать «правителем»? И поэтому, как и наследная принцесса, хочет использовать его, чтобы попасться на глаза королю…

- А ты сказал, что для этого мне нужно выучить «Малое учение». И мне стало любопытно. Сможет ли твоя абсурдная затея осуществиться. Если для того, чтобы понаблюдать за этим зрелищем, нужно всего лишь вызубрить несколько фраз из «Малого учения», то какой смысл отказываться?

…Значит, он просто считает это интересным зрелищем? Впрочем, судя по тому, как он без причины прикасается к нему или смеётся, когда он «лает» в ответ, может, он и вовсе видит в нём домашнего щенка.

- Похоже, вы хотите увидеть, как я потерплю неудачу?

- Если уж на то пошло, я бы предпочёл увидеть твой успех.

- Говорите то, чего на самом деле не думаете…

- Если твоя цель - направлять волю правителя в верное русло, то лучше, чтобы ты преуспел. Только так такой сосновый шелкопряд, как я, сможет спокойно жить, обгладывая сосновые иголки, не так ли?

Словно сказав всё, что хотел, Тан Иджэ прошёл мимо Сахёна.

Он получил, несомненно, приятный ответ, так почему же тяжесть в груди не уходила?

Какой же ответ Сахён хотел услышать от него?..

- Вы собираетесь просто наблюдать? То есть, вы, господин, лишь сделаете вид, что учите «Малое учение», чтобы открыть мне путь, а дальше…

- Мунхак Пэк.

Тан Иджэ взялся за дверную ручку. Свет не достигал двери библиотеки, и Сахён не мог разглядеть выражения его лица.

- Разве ты не слышал от своего старшего товарища? Если бросить соснового шелкопряда в тутовую рощу, он просто умрёт с голоду.

- Но вы же не сосновый шелкопряд, господин.

Послышался смешок, полный иронии.

- Тебе сперва нужно научиться отличать яшму от простого камня. Иначе как же ты… сможешь выбрать достойного правителя?

С неприятным скрипом тяжёлая деревянная дверь открылась. Уже стемнело, и за дверью колыхалась фиолетовая тьма.

В библиотеке Сахён остался один. Может, оттого, что в щель двери ворвался холодный воздух, его плечи задрожали. Сахён, откашлявшись, вернулся к столу, где лежал свиток. Он коснулся кончиками пальцев иероглифов. Тушь больше не пачкалась.

Найдётся ли хоть кто-то, кто обратит внимание на эти строки, написанные с такой отвагой? Король был стар, а наследники так долго находились под пристальным вниманием, что были поглощены лишь укреплением собственной власти и теперь тащили на себе бремя нескольких влиятельных кланов.

Возможно, именно поэтому Сахён и хотел использовать Тан Иджэ, у которого, по крайней мере, не было никакой политической поддержки.

Хотя дело было не только в этом.

Он считал, что это неплохая идея.

Ведь тот был человеком, который, по крайней мере, прислушался к словам Сахёна и изменил своё решение. Возможно, риск того стоил…

Но если его собственные мысли были таковы, ничего не поделаешь. Королю уже семьдесят. И хоть он и был ещё бодр, но в таком возрасте никто не удивился бы, если бы его силы внезапно иссякли.

Для принца, который до сих пор не заложил прочного фундамента, было слишком поздно претендовать на престол, как он сам и сказал. Если бы он неосторожно проявил свои амбиции, а король внезапно скончался, проигравшего наследника ждала бы только смерть.

Всё-таки нужно встретиться с пятым принцем.

Пятый принц, Тан Е, который до сих пор не показывался. Возможно, у него был тот ответ, который искал Сахён.

Ведь он, по крайней мере, уже вступил в эту войну за престол.

- Братец, как же трудно тебя увидеть.

Как только он вошёл в павильон Камчхондан, к нему обратилась фигура, стоявшая у зеркального пруда. Высокий рост, красивое лицо с чёткими чертами. Это был хозяин павильона Сугёндан, пятый принц Тан Е, на лице которого всегда играла расслабленная, но вежливая улыбка.

Тан Иджэ лишь глазами обвёл сад. Придворные слуги из павильона Сугёндан, пришедшие с Тан Е, и слуги из павильона Камчхондан стояли на неловком расстоянии друг от друга, но среди них не было видно младшего слуги. Похоже, остальные успели найти предлог и отослать его.

- Что привело вас в такое холодное место?

Белый плащ, в который был закутан Тан Е, даже в темноте слабо светился, заявляя о своём присутствии. Если подумать, такова была природа белого цвета. Даже когда всё вокруг поглощала непроглядная тьма, не он ли угасал последним? Именно поэтому белый сокол часто терпел неудачи в ночной охоте, да и Сахён тоже…

Он всегда выделялся. До раздражения.

- Я отправил человека, надеясь после долгого перерыва выпить с моим дорогим братом чашку чая, но он вернулся вконец запуганным. У вас в последнее время были какие-то неприятности?

- Не припоминаю.

- Значит, мой слуга солгал.

Тан Е, не переставая улыбаться, бросил взгляд на одного из слуг. Тот, с лицом, ставшим смертельно бледным, подбежал мелкими шажками.

- Как же нам наказать слугу, посмевшего солгать о принце королевской крови? Говорят, в павильоне Хвемёндан за такое отрезают язык?

- Г-господин, вы ведь в тот день точно оттолкнули меня. Ваш покорный слуга…

Тан Иджэ без малейшего изменения в выражении лица перевёл на него взгляд. Его холодные, лишённые каких-либо эмоций глаза встретились с глазами слуги. В тот же миг слугу охватило удушающее чувство безнадёжности, словно никакие мольбы и просьбы не смогут до него достучаться. Его губы задрожали, и он замолчал.

- Брат.

Тан Иджэ, не отводя взгляда от слуги, тихо начал:

- Делами павильона Сугёндан занимайтесь в павильоне Сугёндан.

Голос его был холоден, как ночной воздух Камчхондана.

- С какой стати я должен знать о наказании какого-то слуги? - Он медленно поднял глаза и посмотрел прямо в глаза Тан Е.

- Не стоит так злиться. Неужели вы думаете, я пришёл сюда, чтобы испортить вам настроение, братец?

Тан Е, не обращая внимания на его взгляд, тепло улыбнулся и махнул рукой слуге. Тот, дрожа всем телом, попятился назад.

- Мне просто было неприятно, что из-за слов этого слуги по дворцу поползли ненужные слухи. Но не беспокойтесь. Как всегда, беспочвенные слухи быстро утихают.

На этот раз Тан Иджэ поманил пальцем своих слуг. Один из них поднёс ему длинную трубку, уже набитую травой ёнхвачо и раскуренную. Как только он затянулся и выпустил дым, вокруг распространился тонкий аромат. Тан Е, понаблюдав за ним, как ни в чём не бывало продолжил:

- Вы возвращаетесь из библиотеки?

- Да.

- И как вам мунхак Пэк?

Тан Иджэ, вместо того чтобы ответить, лишь взглянул на него.

- Встретитесь - узнаете, - и снова затянулся.

- Наша старшая сестра, похоже, немало удивлена. Сегодня она даже пришла в Сугёндан, который так не любит, чтобы расспросить меня о вас, братец.

- Как удачно. Раз уж наследная принцесса снова стала посещать Сугёндан, то и «беспочвенные слухи», ходившие среди слуг, теперь утихнут, не так ли?

- Беспочвенные слухи?

Белый дым вился в воздухе, а затем, подхваченный внезапным порывом ветра, бесследно рассеялся. На губах Тан Иджэ появилась улыбка. Похожая на усмешку, но в то же время странно пугающая.

- Когда вы, брат, знающий о слухах больше всех, задаёте такой вопрос, что же мне отвечать?

- Братец.

- Холодно. Если вам есть что сказать, заканчивайте скорее.

- Неужели вы думаете, что наследная принцесса спрашивала только о вашем самочувствии?

Тан Иджэ снова поднёс трубку к губам. Её кончик раскалился докрасна.

- Зачем отец-король прислал мунхака Пэка именно к вам, братец? Мне тоже это любопытно. Ради вас или ради всего дворца Унгёнгун?

Выдохнув дым, который он втянул глубоко в лёгкие, Тан Иджэ бросил трубку на землю.

- Наследная принцесса, должно быть, сгорает от нетерпения, ведь вы, братец, единолично завладели таким человеком.

- Единолично, говорите.

- Вероятно, наследная принцесса хочет отправить меня к мунхаку Пэку, чтобы испортить отношения между нами, но…

- Встретьтесь с ним. Прежде чем быть моим учителем, он - хранитель библиотеки дворца Унгёнгун.

- И вы действительно разрешаете мне встретиться с ним?

- Ха, - Тан Иджэ усмехнулся и прикрыл глаза. - Чтобы старший брат спрашивал разрешения у младшего. Если бы я не захотел, вы бы не стали с ним встречаться?

- Если бы ты этого хотел, братец.

Рука легла ему на плечо. Вместе с ней по спине пробежало неприятное чувство.

Лицо Тан Иджэ мгновенно исказилось. Несмотря на его неприязненный взгляд, Тан Е лишь улыбался и не убирал руки с его плеча.

- Братец. Вы ведь не можете не знать, почему отец-король отправил мунхака Пэка именно к вам, в то время как учитель наследной принцессы уже находится во дворце Чонхангун, а мой учитель отсутствует. Наследная принцесса не захочет, чтобы мунхак Пэк оставался рядом с вами. Однако, я слышал… - Тан Е наклонился к самому уху Тан Иджэ и тихо прошептал: - …что вы, братец, который не можете скрыть своего неудовольствия, даже когда я просто кладу руку вам на плечо, относитесь к мунхаку Пэку с какой-то странной, особой теплотой.

И только закончив фразу, он плавно убрал руку с плеча.

- Вы так просто уступите его наследной принцессе?

- А что тут уступать? Он всё равно рано или поздно отправится во дворец Чонхангун.

- Вам нужно иметь амбиции, братец. Как можно быть таким спокойным, пользуясь такой благосклонностью отца-короля, какой не получал никто во дворце Унгёнгун?

Скорее не благосклонность, а чувство вины. Вины за то, что он позволил умереть жене ложно обвинённого человека и заставил своего сына расти, скрываясь за пределами дворца, будто мёртвый. Хотя, конечно, само по себе чувство вины для этого короля было чем-то редким. Может, с возрастом даже его жестокая натура смягчилась?

Тан Иджэ протяжно выдохнул, словно вздыхая, и снова посмотрел на Тан Е. Тот смотрел на него с нежным выражением лица, будто искренне о нём беспокоился.

- Брат.

Тан Иджэ снова улыбнулся.

Той самой пугающей улыбкой - улыбкой хищника перед своей добычей.

- Не пытайтесь меня прощупать.

А затем прошептал так тихо, что услышать его мог лишь Тан Е:

- Что вы будете делать, если я и вправду поддамся «амбициям»?

Тан Е, всё это время сохранявший самообладание, лишь тогда дёрнул бровью.

- С чего бы мне…

Тан Иджэ стряхнул с плеча невидимую пылинку и отступил от Тан Е на полшага.

- Если хотите встретиться с мунхаком Пэком, так и сделайте. Разве посмеет младший брат перечить воле старшего?

- …Вы не пожалеете о сказанном?

- Брат, вы когда-нибудь бывали в землях Синрына?

Тан Е замолчал. Этого было достаточно вместо ответа.

- Говорят, это хорошее место. Я там никогда не был, но раз все так говорят, должно быть, и вправду хорошее место.

Сахёну так или иначе суждено остаться во дворце Чонхангун.

А Тан Иджэ - тот, кто отправится в Синрын.

Так какой же смысл вмешиваться?

*

Возможно, из-за того, что произошло вчера в библиотеке, Тан Иджэ, в отличие от своего обычного поведения, весь урок просидел без единой жалобы, лишь молча читая. Это было именно то идеальное занятие, о котором Сахён всегда мечтал, но почему-то он чувствовал себя неловко. Внимательно зачитывая строки из «Малого учения» по два раза, Сахён бесчисленное множество раз пожалел о содеянном.

Надо было просто молчать.

И чего я так торопился всё выяснить?

Но если подумать, времени у Сахёна было не так уж и много, так что отделить драгоценный камень от простого булыжника было необходимо. Теперь, когда он точно знал, что у Тан Иджэ нет стремления к трону, разве это не станет огромной помощью в определении его, Сахёна, дальнейшего пути? Конечно. Ведь он пришёл во дворец Унгёнгун не для того, чтобы просто играть роль учителя…

- …

Крепко сжав губы, Сахён пристально посмотрел на Тан Иджэ. Тот, словно прилежный ученик, сидел с идеальной осанкой и, спокойно опустив взгляд, читал бамбуковые свитки. Казалось, ему было совершенно безразлично, почему Сахён прекратил чтение.

- …Вам всё понятно?

В конце концов, Сахён заговорил первым. Он чувствовал себя проигравшим, но разве это был первый раз?

- Всё понятно. Когда старший что-то дарует, младший и низший по положению не смеют отказываться (из «Малого учения», глава «Об отношениях между людьми»). Разве не поэтому я так смирно посвящаю себя учёбе?

- Мы ещё даже не дошли до этого отрывка. И всё же, как учитель, я не могу не гордиться, видя, как вы готовитесь наперёд.

- Вы мне льстите.

- Да. Пожалуй, я и сам думаю, что это было чересчур.

- …

Только тогда уголки губ Тан Иджэ поползли вверх в улыбке, смешанной с раздражением. Если сказать, что Сахён почувствовал облегчение, увидев это, - будет ли это странно?

- Господин, как прикажете подать обед?

В этот момент, будто призрак, уловивший, что атмосфера в комнате смягчилась, придворный слуга не упустил момента и постучал в дверь. Тан Иджэ легонько потёр висок, посмотрел на Сахёна и произнёс:

- Все продукты из кладовой - это тоже дар моего отца-короля, так что этот ничтожный сын не должен от них отказываться, верно?

Ну вот, опять упрямится, чтобы поставить меня в неловкое положение. И это при том, что он прекрасно знает, что я не стану падать ниц и лепетать в страхе: «О, как Вы, Ваше благородное высочество, можете говорить такое?»

Сахён намеренно ответил с ещё более равнодушным видом:

- А не будет ли «юный сын» звучать лучше, чем «ничтожный»?

Уголки глаз Тан Иджэ странно изогнулись.

- Правда? Тогда пусть будет так, - согласился он на удивление покладисто, хоть это и не вязалось с его загадочным выражением лица. - Обедать я буду здесь, вместе с мунхаком Пэком.

Конечно, эти слова, произнесённые нарочито громко для тех, кто был за дверью, для Сахёна прозвучали как гром среди ясного неба.

- Но у меня на сегодня назначена встреча на обед.

Сахён тут же выпалил ложь.

- Встреча? С кем же?

- Эм… У меня назначена встреча… с самим собой.

Пришлось тут же признаться в правде.

- А, так спросите у мунхака Пэка. Разумно ли учёному пятого ранга отказываться, когда принц приглашает его разделить трапезу? Мне кажется, мунхак Пэк всё поймёт, не так ли?

- Я спросил. Он говорит, что хотел бы многое высказать, но пока что согласен.

- Видите? Какой он сговорчивый человек.

- И не говорите.

Ха-ха-ха, было невозможно сказать, кто засмеялся первым, и от этого стало невыносимо неловко. Сахён первым перестал смеяться и с характерным шелестом начал сворачивать бамбуковые свитки.

- Еду подали.

Словно они уже давно всё приготовили, придворные, не дав и мгновения на передышку, распахнули дверь и поспешно вошли. Не успел Сахён закончить убирать, как самый молодой придворный подбежал и убрал стол, стоявший между ними. Затем один за другим внесли два столика, довольно больших для одного человека. Больше всего в глаза, конечно, бросалось огромное… рыбное блюдо, занимавшее половину стола.

- Это и есть тот самый «по-настоящему вкусный» морской лещ, - прошептал придворный, поставивший столик перед Сахёном, голосом, полным гордости. Похоже, сегодня они наконец-то одержали победу в войне за морского леща с павильоном Сугёндан.

- Ты завтракаешь? - спросил Тан Иджэ, съев ложку супа.

Только тогда Сахён взял палочки для еды и осторожно сдвинул в сторону яичный блинчик, красиво украшавший леща.

- Да, на постоялом дворе каждое утро подают тарелку лапши.

Палочки мягко вошли в мясистое тело леща. Глубже, чем он ожидал. Это всё мясо? Что за рыба может быть такой пухлой?

- А ты, я вижу, прилежно питаешься.

И даже в такой момент Тан Иджэ нашёл повод для укола.

Глядя на это, уж лучше бы он и дальше молчал, как всё утро.

Сахён взял увесистый кусок белоснежной мякоти леща, несколько раз обмакнул его в соевый соус, отправил в рот и, демонстративно прожевав, только потом ответил:

- Разве не смутные сейчас времена? Говорят, призрак, умерший сытым, и выглядит лучше. Никогда не знаешь, какая беда тебя ждёт, так что нужно хорошо есть, пока есть возможность.

- Но труп с полным желудком разлагается быстрее всего. Гниение начинается изнутри.

- Главное, чтобы душа сытой отправилась в мир иной, а до оставшегося тела мне дела нет.

- Подумай и о том, кому придётся убирать.

- Вы уберёте, господин?

- Если умрёшь прямо передо мной, то я, пожалуй, подумаю.

Еда была вкусной, но Сахён с недовольным видом жевал её так, словно грыз камни. Чёрт, это даже не проклятие, а что-то похуже.

- Тогда, мунхак Пэк, если я умру у тебя на глазах, ты совершишь погребальный обряд для моего тела?

Кажется, он решил сегодня высказать всё самое неприятное. Сахён отложил палочки и неодобрительно посмотрел на Тан Иджэ. Тот, впрочем, не обращая внимания на его взгляд, с отвратительно громким хлюпаньем пил прозрачный мясной бульон.

- Если вы умрёте, господин, вас похоронят со всеми королевскими почестями. Зачем мне этим заниматься?

Тан Иджэ, что-то прожёвывая, словно это был кусок мяса, задумчиво повёл глазами. Затем, словно что-то поняв, он усмехнулся и качнул пальцем.

- Тогда представим так. Меня ложно обвинят в измене, я покончу с собой, и некому будет убрать моё тело…

- Чёрт побери, нельзя произносить такие слова! К тому же, мы во дворце!

У того, кто это слушал, сердце колотилось от страха, что слова могут быть подслушаны, но сам говоривший невозмутимо и с аппетитным хрустом ел маринованную редьку.

- Я ведь не говорю о том, чего никогда не случалось.

Госпожа Чая, которую ложно обвинили и которая покончила с собой. Родная мать Тан Иджэ. Каковы его истинные намерения, раз он затронул такую тяжёлую тему?

- Не знаю, какого ответа вы ждали, но, простите, при таких обстоятельствах я не смогу совершить обряд. Похоронив вас, господин, в солнечном месте, я и сам буду обвинён в соучастии и убит. Вместо этого я постараюсь снять с вас «ложное обвинение».

- Значит, твоя безопасность важнее, чем мой несчастный, гниющий труп?

- Вы же знаете, как я сюда попал.

- Хм. - Тан Иджэ усмехнулся и съел кусочек леща. - Не меняй этого настроя.

Что за чушь он несёт. Подумал Сахён и высыпал рис прямо в миску с супом.

- Я таким с рождения был, так что не беспокойтесь.

Нужно скорее закончить с едой и покинуть это неуютное место. Решив так, он набрал полную ложку риса и запихнул её в рот, но никак не мог унять волнение. Чёрт, почему человек, который твердил, что будет жить по средствам и не собирается вмешиваться в борьбу за престол, вдруг заводит разговоры о ложных обвинениях и смерти, заставляя так тревожиться?

Ему хотелось спросить. Неужели, поразмыслив над этими словами, он вдруг воспылал желанием занять трон? И теперь, вспоминая смерть своей матери, пытается подавить зародившееся в его сердце честолюбие? Но каким бы снисходительным Тан Иджэ ни был к Сахёну, он всё же член королевской семьи. Где-то у него должно быть своё больное место (ёкрин). И если это «смерть матери», то не стоит зря бередить рану…

(Прим.: Ёкрин (역린(逆鱗)) - дословно «обратная чешуя». Согласно легенде, у дракона есть одна чешуя, которая растёт в обратном направлении, и тот, кто к ней прикоснётся, обречён на смерть. В переносном смысле означает самое больное, уязвимое место человека или запретную тему.)

…Нужно помалкивать.

Сахён лишь искоса взглянул на него. Тан Иджэ почти не ел, лишь сжимал пальцами переносицу. Кстати, он с самого утра время от времени потирал виски. У него что, похмелье?

В следующий миг их взгляды встретились. Сахён, сделав вид, что ничего не заметил, опустил глаза на жареного леща.

- Чего уставился?

Он просто не может оставить всё как есть. Сахён проглотил рис, который был у него во рту, и поднял голову.

- Я смешал рис с супом, и он стал немного пресным, так что я решил добавить остроты, глядя на ваше лицо.

- А вот оно что. А я-то думал, почему мой суп, который был явно солёным, кажется в самый раз, когда я смотрю на твоё лицо. Пресное остаётся пресным, как я погляжу.

- Ха-ха. Кажется, если я продолжу смотреть, станет слишком остро. Могу я уже отвести взгляд?

- Поступай как знаешь. А я люблю пресное, так что придётся посмотреть ещё.

- ...

Сахён, стараясь игнорировать колючий взгляд, устремлённый ему в лоб, закончил свою неуютную трапезу.

Когда он открыл дверь и вышел, сидевший на веранде белый сокол, который с беззаботным видом что-то усердно клевал, повернул голову. Заметив Сахёна, он издал звук, не соответствующий его размерам: «Пьяа!», - и раскрыл клюв, словно улыбаясь. Глядя на его жёлтые глаза, изогнувшиеся, как полумесяцы, Сахён и сам невольно улыбнулся. Удивительно. Разве птицы обычно смеются, как люди?

- Что это ты ешь? Рыбу?

У лап птицы лежали три свежих карася. Сахён подошёл к соколу, который наклонил голову, следя за его движениями, и присел на корточки.

- Ты сам их поймал?

- Пьяа.

- Целых три? Вот это да.

- Пьяа.

Понимает ли он его слова или только делает вид? Сокол радостно отвечал, а затем схватил одного карася и протянул голову к Сахёну.

- Это мне? Ох, нет-нет. Ешь сам. Я только что поел морского леща. Знаешь, что такое лещ?

Птица, моргая своими ясными глазами, смотрела на Сахёна снизу вверх, а потом склонила голову набок.

- Это рыба больше этой. Я съел очень много.

И тут сокол внезапно широко раскрыл клюв и выронил рыбу. Словно пережив огромное потрясение.

- …Хотя нет, теперь, когда я присмотрелся, эта выглядит гораздо вкуснее. Это же карась? Крупный карась.

- Пьяа…

- Мне так хочется съесть, но я слишком сыт. Вместо меня, пожалуйста, съешь ты.

- Пьяа!

- Ох, как вкусно, наверное.

- Пья.

- Говорю же, выглядит очень вкусно. Ох, как вкусно, ох, вкус… Ой, с ума сойти!

Человек, который, когда Сахён выходил, сидел на почётном месте и даже не шелохнулся, лишь лениво махнув рукой в знак прощания, - когда, чёрт возьми, он успел выползти сюда? Сахён был ошеломлён, увидев Тан Иджэ, который уже сидел рядом с ним на корточках.

- Ну да, мы же всё равно уже говорим друг другу дерзости. Можешь и дальше говорить неформально.

- Это я от неожиданности, господин. Белый сокол пытался отдать мне свою добычу, я его отговаривал…

- Какая ещё добыча. Он просто жрёт то, что ему принесли придворные. Этот дурень настолько глуп, что в жизни не ловил ничего, кроме домашнего скота из дворов простолюдинов.

- Пьяа!

- Что, паршивец? Я что-то не так сказал?

- Пьяаа!

Сокол со всей силы боднул его головой в бок, и Сахён не выдержал. «Пффф», - он наконец-то расхохотался, из последних сил сдерживая смех. Тан Иджэ раздражённо схватил сокола за шкирку и оттащил в сторону. Сокол, словно понимая свою вину, крепко зажмурил глаза и, раскрыв клюв, захлопал крыльями, жалобно пища: «Пьяа, пьяа», - совсем как птенец. Тан Иджэ сощурился, глядя на это отвратительное зрелище, а затем опустил его обратно на веранду. И, словно приказывая доедать рыбу, надавил ему на затылок.

Глядя на это, Сахён подумал… Перед другими Тан Иджэ притворяется серьёзным, но в общении с соколом он вёл себя в точности на свой возраст. Спорил по пустякам, задирал, подшучивал, а потом вот так смеялся.

Наблюдая за этой межвидовой борьбой - отчаянно пытающегося поднять голову сокола и не уступающего ему Тан Иджэ, который продолжал давить на затылок птицы, - Сахён вдруг кое-что понял.

Постойте, разве со мной он ведёт себя не так же?

Он, который никогда не скажет и одного тёплого слова придворным, постоянно находящимся рядом, но едва завидев Сахёна, тут же принимается его дразнить. И то, как он пристально смотрит, а потом усмехается, - всё это было так похоже на его нынешнее обращение с соколом…

Неужели он меня…

Сахён сглотнул, пристально глядя на него.

…считает кем-то вроде своего ручного сокола?

Сахён не знал, каким именно был его взгляд в этот момент, но…

- …Опять о какой-то ерунде думаешь, раз так на меня уставился? - судя по мгновенной реакции Тан Иджэ, взгляд был не из добрых.

- Что я опять сделал?

- Не притворяйся невозмутимым, когда у тебя было такое лицо, будто ты жаждешь разорвать меня на куски.

- Да с чего бы мне вас есть, господин? Вы и без того кормите меня вкусным морским лещом.

Сахён вызволил несчастного сокола из хватки Тан Иджэ и прижал его к себе. Сокол жалобно пискнул и уткнулся головой в грудь Сахёна. Ну а что поделать, те, кто в похожей беде, должны помогать друг другу.

- Кстати, господин, почему вы не зовёте его по имени? Из-за вас я до сих пор его не знаю.

Конечно, в округе летает только один белый сокол, так что, называя его белым соколом, спутать его ни с кем нельзя, но всё же было немного жаль птицу, которую постоянно звали «этот» да «тот». Тан Иджэ поднял с пола перо сокола, покрутил его между пальцами и ответил:

- Пэксонголь.

(Прим.: Здесь важна игра слов. В тексте используются два похожих термина: 하얀 매 - дословно «белый сокол», простое описание внешности птицы. 백송골 (Пэксонголь) - дословно «белый кречет», название вида птицы.)

- …Но это же не имя.

- Почему не имя? Фамилия - Пэк, имя - Сонголь. Кстати, у вас с ним одна фамилия.

- Ну, а если бы вас, господин, назвали «Человек», вам бы понравилось?

- Мне всё равно, какое у меня имя.

Лучше промолчать. В душе ему отчаянно хотелось съязвить: «А, вот как? Тогда я впредь буду звать вас господин Тан Инган (человек)!», - но человек, давший ему имя, был никем иным, как королём Пасы, поэтому он не мог позволить себе так вольно с ним обращаться.

- Если тебе его так жаль, дай ему имя сам, - сказал Тан Иджэ, сваливая эту задачу на Сахёна с таким видом, будто ему и впрямь не было никакого дела до имени белого сокола.

Сахён, поглаживая перья сокола, начал напряжённо соображать. Имя, хм… Какое же ему подойдёт?..

- Во-первых, раз перья белые, то пусть фамилия будет Пэк…

- У тебя тоже фамилия Пэк, потому что у тебя белые волосы?

- Да нет же, я говорил, что мои волосы поседели позже! Да и вообще, у всех людей волосы со временем седеют, так что же, все старики становятся Пэками?

- Может, и у этого цвет перьев изменился по какой-то причине.

Сахён фыркнул и пропустил его слова мимо ушей.

- В общем, фамилия Пэк. А имя… Какое имя будет хорошим?

Кажется, он хорошо понимает человеческую речь, и с самой первой встречи он вёл Сахёна по переулкам, помогая ему. Тан Иджэ хоть и упрекал его в том, что он не умеет охотиться, но здесь, во дворце, еды было в избытке, так что он, скорее всего, просто не утруждал себя этим. Не похоже, чтобы у него не было способностей. С таким-то острым клювом и зоркими глазами.

Значит, можно использовать иероглиф «Су», означающий «выдающийся»…

- Пэксу?

(Прим.: Пэксу (백수): Сахён хотел составить благородное имя из фамилии «Пэк» и иероглифа «Су», означающего «выдающийся». Однако получившееся слово `백수` (Пэксу) - это распространённое корейское выражение, означающее «безработный», «лодырь». Пытаясь дать соколу величественное имя, Сахён случайно назвал его «Бездельником».)

- …

- Пья?

Взгляды всех троих встретились в крайне неловкий момент.

- Вам не нравится? Тогда используем иероглиф «У», означающий «превосходный», и получится Пэку…

- Мунхак Пэк, - Тан Иджэ на этот раз посоветовал от всего сердца, - тебе лучше вообще не пытаться давать кому-либо имена. - Не стоит давать ему такое громкое имя, оно ему не подходит. Этот парень просто…

- Пья!

- Точно. Что-то вроде «Пьяги» будет в самый раз.

(Прим.: Имя образовано от звукоподражания `삐약삐약` (ппияк-ппияк) - «пи-пи», писка цыплёнка.)

- Пьяак!

- Посмотри-ка. Он даже умеет произносить своё имя.

- Вы сказали мне не давать ему имя, а сами придумали «Пьяги»? Боже, да такое имя дают цыплятам…

Пэксонголь был отважной хищной птицей, способной своими острыми когтями схватить и съесть даже петуха, так что такое слабое имя, как Пьяги, ему никак не подходило.

- Пьяа?

Определённо не подходило…

Сахён посмотрел вниз на сокола - нет, на Пьяги, - который сидел у него на коленях и кротко смотрел на него снизу вверх. Белая круглая голова, широко раскрытые жёлтые глаза. Даже крючковатый клюв в глазах Сахёна казался каким-то округлым и гладким, а когда он ещё и склонил голову набок, то выглядел довольно…

- Ппи… Пьяги?

- Пья!

…похожим на Пьяги.

Сахён принялся ещё усерднее гладить его по голове, словно извиняясь.

- Прости меня. Попросил дать тебе имя, и вот ты стал Пьяги.

- Пьяа!

- Это всё вина твоего хозяина, так что не вини меня.

- Пьяаа.

- Судя по твоему таланту сваливать вину на других, ты бы отлично вписался во дворце Чонхангун.

- Ну конечно. Разве я не готовый кадр?

Пьяги, который растерянно склонял голову, оказавшись между двумя людьми, не уступавшими друг другу ни на дюйм, тихонько выскользнул из объятий Сахёна, схватил самую большую рыбу и, взмахнув крыльями, улетел. Он уселся на крышу беседки и наконец-то смог спокойно насладиться своей рыбой. Глядя на него, Сахён с досадой подумал, что, улети он пораньше, ему не пришлось бы терпеть унижение быть названным «Пьяги».

- Господин, к вам прибыли из павильона Сугёндан.

Только тогда Тан Иджэ отряхнул одежду и поднялся с места. Поскольку гостю из павильона Сугёндан следовало оказать должные почести, Сахён тоже встал и отступил на полшага за его спину. Дворцовый слуга из Сугёндана подбежал семенящей походкой и, остановившись у веранды, низко поклонился. Тан Иджэ едва удостоил его взглядом, никак не отреагировав. Он лишь нахмурился и слегка потёр бровь.

- Приветствую Восьмого принца.

- В чём дело?

- Пятый принц повелел сопроводить к нему хранителя библиотеки.

Пятый принц, Тан Е?

Сейчас?

Так внезапно?

Он же и так скоро вернётся в библиотеку, зачем было специально посылать человека в павильон Камчхондан?

Сахён рефлекторно взглянул на Тан Иджэ. И в тот же миг, встретившись с ним глазами, пожалел о своём поступке.

Зачем я посмотрел на него, пытаясь угадать его реакцию?

У него же нет причин быть недовольным, не так ли? Он ведь тот, кто ясно дал понять, что не будет вмешиваться в подобные дела.

- Можно было бы просто дождаться меня в библиотеке.

- Дело в том, что…

Хоть это и было сказано из вежливости, слуга неловко попытался что-то объяснить. Чувствуя, что из этого не выйдет ничего хорошего, особенно в присутствии Тан Иджэ, Сахён быстро его перебил.

- Тогда, господин, раз сегодняшние занятия окончены, я, с вашего позволения, откланяюсь.

Ведь Тан Иджэ как раз и хотел, чтобы Сахён не обращал на него внимания и искал других наследников. Так что нет нужды вглядываться в его лицо. Кто знает? Может, в глубине души он ликует.

Словно Пэксонголь, который в его присутствии дурачился, забыв, что он всего лишь животное, Сахён чувствовал, что рядом с ним тоже постоянно забывает о своей сути. Хотя в глазах других он всё равно будет выглядеть не иначе как дикой птицей.

Птицу, забывшую, как летать, ждёт лишь одна участь - быть съеденной. Даже если конечный пункт назначения не определён, Сахёну придётся без устали махать крыльями.

Лететь туда, где разбросана приманка. Куда угодно.

Говорят, когда мать пятого принца, госпожа Ёнон, была маленькой, её мать написала в письме подруге следующее:

«Моя дочь настолько сообразительна, что, научив её одному, она постигает десять, так что в будущем она, несомненно, станет достоянием страны. Однако её красота также расцветает день ото дня, и я начинаю беспокоиться, как бы её внешность не затмила её таланты».

То, что в то время казалось лишь слепой материнской любовью, стало предметом всеобщих разговоров, когда король Пасы, Тан Хыль, выбрал Ёнон в жёны для королевской семьи. Она, которую называли самой многообещающей представительницей знатного рода Чин и, наряду с первой принцессой Тан Гён, «молодой кровью», что поведёт Пасу за собой в следующем поколении, стала женой члена королевской семьи, которой запрещалось участвовать в любых государственных и военных делах. Она оказалась в положении, когда ей ничего не оставалось, кроме как жить со связанными руками и ногами.

«Вот была бы она хоть немного уродливее...».

Говорят, в тот день, когда она вошла во дворец, люди с сожалением цокали языками.

Сын той самой госпожи Ёнон.

Пятый принц Тан Е.

- Приветствую вас, господин.

Среди всех принцев и принцесс лишь наследная принцесса, Тан Гён, была похожа лицом на короля. Говорили, что Тан Юн, Тан Е и Ю Бэкху унаследовали внешность своих матерей. Что до Тан Иджэ, то он, как говорили, пошёл в свою бабку - предыдущую королеву, - и, таким образом, не имел почти ничего общего с королём, который, в свою очередь, совсем не был на неё похож. К счастью, из-за «чисток», устроенных предыдущей королевой, большинство членов королевской семьи были либо давно мертвы, либо сосланы в далёкие земли, так что никто не осмеливался ставить под сомнение происхождение оставшихся наследников.

Взять хотя бы Тан Иджэ. Когда он появился спустя долгое время после смерти своей матери, все пришли к выводу: «Раз он похож на предыдущую королеву, значит, он не может не быть родным сыном короля». А всё потому, что из кровной линии предыдущей королевы в живых остался только сам король Тан Хыль.

- О, мунхак Пэк. Наконец-то мы встретились.

Так вот он, «прекрасный принц» из павильона Сугёндан.

Он и впрямь был красив, унаследовав черты своей матери, госпожи Ёнон. Приветливый взгляд, точёный нос и уголки губ, которые совсем не казались неестественными, когда он улыбался, обнажая белые зубы. Теперь Сахёну стало понятно, почему придворные так его расхваливали. Вежливое и добродушное лицо, мягкий голос. Каждый его учтивый жест был словно сошедшим со страниц старинных сказок об идеальном принце.

Вместе с тем стало ясно, почему Тан Иджэ, обладая не менее привлекательной внешностью, так и не смог завоевать расположение людей. Объективно говоря, он тоже заслуживал этого постыдного титула «прекрасный принц», но его глаза порой казались до жути пугающими, а когда он был безэмоционален, от него веяло ледяным холодом. Даже его улыбка выглядела так, будто он насмехается над собеседником. По сравнению с Тан Е, чья аура была сладкой, как весенний ветерок, к Тан Иджэ приближаться совсем не хотелось.

- Мне было очень любопытно, что же за молодой учёный сумел так покорить сердце моего отца-короля.

Сахён осторожно поднял голову и взглянул на него. Да, уже по одной только его ауре было понятно, почему его называют «вероятным наследником», даже несмотря на существование Тан Гён, законной старшей дочери, уже получившей титул наследной принцессы. Мягкий, умный, одарённый во многих областях, да ещё и с выдающимися навыками в боевых искусствах. Более того, в отличие от других королевских детей, его мать была жива, а значит, за его спиной стояла поддержка её семьи. Неизвестно, станет ли это для него преимуществом или недостатком, но сейчас, когда было важно привлечь как можно больше союзников, это имело значение.

- Я всего лишь скромный учёный, пользующийся великой славой своего учителя. К счастью, Его Величество оказал мне огромную милость, предоставив эту возможность, и я лишь делаю всё, что в моих силах.

Уж точно лучше, чем Тан Иджэ, за которым никто не стоит…

Сахён привычно изогнул губы в улыбке, мысленно отругав себя. Нет, почему я постоянно сравниваю всех с Тан Иджэ? И по общему мнению, и по характеру Тан Е был намного лучше. Нет, он был лучше. Он должен быть лучше.

- Отец-король не оказывает милостей без причины. Я слышал, что мой младший брат взялся за учёбу после встречи с вами, мунхак Пэк. До этого он заставил сдаться многих учителей. Какую же хитрость вы использовали, чтобы вложить книгу в руки этого упрямца?

Хитрость?

Сахён слегка приподнял бровь. Эти слова можно было бы счесть простым комплиментом, но его смутил едва уловимый оттенок в голосе принца.

- Мне просто повезло. Все так говорят. Мол, Его Величество давно решил сделать восьмого принца князем Синрына. Но почему же он до сих пор не даровал ему титул? Восьмой принц и сам начал это понимать, а я просто оказался в нужное время в нужном месте в качестве учителя.

- Ха-ха, я чем-то смутил вас, мунхак Пэк?

Да с чего бы ему меня смущать? Сахён и вида не подал, что ему не по себе. Задавать такой вопрос в ответ на столь скромный и избитый ответ - всё равно что признаться в том, что он сам начал этот разговор с недобрыми намерениями.

- Что вы, как можно. Просто восьмой принц уже достиг того возраста, когда пора взяться за ум, и в том, что он начал учиться, нет ничего удивительного. Но все вокруг спрашивают меня о секрете, и мне становится неловко. По правде говоря, я, по сути… ничего и не сделал.

Тан Е медленно подошёл. И вдруг протянул руку, коснувшись волос Сахёна. Сахён, искоса взглянув на его руку, слегка выказал своё неудобство. Тот легко улыбнулся и убрал руку.

- Прошу прощения. Я слышал слухи, но увидеть это вживую… поистине…

Он слегка наклонился, чтобы встретиться с Сахёном взглядом, и тихо прошептал:

- Загадочно.

Мягкий изгиб глаз. В них - прозрачно сияющие карие зрачки. В них не было неприятного блеска похоти или алчности. На мгновение прикосновение его пальцев к уху показалось немного жутким, но, учитывая всё, что ему довелось пережить, возможно, это тело просто испугалось по привычке.

- Это всего лишь выцветший цвет волос…

- Конечно, неловко говорить такое тому, кто пережил ужасные события в Мэчхоне, но иногда люди обретают благословения, которых не желали. В конце концов, разве не этот загадочный цвет и привёл вас сюда?

Голос его был полон восхищения, но в словах была явная колкость. Острая, как заноза, которая неприятно царапает.

Он меня проверяет?

Но для того, чтобы провоцировать Сахёна, у него не было мотива. Официально Сахён был человеком, рекомендованным наследной принцессой, явившимся к королю и получившим «некое поручение» во дворце Унгёнгун. Зачем Тан Е, всего лишь «одному из принцев», претендующему на трон, задирать того, кого следовало бы переманивать на свою сторону сладкими речами? Конечно, если бы он был таким же, как Ю Бэкху, который срывается по малейшему поводу, тогда другое дело, но в таком случае молва о нём не была бы столь хорошей.

Похоже, он хочет услышать от Сахёна какой-то конкретный ответ.

Если он специально вызвал меня, чтобы что-то услышать, то, скорее всего, его интересует моё мнение о наследной принцессе, так?

- Что ж. Я никогда не задумывался о таких гипотезах, господин. Что случилось, то случилось, а то, чего не было… не останется ни в одной исторической хронике.

То же самое касается и принцев, не ставших королями. Какими бы выдающимися талантами они ни обладали, в конечном итоге история - это летопись короля. Тот, кто не стал королём, в какой-то момент просто исчезнет со страниц летописей, не оставив после себя даже записи о своей жизни и смерти.

Завершая свою речь, Сахён одарил его самой безобидной улыбкой, на какую был способен. По-видимому, ответ не слишком его задел, так как Тан Е, не меняя своего мягкого выражения лица, снова наклонился и прошептал:

- «Что случилось, то случилось». Прекрасные слова. А теперь я бы хотел, чтобы вы сказали их и Иджэ.

Слова, которых он никак не ожидал.

Под глазом у Сахёна едва заметно дёрнулся мускул. Тан Е, словно довольный разыгранной картой, удовлетворённо улыбнулся и, учтиво протянув руку, указал на заднюю часть павильона.

- Не желаете немного прогуляться?

За павильоном Сугёндан густо росли сосны. Хоть они и были укрыты белыми шапками снега, под ними всё равно виднелась их вечнозелёная хвоя - это был полный жизни лес.

Почему в этот миг ему вспомнился мертвенно-бледный, раскинувший свои костлявые ветви берёзовый лес павильона Камчхондан?

Сахён учтиво склонил голову, словно с готовностью принимая приглашение. Тан Е пошёл вперёд, направляясь в лес. К извилистой, похожей на лабиринт тропе, что вела меж крепких стволов.

- К этому времени вы, мунхак Пэк, уже должны были осознать. Пределы возможностей наследной принцессы, я имею в виду.

Так вот почему Тан Е не пришёл ко мне сразу? Чтобы у меня было время изучить наследную принцессу? Сахён вместо ответа лишь глубоко вдохнул сосновый аромат, витавший в воздухе. Тан Е, словно и не ожидая быстрого ответа, легко улыбнулся и добавил:

- Разве не поэтому вы приняли моё приглашение?

И в самом деле, если бы он решил стать человеком наследной принцессы, ему следовало бы любой ценой избегать встреч с Тан Е. Ведь наследная принцесса была человеком подозрительным.

…Хотя до её отца ей, конечно, было далеко.

- Может, наследная принцесса и не идеальна, но за то долгое время, что она, законная старшая дочь, не могла утвердить свои позиции, другие принцы и принцессы тоже ничего не добились. В таком случае, лучше уж иметь на своей стороне законное право.

- Как быстро вы стали откровенны.

- Разве я не должен оправдать то, что вы, господин, отослали слуг и привели меня в этот лес?

- Ха-ха, - Тан Е рассмеялся вслух. То ли из-за эха в сосновом лесу, то ли по какой-то другой причине, но смех его прозвучал как-то пусто.

- Мунхак Пэк, кажется, вы заблуждаетесь на мой счёт. Да и все в этом дворце заблуждаются. Думают, что я стремлюсь занять трон.

Тан Е остановился. Он посмотрел на самую высокую сосну и выдохнул в воздух облачко белого пара.

- Не знаю, поверите ли вы мне, но у меня действительно нет намерения становиться королём. Это всего лишь мечта моей матери.

Он едва не выпалил: «Ого, в это и впрямь невозможно поверить!» Сахён постучал кончиком указательного пальца по губам, проглатывая готовые сорваться с языка слова.

- Тогда зачем вы меня позвали?

Тан Е искоса взглянул на Сахёна. Его глаза определённо улыбались, образуя мягкие полумесяцы, но почему-то смотреть в них было нелегко.

- Я сказал, что «у меня» нет намерения становиться королём.

Это значит…

Сахён сглотнул сухой комок в горле и опустил взгляд. Так, хорошо. Допустим, Тан Е не хочет, чтобы наследная принцесса взошла на трон. Но он хочет, чтобы королём стал Тан Иджэ? С какой стати?

- Знаете, что шептали люди, когда я родился?

Тан Е медленно развернулся. Краем глаза Сахён увидел носки его обуви, теперь обращённые прямо к нему.

- Говорили так: «Если бы первая принцесса родилась мальчиком, этого ребёнка убили бы сразу после рождения».

Сахён понял одно: сейчас Тан Е скажет нечто такое, после чего пути назад уже не будет.

Если сейчас заткнуть уши и сбежать, их разговор на этом закончится. И Тан Е навсегда будет вычеркнут из списка его вариантов. С точки зрения безопасности, это, возможно, был бы лучший выбор. Но судя по тому, как Тан Е лишь слегка приоткрыл завесу тайны и теперь ждал ответа Сахёна…

В обмен на союз он расскажет мне, чужаку, о тайных дворцовых интригах, о которых я не знаю?

Он сейчас предлагал сделку.

Сахён вдруг оглянулся на пройденный путь. Из-за густых деревьев входа уже не было видно. Внезапно в голове промелькнула мысль: если он закричит здесь, услышат ли его снаружи? Тан Е не был таким идиотом, как Ю Бэкху, так что на такое бы он не пошёл, но кто знает. Если Сахён попытается выведать у него всё самое ценное, а потом уйти, тот вполне мог превратить его в удобрение для здешних сосен.

Именно то, что он упомянул Тан Иджэ, и не даёт мне покоя.

Если бы он упомянул Тан Юн, мне было бы проще принять решение.

Едва эта мысль пришла ему в голову, как Сахён крепко сжал кулаки.

Что я вообще делаю? Почему Тан Иджэ должен быть фактором в моём решении? Нужно просто двигаться в том направлении, которое выгодно. В любом случае, сейчас Сахёну не хватало информации. Поэтому, какие бы скрытые мотивы ни были у Тан Е, вытянуть из него хоть слово - уже выгода. Так что для начала…

- Какое отношение пол наследной принцессы имеет к вам, господин?

…нужно было запустить этот разговор.

Тан Е улыбнулся, обнажив белые зубы. Он шагнул ближе к Сахёну и продолжил таинственным голосом:

- Ох, я думал, вы уже успели сблизиться с придворными, неужели вам никто не рассказал? Хотя, возможно, они подумали, что вы и так знаете, ведь во дворце это довольно известная история. О наследной принцессе. Она и моя мать были в довольно особых отношениях. Ах, так можно неправильно понять. Это было до того, как моя мать получила призыв от короля.

Это случилось, когда и наследная принцесса Тан Гён, и госпожа Ёнон были ещё молоды. Ёнон, которую благодаря её выдающемуся уму рано рекомендовали ко двору, сначала работала в библиотеке дворца Унгёнгун и помогала Тан Гён в учёбе. А Тан Гён, которая всегда предпочитала общество женщин обществу мужчин, вскоре сблизилась с прекрасной Ёнон, и их отношения стали «особыми».

У Тан Гён было много возлюбленных, но Ёнон, похоже, занимала для неё особенное место. Несмотря на то, что её положение как наследницы было ещё шатким, Тан Гён попросила Ёнон стать её супругой. Она пообещала, что в будущем, когда она станет наследной принцессой, а затем и королевой, все дети, которых она родит, будут официально признаны детьми Ёнон.

По обычаю, происхождение ребёнка, рождённого монархом, определялось указом самого монарха, так что, кто бы ни был биологическим отцом, не было никакой проблемы в том, чтобы признать их детьми Ёнон. Проблема была в другом: Ёнон не хотела всю жизнь прожить в женских покоях в качестве супруги королевы.

Рождённая в знатной семье и выросшая под хвалу родителей, Ёнон была честолюбива. Она хотела стать канцлером, служить королю и войти в историю как прославленный государственный деятель. Поэтому она вежливо отклонила просьбу Тан Гён, но поклялась: хоть она и не станет её супругой, она будет вечно служить и любить только её. Тан Гён, тронутая её чувствами, тоже дала обещание: что бы ни случилось в будущем, она никогда не утратит веры в неё и будет её защищать.

И это обещание было нарушено меньше чем через год.

Потому что король, Тан Хыль, выбрал Ёнон, годившуюся ему в дочери, себе в жёны.

Все винили трагическую судьбу красавицы, говоря, что выдающаяся внешность Ёнон сыграла с ней злую шутку, попавшись на глаза королю, но на самом деле все знали правду. Тан Хыль использовал Ёнон как жертвенную пешку, чтобы усмирить и свою законную старшую дочь Тан Гён, и осмелившуюся поддержать её без королевского разрешения семью Ёнон - могущественный род Чин.

Ёнон, отказавшаяся от предложения любимой Тан Гён, чтобы не быть запертой во дворце, теперь была обречена стать женой старого короля. В слезах она пришла к Тан Гён и взмолилась:

«Пожалуйста, обратитесь к Его Величеству. Многие во дворце знают о наших отношениях. Если вы выступите решительно, Его Величество, опасаясь скандала, не посмеет взять меня силой».

Но Ёнон была умной женщиной и знала правду. Она понимала, что чем сильнее будет сопротивляться Тан Гён, тем крепче король будет держать Ёнон, чтобы досадить дочери. Ёнон уже попала в ловушку, из которой не было выхода. Поэтому она пришла к Тан Гён, уже приготовившись к худшему. Пришла, чтобы они могли подтвердить свои чувства и вновь произнести клятвы, данные друг другу ранее.

Если бы Тан Гён попыталась встать перед своим грозным и устрашающим отцом-королём, чтобы защитить Ёнон, та была готова остановить её и принять свою судьбу. И, разумеется, она верила, что Тан Гён так и поступит.

- Но наша наследная принцесса, говорят, просто сидела перед моей матерью, читая книгу, и лишь роняла крупные слёзы. Она боялась, видите ли, что если вмешается, то моя мать может и не остановить её.

В тот момент Ёнон всё поняла.

Любовь Тан Гён была не более чем развлечением в пределах безопасных стен, которые защищали её собственное положение.

За то, что она поддалась чарам этой мелочной интриганки, Ёнон заплатила всем, о чём когда-либо мечтала.

И потому она поклялась. Поклялась, что непременно отнимет всё то, что наследная принцесса пыталась защитить, принеся Ёнон в жертву.

Люди судачили, что если бы наследная принцесса родилась мужчиной, то, вероятно, возникли бы сомнения в отцовстве Тан Е, но они ничего не понимали. Задолго до того, как Ёнон забеременела Тан Е, они уже стали врагами, не способными жить под одним небом.

- Так что теперь вы, мунхак Пэк, должны понять мои намерения. Моей матери всё равно, кто станет следующим правителем, лишь бы им не стала наследная принцесса. А я уже привык играть роль марионетки в её руках.

Тан Е пожал плечами, словно дальнейшие объяснения были излишни. Но, оставив в стороне вопрос о его истинных намерениях, оставалась другая, более важная проблема.

- Но вы так и не сказали, почему упомянули восьмого принца.

То, что Тан Е намеревался выставить Тан Иджэ в качестве соперника наследной принцессе.

- Люди говорят, что моя мать - любимая супруга, но на самом деле у отца-короля была другая любимица. Родная мать Иджэ, госпожа Чая.

- Для любимицы её конец был…

- Говорят, госпожа Чая всегда повторяла: «Его Величество простит меня». «Он непременно выяснит правду». Почему же женщина, которая так верила отцу-королю, так бесславно покончила с собой?

Сахён на мгновение нахмурился. Он ведь сказал, что у Тан Иджэ есть «мотив», чтобы стать соперником наследной принцессе. В таком случае, неужели…

- Восьмой принц знает об этих подозрениях?

- Знать-то он знает. А вот верит ли - не уверен.

- Это…

Сахён порывисто хотел было расспросить дальше, но вовремя замолчал. Глаза Тан Е сияли уверенностью человека, захватившего инициативу.

- …Если он уже знал, то надежды ещё меньше. Вы, господин, лучше меня знаете, как восьмой принц жил во дворце всё это время.

- Это так, но… - Тан Е начал было говорить, но затем преувеличенно замялся. - Ха, и этого вам не рассказали? У придворных в павильоне Камчхондан, оказывается, хитрая натура.

Сахён лишь скривил губы в нарочито неестественной улыбке, словно говоря: «Ну-ну, выкладывайте всё, что хотите сказать».

- Так вот почему вы были так недовольны? Когда я спросил вас о «секрете».

Секрете? О том, как ему удалось заставить Тан Иджэ учиться?

- Во дворце об этом уже все знают.

Эта манера говорить загадками раздражала, но Сахён сдержался. Ледяной холодок, пробежавший по затылку, подсказывал, что он должен выслушать то, что будет сказано дальше.

- Вы знаете о «душевной болезни» моего младшего брата?

Конечно, слухи до него доходили. Что у него бывают припадки, что он порой ведёт себя крайне нервно. Но сколько бы Сахён ни донимал Тан Иджэ, тот ни разу не проявлял ничего, что можно было бы назвать болезнью.

Сахён полагал, что это всего лишь слухи, возникшие из-за его отвратительного характера и «глаз».

- Я здесь недавно, так что лично не видел, но слышал, что у него иногда бывают проблемы…

- Иногда? Да он всегда такой. Ему становится неприятно, если кто-то хоть кончиком пальца коснётся его кожи, и говорят, он постоянно чувствует какой-то странный смрад, которого другие не ощущают.

О «запахе» он слышал от придворного. Придворный велел ему немедленно уходить, если тот заговорит о запахе. Так значит, это был не настоящий смрад от какой-то странной болезни? Но было кое-что странное. Действительно ли он чувствовал этот запах, Сахён знать не мог, так что это ладно. Но то, что ему неприятно даже малейшее прикосновение? Ведь он был совершенно спокоен, когда Сахён хватал его за запястье, и это тот самый человек, который даже ущипнул его за щёку.

- Мне кажется, не всегда. Я ни разу не…

- Вот потому-то все и спрашивают, разве нет?

- Что?

- Какую же хитрость вы применили, что мой младший брат в вашем присутствии ведёт себя как совершенно нормальный человек?

- Что это значит…

- А как вы сами думаете, мунхак Пэк? Он терпит? Притворяется нормальным, чтобы завоевать ваше расположение?

Что за бред. Тан Иджэ терпит? Да он же из тех, кто не может сдержаться и выпаливает всё, что думает. И потом, притворяется нормальным? Разве человек, который пытается притвориться нормальным, будет щипать своего учителя за лицо?

На ум приходит лишь одно объяснение. Возможно, этот человек, не желая слышать понуканий об учёбе, всё это время «притворялся по-настоящему сумасшедшим», а перед Сахёном, чужаком, вёл себя нормально, и это случайно заметили другие…

Но чтобы этот Тан Иджэ притворялся?

Да ещё и доходя до того, что курил эту ужасную траву ёнхвачо?

- Знаете вы причину или нет, но наследная принцесса не захочет, чтобы вы оставались во дворце Унгёнгун. Единственная причина, по которой она могла не беспокоиться насчёт Иджэ, была его душевная болезнь, а вы, мунхак Пэк, эту болезнь излечили.

- Я всего лишь учёный, я ничего не смыслю в искусстве врачевания.

- Да какое дело наследной принцессе, врачевание это или колдовство? Важен сам факт: Иджэ стал нормальным рядом с мунхаком Пэком, наследная принцесса этого боится, а отец-король намеренно отправил мунхака Пэка именно к Иджэ. Теперь вы понимаете, почему я хочу поддержать Иджэ и почему я втянул в этот план именно вас?

Возможность.

Если король взял в жёны госпожу Ёнон, чтобы сдерживать Тан Гён, то и сын госпожи Ёнон, Тан Е, тоже был средством сдерживания.

Однако в итоге король выбрал наследной принцессой не Тан Е, а Тан Гён. Должно быть, в этот момент Тан Е понял, что его собственная «возможность» стала призрачной.

Если Тан Гён взойдёт на трон, она ни за что не оставит в живых ни госпожу Ёнон, которая была её врагом, ни Тан Е, который до последнего момента считался влиятельным претендентом. Чтобы выжить, у Тан Е не было иного выбора, кроме как сместить Тан Гён и посадить на трон кого-то другого.

Тан Юн изначально поддерживала Тан Гён, да и зашла уже слишком далеко, чтобы снова претендовать на трон. А вот Тан Иджэ был ещё молод. Он был тем сыном, к которому король питал достаточно тёплых чувств, чтобы, едва наняв ученика знаменитой учёной Чхэ, немедленно отправить его в качестве учителя. Хоть за ним и закрепилась репутация негодяя, но в большинстве случаев это было из-за влияния Тан Юн, так что это можно было исправить. И даже если он свергнет Тан Гён, у него будет благовидный предлог - «месть за мать».

Если только подтянуть его недостающие знания, и если могущественный род Чин, стоящий за Тан Е, окажет ему поддержку в самом главном - в обретении власти.

И если король проживёт ещё хотя бы несколько лет.

Тогда «возможность» смены хозяина трона…

…может и появиться.

- Ну так что, мунхак Пэк? Возьмётесь за руки со мной, чтобы создать следующего короля?

Разумеется, для этого придётся поставить на кон свою жизнь.

Хотя, с того самого момента, как Сахён вступил в Пасу, его голова, можно сказать, уже висела у ворот Ёнджу. Проблема была в том, что теперь рядом с ней придётся повесить и голову Тан Иджэ.

- Самое важное, должно быть, - это воля госпожи Ёнон.

- Ха-ха, для этого нужно всего лишь, чтобы Иджэ после восхождения на трон официально был усыновлён моей матерью, сделав её вдовствующей императрицей.

Жены и мужья правителя не имели ни власти, ни титулов и не могли вмешиваться в государственные дела, но лишь одна из них, та, чей ребёнок взошёл на трон, могла занять высочайшее положение вдовствующей императрицы. Самая почтенная особа в королевской семье. Положение, позволяющее «советовать» королю в государственных делах. Похоже, госпожа Ёнон, которой пришлось отказаться от всех своих амбиций, став женой короля, намеревалась осуществить свою мечту, став вдовствующей императрицей.

Если такая женщина, как госпожа Ёнон, станет вдовствующей императрицей, это будет как крыша над крышей, - власть над властью. Но этот вопрос можно будет решить уже после восхождения на трон.

Взгляд Сахёна, до этого беспокойно блуждавший, постепенно обрёл фокус. Его глаза встретились с глазами Тан Е. Сахён высунул язык, чтобы смочить пересохшие губы, и задал последний оставшийся у него вопрос:

- Так из-за чего всё-таки возникла душевная болезнь восьмого принца?

Ведь если это настоящая болезнь, то сейчас она лишь временно отступила, и может случиться рецидив.

- Говорят, что те, кто рождается с «такими глазами», изначально слабодушны. К тому же он вырос в доме великого генерала. А у великого генерала есть манера закалять людей. Говорят, он и своего единственного сына в детстве таскал на поле боя, заставляя сражаться как простого солдата, отчего тот заработал сумасшествие, десятки лет не выходил из дома, а потом повесился. Я слышал, что и Иджэ бывал на поле боя, так что, похоже, он и его так же таскал с собой, и тот подхватил эту ненужную болезнь. Конечно, винить в этом великого генерала нельзя, но…

Тан Е погладил свой гладкий подбородок и горько усмехнулся.

- Тот запах, что чувствует Иджэ… я слышал, это запах гниющего трупа.

Сахёну этот запах был хорошо знаком. Ужасающая вонь, от одного представления о которой подкатывала тошнота. Если этот запах преследует тебя постоянно, то разве трава ёнхвачо - это решение? Да скажи ему прижечь себе ноздри раскалёнными углями, он бы и на это согласился.

- Возможно, он получил сильный шок на поле боя, куда его отправил великий генерал, а может быть… есть и те, кто говорит иначе. Что воспоминания из младенчества остаются глубоко в подсознании и порой заставляют человека совершать поступки, которые он сам не может понять. В таком случае, может быть, он помнит смерть своей матери?

Скорее всего, Тан Е выдавал желаемое за действительное.

А добавил он это, чтобы дать Сахёну намёк.

Находясь рядом с Тан Иджэ, постепенно, словно пропитывая, внушай ему жалость к госпоже Чае и жажду мести.

Если таким образом удастся сломить его умеренное желание просто жить, довольствуясь титулом князя Синрына, и заставить его противостоять наследной принцессе в борьбе за трон, то, возможно…

За кого он меня держит, за идиота?

Едва выйдя из павильона Сугёндан, Сахён под длинными рукавами сложил по кукишу.

Нет у него интереса к трону? Ты сначала свои хитрые глазки поменяй, а потом говори такое, может, и поверю. Сахёну уже доводилось видеть человека, который, как и Тан Е, на любую реакцию собеседника отвечал лишь мягкой улыбкой.

Это была его названая старшая сестра, Юн Гюхва.

Та самая, что была великим послом Хахёна и, оклеветав его наставницу учёную Чхэ, привела её к смерти.

Люди такого склада отличались от «по-настоящему добродушных» тем, что почти никогда и ни при каких обстоятельствах не показывали своих истинных чувств. Тан Е был именно таким. Даже когда Сахён по-дурацки закивал в ответ на его слова, словно говоря: «Ух ты, значит, я смогу своими руками создать короля! Сразу стану канцлером! Вот здорово!», тот не выказал ни особой радости, ни удовлетворения.

И даже когда Сахён поначалу отреагировал враждебно, он не выказал и тени недовольства. На его лице застыла лишь идеальная, благожелательная улыбка, словно искусно вылепленная и обожжённая глиняная маска.

Что ж, с Тан Е всё было ясно. Тот с самого начала видел в Сахёне лишь пешку, которой можно воспользоваться и выбросить. Его план, вероятно, состоял в том, чтобы натравить Тан Иджэ на наследную принцессу и, когда они вцепятся друг в друга и ослабят себя, извлечь из этого выгоду.

Вот только наживка, которую он закинул, была не та. Это была приманка, которую Сахён, открыв рот, проглотил бы, только будь он таким же наивным идеалистом, как его учитель, учёная Чхэ.

Чтобы человек, родившийся во дворце у такой не оставившей своих амбиций женщины, как госпожа Ёнон, и с детства находившийся в самом центре борьбы за престолонаследие, настолько чувствительный к политике, - при составлении плана по смене следующего короля вдруг решил опереться на какого-то одного чужака без всякой поддержки?

Да это просто курам на смех.

Сахён остановился у большого чана с водой у колонны дворца. Он заглянул в противопожарную воду, в которой отражалось его лицо. То ли из-за его седеющих волос, то ли из-за этого простодушного вида, но у него было странное чувство, что люди видят в нём наивного дурачка.

Как и те дворцовые служащие, что не рассказали ему всей правды о болезни Тан Иджэ.

- Ха.

Хотя, с другой стороны, Сахён и сам ещё не решил, чью сторону занять, так с какой стати они должны были доверять ему сокровенные тайны? То, что они намекнули на «запах», чтобы он, не дай бог, не пострадал, уже было достаточным проявлением заботы.

Разведка была окончена. Теперь у Сахёна оставалось два варианта. Либо, приняв всё как есть, пойти под крыло наследной принцессы, затаиться, выжидая шанса, и постараться попасться ей на глаза. Либо принять активное участие в плане Тан Е и добровольно взять на себя «роль» того, кто использует Тан Иджэ.

Оба варианта не из лёгких.

Конечно, Сахён это понимал.

Второй вариант был лучше. По крайней мере, на стороне Тан Е у Сахёна появлялась «роль». Если он предложит сделку - «мол, я любым способом столкну Тан Иджэ и наследную принцессу, а вы, взойдя на трон, признаете мои заслуги» - то, пока они будут обдумывать различные стратегии, может появиться шанс стать к нему ближе. В отличие от наследной принцессы, чья фракция уже была прочно сформирована, сторонники Тан Е в основном состояли из родственников по материнской линии. Став королём, он наверняка захочет выйти из-под её тени и собрать «своих людей».

Правда, в таком случае Тан Иджэ так или иначе придётся пожертвовать.

Возможно, ему даже не удастся получить титул князя Синрына. За годы, проведённые в статусе молодого господина в праздности, это была бы слишком дорогая плата…

И зачем только король держит во дворце Унгёнгун сына с больной душой?

И, чёрт возьми, почему он так одержим его обучением? Если тот болен, отправил бы его в Синрын на покой и лечение. Нет же, прислал Сахёна в качестве учителя, только душу людям мутить.

А, да ладно. У меня у самого дел по горло, о ком я ещё беспокоюсь.

Сахён помотал головой, отгоняя мысли. Нужно прямо сейчас пойти к Тан Е и сделать встречное предложение.

Нет, лучше сделать вид, что ещё немного подумал, и пойти завтра утром…

Вот чёрт, кажется, я заразился нерешительностью от своего учителя.

Осторожно выжидать и взвешивать шансы - это привилегия тех, у кого что-то есть. Существо в положении травоядного, вроде Сахёна, могло выжить, только если срывалось с места в ту же секунду, как слышало шорох. Будешь мешкать, гадая, хищник ли это или просто ветер, - не успеешь увернуться от клыков, что вонзятся тебе в шею.

Так что решать нужно было сейчас…

- Вы - хранитель библиотеки дворца Унгёнгун?

Тяжёлый низкий голос, прозвучавший за спиной, словно всколыхнул все мысли в его голове. Подавив удивление, Сахён медленно обернулся. Первое, что бросилось в глаза - чёрная форма военного чиновника пятого ранга или выше. Отсутствие вышивки на одежде указывало на ранг ниже третьего. Судя по украшению на рукояти меча - оскалившемуся волку - он принадлежал к войскам, подчиняющимся напрямую королевской семье. Но волк был не чёрного цвета, символа правящего дома, а серебряного, а значит, он служил не в личной гвардии короля, а в столичной страже.

Сахён осторожно поднял голову, чтобы взглянуть на него. Мужчине было около тридцати с небольшим. У него были примечательные светло-каштановые волосы и грубоватые черты лица, в которых безошибочно угадывался воин. Он широко улыбался, обнажая белые зубы.

- Да, это я.

- Ух ты! А я уж так переживал, как же мне найти хранителя, ума не приложу, я ведь людей плохо различаю. А мне писцы говорят: «Да бросьте, просто ищите седого, и всё». Я ещё подумал, ну как можно найти человека по одной такой примете, а тут вот так…

Мужчина, который поначалу бесцеремонно тыкал пальцем в сторону головы Сахёна, вдруг замер, убрал улыбку и принял неловкий вид. Затем он тихонько взял себя за палец другой рукой, опустил его и почтительно сложил руки. Судя по выражению его лица - точь-в-точь как у деревенского пса, которого отчитывают за шалость, - Сахён, должно быть, неосознанно выказал своё недовольство.

- Нет-нет, всё в порядке. Все так делают.

- Это я от нетерпения, иногда вот так поступки опережают мысли. Я просто так обрадовался, что нашёл вас с первого раза, такое нечасто бывает, вот и…

Сахён решил прервать его, чувствуя, что если этого не сделать, тот будет болтать без умолку.

- Зачем вы меня искали?

- Ах да, я ведь даже не представился. Я из управления столичной стражи, меня зовут Бом Хирян.

Управление столичной стражи. Или же заместитель командующего столичной стражей. Хоть это и была должность пятого ранга, находящаяся в подчинении у командующего столичной стражей, её реальное влияние было куда значительнее. Командующий обычно совмещал этот пост с должностью главы военного ведомства, поэтому по традиции почти все полномочия по управлению столичной стражей передавались его заместителю. Таким образом, заместитель командующего, хоть и был чиновником пятого ранга, фактически держал в своих руках всю военную мощь столицы, Ёнджу.

Столь необычные полномочия эта должность получила из-за своего «особого значения».

Это был пост, который обязательно должен был занять тот, кого наследная принцесса или сам король прочили в реальные наследники.

Управлять столичными войсками означало руководить надзором и контролем над всеми чиновниками, проживающими в Ёнджу. Кроме того, эта должность давала право карать за такие серьёзные преступления, как убийства и поджоги. Это было отличной практикой перед восхождением на трон, позволявшей изучить административное и военное дело и взять под контроль чиновников.

Однако…

Нынешний король, Тан Хыль, не назначил свою старшую законную дочь, Тан Гён, на пост заместителя командующего. Даже после того, как она стала наследной принцессой.

Впрочем, и другие дети короля эту должность не занимали. Если бы кто-то из них был назначен, это нанесло бы Тан Гён серьёзный удар.

В любом случае, учитывая статус этого поста, назначить на него абы кого было нельзя.

Нынешний заместитель командующего, то есть этот добродушный здоровяк, стоявший перед Сахёном, был никем иным, как внуком великого генерала Бом Ё и сыном главного казначея, отвечавшего за финансы страны. Учитывая символическое значение, которое Бом Ё имел для всей страны, и доверие короля к его семье, этот человек, если не случится ничего непредвиденного, должен был унаследовать пост великого генерала.

Бом Хирян, кажется?

Ну, судя по его телосложению, он вполне на это тянул…

- Прошу прощения за свою невежливость, я не узнал заместителя командующего.

Сахён почтительно поклонился.

- Ха-ха, ну что вы, мы же чиновники одного пятого ранга, к чему эти церемонии! Будьте проще, проще. Может, на «ты» перейдём?

- Нет.

- Э-э, хорошо, тогда продолжим так, как говорили…

Бом Хирян, не в силах скрыть своего смущения, кое-как закончил представление. Но до сих пор так и не перешёл к «сути дела».

- Так зачем я вам?..

- Я с поручением. Мне велено сопроводить хранителя библиотеки.

Сегодня Сахёна искало на удивление много народу. Удача это или нет? Человек, который мог бы отправить с поручением самого Бом Хиряна… неужели великий генерал Бом Ё?

…Вряд ли. Девять из десяти, что это был главный казначей (помните у нас был главный советник, ну так вот это казначей. В постах менять ничего не буду, а в файле исправила).

Видимо, комментарии, которые Сахён отправил, ей весьма понравились. Можно было бы прислать любого подчинённого, но раз уж она отправила такую крупную фигуру, как Бом Хирян…

- Ах, не переживайте так. Это я сам вызвался, когда услышал, что матушка собирается послать кого-нибудь из слуг. Мне как раз было по пути во дворец Унгёнгун.

- …

Что ж, спасибо ему за то, что любезно вылил ушат холодной воды на его зарождавшиеся надежды.

Сахён покинул дворец Унгёнгун вместе с Бом Хиряном. В каком-то смысле это было даже к лучшему. Даже если он решит пойти к Тан Е завтра, тот поймёт, почему он не пришёл сразу, сославшись на вызов от главного казначея.

Когда шум в голове немного утих, его взгляд упал на спину Бом Хиряна, ехавшего впереди. Глядя на его могучее телосложение и прямую осанку, словно перед ним была стена, Сахён наконец в полной мере осознал, что перед ним наследник прославленного рода Бом, из которого вышло не одно поколение знаменитых генералов.

- А что за дела были у вас во дворце Унгёнгун? - спросил Сахён, поравнявшись с ним.

Вопрос мог показаться бестактным, но Бом Хирян, обернувшись, снова широко и добродушно улыбнулся.

- Да ничего важного. Давненько не видел молодого господина, вот и заехал заодно проведать.

- О каком молодом господине вы говорите?

- А? Конечно же, о восьмом принце.

Бом Хирян склонил голову набок, будто сам вопрос показался ему странным.

Похоже, единственным «молодым господином», которого он навещал во дворце Унгёнгун, был Тан Иджэ. Ну да, Тан Иджэ ведь вырос в доме великого генерала, так что они с Бом Хиряном, должно быть, были близки. А судя по его поведению, с Тан Е они вряд ли бы сошлись характерами.

- Ха-ха, ну да, вы ведь здесь недавно, откуда вам знать. Нет, погодите, неужели молодой господин вам ничего обо мне не рассказывал? Вот как… А я-то думал, вы меня сразу узнаете и скажете: «А, так вы тот самый лучший друг молодого господина?» А вы молчите, и я решил, что вы, как и я, плохо запоминаете людей.

…Разве не вторая принцесса Тан Юн его самый близкий друг?

Конечно, вслух Сахён этого не произнёс.

- Мы видимся только на занятиях, так что у нас не так много времени на личные разговоры.

Тут Сахёну вспомнились слова Тан Е о том, что Тан Иджэ приобрёл свою душевную болезнь из-за великого генерала. Стал бы он после такого дружить с его внуком? С другой стороны, «единственный сын» великого генерала, то есть отец Бом Хиряна, был, говорят, в похожем положении. Может, он чувствует к нему что-то вроде сострадания?

Пожалуй, можно его немного расспросить.

- Недавно я видел, как молодой господин играл в кёкку, и даже на мой дилетантский взгляд, его мастерство казалось незаурядным. Видимо, великий генерал лично позаботился о его воинской подготовке.

- Ха-ха, да, молодой господин и вправду превосходно играет в кёкку. Я мог бы приписать эту заслугу нам, но, если честно, он научился играть уже после того, как переехал во дворец Унгёнгун. Ю Бэкху очень любит кёкку…

Бом Хирян умолк и недовольно цокнул языком. Сахён впервые видел у него на лице такое выражение.

- Наверное, поначалу ему пришлось нелегко. Но он быстро находит общий язык с животными. Кстати, мне тут стало любопытно… я насчет вашей лошади.

Сахён опустил взгляд на свою лошадь, на которую тот указал подбородком. Её белоснежная грива ослепительно сверкала в лучах послеполуденного солнца.

- А, это мне одолжил молодой господин.

- Молодой господин? Ха! А мне он даже прикоснуться к ней не давал, говорил, гриву испачкаю!

Ну что там можно было испачкать в этой гриве.

Может, Тан Иджэ недолюбливает Бом Хиряна?

Хотя, чего удивляться, ведь свою «душевную болезнь» он заработал именно в доме великого генерала…

- У этой лошади, - продолжил Бом Хирян, - мать умерла прямо у неё на глазах, когда она была ещё жеребёнком. Кобылу, которая только-только ожеребилась, потащили по горной тропе, где она угодила в капкан и сломала ногу. А для лошадей сломанная нога - это конец. Её собирались тут же прикончить, но слуги упросили дать жеребёнку в последний раз приложиться к вымени. И вот, пока он сосал молоко…

Сахён, до этого машинально поглаживавший лошадь по спине, замер и посмотрел на него. Бом Хирян пожал своими могучими плечами и покачал головой.

- Едва жеребёнок сделал глоток, как у него на глазах ей перерезали глотку.

- …Кто?

- Эм, ну…

Бом Хирян лишь неловко улыбнулся, давая понять, что об этом говорить не может. Кто мог совершить такое зверство…

- В общем, с тех пор она начинала беситься при виде любого мужчины…

Значит, это была не наследная принцесса и не вторая принцесса.

- А завидев клинок, так и вовсе начинала биться в пене, и мы уж думали, всё, этой тоже скоро конец. И когда её уже собирались выбросить, молодой господин подобрал её.

Уж точно не сам Тан Иджэ, верно?

- Сам не знаю. Не сказать, чтобы он как-то по-особенному о ней заботился, но в один прекрасный день она начала пить молоко, есть сено и вот, посмотрите, как отъелась. У него какой-то странный дар. Ах да, вы видели того белого сокола?

- Да, очень умная птица.

- Наследная принцесса столько сил в него вложила, а он всё равно выбрал молодого господина. Но разве не хорошо, что он хотя бы с животными ладит?

Сахён хотел было расспросить об этом поподробнее, но сдержался. Раз уж даже он так говорит, слухи о том, что Тан Иджэ не выносит прикосновений, похоже, были правдой.

- Когда молодой господин начал курить ёнхвачо?

Вместо этого он решил зайти с другой стороны.

- А…

Видимо, вопрос попал в самую точку: Бом Хирян, до этого весело отвечавший на всё, тут же замолчал. Сахён решил дать ему путь к отступлению.

- Я просто беспокоюсь, не вредит ли его здоровью эта едкая трава.

- Об этом можете не беспокоиться. Мы всё разузнали…

Значит, это действительно дали ему люди великого генерала?

Бом Хирян тяжело вздохнул и снова посмотрел на Сахёна. Не похоже было, что он недоволен излишним любопытством Сахёна. Наоборот, на его лице было написано сожаление, что он не может рассказать всех подробностей.

- Мы навели справки о монахах, которые постоянно используют ёнхвачо, - говорят, все они живут долго и в добром здравии. Так что, думаю, особого вреда от неё нет. Наверное.

Сахён охотно кивнул в ответ на эти слова. Дальнейшее давление на него не принесло бы ничего хорошего.

Пейзаж дворца Чонхангун был таким же прохладным и тихим, как и в его первый приезд. В отличие от дворцовых чиновников, оживлённо шагавших по дворцу Унгёнгун, вид здешних чиновников, с закрытыми чёрной тканью ртами и двигавшихся, подавляя своё присутствие, казалось, ещё больше понижал температуру во дворце.

Если подумать, Камчхондан считался самым холодным павильоном во дворце.

Он отчётливо ощутил этот пронизывающий холод, когда пришёл туда в первый раз, но сейчас это место не казалось ему таким уж холодным.

Причина, по которой воздух во дворце Чонхангун, расположенном на солнечной южной стороне, казался более пробирающим до костей, заключалась, возможно, в том, что здесь не было чиновников, которые бы болтали и разжигали огонь весь день.

- Пэгёнбу в этой стороне.

Сахён поправил воротник и поспешил за Бом Хиряном. До тех пор, пока в поле зрения не показались стены Пэгёнбу - сердца дворца Чонхангун, цветка гражданских чиновников, места, где вращались богатства, известные не только в Пасе, но и на всём континенте.

* * *

В самой глубине Пэгёнбу находился кабинет главного казначея. Ещё до того, как дверь кабинета открылась, Сахён не мог не почувствовать дурное предзнаменование.

Это было из-за хаотичной сцены, которую он увидел, едва ступив в Пэгёнбу: горы бамбуковых свитков, чиновники Пэгёнбу с впалыми глазами, без конца пишущие что-то на истёртых каменных табличках, и чиновники из других ведомств, сгибающиеся в поклоне перед ними, обременённые кипами свитков.

Более того…

- А-а-а, а-а-а-а-а, чёрт, нашёл! Наконец-то нашёл!

То, что никто даже не обращал внимания, когда пожилой сановник в одеянии, указывающем на ранг не ниже четвёртого, вскочил со своего места, размахивая каменной табличкой и издавая дикие крики, было поистине…

- Этот, этот сукин сын! Какого хрена ты отчитался о 128 342 нянах серебра как о 128 344? Я, я, чёрт возьми, я, чтобы найти это!..

Казалось... здесь творилось нечто невероятное.

- Матушка, как вы и приказывали, я привёл хранителя!

Хотя ему хотелось немедленно сбежать из этого ужасного места, Сахёна подтолкнул зычный голос Бом Хиряна, и ему не оставалось ничего другого, кроме как войти в кабинет главного казначея.

Тусклый кабинет.

Только пространство, где стоял стол, было ярко освещено лампой.

Среди ещё большей, чем снаружи, горы бамбуковых свитков виднелась одинокая тень.

Вероятно, это и была глава Пэгёнбу, главный казначей Хиган.

- Приветствую вас, госпожа главный казначей.

Щёлк!

Вместо ответа в ушах эхом раздался стук. Сахён искоса взглянул в ту сторону, откуда донёсся звук. Между грудами бамбуковых свитков лежал какой-то плоский и толстый предмет. На нём - чёрные и белые камни.

Это была доска для го.

- Мунхак Пэк.

Резким, как лезвие, голосом главный казначей подняла голову. Фигурой она была меньше, чем он ожидал, но узкие, свирепые глаза и глубоко нахмуренные брови делали её вид более угрожающим, чем у кого-либо другого. Настолько, что даже у невозмутимого Сахёна ёкнуло в груди, когда их взгляды встретились.

Главный казначей мгновение сверлила Сахёна взглядом, а затем снова опустила глаза на бамбуковые свитки.

- Ты прислал мне совершенно паршивые аннотации.

Её критика была более прямой, чем он ожидал.

- Мне показалось, что вы ждёте, главный казначей, поэтому я отправил черновик…

Щёлк!

Звук камня, поставленного на доску, прервал оправдания Сахёна.

Нет, если ей так не понравились аннотации, могла бы просто отослать их обратно. К чему было вызывать меня сюда, только чтобы отчитать?

Хоть он и был полон недовольства, Сахён был в слабой позиции, поэтому он лишь крепко зажмурился, подавляя раздражение. Он подумал, что было бы куда лучше, если бы не этот проклятый стук камней.

Щёлк!

- Комментариев, обсуждающих общие принципы, в мире и так предостаточно. Я полагал, что вы, госпожа главный казначей, желаете от меня чего-то иного.

Главный казначей постучала длинными пальцами по доске для го. Затем снова подняла взгляд на Сахёна.

- То, что написано в этих аннотациях, и есть то, чего я желаю?

- Нет. Это то, чего желаю я. А разве вы поручили мне эту работу не для того, чтобы узнать, чего я желаю?

Раздался звук перебираемых камней для го.

- «Есть грубую пищу, пить воду, спать, подложив локоть под голову, - в этом тоже есть своя радость. Богатство и знатность, добытые нечестным путём, для меня - что плывущие облака (Лунь Юй, глава Шу Эр)».

Сахён, намеренно отвернувшись от неё, тихо продекламировал строки, которые сам же и написал.

- Это путь простого народа и путь учёного. Путь же государя - заботиться о столе простого народа, что ест грубую пищу, и защищать их, чтобы их не растоптала война, даже если они спят в полях, подложив руку под голову. Если этого нельзя достичь, следуя лишь добродетели и справедливости, то долг государя - стерпеть и позор.

- Тот, кто называет себя учеником учёной Чхэ, оскверняет учение, которое его наставник проповедовал всю жизнь. Как мне это принять?

Щёлк!

Ещё один камень для го лёг на доску.

- Государь - родитель для своего народа, а дети должны почитать родителей потому, что те жертвовали собой, заботясь о них. Следовательно, чтобы государь заслужил почтение народа, ему надлежит жертвовать собой ради заботы о нём, и если он может позаботиться о народе, идя против добродетели и справедливости, то он, несомненно, должен так поступить.

- У людей есть человеческий путь. Разве тот, кто забыл о долге и взращивает кого-то, взращивает не человека, а зверя?

- Но и звери, если построить им надёжную ограду и давать корм, подавят свою дикую натуру и станут ручными. Если растить их как зверей, но приручать как людей, они станут людьми. А вот тот, кто уже умер человеком, никогда не вернётся.

- Тогда когда же приручать этих зверей?

Один за другим следовали вопросы, ответы на которые, казалось, были уже определены. Она лишь хотела убедиться в намерениях Сахёна, и это не было похоже на порицание. Великая госпожа главный казначей вряд ли позвала его, чтобы просто найти собеседника. В конце концов, она хотела услышать его «истинную цель», ту, что не была записана в аннотациях.

Сахён глубоко вздохнул.

Сегодня предстояло принять много разных решений.

Словно то безмятежное время, которым он наслаждался под предлогом обучения Тан Иджэ, подошло к концу.

Но так и было. Жизнь Сахёна была чередой выборов. Он стоял не на перепутье добра и зла, а на распутье между меньшим злом и злом наихудшим, и всегда должен был выбирать одно.

Щёлк!

Звук поставленного камня, подобно удару бамбуковой палки дзэнского наставника, пробудил его сознание.

Пришло время выбирать.

- Смутные времена должны закончиться.

Сахён, набрав полную грудь воздуха, произнёс слова, что таились в его сердце.

- Моя наставница не проповедовала неверных идей. Просто времена были не те. Учение, которое он проповедовала, - это путь империи. Однако ни Юган, ни Хахён, ни кто-либо в Пасе так и не принял волю моей наставницы. Что же это может означать? Разве не то, что ни одна из трёх стран не собирается мириться с текущим положением дел? Нынешняя Паса, быть может, и отстранилась от пламени войны, но Юган и Хахён не остановятся. Это поистине смутные времена, и моя наставница, будучи учёной, могла говорить о пути основ, но я не могу не говорить о том, как выжить в эту смуту.

- Значит, мунхак Пэк, ты не учёный.

Щёлк!

Главный казначей положила камень, который держала в руке, на доску и отряхнула руки.

- Хочешь стать стратегом?

Её нахмуренный взгляд снова встретился с взглядом Сахёна.

- Если «стратег», о котором вы говорите, госпожа главный казначей, - это тот, кто рассуждает о том, как выжить в смутные времена, то, возможно, да.

Она недовольно цокнула языком и свернула разложенный перед ней бамбуковый свиток.

- Говорят, стратег - это камень для го в руке государя. Он может перевернуть ход битвы искусным ходом, но в конечном счёте ценен лишь в мире на доске. В тот миг, когда его сбросят с доски, он станет не более чем обыкновенной галькой.

Да, в конце концов меня выбросят.

Но это неважно. Сахён и так был всего лишь галькой, валявшейся на дороге. Это галька сама забралась на усыпанное острыми камнями поле, каталась и каталась, стачивая острые углы, и, притворившись камнем для го, спряталась в драгоценной чаше для камней.

- Когда Вэй Шу, стратег государства Оп, вернулась после уничтожения государства Синь и была пожалована титулом герцога Керын, ван государства Оп, её господин, испугался, что однажды её мощь станет для него угрозой, и отправил в Керын десятитысячное войско с приказом убить Вэй Шу. Вэй Шу с тысячей солдат закрыла ворота и сражалась, прося государя отказаться от своего намерения и снова поверить ей, но в итоге все они погибли от холода и голода. Люди говорят о Вэй Шу: «Ею пользовались, как камнем для го, а когда она стала бесполезна, её выбросили». Но если Вэй Шу была камнем для го, то кем же тогда были тысяча солдат, погибших вместе с ней?

Даже если конец будет ужасным и бессмысленным, я хочу, чтобы меня использовали как камень для го, а потом выбросили. Это всяко лучше, чем участь песчинки, которую топчут и уносят потоком под доской для го.

- Такова твоя воля?

- Да.

Сахён решительно кивнул.

- Вот как? Что ж, ничего не поделаешь. Можешь идти.

И главный казначей… будто ничего и не было, отложила аккуратно свёрнутый свиток в сторону и развернула новый.

- ...Что?

Она лишь привела в замешательство стоящего перед ней человека.

- Разве ты не сказал, что хочешь стать стратегом? Пэгёнбу стратег не нужен. А я-то думала, ты вроде смышлёный, хотела научить тебя счетоводству, тьфу.

Значит, она собиралась использовать меня так же, как тех людей снаружи, что сходят с ума с чёрными кругами под глазами? Да разве это не хуже, чем тот «государь», что использует людей как камни для го?

- Тогда зачем вы поручили мне аннотации?

- Чтобы разбираться в счетоводстве, нужна элементарная логика. И знание мирских дел тоже. А для проверки этого нет ничего лучше аннотаций.

Чёрт возьми, выходит, я просто зря потратил время, хотя мог написать всё наобум.

- Постойте, тогда зачем вы вообще заговорили о камнях для го?

Главный казначей, уже даже не глядя на Сахёна, бросила в ответ:

- Обычно на этом моменте люди сдаются и соглашаются.

Это действительно была наживка. Рыбалка на рабов для Пэгёнбу.

- Я с самого начала не умею играть в такие праздные игры, как го.

К тому же, что это ещё значит? Ведь она прямо сейчас продолжает расставлять камни на доске.

- Так во что вы сейчас играете!

- В счёты.

- В счё...

Значит, она разговаривала со мной, и всё это время просто считала в уме? Возможно, она вообще пропустила всё, что я сказал, мимо ушей. Да что за человек такой.

Сахён закрыл лицо ладонями и провёл по нему. Если он не успокоится хотя бы так, то, кажется, перевернёт эту проклятую доску.

Щёлк!

Особенно чтобы не сойти с ума от этого раздражающего звука!

- Ну, иногда я играю и в омоку.

Главный казначей продолжила, перебирая в руке новый камень. Она искоса взглянула на Сахёна, на лице которого застыло крайнее недовольство, и цокнула языком.

- Я не особо разбираюсь в го, но говорят, это игра, где строят ограды, чтобы вытеснить того, кто внутри. Чем дольше противник занимает место, тем больше должна быть ограда, которую мне придётся возвести. И сколько же там нужно просчитывать ходов, нетерпеливый человек даже не сможет начать такую игру.

Сахён опустил руки от лица и прислушался к словам главного казначея. У него возникло предчувствие, что она собирается дать ему «плату» за то, что «заставила занятого человека заниматься всякими раздражающими делами».

- Но омоку ведь простая игра, верно? Собрал камни раньше соперника - и конец.

Щёлк!

Камень для го, нет, костяшка счёт, с лёгким звуком легла на доску.

- Даже новичок может легко её освоить…

Главный казначей медленно подняла голову. Всё так же не разгладив нахмуренные брови, она пристально посмотрела на Сахёна и сказала:

- А если повезёт, можно и выиграть.

* * *

- Ха-ха, вы, должно быть, удивлены? Моя матушка всегда такая. Я и сам прожил с ней 30 лет, но порой до сих пор не могу привыкнуть.

Бом Хирян проводил Сахёна до ворот Пэгёнбу, утешая его.

Конечно, когда Сахён узнал, что так измучившие его аннотации были всего лишь проверкой, годен ли он на роль работника в Пэгёнбу, его охватило раздражение. Да и отношение главного казначея к нему не было приятным.

Однако последний разговор был настолько полезен, что у него по рукам пробежали мурашки.

Главный казначей намекнула Сахёну на некую «возможность», ведь он был чужаком, поздно попавшим во дворец, и ему было трудно как создать собственную фракцию, так и вклиниться в уже прочно сложившиеся.

Не пытайся влезть в уже идущую партию в го, где давно расставлено множество домов, а начни новую партию.

Битву, которая выигрывается не просчитыванием ходов с мобилизацией всех сил, а наиболее эффективным построением своего пути и блокировкой пути противника с использованием наименьшего количества камней.

Конечно, если бы такой совет дал кто-то другой, он бы счёл это пустыми словами, но это была главный казначей.

Она родилась в бедной крестьянской семье, в детстве у неё даже не было фамилии. Её имя Хиган означало «рисовая шелуха», и родители настаивали, чтобы она смирилась с такой же ничтожной и незначительной жизнью, но она отказалась, ушла из дома и стала слугой-мальчиком в знатной семье. Она научилась грамоте, украдкой подглядывая, когда господские дети занимались, а когда те случайно узнали об этом, то стали подбрасывать ей свои книги, чтобы она делала за них домашние задания, и так она ночами напролёт постигала науки.

Однажды, как обычно делая уроки при свете огня в очаге, она случайно обожгла край бамбукового свитка. Дети, поручившие ей задание, отнекивались, говоря, что не давали ей никаких книг, и её, чернь, посмевшую украсть и испортить драгоценную книгу, избивали во дворе до полусмерти. Именно в этот момент великий полководец Бом Ё, который как раз навещал дом своего друга, увидел эту сцену и спас её.

Эта история была широко известна. Не прошло и трёх лет после того, как она получила покровительство великого полководца, как по рекомендации семи мудрецов её приняли во дворец Чонхангун. Преодолев пересуды о «безродной простолюдинке» и «бывшей рабыне», она добилась признания привередливого короля, а к тому времени, когда она вышла замуж за сына великого полководца, пошли даже слухи, вроде: «Бедняжка Хиган, выходит замуж за этого неполноценного, чтобы отплатить за милость великого полководца».

Если человек, поднявшийся с самого дна, сумел так управлять общественным мнением, значит, он был не просто способным и умным. Хотя за её спиной и стоял клан Бом великого полководца, она ведь без единого импичмента удержала за собой пост в самом сердце дворца Чонхангун. Человек с таким искусством выживания и проницательностью не стал бы говорить пустых слов, даже если бы его собеседником был всего лишь бессильный начинающий чиновник.

Не знаю, кого она поддерживает.

Но я точно знаю, что нынешняя ситуация с престолонаследием её не устраивает.

Кто же эти «минимально необходимые таланты», из которых она собирается составить свою партию в омоку?

Может, Бом Хирян, сын главного казначея, один из них?

Сахён резко обернулся и уставился на Бом Хиряна. Тот на мгновение удивлённо расширил глаза, а затем робко улыбнулся.

- Похоже, вы, господин хранитель, весьма понравились матушке. Обычно она так ни на кого не смотрит.

- Смотрит, что вы имеете в виду...

Бом Хирян нахмурился и сделал вид, что пристально вглядывается в лицо Сахёна. Когда так делала главный казначей, это производило лишь раздражающее впечатление, но, возможно, из-за его от природы грозного вида, когда Бом Хирян скорчил такую гримасу, Сахёну стало немного страшно.

- А я-то думал, вы так на меня смотрели, потому что я вам не по нраву...

- Ха-ха, это потому что у неё плохое зрение. Только так она хоть что-то видит. Вечно сидит в этой темноте, уткнувшись в книги...

…Так она так смотрела, потому что у неё плохое зрение?

- Если ей кто-то неинтересен, она и головы не поднимет. Если дело не касается того, чем она поглощена, она и в голове его держать не станет. Однажды она забыла, как завязывать волосы, и просто стояла, уставившись на ленту, а я уж подумал, что у неё помутился рассудок...

...Похоже, у него многое накопилось. Нет, постойте, может, она не искусна в интригах, а просто компетентна «в ограниченной области»?

Хотя доверие к её последнему совету постепенно угасало…

Сахён решил пока что поверить ей. Всё равно другого выхода у него не было.

В голове главного казначея, должно быть, тоже есть свой, уже продуманный план.

Всю дорогу обратно во дворец Унгёнгун Сахён обдумывал их разговор. Если предположить, что Бом Хирян включён в этот план, то, скорее всего, Тан Иджэ, с которым тот дружен, тоже там. Тогда, может, вторая принцесса, Тан Юн? Хотя детей, удостоившихся милости короля, было не так уж и много...

Или Тан Е? Но если строить план таким образом, высока вероятность, что Бом Хирян попадёт в неприятности, а она вряд ли станет использовать сына таким образом...

Встреча с Бом Хиряном перед тем, как снова пойти к Тан Е, была в некотором роде удачей. К этому времени по дворцу Унгёнгун наверняка уже разнёсся слух, что «сам заместитель командующего Бом Хирян пришёл и отвёл Пэк Сахёна к главному казначею». Значит, первым делом нужно встретиться с нетерпеливой наследной принцессой Тан Гён, а затем...

Он выехал, когда солнце только начинало садиться за горизонт, а теперь вокруг уже стемнело. Подъехав ко дворцу Унгёнгун, Сахён спешился. Под иссиня-чёрным ночным небом белый конь, мерцающий даже в темноте, повернул к нему голову. Его чёрные глаза, отражая свет, красновато поблёскивали. Сахён внезапно протянул руку и погладил коня по щеке.

- С господином-то понятно, но почему ты со мной такой смирный?

Может, потому что тебя передал мне сам Тан Иджэ? Или ты уже вырос и забыл те ужасные воспоминания из времён, когда был жеребёнком?

Было бы хорошо, если бы второе.

Лишь бы он забыл.

Хочу, чтобы он просто всё забыл и обрёл покой.

Оставив коня в конюшне, он вошёл во дворец Унгёнгун. С наступлением ночи налетал пронизывающий, словно лезвие, ветер, и факелы от его порывов качались.

Время ужина уже прошло. Он медленно шёл по освещённой факелами дорожке, но в какой-то момент его ноги словно налились свинцом и отказались двигаться. Сахён замер посреди дороги, словно привязанный, и смотрел на дворцовых слуг, что суетливо готовились к холодной зимней ночи.

Может быть, потому что после целого дня, проведённого с непростыми людьми, напряжение наконец спало. От ужасной усталости у него даже помутилось в голове.

Может, просто уйти сегодня со службы? Если в таком состоянии я встречусь с наследной принцессой и ненароком оговорюсь, будет только хуже.

- Пьяааак!

Знакомый крик птицы раздался над головой. Сахён поднял глаза к небу. Белый сокол, покружив над Сахёном, словно проверяя, действительно ли это он, расправил крылья и опустился вниз.

- Пьяаа!

- Ты на охоту вылетел?

- Пьяк, пьяаак!

- Ха... Сегодня я совсем не понимаю, что ты говоришь.

- Пьяаааак!

- Тшш, Ю Бэкху может снова прийти и навредить тебе, так что лети в павильон Камчхондан.

- Пьяк, пьяк, пья-пьяк!

Сокол шумно захлопал крыльями и взлетел. Прямо на уровень глаз Сахёна.

- Пфф, что ты творишь...

Пыль, перья - в лицо полетело всё подряд, так что Сахён даже не мог открыть глаза.

- Пьяк, пьяк!

- Ладно, чёрт возьми, чего ты хочешь?

- Пьяа!

Он наконец повернулся. Значит, велит идти за ним?

Сахён снял с губ прилипшее пёрышко и тяжело вздохнул. Он вдруг коснулся лба. Чувствовался лёгкий жар. В дни, когда он был так морально истощён, у него всегда поднималась небольшая температура. Обычно это проходило после ночи сна, но каждый раз, когда такое случалось, О Гван рассказывал историю своего друга детства, умершего от лихорадки, и всю ночь менял холодные полотенца, сбивая Сахёну жар.

Раз уж я вспоминаю об О Гване, значит, и вправду хочу вернуться домой... нет, на постоялый двор.

- Пьяаак!

Но тут белый сокол издал яростный крик, будто спрашивая, почему он до сих пор не идёт, и Сахён мигом пришёл в себя.

- Ну и пищишь же ты. Кажется, твоё имя и вправду должно быть Пьяги.

- Пяк!

- Ладно. Иду. Уже иду, Пьяг-а.

- Пя!

Сокол летел очень низко, почти касаясь его лба, словно следя, чтобы Сахён снова не остановился, и указывал дорогу. Это была дорога, которую он знал и без его помощи.

Знакомый путь, ведущий в павильон Камчхондан.

Он шёл по узкому переулку между высокими стенами, как вдруг сзади послышался звук торопливых шагов. Не зная, в чём дело, он посторонился, чтобы уступить дорогу, но не успевший затормозить дворцовый слуга врезался ему в плечо.

- Ох, вы в порядке?

Узелки с лекарственными травами, которые нёс слуга, с грохотом рассыпались по земле. Сахён машинально наклонился, чтобы собрать их, но тут же удивлённо поднял голову, когда кто-то резко схватил его за рукав.

Это был младший слуга. Его лицо было смертельно бледным, и он, почти повиснув на Сахёне, лишь беззвучно шевелил губами.

- Что... Что-то случилось?

Младший слуга кивнул, а затем, словно опомнившись, испуганно замотал головой. В этот момент белый сокол снова захлопал крыльями, подняв шум своими "пьяк, пьяк". Младший слуга взглянул на сокола. В его глазах на мгновение мелькнул свет понимания. Непонятно, что именно он понял, но сразу после этого он отбросил оставшуюся корзину с травами и, схватив Сахёна за рукав, потащил в сторону павильона Камчхондан, похоже, решив действовать заодно с соколом.

- Да что, чёрт возьми, происходит?!

Сахёну пришлось почти что волочиться следом: белый сокол подталкивал его сзади, словно собираясь клюнуть в затылок, а младший слуга, не отпуская рукав, сломя голову бежал вперёд.

Ранний вечер, но все огни вокруг были потушены, а ворота плотно заперты. Павильон, который, как говорили, переживал самую суровую зиму во всём дворце Унгёнгун.

К зловеще застывшему во тьме павильону Камчхондан.

* * *

Младший слуга торопливо затряс дверную ручку.

- Я же говорил бросить камень через стену! Нельзя же шуметь... А-а-а, господин хранитель?! - вскрикнул слуга, поспешно открывший ворота и высунувший голову, словно увидел привидение.

- Тш-ш-ш!

Крупный слуга, вышедший, чтобы заставить его замолчать, тоже вздрогнул от неожиданности, увидев Сахёна, и вышел за ворота.

- Зачем ты привёл господина хранителя! А если он испугается? - непривычно резко набросился крупный слуга на младшего.

А тот, не отпуская рукав Сахёна, смотрел на старшего и продолжал качать головой.

Было ясно одно: происходит что-то неладное.

- Не нужно беспокоиться о том, что я испугаюсь. Что, чёрт возьми, случилось?

- Ох, господин хранитель, вам не о чем беспокоиться. Он, э-э, завтра... нет, дня через два придёт в себя.

- Придёт в себя? Кто?

- Пьяаак!

Белый сокол, который до этого с трудом сдерживался, уселся на крышу ворот и заголосил во всё горло. Крупный слуга вздрогнул и приложил палец к губам, показывая соколу, чтобы тот замолчал. Хотя вряд ли птица могла его понять.

- С господином что-то случилось?

- Всё в порядке, мы завтра пришлём человека в библиотеку, тогда и приходите. Ох, если вы сейчас войдёте, случится беда.

Опять они что-то скрывают и прячут, держат меня за дурака.

- Так объясните же мне, какая, чёрт возьми, беда случилась!

Он старался не злиться на слуг, но, внезапно вспомнив слова Тан Е, Сахён, сам того не желая, раздражённо повысил голос.

Это был всего лишь незначительный окрик.

Но рука младшего слуги, державшая его за рукав, жалобно задрожала. Крупный слуга тоже сжался, опустив голову, словно получил суровый выговор. А ведь Сахён всего лишь хотел, чтобы ему честно сказали, хотя бы в общих чертах, что происходит внутри.

- Прочь с дороги. Я сам всё проверю.

- Господин хранитель…

- Должно быть, у господина снова обострилась его душевная болезнь. Думаете, я ничего не знаю? Что же там за беда, что вы подняли такую суету? Я должен увидеть всё своими глазами.

Сахён оттолкнул крупного слугу и открыл ворота. Всё вокруг было наполнено ароматом лотоса. Настолько сильным, что, стоило закрыть глаза, казалось, будто стоишь посреди озера, усыпанного цветущими лотосами.

- Господин, ох, нельзя! Те, кто видит это впервые, могут испугаться и пострадать. Если, не дай бог, случится несчастье, как я... нет, как господин сможет смотреть вам в глаза?

Крупный слуга поспешно вошёл следом и, схватившись за край одежды Сахёна, повис на нём.

- Пока вы были здесь, господин, господин впервые за долгое время казался таким спокойным, и мы...

- Н-но, может, господина хранителя господин всё-таки узнает?

- Ерунда! Забыл, что чуть не случилась беда, когда он даже вторую принцессу не узнал?

Дзинь! - раздался изнутри громкий звук разбившегося предмета. Слуги, как один, вжали головы в плечи и сгрудились вокруг Сахёна.

- Уходите, пожалуйста. Он так помучается, а потом ему станет лучше.

- Лучше вам этого не видеть. Кто однажды увидит его глаза, когда он в таком состоянии... от страха...

- Тш-ш-ш!

Эти глаза.

Он знал их. Эти зрачки, от которых подступала тошнота.

Изнутри донёсся то ли искажённый болью крик, то ли стон. Глухой, словно его сдерживали из последних сил. Сахёну показалось, что он похож на вопль с поля боя.

Какой же сегодня долгий день. Тан Е, главный казначей, а теперь ещё и обезумевший Тан Иджэ.

- Ха-а.

Вздох превратился в облачко белого пара. Казалось, будто все, кого он встретил сегодня, шепчут ему: «Ты всё ещё не мог расстаться с надеждой, потому что не знал его истинной сущности, верно? Так смотри же теперь на неё воочию».

- Не беспокойтесь обо мне. Я пережил события в Мэчхоне... и видел вещи куда более ужасные. Господин - мой ученик, и как наставник я должен увидеть, каков он.

- Н-но...

Кто-то с усилием одну за другой отцепил руки слуг, державших Сахёна. Это был младший слуга.

Почему он решил привести меня сюда?

Что я могу здесь сделать?

Он оттолкнул людей, преграждавших ему путь, и пошёл вперёд. Белый сокол, уже успевший усесться на карниз, смотрел на него сверху вниз, сверкая жёлтыми глазами.

Возможно, как и в первую их встречу, от этих зловещих глаз его затошнит так, что вырвет. Возможно, тот не узнает его и взмахнёт мечом, и его жизнь окажется в опасности. Почему он, идя на такой риск, всё же хочет увидеть его? Сахён и сам не мог понять своего решения. Разве не правильнее было бы сделать вид, что уступаешь уговорам слуг, и отступить? Не то чтобы он особенно дорожил своей жизнью, но всё же ему хотелось рисковать только ради чего-то стоящего.

Так ли ценен для него Тан Иджэ?

Пока он колебался на пороге, снова раздался тот ужасный стон.

- Пьяа...

Белый сокол издал унылый крик, словно говоря: «Если хочешь сбежать, ничего не поделаешь».

Не знаю, Тан Иджэ...

Потому что он спас меня.

А ещё потому, что он послушал меня и согласился на уроки, чтобы достичь желаемого.

Путь по деревянному настилу к двери показался странно длинным.

Взявшись за дверную ручку, он обернулся. Фигуры слуг растворились во тьме. Изнутри доносилось тяжёлое дыхание. Снова что-то с грохотом разбилось. Рука, державшая ручку, сжалась сильнее. Глубоко вдохнув воздух, пропитанный густым ароматом лотоса, Сахён рывком распахнул дверь.

- Господин?

Кромешная тьма. Густой запах лотоса, от которого перехватывало дыхание.

Что-то острое впилось в подошву. Сахён, закусив нижнюю губу, осторожно продвигался вперёд, носками ног разгребая разбросанное по полу.

Хотя в комнату не проникало ни лучика света, доносящееся откуда-то прерывистое от боли дыхание вело Сахёна. Шаг за шагом приближаясь, он надеялся увидеть его фигуру. Тот ярко-жёлтый…

- Госпо…

…блеск глаз.

Их взгляды встретились. В привыкших к темноте глазах смутно проступил его силуэт.

Растрёпанные волосы. Глаза хищника, зловеще блестевшие, словно он готов был в любой момент вцепиться в глотку.

Кажется, он понял, почему отпрысков королевской семьи с такими глазами называли носителями крови их предков-волков.

Это определённо были глаза зверя.

Глаза раненого зверя, попавшего в капкан, который терпит ужасную боль, впивающуюся в плоть, и, остерегаясь приближающихся людей, скалит зубы.

- Господин, это я, мунхак Пэк. Пэк Сахён. Вы меня узнаёте?

Он протянул обе руки. Кончики пальцев коснулись его щеки. Тан Иджэ закрыл глаза. Сахён медленно опустился на колени и обхватил ладонями его лицо.

Когда он снова открыл глаза, блеск, направленный на Сахёна, уже погас. На него смотрели те же спокойные глаза, что и всегда.

Тревожно бившееся сердце понемногу успокоилось. Когда напряжённые плечи расслабились, руки Сахёна соскользнули с его щёк.

- Я не буду зажигать свет. Думаю, господину будет стыдно, если он увидит себя в таком виде. Будь я в таком состоянии, господин, конечно, зажёг бы свет, чтобы посмеяться надо мной, но разве наставнику пристало вести себя так же, как его неразумный ученик? Для начала приведите в порядок одежду…

Он потянул Тан Иджэ за руку. Ладонь была влажной. Сахён поднёс его руку к своему носу и понюхал. Несмотря на то что от запаха лотоса раскалывалась голова, в нос ударил резкий запах крови.

- Кровь…

Он ощупал его ладонь. Пальцы наткнулись на рваную рану. Сахён поспешно ощупал и другую руку. Оттуда всё ещё сочилась тёплая кровь.

- Чёрт, подождите минутку. Слугам…

Решив, что нужно остановить кровь, он приподнялся, но Тан Иджэ резко потянул его за руку. Сахён потерял равновесие и упал в его объятия.

От его груди исходил сильный аромат лотоса.

…От Тан Иджэ всегда приятно пахло.

- …Не уходи.

Он попытался выбраться из его объятий, но хриплый голос остановил его.

- Просто… побудь так немного.

Кровь идёт. Нужно скорее остановить её.

Запах лотоса слишком сильный. Может, голова кружится из-за этого аромата?

Или... может, из-за жара. Да, у меня же был жар. Поэтому и соображаю плохо, и вот...

- Просто... немного... так...

Его рука сжала руку Сахёна. Толстые пальцы Тан Иджэ вплелись в его пальцы. Соприкоснувшиеся ладони стали липкими от его крови.

Она была тёплой.

- ...Странно, не правда ли?

Его тело медленно осело в объятия Сахёна. Сахён, невольно обняв его, чтобы поддержать, похлопал его по щекам, думая, не нужно ли позвать лекаря.

Тан Иджэ раздражённым жестом отбил руку Сахёна. Вот теперь он стал немного похож на себя обычного.

- Почему, когда ты рядом...

Хотя то, как он уткнулся лицом в колени Сахёна и медленно лёг, всё ещё было на него не похоже.

- ...этот запах исчезает?

Выдохнув в последний раз, он больше ничего не сказал.

Комнату окутала гнетущая тишина.

А затем с колен Сахёна донеслось ровное, спокойное дыхание спящего человека.

...Неужели он и вправду так уснул? Заставив меня сидеть в такой неудобной позе, он спит у меня на коленях?

Что в своём уме, что не в своём, он всё равно оставался эгоистом, но Сахён лишь глубоко вздохнул и похлопал его по плечу.

Возможно, потому что внутри всё стихло, одна из служанок на коленях подползла к двери и заглянула внутрь.

- Он успокоился и уснул, - тихо прошептал Сахён.

Служанка, прикрыв рот руками, изобразила удивление, а затем принялась суетливо подавать непонятные Сахёну знаки другим слугам, что стояли позади. Удивительно, как ей удавалось так быстро двигать руками, не издавая при этом ни звука.

- Что же нам... что же нам делать...

Поскольку такого раньше не случалось, служанка, похоже, совершенно растерялась и не знала, как поступить. Она топталась на пороге, не решаясь ни войти, ни уйти. Сахён понимал, о чём она беспокоится. Она, должно быть, боялась, что, если они попытаются выпроводить Сахёна и переложить господина на постель, тот проснётся и припадок начнётся снова.

Сахён и сам этого не хотел.

- Думаю, лучше оставить всё как есть.

На него накатывала такая усталость, что казалось, стоит только закрыть глаза, и он тут же отключится, но стоны боли, которые он слышал из-за двери, всё ещё звенели в ушах, и он не мог просто так уйти и оставить его.

Служанка, решив, видимо, хотя бы прибраться, начала собирать осколки посуды, но, издав звякающий звук, вздрогнула и на цыпочках ретировалась из комнаты. Сахён жестом показал ей просто закрыть дверь. Смотреть на их суету было ещё утомительнее.

Когда они снова остались вдвоём посреди этого разгрома, он осторожно ощупал ладонь Тан Иджэ. Кровь всё ещё понемногу сочилась.

Он оторвал кусок от ворота своей одежды и обмотал его руку. Аккуратно согнув его пальцы один за другим в кулак, он наконец взглянул на его лицо. Он убрал растрёпанные волосы ему за ухо, коснулся ровной даже в темноте спинки носа.

- И в самом деле, почему? - тихо пробормотал Сахён сам себе. - Почему именно я?

Сказал он, словно изливая чувство, в котором сам не мог разобраться - то ли упрёк, то ли сожаление.

- Ведь там, снаружи, столько слуг, которые о вас беспокоятся.

Он тихонько положил руку ему на щеку.

- ...Я вам не сочувствую, господин.

Чтобы сочувствовать, у того и так уже было слишком много. Происхождение - принц королевской семьи, положение - назначенный наследник титула князя Синрына. Случилась ли эта душевная болезнь от того, что он в слишком юном возрасте стал свидетелем ужасов войны, или от того, что в младенчестве увидел трагическую смерть матери, - в эти смутные времена было сколько угодно тех, кто пережил вещи и похуже.

Неразумных детей похищают прямо с улиц и, обратив в юных солдат, ставят на поле боя живым щитом для стрел, вручив им копья и мечи, которые те даже не умеют держать. Дети, рыдавшие до хрипоты под телами убитых родителей, молча глотают слёзы и роют землю, глядя, как стаи ворон пожирают их плоть. Но причина, по которой все жалеют о болезни Тан Иджэ, вероятно, в том, что трагедия благородного и трагедия простолюдина - не одно и то же.

Поэтому Сахён не хотел его жалеть.

- В моём сердце не осталось места для вас, господин. Даже если без меня вы навсегда сойдёте с ума, я не могу отказаться от своей цели, чтобы остаться рядом с вами. Я пришёл сюда, ступая по жертвам слишком многих людей.

Сразу после того, как тот уснул, на мгновение ему, кажется, пришла в голову такая мысль.

Если это правда... что его ужасная душевная болезнь отступает только тогда, когда Сахён рядом, должен ли он остаться с ним навсегда? Что, если, как однажды сказал старый писец, он отправится с ним в Синрын? Если он будет возделывать землю вместе с местными жителями и заботиться о процветании деревни, разве это не будет тоже достойной жизнью?

Но в смутные времена не бывает безопасных мест.

Если Юган поглотит Хахён, то Синрын, граничащий с Хахёном, станет не безопасным убежищем, а полем ожесточённой битвы между Юганом и Пасой. Рано или поздно придётся заплатить цену за выбор лёгкого пути. И не только Сахёну, но и Тан Иджэ.

Ему стало противно от самого себя за то, что он хоть на мгновение поддался такой нелепой фантазии. Только когда прозрачные капли одна за другой упали на лоб Тан Иджэ, Сахён понял, что плачет. Он вытер влагу, стекавшую по подбородку, и поднял голову.

- Я пойду своим путём, - произнёс он, словно давая клятву. - Неужели я единственный человек, который может вас успокоить? В этом огромном мире наверняка найдётся ещё один или два. Поищите такого человека.

Он даже добавил слова утешения для того, кто его не слышал.

- Но если всё же не найдёте...

...пойдёте ли вы тем же путём, что и я? Эти слова он так и не смог произнести вслух.

Просить его отказаться от пути довольства своей судьбой казалось слишком жестоким, ведь Тан Иджэ и так уже достаточно страдал.

На окне появилась тень большой птицы.

Возможно, из-за этого существа, не покинувшего своего поста до самого рассвета, за всю ночь не было слышно ни единого крика совы.

Это была тихая ночь.

6. Кажущийся глупцом

- Итак, ты встречалась с мунхаком Пэком. Каково твоё впечатление, гён?

(Прим.: Гён - это архаичное местоимение второго лица. Вежливая форма обращения к собеседнику, примерно соответствует «вы» в русском, но с оттенком почтения.)

Хриплый голос старого короля, казалось, тонул в прохладном воздухе. Главная казначей Хиган, до этого безучастно смотревшая в угол деревянного пола, отполированного до зеркального блеска, наконец медленно подняла голову и осмелилась взглянуть на королевский лик.

- Он - талант, не подходящий для Пэгёнбу.

- Это почему же?

- Он не владеет ничем, но амбиции его огромны. Разве работа в Пэгёнбу, где бюджеты составляются в строгом соответствии с казной, сможет удовлетворить такого человека, Ваше Величество?

- Ха-ха, - король позволил себе редкий раскатистый смех. Дворцовые слуги, стоявшие поодаль, словно тени, вздрогнули от этого сухого звука. Но сама главная казначей, находившаяся рядом с королём, с невозмутимым видом лишь считала ступени, ведущие к трону.

- Ты права, гён. Мунхак Пэк сказал мне, что «Путь учёной Чхэ» - это путь императора, неподходящий для нынешней смутной эпохи воюющих царств. Но, добавил он, если на этом континенте и есть тот, кто должен принять этот путь, так это я, и только я. Что ты скажешь о таких словах?

- Торговец, продавая товар, всегда преувеличивает его пользу. Такова же и логика тех, кто ищет влияния. Однако…

Приступ кашля, в котором клокотала мокрота, прервал её речь. Слуга поспешно подошёл к королю и поднёс тёплый чай. Даже когда дыхание монарха наконец выровнялось, в нём слышался неприятный металлический скрежет.

Зимы в этом дворце Чонхангун были слишком холодны для старика. И с каждым годом будет становиться лишь тяжелее.

Брови казначея едва заметно дрогнули. Она плотно сжала губы, размышляя, не лучше ли проглотить окончание фразы. Но какими бы ни были её намерения, слово, начатое перед троном, должно быть закончено.

- Если он нужен Вашему Величеству, разве его истинная цена имеет какое-либо значение?

Король поставил чашку. Его рука, поглаживающая бороду, двигалась неуверенно. Главная казначей, приподняв одну бровь, снова склонила голову.

Ему повезло. Этому Пэк Сахёну.

Если бы он прибыл в Пасу хотя бы на год раньше, он никогда не привлёк бы внимания короля. В то время монарх был ещё полон сил, казалось, он будет занимать трон ещё десятки лет. Но год назад, после того как приступ пневмонии едва не унёс его жизнь, отношение короля изменилось. Словно он наконец признал, что его судьба клонится к закату, и пришло время готовиться к концу.

Король Тан Хыль теперь думал о том, какой станет Паса после его смерти.

- Перед смертью предыдущая королева, моя мать, призвала меня и наказала: «Теперь Паса стала великой державой. Посему ты должен укрепить границы, приумножить плодородие земель и сохранить государство». Тогда я взял её за руку и ответил: «Я расширю земли Пасы и возрожу на этом континенте империю».

Королева-мать не улыбнулась словам своего единственного оставшегося в живых сына. Она лишь смотрела на Тан Хыля глазами, похожими на море в час заката.

Лишь спустя некоторое время она сказала:

«Знаешь, почему из всех моих детей я выбрала именно тебя? Как ни трагично, но среди моих детей не было никого, кто мог бы расширить эти земли. Твой старший брат, глупый, но храбрый, был из тех, кто своим неумелым мечом расколол бы страну, не отличая врага от союзника. А твоя старшая сестра, умная, но робкая, погрязла бы в расчётах и не заметила бы клинка, поднятого снизу.

Тан Хыль, из всех моих детей ты был самым подозрительным, самым хитрым, и в то же время - самым консервативным. Даже когда твоя жена умирала в заточении, ты так и не решился сломать засов, который можно было разбить одним ударом топора. Это было последним испытанием. Ты - тот, кто пожертвует чем угодно ради самосохранения. Именно поэтому я вверяю тебе эту страну. Ведь ради сохранения своего королевского сана и славы, что останется в анналах истории, ты пойдёшь на всё. Война для тебя - тот самый засов на запертой двери. Ты никогда не пойдёшь на такую авантюру.

Так что храни её.

Храни до тех пор, пока в следующем поколении, или в поколении после, не появится наследник, способный приумножить славу Пасы.

Твоя роль, соответствующая твоей доле, - быть мостом».

Тогда ему хотелось отвергнуть эти слова. Но не прошло и года после восшествия на престол, как он осознал её правоту. Вероятно, королева-мать, назначая его преемником, учла даже то, что Тан Хыль - человек, способный трезво оценить пределы собственных возможностей.

- Я надеялся, что её воля осуществится в следующем поколении...

Тан Хыль прикрыл морщинистые веки.

- Но всё же у меня был герцог Сангён. Он всегда был рядом, напоминая о завете покойной королевы.

Герцог Сангён Бом Ё, тесть Хиган и великий генерал.

Как и подобало наследнику прославленного рода Бом, он поступил на службу в юном возрасте, став частью гвардии, и был одним из немногих, кто ещё помнил королеву-мать.

Тан Хылю порой казалось, что тот служит не ему, а покойной королеве. Но страстное стремление Бом Ё к славе Пасы было столь велико, что Тан Хыль, как никто другой, готов был закрывать на это глаза. Настолько велико, что оно всякий раз вновь раздувало угасающие угли в душе самого Тан Хыля.

Но и Бом Ё теперь состарился. И разве остался в этом дворце хоть кто-то, способный передать искру имперских амбиций следующему королю?

Молодые чиновники теперь рассуждают о союзе трёх государств и мире на континенте. Говорят, что если великая Паса выступит посредником, то амбиции Югана можно будет легко пресечь. Читая их логично и стройно изложенные доклады, можно было обмануться, решив, что их суждения основаны на холодном анализе ситуации. Но Тан Хыль знал правду.

Молодые чиновники Пасы погрязли в лености, порождённой долгим миром. Они довольствуются настоящим и лишь хотят покоя. Ради собственной безопасности, ради нескольких десятков спокойных лет своей жизни, они готовы остановить развитие целой страны. И это в то время, когда за границами государства непрерывно копятся и растут угрозы.

И тут перед Тан Хылем появился молодой учёный по имени Пэк Сахён.

Не имея за душой ничего, он осмелился явиться к королю и развернуть перед ним свою абсурдную мечту. Но по иронии судьбы, эта «мечта» соприкасалась с волей покойной королевы, которую сам Тан Хыль должен был передать потомкам. Если он сможет стать доверенным слугой следующего короля, не сможет ли он стать таким же, каким был Бом Ё?

Нужно пока оставить его во дворце Унгёнгун.

Доверие между господином и слугой нельзя создать по чужой воле.

- ...Я слышал, герцог Сангён нездоров.

- Он немного простудился, но сейчас уже поправился.

- Человек, который мог целыми днями тренироваться с голым торсом посреди заснеженного поля, и вдруг простудился... Старость, не иначе.

Тан Хыль издал сухой, скрежещущий звук, похожий не то на смех, не то на кашель, и снова потянулся к чашке.

- ...Слишком долго мы живём, - с горечью пробормотал он, и было неясно, кого он имел в виду.

* * *

- В провинции Чинсо, что на юге Хахёна, раскинулись знаменитые чайные плантации. Тамошний чай, наряду с чаем из провинции Оккан в Югане, называют лучшим под небесами. А этот чай, Убэкча, сделан из самых молодых, отборных почек, с которых ещё не опал нежный пушок. Его листья сияют серебром, словно белые перья, цвет настоя необычайно чист, а аромат и вкус безупречны. Не правда ли, этот чай как нельзя лучше подходит тебе?

Не успела наследная принцесса Тан Гён закончить, как дворцовый слуга, приблизившись на коленях, наполнил белоснежную чашку прозрачным, светлым настоем. Сахён почтительно принял чашку обеими руками и осторожно осушил её. Ароматный напиток приятно увлажнил пересохший от напряжения рот.

- Воистину лучший под небесами. Даже я, человек, не сведущий в чае, отчётливо ощущаю этот дивный аромат.

Тан Гён улыбнулась, изогнув уголки губ. Однако её глаза в этой улыбке не участвовали. Встретив её пронзительный, изучающий взгляд, Сахён в ответ позволил себе лёгкую улыбку, коснувшуюся лишь глаз.

- Я безмерно благодарен за столь драгоценный чай. Быть может, у вас есть ко мне вопросы? Если это касается учёбы восьмого принца, о которой вы уже спрашивали ранее, то он по-прежнему изучает лишь «Малое учение»...

Сахён прекрасно понимал, что её интересует совсем не это. Она была не из тех, кто легко раскрывает свои мысли, так что можно было бы походить вокруг да около, но Сахён не хотел затягивать этот разговор. Не дай бог, в попытке сменить тему он обмолвится о «состоянии» Тан Иджэ - тогда... станет крайне неловко.

- Узы между братьями и сёстрами во дворце Унгёнгун поистине прекрасны. И вторая принцесса, и пятый принц, и вы, наследная принцесса, - все так тепло заботитесь о младшем брате.

Ведь на самом деле она хочет спросить: «О чём, чёрт возьми, ты говорил с Тан Е?» - не так ли?

И действительно, взгляд Тан Гён, до этого блуждавший в поисках подходящего предлога, наконец обрёл фокус.

- Е тоже интересовался успехами Иджэ в учёбе?

- Да. Конечно, восьмой принц прилежно занимается, но он приступил к обучению совсем недавно и пока осваивает лишь самые основы, так что, по правде говоря, мне было немного неловко. Подумать только, из-за громкого имени моего учителя от меня, должно быть, многого ожидают, а я пока не могу дать восьмому принцу соответствующих знаний...

- Нет-нет, что ты такое говоришь. Уже то, что ты заставил Иджэ взять в руки книгу, - великое достижение. Должно быть, мунхак Пэк сильно переживает. И зачем только пятый принц втянул тебя, и без того загруженного работой человека, в свой павильон Сугёндан?

- По правде говоря, когда меня пригласили в Сугёндан, я немного надеялся, что смогу хотя бы взглянуть на такой же драгоценный чай, как этот... Ха-ха, до меня дошли слухи, что дворцовые слуги Сугёндана большие мастера по части добычи редких ингредиентов.

- Приём оказался не на высоте?

Увидев, как на лице Тан Гён наконец проступила «настоящая» улыбка, Сахён принялся вертеть в руках остывшую чашку. Она великодушно кивнула, мол, пей сколько хочешь. На самом деле, на вкус Сахёна все дворцовые чаи были примерно одинаковы, но он, изобразив на лице предельную признательность, залпом допил остатки. И даже ловко подцепил одно пирожное.

- Я всего лишь вернулся с прогулки по сосновому бору. Он показывал мне лес, а сам не переставал беспокоиться о восьмом принце. К тому же...

Сахён задумчиво коснулся губ и перевёл взгляд в сторону павильона Сугёндан. Кто-то из старших учениц - он уже не помнил, кто именно - терпеть не могла, когда он делал такое лицо, утверждая, что Сахён лишь притворяется простаком, а на самом деле проворачивает в голове какие-то хитрости. Но что ж, сейчас перед ним сидела не та ученица, которая его на дух не переносила.

Как и ожидалось, Тан Гён, словно почуяв, что сейчас последует важное «неосторожное слово», подалась вперёд. Сахён с жалким видом опустил уголки своих до того ровных бровей и продолжил:

- …он велел мне быть внимательнее, так как у восьмого принца, оказывается, душевная болезнь, а я был так сбит с толку, услышав вдруг то, о чём и не подозревал…

- Что за чушь! - Тан Гён раздражённо ударила по чайному столику.

Сахён сделал вид, что испугался, и нарочито вжал голову в плечи.

- Это не вам, мунхак Пэк.

Услышав это, Сахён, словно с облегчением, сделал глоток свеженалитого чая. Выдержав паузу, он украдкой взглянул на Тан Гён, пытаясь оценить её реакцию. Она поглаживала подбородок, о чём-то напряжённо размышляя. Вероятно, пыталась разгадать истинные намерения Тан Е. Или же сомневалась, сказал ли Сахён ей чистую правду.

В маловероятном втором случае нужно было прервать её размышления. Сахён нарочито громко поставил чашку на стол. Тан Гён, не поворачивая головы, скосила на него глаза.

- Кстати, а правда ли, что причина этой душевной болезни - герцог Сангён?

От этого бестактного вопроса её бровь слегка дёрнулась, выдавая удивление.

Сахён в ответ лишь лучезарно улыбнулся. Странно, должно быть. Подумал он. Странно, что Сахён, доселе державшийся на расстоянии, вдруг так откровенно раскрывает свои мысли.

Но, в отличие от Тан Е, который с самого начала отбирал и держал при себе лишь самые многообещающие «ростки», Тан Гён была из тех, кто старался принять под своё крыло каждого, кто к ней приближался, не желая никого упустить. К тому же, хотя её положение всё ещё было шатким, уверенность от недавнего назначения наследной принцессой пока владела ею. А потому, не истолкует ли она перемену в поведении Сахёна именно так? Что, встретившись сперва со второй принцессой Тан Юн, а затем и с пятым принцем Тан Е, он наконец осознал, что единственный верный выбор - это наследная принцесса, и решил открыться ей.

- Это всего лишь слухи. Но не лишённые оснований.

Как он и предполагал, Тан Гён сменила выражение лица и со всей серьёзностью принялась отвечать на его вопрос.

- Методы великого генерала и впрямь отличаются особой суровостью. А по слухам, отпрыски королевской крови, рождённые с «этими глазами», обладают чрезвычайно чувствительной натурой, так что он вполне мог получить душевную травму.

Тем не менее, нельзя было позволить ей думать, что, открывшись, он превратился в простофилю. Настала очередь Сахёна объяснить причину своего, казалось бы, бестактного вопроса.

- Похоже, главнокомандующий сумел превозмочь эти методы?

При слове «главнокомандующий» Тан Гён недовольно поджала губы. Должно быть, она всё ещё не оставила мыслей об этом посте. Ведь если она так и взойдёт на престол, то станет одной из немногих правительниц в истории Пасы, «занявших трон, не побывав на посту главнокомандующего».

- Ты о сиране Боме?

Наверное, она единственная, кто называет главнокомандующего его официальным титулом «сиран».

(Прим.: Сиран - официальный чиновничий ранг, который в данном случае звучит как намеренное принижение статуса человека, занимающего пост главнокомандующего.)

Сахён, внутренне усмехнувшись, поспешно кивнул.

- Похоже на то. Великому генералу повезло, что у него наконец появился преемник, пусть и в лице внука.

Тан Гён машинально ответила, но вдруг, словно что-то осознав, умолкла. И пронзительно уставилась на Сахёна.

Сахён, не убирая с лица улыбки, спокойно встретил её взгляд, мягко обхватив двумя руками чашку. Его вид словно говорил: «Теперь-то вы поняли истинный смысл моих вопросов?»

Сможет ли тот, кто не сумел превозмочь то, с чем справился наследник рода Бом, поистине унаследовать трон рода Тан и стать правителем?

- Ха-ха, - весело рассмеялась Тан Гён. - Да, пожалуй, это можно расценить и так.

Её взгляд обратился в сторону павильона Сугёндан. Хотя сам павильон был далеко, его местоположение выдавал густой сосновый лес, возвышавшийся над крышами.

- Этот чай Убэкча я буду держать только для тебя, мунхак Пэк. Заходи в любое время, когда захочешь выпить чаю.

Сахён почтительно склонил голову, выражая уважение.

Как и ожидалось, произвести впечатление на Тан Гён, стремившуюся привлечь на свою сторону хоть кого-нибудь, оказалось несложно. Конечно, он пока лишь переступил порог главных ворот, и до «внутренних покоев» её подозрительного сердца было ещё далеко.

- Ах, да.

Когда он уже спустился со ступеней и обувался, Тан Гён вышла следом. Подумав, что у неё осталось какое-то важное дело, Сахён напряжённо поджал губы.

- Поупражняйся в стрельбе из лука. Скоро будет снят запрет на охоту.

Она сказала это лишь для того, чтобы сообщить, что снимут запрет на охоту? Зачем?..

...Эта мысль на мгновение промелькнула у него в голове, но Сахён, усилием воли отогнав её, лучезарно улыбнулся.

- Я сделаю всё, чтобы не осрамиться перед наследной принцессой.

С таким видом, словно он только и делал, что с нетерпением ждал дня охоты.

* * *

Каар, каар.

Услышав где-то карканье вороны, Сахён поднял голову. Две чёрные точки пересекали безоблачное, но блёклое, будто выцветшее, зимнее небо. Словно они высматривали добычу в окрестностях дворца, ставших бесхозными, пока белый сокол дремал.

...Охота, значит.

Прошёл уже год с тех пор, как король запретил охоту ради развлечения, оставив её лишь тем, для кого она была промыслом, - якобы для облегчения страданий народа. Но никто не верил, что истинные помыслы короля были обращены к простым людям. Охота была главным средством для наследной принцессы Тан Гён, страстной её любительницы, чтобы сплотить силы и явить себя народу.

Жители столицы обожали наблюдать за королевскими охотничьими состязаниями. Роскошная процессия, в которой королевская семья и множество аристократов со своими слугами пересекали столицу, была прекрасным зрелищем, но народ приходил в восторг от другого. От триумфального возвращения процессии, увешанной тушами всевозможных зверей, словно трофеями.

Жители Ёнджу, давно не знавшие больших войн, приветствовали возвращавшихся с охоты аристократов так, будто встречали генералов-победителей.

Это была война, из которой выхолостили бойню и ужас; война, где можно было беззаботно наслаждаться лишь радостью победы, не опасаясь поражения.

Кто бы отказался от такого восторга?

Однако это было привилегией лишь жителей столицы.

На территории, отведённой под охотничьи угодья, на долгий период подготовки запрещались любая охота и даже простое пребывание. Простолюдинов из окрестных селений насильно сгоняли, чтобы они днём и ночью били в медные тазы, будя зверей, впавших в зимнюю спячку. Чтобы набрать нужное число охотничьих собак и ястребов, им приходилось уходить далеко от дома и целыми днями расставлять силки. Чтобы высокопоставленные господа во время охоты не зацепились за ветки, они должны были срубать все без исключения сучья, растущие ниже уровня глаз всадника. А когда охота начиналась, они становились загонщиками и должны были с голыми руками бросаться на разъярённых зверей.

И всё это они делали, бросив свои поля, ремёсла и семьи - ради прихоти господ.

Охотники не могут промышлять и голодают. Даже после окончания состязаний осиротевшие птенцы и детёныши замерзают насмерть, а лес, из которого дичь в страхе разбежалась из-за шума загонщиков, надолго превращается в безжизненную пустошь. Земледельцы не могут выполнять свою привычную работу - сжигать стерню, готовить удобрения, запасать дрова, - из-за чего губят урожай и на следующий год. Горные травы и ягоды, которые могли бы утолить голод ранней весной, будут растоптаны лошадиными копытами, а из-за обрубленных ветвей их уродится не так много, как в былые годы.

Однако все эти беды перечёркивались одним оправданием: мол, в зимнее межсезонье простолюдинам дали работу и заплатили за неё. Да что там, даже учитель Сахёна, учёная Чхэ, и та воспевала радости охоты в своих стихах.

Люди безгранично терпимы к страданиям, которых не знают сами. Услышав о чужих бедах, они лишь на мгновение проявят сочувствие, но стоило зазвучать музыке пышной охотничьей процессии, как они отворачивались и предавались веселью. Конечно, и Сахён не имел права их осуждать. Ведь он и сам ничего не знал об этом, пока не пожил в доме охотника.

И если говорить начистоту, то дело, которое Сахён собирался совершить здесь, в Пасе, тоже требовало отвернуться от чьих-то страданий.

Чтобы покончить с эпохой войн, как это ни парадоксально, нужна была «война». Правильный ли это выбор - под предлогом тысячелетнего мира ввергнуть в пламя войны целое поколение?

Сейчас Юган не скрывает своих амбиций, но если умрёт глава про-восстановительной фракции, тайбо Ян Чжуцзин, быть может, удастся сохранить мир и сосуществовать на приемлемых условиях?

И быть может, наследная принцесса тоже устраивает эти охотничьи состязания, считая, что жертва простолюдинов из окрестных деревень имеет ценность во имя высшего блага? Разве правитель не должен идти на малые жертвы ради достижения более великой цели?

Но есть ли у нас право выбирать, кто станет этой «малой жертвой»?

Каждый раз, когда его сердце так колебалось, Сахён начинал презирать себя. Будь он чуть более разумным и проницательным, обладай он хотя бы искрой гениальности, с которой, как говорят, рождаются таланты, он бы смог твёрдо верить в свои решения.

Зачем же ему было суждено мечтать о том, что ему не по плечу…

- Ура-а-а!

От оглушительного рёва толпы он вздрогнул и остановился. Сахён удивлённо, широко раскрыв глаза, осмотрелся по сторонам. Погружённый в свои мысли, он, видимо, сам не заметил, как ноги привели его на тренировочную площадку. Хотя он и не собирался сюда приходить.

- Ох, г-господин хранитель?..

Впрочем, выбор оказался не таким уж и плохим. Судя по тому, что здесь собралась целая толпа молодых библиотекарей, которых обычно днём с огнём не сыщешь, на площадке присутствовал кто-то «важный». Сахён лишь кивком поздоровался с ними. Один из молодых людей, до этого испуганно переглядывавшихся друг с другом, робко улыбнулся и, почтительно протянув обе руки, потянул Сахёна за рукав. Это было довольно дерзко, но Сахён сделал вид, что поддаётся уговорам, и протиснулся в толпу.

- Вы как раз вовремя. Восьмой принц сегодня выглядит таким сильным и здоровым…

Восьмой принц?

- И всё это благодаря вашему превосходному наставничеству, господин хранитель. Я впервые вижу восьмого принца таким воодушевлённым.

Восьмой принц… воодушевлён?

Что за чушь… словно твёрдая хурма.

(Прим.: Твёрдая хурма (딱딱한 홍시) - корейская идиома. Спелая хурма (홍시) очень мягкая и сладкая. Соответственно, «твёрдая спелая хурма» - это оксюморон, нечто абсурдное, невозможное. Эквивалент русского «бред сивой кобылы» или «полная чушь».)

Сахён не выдержал и просунул голову между плечами стоявших впереди. В центре тренировочной площадки двое скрестили мечи.

Один - восьмой принц Тан Иджэ, чьи волосы были туго перехвачены белой лентой, а иссиня-чёрный тренировочный костюм, под цвет его глаз, развевался на ветру. А другой, в красном тренировочном костюме, стоял прямо и с обманчивой лёгкостью направлял на него острие своего меча…

- Всё равно ему будет трудно одолеть пятого принца. Говорят, тот взялся за рукоять меча раньше, чем его отняли от груди.

Пятый принц, Тан Е.

Было непонятно, как они вообще дошли до поединка на глазах у всех.

- А по-моему, по силе и движениям восьмой принц выглядит лучше, - недовольно возразил другой библиотекарь.

В ответ раздалось раздражённое фырканье, но тут же резкий звон сталкивающихся клинков оборвал все разговоры. Отовсюду полились крики, и было не разобрать, за кого болеют. Сахён, оглушённый этим шумом, как заворожённый смотрел на площадку.

Подол его пронзительно-синих, цвета индиго, одежд волновался, словно волна над мутной песчаной пылью. В тот миг, когда его иссиня-чёрные волосы описали в воздухе дугу, клинок, направленный сверху вниз, мгновенно сменил направление и полоснул снизу вверх. Тан Е отбил его удар одним лишь поворотом кисти. Как только клинки столкнулись, было видно, как алый подол с трудом оттесняют назад, вверх.

- Это всё от незнания говорят, - вставил первый библиотекарь. - Движения восьмого принца слишком вычурны, видите ли. А пятый принц отвечает ему минимальными движениями, замечаете? В конце концов, со временем, выдохнется именно восьмой принц.

…Этот тип что, вместо работы в библиотеке целыми днями торчит на тренировочной площадке? Рассуждает, будто он какой-то мастер меча. Подумал Сахён и из чистого упрямства недовольно выпятил губу. К счастью, он стоял к остальным спиной, и они не видели его лица.

- А по-моему, выглядит просто шикарно, - произнёс другой библиотекарь, заставив Сахёна убрать недовольную гримасу.

- Я как-то краем уха слышал от учителя фехтования наследной принцессы, - продолжил всезнайка. - Искусство меча должно быть безмятежным. Возьмите, к примеру, море. На поверхности непрестанно бушуют волны, но в глубине царят покой и тишина. Чем глубже постигаешь искусство меча, тем сдержаннее становятся твои движения, как у пятого принца.

…Но разве убивают не волны, что бушуют на поверхности моря? Эта мысль на мгновение промелькнула в голове Сахёна, но он не произнёс её вслух.

Он лишь продолжал смотреть на одежды Тан Иджэ, колыхавшиеся, словно волны.

С ним сейчас всё в порядке?

Может, стоило дождаться, пока он проснётся, и только потом уходить?

Но я увидел то, чего не следовало...

Сахён прикусил нижнюю губу. Внезапно в памяти всплыли утренние события.

* * *

Он проснулся от света, что тускло пробивался сквозь веки. Забавно, но в тот самый миг, как он очнулся, в голове у Сахёна промелькнул вопрос: «Почему это я просыпаюсь?» Последнее, что он помнил, - это как он смотрел на Тан Иджэ, уснувшего у него на коленях, и сокрушался: «Смертельно устал, а придётся, видно, и эту ночь не спать».

С чувством, от которого у него упало сердце, он резко распахнул глаза. Первое, что он увидел, было лицо Тан Иджэ, отчётливо проступившее в мутном предрассветном свете, что сочился сквозь щель в окне.

Что, чёрт возьми, произошло ночью, что он заснул лицом к лицу с Тан Иджэ? К счастью, он проснулся раньше. Проснись тот первым, он бы наверняка уцепился за эту картину, чтобы вдоволь над ним поиздеваться. Хотя нет, он ведь и сам был не в лучшем виде, так что, может, сделал бы вид, что ничего не заметил?

И всё же...

Головой он понимал, что нужно немедленно вставать, но тело обмякло и не слушалось. От усталости? Или, может, из-за его лица, такого умиротворённого во сне, что ночной переполох казался дурным сном? Сахён посмотрел на его расслабленные брови, которые больше не были нахмурены, и легонько ткнул пальцем. Тан Иджэ дёрнул бровью. Сахён вздрогнул от неожиданности и, пошатываясь, сел. Осколок фарфора, запутавшийся в волосах, со звяканьем упал на пол. Кое-как стряхнув с одежды пепел, он посмотрел на него сверху вниз.

Губы Тан Иджэ, до этого плотно сжатые, теперь были слегка приоткрыты.

И они едва заметно шевелились. Словно он что-то бормотал.

Можно было бы просто проигнорировать это и уйти. Но, будто одержимый, Сахён наклонился и приложил ухо к его губам.

«…»

Большая часть слов потонула где-то внутри и была неразборчива, но одно слово, смешанное с дыханием, он всё же расслышал.

Сахён понял, что он бормотал.

«Мама».

...Мама.

Госпожа Чая, которая, как говорили, покончила с собой вскоре после его рождения.

Неужели он настолько дорожил «матерью», которую ни разу в жизни не видел, что бормотал её имя во сне?

Для Сахёна эта ситуация была совершенно непостижимой. Но если он и впрямь тосковал по матери, то, скорее всего, либо ему в доме великого генерала постоянно внушали «какие-то истории о госпоже Чая», либо он просто принимал жалость к себе за тоску по матери.

Поскольку и то, и другое было тем, чего Сахён не хотел в нём видеть, он потёр ухо. Словно пытаясь стереть только что услышанное слово.

«…»

Он на мгновение забыл об этом.

- А вам не кажется, что это, наоборот, пятый принц выдыхается?

Пока не увидел его снова.

Клинок Тан Иджэ вновь обрушился на меч Тан Е и был остановлен. Но нельзя было с уверенностью сказать, что удар полностью отражён. Если вначале Тан Е с лёгкостью парировал его атаки, сохраняя дистанцию, то теперь он с трудом блокировал клинок на опасном расстоянии, так, что казалось, острие вот-вот коснётся кончика его носа.

Казалось, ещё немного надавить в этой позиции - и исход поединка будет решён, но Тан Иджэ, по какой-то своей причине, легко отвёл меч в сторону. Тан Е, восстановив стойку, обеими руками схватился за рукоять меча. В его движениях определённо больше не было прежней лёгкости.

- Если боишься выдохнуться первым, то это решается выносливостью. Так что всё закономерно.

- Что вы такое говорите? Разве вы не видели, как он только что блестяще отразил удар? Вместо того чтобы поддержать пятого принца, вы все…

Библиотекарь, с самого начала защищавший пятого принца, вдруг умолк и уставился на Сахёна. Тот старался не обращать внимания на чужие взгляды, но под этим ему стало так не по себе, будто щёку кололо иголками, что пришлось посмотреть в ответ.

- Все пытаются угодить вам, господин хранитель, даже не зная, что вы на самом деле думаете. Так скажите же нам. Чьё искусство меча, по-вашему, превосходнее?

Это ещё что такое…

Сахён с кислой миной обернулся. Другие библиотекари махали руками, уверяя, что они совсем не то имели в виду. Так значит, они поддерживают Тан Иджэ, потому что боятся Сахёна? Да если бы они были из тех, кто оглядывается на хранителя, то не бросали бы сейчас свои посты в библиотеке, слоняясь по всему дворцу.

- На мой взгляд… - Сахён легонько фыркнул и протянул слова.

Защитник пятого принца, широко раскрыв глаза, смотрел прямо на своего непосредственного начальника. Сахён в ответ дружелюбно улыбнулся ему глазами.

- Мастерство обоих принцев, как мне кажется, не того уровня, чтобы его мог оценить своим языком в три чи простой книжник из библиотеки.

(Прим.: Язык в три чи - саркастическая идиома, высмеивающая учёных или болтунов, чьи рассуждения звучат умно, но на деле пусты и ничтожны по сравнению с истинным мастерством.)

- Господин хранитель, вы хотите сказать, что я…

- «Я» имею в виду, что плохо разбираюсь в искусстве меча.

Конечно, все присутствующие здесь библиотекари прекрасно понимали, что на самом деле он имел в виду совсем другое.

Не обладая хотя бы толикой такого чутья, как бы они выжили во дворце Унгёнгун?

Взгляд библиотекаря горел. Надо же, так открыто демонстрировать свою принадлежность к партии Тан Е прямо во дворце Унгёнгун, где властвует наследная принцесса. Его смелость, с которой он не думал о последствиях, была по-своему достойна восхищения. Видимо, можно было считать, что он и с Тан Е знаком достаточно близко. Если так, то становилась понятна и причина, по которой он так настойчиво пытался прощупать Сахёна. Он хотел спросить: «Ты вчера встречался с пятым принцем с глазу на глаз, так значит, ты тоже человек Тан Е?»

Если бы разговор закончился на этом, он мог бы тут же побежать к Тан Е и доложить, что Сахён поддерживает Тан Иджэ. Впрочем, Тан Е и сам не горел желанием заполучить Сахёна в свои люди, так что вряд ли бы он расстроился, услышав такое, но чем меньше пересудов, тем лучше.

Сахён, словно по-дружески обнимая библиотекаря за плечи, притянул его к себе. Тот невольно наклонился к нему. Сахён снова бросил взгляд на тренировочную площадку. Оба принца, похоже, взяли короткую передышку, чтобы покрепче затянуть кожаные ремешки на запястьях.

- Похвала не всегда идёт на пользу. Прошу тебя, будь сдержаннее и знай меру.

Взгляд библиотекаря дрогнул. Похоже, в его голове промелькнула мысль, что Сахён, возможно, на стороне Тан Е.

- ...Прошу тебя, - добавил Сахён, не давая прямого ответа, а лишь изогнув уголки губ в усмешке.

Затем он отпустил библиотекаря. Судя по тому, что тот больше не болтал, он истолковал слова Сахёна так, как ему было удобно. Что ж, неплохо. По крайней мере, больше не придётся слушать его раздражающие комментарии.

Тан Иджэ поправил хват на мече и огляделся.

Его безразличный взгляд скользил по людям и внезапно замер, когда достиг того места, где стоял Сахён.

Он меня заметил?

Мог заметить. Волосы у меня приметные.

В этот миг Сахёну захотелось спросить.

Почему вы так сражаетесь?

Это выглядит эффектно и красиво, но я не чувствую в вас ни капли воли к победе.

Я видел, на что вы способны, когда в том тёмном переулке в вас было «настоящее» намерение убить.

Ваши движения, без единого лишнего штриха, чисто нацеленные в уязвимые точки.

И тот ваш пронзительный, горящий взгляд.

Кто-то объявил о возобновлении поединка.

Тан Иджэ тут же отвёл взгляд от того места, где стоял Сахён.

Внезапно налетевший ветер легко всколыхнул полы его синих одежд.

Они на мгновение замерли, направив мечи друг на друга. Но это продлилось недолго.

Тан Иджэ сделал шаг вперёд. Вернее, показалось, что он сделал шаг.

Не успел он и глазом моргнуть, как меч того коснулся горла Тан Е.

Бам!

Тан Е в панике отбил клинок. Видимо, Тан Иджэ не был готов к контратаке, потому что его меч безвольно отскочил в сторону и вонзился в землю в углу площадки. Библиотекарь-умник громко расхохотался. Другие же, стоявшие позади, издали разочарованный вздох.

- Всё-таки пятый принц неподражаем! В искусстве меча в королевской семье ему нет равных!

- Восьмой принц сегодня тоже был неплох, но всё-таки королевское воспитание…

- Во всяком деле важен финал. Восьмому принцу ещё предстоит научиться выдержке и концентрации до самого конца. Ха-ха, должно быть, у вас много хлопот, господин хранитель.

Другие придворные, тоже наконец расслабившись, бросили по паре слов в сторону Сахёна и спустились на площадку. Вероятно, они собрались заискивать перед победившим Тан Е, осыпая его слащавыми комплиментами.

Библиотекари, покосившись на Сахёна, тоже последовали за ними. Может, и ему стоило пойти с ними? Голова подсказывала одно, но ноги, словно пригвождённые к месту, не двигались. Он лишь неотрывно смотрел вслед Тан Иджэ, который, развязав и небрежно бросив на землю кожаный ремешок с запястья, покидал тренировочную площадку.

Это было так быстро, что на мгновение перехватило дыхание.

Без единого лишнего движения. Точь-в-точь как в «тот самый день».

И всё же Тан Е смог его остановить... значит, это всё-таки... разница в мастерстве?

- Господин хранитель, вы тоже это видели?

Услышав голос, который он никак не ожидал сегодня услышать, Сахён не смог скрыть удивления и обернулся. Бом Хирян. У главнокомандующего, должно быть, дел по горло, так какого чёрта он снова околачивается во дворце Унгёнгун?

- Н-не смотрите на меня так. Просто поднялся такой шум, что два принца впервые за долгое время сошлись в поединке, вот я и пришёл проследить за внутренним порядком.

- ...А я разве что-то сказал?

- И то верно. Хм-м, просто ваш взгляд так похож на взгляд моей матушки, что я невольно начинаю оправдываться.

Как взгляд главного казначея? Этот надоедливый и раздражающий взгляд, от которого чувствуешь себя виноватым? Будь у него в руках зеркало, он бы тут же в него посмотрелся. А ведь он прилагал столько усилий, чтобы сохранять кроткий и мягкий вид.

Однако Бом Хирян, казалось, не обратил на это особого внимания и снова посмотрел на площадку. Тан Иджэ уже не было видно. Остался лишь Тан Е, окружённый людьми и скромно улыбающийся.

- Вот в этом-то и вся проблема нашего принца.

Сахён хотел было переспросить, о каком принце идёт речь, но прикусил язык. Раз он сказал «нашего», значит, речь, конечно, о Тан Иджэ.

- Если бы он только не остановился в последний миг.

Бровь Сахёна дёрнулась.

На мгновение он засомневался: притвориться, будто он всё понял, или просто спросить? Но раздумья были недолгими. В глазах Бом Хиряна он всё равно выглядел обычным учёным.

- Остановился? Моим глазам это было не заметно.

- Неужели? А я-то думал, вы всё поняли, раз не побежали поздравлять пятого принца вместе со всеми.

Сахён было подумал, не издевается ли он, но тот тут же звонко рассмеялся - ха-ха! - так что, похоже, он просто говорил то, что думал.

- Когда он снова взялся за меч, то сменил хват на обратный. Я уж было подумал: «Неужели сегодня он и вправду собрался победить?» - и приготовился выбежать на площадку, но в последний миг он сделал лишь полшага вперёд. Ха-а…

Так вот почему меч вылетел из его рук, когда Тан Е отбил удар, - из-за обратного хвата. В конечном счёте, он с самого начала намеревался закончить поединок одним ударом, так или иначе.

- Как товарищ, учившийся фехтованию у того же мастера, я просто не могу понять, почему он каждый раз так поступает. Одно расстройство.

Сахён снова посмотрел на Тан Е. Только теперь он заметил, что тот, улыбаясь людям, то и дело бросал взгляд в ту сторону, куда ушёл Тан Иджэ.

Тан Е и сам был знатоком фехтования, так что он, должно быть, всё понял.

- Вероятно, наш принц решил, что пока достаточно, если об истинном исходе поединка будут знать лишь они двое. Вы же знаете, он совершенно лишён амбиций.

На губах Сахёна наконец-то появилась улыбка.

Давненько он не возвращался на постоялый двор, когда солнце стояло в зените. Он зашёл в павильон Камчхондан, но ему сказали, что Тан Иджэ не возвращался. Побродив по дворцу, он вдруг вспомнил, как тот называл этот постоялый двор своей «постоянной таверной».

В такой день, наверное, тянет выпить?

В любом случае, сказывалась бессонная ночь, поэтому Сахён заблаговременно подал прошение об уходе пораньше и покинул дворец.

Как только он вошёл во двор, облако белого пара из котла заслонило ему всё перед глазами. Сахён, отмахиваясь от влажного пара рукой, как веером, осмотрелся. Заметная фигура сидела, прислонившись к столбу и греясь на солнце. В маленькой жаровне рядом с ним тонкой струйкой курился ароматный дымок ёнхвачо.

- Надеюсь, вы сбежали сюда не от стыда? - без приветствий бросил Сахён, плюхнувшись рядом с ним.

Тан Иджэ лишь повернул голову и посмотрел на него.

- Тогда и ты, надеюсь, не преследовал меня всю дорогу?

- Я же говорил вам, что это мой дом. Прошлой ночью кое-кто так сильно меня утомил, что я ушёл с работы пораньше, думая немного отдохнуть.

Дзынь.

Обернувшись на громкий звук, он увидел, что хозяйка постоялого двора, похоже, уронила поднос, который держала в руках. Почему она вдруг повела себя так нехарактерно…

- …Так кто просил тебя посреди ночи без спроса входить в мою комнату, когда я был так возбуждён?

Какого чёрта этот тип вдруг так понизил голос? К тому же, почему хозяйка, покраснев, прикрывает рот одной рукой, а другой… показывает большой палец вверх…

- Чёрт возьми, прекратите шутить! Хозяйка, что за вздорные мысли у вас в голове!

- Тц, могли бы хоть уши одинокого человека порадовать.

- Какое к чёрту «уши порадовать»! Не было ничего такого, о чём вы подумали!

- Ох, божечки, а я-то думала, вы вдвоём всю ночь усердно занимались, а оказывается, ничего такого и не было. Хм-м-м, интересно, что же тогда произошло.

Этот, этот проклятый тип, вот же!..

- Мы просто спали, держась за руки.

Тан Иджэ сзади положил подбородок прямо на плечо Сахёна и бесстыдно пробормотал это. Сахён с силой надавил ему на лицо и скинул его со своего плеча.

- Отплатить за доброту враждой…

- А как ещё я должен отплатить за вашу доброту?

В голове пронеслось множество вариантов, но Сахён мог сказать только одно.

- Учёбой, учёбой.

Затем, словно внезапно вспомнив, он потянул его за руку. Из ещё не зажившей раны всё ещё сочилась кровь. Очевидно, она снова открылась сегодня во время тренировки на мечах.

Хотя Сахён и знал, что это не принесёт особого эффекта, он всё равно начал потирать кожу вокруг его раны. Внезапно Тан Иджэ сжал пальцы и схватил руку Сахёна. Хозяйка, которая всё ещё не ушла, теперь даже присвистнула. Как только Сахён бросил на неё яростный взгляд, она схватила поднос и тут же унеслась прочь.

- Отпустите.

- Но ты же сам первый начал теребить мою руку.

- Я увидел рану. И вообще, из-за чего вы взбесились, что так сильно поранились?

- Кто знает?

Видя, как он уклоняется от ответа, Сахён снова почувствовал, как в нём закипает гнев. Он надавил кончиком пальца прямо на рану этого проклятого типа, и Тан Иджэ, коротко вскрикнув от боли, разжал руку.

- Повторяю ещё раз, моя цель - не стать вашим учителем. Как только появится возможность отправиться во дворец Чонхангун, я сразу же уйду.

- Разве я что-то сказал?

- Поэтому, эх…

Сахён крепко сжал кулаки и в сердцах забарабанил по ни в чём не повинному деревянному полу. Жаровня, стоявшая на хлипком полу, с громким дребезжанием затряслась.

- Если снова возникнет подобная проблема, и вы пришлёте за мной человека, я, возможно, смогу прийти из-за былой привязанности, но я не могу быть рядом с вами постоянно.

- Мне и самому не нравится, когда ты рядом. Только и делаешь, что ворчишь про учёбу.

- Ха, что ж, отлично.

- Я рад, что наши мнения совпали.

И зачем я вообще говорю что-то этому неблагодарному человеку.

Щёки вспыхнули от жара. Зная, не глядя, какое у него сейчас лицо, Сахён отвернулся от него.

- Однако…

Тут же Тан Иджэ протянул прохладную тыльную сторону ладони и остудил одну из его щёк.

- Что мне делать, если понадобится позвать тебя, когда я спущусь в Синрын?

Сахён не убрал руку Тан Иджэ и не посмотрел на него, а лишь пробормотал в сторону.

- Вы хотите, чтобы занятой человек ехал за вами до самого Синрына? Говорят, там красивые пейзажи и чистая вода, вот и лечитесь себе на здоровье.

- Действительно, до сих пор я и без тебя прекрасно жил. Было бы хорошо, если бы ты был рядом, но если нет… ну и ладно.

Кар-кар.

Стая ворон, сбившись в кучу, полетела на запад.

- …Неважно.

Рука, нежно касавшаяся его щеки, соскользнула вниз.

Подкатившая без всякой причины обида, должно быть, была из-за досады на вчерашние бессмысленные мучения. Наверное, так и есть.

- Человека…

Да, я с ума схожу от обиды. Сначала наговорить всякой чуши, взвалив на человека такое бремя - мол, рядом с тобой не чувствуется странный запах, и что он, ни до кого не дотрагиваясь, Сахёна трогать может, - а теперь заявлять: «Хорошо, если ты есть, а если нет - неважно»? Тогда ради чего Сахён всю ночь ломал себе голову? Проклятый тип, только и делает, что заставляет и без того смятенного человека чувствовать себя виноватым.

- Да за кого вы меня вообще принимаете!

- …Что?

- Если для вас это было пустяком, то и не надо было подавать виду! Целыми днями таскались за мной по пятам и лапали, а теперь что, неважно, есть я или нет?

Сзади снова послышался грохот. Сахён, не в силах унять кипящее негодование, обернулся. О Гван, возвращавшийся на постоялый двор с ящиком, полным инструментов, с ошеломлённым видом переводил взгляд с Сахёна на Тан Иджэ.

- Ла-ла-лапали…

- …Нет, сахён (старший соученик). Это не в том смысле, в котором вы подумали.

- Молодой господин, я доверил вам нашего драгоценного Хён-и, потому что считал вас хорошим человеком, а вы сейчас, вы его до-до-домогались, что ли?!

- Да почему вы вообще доверили меня этому типу!

Он уже даже не называл его «молодым господином». Тан Иджэ вздохнул, потирая виски.

- Неужели, Хён-а, то, что ты вчера не вернулся…

А тот, похоже, решив «будь что будет», равнодушно ответил:

- А, он пришёл, чтобы успокоить моё возбуждение, и провёл со мной всю ночь.

- Хён-а!

- Э-э-этот сумасшедший!

- Да-да, зови как хочешь. Скоро, наверное, и психом назовёшь, и за волосы оттаскаешь.

- Я и так сдерживаюсь, чтобы не сделать то, что хочу!

- Хён-а, что ты хочешь сделать, но сдерживаешься?!

- Да чёрт возьми, вслушайтесь вы в контекст!

Глядя на этот мгновенно воцарившийся балаган, хозяйка постоялого двора с видом крайнего удовлетворения от столь занимательного зрелища захлопала в ладоши.

К счастью, до публичного позора в виде драки между молодым господином из королевской семьи и чиновником из дворца Унгёнгун дело не дошло. И всё благодаря ещё одной «постоянной клиентке», которая в самый подходящий момент с ноги распахнула главные ворота гостиницы.

- Собрались тут все без меня, какие смельчаки-и-и!

Это была вторая принцесса Тан Юн, которая уже где-то успела основательно набраться.

- О-о-ой, братец ты мо-о-ой. Я слы-ы-ышала, тебя сегодня Е опять в пух и прах разнёс. А? Да какая разница. Наш братец ведь на три года младше? Ну-у-у, значит, через три года и догонишь. Пра-а-авда?

- ……

У Тан Иджэ был такой вид, будто он хотел немедленно вернуться во дворец.

- А вот и наш… Мунхак Пэк? Отлично, отлично! Так, пойдёмте, выпьем чиинтхана-а-а (игра слов, можно перевести как «напиток для сближения»). Хозяйка! В бутылки этих двоих налей чего-нибудь покрепче, такого, чтобы с одного глотка с ног сбивало. Я сегодня сделаю так, чтобы они, хе-хе, стали неразлучны.

Хотелось бы, чтобы подобные вещи говорили там, где их не слышно. Впрочем, лучше бы я этого вообще не слышал.

Ик… Икнув, Тан Юн, схватившая Сахёна, наконец заметила О Гвана, стоявшего рядом с совершенно несчастным лицом.

- А ты кто такой?

- …Это мой сахён.

- О, сахён мунхака Пэка? Отлично, отлично. Раз сахён мунхака Пэка, значит, теперь мы собутыльники. Хозяйка, и ты заходи! Сегодня принеси всё вино, что у вас тут есть!

Затащив всех в комнату, где был накрыт стол, Тан Юн, не дожидаясь даже, пока хозяйка принесёт жбан с вином, рухнула на пол, раскинув руки и ноги, и тут же начала похрапывать.

Четыре человека, неловко рассевшиеся вокруг стола…

- Наш Хён-и хорошо держится, молодой господин. И не думайте воспользоваться вином как предлогом.

- …Пожалуйста, будьте потише, сахён.

- Я, пожалуй, хотел бы уже вернуться.

- Ой, нет, вы и принцессу обязательно должны забрать с собой. Как мне с ней потом разбираться?

Обменявшись несколькими неловкими фразами, они в конце концов разошлись.

* * *

- Хён-а, я всё вижу.

- Я только провожу принцессу до повозки и вернусь, так что, пожалуйста, ведите себя тихо!

На главной дороге у переулка, ведущего к постоялому двору, стояла повозка. Можно было бы позвать кучера, чтобы тот донёс её, но Сахён сам вызвался проводить Тан Юн. Он сделал это в надежде, что хотя бы пока они идут по переулку, ему удастся нормально поговорить с Тан Иджэ.

Но он и представить не мог, что тот совсем не станет помогать.

Неужели ему так неприятно поддерживать человека в беспамятстве? Животных он трогает без колебаний, а к родной сестре, которая его так любит, и кончиком пальца не прикоснётся.

Кажется, он начал немного понимать, почему Тан Юн ворчала, что он бессердечный.

Наверное, стоит считать, что мне повезло.

Что, как и сказал Тан Иджэ, «непонятно по какой причине», но Сахён облегчает симптомы его болезни.

Если бы не это, Сахён, возможно, и сам бы, вместо того чтобы учить, в ужасе сбежал от его «припадков». Сахён вспомнил жаровню, валявшуюся на полу в тот день. Маленькую жаровню, в которой всегда тлел ёнхвачо. Когда ёнхвачо перестало действовать, он в ярости отшвырнул вещь, которую Сахён ранее вырвал у него из рук. Он сделал это, потому что ему было отвратительно даже само прикосновение Сахёна к этому предмету.

Сейчас, возможно, Сахён и помогает ему с его болезнью.

Но эффект, причина которого неизвестна, может так же без причины и исчезнуть. Что, если однажды «зловоние» не исчезнет, даже когда Сахён будет рядом?

Где гарантия, что он не отшвырнёт Сахёна, словно ту самую жаровню?

- Почему же вы меня не позвали!

Показался конец переулка. Кучер, дремавший, прислонившись к повозке, увидел Сахёна, который, кряхтя, тащил Тан Юн, и тут же вскочил, подбежал и взвалил принцессу себе на спину.

- Мм-м-м, ребята, поехали! У-у-ум…

Бормоча что-то нечленораздельное, Тан Юн была усажена в повозку.

Кучер, благополучно устроив её, забрался на своё место. Тан Иджэ ещё раз проверил, хорошо ли закрыта дверь, и дважды стукнул по ней. Цок-цок - с весёлым стуком копыт повозка тронулась. Красный фонарь, подвешенный сзади, мерцал, как блуждающий огонёк, и удалялся.

В тёмном переулке остались только они вдвоём.

- А вы как поедете, молодой господин?

- Я на лошади.

Лошадь должна быть в конюшне при постоялом дворе.

- Тогда зачем было приходить пешком, не взяв лошадь сразу?

Сахён, поворачиваясь к постоялому двору, задал этот ненужный вопрос. Тан Иджэ, молча следовавший за ним в ногу, невозмутимо ответил:

- Тогда ты возвращался бы один.

Меня словно принимают за дурака, который не может сам найти дорогу домой, но почему-то лицо горит от смущения.

- …Вон же виднеются огни постоялого двора. Вы считаете меня недоумком, который о себе позаботиться не может?

- Отчасти.

- Ха…

От этого жар с лица мигом сошел. Чёртов человек.

- Вы же говорили, что научите меня фехтованию.

Шаги за спиной стихли. Сахён, пройдя еще пару шагов, обернулся к нему.

- Честно говоря, я сомневался, не было ли это просто бахвальством, господин, но сегодня днем я увидел, что ваши навыки весьма выдающиеся. Раз уж вы так хороши в боевых искусствах, разве это не удача?

Тан Иджэ усмехнулся.

- И что, теперь захотелось научиться?

- Да. Только научите меня, как нанести последний, решающий удар. Я же говорил. Когда ловишь тигра, если хоть на миг замешкаешься…

- …умрёшь.

Сахён пожал плечами, как бы говоря, что хорошо это понимает. Тан Иджэ поднял голову и посмотрел на небо. Из его приоткрытых губ вырвалось облачко белого пара.

- Я о затхлом запахе, что стоит в этом переулке.

- Так это потому, что пьяницы справляют нужду на каждом углу. А если здесь пройдет дождь, то всякая грязь всплывает на поверхность - такая вонь стоит.

- …Вот как. Значит, ты тоже его чувствуешь.

Из-за темноты его лицо было плохо видно. Но Сахёну почему-то показалось, что он улыбается.

- Кажется, я еще жив.

Пробормотал он пустым голосом, похожим на тонкий лед, что с треском рассыпается и тает на поверхности реки.

Он улыбался.

* * *

Тан Иджэ действительно проводил Сахёна до постоялого двора, сразу же вывел лошадь и ускакал во дворец. Хозяйка, которая только что убрала нетронутый кувшин с вином обратно в кладовую, с улыбкой посмотрела на вошедшего усталой походкой Сахёна.

- Тяжелый был денек. Я жарко натопила комнату, так что заходите и хорошенько отдохните.

- Постойте…

Обычно Сахён старался избегать разговоров с болтливой хозяйкой, которую, раз она начинала говорить, было трудно остановить. Но сегодня у него был к ней вопрос.

- Могу я спросить, откуда вы знаете молодого господина?

Сначала он смутно предполагал, что это Тан Юн случайно забрела на этот постоялый двор и, решив, что здесь можно напиться вдоволь, не опасаясь чужих глаз, притащила с собой Тан Иджэ. Однако сегодня он увидел, что, наоборот, с хозяйкой был близок именно Тан Иджэ. К Тан Юн хозяйка обращалась с подобающей вежливостью, в то время как с ним она вела себя довольно непринужденно. Что ж, такое могло быть. Возможно, Тан Иджэ, которому не к кому было привязаться во дворце, открыл свое сердце простолюдинке, не имеющей отношения к власти. Однако, насколько он знал, это место было единственным, которое Тан Иджэ посещал за пределами дворца. И он ведь пришел сюда даже в такой день, как сегодня.

- Судя по вашему лицу, у вас уже есть кое-какие догадки.

Хозяйка, как и ожидалось, тяжело вздохнула и почесала кончик носа.

- Эх, но вы же учитель господина, так что, думаю, я могу вам об этом рассказать?

И, облизнув губы языком, загадочно понизив голос, она резко сунула что-то Сахёну прямо под нос.

- Угх?

Это была ладонь.

Точнее, вся в шрамах рука с растопыренными четырьмя пальцами.

- Знаете, почему у меня здесь осталось только четыре пальца?

Хотя у Сахёна и были догадки, он покачал головой.

- Когда же это было… Давным-давно на севере, в Керёне, был бунт, который подняли негодяи из племени Хон. Тогда-то и случился переполох. Меня утащили туда, вот там палец и отрубили.

Сахён тоже слышал историю о том, как племя Хон, жившее в суровых ущельях Керёна на севере Пасы, поддалось на уловки посланника, отправленного Юганом, и подняло восстание. Но бунт племени Хон был подавлен в мгновение ока. Армией, которую вел лично великий полководец Бом Ё.

- Горы там чертовски крутые, а холод такой, что кости ломит. И вот, пока мы карабкались ввысь, сознание почему-то начало мутнеть. Ублюдки из племени Хон в своих красных меховых одеждах, словно дикие звери, выскакивали отовсюду и махали мечами, а у меня в голове стало так пусто, что я даже не подумала защищаться. Стою как дура, вцепившись в копье, и тут кто-то как схватит меня за шкирку. Я падаю, вскрикнув, а лезвие меча чиркнуло по моей руке. Вот тогда палец и отлетел.

Она потрогала место, где был отрублен палец, и поцокала языком.

- Тот, кто спас меня тогда, - это молодой господин.

- Если это было во время восстания племени Хон, то возраст молодого господина…

- Был вот таким. Хотя характер, что тогда, что сейчас, ничуть не изменился. Как бы то ни было, он так кичился тем, что спас меня один раз.

Значит, слухи о том, что великий полководец брал юного Тан Иджэ с собой на поле боя, были правдой.

- Но если бы не молодой господин, я бы тогда окочурилась. Так что приходится ему угождать, чтобы жить, что поделать.

Задать вопрос «Была ли болезнь у молодого господина и тогда?» …он не мог.

Было неясно, знала ли хозяйка постоялого двора о болезни Тан Иджэ, да и, вопреки ее ворчливому тону, в глазах женщины была искренняя благодарность к нему.

- Только не говорите ему, что я вам это рассказала. Он же наверняка опять придет и устроит скандал.

Поэтому Сахён просто улыбнулся и кивнул.

Ведь важно, чтобы хорошие воспоминания оставались просто хорошими.

* * *

После этого в отношениях с Тан Иджэ ничего не изменилось.

Несколько дней прошли мирно: утром, как обычно, были занятия, после совместного обеда Сахён возвращался в библиотеку или шел туда, куда его звали, а иногда заходила принцесса Тан Юн и соблазняла его выпить.

Конечно, полностью расслабляться было нельзя. Спокойное море не означает, что под его гладью исчезли стаи акул. Они лишь ждут момента, чтобы вынырнуть и схватить добычу. Вот только кто станет этой «добычей», было неизвестно.

- Восьмой принц, к вам прибыли из дворца Чонхангун.

И вскоре была брошена приманка, чтобы собрать добычу.

- Его Величество несказанно рад тому, как восьмой принц усердно взялся за учебу. Посему, дабы все могли отпраздновать это, было решено устроить учёное состязание. Его Величество велел передать восьмому принцу, чтобы он явился без всякого стеснения.

Похоже, первой жертвой… суждено было стать Тан Иджэ.

- Вы сказали, учёное состязание? - переспросил Сахён, с трудом выдавив улыбку.

Дворцовый служащий из дворца Чонхангун, чье лицо было скрыто черной вуалью, пристально посмотрел на Сахёна и ответил:

- Да. Дабы собрать всех принцесс и принцев, а также ученых дворца Унгёнгун и тем самым поддержать рвение восьмого принца, сделавшего первый шаг в науках.

Годовалый ребенок, что ли, начал читать «Малое учение»? Какое к черту рвение, это же публичная казнь.

Сахён мельком взглянул на Тан Иджэ, словно призывая его сказать хоть что-нибудь. Но этот бесполезный тип лишь делал вид, будто слушает чужую историю.

- Не слишком ли мало времени, если состязание через пять дней?

- Такова воля Его Величества.

- …

Пяти дней достаточно? То, что дату назначили так поспешно - это одно, но ведь Тан Иджэ занимается всего неполных десять дней. Каких таких выдающихся результатов они ожидают за каких-то жалких полмесяца, чтобы устраивать целое состязание? И можно ли считать это истинной волей короля?

Если бы целью была наследная принцесса, Сахён не стал бы сомневаться в истинных намерениях короля. Разве король не наказывал наследную принцессу раз или два? Но было странно, что в данный момент он решил испытать Тан Иджэ таким неопределенным способом. Даже если Тан Иджэ не сможет ответить на состязании и опозорится, разве это нанесет ему серьезный удар? Этот человек спокойно жил до двадцати пяти лет, не осилив даже «Малое учение».

Он почувствовал на себе пристальный взгляд Тан Иджэ. Как всегда, он словно черт чует, когда его мысленно ругают.

Сахён сделал легкий глубокий вдох и выпрямился. Если у короля есть скрытые намерения, то, возможно, этот дворцовый служащий даст подсказку. Какой вопрос нужно задать, чтобы получить настоящую зацепку?

- Вам, должно быть, утомительно обходить все павильоны дворца Унгёнгун. Куда вы направитесь дальше?

Дворцовый служащий из дворца Чонхангун сузил глаза. Но тут же прикрыл свои морщинистые веки и ответил:

- Я уже посетил Чонъюдан и Мэёндан, так что это место последнее. Теперь я должен вернуться во дворец Чонхангун.

- А.

Похоже, я выбрал правильный вопрос. Сахён вежливо проводил служащего.

- Вы слышали? - как только служащий вышел за ворота Камчхондана, Сахён тут же вбежал внутрь и набросился на Тан Иджэ.

Тот с явным раздражением на лице отвернулся от Сахёна.

- Не делайте вид, что не поняли. Он сказал, что посетил Чонъюдан, Мэёндан и это место.

Чонъюдан, где живет наследная принцесса, и Мэёндан второй принцессы Тан Юн. Если исключить их, то остается только одно место. Сугёндан пятого принца Тан Е.

Тот факт, что служащий так подробно все объяснил, означал, что король хотел, чтобы Тан Иджэ узнал об этом. В таком случае, это состязание устраивают не для того, чтобы бросить Тан Иджэ на съедение. Скорее…

Додумав до этого момента, Сахён пристально, даже неприятно, посмотрел на Тан Иджэ - так, словно он, сощурив глаза, пытался разглядеть каждую черточку на его благообразном лице.

- …Что еще?

Какой же он скрытный тип. Значит, была причина, по которой он был еще более угрюмым, чем обычно.

Было ясно, что это дело рук Тан Е. Точнее, его матери, госпожи Ёнон. Либо она, решив после поединка на мечах, что Тан Иджэ может стать угрозой, инициировала состязание, чтобы пресечь его в корне; либо, как она и говорила Сахёну, она дала ему шанс, чтобы вырастить из него противовес наследной принцессе. На данном этапе было еще неясно, каковы их истинные намерения.

Важно было то, как на это отреагировал король.

Если бы он поверил словам госпожи Ёнон и начал действовать, у него не было бы причин посылать служащего, чтобы сеять раздор между ними. В тот момент, когда король услышал предложение госпожи Ёнон, он, должно быть, подумал:

«Тан Е начал обращать внимание на Тан Иджэ. Почему?»

Если на этом состязании Тан Иджэ покажет выдающиеся результаты, король, возможно, начнет рассматривать его «не только как будущего князя Синрын». Проблема была в самом Тан Иджэ. Судя по его равнодушному лицу, у него не было ни малейшего намерения идти по пути, который привлек бы внимание короля…

Если бы он просто отвечал так, как его учили, проблем бы не возникло. Но если на состязании он из пустого упрямства начнет нести что-то вроде: «Не знаю. Кажется, учил, но совсем не помню», - вся вина падет на Сахёна. Все за спиной наверняка будут говорить: «Какая там учеба, ясно же, что они занимались ерундой».

Я не могу этого допустить. Сахён не мог упустить эту возможность. Если Тан Иджэ покажет результат хотя бы выше среднего, это будет отличным шансом публично продемонстрировать успехи Сахёна.

- Господин, почему вы решили учиться? - спросил Сахён, решительно сжав кулаки.

Тан Иджэ с недоверием посмотрел на него.

- Ну, потому что ты…

- Верно. Вы же сказали, что поможете мне попасться на глаза Его Величеству и получить важную должность?

- Я не говорил именно так.

- Именно сейчас тот самый шанс. Я имею в виду, не ваш шанс, а мой.

Чтобы пресечь всякую чушь вроде «меня не интересует трон», Сахён быстро оборвал его и хлопнул себя в грудь.

- Вы же поможете мне, верно?

- В чём?

- До состязания пять дней. Этого достаточно. Будем заканчивать по одной книге в день. Мы полностью освоим «Малое учение» и устроим блестящее завершение курса прямо на состязании.

- Хо-о, а это и вправду отличная мысль. Но я против.

- Ах, почему?!

Тан Иджэ покачал головой с таким видом, будто впервые в жизни слышит подобную наглость.

- Разве ты не говорил, что мне достаточно помочь тебе добиться успеха в моем обучении? Я согласился содействовать лишь в этом, но я не хочу так уж усердно учиться.

- Я знаю, о чем вы беспокоитесь. Вы боитесь, что если за полмесяца осилите «Малое учение», то на вас возложат слишком большие надежды, так ведь? Но, господин, не думайте, что одолев «Малое учение», вы сможете ответить на все многочисленные вопросы состязания. Вы просто ответите на то, что знаете, как учили, а на незнакомые вопросы как-нибудь уклончиво отреагируете. И тогда все скажут: «Айгу, он, конечно, молодец, но раз уж ему двадцать пять, то за полмесяца освоить «Малое учение» - это само собой разумеется».

Сахён говорил вещи, за которые Тан Иджэ мог бы немедленно запустить в него чайной чашкой, поэтому он смиренно сложил руки и лучезарно улыбнулся. Говорят же, на улыбающееся лицо не плюют.

- Иногда я не могу понять: то ли ты смотришь на меня свысока, то ли переоцениваешь.

- Я вас никогда не переоценивал.

- Я похож на человека с таким умом, чтобы одолеть оставшуюся часть «Малого учения» за пять дней?

- Господин, об этом не беспокойтесь. Вы знаете, кто я? - Следующие слова были своего рода секретом, поэтому Сахён понизил голос. - Я тот, кто заставил старшего ученика О Гвана выучить наизусть три главы «Малого учения».

Конечно, для Тан Иджэ, который весь обратился в слух в ожидании чего-то невероятного, эти слова прозвучали странно.

- …Кто такой О Гван?

Сахён вместо ответа пожал плечами и кивнул подбородком в сторону двери. Он явно имел в виду не дворцовых служащих, стоявших снаружи. Если «старший ученик», то оставался только один. Этот недотепа…

- А.

Тан Иджэ кивнул, словно теперь понял, почему Сахён хвастался с такой уверенностью.

- Просто доверьтесь этому учителю. Я отмету всю ненужную шелуху и отмечу только те фразы, которые обожают обсуждать ученые. Вам останется их только вызубрить, и тогда какие пять дней - за три дня вы достигнете уровня, достаточного для завершения книги. Попробуете?

- Нет.

- Господин!

Судя по тому, что он даже сделал вид, будто ковыряет в ухе мизинцем, у него с самого начала не было и мысли слушать Сахёна. Если так пойдет и дальше, он и вправду может начать прикидываться незнающим на состязании. И все труды по его обучению пойдут насмарку. Как же мне, черт возьми, выставить свои блестящие успехи перед королем?

- Ага, может, вы потому так себя ведете, что боитесь, что если я благодаря этому попаду во дворец Чонхангун, то больше не буду вас навещать?

- Хочешь так думать - думай. Ты думал, я вспылю и стану это отрицать?

- …

Похоже, этот прием не сработал.

- Тогда скажите, чего вы хотите от меня. Я сделаю всё, что в моих силах.

В конце концов, тот, кто был в более отчаянном положении, был вынужден предложить сделку.

- А что ты можешь мне дать?

- Вы же любите смотреть, как я выставляю себя дураком. Может, мне стоять на руках все пять дней, пока я вас обучаю?

Как и ожидалось. Услышав это, Тан Иджэ на мгновение загорелся. Но тут же покачал головой.

- Звучит забавно, признаю, но для меня в этом особой выгоды нет.

- Это должно быть выгодно и вам? Тогда…

Сахён и сам прекрасно понимал, что ему особо нечего предложить Тан Иджэ. Поэтому все его предложения сводились к каким-то детским наказаниям. Пока он сыпал всевозможными нелепыми идеями, вроде поклонов после каждой пройденной книги или обмахивания веером всякий раз, когда принцу станет жарко, Тан Иджэ, лениво подперев подбородок, наблюдал за его суетой и начал постукивать кончиками пальцев по столу.

Неужели он наконец придумал, чего хочет?

- Мунхак Пэк. Слова, сказанные во дворце, имеют вес в тысячу гын, так что отвечай осмотрительно. Ты действительно хочешь, чтобы я получил хорошую оценку на состязании?

(Прим.: Гын - традиционная корейская мера веса, примерно 600 граммов.)

Вопрос был довольно позитивным. Но в то же время от него веяло необъяснимым беспокойством.

- Вы спрашиваете потому, что сами этого не хотите?

- Мне это не по душе, но и невозможным я это не считаю. Примерно так.

- Тогда, пожалуйста, помогите.

- Ты еще не ответил на мой вопрос.

- Да, я хочу, чтобы вы получили хорошую оценку. Иначе с чего бы я так усердствовал с вашим обучением?

Уголок губ Тан Иджэ медленно пополз вверх, следуя за пальцем, который поглаживал его губы. Сахён попытался заглянуть ему в глаза, чтобы понять, с какой целью он задал этот вопрос. Голубая часть его зрачков сияла особенно ярко. Словно озерная рябь, сверкающая на солнце.

- А ты, однако, думаешь только о себе.

- Разве вы не знали этого с самого начала?

- Что ж, это так. Может, это моя вина, что я, зная это, все равно впустил тебя во дворец.

Тан Иджэ хмыкнул и отвел взгляд куда-то за спину Сахёна.

- Хорошо, тогда заключим сделку?

- Чего вы желаете?

- А что ты можешь мне дать? Бездомный человек, ночующий на постоялом дворе.

- …

Тогда не стоило и заикаться о сделке. Мысленно проворчал Сахён, но вслух своего недовольства не высказал. Совесть у него все-таки была.

- А, кое-что есть.

Тан Иджэ медленно поднял палец. Кончик вытянутого указательного пальца указывал на Сахёна. Тот невольно обернулся, посмотрев на пустоту за спиной, а затем снова взглянул на принца, осторожно приложив руку к груди. Словно спрашивая, действительно ли он указывает на него.

- Твою тушку.

Глаза Тан Иджэ изогнулись в улыбке. Голубой свет скрылся, и желтая часть его зрачков стала особенно заметной. Это был тот самый цвет, который называли жутким и неотступным, как глаза хищника.

Но, возможно, из-за воспоминаний о «том дне», при виде его желтых глаз Сахёну почему-то всегда вспоминалась луна, одиноко сияющая в темном ночном небе. Полумесяц, еще не ставший полным.

Но для тех, кто заблудился во тьме, даже этот тусклый лунный свет может стать надеждой.

- Ведь это единственное, что у тебя есть.

…Но, вопреки этой мысли, слова, сорвавшиеся с губ Тан Иджэ в следующее мгновение, безжалостно растоптали остатки надежды Сахёна.

- Моё… тело?

Услышав нечто настолько неожиданное, Сахён не смог придумать ничего лучше, чем тупо переспросить.

- То есть, вы хотите сказать, что моё тело…

- Продолжай, продолжай. Мунхак Пэк, я хочу услышать это из твоих уст.

- …Хотите бить меня каждый раз, когда злитесь?

- Неужели люди становятся такими наивными, когда живут, уткнувшись в книги? Хотя ты почти угадал. Ведь определённые части тела тоже могут «разозлиться».

- Чёрт возьми, так вы это имели в виду?! Вы притворялись таким загадочным на людях, а всё это время думали обо мне так! Вожделеть собственного учителя! Чему вы вообще научились, читая «Малое учение»?

- В «Малом учении» не сказано, что нельзя заниматься этим с учителем.

- Так это же книга для грудных младенцев!

- Тогда в какой книге написано, что с учителем этого делать нельзя?

- Это…

Конечно, ни в одной книге такого написано не было. Разве это то, что нужно прописывать словами, чтобы понять?

Сахён глубоко вздохнул. Если подумать, его умысел был очевиден. Он предложил это не потому, что действительно хотел что-то сделать с Сахёном, а потому, что это было предложение, от которого Сахён должен был в ужасе отказаться. Он ведь видел, как Сахён побледнел в том переулке, когда его спасли, и, должно быть, догадался, что подобные вещи ему отвратительны.

Я забираю свои слова обратно насчет его глаз, похожих на полумесяц. Теперь я вижу, что он человек с черной душой.

Он не мог так просто поддаться на его уловку.

- Я понимаю, о чём вы думаете, господин, но, кажется, вы кое-что неправильно поняли.

Тан Иджэ кивнул, мол, «ну-ну, давай, выкладывай».

- Вы думали, я сдамся, если вы потребуете моё тело в качестве платы? Я отказался тогда, потому что, если бы пошли слухи, что меня поимел какой-то стражник ещё до того, как я устроился во дворце, мне было бы трудно закрепиться здесь. К тому же не было похоже, что тот псих на этом остановится. А тело… не то чтобы оно износилось от такого. В каком-то смысле, это самая лёгкая «плата» из всех, что я себе представлял.

- Пожалуй, один раз дать тебе будет лучше, чем пять дней стоять на руках.

Услышав этот изысканный лексикон, в полной мере соответствующий достоинству принца, Сахён крепко зажмурился.

- Дать… Ха, что ж, хорошо. Но ведь это условие выполняется, только если результаты на состязании будут хорошими, не так ли? Это слишком выгодно для меня. Теперь уже я должен спросить вас. Господин, вы действительно хотите именно моё тело?

- Да.

- Может, вы всё-таки подумаете, прежде чем отвечать?

- Дай-ка подумать… - Тан Иджэ погладил свой гладкий подбородок и на мгновение погрузился в раздумья. Нет, он лишь сделал вид, что задумался. - Да, - ответ был тем же. Было очевидно, что в нём взыграло упрямство - если он сейчас отступит, Сахён возомнит о себе невесть что.

Раз уж та сторона не отступает, то и Сахён не мог отступить первым.

- А, была не была. Что тут сложного.

Теперь уже терять было нечего.

- Договорились.

От этого свежего ответа Сахён так стиснул зубы, что свело челюсти. Тан Иджэ, наблюдая, как подрагивают желваки на его лице, скривил губы. Было похоже, что он едва сдерживает смех.

- Давайте точно определим условия.

- Ну, попробуй, скажи.

- Объем - вся книга «Малое учение». На состязании вы должны получить высший балл по всем вопросам.

- Кажется, планка стала слишком высокой?

- А вы что, требуя такую низость, рассчитывали отделаться чем-то средним?

- А ты разве не говорил, что «дать» - это нетрудно?

- Что-то вы много говорите. Струсили? Хотите, разрешу ошибиться в одном вопросе?

- Ты сейчас нарываешься?

- Что вы, господин, как можно. Просто я пожил на постоялых дворах, где денег нет, вот и набрался словечек от уличных бродяг, простите мою грубость. Если вы так сильно переживаете, что не сможете ответить на все вопросы, то я могу сделать вам поблажку на один вопрос, но, право, мне так неловко за вас перед людьми... Экзамен по «Малому учению» сдают даже груднички, а принц, которому двадцать пять стукнуло... нет, исполнилось, просит поблажку... Я даже не знаю, что и делать...

Тан Иджэ, глядя на тараторящего Сахёна, который избегал его взгляда, довольно усмехнулся.

- Пусть будет так: я должен сдать всё.

- И после этого вы никому не должны об этом рассказывать.

- У меня и не было особого желания трепаться об этом, но почему?

- Если поползут слухи, что я вам «дал» в обмен на успешную сдачу экзамена, кем я буду выглядеть?

- Разве такие слухи не ходят и сейчас?

- Домыслы и слухи - это разные вещи. Сейчас это домыслы, но если мы это сделаем, они превратятся в слухи.

Хоть на его лице и не было полного согласия, Тан Иджэ пожал плечами.

- И у вас ведь нет никаких заразных болезней?

- Ты ведь не про чуму говоришь.

Сахён неопределенно обвел пальцем низ живота Тан Иджэ и пробормотал:

- Т-там, я имею в виду.

- …

- Я просто спросил для проверки.

- …

Ему стало немного неловко, что он спросил о такой глупости, но с другой стороны, он чувствовал обиду. Ну а что? Раз он так легкомысленно просит чьё-то тело, я же могу его в чем-то заподозрить. Хотя он и говорил, что не любит контактировать с другими, так что вероятность невелика, но…

Постойте-ка.

Значит ли это, что?..

В голове на мгновение промелькнула ужасная мысль, но Сахён тут же замотал головой, отгоняя ненужные догадки.

Да не, чушь.

…Наверное, чушь.

- Тогда доставайте книги.

В любом случае, получить высший балл по всем вопросам на состязании было невозможно. Кто-нибудь - будь то люди наследной принцессы или сторонники Тан Е - обязательно задаст максимально каверзный вопрос, чтобы сбить с Тан Иджэ спесь. Но если он не сможет ответить на пару таких вопросов, все это поймут, и труды Сахёна не будут принижены.

Ну разве это не идеальный план?

Тан Иджэ, не ответив на сложные вопросы, выпадет из поля зрения короля, и его душа будет спокойна, как он и хотел. А Сахён получит славу учителя, который за полмесяца обучил принца всему «Малому учению», но при этом ему не придется выполнять то бесстыдное условие - он тоже будет доволен.

А самое лучшее было то, что заварил всю эту кашу не кто иной, как Тан Е, так что у Сахёна будет перед ним оправдание.

- Так, первые пять частей отсюда мы пропускаем. Вопросы на состязании обычно касаются верности между господином и подданным и долга между отцом и сыном, так что готовьтесь - будем зубрить в основном эти разделы.

На самом деле, О Гван, которого Сахён заставил выучить три главы «Малого учения» в бешеной спешке, отбарабанил их перед учителем и, выйдя за дверь, тут же всё забыл.

Учёная Чхэ цокнула языком, сказав, что знания, полученные в спешке, без соблюдения должного порядка, так же быстро и забываются, но она ни разу не сказала, что Сахён плохо учил.

Иногда ему вспоминалось выражение лица учёной Чхэ в тот момент: она смотрела на О Гвана, который с запинками читал наизусть третью главу «Малого учения», и на её лице было такое воодушевление, словно она стала свидетельницей чуда.

И правда. Почему она была так счастлива?

* * *

- У всех есть начало, но мало кто доходит до конца. Если не забывать о своей первоначальной цели, в конце концов можно добиться успеха.

- …Моей первоначальной целью было лишь делать вид, что я учусь.

- Учиться и время от времени повторять пройденное, разве это не радость?

- Не такая уж и радость.

- Господин, прекратите капризничать. Когда вы так делаете, вы и вправду выглядите мило.

- Ха…

Услышав эту чушь, сказанную без малейших эмоций, Тан Иджэ даже не нашел в себе сил возразить и лишь протер лицо руками. Проведя с ним три дня, Сахён, похоже, научился довольно умело выводить Тан Иджэ из себя.

Нет, вернее будет сказать, он научился не обращать внимания на его реакцию.

Тан Иджэ, подперев подбородок рукой, наблюдал, как Сахён бегло читает «Малое учение».

Белые пряди волос, которые он по привычке заправлял за ухо, время от времени соскальзывали на его молочно-белые щеки. В свете, проникавшем сквозь решетку окна, его волосы сияли особенно белесой дымкой. Его утонченный образ, подобный тихому пруду, и белые одежды, которые он всегда носил. Когда он не огрызался на Тан Иджэ, он казался эфемерным и хрупким, словно семечко одуванчика, которое разлетится на части от одного дуновения.

- Вы точно на книгу смотрите?

Да, если бы только он не щурил так свои совершенно нормальные глаза, глядя с укором.

- М-м-м, - рассеянно ответил Тан Иджэ, разглядывая черные брови Сахёна, которые, словно четко прорисованные линии, удерживали его призрачно-белесый образ в этом мире. Вскоре в поле его зрения попали такие же черные, как смоль, зрачки. Он смотрел на Тан Иджэ раздраженным взглядом, словно белый сокол, которому не удалось поохотиться, хотя время обеда уже прошло…

- Через два дня состязание.

Даже голос его был острым, как игла. Тан Иджэ, не меняя позы, лишь приподнял бровь и ответил:

- Я знаю.

- Вы хоть помните то, что мы учили вчера?

- Кто знает.

- Вы же не собираетесь сдаваться? Вы ведь так уверенно заявляли, что получите высший балл по всем вопросам на состязании.

Хотя сам и не надеялся, что он ответит на все вопросы.

Тан Иджэ скривил губы в усмешке и сменил руку, подпиравшую подбородок.

- Я не был уверен. Я лишь спросил, смогу ли я овладеть твоим телом, если получу высший балл. Но, проучившись три дня, я начал сомневаться, стоит ли твое тело таких усилий.

Сказав это, он отвернулся от Сахёна, застывшего с открытым ртом от изумления, и бросил взгляд за окно.

Сытый белый сокол сидел на дереве рядом с беседкой и дремал под зимним солнцем. Хотя он мог бы получать достаточно еды, не утруждая себя охотой, этот птенец всегда кружил в небе в поисках добычи.

Это природа хищной птицы?

- Ха, у меня просто слов нет.

Тем временем Сахён, кое-как справившись с гневом, затараторил, колотя себя в грудь. Тан Иджэ, насильно стирая с губ расползающуюся улыбку, снова посмотрел на него.

- Господин, это что же, вы с такой-то решимостью сделали подобное предложение? Слово - не воробей, вылетит - не поймаешь. И даже если вы попытаетесь теперь всё свести к шутке, это не сотрёт того факта, что вы потребовали от своего учителя бесстыдную плату. Вас назовут развратником, если вы это сделаете, и вас назовут развратником, даже если не сможете. Так не лучше ли заслужить этот титул, доведя дело до конца?

Разве нормальный человек не должен был бы отговаривать меня от такого разврата?

У Сахёна, если присмотреться, был весьма своеобразный склад ума.

- Мунхак Пэк, ты и вправду сможешь пойти на это со мной?

Его щёки снова залились румянцем. Сахён то умел сохранять невозмутимое выражение лица, не выдавая своих истинных чувств, то вдруг вот так, всем своим видом, выказывал эмоции. К счастью, перед королём он, похоже, не вёл себя подобным образом. Иначе он бы сейчас и порога дворца Унгёнгун не переступил.

- Вы ведь тоже не хотите учиться, но делаете это ради меня. Так что, хоть мне это и не по душе, но… ничего невозможного в этом нет.

- Звучит так, будто тебе быть со мной так же противно, как мне - учиться.

- А вам бы понравилось на моём месте?

Ха-ха. В конце концов, смех, который он больше не мог сдерживать, вырвался наружу. Тан Иджэ, неясно чему так радуясь, ещё долго посмеивался, прежде чем ему удалось успокоиться.

- Ах, и то верно. Если до этого дойдёт, я тоже приложу все силы и душу, чтобы доставить тебе удовольствие. Так же, как ты насильно усадил меня здесь и усердно учишь.

- Значит, вы будете стараться, но от своего бесстыдного требования ни за что не откажетесь?

- Ты принял такое важное решение, чтобы заставить меня учиться, разве могу я растоптать твои чувства? Или ты хочешь, чтобы я отказался? Тогда попроси меня хорошенько. Если я буду в настроении, может, и выполню твою просьбу.

- Достаточно. Поступайте, как вам будет угодно.

Сахён в сердцах стукнул по ни в чём не повинной бамбуковой дощечке.

Наслаждаясь дальнейшим чтением Сахёна, Тан Иджэ придвинул к себе жаровню. На маленькой жаровне вместо привычной курильницы для благовоний стоял чёрный чугунный чайник. Он налил кипящую воду в маленький заварочный чайник, а затем поочерёдно наполнил изящные чашки, стоявшие перед ним и Сахёном. Он поднёс чашку к губам. Настой, на удивление зеленоватый, разлился по языку едкой горечью. Тан Иджэ непроизвольно поморщился.

...Неужели чай всегда такой?

- …

Сахён цокнул языком и вылил содержимое обеих чашек - своей и Тан Иджэ - в чашу для слива. Затем он сам взял чайник и заварил чай заново. В чашки полился настой гораздо более чистого цвета, чем прежде.

- Сначала вдохните аромат.

Тан Иджэ, собиравшийся было сразу выпить, последовал его совету и вдохнул аромат чая.

Терпкий, горьковатый запах земли. И лёгкий травянистый аромат, напоминающий о свежих зелёных ростках.

Когда он сделал глоток, аромат, который он только что вдыхал, освежающе окутал рот. А затем неожиданная сладость запоздало заиграла на кончике языка.

- Лучше, чем в прошлый раз, правда?

Что ж, это он был вынужден признать объективно. Тан Иджэ осушил чашку и молча кивнул.

- Вот так, один и тот же чай, но его вкус меняется в зависимости от того, кто его заваривает.

- Опять пытаешься связать это с учёбой.

- Тц, какой вы догадливый… Но, господин, вкус чая также меняется в зависимости от того, с кем его пьёшь.

Вероятно, Сахён хотел сказать что-то вроде: «Важно учиться у такого хорошего учителя, как я», но…

Тан Иджэ усмехнулся и повертел в руках пустую чашку.

- Пожалуй.

Аромат был хорош. И этот аромат стал вкусом, который распространился во рту. Чай, который для Тан Иджэ раньше был неотличим от подогретой воды и завариванию которого он не придавал никакого значения, теперь обрёл многогранный вкус, ярко ощутимый на кончике языка.

- Пожалуй, в моём случае это так.

Сахён неловко почесал щёку. Затем он налил свежезаваренный чай в чашку Тан Иджэ. Чтение возобновилось, как будто ничего и не произошло. Тан Иджэ взял свою чашку, глазами следуя за иероглифами, которые читал Сахён.

Теперь он, кажется, начал понемногу понимать, почему так много людей с такой гордостью и заботой отбирали чайные листья и подавали хороший чай.

Они подавали в чашке свою весну.

Аромат времени года, который Тан Иджэ никогда не мог понять.

- Неужели так необходимо было заканчивать всё «Малое учение»?

Когда на рассвете Сахён, пошатываясь, вышел из зала Камчхондан, кто-то окликнул его. Не успел он и повернуть головы, как белый сокол, взмахнув крыльями, уселся на стену. Словно наблюдая за этой встречей.

Неужели у него есть способность докладывать всё Тан Иджэ?

Сахён с сомнением покосился на белого сокола. Птица, смотревшая на них сверху вниз сверкающими жёлтыми глазами, встретилась с ним взглядом, тут же спрятала клюв под крыло и сделала вид, будто чистит пёрышки.

- …

Да, определённо, это было подозрительное создание.

Хотя самому Сахёну скрывать было нечего.

Повернувшись, он увидел вторую принцессу, Тан Юн. Её щёки пылали, и было неясно, то ли от долгого пребывания на холодном ночном ветру, то ли она снова выпила. Конечно, второе было более вероятно, но, не найдя подходящих слов для приветствия, Сахён из вежливости спросил с ноткой беспокойства:

- Неужели вы всё это время ждали здесь…

На лице Тан Юн было необычно серьёзное для неё выражение, но, видимо, не желая его обременять, она поспешно замахала руками.

- Нет, что ты. Я велела дворцовому слуге позвать меня, когда вы дойдёте до стихов о честности.

Получается, она до самого рассвета сидела с чаркой вина, ожидая, когда они приступят к последней главе «Малого учения».

- Честно говоря, я надеялась, что вы не дойдёте до этих стихов до самого утра.

Тан Юн, не встречаясь взглядом с Сахёном, посмотрела на небо, которое только-только начинало светлеть после ночной тьмы. От её губ поднимался длинный белый столбик пара.

- Ведь это состязание, на котором будет присутствовать сам Его Величество. Забота Его Величества о восьмом принце велика, так что наш долг - показать хороший результат.

Тан Юн когда-то была самой любимой дочерью короля. Даже сейчас, после того как она намеренно вышла замуж за ничем не примечательного мужчину из незнатного рода и погубила себя пьянством и эксцентричными выходками, король всё ещё не мог отказаться от своей привязанности и держал её во дворце Унгёнгун.

Причиной, по которой она отказалась от всей власти, что могла бы иметь, была исключительно наследная принцесса. Из сострадания и жалости к своей старшей сестре, презираемой их общим отцом, Тан Юн бросила себя, куда более блистательную, в грязь, чтобы наследная принцесса могла сиять.

Однако Сахён не был уверен, что Тан Юн всё ещё питает к сестре такие же дружеские чувства. Какой бы доброй она ни была, она всё же человек. Наследная принцесса, которую она защитила ценой собственной репутации, до сих пор относилась к ней с настороженностью и холодом, и вряд ли Тан Юн воспринимала это исключительно с благосклонностью.

Поэтому Сахён решил, что чувство, которое сейчас испытывает Тан Юн, - это «страх». Ведь если наследная принцесса взойдёт на трон, Тан Юн будет одной из первых, кого устранят. А чтобы сейчас вновь бороться за престол, она слишком долго и от слишком многого отказывалась.

Ах…

Сахён, кажется, наконец понял смысл слов, сказанных Тан Иджэ «в ту ночь». Слов о том, что для короля «уже слишком поздно» менять наследника.

Он говорил о Тан Юн.

- Вообще-то, сегодня я собиралась тебя отчитать.

Сахён молча ждал продолжения.

- Из-за твоего тщеславия Иджэ может оказаться в опасности. Конечно, Иджэ уже не ребёнок, но освоить «Малое учение» за полмесяца - это событие, которое будет у всех на устах. И кое-кто из-за таких незначительных слухов может почувствовать беспокойство. Иджэ до сих пор шёл только безопасными путями, и я не могла просто стоять и смотреть, как из-за тебя он ступает на тернистую дорогу.

Сахён поднял глаза туда, где сидел белый сокол. Птица, распушив перья и спрятав в них голову, дремала, время от времени клюя носом. В тот момент, когда он снова повернул голову к Тан Юн, их взгляды встретились.

- Поэтому я велела сообщить мне, когда вы будете подходить к концу «Малого учения». Я надеялась, что до сегодняшнего дня вестей не будет, а если бы они пришли, я собиралась тебя строго отчитать и сломить твою волю.

- Но сейчас вы говорите так, будто передумали.

- Ах…

Её щёки и кончик носа покраснели, как у пьяницы, но глаза всё ещё не утратили своей ясности. Нет, пожалуй, в них была и толика печали.

- Получив известие, я, спотыкаясь, выбежала из павильона. Оттолкнув дворцовых слуг, я спешила сюда и вдруг почувствовала, что задыхаюсь. Я остановилась, несколько раз глубоко вздохнула, но дыхание не восстанавливалось. Сердце колотилось, готовое вырваться из груди, а ноги дрожали. Оглянувшись, я увидела, что огни павильона Мэёндан всё ещё мерцают перед глазами. Я ведь почти не отошла. Сделала всего несколько быстрых шагов, а моё тело уже задыхалось, словно совершило непосильный труд. И тогда я подумала: «Ах… я состарилась. Ничего не добившись, стала такой дряхлой, так бессмысленно».

В тот момент, когда она произнесла слова «так бессмысленно», голос Тан Юн сухо треснул, как опавший лист. Сахён вздрогнул и снова всмотрелся в её лицо. Пухлые щёки, из-за которых она всегда выглядела моложе и мягче своих лет, за какой-то миг увяли, будто на них разом легли все прожитые годы.

- Мунхак Пэк, что ты думаешь? До сих пор я лишь сдерживала Иджэ из-за собственного эгоизма. Я не хотела видеть, как и с ним случится беда. И я думала, что так для него будет лучше. Но пока я, едва переводя дух, добиралась сюда, я размышляла. Если бы тогда, когда Иджэ только прибыл во дворец, я не велела ему ничего не делать, а просто затаиться, словно мёртвый, дожидаясь своего надела, чтобы потом уехать… изменилось бы что-нибудь сейчас?

Её поступок был вполне понятен. Когда Тан Иджэ прибыл во дворец, король был уже стар, и никто не ожидал, что он останется в добром здравии до совершеннолетия принца.

Тан Юн сделала для Тан Иджэ всё, что было в её силах.

И даже в этот самый момент она размышляла о том, что будет лучше для её младшего брата.

- А не наступит ли день, когда и Иджэ вдруг подумает о том же, о чём и я? «Если бы я тогда не послушал сестру, может, в этой пустой жизни появился бы хоть какой-то смысл?»

- Я не знаю ответа, принцесса. Но одно могу сказать с уверенностью… - Сахён спокойно прервал Тан Юн, чувствуя, что нужно унять её эмоции, пока они не захлестнули её окончательно. - Если бы принц был из тех, кто поддаётся чужому влиянию в таких важных решениях, а потом винит в этом других, он изначально не был бы достоин великих свершений. Так что вам не стоит себя корить.

Тан Юн, широко раскрыв глаза, как испуганный кролик, замотала головой.

- Нет, Иджэ не такой.

Похоже, она не могла стерпеть, когда её младшего брата называли ничтожным человеком.

- Я просто…

То, что она не могла продолжить, тоже было понятно. Для Тан Юн всё это было дорогой, по которой она сама отказалась идти. Она лишь со страхом представляла, насколько тернист этот путь и каков будет его конец, но сама никогда не ступала на него.

Однако сегодня она ясно осознала, чем закончился тот путь, который она выбрала.

Спокойная равнина, по которой она шла, избегая рискованных приключений. Дни, прожитые в удовлетворении от того, что её выбор был правильным. Она знала, что в конце этого пути её ждёт отвесная скала, но утешала себя тем, что достаточно просто не двигаться дальше. Она не замечала, как равнина, казавшаяся вечной, постепенно сужалась, пока обрыв не оказался у самых её ног.

- Я слышала, это ты попросил Иджэ взяться за учёбу.

Именно поэтому она больше не могла заставлять Тан Иджэ идти по тому же пути, что и она. Конечно, положение Тан Иджэ было несколько лучше, чем у Тан Юн, которая с самого рождения была объектом враждебности со стороны наследной принцессы, но кто знает, как долго наследная принцесса будет видеть в Тан Иджэ всего лишь «младшенького».

У наследной принцессы до сих пор не было детей.

Нет, у неё и в будущем не будет детей.

А это означало, что даже если она благополучно взойдёт на трон, эта изнурительная борьба за престолонаследие может не закончиться.

- Раз так, ты должен нести ответственность.

- Я лишь посоветовал ему учиться во исполнение королевского приказа, а принц, к счастью, принял моё предложение.

- Но теперь-то ты знаешь причину. Ведь несколько дней назад ты его успокоил.

Вместо ответа Сахён лишь пристально смотрел в лицо Тан Юн. И то, что она велела сообщить ей, когда «Малое учение» будет подходить к концу… Неужели она подсадила своего человека в зал Камчхондан?

- …Обычно, когда у Иджэ случались приступы, я сама со всем разбиралась. Так что не стоит так подозревать.

- Значит, вы видели?

- Я видела, как ты входил в Камчхондан. Поэтому не стала утруждать себя и идти следом. Вскоре внутри стало тихо, и я подумала: «А, значит, всё хорошо разрешилось…»

- Но он решил взяться за учёбу не из-за этого.

- Может, и так. Но ты же знаешь, что это не могло не оказать хоть какого-то влияния.

- Я и сам не знаю, почему именно я могу его успокоить, и из-за этого…

- Ты хочешь сказать, что не можешь позволить этому стать для тебя обузой?

Обузой?

Что ж, он никогда не думал, что Тан Иджэ может стать для него обузой.

Потому что тот был из тех, кто, даже если бы Сахён сам предложил себя в качестве якоря, оттолкнул бы его, сочтя это хлопотным.

- …Я уже спросил у принца.

Тан Юн по привычке огляделась по сторонам. Единственным признаком жизни были тихие горловые звуки, которые издавал дремлющий сокол.

- Принц сказал, что у него нет никаких других намерений, и я тоже учил его, исходя только из этого.

Её плечи, до этого высоко поднятые от напряжения, поникли. Было непонятно, разочарована она или просто расслабилась.

- …Очень давно «кое-кто» сказал мне кое-что.

Взгляд Тан Юн устремился за стену зала Камчхондан.

- Если родиться в королевской семье и не стать королём, то последующая жизнь будет хуже смерти.

Это вряд ли сказал Тан Иджэ. Почему же она, рассказывая именно эту историю, смотрела на Камчхондан?

- Поэтому я пришла «сюда»…

Пришла «сюда»?

- Она просила меня, если у неё родится сын от короля, защитить его, чтобы он не жил так, как она, но я нарушила обещание.

Неужели она говорит о госпоже Чая, принцессе из Хахёна, которую отправили к королю Пасы?

- Я до сих пор в одиночестве задаю себе вопросы и сама же на них отвечаю. Неужели все потомки короля, которым не суждено было взойти на трон, стали несчастны?

По крайней мере, госпожу Чая, которую отправили к старому королю в далёкую страну и которая покончила с собой сразу после рождения ребёнка, вряд ли можно назвать счастливой.

- Мунхак Пэк, ты не мог бы отправиться с Иджэ в Синрын?

Сахён почувствовал, что в этом вопросе нужно быть предельно ясным, и поклонился.

- Прошу прощения.

Она покачала головой, словно прекрасно понимала, что Сахёну не за что извиняться.

- Ты ведь тоже пришёл сюда со своей целью. И прекрасно знаешь, насколько тернист будет этот путь. Я думала было остановить и тебя, но… да. Одного человека, потерявшего своё будущее, в этом дворце достаточно.

На её губах застыла слабая, самоуничижительная улыбка.

- Тогда можно мне изменить вопрос? Мунхак Пэк. Если, чисто гипотетически. Если Иджэ пойдёт по тому же пути, что и ты, сможешь ли ты тогда быть рядом с ним?

На мгновение взгляд Сахёна дрогнул. Это было безнадёжно. К тому же, как сказал Тан Иджэ, было слишком поздно. Но, если бы был хоть один шанс из миллиона, что он…

Сглотнув подступивший к горлу ком, он разжал губы. Его предал предательски дрогнувший голос.

- …Я не могу дать вам точного ответа.

- Хорошо. Меня устроит и это.

Тан Юн решительно схватила Сахёна за руку. Ему хотелось тут же её отдёрнуть, но он не мог заставить себя проигнорировать её ледяную ладонь.

- Ведь у тебя наверняка была веская причина, чтобы заставить Иджэ действовать.

…Причина в высшей степени эгоистична. Просто… он был мне нужен.

Сахён хотел ответить так, но почему-то не мог разжать губ. То ли из-за искренности в её взгляде, то ли оттого, что её рука была такой холодной.

А может, потому что и у самого Сахёна были другие мысли.

Как бы то ни было, он предчувствовал, что сегодняшнее состязание во многих отношениях станет важным поворотным моментом. И надеялся, что к его завершению сложный клубок мыслей, беспорядочно спутавшийся в его голове, наконец-то распутается.

Сахён снова поддался этой смутной надежде.

* * *

Тан Юн отрешённо смотрела на свою руку, всё ещё хранящую тепло Сахёна.

Как и ожидалось, он не смог бесчувственно оттолкнуть её. Хоть и притворяется, а добрая натура всё равно проглядывает. Конечно, услышь Сахён такие слова, ему было бы крайне неприятно.

Дворец - не то место, где выживают добрые люди.

Поэтому все, кто попадает сюда, облачают свои сердца в железную броню и стараются казаться злыми. Не только Сахён. Было время, когда и Тан Юн хотела казаться такой.

*

- Принцесса, вы всё-таки добрая.

Поэтому, когда двадцать шесть лет назад, при первой встрече, она сказала это прямо в лицо, в Тан Юн взыграл дух противоречия. Добрая? Уж кому-кому, а не «этой женщине» было говорить такое.

- Если уж говорить о доброте, то госпожа, которая по своей воле приехала сюда, чтобы спасти свою страну, куда добрее. По сравнению с вами, моя доброта - это всего лишь нежелание срывать цветок у дороги, не так ли?

- «Не срывай цветок у дороги, он - утешение усталому солдату на пути домой». Есть ведь такое старое стихотворение. Так разве можно сравнивать доброту, деля её на большую и малую?

Тан Юн на мгновение потеряла дар речи. Не потому, что не нашлось, что возразить. Просто её голос, читающий стихи, был таким нежным, словно касался ушей мягким пухом, и ей захотелось слушать её стихи ещё, поэтому она не могла продолжить.

Таким было её первое впечатление о Чае.

Несчастная принцесса, которая добровольно вышла замуж за старого короля, когда король Хахёна оказался под угрозой войны из-за обмана короля Пасы.

Но, как ни странно, она казалась довольной жизнью в Пасе. С разрешения короля она свободно посещала дворец Унгёнгун, став ближайшей подругой Тан Гён и Тан Юн, и в любую свободную минуту заходила в библиотеку, чтобы читать и писать. Когда она читала стихи, сочинённые Тан Юн, она была словно воплощение самой весны. Подобно цветку зимней сливы, что распускался в саду павильона Мэёндан, она была ароматом весны, пришедшей во дворец Унгёнгун, где ещё не отступили холода. Поэтому Тан Юн она нравилась. На самом деле, не только Тан Юн - все во дворце любили Чаю.

Даже «тот самый» король-отец.

- Вы… беременны?

Это был не первый раз, когда у неё появлялся сводный брат или сестра, но от новости о её беременности у Тан Юн почему-то пошли мурашки по коже.

- Честно говоря, я думала, будет трудно, но, к счастью, всё обошлось. Да, Его Величество, как только услышал новость о беременности, сказал, что сделал для меня всё, что мог.

- Всё, что мог?..

Она с интересом посмотрела на наивно спрашивающую Тан Юн и тихонько закрыла дверь. Затем, так, чтобы их не услышал никто, кроме них двоих, она таинственно прошептала:

- Моя добрая, добрая принцесса.

Не знаю, почему эти слова, которые я так не любила, в тот раз не показались мне неприятными.

Глядя на её иссиня-чёрные, блестящие волосы и такие же угольно-чёрные глаза, Тан Юн молча затаила дыхание.

- Насколько же нужно быть наивной, чтобы безвозмездно положить к ногам сестры всё, что по праву принадлежало вам?

Лишь когда из её уст, всегда произносивших лишь прекрасные речи, просочились эти жуткие слова, Тан Юн наконец поняла: что-то не так.

Но Чая уже крепко сжимала обе её руки, и Тан Юн никак не могла их высвободить.

- Вы как-то спрашивали, зачем я сюда приехала, помните? А вы знаете, принцесса, какой конец ждёт потомка короля, которому не суждено взойти на трон?

- Я… я стану верной подданной сестры и…

- Неужели? Принцесса, подумайте хорошенько. Когда вы клялись стать ей верной подданной, разве первая принцесса хоть раз с этим согласилась?

Тан Юн всегда говорила Тан Гён:

«Я буду твоей верной подданной. Я буду служить тебе верой и правдой, чтобы твоё имя навеки осталось в исторических хрониках».

И каждый раз Тан Гён лишь мягко и довольно улыбалась.

Но она ни разу не сказала: «Да, я тоже хочу править этой страной вместе с тобой».

- Бедная принцесса. Все во дворце и за его пределами сочувствуют и плачут о судьбе первой принцессы, гонимой отцом. Но хоть кто-нибудь жалеет вас?

И ведь та была права. Несчастная Тан Гён и обласканная Тан Юн. Тан Гён, нелюбимая отцом, завоевала сердца множества людей, а у Тан Юн была лишь отцовская благосклонность. Да и в той нельзя было быть уверенной. Кто знает, может, он лишь делал вид, что ценит младшую дочь, чтобы досадить старшей…

Но Тан Юн отказалась даже от этой единственной, пусть и сомнительной, любви - ради сестры. Она верила, что тогда люди поймут её истинные намерения. Но в итоге рядом с Тан Юн не осталось никого. Единственным человеком, кто понял её сердце, была Чая.

- Первая принцесса сохранит жизнь всем остальным сёстрам и братьям, но вас она убьёт. Для того, кому не стать правителем, королевская благосклонность - всё равно что яд. Ах, моё положение было не лучше вашего. Моя мать-королева больше всех благоволила ко мне, но в Хахёне уже был законный наследник престола, мой старший брат. В отличие от первой принцессы Пасы, мой брат не был в немилости у матери. Поэтому он спокойно взойдёт на трон, будет править страной, а однажды, внезапно вспомнив, как на миг испугался материнского фаворитизма, призовёт меня и велит отрубить голову. Вот почему я приехала в Пасу. Каким бы отвратительным ни был брак со старым королём, разве это сравнится с ревностью моего бездарного брата?

«Зачем вы мне это рассказываете?»

…Кажется, так я тогда спросила.

И она ответила: «Потому что вы единственная, кто может меня понять».

Услышав это, Тан Юн больше не могла оттолкнуть Чаю. В тот миг их связала общая участь - участь товарищей по несчастью.

*

- Я желала лишь одного - королевского семени.

Как-то раз сказала она, поглаживая округлившийся живот.

- Я не позволю этому ребёнку прожить несчастную жизнь.

На её лице было полное амбиций выражение, которое она не показывала никому, кроме Тан Юн.

- Разве вы не говорили, что все потомки короля, не взошедшие на трон, заканчивают несчастно?

Набравшись смелости, спросила Тан Юн. В ответ Чая долго и громко смеялась, будто услышала забавную шутку.

- Всё в порядке, принцесса. Я вас защищу. Но пообещайте мне кое-что одно.

Она схватила Тан Юн за запястье и притянула к себе. Тан Юн осторожно положила руку на её округлившийся живот. Вибрация, пощекотавшая ладонь. А следом - отчётливый толчок прямо в руку.

- Принцесса, вы должны защитить этого ребенка.

Ощутив под ладонью биение жизни, Тан Юн со взволнованным, раскрасневшимся лицом взглянула на нее.

- Конечно. Ведь это мой младший брат или сестра. И к тому же, ваш ребенок…

- Если со мной что-то случится, вы, принцесса, непременно должны защитить этого ребенка.

- Зачем вы так говорите…

- Потому что никто не знает, что ждет человека в будущем. Но одно я знаю наверняка. Ребенок, рожденный от меня, даже в мое отсутствие будет стремиться к тому же, к чему стремилась я. И в конце концов, он впишет мое имя в анналы истории.

Анналы.

Она желала оставить свое имя в истории.

Для принцессы Хахёна это было бы невозможно. Говорят, она одно время даже думала скрыть свое происхождение, уехать в другую страну и добиться высокого положения своими силами. Но в тот миг, когда ее личность была бы раскрыта, ее имя осталось бы в истории лишь как имя глупой шпионки, которую поймали и убили, не дав даже завершить миссию.

Рожденная в королевской семье, но не ставшая правителем, Чая не могла оставить в хрониках никакого следа. Единственный оставшийся способ - родить короля. Если не суждено остаться в летописях как правитель или подданный, то она останется в них как вдовствующая королева-мать.

Такова была мечта, которую лелеяла Чая.

Одновременно с новостью о родах разнесся слух, что Чаю обвинили в шпионаже в пользу Хахёна. Тан Юн, рыдая, умоляла отца-короля и с трудом добилась разрешения навестить ее в холодном, как склеп, крыле дворца, где ее держали в заточении.

- Вы ведь помните? Если со мной что-то случится, вы, принцесса, должны защитить этого ребенка.

Тан Юн крепко сжала ее ледяную руку. В пеленках, укутанных во все ткани, что нашлись в комнате, извивалась «мечта» Чаи.

- Принцесса, я ни за что не умру, пока не исполню свою мечту. Я не умру. Вы понимаете, что я имею в виду?

Тан Юн подумала, что та лишь хочет доказать свою невиновность. Поэтому она просто бездумно кивнула.

- Вы придумали имя моему младшему брату?

Когда она спросила о ребенке, на изможденном лице Чаи на миг промелькнуло оживление.

- Нет, Его Величество сам даст ему имя, когда увидит его личико. Даже к собаке, которой дашь кличку, привязываешься, что уж говорить о собственном дитя. Когда он возьмет на руки младенца, брошенного им сразу после рождения, и даст ему имя, то чувство вины, которое он испытает в этот миг, Его Величество уже не сможет забыть.

И все же, было бы хорошо, если бы у него было имя, которым она могла бы его называть.

Королевский стражник, по приказу короля стоявший снаружи, постучал в дверь. Это был знак, что пора уходить.

- Обещание… не забудьте.

До самого последнего мгновения, пока Тан Юн уходила, Чая снова и снова напоминала ей об «обещании».

Тан Юн кивнула, мол, не беспокойтесь, и та ответила ей слабой улыбкой.

Это был последний раз, когда Тан Юн видела Чаю.

Сказали, она покончила с собой, чтобы доказать свою невиновность. Она, которая клялась, что никогда не умрёт.

Чтобы сдержать данное ей обещание, Тан Юн бросилась во дворец Чонхангун. Но ребенок, которого она должна была защитить, уже исчез.

Перед разгневанным королем Тан Юн не смогла вымолвить ни слова. Потому что во дворце Чонхангун она была не наследной принцессой и не старшей дочерью, а лишь одной из многочисленных, ничем не примечательных отпрысков королевской семьи.

Ах, добрая, до глупости наивная принцесса, у которой ничего нет.

Неспособная сдержать даже единственное данное обещание, никчемная и глупая…

Ничтожный королевский отпрыск, которому в этой жизни ничего не суждено добиться.

Всё было так, как она и говорила.

Именно таким существом и была Тан Юн.

Размышляя о Чае, она и сама не заметила, как оказалась в саду павильона Мэёндан. Тан Юн подняла взгляд на увядающие цветы зимней сливы.

Цветы, что распускаются рано, суждено и увянуть рано. Им не насладиться прекрасными весенними днями.

Поэтому зимняя слива не может стать настоящей сливой.

Настоящая слива расцветет в положенное ей время.

От внезапного порыва ветра желтые соцветия посыпались дождем.

Тан Юн закрыла глаза, остужая жар на щеках.

Ей нужно было явиться на дневное состязание со свежей головой, чего давно не случалось.

Кэённу, павильон в самом центре дворца Унгёнгун, был построен для проведения пиров и состязаний. Когда-то состязания проводились здесь каждые полмесяца, и участникам приходилось демонстрировать свои умения перед королем, но это было в прошлом. Король состарился, а королевские отпрыски выросли. Но и устраивать пиры в дворце Унгёнгун, у которого не было назначенного хозяина, было нельзя, поэтому Кэённу ветшал день ото дня.

И вот такое место впервые за долгое время озарилось светом. Из-за спешно назначенного состязания все дворцовые служащие бросились приводить павильон в порядок: растопили замерзшее озеро, обновили выцветшую роспись танчхон. Они не забыли гладко отшлифовать полы и перила, чтобы, не дай бог, не поцарапать кожу высоких гостей.

Не забыли и о приготовлении угощений. Хотя никто не притронется к еде, пока король не покинет свое место, было важно, чтобы она выглядела безупречно и красиво. Всевозможные чонгва (фрукты в меду), приготовленные еще до зимы, тасик (печенье), сделанное из каштановой муки и меда, которому придали изящную форму и окрасили в разные цвета, и даже кёнгдан (рисовые пирожные), пышно украшенные цветами, выращенными в дворцовой теплице. Все это планировалось подать вместе с ароматным чаем, чтобы принцессы и принцы, у которых от волнения пересохнет во рту перед королем, могли промочить горло.

Сахён стоял на пристани, откуда отправлялись к Кэённу. Маленькие лодки, отталкиваясь длинными шестами, сновали между павильоном и пристанью. Мост, соединяющий берег с Кэённу, сегодня был открыт лишь для членов королевской семьи, поэтому всем чиновникам, прибывшим на состязание, приходилось добираться на лодках. А Сахёну, чиновнику всего лишь пятого ранга, всякий раз приходилось отступать и уступать очередь, когда подходили высокопоставленные господа.

- О, так вы тот самый…

Вдобавок ко всему, ему приходилось иметь дело с людьми, которые, узнав его - а точнее, его волосы, - с радостью к нему обращались.

- Я мунхак Пэк Сахён.

- Слышал, вы совершили великое дело. Наш инспектор Ю пытался учить восьмого принца, но в ужасе сбежал через три дня.

- Через четыре, через четыре.

- Считать надо с того дня, как он отправился в Камчхондан, а не с дня назначения!

- Важен день, когда был получен приказ Его Величества. Даже летописец записал бы, что он бросил службу через четыре дня!

- Ну и гордец, ну и гордец.

- Почему вы опять придираетесь к человеку, который вас не трогает?

Иногда они вот так затевали совершенно бессмысленные споры.

- В любом случае, негоже учителю главного героя сегодняшнего дня, восьмого принца, переправляться последним. Садитесь с нами.

К счастью, на этот раз Сахён смог извлечь из этого выгоду. Но как только он собрался последовать за ними и сесть в лодку, чиновники, стоявшие позади, начали шумно перешептываться. Дурное предчувствие заставило его обернуться. Сахён осторожно убрал ногу с лодки и посмотрел назад.

- Глава казначейства… здесь…

Как и ожидалось, пожаловала сама глава казначейства, заставившая даже тех, кто уже был в лодках, сойти на берег.

- Боже, так она, оказывается, умеет выходить за пределы Пэгёнбу?

- Что, слухи о том, что она сгорает на солнце, оказались неправдой?

Чиновники, сошедшие с лодки вслед за Сахёном, не унимались, перешептываясь у него за спиной. Говорили они достаточно громко, чтобы глава казначейства могла их услышать, но, похоже, только они двое этого не осознавали.

И вообще, откуда взялись эти слухи, что она сгорает заживо под солнечными лучами? Она же не какой-нибудь призрак.

Глава казначейства, не удостоив остальных даже косым взглядом, как ни в чём не бывало взошла на лодку. Вместе с ней был чиновник пятого ранга из Пэгёнбу, последовавший за ней. Лодочник знаком показал, что может взять ещё двоих, но сановники, не желавшие неудобного соседства с главой казначейства, дружно отвернулись.

- Осторожнее, мунхак Пэк. Попадёшься главе казначейства на глаза - и тебя без шума и пыли утащат в Пэгёнбу, и солнечного света ты больше не увидишь.

На словах звучало жутко. Хотя, конечно, если вспомнить, что творится в стенах Пэгёнбу, становилось ясно, что их предостережение… не было простой шуткой.

К счастью, никто более высокопоставленный не появился, так что удалось сесть в следующую лодку.

В этот момент с громким криком, заявляя о своём присутствии, прилетел Пэксонголь, заставив дворцовых служащих в панике бить в гонги, чтобы отогнать птицу. Сахён незаметно помахал Пэксонголю рукой. Хотя вряд ли тот заметил, занятый тем, что кружил над павильоном Кэённу, словно дразня людей.

Кстати, раз появился Пэксонголь, значит…

Сахён повернул голову к мосту. По выкрашенному в красный цвет мосту шли принцы и принцессы в накидках из меха чёрного волка, надетых поверх чёрных церемониальных одеяний королевской семьи, украшенных серебром. Говорили, что этот наряд - в честь основателя государства Пасы, Великой защитницы Тан, но носить шкуры чёрных волков в честь «Чёрной волчицы»… Сахён сомневался, можно ли это назвать почитанием.

Вскоре и Сахён добрался до суши, где стоял павильон Кэённу. Он сошёл первым и помог спуститься чиновникам, которые, кряхтя, цеплялись за полы своих одеяний. Оба, рассыпаясь в льстивых похвалах, направились к павильону. Не успели они сделать и нескольких шагов, как увидели спину главы казначейства, приплывшей на предыдущей лодке. Все трое как по команде замерли.

Даже в такой обстановке глава казначейства не отрывалась от дел. Было видно, как следовавший за ней тенью чиновник пятого ранга из Пэгёнбу держит перед ней бамбуковую табличку на уровне её глаз. Чиновник, которого звали Ю Пангам, понизив голос, прошептал:

- Ну и дела, обращается с ним как с рабом. Говорят же, лягушка забывает, что была головастиком…

…Оставляя в стороне симпатии и антипатии к главе казначейства, было ясно, что этот человек не фильтрует, что можно говорить, а что нельзя. Вряд ли общение с ним могло закончиться чем-то хорошим. Сахён молча кивнул им и незаметно отошёл в сторону.

- Постойте, мунхак Пэк.

Сахён вздрогнул и невольно сжался, когда его вдруг окликнула госпожа казначей, до этого не обращавшая ни на кого внимания.

- Вы звали? - стараясь сохранять спокойствие, Сахён подошёл к ней.

Госпожа казначей, пристально глядя в угол бамбуковой таблички, заговорила:

- Ты знаешь арифметику?

- Нет.

Перед этой женщиной стоило притвориться, что он и считать-то не умеет, поэтому Сахён без малейшего колебания выпалил ответ.

- …Ты и вправду не умеешь или только притворяешься?

- Действительно не умею, госпожа казначей.

- Чёрт, почему вся нынешняя молодёжь такая бесполезная.

Плечи «нынешней молодёжи», усердно державшей табличку перед госпожой казначеем, поникли. А почему нынешние старики так не заботятся о чувствах тех, кто их слушает?

- Однако я не ожидал, что и вы, госпожа казначей, придёте.

- Я и сама не знала, что приду.

Значит, её позвал лично король. Какова причина того, что главу казначейства, будущую главу семьи Бом, заставили присутствовать на королевских состязаниях именно сейчас, когда здоровье великого генерала пошатнулось? Можно было бы предположить, что это сделано для поддержки Тан Иджэ, но госпожа казначей не выглядела человеком, способным открыто защищать его на этих состязаниях.

Неужели он собирается заставить главу казначейства выбирать, «какому господину служить»?

Хоть у неё и была поддержка великого генерала, она, рождённая рабыней, смогла достичь поста министра исключительно благодаря доверию короля. Назначение её сына, Бом Хиряна, на пост главнокомандующего ясно показывало, насколько велика была благосклонность короля к семье Бом.

Конечно, это не означало, что такой суровый король доверил бы столь важное решение кому-то другому.

Сахён присоединился к группе чиновников, которые выстроились в ряд перед павильоном Кэённу в ожидании прибытия короля и членов его семьи. Впереди всех шла Тан Гён, только что сошедшая с моста на сушу. Возможно, из-за обилия чёрного меха, в котором она была, стали заметны редкие седые волосы, обычно не бросавшиеся в глаза. За ней с лицом, полным недовольства, следовал Ю Бэкху, не приглашённый на состязания и потому не облачённый в церемониальные одежды, а следом с безмятежной улыбкой с моста сошёл Тан Е.

Тан Юн, которая по идее должна была идти вместе с Тан Гён, шла бок о бок с Тан Иджэ, непрерывно что-то ему шепча. Встретившись взглядом с Сахёном, Тан Юн улыбнулась и показала ему большой палец. К Сахёну тут же устремились недоумённые взгляды, словно спрашивая, что бы это значило, но он и сам не понимал, почему она сделала такой жест.

Тан Иджэ, как всегда держа голову прямо, лишь повёл глазами в сторону Сахёна. Тот попытался отвести взгляд, но куда бы он ни посмотрел, когда его взор возвращался на прежнее место, глаза Тан Иджэ всё ещё были устремлены на него. Почувствовав себя неловко, Сахён сделал вид, будто постукивает указательным пальцем по виску, как бы спрашивая: «Ты помнишь, чему я тебя учил?». В ответ он получил…

Всего лишь жест, в котором указательный палец вращался у виска.

Ну вот, ни разу не даст спокойно вздохнуть.

- Похоже, вы неплохо сблизились с восьмым принцем.

- Ха-ха, что ж, они оба в том пылком возрасте, когда легко находят общий язык.

- …

Он совершенно не понимал, какая связь между близкими отношениями и пылким возрастом. Дошло до того, что можно было подумать, будто он и сам не заметил, как переспал с Тан Иджэ.

- Кажется, вы что-то не так поняли…

Он уже устал от оправданий, но если промолчать, эти люди раздуют слухи ещё больше, поэтому Сахён начал, словно выдыхая.

К несчастью, его слова утонули в протяжном звуке рога.

Этот звук возвещал о прибытии короля. Сахён плотно сжал губы и поклонился в сторону моста. Грохот барабанов, марширующие шаги гвардейцев и звук рога, казалось, сотрясавший барабанные перепонки, отдавались в голове, заглушая все мысли.

Вскоре мимо Сахёна пронесли паланкин. Лишь когда тень носильщиков исчезла из виду, он поднял голову. Король уже вышел из паланкина и поднимался к павильону Кэённу. Его спина была прямой, а длинные, совершенно седые волосы - собраны и спущены вниз. В его фигуре со спины чувствовалось величие, присущее бессмертным, какой так хотела стать учёная Чхэ.

Члены королевской семьи заняли свои места. Послышались голоса, звавшие наставников каждого принца и принцессы. Только тогда Сахён смог протиснуться вперёд через толпу высокопоставленных особ. Все взгляды были прикованы исключительно к его волосам, и он чувствовал, как у него горит затылок.

Под королём, восседавшим на возвышении, в ряд сидели наставники лицом к своим ученикам. Вошедшие следом сановники заняли места вокруг них в соответствии со своими рангами. Однако госпожа Ёнон, инициатор этих состязаний, не могла присутствовать здесь.

Супруга короля не может участвовать в государственных делах.

Супруга короля, кем бы она ни была, не может вмешиваться в государственные дела. Даже простое высказывание о государственных делах могло считаться преступлением, за которое отрезали язык и отрубали голову. Поэтому даже лёгкое предложение провести эти состязания было для госпожи Ёнон рискованной игрой, ставкой в которой была её жизнь.

Такова была жизнь тех, кого называли лишь «жена» и «муж», без какого-либо официального ранга.

Всеобщее уважение, не подкреплённое никакой реальной властью.

Вот почему госпожа Ёнон так хотела стать вдовствующей королевой. Ведь это был единственный путь для супруги короля, подчинённой ему словно рабыня, получить официальный ранг.

- Что ж, начнём состязания.

Хриплый голос старого короля нарушил тишину. Со всех сторон раздался шорох бамбуковых свитков. На одно короткое мгновение его взгляд встретился с взглядом Тан Е. Тот улыбнулся, и уголки его глаз изогнулись, словно он читал все мысли Сахёна. Было совершенно непонятно, что такого он мог знать, чтобы делать такое лицо. Ведь Сахён и сам не понимал, что ему сейчас делать.

Чувствуя, что в душе поднимается ненужное смятение, Сахён первым отвёл взгляд.

- Сначала я задам вопрос наследной принцессе.

Тан Гён задали несколько формальных вопросов о государственных делах. Поскольку место наследной принцессы сейчас занимала Тан Гён, вряд ли нашёлся бы смельчак, готовый открыто бросить ей вызов. Даже те, кто в душе поддерживал других наследников, внешне старались раболепно ей угодить.

Не успел закончиться её ответ, который можно было назвать образцом безупречной логики, как король недовольно кашлянул. Все сановники, затаив дыхание, следили за выражением его лица. До тех пор, пока он не поставил чашку и не заговорил своим хриплым голосом.

- Спрашиваю тебя, наследная принцесса. Дого, король павшего государства Чангви, любил охотиться и потому часто покидал дворец. Великий историк увещевал его, говоря, что с древних времён короли, что любили обагрять руки кровью зверей, плохо кончали. Дого пришёл в ярость и велел отрезать историку язык, что позже стало причиной гибели государства. Посему я ввёл запрет на охоту по всей стране в качестве предостережения, однако в последнее время стало много тех, кто просит об охоте. Что ты думаешь об этом, наследная принцесса?

Если бы Тан Гён согласилась со словами короля, она не смогла бы провести охотничьи состязания, укрепляющие её влияние. Но если бы она выступила в защиту охоты, то в ответ услышала бы лишь гневный окрик: «Так тебе не терпится заняться „охотой, ставшей причиной гибели государства“?».

Брови Тан Гён недовольно дрогнули. Однако она не выглядела слишком уж растерянной. Для неё не было в новинку, что король придирается к ней подобным образом.

- Осмелюсь доложить. Дого был раскритикован за то, что, увлёкшись охотой, покидал дворец, не назначая конкретных дат. В «Книге ритуалов» сказано, что весной и зимой следует охотиться на зверей, чтобы приносить жертвы предкам, а это показывает, что традиция охоты не противоречит древним законам. Кроме того, император Чан Сон говорил, что когда правитель выезжает на охоту, это делается ради военных учений. Чтобы всегда быть начеку и не пренебрегать военным делом, следует устраивать охотничьи угодья и каждый сезон выводить туда военачальников. Наше государство Паса тоже давно не знало войн, мечи полководцев заржавели, а наконечники стрел затупились. Если мы сможем отточить их клинки и усовершенствовать навыки верховой езды и стрельбы из лука с помощью охоты, разве это не будет радостью для страны?

- А ты что думаешь?

Король никак не отреагировал на ответ Тан Гён и тут же передал слово Тан Е. Тан Гён крепко зажмурилась, с трудом подавляя гнев, от которого кровь прилила даже к её шее.

- Слова наследной принцессы верны. Однако император Чан Сон считал охоту военными учениями, потому что в те времена мощь империи была такова, что она не допускала никаких внешних вторжений. Ныне же наше государство Паса граничит с двумя странами, подобными волкам и шакалам, и Юган не скрывает своих коварных амбиций, так как же можно называть забаву вроде охоты тренировкой? Если нужны военные учения, то я считаю правильным оттачивать боевые искусства в строю на тренировочном полигоне, а не на охоте. Кроме того, жертвенных животных для ритуалов каждый сезон добывают и поставляют охотники, приписанные к королевским охотничьим угодьям, и раз Ваше Величество опасается, я не вижу причин отменять запрет на охоту.

Обычно на этом этапе король бы слегка поддержал Тан Е, покритиковал Тан Гён за недальновидность, но при этом всё равно отменил бы запрет на охоту, приняв одно из тех своих решений, логику которых невозможно было понять. Но на этот раз взгляд короля обратился к другому.

К Тан Иджэ, который, казалось, пропускал всё, что лепетали эти двое, мимо ушей.

- Иджэ-я, скажи, что ты думаешь.

Это было непросто. Я-то думал, первый вопрос будет просто об академическом мнении о «Малом учении». Конечно, я никогда не считал Тан Иджэ недалёким, так что он не ответит что-то совсем неуместное, но сейчас шли дебаты. Просто высказать своё мнение - не значит дать правильный ответ. Нужно было максимально умело вплести и процитировать отрывки из «Малого учения», чтобы получить одобрение.

Тан Иджэ бросил короткий взгляд на Сахёна. Честно говоря, мне стало любопытно, кого он поддержит. Примет ли он безопасную сторону наследной принцессы Тан Гён или же подкрепит слова Тан Е, который согласился с королём.

- Поскольку вы спросили о Дого, я скажу о Дого. Король государства Чэ, уничтожившего Чангви, спросил канцлера Чангви, Пон О, почему Чангви пало так легко. Тогда Пон О ответил: «У короля Чангви не было „вэй-и“». «Вэй» (威) - это обладать величием, внушающим всеобщий трепет, а «и» (儀) - это соблюдать этикет, являясь примером для всех. Когда правитель обладает «вэй-и» (величием и достоинством), все сановники трепещут перед ним и почитают его, и это можно назвать важнейшей добродетелью для сохранения государства. Когда Дого покинул дворец ради охоты, великий историк посмел произнести дерзкие слова перед своим господином. Это означает, что «вэй-и» между правителем и подданным уже было разрушено. Поэтому я не могу согласиться с утверждением из исторических хроник, что Чангви пало из-за охоты.

На мгновение вокруг воцарилась тишина. На самом деле, процитированный Тан Иджэ отрывок был чрезвычайно известным эпизодом из общего раздела «Малого учения», и поскольку король уже упомянул «короля Чангви, Дого», о нём было легко догадаться.

Однако ни Тан Гён, ни Тан Е не могли упомянуть этот отрывок. В случае Тан Гён, упоминание этого отрывка было бы равносильно упрёку в адрес короля, колеблющегося отменить запрет: «Вы боитесь таких мелочей, потому что у вас нет величия и достоинства». А Тан Е должен был возражать наследной принцессе, поэтому ему пришлось сознательно проигнорировать этот момент. Если король задал вопрос, предвидя их ответы, то Тан Иджэ дал именно тот ответ, которого король от него и ждал.

Восьмой принц, этот бездельник, который до сих пор толком и не посещал дебаты, который, не прочитав и строчки из «Малого учения», только и делал, что играл в кёкку и пьянствовал, - смог зазубрить «Малое учение» за две недели, точно процитировать его и дать идеальный ответ.

Разве этого не достаточно, чтобы посеять в сердцах каждого тревожное «а что, если»?

- Великая защитница Тан обладала величием и достоинством правителя, поэтому, даже если бы она каждый день выезжала на охоту, основы государства Пасы не пошатнулись бы.

Пожалуйста, прекрати…

Сахён прикусил нижнюю губу.

Конечно, если он ответит хорошо, это будет на руку и Сахёну, но… Разве Тан Иджэ не говорил много раз, что не претендует на трон? Тогда ему следовало просто изложить общие принципы, не высовываясь, и на этом закончить!

- Ха-ха, так значит, Иджэ-я, ты считаешь, что запрет на охоту нужно отменить?

Только тогда Тан Иджэ посмотрел на Сахёна. И с загадочной улыбкой придвинул к себе чашку.

- Говорится, что начало учения - это осознание того, что ты знаешь и о чём можешь судить. Я, только что закончивший «Малое учение», не имею права советовать по поводу королевского указа.

Словно он читает все мысли…

- Ха-ха, ну как? За такое можно и одобрение дать, не так ли?

От смеха короля брови Тан Гён дрогнули. Похоже, даже такая незначительная похвала резала ей слух. Впрочем, она прожила жизнь, где даже за идеальные ответы получала лишь нагоняй, так что, возможно, ей было неприятно видеть, как кого-то хвалят за то, что он в двадцать пять лет выучил «Малое учение».

- Значит, можно и отменить запрет на охоту. Если есть величие и достоинство, проблем не будет.

Король жестом показал сановникам, что дебаты продолжаются. Тан Иджэ последовали простые вопросы по общим положениям «Малого учения». Раз уж сам король его испытал и одобрил, кто осмелится задавать каверзные вопросы, чтобы поставить его в тупик? К тому же, сторонникам наследной принцессы или Тан Е приходилось учитывать риск: что, если они зададут сложный вопрос, а Тан Иджэ даст блестящий ответ?

Видимо, они решили, что раз уж он благополучно преодолел это первое испытание, его «настоящие способности» можно будет оценить позже.

Минутку.

Сахён, наблюдая за тем, как Тан Иджэ невозмутимо отвечает на донельзя банальные вопросы, вдруг осознал.

Тан Иджэ больше не будут задавать сложных вопросов. А это значит, что он может получить одобрение за всё…

- Теперь можно не напрягаться, мунхак Пэк. Одних только ответов принца достаточно, чтобы Его Величество в полной мере оценил твои заслуги.

Учёный с седой бородой, сидевший рядом в качестве наставника Тан Юн, прошептал это с добродушной улыбкой. Сахён, неловко улыбнувшись, попытался расслабить напряжённое лицо. Ещё ничего не известно. Хоть бы кто-нибудь, пожалуйста, спросил про главу о дружбе. Мы ведь её почти пропустили, он может и не ответить. К тому же, у Тан Иджэ и друзей-то нет, откуда ему знать о дружбе?

…Нет, пожалуй, это уже слишком.

Скучный обмен вопросами и ответами подходил к концу. Тан Юн, которая с самого начала дебатов не отрывала взгляда от своей чашки, медленно подняла голову и посмотрела на Сахёна. От её решительного, несвойственного ей взгляда у Сахёна, хоть он и не был ни в чём виноват, ёкнуло сердце. Что это с ней вдруг? Неужели она всё ещё недовольна мной? Я думал, мы пришли к согласию во время утреннего разговора.

Но в следующий миг наставник Тан Юн, до этого расслабленно поглаживавший бороду рядом с Сахёном, поднялся со своего места.

- Прошу восьмого принца высказать своё высокое мнение.

Сахён проследил за её взглядом, который вслед за движением наставника устремился наверх. Это значит, что Тан Юн только что подала наставнику какой-то знак.

- Сказано, что правитель должен постичь Дао (道) (жизненный путь человека). Сущность Дао невидима для человека, а его проявления тонки и непостижимы (Хань Фэй-цзы, Глава 5, «Путь правителя»). Так почему же именно Дао, а не «жэнь» (仁), проявляющееся в милости, и не «ли» (禮), проявляющееся в поведении, считается законом для правителя?

Первой мыслью Сахёна было: «Почему?»

Это же отрывок из юридического раздела «Кёнджо Юксо»? Задавать такое тому, кто только что закончил «Малое учение»…

Тан Иджэ повернул голову. Он поднял глаза, чтобы посмотреть на задавшего вопрос, и они, поймав отражённый от озера свет, как-то по-особенному блеснули. Убедившись, что это наставник Тан Юн, он тут же посмотрел на Сахёна. В тот миг, когда их взгляды встретились, Сахён понял.

Этот человек… знает ответ.

Как? Неужели Тан Юн заранее сговорилась с ним, что задаст этот вопрос? Нет, тогда бы он не стал проверять, кто спрашивает. И не посмотрел бы на Сахёна, словно спрашивая разрешения отвечать.

Он просто получил вопрос, на который знал ответ. Из «Кёнджо Юксо»…

Он поспешно взглянул на Тан Гён. Её крепко зажмуренные веки подрагивали. Сахён вспомнил её слова:

«Мне потребовалось три года, чтобы освоить все Шесть книг. А Юн-и справилась с этим за год».

Сахён отчётливо помнил мелькнувшее в тот момент на лице Тан Гён чувство поражения, самоиронию и гнев.

Неважно, откуда Тан Иджэ знает этот отрывок. Сейчас он должен сделать вид, что не знает. Если он сейчас раскроет все карты, Тан Гён непременно попытается искоренить эту угрозу. Как она поступила с Тан Юн. И он больше не сможет жить той жизнью, которой желает.

Сахён едва заметно покачал головой.

- Дао… говорите.

Тан Иджэ медленно прикрыл глаза.

- Дао нельзя назвать законом для правителя. Правитель должен сам стать воплощением Дао. Правитель не должен открывать свои истинные намерения подданным, он должен раскрывать свою волю тонко, позволяя лишь догадываться о ней. Тогда подданные, пытаясь постичь мысли правителя, выложат все свои соображения и поделятся всем, что знают, в попытке прочесть его волю. Мудрый правитель не выставляет напоказ свою мудрость, а скрывает её, чтобы проявить мудрость подданных, и только тогда он сможет отличить яшму от простого камня. Отделив драгоценный камень, он должен проявить милосердие (жэнь), чтобы его благодать достигла самых обездоленных, а когда нравы народа исправятся, установить ритуалы (ли), чтобы передать их потомкам. Если Дао не будет установлено должным образом, то люди, подобные псам, растопчут величие правителя и набьют свои животы. Разве может быть милосердие и могут ли соблюдаться ритуалы в стране, которой правят звери?

Тан Гён открыла до этого зажмуренные глаза. Её взгляд, требующий объяснений, устремился к Сахёну. Но Сахёну было не до неё.

Когда эти дебаты закончатся, ему будет о чём спросить Тан Иджэ. Откуда он знает «Кёнджо Юксо», и всё это время он издевался над Сахёном, притворяясь, что не знает даже «Малого учения»? Если так, если он так хорошо всё скрывал, то почему именно сегодня решил всё раскрыть? Почему, зная о «Дао», он не следовал ему?

- Одобрено, - тихо произнёс наставник Тан Юн и сел на место.

Тан Е, похоже, тоже не ожидал, что дело дойдёт до «Кёнджо Юксо», и потёр уголки губ, словно пытаясь скрыть своё замешательство.

- Все получили одобрение на первых дебатах. Мунхак Пэк отлично поработал.

Сахён был не в настроении принимать похвалу, но, изобразив на лице как можно больше гордости, он почтительно поклонился королю. Устремлённые на него взгляды были колкими. Но, вероятно, не настолько, как те, что ощущал Тан Иджэ.

Ведь вдобавок ко всем этим взглядам он должен был выдерживать ещё и испепеляющий взор Сахёна.

***

Не успел король покинуть павильон Кэённу, как Сахён хотел было поймать Тан Иджэ, но того и след простыл. Мудрое решение. Даже если не считать Сахёна, сейчас на него точил зуб не один и не два человека.

Но из-за этого те, кто не смог найти Тан Иджэ, тут же сделали своей следующей целью Сахёна. Столкнувшись с множеством сверкающих взглядов, направленных на него, Сахён внутренне утирал холодный пот. Общаться с людьми было нетрудно, но он не мог решить, какую линию поведения выбрать.

Если честно признаться, что он и сам не знает, как далеко заходят познания Тан Иджэ, они быстро успокоятся. Однако вся похвала, полученная Сахёном сегодня, обратится в прах, а Тан Иджэ станет мишенью для нападок. С другой стороны, если уклончиво ответить, что он обучал его и «Кёнджо Юксо», Тан Гён этого так не оставит.

Однажды Тан Гён уже встречалась с Сахёном и прощупывала его на счёт «Кёнджо Юксо». И тогда Сахён чётко заявил, что Иджэ изучает только «Малое учение». В итоге, с точки зрения Тан Гён, это выглядело бы так, будто Сахён невозмутимо солгал, и то мимолётное доверие, которое она к нему испытывала, было бы предано.

- Я-то думал, Иджэ силён лишь в боевых искусствах, а теперь вижу, что и литературный талант у него выдающийся. Или он просто нашёл хорошего учителя?

Глядя на Тан Гён, которая даже не пыталась скрыть язвительной интонации, Сахён едва заметно вздохнул.

Партия уже началась. Никто не отменит ход ради какого-то там Сахёна. А значит, ему оставалось лишь идти вперёд. Даже если это и не входило в его планы.

Он широко улыбнулся. Словно человек, не в силах сдержать переполняющую его до краёв гордость, Сахён расплылся в улыбке и склонил перед ней голову.

- Наследная принцесса, чем больше я учу, тем больше поражаюсь выдающемуся таланту восьмого принца. Я учу его одному, а он постигает десять, и ставит меня в тупик острыми, словно отточенный клинок, вопросами. Стыдно признаться, но чтобы обучать принца, я и сам усерднее занимаюсь науками, чем когда был учеником у своей наставницы.

Раз уж ты заварил эту кашу, Тан Иджэ, посмотрим, как ты понесёшь это бремя.

…Конечно, не дело для наставника в одиночку сталкивать ученика в пропасть, так что Сахён был намерен пройтись по краю пропасти вместе с ним.

- Мало того, что он за две недели освоил «Малое учение», так ещё и «Кёнджо Юксо» изучил? Воистину, это талант, ниспосланный небесами!

- Что вы? Ха-ха, как такое возможно, наследная принцесса? Восьмой принц и в руках-то не держал «Кёнджо Юксо». Что же до того вопроса, то однажды принц, читая фразу «учёный, чьи помыслы устремлены к Дао, не стыдится худой одежды и скромной пищи», спросил меня, что же это за Дао такое, о котором рассуждают все, от учёных мужей до монархов.

Люди Тан Гён обменялись взглядами. Разумеется, они не собирались вот так просто верить словам Сахёна.

- Какое поразительное совпадение. Надо же, чтобы именно тот отрывок, о котором он случайно услышал, прозвучал на дебатах.

А что, если поджечь фитиль, который может спровоцировать Тан Гён?

- Наследная принцесса, вы и вправду думаете, что это совпадение? - вкрадчиво прошептал Сахён, глядя прямо на Тан Гён.

И в тот миг, когда их взгляды встретились, он перевёл взгляд на Тан Юн, которая как раз спускалась из павильона.

Мускулы на шее Тан Гён дёрнулись. Её острый, холодный взгляд устремился на Тан Юн.

Мне, конечно, жаль, но Тан Юн ведь тоже затеяла это без предупреждения, так что придётся разделить это тяжкое бремя. Да и… она и так уже в немилости у Тан Гён, так что ей всё равно почти нечего терять.

- Сестра, нельзя поддаваться на уловки этого парня! Они вдвоём сговорились и просто водят тебя за нос!

Ю Бэкху тоже был человеком, достойным сожаления. Обычно, когда кто-то даёт подобные советы, он с большой вероятностью оказывается прав, но на этот раз он попал пальцем в небо. У Сахёна не было намерения водить Тан Гён за нос, и ни о каком сговоре не было и речи. Хотя второе, возможно, в скором времени и могло бы осуществиться.

В любом случае, у Сахёна не было намерения сегодня так провоцировать собравшихся.

Тан Гён, должно быть, терзали схожие сомнения. По всем признакам, было слишком много подозрительных моментов, чтобы считать, что Сахён намеренно всё это подстроил. Разве не Тан Е так спешно назначил дату состязания? Даже если предположить, что Сахён вступил в сговор с Тан Е, для осуществления этого плана нужно было, чтобы Тан Иджэ показал соответствующий результат. Но вопрос о «Кёнджо Юксо» задал человек Тан Юн…

- Похоже, ты много общаешься со второй принцессой.

- Она приходит к концу занятий и предлагает выпить, как я смею отказать.

Естественным образом за выпивкой рассказал, чему учил…

Тан Гён с трудом подавила желание скривить губы в усмешке.

Вокруг было много глаз. Среди них были и те, кто в любой момент мог донести королю о поведении Тан Гён. Как бы то ни было, Сахён был человеком, которого король отправил во дворец Унгёнгун с определённым «намерением». Если король узнает, что она не смогла сделать такого человека своим, он непременно её упрекнёт.

Поэтому она не могла отчитывать Сахёна здесь. Не могла открыто проявлять к нему враждебность. Ей оставалось лишь привычно улыбнуться, будто произошло небольшое недоразумение, и, подобно великодушному человеку, принять слова Сахёна.

За почти 50 лет накопленного терпения она сполна рассчитается, когда взойдёт на трон. Сейчас было не время. Не сейчас.

Кажется, я попал в чёрный список.

Глядя на выражение лица Тан Гён, Сахён кое-кого вспомнил. Его старшую сестру по обучению, Юн Гюхва. Она улыбнулась ему точно так же, когда, выйдя после личной встречи с учёной Чхэ, увидела Сахёна, стоявшего у каменных ступеней. Тогда Сахён не понял значения этой улыбки. Он лишь почувствовал необъяснимый холодок, пробежавший по спине.

И только после того, как она оклеветала учёную Чхэ, он понял, что такое выражение появляется на лице в тот момент, когда в мысленный список смертников заносится чьё-то имя.

Честно говоря, ему было всё равно.

Затаит ли Тан Гён на него обиду или нет. Эта жизнь для него всё равно была бонусом, и если она станет той правительницей, которую он желал видеть, он с готовностью умрёт, если она решит отрубить ему голову за ненадобностью.

…Проблема была лишь в том, что его постоянно одолевали сомнения, сможет ли она вообще стать такой правительницей.

Оставшиеся сановники гурьбой последовали за Тан Гён. Не желая толкаться с ними на обратном пути, Сахён решил немного перевести дух, как вдруг чья-то рука легла ему на плечо. Он повернул голову, гадая, кто же это мог с ним так запросто поздороваться в такой ситуации, и увидел главу казначейства, которая смотрела на него, сощурив глаза, с явным недовольством на лице.

Она вряд ли собирается меня… утешать, так что же это…

- На самом деле ты ведь умеешь считать?

- …

Это она намекает, что из меня, похоже, вышел никудышный стратег, так что мне стоит тихо-мирно прийти в Пэгёнбу и заниматься расчётами?

Сахён уже собирался что-то ответить, приоткрыв рот, как госпожа казначей пару раз похлопала его по плечу и убрала руку.

И в таком виде покинула павильон Кэённу.

«На самом деле» умеешь считать?

Да, это было так. Но если бы Сахён, когда его спросила госпожа казначей, тут же ответил, что умеет, его могли бы утащить в Пэгёнбу, где люди сходили с ума...

...поэтому он притворился, что не знает.

Точно так же, как Тан Иджэ вёл себя так, будто не мог прочесть ни одного иероглифа из «Малого учения».

Признать свои навыки в арифметике и отправиться в Пэгёнбу означало бы отказаться от замыслов, которые лелеял Сахён.

В таком случае, не отказался ли и Тан Иджэ сегодня от «замыслов, которые он лелеял»?

Сахён одним махом покинул павильон Кэённу и пристроился вплотную за спиной госпожи казначея. Он собирался втиснуться в её лодку, когда та будет садиться.

Ему хотелось как можно скорее найти Тан Иджэ и всё спросить.

Что же у него на уме, в этой его тёмной душе.

Тан Иджэ не было. Ни в павильоне Камчхондан, ни в павильоне Мэёндан.

Придворные обоих павильонов, качая головами, твердили, что их господин, покинувший Кэённу, ещё не возвращался. В Камчхондане ему даже открыли дверь, чтобы он убедился, но открыть дверь в Мэёндан он не осмелился и просто развернулся. Но кипящий внутри гнев от этого не утихал.

Тренировочная площадка и стрельбище для лучников, скорее всего, были закрыты из-за состязания.

Может, он, как ни странно, пошёл к Тан Е, чтобы за стаканчиком вина укрепить братские узы?..

Тан Е и Тан Иджэ выпивают вместе. При мысли о том, как они будут обмениваться колкостями, совершенно не попадая в суть, у Сахёна сжалось сердце. В любой другой день - возможно, но только не сегодня.

Он не настолько дурак, чтобы совать голову в пасть тигру, так что в павильон Чонъюдан, где находилась Тан Гён, он точно не пошёл бы.

Неужели он снова пошёл на постоялый двор?

Но ведь его цель - избежать встречи с Сахёном, неужели он по глупости пошёл бы туда? Наверняка у Тан Иджэ были и другие места, кроме постоялого двора. Если он отправился куда-то ещё за пределы дворца, как Сахён сможет его найти?

Сахён, скрежеща зубами, направился в библиотеку. Ему хотелось немедленно броситься на постоялый двор и проверить, но сейчас было слишком много людей, точивших на него зуб. Если бы его не увидели в библиотеке, наверняка поползли бы слухи, что он, как хранитель книг, не выполняет свои обязанности. Так что ему оставалось лишь самому пресекать ростки недовольства на корню.

Едва он открыл дверь библиотеки, как старый библиотекарь, сидевший в одиночестве и раскладывавший бамбуковые дощечки, поднял голову.

- Хранитель, вы пришли. Сегодняшние дебаты…

- Этот чёртов господин устроил грандиозный переполох и сбежал.

Сахён хотел было небрежно пожаловаться на сегодняшнюю катастрофу, но, увидев, как старик приложил указательный палец к губам, он замолчал. Он пожал плечами, мол, в чём дело. Старик кивком указал в сторону хранилища. Там кто-то есть?

В хранилище можно было войти только с разрешения. Сахён развёл руками, безмолвно спрашивая, кто и как туда попал. Только тогда старик, виновато избегая его взгляда, кашлянул.

- Вы воспользовались моим пропуском? - понизив голос, строго спросил Сахён.

- Это пропуск предыдущего хранителя. Он редко бывал в библиотеке…

Ну дела, отлично всё устроено.

- Кто там?

Уголки губ старого библиотекаря опустились. Морщины на его лице стали глубже, и его и без того тронутое временем лицо показалось ещё более старым. Подбирая слова, он пожевал бескровными губами, а затем, наконец, со вздохом прошептал:

- «Этот чёртов господин».

Говорят, под светильником темнее всего, но он и представить себе не мог, что этот человек будет прятаться в библиотеке.

Хотя, будь он в трактире, это было бы то же самое, но всё же.

Нет, погодите-ка. Откуда Тан Иджэ мог знать, что у старого библиотекаря есть пропуск предыдущего хранителя?

- Он… бывал здесь и раньше?

- О ком вы говорите…

Уж в сообразительности ему не откажешь, а притворяется, будто ничего не понимает. Чёртов старик.

- Я о восьмом принце.

- Ну, до вашего назначения, хранитель, он приходил почти каждый день…

- Каждый день?

- …Да-а, он, знаете ли, очень любит книги.

Постойте, это значит, что дело не только в «Кёнджо Юксо», он мог прочесть и куда больше…

Но что важнее, этот тип прекрасно видел, как Сахён всё это время мучился, и при этом не сказал ему, что Тан Иджэ был частым гостем в библиотеке? И это после того, как тот столько раз помогал ему, когда он работал один в пустой библиотеке… ну, честно говоря, не так уж и много, но всё же!

- Почему вы говорите об этом только сейчас?

- Вы ведь не спрашивали, хранитель.

- И это вы называете ответом…

Старый библиотекарь вдруг закашлялся сухим, прерывистым кашлем. Сахён, не спрашивая, в порядке ли он, лишь прищурившись, наблюдал за этой жалкой сценой.

- Кхм, кажется, простудился. Боюсь, как бы моя старческая хворь не передалась хранителю.

Сообразительный старик, поняв, что его уловка не сработала, принялся притворяться больным и потихоньку ускользнул из библиотеки.

Не было причин останавливать того, кто хотел сбежать. У Сахёна сейчас было дело поважнее, которое требовало немедленного решения.

- Восьмой принц!

Сахён рывком распахнул дверь хранилища.

- Я знаю, что вы здесь!

Плотные стопки бамбуковых свитков. Тусклый свет.

За спиной Сахёна, с шумом спускавшегося по лестнице, закрылась тяжёлая дверь хранилища.

Услышав глухой стук, Сахён на мгновение обернулся. Деревянные ступени под ногами неприятно скрипнули.

То ли из-за затхлого запаха дерева и туши…

…но бурлившее в нём до этого возбуждение понемногу улеглось. Сахён глубоко вдохнул библиотечный воздух и окончательно спустился с лестницы.

- Принц, библиотекарь всё выложил, так что не заставляйте меня вас искать.

Он заглядывал между стеллажами. И тут же ударился лбом о что-то выпирающее. Это была запись придворного историка, которую Сахён читал не так давно. Он вдавил её пальцем обратно и двинулся к следующему стеллажу.

Он миновал несколько полок.

И наконец нашёл след Тан Иджэ.

От него всегда исходил аромат лотоса.

Этот его след, пропитавший и складки его одежды, и его невольный выдох, и каждую прядку его волос, что так назойливо колыхались перед глазами, когда он шёл следом.

Запах тайно просачивался из самого дальнего уголка хранилища, из-под низкого потолка, куда можно было пробраться, лишь согнувшись в три погибели, где, словно крепость, громоздились неразобранные материалы.

- Похоже, вы всё-таки понимаете, что поступили неправильно. Раз уж прячетесь здесь.

Сахён, кряхтя, протиснулся сквозь груду свитков. Только тогда Тан Иджэ, сидевший, прислонившись к стене, с раскрытым свитком на коленях, поднял голову.

- Я и не прятался, - ответил он с лёгкой улыбкой, словно не понимая - нет, притворяясь, что не понимает, - что творится у Сахёна на душе.

При виде его улыбающегося лица у Сахёна будто иссякли все силы. Он лишь тяжело вздохнул и без сил опустился рядом с Тан Иджэ. Затем он взглянул на бамбуковый свиток, который тот читал.

- «Тонса Ганмок» («Полная история»)… с ума сойти.

«Тонса Ганмок» - это книга, в которой на основе исторических записей древней империи анализировалась и критиковалась политика и стратегия каждого периода. Чтобы критиковать деяния императора, нужны веские основания. Эта книга, ссылавшаяся на сотни других трудов и полная глубоких комментариев, была настолько сложной, что большинство людей могли читать её только с помощью толкований и разъяснений.

И если этот человек не использовал эту книгу просто чтобы прикрыть замёрзшие колени, то, возможно, он прочёл даже больше книг, чем сам Сахён.

При этой мысли у него вспыхнуло лицо.

Должно быть, Тан Иджэ наблюдал за ним, когда Сахён, ломая голову, не мог добавить ни строчки в свои комментарии. Что же он думал, глядя на жалкие потуги Сахёна, возомнившего себя его учителем?

Сахён знал о своих недостатках и думал, что сможет спокойно перенести подобное унижение. Но он не мог понять, что за чувство подкатывает к горлу. По крайней мере, перед Тан Иджэ ему не хотелось чувствовать себя таким беззащитным и обнажённым.

Может быть, отрицая это, он в глубине души всё же гордился тем, что был его наставником?

- Должно быть, вам было весело всё это время выставлять меня дураком.

Сахён с горечью выплюнул эти слова. Нет, он хотел сказать это резко. Но голос прозвучал глухо и сдавленно, и, произнеся эти слова, он тут же прикусил нижнюю губу.

- Было бы ложью сказать, что это было не весело, не так ли?

Да, Сахён с самого начала и не ожидал услышать от Тан Иджэ нормальных оправданий вроде «Нет. Совсем не весело. Наоборот, я чувствовал себя виноватым».

- Когда вы начали изучать грамоту? Ещё когда росли в доме Великого генерала?

- Если бы так, то по крайней мере мой отец-король знал бы об этом.

Действительно, у Великого генерала и главы казначейства не было причин скрывать учёбу Тан Иджэ даже перед королём.

- Здесь довольно уютно, не находишь?

Тан Иджэ посмотрел на низкий потолок, нависавший прямо над его головой. Сахён тоже поднял взгляд. В хранилище всегда царила тишина. Поэтому Сахён и сам любил проводить здесь время. Вечный полумрак. Тускло светящийся фонарь. Проникающий в лёгкие запах дерева.

Здесь, где время словно остановилось, он, доставая по одной драгоценные книги, часто думал, бывали ли в его жизни столь роскошные и безмятежные дни.

Может быть, и Тан Иджэ нуждался в таком покое?

- Тихо. И пахнет почти так, как я всегда себе представлял. Правда, я думал, будет более затхлый запах.

- Если бы пахло затхлостью, все здешние свитки давно бы сгнили.

- И то верно.

- «Кёнджо Юксо» вы тоже освоили самостоятельно?

- Сейчас есть хорошие комментарии к текстам.

- И всё же, в одиночку, должно быть, было много трудных моментов.

- Тогда можно прочесть снова. С книгами так можно, не правда ли? Даже если происходит что-то непонятное, если несколько раз вернуться и повторить, в какой-то момент приходит понимание.

С книгами так можно. Сколько бы раз ты ни перечитывал одно предложение, чтобы понять его, сколько бы ни возвращался, чтобы проверить забытое, сколько бы раз ни задавался одним и тем же вопросом - книга не станет упрекать читателя. Она лишь будет молчаливо рядом, позволяя размышлять о прошлом.

- Хотя в мире много того, что уже не исправить, - сказал Тан Иджэ, и только тогда перевёл взгляд на Сахёна.

- Ты вспоминаешь о том, что случилось с твоим учителем?

Неужели он пытается меня утешить? Так не похоже на него. Сахён не кивнул, но и не покачал головой, лишь неопределённо склонил её набок.

- И это тоже… но есть и другое. Мало ли что приходится пережить в эти смутные времена. Но почему вы об этом подумали, господин?

Тан Иджэ свернул бамбуковый свиток, который читал. Сахён наблюдал, как он медленно закрывает глаза. Тьма опустилась на синеву в верхней части его глаз, оставив лишь золотистое сияние заката. А затем и закат незаметно растворился во тьме. Сам того не осознавая, Сахён протянул руку и коснулся его века. Тан Иджэ снова открыл глаза. Его ресницы пощекотали кончики пальцев Сахёна.

- Вы ведь тоже не раз неосторожно прикасались ко мне, господин.

- Разве мы с тобой равны?

- Если вам так нравится рассуждать о высоком и низком положении, ступайте наружу, где много людей. В такой тёмной комнате, какую бы дерзость я ни совершил, никто не встанет на вашу сторону, не так ли?

- Иными словами…

Он пошевелился. Бамбуковый свиток, лежавший у него на коленях, с лёгким шелестом скатился на пол.

- …это также означает, что никто не осудит меня, что бы я с тобой ни сделал.

На Сахёна упала огромная тень. Вместо ответа он молча посмотрел на него снизу вверх. Ситуация была достаточно угрожающей, но, глядя в глаза Тан Иджэ, он этого не чувствовал. В отличие от других, чей взгляд, полный вожделения, пожирал его, этот взгляд, казалось, был направлен прямо на него, на человека перед ним.

- Почему вы скрывали это?

Поэтому он просто спросил о том, что его интересовало. Тан Иджэ горько и как-то обессиленно усмехнулся и снова откинулся на своё место.

- Не было нужды выставлять это напоказ.

- Но почему вы показали это сегодня?

- …

Тан Иджэ свернул упавший на пол свиток и небрежно забросил его на ближайшую полку.

- Разве не ты обещал награду, если я отвечу на всё? - как ни в чём не бывало пробормотал он эту крайне провокационную фразу.

- …Вы хотите сказать, что так старались ответить на всё из-за этого обещания?

- Я думал, всё пройдёт легко, но не ожидал, что в конце зададут такой вопрос. Я колебался, но ничего не поделаешь. Скажи я, что вопрос из «Кёнджо Юксо» недействителен, меня бы только высмеяли, не так ли?

Конечно, если бы он не смог ответить на последний вопрос, Сахён бы отрезал: «Я обещал за все вопросы на дебатах, кто говорил, что за все вопросы в рамках программы? Вы проиграли, принц, так что не спорьте!»

- Кстати говоря, мы как раз находимся в тёмной комнате, где «никто не увидит, что бы мы ни делали». Когда ты выполнишь обещание? Я и сегодня не против.

- …То есть, вы хотите сказать, что пошли на такой риск, потому что действительно хотите засунуть свою дубинку в мою задницу?

- Это ты сейчас о чём? Ты так говоришь, чтобы смягчить непристойное слово? По-моему, лучше называть вещи своими именами…

- Вы не видели выражения лица наследной принцессы? Вы можете оказаться в опасности, господин!

Тан Иджэ посмотрел на Сахёна широко раскрытыми глазами. А затем, глядя на пыхтящего от злости Сахёна, он громко рассмеялся: «Ха-ха».

- У сестры всегда такое выражение лица. Она вечно полна гнева и чувства поражения.

При виде промелькнувшего на лице Тан Иджэ циничного выражения Сахён вздрогнул и замолчал. Может, всё дело в его холодном виде? Но этот мимолётный холодок пронзил грудь, словно острие ледяного копья.

- Она была бы такой же, даже если бы я ответил только на вопросы по «Малому учению».

- Но…

- А ты? Ты хотел, чтобы я не смог ответить?

Что же я тогда думал?

Сначала… я думал, что Тан Иджэ ни за что не сможет ответить правильно.

Но в следующую секунду я увидел его глаза.

А потом - я надеялся, что он не ответит.

Я всё понял. Я понял, что у тебя достаточно таланта, чтобы ответить, поэтому, молю… не делай этого.

Вы же говорили мне, что не претендуете на трон.

Я не хотел, чтобы все твои старания пошли прахом.

Вы же хотели уехать в Синрын. Тогда вы лучше кого-либо должны были понимать, что отвечать нельзя.

Сахён был обречён вечно крутиться вокруг политиков, не в силах вырваться из оков прошлого, но у Тан Иджэ ещё был шанс уйти.

- Хм. Но тогда ты бы не выполнил своё обещание...

- Чёрт возьми, неужели этот трах так важен?!

- «Дубинка», значит. Звучит получше, чем «стержень».

- Не понимаю, почему все так носятся со своим хозяйством...

- Говоришь так, будто повидал немало мужчин, одержимых своим хозяйством.

Только сейчас Сахён осознал, что тот уже сжимает его запястье. Слова, которые до этого казались шуткой, вдруг стали пугающе реальными, и по спине пробежали мурашки.

- Сейчас… вы серьёзно...

- Или назначим день? По-мое-му, и для тебя будет лучше сделать это сейчас, когда пришло в голову, чем назначать дату и ждать.

Конечно, в этом была своя логика, но...

- Ты же был так уверен, что тебя это не заденет?

Я думал, что шансов ответить на все вопросы у него немного, но если он всё же сможет...

Да, по правде говоря, он же не голову мне отрубить собрался, а всего лишь воспользоваться моим телом. Можно просто зажмуриться и один раз спустить штаны, думал я тогда. Какая великая ценность в этом никчёмном теле.

Но сейчас, когда Тан Иджэ навис надо мной, в голову внезапно пришла другая мысль.

Вот... так всё сделав... сможем ли мы вернуться к прежним отношениям?

Смогу ли я, как и прежде, невозмутимо игнорировать его, когда он ущипнёт меня за щеку, когда будет без причины перебирать мои пальцы, когда будет долго смотреть мне в глаза?

Смогу ли я и тогда с таким же удовольствием вдыхать этот запах лотоса, исходящий от него?

Его глаза, от одного взгляда на которые меня раньше тошнило, теперь кажутся необыкновенными и прекрасными. Смогу ли я и дальше так думать?

Не знаю почему, но эти мысли беспокоили меня куда больше, чем страх перед тем, насколько унизительным, болезненным или отвратительным будет его прикосновение. Именно этого я и боялся. Сахён сглотнул подступивший к горлу ком и посмотрел на Тан Иджэ.

Интересно, каким он видит меня сейчас?

Наверное, просто как оленя, попавшего в силки, которого можно заполучить, лишь спустив тетиву.

- А ты, похоже, не в порядке?

Тан Иджэ вдруг усмехнулся, изогнув уголки губ. Сахён нахмурился, словно спрашивая, к чему он это говорит. Вместо ответа тот поднёс сжатую им руку Сахёна прямо к его лицу. Кончики пальцев, побелевших от напряжения, мелко дрожали.

- Выражение лица у тебя тоже то ещё зрелище.

Наверное, моё лицо снова залилось краской.

- Раз так не хочешь, не надо было и обещать.

Тан Иджэ отпустил его руку. Рука с красным следом от его пальцев безвольно упала на грудь.

- Дело не в том, что я не хочу…

- Да ладно. Я и сам не особо хотел.

- …Что вы сказали?

Сахён рывком сел. Тан Иджэ, словно его толкнули, сполз с Сахёна.

- Я лишь хотел увидеть твоё лицо. То, как ты дрожишь от страха и сожаления.

- Чёрт возьми, и зачем вам понадобилось это видеть?

- Потому что это весело?

- Кх…

Он сжал кулаки, но так и не решился ударить Тан Иджэ. Оставалось лишь колотить себя по ни в чём не повинной груди.

- Что, сильно разочарован? Если ты так настаиваешь, я, конечно, могу попытаться заставить себя…

- Хватит! Нет, я не понимаю, что же вы за человек такой, чтобы из одного лишь желания поиздеваться надо мной взять и спустить собственное будущее в выгребную яму?

- А что, из одного лишь желания потрахаться - это нормально?

Теперь он уже в открытую говорит пошлости. Сахён на мгновение зажмурился. Если он сейчас отступит, Тан Иджэ снова решит, что взял над ним верх.

- В таком случае я бы просто решил, что у вас в голове вместо мозгов одна сперма! Что, думаете, только вам, благородному господину, позволено говорить такие гадости? Да я на улице столько лет провёл!

- Что я такого сказал?

- Я!..

Терпи, терпи. Кто здесь первым заплачет, тот и проиграл. Терпи.

Сахён сделал глубокий вдох, силясь проглотить жгучую обиду, подступавшую из самой глубины души.

- А я-то, как ваш наставник, только и делал, что беспокоился о вас, а вы с самого начала только и думали, как бы меня обмануть. Впрочем, чего ещё ждать от драгоценной королевской семьи. Разве я для вас похож на человека?

Он ожидал, что Тан Иджэ тут же ухватится за его слова и съязвит, но тот лишь приоткрыл губы и молча медлил.

- Вы спрашивали, почему я так не хотел, чтобы тот тип меня поимел? Потому что он не видел во мне человека. Каждый раз, когда я сталкиваюсь с этими сальными глазками, в которых нет ничего, кроме похоти, я чувствую себя тушей мяса, подвешенной в лавке мясника. Никто, глядя на мясо, не думает о животном, которым оно было. Была ли эта корова или курица, олень или овца, какая у них была шерсть, сколько детёнышей они родили, как прожили свою жизнь - всё это стирается без следа. Люди лишь оценивают мясо, думая о его нежности и вкусе, потакая своему аппетиту. С ними то же самое. Им плевать на мою ценность, на мои стремления. Они даже не знают, что всё это существует. Они думают лишь о том, какое удовольствие получат, засунув свой член в мою дырку. Вот так они и смотрят на человека. И вы, господин, в конце концов…

Тан Иджэ внезапно протянул руку. Сахён попытался уклониться, но не смог отстраниться, упершись в груду бамбуковых свитков. Его большой палец коснулся века Сахёна. Только тогда тот понял, что от обиды у него невольно выкатилась слеза.

- Почему ты не сказал, когда я спросил в первый раз?

Сахён резко отвернулся и пробормотал:

- Я не только вам, я никому никогда такого не говорил.

- Так почему сказал сейчас?

- Потому что я думал, что вы другой.

- Почему?

Потому что ваш взгляд был другим.

Если он так скажет, тот, наверное, снова посмеётся над ним, только по-другому.

- Вы ведь слышали о моей мечте. И сказали, что поможете. Значит, вы не тот, кто выбирает уже разделанную тушу. Вы тот, кто собственными руками разделывает меня, превращая в мясо.

- Надо же, хотел разок трахнуться, а в итоге становлюсь мясником, разделывающим людей.

Словно ему и в такой ситуации было смешно, Тан Иджэ усмехнулся и обхватил ладонью щеку Сахёна. Кончик его большого пальца снова коснулся уголка глаза.

- Что ж, теперь-то ты, наверное, будешь себя беречь.

Что он ещё несёт? Подумал Сахён и снова встретился с его взглядом, которого до этого так старался избегать. Его лицо приблизилось. Точнее, его глаза. На расстоянии, когда, казалось, их лбы вот-вот соприкоснутся, его дыхание с нотками смеха коснулось переносицы Сахёна. До смешного, но даже от его дыхания исходил аромат лотоса.

- Ты сказал, что ненавидишь быть куском мяса, но разве ты не из тех, кто за бесценок продаст себя, лишь бы попасть на хороший стол?

Хороший стол.

Возможно, он был прав.

Если бы перед ним и вправду накрыли тот самый «хороший стол», о котором он так мечтал, Сахёну было бы всё равно, что станет с ним самим.

…Подумать только, я готов был продать своё тело за один-единственный поединок.

Неужели поэтому он предложил Сахёну такое абсурдное пари? Чтобы как следует напугать? Чтобы в следующий раз, когда кто-то сделает подобное предложение, он не посмел согласиться?

Рука Тан Иджэ соскользнула с его щеки. Сахён рефлекторно схватил её. В тот момент он и сам не понял, почему так поступил. Лишь его глаза, в которых плескался целый мир, казались такими головокружительными.

Тан Иджэ кончиком большого пальца провёл по нижней губе Сахёна. Сочные губы, подобные алому цвету, сокрытому внутри белоснежного лепестка сливы, побледнели под его пальцем.

Он протолкнул палец чуть глубже. Сахён сморщился, преграждая ему путь зубами. Но Тан Иджэ, казалось, был вполне доволен и тем, что просто коснулся влажной и нежной плоти с внутренней стороны губ. Он втянул воздух от щекочущего и пронзительного ощущения, пробежавшего по кончику пальца, и влажным от слюны пальцем медленно провёл по верхней и нижней губам Сахёна. Слегка сухие губы тут же налились упругой жизнью.

Тан Иджэ прикрыл глаза и глубоко вздохнул.

- Что ж, думаю, я тоже должен что-то с этого получить.

И прошептал что-то непонятное. Нет, на самом деле понятное, но…

- Хмпф…

Даже в тот миг, когда его губы накрыли губы Сахёна, тот не хотел принимать происходящее. Он лишь крепко зажмурился и плотно сжал губы.

Его пальцы вплелись в пальцы Сахёна. Крепкая хватка была болезненной, но в то же время дарила странное чувство уюта. Такого же, как в этом тесном стеллаже архива.

Тан Иджэ снова тихо рассмеялся. Он легонько прикусил напряжённую нижнюю губу Сахёна. Пустяковое прикосновение, но от него странным образом ослабла хватка челюстей. В приоткрывшиеся дрожащие губы скользнул мягкий комок плоти.

Сахён в ответ крепко сжал руку Тан Иджэ. Ему казалось, что если он не направит силы куда-то ещё, то просто потеряет рассудок. Под его весом тело Сахёна невольно вжалось в груду бамбуковых свитков. Кончик его языка прошёлся по верхним зубам, отчего дёсны защекотало. Стоп, разве дёсны могут чувствовать щекотку? Как вообще описать это ощущение? Это щекочущее и одновременно пронзительное чувство, что медленно расползалось от центра тела к конечностям.

- Х-хм…

Стоило ему не сдержать вырвавшийся стон, как губы Тан Иджэ на мгновение отстранились.

- Осторожнее. Если будешь и дальше издавать такие звуки, то рискуешь сегодня же оказаться на моём столе.

Из всего, что он слышал, эти слова были самыми пугающими.

Он хотел было возразить, что этот звук вырвался совсем по другой причине, но не успел и слова сказать, как его губы снова накрыли. Язык проник сквозь приоткрытые зубы и, найдя сжавшийся в комок язык Сахёна, нежно сплёлся с ним.

Свободной рукой Сахён вцепился в воротник одежды Тан Иджэ. Тот просунул плечо под руку Сахёна, и тот невольно обнял его за шею. Их груди соприкоснулись.

Был слышен звук сплетающихся языков и слюны.

Когда дыхание Сахёна сбивалось, Тан Иджэ на мгновение отстранялся и щекочуще облизывал его губы. Каждый раз, когда он касался кончика его носа, плечи Сахёна вздрагивали. Ему было до смерти любопытно, с какими мыслями тот творит подобное, но он не решался открыть глаза. Всё, что мог делать Сахён, - это издавать тихий стон и извиваться телом от мягкого прикосновения, снова вторгающегося в его рот.

- Х-хм, ха, ммф…

- Фух, надо же, всего один поцелуй, а шума-то сколько.

- Это был не один… Ммх!

Его рука крепко поддерживала поясницу Сахёна, которая до этого болезненно упиралась в бамбуковые свитки. Сахёну ничего не оставалось, как полностью утонуть в объятиях Тан Иджэ. Мягкий шёлк его одежды окутал Сахёна, словно тёплое одеяло. Может, поэтому всё происходящее казалось ему сном. Сном, в котором он, зарывшись в мягкую постель, наслаждается вкусом сладкого фрукта, перекатывая его во рту и смакуя сок.

- М-м-м…

Наконец и Сахён начал пробовать на вкус язык Тан Иджэ. В отличие от своего колючего хозяина, этот мягкий и податливый комочек плоти он легонько покусывал, перекатывая на своём языке, словно пробуя. Он последовал за его языком, когда тот попытался ускользнуть. В следующий миг он осознал, что уже сам проник за зубы Тан Иджэ, но отступать было поздно.

- Хмп, м-м, хмф…

Тот придержал его язык передними зубами, не давая вырваться, и, медленно дразня кончик, затягивал Сахёна всё глубже, словно заманивая добычу в ловушку. Щекочущее ощущение, начавшееся на кончике языка, казалось, проходило сквозь все его внутренности. Раздражающее чувство, которое невозможно ни почесать, ни потереть. Пытаясь хоть как-то избавиться от этого странного ощущения, Сахён последовал за Тан Иджэ.

Чужой рот.

Тревожное и в то же время волнующее чувство, словно он вторгся в запретное пространство.

Он высунул кончик языка и провёл им по его нёбу. Из носа Тан Иджэ вырвался сдавленный стон. Его хватка на руке Сахёна усилилась. Казалось, кости вот-вот хрустнут. Боль стала невыносимой…

- А-ах!

Сахён в конце концов мотнул головой, отстраняясь от него. Хватка Тан Иджэ ослабла. На тыльной стороне его ладони алел багровый след от пальцев. Судя по ноющей боли, к утру здесь будет синяк.

- Ха-а, хм, знайте, знайте же меру!

Тан Иджэ вздохнул и прижался лбом к груди Сахёна.

- Это даже мерой не назовёшь, - пробормотал он так тихо, что его едва можно было расслышать.

- Что значит «не назовёшь»? Сначала говорили, чтобы я не продавал себя за бесценок, а теперь ведёте себя так, будто сами вырезали свой язык и первым вывесили его в лавке мясника.

Он мог бы и проигнорировать, но Сахён, пытаясь стряхнуть смущение, намеренно упрекнул его.

- Действительно, говорят, блюда из языка - это деликатес. Теперь я понимаю почему.

Но, похоже, на этого бесстыдника упрёки не действовали.

Тан Иджэ крепко обнял Сахёна за талию. Тяжёлая масса обрушилась на Сахёна. Казалось, всё тело оказалось в его власти. Сахён на мгновение засомневался, не оттолкнуть ли его, но тепло, исходившее от Тан Иджэ, было не таким уж неприятным, поэтому он неловко раскинул руки, словно обнимая его за спину.

До него доносился стук сердца в груди. Плечи Тан Иджэ тяжело вздымались и опускались, будто он только сейчас позволил себе дышать после долгой задержки. С ним всё в порядке? Конечно, раз Сахён рядом и странного запаха нет, приступа не будет, но… Его возбуждённое состояние, казалось, затягивалось дольше обычного, что заставило Сахёна забеспокоиться. Ведь кто знает, что ещё выкинет этот человек, пока не успокоится.

Чтобы как можно быстрее его успокоить, Сахён начал похлопывать его по спине. Правда, когда Тан Иджэ, уткнувшись ему в грудь, хихикнул, похлопывания превратились в шлепки.

Надо же, и в такой момент ему смешно.

Этот человек такой огромный, что даже не помещается в моих объятиях.

Сахён прижался щекой к иссиня-чёрным волосам Тан Иджэ. Его собственные белые волосы опустились на голову Тан Иджэ, словно мягкий снег. Тут он подумал, что аромат лотоса, исходящий от Тан Иджэ, прекрасно сочетался с запахом сухого дерева в архиве. Он был великолепен, когда, сидя верхом на коне на площадке для кёкку, взмахивал длинной клюшкой, но, как оказалось, образ, погребённого под горами книг в архиве, тоже ему на удивление шёл.

Что бы он делал, если бы Великий Генерал так и не раскрыл его личность? Если бы он стал чиновником, его бы, вероятно, превозносили как талант, который станет опорой нации, подобно Бом Хиряну. И Тан Гён, несомненно, проявила бы всяческую щедрость, чтобы переманить его на свою сторону. Он мог бы читать в архиве столько, сколько душе угодно, и в полной мере раскрыть свои способности.

Какая же нелепая картина. Тот, у кого нет таланта, из кожи вон лезет, чтобы осуществить свои непосильные мечты, в то время как тот, кто одарён талантом от рождения, вынужден всю жизнь оставаться «скрытым драконом». Именно поэтому Сахён всё ещё не мог от него отказаться.

Если бы только он был хоть немного амбициознее…

- И что вы теперь собираетесь делать? - тихо прошептал Сахён ему на ухо.

Тан Иджэ медленно поднял голову и, слегка нахмурившись, погрузился в раздумья. Так и знал, ввязался в это, совершенно не думая о будущем. Подумал Сахён.

- Что ж, я могу зайти так далеко, как ты согласишься.

Он сморозил какую-то чушь, словно совершенно неправильно понял смысл вопроса.

- Чёрт возьми, вы уже получили свою плату сполна, какие ещё уловки, чтобы получить больше? Я спрашиваю, как вы собираетесь разбираться с тем, что натворили на поединке!

Сахён не выдержал и с силой оттолкнул его лицо. Тан Иджэ нехотя помог Сахёну сесть.

- С этим? Просто пойдём по течению, и как-нибудь разрешится.

- Я не думаю, что вы из тех, кто не понимает, что это дело нельзя воспринимать так просто.

- А разве ты не такой же? Ты ведь и сам прекрасно знаешь, что, что бы я ни делал, ситуация не изменится.

Тан Иджэ развязал завязки на одежде и поправил растрёпанный воротник. Похоже, они ослабли, когда Сахён цеплялся за него. Сахён вздрогнул и тоже поспешно осмотрел свою одежду. Конечно, она была в полном беспорядке. Если выйти в таком виде на улицу, поползут самые грязные слухи.

К тому же, в этот раз отмахнуться от этого как от пустой болтовни было сложнее, ведь они и вправду… сделали нечто предосудительное…

- Т-так я и спрашиваю, вы готовы к последствиям?

Сказав это, поправляя одежду, он подумал, что это могло прозвучать немного странно. Впрочем, он тут же мотнул головой, отгоняя лишние мысли.

- Я же уже сказал. Нужно просто жить, плывя по течению. Во дворце все дела делаются тайно и неторопливо. Моя вторая старшая сестра и пятый старший брат всё ещё в добром здравии, так с чего бы мне беспокоиться раньше времени?

- Должно быть, вам хорошо. Это лишь моё положение, человека, которому не на кого положиться, стало смехотворным.

- А разве это не та проблема, о которой ты должен был подумать, прежде чем вызваться учить меня «Малому учению»?

- Я бы подумал. Если бы вы только сказали: «Я сейчас читаю «Тонса Ганмок», а вы мне предлагаете учить «Малое учение»? Что за вздор?»

- Так спросил бы. До какого уровня дошли мои познания в науках.

- Вы выглядели настолько далёким от учёбы, что мне это и в голову не пришло!

- Спасибо за комплимент.

Рука Сахёна, державшая завязки на одежде, дрожала. От нахлынувших мыслей его пальцы стали непослушными, и он никак не мог завязать узел. Тан Иджэ посмотрел вниз, на белую нижнюю рубашку, видневшуюся в распахнувшемся вороте одежды Сахёна. Видимо, у него не было возможности достать нормальную зимнюю одежду - нижняя рубашка была из тонкого, не утеплённого хлопкового полотна. Сквозь неё смутно просвечивала его разгорячённая, покрасневшая кожа…

- А?

Тан Иджэ вздохнул и резко дёрнул Сахёна за воротник. И прежде чем удивлённый Сахён успел что-либо сказать, он плотно запахнул и завязал ему одежду.

- Король-отец был доволен, так что скоро пожалует награду. Не пытайся вытянуть шёлк из меня, лучше на эти деньги сшей себе ещё пару комплектов одежды.

- Да, закажу себе чистый погребальный саван.

Пока один был серьёзен, Тан Иджэ, что-то показалось настолько смешным, что он снова хихикнул. И, видя недовольное лицо Сахёна, сказал:

- Пятый старший брат очень жаден. Он захочет заполучить всё, что принадлежит другому, до последней сушёной хурмы.

Пятый принц Тан Е… и сушёная хурма.

Разве это не был случай, когда слуги из дворца Сугёндан, глядя свысока на слуг из дворца Камчхондан, устроили бесчинства? Зачем такому знатному принцу понадобилась какая-то сушёная хурма?..

- Если он будет уверен, что ты - мой, он захочет отнять и тебя.

Под «моим» он, вероятно, подразумевал сторонников, поддерживающих его, Тан Иджэ. Хоть он это и понимал, эти слова почему-то не давали ему покоя. Может, это всё ещё отголоски того, как они только что тёрлись губами?

Сердце странно забилось. Сахён нахмурился и приложил руку к груди.

Что это? С чего бы из-за таких пустяковых слов…

Однако тревога Сахёна длилась недолго. Из-за следующих слов Тан Иджэ.

- Тогда просто немного поломайся для вида, а потом переходи на его сторону.

Потому что бешено колотившееся сердце в одно мгновение застыло.

Сахён уставился на Тан Иджэ, словно спрашивая, правильно ли он его понял. Тот с невозмутимой улыбкой поднялся на ноги.

Что он несёт, этот человек, который только что насильно обнимал меня и тёрся своим ртом о мой?

Сахён стиснул зубы, чтобы унять дрожь. Он и сам не мог разобрать своих чувств: то ли он дрожал от подступающей ярости, то ли от чувства предательства.

Тем временем Тан Иджэ вышел из узкого прохода между стеллажами. Мысль о том, что нельзя позволить ему вот так сбежать, поджав хвост, остановила дрожь Сахёна. Он хотел, чтобы Тан Иджэ сам чётко объяснил, что означают его слова. Только услышав это, Сахён сможет окончательно принять решение.

- По-вашему, если я стану человеком пятого принца, я смогу осуществить свои мечты? - спросил он ему в спину.

Тот, медленно проходя мимо бесчисленных стеллажей, безразлично ответил:

- Разве это не зависит от тебя самого?

Сахён без паузы задал следующий вопрос:

- Тогда, вы хотите, чтобы я стал человеком пятого принца?

Тан Иджэ остановился. На этот раз ответ последовал не сразу. Пальцы Тан Иджэ, постукивающие по стеллажу, действовали на нервы.

О чём он так напряжённо думает?

- У брата Е огромные амбиции и высокие цели. И у него есть и способности, и влияние, чтобы их достичь. Но он не из тех, кто удовлетворится одним лишь троном. Даже если он взойдет на престол, он не остановится. Он будет из кожи вон лезть, чтобы доказать, что именно он, а не покойная наследная принцесса, по праву должен был стать королём.

Ты, вероятно, посмотрев на его нынешнее окружение, решил, что тебе там не найдется достойного места. Но брат поймет, насколько ты важен, лишь когда станет королём.

Потому что именно те идеалы, что ты несёшь в себе, и есть то самое "право быть королём", которое он так отчаянно ищет.

Его пальцы перестали постукивать по стеллажу. На тыльной стороне ладони, вцепившейся в угол книжной полки, вздулись синие вены. Тан Иджэ повернул голову. Сахён не отвёл взгляда.

- Теперь, отвечая на твой вопрос, - да. Похоже, это и есть то место, где ты должен быть.

С этими последними словами Тан Иджэ покинул архив. Последний край его одежд исчез в полоске белого света, и тут же тяжёлая дверь закрылась. Оставшись в архиве в полном одиночестве, Сахён сдавленно застонал и поднялся.

И, конечно же, в процессе ударился макушкой о низкий потолок.

- Ух…

Хорошо, что Тан Иджэ этого не видел.

Потирая голову, он принялся собирать разбросанные бамбуковые свитки, снова и снова прокручивая в уме последние слова Тан Иджэ.

Да.

Если Тан Е взойдёт на трон, это случится так или иначе уже после устранения наследной принцессы. А значит, ему придётся столкнуться с осуждением не только сторонников наследной принцессы, но и простого народа, сочувствующего её судьбе. Если бы Тан Е был человеком, цепляющимся лишь за трон, он бы на этом этапе просто заткнул всем рты, жестоко зачистив оппозицию. Но, даже по мнению Сахёна, он был из тех, кто захочет пойти по пути признания его «истинным королём».

Мечта нынешнего короля. Возрождение империи, о котором грезят все на континенте.

Чтобы убедить тех, кто против расширения войны, ему понадобится близкий соратник, который долгое время готовил для этого аргументы, и Сахён был готов стать его рупором. Так что слова Тан Иджэ о том, что его польза возрастёт после восшествия на престол, не были ошибочными.

…Вот только то, что он высказал этот верный анализ такой обтекаемой фразой - «похоже, это твоё место», - было совершенно не в его духе.

Сахён почти швырнул «Тонса Ганмок», которое читал Тан Иджэ, на собранную стопку свитков.

Хорошо. Я буду использовать тебя без всякого чувства вины, как ты и хочешь. Остаётся лишь надеяться, что этот чёртов принц потом не запоёт другую песню.

Ведь теперь долг, который он ему был должен, был полностью уплачен.

7. Сезон охоты

- Ваше Величество, каким чаем вы так наслаждаетесь?

Услышав голос, холодный, словно льдина посреди зимы, старый король Тан Хыль поставил пустую чашку. Сквозь мерцающий свет лампы виднелся подол шелкового платья, с тихим шуршанием метущий пол.

Лишь одному человеку дозволялось так бесцеремонно входить в покои короля, поэтому Тан Хыль не стал всматриваться в гостя, а лишь погладил седую бороду и ответил хриплым голосом:

- Чай с цветами сливы.

Шаги, приближавшиеся к Тан Хылю, от этих слов резко замерли.

- Это прислали из павильона Мэёндан?

- М-м.

Вместо ответа Тан Хыль издал тяжелый звук и собственноручно налил чаю. На поверхности прозрачной воды, словно точки, распустились белоснежные цветы сливы.

- Я не знала, что Ваше Величество всё еще любит этот чай.

- Цветы сливы всегда изысканны, когда бы на них ни взглянул.

Разговор оборвался. Хотя она не подавала виду, Тан Хыль знал: она пытается подавить гнев.

Госпожа Ёнон. Супруга короля и родная мать пятого принца Тан Е.

Иного титула, чтобы описать ее, не существовало. Ибо супруга короля не имеет ранга. Это была дань уважения тем, кто служит королю ближе всех, но в то же время означало низведение их ценности до уровня королевского украшения.

Только тогда Тан Хыль поднял голову. Встретившись с пронзительным блеском в его морщинистых глазах, госпожа Ёнон плотно сжала губы, опустилась на колени и почтительно поклонилась.

Внезапно вспомнилось, как Ёнон впервые появилась во дворце. С уверенным лицом, словно весь мир принадлежал ей, она вошла в главный зал, взмахнув белым подолом, и изящно поклонилась.

Тан Хыль был наслышан о красоте Ёнон. Он признал, что ее внешность достойна людской молвы, но по своей натуре он был не из тех, кого можно одурманить юным личиком, поэтому особого значения ей не придал. Впрочем, узнав о её связи с Тан Гён, он вновь обратил на неё внимание.

Он счел её жалкой.

И потому, пусть сердце к ней и не лежало, он одарил её своей «милостью».

Для королевской наложницы милость монарха означала власть. Он наблюдал, как она, полная амбиций, будет этой властью распоряжаться. Как направит клинок, вложенный ей в руку Тан Хылем, против Тан Гён. Тридцать лет ушло на это наблюдение.

Как говорится, «богомол преграждает путь повозке».

Богомол, переоценив свои силы, встает перед колесницей и воинственно поднимает лапки.

Как же жалок тот, чьи истинные способности не дотягивают до того, что он сам о себе возомнил.

Она, мечтавшая стать серым кардиналом за спиной Тан Гён, даже спустя тридцать лет жизни во дворце так и не научилась управлять своими эмоциями.

- С каждой сменой сезона они присылают новые сушеные лепестки, так что скоро прибудет свежий чай. А до тех пор нужно покончить со старыми запасами.

Тан Хыль жестом подозвал слугу, стоявшего позади. Тот поставил перед Ёнон маленький чайный столик. В чашку легли сухие цветы сливы.

Слабый цветок, не способный продержаться и сезона. Мимолетный след весны, что рассыплется в прах от легкого прикосновения.

Но стоит залить их кипятком, и цветы распускаются вновь. Словно воскрешая память о весне, которая, казалось, ушла навсегда.

- Пей.

Ёнон обеими руками вцепилась в чашку. И выпила всё до дна, вместе с лепестками. С каждым скрежетом зубов нежные лепестки безжалостно перемалывались. Тан Хыль молча наблюдал, как она пережевывает и глотает цветы.

Он снова поднял чайник. Крошечная чашка мгновенно наполнилась. Глядя на воду, поднявшуюся до самых краев и готовую вот-вот пролиться, Тан Хыль тихо усмехнулся.

Впрочем, говорят же, что даже великая река берет начало с воды, перелившейся через край маленькой чаши.

Кто знает? Быть может, она станет тем самым малым поводом, что изменит весь ход событий.

* * *

- Возможно, умение не видеть в людях людей - это и есть истинная добродетель правителя.

Тан Иджэ захлопал глазами, словно спрашивая, к чему ему говорят подобные вещи. Сахён надул губы и постучал пальцем по бамбуковому свитку. В открытом напоказ десятом томе «Тонса Ганмок» описывалось, как князь Ян из царства Ю, захватив трон после долгой борьбы за наследство, избавился от своего советника Ыль Сона, словно сварил охотничью собаку после окончания охоты.

- Князь Ян был мудрым правителем, который настолько заботился о народе, что в старости заболел и умер, проводя под дождём ритуал ради урожая. Однако даже он, когда Ыль Сон - человек, которого он называл другом на всю жизнь, - стал угрозой для трона, без колебаний устранил его. Люди осуждали жестокость князя Яна, но как это повлияло на его дальнейшее правление? Заслуженные сановники, набивавшие брюхо, прячась за спиной Ыль Сона, вернули награбленное, а политические противники стали вести себя ещё тише. Пожертвовав одним человеком, он добился спокойствия в стране - разве это нельзя назвать истинным примером для правителя?

Тан Иджэ на этот раз даже ткнул пальцем себя в грудь.

Сахён кивнул с таким видом, мол, а кто же здесь ещё сидит?

- Почему я должен слушать о Пути монарха?

- Если вы не собираетесь постигать Путь монарха, зачем тогда читаете «Тонса Ганмок»?

- Просто книга лежала, вот я и прочёл.

- Ох, господин. Похоже, из-за того, что вы заперлись в одиночестве с книгами, вам не хватает знаний в этой области. Человеку из королевской семьи следует различать, какие книги читать можно, а какие - нельзя. Особенно вам, господин, раз уж у вас нет интереса к «великим замыслам».

Поскольку в «Тонса Ганмок» обсуждались заслуги и проступки множества императоров, её называли «Книгой Пути монарха», которую обязаны читать короли и те политики, что должны наставлять их на верный путь.

И в то же время именно эта книга превратила больше всего людей в «мятежников» и привела их к гибели.

Желая устранить братьев и сестер, угрожающих трону, король посылал людей, чтобы те в первую очередь искали в библиотеке противника именно этот труд. Это был отличный повод для допроса: используя наличие «Тонса Ганмок», которая есть у любого политика, можно было спросить - если ты не помышляешь о троне, зачем держишь у себя эту книгу?

Поэтому большинство членов королевской семьи, когда на престол восходил их родственник того же поколения, вытаскивали из библиотек все «книги о Пути монарха» и сжигали их. Это было сродни клятве покорности, обещанию никогда не посягать на трон.

- В твоих словах есть смысл. Так ты принёс эту книгу, беспокоясь, что в павильоне Камчхондан не хватит дров?

Сахён, ничего не ответив, свернул свиток «Тонса Ганмок» и туго затянул завязку.

Не то чтобы его сарказм был непонятен.

Просто это... было сказано из вредности.

Наследная принцесса ещё не королева, так что Тан Иджэ нет нужды уже сейчас сторониться «Тонса Ганмок». К тому же, когда-нибудь он станет князем Синрына и должен будет управлять своими землями.

- Есть ли ещё какие-нибудь книги, которые вы хотели бы прочесть?

- Можно называть что угодно?

- Что поделаешь. Если я не читал названную книгу, придётся изучать её всю ночь, чтобы принести вам. Его Величество велел мне быть вашим наставником, а королевский приказ нужно исполнять.

Тан Иджэ восхищённо хмыкнул и потер гладкий подбородок. Но стоило ему открыть рот...

- Низкопробные книги прошу не называть. Мы здесь занимаемся «учёбой». Учёбой.

Сахён поспешно прервал его, словно знал наперед, что тот собирается сказать.

- Ха, даже не знаю, что ты там себе каждый раз воображаешь на мой счёт.

- Не вам это говорить, после того как вы лезли своим языком ко мне в рот.

- Грешок за мной водится, признаю. Но ты первый пообещал, что, когда мы закончим «Малое учение», ты обучишь меня по «Тайной книге» мастера Имока.

Сахён лишь склонил голову набок, не понимая, что за чушь тот несет.

Мастер Имок был прославленным учителем этики, и вряд ли Тан Иджэ мог им заинтересоваться. Разве что фыркнул бы на его заумные речи о витании в облаках. Ну, если только он увлёкся философией, пока курил цветы лотоса, тогда это уже совсем другая история...

И что ещё за «Тайная книга»? И с чего Сахён вообще обещал её преподавать? Что за чушь...

Тан Иджэ подался вперед, глядя на озадаченное лицо Сахёна. Судя по его ухмылке, он нашел отличный повод придраться.

- Ты стал моим наставником, но даже не помнишь, что обещал ученику. Какой бессердечный учитель, разбрасывающийся ложью.

- Когда я...

- Разве ты не ворвался в мою комнату и не пообещал? Что, как только мы закончим «Малое учение»...

Тан Иджэ поднял свою большую ладонь на уровень глаз Сахёна. Сахён хотел было отпрянуть, думая, что тот снова начнет трогать его за щеки, но принц лишь многозначительно помахал рукой в воздухе.

- ...ты научишь меня, как правильно заниматься рукоблудием.

Сахён на мгновение не поверил своим ушам.

Руко... что?

А, руководство?

Он хочет узнать о наставлениях, передаваемых потомкам? Ха-ха... ха...

Чёрта с два, конечно нет.

Скрипя зубами, Сахён попытался восстановить события в памяти. «Ворвался в комнату и пообещал» - это наверняка было тогда, когда он умолял его начать учиться. Кажется, он тогда выпил? Тан Иджэ пытался его выгнать, заявив, что ему нужно заняться самоудовлетворением, поэтому Сахён должен уйти, а Сахён из упрямства начал рассказывать о нравоучительной книге мастера Имока...

О той самой книге, написанной, чтобы наставить на путь истинный тех, кто предаётся беспорядочным сношениям.

- Ха...

- Кажется, вспомнил.

Тан Иджэ с довольным видом снова помахал рукой. Сахён обеими руками схватил эту ненавистную ладонь и прижал её к столу. Ему следовало бы возмутиться, но Тан Иджэ лишь молча смотрел на руки Сахёна, накрывшие его кисть.

- Хорошо, господин. Я перескажу вам всё в точности, как там написано. Рукоблудие необходимо для выхода семени, когда страсть переполняет, а партнера для соития нет. Однако во всем важно следовать правилам. Для рукоблудия необходимо обнажить чресла, поэтому сперва следует уединиться в закрытой комнате, тщательно вымыть руки и причинное место...

Как только слово «рукоблудие» слетело с его губ, рука Тан Иджэ, которая до этого шевелилась под ладонями Сахёна, выскользнула из захвата.

- Что случилось, господин? Пошли мыть руки?

- Ну уж нет. Даже если вымою, не знаю, что делать дальше. На словах ничего не понятно. Пожалуй, когда учишься чему-то телесному, мне больше подходит метод, где наставник показывает всё на личном примере.

Опять, опять эти глупые уловки. Сахён, расплывшись в улыбке, убрал свои руки, лежавшие на столе.

- Вот именно, господин. Сразу видно, что вы не зря читали «Тонса Ганмок», верно?

Тан Иджэ, слегка удивленный неожиданной реакцией Сахёна, вскинул бровь.

- Раз вы не считаете людей за людей, у вас есть все задатки правителя. Когда станете князем Синрына, используйте этот славный талант, чтобы принести мир вашим землям.

После этих слов Сахёна Тан Иджэ плотно сжал губы. Раз этот болтун замолчал, значит, Сахён попал в самое больное место.

После «того случая» в библиотеке Сахён много думал о Тан Иджэ.

Он не мог точно понять его истинные намерения: действительно ли тот просто хотел попугать его, заявив, что желает получить его тело в награду, или же он и вправду хотел чего-то от Сахёна. Однако момент, когда отношение принца едва уловимо изменилось, Сахён заметил сразу.

Это случилось тогда, когда Сахён спросил, не считает ли он его пустым местом, как и остальные члены королевской семьи. Тан Иджэ тогда растерялся, словно услышал нечто совершенно неожиданное, и так же, как сейчас, лишился дара речи.

Неужели он считает себя отличным от других принцев и принцесс?

Выросший вне дворца, Тан Иджэ наверняка испытывал отвращение к дворцовой несправедливости. Он бывал на поле боя с генералом, жил бок о бок с простыми солдатами, похожими на трактирщиков, так что, возможно, ему было комфортнее с бесхитростными простолюдинами, чем с фальшивыми политиками. Бродя по переулкам, пропуская мимо ушей ругань бандитов, глотая дешевое пойло и еду, он, вероятно, думал, что отличается от тех тепличных цветов, что неженками росли во дворце.

...Но как ни крути, он всё равно принц королевской крови.

Сахён однажды слышал историю о старом тигре и косуле.

Одна косуля с горы Кусонсан увидела на тропе старого тигра. Шерсть у него вылезла клоками, когти затупились, а взор помутнел - в нём не осталось и следа величия Хозяина Гор.

Друзья советовали ей бежать, но косуля каждый день пряталась за деревом и наблюдала за стариком. Лиса кружила вокруг, дразня его, но тигр лишь тяжело вздыхал и не мог погнаться за ней. Даже заяц подбегал к самым его лапам, щипал траву, а заметив движение, отпрыгивал, будто издеваясь. Туда, куда не доставал хвост, слетались мошки, и старый тигр, болезненно постанывая, засыпал.

Косуле стало жаль тигра. Когда-то его почитали как царя зверей, а теперь, старого и больного, его унижают все кому не лень. Косуля, никогда не бывшая хищником, даже представить не могла, насколько это горько и унизительно.

Ах, эта неведомая печаль! Какое грустное, но в то же время упоительное чувство.

Косуля захотела утешить старого тигра. Обычно они были хищником и жертвой, но в такой ситуации, казалось, могли бы стать друзьями. Тигр был стар и измучен, а косуля - единственной, кто его понимал.

И вот, набравшись храбрости, косуля приблизилась к нему.

Она вежливо склонила голову, подошла совсем близко и, едва успела прошептать: «Я хочу быть вашим другом...», как старый тигр распахнул пасть.

И тупые клыки с хрустом переломили косуле шею.

Такова по своей сути жалость к сильным мира сего. Это всё равно что голодающий бедняк, у которого нет даже миски жидкой каши, глядя на скромно накрытый стол чиновника, сокрушается, желая разделить его «страдания».

Если не знать своего места, то в итоге именно «низшие» потеряют всё, что имеют.

Деньги, время, чувства.

А порой - и саму жизнь.

Видя, что лицо Сахёна выражает явный дискомфорт, Тан Иджэ открыл рот, собираясь что-то сказать.

- Господин, к вам просится главнокомандующий, - раздался голос евнуха, опередивший слова принца.

Сахён невольно обернулся к закрытым дверям. Верят в это другие или нет, но сейчас шло официальное время занятий. Прерывать урок принца дозволялось лишь по приказу короля. Зачем главнокомандующему Бом Хиряну понадобилось приходить в Камчхондан в такой час?

Тан Иджэ цокнул языком. Сахён снова посмотрел на него. При беглом взгляде было заметно, что лицо принца омрачилось недовольством. Выходит, Тан Иджэ тоже не особо рад визиту Бом Хиряна?

- Пусть войдет.

Знал ли Бом Хирян о настроении принца или нет, но он вошел в комнату бодро, с той же широкой улыбкой на лице, что и в прошлый раз.

- О, господин! И мунхак Пэк тоже здесь?

- «О, господин», как же. Не видишь, у нас урок?

- Да какой там урок. Судя по атмосфере, наш господин снова капризничает?

Хм... А отношения у них, кажется, не такие уж плохие?

Сахён мысленно покачал головой.

- Какие капризы? Господин ведет себя в высшей степени достойно.

Впрочем, упустить шанс уколоть совесть Тан Иджэ он не мог. Хотя сам принц лишь нагло пожал плечами, всем своим видом говоря: «Ты же не станешь при нём болтать про рукоблудие?».

- Говорите точь-в-точь как моя сестренка. Она тоже так отвечает, когда кто-то спрашивает: «Хорошо ли брат к тебе относится?». Нет, я правда стараюсь изо всех сил, в чем проблема-то?

Бом Хирян, плюхнувшись рядом с Сахёном, тут же начал болтать о том, о чем его не спрашивали. Сахён, будучи младшим в семье, понятия не имел, каково это - иметь младших братьев или сестер, но раз уж спросили, надо было что-то ответить.

- Кто знает. Может, ей грустно, что главнокомандующий слишком занят и редко с ней бывает?

- Ой, да чем мне быть занятым? Всю работу делают наши толковые помощники, а я только иногда показываюсь, чтобы проверить, как идут дела.

Обычно в ведомствах рутинной работой действительно занимались чиновники 7-го ранга. Но Бом Хирян был молод, да и должность главнокомандующего - это не какой-нибудь рядовой пост 5-го ранга, так что Сахён ожидал, что тот будет более вовлечен.

Однако, судя по тому, как расцвело его лицо при разговоре о работе, слова о том, что он всё свалил на подчиненных, не были пустой болтовней.

И это при том, что его мать, госпожа главный казначей, целыми днями не поднимает головы от свитков.

- Раньше я каждый день делал ей «вжжух-вжжух», а теперь она говорит, что выросла и не хочет. Эх... А ведь когда-то твердила, что любит братика больше всех на свете. Так обидно.

Когда он упомянул «вжжух-вжжух», Бом Хирян изобразил, будто держит кого-то на руках и качает в воздухе, из-за чего у Сахёна возник новый вопрос.

- А сколько лет вашей сестре?..

Учитывая возраст самого Бом Хиряна, казалось странным, что он обращается с сестрой как с младенцем.

Бом Хирян растопырил все десять пальцев, а затем загнул большой палец правой руки.

Девять лет?

- Матушке пришлось нелегко. В итоге она родилась семимесячной. Сначала она была такой крошечной, что все говорили, будто она не проживет и нескольких дней. А теперь этот красный комочек, похожий на шелкопряда, отрастил пухлые ручки-ножки и бегает повсюду…

Бом Хирян с небывалым воодушевлением принялся расхваливать сестру. Однако, слушая его бесконечную болтовню, Сахён не мог отделаться от чувства, что это больше похоже на оправдание, чем на обычное сюсюканье о позднем ребенке.

Разве сам Сахён мгновение назад не подумал первым делом о возрасте госпожи казначея? И не усомнился ли, правда ли это её ребенок?

Смутные времена открывали перед всеми равные возможности. Человек из самой незнатной семьи мог быть избран королем, если доказывал свои способности в дебатах. Но даже чиновники Пасы не ожидали, что благодаря этому шанс получит выходец из рабов, у которого даже фамилии не было.

В глубине души они желали, чтобы госпожа казначей рухнула обратно на свое «законное место». Когда она только поступила на службу, шептались, что она невежественная простолюдинка, не знающая этикета. Когда она возвысилась, говорили, что капризный король сделал это, чтобы унизить других сановников. Когда она стала невесткой великого генерала Бома, злословили, что ее взяли сиделкой для умалишенного сына. А когда она родила Бом Хиряна, не стеснялись оскорблять ее, заявляя, что сумасшедший не мог зачать ребенка, а значит, она спуталась с каким-то другим отребьем.

Когда Бом Хирян подрос и стал вылитой копией деда и отца, начали шептаться, что он тугодум или в чем-то ущербен. А когда он вырос в отличного воина, все внимание переключилось на нового ребенка, которого носила госпожа казначей.

Действительно ли это ребенок госпожи казначея?

Может быть, тот безумный муж сделал ребенка какой-то служанке, а она притворяется беременной, чтобы забрать его и воспитать как своего?

Масла в огонь этих домыслов подлило то, что за несколько месяцев до рождения ребенка «безумный наследник» семьи Бом, муж госпожи казначея и сын великого генерала, покончил с собой.

Госпожа казначей родила недоношенного ребенка еще до окончания траура по мужу. Роды были тяжелыми, к тому же поздними, она потеряла много крови, и даже королевский лекарь, которого спешно прислал король, лишь качал головой, пока она балансировала на грани жизни и смерти.

В это время Бом Хирян, еще не снявший траурных одежд, прижимал к груди крохотный комочек, который мог умереть в любой момент, и в одиночку принимал на себя подозрительные взгляды со всех сторон. Поэтому, стоило зайти речи о сестре, он первым делом торопливо начинал утверждать: «Это моя родная сестра, которую родила моя матушка».

- Кстати, мунхак Пэк, загляните как-нибудь к нам, посмотрите на мою сестренку. Она в последнее время совсем от рук отбилась, все учителя...

- Может, хватит?

Тан Иджэ, чье терпение наконец лопнуло, оборвал Бом Хиряна. Тот удивленно поморгал, глядя на принца, не понимая причины такой резкости.

- А, вы, наверное, боитесь, что мы плохо обойдемся с учителем? Не беспокойтесь, мунхак Пэк. Если придете к нам, мы угостим вас потрясающим ужином.

Сахён и не думал идти к нему домой, но обещание «потрясающего ужина» прозвучало просто нелепо. Нет, ну правда: в семье, где полно высших сановников, приглашенному учителю предлагают всего лишь поесть? Пообещал бы хоть какой-нибудь стоящий меч - тогда сердце Сахёна, может, и дрогнуло бы.

- Разве может домашняя еда удивить того, кто питается во дворце?

Однако придрался к словам Бом Хиряна именно Тан Иджэ. Сахён был с ним полностью согласен, но в тоне принца сквозило такое явное недовольство, что Сахён лишь озадаченно уставился на него.

Что это? Чего это он?

- Да что вкусного в дворцовой еде? Она же пресная до ужаса. Если питаться только этим, то на тренировках вместо пота будет литься вода...

Радостно болтавший Бом Хирян вдруг осекся и замолчал, испуганно вздрогнув. Сахён проследил за его взглядом в сторону двери. За слегка приоткрытой дверью стоял на коленях евнух, терпеливо ожидая конца разговора.

На лице у него было написано разочарование от только что услышанных слов Бом Хиряна.

- Господин, подавать обед? - спросил придворный слуга, только когда в комнате воцарилась тишина.

Тан Иджэ посмотрел на Бом Хиряна и ухмыльнулся уголком рта, словно говоря: «Так тебе и надо».

- Подавай. А, и нашему главнокомандующему посоли еду как следует, не жалей соли.

- А... Нет, пресная еда полезнее для здоровья. Ха-ха. Я люблю вашу стряпню. Правда люблю!

Бом Хирян жалобно крикнул вслед почтительно поклонившемуся и удаляющемуся слуге, но ответом ему было лишь пустое эхо.

- Господин, вы ведь специально, да? - надувшись, задал вопрос Бом Хирян, похоже он попадался на это не в первый раз.

Тан Иджэ лишь пожал плечами. Судя по его поведению, он действительно намеренно сравнил домашнюю еду с дворцовой. Если бы у него не было умысла, он бы просто проигнорировал слова Бом Хиряна, сделав вид, что слушает очередной бред.

Бом Хирян, чувствуя несправедливость, ударил себя в грудь и заговорщицки наклонился к Сахёну.

- И так постоянно. Несмотря на свою внешность, он хитрый как лиса...

- Я всё слышу, так что убери лицо и говори прямо.

- Ха-ха-ха, мунхак Пэк, так что позаботьтесь, пожалуйста, о нашем господине. У него пока еще, как бы это сказать... нрав...

- Нрав, говоришь. Как деликатно сказано.

- Я тоже подумал, что это слово не совсем подходит. Ха, как же это назвать? Вредность?

- Может, сыграем в кёкку после еды?

- Ого, вы хотя бы не предлагаете спарринг. Всё-таки думаете, что вам еще... рановато?

Сахён, переводя взгляд с одного на другого, украдкой посмотрел на Тан Иджэ, ожидая ответа. Тан Иджэ, который до этого хмурился от раздражения, наконец усмехнулся и погладил свой гладкий подбородок. Его острый взгляд скользнул по Бом Хиряну с ног до головы, словно оценивая, насколько тот вырос в мастерстве с их последнего поединка.

- Мне-то нормально, а вот как ты, Хирян...

- Ха, кошка переживает за мышку.

Задетый за живое, то ли из гордости воина, то ли просто поддавшись на провокацию, Бом Хирян резко огрызнулся, но, покосившись на Сахёна, поспешно добавил вежливое окончание:

- ...господин.

- ...

Теперь всё ясно. Из-за неоднозначного поведения Тан Иджэ казалось, что они не ладят, но на самом деле их можно назвать закадычными друзьями. Судя по тому, что видел Сахён до сих пор, с людьми, которые ему не нравились или были безразличны, Тан Иджэ вел себя куда сдержаннее: либо молчал, либо кивал, пропуская их слова мимо ушей. А то, что он так придирается к словам и подначивает собеседника, говорит о значительной внутренней близости.

Впрочем, они ведь росли вместе в доме великого генерала, так что странно было бы, если бы они не сблизились.

Вдруг стало любопытно, каким Тан Иджэ был в детстве. Знал ли он с малых лет, что он принц, или ему рассказали только тогда, когда великий генерал твердо решил раскрыть правду? Наверное, в детстве они общались без формальностей? Да и сейчас, судя по тому, как неловко звучит вежливая речь Бом Хиряна, кажется, он сдерживается только из-за присутствия Сахёна.

Кстати, Бом Хирян ведь и Сахёну, как чиновнику того же 5-го ранга, предлагал перейти на «ты».

Интересно, когда они наедине, они разговаривают неформально?

Шутит ли он с ним, смеясь так же, как и с Сахёном?

- Кхм.

Бом Хирян демонстративно кашлянул, и только тогда Сахён понял, что слишком откровенно пялится на него.

- О, прошу прощения. Мне просто стало любопытно, кто победит, если вы двое сойдетесь в поединке, вот я и...

Сахён пробормотал первое, что пришло в голову, и отвернулся. Щеки предательски запылали от смущения.

- Тогда тебе тоже стоит посмотреть.

Голос Тан Иджэ прозвучал странно холодно, и Сахён удивленно поднял глаза.

И почему этот человек опять смотрит на него так, будто хочет съесть живьем? Что такого сделал Сахён?

- Вот именно. Может, сделаем ставку? Наш мунхак Пэк очень любит споры.

...С какой стати вдруг спор? Что он опять задумал?

- О, правда, мунхак Пэк? Тогда я ставлю этот веер на свою победу.

Бом Хирян без лишних вопросов достал из-за пазухи роскошный веер, покрытый черным лаком с золотым тиснением. Сам веер выглядел дорогим, но истинную ценность для ставки, вероятно, представляла подвеска на его рукояти. Искусно сплетенный шелковый шнур украшал цилиндрический кусочек агата, сияющий чистым светом, а на концах кисточек висели жемчужины. Если продать одну только эту подвеску, денег хватило бы на то, чтобы сшить целый комплект одежды.

- Тогда я ставлю это на свою победу.

Тан Иджэ, не желая отставать, бросил на стол что-то белое. Это были кожаные перчатки для охоты. На них серебряной нитью от запястья до тыльной стороны ладони был вышит хищный зверь. Издалека они казались просто белыми, но вблизи поражали своей роскошной отделкой.

К тому же, они выглядели совершенно новыми, ни разу не надетыми.

- Ну что, теперь и ты делай ставку, мунхак Пэк.

- Прошу прощения, господин, но я не люблю споры, да и не имею ничего, что могло бы сравниться с такими великолепными вещами.

- К чему это притворство? Поставь то, что можешь дать. Как тогда, во время королевского соревнования.

- Вы тогда спорили? А, я-то думал, с чего бы нашему господину так стараться. И что же было призом?

- ...

Ах так, значит? Решил поиграть?

Сахён одарил мягкой улыбкой Бом Хиряна, который бестактно допытывался подробностей. Тот, не понимая, что происходит, улыбнулся в ответ.

- Поскольку я, как учитель, не могу бросить своего ученика, независимо от моих личных желаний, я ставлю на победу господина. Если же победит главнокомандующий, я в качестве платы приду к вам домой и проверю успехи вашей сестры. Разумеется, ужин не потребуется.

- Ха-ха, ну теперь я просто обязан выиграть!

Глядя на поведение Тан Иджэ, Сахёну до смерти хотелось поставить на победу Бом Хиряна, но он понимал: если принц выиграет, а Сахён поставит против него, тот опять потребует какую-нибудь немыслимую «плату». Пришлось, скрепя сердце, ставить на Тан Иджэ. Сахён сжал кулак и потряс им в воздухе, изображая поддержку.

* * *

- Что там за шум?

На вопрос Тан Е один из слуг торопливо сбегал к тренировочной площадке, где собралась толпа, и вернулся.

- Говорят, восьмой принц и главнокомандующий устраивают поединок.

Ответ оказался весьма неожиданным. Несколько молодых писцов даже вытянули шеи, явно желая поглазеть на это редкое зрелище.

- Спарринг с главнокомандующим... Иджэ в последнее время проявляет удивительное рвение, не правда ли?

Да и какая причина их останавливать? Тан Е с легкой улыбкой повел свою свиту к тренировочной площадке.

Тогда, в зале для лекций, когда все в шоке смотрели на Тан Иджэ, только Тан Е следил за выражением лица отца-короля.

В глазах старика промелькнули растерянность и удивление, а затем - слабая радость и сожаление.

Король даже не успел в полной мере насладиться открытием скрытого литературного таланта младшего сына, как ему пришлось столкнуться с осознанием собственной дряхлости.

Поздно. Слишком поздно.

Если бы этот талант проявился хотя бы год назад, до того как Тан Гён была назначена наследной принцессой, король, возможно, до сих пор держал бы место наследника пустым.

Но это вовсе не означало бы, что Тан Иджэ взошел бы на престол. Король использовал бы его так же, как до этого использовал Тан Юн и Тан Е - как гирьку на противоположной чаше весов, на которой стояла Тан Гён, чтобы в конце концов, повинуясь очередной прихоти, отбросить и его.

Теперь Тан Е понял это окончательно. Король ненавидит Тан Гён, но никогда не сможет её бросить.

Ведь она обладала правом первородства как законная старшая дочь и дитя единственной женщины, которую король действительно любил.

Поэтому ему нужен был инструмент, чтобы нанести ей изъян.

Тан Иджэ. Брошенный сразу после рождения из-за ошибки короля, и в то же время сын госпожи Чаи, к которой король напоследок проявил благосклонность. Если Тан Гён «снова» убьет его, то даже король не сможет закрыть на это глаза и просто так это пропустить.

Поэтому король годами пытался спровоцировать Тан Иджэ, но тот, словно волчонок, свернувшийся в норе посреди зимы, и не думал шевелиться. Возможно, он уже тогда разгадал истинные намерения отца в отношении Тан Гён.

Тан Е чувствовал, что и король постепенно теряет надежду на Тан Иджэ. То, что он отправил Сахёна в Камчхондан, подтверждало это. Если бы король всё еще считал Тан Иджэ одной из своих «гирек», он не бросил бы ему Сахёна так легко. Кто же знал, что у этого человека окажется талант успокаивать душевный недуг Тан Иджэ.

Король просто бросил лакомую добычу в самый изолированный павильон, откуда её легко было отобрать.

«Если вам интересен мой замысел, с которым я отправил этого человека во дворец Унгёнгун, попробуйте перехватить его сами».

Так же воспитывают хищников. Если класть мясо прямо в пасть, зверь не будет знать цену еде. Нужно бросить в клетку живую, трепещущую и сопротивляющуюся добычу, чтобы хищник с трудом поймал её и осознал, насколько драгоценна пища, которую он только что разорвал.

Сахён был именно такой добычей. Точнее говоря, «королевский замысел», который он в себе нес.

Инструмент, содержащий волю короля и способный передать её. Тот, кто завладеет им, займет выгодную высоту, но не было никаких гарантий, что король даже сейчас решится отринуть Тан Гён, которую он держал в оковах своей любви и ненависти. Поэтому Тан Е не стал первым сближаться с Сахёном.

Исполнительная до мозга костей наследная принцесса Тан Гён верно следовала воле отца. Она постоянно призывала Сахёна к себе, осыпала его вниманием и пыталась переманить на свою сторону. Забавно то, что при всем этом Сахён ни разу не раскрыл истинных намерений, которые носил в себе.

То же самое было и с Тан Е. Сахён задавал разные вопросы, словно прощупывая почву, но своей воли так и не открыл. Тан Е некоторое время наблюдал за ним, гадая, осторожный ли это человек или же себе на уме, но ответ был уже предрешен.

Пэк Сахён уже выбрал господина, которому будет служить.

Хотя, возможно, сам он этого пока не осознает.

Это было вполне ожидаемо. Быть единственным, кто способен усмирить душевный недуг, означало, иными словами, стать стратегом, держащим в руках поводок своего «господина».

К тому же Тан Иджэ вовсе не был лишен талантов. Он просто даже не пытался начать, не видя смысла участвовать в решении задачи, ответ на которую был известен заранее: трон достанется Тан Гён.

Но теперь он начал действовать.

После дебатов Тан Е хотел сказать Тан Иджэ: ответ был предрешен уже тогда, когда в поединке с Тан Е тот продемонстрировал невиданную прежде остроту движений.

Тан Иджэ не сможет так просто отказаться от Сахёна, усмиряющего его мучительный недуг. Но чтобы заполучить Сахёна, ему придется вступить в борьбу за престолонаследие, чего хочет этот человек. Разумом он, должно быть, понимает, что этого делать не следует. Но в тот момент, когда он осознал, что Сахён смотрит на него, он всё же «сделал ход».

Тан Е с трудом сдержал смех, вспоминая перекошенное лицо Тан Иджэ, когда тот едва успел затормозить прямо перед его носом. Верно, хоть ты и притворялся умудренным стариком, скрывая свои мысли, но в твоем возрасте именно так и подобает себя вести.

Что ж, я подготовлю для тебя сцену, так что наслаждайся вволю.

Раз выпустив когти, спрятать их обратно будет непросто. Нельзя уходить, не оставив царапины на нашем твердом самородке - Великой наследной принцессе.

Дзынь!

При каждом ударе мечей летели искры.

Сахён, наблюдавший за поединком издалека, первым заметил Тан Е и почтительно поклонился. Тан Е дружелюбно улыбнулся и обнял Сахёна за плечи. Сахён, чувствуя дискомфорт, слегка сжался, но, как и ожидалось, не смог оттолкнуть Тан Е и вырваться. Улыбка, которой Сахён пытался изобразить невозмутимость, стала напряженной.

- Как думаете, кто победит, мунхак Пэк?

- Я, разумеется, надеюсь на победу восьмого принца.

- Вот как? Но ведь главнокомандующий - военный чиновник. Если он проиграет принцу, его репутация изрядно пострадает.

Сахён искоса взглянул на Тан Е. Но тут же снова перевел взгляд на тренировочную площадку.

- Это уже забота главнокомандующего.

Дзынь, дзынь!

Клинки весело звенели, сверкая на ярком солнце. Вокруг не было слышно ни единого возгласа. Все, затаив дыхание, следили лишь за движением пышных одежд, развевающихся над утрамбованной белым песком.

- Пья-ак.

Лишь белый сокол, круживший над головами сражающихся, изредка вскрикивал, словно боясь, что его хозяин поранится.

Клинок Бом Хиряна с силой обрушился на меч Тан Иджэ. Скрестив оружие, они на мгновение замерли в силовом противостоянии.

- Я рад видеть, что вы держите данное мне обещание, - тихо прошептал Тан Е, приблизив губы к уху Сахёна.

Сахён попытался повернуть голову, словно спрашивая, о чем речь. Впрочем, Тан Е сжал руку на его плече так сильно, что тот вряд ли смог бы пошевелиться.

- Говорят, скоро состоится охотничий турнир. Иджэ должен проявить себя и там.

Четко очерченные черные брови под белыми волосами на миг дрогнули. Похоже, он еще не слышал об охоте. Странно. Ведь Бом Хирян должен был пойти в Камчхондан именно для того, чтобы передать эту весть.

- Было бы славно, если бы он, как в прошлый раз, увел добычу из-под носа наследной принцессы.

- Господин, кажется, вы что-то неправильно поняли...

Не успел Сахён договорить, как повсюду разнесся пронзительный металлический скрежет, от которого по коже побежали мурашки. Тан Иджэ, скрестивший мечи с Бом Хиряном в силовом противостоянии, внезапно резко провел лезвием по клинку противника и разорвал дистанцию.

Чиновники, свесившиеся через перила, чтобы лучше видеть, издали восхищенные возгласы. Бом Хирян, на мгновение потерявший равновесие и пошатнувшийся, удержался на одной ноге, развернулся и снова блокировал меч Тан Иджэ, летящий прямо в него.

- И впрямь достойный сын семьи Бом!

- Но я и не знал, что боевые искусства восьмого принца настолько превосходны. Если он так хорош...

Несколько взглядов обратились к Тан Е. Тан Е усмехнулся и обвел их взглядом. Встретившись с ним глазами, люди вздрагивали и поспешно опускали головы. Вероятно, в уме они сейчас усердно сравнивали навыки Тан Иджэ и Тан Е.

Это не имело значения. Истинный монарший талант - это не быть самым искусным воином или самым одаренным ученым, а умение управлять такими людьми.

И как только эта мысль пришла ему в голову...

Внезапно в поле зрения Тан Е, словно подсвеченные белым лучом, ярко выделились две фигуры.

Пэк Сахён, который, крепко сжимая перила, с сияющими глазами следил за атакой Тан Иджэ.

И Бом Хирян, который сражался с Тан Иджэ, широко улыбаясь, словно получал от этого искреннее удовольствие.

...В этот миг Тан Е охватило незнакомое доселе неприятное чувство.

Он убрал руку с плеча Сахёна. Сахён поднял глаза на Тан Е, словно удивившись, что его отпустили так рано. Черные зрачки, сияющие среди слегка растрепанных белоснежных волос, снова привлекли его внимание.

Как поступить?

...Может, забрать себе хотя бы «это»?

- Кья-а-а-а!

Со всех сторон раздались крики - то ли испуга, то ли восторга. Вздрогнув, Тан Е посмотрел вниз на тренировочную площадку. Тан Иджэ и Бом Хирян о чем-то переговаривались, отряхивая руки. Слуги подбежали и принялись подбирать с земли то, что там валялось.

Это были обломки мечей.

- Ого, даже для тренировочных мечей поломка - дело нечастое, не так ли?

- Да еще и сломались одновременно... У обоих господ, должно быть, невероятная сила.

Первым заговорил Сахён.

- И как же в таком случае определить победителя?

Похоже, исход поединка интересовал его настолько, что он сам обратился к Тан Е.

Тан Е мягко улыбнулся и охотно ответил на его вопрос:

- В этот раз - ничья.

Лицо Сахёна озарилось радостью.

- Сломанный меч считается талисманом, отгоняющим беду на поле боя, так что если кто-то подарит его вам, храните его бережно.

- Разве мне подарят такую ценную вещь? Что ж, тогда я пойду...

Кажется, ему не терпелось подойти к Тан Иджэ. Тан Е кивнул, разрешая ему идти. Белые одежды, бывшие рядом, запорхали сквозь толпу и исчезли.

Откуда же взялось это странное чувство сожаления?

* * *

- Говорят, мечи ломаются редко. Уж не сговорились ли вы с главнокомандующим, принц?

- Сговорились? Мунхак Пэк, какая мне выгода от ничьей с принцем?

- Выгода в том, что ты избежал поражения, - вставил Тан Иджэ.

- Приказать принести новые мечи, принц? - тут же спросил Бом Хирян.

- Мне без разницы.

Сахён решил, что нужно их остановить. Ведь именно он, Сахён, больше всех выигрывал от ничьей между этими двумя.

Теперь, по крайней мере, визит в дом великого генерала отменяется.

Поэтому Сахён решительно вклинился между ними, силой заставив их разойтись. Тан Иджэ, снова посмотрев на Сахёна с недовольным выражением лица, достал что-то из-за пазухи и небрежно бросил ему.

Это были те самые белые охотничьи перчатки, которые он ставил на кон.

- Зачем мне это... Передать их тому, кто рядом?

- Победителя нет, значит, они не принадлежат ни мне, ни Хиряну. Так что забирай ты.

- А ведь верно. Тогда и мой веер забирайте.

Сахён, неожиданно оказавшись с полными руками роскошных призов, подумал: «Какое счастье, что мечи сломались».

- Я отказываться не буду. Просто заберу, ладно?

- Я другого и не ожидал.

- Кстати, а продать их можно?

- ...

Тан Иджэ раздраженно схватил Сахёна за руку и насильно натянул на нее перчатку. Странное дело, но длина пальцев подошла идеально. Движений она не стесняла. Казалось, эта вещь была изготовлена специально по мерке руки Сахёна.

- О, вы можете надеть их на охотничий турнир, который устраивает наследная принцесса, мунхак Пэк.

Таких совпадений просто не бывает.

Подождите, он поставил на кон перчатки, сшитые для Сахёна? Он совсем не думал головой или же... с самого начала не собирался проигрывать?

Сахён рукой в белой перчатке эффектно раскрыл черный веер. Обе вещи стоили бы немалых денег, если их продать, но он не голодал, так что решил, что может позволить себе такую роскошь.

В конце концов, если они снова предложат какой-нибудь глупый спор, он сможет выставить эти вещи в качестве приза.

Например...

На охотничьем турнире.

Наследная принцесса, Тан Гён, пользовалась наибольшим почитанием более десяти лет назад, когда ей было чуть за тридцать. В то время государство Юган только начинало набирать силу, а отношения с Хахёном достигли дна; в приграничных районах Пасы одновременно вспыхнули восстания, поддерживаемые этими двумя странами.

В итоге, чтобы успокоить народ, король назначил великого генерала и свою старшую законную дочь Тан Гён командующими карательными войсками на северо-западе и юго-западе соответственно.

Принцесса королевской крови, вставшая в авангарде и величественно подавившая восстание.

Тан Гён, отправившись на суровое поле битвы, потеряла ребенка, которого только что зачала, но смогла забыть эту скорбь, опьяненная горячим приемом народа, скандирующего её имя на триумфальной церемонии, устроенной только для неё. Для Тан Гён, которая всегда чувствовала неустойчивость своего положения во дворце и была подавлена холодным отношением отца, чьи мысли невозможно было прочесть, эта церемония стала подобна крепкому вину, от которого невозможно отказаться.

Ликование народа, словно ведущее её к трону. Редкое зрелище: отец-король, восхваляющий её заслуги перед множеством чиновников. Поэтому, даже будучи беременной - в состоянии, когда нельзя вести войска, - Тан Гён с готовностью приняла приказ отправиться на войну.

Так продолжалось до тех пор, пока после нескольких выкидышей королевский лекарь не вынес вердикт: из-за немалого возраста и истощения организма от постоянных потерь плода ей, вероятно, больше не суждено иметь детей.

Тан Гён теряла детей не только на поле боя. С тех пор как она вышла замуж в двадцать с небольшим, она постоянно пыталась зачать ребенка. Но всякий раз, когда она совершала покаяние, чтобы усмирить капризы отца, или после подозрительных трапез, у неё внезапно начинались боли в животе, и она теряла дитя в утробе.

Конечно, она не была настолько наивна, чтобы считать отца невиновным. Она просто утешала себя тем, что «сейчас», когда её положение еще не укрепилось, не время для детей. И каждый раз, теряя ребенка, который мог бы стать внуком короля, она ошибочно полагала, что тем самым заставляет отца чувствовать вину и долг перед ней.

Но вместе с диагнозом лекаря её разум, одурманенный мимолетным восторгом, наконец прояснился.

Неужели отец-король постоянно отправлял Тан Гён на поле битвы лишь для того, чтобы она не смогла родить наследника?

Нет, не может быть. Разве найдется на свете отец, способный на такое зверство по отношению к собственному ребенку?

Конечно, бесплодие еще не лишает права на трон. В истории королевской семьи Пасы было немало примеров, когда для продолжения рода усыновляли смышленых родичей. Однако, если вспомнить, что предыдущий король Тан Са вырезал всех кровных родственников нынешнего короля, ситуация выглядит иначе. Отсутствие прямого наследника означает, что между побочными ветвями начнется ожесточенная грызня за власть.

Даже если Тан Гён взойдет на престол, ее правление никогда не будет спокойным.

Зачем же отец рушит стабильную основу, созданную предшественником, и устилает путь Тан Гён терниями?

Возможно, истинной причины она так и не узнает. И поэтому она приняла решение.

Раз уж из-за необъяснимой ненависти отца она лишилась возможности оставить после себя живое продолжение в этом мире, она станет королевой и оставит след в истории.

Даже если ее восшествие приведет к хаосу и в итоге Паса придет в упадок.

Ведь виновником всего этого станет отец-король, Тан Хыль.

- Отличный сезон для охоты.

Тан Гён криво усмехнулась. Охота всегда заставляла ее сердце биться чаще. Это было время, когда Тан Гён сияла ярче всего. Ведь так она могла снова услышать ликование народа, приветствующего победителя.

Знали ли они тогда? Чем пришлось пожертвовать Тан Гён ради этих оваций?

Она принесла в жертву нерожденных детей, чтобы обрести величие генерала-триумфатора, и сохраняла почтительность даже перед жестоким отцом.

Разве это не истинное «достоинство» Тан Гён?

А значит, она имела полное право на эту охоту.

* * *

- Мунхак Пэк, давно не виделись. А это мой супруг, он только прибыл в столицу. Познакомьтесь... друг с другом.

Вторая принцесса Тан Юн все еще не могла смотреть Сахёну в глаза. Её явно мучило то, что она внезапно выпалила на королевских дебатах, даже не предупредив его заранее. Хотя, если судить по тяжести проступка, Тан Иджэ натворил куда больше дел.

Но раз уж она пересилила неловкость и представила их, нужно поздороваться. Сахён почтительно поклонился ее супругу, который выглядел так, словно кто-то вылепил из глины само воплощение «хрупкости».

- Пэк Сахён, смотритель библиотеки во дворце Унгёнгун.

- Супруг второй принцессы, У Чон. Можете называть меня просто наместник У.

Было неожиданно, что он представился как «супруг второй принцессы» вместо официального титула. Впрочем, его должность была дана ему исключительно из-за брака с Тан Юн, так что это не было ложью.

Супруг Тан Юн, У Чон, давно был назначен наместником в крепость Кехёнсон на юге Пасы и покинул столицу. Однако король, отославший зятя в такую глушь, не позволил Тан Юн покинуть Унгёнгун.

Люди шептались: не специально ли король разлучил их, ведь У Чон не нравился ему с самой свадьбы? Мол, отошлет подальше, а там либо У Чон натворит бед в провинции и даст повод для развода, либо Тан Юн найдет себе более достойного второго мужа.

Но супруги, похоже, любили друг друга сильнее, чем ожидалось: они не создавали никаких проблем и жили лишь ожиданием встреч, выпадавших раз или два в год. Отшучиваясь при этом, что им повезло больше, чем Пастуху и Ткачихе, которые видятся лишь раз в году.

- В таком случае, принцесса, вы примете участие в нынешней охоте вместе с супругом?

Сахён заговорил как можно более радостным тоном, чтобы успокоить Тан Юн. Только тогда Тан Юн, словно почувствовав облегчение, слегка зарделась.

- Нет, у моего мужа нет таланта к охоте. Мы думали не участвовать в состязании, а просто спокойно поговорить и развеяться...

- Принцесса, но ведь это мероприятие устраивает наследная принцесса. Разве нам не следует присутствовать, пусть даже в задних рядах?

Тан Юн посмотрела на У Чона растерянным взглядом. У Чон, словно осознав, что фактически возразил ей при посторонних, слегка закусил нижнюю губу.

- Я говорю это лишь из опасения, что из-за меня вас могут неправильно понять.

- А... И правда, если мы просто будем позади...

Атмосфера мгновенно стала неловкой и ледяной. Пожалев, что вообще завел этот разговор, Сахён захотел поскорее уйти.

- Эм, мунхак Пэк.

К счастью, поскольку супруги были людьми мягкими, гнев на Сахёна не обрушился. Тан Юн лишь осторожно огляделась по сторонам и прошептала, понизив голос:

- Передай Иджэ, чтобы на этой охоте он вёл себя тихо.

- Если речь об этом, то лучше лично...

Взгляд Сахёна упал на то, как она нервно теребит заусенец на пальце, и он замолчал. Боится ли она мести за то, что помогла поставить Тан Гён в неловкое положение на дебатах? Но само присутствие Тан Юн в Унгёнгуне уже является проблемой для Тан Гён, так что нет причин дрожать именно сейчас.

Значит, хоть она и подтолкнула Тан Иджэ к действиям, она всё ещё не может избавиться от чувства вины перед Тан Гён и сама загоняет себя в тревогу?

В любом случае, в этом проклятом дворце, похоже, только Тан Е обладал твердыми убеждениями. Винить ли в этом короля, который усадил всех своих детей на игольчатую подушку?

- Хорошо, я передам это принцу.

Видимо, ответ Сахёна прозвучал недостаточно убедительно. Тан Юн поспешно схватила его за рукав и добавила:

- Охота имеет особое значение для наследной принцессы. Что бы там ни было, если помешать этому событию, наследная принцесса этого так не оставит.

Она выглядела как человек, которого действительно терзает дурное предчувствие.

Рука, сжимавшая Сахёна, мелко дрожала. Чтобы успокоить её, он осмелился встретиться с ней взглядом. Внимательно посмотрев в её добрые карие глаза, он кивнул. Пальцы, тянувшие рукав, бессильно соскользнули.

- Вы в порядке?

У Чон поддержал Тан Юн. Она попыталась бодро улыбнуться и сжала руку мужа.

Они были парой, чьи взгляды друг на друга были полны любви, но, возможно, Тан Юн следовало выбрать супруга, на которого можно было бы опереться по-настоящему.

Того, кто смог бы укрепить её шаткое положение. Того, кому можно было бы без утайки излить душу.

Ведь дворец - это не то место, где можно выжить на одной лишь любви.

* * *

Стрела, выпущенная Тан Иджэ, со свистом рассекла воздух.

Насколько же он доверял хозяину: белый сокол, сидевший прямо на мишени и чистивший перья, испуганно взмыл в воздух лишь тогда, когда неожиданно поднялся флаг, сигнализирующий о попадании. Сахён, не упуская момента, натянул тетиву. И прежде чем сокол успел вернуться, выпустил стрелу в красную точку в центре мишени.

- Похоже, вторая принцесса сильно беспокоится.

Флаг попадания снова затрепетал. Белый сокол, оставив мишень в покое, подлетел к месту, где они стояли, и легко опустился на край крыши.

- Сестра всегда такая, так что не обращай внимания, - Тан Иджэ снова наложил стрелу на тетиву.

Сахён лишь мысленно цокнул языком. Перед приходом Тан Иджэ он тайком попробовал его лук. Тугую тетиву, которую Сахён едва мог натянуть, Тан Иджэ оттягивал так легко, словно сгибал гибкую бамбуковую щепку.

Мгновенно выпущенная стрела с силой вонзилась в мишень, будто собираясь расколоть её надвое.

- Впрочем, какие проблемы может устроить принц на охоте? Разве что добудет самую крупную дичь, - Сахён, не желая отставать, тоже взял новую стрелу.

- Самая крупная дичь, говоришь? И кто же это? - Тан Иджэ поднял руку.

Белый сокол, наблюдавший за ними, склонив голову, тут же подлетел и уселся ему на плечо, словно только этого и ждал. Сахён усмехнулся птице и выстрелил. Ветер, похоже, переменился, и стрела ушла немного вправо.

- Может, тигра поймать?

Тан Иджэ натянул лук прямо с соколом на плече, словно тот ничего не весил. Снова поднялся флаг попадания. Поскольку лук был тугим, сила выстрела была такова, что легкий ветер не мог сбить стрелу с курса.

- Если встретите тигра, придется ловить, а что делать? Не поймаете - погибнете. Я же вам уже говорил. Нужно бить точно между глаз с первого раза.

- Сложно. Говорят, у тигра такой жуткий взгляд, что можно сойти с ума, просто встретившись с ним глазами. Хотя я и так не в своем уме, так что мне, наверное, всё равно.

Пропустив бредни Тан Иджэ мимо ушей, Сахён прицелился чуть левее. Если бы ветер подхватил её, было бы попадание. Но проклятая стрела бессильно воткнулась в левый край мишени.

Чёрт, надо было стрелять как целился изначально, зря засомневался.

- Ну, зайца ты, пожалуй, подстрелить сможешь.

- ...Спасибо за комплимент.

- Главное - найти его. Загонщики напустят в нору дыма, выгонят его, и он будет кататься по земле, одурманенный.

Обязательно ему нужно добавить шпильку. Сахён, не дожидаясь выстрела принца, снова прицелился.

- А вы, принц, ловите медведя.

На этот раз флаг поднялся и для Сахёна.

- К сожалению, медведи сейчас в спячке.

- Я знаю.

- ...

Сахён почувствовал на себе колкий взгляд Тан Иджэ. Притворившись, что не замечает, он начал подпевать себе под нос и погладил белого сокола.

- Похоже, в берлоги медведей загонщики дым не пускают? - спросил Сахён, видя, что тот снова целится.

- Все предпочитают связываться только с тем, что им по силам.

Стрела, торчавшая в мишени, с треском раскололась от удара нового наконечника.

- А как вообще убить медведя?

Сахён почесал щеку. Охотник, с которым он жил, не рассказывал, как валить медведей.

- Наверное, так же, как тигра? Если выстрелить между глаз, любой зверь помрёт.

- Медведь же встает на дыбы. Он огромный, не знаю, смогу ли прицелиться в лоб.

- Если стоит, бейте в шею или грудь. Неужели там шкура тоже такая прочная?

- А если отскочит?

- Тогда притворитесь мертвым. Я слышал, медведи не трогают мертвечину.

- Зато разрывают на части.

Сахён на секунду представил, как его разрывает медведь, и передернул плечами.

- Ну... если повезет встретить самца, стреляйте ему в пах. Какой бы толстой ни была шкура у зверя, это место наверняка уязвимое.

Более того, он даже любезно указал наконечником стрелы на пах Тан Иджэ, объясняя, где находится слабое место любого самца. Тан Иджэ озадаченно посмотрел на место, куда указывал Сахён.

- Послушать тебя, так ты только и мечтаешь о том, чтобы там всё раздавить.

- Разумеется. Ведь все остальные жизненно важные органы тщательно защищены, а это всем известное слабое место выставлено напоказ. Если возникнет проблема, начинать давить надо именно с него.

- Значит, раз ты не раздавил мне всё там в тот день в хранилище, я могу считать, что тебе было не так уж плохо?

Сахён издал возмущенный смешок: «Ха!».

- Я сдержался лишь потому, что мы заключили договор. А что, вы хотите повторить?

Тан Иджэ швырнул только что вынутую стрелу обратно в колчан.

- Иногда.

От этого небрежно брошенного слова лицо Сахёна мгновенно вспыхнуло.

Он ожидал, что принц фыркнет что-то вроде: «Зачем мне снова этот пустяковый поцелуй?». Но что значит это «иногда»?

- Говорят, вкус мяса узнает лишь тот, кто его попробовал. Попробовав раз, оказалось довольно...

Тан Иджэ слегка наклонился и прошептал на ухо ошеломленному и потерявшему дар речи Сахёну:

- ...вкусно.

Конечно, здесь, на стрельбище, где полно чужих глаз, он ничего не выкинет, но...

От дурного предчувствия Сахён бочком отодвинулся от него подальше.

- Ха-ха, почему, неужели тебе было так неприятно?

Тан Иджэ весело рассмеялся и опустил лук.

- Дело не в «приятно» или «неприятно». Я просто не хочу быть с вами в таких отношениях.

- В каких отношениях?

Непонятно, переспрашивает ли он, чтобы услышать само название, или просто издевается. Сахён понизил голос и буркнул:

- В отношениях, когда трутся губами.

- Боишься, что это помешает твоему браку?

- Если от одного поцелуя принц уже так распускает язык то тут, то там, что же будет после второго или третьего? Останется ли у вас хоть капля рассудка?

- Может, если надоест, всё станет нормально.

Сахён нахмурился, глядя на него снизу вверх. Тан Иджэ в ответ лишь противно ухмыльнулся, приподняв бровь.

Конечно, после нескольких раз может и надоесть. И то леденящее чувство, которое Сахён испытал, коснувшись его губ, после пары повторений может показаться скучным. Проблема лишь в том, что когда поцелуи наскучат, он вряд ли отряхнется и скажет: «Этот человек мне больше не нужен». Скорее, он захочет перейти к «следующему этапу».

А что там, на «следующем этапе», и так понятно.

- Смотрите, не словите шальную стрелу на охоте.

- Звучит так, будто ты сам собираешься случайно выпустить в меня эту шальную стрелу.

- Да, вам бы лучше надеть доспехи на промежность.

К сожалению, Тан Иджэ не смог ответить на этот выпад. Белый сокол, словно не в силах больше это слушать, захлопал крыльями и взмыл в воздух. Белые перья, оставленные птицей, облепили черные волосы и лицо принца. Сахён, изо всех сил сжимая губы, чтобы не расхохотаться, снял перышко, прилипшее к его рту.

- Обязательно возьму его на охоту.

Тан Иджэ неблагодарно выдернул перо из своих волос, воткнул его в волосы Сахёна и пробормотал:

- Пусть сразится с хищником, тогда узнает своё место.

- Пья-а-ак!

Словно подтверждая, что всё слышал, белый сокол пронзительно вскрикнул где-то в вышине. Тан Иджэ посмотрел на него снизу вверх недобрым взглядом. Сахён же похлопал кончиками пальцев по губам, силясь согнать улыбку, и с трудом выдавил:

- Ну, даже если Ппияги встретит медведя, у него есть крылья, так что он сможет улететь. Лучше побеспокойтесь о своей безопасности, принц.

- Ппияги? - переспросил Тан Иджэ, будто слышал это слово впервые.

Что за человек, забывает даже свои собственные слова.

- Это же имя, которое вы ему дали.

- А-а.

На этот раз на его губах заиграла улыбка. Он слегка наклонился, намеренно ловя взгляд Сахёна, и прошептал мягким голосом:

- Ппияги.

...Он же сейчас сокола звал, верно?

Дыхание, вырвавшееся с тихим смешком, пощекотало кончик носа Сахёна. Он зачем-то потер переносицу тыльной стороной ладони. Рука, сжимавшая лук, внезапно вспотела. Сглотнув, он сознательно поджал губы. Боялся, что стоит расслабиться, как они невольно вытянутся, и принц поймет это превратно.

К счастью, Тан Иджэ больше ничего не сказал и выпрямился. Золотистый свет глаз, что был у самого лица Сахёна, снова отдалился вверх.

Что за щекочущее чувство на мгновение проскользнуло в груди?

...Разочарование?

- Лошадь хорошо кормишь?

- Да уж. Питается лучше меня.

- Значит, приготовления к охоте завершены.

Тан Иджэ достал что-то из-за пазухи. Это был трапециевидный кусок металла размером с ладонь, похожий на нефритовую подвеску. На обоих концах были шелковые узлы, чтобы удобно было крепить к одежде, а на гладкой поверхности была выгравирована короткая фраза:

«В несчастье скрывается счастье, в счастье таится несчастье».

- Что это? - спросил Сахён, вертя в руках довольно увесистый кусок металла.

Не позолоченный, на серебро тоже не похоже. Обычная железка.

- Сделано из сломанного меча.

Услышав это, он понял, почему вещь выглядит именно так.

- Всё-таки ты чиновник пятого ранга, мунхак, тебе не подобает разгуливать с оружием за пазухой.

Похоже, острые части сточили, а сам клинок обрезали до удобного размера, вот он и приобрел такой вид.

- Зачем вы отдаете это мне?

- Мне это без надобности. Держи у себя, раз уж тебе так не терпится отправиться на поле боя.

«Не терпится на поле боя»... Обращается со мной, как с каким-то помешанным на войне.

В суеверия он не верил. Сколько бы ни бил поклоны, стучась лбом об пол и моля небеса, ответа никогда не было. И всё же, ему было приятно. Пусть он не верил в высшие силы, но искренность человека, дарящего этот подарок, отчетливо существовала прямо перед Сахёном.

- Я от подарков не отказываюсь.

- Знаю.

Сахён довольно улыбнулся и спрятал обломок меча на груди.

- Все, кто уходит на войну, хранят при себе что-то подобное. Наверное, хотят ухватиться хоть за призрачную надежду.

- Говорят, иногда это и правда помогает.

- Разве? Я такого ни разу не видел.

Тан Иджэ пристально посмотрел на Сахёна. Но, видимо, решив, что не ему об этом судить, он не стал возражать. Так же, как Сахён не спрашивал его о «матери».

Белый сокол, круживший в небе, широко расправил крылья и улетел вдаль. Он, наверное, еще какое-то время будет наслаждаться свободой, а потом вернется.

Ведь сезон охоты уже наступил.

На охоте собралось небывалое количество участников. Похоже, все думали об одном и том же. Здоровье старого короля уже не то, и если он вдруг скоропостижно скончается, трон, в конце концов, перейдет к наследной принцессе.

Неважно, любимая она дочь короля или нет. В «последний момент» правителем станет тот, кто усидит на месте наследника. Поэтому даже те, кто до сих пор опасливо поглядывал на короля и держался от Тан Гён на расстоянии, теперь выползли наружу, стараясь наладить с ней связи.

Главная героиня сегодняшнего дня, Тан Гён, величественно возглавляла охотничью процессию, купаясь в приветственных возгласах народа. Сразу за ней следовал Ю Бэкху, а Тан Юн ехала поодаль, держась стремя в стремя со своим мужем У Чоном. Со дня состязаний на её лице лежала тень, что вызывало беспокойство, но сегодня, то ли благодаря долгожданной встрече с мужем, легкая улыбка не сходила с её губ. Впрочем, возможно, она улыбалась лишь для публики, зная, что за спиной будут шептаться.

- Удивительно, что даже клан Ын явился. Они так долго выжидали, занимая выжидательную позицию, неужели терпение лопнуло?

Сахён, озираясь в поисках Тан Иджэ, притворился, что не слушает, но навострил уши на разговор рядом.

- Главе ведомства Саджонбу, отвечающему за государственные дела Пасы, есть от чего потерять покой. Да и в самом деле, если не считать самого главного советника, кого клан Ын может выставить напоказ?

Поскольку Саджонбу, возглавляемое главным советником, ведало государственными делами, Сахён навел о нем справки. Нынешний главный советник считался гением и опорой прославленного клана Ын. У него было семеро детей и бесчисленное множество внуков, но, к сожалению, ни один из потомков не проявлял выдающихся способностей. Сахён слышал печальную историю о том, как трудно старику выбрать преемника.

Дело дошло до того, что, когда второй или третий внук достиг брачного возраста, советник, подобно тому как Великий генерал принял в невестки госпожу казначея и сделал её наследницей вместо никчемного сына, тоже решил найти смышленую невестку. Он собрал ученых мужей и даже устроил нечто вроде «отбора невест», но, судя по отсутствию новостей, и эта затея провалилась.

- Но ведь говорят, недавно один из его внуков получил должность пятого ранга?

- Король просто сжалился над главным советником и пристроил одного. Я тут видел его недавно - прислуживает, как раб у раба.

Постойте, где-то я это уже слышал.

Чиновники низшего ранга, шептавшиеся рядом и не обращавшие на Сахёна внимания, вдруг зашикали друг на друга.

- Легок на помине.

- А не кот ли на помине?

И до последнего не забывали хихикать и издеваться.

Сахён обернулся туда, куда они косились. На упитанной рыжевато-коричневой лошади, опасно покачиваясь, сидел типичный «белоручка»-ученый и неуклюже двигался в сторону Сахёна.

Лицо показалось знакомым. Это был чиновник из ведомства Пэгёнбу, который держал бамбуковые свитки рядом с госпожой главным казначеем в день состязаний.

- З-здравствуйте снова, мунхак Пэк.

Умел ли он ездить верхом или нет, но стоило лошади фыркнуть, как он побледнел, вцепился в поводья и пригнулся, почти ложась на шею животному. Лошадь же, мотая головой, подбиралась к белому коню Сахёна, явно не считая седока своим хозяином.

- Здравствуйте. Мы виделись на состязаниях. Тогда с вами была госпожа главный казначей, поэтому я не успел спросить вашего имени.

- Я Ын Юдам, г-гымо (чиновник пятого ранга в Пэгёнбу) из ведомства Пэгёнбу.

Клан Ын.

«Прислуживает, как раб у раба».

Точно, это тот самый человек.

- Гымо Ын, вы сегодня тоже с госпожой главным казначеем?

- А, госпожа главный казначей сказала, что не хочет тратить время попусту, и если мне хочется, я могу ехать один. В-вообще-то, услышав такое, я должен был остаться и работать, но сегодня мне так хотелось поучаствовать, что я...

Вообще-то, такие подробности можно было и не рассказывать. Сахён неловко почесал щеку. Правда, увидев, что Сахён держит поводья одной рукой, Ын Юдам так перепугался, будто сейчас упадет в обморок, так что Сахёну пришлось снова взяться за поводья двумя руками.

- Вы отлично держитесь в седле.

- Ну, не так уж и отлично...

- А, ну да! Вы же много путешествовали, обучаясь у учёной Чхэ, так что наверняка привыкли к лошадям!

- Нет, будучи учеником, я в основном ходил пешком.

- Пешком? Но как же переходы от города к городу?..

- Лошадей было мало. Разумеется, верхом ехала наставница.

- Тогда почему было не поехать в повозке?

- А...

Ах, вот он какой. С усмешкой подумал Сахён, но тут же лицо его окаменело: он поймал себя на мысли, что среагировал точь-в-точь как Тан Иджэ. Постойте, так выходит, Тан Иджэ до сих пор считал Сахёна таким же витающим в облаках простаком?

Хотя это он всю жизнь провел, любуясь цветочками?

- Повозок тоже не хватало, так что места мне не досталось. А на чем же обычно передвигаетесь вы, гымо Ын?

На бледном лице Ын Юдама расцвела ясная улыбка. Казалось, к его лицу, иссушенному, словно сухой лепесток - видимо, так сильно его загоняли в Пэгёнбу, - наконец-то вернулись краски жизни.

- Обычно я езжу в повозке. У меня есть небольшая лошадка, но матушка велела сегодня взять этого коня. Сказала, что ехать на охотничий турнир на пони - это курам на смех.

Ну, в общем-то, да. Если приехать на пони.

- Так что я еле-еле притащился сюда на нем, а он совсем не слушается. Кстати, это у вас лук?

На состязании он казался молчуном, но теперь стало ясно: похоже, госпожа казначей просто затыкала ему рот. Сахён рассеянно кивнул.

- Вы и из лука стрелять умеете?

Сказать ему, что я выжил в битве при Мэчхоне, или не стоит? Если он знает, что Сахён - ученик учёной Чхэ, то не может не знать и об этом.

И действительно, Ын Юдам засуетился, пытаясь загладить свой необдуманный вопрос.

- Ах да, точно, та битва... То ли из-за волос, то ли из-за одежды, но вы совсем не выглядите как воин. Ох, если это прозвучало грубо, п-прошу прощения...

В отличие от Тан Иджэ, у Сахёна не было дурной привычки наслаждаться чужим смущением, поэтому он вежливо успокоил его.

- Не стоит извиняться. А почему вы, гымо Ын, не взяли лук?

- Я плохо стреляю.

- Тогда вам будет скучно на протяжении всего турнира.

- Я вообще предпочитаю наблюдать издалека. Но раз уж сам мунхак Пэк выходит на охоту, это действительно...

Не желая снова допустить оплошность, он, казалось, тщательно подбирал слова.

- ...Я очень хотел вот так поговорить с вами, мунхак Пэк.

Видимо, не найдя, что добавить, он неуклюже сменил тему. Сахён не стал придираться и просто поддакнул.

- И чем же я заслужил такое внимание?

- Вы в одиночку поступили в ученики к учёной Чхэ, в одиночку предстали перед Его Величеством с речью - для такого человека, как я, это невообразимо. К тому же вы позволили восьмому принцу продолжить обучение, когда все ученые Пасы опустили руки. Вы творите чудеса. Неудивительно, что госпожа главный казначей хочет заполучить вас в Пэгёнбу. После того как ей приходилось возиться с таким бестолковым парнем, как я, который рос в тепличных условиях и делал только то, что велят, - как же ей, должно быть, хочется видеть рядом кого-то вроде вас.

Учитывая, что он сам осознавал свою наивность, Сахён решил пересмотреть свое мнение об Ын Юдаме в лучшую сторону. Разумеется, упоминание о госпоже казначее он пропустил мимо ушей. Надо будет потом промыть уши в ручье. И почему ему постоянно приходится слушать о Пэгёнбу?

Сахён заколебался: проявить скромность или просто принять похвалу? Обычно он выбирал первое, но с таким человеком, как Ын Юдам, скромность в ответ породит еще большую скромность, и в итоге всё превратится в соревнование по самоуничижению.

- Так вот ты где.

К счастью, прежде чем Сахён успел сделать неверный выбор, к ним на иссиня-черном скакуне подъехал Тан Иджэ. Черная охотничья шапка, украшенная синими кистями и белоснежными перьями сокола. Плащ с оторочкой из меха черного волка, который при каждом его движении колыхался, словно темная волна. Черный охотничий костюм с мягким отливом был туго перехвачен на талии темно-синим шелковым шнуром, под цвет его глаз, а на руках были кожаные наручи, удобно стягивающие рукава. Все члены королевской семьи были одеты в похожие охотничьи костюмы, но почему-то казалось, что именно Тан Иджэ этот наряд идет больше всего.

Может, потому что его волосы тоже отливали особенной чернотой?

Или из-за его широких плеч, которым так шёл этот звериный мех?..

- Ваше Высочество, вам следует ехать впереди.

На этот вполне резонный совет Тан Иджэ скривился, словно услышал полную чушь, а затем кивком поприветствовал стоящего рядом Ын Юдама. Ын Юдам, залившись румянцем, поклонился в ответ.

Они знакомы?

Конечно, клан Ын был близок с кланом Бом Великого генерала, так что они часто общались, и знакомство с Тан Иджэ вполне возможно. Ладно. Допустим. Но почему, здороваясь со знакомым, надо краснеть?

Стоп, о чем я вообще думаю?

С трудом вернув рассудок, Сахён стиснул зубы и крепко зажмурился.

Он действительно не понимал, что происходит.

Ын Юдам и так казался застенчивым, так почему же, видя, как он покраснел, здороваясь с Тан Иджэ, Сахён почувствовал вдруг вспышку раздражения?

Он даже приблизительно не мог понять, откуда взялось это чувство.

Может, он просто устал слушать болтовню Ын Юдама? Или внезапное появление Тан Иджэ сбило его с толку, и раздражение выплеснулось не на того человека?

- Я уж думал, куда все подевались, а вы все тут собрались? О, Дам-а. Ты тоже здесь? Я слышал, в Пэгёнбу сейчас много работы.

Пока Сахён с трудом приходил в себя, его отрезвил веселый голос Бом Хиряна. Сахён осторожно открыл глаза и искоса глянул на Ын Юдама. Тот, точно так же залившись румянцем, как и перед Тан Иджэ, широко улыбался Бом Хиряну.

- Ага. Взял отгул на день.

Неужели он просто часто краснеет?

Странное чувство внутри улеглось.

Хотя он по-прежнему не понимал, почему оно вообще возникло и почему теперь утихло.

Сахён растерянно посмотрел на Тан Иджэ. Тот склонил голову набок, словно спрашивая, почему у Сахёна такое лицо. Сахёну не хотелось, чтобы Тан Иджэ догадался о его мыслях. Поэтому он отвел взгляд и посмотрел на Бом Хиряна. Встретившись с ним глазами, Бом Хирян ухмыльнулся и поочередно указал на свою грудь и на Ын Юдама.

- Мы решили перейти на «ты». А мунхак Пэк отказывается.

Это что ещё за союз чиновников 5-го ранга?

Впрочем, при виде Бом Хиряна на душе стало спокойнее. Сахён сделал глубокий вдох, успокаиваясь, и произнес:

- Так вы хотите, чтобы и я перешел на «ты»?

- Разве не здорово быть друзьями?

- Мы сейчас оба 5-го ранга, а если вас, главнокомандующий, повысят?

- Ну это... Нет, мунхак Пэк. Вы что, считаете меня таким ненадежным человеком? Если уж перешли на «ты», то, как бы ни сложилась судьба, так и будем общаться.

- Тогда почему вы не предложите восьмому принцу перейти на «ты»?

Кадык Бом Хиряна дернулся. Сделав серьезное лицо, он глубоко задумался, а затем, словно приняв решение, прямо посмотрел на Тан Иджэ.

- Может, и нам перейти на «ты», Иджэ-я?

Как и ожидалось от наследника семьи военных, смелость его была похвальна.

- …

- Прошу прощения, молодой господин.

Хоть его пыл и угас мгновенно.

- Я ведь ничего не сказал.

- В том-то и проблема, что вы ничего не сказали.

Даже в такой ситуации Сахён не забыл о своем долге наставника и указал ученику на его ошибку.

Свойственно людям, указывая на чужие ошибки, вспоминать и о своих собственных промахах. Он так и не мог понять, почему Ын Юдам совсем недавно показался ему таким раздражающим, сколько бы об этом ни думал.

Сахён неловко улыбнулся и оглянулся на Ын Юдама. Тот, встретившись взглядом с Сахёном, снова залился краской. Казалось, у него жар приливал к лицу каждый раз, когда он видел людей.

- Ай.

В этот момент что-то кольнуло его в затылок. Он попытался повернуть голову и увидел, как черный воротник Тан Иджэ мелькнул у самого глаза. Взгляд Ын Юдама уперся в макушку Сахёна. Уголки его губ подрагивали, словно он увидел что-то забавное.

Сахён пошарил рукой у себя над головой. На охотничьем головном уборе, который он надел просто для вида, торчало что-то длинное и щекочущее. Он хотел было выдернуть это, но тут его остановил Бом Хирян.

- Оставьте как есть, мунхак Пэк. Выглядит очень даже красиво.

- Что это?

Бом Хирян кивком указал на Тан Иджэ. Точнее, на охотничью шапку, которая была на нем. Сахён осторожно потрогал неопознанный предмет, воткнутый в его убор. Эта длинная и гибкая штука была точь-в-точь как перо белого сокола, украшавшее ту охотничью шапку.

Просто перо?

Когда остановимся на обед, надо будет посмотреться в ручей. Сахёну стало неловко встречаться взглядом с Тан Иджэ, и он отвел глаза вдаль. И тут он заметил кого-то впереди процессии, кто сверлил его недобрым взглядом.

Это был Ю Бэкху.

Внутри все сжалось. Он медленно опустил руку, которой трогал перо, и крепко сжал поводья. Сглотнув подступившую желчь, он сделал вдох. Его растерянный взгляд проблуждал по охотничьей процессии и в конце концов остановился на Тан Иджэ.

Тот молча смотрел на Сахёна сверху вниз пристальным взглядом. Затем он слегка ударил пятками по бокам коня. Черный конь, надменно вскинув голову, резво устремился в голову процессии. Бом Хирян цокнул языком и перехватил поводья.

- Вечно он делает, что вздумается.

И тут же последовал за Тан Иджэ.

Двое рослых мужчин загородили обзор, и Ю Бэкху больше не было видно.

Сахён с шумом выдохнул. Охотничье состязание еще даже не началось, а он уже чувствовал, как наваливается усталость.

* * *

Кое-где из зарослей поднимался серый дым. Стаи ворон взмывали в небо, затягивая собой мутный небосвод. От звона гонгов, в которые били загонщики со всех сторон, голова готова была расколоться. Только теперь он осознал смысл слов охотника о том, что, когда знатные господа выезжают на забаву, вся гора переворачивается вверх дном. Похоже, сегодня они собирались перебудить и перебить всех зверей, залегших в зимнюю спячку, спасаясь от холода.

Теперь позади начал раздаваться еще и грохот барабанов. Сахён вздохнул и оглянулся на Ын Юдама.

Стоит ли радоваться тому, что хотя бы один человек здесь получает удовольствие? Ын Юдам, бережно сжимая поводья, без устали вертел головой, осматриваясь по сторонам. Это было странно. Он родился в знатной семье и должен был привыкнуть к подобным зрелищам, так что же ему казалось таким удивительным?

Из-за того, что молодые соколы, которых взяли на охоту, хлопали крыльями на жердях, конь Ын Юдама зафыркал и затряс головой. Сахён поддержал пошатнувшегося Ын Юдама, который не смог удержать равновесие, и заговорил с ним.

- Что вас так забавляет?

- С-спасибо. На самом деле...

Это был просто формальный вопрос, но глаза Ын Юдама покраснели, и он неожиданно шмыгнул носом.

- Я так давно не выбирался за пределы Пэгёнбу...

Похоже, он действительно жил жизнью изнуренного трудяги.

Бум, бум, бум, бум!

Барабанная дробь, призывающая охотников построиться, постепенно ускорялась. В первом ряду виднелись члены королевской семьи в броских нарядах, проверяющие свое снаряжение. Белый сокол, круживший в вышине и свысока поглядывавший на молодых ястребов, тоже, словно почуяв начало охоты, слетел к своему хозяину, у которого в уборе торчали белые перья.

- А этот белый сокол и правда хорош.

- Какой толк от белого зверя на охоте? Вот такие, пятнистые, не так бросаются в глаза.

- Но ведь этого зверя хотела сама наследная принцесса. Ты не представляешь, сколько было головной боли, когда она требовала доставить ей белого сокола после того, как этот достался восьмому принцу.

Сахён прекрасно знал, что наследная принцесса жаждала получить белого сокола. Но увидев его на охотничьем поле, он, кажется, понял, почему она так сильно хотела заполучить эту птицу.

Белая птица, приковывающая взгляды множества людей одним лишь взмахом крыльев. Какая разница, если ее охотничьи навыки оставляют желать лучшего? Ей достаточно было просто парить над головой хозяина. Одного этого хватало, чтобы сделать его главным героем охотничьего поля.

Бум-бум-бум-бум!

Подгоняемый барабанным боем, который теперь звучал быстрее биения сердца, он проехал пару шагов вперед. Ему стало неловко оставлять Ын Юдама одного, и он вполоборота оглянулся. Тот, словно поняв мысли Сахёна, покачал головой и жестом велел ему поскорее уезжать.

Если он вовсе не войдет в горы, Тан Иджэ снова будет над ним насмехаться, так что нужно хотя бы сделать вид, что охотится, а потом вернуться.

Сахён переложил лук поудобнее и пристроился в хвосте процессии. Несколько человек узнали седые волосы Сахёна и заговорили с ним. Пока они обменивались формальными приветствиями и пустыми вопросами о самочувствии, сквозь участившийся барабанный бой в небо взвилась свистящая стрела.

Люди разом ринулись в черную чащу. Возможно, из-за пасмурной погоды тени лежали особенно густо. Ему показалось, что они не входят в горы на охоту, а лес сам поглощает их.

Сахён медленно направил коня вперед. Тени белого коня и самого Сахёна постепенно растворялись в черных тенях хвойных деревьев. С той стороны леса снова разнесся звон гонга. С неохотным вздохом он пришпорил коня.

- И-го-го!

Тень холодом опустилась на плечи. Сахён достал лук. Поймает что угодно для проформы, тут же развернет коня и покинет этот мрачный лес.

Так он решил с самого начала.

Но…

Вжик!

Стрела с желтым оперением пролетела прямо перед Сахёном. Крольчонок, покрытый черной золой и дрожавший в кустах, был пронзен стрелой и покатился по земле. Сахён опустил лук, тетиву которого уже натянул.

- Ох, мунхак Пэк. Чего ж вы так медлили? Я не выдержал и выстрелил, так что не обижайтесь уж сильно.

Старый военный чиновник расхохотался и развернул коня. Слуги подбежали и подхватили кролика, которого он только что подстрелил. Задние лапки зверька мелко дрожали. Хоть бы добили его поскорее, чтобы не мучился. Но они, похоже, не заботились о том, жив кролик или нет: просто швырнули его в мешок и направились туда, где хранили трофеи.

- Ви-и-и!

Кабан, в которого вонзилось множество стрел, словно в ежа, пошатываясь, подбежал и, ударившись головой о дерево, испустил дух. Потерявшие мать детеныши бесцельно бродили по лесу, пока их не настигли стрелы, летевшие со всех сторон; они падали, дрожа всем телом. Подъехавшие верхом высокопоставленные чиновники спорили друг с другом, утверждая, что именно их стрела попала первой. Следы множества копыт перекрыли друг друга на траве, пропитанной кровью животных.

Не то чтобы он никогда не охотился. Он часто видел, как забивают животных. Но нынешняя картина, где происходила резня исключительно ради развлечения, была для Сахёна чуждой и отвратительной.

Сколько из них будут есть мясо диких зверей сегодня вечером? Скорее всего, они предпочтут насладиться пиром из животных, привезенных из Ёнджу, чем жестким и пахнущим дичиной мясом лесных зверей. Загонщики, вероятно, бросят у дороги детенышей, в которых нечего есть, и зажарят кабанов, в которых есть хоть немного мяса. А когда охотничье состязание закончится и все уедут, деревенские жители, которым нечего есть, будут подбирать полусгнившее мясо.

Но если он сейчас развернет коня и уедет, найдутся люди, которым это не понравится по другой причине. Будут шептаться, что он строит из себя благородного и возвышенного, прервав охоту и испортив атмосферу так, что другим стало неловко веселиться.

Пусть он и не может влиться в их компанию, но не стоит становиться «выступающим камнем», о который все спотыкаются.

Лучше просто покружить по лесу до заката и вернуться, притворившись никчемным человеком, который не смог поймать ни одной добычи.

Сахён поехал обратно по тому пути, по которому прошли люди. Там загонщики уже прошли один раз, так что зверей, скорее всего, не осталось.

И действительно, в лесу стало гораздо тише. Запах крови убитых животных не исчез, но, по крайней мере, не было слышно звона гонгов и криков зверей, так что этого должно было хватить.

Запах? Если подумать о Тан Иджэ, то это можно стерпеть. Говорят, его преследует ужасный запах гнили как галлюцинация, а тут всего лишь запах крови с явным источником.

- Пья-а-ак!

Небо было заполнено множеством ястребов, но странно: только крик белого сокола отчетливо доносился до его слуха. Сахён поднял глаза к небу. За остроконечными верхушками деревьев что-то белое мелькнуло и исчезло.

Тан Иджэ, должно быть, тоже там?

Ладно, раз уж все равно бродить без дела, поеду в ту сторону, где Тан Иджэ, и скоротаю время, спрашивая его, что он поймал.

Сахён медленно натянул поводья. Но странно: тело белого коня вдруг окаменело. Сколько бы он ни тянул поводья, ни ударял пятками в бока, конь не двигался. Словно все четыре копыта мгновенно примерзли к земле, он только тяжело дышал и мелко дрожал всем телом.

- Что с тобой...

Судорога, что ли? В тот момент, когда он, растерявшись, собирался погладить коня по шее...

Громоподобный рык ударил Сахёну в уши, словно раскат грома.

Звук, который он уже слышал однажды.

Рев тигра, которого не должно было быть слышно в королевских охотничьих угодьях.

В памяти всплыла рука охотника, валявшаяся на черных пятнах крови.

Тело, скованное ужасом, покрылось холодным потом.

Хватая ртом воздух, который никак не хотел проходить в легкие, Сахён со скрипом повернул голову.

Там был тигр, туго связанный силками, и...

Ю Бэкху, который целился из лука прямо в Сахёна.

- Ой, да это никак мунхак Пэк? А я увидел, как что-то белое бродит, и подумал, что это белая косуля, которая, говорят, водится в этом лесу. Ха-ха!

Ю Бэкху хрипло рассмеялся и опустил лук. Сахён стиснул зубы, с трудом унимая дрожь в челюсти. Не стрела, нацеленная Ю Бэкху, пугала его. Хищник, которого с трудом удерживали пятеро человек, и его рев заставляли кровь стыть в жилах.

- Похоже, вы поймали отличную добычу, Ю Бэкху.

Он заговорил, пытаясь казаться невозмутимым, но голос предательски дрогнул. Дрожал не только Сахён, но и конь под ним трясся всем телом. Должно быть, это инстинктивный страх жертвы перед хищником. От этой мысли стало неприятно. Сахён, который мог сохранять самообладание даже перед королем, теперь так робел перед каким-то зверем, пойманным Ю Бэкху.

- Этот? Ха-ха, мунхак Пэк не знает, насколько страшны звери, выросшие на воле. Таких нелегко приручить, и водить их так на привязи опасно. Мне-то ничего, но сколько еще таких, как ты, бродят по охотничьим угодьям, не в силах поймать даже кролика.

Сахён с самого начала и не думал, что тот его поймал, и сказал это лишь из вежливости. Но Ю Бэкху, похоже, очень позабавило «заблуждение» Сахёна.

- Говорят, этого зверя растили в местном доме с самого детства. Его мать загрызла дочь уездного начальника, и пришлось отправить солдат на охоту. Они перебили всех детенышей, но этот умудрился спрятаться в пещере.

Он слышал, что деревенские охотники иногда подбирают детенышей хищников и растят их. Когда те подрастают, их либо преподносят начальству, либо убивают ради шкуры и мяса. Похоже, этого принесли в дар именно Ю Бэкху.

- Разве не удивительно? Его растили среди людей с молочного возраста, а в нем все еще остался этот свирепый нрав, заставляющий так рычать. Его бывший хозяин говорил: кормите его мертвым мясом, но иногда бросайте мелких живых зверей, чтобы он мог охотиться.

Договорив, Ю Бэкху кивнул. Люди, державшие тигра, внезапно ослабили веревки. Хищник, ждавший только этого момента, широко разинул пасть, сверкая клыками, и яростно бросился на Сахёна.

- И-го-го!

Не успел он ничего предпринять, как его конь в панике взвился на дыбы. Сахён беспомощно скатился на землю. Белый конь, без сожаления сбросивший ношу, тут же скрылся в густом хвойном лесу.

Но у Сахёна не было времени чувствовать обиду за предательство или боль. Ибо огромный зверь, упустив белого коня, бросился на Сахёна, словно собираясь растерзать его вместо лошади. Желтые глаза, сверкающие лишь жаждой охоты, заполнили все поле зрения Сахёна.

Этот безумный блеск, от которого слабонервный человек мог лишиться рассудка, лишь встретившись с ним взглядом.

В это мгновение Сахён вспомнил глаза Тан Иджэ.

Те странные глаза, от которых у Сахёна все внутри переворачивалось при первой встрече.

С каких пор он стал спокойно смотреть ему в глаза? И когда он осознал, что в этих желтых глазах, казалось бы, полных звериной жестокости, на самом деле скрывается столько мягких чувств?

- Ах…

Как же это смешно. С того момента, как он подумал о Тан Иджэ, глаза зверя перестали казаться страшными. Напряжение во всем теле спало. На губах Сахёна сама собой появилась слабая улыбка.

- Р-р-р!

В тот миг, когда тигр уже готов был вцепиться в лицо Сахёна, люди дернули веревки. Голову зверя резко запрокинуло назад. Настолько грубо, что казалось, у него сейчас сломается шея.

- Ха-ха-ха, вы только посмотрите на его лицо! Он же совсем потерял рассудок! Мунхак Пэк, ну-ка приподними подол. Не обмочился ли?

Он попытался встать, но ноги не слушались. Насчет того, обмочился ли, он не знал, но, кажется, сломал одну ногу.

Сахён со сложным чувством посмотрел на тигра, который бился, пытаясь освободиться от пут. Рожденный царем зверей, он потерял свободу и, вероятно, проведет всю жизнь на привязи.

Живой тигр - ценная добыча. Ю Бэкху наверняка планировал преподнести этого тигра королю через наследную принцессу. Поэтому он вряд ли станет тратить время на то, чтобы покалечить Сахёна здесь и сейчас. Умом Сахён это понимал, но, зная Ю Бэкху, он не мог полностью избавиться от тревоги: «А вдруг?».

Вот и сейчас. Ю Бэкху снова, ни с того ни с сего, нацелил на Сахёна лук и подъехал ближе.

Поскольку нога не двигалась и убежать он все равно не мог...

- Ваша шутка зашла слишком далеко, Ю Бэкху.

У него не было другого выхода, кроме как тянуть время, чтобы Ю Бэкху не выкинул еще какой-нибудь фортель, пока кто-нибудь не придет.

- Шутка? Шутки шутишь ты. Думаешь, я не знаю, что ты снюхался с Иджэ, этим ублюдком, и оскорбил мою сестру?

- Я уже не раз вам говорил: я не снюхивался с восьмым принцем и не оскорблял наследную принцессу. Положение наследной принцессы уже прочно утвердилось, зачем мне вступать на такой опасный путь?

- Ты меня за дурака держишь? Столько желающих пошатнуть положение сестры, и ты хочешь, чтобы я поверил твоим словам?

Погодите. Сейчас Ю Бэкху отрицает предпосылку, что «положение наследной принцессы прочно утвердилось»?

Сахён мельком взглянул на тигра, которого пятеро здоровяков с трудом оттащили на прежнее место. Если бы он нашел тигра, выращенного в частном доме, правильным шагом было бы привести наследную принцессу, чтобы она лично забрала зверя. Ведь на этой охоте все внимание будет приковано к тому, кто приведет живого тигра.

Но Ю Бэкху пожадничал.

Похоже, он еще не оставил своих амбиций.

- Даже если ваши слова верны, почему вы думаете, что я буду работать на восьмого принца? Разве сейчас во дворце Унгёнгун нет другого влиятельного человека, кроме наследной принцессы?

- Вот, наконец-то признался. Значит, снюхался не с Иджэ, а с Е?

- Я говорю о вас, Ю Бэкху.

- Ч-что?

Рука, державшая тетиву, ослабла. Ю Бэкху, выпучив глаза, посмотрел на слуг, удерживающих тигра. Они, впрочем, были слишком заняты рычащим зверем и, похоже, не слышали слов Сахёна.

- Кто еще в Унгёнгуне, кроме наследной принцессы, имеет титул? Вторая принцесса потеряла себя в пьянстве, а вот вы, Ю Бэкху, неустанно совершенствуетесь в боевых искусствах и с давних пор надежно поддерживаете наследную принцессу, так что люди в миру высоко ценят вашу верность. И то, что такой человек сегодня добыл тигра... честно говоря, мне даже кажется, что это воля небес.

- Э-этот мерзавец болтает языком, лишь бы не сдохнуть. Смеешь вбивать клин между мной и сестрой?

Ю Бэкху снова натянул тетиву. Но Сахён видел. На его лице не было гнева. Наоборот, Ю Бэкху выглядел растерянным.

Впервые кто-то вытащил наружу амбиции, которые он считал надежно спрятанными. И впервые он столкнулся с тем, кто подстрекал его, утверждая, что у него есть «качества», чтобы подняться выше...

- В-все-таки надо прикончить тебя здесь, чтобы уничтожить корень будущих бед!

- Если я умру здесь, такова моя судьба. Но ваша судьба, Ю Бэкху, еще не решена. Даже если вы убьете меня прямо сейчас, вам стоит задуматься о том, кто именно заставил вас принижать самого себя.

- З-заткнись!

Тетива со скрипом натянулась до предела. Но он не целился точно в Сахёна. Хочет выстрелить, но промахнуться?

Стоит ли провоцировать его дальше или лучше промолчать?

Пока Сахён молча размышлял...

- Пья-а-ак!

Резкий крик рассерженной птицы потряс все вокруг.

- А-а-а, тварь бешеная!

Ю Бэкху начал трясти головой, пытаясь отогнать белого сокола, который внезапно бросился ему прямо в лицо. В этот момент его грубая рука, державшая тетиву, дрогнула, пальцы разжались, и стрела сорвалась.

Вот что называют невезением.

Слепая стрела, как назло, с глухим звуком вонзилась прямо в левую сторону груди Сахёна.

Сахён, судорожно вздохнув, рухнул на землю.

- Пьяк, пьяк!

Испуганный сокол подлетел к Сахёну и, хлопая крыльями, закружил над ним.

- Нет, проклятье, из-за этой... из-за этой чертовой птицы...

Ю Бэкху, перепуганный не меньше, трясущимися руками достал новую стрелу и натянул тетиву. Даже для принца убийство чиновника 5-го ранга было тяжким преступлением. Раз уж так вышло, придется убить и виновника - сокола, чтобы потом оправдаться, что это был несчастный случай, вызванный нападением птицы на принца.

Наконечник стрелы нацелился на маленькую голову белого сокола.

Может, оно и к лучшему. Избавится разом и от надоедливого сокола, и от Сахёна. Наследная принцесса, может, и отчитает для вида, но в душе обрадуется.

...Да, она будет рада, но внешне обязательно будет строить из себя благородную и обвинять Ю Бэкху.

Ей плевать, если ее брат прослывет невежественным и глупым, лишь бы сохранить свое лицо. Она всегда была такой. Всегда...

- Старший брат.

Внезапно в уши ворвался голос, спокойный, как замерзшее озеро зимой, и в то же время пробирающий до дрожи.

Тигр, который рычал, возбужденный видом сокола, мгновенно затих. Ю Бэкху нахмурился и повернул голову.

Черный конь стоял на фоне леса, окрашенного в пепельно-серый цвет густыми тенями. И мужчина в черном королевском охотничьем костюме, восседающий на нем и неподвижно целящийся из лука.

Во всем этом бесцветном пейзаже лишь одно пятно имело яркий цвет - его глаза.

Жуткий желтый свет, напоминающий взгляд хищника, выслеживающего добычу.

- Н-немедленно опусти лук! Иначе я... я их...

- Не двигайтесь. Поранитесь.

Не успел он выкрикнуть, что за чушь тот несет, как что-то просвистело прямо перед лицом Ю Бэкху.

В следующее мгновение лопнувшая со звоном тетива хлестнула Ю Бэкху по щеке.

- А-а-а, а-а-ах, сукин ты сын!..

Ю Бэкху, вопя от боли, схватился за лицо.

Тан Иджэ, не обращая внимания на его вопли, достал новую стрелу и наложил ее на тетиву.

Изящно изогнутый лук на этот раз был нацелен прямо в голову Ю Бэкху. На губах Тан Иджэ заиграла редкая довольная улыбка.

Лишь стоит разжать пальцы, держащие тетиву, - и жизнь отделится от смерти.

Быть может, именно это и есть настоящая охота.

* * *

- Ты не будешь стрелять?

Как только люди вокруг исчезли, слова Бом Хиряна стали короче. Тан Иджэ ослабил руку, натягивавшую тетиву. Косуля, маячившая перед глазами, вприпрыжку унеслась в заросли.

- Эх, если не собираешься ловить, мог бы заранее сказать. Упускаешь каждую добычу, что приходит, это вообще что такое?

Тан Иджэ, слушая непрерывное ворчание, перевел дыхание и посмотрел на Бом Хиряна. Стоило их взглядам встретиться, как Бом Хирян начал насвистывать, притворяясь, что он тут ни при чем. Вдобавок белый сокол, приняв свист за птичью трель, радостно подлетел к ним.

Оглядываясь по сторонам в поисках добычи, сокол уселся на круп вороного коня Тан Иджэ и уставился на Бом Хиряна. Тот, делая вид, что не замечает, разглядывал небо и кусты, но потом украдкой встретился взглядом с птицей. А затем, сложив губы трубочкой, свистнул в сторону озадаченного сокола.

- Пьяк!

Поняв, что его обманули, сокол гневно закричал.

- Ха-ха-ха, думал, это кукушка? А если встретишь кукушку, уверен, что победишь?

- Пьяк!

- Осторожнее, если кукушка разозлится, она тебе глаза вот так - бац!

Бом Хирян изобразил, как тычет пальцами в глаза соколу, но, к сожалению, птица цапнула его острым клювом за палец. Судя по отсутствию крови, сокол сильно сдерживался, но Бом Хирян завопил и запричитал так, словно ему отрубили палец гильотиной.

С таким главнокомандующим безопасность Ёнджу находится в плачевном состоянии.

- Похоже, тебе было очень скучно во время запрета на охоту. Мало того что сам охотишься, так еще и позволяешь охотиться на себя - вижу, развлекаешься по полной.

- Эх, опять сарказм. Поэтому все и хотят тебя сожрать. Ладно еще «тот человек». Но с таким, как Ю Бэкху, мог бы сказать: «Ой, старший брат, как вы сегодня прекрасно выглядите», пару раз потереть ладони - и он бы тебя на руках носил, называя своим младшеньким.

Тан Иджэ на мгновение представил, как Ю Бэкху, похлопывая его по заду, носит его на руках как младшего братишку, пока сам он вертит в руках перо на конце стрелы. Еще до того, как образ сформировался полностью, его затошнило. Запах можно перебить лотосом, но как избавиться от такого?

- Хорошо, что я не послушал тебя. Иначе сегодня вместо добычи я бы подстрелил тебя.

- А что? Ю Бэкху хоть и выглядит вспыльчивым, но посмотри, как он ведет себя с наследной принцессой. Если его правильно приручить, он будет послушнее этой птицы.

Бом Хирян отряхнул запястье прямо перед носом сокола. Птица, словно ей это надоело, вспорхнула на ближайшую ветку.

- Думаешь, мне нравится смотреть на рожу старого главнокомандующего? Он ко всему придирался, но я терпел, поддакивал, сунул ему взятку в задний проход - и теперь он мне улыбается.

- ...Что ты ему туда сунул, что этот старый дикий кот тебе улыбается? Крепкий же у тебя желудок.

- Что ты строишь из себя святошу... Погоди, ты же про взятку, да?

Тан Иджэ усмехнулся и вытащил стрелу.

- Я понял так, как услышал.

- Нет же! И вообще, делать такое моей жуткой штуковиной со стариком - это не взятка, а насилие, разве нет?

- Разве твой размер не в самый раз, чтобы старик мог насладиться без лишних хлопот?

- Видимо, у тебя теперь и с памятью проблемы. Может, как в былые времена, спустим штаны да сразимся?

Как назло, именно в этот момент вернулись загонщики, уходившие далеко в лес, чтобы пригнать зверей.

Забыв даже ударить в гонг, загонщики тупо переводили взгляд с Бом Хиряна на Тан Иджэ и обратно.

- ...Чего?

Бом Хирян первым делом начал старательно удлинять окончания своих фраз, которые на миг стали слишком короткими и фамильярными. Впрочем, проблема была вовсе не в вежливости речи.

- Нет, нет, нет, это недоразумение. Недоразумение. Мы в детстве мылись вместе... нет, то есть в ручье, обычно же все раздеваются, когда моются в ручье. Мы мылись не вдвоем. Кто, кто же там был рядом? Иджэ... нет, г-господин, кто тогда был с нами?

- Это было слишком давно, я не помню. Впрочем, для тебя это, наверное, незабываемое воспоминание.

- А-а-а, с ума сойти можно!

От волнения Бом Хирян уже с трудом соображал, что говорить, а что нет, и, едва взяв себя в руки, шлепнул себя по губам.

- Ничего не было. Не поймите неправильно.

Загонщики с крайне озадаченными лицами закивали.

- ...Господин, у меня такое чувство, что чем больше я говорю, тем больше выгляжу извращенцем. Это нормально?

Тан Иджэ, один из виновников ситуации, лишь усмехнулся, накладывая стрелу на тетиву, словно ему было плевать, какие нелепые слухи поползут.

За кустами мелькнуло массивное черное тело. Бом Хирян тоже неспешно достал стрелу и прицелился в том же направлении, что и Тан Иджэ. Кхр-р-р, - послышалось свирепое рычание зверя. В тот момент, когда тупое рыло показалось из тени, туго натянутая тетива Тан Иджэ снова ослабла.

- Я лучше поймаю вон того.

Бом Хирян, словно только и ждал, когда Тан Иджэ уступит, тут же спустил тетиву. В отличие от обычных охотников, которые ищут уязвимое место зверя и затаив дыхание следят за его движениями, он не тратил время на прицеливание. Стрела сорвалась с руки Бом Хиряна одновременно с натяжением тетивы.

- Ви-и-и!

Надеялся ли кабан, что густые деревья защитят его? Дикий вепрь, который даже не думал бежать, а лишь сжался в комок, испустил предсмертный визг и тут же издох.

- Теперь меня хотя бы ругать не будут.

Бом Хирян опустил лук, всем видом показывая, что на сегодня с него охоты хватит. Не то чтобы охота доставляла ему сплошное удовольствие. Он делал это, потому что надо, и ловил дичь лишь для того, чтобы соблюсти приличия, подобающие военному чиновнику.

Когда же он в последний раз охотился с удовольствием?

В северных горных районах, где свирепствовал лютый мороз, когда из-за проблем со снабжением закончилась провизия и приходилось жарить и есть павших от голода лошадей. Когда верховный главнокомандующий, не в силах больше на это смотреть, приказал добыть хоть какого-нибудь зверя на мясо. Тогда он, закинув за спину колчан и взяв одно копье, карабкался по обледенелой горе, и, кажется, это было даже немного весело.

Лицо Тан Иджэ в те времена тоже было наполнено жизнью.

После того как он вошел в Унгёнгун, этот человек, чьи мысли и так были загадкой, стал еще более бесстрастным.

Но в последнее время...

Нет, после встречи с Пэк Сахёном он довольно сильно...

- Р-р-р!

Раздался рев, подобный раскату грома, от которого, казалось, зазвенело в ушах.

У Бом Хиряна на мгновение потемнело в глазах, и он застыл на месте. Тан Иджэ, который лениво направлял коня, собираясь куда-то ехать, тоже вздрогнул и принялся успокаивать вороного жеребца, вскинувшего передние ноги.

Стаи птиц черной тучей закрыли небо. Олени, прятавшиеся где-то поблизости, вприпрыжку бросились прочь от источника звука.

- Что это, черт возьми, за звук?

Испуганное ржание лошадей. Гул людских голосов.

Его обостренный слух уловил шум чего-то стремительно приближающегося. Прежде чем Бом Хирян успел развернуть коня, Тан Иджэ уже нацелил лук. Из-за прямых стволов деревьев выскочила взмыленная от возбуждения лошадь, роняя пену изо рта.

Белоснежный, как снег, конь от головы до копыт.

Это был конь, которого вырастил Тан Иджэ. Тот самый, которого он подарил Сахёну и на котором тот ехал к месту охоты.

- Неужели...

Бом Хирян поспешно схватил поводья белого коня и пересел на него. Тан Иджэ резко схватил белого сокола, сидевшего на низкой ветке и хлопавшего глазами, и подбросил его в воздух.

- Пи-и-и-и!

Белый сокол, поспешно захлопав крыльями, взмыл в небо и развернулся. Едва заметив, куда полетела птица, Тан Иджэ пришпорил коня.

- Постой, господин! Ты же не знаешь, что там...

Если бы он не сидел на взбесившемся коне, он бы сразу бросился следом. Бом Хирян с трудом удерживал поводья белого коня.

* * *

- Пи-и-и, пи-и-и-и.

Белый сокол подавал знак Тан Иджэ. Этот крик означал: «Добыча еще жива».

Обычно он сразу же подавал знак рукой, что понял, но сейчас, не удостоив птицу и взглядом, он продолжал целить в Ю Бэкху. Похоже, сокол начал беспокоиться, судя по тому, как он без умолку издавал слабые звуки «пи-и-и», словно умоляя поскорее прийти и проверить дыхание добычи.

Жив.

Пока этого было достаточно.

- П-почему ты так со мной?! Если бы эта белая тварь не набросилась на меня, я бы и не подумал стрелять!

Ю Бэкху вцепился в поводья, собираясь бежать. Стрела сорвалась с пальцев Тан Иджэ. Кольцо, соединяющее удила с поводьями, со звоном разлетелось. Испуганный конь взвился на дыбы. Ю Бэкху, вцепившись в шею лошади, издал дикий вопль - не то крик, не то вой.

- Господин, остановитесь!

Подчиненные Ю Бэкху в панике закричали Тан Иджэ, который невозмутимо накладывал новую стрелу. Они не могли сдвинуться с места: стоило лишь немного ослабить хватку, как хищник вырвался бы на волю. А в это время их хозяину грозило получить стрелу в голову от собственного младшего брата. Положение было отчаянным.

Взгляд Тан Иджэ обратился к ним. Следом за взглядом на них нацелилась и стрела.

Стрела, выпущенная без колебаний, перебила одну из веревок, удерживающих тигра.

Тигр зарычал и забился. Люди вскрикнули.

Поняв, что дело принимает скверный оборот, Ю Бэкху в ужасе обернулся. И тут же, с глазами полными страха, уставился на Тан Иджэ, который снова натягивал тетиву.

- Что ты творишь?!

- Мне просто стало любопытно. Если зверь вырвется на свободу, на кого он набросится первым?

Очередная стрела со свистом рассекла воздух и перебила еще одну веревку. Теперь хищника удерживали всего три пута.

- Бросится ли он на меня, выпустившего стрелу? Или же...

Теперь две. Слуги изо всех сил вцепились в оставшиеся веревки, ставшие для них нитями жизни, но сдержать мощь тигра было непросто. Глядя, как людей волочит по земле, Тан Иджэ легко натянул тетиву.

- Или на «хозяина», который приказал его поймать и бить кнутом?

Он тихо, сдавленно рассмеялся.

- Ах да, запах крови ведь идет от вас, старший брат.

И этот взгляд, напоминающий взгляд зверя, в котором таилось что-то жуткое.

- И... Иджэ-я, сп-спаси...

Впервые Ю Бэкху стало страшно перед своим младшим братом.

- Хватит!

Яростный крик, от которого даже дикий зверь, отчаянно пытавшийся вырваться из рук людей, поджал хвост, громовым раскатом разнесся по лесу. Как только появилась Тан Гён, на залитом слезами и соплями лице Ю Бэкху промелькнуло выражение облегчения. Но Тан Иджэ лишь слегка нахмурился и не спешил опускать лук.

- А ну опусти немедленно!

Снова крикнула Тан Гён. Голос ее, обычно спокойный, сейчас был полон гнева.

Тан Иджэ, не ослабляя натяжения тетивы, оглянулся в сторону Тан Гён. Он увидел, как Бом Хирян, следовавший за Тан Гён и ведущий под уздцы с трудом успокоенного белого коня, крадучись приближается к белому соколу.

- Пья-а-а-а!

Белый сокол протяжно и недовольно прокричал, словно возмущаясь, что на него только сейчас обратили внимание. Бом Хирян поспешно спешился и подхватил Сахёна, придерживая его. Лицо его было бледным, но стрелы в груди, похоже, не было. Если бы пролилась кровь, белый сокол подал бы знак.

Только тогда Тан Гён заметила Сахёна. Тигр, которого с трудом удерживали люди. Ю Бэкху с окровавленным лицом, умоляющего Тан Иджэ о пощаде. И лежащий на земле Сахён.

Точных обстоятельств она не знала, но о ситуации догадаться было нетрудно. Наверняка виноват Ю Бэкху. Опять, прикрываясь заботой о Тан Гён, затеял какую-то глупость и натворил бед.

Каким бы знатным ни был принц, если он без причины ранил королевского чиновника, он должен понести наказание.

Но даже если оставить в стороне вопрос о том, кто прав, а кто виноват, Тан Гён не могла просто смотреть на то, как Тан Иджэ совершает неслыханную дерзость - целится из лука в своего старшего брата, да к тому же в титулованного правителя.

Наглец.

Неважно, снюхался он с Сахёном, как утверждает Ю Бэкху, или нет, он должен знать свое место.

Лицо, похожее на лицо покойной королевы. Одностороннее утверждение верховного главнокомандующего о том, что он тайно вывез и воспитал ребенка сразу после самоубийства госпожи Чаи.

Подозрительный король лично поручился за личность Тан Иджэ, которую можно было бы бесконечно подвергать сомнению, вовсе не потому, что верил ему. Он хотел, чтобы призрак госпожи Чаи преследовал Тан Гён. Ему было плевать, что станет с Тан Иджэ после воцарения Тан Гён; он собирался использовать его как орудие, чтобы мучить ее до самого конца своей жизни, а потом безответственно выбросить.

Жалея его за это, Тан Гён изо всех сил проявляла к нему благосклонность.

Тан Иджэ рано понял замысел короля и жил тихо, зная свое место.

И все шло хорошо. Пока во дворец не явился этот седовласый ученый.

- Сестра, зачем мне стрелять в мунхака Пэка? Я возвращался с пойманным тигром, а мунхак Пэк, увидев зверя, испугался, поднял шум и спровоцировал хищника. Я, скрепя сердце, поднял лук, чтобы убить тигра, хоть мне и было жаль такую добычу, но тут эта... эта белая птица набросилась на меня, и я случайно...

- Ты слышал? Иджэ-я, немедленно опусти лук. Как ты смеешь совершать такое чудовищное деяние - целиться оружием в собственного брата?

Бом Хирян кивнул Тан Иджэ. Состояние Сахёна, похоже, было не таким плохим, как казалось.

...К сожалению.

Тан Иджэ медленно опустил лук. А затем усмехнулся, словно его что-то позабавило.

- Почему ты смеешься? - спросила Тан Гён, с трудом сдерживая накипающий гнев.

Тан Иджэ отшвырнул лук и, медленно приближаясь к ней, заговорил.

- Сестра, зачем мне стрелять в старшего брата? Тигр собирался напасть на мунхака Пэка, и я поднял лук, но старший брат, испугавшись раньше времени, попытался сбежать и, похоже, попал под шальную стрелу. Я этого не знал и просто снова прицелился, чтобы поймать тигра, но старший брат, видимо, сильно меня неправильно понял...

Взгляды собравшихся тут же устремились на Ю Бэкху. На его жалкий вид с покрасневшими глазами и мокрым от слез и соплей лицом.

- Ты смеешь лгать мне...

- Почему же вы не верите моим словам, сестра?

По лицу Тан Гён скользнула ошеломленная усмешка. Но, встретившись взглядом с десятками глаз, устремленных на нее, она была вынуждена стереть улыбку.

Это была очевидная, шитая белыми нитками уловка, но зевак интересовало вовсе не то, правду ли говорит Тан Иджэ.

Они ждали, как поведет себя Тан Гён.

Встанет ли она на сторону Ю Бэкху с его нелепыми обвинениями, пытаясь приструнить младшего брата, или же примет сторону Тан Иджэ и извинится за то, что накричала, не разобравшись в ситуации.

- Сестра, ты же не веришь в этот бред, что несет Иджэ?

- Говорят, рев тигра сотрясает горы и реки и даже мутит рассудок людей. Глядя на вас, старший брат, я понимаю, что это правда.

- Ты хочешь сказать, что я спятил? Это ты не в своем уме, Иджэ! Начиная с твоих глаз...

- Замолчи!

То, что потомки королевского рода, унаследовавшие «глаза черного волка», страдали душевными расстройствами, было общеизвестным фактом. Но с другой стороны, это был символ королевской семьи, доказывающий чистоту крови предка Великой защитницы Тан. К тому же предыдущий правитель с «этими глазами» совершил великие деяния, так что слова Ю Бэкху были оплошностью, которую легко могли счесть оскорблением королевского рода.

Тан Гён едва успела остановить его.

Однако Ю Бэкху, похоже, этого не понял. Судя по тому, что он смотрел на Тан Гён с выражением, в котором смешались обида и чувство предательства.

- Хорошо. Спросим у мунхака Пэка. Уж он-то должен знать, чьи слова - правда.

Не успела Тан Гён договорить, как Тан Иджэ направил коня между ней и Сахёном. Так, чтобы фигура Сахёна, видневшаяся за спиной Бом Хиряна, полностью исчезла из поля зрения Тан Гён.

- Для меня важно доверие сестры. Даже если мунхак Пэк расскажет правду и вы узнаете, что я был прав, какой в этом смысл? Тот факт, что вы не поверили моим словам, это не изменит.

Тан Гён заскрежетала зубами от омерзительного поведения младшего брата. Разве он всегда был таким? Кажется, только сейчас в нем проявились черты госпожи Чаи.

Ну конечно. Куда же денется эта коварная кровь.

Но сейчас нужно было сдержаться. Если Тан Гён обрушит гнев на Тан Иджэ, люди подумают, что она опасается юного брата, и начнут рассматривать его как ее соперника.

- ...Просто череда неудач.

Ничего не поделаешь. Придется пока замять ситуацию.

- Сестра!

Ю Бэкху снова бестактно встрял. Тан Гён зыркнула на него взглядом, в котором читалась мольба: «Заткнись ты, ради бога».

- Я не могу допустить новых жертв, поэтому охотничье состязание на этом заканчивается. Трубите в рог, созывайте людей.

Тан Гён резко развернула коня. Ю Бэкху, бормоча грязные ругательства, последовал за ней. Несколько слуг подкатили железную клетку и затолкали туда тигра. Зверь, грызший прутья острыми клыками, после одного удара кнутом забился в угол клетки, притворившись покорным.

Только тогда Тан Иджэ спешился и подошел к Бом Хиряну. Бом Хирян достал что-то из-за пазухи Сахёна и показал ему.

Это был обломок меча с глубокой вмятиной посередине.

- Ему повезло, - сказал Бом Хирян.

- Если бы ему повезло, стрела бы в него вообще не попала, - буркнул Тан Иджэ, нащупывая сонную артерию Сахёна.

Биение жизни отчетливо ощущалось под тонкой кожей шеи.

Наконец-то выдох облегчения, сорвавшийся с его губ, всколыхнул растрепанные волосы Сахёна.

Звук рога, возвещающий об окончании охоты, сотряс горы.

Длинный день подходил к концу.

Он с трудом приподнял веки. Увидел деревянный потолок, по которому плясали отсветы масляной лампы.

А, всё-таки это дом охотника.

Сахён невольно усмехнулся и снова закрыл глаза. Ну конечно. Утром он проснётся, схватит охотника и вывалит на него целую историю о своём сне.

Представляете, во сне вас загрыз тигр! А я снова стал бродягой, а потом и вправду стал учеником учёной Чхэ. Но не успел я ничего толком сделать, как учёная Чхэ погибла от предательства ученицы, и я в итоге отправился в Пасу. В ту самую великую северную страну Пасу. И там я встретил одного молодого господина.

Сон ли это? Неужели всё это действительно было сном?

Если это сон, то тот молодой господин станет лишь плодом воображения, а если не сон - значит, вы и вправду погибли в пасти тигра.

Разумеется, следовало бы желать первого варианта, это было бы правильно.

Образ охотника, маячивший перед глазами, расплылся и потёк слезами из-под век. Кто-то потёр ему уголки глаз, стирая влагу. Сахён снова открыл глаза. В затуманенном слезами взоре, словно видение, колыхался силуэт Тан Иджэ.

- С-с-с… - он судорожно втянул воздух.

Левую часть груди пронзила острая боль. Сахён со стоном выдохнул. Рука Тан Иджэ легла ему на лоб. Видимо, у Сахёна был жар, потому что чужая холодная ладонь показалась ему на удивление приятной.

Значит, не сон.

Тогда где они? В горном убежище, построенном для охоты?

Он заново осознал очевидную истину. Грудь сдавило от чувства вины перед охотником. А может, это была просто боль от раны, кто знает.

- А что с Ю Бэкху? - прошептал Сахён треснувшим голосом.

- Я убил его, - небрежно ответил Тан Иджэ, охлаждая шею Сахёна тыльной стороной своей холодной ладони.

- Что? Что это знач…!

От испуга Сахён попытался резко привстать, но тут же схватился за больное место и застонал.

- Нет ведь? Скажите, что это не так. Прошу вас, вы же не настолько глупый человек.

Тан Иджэ посмотрел сверху вниз на Сахёна, который едва ли не умолял его, и слабо улыбнулся.

- А ты легковерен. С чего ты взял, что я похож на человека, который убьёт Ю Бэкху ради тебя?

Проклятый человек. Даже в такой ситуации лжёт.

Сахён, покусывая нижнюю губу, собрал все силы и яростно уставился на него.

Тан Иджэ накрыл глаза Сахёна своей большой ладонью.

- Спи крепко. Сказали, у тебя трещины в рёбрах, так что какое-то время каждое движение будет даваться с трудом.

- А сломанный меч и правда чудесный. Подумать только, спас мне жизнь.

- Ты выжил лишь потому, что такова была твоя судьба.

Может, дело было в жаре? На губах сама собой появилась слабая усмешка.

- Это на вас не похоже. Я думал, вы будете кичиться тем, что я выжил только благодаря вам.

Рука, закрывавшая глаза, исчезла. Из-за тени лицо Тан Иджэ было не разглядеть. Сахён скосил глаза, пытаясь уследить за его движениями, пока тот куда-то отошёл. Но веки тут же отяжелели и опустились.

Утихшие было шаги снова приблизились. Послышалось шуршание, словно что-то разворачивали, а затем он нанёс что-то на губы Сахёна. Сахён неосознанно высунул кончик языка и облизнул губы. В тот же миг язык обожгло такой горечью, что его аж передёрнуло.

- Угх, что это такое…

- Обезболивающее. Оно очень горькое, так что я намазал его так - будешь понемногу слизывать во сне.

Горечь продолжала просачиваться в рот, и Сахён попытался стереть мазь с губ тыльной стороной ладони. Тан Иджэ перехватил его запястье.

Стоило ему ослабить крепкую хватку, как к побелевшим кончикам пальцев Сахёна прилила кровь, вызывая покалывание.

Отчего это так странно перехватывает дыхание: из-за жара или из-за этого подозрительного лекарства на губах?

- Это точно обезболивающее? Вкус слишком уж едкий, вы мне какую-то отраву подсунули?

Не успел он закончить свой бессвязный вопрос, как Тан Иджэ высунул кончик языка и лизнул верхнюю губу Сахёна.

- Теперь веришь?

- Нет, но зачем обязательно таким способом…

Тан Иджэ прижал запястье Сахёна, которое до этого удерживал на весу, к постели. И на этот раз захватил губами его нижнюю губу. От бешеного биения сердца треснувшие рёбра отозвались ноющей болью. Однако Сахён не смог оттолкнуть эту невыносимо горькую плоть, вторгающуюся в его рот.

- М-м-м…

Может, дело было в обезболивающем? Боль постепенно притуплялась. И это затуманенное сознание - тоже действие лекарства?

Язык Тан Иджэ, заполнивший весь рот и блуждающий там по своему усмотрению, был чарующим, но в то же время невыносимо горьким. Сахён медленно перекатывал его язык на своём, словно тайком съеденную сладость, которую нужно рассасывать не спеша. Дыхание Тан Иджэ, касавшееся щеки, становилось всё более тяжёлым.

Сильный кончик языка до боли прошёлся по внутренней стороне щеки Сахёна.

- М-м-м, ах…

Пытаясь втянуть щеку, Сахён невольно издал стон. Губы разомкнулись, и Тан Иджэ выдохнул. Но мгновение свободы тут же закончилось - дыхание снова перекрыло поцелуем.

Сахён на ощупь протянул руку и вцепился в ворот одежды Тан Иджэ.

Тук, тук - быстрые удары отозвались в ладони. Сахён вдруг понял, что это биение сердца Тан Иджэ. Он прижал ладонь к его груди. Сердце Сахёна начало разгоняться, постепенно подстраиваясь под тот же бешеный ритм.

Живой.

Он и не знал, что ощущение жизни может быть таким ошеломляющим. До сих пор Сахён цеплялся за существование лишь потому, что у него не хватало совести умереть, и чувствовал вину перед мёртвыми за то, что сам жив. Ему было страшно умереть, ничего не достигнув, но порой закрадывалась мысль, что смерть принесла бы покой.

Но сейчас...

В сомкнутых губах, в груди под ладонью, в крепкой хватке на запястье, в дыхании, щекочущем щёку, и в аромате лотоса, витающем у самого носа.

В этот миг Сахёну захотелось плакать от ощущения жизни, которое заполнило всё вокруг так густо, что казалось, вот-вот задушит.

Кто знает, почему из всего множества чувств это проявилось именно в слезах?

- Х-х-х, угх...

Вроде бы ничего печального или мучительного не происходило, так почему же горький плач комом подступил к горлу?

- Х-х, ы-ы, хнг…

Тан Иджэ отстранился. Из-за слёз, что продолжали набегать на глаза, его лица не было видно. Лишь по рукам, обхватившим щёки, и по тревожному тону, щекочущему ухо, Сахён понял, что тот не насмехается над его плачем.

- Раны сильно болят?

Сахён покачал головой.

- Тогда тебе было неприятно?

Он снова покачал головой. Тан Иджэ вздохнул, словно ему было достаточно того, что причина не в этом, и прижал Сахёна к груди.

Сахён осторожно открыл рот. Рыдания, которые он с силой подавлял в горле, вырвались наружу. Уткнувшись лицом в его ворот, чтобы заглушить звук, Сахён зарыдал во весь голос. Он сотрясался всем телом, словно извергая из себя всё то, что копилось и подавлялось долгое время.

Сколько времени прошло?

Лишь когда одежды Тан Иджэ насквозь промокли, Сахён с трудом перестал плакать.

Ик, ик... Каждый раз, когда он икал - словно остатки чувств вырывались со дна души, - левое ребро отзывалось болью.

- Похоже, ты выплакался.

Раз все нахлынувшие чувства вышли наружу, пришло время вернуться рассудку. Сахёна накрыло запоздалое смущение, и он никак не мог поднять голову. Он так и сидел, уткнувшись в чужую грудь, размышляя, не притвориться ли спящим, но Тан Иджэ с силой надавил пальцем ему на лоб, заставляя отстраниться.

Красное лицо, опухшие глаза. Взлохмаченные белые волосы.

Вид у Сахёна был, прямо скажем, то ещё зрелище.

- Пфф.

- …Вы что, смеётесь?

- Как тут не смеяться, глядя на это? Я всё-таки не настолько бесчувственный человек.

Тан Иджэ достал шёлковый платок и вытер заплаканное лицо Сахёна.

- И чего ты так лёгок на слёзы?

- Кто это тут лёгок на слёзы?

- Ну не знаю. Раз уж человек в таком виде так рьяно отпирается, давай считать, что это я.

- …

И правда. Это уже второй раз, когда он плачет перед Тан Иджэ.

Он думал, что после того, как разрыдался в Мэчхоне, его слёзы иссякли.

Когда погиб охотник, у него лишь защипало в глазах, а когда умерла учёная Чхэ, он чувствовал скорее опустошение, чем печаль.

Но на самом деле это было не так. Сахён просто подавлял слёзы, потому что рядом не было никого, кто мог бы их принять. Учёная Чхэ желала видеть ученика возвышенным и безупречным, словно небожитель, поэтому она бы не потерпела слёз Сахёна. А другие братья и сёстры по учению только и ждали, когда он проявит слабость и заплачет. О Гван был хорошим человеком, но не слишком надёжным, поэтому Сахён не смел показывать ему свои слёзы.

Слёзы не принесли бы ни утешения, ни опоры, ни решения проблем. Оставалось лишь всё это время подавлять горечь и двигаться дальше.

Так было и в тот первый раз, когда он заплакал перед Тан Иджэ.

Он обманывал себя, уверяя, что это лишь игра, чтобы склонить того на свою сторону.

Но сейчас так отмахнуться уже не получалось.

Потому что в его поцелуе ясно читалось желание к Сахёну.

Потому что он чувствовал, как сердце Тан Иджэ бьётся всё сильнее из-за него.

…Он почувствовал облегчение.

Стоило расслабиться, как все чувства, копившиеся слоями в груди, хлынули наружу, словно прорвало плотину. Хоть и не хотелось этого признавать, но он словно верил, что Тан Иджэ - единственный, кто примет эти рыдания.

- Вы тоже плакали передо мной.

Проворчал Сахён совершенно охрипшим голосом. Тан Иджэ вытер нос Сахёна платком так усердно, словно собирался его оторвать, и спросил:

- Когда это?

- В тот день, когда вы разгромили всю комнату и уснули у меня на коленях.

О том, что он бормотал «матушка» и проливал слёзы, лучше умолчать.

Тан Иджэ фыркнул, рассмеявшись.

- Ладно, тогда будем считать, что я тоже плакса.

- Что значит «я тоже»? Кроме вас, господин, тут других плакс и нет.

- Благородному мужу подобает знать стыд, но до чего же ты бесстыж.

Сахён хотел было возразить, но острая боль в повреждённой груди заставила его поморщиться. Видимо, он слишком долго сидел. Тан Иджэ снова уложил Сахёна в постель. Глаза опухли и плохо открывались, поэтому его быстро снова сморила сонливость.

- А что с охотничьим состязанием? - сонным голосом спросил Сахён.

Тан Иджэ, сидевший подперев подбородок рукой и наблюдавший за Сахёном, спокойно ответил:

- Оно уже закончилось. Завтра возвращаемся.

- Кто победил?

Прежде чем ответить, Тан Иджэ слегка усмехнулся:

- Ю Бэкху. Он ведь поймал тигра живым.

Услышав ответ, Сахён, кажется, понял причину такой ухмылки. Он вдруг вспомнил лицо Ю Бэкху, исказившееся от волнения, когда тот услышал последние слова Сахёна перед тем, как всё случилось.

- И что они собираются делать с тигром?

Ответ последовал не сразу. Тан Иджэ постучал кончиком указательного пальца по своим губам, словно понимая, почему Сахён задаёт этот вопрос, и тихо произнёс:

- Ю Бэкху заявил, что оставит его себе.

Сахён хихикнул.

- Ты что, не слышал: если смеяться сразу после плача, на заднице волосы вырастут?

Тан Иджэ натянул одеяло ему на самую голову, словно умоляя уже наконец-то заткнуться и спать.

Высунув из-под одеяла только одни глаза, Сахён тут же уцепился за его слова:

- Задница-то не ваша, господин, так какая вам разница?

И снова юркнул под одеяло с головой.

*

Он погасил лампу. Теперь в комнате мягко тлели лишь угли в жаровне. Полускрытый тьмой, Тан Иджэ задумчиво коснулся своих губ. Ощущение мягкости, когда он прижался к губам Сахёна и их нежная кожа подалась под нажимом; влажная, чувствительная плоть внутри, ровный ряд зубов. Казалось, вкус сладкого языка вновь и вновь воскресает во рту.

Я думал, ты умрёшь.

Слова, что вертелись на языке, но которые он так и не посмел произнести вслух. Если бы не этот импульсивный поцелуй, он мог бы невольно прошептать их Сахёну.

Тан Иджэ вздохнул и поднялся с места. Хорошо, что снаружи воздух был всё ещё прохладным.

Это поможет остудить бессмысленно вскипевшую кровь.

* * *

С самого утра в Камчхондан потянулись гости.

Тан Юн ворвалась ещё до того, как подали завтрак, шелестя полами жёлтого платья, и принялась сыпать упрёками: «Как ты мог так изуродовать лицо Ю Бэкху? У него скверный характер, а ну как он начнёт мстить мунхаку Пэку за спиной - ты сможешь защитить его от всего?». В конце концов её увёл муж, подоспевший следом, и утащил обратно в Мэёндан.

Тан Гён прислала человека, чтобы формально справиться о здоровье Сахёна, а библиотекари то и дело заглядывали в Камчхондан, пытаясь выяснить, внутри ли Сахён. Слуги выходили и сообщали, что смотритель отдыхает дома, но, похоже, им не очень-то верили.

В итоге Тан Иджэ пришлось выйти и сесть в беседке. Наблюдая, как слуги, явившиеся в Камчхондан под предлогом пустяковых поручений, в ужасе разбегаются, едва завидев его с трубкой лотосового табака и недовольным лицом, он чувствовал себя живым талисманом от злых духов.

Да и даже если Сахён находится в Камчхондане вместе с Тан Иджэ, что с того? Неужто они думают, что он станет что-то вытворять с человеком, который стонет от боли при малейшем движении из-за трещины в ребре?

Впрочем, нетрудно было понять, почему люди в Унгёнгуне так пристально следили за отношениями Сахёна и Тан Иджэ.

Взять хотя бы давний скандал Тан Гён с госпожой Ёнон, или то, как Тан Юн встретила своего мужа У Чона. Если заглянуть ещё дальше, то даже нынешний король, Тан Хыль, будучи ещё принцем, встретил свою супругу именно так: все эти отношения начинались как связь между наставником и учеником примерно одного возраста.

Поэтому, если бы король изначально не хотел допустить слухов, он прислал бы в наставники пожилого ученого или кого-то, кто уже привык к дворцовой жизни. Так он поступал до сих пор с Тан Юн, Тан Е и самим Тан Иджэ уже после их браков.

Но король намеренно бросил ученика Чхэ в это волчье логово, дворец Унгёнгун, едва тот поступил на службу. Он не мог заранее знать, что Сахён способен усмирять «сердечный недуг» Тан Иджэ, а значит, было две цели, которые он собирался приманить на эту наживку.

Тан Гён и Тан Е.

Тан Е - человек, которого не так-то просто заставить действовать. К тому же, если бы Сахёна отправили наставником прямо к Тан Е, намерения короля стали бы слишком очевидны, и тот затаился бы ещё больше. Однако, если прислать нового человека в павильон Тан Иджэ, которого Тан Е втайне опасается, он наверняка захочет как-то использовать эту возможность.

Тан Гён, безусловно, желает заполучить Сахёна, «ученика Чхэ», но она не станет так просто подпускать его к себе слишком близко. Чтобы Сахён мог приблизиться к ней, требовалась «жертва». «Жертва» - это слово, которое заставляло Тан Гён больше всего доверять людям. Чем от большего откажется Сахён, чтобы войти в её свиту, тем сильнее она в него поверит.

Именно поэтому король не прогнал своего блудного сына-негодяя Ю Бэкху, даже когда тот бесстыдно явился в Унгёнгун, хотя ранее был изгнан далеко прочь.

Человек, называющий себя правой рукой наследной принцессы Тан Гён. Всем было известно, что Ю Бэкху требовал «особых подношений» от молодых чиновников, желавших приблизиться к Тан Гён.

С того самого момента, как Ю Бэкху услышал, что Сахён поступил на службу по рекомендации Тан Гён, он, должно быть, уже высчитывал день, когда сможет пустить в ход свои чресла.

Благородный ученик возвышенной Чхэ, по своей воле или по принуждению, подставляет зад негодяю, лишь бы стать человеком Тан Гён. Какая великая жертва. Тогда Тан Гён, утешая его раны, скажет: «Пусть это останется тайной между нами. Пока ты хранишь верность, твоему доброму имени ничто не угрожает».

Таков был её способ использовать «мелких людей» вокруг себя.

По правде говоря, всё это не должно было касаться Тан Иджэ.

Ведь Сахён не был изнеженным сыном аристократа, который поступил на службу просто потому, что пришло время, не имея никакой цели.

Отдаст ли он Ю Бэкху то, чего тот желает, заключив сделку, или воспользуется слухами о связи с Тан Иджэ, чтобы подобраться к Тан Е - какое ему дело до того, как Сахён распорядится своими «активами»?

Белоснежные волосы, создающие ореол таинственности, словно он специально использовал славу «ученика учёной Чхэ» как предлог для поступления на службу; внешность, спокойная и чистая, как гладь озера, - полная противоположность его шумной и беспокойной натуре. Всё это тоже можно было назвать талантом Сахёна.

Да, из-за этого к нему липло много всякого сброда, но разве вместе с этим не приходило и то, что было ему нужно?

…По крайней мере, так он думал до сих пор.

- Ты совершил поступок, совсем на тебя не похожий, младший брат.

В Зеркальном пруду отразился знакомый силуэт.

Тан Иджэ выплюнул трубку с лотосовым табаком, которую держал во рту, и швырнул её в жаровню.

Головная боль накатила с новой силой. Если у него сегодня случится «припадок», найдётся немало людей, которые этому только обрадуются. Он поднялся, потирая переносицу. Тан Е смотрел на него с лёгкой улыбкой.

- Впрочем, ты ведь никогда не раскрываешь истинных чувств, так что мне вряд ли дано знать, каков ты на самом деле.

Тан Иджэ, раздражённо хмурясь от головной боли, парировал:

- Разве к вам, старший брат, это не относится в той же мере?

Уголок губ Тан Е дёрнулся. Словно он не ожидал от Тан Иджэ столь резкой реакции.

С самого прибытия в Унгёнгун он считал его странным человеком.

Все во дворце прекрасно знали, чего желают госпожа Ёнон и её сын, но ради чего Тан Е так тщательно скрывал свои амбиции?

Боится ли он, что не сможет сохранить жизнь, когда Тан Гён взойдёт на трон?

Но и эта мысль была смехотворна. Проявит он интерес к трону или нет - неважно; как только Тан Гён получит власть, она непременно начнёт мстить госпоже Ёнон, которая так долго её изводила.

Причина, по которой Тан Е, прекрасно понимая ситуацию, добровольно занимает такую позицию, заключается в следующем.

Он знает, что право последнего слова принадлежит отцу-королю, Тан Хылю.

А Тан Хыль никогда не посадит на трон того, кто убьёт Тан Гён.

Чтобы сохранить легитимность, Тан Е нужен кто-то другой, кто возьмёт в руки меч.

Тот, у кого есть давняя обида на Тан Гён из-за смерти матери и удобное оправдание в виде «припадков».

- Ха.

Тан Иджэ, так и не разгладив нахмуренных бровей, издал тихий смешок. Он с шипением втянул воздух. Воздух был холодным, но в нос Тан Иджэ ударил лишь тошнотворный запах гнили.

- Разве это не истинная удача? Это ведь доказательство того, что и в ваших, старший брат, и в моих жилах течёт кровь отца-короля.

«Если это не подобает - не смотри; если это не подобает - не слушай; если это не подобает - не говори; если это не подобает - не делай». (Лунь Юй, глава «Янь Юань»)

Учение о «Четырёх НЕ», которое надлежало соблюдать благородному мужу, для обитателей дворца было подобно абсолютному закону выживания. Если что-то тебе не принадлежит - не смотри, не слушай, не говори об этом и не пытайся завладеть.

Если бы он, как обычно, пропустил слова Тан Е мимо ушей, делая вид, что слушает вполуха, тот бы в конце концов лишь прошёлся по верхам и ушёл. Да, несколько дней вокруг будет шумно из-за происшествия на охоте, но стоило Тан Иджэ запереться в Камчхондане, куря лотосовый табак и пьянствуя, как всё снова улеглось бы, словно ничего и не было.

Но причиной, по которой он в итоге всё же открыл рот, было сожаление.

Если бы «тогда»... Когда он увидел, что Сахён уже ранен, когда услышал подозрительные разговоры наследной принцессы и Ю Бэкху - если бы тогда Тан Иджэ не закрыл глаза, не заткнул уши и не сомкнул уста, возможно, на этом состязании Ю Бэкху не посмел бы тронуть Сахёна «снова».

Если бы только весь их гнев был направлен на Тан Иджэ.

- Ах.

Тан Е, поглаживая губы и пытаясь скрыть расплывающуюся улыбку, в конце концов издал короткий вздох и рассмеялся.

- Ха-ха, ха, мой младший брат. Ты знаешь, почему наследная принцесса так тебя опасается?

Тан Иджэ плотно сжал губы и отвернулся от Тан Е. Сдавленный смех брата липким, неприятным звуком резал слух.

- Потому что в твоём возрасте не видно тех перепадов чувств, которые должны быть свойственны юности. Это спокойствие раздражает. Она всё гадает, какие же скрытые замыслы нужно иметь внутри, чтобы так подавлять свою горячую кровь, и тем самым растит в себе напрасные тревоги. Но я-то знаю.

На плечо легла рука. От отвратительного ощущения, пробежавшего по телу, Тан Иджэ резко сбросил его ладонь. Перед ним было лицо Тан Е, выглядевшего счастливым как никогда.

- Твоё хладнокровие во всем, младший брат, - вовсе не признак величия твоего духа. А лишь отсутствия желаний. Раз нет желаний - нечем обладать; а раз нечем обладать - нечего и терять. Вот ты и не показывал своего истинного дна.

Глаза его блестели. Выглядел ли Тан Е хоть когда-нибудь таким счастливым, как сейчас?

Тан Е жаждал доказать, что Тан Иджэ «не особенный».

Ни его мать, оставившая глубокий след в истории дворца за короткое время и покинувшая его; ни его необычное прошлое, когда он рос за пределами дворца, скрывая происхождение; ни глаза, похожие на глаза покойной королевы; ни талант с легкостью справляться с любым делом.

Пусть даже Тан Иджэ и не был особенным - это не изменило бы его статуса принца королевской крови, но для Тан Е это было важно.

Чтобы он, Тан Е - не законный наследник и не любимец отца, - мог встать с ними на одну ступень.

- Будь осторожен, младший брат. Люди робеют перед омутом, глубины которого не знают, но стоит им измерить дно - и страх исчезает.

Однако Тан Е ясно дал понять, что пока не намерен раскрывать другим «истинную сущность» Тан Иджэ.

- Быть честным в своих желаниях - похвально, но если из-за этого теряешь рассудок - это уже проблема, не так ли?

Только так два клинка смогут сойтись в поединке. Узнай Тан Гён, что Тан Иджэ - лишь ржавый, тупой клинок, она не стала бы утруждать себя сражением с младшим братом.

В конце концов, Тан Иджэ был нужен Тан Е. Как безумец, который возьмёт в руки меч вместо него.

«Дерево желает покоя, да ветер не утихает». (Хань Ши Вай Чжуань)

Если не согнётся - сломается. Но что тогда станется с птицей, свившей гнездо на его ветвях?

Губы Тан Иджэ тронула горькая усмешка. Хорошо. Учитывая положение Сахёна, ему и правда лучше оказаться под крылом Тан Е, чем Тан Гён. Тан Е печётся о чужих взглядах и своей репутации, а значит, по крайней мере, не станет держать при себе кого-то непредсказуемого, вроде Ю Бэкху, способного на любую низость.

Да и он по-прежнему был уверен: из всех, кто сейчас метит на трон, только Тан Е способен принять и поддержать те стремления, что хранит в себе Сахён.

Достоин ли он стать королем - это не заботило Тан Иджэ.

Будущее Пасы было ему совершенно безразлично. Как и его собственное будущее.

Он лишь смутно представлял себе одно.

Смерть. Рано или поздно.

Подобно отцу Бом Хиряна, который, как говорят, умер с улыбкой, словно наконец обрёл покой.

Поэтому смерти он не боялся.

- Не беспокойтесь обо мне, старший брат.

Он сделал шаг к Тан Е. Рука, на мгновение замершая в воздухе, схватила Тан Е за воротник. Брат, похоже, хоть и хотел увидеть проявление его «горячей крови», но к столь явной грубости готов не был - его брови недовольно дрогнули.

Рука, сжимавшая воротник, тут же соскользнула. Тан Иджэ, отряхивая помятую одежду Тан Е, тихо прошептал:

- По крайней мере, в отличие от кое-кого, кто расхаживает с ухмылкой, полагая, что всё ещё носит маску, я, в отличие от вас, четко осознаю, есть ли маска на моем лице или нет.

Тан Е ошарашенно приоткрыл рот. Но прежде чем он успел возразить, Тан Иджэ прервал его:

- Прежде чем изучать мои желания, взгляните прямо на свои собственные, старший брат. Нужно сперва решить, какого зверя вы хотите поймать, чтобы понять, на что годен клинок, который находится у вас перед глазами.

Нахмурившись, Тан Иджэ посмотрел на ладонь, которой только что касался одежды Тан Е. Он крепко сжал кулак. Неприятное, ползучее ощущение на кончиках пальцев исчезло в стиснутой ладони.

Цокнув языком, он повернулся к Тан Е спиной. Он чувствовал спиной прожигающий взгляд, но не обращал внимания. Поверит Тан Е его словам или нет - решать, что делать дальше, ему самому.

В конце концов, сигнальная стрела, возвещающая начало охоты, уже выпущена.

* * *

- Дам-а?

Ын Юдам, прижимавший к груди сверток перед воротами особняка Великого генерала, вздрогнул от голоса старого друга и поднял голову. Бом Хирян, неспешно возвращавшийся со службы верхом на огромном скакуне, под стать его собственной внушительной фигуре, расплылся в радостной улыбке и легко спрыгнул с коня прямо перед ним.

- Какими судьбами к нам? И почему стоишь здесь, а не заходишь внутрь?

Это было необычно. В детстве они часто бегали друг к другу в гости, но после поступления на службу виделись лишь в Пэгёнбу, и встретить Ын Юдама вот так, отдельно, доводилось крайне редко.

К тому же, это был дом главного казначея - начальницы, перед которой Ын Юдам робел больше всего на свете. Трудно было представить, зачем он пришел в место, которое наверняка хотел бы обходить стороной даже в страшном сне.

- Я с поручением… - пробормотал Ын Юдам, вжав голову в плечи, словно провинившийся преступник.

Бом Хирян с новым интересом посмотрел на сверток, который прижимал к себе друг. Поручение? Неужели семья Ын велела передать этот «подарок» в дом Великого генерала?

Насколько он знал, в последнее время отношения между дедом Ын Юдама, главным советником, и матерью Бом Хиряна, главным казначеем, были особенно натянутыми. Какой же ветер вдруг подул в эту сторону?

Заметив тревогу во взгляде Бом Хиряна и, видимо, догадавшись о его мыслях, Ын Юдам нервно заерзал и снова заговорил:

- Госпожа казначей велела передать это мунхаку Пэку.

- Что? А что это вообще такое?

- Она приказала управляющему Чжу принести что-нибудь полезное для костей, так что я и сам толком не… Хм, кажется, это мясо.

Бом Хирян от смущения почесал переносицу. Поручить чиновнику 5-го ранга из знатной семьи роль посыльного с подарком? Да еще и не какой-то важной персоне, а такому же чиновнику 5-го ранга.

С какой стороны ни посмотри, Ын Юдам вполне мог счесть это оскорблением. Конечно, казначей наверняка сделала это без задней мысли - просто увидела перед собой человека, знакомого с Сахёном, как раз в тот момент, когда подумала отправить подарок.

- Прости. Ты же знаешь матушку: если ей что-то взбредёт в голову, она зацикливается только на этом и ничего вокруг не замечает. Ей, наверное, и в голову не пришло, что для тебя это может быть оскорбительно. Давай сюда подарок. Я сам передам.

- А, нет. Я сам вызвался пойти. Я не видел мунхака Пэка с того самого дня и очень беспокоюсь.

Это было вполне понятно. В тот день Ын Юдам чуть не лишился чувств от ужаса, увидев Сахёна, которого выносил на руках Тан Иджэ - бледного, как мертвец, и безвольно обвисшего. А ведь он всего лишь ждал в тылу, когда охотники вернутся с добычей.

«Зверство» Ю Бэкху стало громом среди ясного неба для многих участников той охоты. Во многих смыслах.

- И всё же, если генерал узнает, ему это не понравится.

- Я не скажу. Дедушке всё равно нет дела до моих занятий.

Лицо Ын Юдама помрачнело. Бом Хирян, не находя подходящих слов утешения, снова по привычке потер переносицу.

- Кстати, а чего ты ждешь?

И единственное, что он смог выдавить из себя, прозвучало как упрек за то, что тот топчется у ворот.

- …Повозку, - едва слышно пробормотал Ын Юдам, еще крепче прижимая к себе сверток.

- Повозку?

- Лошадей я теперь побаиваюсь…

Ах.

«Официально» было объявлено, что Сахён пострадал из-за падения с лошади. Поскольку Ын Юдаму никто не рассказал правду о том дне, он, похоже, тоже считал, что Сахён упал и разбился.

Учитывая, что Сахён, который весьма ловко управлялся с белым конем, упал, Ын Юдам - и без того плохой наездник - должно быть, до смерти перепугался, что с ним в любой момент может случиться то же самое.

Стоит ли сказать ему, что это не так?

Бом Хирян на мгновение заколебался, но решил промолчать.

Лучше пусть он боится ездить верхом, чем будет дрожать от страха перед Ю Бэкху.

- Кхм. Ну и дела, дожил я до того, что вижу, как матушка заботится о подчиненном. Видимо, мунхак Пэк ей очень приглянулся.

Он поспешил сменить тему, чтобы не сболтнуть лишнего.

- …Похоже на то.

Лишь увидев, как лицо Ын Юдама стало еще более унылым, он понял, что ляпнул глупость.

- Нет, я имел в виду…

- Повозка приехала.

Прежде чем Хирян успел объясниться, Ын Юдам махнул рукой, останавливая экипаж. И, словно желая как можно скорее сбежать оттуда, он опрометью бросился к повозке и залез внутрь.

Бом Хирян протянул руку, но остановить повозку не успел. Он лишь неловко опустил ладонь и бесцельно дернул поводья собственного коня.

К счастью, он был один. Увидь Тан Иджэ эту сцену, он бы снова презрительно фыркнул.

«Какое жалкое зрелище. Если уж решил отбросить чувства, так нечего разводить эту тоску».

Наверняка сказал бы что-нибудь в таком духе, от чего внутри всё переворачивается.

Кто бы говорил.

Впрочем, разве Тан Иджэ теперь в том положении, чтобы бросаться такими словами?

Глядя вслед удаляющейся в облаке пыли повозке, Бом Хирян похлопал коня по шее и недовольно поджал губы.

…Чувства, значит.

Он въехал в ворота. Передав поводья слугам, он бросил короткий взгляд на главный дом, где должен был находиться его дед. В последнее время Великий генерал запечатал двери главного дома, запретив любой вход и выход. Жизнь его супруга, которого он любил всем сердцем, подходила к концу.

Не желая ни разрывать любовную связь со своим избранником, ни отказываться от прямой линии крови ради усыновления ребенка из побочной ветви, Великий генерал переложил все обязанности рода на своего сына - отца Бом Хиряна - едва тот успел родиться, ещё даже не открыв глаз.

Можно сказать, что его отец был раздавлен тяжестью, возложенной на него семьёй, с самого момента рождения.

Как и все дети в роду Бом.

Говорили, что едва начав ходить, отец уже держал в руках меч. Так же было и с Бом Хиряном.

С тех пор как он начал учиться грамоте, ему приходилось бесчисленное количество раз повторять уроки о добродетели рождения наследников ради продолжения рода. Как и Бом Хиряну.

Отец, обладавший талантом к боевым искусствам и быстро освоивший тактику, должен был стать великим полководцем, пойдя по стопам своего отца - Великого генерала. Однако, будучи еще совсем юным, он был увлечен им на поле битвы и вернулся оттуда с «душевным недугом». В отличие от Бом Хиряна.

Отец, проживший полжизни взаперти в пристройке.

Его руки и ноги всегда были покрыты ранами, словно расчесанными чем-то. Но когда приходил Бом Хирян, он опускал рукава, скрывая шрамы, сажал маленького сына к себе на колени и напевал популярные любовные песни.

«Рян-а, следуй по стопам матери и стань чиновником».

Бом Хиряну нравились теплые объятия отца, но слыша эти слова, он про себя думал:

Этот человек и правда, как говорит дедушка, ничего не понимает.

Основа рода Бом - воинское искусство, как же наследник Бом Хирян может пойти по пути ученого?

«По ночам я слышу крики людей».

Говоря это, отец иногда смотрел в пустоту безучастным взглядом и бормотал:

«Даже закрыв глаза, я вижу бьющую фонтаном кровь. И костлявые руки, цепляющиеся за мои ноги с мольбами о спасении. Отпустите, прошу, уйдите, не подходите, прочь, прочь…»

Когда его шепот ускорялся, Бом Хиряну приходилось покидать пристройку. Через щель плотно закрывающихся дверей он видел, как отец яростно расчесывает свои ноги.

Кажется, это был такой же день, когда дул прохладный ветер. День, когда Бом Хирян после ночной тренировки случайно зашел в пристройку, куда заглядывал всё реже по мере взросления.

Увидев Бом Хиряна с деревянным мечом под мышкой, отец посмотрел на него с грустью.

«Ты несешь ношу, которую должен был нести твой отец. Ненавидь меня за это».

Не найдя, что ответить, Бом Хирян лишь почесал щеку и сказал:

«Нет, я рад, что у меня есть ты, отец».

Услышав это, отец широко улыбнулся. Глядя на него, Бом Хирян подумал, что, возможно, «душевный недуг» отца прошел. Уж слишком легкой и светлой была эта улыбка, словно он наконец освободился от долгой боли.

На рассвете следующего дня он проснулся от шума и направился в пристройку.

На потолочной балке раскачивалось что-то белое.

А его мать, уже облаченная в чиновничье одеяние для выезда во дворец, обхватив свой большой живот - она была на сносях, - молча смотрела вверх на это.

Встав рядом с матерью, Бом Хирян тоже поднял взгляд.

Хоть спутанные волосы и скрывали лицо отца, Бом Хиряну почему-то казалось, что уголки его губ приподняты в улыбке.

«Я совершенно не могу этого понять», - бесстрастно произнесла мать.

«…Я тоже».

Бом Хирян помнил то тепло, которое ощущал, сидя у отца на коленях, когда тот гладил его по голове. Помнил полный нежности взгляд, которым отец смотрел на мать. Когда она сказала, что ждет второго ребенка и собирается его родить, он был глубоко взволнован.

Но в итоге, со счастливой улыбкой на губах, он бросил их всех и покинул этот мир.

Хирян не мог этого понять.

Когда же это было? Тот день, когда он рассказал о случившемся Тан Иджэ.

«А я понимаю», - ответил Тан Иджэ без тени колебаний.

«Видимо, безумцы находят друг с другом общий язык».

Он ухмыльнулся, произнеся эти слова, от которых становилось не по себе. А затем, пристально глядя прямо в глаза Бом Хиряну, продолжил:

«Великий генерал бросил свое дитя, а твой отец бросил самого себя. А ты, Хирян? Как поступишь ты?»

Желтые глаза Тан Иджэ порой пугали до дрожи, словно проникая в самую душу и выворачивая её наизнанку.

Что значит «как»? Разумеется, он должен быть другим. Не таким, как отец. И не таким, как дед.

Все трагедии, что они навлекли, случились потому, что они не исполнили свой «долг» перед родом. Поэтому, если Бом Хирян будет добросовестно исполнять этот долг, по крайней мере, с теми, кого он любит, подобный ужас больше никогда не повторится.

И, по крайней мере, его младший брат (или сестра) и мать смогут освободиться от этого проклятого ярма «долга».

Так что правильно будет отбросить сожаления.

Тогда Бом Хирян сказал Тан Иджэ:

«Надеюсь, однажды и ты сможешь меня понять».

Понять, что значит подавить свои чувства и пожертвовать желаниями ради счастья любимых.

«Ведь это будет значить, что у тебя тоже появился кто-то, кого ты хочешь защитить».

Облака, нависшие над карнизом главного дома, разошлись. Сквозь просвет просочились лучи вечернего солнца.

Дни стали заметно длиннее.

Незаметно сменялось время года.

8. Задел на будущее

Ззз-ззз, ззз-ззз...

Стрекот цикад, пронзительно звенящий в ушах.

«Ты должен выжить и взойти на трон. Только так можно будет отомстить за эту обиду».

Предсмертная воля «матери», умолявшей его голосом, полным кровавой скорби.

Ззз, ззз, ззз, ззз...

Ощущение гниющей плоти, которая крошится и распадается в сжатой руке от влажной жары в разгар лета.

Ззз-ззз, ззз, ззз, ззз...

Тошнотворный запах разлагающихся трупов, выворачивающий нутро наизнанку.

Тук!

Услышав звук удара о дерево, Тан Иджэ медленно открыл глаза.

Его ослепили солнечные лучи, пробивающиеся сквозь густую листву. Прикрыв глаза рукой, он с трудом поднялся.

Западная пристройка поместья Великого генерала. Он находился на деревянном настиле небольшой тренировочной площадки, предназначенной для детей клана Бом.

Куда ни глянь - нигде не валялись гниющие трупы, но Тан Иджэ всё ещё чувствовал, как к носу липнет тошнотворное зловоние трупной жижи.

Желудок снова скрутило. С трудом подавив рвотный позыв, он закрыл лицо руками.

Всё из-за этого проклятого стрекота цикад…

Тук!

По дереву снова раздался звук удара. Цикада, сидевшая на толстом стволе и стрекотавшая изо всех сил, затрепетала прозрачными крыльями и улетела прочь.

- Фух, настырные твари эти цикады.

Смуглый мальчишка, прогнавший насекомое взмахом деревянного меча, вытер пот и присел на край настила.

- Это из-за стрекота цикад. Мой отец тоже с ума сходил, стоило ему услышать сверчков.

Бом Хирян.

В отличие от других детей клана Бом, только он всегда был дружелюбен к Тан Иджэ. Возможно, узнав о том, что у того «душевная болезнь», он вспомнил своего отца, страдавшего похожим недугом. Хоть он и был назойливым, но иногда, как сейчас, делал что-то полезное.

Тан Иджэ провел сухими ладонями по лицу и сглотнул. Голова раскалывалась - похоже, снова подступал приступ. К счастью, стрекот цикад прекратился, и он смог немного успокоиться.

Но цикада, прогнанная Бом Хиряном, перелетела на соседнее дерево и снова принялась настойчиво тереть крыльями.

Ззз-ззз...

От пронзительного стрекота, ввинчивающегося в уши, Бом Хирян что-то проворчал и пошарил рукой вокруг, собираясь снова поднять деревянный меч. Однако оружие уже было в руках Тан Иджэ.

Тан Иджэ резко метнул меч. Вращаясь в воздухе со свистом, оружие с силой ударило по стволу дерева, на котором сидела цикада. Испуганное насекомое с шумом взмыло в воздух. Вокруг снова воцарилась тишина.

Тан Иджэ приложил руку ко лбу. Если зажечь «траву лотоса», которую дал Великий генерал Бом Ё, этот запах исчезнет. Но он всё никак не мог привыкнуть к жгучей боли, возникающей при вдыхании дыма: казалось, будто язык, горло и нос изнутри режут острым ножом. Впрочем, боль всё же лучше, чем сойти с ума в припадке.

- Снова чувствуешь этот запах?

Тан Иджэ небрежно кивнул. На самом деле запах преследовал его не «снова», а «постоянно», но уточнение, делающее ситуацию ещё более мрачной, всё равно не принесло бы решения.

- Когда я впервые почувствовал этот смрад, он стоял у меня в носу три дня подряд. Я даже на мясо смотреть не мог, целыми днями ел только яблоки. Хм, хотя, если подумать сейчас, интересно, кто же их приносил? Может, дед боялся, что и со мной что-то случится, вот и суетился?

Хихикнув, Бом Хирян побежал туда, где упал меч. Он поднял сломанное посередине оружие, вернулся и недовольно потряс им прямо перед носом Тан Иджэ. Тан Иджэ охотно забрал меч и аккуратно доломал то, что осталось. Две половинки полетели в разные стороны. Бом Хирян лишь поцокал языком.

- Яблоки всё-таки помогли. Раз уж я вернулся в норму.

- Ну, или спасибо отцу. Каждый раз, когда в голове всплывала та ужасная картина, я усердно твердил себе: «Я не должен стать таким, как отец».

Бом Хирян зачем-то снова подобрал разлетевшиеся обломки меча и, постукивая ими друг о друга, продолжил:

- Моя матушка слабее, чем кажется. Говорят, её тело совершенно не приспособлено для родов. В детстве она плохо питалась, поэтому у неё слабые кости, а ещё в теле много «холода». Когда она рожала меня, лекарь даже предложил отказаться от спасения роженицы, разрезать ей живот и достать ребенка. Но отец выбежал с мечом и устроил скандал, крича, что если они разрежут ей живот, то он тут же вспорет живот себе. Так что меня заставили появиться на свет кое-как… В любом случае, я не могу позволить ей снова пройти через этот кошмар. Если со мной что-то случится, матери придется рожать другого наследника. А если я не хочу, чтобы в доме началась череда похорон, что мне оставалось делать? Пришлось взять себя в руки.

Тан Иджэ иногда смотрел на него с удивлением. Почему Бом Хирян так одержим семьей?

Отец, лишившийся рассудка ещё до его рождения, и мать, которую мало заботило управление домом. Несмотря на то, что родители не справлялись со своими ролями, Бом Хирян стойко хранил к ним привязанность. Теперь он пытался взвалить на себя ответственность и за младшую сестру, и за весь клан Бом. Возможно, это и была его «душевная болезнь».

- Может, тебе тоже стоит найти что-то подобное? Какую-то цель, ради которой ты захочешь подавить болезнь, или человека, с которым хочешь встретиться. Наверняка есть что-то такое.

Тан Иджэ почесал щеку и глубоко задумался.

- Нет.

Впрочем, ответ был очевиден ещё до того, как он начал размышлять.

- Если нет, то нужно придумать. Дед так сказал. Мол, до входа во дворец ты должен привыкнуть хотя бы к этому.

Как только он договорил, Бом Хирян резко схватил Тан Иджэ за руку. Это был поступок, совершенно несвойственный ему в обычной ситуации. Вероятно, Великий генерал поймал Бом Хиряна и отдал приказ: заставить его терпеть хотя бы прикосновения до того, как он войдет во дворец. Чтобы он не опозорился, вывернув содержимое желудка прямо перед чудом обретенным отцом-королем.

Тан Иджэ скривил губы и посмотрел на руку, которую сжимал приятель. В тот миг, когда она коснулась его ладони, смуглая и полная жизни рука Бом Хиряна мгновенно превратилась в хватку гниющего трупа с разлагающейся плотью и обнажившимися белыми костями.

Гнилая плоть, расползающаяся под пальцами. Липкая слизь. Костлявые фаланги, царапающие кожу. Полчища опарышей, похожих на рисовые зерна, лезущих из дыр в отваливающихся кусках мяса.

Тан Иджэ не выдержал и отдернул руку. Он отбежал за дерево, и его долго рвало. Это было лишь легкое прикосновение, от которого на коже не осталось бы и следа, но вызванная им галлюцинация ещё долго выворачивала Тан Иджэ наизнанку.

Бом Хирян принес полный кожаный бурдюк с холодной водой. Тяжело дыша, Тан Иджэ покосился на его руку. Хоть он и понимал, что рука здорового человека не могла внезапно сгнить, каждый раз он снова и снова проверял это.

Уж слишком реалистичным было ощущение в тот момент.

Тан Иджэ жадно выпил воду, которую протянул ему Бом Хирян.

На дальнем дереве застрекотала цикада.

- Извини. В прошлый раз, когда тебя схватила моя младшая сестра, ты стерпел, и я подумал, что тебе стало лучше.

Просто ручка младенца, родившегося совсем недавно, была слишком крошечной. Она больше напоминала лапу зверька, чем человеческую руку. Поэтому даже в виде трупа она не вызывала такого отвращения. Куда хуже видеть, как сейчас, гниющее тело «знакомого человека».

Вылив остатки воды себе на голову, Тан Иджэ безучастно уставился на тренировочную площадку, где одиноко стояло пугало, и пробормотал, словно обращаясь к самому себе:

- Я, наверное, сошел с ума.

Бом Хирян ответил, глядя в ту же сторону:

- Ничего необычного. Как у моего отца, в общем-то.

Было забавно, что он даже не стал отрицать, но, с другой стороны, это принесло облегчение.

Спорить с человеком, который из пустой вежливости убеждает безумца, что тот нормален, у него сейчас просто не было сил.

- Твой отец ведь умер.

Вместо приступа из него вырвались колкие слова. Но Бом Хирян не разозлился и не помрачнел, а лишь неловко почесал затылок.

- Если подумать, так и есть.

Это окончательно обессилило Тан Иджэ. Словно он увидел конец человека, который уже прошел по уготованному ему пути.

- И я умру так же.

Ззз-ззз, ззз...

Проклятый стрекот цикад.

Бом Хирян, который долгое время лишь обдирал кожу с губ, внезапно вскочил с места.

- Тридцать девять.

Тан Иджэ лишь скосил глаза и взглянул на него снизу вверх.

- Что?

- Возраст, в котором умер отец. Нам сейчас по пятнадцать, значит, чтобы дожить до тридцати девяти, нам нужно прожить еще столько же, сколько уже прожили, и еще лет десять сверху.

Число тридцать девять казалось таким близким, но после слов Бом Хиряна оно странным образом стало казаться невероятно далеким будущим.

- Кто знает, может, за это время найдется способ вылечить твой недуг. А даже если и нет... Мой отец тратил каждый день впустую, не зная, сколько ему осталось, но ты теперь знаешь. Тебе дарована отсрочка в двадцать пять лет.

Возраст, до которого нужно жить еще столько же, сколько уже прожил, да еще десять лет сверху. Какая же это скучная и бесконечно далекая перспектива.

Бом Хирян наверняка надеялся, что его слова вселят в Тан Иджэ надежду. Рассчитывал, что, думая о двадцатипятилетней отсрочке, тот захочет сделать что-то стоящее.

Но Тан Иджэ чувствовал лишь мучительную неопределенность.

*

Воспоминание о том ничем не примечательном дне всплыло в памяти, когда прошло уже десять лет, и до того самого срока оставалось прожить ровно столько, сколько ему было тогда.

- Не могли бы вы доложить Его Величеству?

Бесцеремонная рука, внезапно ухватившая его за пояс, выглядела не как гниющая лапа трупа, а как обычная, белая и гладкая человеческая кисть. И плечо, которого он коснулся, чтобы проверить, ощущалось как плоть и мышцы живого человека.

- …Что? - невольно переспросил ошарашенным голосом Тан Иджэ.

- Я Пэк Сахён, ученик Великой ученой Чхэ.

Зловоние, упорно преследовавшее его, исчезло в мгновение ока. Вместо него обоняние ударила дикая смесь запахов: влажный воздух постоялого двора, жирный дух кипящего бульона и аромат свежей крови от только что отрубленной кисти.

Он едва успел свыкнуться с участью медленно тонуть в море гниющих трупов.

Но Сахён бесцеремонно выдернул его из реки смерти на поверхность и заставил осознать…

Пронзительное ощущение жизни, от которого теперь так просто не избавиться.

- Боже правый, учитель, конечно, говорила, что политика - это собачья грызня, но я не думал, что ты будешь возвращаться израненным чуть ли не каждый день. Чем вы там вообще занимаетесь во дворце? Выясняете, кто главный, на кулаках?

Сахён простонал и заткнул уши пальцами. Ему хотелось резко отвернуться к стене, но ребра всё ещё болели, так что оставалось лишь смирно лежать на спине.

Впрочем, он понимал чувства О Гвана. То он возвращается весь в синяках сразу после начала службы, то еле приползает с трещиной в ребре. Сахён был готов к тому, что служба будет нелегкой, но и сам не ожидал, что его будут так часто избивать.

Он уже решил подавить усталость и вытерпеть ворчание О Гвана, но…

- Молодой господин тоже хорош. Я ведь так просил его приглядывать за нашим Сахёном, быть к нему помягче.

Вот это заявление он проигнорировать никак не мог.

- Что? Старший брат, что ты наговорил молодому господину?!

- Да нет, я просто сказал, что наш Сахён на самом деле куда мягкосердечнее и ранимее, чем кажется, так что пусть он о тебе позаботится…

- Зачем ты это сказал, зачем?! Дворец - это волчье логово! Если там узнают, что я «мягкосердечный и ранимый», меня тут же попытаются сожрать! Думаешь, они будут со мной нянчиться?

- Ну, молодой господин не похож на такого человека…

- Я же просил тебя держать язык за зубами! Зачем ты вообще открыл свой… Ай-ай-ай.

Из-за чертовых ребер он даже разозлиться толком не мог. Сахён схватился за левый бок и снова рухнул на постель.

- Ц-ц-ц, сказано же тебе лежать смирно. Будешь так вскакивать - кости, что срастаются, снова хрустнут и разойдутся.

Хозяйка постоялого двора теперь входила без стука, просто распахивая дверь. Сахён не мог ничего возразить человеку, который принес дымящуюся мясную кашу, поэтому лишь простонал в ответ:

- Кости и так на месте. Там всего лишь трещина.

- Пиииии...

Но что это за белая птичья голова, что так упорно протискивается в щель приоткрытой двери?

- Я же только что дала ему мяса, а он опять за свое.

Хозяйка постоялого двора попыталась силой закрыть дверь. Белый сокол широко раскрыл клюв и издал максимально жалобный писк: «Пи-и, пи-и!», выражая свой протест. В конце концов Сахён вздохнул и сел на постели.

- Иди сюда, Пьяг-а.

- Пьяг?

Хозяйка огляделась по сторонам, словно спрашивая, где тут цыпленок, но затем увидела белого сокола, который, протиснувшись в дверь, важно зашагал внутрь, громко цокая когтями, и тихонько восхитилась:

- О-го. Хотя он и правда целыми днями только и делает, что пищит.

- Пьяк!

- Да уж, имя ему подходит.

Хозяйка носком туфли легонько пнула О Гвана, отодвигая его в сторону, и поставила столик перед Сахёном. От мясной каши, щедро заправленной мелко нарезанной говядиной, исходил аппетитный аромат.

- Знаете, иногда мне кажется... Этот Беляк или Пияг, как его там, на удивление хорошо понимает человеческую речь.

Сахён зачерпнул ложку каши и согласился с замечанием хозяйки:

- Значит, не одному мне так показалось?

Вот и сейчас. То, как он терся головой о бок Сахёна, делая вид, что не слышит их разговора, выглядело крайне подозрительно. Хотя, может, он вел себя так именно потому, что на самом деле ничего не понимал.

Хозяйка плюхнулась на порог и снова затараторила:

- Говорят, на родине моей матери, когда человек умирает, его уносят в горы и скармливают птицам.

- Даже родителей? - с побледневшим лицом спросил Сахён, с трудом проглатывая кашу.

- Да. Считается, что только если скормить тело птицам, они заберут душу покойного в небо и помогут переродиться в одного из своих. Чтобы те, кто при жизни ползал по земле, глотая пыль, после смерти стали вольными птицами и парили в небесах. Ради этого люди несут тяжелые гробы на вершину горы. Там считается, что дети, которые позволили телам родителей просто сгнить в земле, вместо того чтобы отдать их птицам - самые неблагодарные и непочтительные.

Сахён от нечего делать попытался раскрыть клюв белого сокола. Тот уставился на него своими желтыми глазами и склонил голову набок.

- Ну, я сама верю в это лишь наполовину, но когда вижу, как этот малый понимает человеческую речь, невольно думаю, что он точно чья-то реинкарнация.

Если верить её словам, воронье на полях сражений, возможно, совершает великий погребальный обряд. Но как же тогда быть тем, кто, боясь, что тела любимых пострадают, бережно омывал их и предавал земле? Что, если их забота обрекла усопших вечно скитаться в загробном мире?

- Выходит, утопленники становятся рыбами?

Проницательная хозяйка, похоже, сразу уловила иронию в словах Сахёна. Она почесала щеку и отвела взгляд, явно пытаясь придумать, как бы половчее выкрутиться.

- Эй, ну если так рассуждать, то и корова, щиплющая траву на могиле, - это переродившийся человек, и тигры с волками в горах - сплошь чьи-то реинкарнации. Это же просто поговорка.

- Пьяк!

Пока они разговаривали, О Гван попытался потрогать сокола и в итоге получил клювом по руке. Почувствовав на себе взгляды Сахёна и хозяйки, О Гван неловко почесал затылок и попытался оправдаться:

- С такой силой этот парень легко справился бы с бойцовым петухом, а?

Проблема была в том, что он совершенно бестактно затронул больную тему.

- Брат, ты снова ходишь на петушиные бои?!

- Н-нет, просто он выглядит сильным для птицы, вот я и вспомнил про бойцовых петухов...

- Только попадись мне еще раз! Я тебе лично руки отрублю!

- Ой-ёй, да у этого старого книжника сейчас и времени-то нет по петушиным боям шастать.

- Вот именно. К тому же, Хён, у тебя дела пошли в гору, мне больше незачем пытаться приумножить наши деньги. Зачем мне туда ходить?

- То есть, если понадобится приумножить деньги, ты пойдешь?

- Айгу, айгу, да не о том речь, айгуу...

Делая вид, что пытается разнять перепалку названых братьев, хозяйка подумала:

Всё-таки для того, чтобы разрядить неловкую атмосферу, нет ничего лучше бестолкового дурака.

Убедившись, что Сахён полон сил, сокол решил, что его миссия выполнена. Он с важным цоканьем вышел из комнаты и принялся клевать кусок мяса, который бросила ему хозяйка.

И всё же, до чего подозрительная птица.

* * *

Он вернулся на службу спустя два дня.

Лекарь сказал, что ребра срастаются долго и требуют покоя, но Сахён рассудил, что лучше уж осторожно ходить во дворец, чем бесконечно валяться в комнате постоялого двора, не зная, когда это закончится. Так ему было спокойнее.

Хоть он и отдохнул несколько дней, бок всё ещё ныл при каждом движении. Стоило немного наклониться, как в груди возникало такое чувство, будто треснувшая кость смещается. Поэтому Сахёну пришлось входить во дворец сгорбившись и неестественно вытянув шею. Казалось, попробуй он поклониться - и тут же рухнет вперед с жалобным стоном.

- А.

И надо же было именно в этот момент наткнуться на Ю Бэкху. Вот уж не повезло так не повезло. Этот человек был виновником того, что Сахён оказался в таком состоянии, но он всё же был принцем крови и носил титул князя, так что этикет нужно было соблюдать. Кто знает, к чему он придерется, если поприветствовать его небрежно? Поэтому Сахён, кряхтя, попытался через силу согнуться в поклоне.

- Нет, э-э, хм. Ты выглядишь неважно, так что будем считать, что я принял твое приветствие.

Услышав слова, которым трудно было поверить, Сахён невольно склонил голову набок.

Человек, который при виде Сахёна готов был его живьем сожрать, вдруг проявляет великодушие? Обычно можно было бы подумать, что его замучила совесть при виде раны от его же стрелы, но Ю Бэкху изначально не считал Сахёна за человека, и даже за чиновника 5-го ранга не держал.

Значит, остаются два варианта.

Либо Тан Гён строго наказала ему: «Притворись, что извиняешься перед мунхаком Пэком, хотя бы для вида».

Либо ему понадобилась помощь Сахёна, и он пытается, пусть и неуклюже, его задобрить.

Сахён медленно поднял голову и посмотрел на него снизу вверх. Встретившись с ним взглядом, Ю Бэкху неловко кашлянул. Но не стал придираться и требовать опустить глаза, как обычно.

Если причина действительно во втором, был один способ это проверить.

- Что стало с тем тигром?

Раз уж ему понадобилась именно помощь Сахёна, значит, слова, сказанные Сахёном, всё же оказали на него влияние.

- Ты про того зверя? Кхм, мне сказали, что он с детства рос среди людей и боится кнута, так что, если его дрессировать, он быстро станет послушным. Поэтому я решил вырастить его сам. Если удастся его приручить, это порадует и отца-короля.

То, что он решил оставить его себе, а не поднести Тан Гён, означало...

- Вы намерены посадить короля гор в клетку и лично его приручить? Этот простой смертный может лишь восхищаться отвагой Ю Бэкху.

- Ха, какой из него король? Так, всего лишь вожак зверей.

Судя по всему, подстрекательства Сахёна стали последней каплей: накопившееся недовольство прорвалось, и ему захотелось выйти из тени Тан Гён. Но поскольку все знакомые Ю Бэкху - это люди Тан Гён, он вот так нерешительно подступается к Сахёну.

Конечно, этот человек способен пустить в ход кулаки, если что-то пойдет не так, или наброситься на кого-то, повинуясь похоти, но как бы то ни было, Ю Бэкху - тоже принц королевской крови. Вместо того чтобы просто беречь себя и держаться от него подальше, лучше подумать, как использовать в своих интересах этого «ближайшего соратника наследной принцессы», которого обуяла непомерная жадность, и держать его при себе.

- Ваша смелость поистине велика. Когда я в детстве бродил по горам и полям, тигр загрыз близкого мне человека, поэтому у меня поджилки трясутся от одного лишь блеска его глаз.

- Э-э, я не знал об этом, вот и напугал тебя слишком сильно. Но ты ведь понимаешь? Я не хотел стрелять в тебя. Всё из-за той проклятой птицы...

- Ах ты мерзавец!

Сахён как раз раздумывал, до какой степени ему стоит поддакивать бреду Ю Бэкху, когда их разговор прервал грубый окрик. Какой ветер сегодня занес во дворец Унгёнгун всех принцев и принцесс, что они снуют тут туда-сюда? На этот раз к ним на всех парах неслась вторая принцесса Тан Юн, и полы её желтого халата развевались на ветру.

- Разве я не говорила тебе даже близко не подходить к мунхаку Пэку?

- Я ничего плохого не сделал, просто хотел разрешить недоразумение, возникшее в тот день, к чему этот крик? Черт, вот поэтому мы с сестрой и не ладим.

- Забирай этого чертова тигра и проваливай в Юбэк! Боже правый, хищник во дворце - где это видано?

(Прим.: Вот тут я ничего не понимаю. Получается, что Юбэк у нас - это название земель (удела), которыми владеет Ю Бэкху. Тогда, наверное, скорее всего, не Ю Бэкху, а Юбэк Ху (Ху - титул «князь»), то есть князь Юбэка, штоль? Но постоянно писать «князь Юбэка» - ну такое себе. Короче, пока оставим Ю Бэкху. Если дальше выяснится, что это действительно название земель, тогда уже буду везде исправлять. Я чокнусь с этими титулами когда-нибудь.)

- Но ведь Иджэ тоже держит хищную птицу, разве нет?

- Соколы людей не едят.

- Вы так говорите, потому что не видели, как она пыталась выклевать мне глаза!

- Это потому что ты её донимал. С чего бы такой кроткой птице бросаться на людей?

Даже своенравный Ю Бэкху не осмелился дальше пререкаться со старшей сестрой и, пыхтя от злости, пнул ни в чем не повинный камень. Сахён, чтобы не ввязываться в их ссору, отступил на пару шагов, опустил голову и сделал вид, что его тут нет.

- Тьфу, если времени навалом, лучше бы о своем придурковатом муже позаботилась.

- Ах ты паршивец, что ты сейчас сказал?!

Ю Бэкху громко фыркнул и поспешил ретироваться. Тан Юн еще долго сопела от гнева, сверля взглядом место, где он только что стоял.

- Мунхак Пэк, с таким типом даже не стоит соблюдать этикет. В следующий раз просто сделай вид, что не знаешь его, и уходи другой дорогой. Ему тогда здорово влетело, так что больше он к тебе цепляться не посмеет.

Ему правда здорово влетело? Честно говоря, после того как стрела ударила в грудь и перехватило дыхание, воспоминания были смутными. Кажется, упав в густую траву, он успел подумать, как ему повезло, что за пазухой лежал обломок меча, подаренный Тан Иджэ. А еще помнилось, как кто-то подхватил и обнял его, и он тогда изо всех сил пытался открыть глаза, надеясь, что это Тан Иджэ. Но это оказался не он, и Сахён, кажется, даже испытал легкое разочарование. Кто же это был? Бом Хирян?

Стоило начать ворошить воспоминания того дня, как в памяти всплыло и то, что случилось уже после того, как он пришел в себя. В небольшом домике на охотничьих угодьях, одурманенный тем странным обезболивающим, он вел себя просто непотребно…

Сахён прикрыл рот рукой и опустил голову. Судя по тому, как пылало лицо, выглядел он сейчас наверняка нелепо. Нужно было поскорее убраться с глаз Тан Юн и где-нибудь спрятаться.

Библиотека. Точно, библиотека подойдет. Остальные переписчики, как обычно, наверняка отсутствуют, а старому библиотекарю плевать, какое у Сахёна выражение лица.

*

Но в библиотеке дворца Унгёнгун, куда он направился, словно спасаясь бегством, его ждал сюрприз.

- Постойте, а что молодой господин здесь делает?

Не особо желанный гость теперь внаглую сидел прямо у хранилища и читал книгу.

- Ворчишь, даже когда ученик читает книги? Ну и скверный же мне попался учитель.

Тан Иджэ обернулся к Сахёну, ничуть не удивившись. Однако, заметив его пунцовое лицо и выступившую испарину, он нахмурился.

- Что-то случилось по дороге?

- Н-нет.

- Заикаешься. Подозрительно.

- Кто это тут подозрительный? Если уж говорить о подозрительности, то вам в этом нет равных. Человек, который обычно спит до обеда, с самого утра в библиотеке...

С грохотом отодвинув стул, Тан Иджэ поднялся с места. Сахён замер как вкопанный, стараясь не смотреть на него. Почему он отводил глаза, он и сам не знал. Просто чувствовал: сейчас встречаться с ним взглядом опасно.

- Я слышал, что кости срастаются не меньше месяца.

Пальцы, коснувшиеся щеки, были холодными. Но, как ни странно, жар на лице и не думал спадать. Наоборот, место прикосновения горело так, словно его обожгло, и от прилива крови даже заложило уши. Сахён с усилием отстранил его руку и поспешил сменить тему:

- Я тут вспомнил кое-что, случившееся на охоте...

Пальцы Тан Иджэ, снова потянувшиеся к щеке Сахёна, замерли, едва он услышал эти слова.

- Тот, кто ухаживал за мной, ведь был главнокомандующий, верно? Я должен поблагодарить его, но воспоминания очень смутные.

Тан Иджэ медленно убрал протянутую к Сахёну руку, слегка сжав пальцы в кулак.

- Если ты спрашиваешь о том, кто тебя поддерживал, то да. Это был Хирян.

Тон его вдруг стал резким. Сахён искоса взглянул на него. Неужели его так задело, что Сахён упомянул Бом Хиряна, не поблагодарив самого Иджэ? Лицо у него снова было недовольное.

Боже, этот человек, одним взглядом способный убить, ведет себя как сущее дитя. Да и разве в горной крепости он недостаточно выразил свою благодарность? Пусть словами «спасибо» он и не сказал, но они ведь… ну, т-терлись губами…

- Опять ты за своё. Кажется, у тебя жар.

Глядя на Сахёна, который покраснел как спелая хурма, так что казалось, лицо вот-вот лопнет, Тан Иджэ тихо вздохнул и приложил ладонь к его лбу. Затем, склонив голову набок, потрогал свой лоб. На этом бы ему и остановиться, но Тан Иджэ, снова озадаченно наклонив голову, принялся поочередно касаться то своего лба, то лба Сахёна.

- …Вы что, не умеете определять жар?

Тан Иджэ уставился на свою ни в чем не повинную ладонь и пробормотал:

- Думаю, я бы почувствовал, если бы жар был посильнее.

- Уж лучше сразу пожелайте мне смерти.

Сахён с силой прижал ладони к щекам, пытаясь хоть так разогнать жар и заставить краску отступить вниз.

Тан Иджэ молча смотрел на него сверху вниз, потом вздохнул и отвернулся. Непонятно, что опять на него нашло, но стоило ему отвести взгляд, как жар и правда немного спал.

- Фух.

Только теперь переведя дух, Сахён заглянул в бамбуковую книгу, которую читал Тан Иджэ.

«Постижение смысла учения». Сборник критических статей, написанный наставницей Сахёна, ученой Чхэ, на закате жизни, когда она толковала древние и современные каноны.

Даже сам Сахён читал эту книгу лишь однажды. Оригинал должен был находиться у ученика, уехавшего в Юган, так что в Пасу рукописная копия попала, должно быть, совсем недавно.

Впрочем, зная, что всё это лишь предлог, отступать было некуда.

- Ну что вы стоите? Садитесь. Нам надо заниматься.

Сахён сел напротив него и постучал ладонью по столу. Тан Иджэ, как ему и было велено, послушно сел на место, подпер подбородок рукой и уставился на Сахёна полным ожидания взглядом. Едва заметная улыбка на его губах Сахёну совершенно не нравилась, но ради исполнения своего долга он загнал личные чувства куда подальше.

Текст наставницы, который он перечитывал спустя долгое время, был, как и она сама при жизни, изящен и лишен всего лишнего.

Интересно, что сказала бы ученая Чхэ, будь она жива, глядя на Сахёна сейчас?

Наверняка, увидев, как он мучается от всяких посторонних мыслей, хотя заявлял о великих замыслах, она бы подумала: «Как и ожидалось, в этом парне нет ничего стоящего, кроме его шевелюры».

- Юган претендует на крепость Ансо?

- Да. Говорят, они уже несколько раз требовали возврата, утверждая, что мы не выполнили обещание вернуть земли, которые князь Ансо, О Сын, забрал в качестве приданого, после его смерти.

Наследная принцесса Тан Гён лишь фыркнула, услышав доклад Ма Ёнсона, заместителя главы Ведомства церемоний, отвечающего за этикет и ритуалы в Пасе.

- Ха. Им так не терпится начать войну, что они пускаются на любые уловки. Разве князь Ансо, О Сын, не жил сто лет назад?

Это был самый настоящий предлог, выдуманный исключительно ради войны.

О Сын, принц Югана, получивший титул князя Ансо и земли крепости Ансо. В те далекие времена, когда Хахён и Юган обсуждали стратегию союза, чтобы вместе сдерживать мощь Пасы, короли двух стран договорились отправить своих детей, чтобы те стали мужем и женой.

Однако, когда дело дошло до заключения брачного союза, король Хахёна вдруг заявил следующее: «Меня не интересуют женщины, поэтому пришлите мне принца, который станет моим мужем. Если пришлете принцессу, я не смогу делить с ней ложе, а если между супругами не будет отношений, это станет семенем раздора между нашими странами».

Цель этого заявления была очевидна. У короля Югана в то время было много незамужних дочерей, но лишь один неженатый сын - тот самый князь Ансо, О Сын.

Юган даже пытался предложить единственного сына наследной принцессы, чтобы хоть как-то сохранить земли Ансо, но Хахён ответил отказом, сославшись на слишком большую разницу в возрасте. В итоге князь Ансо, О Сын, отправился к королю Хахёна в качестве супруга, и между двумя странами разгорелся спор о том, как поступить с крепостью Ансо, принадлежавшей О Сыну.

После долгих дебатов было заключено соглашение: раз уж владелец крепости, О Сын, прибыл в качестве супруга правителя Хахёна, то пока землями будет управлять король Хахёна, а после смерти О Сына их вернут законному владельцу - королю Югана. Этот договор назвали «Соглашением О Сына».

Разумеется, Хахён с самого начала не собирался возвращать земли.

Ведь после смерти О Сына титул князя Ансо передали «ребенку», о котором даже не было известно, действительно ли он его плоть и кровь, и под разными предлогами откладывали возврат земель, пока отношения между двумя странами окончательно не испортились.

- С битвы при Мэчхоне прошло уже больше десяти лет. Похоже, Юган снова намерен действовать.

Все ожидали, что этот день рано или поздно настанет. На самом деле, если бы не небольшая смута внутри самого Югана, это могло бы случиться и раньше.

Сразу после великой победы при Мэчхоне король Югана, побоявшись растущего влияния тайбао (великого наставника) Ян Чжугёна, приказал ему не наступать дальше, а возвращаться. Ослушаться означало бы закончить жизнь в котле, подобно псу, ставшему ненужным после охоты, поэтому Ян Чжугён покорно склонился и принял королевский указ. А вернув войска, он отдал свою вторую дочь в жены королю.

Видя, как могущественный Ян Чжугён отдает свою умную дочь старому королю, люди решили, что он просто пытается спасти свою шкуру, демонстрируя чрезмерную преданность. Но когда принцесса, рожденная его дочерью, всего в семь лет унаследовала трон Югана, а клан Ян фактически узурпировал королевскую власть, все поняли:

Ян Чжугён ни на мгновение не покорялся королю по-настоящему.

Выходит, это первая война, развязанная кланом Ян.

Им явно нужны победы, которыми можно похвастаться, чтобы укрепить свое положение.

- Похоже, ситуация тревожная, раз Хахён уже отправил к нам послов с просьбой о подкреплении.

Поскольку предстояло встречать послов, эта новость, похоже, дошла до ушей Ма Ёнсона из Ведомства церемоний, ведающего ритуалами.

- Но вот в чем дело.

Ма Ёнсон победоносно улыбнулся и понизил голос, словно самая важная часть была впереди.

- Послом едет не кто иная, как великий посланник Хахёна, Юн Гюхва.

Юн Гюхва.

Личность легендарной судьбы: всего за три года службы в Хахёне она завоевала доверие короля и в итоге поднялась до важного поста великого посланника. А также отступница, поправшая законы морали: она оклеветала и погубила свою знаменитую наставницу, ученую Чхэ.

Паса изначально не была страной, дружественной к ученой Чхэ. Поэтому, в отличие от Югана, где на важных постах повсюду сидят ученики Чхэ, здесь не было причин особо ненавидеть Юн Гюхва или избегать ее.

Если не считать одного человека.

Разве сейчас при дворе не находится тот самый ученик, что был свидетелем последних минут ученой Чхэ и бежал в далекую Пасу, спасаясь от убийц, подосланных Юн Гюхва?

- Ха, значит, человек, который будет отвечать за этот прием, уже определен. Тебе, должно быть, обидно.

Отец-король, чьей радостью в жизни было измываться над подчиненными, ни за что не упустил бы такое интересное зрелище.

Словно шаман, запирающий в кувшине смертельных врагов и наблюдающий, как они грызут друг друга, король, должно быть, предвкушает, с каким лицом Пэк Сахён предстанет перед ней, сдерживая свой гнев.

Однако для Пэк Сахёна это было не так уж и плохо. Ведь это можно расценить как то, что внимание короля обращено на него. Если он выживет в этой «яме с ядовитыми тварями», то сможет обрести ту самую милость, которой так жаждал.

А если его загрызут насмерть... что ж, для Тан Гён и это будет неплохо.

- Говорят, он уже призвал главного советника.

Рука Тан Гён, выливавшая воду после ополаскивания чая в поддон, замерла в воздухе.

- Значит, в Саджонбу?

В её голосе явно сквозило недовольство. Ма Ёнсон вместо ответа низко склонил голову, стараясь уберечься от гнева, который мог случайно перекинуться на него.

Ведь если речь шла об управлении церемониями, для этого существовало Пэрёчхон, к которому принадлежал Ма Ёнсон. Но он намеренно вызвал главу Саджонбу, ключевого органа власти.

Выходит, он использует послов из Хахёна лишь как предлог, чтобы заманить Пэк Сахёна во дворец Чонхангун?

Тан Гён выбросила остатки чайных листьев и потерла переносицу.

Она думала, что в «сосуд с ядом» поместили Пэк Сахёна и Юн Гюхва, чтобы стравить их друг с другом. Но теперь казалось, что отец-король собирается бросить Пэк Сахёна в тот самый «сосуд», где уже находилась сама Тан Гён.

Что ж, если там будет только один противник, она сможет загрызть его, как делала это раньше. Но вот вопрос: затянет ли в эту яму еще и Тан Иджэ?

Родная мать Тан Иджэ, госпожа Чая, приходилась младшей сестрой нынешнему королю Хахёна. В Хахёне до сих пор сомневались в естественных причинах смерти госпожи Чаи и открыто выражали неприязнь к Тан Гён. Отец-король наверняка воспользуется этим как предлогом, чтобы поставить Тан Иджэ в центр приема послов.

- Ты знаешь, кто возглавляет войска, посланные из Югана?

- Прошу прощения, об этом мне неизвестно…

- Если бы Ян Чжугён выдвинулся лично, об этом уже знали бы.

Если король уже принял решение, у Тан Гён не было способа изменить его волю.

Но вот расстроить его планы она все-таки могла.

- Я слышала раньше, что здесь, в Ёнджу, есть еще один ученик ученой Чхэ.

Если для встречи Юн Гюхва так нужен «ученик ученой Чхэ», то это необязательно должен быть Пэк Сахён, верно?

* * *

Дзынь! Дзынь!

Сахён сидел на корточках перед кузницей и безучастно смотрел на желтые искры, разлетающиеся во все стороны. От звона металла в ушах звенело, но уходить ему не хотелось. В конце концов, перед ним был человек, который, несмотря на то что зима еще не кончилась, снял верхнюю одежду и, обливаясь потом, бил по железу.

- Фух, этого ведь достаточно?

- Ага, вполне. В самый раз. Идеально, чтобы твой братец или кто он там, свалился с лошади и сдох.

- …….

О Гван с мрачным видом снова сунул железо в горн и начал раздувать меха. От его плеч, покрасневших от жара печи, поднимался белый пар.

Должно быть, он изрядно устал - рука, качающая меха, двигалась всё медленнее. Пока О Гван, задыхаясь, пытался отдышаться, кузнец снова прошел мимо, цокая языком. Он положил кусок железа на наковальню рядом с О Гваном и принялся демонстративно бить молотом. Всем своим видом показывая: «Раз уж этот старик справляется, почему молодой парень не может за ним угнаться?»

- Сахён (старший брат/соученик), вы правда собираетесь продолжать этим заниматься?

Сахён задал вопрос О Гвану, который, крепко зажмурившись, снова принялся раздувать меха. Но тот, похоже, не расслышал из-за шума в кузнице. Судя по тому, что он лишь с недоумением уставился на Сахёна.

- Эта работа! Спрашиваю, будете ли вы продолжать?!

- Ну, я в раздумьях.

Он прокричал изо всех сил, пытаясь хоть как-то переубедить О Гвана, но ответ прилетел совсем с неожиданной стороны. Сахён с недовольным видом поднял глаза вверх. Впрочем, первым делом он увидел не лицо ответившего, а белую лошадиную морду.

- Ты-ы...

Как только их взгляды встретились, лошадь фыркнула, выпустив пар из ноздрей. Вид у неё был такой уверенный, словно она уже и не помнила, как бросила Сахёна и удрала в одиночку, испугавшись тигра.

Сахён бессильно вздохнул, глядя на белого коня, который тянул к нему голову, требуя ласки. Он протянул руку, как того и желал конь, и погладил его по щеке. В конце концов, даже Сахён застыл на месте при виде тигра, не в силах пошевелиться, так что уж говорить о бессловесной твари. Оставалось лишь восхищаться особой храбростью белого сокола, который в той ситуации бросился на Ю Бэкху и остался защищать Сахёна.

- Целый день тратите на починку одного стремени. Если возьметесь ковать меч, это займет лет десять, не меньше. При таком раскладе это должен получиться великий меч.

Пока Сахён отвлекся на коня, Тан Иджэ бесцеремонно присел на корточки рядом с ним в такой же позе. Вопрос Сахёна О Гван не услышал, зато эти слова Тан Иджэ до его ушей долетели, и он, сердито дергая плечами, проворчал:

- Ишь какой нетерпеливый. Просто рука ещё не набита. Вот сделаю таких несколько штук, и тогда вместо десяти ударов молотом буду справляться одним махом…

- Тьфу, всё еще не образумился. Сколько раз тебе повторять: в кузнечном деле нет царского пути. Если будешь делать за один раз то, на что нужно десять ударов, снаружи оно, может, и будет выглядеть сносно, но после пары раз использования погнется. Только бесполезный металлолом плодить! С таким подходом проваливай отсюда поскорее, парень!

(Прим.: «Нет царского пути» - идиома, означающая, что нет легкого способа достичь мастерства, нужно усердие.)

- Я оговорился. Хотел сказать, что буду бить десять раз с той силой, которой хватило бы на один…

- Если надо бить десять раз, так и бей с силой, нужной для десяти раз!

- Нет, ну сноровка же… Извините.

Плечи О Гвана заметно поникли. Сахён хотел было вступиться, но промолчал. Он надеялся, что, если кузнец будет так его отчитывать, О Гван сам захочет всё бросить.

Дзынь, дзынь!

Снова застучал молот. Тан Иджэ, подперев подбородок рукой и наблюдая за сценой в кузнице, наклонил голову к Сахёну и прошептал:

- Кажется, ты хочешь, чтобы твой сахён бросил это дело.

Сахён лишь искоса взглянул на него и принялся без причины похлопывать коня по шее.

- Это ведь тяжело. Да и возраст у сахёна уже не тот.

- Тот кузнец, похоже, прожил вдвое больше твоего сахёна.

- Ну не настолько же? - пробурчал Сахён обиженным тоном.

Тем временем О Гван снова начал раздувать меха. Похоже, он собирался весь день метаться между мехами и наковальней.

- Думаешь, он сможет поступить на службу?

Сахён едва не покачал головой. Честно говоря, он и сам не верил, что О Гван сможет стать чиновником.

О Гван был из тех людей, кто толком не умеет врать и не способен сказать другому что-то неприятное, а потому вечно добровольно берет на себя чужую вину. К тому же он был легковерен и недальновиден - стоило кому-то шепнуть, что на петушиных боях можно заработать большие деньги, как он тут же мчался туда. Стоило отвести от него взгляд, как он тут же ввязывался в какую-нибудь нелепую историю.

Как там говорят? Огненные быки? Кажется, был в древности полководец, который, чтобы победить превосходящие силы противника, собрал всех быков в округе и поджег им хвосты. Несчастные животные, обезумев от жара, помчались на вражеский стан, прорвали ряды ошеломленного противника, давя и бодая людей, пока не погибли от копий и мечей.

Другими словами, О Гван был в точности как тот бык. Привлекательная биография ученика ученой Чхэ и внушительная комплекция. Но при этом у него был настолько покорный характер, что даже если бы «хозяин» поджег ему хвост, он не стал бы бодать обидчика, а лишь в панике скакал бы сам по себе.

- Может, с ролью уездного чиновника он бы и справился.

- Ну не знаю. В столице к ученику ученой Чхэ отнеслись бы с уважением, но в провинции... С его-то деловой хваткой? Скажи спасибо, если ему там миской по голове не прилетит.

- Сахён не настолько бестолковый.

Тан Иджэ вместо ответа кивком указал на кузницу. О Гван снова что-то сделал не так и выслушивал очередную порцию ругани от кузнеца.

- Похоже, стремя сегодня закончено не будет.

И хотя Сахён не хотел, чтобы тот работал в кузнице, смотреть на то, как кузнец его отчитывает, было не так уж неприятно.

Ведь О Гван был человеком, привыкшим к тому, что его ругают.

Даже когда Сахён только поступил в обучение к ученой Чхэ, большинство учеников игнорировали О Гвана и помыкали им, словно разнорабочим, заставляя делать всякую черную работу.

Если подумать, то, пожалуй, создавать что-то полезное в кузнице для него куда достойнее, чем жить на побегушках, вынося ночные горшки за младшими учениками и штопая их одежду.

- Нам ведь не к спеху. Он так старается, чтобы сделать это для меня. Если я прицеплю стремя, сделанное кем-то другим, и снова упаду с лошади, даже страшно представить, сколько он будет ворчать. Лучше уж подождать то, что он делает.

- Ты планируешь снова упасть с лошади?

- Ну, кто знает, как сложится человеческая судьба...

- Впредь тебе лучше просто ездить в повозке.

- Неужели из-за страха перед червями теперь и соус не заквашивать? К чему эти хлопоты с повозкой.

Тан Иджэ еще сильнее наклонил голову к Сахёну. Его дыхание коснулось уха, вызывая щекотку.

- Тогда как ты собираешься возвращаться сегодня?

- Дойду пешком.

- Просто ведя лошадь в поводу? Каждый прохожий будет отпускать шуточки, спрашивая, уж не лошадь ли твой господин.

- Вы ведь тоже привели свою лошадь в поводу, молодой господин.

- Вообще-то я приехал верхом.

- Без стремян?

Он усмехнулся. Сахён тут же пожалел о своем вопросе и закрыл рот. Понял, что тот сейчас снова начнет кичиться.

- Можем поехать вместе. Вместо стремян наступай мне на ноги.

- Ну уж нет! Что это еще за вид будет?

- Ну, раз ты смотришь на человека, не освоившего «Малое учение», как на ребенка, то и я смотрю на того, кто не может ездить без стремян, как на дитя. А что постыдного в том, что ребенок едет на лошади вместе со взрослым?

- Серьезно, сколько можно мусолить эту тему...

Дзынь!

Металлический звон, особенно громкий, ударил по ушам. Сахён повернулся к кузнице: О Гван, прищурив глаза, сверлил их двоих взглядом.

Тан Иджэ медленно переместил руку, которой подпирал подбородок, прикрывая рот. О Гван, не сводя с них глаз, снова ударил по железу - дзынь, дзынь!

И то, что этот звук показался особенно громким и резким, вряд ли было игрой воображения.

Было непонятно, закончит ли он стремя сегодня.

- Ох, боже ж ты мой, я так и знал, что вы здесь!

Это прибежала хозяйка постоялого двора, запыхавшаяся от поисков Сахёна.

- Если рано освободились со службы, сидели бы в трактире да пили вино, чего вы тут забыли? Из дворца приходил человек, так вас искал!

Сахён указал пальцем себе на грудь.

- А кого же еще?! Уф, пока бежал сюда, все нутро перевернулось. Как там его... Са... Сагёнбо? Сказал, что важная шишка из дворца...

Сагёнбо... Пока Сахён хмурился, пытаясь понять, о чем речь, Тан Иджэ поправил:

- Саджонбу.

- А, точно, кажется, так. В общем, глава этого ведомства вызывает вас, велел немедленно явиться.

- Главный советник?

- Мне-то почем знать, как его там величают.

Сахён осторожно схватился за бок и, кряхтя, поднялся с места. В душе он жалел, что поддался на уговоры Тан Иджэ уйти пораньше из дворца Унгёнгун починить седло, раз уж все равно делать было нечего.

- Выходит, ничего не поделаешь, придется ехать верхом.

Однако Тан Иджэ, главный виновник всего происходящего, гадко улыбался, явно довольный мыслью о том, что посадит Сахёна перед собой, словно «малого дитя».

- Э-э, Хён-а, я мигом сделаю, подожди еще немного!

О Гван продолжал нести что-то совершенно безнадежное.

А ведь в детстве он отлично катался на быках и без седла.

Будь его ребра целы, он бы уперся и поехал один без седла. Но если он сейчас снова свалится с лошади, то рискует остаться прикованным к постели на всю жизнь, так что Сахён обреченно подошел к белому коню.

Тан Иджэ протянул Сахёну руку. Сахён засомневался, поможет ли рукопожатие забраться на лошадь в такой ситуации, но все же плюхнул свою ладонь поверх его руки.

- ...Ты что делаешь?

Судя по его ошарашенному взгляду, это было не то, чего он ждал. Сахён, замешкавшись, убрал руку и неловко почесал щеку.

- Ну так, вы же внезапно протянули руку...

- Не руку.

Тан Иджэ носком своей обуви легонько постучал по носку Сахёна.

- Наступить на неё?

- Я все-таки принц государства, не могу же я лечь здесь ниц, чтобы ты на меня встал.

- Нет, ну наступать на руку принца тоже как-то...

В конце концов хозяйка постоялого двора, не в силах больше смотреть, как Сахён мешкает, визгливо крикнула:

- Да садитесь же быстрее! Сказано же, что этот Саджон-как-его-там ждет!

Взгляды прохожих перед кузницей мгновенно устремились на них. И тут же со всех сторон послышалось перешептывание: «Боже, что еще за Саджон-как-его-там?»

Решив, что ничего позорнее сегодня уже случиться не может, Сахён крепко зажмурился и поставил ногу на ладонь Тан Иджэ. Хотя Сахён навалился всем весом, используя руку как ступеньку, Тан Иджэ поддержал его, даже не подав виду, что ему тяжело. Он держал его до тех пор, пока Сахён, вцепившись обеими руками в поводья, неуверенно балансируя, не уселся на лошадь.

Тан Иджэ наверняка поднял бы его на смех, скажи он это вслух, но...

...ему было немного страшно.

То ли оттого, что без стремян ногам не на что было опереться, то ли из-за воспоминаний о падении с этой высоты. От тяжелого дыхания коня его спина вздымалась, и Сахёну казалось, что его тело то и дело кренится в сторону. Ладони, сжимавшие поводья, взмокли от пота.

В этот момент.

Тан Иджэ резко перехватил поводья, которые держал Сахён. И, набрав в грудь воздуха, одним махом запрыгнул в седло позади него. Белый конь звонко заржал и встряхнулся всем телом. Хотя тряска стала куда ощутимее, чем когда он сидел верхом один, в этот раз страха почти не было.

Крепкая грудь Тан Иджэ служила надежной опорой для спины Сахёна.

Руки вытянуты так, словно он обнимал Сахёна сзади. Большие ладони накрыли руки Сахёна, сжимающие поводья.

Прежде чем Сахён успел проворчать, зачем тот держит его за руки, Тан Иджэ подставил свои стопы под свисающие ноги Сахёна, давая им опору.

- Теперь можно отправляться?

Почему его голос, прозвучавший над самым ухом, такой бессмысленно сладкий?

- П-поезжайте уже быстрее. Мы и так опаздыва...

Не успел Сахён договорить, как Тан Иджэ пришпорил коня. Издав звонкое ржание, белый конь без колебаний помчался по извилистым рыночным улочкам.

Так быстро, что душа седока едва не ушла в пятки.

- Буэ-э!

В этот день Сахён впервые узнал, что укачать может даже верхом на лошади.

- Стоило немного проскакать, и вот результат. Тебе и впрямь лучше ходить пешком.

- Мы не «просто скакали»!

Тан Иджэ пожал плечами, делая вид, что совершенно не понимает, о чем говорит Сахён.

На узких улочках, где даже пешеходы задевают друг друга плечами, он гнал коня, не сбавляя скорости, словно циркач. Заявив, что знает короткую дорогу к дворцу Чонхангун, он безумно петлял по переулкам, то и дело резко поворачивая коня. Всё, что оставалось делать Сахёну в это время - крепко вцепиться в поводья, нет, в руки Тан Иджэ, и зажмурить глаза.

- Фух.

Возможно, постоянные приступы тошноты были вызваны не только тряской в седле. Конечно, его нещадно мотало на лошади, и пока они мчались по переулкам, голова шла кругом, но желудок тогда еще не бунтовал. Внутренности начали скручиваться в узел, вероятно, именно в тот момент, когда они выехали из последнего переулка и перед глазами предстал величественный дворец Чонхангун, возвышающийся на открытом пространстве.

Говорят, новорожденный щенок тигра не боится.

Неразумные юнцы обычно храбры именно потому, что не ведают, что опасно, а что страшно.

Возможно, в прошлый раз Сахён смог так дерзко заявить о своих намерениях перед королем лишь потому, что впервые оказался во дворце Чонхангун, о котором знал только по слухам.

Но теперь, когда его глаза и уши открылись для дворцовых интриг, Чонхангун начал внушать страх. Впрочем, это не значило, что он собирался отступать.

- Вы, случайно, ничего не знаете о главном советнике?

Конечно, он не рассчитывал получить полезный ответ. Но Тан Иджэ прожил во дворце дольше, чем Сахён, так что он спросил на всякий случай - вдруг тот слышал что-то от людей вроде Бом Хиряна или Ын Юдама.

- О главном советнике?

Тан Иджэ задумчиво потер подбородок, погрузившись в размышления.

- Ну, для начала, кажется, я ему не нравлюсь.

Он размышлял дольше, чем ожидалось, и Сахён уже понадеялся услышать что-то дельное, но в итоге получил лишь приговор: он уже в немилости.

- Что же вы такого сделали главному советнику?

- Сделал? Слышать такое даже обидно. Главный советник вообще терпеть не может принцев и принцесс, его от них просто трясет.

Сахён, который в отчаянии закрыл лицо руками, медленно опустил ладони и широко распахнул глаза. Трясет от принцев и принцесс? Значит ли это, что главный советник еще не выбрал наследника, которого будет поддерживать? Или, может быть, в душе он уже сделал выбор, но внешне никак этого не показывает? Чтобы выжить в суровом дворце Пасы и дослужиться до поста советника, нужно обладать подобным умением вести дела.

- Значит, должна быть какая-то другая причина, по которой он меня вызвал?

Проблема заключалась в том, что Сахён все еще оставался «учителем Тан Иджэ». К тому же, он поспособствовал повышению статуса Тан Иджэ на королевских дебатах, а это именно те обстоятельства, из-за которых столь осторожный человек не захотел бы держать его рядом.

Почему его вдруг вызвали в Саджонбу?

Черные зрачки забегали в больших глазницах. Тан Иджэ, словно сдерживая смех, слегка прикусил нижнюю губу, глядя на Сахёна сверху вниз.

- Неужели Его Величество?..

Сахён не стал договаривать. Но Тан Иджэ, услышав лишь это, снова пожал плечами. На этот раз - утвердительно.

- Вы тоже войдете во дворец, принц?

На этот вопрос он покачал головой.

- Члены королевской семьи, не имеющие должностей или титулов, воздерживаются от посещения дворца Чонхангун без разрешения Его Величества.

- Таков этикет?

- Нет.

Дыхание Тан Иджэ коснулось лба. Сахён невольно вжал голову в плечи.

- Это способ выживания.

Тон был твердым, словно он хотел раз и навсегда подтвердить свои слова о том, что не стремится к трону. Следом раздался тихий смешок.

На этот раз Сахён не стал спрашивать «почему».

Он лишь послушно кивнул и посмотрел на Чонхангун.

Не стоит сейчас слишком много думать.

Разве он не стоит наконец там, куда так стремился вернуться?

Да еще и по вызову главного советника, главы Саджонбу - цели, которую ставил перед собой Сахён.

О главном советнике Ын Хве люди говорят так:

Он высокомерный, но не самонадеянный; алчный, но не скупой; пристрастный, но ценит способных людей. Он отступает от всех праведных путей, но не скатывается в самоуправство - поистине, не достиг ли он предела «золотой середины»?

Звучит пафосно, но если сказать проще: «Его нельзя назвать хорошим человеком, но и плохим тоже не назовешь». Возможно, он родился с характером, идеально подходящим для того, чтобы выжить при капризном короле. Назвать его лицемером сложно: он тщательно блюдет свои интересы, но при этом знает меру, чтобы не попасть в опалу к королю. Этому похвальному умению жить и приспосабливаться Сахёну стоило бы поучиться.

Именно этот человек возглавлял Саджонбу.

Это ведомство отвечало за государственные дела Пасы: исполнение королевских указов в непосредственной близости от трона, надзор за министерствами и координацию администрации на местах.

Поэтому главный советник считался первым среди министров, а Саджонбу называли сердцем дворца Чонхангун.

Возможно, именно поэтому атмосфера среди чиновников Саджонбу разительно отличалась от той, что царила в Пэгёнбу. В отличие от людей из Пэгёнбу, которые были слишком заняты своей работой и не обращали на Сахёна никакого внимания, здешние чиновники не сводили с него глаз с того самого момента, как он открыл дверь и вошел.

В их взглядах читалось всё: от недоумения - зачем главный советник вызвал «такого типа», до опасения, что «пришлый камень выбьет тот, что врос в землю». Ощущалась даже яростная готовность к борьбе за сохранение своих мест.

Впрочем, Сахёну было не привыкать к такому вниманию. Поэтому он, кивая каждому встречному, направился прямиком в кабинет главного советника.

- Мунхак Пэк Сахён приветствует главного советника.

Сахён произнес приветствие максимально бодрым и легким тоном. Чем больше в человеке от сноба, тем сильнее он полагается на первое впечатление. Если такой нищий выскочка, как Сахён, начнет еще и подобострастно лебезить, главный советник сразу решит, что им можно помыкать. Чтобы угодить, но при этом не показаться легкой добычей, лучше всего притвориться слегка чудаковатым.

Он широко улыбнулся и поднял голову. Старик с колючим, въедливым взглядом в упор смотрел на Сахёна. Судя по его кислому выражению лица, догадка Сахёна оказалась верна. Главный советник вызвал его не по собственной воле. Вероятно, это было распоряжение короля.

Но с чего вдруг король решил отправить Сахёна в Саджонбу? Решил, что проверка наконец пройдена, или же...

Или же в сердце короля проник «кто-то другой»?

Главный советник, всё еще с неодобрением глядя на лучезарно улыбающегося Сахёна, покачал головой и загремел чем-то в руке.

Холодный перестук множества гладких камней. Знакомый, но в то же время тревожащий звук перебираемых фишек для бадука (го).

Вскоре советник выбрал кончиками пальцев белый камень и опустил его на старую, отполированную руками доску.

Тук.

При этом звонком звуке Сахён затаил дыхание.

- Не стоило допускать янгонма… - раздраженно цокнув языком, пробормотал он себе под нос.

(Прим.: Янгонма - термин в бадуке. Означает ситуацию, когда на доске оказываются две слабые группы камней («гонма»), у которых нет «глаз» (пространства для жизни), и обе находятся под угрозой захвата. Спасти обе группы крайне сложно.)

Впрочем, для бормотания голос звучал слишком отчетливо - так, что каждое слово долетело до стоящего поодаль Сахёна. В ухе некстати зачесалось. Но поскольку ковырять пальцем в ушной раковине перед главным советником было немыслимо, Сахён лишь напряг мышцы, пытаясь унять зуд давлением воздуха изнутри.

- Какую из двух спасти?

Главный советник искоса глянул на Сахёна. Про себя Сахён подумал: «Что ж нужно было творить, играя в одиночку, чтобы получить сразу две слабые группы?» - но улыбку на лице удержал.

- Мунхак Пэк, вы умеете играть в бадук?

Честно говоря, Сахён не любил бадук настолько, что в свое время возражал даже главному казначею. Если быть точным, ему не нравился ход мыслей правителей, играющих в эту игру. Их философия, утверждающая, что вся суть мира заключена на доске, и позволяющая относиться к людям как к расходному материалу, как к камням.

Может быть, поэтому каждый раз, слыша резкий стук камня о доску, Сахён чувствовал холодок в груди. Вероятно, ему казалось, что камень, который они берут в руки и швыряют на доску - это он сам.

Но сказать об этом здесь он не мог.

В отличие от главного казначея, которая сначала спрашивала мнение Сахёна, главный советник ничего не спрашивал, а играл в «настоящий бадук».

- Немного научился, наблюдая через плечо, - ответил он, подавляя внутреннее отторжение.

- У ученой Чхэ учились?

Сахён уже приоткрыл рот, чтобы ответить, но главный советник, не дожидаясь ответа, небрежно махнул рукой, подзывая его ближе. Сахён тут же подошел. Советник больше не смотрел на него, пристально изучая доску. Группа белых камней («дэма») была безнадежно прорвана сверху и снизу, никак не удавалось построить «дом».

...Он хочет, чтобы я подсказал ход?

Говорить о столь неприятной теме было трудно - язык не поворачивался. К тому же, если давать совет, то о чем? О технике игры или же иносказательно высказаться о текущей политической ситуации? Знай Сахён, чего именно хочет главный советник, было бы проще.

- Тяжко...

Пробормотал советник - то ли о ситуации на доске, то ли о мнущемся Сахёне - и с глухим стуком поставил перед ним чашу с белыми камнями. Путей к отступлению не осталось.

Сахён взял белый камень. Раз уж ситуация «янгонма», спасти обе группы невозможно. Если хочешь выжить в этом тесном пространстве, куда нужно сделать ход - вверх или вниз? Если прорываться снизу, черные тут же «вгрызутся в плоть». Если же попробовать пробиться сверху, то, хоть путь и кажется открытым сейчас, это может дать черным возможность значительно расширить свою территорию.

Лучше стерпеть сиюминутную боль, чем дать противнику возможность нарастить силу.

Сахён выбрал ход, укрепляющий позицию снизу. Главный советник, вертевший в пальцах черный камень, сделал ответный ход, едва Сахён успел поставить свой.

Он всё просчитал.

Сахён чувствовал, что тот видит его мысли насквозь.

Бадук - это искусство читать мысли противника, скрывая при этом собственные. Главный советник наверняка специально создал такую ситуацию и ждал, чтобы заглянуть Сахёну в голову.

...Вот поэтому он и не любил игроков в бадук.

Черные камни раз за разом отсекали белые, одиноко брошенные наверху. Сахён, терпя боль от того, что его тылы пожирают, выбирался из узкой ловушки. Внизу виднелась разросшаяся территория черных. От холодного прикосновения камней стыли кончики пальцев. Сахён, долго перебиравший камни в чаше, в конце концов достал пару штук и положил их на доску.

- Сдаетесь?

- Честно говоря, едва взглянув на расклад, я подумал, что стоит сдаться сразу.

- Тогда почему продолжили?

- Главный советник призвал к себе ничтожного чиновника пятого ранга и задал вопрос - разве я мог не дать подобающий ответ?

- И таков ваш ответ?

Сахён снова взглянул на доску. На ней отчетливо виднелись следы отчаянной борьбы: пожертвованные союзники, которых сочли безнадежными, и прорыв, совершенный ценой потери «плоти».

- Да. И это также ответ главного советника.

Как и ожидалось, главный советник усмехнулся.

- Вы делали ходы, а ответ, оказывается, мой? Какая вопиющая несправедливость.

- Но ведь партию к такому исходу вели вы, главный советник, а не я.

- Хотите сказать, что лишь делали те ходы, которые я желал?

Сахён расплылся в улыбке.

- Разве это не доказательство того, что я способен верно следовать воле главного советника?

По лицу главного советника скользнуло ошарашенное выражение - он явно не ожидал столь откровенной и внезапной лести.

- Главный советник, вы стоите ниже лишь одного, но выше десятков тысяч, я же - лишь один из чиновников, коих много, как песчинок. Когда возникают две слабые группы, решать, кем пожертвовать, а кого спасти - ваше право, а не мое. Посему я рассудил: будь я на месте главного советника, управляющего делами Пасы, я бы предпочел стерпеть нынешние трудности, но не дать врагу возможности набрать силу в будущем. Я лишь следовал этой логике. А сдался я в конце потому, что партия зашла в тупик, где я больше не смел гадать о воле главного советника и следовать ей.

Сахён указал на нижнюю левую часть доски, где признал поражение.

- Я не смел самовольно решать, куда переносить поле битвы. Туда можно идти, лишь когда главный советник ясно выразит свою волю. Разве в такой ситуации у меня был иной выход, кроме как сдаться?

Главный советник погладил седеющие усы. Ответ Сахёна показался ему не таким уж плохим.

- Теперь понятно, почему главный казначей тебя отвергла. Больно уж гладко стелешь.

Цокнув языком, советник указал на Сахёна пальцем. Судя по улыбке, он не собирался его отчитывать, но слова «главный казначей отвергла» настораживали. Это означало, что король сначала хотел отправить Сахёна в Пэгёнбу, но, получив отказ от казначея, перенаправил в Саджонбу. С чего вдруг такая спешка и желание пристроить Сахёна хоть в какое-то центральное ведомство, неважно в какое?

К горлу подступила внезапная тревога.

- Что ж, посмотрим, как хорошо ты будешь следовать приказам, как обещаешь.

Главный советник продолжил говорить, собирая белые камни с доски по одному и складывая их в чашу.

- Мунхак Пэк, знаешь ли ты, что такое «хвост, который нужно отрубить»?

Конечно, на ум пришло несколько вариантов. Например, О Гван. Узнай тот, что при слове «хвост» Сахён первым делом подумал о нем, он бы, наверное, немало обиделся.

- Прошу, просветите меня.

Впрочем, главный советник вряд ли спрашивал об О Гване. Сахён сложил руки и почтительно попросил ответа.

- Я передам королевский указ.

Услышав это, Сахён поспешно опустился на колени.

- Хранитель библиотеки дворца Унгёнгун, мунхак Пэк Сахён, приписывается к ведомству Саджонбу и одновременно назначается распорядителем приема послов для проведения церемонии встречи послов из Хахёна.

Посольство из Хахёна?

Сахён невольно повторил эти слова про себя.

Посольство из Хахёна - и так внезапно? Если бы это был дружественный визит, он не готовился бы в такой тайне, что до ушей Сахёна не долетело ни слуха. Очевидно, делегацию отправили в спешке по какой-то особой причине.

- Кто возглавляет делегацию Хахёна?

Уголки губ главного советника едва заметно поползли вверх.

- Как распорядитель приема послов, ты обязан это знать.

С этими словами он протянул Сахёну королевский указ. Сахён почтительно принял его обеими руками.

Должность распорядителя приема послов была важной, и это был отличный шанс проявить себя. Однако Сахёна тревожило то, что встречать делегацию из Хахёна поручили именно ему - человеку, который совсем недавно бежал из этой страны.

Король Пасы ничего не делал просто так. И если дурное предчувствие не обманывало Сахёна, в указе непременно всплывет то самое имя.

Главный советник, словно не желая ждать, пока Сахён отыщет нужное имя в тексте, сам озвучил ответ:

- Великий посол Хахёна - Юн Гюхва.

И правда, Юн Гюхва.

Старшая ученица, убившая их наставницу. Та, кто должна была стать его заклятым врагом.

Но даже если отбросить личные чувства Сахёна, тот факт, что делегацию возглавляет Юн Гюхва, сам по себе был тревожным знаком.

Юн Гюхва - Великий посол Хахёна. Важнейшая фигура, занимающая положение, сравнимое с положением главного советника в Пасе. Известно, что ее влияние превосходит даже власть короля Хахёна. И раз она лично возглавила делегацию, значит, речь пойдет о вопросе государственной важности, от которого зависит судьба страны.

Сахён вдруг вспомнил партию, сыгранную с главным советником. Белые камни, столкнувшиеся с двойной угрозой.

В одном случае был шанс решить проблему, но пришлось бы жертвовать фигурами на протяжении всей игры. В другом - можно было проигнорировать сиюминутную угрозу, но это позволило бы черным нарастить силы в другом месте.

Тогда Сахён решил, что советник просто проверяет его проницательность, но теперь, услышав имя Юн Гюхва, он понял: дело не только в проверке.

Если Юган вторгся в Хахён, то выбор, стоящий перед Пасой, ничем не отличается от той ситуации на доске с двумя слабыми группами камней.

- Они едут просить о военной помощи?

Главный советник нахмурился, не скрывая разочарования: он явно не ожидал, что, услышав это имя, Сахён первым делом спросит о политике.

- Тебе что-то известно?

- Вы сами мне показали, главный советник.

Сахён многозначительно посмотрел на доску для бадука. Цокнув языком от недовольства, советник опустился на место.

- Смекалки тебе не занимать.

Отправка подкрепления в Хахён чревата расходами и потерей солдат. Победа укрепит авторитет Пасы, но поражение от армии Югана ударит по престижу так сильно, что для его восстановления придется ввязываться в полномасштабную войну.

Однако отказ в помощи Хахёну, который сам о ней просит, дал бы Югану возможность нарастить военную мощь, что в будущем могло обернуться большой бедой для Пасы.

Скорее всего, выберут первый вариант. Для Пасы главное - любой ценой не допустить усиления Югана.

Значит, остается лишь согласовать условия с Хахёном.

- Ты уверен, что справишься с обязанностями распорядителя приема?

Король назначил Сахёна встречать Юн Гюхву, чтобы помучить его или по необходимости?

Король хоть и эксцентричен и своенравен, но не станет вредить государственным делам ради сиюминутной забавы. Возможно, истинный выбор короля на эту роль - вовсе не Сахён, а…

- Королевский указ строг, как я могу его провалить? Я приложу все усилия и всего себя отдам этой важной миссии, чтобы не подвести вас, главный советник. Кстати, банкет будет возглавлять Его Величество?

- Его Величество уже в преклонных годах, поэтому банкет возглавит другой человек.

Человек, в чьих жилах течет кровь королевского рода Хахёна. Тот, кто когда-то стал одной из причин разрыва дипломатических отношений между Пасой и Хахёном. И, вероятно, тот, кому нынешний король Хахёна хотел бы доверять больше всего среди королевской семьи Пасы.

- Когда вы говорите «другой человек», вы имеете в виду…

- Порой стоит уметь притвориться незнающим и промолчать.

- Обычно так и есть, но сейчас на меня возложена тяжкая ответственность распорядителя, и я немного растерян…

Главный советник, похоже, был не в обиде. Он тихо усмехнулся и озвучил именно тот ответ, о котором думал Сахён.

- Это поручено восьмому принцу. Разве нынешний король Хахёна не приходится ему дядей?

Как и ожидалось, Сахён был лишь отвлекающим маневром.

На самом деле король хотел, чтобы роль распорядителя исполнял восьмой принц, Тан Иджэ.

Однако даже наследная принцесса не смогла получить должность главнокомандующего, и в ситуации, когда другие принцы и принцессы не смеют и мечтать о доступе во дворец Чонхангун, прямое назначение Тан Иджэ вызвало бы бунт среди сторонников Тан Гён или Тан Е.

Эти люди пекутся о собственной шкуре больше, чем о благе страны, поэтому в итоге они наверняка вытащат на свет «подозрения» касательно госпожи Чаи, что для короля Хахёна равносильно удару в самое больное место.

Король Пасы, конечно, способен проигнорировать их недовольство и настоять на своем, но Тан Иджэ - личность непредсказуемая, неизвестно, что он выкинет. Если он устанет от постоянных козней и в какой-то момент просто исчезнет, отношения с Хахёном могут ухудшиться еще сильнее.

Поэтому король и назначил распорядителем Сахёна, наставника Тан Иджэ. Тем более, что прибытие Юн Гюхвы в качестве посла послужило отличным прикрытием.

В этот раз «церемониал» не играл роли. Поэтому король не направил Сахёна в Пэрёчхон, ведающий ритуалами. Вместо этого он приписал его к ключевым ведомствам, вроде Пэгёнбу или Саджонбу, чтобы приковать к Сахёну всеобщее внимание. Король выделяет «этого человека». Пусть все думают: «Не является ли назначение распорядителем испытанием, которое король устроил для него?»

Сахён криво усмехнулся. Быть использованным подобным образом было не так уж и плохо. По крайней мере, это означало, что король не считает его глупцом, способным погубить великое дело из-за личной неприязни к Юн Гюхве.

- Ну что за странный человек.

Главный советник цокнул языком, заканчивая убирать камни с доски. Поскольку он не велел уходить, Сахён неловко застыл, не зная, поклониться ли на прощание или ждать.

- Ты указ вообще читал? Работа распорядителя начинается с завтрашнего дня.

Главный советник укорил Сахёна, который уже собирался сложить руки для поклона. Затем он со стуком поставил перед растерянно моргающим Сахёном чашу, доверху наполненную черными камнями.

- Как у тебя с игрой?

- Я учился лишь подглядывая через чужое плечо, так что, можно сказать, никак.

- Дам фору в четыре камня.

Дел по возвращении было невпроворот. Нужно было спросить Тан И Джэ, слышал ли он о банкете, найти книги по этикету приема послов и изучить процедуры. Однако Сахён понимал, что главный советник предлагает сыграть не просто от скуки, поэтому без колебаний сел напротив.

- Может, лучше девять камней?

- Ха, этот человек хочет получить всё даром.

- Ваше мастерство велико, главный советник, а мне почти не доводилось играть с настоящими мастерами.

- А с ученой Чхэ доводилось?

- Один раз, но она предложила закончить, не сделав и тридцати ходов...

- Видимо, ты и впрямь играешь из рук вон плохо.

Главный советник звонко рассмеялся.

- Ладно, ставь шесть камней. Надо бы взглянуть на твою ужасную игру.

Партия длилась около одного сикгёна (~1 час. Букв.: время, необходимое для принятия пищи).

Хотя из-за бесконечного ворчания, сопровождавшего каждый ход, Сахёну показалось, что прошел целый день.

*

Едва вырвавшись наружу и выйдя из кабинета главного советника, Сахён столкнулся с Ын Юдамом, который ждал с охапкой докладов.

Поскольку Пэгёнбу и Саджонбу соперничали, к каждому посланнику придирались по любому поводу, поэтому, похоже, они решили использовать внука главного советника, Ын Юдама, в качестве живого щита.

Подумав, что тому тоже приходится несладко, Сахён первым приветливо кивнул. Ын Юдам, тупо уставившись на Сахёна, беззвучно пошевелил губами, а затем спросил еле слышным голосом:

- Вы... играли в бадук?

На мгновение Сахёну показалось, будто он совершил какое-то страшное преступление, и он невольно оглянулся на дверь главного советника. Нет, так я выгляжу еще подозрительнее.

- Да. Но из-за моих посредственных навыков я получил лишь нагоняй.

Сахён неловко усмехнулся и почесал щеку. Впрочем, улыбку пришлось стереть, когда он увидел, как Ын Юдам пытается через силу приподнять уголки губ, которые уныло ползли вниз.

Казалось, нужно сменить тему.

- Я слышал, что на днях вы принесли мясо, но я запоздал с благодарностью. Хозяйка постоялого двора не говорила, откуда оно, вот я и... Ах да, думаю, мне стоит поприветствовать и главного казначея, но из-за того, что я не мог входить в Чонхангун, увидеться было непросто. Но теперь, когда меня приписали к Саджонбу, мы с вами, гымо (ранг) Ын, видимо, будем часто видеться.

Он был настолько сбит с толку, что сам понимал: он несет чепуху. Подумав, что даже перед главным советником говорить было проще, Сахён сглотнул и закрыл рот.

Пока он бормотал, Ын Юдам, все это время неловко улыбавшийся, поклонился:

- Берегите себя.

Решив, что лучше уж закончить разговор так, Сахён не стал его задерживать.

Но едва Ын Юдам прошел мимо Сахёна и потянулся к дверной ручке, он с шумом втянул воздух и обернулся.

- Эм, мунхак Пэк.

Сахён, собиравшийся поскорее уйти, замер на месте. Он повернул голову с крайне напряженным лицом, гадая, что еще тот хочет сказать.

- Г-главный казначей, кажется, очень дорожит мунхаком Пэком. Так что, думаю, вы можете приходить в любое время.

Почему он говорит это с таким лицом, будто вот-вот расплачется?

Ын Юдам, словно боясь, что Сахён заговорит с ним снова, поспешно отвернулся и постучал в дверь главного советника. Сахён смотрел, как его фигура скрывается за дверью.

Стоило ли сказать ему: «Главный казначей не похожа на человека, который стал бы держать рядом того, кем не дорожит»?

Но поскольку молодому господину из знатной семьи это могло показаться дерзостью, Сахён так и не решился произнести эти слова вслух.

Он отвернулся с тяжелым сердцем. Чиновники Саджонбу, шептавшиеся между собой, увидев Сахёна, тут же замолчали. Видимо, на то, чтобы привыкнуть к этому месту, уйдет немало времени.

Что ж, о таких мелочах подумаю после того, как разберусь с неотложными делами.

Ведь сейчас настало время готовиться к встрече с соученицей Юн Гюхва, которую он так давно не видел.

*

Когда Сахён вышел из Чонхангуна, Тан Иджэ стоял ровно на том же месте, где они расстались, и ждал его.

Неожиданная партия в бадук отняла немало времени. И зачем он делает то, о чем его не просили, заставляя чувствовать вину? От неловкости Сахён слегка покусывал нижнюю губу и поспешил к нему, стараясь идти как можно быстрее. Пэксонголь, дремавший в седле, первым подал голос, издав «пьяк», и захлопал крыльями.

С чего лучше начать? Правильнее было бы сказать что-то любезное, вроде: «Зачем вы утруждали себя ожиданием?» или «Благодаря вам все прошло гладко», но...

- Вы знали о банкете?

Вместо приветствия с языка сорвался допрос.

- О банкете? - невозмутимо переспросил Тан Иджэ, отвязывая поводья от ветки дерева.

- Не притворяйтесь, что не знаете. Иначе как вы сразу поняли бредни хозяйки постоялого двора про какой-то там сагёнбо или что это было?

- Разве она не всегда несет околесицу? Послушаешь её с годик, и сам начнешь понимать.

- Вы даже не спрашиваете, что за банкет?

- Это сейчас была ловушка?

Вместо ответа Сахён лишь фыркнул. Тан Иджэ с горькой усмешкой покачал головой и сунул поводья в клюв сокола.

На мгновение Сахён задался вопросом: какой толк отдавать поводья птице, сидящей на лошади, если конь вдруг понесет? Но озвучивать свои мысли не стал. Раз уж Тан Иджэ наконец проговорился, нельзя было позволить ему сменить тему, подкинув другой повод для разговора.

- Я тоже услышал об этом сегодня утром. Сказали, что по прибытии иноземных послов устроят банкет, и я должен присутствовать там вместо отца-короля.

- Хотите сказать, вам даже не сообщили, что это за страна и по какому поводу визит?

- Раз отправляют именно меня, значит, это послы Хахёна. И зачем объяснять причины? Как говорил один выдающийся наставник: беспрекословно следовать воле отца-короля - это и есть сыновняя почтительность и верность.

Решили вот так заткнуть мне рот?

Сахён лишь самодовольно изогнул губы в улыбке. Тан Иджэ ответил ему с похожим выражением лица.

Хоть эта гримаса и должна была выглядеть противной, при виде такого выражения на лице Тан Иджэ внутри все закипело от желания больно ущипнуть его хоть куда-нибудь. Вот бы схватить и выкрутить этот его высокий нос.

Тан Иджэ заложил руки за спину и, слегка наклонившись, приблизил губы к уху Сахёна и прошептал:

- Не стоит смотреть на меня таким взглядом, полным желания.

- Надеюсь, что желание, о котором думает Ваше Высочество, совпадает с тем, что я испытал только что... Но, полагаю, это несбыточная мечта?

Словно почуяв угрозу, Тан Иджэ плавно выпрямился и отступил на шаг от Сахёна.

- Сказали, что распорядителем приема этих послов буду я.

Сахён протянул руку к соколу. Тот выпустил поводья прямо ему в ладонь.

- Это же хорошо. Наконец-то ты получил достойную должность.

- Даже если мне придется иметь дело с человеком, убившим мою наставницу?

Тан Иджэ, словно отбирая поводья обратно, выхватил их из рук Сахёна и сказал:

- Разве это так уж удивительно? Если бы ты стал распорядителем, тебе пришлось бы иметь дело либо с убийцей наставницы, либо с виновником событий в Мэчхоне - всего два варианта. И первый из них кажется мне более простым.

От этих слов на губах сама собой возникла горькая усмешка.

Но да, он был прав. На континенте осталось всего три страны, так что, принимая послов как чиновник Пасы, Сахёну пришлось бы столкнуться либо с Хахёном, либо с Юганом.

Хахён лучше, чем Юган. По крайней мере, они приезжают в Пасу в роли просителей.

- Говорят, лиса пользуется могуществом тигра, чтобы строить из себя вожака. Я тоже, как распорядитель приема послов Пасы, хочу попробовать прикрыться чужим авторитетом. Так вот, Ваше Высочество... Не побудете моим тигром?

Сахён протянул ему руку. Зная, что Тан Иджэ старается держаться подальше от власти, он набрался смелости попросить, но понимал: если тот откажет, ничего не поделаешь.

Хотя будет немного обидно.

- Что ж. Я и так попал в опалу из-за этого банкета, так что еще одна выходка погоды не сделает.

Однако Тан Иджэ пожал руку Сахёна так послушно, что это даже сбило с толку самого просившего.

- Сообщи, когда назначишь дату отъезда.

Сахён мгновение смотрел на их сцепленные руки.

Странное дело. Внезапно предстоящая встреча с Юн Гюхвой перестала казаться пугающей.

И в отличие от той бравады, которой он до сих пор пытался себя успокоить, теперь это было по-настоящему.

Казалось, если он пойдет с ним, всё будет хорошо.

Словно у хитрой лисицы, разгуливающей по лесу вместе с тигром.

Десять дней спустя, граница между Хахёном и Пасой.

Подсолнух, ах, подсолнух,

С утра ты ласково глядел,

Зачем же отвернулся ты теперь?

Господин, как же глуп ты был!

Подсолнух солнце лишь ловил,

К тебе же взор не обратил.

Из окна кареты показалась белая рука, остановив процессию. Сопровождающие, следовавшие за каретой спиной к солнцу, тоже придержали коней и прислушались к звонкому детскому пению, разносившемуся над заснеженными межами полей.

Эту песню никогда не слышали в столице Хахёна, но чем ближе они подъезжали к границе с Пасой, тем чаще она звучала, став уже привычной слуху. Поначалу казалось, что это песня из Пасы, перешедшая через границу, но напев явно был в стиле Хахёна, поэтому оставалось лишь гадать, что песню сочинили, чтобы подразнить кого-то из местных.

- Похоже, кого-то снова бесповоротно отвергли, - хихикнула молодая служанка, навострив уши и перейдя на шепот.

Но пожилая сопровождающая проигнорировала её, словно и не слышала, поэтому молодая смущенно снова прислушалась к мелодии.

- Хм, может, это о безответной любви к тому, у кого уже есть пара?

В любом случае, участь «господина» из песни казалась незавидной.

Хозяйка кареты не спешила давать знак к отправлению. Весна была уже близко, и то тут, то там на широких полях клубился белесый дым от сжигаемой травы. Молодая служанка закашлялась и потерла кончик носа. Затихающее вдали детское пение «Подсолнух, ах, подсолнух» эхом возвращалось снова и снова.

Молодая служанка снова прошептала гнусавым голосом:

- И почему именно «подсолнух»?

Здесь ведь даже не растут подсолнухи.

- Тс-с.

Пожилая сопровождающая, молчавшая рядом с ней, только сейчас прервала речь девушки. И сразу после этого послышался звук грубо захлопнутого окна кареты.

Старшая женщина цокнула языком и ткнула младшую в бок.

- Следи за языком. Накличешь беду.

- Неужели это то, о чем я думаю?

Лицо служанки побледнело, и она наконец прикрыла рот рукой. На эту безнадежно запоздалую попытку помолчать пожилая сопровождающая лишь насмешливо фыркнула, словно поражаясь её глупости.

- Разве в её имени нет иероглифа «Гю» (葵), означающего подсолнух?

Их нынешняя госпожа. Великий посол Хахёна, Юн Гюхва.

Только тогда молодая служанка поняла, почему никогда не слышала эту песню в столице. Хоть Юн Гюхва и прослыла отступницей, убившей наставницу, в Хахёне не было никого, кто мог бы сравниться с ней во власти, поэтому столичный люд не смел беспечно распевать подобные песни.

Даже после того, как окно кареты закрылось, процессия не тронулась с места. Студеный ветер поздней зимы пробирал до костей. Молодая служанка, дыша на озябшие пальцы, то и дело с опаской поглядывала в сторону кареты.

Старая сопровождающая тяжело вздохнула, словно поняв, чего желает Юн Гюхва.

- За мной.

Они развернули коней и с глухим стуком копыт спустились к меже поля. Внизу один чумазый мальчишка размахивал сухой веткой и самозабвенно распевал песню. Не успел он опомниться, как пожилая сопровождающая схватила его за шиворот.

- Кто научил вас этой песне?

Из глаз перепуганного ребенка покатились крупные слезы. Остальные дети тут же подбежали, пытаясь отбить друга, они топали ногами и галдели наперебой:

- Белоголовый, Белоголовый!

- Нам велели говорить, что это беловолосый странник научил, если кто спросит!

- Отпустите, отпустите!

Обе сопровождающие с недоумением переглянулись.

- Беловолосый странник? Вы его видели?

- Нет, просто все дети, кто поет эту песню, так говорят.

- С каких пор?

- Не знаю. Уже давно.

Пожилая сопровождающая вернулась к карете и слово в слово передала услышанное. Юн Гюхва ничуть не удивилась, лишь усмехнулась.

- Этот мальчишка, даже улепетывая, поджав хвост, умудрился напоследок устроить пакость, - пробормотала она с ноткой восхищения.

Карета снова двинулась к границе.

По обычаю пограничные ворота полагалось проходить пешком, спешившись или покинув экипаж, поэтому Юн Гюхва тоже была вынуждена выйти из кареты. Пока пограничники осматривали повозки с дарами, Юн Гюхва, предъявив нефритовую табличку, пожалованную королем Хахёна, уверенно прошла через ворота.

И в тот миг, когда она ступила на земли Пасы, она замерла как вкопанная.

За воротами вдоль дороги рядами стояли ярко-желтые подсолнухи, расцветшие так пышно, что можно было перепутать время года. Судя по глиняным горшкам, каждый цветок был с заботой выращен в оранжерее. А в конце этой желтой аллеи стоял, встречая Юн Гюхва, седовласый распорядитель приема послов.

Молодая служанка, которая за спиной Юн Гюхвы завороженно разглядывала подсолнухи, тихо ахнула.

Белые волосы. Беловолосый странник.

Неужели это он?..

- Вы проделали долгий путь, госпожа посол.

Сахён учтиво поклонился Юн Гюхве, приветствуя её по всем правилам. А затем, глядя на свою старшую соученицу, взиравшую на него с нескрываемым отвращением, он одарил её той самой лучезарной улыбкой, которую она так ненавидела.

- Дальше мы вас проводим.

Солдаты Хахёна, охранявшие посольство от самой столицы, не могли пересечь границу. Навстречу вышли новые стражники в мундирах Пасы и приняли знамена посольства.

Все напряженно наблюдали за этой обычной процедурой передачи охраны, и причиной тому, вероятно, был Пэк Сахён, назначенный распорядителем приема послов.

Беловолосый ученый. Последний ученик ученой Чхэ.

Ученая Чхэ до самого конца оставалась в Хахёне, поэтому многие знали о существовании Сахёна. Знали и о том, что после смерти наставницы он сбежал, спасаясь от преследователей. Некоторые, должно быть, слышали, что он поступил на службу в Пасе. Но никто из них и в страшном сне не мог представить, что именно Сахён выйдет встречать Юн Гюхву.

- Разве не стоит заявить протест королю Пасы по этому поводу? - прошептал на ухо Юн Гюхве её помощник.

Юн Гюхва искоса взглянула на него.

- И на что же ты собрался жаловаться?

- Ну...

Помощник так и не нашелся, что ответить, и замолчал.

Если подать жалобу, в Пасе притворятся, что ничего не знают, и спросят, какие могут быть счеты между Сахёном и Юн Гюхвой. А тогда неизбежно придется упомянуть и о том, что Юн Гюхва убила свою наставницу...

Официальная версия Хахёна гласила: ученая Чхэ вступила в сговор с Юганом, была брошена в темницу за измену, но её дряхлое тело не вынесло тюремных тягот, что и привело к смерти. Проблема заключалась в том, что почти все на континенте знали правду: Юн Гюхва отравила ученую Чхэ.

И зачем было убивать наставницу, которая и так бы скоро умерла от старости, если бы её просто не трогали? Помощник мысленно цокнул языком и отступил на шаг.

Сейчас Юн Гюхве лучше всего избегать любых упоминаний об ученой Чхэ. Король Пасы прекрасно это понимал, поэтому нарочно назначил Сахёна распорядителем приема. Чтобы открыто поиздеваться над Юн Гюхвой.

- Какая польза королю Пасы от насмешек надо мной?

Помощник вздрогнул и уставился на неё. Он даже дыхание затаил, испугавшись, что случайно произнес свои мысли вслух.

- Я ведь не посол Югана. Что толку издеваться над тем, кто пришел просить милостыню?

Губы Юн Гюхвы искривились в едва заметной усмешке.

- Не так ли, помощник Кан?

Юн Гюхва погладила желтый подсолнух. С виду он казался вполне свежим, но, видимо, сил противостоять холодному времени года ему не хватило: лепестки начали вяло скручиваться и увядать с самых краев. А может, дело было в недостатке солнца. Подсолнух - цветок, что следует за светилом, и вырастить его одними лишь человеческими усилиями непросто.

- Я лишь удивлена и тронута тем, что человека, пришедшего просить о помощи, встречают с таким чрезмерным гостеприимством. Глядя на цветы, что должны цвести летом, распустившиеся в такой холод, невольно думаешь: разве есть что-то неподвластное силе человека?

Сделав этот комплимент, неуместный в нынешней ситуации, она, по сути, заявила: делегация Хахёна ожидает «хорошего ответа» на просьбу о подкреплении.

- Человеческими силами можно заставить цветы распуститься, но если Небеса не дают своего дозволения на это время, цветы вскоре увянут. И тут уж никакие человеческие старания не помогут, - парировал Сахён, не стирая улыбки с лица.

С кончиков пальцев Юн Гюхвы сорвался увядший лепесток.

Как бы там ни было, склонить голову должен именно Хахён, так что нужно уйти отсюда, пока цветы окончательно не опали.

Горько усмехнувшись, Юн Гюхва отвернулась от аллеи подсолнухов и двинулась вперед. Стражники Пасы, несущие знамена посольства, возглавили шествие, указывая ей путь.

- Чтобы попасть в гостевой дом, нужно пройти через следующие ворота. Нам стоит поторопиться, если хотим успеть до заката.

- Ох, конечно, давайте скорее сядем в карету, - поспешно ответил помощник на слова Сахёна, украдкой поглядывая на Юн Гюхву. В душе он отчаянно молил, чтобы она вдруг не вспылила.

* * *

С того самого момента, как его назначили распорядителем приема, и всю дорогу до границы с Хахёном, Сахён размышлял о том, какие чувства испытает при встрече с Юн Гюхвой.

Захлестнет ли его гнев настолько, что захочется тут же влепить ей пощечину? Или же ноги подогнутся от страха, въевшегося в самые кости?

Именно поэтому он оставил Тан Иджэ в Синрыне, где должен был состояться приветственный банкет, вместо того чтобы взять его с собой к границе с Хахёном, в крепость Чансо. Сахён не хотел показывать ученику, что не способен сдержать свои чувства.

Конечно, узнай Тан Иджэ об этих мыслях, он бы наверняка отреагировал скептически: «Разве я уже не насмотрелся на всякое, что похуже?» Но таково было желание Сахёна. Ему хотелось выглядеть в глазах принца как можно достойнее.

Однако, когда он увидел Юн Гюхву, идущую по аллее, украшенной подсолнухами, первой его мыслью было: «Неужели она всегда была такой маленькой?»

Поседевшие от возраста волосы. Морщинистое лицо. Рост, едва доходящий Сахёну до уровня глаз.

Если подумать, это было естественно. Юн Гюхва была чиновницей, посвятившей себя исключительно учебе под началом ученой Чхэ. Из-за своего нервного характера она никогда не полнела и всегда отличалась хрупким сложением, так что, разумеется, она была ниже Сахёна. Но почему же с той последней встречи в тюрьме и до самого сегодняшнего дня, пока он был в бегах, в его воображении она казалась огромной и грозной фигурой?

А следующей мыслью было: «Зачем?»

Зачем вы убили наставницу?

Если бы убийство ученой Чхэ принесло Юн Гюхве большую выгоду, Сахён хоть как-то смог бы понять причину.

Но посмотрите на неё сейчас. Люди на всем континенте шепчутся, называя Юн Гюхву преступницей, поправшей законы морали. Независимо от того, каких великих свершений она добьется, в исторических хрониках далекого будущего она останется лишь как «та, что убила свою наставницу Чхэ».

Будь Юн Гюхва просто глупа, можно было бы с насмешкой решить, что в погоне за сиюминутной выгодой она не подумала о будущем. Но насколько знал Сахён, хоть она и была злодейкой, невежественной или недалекой её назвать было нельзя.

Пока этот вопрос оставался без ответа, Сахён не мог ненавидеть её всем сердцем.

Покои для ночлега были подготовлены у вторых ворот крепости Чансо. Это было временное жилье, устроенное для того, чтобы гости могли отдохнуть одну ночь и со свежими силами насладиться банкетом на следующий день. Посольство проведет здесь сутки, а наутро отправится в Синрын.

После ужина подали легкие закуски и вино. Помощник, который до последнего пытался сидеть между ними и сглаживать острые углы, ненадолго отлучился, сказав, что скоро вернется - видимо, возникли какие-то проблемы у сопровождающих. В этой невыносимо неловкой обстановке, когда они остались наедине с Юн Гюхвой за столом с вином, она заговорила первой.

- Слышала, ты поступил на службу в Пасе.

Сахён на мгновение заколебался: не потребовать ли от неё соблюдения этикета, подобающего обращению к принимающему чиновнику Пасы? Но это означало бы, что и ему придется относиться к Юн Гюхве исключительно как к послу Хахёна, поэтому он молча кивнул.

- Всё благодаря наставлениям ученой Чхэ.

- Что верно, то верно. Я тоже сполна ощущаю на себе влияние её громкой славы.

- Разве вы не были к этому готовы?

Вместо ответа Юн Гюхва с горечью осушила бокал. Сахён некоторое время буравил взглядом её пустую чарку, но затем вынужденно поднял кувшин и наполнил её.

- Сколько тебе лет?

- В этом году двадцать пять.

- Как быстро летит время. Когда я впервые увидела тебя, ты был ещё совсем ребёнком.

Если послушать со стороны, можно подумать, что между ними теплые отношения старшей наставницы и младшего ученика. Хотя на самом деле она с первого взгляда невзлюбила Сахёна.

Сахён лишь усмехнулся в ответ.

- В то время наставница, случайно поговорив с тобой, простым посыльным, созвала нас и сказала: «Как чудесно! Потеряв мою лучшую ученицу Гуволь, я горевала, что нет ни одного дарования, кому можно было бы передать свои знания, но этот ребенок достоин зваться истинным талантом».

О Гуволь слышал и сам Сахён. Наставница Чхэ всю жизнь хранила в сердце память о лучшей ученице, умершей десятки лет назад, и сравнивала с ней всех остальных.

- Когда я только поступила к наставнице, мне тоже говорили, что я «достойна стать преемницей Гуволь». Но не прошло и года, как она сменила пластинку. «Всё-таки нет никого, кто обладал бы таким же талантом, как у Гуволь», - говорила она.

Она снова пригубила вино и с горечью пробормотала:

- Пятнадцать лет - возраст, когда можно стать гением. Если бы в свои пятнадцать ты не остался в учении у наставницы, а пошел на службу, то, возможно, прославился бы как величайшее дарование Поднебесной.

На этот раз она сама взяла кувшин и наполнила чарку Сахёна.

- Но ты этого не сделал. Поэтому, когда тебе исполнилось восемнадцать, я посоветовала наставнице отправить тебя на службу. Сказала: «Король Хахёна ищет талантливых людей, не хочет ли он поехать туда?» Ведь восемнадцать - это возраст, когда ещё можно стать выдающимся умом.

Да, было такое дело. Но наставница отговорила Сахёна, сказав, что ему пока не хватает знаний и, поспешив, он может навлечь на себя беду. Сахён тоже отказался, заподозрив, что за столь внезапным предложением Юн Гюхвы кроется какой-то иной умысел.

- Так и было. Но тогда мне не хватало знаний.

- В двадцать ты твердил то же самое. А ведь двадцать - это возраст, когда можно стать, по крайней мере, просто талантливым человеком.

У человеческого развития есть предел. И речь не только о теле. Слава «гения», полученная лишь за то, что ты побежал чуть раньше и быстрее остальных, рассеивается в тот миг, когда отстававшие на десятки шагов подходят на расстояние вытянутой руки.

Если стиснуть зубы и бежать до самого конца, можно проявить талант, достойный упоминания в летописях. Но стоит позволить себя догнать - и ты закончишь как тот, кто «был когда-то выдающимся, но с годами утратил блеск».

В том мире, где в вечности остаются лишь гении с трагически короткой судьбой.

- И кем же ты стал теперь?

Чиновник 5-го ранга государства Пасы. Хранитель библиотеки дворца Унгёнгун. Наставник восьмого принца. А теперь - чиновник, принимающий послов.

На вопрос «Кем ты стал?» у него было множество ответов. Конечно, по сравнению с гениями прошлого, достигшими поста канцлера в двадцать лет, это могло показаться ничтожным. Но, учитывая, что Сахён только недавно поступил на службу, должности были весьма неплохими.

Сахён прекрасно знал, что он не гений. Он и не претендовал на место лучшего ученика. Он лишь притворился смышленым и воспользовался именем наставницы Чхэ, чтобы занять положение, позволяющее достичь своих целей. Поэтому у него не было причин тушеваться от вопроса Юн Гюхвы.

Однако одно было ясно.

Когда человек нападает на другого, он использует в качестве оружия то, что больнее всего ранит его самого. Тот факт, что Юн Гюхва с ходу задала такой вопрос, служил доказательством: это она сама испытывает чувство неполноценности от того, что так и не стала гением.

- Я прекрасно знаю своё место. Я родился посредственностью, поэтому мне приходилось прилагать адские усилия, чтобы хоть на полшага опередить других. Тогда позвольте спросить вас, саджо (старшая сестра / старшая соученица). Вы, поступившая на службу в Хахён и прошедшая прямой путь к успеху до нынешнего положения - стали ли вы в итоге тем самым «великим дарованием»?

Юн Гюхва молча опрокинула чарку. Осушив две или три подряд, она наконец подняла взгляд. Её покрасневшие, налитые кровью глаза уставились на Сахёна.

- Кто сказал тебе, где твоё «место»?

Сахён пристально посмотрел на её пьяное лицо, словно спрашивая, что она имеет в виду.

- Я была дочерью бедного ученого. Отец подался в услужение к знатной семье и домой не возвращался, а мать растила меня, перебиваясь поденной работой. Но с самого детства я ничего не забывала из того, что видела хоть раз. Повзрослев, я поняла, что у других нет такого дара. И возгордилась. В той деревне я была гением, которому не было равных, и все в один голос твердили, что я должна стать ученицей великой ученой Чхэ.

Попав к ученой Чхэ, я месяц купалась в её похвалах. Но стоило мне показать, что я не собираюсь выбираться из плена своих иллюзий, как наставница лично указала мне на мое «место». Тогда я поняла. Я была лишь одной из посредственностей, которых так же много, как песчинок у реки.

Однако странно. Ты осознал свое место еще до того, как получил упрек от наставницы. Ты, жалкий остаток разбитого войска Мэчхона, всего лишь мальчишка, пасший волов в горах... Как ты, став последним учеником великой ученой Чхэ и получив её любовь, смог сохранить это трезвое понимание? Можно ли назвать это врожденным качеством? Ты тоже так считаешь?

Что ж. Если спросить, почему он считает себя посредственностью, Сахёну нечего было ответить.

Просто потому, что это было правдой.

Он очень давно и четко осознал свой предел, поэтому мог не терять себя даже среди блистательных талантов. Каждый раз, сталкиваясь с кем-то вроде Тан Иджэ, который без достойного наставника в одиночку заперся в библиотеке дворца Унгёнгун и постиг всё множество книг, Сахён чувствовал свою ужасающую заурядность и думал: «Ну конечно».

Если кто-то переоценивал Сахёна, он просчитывал выгоду, которую можно из этого извлечь. Если же недооценивал - он считал, что просто раскрылась его истинная сущность, и с этим ничего не поделаешь. Благодаря этому он мог оставаться невозмутимым, что бы ни случилось. Так что знание своего места было талантом Сахёна, а не изъяном.

...Несомненно, так оно и было.

Но в тот миг, когда Юн Гюхва спросила о «происхождении» этого характера, он потерял дар речи. С каких пор? Возможно, это действительно врожденный темперамент. Сколько Сахён себя помнил, он всегда запирал себя в рамки «посредственности».

А если нет...

- Десять лет назад я встречалась с Хиган, которая сейчас занимает пост главного казначея Пасы. Будучи выходцем из рабов, она не посмела бы подняться на это место без покровительства главнокомандующего, и все же она ни на миг не сомневалась в своих способностях. Когда я, гадая, не такой ли это гений, как лучшая ученица Гуволь, о которой говорила наставница, спросила ее об этом, та ответила: «Вы поднялись до места великого посла, так в чем же вы сомневаетесь?»

Юн Гюхва указывала на то, что вопрос Сахёна был неверен с самого начала.

Юн Гюхва, не будучи выходцем из знатной семьи, а всего лишь странствующим оратором, поднялась до поста канцлера государства, поэтому сам вопрос «Стали ли вы выдающимся талантом?» был неуместен. Разве Юн Гюхва не совершила то, чего невозможно достичь, не будучи гением?

Тогда почему Сахён задал такой вопрос?

Может, в его памяти невольно всплыли слова наставницы?

Ученая Чхэ говорила: когда в Хахёне возникла проблема с наследованием престола, Юн Гюхва активно защищала законного наследника, который тогда был наследным принцем, и посадила его на трон. Успешно сыграв в эту азартную игру всей жизни, она смогла занять место, которого не заслуживала.

Услышав эти слова, он не поверил. Пост канцлера государства - это не то место, куда можно попасть лишь благодаря удаче. Но когда Юн Гюхва убила ученую Чхэ, совершив чудовищное злодеяние, которое не могло принести ей никакой выгоды, он вспомнил слова наставницы. Как этот жестокий и импульсивный человек мог стать политиком? Юн Гюхва - человек недостойный. Словно Сахён сейчас, желающий занять место, на которое не имеет права...

- Предыдущий правитель Пасы перебил оставшихся детей, чтобы упрочить положение наследника. Официальная история запишет жестокость покойного правителя, но летописцы оценят это как неизбежный выбор ради государственной мощи Пасы.

- Однако в стародавние времена, когда король Вон Мён из Югана убил своего отца, не желавшего передавать трон законному старшему сыну, и унаследовал престол, все сановники двора отвернулись от него, а Паса и Хахён осудили его и даже послали подкрепление третьему принцу. В итоге, всего через два месяца после восшествия на престол, он был схвачен и растерзан на могиле своего отца. «Ах, если родители не любят меня, что еще я могу поделать?» Мир прощает родителей, убивших своих детей, но не прощает детей, убивших своих родителей, - пробормотала пустым голосом Юн Гюхва и поставила чарку.

Она снова встретилась взглядом с Сахёном. Глядя на Сахёна, чье лицо выражало неспособность ни осудить её слова, ни согласиться с ними, она криво усмехнулась. Опустив голову и вздрагивая плечами, она вдруг разразилась безумным хохотом, так что можно было подумать, не повредилась ли она рассудком.

Пьяна ли она? Нет, такой человек, как Юн Гюхва, вряд ли напьется до такой степени, чтобы с трудом контролировать свои эмоции. Тогда делает ли она это специально, чтобы высмеять Сахёна? Ведь он, находясь перед убийцей наставницы, не может ничего сказать и, поддаваясь её словам, начинает сомневаться в себе.

Юн Гюхва, которая долго смеялась, вздохнула и подняла голову. Лицо, с которого начисто стерлась улыбка, повернулось к Сахёну.

- У тебя слишком много чувств, чтобы свершить великое.

- Я знаю.

- Что ж. Если бы ты действительно знал, ты бы не взял сахёна О Гвана в Пасу. Ведь он становится только обузой, если быть с ним рядом.

- Не уверен, что у вас есть право так говорить о сахёне.

- Ты действительно никогда не сомневался? Почему ученая Чхэ держала тебя рядом до самого конца? Та женщина, которая критиковала и принижала всех прошедших через неё учеников, почему она последнего ученика только лелеяла? Почему, когда я пыталась забрать тебя в Хахён, она посеяла сомнения в твоей голове, не давая уйти? Почему.

Юн Гюхва наклонилась к Сахёну. В узко прищуренных глазах необычайно маленькие зрачки казались жуткими, словно змеиные.

- …оставила «такое завещание»?

С этими словами она медленно выпрямилась. Сахён сглотнул ком в горле. Причина, по которой он терял дар речи, хотя остро чувствовал, что Юн Гюхва вертит им как хочет, вероятно, была в том…

Что он уже знал.

Причину, по которой Юн Гюхва убила наставницу.

И то, что она хочет сказать Сахёну.

- Это значит…

Тан Иджэ поглаживал гладкий подбородок, а затем щелкнул пальцами, словно поняв.

- Хочешь сказать, что великий посол Хахёна тебя переговорила?

Сказав это, он щегольнул словарным запасом, недостойным человека, изучавшего науки. Сахён покосился на него. Ему следовало считать удачей, что у него не было свободных рук, так как он крепко держал поводья.

Синрын.

Плодородная земля на юге Пасы, расположенная близко к границе с Хахёном.

Говорили, что с того самого момента, как Тан Иджэ вошел во дворец, король публично заявлял, что пожалует ему земли Синрына, так что в некотором смысле это было для Тан Иджэ чем-то вроде обетованной земли. Чиновники Синрына, похоже, тоже считали Тан Иджэ своим будущим господином и, решив, что сейчас самое время произвести впечатление, проявляли к нему чрезвычайную любезность в каждом своем действии.

Сахён искоса оглянулся на повозку, следующую за ними. Даже увидев Тан Иджэ, который лично вышел к границе между крепостью Чансо и Синрыном, чтобы встретить делегацию, Юн Гюхва не выказала особого удивления. Словно зная, что он выйдет, она лишь соблюла этикет и рассыпалась в лестных похвалах.

И то, что она притворялась пьяной, болтая с Сахёном, и многое другое - всё это была череда поступков, не свойственных Юн Гюхве, что вызывало лишь неприятный осадок. О чем она вообще думает?

- В любом случае, ты ведь не собирался её убивать.

- Разве Его Величество оставил бы меня в покое, если бы распорядитель приема послов убил гостя, которого должен принимать?

- Хо, звучит так, будто не будь ты распорядителем приема послов, у тебя были бы мысли об убийстве?

- Не знаю. В одни дни она мне так ненавистна, что хочется убить, а в другие дни просто…

Пустой голос Юн Гюхвы странным образом продолжал звучать в ушах.

«Ах, если родители не любят меня, что еще я могу поделать?»

Говорят, что образец сыновней почтительности, чье имя осталось в веках благодаря его исключительной преданности родителям, в молодости, будучи избитым отцом, вышел в поле и возопил к небу. Я исполнил всё, что заповедали мудрецы о сыновней почтительности, но родители по-прежнему не жалуют меня, что же мне теперь делать? (Цитируется предание об императоре Шуне.)

- Кажется, во мне слишком много человечности.

Тан Иджэ уставился на Сахёна с таким выражением лица, будто слышал сущую нелепицу.

- Почему? Что это за взгляд?

- Нет, ничего.

- Как это ничего? Вы сейчас смотрели на меня так же, как смотрит Пьяги, когда вы маните его фальшивым кормом.

- Он всегда так на меня смотрит. Как думаешь, почему?

- Почему? Потому что вы постоянно его так дразните… Ого, вы сейчас пытаетесь сменить тему?

Тан Иджэ хмыкнул и вырвался вперед. Сахён сжал поводья еще крепче и последовал за ним. Езда верхом никогда не вызывала у него проблем, но после того, как он однажды упал с лошади, стоило лишь немного прибавить скорость, как по спине начинал струиться холодный пот.

И всё же это лучше, чем сидеть лицом к лицу с Юн Гюхвой в одной повозке.

Ему не было с ней некомфортно. Только.

Он боялся, что начнет её жалеть.

Ученая Чхэ - наставница Юн Гюхвы и Сахёна.

Изящный ученый, желавшая усмирить смутные времена через восстановление этикета и нравственности; великий учитель, что всю жизнь скиталась в поисках истинного монарха и взрастила бесчисленное множество учеников, стремясь исправить рухнувший мировой порядок.

Но на самом деле Сахён знал правду. Хоть ученая Чхэ и притворялась внешне отрешенной от всего мирского, она была человеком, жаждавшим власти и славы больше, чем кто-либо другой. Она желала быть не подданной монарха, а наставником, и потому не хотела ни перед кем склонять голову. Самой яркой звездой на небосводе должна была быть сама ученая Чхэ, а потому она изгоняла во тьму всё остальное, что смело сиять.

Не только Сахён удостаивался от неё похвалы «редкое дарование». Большинство учеников, входивших в её школу, и даже Юн Гюхва, когда впервые приходили просить наставлений, слышали одну и ту же оду: «Наконец-то я обрела талант, который превзойдет Гуволь».

Однако стоило им стать её учениками, как она неизменно начинала поминать ту самую «легендарную лучшую ученицу» Гуволь, принижая способности остальных. Она твердила, что им не достичь и пятки гения, умершего молодым десятки лет назад, - гения, которого даже сама Юн Гюхва никогда не видела воочию.

Слова ученой Чхэ записывались и передавались из уст в уста. Какими бы выдающимися способностями ни обладали её ученики, им приходилось жить с клеймом «тех, кто не смог превзойти даже Гуволь, лучшую ученицу ученой Чхэ». Только так можно было гарантировать, что никто не посмеет и заикнуться о том, что ученик превзошел учителя.

Ведь как может тот, кто не смог превзойти даже равного себе ученика, тягаться в мастерстве с наставником?

Сахён с самого начала не имел ни малейшего желания становиться «лучшим учеником» ученой Чхэ, поэтому похвалы его таланту не радовали его, а упреки в недостатке мастерства не вызывали досады.

Но Юн Гюхва была другой. Она всегда жаждала признания наставницы. Даже покинув школу ученой Чхэ и поступив на службу в Хахён, где она неуклонно шла по пути успеха и достигла поста Великого посла, Юн Гюхва продолжала ревновать к новым ученикам ученой Чхэ.

Поэтому, когда старая и уставшая ученая Чхэ искала место, где провести последние годы жизни, Юн Гюхва с радостью построила для неё академию на землях Хахёна и порекомендовала наставницу королю. Она надеялась, что хотя бы в этот раз ученая Чхэ оценит труды своей похвальной ученицы.

Но ученая Чхэ оставалась собой. Старость не изменила её натуру.

Ученая Чхэ желала, чтобы человеком, вертящим королем Хахёна, была она сама, а не Юн Гюхва. Она то и дело сетовала приближенным ученикам, что Юн Гюхва недостает качеств для управления государственными делами, и, вероятно, с подобными же увещеваниями обращалась и к королю.

Даже пребывая в Хахёне, Сахён предвидел, что рано или поздно Юн Гюхва выгонит наставницу.

Он лишь не ожидал, что она пойдет на убийство.

Поэтому, негодуя на Юн Гюхву, которая убила наставницу и пыталась унизить его в темнице, он в то же время не мог скрыть смешанных чувств.

Должен ли он понять её? Человека, убившего учителя?

- Господин, а что бы вы сделали, если бы я цеплялся к каждому вашему слову, насмехался и распускал о вас сплетни за спиной? - спросил Сахён, когда им наконец удалось поравняться.

- А почему ты говоришь об этом как о гипотезе? Разве это не твое обычное поведение?

- Черт, я так и знал, что вы это скажете.

- И сейчас ты делаешь то же самое.

Сахён мысленно поворчал и сменил тему:

- Тогда давайте предположим, что я постоянно сравниваю вас с другими. Что бы вы тогда сделали?

- Смотря что сравнивать, не так ли?

- Что-то важное для вас.

- Хм, это уже сложнее.

Тан Иджэ направил коня вплотную к Сахёну. И украдкой огляделся по сторонам. Словно забыл, что они затеяли этот разговор именно потому, что рядом и так не было лишних ушей.

Сахён без особого восторга наблюдал, как Тан Иджэ склоняет голову в его сторону.

- Если речь о сравнении мастерства в поцелуях, мне пришлось бы выяснить, с кем именно ты целовался…

- Господин. Я не удивлен. Я ожидал, что вы скажете подобную чушь.

- Придется мне стараться лучше.

Тан Иджэ неловко отстранился на полшага.

- Ну, если отвечать серьезно, мне всё равно. Но если бы я хотел стать твоим единственным и неповторимым учеником, моё мнение могло бы измениться.

Сахён округлил глаза, удивившись, что тот вдруг решил ответить нормально.

- И каким же образом?

- Если я убью всех, кто с тобой целовался, останусь только я, верно?

Оставим в стороне то, что он всё еще талдычит о поцелуях, но он говорит об убийстве людей так, словно речь идет о ловле насекомых. Однако из уст Тан Иджэ это не звучало как шутка. Сахён, поджав губы, отвернулся.

- А что, если их слишком много, чтобы перебить всех?

- Как погляжу, мой наставник больно уж щедро пользуется своим отверстием.

Услышав столь грубые слова, обрушившиеся на него как стихийное бедствие, он даже не разозлился. Он лишь беззвучно открывал и закрывал рот, ошеломленный услышанным.

Тан Иджэ, глядя на застывшего Сахёна, добавил: «Я про это отверстие», и указал на свои губы.

Черт возьми, раз мы говорили о поцелуях, разумеется, речь о рте. А какие еще бывают «отверстия»?

- Сложно, сложно. Конечно, нет такого закона, что нельзя перебить всех, даже если их много, но если мой наставник настолько щедро разевает свое отверстие тут и там…

В конце фразы Тан Иджэ снова указал на свой рот и кивнул. Сахён в ответ лишь усмехнулся, картинно изобразив дрожь в кулаке, сжимавшем поводья.

- Пожалуй, проще всего было бы с самого начала зашить эти губы.

Зашить? Сахёну показалось, что губы и впрямь закололо.

- Полагаю, я должен быть благодарен, что вы не сказали «убить»?

- Ах, до этого я как-то не додумался.

Послышался легкий смешок. Тан Иджэ, не стирая улыбки с уголков губ, покачал головой, словно его что-то забавляло.

- На самом деле, мне всё равно.

Сахён моргнул. Он решительно не мог понять, что значит это «всё равно». Ему всё равно, с кем Сахён целуется? Но ведь это с самого начала было лишь гипотетическое предположение. Сахён вовсе не собирался целоваться направо и налево… Конечно, то, как Сахён распоряжается своими губами, Тан Иджэ не касалось. Потому он и сказал, что ему всё равно? Нет, тогда к чему были слова про убийство людей, только запутал всё…

Впрочем, это был глупый вопрос. Отношения между ученой Чхэ и Юн Гюхвой были совсем не такими, как между Сахёном и Тан Иджэ.

Как сказала сама Юн Гюхва, первые были ближе к отношениям матери и дочери. А на что похожи отношения вторых?

Пока Сахён размышлял, процессия остановилась. Слуги, нарядно одетые в красные церемониальные одежды, выстроились в ряд и низко поклонились посольской делегации.

- Банкет подготовлен в саду Еджанвон.

Услышав это, Сахён поднял взгляд на стену, сложенную из серо-коричневого кирпича. Огромное дерево красной сливы раскинуло свои великолепные ветви за пределы ограды.

Благодаря теплому южному климату, похоже, уже начала цвести «настоящая» слива.

* * *

По ночам изо рта всё еще шел пар.

Юн Гюхва выдыхала белые облачка пара, глядя на красную сливу, мягко сияющую в лунном свете. Позади неё из беседки, освещенной желтыми огнями, доносился смутный шум голосов людей, собравшихся веселиться на банкете всю ночь напролет.

Звуки инструментов, наигрывающих старинные мелодии Хахёна. Громкий хохот пьяного помощника. Весь этот шум перекрыли шаркающие шаги.

Юн Гюхва закрыла глаза, вслушиваясь в приближающийся звук шагов.

Стражник или же…

- Налюбуйтесь цветением сливы сейчас. На севере бутоны еще даже не распустились.

Приятный, густой и низкий голос коснулся слуха. Юн Гюхва вздрогнула от неожиданности, открыла глаза и обернулась. Она почтительно поклонилась. Ведь перед ней был принц, прибывший от имени короля Пасы.

- Как же так, почему тот, кто должен вести банкет, вышел сюда?

- Главный виновник торжества покинул свое место, вот и я подумал сбежать, да наткнулся на вас.

Юн Гюхва издала неловкий звук и подняла голову.

Восьмой принц Тан Иджэ. Она слышала, что Сахён - его наставник. Судя по тому, что принц выехал встречать Сахёна аж к границе Синрына, а по дороге они ехали стремя в стремя и перешептывались, их отношения казались весьма близкими.

Что ж, Сахён был красноречив. У него была внешность, легко располагающая к себе, он был умен, но при этом обладал некой наивностью - вполне подходящий набор качеств, чтобы вызвать любопытство у принца с дурной репутацией.

Значит, этот человек - сын принцессы Чаи.

Юн Гюхва никогда не видела Чаю лично. Всё, что она знала о ней, - это то, что нынешний король Хахёна, еще будучи наследным принцем, считал сестру своей самой опасной угрозой.

Юн Гюхва помнила выражение лица короля Хахёна в тот момент, когда ему доложили, что нашелся сын, чьи следы затерялись после смерти Чаи. На лице его тогда читались растерянность и страх - ужас перед собственным первородным грехом проступил со всей ясностью.

Лишь позже, услышав слухи о том, что Тан Иджэ живет как «блудный принц» Пасы, король Хахёна наконец успокоился.

Хотя, если бы он увидел сейчас, как безупречно этот принц исполняет государственные обязанности, его тревога наверняка вспыхнула бы с новой силой.

- Будет непросто, но Юган всё же лучше. Моего отца-короля не интересуют старые таланты. К тому же, вас там не примут с распростертыми объятиями, учитывая ваше прошлое: вы ведь обрели власть, поддержав законного наследника.

Юн Гюхва, погруженная в свои мысли, на мгновение усомнилась в том, что услышала. Не в силах скрыть растерянность, она обернулась к нему. Тан Иджэ стоял в паре шагов от неё, заложив руки за спину, и смотрел на красную сливу.

- О чем вы...

- Разве вы не хотели меня о чем-то спросить?

Глаза, в которых царил хаос: звериный желтый цвет переплелся с темно-синим. От этого взгляда, в котором одновременно читались и живой ум, и безумие, горло словно обожгло огнем, но вместе с тем проснулось любопытство.

Этот человек - тот самый беспутный принц?

Нет, он таким не выглядел. Тогда что же на самом деле известно Тан Иджэ?

Юн Гюхве вдруг захотелось проверить его.

- Молодой господин, вам ведь известно об этом?

- Погода все еще холодная. Если вы планируете тянуть время, боюсь, я не смогу долго поддерживать беседу.

- ...После того как с матерью молодого господина случилась та ужасная трагедия, в Хахён поступила просьба взять вас под защиту. Вы знали?

Тан Иджэ слегка прищурился. На мгновение показалось, что его глаза полностью залило желтым светом.

- Я слышал, что нравы людей Хахёна по своей природе мягкие и простодушные. И это действительно так. Словно озеро, вода в котором настолько чиста, что видно дно - какой бы ни была глубина, разве все не просматривается насквозь?

Тан Иджэ ответил с легкой усмешкой, и Юн Гюхва отвела взгляд. Как и ожидалось, Тан Иджэ не был простым мальчишкой.

Все было так, как он сказал. Король Хахёна не умел скрывать свое извращенное нутро.

- И правда, наш Его Величество был именно таким.

После смерти Чаи из дворца тайно вывезли ее новорожденного сына и отправили в Хахён просьбу принять его. Король Хахёна, взошедший на престол совсем недавно, колебался. По справедливости, он должен был принять ребенка, но как только он укрыл бы его в королевской семье Хахёна, это стало бы вызовом государству Паса.

Однако принять его тайно и растить там, где никто не узнает, он тоже не мог - страх перед статусом, который он испытывал к Чае, вновь нахлынул на него. Когда этот ребенок вырастет и осознает, что в его жилах течет кровь королевских семей и Пасы, и Хахёна, не станет ли он угрозой для его собственного трона? Или, может быть, попытается пошатнуть положение его собственных детей?

«В нем кровь Чаи и короля Пасы. Не мог родиться тот, у кого нет амбиций».

Король в ярости разорвал письмо, приказал выпороть гонца и выгнал его прочь. И только когда след ребенка был окончательно потерян, он наконец понял.

«Проклятье, я совершил ошибку. Нужно было согласиться принять ребенка, выведать, где он находится, а затем тайно убить его».

Это был удачливый ребенок. Именно так Тан Иджэ и смог выжить.

- Я рада, что вы знали об этом.

Вместо ответа Тан Иджэ лишь широко, открыто ухмыльнулся, приподняв уголок рта.

Он безмолвно побуждал Юн Гюхва продолжать.

- В Юган я отправиться не могу. Там уже расположились другие ученики ученой Чхэ, так что даже если Ян Чжугён и примет меня, жить мне останется недолго - меня казнят.

То, что король Хахёна когда-то упустил шанс помочь Тан Иджэ, можно было назвать его постыдной тайной. И тот факт, что Юн Гюхва осмелилась упомянуть об этом, означал, что Хахён стал для нее страной, в которую нет возврата.

Король Хахёна был полон страхов. Больше любых государственных дел он заботился о собственной безопасности, но при этом постоянно тревожился о том, не пойдет ли о нем дурная молва.

Юн Гюхва до сих пор служила этому слабому господину, поддерживая его, чтобы он не сломался и не согнулся. Пусть у нее была лишь половина семьи, а любви наставника она так и не познала, доверие господина было твердым, и одно это заставляло ее чувствовать, будто жизнь вознаградила ее. Она оставалась в полном неведении о том, что на самом деле король Хахёна боялся власти Юн Гюхвы.

Положение Юн Гюхвы и без того было шатким, но ученая Чхэ, прекрасно зная об этом, решила поджечь дрова, уже сложенные у ее ног. Она жаждала занять место Юн Гюхвы, как только та исчезнет. Именно поэтому Юн Гюхва и убила наставницу.

У нее не было иного выбора, кроме как убить.

Теперь Юн Гюхва стала врагом всего континента. На короля Хахёна, укрывающего отступницу, поправшую мораль, тоже сыпалось множество упреков. Юн Гюхва лучше кого бы то ни было понимала, что король тяготится этой ситуацией. В тот момент, когда имя Юн Гюхвы было внесено в список посольства, отправляющегося просить о подкреплении, она интуитивно поняла, что эта поездка станет последней.

- Не беспокойтесь, я не собираюсь просить убежища и в Пасе.

Юн Гюхва горько усмехнулась.

- Для родителей ребенок - лишь один из множества отпрысков, но для ребенка родители - единственные на свете. Я покинула родительский дом и отвергла наставника, так что должна сохранить верность хотя бы господину - разве не так можно будет сказать, что я выполнила хоть один человеческий долг?

Тан Иджэ кивнул, словно ожидал и такого ответа.

Глядя на него, Юн Гюхва вдруг задумалась. Похож ли Тан Иджэ на свою мать? Если бы она знала госпожу Чаю раньше, сделала бы она другой выбор?

А Сахён, этот ее садже (младший брат / соученик), в котором не было ничего привлекательного... собирается ли он сейчас сделать «правильный выбор»?

- Раз уж нас свела судьба, эта старуха должна была бы дать вам напоследок какой-нибудь совет, но, похоже, молодой господин проницательнее меня, так что я скажу о другом.

Сахёна она не любила, впрочем, Юн Гюхва ненавидела всех своих соучеников, с которыми приходилось делить любовь наставницы. Однако, поняв, зачем наставница на самом деле взяла Сахёна в ученики, она даже начала ему сочувствовать. Поэтому она пыталась пораньше переманить его в Хахён, зная, что он стремится к политике. Статус выжившего в битве при Мэчхоне стал бы огромным преимуществом для карьеры в Хахёне.

Но ученая Чхэ всякий раз мешала этому. Она приняла Сахёна не для того, чтобы он занял высокий пост, поэтому он должен был оставаться подле нее до самого конца.

Когда она угрожала ему в тюрьме, то надеялась, что он в панике сбежит. Не ради самого Сахёна, а из желания растоптать последнюю надежду ученой Чхэ. Но ученая Чхэ разгадала замысел Юн Гюхвы и разыграла перед Сахёном спектакль, притворившись самоотверженной наставницей. Мерзкий человек. И почему она так жаждала любви подобного существа?

- Был у нас один убогий сахён. Огромный дурень, которого наставница еще в молодости привезла из одного храма. Когда я только поступила в учение, мне было жаль этого сахёна: наставница была с ним холодна, а младшие ученики презирали его. Поэтому я втайне заботилась о нем и слушала его рассказы о храме, откуда он пришел. О том, что это близ горы Хэмоксан, что у входа стоят три огромные каменные статуи, а посреди храма есть маленький водопад. Все это наставница строго запрещала ему рассказывать, но тот сахён был не из тех, кто понимает подобные запреты.

Прошло много времени, я уже получила должность. Однажды, случайно проезжая мимо горы Хэмоксан, я вспомнила о том разговоре и разыскала храм. Удивительно, но там действительно стоял храм с тремя каменными статуями - в точности как описывал сахён.

Я спросила, помнят ли они, как одна ученая забрала отсюда юного монаха, но все лишь качали головами, будто слышали об этом впервые. Однако, когда я уже покидала обитель, за мной вышел старый монах и прошептал…

Юн Гюхва спокойно продолжала свой рассказ, следя за выражением лица Тан Иджэ. Похоже, он догадывался насчет О Гвана. И слушал ее очень внимательно - словно его и впрямь интересовал «совет касательно Сахёна».

- …Тот малец ушел вместе с матерью.

Она глубоко вздохнула. Прохладный ветер остудил беспричинно вскипевшие в груди чувства.

Юн Гюхва когда-то переживала, что наставница бросит О Гвана. Но, как оказалось - хотя сам О Гван и не ведал истины, - он был для ученой Чхэ той самой «больной мозолью», любимым чадом, которое она ни за что бы не оставила.

Подумать только: единственная кровинушка, оставленная великим ученым, - дурачок, не способный запомнить ни единого иероглифа.

Ученая Чхэ, не в силах забыть брошенное в храме дитя, даже вернулась за ним, но до самой смерти так и не открыла ему, что она - его родная мать. Зато оставила наследство. Она подготовила «опекуна», который позаботился бы об О Гване, ведь сам он не смог бы нормально прожить в одиночестве после ее кончины.

Пэк Сахён.

Бедняга.

Этот сердобольный парень не смог нарушить последнюю волю наставницы: «Позаботься об О Гване».

Он потащил эту обузу с собой в Пасу, с трудом волоча ее на себе, и в итоге сделал так, что тот попался на глаза Тан Иджэ.

Единственное, за что Юн Гюхва чувствовала вину перед Сахёном, - это то, что она убила наставницу прежде, чем он осознал ее истинную сущность.

Так что будем считать этот последний рассказ уплатой того долга.

- Вы даже не спрашиваете, зачем я вам это говорю, молодой господин.

Брови Тан Иджэ, до того сохранявшего невозмутимость, дрогнули. Юн Гюхва издала сухой смешок.

Внезапный порыв ветра разметал лепестки красной сливы. Она почтительно поклонилась Тан Иджэ и развернулась, чтобы уйти. В этот момент из дверей банкетного зала вышел Сахён. Озираясь в поисках кого-то, он встретился взглядом с Юн Гюхвой и скривился. Это показалось ей возмутительным, и она из вредности не стала говорить ему, где находится Тан Иджэ.

- Ох, куда же вы ходили в такой холод? Присаживайтесь сюда. Этот музыкант знает песни со всех краев света. Ну-ка, ну-ка, сыграй нам что-нибудь из родных мест нашего главного посла.

Помощник посла, с пунцовым от хмеля лицом, едва держась на ногах, ухватил Юн Гюхву и усадил рядом с собой.

Музыкант, прижимая к себе пипу, умело перебирал струны.

Это была мелодия родного края, которую она не слышала уже очень давно.

Ту самую, что напевала себе под нос матушка, занимаясь шитьем за ее спиной, пока сама Юн Гюхва читала книги.

Песня тех времен, когда она сияла ярче всего.

*

После приветственного пира в Синрыне на пути в Ёнджу то и дело устраивались малые и большие банкеты. Пустые повозки доверху нагрузили местными диковинками - дарами для столицы. Посланники Хахёна, словно забыв об истинной цели своего визита в Пасу, не переставали восхищаться пейзажами: заснеженными горами, где еще не стаял снег, и переправами через замерзшие озера.

Всю дорогу Юн Гюхва не выходила из повозки. Официальной причиной был преклонный возраст и трудности долгой верховой езды, но все прекрасно понимали истинную подоплеку. Впрочем, окружающие лишь украдкой поглядывали на них, радуясь, что между ней и Сахёном не вспыхнуло крупной ссоры.

Вдали показались гигантские врата, ведущие в Ёнджу.

Большинство людей считало бескрайние житницы, раскинувшиеся на подступах к Ёнджу, обычной равниной. Но любой, кто тащил за собой груженую повозку, в какой-то момент неизбежно осознавал: местность очень плавно идет на подъём.

Именно поэтому путники, направляющиеся в столицу, могли видеть черные крепостные стены Ёнджу, едва вступив на край этой бескрайней равнины.

Будь на их месте вражеская армия, их бы охватило отчаяние при виде бесконечной стены, словно разрубающей землю пополам, и дыма сигнальных огней, поднимающегося тут и там. Крепостная стена, до которой, казалось, рукой подать, не приближалась, сколько бы они ни шли. А незаметный глазу пологий подъем тем временем выматывал силы марширующих.

Но и остановиться на передышку было нельзя. Бесконечный марш по открытой равнине на виду у крепости означал, что враг, наблюдающий со стен, постоянно держит их на прицеле.

И когда измотанное войско наконец добиралось до стен, путь им преграждал ров - глубокий и широкий, как река, - и неприступные бастионы Ёнджу, возвышающиеся, казалось, до самого неба. Вот что по праву можно назвать «Несокрушимой крепостью».

Но венцом этого грандиозного укрепления, безусловно, были главные ворота, обращенные на юг, - Пёксанмун.

В крепостной стене был прорублен проход столь широкий, что сквозь него мог бы пролететь дракон, и закрывали его ворота из литого чугуна. Их запирали в полночь и отворяли с первыми петухами. Когда они были закрыты, то сливались со стеной в единое целое, внушая трепет своей неприступностью. Но стоило им открыться, как взору представала оживленная панорама Ёнджу, создавая ощущение, будто входишь в иной мир.

Над вратами возвышалась башня, крытая черной черепицей и увенчанная позолотой. На восходе она сияла красноватым светом, а когда солнце достигало зенита - ослепительно-белым, приковывая к себе взгляды своим великолепием.

Словно заявляя: «Вот она, столица великой империи Паса, Ёнджу».

Тан Иджэ украдкой взглянул на Сахёна. Всю дорогу от границы Хахёна до Ёнджу тот болтал без умолку, стоило к нему обратиться, но, когда разговор затихал, на его лице появлялось мрачное выражение. Похоже, он до сих пор не мог решить, как относиться к Юн Гюхве.

Как бы он отреагировал, расскажи ему Тан Иджэ о том, что узнал про О Гвана?

Сахён утверждал, что ничего не ждал от наставницы, но если бы он узнал, что та держала его в учениках лишь потому, что ей нужен был человек, который будет ухаживать за ее неполноценным сыном, - это бы его глубоко ранило. И при этом он бы делал вид, что ему все равно, и с прежним спокойствием заботился бы об О Гване. Даже не подозревая, что окружающим прекрасно видно, как гниет его душа.

Неужели отчаяние от того, что ты не любим тем, кем хочешь быть любим, знакомо каждому? Даже такая железная женщина, как Юн Гюхва, и человек, повидавший дно жизни, как Сахён, не могут справиться с желанием быть признанными и любимыми.

Оттого ли это, что они уверены в собственной ценности? Или это сродни инстинкту, заставляющему людей сбиваться в стаи ради выживания?

- Твой старший брат по учению.

Сахён, погруженный в раздумья и глядящий на иссохшую равнину, вздрогнул и резко повернул голову. Тан Иджэ кивнул в сторону повозки Юн Гюхвы и небрежно спросил:

- Ты хорошо за ним присмотрел?

- Да. Я настоятельно просил его не делать глупостей, иначе будут большие проблемы. Честно говоря, этого мне показалось мало, поэтому я еще предупредил хозяйку постоялого двора, чтобы та удержала сахёна, когда прибудет посольство.

Тан Иджэ и сам говорил с хозяйкой постоялого двора. Зная импульсивный нрав О Гвана, он опасался, что тот может броситься прямо под колеса процессии Юн Гюхвы.

А если узнает, что ученая Чхэ была его родной матерью, может натворить бед еще больше.

Тан Иджэ цокнул языком, глядя на золотистую крышу над воротами Пёксанмун.

- Путь сюда был на удивление гладким.

Ответа не последовало. Зато левую щеку начало покалывать от чужого взгляда. Тан Иджэ легко вздохнул и повернулся влево. Он встретился с пристальным взором черных глаз Сахёна. Сахён несколько раз моргнул и отвел взгляд в сторону.

- И то верно. Я ожидал, что на пиру нам подадут отравленную еду или что-то в этом роде, но все тихо.

Успешное выполнение этой миссии Тан Иджэ не несло мгновенной угрозы вопросу престолонаследия. Однако наследная принцесса Тан Гён была из тех людей, кто не мог вынести даже малейшей трещины в фундаменте своей власти. Поэтому происходящее казалось странным.

Может, она рассчитывала, что Сахён сломается сам?

Тан Гён бывала пугающе дотошной, но порой проявляла неожиданную небрежность, отчего разгадать ее истинные замыслы было еще труднее. Что ж, выбора не оставалось. Придется не терять бдительности вплоть до того момента, пока они не войдут во дворец Чонхангун и не передадут охрану дворцовым гвардейцам.

* * *

Задача Сахёна заключалась в сопровождении посольства Хахёна до ворот дворца Чонхангун. Однако, наблюдая за Юн Гюхвой, которая готовилась направиться в главный зал для аудиенции у короля, он никак не мог отделаться от гнетущего предчувствия.

Неужели это все?

Так просто?

Юн Гюхва внезапно оглянулась. Вероятно, заметив выражение лица Сахёна, она скривила губы в неприятной усмешке - не то издевательской, не то холодной. Ее бледные тонкие губы медленно шевельнулись. Она обратилась к Сахёну, но прозвучало это так, словно она говорила сама с собой:

- Сколько подсолнухов тогда выжило?

Сахён невольно покачал головой:

- На следующий день все погибли.

Только тогда она опустила взгляд.

- Что ж. Подсолнухи ведь не могут жить без солнца.

И отвернулась.

Это был последний раз, когда Сахён видел Юн Гюхву.

Юн Гюхва исполнила свой долг: предстала перед правителем Пасы, гневно осудила бесстыдное вторжение Югана, напомнила о давнем союзе между Хахёном и Пасой и запросила подкрепление. Но той же ночью, когда она спала в резиденции для послов близ дворца Чонхангун, к ней через окно проник наемник и зверски убил ее.

Говорили, что ее тело было расчленено - руки и ноги отсечены, точно так же, как когда-то растерзали нечестивого короля Вон Мёна из Югана, совершившего страшное преступление против нравственности.

*

Услышав новость, Сахён сломя голову бросился к резиденции послов, но столкнулся с толпой, которая плевала и швыряла камни в тело Юн Гюхвы, которое как раз выносили наружу.

Заметив седые волосы Сахёна, люди тут же зааплодировали и начали кричать, восхваляя «праведника», что отомстил за великую наставницу Чхэ.

Под градом камней один из носильщиков пошатнулся и упал. С носилок глухо свалилась отрубленная рука. В иссохшей конечности не осталось ни капли крови. Сахёну вдруг пришло в голову, что эта рука похожа на стебель подсолнуха, засохший в тот самый день, когда она прибыла сюда.

Похожа даже тем, как толпа сейчас топтала её, пачкала и смешивала с грязью.

Конечно, когда-то он желал, чтобы подобное случилось. Но он никогда не хотел, чтобы это стало явью. Было что-то сюрреалистичное и дикое в том, как люди, никогда не получавшие наставлений ученой Чхэ и не имеющие понятия о ее учении, ослепленные жаждой мести, глумились над телом посланницы.

К горлу подступила тошнота. Сахён, пятясь, начал отступать сквозь толпу.

- Разве вы не ученик ученой Чхэ? Эта нечестивица наконец мертва, вы, должно быть, счастливы!

Улыбающиеся лица кружились перед глазами, вызывая головокружение. Сахён с трудом подавил рвотный порыв и резко развернулся.

- Она убила учителя, что была ей как мать, вот и получила небесную кару!

- Подумать только, наша Паса сделала то, на что эти трусы из Хахёна даже не отважились, ха!

- Надо было убить ее еще более жестоко. Вспомните, какой жалкой смертью умерла ученая Чхэ!

Сахён развязал пояс и поспешно обмотал им голову, чтобы скрыть волосы. Он нырнул в переулок, словно преступник в бегах. Он не мог разобрать, что именно сейчас чувствует. Была ли это скорбь, опустошение, жалость или гнев - или же все эти чувства сплелись в один неразрывный клубок.

*

Шатаясь, Сахён вернулся к постоялому двору и наткнулся на солдат Столичной гвардии, окруживших ворота.

- Что происходит?

Стоило ему выкрикнуть это сорванным голосом, как Бом Хирян, стоявший впереди всех, обернулся к Сахёну с виноватым видом.

- Мунхак Пэк, тут такое дело…

Из постоялого двора солдаты выволакивали крупного мужчину. Сахён, не успев даже задать вопрос, бросился к нему. Точнее, попытался.

Рука Бом Хиряна перехватила его, не давая приблизиться.

- Х-хён-а!

О Гван, чье лицо исказила плаксивая гримаса, завидев Сахёна, выкрикнул это почти навзрыд. Позади стояла хозяйка постоялого двора, которая с растерянным видом в страхе грызла ногти. Сахён в недоумении поднял взгляд на Бом Хиряна.

- Вашего старшего брата по учению обвиняют в убийстве посланницы Хахёна, Юн Гюхвы.

Это звучало настолько нелепо, что вызывало лишь смех.

- Говорят, именно О Гван выковал меч, которым убили Юн Гюхву.

Но тут он все понял.

Так вот что это было.

Вот какова истинная природа той тревоги, что мучила его всю дорогу от границы до Ёнджу.

- Хён-а, не… не волнуйся! Я правда ничего не делал, меня скоро отпустят! Так что не делай глупостей, сиди тут… Боже!

Он сам, своими ногами пришел в ловушку, даже не подозревая, что противник уже давно расставил фигуры на доске.

Как же это было глупо.

Плечи Сахёна бессильно опустились, и Бом Хирян осторожно разжал хватку.

- Я прослежу, чтобы с ним не обращались дурно, не переживайте слишком сильно.

Телега с О Гваном скрипнула и покатилась прочь.

Лица людей, столпившихся у постоялого двора и перешептывающихся между собой, закружились перед глазами.

- О боже! - охнула хозяйка и бросилась к нему.

Чувствуя, как ярко-голубое небо в глазах мутнеет и желтеет, Сахён провалился в темноту.

9. Пожертвовать фигурой, чтобы перехватить инициативу

- Я тоже считаю чай из крепости Чинсо лучшим. Правда, достать хороший зеленый чай непросто, поэтому мне приходилось заменять его чаем с горы Унгансан, но я искренне рада, что вы прислали столь прекрасный напиток.

Наследная принцесса Тан Гён довольно улыбнулась, разливая чай. Белая чашка наполнилась прозрачной жидкостью янтарного цвета. Слабый горьковато-сладкий аромат орхидеи коснулся носа.

- Передай королю Хахёна мою глубокую благодарность.

Помощник, прибывший в составе делегации Хахёна вместе с Юн Гюхвой, пал ниц перед Тан Гён. Поскольку великий посол Юн Гюхва погибла, теперь помощник должен был представлять короля Хахёна, однако он проявлял чрезмерную, даже излишнюю учтивость.

- Меня всегда тяготило, что из-за неизбежного недоразумения отношения с Хахёном охладели. Разве могла я из зависти к восьмому принцу, который был всего лишь младенцем, навредить госпоже Чае? Всё это - козни моих политических противников, желающих мне зла, поэтому я надеюсь, что король Хахёна отбросит свои подозрения.

- Его Величество ни на мгновение не усомнился в наследной принцессе Пасы. Всё это было коварным планом великого посла, пытавшейся пошатнуть положение Его Величества ради собственной выгоды. Кто сейчас сможет понять чувства наследной принцессы Пасы лучше него?

- Да, я слышала об этом. Что королю Хахёна тоже пришлось нелегко, когда он был наследным принцем.

- Однако всё разрешилось благополучно, и он взошел на трон, как и подобает.

- Это радостная весть. Радостная.

Она сделала глоток. Тонкий аромат зеленого чая разлился во рту.

Если чашка чая, распитая с единомышленником, дарит такое блаженство, то зачем нужно вино?

- К слову, не уверен, стоит ли выставлять преступником именно его.

Помощник осторожно обратился к Тан Гён, на лице которой играло выражение удовлетворения. Тан Гён нахмурилась, всем видом показывая недовольство. Помощник снова ударился лбом об пол.

- Всё-таки она была великим послом Хахёна, главой делегации. Если мы скажем, что такого человека убил уличный сброд, что станет с нашим престижем? Это должен быть ученик ученой Чхэ. К тому же, разве он не первый её ученик? Даже будучи глупцом, он не мог забыть, что нужно отомстить за наставницу. Разве это не благородное дело? О Гван, напротив, должен быть нам благодарен.

- Ха, ха-ха, вы правы. То, что должны делать ученики, да. Тогда как поступить с ним...

- Из-за людских глаз с ним будет сложно разобраться здесь. Но не беспокойся. Я обещала не доставлять хлопот королю Хахёна, так что сама решу этот вопрос как следует.

- Да, полагаюсь только на вас, наследная принцесса.

- Ступай, кругом лишние глаза.

Тан Гён жестом велела ему удалиться. Помощник несколько раз поклонился и покинул комнату.

Она открыла окно, и перед ней предстал вид на площадь перед резиденцией. Тан Гён налила свежего чая и, пригубив его, наблюдала, как разъяренная толпа беснуется, швыряя камни и мусор.

Король Хахёна был поистине подлым человеком.

Ведь в конечном счете он с трудом взошел на престол лишь благодаря защите Юн Гюхвы. Однако стоило более прославленной ученой Чхэ поступить к нему на службу, как он, ослепленный её славой, попытался избавиться от Юн Гюхвы - и к чему это привело? Когда Юн Гюхва оклеветала ученую Чхэ, он снова поддался на уговоры и заточил пожилую женщину в темницу. Опасаясь, что она может стать врагом Хахёна, он даже не выслал её из страны, фактически обрекая на смерть.

А когда из-за Юн Гюхвы, получившей клеймо убийцы наставницы, народное негодование обрушилось и на него самого, он тут же без колебаний отсек опору государства. Теперь, когда из-за войны с Юганом страна подобна свече на ветру, ему придется управлять ею, опираясь на таких людей, как этот глупый помощник.

- ...Это хорошо.

Для Пасы это было неплохо.

- Мы не должны упустить эти плоды.

Однако станет ли это благом для самой Тан Гён, пока оставалось неизвестным.

* * *

- Кинжал был воткнут прямо в сердце.

- Это и стало причиной смерти?

- Хм, похоже, напали внезапно, пока она спала. А конечности отрубили уже после смерти. Проблема в том...

Бом Хирян протянул предмет, завернутый в белую ткань. Тан Иджэ не стал брать его в руки, а лишь кончиком веера откинул край ткани, чтобы взглянуть на содержимое. Это был грубый кинжал, покрытый липкой, свернувшейся кровью.

- Рукоять. Гравировка здесь принадлежит этому О Гвану.

Нахмурившись, он внимательно присмотрелся к месту, на которое указал Бом Хирян. Там выступал какой-то непонятный остроконечный узор. Кинжал сам по себе был сделан настолько грубо, что, не назови это гравировкой, можно было подумать, что это просто застывшие брызги расплавленного металла.

- И что это такое?

- Говорят, петушиный гребень.

Он что, помешан на петушиных боях? Тан Иджэ цокнул языком и отвел взгляд.

- Значит, он признался?

- Стоило ему увидеть кинжал, как он тут же заявил, что сделал его сам, я даже спросить не успел.

По его словам, нашелся клиент, который заказал кинжал именно у О Гвана. Тот отнекивался, говоря, что еще только учится и не сможет сделать качественную вещь, но заказчик настаивал. Он заявил, что его господин любит коллекционировать работы мастеров в процессе их становления, и хочет заказывать кинжал каждый год в одно и то же время, чтобы видеть, как совершенствуется неумелое мастерство.

Видимо, эти слова прозвучали убедительно. О Гван несколько ночей не спал, создавая этот грубый, но вполне функциональный кинжал, а по настоятельной просьбе клиента старательно выгравировал на нем еще и петушиный гребень.

- Вряд ли кто-то поверит в такую историю.

Вместо ответа Бом Хирян лишь покачал головой. Затем он снова аккуратно завернул кинжал, служивший доказательством, в ткань и передал его помощнику.

- Говорят, он дольше всех был в учениках у ученой Чхэ. Если только он не заявит, что убил Юн Гюхву, а потом неудачно упал и сильно ударился головой, ему не стоит рассчитывать, что удастся оправдаться собственной глупостью. Мы-то, может, и поверим, но поверят ли остальные?

Это было правдой. Сколько бы О Гван ни оправдывался, утверждая, что он не того полета птица, чтобы убить Юн Гюхву, люди всё равно будут думать, что он притворяется дураком, лишь бы избежать обвинений. Ведь слава «ученика великой ученой Чхэ» заставляет человека выглядеть в чужих глазах куда умнее, чем он есть на самом деле.

- А что с мунхаком Пэком? - понизив голос, спросил Бом Хирян.

Тан Иджэ, скрестив руки на груди, смотрел в сторону тюрьмы, где был заперт О Гван.

- Он держится в тени. Сейчас любые его действия принесут лишь вред.

- Должно быть, у него кошки скребут на душе. Передай ему, чтобы не волновался слишком сильно, я присмотрю, чтобы его не пытали.

Пыток не будет. Если только О Гван послушно признает вину. Здание Главного военного командования уже было окружено толпой, скандирующей: «Освободите праведника!» Некоторые добрались даже до дворца Чонхангун, со слезами умоляя короля простить «верного ученика ученой Чхэ, отомстившего за наставницу».

Глас народа спасет жизнь О Гвану.

Король Пасы, вероятно, захочет проявить великодушие и помиловать О Гвана. А вот король Хахёна окажется в затруднительном положении. Поскольку важного чиновника его страны жестоко убили, он обязан потребовать наказания для О Гвана, но что, если он, допустив ошибку, потребует выдать О Гвана Хахёну?

Король Хахёна и так уже потерял значительную часть народной поддержки, погубив ученую Чхэ. Хоть он и выкрутился, свалив всю ответственность за убийство наставницы на Юн Гюхву и выставив её отступницей, поправшей мораль, люди всё еще помнят, что именно король Хахёна отдал приказ бросить ученую Чхэ в темницу.

И в такой ситуации теперь схватить и наказать еще и ученика, который отомстил за ученую Чхэ? Он не только окончательно утратит доверие народа, но и даст отличный повод для нападок со стороны Югана, где обосновалось бесчисленное множество последователей ученой Чхэ. Они набросятся на него, как на легкую добычу.

Но если он просто будет смотреть, как король Пасы прощает О Гвана, это станет доказательством того, что мощь Хахёна значительно уступает Пасе. Ситуация была поистине безвыходной.

Если бы О Гван взял и умер сам по себе, это стало бы лучшим исходом для короля Хахёна, но…

- …

Тан Иджэ дернул бровью. Кто убил Юн Гюхву и почему вину свалили на О Гвана? Эти два вопроса громыхали в диссонансе, словно колеса разного размера на одной повозке.

Разве раньше не было возможности убить Юн Гюхву?

Нет, была. Весь путь от границы Пасы до Ёнджу она была довольно уязвима. Хоть у неё и была охрана, она предназначалась для защиты от банд разбойников. Если бы наемный убийца пробрался к ней в жилище так же, как сейчас, она была бы беззащитна.

Наоборот, расправиться с ней в дороге было бы куда проще, чем убивать иностранного посла в резиденции в самом центре столицы Пасы.

В чем же разница между убийством в пути и убийством в Ёнджу?

Во-первых, Юн Гюхва успела передать просьбу о подкреплении во дворец Чонхангун, а это - в национальных интересах Хахёна.

Ведь если бы Юн Гюхва погибла до аудиенции у короля Пасы, обе страны потратили бы время на споры об ответственности, и вопрос об отправке подкрепления в итоге сошел бы на нет. Теперь же Паса вынуждена отправить войска хотя бы ради того, чтобы понести «минимальную ответственность» за смерть Юн Гюхвы.

Но можно найти и иную причину.

Исключение из круга подозреваемых Пэк Сахёна, который всю дорогу сопровождал её в качестве чиновника по приему гостей, - это в государственных интересах Пасы.

Если бы Юн Гюхва погибла в пути, подозрения так или иначе пали бы на Сахёна. Как и в случае с О Гваном сейчас: сколько бы он ни отрицал, даже если обстоятельства говорили бы о невозможности этого, люди не поверили бы его словам.

Но в таком случае вышло бы, что чиновник Пасы убил высокопоставленного сановника Хахёна. Это не только переросло бы в дипломатический скандал, но и выставило бы Пасу в смешном свете: мол, они даже своих чиновников контролировать не умеют.

Более того, подозрения пали бы и на самого короля Пасы, который намеренно назначил «ученика Чхэ» сопровождающим Юн Гюхвы. Тогда король пустил бы в ход любые средства, лишь бы поймать настоящего преступника.

Настоящий убийца подставил невиновного так, чтобы не навредить позициям ни Пасы, ни Хахёна.

А это значит...

- Возможно, и то, и другое.

- Что?

Бом Хирян нахмурился, словно не понимая, к чему это он вдруг. Тан Иджэ постучал веером по его плечу и сжал кулак, безмолвно призывая крепиться. Бом Хирян не мог потерять лицо перед подчиненными и вспылить, поэтому лишь показал жестом, как с хрустом ломает веер пополам.

- Смотри в оба, чтобы он не умер.

Бом Хирян пристально посмотрел в глаза Тан Иджэ, пытаясь понять, шутит тот или говорит всерьез. Затем он окинул взглядом своих людей и пожал плечами.

- Я буду охранять его лично, так что не волнуйся.

Похоже, Бом Хирян тоже начал осознавать серьезность ситуации.

* * *

Когда Тан Иджэ получил весть и прибыл на постоялый двор, Сахён уже пришел в себя. Он сидел в своей комнате и неподвижно смотрел на одинокий посон (традиционный носок), который в спешке оставил О Гван, когда его уводили стражники.

Тан Иджэ опустился рядом с ним на корточки и заглянул в лицо. В обычное время Сахён сразу бы встретился с ним взглядом и отпустил шуточку: мол, даже в такой ситуации ты дурачишься? Но сегодня он даже не моргнул.

Казалось, еще немного - и он поседеет до последнего волоска. Тан Иджэ невольно потянулся и провел рукой по бровям Сахёна, чувствуя, как мягкие волоски щекочут пальцы.

Только тогда черные глаза Сахёна поднялись на ладонь Тан Иджэ.

- Чего они от меня добиваются? - спросил он севшим голосом.

Тан Иджэ чуть сильнее вытянул руку и положил ладонь на белые волосы Сахёна. Он погладил его голову, чувствуя мелкую дрожь.

- А чего хочешь ты?

- Они наверняка предвидят каждый мой шаг. Поэтому делать то, что хочется, нельзя. Да и не стоит.

- Возможно, они предвидят и то, что ты будешь это предвидеть.

- Вы издеваетесь?

- Нет. Просто любопытно.

Рука, гладившая волосы, скользнула вниз по щеке. Тан Иджэ наклонился ближе к Сахёну.

- Почему не ты?

Ладонью он ощущал, как напряжены мышцы лица Сахёна. Длинные ресницы, прикрывающие черные глаза при каждом моргании. Едва заметное движение зрачков. Дрожащее дыхание, вырывающееся из приоткрытых губ.

О чем он так напряженно думает этой маленькой головой, которая, кажется, рассыплется от малейшего давления?

- Мне нужно в Саджонбу.

Нет нужды предупреждать его, чтобы воздержался от просьб о помиловании О Гвана.

Похоже, он и сам это прекрасно понимает.

- Тогда как поступить мне?

- Вы собираетесь помочь мне?

- А что тут удивительного? Не в первый раз ведь просишь о помощи.

- Но это дело...

До сих пор все просьбы Сахёна не несли прямого вреда Тан Иджэ. Конечно, нельзя утверждать, что в итоге проблем не возникало, но, по крайней мере, в момент просьбы так казалось.

Но сейчас всё было иначе. Втягивать принца в дело, связанное с дипломатическим скандалом... Любое вмешательство в политику обязательно аукнется.

Это опасно.

К тому же, речь идет не о «великом деле», а о спасении непутевого старшего соученика Сахёна, О Гвана, так что и награда за риск будет невелика.

Но кое-чего Сахён не знал.

Тан Иджэ ни на мгновение не боялся смерти.

Даже если, спасая О Гвана, он действительно окажется на волосок от гибели, Тан Иджэ не станет жалеть, что рискнул жизнью ради пустяка.

Он просто подумает: «А, так вот она какая, смерть».

- Я пойду к главнокомандующему.

Сахён не мог сам навестить О Гвана. Стоит ему вступить в контакт с О Гваном, как враги тут же заявят, что показания О Гвана были вложены ему в уста Сахёном.

Конечно, если пойдет Тан Иджэ, могут сказать то же самое, но...

Как ни крути, Тан Иджэ - принц. Если они захотят выставить его соучастником, им придется заплатить за это высокую цену.

Так Сахён отправился в Саджонбу, а Тан Иджэ - в Главное военное командование к Бом Хиряну. Это было утром.

*

После смерти Юн Гюхвы делегация Хахёна перебралась во дворец Унгёнгун. Ведь только в королевском дворце охрана строже, чем в посольской резиденции. Однако разместить иностранную делегацию в главном дворце Чонхангун было нельзя, поэтому в качестве гостевого дома выделили один из павильонов Унгёнгуна, куда допускались посетители.

- Посол Кан, рад видеть вас в добром здравии.

Нет нужды спрашивать, чья это была идея перебраться сюда.

Тан Иджэ бросил взгляд на стражников, которые в нерешительности застыли, не зная, преградить ему путь или пропустить, безмолвно приказывая уйти с дороги. К счастью, долгие разговоры не потребовались. Все склонили головы в поклоне, уступая ему дорогу.

- П-принц! Ох, вы так заботливо сопровождали нас до Ёнджу, и всё же стряслась такая беда... Как жаль, право слово. У меня голова идет кругом от всего этого... Прибыл вторым послом, а теперь приходится исполнять обязанности главы посольства, так что я сам не свой.

Раз Юн Гюхва скоропостижно скончалась, все дела должен уладить ее заместитель. А значит, если Хахён замешан в этом деле, всё должно было проходить через него.

Судя по тому, как он обливается холодным потом и не находит себе места, хотя Тан Иджэ только пришел, смелости ему не занимать - в обратном смысле. Он не похож на того, кто ведет игру, скорее уж на пешку, которой пожертвуют в нужный момент.

Например, никого не удивит, если его обвинят в том, что он «убил Юн Гюхву, позарившись на должность главы посольства».

Запасной план?

- Есть в этом и моя вина. Я был слишком занят распорядителем по приему гостей и упустил из виду О Гвана. Кто бы мог подумать, что ученый сможет проникнуть в столь тщательно охраняемую резиденцию и совершить такое чудовищное убийство.

Тан Иджэ говорил это тоном, в котором не было ни капли раскаяния, и бесцеремонно уселся на край веранды. Раз уж принц так себя ведет, у посланника не оставалось иного выбора. Пришлось приказать подать чай.

- Этот чай привезли из Хахёна?

- Д-да.

- Значит, это чай из крепости Чинсо. Ходят слухи, что он великолепен. Стоит ему попасть во дворец, как его тут же разбирают, так что мне редко удавалось его попробовать. Раз уж вы угощаете меня столь ценным напитком, я с удовольствием выпью чашечку перед уходом.

- Если бы я знал, что вы любите чай, угостил бы вас раньше.

- О, вообще-то я не люблю чай, но чай из Чинсо почему-то меня привлекает. Как знать, говорят, вкусы, привитые в утробе, остаются надолго. Может быть, моя матушка любила его, когда носила меня под сердцем?

- Кх... Ох...

Он рассчитывал лишить собеседника дара речи, но не думал, что тот начнет задыхаться от ужаса. Тан Иджэ неспешно отпил чай, давая посланнику время прийти в себя.

Говорят, чай был хорош, но, к сожалению, сейчас для Тан Иджэ это был лишь кипяток, от которого разило гнилью.

Он поставил чашку. И лучезарно улыбнулся второму послу, который от нервозности теребил свои колени.

- По пути в Ёнджу мы с вами выпили несчетное количество чарок. Я очень привязался к вам, посол Кан, а вы?

- Хо-хо, принц, вы так добры ко мне, что я просто не знаю, куда деваться. Вы не только принц Пасы, но и несете в себе кровь королевского рода Хахёна, так как же я могу не почитать вас?

- Правда? Значит, наши чувства взаимны.

Второй посол украдкой взглянул на Тан Иджэ, нервно поджав губы. Судя по его взгляду, в его голову закралась нелепая мысль: «Уж не любитель ли он стариков?»

Что ж, это недоразумение даже не стоило того, чтобы его развеивать - пусть думает, что хочет.

- Раз уж ваши чувства ко мне так же теплы, могу я доверить вам один секрет?

Глаза второго посла округлились. Любопытство к «секрету», похоже, пересилило неловкость перед Тан Иджэ.

По тому, как он поманил его пальцем и как посол тут же навострил уши, было видно, что тот ожидает получить невероятно важную информацию от принца Пасы, связанного кровными узами с Хахёном.

Чтобы оправдать его ожидания, Тан Иджэ понизил голос и тихо прошептал:

- Немедленно преподнесите этот чай в дар наследной принцессе.

- ...А?

Прозвучал ошарашенный вопрос. Но Тан Иджэ не растерялся и постучал пальцем по чашке.

- Наследная принцесса - ценительница чая. Чай из крепости Чинсо она считает лучшим. Глава посольства скоропостижно скончалась, миссия зашла в тупик, и вам нужна помощь, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки. У меня нет такой власти, а у наследной принцессы есть. Почему бы вам не преподнести этот чай и не попытаться растопить ее сердце?

На лице второго посла отразилось явное разочарование, и он откинулся назад. Словно жалуясь на то, что информация оказалась такой пустяковой, он неосознанно пробормотал:

- Наследной принцессе я его уже преподнес.

К сожалению, посол не заметил, как уголки губ Тан Иджэ дрогнули в странной усмешке.

- Ах, вот как? Впрочем, если уж такая мысль пришла в голову даже мне с моим скудным умом, то вы, посол Кан, наверняка додумались до этого гораздо раньше. Не поймите превратно, я вовсе не хотел принизить ваши способности.

- Ну что вы, я прекрасно понимаю вашу заботу о нас, принц.

- Просто я очень беспокоюсь. Нужно скорее отправить подкрепление, пока Юган не перешел границу, а этот О Гван или как его там, всё испортил. Разве не следует сначала решать самые срочные вопросы? Следовало бы первым делом назначить полководца, который поведет армию, а при дворе только и говорят, что о смерти главного посла. Это так удручает.

- Я понимаю ваши чувства, принц. Но не волнуйтесь так сильно. Как только наследная принцесса поведет подкрепление...

Увлекшись болтовней, второй посол вдруг сам испугался своих слов и захлопнул рот. Словно понял, что сболтнул лишнего.

Поскольку второй посол осознал, что сболтнул лишнего, начни Тан Иджэ его торопить - он бы окончательно замкнулся в себе. Поэтому вместо расспросов Тан Иджэ пристально посмотрел ему в глаза. Теми самыми жуткими глазами, которые, как говорили, напоминали «взгляд зверя».

- Т-то есть, я хотел сказать…

Если бы он окончательно умолк, надежды бы не было, но, к счастью, у посла еще оставались силы говорить. Тан Иджэ легко улыбнулся и прищурился.

- Раз уж «сестрица» поведет подкрепление, теперь я спокоен. Не знаю, слышали ли вы, посол Кан, но на самом деле отец-король решил пожаловать мне титул князя Синрына. То самое место, где был пир. Прекрасные земли. И к Хахёну близко. Так что безопасность Хахёна - это и моя безопасность.

Если вот так невзначай поделиться «дворцовой тайной», посол решит, что его собственная оговорка - сущий пустяк.

- Но доверит ли Его Величество подкрепление сестрице... то есть, наследной принцессе?

Второй посол снова подался вперед. Тан Иджэ охотно прислушался к нему.

- Говорят, в авангарде армии Югана стоит сын Ян Чжугёна. Король Югана, по сути, лишь марионетка, так что, можно сказать, во главе войска стоит наследник власти Ян Чжугёна. Поэтому и с нашей стороны...

- Выходит, это поле битвы, где столкнется будущее трех стран?

- Да, именно так.

Едва ли эта идея принадлежит Тан Гён.

Король Пасы в такой ситуации скорее сделал бы иной выбор, чтобы поиздеваться над ней.

Подобный замысел под стать разве что королю Хахёна. В свое время его положение наследного принца тоже было шатким, как и у Тан Гён сейчас, поэтому он наверняка точно знает, чего она хочет.

Вероятно, то, о чем сейчас сказал посол, было написано и в прошении о подкреплении, которое Юн Гюхва подала королю Пасы. И, используя это как предлог, к Тан Гён наверняка обратились со словами: «Король Хахёна дарует вам "возможность"».

Интересно, какова же цена этой «возможности»?

Тан Иджэ казалось, что он знает ответ.

* * *

Саджонбу было идеальным местом для пребывания Сахёна.

Сахёну нужно было показать как можно большему числу людей, что после инцидента он не контактирует с О Гваном. Павильон Камчхондан, где остановился Тан Иджэ, или библиотека дворца Унгёнгун малолюдны и могут вызвать подозрения в том, что он что-то скрывает. А вот находясь в Саджонбу, пусть даже выполняя мелкие поручения, он сможет избавиться от подозрений в сговоре с О Гваном.

Люди в Саджонбу относились к Сахёну не слишком-то благосклонно. Целый день он только и делал, что смывал тушь с уже рассмотренных донесений и сушил их одно за другим - занимался так называемой «мойкой книг».

- После обеда будет допрос, так что всем завтра прийти на полчаса раньше.

Похоже, главный советник всё же проявил заботу о положении Сахёна, раз распорядился, чтобы этот приказ дошел до его ушей. Едва прозвучало объявление, как взгляды всех присутствующих устремились на Сахёна.

- Допрос всего через день после поимки, быстро они.

- Так ведь за стенами дворца настоящий хаос. Столько народу сбежалось и кричит.

- И как поступит Его Величество? Помилует?

- Эх, если выживет, то станет героем - убил посланника целой страны и уцелел.

- Разве Его Величество такое допустит?..

Чиновники Саджонбу, шептавшиеся неподалеку от Сахёна так, чтобы он слышал, вдруг принялись фальшиво покашливать и разошлись в разные стороны.

Странно. Эти люди не из тех, кто просто так поджимает хвост.

Сахён в недоумении обернулся. Позади него в нерешительности стоял Ын Юдам, как обычно, прижимая к груди связку бамбуковых свитков.

- Вы в порядке? - осторожно спросил Ын Юдам, глядя на покрасневшую от холодной воды руку Сахёна.

Сахён смущенно спрятал руку за спину.

- Всё в порядке. Это даже работой не назовешь. Вы пришли к главному советнику?

Ын Юдам слегка кивнул в знак согласия. Сахён отступил на шаг в сторону, уступая ему дорогу. Ын Юдам медленно приблизился, и когда оказался на расстоянии шепота, его губы дрогнули. Едва слышный голос коснулся уха Сахёна:

- Главнокомандующий сказал, что будет охранять темницу всю ночь.

Сахён лишь опустил взгляд, стараясь не выдать удивления.

- И восьмой принц...

Ын Юдам почти остановился перед Сахёном. Похоже, он изначально хотел передать слова незаметно, но почему вдруг так замялся?

Быстро моргнув, Ын Юдам сглотнул и снова заговорил:

- Просил передать, что ему жаль...

Жаль? Тан Иджэ?

Сахён едва не переспросил: «Вы точно говорите о восьмом принце?» Он уже приоткрыл рот, чтобы попросить разъяснений, но Ын Юдам, закончив фразу, словно в бегстве устремился в комнату главного советника.

То, что Бом Хирян всю ночь будет охранять О Гвана, было большой удачей. Раз допрос назначен на завтра, наверняка найдутся те, кто захочет убить О Гвана, инсценировав самоубийство, прежде чем он успеет наговорить лишнего перед королем.

Если догадка Сахёна верна, настоящий преступник обладает достаточным влиянием, чтобы иметь своих людей даже в королевской гвардии. Так что даже если бы Бом Хирян сказал, что поручил охрану «надежному человеку», Сахён всё равно не смог бы избавиться от тревоги.

Невероятно, но человек ранга главнокомандующего лично вызвался всю ночь охранять темницу ради такого ничтожества, как Сахён, и ещё более ничтожного О Гвана. Это было непростое решение. Если всё закончится благополучно, Сахён обязательно отплатит Бом Хиряну за эту услугу, чего бы это ни стоило.

Но вот слова, переданные от Тан Иджэ... Что они вообще значат?

Ему жаль. Мало того, что это совсем на него не похоже, так у Тан Иджэ и повода извиняться перед Сахёном не было. Даже если он, решив помочь О Гвану, почуял опасность и отступил - винить себя ему не в чем. Это вполне естественно. Кто такой Сахён, чтобы ради него рисковать своим положением и жизнью? Уже одно то, что он вызвался помочь, было для Сахёна проявлением чрезмерной щедрости.

Так что не стоит испытывать ненужное чувство вины. Вот что хотел сказать ему Сахён.

Попросить Ын Юдама передать эти слова?

Этот человек с мягким характером, хоть и не подаст виду, наверняка подумает, что чиновника Пэгёнбу, занятого своими делами, используют как почтового голубя.

Но сейчас было не до церемоний. Вскоре Сахён последовал за Ын Юдамом, вышедшим из комнаты главного советника. Он чувствовал спиной взгляды людей, но ничего не мог с этим поделать. Допрос назначили слишком внезапно, и если не сейчас, другого шанса передать сообщение может и не представиться.

- Господин Ын, могу я попросить вас передать мои слова?

Ын Юдам с удивлением посмотрел на Сахёна, словно не ожидая такой просьбы. А затем едва заметно кивнул.

Сахён открыл рот. Но случилось нечто странное. Словно к кончику языка привязали гирю - фраза «Передайте принцу, чтобы он не извинялся» никак не срывалась с губ. И дело было не в том, что ему было неприятно. Просто почему-то казалось, что Тан Иджэ нужно сказать это лично.

Вместо этого ему пришла в голову другая мысль - что передать О Гвану.

Чтобы избежать лишних контактов, Сахён хотел, чтобы О Гван сам догадался, как вести себя на завтрашнем допросе, но, вспомнив, сколько раз надежда на сообразительность О Гвана приводила к неприятностям, решил предупредить его заранее.

- Передайте, пожалуйста, моему соученику, чтобы завтра он признал все обвинения.

Вероятность того, что О Гвана казнят, была крайне мала.

Проблема возникнет, если он начнет отрицать вину. Если, учитывая народные волнения с требованиями освободить О Гвана, на это закроют глаза - хорошо. Но если его неуклюжее поведение разозлит короля, нельзя исключать жестоких пыток. Какой толк в помиловании и сохранении жизни, если перед этим ему переломают ноги?

У О Гвана был мотив, смягчающий вину. Сахён собирался просить разрешения присутствовать на допросе в качестве распорядителя приема послов и засвидетельствовать, как Юн Гюхва пыталась его спровоцировать. Если заявить, что она так же насмехалась над ученой Чхэ перед О Гваном, и тот, кто дольше всех служил наставнице, в порыве гнева и желания отомстить схватился за кинжал…

- Это всё, что нужно передать? - не выдержал и спросил Ын Юдам, ожидавший, что Сахён скажет что-нибудь и для Тан Иджэ.

Сахён, словно извиняясь за то, что резко оборвал разговор, едва заметно улыбнулся и кивнул.

- Я обязательно отплачу за эту доброту.

- Едва ли это можно назвать добротой… - пробормотал Ын Юдам и развернулся.

А затем, словно пытаясь поскорее сбежать из неудобного положения, поспешил прочь из Саджонбу.

Сахён долго смотрел ему вслед, мысленно прикидывая наказание, которое может вынести король.

Оправдание. Если бы жертвой не был «посол Хахёна», такой вердикт был бы вполне возможен. Если бы О Гван убил Юн Гюхву, когда та просто посещала Ёнджу с визитом, он стал бы «праведником, отомстившим за наставницу», и мог бы даже вернуться с наградой. Но теперь получалось, что он убил «гостя короля». Если обсуждение пойдет в русле того, что это оскорбление величества короля Пасы, дело усложнится.

Учитывая обстоятельства, если назначат около тридцати ударов палками, крепкое телосложение О Гвана позволит ему это выдержать. Конечно, ягодицы будут разорваны в клочья, и он несколько месяцев не сможет двигаться, но главное - сохранит жизнь.

Худший вариант был иным.

Если король отложит приговор и прикажет выдать его Хахёну.

О Гван с большой вероятностью умрет по дороге. Даже если ему посчастливится выжить и добраться до Хахёна, для тамошнего короля он станет лишь обременительной проблемой. Его бросят в сырую темницу в надежде, что он умрет своей смертью, или инсценируют самоубийство, чтобы избавиться от него.

По сути, это было равносильно смертному приговору для О Гвана, но для Пасы это был лучший политический ход. Гнев народа, собравшегося сейчас за стенами дворца, переключится на «короля Хахёна, который не только пригрел убийцу ученой Чхэ, но и отправил ее послом в Пасу». А если О Гван умрет, весть об этом дойдет уже после того, как нынешний пыл угаснет, и всё в итоге сойдет на нет.

Нужно во что бы то ни стало предотвратить отправку в Хахён.

Но как изменить волю короля?

Ведь Сахён в этой стране пока что пылинка, недостойная даже называться камнем на доске для игры в го.

Чувство бессилия, ставшее уже привычным, тяжелым грузом сдавило грудь Сахёна. Ситуация казалась безнадежной, словно вид вышедшей из берегов реки; он будто барахтался в трясине, из которой невозможно выбраться, что бы он ни делал.

«Восьмой принц просил передать, что ему жаль...»

Слова Тан Иджэ, переданные Ын Юдамом, эхом звучали в голове.

...Уж лучше бы он ничего не говорил. Тогда я мог бы хоть на что-то смутно надеяться.

Слезы готовы были вот-вот подступить к горлу, поэтому Сахён стиснул зубы.

Сейчас у него не было времени, чтобы тратить его на слезы.

*

Ещё со вчерашнего дня воздух был влажным, а утром опустился густой туман, в котором ничего не было видно.

Тан Иджэ сидел в беседке, окутанной туманом, и медленно выдыхал дым лотосовой травы. Белесый дым смешивался с бледной пеленой тумана, и уже невозможно было различить, где что. Лишь слабый огонек, мерцавший на конце длинной трубки, выдавал присутствие горящего табака.

Снизу послышался шорох. У пруда мелькнул маленький человеческий силуэт. Самый младший придворный слуга, тащивший на рассвете из кладовой охапку тодока для готовки, не заметив присутствия Тан Иджэ, вглядывался в Зеркальный пруд. Тан Иджэ молча наблюдал за ним, держа мундштук во рту. Даже сквозь дымку было видно, что руки, сжимавшие тодок, испачканы землей и покрыты царапинами.

Возможно, он поранился, перебирая гору кореньев в поисках лучших.

А может, тодок тут и ни при чём.

(Прим.: Тодок (더덕 - deodeok) - это кодонопсис ланцетный - растение, корень которого очень популярен в корейской кухне и медицине. Он похож на женьшень, но более толстый, узловатый и используется как еда (закуска, жареное блюдо), а не только как лекарство.)

Взгляд Тан Иджэ встретился с глазами младшего слуги, когда тот, понурив плечи, собирался уходить. Мальчишка, казалось, испугался до смерти, но, к сожалению, закричать не смог. Его маленькие плечи задрожали, словно он увидел призрака. Он низко поклонился и поспешно скрылся в тумане.

Тан Иджэ выпустил дым, который вдохнул. Боль в груди немного уняла пульсирующую головную боль. Как раз в это время сокол, облетевший дворец Унгёнгун, сел на дерево рядом с беседкой, пронзительно крикнул и сложил крылья.

Похоже, птица видела всё отчетливо там, где человек с трудом различал что-либо на расстоянии вытянутой руки.

Тан Иджэ вытряхнул пепел в жаровню. Вокруг распространился тонкий аромат лотоса.

- Господин, прибыл человек из дворца Чонхангун.

Голос, звавший его, доносился издалека. Слуги, видимо, всё еще думали, что он в своей комнате.

Тан Иджэ тихо вздохнул и поднялся.

Пора было начинать новый день.

На выходе из дворца Унгёнгун он столкнулся с Тан Гён. Обменявшись формальными приветствиями, он пропустил её процессию вперед. Тан Гён усмехнулась, словно понимая, зачем он направляется во дворец Чонхангун, но не стала его останавливать.

Она лучше всех понимала, что дело уже сделано, и у Тан Иджэ или Сахёна нет времени, чтобы переломить ситуацию. Даже если бы у них были доказательства невиновности О Гвана, сейчас было лучше сделать его виновным.

Народ поддерживал О Гвана, отомстившего за наставницу. Король был не из тех, кто пойдет против кипящего народного гнева. Но если обнародовать доказательства того, что О Гван не настоящий преступник, люди разочаруются, узнав, что это не та захватывающая и справедливая месть, которую они себе вообразили, и отвернутся от него. При этом его всё равно не отпустят сразу. Поскольку погиб посол Хахёна, О Гвана продолжат держать в холодной и убогой темнице и допрашивать, пока не поймают настоящего убийцу.

Стоит лишиться поддержки народа, как власть имущие тут же уладят дело так, как им удобно.

Чтобы О Гвану выжить, у него не оставалось иного выбора, кроме как воспользоваться голосами толпы, шумевшей за стенами дворца Чонхангун.

Что же в таком случае должен делать Тан Иджэ?

«Подсолнух, ах, подсолнух,

С утра ты ласково глядел,

Зачем же отвернулся ты теперь?

Господин, как же глуп ты был!

Подсолнух солнце лишь ловил,

К тебе же взор не обратил».

Подъехав к дворцу Чонхангун, Тан Иджэ внезапно остановил коня, услышав песню, которую распевали люди. Кто же додумался еще и музыку к ней подобрать?

Что ж, наверняка сам сочинитель этой песни.

Тан Иджэ, по сути, думал о том же, что и Сахён. Вот только козырей на руках у него было немного. Единственное, за что он мог уцепиться, - это народная молва, поэтому он будет отчаянно раздувать и поддерживать пламя, чтобы гнев людей не угас.

Раз уж он распространил песню, то следующим шагом, вероятно, станет разоблачение злодеяний Юн Гюхвы. Но если он поступит так, то Сахён навсегда останется с клеймом слабака. Как ученик, который не смог защитить учителя, был унижен старшей соученицей, убившей их наставницу, и не смог сказать ни слова в ответ. И как ученый, воспитанный в правилах этикета, который затаил в душе давнюю обиду настолько глубоко, что теперь вытаскивает ее наружу по частям.

Если бы такой ценой, перечеркнув собственное будущее, он мог спасти О Гвана - это еще куда ни шло. Но отец-король наверняка отправит О Гвана вместе с подкреплением в Хахён. А это войско возглавит наследная принцесса Тан Гён, так что...

- Вы прибыли, Ваше Высочество?

Едва завидев Тан Иджэ, к нему тут же поспешил Бом Хирян, который до этого размашисто шагал по дворцу, позвякивая мечом на поясе. То, как он вытягивал шею и озирался по сторонам, делало его похожим на фазана, нашедшего в зимнем лесу бобовое зернышко. Тан Иджэ замедлил шаг и кивком головы спросил, как обстоят дела у О Гвана.

- После вашего вчерашнего визита он то рыдал в одиночестве, то бился головой о стену, я семь потов пролил, пытаясь его успокоить. Что вы ему вообще наговорили?

- Не помню. Кажется, посоветовал пойти и умереть?

- Ага, могу я прямо сейчас передать эти слова мунхаку Пэку?

Тан Иджэ склонил голову набок и отчетливо прошептал:

- Делай как знаешь.

Тон его голоса ясно давал понять: «Сделай только, и я вырву тебе язык».

Бом Хирян, украдкой оглядевшись по сторонам, придвинулся к Тан Иджэ еще ближе. Принц достал из рукава веер и вставил его между ними, не давая соприкоснуться плечами.

- Что вы на самом деле задумали?

Тан Иджэ, не поворачивая головы, скосил глаза на Бом Хиряна.

- Слышал, вы просили передать странное послание.

- У Ын Юдама слишком длинный язык.

- О чем именно было послание, он мне не сказал.

- Вот как? Значит, язык у него все-таки не такой уж и длинный.

- ...

Бом Хирян закрыл рот, видимо, не желая, чтобы Ын Юдаму досталось еще больше. Тан Иджэ постучал веером по его плечу, заставляя отойти на почтительное расстояние.

- Скоро сам все узнаешь, к чему такая спешка?

- Раз вы молчите, мне становится не по себе.

Чем ближе они подходили к месту допроса, тем больше придворных собиралось вокруг. Бом Хирян, понимая, что времени на разговоры почти не осталось, ускорил шаг, догнал Тан Иджэ и быстро прошептал ему на ухо:

- Король вчера тайно вызывал генерала Ёый.

(Прим.: Скорее всего, «Ёый» (여의) - это не личное имя, а часть титула (возможно, название удела), звания или прозвище, потому что такого имени нет. Ну, или это какое-то совсем древнее имя. Слово «Ёый» (как в «Ёый-джу» - волшебная жемчужина) означает «Исполнение желаний» или «Как пожелаешь».)

Раз главнокомандующий сейчас не мог исполнять свои обязанности, король, по-видимому, вызвал его подчиненного, генерала Ёый, чтобы обсудить отправку войск.

- Значит, он уже принял решение.

- А знаешь, кто возглавит армию Югана?

Словно сговорившись, они оба остановились. Тан Иджэ раскрыл веер, прикрыл им рот и тихо ответил:

- Слышал только, что это кто-то из детей тайбао Ян Чжугёна.

- Его зовут Ян Чхэюн, четвертый сын Ян Чжугёна.

- Ян Чхэюн... Ян Чхэюн...

От легкого движения веера волосы Тан Иджэ слегка колыхались.

- О четвертом сыне Ян Чжугёна я ничего не слышал.

- Говорят, он получил тяжелое ранение в битве при Мэчхоне, поэтому поздно начал службу. Но раз он сын Ян Чжугёна, значит, в нем что-то есть.

Действительно, раз ему доверили войско, значит, способности у него имеются. Или же у них есть какой-то другой умысел.

В любом случае, это сыграет на руку «плану» Тан Иджэ, так что неважно.

* * *

Как только Тан Иджэ вошел на площадку для допросов, его взгляд сразу же упал на Сахёна, стоявшего позади главного советника Ын Хве. Всего за один день его глаза ввалились, а лицо стало таким бледным, словно он вот-вот снова упадет в обморок. На губах Тан Иджэ сама собой появилась горькая усмешка. Вскоре и Сахён почувствовал на себе чей-то взгляд и осторожно поднял глаза, встретившись с ним.

Лицо его выразило легкое удивление, а во взгляде смешались надежда и разочарование. Что он подумал, услышав слова, которые Тан Иджэ просил передать через Ын Юдама? И какое выражение появится на его лице, когда он поймет истинный смысл того, что скажет сегодня Тан Иджэ?

- Какими судьбами восьмой принц пожаловал на место допроса?

Главный советник, который обычно и бровью не вел, смотрел на него Тан Иджэ или нет, сегодня почему-то решил проявить внимание и подошел сам. Тан Иджэ с сожалением отвел взгляд от Сахёна, который так и стоял, словно пригвожденный к месту, вдалеке. Затем он привычно изогнул губы в улыбке, поворачиваясь к главному советнику.

- Посол Хахёна, прием которого я организовывал, погиб, так что мое присутствие здесь вполне естественно.

- Ха, не знал, что у восьмого принца столь сильно развито чувство ответственности. Право слово, может, и мне отправить своих внуков на обучение к мунхаку Пэку, глядишь, и они так же переменятся?

Хитрый старый лис. С чего это он вдруг ведет себя так необычно?

Тан Иджэ, желая поскорее заткнуть ему рот, чтобы тот не докучал еще больше, улыбнулся, прищурив глаза. На вечно ухмыляющемся лице главного советника на мгновение промелькнуло напряжение. Как и ожидалось, старик был проницателен.

- Разве дело не в королевской крови? Даже если поздно, это все равно не поздно.

- Хм...

Что он мог возразить на то, что это заслуга королевской крови?

- Хотя...

Однако у главного советника, похоже, еще остались слова.

- Вы ведь потомок двух королевских домов, так что, должно быть, отличаетесь от других принцев.

Ха, этот проклятый старик?

Кровь двух королевских родов - Пасы и Хахёна.

Родная мать Тан Иджэ, госпожа Чая, покончила с собой, будучи ложно обвиненной в шпионаже в пользу Хахёна, поэтому до сих пор он старался не упоминать о том, что унаследовал кровь королевской семьи Хахёна. Однако королевская кровь, как это всегда бывает, подобна обоюдоострому мечу. Она может быть угрозой, но порой становится самым мощным оружием, способным заставить замолчать кого угодно.

Тот, кто закалился в суровом дворце Чонхангун, отличается от прочих - похоже, главный советник уже разгадал истинные намерения Тан Иджэ. А если догадался главный советник, то и отец-король Тан Хыль наверняка знает о замыслах Тан Иджэ.

Это было даже к лучшему. Король-отец, напротив, чувствовал себя неуютно в непредсказуемых ситуациях.

К тому же, разве у него не осталось еще то самое «оружие», о котором они не знают?

- Его Величество прибыл!

Все заняли свои места и засуетились. Перед Тан Хылем, восседавшим на высоком помосте, мутной пеленой висел еще не рассеявшийся туман.

По знаку руки Тан Хыля над местом допроса разнесся громоподобный голос придворного чиновника:

- Ввести преступника!

О Гвана, облаченного в белые одежды заключенного, выволокли на середину площадки для допросов, крепко удерживая солдатами из личной охраны главнокомандующего.

Тан Иджэ посмотрел на Сахёна. Тот изо всех сил старался сохранять спокойное выражение лица, но был бледен как никогда.

Кем был для него О Гван?

В смутное время, когда даже кровные родственники направляют друг на друга мечи и копья, О Гван бескорыстно заботился о Сахёне, как о младшем брате, а Сахён так же бескорыстно помогал О Гвану справляться с его недостатками. Но если Сахён узнает, что у этой дружбы на самом деле была скрытая «цена», он наверняка будет разочарован.

Теперь уже невозможно узнать, насколько далеко все предвидела Юн Гюхва, когда открыла Тан Иджэ эту «истину». На самом деле Тан Иджэ вовсе не хотел сообщать Сахёну эту досадную историю. Неизвестно, сколько еще учеников, знающих правду, живы где-то там, но, по крайней мере, в Пасе, если Тан Иджэ будет держать язык за зубами, никто больше не узнает об отношениях О Гвана и ученой Чхэ.

Однако ситуация сложилась так, что выбора не оставалось. Тан Иджэ не был настолько бестолковым человеком, чтобы пытаться противостоять врагу, отбросив самое смертоносное оружие, которое само пришло к нему в руки.

- Восьмой принц Тан Иджэ, смиренно обращаюсь к Вашему Величеству.

Давать врагу время на то, чтобы накопить силы - значит лишь утомлять самих себя. Гораздо чище и эффективнее перерезать жизненно важную артерию одним ударом. Тан Гён, перешептывавшаяся с людьми из клана Ма, нахмурилась и посмотрела на Тан Иджэ. И вскоре взгляды всех чиновников, заполнивших место допроса - включая командующего, зачитывавшего обвинения О Гвану, и внимательно слушавшего главного советника - одновременно устремились на Тан Иджэ.

Взгляд Тан Хыля, неподвижно взиравшего на Тан Иджэ сверху вниз.

И выражение лица Сахёна, который смотрел на него, даже не пытаясь скрыть растерянность.

Почувствует ли Сахён предательство от того, что Тан Иджэ без единого слова предупреждения выставляет напоказ постыдную тайну его учителя и сахёна?

Однако, будет ли он гневаться или презирать его - Тан Иджэ было все равно. Он давно вышел из того наивного возраста, когда можно ожидать, что проявленная доброта обязательно принесет справедливое воздаяние.

Сколько было тех, кто отдавал монарху всю свою преданность, а затем умирал, выброшенный, как старый башмак? Сколько детей, веривших в родительскую любовь, продавали, как скот, когда наступал голод? Ученик, боготворящий учителя, по нескольку раз на дню сетует на то, что его не выбрали, а страдающий от безответной любви, жаждая односторонней привязанности, бросается в реку, обрывая свою жизнь.

Таков уж этот мир, поэтому Тан Иджэ изначально ни на что не рассчитывал. И, глядя на страдающих людей, он думал так же, как госпожа казначей Хиган: «Совершенно невозможно понять».

Конечно, то, что он не мог понять, не означало, что он не мог использовать это.

- Говори.

Мутный голос Тан Хыля холодно опустился в полную тишины площадь для допросов. Тан Иджэ медленно подошел к О Гвану. С каждым приближающимся шагом плечи О Гвана вздрагивали.

- Я внимательно выслушал обвинения, зачитанные командующим. Однако там упущено кое-что важное.

- Но ведь...

- Прежде всего.

Командующий, которого грубо прервали, с ошеломленным видом посмотрел в сторону главнокомандующего Бом Хиряна. Разумеется, Бом Хирян тоже ничего не знал, поэтому ему оставалось лишь пожать плечами и покачать головой.

Тан Иджэ, не обращая на них никакого внимания, сделал шаг вперед, глядя только на возвышение, где находился король Тан Хыль.

- Благодарю Ваше Величество за милость, доверившую мне, нерадивому сыну, пренебрегавшему учебой до столь позднего возраста, важную задачу по встрече послов Хахёна. Я приложил все усилия, чтобы должным образом выполнить поручение Вашего Величества. Поэтому, даже получив совет устроить банкет в крепости Имгон, близкой к Ёнджу, я спустился в Синрын, чтобы быстрее встретить послов Хахёна и провести пир там. Я хотел поскорее передать волю Вашего Величества, горячо приветствующего делегацию, утомленную дорогой из Хахёна, и дать им как можно скорее почувствовать дарованную Вами милость. Однако, стоя на этом месте, я смею признаться, что лелеял и иные помыслы.

Он замолчал, переводя дыхание. «Иные помыслы? Неужели он признается в сговоре с другой страной?» - повсюду клубился ропот. Затем, словно испугавшись собственных голосов, шум осторожно утих.

С трудом удерживая взгляд, который невольно стремился в сторону Сахёна, Тан Иджэ снова посмотрел на короля. Тан Хыль по-прежнему не проявлял никакой реакции. Возможно, он уже предвидел все, что скажет Тан Иджэ.

- Я, Ваш сын, надеялся, что смогу услышать от послов Хахёна рассказы о своей матери.

На месте допроса воцарилась тишина, словно всех окатили ледяной водой.

О госпоже Чае, чье имя никто до сих пор не смел произносить вслух, ее сын собирался заговорить прямо посреди места допроса, где собрались все гражданские и военные чиновники.

Тан Иджэ мысленно усмехнулся.

Вот оно.

Самое смертоносное оружие в мире этикета, способное размыть злодеяния любого негодяя в глазах народа и вызвать хоть каплю сочувствия даже у бессердечного монарха.

Кансан - Три устоя и пять добродетелей.

(Это понятие, объединяющее три священные связи - преданность между государем и подданным, любовь между отцом и сыном, различие между мужем и женой - и пять добродетелей: человеколюбие, справедливость, благопристойность, мудрость и верность.)

И среди этих основ человеческой морали, именуемых Кансан, главной, безусловно, была сыновья почтительность.

Сегодня они услышат о двух видах сыновней почтительности.

И им придется принять два решения.

- Здесь никто не рассказывал мне о матушке. Поэтому я надеялся, что, встретив послов с ее родины, смогу услышать хотя бы крошечный рассказ о ее детстве. Я заслуживаю смерти за то, что примешал личные чувства к выполнению Вашего строгого повеления, но именно благодаря этому я узнал то, что должен доложить об этом преступнике. Прошу Ваше Величество проявить великодушие и позволить мне дать показания.

Тан Хыль небрежно махнул рукой, словно приказывая не прерываться и продолжать. Придворный чиновник приоткрыл рот, чтобы озвучить волю короля, но ему пришлось неловко замолчать, так как Тан Иджэ заговорил быстрее.

- Я не знаю, каким человеком была Юн Гюхва, прибывшая в качестве Великого посла Хахёна. Но так как она была подданной, долгое время служившей королю Хахёна в непосредственной близости, я спросил, не упоминал ли король когда-либо о моей матушке, своей младшей сестре. Юн Гюхва передала мне, что, когда о моей судьбе ничего не было известно, король Хахёна страдал, раздираемый горем от потери племянника, а услышав весть о моем возвращении во дворец, плакал от радости. Мы ни разу не виделись, но даже от простых слухов сердце сжимается от боли - должно быть, это и есть зов крови.

Тан Иджэ обернулся в сторону второго посла Хахёна. Судя по тому, что он растрогался от такой простой речи, он явно не был человеком, способным вести дипломатические дела.

- И она рассказала мне все, что слышала от короля Хахёна о моей матушке. Слушая эти теплые истории, я почувствовал странное головокружение и тяжесть в груди, поэтому, забыв со стыда, спросил Юн Гюхва: «Я потерял матушку вскоре после рождения и даже не знаю ее лица. Но чем больше я слушаю рассказы о ней, человека, который для меня словно чужой, тем глубже становится моя печаль, и я не понимаю причины».

Тут он замолчал и посмотрел на наследную принцессу Тан Гён. Она смотрела на Тан Иджэ с таким выражением, словно хотела разорвать ему рот за его лицемерие. На этом роль любимого младшего брата подошла к концу. Или же она закончилась уже давным-давно?

- Юн Гюхва сказала мне: «Того, кто не любит своих родителей, но любит других, называют противоречащим добродетели, а того, кто не почитает своих родителей, но почитает других, называют противоречащим этикету. ("Сяо цзин" («Канон сыновней почтительности») - 12-я глава). Тому же, кто ведает законы, надлежит любить и почитать своих родителей». И тут ее лицо внезапно помрачнело, поэтому я спросил: «Уж не потому ли тревожится Великий посол, что только что сказала мне неправду?» На это Юн Гюхва ответила странными словами. Она сказала, что, слушая о моей тоске по покойной матушке, почувствовала, что ее собственная жизнь подходит к концу, и от этого ей стало тоскливо.

Тан Иджэ наконец посмотрел на Сахёна. Бросилось в глаза его искаженное лицо, словно спрашивающее, что он вообще такое несет.

Казалось, в то же время его охватила инстинктивная тревога. Видя, как он от нервозности расчесывает тыльную сторону ладони до крови и едва заметно качает головой, умоляя остановиться.

В этот миг в голове Тан Иджэ промелькнула мысль. Возненавидишь ли ты меня?

А если Сахён его возненавидит...

...Станет ли ему хоть немного грустно?

- История, которую тогда рассказала Юн Гюхва, касается как раз находящегося здесь преступника.

Он отвел взгляд. Посмотрел сверху вниз на О Гвана. Встретился с его глазами, полными слез, как у старого вола, но, право, особого сочувствия не ощутил.

Было лишь немного смешно. Тот факт, что из-за одного этого ничтожного человека погибла Юн Гюхва, Сахён и Тан Иджэ должны были подвергать себя опасности, а теперь и Великая наставница, ученая Чхэ, должна подвергнуться посмертному позору.

Была ли это удача О Гвана или же замысел ученой Чхэ?

- В тот день Юн Гюхва предвидела, что, поскольку в Ёнджу находится родной ребенок ученой Чхэ, если она войдет в Ёнджу, то будет осуждена. Как сказано в писании: «С врагом отца нельзя жить под одним небом» (из «Ли цзи», «Книга ритуалов»). Если не исполнить этого, как можно говорить о сыновней почтительности?

В этот момент в головах всех собравшихся на месте допроса, словно молния, сверкнули две мысли.

Одной, разумеется, был шок от существования «родного ребенка ученой Чхэ», о котором никто не знал.

А второй был страх, что слова «с врагом отца нельзя жить под одним небом», только что произнесенные Тан Иджэ, могут относиться не только к делу Юн Гюхвы.

Кто же был убийцей госпожи Чаи?

Госпожа Ёнон указывала на наследную принцессу Тан Гён, а Тан Гён перекладывала ответственность на госпожу Ёнон.

Возможно, виновны были обе.

- ...Раз так.

Тан Хыль нарушил долгое молчание и заговорил:

- Преступник, отвечай. Ты действительно ребенок ученой Чхэ?

Как и ожидалось, поскольку об этом не знал даже Тан Хыль, он спросил об этом в первую очередь. Тан Иджэ лишь опустил взгляд и снова посмотрел на О Гвана. От его ледяного, как иней, взгляда у О Гвана перехватило дыхание.

Накануне вечером он навестил О Гвана в тюрьме и рассказал ему всё. Всю правду, которую поведала Юн Гюхва. И то, что О Гван должен дать показания так, словно изначально знал обо всем этом, и признать свою вину, чтобы Сахён не пострадал.

Конечно, тот был в шоке. Страдал от невероятной реальности, но его чувства Тан Иджэ совершенно не волновали. Ему просто нужна была решимость. Чтобы этот жалкий тип не изменил показаний на самом допросе.

Каким бы недалеким ни был человек, он все равно подчиняется страху, запечатленному в инстинктах.

Так и вышло. Дрожит всем телом, но рот открывает.

- Нич-нич-ничтожный я бы-был брошен в храме Самбон на горе Хэмоксан сразу после ро-рождения. Ко-когда я вы-вырос, госпожа Чхэ посетила храм Самбон, и тогда монах, который заботился обо мне, тайком сказал мне. Что та женщина - моя ро-род... Ы-ы-ы, моя ро-родная мать, родная матушка, ы-ы-ы!

Он не приказывал ему так безобразно реветь. Но выглядело это даже лучше, чем ожидалось.

Видя, как здоровенный мужик рыдает навзрыд, люди уже начали отбрасывать сомнения в показаниях О Гвана.

- Если преступник считал ученую Чхэ своей родной матерью и поэтому убил Юн Гюхву, убившую его мать, разве к этому не следует применить законы Кансан?

Согласно законам Кансан, отомстить убийце матери той же монетой было абсолютно справедливым поступком. Если кто-то попытается это опровергнуть, он тем самым будет отрицать и другую часть законов Кансан - «отомстить убийце своего господина», так что даже если этого человека притащат на место допроса вместо О Гвана, ему нечем будет оправдаться.

И действительно, все чиновники хранили молчание, ожидая лишь решения Тан Хыля. Хотя, похоже, были и те, кто не мог просто так молчать.

- Нужно найти монаха из храма Самбон и проверить истинность этих слов, - осторожно бросил фразу Ма Ёнсон из Министерства обрядов, стоявший позади Тан Гён, словно охраняя её.

Тан Иджэ искоса взглянул на него и усмехнулся.

- Если потребуется, так и сделаем. Однако сегодня для приговора важно не установление подлинности родственных связей матери и сына.

- Чтобы применить законы Кансан, нужно выяснить, действительно ли они мать и сын...

- Не уверен. Преступник считал ученую Чхэ своей матерью и с намерением отомстить за мать проник в охраняемое посольство - разве само это намерение не есть сыновняя почтительность? Или, может быть, у Министерства обрядов иное представление о сыновней почтительности? Если для определения истинности сыновней почтительности кровное родство важнее чувств, значит ли это, что почтение к мачехе и отчиму не является сыновней почтительностью? Тогда скажите, господин из Министерства обрядов, мои чувства к госпоже Ёнон - это сыновняя почтительность или нет?

Ма Ёнсон прикусил нижнюю губу и отвернулся. Тан Иджэ упомянул лишь «госпожу Ёнон», но все поняли истинный смысл, скрытый в этих словах.

Все принцы и принцессы, унаследовавшие королевскую кровь, с момента рождения распределяются по родителям исключительно по воле короля, независимо от того, чье семя их зачало и из чьего чрева они вышли.

Разумеется, поскольку с женщинами было ясно, кто родил ребенка, в большинстве случаев их назначали родным матерям, но с мужьями дело обстояло иначе. Ходили слухи, что и предыдущая королева назначила нынешнему королю Тан Хылю в отцы мужчину из слабого рода вместо того, кто был известен как его настоящий отец.

Муж, которого все считали родным отцом Тан Хыля, погиб во время чисток, устроенных предыдущей королевой, и Тан Хыль до самого конца почитал как родного отца того, кого определила ему покойная королева.

Поэтому, если сейчас в этом месте заявить: «Месть сына, чье кровное родство неясно, за человека, которого он считает матерью, не является сыновней почтительностью», - придется быть готовым к последствиям.

И, конечно, учитывая, что противник из рода Ма, дело не ограничится лишь головой одного Ма Ёнсона.

- Я... моя мысль была недальновидной.

Ма Ёнсон, бросив опасливый взгляд на Тан Хыля, поспешно забрал свои слова назад.

- Смотрю, ты так рьяно выступаешь, словно глашатай преступника. Уж не потому ли, что ученик ученой Чхэ служил тебе наставником, ты и к преступнику относишься как к дядюшке-наставнику?

Не выдержав, Тан Гён всё же втянула Сахёна. Тан Иджэ учтиво поклонился ей, видя насквозь её очевидные уловки.

- Мой наставник прежде всего подданный Его Величества, а уже потом ученик ученой Чхэ, так с чего бы ему испытывать привязанность к преступнику? О том, что сын ученой Чхэ, о котором говорила Юн Гюхва, - это на самом деле преступник, я догадался лишь после того, как его поймали. Я лишь размышлял, почему в тот день Юн Гюхва решила поведать мне свои сокровенные обстоятельства. Зная, что потеряет жизнь, по какой причине она пришла в Ёнджу и почему заранее не сообщила о преступнике, чтобы его задержали? Быть может, это было искуплением перед наставницей? Если воля Юн Гюхвы была такова, я лишь счел должным исправить соблюдение законов.

И, наконец, оправдание для Юн Гюхвы. Это был ход, чтобы О Гван получил прощение от короля Хахёна.

На этом всё, что должен был сказать Тан Иджэ, было сказано.

Щеку со стороны, где находился главный советник, особенно сильно жгло. Разумеется, старик вряд ли смотрел на Тан Иджэ таким пылким взглядом, так что это наверняка из-за Сахёна, стоящего позади него. Тан Иджэ с усилием повернул голову в противоположную сторону. И как назло, встретился взглядом с сидящей там Тан Гён. Он широко улыбнулся её глазам, сверкающим ледяной яростью. Лицо Тан Гён безобразно исказилось. Будь она ближе, наверняка плюнула бы ему в лицо.

- Законы Кансан, говоришь.

Как раз вовремя раздался голос Тан Хыля. Вместе с хихиканьем, в котором слышался металлический скрежет.

- Кансан - это небесные узы, как же можно судить их по законам мира людей?

- Но, Ваше Величество!

В спешке воскликнул начальник королевской гвардии, но Тан Хыль поднял руку, затыкая ему рот. Для него это было естественной реакцией. Ведь если Тан Хыль не спросит с О Гвана за его преступление, то вся ответственность ляжет на начальника гвардии, допустившего халатность в охране посольства.

- Я слышал, что О Гван - первый ученик ученой Чхэ, но он не пошёл на службу, а до самого конца оставался рядом с наставницей. Если он сделал это, веря, что она его мать, то это вполне объяснимо. И глубину его сыновней почтительности можно представить. К тому же, убив Великого посла Хахёна, он воткнул в грудь кинжал с собственным гербом, что означает - он не собирался скрывать преступление. Его воля утвердить законы Кансан, будучи готовым к любому наказанию, достойна похвалы.

Теперь О Гван спас свою жизнь. По крайней мере, в Пасе.

- Раз праведник совершил праведное дело, я также прощу его за оскорбление королевского приказа, выразившееся в убийстве посланника Хахёна. Однако.

Но если просто отпустить О Гвана, это могло бы дать Хахёну повод потребовать компенсации.

- Таков закон Пасы, но нельзя не спросить волю короля Хахёна, потерявшего важного сановника. Спрашиваю у праведника: раз ты отомстил за мать, презрев опасность, все люди континента восхвалят твой благородный дух. Готов ли ты предстать перед королём Хахёна, смело объявить о своих намерениях и попросить прощения за убийство важного сановника, посланного им в качестве посла?

Это означало, что его отправят в Хахён, но не как преступника под конвоем, а как одного из членов делегации. Если он откажется, ему придется так или иначе заплатить за то, что он расстроил Тан Хыля. Он обязан согласиться.

Тан Иджэ подал О Гвану знак глазами, чтобы тот соглашался.

- Нич-ничтожный я так и по-поступлю. Бе-безгранична милость Вашего Величества.

Решение по «второй сыновней почтительности» было принято легко.

Решение по «первой сыновней почтительности» в сердце Тан Хыля, вероятно, тоже уже было принято.

Может быть, потому что ему показалось, что всё закончилось, Тан Иджэ невольно оглянулся на то место, где стоял Сахён. В тот момент, когда он повернул голову, он понял, что совершил ошибку, но было уже поздно.

Он снова встретился взглядом с Сахёном.

Искаженная переносица, крепко стиснутые зубы.

Черные глаза, в которых было непонятно, грусть там или гнев, сильно задрожали в тот момент, когда встретились с глазами Тан Иджэ. Крупные слезы, отчетливо видные даже издалека, катились с его длинных ресниц.

Было бы лучше, если бы это были слезы облегчения.

А если это слезы от невыносимого чувства предательства... что ж.

Неважно, если он поймёт всё превратно.

...Но почему при виде слёз Сахёна сердце так странно кольнуло?

Тан Хыль пожаловал О Гвану десять рулонов шелка и должность писаря 9-го ранга. Это была временная мера, чтобы включить его в состав официальной делегации, отправляемой в Хахён.

Чиновники больше не обращали внимания на О Гвана. Возможно, это было естественно, ведь появилась такая отличная тема для обсуждения, как Тан Иджэ.

Однако, когда О Гван вышел за ворота дворца Чонхангун, его окружила ликующая толпа. Для О Гвана, который всё ещё не мог толком осознать ни тот факт, что ученая Чхэ — его мать, ни то, что ему пришлось взять на себя вину за убийство Юн Гюхвы и даже солгать об этом собственным ртом, их восторг был лишь пугающим. Тан Иджэ, глядя на то, как тот бегает глазами в поисках пути к отступлению, еще раз убедился, что этот человек не сможет долго врать.

Лучше поскорее увезти его из Пасы.

С этой мыслью он сел на коня, чтобы вернуться во дворец Унгёнгун.

— Пьяк!

Неизвестно откуда взявшийся белый сокол нагло уселся прямо на лошадиную гриву. А затем принялся клювом упорно отворачивать в сторону голову коня, который пытался идти туда, куда его направлял Тан Иджэ.

Конь раздраженно заржал. Тан Иджэ тихо вздохнул и ослабил поводья. Почувствовав, что всадник сдался, животное свернуло туда, куда указывал сокол, и неспешно зашагало вперед.

Знакомый переулок.

И обладатель белоснежных волос, который, едва завидев Тан Иджэ, со всех ног бросился к нему с другого конца улицы…

— Вы в своем уме?! Я спрашиваю, вы вообще в своем уме?!

Подскочив, Сахён с ходу вцепился в штанину Тан Иджэ и принялся ее трясти. Белый сокол, хлопая крыльями, взлетел и перебрался на безопасную крышу, а конь испуганно замотал головой и зафыркал. Тан Иджэ пришлось спешиться — Сахён чуть ли не силой стащил его вниз.

Как и ожидалось, сразу хватает за грудки.

— Так вот что значило ваше «жаль»?! Как вы могли сотворить такое, не обмолвившись мне ни единым словом?!

Его глаза покраснели от полопавшихся сосудов, а веки сильно опухли.

Странное дело. Глядя на это лицо, ставшее жалким от долгих рыданий, он испытывал не насмешку, а скорее жалость. И хотя пальцы, сжимавшие его одежду, побелели от напряжения, хватка не казалась такой уж сильной. Тан Иджэ на мгновение задумался, не поддержать ли Сахёна, но в итоге лишь сцепил руки за спиной и молча смотрел на него сверху вниз.

Ведь Сахёну тоже нужно было выплеснуть на кого-то горечь предательства со стороны ученой Чхэ и О Гвана.

— Вы хоть понимаете, что натворили, господин?!

— Что ж, ничего необычного. Разве что раньше я раздражал людей своим молчанием, а сегодня разозлил их тем, что заговорил.

— Проклятье, уж лучше бы вы и дальше держали рот на замке! То, что вы сегодня выкинули, это просто…

Снова. Он снова плакал. На этот раз слезы безостановочно катились по влажным дорожкам, уже проложенным на лице, делая его вид еще более жалким.

Пальцы, спрятанные за спиной, рефлекторно дрогнули. Тан Иджэ стало любопытно, какое выражение появилось бы на лице Сахёна, если бы он обхватил его за щеки и большими пальцами начисто вытер эти слезы. Подался бы он навстречу его рукам и закрыл глаза, как раньше? Или же грубо оттолкнул, решив, что над ним издеваются?

— Что же вы наделали... После таких слов вам теперь придется...

Пока Тан Иджэ раздумывал, Сахён сделал еще полшага вперед и уткнулся лбом в собственные руки, сжимавшие чужой воротник, словно ища в них опору.

— …отправиться на поле боя!

Решение о первой сыновней почтительности.

Армию Югана вел сын тайбао Ян Чжугёна.

Чтобы ответить на эту провокацию, в Пасе также должны были выбрать кого-то из принцев или принцесс, кто возглавит войска.

Если бы речь шла о внутренней смуте в Пасе, король, чтобы сдержать влияние Тан Гён, наверняка усилил бы позиции Тан Е, обладающего талантом к боевым искусствам. Но поскольку дело касалось еще и сохранения лица перед Хахёном, если бы Тан Гён изъявила желание возглавить подкрепление, было бы правильным отправить именно её, учитывая её статус наследной принцессы.

Однако сегодня Тан Иджэ ясно дал понять, что он «сын госпожи Чаи» и принц Пасы, в котором «течет кровь королевского рода Хахёна». Он даже наплел непроверенных слухов о том, что король Хахёна якобы питает к нему теплые чувства.

Тем самым он отчетливо продемонстрировал королю Тан Хылю и сановникам Пасы, что у Тан Иджэ тоже есть веские основания возглавить поход.

Как раз кстати выяснилось, что вражескую армию возглавит некий Ян Чхэюн, четвертый сын Ян Чжугёна, чье имя мало кому известно. Это дало отличный предлог заявить, что отправлять против него наследную принцессу — значит не соблюсти разницу в статусах. Поэтому Тан Хыль с радостью поручит командование подкреплением Тан Иджэ.

В таком случае Тан Иджэ сможет сопровождать О Гвана до самого Хахёна, что полностью устранит любую угрозу для его жизни. Король Хахёна, изначально бывший в сговоре с Тан Гён с целью убить ставшую помехой Юн Гюхву, не станет плохо обращаться с О Гваном, который прибудет из Пасы в статусе «праведника». Наоборот, чтобы восстановить свою изрядно пострадавшую репутацию, он наверняка устроит ему пышный прием, заставляя людей думать: «Всё-таки король невиновен, проблемой была лишь Юн Гюхва».

Что ж, таков и был план Тан Иджэ.

Он не ожидал, что Сахён начнет разговор именно с вопроса о командовании войсками. Тан Иджэ думал, что это волнует его меньше всего. Сахён ведь наверняка слышал от других, что главнокомандующий уже брал Тан Иджэ с собой на поле боя.

Так что отправка на войну не была чем-то новым.

Тан Иджэ осторожно убрал руки из-за спины и протянул их вперед. Он хотел взять Сахёна за плечи, но тот так жалобно дрожал, что он не решился прикоснуться. Ничего не оставалось, кроме как обнять его за талию.

Сквозь ткань одежд он почувствовал, как вздрагивает грудь Сахёна от икоты и рыданий.

Если бы он ударил его по щеке и разозлился, на душе было бы куда спокойнее.

— Стратегию всё равно будет разрабатывать тот, кто пойдет моим адъютантом.

— Опять вы несете чушь!

— А мне даже нравится идея отправиться на поле боя.

— Не лгите. Где это видано, чтобы кому-то такое нравилось!

— Таких людей больше, чем ты думаешь. Предыдущий правитель, например, был одержим войной.

Не выдержав, Сахён с силой ударил Тан Иджэ кулаком в грудь. Это было немного больно.

— Но вы-то не такой!

— Почему ты так думаешь?

— Вы... вы ведь хотели жить мирно.

Ноги Сахёна подогнулись. Тан Иджэ, поддерживая его, тоже опустился следом, и они вместе оказались на земле, стоя на коленях. Сахён поднял голову. Тан Иджэ посмотрел на него сверху вниз, все еще удерживая в своих объятиях. Лицо плачущего Сахёна казалось невыразимо беззащитным. Даже тогда, в переулке, когда с ним творили ужасные вещи, он хоть и плакал, но в глазах его горела ярость.

— Я... я всё испортил. Снова проявил самонадеянность и... Только доведя вас и сахёна до такого состояния, я наконец прозрел. Пытаясь засыпать трясину прошлого, я, оказывается, копал новую, точно такую же. Я думал, что присыпаю землей могилы мертвых, а на самом деле закапывал живых. И понял это только тогда, когда всё уже было погребено...

Значили ли эти слова, что Тан Иджэ стал для Сахёна столь же важен, как и те «призраки прошлого», что занимали главное место в его сердце? С губ сорвался тихий смешок. Не желая, чтобы Сахён увидел выражение его лица, Тан Иджэ крепче прижал его к себе. Тот снова уткнулся лицом в его грудь. Тан Иджэ прижался щекой к его белым волосам.

— Но я пока еще не погребен.

— Лучше бы я сам ее убил. Если бы я вонзил меч в сердце Юн Гюхвы, ничего этого бы не случилось!

— Ты помнишь, что организатором банкета был я? Моя голова точно так же висела бы на волоске.

— Мне не следовало просить вас ехать со мной в Синрын.

— Ха-ха.

Когда Тан Иджэ рассмеялся, Сахён снова поднял голову. Их лица оказались так близко, что кончики носов почти соприкасались. Тан Иджэ высунул кончик языка и лизнул уголок его глаза. В черных зрачках мелькнуло замешательство. Затем он лизнул веко. Длинные ресницы пощекотали язык.

— Что вы делаете?

— Солёные.

— Еще бы не... Ух.

Он прижался губами к мокрой от слез щеке. Слизывая соленые дорожки, он накрыл губы Сахёна своими.

Тан Иджэ легонько прикусил его распухшую нижнюю губу. Почувствовался слабый привкус крови. Сахён попытался оттолкнуть его зубы кончиком языка, но Тан Иджэ тут же оплел его мягкий язык своим.

Тело в его объятиях дернулось. Сахён уперся руками ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. Но Тан Иджэ, не обращая на это внимания, протолкнул свой язык глубже, касаясь нежной плоти внутри. Голова Сахёна бессильно откинулась назад. Язык, проникший, казалось, до самой глотки, изогнулся, оглаживая бугристое нёбо. Тан Иджэ с силой надавил на мягкую внутреннюю сторону щеки, так что та оттопырилась. Игнорируя трепещущий язык, пытавшийся сопротивляться, он бесчинствовал внутри его рта, словно желая запечатлеть на своем языке каждое ощущение.

— Ха-ах, ха-а, ха...

Едва их губы разомкнулись, Сахён тяжело задышал.

— Ну как? — спросил Тан Иджэ, тихо прислонившись лбом к его лбу.

Только тогда Сахён слабо усмехнулся. Впрочем, неизвестно, можно ли было назвать усмешкой лишь слегка дрогнувшие уголки губ.

— Солёный.

Кажется, он немного успокоился.

— Хм.

— Я жалею.

— О чем?

— О том, что учил вас.

— Почему?

— Если бы я опустил руки тогда, когда вы сказали, что не хотите учиться, ничего бы не случилось.

— Возможно.

— Может, это из-за меня? Люди вокруг меня продолжают умирать...

— Не думаю, что ты обладаешь столь выдающимися способностями.

— ...

У Сахёна не было сил даже ругаться, так что он просто легонько стукнулся своим лбом о лоб Тан Иджэ.

— Не нужно чувствовать вину. Это было моим единоличным решением.

Сахён распахнул черные глаза и пристально посмотрел в глаза Тан Иджэ. Поначалу ему было тяжело даже просто встретиться взглядами, а теперь он смотрит ему в глаза при любой возможности.

— Я возвращаю тебе долг. Не люблю быть в долгу.

— Какой еще...

— Благодаря тебе я смог почувствовать этот затхлый запах переулка. Узнал, насколько соленые слезы, и выяснил, что человеческий язык может быть таким мягким и горячим.

Их губы снова легко соприкоснулись.

— Твои губы нежные, как спелая вишня, и упругие, а каждый раз, когда ты хватаешь ртом воздух, я отчетливо чувствую, как бьется твое сердце. Это довольно занятно. Если бы ты бросил меня учить, я бы никогда об этом не узнал, верно?

— ...И среди этого нет ни слова об учебе.

— Потому что её я за одолжение не считаю.

— Ха-а...

Сахён, вероятно, не поймет. Не поймет, что значит существование человека, которого можно вот так касаться, обнимать и целовать в этом мире, полном живых мертвецов, что гниют и распадаются от одного лишь прикосновения.

Конечно, он затеял всё это не только ради этого, но и такого оправдания было вполне достаточно. По крайней мере, для Тан Иджэ.

Он погладил Сахёна по щеке. Тот вздрогнул, но не отстранился. Большим пальцем Тан Иджэ стер остатки влаги в уголках его глаз. Теперь его чумазое лицо выглядело немного лучше.

Усмехнувшись ему, Тан Иджэ вдруг поймал себя на противоречивом чувстве.

Видя, как Сахён, вместо того чтобы наброситься на него с проклятиями, дрожа от предательства, беспокоится о его безопасности... Тан Иджэ чувствовал боль в груди от его слез, но в то же время испытывал странную радость.

Нет, можно ли назвать это «радостью»? Это странное чувство, возникшее в тот миг, когда он убедился: Сахён испытывает к нему то же, что и Тан Иджэ к Сахёну.

Это было неведомое чувство, которого он никогда прежде не испытывал.

В груди странно екнуло. И это чувство не было неприятным, что пугало еще больше.

— Кстати.

Тан Иджэ сделал вдох, подавляя это раздражающее ощущение, и с трудом перевел тему.

— Почему ты не спрашиваешь об этом?

— О чем?

— О том, что твой сахён — сын ученой Чхэ. Ты уже знал?

— Конечно нет. Но, похоже, я и сам замечал неладное всё это время. Как только я услышал ваши слова, ха...

Плечи Сахёна поникли. И когда Тан Иджэ уже подумал, что зря спросил об этом, Сахён бессильно продолжил:

— Проклятье, я так и знал. Чувствовал же, что что-то не так. Просто подумал об этом, и...

— ...Ты сейчас выругался?

— Но ведь не в ваш адрес.

И то верно. Значит, всё в порядке?

Он с трудом помог Сахёну забраться на лошадь позади себя.

О Гван был «важной персоной, которая отправится в Хахён», поэтому он должен был оставаться рядом с дворцом под охраной и наблюдением гвардии. А поскольку вскоре ему предстояло отбыть в Хахён, получалось, что Сахён останется на постоялом дворе один.

Стоит ли считать удачей, что я остаюсь не в пустом доме? Здесь есть хозяйка, да и днем тут полно посетителей, шумно и людно.

Он неспешно направил лошадь в сторону постоялого двора, как вдруг Сахён, обнимавший Тан Иджэ за талию и прижимавшийся лбом к его спине, тихо прошептал:

— Мы не можем поехать в Камчхондан?

Тан Иджэ натянул поводья. Лошадь остановилась.

— Там будет слишком много лишних глаз.

Руки, обнимавшие Тан Иджэ, сжались крепче.

— Люди всё равно будут болтать, что бы мы ни делали.

Тан Иджэ горько усмехнулся и развернул коня. Они направились ко дворцу Унгёнгун по запутанным переулкам. Со спины донеслось тихое сопение.

Кажется, сон наконец сморил его.

* * *

— Наглец.

Едва войдя в свой павильон Чонъюдан, наследная принцесса Тан Гён зарычала, скрежеща зубами. Следовавший за ней Ма Ёнсон вздрогнул от ее свирепой ауры и отступил на пару шагов. Затем он замахал руками на придворных, которые лишь переглядывались, не понимая, в чем дело, жестами приказывая им поскорее подать чай.

То ли благодаря суете Ма Ёнсона, то ли просто так, но Тан Гён сделала глубокий вдох и с трудом подавила гнев. Слухи о том, что она потеряла самообладание, не должны были дойти до ушей короля-отца. Он и без того всю жизнь смотрел на нее налитыми кровью глазами, только и ища повод придраться. Как же он возликует, если услышит, что она вышла из себя и срывает злость из-за дерзких речей брата, который годится ей в сыновья.

— Что сказал второй посол Кан?

— Король Хахёна, конечно, надеялся, что прибудет наследная принцесса, но так как он скучал по сыну госпожи Чаи и ему было интересно узнать о нем, он заявил, что подчинится воле Его Величества... Похоже, он пытается умыть руки.

— Скучал? Да как у него только язык поворачивается такое нести. Тот, кто ни разу не попытался найти племянника, даже услышав о его исчезновении.

Конечно, когда госпожа Чая умерла, а Тан Иджэ пропал, никто его и не искал. Король Тан Хыль отвернулся, тяготясь необходимостью решать судьбу ребенка, если его найдут, а королевские родственники, включая Тан Гён, надеялись, что он просто замерзнет где-нибудь насмерть.

Король Хахёна был таким же. Если бы мальчик остался жив, он стал бы лишь помехой для его наследников, так что он, вероятно, надеялся, что того никогда не найдут. При этом внешне он протестовал против варварства Пасы, убившей его сестру, и требовал «расплаты». Когда Паса игнорировала его требования, он даже в одностороннем порядке разорвал дипломатические отношения, притворяясь братом, безмерно любящим свою сестру.

Благодаря этому в Мэчхоне пришлось заплатить высокую цену.

— Он заставил нас запачкать руки, а теперь собирается вести себя так?

— И всё же, разве это не удача? Этот О Гван или как его там, сказал, что возьмет всю вину на себя...

Тан Гён раздраженно цокнула языком в ответ на слова Ма Ёнсона, который совершенно не понимал подоплеки происходящего.

— Думаешь, он взял вину на себя? Мы тут из кожи вон лезли, заварили эту кашу, а в итоге преподнесли ему всё на блюдечке. Этого недоумка теперь называют праведником! Если Тан Иджэ доставит его в Хахён целым и невредимым, этот коварный король Хахёна примет его как государственного гостя.

Под её тяжелым взглядом Ма Ёнсон понуро опустил голову. Ему было обидно: он пытался утешить Тан Гён, но каждое его слово лишь действовало ей на нервы.

Ма Ёнсон изначально не был выдающимся талантом в клане. Однако большинство влиятельных людей из клана Ма, поддерживающих Тан Гён, были либо отосланы Тан Хылем в провинцию, либо сами ушли в отставку и затаились, выжидая время. Ма Ёнсону просто повезло остаться в Чонхангуне и служить связным между кланом и Тан Гён.

Его должность в Ведомстве охраны не предполагала активного участия в политике, да и угождать другим он не умел, поэтому то и дело раздражал Тан Гён.

— А что говорит княгиня Вису?

Княгиня Вису Ма Чжан. Мать мужа Тан Гён и глава клана Ма.

Фактически, самая надежная опора Тан Гён. Даже то, что она держала при себе единственного мужа, которого не особо-то и любила, делалось лишь для того, чтобы не рассердить княгиню Вису.

— Она велела передать это, если вы спросите её мнение...

— ...

Тан Гён уставилась на письмо, протянутое Ма Ёнсоном.

И княгиня Вису, приказавшая не отдавать письмо, пока та сама не попросит помощи, и Ма Ёнсон, который послушно молчал, следуя этому приказу, — оба они бесили её. Она выхватила письмо, завернутое в шелк, и развернула его. Хмурая складка меж её бровей постепенно разгладилась.

Дело сделано. Тан Хыль поручит Тан Иджэ вести подкрепление в Хахён. Чтобы изменить этот ход событий, ей пришлось бы указывать на неопытность Тан Иджэ и принижать его способности, но такая борьба ударила бы по ней самой. Чем больше она будет кричать о некомпетентности Тан Иджэ, тем больше будет выглядеть как завистливая сестра, клевещущая на брата.

Совет княгини Вису бил именно в эту точку.

Отправить Тан Иджэ в Хахён.

Нет, отправить в Хахён только Тан Иджэ.

Тан Иджэ — лишь символ, призванный показать, что армию возглавляет «принц Пасы». В конечном счете, будет назначен заместитель, который и займется реальным управлением войсками. Именно на это и нужно давить. Если найти благовидный предлог и отправить с ним войско, которое лишь с виду кажется внушительным...

Тан Иджэ пожалеет о том, что натворил.

А король Хахёна заплатит за то, что пренебрег Тан Гён.

— Придется разыграть новую партию.

Тан Гён поднесла огонь к краю шелкового платка. Пропитанная маслом ткань мгновенно вспыхнула.

— Разве мы не должны подарить нашему братишке лучшую армию?

* * *

Сахён почувствовал неладное еще до того, как открыл глаза.

Сквозь веки пробивался яркий белый свет — значит, день уже был в разгаре, — но вокруг стояла подозрительная тишина. В обычное время его бы уже изводил шум голосов, громкое визжание свиней и звон крышек от котлов, которыми гремела хозяйка постоялого двора. А если они спали допоздна, к этому добавлялся еще и раскатистый храп О Гвана, от которого голова шла кругом.

Более того, совсем не ощущалось ни запаха прогорклого жира, ни затхлой вони, что обычно просачивалась сквозь щели в двери. Вместо этого нос щекотал приятный аромат, который хотелось вдыхать снова и снова.

Одурманенный сном, Сахён лениво размышлял. Что это за запах? Тонкий аромат лотоса, который я всегда чувствовал в детстве, проходя мимо храма…

Внезапно сон как рукой сняло, и он распахнул глаза.

Он увидел потолок, задрапированный шелковым пологом. А всё его тело утопало в уютной шелковой постели, из которой не хотелось выбираться даже после пробуждения. Тут он заметил, что и одежда на нем была не та, что обычно. Сахён медленно высунул руку из-под одеяла. Белоснежный шелковый рукав нательного одеяния скользнул по коже, щекоча её.

Он совершенно не помнил, когда успел переодеться в такое.

Помнил только, как предложил Тан Иджэ поехать в Камчхондан…

— Надеюсь, между нами ничего не было… — пробормотал Сахён себе под нос.

— Если бы что-то и было, мне бы хоть не так обидно было.

Услышав голос рядом, Сахён вздрогнул и резко повернул голову.

Сквозь тонкую полупрозрачную занавесь он увидел Тан Иджэ. Тот сидел, подперев подбородок рукой, и пристально смотрел на Сахёна.

— Вы… вы меня напугали.

От смущения Сахён пробормотал какую-то нелепицу и поспешно начал подниматься. Он уже собирался выбраться из-под одеяла, но вспомнил, что на нем только нижнее белье, и глянул на себя. Дорогой шелк был настолько тонким, что сквозь него просвечивало тело. В итоге Сахёну пришлось снова натянуть одеяло, чтобы прикрыться.

— А где моя о-одежда?

Тан Иджэ, даже не открыв толком сощуренных глаз, кивком указал на стену. Там висела аккуратно выглаженная одежда Сахёна.

— Тогда, может, выйдете ненадолго, чтобы я оделся?

— А перед этим тебе нечего мне сказать?

— М-м-м…

Сказать… Проблема была в том, что сказать нужно было слишком много. Нужно было расспросить подробнее о деле О Гвана, узнать, есть ли какой-то план действий по прибытии в Хахён с подкреплением, и еще…

— Давно вы не спите?

— Это тебя не касается.

— Тогда кто меня переодел?

— А кого бы ты предпочел?

— Кого угодно, только не вас.

— Какая досада.

— Так это были вы?

— Нет. Я просто подумал, что если бы это сделал я, твоё выражение лица сейчас было бы занятным.

Сахён вздохнул с облегчением. Но тут же задумался, почему именно этот факт его успокоил. В конце концов, раздевал ли его Тан Иджэ или кто-то из придворных слуг — он всё равно предстал перед чужими глазами обнаженным. Так почему же мысль о том, что это был не Тан Иджэ, принесла ему такое облегчение?

— И больше тебе нечего мне сказать?

— Сказать-то хочется много чего, но я понятия не имею, что именно вы хотите услышать.

— До чего же ты бесстыжий.

— Да что я опять такого сделал, чтобы меня называли бесстыжим? Вы ждали благодарности за помощь?

Тан Иджэ с недовольным видом уставился на Сахёна, а затем резко отдернул занавесь, разделявшую их. Его лицо, до этого скрытое дымкой ткани, теперь предстало перед Сахёном во всей красе. От внезапного напряжения у Сахёна перехватило дыхание. Пальцы, сжимавшие одеяло, нервно зашевелились. Он сам не понимал, почему так засуетился.

— Неужели ты позвал меня в Камчхондан только для того, чтобы просто поспать?

— …?

Сахён совершенно не понимал, к чему тот клонит. Он лихорадочно соображал, пытаясь расшифровать смысл этих слов. Под пристальным взглядом Тан Иджэ, сверлившим его лицо, он лишь покрывался холодным потом и склонял голову набок в недоумении.

— А?

В итоге только такой глупый звук и вырвался у него.

— Когда зовут в Камчхондан в такой ситуации, разве не естественно предположить, что в этом есть какой-то иной подтекст?

— Эм…

Сахён задумчиво закатил черные глаза, снова погружаясь в размышления.

— Ну да, наверное…

Почему он попросил отвезти его в Камчхондан, когда Тан Иджэ предложил проводить его до постоялого двора?

На самом деле, глубоко копать и не нужно было. Ответ он и так знал. Немного неловко было говорить это прямо в лицо Тан Иджэ, но выбора не было. Он ведь действительно был в большом долгу. Придется дать тот ответ, который хочет услышать Тан Иджэ.

— Прошу прощения. Мне просто спокойно, когда вы рядом… Я потакал своим желаниям и доставил вам неудобства, заняв вашу постель.

Выражение лица Тан Иджэ, который, казалось, злился, неуловимо изменилось. Гнев словно утих, уступив место легкому замешательству.

— …Раз понимаешь, то ладно.

…Похоже, ответ Сахёна всё-таки оказался не совсем правильным.

Сахён моргнул и снова собрался с мыслями. Туман в голове окончательно рассеялся, словно он только сейчас по-настоящему проснулся.

— Постойте-ка, господин.

Тан Иджэ, который уже неловко отступал назад, вздрогнул и замер. Теперь уже Сахён прищурился и уставился на него.

— Раз вы спросили, только ли спать я собирался, значит, мы должны были заняться чем-то еще, кроме сна.

Тан Иджэ молча снял со стены одежду Сахёна и принес её.

— Солнце уже высоко. Сколько можно спать?

— И за что же вы меня так упрекали? Что именно я не сделал?

— Я велю подавать завтрак. Если хочешь встречать придворных в нижнем белье — дело твоё.

— Почему вы уходите от ответа?

Сахён резко дернул на себя одежду. Он не приложил много силы, но Тан Иджэ буквально рухнул на кровать, увлеченный рывком. Их лица оказались так близко, что почти столкнулись. Сахён, округлив глаза, уставился на Тан Иджэ снизу вверх.

— Предлагаешь заняться этим прямо сейчас?

Первым заговорил Тан Иджэ. При каждом его движении шелест шелка щекотал слух. Его рука медленно приблизилась и крепко обхватила запястье Сахёна. Его крупное тело нависло над грудью Сахёна.

— Отец-король велел явиться в Чонхангун к часу Овцы (с 13:00 до 15:00), так что время еще есть.

Хотя Тан Иджэ не наваливался на него всем весом, Сахён, словно придавленный его тенью, сам не заметил, как оказался лежащим на одеяле. Сердце странно колотилось. Казалось, каждый волосок на теле встал дыбом.

Рука Тан Иджэ, державшая запястье, медленно скользнула вверх по руке. Сахён почувствовал, как его горячий взгляд скользит от шеи всё ниже и ниже. Прикосновение шелка к коже вдруг показалось каким-то странным. От одного лишь его взгляда ключицы начало жечь, а в груди защекотало так, что тело невольно вздрагивало, словно он уже что-то делал…

— Н-не надо!

Сахён наконец шумно выдохнул и крепко зажмурился. Рука, скользнувшая в рукав и добравшаяся уже до локтевого сгиба, резко замерла.

— Чего именно не надо?

— Того, что вы собираетесь сделать!

— Если ты так говоришь, мы не узнаем, об одном и том же мы думаем или нет.

Лицо Тан Иджэ приблизилось еще сильнее. Сахён рефлекторно поджал губы. Тот усмехнулся и поднес губы к уху Сахёна. Он слегка прикусил мочку, отчего плечи Сахёна задрожали. Было не больно, но тело почему-то совершенно перестало слушаться.

Горячее дыхание коснулось уха. Тягучий голос проник в самое сознание.

— Говори яснее.

Его голос щекотал барабанные перепонки. Странное чувство — то ли щекотка, то ли жажда — подступило к горлу. Сахён сглотнул. Но тут же судорожно вдохнул, когда Тан Иджэ начал покусывать мочку его уха.

Ситуация была, мягко говоря, запутанной.

Больше, чем внезапный напор Тан Иджэ, Сахёна смущала собственная реакция: он не чувствовал ни гнева, ни отвращения.

Хотя тот смотрел на него с таким же вожделением, как и многие другие, почему взгляд Тан Иджэ не вызывал тошноты?

Почему проскальзывала мысль, что можно просто позволить всему идти своим чередом?

Он почувствовал опасность: если он продолжит мямлить и молчать, то их обоих захлестнет этот поток, и они действительно зайдут слишком далеко. Одержимый мыслью, что нужно остановиться любой ценой, Сахён стиснул зубы и выпалил:

— Я… я не хочу заниматься этим с вами вот так!

Губы, касавшиеся шеи, с влажным звуком отстранились. Сердце колотилось так сильно, что стало трудно дышать. Сделав долгий выдох, Тан Иджэ снова прошептал:

— Тогда как именно ты хотел бы это сделать?

Сахён быстро заморгал. Как он хотел? Да он вообще даже не представлял, что это произойдет.

— Ну, для начала нужно выбрать благоприятный день…

— …А ты разве можешь понести?

— Как я могу понести?

— Тогда зачем выбирать день?

— А что, если я не могу забеременеть, то и день выбирать не положено?

Рука Тан Иджэ, забравшаяся было в рукав Сахёна, медленно выскользнула обратно. Услышав его вздох, Сахён понял: тот смирился с тем, что сегодня ему ничего не светит. Обретя способность снова огрызаться, Сахён поплотнее запахнул растрепанную одежду и поспешно вскочил на ноги. Тан Иджэ, которого он при этом оттеснил, спокойно присел на край кровати.

— И вообще, господин, ну как так можно? Я за один день потерял названого брата, меня предал человек, которого я считал учителем! Как вы можете так бесстыдно поступать со мной, таким несчастным?

— Раз уж ты, кажется, забыл, напомню: я тоже скоро уезжаю.

— И это ваше оправдание?!

— К тому же, в Камчхондан попросился ты. Неужели, говоря это, ты и правда ни на миг не подумал об этом?

— Нет.

Сахён ответил максимально твердо, пресекая любые поводы для недопонимания.

— В твоем возрасте такая наивность — не повод для гордости.

Разумеется, реакция Тан Иджэ была далека от одобрения.

— Это не наивность, а безграничное доверие к вам, господин.

— И то, что в твоем возрасте ты так плохо разбираешься в людях, тоже чести тебе не делает.

— Угх…

Сахён задохнулся от возмущения, не находя слов. Это было чертовски обидно.

Тан Иджэ вдруг протянул руку. Он еще плотнее запахнул ворот Сахёна, который рефлекторно дернулся, а затем указал пальцем на его грудь. Сахён опустил взгляд туда, куда он указывал. Сквозь тонкую ткань отчетливо проступала «определенная часть», возбужденная недавними ласками Тан Иджэ.

Сахён тут же скрестил руки на груди, прикрывая это место, и уставился на Тан Иджэ. Тот усмехнулся и убрал палец.

— Ладно. Давай выберем день для соития. Как насчет сегодняшней ночи?

— Ч-что за спешка такая?

— Да так, похоже, через пару дней мне придется покинуть Ёнджу.

Когда он говорит в таком тоне, возразить сложно. Сахён лишь со скрипом стиснул зубы, а затем снова заговорил:

— Раз уж вам предстоит отправиться на войну, вы боитесь умереть девственником и стать призраком-холостяком?

— Ты очень странный. Обязательно должна быть какая-то плата, чтобы ты отдал свое тело?

— Нет…

И это говорит человек, который до сих пор требовал плату за всё подряд? Сахён от возмущения лишь беззвучно пооткрывал рот, словно рыбка.

— А мне вот понравилось, когда ты попросил поехать в Камчхондан. Я подумал, что ты просто искренне хочешь меня.

Понравилось?

Сахён никак не ожидал услышать подобные слова из уст Тан Иджэ. Хотя нет, если подумать: раз ему «понравилось», значит, он захотел этого... то есть соития. В конце концов, он не какое-то животное, которое бросается на кого попало, лишь бы дать выход пульсирующей в паху похоти. Конечно, в случае с Тан Иджэ, которому было противно даже простое прикосновение чужих людей, смущало то, что он не «не стал бы» бросаться на других, а физически «не смог бы».

Как уж Тан Иджэ воспринял то, что Сахён потерял дар речи, неизвестно, но он ухмыльнулся, приподняв уголки губ, и приблизил свое лицо вплотную к его лицу.

— Сегодня ночью, — четко прошептал он. — Я буду ждать тебя здесь. Если не хочешь — можешь возвращаться на постоялый двор.

С этими словами он накрыл губы Сахёна своими. Его язык естественно проник сквозь невольно приоткрытые губы. Сахён медленно закрыл глаза и вдруг подумал:

Стоп. Почему мы делаем это так, словно это в порядке вещей?

— Мгм!

Он оттолкнул его и плотно сжал губы. Тан Иджэ, высунув кончик языка и облизав свои губы, отстранился от кровати. Словно говоря «одевайся», он указал на верхнюю одежду Сахёна.

Сахён повернулся к нему спиной и торопливо натянул одежду.

Откинув полог и выйдя из-за ширмы, он не увидел Тан Иджэ. Сахён высунул голову из спальни. Здоровенный дворцовый слуга, смирно сидевший в коридоре, вытянул губы трубочкой, безмолвно указывая ими в сторону саранбана.

(Прим.: Саранбан — это мужская половина дома или комната главы семьи. Место, где хозяин занимается делами, читает и принимает гостей (мужчин). Часто она служила и кабинетом, и гостиной для приема посетителей.)

Оттуда доносился аппетитный запах еды — то ли позднего завтрака, то ли раннего обеда. Сахён, не стирая с лица полного недовольства выражения, плюхнулся за накрытый для него столик прямо напротив Тан Иджэ.

Здоровенный слуга закрыл за ним дверь.

Какая «любезность».

— Что теперь будете делать?

— Теперь... надо бы почитать книгу мастера Имока.

— Я говорю о вызове Его Величества. Как вы можете в такое важное время думать только о книгах?

Тан Иджэ, с хрустом жуя тушеный в сиропе корень лотоса, лишь пожал плечами.

— Отец-король наверняка тоже беспокоится, доверяя подкрепление мне, человеку без опыта командования. Поэтому сегодня он созовет министров, чтобы выбрать мне заместителя. Великий генерал сейчас вне себя от горя, так что, похоже, поручит все дела генералу Ёыю.

— Но ведь генерал Ёый состоит в родстве с семьей Ма, разве нет?

— Ничего не поделаешь. Если ко мне приставят какого-то жалкого идиота, придется просто свалить на него вину за поражение и сбежать.

— Вы вызвались добровольцем на войну только для того, чтобы думать о поражении?

— Чтобы сохранять хладнокровие, когда грянет беда, нужно заранее просчитать все возможные варианты, разве не так?

Правда, звучало это совсем не так, будто он имел в виду именно это.

Сахён задумчиво ковырялся палочками в салате из корня кодонопсиса.

А ведь это правда: сегодня утром из-за Тан Иджэ у него просто не было времени предаваться мрачным мыслям. Отбиваясь от человека, который ни с того ни с сего набросился на него, он на какое-то мгновение напрочь забыл и о трагедии с О Гваном, и о предательстве самого Тан Иджэ. Если бы не эта выходка принца, открыв глаза, Сахён мог бы сразу погрузиться в пучину уныния.

Конечно, сказать, что из-за этого Тан Иджэ специально разыграл похоть, было нельзя — в его взгляде и прикосновениях было слишком много искренности...

Неужели вчера Сахён и правда совершенно без задней мысли предложил ему поехать в Камчхондан?

Он не знал.

С того самого момента, как погибла Юн Гюхва, а О Гвана схватили, Сахён заставлял себя двигаться, превозмогая слабость в готовом рухнуть теле. Он побежал в Саджонбу и, делая вид, что помогает с черной работой, ежечасно собирал свежие слухи, витающие по Чонхангуну. Прячась от чужих глаз, он распускал среди собравшейся перед дворцом толпы песни, подстрекая людей проникнуться сочувствием к О Гвану.

Когда Тан Иджэ через Ын Юдама передал свои извинения, Сахён и сам не понял, почему его охватило такое глубокое отчаяние. Хоть он и считал, что не имеет права просить его о помощи, неужели в глубине души он все же верил, что принц ему поможет? Поэтому в день допроса, столкнувшись с прибывшим в Чонхангун Тан Иджэ, Сахён почувствовал неладное.

Неужели он...

Известие о том, что ученая Чхэ и О Гван были матерью и сыном, естественно, стало для него настоящим потрясением. Поначалу он даже пытался убедить себя, что это просто выдумка, призванная защитить О Гвана. Но как только разрозненные фрагменты воспоминаний и давние сомнения сложились в единую картину, Сахён больше не мог отрицать правду.

Вспомнилась ученая Чхэ, которую всегда так раздражали глупые выходки О Гвана, но которая при этом смотрела на него с неизменной тоской и печалью. Её полный умиления и восторга взгляд, когда О Гван благодаря Сахёну вызубрил первую главу «Малого учения». И её полный отчаяния голос перед самой смертью, когда она, сжимая руку Сахёна, умоляла позаботиться об О Гване.

О Гван, должно быть, подсознательно тоже это чувствовал. Иначе с чего бы этому добросердечному парню покидать храм, в котором он рос с младенчества, и следовать за ученой Чхэ, которая была там лишь мимолетной гостьей? И почему, несмотря на все суровые упреки и презрение, он продолжал оставаться рядом с ней.

Выходит, между ними лишь Сахён был чужаком. Чувство одиночества оказалось сильнее горечи предательства. Внезапно он поймал себя на мысли: «Неужели Юн Гюхва чувствовала то же самое?» Если подумать, с Сахёном всегда было так. Словно его седые волосы, выделявшие его в толпе, он сам всегда был чем-то инородным среди людей, неприкаянным, нигде не находящим душевной привязанности. Он постоянно твердил себе, что у него есть великая цель, а потому ему не нужно ни к кому принадлежать. Но стоило осознать, что на самом деле никто так и не принял его как «своего человека», как сердце болезненно сжалось от нахлынувших чувств.

Кем же О Гван считал Сахёна?

И хотя Сахён верил, что хотя бы О Гван относился к нему искренне, глядя сверху вниз на место допроса, в его голову раз за разом закрадывалась глупая мысль: а что, если и он пошел за Сахёном лишь потому, что так ему велела ученая Чхэ?

Как будто на него и впрямь пало проклятие Юн Гюхвы.

Наверное, именно в этот момент Сахёна словно молнией поразило: он наконец-то разгадал «намерения» Тан Иджэ.

Зачем вообще Тан Иджэ...

Тот, кто говорил, что хочет стать правителем Синрына и просто жить в свое удовольствие, — почему он решил шагнуть в ужасающую трясину войны? К тому же, угроза гибели в случае поражения была далеко не единственной проблемой. Если он вернется с победой после войны с Юганом, Тан Иджэ станет принцем, выигравшим «внешнюю войну» — то, чего не доводилось совершить ни одному из ныне живущих членов королевской семьи Пасы. Сейчас, когда амбиции Югана росли с каждым днем, Тан Иджэ, по сути, приобретал качества и статус истинного монарха, который может оказаться государству нужнее всего.

Теперь ему ни за что не вырваться с тернистого пути борьбы за престолонаследие.

Он не мог не понимать этого.

Он пошел на это сознательно.

Но почему Тан Иджэ сказал, что ему «жаль»? Потому что его тяготило то, что он без спроса раскрыл «секрет» ученой Чхэ? Но скажи он об этом Сахёну заранее, тот и сам ради спасения жизни О Гвана решил бы раскрыть эту тайну.

И тогда Сахён был бы обречен терзаться чувством вины за то, что выставил напоказ позор своей наставницы. Поэтому Тан Иджэ ничего не сказал Сахёну и взял всю ответственность за это решение на себя. А потом еще и извинился перед ним. Неужели он думал, что Сахён не поймет его замысла и станет его винить?

Вот почему он злился на Тан Иджэ. Злился, был благодарен и в то же время чувствовал вину. Сахён недоумевал, ради чего Тан Иджэ зашел так далеко ради человека, который ничего для него не сделал. И, впервые в жизни почувствовав, что кто-то всецело находится на его стороне, он ощутил, как к горлу подступает ком.

Вот почему он попросил Тан Иджэ забрать его в Камчхондан.

Возможно, Тан Иджэ был прав, и Сахён подсознательно таил в себе именно то «намерение», о котором тот говорил. Не усни Сахён вчера так крепко, и пожелай его Тан Иджэ так же, как сегодня утром, — Сахён, вероятно, с готовностью бы ему отдался.

И дело было бы вовсе не в благодарности за помощь или чувстве долга из-за спасения О Гвана.

А просто в желании быть рядом с Тан Иджэ.

Впрочем, это вовсе не значило, что сегодня ночью он собирался сам заявиться в его покои.

Сахён мотнул головой, отгоняя лишние мысли. Напротив него сидел Тан Иджэ: он, судя по всему, уже заканчивал трапезу и сейчас неспешно ел прозрачный суп с тофу.

— А нет ли вероятности, что в поход отправится сам генерал Ёый? А вы, господин, могли бы стать его заместителем.

Тан Иджэ, хмуро разглядывавший выловленную из супа фрикадельку — видимо, в ней его что-то смутило, — вяло отозвался на вопрос Сахёна:

— Исключено.

— До меня дошли слухи, что против нас выступит семья Тайбао из Югана...

— М-м. Говорят, армию поведет сын Ян Чжугёна.

В конце концов Тан Иджэ закинул фрикадельку в рот и принялся жевать. Видимо, на вкус она оказалась лучше, чем на вид, потому что он удивленно вскинул бровь. И поэтому не заметил, как Сахён от неожиданности потерял дар речи и приоткрыл рот.

— Сын?.. — Сахён заставил себя успокоиться и задал вопрос как можно осторожнее.

Чтобы Тан Иджэ не заподозрил, к чему этот интерес. А точнее — чтобы он списал всё на жажду мести семье Ян Чжугёна, их кровному врагу со времен битвы при Мэчхоне.

Тан Иджэ отложил палочки. Его прозрачные, отливающие золотом глаза впились в Сахёна. Почувствовав себя так, словно тот видит его насквозь, Сахён для вида поспешно запихнул в рот рис.

— Он мало кому известен. Кажется, это четвертый сын Ян Чжугёна.

Сахён с трудом проглотил толком не пережеванную еду. Торопливо отпил супа, чтобы смочить пересохшее горло. Он прекрасно понимал, что Тан Иджэ наблюдает за ним, но никак не мог унять волнение. Четвертый сын Тайбао Югана, Ян Чжугёна... Неужели...

— Его зовут Ян... Чхэюн?

Палочки, которые он только-только взял, выпали из рук. Испугавшись громкого стука, Сахён поспешно схватил их обеими руками. Откашлявшись, он поднял голову. Тан Иджэ по-прежнему пристально смотрел на него, явно подозревая неладное в его суетливом поведении.

— Тебе он знаком?

— Откуда мне знать семью Тайбао из Югана? Если бы знал, то отправился бы не в Пасу, а в Юган.

— Разве ты не говорил, что не поехал в Юган из-за того, что случилось при Мэчхоне? Я слышал, этот Ян Чхэюн тоже участвовал в битве при Мэчхоне. Подумал, может, ты видел его там.

Какой же он, черт возьми, догадливый.

Хотя нет, скорее это сам Сахён слишком явно выдал свои чувства. Он думал, что уже привык прятать эмоции, но перед Тан Иджэ он то и дело терял контроль над выражением лица.

— И сколько же ему лет, раз он был при Мэчхоне?

— Слышал, он примерно нашего возраста.

— Но тогда во время битвы при Мэчхоне ему было всего лет десять-двенадцать. Должно быть, это пустые слухи.

— Но ты ведь там был.

Сахён нервно прикусил нижнюю губу.

— У меня были совершенно иные обстоятельства.

В глубине души он отчаянно молился, чтобы Тан Иджэ перестал задавать вопросы.

— Вот как? Что ж, отец Хиряна тоже отправился на войну в юном возрасте и лишился рассудка. Похоже, с этим парнем случилось нечто подобное. Говорят, после водной атаки при Мэчхоне едва выжившие остатки армии Хахёна совершили внезапный налет на лагерь Югана и подожгли его. И тогда Ян Чхэюн получил сильные ожоги лица. Слышал, с тех пор он при одном упоминании хахёнцев скрежещет зубами и мечтает разорвать их на куски. А поскольку я наполовину хахёнец, попасть к нему в плен будет весьма опасно. А, или он разорвет меня только наполовину?

Тан Иджэ усмехнулся собственной шутке, но Сахён не смог даже выдавить из себя улыбку.

Ожоги лица?

Скрежещет зубами и мечтает разорвать хахёнцев на куски?

Для Сахёна эти слухи звучали как нечто совершенно немыслимое и необъяснимое.

* * *

Он последовал за Тан Иджэ, направлявшимся в Чонхангун. Он замедлил шаг, чтобы Сахён мог поспевать за ним. Молча шагая следом за его тенью, Сахён наконец осторожно заговорил о том, о чем не решался упомянуть за едой, боясь выдать свои истинные чувства.

— Могу я отправиться с вами?

Тан Иджэ бросил на него быстрый взгляд.

— Куда?

— С подкреплением. У меня уже есть боевой опыт, да и в такие неспокойные времена, когда неизвестно, чего еще ждать от Югана, мне не помешает набраться такого опыта. К тому же, я беспокоюсь за вас.

Тан Иджэ снова посмотрел вперед и слегка ускорил шаг. Сахён тоже прибавил ходу.

— На охотничьих угодьях я смог тебя спасти, но вот на поле боя... Не уверен, что смогу уберечь даже собственную жизнь.

— Я знаю свое место. Я останусь в тылу. А если станет опасно, сам найду способ спастись. Мне не привыкать спасаться бегством...

— Ребра нормально срастаются?

— Боли почти не чувствую.

— …

Внезапно Тан Иджэ остановился. Сахён едва успел затормозить, чтобы не врезаться в него. Не успел он спросить, в чем дело, как тот повернулся, окинув его подозрительным взглядом.

— Я говорю правду.

Сахён, словно оправдываясь, погладил себя по ребрам и пробормотал упавшим голосом:

— Господин, вы ведь сами говорили, что вам без меня тяжело из-за запаха...

— Я прожил без тебя двадцать пять лет.

— ...

В чем-чем, а в умении лишать дара речи ему не было равных.

— И все же, мое присутствие пойдет вам на пользу, господин. Разве нет?

— Ах да, забыл сказать. Моя болезнь на поле боя не имеет никакого значения. Какая разница, если вокруг полным-полно настоящих трупов? Призрачный запах меня не потревожит.

— Почему вы не хотите брать меня с собой?

— Потому что ты не сказал, почему хочешь поехать.

— Я же объяснил.

Тан Иджэ пристально посмотрел на него сверху вниз, а затем его глаза тепло изогнулись в улыбке. В ней не было враждебности, но и согласия не читалось.

— Мунхак Пэк.

Мунхак Пэк? От этого обращения, четко проводившего границу между ними, Сахён понуро опустил плечи.

— Я считаю тебя разумным человеком.

Лучше бы он цокнул языком от разочарования, тогда Сахён хотя бы почувствовал возмущение. Но этот мягкий тон лишь усугублял чувство неловкости.

Он знал. Знал, какую нелепость только что сморозил. Поэтому и сомневался все время после еды. Надо было остановиться на сомнениях. Не стоило так капризничать перед человеком, отправляющимся на войну.

Дело было не в том, что рядом с Тан Иджэ он почувствовал себя слишком вольготно, и не в том, что из-за недавних потрясений он только сейчас расслабился. Эти оправдания не работали.

Он просто потерял голову, как только услышал имя Ян Чхэюна.

Одержимость желанием увидеть его собственными глазами лишила Сахёна рассудка, и он не смог удержаться от слов, которые следовало бы оставить при себе.

— ...Прошу прощения. Я не хотел вас расстраивать, господин.

Тан Иджэ легонько похлопал его по плечу.

— Придет день, и мы вместе отправимся на поле боя. А пока позаботься о том, чтобы твои кости хорошенько срослись.

С этими словами он снова развернулся и зашагал вперед. Сахён молча последовал за ним, бормоча себе под нос:

— Хорошо, что вы так сказали.

— Что именно?

— Что придет день, и мы вместе отправимся на поле боя. Значит, в этот раз вы вернетесь целым и невредимым.

— Думаешь, этими словами сможешь сгладить свою оплошность?

— Я серьезно, абсолютно серьезно. Вы можете мне не верить, господин, но и слова о том, что я беспокоюсь за вас и поэтому хочу поехать, тоже были искренними.

Шаги Тан Иджэ снова замедлились. Он слегка склонил голову, словно ожидая продолжения.

А Тан Иджэ, если подумать, очень легко поддается на уговоры.

— Я буду ждать вас.

— Я тоже буду ждать.

Чего это Тан Иджэ собрался ждать? Не успела эта мысль промелькнуть в голове, как Сахён нашел ответ. Была же сегодня ночью еще одна «важная проблема», о которой он на время забыл из-за Ян Чхэюна.

Вместо ответа он лишь тяжело вздохнул. Тан Иджэ тихо хмыкнул.

Уму непостижимо, как он мог смеяться, совершенно не понимая, что творится на душе у Сахёна.

* * *

— Тебе смешно?

Это было первое, что выпалил Бом Хирян, едва они вышли из тронного зала после завершения совета. Тан Иджэ, всё с той же усмешкой, небрежно помахал зажатым в руке приказом о назначении.

— Разве не прекрасно, что верный друг разделит со мной путь в эдакую даль?

Конечно, даже для Тан Иджэ такой поворот событий стал неожиданностью.

Стоило им переступить порог тронного зала, как король Тан Хыль перед лицом всех собравшихся министров огласил указ: командующим подкреплением назначается Тан Иджэ.

Численность подкрепления составила пять тысяч человек. Весьма внушительная цифра.

А следом генерал Ёый выдвинул кандидатуры двух его заместителей.

Первым оказался некий Чан Ён из столичной стражи, чей полководческий опыт сводился исключительно к усмирению мелких шаек разбойников, а вторым…

…главнокомандующий Бом Хирян, «колесивший по полям сражений вслед за герцогом Сангёном с юных лет, чьи храбрость и мудрость станут надежной опорой Восьмому принцу».

Вручить пять тысяч солдат троим юным командирам, чей реальный опыт управления армией стремится к нулю?

Тан Иджэ невольно горько усмехнулся.

Во всем же надо знать меру. Даже если им так не терпится отправить Тан Иджэ на верную смерть, ради пяти тысяч жизней собственных солдат могли бы хотя бы сделать вид, что колеблются. Иначе громкий титул «наследная принцесса» превращается в откровенную насмешку.

Король Тан Хыль не проронил ни слова против этих назначений. Ошарашенный Чан Ён не смог скрыть кислой мины, а вот Бом Хирян, по крайней мере стоя перед троном, браво поблагодарил монарха за оказанное доверие.

Впрочем, стоило им выйти за двери зала, как и его лицо скривилось, словно он дерьма наелся.

— С ума сойти можно. Пусть генерал Ёый вконец ослеп от фракционной грызни, но он же обязан помнить о чести полководца! Это вообще… ха, в какие ворота это лезет?! Мы в полной…

— В заднице.

Услышав это небрежно брошенное ругательство, Бом Хирян уже открыл было рот, чтобы огрызнуться, как вдруг сзади их окликнул до тошноты знакомый голос. Бом Хирян громко цокнул языком и прошипел Тан Иджэ:

— Какое «счастье», принц.

Тан Иджэ лишь пожал плечами и неторопливо обернулся.

— Генерал Ёый, отчего же вы так быстро? Я полагал, ваша дружеская беседа с Его Величеством затянется надолго.

Было очевидно, что король Тан Хыль не станет терпеть присутствие генерала Ёыя, чьи предложения явно были продиктованы наследной принцессой, вот и выставил его за дверь при первой же возможности. Прекрасно осознавая это, Тан Иджэ мастерски изобразил на лице крайнее удивление.

Генерал Ёый, прекрасно читавший этот скрытый сарказм, угрюмо нахмурился. Из-за глубокого шрама, полученного в молодости, его лицо в этот момент выглядело особенно зловещим. Бом Хирян отступил на полшага за спину Тан Иджэ — мол, кто трепал языком, тот пусть сам и отдувается. Воистину, в этом жесте не было ни грамма товарищеской преданности.

— Его Величество весьма обеспокоен назначением Вашего Высочества. Поверьте, я всей душой рвался лично сопровождать вас, дабы облегчить тревоги государя. Но раз уж Юган назначил командующим какого-то безвестного выскочку, нам следует заботиться о престиже Пасы.

— Вполне вас понимаю. Нельзя же жертвовать престижем государства ради спасения каких-то пяти тысяч солдат. Как истинный полководец нашей страны, вы приняли единственно верное решение.

— Охо-хо, уж пять тысяч воинов сможет защитить сам принц. Увидев вашу недюжинную отвагу на допросе, я совершенно успокоился за их судьбу.

— Я тоже восхищен решительностью генерала Ёыя. Доверить столь важную внешнюю кампанию молодым офицерам — поистине неслыханное по своей смелости назначение, — ответил Тан Иджэ. — Впрочем, если подумать, а с какой стати вам было отправляться с нами? Ведь у вас, генерал, тоже нет никакого опыта прямых столкновений с армиями других государств.

— Охо-хо, похоже, в принце и впрямь кипит энтузиазм. Однако все беды проистекают от беспечности, посему советую вам всегда быть начеку.

— От беспечности, говорите...

Тан Иджэ опустил голову и открыто, издевательски рассмеялся. Из-за этого несчастному Бом Хиряну пришлось в одиночку выдерживать тяжелый взгляд генерала Ёыя. Из-под нависших морщинистых век на него смотрели глаза старого барсука — два черных, непроницаемых зрачка.

— Благодарю за совет, генерал, — произнес Тан Иджэ, не стирая усмешки с лица. — Желаю вам крепкого здоровья и долгих лет жизни, дабы вы могли щедро одаривать своими бесценными советами и других.

С этими словами он развернулся и зашагал прочь. Бом Хирян, коротко поклонившись, поспешил за ним. Когда их силуэты скрылись внизу длинной лестницы, генерал Ёый медленно прикрыл морщинистые веки и пробормотал:

— Если он вернется с победой, то станет для нас огромной занозой.

Для кого-то эти слова прозвучали бы как мрачное пророчество.

* * *

— Заместителями назначены Бом Хирян и Чан Ён.

Эта весть молниеносно разлетелась среди чиновников ведомства. Едва заслышав имена заместителей, все как один качали головами и многозначительно переглядывались. И хотя никто не шептался в открытую, их невысказанные мысли читались предельно ясно.

«Наверняка происки наследной принцессы».

«И все же… отправить на верную смерть пять тысяч воинов, словно смахнуть осеннюю листву на ветру».

«Да и Восьмой принц, вызвавшийся без всякого опыта, ничем не лучше, не так ли?»

«Он, должно быть, рассчитывал, что ему дадут толковых командиров в помощь».

«Гиблое дело. Гиблое. А что, если он прямо сейчас сложит с себя полномочия командующего?»

«Тогда ему конец. Сошлют в Синрын, и останется лишь дрожать за свою голову в ожидании, когда наследная принцесса взойдет на престол».

«Что так смерть, что этак. Уж лучше пасть на поле брани, чем пойти на плаху».

У Сахёна закололо затылок от чужих взглядов. Когда он обернулся, чиновники поспешно отвели глаза. Их намерения были как на ладони. Они наверняка думали: «Интересно, что станет с этим слугой, когда Тан Иджэ расстанется с жизнью?»

Сахён и сам изводил себя тревогами. И дело было не только в его собственной безопасности — он до одури боялся, что Тан Иджэ действительно сгинет на этой войне и не вернется. Что, если Ян Чхэюн схватит его и разорвет на куски? Или что, если повторится кошмар битвы при Мэчхоне, и он потеряет всех своих солдат, вернувшись жалким оборванцем? Даже неизвестно, какая из участей страшнее.

Проклятые мысли. Совсем раскис. Как можно позволять себе подобную слабость в момент, когда нужно собрать всю волю в кулак?

Сахён со всего размаху влепил себе звонкую пощечину. Стоявшие поблизости чиновники от неожиданности втянули головы в плечи, словно испуганные черепахи.

— Фу-ух.

Это были люди, не стоящие того, чтобы обращать на них внимание. Сахён, глубоко вздохнув, вошел в архив Саджонбу. Он развернул карту, которую заранее присмотрел утром. Похоже, карта была создана еще до битвы при Мэчхоне — кто-то от руки заново дорисовал границу Югана после Мэчхона.

Из-за больших и малых конфликтов в приграничных районах они раз за разом то теряли, то возвращали одну-две крепости, но это было именно оно. Граница, которую Юган и Хахён удерживали последние 10 лет.

— Крепость Ансо была здесь.

Сахён кончиком пальца коснулся местоположения крепости Ансо. А затем пристально посмотрел на столицу Югана.

Если соединить столицы Югана и Хахёна прямой линией, положение крепости Ансо было крайне смещено в одну сторону. Именно по этой причине Хахён смог отправить посланников в Пасу после того, как стало известно о войсках Югана. Армии Югана потребовалось бы много времени даже на то, чтобы дойти до крепости Ансо. И для наступления на Хахён в обход крепости Ансо пришлось бы пройти еще через множество крепостей.

Проблема заключалась в том, что к югу от крепости Ансо находился горный район. Путь к крепости Ансо со стороны Хахёна соединял низины и был проложен сравнительно ровно, но если бы Юган попытался ударить к югу от крепости Ансо, им пришлось бы карабкаться по горам, так что это были наихудшие условия для использования в качестве пути вторжения.

Но тогда почему именно крепость Ансо?

Неужели Юган в этой битве думает отвоевать только крепость Ансо и на этом закончить?

...Почему армию доверили этому человеку?

Неужели его протолкнули только из-за одного символизма того, что он — «сын Ян Чжугёна»?

Почему Тан Хыль утвердил этих «заместителей» без возражений, если совершенно очевидно, что их назначение тайно подстроила наследная принцесса?

Возможно...

Кончик пальца Сахёна направился в противоположную сторону от крепости Ансо.

Сондонгёксо (聲東擊西).

(Прим. автора: Сондонгёксо — означает поднять шум на востоке, а ударить на западе — тактика, при которой создают видимость атаки с одной стороны, чтобы заманить врага, а бьют с противоположной.)

Возможно, Юган нацелился вовсе не на крепость Ансо.

Захватив окрестности Мэчхона, Юган получил плацдарм для вторжения в Хахён. Если бы всё шло по первоначальному плану, Ян Чжугён на волне успеха продвинулся бы прямо до столицы Хахёна, но начались внутренние распри, и он упустил отличную возможность.

Поэтому, если подумать с позиции Ян Чжугёна, у него не было никаких причин оставлять без внимания Мэчхон — свое величайшее достижение — и упорно направляться в крепость Ансо.

Возможно, цель заключалась в том, чтобы послать в крепость Ансо отличную приманку в виде «сына Ян Чжугёна» и тем самым рассредоточить войска. Ведь это был бы наилучший способ использовать «разменную монету», которая только-только поступила на службу и к тому же не имеет никакого опыта командования армией.

Реакция Тан Хыля также доказывала предположение Сахёна. Каким бы отстраненным наблюдателем за распрями наследников он ни был, если только он вдруг не выжил из ума, он ни за что не одобрил бы так легко военный вопрос, который мог бы нанести ущерб интересам государства.

Тогда зачем же наследная принцесса повлияла на генерала Ёыя и устроила всю эту заварушку?

Если её целью было с позором погубить брата, пошедшего против её воли, то куда логичнее было бы приставить к нему выдающегося заместителя, который спровоцировал бы Тан Иджэ на неверное решение. Тан Иджэ и без того славился как «дебошир», так разве для окружающих не выглядела бы куда правдоподобнее картина, в которой авангард гибнет из-за ошибки безрассудно мечущегося принца, а затем всю ситуацию спасает умелый заместитель?

При нынешнем же раскладе, даже если Тан Иджэ потерпит поражение, это померкнет на фоне шокирующего столкновения основных сил Югана и Хахёна под Мэчхоном. Более того, Тан Иджэ мог бы и вовсе избежать наказания благодаря шквалу критики за то, что на столь важный фронт отправили лишь молодых и неопытных командиров.

Но что, если со стороны Тан Иджэ вдруг раздастся бой победных барабанов? Готова ли Тан Гён справиться с бурей, которая обрушится на нее после этого?

Хотя, должно быть, Тан Гён считает, что Ян Чжугён отправил своего сына в авангард на самое славное поле боя.

И, конечно, винить Тан Гён за такие мысли было нельзя. Теория Сахёна имела смысл лишь при одном условии: если допустить, что Ян Чжугён использует Ян Чхэюна как «разменную монету». Мало кому придет в голову, что человек, чья преданность семье настолько сильна, что он возвысил клан Ян над королевским домом Югана, использует собственного ребенка в качестве наживки. Поэтому вполне естественно, что всеобщее внимание приковано к крепости Ансо.

А это значило, что Сахён не мог во всеуслышание заявить: «Крепость Ансо — это не более чем отвлекающий маневр».

Любое утверждение требует веских доказательств. И что же Сахён мог сейчас предъявить в качестве доказательства того, что «Ян Чхэюном пожертвовали»? Даже если он упомянет о событиях в Мэчхоне, это сочтут лишь бредом Сахёна — по крайней мере, пока он не раскроет «важное доказательство». А если позже выяснится, что Сахён был прав, они ни за что не захотят признать свою ошибку и сфабрикуют правдоподобный предлог, чтобы повесить на него ложное обвинение. Скажут, что он в сговоре с Ян Чжугёном или что он шпион Югана...

...Незачем лезть на рожон.

Умение промолчать, когда это необходимо, тоже являлось добродетелью политика.

Сахён нервно прикусил нижнюю губу.

К тому же, судя по слухам о том, что после Мэчхона он стал жестоким, он может оказаться весьма непростым противником.

Вполне возможно, что это сам Сахён, ослепленный предвзятостью к Ян Чхэюну, уцепился за совершенно неверную теорию. Зацикливаться на одной мысли было опасно. Пока кто-нибудь со стороны не укажет тебе на ошибку, выбраться из собственной упертости очень непросто.

Он свернул карту и вернул её на полку. Безучастно глядя на аккуратно сложенные бамбуковые свитки, он вдруг крепко зажмурился от нахлынувшей головной боли.

Ян Чхэюн.

Непонятно. Как Сахён должен был к нему относиться?

Сочувствовать тому, что его лицо было ужасно изуродовано ожогами? Или насмехаться над жизнью человека, который, в конце концов, вырос под надежной защитой Ян Чжугёна? Было любопытно, о чем он думает сейчас, отправляясь на поле боя. А может, если Сахён расскажет всё, что знает, Тан Иджэ и даст тому шанс, переманить его на свою сторону окажется куда проще, чем кажется?

Узнает ли он Сахёна, если им доведется встретиться вновь? Или, быть может, он таит на него глубокую обиду. Для самого Сахёна это было бы несправедливо, но то, что произошло тогда в Мэчхоне...

— Ха-а...

Тан Иджэ, О Гван, а теперь еще и Ян Чхэюн. Слишком о многом нужно было подумать.

Издав долгий вздох, он открыл глаза. Внезапно по затылку пробежал неприятный холодок, и Сахён резко обернулся. Несколько пар глаз, подглядывавших за ним в приоткрытую щель двери, тут же прыснули в разные стороны, словно жуки, по которым ударили метлой. Сахён горько усмехнулся и покинул архив.

* * *

Командир столичной стражи Чан Ён, строго говоря, считался человеком Тан Е.

Его мать когда-то пользовалась покровительством клана Чин и обучалась вместе с госпожой Ёнон, драгоценной дочерью этой семьи. И даже когда её недолгая политическая жизнь подошла к концу, она продолжала крутиться вокруг госпожи Ёнон, отчаянно пытаясь через неё выбить для сына хорошую должность.

Однако успехом это не увенчалось. Госпоже Ёнон требовались талантливые люди, способные прямо сейчас стать надежной опорой для Тан Е, а не обуза, которую пришлось бы тащить на себе. Так на Чан Ёна повесили клеймо «приспешника Тан Е», хотя никакой реальной помощи от него он не получал. Оказавшись в столь шатком положении, Чан Ён был вынужден браться за самую грязную работу, от которой отказывались другие.

Но все его многолетние старания пошли прахом: первой за последние семь лет «важной миссией», которую ему поручили, оказалось добровольное шествие на верную смерть.

Поэтому было совершенно понятно, почему Чан Ён никак не мог совладать с выражением своего лица.

Командующий — Восьмой принц, за которым нет ни надежного тыла, ни каких-либо заслуг, да еще и прослывший буйным дебоширом.

Другой заместитель — Бом Хирян, хоть и наследник знатного рода, но выросший в столице Ёнджу в тепличных условиях, без единой жизненной царапины.

Иначе говоря, вся эта затея выглядела так, будто благородные господа решили поиграть в войнушку, а спину в итоге придется надрывать ему, несчастному муравью-работяге.

— Это белый чай, привезенный из Хахёна. Надеюсь, он придется вам по вкусу, ведь в будущем нам предстоит наслаждаться им довольно часто, — непринужденно заговорил Тан Иджэ, наливая чай в чашку Чан Ёна.

Чан Ён, сидевший с кислой миной и низко опущенной головой, вздрогнул от неожиданности. Он замялся, не зная, стоит ли ему почтительно перехватить чайник из рук принца. Однако Тан Иджэ спокойно наполнил чашку Бом Хиряна, а затем как ни в чем не бывало налил чай и себе.

Сразу после королевского допроса второй посол Кан притащил в Камчхондан целую гору всевозможных сортов чая. Конечно, для Тан Иджэ это был совершенно бесполезный подарок, но игнорировать подобный «знак внимания» было бы невежливо. Поэтому лучшего применения для этого чая, чем угостить им заместителей, с которыми предстоит отправиться в Хахён, было просто не придумать.

— Я слышал, вы успешно подавили разбойничьи шайки на северо-западе.

Чан Ён, осторожно потягивавший горячий напиток, услышав это, тут же отставил чашку. Он облизал пересохшие губы и затравленно забегал глазами. Судя по всему, офицер испугался, что если он сейчас начнет хвастаться былыми боевыми заслугами, то на него в итоге взвалят всю самую тяжелую работу в предстоящем походе.

Тан Иджэ искоса взглянул на Бом Хиряна. Тот, всё это время угрюмо сверливший взглядом плавающую на поверхности чаинку, картинно вздохнул и произнес:

— Я слышал, что сначала вы уничтожили банду конных разбойников, орудовавшую в землях крепости Чинвон, что на севере центральной части страны. Тех самых, что разграбили королевские пастбища.

На обширных степных территориях вокруг крепости Чинвон находились пастбища, где выращивали лошадей для снабжения королевского двора и многочисленных почтовых станций. Шесть-семь лет назад, когда разразилась сильная затяжная засуха, работавшие там рабы начали красть лошадей. Они сбились в банды конных разбойников, поджигали степи и грабили зерновые склады. В итоге из столицы Ёнджу был спешно отправлен отряд подавления, состоящий преимущественно из кавалерии. Чан Ён был одним из участников того похода.

— Выходит, у вас есть опыт и в конных сражениях, — подхватил Тан Иджэ.

Чан Ён, который всё это время лишь поочередно переводил настороженные взгляды с одного на другого, наконец-то неуверенно открыл рот:

— Разве в этой кампании предвидится место для конных боев?

— Нет. «На этот раз» не предвидится, — Тан Иджэ с улыбкой осушил свою чашку. — Но я слышал, что на северо-западе вы имели дело уже с горными разбойниками.

Судя по тому, как дернулись густые брови Чан Ёна при словах «на этот раз», он отнюдь не был лишен догадливости. За то время, что его постоянно гоняли в составе отрядов подавления, он, естественно, научился читать между строк.

— ...Да. Они обустроили более двадцати горных лагерей, и чтобы уничтожить их все, потребовалось немало времени.

— Значит, на этот раз задача может оказаться даже проще. Здесь такой лагерь всего один.

— Как можно сравнивать регулярную армию с шайкой разбойников, господин?

— В этой войне вам предстоит иметь дело только с шайками разбойников.

Чан Ён с полным сомнения лицом посмотрел на Бом Хиряна. Очевидно, он уже понял, что Тан Иджэ будет лишь ходить вокруг да около и не даст ему прямого ответа.

Сам же Бом Хирян лишь пожал плечами, всем своим видом показывая, что тоже ничего не понимает.

Нельзя же было давать повод для слухов, будто он обделяет вниманием кого-то из своих заместителей.

— Я хочу, чтобы вы взяли на себя ответственность за маршрут снабжения.

Всё-таки за одну вещь наследной принцессе стоило сказать спасибо. Если бы она приставила к нему заместителем какого-нибудь старика, который никогда толком не участвовал в военных походах, а лишь отсиживался в тылу, приписывая себе чужие заслуги, тот бы сейчас вовсю пытался подавить авторитет Тан Иджэ и Бом Хиряна своими жалкими уловками. Однако Чан Ён, по крайней мере, казался человеком, привыкшим беспрекословно выполнять приказы начальства.

Тан Иджэ отодвинул чайный столик и расстелил карту на полу так, чтобы обоим было хорошо видно.

— Ближайшая к крепости Ансо — крепость Чуюсон. Снабжение будет идти оттуда. Но, как видите, между Чуюсоном и крепостью Ансо...

Он указал на горный хребет, густо закрашенный черной тушью.

— Находится гора Кесонсан.

Конечно, она не могла сравниться с суровыми скалистыми горами Пасы, но Кесонсан тоже славилась своей труднопроходимостью. Поскольку передовой линией станет крепость Ансо, путь туда будет защищен территорией Хахёна. Однако на маршруте снабжения, пролегающем через горы, может возникнуть множество непредвиденных обстоятельств.

— Снабжение важно в любой войне, но в этом походе ваша ответственность будет особой. Нам предстоит выдержать затяжную оборону, которая продлится куда дольше, чем все ожидают.

— Если предстоит оборона, то чья...

— Неужели вы думаете, что к нашему прибытию армия Югана не успеет захватить крепость Ансо? Естественно, в глухой обороне будут сидеть они, а мы будем вести осаду.

Чан Ён нахмурился, глядя на Тан Иджэ. На его лице читалось множество невысказанных возражений. То, что он не осмелился произнести вслух, тут же подхватил Бом Хирян.

— Господин, но если война затянется, именно мы окажемся в невыгодном положении. В окрестностях Ансо раскинулись равнины, так что запасов провианта там должно быть в избытке. А вот Чуюсон стоит в горах. С наступлением весеннего голода, в самом Хахёне наверняка поднимется ропот.

(Прим.: Весенний голод — тяжелый период весной, когда прошлогодние запасы зерна уже съедены, а новый урожай еще не собран.)

— Верно, в этом-то и кроется главная проблема. У меня есть на примете пара способов, как разобраться с их запасами зерна, но окончательно всё прояснится лишь тогда, когда мы прибудем в Чуюсон и оценим обстановку на месте. Так что пока я промолчу.

— И вы не расскажете нам, что это за способы?

Воодушевившись поддержкой Бом Хиряна, Чан Ён осмелился задать вопрос. Тан Иджэ одобрительно улыбнулся.

— Если я прямо сейчас выложу вам всю стратегию, вы сочтете ее лишь кабинетными рассуждениями. Я позвал вас для того, чтобы оказать доверие и заручиться вашим в ответ. Поэтому я сделаю несколько предсказаний. А вы проверите их правдивость, когда мы прибудем к Ансо.

Предсказаний? Услышать подобное из уст Тан Иджэ было настолько неожиданно, что удивленно склонил голову не столько Чан Ён, сколько Бом Хирян.

— Первое: стоит нам только разобраться с их запасами зерна, и они вряд ли смогут получать снабжение из Югана. Второе: пока мы будем просто держать крепость в осаде, подкрепление к ним тоже не придет. И третье: почему я заговорил о затяжной осаде, вы поймете еще до того, как мы доберемся до Чуюсона.

— Простите мою дерзость, но как я могу вам доверять, господин, если ваши слова ничем не подкреплены?

— И четвертое, — Тан Иджэ поднял палец и указал на Чан Ёна. — Сегодня же вы перескажете наш разговор другому человеку.

— Что?..

— Получается, проверять мои предсказания вы начнете в обратном порядке. Мне достаточно завоевать ваше доверие до того, как мы прибудем к Ансо. А пока можете думать что угодно.

Чан Ён ошарашенно уставился на Тан Иджэ.

— Вы просите верить вам, а сами, получается, мне не доверяете?

— Обычно в таких случаях добавляют: «Если вы до конца дня никому не разболтаете о нашем разговоре, я принесу вам извинения». Но, знаете ли, у меня нет ни малейшего желания так делать.

Тан Иджэ снял с жаровни булькающий котелок и долил кипяток в заварочный чайник.

— Какие бы условия я сейчас ни ставил, вы всё равно проболтаетесь. А потом будете мучиться чувством вины. Но не стоит. Для здравомыслящего человека открыть рот в вашей ситуации — совершенно естественно.

— ...Могу я идти?

Несмотря на резкий тон Чан Ёна, Тан Иджэ благосклонно повел ладонью вверх, разрешая ему удалиться. Чан Ён отвесил сухой формальный поклон и, не оглядываясь, покинул павильон Камчхондан.

— Эх, так и знал, что этим кончится...

А Бом Хирян, волей-неволей оказавшийся меж двух огней, схватился за живот, словно у него скрутило желудок, и со стуком уронил лоб на чайный столик.

Вскоре в комнату торопливо вошел рослый слуга и опустился на колени у дверей гостевых покоев. Тан Иджэ со звонким хлопком ударил Бом Хиряна веером по затылку. Тот со стоном поднял голову.

— Как вы и предполагали, господин, у ворот его кто-то поджидал. Командира увели с собой.

— Удалось выяснить, кто это был?

— Это был слуга из павильона Сугёндан. Я пару раз его видел.

Бом Хирян вытянул губы трубочкой, собираясь присвистнуть. Но тут же передумал, так как Тан Иджэ угрожающе взмахнул веером, всем своим видом показывая, что ударит его по губам, если тот издаст хоть звук.

— Пятый принц?

— Столько времени обхаживали его, а тот и внимания не обращал. Видимо, теперь он оказался им полезен.

— Думаешь, расскажет?

— Наверняка.

Из-за слов Тан Иджэ он, конечно, сперва поколеблется. Но разве можно так легко отказаться от покровителей, за которых еще его мать держалась мертвой хваткой? В конце концов он найдет себе оправдание: «Тан Иджэ всё равно обо всём догадывается, так что можно и рассказать», — и выложит всё как на духу.

Зато благодаря этому Чан Ён получит моральное право считать: «Раз Тан Иджэ с самого начала мне не доверял, то и ценной информации не дал». Уж лучше так, чем он будет мучиться укорами совести и прятать глаза при каждой встрече.

А на поле боя нет ничего бесполезнее, чем неуверенный в себе командир.

— Но если всё так, как ты говоришь... — Бом Хирян с неожиданно серьезным видом потер переносицу. — Значит ли это, что Юган ударит в другом месте?

Тан Иджэ приложил палец к губам, призывая к молчанию.

Бом Хирян посмотрел на его тонко изогнутые в усмешке губы и с недовольным видом осушил свою пиалу.

И почему каждый раз, когда этот парень так себя ведет... возникает жуткое желание хорошенько ему врезать? Интересно, это вообще нормально?

* * *

Тан Иджэ вернулся после осмотра тренировочного лагеря на окраине Ёнджу, где они вместе с вторым послом Каном наблюдали за подготовкой солдат. Но стоило ему подойти к дворцу Унгёнгун, как Тан Юн, нетерпеливо расхаживавшая возле конюшен, бесцеремонно схватила его и потащила за собой.

Они пришли к особняку генерала Чонсо, где уже собралась компания старых военачальников, дожидавшихся только его появления.

Подавляя острое желание перевернуть стол, Тан Иджэ впускал их «отеческие наставления» в одно ухо и тут же выпускал из другого. В довершение всего Тан Юн, знавшая его мысли лучше кого бы то ни было, на протяжении всей этой «милой беседы» сверлила его предупреждающим взглядом.

— Я с таким трудом всё это устроила, мог бы хотя бы сделать вид, что слушаешь!

Лишь усердно подливая старикам вино, пока те окончательно не захмелели, Тан Иджэ сумел сбежать с этого тягостного сборища. Правда, Тан Юн, которая ради такого дела даже к любимому вину почти не притронулась, тут же выскочила следом, продолжая отчитывать его на ходу.

— За исключением Великого полководца, все военачальники, служившие покойной королеве, либо мертвы, либо давно доживают свой век на задворках. Какой смысл слушать тех, кто уцелел лишь потому, что вел себя как послушное овечье стадо? — огрызнулся Тан Иджэ, быстрым шагом пересекая двор.

Он собирался убраться из особняка генерала Чонсо до того, как кто-нибудь из стариков очнется и попытается его задержать.

Но в этот момент Тан Юн невесть откуда взявшейся тростью с загнутой ручкой подцепила Тан Иджэ за ворот. Уж в чем-чем, а в умении выставить человека на посмешище ей не было равных.

— Да что опять?

— Знай я, что ты зайдешь так далеко, ни за что не стала бы тогда помогать мунхаку Пэку.

Похоже, она наконец-то решила припомнить ему тот случай на королевских лекциях. Тан Иджэ вместо ответа лишь недовольно цокнул языком.

— Еще вопрос, помогли ли вы ему. По-моему, сам мунхак Пэк не горел желанием, чтобы я заходил так далеко в своих ответах.

— Верно подмечено. Всё из-за тебя. Я хотела понять, чего ты добиваешься, Иджэ. Если бы ты действительно не хотел вмешиваться, то просто промолчал бы. Я подумала: осознав свои желания, в отличие от меня, всю жизнь подавлявшей себя, ты попытаешься побороться, пока есть хоть искра надежды. Но тогда мог бы просто попросить меня собрать для тебя людей! Зачем было ломать голову в одиночку, а теперь заявлять, что отправляешься на войну?

Тан Иджэ высвободил шею из захвата, переломил трость надвое, отшвырнул ее в сторону и снова зашагал к воротам. Позади послышался торопливый звук мелких шагов — Тан Юн спешила за ним.

— Я не собираюсь никого собирать.

— И что ты намерен делать в одиночку? Да, у тебя есть Хирян, но без дозволения главного казначея даже ему не под силу поднять свой клан. А главный казначей — женщина осторожная. Она не станет подвергать семью опасности ради тебя.

— Людей хватает и в другом месте.

— Где же?

Вместо ответа Тан Иджэ указал на росшую у стены сосну. Туда, где густо зеленели сосновые рощи.

На дворец Унгёнгун. На павильон Сугёндан.

— Ты в своем уме? Решил поддержать этого мальчишку?

— Если трон займет старшая сестра, она ведь сживет меня со свету. И не только меня — вы с мунхаком Пэком тоже пойдете под нож. Уж лучше смотреть, как этот мальчишка восседает на троне, чем нам троим дружно отправиться на тот свет.

— Думаешь, он тебя пощадит? Если ты сейчас удачно сходишь на войну и вернешься с победой...

— Моя участь предрешена, кто бы ни пришел к власти. Но вы с мунхаком Пэком хотя бы сохраните себе жизнь.

— Что ты несешь!..

Озираясь по сторонам, Тан Юн вплотную подошла к Тан Иджэ со спины. Он затылком чувствовал ее колючий, тяжелый взгляд.

— Если трон займешь ты, мы все будем жить!

— Кажется, я уже не раз говорил: у меня нет таких намерений.

— Да почему?!

Тан Иджэ резко остановился. Тан Юн, не успев затормозить, врезалась лбом ему в спину. Испуганно ахнув, она поспешно отступила на пару шагов. И хотя Тан Иджэ всё еще чувствовал мерзкий осадок в том месте, где она его коснулась, с этим можно было смириться.

— Я о прежней правительнице. Говорят, она загнала всех своих детей и любимых мужей в павильон Камчхондан и перебила?

Тан Юн почувствовала, как во рту мгновенно пересохло. При каждом движении ее беззвучно шевелящихся губ в ночном воздухе расплывались облачка белого пара.

— Где гарантия, что меня не постигнет та же участь?

— Иджэ-я…

Он обернулся. Тан Юн посмотрела в его мерцающие в лунном свете желтые глаза. Глаза, передававшиеся из поколения в поколение еще со времен Великой защитницы, глаза, которыми обладала и прежняя королева Тан Са. Символ и проклятие королевской семьи — волчий взгляд.

— Если вы не можете сказать наверняка, значит, такой гарантии нет.

С этими словами Тан Иджэ вскочил на коня. Тан Юн, понурив плечи, оставалось лишь смотреть вслед его удаляющейся фигуре.

С горьким сожалением в сердце о том, почему она не нашла слов, чтобы сразу ему возразить.

* * *

Сахён уже тысячу раз пожалел.

Не стоило ему приходить в это проклятое место.

С того самого момента, как небо окрасилось в багровые тона вечерней зари, он, притопывая от нервного напряжения, кружил вокруг дворца Унгёнгун, не решаясь: идти в павильон Камчхондан или нет. И лишь когда вокруг один за другим начали зажигаться фонари, Сахён с трудом взял себя в руки.

В самом деле, даже если я собираюсь отказать, нельзя же так пренебрегать человеком, который завтра отправляется на войну. Лучше пойти, вразумить Тан Иджэ и доступно всё объяснить, ответив отказом. Разве не в этом долг учителя?

Беспрестанно повторяя про себя эти слова, он вошел на территорию Унгёнгуна. Рассеянно кивая в ответ на приветствия окружающих, Сахён семенил быстрым шагом и размышлял:

А что, если Тан Иджэ снова, как утром, набросится на меня и потребует «этого»? Что, если я растеряюсь, не смогу ему отказать, и мы в итоге всё равно займемся «этим»? И вообще, разумно ли идти туда вот так, совершенно неподготовленным? Но… разве туда вообще может поместиться мужское достоинство? С его-то размерами… Да черт возьми, я же иду отказывать, с чего вдруг лезут такие мысли?!

Короче говоря, именно с такой кашей в голове он и добрался до павильона Камчхондан. Но даже стоя перед воротами, Сахён никак не мог заставить себя приказать открыть их. Он то и дело глубоко вздыхал, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, как вдруг чуть не столкнулся со слугами, выбежавшими зажечь вечерние фонари.

Сахён беззвучно пошевелил побледневшими, пересохшими губами:

— Я пришел повидаться с господином.

Слуги переглянулись, хлопая глазами, а затем со смешком ответили:

— А господин еще днем ушел и до сих пор не вернулся.

Для Сахёна эти слова прозвучали как гром среди ясного неба.

Он же сам сказал: «Встретимся ночью».

Может, по меркам Тан Иджэ «ночь» еще не наступила?

Нет, ну тогда хоть бы время точное назвал! Зачем было так уверенно заявлять, что будет ждать его, если солнце уже село, а этот негодник так и не соизволил явиться?

А может, оно и к лучшему? Отличный повод просто развернуться и уйти.

Но слуги наверняка доложат Тан Иджэ, что Сахён приходил. Тан Иджэ не из тех, кто будет сидеть на месте только потому, что стемнело. Он запросто завалится на постоялый двор и начнет нести всякий бред в духе: «Что, так сильно ждал меня?» — и тогда у Сахёна прибавится головной боли.

Ладно. Сегодня его назначили командующим подкрепления, наверняка дел невпроворот. Мне тоже не стоит вести себя так, будто заняться больше нечем, кроме как жаловаться на судьбу.

Лучше почитать трактат по военному искусству, который он для него принес, и поискать способы помочь ему советом.

Ради того, чтобы провести эту ночь не за всякими непотребствами, а сгорая в пламени тяги к знаниям!

С этими мыслями он шагнул в павильон. Уверенно зашагал прямиком к спальне, но никто не поспешил за ним, чтобы открыть дверь. Озадаченный, он обернулся: пара слуг уже распахнула двери гостевой комнаты и теперь с ошарашенными лицами уставилась на Сахёна.

— ……

По спине пробежал холодок.

Ну да, если ты ждешь хозяина в пустом павильоне, логично расположиться в гостевой комнате. Но если сейчас сказать: «Ой, ошибся» и развернуться, это будет выглядеть еще более неловко и подозрительно!

Сглотнув пересохшим горлом, Сахён указал на дверь в спальню:

— Я собираюсь читать господину трактат по военному искусству прямо перед сном.

Даже самому Сахёну это оправдание показалось нелепым.

— О, я тоже об этом слышал! Говорят, если перед сном читать книгу вслух, то приснятся знания!

То, что слуги поверили в эту чушь, тоже было весьма показательно.

В спальне царил идеальный порядок. Сахён уставился на силуэт кровати, скрытый за тонким пологом, а затем сел за чайный столик. Слуга принес маленькую жаровню. От нее исходил легкий аромат цветов лотоса. Да что там жаровня — вся комната была пропитана этим тонким запахом!

Казалось, стоит только закрыть глаза, и возникнет иллюзия, будто Тан Иджэ сидит совсем рядом и пристально вглядывается в его лицо.

Сахён резко распахнул глаза. Естественно, никого рядом не было. Решив, что сделает вид, будто увлечен чтением, когда тот вернется, он открыл трактат по военному искусству. Книгу так давно никто не брал в руки, что кожаные ремешки переплета местами истлели и рассыпались трухой на кончиках пальцев.

Внезапно в голове Сахёна мелькнула мысль: А действительно ли эта страна всё еще Великая Держава?

С каких это пор Паса так охладела к военному делу?

В стране, где знать от скуки выезжает на охоту пострелять из лука, а аристократическая молодежь развлекается игрой в кёкку, почему-то складывалось впечатление, что из умов власть имущих напрочь выветрилась сама мысль о необходимости готовиться к войне.

Стоило им услышать, что Юган назначил командующим неопытного Ян Чхэюна, как они тут же с готовностью сделали Тан Иджэ командующим подкрепления. И то, как они назначали ему заместителей… Во всём этом сквозила надменная самоуверенность Великой Державы: мол, мы и так сможем разбить какой-то там Юган.

Однако времена, когда Паса внушала трепет своим величием, миновали несколько десятилетий назад, в эпоху той самой прежней правительницы Тан Са, которую за глаза называли обезумевшей от войн.

И это в стране, где старый полководец, представитель последнего поколения эпохи прежней правительницы, всё ещё держит в своих руках большую часть военной власти.

Действительно ли Паса копила силы?

Или, точнее, смогла ли она хотя бы их сохранить?

«Когда начало и конец свершений Поднебесной ещё не проявились, обычному человеку не дано их познать» (из трактата «Три стратегии Хуан Шигуна»).

Как раз в этот момент на глаза Сахёну попалась эта строчка из книги по военному искусству. Возможно, пока никто на континенте этого не осознавал, Паса постепенно сдавала свои позиции Великой Державы. Что же тогда будет с Тан Иджэ? Неужели и Хахёну, и Пасе суждено пасть под натиском набравшего силу Югана?

Если однажды, в конце этой проклятой войны, кто-нибудь победит и заберет себе всё, так, что больше не нужно будет сражаться…

Вместе с плеском вод реки Мэчхон в ушах вдруг зазвенел голос маленького мальчика. Сахён обхватил голову обеими руками, закрывая уши.

Это вовсе не значило, что победителем должен был стать Юган.

Нет, если подумать, всё было верно.

Наверняка он надеялся, что этой страной окажется Юган.

Тогда, в прошлом.

Сахён со стоном уткнулся лбом в чайный столик. То, что в голову лезут воспоминания, о которых он предпочел бы забыть — всё это вина Тан Иджэ, который не соизволил явиться вовремя! Когда этот мальчишка начинал выводить его из себя, Сахёну приходилось концентрироваться исключительно на злости, и это отлично спасало от мрачных мыслей.

Если посмотреть с этой стороны, возможно, и к лучшему, что он не поплелся один на постоялый двор.

Сахён живо представил, о чем бы он думал всю ночь напролет, в одиночестве пялясь в пожелтевший потолок тесной комнаты.

Он снова медленно поднял голову. Скучающим взглядом пробежался по иероглифам в трактате. Но знаки не желали складываться в слова: казалось, они отрывались от страниц и бессмысленно парили в воздухе.

Сахён осознал.

Вот, значит, что называется «убивать время».

Он дошел до такого жалкого состояния, когда оказался неспособен думать ни о чем другом, кроме ожидания Тан Иджэ.

Сколько прошло времени?

Услышав хлопанье крыльев, он посмотрел на окно. За тонкими бумажными створками промелькнула тень белого сокола, которого не было видно весь день. Он приоткрыл губы, чтобы позвать птицу, но едва слышный голос потонул в грохоте резко распахнувшейся двери.

— Надо же, не думал, что ты будешь меня ждать…

Человек, которого он так ждал, наконец появился. Но почему вместо радости в нем первой вспыхнула злость?

Может, из-за запаха вина, ударившего в нос вместе с ароматом ёнхвачо?

Почувствовав, как лицо заливает краска, Сахён со всей силы швырнул в него лежавший рядом бамбуковый свиток. Старый кожаный шнурок порвался, и бамбуковые планки, ударив Тан Иджэ в грудь, с грохотом рассыпались по полу. Он лишь мельком взглянул на название и небрежно отшвырнул их ногой в сторону.

Затем потянулся и закрыл за собой дверь.

— Если бы я знал, что ты встретишь меня так страстно, пришел бы пораньше.

— Всему есть предел. Если у вас появились другие дела, вы должны были предупредить заранее!

— Честно признаться, я думал, что ты не придешь.

Сахён ошеломленно открыл рот.

То есть, Тан Иджэ с самого начала был уверен, что он не придет, и просто бросил это как шутку, а Сахён один воспринял всё всерьез, извел себя сомнениями и сам пришел прямо в спальню Тан Иджэ — так получается?

От обиды на глаза навернулись слезы. Да, конечно! Он пришел, чтобы отказать, но сколько же времени в этой суматохе он потратил, ломая голову над тем, как отказать так, чтобы не ранить чувства Тан Иджэ.

А этот негодяй собирался вот так просто отделаться одной фразой: «Думал, ты не придешь»! Это было просто возмутительно.

— Мунхак Пэк.

Сахён не ответил, резко вскочив с места. Ему больше не о чем было с ним разговаривать. Пойдет он на войну или нет, останутся у него сожаления или нет — теперь Сахёна это не касалось.

— Я хотел сказать, что не смел надеяться на то, что наши чувства взаимны, поэтому был очень рад...

Крепко прикусив нижнюю губу, Сахён широким шагом направился через комнату. Но уйти не смог — Тан Иджэ перехватил его за запястье.

— Мунхак Пэк. Я сказал глупость.

Сахён с силой дернул рукой, пытаясь вырваться, но Тан Иджэ лишь крепче сжал его запястье.

— Ты не представляешь, как я счастлив, что ты здесь. Я ведь думал, что ты меня не хочешь.

Стиснув зубы, Сахён свободной рукой уперся ему в грудь, пытаясь оттолкнуть. Но и эта рука оказалась в плену ладоней Тан Иджэ.

Он склонился к лицу Сахёна. Запах вина, смешанный с ароматом ёнхвачо, на самом деле не вызывал отторжения. Напротив, он дурманил разум, словно рядом поставили кувшин только что сваренного, благоухающего вина.

— Мунхак Пэк.

Он не хотел слышать, как тот его зовет. Сахён резко отвернулся, избегая взгляда Тан Иджэ. Горячее дыхание коснулось шеи. Тягучий и сладкий, как мед, голос защекотал ухо:

— Хён-а.

Сахён еле устоял на внезапно ослабевших ногах. С шумом выдохнув, он силой вырвал свои руки. На этот раз Тан Иджэ послушно отпустил его, но запястья все равно горели, словно все еще находились в его хватке.

— Не придумывайте себе лишнего. Я пришел, чтобы отказать. Я решил, что ради господина, который из-за меня терпит ненужные лишения, я должен соблюсти приличия и ответить отказом лично. Конечно, у вас сегодня тоже был тяжелый день. То, что я сейчас не сдержал гнева, — глупо и жалко с моей стороны, так что можете винить меня. Но сейчас я не хочу с вами находиться.

— Это наказание?

— Какое еще наказание? Я говорю, что сам всё придумал, сам совершил глупость и за это извиняюсь!

— Но ведь наказываешь ты меня.

— Да какое еще наказание вы несете...

Тан Иджэ потянулся и привлек Сахёна за плечи к себе. Даже пытаясь вырваться, Сахён не мог противиться этим объятиям. Он уже знал, насколько теплой и уютной была его грудь.

— Ты правда ждал меня только для того, чтобы отказать?

Сквозь прохладную от уличного воздуха ткань одежд Сахён слышал стук его сердца.

Тук, тук. Тяжелый и отчетливый ритм.

А правда ли он ждал только ради отказа? У него было полно возможностей ясно выразить свою позицию. Если бы он твердо сказал: «Я не разделю с тобой ложе», Тан Иджэ отступил бы. Но именно Сахён уклонялся от прямого ответа. А Тан Иджэ был не из тех, кто не заметит, что Сахён, хоть и говорит «нет», на самом деле не сопротивляется до конца.

Может, он сам этого хотел?

От Тан Иджэ приятно пахнет. У него красивое лицо, он умеет говорить сладким голосом, а его объятия так теплы. Его взгляд никогда не вызывал отвращения, а прикосновения не казались неприятными. Сахён слышал, что обычные люди делят ложе ради удовлетворения похоти, даже если совпадает лишь часть из этого.

Конечно, если поползут слухи о его связи с принцем, его положение может пошатнуться, но ведь даже сейчас, когда ничего не было, ситуация ничем не лучше?

Стук сердца Тан Иджэ почему-то казался приятным. Наверное, оно билось так сильно, потому что он ждал ответа. Сахён взвесил все плюсы и минусы их возможной связи. Ни плюсов, ни минусов не было. А значит, на самом деле и переживать было не о чем.

— Неужели ты ни разу, хотя бы на мгновение, не представлял, каково это — разделить со мной ложе? — не выдержав, прошептал Тан Иджэ прямо в ухо.

— Представлял, но... — сердцебиение Сахёна чуть участилось. Он оторвался от его груди и поднял взгляд. — Подумал, что мне это не понравится.

— Тогда...

Лицо Тан Иджэ приблизилось. Сахён знал, что он собирается сделать, но так и не отстранился.

Сладкое прикосновение губ. Мягкое вторжение языка. Щекочущее, но обжигающее чувство.

— Давай проверим. Действительно ли это так неприятно.

Похоже, сегодня он окончательно угодил в ловушку.

Не успел он опомниться, как Тан Иджэ подхватил его под спину и колени и легко поднял на руки. Вздрогнув от неожиданности и рефлекторно обхватив Тан Иджэ за шею, Сахён продолжал возмущаться своей несправедливой участью:

— Я же ясно сказал, что пришел отказать!

Тан Иджэ виновато, как нашкодивший щенок, забегал глазами и направился к кровати.

— Но ведь ты сам говорил, когда я отказывался учиться, что мне стоит сначала попробовать, а потом решать. Вот и ты попробуй, прежде чем принимать решение. Если совсем не понравится, я остановлюсь, так что не переживай.

— Мне не нравится.

— Слова, сказанные до начала, не считаются. Это всё твоя карма, так что прими её.

— Разве это то же самое, что учеба?

— Конечно, нет.

Сахён плюхнулся на мягкие перины. Не успел он и дернуться, чтобы сбежать, как Тан Иджэ навис сверху.

— Учиться можно с кем угодно, но это я могу делать только с тобой.

Думает, я сжалюсь, услышав такие слова?!

Хотя в голове проносились подобные мысли, тело Сахёна словно оцепенело под тяжестью этих слов, лишив его возможности пошевелиться.

Испуганные черные глаза посмотрели на Тан Иджэ. Тот смотрел на него сверху вниз неотрывно, словно волк, притащивший добычу в пещеру и решивший не убивать ее, а зализать раны. Взгляд, маскирующийся под нежность. Сахён думал, что чувства Тан Иджэ могут быть лишь притворством, но не мог оттолкнуть его до конца, вероятно, потому, что именно сейчас ему больше всего на свете требовалось это тепло.

Во взгляде Тан Иджэ тоже сквозила похоть.

Но она отличалась от тех сальных взглядов, которые так ненавидел Сахён.

Они хотели овладеть им, и Тан Иджэ тоже сейчас собирался это сделать. Но почему только его глаза казались иными?

Что в нем такого особенного?

Неужели...

Прежде чем разумная мысль «Неужели я сам испытываю к нему вожделение?» успела оформиться, Сахён отмахнулся от нее. В поисках другой причины он стал внимательно изучать его лицо. Сияющие в полутьме желтые глаза. Точеный нос. Слегка изогнутые в улыбке губы. Линия челюсти, будто выведенная кистью — изящная, но твердая. Дернувшийся кадык. И вздувающиеся вены на шее при каждом движении головы.

Может, всё дело в лице.

Из-за этого красивого лица чувство отвращения притупляется.

— Какое у меня сейчас выражение лица? — довольный тем, как пристально Сахён его разглядывает, Тан Иджэ улыбнулся и поцеловал его в лоб.

— Лицо извращенца.

Разумеется, трогательного ответа он не дождался.

— Какое совпадение. У тебя точно такое же.

Судя по невозмутимому тону, Тан Иджэ именно такого ответа и ждал.

Их губы снова соприкоснулись. Сахён закрыл глаза. Поцелуй был неплох. То, как напористо Тан Иджэ хозяйничал в его рту, на самом деле оказалось даже приятно. Сахён подумал, что этот поцелуй подобен суровому северному ветру Пасы, который ударил ему в лицо, едва он пересек горы Хахёна. Резкий ветер, грозящий заморозить все живое в мире. Тогда, подхваченный этим безжалостным потоком, нещадно хлеставшим по щекам, не в силах удержаться на ногах, он шатался из стороны в сторону, но при этом радовался до слез.Вот она, Паса. Земля, на которой я осуществлю все задуманное.

Но чего он сможет достичь через поцелуй с Тан Иджэ, раз его сердце наполняется таким же трепетом?

Ведь всё, что можно здесь утолить — это лишь плотские желания.

Кончик чужого языка ласково скользнул по нёбу, поддразнивая то самое место, на которое Сахён отзывался острее всего. Странное, щекочущее и в то же время томительное чувство разлилось по всему телу. Сахён дернул плечами, и Тан Иджэ тихо рассмеялся. Прекратив эту пытку, он с силой впился в его губы, втягивая кончик языка Сахёна в свой рот. Влага перемешалась на их губах, стирая границы. Должно быть, к ней примешался и хмель, все еще гулявший в крови Тан Иджэ. Иначе с чего бы телу вдруг так отчаянно запылать?

Горячие пальцы коснулись голой кожи. Только тогда Сахён осознал, что за время поцелуев Тан Иджэ полностью распахнул его одежды. Большая ладонь скользнула по длинной шее вниз и остановилась на гладкой груди. Кончики пальцев медленно обвели ареолу. Сахён поспешно замотал головой:

— Там не...

— Хм, руками и вправду грубовато. Не переживай.

Лицо Тан Иджэ медленно опустилось. Он поцеловал Сахёна в шею. Затем чуть ниже, в ключицу. Оставляя легкие следы от зубов, он неторопливо спускался всё ниже.

В верхней части груди раздались влажные звуки поцелуев. Оставляя за собой багровые отметины, похожие на нераспустившиеся бутоны сливы, Тан Иджэ прижался губами к ареоле. Нежная кожа соприкоснулась с губами. Влага от их поцелуев смочила сухую, чувствительную плоть.

— Угх...

Точно так же, как во время поцелуя, он захватил губами ареолу, а затем выпустил кончик языка, чтобы подразнить сосок. Рука, крепко обнимавшая Сахёна за талию, скользнула по боку вниз. А затем скользнула под слабо завязанные штаны. Под напором рук Тан Иджэ штаны были сняты полностью, но Сахён даже не успел прийти в себя от незнакомого, пронзительного чувства, растекающегося от груди до пупка. Даже когда тот перешел от правой груди к левой, Сахён не смог вынести этого краткого мгновения, когда губы оторвались от кожи, и сам невольно притянул голову Тан Иджэ к себе.

— Ха-а, господин, что-то не так...

Тан Иджэ облизал сосок снизу вверх и прошептал:

— Ты везде такой красный. Щеки, губы. И даже здесь.

С громким звуком он втянул в рот затвердевший от возбуждения сосок. Рука Сахёна, вцепившаяся в волосы Тан Иджэ, дрогнула и бессильно упала. А затем он закрыл ею свой рот. Сахён едва сдерживал стоны, готовые сорваться с губ, но ничего не мог поделать со звуками, вырывающимися через нос.

— Ы-м, хн, м-м...

Словно довольный этими звуками, Тан Иджэ усмехнулся и легонько прикусил сосок зубами. Хрупкое тело, запертое в его объятиях, выгнуло поясницу.

— Хочется посмотреть, красный ли ты и в других местах?

Живот Сахёна напрягся, словно он окаменел. Из-за впалого живота ребра проступили до болезненного отчетливо. Поскольку это место еще не полностью зажило, Тан Иджэ осторожно скользил вниз одними лишь губами, спускаясь к впадинке пупка.

— Ты слышал? Пятый король Пасы клеймил раскаленным железом со своим именем тела всех своих любимых супругов. Я не могу унаследовать жестокость предков, но...

Он с силой втянул белую, нежную кожу. Судорожно вздрагивающий живот вскоре расслабился и опал. Натянутая тонкая кожа стала легче поддаваться. С еще более громким влажным звуком над пупком расцвел яркий кровоподтек (засос).

— Должен же я оставить хоть такой свой след. Разве нет?

Тяжело дыша, Сахён ощупал свой живот. Хотя, конечно, нащупать кровоподтек было невозможно.

— Ч-что... ах, что вы наделали?

— Пока ничего. Всё самое интересное я буду делать сейчас.

Штаны, висевшие на лодыжках, были сняты окончательно. Тан Иджэ раздвинул раскрасневшиеся от жара возбуждения колени и посмотрел на обнажившееся естество. Оно и правда было красным. К нему еще даже не прикоснулись, а плоть уже была наполовину возбуждена, гладкая головка налилась багрянцем и приподнялась.

— Н-не смотрите так, — дрожащим голосом произнес Сахён.

Тан Иджэ закинул норовящие сомкнуться колени Сахёна себе на плечи и прижался губами к белоснежной, мягкой коже на внутренней стороне бедра.

— Ах, господин, куда вы целуете! Хватит, остан... а-ах!

Почему от каждого прикосновения его губ к тем местам, которые, как он думал, вовсе не были чувствительными, расцветали такие странные ощущения? Так у всех? Или с ним что-то не так?

Хорошо еще, что было темно. Если бы Сахёну пришлось с раздвинутыми ногами выставлять напоказ свои срамные места перед Тан Иджэ при ярком свете, он, наверное, предпочел бы откусить себе язык и упасть в обморок. В темноте он мог хотя бы периодически зажмуриваться, избегая реальности. В трезвом уме выносить эти ласки было невозможно.

Тан Иджэ упрямо продвигался всё глубже к внутренней стороне бедер. Как бы Сахён ни пытался сдвинуть ноги, широкие плечи не давали ему сомкнуть бедра. Ноги были раздвинуты до боли, обнажая самое сокровенное. Хотя, конечно, перед глазами Сахёна были лишь черные волосы Тан Иджэ, зарывшегося между его ног.

— Не делайте этого, не прикасайтесь там губами, просто... я сам со всем справлюсь, господин, пожалуйста.

К возбужденной плоти прикоснулось что-то влажное и мягкое. Тан Иджэ высунул язык и лизнул ствол от кончика до самого основания. От нежнейшей стимуляции в самом чувствительном месте Сахён закрыл рот обеими руками. Всё происходящее казалось ему нереальным.

Почему Тан Иджэ это делает?

Он думал, что тот просто потрется губами, заставит поднять зад, когда член достаточно встанет, вставит, подвигается и закончит. Чего ему не хватает, зачем брать член Сахёна в рот?

Он хотел спросить о причине, но как только приоткрыл губы, Тан Иджэ взял его мужское достоинство в рот.

— А, ох... н-невероятно.

Сахёну оставалось только издать сдавленный стон и снова зажать рот рукой.

Хлюп, чмок.

Звук трения вперемешку со слюной.

Как бы он ни старался абстрагироваться, непристойные звуки снизу настойчиво били по ушам.

Пытаясь подавить рвущиеся наружу стоны, Сахён стал кусать собственные пальцы. Чувство, когда влажная мягкая плоть обволакивает чувствительный член, а щеки с силой втягивают его, дарило совершенно иное наслаждение, нежели когда он кое-как справлялся с этим только рукой.

Пронзительное чувство, поднимающееся по позвоночнику. Покалывающее наслаждение, расползающееся до самых кончиков пальцев на руках и ногах.

Все тело буквально изнывало от нетерпения. Он кусал сведенные пальцы, то съеживал, то расправлял плечи, напрягал и расслаблял тонкую кожу живота, ерзая и подергивая бедрами. А пальцы на ногах поджались, сминая ни в чем не повинное одеяло.

Вот-вот, казалось, наступит разрядка, удовольствие уже превысило все мыслимые пределы, но каждый раз в самый кульминационный момент тот зажимал кончик головки, не давая ему излиться.

— Х-а-а, господин, хватит... хватит.

Мне как-то странно, голова кружится так, что я, кажется, потеряю рассудок. Дайте мне уже излиться. Но я не хочу делать это вам в рот.

Слова, которые он хотел произнести, вертелись на языке, но разлетались вдребезги из-за постоянно срывающихся стонов.

— А-ах, хн!

Спина Сахёна выгнулась дугой. Он изо всех сил пытался сдержать семяизвержение, но это было бесполезно. На крепко зажмуренных глазах выступили слезы. Он задрожал всем телом, стиснув зубы так сильно, что на пальцах остались следы от укусов.

Тан Иджэ снова заблокировал головку. Но когда семя всё же начало просачиваться, он крепче сжал ягодицы Сахёна и с силой втянул его в себя.

— Х-м-м-м-м.

Сахён, издав долгий носовой звук, похожий на всхлип, выплеснул сдерживаемый экстаз. Обмякшее после разрядки тело рухнуло, словно мокрая капуста.

— Для того, кто просил остановиться, ты, кажется, неплохо насладился процессом?

Тан Иджэ вытер рот тыльной стороной ладони. Сахён мгновенно пришел в себя и поднял голову. Осторожно указав на его губы, он спросил:

— В-вы же не проглотили это?

Тан Иджэ демонстративно высунул язык, провел по нему пальцем и показал Сахёну. Вязкая жидкость потянулась за пальцем длинной нитью. Сахён закрыл лицо обеими руками.

— Зачем... зачем нужно было доводить до такого!

— Не понимаю, о чем ты вообще говоришь.

Легко рассмеявшись, Тан Иджэ слез с кровати. Как только тяжесть, давящая сверху на тело, исчезла, Сахён быстро свел колени и суетливо потянулся руками, чтобы натянуть одеяло. Бросив быстрый взгляд за полог, он увидел тень раздевающегося Тан Иджэ. Тот скинул верхнее одеяние и рубашку, небрежно отбросил их, стянул штаны и, открыв ящик комода, достал оттуда что-то.

Когда полог откинулся, обнаженное тело Тан Иджэ, до этого скрытое тенями, предстало перед Сахёном во всей красе. И теперь стало понятно, почему его объятия казались такими широкими и уютными.

Плечи, выглядевшие еще шире, чем в просторном одеянии. Крепкие руки, объяснявшие, как он мог так легко носить на руках высокого и не самого легкого Сахёна. Широкая грудь. Тугой живот с отчетливым рельефом. А ниже...

— Ох.

Обычно... в другой ситуации, например, если бы они вместе купались в ручье, Сахён бы, наверное, просто похлопал в ладоши и отделался льстивой похвалой: «Ого, потрясающе. Повезло же вам». Мужчины обычно скромничают, принимая другие комплименты, но гордятся, когда хвалят их мужское достоинство.

Но сейчас у него совершенно не было настроения расхваливать размер Тан Иджэ.

Ведь это...

Должно было войти.

В то самое, очень узкое место Сахёна.

— Э-это вообще может поместиться в человека?

Тан Иджэ снова забрался на него сверху, силой раздвинул крепко сжатые колени и закатил глаза.

— Раз оно так устроено, значит, как-нибудь да входит, все ведь так и живут, разве нет?

Он прижал свои бедра вплотную к задней стороне бедер Сахёна. Из-за соприкосновения обнаженной кожи каждое движение его мышц передавалось прямо Сахёну. Губы пересохли. Видимо, возбуждение от разрядки еще не спало — от одного лишь соприкосновения с телом Тан Иджэ низ живота снова начало сводить.

Точнее, сводило ягодицы. То самое место, о котором Сахён предпочел бы забыть.

— Нет, нет же. У обычных людей обычно всё вот такого размера.

Он намеревался показать конкретную длину на пальцах, возмущаясь его аномальными размерами, но Тан Иджэ почему-то нахмурился.

— Наш мунхак Пэк...

Тан Иджэ схватил Сахёна за талию и резко дернул на себя. К сжатым от напряжения ягодицам прижалось что-то горячее и тяжелое. Настолько массивное, что казалось, оно не поместится не то что внутрь, но даже между ягодиц.

— И сколько же мужских херов ты пересмотрел, раз можешь судить об обычных размерах?

Его нелепый вопрос заставил на мгновение забыть о страхе.

— Ч-что вы несете? В купальнях же видно мужские достоинства, к чему такие разговоры?

— Я вот во время мытья не пялюсь на чужие размеры.

— Просто когда моешься с толпой старших соучеников в ручье, все собираются вместе и сравнивают размеры. Даже замеряют вот так, обхватывая руками.

Тан Иджэ на этот раз категорично помотал головой.

Сахён с недоумением посмотрел на свою ладонь.

— ...Не обхватывали?

— С какой стати мне трогать чужую грязную штуку?

— Вы так говорите, потому что вам нечего комплексовать из-за размера. И к тому же, вы только что брали эту «грязную штуку» в рот!

— Это потому что она твоя, в виде исключения.

— Нет, ну обычно...

Тан Иджэ снова помотал головой. Сахён прищурился, погрузившись в раздумья. Нет, точно... те сахёны тащили его, отпирающегося, к ручью, твердили, что ученики ученой Чхэ всегда должны держать тело в чистоте, и уверяли, что мужчины обычно меряются размерами...

Они сами тоже перешучивались, сравнивая друг друга, так что он даже не заподозрил подвоха, но сейчас это и впрямь казалось странным.

— Ах, черт.

Вот же озабоченные извращенцы.

Сахён крепко зажмурился.

— Ну и ну, какое же у тебя распутное прошлое.

— Какое еще распутное?! Я просто потрогал парочку во время купания, и всё!

— А твой сколько ублюдков трогали?

— Мне самому было противно, поэтому, когда я немного подрос, я вообще перестал с ними мыться.

— Судя по тому, что ты не можешь ответить прямо, ты подставлялся десяткам.

Тан Иджэ внезапно крепко сжал достоинство Сахёна. Приятное ощущение от того, что его обхватила горячая широкая ладонь, продлилось лишь мгновение — когда Тан Иджэ сжал пальцы сильнее, Сахён не выдержал и застонал от боли.

— Ах, больно, больно же!

— Ученики ученой Чхэ почти все сейчас в Югане, не так ли? Можно считать, что каждый молодой ублюдок в Югане хотя бы раз трогал твое добро. Я прав?

— Хватит делать такие безумные выводы! Я же говорю, больно! Ах!

— А тот твой сахён, запертый перед Чонхангуном, он там тоже был?

— Да вы издеваетесь, стал бы он таким заниматься?! Меня задирали другие соученики... он ко мне даже не подходил... АЙ! Я говорю, больно!

Только тогда Тан Иджэ ослабил хватку.

— Какое облегчение.

И нежно приласкал подрагивающую плоть Сахёна.

— Значит, ублюдки, которым стоит отрубить руки, обитают только в Югане.

— Прямо сейчас мне хочется отрубить руки вам! Вы же мне член чуть не раздавили!

— Но ведь не раздавил.

— И вы называете это оправданием...

Рука, скользящая вдоль начавшего вновь подниматься достоинства Сахёна, мягко сжала мошонку. Сахён снова закусил губу, чувствуя, как пересыхает во рту. Поиграв с ней в широкой ладони, Тан Иджэ двинул пальцы ниже, через промежность.

Длинные пальцы проникли между ягодиц.

И с силой надавили на сжавшийся от напряжения вход.

— А здесь тоже кто-то трогал?

— Ах, вы меня за дурака держите?

— Как странно. Обычно мужчины дорожат своим достоинством, а наш мунхак Пэк раздает свой член кому попало, а вот это место...

Смоченный слюной палец проник внутрь.

— ...хранил как зеницу ока.

Низкий, тягучий голос окутал слух. Морщась от незнакомого чувства вторжения, Сахён приоткрыл дрожащие губы.

— Никому я ничего не раздавал, это было совсем не то, о чем вы подумали...

— И правда туго.

Похоже, Тан Иджэ вообще не собирался слушать Сахёна. Он вынул палец и помахал перед ним тем предметом, который достал из комода.

— Знал, что так будет, поэтому принес.

Это был маленький флакон. Тан Иджэ зубами сорвал печать и открыл крышку. Что бы там ни было внутри, из узкого горлышка мгновенно вырвался яркий цветочный аромат. Казалось, они очутились посреди огромного цветущего сада.

— Впервые чувствую этот запах.

Довольно популярный аромат для масел. Мысленно отметил Сахён, но тут же понял. Ах, для Тан Иджэ это, конечно, впервые.

— Это жасмин.

— Жасмин?

— Маленькие белые цветы, которые в изобилии растут на западе Хахёна.

Тан Иджэ поднес флакон ближе к лицу и еще раз вдохнул. Затем мягко улыбнулся.

— Маленький белый цветок. Значит, он похож на тебя.

На мгновение Сахён потерял дар речи и только открывал и закрывал рот.

Что вообще несет этот человек?

И почему от такой нелепости лицо начинает пылать?

— Неудивительно, что этот аромат так тебе подходит.

Наблюдая, как лицо и шея Сахёна заливаются густым румянцем, Тан Иджэ щедро плеснул драгоценное масло ему на низ живота.

— Наверное, и ты впредь, каждый раз вдыхая этот аромат, будешь вспоминать те ощущения, которые испытываешь сейчас.

Огромная ладонь растерла по животу обильно налитое масло. Скользкая жидкость потекла вниз, к мошонке и промежности. Пальцы, блестящие от масла, снова обхватили его плоть. Как только рука сжалась и заскользила вверх-вниз, тело Сахёна, хотя после разрядки прошло совсем немного времени и казалось, что сил на возбуждение больше нет, снова запылало.

Сахён поджал пальцы на ногах и снова закрыл рот рукой. Из носа вырвалось горячее дыхание.

— Х-а-а-ах.

— Раз тебе так нравится, у меня камень с души упал.

У вас вообще был камень на душе? Хотелось огрызнуться Сахёну.

— Ах, ха-а...

То ли из-за масла, то ли потому, что он снова перевозбудился, еще не отойдя от прошлого оргазма, но в этот раз удовольствие было таким пронзительным, что Сахён мог издавать только короткие вскрики.

В такт движениям его руки поясница сама по себе подавалась навстречу. Рука, закрывавшая рот, соскользнула, и теперь он лишь нервно покусывал кончики пальцев. Вспомнилось ощущение от первого оргазма. Каково будет в этот раз? Ему не очень нравилось чувство, когда разум пустеет. Словно он превращается в животное, ищущее лишь наслаждения. Вдруг он навсегда опьянеет от этого...

— А, м-м, а-ах!

Еще немного, еще чуть-чуть...

Но уже было поздно. Вначале еще оставались крохи разума, чтобы сказать «остановись», но сейчас в нем пылало лишь желание насладиться грядущим экстазом.

Сахён слепо потянулся рукой вниз. Масло, щедро растекшееся по животу, смазало его пальцы. Потерев их друг о друга, он ощутил скользкую текстуру. А затем инстинктивно потянулся к своей груди.

Пропитанными маслом пальцами он растер напряженные от возбуждения соски. При каждом движении по груди внизу живота отдавалась острая дрожь. Ему казалось, что так он быстрее достигнет пика.

— А-а...

Но рука Тан Иджэ вдруг отстранилась.

— Ох, а...

Сахён приоткрыл глаза и посмотрел на него вниз с нескрываемым вопросом: «Почему ты остановился?»

Из-за темноты выражение его лица было не разглядеть. Но Сахён ясно чувствовал его руки. Оставив напряженную плоть Сахёна без внимания, скользкие пальцы стали массировать промежность, спускаясь всё ниже.

В отверстие, которое Тан Иджэ назвал «тугим», палец проник легко. Но этого ему показалось мало, и он щедро плеснул масла прямо на промежность. Рука, обильно смазанная маслом, скользнули вниз. Из-за разочарования от прерванного оргазма и ощущения проникновения, которое сейчас казалось скорее неприятным, чем приятным, Сахён тревожно закусил ноготь и выгнул поясницу.

А в следующий миг...

— А?

По всему телу прокатилась волна незнакомого удовольствия.

Не успел он подумать «Что это?», как Тан Иджэ сильно надавил на ту же точку.

— А-ах!

Что-то было не так. Когда стимулировали его член, это было умеренное удовольствие, которое долго нарастало и лишь на пике взрывалось в мозгу яркой вспышкой, но это...

— Ах, постойте, господин, угх, а!

Каждый раз, когда Тан Иджэ стимулировал это место, чувство, близкое к оргазму, простреливало тело словно молния.

— Значит, вот оно где.

Тан Иджэ с явным удовольствием в голосе вытащил палец. Сахён со смешанным выражением лица сжал ягодицы. Но чем сильнее он напрягался, тем больше распалялось тело от фантомных ощущений недавнего экстаза и скольжения плоти.

— Расслабься, — усмехнулся Тан Иджэ. И легко протолкнул пальцы сквозь сжатые ягодицы. — Чтобы принять меня, это место должно стать мягким как пух.

Он вставил два пальца. Как только они проникли внутрь, низ живота Сахёна ослаб. Тан Иджэ погрузил их по самые костяшки и раздвинул.

— Сюда и три пальца войдут. Как тебе?

— Ха-а-а, имейте же меру...

— Я как раз соблюдаю меру. Иначе бы уже давно всадил в твою дырку свой член.

Но та штуковина была слишком огромной, чтобы просто крикнуть ему «всаживай!». Сахён лишь нервно закусил губу. Тан Иджэ по-своему истолковал это молчание и вставил три пальца. Больно не было. Хоть вход и растянулся до предела, причиняя дискомфорт. Добравшись до того места, на которое он давил ранее, Тан Иджэ стал ритмично двигать несколькими пальцами, стимулируя изнутри.

— Ха-а-ах!

Сахён с шумом втянул воздух. Грудь высоко вздымалась. Член Сахёна, казалось, начал остывать без прикосновений, но стоило Тан Иджэ надавить на внутренние стенки, как он снова начал судорожно подергиваться и набухать. Наслаждение проносилось слишком быстро, не давая достичь разрядки. Если бы он делал это чуть быстрее… Промелькнуло в голове. И сквозь приоткрытые губы невольно вырвалось:

— Быстрее, ах, еще...

— Хах.

Раздался короткий смешок.

Пальцы вышли наружу. Сахён выдохнул воздух, распиравший легкие. Тан Иджэ перехватил его за талию и перевернул. Сахён оказался на коленях, уткнувшись лицом в подушку, с задранным задом. Не успел он почувствовать стыд за эту позу, как к широко распахнутому входу прижалась обжигающе горячая и тяжелая плоть. Масло снова потекло внутрь.

— Ты тоже должен был увидеть это великолепное зрелище.

Голос Тан Иджэ низко вибрировал. Сахён повернул голову вполоборота. Огромная тень Тан Иджэ полностью накрыла его, не оставив даже контуров силуэта самого Сахёна.

— Хён-а.

Не называй меня так.

От этого в груди так щемит.

Масло медленно смазывало стенки, пока он проникал внутрь. Ощущение было таким странным. Сахён вцепился в одеяло обеими руками. Он даже не знал, каково это будет, когда Тан Иджэ войдет полностью, но все чувства были обострены до предела, словно ожидая этого мгновения экстаза.

— ...Проклятье.

Тан Иджэ с силой подался вперед. И хотя он с трудом вошел, растянув вход до предела, благодаря обилию масла боли почти не было.

— Ах, угх.

Лишь сердце бешено колотилось от неведомого страха.

— Хнг.

Ощущение инородного тела внутри было пугающе реальным. Моргая от тревоги, Сахён бессмысленно пялился на вышитый на подушке узор в виде волка. Наверное, поэтому ему казалось, что его пожирает волк. С той лишь разницей, что...

— Х-а-ах!

Сахён тоже испытывал невероятное блаженство.

Мужское достоинство, заполнившее внутреннее пространство, надавило на то самое место, которое Тан Иджэ стимулировал пальцами. Сахён застонал, и его нутро судорожно сжалось. Тан Иджэ шумно выдохнул, пытаясь успокоить дыхание. А затем крепко обхватил талию Сахёна. Толстый ствол выскользнул почти до самого выхода, а затем с силой ударил по чувствительной точке.

— А-ах!

Он снова отстранился и на этот раз вошел еще глубже.

— Ха-ах!

И так, раз за разом, он вколачивался прямо в эрогенную зону Сахёна.

При каждом движении Тан Иджэ всё тело Сахёна содрогалось. Возбужденные соски терлись об одеяло. В раскачивающемся члене нарастало покалывающее предчувствие семяизвержения. Но до пика всё еще не хватало совсем немного. Если бы он обхватил его своей жесткой рукой и потряс, я бы смог излиться?

— Ху-у, проклятье. Мне нужно излиться хотя бы раз, чтобы немного успокоиться, — тяжело дыша пробормотал Тан Иджэ, а затем обхватил Сахёна поперек груди одной рукой и заставил приподняться. Мокрая от пота грудь Тан Иджэ прижалась к его прохладной спине. Когда спина выпрямилась, ствол Тан Иджэ вошел еще глубже.

— М-м...

Зубы, легонько покусывающие ухо. Тяжелое дыхание, опускающееся на плечо.

Крепкая рука, обнимавшая Сахёна, скользнула выше и начала сжимать и пощипывать сосок. Вторая рука снова обхватила член Сахёна. О, боги. Все его желания были удовлетворены сполна.

— А-а, ха-а, а-а, а-а...!

Следуя за его медленными движениями, Сахён сам подавался бедрами вперед и назад. Когда Тан Иджэ сжимал руку на его члене и одновременно давил на внутреннюю точку, Сахён едва не терял сознание от удовольствия. Он обеими руками отчаянно вцепился в предплечье Тан Иджэ. Ощущение перекатывающихся мышц, когда рука крепко сжимала его грудь, казалось самой нежной лаской.

— Вижу, тебе очень хорошо, Хён-а.

— Угх, не называйте меня так!

— А как мне называть того, кто целиком заглотил мой член? Ху-у, мунхак Пэк слишком бессердечен, не находишь?

Движения руки ускорились. Вслед за ними ускорились и толчки внутри Сахёна. Сахён задыхался, издавая стоны вперемешку с рваными вдохами. Он вонзал ногти в руку Тан Иджэ, даже не осознавая, что может поранить его.

— Ха-а, ху, тогда называть тебя наставником? Видимо, так непутевый ученик отплачивает наставнику за милость.

— А-ах, прекратите, ха-ах!

Белая жидкость брызнула на живот Сахёна. И без того узкие стенки еще сильнее сжали ствол Тан Иджэ. На мгновение Тан Иджэ тоже лишился дара речи. Стоило ему хоть на секунду ослабить контроль, и он бы тоже излился.

Напряжение покинуло тело Сахёна гораздо быстрее, чем в первый раз. Сил держаться за руки Тан Иджэ не осталось, и ладони безвольно соскользнули.

— Х-а-а-а… — невольно издал он томный стон.

Но в следующий миг.

— Ха-ах!

Расслабленное, обмякшее тело Сахёна сильно тряхнуло.

— Наконец-то ты расслабился.

Ибо член Тан Иджэ со всей дури вошел в расслабленное лоно на всю длину.

— А-а, а-а, а-а...

Тан Иджэ обхватил за талию беспомощного Сахёна, чьи бедра лишь мелко подрагивали, и одним рывком притянул его к себе.

— А-а-ах!

Была ли это боль? Разве удовольствие бывает таким? Разум побелел, и он даже не мог осознать, что за первобытное чувство сейчас пронзило всё его тело. Всадив до самого основания, Тан Иджэ ласково погладил живот Сахёна. Затем взял безвольно свисающую руку Сахёна и положил её на его собственный тонкий живот.

— Вот здесь. Чувствуешь?

— Ух-х... ч-что?

— Хах.

Резкий выход и сокрушительный удар бедрами. И щекочущий ладонь бугорок, выпирающий из-под кожи на животе.

— Это невоз...

— Живот наставника доверху заполнен хером ученика, вот она — награда за учения.

Не дав Сахёну ответить, Тан Иджэ снова начал вбиваться в него. На этот раз быстрее и жестче.

Шлеп, шлеп. Его бедра с болезненной силой бились о ягодицы Сахёна. Сахён не мог даже отдернуть руку от живота, мелко дрожа от ощущений, как что-то твердое бьется прямо под ладонью.

Я же так умру? А если живот порвется и это вылезет наружу?

Абсурдные страхи сменялись полной пустотой в голове под градом яростных толчков. Громкие стоны, срывающиеся с губ, уже не достигали собственных ушей. Бесстыдные речи Тан Иджэ рассеивались в воздухе, и Сахён, словно паря в невесомости, принимал в себя его плоть.

— Кх-х, кх!

Сколько это продолжалось? Он пришел в себя только тогда, когда над ухом раздался сдавленный стон Тан Иджэ.

— Ха-а, проклятье.

Тан Иджэ силой схватил соскользнувшую руку Сахёна и снова прижал к животу.

— Я спущу прямо сюда.

Сахён отчаянно замотал головой. Но Тан Иджэ, не обращая внимания на его протесты, облизал его ухо и сладострастно прошептал:

— Расскажешь потом, каково это.

— Хмпф...

Его плоть плавно скользнула наружу. Сахён крепко зажмурился. Но огромный член одним махом пронзил его снова, и, толкнувшись изнутри прямо под прижатую ладонь, начал судорожно извергать семя.

— Ха-ах, а-а, а-а...

Хлынувшая внутрь горячая жидкость заполнила нутро и начала растекаться. Крепко обняв Сахёна, Тан Иджэ лишь тяжело выдыхал. Каждый раз, когда он вжимался глубже, Сахён чувствовал, как бугорок под ладонью пульсирует. Страдая от невыносимой жажды, Сахён повернул голову. Тан Иджэ прижался к его пересохшим губам. Казалось, он задыхается, захлебываясь в его жидкостях и сверху, и снизу.

Язык онемел. Сахён упустил его губы и бессильно повалился на кровать. Наконец, Тан Иджэ отпустил его. Массивный ствол, заполнявший его изнутри, с пульсацией выскользнул наружу.

— М-м, угх?

И тут, словно остаточная буря, накатила запоздалая волна экстаза.

— А-ах, а-а, а, господин, со мной... что-то... что-то не так.

Чувствительность, временно парализованная из-за огромного размера, словно начала возвращаться.

— Ха-ах, ах, нет, угх!

Густое семя, до краев наполнявшее его нутро, вязко и влажно бередило чувствительные стенки. С каждым движением, когда он извивался на шелковых простынях, трение о грудь и пах становилось для Сахёна поистине невыносимым. От удовольствия на глазах выступили слезы. Тан Иджэ крепко прижал его к себе, чтобы хоть как-то унять эти судорожные метания. Он накрыл поцелуем влажные, тяжело хватающие воздух губы и стиснул Сахёна в объятиях так неистово, словно желая сплестись с ним воедино.

Это безжалостное, удушающее давление приносило покой. Сахён утопал в блаженстве.

— М-м, м-м-м...

Он потерся пахом о живот Тан Иджэ. Лишь когда из его плоти, в которой уже не осталось семени, вытекло несколько жалких мутных капель, остаточные судороги наслаждения наконец отступили. Издав долгий вздох, Сахён наконец умиротворенно уткнулся лицом в грудь Тан Иджэ. Впрочем, чтобы унять сбитое дыхание, ему потребовалось куда больше времени.

— И ты пытался отказать мне только из-за страха, что я узнаю, какое у тебя распутное тело? — спросил Тан Иджэ, легонько поцеловав его в висок.

— Не тому, у кого между ног болтается такая распутная штуковина, говорить мне об этом, — ответил Сахён, вздрогнув, но не упустив шанса огрызнуться.

— Ты и без моей распутной штуковины прекрасно наслаждался в одиночку. Мне даже немного обидно.

— Э-это потому, что всё было впервые.

— Ха, да если ты так привыкнешь, будешь сходить с ума от одного моего прикосновения.

С этими словами Тан Иджэ ткнул Сахёна в лопатку. Острая дрожь пронзила чувствительную кожу, заставив тело дернуться, но Сахён стиснул зубы и проглотил стон.

— О. Уже привык?

Хотя, конечно, Тан Иджэ не мог не заметить его реакции.

— Серьезно, прекратите. У меня сил нет даже пальцем пошевелить...

То ли проигнорировав его слова, то ли поняв их по-своему, Тан Иджэ легонько прикусил мочку уха Сахёна. И оставил глубокий поцелуй на ключице. Его язык защекотал раздраженную кожу. В груди всё болезненно сжалось, и Сахён со вздохом силой оттолкнул лицо Тан Иджэ. Что-то было не так. Разум кричал, что еще немного — и он умрет, но тело, словно лишившись стыда, закипало от каждого его прикосновения.

— У вас что, еще остались силы?

— Разумеется, ты излился три раза, а я всего один.

— Ух, так вы хотите всадить в меня еще дважды?

— Если ты немного потерпишь. Но боюсь, что если я войду, ты снова кончишь сам по себе.

Тан Иджэ схватил Сахёна за талию и силой приподнял его. Семя, скопившееся внутри, потекло по бедрам. Сахён сдавленно застонал. Длинные пальцы Тан Иджэ скользнули по бедру, размазывая стекающую жидкость, и двинулись вверх. В мокрый, скользкий вход проникли пальцы. К тому самому месту, которое всё еще подрагивало, исторгая из себя семя...

— Хватии-ит, — умоляюще прошептал Сахён. — Я правда больше не выдержу...

Рука, собиравшаяся войти глубже, отступила. То ли от резкого облегчения, то ли от полного бессилия, Сахён безвольно обмяк в объятиях Тан Иджэ. Вытерев влажные от слез глаза о его грудь и тяжело подышав так, что вздымались плечи, он вскоре засопел, погрузившись в глубокий сон.

Тан Иджэ тихо поглаживал белые волосы Сахёна, думая о том, что было бы неплохо провести так всю ночь.

* * *

Это было ужасное утро.

С того самого момента, как он открыл глаза, в голове пронеслась мысль: Дело дрянь. Всё тело ломило и ныло, словно его избили палками.

Кряхтя, Сахён ощупал свои ягодицы. К счастью, всё было чисто и сухо. Видимо, у господина всё-таки осталась капля совести, и он вымыл его перед сном. Хотя, пока Сахён заводил руку за спину, поясницу так прострелило, что ему пришлось издать беззвучный вопль.

Сможет ли он встать? Нет, сможет ли он сегодня вообще ходить? Постанывая, Сахён перекатился на бок. Кое-как спустил ноги с кровати и глубоко вдохнул. Нужно встать одним рывком. Иначе боль только продлится...

А-а-а-а-а!

Слава богам, крик прозвучал только в его голове. Обхватив лицо руками, Сахён пережидал чудовищную боль, волной ударившую от поясницы.

Кажется, из-за этого проклятого господина у него сломался позвоночник.

Но хуже всего была незнакомая боль внутри, стоило ему только сесть. Внутренние стенки ныли и пульсировали, словно этот монстр всё еще находился внутри. Член, который перенес слишком много стимуляций за ночь, до сих пор саднил, а эти проклятые соски так набухли, что торчали даже сквозь тонкую ткань одежды.

Ха... черт. Не надо было соглашаться.

А как теперь смотреть в глаза дворцовым слугам? Вчера он так кричал, что, наверное, слышали все. Если вспомнить, какие длинные и легкие на сплетни языки у обитателей Унгёнгуна, возможно, по всему дворцу уже гуляет слух: «Говорят, Восьмой принц и мунхак Пэк вчера ночью задали такого жару!»

Лучше просто умереть.

Впервые за долгое время Сахёну захотелось утопиться в блюдце с водой.

— Уже проснулся?

До тех пор, пока не вернулся Тан Иджэ в тренировочном костюме.

Растирая лицо ладонями, Сахён сверкнул на него черными глазами сквозь пальцы. Тан Иджэ, видимо, с самого утра тренировался — он вытирал полотенцем бисеринки пота со лба.

— Я смотрю, энергии у вас через край? — с упреком пробормотал Сахён.

— Кто-то вчера так меня завел и уснул на самом интересном месте, что энергии ян во мне скопилось столько, что до самого рассвета глаз сомкнуть не мог.

— А я вот из-за вашей энергии ян теперь даже ходить не могу.

— Какая жалость. Ты ведь всё время сидишь за книгами, не двигаешься, а тут вдруг такая бурная активность — вот тело и удивилось. В таких случаях нужно повторить то же самое, и всё пройдет.

— Если мы сейчас повторим «то же самое», моя задница отделится от поясницы, так что воздержитесь.

Сахён, снова издавая кряхтящие звуки, поднялся с кровати. Пока он стоял, сгорбившись, всё было терпимо. Но когда он попытался осторожно распрямить спину, ему пришлось издать еще один беззвучный крик.

— Настолько больно? — только теперь Тан Иджэ осознал серьезность состояния Сахёна.

— Ай, ай-яй.

Более того, когда он встал, заболели еще и мышцы живота. Сахён обхватил живот руками, гадая, с чего бы ему болеть, но вдруг осознал. Это место, куда он положил руку...

— У меня точно разорваны внутренности.

— Не знаю, выглядит вполне целым. Если бы была рана, когда я тебя мыл, вместо семени текла бы кровь.

— Вы же должны понимать, что если эта монструозная штука выпирает аж сюда, нужно вставлять только наполовину! Разве это не здравый смысл?!

— Хочешь сказать, нормально, когда ничего не выпирает?

Сахён нахмурился, погрузившись в раздумья. Проклятье, я же ни с кем больше не спал, откуда мне знать.

— Хотя, учитывая, насколько твое тело оказалось распутным, может, выпирало только у тебя.

— Я говорю, проблема в вашем члене!

— Хорошо. Будем считать, что проблема во мне. Раз об этом говорит человек, перещупавший бесчисленное множество херов, значит, так оно и есть.

— А-а-ах, ну серьезно!

Поняв, что лучше закрыть рот, Тан Иджэ поджал губы и отвел взгляд. Затем он подошел к висящей на стене нижней одежде, отвязал от нее широкий белый хлопковый пояс и обвязал им талию Сахёна.

— Так лучше?

Широкий пояс и правда немного унял боль в пояснице, хотя от ноющих ощущений в животе и ягодицах спасти не мог. Передвигаясь вперевалку, Сахён наградил Тан Иджэ уничтожающим взглядом. Тот изо всех сил сдерживал смех, и его подергивающиеся уголки губ раздражали до невозможности.

— Завтрак подан, — звонким голосом возвестила одна из дворцовых служанок.

Сахён кое-как оделся и, понурив голову, как преступник, вышел из комнаты. Ему казалось, что служанки, выстроившиеся в ряд перед покоями, так и перешептываются: «Кошмар, ну и стыдоба, устроили вчера шум на весь дворец».

Что ж, позор уже состоялся. Главное теперь — не опозориться еще сильнее.

Ведь главное качество любого жителя дворца — это непробиваемая наглость. Сахён сделал глубокий вдох и невзначай обратился к ближайшей служанке:

— Насчет вчерашней ночи...

— Не переживайте, хранитель библиотеки.

К счастью, служанки, похоже, собирались сохранить всё в тайне. Сахён, несмотря на стыд, уже был готов расчувствоваться, как вдруг...

— Вы же наверняка снова всю ночь читали книги. Мы уже даже ни на что не надеемся.

— .......

Служанка выдала нечто такое, что Сахён даже не понял: она говорит это всерьез или специально лжет ради него.

Сахён посмотрел на нее оценивающим взглядом. Судя по недовольно надутым губам, она явно не слышала того, что происходило прошлой ночью.

Только тогда Сахён огляделся. У всех были абсолютно нормальные, обычные лица.

...Никто не слышал?

Он же помнил, что стонал довольно... громко.

Если они не заткнули уши ватой, оставался только один вариант.

Неужели эти лентяи вместо того, чтобы стоять в ночном карауле, просто дрыхнут без задних ног?!

— Сегодня суп из говядины с редькой. Говорят, хорошо помогает от простуды. Мы заметили, что хранителя библиотеки в последнее время часто бросает в жар, поэтому приготовили специально для вас.

— ...Спасибо.

Радоваться ли тому, что никто ничего не слышал, или устроить разнос за то, что в покоях Восьмого принца ночная охрана никуда не годится?

Сахён со стоном опустился на стул.

Тан Иджэ подмигнул ему одним глазом и прошептал так тихо, чтобы никто больше не услышал:

— Ешь побольше. Должно быть, ты совсем лишился сил, спустив аж трижды.

Этот человек воистину обладал непревзойденным талантом выводить людей из себя.

10. Омок ёнсок (魚目燕石) - Рыбий глаз и яньшаньский камень

(Буквально означает, что рыбий глаз и камень, добытый в китайских горах Яньшань (燕山), выглядят как драгоценные камни [жемчуг и нефрит], но таковыми не являются. Это выражение используется для обозначения того, что внешне похоже на настоящую вещь, но по своей сути совершенно от нее отличается.)

— Жалкий дурень.

Ын Юдам, чьи глаза покраснели и опухли, с трудом проглатывал подступающую печаль, но при этих словах по его щекам снова покатились слезы. Главный советник Ын Хве, и без того не жаловавший внука, при виде его жалкого вида в сердцах заколотил себя кулаком в грудь.

— Как ты воспитывала ребенка, что он ноет по любому поводу?!

— Ох, отец. Разве сейчас не подходящий повод для слез? Его давний друг отправляется на верную смерть.

— Было бы неплохо, окажись они просто друзьями. Но где это видано, чтобы выходец из семьи Ын без капли гордости таскался хвостиком за этим мальчишкой из семьи Бом! Неудивительно, что главный казначей смотрит на меня с презрением при каждой встрече!

— Да главный казначей всегда такой была. Даже когда она еще была рабыней в семье Чин и я изредка просила ее сделать за меня домашнее задание, вы бы видели, каким презрительным взглядом она меня одаривала...

— Нашла чем гордиться, дурёха! Тоже мне, достижение!

Ын Юдам вжал голову в плечи, наблюдая за тем, как дед звонко колотит по спине его взрослую мать.

Семья Ын на протяжении многих поколений взращивала выдающихся министров. Однако, то ли при перестройке поместья они случайно повредили драконью жилу, то ли еще что, но все дети главного советника Ын Хве оказались сплошным разочарованием.

Если уж не любите учиться, так хотя бы боевые искусства освоили. Но одни, подобно матери Ын Юдама, предпочли праздно проматывать семейное состояние и вообще отказались от каких-либо усилий; другие же трудились до седьмого пота, но их потолком оставалось с горем пополам вызубренное «Малое учение».

Тем не менее, главный советник старался не терять надежды вплоть до появления внуков. Он подбирал для своих детей самых умных супругов, надеясь заполучить наследника, способного продолжить славу семьи, но единственным мало-мальски приличным результатом всех этих стараний стал Ын Юдам. Да, он был неглуп, но звезд с неба не хватал. А для занятий политикой ему явно не хватало смелости — слишком уж он был труслив. Словом, внук совершенно не оправдывал ожиданий деда.

Но что поделать? Он был единственным из всей семьи, кто сумел дослужиться до пятого ранга. Главный советник питал надежду пристроить его в Саджонбу, чтобы держать при себе и, воспитывая в ежовых рукавицах, наставить на путь истинный. Вот только король, словно прочитав мысли главного советника, взял и сослал Ын Юдама в Пэгёнбу.

— Не будь я у всех на виду, непременно усыновил бы этого мальчишку Пэка! Круглый сирота, ни родителей, ни наставников — просто сказка!

— Пэка? Вы про того ученика ученой Чхэ? Ох, отец... Да как можно брать в семью человека без роду и племени...

— Да я глядя на тебя сомневаюсь в твоем собственном происхождении! И как только в семье Ын могли уродиться такие бездарности?!

Снова Пэк Сахён.

Ын Юдам уныло опустил голову. Начиная с пугающего и придирчивого короля, заканчивая главным казначеем, которая вообще ни к кому не проявляла интереса, а теперь еще и родной дед — главный советник.

Казалось, каждый, кто встречал Сахёна, проникался к нему безграничной симпатией.

По правде говоря, это было нетрудно понять. Ведь молодые чиновники, служившие при дворе Пасы, в большинстве своем были отпрысками знатных семей. Таких талантов, как главный казначей, поднявшаяся от рабыни до одного из высших министров государства, теперь было днем с огнем не сыскать. Хотя двери на государственную службу были широко открыты, большинство талантов оседали в Хахёне и Югане. Мало кто добирался до самого Севера — туда, где у людей была иная, нежели на юге континента, внешность и совершенно другой подход к наукам.

Сахён стал тем самым «талантом», которого в Пасе не видели уже очень давно. Он выжил в ужасной войне, был учеником великой наставницы, ученой Чхэ, и после смерти учителя проделал изнурительный путь до самой Пасы, спасаясь от смертельной угрозы. Неудивительно, что он пришелся по душе старым сановникам, которым совершенно не нравились изнеженные молодые чиновники, взращенные, словно тепличные цветы.

И дело было не только в стариках. Тот же Тан Иджэ, который часто пересекался с Ын Юдамом, но никогда не проронил ни слова, или Бом Хирян, казавшийся со всеми приветливым, но никого не впускавший в душу — разве они оба не сблизились с Сахёном?

Наблюдая за этим, Ын Юдам восхищался Сахёном и в то же время завидовал ему. По крайней мере, так было поначалу. Он думал, что это просто благоговение. Но сейчас он то и дело ловил себя на мысли, что Сахён вызывает у него лишь глухое раздражение.

В такие моменты Ын Юдам ненавидел самого себя.

Если бы он, как и его мать, отбросил желание добиться признания и просто жил как живется, возможно, ему не пришлось бы испытывать это разъедающее чувство неполноценности.

Тогда бы он не вился вокруг Бом Хиряна, зная, что тот всё равно никогда его не примет.

— Нечего сырость разводить, — проворчал главный советник, цокая языком. — Этот Великий генерал хоть и подлый человек, но в военном деле он великолепен. Раз он столько времени таскал за собой внука, уж наверняка выучил его как следует.

И хотя непутевый внук вызывал у главного советника досаду, вид этих капающих слез всё же заставлял его чувствовать себя неловко. Ын Юдам утер глаза краем рукава и поднял взгляд на деда.

— Восьмого принца это тоже касается.

Главный советник еще сильнее нахмурил морщинистый лоб. Ему вдруг вспомнились слова, когда-то сказанные Великим генералом.

Когда тот заранее объявил перед министрами о своем решении представить Тан Иджэ королю, главный советник спросил его:

«И как же ты собираешься доказать, что он родной сын короля?»

На что Великий генерал ответил с абсолютной уверенностью:

«Увидишь — сам поймешь. Звериная кровь, текущая в их жилах со времен Великой защитницы, никуда не делась».

Старик, всю жизнь тосковавший по покойной королеве Тан Са, которой успел послужить лишь короткое мгновение, в тот момент будто снова превратился в молодого офицера королевской гвардии. Его глаза блестели, когда он продолжил:

«Он — истинная кровь покойной королевы».

Дикого зверя не приручить, сколько бы ты ни держал его на цепи.

И теперь, когда с него сняли ошейник, пришло время просто наблюдать, в какое неистовство он впадет.

* * *

Превозмогая боль в пояснице, Сахён с трудом опустился на колени у подножия возвышения. Прижавшись лбом к полу, он напряженно гадал об истинных намерениях короля.

Неужели он узнал о том, что… произошло прошлой ночью между мной и Тан Иджэ, и поэтому вызвал меня?

Конечно, король Пасы вряд ли был настолько властным отцом, чтобы вмешиваться в интимную жизнь своего двадцатипятилетнего сына, но у Сахёна всё равно тревожно екнуло сердце. Он чувствовал себя нашкодившим ребенком, который тайком от родителей натворил глупостей.

— Мунхак Пэк.

Тан Хыль, несколько раз сухо кашлянув и с трудом прочистив горло, неспешно отпил чай. Лишь спустя долгое время он наконец заговорил. Сахён осторожно поднял голову. Лицо Тан Хыля, восседавшего на высоком возвышении, скрывалось в тени, и его было не разглядеть.

— Я слышал, человек по имени О Гван прибыл в Ёнджу вместе с тобой.

Слова Тан Хыля оказались весьма неожиданными. Неужели он только сейчас узнал о связи между Сахёном и О Гваном? Даже если поначалу он был не в курсе, стоило ему услышать слова «первый ученик ученой Чхэ», как он должен был естественным образом догадаться об их знакомстве. Именно поэтому Сахён и избегал любых контактов с О Гваном — чтобы не вызывать лишних подозрений. Да и к тому же, до самого начала допроса Тан Хыль не отдавал приказа допрашивать Сахёна отдельно.

Но каков же был его истинный мотив, раз он вдруг решил спросить об их отношениях именно сейчас?

— Да, Ваше Величество. Став свидетелями смерти нашей наставницы в Хахёне, мы вместе бежали в Ёнджу.

Сахён изложил факты максимально сухо.

— Значит, вас связывали весьма близкие отношения.

— Это так, однако я не знал о его тайной связи с наставницей, поэтому, наблюдая за допросом, был немало удивлен.

— Такова уж природа человеческих отношений. Даже самый простоватый и наивный с виду человек обязательно скрывает какую-нибудь ложь.

На это Сахён ничего не ответил. Было трудно понять, имеет ли в виду Тан Хыль О Гвана или кого-то другого.

— А что насчет Иджэ? Он по-прежнему хорошо следует твоим наставлениям?

Наставления… ведь он имеет в виду только учебу, верно?

Как назло, из-за того, что произошло прошлой ночью, Сахён замешкался перед вопросом, на который в иной ситуации ответил бы без труда. К тому же, если уж и подозревать короля в скрытых мотивах, то первой на ум должна была прийти мысль: «Не ты ли подбил Тан Иджэ вмешаться в допрос О Гвана?»

Сахён вновь склонил голову и сглотнул пересохшим горлом.

— Молодой господин делает поразительные успехи день ото дня, так что теперь мне становится тяжело за ним поспевать.

— Хо-хо. Думал, в моем возрасте уже не стоит ждать от детей каких-то прорывов, но благодаря тебе, мунхак Пэк, я рад видеть, как мой сын делает семимильные шаги. У меня такое чувство, будто я снова вижу Юн в те времена, когда она только-только начала постигать грамоту.

Сначала О Гван, а теперь похвала в адрес Тан Иджэ.

— Что скажешь, мунхак Пэк? Разве как наставник ты не чувствуешь желания взять на себя ответственность за Иджэ до самого конца?

Сахёну стало любопытно: знал ли Тан Хыль о том, что Тан Иджэ тайно обучался грамоте еще до его появления? Большинство обитателей Чонхангуна искренне верили, что от этого скрытного короля ничего не утаить и он всегда всё знает.

— Я лишь недавно оправился от ран и боюсь стать обузой для молодого господина. Однако, если Ваше Величество дозволит, я посвящу всего себя служению ему.

Но так ли это на самом деле? Будь Тан Хыль и впрямь всеведущим, разве не догадался бы он раньше использовать способного младшего сына как противовес наследной принцессе? А что, если Тан Хыль считает, будто все знания и нынешнее поведение Тан Иджэ — всецело заслуга Сахёна?

— Вот и славно. Так тому и быть.

Старик пододвинул к себе чашку и смочил пересохшее горло. А затем, тяжело вздохнув, откинулся на спинку трона.

— На поле боя может случиться что угодно, так что не теряй бдительности.

Костлявая рука слабо взмахнула, отдавая безмолвный приказ дворцовому чиновнику. Слуга, до этого неподвижно стоявший словно тень, выступил вперед и опустил перед Сахёном королевский указ.

Это был приказ о назначении Сахёна советником отправляющегося подкрепления.

— Тебе ведь хорошо знаком Юган, не так ли?

Сахён уже собирался было выразить глубокую благодарность за оказанную честь, но от этих слов Тан Хыля замер.

Он осторожно поднял голову. Тан Хыль смотрел на него сверху вниз пронзительным, тяжелым взглядом. На мгновение Сахёну показалось, что король прочитал все его крамольные мысли.

А что, если Тан Хыль и впрямь... знает абсолютно всё?

*

— Слышал, вы отправляетесь в поход в качестве советника?

Услышав знакомый голос позади, Сахён остановился. Обернувшись, он увидел Ын Юдама, который переминался с ноги на ногу, робко опустив взгляд.

— Да, таков приказ Его Величества, — ответил Сахён, неловко почесав щеку.

Перед Ын Юдамом он испытывал необъяснимое чувство вины. Ведь нельзя было отрицать, что Сахён отчасти виноват в том, что Бом Хирян — друг, с которым Ын Юдам был особенно близок, — теперь тоже отправляется на войну.

Конечно, окончательное решение принимал Тан Иджэ, и даже он не мог предвидеть, что наследная принцесса протолкнет Бом Хиряна на должность заместителя командующего. Но Сахён всё равно чувствовал сугубо человеческую, «моральную ответственность».

— В Пэгёнбу тоже поступил приказ о мобилизации. Им нужен офицер снабжения, который будет отвечать за провиант и снаряжение.

— Неужели вы...

В голове Сахёна тут же тревожно зазвенело: «Только не это».

Конечно, предательство в рядах снабженцев обернулось бы катастрофой, и иметь там надежного человека — большая удача. Однако, вспоминая, как Ын Юдам вел себя во время охотничьего турнира, Сахён сильно сомневался, что тот вообще сможет выжить в суровых реалиях войны.

...А. Так вот почему господин поначалу был против того, чтобы я шел на войну.

Внезапно оказавшись на месте Тан Иджэ и поняв его тогдашние чувства, Сахён нервно прикусил нижнюю губу.

— Я просил главного казначея отпустить меня на войну, но она отказала. И это справедливо. Как я, не умеющий даже толком держаться в седле, смогу выжить в суровых условиях поля боя?

— Разве всё это не произошло слишком внезапно? Просто у вас, гымо Ын, не было времени на подготовку, вот так и вышло.

— А вы, мунхак Пэк, значит, были готовы.

От этих слов Сахён поперхнулся воздухом. Не в силах закрыть рот, он ошеломленно уставился на лицо Ын Юдама.

Ын Юдам поспешно опустил взгляд. Его губы мелко задрожали, и он торопливо забормотал:

— П-простите. Остановить человека, отправляющегося в столь опасное место, и нести подобный вздор… Я вовсе не это хотел сказать. Я лишь собирался пожелать вам, мунхак Пэк, вернуться невредимым и попросить передать мое письмо Ряну. Но иногда на меня находит, и я начинаю нести вот такую чушь. Я и сам ненавижу себя за это…

Сахён крепко сжал его руку. Растерянный, мечущийся взгляд Ын Юдама наконец-то снова обратился к нему. Причина, по которой Сахён не нашелся с ответом сразу, крылась вовсе не в том, что он не понял смысла чужих слов или счел их оскорбительными.

…Скорее, слова Ын Юдама вызвали у него острое чувство дежавю.

И больше всего Сахёна поразило то, что объектом этих знакомых чувств — комплекса неполноценности и горькой зависти, которые он так хорошо знал по себе — теперь оказался он сам.

— Я понимаю, почему вы так думаете, гымо Ын.

Ын Юдам удивленно хлопнул большими глазами и осторожно высвободил свою ладонь. На его губах промелькнула горькая, самоироничная улыбка.

— Нет, мунхак Пэк, вы не поймете. Знай вы, о чем я на самом деле думаю, вы бы не смотрели на меня таким взглядом. Скорее…

— Решили бы, что стану презирать вас. Я и это понимаю. Но, гымо Ын, я вовсе не смотрю на вас с презрением. Ни я, ни кто-либо другой не думает о вас в таком ключе. Впрочем, я знаю, что сейчас мои слова звучат как жалкая попытка сгладить неловкость. Мне самому потребовалось немало времени, чтобы осознать эту истину.

Сахён решительно протянул ему руку.

— Письмо для главнокомандующего... Давайте его сюда.

Ын Юдам густо покраснел от смущения, но, видимо, не в силах отказаться от возможности отправить весточку, нерешительно вложил письмо в ладонь Сахёна.

— Только не смейте принижать себя, — произнес Сахён. — Например, гоните от себя мысли о том, что всем, что у вас сейчас есть, вы обязаны исключительно своей семье. Прошу прощения за дерзость, но разве в клане Ын есть кто-то еще, кто добился бы столь же высокого положения, как вы, гымо Ын? Если кто-то осмелится болтать лишнее, просто вспомните об этом и проигнорируйте их. Конечно, я и сам еще не до конца избавился от привычки заниматься самоедством. Но если заставлять себя думать именно так, на душе становится хоть чуточку, но легче.

— Но почему вы, мунхак Пэк, принижаете себя? Его Величество, главный казначей и даже мой дед — все они признают ваши заслуги. Зачем такому выдающемуся человеку, как вы…

Сахён горько усмехнулся и спрятал письмо за пазуху.

— Я же сказал, что понимаю вас, гымо Ын.

И, словно вбивая последний гвоздь, он добавил, глядя на Ын Юдама, который уже приоткрыл рот, чтобы возразить:

— Наверное, мы просто похожи.

Он, конечно, этого не признает. Что бы Сахён сейчас ни сказал, Ын Юдама было не переубедить. Сахён тоже был таким. Он осознал всё лишь тогда, когда столкнулся с реальностью лицом к лицу. И хотя было уже слишком поздно, именно благодаря этому он до сих пор оставался в живых.

Ын Юдаму тоже придется дойти до всего своим умом. Сахён лишь надеялся, что на этом пути тому не придется пережить то же, что выпало на его долю.

Потому что он был слишком добр для того, чтобы выживать в эту смутную эпоху.

* * *

Церемония отправки войск состоялась сразу же, как только были собраны пять тысяч солдат. Король лично вышел к войску и даровал Тан Иджэ секиру, символизирующую право командования армией.

Наследная принцесса вполне могла бы сделать это вместо него, но король притащил сюда свое дряхлое тело и настоял на том, чтобы вручить символ власти лично, вероятнее всего, лишь потому, что не желал, чтобы подданные видели, как Тан Гён передает военные полномочия.

В высшей степени мелочный поступок.

— Я не просил брать меня с собой, — заговорил Сахён, вернувшись с военным приказом после того, как завершилось назначение офицеров. Он произнес это так, словно его мучила совесть, обращаясь к Тан Иджэ.

Тан Иджэ, поигрывая висящей на поясе секирой из черного нефрита, слегка склонил голову в сторону Сахёна.

— Разве ты не из тех, кто скорее тайком спрячется в повозке с поклажей и увяжется следом, чем станет о чем-то просить отца-короля?

И то верно. Если бы гражданский чиновник, не имеющий ни малейшего опыта, осмелился предстать перед королем и начать нести ребяческий вздор о том, что хочет отправиться на войну, он лишился бы даже той должности, что имел.

— И все же, я думал, вы будете против.

Тан Иджэ бросил на него быстрый взгляд, словно не понимая, о чем речь. Сахён, избегая смотреть ему в глаза, заговорил тише:

— Вы же говорили, что моя рана еще не затянулась и я буду лишь обузой.

Тан Иджэ тоже отвел взгляд и тихо фыркнул.

— А, судя по тому, что я тогда увидел, она уже полностью зажила.

Опять он завел старую песню, лишь бы заткнуть ему рот. Сахён мысленно отругал себя за то, что вообще затеял этот разговор, и плотно сжал губы.

— Если ты смог выдержать такую тряску, то и скакать на лошади несколько дней напролет для тебя не составит труда, — Тан Иджэ, уцепившись за эту мысль, не унимался.

Понимая, что если промолчать, тот продолжит болтать в том же духе, Сахён сквозь стиснутые зубы прошипел:

— Господин, вы хоть понимаете, что каждый раз, когда вы несете подобную чушь, вся моя симпатия к вам испаряется без следа?

— Испарившуюся симпатию всегда можно вернуть. И кажется, я знаю парочку верных способов.

— Замолчите.

Их словесная перепалка закончилась лишь после того, как Сахён в открытую велел ему замолчать. Тан Иджэ сделал вид, что послушно поджал губы, и перевел взгляд на помост, где стоял король.

Хотя командующий войсками уже был назначен, король по какой-то причине упорно брал на себя роль того, кто должен поднимать боевой дух армии.

Вероятно, король не выпустит военную власть из своих рук до самого последнего вздоха. И это при том, что сам он ни разу в жизни не ступал на настоящее поле боя.

Действительно ли король желал, чтобы Тан Иджэ вернулся с победой?

Взойдя на престол как сын великого короля-завоевателя, он на словах жаждал появления великого потомка, который продолжил бы дело покойного правителя, но в глубине души совершенно не хотел, чтобы явился кто-то, кто превзойдет его самого.

Он страшился, что в будущем его долгое правление сочтут лишь блеклым «связующим звеном между великими королями».

А потому король вряд ли искренне желал успеха Тан Иджэ, так похожему на свою выдающуюся бабушку.

Взять хотя бы нынешнюю ситуацию.

Разве не столкнул он всех, кого можно было назвать «людьми Тан Иджэ», в одну лодку, безжалостно отправив их на поле боя?

Чтобы они либо вместе вернулись, увенчанные славой.

Либо вместе пошли ко дну.

В конечном счете, судьба каждого из них теперь зависела от исхода этой войны.

* * *

Улицы Ёнджу были сплошь заполнены толпами людей, сбежавшимися посмотреть на выступающую армию. Жители столицы радостно ликовали, словно эта «настоящая война», не идущая ни в какое сравнение с охотничьими турнирами, была для них не более чем грандиозным развлечением.

Сахён оглянулся на хвост процессии. Там он увидел О Гвана: тот сидел рядом с кучером грузовой телеги и безучастно смотрел себе под ноги. Он умел лишь водить под уздцы лошадь своего учителя, но ездить верхом так и не научился, поэтому не оставалось иного выбора, кроме как посадить его в повозку с поклажей.

Люди в толпе, узнавшие О Гвана, принялись скандировать его имя. Тан Иджэ тихо усмехнулся и направил своего коня поближе к Сахёну. Кивнув в сторону зевак, он прошептал:

— Как думаешь, многие ли из них хоть раз бывали на войне?

Сахён с горечью покачал головой.

— Остается лишь надеяться, что ни одного. А если и бывали, разве их радость не выглядит жутко?

— И то верно. Если бы в столице жили одни лишь безумцы, жаждущие крови, это было бы пугающе.

Тан Иджэ плавно поднял руку. Белый сокол, круживший высоко в небе, стремительно спикировал вниз и легко опустился ему на предплечье. В толпе зевак раздались восхищенные возгласы.

— Пьяк!

Но внимание толпы, с таким трудом привлеченное к командующему, продержалось недолго. Белый сокол бессердечно гаркнул прямо в ухо Тан Иджэ, шумно захлопал крыльями и уселся прямо на голову лошади Сахёна.

— Ах ты ж, пернатый паршивец, опять за свое, — раздраженно цокнул языком Тан Иджэ. — Судя по тому, как он бесится в последнее время, он, видимо, всерьез считает, что я тебя обижаю.

Сахён, поглаживая белого сокола по голове, бросил на принца косой взгляд.

— И впрямь невероятно смышленое создание. Сразу понял, что вы надо мной издеваетесь.

Ту-у-у! — со всех сторон разнесся протяжный звук рога. Музыканты ударили в гонги, возобновляя движение. И лишь когда вокруг поднялся такой гомон, что заложило уши, Тан Иджэ наклонился к самому уху Сахёна и прошептал:

— Это всё потому, что ты всю ночь напролет так громко стонал и вскрикивал.

— Пья-як!

В довершение ко всему, птица едва не клюнула принца прямо в лоб. Не будь они сейчас на всеобщем обозрении, Сахён бы от всей души пожелал, чтобы сокол и впрямь пробил ему клювом голову.

Сахён свободной рукой прикрыл белому соколу уши... или, по крайней мере, то место на птичьей голове, где они предположительно находились.

Я, конечно, помню, что тогда видел порхающего за окном белого сокола, но…

Неужели он и правда всё слышал? Нет, даже если и слышал, это же всего лишь птица. Должно быть, сокол и впрямь решил, что принц его просто «мучает»? Птица ведь не может понимать, чем именно они там занимались, верно?!

Видимо, в панике пальцы Сахёна сжались слишком сильно, потому что сокол обиженно пискнул «пии!» и замотал головой, пытаясь вырваться. Сахён поспешно отдернул руку и примирительно погладил птицу по спинке.

Чем ближе они подходили к южным воротам Ёнджу, тем громче становилось ликование толпы.

Глядя на сияющие улыбки горожан, Сахён испытывал странное чувство неправильности происходящего.

Целых пять тысяч солдат отправлялись в путь, с которого могли не вернуться живыми. Так почему же здесь собрались лишь радостно провожающие их люди?

Ответ на этот вопрос не заставил себя долго ждать.

Как только они миновали южные ворота, бесчисленное множество людей в оборванных одеждах, которым не позволили войти в Ёнджу, начали рыдать и тянуть руки к проходящим мимо солдатам.

Эти люди родились в смутное время и за всю свою жизнь не знали ни единого мирного дня. И хотя быть втянутыми в войну было для них делом привычным, к одному они так и не смогли привыкнуть — смотреть, как их родители, супруги, дети или друзья уходят на поле боя. Наверняка они проделали долгий путь, чтобы хоть одним глазком взглянуть на родные лица, которые, возможно, видят в последний раз.

И всё это время они с тревогой ждали под стенами Ёнджу, ворота которого так и не открылись для тех, кого эта война касалась больше всего.

Мир в будущем всегда строится на крови тех, кто живет в настоящем.

Но имеет ли Сахён право судить, что радость тех, кто будет жить в мирном будущем, ценнее, чем горе этих людей здесь и сейчас?

Белый сокол, подлетевший к самому седлу, уютно устроился в объятиях Сахёна.

Сахён, находя утешение в тепле птицы, так и не нашел в себе смелости оглядеться по сторонам, и потому смотрел только далеко вперед.

От вида бескрайней равнины защипало в глазах.

Страница книги Следы затопления в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

1 - 36

1 - 37

1 - 38

1 - 39

1 - 40

О книге