*Все персонажи, организации, события и т.д., появляющиеся в этом романе, являются вымышленными и не имеют отношения к реальности.

Первое электронное письмо.

[Отправитель : fromhell1818]

[Получатель : moralnoral]

У вас во рту тоже есть нож? В моем рту — тысячи самых твердых и острых ножей в мире. Скорее, там сидит дьявол. Когда я решаюсь и начинаю говорить, люди обычно реагируют так:

«Блядь, ты патологическая лгунья?»

Или:

«Ты сумасшедшая?»

Или:

«Словно призрак. Словно злой дух. Одержимая девчонка».

Что ж, как бы там ни было, суть одна. Будь я патологической лгуньей, призраком или сумасшедшей, то, что живет в моем рту — несомненно, дьявол. Но в последнее время я по-настоящему, воистину сошла с ума. Возможно, я скоро умру. Независимо от дьявола. В конце концов, из-за того человека я дошла даже до таких мыслей.

Хочу изо всех сил вытащить того человека из этого чрезмерно жестокого мира.

Если только я смогу это сделать, то мне и умереть не жалко.

Смешно, правда? И слишком сентиментально. Я и так дура, но становлюсь все большей дурой, и это огромная проблема. Но еще большая проблема — это чувство кризиса как биологического существа. Разве это не регресс как биологического существа? Регресс. Как биологического существа, как человека, как дьявола. Знаете ли вы, что любовь — это сила, идущая вразрез с естественным порядком вещей? Я поняла это лишь совсем недавно.

* * *

Часть 1. Сталкер, угроза

В нашем университете есть два кружка, связанных с кино. Один из них — «Древо мечты», кружок по производству фильмов. Другой — «Киноман», кружок любителей кино.

Недавно я вступила в «Киноман». Я не люблю кино. Я зависима от печатного слова и безоговорочно предпочитаю текстовый контент видео. И всё же причина, по которой я вступила в этот странный кружок, где участники только и делают, что вечно пьют, заключается в том, что сюда вступила Но Чжу Ын, а за ней, куда бы та ни пошла, пусть даже в ад, обязательно последует Ги Ин Хва, который тоже сюда вступил.

Ги Ин Хва — человек, который мне нравится. Нет, точнее будет сказать, человек, которого я люблю. А еще точнее — человек, в которого я безответно влюблена. Половая тряпка Но Чжу Ын и верный пес Но Чжу Ын. Дворецкий Но Чжу Ын и шестерка Но Чжу Ын. Тот, кого Но Чжу Ын безумно любит, но при этом до смерти марает и мучает. Белый непорочный цветок, распустившийся в черной грязи благодаря мощной жизненной силе.

— Это не она? Чокнутая с факультета английской литературы.

Я слышу, как студент, сидящий по диагонали на другом конце длинного стола, шепчется с соседом. Длинная челка закрывает половину глаз, но я все равно держу радары включенными на полную мощность и наблюдаю за всем краем глаза. Даже за мельчайшими движениями пальца, указывающего на меня.

— Не пялься так грубо.

Да, не пялься.

— Почему она здесь? Только не говори, что она вступила в наш кружок.

— Вряд ли это не так.

Да, это не «вряд ли», я действительно вступила.

— Вау, блядь, зачем? Что там говорят? Что у нее какая-то болезнь, поэтому она приходит в универ только на занятия, а на все остальное забивает хуй. Говорят, у нее характер просто пиздец.

— Говори тише. Она же всё услышит.

Да, я всё слышу, придурок.

Постоянно ворча про себя, я слегка повернула голову и посмотрела на них. Очкарик, который до этого лишь равнодушно изрекал правильные вещи, казалось, посмотрел в мою сторону, поэтому я без всякой реакции быстро снова опустила голову. Показалось, что наши взгляды встретились, но, наверное, это просто иллюзия.

Почувствовав дискомфорт, я без причины начала натягивать на кончики пальцев ни в чем не повинные рукава, которые и так уже закрывали половину тыльной стороны ладони, и тянула, тянула их еще больше.

У меня есть привычка отчаянно прятать тело, словно я пугливое дикое животное. Как рак-отшельник или улитка, которые зачем-то усердно таскают на себе тяжелую раковину. Моя кожа не должна соприкасаться с кожей других людей. Это правило, которое необходимо неукоснительно соблюдать как ради меня самой, так и ради других.

И глаза. Мне всегда нужно быть осторожной, чтобы не пялиться бездумно на людей. То, что другие смотрят на меня, конечно, раздражает, но не имеет особого значения. Взгляды, которые бросают на меня исподтишка, как на диковинное существо, мне слишком хорошо знакомы.

Но то, что я смотрю на других, в любой момент может стать проблемой. Некоторые люди могут сильно возбуждаться и злиться только от того, что я на них смотрю. Они кричат, чтобы я убрала неприятные и мерзкие зенки. В качестве временной меры я ношу очки, но, в конце концов, линзы — это всего лишь стекло или пластик. Того, что они не скрывают, гораздо больше, чем того, что скрывают. Мне всегда нужно быть осторожной.

Мне во многом нужно быть осторожной. Но несмотря на все эти ограничения, я не покидаю это место и стойко сижу. В дешевой шашлычной, где пахнет сырым мясом и въевшимся прогорклым жиром, я сижу, затаив дыхание, в самом дальнем углу и жду, когда появится цель.

Сегодня приветственная вечеринка для новых членов «Киномана», которая проводится дважды в год. Но Чжу Ын и Ги Ин Хва тоже новички, поэтому сегодня они обязательно появятся в этом месте. Точнее, Но Чжу Ын обязательно появится, а значит, и Ги Ин Хва обязательно появится, как нитка за иголкой.

У Но Чжу Ын есть детские черты, она любит развлекаться и наслаждается вниманием. Она была такой еще в старшей школе, но с тех пор как поступила в университет, жизнь, кажется, стала еще более распутной. Говорят, что она почти никогда не пропускает попойки, на которые ее приглашают. Эту информацию я узнала, попеременно околачиваясь возле аудиторий, где проходят профильные занятия факультета журналистики, и комнаты студенческого совета этого факультета.

Объявленное время начала вечеринки — шесть часов тридцать минут вечера. Когда время перевалило за шесть часов сорок минут, два длинных стола, забронированных на имя «Киномана», начали примерно заполняться. Стол, за которым я сидела, заполнился полностью, остались свободными лишь два места: справа от меня и напротив. Слева была стена, испачканная жиром и покрытая всевозможными каракулями, так что на самом деле вокруг меня никто не сидел.

Это естественно. Мой внешний вид, даже если бросить на него лишь беглый взгляд, источает сильный запах «аутсайдера». Одним словом, выгляжу я просто отстойно. Густые волосы, небрежно отросшие ниже плеч, выглядят неопрятно, так как я не была в парикмахерской уже несколько лет, а коричневая толстовка, которая мне совсем не идет, огромного размера, и рукава закрывают кончики пальцев.

Плюс ко всему — черные очки в роговой оправе, закрывающие половину лица. И то, как я съежилась в углу, совершенно не обращая внимания на то, кто заходит в шашлычную или садится за стол. Естественно, никто не сядет рядом, и это именно то, чего я и хочу.

Когда время перевалило за шесть часов сорок шесть минут, начали подавать алкоголь и мясо. Люди, сидящие рядом, начали здороваться, называть имена и вести пустую болтовню, отчего в ресторане стало гораздо шумнее, чем раньше. Тем временем председатель кружка встал, поприветствовал новых членов, кратко объяснил основное направление деятельности кружка и сел. Для меня, волновавшейся, что нас заставят по очереди представляться, это было большим облегчением.

Хотя и говорили, что это очень свободный кружок, где не важны год поступления и возраст, атмосфера была такой, что каждый выживал как мог. Те, кто адаптировался, остаются, а те, кто не смог — уходят. Никто не пытается насильно кого-то адаптировать или удерживать.

Но разве не говорили, что у этого кружка богатая история?

— Вы тоже выпейте.

Ко мне, сидевшей столбом и попеременно смотревшей то на часы на экране телефона, то на вход в шашлычную, кто-то обратился. Подняв голову, я увидела того самого очкарика, который сидел рядом со студентом, откровенно перемывавшим мне кости, и отвечал ему короткими правильными фразами. Он незаметно садится на место напротив и держит в руке бутылку соджу.

— Я не пью, — ответила я, скосив взгляд в сторону.

— Тогда просто примите стаканчик. А то перед вами слишком пусто, — сказал он, слегка покачивая бутылкой соджу.

Перед мной слишком пусто... значит, на это неприятно смотреть, так что ли?

Я немного поколебалась, а затем слегка приподняла стопку для соджу, стоявшую передо мной, большим и указательным пальцами правой руки. Из-за того, что толстый рукав закрывает пальцы до второго сустава, стопка, за которую я едва держусь самыми кончиками, выглядит очень неустойчиво.

Очкарик начинает наливать алкоголь, и по мере того, как стопка постепенно наполняется, она начинает безумно раскачиваться, словно танцуя твист. В итоге очкарик поставил бутылку, наполнив стакан лишь наполовину. При этом мне показалось, что он слегка улыбнулся, но как только его взгляд упал на мои ногти, улыбка мгновенно исчезла с лица.

Уродливые ногти с темно-красными кровяными корками, которые я привычно обгрызала. В этот момент мне стало стыдно, и я быстро опустила руку. Из-за этого резкого движения алкоголь, которым стопка была наполнена лишь наполовину, выплеснулся наружу. В стопке, которую я почти швырнула на стол, теперь почти не осталось алкоголя. Я даже не знаю, назвать ли это жалким или плачевным зрелищем.

Я прикрыла мокрые пальцы левым рукавом и с тяжелым сердцем смотрела только на стопку.

— Извините, это из-за меня.

Очкарик, извинившись неизвестно за что, поспешно вытащил несколько салфеток и протянул их мне.

Я подумала: «Какой же он хороший человек…», и поэтому ответила резко: «Всё нормально, прекращайте и уходите». Я не знала, что еще сказать. В любом случае, связываться с людьми — это утомительно. Единственный человек, с которым мне не страшно связаться, — это Ги Ин Хва.

— Юн Ю Сон, она велит тебе отвалить. Прекращай и иди сюда, придурок.

С конца стола донесся голос того самого грубияна, который до этого перемывал мне кости. Очкарик, которого назвали Юн Ю Соном, просто положил салфетку возле моей стопки из-под соджу, похожей на побежденного солдата, и даже не собирался вставать.

А он менее догадлив, чем кажется.

Пока я вздыхала про себя, вокруг вдруг стало шумно, и воздух заволновался так сильно, что это можно было почувствовать кожей. Обернувшись, я увидела, что Но Чжу Ын в струящемся фиалковом платье появлялась подобно королеве, приковывая к себе взгляды всех присутствующих. А через несколько секунд появился Ги Ин Хва.

Обычная черная футболка без рисунка, обычные джинсы. Тень скуки на лице без выражения.

И всё же, я могу с уверенностью сказать: все глаза в этом заведении сейчас смотрят на Ги Ин Хва. На Но Чжу Ын уже никто не смотрит. Ги Ин Хва — именно такой человек, и именно поэтому Но Чжу Ын так сильно его ненавидит, но никак не может отпустить.

* * *

Но для меня Ги Ин Хва особенный по другой причине.

— Ваша цель тоже Ин Хва?

Очкарик напротив, то есть Юн Ю Сон, задал вопрос, но я не ответила, сосредоточив всё свое внимание на соседнем столе.

Свободное место было и рядом со мной, но Но Чжу Ын села не здесь, а за столом впереди, и Ги Ин Хва, естественно, занял место рядом с ней. Из-за этого человек, который уступил им место, был вынужден сесть на угол стола, постоянно мешая официантам.

А ведь рядом со мной есть совершенно свободное место. Значит, здесь она сидеть не хочет.

Мне, конечно, тоже этого не хочется.

— Вы не отвечаете, потому что я обращаюсь на «вы»?

Юн Ю Сон положил несколько хорошо прожаренных кусочков мяса на мою тарелку и настойчиво продолжал задавать вопросы. Я ничего не ответила, лишь мельком взглянула на предложенное им мясо, но даже не притронулась к палочкам.

— Вы похожи на кошку. На очень некрасивую кошку.

Смешно. Если сравнивать с животным, то я черепаха. Символ долголетия. И антилопа топи. Статная самка антилопы топи, которая яростно соревнуется с другими самками за лучшего самца.

— Я знаю ваше имя, можно я буду называть вас по имени?

— Нет.

— Ваш избирательный подход к ответам забавен. Как будто мы играем в игру.

Я мысленно ахнула, но не подала виду. Я ответила непроизвольно, потому что всё мое внимание было приковано к соседнему столу, но сейчас это было неважно. Но Чжу Ын, притворившись пьяной, прислонилась к Ги Ин Хва и что-то шептала ему на ухо.

У Но Чжу Ын сейчас есть парень. Конечно, этот парень — не Ги Ин Хва. Но Чжу Ын всегда так себя ведет, даже когда у нее есть парень. Она специально выбирает только плохих парней и наслаждается тем, что использует Ги Ин Хва, чтобы вызвать у них чувство стыда и неполноценности.

Но Чжу Ын — мужененавистница, которая меняет мужчин как перчатки. Она могла постоянно вытворять подобные вещи и при этом не пострадать только потому, что рядом с ней был Ги Ин Хва. Потому что он всегда ее защищал.

Мне казалось, что пока Ги Ин Хва служил в армии, она немного притихла, но недавно я узнала, что это было не совсем так. Это была информация, которую я получила в результате непредвиденного несчастного случая, и, хотя она была ужасной, я решила, что она будет мне полезна.

— Послушайте, Чо Юн… Я сказал, что буду обращаться к вам на «ты», так как я старше, почему вы не отвечаете? Я могу воспринять молчание как знак согласия…

Вжик.

Не обращая внимания на болтовню Юн Ю Сона, я неотрывно следила за столом впереди и, как только заметила необычное движение Ги Ин Хва, резко вскочила с места. Из-за того, что я встала так внезапно, стул громко заскрежетал по полу. Я почувствовала, как замолчавший Юн Ю Сон удивленно смотрит на меня, но, не задерживаясь ни на секунду, направилась к выходу. Ги Ин Хва, покинувший стол, уже выходил из ресторана.

Я старалась поторопиться, но всё равно упустила Ги Ин Хва. Он высокий, поэтому у него широкий шаг и он быстро ходит. Ги Ин Хва такой во всем. Он делает всё неторопливо, без всякой спешки, но справляется со всем быстрее и четче, чем кто-либо другой. И когда ест, и когда пьет, и когда ходит, и когда говорит.

Куда он мог пойти? Не ушел же насовсем.

Я вспомнила, как Но Чжу Ын что-то шептала ему на ухо. Наверное, это связано с этим. Она, должно быть, что-то ему поручила. Сказала что-то купить, принести или сходить куда-нибудь.

— Дрянь.

Тихо выругавшись, я на корточках присела возле входа в шашлычную.

Ждать — моя специализация. Я преследую Ги Ин Хва уже почти четыре года. И притом так тайно, что сам Ги Ин Хва об этом даже не подозревает. Быть сталкером так, чтобы объект преследования этого не заметил, требует значительного мастерства и терпения. С другой стороны, это также означает, что меня для него просто не существует.

Подул холодный ветер, и я рефлекторно съежилась. Днем было довольно тепло, но с заходом солнца температура резко упала. Сегодня последняя пятница марта. Большие перепады температуры — обычное дело, но если бы я знала, что будет так холодно, я бы оделась потеплее.

Продолжая сидеть на корточках, я обхватила колени обеими руками. Я оперлась подбородком на руки и наблюдала за проходящими мимо людьми. После того, как я некоторое время тупо рассматривала людей, я подняла взгляд на небо, на котором не было ни единой звезды. Повторив это несколько раз, я почувствовала себя подавленной. Не знаю, сколько прошло времени. Наверное, минут двадцать? Или тридцать? Я сожалела о том, что в спешке оставила телефон в ресторане.

У меня затекли ноги, и пока я ненадолго встала, стеклянная дверь открылась, и оттуда вышел парень в надвинутой на глаза кепке. Судя по атмосфере, он из того же кружка. Он бросил на меня быстрый взгляд, достал из кармана пачку сигарет и зажигалку и начал курить. Ветер дул в мою сторону, поэтому сигаретный дым тоже летел ко мне.

Я немного помедлила, а затем перешла на другую сторону от него. Теперь ветер дул от меня к нему. Тем не менее, едкий дым, витающий в воздухе, раздражал мое обоняние.

Я ненавижу курильщиков. А пассивное курение я ненавижу еще больше. Развеять канцерогены над моей целью дожить как минимум до ста двадцати лет — это просто немыслимо. Но в мире происходит слишком много немыслимых вещей.

— Где ты был и почему только сейчас пришел? И что это у тебя в руках?

Я, закрыв нос и рот обеими руками, резко повернула голову на голос парня.

Как я и ожидала, в эту сторону шел Ги Ин Хва. В обеих руках он нес какие-то большие коробки.

— Вау, что это всё? Ты угощаешь?

Парень, подошедший к Ги Ин Хва, заглянул в коробку и заметно обрадовался.

— Ты же только вступил в кружок, зачем ты всё это накупил? Я слышал, что ты богат, и, похоже, это правда.

При этом он вызывающе затянулся сигаретой, глубоко вдохнул и выдохнул дым.

С тревогой наблюдая за этой сценой, я набралась смелости и пошла в их сторону. Прежде всего я подумала, что должна освободить Ги Ин Хва из зоны пассивного курения. А еще вместе с этим было твердое намерение во что бы то ни стало осуществить план всей моей жизни, ради которого я сегодня сюда пришла.

— Извините.

Когда я заговорила, взгляды обоих одновременно устремились на меня. Несмотря на то, что я набралась смелости, кровь быстро запульсировала по всему телу, а сердце начало бешено колотиться. Не знаю, сколько лет прошло с тех пор, как Ги Ин Хва смотрел на меня. Смотрел ли он на меня когда-нибудь с того самого дня в начале зимы в первом классе старшей школы? Кажется, нет. Нет, не смотрел.

Не в силах встретиться с ним взглядом, я глядела только на контур его подбородка и пыталась восстановить дыхание, когда до меня вместе с сигаретным дымом донесся голос парня.

— Судя по всему, ты звала не меня.

Еще раз выпустив длинную струю дыма, парень бросил сигарету на землю и растоптал ее носком ботинка.

— Нелегко тебе приходится. Держись.

Пробормотав это с насмешливой интонацией, он похлопал Ги Ин Хва по плечу.

В отличие от Юн Ю Сона, этот парень, похоже, был довольно догадливым. Пока я об этом думала, Ги Ин Хва окликнул отвернувшегося парня:

— Сонбэ.

— Возьмите это и раздайте ребятам. А тот, что с клубникой, отдайте Но Чжу Ын. Буду благодарен, если вы также попросите прощения у хозяина заведения.

С этими словами он протянул ему коробку, и, мельком заглянув внутрь, я увидела, что она плотно набита различными напитками. Должно быть, он ходил за ними в ближайшее кафе.

Это было очевидно. Но Чжу Ын, должно быть, сказала, что хочет пить. Но он не мог купить напиток только для Но Чжу Ын. Ведь там столько глаз, которые смотрят, и столько ртов, которые едят. Если бы он так поступил, члены кружка могли бы возненавидеть Но Чжу Ын.

— Раздать только ребятам? А мне?

— Я купил с запасом, — сухим тоном ответил Ги Ин Хва добродушному парню, который забирал коробку.

— Но почему с клубникой только один? Я тоже люблю клубнику.

Парень развернулся и начал ворчать, но Ги Ин Хва больше не ответил. Вместо этого он достал из заднего кармана пачку сигарет и сказал:

— Я выкурю одну и зайду.

Я знала. Я же все-таки сталкер, не могла не знать.

Ги Ин Хва — курильщик. Но даже курильщикам лучше по возможности избегать пассивного курения.

И еще кое-что. Я также знаю ответ на вопрос, из-за которого ворчал парень.

Почему с клубникой только один? Потому что это напиток, который заказала Но Чжу Ын. Нельзя было купить несколько таких же напитков, чтобы несколько человек наслаждались ими в равной степени. Это особенное удовольствие, которое должна вкусить только Но Чжу Ын.

— Если есть что сказать, говорите.

Он стоял ко мне лицом, но повернул голову вбок и выпустил длинную струю дыма.

На темной улице, освещаемый лишь кремовым светом из ресторана и свечением вывески над головой, Ги Ин Хва выглядит как актер в драматической сцене. У него всегда было такое лицо. Лицо, обладающее странной, мощной притягательностью, к которому можно применить любые подобные выражения: затягивающее, завораживающее, пожирающее людей.

Черные зрачки в широких, прохладных глазах холодно смотрят на меня. Я же смотрела в его глаза с новообретенным чувством восхищения.

Мне не противен сигаретный дым Ги Ин Хва. Как ни странно, я подумала, что он мне не противен. Он ничуть не тошнотворный, не раздражающий и совсем не кажется вредным для здоровья.

Наоборот… он мне нравится. Не знаю почему, но мне просто так показалось.

— Разве вы не звали меня, чтобы что-то сказать?

Стряхнув пепел кончиком пальца, он тихо спросил. На его ничего не выражающем лице по-прежнему лежала тень скуки, и поверх нее промелькнуло раздражение.

Только тогда я снова натянула нервы, которые на мгновение расслабились. Мне нужно взять себя в руки. То, что я встретила его спустя долгое время, то, что я рада и счастлива всему в нем, не означает, что сейчас время предаваться личным чувствам.

Этот шанс — не то, что можно получить в любой момент, когда захочешь. Ги Ин Хва — не тот человек, который безоговорочно добр ко всем, и он соблюдает элементарные правила вежливости и морали только в пределах возможного. У него четкие приоритеты, и на вершине этого списка всегда стоят два неизменных человека.

Естественно, меня в этом списке нет, и я не могу там быть. Если я сейчас потерплю неудачу, в будущем будет еще труднее. Тогда мой грандиозный план может полностью рухнуть, а мне этого очень не хотелось.

От мысли, что я этого совершенно не хочу, накатила тревога, но я постаралась сделать вид, что максимально спокойна, и решительно кивнула:

— Верно. Мне нужно кое-что сказать.

— Тогда говорите. Когда докурю эту сигарету, я зайду внутрь.

Казалось, он объявил, что это всё время, которое он готов мне уделить.

Но если бы я собиралась спасовать перед таким отношением, я бы даже не стала планировать это грандиозное дело.

Я подняла взгляд, который на мгновение опустила, и твердым голосом сказала:

— Обращайтесь ко мне на «ты». Я младше по курсу и по возрасту.

И к тому же, раньше сонбэ обращался ко мне на «ты».

— Это всё, что ты хотела сказать?

— Нет.

— У меня нет времени.

Ги Ин Хва, показав наполовину истлевшую сигарету, медленно зажал фильтр между красными, словно испачканными кровью, губами.

Я и раньше это чувствовала, но у этого человека скрытно скверный характер. Но если присмотреться, он еще и скрытно добрый. Вот посмотрите на него сейчас. Я попросила его обращаться ко мне на «ты», и он так и делает.

В этого резкого, но доброго человека, в его холодное, но теплое сердце я сейчас брошу камень.

Сначала я огляделась по сторонам. Убедившись, что все члены кружка находятся внутри ресторана и что поблизости нет никого, кто мог бы за нами наблюдать, я перевела дух и заговорила:

— То, что я собираюсь сейчас сделать… это шантаж. Объект шантажа — сонбэ Ги Ин Хва, а предмет шантажа — сонбэ Но Чжу Ын.

Словно выступая с презентацией, я произнесла подготовленное вступление и взглянула на лицо Ги Ин Хва.

Ги Ин Хва, не изменившись в лице, слегка опустил взгляд. Казалось, он смотрел на тлеющую в руке сигарету. Невозможно было понять, о чем он думает, и не было похоже, что он собирается что-то ответить, поэтому я сразу перешла к сути.

— Сонбэ Но Чжу Ын с зимы позапрошлого года до лета прошлого года встречалась с профессором факультета английской литературы Чхве Хён Чжу. Профессору Чхве Хён Чжу в этом году сорок пять лет, и он женат. У него двое детей — старшеклассник и ученик средней школы. Так что они состояли во внебрачной связи, и, в любом случае, они расстались, но после расставания сонбэ Чжу Ын пришла к профессору и солгала, что беременна. Поэтому профессор Чхве дал сонбэ Чжу Ын двадцать миллионов вон при условии, что она сделает аборт. Сонбэ Ин Хва, наверное, не знал об этом, потому что был тогда в армии, но всё это стопроцентный, неоспоримый факт, и в этом нет ни капли лжи.

Я быстро, тихим, но четким голосом выпалила заученный текст, к которому даже подготовила сценарий, и перевела дух. У меня еще было много чего сказать, но сердце уже колотилось так, словно готово было разорваться, а дышала я так тяжело, как будто пробежала стометровку.

Я с самого начала понимала, что творю нечто страшное. И волноваться было, в общем-то, естественно. Но я не ожидала, что будет такая бурная физическая реакция, поэтому немного растерялась.

Ги Ин Хва же, напротив, словно находясь в совершенно другом мире, неторопливо выпустил дым, бросил сигарету на землю и бесстрастно спросил:

— И что с того?

Я и так была в растерянности, а от этой неожиданной, слишком уж спокойной реакции Ги Ин Хва у меня на мгновение в голове стало совершенно пусто.

И что с того? В смысле «и что с того»? Нет, ну да. У меня же есть продолжение. Мне нужно перестать отдыхать и быстрее сказать следующие, более важные слова. Но я, как по волшебству, забыла, что должна была сделать дальше. Я чувствовала себя так, словно сама получила камнем, который только что бросила, словно я так усердно готовилась к презентации, но всё испортила из-за одного вопроса профессора в середине.

Пока я, пребывая в замешательстве, повторяла только «И что с того… то есть… и что с того…», Ги Ин Хва поднял брошенный им же окурок.

— Ты сказала, что будешь шантажировать меня. Чего ты хочешь?

— А...

К счастью, благодаря его любезной подсказке ко мне вернулась память, и я, не успев даже справиться с замешательством, словно машина, продолжила:

— Да, тогда я продолжу… Я узнала об этом не по своей воле, это была действительно случайность. Я не могу сейчас сказать, как именно я узнала, но я думаю, что однажды обязательно расскажу об этом сонбэ Ин Хва. И еще… раз уж я узнала, я подумала, что должна использовать это в своих интересах, а поскольку супружеская измена — это дело, которое заслуживает строгого социального осуждения, и к тому же между сонбэ Чжу Ын и профессором Чхве Хён Чжу была передача денег, если сонбэ Ин Хва откажется от моего предложения, я собираюсь сообщить об этом администрации университета и написать заявление. Если это произойдет, будущее сонбэ Чжу Ын…

— Эй.

Я почти в трансе бормотала заученный текст, когда меня привел в чувство внезапно вмешавшийся холодный голос.

— Да?

— Так чего ты хочешь?

Там оставалось совсем немного до этой части, но этот человек, оказывается, не смог дождаться и перебил меня.

Моя обида длилась недолго. Осознав, что отведенное мне время «пока выкурю сигарету» уже истекло, я поспешно ответила:

— Встречаться с сонбэ.

Мое сердце, которое колотилось так, словно вот-вот разорвется, кажется, и вправду разорвалось в тот момент, когда я произнесла последнее слово, а в ушах теперь еще и звенело.

«Встречаться с сонбэ».

В конце концов, я подумала, что всё-таки сказала это. Вышло не очень гладко, но план был как-то осуществлен, и теперь мяч был на стороне Ги Ин Хва. Я смотрела на его лицо с отчаянным чувством человека, ожидающего приговора. Я шантажировала его, поймав на слабости, но, казалось, забыла об этом и даже дрожала.

Растерянно, отчаянно, пристально я не сводила глаз с его губ, с которых должен был прозвучать приговор. И поэтому я увидела.

Как на очень короткий миг по его губам скользнула явная насмешка. Это было лишь мгновение, но я видела это отчетливо, и возненавидела себя за то, что увидела.

— На какой срок?

Но это одно, а то другое. Так как прозвучал знак согласия, я должна была ответить до того, как он передумает, и, раз уж отвечаю, нужно было выжать из этого максимум.

Оставив кровоточащее сердце в покое, я превратилась в хладнокровного переговорщика и предложила:

— Бессрочно…

— Нет.

Да, честно говоря, я знала, что это не сработает.

— Пока я не закончу универ…

— Не могу.

Да, с точки зрения Ги Ин Хва это тоже как-то не очень. Откуда ему знать, когда я закончу.

— Два года…

— Слишком долго.

И это долго? Ну да, долго, если подумать.

— Тогда один год.

— …

От молчаливого взгляда Ги Ин Хва, выражавшего отказ, мне захотелось плакать. Я подумала, что это уже слишком, учитывая, на какие уступки я пошла, и почувствовала разочарование от того, что мой шантаж, кажется, не сработал. Я чувствовала, что все мои мучительные раздумья и подготовка в течение всех прошлых зимних каникул пошли прахом.

С чувством, близким к отчаянию, я сказала:

— Шесть месяцев. Я больше не могу уступать.

Тогда Ги Ин Хва ответил:

— Шесть месяцев начиная с сегодняшнего дня. В пределах того, что не будет мешать моей жизни. И если ты вдруг потом изменишь свои слова, ты не сможешь учиться в этом универе. Потому что я так сделаю.

И таким образом, перейдя к угрозам, он завершил переговоры.

Начиная с сегодняшнего дня. Сегодняшний день уже почти закончился. Прямо как печень у блохи вырвать [1]. Это уж слишком.

[1] пословица, означающая попытку получить выгоду из ничтожного источника или обирать тех, у кого и так ничего нет.

Обида нахлынула на меня как цунами. Мне действительно захотелось плакать, поэтому я прикусила губу и опустила голову. Кончиками пальцев я сжала длинные рукава, свисавшие, как мои поникшие плечи. Я и не заметила, как мои ладони покрылись холодным потом.

Это уж слишком. Правда.

Пока я, глядя в землю, снова и снова повторяла это про себя, Ги Ин Хва, глядя на мою макушку, тихим, непоколебимым голосом вбил последний гвоздь:

— Если поняла, отвечай.

Вернувшись в шашлычную вслед за Ги Ин Хва, я почувствовала, как взгляды людей за двумя дальними столами скрестились на нас. Не поднимая головы, я быстрым шагом подошла к своему месту и принялась собирать небрежно брошенные вещи — сумку и телефон.

Я собиралась уйти домой. С сегодняшнего дня мы стали парой, но меня не отпускала тревога, что добром это не кончится. Я быстро пришла к выводу, что лучше пока сделать шаг назад, пересмотреть свои планы и подготовиться к завтрашнему дню.

— Хубэ, я взял вам кофе. Не знал, что вы любите, поэтому взял обычный.

Юн Ю Сон сказал это, указывая на стол, пока я вешала сумку на плечо. Я мельком взглянула на него — он всё так же сидел напротив — и уставилась на картонный стаканчик. Юн Ю Сон хвастался своей заботой, но на самом деле кофе купил Ги Ин Хва. Я проворно схватила стаканчик.

— Вы уже уходите? Как жаль, мы ведь с вами, хубэ Чо Юн, даже толком не пообщались.

Юн Ю Сон нарочито выделил мое имя и состроил расстроенную мину. Я лишь слегка поморщилась и промолчала.

Такие мягкие и общительные люди, как Юн Ю Сон, и раньше пару раз пытались со мной сблизиться. Я всегда одна, за мной тянется шлейф странных слухов, да и выгляжу я убого. В глазах таких, как он, я, наверное, кажусь совсем жалкой.

Но надолго их не хватало. Юн Ю Сон тоже скоро отстанет. Потому что я человек крайне закрытый, живу инстинктами и думаю только о себе.

— Лед, наверное, уже подтаял. Если кофе покажется водянистым — не пейте. В следующий раз я куплю вам новый.

Юн Ю Сон смотрел на меня с самодовольным видом. Точнее, его довольный, гордый взгляд был прикован к стаканчику, который я бережно сжимала в руках. Кажется, он всё совершенно неправильно понял. Чтобы прояснить это недоразумение, а заодно преследуя и другую цель, я громко и четко ответила:

— Я всё равно не собиралась его пить. Беру только потому, что его купил мой парень.

Глаза Юн Ю Сона округлились от удивления. За двумя шумными столами повисла внезапная тишина. Десятки глаз уставились на меня.

Не обращая на них внимания, я подошла к Ги Ин Хва:

— Сонбэ, я напишу, как доберусь до дома.

Ги Ин Хва молча посмотрел на меня. В его взгляде не было ни капли того гнева, который, как я ожидала, обрушится на меня из-за шантажа. Он смотрел так, будто не понимал, что происходит, будто всё это какой-то абсурд, будто получил удар исподтишка. Вырвав у него хотя бы этот крошечный осколок реакции, я с чувством победы отвернулась. За спиной раздался резкий голос Но Чжу Ын: «Она что, ненормальная?», но я пропустила это мимо ушей.

Шесть месяцев, начиная с сегодняшнего дня. Эти сроки обозначил сам Ги Ин Хва, и я была намерена выдержать их во что бы то ни стало, даже если придется глотать слезы.

Так что всё в порядке. Мы ведь не договаривались держать наши отношения в тайне.

* * *

Когда я добралась до дома на такси, было уже начало десятого.

Я почти не пользуюсь общественным транспортом, только такси. Точнее, просто не могу им пользоваться. Поэтому обычно я хожу пешком на любые расстояния, но сегодняшний день выдался особенно долгим и трудным, так что я вызвала машину.

Умывшись, я занялась кофейным стаканчиком, который бережно принесла из шашлычной. Сначала вылила содержимое, затем тщательно вымыла его и вытерла насухо. Убедившись, что влаги не осталось, я прошла в комнату и вытащила из-под кровати старую картонную коробку.

Сняв крышку, я пристроила пластиковый стаканчик в углу. Внутри уже лежали заламинированная обертка от жвачки, нераспечатанный пластырь, наполовину согнутый алюминиевый язычок от банки, наполовину стертый ластик и кожаный ежедневник размером с ладонь.

Всё это — вещи, которые Ги Ин Хва либо дал мне сам, либо потерял. А может, просто выбросил. Какова бы ни была их история, теперь, впитав мои воспоминания о нем, они стали для меня бесценным сокровищем.

Если случится пожар... Я часто это представляю: если вдруг начнется пожар, единственное, что я вынесу — это коробка. Всё остальное не имеет никакого значения.

Закрыв коробку, я осторожно задвинула её обратно под кровать. Затем села за стол и открыла тетрадь.

Я поставила галочку напротив пункта «Для начала — заставить его встречаться со мной с помощью шантажа». Раз уж мне это удалось, я мелко приписала сбоку: «Успех». Я рассчитывала минимум на год, поэтому поначалу немного расстроилась, но, поразмыслив в такси по пути домой, решила, что это всё равно неплохой результат. Всё могло обернуться куда хуже.

То, что я сегодня вытворила, было из ряда вон, и я не вправе винить Ги Ин Хва за то, что всё пошло не по моему плану. Это я перешла все границы, а не он. Тот факт, что Ги Ин Хва не вышел из себя и спокойно пошел на переговоры, делает его чуть ли не Буддой или Иисусом. Не в смысле святости, а в смысле абсолютной отстраненности.

Единственная эмоция, которую он проявил, — это та самая усмешка. Улыбка, на мгновение показавшаяся мне презрительной. Когда я сказала, что хочу с ним встречаться. Когда в конце концов призналась, что пошла на шантаж только ради этого.

Испугавшись, что растревожу еще не зажившую рану, я поспешно тряхнула головой, отгоняя эти мысли. Затем взяла карандаш с ластиком на конце и, с силой вдавливая грифель в бумагу, записала в тетрадь:

«Завоевать его сердце за 6 месяцев. Времени в обрез, но раз уж он — моя судьба, я обязательно добьюсь успеха».

Внимательно перечитав написанное, я перевернула карандаш и стерла всё ластиком. А потом написала заново:

«Сделать так, чтобы за 6 месяцев он осознал, что Чо Юн — его судьба».

Так-то лучше. Я сделала это вторым пунктом своего плана. А на следующей строчке с решимостью мелко приписала:

«Любыми средствами и методами. Без зазрения совести пускать в ход даже самые грязные и подлые уловки. Не забывать, что от этого зависят мое выживание и качество жизни».

По бокам от последнего предложения я даже пририсовала звездочки. А рядом небрежно нацарапала слова «бесстыдство» и «наглость», обведя их в кружок.

С удовлетворением окинув записи взглядом, я закрыла тетрадь. Взяла телефон и нашла номер Ги Ин Хва. Нервно покусывая ноготь на большом пальце правой руки, я наконец набрала сообщение:

[Сонбэ, это я. Чо Юн, с которой вы с сегодняшнего дня встречаетесь. Пишу сказать, что благополучно добралась домой. Это мой номер, обязательно сохраните его. Завтра суббота, что делаете?]

Вопрос о том, чем он занят в субботу, казался слишком внезапным и неестественным. Но после долгих раздумий я не стала его стирать и отправила текст как есть.

Я прождала десять минут — ответа не было. Прошло двадцать — по-прежнему тишина. Когда миновало почти полчаса, а он так и не ответил, я перестала грызть ноготь и снова взяла телефон. Пальцы быстро застучали по экрану:

[Сонбэ, это Чо Юн. Поскольку наши отношения далеки от обычных, думаю, нам нужно установить несколько правил. Первое я уже придумала. Если нет веских причин, нельзя игнорировать сообщения — нужно обязательно ответить хотя бы раз. По возможности — в течение двадцати минут. Это правило, так что строго его соблюдайте. И не забывайте, что между нами заключена несправедливая сделка, от которой зависит будущее двух человек.]

Мне не хотелось этого делать, но в конце я всё же вставила напоминание о «шантаже». Это был вынужденный шаг ради развития наших отношений. Поскольку неприязнь Ги Ин Хва ко мне велика, а сам он человек непростой, мне тоже нужно было с самого начала давить на него изо всех сил.

Примерно через десять минут экран телефона засветился. На нем высветилось желанное имя — Ги Ин Хва.

[Откуда знаешь мой номер.]

Невероятно холодная фраза, но это было его первое сообщение. Сообщение — настоящее сокровище, которое я сохраню навсегда. Я была счастлива. Только теперь до меня по-настоящему дошло, что мы встречаемся.

Номер Ги Ин Хва я узнала еще в старшей школе. В выпускном классе зашла в учительскую, сделав вид, что у меня там дело, тайком подсмотрела номер в списках на столе его классного руководителя и запомнила. Мы не общались, поэтому всё это время он просто висел у меня в контактах.

Я не могла вывалить на него всю историю своего сталкерства, поэтому просто отправила в ответ то, что с его точки зрения могло прозвучать жутковато:

[Это секрет.]

Ответа не последовало. Да и само сообщение его не требовало.

Я немного подождала, а затем отправила свое последнее на сегодня сообщение:

[У меня могут быть от вас секреты, сонбэ, но я не лгу. Спокойной ночи, увидимся завтра.]

Часть 2. Ножи, цветы

Мои расчеты встретиться с Ги Ин Хва на выходных оказались поистине смехотворными. Я уже вовсю праздновала победу, мысленно попивая суп из кимчи в ожидании угощения, но вместо сладкого рисового пирожка Ги Ин Хва подсунул мне кусок дерьма.

[Правило второе: максимум три сообщения в сутки. Правило третье: не звони. Это раздражает. И даже не мечтай, что я потрачу на тебя свои выходные.]

В субботу, с девяти утра до двух часов дня, я отправила Ги Ин Хва в общей сложности двенадцать сообщений — и получила один-единственный ответ. После этого я долго держала себя в руках, ограничившись лишь двумя звонками без ответа, а он выкатил мне эти правила, холодные и острые, как нож.

Внутри снова всколыхнулась обида: это уже чересчур. Мои законные два... нет, целых три дня были потеряны, и от тревоги всё внутри просто сгорало.

[Сонбэ, кажется, вы забыли о своем положении.]

Я попыталась отправить еще одно сообщение с угрозой, но ответа не последовало.

Не верилось, что эффект от шантажа выветрился так быстро.

Конечно, я допускала некоторое сопротивление. Но вместе с тем наивно полагала, что если буду давить, ему придется хоть в чем-то уступить. Раз уж он сам обозначил срок в шесть месяцев, я думала, что пока у меня в руках козырь в виде Но Чжу Ын, Ги Ин Хва будет вынужден сотрудничать.

Видимо, я и правда слишком наивна. Вчера меня так уделали, а я до сих пор не пришла в себя. Вместо того чтобы проявить жесткость, как и подобает шантажистке, я оглядываюсь на реакцию жертвы. Неудивительно, что всё так обернулось.

В четыре часа дня, так и не пообедав, я отправилась к дому Ги Ин Хва и принялась бродить вокруг его пятиэтажной виллы. Просидев в засаде около двух часов, я лишь окончательно убедилась, что его нет дома, и повернула обратно. По пути заглянула в конторы риелторов, разбросанные по соседним переулкам, впервые за долгое время показавшись им на глаза.

Стоило агентам увидеть мое лицо, как они кривились и махали руками: в той вилле свободных квартир пока нет. Я покорно кивала и настойчиво просила позвонить мне первой, как только появится хоть что-то — неважно, помесячная аренда или с крупным залогом.

Сегодня суббота. Где вообще может быть Ги Ин Хва в такое время? Догадок было столько, что после недолгих колебаний ноги сами понесли меня домой.

Возможно, он ушел к тете. Или его выдернула Но Чжу Ын. А может, на работе попросили выйти пораньше.

Ги Ин Хва вечно занят. И работает он неоправданно много.

Темный, прохладный вечер. В тусклом свете уличных фонарей пышно цвела вишня, но во мне это не вызывало ни малейших эмоций. Добравшись до своего района, я зашла в круглосуточный и купила треугольный кимбап и банановое молоко. Хоть я и проголодала весь день, аппетита не было, поэтому осилила только половину.

Я должна следить за своим здоровьем тщательнее, чем остальные. Нет, не так. Неправильно. Все люди должны ставить здоровье превыше всего. На свете нет никого, кому бы это было не нужно. Просто мои условия чуть сложнее. По возможности, мне лучше вообще не попадать в больницу.

Чтобы быть здоровой, нужно хорошо есть и хорошо спать. Я это знаю, но соблюдать это правило часто бывает трудно. Особенно в последнее время...

А здоров ли Ги Ин Хва? Я вдруг задумалась.

Ги Ин Хва расписывает свое время по минутам. Он загоняет себя до такой степени, что невольно задаешься вопросом: «Ради чего?..». Учится в университете, работает без продыху, да еще и успевает нянчиться с Но Чжу Ын. Для него не существует ни дня, ни ночи, ни выходных. Когда он вообще спит? И спит ли он по-человечески, лежа в кровати? Глядя на то, как он при всем этом ровно держится, сохраняет отличную физическую форму, и на то, как блестят его волосы и светится здоровьем кожа, остается лишь признать: таким уж он уродился.

Но это лишь внешний фасад, а что внутри? Тяжело ли ему? Устает ли он? Тошнит ли его от всего этого? Бывает ли ему больно? Хочется ли иногда всё бросить и просто отдохнуть? А если да, то как часто? И вдобавок ко всему со вчерашнего вечера к нему присосалась сумасшедшая пиявка по имени Чо Юн — от такого у кого угодно заболит голова. Его холодность по отношению ко мне вполне можно понять.

Но мне тоже нужно жить.

Прости, конечно, но я выбрала выживание.

Поэтому придется пойти на крайние меры. В понедельник мы в любом случае пересечемся — тогда я посмотрю ему в глаза и всё решу.

Придя к этому выводу, я придвинула к себе уже отставленное банановое молоко и допила его до конца.

Если он будет твердить «это нельзя» да «то нельзя», мне не останется ничего другого, кроме как тупо ходить за ним по пятам. В конце концов, я же его девушка. Придется использовать этот статус как щит и меч одновременно, чтобы подобраться поближе.

Пусть злится, ругается, игнорирует, оскорбляет, насмехается и творит любую дичь — я прилипну к нему, как жвачка, и ни за что не отпущу. Вряд ли Ги Ин Хва опустится до такого, но даже если он поведет себя как конченая мразь, я, словно злой дух из преисподней, буду нагло, подло и упорно цепляться за него до самого конца.

С этой мыслью я открыла ноутбук.

На экране высветился форум «Призраков ХХ века», который я не закрывала со вчерашней ночи.

«Призраки» — это анонимное сообщество, где собираются отбитые фанатики оккультизма. Администрация не собирает личные данные, а пользователи при желании могут общаться без постоянных ID и никнеймов.

Я сижу там под ником fromhell1818. За последний год я создала от силы десять тем. Комментарии тоже оставляю редко. Поскольку моей главной целью всегда был сбор информации, я просто бегло просматриваю новые посты.

Сегодня, как и всегда, там было полно всякой чуши.

Очередная заметка о Теофиле, первом человеке, заключившем сделку с дьяволом; заезженные японские городские легенды про метро; способы толкования Таро, ведьмины метлы и рецепты мазей для полетов; инструкции по созданию кукол вуду; байки о привидениях в духе дешевых паранормальных шоу и просто провокационные высеры от тех, кому нечем заняться.

Некоторые обитатели форума искренне верят в дьявола и экзорцизм, магию и проклятия, телепатию, ясновидение, чтение мыслей и пророчества. Администратор тоже из таких, поэтому главное негласное правило на всех ветках — предельно вежливое и уважительное общение. Ведь если твой собеседник вдруг окажется настоящим экстрасенсом, неизвестно, чем обернется «оскорбление его чувств», начни ты ему бездумно тыкать. Так что на форуме сама собой сложилась атмосфера взаимной осторожности.

Звучит как бред сумасшедшего, но эти люди абсолютно серьезны.

Большинство из них, скорее всего, просто страдают от синдрома сверхвовлеченности, но редко, да метко попадаются и другие. Я уверена, что они существуют.

Настоящие экстрасенсы. Такие же, как я. Если выражаться языком биологии и генетики — мутанты.

С вероятностью один к трем я читаю воспоминания и эмоции людей, которых касаюсь кожей. Точнее, вижу. Нет — читаю, вижу, слышу и чувствую. Сложно объяснить словами. Я просто резонирую с ними.

Я телепат. И с тех самых пор, как начала хоть что-то соображать, я неустанно брожу по бескрайним просторам интернета в поисках таких же, как я. Но пока никого не нашла.

Зато в реальном мире я нашла человека, на которого моя способность совершенно не действует.

Ги Ин Хва. Мой спаситель, из-за малейшей оплошности превратившийся в раба Но Чжу Ын. Человек моей судьбы.

Совсем скоро Ги Ин Хва вырвется из когтей ведьмы Но Чжу Ын и угодит прямиком в пасть дьявола по имени Чо Юн.

Потому что дьявол украдет его у ведьмы.

Я обязательно его украду.

Я придвинула к себе с края стола оставшуюся половину треугольного кимбапа, через силу разжевала и проглотила.

* * *

В понедельник я была полна такой решимости, что приехала в университет еще до десяти, хотя занятия начинались только в одиннадцать.

Решив убить время, я устроилась на скамейке под глицинией перед зданием гуманитарного факультета. Место было отличным: отсюда можно было внимательно разглядывать лица всех, кто входил и выходил. Так что, появись тут Ги Ин Хва, я бы сразу его засекла.

По понедельникам и средам в одиннадцать утра у него лекция по «Пониманию искусства». Он об этом еще не знает, но я тоже хожу на этот предмет. Мой единственный триумф в период корректировки расписания.

Конечно, то, что Но Чжу Ын тоже будет там, — огромный минус, но тут уж ничего не попишешь.

Прошло, наверное, минут пятнадцать с тех пор, как я начала следить за входом, периодически поглядывая в телефон. Вдруг я ощутила подозрительное шевеление со стороны трех часов — кто-то подошел и плюхнулся на скамейку напротив.

Я сидела, уткнувшись в экран, и от неожиданности аж волоски на затылке встали дыбом, а плечи напряглись. Не поднимая головы, я лишь скосила глаза, осторожно осматриваясь.

Вокруг полно свободных скамеек. Их просто... завались.

Но почему именно эта?..

Внутри начало закипать раздражение от абсурдности ситуации, но лишь на мгновение. Внезапно, вместе со странным дежавю, меня накрыло чувство тревоги. Чутье на такие вещи у меня поразительное. С мыслью «Да неужели...» я осторожно подняла голову.

Как я и ожидала, на скамейке напротив вольготно развалился Юн Ю Сон.

— Привет.

Юн Ю Сон, одетый в красную клетчатую рубашку поверх белой футболки, поздоровался со мной легким кивком.

У меня дела шли паршиво, а до его дел мне не было никакого дела, поэтому я промолчала, лишь слегка нахмурившись.

Внешний вид парня, невольно оказавшегося в поле моего зрения, оставлял желать лучшего. В прошлую пятницу он выглядел как опрятный отличник, а сегодня — как всклокоченный хулиган. Волосы, спадающие на лоб, были слегка взъерошены, лицо побледнело, и весь он казался каким-то больным.

Пока я бегло и рассеянно его разглядывала, я вдруг почувствовала на себе пристальный взгляд и опустила глаза. Сквозь тонкие линзы очков в серебряной оправе Юн Ю Сон смотрел на меня сверху вниз.

«А он на удивление высокий», — подумала я, разглядывая древесную текстуру стола.

Хотя, конечно, ниже Ги Ин Хва.

Возможно, именно из-за его роста я ощущала в этом взгляде странное давление.

Хотя и оно, разумеется, не шло ни в какое сравнение с Ги Ин Хва.

Все высокие люди такие?

Пока я размышляла о связи между ростом и ощущением давления, тишину резко разорвал громкий стон:

— А-а, блядь, как же хреново сидеть!..

От неожиданности сердце ухнуло куда-то вниз, а потом бешено заколотилось. Виновник шума скорчился и буквально рухнул грудью на деревянный стол. Спустя мгновение он приоткрыл глаза, посмотрел на меня и с притворным недовольством спросил:

— Почему не спрашиваешь, отчего мне так хреново?

А мне не интересно.

И вообще, я реально испугалась.

И с чего это он вдруг перешел на «ты»? На приветственной вечеринке он вроде бы обращался ко мне то так, то эдак.

— Всю ночь пил с однокурсником, он из армии вернулся. Желудок просто сдыхает от изжоги.

Юн Ю Сон нагло выдал всё это сам, хотя я его ни о чем не спрашивала.

— Думал угостить тебя кофе, когда встретимся, но мне так херово, что встать не могу.

Сказав это, он снова уткнулся лицом в стол.

— Я немного отдохну.

Отдыхай сколько влезет, только лучше бы ты пошел делать это в другое место. В этот раз я поняла предельно ясно: непредсказуемое поведение этого парня мне совершенно не подходит. К тому же я вообще не пью кофе из-за сильной реакции на кофеин.

— Если хочешь что-нибудь кроме кофе, скажи.

Это бормотание, прозвучавшее так, словно он прочитал мои мысли, заставило мои плечи снова вздрогнуть.

Поскольку я сама обладаю подобной способностью, даже такая случайность по привычке вызывает у меня паранойю. «А вдруг он тоже телепат?», «Может, он читает мысли?», «Как он вообще догадался без прикосновения?..»

Конечно, в реальности вероятность этого стремится к нулю, и моя привычная паранойя вместе с тревогой естественным образом рассеивается за пару секунд.

— Могу и обедом угостить. Не в студенческой столовке, а где-нибудь еще.

Юн Ю Сон слабо пробормотал это, не отрывая головы от стола.

Какой же он непонятливый и навязчивый. Возможно, что-то в моем поведении задело его гордость. Если тактика «игнорирования» не работает, придется переключиться на тактику «избегания».

Я поспешно схватила сумку. Но стоило мне собраться встать и уйти, как вдруг стало обидно. Для наблюдения за входом в здание нет места лучше этой скамейки. Почему уходить должна я? В конце концов, это Юн Ю Сон здесь «прикатившийся камень», а я — «вросший».

Пока я мялась из-за этих мелочных расчетов, Юн Ю Сон медленно поднял голову. Мне показалось, он пристально разглядывает меня, застывшую в нелепой позе, как вдруг он подался вперед и придвинул лицо вплотную к телефону в моей руке.

Я так шарахнулась, что едва не выронила мобильник, и чуть было рефлекторно не выругалась.

— Я еще в прошлый раз хотел спросить: ты когда вообще эту штуку купила?

Его бесцеремонный взгляд скользнул по моему старому, потрепанному телефону и плавно перетек на мои изгрыженные ногти.

Какая разница, когда я его купила, тебе-то какое дело? И почему ты так пялишься на чужие ногти? Разве он не понимает, что вести себя так — это форменное издевательство?

Я одарила его ледяным взглядом, от которого буквально веяло стужей, и спрятала руку с телефоном за спину. Затем поспешно закинула сумку на плечо.

— Тебе настолько со мной некомфортно?

Его полный обиды голос показался мне до того нелепым, что я рефлекторно ответила, холодно, как зимняя стужа:

— Да.

И, конечно же, пожалела об этом не прошло и трех секунд. Медленно отстранившись, Юн Ю Сон торжествующе улыбнулся.

— Вау... услышать твой голос — это тот еще квест.

В его игривом тоне слышалась откровенная насмешка.

Я терпела дискомфорт и раздражение, но теперь по-настоящему разозлилась. Я была о нем лучшего мнения, но, кажется, он оказался хуже, чем я думала.

— Может, для вас, сонбэ, это и шутка, но не для меня. Шутка, которую другой человек шуткой не считает, ничем не отличается от издевательства...

— О? Сонбэ! А вы что тут делаете?

Моя гневная отповедь оборвалась на полуслове из-за внезапно встрявшей стайки студенток. Мои невысказанные слова повисли в воздухе и бесследно рассеялись, оставив после себя лишь мерзкий осадок.

Три девчонки, бесцеремонно вторгшиеся на скамейку, где мы с Юн Ю Соном только что препирались, оказались из клуба «Киноман». Видимо, они были с ним довольно близки: защебетав «Сонбэ, сонбэ!» словно стайка птенцов, они обменялись с ним шумными приветствиями, а затем одна из них вдруг ткнула в меня пальцем и завопила: «Та самая девчонка, которая заявила, что она девушка Ин Хва-сонбэ, и сбежала!».

Это окончательно вывело меня из равновесия. И в ответ я самоуверенно отрезала:

— Не заявила, а я действительно его девушка...

И это было ошибкой.

Не стоило мне этого говорить...

— Вау, обалдеть. Просто жесть. Как вы вообще начали встречаться? Ты первая призналась?

— ...

— Почему молчишь? Неужели он сам признался?!

— А-а-а! С ума сойти! Тот самый неприступный Ин Хва? Быть такого не может!

Девушка с кудрявыми каштановыми волосами по имени Чон Сон взволнованно засыпала меня вопросами, а девчонка с каре бурно на всё реагировала и повизгивала. Вдруг та, что с каре, хлопнула в ладоши, словно что-то вспомнив.

— А, точно! Кан Чжу-оппа рассказывал, что видел вас, когда выходил покурить в тот день. Что она ждала Ин Хва-сонбэ перед рестораном.

— Серьезно? Значит, всё-таки она призналась! Ведь так? А?

Кудрявая придвинулась вплотную и принялась хлопать меня по руке сквозь плотную ткань кофты. Я шарахнулась от испуга, но, слегка дернув плечом, сумела скрыть панику.

Немного уняв бешено бьющееся сердце, я постаралась максимально естественно высвободить руку и чуть-чуть отодвинулась.

Они, судя по всему, сплетен обо мне еще не слышали.

Впрочем, фриком я слыла только на своем факультете английской литературы, да и то в основном среди однокурсников. Я не настолько заметная фигура, чтобы обо мне шептались на других кафедрах. Разве что у них там есть знакомые. А если нет, то они логичным образом ничего не знают.

Так или иначе, от болтовни этих чересчур энергичных девиц у меня уже шла кругом голова. Я не улавливала и половины из того, о чем они трещали.

Не понимаю, как всё до такого дошло.

Нет, на самом деле я отчасти понимала.

У меня просто слабость к девушкам, от которых исходит такая светлая, открытая энергия. К тому же ко мне никогда в жизни вот так запросто не подходили, и у меня отродясь не было подруг-ровесниц, поэтому я втайне тосковала по подобному нормальному общению.

По счастливому совпадению, эта троица оказалась моими ровесницами с того же года поступления. Своей бьющей через край девичьей энергией они в мгновение ока создали атмосферу, располагающую к дружбе. Они махом выпытали мое имя, год поступления, возраст, специальность и номер телефона, и даже успели затащить меня в групповой чат «Киномана».

На всё про всё ушло меньше пяти минут.

Юн Ю Сон, с довольной ухмылкой наблюдавший за этой сценой, пошатываясь, поднялся со своим похмельным лицом, притащил откуда-то четыре стакана ледяного американо, раздал их нам и внезапно испарился. Мне бы тоже под шумок свалить вместе с ним... я ведь так и собиралась сделать... но почему-то дала слабину и осталась.

Я украдкой скосила глаза на экран телефона: время едва перевалило за 10:40. Прошло уже почти полчаса с тех пор, как эта троица взяла меня в плотное кольцо и принялась засыпать вопросами.

— Слушай, а я почему-то так и думала. Ин Хва-сонбэ не выглядит так, будто он прям до смерти влюблен в Чжу Ын-сонбэ. Это же по самой атмосфере чувствуется.

— Я тоже это замечала... но слухи-то какие ходили! Что он десять лет по ней безответно сохнет, что Но Чжу Ын просто держит его на крючке и всё такое. Но тогда почему она так себя ведет? Она же им как рабом помыкает. А Ин Хва-сонбэ всё это терпит.

— Наверняка там кроется какая-то история. Может, она знает его слабое место? Юн, а ты случайно ничего не знаешь?

Девушка с каре, Ким Хе Сын, уже панибратски называющая меня «Юн», подперла подбородок сложенными бутоном ладонями и уставилась на меня тяжелым, выжидательным взглядом.

Кое-что я, конечно, знала, но пару раз отрицательно покачала головой, притворяясь не в курсе. К тому же шантажировала Ги Ин Хва, уцепившись за его слабость, именно я, а не Но Чжу Ын. Меня мучила совесть, и от этого и без того неловкая ситуация становилась всё более и более невыносимой.

— В любом случае, то, что ты реально встречаешься с Ин Хва-сонбэ — это просто отвал башки. И, как бы сказать... может, так говорить некрасиво, но слава богу... Честно говоря, смотреть на выходки Чжу Ын-сонбэ было уже тошно. И не только мне — и мои однокурсники, и старшие, все от нее плевались. Тем более, у нее же есть парень. Она что, возомнила себя пчелиной маткой?

Ким Хе Сын упомянула, что учится с Но Чжу Ын на одном факультете — журналистики. Я предполагала, что в университете, как и в старшей школе, найдутся те, кто будет завидовать Но Чжу Ын и осуждать ее, но, кажется, репутация на факультете у нее была куда хуже, чем я думала.

Но Чжу Ын всегда была высокой, стильной и красивой, поэтому, несмотря на скверный характер, пользовалась популярностью везде, где бы ни появлялась. Ее самоуверенность порой воспринималась как дерзкое очарование. К тому же она на удивление общительна.

Если вспомнить прошлую пятницу, в шашлычной ее тоже приняли весьма тепло. Да и, насколько я могла судить, друзей на факультете у нее хватало. Но, глядя на реакцию Ким Хе Сын, становилось ясно: видимость — это еще не всё. Впрочем, в жизни так всегда...

— У-ух... Какое же облегчение, что больше не придется на это пялиться.

Ким Хе Сын, радуясь непонятно чему, затопала ногами, втянула через трубочку глоток айс-американо и выдала следующий вопрос:

— Но как же шикарно ты ему призналась, раз смогла его заполучить? [1] Ин Хва-сонбэ ведь реально славится тем, что отшивает абсолютно всех [2].

[1] 찍어 넘기다: буквально «срубить (дерево)», здесь в значении «добиться», «заполучить» кого-то.

[2] 도끼날 튕겨 내기: буквально «отбивать лезвие топора», отсылает к корейской пословице «열 번 찍어 안 넘어가는 나무 없다» («Нет такого дерева, которое не упадет после десяти ударов топором»), то есть он настолько непреклонен, что об него «ломаются топоры» (никто не может его добиться).

Я ни за что в жизни не признаюсь, что мы начали встречаться только потому, что я прибегла к шантажу, нащупав слабое место в виде Но Чжу Ын.

С этой мыслью я продолжала молча пялиться на стоящий передо мной пластиковый стаканчик с кофе.

Стаканчик покачнулся, звякнув подтаявшим льдом.

— Она и правда неразговорчивая. Наверное, жутко стесняется. Да?

— Ага. Похоже, стопроцентный интроверт.

Я пробормотала «Ну...» и кое-как кивнула. Скорее, дело не в стеснении, просто я терпеть не могу связываться с людьми.

— А почему ты носишь цветные линзы, но при этом в очках?

Пока Ким Хе Сын и Чон Сон болтали без умолку, девушка, сидевшая по диагонали и всё это время лишь молча поддакивавшая, вдруг указала на свои глаза и задала вопрос.

Я растерялась, но, стараясь не подавать виду, спрятала ногти в рукава.

Потому что почувствовала непреодолимое желание их сгрызть.

На людях я изо всех сил стараюсь не вести себя странно. Я и так далека от нормальности, и мне совершенно не хочется казаться еще более нелепой или чокнутой.

К тому же и без того неизвестно, какую безумную и неадекватную выходку я выкину сегодня, чтобы привлечь внимание Ги Ин Хва.

Кстати, как там ее зовут... Чон Хи... или Чон Ми...

Девушка с длинными прямыми волосами, стянутыми в хвост, с маленьким лицом и очень невзрачной внешностью.

— Это не линзы, — тихо ответила я ей и поднялась с места.

Вдалеке показались Ги Ин Хва и Но Чжу Ын.

Но Чжу Ын, как обычно, устроилась с самого краю, ближе ко входу в аудиторию. Рядом с ней — Ги Ин Хва. А по другую сторону от него — какой-то незнакомый студент с другого факультета.

Когда я подошла к ним, Ги Ин Хва слегка приподнял голову и посмотрел на меня. Когда бы я на него ни взглянула, у него всегда были поразительно правильные черты лица.

Настолько, что становилось даже обидно: «Неужели... обязательно быть настолько красивым?..».

Но это до обидного безупречное лицо, стоило ему заметить меня, мгновенно окаменело, словно покрывшись непроницаемой броней упрямства.

Я заставила свое сжавшееся от робости сердце успокоиться.

Робкий шантажист — это никуда не годится. Мне нужно было выпустить наружу то, что я так долго и упорно сдерживала.

Стоило мне сделать глубокий вдох, как моя решимость стала такой же твердой, как и выражение его лица.

Я остановилась прямо перед ними, зафиксировав взгляд на его остром подбородке и точеных скулах.

— Сегодня в три часа дня. Я найду время, так что заканчивай этот цирк и уходи.

Как только Но Чжу Ын, с опозданием заметив мое приближение, резко вскинула глаза, Ги Ин Хва быстро заговорил, перехватывая инициативу. Затем он отмахнулся, прогоняя меня, словно мой навязчивый взгляд его раздражал.

Я догадывалась, что он не в курсе, но когда убедилась в этом окончательно, мне стало немного обидно.

— Я тоже хожу на эти лекции.

На этом курсе не так уж много студентов. Хотя я записалась под самый конец периода корректировки расписания, последние две-три недели я изо всех сил старалась подловить Ги Ин Хва на выходе из аудитории.

Правда, безуспешно — он всегда был в окружении людей или исчезал в мгновение ока. Так или иначе, еще до того, как я нацелилась на вечеринку клуба, у меня была масса этих жалких попыток.

Но... судя по реакции Ги Ин Хва, который слегка вскинул брови от удивления, он этого совершенно не замечал.

Хоть я это и так знала.

— И что с того? Если пришла на лекцию, не торчи здесь, а иди садись на свое место, — раздраженно бросила Но Чжу Ын своим характерным низким, но звонким голосом. Затем, выуживая из сумки планшет и карманное зеркальце, она пробормотала, словно в пустоту: — Кажется, в этот раз ты реально влип.

Слово «ты» предназначалось Ги Ин Хва, и, честно говоря... в словах Но Чжу Ын не было ни капли лжи.

Ги Ин Хва действительно влип, причем по-крупному.

— Мне нужно кое-что сказать.

— Я же сказал, что найду время в три.

— Групповое задание. Профессор сказал сегодня разделиться на группы и сдать списки. Я хочу быть в одной группе с Ин Хва-сонбэ.

Едва я договорила, как с губ Но Чжу Ын сорвалось грубое: «Сумасшедшая».

— Эй, мы уже собрали группу.

— Тогда Чжу Ын-сонбэ может выйти, а я займу её место.

— Что?!

Несмотря на то, что я веду себя нагло и несу чушь, словно напрочь лишена здравого смысла и совести, я всё прекрасно осознаю.

Я понимаю, что несу бред. Что веду себя неадекватно. Что любой посторонний, взглянув на эту ситуацию, решит, что сумасшедшая злодейка здесь именно я.

Но на прошлых выходных я дала себе слово. Что бы ни случилось, как бы со мной ни обращались, к каким бы грязным и подлым методам ни пришлось прибегнуть — я буду цепляться за него до последнего.

Кто-то может сказать: «Подумаешь, групповое задание. Он же обещал найти время в три часа — тогда бы и уговорила. А если бы не вышло, пригрозила бы снова или придумала что-нибудь еще».

Я творю это не потому, что мне так уж сдалось это задание.

Я делаю это лишь для того, чтобы Ги Ин Хва увидел. Увидел, что я сумасшедшая стерва и способна на всё.

Возможно, по прошествии времени мои слова угрозы, не подкрепленные доказательствами, показались ему смехотворными. Но если он думает, что сможет как-нибудь перетерпеть эти оговоренные шесть месяцев, диктуя свои условия... Если он считает, что такое возможно, я хочу доказать ему, что это глубочайшее заблуждение и фатальный просчет.

— Надо же быть такой наглой? Просто поверить не могу.

Но Чжу Ын, какое-то время смотревшая на меня так, словно лишилась дара речи, скривила губы и пробормотала это, явно поражаясь моей дерзости.

— Наглая здесь не я, а Чжу Ын-сонбэ. Потому что с Ин Хва-сонбэ встречаюсь я, а не вы.

Когда я решила отпустить тормоза и действительно сделала это, меня уже было не остановить. Я забыла про логику и забыла про стыд. В тот момент я физически ощутила, как в крови закипает адреналин.

Так вот почему потребители-экстремисты ведут себя именно так. На мгновение я даже прониклась их психологией.

— Что? Ты реально больная? У тебя с головой всё в порядке? Знай свое место, кто с кем встречается. Это ведь ты в прошлый раз несла этот сумасшедший бред, да?

— Я не сумасшедшая, и с головой у меня всё отлично. Вы так часто бываете вместе, но, видимо, Ин Хва-сонбэ вам еще ничего не рассказал.

— Эй, что она вообще несет?

Решив, что со мной разговаривать бесполезно, Но Чжу Ын повернулась к Ги Ин Хва и резко бросила этот вопрос ему.

Ги Ин Хва всё это время молча наблюдал за моими выходками с абсолютно непроницаемым лицом.

Наверное, у него уже раскалывается голова. Должно быть, он усиленно соображает. Пытается понять, как обуздать эту взбесившуюся лошадь...

Возможно, он даже немного обескуражен.

«А? Шантажировала она так неумело, что я принял ее за легкую добычу, а она оказалась конченой психопаткой?»

— И я должна выслушивать эти оскорбления от какого-то ничтожества? А?!

Не дождавшись ответа, Но Чжу Ын вцепилась в руку Ги Ин Хва и затрясла ее. Словно ребенок, который дергает папу за рукав, что-то выпрашивая. Словно младшая сестра, капризничающая перед братом. Словно девушка, жалующаяся своему парню.

Не смей его трогать.

Когда это бесстыдное чувство собственничества ударило мне в одурманенный мозг, в глазах потемнело от ярости.

Я протянула руку и вцепилась в запястье Но Чжу Ын, обтянутое тонким кардиганом. Схватила ее длинную тонкую руку и попыталась грубо, со всей силы, оторвать ее от него.

Но Ги Ин Хва меня остановил. Он перехватил мою кисть, сжимавшую руку Но Чжу Ын, и отцепил ее. Без малейших усилий.

Затем он бросил мимолетный взгляд на часы, поднялся с места и бросил:

— Иди за мной.

Очень низкий голос. Холодная, давящая атмосфера.

Но, как и всегда, он не злился.

До начала лекции оставалось три минуты.

Ги Ин Хва ни за что не пропускает занятия. Он никогда не опаздывает. Даже Но Чжу Ын свято чтит его расписание и не посягает на него. Она никогда не лезет в учебу Ги Ин Хва, буквально одержимого оценками.

Вся ее тирания действует лишь в тех рамках, которые не пересекают эту красную линию.

Но раз уж так, раз уж дела обстоят именно так — почему он велит мне выйти сейчас? Профессор ведь вот-вот зайдет.

Хоть я и была в состоянии какого-то наркотического помутнения рассудка, это неожиданное поведение Ги Ин Хва заставило меня резко занервничать.

Ги Ин Хва, всё так же легко сжимая мое запястье, шагнул вперед. И я, словно невесомая тряпичная кукла, безвольно потащилась за ним.

В этот момент студент, сидевший по другую сторону от Ги Ин Хва, сгреб свои вещи и поднялся.

— Я ухожу.

Не понимая, к чему он это, я непонимающе уставилась на него, и парень добавил:

— Групповое задание. Я перейду в другую группу, так что вставай на мое место. Мне за вас так стыдно, что аж смотреть тошно.

На протяжении всего занятия Но Чжу Ын раз десять пробормотала: «Какой позор». А когда профессор попросил группу всегда садиться вместе ради частых обсуждений, она испустила такой тяжелый вздох, словно земля у нее под ногами провалилась.

Но Чжу Ын, ведущая себя как ребенок.

И Чо Юн, решившая вести себя еще хуже.

И, наконец...

Ги Ин Хва, пугающе серьезно относящийся к оценкам. Одним коротким «Тогда уходи» он пресек все истерики Но Чжу Ын о том, что она «ни за что не будет в одной группе с этой сумасшедшей».

Логика Ги Ин Хва была проста: времени искать новую команду нет. Раз уж так вышло, разумнее делать проект втроем. Всё равно всю работу придется делать ему. Вы же только впишете свои имена, так в чем проблема?

То ли Но Чжу Ын сочла каждое его слово истиной, то ли по какой-то иной причине, но больше она против моего присутствия не возражала.

Но у меня на этот счет были иные мысли.

— Я не собираюсь выезжать за чужой счет. К тому же у меня уже есть идея для темы проекта.

Но Чжу Ын в ответ лишь усмехнулась, а Ги Ин Хва пропустил мои слова мимо ушей — так же привычно, как игнорировал мои сообщения.

Кажется, для Ги Ин Хва Чо Юн была чем-то вроде жвачки. Твердой, безвкусной жвачки: начнешь жевать — и челюсть сводит от обильно выделившейся кислой слюны. Жвачки, которая провалилась в продажах сразу после выпуска и которую вот-вот снимут с производства. Резиновой жвачки, которую просто противно жевать.

Едва занятие закончилось, Ги Ин Хва, как всегда, быстро поднялся с места:

— В три часа. Выбери место и напиши мне.

Сказав это, он без колебаний вышел из аудитории. Но Чжу Ын, вскочив мгновением позже, резко бросила мне: «Чем ты его шантажируешь?» — и устремилась за ним.

Я всё еще сидела за партой, собирая вещи. Из-за слишком длинных рукавов пальцы слушались не так проворно, как у остальных.

Впрочем, я и без того по натуре медлительна. Вечно напряженная, вздрагивающая от каждого шороха, сомневающаяся, пугливая, нерешительная... Человек, который чрезмерно осторожничает, бережет себя, прячется, мнется и тревожится — всё это въелось в меня намертво, словно запах.

Но в последнее время я немного изменилась.

Не могу точно сказать, что именно и как, но перемены были налицо.

Проблема в том, что вектор этих перемен был слегка пугающим. И всё же мне нравилось меняться.

Потому что я перестала быть стоячей водой и начала течь.

Живому существу, которое застаивается, трудно выжить. Даже растению.

* * *

После еще одной лекции по специальности часы показали два часа дня. До трех оставалось время, поэтому я решила перекусить. Встреча с Ги Ин Хва, нравится мне это или нет, снова вытянет из меня массу сил, а с моим слабым здоровьем в таком состоянии у меня просто не было шансов. За всё утро я съела только один банан.

Убедившись, что в старой столовой немноголюдно, я достала талон на еду.

Я почти никогда не ем в университете. Не то чтобы я вообще избегала есть вне дома, просто университетские столовые — не мой вариант. И дело не в привередливости, а в том, что здесь вечно толпы народу. Подгадать время, когда зал пустует, очень сложно. Поэтому обычно я сижу на занятиях голодной, а по пути домой покупаю себе легкий перекус.

Получив свою порцию, я заняла свободный столик. Положила рядом телефон и, подцепляя палочками рис с гарниром, принялась медленно и тщательно всё пережевывать. Когда еды на подносе поубавилось наполовину, аппетит пропал окончательно, и я встала.

В правой руке — поднос. Поддерживая его левой рукой, в которой был зажат телефон, я медленно направилась к зоне сбора грязной посуды.

Не успела я пройти и пары шагов, как наткнулась на препятствие. Метрах в пяти впереди показалась группа студентов, шеренгой шагавших прямо на меня. Неужели обязательно вот так плотно перекрывать узкий проход между столами?

Почувствовав угрозу, я шагнула в сторону, собираясь переждать, пока они пройдут.

Но когда они поравнялись со мной и, казалось, должны были спокойно пройти мимо, локоть крупного парня, подошедшего на слишком опасное расстояние, зацепил мой край.

Поднос с грохотом полетел на пол столовой.

— А, блядь. Что за хрень? Вот невезуха.

Пока взгляды всего зала скрестились на нас, парень откровенно выругался грубым, низким голосом.

Только теперь я внимательно разглядела лица этой компании — и сердце тревожно екнуло.

Я так и знала...

Еще секунду назад мне показалось странным, что он врезался в меня будто нарочно, хотя места было предостаточно.

Этот парень был мне знаком. Как и один из трех его спутников. С моего факультета. Мой однокурсник.

Моя первая университетская жертва. Тот, чьи мысли я прочитала и кого разоблачила. И перед кем мне ни капли не стыдно.

Сам напросился. Но злобу затаил надолго. Мелочный ублюдок.

Я мысленно ругалась, но кончики пальцев уже предательски дрожали.

— Эй, что мне теперь с кроссовками делать? Ты хоть знаешь, сколько они стоят?!

Парень, Ли Дон Хви, заорал на весь зал, выставляя вперед белый кроссовок, на который брызнули остатки моей еды.

«Не такие уж они и дорогие на вид», — снова проворчала я про себя, с силой сжимая и разжимая дрожащую руку.

Унять дрожь никак не удавалось, поэтому я сжимала и разжимала кулак снова и снова, пока Ли Дон Хви до звона в ушах вопил, требуя возместить ущерб.

Его привычка перекладывать вину на других никуда не делась.

Стараясь скрыть непрекращающуюся дрожь и изо всех сил изображая хладнокровие, я заговорила:

— Ты забыл, что сам меня задел? Нарочно врезался, а теперь еще и орешь?

— Кто тут специально врезался?! Это ты дорогу перегородила! Прекрасно же видела, что люди идут, нет?

— Дорогу перегородила не я, а вы. Не я, а вы...

— Ай, блядь! Хватит препираться, что с этим делать?! Их же нельзя просто так закинуть в стирку!

Раздраженный Ли Дон Хви повысил голос еще сильнее.

Похоже, толкая меня, он не рассчитывал на такой исход, поэтому сейчас злился и терялся одновременно. Взгляды зевак были настроены враждебно, но ему, казалось, было плевать. Зато я заметила, как трое его дружков неловко отступили на шаг назад.

— Пиши расписку, что возместишь ущерб!

Распаленный Ли Дон Хви шагнул ко мне, обходя лужицы расплескавшейся еды.

Я отступила назад ровно на столько же и ответила:

— С чего бы это?

Мне хотелось, чтобы голос прозвучал громко и уверенно, но из страха, что он заметит мою дрожь, я так и не смогла крикнуть.

— Потому что это ты натворила!

Ли Дон Хви разорялся так, словно эти заляпанные кроссовки были величайшей семейной реликвией, передающейся из поколения в поколение.

— Не я, а ты виноват.

— Ай, блядь, тогда хоть половину возмести! Эта сука...

Не нужно быть гением, чтобы догадаться, каким грязным ругательством должно было закончиться это предложение. Но Ли Дон Хви оборвал себя на полуслове и нервно провел ладонью по лицу.

Несмотря на колотящую меня дрожь, стало даже любопытно: что это за чудо-обувь и сколько она стоит, раз он устраивает такой концерт?

Поэтому, отбросив препирательства, я спросила напрямик:

— И сколько?

Ли Дон Хви, который еще секунду назад брызгал слюной от ярости и вел себя как вышибала долгов, немного сбавил тон и ответил:

— Миллион двести.

А затем, выдержав паузу, добавил голосом, в котором смешались раздражение и мольба:

— Возмести хотя бы шестьсот тысяч.

Кроссовки за миллион двести тысяч вон. Ясно.

Вот почему он взбесился до потери пульса. Прямо как тогда.

И я — тоже.

Стоило дрожи немного улечься, как во мне, прямо как тогда, проснулась первобытная злость.

Я открыла сумку и вытащила из кошелька триста тысяч вон наличными, которые всегда держала при себе на крайний случай. Я из тех старомодных людей, кто даже в наше время носит с собой купюры разных номиналов. И немного мелочи. Мало ли что может случиться. В жизни бывают моменты, когда без наличных просто не обойтись.

— Для начала возьми это.

Я швырнула шесть пятидесятитысячных купюр прямо в грудь Ли Дон Хви. Словно какой-то богач-самодур из дешевых утренних дорам или сериалов выходного дня. Как типичный злобный, неотесанный и грубый сноб.

— Остальное переведу. Скинешь номер счета в чат факультета.

А затем, открыто насмехаясь над его нищетой, добавила:

— Устроил тут истерику из-за каких-то жалких миллиона двухсот.

Это прозвучало жестоко. И абсолютно естественно — ведь именно жестокой я и хотела быть в этот момент.

Лицо Ли Дон Хви побагровело. Он взмахнул своей огромной, мясистой ладонью и наотмашь ударил меня по лицу — раздался глухой шлепок.

Очки слетели. Его липкая рука впечаталась куда-то в район виска и тут же отдернулась.

Удар был сильным, но вряд ли настолько, чтобы сбить человека с ног. И всё же я рухнула. От тяжести падающего тела стол позади меня громко скрипнул.

Но на самом деле кричать хотелось мне.

Дыхание начало перехватывать, а конечности затряслись так, словно через них пропустили ток.

Вместе с этим знакомым ощущением подступал приступ.

— Из-за миллиона двухсот тысяч бьешь человека. Нормально вообще?

Голос, прозвучавший в ушах, казался слуховой галлюцинацией.

Под звуки этого до боли знакомого голоса, который никак не мог здесь оказаться и который, как я молилась, был лишь плодом моего воображения, я потеряла сознание.

Я ненавижу людей.

И хороших, и плохих — всех без исключения. Для меня между ними нет никакой разницы.

Я не делю людей на добрых и злых.

Потому что глубоко в душе каждый прячет жестокую натуру, сродни абсолютному злу.

Я начала по-настоящему осознавать свою способность года в четыре-пять. Кажется, где-то тогда.

Первой жертвой, естественно, стала мама.

Она боялась меня, совсем еще ребенка, испытывала отвращение, один раз даже пыталась убить, а в конце концов, не выдержав, просто бросила меня и ушла.

С тех пор я всегда одна.

Отцу до меня нет дела. Бабушка сначала попыталась меня «вылечить» — и потерпела неудачу, затем попыталась использовать — и снова потерпела неудачу. После этих двух попыток она бросила меня точно так же, как и мама.

С пятнадцати лет я живу одна и сама тащу бремя собственной жизни.

Отчаянно волоча на спине секрет, в который никто не поверит, даже если узнает, я медленно ползу вперед, словно черепаха.

Упорно выживаю, как таракан.

Бережно прижимая к груди единственный, самый прекрасный во Вселенной цветок.

Радует лишь одно: меня не упекли в правительственную лабораторию, как это бывает в фильмах или дорамах.

Иногда мелькала мысль, что, возможно, так было бы даже лучше, но это лишь мимолетные порывы. В целом я довольна своей нынешней жизнью.

Ведь, как я уже упоминала, у меня есть мой драгоценный цветок. Конечно, больно от мысли, что его придется сорвать, но этот цветок — мое спасение.

Поэтому сейчас я не хочу, чтобы меня куда-то забирали.

Пусть я умру, так до конца и не поняв природу своей способности, но я хочу жить свободно.

Когда-то я хотела докопаться до сути, узнать истинную природу этого дара, так похожего на проклятие.

Я читала всевозможные книги, рыскала по интернету, строила гипотезы, но сейчас, можно сказать, сдалась.

Во-первых, единственной подопытной была я сама, а риск экспериментов оказался слишком велик. Вернее сказать, я сдалась, потому что продолжать эти попытки было невыносимо тяжело и мучительно.

С весны того года, когда мне исполнилось двенадцать, и до своего восемнадцатилетия я собирала экспериментальные данные примерно на трехстах людях, с которыми меня абсолютно ничего не связывало.

Полигоном для экспериментов служили безопасные, открытые и не слишком многолюдные места. Объектами — случайные, ничем не примечательные прохожие всех возрастов и полов. За теми, кого не удавалось прочесть с первого прикосновения, я ходила по пятам и повторяла попытки снова и снова, пока не добивалась результата. Если приплюсовать сюда случайные контакты, объем данных выходил внушительным.

И всё же выяснить мне удалось лишь несколько обрывочных фактов.

Во-первых: физический контакт — обязательное условие.

Во-вторых: даже если условие выполнено, способность срабатывает не всегда.

В-третьих: если человека не вышло прочесть с первого раза, в среднем с третьей-четвертой попытки это обязательно происходит.

В-четвертых: следовательно, вероятность срабатывания составляет чуть больше тридцати процентов.

В-пятых: если контакт длится дольше трех секунд, вероятность возрастает в геометрической прогрессии.

В-шестых: считываемые воспоминания случайны.

В-седьмых: для меня это глубоко постыдный и болезненный процесс.

И в-восьмых: случайность не означает абсолютную хаотичность.

Выхватывается одно из самых сильных воспоминаний, сильных эмоций, сильных чувств — словом, что-то наиболее интенсивное.

И большинство людей, почти девяносто девять процентов, хранят в себе именно интенсивные негативные эмоции.

Гнев, ненависть, отвращение, алчность, зависть, разочарование, страх и тому подобное.

Радость, сострадание, счастье, трепет, печаль, скорбь, чувство вины — они слабее.

Намного слабее.

Я еще ни разу не считывала через кожу такие слабые чувства.

За исключением одного-единственного раза.

С Ли Дон Хви вышло точно так же.

На первом курсе я обронила при нескольких ребятах с факультета английской литературы, что у меня давняя хроническая болезнь, из-за которой я не выношу прикосновений.

«Синдром непереносимости физического контакта».

Название я выдумала сама, но раз уж я сказала, что такая болезнь есть, значит, она есть. В мире полно редких заболеваний, а людям до других куда меньше дела, чем кажется.

Но везде найдется пара подозрительных и любопытных личностей.

Кажется, Ли Дон Хви мне не поверил. Или усомнился.

На обязательной лекции по специальности на первом курсе Ли Дон Хви всё-таки устроил проверку.

Во время перерыва, после часа занятий, я лежала лицом на парте и что-то писала, когда он обхватил мою шею своей огромной, мясистой ладонью. Неторопливо, словно измеряя обхват, слегка сжимая и разжимая пальцы. Как бы массируя.

Наплевав на тридцатипроцентную вероятность, способность сработала мгновенно: я рухнула на парту, забившись в конвульсиях, словно от удара током. Придя в себя секунд через восемь-девять, я, как ни в чем не бывало, поднялась и прямо перед столпившимися, гудящими однокурсниками выложила его секрет.

«Почему ты встречаешься с Ли Ми На? Ты ведь считаешь, что Ким Джин А красивее. И каждый вечер, когда мастурбируешь, думаешь о том, как хотел бы встречаться с Ким Джин А».

Затем, оставив Ли Дон Хви кипеть от бешенства, я собрала вещи и ушла домой. Через несколько дней до меня дошли слухи, что они с Ли Ми На, слывшие на факультете официальной парой, расстались. «Так ему и надо», — подумала я.

А еще подумала, что он извращенец. Как бы он ни прикрывался шуткой, для меня это было сродни домогательству.

Я считала, что Ли Дон Хви — мерзавец, и что вина целиком на нем.

Я думала так каждый раз, когда мы сталкивались в коридорах, каждый раз, когда неизбежно пересекались на лекциях, каждый раз, когда ловила на себе его полный ненависти и обиды взгляд.

Должно быть, мои мысли передавались ему и без слов. До меня доходили слухи, что он распускает обо мне грязные сплетни, но мне было только смешно.

И всё же, завидев Ли Дон Хви, я по возможности старалась обходить его стороной.

Я его боялась.

Я вспоминала начальную школу. Тех невинных и оттого жестоких маленьких мальчиков, которым нечего было стыдиться и нечего бояться.

И вот инцидент повторился. Из-за его дурацкой жажды мести.

Способность снова пробила тридцатипроцентную вероятность.

Впрочем, вероятность — это всего лишь вероятность.

Но зачем этот придурок Ли Дон Хви вообще нацепил кроссовки, которые даже не принадлежали ему?

Я открыла глаза от того, что меня хлопали по щекам. Я бы и сама скоро пришла в себя, зачем было бить по лицу... это же опасно...

Но я увидела цветок. Нет, Ги Ин Хва.

Ги Ин Хва, который ничем не уступает цветку. Нет, Ги Ин Хва, который прекраснее любого цветка.

Ги Ин Хва?..

От испуга я резко села. И только тогда в заложенные уши волной хлынул шум столовой.

— Студентка, ты очнулась? Ох, кошмар-то какой...

Женщина, судя по всему, работница столовой, с обеспокоенным лицом подняла валявшийся на полу поднос.

— Вы в порядке? — громко крикнул издалека какой-то студент в кепке.

— Извините, я сняла на видео всё, что сейчас произошло, почти с самого начала. Если вдруг надумаете подавать в суд...

Студентка в кожаной куртке подошла ближе и протянула мне свой телефон. В этот момент Ли Дон Хви выскочил сбоку и преградил ей путь.

— Какой еще суд?! Пострадавший здесь я! Она просто ломает комедию! Она постоянно так делает, и я попадаюсь на это уже не в первый раз! А-а, как же бесит!

— Я своими глазами видела, как вы ее вот так — бац! — по голове ударили, и она сознание потеряла. О чем вы вообще говорите?

— Да говорю же, всё не так!

— Что «не так»?! Да это же чистой воды нападение, и вас поймали с поличным! К тому же парень ударил девушку! Да еще и прямо в университете!

Пока я тупо наблюдала за тем, как девушка, имитируя удар по виску, толкает пламенную речь, а Ли Дон Хви едва не плачет от обиды, над ухом раздался монотонный голос Ги Ин Хва:

— Не ушиблась?

Не ушиблась...

Потрогав затылок, я покачала головой.

Если говорить о теле, травм не было. Только немного ныла спина после удара о стол при падении, но в остальном всё было в порядке.

Зато, кажется, немного пострадало мое сердце.

Всё это длилось недолго: самое меньшее — секунд десять, максимум — около двенадцати. Совсем короткое мгновение, но мои конвульсии, должно быть, выглядели весьма уродливо.

Если я собираюсь оставаться рядом с ним, рано или поздно мне пришлось бы показать ему и эту свою сторону, но я совершенно не хотела делать это именно сейчас.

Ги Ин Хва еще совсем меня не знает, считает назойливой шантажисткой, возможно, даже ненавидит. Я не так красива, как Но Чжу Ын, а теперь еще и предстала перед ним в таком жалком виде...

А может... он даже слышал те слова, которые я бросила Ли Дон Хви, швырнув ему в грудь жалкие бумажки.

Кажется, я прямо физически слышу, как мой имидж летит в пропасть. Если, конечно, там вообще было чему лететь.

Будь здесь мышиная нора, я бы с радостью в ней спряталась. Но подходящей норы не предвиделось, и хуже всего было то, что я по-прежнему оставалась главным зрелищем для зевак.

Девушка в кожаной куртке, препиравшаяся с Ли Дон Хви, ткнула в меня пальцем и крикнула:

— У вас что, глаз нет? Сами посмотрите! Она хоть и очнулась, но до сих пор встать не может!

— Да не «не может» она, она просто вставать не хочет! — Ли Дон Хви орал в ответ ничуть не тише, почти срываясь на плач. Стоя в испачканных едой белых кроссовках за миллион двести тысяч, которые даже ему не принадлежали.

Я медленно поднялась. Ги Ин Хва, сидевший передо мной на одном колене, поднялся синхронно со мной.

Какой же он добрый человек.

Держался так отстраненно, но на деле оказался таким заботливым.

Человек, который полностью оправдывает свое имя — острый, как лезвие ножа, и прекрасный, как цветок.

Я на мгновение засмотрелась на его профиль, но стоило ему повернуть голову в мою сторону, как я снова потупила взгляд.

Девушка в кожаной куртке широко распахнула глаза и спросила:

— Вы в порядке?

При этом она переводила взгляд с меня на Ги Ин Хва и обратно. В конце концов ее глаза остановились на Ги Ин Хва. Спрашивает о моем самочувствии, а смотрит на него.

Проявив небывалую для себя вежливость, я ответила девушке, которая на меня даже не смотрела:

— Я в порядке, спасибо.

И добавила:

— Спасибо вам, но видео, пожалуй, не понадобится.

— Это еще почему? — Девушка, еще шире распахнув свои и без того круглые глаза, снова уставилась на меня. Во взгляде так и читалось: «Как можно спустить такое с рук после всего, что случилось?».

— Да, меня ударили, но сознание я потеряла не от этого... К тому же, не знаю, как оно смотрелось со стороны, но удар был не таким уж и сильным...

И нельзя сказать, что я совсем ни при чем...

Я бросила короткий взгляд на Ли Дон Хви и произнесла эти последние слова совсем тихо, угасающим голосом.

На его лице смешались возбуждение, растерянность, обида и чувство вопиющей несправедливости, к которым теперь примешивалась толика сомнения и замешательства из-за внезапной перемены моего тона. Вдобавок по его щекам размазались слезы.

Жалкий тип.

Мысленно цокнув языком, я поклонилась девушке и тем немногим зевакам, что всё еще топтались вокруг.

— Эм... простите, что устроила тут переполох.

Я неуклюже выдавила из себя извинения.

А женщине, притащившей метлу, швабру и прочий уборочный инвентарь, сказала, что всё уберу сама.

В обычной ситуации я бы в жизни не сказала и не сделала ничего подобного.

Не сделала бы, потому что не умею, а если бы и умела — всё равно не стала бы.

Вежливость — необходимый инструмент для сосуществования с другими людьми, а я отродясь не понимала истинного смысла этого самого «сосуществования», поэтому и вежливостью особо не разбрасывалась.

Если не брать в расчет минимально необходимые навыки выживания, социализация у меня была практически нулевой. В любых трудных ситуациях я действовала из чистого эгоизма, преследуя лишь одну цель — побыстрее из них выпутаться.

Так почему же сейчас я веду себя именно так...

Не стану врать, что всё это не показуха, разыгранная специально для Ги Ин Хва.

Не стану отрицать, что думала о том, как бы хоть немного обелить свой имидж.

Но дело было не только в этом.

Просто до меня вдруг дошло, насколько Ли Дон Хви жалкий.

В качестве своеобразной платы за то, что без спросу влезла в его воспоминания, я решила, что будет лучше разрулить эту ситуацию самой.

Кто-то может сказать: «И куда ты лезешь со своим-то здоровьем?», но... вот что значит резонировать с чужими эмоциями и памятью.

Видеть то, что видел он. Слышать то, что слышал он. Чувствовать то, что чувствовал он.

Испытывать всё точно так же. Словно на мгновение став им.

Вот почему моя способность ужасна. И вот почему я так ненавижу людей.

* * *

Я умылась в раковине. Несколько раз ополоснула лицо ледяной водой, пока щеки окончательно не онемели, и кое-как застирала пятна от еды на штанинах.

Подняв голову, я уставилась на свое бледное отражение в зеркале.

Лицо маленькое, узкое и бесцветное — щеки, того и гляди, совсем ввалятся и исчезнут. Если верить бабушке, это «коварное и порочное лицо», доставшееся мне от матери. Сама же я всегда переводила это определение как «похожа на привидение». А как иначе это прикажете понимать?

От моего лица исходит настолько тяжелая, гнетущая аура, что порой я сама себя пугаюсь. Особенно глаз. Глаз цвета серого неба, наглухо затянутого грозовыми тучами. Глаз, которые настолько далеки от понятия «красивые», что вопрос, не ношу ли я цветные линзы, звучит как издевка. Они вечно стоят на мокром месте, из-за чего граница с белками кажется размытой.

Вот и сейчас. Глаза, неотрывно смотрящие на меня из зазеркалья, мутно мерцали серым, словно подернутая рябью вода... от долгого взгляда на них к горлу подкатила тошнота.

Я с силой зажмурилась, а когда снова открыла глаза, достала из сумки запасные очки. Те, что разбил Ли Дон Хви, я выкинула в мусорное ведро — у них отломалась дужка.

Они стоили приличных денег, но Ли Дон Хви об этом даже не подозревает.

Когда шум немного улегся и зеваки один за другим начали расходиться, Ли Дон Хви в какой-то момент просто молча испарился. На том месте, где он только что стоял, остались валяться шесть пятидесятитысячных купюр — как материальное воплощение моего собственного позора.

Человеком, который молча собрал их одну за другой и протянул мне, оказался Ги Ин Хва.

И хотя я отчаянно молилась о том, чтобы присосаться к нему и жить рядом как паразит, мне совершенно не хотелось, чтобы он подтирал за мной дерьмо так же, как делает это за Но Чжу Ын. Поэтому я не испытала ни малейшей радости от того, что он убирает мой позор, и меня покоробило то, насколько естественными были его движения, когда он собрался прибраться вместо меня.

Я выхватила у него метлу и отрезала:

— Я сама всё уберу.

На непроницаемом лице Ги Ин Хва мелькнула тень раздражения.

— Иди лучше в больницу.

В больницу? Из-за такой царапины — в больницу?.. Это прозвучало до того нелепо, что я коротко усмехнулась и тут же выпалила:

— Свое тело я знаю лучше кого бы то ни было.

А затем, давая понять, что раскусила его маневр, добавила:

— И не надейся таким способом отменить нашу сегодняшнюю встречу.

Ги Ин Хва на секунду замолчал. То ли оглянулся на кого-то, то ли просто посмотрел на настенные часы. Повернувшись к нему спиной, я начала подметать пол и назвала место:

— У пруда с беседкой за зданием инженерного.

— Сейчас уже три.

— Тогда встретимся в три двадцать.

— Потеряешь целых двадцать минут — тебя это устроит?

Он снова превратился в того самого Ги Ин Хва, острого, как лезвие ножа.

Спокойно обдумав его слова, я с усмешкой пробормотала:

— Как-нибудь переживу.

И бросила с деланным легкомыслием:

— Меня устроит.

Ги Ин Хва постоял молча секунды две, а затем широким шагом направился в противоположный конец столовой, пока не превратился в крошечную точку.

Вполне возможно, за эти две секунды у него в голове промелькнула мысль, что со мной что-то не так или что я веду себя немного иначе, чем обычно.

Обычно. Он знает о моем существовании слишком мало, чтобы судить о моем «обычно»... Но это было мое отчаянное желание — чтобы он хотя бы задумался об этом. К тому же я и правда была немного не в себе.

Считав чужие воспоминания, я неизбежно сталкиваюсь с одним из двух типов последствий.

Первый — режим гиперактивности. Уж не знаю, происходит ли в этот момент какой-то сбой в лобной доле, но меня накрывает непреодолимое желание разболтать чужой секрет, и с вероятностью в девяносто процентов я так и делаю.

Второй — режим пониженного давления. Настроение резко падает ниже плинтуса, и я проваливаюсь в глухую апатию или цинизм.

Естественно, второй вариант куда безопаснее первого, и сегодня, к счастью, меня накрыло именно им.

Сметя остатки еды в совок и сменив метлу на швабру, я украдкой взглянула в ту сторону, куда ушел Ги Ин Хва.

Вдалеке маячила миниатюрная фигурка Но Чжу Ын в голубом кардигане.

И тогда меня озарило... всё мгновенно встало на свои места.

Я всё гадала, что Ги Ин Хва забыл в этой старой столовке, а ларчик открывался просто: там была Но Чжу Ын. Рядом с ней сидел коротко стриженный парень размером со шкаф. Ее очередной парень, неизвестно какой по счету. Студент спортфака на год младше.

Но Чжу Ын почти никогда не ест в студенческой столовой, и я подумала: сегодня мне крупно не повезло.

Я умудрилась предстать перед ним в самом жалком, самом неприглядном виде, какого только можно было избежать.

Эта мысль не отпускала меня до самого конца.

* * *

Кое-как поправив отяжелевшую от влаги челку и подхватив сумку, я вышла из туалета.

Пересекла кампус и поднялась по склону в сторону инженерного факультета. Любуясь свежей апрельской зеленью и подставляя лицо легкому полуденному ветру, я постепенно пришла в себя.

Какое облегчение.

Но первые же слова, слетевшие с губ Ги Ин Хва, стоило ему меня увидеть, не принесли мне ни капли, ни крошечной толики облегчения.

Напротив — они обрушились на меня как очередная катастрофа.

— Чего конкретно ты от меня хочешь?

Мы стояли у пруда Сухян, который в народе прозвали «прудом с беседкой» из-за деревянной постройки на берегу — моего любимого места во всем кампусе. Ги Ин Хва задал этот вопрос в лоб, даже не успев прикурить.

Нет, нужно быть точной.

Определение «в лоб» лишь отражает мою собственную уязвленность. На самом же деле Ги Ин Хва опустил взгляд, прикрыв глаза своими длинными, как на картине, ресницами, чиркнул зажигалкой и лениво, почти равнодушно бросил эту фразу.

Как бы там ни было, смысл дошел до меня не сразу. К чему он вдруг спрашивает об этом сейчас? Пытаясь разгадать его истинные мотивы, я на мгновение прикусила язык.

Но вместо озарения в памяти ярко вспыхнули события прошлой пятницы.

Та сцена, где я старательно выпаливала заученный текст шантажа, а Ги Ин Хва холодно оборвал меня одним коротким «Эй» и нетерпеливо бросил: «Так чего ты хочешь?».

Тот вопрос и сегодняшний: «Чего конкретно ты от меня хочешь?» — тонко перекликались. Нет, не тонко. Они совпадали идеально.

Даже больше... строго говоря, разве это не один и тот же вопрос?

Пока я сидела на скамейке у пахнущего тиной пруда и в недоумении склоняла голову, Ги Ин Хва заговорил снова:

— Будь то деньги или что-то материальное — требуй прямо. И поконкретнее.

Но я уже потребовала. Как он и выразился, прямо и конкретно.

Разве мы не ударили по рукам, и разве я не выторговала эти жалкие, но такие бесценные для меня шесть месяцев?

Пока я продолжала непонимающе пялиться на него, Ги Ин Хва выпустил длинную струю дыма и пробормотал, словно размышляя вслух:

— Просто не могу взять в толк, чего ты добиваешься. В тот день я четко обозначил: всё должно оставаться в рамках, не мешающих моей нормальной жизни. И ты сама ответила, что всё поняла. Но раз уж ты выкидываешь такие фокусы, у меня не остается выбора, кроме как усомниться в твоих мотивах.

— Усомниться?..

— Усомниться в том, что цель твоих встреч со мной — нормальная.

— Что значит «нормальная»?

— Вариантов масса. Желание поиздеваться над партнером, использовать его в своих целях и тому подобное.

И тут до меня дошло... Я чуть было не ляпнула вслух: «А-а...».

В прошлую пятницу, услышав мое: «Я хочу с вами встречаться», Ги Ин Хва решил, что Чо Юн просто захотела поиграть в «отношения». Видеться раз-другой в неделю, вместе есть, пить кофе, ходить в кино.

Но мои дальнейшие выходки заставили его насторожиться.

В мире полно людей, которые навязывают свое общество не от большой симпатии, а ради того, чтобы мучить другого человека. Для них «отношения» — лишь удобный предлог для тирании.

Таких людей... как Но Чжу Ын, например.

Видимо, глядя на меня, он вспоминал о ней. Впрочем, ему и вспоминать не приходилось. Сегодня он наблюдал за моей стычкой с Но Чжу Ын с первого ряда.

Я не имела права возмущаться: «Да как ты смеешь сравнивать меня с этой дрянью?!». Я лучше кого бы то ни было понимала, что вела себя не просто так же, а куда более изощренно и мерзко.

«Но...» — подумала я.

«Но это же из-за тебя...» — это возражение так и застряло у меня в горле.

Потому что ты постоянно меня игнорируешь. Вытираешь об меня ноги. Не выполняешь то, что мы оговорили. Потому что я не могу тебе доверять.

Поэтому у меня просто не было другого выхода...

Сквозь бреши в моих мыслях шелестел ветер: ш-ш-ш-ш…

Ветер, подувший со стороны Ги Ин Хва, отогнал сырой запах воды, принеся с собой густой, горьковато-сладкий аромат.

С готовностью вдыхая этот губительный, но такой желанный запах, я с силой скрутила ремешок сумки, лежащей на коленях.

На душе стало так же сладко и горько, как от заполнившего легкие сигаретного дыма.

— Это не так. Я предложила встречаться, потому что вы мне нравитесь, и никаких других намерений у меня... нет.

Проглотив все возражения, щекочущие горло, я выдавила из себя эту тщательно выверенную фразу. Произнося слова о том, что у меня нет других намерений, я на секунду запнулась, но это было лишь мгновение, и, заканчивая предложение, я не испытала ни малейших угрызений совести.

Другие намерения. Мое сугубо одностороннее и эгоистичное желание прилепиться к нему ради собственного выживания. Но это означало ровно то, что я сказала — просто быть рядом. Быть рядом с единственным человеком, с которым я могу разделить тепло, чтобы не быть одной, чтобы не сойти с ума от одиночества.

Это ничем не отличается от «нравится». Поэтому я считаю, что это не «другое намерение». Это в принципе не может быть чем-то другим.

Однако мои слова, сказанные со всей серьезностью, показались Ги Ин Хва смешными.

На его губах мелькнула редкая, сухая усмешка. Зажав сигарету между указательным и средним пальцами, он медленно провел большим пальцем той же руки от заушной впадины вниз по шее.

Мой взгляд оказался полностью прикован к этой длинной, мужественной линии шеи, но я всё же не потеряла рассудок окончательно.

Эту сухую усмешку Ги Ин Хва я уже видела однажды. Это была откровенная насмешка, и мне не составило труда прочитать ее скрытый смысл: «Ведешь себя так, что тошнит, а теперь заявляешь, что я тебе нравлюсь?».

— Но вы мне нравитесь, — подавив обиду, ровным голосом повторила я.

— ...

Он молча затянулся. Опустив голову и еще сильнее скручивая ремешок сумки, я упрямо продолжила:

— Нравитесь. Просто я в таком отчаянии, мне это настолько жизненно необходимо, что я начинаю вести себя странно... Но вы мне правда, искренне нравитесь. Если нужно доказать, я могу...

Но это признание, на которое я собрала все свои крохи мужества, так и осталось незавершенным. Потому что прямо на мою макушку, пока я смотрела себе под ноги, внезапно обрушилась гигантская ледяная глыба.

— Я спросил не для того, чтобы выслушивать эти мерзости. Прекращай. Слышать этого не хочу.

Девушка, неуклюже лепетавшая свое первое в жизни признание в любви, погибла на месте, придавленная этим льдом. Равнодушно взглянув на ее воображаемый труп, я отделила себя от этой жалкой, мертвой девчонки и подняла голову, как ни в чем не бывало.

— Так чего именно ты хочешь?

Лицо Ги Ин Хва, с которого стерлись остатки усмешки, выражало лишь привычную легкую скуку — и больше никаких эмоций. Абсолютно непроницаемое лицо. Голос звучал донельзя обыденно.

— Ваше время, сонбэ.

Я подстроилась под его тон.

— Самая паршивая воровка...

«Просто еще не пришло время. Не стоит раниться из-за такой ерунды», — мысленно пробормотала я, глядя на мертвую девушку.

— Как вы понимаете, выбора у вас нет.

Не забегай вперед. Действуй по плану. Как и задумала.

— Понимаю. Жалкий шантаж, одна пустая болтовня без единого доказательства.

— Если я только захочу, доказательства...

На самом деле всё было не так просто, чтобы решить проблему одним желанием, но я решила схитрить.

Но Ги Ин Хва, даже не дослушав, покачал головой:

— Не нужно.

А затем, затушив сигарету о портативную пепельницу, добавил:

— Просто сделай так, чтобы это не дошло до ушей Чжу Ын.

Оказывается, он называет ее «Чжу Ын». От этого ласкового обращения под ложечкой болезненно заныло, но вместе с тем я подумала, что требование скрыть всё именно от нее звучит весьма странно.

Чтобы до Но Чжу Ын не дошли слухи, слухов не должно быть в принципе. В конце концов, это означало то же самое, о чем мы договаривались раньше. Просто добавилось еще одно жесткое условие: она ни в коем случае не должна узнать, что нам известен ее секрет.

— Она ничего не знает, так что сделай так, чтобы она и дальше оставалась в неведении, — заметив мое молчание, подчеркнул Ги Ин Хва. — Давай изменим условия сделки на эти.

Так вот в чем была цель сегодняшней встречи. Он пришел только ради того, чтобы сказать это... Меня накрыло опустошающее осознание.

Не ради того, чтобы провести время вместе, как подобает людям, которые «встречаются», а ради этого...

Понимает ли он, что из-за такого отношения я становлюсь всё хуже и хуже?

— А если Чжу Ын-сонбэ узнает?

— Шесть месяцев автоматически аннулируются.

Он ответил так, словно это само собой разумеется. Я спросила снова:

— А если она узнает потом, когда эти шесть месяцев истекут?

— Я ведь уже говорил. Я сделаю так, что ты не сможешь учиться в этом университете.

От его спокойного тона у меня невольно приоткрылся рот. Я с трудом сдержала нервный смешок.

Теперь уже впору запутаться, кто из нас тут настоящий шантажист.

Прикусив нижнюю губу так сильно, что почувствовала вкус крови, я мысленно вернулась к своему ответу на его вопрос о том, чего именно я хочу. Я ответила: «Ваше время».

— И... как именно вы собираетесь уделять мне время?

Видимо, мой вопрос прозвучал странно. Ги Ин Хва смерил меня долгим взглядом и в очередной раз повторил свою заезженную фразу:

— Настолько, насколько это возможно, не мешая моей жизни.

Это его «не мешая моей жизни» звучало как какой-то чит-код. Мне стало обидно.

Что вообще значит это «не мешая»? Отправлять не больше трех сообщений в день? Не звонить? Не видеться по выходным? Про время лекций и говорить нечего, время работы — туда же. А всё остальное время, значит, можно? Существует ли в природе это его «свободное время, которое ничему не мешает»?

В конце концов, я пришла к выводу, что он просто лжец.

— Вы очень... жестокий. Вечно заняты, а делаете вид, будто одалживаетесь.

Этот влажный от подступающих слез голос, полный упрека, прозвучал донельзя жалко даже для моих собственных ушей.

Ги Ин Хва окинул меня равнодушным взглядом и достал еще одну сигарету. Прикурив и медленно выдохнув дым, он чуть приподнял бровь:

— А ты меня знаешь?

Это прозвучало как: «Откуда тебе знать, занят я или нет?».

— Знаю, — мрачно буркнула я, упрямо добавив про себя: «Да пусть выйдет вперед тот, кто знает тебя так же хорошо, как я».

Не догадываясь о моих мыслях, Ги Ин Хва холодно отрезал:

— Ничего ты не знаешь.

Но я продолжала стоять на своем:

— Знаю.

Уступать в этом я категорически не желала.

Я знаю тебя. Знаю ту твою сторону, о которой не подозреваешь даже ты сам, знаю о твоей способности. Если я лишусь даже этой уверенности, мне кажется, я просто не выдержу.

Мы оба на какое-то время замолчали. Как только повисла тишина, всё вокруг погрузилось в безмолвие.

Студенты редко забредали к этому пруду. Свисающие до самой воды ветви ивы напоминали растрепанные волосы призрака, а заброшенная беседка выцветала под толстым слоем серой пыли.

Безлюдное, тихое, блеклое место — идеальное для того, чтобы просто сидеть и тупо смотреть на воду. Поэтому оно мне так нравилось.

Понаблюдав за рябью на воде, я наконец нарушила молчание.

— Сбрасывайте мне свое расписание на месяц вперед.

Тон был приказным, словно я обращалась к подчиненному, но Ги Ин Хва это, казалось, ничуть не задело. По всему было видно, что свои дела он здесь уже закончил и теперь просто убивает время.

Я продолжила:

— Просто скиньте расписание, а дальше я сама разберусь. Будь что будет... И еще, увеличьте лимит сообщений до пяти. Три — это слишком мало. И еще...

Заметив, что я замялась, Ги Ин Хва стряхнул пепел и перевел взгляд на меня.

Из-за этого торопящего взгляда язык вдруг словно онемел, и я никак не могла выдавить из себя продолжение.

Может, это последствия того, что пару минут назад мое вымученное признание грубо растоптали? В любое другое время я бы выпалила это без колебаний, но сейчас по-идиотски медлила, раз за разом нерешительно открывая и закрывая рот.

Уж не знаю, как он это расценил, но Ги Ин Хва постучал указательным пальцем правой руки по левому запястью:

— Хватит мяться, говори.

Это означало, что у него нет времени.

Облизнув пересохшие губы, я собралась с духом и снова заговорила:

— И еще... я бы хотела, чтобы вы по возможности избегали физического контакта с Чжу Ын-сонбэ.

Выпалив это на одном дыхании, я тяжело выдохнула.

Ги Ин Хва ответил сразу же, всем своим видом показывая: «И ради этого ты так долго тянула время?».

— Об этом я заботился и без твоих указаний.

Еще бы. Ги Ин Хва определенно так и делал. Но...

— Вы-то, может, и заботились, а вот она — нет. Думаю, вам стоит провести четкие границы.

— Звучит так, будто ты требуешь, чтобы я подстраивался под твои стандарты.

Под мои стандарты?.. Опять он говорит какими-то странными загадками. Чтобы не поддаться на его провокацию, я на секунду задумалась, формулируя ответ.

— Под общепринятые стандарты. Я говорю об элементарных границах, которые должна соблюдать подруга по отношению к парню, у которого есть девушка.

На этот раз я отбила подачу весьма неплохо, но Ги Ин Хва вдруг пробормотал себе под нос:

— Но Чжу Ын мне не подруга...

И снова медленно провел большим пальцем руки, в которой держал сигарету, от заушной впадины вниз по шее.

Тот же жест, что и раньше.

«Это привычка», — внезапно дошло до меня.

Я была счастлива узнать о нем эту новую деталь, но слова о том, что Но Чжу Ын ему не подруга, снова выбили меня из колеи.

Если не подруга, то кто тогда?

— В любом случае, я постараюсь, но не уверен, что для тебя это будет иметь какой-то смысл.

— Звучит так, будто вы собираетесь лишь делать вид, что стараетесь. Я правильно поняла?

Я была слегка взвинчена из-за его слов о том, что Но Чжу Ын ему не подруга, поэтому спросила довольно резко. Ги Ин Хва пристально посмотрел на меня сверху вниз своими ясными глазами.

— Раз уж ты шантажируешь меня с помощью Но Чжу Ын, значит, ты в какой-то мере понимаешь, какое место она занимает в моей жизни. Я воспринял это так, что ты осознаешь: она играет в ней огромную роль. Я прав?

— Да…

— Тогда и объяснять нечего. Но Чжу Ын — часть моей жизни. А я четко обозначил границу: всё должно быть так, чтобы не мешать моей жизни. Остальное додумывай сама.

Додумывать тут нечего... Я и так прекрасно поняла, что мое требование избегать физического контакта с ней было красиво проигнорировано.

Опять потерпела сокрушительное поражение и не добилась ровным счетом ничего.

От этой мысли я пала духом.

Но всё же заставила себя встряхнуться.

Нужно просто посмотреть на это с другой стороны: моей целью было увидеть его лицо и провести с ним время. Если рассуждать так, то за сегодняшний день я получила очень многое.

В конце концов, я узнала одну новую привычку.

Прижав лежащую на коленях сумку к груди, я проверила время на телефоне. Прошло уже почти полчаса.

В четыре у Ги Ин Хва еще одна лекция.

Как ни жаль, но пора было расходиться.

— Сбросьте расписание на этот месяц сегодня до полуночи.

На прощание мне хотелось сказать это хоть немного помягче, более милым голосом, но тело отказывалось подчиняться разуму.

Да и вообще, «мягко» и «мило» — этих слов просто нет в моем словаре.

Равнодушно кивнув, Ги Ин Хва затушил сигарету о портативную пепельницу и сказал, что ему пора.

— Идите.

Ответив всё тем же отталкивающим тоном, я принялась ковырять землю носком кроссовка. Вдруг откуда-то раздалось тихое кошачье мяуканье, и я завертела головой в поисках Сухян.

У пруда с беседкой, то есть у пруда Сухян, живет кошка по имени Сухян. Местная хозяйка. Кошечка с белыми животиком и лапками, но с желтыми затылком, спинкой и хвостом.

Очень ласковая малышка: когда я сижу на этой скамейке и тупо смотрю на воду, она бесшумно подходит и трется о мои ноги. Маленький комочек тепла, которому позволено касаться меня, и к которому могу прикасаться я.

Но как я ни оглядывалась, Сухян нигде не было, да и мяуканье стихло, поэтому я угрюмо сдалась.

В этот момент Ги Ин Хва, сверившись со временем, вдруг произнес:

— И еще… Даже если поздно, сходи в больницу. Нормально объясни врачу ситуацию, сделай рентген.

Я мысленно фыркнула.

Сначала делает больно, потом лечит.

Но, несмотря на весь мой скептицизм, я ничего не могла поделать с тем, что за ушами стало горячо.

То лезвие ножа, то лепесток цветка. То цветок, то лезвие. Когда в голову закралась тревожная мысль, что в один прекрасный день я могу порезаться об эти лепестки...

Я решила, что, хотя момент и не самый подходящий, мне нужно рассказать Ги Ин Хва о своей «болезни».

— Это произошло не из-за удара. А из-за того, что он коснулся меня, когда бил.

— ...

Ги Ин Хва, которого я задержала одной неосторожной фразой, когда у него и так не было времени, слегка нахмурился и посмотрел на меня. Кажется, он совершенно не понял, о чем я.

Я повторила ему то же самое, что десятки раз говорила другим:

— У меня болезнь. Если я соприкасаюсь с людьми кожей, у меня случается приступ, и я падаю в обморок. Не каждый раз, но с довольно высокой вероятностью.

Ги Ин Хва даже не удосужился поинтересоваться, существует ли такая болезнь на самом деле, и лишь равнодушно бросил:

— Ясно. Буду осторожен.

И когда он уже собирался повернуться, я небрежно добавила:

— Но с вами всё в порядке. Даже если вы прикасаетесь.

Тяжело вздохнув, Ги Ин Хва посмотрел на меня.

— Только с вами всё в порядке. Вы единственный.

Ги Ин Хва молча смотрел на меня, не выказывая никакой реакции, а затем бросил:

— Вообще не понимаю, о чем ты.

И безжалостно отвернулся, зашагав прочь.

Эта равнодушная фраза: «Вообще не понимаю, о чем ты» — еще долго звенела у меня в ушах даже после того, как он скрылся из виду.

Было очевидно, что Ги Ин Хва мне не поверил. Мое сообщение о том, что у меня могут быть секреты, но я не лгу, он тоже наверняка счел враньем или уже давно забыл.

Где-то совсем рядом снова раздалось кошачье мяуканье. Я обернулась, но Сухян так и не появилась. Лишь подул тоскливый ветер, принесший с собой сырой запах воды.

* * *

Часть 3. Первая встреча, соперница

Существуют воспоминания, которые живут вечно, независимо от нашей воли. Воспоминания, которые бесконечно повторяются снова и снова, стоит лишь закрыть глаза.

Весна. Я первоклассница старшей школы, еще более мелкая и невзрачная, чем сейчас. Самое время, когда школьники, только перешедшие в старшие классы, вовсю заводят новых друзей и адаптируются в коллективе. Время, когда они с трепетом надевают новую форму и застенчиво осознают, что стали на шаг взрослее.

Я же почему-то сижу, укутавшись с ног до головы в спортивный костюм, висящий на мне как мешок, и сжимаюсь в комок на своем месте в углу, словно брошенная вещь.

Я похожа на сломанный бытовой прибор. И этот сломанный прибор с перегруженным процессором в голове усердно, до скрежета зубов, думает:

«Не высовывайся. Сиди тише воды, ниже травы. И не учись слишком усердно. Оценки должны быть где-то ниже среднего. Болезненная ученица, изгой в классе — идеальный образ».

Но я из тех учеников, которые привлекают внимание, даже если просто сидят смирно. Не знаю почему, но так повелось еще с начальной школы. Может, потому что я не ем в столовой, а ношу с собой контейнеры с едой? А может, потому что толком не участвую в уроках физкультуры и школьных мероприятиях? Или из-за слухов о моей странной болезни?

Как бы то ни было, в мире животных я — мутант, рожденный под несчастливой звездой. Стая меня не примет. Школа — это джунгли. Это саванна. Чтобы выжить, нельзя привлекать к себе внимание.

Возможно, именно эти мысли острыми иглами торчали из меня, делая еще более заметной. Но не будь у меня хотя бы этих навязчивых внутренних установок, кто знает, сколько еще бед разорвалось бы вокруг меня, как петарды.

Так или иначе, несмотря на всю мою осторожность, в один прекрасный день случается катастрофа.

Она не могла не случиться.

Был апрель. Прошло всего около месяца с тех пор, как я стала ученицей старшей школы.

Вернувшись из туалета для учителей на первом этаже возле центральной лестницы, куда школьники обычно не ходят, я обнаружила, что все мои вещи бесследно исчезли. Я посмотрела на часы — обеденный перерыв прошел наполовину.

Я не паникую. Такие вещи стали для меня чем-то вроде второй натуры, я к ним привыкла. Пропавшие вещи обычно находятся в мусорном ведре, в унитазе или в шкафчике для инвентаря уборщиц. Не спеша я обхожу все эти места по порядку. Но ничего не нахожу.

В старшей школе у этих идиотов только зря прибавилось изобретательности.

С предчувствием недоброго я выглядываю в окно.

И, как и следовало ожидать, меня охватывает чувство полного отчаяния. Паршивые предчувствия никогда не обманывают.

Мои пропавшие вещи болтались на ветвях гордости нашей школы — старого дерева, посаженного более восьмидесяти лет назад, — словно какая-то инсталляция авангардного искусства.

Учебник по биологии, нужный мне прямо на следующем уроке, олимпийка оверсайз, тетрадь на кольцах, ком распечаток, которые я как попало затолкала, и маленькая косметичка. Каким-то образом молния на косметичке оказалась расстегнута, и ее содержимое, наполовину вывалившись наружу, в любой момент грозило рухнуть вниз.

В косметичке старшеклассницы может лежать огромное множество разных вещей, но в моей было только одно. Прокладки.

Понаблюдав за этой картиной на заднем дворе школы из окна коридора, я сдвинулась с места. Ни медленно, ни быстро я вышла из главного корпуса и подошла к старому дереву, которому перевалило за восемьдесят лет. На земле валялись футляр для очков и пенал. Тоже мои.

Какое-то время я смотрела на них, а затем окинула взглядом само дерево. От толстого, твердого, прямого ствола до ветвей, расходящихся во все стороны, словно кровеносные сосуды. Зеленая листва, колышущаяся на ветру, закрывала лучи полуденного солнца.

Примерный план действий был готов. На мне были форменные брюки, поэтому я без колебаний начала карабкаться на дерево. Ученики, облепившие окна коридора, словно ракушки днище корабля, разразились странными радостными воплями.

Я делаю это не для того, чтобы вас развлечь.

Мне хотелось выкрикнуть им это, но дыхание уже сперло, и тратить энергию на крики я не могла. Я была маленькой и юркой, но выносливостью не отличалась. Особенно слабыми у меня были кисти рук, поэтому, компенсируя это силой рук и ног, я изо всех сил ползла вверх по стволу.

Дерево было старым, высоким и очень массивным. Сделав по пути несколько передышек, я наконец добралась до цели, и крики школьников стали еще громче. Сквозь них прорвался и гневный окрик учителя, требующего, чтобы я немедленно спускалась.

Посмотрев вниз, я увидела невесть откуда взявшегося учителя математики, который активно махал руками и кричал.

— Спускайся живо! Это опасно! Слезай сейчас же! Эй, ты! Быстро! А то упадешь! Упадешь и покалечишься, дуреха!

Из-за истеричных криков учителя меня внезапно охватывает тревога. Возможно, дело в том, что я посмотрела вниз. Мужество, до краев наполнявшее меня, словно я амазонка, со свистом выходит через поры, оставляя меня опустошенной.

Потеряв решимость, я вдруг хочу расплакаться. Учебник по биологии, олимпийка и косметичка с выставленными напоказ прокладками находятся на расстоянии вытянутой руки, но по какой-то причине я не могу сдвинуться ни на сантиметр.

И тут за спиной раздается голос:

— Если не можешь спуститься — прыгай сюда.

Голос, от одного звука которого по сердцу расходится странная рябь. От этой вибрации, мгновенно пронзившей меня от груди до самого низа живота, я вздрагиваю и оборачиваюсь. Удивительно, ведь еще секунду назад я застыла, словно скованная льдом.

Но то, что я вижу, оказывается куда более удивительным.

— Если будешь прыгать — поймаю.

Передо мной человек, похожий на ангела. Нет, скорее некое мифическое существо в человеческом обличии. Черные волосы и глаза, чистая, светлая кожа с легким пшеничным оттенком и губы — красные. Не искусственно красные, а цвета крови.

«Контраст», — бормочу я про себя. Неожиданно вспомнив термин с уроков ИЗО, я снова отстраненно думаю: «Лицо с сильным контрастом».

Я никогда раньше не рассматривала человеческие лица подобным образом. Внезапно осознав это, я поспешно опускаю взгляд.

Опустив глаза, я замечаю на его груди бейджик третьекурсника. Он стоит на крыше пристройки для инвентаря, примыкающей к главному зданию, и смотрит на меня. Одна из толстых ветвей старого дерева нависает прямо над этой крышей, так что, если я наберусь смелости и прыгну, как говорит этот парень — точнее, сонбэ-третьекурсник...

Но смогу ли я допрыгнуть? Сколько там у меня было по прыжкам в длину с места в средней школе?

Сквозь мои сомнения пробивается его равнодушный низкий голос:

— Не будешь прыгать — я пошел.

Сонбэ без малейшего сожаления поворачивается спиной. А внизу математик всё так же надрывается, крякая, как утка.

Сонбэ высокий, широкоплечий, с крепкими руками и ногами. Не знаю почему, но кажется, что и со спортом он на «ты». Если я прыгну, он наверняка сможет меня нормально поймать. Но с огромной долей вероятности наши тела соприкоснутся. А этого допустить нельзя.

С другой стороны, если я упаду с дерева и покалечусь, будет еще хуже. Если меня увезут в больницу — это вообще катастрофа.

Смогу ли я оставаться в сознании после падения? Смогу ли сказать учителю математики, что мне нельзя в обычную больницу и нужно вызвать моего лечащего врача? Да и вообще, лечащий врач? Придется говорить такие нелепые, стыдные вещи прямо в школе. Если поползут слухи, издевательства могут стать еще жестче.

Ах, сонбэ уже уходит. Запаниковав, я громко кричу ему в спину:

— Я прыгну!

Сонбэ оборачивается с легким раздражением. Затем подходит ближе и безучастно протягивает руки. Это не лицо человека, совершающего доброе дело. Это лицо человека, который выносит мусор или пробивает товар на кассе.

Глядя на его прекрасное, но скучающее лицо, я мысленно готовлюсь к тому, что сейчас прочитаю его воспоминания. Молюсь о том, чтобы, когда я потеряю сознание, он больше меня не трогал. Надеюсь, что вид моих конвульсий не вызовет у него отвращения.

В короткое мгновение перебрав в уме все эти клятвы, молитвы и надежды, я изо всех сил бросаюсь в его объятия.

На этом мое бесконечно повторяющееся воспоминание обрывается. Воспоминание, которое, сколько ни прокручивай, никогда не насыщает — словно льешь воду в бездонную бочку. С каждым разом оно кажется новым, но оставляет после себя лишь пустоту; счастье, которое вскипает пеной и тут же оседает. И всё же, закрывая глаза, я черпаю воду из колодца бессознательного и лью ее в этот разбитый кувшин.

В тот день он поймал меня, рухнувшую с неба, и, падая на спину, обхватил руками мой затылок и шею. Скорее всего, он просто хотел защитить мою голову от удара, но моя голова была слишком маленькой, а его ладони — слишком большими, поэтому контакт с кожей был неизбежен.

В апреле, под лучами полуденного солнца, я почувствовала его тепло — куда более теплое, чем само солнце. Спустя такое долгое время... сказать «долгое» кажется преуменьшением. Без преувеличений, я ощутила настоящее человеческое тепло впервые чуть ли не за тысячу лет, и от этого мне захотелось плакать.

Не знаю, в этом ли была причина, или я просто была в шоке, но я не смогла сразу выбраться из его объятий. Я пролежала в них неприлично долго, и всё это время недоумевала, почему его воспоминания так и не нахлынули на меня. К тому времени я уже прекрасно знала, что вероятность ментального резонанса прямо пропорциональна времени контакта.

Но я ничего не читаю? Значит, этот человек и правда может быть не совсем человеком.

Когда я пришла в себя и попыталась встать, но, потеряв равновесие, снова упала, я увидела, что всё еще держусь за его руку, а мое лицо горит, словно меня поймали на какой-то постыдной уловке. Снова контакт — и снова ничего не происходит.

То ли с этого момента мое сердце забилось как сумасшедшее, то ли оно колотилось так с той самой секунды, как я решила, что передо мной ангел — я не знаю. В любом случае, я решила пока считать его не человеком и начать наблюдение.

Если говорить сразу о выводах: он был человеком. Человеком, чьи воспоминания моя способность прочитать не могла. Причину я не знаю. Но, собрав данные путем изнурительных экспериментов над ним, я пришла к выводу, что это единственное логичное объяснение.

Человек, на которого не действует моя способность. Иными словами, человек, к которому я могу прикасаться. Тот, кто не разрушает и не нарушает мое достоинство, и кто при этом абсолютно безопасен для меня.

Я поверила, что он — дар самой природы, предназначенный специально для меня.

В начале времен существовал мутант, своего рода предок Чо Юн, и предок этого парня родился специально для того мутанта. Я решила думать об этом именно так — так, как мне было удобно.

В конце концов, из прочитанных книг я знала, что природа состоит из множества подобных пар. Организмы, эволюционировавшие в отношения симбиоза и взаимопомощи ради выживания и размножения. Конечно, существуют и враждебные отношения хищника и жертвы.

Но я не причиню ему вреда и не сожру его. Даже если он, составляющий со мной пару, окажется в роли жертвы, я буду изо всех сил беречь его и заботиться. Потому что он должен жить ровно столько же, сколько и я. А я намерена прожить так долго, чтобы попасть в Книгу рекордов Гиннесса, а значит, и ему придется прожить не меньше моего.

Но для столь долгой жизни у него была одна критическая проблема. К нему присосался странный паразит, высасывающий его жизненные силы. И этот паразит находится под его же защитой. У паразита завораживающие крылья, он изящно порхает вокруг, а в моменты беспечности впрыскивает смертельный яд.

Имя этого паразита — Но Чжу Ын. Она уверена, что мой Ги Ин Хва убил ее мать. Ну, или как минимум приложил руку к ее смерти. Я знаю, откуда растут ноги у этой слепой уверенности, но совершенно не понимаю, откуда берется эта неиссякаемая ненависть и садизм.

Но благодаря долгим наблюдениям я поняла одну вещь. Но Чжу Ын любит Ги Ин Хва. Ненавидит и любит. Любит до такой степени, что ненавидит. Ненавидит оттого, что любит. Короче говоря, любит.

Она — моя невыносимая головная боль, моя соперница.

И меня до дрожи пугает то, что я не знаю, что сам Ги Ин Хва к ней чувствует.

По иронии судьбы, иногда, очень-очень редко, я ловлю себя на мысли, что хотела бы уметь читать его сердце.

Так или иначе, я шагаю, едва переводя дух. И не по какой-то особой причине, а просто пытаясь угнаться за Ги Ин Хва.

Ги Ин Хва идет быстро не назло мне и не для того, чтобы от меня отвязаться. Он просто не утруждает себя заботой о других. Доказательство тому — Но Чжу Ын, которая шагает рядом с ним, легко и непринужденно поспевая за его темпом.

Некоторые из проходящих мимо студентов еще издали с недоумением косятся на нашу троицу. Другие разглядывают нас с откровенным любопытством.

В их глазах мы, должно быть, выглядим как апофеоз дисгармонии. Ги Ин Хва и Но Чжу Ын — парочка, известная на весь кампус, и наблюдать за ними, сталкиваясь где-нибудь по пути, для кого-то привычное дело, а для кого-то — и вовсе удача. Но стоило в эту картину встрять банному листу по имени Чо Юн, как весь вид превратился в нелепую карикатуру.

Чо Юн, семенящая короткими шажками, чтобы не отстать от этих двоих высоких, наверное, напоминает служанку, сопровождающую молодых и благородных хозяев. Или их домашнего питомца. Какую-нибудь черепаху или жабу.

Нет. Неправда.

Как бы мир ни был помешан на внешности, думать о себе в таком ключе — неправильно.

Неправильно.

Я покачала головой, пытаясь выровнять дыхание, как вдруг шаги Но Чжу Ын, до этого легкие и ритмичные, замедлились. Я выглянула из-за их спин, чтобы посмотреть, в чем дело: в конце коридора показался профессор английской литературы Чхве Хён Чжу.

Я украдкой взглянула на профиль Ги Ин Хва. Помнит ли он имя этого профессора? А если помнит, знает ли его в лицо? Заметил ли он ту едва уловимую перемену в поведении Но Чжу Ын прямо сейчас?

Мои вопросы не успели даже оформиться до конца, как Ги Ин Хва начал действовать. Очень естественно он ускорил шаг, словно заслоняя собой Но Чжу Ын.

Она сделала вид, что ничего не произошло, но, поравнявшись с профессором Чхве, вся подобралась и вытянула шею как струну. Профессор скользнул по нам взглядом, но прошел мимо, словно не заметив. Я незаметно изучала его лицо, но так и не поздоровалась с профессором со своего факультета.

— Не загораживай дорогу, отойди.

Стоило профессору скрыться из виду, Но Чжу Ын оттолкнула Ги Ин Хва и пошла впереди.

Вот же дрянь. Даже спасибо не сказала.

Я с неприязнью посмотрела ей вслед, а затем ткнула пальцем в широкую спину Ги Ин Хва. И тихо, чтобы она не услышала, пробормотала:

— Если из-за вас, сонбэ, нас раскроют — вы и будете нести ответственность.

Твой недавний поступок был весьма многозначительным. Кажется, тебе стоит быть осторожнее. Я предупредила по-хорошему. Но Ги Ин Хва, проигнорировав мои слова, окликнул удаляющуюся Но Чжу Ын:

— Книгу забери.

Но Чжу Ын, которая под предлогом боли в запястье спихнула свои учебники на него, уже собиралась зайти в аудиторию, но развернулась, цокая каблуками, подошла и выхватила книгу у него из рук.

Опять без единого слова благодарности. Дрянь.

Когда она снова отвернулась и скрылась за дверью, Ги Ин Хва повернулся ко мне.

— У тебя ведь тоже сейчас пара.

— Да.

— Ты опоздала. Иди давай.

— А вы, сонбэ?

— В библиотеку.

Я немного помялась, а затем нерешительно начала:

— Тогда, может, сегодня пообедаем...

Ги Ин Хва на секунду задумался, а затем коротко ответил:

— Если тебя устроит поесть втроем с Чжу Ын — в двенадцать двадцать у главных ворот.

Я закивала с таким счастливым лицом, словно щенок, которому хозяин предложил пойти погулять. Проводив взглядом отвернувшегося Ги Ин Хва, я с трудом заставила себя сдвинуться с места и поплелась к аудитории, где проходила лекция по английской литературе.

За прошедшую неделю я кое-что поняла о Ги Ин Хва. На него лучше действует не жесткий напор, а робкие, осторожные попытки потыкать в него палочкой.

Если не требовать чего-то с наглым видом, будто он мне должен, а просить с жалобным лицом и немного нерешительно — в девяти случаях из десяти он соглашается. Конечно, если просьба не выходит за рамки разумного.

Ги Ин Хва силен с сильными и слаб со слабыми.

Я бы тоже хотела быть такой... если бы только тело позволяло.

Усмехнувшись этим глупым мыслям, я вспомнила недавний инцидент и еще одну вещь, которую осознала совсем недавно, — и настроение тут же испортилось.

Вблизи стало еще очевиднее, чем издали, насколько Ги Ин Хва заботится о Но Чжу Ын. Он предугадывает ее нужды и делает всё сам, даже когда она ни о чем не просит.

Такое возможно только в том случае, если человек искренне переживает за другого и заботится о нем. Как тогда, когда он инстинктивно заслонил ее от профессора Чхве.

Да и ее нелепые просьбы вроде «понеси мои учебники до аудитории» он выполняет без лишних слов. Попроси я о таком — он бы и бровью не повел...

Может, стоило попросить его проводить и меня до аудитории?

Он бы, наверное, поморщился, поворчал, но всё равно бы проводил...

Я запоздало пожалела об упущенной возможности, но тут же одернула себя: хорошо, что я этого не сделала.

Сегодня утром я сама, узнав, что он в университете, примчалась сюда в спешке. Сама увязалась за ним, несмотря на его красноречивые взгляды: «А ты-то чего приперлась?». Навязываться еще больше и просить проводить до аудитории было бы верхом наглости.

На прошлой неделе я полностью пересмотрела свой план по захвату Ги Ин Хва.

Наглость, подлость и грязные трюки на него совершенно не действуют.

Разве он не сказал прямым текстом, что сомневается в моих истинных мотивах, когда я предложила встречаться?

Разве он не растоптал мое признание в симпатии самым безжалостным образом?

Проблема была не только в том, что меня игнорировали или обсыпали ругательствами — я просто не могла донести до него свои намерения. И это было действительно серьезным препятствием.

Отныне я намерена подходить к нему с душой.

С симпатией. С любовью. С нежностью. Отбросив всё лишнее и оставив только это.

Проверив время на телефоне, я быстро зашагала вниз по лестнице. Если не успею за две минуты — опоздаю.

* * *

В итоге я опоздала на три минуты, но в журнале это не отметили. Я хоть и не так зациклена на оценках, как Ги Ин Хва, но всё же слежу за успеваемостью, так что это было огромным облегчением.

Я, забивая на учебу всю среднюю школу, зубрила как проклятая лишь с одной целью: поступить в тот же престижный университет, что и Ги Ин Хва. По счастливой случайности у меня оказались мозги, и я действительно смогла поступить. А услышав от отца: «Обеспечу финансово в любом объеме», я получила и дополнительный бонус.

Мой отец, которому не было до меня дела с самого моего рождения — и сейчас, к слову, тоже нет, — кажется, в глубине души испытал облегчение от того, что его единственная оставшаяся рядом дочь не скатилась на дно, а поступила в престижный вуз. Думаю, дело в его социальном статусе.

Он вырос единственным сыном властной бабушки, сколотившей колоссальное состояние на ростовщичестве и частных займах, и сам сколотил капитал на строительстве. Он жуткий трудоголик, а после развода с мамой, когда мне было десять, похоже, наслаждается романами, меняя женщин одну за другой. Не знаю уж, действительно ли он наслаждается, делает это по привычке или это такая запоздалая месть маме.

Так или иначе, несмотря на мой потрепанный вид и ауру отшельника, из-за которых я кажусь нищей, я никогда в жизни не нуждалась в деньгах.

Поэтому сейчас я думаю: если Ли Дон Хви признает свою вину за тот инцидент и извинится, я без проблем отдам ему эти миллион двести тысяч.

Прямо сейчас Ли Дон Хви сидит по диагонали, на три ряда впереди моего места в углу у окна. Скорчившись, втянув голову в плечи своей огромной туши, он выглядит донельзя жалко.

Ли Дон Хви опоздал на лекцию на целых пятнадцать минут, тогда как я — всего на три, и словил от профессора испепеляющий взгляд. Но выговора так и не получил.

Профессор, известная своей строгостью и придирчивостью к посещаемости, видимо, тоже заметила багрово-синие синяки на его лице.

Устраивать выволочку человеку с таким лицом ей, должно быть, просто не захотелось.

И неудивительно. Ли Дон Хви был избит настолько жестоко, что скрыть это было попросту невозможно.

В тот день я имела несчастье прочитать воспоминание о его старшем брате.

У Ли Дон Хви есть брат на три года старше. И он еще крупнее Ли Дон Хви. Брат с детства отличался силой и долгое время занимался единоборствами. Алчный, авторитарный тиран. Мразь, не считающая младшего брата за человека. Нарцисс, которому жизненно необходимо всегда быть лучше других и получать этому подтверждение. Старший сын в семье. Покорная овечка перед взрослыми.

Ли Дон Хви вырос, регулярно получая от него жестокие побои, и ни разу не посмел дать отпор. Он до смерти боится брата. Боится, но иногда ругает его за глаза. И очень редко, но всё же портит его вещи, влезая в неприятности.

Все эти воспоминания, мысли и эмоции, которые Ли Дон Хви испытывает, когда брат избивает его до полусмерти — боль, печаль, обиду, ненависть, первобытный страх и желание умереть, — в то короткое мгновение я прочувствовала так, словно они были моими собственными.

Честно говоря, это было ужасно.

Настолько, что мне даже стало жаль Ли Дон Хви.

Лекция закончилась, профессор и студенты покидают аудиторию. Ли Дон Хви сидит за партой, не шевелясь, сжавшись в комок. Голова опущена, плечи безвольно поникли.

Кроссовки за миллион двести принадлежали его брату. Он надел их тайком, испортил, и теперь его братец, этот человеческий мусор, наверняка избивает его каждый божий день. Вдобавок ко всему, последние несколько дней Ли Дон Хви называют не иначе как «психом из столовой».

Хотя всё попытались замять как простое недоразумение, слухи было не остановить, а кто-то... скорее всего, та девушка в кожаной куртке... даже накатал гневный пост на анонимном форуме.

Эти дни для Ли Дон Хви, должно быть, казались сущим адом.

Я медленно поднялась с места, закинула сумку на плечо и подошла к нему.

— Ли Дон Хви.

От моего голоса за спиной плечи Ли Дон Хви вздрогнули. Но он не обернулся.

— В тот день в столовой ты ведь нарочно меня толкнул.

— ...

Я думала, он по привычке разразится ругательствами, но, на удивление, он молчал. Видимо, спесь с него сбили основательно.

Не дожидаясь ответа, я продолжила:

— Если признаешь, что толкнул нарочно, и извинишься за всё, что тогда устроил... я вполне могу одолжить тебе эти миллион двести...

— ...

Он по-прежнему не отвечал.

Я уже было решила, что это отказ, но ноги почему-то не хотели уходить. Заговаривать с людьми первой для меня тоже было задачей не из легких. Случай выдался редкий. Да и думала я об этом долго.

Впрочем, не хочет — ну и ладно.

Я уже собралась уйти, когда Ли Дон Хви вдруг спросил надтреснутым, глухим голосом:

— Когда отдавать?

Я скосила на него глаза — он всё так же сидел, съежившись за партой и опустив голову.

— Срок — один год.

Раз уж я решила проявить великодушие, то почему бы не пойти до конца?

— ...

— Без процентов.

— Прости за всё, что было в тот день. Я правда толкнул тебя нарочно, — быстро и мрачно забормотал Ли Дон Хви, словно сдавшись. Он по-прежнему сидел неподвижно, даже не повернув головы в мою сторону.

В этих извинениях не было ни капли искренности, но меня это вполне устроило.

— Скинь номер счета. Переведу прямо сейчас.

Услышав мой спокойный ответ, он коротко кивнул.

— Потом напишешь расписку, имей в виду.

Снова кивок.

При этом он опускал голову всё ниже и ниже, словно собирался пробить ею столешницу.

Я молча понаблюдала за этим жалким зрелищем и повернулась к выходу. Сделав шаг, я остановилась и бросила вскользь:

— Новые купишь?

Скрюченная шея снова кивнула.

— Они вроде лимитированные были. Достать-то сможешь?

В конце концов Ли Дон Хви уткнулся лбом в парту и послушно, как провинившийся ребенок, ответил:

— Угу...

* * *

Я ждала Ги Ин Хва возле главных ворот, когда телефон завибрировал.

[Чжу Ын-сонбэ опять рассталась с парнем.]

Это было сообщение от Чон Сон в групповом чате киноклуба.

Несколько дней назад Чон Сон добавила меня в чат под названием «Киноман_наши». В нем состояли все три девчонки, с которыми я тогда сидела на скамейке под глицинией: Чон Сон, Ким Хе Сын и Ян Чжон Хи — та самая, что спрашивала про «цветные линзы».

Мне и официальный чат клуба со своими вечными уведомлениями порядком надоел, а тут еще один. Я чувствовала себя немного неловко. Но и выйти вот так, без объяснений, было бы странно, поэтому я просто оставила всё как есть. Радовало лишь то, что чат был не особо активным.

Сообщения всплывали редко, как раз тогда, когда я о них уже забывала.

[У меня ща пара потом..]

Телефон снова коротко завибрировал, выдав какую-то невнятную абракадабру. На этот раз от Ким Хе Сын.

[Даже месяца не прошло??]

Следом прилетело от Ян Чжон Хи.

Надо ли и мне что-то написать?..

Подумав, я решила забить.

То, что Но Чжу Ын рассталась с парнем — дело привычное. Тем более последний вообще не вписывался в ее обычные вкусы, так что даже если она и побила свой собственный рекорд по скорости, ничего удивительного в этом не было.

Обычно Но Чжу Ын выбирала парней с характером. Даже если с виду парень казался молчаливым и сдержанным, в нем обязательно должен был скрываться какой-нибудь изъян, словно рог на голове. Чрезмерное хвастовство, обида на весь мир, затаенная агрессия или какие-то извращенные желания.

А этот недавний студент спортфака был просто горой мышц, больше похожей на добродушного дурачка.

Совершенно не тот тип, издеваясь над которым Но Чжу Ын могла бы получать удовольствие.

Пока я вяло размышляла об этом, телефон снова завибрировал.

[Слышала от Моа-онни, что этот Ископаемый оппа на этот раз собирается устроить что-то грандиозное.]

Снова Чон Сон.

«Моа-онни» — это, видимо, президент киноклуба Кан Мо А. А «Ископаемый оппа» — судя по всему, тот самый ненормальный старшекурсник, о котором они как-то уже сплетничали.

[Какое еще грандиозное.. Чо за бред ]

Ким Хе Сын снова выдала что-то странное.

[Тоже слышала от Ю Сон-сонбэ. Ты будешь участвовать?]

А вот Ян Чжон Хи, похоже, была в теме и задала вопрос, понятный только Чон Сон.

[Не знаю. Честно, не хочу ♀️ Пусть с ребятами из театралки это делает. Какого хрена он к Киноману прикопался Чжон, а ты будешь?]

[Если Ю Сон-сонбэ будет, то ]

[Парни важнее подруг? ♀️]

[Что за грандиозное.. вы о чем вообще ]

Прочитав последнее сообщение от Ким Хе Сын, я закрыла чат. Всё равно ни черта не понимаю, о чем они. Телефон, продолжавший вибрировать от новых уведомлений, я сунула в карман толстовки.

Решила не проверять его, пока болтовня не утихнет. Жаль только, что нельзя перевести в беззвучный режим — вдруг Ги Ин Хва напишет или позвонит.

До назначенного времени, 12:20, оставалось еще больше десяти минут. Но я уже давно торчала у ворот, убивая время.

Раз он сказал, что будет в библиотеке, может, стоило просто пойти туда? Но я так этого и не сделала. Скорее всего, он сейчас учится. Или делает задание. Или вообще работает.

Не хочу раздражать его своими неуместными выходками.

На прошлой неделе я уже выкинула нечто подобное и в ответ услышала лишь тихий вздох. А ведь я просто сидела неподалеку и молча наблюдала за ним...

Вздох, полный раздражения, усталости и нежелания меня видеть. Всего один вздох, но я четко восприняла его как сигнал: «Отстань». Я поняла, что это и есть та самая «граница, которая мешает».

Было обидно, но я заставила себя пообещать, что буду сдерживаться.

С другой стороны, это можно было расценить и как хороший знак. Раньше, даже сиди я к нему вплотную, он бы и бровью не повел. Он бы просто не заметил моего присутствия. Ведь он даже не знал, кто я такая.

А теперь Ги Ин Хва знает меня в лицо. Знает мое имя. Знает мой голос и номер телефона.

Чем больше я об этом думала, тем большим достижением мне это казалось. Подумать только, на это ушло целых четыре года...

Пока я предавалась этим сентиментальным мыслям, рядом бесшумно остановилась белая машина. Окно со стороны пассажирского сиденья опустилось, и показалось лицо Но Чжу Ын.

— Тебе обязательно тащиться с нами?

Ее раздраженный голос вдребезги разбил всю мою сентиментальность.

Ничего не ответив, я открыла заднюю дверь и села в салон. Внутри пахло чем-то приятным и неуловимым. Даже обычные кожаные сиденья под моим задом казались мне сейчас чем-то особенным.

Ги Ин Хва тронулся с места, не сказав ни слова — ни «привет», ни «садись», ни «что будем есть». Машина плавно покатилась вперед.

Но Чжу Ын продолжала что-то недовольно бормотать, но меня это мало волновало.

Я впервые ехала в машине Ги Ин Хва. В машине, которую он вел.

«А он отлично водит», — подумала я.

«И за рулем он выглядит потрясающе», — промелькнула еще одна мысль.

Эх, вот бы сесть на переднее сиденье...

До самого конца поездки я только и делала, что украдкой пялилась на водительское кресло, прокручивая в голове эту мысль.

Мы приехали в популярную лапшичную недалеко от университета.

«С чего вдруг нэнмён?» — удивилась я, но, видимо, этого захотела Но Чжу Ын.

Но Чжу Ын села первой, а Ги Ин Хва устроился напротив нее. Я, естественно, села рядом с Ги Ин Хва.

И только тогда он спросил, что я буду. Я ответила, что хочу холодную лапшу с бульоном. Ги Ин Хва заказал у хозяйки три порции этого блюда. Приняв заказ, хозяйка не спешила уходить, а принялась разглядывать лицо Ги Ин Хва с такой пристальностью, что стало даже неловко.

— Вы студент? Надо же, какой красавчик. Вам бы в актеры пойти.

— Ой, да он же в сто раз красивее любого актера, — игриво отозвалась Но Чжу Ын на причитания пятидесятилетней женщины.

И тут же добавила, картинно схватившись за живот: — Тетушка, мы такие голодные, сейчас в обморок упадем.

— Ой, а девушка-то какая красавица! Тебе бы в модели, — всплеснула руками хозяйка и принялась поспешно расставлять на столе графин с водой и стаканы. — Сейчас всё принесу!

Как только женщина скрылась на кухне, улыбка мигом слетела с лица Но Чжу Ын.

— Пить хочу.

Ги Ин Хва привычным, отработанным движением налил воду и поставил стакан перед ней. Затем наполнил еще один и поставил передо мной.

Я уставилась на самый обычный стакан с водой так, словно это была величайшая драгоценность. Мне вдруг показалось, что я просто не смогу это выпить.

Нет, наоборот. Я выпью всё до последней капли, а потом тайком спрячу этот стакан в сумку.

В прошлый четверг мы с Ги Ин Хва тоже обедали вместе. Это была наша первая совместная трапеза. Самая обычная студенческая еда в старой столовой, и Но Чжу Ын с нами не было.

В тот день я жутко нервничала и ела в какой-то нелепой спешке. Я и так не особо ловко орудую палочками, а пытаясь угнаться за его темпом, то и дело роняла еду с гарниром. Мне стало так стыдно, что в конце концов я бросила палочки и принялась хлебать суп с рисом одной ложкой. Даже не помню вкуса — ела так, словно закидывала уголь в топку.

Но несмотря на всю эту суету, к тому моменту, когда Ги Ин Хва полностью опустошил свой поднос, я не осилила и трети своей порции. И всё равно отложила ложку одновременно с ним. Сделала вид, что уже наелась, что мне этого вполне достаточно.

Я не хотела заставлять его ждать. Как он сам выразился, я воровала его время, и мне не хотелось тратить украденное впустую.

Когда я поднялась первой, Ги Ин Хва молча посмотрел на меня снизу вверх. Казалось, он хотел что-то сказать, но в итоге просто встал следом. Мы убрали за собой посуду, немного прошлись по аллее перед столовой и разошлись.

Никаких любезностей вроде налитой в стакан воды в тот день не было.

Я осторожно обхватила кончиками пальцев стоящий передо мной стакан. Ощутила характерную текстуру металла и холодок, исходящий от нержавейки.

Значит, эта любезность — заслуга Но Чжу Ын...

Ну, если так, то обедать втроем с ней не так уж и плохо.

Пока я об этом размышляла, Но Чжу Ын вдруг выдала:

— Я, конечно, подозревала, но ты и правда его шантажировала? Для такой малявки у тебя кишка не тонка.

Она отодвинула от себя стакан с водой, из которого сделала всего один глоток, хотя до этого жаловалась на жажду.

Я перевела взгляд со стакана на Но Чжу Ын, а затем на Ги Ин Хва.

Что за бред она несет?

Ги Ин Хва, подперев подбородок рукой, смотрел на меня сверху вниз, лишь слегка скосив глаза.

«Это еще что такое?» — спросила я одним взглядом.

Ги Ин Хва с равнодушным видом пожал плечами.

— Говорит, ты грозилась убить себя?

Что?!

Я ошарашенно уставилась на Но Чжу Ын, потом снова на Ги Ин Хва. Он смотрел на меня всё в той же позе, с тем же непроницаемым лицом. На секунду наши взгляды встретились, а затем он отвернулся, всем своим видом показывая: «Я тут ни при чем».

Движение было неторопливым, но мне почудилось, будто он резко отвернулся со звуком «пф».

Он что, сейчас просто сливается?

Но почему даже это кажется мне таким привлекательным?

Ги Ин Хва, который натворил дел за моей спиной, а теперь притворяется, что ничего не знает... От этой совершенно немыслимой для него картины у меня так защекотало в груди, что захотелось чихнуть.

Какой же он милый.

— И какой смысл встречаться вот так, доводя всё до таких крайностей?

Уж не знаю, как она расценила мое молчание, но тон Но Чжу Ын сменился на странно-поучительный.

Я снова посмотрела на нее. Заправив прядь прямых волос за ухо, Но Чжу Ын презрительно скривила губы в усмешке.

— Уж поверь мне, шесть месяцев ты не продержишься.

Судя по ее тону, Но Чжу Ын была в курсе всего. За исключением того, что предмет шантажа был хитроумно подменен, она, похоже, знала все детали. И рассказал ей об этом, естественно, Ги Ин Хва.

Вот почему последние несколько дней она хоть и раздражалась, но позволяла мне крутиться рядом с эдаким превосходством во взгляде. Теперь всё встало на свои места.

Я ожидала, что стоит мне прицепиться к нему, как Но Чжу Ын устроит грандиозный скандал. Реакция оказалась куда слабее, чем я предполагала, и я даже начала переживать: «Может, она приболела?».

Но всё оказалось куда проще. Ги Ин Хва виртуозно ее заболтал.

Я думала, он воспринимает нашу сделку как «досадную помеху», с которой нужно «как-нибудь по-быстрому разобраться», но он оказался куда более готовым к сотрудничеству, чем я смела надеяться.

Хотя, возможно, он просто терпеть не может лишнего шума и поэтому скормил ей эту байку.

Но всё-таки, как ни крути... Из всех возможных угроз — угроза самоубийства?!

Да я под дулом пистолета не скажу, что собираюсь умереть!

Это задевало мою гордость.

— Я терплю тебя только из жалости. И я, и он — мы оба терпеть не можем смотреть, как люди дохнут. Тем более, с такой-то внешностью... кажется, у тебя и правда с кукушкой беда.

Принимая ложку и палочки от Ги Ин Хва, Но Чжу Ын бросила это с таким видом, словно делала мне огромное одолжение. Когда Ги Ин Хва протянул приборы и мне, я робко приняла их рукой, наполовину скрытой рукавом.

Еще секунду назад я злилась на ущемленную гордость, но из-за того, что он был так заботлив, я забыла обо всем на свете и едва сдерживала глупую улыбку.

Я изо всех сил стиснула губы, чтобы не рассмеяться, когда хозяйка принесла три порции нэнмёна.

Из-за своей неуклюжести с палочками я обычно избегаю блюд с лапшой, особенно такой скользкой, как нэнмён, но сегодня я была полна решимости поесть нормально.

Вся та снисходительная чушь, которую несла Но Чжу Ын, влетела в одно ухо и тут же вылетела из другого, не оставив ни следа.

Аппетитная горка лапши в медной миске, плавающая в бульоне с кусочками льда, выглядела потрясающе.

Вкуснотища.

Сначала я подумала: «Кому придет в голову есть ледяную лапшу в такую погоду?», но у меня вдруг проснулся небывалый аппетит.

Я несколько раз поработала ножницами, мелко нарезав лапшу, и стала послушно ждать уксус. Горчицу в нэнмён я не добавляю, только немного уксуса.

Но Чжу Ын как раз воевала с бутылочкой.

— Да почему он не льется?!

— Дай сюда. Я налью.

В тот самый момент, когда Ги Ин Хва протянул руку, крышка бутылочки, которую Но Чжу Ын в сердцах яростно трясла, с чпоканьем вылетела, и весь уксус — абсолютно весь — вылился прямо в ее миску.

Теперь это была не еда, а помои.

Решив, что нужно заказать еще одну порцию, я стала высматривать хозяйку.

Но сама виновница катастрофы, Но Чжу Ын, лишь невозмутимо бросила: «Бесит», а затем выкинула нечто невообразимое: просто взяла и поменяла свою миску на миску Ги Ин Хва.

А потом как ни в чем не бывало принялась уплетать его лапшу, которую он уже заботливо подготовил для себя.

Я прекрасно знала, насколько мерзко Но Чжу Ын порой обращается с Ги Ин Хва, но эта сцена всё равно повергла меня в легкий шок. Как можно делать такое с такой естественностью?

У меня закралось вполне обоснованное подозрение, что всё, что я видела издалека до этого — лишь верхушка айсберга.

Но по-настоящему шокирующим было то, что произошло дальше.

Ги Ин Хва молча принялся есть ту самую испорченную лапшу.

От неожиданности я даже вскрикнула:

— Зачем вы это едите?!

Нет, нужно было кричать: «Как вы вообще можете это есть?!».

Как такое возможно? От одного запаха уксуса режет глаза!

— Захлопнись. У него нет ни вкуса, ни обоняния.

Громко втянув лапшу, Но Чжу Ын бесшумно прожевала ее, проглотила и выдала это как ни в чем не бывало.

С пренебрежительным выражением лица.

«Не лезь, если ни черта не знаешь», — читалось в ее взгляде.

О том, что у Ги Ин Хва нет ни вкуса, ни обоняния, я слышала впервые. Я об этом понятия не имела. Но верить на слово Но Чжу Ын я тоже не собиралась.

В панике я попыталась выхватить миску у Ги Ин Хва и пододвинуть ему свою, к которой еще не притрагивалась.

Попыталась бы.

Если бы Ги Ин Хва не остановил меня твердым движением руки.

— Ешь свою. И не поднимай шум.

— Да как я могу есть?! Вы же отравитесь, если съедите такую дрянь!

Есть у него обоняние и вкус или нет — дело десятое. Желудок-то у него точно не железный!

Словно насмехаясь над моими переживаниями, Но Чжу Ын фыркнула:

— Ничего он не отравится.

Она ловко подцепила палочками очередную порцию лапши, неторопливо прожевала, проглотила и тягучим, спокойным тоном продолжила:

— Ги съест всё, что я ему дам.

Она почти никогда не называет его «Ин Хва». Для нее он либо «Ги», либо «Ги Ин Хва». Или «он», «этот», «эй». Иногда — «придурок», «ублюдок», «кретин», «дебил».

— Я ему и не такое скармливала, и ничего с ним не случилось.

Опустив глаза, она зачерпнула бульон ложкой, проглотила его и снова посмотрела на меня.

Ее раскосые, кошачьи глаза завороженно сощурились.

Несмотря на тусклое освещение, мне показалось, что ее зрачки странно блестят.

Во взгляде читалось жуткое, необъяснимое безумие.

— Ты когда-нибудь видела, как человек жует стекло?

* * *

В итоге я так почти ничего и не съела.

Мой внезапно проснувшийся аппетит испарился как мираж, и всю оставшуюся трапезу я лишь вяло ковырялась в тарелке.

Но Чжу Ын вылизала свою миску до последней капли бульона. Выходя из лапшичной, она рассыпалась в таких льстивых комплиментах хозяйке, что та даже расщедрилась на леденец. И не на обычную мятную конфетку, какие обычно лежат на кассе, а на шикарный чупа-чупс с логотипом от Сальвадора Дали.

Хозяйка, воркуя о том, какая Но Чжу Ын красавица и что это специальное угощение только для нее, достала конфету из кармана фартука и вложила ей в руку. А потом вручила такую же Ги Ин Хва, добавив: «А молодой человек с каждой минутой всё краше!».

Я же в это время была занята тем, что прятала стакан из нержавейки. Обернув его в несколько салфеток, я сунула его в сумку, а затем достала из кошелька пятитысячную купюру и оставила на столе.

Решила, что этого вполне хватит, чтобы покрыть стоимость стакана.

За нэнмён, как само собой разумеющееся, расплатился Ги Ин Хва. А ведь в прошлый четверг, когда мы обедали в студенческой столовой вдвоем, каждый платил за себя.

Осознание того, что эту лапшу купил Ги Ин Хва, заставило меня горько пожалеть о недоеденной порции.

Но сожалеть было уже поздно. С трудом переставляя ноги, я заставила себя выйти на улицу. Впрочем, даже вернись я в прошлое, вряд ли смогла бы нормально поесть.

«Ты когда-нибудь видела, как человек жует стекло?»

Разве кусок в горло полезет после таких слов?

«Эй, ты только глянь на ее лицо!»

Но Чжу Ын заливисто расхохоталась, всем своим видом показывая, что это была лишь шутка, но мне было совершенно не до смеха.

Ги Ин Хва тоже не смеялся. Впрочем, он и так никогда не смеется.

Сидевшая на переднем сиденье Но Чжу Ын, развернув леденец и засунув его в рот, скомандовала отвезти ее домой.

— Ты же не любишь рано возвращаться, — заметил Ги Ин Хва, заводя двигатель.

— Переоденусь и пойду на свидание вслепую.

Напевая это себе под нос, она небрежно швырнула фантик от конфеты назад, в мою сторону. У меня даже не было сил обозвать ее невоспитанной дрянью. Я просто молча подобрала брошенный под ноги фантик и сунула его в сумку.

Взглянув на экран телефона, я увидела, что время перевалило за полвторого. У Ги Ин Хва в три часа начинались лекции по специальности. Мои же занятия на сегодня закончились еще утром, но я всё равно сказала, что еду в университет. Мне хотелось провести с Ги Ин Хва хотя бы немного больше времени.

Машина, петляя по незнакомым, но таким знакомым улицам, вскоре подъехала к дому Но Чжу Ын. Это был старый жилой комплекс, построенный по программе социального жилья. Здесь прошли ее детство и юность. И здесь же прошли детство и юность Ги Ин Хва.

По соседству с квартирой Но Чжу Ын живет его тетя. Потеряв родителей в раннем детстве, Ги Ин Хва вырос на ее попечении.

Для Ги Ин Хва на первом месте стоит не Но Чжу Ын.

На первом месте у него тетя.

И Но Чжу Ын это прекрасно знает.

— Может, попозже еще наберу.

Сегодня Но Чжу Ын казалась в куда более приподнятом настроении, чем обычно. Весело бросив это на прощание, она выпорхнула из машины и пошла вверх по склону. На вершине этого склона, возвышаясь на высокой подпорной стене, стояли многоэтажки — ее дом и дом тети Ги Ин Хва.

Проводив взглядом удаляющуюся спину Но Чжу Ын, я уставилась на жилой комплекс, чьи крыши виднелись за краем холма.

В старших школах, когда Ги Ин Хва выпустился и я больше не могла видеть его в стенах школы, я стала ходить в этот район как к себе домой.

Я околачивалась у деревянных помостов под магнолиями, где обычно собирались старики, на пустыре перед супермаркетом, на детской площадке, такой же старой и обшарпанной, как и сами дома, или у въезда в комплекс, изнывая от летнего зноя или мерзнув на пронизывающем зимнем ветру. Я ждала его. Ждала хоть каких-то новостей о нем. И просто наблюдала за людьми.

Так я узнала о столовой, которую держала его тетя, и стала ходить туда обедать раз по пять в неделю. В те годы я росла на кимбапе, токпокки, пельменях и жареном рисе, которые готовила тетя Ги Ин Хва.

Я создавала свою плоть, кровь и кости из той же еды, которую ел он. Я узнала вкус стряпни, к которому он привык с детства. Одно лишь это наполняло меня гордостью и радостью.

Но если у него нет ни вкуса, ни обоняния...

Неужели это правда? Правда нет?..

Пока я с грустью размышляла об этом, Ги Ин Хва уже собрался трогаться с места.

Я поспешно, но стараясь, чтобы это не прозвучало как требование, тихо произнесла:

— Я бы хотела сесть на переднее сиденье.

— ...

Ги Ин Хва, уже потянувшийся к коробке передач, замер и промолчал.

Кажется, он посмотрел на меня через зеркало заднего вида, но так как я сидела, опустив голову, точно сказать не могу.

Затаив дыхание, я тихо ждала.

Неужели откажет?..

Я уже начала угрюмо падать духом, когда Ги Ин Хва, коротко выдохнув, сказал:

— Чего сидишь? Сама же сказала, что хочешь сесть вперед.

А... так это было молчаливое согласие.

Глупо закивав, я поспешно выскочила из машины и пересела на переднее пассажирское сиденье.

Вскоре мы тронулись.

Еще минуту назад я так рвалась на это место, но оказавшись здесь, поняла, что от напряжения даже не могу нормально на него пялиться.

За всю свою жизнь я ни разу не ездила на переднем сиденье.

Сегодня это случилось впервые, и только сейчас я в полной мере осознала, насколько мала дистанция между водителем и пассажиром. К тому же салон автомобиля — замкнутое пространство.

Ги Ин Хва и без того неразговорчив, а мне в его присутствии даже дышать было тяжело. Делая неглубокие вдохи, я могла лишь изредка украдкой бросать взгляды на его руки, лежащие на руле.

Разглядывать профиль — слишком откровенно, так что пусть хоть на руки насмотрюсь вдоволь.

С этой мыслью я принялась изучать его кисти так дотошно, словно рисовала их на уроке ИЗО.

Руки у Ги Ин Хва были такими же большими, как и он сам.

Длинные, пропорциональные пальцы с выраженными суставами.

Синие вены, отчетливо проступающие на тыльной стороне ладони, и гибкий, органичный танец костей и мышц при каждом движении.

В отличие от его безупречно гладкого лица, руки были немного грубоватыми, с неровностями. Руки человека, который с юных лет слишком много работал, отчего на них уже успели появиться мозоли. Я знала и о широком красном шраме от ожога на его левой руке.

Ги Ин Хва еще со средней школы славился как одаренный ребенок. Он участвовал в программе для одаренных детей вместе со старшеклассниками, которые были старше его на два-три года. Не знаю, что это была за программа, но туда явно брали не просто за хорошие оценки — это было нечто особенное.

Одно из приложений, которое он разработал вместе с ребятами, с которыми там познакомился, привлекло неожиданно много внимания и получило крупные инвестиции. Старшие бросили школу, чтобы всерьез заняться компанией, и через пару лет продали приложение крупной корпорации. Ги Ин Хва тогда был в третьем классе старшей школы.

Говорили, что на его долю выпала весьма внушительная сумма. Как-никак, он был ключевым разработчиком и, пусть и школьником, но одним из соучредителей стартапа.

Все эти деньги Ги Ин Хва отдал своей тете. А она положила их на банковский счет, открытый на его имя.

Тетя не потратила из этих денег ни воны. Вместо этого она с гордостью рассказывала всем вокруг об этих деньгах и о своем умнице-племяннике, который их заработал. В своей маленькой столовой на углу традиционного рынка она при каждом удобном случае хвасталась им перед соседями-торговцами и посетителями.

Люди с рынка завидовали ей, но в то же время ругали за глупость. Зачем мариновать такие деньжищи в банке? Деньги должны работать. Нечего по-дурацки кормить банкиров, нужно инвестировать, приумножать капитал. Так будет лучше и для будущего самого племянника.

Как раз тогда пошел слух, что второй сын семейства Сон, державшего на рынке крупную лавку с гарнирами, работает в финансовой сфере. Поговаривали, что этот сынок с детства был не менее башковитым, чем ее племянник, и что он собаку съел на акциях и инвестициях. Несколько торговцев на свой страх и риск отдали ему небольшие суммы и якобы получили прибыль в несколько раз больше вложенного.

Тетя колебалась. Она считала, что нельзя доверять такие драгоценные деньги чужому человеку. Но число тех, кто рассказывал о баснословных доходах от инвестиций через сына Сон, всё росло.

Тетю начал грызть страх, что она упускает выгоду. В итоге она решила рискнуть небольшой суммой. Через несколько месяцев на ее счет капнула прибыль, значительно превышающая банковский процент.

Оставив на счету ровно ту сумму, которой хватило бы на четырехлетнее обучение Ги Ин Хва в университете, тетя отдала все остальные деньги второму сыну Сон. Она решила, что семье Сон можно доверять — они торговали на рынке больше десяти лет и имели хорошую репутацию.

А спустя несколько месяцев второй сын Сон прогорел на инвестициях и пустился в бега.

Рынок тогда стоял на ушах. Обманутые торговцы вломились в лавку Сон и устроили там погром.

Среди них была и тетя Ги Ин Хва. До конца не понимая, что происходит, толкаемая и пинаемая разъяренной толпой, она оказалась в лавке Сон. По роковому стечению обстоятельств там же находился и Ги Ин Хва. В тот день он пораньше вернулся из школы и, несмотря на уговоры тети идти заниматься, помогал в столовой, когда всё это началось.

Лавка Сон вмиг превратилась в сущий ад. Толпа ввалилась даже в подсобку, служившую кухней. Ги Ин Хва и его тетю тоже затянуло туда людским водоворотом. А на плите в этот момент кипел огромный чан с говяжьим бульоном.

Людей было слишком много. Они были в бешенстве и ослеплены яростью. Кто-то кричал, требуя выдать им Сон, кто-то швырял всё, что попадалось под руку. Люди начали толкаться и ругаться уже между собой.

В этой давке кто-то спиной налетел на кипящий чан. Сорвавшись с конфорки, огромная кастрюля накренилась и рухнула на пол. Прямо туда, где стояли Ги Ин Хва и его тетя.

В тот день Ги Ин Хва, закрыв собой тетю, получил тяжелейшие ожоги левой руки. В царившем хаосе ему даже не смогли вовремя оказать первую помощь. Это был ноябрь. За два дня до Сунына — государственного экзамена для поступления в университет.

С забинтованной левой рукой, превозмогая адскую боль, Ги Ин Хва пошел на экзамен. И всё равно набрал балл, близкий к максимальному, практически идеальный результат. Легко поступив в университет своей мечты, Ги Ин Хва смог хоть немного облегчить чувство вины и тревоги, терзавшее его тетю.

Всё это я знала и так. Ведь я ходила есть в ту столовую по пять раз в неделю. Тетя Ги Ин Хва души не чаяла во мне, своей постоянной клиентке, пусть и такой странной. Она часто заводила со мной разговоры и рассказывала о племяннике. А я, забившись в угол, могла часами сидеть и слушать ее истории. Даже поев, я не уходила сразу, а еще долго бродила поблизости.

И за это время я несколько раз случайно соприкасалась с людьми кожей. И раза три падала в обморок от приступов.

В глубоком колодце моего сердца собирается светлая печаль.

Печаль, обращенная только к Ги Ин Хва, щемящая нежность к нему одному, чистая и холодная, как утренняя роса.

Она не способна смыть с меня грязь, но может утолить пересохшее горло — как крошечный родник в лесной глуши.

— Левая рука... больше не болит?

Мой голос прозвучал спокойно. Сосредоточенный на дороге Ги Ин Хва повернул голову и посмотрел на меня. Затем бросил короткий взгляд на свою левую руку и равнодушно ответил:

— Не болит.

Он не спрашивает: «С чего вдруг такой вопрос?».

Мои мысли его совершенно не интересуют.

Наверняка он решил, что я просто увидела шрам, вот и спросила.

— А живот? Живот не болит?

Задала я очередной вопрос всё тем же ровным голосом. Полуприкрытые глаза Ги Ин Хва лениво скользнули по мне и снова устремились вперед.

Едва заметная морщинка, залегшая у него между бровей, словно спрашивала: «К чему ты клонишь?», поэтому я пояснила:

— Я про тот нэнмён, который вы недавно съели.

— Не болит.

Холодный ответ обрубился, как ножом.

Слава богу, значит, не болит...

Кивнув самой себе, я задала следующий вопрос:

— А вкуса и обоняния правда нет...

— Нет.

На этот раз ответ прилетел еще до того, как я успела договорить. В этой торопливости, не желающей даже дослушать собеседника, сквозило явное раздражение, но я проигнорировала его и спросила снова:

— А почему их нет?

— Без понятия.

Безучастный ответ, словно речь шла о ком-то другом.

Ги Ин Хва плавно вывернул руль. Машина повернула налево, и меня качнуло в его сторону.

Вместе со мной качнулось и озеро светлой печали, переполняясь и грозя выплеснуться через край.

Значит, это правда...

От этой мысли в глазах вдруг защипало.

Но тут же холодный голос разума одернул меня: «Ну и что с того?».

Ну нет вкуса и обоняния, и что теперь?

Это что, смертельная болезнь?

Нет.

Нет.

Ответив самой себе, я выпрямила спину и напряглась.

— А что насчет... стекла? — спросила я как можно более равнодушным тоном, подражая самому Ги Ин Хва.

Ответа не последовало. Решив, что он не расслышал, я переспросила громче и четче:

— Вы когда-нибудь ели стекло?

Ги Ин Хва выдержал паузу и ответил так же четко:

— Это вранье.

— Правда вранье?

— Угу.

В отличие от его прежнего тона, этот прозвучал немного мягче.

И от этого в душу закралось сомнение: а вдруг это не вранье?

Может, Ги Ин Хва из тех людей, кто становится мягче, когда лжет?

Обычно люди, когда врут, становятся резче и агрессивнее, но, может, у Ги Ин Хва всё наоборот?

Может... он и правда когда-то ел стекло?..

Потому что Но Чжу Ын велела ему съесть...

— Что еще хочешь узнать?

Этот голос, ворвавшийся в мои мысли, заставил меня покачать головой.

— Вопросов много, но сейчас больше ничего не спрошу.

В душе я чувствовала совсем иное, но слова прозвучали резковато.

Всё потому, что я пыталась замаскировать переполнявшие меня печаль и подозрения, чтобы он их не заметил.

За окном уже замелькали знакомые пейзажи. Кажется, мы почти подъехали к университету.

— Вас не напрягает, что я столько всего спрашиваю? — бросила я вскользь, собираясь выходить.

— Напрягает.

— Тогда зачем так послушно отвечаете?

— Потому что напрягает.

Странный ответ.

И всё же я подумала, что он вполне в его духе.

Машина плавно затормозила возле главных ворот.

— Приехали.

Я немного помялась, а затем слегка поклонилась в сторону водительского сиденья:

— Спасибо... за обед. Хорошей лекции.

Я уже повернулась, чтобы открыть дверь, как вдруг Ги Ин Хва окликнул меня так, словно схватил за шкирку:

— Руку, прежде чем выйдешь.

Я непонимающе обернулась. Ги Ин Хва повторил низким голосом:

— Протяни руку.

Я нерешительно протянула правую руку, спрятанную в рукав толстовки.

Я протянула ее тыльной стороной вверх. Ги Ин Хва, осторожно, чтобы не коснуться кожи, взял меня за рукав, перевернул руку ладонью вверх и положил прямо на ткань клубничный чупа-чупс.

Тот самый чупа-чупс в яркой обертке с логотипом, придуманным Сальвадором Дали.

Тот самый, который хозяйка лапшичной всучила Но Чжу Ын и Ги Ин Хва.

Я ошарашенно смотрела на леденец, а потом подняла взгляд на Ги Ин Хва.

И уставилась на его лицо, словно зачарованная.

— Чего уставилась, выходить не собираешься?

Только тогда я пришла в себя, неловко кашлянула и снова отвернулась к двери.

— Ничего я не уставилась. И даже если скажете не выходить — всё равно выйду.

Буркнув это, я пару раз дернула ручку, наконец открыла дверь и выскочила из машины.

За спиной послышался шум удаляющегося мотора.

Уши горели так, что казалось, вот-вот взорвутся.

Сердце колотилось где-то в горле.

Ноги подкосились, и я просто осела на землю, прижимая к груди правую руку с зажатым в ней леденцом.

* * *

Боль и удовольствие — как две стороны одной медали.

Грусть и радость — тоже как две стороны одной медали.

Неудача и удача — и они как две стороны одной медали.

Кажется, за сегодняшний день я испытала всё это сполна.

В лапшичной произошло много всего. Ги Ин Хва был со мной добр, но это померкло на фоне того, как мерзко вела себя Но Чжу Ын. Она мерзко обошлась и с Ги Ин Хва, но в итоге это сильнее ударило по мне, так что, получается, досталось только мне.

Поэтому Но Чжу Ын сегодня казалась такой довольной? Не знаю.

В любом случае, день можно было бы считать «провальным». Нельзя сказать, что в нем совсем не было радости, поэтому я бы оценила его как «слегка провальный». Но потом радостные события посыпались одно за другим, и день резко превратился в «шикарный».

Ги Ин Хва дал мне леденец, а когда я уже подходила к дому, мне позвонили из риелторского агентства. Сказали, что в «том самом доме», которого я так ждала, освободилась комната, сдающаяся в помесячную аренду.

В том самом доме. В пятиэтажной вилле, где живет Ги Ин Хва.

Я ответила риелтору, что выезжаю прямо сейчас.

Примчавшись на всех парах, я подписала договор даже не глядя на саму комнату. Нынешний жилец съезжал в начале следующего месяца, и я решила заехать в тот же самый день.

Какое счастье, подумала я, что это не совпадает с периодом промежуточных экзаменов. Казалось, это был знак, что всё грядущее пойдет как по маслу.

Вопрос о том, действительно ли Ги Ин Хва ел стекло, я решила пока отложить. Это уже в прошлом, а мысли об этом нагоняют тоску. К тому же унынием делу не поможешь. Пока что я решила поверить Ги Ин Хва и не сомневаться в том, что это «вранье». Буду верить, что Но Чжу Ын не зашла бы настолько далеко.

Домой я вернулась в приподнятом настроении. Я даже напевала себе под нос. Положив сумку, я бережно устроила леденец на столике в гостиной и пошла в душ. Одевшись, я тщательно вымыла стакан из нержавейки, прихваченный из лапшичной, и поставила его на полку.

По привычке включив ноутбук, я села за стол. Пока я смотрела в экран, то сжимая, то разжимая леденец в руке, замигало уведомление от форума, который у меня всегда открыт. Это означало, что к моему посту в «Призраках ХХ века» оставили новый комментарий.

В последнее время я ничего нового там не писала. Значит, коммент оставили к какому-то старому посту.

Заинтригованная, я кликнула на уведомление. Под постом, который я выложила больше трех месяцев назад, висел свежий комментарий от пользователя с ником «moralnoral».

[Меня заинтересовало содержание поста, опубликованного пользователем fromhell1818. Возможно ли с вами пообщаться?]

От этого комментария почему-то повеяло духом старого деда.

Ник «moralnoral» тоже выглядел подозрительно. Конечно, с ником «fromhell1818» я не в том положении, чтобы кого-то осуждать, но всё же.

Немного поколебавшись, я нажала кнопку «Назад». И принялась просматривать новые посты на форуме.

* * *

На следующий день, на лекции по «Пониманию искусства», у нас с Ги Ин Хва произошла небольшая стычка.

Всё из-за того, что я узнала: мое мнение по поводу группового проекта и твердое намерение «не выезжать за чужой счет» были самым наглым образом проигнорированы.

Ги Ин Хва заявил, что уже закончил всё — от выбора темы для проекта «Концепция выставки» до сбора материалов. Я слегка опешила. Одно дело, что он мне нравится, но разве это не откровенное хамство?

По какому праву он, такой же студент, как и я, лишает меня моего законного «права делать проект»?

Для этой выставки я уже присмотрела тему: «Оккультизм средневековой Европы через призму визуального восприятия». Тема, которая безумно меня увлекала, и для которой я при каждом удобном случае набрасывала подробные заметки. И вот он просто взял и выбросил её на помойку, даже не дав мне шанса высказаться.

Можно было бы подумать, что черновик Ги Ин Хва оказался гениальным, но нет. Он выбрал до боли избитую и банальную тему: «Баухаус: архитектура и дизайн».

Поэтому я заявила:

— У вас, сонбэ, скучная тема. Моя лучше.

На что Ги Ин Хва ответил ледяным тоном, ясно давая понять, что мое мнение его не интересует:

— Твоими вкусами никто не интересовался. К тому же я уже собрал все материалы.

— А для моей темы и собирать ничего не надо. У меня дома полно материалов.

— Твои хобби мне не интересны. Раз уж я всё равно буду делать всё один, мне проще работать с темой, которая удобна мне.

— Я же говорила, что не собираюсь выезжать за ваш счет.

— Чем ты так недовольна?

— Тем, что вы лишаете меня моих прав.

— Каких еще прав.

— Какое главное право у студента в университете? Право на обучение.

— Обучайся, усердно слушая лекции.

— Не хочу.

— Хватит упрямиться. Ты сама внаглую влезла в эту группу.

Он так метко ткнул в слабое место моих рассуждений, что мне стало нечего ответить.

Я только возмущенно шевелила губами, не находя слов, когда Но Чжу Ын, до этого хранившая молчание, наконец вставила свои пять копеек:

— Для выставки главное — кассовые сборы. Кто вообще пойдет смотреть на твой оккультизм? Разве что такие же задроты, как ты.

— Я не задрот, — попыталась я возразить, но игра уже была проиграна. Двое из трех пришли к единому мнению, и мне, как оставшемуся в меньшинстве, не оставалось ничего другого, кроме как засунуть свое мнение куда подальше.

Из-за утреннего инцидента настроение у меня было паршивое. Пообижавшись в одиночестве, я объявила одностороннюю холодную войну.

[Сонбэ, я вам пока писать не буду.]

Всего пять сообщений в день. Одно из этих драгоценных сообщений я бездарно потратила на такую ерунду.

Это была глупая, инфантильная истерика, которая не нанесла Ги Ин Хва никакого урона, зато мне самой отрубила ногу по самое колено.

Обидно. И до ужаса глупо.

Пока я терзалась этими мыслями, зажатый в руке телефон завибрировал. Пришло уведомление о новом сообщении в групповом чате киноклуба.

Я тапнула по экрану. Суть была проста: сегодня в пять вечера состоится внеплановое экстренное собрание, всех членов клуба, прочитавших объявление, просят присутствовать.

Сидя на скамейке у пруда с беседкой и впервые за долгое время просто тупо пялясь на воду, я сама не заметила, как поднесла правую руку ко рту и начала грызть ноготь на указательном пальце. Спустя какое-то время, когда на языке появился металлический привкус крови, я испуганно отдернула руку.

В последнее время я держала себя в руках, но стоило немного расслабиться — и вот опять.

Придет ли Ги Ин Хва на собрание?

Мне было настолько до тошноты любопытно, что кровоточащий палец сам по себе мелко подергивался. Если быть точной, меня интересовало, придет ли Но Чжу Ын.

После вступления в киноклуб Ги Ин Хва отказался от двух бессмысленных подработок, где требовался физический труд. Судя по всему, по будням он больше ничем не занимался, кроме своих обычных заказов по программированию. По крайней мере, так было в его апрельском расписании.

Из этого напрашивался один вывод: Но Чжу Ын относилась к этому «Киноману» со всей серьезностью.

Мне самой было тошно от того, что я любое действие Ги Ин Хва связываю с Но Чжу Ын, но что поделать, если это правда.

Ах, ну зачем я отправила это дурацкое сообщение про то, что не буду писать?

Я так жалела об этом, что готова была стукнуться головой о стену.

Хотела показать, что обиделась? Да Ги Ин Хва на это плевать с высокой колокольни.

Между жгучим стыдом от того, что с момента отправки этого сообщения не прошло и часа, и наглым желанием притвориться, что ничего не было, и просто спросить, придет ли он, разгорелась нешуточная борьба.

И тут сквозь бреши в моих мыслях снова просочилась унылая правда: «Да Ги Ин Хва всё равно плевать».

И то верно, ему плевать, так какой смысл устраивать тут театр одного актера? Я же не монодраму играю.

Холодно взглянув правде в глаза, я тут же настрочила сообщение:

[Вы пойдете на собрание киноклуба?]

Ровно через 19 минут 38 секунд пришел ответ.

[Да.]

Кивнув, я сунула телефон в карман толстовки, а из другого достала чупа-чупс.

Зажав его в ладонях, как святыню, я закрыла глаза и вспомнила вчерашний трепет.

На душе стало так тепло и спокойно, что, казалось, я готова простить миру любые прегрешения.

В этот момент я почувствовала легкое шевеление у икр. Что-то знакомое мягко терлось о мои ноги.

Ласковое, теплое прикосновение.

Открыв глаза и опустив голову, я увидела Сухян, которая сидела между моих ног и смотрела на меня снизу вверх.

— Давно не виделись, — поздоровалась я, на что она мяукнула своим очаровательным ротиком домиком.

* * *

Временным местом сбора киноклуба оказалась пустая аудитория. Придя пораньше, я приоткрыла дверь и заглянула внутрь — никого не было.

Со спокойной душой я зашла и заняла место с краю, поближе к выходу.

Я как раз раздумывала, написать ли Ги Ин Хва и спросить, когда он придет, как дверь аудитории открылась. Я обернулась и тут же отвернулась обратно. Лучше бы не смотрела.

— А Юн даже не здоровается, когда видит сонбэ.

Бросив сумку на парту передо мной, Юн Ю Сон уселся вполоборота. Положив руку на мой стол, он с улыбкой сказал, что рад меня видеть. За прозрачными стеклами очков его глаза без двойного века мягко сощурились.

Я ведь ясно и холодно предупредила его в прошлый раз на скамейке под глицинией: «Не издевайтесь».

Или я сказала: «Шутки тоже имеют свои границы»?

В любом случае, я отлично помню, что сказала нечто подобное. Из-за вмешательства Чон Сон, Ким Хе Сын и Ян Чжон Хи я не смогла договорить, но уверена, что выразилась достаточно ясно.

А этот тип всё никак не угомонится.

И с каких это пор я из «хубэ» превратилась в «Юн»?

Я на секунду задумалась, не пересесть ли, но это место нравилось мне больше всего, поэтому решила остаться. Зато я не доставила ему удовольствия и не выдала ни единой реакции, которой он мог бы подпитаться, а просто достала из сумки книгу и принялась читать.

Сборник ядовитых цитат философов, чтение которого отлично снимает стресс. В нем плотным текстом записано всё то, что мне сейчас хотелось бы сказать Юн Ю Сону.

— Жуткие вещи ты читаешь.

Юн Ю Сон наклонился, чтобы заглянуть в мою книгу, но я прикрыла страницу рукой.

— Тц, как ни посмотрю на твои ногти — прям беда.

Раньше он хотя бы делал вид, что не замечает, а теперь в открытую пялится на чужие ногти да еще и языком цокает, изображая сочувствие. Меня поразила его бесцеремонность, но я лишь молча выразила свое недовольство, спрятав ногти в рукава.

— В тот день я переборщил с шутками, да? Прости.

От этого внезапного извинения мои плечи невольно дернулись, но, к счастью, я не совершила глупость и не выдала никакой другой реакции, которая могла бы порадовать Юн Ю Сона.

Пока я читала, Юн Ю Сон продолжал свой театр одного актера, задавая вопросы в пустоту:

— Юн, а какие фильмы ты любишь?

Я уже говорила как-то раз, что не люблю кино.

— Вообще нет фильмов, которые бы тебе понравились?

Нет.

— В анкете для вступления у тебя написано: любимый фильм — «Один дома». Любимый режиссер — «нет». Любимый актер — «нет».

«Один дома» — это чуть ли не единственный фильм, который я вообще смотрела.

Я думала вписать «Властелин колец», но заснула на середине, так что совесть не позволила.

— Ты вступила в клуб только ради Ги Ин Хва?

Раз знаешь, так не спрашивай.

— Что ж, тогда ты добилась своего. Слухи разлетелись так, что ты стала настоящей знаменитостью.

Мои пальцы, уже готовые перевернуть страницу, на мгновение замерли.

Знаменитостью?

Пока я сидела, замерев, Юн Ю Сон продолжил:

— Не знала? Сама же слухи и распустила.

Не то чтобы распустила, просто сказала пару раз...

— Ин Хва из-за этого, наверное, тоже несладко.

Ги Ин Хва? Он мне ничего такого не говорил.

— Видимо, всем не терпится узнать, правда это или нет. И не только нашим из клуба, его и на факультете достают порядочно... А, может, ты уже в курсе, но мы с Ин Хва оба на управлении.

Я понятия не имела, на каком факультете учится Юн Ю Сон, меня это не интересует, и знать я этого не хочу.

— А поскольку он ни на что толком не отвечает, к нему лезут еще больше. С его-то характером ему, конечно, плевать, но всё же.

С его характером он терпеть не может, когда его достают!

Услышав от Юн Ю Сона то, о чем я совершенно не подумала, я на мгновение впала в ступор. Это было вполне логично, и я почувствовала себя полной идиоткой из-за того, что упустила этот момент.

Ги Ин Хва — парень известный. Известный по многим причинам. На своем факультете? Да я уверена, что во всем кампусе вряд ли найдется хоть кто-то, кто его не знает.

Я сама так ломаю голову и из кожи вон лезу, чтобы, воруя его время, доставлять ему как можно меньше неудобств. И если теперь вокруг него вьется всякая мелкая рыбешка и треплет ему нервы, то это действительно проблема.

А вдруг это и на мне отразится?

Вдруг он решит, что это я виновата в том, что к нему лезут, раз я сама раструбила всем, что мы встречаемся?

Этого нельзя допустить...

Погрузившись в мысли, я по привычке поднесла правую руку ко рту, но Юн Ю Сон негромко одернул меня:

— Рука.

Я тут же спрятала большой палец правой руки, который уже почти коснулся губ, под парту.

— Может, попробуешь наклеить пластырь или замотать бинтом? Ну, или хотя бы лаком накрасить, — мягко предложил Юн Ю Сон, глядя на меня сверху вниз.

Можно подумать, я сама до этого не додумалась?

Мысленно огрызнувшись, я попыталась снова сосредоточиться на книге, как вдруг дверь аудитории с грохотом распахнулась, и вошел еще один человек.

— О? Я думал, буду первым. А ты чего так рано приперся?

Чья-то фигура размашистым шагом подошла и плюхнулась на место рядом с Юн Ю Соном. Я мельком взглянула на новоприбывшего и тут же поморщилась.

Это был он. Тот самый придурок, который в открытую поливал меня грязью на приветственной вечеринке новичков.

— Так Джун Сан-хён реально собрался это делать? — грубо и без предисловий спросил придурок, на что Юн Ю Сон небрежно ответил:

— Раз созвал всех, значит, собрался.

Выражение его лица стало чуть более отстраненным, словно ему было не по себе.

— Нет, ну этот хён вместо того, чтобы выпуститься, как все нормальные люди, на старости лет решил кино снимать? Сначала страдал синдромом кинокритика и выносил всем мозг, а теперь у него, походу, ебаный синдром творца обострился... В общем, я пас.

— Ну и не делай.

— А ты будешь?

— Посмотрим.

— Какое еще «посмотрим». А это кто... А? Неприкасаемая с английской литературы?

Придурок наконец заметил меня и сделал вид, что мы знакомы.

Судя по его болтовне — что на приветственной вечеринке, что сейчас, — у него явно были какие-то знакомые на факультете английской литературы.

Еще со времен начальной школы за мной тянулся шлейф прозвищ вроде «Чо-Истеричка», «Чо-Крыса», «Чо-Бомжиха» или «Чо-Припадочная», а в университете меня за глаза прозвали «Неприкасаемой».

— Тебя на прошлом кинопоказе не было, я уж думал, ты из клуба свалила. А ты, оказывается, тут?

На прошлый кинопоказ Ги Ин Хва не пришел, поэтому и я, естественно, не пошла.

— С чего бы ей сваливать? — вмешался Юн Ю Сон, словно заправский адвокат, и хлопнул придурка по плечу. — Не мешай человеку читать и пересядь.

До этого момента Юн Ю Сон казался мне просто невыносимым и назойливым, но стоило появиться кому-то еще более невыносимому и назойливому, как он в мгновение ока превратился в «более-менее нормального парня».

Однако этот «более невыносимый» тип и не думал вставать. Наоборот, он еще удобнее устроил зад на стуле и вкрадчиво поинтересовался:

— Слушай, а ты реально с Ги Ин Хва мутишь?

— Я же сказал, завязывай. Пошли, — одернул его Юн Ю Сон.

— Да подожди ты. Дай любопытство удовлетворить.

— Если тебе так интересно, иди и спроси у самого Ги Ин Хва.

— Ясен пень, я спрашивал. Только этот ублюдок молчит как партизан. А тут, между прочим, сидит вторая сторона процесса.

«Значит, то, что он толком не отвечает — правда», — подумала я.

Но вообще-то, кого это ты тут ублюдком назвал, мразь?

— Да, мы встречаемся. И вы мне мешаете, так что не разговаривайте со мной, — холодно отрезала я и нервно, с громким шелестом перевернула страницу.

Я прямым текстом послала его к черту, но этот идиот даже не понял намека и продолжил громко трещать:

— Реально?! Как?! Если этот ублюдок не нажрался каких-нибудь таблеток, то с какого перепугу?! А как же богиня с журфака? А она тогда кто?

Юн Ю Сон, взяв его в удушающий захват, бросил мне: «Извини», после чего поднял его на ноги и поволок на передние ряды.

— Угх... эй, блядь, пусти! Я реально нихуя не понимаю! У нее же, блядь, болезнь какая-то... Как такая вообще может, блядь, встречаться... Ай, сука, откуда в тебе столько силы...

Даже пока его волокли прочь, этот придурок продолжал трепать языком, словно никак не мог успокоиться. От этого зрелища мне стало как-то мерзко, и я отвернулась в другую сторону.

Решив больше не обращать внимания на Юн Ю Сона и его дружка, я попыталась вернуться к чтению.

Но буквы расплывались перед глазами, и я не могла вникнуть ни в одно слово.

Я, конечно, понимаю, что внешне не пара Ги Ин Хва, но неужели всё настолько шокирующе?

И что еще за «богиня с журфака»? Детский сад какой-то.

Пока я мысленно ворчала, в аудиторию один за другим начали подтягиваться люди.

— О, Чо Юн, ты уже здесь?

Кто-то сел рядом и радостно со мной поздоровался. Я обернулась — это была Ким Хе Сын. Следом за ней на место впереди плюхнулась Ян Чжон Хи и бросила: «Давно не виделись».

— Юн, а ты будешь участвовать? — вдруг спросила Ким Хе Сын.

Я выдержала небольшую паузу и переспросила:

— В чем участвовать?

Мне было немного не по себе показывать, что я вообще не в теме.

Про какое-то участие, про то, что «Ископаемый оппа» устроил что-то в киноклубе — я лишь мельком просмотрела эти сообщения в чате и забила.

Они ведь добавили меня в чат из лучших побуждений, и до меня запоздало дошло, что следовало бы проявить хоть каплю вежливости, даже если я не могу активно участвовать в беседах.

— О, ты еще не знаешь? Причину сегодняшнего экстренного собрания.

Но Ким Хе Сын, казалось, это совершенно не парило.

— Не знаю.

Я покачала головой, и Ким Хе Сын придвинулась ко мне поближе.

— И Ин Хва-сонбэ ничего не говорил? Он-то наверняка знает.

Я вздрогнула и отшатнулась:

— Не слышала.

Молча наблюдая за нами, Ян Чжон Хи протянула руку и потянула Ким Хе Сын за рукав:

— Хе Сын, осторожнее.

— А, точно. Прости.

Ким Хе Сын виновато извинилась и отодвинулась на безопасное расстояние.

Я тоже вернулась в нормальное положение.

Повисло неловкое молчание, и я принялась нервно теребить рукав.

Оказывается, слухи обо мне уже дошли и до них. И они проявляли ту самую элементарную тактичность, свойственную нормальным людям.

— А, ммм... В общем... мы слышали. О том, что ты чувствительна к физическому контакту.

— Ага…

Они не стали использовать фразы вроде «говорят, у тебя редкая болезнь» или «говорят, у тебя припадки от прикосновений», а смягчили это до «чувствительна».

— Просто я по натуре такая... люблю нарушать личное пространство. Никак не могу отучиться. Испугалась? Извини.

Я не так уж и сильно испугалась, да и в куда более жестких ситуациях никогда не ждала извинений. Поэтому это внезапное «прости» слегка сбило меня с толку.

— Да нет. Наоборот... спасибо.

Выпалив это, я сама опешила.

«Надо же, я и такое могу сказать», — подумала я, нервно перебирая пальцами.

Кажется, я еще ни разу в жизни не благодарила сверстников за тактичность или извинения. А может, это вообще был первый раз...

— Да брось, за что тут благодарить... Это же элементарно.

Ким Хе Сын тоже стало неловко, она кашлянула и продолжила:

— В общем, возвращаясь к теме...

— В нашем клубе есть такой Ма Джун Сан-оппа. Ему почти тридцать... или уже за тридцать?

— В этом году стукнет тридцать, — поправила Ян Чжон Хи.

— Ага, тридцать.

— В общем, есть у нас такой старшекурсник, который всё никак не может выпуститься, хотя ему уже тридцатник. И вот этот оппа заявил, что собирается снять независимое кино за свои собственные деньги.

Слушая Ким Хе Сын, я недоуменно нахмурилась:

— В киноклубе?

— В киноклубе.

— Но киноклуб — это же место, где смотрят фильмы и обсуждают их.

— Вот и я о том же! Даже ты, Юн, вступив в клуб меньше месяца назад, это понимаешь, а этот оппа просто... Уф... Короче, судя по словам Моа-онни, сценарий оказался довольно годным.

— Но ведь хороший сценарий — это еще не весь фильм, — вставила Ян Чжон Хи, и Ким Хе Сын снова поддакнула: «Вот и я о том же!».

В этот момент к нам нерешительно подошла студентка, сидевшая неподалеку. И обратилась ко мне:

— Ты ведь Чо Юн, да?

— ...

Я молча подняла на нее глаза, опустила их и коротко кивнула.

— Ты правда встречаешься с Ин Хва-сонбэ?

«Опять этот вопрос», — мысленно вздохнула я.

Мгновенно оценив мое состояние, Ким Хе Сын ответила за меня:

— Да, она реально девушка Ги Ин Хва-сонбэ.

— Ты же в прошлый раз у меня уже спрашивала, правда это или нет? — добавила она.

— Нет, просто... столько людей говорят, что это вранье, вот я и...

— Какое еще вранье. Это правда.

— А... ну ладно.

Когда студентка вернулась на свое место, Ким Хе Сын снова извинилась:

— Кажется, мы невольно распустили про вас слухи.

Я покачала головой, показывая, что всё нормально.

Строго говоря, слухи распустила я сама. В первый же день наших «отношений» разве не я заявила об этом во всеуслышание на приветственной вечеринке?

О том, что Ги Ин Хва — мой парень.

После этого ко мне подошла еще одна девушка с тем же вопросом, а следом за ней — парень, который небрежно поинтересовался: «А почему Ин Хва-хён пошел на управление, а не на программирование?».

Первой я ответила, что да, я его девушка, а второму — что не знаю. Из-за этого Ким Хе Сын так и не смогла закончить свой рассказ про Ма Джун Сана.

Как раз в этот момент в аудиторию вошла президент клуба Кан Мо А, так что остаток истории мы решили дослушать от нее. Рядом с ней на подиум поднялся невысокий парень — одного взгляда на него было достаточно, чтобы понять: это и есть тот самый «Ископаемый Ма Джун Сан».

Президент Кан Мо А начала со слов: «Возможно, кто-то из вас уже в курсе...», когда дверь аудитории открылась, и вошли Ги Ин Хва и Но Чжу Ын.

Как всегда, по залу пробежала невидимая волна: воздух словно всколыхнулся и снова затих.

И, как всегда, все взгляды дольше задержались на Ги Ин Хва, чем на Но Чжу Ын, а затем рассеялись.

* * *

Речь президента затянулась минут на десять, но суть была проста.

Было предложено в рамках киноклуба, в качестве сайд-проекта, снять независимый фильм. Причем не короткометражку, а среднеметражный.

Готовый сценарий уже есть. Режиссером выступит Ма Джун Сан-сонбэ, у которого есть опыт съемок короткометражек, а оператора и художника-постановщика пригласят со стороны.

Все расходы Ма Джун Сан берет на себя. Съемки планируется начать сразу после промежуточных экзаменов и закончить к концу летних каникул, с перерывом на время сессии. В завершение она с энтузиазмом добавила, что фильм планируют отправлять на различные фестивали независимого и короткометражного кино.

Пока президент говорила, по аудитории не прекращался гул, а стоило ей закончить — со всех сторон посыпались возмущения.

Один из парней резко возмутился: почему руководство клуба принимает такие решения кулуарно, а остальных просто ставит перед фактом?

Президент решительно покачала головой, заявив, что это не приказ и не принуждение. Она заверила, что они обязательно учтут мнение всех участников, и если идея будет отвергнута большинством, то фильм снимут в другом формате.

Кто-то другой скептически заметил, что здесь почти все новички, и спросил, выйдет ли вообще что-то путное с такой низкоквалифицированной командой.

На это вместо президента ответил Ма Джун Сан: выйдет, а если понадобится, можно пригласить специалистов и провести пару часов мастер-классов.

Очередной голос с сарказмом поинтересовался, не является ли всё это личным проектом Джун Сан-хёна? Не пытается ли он таким образом сэкономить на производстве, набрав бесплатную рабсилу из клуба?

Ма Джун Сан вспылил и начал кричать, что он в киноклубе уже целую вечность, почти десять лет, и что за бред они несут. По его словам, он просто хотел напоследок, перед выпуском, создать общие воспоминания и красиво уйти.

Наконец, слово взял тот самый придурок, сидевший рядом с Юн Ю Соном.

— У нас же есть специализированный клуб кинопроизводства «Дерево мечты». Не логичнее ли сделать коллаборацию с ними?

Ма Джун Сан, на лице которого смешались возраст и усталость, долго и сурово сверлил придурка взглядом. А затем отчитал его:

— Я с этими малолетками из «Дерева мечты» дел не имею.

Сидевшая рядом Ким Хе Сын зашептала:

— Джун Сан-оппа терпеть не может «Дерево мечты». Это прям его кнопка ярости.

Я видела и слышала всё это, но мыслями была далеко — рядом с Ги Ин Хва.

Когда Ги Ин Хва вошел вместе с Но Чжу Ын, я слышала, как некоторые покосились на меня и зашептались.

«В смысле... она же вроде его девушка».

«Ага, девушка есть, а таскается с другой?»

«Да это вообще правда? Может, у нее патологическое вранье?»

«Вряд ли. Я видел, как они в столовке вместе ели».

«Тогда почему они сейчас даже не поздоровались?»

Ким Хе Сын, сидевшая рядом, тоже промолчала, но по ней было видно, что она сбита с толку. А ведь еще недавно она топала ногами от радости, думая, что больше не увидит, как Но Чжу Ын помыкает Ги Ин Хва.

Мне стало немного неловко перед ней, хотя тогда я уже понимала, что надеждам Ким Хе Сын не суждено сбыться так легко.

Президент постучала по столу, призывая всех к тишине.

Она предложила для начала поднять руки тем из присутствующих, кто вообще хочет участвовать.

Было бы идеально, если бы все объединились ради общей цели, но раз это невозможно, они запустят проект только с теми, кому это действительно интересно. Если не наберется нужного количества желающих, идею просто отменят.

— Кто хочет попробовать себя в кинопроизводстве, увидеть свое имя в титрах как полноправного члена съемочной группы или получить строчку в резюме для будущей конкурентной борьбы за работу — поднимите руки.

В повисшей в аудитории тишине то тут, то там начали подниматься руки. Сидевшая впереди Ян Чжон Хи, до этого хранившая молчание, тоже вдруг подняла руку.

— Кажется, Юн Ю Сон-сонбэ тоже поднял, — шепнула Ким Хе Сын.

Какая разница, кто там поднял руку — Юн Ю Сон или Ян Чжон Хи... Эта мысль тут же вылетела у меня из головы.

Потому что вместе с Но Чжу Ын руку поднял и Ги Ин Хва. Поэтому я без промедления вскинула свою. В этот момент наши с ним взгляды пересеклись. В глазах Ги Ин Хва мелькнуло что-то похожее на раздражение. Впрочем, возможно, это было его обычное непроницаемое выражение, и мне просто показалось.

— Ты тоже участвуешь? — удивилась Ким Хе Сын и тут же добавила: — Ничего себе, и Ин Хва-сонбэ тоже?

Она немного помялась:

— Что же делать... я ведь сказала Сон, что не буду.

Но в итоге тоже подняла руку.

Президент с довольным видом кивнула.

Она объявила, что проект стартует по плану, а все дальнейшие объявления будут публиковаться в групповом чате.

Сказав, что на этом экстренное собрание окончено, президент покинула аудиторию. Я тут же, словно только этого и ждала, вскочила с места.

Пройдя через весь зал до самого края у окна, я остановилась перед Ги Ин Хва.

— Давайте помиримся из-за той ссоры про проект.

Выпалив это без предисловий, я протянула ему левую руку, так как на правой ногти были обкусаны до крови.

Ги Ин Хва удивленно вскинул брови. Всем своим видом он словно спрашивал: «А мы ссорились?».

— Я на вас из-за того случая обиделась, но теперь всё прошло.

Прекрасно понимая, что у него на уме, я сделала вид, что ничего не замечаю, и помахала рукой прямо у него перед носом. Как ни крути, это был жест, кричащий: «Ну возьми же меня за руку».

Ги Ин Хва, всё с теми же поднятыми бровями, недоверчиво посмотрел на мои манипуляции, а затем раздраженно нахмурился:

— Насколько я знаю, тебе нельзя прикасаться к людям.

Затем он лениво повернулся, подпер подбородок рукой и посмотрел на меня снизу вверх.

Я кивнула, всем своим видом показывая: «Я так и знала».

Я поняла это еще тогда, когда сказала, что он единственный, к кому я могу прикасаться, а он ответил, что вообще не понимает, о чем я.

Он либо пропустил мои слова мимо ушей, сочтя их шуткой, либо принял за наглую ложь.

— Я же говорила, что с вами всё в порядке, — снова терпеливо объяснила я.

Ги Ин Хва, всё так же глядя на меня снизу вверх, вдруг издал звук, похожий на свист выходящего воздуха, и усмехнулся. Словно поражаясь моей наглости, он криво ухмыльнулся одним уголком губ. Та самая холодная, сухая насмешка, которую я уже прекрасно знала.

С того самого момента, как я подошла и протянула ему руку, мое сердце колотилось как сумасшедшее, но я изо всех сил старалась не подавать виду и выглядеть уверенно и непоколебимо.

Его реакция, конечно, задевала, но я совершенно не хотела показывать ему, что мне больно.

Я просто хотела, прямо здесь и сейчас, подержать его за руку.

— Да побыстрее, — поторопила я его, снова энергично помахав рукой.

Сидевшая рядом Но Чжу Ын, оторвавшись от планшета, раздраженно бросила:

— Да подержи ты уже, жалко, что ли. Достала шуметь.

Но Ги Ин Хва даже не шелохнулся.

Мне ничего не оставалось, кроме как наклониться поближе к его уху.

И забормотать быстро и тихо:

— Вас же напрягают все эти расспросы про то, встречаемся мы или нет. Но и самому говорить, что мы вместе, вам тоже не хочется. Если мы прямо сейчас возьмемся за руки, это во многом решит проблему.

Я снова выпрямилась и посмотрела на него сверху вниз.

— ...

Ги Ин Хва с каменным лицом уставился на меня в ответ.

Эта необычная расстановка сил, когда я смотрела на него сверху вниз, лишь усиливала мою тревогу.

Возможно, из-за резкого профиля и точеного носа лицо Ги Ин Хва, смотрящего на меня снизу вверх, казалось каким-то особенно хищным.

А как тогда выгляжу я, смотрящая на него сверху вниз? Странно? Еще более мрачно, чем обычно? Жалко? Уродливо? А если уродливо, то насколько?..

Заблудившись в этих мыслях, я вдруг почувствовала острый укол обиды: «Неужели ему настолько противно даже прикасаться ко мне?».

Он ведь даже не представляет, что этот жест значит для меня.

С той самой поры, четыре года назад, я ни с кем не держалась за руки.

После того, как он поймал меня, спрыгнувшую с дерева, я пару раз специально врезалась в него или делала вид, что случайно задела. Но это было лишь для того, чтобы собрать данные и проверить свои подозрения, а не ради тепла.

Он даже не представляет, как сильно я ждала этого момента.

Как я ждала... как мне это нужно... Я прекрасно понимаю, что все эти слова — лишь эгоистичное нытье.

И что к Ги Ин Хва это не имеет никакого отношения, и я не вправе ничего от него требовать.

Едва ворочая пересохшими губами, я тихо произнесла:

— Всего десять секунд в день. Больше я не прошу.

Я сказала это так тихо, что даже не была уверена, услышал ли он. Мне показалось, что мой голос шуршит, как сухие осенние листья.

— Это ведь всего на шесть месяцев.

Голос, в котором не осталось ни капли влаги, рассыпался сухим шелестом.

В тот самый момент, когда мне показалось, что на непроницаемом лице Ги Ин Хва появилась трещина, он резко, словно хищник, перехватил мою руку. Обхватив мою кисть, наполовину скрытую рукавом, прямо поверх ткани, он молча прождал ровно десять секунд.

Опустив глаза так, что его длинные ресницы отбрасывали тень на щеки, он с каменным лицом терпел эти десять секунд.

Когда он наконец отпустил мою руку, Но Чжу Ын с наигранным сарказмом, едва сдерживая смех, процедила:

— Прямо до слез пробирает, смотреть тошно.

Планшет куда-то исчез, и теперь Но Чжу Ын, положив свои тонкие руки на парту, разглядывала меня, как обезьянку в зоопарке.

— Что, может, еще и поцелуй выклянчишь?

Издеваясь, она демонстративно положила руку на плечо Ги Ин Хва.

— Хочешь, помогу? — добавила она, лучезарно улыбаясь, открыто издеваясь надо мной.

Самой же противно, а строит из себя не пойми что.

Детский сад.

Не удостоив ее ответом, я развернулась и пошла обратно на свое место.

Ким Хе Сын смотрела на меня так, будто хотела что-то сказать, поэтому я вопросительно уставилась на нее. Встретившись с ней взглядом лишь на секунду, я перевела глаза куда-то в район ее губ и спросила:

— Что?

— Вы с сонбэ, видимо, поссорились.

Раз уж она так тяжело начала, я охотно кивнула:

— Ага, из-за группового проекта.

— А, вот оно что. А то я думала... Вы же помирились, да?

— Ага…

— Слава богу. Мы уже пойдем, а ты?

— Я чуть позже.

— Ясно, тогда мы побежали. Увидимся!

Ким Хе Сын поднялась с места и, помахав рукой, направилась к выходу. Ян Чжон Хи пошла за ней, но вдруг остановилась. Ее взгляд надолго задержался где-то в передней части аудитории, а затем вернулся ко мне.

— Если видишь сообщения, хоть иногда отвечай. Я не заставляю, конечно, — спокойно произнесла она и помахала рукой, как Ким Хе Сын. Я не смогла помахать в ответ, лишь кивнула. Сама не зная, к чему относился этот кивок.

То ли к обещанию отвечать на сообщения, то ли просто как ответное прощание.

Когда они ушли, я повернулась, чтобы собрать вещи. И тут мой взгляд невольно скользнул туда, куда так долго смотрела Ян Чжон Хи. На меня смотрел Юн Ю Сон.

Встретившись со мной глазами, он с улыбкой помахал мне рукой.

Если не было особых мероприятий вроде клубной вечеринки, мне было отведено время до шести вечера в будние дни. Мы не договаривались об этом и не устанавливали таких правил, но негласно стали действовать именно так. Как и в выходные, время после шести вечера в будни казалось личным. Чо Юн не должна мешать его жизни.

Часть 4. Выходные, свидание

В четверг, несмотря на то что занятий не было, я поехала в университет. Чтобы пообедать вместе с Ги Ин Хва.

Натянув капюшон толстовки пониже, я ждала его перед студенческой столовой. Там и так было полно народу, а с приближением часа дня перед входом столпилось еще больше людей, и стало совсем шумно.

Вздрагивая, я забилась в угол. Вплотную прижавшись к стеклянной двери буфета, я быстро набрала сообщение для Ги Ин Хва.

В этот момент кто-то схватил меня за плечо и резко потянул на себя. Испуганно обернувшись, я увидела Ги Ин Хва: держа меня за плечо, он с недовольным видом осматривался по сторонам. В окне сообщений с мигающим курсором как раз висела только что набранная фраза: «Я буду перед буфетом».

Я же еще даже кнопку отправки не нажала, откуда он узнал, что я здесь?

Мельком взглянув на мои вопросительные глаза, Ги Ин Хва молча потащил меня к выходу из столовой.

— Я думал, ты избегаешь людных мест.

Поскольку он сказал это, доставая из кармана пачку сигарет, я кивнула, давая понять, что так и есть. Мою модель поведения можно легко раскусить, если хоть немного присмотреться. Я не раз и не два отставала, бегая за ним хвостиком, из-за толпы.

Однажды я так суетливо уворачивалась от идущей навстречу толпы, что нелепо растянулась прямо перед ним. У него, в конце концов, есть глаза и уши, и такую суматоху невозможно было не заметить.

К тому же он знает о моей «болезни».

— В новом корпусе никого нет, иди туда первой.

Бросив это, Ги Ин Хва отвернулся от меня. Судя по пачке в руке, он собирался выкурить сигарету перед едой.

Столовая нового корпуса славилась разнообразным меню, включая особые блюда, но взамен цены там были высокими, а еда — даже менее вкусной, чем в старом здании.

Но я не стала говорить, нравится мне это или нет, а молча пошла следом за ним в сторону места для курения. Когда он посмотрел на меня взглядом, в котором читалось «ты же не куришь, зачем увязалась», я, хоть меня и не спрашивали, соврала:

— Я не ненавижу запах сигарет.

А затем одиноко простояла перед ним всё то время, пока он курил.

После этого мы пошли в столовую нового корпуса и пообедали. Как и в прошлый раз, я ела очень неуклюже, из-за чего склевала не больше птичьего зернышка. Ги Ин Хва закончил трапезу как обычно, и когда я поспешно встала, он без лишних слов поднялся следом.

Мы около десяти минут гуляли по утопающему в свежей зелени апрельскому кампусу. Он шел на шаг впереди, а я торопливо семенила следом.

Перед тем как разойтись, я попросила его подержать меня за руку.

Десять секунд в день. Ни больше ни меньше, ровно столько. Ведь именно об этом я просила.

Ги Ин Хва молча протянул руку и подержал мою ладонь ровно десять секунд.

Рука Ги Ин Хва была настолько большой, что казалось, она целиком проглотила мою. Но она оказалась не такой теплой, как в воспоминании, которое я прокручивала в голове тысячи раз.

Твердая, сухая ладонь была скорее прохладной. Эта прохладная температура и слабая хватка словно говорили о расстоянии между ним и мной, отчего мне стало немного грустно. Чтобы скрасить грусть, я сунула свободную руку в карман и крепко сжала леденец.

Полученный от него леденец незаметно стал талисманом. Когда мне было тоскливо, горько или я злилась, я засовывала руку в карман и сжимала леденец. Дав себе слово, что ни за что не съем его, пока не появится новый талисман.

В пятницу, после профильной лекции, я отозвала Ли Дон Хви в сторонку и заставила подписать расписку. Сказала, пусть сам решает: возвращать по сто тысяч каждый месяц или отдать разом миллион двести.

То ли Ли Дон Хви благополучно уладил дело с кроссовками на одолженные мной деньги, то ли что, но отек с лица заметно спал.

С синеватыми следами синяков на скулах и подбородке он небрежно чиркнул подпись на бумаге, а затем угрюмо спросил:

— Говорят, ты встречаешься... как его там, в общем, с каким-то известным сонбэ с факультета управления.

«И когда только успел нахвататься слухов», — подумала я, но всё же легко ответила, что это правда.

— Тот тип, который суетился вокруг тебя, когда ты в тот день упала в обморок?

— Прекрати называть его типом.

Когда я вспылила из-за слова «тип», Ли Дон Хви пробормотал что-то в своем репертуаре:

— А как мне его называть? Тип он и есть тип, не бабой же его называть...

А затем язвительно добавил:

— И как ты с такой болезнью отношения строишь?

Еще буквально вчера ходил тише воды ниже травы, а тут, надо же, как осмелел...

Я опешила и огрызнулась:

— А тебе какое дело?

Что тот придурок с прошлого собрания киноклуба, что этот — болтливые и инфантильные идиоты вечно суют нос в чужие дела. Лучше бы за собой следили.

— Я реально еще с прошлого раза спросить хотел: у тебя часом не шаманская болезнь [1]?

[1] 신병 — синбён: в корейском шаманизме состояние, возникающее у человека, избранного духами (богами) для того, чтобы стать шаманом. Сопровождается галлюцинациями, припадками и необъяснимыми болями.

— Что?

— Эта твоя «непереносимость физического контакта» — просто отмазка, а на самом-то деле это шаманская болезнь, скажешь, нет?

Сложив зажатую в руке расписку пополам, а затем еще раз пополам, Ли Дон Хви нацепил на себя нарочито серьезное выражение лица.

Ли Дон Хви демонстрировал типичную реакцию людей, чьи секреты я раскрывала, поэтому в этом не было ничего удивительного.

Я вырвала расписку у него из рук, развернула, а затем заставила его снова взять ее и сфотографировала.

— Хрень собачью несешь. Просто верни деньги.

Твердо отрезав это, я отобрала расписку и сунула в сумку.

В субботу в час дня, когда я лениво валялась дома, от Ги Ин Хва пришло сообщение. Я так удивилась, что выронила книгу из рук.

Это был не дежурный ответ на мое сообщение, а инициатива с его стороны.

Текст гласил:

[На всё, что предложит Чжу Ын, отвечай отказом.]

Это еще что значит?

С одной стороны, я была сбита с толку, а с другой — почувствовала укол обиды: «Надо же, сам написал первый раз в жизни, и то из-за Но Чжу Ын».

А минут через двадцать пришло сообщение с незнакомого номера.

[Может, в кино сходим? С твоим парнем, конечно же^^ Если согласна — у тебя десять секунд на ответ^^]

К гадалке не ходи — это была Но Чжу Ын. Не раздумывая, я быстро набрала ответ:

[Пойдем.]

Нажав кнопку «отправить», я стала прикидывать, уложилась ли в десять секунд, как телефон снова завибрировал.

[Ты почему мне тыкаешь? Жить надоело?]

Не нравится, когда тебе тыкают — не ставь десятисекундные ультиматумы.

Пока я со злостью сверлила взглядом экран, пришло еще одно сообщение.

[В 4:30 будь готова, принарядись и жди^^]

И хотя дело было не в ее последнем сообщении, я всё равно начала собираться заранее. Тщательно расчесала свои отросшие ниже плеч волосы и даже достала пылившуюся без дела плойку, чтобы завить челку.

Закончив и посмотрев в зеркало, я увидела какую-то нелепую девицу, злобно смотрящую на меня в ответ. Вылитая злодейка из мультиков. Поняв, что это перебор, я намочила челку и вернула всё как было. Затем перешла к выбору одежды.

Поскольку я признаю только привычные и удобные вещи, почти всё мое имущество, включая телефон, было старым и потертым. Одежда и сумки — не исключение.

И хотя инициатором встречи была моя соперница с какими-то скрытыми мотивами, всё же это было наше первое свидание в выходной. Мне хотелось предстать перед Ги Ин Хва в чуть более презентабельном виде, чем обычно.

Поэтому я выудила из глубин шкафа новую толстовку.

Этот подарок на прошлый день рождения прислала секретарь Вон — помощница и по совместительству любовница моего отца. В отличие от остальных его секретарей, она была женщиной внимательной и заботливой, поэтому частенько присылала мне подарки или еду даже без указаний отца.

Мы виделись-то всего один раз на сухом, коротком семейном ужине, который бывает раз в году, но, кажется, она меня немного жалела.

Если уж сравнивать, то она была из той же породы, что и Юн Ю Сон... Разве что куда взрослее и тактичнее.

Надев черную толстовку оверсайз, которая идеально попадала в мой вкус, я посмотрела в зеркало. Не заметила особой разницы с моей обычной одеждой, но секретарь Вон уверяла, что это вещь известного люксового бренда, так что ладно.

Закончив сборы, я взглянула на часы: не было и трех. Взяв отложенную книгу, я снова принялась за чтение.

А в четыре часа меня вдруг охватило странное беспокойство. Захлопнув книгу, я начала грызть ногти.

Что такое? Почему так неспокойно? И тут до меня дошло: я же до сих пор не знаю, где мы встречаемся. Схватив телефон, я торопливо написала Но Чжу Ын.

Заодно сохранила ее номер, чтобы потом было удобнее. То, что всё шло по ее сценарию, раздражало, но это чувство быстро прошло. Я человек, ориентированный на цель. Мелкие эмоциональные стычки в процессе меня не особо волнуют.

Ответ на вопрос «В каком кинотеатре встречаемся?» прилетел мгновенно.

[А у меня-то ты зачем спрашиваешь? Скажи своему парню, пусть заедет за тобой^^]

Скептически хмыкнув, я написала Ги Ин Хва, спрашивая, где мы встречаемся и, случайно, не собирается ли он заехать за мной. Вспомнилось его сообщение: «На всё, что предложит Чжу Ын, отвечай отказом».

Может, он разозлился, что я его не послушалась? Или, раз уж так вышло, он, прекрасный как цветок, всё-таки приедет за мной?

Вскоре пришел ответ. В сообщении были указаны только место и время.

И больше ничего. Ни упрека «почему ты меня не послушала», ни отговорки «я занят, поэтому заехать не смогу», ни банального «до встречи» — абсолютно ничего.

Коротко вздохнув, я поднялась.

Если нужно успеть к пяти, пора выходить. Я пересекла комнату, чтобы положить книгу на место, и тут на экране оставленного на столе ноутбука всплыло уведомление. К моему посту в «Призраках ХХ века» оставили новый комментарий.

«Опять тот самый человек?» — подумала я. Решив просто глянуть, я кликнула на уведомление.

Как я и ожидала, пользователь «moralnoral» удалил свой предыдущий комментарий и оставил новый.

[Я знаю человека с похожими на ваши способностями. Если вам интересно, напишите на этот адрес электронной почты.]

В конце комментария был указан имейл.

Я разместила в «Призраках ХХ века» несколько постов-наживок. Они были замаскированы под обычный провокационный бред, коего там появлялось по десятку на дню, но если бы их прочитал человек с такой же способностью, как у меня, он бы не смог пройти мимо.

Я посмотрела на время: начало пятого.

Дрожащей рукой схватив мышку, я открыла почту. Вбила адрес в строку «Кому». Поскольку я еще не могла доверять этому «moralnoral», я решила задать пару вопросов, чтобы проверить его реакцию.

[Откуда вам известно о способностях этого человека? Вы слышали это от него лично? Приходилось ли вам слышать о людях, на которых не действует телепатия?]

Последний вопрос мучил меня очень давно.

Человек, чьи мысли невозможно прочитать. Является ли Ги Ин Хва единственным таким человеком? Или есть кто-то еще? Если да, то почему? А если нет — то почему? Если я найду ответы на эти вопросы, то смогу приблизиться к разгадке истинной природы своих способностей.

Отправив письмо, я схватила сумку и поспешно вышла из дома.

* * *

На месте встречи меня ждали не только Ги Ин Хва и Но Чжу Ын, но и незнакомый парень лет двадцати пяти – тридцати. Резко очерченные, огромные, выразительные глаза. Вытянутая нижняя челюсть и слегка искривленная линия губ — с первого взгляда было ясно, что это очередной парень с характером, как раз во вкусе Но Чжу Ын.

«Значит, это ее новый ухажер», — прикинула я про себя, как вдруг парень с легким недоумением произнес:

— Девушка Ин Хва, которая должна была вот-вот подойти... это вы?

Он уставился на меня своими огромными, аж пугающими глазами, а затем выдавил неловкую улыбку:

— Мне было так интересно, какая вы... рад знакомству?..

— Сок Хан, ты Ин Хва без году неделю знаешь, с чего вдруг такой интерес к его девушке? — вмешалась Но Чжу Ын и, бросив, что мы опаздываем, поспешила в сторону зрительных залов.

Ги Ин Хва лишь обдал меня холодным взглядом и промолчал. Мне хотелось спросить, не злится ли он, но из-за спешки Но Чжу Ын я не успела этого сделать.

Прямо перед входом в зал Но Чжу Ын бросила на меня насмешливый взгляд и процедила:

— Удивительно. Нацепила люкс, а выглядишь всё равно как дешевка.

Это она так докопалась из-за дорогой одежды?

С одной стороны, меня это задело, а с другой — стало любопытно: как она с первого взгляда опознала бренд? Марка была не из тех, что у всех на слуху, я и сама узнала о ней только от секретаря Вон.

Да и вообще, когда я смотрела в зеркало дома, выглядела я вполне обычно. Не настолько убого, чтобы мне в лицо бросали такие слова. Да и толстовка как толстовка, что в ней такого...

Мысленно фыркнув, я быстро пошла за остальными и заняла свое место. Перед тем как сесть, не забыла натянуть на голову огромный капюшон.

Билеты, что удивительно, покупала Но Чжу Ын. Мы сидели в таком порядке, начиная слева: парень Но Чжу Ын, сама Но Чжу Ын, Ги Ин Хва и я. Справа от меня был проход, так что, к счастью, мне не придется весь сеанс сидеть как на иголках из-за соседа.

«Неужели Но Чжу Ын специально так подгадала?» — промелькнула мысль, но я тут же отбросила её. Скорее всего, она просто купила четыре места подряд, а то, что я оказалась с краю, было либо случайностью, либо невидимой заботой Ги Ин Хва.

К тому же, я сильно сомневалась, что Но Чжу Ын вообще знает о моей болезни. Хоть они с Ги Ин Хва и видятся постоянно, и он мог ей вскользь упомянуть об этом, Но Чжу Ын наверняка бы просто отмахнулась: «Что за бред?». К гадалке не ходи.

Вскоре свет погас, и зал осветился лишь бликами от экрана.

Глаза еще не привыкли к темноте, и я огляделась по сторонам.

Среди этой непривычной обстановки я заметила, что Ги Ин Хва сидит в очень неудобной позе. Он съехал далеко вперед, максимально опустившись в кресле.

Я слегка обернулась назад, затем снова посмотрела на профиль Ги Ин Хва. И тут же всё поняла: он делал это ради человека, сидящего позади.

Он высокий, а позади него сидит миниатюрная девушка. Чтобы не загораживать ей экран и дать возможность нормально смотреть фильм.

И он собирается терпеть это целых два часа? От мысли о том, насколько ему должно быть неудобно, у меня самой всё сжалось внутри. Будь я на месте Но Чжу Ын, я бы взяла билеты на самый последний ряд, где позади никого нет.

С каждой сменой кадров на экране по лицу Ги Ин Хва причудливо плясали легкие тени. В целом черты его лица были тонкими и мягкими, но холодный разрез глаз, острый нос и четко очерченный угол нижней челюсти, который выделялся, когда он приподнимал подбородок, придавали ему хищный и сильный вид.

Когда бы я на него ни посмотрела — это лицо с сильным контрастом. И в цветах, и в линиях...

Ги Ин Хва чувствовал мой взгляд, но делал вид, что не замечает. Едва заметная складка, залегшая между бровей и выдававшая его дискомфорт, говорила именно об этом. Изменение было микроскопическим, но теперь я без труда улавливала даже такие детали.

С началом фильма я тоже уставилась в экран. Сейчас расстояние между нами было даже меньше, чем на передних сиденьях машины, но, возможно, из-за того, что кинотеатр не был таким замкнутым пространством, я нервничала не так сильно. Настолько, что могла под покровом темноты вдоволь налюбоваться его профилем. Не то чтобы я совсем не нервничала, конечно...

В конце концов, мы впервые пришли с ним в кино, и это вообще мое первое свидание в кинотеатре за всю жизнь, так что волноваться — это нормально.

Минут через десять после начала фильма Ги Ин Хва, устав от моих постоянных взглядов, всё же бросил:

— Смотри фильм, а не на меня.

Его низкий голос прозвучал так тихо, что я едва расслышала, но от этого шепота по сердцу словно пробежал ток.

Щеки почему-то вспыхнули, и я послушно уставилась на экран, как он и велел. Но, честно говоря, фильм оказался невыносимо скучным. Смотреть на лицо Ги Ин Хва было в сто, нет, в тысячу раз интереснее.

Когда фильм закончился, я вжалась в спинку кресла, ожидая, пока все пройдут. И только спустя долгое время, когда поползли финальные титры, я вышла из зала. Что меня по-настоящему тронуло — Ги Ин Хва тоже дождался меня, и мы пошли вместе.

— Кино надо смотреть с попкорном. Жаль, что мы ничего не взяли... Согласны? — обратился к нам парень Но Чжу Ын, когда мы подошли к ним в фойе.

Я была в кинотеатре лишь однажды, в глубоком детстве, вместе с семьей, и это был мой первый и последний раз. Так что о попкорне я даже не вспомнила.

«Ах да, попкорн и кола... точно, есть же такая штука», — подумала я и невольно кивнула. Как он и сказал, мне тоже стало немного жаль. Раз уж пришли в кино, было бы здорово попробовать...

Но у Но Чжу Ын на этот счет было свое мнение.

Она отчитала нас — точнее, меня — за то, что мы так долго копались, а затем отрезала:

— Терпеть не могу людей, которые жуют во время фильма.

От такого безапелляционного заявления лицо ее парня окаменело. Но он тут же растянул свои кривоватые губы в симметричной, добродушной улыбке:

— Видимо, Чжу Ын из тех, кто полностью погружается в кино. Похоже, пока мы встречаемся, про попкорн придется забыть.

Но Чжу Ын с надменным видом собственнически вцепилась в его руку:

— Естественно.

А затем капризным голоском протянула:

— Сок Хан, я сейчас от голода умру. Пошли скорее есть.

И потащила его к лифтам.

Возле лифтов всё еще толпился народ, вышедший с сеанса. Я немного помялась, а затем сказала:

— Я пойду по лестнице.

Парень Но Чжу Ын обернулся ко мне с полным непониманием на лице:

— Почему?

— Оставь ее. Она с приветом, вечно какие-то закидоны, — бросила Но Чжу Ын, затягивая его в подоспевший лифт вместе с остальными людьми.

— Хочу кукпап [1]. Давай поедим сундэ-кукпап.

[1] рис и миска кипящего горячего супа.

Сквозь закрывающиеся двери до меня слабо донеслось щебетание Но Чжу Ын. Я отвернулась и пошла к запасной лестнице. И Ги Ин Хва молча пошел рядом со мной.

В любой другой день он бы просто бросил такую, как я, но сегодня Ги Ин Хва почему-то ходит со мной повсюду даже без моих просьб.

Сначала я просто растрогалась от его доброты. Но, хорошенько всё обдумав, пришла к выводу: это из-за того, что формально у нас тут двойное свидание?

Здесь не только мы втроем, но и посторонний — парень Но Чжу Ын. И перед ним мы должны разыгрывать нормальную пару. Может, это Но Чжу Ын приказала ему так себя вести?

Но зачем? В чем смысл? Ей это доставляет удовольствие? Или просто очередной каприз?

Пытаясь разгадать непредсказуемую логику Но Чжу Ын, я осторожно спускалась ступенька за ступенькой. И заодно стянула с головы капюшон.

Через какое-то время я тихо спросила Ги Ин Хва, который сначала шел позади, но незаметно обогнал меня:

— Вы злитесь?

— Нет, — ответил он ровным голосом. Я прибавила шагу, чтобы не отставать, и заговорила снова:

— Днем вы написали мне сообщение. Сказали, чтобы я на всё, что предложит Чжу Ын, отвечала отказом. Но я вас не послушалась... и поэтому подумала, вдруг вы разозлились...

Ги Ин Хва, который, казалось бы, шел не спеша, но уже успел преодолеть лестничный пролет, мельком глянул на меня сквозь перила. А затем, снова отвернувшись и спускаясь дальше, произнес:

— Думаю, ты и сама прекрасно знаешь, что Чжу Ын тебя терпеть не может. Поэтому не нужно слепо соглашаться на всё, что она предлагает и куда зовет.

Он что, переживает за меня?.. Пока эта нелепая мысль крутилась у меня в голове, я упрямо буркнула:

— Не хочу. Если захочу что-то сделать — сделаю, захочу пойти — пойду.

Ги Ин Хва долго молчал. Слышался лишь ритмичный звук его удаляющихся шагов.

И только когда мы наконец спустились на минус второй этаж, Ги Ин Хва, ожидавший у двери на парковку, посмотрел на меня и сказал:

— Что бы ни случилось, я за тебя ответственность не несу.

Тем же привычным, медленным и спокойным тоном.

А пару секунд спустя, толкнув дверь, равнодушно добавил:

— Вся ответственность — только на тебе.

* * *

На подземной парковке стояла белая машина Ги Ин Хва. Мы сели в нее и, проехав по вечерним улицам, добрались до ресторана, адрес которого Но Чжу Ын скинула в сообщении.

Слова про «сундэ-кукпап», услышанные мной сквозь закрывающиеся двери лифта, оказались не галлюцинацией: на светящейся вывеске огромными буквами значилось «Сундэ-кукпап».

На крошечном пятачке перед рестораном, где еле-еле припарковался Ги Ин Хва, уже стоял синий двухместный спорткар, почти перегородивший вход.

Вряд ли Но Чжу Ын пришла сюда пешком, и уж точно не поехала на такси, бросив машину Ги Ин Хва, так что, видимо, это тачка Сок Хана — ее парня.

Суперкар в таком молодом возрасте. Либо богатенький сынок, которому повезло с родителями, либо инфантильный идиот, влезший в кредиты ради тачки. А может, машина вообще не его... Прикидывая всё это, сопоставляя первое впечатление о парне с его машиной, я зашла внутрь.

Несмотря на время ужина, в ресторане было пусто. Ближе ко входу сидел одинокий мужчина средних лет и молча хлебал из глиняной миски, низко опустив голову. А Но Чжу Ын и Сок Хан устроились за столиком поближе к кухне. Кроме этих троих, в довольно просторном зале никого не было.

Мы с Ги Ин Хва сели напротив них. Но Чжу Ын тут же раздраженно выпалила: «Мы тут от голода помираем, чего так долго?». Ги Ин Хва, как обычно, молча выслушал ее придирки, а Сок Хан всем своим видом демонстрировал, что место ему не по вкусу, брезгливо оглядывая углы.

Вскоре подошла женщина, судя по всему, хозяйка, и спросила, готовы ли мы сделать заказ.

С виду это была самая обычная женщина, но почему-то она казалась глубоко несчастной. В морщинках вокруг глаз и нахмуренных бровях залегла какая-то мрачная тень. Лицо у нее было желтоватым, как у человека, который редко бывает на солнце, а под ввалившимися глазами темнели пятна пигментации. Она выглядела такой же вялой и безжизненной, как и ее пустой ресторан.

Эта женщина и Но Чжу Ын совершенно не вязались друг с другом, но Но Чжу Ын вела себя так, будто это место было ей до боли знакомо. Она тепло поздоровалась с хозяйкой, словно завсегдатай, и, как и в прошлый раз в лапшичной, мило и ласково защебетала. А потом попросила принести ей «как обычно».

Ги Ин Хва заказал стандартную порцию, и я, ни разу в жизни не пробовавшая сундэ-кукпап, суп с кровяной колбасой, просто повторила его заказ. Сок Хан заявил, что суп он есть не будет, и заказал только сундэ — тарелку кровяной колбасы.

Пока мы ждали еду, Сок Хан взял инициативу в свои руки, и мы обменялись базовой информацией о себе.

Полное имя Сок Хана оказалось Ким Сок Хан. Возраст — двадцать девять лет. Сказав, что работает торговым представителем в какой-то фармацевтической компании, название которой мне ни о чем не сказало, он протянул мне и Ги Ин Хва по визитке.

Ким Сок Хан, прищурив свои огромные глаза, какое-то время пристально разглядывал нас с Ги Ин Хва, а затем спросил:

— А вы двое давно вместе?

— ...

— Мы совсем недавно начали встречаться…

Поняв, что Ги Ин Хва отвечать не собирается, мне пришлось отдуваться самой.

— Ммм... — Ким Сок Хан издал странный звук через нос и продолжил: — По Ин Хва же с первого взгляда видно, что тот еще сердцеед. Вам не тревожно?

Решив, что этот вопрос адресован лично мне, я равнодушно ответила:

— Да, тревожно.

У меня не было ни малейшего желания хорохориться и врать. Ким Сок Хана я вижу в первый и последний раз, а перед Ги Ин Хва и Но Чжу Ын мне нет смысла строить из себя крутую — выгоды от этого никакой. Я не хотела тратить энергию на всякую ерунду.

Когда Ким Сок Хан замолчал, за столиком повисла тишина. Видимо, слова Но Чжу Ын о том, что она умирает от голода, были правдой: она молча хмурилась с недовольным видом. Ги Ин Хва, как всегда, хранил молчание с совершенно непроницаемым лицом.

— Кстати, я еще в прошлый раз заметил: Ин Хва настолько молчалив, что аж скучно. Хотя вроде не сказать, что у него проблемы с социализацией...

Услышав, что Ким Сок Хан уже виделся с Ги Ин Хва раньше, я слегка удивилась. Ведь Но Чжу Ын говорила, что идет на свидание вслепую, только в прошлый вторник, а сегодня суббота — не прошло и недели.

К тому же, уж не знаю, что между ними тогда произошло, но Ким Сок Хан смотрел на Ги Ин Хва со странным пренебрежением. С холодным презрением, в котором, однако, явно сквозили нескрываемая зависть и комплекс неполноценности.

Настроение у меня испортилось, я опустила голову и упрямо сжала губы. Меня бесило, что Но Чжу Ын, которая обычно болтает без умолку, сейчас воды в рот набрала. Бесило, что из-за нее этот тип смотрит на Ги Ин Хва таким мерзким взглядом.

И тут стрелы Ким Сок Хана полетели в мою сторону.

— Кажется... Чо Юн? Вы так молодо выглядите, что даже неловко обращаться к вам на «вы». Юн, вы и когда говорите, и вообще... по привычке не смотрите людям в глаза. Вы по натуре робкая? Или комплексуете из-за своих глаз? Как бы там ни было, лучше от этого избавиться. С такой привычкой потом будет тяжело устроиться на работу. Даже если пройдете отбор по резюме благодаря престижному универу, на собеседовании вас сразу забракуют.

Ким Сок Хан силой натягивал на меня усредненные корейские стандарты и судил по своим дилетантским домыслам.

А я вообще говорила, что собираюсь устраиваться на работу? Кто сказал, что я буду работать в офисе? Да что он вообще знает о моих планах на будущее? И вообще, мы без году неделю знакомы, с чего вдруг такие непрошеные советы?..

Словно в Ким Сок Хана вселился дух старого ворчливого деда, он продолжал сыпать нравоучениями. Я пропускала его болтовню мимо ушей, мысленно скрипя зубами, как вдруг Но Чжу Ын, округлив глаза, подала голос:

— Она не смотрит людям в глаза? А вот мне она прямо в глаза пялилась. Да и на Ги она в открытую смотрела, когда спорила с ним. Ну, тогда, из-за группового проекта.

Я избегаю взглядов людей потому, что им не нравятся мои глаза. Но Ги Ин Хва они не раздражают. Он считает их самыми обычными.

Это давнее воспоминание, которому уже года четыре. В тот день, когда я спрыгнула с дерева, кто-то из третьекурсников подошел к Ги Ин Хва, спустившемуся с крыши пристройки, и сказал:

«Ты в порядке? Зачем ты вообще ее ловил, а если бы покалечился? С ней лучше не связываться, а то проблем не оберешься».

А потом этот парень спросил: «У нее взгляд какой-то жуткий, не находишь?».

Я до мельчайших подробностей, во всех красках помню всё, что произошло в тот день. И помню, что тогда ответил Ги Ин Хва:

«Да вроде обычный».

Поэтому, если я иногда... нет, довольно часто... избегаю взгляда Ги Ин Хва, то это вовсе не из страха, что мои глаза будут ему неприятны. Причина та же, что и у всех остальных девчонок. Просто сердце замирает, потому что Ги Ин Хва слишком ослепителен. Вот и всё.

А когда я злюсь, то могу смотреть прямо в глаза. От злости у меня, знаете ли, сужается туннельное зрение.

Но почему же с Но Чжу Ын всё так...

«А ведь я этого даже не осознавала. И правда», — внезапно озарило меня.

Общаясь с Но Чжу Ын, я ни разу не задумывалась о своем взгляде. Было ли это потому, что мне плевать, неприятно ей или нет? Или потому, что Но Чжу Ын ни разу не показала, что ей неловко или некомфортно смотреть мне в глаза?

Пока я размышляла о том, что, возможно, верны оба варианта, хозяйка принесла еду.

— Выглядит вкусно!

Но Чжу Ын, с чрезмерным энтузиазмом воскликнув это при виде еды, которая выглядела совершенно обычно, попросила хозяйку принести еще и бутылочку соджу.

На это Ким Сок Хан тут же начал ворчать, что так нечестно. Он за рулем и пить не может, а Чжу Ын-сси будет пить одна? Он надул губы, что совершенно ему не шло.

— Так выпей тоже, Сок Хан. Вызовем «трезвого водителя», делов-то.

— За руль этой машины я никого не пущу.

— Ну и не пей тогда. А ты тоже не будешь?

Ги Ин Хва, который в это время доставал из подставки ложки и палочки и аккуратно раскладывал их на столе, молча кивнул.

— А ты? — для галочки спросила Но Чжу Ын и меня.

— Не буду, — ответила я.

— Ин Хва тоже не пьет, потому что не хочет доверять машину водителю?

Ким Сок Хан подцепил кусочек сундэ палочками, которые ему подал Ги Ин Хва, и, нахмурившись, задал вопрос. Он подозрительно оглядел кусок сундэ со всех сторон, слегка макнул в соль и отправил в рот.

— У меня ночная подработка.

Ги Ин Хва ответил своим фирменным равнодушным басом и разом опрокинул плошку с рисом в свой суп.

— Какая еще подработка? У вас же вроде семестр в самом разгаре, ночью работать тяжело, разве нет?

— Охранником.

— Охранником?

Ким Сок Хан жевал сундэ осторожно, словно у него болел зуб, и при этом смерил Ги Ин Хва оценивающим взглядом с ног до головы.

В его глазах так и читалось: «С таким лицом, с таким телом, с таким универом — можно же найти работу в сто раз лучше, почему охранником?».

Честно говоря, меня это тоже удивляло. В последнее время по выходным Ги Ин Хва работает ночным охранником в недостроенном коммерческом здании на окраине города. А днем иногда подрабатывает грузчиком или курьером. Плюс время от времени помогает тете в столовой. Если Но Чжу Ын не выдергивает его, то его выходные обычно проходят именно так.

По-моему, нет такой работы, которую бы Ги Ин Хва не попробовал. Даже тех, о которых знаю я, не пересчитать по пальцам обеих рук. От банальной работы официантом в пабе или ресторане до ночного бармена, разнорабочего на стройке, парковщика в лютый мороз; он даже учился клеить обои, работал в клининговой компании и целыми днями драил десятки и сотни решеток для гриля.

Еще со старшей школы, хотя в этом не было никакой необходимости, он намеренно выбирал тяжелый физический труд.

Я знаю только это, и поэтому мне часто бывает грустно. Грустно оттого, что я не знаю причины. И грустно оттого, что мне немного страшно узнать правду.

— Вы, случайно, не из тех, кто с людьми сходиться не умеет? Я еще в прошлый раз заметил, что вы какой-то странный, а сейчас смотрю — вообще чудак. Зачем человеку вроде вас идти на такую работу? В голове не укладывается... может, у вас проблемы с эмоциональным интеллектом?.. А, это шутка, не берите в голову.

Ким Сок Хан положил палочки и откровенно перешел на хамство. В его взгляде читалось нескрываемое презрение.

Несмотря на эти выпады, Ги Ин Хва совершенно не обращал на него внимания и продолжал есть. Казалось бы, неспешно, но на самом деле быстро. Аккуратно, но с какими-то грубоватыми, резкими движениями.

Крепко сжимая ложку в правой руке и хлебая суп, я искренне разрывалась: убить этого придурка или нет. «Еще в прошлый раз заметил» — что именно? Что там такого было? Хотелось вытрясти из него все подробности, но я заставила себя промолчать.

В этот момент Но Чжу Ын, до этого молча орудовавшая ложкой, открыла принесенную хозяйкой бутылку соджу и произнесла:

— А что. Он выглядит глупым? Впервые вижу, чтобы кто-то говорил Ги такое. Сок Хан, мы же познакомились в приложении, да?

— Что, в «Меренге»?

— Ага, в «Меренге». Так вот, это он его разработал.

Закончив фразу, Но Чжу Ын потянулась, чтобы налить себе соджу, но Ги Ин Хва забрал у нее бутылку. И сам наполнил ее стопку.

Человек, которому, казалось, ни до чего нет дела, кроме еды, без единой просьбы с ее стороны, привычным, отточенным движением наливает ей алкоголь. От этого зрелища у меня внутри всё странно защемило.

Как давние друзья. Как супруги. Вроде бы ничего особенного, а вроде бы нечто невероятно сокровенное.

Ким Сок Хан, наблюдавший за ними с совершенно иными чувствами, чем я, с недоверчивым видом наконец выдавил:

— Насколько я знаю... его купила дочерняя компания Т-групп.

— Ну так это он его и продал Т-групп.

— Как это возможно по времени? Вы же вроде ровесники.

— Ну да, ровесники. Эй, это когда было-то? В третьем классе старшей?

Пока Но Чжу Ын говорила, опрокидывая одну стопку за другой, Ги Ин Хва без лишней суеты, вовремя и четко подливал ей соджу.

— Когда я был в третьем классе. А гендиректору-хёну тогда уже было за двадцать, — равнодушно бросил Ги Ин Хва и продолжил есть.

Ким Сок Хан знал, что стартап, разработавший приложение, был продан Т-групп, но, видимо, понятия не имел о среднем возрасте команды разработчиков.

Насколько мне известно, «Меренга» — это приложение для социальных открытий. Это было третье приложение, разработанное компанией, которую Ги Ин Хва основал вместе со старшими ребятами как некий клуб по интересам. С самого начала они понемногу привлекали инвестиции, показав потенциал монетизации, а потом их признали и за технические решения.

Сейчас это огромная платформа, работающая по всему миру. Там вроде бы полно всяких функций, но суть в том, что это чат-рулетка, которая подбирает собеседников по интересам и склонностям. Есть и видеочаты.

Естественно, я сама им ни разу не пользовалась.

Но вообще, что еще за история про то, что Но Чжу Ын и Ким Сок Хан познакомились в «Меренге»?.. Я окончательно запуталась. Разве она не говорила, что идет на свидание вслепую?

Поковыряв ложкой в супе, я всё же решила спросить:

— Чжу Ын-сонбэ, вы же говорили, что в прошлый вторник идете на свидание вслепую. Разве вы не там с Сок Ханом познакомились?

То ли мое обращение резануло ему слух, то ли еще что, но Ким Сок Хан нахмурился и скосил на меня глаза. Но новость о том, что Ги Ин Хва был разработчиком «Меренги», видимо, стала для него слишком сильным ударом, потому что больше он никак не отреагировал.

Всего лишь торговый представитель, а разъезжает на суперкаре за сотни миллионов. Скорее всего, человек, помешанный на понтах и хвастовстве. Похоже, Но Чжу Ын и в этот раз подцепила глупого барашка, чтобы использовать Ги Ин Хва и заставить очередного парня почувствовать себя ничтожеством.

Но Чжу Ын сама налила себе стопку из уже наполовину пустой бутылки, выпила и усмехнулась:

— Надо же, какие детали ты помнишь. Аж жутко.

Она посмотрела на меня слегка захмелевшим, блестящим взглядом, а затем потерлась щекой о плечо Ким Сок Хана.

— То свидание оказалось полным отстоем, настроение было на нуле. И тут в «Меренге» у нас с моим Сок Ханом случился мэтч.

Она обхватила его руку своими длинными, тонкими пальцами и мило улыбнулась:

— Я так счастлива.

Даже мне, девушке, она казалась милой и очаровательной.

Ким Сок Хан, который до этого сидел с недовольным видом, не устоял перед ее целенаправленным эгё [1] и, сдавшись, легонько погладил ее по голове.

[1] корейское понятие, обозначающее милое, детское или кокетливое поведение, часто используемое для проявления симпатии или очарования.

«Вот лиса», — подумала я.

«Профи», — подумала я снова.

В этот момент в ресторан ввалился в стельку пьяный мужчина средних лет. Я подумала, что это очередной посетитель, пришедший опохмелиться, но он целенаправленно направился прямиком на кухню, и это показалось мне подозрительным.

Мой суп оказался мне не по вкусу, поэтому я просто ковырялась в нем ложкой, как вдруг со стороны кухни раздался звон бьющейся посуды. А следом — грохот чего-то падающего, ругань и крики, слившиеся в один жуткий шум.

Испугавшись, я напряглась всем телом, словно зверь, почуявший угрозу жизни, и уставилась в сторону кухни. Я не видела, что там происходит, но по звукам можно было догадаться, что тот самый мужчина избивает хозяйку.

Вжав голову в плечи, я оглядела зал. Одинокий мужчина, сидевший у входа, уже куда-то испарился. В ресторане остались только мы четверо и те двое на кухне.

Ги Ин Хва к этому моменту уже опустошил свою миску и просто сидел, а Ким Сок Хан с раздраженным вздохом зачесал волосы назад, всем своим видом показывая: «Что за хрень тут творится?».

— Походу, там какие-то проблемы. Может, ну его, пойдем отсюда? — предложил Ким Сок Хан, но Но Чжу Ын и не думала вставать. Она спокойно вылавливала кусочки сундэ из супа и допивала остатки соджу.

— Неужели ты собираешься доедать?

Ким Сок Хан бросил на нее неодобрительный взгляд и непонимающе покачал головой:

— И как у тебя в такой обстановке кусок в горло лезет? Юн вон вообще ничего не съела. Невкусно же, да?

В поисках союзника он попытался втянуть в разговор меня, тихо сидевшую.

Я, оцепенев от страха, никак не отреагировала. Тогда Ким Сок Хан поднял палочки и тут же швырнул их на стол.

— Уф, я больше не могу здесь есть.

В этот момент из кухни вышли те двое. Мужчина, чье лицо побагровело от алкоголя, тащил хозяйку за волосы по полу.

Я заерзала на стуле, не зная, куда себя деть от паники, Ги Ин Хва сидел с каменным лицом, а Но Чжу Ын отложила ложку и уткнулась в телефон.

Ким Сок Хан бросил: «Я подожду на улице, ешьте не спеша и выходите», — и пулей вылетел из ресторана, словно спасаясь бегством.

— Ах ты ж сука блядская, ты что, мужа ни во что не ставишь?! Совсем страх потеряла?! Вот прибью тебя сейчас, узнаешь, как мужа не уважать! Тварь!

Мужчина, схватив упавшую на пол женщину за волосы и тряся ее, изрыгал нескончаемый поток ругательств. Хозяйка до крови закусила нижнюю губу и крепко зажмурилась от боли. Ее бескровное лицо, словно давно не видевшее солнечного света, было лицом человека, который привык мучительно терпеть боль.

Пьяный мужик, похоже, в упор не замечал нас, трех посетителей. У него явно пелена перед глазами упала. Выглядело именно так.

Я смотрела на это, но мне хотелось отвернуться. Смотреть было невыносимо.

Самые частые воспоминания, которые я читала, прикасаясь к людям — это сцены, подобные этой. Сцены насилия, к которым невозможно привыкнуть, сколько бы десятков и сотен раз ты их ни видел. Иногда это была просто ругань, а иногда — жестокие избиения с хрустом ломающихся костей и рвущейся плоти.

Но в конечном итоге всё это было одним и тем же. Без всяких «больше» или «меньше» — это была всё та же глубокая, чудовищная рана.

Мне хотелось заткнуть уши, вгрызться в ногти, забиться в угол. Больше всего мне хотелось выскочить на улицу, как Ким Сок Хан. Но я осталась на месте. Потому что здесь был Ги Ин Хва.

Но Чжу Ын, отложив телефон, подняла бутылку соджу и вытрясла из нее последние капли. Опрокинув стопку разом, она со стуком поставила ее на стол и поднялась.

«Неужели всё-таки уходит?» — подумала я.

Но Но Чжу Ын направилась прямо к пьяному мужику и хозяйке, которая без конца получала пощечины, пока тот держал ее за волосы.

И тут сквозь пелену тревоги в мою голову закралась мысль.

А ведь и правда... Но Чжу Ын и эта хозяйка, кажется, были знакомы.

Так что же Но Чжу Ын собирается делать?..

Она протянула свои тонкие руки и схватила мужчину за руку. Точнее, за его правую руку, которая мертвой хваткой вцепилась в волосы женщины.

Но Чжу Ын силой оторвала его руку. Мужчина покачнулся, потеряв равновесие. Откуда в этом хрупком теле взялось столько силы — уму непостижимо.

Только тогда мужик, похоже, осознал присутствие посторонних и уставился на нее своими налитыми кровью глазами. Но Чжу Ын ничуть не испугалась и посмотрела ему прямо в лицо. А затем своим фирменным, низким и резким голосом, четко чеканя каждое слово, произнесла:

— Аджосси, я уже вызвала полицию, так что заканчивайте этот цирк.

И только в этот момент до меня дошло.

Вместо того чтобы ужасаться этой сцене, вместо того чтобы думать, как бы поскорее сбежать из этого ада, первым делом нужно было их разнять. Остановить это. Я была так зациклена на собственной боли, что совершенно забыла об этом.

Инфантильная, эгоистичная, незрелая и жестокая девчонка. Девушка, которая затаила злобу на мужчин и крутит ими как хочет. Девушка, которая без зазрения совести спит с женатым. Девушка, пропитанная ядом, которая безжалостно издевается над Ги Ин Хва. Оказывается, даже такая девушка понимает такие вещи. И способна на такие поступки.

Возможно, Но Чжу Ын приносит этому миру куда больше пользы, чем я.

Впрочем, какая разница.

— Блядь, а это еще что за шлюха?! Какого хуя ты лезешь?! Чего, полиция?! Ты мусоров вызвала?! Сука ебаная... что эта тварь, что ты — все вы шлюхи одинаковые...

— Вы других ругательств, кроме «шлюхи», не знаете? Аж слушать тошно.

Но Чжу Ын с ледяным сарказмом осадила мужика, который, выпучив налитые кровью глаза, извергал потоки грязной брани. От ее слов взгляд мужчины изменился, и он грубо толкнул ее обеими руками в плечи.

Но Чжу Ын покачнулась и отлетела назад. И в это самое мгновение Ги Ин Хва, незаметно вставший из-за стола, заслонил собой мужчину.

Резко перехватив занесенную для удара руку мужчины, он своим обычным равнодушным басом произнес:

— Кажется, вы перебрали. Думаю, на этом стоит остановиться.

— А это еще что за хуй?!

Мужчина, явно опешив, какое-то время сверлил Ги Ин Хва взглядом, а затем, с трудом вырвав руку, попятился назад. Усмехнувшись так, будто не верил своим глазам, он снова выругался:

— Блядь, сопляк малолетний...

Тяжело, с хрипом дыша, он начал озираться по сторонам безумными глазами. В этот момент он был похож не на человека, а на дикого зверя. У меня даже мурашки пошли по коже.

Так и не найдя ничего подходящего, он схватил ближайший стул.

Я, наблюдавшая за всем этим, затаив дыхание и окаменев от страха, так испугалась, когда он поднял стул, что резко вскочила. Из-за этого мой собственный стул с грохотом отлетел назад.

Бабах.

И в ту же секунду глаза этого звероподобного мужика, словно сменив цель, уставились прямо на меня.

Спокойно наблюдавший за действиями мужчины Ги Ин Хва нахмурился и посмотрел на меня.

— Сиди тихо.

Его предупреждающий взгляд обжигал как никогда.

В низком, глухом голосе слышалась едва уловимая тревога.

Он как будто злился на меня. До этого, что бы ни случилось, он ни разу не выходил из себя, но сейчас смотрел и говорил так, словно и правда злился, а потом...

Я в шоке открыла рот, не веря своим глазам.

В то самое короткое мгновение, когда Ги Ин Хва отвлекся, чтобы предупредить меня, мужчина с размаху обрушил на него поднятый стул.

Короткий женский вскрик, похожий на сдавленный вздох, разнесся по ресторану.

Это кричала не я и не Но Чжу Ын, а хозяйка, которая, потеряв все силы, безвольно осела на пол и смотрела на происходящее остекленевшим взглядом.

В этот момент дверь ресторана открылась, и вошли двое. Это была полиция.

* * *

Пьяный мужик средних лет оказался не только застигнут на месте преступления за избиением, но и устроил дебош при задержании, так что в итоге его скрутили и увели. Хозяйка ресторана, которая всё это время вела себя так, будто смирилась с судьбой и впала в полную апатию, услышав, что мужа забирают в участок, перепугалась и вызвалась поехать с ним.

Но Чжу Ын заявила, что как свидетельнице ей есть что сказать, и тоже вызвалась поехать. Ги Ин Хва, как пострадавшему, по тем или иным причинам тоже пришлось к ним присоединиться. Раз едет Ги Ин Хва, у меня не было ни единой причины оставаться, поэтому я пошла следом.

В итоге вся честная компания гуськом потянулась в ближайший полицейский участок.

Хозяева ресторана сели в полицейскую машину. При этом мужик яростно сопротивлялся, так что двоим патрульным пришлось изрядно попотеть, чтобы его утихомирить.

Но Чжу Ын внаглую залезла в машину Ким Сок Хана и велела отвезти ее в участок.

Ким Сок Хан с выражением лица человека, вляпавшегося в дерьмо, с неприязнью проводил взглядом выходящих из ресторана людей и наконец выдавил:

— Вот же не повезло сегодня...

Понятное дело, он ворчал так, чтобы услышала Но Чжу Ын, но та даже бровью не повела. Она лишь впилась в него злобным, надменным взглядом, в котором читалось: «Я сказала ехать. Не хочешь — так и скажи».

Ги Ин Хва пару раз легко встряхнул левой рукой, на которую принял удар стулом, и сел в машину. Один из полицейских подошел и спросил, всё ли в порядке и не нужно ли ему сначала в больницу, но Ги Ин Хва отмахнулся, сказав, что всё нормально.

— Вы же не врач, откуда вам знать, нормально всё или нет?

Я не находила себе места от беспокойства и засыпала его возмущенными вопросами, но он даже не слушал.

Всю дорогу до участка я не замолкала ни на секунду.

Мне было безумно паршиво из-за того, что он пострадал. Ведь удар пришелся именно в тот момент, когда он отвлекся на мою выходку.

— Этот мужик был абсолютно невменяемым! Как можно отвлекаться, когда такой псих замахивается стулом?! Вы же сами, выходя из кинотеатра, говорили! Не когда-то давно, а буквально сегодня! Своим же ртом сказали, что ни при каких обстоятельствах не несете за меня ответственность! Что я должна сама... сама за себя отвечать. Сказали, что вся ответственность только на мне!

Выпалив всё это, я вдруг почувствовала подступающий к горлу комок и замолчала.

Сказать, что мне не было обидно, когда я услышала эти слова у запасного выхода — значит соврать. Я никогда не ждала, что он возьмет за меня ответственность, и впредь ждать не собираюсь, но всё равно было обидно услышать это прямым текстом.

Обидно до слез, но я быстро взяла себя в руки. Сделала один глубокий вдох и тут же всё поняла и успокоилась.

Я решила, что с точки зрения Ги Ин Хва это вполне естественно. Я сама к нему навязалась, выпросила эти жалкие шесть месяцев, так на что мне еще рассчитывать? Я должна стараться изо всех сил, другого выхода у меня нет — я быстро осознала свое место.

Но почему он тогда так себя ведет?

Вот что меня мучило в тот момент.

Почему слова расходятся с делом?

Пусть это была лишь моя иллюзия. Пусть для него этот жест ничего не значил... пусть он просто бросил это на автомате, потому что я мешалась под ногами, и не вкладывал в это никакого скрытого смысла. Но из-за этого произошел несчастный случай, и в итоге мне это совсем не понравилось.

Мне хотелось, чтобы он так не делал. Я забочусь о своей безопасности в первую очередь, и хочу, чтобы он тоже заботился о своей безопасности в первую очередь.

Даже если когда-нибудь в будущем он вырвется от Но Чжу Ын и станет принадлежать мне, я хочу, чтобы на первом месте у него всегда был он сам. Потому что у Чо Юн на первом месте всегда Чо Юн, и так будет честно.

Глядя на него, молча сосредоточенного на дороге, я продолжила с напускной резкостью:

— Как вы могли заметить, я очень дорожу своей шкурой. Я ни за что не полезу в такую опасную заварушку, строя из себя героя, как Чжу Ын-сонбэ. Для человека, чья главная цель в жизни — просто уцелеть, ваши указания «сиди тихо»... Я и без них сидела бы тише воды, ниже травы. Так что вам следовало заботиться только о себе, а не получать травмы на ровном месте... правда... зачем вы это сделали?

Чем больше я говорила, тем сильнее перехватывало горло, и в конце концов я замолчала, судорожно вздохнув.

Когда я затихла, в салоне повисла тишина.

Спустя какое-то время Ги Ин Хва нарушил молчание и лениво произнес:

— Я просто заранее принял меры, чтобы не было лишних проблем. Но, слушая твою болтовню, начинаю думать, что зря.

Коротко бросив это, он пошарил в кармане и достал пачку сигарет. Легко постучав пачкой по рулю, он достал одну сигарету и сунул ее в рот. Я думала, он закурит, но он просто держал ее в зубах.

— Даже если будет поздно, обязательно сходите в больницу. Нормально объясните врачу ситуацию и сделайте рентген или что там надо.

Как только я вернула Ги Ин Хва его же собственные слова, он издал звук, похожий на свист выходящего воздуха.

Что это за «пф»... Он что, сейчас усмехнулся?

Пока я ломала голову над происхождением этого странного звука, Ги Ин Хва вынул сигарету изо рта, зажав ее между пальцами, и сказал:

— Это просто ушиб.

— Откуда вам знать? Вдруг что-то серьезное.

— Знаю. Мое же тело. Я с детства был крепким, так что не могу не знать.

Я еще не успела разобраться, усмехнулся он или нет, как появилась новая проблема. Это он сейчас хвастается или шутит?..

Я скосила глаза и стала разглядывать профиль Ги Ин Хва, который снова сунул сигарету в рот. После короткого, но тщательного анализа я пришла к выводу: в его словах не было никакого скрытого смысла.

Будь то хвастовство или шутка — он не похож на человека, который стал бы этим заниматься.

Он просто констатировал факт.

— Думаете, то, что дано от природы, вечно? Так и помереть недолго...

И поэтому я тоже не осталась в долгу и продолжила читать ему нотации до самого конца.

* * *

Приехав в участок, я устроилась на длинной скамейке у входа и стала ждать Ги Ин Хва.

Пока я ждала, я наблюдала за пьяным мужиком, который отказывался сотрудничать и продолжал буянить, и смотрела на хозяйку ресторана с землистым лицом, которая умоляла полицию проявить снисхождение к ее мужу. А еще я слушала показания Но Чжу Ын.

Как я и предполагала, Но Чжу Ын была знакома с хозяйкой.

В весеннем семестре прошлого года Но Чжу Ын брала академический отпуск и активно участвовала в разной внеучебной и волонтерской деятельности. Я тогда этого не знала, но это время совпало с периодом ее романа с профессором Чхве Хён Чжу.

В общем, благодаря этому в весеннем семестре своего первого курса я могла уделять больше времени своей личной жизни, а не слежке за ней. Да и Ги Ин Хва тогда еще не вернулся из армии.

В тот период Но Чжу Ын была вожатой в молодежном лагере психологической поддержки, и там, по ее словам, она познакомилась с дочерью хозяйки. Судя по всему, из-за этого знакомства она и стала часто захаживать в их супную.

Естественно, она была в курсе ситуации в их семье. Знала и о том, что из-за мужа, который заявлялся в любое время и устраивал скандалы, последние завсегдатаи разбежались, и дела у ресторана шли из рук вон плохо.

Несмотря на весь пережитый кошмар, хозяйка, словно по привычке, вымаливала пощаду для своего мужа, и Но Чжу Ын, стоявшая рядом с ней, ледяным, как металл на морозе, голосом произнесла:

— Этот человек — домашний тиран.

— Нет! Товарищ полицейский, это не так. Мой муж просто выпил, поэтому так себя повел, а вообще он нормальный. Очень спокойный человек. Студентка, ну ты же знаешь... Спасибо тебе огромное за то, что так хорошо относишься к нашей Ын Ён и помогаешь ей с учебой, но давай не будем доводить до этого. А?

— Если вы действительно заботитесь об Ын Ён, вы тем более не должны так поступать.

— Студентка, прости меня. Да? Тебе же было так неловко, когда во время ужина начался весь этот шум, правда? Я сегодня не возьму с вас денег за еду. Конечно, не возьму. Приходи еще с друзьями в следующий раз. Я вам столько всего в подарок дам. Так что, пожалуйста...

Хозяйка схватила Но Чжу Ын за руку и начала умолять ее чуть ли не на коленях. Но Чжу Ын посмотрела на нее со сложным выражением лица, а затем тихо вздохнула.

— Тетушка, прекратите. Даже если вы не будете так убиваться, он всё равно не получит никакого серьезного наказания.

А затем добавила:

— Законы о домашнем насилии в Корее — это просто курам на смех.

Полицейский, сидевший по ту сторону стола и смотревший в монитор, мельком глянул на Но Чжу Ын и довольно мягко произнес:

— Гражданка заявительница, в последнее время наказания сильно ужесточили.

— Да что там ужесточили? Если бы ужесточили, эта женщина не стояла бы здесь в таком виде, а этот мужик не орал бы там! — с сарказмом бросила Но Чжу Ын. Слушая ее препирательства, я встала с места и вышла на улицу.

Всё потому, что краем уха я услышала, как Ги Ин Хва, дававший показания за другим столом, сказал, что не собирается писать заявление.

Ким Сок Хан стоял в одиночестве на пустыре перед полицейским участком и курил. Я думала, он давно уехал, и была удивлена, увидев его здесь.

Терпеть не могу ни запах сигарет, ни самого Ким Сок Хана, поэтому я встала подальше от него. Бесцельно глядя прямо перед собой, я по привычке сунула руки в карманы толстовки.

Но его там не оказалось. «Почему нет?» — недоуменно подумала я, а затем вспомнила, что сегодня на мне не привычная старая одежда, а та самая новая толстовка, которую мне подарили.

Карманов в ней не было, поэтому мой талисман в виде леденца остался бережно лежать дома. Мне почему-то не хотелось, чтобы он просто так валялся в сумке.

Сняв рюкзак, я расстегнула молнию и достала телефон. Лишь мельком взглянув на время, я сунула его обратно, как вдруг заметила, что докуривший Ким Сок Хан направляется в мою сторону.

— Меня вся эта ситуация просто вымораживает. А вас, Юн?

Ким Сок Хан подошел ко мне вразвалочку и попытался найти сочувствие, но я промолчала. Лишь снова накинула рюкзак и продолжила смотреть прямо перед собой.

— Кстати, вы точно студентка? Может, из-за стиля, конечно... но выглядите вы слишком молодо.

Ким Сок Хан наклонился, бесцеремонно разглядывая мое лицо, отчего я сделала шаг назад и обеими руками вцепилась в лямки рюкзака.

Я согласна, что выгляжу чуть младше своего возраста, но не сказать, чтобы у меня была какая-то феноменально детская внешность. На моем потоке есть девчонки, которые выглядят еще моложе меня.

Просто мой биологический возраст действительно невелик, а в глазах двадцатидевятилетнего Ким Сок Хана я, естественно, кажусь еще младше.

— Вот стоим мы так рядом, а со стороны выглядит, будто я с малолеткой связался и в полицию загремел. Знаете ли, как-то пиздец неприятно.

То ли его взбесило, что я так явно его сторонюсь, то ли еще что, но тон Ким Сок Хана стал раза в два наглее. Он и до этого был похож на гопника, а сейчас вдруг повысился в звании до верховного гопника.

В любом случае, выслушивать этот бред мне тоже было «пиздец как неприятно», о чем я и сообщила ему, смерив красноречивым взглядом. Хотя стоило ему опустить глаза, как я тут же снова уставилась прямо перед собой.

— Так вы точно его девушка?

С тех пор как мы с Ги Ин Хва начали встречаться, я уже сбилась со счета, сколько раз мне задавали этот вопрос.

— Что-то вы молчите. Не девушка, да?

— Думайте как хотите.

Чем больше я уходила от ответа, тем сильнее он, казалось, тянулся ко мне, поэтому я быстро бросила это и отвернулась в другую сторону.

Уж не знаю, что в моем виде показалось ему таким забавным, но, мерзко усмехнувшись, он снова заговорил тоном, в котором сквозила насмешка:

— Не, ну просто там, в фойе кинотеатра, посмотрел я на вас, Чо Юн, и вдруг подумал.

— ...

— А не зашли ли этот ублюдок с ней слишком далеко?..

«Куда далеко? Что он вообще несет?» — подумала я и снова покосилась на него.

Ким Сок Хан, искоса наблюдавший за моей реакцией, вдруг натянул на лицо искусственную улыбочку и поднял ладонь:

— А-а, не поймите неправильно. Я не про вас, я про Чжу Ын.

— В смысле?

Ах ты ж ублюдок.

Нахмурившись, я едва проглотила вертящееся на языке ругательство, а Ким Сок Хан продолжил:

— Ну, по какой-то причине, понимаете? Может, им нужно скрывать свои отношения, вот они и завели фейковых партнеров для прикрытия. Такая вот мысль промелькнула.

То есть он хочет сказать, что Ги Ин Хва и Но Чжу Ын на самом деле вместе, «зашли далеко», но по каким-то причинам скрывают это и используют нас как подставных партнеров... Это он такой бред несет?..

И такая мысль пришла ему в голову при взгляде на меня? Почему? Потому что я не тяну на настоящую девушку Ги Ин Хва?

Это было настолько нелепо, что я невольно усмехнулась.

Фантазия Ким Сок Хана переходила все границы, он напоминал потенциального параноика.

— Вы пересмотрели дорам? — резко бросила я. Ким Сок Хан снова наигранно рассмеялся: «Ха-ха».

А затем добавил:

— Я дорамы не смотрю. Может, я непонятно выразился? Ну да... вряд ли кто-то позовет своего парня постоять на шухере, пока занимается сексом в машине с другим, верно?

— ...

От этих слов, произнесенных сухим, как наждачка, голосом без тени улыбки, по спине пробежал холодок.

Сердце, почуяв недоброе, вдруг забилось как сумасшедшее.

«Ты когда-нибудь видела, как человек жует стекло?»

Я испытала то же самое чувство, что и тогда, услышав это от Но Чжу Ын.

Я опустила руку, сжимавшую лямку рюкзака, и вцепилась в край толстовки, словно выжимая из нее воду.

Ким Сок Хан снова заговорил:

— Разве Юн не знала? Что ваш парень у Но Чжу Ын на побегушках? Прибегает по первому зову.

Я молчала, опустив голову, и Ким Сок Хан спросил:

— Знали?

— Ну, может, про десять минут я и загнул. Минут двадцать? В любом случае, стоит ей позвать — прибегает как миленький. Я аж охренел.

Бросая эти слова, словно бы между прочим, чтобы проверить мою реакцию, Ким Сок Хан ненадолго замолчал. Затем достал из кармана пиджака пачку сигарет, прикурил и вместе с едким дымом снова начал источать свой яд:

— Пару дней назад, кажется, в среду? На следующий день после того, как мы с Чжу Ын познакомились. Я приехал на встречу на своей второй машине. Вы же видели ее, Юн? Ту самую. Так вот, Чжу Ын увидела тачку и ни с того ни с сего заявляет, что хочет потрахаться прямо в ней. Мне вроде как отказывать было неудобно... Поэтому я сказал, что стремно, вдруг кто увидит. А она говорит: позову одного знакомого, блядь, пусть на шухере постоит... Так я его впервые и увидел. Ги Ин Хва.

Среди этого отвратительного сигаретного дыма, который, казалось, укорачивал мне жизнь, и еще более отвратительного потока слов, похожих на помои, я стояла и молча терпела.

Даже если он пережил такой шок и расстройство, не стоило вываливать всё это без фильтров перед девушкой этого самого человека. Тем более, как он сам выразился, перед девушкой, которая выглядит как школьница. Словно он специально решил заняться клеветой.

Но я молчала. Решила послушать, до чего еще договорится этот ублюдок Ким Сок Хан. Решила послушать, как именно Но Чжу Ын издевалась над Ги Ин Хва в местах, о которых я даже не подозревала и в самых страшных снах.

Та, что бесстрашно бросилась на помощь женщине, которую безжалостно избивал пьяный муж. Та, что силой оторвала руку мужчины, вцепившегося в волосы женщины, и четко сказала: «Прекратите». Не верилось, что та Но Чжу Ын и Но Чжу Ын из этих грязных рассказов — один и тот же человек.

Нет, сказать «не верилось» — это просто клише. На самом деле я знала. Знала лучше кого бы то ни было.

Что это вполне может быть один и тот же человек.

Что люди по своей природе живут, скрывая под тонкой оболочкой свои двойные, тройные, многоликие натуры.

— Я много с кем знакомился через приложения, но такую дичь вижу впервые. Я взбесился, спросил, что за хуйню она творит, а она говорит: не обращай внимания. Считай, что это не человек, а вещь? Нет, ну это вообще нормально? Я уж подумал, может, это у нынешних студентов ролевые игры такие пошли.

Выплюнув эти слова, как мусор, Ким Сок Хан коротко усмехнулся. Слушая его подлый смешок, я поняла, почему он тогда в ресторане смотрел на Ги Ин Хва таким взглядом.

Вот почему...

— Я это всё к тому, что вы, похоже, такая же жертва, как и я. Надеюсь, вы не слишком оскорбились.

Сделав вид, что заботится обо мне, и нацепив сочувствующее лицо, он бросил недокуренную сигарету на асфальт.

— Как бы там ни было, с Чжу Ын мы, судя по всему, надолго, так что еще увидимся.

Наговорить мне такого дерьма и продолжать встречаться с Но Чжу Ын? А я-то думала, он это вывалил, потому что решил с ней порвать.

Я совершенно не понимала его мотивов и невольно нахмурилась.

Словно прочитав мои мысли, Ким Сок Хан добавил:

— То, что я вам рассказал, можете передать своему придурочному парню. Это и есть послание для него.

То есть это означало: «Я иду в лобовую атаку». Означало: «Я не расстанусь с ней не потому, что люблю, а потому, что хочу проучить».

«Решили поиграть со мной?» — в его пугающе огромных глазах читался этот коварный замысел.

Но... придурочному?..

— Слышь, дебил, это кого ты придурком назвал?

Мои слова, брошенные куда-то в землю, заставили Ким Сок Хана переспросить:

— Что?

Я подняла голову. Ким Сок Хан смотрел на меня сверху вниз с лицом, на котором было написано: «Мне послышалось?».

— Если так бесит — расстаньтесь по-быстрому. Нахрена тянуть? Что вам даст это «долго встречаться»? И с какой стати я должна ему что-то передавать?

Чтобы показать, что я всё прекрасно расслышала, я выпалила это быстро и четко. Прямо глядя ему в глаза, как он сам мне и советовал.

— Что, слабо сказать это сонбэ в лицо?

— Юн. То есть, студентка. То есть... блядь, я аж дар речи потерял от такой наглости. Ты чего вдруг взбесилась? Неужели мой рассказ стал таким шоком?

— Еще бы вам не было слабо.

Смерив его оценивающим взглядом с головы до ног, я презрительно фыркнула. Растерянность на лице Ким Сок Хана тут же сменилась яростью.

— И поэтому я кажусь вам легкой мишенью? Я кажусь смешной? Что вы обо мне знаете? Кем вы меня вообще считаете?

— Ха, смотрю — такая малявка, так тужится, аж жалко стало, вот и решил поделиться инфой. А она, блядь, тоже с приветом оказалась.

Скривившись от злости, Ким Сок Хан несколько раз нервно провел рукой по волосам, словно пытаясь сдержать рвущийся наружу гнев. И тяжело, с присвистом выдохнул: «Ху-у-у».

Сам всё заварил, сам напал, а теперь строит из себя благородную жертву?

— Не прикидывайтесь, будто одолжение мне сделали. Вы просто тешили свое жалкое эго, самоутверждаясь за счет такой, как я.

— Я по-хорошему говорю, завязывай. А? Я скидок на то, что ты девка, не делаю.

— Не сделаете — и что дальше? Что, ударите? Ну бейте, бейте. Давай, бей.

Ким Сок Хан то сжимал, то разжимал кулаки со вздувшимися венами, пытаясь меня запугать, а я, наоборот, шагнула к нему вплотную и подставила голову.

Я искренне думала: «Давай, ударь».

Мы как раз перед полицейским участком. Пару раз получу, стрясу с него компенсацию, а заодно заботливо выстелю его будущее колючей проволокой.

Такие мрази, как ты — мой любимый корм. Я добьюсь, чтобы тебя уволили, а если надо — вообще сотру в порошок.

Пока я в уме доводила ситуацию до крайности, Ким Сок Хан, то ли оказавшись трусом, то ли побоявшись полиции, лишь дергал кулаками, но бить явно не собирался.

Поэтому я сама потянулась к нему. И в ту самую секунду, когда моя рука уже почти коснулась его кулака, чья-то большая рука, появившаяся из-за спины, перехватила мое запястье.

Следом до носа донесся знакомый запах сигаретного дыма. Сигаретный дым, который почему-то распространял до боли приятный, сладковатый аромат.

— Вы что творите с ребенком?

Слегка потянув меня за руку на себя, Ги Ин Хва зажал сигарету в зубах. Резко изогнув бровь, он смотрел сверху вниз на Ким Сок Хана, который был на полголовы ниже его.

— Чего вылупился? Не видишь, что ли? Это не я докопался, а твоя Чо Юн.

Ги Ин Хва просто опустил взгляд, но Ким Сок Хан, обуреваемый комплексом жертвы, вспыхнул и покраснел. В бессильной злобе он отвернулся и обеими руками взъерошил свои короткие волосы.

— Ну и денек сегодня, блядь, одно дерьмо за другим...

Какое-то время он так и стоял, пытаясь успокоиться, а затем хлопнул Ги Ин Хва по плечу:

— Уф... я старше, я и уступлю. Ясно? Будем считать, что проехали.

— Тоже мне, взрослый нашелся.

Я пробормотала это себе под нос, но взгляды Ги Ин Хва и Ким Сок Хана одновременно скрестились на мне. Огромные глаза Ким Сок Хана, налитые кровью, словно от внутриглазного давления, излучали жуткую враждебность. Казалось, он готов был убить меня на месте...

А вот взгляд Ги Ин Хва был спокойным, с легкой примесью любопытства и странного недоверия.

Словно человек вышел на вечернюю прогулку и уставился на травинку у дороги. Только эта травинка почему-то мозолила ему глаза, и он просто молча за ней наблюдал.

— Чего вы тут застряли?

Из здания наконец вышла Но Чжу Ын. С несвойственным ей измученным видом и уставшим голосом она окликнула нас троих. Позади нее с поникшим лицом стояла хозяйка ресторана.

Ее муж, устроивший дебош спьяну, в итоге вырубился прямо на полу участка. Полицейские сказали, что разбудят его попозже и отправят домой, а пока велели хозяйке идти отдыхать.

Но Чжу Ын, выглядевшая крайне утомленной, уехала на машине Ким Сок Хана. Перед этим она тоном, не терпящим возражений, приказала Ги Ин Хва отвезти хозяйку до ресторана.

Хозяйка отнекивалась, говоря, что возьмет такси, но Ги Ин Хва вежливо усадил ее на заднее сиденье. А я, как само собой разумеющееся, плюхнулась на переднее.

Высадив хозяйку у ресторана, Ги Ин Хва по пути позвонил на свою стройку, где работал ночным охранником, и предупредил, что немного задержится. Повесив трубку, он, не отрывая взгляда от дороги, спросил мой адрес.

Я собиралась попросить высадить меня где-нибудь на обочине, где легко поймать такси. Но он спросил адрес. Значит, решил довезти прямо до дома...

Получается, Ги Ин Хва — вполне себе нормальный, отзывчивый человек. Ну, когда обстоятельства позволяют. Если же обстоятельства против него, он действует строго по своим внутренним приоритетам. В которых меня, естественно, нет. Выходит, сегодня обстоятельства были за меня.

Всю дорогу до дома я молчала. В ушах, в голове то и дело набатом отдавались те мерзкие слова Ким Сок Хана.

«Ты ведь не то чтобы совсем об этом не знала», — успокаивала я себя.

Просто не знала конкретных примеров. Ты же понимала, как у них всё устроено, и что Но Чжу Ын вытворяет с Ги Ин Хва. Просто не хватало фантазии представить все детали. Твоя фантазия оказалась слишком бедной и скудной.

«Так что всё нормально. Всё нормально», — твердила я про себя, даже не понимая, что именно «нормально» и что настолько «не нормально», что я вынуждена убеждать себя в обратном.

В какой-то момент Ги Ин Хва вдруг бросил:

— Тебе нечего сказать?

Очень тихий, монотонный вопрос.

Удивившись, я посмотрела на его профиль — он всё так же не сводил глаз с дороги.

Ему было некомфортно от того, что я не засыпаю его вопросами и не болтаю без умолку? Или неловко от повисшей в машине тишины?

Я попыталась угадать, но усталость взяла свое, и я сдалась.

— Сказать-то много чего есть, но сейчас не буду.

— Почему?

— Устала.

Даже для моих собственных ушей голос прозвучал вяло. И тут я вспомнила, что за весь день толком ничего не ела. Утром — полстакана молока и половинка сэндвича с яйцом, а потом пара ложек сундэ-кукпапа.

Суп был невкусным. Это была еда, приготовленная несчастным человеком просто ради того, чтобы выжить. От того, что я назвала ее невкусной, я чувствовала себя злодейкой, но факт остается фактом. И Ги Ин Хва съел всё до последней капли. Потому что, как он сам сказал, не чувствует вкуса.

Когда снова повисла тишина, я отвернулась к окну. За стеклом в сгустившихся сумерках начали мелькать знакомые виды.

«Уже подъезжаем? Как быстро...» — с грустью подумала я, как вдруг машина, сбавив скорость, остановилась на светофоре.

— Ты не похожа на человека, который бережет себя.

От этих слов, брошенных ровно и тихо, словно мысли вслух, я оторвалась от окна и посмотрела на Ги Ин Хва.

— И тогда, когда ты в обморок в столовой грохнулась, и сегодня, перед Ким Сок Ханом.

Словно детектив, распутывающий дело, Ги Ин Хва спокойно констатировал факты, а затем повернулся ко мне.

Я молча смотрела на него, и он добавил:

— Я про тебя.

Ну да, про меня. И что?

— Ты либо врунья, либо у тебя проблемы с самовосприятием, — выдал он, слегка нахмурившись, и снова тронулся с места.

Я растерянно погрузилась в мысли.

Я не врунья. И с самовосприятием у меня всё в порядке.

«Ты не похожа на человека, который бережет себя».

За этими словами наверняка крылось: «В отличие от того, что ты сама про себя наплела».

Лишь как следует всё обдумав, я мысленно кивнула: «А ведь и правда...».

Кажется, я поняла, что он имел в виду.

Обычно я избегаю опасностей, но иногда у меня срывает тормоза. Я напрочь забываю о своей слабости, из-за которой мне вообще приходится беречься, и бросаюсь на амбразуру.

Но в этом нет ничего странного. Я по-прежнему не врунья, и с самовосприятием у меня всё отлично.

Ведь любое животное, загнанное в угол, бросается на обидчика.

А вот с Ким Сок Ханом вышло как-то неоднозначно.

Да, он своими словами атаковал всех нас — и меня, и Ги Ин Хва, и Но Чжу Ын. Но взбесилась я не из-за того, что он оскорбил меня. А потому, что он оскорбил Ги Ин Хва. Назвал его придурком. Обозвал придурком.

Поэтому я и хотела дотронуться до него, прочитать его воспоминания и отомстить.

Вспомнив это, я сама испугалась.

До этого я прикасалась к людям либо ради сбора данных, либо по принуждению бабушки, либо случайно, либо если кто-то прикасался ко мне сам. Я еще ни разу не делала этого по собственной воле, с целью навредить кому-то.

Ги Ин Хва вовремя меня остановил, и план провалился, но от осознания того, что я чуть было не перешла эту черту, по спине пробежал холодок, и я облегченно выдохнула.

Но вместе с тем пришло и пугающее осознание. Очень пугающее...

Потому что, несмотря на то, что сейчас я радуюсь, что он меня остановил, вернись я в ту ситуацию — я не уверена, что не попыталась бы сделать это снова.

___

Привет! Больше глав можно прочитать на Бусти и в моей читалке, здесь обновы выходят реже.

boosty.to/novelslab

t.me/tenebrisverbot

Вскоре машина остановилась перед моим домом.

Прежде чем выйти, я попросила Ги Ин Хва дать мне руку.

Уговор держаться за руки по десять секунд в день негласно подразумевал только будние дни, но это касалось тех случаев, когда мы не виделись. Раз уж мы встретились сегодня, в выходной, то, наверное, можно...

Я была немного напряжена и морально готовилась к отказу или хотя бы к легкому сопротивлению, но Ги Ин Хва послушно протянул руку.

Глядя на нее, я спросила:

— Вам противно?

— Честно говоря, да, — спокойным голосом ответил он.

«Я так и знала, что противно...» — подумала я и коротко кивнула. Держаться со мной за руки для него — просто обязанность. Очередное назойливое дело, с которым нужно поскорее покончить.

Вдруг мне пришла в голову мысль: а что изменится за эти шесть месяцев?

Шесть месяцев я буду подстраиваться под его расписание, обедать с ним раза три-четыре в неделю, гулять по десять минут, держаться за руки по десять секунд, видеться на собраниях или вечеринках киноклуба и в одностороннем порядке таскаться за ним и Но Чжу Ын, ловя на себе осуждающие взгляды окружающих...

Есть ли во всем этом хоть какой-то смысл?

Я задала себе этот вопрос и сама же ответила: «Смысл есть».

Это гораздо лучше, чем не делать вообще ничего. Пусть Ги Ин Хва я и не нравлюсь. Возможно, я с самого начала была слишком самонадеянна и поставила перед собой невыполнимую цель.

«Нужно разбить цель на мелкие детали. Нужно выстроить пошаговый план», — решила я в тот момент.

Не «завоевать Ги Ин Хва» и не «сделать так, чтобы он принял Чо Юн как свою судьбу», а просто сделать так, чтобы ему перестало быть противно держаться с Чо Юн за руки.

Пусть это станет моей целью номер один. На первое время.

Приняв это решение, я попросила Ги Ин Хва дать мне не правую, а левую руку.

— Не тяни время, — безэмоционально упрекнул он и сменил руку.

Сжав его левую руку, я на мгновение ощутила прохладу кожи, а затем закатала рукав рубашки, сидевший точно по запястью. Ги Ин Хва не сопротивлялся и позволил мне делать всё, что я захочу. Видимо, думал, что через десять секунд всё равно заберет руку.

Как я и ожидала, предплечье было красным и опухшим. Это воспаление явно отличалось от красного шрама от ожога, тянувшегося от тыльной стороны ладони. Непохоже, чтобы кость была сломана, но, возможно, там трещина. Завтра вся рука покроется иссиня-черным синяком.

А боль... чувствует ли он боль?..

Я молча хмурилась, разглядывая его руку, пока он наконец не отдернул ее.

Мне показалось, что десять секунд — это слишком мало, но я не стала высказывать недовольство.

— Спасибо, что довезли.

Попрощавшись, я немного помялась, быстро бросила: «Берегите себя», и выскочила из машины. Стоило мне закрыть дверь и сделать шаг назад, как его белая машина тронулась с места. Быстро набрав скорость, она в мгновение ока скрылась из виду.

На самом деле я хотела сказать не эту размытую фразу про «берегите себя», а что-то вроде: «Обязательно сходите в больницу» или «Пойдемте завтра в больницу вместе».

Но скажи я это, он бы только устало отмахнулся. Подумал бы, что я слишком навязчивая со своими непрошеными советами. Это могло бы лишь подлить масла в огонь его раздражения по отношению ко мне.

«Сделать так, чтобы Ги Ин Хва перестал испытывать отвращение, держась за руки с Чо Юн».

Даже эту пониженную планку первой цели выполнить не в моей власти. Ведь это зависит от чувств Ги Ин Хва, а значит — от его воли.

Изменить отношение человека, которому неприятен физический контакт с тобой, да и вообще само твое существование, невероятно сложно. Я усвоила этот урок на примере собственной матери.

Возможно, проблема с самого начала заключалась в том, что я решила «встречаться с ним через шантаж».

Нет, не «возможно», это и была проблема. Разумеется.

Но у меня не было другого выхода. Когда в мои руки попала информация об измене Но Чжу Ын, я решила, что это мой единственный шанс. Я посчитала, что иного способа попасть в поле его зрения просто не существует.

Я сталкерила его четыре года, собирала информацию, из кожи вон лезла, чтобы хоть раз заговорить с ним, но он даже не знал о моем существовании. Стоило мне отвернуться, как он тут же забывал обо мне. Не запоминал. Впрочем, он так относился почти ко всем.

В сфере его интересов находились только тетя и Но Чжу Ын.

Все остальные были для него лишь камушками под ногами. А я не хотела оставаться камушком. Я хотела стать тем единственным человеком, который врежется ему в память и останется рядом до самого конца.

* * *

Вернувшись домой, я обнаружила входящее письмо.

Это был ответ от «moralnoral» на письмо, которое я отправила перед уходом.

Текст гласил:

[Человек с такими же способностями, как у вас, fromhell1818 — это я. Надеюсь, это отвечает на ваш первый вопрос? И да, люди, на которых не действует телепатия, определенно существуют. Вероятность встретить такого крайне мала, лично я за всю жизнь встречал лишь двоих. Надеюсь, это отвечает на ваш второй вопрос? Ну как, продолжим наше общение? Жду скорейшего ответа.]

Я тут же принялась писать новое письмо:

[Вы встретили целых двух человек, на которых не действует способность? Разве это возможно? Если да, то знаете ли вы причину? Почему на них не действует способность? Решение о том, продолжать ли нам общение, я приму после того, как услышу ваш ответ на этот вопрос.]

Я прождала ответа от moralnoral глубоко за полночь, пока не уснула. А на следующее утро, едва открыв глаза, первым делом схватила телефон и проверила почту.

Ответ от moralnoral уже пришел.

[Да, это возможно. Они встречаются крайне редко, но это не значит, что их не существует. Вы когда-нибудь слышали о теории клеточной памяти? Я полагаю, что наша способность связана именно с ней. Если память хранится в каждой отдельной клетке, разве для этого не требуется соответствующая энергия? Для удобства я называю эту энергию «эмоциональной энергией», и считаю, что наша способность заключается в передаче этой эмоциональной энергии через физический контакт. Исходя из этого, можно предположить, что человек, на которого не действует способность — это тот, чья эмоциональная энергия равна нулю или бесконечно стремится к нему. Люди, которые, намеренно или нет, подавили свои эмоции до предела и живут в бесчувствии, или же те, кто мертв изнутри, будучи живым. На самом деле, такие люди чаще всего в итоге действительно умирают, поэтому... ^^ их очень трудно найти. fromhell1818, не знаю, устроит ли вас мой ответ.]

Ответ moralnoral звучал весьма правдоподобно. В нем были моменты, которые перекликались с теми выводами, к которым пришла я, собирая и анализируя данные.

Я тоже считала, что чтение воспоминаний происходит не абсолютно случайным образом. Чем сильнее эмоция, связанная с воспоминанием, тем выше вероятность ее прочитать. По моему опыту, эта вероятность настолько высока, что ее можно смело приравнять к 99 процентам.

То, что я называю сильными эмоциями, вполне может быть тем же самым, что moralnoral называет эмоциональной энергией.

Когда я сопоставила эти факты, сердце у меня забилось чаще.

Возможно, moralnoral действительно, как и утверждает, обладает способностью к телепатии, как и я.

Но я не могу верить каждому его слову. Нельзя исключать вероятность того, что он лжет, да и даже если говорит правду, это всего лишь его гипотеза и догадки, а не научно доказанный факт.

Особенно меня зацепила часть про людей, на которых способность не действует.

Его предположение, что их эмоциональная энергия равна нулю или близка к нему.

Описание людей, подавивших эмоции до предела, живущих в бесчувствии, или тех, кто мертв изнутри. Утверждение, что такие люди часто в итоге действительно умирают, поэтому их так трудно найти... приправленное этим смайликом «^^», непонятно зачем вставленным, от чего слова казались еще более холодными, жестокими и сухими.

Ги Ин Хва действительно редко проявляет эмоции. Наблюдая за ним четыре года, я так и не поняла, о чем он думает. Он не злится, когда нужно злиться, и не смеется, когда нужно смеяться. Не шутит и не болтает попусту. Точнее, он вообще предпочитает помалкивать и делает всё чисто из чувства долга.

Ни вкуса, ни обоняния у него нет, а вчера я убедилась, что и болевого порога, кажется, тоже. Но...

Но Ги Ин Хва изо всех сил старается жить. Он учится усерднее любого другого, работает на износ и всей душой заботится о своих близких.

«На самом деле, такие люди чаще всего в итоге действительно умирают, поэтому... ^^»

Ги Ин Хва точно не из таких.

К тому же Ги Ин Хва умеет «испытывать отвращение». Он часто прямо говорит мне, что я ему «противна» или «раздражаю». Отвращение и раздражение — это тоже эмоции. Пусть они и не масштабные, но это эмоции, обладающие своей четкой энергией.

Поэтому я решила пока отложить гипотезу moralnoral в сторону.

Но общаться с ним определенно стоило.

Помассировав дрожащие руки, я нажала «Написать письмо» и начала печатать.

Я выразила благодарность и интерес к тому, что он так легко — даже слишком легко, что вызывало подозрения... — и открыто поделился информацией, но при этом добавила кучу оговорок, ясно давая понять, что всё еще не доверяю ему полностью. И всё же я четко подтвердила свое согласие на продолжение общения.

А также вкратце упомянула о данных, которые мне удалось собрать.

Ближе к вечеру пришло короткое письмо от moralnoral.

И совершенно неожиданно оно содержало суровый выговор.

[Каким образом вы, fromhell1818, собрали такой объем данных? Рискну предположить, что вы не спрашивали согласия у подопытных, даже? То, что вы делали — это террор. Вы хоть понимаете это? Подумайте над своим поведением.]

Прочитав это, я почувствовала, как от возмущения заныл затылок.

А ты сам-то как столько инфы нарыл? Ты что, у каждого лично спрашивал: «Извините, можно я подгляжу, что у вас на душе?» и собирал подписи на бланках согласия?

Мне до дрожи хотелось высказать ему всё это в ответ.

Но мой пыл быстро угас, сменившись унынием.

Потому что слова moralnoral, какими бы обидными они ни были, били точно в цель.

С весны, когда мне исполнилось двенадцать, и до лета моего восемнадцатилетия я собрала данные примерно о трехстах людях, с которыми у меня не было абсолютно ничего общего.

Моей «лабораторией» были открытые, безопасные, не слишком многолюдные места. А «подопытными» — любые ничем не примечательные прохожие, независимо от пола и возраста.

Поскольку всегда был риск побочного эффекта после чтения воспоминаний — а именно того, что я могу вывалить прочитанный секрет прямо в лицо человеку — я выбирала только тех, кто был один. Чтобы уберечь их от позора перед знакомыми или родными. На тот момент это был максимум тактичности, на который я была способна.

Тогда я была гораздо младше и просто пыталась выжить.

Я думала: «Раз уж родилась такой, нормальной жизни мне не видать», но всё равно отчаянно хотела жить как нормальный человек.

Встретить кого-то, кому можно доверить свои тайны и с кем можно разделить тепло.

Жить мирной, обычной жизнью.

У меня была такая мечта, и все мои мысли сводились только к ней.

Меня куда больше заботила та боль, которую я испытывала от этой способности, чем мысль о том, что мои действия могут быть «террором» для других.

Так было тогда, и, возможно, сейчас я не сильно изменилась.

Я — эгоистичный человек, и мне нет оправданий.

* * *

Часть 5. Леденец, слезы

Время неумолимо близилось к промежуточным экзаменам.

В эти дни мы с Ги Ин Хва либо вдвоем, либо втроем, вместе с Но Чжу Ын, обедали в студенческой столовой или в кафешках поблизости, а по понедельникам и средам я ходила на лекции по «Пониманию искусства».

Конечно, я посещала и профильные предметы, и пару других курсов. Между делом готовилась к экзаменам, делала домашки и читала объявления в чате киноклуба.

Тот странный субботний поход в кино — хотя я даже не уверена, можно ли назвать это свиданием — я упомянула в разговоре с Ги Ин Хва лишь однажды.

Без какой-либо задней мысли, просто потому, что мне хотелось сказать это хотя бы раз.

— То, о чем вас просит Чжу Ын-сонбэ... вы хоть иногда фильтруйте.

Это было сразу после обеда в столовой нового корпуса — более дорогой и менее вкусной, чем в старом — где всё прошло по привычному сценарию.

Погода стояла отличная. Для моей плотной толстовки было даже жарковато.

Ги Ин Хва, как это часто бывало, ничего не ответил. Что, впрочем, означало: «Это не стоит ответа».

Над головой палило яркое апрельское солнце. Ни единого дуновения ветерка, отчего внутри всё как-то сдавило. Теплая одежда с капюшоном в тот день казалась невыносимо тяжелой.

— Не стой на шухере, когда кто-то другой трахается в машине.

Наверное, поэтому. Поэтому я, обычно так отчаянно перебиравшая ногами, чтобы поспевать за ним, вдруг остановилась, глядя, как он уходит всё дальше.

И поэтому внезапно, без всякого перехода, заговорила с ним на «ты».

Сделав пару шагов, Ги Ин Хва остановился и обернулся.

Его бледное, холодное лицо, отражающее солнечные лучи, ничего не выражало. На нем не было даже тени вопроса: «Откуда ты это знаешь?».

— Не твое дело, — произнес он ровно тем же тоном, что и всегда.

И на этом всё.

Бросив эти слова, Ги Ин Хва развернулся и пошел дальше. Неспешным, размеренным шагом. Но его фигура отдалялась всё быстрее.

И я не побежала за ним, как обычно. В тот день я этого не сделала. И поэтому не подержала его за руку. Каждый день я сжимала его левую ладонь и, закатывая рукав, проверяла синяк на предплечье, но в тот день не смогла. И потом пожалела об этом.

Моя заниженная цель первого этапа всё еще так недосягаемо далека...

Наверное, это всё из-за жары. Из-за того, что на душе было душно, а не по сезону теплая одежда давила свинцовой тяжестью.

В последнее время я похудела. Мое и без того худое тело стало еще более изможденным.

«Кажется, пора перестать носить худи», — подумала я, сунув руку в карман и крепко сжав леденец.

Спустя несколько дней после этого мы сидели на лекции по «Пониманию искусства». Пока Ги Ин Хва выходил к доске для презентации нашего проекта, Но Чжу Ын придвинулась ко мне так близко, что мне стало не по себе.

— Сок Хан тебе в тот день что-то наговорил, да?

— ...

— По лицу вижу, что наговорил. Неудивительно, этот ублюдок так тебя поливал грязью, что аж тошно стало...

Но Чжу Ын смотрела на меня с привычным стервозно-надменным выражением, но вокруг ее глаз залегли небывало темные тени усталости. Судя по всему, Ким Сок Хан сдержал свое слово «встречаться долго и упорно», и, несмотря на инцидент в тот день, они всё еще были вместе.

— А что он тебе сказал?

— Поливал грязью вас, Чжу Ын-сонбэ.

Мой вялый ответ заставил Но Чжу Ын прыснуть со смеху, прикрыв рот рукой. Мельком глянув на преподавателя, она зашептала еще тише:

— Это я и без тебя знаю. А еще?

— Поливал грязью Ин Хва-сонбэ.

— И что конкретно говорил?

— Что он прибегает по первому вашему зову. Назвал его придурком.

— А... ну значит, и про то, что я его на шухер позвала, тоже растрепал?

Она сказала это так непринужденно, что я не выдержала и впилась в ее бесстыжее лицо таким взглядом, что глаза чуть не лопнули. А затем испуганно заозиралась по сторонам. Боясь, что нас кто-нибудь услышит.

— А, так вот почему ты в последнее время такая кислая, — хмыкнула Но Чжу Ын и отодвинулась на свое место. — Хм-м...

Она выглядела какой-то... довольной.

«С чего она взяла, что я кислая?» — недоумевала я. — «Я веду себя абсолютно так же, как всегда. Несет какой-то бред, вообще ничего не понимая».

Пока я мысленно возмущалась, Но Чжу Ын снова зашептала:

— Как ты собираешься справляться, если распускаешь сопли из-за такой ерунды? Бывало и похуже.

Мне до жути хотелось спросить, что может быть «похуже», но я сдержалась.

Не хотела доставлять ей удовольствие своей реакцией.

— Если сможешь вытерпеть всё это — так и быть, продержишься свои жалкие шесть месяцев. А не сможешь — вылетишь раньше.

— ...

— Думаешь, ты первая такая? Все до тебя сдавались и отваливали.

— ...

— Сдашься — станет легче.

Я пропускала мимо ушей ее сладкий шепот о том, что мне нужно поскорее сдаться и облегчить себе жизнь, и молча смотрела, как предыдущий выступающий спускается с подиума, а Ги Ин Хва, словно принимая эстафету, поднимается на его место.

Проект на тему «Баухаус: архитектура и дизайн» казался мне скучным до зевоты, но профессор слушал презентацию с весьма довольным видом. Как Ги Ин Хва и самоуверенно заявлял, выбросив мою идею в мусорку, за этот групповой проект мы явно получим высший балл.

* * *

На неделе, когда заканчивались промежуточные экзамены, киноклуб провел целых два собрания. На них присутствовали только те, кто участвовал в создании фильма — мы делились на команды и обсуждали график съемок.

Но Чжу Ын хотела быть скрипт-супервайзером [1], но в итоге ее имя оказалось в списке актерского состава. То есть она стала актрисой этого фильма.

[1] член съемочной группы, отвечающий за непрерывность деталей (реквизита, костюмов, положения актеров) между дублями.

Как так вышло? В среднеметражном сценарии Ма Джун Сана фигурировал важный объект — пианино, и по сюжету на нем играли две девушки. Но Ма Джун Сану удалось найти только одну актрису, умеющую играть на фортепиано.

Кто-то сказал: подумаешь, проблема. Можно же снимать руки и лица отдельно, как часто делают в сериалах, а потом на монтаже всё склеить, и никто не заметит.

Но Ма Джун Сан, нахмурив свои редкие брови, отрезал: «Ничего вы не понимаете».

Он настаивал, что для естественности в кадре нужна актриса, которая хотя бы немного умеет играть. Мол, раз уж мы за это взялись, давайте сделаем всё по-человечески.

Поэтому на втором собрании Ма Джун Сан окинул взглядом сидевших в кругу студентов и спросил:

— Так, парни отпадают. Кто из девушек умеет играть на пианино? Поднимите руки те, кто осилил хотя бы Черни сорок [2].

[2] сборник этюдов Карла Черни «Школа беглости», состоящий из 40 произведений. В Корее он традиционно считается показателем среднего уровня владения фортепиано, после которого переходят к более сложным произведениям.

Руки подняли две девушки, и среди них была Но Чжу Ын. Когда Но Чжу Ын вяло подняла и тут же опустила руку, Ма Джун Сан щелкнул пальцами, указывая на нее.

Всем своим видом показывая: «Ты умеешь играть на пианино?», он несколько раз похвалил ее внешность, сказав, что у нее отличное лицо для камеры, и предложил провести небольшие пробы. Но Чжу Ын была не в восторге от этой идеи, но всё же сделала так, как велел Ма Джун Сан.

Именно так Но Чжу Ын из рядового члена съемочной группы превратилась в актрису с довольно весомой ролью.

Говорили, что у персонажа Но Чжу Ын будет мало реплик. Зато предполагалось много сцен, где она играет на пианино. Ма Джун Сан даже похвалил ее, сказав, что для новичка она играет весьма недурно.

Услышав это, Но Чжу Ын тайком скривила губы в мерзкой ухмылке.

— Какая к черту игра... я и не просилась.

Ее бормотание с натянутой улыбкой, больше похожее на чревовещание, донеслось даже до меня, сидевшей через одно место от нее.

«Если ей так не хочется, зачем вообще согласилась?» — промелькнул у меня вопрос.

Но Чжу Ын не из тех, кто делает что-то через силу. Честно говоря, это было неожиданно. Да и видеть, как она ведет себя с Ма Джун Саном на удивление покладисто, тоже было в новинку. Для Но Чжу Ын, которая смотрела на большинство парней как на грязь под ногами, этот «сонбэ» Ма Джун Сан был явно кем-то особенным.

Но самое удивительное и нелепое произошло потом.

Но Чжу Ын серьезным тоном заявила: «Честно говоря, я не уверена, что смогу встать перед камерой, и мне правда не хочется, но раз вы, сонбэ, так настаиваете, я попробую». А затем добавила условие — приставить к ней личного помощника из числа стаффа.

— Это еще зачем? — спросил Ма Джун Сан, на что Но Чжу Ын вдруг переключилась на кокетливый тон:

— Оппа, ну выделите мне менеджера.

Было смешно наблюдать, как она резко сменила сухое «сонбэ» на игривое «оппа».

Ма Джун Сан напустил на себя вид строгого старшего брата и сделал вид, что напряженно думает. Мельком взглянув на президента Кан Мо А, которая яростно мотала головой, показывая, что она против, а затем скосив глаза в сторону Ги Ин Хва, он наконец безапелляционно отрезал:

— Парней нельзя. — И добавил: — Там и так тяжелой работы полно. Из-за пианино.

Наблюдая за этой сценой, я вяло подумала: видимо, слухи о Ги Ин Хва и Но Чжу Ын дошли даже до «ископаемого сонбэ».

Но мне не стоило так расслабляться и предаваться отвлеченным мыслям. Потому что стоило Ма Джун Сану сказать «парней нельзя», как Но Чжу Ын тут же ткнула в меня пальцем.

— Вон ту. Пусть она будет.

Ма Джун Сан быстро окинул взглядом мою фигуру, сидевшую с приоткрытым от шока ртом, и кивнул, давая согласие.

Моего мнения, разумеется, никто не спросил.

Не то чтобы я не думала возмутиться, но чувство обреченности взяло верх — казалось, что всё равно ничего не изменится.

К тому же, у меня не было какой-то конкретной роли, которую я бы хотела на себя взять, или чему-то научиться. Я не отличалась ни физической силой, ни расторопностью, чтобы уверенно браться за черновую работу. В отличие от того, что думал Ги Ин Хва, у меня с самовосприятием было всё слишком хорошо, и именно поэтому я решила молча сносить издевательства Но Чжу Ын, боясь стать помехой на съемочной площадке.

Так я и оказалась на побегушках у Но Чжу Ын на всё время съемок.

«Если сможешь вытерпеть всё это — так и быть, продержишься свои жалкие шесть месяцев. А не сможешь — вылетишь раньше».

Эти слова Но Чжу Ын не давали мне покоя и мучили меня несколько дней.

«Думаешь, ты первая такая? Все до тебя сдавались и отваливали».

Скольких же людей Но Чжу Ын уже извела?

«Сдашься — станет легче».

До тех пор, пока я не откажусь от Ги Ин Хва и не исчезну.

«Я терплю тебя только из жалости».

«Надо же, как низко она пала, раз вспомнила об этих словах», — подумала я.

Теперь стало ясно: та выходка с кино на выходных тоже была частью ее плана по издевательству надо мной. Хоть она и не делала ничего особенного, но в итоге тот день вымотал меня до предела.

Но это хороший знак.

Значит, я неплохо держусь.

Прости, Но Чжу Ын, но я не собираюсь сдаваться и искать легких путей.

* * *

Экзамены закончились, и наступил май.

В пятницу, за день до переезда, я пришла на клубную вечеринку пораньше и забилась за столик в углу.

В последнее время до меня то и дело доходили слухи о том, что атмосфера внутри киноклуба оставляет желать лучшего. Недовольство и тревога среди тех, кто не участвовал в съемках, всё нарастали.

Люди жаловались, что этот внезапный масштабный проект ломает заранее утвержденный план работы клуба на год и может негативно сказаться на основных мероприятиях.

Чтобы как-то сгладить углы и погасить это недовольство, кто-то предложил устроить вечеринку для сплочения коллектива. Заодно решили познакомить всех с приглашенным стаффом и актерами перед началом съемок.

В назначенный день на вечеринку пришли в основном те, кто был задействован в фильме. Большинство остальных проигнорировали приглашение. Сидя в своем углу, я молча наблюдала, как президент Кан Мо А с мрачным лицом то и дело тяжело вздыхает.

Честно говоря, я так и знала, что этим кончится. Если уж решили сплочать коллектив, то надо было делать это в своем кругу, а не устраивать заодно и знакомство с левыми людьми.

Видимо, логика президента была такой: «Времени в обрез... отличная возможность убить двух зайцев...». Но если бы она хоть немного подумала о чувствах обиженных членов клуба, то не стала бы так делать.

В день, когда в официальном чате появилось объявление о вечеринке, в нашем маленьком чате «Киноман_наши» тоже закипела жизнь.

Из переписки Чон Сон, Ким Хе Сын и Ян Чжон Хи я узнала много нового, в том числе и о Ма Джун Сане.

Оказалось, Ма Джун Сан — не просто засидевшийся в универе старик. Его дядя — генеральный директор крупной корпорации, владеющей известными кино- и телепроизводственными компаниями. У него куча связей среди журналистов киножурналов и критиков, а с одним очень известным режиссером он вообще на короткой ноге...

Молча читая сообщения, я вспомнила слова Ян Чжон Хи о том, что нужно хоть иногда отвечать. Да и просто сидеть и втихаря подглядывать было как-то не по себе. Немного посомневавшись, я всё же отправила сообщение:

[Почему человек с такими связями до сих пор не выпустился?]

[О, это же Юн!!!]

[Юн наконец-то присоединилась к беседе....^-^]

[Если быть точным, Джун Сан-оппа не то чтобы не может выпуститься, он просто не хочет.]

Сообщения от Ким Хе Сын, Чон Сон и Ян Чжон Хи посыпались одно за другим.

[А почему не хочет?] — снова спросила я.

[Моа-онни говорит, что он, похоже, не хочет выходить во взрослую жизнь.] — любезно ответила Ян Чжон Хи.

Этот ответ снова поверг меня в задумчивость.

У него богатая семья, куча связей — чего бояться взрослой жизни? Какая радость торчать в универе? Быть ходячим ископаемым, над которым все посмеиваются, разве не хуже?

Тут написала Чон Сон:

[Кто знает. Может, ему нравится быть безработным под прикрытием студенческого билета... ^^;;]

[У этого оппы реально остался только диплом, и в этом году его время истекает ㅠㅠ]

[Ага, поэтому он и поднял эту шумиху с фильмом.]

Прочитав последние сообщения от Ким Хе Сын и Ян Чжон Хи, я коротко ответила: «Понятно».

И снова перешла в режим наблюдателя.

Оказывается, внутри клуба ходило много разговоров о том, почему президент Кан Мо А пошла на поводу у Ма Джун Сана. Некоторые студенты подозревали, что между ними была какая-то сделка.

Кан Мо А хотела работать в кино- или телеиндустрии, и поползли слухи, что Ма Джун Сан с его связями пообещал ей помочь с трудоустройством.

Когда Чон Сон написала, что слышала об этом от старшекурсников, Ян Чжон Хи отрезала: «Моа-онни не такая».

Я тоже думала, что это бред. Из-за чего весь сыр-бор? Казалось, что все просто слишком поддались эмоциям и перестали мыслить здраво.

Клуб любителей кино внезапно решил снять фильм — вот и всё, что произошло.

С другой стороны, у меня закралась еще одна мысль.

Может быть, покладистость Но Чжу Ын перед Ма Джун Саном, ее искреннее желание участвовать в деятельности клуба и связи Ма Джун Сана как-то связаны?

Возможно, Но Чжу Ын тоже хочет работать в сфере кино.

Я думала, что, раз она так бездумно спит с парнями и ей плевать на слухи, то и о будущем она не парится, но, видимо, я ошибалась.

Эта мысль принесла мне некоторое облегчение. Не потому, что я переживала за Но Чжу Ын, а потому, что это было хорошо для Ги Ин Хва...

Пока я была погружена в свои мысли, в пабе начали собираться люди. Вошли Ги Ин Хва и Но Чжу Ын, но сели за другой столик.

Неужели они меня не заметили? Или просто проигнорировали? Но Чжу Ын точно должна была меня увидеть. Наверняка она специально выбрала другой стол, заметив меня.

Я сидела и думала, стоит ли мне сейчас пересесть к ним, как вдруг кто-то громко окликнул меня:

— Чо Юн!

Обернувшись на голос, я увидела Ким Хе Сын. Она стояла у края столика, за которым сидели Ги Ин Хва и Но Чжу Ын, и махала мне рукой. Сказав что-то парню, сидевшему рядом с Ги Ин Хва, она стала махать еще настойчивее.

Я поспешно собрала вещи и подошла к ней. Парень, сидевший рядом с Ги Ин Хва, коротко поклонился мне и пересел за другой столик.

— Чего ты там одна скучаешь, когда твой парень здесь? Это первокурсник с нашего факультета, я попросила его уступить место. Я молодец?

Закидывая в рот воздушный рис из бесплатной закуски, Но Чжу Ын смерила нас с Ким Хе Сын неодобрительным взглядом.

Я замялась, не решаясь сесть. И мельком взглянула на парня, который уступил мне место. Если он с одного факультета с Ким Хе Сын, значит, с журфака. И, соответственно, младшекурсник Но Чжу Ын.

Парень с короткими волосами, выкрашенными в каштановый цвет, плюхнулся на свободное место, огляделся и тут же завел разговор с кем-то напротив.

— Я что, зря это затеяла? — с тревогой в голосе спросила Ким Хе Сын, глядя на меня, всё еще не решавшуюся сесть. Видимо, она переживала, что ее инициатива оказалась неуместной.

Я поспешно покачала головой:

— Нет... спасибо.

Выдавив из себя это непривычное слово благодарности, я села рядом с Ги Ин Хва. Он смотрел в телефон и с кем-то переписывался. По работе? Мне было любопытно, но заглядывать в чужой экран я бы не осмелилась.

Ким Хе Сын ловко втиснула стул и села рядом со мной. В итоге мы сидели в ряд, начиная справа: Но Чжу Ын, Ги Ин Хва, я и Ким Хе Сын. Хрустя воздушным рисом, Но Чжу Ын посмотрела в мою сторону:

— Вы что, подружки?

Если спросить, близки ли мы — честно говоря, нет. Но и сказать «нет» в присутствии Ким Хе Сын у меня язык не поворачивался. Сказать в лицо человеку: «Я с ней не дружу», даже если это правда, казалось мне как-то... грубовато.

«Ничего себе, я и о таком думаю?» — мысленно удивилась я сама себе.

В последнее время такое случается всё чаще.

То ли вступление в киноклуб и отношения с Ги Ин Хва хоть немного развили во мне социальные навыки, то ли я всегда была такой, просто раньше не было повода это проявить, и я узнала об этом только сейчас...

В любом случае, я решила ответить: «Мы сблизились после вступления в клуб», и уже открыла рот, как Ким Хе Сын опередила меня:

— Ага, подружки.

Ответ прозвучал настолько легко и естественно, что я на мгновение растерялась.

Мы, оказывается, подружки, а я и не знала...

От этой мысли лицо само собой залилось краской. Не от вины или стыда, а от смущения...

В этот момент в наш разговор вклинился неприятный голос:

— О, Неприкасаемая, ты тоже тут? Ишь ты... сидите рядышком, какая идиллия. Слух о том, что вы с Ин Хва за ручку ходите, уже по всему району разлетелся. Эта твоя болезнь — тупо пиздеж, да?

Это был дружок Юн Ю Сона — тот самый придурок.

Этот тип при каждой встрече пытается меня задеть, и я искренне не понимаю почему. Хотя, если рассуждать примитивно, ответ напрашивается сам собой: «Потому что ему весело».

Срабатывает какая-то смесь антипатии и любопытства к «слабачке, которая посмела высунуться»...

Как и Ли Дон Хви, этот придурок, похоже, так и не перерос свои школьные замашки.

Настроение, которое только что слегка приподнялось благодаря Ким Хе Сын, стремительно рухнуло обратно.

Придурок говорил так громко, что все взгляды за нашим столиком устремились в мою сторону.

Все сидели с любопытными лицами, ожидая моего ответа. Видимо, слух «Ги Ин Хва встречается со второкурсницей с английской литературы» шел рука об руку со слухом «у этой второкурсницы редкая болезнь», потому что моя популярность в клубе резко возросла. Я заметила эту странную перемену еще на прошлом собрании.

В этот момент вмешалась Но Чжу Ын:

— Вот именно. Ты же говорила, что у тебя болезнь, а к Ги можно прикасаться?

Тон был небрежным, словно она просто поддержала разговор, но в нем явно читалось наслаждение ситуацией.

Как я и думала, Но Чжу Ын была в курсе. О моей «болезни». И о той детали, которую я доверила только Ги Ин Хва. Обо всем.

— Да, Ин Хва-сонбэ — единственное исключение.

Поскольку это не было особым секретом, я ответила громко и четко, чтобы слышали все. Те, кто знал о моей болезни, логично могли задаться этим вопросом, поэтому лучше было расставить все точки над «i» прямо сейчас.

А то из-за такой ерунды кто-нибудь... вроде дружка Юн Ю Сона, этого придурка, начнет доставать Ги Ин Хва.

— Нифига себе, это как? Почему только Ин Хва? — спросила девушка, сидевшая напротив по диагонали.

— Да бред это всё. Ясен пень, пиздит, — встрял придурок и резко протянул ко мне руку.

Я совершенно не ожидала от него такой наглости и поэтому расслабилась. И в шоке застыла, не в силах пошевелиться.

Я даже не успела вжать голову в плечи или отшатнуться. Погода стояла теплая, толстовку уже не наденешь, и на мне был только свитшот с плотным воротом. «Всё, приплыли», — подумала я и крепко зажмурилась.

Но прикосновения всё не было. Вокруг повисла неестественная тишина, и даже по дыханию людей я поняла, что произошло что-то из ряда вон. Я открыла глаза.

Ги Ин Хва, который до этого момента не отрывался от телефона, железной хваткой держал придурка за запястье. Сжав его руку, он смотрел на него бесстрастным, но тяжелым взглядом.

Повисев так пару секунд, он опустил глаза, снова глянул в экран телефона и встал.

Бросив Но Чжу Ын, которая сверлила его до пугающего пристальным взглядом: «Я поговорю по телефону и вернусь», он наконец отпустил запястье придурка и тихо, без подлежащего, процедил:

— Не делай так.

А затем, как ни в чем не бывало, отошел от столика и направился к выходу.

Как только Ги Ин Хва скрылся за дверью, Ким Хе Сын, сидевшая рядом со мной, шумно выдохнула.

— Охренеть, это что сейчас было? У меня чуть сердце не остановилось!

Она картинно схватилась за грудь.

— Э-э... ну... раз Ин Хва — исключение, может, это что-то психосоматическое? — неловко бегая глазами, спросила девушка напротив и посмотрела на соседку, ища поддержки.

— Ага, точно, психосоматика, — кивнула та в знак согласия и посмотрела на меня.

В ее взгляде читался вопрос: «Правда ведь психосоматика?», но я не смогла выдавить из себя ни слова и лишь низко опустила голову. Мне казалось, что мое лицо пылает, и хотелось провалиться сквозь землю.

— Охренеть, посмотрите, какие следы на запястье остались. Подумаешь, старший решил подколоть младшую... Ин Хва этот — совсем отмороженный. Даже пошутить с ним стремно.

Придурок, пытаясь перевести свою грубую, агрессивную выходку в шутку, суетливо замахал руками.

— Чхоль Гу-сонбэ, вы не правы. Какая же это шутка? Делать то, что человеку неприятно — это насилие.

Ким Хе Сын резко одернула его, и тот взвился, как вор, на котором шапка горит:

— Какое еще насилие?! Я что, реально ее тронул? Я только сделал вид! А этот ублюдок просто выпендриться решил, вот и выставил меня идиотом. И вообще, Ким Хе Сын, не смей так разговаривать со старшим! Нынешняя молодежь вообще субординацию не соблюдает. Никакого уважения.

Цокая языком и ворча, он поспешно ретировался и подсел за другой столик, где собралась его компания. Видимо, до него дошло, что здесь ему никто не рад.

Честно говоря, даже если бы этот придурок, которого Ким Хе Сын назвала Чхоль Гу-сонбэ, продолжил нести свой бред, мне было бы всё равно.

Меня так переполняло чувство, что Ги Ин Хва спас меня от опасности, что я ничего больше не видела и не слышала. По сравнению с этим мое смущение от слов Ким Хе Сын «мы подружки» было просто ничтожным. Сердце колотилось как сумасшедшее.

В прошлый раз, во время перепалки с Ким Сок Ханом, Ги Ин Хва сделал нечто похожее, но тогда я подумала: «Он просто вмешался, потому что обстановка накалилась до предела».

Но после того, что случилось только что, мне стало ясно одно.

Ги Ин Хва лишь принял к сведению тот факт, что я избегаю людей, но в саму болезнь и уж тем более в то, что он единственный, на кого она не распространяется, он, похоже, не особо верил.

С того самого момента у пруда, когда он ответил: «Вообще не понимаю, о чем ты», он больше ни разу об этом не заикался. Но каждый раз, когда мы держались за руки, в воздухе висело это немое сомнение: «Это же бред, что я — единственное исключение».

Но сейчас я поняла. Даже не веря в мое признание до конца, Ги Ин Хва всё равно уважает его. Возможно, он не то чтобы не верит, а просто ему сложно в это поверить.

Мне нравится, что Ги Ин Хва именно такой. Нравится, что найденный мной «человек, на которого не действует способность» — это именно Ги Ин Хва. Если верить теории moralnoral, в мире есть и другие такие люди, но я рада, что моей судьбой оказался именно он.

Хоть мне часто бывает грустно оттого, что я никак не могу до него достучаться, меня всегда успокаивает то, что мои старания не вызывают никаких сомнений или сожалений. Потому что я чувствую: это действительно он. У меня есть абсолютная уверенность, что я нашла того самого человека.

Ги Ин Хва вернулся после разговора по телефону, и вечеринка началась всерьез. Время летело, и атмосфера становилась всё более раскованной.

Поскольку народ то и дело стекался к нашему столику, Ким Хе Сын в итоге перебралась к Юн Ю Сону и Ян Чжон Хи. Уходя, она сказала: «Я пока сбегу, а потом вернусь», но было ясно, что она вряд ли вернется. Ведь за нашим столиком не предвиделось никакого затишья.

Причиной тому был, вероятно, Ги Ин Хва. А если взять шире — то еще и Но Чжу Ын, и приглашенная Ма Джун Саном через прослушивание актриса...

Актрису звали Пак И Су. Как Ма Джун Сан, обходя столики, с гордостью всем сообщил, она училась на театральном в другом университете и активно играла в одной из трупп на Тэханно.

Сначала она сидела за столиком Ма Джун Сана, Кан Мо А и остального приглашенного стаффа, но вскоре перебралась к нам, узнав Ги Ин Хва и Но Чжу Ын. Она искренне удивлялась и радовалась, говоря: «Мы же из одной средней школы! Надо же, вы до сих пор вместе ходите!».

Поэтому сейчас Пак И Су сидела прямо напротив меня.

— А-ащ... пиво уже теплое.

Но Чжу Ын с раздражением пихнула кувшин с пивом, в котором оставалась где-то треть, в сторону Ги Ин Хва. От этого стаканы и тарелки перед ним с громким звоном сдвинулись.

Отодвинув кувшин в сторону и кое-как наведя порядок перед собой, Ги Ин Хва подозвал официанта и заказал еще пол-литра разливного. Тем временем Но Чжу Ын откусила кусок курицы. Но тут же скривилась и швырнула надкусанный кусок в тарелку Ги Ин Хва, словно мусор. Вылитый тиран.

Но Чжу Ын вела себя так с самого начала. Чем больше она пила и пьянела, тем хуже становилось. Она легко раздражалась, капризничала, а потом вдруг резко меняла настроение и, привалившись к плечу или руке Ги Ин Хва, начинала кокетничать. Прямо как девушка. Как настоящая девушка.

Мне было неприятно смотреть, как она нарушает ту самую «черту» — «границу дозволенного для подруги», которую я просила Ги Ин Хва не переходить, и беззастенчиво лапает его. Особенно потому, что всякий раз, когда она это делала, я ловила на себе сочувствующие взгляды людей за столом.

Но Ги Ин Хва, казалось, это совершенно не волновало. Он мягко отстранял Но Чжу Ын только тогда, когда та перегибала палку. Спокойно и естественно, словно это было в порядке вещей.

Но Чжу Ын не унималась, а Ги Ин Хва не выражал более решительного отказа. Всё в точности так, как он и говорил: «Я постараюсь, но не уверен, что для тебя это будет иметь значение».

Я старалась не смотреть на них. Но чем больше старалась, тем чаще они попадались мне на глаза, а если уж взгляд цеплялся за них, отвести его было неимоверно трудно.

Я изо всех сил боролась с накатывающим унынием. Пыталась снова и снова вспоминать тот момент, когда Ги Ин Хва спас меня от выходок Чхоль Гу. Ладонью нащупала в кармане твердый леденец, проверяя свой талисман.

— Реально, вообще не изменились, — сказала Пак И Су, глядя на Ги Ин Хва и Но Чжу Ын поверх стола.

Пак И Су была чуть выше меня, обычного телосложения и совершенно не подходила под стереотипный образ яркой, ослепительной актрисы. Лицо без макияжа, простая одежда, волосы с крупными волнами небрежно собраны в хвост.

И всё же в ней была какая-то уникальная притягательность, особенно в ее спокойном, размеренном голосе.

— Смотрю на вас и вспоминаю. Это было в третьем классе средней школы, за пару дней до Дня святого Валентина? А, нет... учебный год уже начался, значит, перед Белым днем.

Начав рассказ немного сонным, тягучим голосом, Пак И Су сделала глоток пива.

Ее глаза без двойного века с чуть опущенными уголками казались осоловелыми — было видно, что она уже прилично выпила.

Но Чжу Ын подперла подбородок рукой и уставилась на нее, призывая продолжать. В этот момент официант принес пол-литра пива, которые Ги Ин Хва заказал для Но Чжу Ын. Она сама протянула руку, забрала бокал и с наслаждением приложилась к нему. Я с легким ужасом наблюдала, как полный до краев стакан золотистого пива стремительно пустеет.

Но Чжу Ын сегодня пила как не в себя. В прошлый раз в супной она легко уговорила бутылку соджу, но сегодня она выпила уже раза в три-четыре больше, безостановочно мешая пиво с соджу.

Ги Ин Хва даже не пытался ее остановить. Подавать алкоголь, но не лезть дальше — судя по всему, таковы были правила их игры.

— Перед Белым днем, из-за того, что ты тогда отмочила, вся школа стояла на ушах.

Осушив бокал почти наполовину, Пак И Су поставила его и, пристально глядя на Но Чжу Ын, продолжила свой рассказ.

То ли фраза «вся школа стояла на ушах» прозвучала слишком интригующе, то ли еще что... но взгляды и уши всех присутствующих обратились к ней. Девушка, сидевшая напротив меня по диагонали (из разговора я поняла, что она на два года старше), аж заблестела глазами от любопытства и развернулась всем телом к Пак И Су.

Пак И Су, видимо, из тех, кто заводится от внимания публики, потому что ее сонный голос вдруг обрел силу, и она погрузилась в воспоминания:

— Ин Хва и сейчас популярен, но в средней школе по нему вообще все с ума сходили. Стоило его классу выйти на физкультуру, как все девчонки облепляли окна, а если он шел по коридору — с визгом и воплями вываливались из кабинетов, за что потом получали от учителей. Ну, я тоже была одной из них. Но в начале третьего года поползли слухи, что ты, Чжу Ын, ищешь желающих поцеловаться с Ги Ин Хва. Мол, берешь только первых двадцать человек. Слух разлетелся по всей школе, говорят, даже родители звонили с жалобами... Я тогда, честно, всерьез подумывала записаться. Ну, дети же были... Но потом всё как-то замяли, и я забила. Раз уж дошло до звонков родителей и вас с Ин Хва вызывали в учительскую, я просто струсила... А через пару дней пошли разговоры, что некоторые всё-таки это сделали. Я только слышала об этом... и мне было безумно любопытно. Думала, если когда-нибудь встречу тебя, обязательно спрошу. Не ожидала, что мы вот так свидимся.

Пак И Су закончила свой долгий рассказ и замолчала. Теперь все взгляды обратились к Ги Ин Хва и Но Чжу Ын.

Девушка по диагонали слегка нахмурилась с выражением лица «да ладно, бред какой-то...». Она мельком скосила глаза в мою сторону, но, встретившись со мной взглядом, тут же отвернулась.

Вероятно, из-за оранжевого освещения паба мои глаза приобрели какой-то жутковатый оттенок. А может, дело было в выражении моего лица.

Но я не знала, как выгляжу в этот момент. Не видела, как подергиваются мелкие мышцы моего лица — без зеркала этого не понять. А на душе было так паршиво, что я даже не пыталась это осознать.

— Так ты правда это сделала?

Слегка смочив горло пивом, Пак И Су спросила это спокойным, но в то же время игривым тоном. Во взгляде не было ни капли злобы — лишь искреннее любопытство. Только из-за выпитого алкоголя ее глаза то и дело теряли фокус и снова его находили.

Но Чжу Ын молча смотрела Пак И Су в глаза, а затем опустила взгляд. Повертев в руках запотевший от конденсата бокал с пивом, она небрежно бросила:

— Ага, сделала.

А затем, криво усмехнувшись, коротко рассмеялась, словно в этом не было ничего особенного. С таким тоном, будто отвечала на вопрос: «Домашку сделала?» или «Спортом позанималась?». Словно говоря: «К чему эти вопросы сейчас, да еще и при всех? Это же такая ерунда, аж смешно».

— Как ты и сказала, мы были детьми. Все трусились как зайцы, это было так смешно... Их было немного. Из первого класса никого, из второго и третьего в сумме человек шесть-семь? А, еще один пацан ради прикола записался. Вот это вообще умора была… — лениво, словно погрузившись в воспоминания, протянула Но Чжу Ын, а под конец даже рассмеялась, пожимая плечами.

— И то, что ты за это деньги брала — тоже правда?

Нахмурившись, Пак И Су зажмурилась и снова открыла глаза, пытаясь сфокусировать зрение.

— Ага, по пятьдесят тысяч с носа, — сладким, почти воркующим голосом ответила Но Чжу Ын, сделала глоток пива и поставила бокал. А затем добавила уже с колючей интонацией: — Ну что, удовлетворила свое любопытство? Довольна?

Пак И Су откинула голову назад и потерла лицо, словно пытаясь прогнать хмель. Ее взгляд стал немного яснее, и она перевела его с Но Чжу Ын на Ги Ин Хва и обратно.

— Ну ты тогда вообще без тормозов была. Фу, мерзость какая, настоящая дрянь... Вы же сейчас в такие игры не играете, надеюсь?

В ответ на эту резкость Но Чжу Ын лишь криво усмехнулась с выражением «я так и знала, что ты это скажешь», и похлопала Ги Ин Хва по руке.

Потормошив его никак не реагирующую руку, она вдруг вцепилась в нее обеими руками и выдала:

— Ой, посмотрите на нее. Какая смешная...

А затем прислонилась головой к плечу Ги Ин Хва.

— Сама же говорила, что хотела записаться. И кого ты тут дрянью называешь? И вообще, с чего ты взяла, что это игра? Какая еще игра? Я никогда ни с кем не играла. Я с ним не играла никогда.

За столом смеялась только Но Чжу Ын, но ей было абсолютно наплевать на реакцию остальных.

— Я серьезно спрашиваю, хочешь попробовать? Поцеловаться. Ради этого же ты эту древнюю историю вспомнила? Если хочешь — могу устроить. Но на этот раз пятьюдесятью тысячами не отделаешься.

Атмосфера за столом и лица людей помрачнели так, что словами не передать. Все то и дело косились в мою сторону, и, не выдержав этого гнетущего напряжения, я встала из-за стола. И молча направилась в туалет.

Кончики пальцев, торчащие из рукавов, побелели. К горлу вдруг подкатила тошнота, и я на ходу прикрыла рот рукой. Пальцы, коснувшиеся щеки, были холодными как лед.

В спину мне донеслись голоса обсуждающих меня людей. Они пробивались сквозь громкую музыку и гул бара, вонзаясь прямо в уши...

«Но Чжу Ын совсем нажралась. Завязывайте уже. И И Су тоже... Вы чего устроили при человеке? Тут и сам Ин Хва, и его девушка сидит...»

«Девушка? У Ин Хва есть девушка? Кто?»

«Та, что сидела напротив И Су... Только что встала... вон туда пошла...»

«Блин... а я и не знала...»

Стоило мне зайти в туалет и закрыть за собой дверь, как шум снаружи стих. Первой мыслью было: «Здесь слишком тесно, долго не просидишь». Если зайдет еще кто-то один, мы едва сможем разойтись, а если два — то точно столкнемся...

Было и горько, и смешно от того, что даже в такой ситуации я инстинктивно думаю только о своей безопасности.

Выжить — всегда было для меня на первом месте. Безопасность — превыше всего. Пока меня не загонят в угол настолько, что сорвет крышу, это всегда будет моим главным приоритетом.

Даже моя одержимость Ги Ин Хва, если разобраться, продиктована желанием выжить, так что ничего горького или смешного тут нет, но почему-то я чувствовала именно это.

Я повернула кран над раковиной. Помыла ледяные руки под струей воды и посмотрела в зеркало. Мое и без того бледное лицо было белым как мел.

Из-за стекол прозрачных очков без диоптрий на меня смотрели серые глаза. Смотрели в упор, не моргая. В тусклом свете туалета они отливали желтизной. Мне стало противно на себя смотреть, и я закрыла глаза.

В старших классах я слышала много слухов о Ги Ин Хва и Но Чжу Ын. Стоило мне узнать о существовании Ги Ин Хва, как эти слухи исправно долетали даже до такой серой мышки, как я.

История о гениальном мальчике-сироте, добившемся успеха, словно в кино. Байки о неразделенной любви к холодному красавчику. Было полно и таких слухов, где Но Чжу Ын из второстепенного персонажа раздували до главной героини. Эти истории балансировали на тонкой грани между сказочной романтикой, школьным насилием и криминальным триллером.

Это были байки на уровне городских легенд. Я в них не верила. Считала, что, как и любые слухи, они не стоят выеденного яйца.

История о том, как зимой первого года обучения Но Чжу Ын вылила на него ведро воды. О том, что в тот морозный день Ги Ин Хва так и просидел все уроки в мокрой одежде, потому что таким было ее наказание.

Рассказы очевидцев о том, как Но Чжу Ын то и дело выливала ему в поднос с едой недопитую газировку или молоко. О невероятном желудке Ги Ин Хва, который молча доедал это бурлящее от газов, воняющее рыбой или приторно-сладкое месиво из риса и гарнира.

А еще были истории о девочках, которым нравился Ги Ин Хва. О той ученице, которая упорно таскалась за ним, несмотря на Но Чжу Ын. О том, что она в итоге вскрыла вены и перевелась в другую школу. И о том, что это Но Чжу Ын довела ее до такого состояния.

Я не верила. Считала, что всё это сильно преувеличено. Смеялась над этим как над нелепыми бреднями. Потому что та Но Чжу Ын, которую знала я, была влюблена в Ги Ин Хва. Это можно было понять, просто долго наблюдая за ее глазами, когда она смотрела на объект своей симпатии. Увидев этот взгляд несколько раз, ошибиться было невозможно.

Поэтому, согласно моему здравому смыслу, тому здравому смыслу, что был у меня в голове, я была уверена: с человеком, которого любишь, так поступать невозможно.

Я верила только тому, что видела сама. Как Но Чжу Ын заставляла Ги Ин Хва таскать ее сумку и все остальные вещи. Как она гоняла его по мелким поручениям, а потом, передумав, заставляла делать то же самое снова и снова. Как срывала на нем злость каждый раз, когда была не в настроении. Как иногда швыряла в него вещи. Как осыпала его оскорблениями и унижала на людях.

Даже этого было достаточно, чтобы наблюдать за этим было невыносимо. Почему она так с ним обращается, если любит? Внутри всё кипело от бессильного гнева.

Но, возможно, всё это было лишь моим желанием закрыть глаза на реальность, и все те слухи были правдой. Может, я просто выбирала только то, во что хотела верить, и ошибочно полагала, что прекрасно их знаю.

В те времена, когда я их еще не знала, о которых говорила Пак И Су, и совсем недавно, о чем рассказывал Ким Сок Хан, и даже после того, как мы с ним начали встречаться...

Дверь туалета открылась, и кто-то вошел. Я поняла, кто это, по отражению в зеркале, даже не оборачиваясь.

Это была Но Чжу Ын.

С покрасневшими от алкоголя глазами она пристально посмотрела на меня в зеркало и усмехнулась:

— Я уж думала, ты с ревом домой сбежала, а ты тут застряла.

Я промолчала и отошла в угол, уступая ей место.

— Как же тебе идет туалетная тема, прямо слов нет. Признавайся, в школе тоже в туалете обедала?

Я никогда не ела в туалете, но отвечать не стала. Если уж на то пошло, я просто не ела. Если не было подходящего места, я не тащилась в туалет, чтобы давиться едой, а просто ходила голодной.

Но Чжу Ын подошла к раковине и вымыла руки. Поправив волосы перед зеркалом, она вымыла руки еще раз.

— Зачем вы так с Ин Хва-сонбэ? — вжавшись в стену, чтобы не дай бог не коснуться ее, спросила я. Раз уж кто-то зашел, мне стоило бы уйти до того, как появится кто-то еще, но в итоге я не сдержалась.

Учитывая наш прошлый инцидент в туалете, мне стоило быть предельно осторожной, но мысль о том, что мы с Но Чжу Ын здесь одни, не давала мне покоя.

Однажды мы с Но Чжу Ын уже столкнулись в школьном туалете. Тот несчастный случай, из-за которого я узнала о ее измене, произошел именно тогда и именно там.

Я только зашла в туалет и мыла руки у раковины, когда Но Чжу Ын, мывшая руки за соседней раковиной и собиравшаяся уходить, вдруг резко развернулась и решила помыть руки еще раз — в той раковине, которую занимала я.

Тогда она оттолкнула меня и ударила своей рукой по моей. Всё произошло в мгновение ока. Слишком быстро, чтобы я успела отреагировать и защититься, но даже в тот момент я, глядя на нее, успела подумать: «Она плачет».

Может быть, именно потому, что я видела ее слезы, я и не смогла вовремя отстраниться. Я отчетливо помню. Ее покрасневшие, влажные глаза. И губы, которые мелко дрожали, сдерживая рыдания.

Но Чжу Ын с маниакальным упорством вымыла руки еще раз и, даже не взглянув на меня, оседающую на пол, вышла из туалета.

— Что значит «так»? Нормально сказать не можешь?

Но Чжу Ын, как и тогда, с каким-то болезненным остервенением несколько раз вымыла руки, а затем раздраженно посмотрела на меня через зеркало.

— Зачем вы так издеваетесь над Ин Хва-сонбэ.

Я переформулировала вопрос, как она и просила, на что Но Чжу Ын лишь фыркнула:

— А тебе какое дело?

— Ведь Ин Хва-сонбэ не убивал вашу маму на самом деле.

Эти слова вырвались у меня сами собой, без всякой задней мысли, и глаза Но Чжу Ын угрожающе расширились. Плотно сжав губы, она долго, молча сверлила меня взглядом, а затем процедила всё тем же привычным, саркастичным тоном:

— Ты, смотрю, много знаешь? Откуда? Ты что, сталкерша?

Тон был привычным, но, в отличие от обычного, ее голос едва заметно дрожал.

— Да, мы учились с вами в одной старшей школе, и да, я сталкерша.

Я ответила абсолютно спокойно, словно и не заметила перемены в состоянии Но Чжу Ын. Точнее, я просто выложила всё как есть. Раз уж мы начали встречаться из-за моего шантажа, какой смысл и дальше скрывать, что я сталкерша?

— Ты из старшей школы Соно? — спросила Но Чжу Ын, а затем, словно поняв всё, издала смешок, похожий на вздох. И с нескрываемым презрением пробормотала себе под нос: — Что эта, что та — все вы одержимые психички...

С этими словами она с силой топнула каблуком по полу.

Глухой стук раздраженно разнесся по тесному туалету. Не успело эхо стихнуть, как Но Чжу Ын, сверкая глазами, начала безжалостно выплескивать яд:

— Докатиться до сталкеринга — ты вообще в своем уме? Так сильно любишь Ги Ин Хва? И что в нем такого особенного? То, что обертка красивая? Или слухи о том, что он далеко пойдет? А может, тебе нравится, что он, в отличие от остальных болтливых придурков, просто молча стоит и помалкивает? О, да, и на измену у него мозгов не хватит, правда?

— ...

Я молча смотрела на перекошенное лицо Но Чжу Ын.

Она исказила свои прекрасные черты до неузнаваемости, излучая какую-то непонятную, зловещую ауру. Наполненная мрачной, ядовитой энергией, она сверлила меня взглядом.

В последнее время под ее глазами часто залегали темные круги. И с каждым сказанным словом в воздухе явственно ощущался стойкий запах перегара. Я и так видела, что она пьет много, но, видимо, пока меня не было, она успела накидаться еще сильнее.

— Спрашиваешь, зачем я так издеваюсь над Ги?

— ...

— Поначалу причина, конечно, была. Как ты и сказала, этот ублюдок... из-за него моя мама... умерла.

Произнеся слово «мама», Но Чжу Ын надолго зажмурилась, словно ей не хватало воздуха, а когда открыла глаза, с ненавистью выплюнула: «умерла».

Я когда-то жаждала материнской любви, но никогда не любила свою мать по-настоящему. Поэтому мне неведомо то чувство, которое испытывает Но Чжу Ын — чувство, когда от одного слова «мама» перехватывает дыхание от невыносимой тоски по ее существованию.

Не зная этого, я лишь восхищалась им.

Было время, когда я думала: пусть будет больно, лишь бы испытать это чувство.

Но сейчас всё иначе. Наверное, иначе. Ведь у меня есть Ги Ин Хва.

— Но сейчас дело не в этом. Этот ублюдок абсолютно пустой внутри. Меня это просто бесит до безумия. Издеваться над ним даже не приносит удовольствия. Вот поэтому я и извожу его до смерти. Мне нужна его реакция.

Но Чжу Ын замолчала, тяжело, с хрипом дыша, а затем спросила:

— Поняла? Ты вообще слышишь? — переспросила она и потянулась ко мне. Я тут же отвернулась и, подняв руки, спрятанные в длинные рукава, закрыла голову.

— Знаешь, что это твое поведение пиздец как бесит? Кто тебя бить собирается? Ходишь вечно со своими патлами, ни черта не поймешь — то ли ты слушаешь, то ли у тебя уши заложило. Я просто хотела волосы с лица убрать...

Она вдруг замолчала на полуслове, и мне показалось это странным, поэтому я опустила руки и посмотрела на нее.

Но Чжу Ын смотрела на меня сверху вниз потухшим взглядом, словно из нее разом выкачали все силы.

— И что я вообще с тобой тут делаю...

Опустошенно пробормотав это, она отвернулась и снова принялась мыть руки.

— Я же говорила, да? Бывало и похуже. Если не можешь терпеть — сдавайся поскорее, и станет легче.

Натирая руки так, что кончики пальцев покраснели, Но Чжу Ын бормотала это севшим голосом. Периодически она проглатывала слоги, и речь становилась невнятной.

Но Чжу Ын была сильно пьяна, а ее эмоции скакали как на американских горках.

И что я вообще делаю, пытаясь говорить с пьяной...

На меня накатило запоздалое чувство нелепости происходящего.

Я не стала дослушивать ее бормотание и вышла из туалета. Но пошла не к нашему столику, а сразу к выходу. Захотелось подышать свежим воздухом.

Слух о том, что Ги Ин Хва стал причиной смерти мамы Но Чжу Ын, в свое время слышал, наверное, каждый ученик старшей школы Соно. Говорили, что именно поэтому Но Чжу Ын так с ним обращается. Или же, что родители Ги Ин Хва стали причиной смерти мамы Но Чжу Ын. Что они устроили аварию. И в итоге родители Ги Ин Хва и мама Но Чжу Ын погибли в один день.

Слухи, которые передавались шепотом, обрастали небылицами и распространялись всё дальше. Два человека, оказавшиеся в центре этих слухов.

Правду об этой истории я узнала, пока слонялась по жилому комплексу, где жили Ги Ин Хва и Но Чжу Ын.

Там была старая, потертая беседка под деревом магнолии, где часто собирались местные старики. Если бесцельно крутиться неподалеку, то рано или поздно можно было увидеть проходящих мимо Ги Ин Хва, его тетю, Но Чжу Ын или кого-то из ее семьи. И каждый раз, когда кто-то из них появлялся, старики начинали перешептываться между собой.

Делая вид, что кого-то жду, я слонялась поблизости и слушала их разговоры.

Ги Ин Хва потерял обоих родителей, когда ему не было и десяти лет, и его забрала к себе тетя. Говорят, он был очень маленьким, худеньким и неразговорчивым ребенком. Точнее, он вообще не разговаривал. Не то чтобы он был немым, он просто не произносил ни слова.

Сопоставляя обрывки фраз стариков, я пришла к выводу, что у него, скорее всего, был мутизм. Потеряв родителей в таком юном возрасте и оставшись сиротой, он вполне мог замкнуться в себе — это казалось логичным.

Старики вспоминали, что этот немой малыш то и дело сбегал из дома. Иногда он не возвращался до поздней ночи, и тогда полицейские из местного участка вместе с соседями прочесывали весь район вдоль и поперек.

Мальчика находили то в туалете парка через дорогу, то на крыше коммерческого здания, а порой и в кустах у дальней речки. Такое случалось часто. Тете Ги Ин Хва то и дело выговаривали, чтобы лучше следила за ребенком, она выслушивала это до мозолей в ушах. А потом, в один из дней, произошел несчастный случай.

В тот день соседи снова вышли на поиски мальчика, который не вернулся домой к девяти вечера. Среди них была и женщина, жившая по соседству с тетей. Это была мама Но Чжу Ын. Говорят, по какой-то причине она прихрамывала на одну ногу.

В ту ночь Ги Ин Хва нашли в заброшенной собачьей будке у подножия холма неподалеку. А вот мама Но Чжу Ын домой не вернулась. Она попала в аварию, переходя подземный переход под шестнадцатиполосной трассой. Полиция квалифицировала это как несчастный случай из-за падения. Там не было камер видеонаблюдения, и свидетелей тоже не нашлось.

Это было всё, что я знала.

На этом мои знания об этой истории заканчивались.

На улице перед баром стояли два пластиковых столика. Оба были свободны, и я, отодвинув стул, присела за один из них. Майский ночной воздух был теплым и приятным.

Какое-то время я еще буду носить свитшоты. А когда станет жарче, перейду на более тонкие хлопковые или льняные рубашки. А потом наступит лето. Лето, которое я ненавижу. Лето, которое неизбежно приходит каждый год, и с каждым разом становится всё злее.

Сунув руку в карман брюк, я достала леденец. Чупа-чупс в ярко-розовой обертке лежал там совершенно нетронутым, точно таким, каким Ги Ин Хва мне его дал. Круглый, яркий, нигде не помятый, на ровной белой палочке.

Я носила его с собой и берегла. Если на верхней одежде не было карманов, я тщательно подбирала брюки. Чтобы они были свободными, с глубокими карманами. Я всегда помнила о леденце и садилась очень аккуратно. Чтобы не порвать обертку и не погнуть палочку.

Интересно, о чем думал Ги Ин Хва, когда протягивал мне его? Может, просто искал, куда бы выкинуть конфету, а тут я подвернулась? Или ему стало жаль эту идиотку, которая каждый раз даже поесть нормально не может? А может, он вообще ни о чем не думал?

А если так, то о чем думает Ги Ин Хва, когда молча выполняет все те абсурдные, жестокие и несправедливые приказы Но Чжу Ын? Из чувства вины? Из симпатии? Или это долг? Ответственность? Покорность? Привычка?

Нравится ли Ги Ин Хва Но Чжу Ын? Или он ее ненавидит? А может, всё-таки любит? И если любит, то любовь ли это? Такая любовь, в которую мне, ничтожеству, даже соваться не стоит?

moralnoral написал в письме:

«Для удобства давайте называть их "анестетиками"».

На мой вопрос: «В смысле, как обезболивающее?», он ответил: «От слова "анестезия" — не способные чувствовать».

И добавил: «Поскольку вы, fromhell1818, так ими интересуетесь, мы, вероятно, будем часто их упоминать. Так что просто для удобства».

Мне совершенно не хотелось называть Ги Ин Хва каким-то «анестетиком», но я решила согласиться. Как и сказал moralnoral, это просто ради удобства, и никакого глубокого смысла в этом нет.

Я положила леденец, который всё это время вертела в руках, на стол. Положила обе руки по бокам от него, задумчиво посмотрела на конфету, а затем положила подбородок на скрещенные руки.

Вспомнились слова Но Чжу Ын, брошенные в туалете пару минут назад.

«Этот ублюдок абсолютно пустой внутри. Меня это просто бесит до безумия. Издеваться над ним даже не приносит удовольствия. Вот поэтому я и извожу его до смерти. Мне нужна его реакция».

Эти слова Но Чжу Ын и термин moralnoral «анестетик» как-то перекликаются, не так ли...

Пока я с грустью размышляла об этом, у меня за спиной раздался голос.

— Что ты тут одна сырость разводишь?

Я не обернулась. И потому что не было сил, и потому что догадывалась, кто это. Обладатель голоса вскоре подошел и встал рядом. Как я и ожидала, это был Юн Ю Сон.

— А вроде так весело с парнем сидели.

Это выглядело как «весело сидели»?..

Я никогда не видела Юн Ю Сона без очков — может, у него настолько плохое зрение.

Но, с другой стороны, я подумала, что он увидел всё правильно. Если наблюдать издалека, возможно, это действительно выглядело так, будто нам было весело...

Вокруг полно людей, нескончаемая болтовня, выпивка, закуски... Наверное, всё казалось нормальным. Если бы под конец не зашел тот разговор, может, всё и правда было бы нормально. По крайней мере, не так уж плохо.

Пусть я и не могла расслабиться и наслаждаться вечером, но я была рада просто сидеть рядом с Ги Ин Хва.

— Что это за леденец? Неужели выкидываешь?

Я лежала грудью на столе и, медленно моргая, витала в своих мыслях. И тут прямо перед моим носом появилась рука Юн Ю Сона и забрала леденец. Я наблюдала за этим, словно в нереальном слоу-мо.

Лишь секунду спустя до меня дошло, что произошло, и я с тихим вскриком «Ах!» в панике вскинула голову.

Я настолько вымоталась и ушла в себя, что позволила случиться такой глупости.

Вскочив в полнейшей панике, я больно ударилась коленом о ножку стола.

А Юн Ю Сон тем временем уже ловко сорвал обертку и сунул леденец в рот.

— Не смей! — отчаянно закричала я, но леденец уже исчез в его рту.

— Что не сметь? — спросил Юн Ю Сон с леденцом за щекой, удивленно округлив глаза за стеклами очков. А затем, взявшись за палочку, вынул его изо рта. — Это?

Он улыбался.

Как и всегда, когда заговаривал со мной, он просто издевался.

Дружок придурка Чхоль Гу — Юн Ю Сон. Оба одним миром мазаны.

Юн Ю Сон демонстративно снова сунул леденец в рот. Медленно перекатывал его языком. То за одну щеку, то за другую, и каждый раз конфета со звонким стуком ударялась о зубы.

— Ну чего ты так смотришь. Пойдем в круглосуточный, я тебе новый куплю. Хочешь, сто штук куплю? Интересно, у них вообще наберется столько.

Заметив мою реакцию, Юн Ю Сон произнес это с лицом, на котором смешались вина и неловкость.

Я ничего не ответила.

Мне не нужны леденцы, купленные Юн Ю Соном. Пусть он купит хоть сто, хоть тысячу — в них нет никакого смысла. Это пустая трата времени. Единственное, что может исправить ситуацию — это повернуть время вспять. А если нельзя вернуть время — тогда сдохни. Просто сдохни.

Пожелав ему смерти в порыве злобы, я тут же осеклась. Как человек, на собственном опыте познавший невидимые потоки энергии в этом мире, я подумала: а не слишком ли опасны такие мысли? Что, если энергия мысли действительно существует, повлияет на него, и в результате он правда умрет или попадет в страшную аварию? От этого страха я даже не могла позволить себе свободно ненавидеть его.

К горлу подступили слезы.

Леденец, который Юн Ю Сон съел ради шутки — это самая дорогая и ценная вещь из тех, что мне дарил Ги Ин Хва. Это был мой талисман. Моя сила и моя радость.

— Эй, Чо Юн...

Вынув леденец изо рта, Юн Ю Сон вдруг широко распахнул глаза. С крайне растерянным видом он наклонился, чтобы наши лица оказались на одном уровне.

— Ты что, плачешь?

Я плачу? Я что, правда плачу?

— Юн. Эй, прости. Я просто увидел леденец и решил пошутить...

Не договорив, Юн Ю Сон выпрямился. С совершенно потерянным видом он несколько раз провел рукой по волосам. Выглядел он так, словно попал в жуткую передрягу.

Вообще-то, в передрягу попала я, но Юн Ю Сон выглядел настолько убитым и растерянным, что казалось, будто он сам отдал бы всё, чтобы повернуть время вспять.

В этот момент дверь паба открылась, и кто-то вышел. Это были парень в кепке с прямым козырьком и девушка с обесцвеченными волосами. Достав сигареты, они собирались закурить, но тут заметили нас.

— Юн Ю Сон-оппа, вы чего там делаете? — спросила девушка, а парень шутливо добавил:

— Чего спрашиваешь, не видишь, что ли? Клеится он.

— Оппа, что за бред вы несете. Посмотрите на нее, это же та самая.

— Кто?

— Девушка Ин Хва-сонбэ.

— А?

— Погодите-ка... а что у них там происходит? Она что, плачет?

Блондинка, зажав незажженную сигарету в губах, внимательно присмотрелась ко мне.

— Охренеть, и правда плачет. Ну, Юн Ю Сон-оппа, вы и влипли, — бросила она и скрылась обратно в баре.

Парень же, отойдя от нас на пару шагов, лениво закурил.

— Довести до слез чужую девчонку — это, конечно, сильно... С виду вроде нормальный парень этот Юн Ю Сон, а на деле тот еще отбитый...

Его бормотание, больше похожее на мысли вслух, донеслось до меня вместе с сигаретным дымом.

Я стояла, лишенная всех сил, молча проливая драгоценную влагу, но этот мерзкий, едкий запах, ударивший в нос, вдруг заставил меня прийти в себя.

Возможно, раздражители действуют как энергетик. Нет, скорее как кофеиновый шот. Эффект длится недолго, но дает резкую вспышку бодрости.

Я уставилась на Юн Ю Сона, источая такую же мрачную ауру, как Но Чжу Ын в туалете.

Юн Ю Сон, так и не решившись ни доесть, ни выкинуть отобранный у меня леденец, просто сжимал его в руке. С растерянным видом, словно нашкодивший ребенок, боящийся наказания, он бессвязно бормотал: «Я же не знал, что он такой ценный», «Правда, прости», «Может, я как-то могу всё исправить?».

А я, глядя на него, произнесла:

— Выплюни.

— Купить новый?

Юн Ю Сон, видимо, не расслышал и с глупым видом переспросил. Поэтому я повторила, четко и безжалостно:

— Выплюни его обратно.

Даже если он его выплюнет, это будет просто кусок обслюнявленной массы, а не целый леденец. И даже если представить невозможное, что он вернет его в первозданном виде — обертка всё равно порвана, леденец испорчен. Но я всё равно требовала. Если бы я этого не сказала, я бы просто задохнулась от ярости.

Раз уж мне нельзя желать ему зла и проклинать на смерть, я буду нести этот абсурдный бред до тех пор, пока ему не станет невыносимо тошно. Пока он не выдохнется и не сдастся. Пока не забудет о своей вине и не начнет орать на меня, требуя прекратить.

— Я же просила вас так не делать. Я еще тогда говорила. Для вас это, может, и шутки, а для того, над кем вы издеваетесь — это насилие... Так что выплюни его обратно.

— Я понял это тогда и правда раскаялся. И то, что я снова сотворил такую херню... прости меня. Мне правда, правда... очень жаль. Оправданий нет. Но Юн, как я его выплюну? Давай я как-нибудь по-другому заглажу вину? Прошу тебя, а?

— Если жаль — выплюни. По-другому нельзя.

— Чо Юн...

— Выплюни.

— Тебе же самой от этого лучше не станет. Это же мерзко...

— Выплюни.

— Юн...

Юн Ю Сон умоляюще смотрел на меня, сложив руки лодочкой, словно в молитве. Между его переплетенными пальцами торчал обслюнявленный леденец.

Глядя на это, я снова чуть не расплакалась.

— И не смей называть меня по имени. Ты хоть понимаешь, что это был за леденец? Зачем ты его съел? Зачем?! Я сама его берегла и не ела! Какое право ты имел его есть!

Начав тихо, мой голос становился всё громче, пока в конце концов не сорвался на крик, разнесшийся по улице. Юн Ю Сон, ошарашенный моим поведением, смотрел на меня с растерянностью, а затем тяжело вздохнул и опустил голову.

Видимо, решил, что со мной бесполезно разговаривать.

В этот момент парень, до этого молча куривший в стороне, подал голос:

— Слышь, ну ты тоже палку не перегибай, он всё-таки старше тебя. Как я понял, весь сыр-бор из-за какой-то конфеты, а ты человека из-за такой мелочи с говном смешать готова.

Стряхнув пепел, он добавил: «Хорош уже».

И я ответила:

— Не лезьте, если ничего не знаете.

Я хотела добавить еще. «Откуда вам знать, мелочь это или нет? Вы кто такой, чтобы указывать?»

Но не успела.

Дверь паба открылась, и вместе с блондинкой вышел Ги Ин Хва. Парень в кепке, который до этого с полным непониманием смотрел на меня, тут же подскочил к нему.

— Бро, что с твоей девчонкой? Из-за какой-то конфеты Юн Ю Сона чуть ли не на британский флаг рвет, это же пиздец. Видел, как она на меня сейчас огрызнулась? Юн Ю Сон тут перед ней распинается, прощения просит, мне его аж жалко стало, вот я и встрял, а она... Я же даже голос не повысил! Просто спокойно сказал, мол, хватит уже...

Выпалив свою жалобу со скоростью пулемета, он нервно затянулся сигаретой, всем своим видом показывая, как он устал от этого дурдома.

Ги Ин Хва прошел мимо него и направился ко мне.

Лицо его было бесстрастным, как всегда, но в нем угадывалась какая-то странная напряженность.

Остановившись передо мной, он ровным голосом спросил:

— Что за леденец?

Я на мгновение стушевалась, а затем угрюмо буркнула:

— Тот, что вы мне дали.

Подумав, что по такой скудной информации он вряд ли вспомнит, я открыла было рот, чтобы добавить: «Тот, что вы дали мне возле универа, когда мы возвращались из лапшичной».

Но не успела я произнести ни слова, как Ги Ин Хва схватил меня за руку и потащил за собой.

— Куда мы? — недовольно, но безжизненным, поникшим голосом спросила я, пока он тащил меня за руку. Его поведение казалось упреком, и я невольно сжалась. Виноват был Юн Ю Сон, но Ги Ин Хва вел себя так, словно злился на меня.

Наверное, это из-за того, что наговорил тот парень в кепке. Он влез не в свое дело, ничего толком не зная. Выставил всё так, будто Юн Ю Сон — бедная жертва. Будто я перегнула палку. Подумаешь, мелочь какая, зачем так реагировать? Могла бы и отступить, не нагнетать.

Я не считала, что перегнула палку. Наоборот, я была слишком добра.

Я могла бы поступить гораздо хуже. Могла бы мысленно проклинать его, не заботясь о том, умрет он или покалечится. Могла бы ударить его и заодно прочитать его воспоминания. А потом вывалить все его грязные секреты прямо там, при всех.

Но я этого не сделала. Я всего лишь потребовала вернуть то, что он съел. Разве это перебор? Юн Ю Сон съел мой драгоценный леденец! Да еще и ради шутки?

Шуточный камень убивает лягушку, и для нее это конец света.

Ги Ин Хва крепко держал меня за руку и шагал своим обычным, ровным шагом. Мне же приходилось чуть ли не бежать, чтобы не отставать. Не побежишь — не успеешь за ним, а если не успеешь — упадешь.

Ноги наливались свинцом. Я и так была вымотана морально и физически, а тут еще эта пробежка... Хотелось просто рухнуть на землю. Рука, за которую он меня тащил, онемела так, словно ее сейчас вырвут из сустава.

Когда мое тяжелое, сбивчивое дыхание стало настолько громким, что его было отчетливо слышно, Ги Ин Хва заметно сбавил шаг. А затем и вовсе остановился.

— Заходи.

Я опустила голову, тяжело дыша, а когда подняла глаза, увидела, что мы стоим перед круглосуточным магазином. Ги Ин Хва отпустил мою руку, открыл дверь и кивнул внутрь.

Кажется, я поняла, зачем он привел меня сюда. Ги Ин Хва, как и Юн Ю Сон, не понимал, что значит для меня этот леденец.

Мелькнула мысль развернуться и уйти. Но я не хотела так поступать только потому, что он не понял моих чувств. Как бы там ни было, он проявил заботу. То ли чтобы замять скандал, то ли из жалости, то ли еще почему.

С трудом переводя дух, я зашла в магазин. Я нерешительно замерла возле кассы, и Ги Ин Хва потянул меня к стеллажу со сладостями.

— Выбирай.

Леденцов было много. В том числе и несколько точно таких же, как тот, что съел Юн Ю Сон.

С одной стороны, мне хотелось выбирать их с трепетом и радостью, как ребенок, получающий долгожданный подарок. Но с другой — во мне бунтовало упрямство: хотелось просто стоять и ничего не брать, в знак протеста.

Я хотела не этого. Я хотела тот, единственный в мире леденец, которого больше нет. И от того, что никто не понимал этой утраты, меня охватывало такое одиночество, словно меня вышвырнули в открытый океан.

— Я сказал, выбирай.

В голосе Ги Ин Хва, поторопившего меня, сквозил холод. Обычно он просто равнодушен, но иногда становится подчеркнуто резким именно со мной.

Видимо, я его достала. Мало ему пьяных выходок Но Чжу Ын, так тут еще я, навязанная обуза, проблемы создаю.

Легко догадаться, что наплела ему та блондинка, вернувшись в бар после того, как увидела нашу стычку с Юн Ю Соном.

«Я не несу за тебя ответственность».

Так он говорил, но, видимо, ситуация сложилась так, что ему пришлось ее нести.

Наверняка она сказала что-то вроде: «Твоя девчонка там скандал устроила, иди разбирайся».

Раз уж она называла его «сонбэ», слова могли быть другими, но суть явно была такой.

Даже если ни я, ни он этого не хотим, люди не оставят нас в покое. К тому же Ги Ин Хва из тех, кто предпочитает плыть по течению. Он не любит создавать лишних проблем. Если это не требует особых усилий, он молча и добросовестно делает то, чего от него ждет общество.

Может, поэтому? Хоть он и молчалив, нелюдим и совершенно не гибок в общении, он каким-то чудом умудряется нормально ладить с окружающими. Как ни странно, это так. Сколько бы Но Чжу Ын ни пыталась втоптать его в грязь и унизить, к нему не прилипает эта грязь, и люди естественно проникаются к нему уважением и симпатией.

А те, кто, глядя на Но Чжу Ын, начинает относиться к нему с пренебрежением — это обычно либо глупые малолетки, либо закомплексованные неудачники.

Видимо, то, как я стояла перед стеллажом с конфетами, погруженная в свои мысли, выглядело как молчаливый протест. Или как обиженный каприз ребенка.

Тихо вздохнув, Ги Ин Хва взял корзинку и начал сам складывать в нее леденцы. Я думала, он просто кидает всё подряд, но, присмотревшись, поняла, что это не так.

Он методично сметал с полок леденцы точно такие же, как тот, что он дал мне тогда, и который съел Юн Ю Сон. А когда они закончились, стал докидывать другие — с тем же вкусом или похожей формы.

Вмиг наполнив корзинку и расплатившись на кассе, Ги Ин Хва сунул мне в руки пакет и вышел на улицу. Я приоткрыла тяжелый пакет и заглянула внутрь, как вдруг колокольчик на двери снова звякнул. Подняв голову, я увидела Ги Ин Хва, который держал дверь и смотрел на меня. Его взгляд говорил: «Чего застыла, выходи давай».

Я думала, раз он сделал свое дело, то просто уйдет, но он ждал меня.

Схватив пакет, такой же тяжелый, как и камень у меня на душе, я вышла на улицу.

Я только что получила от него невероятно трогательный подарок, но почему-то настроение всё равно было паршивым.

Странное дело. Кажется, мне стало еще обиднее. Я впервые испытывала подобные эмоции и сама не знала, что с собой делать, когда Ги Ин Хва, шедший впереди, вдруг сказал:

— Сказали, что плачешь — я вышел, сказали, что из-за леденца — купил новые. Что опять не так?

В его спокойном, но странно колючем тоне слышалось раздражение, отчего на душе стало еще тяжелее и запутаннее.

— Я не просила мне их покупать.

— И что, в этом проблема?

Ги Ин Хва, шагавший чуть медленнее, чем по пути в магазин, но всё еще слишком быстро для меня, остановился и обернулся.

— Не нравится — давай сюда.

Я тоже остановилась и, опустив голову, уставилась на носки его черных кроссовок. Он продолжал кидать камни в мою и без того бушующую душу.

Я уже выплакала свое, но к горлу снова подступил ком, и глаза защипало от слез.

В детстве я редко плакала. Мама даже говорила, что я пугаю ее своей жуткой, безмолвной тишиной целыми днями.

По асфальтированной дороге мимо нас изредка проносились машины. Каждый раз, когда машина проезжала слишком близко, я вздрагивала всем телом, но продолжала стоять, опустив голову.

Видя, что я молчу и смотрю в землю, Ги Ин Хва сделал шаг ко мне.

— Не нужны — отдай.

В любой другой день он бы уже давно плюнул и ушел, но сегодня он был на редкость упрям.

Его низкий голос звучал абсолютно спокойно, но в поведении сквозило какое-то небывалое упрямство.

Он же прекрасно понимал, что мне нужны эти леденцы...

Я крепче сжала пакет.

Решив, что он хочет их отобрать, и увидев протянутую руку, я развернулась, прижала пакет к груди и плюхнулась на землю. В этот момент на огромной скорости, чуть ли не вплотную ко мне, пронесся мотоцикл.

Я даже испугаться не успела, как меня уже рывком поставили на ноги. Ги Ин Хва схватил меня за руку и резко дернул на себя.

Меня выдернуло с асфальта, как морковку с грядки, и я буквально влетела в его объятия.

— Ты вообще по сторонам смотришь?!

Ги Ин Хва, сурово нахмурив брови, повысил голос. Его чистый, глубокий бас тяжело и резко разрезал ночной воздух.

Ошарашенная, я стояла, вжавшись в его грудь, и слушала, как он кричит.

Впервые. Впервые я слышала, чтобы он так повысил голос. Не то чтобы он прямо орал, просто сказал это громче и резче, чем обычно.

Но для Ги Ин Хва даже это было чем-то из ряда вон. По крайней мере, я видела и слышала такое впервые. Ведь он всегда был не просто спокоен, а тих как могила.

Оказывается, он тоже умеет повышать голос...

Подумав об этом, я вдруг, вопреки ситуации, почувствовала огромное облегчение.

Слова Но Чжу Ын о том, что он «абсолютно пустой внутри». О том, что издеваться над ним бессмысленно, потому что он никак не реагирует, и поэтому она изводит его еще сильнее... теперь мне казалось, что если не все эти слова, то хотя бы их часть — неправда, и от этой мысли мне стало невероятно спокойно.

Он был человеком, способным на реакции. Реагировал по-человечески, как и положено человеку. Просто амплитуда этих реакций была гораздо ýже, чем у обычных людей.

Поэтому он не был «анестетиком», а значит, гипотеза moralnoral с высокой долей вероятности была ошибочной. Даже если бы ее доказали, Ги Ин Хва всё равно остался бы исключением, не имеющим к ней никакого отношения.

Видимо, я неосознанно переживала из-за этого сильнее, чем думала, потому что, убедившись в его нормальности и почувствовав облегчение, я вдруг обмякла.

И только тогда осознала, что прижимаюсь к нему слишком близко. Чтобы выйти из этого неловкого положения, я отступила на шаг. Но при этом слегка покачнулась — видимо, вместе с напряжением расслабились и мышцы ног. Потеряв равновесие, я пошатнулась, и Ги Ин Хва тут же снова перехватил меня за руку.

— Ты пьяная?

Его идеальные, словно нарисованные глаза сузились, окинув меня подозрительным взглядом.

Мы весь вечер сидели за одним столом, а он даже не заметил, пила я или нет...

Эта внезапная мысль вызвала у меня легкое недоумение. Контраст между тем, когда Ги Ин Хва обращает на меня внимание, и когда игнорирует, был просто колоссальным.

Когда обращает — кажется даже чересчур чутким, а когда игнорирует — я для него просто пустое место, воздух.

Я промолчала и посмотрела ему в глаза. А затем опустила взгляд.

Даже если очень захотеть, смотреть в них долго — та еще задачка.

Его глаза... они как будто лишают кислорода. В них есть какая-то странная аура или оттенок... не знаю, как это назвать.

Уж не знаю, как он расценил мое молчание и покорность, но Ги Ин Хва тихо скомандовал: «Держись на ногах», взял меня за руку и пошел вперед.

Его большая, прохладная рука властно сжала мою ладонь, сжатую в кулак, и потянула за собой.

Кстати, сегодня у нас не было обязательных десяти секунд. Это первый раз, когда он сам взял меня за руку без моих просьб и напоминаний.

Сегодня вообще много чего произошло впервые.

Шагая за ним, я про себя считала до десяти. Пакет с леденцами в другой руке шуршал в такт моим шагам.

Я чувствовала, как бушующие, словно шторм, эмоции постепенно утихают. Гнев растворялся, а непонятная обида таяла, как утренний туман.

Тем временем десять секунд истекли. Хоть я и считала медленнее обычного. Ги Ин Хва молча шел впереди, повернувшись ко мне спиной, и я не знала, о чем он думает. Он всё еще держал меня за руку, но мы шли заметно медленнее, чем раньше.

Возможно, он переживал за Но Чжу Ын, ведь мы давно ушли из бара. Может быть, думал о том, что один бы уже давно дошел, а из-за меня мы теряем время.

И всё же он изо всех сил старался подстраиваться под меня. Наверное, он и правда решил, что я напилась и поэтому так себя веду.

Поэтому, как бы мне ни было жаль, я решила честно признаться:

— Десять секунд прошли.

Он никак не отреагировал, и я повторила:

— Сонбэ, десять секунд уже прошли.

Подумав, что он не расслышал, я сказала это еще раз. Он мельком обернулся, и на его лице читался легкий оттенок раздражения и немой вопрос: «И что с того?».

«Ну прошли и прошли. И что?»

«В смысле, а руку отпустить не собираетесь?..»

Но вместо того чтобы спросить это, я с напускной серьезностью произнесла:

— Сонбэ, вы же говорили, что вам противно держаться со мной за руки. Вам не противно? — спросила я еще раз. Ги Ин Хва, не оборачиваясь, бросил:

— Помолчи.

Он не сказал «противно».

Раньше он бы и секунды не колебался, чтобы ответить: «Да, противно».

Я не выпила ни капли алкоголя, но лицо горело так, словно я была пьяна.

Когда Юн Ю Сон отобрал леденец, меня словно накрыло ледяной волной, а сейчас я чувствовала себя так, будто взлетела на гребень огромного, теплого цунами.

Недавно я пересмотрела свою главную цель — завоевать Ги Ин Хва — и разбила ее на более мелкие, выполнимые этапы.

Этап первый: сделать так, чтобы Ги Ин Хва перестало быть противно держаться со мной за руки.

Раз уж на вопрос «тебе не противно?» он ответил «помолчи» вместо «противно», можно ли считать, что первый этап пройден?

С колотящимся сердцем я обдумала это и быстро пришла к выводу: «Да».

Из отведенных мне шести месяцев прошел уже целый месяц, так что времени оставалось не так уж много.

Я решила, что если есть хоть малейший намек на прогресс, нужно не раздумывать, а сразу переходить к следующему этапу.

И я решила приступить к этапу номер два.

Вторая цель: «Сделать так, чтобы Ги Ин Хва поверил в тайну Чо Юн».

Куй железо, пока горячо. На волне эйфории я решила раскрыть ему свой секрет прямо сейчас.

— Сонбэ...

Я постаралась унять дрожь в голосе и позвала его самым серьезным тоном, на который была способна.

Как и ожидалось, Ги Ин Хва никак не отреагировал.

Сделав короткий вдох, я начала:

— Раз уж вам больше не противно держаться со мной за руки, я вам скажу. На самом деле я... умею читать мысли людей.

Я запнулась и посмотрела на его спину, но реакции по-прежнему не было. Шаг оставался ровным, сила хватки и температура его руки не изменились.

Но, будучи уверенной, что он меня слушает, я продолжила. На этот раз я решила выпалить всё на одном дыхании, без остановок.

— Если я касаюсь чужой кожи... вы и сами видели, у меня начинаются судороги и я падаю в обморок, но на самом деле это из-за того, что я читаю воспоминания. Вот почему мне нельзя дотрагиваться до людей. Так что слова про болезнь — это наполовину ложь... хотя, может, и не ложь... или ложь... сама путаюсь, но не суть. Главное, что то, в чем я вам только что призналась — это секрет, о котором не знает никто, кроме моей семьи. Я впервые рассказываю об этом кому-то постороннему. Вы первый.

Вдали уже показался паб, где проходила вечеринка киноклуба. Ги Ин Хва по-прежнему шел вперед, не проявляя никаких эмоций и глядя только перед собой.

Глядя на его широкую, надежную спину, я как-то сникла и добавила:

— Но вы, сонбэ... всё еще держите меня за руку.

Если бы он хоть немного вник в мои слова, он должен был как-то отреагировать.

— Сонбэ, вам нормально, что я могу прочитать ваши мысли?

Я спросила это, прекрасно понимая, что вряд ли найдется человек, которому было бы нормально.

— Вам не страшно?

Даже если не страшно, то как минимум жутковато.

Но Ги Ин Хва упорно игнорировал все мои вопросы.

Когда мы почти подошли к пабу, я увидела Юн Ю Сона, который сидел за столиком на улице, опустив голову. Вдруг он поднял глаза, заметил нас и резко вскочил.

Я мельком взглянула на него, а затем снова перевела взгляд на спину Ги Ин Хва.

— Сонбэ, — позвала я раз. И еще раз, настойчивее: — Сонбэ.

Только тогда он отпустил мою руку и обернулся.

— Вы мне не верите? — спокойно спросила я с грустью в глазах.

Ги Ин Хва посмотрел на меня немного усталым взглядом и бросил:

— Иди-ка ты домой.

Сказав это, он оставил меня и зашел в бар.

Тем временем ко мне подбежал Юн Ю Сон и снова начал извиняться, бормоча то ли угрозы, то ли мольбы, что если я его не прощу, он будет ходить за мной хвостом, пока не вымолит прощение. И при этом он не сводил глаз с пакета с леденцами в моей руке.

Я не смотрела на него и не отвечала, просто стояла, глядя на дверь, за которой скрылся Ги Ин Хва.

Я не ждала, что он поверит мне сразу после признания. Но надеялась хоть на какую-то реакцию, а ее полное отсутствие выбило меня из колеи.

Весь вечер мои эмоции скакали от одной крайности к другой. Я подумала, что он прав, и мне действительно пора домой.

Я только собралась пойти за сумкой, как дверь паба открылась, и вышел Ги Ин Хва. В руке он нес мой рюкзак.

Он дотащил меня до дороги и поймал такси. Всучил мне рюкзак и запихнул в машину.

— Сама доберешься? — спросил он и, не дожидаясь ответа, захлопнул дверь.

В этом жесте читалась не столько забота, сколько желание поскорее от меня избавиться.

По пути домой, сидя в такси, я немного пожалела о случившемся: «Наверное, я поторопилась с признанием...».

Навалилась страшная усталость, и думать больше ни о чем не хотелось.

* * *

На следующий день, в назначенное время, мы переезжали с грузчиками. Вещей было немного, поэтому управились еще до обеда.

Я сказала рабочим, что сама всё расставлю по местам, и отпустила их пораньше. Оставив входную дверь нараспашку, я издали наблюдала, как они уходят, и тут сверху по лестнице кто-то спустился. На мое счастье, это был Ги Ин Хва.

— Сонбэ.

Сама не ожидая от себя, я рефлекторно окликнула его. Он обернулся. Увидев меня, он на секунду удивился, но, видимо, быстро оценив ситуацию, слегка нахмурился. А затем отвернулся и пошел дальше вниз по лестнице.

В квартиру под ним только что переехала я, Чо Юн, а реакция у Ги Ин Хва была какая-то слишком вялая. Мог бы хоть удивиться посильнее, ошарашиться, или, на худой конец, разозлиться и сказать, что я перехожу все границы.

Вчера он кричал «ты вообще по сторонам смотришь?!», так почему бы и сейчас не заорать: «Ты что, с ума сошла сюда переезжать?!».

Закрыв дверь и обернувшись, я почувствовала укол обиды из-за его холодности. Но тут же спохватилась, решив, что нужно хотя бы посмотреть ему вслед, и бросилась к окну на балконе.

За отъезжающим грузовиком стоял большой черный седан. Ги Ин Хва садился в него. Мужчина в костюме, который открыл и закрыл за ним заднюю дверь, вернулся на водительское сиденье и тронулся с места.

Когда дверь открылась, я мельком заметила на заднем сиденье какого-то старика.

Мне было любопытно, кто это. И куда они направляются в такое время в субботу.

Поэтому я написала Ги Ин Хва:

[Сонбэ, я переехала. С сегодняшнего дня мы соседи. Надеюсь на хорошие отношения. А кто тот дедушка, что сидел рядом с вами?]

Прошел час, два — ответа не было.

«Получив сообщение, если нет особых причин, обязательно отвечайте. По возможности — в течение двадцати минут».

До сих пор Ги Ин Хва ни разу не нарушал это правило, но сегодня сделал это впервые.

Я предположила, что на то были веские причины.

В выходные у Ги Ин Хва были ночные смены, поэтому в тот день он так и не вернулся домой.

Всю субботу я провела за уборкой и разбором вещей после переезда. Закончив эту каторгу, я купила в круглосуточном готовый обед и рано поужинала. Перед сном, то и дело поглядывая на балкон, я перекинулась парой писем с moralnoral.

«Я не могу на 100% согласиться с вашим мнением об анестетиках. Тот анестетик, которого знаю я — то есть человек, на которого не действует способность — хоть и кажется немного бесчувственным, иногда проявляет совершенно четкие эмоциональные реакции. Что вы об этом думаете?»

«Хочу обратить внимание на ваши слова, fromhell1818: «кажется немного бесчувственным» и «иногда проявляет совершенно четкие эмоциональные реакции». Если объединить их, то ваша общая оценка этого человека звучит так: "В целом бесчувственный, но иногда проявляет эмоции". Это не сильно расходится с моим определением анестетика. Я не понимаю, почему вы говорите, что не можете согласиться со мной на 100%. Возможно, вы просто хотите закрыть глаза на тот факт, что этот человек — анестетик... У меня закрадывается такое подозрение, что скажете? Впрочем, пока я не встречусь с ним лично, мне больше нечего добавить. Причина, по которой вы, fromhell1818, так зациклены на анестетиках — это, вероятно, он. Должно быть, он для вас особенный. ^^

Смайлик «^^» в конце письма от moralnoral почему-то взбесил меня. Обычно я не обращаю на такое внимания, но в этот раз он меня задел.

Наверное, просто показалось.

Отмахнувшись от этих мыслей, я легла в кровать.

Ги Ин Хва и сегодня усердно работает. Уж не знаю, почему он так упорно выбирает тяжелый физический труд, но в любом случае он живет честно и старательно. Он никак не может быть каким-то там «анестетиком».

В первую ночь после переезда я долго ворочалась, с грустью думая о пустой квартире сверху, и лишь под утро кое-как уснула.

* * *

Часть 6. Первые съемки, авария

В воскресенье утром я сходила в гипермаркет и купила большую стеклянную банку. Ссыпав туда леденцы, которые купил Ги Ин Хва, я поставила ее на полку так, чтобы на нее не падали прямые солнечные лучи.

Раз их так много, можно и съесть парочку. У меня появилось столько конфет, которые можно есть без зазрения совести. Я рада. Я намеренно повторяла про себя эти позитивные мысли. И с каждым разом чувствовала, как печаль от потери моего «единственного и неповторимого» леденца понемногу отступает.

Но это не значило, что я простила Юн Ю Сона. Сколько бы он ни извинялся, я не собиралась его прощать. По крайней мере, в ближайшее время. Потому что в глубине души я не могла его простить.

Каждые десять минут борясь с желанием подняться к Ги Ин Хва и позвонить в дверь, я коротала время до обеда, а потом, более-менее прилично одевшись, снова вышла из дома. Я направлялась в ресторанчик тети Ги Ин Хва.

Дело было не в том, что раз уж нельзя заявиться к нему домой, я решила пойти к его тете — нет, я не руководствовалась такими мотивами.

Просто в последнее время я толком не ела, а вчера сильно вымоталась из-за переезда, и впервые за долгое время мне захотелось нормальной человеческой еды. После всей этой пятничной нервотрепки и субботнего переезда у меня проснулся небывалый аппетит.

Я расценила это как предупреждение от организма: «Еще немного, и ты сдохнешь».

А раз помирать не хочется — вот и аппетит появился.

В общем, по этой причине мне вдруг захотелось пельменей. И не простых, а мясом и овощами [1].

[1] в ориге говорится о манду — корейские пельмени. Пхеньянские — разновидность крупных пельменей с тонким тестом и обильной начинкой из мяса, тофу, ростков маша и овощей, типичных для северокорейской кухни.

Тетя Ги Ин Хва долгое время держала на рынке закусочную, а в год, когда я перешла в третий класс старшей школы, сменила вывеску и открыла ресторанчик пельменей.

Они были ее коронным блюдом, и даже во времена закусочной просто вареные, острые с овощами и суп с ними разлетались как горячие пирожки.

Весь второй и третий год старшей школы я питалась в этом ресторанчике. По будням — вечером после уроков, по выходным — ближе к обеду.

Я перепробовала всё меню, но чаще всего брала суп с пельменями по-северокорейски. Потому что как-то раз услышала, как тетя сказала: «Ин Хва, мой племянник, очень любит это блюдо и часто его ест».

Толкнув дверь, я зашла в ресторанчик и села за столик в углу. Тетя, выглянув из кухни, тут же округлила глаза, заметив меня. Вытирая мокрые руки о фартук, она подошла с сияющим лицом и радостно защебетала, что мы так давно не виделись.

Миниатюрная, с круглым лицом. Выдающиеся скулы с легкой розовинкой блестели на свету. Лет через двадцать эта пятидесятилетняя женщина наверняка превратится в добрую бабушку. Ее теплое, располагающее лицо не оставляло в этом никаких сомнений.

— Ты же с прошлой зимы ни разу не заходила, да?

На ее ласковый вопрос я смущенно и немного неловко ответила: «Да...».

Даже поступив в университет, я заглядывала к ней пару раз в месяц, но в последнее время всё никак не находила повода. Кажется, это началось с тех самых пор, как я узнала об измене Но Чжу Ын с профессором Чхве Хён Чжу и начала планировать шантаж Ги Ин Хва.

— Тебе как обычно, суп с пельменями по-северокорейски? Я коротко кивнула, и тетя, бросив: «Сейчас всё будет», скрылась на кухне.

В зале было пусто.

Кажется, я где-то слышала, что после того, как она сменила концепцию на ресторанчик пельменей, большинство клиентов стали брать еду навынос, а не есть здесь.

Достав телефон, я проверила, не пришло ли сообщение.

Новых не было.

Ги Ин Хва молчит со вчерашнего дня. Даже на два сообщения, отправленных сегодня утром, он не ответил.

То ли он по уши в делах, то ли решил устроить мне бойкот из-за того, что я переехала в его дом.

А может, всё дело в моем вчерашнем вопросе про того дедушку.

Ведь Ги Ин Хва перестал отвечать именно после того, как я спросила, кто сидел рядом с ним.

Человек, разъезжающий на дорогой машине с личным водителем. Кем он приходится Ги Ин Хва, и знает ли о нем тетя? Или это была какая-то рабочая встреча?

Пока я терялась в догадках, со стороны входа раздался громкий стук, и я обернулась. Казалось, кто-то пнул стеклянную дверь, но за ней никого не было. Спустя мгновение раздался еще один удар, и на этот раз я отчетливо увидела стоящего за дверью мужчину.

Мужик лет сорока в серой рубашке. Злобно зыркнув внутрь, он еще раз пнул дверь, пробормотал что-то похожее на ругательства — слов было не разобрать — и ушел.

Услышав грохот, тетя выбежала из кухни и спокойно бросила:

— А, это господин Ким, опять средь бела дня набрался.

Она улыбнулась мне:

— Испугалась? Ничего страшного. Это хозяин фруктовой лавки по соседству, его иногда так кроет, когда выпьет.

И с этими словами вернулась на кухню.

А ведь правда. Кажется, я помню это лицо. И его лицо, и лица других мужчин, женщин, их сыновей и дочерей.

Когда-то все они, включая тетю Ги Ин Хва, были жертвами мошенничества второго сына хозяина лавки с закусками и салатами семьи Сон. Но в какой-то момент позиция тети кардинально изменилась.

Всё потому, что когда остальные начали требовать возврата долгов от семьи Сон по принципу коллективной ответственности и подали иск на их второго сына, тетя просто умыла руки.

Человек, потерявший самую крупную сумму, заявил, что спишет эти деньги в убыток.

«Это была моя жадность», — сказала тогда тетя. Мол, погналась за легкими деньгами, потеряла голову, так что это расплата за алчность, и она будет считать, что просто потеряла эти деньги.

С того самого дня тетя перестала быть жертвой. Теперь она выслушивала упреки от остальных пострадавших, терпела вот такие выходки, как сегодня, а порой и похуже, словно стала соучастницей преступника.

Семья Сон разорилась и закрыла лавку на рынке, а их второй сын так и числился пропавшим без вести. Многие думали, что он уже давно мертв. А деньги обманутых торговцев растворились в воздухе.

Из всех пострадавших, утопающих в жгучей ненависти и горьких сожалениях о потерянных деньгах, лишь тетя Ги Ин Хва была по-настоящему свободна. Неудивительно, что она стала бельмом на глазу для других торговцев, но всё же это не давало им права распускать руки.

Прошло уже столько лет, а они всё не могут успокоиться. Неужели деньги — это настолько страшная вещь? И почему тогда Ги Ин Хва и его тетя относятся к этой «страшной вещи» так легкомысленно? Для меня это оставалось загадкой.

Хотя, возможно, дело было в природном характере тети.

Я была свидетельницей нескольких сцен, наталкивающих на такую мысль. Одна из них особенно врезалась мне в память.

Это было в мой выпускной год, кажется, в субботу после обеда. Я, как обычно, сидела в углу с тарелкой супа, когда в ресторанчик ввалился какой-то парень и начал скандалить.

Насколько я помню, он был гораздо моложе того мужика, что приходил сегодня. Кажется, младший брат хозяина химчистки у входа на рынок. Этот сопляк тыкал пальцем в женщину, годящуюся ему в матери, и издевательски орал:

— И много ты на своих пельмешках зарабатываешь?! У тебя что, денег куры не клюют? Или твой племянничек такой одаренный, что вас обеспечит? Блядь, два миллиарда проебали, и ты еще смеешь спать спокойно?!

Он начал грубо толкать тетю в ее узкие плечи. Я не выдержала и встряла, чтобы его утихомирить. Ситуация не казалась слишком опасной, к тому же это была тетя Ги Ин Хва.

Единственная родственница человека, который мне нравился, и просто добрая женщина, которая всегда так приветливо улыбалась даже такой невзрачной посетительнице, как я.

Да и этот парень не был пьян в стельку, с ним вполне можно было договориться.

Но без потасовки не обошлось. В ходе перепалки он ударил меня локтем по лицу, и я упала. Было лето, он был в футболке с коротким рукавом, так что наша кожа соприкоснулась.

К счастью, обошлось без чтения его воспоминаний. Зато, когда тетя бросилась ко мне, чтобы помочь подняться, я прочитала ее воспоминания из-за ее же суетливости.

Когда она впервые дотронулась до моего лица со словами: «Студентка, ты в порядке?», всё было нормально. Я испугалась, отвернулась, сказала, что всё хорошо, и попыталась быстро встать, но тетя схватила меня за руку. Я снова упала и забилась в судорогах.

Когда я пришла в себя, парня уже и след простыл, а тетя в панике массировала мне руки. Хорошо хоть на ней были охлаждающие нарукавники, иначе я бы снова вырубилась прямо на месте.

В тот момент я прочитала воспоминание тети Ги Ин Хва.

Оно было очень странным. И это был мой первый подобный опыт.

В старом воспоминании, похожем на выцветшую фотографию, была маленькая девочка.

Одетая в поношенный, покрытый катышками красный свитер, явно связанный вручную, она сидела на пороге и что-то ела. Присмотревшись, я поняла, что это мороженое. Обычный сливочный пломбир в крошечном стаканчике. Маленькая, худенькая девочка аккуратно набирала его маленькой ложечкой, словно величайшую драгоценность.

А на широкой веранде по ту сторону двора сидели три женщины, ели точно такое же мороженое и болтали. Мороженое, которое девочка так бережно ела — это то, что взрослые соизволили ей дать. Доев всё, девочка с сожалением вылизала стаканчик.

В этот момент домой вернулась мама девочки. Женщина с усталым, измученным нуждой взглядом посмотрела на дочь, вылизывающую пустой стаканчик, и на женщин, которые наблюдали за ней с веранды и посмеивались.

В одно мгновение глаза матери в ярости расширились. Она грубо вздернула дочь на ноги. Вырвав у нее из рук стаканчик, который девочка всё еще не выпускала, она швырнула его в угол двора и потащила дочь в комнатушку у входа.

Вскоре оттуда донеслись звуки жестоких ударов и жалобные мольбы. «Я больше не буду. Я больше так не буду», — плакала и умоляла девочка. А за всем этим из угла двора молча наблюдала девушка — тетя в юности.

В воспоминаниях тети сестра была намного младше нее. И то воспоминание о маленькой сестренке было пропитано глубокой нежностью. Тихой, щемящей сердце нежностью. И печалью. Тяжелой, давящей на грудь печалью, словно она проглотила целиком огромную картофелину.

Прочитав это воспоминание, я долго не могла прийти в себя. Не потому, что оно было каким-то особенным или странным, а потому, что прочиталось именно это...

Впервые я прочитала воспоминание, в основе которого не лежали алчность, гнев, зависть, обида, отчаяние, страх, стыд или отвращение. Ничего такого сильного и негативного.

Более того, эмоции в этом воспоминании были спокойными, но в то же время сложными и очень размытыми. Я даже засомневалась, реальное ли это воспоминание или сон.

В любом случае, с того дня тетя Ги Ин Хва стала для меня человеком очень редкой душевной организации. И лишь спустя какое-то время я узнала, что та маленькая девочка из воспоминания — это мама Ги Ин Хва.

Той маленькой девочки в старом красном свитере, которая вылизывала стаканчик от мороженого, больше нет на свете. Она умерла давным-давно.

— Заждалась?

Тетя принесла огромный поднос и расставила передо мной суп, миску риса, кимчи и разные закуски.

— Студентка, ну надо же, у вас с моим племянником вкусы один в один. Нынешняя молодежь нос воротит от пхеньянских пельменей, говорят, вкус пресный, а ты как ни придешь — только их и заказываешь. Ин Хва тоже только их и ест. Говорит, вкусно.

Я взяла ложку, посмотрела на исходящий паром суп и вдруг поняла, что здесь что-то не так.

— Хотела положить тебе еще один пельмешек, но вспомнила, что ты мало ешь, и передумала. Приятного аппетита.

Забрав поднос, тетя скрылась на кухне. И в этот момент до меня дошло.

«Ин Хва тоже только их и ест. Говорит, вкусно».

Вкусно.

Ги Ин Хва сказал, что ему вкусно?

Он же сам говорил, что у него нет ни вкуса, ни обоняния. Неужели тетя этого не знает? Она же растила его с малых лет, да и сейчас они видятся по несколько раз в месяц — разве такое возможно?

Или она просто сказала это к слову?

Кстати, я и раньше пару раз слышала от нее нечто подобное. Собственно, поэтому я и стала так часто заказывать этот суп.

Я не понимала: то ли она знает правду, но делает вид, что всё нормально, то ли действительно не в курсе.

Может, она просто слишком... светлый и легкий человек?

Порой кажется, что она прошла через все круги ада и достигла просветления, а порой — что она наивна и невинна, как ребенок.

Потерять огромные деньги из-за мошенников, решить всё забыть — и действительно забыть. В каком-то смысле это требует невероятной силы духа.

Тряхнув головой, я прогнала лишние мысли и размешала в супе острую пасту. Разломила огромный пельмень и стала понемногу есть его вместе с бульоном. Вкус был нежным и чистым.

Неважно, говорил ли Ги Ин Хва на самом деле, что ему вкусно, или нет — я была рада, что он часто ест эту еду.

Полезную, вкусную, теплую еду, приготовленную с любовью и заботой.

Пока я съела два пельменя и треть миски риса, в ресторанчик зашли двое посетителей и взяли по две порции навынос.

Я наелась и раздумывала, стоит ли доедать, как вдруг входная дверь открылась. Я решила съесть еще немного и только потянулась за ложкой, как из кухни выглянула тетя и громко крикнула:

— Ин Хва, ты пришел?

Я ни в чем не провинилась, но сердце почему-то екнуло. Тем более что я совершенно не ожидала встретить его здесь.

Я же просто хотела поесть и по-быстрому уйти... Смешанное чувство неловкости и радости охватило меня, когда я медленно повернула голову к входу. И тут же встретилась взглядом с Ги Ин Хва.

Выражение его лица было непередаваемым. Оно казалось абсолютно бесстрастным, но в то же время таило в себе какой-то скрытый яд. Словно цветок, наполненный густым ядом, который только и ждет, чтобы его сорвали.

Казалось, он злится.

* * *

Посмотрев на меня пару секунд, Ги Ин Хва сказал тете, что вспомнил об одном деле и зайдет попозже, после чего вышел из ресторана.

— Поел бы хоть пару пельмешков перед уходом...

Глядя в спину расстроенной тете, я опустила глаза на остывающий суп.

Он ушел из-за меня. Я прогнала Ги Ин Хва из ресторанчика его собственной тети.

Я совершенно этого не хотела... На меня навалилось чувство вины.

Видимо, этой неожиданной встрече была рада только я одна.

И тут же пришла мысль: «А чему тут удивляться? Вполне логично». Мало того, что я переехала в его дом, так еще и приперлась в ресторан его тети. Спасибо, что у него вообще мурашки от ужаса не побежали.

Я сидела, уныло разглядывая свой суп, как вдруг на столе завибрировал телефон.

Сообщение от Ги Ин Хва.

Он написал, что ждет меня у въезда на платную парковку неподалеку, и чтобы я выходила, как только доем.

Я и так уже наелась, а после этого аппетит и вовсе пропал, поэтому я тут же встала из-за стола.

Финал первого тома

Том 2

— Тетя, — тихо позвала я, и женщина, находившаяся на кухне, тут же отозвалась: — Да! — и поспешно вышла в зал.

В отличие от Но Чжу Ын, которая так запанибрата называет любую работницу общепита, для меня «тетя» — это исключительно тетя Ги Ин Хва. Тетя Ги Ин Хва — это моя тетя. От таких мыслей самой становилось жутковато. Но раз я держу это в секрете и не произношу вслух, то какая, в сущности, разница?

— Было вкусно?

Она спросила так тепло, что я лишь легонько кивнула. Очень вкусно. Я бы съела еще, но уже не лезет. Мне хотелось ответить ей так же щебечуще, как это делает Но Чжу Ын в других заведениях, но я физически не могла выдавить из себя ни слова.

Я расплатилась и уже собиралась уходить, когда тетя с тревогой заметила, что учеба в университете, видимо, дается мне тяжело.

— Совсем исхудала, лицо вполовину осунулось. Заходи почаще. Я вкусно накормлю.

Я молча поклонилась еще раз и вышла из ресторанчика.

Пройдя по длинным торговым рядам рынка, я свернула из переулка. Через дорогу возвышалось огромное здание офистеля, а перед ним раскинулась просторная платная парковка.

Ги Ин Хва стоял перед курилкой, оборудованной между парковкой и зданием. Между пальцами была зажата незажженная сигарета.

Когда я подошла, он достал из кармана пачку. Показалось, что он собирается убрать сигарету обратно, поэтому я шагнула в курилку — мол, кури, мне не мешает.

Ги Ин Хва, бесстрастно наблюдавший за моими действиями, вошел следом.

Внутри никого не было. Только мы вдвоем. Вскоре Ги Ин Хва чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся и выдохнул дым.

— И стоило заходить так далеко ради шести месяцев?..

Он пробормотал это тихо, словно обращаясь к самому себе, и снова зажал сигарету губами.

— Что значит «так далеко»?

Я прекрасно поняла, о чем он, но переспросила резким тоном.

— Сначала переезд, теперь ты заявляешься сюда.

— Я хожу в ресторанчик тети с давних пор, я там постоянный клиент.

— С каких «давних»? Со старшей школы?

Опустив взгляд, Ги Ин Хва сбросил пепел кончиком указательного пальца и задал этот вопрос.

Его тон, движения, выражение лица — всё было спокойным и неподвижным, как натюрморт, но от него исходило странное, удушающее давление. Тот самый яд, который я ощутила недавно в ресторанчике. Казалось, он все еще прячет эту отраву где-то во взгляде или на кончике языка, и от этого по сердцу пробегал холодок.

Очевидно, мои поступки в последние несколько дней сильно его разозлили.

Стараясь изо всех сил не подавать виду, что струсила, я невозмутимо ответила:

— Да.

— Я слышал, ты выпустилась из Соно.

Ги Ин Хва медленно поднял правую руку с сигаретой и кончиком большого пальца неспешно провел линию от места за правым ухом вниз, по шее.

Эту привычку он часто демонстрировал во время курения. Я пыталась разгадать в ней какую-то закономерность, но пока безуспешно. Возможно, в этом жесте вообще не было ни логики, ни скрытого смысла.

— И что ты сталкер.

Бросив это сухим тоном, он склонил голову набок и посмотрел на меня. Какое-то время я вглядывалась в глубокие черные глаза, а затем опустила взгляд в пол.

Чтобы стряхнуть невольно накатившие напряжение и робость, я принялась постукивать носком кроссовка по земле. Дважды правой ногой, дважды левой... Стараясь сохранить лицо, я продолжила размышлять.

Ги Ин Хва знал, что я училась в старшей школе Соно. И знал, что я была его сталкером.

То, что я сказала Но Чжу Ын в пятницу вечером, к полудню воскресенья было уже известно Ги Ин Хва.

Раз Но Чжу Ын как ни в чем не бывало знала то, о чем я говорила только ему, в этом не было ничего удивительного.

Признавать это не хотелось, но иногда они казались настоящей супружеской парой. Отношения, где один открыто ненавидит другого, выглядят крайне шаткими, но при этом у них образовалась на удивление прочная связь: они могут совершенно спокойно вести повседневные разговоры. Любая информация становится общим достоянием, что воспринимается как должное, без малейшего дискомфорта или сомнений. В прямом смысле слова — единый организм, связанный судьбой.

Связанные судьбой... Я мысленно смаковала эту фразу, с силой вбивая носок обуви в асфальт.

— Да, я сталкер. И что с того? Я, вообще-то, еще и шантажистка.

Вместо того чтобы спросить, откуда он это узнал, или съязвить, мол, Но Чжу Ын не терпелось наябедничать, я лишь огрызнулась. А заодно перевела стрелки и пошла в наступление:

— А почему вы проигнорировали мои сообщения?

Какое-то время Ги Ин Хва безэмоционально смотрел на меня сверху вниз. Коротко изучал глазами, по которым совершенно невозможно было прочесть мысли. Он бесследно спрятал то скрытое раздражение, которое сквозило в нем еще пару минут назад, и молча курил. Затем ответил, небрежно и сухо обронив слова:

— Особая причина.

Видимо, это означало, что он не ответил из-за неких обстоятельств. Иными словами, правила нашего договора он не нарушил.

— И то, что я отправила сегодня утром?

— А вот это уже случайность.

Убедившись, что ядовитая аура полностью исчезла, я расправила сжавшиеся плечи и перестала отбивать ритм ботинком.

Какой бы ни была причина, желание злиться у него пропало. Желание, настроение — как бы это ни называлось...

Нельзя сказать, что у него вообще не было эмоций, но его энергия была до нелепого скудной. Как и говорил moralnoral, это был очевидный факт, от которого на душе становилось тяжело.

Хорошо, что он больше не злится... Но то, как его гнев просто взял и бесследно испарился, почему-то заставляет нервничать еще больше.

— Ты же понимаешь, что такие фокусы никуда не годятся?

Чтобы отогнать мрачные мысли и приободриться, я намеренно отчитала его с самым наглым видом.

— Это не мои проблемы.

Он вернулся к привычному, безучастному состоянию.

— И что за особая причина? — не унималась я.

— Зачем тебе это знать?

— Кто этот старик?

— Тебе не обязательно знать.

Я не так уж и стремилась вытянуть из него ответ, поэтому перестала допытываться.

Вместо этого я спросила о другом.

— Сегодня во время еды я кое-что поняла. Тетя, похоже, не в курсе, что у вас нет ни вкуса, ни обоняния, сонбэ.

Он выдохнул дым сквозь губы и стряхнул пепел. От него снова повеяло странным напряжением.

Может, он думает, что я опять нащупала его слабое место и собираюсь шантажировать, как тогда, когда пригрозила выдать Но Чжу Ын?

В сложившейся ситуации такие подозрения с его стороны были бы вполне естественны.

И что, он опять разозлится? Снова выпустит свой спрятанный яд?

Я смотрела на него со сложным чувством — мне одновременно хотелось увидеть его гнев и было страшно с ним столкнуться. Ги Ин Хва затушил сигарету о пепельницу и спокойно ответил:

— Тетя не знает.

Я на мгновение замялась, прежде чем спросить:

— Как она может не знать?

— Потому что я ей не говорил.

Этот тон, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся, озадачил меня еще больше.

Она растила его с детства, заменила родителей... Как она могла ничего не замечать? Она же своими руками готовила и кормила его!

Тем более что они не были чужими друг другу людьми, их забота была такой искренней и теплой.

Но я понимала, что на этот вопрос Ги Ин Хва мне не ответит.

Поэтому зашла с другой стороны.

— Почему вы не сказали?

— А сама как думаешь?

Достав из пачки новую сигарету, он задал встречный вопрос абсолютно ровным голосом.

— Боялись, что тетя будет волноваться.

Я озвучила самый логичный вариант. Он молча взял сигарету в губы.

Это походило на безмолвное согласие.

Его стремление не доставлять тете беспокойства. Стоило мне представить это, как сердце болезненно сжалось, но в то же время внутри начала закипать злость.

Если вспомнить слова Но Чжу Ын в ресторане с холодной лапшой, Ги Ин Хва потерял чувства очень давно. Возможно, это началось еще в раннем детстве. И если он с тех самых пор скрывал это от тети ради нее самой... от одной этой мысли щемило в груди.

Но, с другой стороны, его непоследовательность выводила меня из себя.

— Раз уж вы так за нее переживаете, не логичнее ли было бы хоть как-то заботиться о собственном теле?

Я выпалила это язвительно и резко от накатившей злости, на что Ги Ин Хва лишь мельком взглянул на меня и равнодушно бросил:

— Я и забочусь.

Это он-то заботится... От возмущения у меня даже перехватило дыхание. Все те слухи и сплетни о нем, что я слышала раньше, болезненно всплыли в памяти, словно грибы после дождя.

Я старалась загнать их поглубже и не вспоминать, потому что сейчас все равно ничего не могла изменить, а от этих мыслей становилось только паршиво.

— Жрете всё подряд, что подсунет сонбэ Чжу Ын, творите любую дичь по ее указке, целуетесь с кем попало, если она прикажет... С самой средней школы ведете себя так развязно, швыряетесь телом как мусором — и это вы называете «забочусь»?!

Я выдала всё это на одном дыхании, перейдя все границы дозволенного, и потом долго не могла отдышаться.

Изначально именно он вызвал меня сюда с намерением устроить допрос, но теперь Ги Ин Хва смотрел на меня с легким недоумением, словно спрашивая: «Какого черта ты тут распыляешься и устраиваешь истерику?»

Нет, это было не просто недоумение. Скорее — полнейшее непонимание.

Взгляд, который словно говорил: «Ты вообще меня знаешь?».

Спокойный, изучающий взгляд, в котором читалось: «Что ты о себе возомнила, чтобы так себя вести?».

И в нем неестественно отсутствовала та самая злость, которая просто обязана была за этим последовать...

Какое-то время я смотрела ему в глаза, а затем, с трудом подавив желание отвести взгляд, снова заговорила.

— Говорите, если не хотите чего-то делать. В чем вы так сильно провинились, сонбэ, чтобы безропотно выполнять всё, что велят?

Выпалив эти последние слова так, словно выплеснула застоявшуюся внутри обиду, я в итоге отвела взгляд и уставилась куда-то поверх его плеча.

— Нет ничего такого, чего бы я делать не хотел.

Ги Ин Хва по-прежнему смотрел на меня сверху вниз и ответил совершенно бесстрастно. Он молча разглядывал меня, словно ему было лень даже говорить, а затем зажал сигарету зубами и глубоко затянулся.

— Нет ничего такого?

Нет ничего такого, чего бы он не хотел делать? Значит, он делал всё это по доброй воле? Все эти... чудовищно несправедливые, бесчеловечные и жестокие вещи...

— Нет, — повторил Ги Ин Хва так твердо, словно вбил гвоздь.

— А вот мне вы постоянно твердите, что не хотите, — проворчала я, едва сдерживая слезы. И тут же, без малейшей заминки, прилетел ответ:

— Потому что это ты.

Его ледяной, безапелляционный тон ранил, но я упрямо продолжала размышлять.

А ведь в прошлую пятницу, когда я спросила, не противно ли ему держать меня за руку, он вместо «противно» ответил «помолчи».

И что это тогда было? Просто отмахнулся? И я так радовалась этому брошенному вскользь слову? Обрадовалась, что прошла первый уровень, и как дура перешла на второй?

Почувствовав необходимость убедиться, я решила спросить еще раз.

— Вам неприятно держать меня за руку?

Ответ последовал быстрее, чем когда-либо.

— Неприятно.

Я крепко прикусила верхними зубами дрожащую нижнюю губу.

— А в прошлый раз вы не говорили, что неприятно.

— Не помню.

— «Не помню», и на этом всё? — с горечью бросила я, глядя в пол, а затем подняла голову.

Ги Ин Хва по-прежнему смотрел на меня.

Смотрел бесстрастно изучающим взглядом. Взглядом, который спрашивал «да кто ты вообще такая?». Взглядом, в котором читалось раздражение от того, что я мешаюсь, но и просто так избавиться от меня он не может, отчего испытывает неудобство.

— Дайте руку.

Встретившись с ним глазами, я отвела взгляд и тихо потребовала. Потребовала абсолютно бесстыдно и нагло.

Просто в тот момент мне казалось, что это — единственное оставшееся у меня оружие.

Ги Ин Хва переложил сигарету в левую руку и протянул правую. Какое-то время я упорно просила только левую, но с недавних пор снова переключилась на правую.

Как он и говорил, благодаря крепкому от природы организму синяки на его левой руке сходили с каждым днем, и она быстро пришла в норму. Вернулась в свое первоначальное состояние, сохранив лишь бледный след от красного ожога.

Я осторожно обхватила его ладонь, протянутую мне так, словно это была не часть тела, а какой-то неодушевленный предмет.

Он даже не попытался сжать мою руку в ответ, просто безвольно ее оставив. Я крепко вцепилась в нее и, стараясь, чтобы голос не звучал слишком отчаянно, как можно спокойнее спросила:

— А то, что я говорила, будто читаю чужие мысли, вы помните?

— Помню, как ты несла пьяный бред, — ответил он со звуком, похожим на усмешку сквозь зубы, а затем затушил о пепельницу сигарету, истлевшую лишь наполовину. Было в этом движении что-то неуловимо торопливое.

Я восприняла это как сигнал того, что его лимит терпения на сегодня исчерпан.

— В тот день я ни капли в рот не брала. И всё, что я тогда сказала, — правда.

Даже после моих слов о том, что всё сказанное тогда не было ложью, Ги Ин Хва хранил молчание.

Его прохладная температура тела осталась прежней, как и сегодняшняя откровенно наплевательская позиция — он так и не сжал мою руку в ответ, всем своим видом демонстрируя чрезмерное безразличие.

— Вы не боитесь? — тем не менее, упрямо спросила я.

Вкладывая в эти слова смысл: «Я говорю правду, и поэтому тебе стоит задуматься об этом всерьез».

— Твоего бреда?

В его неверящем голосе проскользнула легкая усталость.

Делать признания человеку, который совершенно не готов их принять, было невероятно выматывающим занятием, но я решила договорить всё, что должна была.

— Не переживайте. Вы всё равно не читаетесь.

— ...

— Когда я говорила, что только с вами мне не больно соприкасаться кожей, я имела в виду именно это. Что только вас я не могу прочесть.

— Десять секунд вышли.

Услышав его сухой тон, я без сожалений отпустила руку.

Раньше, когда я просила дать мне руку, что бы он там ни думал, он хотя бы создавал видимость того, что «держит» ее. Такое пренебрежительное и вредное поведение, как сегодня, я видела впервые.

Казалось, он предупреждает: если я продолжу в том же духе действовать ему на нервы, он перестанет быть даже минимально вежливым.

Но я собиралась продолжить действовать ему на нервы.

До тех пор, пока он мне не поверит.

— Вы нужны мне именно потому, что я не могу вас прочесть. Вы даже не представляете, что это для меня значит.

Забрав руку и сунув ее в карман брюк, он поднял другую руку, чтобы проверить время.

Проверка времени была жестом, который Ги Ин Хва делал, когда хотел закончить разговор. Бессознательно демонстрировал, что отведенное мне время истекло.

Я сделала вид, что ничего не заметила, и продолжила:

— Если однажды вы мне поверите... Когда наступит день, и вы поверите, расскажите мне тогда хотя бы один свой секрет.

Я попросила об этом довольно вежливо, но он ничего не ответил, лишь молча посмотрел на меня. А затем, слегка нахмурившись, достал из пачки еще одну сигарету и зажал губами.

— Обещайте.

Я вытянула мизинец, предлагая скрепить уговор, но Ги Ин Хва отшатнулся от него, словно это было нечто омерзительное.

Он буквально сделал шаг назад и бросил:

— Нет.

От этого резкого движения сигарета, зажатая в губах, выскользнула и упала на асфальт.

Складка между его бровями стала чуть глубже, а на лице промелькнула досада.

Редкая, явная эмоциональная реакция.

У меня всё смешалось внутри: я не знала, радоваться этому или огорчаться.

«Неужели он так остро реагирует именно на отвращение?» — подумала я, и на душе стало горько.

Иногда мне кажется, что когда он испытывает ко мне неприязнь, броня, в которую он закован, становится такой тонкой, что сквозь нее проступает его истинное нутро.

Глядя на то, как он застыл, словно поставленный на паузу кадр, я заволновалась — вдруг за этим внешним спокойствием скрывается настоящая растерянность? — и машинально проворчала:

— Ну и жадина. Скряга. Что в этом такого ужасного? Всё равно ведь не поверите.

Несмотря на то что его резкий отказ меня задел, желание свести ситуацию в шутку и сделать вид, что ничего не произошло, оказалось сильнее. Мне почему-то казалось, что я должна так поступить...

— Я ухожу.

Бросив это обиженным тоном, я, тем не менее, еще какое-то время постояла перед ним.

Он по-прежнему стоял неподвижно, глядя лишь на упавшую нераскуренную сигарету. Затем поднял руку, слегка взъерошил волосы и протяжно, едва слышно вздохнул. И при этом упрямо не смотрел в мою сторону.

В конце концов я развернулась и зашагала к выходу.

Идя медленно, очень медленно, я сказала:

— Тетя сегодня очень расстроилась, так что обязательно загляните к ней. И не курите так много. Если возможно, курите только при мне.

У самого выхода я остановилась. Поколебавшись мгновение, говорить или нет, я всё же решилась и произнесла:

— Вы спрашивали, зачем я захожу так далеко ради каких-то шести месяцев. Я просто делаю всё, что в моих силах. Я хочу жить, а для того чтобы выжить, мне жизненно необходимы вы.

Я вышла из курилки, искренне надеясь, что мои слова прозвучали спокойно и не вызвали у него еще большего отвращения. Ги Ин Хва до самого конца так ничего и не ответил.

* * *

Следующие три дня прошли абсолютно буднично. Как и весь последний месяц, я ходила на пары, обедала с Ги Ин Хва, вела односторонние разговоры, выгуливала его десять минут, держалась за руки положенные десять секунд и таскалась за ним и Но Чжу Ын хвостиком, словно утенок...

Конечно, были и изменения. Я поселилась этажом ниже Ги Ин Хва. Теперь я могла в режиме реального времени отслеживать его уходы и возвращения через балкон. Появилась надежда случайно столкнуться с ним по дороге в университет или в круглосуточном магазинчике возле дома.

Ги Ин Хва вел себя со мной как обычно. Несмотря на наш воскресный разговор и ту весьма примечательную реакцию в конце, когда он даже выронил сигарету изо рта, он вел себя так, словно ничего этого не было. Или так, будто это сущая мелочь, не заслуживающая внимания.

И это при том, что я-то знала — это не так.

Моим словам о том, что я читаю мысли людей через прикосновение, он, кажется, совершенно не поверил. Разве что теперь, когда мы шли через толпу, и я находилась рядом, он становился чуть более напряженным.

Не знаю. Может, мне просто кажется. Ги Ин Хва оставался невозмутимым до безобразия, и, возможно, я всё это себе лишь накручивала.

Когда Но Чжу Ын узнала, что я переехала в квартиру прямо под Ги Ин Хва, она издала театральное «Вау» и похлопала в ладоши.

— Да ты просто абсолютный феномен, — округлила она глаза с притворным удивлением.

Воплощение всех неадекватов, с которыми она когда-либо сталкивалась, собранных воедино.

Подобные издевки были вполне ожидаемы, поэтому меня они ничуть не задели. Удар пришел с другой стороны: издевательства Но Чжу Ын над Ги Ин Хва стали еще изощреннее.

После той вечеринки Но Чжу Ын частенько говорила о Ги Ин Хва:

— Он и раньше был скучным ублюдком, но теперь стал неинтересным уже в другом смысле.

А еще могла ни с того ни с сего, совершенно не к месту, начать поливать грязью Ким Сок Хана.

То ли она в последнее время не высыпалась, то ли еще что, но выглядела она паршиво. И продолжала выглядеть паршиво. Темные круги под глазами и изможденный вид стали для нее привычным делом.

Ги Ин Хва не выказывал ни малейшего беспокойства за такую Но Чжу Ын, но при этом не проявлял и недовольства ее зашкаливающей тиранией, даже не пытаясь ее остановить. Он просто молча всё терпел.

Неожиданной помехой оказался Юн Ю Сон. Уж не знаю, искренне ли он говорил, что будет извиняться, пока я не прощу, но он приходил каждый день, бормотал слова раскаяния и всучивал мне леденец. Если я не брала, он просто оставлял его где попало — на парте или запихивал в сумку.

Но как бы он ни старался, я какое-то время не собиралась принимать его извинения. Потому что я еще не простила его. Потому что в глубине души всё еще не могла простить.

Я никогда не испытывала ни к кому особой злости, поэтому и не подозревала: оказывается, если уж я затаю обиду, то глубоко и надолго.

В таком настроении я и дожила до первого съемочного дня.

Снимали сцену у озера. В сценарии, который я проглядела вскользь, значилось: «Тихое озеро, обдуваемое ветром. Девушка 2 всматривается в глубокую воду».

Роль Девушки 2 досталась Но Чжу Ын, а значит, с первого же дня съемок я превратилась в девочку на побегушках при актрисе Но Чжу Ын.

На собраниях я краем уха слышала, что они изрядно намучились с поиском локаций, так что первым местом съемок стал пруд Сухян.

Поскольку по задумке требовалось снимать глубокую воду, Ма Джун Сан обошел пруд по кругу, выискивая место, где глубина казалась подходящей. А я тем временем стояла поодаль от съемочной группы, держа стаканчик с кофе навынос, который Но Чжу Ын приказала мне караулить.

Был четверг, день, когда у меня не было пар. Но я всё равно приехала в университет, чтобы пообедать с Ги Ин Хва.

Он помогал выгружать оборудование из фургона и о чем-то беседовал с кем-то из клуба. В основном он просто слушал, изредка что-то отвечая. Парень рядом, видимо, шутил, со смехом хлопая его по плечу, но Ги Ин Хва никак не реагировал, лишь раз кивнул — и всё.

Скучный человек. Неинтересный ублюдок.

В последнее время Но Чжу Ын частенько бросала это в его адрес, но мне эти слова не казались правдивыми.

Для меня Ги Ин Хва не был скучным.

На меня он мог прикрикнуть: «Ты в своем уме?», мог закипать тихим, отравленным гневом, мог пятиться назад, всем своим видом демонстрируя отвращение, будто я подсовывала ему какую-то мерзость.

Ледяные капли конденсата то и дело скатывались по стаканчику, смачивая руку. Я переложила кофе в другую, а влажную вытерла о кофту, как вдруг из-за спины что-то вынырнуло, перекрыв мне обзор.

Леденец. Точно такой же чупа-чупс на палочке, какой Юн Ю Сон тогда сожрал. В последнее время он таскает их с собой и сует мне в лицо при каждой встрече. Просто бесцеремонно пихает и говорит:

— Прими извинения.

Я не стала оборачиваться и просто отошла в сторону.

— Говорю же, прости.

— ...

— Я правда совершил смертный грех.

— ...

Юн Ю Сон неутомимо следовал за мной, пока я пыталась от него отвязаться, и твердил всё те же слова извинений.

К счастью, когда я подошла к иве, под которой была свалена аппаратура, кто-то вдалеке окликнул его.

— Я искренне сожалею, что посчитал леденец ерундой и съел его ради шутки.

Извинение прозвучало настолько торжественно и серьезно, что показалось насмешкой. Но лицо Юн Ю Сона, который силой поймал мой взгляд, было именно таким: торжественным и серьезным.

Он коротко посмотрел мне в глаза, а затем воткнул чупа-чупс куда-то в мою сумку. И тут же умчался туда, откуда его звали.

Честно говоря, эти леденцы, которые он мне пихал, превратились в настоящую головную боль. Есть их не было ни малейшего желания, но и выбросить рука не поднималась — казалось как-то совестно.

Поэтому я пока складывала их в маленькую стеклянную банку из-под лимонного джема. Идеальным раскладом было бы, если бы Юн Ю Сон прекратил свой смехотворный перформанс с извинениями до того, как банка наполнится.

Но если она всё-таки заполнится... Что мне тогда делать? Отдать некому, выбросить нельзя — просто катастрофа. А ведь леденцы всё будут и будут копиться...

Может, Юн Ю Сон именно на это и рассчитывает? Что я так замучаюсь, что мне придется его простить. И почему для него так важно, прощу я его или нет...

В любом случае, он определенно умеет зацикливаться на всякой ерунде.

Нахмурившись, я то раскапывала носком ботинка поросшую сорняками землю, то снова засыпала ее. В этот момент я услышала тихий голос:

— Чо Юн.

Подняв голову, я увидела стоявшую неподалеку Ян Чжон Хи.

В этом проекте Ян Чжон Хи назначили ответственной за ведение скрипта. Но Чжу Ын очень хотела эту должность, но ей пришлось отказаться, так как ее выбрали актрисой.

Ким Хе Сын попала в команду осветителей и даже хвасталась, что прошла полуторачасовой мастер-класс у профессионала. А Чон Сон сказала, что вообще не будет участвовать. У нее на летние каникулы запланировано путешествие, поэтому времени совсем нет.

Я не общалась с ними за пределами клуба, но немного привыкла переписываться в групповом чате.

Иногда, вспоминая невозмутимый ответ Ким Хе Сын «Мы дружим» на вопрос Но Чжу Ын о наших отношениях, я ловила себя на мысли: «Может, не до такой степени, но мы и правда немного сблизились?». От этих случайных размышлений становилось неловко, и я поспешно мотала головой.

— Я хотела кое-что сказать. У тебя есть минутка?

Ян Чжон Хи подошла поближе и остановилась. Я слегка кивнула, показывая, что слушаю.

Рука, державшая кофе, снова стала мокрой. Я переложила стаканчик и привычно вытерла ладонь об одежду.

Ян Чжон Хи какое-то время молчала, с тщательно подбирая слова, а затем произнесла:

— Насчет Ю Сон сонбэ... не могла бы ты его уже простить?

Ее слова были настолько неожиданными, что я опешила и уставилась на нее. Я смотрела на нее мутным взглядом, но, почувствовав, что мы вот-вот встретимся глазами, естественно опустила взгляд.

Я чувствовала, как Ян Чжон Хи смотрит на меня в упор. У нее был ясный, прямой взгляд. Взгляд, который не вызывал ни дискомфорта, ни тяжести. Она умела так смотреть.

Может, потому что у нее красивые глаза?

Глядя под ноги, я снова принялась ковырять землю носком ботинка.

С чего бы ей просить за Юн Ю Сона?

— Честно говоря, мне тяжело на это смотреть.

Продолжение прозвучало еще более странно, и я слегка склонила голову набок.

Если кому и должно быть тяжело, так это Юн Ю Сону. Или мне. При чем тут она?

Кажется, она к нему очень привязана... Может, поэтому?

Не найдя ответа, я всё-таки спросила:

— А почему тебе тяжело?

— Потому что он мне нравится.

От неожиданного ответа я перестала ковырять землю и вскинула голову. Рот сам собой приоткрылся.

Ян Чжон Хи всё так же прямо смотрела на меня и спокойным голосом повторила:

— Мне очень нравится Ю Сон сонбэ.

Смутившись, она провела правой рукой по щеке. Ее маленькое, бледное личико, казалось, слегка порозовело.

— Я не настаиваю, просто прошу. Я не обесцениваю твои чувства, а просто говорю о своих.

Она тихо и размеренно, как и говорила, передала свои тщательно подобранные слова, а затем внимательно посмотрела на меня:

— Ты же не обижаешься?

Всё еще пребывая в какой-то прострации, я легонько покачала головой.

— Вот и славно.

Ян Чжон Хи слабо улыбнулась и, нетипично для себя оживившись, пожала плечами:

— Это всё, что я хотела сказать. Кажется, съемки вот-вот начнутся, я пойду.

Она повернулась в сторону съемочной группы и пошла прочь.

Пройдя немного, она обернулась и легонько помахала рукой. Я свободной от кофе рукой тоже ей помахала.

Поймала себя на мысли, что впервые машу рукой ровеснице. По крайней мере, насколько я помню. Да и обсуждать с ровесницей такие вещи, как «кто кому нравится» — тоже было впервые.

Конечно, когда-то давно, на скамейке под глицинией, эта троица допрашивала меня: «Ты призналась Ги Ин Хва? Как ты это сделала?», но атмосфера тогда была совершенно другой, и на девичьи разговоры о любви это совсем не походило.

Значит, Ян Чжон Хи нравится Юн Ю Сон.

Я переваривала эту новость с очень странным чувством.

А если подумать, в памяти всплывали кое-какие моменты.

Сцены, которые я пропустила мимо внимания, потому что даже в голову не могло прийти, что Юн Ю Сон может быть объектом чьей-то симпатии.

«Вот оно как...» — я невольно кивнула.

Но вопрос о прощении Юн Ю Сона требовал более серьезных раздумий.

* * *

Самое глубокое место в пруду Сухян было огорожено деревянными перилами. Ма Джун Сан решил, что идеальной точкой будет место, где перила заканчиваются и стоят два клена.

Камеры и прочее оборудование были расставлены по местам. Съемка вот-вот должна была начаться, как вдруг Ма Джун Сан, сидевший на корточках перед монитором, огляделся, резко вскочил и заорал:

— Это еще кто такие?!

Там, куда указал Ма Джун Сан, просто собралось несколько студентов, чтобы посмотреть на съемки, и, на первый взгляд, ничего криминального в этом не было.

Но, видимо, это я чего-то не понимала. Один из старшекурсников, внимательно наблюдавший за тем, как Ма Джун Сан бесится и размахивает руками, крикнул в сторону зевак:

— Эй, вы там!

— Прошу прощения, но ребята из ДМ, освободите, пожалуйста, место, — обратился он к компании студентов вежливо, но непреклонно.

Как я недавно узнала, ДМ — это аббревиатура «Дерево мечты».

И, по словам Ким Хе Сын, сказанным на том самом временном собрании «Киномана», Ма Джун Сан на дух не переносил этот клуб. Само их название действовало на него как красная тряпка на быка.

По какой-то причине они не ладили, и сейчас Ма Джун Сан, чьи нервы перед первыми съемками были натянуты до предела, решил устроить скандал. Ему отчаянно мозолило глаза присутствие членов «Дерева мечты» среди зрителей.

Однако то, что попросили уйти не всех зевак, а только тех, кто состоял в «ДМ», вызвало закономерное возмущение.

Они начали протестовать, требуя объяснить, почему смотреть нельзя именно им.

В ответ на это Ма Джун Сан сунул руки в карманы помятых штанов и угрожающе зашагал в их сторону. Остановившись перед компанией из двух парней и одной девушки, он принял развязную позу и с шумом выдохнул.

— Не понимаете — спросите. Или позвоните своему председателю тридцать второго созыва и у него узнайте.

— Слышь, ты кто вообще такой, чтобы нам тыкать? Мы вообще знакомы?

— Да, знакомы. Я ваши лица на такой вот случай специально запомнил.

— Ты че несешь? Совсем больной?

— Короче, хватит трепаться. Вы мешаете съемкам, так что валите отсюда.

— А вы тут всё арендовали, что ли? Никуда мы не пойдем.

Поведение Ма Джун Сана не назовешь адекватным, но и та сторона оказалась не робкого десятка. Опции «не связываться с идиотом» для них явно не существовало, и завязалась нудная перепалка.

Из-за этого съемки, так и не начавшись, были приостановлены. В этот момент Но Чжу Ын, о чем-то расспрашивавшая художника-постановщика, нетерпеливо махнула мне рукой.

Я почувствовала, как Ги Ин Хва, стоявший поодаль от съемочной группы со скучающим видом и скрещенными на груди руками, бросил взгляд в нашу сторону.

С самым невозмутимым лицом, всем своим видом показывая, что просто выполняю свою работу, я направилась к пруду, где ждала Но Чжу Ын.

Я еще не успела подойти, а в уши уже полились недовольные упреки о том, почему я так медленно тащусь.

Но Чжу Ын смерила меня крайне недовольным взглядом и велела достать из ее сумки косметичку. Затем принялась отчитывать, мол, у меня нет даже базовых навыков: неужели не хватает соображалки заранее подготовить зеркало или салфетки?

Я и понятия не имела, что это входит в «базовые навыки». Если ей нужна была понятливая и услужливая шестерка, способная обеспечить этот самый «базовый уровень», могла бы назначить своим менеджером какую-нибудь проворную первокурсницу.

Требовать себе личного менеджера для съемок в студенческом проекте, да еще и в получасовой короткометражке, где у нее не так уж много экранного времени, — разве это не было сделано исключительно ради того, чтобы поиздеваться надо мной?

Мне много чего хотелось ей высказать, но я стиснула зубы, подошла к скамейке, где лежала сумка Но Чжу Ын, и вытащила небольшую косметичку. Рядом с сумкой стоял стаканчик с кофе навынос. По ее приказу я таскала его в руках всё время подготовки к съемкам, а она к нему даже не притронулась. Лед уже давно растаял, превратив напиток в теплую водянистую бурду.

Зачем вообще было просить купить его и заставлять меня держать, если она даже пить не собиралась? Да еще и без картонного держателя.

Если ее целью было просто досадить мне, то она провалилась.

За кого она меня держит?

Я мысленно усмехнулась, прихватила из ее сумки еще и бумажные платочки с небольшим зеркальцем и направилась обратно к пруду.

Протянув ей косметичку, я замерла в ожидании. Но Чжу Ын открыла ее, велела подержать, потом приказала поднять повыше, еще повыше, а затем, фыркнув: «У тебя в твоих тощих ручонках вообще силы нет?», забрала ее обратно. Оглядевшись в поисках подходящего места, чтобы поставить свой «чемоданчик», она подошла к перилам.

На самом краю, в месте, где одно неверное движение — и ты летишь прямиком в глубокие воды пруда, Но Чжу Ын водрузила свою косметичку на плоские деревянные перила и принялась поправлять макияж.

Я стояла на почтительном расстоянии, но из-за ее непрерывных требований срочно подать платок была вынуждена подойти ближе и торчать под рукой.

Несмотря на мерзкий характер и придирки Но Чжу Ын, от которых внутри всё кипело, погода стояла чудесная. Был ясный, солнечный день, дул приятный весенний ветерок.

В отличие от того места, где продолжалась перепалка членов «Дерева мечты» с Ма Джун Саном, к которым уже присоединилась председательница Кан Мо А, здесь, у пруда, царили покой и тишина. Были только Но Чжу Ын, менявшая цвет помады, глядя в зеркальце на крышке косметички, и я, покорно стоявшая рядом.

Порыв ветра, пахнущий водорослями, растрепал мои волосы. Я повернула голову навстречу ветру, чтобы убрать пряди с лица, и заметила по ту сторону перил тихо сидящую Сухян. Она сидела неподвижно и не мигая смотрела в нашу сторону.

Я обрадовалась, увидев ее после долгого перерыва. Хотелось поздороваться, но из-за Но Чжу Ын я медлила. Неизвестно, к чему бы она придралась из-за одного моего маленького жеста.

Словно прочитав мои мысли, Сухян бесшумно двинулась в нашу сторону.

Она подходила всё ближе и ближе, и когда оказалась меньше чем в метре от косметички Но Чжу Ын, со стороны Ма Джун Сана раздался громкий крик:

— Думаете, я просто так докопался?! У меня на это есть свои причины!

Но Чжу Ын, как раз заканчивавшая макияж легкими взмахами кисти, вздрогнула и бросила взгляд в сторону источника шума. И в этот самый момент Сухян неожиданно прыгнула на нее. А если точнее, на кисточку в ее руке.

Совершенно не подозревавшая о присутствии кошки Но Чжу Ын вскрикнула от неожиданности. И рефлекторно отшатнулась назад.

Там же вода.

В панике я инстинктивно выбросила руку в сторону Но Чжу Ын. Это была попытка хоть за что-то ухватиться, хоть за край одежды, чтобы не дать ей упасть в пруд. Как же это было глупо... Мне не следовало этого делать.

Сожаления о том, чего не следовало делать, всегда приходят потом... когда всё уже случилось и ничего нельзя изменить.

Но Чжу Ын, словно утопающий за соломинку, вцепилась в мою протянутую руку, а мое тело, похудевшее в последнее время на целых пять килограммов, оказалось той самой соломинкой, не способной оказать никакого сопротивления. И мы обе с громким всплеском рухнули в глубокие воды пруда.

В те самые глубокие воды. В то самое место, которое с такой тщательностью выбирал Ма Джун Сан, обойдя весь пруд.

* * *

Не умея плавать, я бессмысленно молотила по воде отяжелевшими руками и ногами. Кажется, Но Чжу Ын делала то же самое. Когда мне удавалось судорожными движениями вынырнуть на поверхность, я это видела. Видела, как она барахтается неподалеку, так же отчаянно цепляясь за жизнь.

Видела и толпу, собравшуюся на берегу: люди в панике метались и что-то непрерывно кричали. И как сквозь эту толпу, не раздумывая ни секунды, в воду прыгнул Ги Ин Хва.

Казалось, время замедлило свой ход, а в груди ледяной волной поднимался первобытный страх: «Неужели это конец?».

Погода была чудесная. Выныривая, я судорожно глотала воздух, а погружаясь обратно, видела солнечный свет. Теплые весенние лучи, мерцающие сквозь толщу воды.

Я медленно шевелила руками и ногами, из которых уходили последние силы. Мерцающий весенний свет то отдалялся, то снова приближался. Глядя на эти блики, я думала.

Ги Ин Хва не станет меня спасать. Он бросился в воду не ради меня. Тот, к кому я так слепо привязалась и у кого умоляла о любви, не спасет меня в такой ситуации. Я знала это по опыту.

Однажды летом, когда мне было восемь лет, я упала в большой открытый бассейн. Это случилось во время семейного отпуска в каком-то безымянном провинциальном городке, на роскошной вилле, похожей на настоящий особняк.

В памяти остались лишь ухоженный газон, открытый бассейн, который по вечерам подсвечивался мягким фиолетовым светом, ночное барбекю и мамино черное вечернее платье с глубоким вырезом на спине. Всё остальное скрывалось в густом тумане воспоминаний.

В тот день я, как обычно, играла одна, нарезая круги у бассейна. Оступившись, я упала в воду, но вокруг никого не было. Только мы вдвоем: мама и я.

Стояла абсолютная тишина. Мама, читавшая книгу на шезлонге под навесом, поняв, что я тону, медленно приподнялась, а затем не спеша встала.

Она просто стояла и спокойно смотрела. Недолго — а может, и целую вечность — она смотрела на меня нечитаемым взглядом, а потом отвернулась, как будто ничего не видела.

Даже не попытавшись позвать кого-то на помощь, она ушла от бассейна и скрылась в доме.

В тот день я и правда чуть не умерла. Меня спас какой-то безымянный работник того дома. Я потеряла сознание, поэтому даже не помню, прочла ли его воспоминания. Лишь смутно помню, как отплевывалась водой и мучительно кашляла.

Когда я снова открыла глаза, я лежала в кровати. У изголовья стояла сестра, обеими руками крепко прижимая к себе огромного плюшевого медведя, словно пытаясь защититься им, и пристально смотрела на меня.

В тот день мама желала моей смерти. Я поняла это интуитивно. Но ее желание не сбылось, и с тех пор каждый раз, глядя на меня, видя в моих глазах, что я до мельчайших подробностей помню ее несостоявшееся преступление, она невыносимо мучилась.

В общем, было такое. И сейчас, снова оказавшись в воде, я вспомнила тот случай, словно всё это пронеслось перед глазами.

И что Ги Ин Хва меня не спасет. Просто я и так это знала. Вот и всё.

С этими мыслями я приготовилась к смерти с какой-то нелепой обреченностью, но, к счастью, выжила.

Хотя мои ожидания всё равно оправдались.

Меня спас не Ги Ин Хва. Меня вытащил Юн Ю Сон.

Я даже оттолкнула руку Юн Ю Сона, когда он попытался за меня схватиться. Сама не знаю почему. Ведь я инстинктивно понимала, что страшнее: предсмертные муки или боль от чтения чужих воспоминаний. Будучи твердо намеренной дожить до ста двадцати лет, я всё равно совершила такую глупость.

Но Юн Ю Сон не отступил: он силой схватил меня, крепко прижал к себе и вытащил из воды. В процессе нам неминуемо пришлось соприкоснуться кожей. Контакт был долгим, и я прочла его воспоминания.

На берегу пруда, на глазах у толпы зевак, я скорчилась и зашлась в судорогах. А когда открыла глаза, отчаянно зажала рот руками — свой проклятый рот, который то и дело порывался выблевать всё, что я прочла. Зажав рот ладонями, я поползла туда, где не было людей. Наверняка это выглядело жалко.

Но, как ни странно, это было даже к лучшему. Я думала только об одном — как бы не выдать секрет Юн Ю Сона. Настолько отчаянно, что ни на какие другие мысли не оставалось места.

Насквозь промокшая, я ползла на четвереньках, чтобы скрыться от чужих глаз. Люди смотрели на меня с недоумением и жалостью, словно на какое-то странное создание.

— Что это с ней?

— Ей плохо?

— Она так тряслась... Вдруг сильно ударилась? Может, в больницу ее отвезти?

— Да не, вряд ли. Она ж больная.

— Погодите, она же вроде встречается с Ин Хва? А где он сам?

— Если Ин Хва сонбэ, то Чжу Ын...

— Тсс, тихо.

Шепот вокруг меня отдавался в ушах громким звоном. И всё из-за того, что я пыталась ползти, не в силах даже встать. Из-за того, что выглядела жалкой и вызывала жалость. Значит, нужно было встать.

Я била кулаками по обмякшим ногам, силясь подняться, когда кто-то подошел и накинул мне на плечи что-то теплое.

Опустив взгляд, я увидела красную клетчатую рубашку. Мне и так было тяжело тащить на себе мокрую одежду, которая липла к телу, а тут еще один слой... Она казалась тяжелой и мешала.

Спасибо, конечно, но лучше не надо.

С упрямой мыслью я потянулась, чтобы скинуть рубашку, как вдруг услышала мягкий голос:

— Сиди смирно и грейся. Тебя всю колотит.

Знакомый голос.

Это был Юн Ю Сон.

— Если не можешь встать, давай я тебя понесу. Обещаю, кожи не коснусь.

Он был таким же насквозь мокрым, как и я, и, повернувшись ко мне спиной, предложил забраться на него. Я инстинктивно отшатнулась. Юн Ю Сон был последним человеком, которого мне сейчас хотелось видеть.

В этот момент шепот толпы, словно по волшебству, начал нарастать. Накатил волной и тут же стих.

Сквозь толпу протиснулся Ги Ин Хва, промокший ничуть не меньше нас. Он молча склонился надо мной, а затем протянул руки и легко подхватил на руки.

Он поднял меня так стремительно, что мне показалось, будто я взлетела. Испугавшись резкого рывка, я рефлекторно обхватила его за шею.

Его пальцы, впившиеся мне в ребра, сжались так сильно, что стало больно. Я убрала руку с его плеча и схватилась за его предплечье, давая понять, что мне больно.

Не знаю, то ли он не понял моего жеста, то ли вообще не собирался ослаблять хватку, но он лишь широко зашагал вперед и в мгновение ока покинул территорию пруда. Я смотрела из-за его спины, как люди провожают нас ошарашенными взглядами.

Юн Ю Сон какое-то время смотрел на меня с таким видом, будто хотел что-то сказать, но затем отвернулся.

Ги Ин Хва донес меня до своей машины, припаркованной за инженерным корпусом, и усадил на пассажирское сиденье. Затем, не выказывая ни малейших признаков усталости, так же стремительно обогнул капот, сел за руль и включил печку. Положив руки на руль и опустив голову, он тяжело вздохнул. Его профиль казался задумчивым, или, может быть, он с трудом сдерживался. С кончиков его волос капала вода.

Я чувствовала себя немного растерянной. Но, несмотря на это, прежде всего ощущала облегчение от того, что оказалась вдали от толпы.

А главное — облегчение от того, что сбежала от Юн Ю Сона. Искреннее облегчение от того, что мне не придется выдать прочитанный секрет.

Тот факт, что в этом мне помог именно Ги Ин Хва, вызывал еще одно чувство. Странное чувство. Смесь обиды, радости, благодарности и досады.

«Значит, я для него не совсем пустое место...» — подумала я, но тут же осеклась. Нет, Ги Ин Хва и раньше часто выручал меня.

Он не верил моим словам, но слушал их и запоминал, чтобы в нужный момент, без лишних эмоций, протянуть руку помощи.

Но это случалось только тогда, когда у него была на это возможность. Когда же ее не было, я, естественно, отходила на задний план. Как, например, только что, когда мы с Но Чжу Ын упали в воду.

«Я ведь сегодня могла и умереть...» — эта мысль снова пронзила сознание.

Главная задача, за которую я так отчаянно цеплялась — не проболтаться о воспоминаниях Юн Ю Сона, — была решена, и на поверхность всплыли другие мысли.

Я опустила голову и посмотрела на свои дрожащие колени.

Я правда могла умереть... За свои двадцать с небольшим лет я слишком часто оказываюсь на волосок от смерти...

Мне не было холодно, но ноги тряслись, а вместе с ними и руки, с такой силой вцепившиеся в полы рубашки, которую накинул мне Юн Ю Сон, что ткань смялась.

Сколько я так просидела? Наверное, совсем недолго. Главное — я выжила, и этого достаточно. Как всегда, я решила забыть обо всех мелких деталях этого происшествия и попыталась переключиться.

И только тогда до меня дошло, что вода с моей мокрой одежды пачкает салон машины.

Вода в пруду вряд ли была чистой. Скорее всего, она была грязной. Я заерзала на сиденье, переживая, можно ли мне вот так сидеть и пачкать сиденье и коврики.

В его машине всегда было чисто и приятно пахло...

— Машина же испачкается...

Я сказала это машинально, но из горла вырвался жуткий звук. Голос был сухим и хриплым.

Что со мной? Я поспешно откашлялась. Я не звала на помощь и не рыдала, но связки почему-то сдали.

Я провела ладонью по горлу. Ги Ин Хва, безучастно наблюдавший за мной, протянул бутылку воды. Она была нераспечатанной. Я взяла ее обеими руками и попыталась открыть. Попыталась.

Но руки предательски дрожали, и у меня ничего не получалось. Хотя, сказать по правде, мне и в обычной жизни это давалось нелегко. У меня с детства были слабые руки, и я не могла крепко сжать пальцы. Откручивать и закручивать крышки, крепко держать предметы — всё это было не про меня.

Заметив мои неуклюжие попытки, Ги Ин Хва забрал у меня бутылку. Сам открутил крышку и протянул обратно. Я взяла ее обеими руками и послушно сделала несколько маленьких глотков. Затем, еще раз откашлявшись, протянула ему руку:

— Дайте крышку.

Голос еще не до конца вернулся, но звучал уже гораздо лучше. Ги Ин Хва молча забрал бутылку, закрутил крышку и снова протянул мне. Взяв ее, я начала искать свою сумку.

Сумки не было. Это и понятно — после того как чуть не утонула, мне явно было не до сумки.

Чувствуя себя неловко, я замялась, а потом сказала:

— У меня сейчас нет сумки... Деньги за воду я отдам позже.

Раз уж я взяла совершенно новую бутылку, нужно было за нее заплатить. Если только между нами не встревала Но Чжу Ын, то по умолчанию мы платили каждый сам за себя. Никто об этом не договаривался, просто так само собой сложилось. И это было естественно.

Ги Ин Хва какое-то время смотрел на меня с нечитаемым выражением лица, а затем наконец произнес:

— Вместо того чтобы переживать за чистый салон и высчитывать копейки за воду, тебе больше нечего мне сказать?

Его голос, и без того глубокий, сейчас звучал настолько тяжело и мрачно, что в тесном салоне машины повеяло холодом. Я не сделала ничего плохого, но почему-то почувствовала себя виноватой и, подняв голову, коротко встретилась с ним взглядом.

Кажется, он был не в духе.

Оно и понятно. Кому понравится прыгать в грязную воду ради спасения человека и промокнуть до нитки? К тому же на него свалилась обуза, которая даже о себе позаботиться не может и только жалко трясется, так что ему поневоле приходится с ней возиться.

И еще... здесь не было Но Чжу Ын.

Я не видела этого своими глазами, но была уверена, что спас ее именно Ги Ин Хва, однако здесь ее не было. Эта мысль с запозданием кольнула меня.

— А как же сонбэ Чжу Ын...

Я пробормотала это, осеклась, опустила голову, а затем снова посмотрела на него.

Что с Но Чжу Ын? Почему он здесь со мной? Нормально ли это? Я смотрела на него взглядом, полным невысказанных вопросов, как вдруг опустила глаза и потрогала лицо свободной рукой.

Очков не было. Должно быть, потеряла, когда упала в воду.

Как-то раз Ги Ин Хва сказал, что у меня обычные глаза. Он наверняка этого даже не помнит, но раз так сказал, значит, ему не будет противно смотреть на меня без очков.

И всё же, осознав их пропажу, я почувствовала себя неуютно и начала нервничать.

Ги Ин Хва, молча наблюдавший за мной, тихо пробормотал:

— Не то.

— ...

— Тебе больше нечего мне сказать?

Больше нечего сказать...

Казалось, он ждал от меня чего-то конкретного. Но я понятия не имела, чего именно.

— Я не понимаю, чего вы хотите, сонбэ. Я просто волнуюсь, что сонбэ Чжу Ын...

— С Но Чжу Ын всё в порядке. Я дважды, трижды в этом убедился, прежде чем пойти к тебе.

— Но всё равно...

Я переживала, что Но Чжу Ын, будучи не в духе, снова начнет издеваться над ним. Боялась, что она закатит истерику, швыряя в него вещи с криками «где ты шлялся, бросив меня?», и начнет унижать его при всех.

Мне и так было невыносимо видеть, как он терпит подобное, но если это произойдет из-за того, что он возился со мной, то это будет невыносимо вдвойне.

Я могла бы просто найти сумку, кое-как высушить одежду и поехать домой на такси. Так не лучше ли Ги Ин Хва вернуться к Но Чжу Ын, пока она окончательно не вышла из себя?..

Думая об этом, я поймала себя на мысли, что со мной явно что-то не так.

Кто бы говорил. Нашла о ком беспокоиться.

Мне не было холодно, но всё тело, начиная с коленей, периодически сотрясала дрожь. Открыв дверь со стороны водителя, Ги Ин Хва вышел, достал что-то из багажника и вернулся.

— Сними это и надень вот это.

Ги Ин Хва стянул с моих плеч рубашку Юн Ю Сона, уже успевшую пропитаться водой, и протянул мне черную олимпийку на молнии. Когда я не взяла ее, он силком впихнул ее мне в руки, а когда я просто застыла, держа ее, приказал надеть.

— Мне не холодно.

— Тебя трясет.

— Это не от холода.

— Всё равно надень.

— Выключите печку, пожалуйста. Мне жарко.

— Нет.

— Сонбэ.

Ситуация стала какой-то странно некомфортной, и я тихо позвала его. Внутри всё как-то странно замутилось. Такое мерзкое чувство, похожее на морскую болезнь.

— Вы же говорили, что не несете за меня ответственности.

Слова вырвались сами собой. В них почему-то прозвучала обида. Я понимала, что не имею права обижаться на него, но ничего не могла с собой поделать.

— А когда это я брал за тебя ответственность? — безэмоционально спросил Ги Ин Хва, забирая олимпийку из моих рук. Он не стал расстегивать молнию, а просто накинул ее мне на голову.

Его намерение одеть меня было непоколебимым, и, поскольку голова уже просунулась в горловину, мне ничего не оставалось, как убрать его руки и самой продеть руки в рукава.

Олимпийка была такой огромной, что рукава пришлось подворачивать. Видимо, это была его вещь. Она пахла так же, как всегда пахло в его машине.

— Будет плохо, если ты начнешь путать мелкие одолжения со взятием на себя ответственности.

Проследив за тем, как я надела кофту, он медленно, словно поучая, произнес эти слова.

Голос был всё таким же низким и холодным, но тон стал чуть мягче, чем пару минут назад.

Похоже, он просто боялся, что я неправильно истолкую его мелкую услугу и напридумываю себе лишнего.

Я дважды подвернула слишком длинные рукава, полностью закрывавшие даже кончики пальцев, и подумала:

Он прав.

Он никогда не брал за меня ответственность.

Только что я чуть не погибла, и, прекрасно зная это, он всё равно спас не меня, а Но Чжу Ын. Потому что именно за нее он несет ответственность.

Внезапно меня охватил страх, что однажды я действительно могу вот так умереть.

Страх того, что я сблизилась с ним, чтобы выжить, и изо всех сил стараюсь быть рядом, но именно из-за этого могу лишиться жизни.

Обычно я не подхожу близко к воде. Мне достаточно просто смотреть на нее с безопасного расстояния. У меня нет ни малейшего желания мочить ноги, купаться или гулять по берегу.

Так повелось с того самого лета, когда мне было восемь лет.

Но сегодня я оказалась у воды. Потому что там была Но Чжу Ын, и мне нужно было вовремя подать ей то, что она просила.

Ради того, чтобы оставаться рядом с Ги Ин Хва, я заставляла себя делать то, что мне противно, и вдобавок ко всему подвергала себя опасности. И, несмотря на всё это, у меня не было ни малейшего желания отступать.

Даже если отбросить в сторону определение «анестетика», я всё же отчасти верила словам moralnoral о том, что помимо Ги Ин Хва существуют и другие люди, на которых моя способность не действует. Это казалось логичным.

И всё же я ни на секунду не задумывалась о том, чтобы отпустить Ги Ин Хва и начать искать ему замену.

Быть рядом с ним так опасно, но у меня нет ни малейшего желания уходить, и это проблема.

Он мне нравится. Поначалу он понравился мне потому, что, как мне казалось, рядом с ним я смогу выжить, но теперь это не имеет никакого значения. Он просто мне нравится. Даже если это грозит мне опасностью.

Всё перевернулось с ног на голову.

То, что начиналось как «ради выживания», превратилось в «рискуя жизнью».

Этот переход произошел так незаметно и естественно, что я даже ничего не поняла.

Еще пару минут назад я легкомысленно думала: «Главное, что выжила», но теперь всё воспринималось иначе. Рядом с ним такие ситуации могут повторяться снова и снова, и каждый раз я буду оказываться в опасности.

Почему-то стало так обидно, но я даже не понимала, на кого злиться.

От внезапно осознанной реальности стало тяжело дышать.

Нервно теребя небрежно закатанные рукава, я сказала:

— И правда... Если подумать, вы никогда не брали за меня ответственность. Но вы постоянно делаете какие-то одолжения, которых я даже не жду, и поэтому я, как дура, начинаю всё не так понимать... Чтобы выжить, нужно держать ухо востро.

А затем добавила с легким раздражением:

— И вообще, такое чувство, будто вы заранее знали, что случится нечто подобное, когда говорили это.

Те его слова о том, что он за меня ответственности не несет. О том, что это только моя проблема.

А еще в тот день Ги Ин Хва сказал: «Не смей слепо выполнять всё, что она велит, и таскаться за ней везде, куда она скажет».

По-своему он меня предупреждал.

Так что винить его в том, что произошло сегодня, я не имела никакого права. Даже если бы он меня не предупреждал, я бы не могла его винить, а уж после предупреждения — тем более.

Но, несмотря на то, что я всё это понимала и осознавала, мне почему-то хотелось переложить часть вины на него.

В клубе все уверены, что мы встречаемся, а на деле — он бросает свою девушку в критический момент...

От этой мысли я невольно усмехнулась. И, усмехнувшись, произнесла вслух то, о чем только что думала про себя.

— В том, что случилось сегодня, нет ни капли вашей вины и ответственности, но, как ни странно, мне хочется обвинить в этом вас.

Я замолчала, и Ги Ин Хва тихо произнес:

— Продолжай.

Его тон прозвучал как-то поощряюще, и я подумала: неужели это именно то, чего он от меня ждал?

Неужели он так настойчиво допытывался, не хочу ли я ему что-то сказать, именно ради этого? Хотел услышать мои упреки?

«Не может быть...» — подумала я, но тут же предположила: «А вдруг он из тех, кто не выносит, когда на душе остается неприятный осадок? И после сегодняшнего ему явно не по себе».

Поэтому я решила не скромничать и продолжила:

— Я сегодня чуть не умерла... В смертельной опасности меня просто бросили, а я как дура бормочу: «Что это за одолжения такие? Говорили же, что ответственности не несете, так зачем так заботитесь?»... Я такая идиотка, что мне до ужаса хочется переложить хоть немного вины. Наш договор всего на полгода, но вы относитесь к нему так халатно, что я хочу назначить штраф. Я выполняю все условия, а вы... вы даже не похожи на моего парня... И я ведь говорила, что с вами мне не больно, а вы не поверили... В итоге я забилась в припадке... на глазах у всех...

Я бормотала это сбивчиво, как в бреду, всё еще поглядывая на свои дрожащие колени.

Затем я подняла голову и посмотрела на него. Его бесстрастное лицо, не выражающее никаких мыслей, было повернуто прямо ко мне.

Белая кожа, резко контрастирующая с мокрыми, потемневшими волосами. Сегодня он был настолько бледен, что от его лица веяло чем-то жутким. Глядя на него, я бессильно, почти шепотом добавила:

— Даже если бы вы поверили моим словам, сонбэ Чжу Ын всё равно была бы для вас важнее...

Ги Ин Хва, молча наблюдавший за мной, словно бесчеловечное существо с картины, разомкнул красные губы и спросил:

— Какой штраф ты хочешь мне назначить?

Я не ожидала от него такого вопроса, поэтому какое-то время тупо смотрела на него. Не сводя завороженного взгляда с его лица, своими жуткими глазами, лишенными очков, я размышляла о штрафе.

Раз уж это наказание, то это должно быть то, что Ги Ин Хва ненавидит больше всего.

То, что вызовет у него еще больший дискомфорт и отвращение, чем когда он до дрожи выронил сигарету.

Для человека, который заявляет, что готов выполнить всё, что прикажет Но Чжу Ын, но наотрез отказывается от любых моих просьб...

То, от чего его действительно, до тошноты, бросит в дрожь от отвращения.

— Поцелуй.

Мой сухой, хриплый голос на мгновение разорвал тишину в замкнутом пространстве машины. И снова повисла тишина. Я не отводила от него взгляда. Думала: «Ну же, сейчас он рассмеется».

Так же, как рассмеялся, когда я сказала: «Встречайтесь со мной». Как рассмеялся в тот день, когда я впервые попросила его подержать меня за руку. Холодно и сухо.

Но он так и не рассмеялся, сколько бы я ни ждала. Долго и молчаливо смотрел на меня своими бездонными черными глазами, настолько глубокими и пронзительными, что, казалось, они могут поглотить мои тусклые серые глаза. А затем вдруг подался вперед.

Это произошло в мгновение ока. Его губы уже почти коснулись моих, но я чудом успела отвернуться. Я так испугалась, что, казалось, у меня остановилось сердце.

Его лицо замерло совсем близко. Если бы я повернула голову обратно, наши губы бы сомкнулись.

Я кожей ощущала его теплое, ровное дыхание у левой щеки и мочки уха. Казалось, в этом месте каждая клеточка моего тела ожила и обострилась. Или, наоборот, оцепенела.

Честно говоря, я думала, он скажет, что ему это противно. Как всегда. Мол, мне противно, так что давай забудем про штраф... Я никак не ожидала, что он без лишних слов, безо всяких предупреждений просто возьмет и сделает это.

— В следующий раз… — еле выдавила я из себя, судорожно глотая воздух. — Если такое... повторится... тогда.

Мой пересохший голос дрожал так жалко, что даже самой стало стыдно. У меня не было ни сил, ни духу спрашивать, почему он не отказался, как обычно.

Каким же жалким и никчемным человеком я должна была казаться в его глазах. Настолько труслива, что не смею поцеловать сама, а только выпрашиваю.

Но эти мысли быстро улетучились. Закусив губу, я еще сильнее отвернулась.

А он так и остался на том же месте. Молча, то делая глубокий вдох, то медленно выдыхая — словно пытаясь уловить какой-то особенный запах, — он наконец медленно отстранился.

Вскоре машина тронулась.

— Я отвезу тебя домой. Пристегнись.

Ги Ин Хва сказал это так тихо, словно ничего и не было. И хотя его поведение казалось обычным, в нем чувствовалась какая-то странная дисгармония.

Привычная монотонность и бесстрастность никуда не делись, но его невозмутимость куда-то улетучилась.

Выехав с парковки, он открыл окно со своей стороны. Бросив: «Скажешь, если будет холодно», он опустил стекло до конца. Чем быстрее ехала машина, тем сильнее ветер завывал в салоне.

— Мне нужно забрать сумку...

Из-за ветра мне было трудно дышать, и я пробормотала это почти шепотом. Поворачивая руль, он безразлично бросил:

— Вечером занесу.

Он не сбавил скорость на повороте, и меня сильно накренило в сторону. Ги Ин Хва всегда водил плавно и уверенно, он был отличным водителем. Но не сейчас. Сейчас он вел машину агрессивно и торопливо.

«А ведь поцелуй ему и правда был противен», — подумала я, с силой закусив губу.

Наш контракт на полгода, о котором я так распинаюсь, будто это какая-то честная сделка... Это лишь мое утверждение. На самом деле наши отношения — это просто несправедливая эксплуатация, основанная на шантаже, и ничего больше. И он это прекрасно понимал, но сегодня явно чувствовал себя как-то не так. Может, и не чувствовал вину, но какую-то неловкость точно.

Неужели он хотел одним поцелуем избавиться от этого гнетущего чувства? И теперь бесится, что ничего не вышло? Или злится от того, что по моей просьбе едва не совершил необдуманный поступок, поддавшись этой неловкости?

Я хотела залезть в его голову. Если бы это было возможно, я бы действительно попыталась. Настолько наглыми стали мои мысли.

Человек, которого было так приятно не читать, вдруг стал мне нравиться. А чем больше он мне нравился, тем сильнее мне хотелось его прочесть... То ли я сама по себе такая мерзкая, то ли моя дьявольская способность делает меня такой — я не понимала.

Я просто хотела знать. Если раньше меня интересовали лишь его чувства к Но Чжу Ын, то теперь мне хотелось знать каждую секунду, каждую деталь. Всё до единого. Все его воспоминания, эмоции, мысли.

Какая же я жадная.

Мысленно цокнув языком, я уставилась в окно. Погода по-прежнему была прекрасной, все пейзажи за окном казались такими яркими и четкими. Солнечные блики слепили глаза.

Из-за ветра, врывающегося через водительское окно, я то и дело задыхалась. Мне не было холодно, но я всё равно подняла воротник олимпийки, которую он на меня накинул, и плотнее закуталась в нее.

Я долго смотрела в окно со своей стороны. А потом вдруг повернула голову и посмотрела на Ги Ин Хва.

Он положил локоть на открытое окно и погрузился в свои мысли. Его черные волосы, развевающиеся на ветру, уже почти высохли.

Лицо, всё это время напряженно смотревшее на дорогу, периодически поворачивалось к окну, в которое дул ветер. Словно кит, выныривающий на поверхность, чтобы сделать глоток воздуха, он жадно вдыхал ветер, как будто до этого не дышал.

Юн Ю Сону было бы совершенно всё равно, вернут ему одолженную одежду выстиранной или грязной. Да он бы и глазом не могнул, если бы ее не вернули вовсе.

То же самое касалось и Ин Хва. Постирает ли Юн его олимпийку, порвет ли или вообще не отдаст — ему было абсолютно плевать. Скорее всего, он бы даже не вспомнил о ней. Он, одолживший вещь, забыл бы об этом факте быстрее, чем она, взявшая ее.

В обычной ситуации всё было бы именно так, но, честно говоря, учитывая свое нынешнее состояние, он уже ни в чем не был уверен. А... возможно, с Ю Соном дело обстояло так же.

Инцидент, когда Ю Сон съел леденец Юн — если, конечно, уместно называть это столь громким словом, — так вот, после того случая Ю Сон вел себя так, будто у него в голове не хватало пары винтиков. Впрочем, как и Ги Ин Хва.

Было ли у Юн такое намерение или нет, но она обладала выдающимся талантом играть на нервах. Одно дело — вообще не замечать ее существования, но раз уж заметил, игнорировать ее оказалось совсем не просто.

Для Ин Хва, привыкшего бессознательно и естественно игнорировать бесчисленное множество людей и вещей, мелькающих мимо каждый день, дискомфорт, вызываемый Юн, был совершенно в новинку.

И дело было вовсе не в ее шантаже с использованием Чжу Ын. Это как раз не напрягало. Чжу Ын относилась к тому типу людей, которые сами нарываются на неприятности, и разгребать последствия для Ин Хва было делом привычным. Неуклюжий шантаж Юн вполне вписывался в рамки повседневности.

К тому же Ин Хва не поддавался влиянию чужих желаний и злобы. Внутри него стояла крепость, воздвигнутая человеком, который когда-то хотел умереть, но заставил себя жить. Эта крепость еще ни разу не допускала вторжений извне. Жить, защищая своих. Это было единственным правилом, и своей простотой оно обеспечивало нерушимость.

В случае с Юн эта крепость тоже отлично справлялась со своей задачей. Поначалу всё так и было. Он решил, что Чо Юн — очередная искательница выгоды, и планировал, как обычно, дать ей желаемое и спровадить. Но на деле всё оказалось не так просто.

Во-первых, было неясно, чего Юн на самом деле хочет. Люди, липнувшие к Ин Хва из-за внешности, в большинстве своем преследовали стандартные цели: секс или различные действия, из него вытекающие.

Они могли шептать любые сладкие слова: что он им нравится, что они испытывают симпатию или даже любят, но конечная точка всегда была одна.

Ин Хва полагал, что Юн мало чем от них отличается. Изначально она потребовала, чтобы они «встречались», а когда он попросил назвать что-то более конкретное и понятное, она выбрала «время». Трактовать это можно было по-разному, но он не сомневался, что финал будет предсказуемым.

Она несла какой-то бред про болезнь и прочее, но в итоге выдала: «Вы единственный, к кому я могу прикасаться». Он счел это очередной уловкой. Будь то игра в любовь или банальное удовлетворение плотских желаний — финал всё равно был предопределен.

Но его прогнозы с треском провалились и продолжали проваливаться. При этом не было похоже, что ее интересуют деньги или какая-то иная выгода. Для человека, избравшего столь грязный метод, как шантаж, каждое ее требование выглядело сущей детской забавой.

И она шантажировала меня, дрожа как осиновый лист, словно поставила на кон всю свою жизнь, только ради вот этого?

Это вызывало недоумение и вместе с тем рождало подозрения.

Он подозревал ее не потому, что предвидел какой-то скрытый мотив, а наоборот — потому, что вообще не мог ничего предугадать. И с этого всё началось.

Начиная с десятилетнего возраста, Ин Хва полностью перестал задумываться о чем-либо, особенно глубоко копаться в мыслях.

Он свел мысли к минимуму, заменив их физической активностью. Он работал телом, чтобы не думать, а если не работал, то переставал чувствовать себя живым. А раз уж всё равно приходится напрягать тело, было бы неплохо получать за это деньги — так он пришел к физическому труду.

Когда возможности нагрузить тело не было, он решал математические задачи или писал код. Решение задач денег не приносило, поэтому, повзрослев, он сосредоточился исключительно на прибыльном кодинге.

Ин Хва никогда не пытался глубоко вникать в чужие намерения, мысли или чувства. То, что становилось очевидным само собой, он принимал как данность, а то, чего не понимал, так и оставлял без внимания.

Не доверяя людям в принципе, он лишал себя поводов для подозрений, а поскольку ничто в этой жизни не могло его удивить, то и причин для гнева или обид у него не возникало. Но Юн была другой. Она вызывала подозрения.

Наблюдая за Юн, каждый раз, когда в голову закрадывались мысли о том, что она скрывает свою истинную суть, Ин Хва ощущал дискомфорт где-то на самом дне своего подсознания.

Он начал думать. Постоянно.

Он думал о Чо Юн, ловил себя на этих мыслях, неосознанно возвращался к ним снова, и вслед за этим закономерно тянулся шлейф из неловкости, раздражения, злости и неприязни.

Это было скверно. И даже не просто скверно — это было опасно.

Но рядом с Юн — пусть и не всегда, но время от времени — это происходило. Возникали ситуации, когда мысли и чувства сплетались в тугой ком и разрастались. Пытаясь найти этому причину, он снова начинал думать, и этот порочный круг замыкался.

Если бы кто-нибудь спросил, что именно в Юн так раздражает и вызывает подозрения, Ин Хва бы ответил: «Всё».

То, как она выглядит, как говорит, смотрит, ест, ходит. Как спотыкается на ходу, как роняет еду, как стесняется поесть нормально, словно в этом есть что-то постыдное. То, как она может пялиться на человека с пугающей слепотой, а затем внезапно отвести взгляд. И то, как она буравит его взглядом, стоит отвернуться, словно только этого и ждала. Как таскается за ним хвостиком, а потом в какой-то момент безнадежно отстает.

То, как она несет откровенную ложь или бред с видом абсолютной правды. Врожденный ли это талант или что-то еще, но она демонстрирует такую неподдельную искренность — как тогда, во время шантажа, — что язык не поворачивается назвать это ложью. Настолько, что становится страшно поверить ей, самому того не осознавая. Всё до единой мелочи.

Всё это, включая прочие несущественные детали, невероятно действовало на нервы. Раздражало, вызывало глухое недовольство, заставляло думать о ней даже тогда, когда он пытался выбросить ее из головы. Это чувство нарастало до такой степени, что в конце концов он со вспышкой раздражения ловил себя на мысли: «Бесит».

Особенно сегодня, когда они обе оказались в воде. Само собой разумеется, спасая Чжу Ын, Ин Хва где-то на задворках сознания прокручивал одну мысль:

Так она ведь и правда утонет. Она реально может умереть. Тогда он бросил Чжу Ын небрежное: «Она пригрозила, что сдохнет, пришлось согласиться на отношения». И вот эти самые слова могли стать пророческими и действительно убить девчонку. Ту самую, которая твердила, что цепляется за него ради выживания...

Быть безразличным к смерти не значило считать ее чем-то незначительным. Ин Хва считал, что безразличие — это область чувств, а обесценивание — область разума.

И именно на уровне разума Ин Хва ненавидел видеть, как умирают люди. Сколько бы смертей он ни повидал на своем веку, к этому невозможно было привыкнуть.

— Тогда... рубашку передайте Юн Ю Сону... то есть, Ю Сон сонбэ. И сумку мою потом обязательно занесите. Телефон в ней остался... я с ума сойду, если хоть день без него побуду, так что обязательно принесите.

На его сухое обещание передать рубашку, Юн своим сорванным голосом без умолку защебетала: «И всё-таки...», «разве не вежливо сначала постирать?», «наверное, лучше отдать лично»... Но столкнувшись с затяжным молчанием Ин Хва, она в итоге выбросила белый флаг.

Видимо, она решила, что он не в духе. Но даже при этом не забыла озвучить свои требования.

Юн относилась к учебе куда прилежнее, чем могло показаться, отличалась упрямством и некой внутренней стойкостью. Судя по ее словам, от смерти она была бесконечно далека. Она и сама заявляла, что всегда осторожна и ни в какие опасные авантюры не лезет.

Однако ее поступки слишком часто говорили об обратном, и это сбивало с толку.

В мелочах она частенько вела себя безрассудно и совершенно непредсказуемо, а в толпе вызывала тревожное чувство, что стоит хоть на секунду отвести взгляд — и ее просто унесет потоком. Такая маленькая и хрупкая, будто и правда могла бесследно раствориться.

Тот факт, что после начала их отношений она стала еще мельче и слабее, был для Ин Хва еще одной причиной раздражения.

— Ладно, я пойду.

Юн всем своим видом показывала, что хочет спросить, не собирается ли он тоже выйти, зайти домой, помыться и переодеться, но в итоге так ничего и не произнесла, лишь попрощалась и вышла из машины.

И только когда она закрыла за собой пассажирскую дверь и окончательно скрылась в здании виллы, Ин Хва выпустил долго сдерживаемый выдох.

Когда Юн потребовала в качестве штрафа поцелуй, Ин Хва подумал, что это даже к лучшему. Держаться за руки по десять секунд было для него куда более тяжкой пыткой.

Какая-то ерунда, а она каждый раз цепляется за его руку с такой отчаянной бережностью, словно совершает священный ритуал. Видеть это, ощущать кожей даже с закрытыми глазами — всё это было ему противно. Противно и некомфортно.

Поцелуй же был куда более простым и понятным актом, а потому не доставлял хлопот. Действие, направленное на удовлетворение физической потребности и получение удовольствия. Достаточно было просто дать партнерше то, чего она хочет.

Но он понял, что в случае с Юн дело обстоит иначе.

Раз она захотела назначить ему штраф, он спросил какой, и, услышав «поцелуй», решил, что она наконец-то попросила чего-то обычного и банального. И собирался тут же это исполнить.

Но Юн мгновенно превратила его в какого-то извращенца. Ее тело, и без того дрожавшее, затряслось еще сильнее. Она крепко зажмурилась и отвернулась, словно увидела нечто кошмарное.

И, оправдываясь, прошептала: «В следующий раз...» таким же жалким, дрожащим голосом, как и ее тело.

Ин Хва почувствовал себя так, словно совершил над Юн какое-то насилие. Словно весь сегодняшний день он только и делал, что причинял ей вред. Ощутил себя конченым ублюдком.

А потом он уловил запах.

Как бы абсурдно это ни звучало, но он действительно почувствовал запах... Подумав: «Этого не может быть...», он еще какое-то время посидел рядом с ней, жалковато дрожащей, то вдыхая, то выдыхая.

Это не было иллюзией. Его обоняние уловило четкий аромат. Странный сладковатый запах молока. Запах, который бывает у маленьких детей, исходил от Юн.

Он не думал, что к нему вернулось утраченное обоняние. То, что он почувствовал, было лишь каким-то телесным запахом, исходящим от Юн, когда он приблизился к ней. Ведь запаха ароматизатора в машине он по-прежнему не чувствовал.

На обратном пути домой в его голове всё смешалось, и настроение стало еще хуже. След от запаха надолго въелся в слизистую носа, и, чтобы избавиться от него, он специально ехал с открытым окном.

Всю дорогу его мучило какое-то острое, неприятное чувство — куда более сильное, чем то неловкое недоумение, которое он испытал, когда увидел Юн в ресторане тети и когда она протянула мизинец, требуя  обещания.

Он не понимал, что это за чувство, но внезапно пришла мысль, что, возможно, это страх. Точно он не знал. Может, и не страх. Да, скорее всего, нет.

Ин Хва уже слишком давно не испытывал подобных эмоций. Будь то страх или печаль. Радость или восторг. Было ли вообще такое в его жизни? А даже если и не было, это не казалось чем-то странным — настолько давно он ничего подобного не чувствовал.

В его жизни исчезло всё яркое и сильное, оставив лишь жалкие крохи чего-то спокойного и мягкого. Он сам этого хотел, сам этому учился и сам это оттачивал.

Это не было результатом внезапного шока от какой-то аварии, это был результат упорных и осознанных тренировок.

Он не знал, может ли человек, рожденный абсолютно без желаний и эмоций, научиться их испытывать. Нельзя утверждать, что знаешь то, чего не пробовал.

Но то, что человек, рожденный с обычными желаниями и эмоциями, может вытравить их из себя путем тренировок и обучения, — это возможно. Он прошел через это, поэтому знал.

Иногда люди спрашивали его: «Почему ты такой? Как так можно?», или «О чем ты вообще думаешь?».

Обычно он не реагировал и игнорировал подобные вопросы, но порой равнодушно бросал: «Без причины».

Но это была ложь.

В этом мире не бывает следствия без причины.

Чтобы узнать человека, нужно изучить историю его жизни. Нельзя судить о человеке просто так, не зная его прошлого.

Ин Хва достал телефон и проверил время.

Прошло уже достаточно времени, чтобы Юн, которая плетется как черепаха, успела зайти домой. Если поторопиться, можно было успеть заскочить домой переодеться.

От Чжу Ын пришло сообщение: «Сдохни», но, поскольку оно не требовало ответа, он проигнорировал его и погасил экран.

Сегодняшние съемки отменились. Ма Джун Сан, стараясь не подавать виду, болтал, что эту сцену — и по месту, и по объему — можно снять хоть сегодня, хоть завтра, разницы никакой. Собирались быстренько отснять всё за полчаса, а вышло вот так хлопотно. Мол, главное, что все живы и здоровы, будем считать это откупом от неудач.

Чжу Ын, у которой после обеда были занятия, сказала, что переоденется в запасную одежду, которую взяла для съемок, и сразу пойдет на пары. Она то и дело вытирала мокрые волосы полотенцем и ворчала в пустоту:

«Ну что за невезуха... Откуда там вообще взялась кошка? Вы знали, что там кошки бродят? Даже если я сменю белье, как мне два часа на паре высидеть? А пропустить нельзя...»

И только выслушав болтовню Ма Джун Сана, планы Чжу Ын на вторую половину дня и ее короткое ворчание, Ин Хва наконец вспомнил о Юн, которую задвинул на задний план, и решил, что нужно проверить, как она там.

А Юн при этом вела себя так, словно он оказал ей невероятную услугу. Переживала за Чжу Ын, которая вылезла из воды куда быстрее нее и теперь бодро расхаживала, изливая свое раздражение. Для шантажистки она слишком совестливо оценивала свое положение.

Она всегда была такой.

И то, как она слепо бегала за одним человеком, и то, как после упрямства в итоге поджимала хвост, озираясь по сторонам, и даже то, что, казалось бы, умная, она в странных ситуациях вела себя как полная идиотка — всё это напоминало собаку.

Ин Хва привык к тому, что им одержимы. Юн была не единственной. Но среди них не было никого, кто бы так цеплялся за него, совершенно забывая о себе. Было одно такое животное.

И Юн напоминала ему этого зверя.

«А, так вот почему...»

Кажется, Ин Хва нашел еще одну причину, почему Юн так сильно его раздражала.

* **

— Этот ребенок либо построит себе дом из золота, либо подохнет в сточной канаве, как собака. Либо проживет очень долго, либо не доживет до совершеннолетия. Но в любом случае, до самого конца люди не дадут ему покоя.

Так сказала одна старушка, глядя на маленького Ин Хва. Одинокая соседка, которой было уже под девяносто. Ин Хва тогда было семь. Слишком жестокие слова, граничащие с проклятием, из уст почти девяностолетней старухи в адрес семилетнего ребенка.

Мать Ин Хва восприняла это как пророчество. Она страстно желала, чтобы Ин Хва жил долго в доме из золота. И чтобы заодно спас и ее жизнь. А то, что люди не дадут ему покоя, она считала его неизбежной судьбой.

В одну из ночей, когда Ин Хва горел от высокой температуры, она решила отправить его к родному отцу. Если оставить всё как есть, Ин Хва подохнет в сточной канаве, как собака. Умрет, не дожив до совершеннолетия. Нужно отправить его к отцу — тогда он будет жить долго и счастливо. И дом из золота тоже построит.

Она родила Ин Хва в двадцать лет, будучи не замужем, и растила его одна. Отец Ин Хва был единственным сыном владельца известной сети ресторанов курицы.

Они расстались, не выдержав жесткого давления со стороны его семьи, но прошло уже десять лет, и пылкий нрав его отца, должно быть, поутих с возрастом. Она думала: стоит только попросить принять хотя бы ребенка — как-никак родная кровь, неужели совсем отвернутся?

Мужчина, который после расставания с ней был вынужден уехать учиться за границу, снова вернулся в Корею. Много лет назад он женился на женщине, которую ему подобрала семья, и у него уже был шестилетний сын. Но она считала, что это не имеет значения. Лишь бы он принял Ин Хва.

После множества попыток ей наконец удалось связаться с ним. Они договорились о встрече в тихом кафе за городом.

Услышав: «Это твой сын, забирай и воспитывай», мужчина растерялся. Он, всю жизнь проживший с оглядкой на отца и ни разу не осмелившийся высказать собственное мнение, оставался всё таким же слабым и нерешительным.

Но она не собиралась сдаваться. Если он так и не решится, она пойдет к его отцу и добьется своего. Однако ее планам не суждено было сбыться.

На обратном пути в Сеул, в машине мужчины, они попали в аварию. Мужчина попытался резко перестроиться, чтобы увернуться от груза, выпавшего из грузовика, и стал одним из четырех участников массового ДТП. Шел дождь. В этой аварии погибли двое. Она и тот мужчина.

После этого Ин Хва десять дней жил вдвоем с ее сожителем. Человеком он был жестоким, поэтому Ин Хва пришлось терпеть побои. Для него это было так же привычно, как дышать, поэтому ничего нового в этом не было, но вот нести этот груз в одиночку, без матери, оказалось не так-то просто, как он думал.

Прошло десять дней, каждый из которых тянулся как сто лет, и сожитель исчез, прихватив с собой кое-какие вещи. А еще через два дня в дом пришла женщина, назвавшаяся старшей сестрой его покойной матери.

Женщина с круглым лицом и выдающимися скулами, пылающими розовым румянцем. Ин Хва тогда подумал, что она похожа на Анпанмана [1] из телевизора.

[1] герой популярного японского аниме «Вперед, Анпанман!», у которого вместо головы — булочка (анпан). У него характерное круглое лицо с красными щеками. Погуглите, улыбнитесь)

Старшая сестра, ни капли не похожая на красивую и хрупкую мать. Она взяла исхудавшего до костей, покрытого синяками Ин Хва за руку и увела из того дома.

Ин Хва был тихим ребенком. Он и до этого был неразговорчив, но после смерти матери перестал говорить совсем. Он не отвечал, когда его спрашивали, не говорил даже тогда, когда это было необходимо, и молчал, даже если ему было до смерти больно. Он не плакал и, разумеется, не смеялся.

Так он и жил в доме тети, тихо, словно призрак. Он часто уходил из дома и подолгу не возвращался. Со временем он стал уходить чаще, а возвращаться всё реже. Дошло до того, что он вообще не возвращался, пока его не находили и не приводили силой. Соседи часто шептались за его спиной, что он совсем не похож на десятилетнего ребенка.

Сначала, когда Ин Хва пропадал, соседи активно помогали искать его до глубокой ночи, но постепенно они начали отворачиваться. Всё чаще тете приходилось выслушивать: «Как вы вообще следите за ребенком?», «Займитесь уже его воспитанием!», «Если не справляетесь, может, лучше сдать его в детдом?».

Спустя три месяца, когда соседка отправилась на поиски Ин Хва, она погибла. А еще через два месяца умерла собака, которая постоянно бегала за ним.

Ин Хва перестал сбегать из дома. Он нарушил долгое молчание и снова заговорил.

Для десятилетнего мальчика побег из дома означал отказ от жизни. По крайней мере, так было для Ин Хва. Он хотел умереть где-нибудь в безлюдном месте, как дикий зверь. Умереть на улице, без еды, без воды, без чьей-либо помощи и заботы.

Ему, ребенку, это казалось самой чистой смертью. Он не хотел, чтобы тетя, чьи румяные щеки делали ее похожей на мультяшного персонажа, увидела его труп.

Тогда он верил, что у него всё получится. Хоть он и терпел неудачу раз за разом, он был уверен, что однажды всё-таки доведет дело до конца.

Но он так и не умер. Зато умер другой человек. И еще умерла собака.

Сдался он сам, а рушилось всё вокруг.

Когда ломается один человек, разрушения неизбежно задевают окружающих. Ин Хва знал это по сожителю своей матери. Но тот делал это намеренно. Он хотел разрушать всё вокруг себя и делал это по собственной воле.

Ин Хва был другим. У маленького Ин Хва не было таких злобных намерений. Он просто хотел тихо исчезнуть из этого мира, не причинив никому зла.

Но результат оказался тем же. Даже без всякого умысла с его стороны, всё вокруг стремительно рушилось. Он больше не мог на это смотреть, поэтому решил больше не отказываться от жизни. Вместо этого он решил убить свои чувства.

Каждый день он понемногу убивал их, точнее, учился это делать, стараясь при этом вести внешне нормальную, добропорядочную жизнь.

Он сомневался, что такие мучительные и яркие эмоции могут просто исчезнуть, но они действительно исчезли. Они постепенно притуплялись, становились тусклыми, а в какой-то момент и вовсе пропали. Повзрослев, он подумал, что, возможно, способность к этому досталась ему по наследству от тети.

Тетя никогда не злилась. Она не была счастлива, но была умиротворенной. У нее не было особых желаний, и она умела довольствоваться малым. И, что самое главное, она никогда не держала в себе негативные эмоции. Она быстро их забывала. Точнее, она помнила сами события, но забывала связанные с ними чувства. Обычно у людей бывает наоборот, но тетя была именно такой.

«Ей бы в монахини пойти...» — слышал он как-то слова одного местного старика о тете, и сам был с этим полностью согласен.

Когда тетя взяла к себе маленького Ин Хва, она работала бухгалтером в небольшой компании по производству игрушек. После смерти родителей она жила одна в арендованной квартире, где когда-то они жили все вместе. Шел третий год с тех пор, как не стало обоих родителей. То есть, спустя три года после их смерти тетя узнала, что ее младшая сестра, когда-то ушедшая из дома, тоже умерла.

В то время у тети был мужчина, и дело даже шло к свадьбе. Но после того как она взяла на себя заботу об Ин Хва, разговоры о свадьбе как-то сошли на нет, и в итоге они расстались.

С тех пор тетя была одна. Она уволилась с должности бухгалтера и открыла ресторанчик. Видимо, решила, что так ей будет проще присматривать за ребенком. Все-таки свой бизнес — можно гибче распоряжаться временем.

Ин Хва, каждый день упражняясь в подавлении собственных эмоций, старался никогда не забывать о чувстве благодарности к тете. Он считал свою оставшуюся жизнь просто бонусом. А раз это бонус, то нужно прожить его ради тех, кому он благодарен или перед кем виноват. Прожить так, а потом умереть где-нибудь, как придется. Ему было всё равно.

Но пока он жив, он должен стараться изо всех сил. Потому что это радует тетю и вызывает у нее гордость.

Так тетя стала для него приоритетом номер один, а Но Чжу Ын из соседней квартиры — номером два. Но Чжу Ын была дочерью той самой соседки, которая отправилась искать сбежавшего Ин Хва и насмерть разбилась, упав с лестницы в подземном переходе.

В десятилетнем возрасте Но Чжу Ын была на целую голову выше Ин Хва: красивая, надменная и дерзкая. У нее был сильный соревновательный дух, поэтому она отлично училась и преуспевала в спорте. У нее был талант к рисованию и музыке, она была общительной, энергичной и всегда находилась в центре внимания своих друзей.

Она люто ненавидела отца и бабушку, а мать, наоборот, любила больше собственной жизни.

Ненависть человека, потерявшего самое дорогое, что у него было, всей своей тяжестью обрушилась на Ин Хва — главного виновника этой потери. Ин Хва принял это. Он считал это своим крестом. Если нужно терпеть это до самой смерти, он готов был терпеть.

Но на первом месте всегда оставалась тетя. Так он для себя решил. И что бы ни вытворяла Но Чжу Ын, в этом вопросе Ин Хва не шел на уступки.

Так прошло больше десяти лет, и история их отношений наслаивалась друг на друга, словно геологические пласты. За это время между ними установилось негласное правило: пока Ин Хва делает то, что радует тетю, Но Чжу Ын не смеет ему мешать. Это было единственным незыблемым правилом, и Но Чжу Ын его соблюдала, но во всём остальном творила что хотела.

С тринадцати до шестнадцати лет — это был период, когда Но Чжу Ын пустилась во все тяжкие. Она помыкала Ин Хва как рабом, обращалась с ним как с машиной и использовала как подопытного кролика.

А еще была собака.

Это случилось, когда Ин Хва было десять. Еще при жизни матери Но Чжу Ын.

Маленькая собачка с черной мордочкой, черными ушами и кудрявой коричневой шерстью. Ин Хва иногда видел ее у торгового центра рядом с их жилым комплексом. Она всегда бегала сама по себе, и Ин Хва думал, что она бездомная, но у нее оказался хозяин.

Местные звали ее «Джонга, Джонга». А может, ему просто послышалось, и на самом деле ее звали «Чонга, Чонга».

Ин Хва видел эту собаку всего пару раз, проходя мимо. Он ни разу не окликнул ее по имени, не задерживал на ней взгляд и, разумеется, не кормил и не гладил. Просто несколько раз пересекся с ней по дороге в школу и обратно, да во время своих скитаний после побегов.

Только и всего, но с какого-то момента собака начала за ним увязываться. По дороге в школу он порой оборачивался и видел, что она семенит метрах в трех-четырех позади него.

Поначалу Ин Хва не думал, что она идет именно за ним. Решил, что им просто по пути. Но когда он несколько раз заметил, что она не уходит, а ждет его у школы и потом плетется следом по дороге домой, пришлось признать очевидное. Эта Джонга или Чонга действительно ходила за ним по пятам.

Выглядела собака явно неухоженной. Ее легко можно было принять за бродячую. Особенно из-за свалявшейся, нечесаной шерсти.

Возможно, именно из-за ее внешнего вида над ней часто издевались дети. Они со смехом тыкали в нее кончиками зонтиков или палками, тыкали пальцем, крича, какая она грязная и уродливая, и даже пинали или швыряли в нее мусор, чтобы прогнать.

Учителя тоже ругались на учеников, выясняя, кто постоянно таскает в школу собаку.

Ин Хва не вмешивался. Он не подавал виду, что знаком с ней, и никак не реагировал. Даже видя, как дети жестоко издеваются над ней, он просто проходил мимо, словно ничего не замечая.

И всё же собака не обижалась и не злилась, а продолжала преданно следовать за Ин Хва. Наверняка походы к школе были для нее мучительными и пугающими, но она не сдавалась.

Так продолжалось несколько недель. Однажды, решив сбежать из дома, Ин Хва ушел за пределы своего района и пошел вдоль автомобильной трассы, гораздо дальше, чем находилась школа. Спускались сумерки. Почувствовав странное движение за спиной, он обернулся и увидел, что собака идет за ним.

Хотя днем она бегала где попало, по вечерам всегда возвращалась к своему дому. Хочешь не хочешь, но, часто видя ее, Ин Хва невольно запомнил кое-какие ее повадки.

В ту ночь Ин Хва прошел по темному подземному переходу, пересек безлюдный парк и добрался до далекого берега реки. Собака неотступно следовала за ним, держась на приличном расстоянии.

Вдоль реки тянулась длинная прогулочная дорожка. Ин Хва пошел по ней, освещаемой редкими фонарями. Который был час, он не знал. Наверное, около девяти или десяти вечера.

Кое-где фонарей не было, и эти темные участки Ин Хва проходил очень медленно. И поскольку он шел медленно, собака тоже сбавляла шаг. Ее присутствие немного нервировало, но он не оборачивался. Он и так знал, что она там.

Изредка мимо проезжали велосипедисты, пробегали бегуны или проходили люди с собаками. Пару раз с ним пытались заговорить, но Ин Хва молчал. Он шел уверенно, как человек, знающий, куда идет. Будто просто возвращался домой.

Вдали, в многоэтажках, всё еще горело множество окон, и Ин Хва иногда поднимал взгляд на эти огни. Ему казалось, что здесь слишком светло. Он решил переждать в темном месте, пока все эти огни не погаснут, и только потом продолжить путь.

Как раз там, где заканчивалась дорожка, оказался небольшой мостик. Ин Хва спустился под него, в густые заросли сорняков, и спрятался. Собака спустилась следом, побродила по кустам и послушно легла рядом.

Время шло. Прохожих становилось всё меньше, а далекие огни в окнах гасли один за другим. Ин Хва поднялся, чтобы продолжить путь.

На другой стороне моста стоял взрослый мужчина. Казалось, он смотрит в его сторону, а может, и нет.

Мужчина мог окликнуть его и спросить, что ребенок делает здесь один в такое время. Такое уже случалось пару раз, поэтому Ин Хва решил снова спрятаться и подождать, пока тот уйдет.

Но вместо того чтобы уйти, мужчина спустился по склону прямо к нему. Вблизи стало ясно, что он одет в какие-то лохмотья и от него разит алкоголем.

Мужчина заговорил: «Ты чего тут делаешь? Домой не идешь? Родители не ругают, что так поздно гуляешь? А чего молчишь? Немой, что ли? И вообще, ты мальчик или девочка? Чего такой хорошенький? Пойдешь с дядей?».

Постояв немного и попялившись на молчаливого Ин Хва, мужчина подошел ближе. А затем протянул руку и схватил мальчика за предплечье. Ин Хва резко дернул плечом и вырвался. Мужчина мерзко усмехнулся и снова грубо схватил его за тонкую руку. Ин Хва попытался вырваться и на этот раз, но не смог.

Как только мальчик начал сопротивляться, собака, всё это время напряженно рычавшая, яростно залаяла. Лай эхом разнесся над рекой. Собака бросилась на мужчину и вцепилась ему в штанину, а может, и в саму ногу. Выругавшись и издав глухой стон, мужчина тряхнул ногой, стряхивая собаку, а затем пнул ее ногой.

Маленький комок шерсти с пронзительным визгом отлетел в кусты.

Этот шум среди ночи привлек внимание случайного прохожего. Стоило ему крикнуть: «Эй, вы что там творите?!», как мужчина тут же пустился наутек. Ин Хва тоже хотел сбежать, но не смог. Во-первых, прохожий оказался расторопным, а во-вторых... из-за собаки.

Собака, отлетевшая от удара в кусты, всё-таки поднялась. Она даже отважно лаяла вслед убегающему мужчине. Но двигалась она как-то неестественно. Слегка прихрамывала — видимо, повредила лапу. Ин Хва это беспокоило, да и к тому же он понимал, что если побежит, то его быстро поймают. Поэтому он просто остался стоять на месте.

В ту ночь Ин Хва снова поднялся на дорожку и под присмотром прохожего дождался полицейской машины. Вместе с собакой он поехал в ближайший участок.

Когда Ин Хва садился в патрульную машину, а за ним, прихрамывая, ковыляла собака, один из полицейских спросил: «Это твоя?». Сказать, что собака не его, а чужая, просто живет в том же районе, поэтому ее нужно взять с собой, он не мог, поэтому лишь молча кивнул.

Как и всегда в те ночи, когда Ин Хва возвращался после побега, соседи разразились упреками. Тетя, тоже как и всегда, молча взяла его за руку. У нее были короткие пальцы, широкая тыльная сторона ладони и пухлые подушечки. Рука, совершенно не похожая на руку матери с ее длинными тонкими пальцами — ни по форме, ни на ощупь.

Тетя никогда не ругала Ин Хва. Она заботилась о нем с неизменной мягкостью и теплотой, а ее беспокойство и вмешательство никогда не переходили границ. Нельзя сказать, что она мало волновалась — дело было скорее в том, как она умела сдерживать свои чувства и как их выражала.

Она относилась к Ин Хва как к самостоятельной личности. Не отмахивалась от него только потому, что он ребенок. И Ин Хва было комфортно от этого. От ее отношения к жизни и от той температуры любви, которую она дарила семье.

С того дня собака начала увязываться за ним не только по дороге в школу, но и во время его ночных вылазок. К счастью, хромота у нее быстро прошла.

А месяц спустя мать Чжу Ын, отправившаяся на поиски Ин Хва, упала с лестницы и разбилась насмерть.

В день ее похорон Ин Хва столкнули с пожарной лестницы в их доме. Чжу Ын крикнула: «Почувствуй, каково это!», а Ин Хва не сопротивлялся. Он просто стоял там, где она велела, и покатился вниз, когда она его толкнула.

Он не получил серьезных травм. Ни переломов, ни трещин. Только небольшие ссадины на локтях и лице, да синяки на руках, ногах и боках. Позже такое повторялось еще пару раз, но и тогда обходилось без сильных увечий.

Спустя два месяца Ин Хва предпринял новую попытку сбежать. Из-за него уже погиб человек, поэтому на этот раз он твердо решил довести дело до конца.

Он верил, что если исчезнет, то боль и горе Чжу Ын, потерявшей мать, хоть немного утихнут. По крайней мере, он на это надеялся.

Ин Хва ушел из дома еще до того, как тетя вернулась с работы. Он прятался возле торгового центра, а потом пошел через шестнадцатиполосную автомагистраль. Рядом был подземный переход, но туда он идти не хотел. Именно там разбилась насмерть мать Чжу Ын.

В тот день собака снова увязалась за ним. Ин Хва, как обычно, не обращал на нее внимания. Игнорировал.

Игнорировал и тогда, когда переходил магистраль, по которой на огромной скорости неслись автобусы, грузовики и легковушки. И хотя его целью была «смерть», он вовсе не хотел быть раздавленным машиной, поэтому перебегал дорогу очень осторожно.

Сначала он одним махом преодолел расстояние до разделительной полосы, переждал, а затем так же быстро перебежал на противоположный тротуар.

И как только он ступил на бордюр, раздался короткий визг тормозов. Очень короткий и не слишком громкий.

Ин Хва обернулся и увидел, что посреди дороги лежит собака. Тот самый коричневый комок шерсти. А машины проносились над ним. Ин Хва стоял с остекленевшим взглядом и просто смотрел на это.

Некоторые машины перестраивались, чтобы объехать, а некоторые просто ехали прямо. Он долго стоял на месте, наблюдая за этим.

В тот день Ин Хва отказался от побега и вернулся домой. Он ничего не ел два дня и не ходил в школу. На третий день он впервые позвал тетю: «Тетя».

Получается, Юн была той самой «собакой».

Она была тем, кто постоянно бросал камни в глубокий колодец, на дне которого покоились воспоминания о собаке десятилетней давности.

Осознав это, Ин Хва вдруг принялся подсчитывать возраст Юн. Подумал, уж не реинкарнация ли она той самой собаки.

Мысль была настолько абсурдной, что он невольно усмехнулся. Возраст абсолютно не совпадал, да и если бы совпадал, такое всё равно невозможно.

Читать мысли прикосновением...

Видимо, наслушавшись в последнее время всякого бреда, он и сам начал сходить с ума.

Покачав головой, Ин Хва вышел из машины и направился к подъезду. Нужно было быстро принять душ, переодеться и ехать за Чжу Ын.

Телефон в кармане коротко завибрировал. Вводя пароль на двери подъезда, он достал аппарат и посмотрел на экран.

Новое сообщение от Чжу Ын.

[Ты в последнее время какой-то странный.]

Ин Хва коротко отписал, что заедет за ней после пар, и убрал телефон в задний карман.

Странный...

Для Но Чжу Ын это было весьма деликатное выражение.

Ин Хва казалось, что сейчас в нем образуется брешь. В его неприступной внутренней крепости появилась крошечная дырочка.

Если ничего не предпринять, она будет становиться всё шире и глубже.

Нужно было придумать, как заделать ее, пока она не разрослась.

* * *

Даже после того как Ин Хва на скорую руку почистил сиденья и доехал до университета, у него оставалось время. Припарковавшись у гуманитарного корпуса, он направился в курилку.

В последнее время он стал курить чаще. Раньше он редко курил в одиночестве, а теперь начал.

Ин Хва пристрастился к сигаретам на стройке, когда ему еще не было и двадцати. Один пожилой рабочий предложил ему закурить, и он не отказался.

Втянувшись, он понял, что сигареты во многом полезны. Особенно в компании: курить было гораздо естественнее, чем просто стоять и ничего не делать.

Ин Хва курил, когда игнорировал чей-то пристальный взгляд, когда молчал в ответ на расспросы, когда пытался сбежать из утомительной или напряженной обстановки, а также когда ему приходилось затесаться в компанию курильщиков.

И даже когда приходилось разговаривать с девушкой, проявляющей к нему интерес, Ин Хва тоже курил. Причем обычно он не спрашивал на это разрешения, и подобное поведение заставляло большинство девушек чувствовать себя неловко.

Они понимали: «Он не обращает на меня внимания», «Он хочет побыстрее закончить этот разговор», чувствовали себя униженными или обиженными, а порой расстраивались и злились на его бестактность.

Так что сигареты в какой-то мере были для Ин Хва отличным средством для отпугивания девушек.

Чжу Ын тоже терпеть не могла сигареты. Она говорила, что тех, кто уже подсел на никотин, еще можно понять, но начинать курить в наше время — это шаг назад. Заявляла, что это «деревенщина», и строго запрещала курить в ее присутствии.

Ин Хва подчинялся. До тех пор, пока это не противоречило их первому и главному правилу — тетя превыше всего — он слушался. Да и причин не слушаться у него не было.

Но Юн была другой. С самого начала. Будучи некурящей, она спокойно стояла рядом с ним, когда он курил, ни разу не скривившись, и даже без проблем заходила с ним в курилки и специально отведенные для этого зоны.

А в прошлое воскресенье она выдала:

«Не кури так много. Если возможно, кури только при мне».

Еще ладно «не кури так много», но что значит «кури только при мне»?

Ее намерения были неясны, и от этого становилось не по себе. Если бы она предложила курить вместе, он бы еще понял...

Невольно нахмурившись, Ин Хва зашел в зону для курения, зажал сигарету губами и чиркнул зажигалкой.

Сам того не замечая, он снова думал о Юн. Поразившись этому, он мотнул головой, как вдруг с другой стороны кто-то окликнул его:

— Ги Ин Хва, ублюдок ты эдакий. Какими судьбами?

Он медленно повернул голову на голос. В углу, посмеиваясь и пуская дым, стояли трое парней. Двоих он не знал, а вот третьего — Чхве Чхоль Гу с факультета физвоспитания — припомнил.

Когда-то его представили как школьного друга Юн Ю Сона, а в последнее время они частенько виделись в «Киномане».

Болтливый, грубоватый.

Примерно такое впечатление он производил, но после той вечеринки Ин Хва добавил к его характеристике еще пару пунктов:

Проявляет большой интерес к Юн. Опасен.

— Слышал, первые съемки пошли по одному месту? — Чхоль Гу направился к нему с таким видом, будто эта новость доставляла ему несказанное удовольствие.

— Все ходят с кислыми минами, один Джун Сан хён включил режим победителя и твердит, что это просто плата за будущий успех. В клубе полный бардак. И нахрена было вообще эту чушь со съемками затевать...

Похоже, Чхоль Гу, который сам в съемках не участвовал, был крайне недоволен Ма Джун Саном и его проектом. А может, просто искал повод почесать языком.

Зная, что Чхоль Гу не упускает возможности посплетничать о нем и Чжу Ын, Ин Хва промолчал и отвернулся.

Чхоль Гу смерил его холодный профиль косым взглядом. Глубоко затянувшись и выпустив длинную струю дыма, он продолжил:

— А девчонки-то тебя как только не кроют. Ах да, и твою вторую тоже.

Произнося слово «вторая», Чхоль Гу криво усмехнулся. Ин Хва бросил на него косой взгляд и щелчком сбросил пепел:

— Что за вторая? О ком ты?

Он догадывался, о ком речь, но спросил совершенно безразличным тоном.

— Ой, да ладно прикидываться. Наглый ублюдок. Ты же мутишь с этой ненормальной с инглиша, а сам при этом с Богиней с журфака. Так что она у тебя вторая. Говорят, они вместе в воду свалились, а ты бросил свою девку и спас Богиню.

Зажав сигарету в зубах, Ин Хва снова повернулся и посмотрел на Чхоль Гу сверху вниз.

Надо же, кто-то в открытую называет Но Чжу Ын Богиней.

Подумав о том, что наглый здесь вовсе не он, а Чхоль Гу, Ин Хва, не сводя с него глаз, молча затянулся.

— Чё уставился? Я сам только слышал. Если бы не Ю Сон, твоя девчонка бы утонула.

— И что?..

— Какое еще «и что», придурок? Все только и говорят о том, что вы с Богиней просто играете с девчонкой. А тут еще Джун Сан хён докопался до ребят из «Дерева мечты», устроил скандал. И из-за этого всё и случилось. Короче, в клубе сейчас атмосфера хуже некуда. Все боятся, что новые первокурсники разбегутся.

— Для того, кого это волнует, ты выглядишь слишком веселым, — тихо пробормотал Ин Хва, выдыхая дым, и затушил наполовину выкуренную сигарету о пепельницу. Затем взглянул на левое запястье, проверяя время. Пора было идти.

— Еще бы не весело. А тебе бы не было? Прямо как в сериале про измены. Я вот одного не пойму, и спрашиваю чисто из интереса: нахрена ты с этой с инглиша мутишь? Говорят, ты ее и не любишь особо.

— Не твое дело.

— Ну и манеры... бесишь, урод. У этой Чо Юн личико-то ничего, но одевается как бомжиха, характер странный, да еще и брешет про какую-то болезнь... А иногда посмотришь — реально какая-то жуткая. Особенно взгляд... Слышь, а какого цвета у нее глаза...

— У меня дела. Я пошел.

То ли он придуривается, то ли и правда не понимает намеков... Решив, что с такими людьми, как Чхоль Гу, общаться себе дороже, Ин Хва повернулся к нему спиной. Чхоль Гу, на секунду прервавший свою тираду, крикнул ему вслед:

— Эй, я вообще-то не договорил! Ублюдок невоспитанный. И что только девки в таком придурке находят, кроме смазливой морды? Короче, веди себя нормально. И не создавай проблем.

Слова «веди себя нормально» и «проблемы» на секунду задержались в голове Ин Хва, но тут же исчезли.

Конечно, лучше не создавать проблем, как он и сказал, но разве всё всегда идет по плану...

Живя своей жизнью, начинаешь мириться с некоторыми вещами, и для Ин Хва такими вещами были «сплетни» и «проблемы».

Он всегда был в центре внимания, и в этом не было ничего нового или пугающего.

Но тот факт, что теперь к этому приплели Чо Юн — совершенно нового человека в этом уравнении, — не мог не раздражать.

— Отвали, — бросила Чжу Ын с бесстрастным лицом, пройдя мимо Ин Хва на выходе из аудитории.

— Я подвезу. Ты же сразу домой? — спросил Ин Хва, как ни в чем не бывало идя следом.

— Придурок, я тебя просила? Что за наглость — писать «заеду, не заеду»? На сегодня мы закончили, так что отвали.

Видимо, она всё еще злилась на то, что он спихнул на кого-то другого ее просьбу купить белье и пошел проведывать Юн.

Но Ин Хва и не думал извиняться. Да и Чжу Ын не стала бы принимать извинения.

Для них пустые формальности не имели никакого значения, и извинений, в которых не было ни капли искренности, они друг другу никогда не приносили.

Ин Хва никогда не извинялся перед ней за смерть ее матери. Он считал, что слова здесь не помогут, да и Чжу Ын этого не требовала.

— И как ты собираешься ехать домой? Если на такси — я вызову.

Чжу Ын, быстро шагавшая по территории кампуса, внезапно остановилась. Постояла секунду и резко обернулась.

Она с силой сверлила взглядом Ин Хва, стоявшего в шаге от нее, а затем занесла правую руку для удара. Ин Хва, прекрасно знавший, что за этим последует, вовремя перехватил ее запястье.

— Здесь слишком много людей.

Студенты с любопытством поглядывали на пару, застывшую посреди двора.

Став студенткой, Чжу Ын перестала вести себя так же несдержанно, как раньше, но в последнее время она словно забывала об осторожности.

— Не здесь. Сделай это в другом месте. Можешь бить сколько угодно, — Тихо, чтобы слышала только она, прошептал Ин Хва.

Обычно он не останавливал Чжу Ын, но такие ситуации были исключением. Особенно, когда ее действия могли серьезно навредить ее же репутации.

Пощечины Чжу Ын редко заканчивались одним ударом, обычно за ним следовала целая серия. Иногда — пока она не выбьется из сил.

И устраивать такое представление на глазах у всех было нельзя.

Чжу Ын долго смотрела в бесстрастное лицо Ин Хва, а затем грубо выдернула руку.

— Бить сколько угодно? Ты мне что, одолжение делаешь?

Уголок губ Чжу Ын криво пополз вверх. Ее тихий голос, с трудом сдерживающий гнев, слегка подрагивал. Взгляд, которым она в упор сверлила бесстрастное лицо Ин Хва, тоже мелко дрожал.

Ин Хва молча смотрел на нее сверху вниз.

Обычно идеально уложенные волосы Чжу Ын сейчас были небрежно собраны в растрепанный хвост. Она не была излишне чистоплотной, но всё же отличалась некоторой привередливостью, и сидеть на парах после падения в воду, не имея возможности нормально помыться, наверняка было для нее крайне раздражающим.

К тому же в последнее время Чжу Ын явно не высыпалась из-за проблем с Ким Сок Ханом.

Ее чрезмерная нервозность, добровольный откат к прежнему, неадекватному поведению — всё это из-за Ким Сок Хана? Или...

— Кто для тебя Чо Юн?

Чжу Ын, не отрывая напряженного взгляда от лица Ин Хва, закрыла глаза, открыла их и задала вопрос.

— В смысле?

Внезапно прозвучавшее имя Юн резануло по нервам, но Ин Хва ответил монотонно, ни одним мускулом на лице не выдав эмоций.

— Ты ведешь себя по-другому.

— О чем ты?

— Ты со мной в игры вздумал играть? Или правда не понимаешь, о чем я? Твое поведение изменилось. Думаешь, я мало видела таких девок, которые к тебе липли? Но только с Чо Юн всё иначе.

Выпалив это быстро и раздраженно, Чжу Ын отвернулась и откинула волосы назад. Она тяжело дышала, ее плечи вздымались, но затем она протяжно и тонко выдохнула.

Добровольный регресс Но Чжу Ын в последнее время. Кажется, в этом был виноват не только Ким Сок Хан, но и Чо Юн. Точнее, началось всё с Чо Юн, но в конечном итоге причиной был Ги Ин Хва...

— Это из-за того, что она угрожала покончить с собой? — Немного успокоившись, Чжу Ын отошла с дорожки под дерево и спросила тихим голосом.

Ин Хва, естественно последовав за ней, вспомнил слова, сказанные им месяц назад.

«Она пригрозила, что убьет себя, у меня не было выбора».

Ему нужно было как-то объяснить Чжу Ын, почему он какое-то время будет таскаться с Чо Юн. Это была ложь, брошенная просто так. Без всякой задней мысли, исключительно из-за нежелания лишних хлопот.

На вопрос «почему?» в ответ на слова «мы договорились встречаться полгода» нужно было дать правдоподобный ответ. И при этом сделать так, чтобы Чжу Ын не узнала, что ему известна тайна ее измен... Он решил, что это единственный способ избежать всех этих утомительных объяснений.

Чжу Ын, которая скорее выставляла напоказ свои похождения, чем скрывала их, именно эту измену утаила от Ин Хва. Наверняка у нее были на то причины, и он хотел уважать ее желание сохранить это в тайне.

Для этого нужна была другая правдоподобная причина, по которой он начал встречаться с Чо Юн. И какую бы вескую причину он ни придумал, Чжу Ын всё равно бы сопротивлялась и засыпала его вопросами.

Поэтому он сказал так.

«Она угрожала покончить с собой. Сказала, что умрет, если я не буду с ней встречаться. Потерплю ее полгода, а там она и сама отстанет».

Он был уверен, что эта причина сработает безотказно.

На первом году старшей школы была одна девушка, которая устроила перепалку с Чжу Ын из-за Ин Хва, а потом инсценировала самоубийство.

Она была из хорошей семьи, отличница, да к тому же с огромным самомнением. Она просто физически не могла проиграть Чжу Ын. Эта девушка была влюблена в Ин Хва, не скрывала этого и заявила, что согласна быть хотя бы просто подругой. Она не была такой безумной, как Чо Юн, но всё же довольно навязчиво крутилась вокруг них двоих.

И в итоге случилась беда.

Чжу Ын постоянно била по ее гордости, а Ин Хва лишь равнодушно за этим наблюдал. Он думал, что она, как и все остальные влюбленные в него девчонки, немного пострадает, а потом сама выдохнется и отстанет.

В конечном итоге она действительно отстала, но способ оказался совершенно неожиданным.

Девушка обошла с десяток аптек, скупила лекарства от простуды и, медленно, таблетку за таблеткой, проглотила их все, после чего заснула.

Ее жизни ничто не угрожало, но ночью ее всё же увезли на скорой. Ее родители примчались в школу, подняли страшный скандал, подозревая, что дочь стала жертвой школьного буллинга.

В итоге всё закончилось тем, что девушку перевели в другую школу, но по поведению Чжу Ын было видно, что эта ситуация вызвала у нее сложный коктейль эмоций. Кажется, она даже была немного шокирована.

С тех пор Чжу Ын, словно командир в армии, сортирующий солдат из группы риска, стала делить всех девушек, приближающихся к Ин Хва, на категории с высокой и низкой степенью риска. И с теми, кто попадал в категорию высокого риска, она обращалась осторожнее, не переходя определенной черты.

Чжу Ын тоже не хотела ничьей смерти.

Так Ин Хва воспринял ее изменения. В категорию «люди», созданную Чжу Ын, Ги Ин Хва явно не входил, но это не имело никакого значения.

Чо Юн сейчас наверняка была занесена Чжу Ын в категорию высокого риска. То есть Чжу Ын по-своему делала ей поблажки.

Правда, в последнее время ее терпение, похоже, было на исходе, но Ин Хва верил, что она не станет вести себя так же безрассудно, как в подростковые годы. По крайней мере, с кем-либо еще, кроме Ги Ин Хва.

Чжу Ын больше не была несовершеннолетней, и хотя она никогда об этом не говорила, у нее наверняка были какие-то планы на будущее.

Так что она не станет вымещать свой гнев на ком попало.

— Почему молчишь? Я спрашиваю, почему с Чо Юн всё иначе?

Чжу Ын набросилась на Ин Хва, который, склонив голову, погрузился в свои мысли.

— Сегодня была нестандартная ситуация.

Ин Хва посмотрел в ее горящие глаза и ответил спокойно. В его голосе не было и намека на желание успокоить ее — он просто констатировал факт.

— Ты думаешь, я только из-за сегодняшнего завелась? Ты что, реально не понимаешь?

Чжу Ын резко переспросила и тихо усмехнулась.

«Если ты и дальше будешь так себя вести, я за себя не ручаюсь».

Так говорили ее глаза.

Ин Хва отвел взгляд и коротко вздохнул.

Он и сам порой чувствовал, что ведет себя с Юн как-то неправильно, так что Чжу Ын с ее проницательностью не могла этого не заметить.

В последнее время его состояние стремительно ухудшалось, так что подозрения Чжу Ын будут только расти.

— У нее болезнь, поэтому я просто стараюсь быть чуть внимательнее.

И это тоже не было ложью.

Верил он ей или нет, но в рамках здравого смысла он действительно обращал на это внимание, раз уж она говорила, что больна.

— Какая? Что ей нельзя прикасаться к людям? А ты у нас исключение? И ты в это веришь?

— И что, если не верю?

Один раз он уже видел это своими глазами, а сегодня ему еще и члены клуба рассказали про ее короткий припадок. Он был занят Чжу Ын и сам не видел, но по одной только атмосфере понял, что дело серьезное. Особенно по Юн Ю Сону, который стоял над Юн, белый как мел.

— Если бы сегодня мы чуть-чуть опоздали, случилась бы беда. Ты же сама слышала.

— Что я слышала? Как она билась в припадке после того, как ее с трудом вытащили из воды? Как шарахалась от человека, который ее спас, будто призрака увидела? Ты реально собираешься встречаться с ней все эти полгода? И я должна всё это терпеть?

— Договор есть договор. Если я его выполню, она тоже отстанет.

— Значит, ты собираешься продолжать в том же духе?

— Всё равно в сентябре всё закончится.

— Сейчас май!

— Осталось недолго.

— Недолго?! Ты сам-то слышишь, что говоришь? Ты же всегда ненавидел тех, кто к тебе лип! Да какой там месяц, стоило кому-то хоть неделю покрутиться рядом, как ты начинал смотреть на них с невыносимой скукой... А сейчас? Ты знаешь, какой ты сейчас?

Чжу Ын выпалила всё это на одном дыхании, а потом долго молчала, холодно глядя в черные глаза Ин Хва. А затем сквозь зубы процедила:

— Ты стал похож на человека. Понимаешь? Ублюдок, который всегда был как кукла, в последнее время вдруг начал казаться человеком. Поэтому я не верю ни единому твоему слову. Повторяю вопрос. Кто для тебя Чо Юн?

Чжу Ын смотрела так, словно давала ему последний шанс ответить правильно.

Ин Хва молча смотрел на нее. Ее широко распахнутые глаза покраснели от напряжения. Под ними залегли темные тени, а кожа, всегда сиявшая, сегодня казалась сухой и тусклой.

Глядя в ее карие глаза, в которых затаился непонятный страх, смешанный со сдерживаемым гневом, Ин Хва произнес:

— Она не человек. Она зверь.

Услышав его спокойный, низкий голос, Чжу Ын нахмурилась:

— Что?

— Она не человек, она как собака.

Складка между бровями Чжу Ын стала еще глубже. Видимо, не сразу уловив смысл его слов, она отвела взгляд и потерла лоб. Затем закрыла глаза, тяжело выдохнула и, снова посмотрев на Ин Хва, спросила:

— Допустим, собака. И в чем разница?

Ин Хва посмотрел в ее всё еще раздраженные, но уже слегка остывшие от сдерживаемого гнева глаза и ответил:

— Разница есть.

— И в чем же?

— Продолжительность жизни меньше, чем у человека. Тупая, безрассудная... постоянно лезет куда не просят и может легко сдохнуть в любой момент.

Перечисляя всё это для Чжу Ын, Ин Хва и сам всё больше убеждался в своей правоте.

— ...

— Потому что она собака.

Убеждался в том, что Чо Юн действительно напоминает собаку.

Однако по мере того как он говорил, лицо Чжу Ын всё больше искажалось от раздражения.

— Эй, ты бред-то не неси. Собака — это метафора. Она не настоящая собака. Она нормальная студентка.

— Настоящая или нет, но сдохнуть может в любой момент — в этом они похожи.

Чжу Ын смотрела на Ин Хва, который говорил это совершенно серьезно и с нечитаемым, бесстрастным лицом, и ее раздражение сменилось откровенным недоумением.

— Знаешь, ты порой несешь такую чушь, что мне аж страшно становится. И, честно говоря, в такие моменты я даже понимаю, почему Сок Хан стебался над твоим низким эмоциональным интеллектом.

Чжу Ын сказала это, прекрасно понимая, что насмешки Ким Сок Хана касались не только Ин Хва.

Его слова были издевкой над их отношениями — над тем абсурдным, слепым подчинением Ин Хва любым, даже самым бредовым приказам Чжу Ын. Но в то же время они били и по его оторванному от реальности, странному упрямству.

Чжу Ын раздраженно смахнула назад прядь волос, выбившуюся из небрежного хвоста, и коротко вздохнула.

— Тебе ведь тоже не нравится, когда люди умирают.

— ...

Заметив, что враждебность во взгляде и поведении Чжу Ын немного спала, Ин Хва продолжил более расслабленным тоном:

— Просто терпи, пока она сама не исчезнет. Да, бесит, да, путается под ногами, но вреда от нее никакого. Зато перестраховка не помешает.

Чжу Ын, казалось, не до конца убедили его слова, но допытываться дальше она не собиралась.

По крайней мере, она поняла, что он не просто отмахивается от нее дешевой ложью.

— А если будешь злиться или стрессовать, срывайся на мне, как и раньше.

Но на эти сказанные вскользь слова Чжу Ын снова отреагировала резко:

— Ты что, сейчас ее защищаешь?

Брови Ин Хва слегка дрогнули от того, что она так точно подметила его неосознанный порыв.

Он не то чтобы защищал Чо Юн, но ему действительно не хотелось, чтобы гнев Чжу Ын обрушился на эту мелкую, слабую девчонку. Она всё равно с этим не справится. А разгребать последствия в любом случае придется ему.

— Просто пытаюсь предотвратить возможные проблемы.

Лучший способ справиться с неприятностями — не допустить их. И ничего больше.

— Нет, так дело не пойдет. Я сегодня не в настроении с тобой разговаривать. Мы как будто на разных языках говорим. Просто проваливай.

Чжу Ын оттолкнула Ин Хва, преграждавшего ей путь, и вышла из-под дерева. Ин Хва не спеша пошел следом.

— Я подвезу.

— Я вызову Сок Хана, так что отвали, придурок.

Бросив это раздраженным тоном, Чжу Ын ускорила шаг, но вдруг остановилась. Видимо, ей было неудобно в обуви — она пару раз топнула правой ногой по земле и пошла дальше.

Сейчас на ней были женские кроксы, которые валялись в клубе. Упав в пруд, она потеряла одну туфлю, и эти тапки явно были ей маловаты.

— Тебе бы лучше перестать видеться с Ким Сок Ханом.

Поравнявшись с Чжу Ын, которая из-за неудобной обуви шла не так уверенно, как обычно, Ин Хва пробормотал это себе под нос, словно размышляя вслух.

На взгляд Ин Хва, Ким Сок Хан был худшим из всех. У Чжу Ын и раньше было полно всяких парней: и изменщиков, и тех, кто распускал руки, но Ким Сок Хан отличался даже от них.

Все его слова и действия были изощренными. Он балансировал на грани, никогда не переходя общепринятых рамок. С Чжу Ын он вел себя крайне обходительно, но порой проявлял подлость, а под предлогом «соскучился» или «хочу услышать твой голос» изводил ее звонками днем и ночью.

Чжу Ын и Ким Сок Хан могли ласково смотреть друг на друга, криво усмехаясь, и при этом, взявшись под руку, вести ожесточенные словесные перепалки.

Ин Хва не раз приходилось присутствовать при их встречах, наблюдая за этими утомительными и непонятными сценами.

Естественно, яд Ким Сок Хана доставался и Ин Хва, но тот не обращал внимания. Злясь от того, что его выпады не достигают цели, Ким Сок Хан не упускал случая кольнуть Ин Хва при каждой встрече.

Он был невероятно упрямым человеком, и сейчас этот Ким Сок Хан, методично играя на нервах Но Чжу Ын, медленно уничтожал ее.

Чжу Ын прекрасно понимала его намерения, но, видимо, из-за гордости не могла с ним порвать.

— Не твое дело. Пока я как следует не утру этому ублюдку нос, я с ним не расстанусь, — процедила сквозь зубы Чжу Ын и, зловеще посмотрев на идущего рядом Ин Хва, вынесла последнее предупреждение: — Если не хочешь, чтобы я прямо здесь устроила истерику как сумасшедшая, заткнись и уходи.

— Позвони, если что-то случится.

Ин Хва постепенно замедлил шаг и, остановившись, тихо сказал это. Чжу Ын, не оборачиваясь, молча пошла вперед, ничего не ответив.

Ин Хва какое-то время смотрел ей вслед, а затем повернулся и пошел в противоположную сторону.

На этом то, что он мог сделать для Чжу Ын, заканчивалось.

Очень редко он давал ей советы, как сейчас, но если она не слушала с первого раза, он никогда не повторял дважды.

Это касалось и Ким Сок Хана. Что бы Чжу Ын ни ждало впереди, Ин Хва больше не скажет ни слова. Но он выполнит всё, что она потребует.

Позовет в ад — пойдет в ад, попросит спасти — спасет, прикажет прыгнуть в огонь — прыгнет, скажет умереть за нее — умрет.

Конечно, ему бы не хотелось делать то, что расстроит тетю, но он думал, что раз уж он сделал столько всего, чтобы ее порадовать, то всё будет нормально. Тетя быстро забывала. В ее арсенале жизненной мудрости было уникальное умение быстро стирать из памяти всё плохое.

Чтобы забрать сумку Юн, Ин Хва зашел в клубную комнату. Как он и ожидал, сумка валялась в углу.

Когда Ин Хва открыл дверь и вошел, один из старшекурсников, развалившийся на диване с телефоном, поприветствовал его:

— О, Ин Хва, пришел?

Ин Хва коротко кивнул в ответ и сразу направился к сумке Юн.

Вопреки словам Чхоль Гу о том, что в клубе «полный бардак», там было тихо. Кроме старшекурсника на диване, в комнате никого не было. Если не считать разбросанного повсюду съемочного оборудования, обстановка была совершенно обычной.

— Ну ты даешь… — Когда Ин Хва взял сумку и повернулся к выходу, он услышал, как старшекурсник что-то бормочет. Ин Хва обернулся и увидел, что парень, всё так же не отрывая взгляда от экрана телефона, медленно, с каким-то обреченным вздохом произнес:

— Тяжело тебе, наверное...

Сказав это, он бросил на Ин Хва короткий взгляд. Казалось, он хотел сказать что-то еще, но промолчал, снова уткнувшись в телефон. И махнул рукой, мол, иди давай.

Этот старшекурсник не участвовал в проекте. Большинство ребят постарше Ин Хва вообще в нем не участвовали. Но до них, видимо, всё равно доходили слухи.

«Похоже, Чхоль Гу не всё выдумал», — мельком подумал Ин Хва, открывая дверь. И тут же замер. Он столкнулся с компанией, которая как раз собиралась войти.

Две девушки и один парень. Девушек он не знал, а парня — очень даже.

Юн Ю Сон, который был немного ниже ростом, посмотрел на Ин Хва, а затем опустил взгляд на сумку Юн в его руке. После этого он всучил пакет с едой девушкам, стоявшим за его спиной.

Девушки, переглянувшись в замешательстве при виде Ин Хва, растерянно взяли пакет.

— Я ненадолго отойду, — коротко бросил Ю Сон, на что одна из девушек схватила его за руку и слегка потянула на себя:

— Да ладно вам, сонбэ. Мы же договорились вместе поесть.

— Вы пока начинайте.

Ю Сон мягко высвободил руку. Ин Хва попытался протиснуться мимо него, но Ю Сон кивнул в сторону коридора и сказал:

— Давай поговорим.

— Вы же сами всё купили, как мы можем есть без вас? Мы подождем, пока вы вернетесь.

Пока вторая девушка говорила это, добавляя, чтобы он возвращался скорее, пока токпокки не остыли, из глубины клубной комнаты раздался громкий крик:

— Я жрать хочу, сил нет! Пусть идет, если хочет, а вы тащите еду сюда, живо!

Страница книги Возможно, дьявол в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

1 - 36

1 - 37

1 - 38

1 - 39

1 - 40

1 - 41

2 - 42

2 - 43

2 - 44

2 - 45

2 - 46

2 - 47

2 - 48

2 - 49

2 - 50

2 - 51

2 - 52

2 - 53

2 - 54

2 - 55

О книге