Враг, отрубивший голову моему отцу, заплатил цену за то, чтобы развязать завязки на моей одежде.

Это случилось именно тогда. Ночью, когда звери, вырезавшие моих родителей и весь мой род, решили, в конце концов, обесчестить и меня.

— Я пришел поглядеть, так как говорят, что дочь мятежника стала казенной кисэн [1].

[1] корейская артистка развлекательного жанра, куртизанка. Казенные кисэн обслуживали чиновников и государство.

Неужто они не боятся небес? Чтобы стать игрушкой для мужчин, которые ворвались, бессовестно извергая бесстыдные слова, мне пришлось сесть перед зеркалом.

Румянец проступил на лице еще до того, как я нанесла ёнди [2]. Лицо, на котором застыл гнев, решительно смотрит на меня из зеркала. Сегодня был день, когда кисэн Нак Ён укладывала волосы [3], и день, когда хоронили мстительный дух благородной девицы Хан Соль Рён.

[2] традиционные корейские красные румяна.

[3] также «поднимать прическу»: идиома, означающая официальный дебют кисэн и потерю девственности (первая ночь с мужчиной).

Когда я неохотно закончила приготовления, женщина в зеркале стала мне чужой. Кожа, покрытая пудрой, была бледной, как у трупа, а алые ёнди на губах выглядели так, словно я выпила яд и выплюнула свежую кровь.

На тело, ничем не отличающееся от трупа, я надела шелка, лично пожалованные зверем, который собирался это тело пожрать. Темно-красная юбка, словно пропитанная кровью отца, насмехается надо мной. Погребальные одежды, в которых я отправлюсь на тот свет, столь вульгарны; как же я посмотрю в лица родителям?

Отец, матушка. Ваша дочь смоет этот позор алой кровью врага и последует за вами.

Утвердившись в мыслях о мести, я вышла из кибана. С каждым шагом ынжандо [4], остро заточенный и спрятанный в посон [5], сдавливал лодыжку, а ладанка, глубоко упрятанная в нагрудную повязку, холодом остужала сердце, бушующее словно пламя.

[4] небольшой серебряный кинжал, который носили женщины для самообороны или самоубийства ради сохранения чести.

[5] традиционные корейские носки.

Снаружи было светло как днем из-за процессии с лотосовыми фонарями в честь восьмого дня четвертого лунного месяца [6]. В день, когда все пускают фонари по реке, моля о процветании жизни, мужчины, собравшиеся в канцелярии провинции Пхёнан, собирались сорвать цветок лотоса и втоптать его в грязь.

[6] день рождения Будды.

Им это не удастся. Ведь я первой пущу их головы по реке Сандзу [7], молясь о перерождении моих родителей в раю.

[7] река в буддийской мифологии, которую умершие пересекают на пути к загробной жизни.

Настал момент встретить попутчиков, которых я заберу с собой на тот свет. Поднявшись в Сонхвадан [8], где сегодня вечером проходил пир, я встала перед дверью, из-за которой доносился алчный мужской смех.

[8] главное административное здание в провинциальной управе.

— Девка Нак Ён прибыла по вашему зову.

Возможно, из-за того, что я слишком старалась скрыть чувства, бурлящие в горле, мой голос прозвучал безупречно чисто и звонко. Неужели он показался странным и им? Тени, мелькавшие на тонкой бумаге дверей, замерли, и воцарилась тишина, словно кого-то облили холодной водой.

— Войди.

Вскоре послышался голос врага, знакомый настолько, что заставлял меня просыпаться в дрожи от ночных кошмаров. Скрывая вновь проступающую жажду убийства за кокетливой улыбкой, я открыла дверь.

В нос ударил густой запах алкоголя, и в тот же миг взгляды мужчин, которых я должна была сегодня убить, набросились на меня, словно хищники.

Поначалу все, увидев меня, словно лишились дара речи и сидели с отсутствующими лицами, раскрыв рты. Но вскоре их глаза, явившие истинную натуру, наполнились грязной похотью и липко обшарили все мое тело. Кто-то из сидевших в конце стола, забыв о приличиях, даже сдавленно захихикал.

Холодное молчание мужчин в одно мгновение превратилось в горячее, пылающее вожделение.

Мужчин, прибежавших сюда, чтобы развязать пояса, было целых семеро, а женщина, которая должна принять их похоть, — всего одна.

Я никогда не слышала и не видела такого гнусного поведения, чтобы несколько мужчин одновременно пытались уложить волосы одной кисэн.

Внезапно к горлу подступила тошнота, и мне пришлось стиснуть зубы, склонившись в притворном поклоне.

Те, кто именует себя благородными мужами, собираются всю ночь пускать дочь политического противника по кругу, словно чарку с вином, чтобы обесчестить её. Разве не отвратительно видеть, как они, рассуждая о словах мудрецов, телами своими отбрасывают гуманность, долг, благопристойность и мудрость, словно стоптанные башмаки?

Однако смешно удивляться этому сейчас. С того самого момента, как они оклеветали моего отца, они уже были зверями, лишенными всякой человечности.

Отец лишь исполнял свой долг чиби в Сахонбу [9], надзирая за коррупцией чиновников. Я не знаю, какие именно преступления совершила эта свора, но я точно знаю, что ради сокрытия своих грехов они превратили моего невинного отца в мятежника.

[9] чиновник высокого ранга в органе надзора (цензорате), отвечающем за контроль за чиновниками и нравами.

Разве исход не был решен еще пять лет назад? Отец исчез росой на месте казни, а они выжили и наслаждаются богатством и славой.

Неужели им этого мало, чтобы утолить гнев? Им обязательно нужно растоптать дочь, чей рукав ни разу даже не коснулся кровавого ветра политических распрей. Меня трясет от их подлости.

Но, с другой стороны, мне пришла мысль, что это одновременно и месть противнику, и грозное предупреждение тем, кто захочет отвернуться от них.

Пара человек не осмеливались прямо смотреть на меня и, чувствуя себя не в своей тарелке, лишь вертели в руках чарки. Должно быть, они увидели во мне своих собственных детей.

Они тоже осознали это. Тот факт, что если они попытаются разрушить этот тайный сговор, суть которого неизвестна, их драгоценные дочери и внучки так же, как и я, станут закуской на пьяном столе.

Столкнувшись с этим сборищем тварей в человеческом обличье, я дрожу всем телом, но в то же время сердце бьется от радости. Ведь благодаря этому разрозненные враги своими ногами пришли и собрались в одном месте.

К тому же я узнала, кто является их главарем, который до сих пор скрывался в тени и не раскрывал своей личности.

— Чего ты ждешь? Иди скорее и садись к господину министру по военным делам.

Когда Пак Вон Чхуль, губернатор провинции Пхёнан, устроивший этот пир, поторопил меня, я не поверила своим ушам.

Почему здесь министр по военным делам…

Я, распластавшаяся в поклоне приветствия, подняла голову и посмотрела на старика, сидевшего во главе стола.

Министр по военным делам Квон Ик Сон. Кто бы мог подумать, что ученый, прославленный своей благородностью и степенностью, подобно одинокому журавлю, на самом деле окажется гнилым уличным проходимцем.

Внезапно у меня по коже побежали мурашки. Этот человек не просто министр. Он был тестем короля.

Знал ли отец, что направил меч на самую вершину власти? Только теперь разрешилась загадка, почему мой дом должен был быть разрушен в одно мгновение.

— Впервые имею честь видеть Ваше Превосходительство. Меня зовут Нак Ён.

Проглотив подступающее к глазам унижение, я села рядом со старым врагом. Пытаясь скрыть дрожь рук, я наливала вино в пустую чарку, чувствуя, как взгляд старика прилип к моему лицу.

Этот человек, вместо того чтобы проявлять откровенную похоть, как другие мужчины, пристально изучал меня взглядом доброго дедушки. От этого становилось еще страшнее.

Морщинистые губы пригубили вино, которое я налила, и он произнес мягким голосом:

— Говорят, ты и есть дочь покойного Хан Сан Хона?

— Так и есть…

Было омерзительно, что он спрашивал так, будто не знал, хотя позвал меня сюда именно потому, что я дочь Хан Сан Хона. А то, как он прищелкнул языком, изображая жалость, было еще гаже.

— Ц-ц-ц... Я переживал, услышав, что из-за плохого отца ты скатилась до простолюдинки и судьба твоя несчастна, но сегодня вижу, что опасения были напрасны. Для лица, пережившего суровые невзгоды, ты красива, как цветок персика, и это истинная удача.

Какая уж тут удача, если женщина, которой оставался день до свадьбы с возлюбленным, стала казенной кисэн, вынужденной терпеть домогательства мужчин. От этих оскорбительных слов кровь прилила к голове, но я скрыла свои чувства и проявила сообразительность, восхваляя сидевшего рядом губернатора.

— Это благодаря господину губернатору, который пожалел меня и проявил особую заботу.

Ведь если поставил капкан, разумно пригнуться и угождать добыче, пока она сама не войдет в него.

Министр удовлетворенно кивнул на мой кроткий ответ. Видимо, вид покорной дочери того, кто посмел пойти против него, доставлял ему такое удовольствие, что он не остановился и продолжил оскорблять меня.

— Ты росла как драгоценный цветок в благородной семье, купаясь в любви, не скорбно ли тебе в одночасье оказаться в положении той, кто подает вино мужчинам?

— Я считаю незаслуженным счастьем то, что могу сохранить хотя бы свою жалкую жизнь.

— Похвально, что ты знаешь свое место. Однако, глядя на то, как хорошо ты прислуживаешь мужчинам, не была ли эта доля уготована тебе судьбой с самого начала?

— …

Говорит, что быть блудницей — мое призвание. Провокации становятся все более чрезмерными. В этот момент я разгадала его намерения.

Этот старик хочет посмотреть, как я сломаюсь, не выдержав гнева. Господин министр, провоцируйте меня хоть всю ночь. Посмотрим, сломаюсь ли я.

У меня не было ни малейшего желания показывать еще более неприглядный вид и тем самым улучшать вкус их вина.

— Я лишь в благоговейном страхе от того, что вы так высоко цените мои скромные таланты. Прошу, выпейте чарочку.

Улыбаясь лицом низкой кисэн, позабывшей о правилах благородного сословия, я невозмутимо наклонила бутыль с вином. Теперь и губернатор Пак Вон Чхуль подставил мне чарку, облизываясь и глядя на мое лицо, пока я наливала. Вылитая змея, нацелившаяся на добычу.

— А ведь дочурка точь-в-точь похожа на мать, которая была несравненной красавицей, не так ли?

На вульгарные слова губернатора министр ответил смешком и согласился:

— Я видел госпожу Сим однажды при жизни, и мне показалось, будто она воскресла.

О боги. Как он смеет упоминать мать, придя, чтобы овладеть девкой, которая годится ему во внучки?

Когда даже матушка, которую они фактически убили, стала темой для пьяных разговоров, я едва не пролила вино. Я еще крепче сжала бутыль дрожащей рукой, и в этот момент:

— Кстати, ты ведь изначально должна была стать женой королевского секретаря Пэк Сын Джо?

Дзынь.

В тот момент, когда упомянули моего бессердечного мужа, я выронила бутыль.

— Прошу прощения.

Я твердо решила, что не сломаюсь ни от каких оскорблений, но беспомощно рухнула лишь от трех слогов имени моего бывшего возлюбленного.

Я поспешно поставила бутыль с вином, чувствуя на себе взгляды, полные нечистого интереса. Не нужно было смотреть, чтобы понять, как они наслаждаются моим растерянным и жалким видом.

Я нарочито высоко вскинула голову. Затем изогнула глаза полумесяцем и расплылась в широкой улыбке. Чтобы слабая девчонка, дрожащая как осиновый лист, исчезла, и осталось лишь лицо сладострастной кисэн.

— Я, будучи кисэн, впервые прислуживаю мужчинам, и, увидев столь высокую особу, как Ваше Превосходительство, так разволновалась, что допустила оплошность. Прошу великодушно простить меня.

Это была ложь, шитая белыми нитками, очевидная для любого. Однако кокетство, отточенное в кёбане [1] вместе с затачиванием ынжандо, сработало? Министр, окинув меня взглядом, словно околдованный лисицей, вместо того чтобы снова произнести ненавистное имя, медленно протянул морщинистую руку.

[1] школа, где обучали кисэн.

Рука, запятнанная кровью моего отца, коснулась моей щеки. Ощущение, будто ползет змея, скользнуло по коже. Мне хотелось немедленно отбросить эту грязную руку, но я, кротко опустив глаза, молча подставила щеку.

— Говорили, что тот непреклонный королевский секретарь так и не женился и последние несколько лет живет, погрязнув в пьянстве и разврате...

Но как бы я ни старалась ластиться, я не могла избавиться от имени того мужчины, что ворвался в этот пир незваным гостем.

— Теперь я понимаю причину.

Старик приподнял мой подбородок, заставляя посмотреть ему в лицо. Уголки его губ зловеще скрылись в белой бороде.

— Упустив такую несравненную красавицу прямо из-под носа, разве он насытится, какую бы женщину ни обнимал? Вот и бродит так, пока не появится чаровница, способная заставить его забыть.

Военный чиновник, сидевший напротив и бесстыдно разинувший рот, разглядывая мое лицо, поддакнул:

— Вполне возможно. Как бы ни кичились знаменитые кисэн Ханъяна, им и близко не сравниться с такой красотой.

Следом мужчины по очереди принялись беззастенчиво оценивать меня, словно я была кобылой, приведенной торговцем. Единственное, что я могла сделать, сгорая от стыда, но не имея возможности заткнуть уши...

— Вы мне льстите.

Лишь по очереди подливать им вино. Наконец, все бутыли на столе опустели, и настал момент, которого я так ждала.

— Я прикажу принести еще вина.

Под этим предлогом я ненадолго выбралась из клетки со зверями. Закрыв дверь, я перевела дух, который сдерживала, как вдруг услышала за спиной шаги в посонах.

— Агисси [2].

[2] почтительное обращение к молодой незамужней девушке из знатной семьи (барышня/госпожа).

Это была Мору, моя служанка. Она, должно быть, ждала здесь и плакала всё то время, пока я была внутри — её веки распухли и напоминали неспелые персики.

Если я спрошу, почему она плачет, и покажу, что заметила, мне самой станет грустно, поэтому я с трудом отвела взгляд и равнодушно приказала:

— Принеси чайник подогретого вина.

Как только Мору проворно принесла вино, я огляделась. В длинном коридоре были только мы двое.

Шурх.

Я быстро сунула руку за отворот чогори [3] и достала спрятанную ладанку. Открыв коробочку и осторожно развернув бумагу внутри, я увидела горку белого порошка.

[3] короткая кофта, верхняя часть традиционного корейского костюма ханбок.

Открыв крышку чайника, я высыпала туда всё содержимое. Вытащила шпильку из волос и размешала: белый порошок растаял в дымящемся вине, как снег.

— Агисси... это…

Заметив, что Мору поняла природу порошка и побледнела, я схватила её за руку.

— Мору, слушай меня внимательно.

И вложила в дрожащую руку девочки маленький свиток.

— Иди туда, как нарисовано здесь. Там будет генерал Чан.

Чан Хё, военный начальник провинции Пхёнан, командующий войсками. Будучи в сговоре с этими зверьми, он должен был присутствовать на этом грязном пиру, но его не было.

«Сегодня ночью. Я выкраду вас из их лап».

Было ясно, что он намерен сдержать обещание, о котором я не просила, но на котором он сам настоял.

— Если генерал Чан спросит, почему я не пришла, отдай ему это письмо.

Спрятав ладанку обратно за пазуху, я одновременно сунула письмо, которое достала, глубоко в рукав Мору.

— Тогда он выведет тебя отсюда. Так что немедленно забирай свою мать и уходи.

Мору была дочерью моей кормилицы и рабыней нашей семьи. Когда мой род был уничтожен, её притащили сюда, в Пхёнандо, вместе со мной. Мать и дочь, которые, живя тяжелой жизнью, терпели суровые невзгоды, чтобы защитить меня, потерявшую родителей, не должны умереть, будучи втянутыми в мою месть.

Но Мору, несмотря на мои понукания, не сдвинулась с места и спросила:

— А, а как же вы, агисси?

Я же говорила не называть меня агисси. Слова, которые я повторяла до мозолей в ушах последние пять лет, я проглотила обратно. Ведь сегодня, должно быть, последний день, когда эта девочка может назвать меня барышней.

Я схвачу врагов за волосы и прыгну в реку Сандзу.

Выпив вместе этот отравленный алкоголь и покончив с собой.

Что толку, если я выживу? Разве король снимет с меня ложные обвинения? Чем быть замученной в суде и разорванной на части с клеймом убийцы, я предпочту спокойно закончить всё своими руками.

Я не могла сказать этого и промолчала, но Мору, которая всю жизнь смотрела только на меня, не могла не прочитать мои мысли. Я протянула ей мешочек с драгоценностями — серебряными кольцами и нефритовыми шпильками, полученными от врага как плата за укладку волос, — но она отталкивала его изо всех сил, словно это была какая-то проклятая вещь, приносящая беду.

— Я тоже останусь здесь. Давайте, давайте сбежим вместе, агисси. Я буду стоять на страже и ждать, чтобы никто не подошел, так что...

— Нет времени. Хочешь погубить и свою мать, пока будешь медлить? Уходи скорее.

Бросив жестокие слова на прощание, я холодно отвернулась. Делая вид, что не слышу всхлипываний позади, я вернулась туда, где должна была умереть.

— Я принесла вино.

Приведя в порядок расстроенное лицо, я вошла внутрь. С чайником вина, содержащим смертельный яд, я медленно направилась к главному месту, и взгляды мужчин преследовали меня так настойчиво, что это было мучительно. Как назло, они как раз говорили обо мне.

— Даже если она казенная кисэн, изначально она была дочерью благородного дома садэбу [4]. Есть же порядок вещей, нельзя позволить кому попало укладывать ей волосы.

[4] сословие ученых-чиновников.

Оказывается, они, ссылаясь на этикет садэбу, спорили о том, кто причинит боль благородной девице, лишая её невинности.

Раз уж заговорили о «порядке», естественно, те, кто сидел в конце стола, выбыли из числа кандидатов.

— Конечно, совершенно верные слова.

Один из них, осознав свое место, тут же начал вилять хвостом перед главарем.

— Чем желаннее бутон цветка, тем более умелый человек должен его раскрыть, чтобы он расцвел, не повредившись. А кто же здесь обладает таким опытом и вкусом, кроме господина министра по военным делам?

Это была лесть, означающая, что все должны уступить министру право первым овладеть мной. Министр, похоже, не возражал, поглаживая бороду и посмеиваясь.

— Раз вы так настаиваете, мне придется с радостью взять на себя этот труд... но ведь оседлать дикую лошадь, которую еще не объездили, — самое утомительное дело.

Сговор, достойный небесной кары, о том, кто первым надругается над моим телом, они облекали в столь благородные слова. Ни тени смущения на лицах, беседа текла так естественно. Очевидно, делить женщину, как зверя, было для них привычной забавой.

Казалось, мужчиной, который уложит мои волосы, станет министр, но с его губ сорвались неожиданные слова.

— Так к чему старому дряхлому старику проявлять такую жадность? Удовольствие проложить первую дорогу я уступлю своему зятю, который так много трудился все это время.

Министр, похоже, прекрасно знал, как сильно пускал слюни на меня его зять, губернатор. Этот старый лис, уступая меня, собирался заставить зятя почувствовать себя должником?

Так мужчиной, который заберет мою невинность, был назначен Пак Вон Чхуль, губернатор Пхёнана, устроивший этот пир и заплативший за меня выкуп.

Едва я вернулась на место рядом с министром и поставила чайник с вином, как грубая рука Пак Вон Чхуля схватила меня за запястье.

— Вставай.

Неужели он хочет взять меня прямо сейчас? Пир только начался, и ночь еще не глубока.

Пак Вон Чхуль был другом, учившимся вместе с моим отцом при жизни. Но его нутро было хуже, чем у зверя, чтобы понять дружескую верность.

Этот человек вожделел мою мать, но, не сумев заполучить её честным путем, в конце концов низвел до казенной рабыни, чтобы прибрать к рукам. Но что же делать. Прежде чем он успел овладеть ею, бедная женщина покончила с собой, сохранив честь.

Бесхозная похоть этого кобеля в течке направилась на меня, её дочь. Для Пак Вон Чхуля я была не дочерью друга, а лишь заменой женщине, которую он не смог получить.

Видимо, мысль о том, чтобы выплеснуть грязную похоть, копившуюся и не находившую выхода до сих пор, заставила его чресла воспылать с раннего вечера. Это было невыносимо омерзительно.

Но когда это господин губернатор не исходил слюной, глядя на меня?

Поэтому причина, по которой я побледнела, когда меня тащил мужчина, годящийся мне в отцы, была не в страхе перед тем, что должно случиться.

Я ведь еще не успела влить яд в глотки этих зверей.

В тот момент, когда я подумала, что всё пропало, человек, сидевший в конце стола, потянулся к чайнику с вином, который я оставила. С ними покончено. Они сами нальют и выпьют отравленное вино и все вместе отправятся в реку Сандзу.

Значит, единственный, кого мне нужно утащить с собой на тот свет, — это Пак Вон Чхуль. С каждым шагом ынжандо, привязанный к лодыжке, покалывал меня. Я стиснула зубы, глядя в затылок зверю.

Придется заколоть его собственноручно.

А если не выйдет, я перережу себе горло. Ибо я не могу допустить позора стать подстилкой для врага.

Др-р-рк.

Я растерялась, когда Пак Вон Чхуль, тащивший меня, грубо распахнул дверь. Он открыл дверь не в коридор, а в соседнюю комнату.

Когда же я увидела, что внутри, мне показалось, что вся кровь отхлынула от тела. В комнате, освещенной свечами, была откровенно расстелена постель.

Значит, он с самого начала планировал овладеть мной здесь.

И это всего лишь через тонкую бумажную перегородку от множества мужчин, выстроившихся в очередь, чтобы надругаться надо мной следом.

До какой же степени эти твари готовы отбросить человеческий облик? Глаза наполнились слезами от унижения, которого я еще даже не испытала. Мысль о том, что его сообщники могут услышать звуки моей борьбы, когда я попытаюсь его убить, и остановить меня, заставила разум опустеть.

Если так пойдет и дальше, я буду беспомощна.

— Не смей сопротивляться мне, заходи живо.

— Ах!

Не в силах противостоять его грубой хватке, я беспомощно переступила порог. В тот самый миг, когда меня затягивало в грязную пасть демона...

Бабах!

Закрытые двери в передней части пиршественного зала с грохотом распахнулись настежь. В проеме стоял мужчина столь могучего телосложения, что его голова почти касалась притолоки.

Он ворвался внутрь широкими шагами; на вид ему едва исполнилось двадцать. То, как развевались полы его лоснящегося шелкового халата, выглядело необычно.

Для любого было очевидно, что это незваный гость. Оглядев присутствующих, на чьих лицах читалась явная растерянность, молодой ученый плутовато приподнял уголок рта.

Вскоре его взгляд остановился на Пак Вон Чхуле, который, насильно затаскивая меня, снова просунул голову в зал. Мужчина просиял, словно встретил долгожданного друга, и весело крикнул:

— Господин губернатор, Пэк Сын Джо из Ханъяна прибыл!

В этот момент у меня перехватило дыхание, словно в ясный день ударила молния.

Пэк Сын Джо. Неужели, это тот самый орабони [1] Сын Джо, которого я знаю?..

[1] в ориге используется слово «오라버니» (орабони) — это уважительная, формальная (историческая) форма обращения женщины к старшему брату. Это аналог современного «оппа» (오빠), но с оттенком высокого стиля, принятого в эпоху Чосон. «Орабони» указывает именно на статус старшего мужчины-защитника/родственника.

Даже если бы меня внезапно ударили по лицу, душа не разлетелась бы так далеко. Почему он, служащий королю в столице, появился здесь, на севере?

Наверняка в мире есть еще один человек с таким же именем. Нет, так и должно быть.

С тщетной надеждой я снова всмотрелась в лицо мужчины под шляпой катом. Приглядевшись к чертам лица, которые я считала прекрасными, словно вырезанными из нефрита, я с жестокой ясностью поняла — это то самое лицо, которое я знала.

Но я не узнала его сразу, потому что это был не тот утонченный семнадцатилетний юноша из моих воспоминаний. За пять лет черты его лица стали жестче, плечи раздались вширь, и он стал настоящим мужчиной.

Ч-что же делать. Попасться на глаза бывшему жениху именно в тот момент, когда меня домогаются мужчины.

Я поспешно опустила голову, пряча лицо. Если бы меня не держали за запястье, я бы уже сбежала.

Но, может быть, Пэк Сын Джо не узнал меня? Он даже не взглянул в мою сторону.

— О, кто это здесь? И господин министр по военным делам тоже тут.

Он небрежно поклонился министру, сидевшему во главе стола, и без колебаний прошел внутрь. Широко взмахнув полами синего халата, он плюхнулся на то самое место, где я сидела всего мгновение назад.

Министр, прищурившись, оглядел незваного гостя и спросил:

— Королевский секретарь, какими судьбами ты в Пхёнандо?

— Я оставил службу и путешествую по восьми провинциям.

— Что?..

— Я приехал в Пхеньян, чтобы покататься на лодке по реке Тэдонган и посмотреть на девиц, пускающих фонарики. И тут до меня дошел слух, что в этой канцелярии собираются знатные люди, так как же я мог пропустить такое?

— Слух?..

При словах о том, что слух о сегодняшнем собрании просочился наружу, лицо министра стало землистым.

— Ха-ха, не беспокойтесь. Я слышал это не от Его Величества.

Пэк Сын Джо, похоже, не собирался рассказывать, откуда он это услышал. Он просто поднял чарку, которой я пользовалась, и стал рассматривать её, словно любуясь следом от красной помады.

Министр не стал допытываться. Похоже, его беспокоило другое.

— Ты, пользующийся безграничной милостью короля, оставил службу? Как это понимать?

— Разве вы не слышали новостей? Нападки клики Правого министра перешли все границы, так что я решил на время отойти от дел, сославшись на болезнь, пока всё не утихнет.

— Впервые слышу.

— Должно быть, это случилось уже после того, как вы покинули Ханъян.

Как только Пэк Сын Джо равнодушно ответил, он прикоснулся губами к тому месту, где остался след моей помады. Наблюдая за мужчиной, который одним махом опрокинул в себя остатки вина, мое сердце ухнуло вниз.

Конечно, этот вульгарный жест не мог быть вызван любовью. Разве и в прошлом у него не было ко мне чувств? Но тогда его поведение было сдержанным, а сейчас он, похоже, превратился в обычного гуляку, жадного до следов кисэн.

Министр, молча наблюдавший за этим распутным поведением, вдруг изогнул губы в многозначительной улыбке. Взгляд старика вернулся к нам. Он кивнул Пак Вон Чхулю, который застыл в нерешительности, не переступив порог, но и не отступив назад.

— Пришел желанный гость, садись.

Лицо Пак Вон Чхуля, лишившегося возможности немедленно обесчестить меня, безобразно перекосилось. Он уставился на меня. Словно это я позвала бывшего мужчину, чтобы помешать ему. Меня, которая последние пять лет была заперта в его кибане и не могла без надзора отправить даже письмо.

Пак Вон Чхуль, не в силах сдержать гнев, швырнул мою руку и вернулся за стол. Тем временем я поспешно закрыла раздвижную дверь соседней комнаты. Я не могла позволить брату Сын Джо увидеть это вопиющее зрелище с откровенно расстеленной постелью.

И лицо своё я тоже не могла показать. Пока я придумывала предлог, чтобы сбежать отсюда, раздался приказ министра.

— А ты чего там стоишь? Иди сюда и наливай вино.

Не имея предлога для отказа, я закусила губу и вернулась к столу. Сев чуть поодаль между двумя мужчинами, министром и Пэк Сын Джо, я низко опустила голову.

Непонятный взгляд Пэк Сын Джо прилип к моему лицу. Сердце сжалось.

Пожалуйста, не узнавайте меня. Я не Хан Соль Рён.

— Меня зовут Нак Ён…

Голосом, едва слышным, я назвала своё имя кисэн. Представляться продажной девкой тому, кого я хотела сделать своим мужем... в этот момент мне захотелось откусить себе язык и умереть.

К счастью, Пэк Сын Джо больше интересовало вино, чем лицо кисэн. Он сунул пустую чарку мне под нос, словно торопя наполнить её.

Я дрожащей рукой подняла чайник с вином. Но в тот момент, когда я собиралась наклонить носик к чарке, я осознала.

Разве это не отравленное вино с мышьяком?

Пэк Сын Джо. Этот человек — предатель, который перед нашей свадьбой предал моего отца, вырастившего его как сына, и переметнулся к врагам.

Поэтому будет правильно, если он умрет, харкая кровью вместе с этими тварями.

Но моя рука замерла в воздухе и лишь дрожала.

Я смотрела на пустую чарку, протянутую Пэк Сын Джо, и корила себя, когда что-то, привязанное к его поясу, попало в поле моего зрения. Издалека из-за формы я приняла это за короткую курительную трубку. Но вблизи я увидела, что это женская шпилька.

Какой мужчина носит женскую шпильку как украшение?

В тот момент, когда я нахмурилась от этого странного вкуса, он шевельнул рукой, и передо мной предстало украшение на головке серебряной шпильки.

Лотос, вырезанный из белого нефрита.

«Я купил это на своё первое жалованье. Знаю, что шпилька с драконом уже готова... но если ты хочешь вместе со мной заложить традицию избегать роскоши в семье, то можешь надеть это на завтрашнюю свадьбу...»

Но я ни разу не смогла её надеть. Почему он носит шпильку, которую я через человека вернула ему перед тем, как меня потащили в Пхёнандо в качестве казенной рабыни?..

Дзынь!

Чайник с вином в конце концов рухнул на пол. Подол моей юбки и пол мгновенно пропитались разлитым ядом. Моя жажда убийства, кипевшая по отношению к врагам, тоже выплеснулась, как это вино.

Это не было ошибкой. К чему все эти старые воспоминания, потерявшие смысл? Не в силах разорвать привязанность к мужчине, который меня бросил, я собственными руками упустила возможность уничтожить врагов. Я ненавижу себя за это и не знаю, что делать.

— Э-э, что ж ты всё время проливаешь вино?

Пока меня отчитывали с противоположной стороны, кто-то в конце стола снова вульгарно захихикал. Взгляды всех мужчин сейчас прикованы ко мне. Я кожей чувствую, как даже министр Квон Ик Сон молча наблюдает за мной.

Они наверняка думают об одном и том же.

«Эта девка встретила старого возлюбленного и потеряла голову».

Ладно, пусть смеются сколько влезет. Уж лучше прослыть неуклюжей дурой, чем быть пойманной на том, что я разлила вино, потому что подмешала в него яд.

— П-прошу прощения. — Я нарочно затряслась и склонила голову. — Я сейчас же пойду и велю принести новое вино.

Это был отличный предлог, чтобы естественным образом встать и уйти. Однако министр рукой преградил мне путь, когда я попыталась подняться, и отдал приказ человеку, сидевшему в конце стола:

— Ты, выйди и позови кого-нибудь убрать этот беспорядок.

Мне ничего не оставалось, как снова сесть. Из-за устроенного шума я привлекла внимание Пэк Сын Джо, которого хотела избежать. Он с любопытством оглядел меня и впервые заговорил:

— Судя по прическе, это еще юная кисэн. Неудивительно, что она неопытна в услужении.

Я не юна. В этом году мне исполнилось двадцать.

Орабони действительно не узнает меня.

В каком-то смысле это было естественно. Пять лет суровых невзгод лишили меня улыбки и жизненной силы, оставив лишь скорбь и злобу. И еще...

Я украдкой отвела взгляд и посмотрела на виновника всех бед, Пак Вон Чхуля, сидевшего рядом с Пэк Сын Джо.

Из-за ложных слухов, распущенных этим человеком, орабони, должно быть, считает, что я мертва.

— Кстати...

Пэк Сын Джо повернул голову к Пак Вон Чхулю, словно следуя за моим взглядом.

— Я слышал, что в канцелярии Пхёнана полно казенных кисэн, превосходных и красотой, и в пении, и в танцах, поэтому приехал с большими ожиданиями, но я сильно разочарован. Господин губернатор, почему на семерых мужчин всего одна кисэн?

Внезапно повисла неловкая тишина, словно всех окатили холодной водой. Пак Вон Чхуль, обязанный ответить, только собрался что-то придумать, как вмешался Квон Ик Сон.

— Сегодня эта девочка укладывает волосы.

Он без обиняков раскрыл цель этого пира, которую все пытались скрыть. Словно говоря, что они еще не отказались от этой гнусной забавы.

Неужели они собираются овладеть мной на глазах у моего бывшего жениха?

Пак Вон Чхуль выглядел таким же растерянным от внезапного поступка тестя, как и я.

Какова цель Квон Ик Сона? Интуиция подсказывала мне, что он проверяет Пэк Сын Джо.

Но что именно? Узнает ли он меня?

Мне стало любопытно, как поступит орабони Сын Джо, если узнает, что эта кисэн — я.

Пожалеет ли он меня? Почувствует ли неудобство и сбежит отсюда?

Или же станет заодно с этими зверями и растерзает меня?

Любопытно, но я не хотела бы узнать ответ, даже если бы мне пришлось умереть.

Между тем Пэк Сын Джо, казалось, не заметил испытывающего взгляда Квон Ик Сона. Он громко рассмеялся, словно только что разрешил загадку, но затем прищурился, будто всё еще чего-то не понимал.

— Но почему тогда толпа мужчин собралась на мероприятие, где всего одна кисэн?

Если я отвечу честно даже на этот вопрос, я действительно откушу себе язык и покончу с собой прямо здесь.

— Ну так... мы решили заодно собрать старых знакомых, чтобы развеяться, раз уж так вышло.

Однако министр скрыл тот факт, что семеро мужчин собирались обесчестить меня одну. Глядя на это жалкое зрелище, я поняла две вещи.

Во-первых, они не доверяют Пэк Сын Джо полностью. Очевидно, их отношения не настолько крепки, чтобы показывать ему свои самые грязные стороны.

Во-вторых, даже Пэк Сын Джо, о котором говорят, что он погряз в пьянстве и разврате в Ханъяне, похоже, не развлекается так мерзко, как эти звери.

— Собрать семерых мужчин ради укладки волос одной кисэн — должно быть, это необыкновенная девушка?

Но он сам догадался о той отвратительной затее, которую они пытались скрыть. Однако в его тоне не было осуждения этого чудовищного поведения. Скорее, это звучало так, будто он сам положил на меня глаз.

— Она и вправду довольно хороша собой...

Он пристально посмотрел мне в лицо и провел кончиком красного языка по нижней губе. От этого распутного жеста я застыла на месте.

Брат... Как же вы так изменились?

Моего прямолинейного и честного жениха, который твердил, что мальчики и девочки не должны сидеть вместе после семи лет, и боялся даже коснуться рукава будущей жены, и след простыл. Перед глазами был лишь самец, изголодавшийся по плотским утехам.

Пэк Сын Джо, словно не замечая моей мертвенной бледности, похвалил мою красоту, а затем отвел взгляд и обвел присутствующих.

— Кто оплатил укладку волос этой девицы?

— Я оплатил, — быстро ответил Пак Вон Чхуль. Тот, кто ждал дня, чтобы обладать мной, явно нервничал, боясь, что добычу уведут прямо из-под носа.

— Верно, губернатор Пак оплатил. Ради меня.

Но министр, который знал его намерения и ранее отказался, почему-то вдруг изменил отношение и выступил вперед, заявив, что право на мою первую ночь принадлежит ему.

— Однако, подумав, я решил, что для моего старого тела сорвать этот цветок будет слишком тяжело. Этой девочке тоже лучше разделить первое ложе с молодым мужчиной. Так что я уступаю её тебе.

Он явно нарушил обещание отдать меня зятю и толкнул меня в объятия Пэк Сын Джо.

Что он задумал?

Все, включая меня, были сбиты с толку этой непредсказуемой прихотью, смысл которой был непонятен.

Пак Вон Чхуль был на грани бешенства. Но из-за соблюдения приличий он не мог открыто возразить и лишь с отчаянием смотрел на тестя, словно не понимая его.

Однако министр даже не взглянул на зятя.

Несмотря на твердое решение старшего, Пак Вон Чхуль, похоже, не мог отказаться от меня.

— Послушай, королевский секретарь. Ты ведь...

Казалось, он собирался уговорить того, кто младше, вернуть меня, но Пэк Сын Джо сделал вид, что не слышит, и с готовностью принял подарок министра.

— Как раз в долгом путешествии мне было одиноко, и раз уж Ваше Превосходительство так заботится обо мне, как я могу отказаться?

И, не договорив, схватил меня за запястье и встал.

— Тогда наслаждайтесь остатком пира. Я пойду сниму усталость с дороги.

Что же это происходит? Не в силах угнаться за стремительно меняющейся ситуацией, я в растерянности последовала за Пэк Сын Джо.

Но в тот момент, когда он собирался открыть дверь в коридор, голос министра ухватил его за ноги сзади.

— Не нужно далеко ходить.

Я догадывалась, что последует дальше. Холодный пот заструился по спине.

— Я велел приготовить место в соседней комнате, так что идите туда.

Поскольку казалось, что они не делят свои постельные утехи с посторонними, я ожидала, что Пэк Сын Джо, естественно, откажется от этого неудобного предложения.

— Благодарю вас, господин министр.

Однако он без колебаний потащил меня в соседнюю комнату.

Др-р-рк.

Раздвижная дверь, которую я с таким трудом закрыла, открылась. Комната с вульгарной постелью снова разинула пасть.

— Господин, х-х...

Моя попытка не переступать порог была недолгой. Его сильная рука затащила меня в комнату зверя.

Так.

Пэк Сын Джо закрыл дверь. Через мгновение свет, озарявший бумажную перегородку так ярко, словно днем, полностью погас.

— Ц-ц...

Мужчины, которые, сглатывая слюну, смотрели на закрытую дверь, прищелкнули языками. Если погасить свет, то даже продырявив бумагу, ничего не увидишь.

Жаль было не только того, что они не смогли своими глазами увидеть, как ломают благородную девицу, ставшую казенной кисэн.

Пэк Сын Джо. Этот человек, пользуясь милостью короля, был до крайности высокомерен. Он топчет эту кисэн, даже не подозревая, что она — драгоценная дочь его учителя и женщина, которая чуть не стала его женой. Если девка, не выдержав, раскроет правду, какое же лицо будет у прославленного Пэк Сын Джо?

Глаза мужчин, горевшие желанием увидеть этот редкий фарс, остыли, словно на них вылили ушат воды.

Однако причина сожалений Вон Чхуля была иной. Его лицо, искаженное так, будто он проглотил муху, то краснело, то синело.

— Ваше Превосходительство, отдать дочь Хан Сан Хона этому мерзавцу... Что это за...

— Тсс. Тише.

От ледяного тона министра все не просто замолчали, а затаили дыхание. И тогда из-за погруженной во тьму бумажной двери отчетливо донесся шум.

— Раздевайся.

При низком и решительном голосе Пэк Сын Джо мужчины разом сглотнули сухую слюну. А Ик Сон лишь еще больше прищурил свои острые глаза.

— Мне самому тебя раздеть?

Голоса девки не было слышно, но, судя по словам Пэк Сын Джо, она упрямилась и не раздевалась. И то верно. Захочется ли ей отдавать тело предателю, уничтожившему её семью?

Дочь Хан Сан Хона притворялась перед Ик Соном, что не держит зла и смирилась со своей судьбой, но, похоже, прошлого не забыла.

За дверью слышалось, как Пэк Сын Джо продолжает давить на «кисэн», которая отказывалась делить с ним ложе. Затем, как только его голос оборвался, раздалась полная паники мольба женщины:

— Господин, прошу, не делайте этого.

— Не двигайся. Я не хочу причинить тебе боль.

Казалось, Пэк Сын Джо насильно раздевает её. Звук сминаемой ткани смешался с беспорядочными женскими стонами и вскриками.

— Господин, ах, там, хм, нельзя!

— А, вот оно.

Мужчины, затаив дыхание слушавшие снаружи, вздохнули, когда вскоре раздался голос кисэн.

— Хнык, господин, прошу...

Вот ведь, порвал плоть. Дрожащий голос жалобно плачущей женщины наверняка был вызван болью потери невинности.

Женщина, которая сопротивлялась, говоря, что там нельзя, в конце концов, казалось, сдалась и только всхлипывала. Вскоре звук трущегося шелка наложился на плач кисэн, принявшей первого мужчину. Несомненно, это был звук того, как женщину уложили на постель и начали яростно двигать бедрами над ней.

Картина горячего совокупления живо нарисовалась в головах, и мужчины с покрасневшими лицами обменялись похотливыми ухмылками.

Лицо Пак Вон Чхуля, сжимавшего чарку так, словно хотел раздавить её, побагровело явно от того, что у него внутри всё скручивало.

В этой обстановке только министр по военным делам Квон Ик Сон с пугающе спокойным лицом слушал звуки переплетающихся мужчины и женщины.

* * *

Пять лет назад, в восьмой день четвертого лунного месяца. Я должна была стать невестой Пэк Сын Джо и заключить с ним союз на сто лет [1].

[1] идиома, означающая брак.

И вот, пять лет спустя, в тот же восьмой день четвертого лунного месяца, я, ставшая кисэн, оказалась в положении, когда мне предстояло пасть до его наложницы на одну ночь.

Когда-то я так ждала момента, чтобы оказаться в этих объятиях, но теперь это лишь позор. Нужно найти способ избежать этого.

Сказать, что приготовлю воду для омовения или принесу закуски к вину. Придумав, как выпутаться из нынешнего затруднительного положения, я открыла рот.

— Господин.

— Отдай это.

Но его голос прервал меня на полуслове. Странно, но по коже побежали мурашки. Причиной тому была перемена в тоне его голоса. Шутливая и легкая манера речи исчезла без следа, остался лишь спокойный, оседающий холод.

Я резко подняла голову, но из-за того, что он погасил все свечи, выражения его лица не было видно. Тем не менее, я чувствовала на себе острый, пронизывающий взгляд, и, дрожа всем телом, спросила:

— Что... вы имеете в виду?

— То, что ты подмешала в вино.

Волоски на теле встали дыбом, словно к горлу приставили синий клинок.

К-как он узнал?..

Но мышьяк бесцветен и не имеет запаха, а когда я его подмешивала, в коридоре были только я и Мору. Может, то, что я разлила вино, показалось подозрительным и вызвало сомнения? Тогда нужно просто уверенно всё отрицать.

— Что? Я не понимаю, о чем вы говорите, будто я что-то подмешала в вино.

— Ничего страшного не случится, так что отдавай по-хорошему.

Он говорил так, словно увещевал меня, но как я могу верить словам предателя?

— Я ничего не делала. Это несправедливо, господин.

Пэк Сын Джо замолчал. Не похоже, что он поверил моим мольбам. Очевидно, он над чем-то глубоко задумался.

Я начала задыхаться под его пристальным взглядом в кромешной тьме, когда он вдруг повысил голос так, что это, должно быть, было слышно и за дверью, заставив меня вздрогнуть от испуга.

— Раздевайся.

— Что?..

На мой растерянный вопрос он холодно пригрозил:

— Мне самому тебя раздеть?

Чего этот человек хочет сейчас: услуги тела или обыска тела? Я для начала склонила голову.

— Господин, если вы велите принять вас, я с готовностью повинуюсь.

В тот момент, когда я произнесла слова, которых не было у меня на сердце, из темноты донесся звук, похожий на стон. Это было похоже и на болезненный стон, и на вздох от нелепости ситуации.

Внезапно меня озарило. Пэк Сын Джо притащил меня сюда не из-за похоти. Он вывел наружу убийцу, пытавшуюся отравить его людей.

Хоть я и была раскрыта по неизвестной причине, я не собиралась покорно признаваться.

— Но вы не найдете на моем теле того, чего я не подмешивала в вино.

Тогда он снова понизил голос и спросил:

— Почему ты так думаешь?

— Потому что ничего нет.

Изначально я высыпала весь мышьяк, решившись наверняка оборвать их жизни, так что ничего не осталось.

— Но позвольте осмелиться спросить, почему вы так заподозрили меня?

Я задала встречный вопрос, перекладывая на него обязанность отвечать. Так я надеялась разговором избежать унижения раздевания.

Шурх.

Но он, вместо ответа, грубо схватил меня за подол юбки.

— Ты пролила прозрачное рисовое вино, чистое как вода, так почему же на высохшем месте остался белый порошок?

Дыхание перехватило. Я и подумать не могла, что мышьяк, растворившийся в вине, пролитом на шелк, проявится снова, когда оно высохнет.

— Объяснись.

— Я ничего об этом не знаю.

— А-а, тогда ответ один. Виновата рабыня, принесшая вино.

Сердце ухнуло вниз при мысли, что Мору может принять вину вместо меня. Но Мору, должно быть, уже сбежала со своей матерью. Однако, если вдруг она всё еще ждет меня?..

— Какую выгоду может получить рабыня этой канцелярии, осмелившись навредить господам?

Я отвела стрелу, которую Пэк Сын Джо нацелил в моего человека, на врага, заслуживающего смерти.

— Я своими глазами видела, как тот чиновник, что был в комнате, брал и трогал чайник с вином до того, как я начала разливать.

Боясь, что мне возразят, мол, разве есть смысл своим же подмешивать яд, я поспешно добавила:

— Разве не говорят «Беда приходит изнутри»? Изначально яд прячется не у чужака за оградой, а за пазухой того, кто улыбается тебе в одной комнате.

На самом деле, это были слова, которые я повторяла, как пережевывала рис, последние пять лет. Нечестивец, предавший мой род после того, как мой отец вырастил его как сына... И вот сегодня я выплюнула эти слова, которыми оплакивала судьбу, прямо в лицо мужчине, стоявшему передо мной.

— …

Пэк Сын Джо закрыл рот, словно мертвец, и молчал. Было жутко от того, что не слышно даже дыхания.

Неужели он подумал, что эти слова направлены на него?

Если на воре шапка горит, то это его вина. Но искра может перекинуться и на меня. Прошло, наверное, столько времени, сколько нужно, чтобы трижды сглотнуть сухую слюну, затаив дыхание. Он тяжело вздохнул и нарушил молчание голосом, который, казалось, вот-вот сломается.

— Я тоже ничего не могу поделать.

— Ыт...

И вдруг он внезапно переменился и набросился на меня. Не успела я и подумать о сопротивлении, как он одной рукой беспомощно схватил оба моих запястья и потянул их вверх над головой. Я была буквально беззащитна.

— Господин, прошу, не делайте этого.

— Не двигайся. Я не хочу причинить тебе боль.

Его слова звучали угрожающе, но в хватке не было силы, и она даже странно дрожала. Пэк Сын Джо, казалось, колебался, но при этом торопливо ощупывал мое тело тут и там.

Вдруг он потянул за завязки на одежде, словно нащупал что-то на груди. О боги, неужели это тот самый мужчина, который избегал даже касаться краем одежды женщины?

— Господин!

Он толкнул меня, отчаянно сопротивляющуюся, на постель. Затем, словно собираясь разорвать, распахнул слои моего чогори и в конце концов добрался руками до нагрудной повязки.

Я чувствую прикосновение мужской руки, гладящей поверх ленты, стягивающей мою грудь. Я замерла под этими бесцеремонными движениями, лишь тяжело дыша, когда...

— Ах!

Рука мужчины в конце концов проникла под нагрудную повязку.

— Господин, ах, там, хм, нельзя!

— А, вот оно.

— Хнык, господин, прошу...

Снаружи это наверняка звучало как звуки соития. Но то, что схватила его рука, пробравшаяся в ложбинку моей груди, была не мягкая плоть, а твердая ладанка.

Только тогда рука отстранилась от меня, и мужчина отступил. Я, задыхаясь, поспешно запахнула растрепанную одежду. В тот момент, когда я попыталась приподняться, раздался щелчок открываемой ладанки.

— Порошок остался.

Этого не может быть… Это ложь, чтобы проверить меня.

Шурх.

Но что, если и вправду остался?..

Из-за этой кромешной тьмы не было способа проверить. Звук шуршания бумаги, которую, видимо, доставали из ладанки, прозвучал как гром, и все волоски на моем теле встали дыбом.

— Что это такое?

— Это благовоние, которое носят на теле.

— Вот как? Значит, ничего не случится, если я это проглочу.

Казалось, сердце остановилось. Я не знала, что делать, и колебалась, когда услышала звук, будто он сворачивает бумагу, собирая порошок. Так Пэк Сын Джо действительно может поднести яд ко рту.

— Прошу, не делайте этого…

Тем, что я попросила сохранить ему жизнь, я, по сути, признала, что это был яд. Кап-кап. Горькая слеза скатилась по щеке.

Теперь мне конец. Я умру напрасно, так и не сумев навредить врагу даже на волосок.

Вскоре моя скорбь ощетинилась шипами. Всё это из-за Пэк Сын Джо, который словно злой дух якша. Допустим, я понимаю его предательство как отчаянную попытку выжить. Но почему он преграждает путь даже моей мести?

Пока я, закусив губу, всхлипывала, передо мной продолжался равнодушный шум. Казалось, он закрыл ладанку и убрал её себе за пазуху.

— Ах, хм...

А затем он снова начал тщательно ощупывать моё тело. В конце концов, даже ынжандо, спрятанный в посоне, был отобран.

— Ха, похоже, ты настроена весьма решительно. Раз подготовилась так основательно...

В его голосе звучало непонятное сожаление. Вскоре послышался звук, будто он что-то отвязывает от своей одежды, и что-то похожее на шнур обвило мои запястья.

Меня связывают. Теперь он вытащит меня наружу и начнёт допрос.

Я не хочу умереть собачьей смертью после пыток и унижений. Больше всего на свете я не хотела своими глазами видеть тот момент, когда Пэк Сын Джо узнает, что я — Хан Соль Рён.

Отбросив последнюю гордость не ради жизни, а ради смерти, я взмолилась предателю:

— Господин, сегодня мне было суждено умереть, будучи обесчещенной семью мужчинами. Неужели вам меня не жаль?

— Еще как жаль…

Ответ был сухим и коротким, но голос звучал тяжело и хрипло. Это значит, что его сердце дрогнуло. Не упуская шанса, я вцепилась в его рукав.

— В таком случае, прошу, убейте меня прямо здесь.

Руки мужчины, грубо завязывавшие тесемки на моей нижней рубахе и чогори, замерли. После короткой тишины, в которой не было слышно даже дыхания, прозвучал его ответ.

— Для этого я слишком устал.

— Что?..

У меня даже не было времени толком переспросить.

— Ах!

Толкнув меня рукой, он снова повалил меня на постель. Вскоре я почувствовала, как тяжелое мужское тело плюхнулось рядом со мной.

Вжих.

Прежде чем я успела понять, что происходит, на меня опустилось толстое одеяло. Я почувствовала, как он повернул голову в мою сторону, и горячее дыхание коснулось моего уха. Пэк Сын Джо прошептал мне, вздрогнувшей от испуга:

— Не смей вставать до рассвета. Кто бы ни звал снаружи — не отвечай.

— ...

— И не пытайся меня убить.

Значит, вы собираетесь спать под одним одеялом с убийцей?..

Я была так ошарашена, что только моргала глазами, а ровное тихое дыхание начало щекотать мое ухо.

О боги. Спокойно заснуть под одним одеялом с убийцей.

Орабони Сын Джо, которого я знала, был не таким человеком.

Я думала, что хорошо его знаю, но теперь уже не уверена.

Пэк Сын Джо был единственным сыном Пэк Хи Ряна, близкого друга моего отца. Он был всего на два года старше меня, поэтому с тех пор, как я начала делать первые шаги, я росла, следуя за ним, как за родным братом.

Он с самого детства был настоящим мужчиной и благородным мужем. Рожденный прямым, как бамбук, он не терпел несправедливости и никогда не нарушал правил.

А каким необыкновенным было его терпение с малых лет! Даже когда я, несмышленая девчонка, целый день ходила за ним по пятам и надоедала, он молча принимал меня, ни разу не выказав неприязни.

Но небеса были жестоки: в девять лет он в одночасье потерял обоих родителей. Его отец и мать погибли от рук разбойников, возвращаясь из родных мест.

Дела семьи Пэк шли к упадку, к тому же тот год был голодным. Родственники не спешили брать Сын Джо к себе, и мой отец привел его в наш дом и воспитал как сына.

Может быть, из-за ненависти к разбойникам, отнявшим у него родителей? С тех пор он не выпускал из рук меч и лук, твердо решив стать военным. Но отец, жалея о блестящем уме брата Сын Джо, был против.

— Месть — это не только размахивание мечом. Стать чиновником и открыть эпоху мира и процветания без разбойников — вот самая ценная месть и сыновняя почтительность, продолжающая несбывшуюся мечту твоего отца.

Уступив настойчивым уговорам отца, он в конце концов взял в руки кисть вместо меча. И, словно доказывая, что проницательность моего отца была верна, Пэк Сын Джо удивил мир, сдав государственный экзамен высшего уровня в возрасте всего шестнадцати лет.

И это было еще не всё. Благодаря тому, что Его Величество высоко оценил глубину его познаний, он одним махом занял пост Сучхана [1] в Хонмунгване [2], куда могли попасть только выдающиеся конфуцианские ученые.

[1] должность чиновника, занимающегося составлением документов и ведением записей.

[2] учреждение, отвечающее за хранение книг, составление документов и консультирование короля.

Для меня это тоже было радостным событием. Ведь мы наконец могли сыграть свадьбу, которую откладывали из-за подготовки брата к экзаменам.

Хотя он вошел в нашу семью под предлогом того, что станет зятем, принимающим фамилию жены, Пэк Сын Джо фактически был моим суженым с самого рождения. Говорили, что отцы наших семей договорились поженить нас, когда я родилась.

Конечно, когда одна из сторон, должных сдержать обещание, безвременно скончалась, это могло бы и не состояться.

Но мои родители были людьми, которые высоко ценили верность слову.

Разумеется, они не расторгли помолвку, заключенную лишь на словах, не только из-за чувства долга.

Оглядываясь назад, возможно, один человек не желал этого брака.

Когда ему говорили взять меня в жены по достижении возраста, орабони Сын Джо ничего не отвечал — ни да, ни нет. Поскольку он был человеком молчаливым и скрытным, я истолковала это как молчаливое согласие, как мне того хотелось.

Только повзрослев, я подумала, что могло быть иначе. Что, возможно, я ему не нравилась, но он не мог отказать, будучи обязанным нам за воспитание.

— Мой суженый!

— С чего это я твой суженый? Мы даже свадьбу еще не сыграли.

Это началось, когда ему было лет тринадцать-четырнадцать? Орабони, который раньше ни разу не показывал, что я ему надоедаю, как бы я ни приставала, с какого-то дня начал сторониться меня и говорить такие холодные слова.

Я, уже ослепленная безответной любовью, не видела этого откровенного отказа. Я думала, что застенчивый брат просто смущается и поэтому ведет себя грубовато. Я жила в плену собственных иллюзий и просто радовалась.

Как же глупо это было. Я и во сне не могла представить, что мы впустили в дом тигренка.

Это случилось в ночь перед долгожданной свадьбой. Когда я не могла уснуть от волнения при мысли, что завтра проведу первую брачную ночь под одним одеялом с моим суженым, солдаты Ыйгымбу [3] ворвались в наш дом.

[3] орган, занимающийся расследованием государственных преступлений и преступлений против королевской семьи.

Отца, который даже не понимал причины, связали и увели.

На следующий день было объявлено обвинение — государственная измена.

Не прошло и года с тех пор, как утих кровавый ветер в королевской семье и нынешний король взошел на трон.

Старший брат короля, принц Иян, проиграв в борьбе, уступил трон младшему брату и был сослан в глухую деревню. И вдруг оказалось, что отец якобы вступил в сговор с чжурчжэнями [4] и тайно растил армию, чтобы возвести принца Иян на трон.

[4] тунгусо-маньчжурские племена, населявшие территорию Маньчжурии и северные границы Кореи. В эпоху Чосон считались «северными варварами» и постоянной угрозой из-за частых военных набегов. Обвинение в сговоре с ними (шпионаже или помощи врагу) считалось тягчайшим государственным преступлением и каралось смертью.

Это было ложное обвинение, над которым посмеялась бы даже проходящая мимо собака.

Отец никогда не стал бы планировать измену. Он жил с убеждением, что долг чиновника — не ввязываться в фракционную борьбу, а защищать государство. Кем бы ни был король, он был прирожденным чиновником, который бы просто честно склонил голову и выполнял свой долг ради страны.

Возможно, именно из-за этого прямого, как бамбук, характера он и лишился жизни. Когда свора политических псов бросилась его убивать, у него не было никого за спиной, кто мог бы его защитить.

Может быть, Пэк Сын Джо, видя беду отца, тоже что-то понял?

Он в один миг отбросил честность, которую хранил всю жизнь. Его не пытали и не заставляли признаться, но он сам пошел к врагам и ложно свидетельствовал о несуществующих грехах отца.

Я пыталась его понять.

Да, ведь на кону стояла жизнь. Я бы тоже хотела жить. Я тоже не желала, чтобы этот выдающийся мужчина, едва ступив на блестящий путь карьеры, был заклеймен как член нашей семьи и подвергся казни линчи [5], как отец.

[5] казнь путем отрезания от тела жертвы кусков плоти.

Я провела много бессонных ночей, пытаясь простить Пэк Сын Джо.

Но какой смысл в прощении жалкой кисэн для высокопоставленного господина? Он уже поднялся так высоко, куда моя обида даже не долетит.

Доходили слухи, что Пэк Сын Джо идет от успеха к успеху. Иногда примешивались осуждения, что он — отцеубийца, предавший учителя и тестя ради карьеры.

Я кивала, соглашаясь, что это правда, но в то же время желала, чтобы он, не обращая внимания на упреки, поднялся на самую вершину.

Так и должно быть. Если, принеся нас в жертву ради успеха, он станет всего лишь никчемным бездельником, разве я и мои родители, которые когда-то верили в него и были растоптаны, не окажемся слишком жалкими?

Так или иначе, слухи, похоже, оказались правдой. Пэк Сын Джо, ставший в столь юном возрасте «глазами и ушами» короля в должности Королевского секретаря, не склонялся даже перед старыми и влиятельными сановниками. Его одеяния, украшенные шелком и нефритом, были роскошны, всем своим видом доказывая, что он купается в богатстве и славе.

Это хорошо. Это очень хорошо, но... я не могла скрыть разочарования.

Куда подевался тот благородный ученый, и почему остался лишь распутник, который без стеснения касается женского тела?

Суженого, которого я знала, больше нет в этом мире.

Дыхание, которое слышалось у моего уха, было таким безмятежным. Спать под одним одеялом с незнакомой женщиной, словно это в порядке вещей. Неужели для него это уже стало привычным делом?

Причин, по которым я не могла сомкнуть глаз, было множество, но жар мужского тела, согревающий постель, тоже играл свою роль. Сосредоточив всё внимание на его присутствии, я невольно издала горький смешок.

Разве это не смешно? Оказаться под одним одеялом с Пэк Сын Джо — ведь это была та самая первая брачная ночь, о которой я так мечтала.

Ах, если бы сегодня ночью мое тело упокоилось в холодной могиле, я бы, наконец, смогла спокойно закрыть глаза...

* * *

О чем я только думала.

Я полагала, что проведу ночь без сна, но, похоже, в какой-то момент отключилась.

— Вечно ты не можешь усидеть смирно.

Я проснулась, услышав тихое бормотание. Открыв глаза, я почувствовала прикосновение к запястью.

В тот момент, когда наши взгляды встретились, Пэк Сын Джо резко отвернулся, убрал руку и встал. Я вздрогнула от испуга и приподнялась.

Я могу подняться.

Шнура, связывавшего мои запястья, нигде не было. Видимо, он проснулся раньше и развязал меня.

Зачем освобождать преступницу?..

Пока я в растерянности смотрела на свои освобожденные руки, Пэк Сын Джо повязывал на талии пояс, которым, несомненно, были связаны мои запястья. Я с настороженностью наблюдала, как он приводит себя в порядок.

Теперь он передаст меня властям?

Я сидела, как подобает преступнице, ожидая приговора. Но в то же время лихорадочно соображала, как бы ускользнуть от его взгляда и покончить с собой.

Приведя себя в надлежащий вид, Пэк Сын Джо поднял мой ынжандо, который валялся в углу комнаты. Мое единственное средство самоубийства. Я подумала, что он забирает его как улику, но он совершил поступок, которого я совершенно не ожидала.

Вжих.

Острое лезвие ынжандо, которое Пэк Сын Джо вытащил из ножен, врезалось в подушечку его большого пальца.

— Ох...

Пока я вздрагивала от ужаса, кровь, капающая с кончика его пальца, расцвела красным цветком на белоснежной простыне. Внезапно мне пришла мысль, что это похоже на след первой брачной ночи. Моя догадка оказалась верной.

— Если кто спросит, скажи, что провела ночь со мной.

Зачем фальсифицировать первую ночь, которой не было? Не понимая причины, я широко раскрыла глаза и посмотрела на него снизу вверх.

Но Пэк Сын Джо ни разу не встретился со мной взглядом. Закончив дело, он прицепил мой ынжандо к своему поясу, вытащил шпильку, которая была там изначально, и протянул её мне.

— Уложи волосы этим.

Ту самую шпильку с лотосом, которую он подарил мне накануне свадьбы.

Неужели...

Холод пробежал по спине.

Он знает, что я — Соль Рён?..

Я глубоко вдохнула, пытаясь скрыть дрожь, и, решив проверить его, притворилась непонимающей.

— Почему такой мужественный господин носит женскую шпильку как украшение?

— Это шпилька моей возлюбленной.

Судя по его словам, он не знает, кто я. Я хотела было выдохнуть с облегчением, но замерла.

Постойте, возлюбленной?..

Это была вещь, которую я вернула. Иными словами, это значит, что я была его возлюбленной.

Он холодно оттолкнул меня, но на самом деле любил? Он бросил меня, чтобы выжить, но не смог выбросить чувства ко мне?

В голове всё помутилось. В смятении я смотрела на него, но глаза орабони, смотревшие на меня сверху вниз, были абсолютно бесстрастны. Этот сухой взгляд словно окатил меня холодной водой, приводя в чувство.

Теперь я не та возлюбленная. Поэтому мне следовало сказать то, что сказала бы женщина на одну ночь, получившая вещь другой женщины.

— Н-но, господин, разве можно отдавать мне залог любви, подаренный вашей возлюбленной?

Он пробормотал «Залог любви...» с горькой усмешкой, а затем снова вернул себе равнодушное выражение лица.

— Разве не принято, чтобы мужчина, взявший невинность, дарил шпильку для укладки волос? Но так как у меня сейчас ничего нет, я даю тебе это взаймы на время.

Одолжить любой женщине вещь, которую когда-то дарил мне со смыслом «состариться вместе»...

— Я достану новую шпильку, а до тех пор носи эту бережно и верни мне.

Всё же просит вернуть.

Говорит, что это вещь дорогой возлюбленной, поэтому просит не забирать, а вернуть, но эта возлюбленная — я. Из-за злой иронии судьбы я не знала, плакать мне или смеяться.

— Скорее.

Он снова протянул шпильку. Возможно, это последний шанс удовлетворить любопытство.

— Господин... мы ведь не провели ночь вместе, почему вы велите мне уложить волосы?

Для меня это, безусловно, удача. Но почему Пэк Сын Джо оказывает такую милость кисэн, которую видит впервые? Однако он ответил так, словно это было само собой разумеющимся.

— Ты хочешь, чтобы сегодня ночью снова устроили пир и на тебя набросились семеро мужчин?

— Нет.

Видимо, его слова о том, что ему жаль меня, оказавшуюся в таком положении, не были пустым звуком.

В любом случае, только сказав, что первая ночь состоялась, я смогу избавиться от грязного внимания этих настойчивых зверей. Я поспешно приняла шпильку и поклонилась.

— Я лишь благодарна за милость господина.

Я думала, что буду ненавидеть его всю жизнь, но кто бы мог подумать, что буду искренне благодарна ему. Действительно, пути человеческие неисповедимы.

Пэк Сын Джо ничего не ответил на мою благодарность. Он поднял с пола кат [4], который сбросил ранее, надел его, туго затянул завязки и, направившись к двери, равнодушно приказал:

[4] традиционная корейская шляпа из конского волоса, которую носили мужчины.

— Немедленно возвращайся в кибан.

Только услышав подтверждение, что меня не потащат в управу, я смогла перевести дух. Но его слова, брошенные внезапно перед выходом, заставили меня снова застыть.

— И завяжи завязки на одежде заново.

Я в испуге посмотрела на свою грудь. Только тогда я заметила, что завязки на чогори, которые он развязал и снова завязал в темноте прошлой ночью, болтаются кое-как.

О боги. Каждый раз, когда я кланялась, должно быть, было видно всё тело.

Я густо покраснела и поспешно запахнула ворот.

* * *

Сим Юн Ок.

Единственная дочь учителя и величайшая красавица своего времени, увидеть лицо которой мечтал каждый мужчина. Как и её имя, она была чиста и прозрачна, как нефритовая бусина, и оттого её хотелось испачкать еще больше.

Когда Вон Чхуль впервые увидел её гордый облик, он поклялся. Что сорвет этот надменный цветок и растопчет под собой.

Однако учитель отдал дочь не ему, а Хан Сан Хону. Этому лицемеру, который один строил из себя неподкупного и благородного.

В каком-то смысле эта парочка была очень похожа. Особенно этим высокомерным взглядом, которым они смотрели на него как на мерзкое насекомое, притворяясь внешне вежливыми.

Вон Чхуль точил нож долго. Когда-нибудь я стащу вас в положение хуже червей. Когда небеса наконец дали шанс, он его не упустил.

Хан Сан Хон превратился в кусок мяса, а Сим Юн Ок стала его казенной рабыней. Он был в шаге от того, чтобы сделать эту суку подстилкой, которая всю жизнь будет принимать его семя.

Но эта упрямая баба в конце концов выскользнула из его рук. То, что она бросилась в холодную реку, явно означало, что она не хотела отдавать ему даже труп.

Тогда я сорву твою дочь, которая вылитая ты.

Вчера был тот самый день, но кто бы мог подумать, что этот Пэк Сын Джо появится и уведет её.

Упустить возможность впервые разорвать дочь вслед за матерью стало вечной обидой. Слушая звуки совокупления этой парочки, Вон Чхуль строил планы, как утолить эту обиду.

Когда Пэк Сын Джо насытится и выйдет, я раскрою, что кисэн, которую он только что обесчестил, была его бывшей невестой, и надругаюсь над ней у него на глазах.

Так он думал, но, проклятье. Этот высокомерный ублюдок заснул в обнимку с девкой, хотя снаружи его ждали старшие по возрасту и положению.

Если бы не тесть, он бы не отдал её так просто.

Вон Чхуль, сидя напротив министра Квон Ик Сона, не скрывал своего недовольства. Ему было горько и обидно, но в то же время любопытно.

Великий министр Квон Ик Сон не стал бы устраивать такую сцену просто ради забавы. Наверняка у него был глубокий замысел.

Подавляя кипящее недовольство, Вон Чхуль спросил о причинах.

— Ваше Превосходительство, с какой целью вы вчера отдали дочь Хан Сан Хона Пэк Сын Джо?

Министр Квон не ответил и взял в рот трубку. Сквозь клубы выпущенного дыма его хитрые глаза сузились.

— Тебе не показалось странным, что этот человек появился именно в тот момент вчерашнего дня?

— Это было довольно подозрительно. Но ведь он всегда был непредсказуемым человеком, появляющимся и исчезающим как призрак.

Несколько лет назад он уже внезапно врывался в канцелярию Пхёнана без предупреждения и оставался на несколько дней. Тогда за ним велась тщательная слежка, но он не проявлял никаких попыток найти Хан Соль Рён или каких-либо подозрительных действий.

— Тот факт, что Пэк Сын Джо так охотно принял эту девку, вызывает подозрения, но...

— Однако одного этого недостаточно, чтобы быть уверенным в его намерениях. Ведь он известен своей слабостью к женщинам. Судя по его вчерашнему поведению, он не узнал в ней дочь Хан Сан Хона, но, с другой стороны, Пэк Сын Джо — тот еще хитрый лис.

— Поэтому я и сам путаюсь: действительно ли это случайность или спланированная им неизбежность.

— Я тоже. Именно поэтому я и отдал ему дочь Хан Сан Хона.

В темных зрачках среди морщинистых век вспыхнул жуткий блеск.

— Чтобы раскрыть истинное лицо Пэк Сын Джо.

Прошло уже пять лет с тех пор, как он принял его к себе. Все это время Пэк Сын Джо был ему абсолютно верен, но Ик Сон не доверял ему.

Разве он не предатель, бросивший своего хозяина? Предавший однажды — предаст и дважды. Поэтому он постоянно наблюдал за ним, не ослабляя бдительности.

Однако Пэк Сын Джо, хотя и вел себя высокомерно, опираясь на свой выдающийся талант и милость короля, всегда брался за грязную работу Ик Сона и решал её как свою собственную. Он был словно острейший меч в его руке или верный охотничий пес.

Это было похвально и приятно, и он уже собирался понемногу ослабить бдительность, но...

— Вчерашнее его поведение было крайне подозрительным.

Всё это время он ни разу не взглянул на дочь Хан Сан Хона, умерла ли она или стала падшей женщиной. Он не то что не пытался её выкрасть, но даже тайно не связывался с ней. Бывало, спьяну болтал, что у него на душе стало легче от того, что дочь мятежника исчезла из его блестящей жизни.

Так что это действительно могло быть совпадением, но шестое чувство Ик Сона твердило обратное.

— Возможно, он всё еще хранит чувства к дочери Хан Сан Хона в своем сердце.

Это не обязательно означает, что он всё еще верен уже мертвому и исчезнувшему Хан Сан Хону, но нельзя держать рядом человека с другими мыслями.

— Может быть, он следил за её благополучием способом, о котором мы не знаем, и, услышав, что мы собираемся овладеть его женщиной, примчался сюда.

От предположения Ик Сона лицо Вон Чхуля пошло пятнами.

— Если он пришел, зная об этом, значит, внутри канцелярии есть предатель, который с ним в сговоре.

То, что происходит в его канцелярии, утекает наружу. Это дело может не ограничиться потерей одной девки, а стоить всем голов.

— Я найду его и вырву ему язык с корнем.

Ик Сон кивнул, соглашаясь с решимостью Вон Чхуля, от которой веяло жаждой убийства.

— И еще одно. Ни в коем случае не раскрывай Пэк Сын Джо истинную личность этой девки. Мы должны выяснить, знает ли он уже, кто она, и скрывает ли это от нас.

Это тоже станет зацепкой.

— Ты имеешь в виду использовать эту девку как наживку, чтобы проверить, действительно ли Пэк Сын Джо наш человек?

— Именно.

Вон Чхуль злорадно ухмыльнулся, словно поймал шанс вырвать бельмо на глазу, но вдруг нахмурился.

— Значит, мне придется самому выступить и удержать этого тигренка на своем дворе.

— В этом не будет необходимости.

— Что это знач...

Не успел он спросить о значении этих слов, как снаружи доложил слуга.

— Господин, прибыл Королевский секретарь.

Как говорится, вспомни тигра — он и появится; Пэк Сын Джо явился сам.

— Какой он к черту Королевский секретарь, если оставил службу.

Вон Чхуль недовольно проворчал и нервно крикнул в сторону двери:

— Пусть войдет!

Вскоре дверь открылась, и когда высокий мужчина вошел широким шагом, глаза Вон Чхуля злобно сузились. Видимо, он хорошо подкрепился, сожрав самку, которую тот с таким трудом выращивал, — лицо его так и лоснилось.

Глядя на эту рожу, он внезапно почувствовал, как к горлу подступает чувство поражения, которое он испытывал перед Хан Сан Хоном.

— Как почивали прошлой ночью?

Пэк Сын Джо вежливо поклонился двум старшим, словно вчерашняя грубость была делом рук кого-то другого. Когда он сел, Ик Сон первым осторожно забросил удочку.

— Ты выглядишь свежее, чем вчера. Видимо, прошлая ночь была весьма удовлетворительной.

— Всё благодаря заботе Вашего Превосходительства.

— Вот как. А как тебе Нак Ён, та девочка? Достаточно ли она хороша, чтобы утолить мужскую страсть?

Если речь идет о кисэн — другое дело, но обычно мужчины избегают обсуждать, какова в постели женщина, которая должна была стать хозяйкой их дома. Он ждал, что тот смутится или переведет тему, всё еще считая эту девку своей женой, и попадется на крючок, но...

— Ох, и не говорите. Я так ждал, услышав, что кисэн Пхёнана так искусны, но по сравнению с кисэн Ханъяна она совсем... Эта девчонка всю ночь вела себя как бревно, так что я не то что страсть утолил, а только силы зря потратил.

Он начал жаловаться, словно только и ждал, когда его спросят. Ик Сон усмехнулся, чувствуя опустошение, когда натянутая леска вернулась с пустым крючком.

— По тебе видно, что ты лишь силы потратил, молодой ведь еще.

— Рад, что вы так считаете, но...

Пэк Сын Джо вдруг растянул конец фразы, его лицо помрачнело, и он горько усмехнулся.

— На самом деле, слова о том, что я оставил службу из-за болезни, не совсем пустая отговорка.

Глаза обоих округлились, глядя на его чистое лицо, на котором не было ни следа болезни.

— Что с тобой не так?

— Мне очень неловко об этом говорить.

Он неловко кашлянул и сменил тему.

— В общем, стоило мне, нездоровому, проявить удаль и отправиться в путешествие, как тут же стало хуже.

Он сказал, что вчера сразу после соития уснул без задних ног, несмотря на то, что старшие ждали снаружи, именно из-за упадка сил.

— Придется поберечься, чтобы не умереть на чужбине молодым, даже не увидев потомства.

Закончив говорить, Пэк Сын Джо посмотрел на Вон Чхуля.

— Поэтому я думаю задержаться в Пхеньяне на какое-то время.

Только теперь Вон Чхуль понял, почему министр Квон сказал, что нет нужды удерживать этого тигренка. Он предвидел, что Пэк Сын Джо сам вызовется остаться.

Отлично. Сам лезет в ловушку.

Вон Чхуль, притворяясь, что оказывает милость, расставил сеть, чтобы поймать этого вьюна.

— Флигель в этой канцелярии как раз пустует, так что можешь поправлять здоровье там.

Флигель находился довольно далеко от его личных покоев или Сонхвадана, где он вел дела, так что риск того, что его грязные секреты будут раскрыты, был невелик. С другой стороны, это внутри стен канцелярии, так что нет ничего лучше для того, чтобы держать его на ладони и следить за каждым шагом.

Пэк Сын Джо, и не подозревая о его замыслах, был тронут.

— Я лишь благодарен, что губернатор так щедр ко мне. Я никогда не забуду эту милость.

— Да пустяки, не стоит.

— Тогда, хоть это и бесстыдно, могу я попросить еще об одном одолжении?

— Говори свободно.

— Я привез из Ханъяна только одного охранника, так что мне бы хотелось, чтобы вы приставили ко мне человека для прислуживания.

Вон Чхуль догадался, кого он просит, но притворился непонимающим.

— Тогда я пришлю тебе несколько расторопных слуг.

— И, если можно, дайте мне одну кисэн, чтобы скрасить одиночество долгими ночами.

Просит кисэн, чтобы она играла роль жены. Он раскрывает свои истинные намерения. Вон Чхуль продолжал валять дурака, заманивая вьюна глубже в сеть.

— Что ж, посмотрю, есть ли среди казенных кисэн подходящая девочка.

— Не нужно утруждаться. Отдайте мне ту девочку, с которой я был вчера.

Вон Чхуль сдержал уголки губ, готовые поползти вверх в ухмылке, и притворился удивленным.

— Ты же только что сказал, что разочарован, потому что она как бревно.

— Но ведь это я уложил ей волосы. Мне немного совестно, что я заставил её плакать прошлой ночью. Это тоже судьба, так что я хорошенько обучу её и верну господину губернатору.

Как бы он ни болтал языком и какие бы отговорки ни придумывал, факт, что этот ублюдок хочет заполучить эту девку в свои руки, скрыть невозможно.

Рыба вошла в сеть.

Ик Сон скрыл блеск в глазах за вежливой улыбкой, а Вон Чхуль не смог скрыть хищный взгляд зверя перед шеей врага.

Между тем Пэк Сын Джо, казалось, совершенно не замечал этих подозрительных взглядов. Никто не мог знать, что за своей невинной улыбкой этот хитрый змей повторял про себя одни и те же слова.

Не войдя в пещеру тигра, не поймаешь тигренка.

Без риска нет награды.

И гибель всегда приходит изнутри стен.

Когда я привела в порядок одежду и растрепанные волосы и вышла из Сонхвадана:

— Агисси!

Мору подбежала ко мне мелкими шажками, схватила меня за руку и, всхлипывая, проговорила:

— Агисси, хнык, какое счастье, что вы живы.

— Я же просила не называть меня так.

Снова отчитав её, хотя я клялась себе, что больше этого не сделаю, я почувствовала, как с трудом успокоенное сердце вновь затрепетало. Надо же, как вышло, что я снова вижу солнце. Я взглянула на небо и вздохнула, а Мору как раз указала туда же.

— Знаете, как я извелась, пока вы не выходили, а солнце уже в зените?

Увидев запавшие глаза Мору, явно не спавшей всю ночь, у меня защемило в груди.

— Я заставила тебя напрасно волноваться. Но почему ты всё еще здесь? Ты должна была послушаться меня.

— Как же мы можем сбежать, бросив вас, агисси?

Мору замотала головой со слезами на глазах.

— Моя матушка тоже отказалась. Мы умрем, но только рядом с вами.

От этих слов у меня защемило сердце. Кем была Мору для моей кормилицы Нан Силь? Единственной кровной дочерью, которую она сберегла до пятнадцати лет, похоронив перед этим троих детей.

И я заставила мать сказать своей драгоценной дочери: «Давай умрем вместе».

«Жизнь принесет лишь позор. Ён-а, давай умрем здесь вместе с мамой».

Вдруг я поняла, что и моя мать когда-то говорила то же самое. В ночь перед тем, как броситься в реку, рука матери, сжимавшая мою и умолявшая об этом, дрожала как осиновый лист.

Матушка тоже не хотела умирать. И уж точно не хотела напрасной смерти для единственной дочери, которую берегла как зеницу ока.

Но то, что ей пришлось просить дочь умереть вместе с ней из-за ада, который ждал бы нас, если бы мы выжили, вновь острой болью отозвалось в сердце.

— Но отец велел мне выжить, что бы ни случилось.

Теперь я жалею, что тогда так упрямилась. Я выжила лишь с одной мыслью о мести, но даже эта возможность была отнята.

Может, мне стоило тогда не упрямиться по-глупому и последовать за матерью? Тогда Нан Силь и Мору не пришлось бы терпеть столько страданий, пытаясь защитить меня.

— Прости меня.

— Ох, не говорите так. Мне хочется танцевать от радости, что вы живы, агисси. Пойдемте скорее. Нужно сообщить матушке, что вы в безопасности.

Мору бодро пошла вперед. Но, как только мы отошли от Сонхвадана и людей стало меньше, она вдруг резко развернулась, подбежала ко мне и прошептала на ухо:

— Кстати... а что с вином?

Враги вышли живыми и невредимыми, так что неудивительно, что ей было любопытно. Я вздохнула и ответила:

— Я его разлила.

— Вы хорошо поступили. Мне достаточно того, что вы в безопасности.

Мору утешила меня совсем как взрослая, а затем намеренно запела, как беззаботный ребенок. Пройдя так несколько шагов, она снова резко обернулась и спросила:

— Кстати, агисси. Тот ученый, который ворвался вчера посреди пира, это случайно не...

Я невольно глубоко вдохнула.

— Не молодой господин Сын Джо?

— Да, это он…

На лице Мору отразилась сложная гамма чувств. Она родилась и выросла в нашем доме и с детства следовала за мной как тень. Она прислуживала Пэк Сын Джо не меньше моего, так что, должно быть, так же, как и я, была в смятении, не зная, что о нем думать.

— Агисси...

— Я в порядке.

Это была правда. Прошлой ночью меня не обесчестили. К тому же меня не потащили в управу, хотя я была поймана при попытке отравить садэбу.

Но почему?..

Мне хотелось вскрыть череп Пэк Сын Джо и заглянуть в его мысли.

Между тем Мору, похоже, не поверила моим словам, что я в порядке. Она предполагала, что мое состояние ужасно, раз я была обесчещена предателем, сделавшим меня казенной рабыней.

— Это правда.

Ведь ничего такого не было.

Кажется, говорить даже доверенной служанке, что ночью ничего не было, неразумно. Секрет лучше сохраняется, когда о нем знает меньше людей.

— Это всё же лучше, чем с другими мужчинами, не так ли?

— Э-это правда. На самом деле, я вчера ночью собиралась поджечь Сонхвадан.

— Что?..

— Кисэн, которых вызывали в середине ночи, сказали, что молодой ученый, ворвавшийся без приглашения, забрал вас. Я подумала, что с молодым господином Сын Джо всё же будет лучше, и сдержалась. Иначе эта канцелярия уже давно превратилась бы в кучу углей. Хе-хе.

— Мору…

Болтать о таких ужасных вещах с самым невинным лицом на свете. У меня потемнело в глазах, и я приложила руку ко лбу.

— В следующий раз, прошу тебя, если я скажу бежать — беги без оглядки. Ха, надо будет строго наказать и твою мать.

— Матушка будет рада, даже если её отругают.

— Ладно, ладно. Твоя мама ждет. Пойдем скорее.

Мы поспешили в сторону кибана, расположенного в укромном месте на задворках канцелярии.

По дороге Мору постоянно оглядывалась по сторонам, а перед каждым поворотом сначала проверяла, что там за углом. Это выглядело так, словно мы воры, но это была печальная привычка, выработанная здесь ради моей защиты.

Потому что мы не знали, когда и где может появиться Пак Вон Чхуль или его люди, чтобы утащить меня.

Другие мужчины, собравшиеся вчера вечером, уже потеряли ко мне интерес, так как моя первая ночь состоялась, но Пак Вон Чхуль был исключением. Этот человек, питавший непостижимую злобу к моим родителям, всё еще жаждал обладать мной и растоптать.

Поэтому нужно избегать встречи с ним. Единственным безопасным местом был кибан, где госпожа Хэнсу [1] под разными предлогами не пускала Пак Вон Чхуля.

[1] главная кисэн, управляющая кибаном.

Пришли.

Наконец кибан показался перед глазами, и я только хотела облегченно выдохнуть, как вдруг передо мной возник мужчина в одежде военного чиновника с медвежьим телосложением и преградил мне путь.

— Барышня Соль Рён.

Единственным мужчиной здесь, кто так меня называл, был Чан Хё, военный начальник провинции Пхёнан.

Он был генералом, который не только подавлял частые набеги чжурчжэней на севере, но и внес огромный вклад в восшествие на престол нынешнего короля. Другими словами, он был в сговоре с министром по военным делам Квон Ик Соном, который возвел короля на трон.

В то время, когда отца обвинили в измене, он был военным начальником провинции Хванхэ. Разве это совпадение, что доказательства существования частной армии, которую отец не создавал, посыпались именно из его подконтрольной провинции Хванхэ? Я верю, что Чан Хё собственноручно сфабриковал улики и убил моего отца.

Так что он был заклятым врагом, заслуживающим смерти.

Но, как ни странно, именно Чан Хё спас меня, когда я пыталась покончить с собой, чтобы избежать изнасилования Пак Вон Чхулем сразу по прибытии в эту канцелярию.

Что за перемена произошла в его душе тогда?

С тех пор он начал защищать меня от чужих глаз. Более того, перед вчерашним пиром он даже сделал опасное предложение помочь мне сбежать из канцелярии.

— Почему вы не пришли прошлой ночью?

— Разве я не говорила, что не пойду?

Он смотрел на меня взглядом, в котором читалось полное непонимание того, почему я сама отказываюсь от шанса сбежать из лап Пак Вон Чхуля. В его дрожащих глазах сквозила обида на меня, и я гадала, что же он скажет...

— Правда ли, что вы провели ночь с Пэк Сын Джо?

Теперь эта обида видится иначе. Он думает, что я выбрала не его, а Пэк Сын Джо. Я подозревала, но теперь убедилась: у Чан Хё были грязные намерения на мой счет.

Я-то думала, он чувствует хоть какую-то вину за то, что столкнул меня в эту пропасть. Убедившись, что это лишь липкая мужская похоть, я почувствовала страшную усталость.

— Это правда. Позвольте мне удалиться.

Чан Хё не стал меня задерживать и уступил дорогу. Но он не сдался. Проходя мимо, он бросил мне:

— Моё обещание всё еще в силе.

Обещание выкрасть меня из канцелярии и спрятать в безопасном месте, о котором я даже не просила.

Даже если он спасет и защитит меня от падения в бездну, он всё равно тот враг, что столкнул меня в неё. К тому же спасение — лишь предлог, а на деле это не более чем жадность обладать мной единолично.

Чан Хё был крепким военным, которому едва перевалило за тридцать. Жить ему еще долго.

Если я пойду с ним, то ясно как день, что проведу всю жизнь взаперти в его тайном убежище в качестве наложницы. Чем это отличается от того, чтобы перебраться из пасти тигра в пасть волка?

Поэтому, даже если мне придется умереть здесь, я никогда не пойду за Чан Хё.

Только переступив порог кибана, я смогла наконец выдохнуть. Однако тут же набежала толпа кисэн, услышавших новости, и дыхание снова перехватило.

— Эй, Нак Ён. Как ты себя чувствуешь?

Слова вроде бы выражали беспокойство о моем здоровье, но глаза горели желанием услышать подробности прошлой ночи. Под предлогом помощи с укладкой волос они усадили меня, не давая сбежать, и посыпали вопросами, как из рога изобилия.

— Господин не был с тобой груб прошлой ночью?

— Нет.

Боясь, что они догадаются, что первой брачной ночи не было, или начнут жалеть меня, я отвечала на каждый вопрос честно, но равнодушно. Мои короткие ответы должны были быть скучными, но, видимо, не для них.

— А слухи правдивы?

— Какие слухи?

— А... ты же не могла знать.

Все начали щебетать о слухах про Пэк Сын Джо, о которых молчали передо мной всё это время, словно прорвало плотину.

— Слухи о том, что он практически живет в кибанах Ханъяна.

— А...

Об этом я уже слышала вчера на пиру. Но надо же, слухи из столичных веселых домов долетели даже до кибана в провинции Пхёнан. Впрочем, новости среди кисэн распространяются быстрее гонцов на лошадях, так что удивляться тут нечему.

— Говорят, Королевский секретарь не только щедр, но и хорош собой, и нравом пригож, так что кисэн Ханъяна просто с ума по нему сходят.

— Но странно: хоть он и любит женское общество, говорят, он очень разборчив в постели. Даже самые известные кисэн сами вешаются на него, умоляя провести с ними хоть одну ночь, а он им отказывает.

— И такой разборчивый господин сразу же взял тебя! Нак Ён, как же тебе повез...

Шлеп!

Кто-то ударил ладонью по губам кисэн, несшей чушь.

— Следи за языком!

Для женщины, которая должна была стать законной женой Пэк Сын Джо, слова о том, что ей повезло быть выбранной им как кисэн, были не утешением, а оскорблением.

Только тогда осознав свою оплошность, кисэн в испуге зажала рот рукой. В комнате повисла неловкая тишина. Что я вообще могла сказать в такой ситуации?

— Давайте уже закончим с прической.

Замершие руки снова начали суетливо двигаться. Можно было бы просто работать молча, но кто-то, словно желая утешить меня, снова открыл рот.

— Кстати, вы слышали? Говорят, министр по военным делам хотел выдать свою внучку за Королевского секретаря, но тот отказался. Как ни посмотри, он всё еще не может забыть тебя...

— Пф, говорят же, толкование сна важнее самого сна!

В разговор с усмешкой вмешалась одна кисэн, которая всегда меня недолюбливала.

— Если он станет зятем министра, ему придется оглядываться на семью жены и он не сможет вволю гулять по кисэн, вот и сбежал.

— Ох, ты даже толковать не умеешь. Раз не забыл, вот и примчался сюда из Ханъяна, где должен был быть, и выхватил свою возлюбленную прямо из-под носа у других.

— Так это и есть гуляние по кисэн!

В этот момент в разговор внезапно вмешалась юная девушка, которая до этого молча слушала взрослых, сверкая глазами-каштанами.

— Тогда господин может выкупить сестру Нак Ён из списков кисэн?

— ...

— Разве он не за этим приехал сюда?

Мгновенно шумная комната погрузилась в тяжелую тишину, словно всех окатили ледяной водой.

Девочка непонимающе склонила голову набок. Она не знала, насколько наивные и в то же время опасные слова произнесла.

Обычную кисэн можно выкупить за деньги. Но я дочь государственного преступника.

Пока с меня не снимут ложные обвинения или не будет королевского указа, никто не сможет вернуть мне статус. Даже если выложить все богатства Чосона, это невозможно.

И, что важнее всего...

— Он не знает, что я — Соль Рён.

— А...

— И вы все не говорите ему, кто я.

Но какой вес имеет моя просьба для кисэн? Я прибегла к авторитету других.

— Министр и губернатор тоже не раскрыли ему вчера, что я — Хан Соль Рён.

Только тогда кисэн закрыли рты. Если пойти против воли высоких господ, можно лишиться головы, так что, вероятно, они и впредь не будут болтать о том, что я Соль Рён.

— Тогда заколем волосы шпилькой, которую дал губернатор? — спросила та, что молча укладывала мне волосы.

— Нет. Этой… — Я достала из-за пазухи шпильку, которую одолжил Пэк Сын Джо. Пак Вон Чхуль дал нефритовую шпильку, так что эту серебряную шпильку с лотосом все должны были видеть впервые.

— Откуда это у тебя?..

— Погоди... неужели это... Королевский секретарь дал тебе?

Откуда они знают эту шпильку, — подумала я, как вдруг...

— Боже мой! Это же шпилька госпожи Э Воль из «Чхэунгак»!

— Что?..

Эта шпилька моя. О чем они говорят?

— А, Нак Ён, наверное, не знает.

Видя мою растерянность, одна кисэн с шумом принялась объяснять. Э Воль — хэнсу самого известного кибана в Ханъяне, и слухи о её близких отношениях с Пэк Сын Джо ходят повсюду.

Шпилька, которую он всегда носит на поясе, тоже знаменита. Потому что это знак любви, который гордая Э Воль подарила Пэк Сын Джо, когда они наконец сошлись.

Не моя?..

Я отрешенно уставилась на шпильку в своей руке. Я видела эту вещь пять лет назад. И даже дня не владела ею. Так что, возможно, я перепутала похожую шпильку с той самой.

Но я никогда в жизни не видела серебряной шпильки с головкой в виде лотоса, вырезанного из белого нефрита...

Верить, что такая вещь одна во всем поднебесном мире — это, конечно, чрезмерная самонадеянность.

До сих пор я не показывала вида, даже когда внутри всё горело, не желая казаться слабой перед другими, но в момент, когда узнала правду об этой шпильке, мое лицо дрогнуло.

Знак любви от другой женщины. Значит, возлюбленная Пэк Сын Джо — не я, а та кисэн из Ханъяна.

Так и есть. Орабони никогда не отдавал мне своего сердца, а я, глупая, тешила себя пустыми мечтами и на мгновение разволновалась. Из-за врага, к тому же. Совсем с ума сошла.

Кисэн, забравшая шпильку из моих рук, не обращая внимания на мое расстроенное лицо, восхитилась:

— Неужели господин действительно отдал тебе эту шпильку?

— Боже мой! Видимо, ты понравилась ему даже больше, чем госпожа Э Воль. Это значит, что ты и есть первая красавица Поднебесной.

Теперь они не стесняются в выражениях передо мной. Видимо, потому что Пэк Сын Джо меня не узнал. С его появлением я лишь убедилась, что я больше не та, кто может стать его законной женой, а всего лишь такая же ничтожная кисэн, как и они.

Не то чтобы эта мысль была неверной.

— Как же тебе удалось завоевать сердце неприступного Королевского секретаря?

Но вот это — неправда.

Завоевать сердце, как же. Он просто одолжил мне эту шпильку.

Не желая выглядеть еще более жалкой, я промолчала. К тому же укладка волос была уже закончена.

— Как тебе?

Та, что делала прическу, покрутила передо мной зеркалом. В зеркале с пышной прической тремори [1] и яркими украшениями я была вылитая кисэн. Но мое сердце было не на месте не из-за моего положения.

[1] прическа замужних женщин или кисэн с использованием накладных кос.

Белый нефритовый лотос, торчащий сбоку. Была ли это шпилька, которую он подарил мне, или знак любви, который дала ему другая женщина, — я не хотела носить её в своих волосах.

Всё равно это ненадолго. Он скоро уедет отсюда.

Тогда я верну её, и мне больше никогда не придется её надевать.

Я так верила.

— Нак Ён, ты здесь? Госпожа Хэнсу хочет тебя видеть.

Пока меня не вызвала госпожа Хэнсу.

Идя вслед за Мору, я прокручивала в голове ошеломляющие слова, которые только что услышала от госпожи Хэнсу.

Пэк Сын Джо серьезно болен и будет здесь поправлять здоровье?

Хотя на нем и пылинки болезненности не было видно. Но еще более непонятным было другое.

Из всех людей он выбрал именно меня в качестве служанки и наложницы?

Я ведь отравительница, подмешавшая яд в вино. С какой целью он хочет держать рядом источник беды?

Сколько бы я ни думала, вариант, что у него вообще нет никаких мыслей, казался более правдоподобным, чем какой-то хитрый план.

Во флигеле, где он должен был остановиться, ворота были распахнуты настежь, и вовсю шли приготовления к приему гостя. Слуги были заняты тем, что заносили вещи и мыли всё вокруг.

Бах! Бах!

Нан Силь, разложив одеяло на солнечном дворе, колотила его палкой для стирки. Её движения были такими энергичными, словно она била в барабан. Вчера она выглядела как человек в трауре, с потерянным лицом, а сегодня улыбалась во весь рот.

Случилось что-то хорошее?

Подойдя ближе, я округлила глаза. Я думала, она просто улыбается, но Нан Силь то и дело вытирала уголки глаз рукавом.

— Почему ты плачешь? Кто-то обидел тебя?

Улыбаться после того, как тебя обидели, — это не вяжется одно с другим, но я не могла не волноваться.

— Нет. Я просто так счастлива, что...

Нан Силь поспешно вытерла слезы и огляделась по сторонам. Убедившись, что здесь только мы, она крепко сжала мою руку и прошептала голосом, полным волнения:

— Наконец-то молодой господин Сын Джо приехал спасти нашу агисси.

Нан Силь всё никак не могла принять тот факт, что Пэк Сын Джо оказался неблагодарным отцеубийцей.

— Разве я не вырастила множество детей? Врожденная натура не меняется. Глядя на его натуру, молодой господин Сын Джо ни за что не отплатил бы злом за добро.

Поэтому она всё еще верила, что Пэк Сын Джо не предал нас, что, должно быть, есть какой-то глубокий смысл, о котором мы не знаем.

Мне было не по себе от того, что я должна была разбить эту наивную веру, но тщетные надежды нужно срезать под корень, пока они не разрослись.

— Он пришел не спасать. Он даже не узнал меня.

— Эй, не может быть. Пусть прошло пять лет, но кто же не узнает такое красивое лицо агисси?

Тут вмешалась Мору, которая до этого молча слушала.

— Тогда почему вы сами не назоветесь ему?

— Я не хочу показываться ему в таком виде.

Но раз уж показалась, я хотела, чтобы он хотя бы не знал, что я — Соль Рён.

— Меня зовут не Соль Рён, а Нак Ён. Ни в коем случае не раскрывайте ему, кем я была. Даже если он сам заподозрит и спросит, притворяйтесь, что ничего не знаете.

Пока я строго наказывала Мору и Нан Силь держать язык за зубами, они вдруг замерли, глядя мне за спину, словно окаменели, а затем поспешно склонились в поклоне. Почувствовав холодок на затылке, я обернулась.

Пэк Сын Джо приближался. В сопровождении одного охранника столь же могучего телосложения.

Он шел неторопливо, лениво обмахиваясь веером, походкой настоящего бездельника, но взгляд, которым он смотрел в нашу сторону, был, может мне показалось, серьезным.

Когда он остановился перед нами, я тоже склонила голову.

— Вы пришли.

Пэк Сын Джо кивнул мне, приветствуя, а затем перевел равнодушный взгляд на двух женщин, стоявших позади меня.

— Поднимите головы.

Пэк Сын Джо пристально смотрел на Нан Силь. Этот взгляд был неуютен не только мне, но и ей, так что она поспешно заговорила:

— Я, я буду прислуживать господину здесь...

Но перед тем как назвать имя, она запнулась и быстро пробормотала:

— Я мать Мору.

Нан Силь не забыла мой приказ молчать. Видимо, ей пришла мысль, что он может вспомнить имя кормилицы, которая носила меня на спине с детства. Имя Мору более распространенное, чем Нан Силь. Я втайне восхитилась сообразительностью кормилицы.

— Значит, эта девочка — Мору?

Взгляд Пэк Сын Джо переместился на мою служанку.

— Мору...

Он пробормотал имя, словно пробуя его на вкус, и, пристально глядя на ее лицо, прищурился.

Неужели он помнит Мору?..

В тот момент, когда сердце готово было разорваться от тревоги, он вдруг резко захлопнул веер, ударив им по ладони. Мне показалось, что мое сердце тоже упало.

Пока я, не в силах дышать, сжимала дрожащие руки, он, наконец, бросил одну фразу:

— Нет ли в канцелярии вина из дикого винограда?

— Простите?..

— Подай к сегодняшнему ужину вино из дикого винограда.

Отдав этот приказ, Пэк Сын Джо вместе с охранником вошел во флигель.

Оказывается, он просто думал о выпивке.

— Фух... Я чуть не умерла от страха.

Мы, чувствуя себя как воры, на которых горит шапка, разом выдохнули.

* * *

— Вы звали меня?

Когда я вошла в комнату, так как он искал меня, Пэк Сын Джо сидел, небрежно откинувшись на шелковую подушку во главе стола.

— Садись.

Когда я осторожно опустилась на колени, он небрежно бросил что-то на столик для чтения.

Это были мои ладанка и ынжандо, которые он отобрал прошлой ночью.

Я расслабилась, думая, что он хотел меня как наложницу. Но, возможно, вместо того чтобы сдать меня властям, он теперь собирается шантажировать меня, взяв эти вещи в заложники.

Но зачем могущественному чиновнику, который одним взглядом может заставить кисэн делать всё, что ему угодно, утруждать себя шантажом, используя её слабости?

Не понимая его намерений, я вся напряглась, как вдруг он заговорил тоном, будто это его утомляет.

— Забирай.

Это были неожиданные слова. Боясь, что он передумает, я тут же схватила вещи. На всякий случай открыла ладанку — внутри было чисто. Даже бумажки, в которую был завернут мышьяк, не осталось.

Словно Пэк Сын Джо сам уничтожил доказательства моего преступления.

— Больше никогда не касайся яда. Но ынжандо должна носить при себе.

— Что?..

— Разве не нужно иметь оружие, чтобы защитить себя, если кто-то будет угрожать тебе?

— ...

— Конечно, не направляй острие на меня.

Я была так ошеломлена, что, забыв о приличиях, посмотрела ему прямо в глаза.

Почему он покрывает преступление дерзкой кисэн? Даже не спрашивая, почему я пыталась убить его компанию.

Я проглотила вопрос, подступивший к горлу. Если спрошу, то сама раскрою свой секрет. Чтобы не выдать, что я Хан Соль Рён, мне остается только с благодарностью принять это странное молчание и тоже держать рот на замке.

Скрывая сложные чувства, я склонила голову.

— Благодарю за ваше великодушие, безграничное как море.

Когда я подняла голову, взгляд мужчины надолго задержался на моем лице. У него еще остались ко мне слова? Он не велел уходить, поэтому я сидела смирно, терпя его смущающий взгляд, как вдруг он бросил:

— Шпилька.

— ...

— Красивая.

Пэк Сын Джо, глядя на шпильку в моих волосах, приподнял уголок губ. Я опустила глаза, пряча взгляд, который становился колючим.

— Да, это поистине драгоценная и красивая шпилька.

Но какой толк прятать глаза? Я не смогла скрыть обиду в сердце и ответила надутым голосом.

— Ха...

Он усмехнулся, словно моя недовольная реакция показалась ему забавной.

— Почему? Не нравится?

— Мне неприятно носить знак любви другой женщины.

— Ни слова правды.

— Что?..

Разве он сам не сказал, что это подарок возлюбленной? Я подняла недоумевающий взгляд и увидела, что он с озорной ухмылкой протягивает мне руку.

— Завтра пойдем на рынок, и я куплю тебе новую шпильку, так что, если ты не дуешься, иди сюда.

Что он задумал? Его взгляд, устремленный на меня, кажется мягким, и мне становится страшно. Я не хотела подходить и продолжала сидеть, тогда Пэк Сын Джо цокнул языком и криво усмехнулся.

— А, значит, ты и впрямь сильно обиделась. Я и не знал, что ты уже питаешь ко мне чувства, это действительно неловко.

Какая наглость. В одночасье я превратилась в глупую женщину, которая влюблена во врага и ревнует его к другой.

Попалась в свою же ловушку.

Если я так и не сдвинусь с места, то действительно буду выглядеть смешно, как влюбленная дурочка, которая капризничает.

В конце концов, закусив губу, я встала. Словно кошка, вздыбившая шерсть, я настороженно и крадучись приблизилась к нему.

По крайней мере, я не коснусь предателя. Я собиралась опуститься на колени на голый пол рядом со столиком, но этот хитрый змей не позволил мне такой уловки.

— Садись сюда.

Он похлопал рукой по месту рядом с собой. Цель усадить кисэн на шелковую подушку, предназначенную для господ, только одна. Ясно, что он хочет уложить меня и навалиться сверху.

В тот момент, когда я, побледнев, попыталась отступить назад, его рука внезапно вытянулась.

— Куда собралась?

— Ах!

Мощная рука в мгновение ока перехватила мою талию. Это рука человека или каменный столб? Сила была такой невероятной, что я, не успев даже сопротивляться, была притянута и усажена на край подушки.

Как только это случилось, рука отпустила меня, но я не могла расслабиться. Тяжелое ощущение на талии не исчезло, а словно липко приклеилось ко мне.

О боги. Ожили воспоминания о прошлой ночи, о тех руках, что развязывали мои одежды, ощупывали всё тело и в конце концов проникали под кожу.

Холод пробежал по спине, а щеки вспыхнули так, что горели. Голова кружилась, но в мыслях было только одно — бежать.

— Господин.

Я уже собиралась сбежать под предлогом, что мне нужно омыться, как вдруг... Тяжелая голова внезапно упала мне на бедра.

— Господин?

Я ошарашенно посмотрела на мужчину, который лежал, положив голову мне на колени.

— Не двигайся, пока я не проснусь.

Отдав этот короткий приказ, он закрыл глаза. Удивительно, но его нахмуренный лоб тут же разгладился, а дыхание стало ровным.

Неужели... он действительно спит?

Не веря своим глазам, я помахала рукой перед его закрытыми веками. Пэк Сын Джо не то что не открыл глаза, даже ресницей не повел.

Он действительно провалился в глубокий сон, словно потерял сознание, как только лег. Я была так поражена, что не могла закрыть рот.

Он спал со вчерашнего вечера, и ему снова хочется спать?

Пэк Сын Джо, выглядевший как призрак, умерший от недосыпа, открыл глаза примерно в то время, когда запах готовящегося риса начал просачиваться сквозь щели в двери.

Нан Силь, словно специально, приготовила ужин, от которого стол ломился. Разумеется, на нем стояло и вино из дикого винограда, которое господин велел подать.

— Прошу.

Я наклонила бутыль и наполнила его чарку красным вином. Пэк Сын Джо, молча наблюдавший за этим, вдруг с озорным лицом спросил:

— В это вино ты тоже подмешала яд?

— У меня не осталось яда, поэтому не смогла.

Мой дерзкий ответ, брошенный не моргнув глазом, показался ему забавным, и он рассмеялся, откинув голову назад.

Почему вы смеетесь? Это не шутка.

Он проспал весь день, так что теперь, вероятно, не устал. Значит, сегодня ночью он действительно может наброситься на меня.

Поэтому я собиралась подмешать в это вино снотворное. Но из-за того, что я весь день была его подушкой, у меня не было возможности раздобыть его.

В итоге, пока он с удовольствием пил чистое вино, я взяла палочки для еды. Ведь прислуживать за столом — тоже работа кисэн.

Для начала я положила в его ложку побольше салата из редьки, который был пресным, но возбуждал аппетит, а затем потянулась палочками к поджаристому горбылю.

С детства у меня не было таланта отделять рыбное филе от костей. Я часто крошила рыбу в кашу, поэтому Нан Силь всегда делала это за меня. Иногда, когда мы ели вместе с братом Сын Джо, я с радостью принимала то, что он очищал для меня.

— Сколько тебе лет, а ты до сих пор не умеешь пользоваться палочками. Стыдно перед людьми.

— Дело не в этом, просто когда вы это делаете, орабони, это вкуснее всего.

— Ц-ц, только язык у тебя и подвешен...

Став простолюдинкой, я больше не могла так капризничать. Дело не в том, что я отбросила избалованные привычки, боясь наказания за то, что веду себя как благородная барышня. Просто на столе казенной рабыни дорогая рыба не появлялась.

Иногда мне приходилось сидеть рядом с мужчинами за столом с едой и вином и делать то, что раньше делала Нан Силь. Я набила руку и гордилась тем, что теперь хорошо разделываю рыбу, но...

— Ха...

Пэк Сын Джо, молча наблюдавший за моими руками, усмехнулся. В его глазах мои навыки по-прежнему были никудышными.

— В чем провинился этот горбыль, что ты устроила ему посмертную казнь [1]?

[1] казнь уже умершего человека (обычно путем выкапывания тела и обезглавливания/четвертования).

— Прошу прощения…

Видимо, ему стало невмоготу смотреть на это, потому что он выхватил палочки из моих рук, сникших от уныния, и начал орудовать ими сам.

Как ловко у него получается…

Забыв о долге кисэн, я завороженно наблюдала за изящными движениями мужчины, которому должна была прислуживать. Он мастерски отделил толстый кусок филе и положил его поверх ложки с лоснящимся рисом.

Естественно, я думала, что это отправится ему в рот. Но ложка внезапно оказалась у моего носа.

— Как же это!..

Не успела я открыть рот, чтобы спросить, почему он дает это мне, как ложка скользнула внутрь. Рыба, оказавшаяся на моем языке, имела знакомый вкус, вызывающий ностальгию.

Дочь, которая ела мало, опустошала миску только тогда, когда на столе был вкусный горбыль, поэтому в доме рыба не переводилась. Внезапно вспомнилось улыбающееся лицо отца, который приносил связки сушеного горбыля.

Горбыль, вкус которого я давно забыла, был таким вкусным, что на глаза навернулись слезы. Но почему он кормит меня этой драгоценностью?

С набитым ртом я не могла спросить и только смотрела на него круглыми глазами. Пэк Сын Джо, поняв мой невысказанный вопрос, равнодушно бросил:

— Я не люблю горбыля, он пахнет рыбой.

Разве он не любил горбыля? В моих воспоминаниях он был человеком, который с благодарностью съедал всё, что подавали на стол, не перебирая едой.

Может быть, живя в чужом доме, он ел то, что давали, и не мог сказать, что ему что-то не нравится?

Я проглотила рис и рыбу и сказала:

— Тогда я велю больше не подавать горбыля.

— Нет. Пусть подают каждый день.

— Что?..

— Надо полностью опустошить кладовые этой канцелярии.

Глаза Пэк Сын Джо хитро сощурились. Похоже, Пак Вон Чхуль ему тоже не по душе.

Неужели поэтому он скрыл мою попытку отравления, даже зная о ней?

В любом случае, не похоже, чтобы он был слепо предан клике министра.

— Что бы еще такое съесть, чтобы разорить его до основания...

Он подпер подбородок рукой и задумался. Пристально посмотрев на меня, бессовестно уплетающую горбыля, он хлопнул себя по колену, словно ему пришла в голову отличная идея.

— Надо заказать лечебные отвары.

Только тогда я вспомнила, что он решил остаться здесь из-за болезни.

— Но господин, что именно у вас болит, что вам нужно лекарство?

— Почему ты спрашиваешь?

— Ну, я...

— Хочешь узнать название болезни, чтобы подмешать в отвар несовместимые травы?

Не уверена, что он не держит меня на крючке…

Вот что называют «гость стал хозяином».

Вместо того чтобы прислуживать, я сама получила угощение. Когда трапеза господина закончилась, я была так сыта, что не смогла бы съесть ничего, даже если бы передо мной поставили мой собственный ужин.

Пэк Сын Джо, сказав, что хочет осмотреть флигель для пищеварения, вывел меня наружу. Мы гуляли по маленькому дворику, где и смотреть-то было не на что, и глядели на пруд, блестевший как зеркало под лунным светом, когда подошла Мору и доложила:

— Вода для омовения согрета, господин.

Помощь в омовении — тоже обязанность наложницы. Мне не хотелось, но пришлось последовать за ним в купальню.

Скрип.

Я нерешительно подошла к Пэк Сын Джо, который закрыл дверь, повернулся и начал раздеваться. Мужчина, стягивавший чогори через плечи, вдруг обернулся и посмотрел на меня ошарашенным взглядом.

— Зачем ты сюда вошла?

Он испугался так, словно я была бесстыдником, ворвавшимся к моющейся женщине. Не понимая причины, я моргнула.

— Я просто пришла выполнить свою работу.

— Это... твоя работа?

Разве получать помощь в мытье так стыдно? Лицо Пэк Сын Джо покраснело еще сильнее. Но почему воздух в теплой купальне показался мне таким холодным? Я обхватила дрожащие плечи и сказала:

— Да, помощь в омовении — обязанность наложницы.

— И... тебе приходилось мыть мужчину?

— Нет. Поэтому я могу быть неумелой, но меня учили на словах.

— А...

Издав непонятный звук, он резко отвернулся от меня.

— Мне это не нужно, уходи.

Я не стала настаивать и тут же выскочила за дверь, закрыв её за собой. Вскоре из-за двери послышался шорох снимаемой одежды.

Чуть было не увидела и не коснулась голого мужского тела. Какое счастье.

Успокоив колотящееся сердце, я склонила голову набок.

Сработала ли отговорка про неумелость? Но, судя по тому, как меня чуть ли не выгнали, причина была в другом.

Чего этот наглый мужчина так застеснялся, что аж покраснел? И почему смотрел на меня как на злодея, пришедшего подглядывать за его наготой?

Если он не невинный юноша, не знающий женщин, то в мире нет мужчин, которые стесняются раздеваться перед кисэн.

Постойте…

Он ведь не только от помощи кисэн в мытье шарахался. Разве не говорили, что он редко делит ложе, даже когда кисэн Ханъяна вешаются на него? Если подумать, странностей было предостаточно.

Неужели...

Вдруг мне пришла в голову причина, которая разом объясняла бы его странное поведение.

Может быть, его болезнь оставляет на теле шрамы или следы, которые стыдно показать другим?..

Видя, как он в ужасе отказался от помощи в мытье, я успокоилась. Если он так боится показать свои изъяны, то вряд ли захочет обладать мной сегодня ночью.

— Спокойной ночи.

Расстелив постель, я, естественно, поклонилась. И уже собиралась сбежать, как вдруг...

Ленивый голос за спиной схватил меня за лодыжку.

— Куда ты идешь?

Как назло, вопрос звучал зловеще. Я притворилась, что совершенно не понимаю его намерений, и невинно ответила:

— Я собираюсь пойти во флигель для слуг.

У входа во флигель была маленькая пристройка для слуг. Там была всего одна тесная комната, но мне было бы гораздо спокойнее спать там вместе с Нан Силь и Мору.

Конечно, притворство, будто я не понимаю намеков, не сработало на Пэк Сын Джо.

— Наложница хочет оставить хозяина одного?

Напомнив мне о моем долге, он приподнял край одеяла. Если господин велит войти внутрь, кисэн обязана раздеться и ползти туда.

Однако мои ноги, казалось, приросли к полу и не двигались. Дерзко перебирая в голове варианты, я отчаянно искала предлог, чтобы не делить ложе с мужчиной.

— Господин, вы тяжело больны, и я боюсь, что трата драгоценных сил на такую, как я, может повредить вашему здоровью.

Для начала я притворилась, что беспокоюсь о его здоровье, и, используя его же отговорку, попыталась указать на противоречие. Глаза Пэк Сын Джо сузились.

Я подумала, что он сочтет мою попытку уклониться от исполнения долга наглостью, но, похоже, его больше удивила нелепость моих слов. Я гадала, что же именно показалось ему нелепым, как вдруг...

— Я не собираюсь тратить на тебя силы. Я хочу получить немного твоей энергии.

— Что?..

Он собирается высосать мою энергию через принцип инь и ян [1] и иссушить меня до смерти? Глядя на меня, чье лицо уже стало мертвенно-бледным, Пэк Сын Джо усмехнулся.

[1] в даосизме сексуальная практика рассматривалась как обмен энергиями.

— Я же сказал, что не собираюсь с тобой совокупляться.

— Тогда что вы собираетесь делать?..

— Мне просто нужно человеческое тепло, так что тебе нужно лишь согревать постель.

Вы думаете, я кротко скажу: «Вот как?» и залезу туда? Я лучше буду спать в логове тигра, чем под одним одеялом с мужчиной, которому не доверяю.

Видимо, мое недоверие ясно читалось на лице.

— Ха, какая же ты бессердечная.

Пэк Сын Джо вдруг издал стон, словно больной, и плюхнулся на матрас.

— Оставить тяжелобольного человека одного в холодной комнате на всю ночь. Ты ждешь, что я испущу дух посреди ночи, чтобы завтра утром устроить похороны.

Как он сам и сказал, ни слова правды.

Мужчина, растянувшийся на матрасе в форме иероглифа «большой» [2], выглядел настолько крепким, что мог бы голыми руками поймать тигра, не то что умереть сегодня ночью.

[2] 大.

К тому же, комната холодная? Нан Силь так щедро натопила печь, что даже там, где я стояла, пол был горячим.

Но я воспользовалась его очевидной уловкой как предлогом.

— Тогда я сейчас же пойду и велю подкинуть дров.

Но прежде чем я успела взяться за ручку двери, Пэк Сын Джо снова схватил меня за лодыжку словами.

— Этого будет недостаточно. Этот холод, пробирающий до костей каждую ночь, не уйдет без тепла человеческого тела.

Если бы он сказал это с изможденным лицом, я бы поверила, но с его прекрасным, сияющим здоровьем лицом это звучало как полная чушь.

Однако выражение его лица, с которым он смотрел на меня, было таким отчаянным и одиноким, словно у щенка, потерявшего дом и промокшего под дождем, что я сбилась с толку.

У него действительно мерзнут кости?..

Брат Сын Джо с самого детства не знал, что такое притворство или жалобы. Разве он не тот мужчина, который даже когда ему было больно, не показывал этого? Если такой человек говорит о слабости, возможно, он действительно серьезно болен.

В конце концов, я отодвинула подозрения в дальний угол и спросила:

— Вы действительно будете только спать и ничего больше не сделаете?

Кисэн требует от господина, которому служит, не прикасаться к ней. Любой другой уже велел бы завернуть меня в циновку и избить палками.

— Обещаю.

Но Пэк Сын Джо пообещал без тени недовольства. Видя, что я всё еще не верю, он сделал еще более смелое предложение.

— Этого не случится, но если я вдруг коснусь тебя, заколи меня этим ынжандо.

— О боги, господин! Это уже слишком. Если вы решите взять меня силой, то неважно, вытащу я ынжандо или буду размахивать большим мечом, вы легко его отберете. Какой толк от этой железки?

Я продолжала болтать вещи, за которые меня стоило бы побить. Но, похоже, он действительно не собирался наказывать эту дерзкую кисэн.

— Ха, я что, сумасшедший, чтобы навлекать на себя гнев женщины, которая подмешивает яд в мою еду и вино? Я хочу жить долго. Так что хватит болтать, иди сюда. Я замерзаю.

Зря я так долго препиралась. Когда он говорит так, я не могу просто продолжать отказывать.

В конце концов, я решила позволить себя обмануть и провести ночь здесь. Всё еще думая, что в логове тигра было бы лучше, я нерешительно подошла к нему.

Пэк Сын Джо лежал, откинувшись, в одной нижней рубахе, ожидая меня. В тот момент, когда пламя лампы колыхнулось и осветило его тело, мое дыхание остановилось.

Почему эта белая рубаха из рами такая тонкая? Сквозь неё просвечивает цвет кожи. К тому же, почему ворот так небрежно запахнут? Через разрез откровенно виднелась его крепкая грудь. Я в испуге отвернулась.

На самом деле, я не впервые видела Пэк Сын Джо полуобнаженным. В детстве я видела его раздетым до пояса, когда он купался или обливался водой.

Я краснела, даже глядя на то юношеское тело, что же говорить о теле взрослого мужчины в самом расцвете сил.

Мочки ушей горели так, словно их обожгли. Хотя я отвела взгляд, образ этого крепкого тела не стирался из памяти, и сердце колотилось как безумное. Мне захотелось сбежать, но почему-то мои ноги сами собой послушно двигались и привели меня к его ногам.

— Ложись сюда.

Пэк Сын Джо похлопал ладонью по пустому месту на матрасе между собой и ширмой. Стараясь больше не смотреть на его тело и отвернув голову в сторону, я нерешительно забралась туда и села.

Взгляд Пэк Сын Джо, пристально следившего за мной, был довольно странным. Можно сказать, растерянным?

— Что... не так?

Явно он хотел что-то сказать. Он неловко кашлянул, словно ему было трудно говорить, затем медленно отвернул голову в сторону и произнес:

— Ты... собираешься спать во всём этом? Будет неудобно...

Видимо, ему было неловко сказать мне раздеться, раз уж он заявил, что моя роль — лишь согревать постель.

Как он и сказал, это было крайне неудобно. Но сейчас эти многочисленные слои одежды были для меня броней. Лечь рядом с мужчиной в одной тонкой рубашке было абсолютно недопустимо.

— Всё в порядке.

Но украшения в волосах были только помехой и совершенно бесполезны. Я вытащила шпильку и аккуратно положила её у изгоголовья. Тяжелая коса, свернутая в узел, рассыпалась и упала мне на грудь.

Он наверняка видел бесчисленное множество женщин, распускающих волосы. Но Пэк Сын Джо молча смотрел на то, как я распускаю волосы, словно это было редкое зрелище.

Закончив приготовления ко сну, я пристально посмотрела на господина. Он, словно не понимая, чего я жду, выглядел потерянным, но через мгновение опомнился и повернулся спиной.

Дыхание мужчины, одним махом задувшего лампу, было прерывистым.

Мгновенно комната погрузилась в чернильную тьму. Лишь слабый лунный свет, просачивающийся через окно, смутно очерчивал острые контуры его носа и подбородка. Мужчина, словно нарисованный густой тушью, медленно повернулся в мою сторону и лег.

— Ложись и ты.

Я закусила пересохшие губы и неохотно опустилась. И только перед тем, как положить голову, я поняла, что забыла кое-что.

— Я принесу еще одну подушку.

— Как же. Думаешь, я не знаю, что ты хочешь сбежать под этим предлогом?

У меня и в мыслях такого не было, но он съязвил и резко сунул свою руку мне под голову.

— Спи на моей руке.

Если рука затечет, он сам её уберет. Я покорно положила голову на его руку.

Я думала, это пустяк, но ошиблась. Твердое предплечье касалось шеи, щекоча её. Выступающие жилы то и дело подрагивали, заставляя меня нервничать еще больше.

Если подумать, я впервые в жизни лежу на руке мужчины. Вот, значит, каково это.

Поначалу это было просто непривычно и неудобно, но кто бы мог подумать, что мое тело привыкнет быстрее, чем у Пэк Сын Джо затечет рука.

Лежа спокойно на его руке, я вдруг почувствовала, как щиплет глаза. Разве мы не похожи на супругов? Если бы не то событие, мы бы проводили так каждую ночь в нежности...

— Лучше не думай сбежать тайком без моего разрешения.

Поэтому грозное предупреждение Пэк Сын Джо было как нельзя кстати. Благодаря ему я мгновенно очнулась от пустых грез.

— Если попытаешься, знай: завтра я свяжу тебя перед сном, как вчера.

Я думала, что он уложил меня между собой и ширмой, чтобы запереть, и, как всегда, дурные предчувствия не обманули.

Но, погодите, значит, мне придется спать так каждую ночь?.. О боги.

Бессмысленно глядя в потолок, который был таким же темным, как и мое будущее, и моргая глазами, я невольно косилась в сторону. В углу зрения маячила высокая переносица, и я ничего не могла с этим поделать.

В конце концов, не выдержав, я притворилась спящей и тихонько повернулась лицом к ширме. Если не видеть его, будет спокойнее.

Хотя это было ошибкой, бросившей меня прямо в пасть тигра.

Тут же я почувствовала, как одеяло за моей спиной сильно колыхнулось. Пэк Сын Джо, не колеблясь, повернулся на бок вслед за мной. Тело мужчины, преградившее путь сзади, нависало, словно высокая крепостная стена, источая подавляющую ауру. Уж лучше бы меня просто раздражал его нос в поле зрения.

Вот, значит, каково это, когда тигр подкрадывается к тому, кто притворяется мертвым.

Я затаила дыхание, притворяясь спящей, и всеми фибрами души ощущала мужчину за спиной, когда случилось то, чего я боялась.

Рука, поддерживавшая мою шею, внезапно согнулась и одним рывком притянула меня в его объятия. Я в испуге вцепилась в завязки своего чогори, не давая их развязать, и вскрикнула:

— Господин! Э-это же!.. Разве мы не договаривались?!

— Не двигайся. Я же сказал, что ничего плохого не сделаю. Я просто замерз, замерз.

В одно мгновение горячая грудь мужчины прижалась к моей спине. Пэк Сын Джо положил подбородок мне на макушку и тихо прошептал:

— Тепло.

Облегчение в его голосе было искренним. Последовавший за этим ленивый смешок, проникший в мои волосы, пощекотал их, заставив мои плечи невольно сжаться.

— Когда обнимаю тебя так, ты не можешь сбежать и идеально помещаешься в моих объятиях.

От этих слов у меня защемило сердце.

Если бы мой суженый сказал мне такие слова, мое сердце бы трепетало.

Я сама не заметила, как перестала сопротивляться. Рука, обнимающая меня, осторожно гладила мое напряженное плечо. От этого горячего прикосновения волоски на теле встали дыбом, но оно было таким нежным, что к горлу подступили слезы.

Получать тепло от мужчины, который предал меня... нет в мире большей дуры, чем я.

Хан Соль Рён, приди в себя. Этот человек не твой суженый, а всего лишь обычный мужчина с грязными мыслями.

Сейчас он так ласков, но кто знает, когда он переменится и набросится на меня?

Мало того, что отдала сердце, теперь собираешься отдать и тело?

Я вцепилась в ынжандо, привязанный к норигэ, как в спасательный круг. Все мои чувства были обострены из-за горячего тепла мужчины, крепко обвившего мое тело, и бешеного стука сердца, готового вырваться из груди.

Эту ночь мне определенно придется провести без сна.

* * *

О боги…

Снова уснула под одним одеялом с врагом так крепко, что не заметила бы, даже если бы меня унесли.

Куда подевалась та мрачная решимость защитить свое тело? Более того, когда я открыла глаза, я всё еще лежала в той же непристойной позе — в его объятиях, на его руке.

Никогда не думала, что чувствовать себя такой отдохнувшей после сладкого сна может быть так неприятно.

Неужели это безмозглое тело всё еще не избавилось от детской привычки доверять брату Сын Джо и следовать за ним?

С тех пор как я попала в эту канцелярию, не было ни одной ночи, когда бы я спала спокойно. Разве я не сохранила свое тело от таких зверей, как Пак Вон Чхуль, только благодаря тому, что жила настороже, просыпаясь от малейшего дуновения ветра в дверь?

Но перед Пэк Сын Джо я сняла все засовы. Я ненавидела себя за это так сильно, что хотелось самой себя высечь по икрам.

Нан Силь, принесшая воду для умывания, не догадываясь о моих страданиях, улыбалась до ушей. Увидев смятую постель и наши лица со следами сна, она покраснела и прикрыла рот рукой, словно увидела новобрачных после первой брачной ночи.

Укладывая мне волосы во флигеле для слуг, Нан Силь не переставала сиять улыбкой. В конце концов, глядя на меня в зеркало, она начала нести чушь:

— Лицо агисси расцвело, как цветок персика под весенним ветром.

Неужели она не видит это лицо, искаженное отвращением? Может, её стоит показать лекарю?

— И кожа гладкая и сияющая, как лунная ваза.

Я ни за что, даже под угрозой смерти, не признала бы, что это благодаря долгому и крепкому сну. Я притворилась серьезной и нагло соврала:

— Это всё благодаря чудодейственным свойствам горбыля, которого я съела вчера.

— Хо-хо-хо, агисси, ну вы скажете! Вы снова шутите, как раньше, и у меня на душе становится легче.

Но мне было не до шуток.

— Видимо, господин так дорожит вами, раз вы за один день так поздоровели.

Не знаю, дорожил ли мной Пэк Сын Джо прошлой ночью, но обещание не делать ничего дурного он сдержал.

Это уловка, чтобы я потеряла бдительность?

Даже если такие подозрения возникали, я тут же их отбрасывала. Зачем влиятельному человеку, который одним словом может заставить любую кисэн задрать юбку, так утруждать себя?

В итоге я пришла к выводу, что Пэк Сын Джо действительно не собирается вступать со мной в связь. Слухи о том, что он без ума от кисэн, но редко делит с ними ложе, оказались не пустыми.

— Видимо, женщина действительно живет любовью своего возлюбленного.

Какая там любовь. Мы просто спали как бревна.

Это было похоже на того Пэк Сын Джо, которого я знала. Его великодушие к низшим по статусу тоже было тем качеством, которое я помнила.

Но был ли он так снисходителен к наглости тех, кто не знал своего места? Память была смутной.

Мое поведение прошлой ночью было настолько дерзким, что я заслуживала порки. Но он не то что не рассердился, а наоборот, подыгрывал мне и мягко утешал.

И даже когда рассвело, вместо того чтобы отчитать меня за ночную выходку, он отделял для меня филе драгоценного горбыля и клал мне в рот. Поистине непостижимый мужчина.

— Господин, не нужно. Я сама сделаю.

— Э-э, тебе не жаль горбыля, который умирает дважды от твоих рук?

Пока мы долго препирались из-за пары палочек, снаружи раздался громкий голос.

— Господин, я принес рисовый отвар.

Судя по грубому мужскому голосу, это был Ток Све.

В этом флигеле, где жил всего один гость, работало уже четверо: я, мои служанки и телохранитель Пэк Сын Джо, Тэ Ган. Но Пак Вон Чхуль прислал Ток Све, заявив, что нужен мужчина для тяжелой работы.

Раз Пак Вон Чхуль, который никого на свете не боялся, сам вызвался угодить, значит, влияние Пэк Сын Джо действительно велико.

Благодаря этому у Нан Силь и Мору стало меньше работы. Вчера я заметила, что Ток Све сообразителен и довольно расторопен.

Но почему слуга-мужчина, отвечающий за тяжелую работу, принес отвар вместо Мору или Нан Силь?

Боюсь, он увидит это возмутительное зрелище: наложница принимает пищу из рук господина.

Я поспешно проглотила горбыля, даже не прожевав, и вытерла рот, делая вид, что ничего не ела. Если забрать у него из рук палочки — последнюю улику, — всё будет шито-крыто, но Пэк Сын Джо легко уклонился от моей руки и резко отдал приказ Ток Све убираться.

— Оставь за дверью и уходи.

— Утренний ветер холоден, отвар быстро остынет, так что я занесу его внутрь.

В тот момент, когда Ток Све ответил, взгляд Пэк Сын Джо стал ледяным. Он свирепо уставился на дверь, словно прожигая бумагу взглядом, и рявкнул:

— Не заставляй меня повторять дважды!

От этого крика воздух в комнате мгновенно замерз. Я так испугалась этой яростной ауры, что едва не икнула.

— Ик...

Я схватилась за грудь, прижимая руку к чогори, и Пэк Сын Джо, увидев это, растерялся и протянул ко мне руку.

Куда вы тянетесь с-сейчас...

Его рука приближалась к моей груди, и я застыла. Пэк Сын Джо тоже замер, и наши взгляды встретились.

Видимо, он хотел успокоить меня, но ошибся. Поняв с опозданием, куда направлялась его рука, он отдернул её, словно обжегся.

— ...

— ...

Пока мы молчали, избегая взглядов друг друга, бестолковый Ток Све за дверью продолжал болтать, не уходя.

— П-прошу прощения, я совершил смертный грех, господин! Отвар я оставил здесь. Я буду стоять перед верандой и не сдвинусь с места, так что, если вам что-то понадобится, зовите Ток Све в любой момент!

Пэк Сын Джо прочистил горло и приказал голосом, лишенным той силы, что была минуту назад:

— Как раз для тебя есть дело.

— Да! Только прикажите!

— Кажется, у меня обострилась кожная болезнь, так что сходи на заднюю гору и принеси целебной воды.

Отослав Ток Све с поручением, он снова взял палочки, как ни в чем не бывало. Похоже, только у меня сердце всё еще колотилось.

Тот окрик минуту назад был таким ужасающим. Я, не совершив никакого греха, чуть не распласталась на полу от страха.

Но в чем провинился Ток Све?..

По сравнению с моим буйством прошлой ночью, его поведение даже не тянет на неповиновение воле хозяина. К тому же я несла чушь, граничащую с изменой, а Ток Све говорил из преданности.

Так почему же он так разозлился на Ток Све?

— А, открой рот.

Пока я была погружена в раздумья, в мой рот отправился дымящийся тофу. Глядя на то, как он улыбается, словно я милейшее создание, хотя я нагло принимаю пищу с его рук, мне вдруг пришел в голову ответ.

Грех Ток Све в том, что он мужчина.

Пэк Сын Джо был невероятно щедр не только ко мне, но и к Нан Силь и Мору. Говорят, вчера он первым ласково заговорил с ними, а затем, попросив хорошо заботиться обо мне, даже подарил каждой по одной монете.

Неужели он ненавидит всех мужчин, но без разбора любит любого, кто носит юбку, будь то знатная дама или служанка?

Поистине поведение, достойное столичного ловеласа.

* * *

Поручение сходить за целебной водой свалили на Маль Све. Ток Све же, притворившись, что ушел в горы, спрятался за стенами флигеля и наблюдал за происходящим внутри.

— Брат, я вернулся.

Только когда у Ток Све глаза уже готовы были вылезти из орбит от напряжения, Маль Све, наконец, приплелся, шатаясь.

— Чего так долго? Я же велел обернуться мухой, а ты что, личинок наелся?

— Если бы я поел хоть личинок, у меня были бы силы лезть в гору.

— Ах ты ж паршивец!

В тот момент, когда он замахнулся, чтобы дать подзатыльник наглому Маль Све, дверь флигеля открылась, и вышла кисэн в шляпе чонмо. Глядя на это, бездельник-господин, который сидел на веранде и болтал с телохранителем, похоже, тоже собрался на выход.

Нельзя дать им просто так уйти и бродить где попало!

Ток Све быстро выхватил у Маль Све коромысло с водой, взвалил его на плечи и помчался со всех ног. К счастью, когда он добрался до ворот флигеля, они как раз собирались переступить порог.

— Господин! Вы уходите?

Он выбежал вперед, преградил им путь и низко поклонился. Равнодушный взгляд бездельника-господина скользнул по спине Ток Све.

Ой. Если я ходил в гору, я должен быть мокрым от пота. Надо было хоть водой себя обрызгать.

Но господин, похоже, не заметил, что Ток Све не принес целебной воды. Если раньше он орал, то теперь, видимо, был в хорошем расположении духа, раз снизошел до ответа на вопрос слуги, который мог бы и проигнорировать.

— Собираюсь немного прогуляться. Флигель тесен и смотреть там не на что, так что хочу осмотреть канцелярию.

У Ток Све сердце ушло в пятки. Всплыл в памяти строгий приказ губернатора Пака.

«Ты должен следить за каждым шагом Пэк Сын Джо. Не позволяй ему совать нос куда не следует внутри этой канцелярии. Понял?»

Ток Све, будучи давним доверенным лицом господина, прекрасно знал, что такое «куда не следует», без лишних объяснений.

«Докладывай мне обо всём: чем он интересуется, с кем тайно встречается. И...»

Кроме того, господин губернатор, сверкая впалыми глазами, как ядовитая змея, добавил:

«Внимательно следи за Нак Ён, этой сучкой, которая на мужчин смотрит как на червей: как она относится к Пэк Сын Джо и как Пэк Сын Джо относится к ней».

Так что нельзя позволить этому бездельнику бродить по канцелярии как ему вздумается. Ток Све поспешно поставил коромысло и, согнувшись в раболепном поклоне верного слуги, сказал:

— Господин, этот слуга, родившийся и выросший в этой канцелярии, станет вашим проводником.

Я думала, что Пэк Сын Джо скажет Ток Све, который не носит юбку, убираться прочь. Однако он, приподняв уголки губ за раскрытым веером, словно это показалось ему интересным, неожиданно согласился.

— Хорошо. Веди.

Поистине непредсказуемый человек.

Ток Све радостно пошел впереди. У меня тоже стало легче на душе. Хоть я и нахожусь в этой канцелярии уже довольно давно, я почти всё время была заперта в кибане и плохо знала местные пути.

Раз Ток Све знает дорогу, можно спокойно идти за ним.

Но была и другая причина, по которой я успокоилась больше всего. Даже если Пак Вон Чхуль здесь царь и бог, осмелится ли он силой утащить меня, когда я сопровождаю Пэк Сын Джо, приближенного самого короля?

Я решила воспользоваться случаем и спокойно осмотреть канцелярию.

— Господин, это Пёквольджи, гордость нашей канцелярии.

Первым местом, куда нас привел Ток Све, был широкий пруд с большой беседкой. Я тоже бывала здесь. Став кисэн, я часто танцевала здесь и играла на каягыме во время пиров.

В разгар лета здесь цветут лотосы, создавая великолепное зрелище, но сейчас весна, цветоносы еще не поднялись, и лишь зеленые листья лотоса густо покрывали поверхность воды.

— Летом здесь, должно быть, хорошо отдыхать. Далеко ли видно с беседки?

— Разве моим скудным языком можно описать этот прекрасный вид? Раз уж мы здесь, поднимитесь и посмотрите. Сюда, пожалуйста.

Мы огибали пруд, направляясь к беседке, когда Пэк Сын Джо внезапно остановился, и я чуть не врезалась носом в его спину, широкую, как ворота. Подняв глаза, я увидела, что он смотрит на меня сверху вниз с недовольным видом.

— Какая скука. Кисэн должна идти под руку с мужчиной, развлекая его, а ты почему плетешься сзади, как служанка за хозяином?

Хочет, чтобы я к нему ластилась? Считая это платой за съеденного горбыля, я могла бы и подыграть...

Нет. Пусть лучше выбьют из меня этого горбыля палками.

Я склонила голову, притворяясь покорной, но на словах снова проявила дерзость.

— Как вы и сказали, господин, я всего лишь ничтожная служанка, как я смею идти плечом к плечу с вами? Это против правил приличия.

— Ха.

Он с щелчком закрыл веер и легонько, словно я невыносима, ткнул меня в лоб.

— Язык у тебя подвешен, как у оратора.

После этого он больше ничего не требовал. Но когда мы подошли к беседке и начали подниматься по каменным ступеням, он снова обернулся ко мне и внезапно протянул руку.

Я сделала вид, что не заметила, и обеими руками подхватила подол юбки. Я пыталась схитрить, чтобы это не выглядело как отказ, но, видимо, уловка была слишком очевидной.

— Я подаю руку, чтобы ты не наступила на подол и не упала.

— Видите, я и так хорошо справляюсь? Не беспокойтесь об этой ничтожной девице, господин, и наслаждайтесь видом.

На мой решительный отказ Пэк Сын Джо обернулся к шедшему впереди Ток Све и с недоумением усмехнулся.

— Ха, даже за руку подержаться — такая проблема. Не пойму, то ли я кисэн с собой взял, то ли целомудренную вдову сопровождаю.

Как и ожидалось, ступени были лишь предлогом, а на деле это была дешевая уловка, чтобы подержать меня за руку. Неужели он начинает показывать истинное лицо ловеласа?

Осмотрев беседку и спустившись вниз, мы направились вглубь канцелярии, когда в нос ударил горьковатый запах. Похоже, мы проходили мимо склада с лекарственными травами.

Видимо, это напомнило ему о «коварном плане», который он вынашивал вчера вечером, потому что Пэк Сын Джо вдруг остановился и, издав стон, пробормотал:

— Кстати, надо бы достать лечебных трав и поправить здоровье...

Ток Све, решив, что это шанс проявить преданность, тут же вмешался.

— Ох, где же у вас болит, господин? Если нужны какие-то травы, только скажите. Наш господин губернатор с радостью предоставит их вам.

— Правда? Тогда и дикий женьшень может дать?

— А? Д-дикий женьшень... вы имеете в виду?..

Глаза Ток Све округлились. Неудивительно, что он так удивился.

В канцелярии Пхёнан действительно полно дикого женьшеня. Но это запретный товар, дань, которую нужно отправлять королю. Даже губернатор Пхёнана не может трогать его без разрешения, что уж говорить о рабе.

Растерявшийся Ток Све, обливаясь холодным потом, заикаясь ответил:

— Э-это не в моей власти... М-может, мне спросить у господина губернатора?

— В этом нет нужды.

Пэк Сын Джо указал подбородком за спину Ток Све и ухмыльнулся.

— Как раз он сам идет сюда.

Действительно, вдалеке Пак Вон Чхуль в сопровождении свиты чиновников шел в нашу сторону. Беда. В одно мгновение всё тело окаменело, а ноги задрожали.

Хотелось убежать. Но смогу ли я сделать хоть шаг на этих ногах, которые едва держат меня стоящей?

Мне ничего не оставалось, как посмотреть снизу вверх на Пэк Сын Джо, словно на спасительную веревку. Ах, моя веревка оказалась гнилой. Ведь он смотрел на Пак Вон Чхуля с радостным лицом.

Внезапно меня охватил страх. А что, если Пак Вон Чхуль попросит отдать меня, и Пэк Сын Джо скажет: «Забирай»?

Я ведь вела себя не как подобает кисэн, так что мне и возразить будет нечего. Может, стоило позволить взять себя за руку? Или хоть раз улыбнуться глазами? Я забыла о своем положении собаки, которую безжалостно бросят в котел, если она не поймает кролика, и проявила ненужную гордость.

Пока я с запозданием сожалела, Пак Вон Чхуль подошел вплотную и встал перед Пэк Сын Джо.

— Спокойно ли прошла первая ночь во флигеле?

— Благодаря вам я хорошо отдохнул.

— Но разве человеку, который нездоров, можно вот так разгуливать?

— Если сидеть взаперти под предлогом лечения, можно заболеть от тоски. Как раз услышал, что в канцелярии красивые виды, и решил немного проветриться.

Я склонила голову в поклоне, а затем отступила подальше, словно ширма, с тревогой ожидая окончания разговора двух мужчин.

Но говорят, зверь чувствует страх. Ядовитый взгляд Пак Вон Чхуля в конце концов устремился на меня.

Привет!

Здесь новые главы выходят раз в две недели, а в приложении — раньше и чаще:

t.me/tenebrisverbot

— Эта девка и прошлой ночью вела себя в постели как бревно?

Что я только что услышала?.. «И прошлой ночью»?

Я застыла от этого невероятного оскорбления и не могла вымолвить ни слова, но Пэк Сын Джо, вместо того чтобы нахмуриться, усмехнулся и невозмутимо съязвил:

— Разве одной ночи достаточно, чтобы это исправить?

Это означало, что Пэк Сын Джо пожаловался Пак Вон Чхулю, что я веду себя в постели как бревно. Хотя никакой первой ночи и не было, но, услышав, как мужчины обсуждают меня в таких грязных подробностях, я почувствовала себя так, словно меня раздели догола и выставили посреди рыночной площади.

Я пыталась сделать вид, что мне всё равно, но не могла остановить прилив жара к лицу. Пак Вон Чхуль, словно возбудившись от моего жалкого вида, скривил губы в гадкой ухмылке.

— Тц-ц-ц, эта девка не знает своего места. Ведет себя так, будто всё еще благородная барышня, какая наглость.

От этих слов кровь отхлынула от моего лица. Неужели Пак Вон Чхуль собирается раскрыть Пэк Сын Джо, что я когда-то действительно была благородной девицей, его бывшей невестой?

Пак Вон Чхуль, наслаждаясь видом того, как я побледнела и задрожала, дал жестокий совет:

— Ты уж проучи её как следует, хоть плеткой, если понадобится.

— Так и сделаю.

— Если станет совсем скучно, только скажи, я заменю её на другую, более послушную девку.

— Пока что мне доставляет удовольствие ломать и укрощать эту строптивую, так что это довольно забавно. Но если надоест, я скажу.

Я выдохнула с облегчением, поняв, что моя личность не раскрыта. Но чувствовала я себя так, словно была опавшим листом, втоптанным в грязь.

К счастью, интерес обоих мужчин естественным образом переключился с меня, потерявшей всякую привлекательность, на дикий женьшень.

— Женьшень? Этого я дать не могу. Как можно использовать то, что предназначено для короля, в личных целях?

— Да бросьте, разве нет части, выделенной для нужд канцелярии, помимо той, что идет королю?

— Последние годы урожай был плохим, так что мы получили ничтожно мало. Уже ничего не осталось.

— Ну и ну. Господин губернатор, не слишком ли вы скупы для наших отношений? Или вы специально не даете, боясь, что я наберусь сил и уеду, оставив вас в тоске?

Хотя дергающаяся бровь Пак Вон Чхуля говорила об обратном, Пэк Сын Джо продолжал нагло шутить.

— Я и не знал, что вы так хотите держать меня рядом. Впредь буду навещать вас каждый день, так что не грустите.

Высказав всё, что хотел, он сделал шаг в сторону, уступая дорогу.

— Что ж, вы, должно быть, заняты государственными делами, так что идите.

Прежде чем увести своих чиновников, Пак Вон Чхуль снова бросил на меня взгляд, полный жадности, словно хотел сожрать живьем.

Хотя он и подверг меня жестокому унижению, он не потребовал отдать меня немедленно. Я успокоила колотящееся сердце, а Ток Све снова взял на себя роль проводника, представляя здания по обе стороны дороги.

— Здесь находится Помнён-дан, где работают пиджаны [1]...

[1] помощник губернатора, секретарь.

Но Пэк Сын Джо, похоже, уже потерял интерес и вскоре махнул рукой Ток Све, чтобы тот замолчал.

— Внутри канцелярии скука смертная. Кругом одни здания для государственных дел, напоминает дворец, так что дышать тяжело и голова болит. Уж лучше сходить на рынок, поглазеть.

— А, да... Как пожелаете, господин. Приятной прогулки.

Обязанности Ток Све заканчивались в пределах канцелярии. Слежкой снаружи займутся другие.

Как только бездельник-господин и его компания скрылись за углом стены, Ток Све резко выпрямил спину, которую сгибал как серп, и помчался назад. Нужно было доложить обо всём увиденном и услышанном, пока не забыл ни слова.

К счастью, господин губернатор не ушел далеко. Заметив, что Ток Све догнал его, он остановился и жестом отослал окружающих чиновников подальше.

— Ну, говори.

Ток Све, задыхаясь, доложил:

— О-он с ума сходит по развлечениям и л-лекарствам, а на места, где занимаются делами, даже не смотрит, говорит, скучно.

— Правда?

Застывшее лицо Пак Вон Чхуля немного расслабилось. Значит, по крайней мере, Пэк Сын Джо приехал не копать под него. А то, что он потребовал женьшень, заставило его напрасно понервничать.

— И сегодня он ни тайно, ни явно не встретился ни с одной живой душой внутри канцелярии.

— Хм...

Рано еще успокаиваться.

— У Пэк Сын Джо наверняка есть сообщник внутри этой канцелярии... Возможно, время встречи еще не пришло, так что продолжай следить.

— Да, господин.

— А Нак Ён, как вела себя эта сучка?

Судя по тому, как она побледнела, когда он бросил фразу про «благородную барышню», очевидно, что никакой трогательной встречи между ними не было.

Эта девка сама не раскрыла свою личность.

Почему не бросилась в ноги, умоляя спасти?

Видимо, не хочет показывать свое падение мужчине, который бросил её и живет припеваючи. Похоже, даже став низкой тварью, она не может расстаться с гордостью янбана [2] и решила притворяться, что не знает Пэк Сын Джо. Упорная, однако, баба.

[1] дворянское сословие.

— Ой, и не говорите. Ведет себя не как кисэн, никакой ласки к мужчине, а когда он хотел взять её за руку, так шарахнулась, будто от проказы.

Как и ожидалось. Пак Вон Чхуль прищелкнул языком.

— И что, Пэк Сын Джо терпел такое высокомерие от этой сучки?

Хан Соль Рён всегда была такой перед мужчинами. Так что главным было то, что на уме у Пэк Сын Джо. Знает ли он, кто такая Нак Ён, и притворяется ли он, что не знает.

— Он даже отчитал её, мол, ты кисэн или целомудренная вдова.

— Хм, ведет себя последовательно, но...

Пак Вон Чхуль покрутил ус и прищурился.

Только что перед складом с лекарствами, когда он оскорблял его женщину, Пэк Сын Джо не то что не разозлился, а даже поддакивал ему. Если бы он знал, кто такая Нак Ён, он бы так не поступил.

Но пока рано расслабляться.

— Продолжай следить за обстановкой.

* * *

Завернув за угол и полностью исчезнув из поля зрения Ток Све, Сын Джо раскрыл веер. Прикрыв рот, он тихо позвал Тэ Гана.

— Этот парень не пошел за нами наружу.

— Но наверняка прицепятся другие.

— Продолжай следить, кто сядет нам на хвост.

— Да, господин.

Тэ Ган, делая вид, что ведет с хозяином пустую беседу, улыбаясь, тихо прошептал:

— Кстати, когда мы вышли из флигеля, кроме Ток Све к нам прицепились еще трое.

— Вот как.

— По дороге один исчез, и тут же нагрянул Пак Вон Чхуль.

— Значит, он был связным. А остальные двое?

— Всё еще следят за нами.

— Ты запомнил их лица?

— Разумеется.

Сын Джо удовлетворенно кивнул.

Не зря мы тут бродим.

Они думают, что следят за ним, но на самом деле они попали в ловушку Сын Джо, раскрывая свою численность и личности.

В то же время это поведение бездельника было обманным маневром, чтобы заставить Пак Вон Чхуля потерять бдительность. Сын Джо украдкой бросил взгляд на женщину, идущую позади.

Эта девушка, ничего не зная, подыгрывала ему так, словно они сговорились, благодаря чему всё прошло гораздо легче, но...

Из-за шляпы чонмо, низко надвинутой на лоб, её лица не было видно. Сын Джо не мог сдержать чувства, что его сердце всё время тянется к ней.

— Как много людей.

Стоя у входа на рынок и глядя на улицу, где яблоку негде было упасть, Пэк Сын Джо снова протянул мне руку.

— Держись, чтобы тебя не унесло толпой и ты не потерялась.

На этот раз я не стала упрямиться и послушно вложила свою руку в его. Видимо, он совсем не ожидал, что девица, которая всегда ломалась, возьмет его за руку без препирательств, потому что замер и посмотрел на меня с удивлением.

Раз уж начала, я даже изобразила кокетливую улыбку глазами, на которую решилась ранее. Я старалась изо всех сил, но, видимо, вышло ужасно неуклюже.

— Если не хочешь, можешь не держать... Иди между мной и Тэ Ганом.

Пэк Сын Джо мягко отпустил мою руку.

— Нет.

Но на этот раз я, отбросив роскошную гордость дочери благородного дома, поспешно схватила его за руку. Пэк Сын Джо почему-то посмотрел на мою руку, а затем на лицо взглядом, полным печали.

— Почему сейчас ты так покорно даешь руку?

— Разве я не кисэн?

При моем смиренном признании его лицо помрачнело еще больше. Я думала, он снова отчитает меня, приняв это за сарказм.

— Тебя задели мои слова, сказанные ранее.

Нет. Мне было всё равно.

Хотела отрицать, но не могла открыть рот. Если я сейчас заговорю, то наверняка выдам себя дрожащим голосом. В итоге мое молчание стало признанием.

Пэк Сын Джо накрыл мою руку своей большой ладонью и осторожно погладил. Это было то же самое прикосновение, которым он успокаивал мои дрожащие плечи прошлой ночью. То самое прикосновение, которое заставило меня уснуть в объятиях предавшего меня возлюбленного и почувствовать себя глупой женщиной.

— Мне искренне жаль. Надеюсь, ты поймешь, что мне тоже было нелегко.

Я была разочарована, думая, что он такой же зверь, как Пак Вон Чхуль, но оказалось, что он тоже был в затруднительном положении. К тому же я и во сне не могла представить, что получу извинения.

Не веря своим ушам, я широко раскрыла глаза и посмотрела на него снизу вверх. Пэк Сын Джо покраснел, словно ему действительно было стыдно за свое поведение, но не отвел взгляда и продолжил объяснять.

— Я не хотел оскорблять тебя такими вульгарными словами, но у меня не было другого способа избежать неприятностей и не задеть тебя. Ведь лучше я сам очерню тебя и заставлю их потерять интерес, чем буду хвалить и спровоцирую этих зверей наброситься на тебя.

— Это правда.

Каждое его слово было верным. Внешне это было оскорбление, но на деле — крайняя мера, чтобы защитить меня, взяв на себя роль злодея. Мое сердце, казалось, втоптанное в грязь, растаяло, как весенний снег, стоило мне убедиться в его искренности.

— Благодарю вас, господин.

С того момента, как он солгал, что мы провели ночь вместе, Пэк Сын Джо думал о моей безопасности. Хотя я не понимаю, почему он так защищает простую кисэн.

Внезапно в голове промелькнуло холодное подозрение.

Неужели он уже знает, что я — Соль Рён? И делает это, чтобы облегчить чувство вины?

Гуляя по рынку, полному зрелищ, я была полностью сосредоточена на мужчине, который держал меня за руку и шел рядом. Я то и дело украдкой поглядывала на его спокойное лицо, пытаясь найти хоть какую-то зацепку.

— Если от твоего пристального взгляда мое лицо сотрется, тебе придется взять на себя ответственность на всю жизнь.

Пэк Сын Джо шутливо укорил меня, а затем, скосив глаза, пристально посмотрел.

— Тебе есть что сказать мне.

Я глубоко вздохнула. Чтобы узнать, знает ли он, кто я, придется его проверить.

— Господин, почему вы проявляете такую чрезмерную доброту к этой дерзкой девице?

Пэк Сын Джо остановился и посмотрел на меня сверху вниз. Знает он или нет? В поисках ответа я тоже пристально вглядывалась в его лицо, но он лишь прищурил свои длинные глаза, словно в затруднении.

— А... Неужели ты неправильно поняла, что я влюбился в тебя? Сожалею. Как я уже говорил, у меня есть возлюбленная.

— Э-это не так!

Пытаясь выведать мысли Пэк Сын Джо, я лишь сама себя подставила. Ничего не узнала, а осталась лишь с пылающим лицом и чувством несправедливости.

— Просто нет мужчин, которые оказывают милость кисэн, ничего не требуя взамен, вот мне и стало любопытно. Я ни на йоту не допускала нелепой мысли, что господин влюблен в меня. Честное слово, я спросила из чистого любопытства.

Я лепетала без умолку, не переводя дыхания, и Пэк Сын Джо, молча смотревший на меня сверху вниз, не выдержал и, прикрыв рот веером, отвернулся, чтобы скрыть смех. Только тогда я поняла.

Он просто дразнил меня.

С этого момента я плотно сжала губы и шла, глядя только вперед.

— Обиделась?

— Нет.

Хотя он сказал это, чтобы подразнить, на самом деле у него ко мне не то что любви, а даже ни капли интереса не было. Ведь он даже не знал моего имени.

Когда уличный гадатель крикнул: «Узнайте свою судьбу по трем слогам имени!», Пэк Сын Джо, словно внезапно вспомнив, спросил меня:

— Кстати, как, ты говорила, тебя зовут?

— Нак Ён.

— Нак Ён... Нак Ён...

Он склонил голову набок, глядя в небо и пробуя мое имя на вкус, а затем спросил то, что я ненавидела больше всего.

— Что это значит?

Мне ужасно не хотелось произносить значение этого жалкого имени. Особенно перед Пэк Сын Джо. Но не ответить на вопрос я не могла, поэтому сказала, скрепя сердце.

— Иероглиф «Нак» — падать, «Ён» — венчик цветка…

Это означает «упавший цветок». Поэты часто используют это выражение, говоря о мимолетной красоте или тщетности жизни, но для имени женщины это было совсем не красиво и не поэтично.

Пэк Сын Джо, похоже, думал так же.

— Кто бы это ни придумал, имя человеку дали отвратительное.

Его дал Пак Вон Чхуль. В знак того, что он сломил меня.

— Либо у человека ума не хватает, либо нутро гнилое, либо он не в своем уме.

Всё верно, господин.

Как же стыдно и противно мне было, когда я впервые получила это имя кисэн. Но из-за своего положения я не могла выказать неприязнь и должна была принять его. А теперь господин так откровенно высказал то, что я хотела сказать. Мне стало так легко на душе, что обида, которую я испытывала к нему минуту назад, исчезла без следа.

Затем он постучал кончиком сложенного веера по губам, словно о чем-то глубоко задумался, и объявил:

— Я буду звать тебя Ён.

От этих слов мне снова стало грустно.

Эту кисэн он будет звать цветком? А свою нареченную невесту ни разу так не назвал.

Мое настоящее имя — Соль Рён. Отец дал мне это имя, увидев во сне белоснежный лотос, чисто и пышно расцветший в холодном снегу.

Имя красивое, но произносить его сложно, поэтому родители звали меня Ён. И другие тоже так звали.

Все, кроме брата Сын Джо. Не объясняя причины, он упрямо звал меня Соль.

И еще иногда звал дурнушкой.

Разве брат Сын Джо не был тем, кто не умел говорить лестные слова? Видимо, тогда я была слишком некрасивой, чтобы он мог назвать меня цветком.

А теперь, значит, я стала достаточно хороша собой, чтобы у него возникло желание назвать меня цветком? Мужчины поистине так же ненадежны, как тонкая бумага на окнах.

В любом случае, это к лучшему, что мое лицо изменилось и брат меня не узнал.

Утешая себя тем, что всё сложилось удачно, я шла за ним. Пэк Сын Джо, похоже, имел определенную цель, так как спрашивал дорогу и уверенно шел вперед.

Кстати, он говорил, что купит мне шпильку, так что я думала, мы идем в лавку украшений, но он остановился перед аптекой, откуда вместо аромата благовоний несло горечью.

Раз Пак Вон Чхуль повел себя скупо, он решил сам добыть лекарства.

Но почему он прошел мимо всех приличных и известных аптек на оживленной улице и пришел в это убогое место в темном переулке?

Пэк Сын Джо, увидев этот мрачный фасад, не развернулся, а без колебаний переступил порог. Я вошла следом и увидела, что в аптеке, как и ожидалось, не было ни одного покупателя, только мухи летали.

— А?

Хозяин, который, похоже, и не думал торговать, лежал на узкой лавке и, испугавшись звука открываемой двери, поспешно вскочил.

По-моему, сама эта аптека выглядела подозрительно, но хозяину, видимо, показался более подозрительным внезапно появившийся богатый господин. Следя за ним узкими глазами-щелочками, он настороженно спросил:

— Что вы ищете?

Пэк Сын Джо, заложив руки за спину, неторопливо оглядел запыленные шкафы с лекарствами и начал:

— Говорят, если прийти сюда, можно достать редкие снадобья.

— А, да...

Хозяин раболепно кланялся, но глазами оценивал его, словно прикидывал стоимость.

— От кого вы слышали?

— Я остановился в канцелярии.

— О, не признал.

Не знаю, каким ответом стала эта фраза, но настороженность с лица хозяина исчезла, и он больше ничего не спрашивал.

— Прошу сюда, господин.

Мы последовали за хозяином во внутреннюю комнатку, где странный запах стал еще сильнее. Подозрительная атмосфера теперь ощущалась кожей, и у меня пошли мурашки.

— Садитесь поудобнее. Я принесу чай.

Мне не хотелось садиться, но Пэк Сын Джо сел как ни в чем не бывало, так что выбора не было.

Вскоре, когда хозяин принес чай, я округлила глаза. Белая фарфоровая чашка совершенно не вязалась с этой убогой аптекой. К тому же чай оказался сангхва-таном [1], и уже по запаху чувствовалось, что в нем щедро использованы дорогие ингредиенты.

[1] традиционный корейский лечебный чай.

Пэк Сын Джо первым попробовал его, прикрыл глаза и кивнул.

— Я пришел по адресу.

Хотя казалось, что хозяин не собирается продавать лекарства, на самом деле он гордился своим делом, так как довольно улыбнулся похвале. Затем он сел напротив Пэк Сын Джо и мягким голосом вкрадчиво спросил:

— Какое лекарство вам нужно?

— У меня есть хроническая болезнь.

— Небеса жестоки, раз такой молодой и здоровый господин страдает от болезни. Могу я спросить, что это за болезнь?

— Называть болезнь вслух немного неловко...

Пэк Сын Джо перечислил несколько симптомов. Однако все они были настолько расплывчатыми, что я не могла догадаться, что это за болезнь.

Разве у него были такие симптомы?

Я слышала об этом впервые, но, с другой стороны, я видела его всего два дня, так что откуда мне знать. Я молча попивала крепкий сангхва-тан.

— Хм... в таком случае...

Хозяин, который долго слушал с серьезным видом, осторожно предложил:

— Не хотите ли попробовать использовать цветок?

Цветок? Мало ли цветов используется как лекарство. Я понятия не имела, о каком цветке идет речь, но Пэк Сын Джо, похоже, понял.

— Я уже пробовал, но эффекта совсем не было.

— Тогда что помогло?

— Дикий женьшень.

От этого невозмутимого ответа я чуть не выронила чашку.

Женьшень!

Пойти в управу и умолять губернатора дать один корень — это еще куда ни шло, но требовать женьшень в такой частной лавке... Может, его болезнь — это безумие? Иначе как объяснить такой безрассудный поступок?

Женьшень — это лекарственное растение, строго монополизированное государством, и если поймают на его частной продаже, сурового наказания не избежать. Совершать такое тяжкое преступление чиновнику, получающему жалованье от государства... Нет, сейчас он, конечно, не на службе, а просто бездельник, но всё же...

Хозяин тоже не смог скрыть замешательства и замялся.

— Ох... этого у меня тоже...

— Мое положение отчаянное. Что поделать, если помогает только это. Человеку нужно сначала выжить. Я заплачу любую цену, которую назовешь. Нет, я внесу предоплату.

Пэк Сын Джо достал из-за пазухи мешочек и с глухим стуком положил его на стол. Хозяин, услышав тяжелый звук, моргнул и развязал шнурок.

О боги. Внутри блестели не медные монеты, а серебряные слитки. Узкие глаза хозяина широко раскрылись.

— Как раз есть один...

Неужели за такие деньги даже несуществующий женьшень вырастет из-под земли? Конечно, нет. У меня по спине пробежал холодок от мысли, что Пэк Сын Джо с самого начала знал, что это притон контрабандистов женьшеня, и пришел сюда намеренно.

Хозяин вышел и вскоре вернулся с деревянной шкатулкой. Когда он открыл крышку, внутри оказался один сушеный корень женьшеня, аккуратно завернутый в бумагу ханжи.

Пэк Сын Джо, лишь мельком взглянув на него, нахмурился и прикрикнул на хозяина:

— Ах ты негодяй, как ты смеешь пытаться обмануть меня! Разве это не домашний женьшень?

Значит, это не дикий женьшень, а выращенный людьми на поле? Хозяин вытаращил глаза от удивления и спросил:

— Н-нет, как вы различили?

Мне тоже было любопытно. Разве сморщенные сушеные корни не все одинаковы?

Я, видевшая лекарственные травы всего пару раз в жизни, поверила бы, даже если бы мне дали сушеный колокольчик и сказали, что это женьшень. Но как он с одного взгляда определил, вырос ли он в горах или выращен человеком?

— Я съел женьшеня на стоимость нескольких черепичных домов, так неужели не узнаю с первого взгляда?

Недаром он так уверенно пришел сюда. Видимо, он немало занимался незаконными сделками.

Хозяин, когда его уловка раскрылась, почесал затылок и признался:

— Вот ведь, этот выращен глубоко в горах, так что в сушеном виде он как две капли воды похож на дикий, даже сборщики женьшеня обманываются... У вас глаз-алмаз, господин. Ха-ха...

Этот человек пытался мошенничать и был пойман, но даже не выглядел виноватым. Наверное, только с такой наглостью и можно жить черным рынком.

Контрабандист, глядя на мешок с серебром, который уплывал из рук, причмокнул губами, но в конце концов покачал головой.

— Но дикий женьшень я никак не могу достать.

— Когда я приду снова, ты его достанешь.

Даже человек, съевший немало женьшеня на черном рынке, не был простаком. Была ли это смелость того, кто насквозь видит законы этого дна?

Он подвинул мешок с серебром на столе к хозяину аптеки.

— Это плата за домашний женьшень.

Тот, кто искал дикий женьшень, вдруг решил купить домашний? И хозяин, и я, сидевшая рядом, не понимая причины, посмотрели на Пэк Сын Джо, а он бросил на меня взгляд.

— Мне он не поможет, но этой девочке, может, и сгодится.

Скормить женьшень простой кисэн? Даже если это домашний женьшень, это запрещенное и дорогое лекарство, цена которого зависит от того, сколько запросят. Не найдется во всем Чосоне мужчины, который скормил бы такое кисэн, как бы сильно он её ни любил.

Пока я была в оцепенении от неслыханной щедрости, Пэк Сын Джо взял шкатулку с женьшенем и встал.

— Надеюсь, в следующий раз будет дикий женьшень.

Хозяин поспешно спрятал серебро глубоко за пазуху и, кланяясь чуть ли не до земли, проводил нас до входа в лавку.

— Тогда буду ждать вас снова в день, когда весенний дождь питает злаки, господин.

Это означало прийти снова в сезон Хлебных дождей.

Только теперь я поняла намерения Пэк Сын Джо, купившего домашний женьшень по цене дикого. Сказав, что скормит женьшень презренной кисэн, он продемонстрировал свое богатство. Кроме того, заплатив непомерно щедрую цену за первый товар, каким бы он ни был, он завоевал доверие подозрительного и разборчивого контрабандиста.

Поистине удивительная хватка. И признак упадка нравов тоже. Как чиновник, получающий жалованье от государства, мог так набить руку в нарушении государственных законов?

Я была разочарована, что это не тот брат Сын Джо, которого я знала, но в то же время не могла просто осуждать его.

Насколько же тяжела его болезнь, раз он так поступает? Он хочет жить, поэтому продает совесть садэбу и жмет руку негодяям.

Перед лицом смерти не видно ни долга, ни совести. Поэтому мне было его жаль.

Это чувство было похоже на то, что я, хоть и обижалась на него за предательство отца, не могла ненавидеть его до конца. Ведь и тогда он просто хотел выжить.

Кстати, у Пэк Сын Джо, похоже, действительно богатство бьет ключом, как неиссякаемый источник.

— Почему ты, будучи женщиной, ходишь без накидки?

— У меня её нет, поэтому не ношу.

Он цокнул языком и повел меня в лавку тканей. Когда мы вышли, на моей голове была накидка, тонкая и легкая, как туман. Это была дорогая вещь, о которой я и мечтать не смела.

А в следующей лавке он купил мне несколько пар красивых шелковых туфель разных цветов.

Я хотела спросить, зачем он покупает мне такие вещи, но сдержалась. Чтобы он не подумал, что я снова впала в заблуждение, не соответствующее моему положению.

И то верно. Для человека, который «выпил отваров стоимостью в несколько черепичных домов», это, возможно, лишь мелочь, которую не жалко потратить на кисэн, согревающую его постель.

Следующей лавкой, куда меня молча привел Пэк Сын Джо, была лавка украшений. Наконец-то он собирается купить мне шпильку, ради которой мы вышли.

— Добро пожаловать. Что ищете?

— Покажите кольца.

Почему кольца?..

Он надел мне на палец нефритовое кольцо цвета прозрачного винограда, который я пробовала лишь раз в детстве, а на другой палец — серебряное кольцо с цветами, нарисованными цветной эмалью.

— Идеально подходит твоим красивым рукам.

После выбора колец он начал скупать норигэ с коралловыми ветками, шпильки с дрожащими золотыми бабочками и всевозможные украшения, словно подбирал камни на дороге.

Украшать кисэн, да еще и казенную, так роскошно... Это было уже не просто обременительно, а пугающе. В конце концов, не выдержав, я спросила, готовая к тому, что меня поймут неправильно:

— Господин, почему вы покупаете такой ничтожной девице столь дорогие вещи?

— Покупаю? Я даю их взаймы. Носи их бережно, а когда я уеду, ты должна всё вернуть.

— ...

Не знаю, шутка это или правда. Ох, я ничего не понимаю. Последние несколько дней я так напрягала голову, следуя за этим человеком, что она разболелась. С того момента я перестала сопротивляться и молча принимала всё, что господин мне «одалживал».

Только хозяин лавки был в восторге. Словно голодный зверь, нашедший добычу зимой, он, боясь упустить шанс, предлагал то одно, то другое...

— Господин, разве эта шпилька не идеально подходит к этой заколке?

Он достал самую большую и роскошную золотую шпильку в лавке. На лице хозяина сияла уверенность, что щедрый клиент, конечно же, купит и это.

— Это не нужно.

Но он отказался наотрез, даже не взглянув.

Это было слишком дорого даже для того, чтобы «одолжить»? Растерянный хозяин поспешно достал другую шпильку.

— Тогда как насчет этой серебряной шпильки?

— И это не нужно.

— В таком случае эту с перегородчатой эмалью...

— И она мне не нравится.

Хозяин показывал все шпильки подряд, серебряные и нефритовые, но Пэк Сын Джо отвергал всё подряд.

— Нечего купить.

Сказать такую нелепость, вручив мне шкатулку со всевозможными драгоценностями, кроме шпилек!

— Господин... мне нужна шпилька, чтобы уложить волосы.

Он равнодушно оглядел мою голову и сказал тоном, будто не понимает, в чем проблема:

— Пока поноси ту, что сейчас на тебе.

— Тогда я сама куплю одну…

Я взяла простую латунную шпильку без украшений, но тут же лишилась её.

— Э-э, если ты будешь носить такую дешевку, что станет с моим авторитетом?

Пэк Сын Джо с отвращением положил латунную шпильку на место и, не дав мне даже возразить, потащил меня из лавки. Вынужденная идти с ним в ногу, подталкиваемая силой его руки, обнимающей мою талию, я возмутилась:

— Господин, разве вы не обещали купить мне шпильку?

— Обещал. Но мне ничего не понравилось.

— Поэтому я сказала, что куплю то, что нравится мне, но почему вы и это запретили?

— Ха, ты собиралась воткнуть в голову палочку для еды? Я так беспокоился за твой вкус, что остановил тебя. Чем тратить деньги на такое, лучше купи и поешь тянучек.

Он указал веером на торговца сладостями, вокруг которого толпились дети. Относится ко мне как к сопливому ребенку? Когда я сердито посмотрела на него, «благородный господин» лукаво улыбнулся, прищурив глаза, и продолжил путь.

Ох, скорее бы вернуться в канцелярию. Как только вернусь, спрячусь на кухне, куда мужчины-янбаны боятся заходить, чтобы не потерять мужское достоинство.

Я твердо решила и поспешила вперед, но... Сладкий запах, принесенный ветром, невольно поколебал мою решимость, и я повернула голову.

Лавка сладостей. Разноцветные югва и блестящие якгва приковали мой взгляд.

В беззаботном детстве я не знала, насколько они дороги, и ела их постоянно, как обычные закуски. Только когда мне стало выпадать счастье съесть кусочек с чужого стола, я до боли в сердце осознала, как драгоценно растили меня родители.

Я хотела бы отплатить им за эту милость, но теперь единственный путь сыновней почтительности — это принести головы врагов на их могилы. Но путь мести перекрыт из-за этого человека...

Я искоса взглянула на мужчину, который был то ли врагом, то ли благодетелем. Сладкий аромат сладостей хоть ненадолго успокоил мою истерзанную душу.

Сладости были так красивы и изящны, что даже просто смотреть на них поднимало настроение. Поэтому, даже не имея возможности купить, я иногда заходила посмотреть на них, когда выбиралась на рынок.

Сейчас я прошла мимо, не останавливаясь. Я сопровождаю господина. Если хозяин не останавливается, слуга не может остановиться по своей воле.

Но стоило мне подумать об этом, как шаги господина резко замерли.

— Лавка сладостей.

— Не нужно.

Он был человеком, который ненавидел сладкое. Так что моему господину там делать нечего.

Неужели теперь он полюбил сладкое?..

Пэк Сын Джо первым вошел в лавку широким шагом. Я, невольно последовавшая за ним, увидела, как он подал мне знак глазами.

— Выбирай.

— Для чего они вам?

Такие роскошные сладости обычно подают на поминальные или праздничные столы. Если мужчина, ненавидящий липкие сладости, ищет их, то мне пришло в голову только такое применение.

— Странные вещи спрашиваешь.

Но он ответил так, словно мой вопрос был нелепым.

— Собираюсь положить их тебе в рот.

Мне? С глазами испуганного кролика я спросила:

— Вы покупаете их для меня?

Бесстыдство — это заразная болезнь? Похоже, походив с ним, я тоже заразилась наглостью.

Но если подумать, в чем тут бесстыдство? Если богатство, которое он накопил, построено на моей жертве, то в этом есть и моя заслуга, и мне полагается доля. Я имею полное право требовать.

Конечно, он вряд ли покупает их с такой мыслью.

— Разумеется. Будет неприятно, если ты обменяешь мою шпильку на тянучки.

— Не беспокойтесь. Пока сладости, купленные господином, не закончатся, ваша драгоценная шпилька не превратится в тянучку.

На мою дерзкую угрозу, что он должен покупать мне сладости не только сегодня, но и впредь, он весело рассмеялся. На самом деле, Пэк Сын Джо принимал всё, как бы далеко я ни заходила, поэтому я становилась всё смелее. Не знаю, не выйдет ли мне боком такая наглость.

В душе я беспокоилась, но руки были заняты выбором. От блестящих якгва и мэджакгва до югва и канчжон, которые бывают только на пирах, и даже сушеной хурмы с орехами, которую я видела впервые. Я сметала всё, что попадалось на глаза.

Этого хватит, чтобы спрятать во флигеле и долго-долго лакомиться вместе с Нан Силь и Мору.

С волнением прижимая к груди тяжелый узел со сладостями, я вышла из лавки, и мой милосердный господин, рассекая веером воздух рынка, спросил:

— Ну, где теперь будем опустошать мои закрома?

— Мне этого достаточно, господин.

Я сказала это не из вежливости или внезапно проснувшейся совести, а искренне.

— Вы, должно быть, устали, давайте вернемся в канцелярию.

— Зачем? Давай гулять, пока не надоест до тошноты.

От этих шокирующих слов я опешила и только моргала.

Неужели болезнь ударила ему в голову?

Иначе как человек может так измениться?

Или это действительно смертельная болезнь?

Говорят, перед смертью люди меняются.

Орабони Сын Джо, которого я знала, считал бессмысленную трату времени грехом. К тому же он ненавидел шум и суету, так что рынок вызывал у него отвращение.

Я же была полной противоположностью и любила эту живость. Поэтому я часто тайком выбиралась из дома только с Мору и бродила по рынку.

Однажды, услышав, что приехала труппа бродячих артистов с невероятными талантами, я не удержалась и снова ускользнула из дома. Зачарованная блестящим мастерством мужчин, я стояла в толпе, забыв даже о тающей во рту конфете, когда вдруг сквозь этот гам пробился холодный голос за моей спиной.

Когда я исчезала, все домочадцы разбегались искать меня, но первым меня всегда находил брат Сын Джо.

Я верила, что это знак его чувств. Что он отчаяннее всех ищет меня в этом мире и знает меня лучше всех. И что орабони на самом деле тоже любит меня.

Я сбегала из дома еще и по этой причине. Мне до боли нравилось видеть его взволнованное лицо, когда он искал меня. Это было лицо, которое я могла увидеть только в такие моменты.

Обычно, поймав меня, он стирал с лица следы волнения и отчитывал меня холодным, ровным голосом, как посланник загробного мира. Но почему-то в тот день он был в ярости, как разгневанный король ада, и обрушился на меня с громоподобным криком.

— Как смеет девица из благородного дома смешиваться с уличным сбродом на рынке! И ради чего — чтобы смотреть на фиглярство мужчин, развращающих нравы! Ты что, решила опозорить учителя?!

Брат был так страшен в тот момент. Загнанная в угол безлюдного переулка, я не выдержала его ледяного крика и всхлипнула.

— Чего ты плачешь, будто что-то хорошее сделала!

— Ик!

Когда я от испуга икнула, он вздохнул, словно пораженный моей глупостью.

— Благородная девица с открытым лицом...

Цокнув языком, брат вдруг протянул мне шелковую ткань, висевшую у него на руке. Это были ссыгэчхима, завесы для лица. Очевидно, он догадался, что я буду разгуливать с открытым лицом, и захватил её из дома.

— Орабони так заботится обо мне, что сердце трепещет...

— Я взял её, потому что мне стыдно за тебя.

— ...

Пока я с помощью Мору набрасывала ссыгэчхима, брат резко отвернулся. Смотреть, как женщина поправляет одежду, было против правил приличия.

Брат Сын Джо и тогда был высоким и красивым мужчиной. Запахивая шелковую накидку и украдкой поглядывая на него, я поняла, что орабони тоже на что-то смотрит украдкой.

Его взгляд то поднимался, то опускался, следя за канатоходцем, прыгающим на канате. Выглянув, я увидела лицо брата: от его недавней ярости не осталось и следа, он был заворожен зрелищем.

— Удивительно, правда? Раз уж мы здесь, давайте посмотрим еще немного, орабони.

Он вздрогнул, как ребенок, пойманный за шалостью, и тут же снова надел маску чопорного ученого.

— Что удивительного в этой вульгарной шайке. Мне не интересно. Пойдем.

Лжец. Ты тоже хотел посмотреть.

После потери родителей орабони Сын Джо изменился. Раньше он был просто серьезным ребенком, но в одночасье попытался стать взрослым, несущим на плечах все тяготы мира. Мне, даже в моем детском возрасте, было жаль орабони Сын Джо, который, казалось, слишком сильно бичевал и сковывал себя.

Ему не обязательно было жить так сурово.

Согласно строгим правилам приличия, которых придерживался брат, он шел впереди, а я следовала за ним. Так что, если у него не было глаз на затылке, как он мог помешать мне останавливаться у каждой лавки?

— Соль, прошу тебя, давай уже пойдем домой. Разве ты недостаточно насмотрелась на рынок?

Брат Сын Джо вздыхал так тяжко, словно бык, которого насильно потащили на рынок за кольцо в носу, и выглядел так, будто вот-вот умрет от тоски. Но мне было всё равно.

— Я ведь смотрела на бродячих артистов и толком рынок еще не видела.

Раз уж меня всё равно поймали, мне больше не нужно было бояться, что меня схватят, поэтому я беззаботно разгуливала по рынку.

— Брат, посмотри на это нефритовое кольцо. Разве оно не идеально подходит к такой красивой ручке, как у меня? Если купишь мне это, я послушно пойду домой.

— Кольца носят замужние женщины. К тому же, как дочь ученого-чиновника, для которого добродетель — это скромность, может желать таких роскошных вещей?

Я знала, что старомодный орабони ни за что не купит мне это, и просто дразнила его.

У меня появился повод не идти домой. Я бродила еще веселее.

На самом деле, я не хотела отпускать его. Ведь брат весь день был занят чтением книг или упражнениями в боевых искусствах, и его лицо было так трудно увидеть. Если я не буду капризничать вот так, мы не сможем побыть вместе.

— Эй, вы двое! Я вижу нить очень странной судьбы! Заходите, погадаю вам на судьбу!

Пока я с трепетом в сердце бродила, удерживая брата, какой-то гадатель окликнул нас. Я навострила уши.

Странная судьба?

Я, словно зачарованная, присела на корточки перед гадателем, а брат пришел в ужас.

— Гадание — это суеверие, которое сбивает людей с толку! Немедленно вставай!

Он только кричал, чтобы я встала, но не мог поднять меня сам. Из-за строгого разделения полов он даже не смел коснуться края моей одежды. Воспользовавшись тем, что он сам связал себе руки правилами, я спросила гадателя:

— Послушайте, что значит, что у меня с моим суженым странная судьба?

Тут же брат, как обычно, с отвращением отчитал меня:

— С чего это я твой суженый? Мы даже свадьбу еще не сыграли.

Каждый раз одно и то же. Я надула губы и сердито посмотрела на него.

— Мы всё равно поженимся, так разве есть закон, запрещающий называть вас суженым заранее?

— Тогда, раз ты всё равно состаришься, можно я буду называть тебя старухой заранее?

От такой неожиданной контратаки у меня отвисла челюсть. Но я не собиралась сдаваться. Я улыбнулась, сощурив глаза полумесяцем, и парировала:

— Хорошо. Тогда с этого момента я буду звать моего суженого стариком.

— Нельзя… Прошу тебя, пойдем.

Гадатель, глядя на нашу перепалку, рассмеялся, сказав, что у нас глубокие чувства, и спросил дату и время рождения. Брат велел не говорить, но я не послушалась и выложила всё как на духу.

Гадатель полистал истрепанную книгу, затем осмотрел наши лица и даже внимательно изучил ладони. Словно получив предсказание, он хлопнул себя по колену и описал нашу связь одной фразой.

Я не спросила, что это значит. Раз я сама «Лотос», то знала все идиомы, связанные с лотосом, наизусть.

«Удансарён». Это означает, что даже если корень лотоса сломать, нити внутри него всё равно тянутся и соединяют части. Это идиома о том, что даже если внешне связь кажется разорванной, внутри остаются чувства, и расстаться невозможно.

Значит, нам с братом Сын Джо суждено никогда не расставаться.

Но толкование гадателя немного отличалось от моего.

— Даже если тела отдалятся, сердца всегда будут тянуться друг к другу. Связь прервется один раз, но потом снова соединится.

Оглядываясь назад, тот гадатель был действительно проницательным. Разве связь не прервалась и не соединилась снова? Хотя это связь не мужа и жены, а кисэн и гостя, мимолетная встреча.

Конечно, в тот день, в отличие от сегодняшнего, я не могла принять то, что нам не суждено стать супругами.

— Нет... Мы ведь собираемся заключить союз на сто лет, что значит «связь прервется»?

— Нет ли способа избежать разлуки? Может, оберег или ритуал?

Брат Сын Джо, который говорил, что не верит в суеверия, вдруг вмешался и спросил. Гадатель безжалостно покачал головой.

— Это не значит, что вы станете чужими навеки, так что примите это как благо. Говорят же, после дождя земля становится тверже.

Брат с недовольным лицом заплатил за гадание и, отвернувшись, тут же принялся меня отчитывать.

— Платить деньги, чтобы купить проклятие, — что за глупость. Больше никогда не слушай эти суеверия. Только настроение испортили.

Каждое его слово было верным. Я покорно кивнула и безучастно уставилась ему за плечо.

— Орабони...

— Что еще?

— У меня так испортилось настроение, что мне нужно купить сладостей.

Брат повернул голову, увидел, что я смотрю на лавку сладостей, и тут же снова начал ворчать.

— Ха, роскошь тоже должна быть в меру. Пока ты тратишь драгоценную рисовую муку и масло на улице, в бедных деревнях дети умирают от голода. К тому же дома полно сладостей, зачем тратить деньги на улице?

— Я поняла…

На мою макушку, склоненную от уныния, упал его тяжелый вздох. Подняв голову, я увидела, что брат пристально смотрит на меня, словно колеблясь. Затем, словно приняв важное решение, он открыл рот.

— Жена.

— Что?..

— Пойдем домой.

— Да, муж!

Жена. Тот, кто запрещал называть себя суженым, назвал меня женой. Никакие сладости в мире не могли быть слаще этого особенного обращения из уст Сын Джо.

В тот день я, словно забыв, что у меня было плохое настроение, весело побежала за ним домой, как щенок, увидевший снег.

Орабони иногда так делал. Когда я совсем не слушалась, он использовал это обращение «жена» как последнее секретное оружие. Знает ли он, что на самом деле я специально упрямилась, чтобы услышать это сладкое слово?

Должно быть, орабони Сын Джо тогда жилось очень нелегко из-за этой капризной девчонки.

Только пройдя через все бури мира, я начала видеть то, чего не видела тогда. Брат, должно быть, сгорел изнутри от горя потери родителей, осталась лишь оболочка, а я бездумно опиралась на него.

Запоздалая вина кольнула в сердце. Я решила вернуть ему долг хотя бы сейчас.

— Хорошо. Тогда давайте гулять, пока не надоест. Следующую лавку, которую я опустошу за счет господина, выберите вы сами.

— Дай подумать...

Сколько всего хотел, но вынужден был терпеть маленький Пэк Сын Джо? Видимо, сдержанность стала для него бременем, и теперь он живет как жеребенок, сорвавшийся с привязи. Поэтому я решила с радостью подыграть этому, будь то запоздалый бунт или желание наверстать упущенное.

Но вдруг сердце похолодело. Почему он оставил ту великую власть и должность, полученные ценой его юности, не в старости, а в самом расцвете сил? Неужели... действительно...

— Господин.

— Мм?

— Та болезнь, которой вы страдаете... это смертельная болезнь?

На мой осторожный вопрос он посмотрел себе под ноги, а затем кивнул.

— Я чуть не умер от неё, так что, наверное, смертельная.

— Господин...

Значит, он предчувствует, что жить ему осталось недолго. Небеса поистине жестоки.

Я крепко сжала руку Пэк Сын Джо и решила. Хоть я и не в том положении, чтобы достать ему женьшень, я перерою склад канцелярии и сварю ему все полезные лекарства, какие только найду.

Жизнь, сохраненная ценой моей жертвы, должна быть прожита до конца, чего бы это ни стоило. Чтобы моя жертва, благодаря которой я выжила в этой грязи, не стала напрасной.

* * *

Во внутреннюю комнату управы вошел Ом Гиль Пхён, крупный купец, который руководил контрабандой женьшеня в Пхёнандо и был давним доверенным лицом Вон Чхуля. Он поклонился Вон Чхулю и тайно доложил:

— Говорят, Пэк Сын Джо разбрасывается огромными деньгами в поисках женьшеня. И несколько дней назад ему таки удалось заполучить один корень дикого женьшеня.

Лицо Пак Вон Чхуля исказилось. Проклятый ублюдок. Почему он так жаждет именно женьшеня? Что он замышляет?

— Хм-м… говорил, что для лечения болезни нужен женьшень…

С виду он был совершенно здоров, да еще и название болезни ни разу не назвал, так что все это вызывало сильные подозрения.

— Что за болезнь, говоришь?

— По словам хозяина аптеки, название он не сказал, но, судя по симптомам, похоже на сумасшествие.

На слова Ом Гиль Пхёна Вон Чхуль издал смешок.

— Умом он и впрямь тронулся. И как, говоришь, узнал о торговце женьшенем и нашел его?

— Об этом тот человек не сказал. Однако, учитывая слова о том, что стоимость съеденного за это время женьшеня равна нескольким домам под черепичной крышей, не контрабандист ли из Ханъяна свёл его с торговцем?

— Хм-м… Такое тоже может быть…

— Слова о том, что он постоянно торговал женьшенем, не кажутся ложью, ведь он, говорят, с первого взгляда отличил фальшивый женьшень от дикого.

— О-он отличил его?

Лицо Вон Чхуля побледнело, став белым, как чистый лист бумаги. Он гордился тем, что искусство выдавать фальшивый женьшень за дикий близко к божественному. До сих пор на это велись все, от лучших сборщиков женьшеня в восьми провинциях Чосона до опытных лекарей из дворцовой аптеки.

И тут появился человек, отличающий их с первого взгляда. Да еще и Пэк Сын Джо, который до сих пор обменивается письмами с Его Величеством королем.

Дело дрянь. Чего доброго, этот мерзавец станет источником бед.

Нужно было срочно отправить донесение в Ханъян министру по военным делам и обсудить, что делать с Пэк Сын Джо. Ом Гиль Пхён спросил у начавшего покрываться холодным потом Вон Чхуля:

— Закрыть ему доступ, чтобы впредь и взглянуть на женьшень не мог?

— Именно. Тщательно заблокируй все, чтобы больше ни единого корешка в руки не заполучил.

Нельзя же собственными руками вложить мерзавцу нить к тайне, за раскрытие которой грозит высшая мера наказания.

Даже если Пэк Сын Джо не копал под него, а действительно заболел и искал женьшень, отдавать не хотелось в любом случае. Пусть хоть тысячу золотых принесет, не позволю этому мерзавцу радоваться.

Вон Чхуль никогда не смотрел на Пэк Сын Джо благосклонно. Но если раньше наглое и хитрое поведение лишь раздражало, то в последнее время появилась обида, от которой вскипал гнев и скрежетали зубы.

С того момента, как он нагло увел из-под носа Хан Соль Рён, эту девку, Пэк Сын Джо стал казаться ему Хан Сан Хоном, который когда-то отнял Сим Юн Ок.

И скупал Пэк Сын Джо не только женьшень. Он осыпал Нак Ён шелками и драгоценностями.

У этой девки совсем гордости нет? Лицо мерзавки, которая всегда ходила с постной миной, в последнее время так и сияло, пока она с готовностью принимала то, что давал человек, ударивший отца в спину. Глядя на это, Вон Чхуль не мог вынести злости, скручивавшей внутренности.

Но зачем вообще Пэк Сын Джо прилагает столько усилий ради казённой кисэн, с которой на время сойдётся ради утех, а потом расстанется?

Все это было крайне подозрительно, однако в поведении мерзавца не находилось ни единой подозрительной детали. Ни малейшего признака того, что собирается сбежать с девкой под покровом ночи. Ни попыток выведать секреты канцелярии.

Он то и дело заявлялся к Вон Чхулю, но совершенно не интересовался делами канцелярии, а лишь просил сыграть в падук или чанги от скуки. Самый настоящий бездельник, валяющийся в отдельном флигеле и строящий из себя небожителя.

Нужно заставить этого коварного мерзавца сбросить маску безобидного больного. Каким бы способом воспользоваться?

Как только Ом Гиль Пхён отступил, Вон Чхуль тут же позвал ибана [1]. Когда тот, запыхавшись, прибежал и склонил голову, Вон Чхуль отдал приказ.

[1] местный чиновник, заведующий административными делами и кадрами в управе.

— Немедленно ступай в отдельный флигель и передай кисэн Нак Ён. У меня разыгрался интерес, и я желаю послушать пение этой девочки, так что пусть завтра к началу часа Собаки [2] явится в мои покои.

[2] традиционное время с 19:00 до 21:00.

Петь в спальне. Она наверняка поймет, что это значит прислуживать в постели.

Посмотрим, выдержишь ли ты, Пэк Сын Джо, мерзавец, и не покажешь ли истинное лицо, когда твою возлюбленную вот-вот изнасилуют.

Забросив наживку, Вон Чхуль мерзко скривил губы.

* * *

Мое решительное намерение столкнулось с трудностями с самого первого шага.

В лечебнице при канцелярии не выдали ни единого пакетика лекарственных трав, ссылаясь на правила. По воле губернатора можно было проявить какую угодно гибкость, но именно в этот раз они решили строго соблюдать порядок.

Несомненно, Пак Вон Чхуль затаил злобу на Пэк Сын Джо из-за того, что у него отняли меня.

Ох, ну и узколобый же тип. Из узколобой рыбешки хоть вкусный суп можно сварить. И почему только посланник смерти до сих пор не забрал абсолютно бесполезного Пак Вон Чхуля.

Я пылала от негодования, но человек, подвергшийся этой мелочной мести, лишь усмехнулся, словно так и знал, и направился в аптеку на рынке.

Лекарственные травы, которые он заказал в большой, надежной и совершенно не подозрительной аптеке на рынке, прибыли сегодня. Прежде чем Нан Силь принялась варить их, я осторожно спросила:

— Но, господин, почему не велите сварить женьшень?

Уже миновал сезон Когу, и время перешагнуло порог пятого лунного месяца. Так почему же дикий женьшень, тайно купленный за огромные деньги, прячется вот уже несколько дней?

— Если, может быть, его можно добавить в отвар, дайте мне. Сварю всё вместе и подам.

Однако вместо того, чтобы пойти в комнату и достать дикий женьшень, он так и лежал на деревянном полу террасы, положив голову мне на колени, и даже не шелохнулся. Лениво закрыл глаза, и я подумала было, что уснул, но нет.

— Он лучше всего действует, если жевать сырым.

Видимо, где-то прячет и ест. Фальшивого женьшеня, купленного в прошлый раз, я тоже с тех пор не видела. В любом случае, хорошо, что принимает лекарство.

Когда солнце начало клониться к закату, в отдельном флигеле сильно запахло лекарственными травами. Я вошла в комнату с миской отвара, но господин, который так долго распинался про лечебное снадобье, даже не притронулся к нему и лишь пристально смотрел на меня.

— Что случилось?

— А если подмешала яд?

— …

— Выпей первой.

Ох, вредность — это тоже болезнь, и вот опять обострение.

Бросив косой взгляд, я демонстративно подняла миску с лекарством и поднесла к губам.

— Если только смочишь губы, буду считать, что подмешала яд. Если не хочешь понести наказание, широко открой рот и отчетливо покажи, как лекарство течет в горло.

Сверля взглядом, я послушно открыла рот пошире и набрала глоток лекарства.

Угх, горько!..

В то мгновение, когда я зажмурилась, лекарство снова хлынуло в рот. Почему? Я ведь не наклоняла миску сильнее.

Резко распахнув глаза, увидела виновника. Длинные, изящные пальцы Пэк Сын Джо подталкивали миску снизу.

— Вот так. Пей, пей до дна.

Нет, проба еды означает лишь один глоток, так почему же заставляете выпить целую миску?

Хотелось тут же возмутиться, но не могла вымолвить ни слова. В тот момент, когда попыталась бы заговорить, драгоценный отвар, который Нан Силь варила в поте лица, пролился бы зря.

Вы только посмотрите на это лицо, умирающее от веселья.

Пока я давилась горьким лекарством, глотая через силу, губы этого демона-якши с лицом небожителя растянулись до самых ушей.

В конце концов, пытка отваром закончилась только тогда, когда на дне белой миски осталась лишь лужица размером с дождевую каплю. Застигнутая врасплох, выпила почти все, со стуком опустила миску и сузила глаза в щелочки.

— Нет, если скормили мне всё это, то, хап!

Протест так и не был окончен. Воспользовавшись приоткрытым ртом, он ловко засунул внутрь дангва [3].

[3] традиционная корейская сладость, которую часто дают, чтобы перебить горечь лекарства.

Надо же, скормил мне даже ту дангва, что принесли для него, чтобы освежить рот.

Ошеломленно приоткрыв рот, я почувствовала, как маленькая сладость соскользнула с кончиков пальцев и закатилась внутрь. Так и в горло проскочит. Хотела сделать так, как привыкла, но в итоге совершила постыдный поступок.

Попытавшись вытолкнуть дангва языком, по ошибке невольно облизала его палец.

В тот момент, когда на мягком кончике языка ощутила твердое прикосновение и горячую температуру тела, плечи вздрогнули. Широкие плечи мужчины тоже дрогнули.

Озорная улыбка моментально исчезает с лица Пэк Сын Джо. В тот же миг, когда он поспешно попытался выдернуть руку, я в панике сомкнула губы. И так снова стала причиной постыдного происшествия.

Сжавшиеся губы обхватили кончики пальцев мужчины, прикусили и засосали их.

Чмок!

В тихой комнате откровенно раздался смущающий, влажный звук. На мгновение показалось, что мир замер. Пальцы застыли в воздухе, а дыхание перехватило, когда я увидела слюну, блестящую на их кончиках.

Щеки Пэк Сын Джо разгорались, словно на них перекинулось багровое зарево заката за окном. Значит ли это, что и я так же покраснела?

Ему, должно быть, пришла в голову та же мысль. Мы одновременно резко отвернулись, пряча лица.

Что же теперь делать.

В глазах потемнело. Тем более что на губах и кончике языка всё еще ощущалось прикосновение. Чтобы заглушить это чувство сладостью, разливающейся во рту, я усердно катала дангва, как вдруг почувствовала абсурдность происходящего.

Я-то не знаю мужчин, поэтому и не ведаю, что делать, но почему Пэк Сын Джо, главный распутник Ханъяна, ведет себя как девственник, ни разу не чувствовавший губ женщины?

Я все еще то и дело косилась на мужчину, который избегал моего взгляда, и обдумывала, как бы незаметно ускользнуть отсюда.

— Принести новую порцию отвара, господин? Неужели и ее мне придется пробовать?

Вместо ответа он взял миску и залпом допил оставшийся на глоток отвар.

Стук.

— Этого достаточно.

— Разве этого может быть достаточно?..

Если бы одного глотка хватало для исцеления, все аптеки в восьми провинциях Чосона давно бы разорились.

— Ненавижу отвары. Слишком горькие.

Ну и ну. Мужчина с телосложением, способным, казалось, горы свернуть, не может стерпеть горечь, словно трехлетний ребенок.

— Тогда я принесу дангва, чтобы перебить вкус.

Стоило мне взять поднос и попытаться встать, как Пэк Сын Джо неловко кашлянул и снова отвел взгляд.

— Не нужно. Я хочу побыть один.

Не успев договорить, он тут же отвернулся к стене. Глядя на его спину и все еще красную шею, я в недоуменье склонила голову.

Что это с ним?

В любом случае, хорошо, что он велел мне уйти. Если бы мы продолжили смотреть друг на друга, мое лицо бы запылало.

— Тогда я буду шить на террасе. Позовите, если понадоблюсь.

Я поспешно вышла, закрыла дверь и села на дальнем краю террасы. Взяла в руки иголку и ткань, но разошедшийся шов никак не удавалось зашить.

Еще даже не середина лета, а я, словно обгорев на палящем солнце, то краснела в одиночестве, то обмахивалась рукой, занятая всякими глупостями.

В этот момент во флигель вбежал запыхавшийся чиновник и закричал:

— Нак Ён, ты здесь?!

Как бы мое тело ни млело в объятиях бывшего жениха, этой ночью мне суждено было не сомкнуть глаз.

Велено явиться в покои Пак Вон Чхуля. В конце концов, то, что должно было случиться, случилось.

Пусть сейчас я и играла роль наложницы [1] Пэк Сын Джо, но по статусу оставалась казенной кисэн, приписанной к канцелярии провинции Пхёнан. Поэтому, если Пак Вон Чхуль позовет, я обязана пойти.

[1] в контексте кисэн — та, что временно или постоянно сожительствует с определенным мужчиной.

Но это не значило, что у меня было хоть малейшее намерение отдать свое тело этому грязному животному.

Придется его убить, да?..

Бежать мне все равно некуда, поэтому я даже не обдумывала план побега.

Но ведь нужно спрятать Мору и Нан Силь. Как же это сделать…

Первым делом на ум пришел военный начальник провинции Пхёнан, Чан Хё. Однако Чан Хё находился в военном лагере в Ёнбёне, вдали от Пхеньяна, так что попросить его о помощи до того, как я совершу задуманное завтра, было невозможно.

Конечно, совсем рядом был влиятельный человек, который мог бы мне помочь…

Пэк Сын Джо, спящий так крепко, что я даже не чувствовала его дыхания за своей спиной.

Он не знает, что Пак Вон Чхуль приказал мне прислуживать ему. Ведь я не сказала.

Если попрошу спрятать Мору и Нан Силь, этот догадливый мужчина сразу поймет, что я замышляю, и тогда снова встанет у меня на пути.

Может, лучше с самого начала умолять его не дать Пак Вон Чхулю забрать меня?

Но разве Пак Вон Чхуль из тех, кто умеет отступать? Если Пэк Сын Джо вмешается, тот еще больше рассвирепеет, решив, что я посмела жаловаться другому мужчине и тем самым оскорбила его. Этот гнев обрушится не только на меня, но и на господина.

Следовательно, если Пэк Сын Джо попытается защитить меня, он тоже попадет в беду, а если откажется от этой затеи, чтобы избежать неприятностей, я буду унижена вдвойне.

Что же делать… Я в безвыходном положении.

Я барахталась в тщетных раздумьях, когда рука, спокойно лежавшая на моем плече, скользнула вниз и нежно погладила по руке.

В тот момент, когда я вздрогнула, словно пойманная за плетением козней, в ухо проник сонный, томный голос.

— Почему до сих пор не спишь?

Как он узнал, что я не сплю?..

Ведь я лежала неподвижно, как труп, ни разу не пошевелившись. Чертовщина какая-то.

— Как вы узнали, что я не сплю?

— Как можно не узнать, если твои вздохи гремят, как гром.

— …

Я и сама не заметила, как вздохнула.

— Прошу прощения, что потревожила. Спите дальше, господин.

— Нет. Мне и самому не спалось.

Он тихонько потеребил рукав моей одежды и спросил:

— Но что за заботы не дают тебе сомкнуть глаз всю ночь?

Я крепко прикусила губу, раздумывая.

Наверное, лучше сказать? Все равно завтра, когда покину флигель, ему станет известно.

Разумнее заранее узнать, насколько господин сможет мне помочь. К тому же, если суждено получить отказ, лучше услышать его как можно скорее, чтобы выиграть время на поиск другого способа спасти Мору и Нан Силь.

Приняв решение, я открыла рот:

— Господин, завтра с начала часа Собаки я буду отсутствовать. Когда вернусь… я и сама не могу сказать точно.

— Что за дела?

— Его Превосходительство губернатор вызвал меня в свои покои.

Шурх-шурх. Рука, теребившая мой рукав, резко замерла.

В то же время в комнате повисла ледяная тишина. Пока я с замиранием сердца ждала ответа, Пэк Сын Джо молчал, словно растворился в воздухе.

— А, из-за такой ерунды переживала.

Ответ, прозвучавший спустя долгое время, был сухим и равнодушным, как если бы речь шла о чужих делах.

Впрочем, это и есть чужие дела. К тому же, каким бы любимцем короля он ни был, сейчас он всего лишь безработный бездельник и гость в канцелярии, поэтому не может указывать губернатору, хозяину канцелярии, чтобы тот не вызывал к себе казённую кисэн.

Придется искать другой выход…

Я до боли прикусила губу, собираясь оставить всякие надежды, когда он снова обнял меня за плечи и пробормотал тем же сухим голосом:

— Не беспокойся и спи.

Да как тут можно не беспокоиться и спокойно спать? если собирался говорить такое, лучше бы вообще не спасал меня с самого начала. От обиды на глаза навернулись слезы, как вдруг он произнес совершенно невероятные слова.

— Завтра Пак Вон Чхуль сам изменит свои слова и не станет тебя звать.

— Что?..

Я в удивлении распахнула глаза, которые до этого крепко зажмурила.

— Вы… собираетесь меня спасти?

— Спрашиваешь очевидное.

Его равнодушие было вызвано не отсутствием интереса, а уверенностью в себе. Очевидно, у него уже был готов план на случай, если Пак Вон Чхуль попытается завладеть мной.

— Что вы намерены делать?

— Тшш, уже поздно.

Вместо объяснений он похлопал меня большой рукой по плечу, словно убаюкивая ребенка.

— Если сгораешь от любопытства, ложись скорее спать. Иначе завтра не наступит.

— Благодарю вас, господин.

— Если действительно благодарна, впредь рассказывай мне обо всех своих, даже самых пустяковых, переживаниях.

— Да, я так и сделаю…

Теперь на глаза навернулись слезы уже по другой причине.

* * *

— Давайте сыграем партию в падук, Ваше Превосходительство.

Пэк Сын Джо и сегодня без опозданий заявился к Вон Чхулю, как только тот закончил с государственными делами.

— Сегодня я с удовольствием позволю вам выиграть.

Несносный мальчишка дерзко болтал, приказав слуге расстелить доску для падука, а затем уселся прямо перед ним. Пак Вон Чхуль прищурился.

Сегодня ты пришёл явно не ради того, чтобы развеять скуку.

Для начала он сделал вид, что ничего не знает, сел напротив и взял камень. Только дождавшись, пока на доске будет сделано несколько ходов, Вон Чхуль осторожно забросил наживку.

— Ах да, о твоей наложнице. Я приказал ей сегодня ночью прислуживать мне в спальне.

— А, я слышал.

Значит, все-таки слышал.

Вон Чхуль так и знал, что тот не выдержит и явится, услышав эту новость. И он действительно примчался по собственной воле.

Ну конечно. Значит, ты и впрямь пришел, чтобы вернуть Хан Соль Рён.

Вон Чхуль был уверен в этом. А раз так, ему нужно было увидеть, как этот мерзавец сбросит маску и набросится на него, ослепленный яростью, чтобы отвести душу.

Стук.

Сделав свой ход, он бросил слова, которые должны были еще больше вывести Пэк Сын Джо из себя.

— Интересно, хорошо ли ты обучил эту девочку постельным утехам.

— Ну, ей еще далеко до совершенства, но в неумелости тоже есть своя прелесть.

Однако мерзавец, вместо того чтобы ослепнуть от ярости, ответил, даже глазом не моргнув. Звучало так, словно он сам предлагал переспать со своей женщиной.

Ха, вы только посмотрите. Почему он даже не дрогнул? Я-то думал, он опекает ее, зная, что это Хан Соль Рён, но, видимо, ошибся.

Возможно, такое оскорбление он еще мог стерпеть. Вон Чхуль нанес еще более похабное оскорбление.

— Тц, раз она все еще такая неумеха, придется мне как следует проучить эту девку Нак Ён своим членом. Сделаю из нее сучку, которая будет течь и подставлять задницу при одном только виде мужского достоинства, а потом верну в твою постель.

— Зачем утруждать себя и возвращать? Раз уж взяли ее, можете развлекаться с ней всю ночь.

Пэк Сын Джо равнодушно ответил, не выпуская из руки камень для падука. Пока мерзавец спокойно обдумывал следующий ход, глядя только на доску, самообладание потерял лишь Вон Чхуль.

— Что?..

Даже не опекает ее. Он удивленно вытаращил глаза и спросил:

— Так лелеял — и уже наскучила?

Пэк Сын Джо прищурил глаза, лукаво улыбнулся и выложил причину, по которой Нак Ён ему наскучила.

— Чун Соль, я о ней. Вчера проходил мимо пруда Пёгвольджи и видел, как она танцует, и ее фигура была так прекрасна…

Этот распутник, у которого в штанах пожар, уже положил глаз на другую казенную кисэн.

Я ошибся. Потеря этой девки для него даже не царапина. Очевидно, он и понятия не имеет, что она его бывшая невеста.

Вон Чхуль разом поник. А затем его внутренности скрутило.

Он и так подумывал взять Чун Соль, а раз уж Пэк Сын Джо забирает наложницу Вон Чхуля, тот с радостью решил устроить обмен.

Чун Соль ни за что не отдам!

Не то чтобы он как-то по-особенному дорожил этой девкой.

Думаешь, я позволю тебе радоваться?!

Вон Чхуль просто не желал отдавать Пэк Сын Джо даже гнилой соломенный лапоть, если тот на него позарился.

— Тц, негоже больному тратить силы на распутство с девками. Так и жизнь сократить недолго.

Когда Вон Чхуль резко отказал, мужчина скорчил разочарованную мину, а затем стал упрямо требовать другое.

— Раз уж беспокоитесь о моей жизни, не пожертвуете ли хоть один корешок женьшеня?

Опять за свое. Опять он со своим женьшенем.

— Женьшень — самое действенное средство. Его Величество оказал великую милость и пожаловал мне немного, и благодаря ему я пришел в себя, но он уже давно закончился.

От того, что король настолько дорожит Пэк Сын Джо, что жалует столь редкое лекарство, внутренности Вон Чхуля скрутило так, что из них можно было бы свить соломенную веревку.

— Раз так, мог бы умолять Его Величество, зачем меня донимаешь?

— В то время как Его Величество, не щадя своего драгоценного здоровья, отдает все силы государственным делам, с каким лицом мерзавец, сложивший с себя полномочия и отправившийся в праздные странствия, будет просить о помощи? У меня тоже есть совесть.

Вон Чхуль криво усмехнулся. Слова о том, что мерзавец, продавший своего учителя и тестя, знает, что такое совесть, рассмешили бы даже собаку.

— Да что у тебя вообще за болезнь такая, что ты так носишься с диким женьшенем?

Он решил выведать, с какой целью Пэк Сын Джо ищет женьшень. Этот хитрый мерзавец, конечно, не собирался рассказывать правду просто так.

— Если скажу честно, дадите один корешок?

— Если положение безвыходное, придется дать, что уж тут поделаешь.

Услышав, что ему дадут женьшень, о котором он так просил, Пэк Сын Джо почему-то замялся, а затем, словно смущаясь, прикрыл рот чашкой и признался:

— Дело в том… что я, кажется, немного переборщил с развлечениями в компании кисэн.

— О чем ты?..

— Подцепил сифилис.

При слове «сифилис» лицо Вон Чхуля вмиг стало белее белого камня для падука. Пэк Сын Джо, смущенно глядя только на доску, не заметил этого и продолжал жаловаться.

— Вы даже не представляете, что это за зараза. Яд распространился, так что в паху всё покраснело и гниет — это еще полбеды, но по ночам кости так ломит, что уснуть не могу.

А это значит, что Хан Соль Рён уже больше месяца спит с этим мешком гноя. Неужели в теле этой девки, принимавшей в себя гной, яд болезни уже распространился повсюду?

А я чуть было не взял это гниющее тело.

От одной только мысли тошнота подступила к горлу вместе с гневом. Лицо Вон Чхуля то краснело, то бледнело, искажаясь от злости, посмотрел на больного сифилисом так, словно готов был разорвать его на куски.

— Ах ты гад, смеешь превращать мою девку в гнилую половую тряпку, а потом сбрасывать ее мне?!

В итоге сегодня ослеплен яростью был Пак Вон Чхуль.

— Знать, что заразишь мою кисэн, и болтать, что обучишь ее постельным утехам! Ты собирался заразить меня, неблагодарный подонок!

Тот, кто давно скормил свою совесть собакам, услышав гневную отповедь, забыл о стыде и, напротив, взбесился.

— Ха, Ваше Превосходительство, вы так суетитесь.

— Ч-что?

— Где в восьми провинциях Чосона найдешь мужчину, который, развлекаясь с кисэн, ни разу не подцепил сифилис? Но, судя по вашему гневу, Ваше Превосходительство, похоже, еще не имеет такого опыта?

Он всегда гордился чистотой своего тела, а этот молокосос смеет насмехаться над ним, называя евнухом, который даже с кисэн нормально не развлекался. Взбешенный Вон Чхуль, опрокинув доску для падука, издал звериный рев:

— Заткнись! И не смей даже приближаться к кисэн моей канцелярии, пошел вон, грязная дрянь!

Сын Джо, наговорив всякого вздора и будучи выгнанным, обернулся к закрытой двери и прищелкнул языком. По ту сторону раздавался грохот, словно Пак Вон Чхуль крушил ни в чем не повинную мебель.

Вжих.

С легким звуком раскрылся складной веер хапчуксон, а за ним расплылась прохладная, но радостная улыбка.

* * *

Это была правда. Как и хвастался господин, Пак Вон Чхуль сам отменил вызов.

— Господин, что за чудо вы сотворили?

— Я поддался ему в падук.

Да чтобы этот человек отказался от меня, обрадовавшись победе всего в одной партии в падук.

Говорил же, что, проснувшись, я все пойму.

Я сгорала от любопытства, но сколько бы ни спрашивала, господин лишь озорно улыбался и молчал. Должно быть, на то есть причина. Решив больше не допытываться, я поклонилась спасителю.

— Господин, вы снова оказали мне милость, безграничную, как море. Прошу, скажите, как эта кисэн может отплатить вам.

— Если благодарна, оставь поклоны и продолжай растирать тушь.

Поистине удивительное дело. Будь это другой мужчина, он бы уже давно распустил руки, приговаривая: «Раз я тебя спас, расплатись телом».

Однако господин, слывущий первым распутником в мире, даже не намекнул на это, а лишь поглощенно писал письмо, сидя за маленьким столиком.

Мне почему-то стало так стыдно, что я не смела поднять глаз и молча принялась растирать тушь. Вскоре комнату наполнил глубокий аромат, а звук растирания туши и шелест кисти по бумаге гармонично слились воедино.

Мои движения постепенно замедлялись. Сама того не замечая, я завороженно смотрела на мужчину, пишущего письмо.

Пальцы, сжимающие кисть, были прямыми и изящными, словно бамбук, а тыльная сторона ладони, на которой при каждом движении проступали жилы, напоминала сосну, излучая стойкость и решимость.

В нем, вернувшемся из образа распутного бездельника к облику благородного ученого, я увидела орабони Сын Джо, по которому так тосковала. Внезапно мне стало грустно от щемящего чувства в груди, напоминающего о былых временах, и я отвернулась.

Стук.

Видимо, задумавшись о чем-то, он хотел на мгновение положить кисть, но выронил ее, и она упала прямо на сложенный рядом хапчуксон. Он поспешно поднял кисть, но черная тушь уже уродливо запятнала белую бумагу в нескольких местах.

— Вот же…

Каким бы дорогим ни был хапчуксон, для богача это не имело большого значения, но, видимо, вещь была для него ценна, так как на лице явно читалась досада. В тот момент, когда я увидела его взгляд, полный сожаления об испорченном веере, в голове мелькнула мысль.

— Господин, не могли бы вы отдать этот веер мне?

— Зачем тебе такая вещь? Если нужен веер, почему не сказала? Завтра пойду на рынок и куплю тебе тот, что будет к лицу.

— Мне нужен не новый, а именно этот.

Я решительно сверкнула глазами, и господин, хоть и удивился, легко протянул мне его.

— И что ты собираешься с ним делать?

— Вам любопытно?

Я бережно приняла веер и вернула ему ту загадочную улыбку, которой он одаривал меня.

— Скоро узнаете.

Я собиралась искусно скрыть пятна туши стихами и рисунком, а затем вернуть ему. Денег на покупку нового веера у меня не было, поэтому я хотела отплатить хотя бы таким скромным умением.

Что же нарисовать?

По привычке на ум пришел лотос, который я так любила рисовать. Хотя я рисовала его не столько из любви, сколько как некий ритуал для успокоения ума.

Цветок лотоса, растущий в грязи, но не запятнанный ею [1].

[1] буддийское изречение, символизирующее чистоту и благородство духа, сохраняемые даже в порочном окружении.

Лотос пускает корни в грязи, но не пачкается ею, распуская благородный цветок. Вспоминая об этом духе, я хранила свою гордость на этом грязном дне канцелярии, кишащем такими людьми, как Пак Вон Чхуль.

Так что, возможно, этот цветок очень даже подойдет и господину.

Разве он не живет в этом мутном мире среди уродливых людей, твердо храня свою верность принципам? Пэк Сын Джо тоже похож на лотос в грязи.

Но что, если он увидит лотос и узнает меня?..

Я и в детстве любила рисовать лотосы. Вдруг он вспомнит мой рисунок и раскроет мою личность…

На мгновение по спине пробежал холодок, но тут же захотелось рассмеяться.

С чего бы моим лотосам быть такими уж особенными?

Это всего лишь самый обычный рисунок.

Я бережно спрятала веер за пазуху и направилась в кибан. Я как раз собирала из шкафа кисти, чернильницу, краски и прочие вещи, когда…

— Эй! Нак Ён!

Одна из кисэн, увидев меня, суетливо засеменила навстречу.

— Ты слышала новость?

— Какую новость?

— Только что Его Превосходительство губернатор отдал строгий приказ. Запретил спать с бездельником-господином из Ханъяна. Пригрозил, что если поймает кого-нибудь на прислуживании ему в постели, переломает ноги и сошлет в рабство на север.

— Правда?..

И с чего это Пак Вон Чхуль так взбесился, что издал невиданный доселе приказ о запрете прислуживать в постели…

— Говорят, этот бездельник-господин болеет сифилисом.

— Что?..

Образ благородного ученого, который еще мгновение назад возвышенно писал стихи в аромате туши, рассеялся как дым.

Болезнь, которой страдает Пэк Сын Джо… это болезнь, полученная от чрезмерного распутства?

Стук.

Веер выскользнул из моих ослабевших рук.

Я тут же вернулась в отдельный флигель. Открыв дверь, увидела мужчину, который среди бела дня лежал, небрежно опершись головой на подушку, и, игриво улыбаясь, жестом звал меня в свои объятия.

Но я не стала подходить, а опустилась на пол по ту сторону столика и спросила в лоб:

— Это правда, что ваша болезнь — сифилис?

Узкие глаза Пэк Сын Джо широко распахнулись.

— Ха, слухи уже поползли! Язык Его Превосходительства губернатора дешевле лепешки из бобовых выжимок!

Как он смеет так громко кричать? А вдруг кто-нибудь услышит и побежит докладывать Пак Вон Чхулю? Заметив мое смятение, он снова жестом позвал меня подойти ближе.

На этот раз он кивнул на закрытое окно, словно собирался поведать секрет, который не предназначался для чужих ушей. Сгорая от любопытства, я пододвинулась вплотную, и он, приподнявшись, таинственно зашептал мне на ухо:

— Как мужчина, ни разу не деливший ложе с женщиной, мог подцепить такую скверную болезнь?

— Что?..

Я на мгновение усомнилась в собственном слухе и лишь моргала. Но вскоре пришла в себя и возмутилась:

— Вы, прославившийся на весь мир как первый распутник, до сих пор девственник? Неужели я кажусь вам настолько наивной, чтобы поверить в такие слова?

— Это просто… у меня были непредвиденные обстоятельства, из-за которых пришлось часто посещать кибаны. Пусть то, что я все еще храню девственность, останется секретом, который знаешь только ты.

— Вы… серьезно?

Он продолжал настаивать, что говорит правду, но я никак не могла поверить. Где это видано, чтобы мужчина в самом расцвете сил, в двадцать два года, все еще не расстался с невинностью? Разве что если бы он жил в монастыре.

К тому же, разве он сам не хвастался на каждом углу, что состоял в связи со знаменитой кисэн из Ханъяна, Эволь, и получил от нее эту шпильку в знак любви?

Должна быть только одна причина, по которой он выдумывает такие нелепые истории.

— Господин, даже если вы больны сифилисом, эта девушка не имеет ничего против. Ведь это не грех. Так что, прошу, не скрывайте от меня и скажите правду. Я сделаю все возможное, чтобы найти еду и лекарства, которые помогают при сифилисе, и с заботой преподнесу их вам.

— Да говорю же, нет…

Он беспомощно посмотрел на меня, не желающую отбросить подозрения, и сдался со вздохом.

— Ха… видимо, ты поверишь, что я чист, только если увидишь своими глазами.

Не успев договорить, Пэк Сын Джо бросил на меня решительный взгляд и принялся расстегивать штаны.

— Н-нет! — вскрикнула я и в испуге зажмурилась. — Прекратите! Я верю вам!

— Да чему ты там веришь! Если не увидишь своими глазами, так и будешь считать меня заразным насекомым и избегать.

— Не буду избегать!

— Мне обидно, что ты сомневаешься в моей чистоте, поэтому ничего не остается, кроме как раздеться и показать всё.

Он всерьез намеревался показать мне свое мужское достоинство. В то мгновение, когда я, не ограничившись закрытыми глазами, еще и тщательно прикрыла лицо руками, шорох развязываемых завязок резко оборвался, а затем прямо перед моим носом раздался смешок.

— Я не разделся, так что можешь открыть глаза.

— Правда… вы уверены?

— Вы только посмотрите. Опять не верит. Похоже, ты и впрямь хочешь заглянуть мне в штаны.

— Вовсе нет!

Испугавшись, что он снова попытается раздеться, я поспешно опустила руки, но, на самом деле, так и не поверив ему до конца, лишь слегка приоткрыла глаза-щелочки. Одежда была в полном порядке — ни одна складочка не примялась.

— Фух…

То ли его так насмешило то, как я с облегчением выдохнула затаенное дыхание, то ли еще что, но он засмеялся так, что у него затряслись плечи. Я все еще пыталась унять бешено колотящееся сердце, и как только ко мне вернулся помутившийся разум, вспомнила вопрос, который так и не успела задать.

— Тогда почему, господин, вы солгали Его Превосходительству губернатору такой ужасной ложью?

— Говорят, эта старая жаба Пак Вон Чхуль хоть и падок на женщин, но до ужаса боится болезней и поэтому ищет только юных кисэн. И вот если я скажу, что болен сифилисом, разве он не поверит, что и ты заразилась, и не отстанет от тебя?

Он рассмеялся, произнося эти слова так, словно в них не было ничего особенного, но их значение отнюдь не было пустяковым.

Пэк Сын Джо сам повесил на себя постыдное клеймо. Исключительно ради того, чтобы спасти меня.

Я пролила море слез с тех пор, как мои родители неожиданно и трагически погибли, а меня притащили в эту канцелярию, и здесь я вырвалась от Пак Вон Чхуля, пытавшегося изнасиловать меня, и собиралась броситься в колодец. Но с тех пор я не плакала ни разу.

Я научилась терпеть и поэтому смогла выдержать. До тех пор, пока снова не встретила Пэк Сын Джо.

Кап.

Сдерживаемые слезы покатились из моих глаз. Смех на лице мужчины, сидевшего напротив, вмиг исчез.

— Почему ты плачешь?..

Почему плачу? Из-за вас плачу.

Я долго всхлипывала с комом в горле, прежде чем с трудом выдавила из себя вопрос:

— Почему вы так добры ко мне, господин?

Как мог человек, столь добрый ко мне, совершить такой безжалостный поступок?

Нет, я знаю. Пэк Сын Джо не сам выбрал этот путь. Жестокий мир загнал этого ласкового мужчину в угол, вынудив стать безжалостным.

Я до боли ненавидела этот мир, отнявший у меня возлюбленного, и не могла остановить слезы от охватившего меня гнева. Внезапно крепкие руки обвили мою талию и притянули к себе. Он сжимал меня так, что, казалось, я вот-вот сломаюсь. Его грудь тяжело вздымалась.

Объятия, в которых растворялась даже моя печаль, были невероятно теплыми, а рука, гладящая меня, нежной до боли. Видимо, слишком сильная доброта может стать ядом. Раз уж вы так снисходительны ко мне, я забываю о своем месте и смею желать того, на что не имею права.

Я хочу этого мужчину. Хочу до безумия.

Наконец-то я признала эти незрелые чувства, которые все еще жили во мне.

Я все еще люблю того, кто бросил меня. Я не хочу умирать. Я хочу жить в этих объятиях.

Но теперь я не могла себе этого позволить, так что же мне делать?

Никакого выхода не было. Я — собственность, приписанная к этой канцелярии. Я не могла стать даже его наложницей-чхоп [2].

[2] неофициальная жена, чей статус ниже статуса законной жены, но выше статуса кисэн или рабыни.

Хватит. Пора перестать лелеять эти пустые и жалкие желания.

Придя в себя, я подняла голову, намереваясь вырваться из его объятий. Но встретившись взглядом с господином, увидела, что его глаза покраснели и в них стоят слезы.

Словно стыдясь того, что показал слезы, будучи мужчиной, он смущенно и поспешно попытался отвернуться от меня. И почему это зрелище так глубоко запало мне в сердце?

Словно околдованная, я протянула обе руки, обхватила его щеки и прильнула к губам. Как только я почувствовала тепло мягких губ, они слегка приоткрылись, и с них на мои губы сорвался вздох.

Я впервые поцеловала мужчину, которого любила всю жизнь. Но вместо горячей радости меня сначала настигло леденящее душу раскаяние.

Отплатить за милость домогательством. Что я наделала…

Я поспешно отстранилась и, словно преступница, опустила голову. Как только я собиралась произнести слова извинения, большая рука неожиданно скользнула под мой подбородок и подняла его.

— Эта девушка совершила смертный грех, хнык…

Вынужденная поднять голову, я увидела перед собой лицо мужчины, который казался рассерженным. Но когда он, словно прерывая мои извинения, поглотил мои губы, я не могла ничего разглядеть, хотя глаза были широко открыты.

Казалось бы, он должен был рассердиться из-за того, что я поцеловала его по собственной прихоти. Так почему же он снова целует меня, и почему губы рассерженного мужчины такие мягкие и осторожные?

Он украл мои губы и отстранился, а затем, словно человек, изнывающий от жажды, снова прильнул к ним, повторяя это снова и снова. Мое сердце затрепетало.

О боже, мой возлюбленный поцеловал меня.

Я снова погрузилась в мимолетные иллюзии и дала волю своим желаниям.

Чмок, чмок, чмок. Смущающий влажный звук соприкосновения плоти эхом разносился по комнате.

Где-то я уже слышала этот звук…

Только в тот момент, когда я снова впилась в губы господина и отстранилась, я вспомнила. Звук поцелуев был похож на тот, что раздался, когда я случайно облизала его пальцы, которыми он кормил меня дангва.

Тогда он так смутился, что покраснел до самых кончиков ушей, и, вопреки своему обыкновению держать меня рядом с собой, тут же выгнал. Только сейчас я поняла, почему.

Неужели в нем проснулось вожделение?

На самом деле он, должно быть, давно хотел разделить со мной ложе, но терпел, зная, как я ненавижу прикосновения мужчин.

Но даже сейчас, когда представилась возможность, он лишь продолжал целовать меня. Возможно, даже в этот момент он отчаянно сдерживал свои желания.

Если я сделаю шаг первой, он сочтет это за согласие.

Покопавшись в памяти, я набралась смелости. Когда господин снова прильнул ко мне, я осторожно высунула кончик языка и скользнула по его нижней губе, словно мокрой кистью по шелку.

В этот момент тело мужчины вздрогнуло. Чтобы дать ему понять, что это не случайность, я протолкнула язык сквозь его приоткрытые зубы. В тот миг, когда я собиралась сплести свой язык с его застывшим языком…

— Ах!..

Господин грубо оттолкнул меня.

Я в испуге распахнула глаза и увидела, что его взгляд сильно дрожит, а руки, сжимающие мои плечи, мелко трясутся. Выражение лица было таким, словно он не наслаждался ласками, а переживал огромное горе.

— Господин?.. Что с вами? Вам не понравилось то, что я сделала?

— Откуда ты… знаешь такое? Какой мерзавец вообще…

— Я научилась этому в кёбане.

Кисэн в кёбане обучали не только песням, танцам и музыке, но и искусству спальни — как обмениваться энергиями инь и ян с мужчиной. Говорили, что если во время поцелуя так действовать языком, мужчина будет доволен. Я изучала это только на словах и по книгам, поэтому на деле, должно быть, оказалась невероятно неумелой.

Решив, что мои неловкие умения вызвали недовольство у мужчины, я принялась бессвязно извиняться:

— Прошу прощения. Эта девушка хотела хоть так отплатить за вашу милость, но из-за того, что это было впервые, я оказалась неумелой и только испортила вам настроение. Я отточу свое мастерство и…

— Нет. Мне понравилось.

Пэк Сын Джо прикрыл рот тыльной стороной ладони, словно человек, нечаянно сболтнувший лишнее.

— Правда?.. Тогда почему вы оттолкнули меня?

Он глубоко вдохнул и выдохнул, глядя в потолок покрасневшим лицом, словно пытаясь взять себя в руки, и лишь затем продолжил:

— Тебе не нужно учиться подобному мастерству. Как ты можешь так легкомысленно распоряжаться своим драгоценным телом, чтобы отплатить за милость? Должно быть, это я заставил тебя так неправильно меня понять. Прости.

С мрачным лицом он встал, даже не взглянув на меня. По спине пробежал холодок, а в голове мелькнуло дурное предчувствие.

Если я отпущу его сейчас, все будет кончено.

Он больше никогда ко мне не прикоснется. Не то что поцелует, даже не одолжит свои теплые объятия на ночь.

— Господин!

Я отчаянно вцепилась в его одежду, словно за спасительную веревку.

— Это я сказала так, что вы неправильно поняли. Я не собиралась расплачиваться телом за вашу милость.

— Тогда что?..

— У меня появилось желание. И все это из-за вас, господин. Вы дарите мне то, чем я не должна наслаждаться, и поэтому я забываю свое место и желаю невозможного.

Когда он схватил меня за запястье, я подумала, что он собирается оттолкнуть меня, так как я упорствую.

Хорошо. Лучше оттолкните. Жестко проведите черту и скажите, что это предел того, на что я могу рассчитывать. Тогда я не перейду ее.

Но он так нежно обхватил мою руку и спросил:

— Скажи мне. Чего ты так сильно хочешь?

Возлюбленный мой, я хочу вернуться домой.

Но каким бы добрым он ни был, он не может выполнить мою просьбу — вытащить из этого ада и забрать домой. Ведь я дочь государственного преступника и скот, приписанный к канцелярии.

Поэтому самое большее, на что я могу рассчитывать из того, что мне доступно…

— Отдайте свою первую ночь мне.

Если я смогу заполучить своего возлюбленного хотя бы так, у меня не останется сожалений.

А потом, когда он уйдет, я без сожаления расстанусь с этой жизнью.

* * *

Таков был ответ Пэк Сын Джо.

Отдать мне девственность, которую он стойко хранил несмотря на бесчисленные соблазны, даже не задумываясь? Я получила такую неожиданную удачу, но не могла в это поверить.

— Но время выберу я.

Особенно потому, что он добавил это условие.

Прежде чем согласиться, господин долго смотрел на меня с глазами, полными печали. Возможно, ему стало меня так жаль, что он пообещал принять меня, словно давая сладость плачущему ребенку. Наверное, ему этого не хочется.

Если так, то чем я отличаюсь от этого животного Пак Вон Чхуля? У меня не было ни малейшего намерения использовать жалость как кинжал, чтобы силой заполучить мужчину.

— Простите меня, господин… Видимо, я на мгновение сошла с ума. Сделайте вид, что не слышали этого.

Сгорая от стыда за свое дерзкое желание, я поспешно попыталась встать, но он перехватил меня и заключил в объятия.

— Не думай, что это отказ. Я тоже хочу тебя. Просто нам нужно время.

Я решила поверить ему и подождать.

Я догадывалась, на что именно нужно время. Кисэн так и вешались на него, возможностей разделить с ними ложе было предостаточно, но он все еще девственник. Видимо, он придает большое значение своей первой ночи, поэтому ему нужно подготовиться морально.

Я собиралась помочь ему с этой подготовкой. С решительным настроем я вытаскивала шпильку из волос перед сном, как вдруг недоуменно склонила голову.

Тогда чья же это шпилька?..

Неужели Эволь подарила её просто как знак своих чувств?

Неужели она действительно предназначена мне?

Значит ли это, что я — его возлюбленная?

Опять, опять начинается. Опять трактую всё так, как мне выгодно, и питаю пустые надежды. Когда это орабони смотрел на меня как на женщину?

Но если орабони и правда хранил меня в своём сердце, и поэтому до сих пор не может забыть меня, и ему нужно время, чтобы принять другую женщину…

— Господин, — сказала я мужчине, который наблюдал за тем, как я готовлюсь ко сну, уже лежа в ночной рубашке на спальном матрасе. — Чья это шпилька?

— Твоя.

— Что?..

Неужели он знает, что я Соль Рён…

— Раз уж ты ее носишь, значит, она твоя.

Фух, конечно же, быть того не может. Но почему он изменил свои слова?

— Вы же говорили, что одолжите.

— Она тебе идет, так что носи.

— Разве можно так легко отдавать? Разве вы не говорили, что это подарок возлюбленной в знак любви?

— Когда это я такое говорил?

— Нет… А, забудьте. Лучше промолчать.

Разговаривать имеет смысл, только если тебя понимают. Такое чувство, будто сижу перед глухой стеной, отчего на душе становится тяжело. Пэк Сын Джо то и дело посмеивался, глядя, как я в отчаянии постукиваю себя по груди. Он явно дразнил меня, намеренно отвечая невпопад.

— Хватит допросов, давай уже полезай под одеяло.

— Пока не узнаю, кто ваша возлюбленная, не лягу.

— Разве это не ты?

— Нет… это…

С сегодняшнего дня. Погодите-ка. Теперь я — возлюбленная Пэк Сын Джо?

Осознание пришло с опозданием, и в груди сжалось, а на глаза навернулись слезы.

Как сильно я хотела стать его возлюбленной.

Хоть я и не стала его женой, но стала возлюбленной, и от этого затаенная в сердце обида тает, словно снег под весенним солнцем.

С другой стороны, эта растаявшая обида начала буйствовать.

Вспоминаются годы, когда я в одиночестве страдала из-за бессердечного орабони. Когда я должна была стать его женой, он не смотрел на меня как на женщину, а когда стала кисэн — дарит мне свои чувства. Как же это раздражает.

Я решила повредничать без причины.

— Хм, когда-то вы говорили, что у вас есть другая возлюбленная и вы не испытываете ко мне чувств, а теперь, всего через месяц, меняете свои слова. Как я могу верить непостоянному сердцу мужчины?

— А чем ты лучше? Месяц назад бросалась на меня, чтобы убить, а теперь сгораешь от нетерпения сделать меня своим мужем.

Я пораженно обернулась к нему. Мой возмущенный голос был тише шелеста одежды, на случай, если кто-то подслушивает за окном.

— Когда это я пыталась вас убить? Вы собирались выпить отравленное вино, а я пролила его и спасла вам жизнь.

— Да, да, ты во всем права. Спасибо, что спасла.

Опершись головой на руку, он мягко улыбался и медленно кивал. Словно успокаивал капризного ребенка.

— Я собираюсь отплатить за спасение своим телом, так что скорее иди в мои объятия.

Он похлопал по спальному матрасу рядом с собой и широко раскинул руки. И почему он все еще кажется мне таким несносным? Я снова фыркнула, отвернулась от него и принялась медлить, бесцельно поправляя волосы.

— И с чего вы взяли, что я хочу сделать вас своим мужем? Это нелепо. Я кисэн, приписанная к канцелярии, так что о браке и не мечтаю, поэтому не говорите так даже в шутку.

Снимая одно за другим украшения с волос и аккуратно складывая их в шкатулку на шкафчике, я упрямо продолжала допрос.

— Но, господин, почему вы до сих пор не женаты?

Тот, кто до сих пор отвечал, цепляясь к моим словам, внезапно замолчал. Вскоре после глубокого вздоха раздался голос, в котором не было и следа игривости, а, казалось, даже сил не осталось.

— В этом мире и так тяжело сохранить хотя бы собственную жизнь. В эти смутные времена путь чиновника подобен хождению по тонкому льду, и я не хочу втягивать в это жену и детей.

Очевидно, он вспомнил моего отца. Что чувствовал Пэк Сын Джо, когда ради спасения своей жизни донес на учителя за преступление, которого тот не совершал? Мне всегда было это интересно.

Кажется, его нынешнее печальное и полное вины лицо отвечает на этот вопрос. Этот поступок оставил в его душе неизгладимую боль на всю жизнь.

Как я и думала, он не предавал своего благодетеля из-за жестокосердия. Увидев это своими глазами, я почувствовала облегчение.

Но что он думает обо мне, той, что попала в этот водоворот смутных времен и упала на самое дно?

Я притворилась, что ничего не замечаю, и заговорила о себе.

— Я слышала, у вас, господин, была невеста…

— Чего тебе? Хочешь послушать историю о том, как я продал тестя и жалко выжил?

— Н-нет.

Он говорил резко, словно я задела его за живое. Это было предупреждением больше не спрашивать, но во мне проснулась былая привычка ничего не бояться перед орабони Сын Джо, и я в конце концов нарушила запрет.

— Может быть, вы не можете забыть ту женщину…

— Ён.

Голос, которым он позвал меня, был холодным как лед, отчего по спине пробежали мурашки.

— Да?..

— Ты и впрямь шпионка, подосланная Пак Вон Чхулем?

— О чем вы…

— Я спрашиваю, не пытаешься ли ты своим красивым личиком и коварным языком поколебать мое сердце, чтобы проверить, действительно ли я предан министру по военным делам?

— Нет, господин!

— Если нет, не делай того, что вызывает подозрения.

Я понимаю, почему он внезапно изменился и стал таким свирепым. Разве это не вотчина Пак Вон Чхуля? Как бы то ни было, я была человеком Пак Вон Чхуля, поэтому вполне естественно, что он насторожился, решив, что я по его указке копаю под него и шпионю. Нельзя отрицать и то, что мое поведение вызывало подозрения.

На самом деле, его шутки, которые он отпускал до сих пор, так точно подходили под ситуацию, словно он знал, что я Соль Рён, поэтому я попыталась выведать его истинные намерения. Не получив желаемого ответа, я, видимо, зашла слишком далеко.

Но в тот момент, когда он, разозлившись, стал допытываться, не шпионка ли я, я наконец получила ответ.

Пэк Сын Джо не знает, что я Хан Соль Рён.

Значит, мне больше не нужно сомневаться.

С этого момента я молча продолжила готовиться ко сну. Уж лучше бы мы обменивались нелепыми шутками, как чуть раньше, тогда было бы не так стыдно.

Хоть я и утратила былую решимость, намерения мои остались прежними, поэтому я, уже краснея, развязала завязки чогори. Выражение лица мужчины, которое было мрачным, словно он пришел на похороны, в тот же миг изменилось. Я впервые видела, чтобы всегда уверенный в себе Пэк Сын Джо так напрягся и даже начал заикаться.

— Ч-что ты сейчас делаешь?..

— Как видите, раздеваюсь.

— Ты же понимаешь, что я спрашиваю не потому, что не знаю.

— Чтобы лечь в постель, нужно раздеться.

— Целый месяц ты спала, укутавшись в несколько слоев одежды, как в доспехи, боясь, что я наброшусь на тебя, а теперь вдруг «чтобы лечь в постель, нужно раздеться»? Ха…

На глазах у пораженно усмехающегося мужчины я сняла чогори, обнажив розовую нижнюю рубашку.

В тот же миг насмешки мужчины резко прекратились.

Повесив чогори на вешалку, я без колебаний развязала пояс юбки. Юбка плавно соскользнула на пол.

Я уверенно снимала один за другим многочисленные слои нижней одежды, но, дойдя до нижних штанов, все же замялась.

Пусть я и сама обнажила нижнее белье, желая соблазнить мужчину, но я не собиралась набрасываться на него абсолютно голой. Хоть я и отбросила достоинство благородной девицы, но не опустилась же до уровня животного.

Теперь на мне остались только два слоя штанов.

Показывать даже это — разве не слишком стыдно?

Ну и что?.. Сверху-то уже только розовая нижняя рубашка и нагрудная повязка.

Подавив стыд странным упрямством, я в конце концов развязала пояс на талии. Шурх. Нижние штаны тоже упали вниз.

Когда между короткими штанами показались белые икры, взгляд мужчины устремился туда. Теперь было отчетливо видно, как покраснела его грудь, видневшаяся в вырезе одежды. Пэк Сын Джо внезапно глубоко вздохнул, издал болезненный стон и пробормотал:

— Ты и впрямь… решительно настроена.

— Подумала, что это поможет господину выбрать время.

Он сузил глаза, словно говоря: «И откуда только взялась такая дерзкая девчонка», но при этом не мог скрыть улыбку на губах, словно эта дерзость казалась ему милой.

Однако стоило мне повернуться спиной, чтобы повесить штаны на вешалку, как его смешок оборвался, словно отрезанный ножом. Почему-то мне показалось, что воздух в комнате стал опасным, и в тот момент, когда я невольно вздрогнула, он издал низкий, хриплый вздох:

— Боже мой… Настоящая пытка…

Но я же ничего не сделала?.. Ах!

Только тогда я внезапно осознала. Я совсем не подумала о том, что сквозь штаны просвечивают мои ягодицы.

Так как я не собиралась испытывать его терпение, а это была лишь оплошность, я в панике поспешно повернулась к нему. Но от этого мое полуголое состояние ничуть не изменилось.

Розовая нижняя рубашка и белоснежные штаны были тонкими, как крылья стрекозы, поэтому сквозь них все просвечивало. Это значило, что за исключением интимных мест, обернутых тканью, мое голое тело было как на ладони.

Я медленно подошла к спальному матрасу в своем полуголом виде. Пэк Сын Джо, который тем временем выпрямился и сел в позе лотоса, действительно выглядел как больной человек.

Капля пота скатилась по его крупному кадыку, который тяжело вздымался, словно у него пересохло в горле. Грудь высоко поднималась, готовая вот-вот разорваться.

Я остановилась перед Пэк Сын Джо. Это было место, откуда он мог в любой момент протянуть руку и ощутить меня всю, если бы захотел.

Но он не протянул ко мне руку. На его сжатых в кулаки руках, покоящихся на коленях, вздулись вены.

Пэк Сын Джо уже прикасался ко мне. Его взгляд жадно скользил по моему телу снизу вверх.

Скользнув по обнажённым икрам, его взгляд проник под нижнее бельё. А когда он достиг интимного места, его кадык дернулся еще раз.

Во все более разгорающемся взгляде читалось неприкрытое мужское вожделение. Он увидел, в какое пламя я себя бросила.

В тот момент, когда эта дикая страсть добралась до моего лица, я разом растеряла всю храбрость, с которой сбросила одежду. Сжавшись, я обхватила себя руками, прикрываясь, и спросила дрожащим голосом:

— Вы не погасите свет?..

— Ах.

Очарованный моим голым телом, он, видимо, напрочь забыл о масляной лампе. С явным сожалением на лице Пэк Сын Джо оторвал от меня взгляд и наклонился к лампе.

Фух.

От одного его выдоха комнату затопила темнота. Вскоре я почувствовала тепло руки, нашедшей мою. Рука, ведущая меня в темноте, была невероятно нежной, и страх, который я испытывала секунду назад, растаял как снег. Опираясь на это тепло, я нашла свое место.

Мое место…

Незаметно пространство между Пэк Сын Джо и ширмой стало местом, где я спала. После того как мы легли рядом, рука, которая хотела укрыть меня одеялом, замерла в воздухе. Потому что я, всегда отворачивавшаяся и съеживавшаяся, этой ночью повернулась к нему лицом и первой уткнулась в его объятия.

— Ха…

На мою макушку посыпались смешки. Я подумала, что он сейчас начнет издеваться над моей в очередной раз изменившейся позицией.

Но он обнял меня, нащупал мои губы и тут же глубоко поглотил их. Поцелуй был настойчивым, словно он хотел проглотить меня целиком, и в то же время отчаянным, будто он изо всех сил пытался удержать сон, который исчезнет с рассветом.

Мое прерывистое дыхание сплелось с его горячим дыханием. Сердце наполнилось так, что, казалось, вот-вот разорвется.

В глубине души мне было страшно. Если бы Пэк Сын Джо остался равнодушным после того, как я так отчаянно цеплялась за него, даже отбросив женскую гордость, я бы, наверное, от отчаяния откусила себе язык. Но вместо того, чтобы кусать язык от отчаяния, я чувствовала, как он самозабвенно сосёт мой.

Этот страстный поцелуй снова придал мне смелости. Темнота тоже скрывала мой стыд, поэтому, воспользовавшись мгновением, когда наши губы разомкнулись, я дерзко спросила:

— Господин, эта девушка помогла вам выбрать время для того, чтобы разделить ложе?

— Ха-а, ты только мешаешь.

— Тогда я больше не буду мешать.

Надувшись, я попыталась снова отвернуться к ширме, но моя попытка провалилась.

— Куда. Теперь я тебя не отпущу.

Потому что у меня не было сил противостоять мужчине, который схватил меня и снова заключил в объятия. В этот миг его ладонь, как назло, коснулась моей кожи.

Из-за того, что рубашка была короткой, а нагрудная повязка была полностью открыта, и так как она тоже была не очень длинной, пространство между ней и рубашкой, в районе солнечного сплетения, оставалось голым. Пэк Сын Джо схватил меня как раз за талию. В тот момент, когда я почувствовала прикосновение мужчины в этом чувствительном месте, я невольно вздрогнула.

— Ах!..

— И как ты собираешься делить со мной ложе, если застываешь, как камень, от одного лишь прикосновения.

Я тоже была в недоумении. Как будто он не знает, что застыла не только я.

— А почему тогда вы, господин, от испуга перестали дышать? Вам-то, тому, кто уже засовывал руку мне под нижнее белье, чего смущаться?

Хоть мужчина передо мной и казался нарисованным черной тушью, я могла догадаться о том, что его лицо покраснело, по одному лишь изменившемуся дыханию.

— Нет, это… была неизбежная ситуация, возникшая в ходе выполнения своего рода служебных обязанностей.

Он неловко оправдался и осторожно попытался угадать мои чувства.

— Я был слишком груб тогда. На самом деле я был в растерянности и, думая только о том, как забрать у тебя опасную вещь, совсем забыл о твоих чувствах.

Перед ним стояла отравительница, собиравшаяся разом отравить высокопоставленных чиновников, так что неудивительно, что он не видел ничего вокруг. К тому же разве я не отказывалась отдать то, что он просил, и только отпиралась?

Мне тоже следовало бы кротко извиниться за свою ошибку, но, находясь в его объятиях, хотелось лишь вести себя как избалованный ребенок. Я съежилась и жалобно прошептала:

— Тогда эта девочка очень испугалась.

Когда орабони обнял меня, словно жалея, я бессовестно и тайком улыбнулась.

— Прости меня.

— Если вам и вправду жаль, то с сегодняшней ночи прикасайтесь ко мне нежно.

В этот момент из его губ вырвался вздох, похожий на стон.

— Ха… Скажи честно. В кёбане учат еще и кокетству, способному растопить мужчину?

— О чем вы?

— Может, ты кумихо [1], принявшая облик человека?

[1] в корейской мифологии — девятихвостая лисица, способная превращаться в прекрасную девушку, чтобы соблазнять мужчин и высасывать их жизненную энергию.

— Вы же видели, что у меня нет хвоста.

— …

Пэк Сын Джо на мгновение замолчал, словно набрал в рот меда. Должно быть, он вспомнил мои ягодицы, на которых должен был быть хвост, но его там не оказалось.

— А, теперь я понял.

— Что?

— Наверняка в укрепляющее лекарство, которым я тебя кормил, по ошибке добавили горянку [2].

[2] лекарственное растение, используемое в традиционной медицине как афродизиак и средство для повышения мужской силы.

Он подозревал, что я съела средство для потенции и афродизиак, и у меня началась течка.

— Я сейчас же пойду в ту аптеку и потребую, чтобы они взяли на себя ответственность…

— Огонь во мне разожгли вы, господин, так почему же заставляете тушить его кого-то другого, а не тушите сами?

Он снова застонал, глубоко вдохнул и тихо прошептал:

— Так… где бы ты хотела, чтобы я к тебе прикоснулся?

Теперь уже я лишилась дара речи, словно набрала в рот меда. У меня не хватило смелости дерзко заявить, где именно меня нужно трогать.

— Утешьте те места, с которыми вы обошлись грубо…

Таким образом, я переложила выбор на мужчину. Но, хорошенько подумав, я поняла, что мест, которые ощупал господин, ослепленный поисками яда или оружия, было не одно и не два.

Может, поэтому он тоже не знал, что именно нужно утешить? Его рука неподвижно замерла на моей талии.

Если протянуть руку немного вверх — там узел нагрудной повязки, если вниз — узел рубашки. Куда бы он ни направился, передо мной откроется неведомый мир. Я уже мелко дрожала, ожидая его решения.

Но когда он наконец принял решение, пошевелил рукой и обхватил мое тело, я лишь разочарованно вздохнула.

Запястье…

— Всю ночь я крепко связывал тебя, боясь, что ты выкинешь какую-нибудь глупость, и переживал, не больно ли тебе.

Он с нежной, но совершенно непонятливой заботой гладил лишь мои запястья. Дают — а он не берет. Может, именно поэтому он до сих пор девственник?

— Уж не из камня ли вы высечены, господин?

— Ха-ха!

То ли его так позабавил мой упрек, то ли еще что, но он звонко рассмеялся и озорно прошептал мне на ухо:

— Тогда попробуй сама сломить и приручить меня.

Хм, думаешь, я не смогу?

* * *

На следующий день, вернувшись из кибана, где я заканчивала вчерашние дела, я принесла новые слухи и стала подробно пересказывать их господину.

— Представляете, пошли слухи, что я заразилась от вас сифилисом и горько рыдала!

— Вот как, теперь ни один мерзавец не посмеет и заикнуться о том, чтобы ты прислуживала ему.

Хоть я и взяла на себя постыдное клеймо вместе с ним, на душе стало только легче. Прикрыв рот рукой и посмеиваясь, я вдруг кое-что вспомнила и похолодела.

— Но кто же подслушивал снаружи, как я плачу, и распустил слухи?..

В этот флигель заходили единицы. Боясь, что пострадают мои люди, я поспешила вступиться за них.

— Мору и Нан Силь умеют держать язык за зубами и надежны, так что это точно не они, но на всякий случай я велю им помалкивать.

— В этом нет нужды.

Пэк Сын Джо отмахнулся, а затем, сегодня уже совершенно бесстыдно, прошептал мне на ухо, устроившись в уютном гнёздышке между моими ногами.

— Это Ток Све, так что не обвиняй невиновных.

Тот самый общительный и работящий Ток Све?

— Нет, тогда разве вы не должны прогнать Ток Све?

— Притворись, что ничего не знаешь. Веди себя как обычно.

Теперь я поняла. Ток Све, должно быть, шпион, подосланный Пак Вон Чхулем.

— Погодите. Значит, он уже доложил, что я ругал губернатора за длинный язык. Интересно, что он швырнул на этот раз.

— Я слышала в кибане, что он швырнул чернильницу и разбил ее вдребезги.

— Вот как… Если представится случай сделать подарок, придется послать ему новую чернильницу.

Слово «подарок» напомнило мне о том, что я отложила на потом. Я поднялась с его колен и скромно села напротив. Недоумевающему мужчине я вежливо протянула подарок.

— Это небольшое проявление моего сердца, которое я дарю вам, господин.

— Это…

Он взял вещь в руки и прищурился.

— Разве это не тот веер, что я дал тебе вчера?

— Да, эта девушка постаралась искусно скрыть пятна.

Вжих.

Он легким движением запястья раскрыл веер. На белом полотне благородно цвёл лотос, кончики лепестков которого были окрашены в цвет сакуры.

Увидев это, лицо господина резко изменилось. Его взгляд, метавшийся между веером и моим лицом, неистово задрожал.

Почему? Неужели он все еще помнит мой рисунок и почерк?..

— Как ты и сказала, очень искусно... Пятен от туши вообще не видно.

Я-то думала, что он в ту же секунду узнал меня, и с замиранием сердца с облегчением выдохнула.

— Бабочка наверняка прилетит и сядет, решив, что это настоящий цветок. Я и не знал, что у тебя есть талант к рисованию.

Услышав такую чрезмерную похвалу, мне следовало бы скромно опустить голову, но вместо этого я уверенно улыбнулась, так что мои глаза превратились в полумесяцы.

— Я особенно хорошо рисую лотосы.

Пэк Сын Джо, вторя мне, улыбнулся так же широко. Вместо того чтобы отругать за самодовольство, он, казалось, находил это милым. Затем он опустил взгляд на веер и, прочитав написанные мной строки, процитировал:

— Лотос пускает корни в грязи, но не пачкается ею… Верные слова.

Его нежный взгляд снова обратился ко мне.

— Раз уж я получил такую прекрасную вещь, хорошо, что я испортил веер. Буду беречь, чтобы не испачкать.

— Я рада, что вам понравилось.

Он аккуратно сложил веер, положил его на маленький столик и раскинул руки навстречу мне.

— Иди снова сюда.

Пэк Сын Джо заключил меня в уютное гнездышко между своих ног. Крепко обняв сзади, он принялся целовать меня в макушку, словно не зная, как ещё выразить свою нежность. Мне вдруг стало грустно от мысли, имею ли я право быть такой счастливой в этих объятиях.

Тем временем его губы, словно весенний дождь, осыпали поцелуями мой лоб, щеки, спускаясь всё ниже. Одновременно его рука медленно приподняла мой подбородок.

И вот, когда наши губы уже готовы были встретиться, подобно бабочке, садящейся на цветок…

— Господин, я сварила отвар.

Из-за двери раздался голос Нан Силь. Я вздрогнула от испуга и, съежившись, словно бутон, побитый заморозками, вырвалась из объятий мужчины.

Пэк Сын Джо прищурился и метнул недовольный взгляд на меня, отсевшую подальше. Но вскоре, лишь цокнув языком, он вытер влажные губы и произнес строгим голосом:

— Войди.

Дверь открылась, и Нан Силь вошла с подносом, на котором стояла миска с отваром и лежала нарезанная кусочками ёк [1]. Она поставила поднос на столик. Моя кормилица, как обычно, одарила нас широкой улыбкой и удалилась.

[1] традиционная корейская тягучая сладость из солода.

Казалось, она не догадывалась, что во рту господина сейчас горше, чем от отвара.

Фух, слава богу.

Я не хотела, чтобы кто-то узнал о моих тайных замыслах и о том, что я вытворяю. К тому же я не хотела давать Нан Силь, которая до сих пор свято верила, что «молодой господин Сын Джо» проделал такой долгий путь, чтобы спасти «агисси», повод для разочарования, когда он уедет.

Шурх.

Стоило бумажной двери закрыться, и мы остались одни, как голодный зверь набросился на меня. Он схватил меня за талию, легко приподнял и снова усадил между ног.

— Сначала выпейте отвар.

Разве он не становится горше, когда остывает? Крепко удерживаемая за талию, я лишь подалась вперед и взяла миску. Глядя на плещущийся отвар, я вдруг кое-что вспомнила и снова дерзко заговорила:

— Говорят, горянки в лекарстве не было. Но, вспоминая вас, господин, прошлой ночью, я думаю, вам бы не помешало ее выпить.

Где это видано, чтобы мужчина спал как Будда, обнимая полуголую писаную красавицу? Я даже начала подозревать, не евнух ли он, если до сих пор не познал женщину, и не поэтому ли тянет время.

— Ха, значит, моя мужская сила никуда не годится! А ведь сегодня утром ты так испугалась, и всё равно лжешь.

При этих словах я вспомнила момент, когда Пэк Сын Джо доказал, что он не евнух, и мои щеки вспыхнули.

Сегодня утром я проснулась от того, что что-то тяжелое, похожее на дубинку, то и дело тыкалось мне в низ живота. Гадая, что же прервало мой сладкий сон, я приподняла одеяло, но тут же в ужасе отдернула его обратно.

Это было лишь мгновение, но увиденная картина никак не шла из головы. И не потому, что я впервые видела мужское достоинство.

Вставший орган, казалось, готовый разорвать тонкие штаны, своим цветом, формой и размером напоминал кое-что знакомое.

Нет, ну почему у человека на теле висит шестигранная дубинка?..

Из-за того, что я подняла шум, хозяин дубинки тоже проснулся. Как только он понял, в чем дело, то покраснел так же, как и я, но вместо смущения принялся возмущаться:

— Сама в ужасе шарахаешься от мужского тела, а еще смеешь зариться на мою девственность.

— Н-нет, дело не в том, что мне неприятно, просто я впервые вижу такое большое…

В этот момент в его глазах вспыхнула свирепая жажда убийства. Он снова неправильно всё понял, решив, что я подверглась насилию со стороны какого-то животного. В конце концов, мне пришлось признаться, где я видела мужское достоинство.

— Когда я изучала искусство спальни… я видела весенние картины [1]… но даже на рисунках они не были такими большими… больше, чем вырезанный из коровьего рога…

[1] чунхва: традиционные эротические картины в странах Восточной Азии, которые часто использовались для сексуального просвещения или развлечения.

— У тебя есть искусственный фаллос?.. [2]

[2] приспособление для самоудовлетворения, которое в эпоху Чосон иногда вырезали из рогов или дерева.

— Он не мой!

Я видела это только во время занятий по искусству спальни или когда нерадивые кисэн выставляли эти непристойные вещи напоказ.

— И вообще, к-как вы всю жизнь скрывали такую штуку?

— Я никогда ее не скрывал. Этот парень поднимает голову и злится, только когда ты ведешь себя так соблазнительно.

Как же сладко звучали эти слова. Разве это не значит, что перед другими женщинами он как каменный Будда, и только рядом со мной становится мужчиной? Поэтому та самая шестигранная дубинка, которая еще минуту назад пугала меня так, словно могла жестоко избить, теперь казалась мне чем-то родным.

— Раз так, значит, это моя вина, так что вымещайте свою злость на мне.

— Твоя вина в том, что ты разбудила меня еще до крика петуха.

Он снова уснул, оставив перед собой красавицу, одетую лишь в нижнее белье. И на этот раз даже отвернулся.

Пэк Сын Джо по-прежнему оставался каменным Буддой даже передо мной. Каменный Будда со вставшим членом — о таком я еще не слышала.

Но теперь дразнить его евнухом было бы наглой ложью.

— Поэтому я не стала добавлять горянку. Пейте.

Я поднесла миску с отваром к его губам, но он плотно сжал их и, подняв руку, оттолкнул ее. Неужели он снова хочет, чтобы я первой попробовала? Я сердито посмотрела на него и бросила:

— Я не добавляла яд. Я ведь еще не забрала вашу девственность, так с чего бы мне вас убивать?

— Ха, ты прямо как самка богомола, которая после спаривания отгрызает самцу голову. Мое мужское достоинство сжалось от страха, так что, даже если бы я захотел отдать тебе свою девственность, не смог бы.

Он снова решительно придвинул миску к моему рту, стерев с лица всякое игривое выражение.

— Но я не шучу. Мне так страшно, что я не смогу разделить с тобой ложе.

— Что? О чем вы говорите?

Вместо ответа Пэк Сын Джо крепко обхватил мою талию обеими руками.

— Посмотри на это.

Моя талия целиком поместилась в его хватке, и его руки соприкоснулись. Я подумала, что это из-за того, что у мужчины необычайно большие ладони, но он считал иначе.

— Ты такая тонкая, что вся помещаешься у меня в обхват; кажется, если я хоть немного применю силу, ты с треском сломаешься.

Две большие и твердые, словно высеченные из камня, руки скользнули вниз по талии и опустились на бедра. Руки, сжимающие мои бедра прямо поверх юбки, выдавали желание раздвинуть их прямо сейчас, но на словах Пэк Сын Джо говорил совсем другое.

— И руки, и ноги у тебя такие тонкие. По сравнению со мной, это ты похожа на больную, дни которой сочтены, и я боюсь, как бы наша первая ночь не обернулась похоронами. Пей отвар сама.

Внезапно оказавшись в роли слабачки, я вспылила.

— И что вы будете делать, если от этого у меня прибавится сил, и я наброшусь на вас?

— Ха…

Услышав мои дерзкие слова, он откинул голову назад и рассмеялся.

— И что я могу сделать? Разве у меня есть шанс победить тебя? Придется сдаться и позволить тебе подмять меня под себя.

— Хорошо. Смотрите не пожалейте.

Я выпила половину отвара и протянула ему оставшееся.

— Не знаю уж, что у вас за болезнь, но разве вы не говорили, что чуть не умерли? Хватит перекладывать на меня, пейте скорее.

— Я не хочу, потому что он горький…

Как я и думала, лекарство было слишком горьким, поэтому он под разными предлогами пытался спихнуть его мне. Я уговорила мужчину, который вел себя как ребенок, выпить отвар, а затем, словно в награду, положила ему в рот кусочек ёк.

Но он проглотил не сладость. Он внезапно схватил мой палец губами и обвил его языком. Мягкий, влажный язык облизывал кончик моего пальца, и это было до того щекотно. Не в силах совладать с внезапно нахлынувшей дрожью, я затрепетала всем телом и сжалась.

Вчера, когда я случайно облизала его палец, он чувствовал то же самое?

Это было странно. Было не просто щекотно, но почему-то подкашивались ноги, а глубоко внизу живота тянуло и сжималось.

Что это за странный голод?

— Ах…

— Ха-а…

Внезапно вырвавшийся стон прозвучал настолько сладострастно, что не верилось, что он мой. Словно отвечая мне, с губ мужчины сорвался чувственный вздох.

Чмок.

С влажным звуком палец высвободился из его рта. Но его взгляд по-прежнему крепко удерживал меня.

Вязкий взгляд ярко светился, как у хищника, говоря о том, что хочет меня съесть. Мне это не казалось.

— Ты гораздо слаще.

— Ах…

Он накрыл мои губы своими и сквозь них протолкнул мне в рот кусочек ёк.

— Я буду кусать и сосать тебя.

И вместо этого глубоко втянул мой язык, посасывая его, как конфету.

— Мм…

Поскольку мой язык был полностью захвачен, я не могла даже как следует рассосать ёк. Мне лишь оставалось задвинуть его в уголок щеки и просто держать.

Заметив это, он провел большим пальцем по моей выпуклой щеке и, видимо, посчитав, что я похожа на жадную белку, усмехнулся. А затем легонько прикусил меня за щеку.

— Ах!

Хищник, вдоволь насладившийся моим лицом, переместил губы на шею. Кончик языка, словно пробуя кожу на вкус, заскользил вниз по линии шеи.

Стук.

Не в силах больше терпеть странный жар, волнами поднимающийся по всему телу, я невольно вытянула ногу и пнула столик. Пэк Сын Джо оттолкнул его подальше и схватил меня за ступню. Его губы всё еще были прижаты к моей шее. Пока он нежно разминал мою ступню в посоне, пальцы ноги беспомощно скрючились.

Другая рука обхватила завязки моего чогори и принялась теребить их. Развязать или нет? В кончиках пальцев мужчины чувствовались сомнения.

Даже когда его губы опустились до воротника моей одежды, он, видимо, всё еще не приняв решения, прошептал:

— Если я развяжу это, то, возможно, уже не смогу тебя отпустить.

Это были слова, просящие моего позволения, и предупреждение об опасности. Я молча смотрела на руку мужчины, сжимающую завязки, а затем накрыла ее своей рукой.

Подумав, что я велю ему убрать руку, он неохотно попытался отпустить ленту. Боясь упустить этого мужчину, я крепко схватила его ладонь, которая была намного больше моей, и решительно потянула.

Шурх. Узел, связывавший меня, развязался моей силой, но с помощью его руки. В тот момент, когда горячий вздох восхищения коснулся моего уха, две руки обхватили меня за талию и легко приподняли.

В одно мгновение мир перед глазами закружился, и я оказалась лицом к лицу с Пэк Сын Джо. От образа благородного ученого не осталось и следа, передо мной был лишь ослепленный страстью мужчина, тяжело дышащий сквозь влажные, припухшие губы.

Он без колебаний спустил моё чогори с плеч. Руки, одним движением распахнувшие и стянувшие вниз даже рубашку, были до крайности нетерпеливы. Но, обхватив мои плечи, руки больше не двигались.

Послеполуденное солнце, проникающее сквозь бумажные окна, залило мою обнаженную кожу.

Белая кожа сияла так, что становилось стыдно.

Из-за того, что нагрудная повязка была туго затянута, груди были приподняты вверх. Почему-то они напомнили спелые персики. И своей аккуратной формой, и тем, как они наливались розовым цветом под горящим, словно летнее солнце, взглядом мужчины.

Эти розоватые холмики плоти поднимались и опускались в такт моему дыханию, которое становилось всё более прерывистым и неконтролируемым. Как только эта откровенная картина предстала перед глазами Пэк Сын Джо, он поспешно отвернулся. Он покраснел до самых кончиков ушей.

— Вы совсем неопытны, господин.

— Не тебе это говорить. И я же сказал, что для меня это тоже впервые.

Страсть, так ярко пылавшая в этих глазах, вдруг угасла, уступив место непонятному чувству вины.

— Ха… Я пришел сюда не за этим, что же на меня нашло…

Раздел меня до самой нижней рубашки, а теперь несет какую-то чушь.

— Разве вы не говорили, что не отпустите меня?

— Я не хочу отпускать… Ха, но почему ты…

Он пробормотал себе под нос что-то неразборчивое и снова посмотрел на меня. А затем, долго вглядываясь, словно это он не мог понять, что у меня на уме, спросил.

— Я тебе действительно нравлюсь?

Я кивнула без малейшего колебания. Вы мне нравитесь. Я думала, что вы стали безжалостным животным, но вы по-прежнему мой добрый возлюбленный, и я люблю вас до боли в сердце.

Возможно, мои покойные родители расстроились бы, узнав, что я отдаю свое сердце и тело этому неблагодарному человеку. Но я не отдаю себя, я забираю Пэк Сын Джо.

Всего месяц назад, когда мы встретились вновь и он раздел меня до нижней рубашки, я дрожала, как кролик перед охотником. Но теперь всё перевернулось, и я сама преследую его.

Пэк Сын Джо изначально должен был принадлежать мне. Прежде чем оборвется эта жизнь, впереди которой лишь бездонная пропасть, я хочу хотя бы ненадолго прижать к себе то единственное, что потеряла. Разве я не заслужила этого после того, как шла босиком по тернистому пути?

— Не пожалеешь?

И в этот раз я кивнула без колебаний. Всё равно я не проживу так долго, чтобы, оглядываясь на сегодняшний день, сожалеть о своем счастье.

— Господин, почувствуйте сами.

Я потянула к себе его руку, которая незаметно отдалилась. Приложила кончики его пальцев к ложбинке на груди и слегка нажала. Как только тепло орабони Сын Джо коснулось меня, мое сердце затрепетало, словно бабочка, суетливо машущая крыльями при виде цветка.

Почувствовал ли он биение моего сердца, бьющегося только для него? На его лице расплылась переполненная чувствами, но в то же время грустная улыбка.

Вскоре он медленно наклонился и уткнулся лицом в мою высоко вздымающуюся грудь. Горячие губы снова и снова с силой прижимались к тому месту, где билось сердце.

— Ха-а…

Когда горячее дыхание мужчины проникло глубоко в ложбинку между грудей, я не выдержала и содрогнулась всем телом. В это мгновение его рука, которая до этого спокойно лежала сбоку, сжалась и сквозь ткань обхватила одну из моих грудей.

— Мм…

От этого давления грудь еще сильнее выпятилась над нагрудной повязкой. Пэк Сын Джо, увидев это, набросился на нее, словно не в силах больше сдерживаться.

— Ха-м…

Он жадно вобрал в рот белую упругую плоть груди, готовой вот-вот лопнуть. Упругая, она оказалась между его ровными зубами, но затем скользнула и вырвалась.

То, что ее не так-то просто было поймать, похоже, еще больше разожгло вожделение мужчины. Словно и не было никаких колебаний, Пэк Сын Джо резко подцепил пальцем верхний край моей нагрудной повязки и стянул ее вниз.

В тот же миг стиснутые повязкой груди вырвались наружу. Тяжелые холмики плоти поддались силе мужчины и опустились, а затем упруго подпрыгнули вверх. На вершинах белой, словно снег, кожи соблазнительно танцевали спелые красные вишни.

Мои щеки и щеки мужчины, который неотрывно следил за ними, покраснели так же сильно, как и кончики моей груди. Но со временем стыд сменился жаром вожделения.

Мужчина, который с голодным взглядом неотрывно любовался мной, попытался сделать вид, что всё под контролем, но пробормотал прерывистым голосом:

— Красиво. Лотос, который ты нарисовала, расцвел и на твоей груди.

Края белых круглых лепестков окрасились в красный цвет белого лотоса. Как он и сказал, моя грудь была похожа на цветок.

Пэк Сын Джо приоткрыл губы и наклонился, словно бабочка, летящая пить цветочный нектар. Его прерывистое дыхание коснулось напряженных сосков.

И вот, когда Пэк Сын Джо уже собирался проглотить меня…

— Господин! Вы здесь?!

Снаружи раздался голос слуги.

— Примите послание от Его Превосходительства губернатора!

* * *

Пак Вон Чхуль приказал Пэк Сын Джо покинуть канцелярию.

Он заявил, что в Пхеньян с инспекцией местной школы хянгё прибывает главный ученый [1], который приходится троюродным братом свата Пак Вон Чхуля. А поскольку подходящего места для его размещения нет, Пэк Сын Джо вынужден перебраться за пределы канцелярии.

[1] в ориге должность называется тэджехак — главный ученый или глава придворной академии. Человек на этой должности считался самым выдающимся ученым и литератором во всей стране, он руководил составлением королевских указов и консультировал монарха.

Это была жалкая отговорка, в которую не поверил бы и трехлетний ребенок. Пак Вон Чхуль явно собирался отомстить, во что бы то ни стало разлучив нас.

— Ха, выгонять больного… Его Превосходительство губернатор поистине бессердечен.

Однако Пэк Сын Джо лишь поцокал языком перед слугой, но не пошел к Пак Вон Чхулю протестовать. Вместо этого он весь день просидел взаперти в комнате, безостановочно орудуя кистью.

Он подыскивает, куда бы переехать?

Глядя на растущую стопку писем, я смирилась. Господину-то всё равно, если его выгонят. Возможно, он и сам хочет поскорее убраться из этого хлопотного места.

Даже если и нет, как безработный бездельник сможет противостоять хозяину канцелярии и влиятельному сановнику? Ему дали всего семь дней.

Кто бы мог подумать, что день, когда этот мужчина покинет меня, наступит так скоро.

В ту ночь я снимала кольцо, которое скоро придется вернуть хозяину, готовясь к расставанию. Я бережно положила его в шкатулку, когда Пэк Сын Джо подошел и сел позади меня. Из моих волос одна за другой были вытащены шпильки и украшения, а над ухом раздался вздох:

— Зря я накупил тебе всего этого. Сплошная морока.

Казалось, он не мог дождаться даже той минуты, пока я подготовлюсь ко сну. Как только все украшения исчезли, он схватился за ленты моей одежды.

Шурх.

Теперь уже не было никаких колебаний. А ведь еще вчера вечером он ни разу не прикоснулся ко мне, пока я раздевалась.

Недаром говорят: поздняя страсть страшнее. Ученый, который казался простаком, за один день превратился в настоящего распутника, как о нем и говорили. Наверное, он тоже понимал, что сейчас — единственное время, поэтому так набрасывался.

Он по очереди развязывал ленты, пока на мне не осталось лишь несколько слоев нижнего белья. Пэк Сын Джо, словно не в силах больше терпеть, развернул меня к себе и попытался поцеловать, но остановился в миллиметре от моих губ.

— Твои мысли где-то в другом месте.

Его проницательный взгляд видел меня насквозь. Когда он перестал тянуть за ленту нагрудной повязки и отпустил, я поспешно схватила его за руку.

— Если не сейчас, то когда? Пожалуйста, примите эту девушку сегодня ночью.

— Ха, что за вздор.

Я чуть не плакала, словно женщина, готовящаяся к похоронам, а не к первой брачной ночи, но господин лишь невозмутимо рассмеялся, будто услышал забавную шутку.

— Кто сказал, что я уезжаю? Я не сделаю ни шагу из этого флигеля, пока не выздоровею.

— Что?.. Как вы собираетесь противостоять прибытию Его Превосходительства главного ученого?

Он не стал утолять мое любопытство, а лишь произнес нечто неожиданное:

— Я боюсь тебя, поэтому не могу уехать. Если меня не будет, ты ведь соблазнишь Пак Вон Чхуля и отравишь его.

Я не стала отпираться, хотя он и разгадал мои намерения, а смело призналась:

— Женщины отличаются от благородных мужей, соблюдающих правила. Мы считаем своим долгом платить не только за милость, но и за обиду.

Пэк Сын Джо не стал упрекать меня за эти полные яда слова, а лишь горько улыбнулся.

— Если так, то, похоже, я тоже не благородный муж.

Оставив еще одну непонятную фразу, он встал и плюхнулся на постель. Раскинув руки, словно приглашая меня, он похлопал себя по груди.

Семь ночей. Осталось всего семь ночей, которые я смогу провести в его объятиях.

Проглотив вздох, я погасила лампу и осторожно легла рядом с ним. Господин, словно только этого и ждал, обнял меня своей крепкой рукой. Но на этом всё и закончилось.

— Так и будем спать?..

— Я же не животное, чтобы брать женщину, чье сердце не со мной, а где-то далеко.

— Мое сердце не имеет значения. Важнее то, что вы, господин, сдержите свое обещание…

— Твое сердце важнее всего. Если я возьму тебя сейчас, то останусь в твоей памяти как мерзавец, который наспех овладел женщиной прямо перед тем, как его выгнали, а потом сбежал. Мне было бы так обидно, что я не смогу этого сделать.

Значит ли это, что он нарушит обещание отдать мне свою первую ночь до отъезда? Я угрюмо замолчала, а он принялся легонько похлопывать меня по спине.

— Я не оставлю тебя. Так что успокойся и спи. Подожди несколько дней, и ты поймешь, что мои слова — не пустая болтовня.

Громкие заявления господина оказались не пустым звуком.

Не прошло и трех дней, как в тихом флигеле начался переполох.

* * *

Не только из Пхеньяна, но и из соседних уездов в канцелярию провинции Пхёнан начали стекаться толпы именитых ученых.

Словно сговорившись, они заполнили двор перед канцелярией, развевая полами белых допхо [1]. Издали эта процессия походила на стаю опустившихся белых цапель — поистине величественное зрелище. У них была лишь одна причина вломиться в канцелярию и распахнуть двери флигеля.

[1] традиционное верхнее платье (халат), которое носили ученые-чиновники (садэбу).

Проведать Пэк Сын Джо, ученого, борющегося с болезнью.

Как только они увидели изможденный вид молодого ученого, сидящего на больничной постели, они тут же принялись критиковать губернатора Пхёнана.

— Ох, лицо у тебя такое бледное, как же губернатор Пак может выгонять больного на улицу?

Ким Джинса из пхеньянской школы хянгё, ведущий местное общественное мнение, погладил белую бороду и поцокал языком. Откуда им было знать, что Сын Джо на время отказался от еды после того, как разослал письма местным ученым из провинции Пхёнандо и высокопоставленным чиновникам при дворе, жалуясь на свое жалкое положение.

— У меня от одних только слов кровь закипает.

Сын Джо притворно закашлялся пару раз, словно ему было тяжело, и печально опустил голову.

— Все это из-за недостатка моей добродетели. Раз уж прибывает Его Превосходительство главный ученый, разве не по правилам приличия мне, ничтожному, уступить ему место? Я в порядке, уважаемый.

От этой жалкой игры в глазах ученых-чиновников, для которых гуманность, справедливость, этикет и мудрость были дороже жизни, вспыхнули искры.

— Как может человек, знающий долг, спокойно спать на месте, откуда выгнали больного младшего товарища?

— Говорят, главный ученый лично приезжает с инспекцией конфуцианцев, потому что академический дух в пхеньянской школе хянгё ослаб, но кто в это поверит?

На саркастическое замечание одного из сэнвонов [1] другой ученый, до этого молча вертевший в руках чайную чашку, осторожно вставил свое слово:

[1] ученый, сдавший первый этап государственных экзаменов на знание конфуцианских канонов.

— Разве госпожа Хвибин, дочь Его Превосходительства главного ученого, не родила в прошлом году наследного принца?

Ким Джинса, сразу уловивший смысл, хлопнул себя по колену и сокрушенно произнес:

— Хо-хо, поистине пугающие дела. Неужели он решил подмять под себя даже провинциальных конфуцианцев, прикрываясь еще лежащим в пеленках наследным принцем? Тц-ц-ц.

— Если наследный принц в будущем взойдет на престол, что станется с государством? Очевидно же, что родня со стороны матери наследного принца [1] захватит власть и будет сотрясать двор.

[1] в истории Чосона могущественные кланы, к которым принадлежали королевы или матери наследных принцев, часто узурпировали власть, вызывая политическую нестабильность.

— Раз главный ученый опьянен вкусом власти, слова о том, что он приехал обучать конфуцианцев, звучат просто смешно.

Когда атмосфера накалилась, Сын Джо осторожно заговорил, ловко выгораживая главного ученого из-под огня критики:

— Судя по моему опыту работы при дворе, всё может быть не совсем так.

Все блестящие взгляды присутствующих устремились на него. Они вспомнили, что этот молодой учёный когда-то был крупной фигурой на центральной политической арене и что человек такого масштаба вернётся на своё место, как только оправится от болезни.

— Его Превосходительство главный ученый — человек благоразумный, поэтому он не станет так опрометчиво действовать уже сейчас. Он не настолько мелочен, чтобы выгонять больного и занимать его место. Наверняка он даже не подозревает об этом.

Иными словами, это означало, что Пак Вон Чхуль, ослепленный жаждой власти, суетится, чтобы наладить связи с семьей матери наследного принца, который еще даже ходить не научился. Таким образом, Сын Джо натравил разъяренных конфуцианцев на Пак Вон Чхуля вместо главного ученого.

— Жизнь человека висит на волоске, а он выгоняет больного на улицу только ради того, чтобы выслужиться перед власть имущим? Пак Вон Чхуль ставит власть выше человеческой жизни!

От гневного крика Ким Джинсы по толпе пробежал ропот.

— Нельзя сидеть сложа руки. Послушайте, давайте немедленно встанем. Нужно пойти к губернатору Паку и потребовать ответа.

— Верно! Пока мы, конфуцианцы, смотрим в оба, ученый Пэк не сделает из этой комнаты ни шагу!

В то время как они, объединившись, с гневным ропотом, словно стая белых цапель, высыпали из комнаты, Соль Рён широко улыбалась в кладовой. Подарки, которые они притащили с собой под предлогом визита к больному, громоздились горой.

Лекарственные травы — это само собой, тяжелые кувшины с медом, связки яиц в соломе, жирные тушки фазанов, сушеная хурма и даже сушеный женьшень, который господин мог бы достать только за огромные деньги. Соль Рён была по уши занята, раскладывая всё это.

Безработный бездельник, сложивший с себя полномочия, несколькими словами привел в движение столько людей и собрал столько добра.

Она и Мору не переставали удивляться, увидев это собственными глазами, как вдруг заметили процессию ученых, с убийственным настроем направляющихся к Пак Вон Чхулю. Стало даже как-то неловко вспоминать, как еще сегодня утром она дрожала от страха перед разлукой с Пэк Сын Джо.

Слова о том, чтобы подождать несколько дней, не были хвастовством.

Вместо того чтобы выгонять, теперь Пак Вон Чхулю придется обхаживать Пэк Сын Джо и обращаться с ним во флигеле, как с хозяином. Ведь эта толпа ученых была для Пэк Сын Джо всё равно что личная охрана.

— Ён!..

Окно со стороны двора со стуком открылось, и голос, похожий на предсмертный хрип, позвал Соль Рён. Игра в тяжелобольного была просто великолепной.

— Да, господин!

Соль Рён, едва сдерживая смех, поспешно вошла в комнату. Сын Джо безвольно распластался на матрасе, словно самый тяжелобольной человек в мире. Но его взгляд, обращенный к ней, был на удивление ясным.

Вопрос, читавшийся в его глазах, был предельно ясен. Соль Рён ответила тихим голосом:

— Посетителей больше нет.

И тут же лицо, которое секунду назад казалось изможденным болезнью, озарилось широкой улыбкой. Он похлопал по матрасу рядом с собой. Соль Рён проворно закрыла дверь и юркнула в уютные объятия Сын Джо.

— Выгнать больного, ослепнув от жажды власти! Разве так должен поступать правитель, заботящийся о народе?!

— Отвечайте, Его Превосходительство губернатор!

Снаружи кабинета губернатора провинции Пхёнан поднялся неожиданный шум. Задав вопрос вошедшему слуге о том, что происходит, он узнал, что толпа седовласых конфуцианцев устроила сидячую забастовку.

— Эти сумасшедшие! Они что, все разом белены объелись?!

Пак Вон Чхуль вскочил, швырнув чайную чашку. Слуга, сжавшись от страха перед летящими осколками, доложил:

— Незадолго до этого они ходили в отдельный флигель навестить больного ученого Пэка.

— Что? Навестить больного? С каких это пор старики, которым жить осталось на два понедельника, так сблизились с этим сопляком Пэк Сын Джо, чтобы навещать его?!

Пак Вон Чхуль схватился за занывший затылок. Они требовали не выгонять Пэк Сын Джо. Дело принимало дурной оборот.

Нельзя было просто вызвать солдат и силой вышвырнуть их. Ведь тогда завтра же по всей провинции Пхёнандо будут расклеены воззвания: «Губернатор провинции Пхёнан Пак Вон Чхуль подавляет конфуцианцев».

Впрочем, клеят ли они воззвания или отправляют петиции королю, Вон Чхулю не нужно было и глазом моргать. Ведь за его спиной стоял министр по военным делам Квон Ик Сон — человек, возведший нынешнего короля на престол.

В чем же еще причина того, что он уже больше пяти лет сидит на должности губернатора провинции Пхёнандо, хотя обычно губернаторы сменяются каждый год?

Поэтому ему не были страшны крики этих лишенных власти стариков, доживающих свой век на окраине. Но если выгнать их силой, дело может принять серьезный оборот, и головная боль обеспечена надолго.

— Немедленно принеси много хлопковой ваты.

Он собирался заткнуть уши и терпеть, пока они сами не устанут и не разойдутся, когда снаружи раздался крик, от которого по спине пробежал холодок.

— В то время как Его Превосходительство главный ученый должен действовать с величайшей осторожностью ради будущего наследного принца, неужели губернатор собирается своими опрометчивыми поступками навлечь на него беду?!

— Если вы выгоните ученого Пэка, мы преградим путь паланкину Его Превосходительства главного ученого и раскроем все ваши коварные замыслы, губернатор Пак!

Вон Чхуль всего лишь хотел воспользоваться именем главного ученого, который как раз приезжал с инспекцией, чтобы выдворить Пэк Сын Джо из канцелярии.

Кто же знал, что дело обернется таким странным образом, и он внезапно станет хитрым интриганом, пытающимся примкнуть к новой фракции родственников королевы по материнской линии?

Дело дрянь.

До сих пор королева, младшая дочь министра по военным делам, рожала только принцесс, поэтому министр был крайне насторожен по отношению к главному ученому. А что, если слух о том, что он пытался льстить главному ученому, дойдет до ушей министра по военным делам?

От одной этой мысли лицо Вон Чхуля стало белее бумаги.

Если из-за этого главного ученого сочтут человеком, который уже сейчас одержим идеей усиления своей фракции родственников по материнской линии, — это конец.

Так или иначе оказавшись в безвыходном положении, Вон Чхуль был вынужден проглотить кипящий гнев и приказать слуге:

— Иди и передай. Похоже, Пэк Сын Джо неправильно понял мои намерения, и он может оставаться в канцелярии столько, сколько потребуется до полного выздоровления.

Как только он был вынужден отменить приказ, Вон Чхуль, не в силах сдержать гнев, стал рвать на себе бороду и со скрежетом скрипеть зубами.

Он не умрет спокойно, пока не вышвырнет Пэк Сын Джо, этого наглого мерзавца, за пределы канцелярии.

Не было никаких причин держать его здесь. Судя по всему, он приехал не из-за Хан Соль Рён и тем более не для того, чтобы копать под Вон Чхуля. Просто бездельник, который жил в свое удовольствие, развлекаясь с девками, и слег от болезни. Незачем держать его под боком и следить за ним, не так ли?

Вон Чхулю не терпелось поскорее избавиться от этого бельма на глазу. И когда канцелярия снова станет тихой, он заставит Хан Соль Рён, эту девку, оставшуюся у разбитого корыта, расплатиться кровью в темной задней комнате.

Он бешено вращал глазами, пытаясь придумать новый план, как выгнать мерзавца, когда вошел слуга и протянул письмо.

— Прибыло сообщение от Его Превосходительства министра по военным делам.

Вон Чхуль поспешно распечатал письмо. Это несомненно был ответ министра по военным делам на его доклад о том, что мерзавец отличает фальшивый женьшень от дикого.

В нем должен быть приказ устранить Пэк Сын Джо как источник опасности.

Однако, читая письмо, он не только не издал крика радости, но и начал дрожать, как осиновый лист.

Привет!

Здесь новые главы выходят раз в две недели, а в приложении — раньше и чаще:

t.me/tenebrisverbot

«С-слухи о здешних делах уже дошли до Его Превосходительства?»

Слухи не могли так быстро разлететься от Пхеньяна до Ханъяна за несколько дней. Это хитроумный, как змея, Пэк Сын Джо лично отправил весточку Его Превосходительству министру по военным делам. И этот мерзавец не ограничился жалобами на свое положение изгнанника.

«Губернатор Пак и глава Хонмунгвана в лучшем случае — шестиюродные родственники. Почти чужие люди, так почему же губернатор, обязанный всем Его Превосходительству, так лебезит перед главой Хонмунгвана? Уму непостижимо».

Разве не эту чушь он нес, докладывая Его Превосходительству о каждом шаге Вон Чхуля?

По спине Вон Чхуля градом покатился холодный пот.

Слава небесам, Его Превосходительство не поддался на провокации какого-то юнца. Но избежать ледяного выговора не удалось.

«Зачем ты поднимаешь шум? Не пытайся прогнать Пэк Сын Джо, от этого одни проблемы. Оставь его в покое и просто наблюдай».

А следом министр отдал новый приказ — испытать Пэк Сын Джо.

«...Нужно тщательно проверить, действительно ли он наш человек».

Спустя три дня Вон Чхуль впустил в свою приемную Пэк Сын Джо — того самого, кого так отчаянно пытался вышвырнуть.

— Меня мучила совесть из-за того, что я так бессердечно велел тебе убираться. Это в знак извинения, так что не отказывайся и прими.

Пэк Сын Джо открыл пододвинутую ему деревянную шкатулку и широко распахнул глаза.

— Да помилуйте, господин…

— Разве не ты с самого приезда в Пхеньян только и твердил о женьшене? Кажется, я был слишком суров с дорогим гостем, поэтому специально разыскал сборщиков корней.

— Тогда это...

— Дикий женьшень.

«Фальшивка, мерзавец».

В шкатулке лежал искусно подделанный под дикий женьшень корень. Это было тайное испытание, назначенное Его Превосходительством. Он велел проверить, действительно ли у этого паршивца есть глаз, способный распознать столь искусную подделку.

Пэк Сын Джо осторожно отвернул бумагу, взял корень и стал внимательно разглядывать его со всех сторон. Вон Чхуль сделал вид, что пьет чай, а сам зорко следил за тем, как изменится лицо мерзавца.

«Если он поймет, что это фальшивка, я найму людей и втайне избавлюсь от этой занозы. Может, проткнуть ему живот и отправить кататься на лодке по Тэдонгану? Нет, будет куда забавнее отравить его, а вину свалить на Хан Соль Рён».

Вон Чхуль уже растянул губы в улыбке до ушей, предвкушая вид трупов этой парочки. Но тут лицо Пэк Сын Джо, немного помолчавшего, вдруг озарилось не подозрением, а искренней радостью.

— Ого, достать такой редкий дикий женьшень! Благодаря вам я смогу набраться сил, встать на ноги и отправиться в путешествие. Я никогда не забуду вашей огромной милости, господин губернатор.

«Он вообще не понял, что это фальшивка?..»

Вон Чхуль прищурился. Высокомерный Пэк Сын Джо точно не из тех, кто стал бы лгать ради соблюдения приличий и спасения лица дарящего. Значит, он и правда слепец, не способный даже отличить настоящий женьшень от подделки.

«Как же он тогда распознал подделку в аптеке?»

Видимо, тот скандал из-за женьшеня в столичной аптеке был лишь пустой бравадой. Скопище мошенников —решил сначала их обхитрить, а получилось, что корова, пятясь, мышь раздавила [1] — просто повезло.

[1] корейская пословица, означающая случайную удачу или успех, достигнутый не преднамеренно.

«Тьфу ты, зря только перед слепцом напугался».

Как бы там ни было, одной проблемой меньше. Выдохнув с облегчением, Вон Чхуль с уверенностью написал в письме Его Превосходительству:

«Пэк Сын Джо — лишь слепой и болтливый бездельник, вам совершенно не о чем беспокоиться».

Но ответ министра лишил Вон Чхуля с трудом обретенного спокойствия.

«Вот и славно. Жалко было бы избавляться от такого таланта».

Министр был человеком холодным, как лезвие ножа, и без колебаний отсекал тех, кто вызывал подозрения. Но предателя, продавшего собственного тестя, он все еще держит при себе и медлит с устранением.

За этой нерешительностью, совершенно не свойственной Квон Ик Сону, скрывается желание сделать Пэк Сын Джо своим человеком.

Вон Чхуль задрожал от гнева и унижения. Ценить какого-то перелетного юнца, беспринципно порхающего за властью, выше преданного пса, посвятившего службе всю жизнь!

— Проклятье!

Бах!

На этот раз вдребезги разлетелась тушечница, купленная меньше недели назад. Но только так Вон Чхуль и мог выместить свою злость.

* * *

Он думал, что визиты вежливости прекратятся, стоило ему, проглотив обиду, отменить приказ об изгнании, но они не прекращались и спустя несколько дней. Напротив, со временем в отдельный флигель потянулась такая вереница людей, что впору было стереть порог.

Визиты превратились в собрания.

Пак Вон Чхуль скрипел зубами, глядя на сборища Пэк Сын Джо, плодящиеся на его внутреннем дворе словно поганки, но был бессилен.

Во всем Чосоне не нашлось бы повода силой выгнать «ученых мужей, пришедших навестить больного».

* * *

Начиналось все, несомненно, как чинные визиты к больному.

Но в какой-то момент вместо запаха целебных отваров комнату заполнил табачный дым, а вместо стонов больного раздавался лишь стук костей и шелест перемешиваемых карт для тучжона [2].

[2] традиционная корейская карточная игра.

Пусть я и прожила на свете всего двадцать лет, но чтобы больной устраивал игры на деньги — такое вижу впервые.

Неужели только мне кажется диким, что больной, который только что лежал при смерти, вдруг садится и кричит: «У меня пара десяток!»?

Слухи об игорном притоне в приемной бывшего королевского секретаря разлетелись мгновенно. Однако конфуцианские ученые, вместо того чтобы ворваться, развевая полами белых топо [3], и начать сыпать упреками, толпами шли во флигель, желая присоединиться к развратному веселью.

[3] верхняя одежда корейских ученых-чиновников (садэбу).

Поначалу это были только ученые мужи, но потом, прячась от глаз Пак Вон Чхуля, стали захаживать и пронырливые мелкие чиновники из канцелярии Пхёнана. За ними потянулись люди среднего сословия вроде переводчиков, какие-то известные лекари и даже случайные купцы. Пэк Сын Джо с улыбкой принимал всех, невзирая на их положение.

Где собираются мужчины, там льется вино, а значит, нужны и кисэн. Но Пак Вон Чхуль ни за что не отдал бы казенных кисэн на потеху своему врагу, развлекающемуся без него.

И все же звонкий смех казенных кисэн не умолкал во флигеле — это местные чиновники приводили их втайне от начальства.

Но вот что странно. Господин, заправлявший игрой, звал кисэн для развлечения, но стоило мне попытаться сесть рядом, как он тут же придумывал нелепое поручение и отсылал меня.

— Ён, гости проголодались. Говорят, в конце рынка есть лавка, где продают знаменитые рисовые пирожки. Сходи-ка с Тэ Ганом и купи побольше. Только не торопись.

Гости проголодались, а я не должна торопиться?

Как бы там ни было, я была только рада. Когда я сидела рядом с играющими, те, кто знал, кто я такая, начинали пристально разглядывать нас с Пэк Сын Джо.

Иногда находились и те, у кого язык чесался выдать мою тайну, и тогда у меня душа уходила в пятки.

К счастью, Пэк Сын Джо постоянно отсылал меня, поручая то одно, то другое, так что мои опасения пока не оправдывались.

Но в один из дней кисэн Чхун Соль, уж не знаю, что ей взбрело в голову, вцепилась в меня.

— Сестрица Нак Ён прекрасно играет на комунго [4]. Лучше всех в нашем кибане. Сестрица, покажи нам свое мастерство.

[4] корейский струнный щипковый инструмент.

Разгоряченная публика тут же уставилась на меня, и отказаться было неловко. Но тут Пэк Сын Джо ленивым голосом прервал их:

— Хватит. Я уже столько раз слышал ее игру, что у меня уши болят. Давай лучше послушаем твое комунго, Чхун Соль.

А затем сунул мне пустой кувшин из-под вина.

— Ён-а, иди принеси еще вина. На этот раз из дикого винограда.

А если я подмешаю в вино яд, что тогда?

Но ведь Пэк Сын Джо ни разу не слышал моей игры на комунго. Должна же быть причина, по которой он выпроваживает меня, даже прибегая ко лжи.

Той же ночью, когда все разошлись, я спросила его об этом, пока он развязывал ленты моего чогори, словно только этого и ждал. Пэк Сын Джо ответил, в перерывах между словами целуя мои губы:

— Другие мужчины на тебя пялятся.

Поэтому и сегодня я стояла не внутри здания, где шла игра, а снаружи. Мимо меня деловито сновали слуги.

В когда-то тихом флигеле теперь было полно гостей, и рабочих рук не хватало. Я сказала, что втроем мы не справимся, и тогда, как ни странно, Пак Вон Чхуль прислал еще казенных рабынь. Наверняка все они — его шпионки.

Я старалась не разговаривать с новыми слугами. Наоборот, я незаметно следила за каждым их шагом.

— Сам Воль...

— Ик!

Я подошла бесшумно, и служанка, стоявшая под распахнутым окном, вздрогнула и отскочила.

— Да, да, агисси.

— На кухне суматоха из-за нехватки рук, а ты почему здесь прячешься и бездельничаешь?

— П-простите. Рука на миг разболелась, вот я и... Сейчас же пойду.

Сам Воль поспешно убежала в сторону кухни. Эта девчонка вряд ли просто бездельничала. Она пыталась подслушать разговор в комнате.

Это же глаза и уши, посаженные Пак Вон Чхулем, чего еще ожидать. Чтобы не давать им ни секунды покоя, я беспрестанно придумывала работу.

— Ты иди за водой, а ты руби дрова.

Пока я кружила вокруг флигеля, прогоняя шпионов и охраняя покой, возникла странная ситуация. Пытаясь помешать другим подслушивать, я в итоге сама стала подслушивать этот разговор.

— Но почему же вы, господин, отправились путешествовать именно на этот суровый и дикий север? — осторожно спросил мужчина, впервые появившийся на собрании. Следом послышался равнодушный ответ Пэк Сын Джо:

— Я приехал искать цветы.

— Что? Цветы на этой бесплодной земле? О каких цветах вы говорите?

— О тех, что прямо сейчас пышно цветут перед моими глазами.

От его лукавой шутки кисэн разразились кокетливым смехом.

— Говорят, женщины провинции Пхёнандо, а особенно пхеньянские кисэн, подобны цветам, вот я и приехал увидеть это своими глазами.

Тогда одна из кисэн спросила жеманным тоном:

— Ох, господин, ну вы даете. Вы же наверняка обнимали в Ханъяне всяких прославленных кисэн, разве такие деревенские кисэн, как мы, придутся вам по вкусу?

— Разве по тому, что я здесь осел, не понятно?

И снова кокетливый смех кисэн перелетел через подоконник.

Слушая, как он заигрывает с другими женщинами, я не испытывала ни малейшего чувства ревности.

Нет, наоборот, его лукавая игра в распутника вызывала у меня смех. Тот настоящий Пэк Сын Джо, которого знала я, не только не жаждал женского тела, но был простаком, который даже не смог до конца снять с меня исподнее.

Кстати, о цветах.

За какими же цветами он приехал на самом деле?

Интуиция подсказывала мне, что это не просто шутка для заигрывания с кисэн. В этой шумной игорной сходке тоже скрыт иной смысл, а не просто развратная забава. Я так предполагала, поэтому и старалась изо всех сил отгонять всех, чтобы никто не смог подслушать.

Вскоре Пэк Сын Джо пробормотал что-то тихим голосом. Подумав, что это может быть подсказкой о цветах, я затаила дыхание и прислушалась.

— Разве бабочка, увидевшая цветок, испугается северного ветра? Даже сквозь жестокий ветер она должна пробиться и непременно прилететь, чтобы заключить его в объятия.

Присутствующие один за другим разразились восхищенными возгласами: «Поистине дух настоящего мужчины!». Но слова, которые Пэк Сын Джо, немного помолчав, с грустью добавил следом, походили скорее на завещание человека, стоящего на пороге смерти, нежели на мужскую доблесть.

— А если весна так и не наступит... то лучше уж замерзнуть насмерть вместе в этих объятиях.

Накал в комнате, достигший пика, вмиг остыл. Из-за этих слов все вдруг заново вспомнили о том, что Пэк Сын Джо — больной, запертый в этом флигеле.

— Господин, не говорите о смерти. У этой девочки сердце болит.

Пока кисэн пыталась сгладить ситуацию лестью, какой-то мужчина спросил так, словно только и ждал этой возможности.

— Кстати, ученый Пэк, вы в таком расцвете сил, чем же вы так серьезно больны, что застряли на этой чужбине?

Тук. Послышался звук поставленной на стол чарки с вином, и Пэк Сын Джо, тяжело вздохнув, заговорил.

— На самом деле... я взращиваю в этом теле несколько болезней.

— Что?

— Одна — это болезнь, полученная от слишком сильной жажды к цветам.

— Ох, батюшки.

— А другая... сердечная болезнь, от которой нет лекарства.

Теперь-то я знаю, что первое — откровенная ложь. Но мне пришло в голову, что второе может оказаться правдой.

Когда ночь стала глубокой, гости отхлынули, как во время отлива, и во флигеле воцарилась тишина, в которой стрекотали лишь сверчки. Пэк Сын Джо велел накрыть стол, а затем отослал слуг, оставив только меня.

Однако это было застольем лишь на словах, он даже не притронулся к чарке. Очевидно, этой ночью он тоже планировал лишь сосать мед. Ведь он усадил меня на свои колени лицом к себе.

Хотя Пэк Сын Джо еще не добрался даже до нижнего белья, теперь он стал мужчиной, которому жаль даже тех коротких мгновений, что уходят на снятие чогори. Аккуратная рука ученого мужа плавно скользнула под нижнюю рубашку и тихо стянула вниз нагрудную повязку.

Из-под чогори показались круглые и белые, как фарфоровые пиалы, груди. Соски, вздернутые, словно носы посон, жалобно дрожали перед вернувшимся хищником.

Снятие нагрудной повязки было пока что всем его заигрыванием, но кончики грудей уже покраснели и напряглись. Хищник, не зная пощады, взялся за эти несчастные пуговки большими пальцами и, мягко надавив на них, усмехнулся.

— Они...

— Ах!

— Постоянно торчат.

Всего полмесяца назад я бы залилась краской и прикрыла грудь. Но теперь я стала достаточно смелой, чтобы обмениваться с ним столь непристойными шутками, и потому кокетливо ответила:

— Если бы их оставили в покое, они вернулись бы в прежнюю форму, но поскольку господин ни на миг не дает покоя, они и напряжены.

Из-за того, что каждую ночь он так усердно их миловал, кончики грудей постоянно оставались набухшими даже днем.

— Но их хозяйка-то не сердится.

— А-ах...

Кончики его больших пальцев осторожно перекатывают набухшую плоть, играя с ней. Перед глазами все плывет. Ягодицы сами собой приподнимаются, плечи сжимаются.

— Скажи, что тебе не нравится.

— М-м...

— Если тебе не хватает дыхания, чтобы сказать это, то просто оттолкни.

Как он и сказал, если бы я захотела, я могла бы оттолкнуть его в любой момент. Но я просто полностью отдала свои груди во власть мужских рук, наслаждаясь огромной, словно бурная волна, дрожью, которую приносили эти легкие ласки. Пэк Сын Джо с удовольствием наблюдал за мной, а затем вдруг озорно улыбнулся.

— Из-за моих частых прикосновений в них скопился жар. Говорят, мед — лучшее средство, чтобы снять жар и отек с плоти.

С этими словами он взял со столика плошку с медом.

— Я лично намажу тебя.

У него было такое серьезное лицо, словно он и впрямь заправский лекарь. Но где это видано, чтобы в мире существовал лекарь, который лечит больных с торчащим в штанах мужским достоинством?

Говорят, сначала дает болезнь, а потом лекарство. Это уж точно сказано про Пэк Сын Джо.

Он щедро зачерпнул мед теми самыми пальцами, которыми мучил кончики грудей, нанес его густым слоем на сильно набухшую плоть и начал равномерно втирать.

Он нанес так много, что на кончиках ягод, похожих на вишню, повисли крупные капли меда. В тот самый миг, когда мед, не выдержав веса, тягуче потянулся и уже был готов капнуть вниз...

— Ах!

Коварный господин лекарь, сделав вид, что ловит падающую каплю, в конце концов заглотил в рот заодно и мой сосок.

— А-ах... Господин, ах, как же я так вылечусь... А сыпь от слюны, м-м, чем лечить собираетесь, а-ах?

Он ничего не ответил. Его губы и язык были слишком заняты слизыванием только что нанесенного меда. Как и ожидалось, лечение было лишь отговоркой.

Чмок. Чвак.

Бесстыдный звук того, как мужчина сосет женскую плоть, звучал не переставая. В жаркой полости рта мед наверняка уже полностью растаял и скользнул за его дергающийся кадык.

Но он и не думал останавливаться. Поочередно с причмокиванием он сосал блестящие от собственной слюны соски, словно это были налитые медом цветы.

— Господин, а-а!..

Из-за сильного всасывания в рот мужчины вытягиваются не только соски, но и сама грудь. Белая и упругая плоть и без того походит на свежезамешанное тесто из клейкого риса, а тут еще и растягивается туда, куда он тянет. А когда он внезапно с чмоканьем отпускал ее, она с плеском отскакивала, возвращаясь в свою форму. То, что вытворяло мое тело, было в высшей степени непристойно.

Глядя на это, я поражалась и окончательно признала: даже если тело однажды вернет свой прежний облик, я как человек уже никогда не смогу стать той благонравной женщиной из благородной семьи дворян.

В те времена, когда я питала нежные чувства к орабони Сын Джо, я никогда не испытывала никаких похотливых желаний. По правде говоря, я даже не знала, что это такое.

Но теперь поняла Я больше никогда не смогу вернуться в то время, когда не знала этого. Нет, я и не хочу возвращаться. Разумом я не могу понять, как это бесстыдство может быть столь упоительным, но тело отчаянно жаждет почувствовать его еще хотя бы раз.

— А-ах!

И поэтому я, не в силах сдерживать дрожь и выгибаясь, крепко прижала голову мужчины, зарывшегося в мою грудь.

Потрясение от того дня, когда горячие губы впервые прикусили кончик груди, до сих пор живо в памяти. То священное место, что должно вскармливать новую жизнь, так развратно набухает от мужских ласк. Я сгорала от стыда, думая, как же я смогу после такого стать матерью.

Но для меня, той, которой никогда в жизни не доведется подержать на руках ребенка, эти тревоги были напрасны. Отныне мои груди существовали лишь для того, чтобы утолять голод Пэк Сын Джо.

Как в детстве я жила с куском сладкого ёта во рту, так и он, однажды познав этот вкус, стал то и дело брать сосок в рот, пытаясь медленно его рассасывать.

Чмок, чвак, хлюп.

Когда влажный язык принялся дразнить чувствительно торчащую вершину, экстаз наслаждения прострелил до самой макушки. Две огромные руки жадно сгребли груди.

— А-ах!

В горячей хватке и разум, и тело мягко плавились. Белая и нежная плоть пышно вываливалась между толстыми пальцами, словно растопленный мед.

— М-м, ах!..

В тот самый миг, когда пропитанный наслаждением стон сорвался с приоткрытых губ, внезапно что-то тупое вторглось в рот. По языку разлилась сладость. Это был палец, которым он намазывал грудь медом.

— Умп, фух...

Снизу я кормила Пэк Сын Джо грудью, а сверху сосала палец, словно это был сосок. Дойдя до этого, я окончательно потеряла рассудок, чтобы стыдиться столь падшего вида, и в экстазе двигала языком.

— Ха-а...

Мужчина, что так долго и безумно жаждал меня, наконец оторвался, тяжело дыша. Затем мягко, очень чинно поцеловал кончик груди, обильно смоченный слюной. Уж не знаю, можно ли назвать акт прижатия губ к женскому соску «чинным».

Поцеловав и с другой стороны, он поднимает взгляд и смотрит на меня. Чувство, таившееся в расплавленном, словно мед, взгляде, показалось похожим на любовную страсть, отчего стало грустно. Хотелось бы верить, что это лишь пресыщенная иллюзия.

Следом он и вовсе поднял голову и мягко похитил губы, словно птица, клюющая зерно. Этот трепетный поцелуй, следующий за страстными ласками, был личным ритуалом Пэк Сын Джо. Он означал, что на эту ночь всё закончено.

Ведь мужчина — это зверь, который, сняв чогори, не успокоится, пока не снимет и юбку. Так почему же этот человек перестал быть зверем на полпути?

Взяв в рот кончик губы, я скосила глаза и бросила быстрый взгляд ниже талии. Мужское достоинство в штанах яростно возвышалось, готовое к бою. Ситуация внутри моего нижнего белья была ненамного лучше.

Но как прикажете спать в таком состоянии? В последнее время, мучаясь каждую ночь от нерастраченного жара, я познала, каково это — страдания женщины, которой по ночам приходится сжимать бедра от тоски.

Сегодня я не могу уложить Пэк Сын Джо спать просто так. Вытерпев столько, сколько было возможно, в конце концов я ослепла от похоти.

Шурх, шурх.

Собственными руками я распахнула чогори на нем.

Широко раскрытыми глазами наблюдая за тем, как женщина первой снимает одежду, мужчина вскоре тихо рассмеялся.

— Ни разу не видел и не слышал о женщине, которая набрасывалась бы на мужчину, опьянев не от вина, а всего лишь от меда.

— Значит, вам, господин, поистине несказанно повезло.

Дерзко ответив на лукавую шутку, я одним махом стянула чогори за широкие и крепкие плечи. Когда мужской торс полностью обнажился, я потеряла способность дерзко болтать.

Здесь он всё время только и делал, что валялся в углу комнаты, впустую тратя время, поэтому я и не догадывалась, что тело настолько крепкое. На мужественном костяке красиво расположились твердые мышцы. Явно виднелись следы долгих тренировок боевых искусств и закаливания плоти.

Но при этом на коже не было ни единого, даже самого обычного шрама. В первый день, когда Пэк Сын Джо прибыл во флигель и отказался от помощи при купании, я поспешно решила, что это из-за уродливых шрамов, и теперь мне стало смешно от мыслей. Должно быть, он просто сторонился, потому что был простаком, никогда не показывавшим тело женщине.

Это тело, как ни посмотри, не принадлежит больному. Да и в то, что он страдает от сердечной болезни, по правде говоря, совсем не верится.

Сбросив мешающую верхнюю одежду, повисшую на руках, мужчина принялся развязывать и снимать чогори с меня, а я внимательно рассматривала его.

В глазах так и сверкает ясный ум, а жизнь, кажется, приносит удовольствие — так где же именно в сердце таится болезнь?

— Господин.

— М-м?

Ощущая горячее дыхание раздевающего меня мужчины, я спросила:

— Чем же за сердечной болезнью вы страдаете?

Пэк Сын Джо поднял взгляд, пристально посмотрел, а затем вернулся к занятию. Я уж было подумала, что отвечать он не собирается.

— Ах!

Внезапно он крепко обнял меня, полностью обнаженную выше пояса. Так сильно, что груди впечатались в твердую голую мужскую грудь и плотно прижались к ней.

И лишь тогда низко прошептал прямо на ухо:

— Любовная тоска.

В это мгновение в голове помутнело. Растерянным взглядом посмотрев на мужчину, с закрытыми глазами наслаждающегося прикосновением обнаженной кожи, я требовательно спросила:

— Но почему же тогда вы прижимаетесь ко мне, а не к той женщине, по которой так тоскуете?

— Стоило прижаться к тебе, и как рукой сняло.

Столкнувшись с томной улыбкой, будто смывшей давний ком с души, я почувствовала, как где-то в уголке сердца сжалось от боли.

Может, закрывает глаза, чтобы использовать это тело и представлять себе возлюбленную? Неужели я всего лишь чья-то кукла-заменитель...

Слепая похоть вмиг остыла. Я расслабила руки, крепко обвивавшие широкую спину. В тот момент, когда руки бессильно упали, Пэк Сын Джо, зарывшийся лицом в шею и наслаждавшийся запахом тела, тихо усмехнулся.

— Ревнуешь?

Не желая больше терять лицо, я покачала головой.

— Нет.

— Вот и славно, не должна. Ведь для этого нет причин.

Он обхватил бессильно упавшую руку, поднял ее к самой середине голой груди и мягко надавил. Сердце внутри билось так яростно, словно там бушевал шторм.

При этом глаза смотрели прямо, без тени сомнения. И поэтому, зная ответ, я спросила:

— Сердце господина бьется так из-за меня?..

— А из-за кого же еще?

Пэк Сын Джо снова порывисто обнял меня, уже успевшую растаять душой. Фух. От одного выдоха комната погрузилась во тьму. Тело мягко опустилось на постель. Сердце бешено заколотилось.

Теперь господин ляжет сверху.

В странной дрожи, где смешались трепет и страх, я затаила дыхание и ждала следующего прикосновения. Но когда вместо крепкого мужского тела сверху опустилось мягкое одеяло, напряжение вмиг рухнуло.

Как можно так безмятежно отходить ко сну, обнимая полуголую женщину? Поразительное терпение. В совершенно ином смысле Пэк Сын Джо не был человеком, в отличие от остальных мужчин. Сверля взглядом закрывшего глаза мужчину, я возмутилась:

— Вы правда собираетесь вот так уснуть?

Он, не раздумывая ни секунды, кивнул.

— Как вы можете спать, разжегши такой огонь в женском теле?

До чего же коварно тело. Стоило почувствовать искренность чувств, как оно снова вспыхнуло, словно и не остывало.

— Неужто не боитесь инея, который выпадет в мае-июне? [1]

[1] отсылка к корейской пословице «Если женщина затаит обиду, даже в разгар лета появится иней».

— Как раз кстати. Попаду под этот иней и потушу огонь.

Обнимая пылающую, словно огненный шар, девушку, он лишь успокаивающе похлопывал по спине.

— Закрой глаза и доверь тело этому теплу, тогда оно само остынет.

Прижатые друг к другу тела были настолько горячими, что пламя лишь разгоралось сильнее. Осознав, что и сегодня придется провести бессонную ночь с ноющим телом, в конце концов я не выдержала и приподнялась. Мужчина, которого я считала уже уснувшим, спросил, не открывая глаз:

— Куда это ты собралась посреди ночи?

— Иду тушить огонь.

В тот момент, когда я уже собиралась подняться с матраса, рука обвилась вокруг талии, словно змея.

— Собираешься попросить другого мужчину потушить его?

В голосе звенела ледяная сталь. И кто тут еще ревнует? Я хотела было сказать «да», но передумала и, надувшись, спросила:

— А если и так, то господин примет меня в свои объятия?

— Нет, я прикончу этого ублюдка.

Он молниеносно сел, поднял с пола чогори и, протянув, свирепо скомандовал:

— Показывай дорогу.

От этой ауры, казалось, и правда способной убить человека, я испугалась и замахала руками.

— Никакого другого мужчины нет!

— Тогда чем ты собираешься тушить огонь? У тебя что, спрятан где-то какчжот?

— Н-нет у меня ничего подобного! Я иду к колодцу зачерпнуть холодной воды и облиться ею!

— А-а...

Свирепо полыхающий взгляд остыл, словно его окатили ледяной водой еще раньше, чем меня. Лишившись сил, он снова откинулся на постель и схватил за запястье.

— Так и простудиться недолго. Ложись смирно.

Но я холодно стряхнула руку, пытающуюся притянуть в объятия.

— Отныне не прикасайтесь к телу.

Улыбка на лице Пэк Сын Джо бесследно исчезла. Сделав вид, что не заметила этого, я подобрала нижнюю рубашку и просунула руки в рукава.

— И первую ласку от господина я тоже не приму.

Видимо, почувствовав, что это не просто пустые капризы, он снова сел. Я думала, что он схватит меня, но, похоже, он решил глупо последовать строгому запрету прикасаться к телу — и вместо этого сгреб наполовину надетую рубашку так, что я не могла ни сдвинуться, ни уйти.

— Я же ясно сказал, что не отпущу тебя. Сделала меня зависимым от себя, а теперь собралась бросить?

Это была жалобная мольба, но теперь, даже услышав сладкие речи, однажды крепко запертый засов моего сердца было не так-то легко открыть.

— Это вы, господин, поистине бессердечны. Каждую ночь заставляете меня так изнывать от желания, а в итоге так и не помогаете. Вы издеваетесь над этой девушкой? Пусть я и презренная кисэн, но тоже знаю, что такое стыд и унижение.

— Умоляю, не говори так.

С пугающим напором Пэк Сын Джо снова заключил меня в объятия.

— Прости. Я не собирался играть с тобой. Я сдерживаюсь, потому что дорожу, но, кажется, я один думал, что только мне тяжело каждую ночь.

В тот момент, когда он испустил вздох, от которого, казалось, могла бы провалиться земля, мужское достоинство, яростно восставшее и впрямь доказывающее, как ему тяжело, дернулось и ткнулось мне в низ живота.

Я медленно протянула руку и провела ладонью вверх по столбу, вставшему так, что, казалось, порвет штаны. В это мгновение обнимавший меня мужчина окаменел, как скала.

— Ух... Ты, сейчас... Ах...

Было очевидно, что это тело еще не знало женских рук. Я лишь слегка поглаживала поверх шелковой ткани, но Пэк Сын Джо, не в силах справиться с наслаждением, дрожал от моих прикосновений с таким испуганным лицом, словно мир перевернулся.

— Ён-а...

То и дело сглатывая стоны вздрагивающим кадыком, он с трудом спросил:

— В этом проклятом кибане... и такому, ух, учат?

— Думаете, я научилась только этому?

Это умение я считала бесполезным. Но сейчас я и сама не понимала, что на меня нашло, раз я первой схватила мужской член и начала им двигать. Даже голос, срывавшийся с моих губ, был настолько обольстительным, что казался чужим и незнакомым.

— Раз уж утешаю страдания господина, разве не в человеческой природе, чтобы и господин потушил мое пылающее пламя?

Он крепко перехватил мое запястье, смело игравшее с его низом.

— В этом нет нужды.

Я уже подумала было, что он собирается оттолкнуть меня даже после того, как я так унизилась. Но тут в ухо вязко проник его охрипший голос.

— Я ведь тоже не из тех, кто может пренебречь человеческим долгом. Я потушу его своими руками, так что скажи прямо, где у тебя горит.

У меня не хватило дерзости произнести это срамное название вслух. Вместо этого я взяла его за запястье и потянула под юбку.

Рука, вдвое больше моей, послушно последовала за мной. Скользнув по икрам, миновав колени и ощупав бедра, Пэк Сын Джо вскоре добрался до места между ног. Только тогда я отпустила мужское запястье и затухающим голосом сообщила:

— Здесь...

Кончики пальцев на мгновение замерли, а затем начали нежно поглаживать вдоль расщелины. Мое тело вздрогнуло и подпрыгнуло.

Из-за множества слоев нижнего белья прикосновение было притупленным, так почему же внизу уже все горит? Но от озорной шутки, которую он бросил с усмешкой, огонь перекинулся на лицо.

— Да у тебя тут не пожар, а наводнение.

Я не могла огрызнуться и сказать, что это не так. Ведь влага, переполнившая нефритовые врата, не только насквозь промочила все слои нижнего белья, но и намочила руку мужчины.

Словно пытаясь найти источник водного потока, он ощупал и мягко надавил поверх белья, а затем глубоко вздохнул.

— Если хотела попросить утешить это место, могла бы не надевать броню в несколько слоев.

— Разве вы не притронулись ко мне и пальцем, когда я все же разделась?

— Да, это мой грех, что я слишком берег тебя. А теперь встань-ка.

Когда я поднялась на ноги, он, продолжая сидеть, одну за другой снял с меня юбки и отбросил их в сторону. В мгновение ока на моем теле остались лишь тончайшие панталоны. Те самые, что Пэк Сын Джо каждую ночь не снимал до самого конца, словно это был последний бастион.

Взялся за завязки — так тяни, но он поднял голову и посмотрел на меня. «Ты точно не пожалеешь?» — спрашивал его глубокий взгляд.

— Снова собираетесь сбежать?

— Ха, если бы ты знала, что я собираюсь сейчас сделать, сама бы сбежала первая, бесстрашная ты моя.

В тот момент, когда он, словно поддавшись на мою провокацию, потянул за завязки, кусок ткани, отяжелевший от влаги, не выдержал собственного веса, соскользнул с моих бедер и беспомощно упал на пол.

Плюх.

С этим непристойным звуком в комнате воцарилась тишина, словно время остановилось. Мои дерзкие губы, без умолку сыпавшие колкостями, тоже оцепенели, и даже великий Пэк Сын Джо, всегда умевший сохранить невозмутимость в любой ситуации, закрыл рот, словно лишившись дара речи.

Чарующий лунный свет, пробивающийся сквозь окно, осветил мое обнаженное тело. Но взгляд мужчины, молча смотрящего на голое тело с застывшим лицом, сиял ярче лунного света.

Должно быть, этот голодный взгляд проглотил мою храбрость. В конце концов, не выдержав, я крепко зажмурилась и прикрыла тело руками.

— Господин, почему вы так пристально смотрите?

— Смотрю, потому что мне нравится.

Я бросила на него быстрый взгляд и медленно опустила руки. Раз так нравится, пусть смотрит сколько влезет.

Взгляд, охвативший меня целиком, начал проникать в каждый уголок. Глаза, в которых полыхало пламя, словно облизывая, скользнули по круглым грудям, спустились к пупку и упорно задержались между ног.

Очевидно, что страсть, пылающая в глазах мужчины, в конце концов перекинулась мне в живот. Лоно вспыхнуло жаром и само собой сжалось, и в этот момент из меня хлынуло, и я, сама того не желая, сделала постыдную вещь.

Боже мой. Но я же не могла зажать себе лоно прямо перед мужчиной. В любом случае, было уже слишком поздно.

По внутренней стороне бедер потекла влага. Глаза Пэк Сын Джо медленно скользнули вслед за ней вниз. Сглотнув, он с шумом проглотил сухую слюну, и его кадык дернулся, выпирая, словно мужское достоинство.

Предупреждение о том, что я сама захочу сбежать, вовсе не было пустой бравадой. Я решила сбежать.

— Господин, обнимите меня.

В объятия мужчины.

— А когда я хотел обнять, говорила, что не хочешь.

Пэк Сын Джо усмехнулся, искривив губы, и протянул ко мне руку. Но он вовсе не собирался обнимать меня и укладывать в постель.

Заставив меня встать перед ним с раздвинутыми ногами, он начал осыпать поцелуями мой низ живота. Было щекотно и странно, но вскоре мое тело привыкло к стимуляции, как это было с кончиками грудей.

Я даже закрыла глаза и наслаждалась этими томными и нежными поцелуями. В этот момент он дотронулся до выпуклого бугорка плоти. Я вздрогнула и широко распахнула глаза.

Пока я, сама того не замечая, прерывисто дышала от незнакомого прикосновения, он успокаивающе погладил то место, где начинается лоно.

— Ах!

И тут внезапно, словно пронзив легкие, накатило такое чувство, что я широко открыла глаза и выдохнула спертый воздух. В это мгновение он мягко потянул плоть вверх и раздвинул пальцы. Из-за этого нежная плоть, что была плотно сжата, широко раскрылась. И почему этот мужчина так близко придвинул лицо к этому постыдному месту и разглядывает его?

— Господин... ч-что вы делаете? — спросила я, почему-то испугавшись, дрожащим голосом, и в это мгновение он открыл рот. Горячее дыхание обдало обнаженную плоть, и я, вздрогнув, сжала ноги.

— А-а, так вот где глубоко спряталась искра.

Искривив губы в улыбке, Пэк Сын Джо совершил возмутительный поступок, о котором я в жизни даже помыслить не могла. Поцеловать женщину в лоно...

— Господин, туда нельзя!.. А-ах...

От головокружительного чувства, пронзившего позвоночник и ударившего в голову, я в ужасе отскочила назад.

Чмок.

В тишине комнаты раздался срамной звук, когда губы мужчины оторвались от мясной шишечки, венчающей мое лоно. Наши взгляды, полные абсолютного непонимания друг друга, столкнулись в воздухе.

— Господин, простите за дерзость, но вы в своем уме? Зачем вы там...

— А почему нельзя сосать? Она же торчит кругленькая, как леденец, прямо напрашивается, чтобы ее пососали.

— Э-это тоже шишечка, но ведь оттуда не льется молоко.

— Из твоих сосков на груди молоко тоже не льется, так почему ты позволяла сосать их днем и ночью?

— Нет...

Это был идеальный удар. Я потеряла дар речи и лишь хлопала ртом. Пэк Сын Джо, видимо, решив, что победил, усмехнулся и снова попытался взять мой «леденец» в рот. В этот миг я очнулась и еще раз отползла назад.

— Но ведь туда изначально не прикладывают губы.

— Ты же говорила, что изучала искусство покоев, так почему не знаешь, как довести женщину до райского блаженства?..

— Зачем кисэн учиться доставлять удовольствие женщине?

— А ведь если подумать, ты права…

На этот раз дар речи потерял Пэк Сын Джо, но это продлилось недолго. Его глаза изогнулись полумесяцем, и он попытался соблазнить меня мягким голосом.

— Так что доверься мне, мужчине, и возложи на меня свое удовольствие. Если после всего этого тебе не будет приятно, я больше никогда не стану творить это безумие.

Он протянул руку, приглашая подойти, но я колебалась, не решаясь сделать шаг.

— А кто только что умолял потушить огонь?

Я просила тот самый мужской корень... Каким вообще образом губы могут потушить этот огонь? Возможно, из-за его самоуверенного тона во мне внезапно вспыхнуло странное любопытство.

— Одного этого... достаточно, чтобы потушить огонь?

— Твое тело само ответит.

В конце концов, поддавшись на уговоры, я нерешительно подошла. Как только я оказалась на расстоянии вытянутой руки, он тут же обхватил обеими руками мои ягодицы и резко притянул к себе.

— Ах!..

В одно мгновение губы снова зарылись в холмик плоти.

— Ох, а, а-ах...

Тот самый бесстыдный талант, с которым он играл с моими грудями, он начал в полной мере применять и к чувствительной мясной шишечке между ног.

Но это отличалось от того томительного и распаляющего жара, когда он брал в рот грудь. Каждый раз, когда губы всасывали слизистую, а кончик языка скользил, словно перекатывая леденец, перед глазами все белело, будто от удара молнии, и перехватывало дыхание.

Пока я барахталась в огромном, никогда прежде не испытанном возбуждении, в низ живота внезапно ударило ужасное чувство. Резко накатила нужда. Если так пойдет и дальше, я могу не сдержаться прямо на лицо господина. Вмиг побледнев, я оттолкнула его.

— М-м, господин, хватит...

Глаза мужчины, жаждущего моего лона, были куда более безумными, чем когда он сосал грудь, поэтому я думала, что он не отпустит. Но, к моему удивлению, не успела я даже закончить мольбу, как он без сожаления отстранился.

Чмок.

Пэк Сын Джо, словно сожалея, облизал блестящие влажные губы, тяжело задышал и спросил:

— Тогда, ха-а, как насчет того, чтобы я успокоил тебя рукой?

Как только губы оторвались, нужда отступила, поэтому я робко кивнула. Вскоре толстые кончики пальцев начали мягко поглаживать набухшую плоть.

— Это ведь более терпимо, верно?

— А, ух!

Несмотря на то, что прикосновение руки было ни с чем не сравнимо тупым по сравнению с языком, я все равно вздрагивала, прогибая поясницу от испуга. Он тихо наблюдал за моей растерянностью, затем нахмурился, внезапно остановил руку и спросил:

— Неужели ты... никогда не утешала это место собственной рукой?

О, как можно говорить такие постыдные вещи! Я широко распахнула глаза и огрызнулась:

— С чего бы мне творить такие дикости?

Пэк Сын Джо отнял руку и издал обескураженный смешок.

— Ха... Вот так так, меня здорово одурачили.

— Что?

— Пусть ты и не знала мужчины, я думал, что наслаждения собственного тела тебе хорошо знакомы.

— Нет, с чего вы взяли такое постыдное недоразумение?

— Ты первая набросилась на губы мужчины.

— Нет, это...

— Потребовала первую ласку.

— ...

— Разделась и накинулась — как тут не поверить? Я и не знал, что ты просто невежественна, как новорожденный щенок, а потому и бесстрашна.

Пэк Сын Джо притянул меня, стоявшую как отруганный щенок. Усадив к себе на колени, он обнял меня и принялся похлопывать, словно успокаивая надувшегося ребенка...

— Вела себя как опытная женщина, а оказалась совсем зеленой девчонкой.

Я не нашла, что ответить. Пока я угрюмо молчала, Пэк Сын Джо специально поцеловал то место, где должны были быть губы, которые я втянула внутрь, так что и целовать было нечего.

— Это значит, что ты милая.

Когда я надула губы, он, будто только этого и ждал, чмокнул меня.

— Хоть и не понимаю, на что ты надеялась, прося первую ласку, ничего об этом не зная.

Он поднял меня на руки и уложил на мягкую постель. Но на этот раз не стал укрывать одеялом, а раздвинул мне ноги и устроился между ними.

Я уж было подумала, что он наконец отступился от своего непонятного упрямства и решил стать со мной единым целым. Но он не выказал ни малейшего намерения снимать нижнюю одежду.

— Мужское тело ты знаешь вдоль и поперек без всякой нужды, а вот своего совсем не ведаешь. Давай сегодня как следует изучим твое тело.

Изучим, значит. Видимо, бывший глава королевского секретариата, которого называли устами короля, решил заделаться учителем из кибана.

Он обхватил мои бедра и широко раздвинул их в стороны. Плотно сжатая щель нефритовых врат распахнулась. Лунный свет упал прямо туда, освещая потаенную плоть, которая должна быть скрыта.

До чего же стыдно. Вид лона, даже в этом влажном состоянии, был виден как на ладони.

Я чувствовала себя кисэн с чунхва, по которой обучают искусству покоев. Тем более, что мужчина с пылающим взглядом пристально разглядывал пространство между моих ног, словно наслаждаясь непристойной картиной.

— Господин... зачем вы так там копаетесь?

Не выдержав, я опустила руки и прикрыла стыдное место.

— Ого, убери-ка руки. Разве я не пытаюсь все досконально изучить, потому что тоже не знаю женского тела?

Пэк Сын Джо легко отбросил мои руки и озорно съязвил:

— То дерзко подстрекала не сдерживать похоть, а теперь хочешь, чтобы я отступил? Поздно. Надо было понимать, с кем связываешься.

Напугав меня как величайший распутник в мире, он тут же, обращаясь к моему лону, изящно продекламировал, словно опьяненный поэзией ученый:

— Между твоих ног пышно расцвел розовый лотос.

— Ах!

В тот момент, когда кончики пальцев мужчины скользнули по нижнему отверстию, из него хлынула влага.

— Отсюда бьет источник жизни, орошающий все сущее. Лишь глубоко погрузившись в эту узкую долину, я достигну с тобой гармонии Инь и Ян.

Но на этом игра в декламирующего стихи ученого закончилась.

— Даже если твоему телу будет странно, доверься мне и потерпи.

Пэк Сын Джо поднял одну мою ногу и перекинул через свое широкое плечо. Сгорая от любопытства, что он собирается делать, я наблюдала за ним, но вздрогнула от щекотки, когда он уткнулся губами под колено.

— Ах...

Его язык, словно плывя против течения реки, слизал влажный след на внутренней стороне бедра и медленно двинулся вверх, к истоку.

Глаза голодного зверя, отражая лунный свет, полыхали синим пламенем страсти, пронзая меня насквозь. Издав то ли вздох восхищения, то ли стон, я осознала:

Я все-таки разбудила демона похоти, спавшего в Пэк Сын Джо.

Горячий кончик языка, поднимавшийся по нежной коже внутренней стороны бедра, наконец достиг насквозь промокших нефритовых врат.

Я от страха затаила дыхание, но он не бросился сразу утолять голод.

— А!..

Мягкий кончик языка круговым движением прошелся по входу в плотно сжатый источник и двинулся вверх, раздвигая плоть, укрывающую долину. Достигнув вершины, язык расширился и, словно рассасывая набухшую розовую ягоду, перекатил ее пару раз, а затем снова спустился по долине.

Он продолжал очень медленно вылизывать и исследовать каждый уголок моего лона. Было странно и щекотно, но не неприятно. Видя, что я, хоть и задыхаюсь, спокойно принимаю его язык, мужчина с каждым возвращением к вершине усиливал напор.

Чмок, хлюп.

Вместе с откровенным звуком скользящей влажной плоти по позвоночнику разлилась острая дрожь.

— Хнык... Ах!..

Когда я вздрогнула от незнакомого ощущения и выгнула спину, он на мгновение отстранился от ягоды наслаждения и лишь мягко потирал кончиком языка нежную слизистую вокруг нее. Он ждал, пока мое тело полностью привыкнет к этой невиданной ранее технике из искусства покоев.

От этой пылкой преданности тело, бывшее в напряжении, безвольно растаяло. Вскоре сквозь мои губы вместо испуганных вскриков начали вырываться томные стоны.

— А-ах, а, м-м...

В тот миг, когда он понял, что мое тело готово принять наслаждение, мужчина безжалостно отнял дарованную милость.

— А, а-а-ах! Господин, подо...

Он открыл рот и целиком заглотил клитор, который за это время стал настолько чувствительным, что ныл даже от дуновения воздуха.

— Ух!..

В момент всасывания вспышка удовольствия ударила в голову. Твердый кончик языка целенаправленно бил по набухшему бугорку, который, казалось, вот-вот оторвется. По всему телу пробежали разряды молний.

— Ха-ах!

Я совершенно не понимала, что это такое, но мое тело вело себя так, словно постигло суть любовных утех и знало, как принимать наслаждение.

Вспотевший живот выгнулся в воздухе, словно туго натянутая тетива. Десять пальцев вцепились в постель так, будто хотели ее разорвать, а пальцы ног в посон скрючились до боли.

Мужчина, не обращая внимания на мои трепыхания, наоборот, еще крепче зафиксировал мое бедро на своем плече и, словно одержимый, сосал и лизал шишечку на лоне. От этого безумного всасывания, казалось, вытягивающего саму душу, перехватывало дыхание.

— А, а, еще, еще!..

Из открытого рта в попытках вдохнуть то и дело вырывались слова, которые я даже не собиралась произносить. Казалось, я уже была не собой. Уж не вселился ли в мое тело демон похоти?

____

Привет! Больше глав можно прочитать на Бусти и в моей читалке, здесь обновы выходят реже.

boosty.to/novelslab

t.me/tenebrisverbot

Это было чувство, которого я не испытывала ни разу в жизни. Пламя безудержно закружилось глубоко внизу живота. Было так горячо, что я не могла терпеть.

Обещал же потушить огонь, так почему только раздувает его?

— Ох!..

Стоило мне завыть как зверь, как язык грубо ввинтился в клитор. В то же мгновение между ног словно рухнула плотина, перед глазами потемнело, и огромная волна блаженства накрыла всё тело.

— А-а-а-ах!

Когда я изучала искусство покоев, мне говорили, что мужчина радуется, если громко стонать. Но я не знала, что тело само издает звуки, когда ему хорошо.

Чмок.

Губы, прилипшие к моему лону, оторвались. Плюх. Тело, выгнувшееся вверх, опустилось на постель. И даже после этого оно продолжало мелко подрагивать и подпрыгивать.

Я совершенно не понимала, падаю ли я в бесконечную бездну с этим далеким чувством, или взмываю в рай.

Единственное, что я знала...

— Господин...

— М-м?

— Я всю жизнь не забуду вашей милости, бескрайней как море...

Только то, что в этот миг я вырвалась из этого ада и забыла обо всех горестях.

Пэк Сын Джо поднял голову у меня между ног, вытер тыльной стороной ладони влажные губы и рассмеялся.

— Какая еще милость, как море. Это всё благодаря тебе, что ты так хорошо терпела.

Мужчина, лежавший ничком, поднялся и навис надо мной. Тяжело дыша, я украла поцелуй с его благодарных губ, словно в награду, и спросила:

— Господин... где вы научились такому чудесному мастерству?

— Наслушался в кибане.

— Но почему же вы тогда ругали кибан, называя его таким скверным местом? Ведь нет ничего более благотворного...

Всё еще находясь в полудреме, словно блуждая во сне, я искренне защебетала без утайки, и его улыбка растянулась до ушей.

— Я ведь тоже только слышал об этом, а делал впервые, поэтому, по правде говоря, сомневался, но в этом не было нужды. Кто бы мог подумать, что у меня природный талант к любовным утехам.

Он лукаво хвастался, но вместо того, чтобы злиться, я сама собой кивала головой.

— Я думала... вы с самого начала займетесь обычным делом для мужчины и женщины... и сомневалась... зачем вы творите такие невообразимые вещи...

— Сделать тебе еще раз?

— Что?..

— А, если тебе тяжело...

— Разве одного раза достаточно?

Пэк Сын Джо, видимо, опешив от моей наглости, с которой я вдруг изменила выражение лица и дерзко переспросила, слегка ущипнул меня за щеку и с готовностью снова зарылся лицом мне между ног.

— Господин, а, еще, а, ха-ах!

После этого я уже и не могла сосчитать, сколько раз взлетала в рай, подвешенная на кончике его языка.

В конце концов, я в изнеможении безвольно распласталась на постели. У меня не осталось сил даже сдвинуть ноги, и Пэк Сын Джо с довольной улыбкой смотрел на мое широко раскрытое потаенное место.

— Раз вылилось столько воды, значит, огонь потух.

Я с готовностью кивнула. Ни чувство сытости от обилия деликатесов, ни утоление жажды прохладной сладкой водой после долгой засухи не могли сравниться с нынешним томным удовлетворением.

Я собиралась в самом конце обязательно потребовать мужской корень, но сейчас мне было хорошо и так.

Вихрь наслаждения стих лишь тогда, когда ночь стала совсем глубокой, и я уже не понимала, сколько времени прошло. Когда дыхание, бурлившее словно волны, опьяненное блаженством, постепенно успокоилось, отяжелевшие веки закрылись, и я погрузилась в сон.

Может, это из-за того, что я уснула, всё еще находясь под впечатлением от наслаждения?

В ту ночь мне приснился поистине странный и эротический сон.

Горячая рука скользнула по моим бедрам.

Хлюп, хлюп, хлюп.

— Фу-ух... Ух...

Вскоре звук грубого трения по влажной плоти смешался с прерывистыми стонами тяжело дышащего мужчины.

Мне казалось, я смутно понимаю, что происходит в этой незнакомой ситуации. Мужчина раздел меня догола, смотрит на меня и мастурбирует с моей смазкой.

Воистину, это не тот разврат, который стал бы творить Пэк Сын Джо.

Чмок.

И то, что он жаждет моих спящих губ, тоже.

— Ах, жена моя...

И то, что он так отчаянно зовет меня, тоже не могло принадлежать настоящему Пэк Сын Джо.

Какой нелепый сон.

Если уснуть покрепче, этот дурацкий весенний сон [1] закончится. Я попыталась снова провалиться в сладкую дремоту.

[1] метафора мимолетного, иллюзорного или эротического сна.

Но Пэк Сын Джо во сне, видимо, никак не мог утолить кипящую похоть только своими руками. Раскаленный от возбуждения кусок плоти тяжело надавил на мое лоно, которое всё еще подрагивало. Вскоре тупая головка мужского корня стала скользить вверх-вниз по насквозь промокшей долине, теребя плоть.

Я нахмурилась.

Зачем он дразнит, потираясь только снаружи? Взял бы да вставил как следует.

— М-м, господин...

— Ха-а, должна называть меня мужем.

Каким еще мужем, если мы даже свадьбу не сыграли. Я не смогла огрызнуться, потому что голос не слушался.

От досады я вытянула руку в пустоту. Вскоре в руке оказалось что-то большое. Казалось, это кипящий огненный шар, но при этом липкий и мокрый. На конце круглый и мягкий, как спелая слива, а ниже — твердый и длинный, как кол.

Что же это такое?

В тот момент, когда я ощупывала этот странный предмет, пытаясь понять, что это...

— Ух...

Кол, казалось, затвердел еще больше, а затем в мою руку брызнуло что-то теплое, похожее на мед. Только тогда я поняла, что именно ласкала.

Значит, то, что скопилось у меня в руке — это мужское семя. Видимо, я так извелась, требуя семя, что мне приснился сон, как я его получаю.

— Ха-а... Ты всё-таки превращаешь меня в бесстыдного зверя.

На словах он винил меня, но в его голосе слышалось глубокое раскаяние.

— Я ведь пришел не за этим...

Испустив глубокий вздох, он рухнул рядом и сгреб меня в охапку. Когда я уже начала таять в его уютном тепле, в ухо проник невероятно печальный голос.

— Неужели ты действительно любишь даже такого. Или, может, собираешься привязать к себе, а потом безжалостно бросить.

Поистине вздорный сон.

— Соль-а, зачем ты так со мной?

Ведь Пэк Сын Джо больше не называет меня Соль.

* * *

Сегодня, когда уже наступил июнь, во флигеле с раннего вечера стоял гвалт от стука карт тучжон.

К ночи гости изрядно напились, голоса огрубели, а новые подносы с вином стали приносить заметно реже.

— Похоже, здесь больше нет работы, так что ступайте отдыхать.

Под этим предлогом я отослала всех слуг, присланных Пак Вон Чхулем. А затем, усевшись тесной кучкой на прохладной веранде вместе с Мору и Нан Силь, мы принялись красить ногти соком цветов бальзамина.

Комната, где смешались жар, исходящий от мужчин, и едкий дым крепкого табака, превратилась в настоящую лисью нору. Из-за того, что раздвижные двери были открыты настежь для проветривания, разговоры за игорным столом отчетливо доносились до меня, сидящей на веранде.

— Мне неважно, сколько это будет стоить, нет ли места, где можно купить приличного коня? — внезапно спросил Пэк Сын Джо, словно ему только что пришло это в голову. Глава какой-то купеческой гильдии, участвовавший в игре, заинтересовался и спросил:

— По какой причине господин ищет хорошего коня?

— Готовясь к дальнему путешествию, я сам не заметил, как захотел коня. Думаю, если моя болезнь отступит, может, снова отправиться в путь.

С этого момента среди мужчин разгорелась горячая дискуссия о конных рынках. Пока каждый умничал, утверждая, что на таком-то рынке лошади крепкие, а на таком-то пастбище — лучшая родословная, Пэк Сын Джо отрезал:

— Как бы их ни называли лучшими, чосонские лошади по сравнению с чжурчжэньскими с самого рождения ничтожно слабы. Из-за того, что они маленькие, вид на них совсем не тот, да и к тому же, я совершенно не верю, что они способны выдержать суровый северный климат и тяжелые горные переходы.

— Господин, не стоит смотреть на это только с такой стороны. Пусть наши лошади и мелкие, и неказистые, и вид на них не тот, зато они славятся своей выносливостью. Я считаю, что для преодоления этих крутых гор нет более практичной лошади.

— Твои слова не лишены смысла, но раз уж родился мужчиной, разве не стоит хотя бы раз прокатиться на знаменитом скакуне, повелевающем широкими равнинами?

Все мужчины согласились с его бравадой и поддакнули. Но вскоре кто-то со вздохом пожаловался:

— Но ведь это нереально. Чжурчжэньские лошади, как только попадают в страну, тут же забираются военным ведомством как боевые кони. Для таких чернильных душ, как мы, удача — это хотя бы раз подержать за поводья.

— Ну, не знаю. На днях я видел коня, на котором ездит господин Пак, и его стать была необычайной. На мой взгляд, это чистокровный чжурчжэньский скакун.

Тогда чиновник из канцелярии усмехнулся и признал:

— Воистину, у господина острый глаз. По правде говоря, я и сам каждый раз завидую, когда вижу стать этого жеребца.

Мне было любопытно, как губернатор провинции Пхёнандо заполучил боевого коня, частная торговля которыми запрещена, но никто в комнате не спросил об этом. Похоже, для всех собравшихся здесь мужчин это было общеизвестной тайной.

— Тогда почему бы вам не попробовать поговорить с господином?

— Я для него как бельмо на глазу. Думаете, он уступит хоть одну, даже если я притащу ему гору сокровищ?

На этот равнодушный ответ Пэк Сын Джо никто из сидевших в комнате мужчин возразить не посмел. Они лишь облизывали пересохшие губы, про себя соглашаясь: «И то верно».

После скандала с приказом о выселении по пристройке уже поползли слухи: Пак Вон Чхуль затаил на Пэк Сын Джо мелочную обиду лишь из-за того, что тот увел у него какую-то кисэн.

— Но ведь военный министр благоволит к вам, нари, не так ли? Попробуйте осторожно намекнуть ему.

«Что это значит?..»

Поразившись этим словам, я выронила лепестки бальзамина, которые как раз накладывала на ногти.

Выходит, военный министр, главнокомандующий войсками всей страны, тайно сбывает боевых коней?

Кажется, эти опасные слова заставили замереть только меня. В комнате же беззаботно продолжали беседу, раздавая игровые таблички.

— В каком бы фаворе я ни был, разве мыслимо беспокоить человека, занятого важнейшими государственными делами, ради покупки какой-то зверюшки? Чем втягивать его превосходительство в свои личные забавы, мне было бы спокойнее найти подходящего посредника.

— Кхм, совершенно справедливые слова.

— Раз нари столь строго блюдет субординацию, как военному министру не относиться к вам по-особенному? А мы, мелкие чиновники, лишь следуем за вами и учимся.

— Только сейчас я понял, почему Его Величество так горевал, когда провожал главного королевского секретаря.

Собравшиеся здесь люди изначально искали любой повод примазаться к столичной знати, а потому никак не могли упустить случая польстить. После долгого обмена сладкими речами один из чиновников осторожно спросил:

— В таком случае, нари... разве вы не знакомы с господином Чаном?

В этот миг мои пальцы, суетливо обвязывавшие кончики ногтей, замерли. Почему вдруг всплыло имя командующего войсками провинции Пхёнандо, Чан Хё?

— Ну… — безучастно отозвался Пэк Сын Джо. — Разве он не из тех, кто вечно молчалив и непреклонен, словно бамбук? С таким повесой, как я, который только и делает, что волочится за юбками да играет в азартные игры, он изначально не сойдется характерами.

— На самом деле, тот чжурчжэньский скакун… Командующий Чан раздобыл его и преподнес в дар господину Паку.

— А, вот как.

— Поэтому, если нари сведет с ним знакомство, он наверняка сможет достать вам хорошую лошадь.

Слушая их дружеское перешептывание, я почувствовала тошноту и прикрыла рот рукой.

Что вообще происходит? Неужели человек, занимающий пост командующего, тайно сбывает лошадей из военных лагерей? Или же генерал, призванный защищать границы, в сговоре с варварами?

В любом случае, ясно было одно: Чан Хё — тоже лишь один из прогнивших прихвостней Квон Ик Сона. Сохранять на людях такое строгое и праведное лицо, а за спиной творить столь грязные и мерзкие дела.

Те абсурдные доказательства того, что мой отец якобы состоял в сговоре с чжурчжэнями, наверняка тоже сфабриковал Чан Хё.

Ничего нового. Разве я не знала, что у него черная душа? И все же, раз он так пекся о моей безопасности, видимо, в глубине души я надеялась, что он раскаялся и встал на путь исправления.

Но он по-прежнему обеими ногами стоял в этой отвратительной грязи. Как и следовало ожидать, этому человеку нужно было лишь мое тело.

Я едва подавляла подступившую к горлу тошноту, когда за открытой раздвижной дверью из рисовой бумаги внезапно раздался громкий, бодрый смех. Это смеялся Пэк Сын Джо.

Мужчина, чье нутро совершенно невозможно было разгадать — светлое оно или темное.

Если он, опьяненный дешевым тщеславием, станет раболепно выпрашивать контрабандную лошадь у этого прогнившего зверя…

Тогда та крошечная надежда на него, что едва-едва затеплилась во мне, будет жалко раздавлена.

* * *

Земля, омытая недавним дождем, дышала бесконечным умиротворением. И когда в эту мирную тишину, подобно легкой дымке, вплелась чистая мелодия кыма, иллюзия полного отрешения от мирской суеты стала совершенной.

Я сидела в высокой беседке у пруда Пёгвольджи и смотрела вдаль. Череда серых горных вершин, словно выведенных кончиком кисти то густыми, то прозрачными мазками, сливалась с белым туманом, рождая пейзаж потрясающей красоты.

Это очарование волновало сердце, подобно прохладному горному ветру. Даже у меня, хоть меня и привели в эту беседку против воли, от самых кончиков пальцев невольно поднималось желание перебирать струны.

— Сегодня я во что бы то ни стало должен послушать, как ты играешь на кыме.

И все из-за того, что Чхун Соль сболтнула лишнего. Пэк Сын Джо специально одолжил в доме кисэн каягым и даже велел накрыть в центре беседки приличный стол с выпивкой.

Поначалу эта суета меня раздражала, но сейчас я была ему почти благодарна.

Однако мужчина, сидевший за столом, наслаждался вовсе не этим изысканным времяпрепровождением, а чем-то совершенно иным. Имея перед глазами пейзаж, от которого захватывало дух, почему он лишь лениво разглядывал мое лицо, которое и так видел дни и ночи напролет?

Вскоре дрожащее эхо последней струны растворилось в тумане над Пёгвольджи, и долгая игра подошла к концу.

— Мелодия так прекрасна, что щемит сердце.

Пэк Сын Джо негромко похвалил мою игру. Но я сильно сомневалась, что он слушал звуки кыма хотя бы краем уха.

— Какую мелодию сыграть теперь?

Какой смысл было спрашивать мужчину, который совершенно не интересовался каягымом? Просто мои пальцы все еще были опьянены игрой, и мне хотелось исполнить что-нибудь еще.

— Достаточно. Разве у меня не заболит сердце, если твои нежные белые ручки вдруг пострадают? Иди сюда и отведай фазаньего мяса, пока оно не остыло.

Опять он за свое. Я бросила на него холодный взгляд, но, сделав вид, что уступаю, поднялась и пересела поближе.

— Скажи «а».

Увидь это другие кисэн, они бы начали цокать языками и шептаться. Но ведь из кисэн здесь была только я, верно? Я послушно открыла рот и съела кусочек мяса, который он протянул мне палочками.

— Ну как? Есть яд?

— Да, поэтому вам, господин, фазана лучше не есть.

Он громко рассмеялся в ответ на мою дерзость и протянул мне другую закуску.

— А этот хваджон, такой же красивый, как твое личико?

На этот раз я не стала открывать рот и нахмурилась. Вовсе не потому, что не любила хваджоны или в них действительно мог оказаться яд.

— Господин, если вы скормите мне все закуски до единой, что же вы будете есть, кроме этого горького вина?

— Боже, разве ты не знала? Я собираюсь как следует тебя откормить, чтобы ты стала пухленькой, а затем съесть в один присест.

Хоть я немного и поправилась, до пухлости мне было еще далеко. И как только он договорил, тут же попытался меня «съесть».

— Ох, господин!

Он внезапно задрал подол моей юбки и нырнул прямо под нее.

Пэк Сын Джо был величайшим в мире распутником, непревзойденным сластолюбцем, бабником, которому не было равных, и первым гулякой Чосона.

Разве я не слышала, что слава бабника — это всего лишь дурное клеймо, полученное им из-за вынужденных визитов в дома кисэн? Теперь-то я видела, что это и есть его истинная натура.

Боже мой, Боже мой. Средь бела дня, да еще и на открытом воздухе, благородный муж сует голову под юбку кисэн. И на этом он не остановился, увлеченно раздвигая пышные слои нижней одежды. Наверняка намереваясь и вовсе их снять.

Я позволила этому бесстыдству свершиться. Поскольку беседка располагалась на возвышении, с земли было совершенно невозможно разглядеть, что здесь происходит. К тому же в Пёгвольджи и без того редко забредали люди.

Напротив, я даже помогла мужчине поскорее найти бутон между моих ног и вкусить его нектар. Я полулежала, откинувшись назад, и горный пейзаж целиком заполнял мой взор.

Перед глазами расстилался потрясающий, умиротворяющий вид, а под подолом юбки тело было готово вот-вот содрогнуться от неминуемой кульминации. Я тихо ждала, распаляясь от одной лишь мысли в полной мере насладиться этой изысканной романтикой.

Рука, нащупавшая и потянувшая завязки панталон, вдруг замерла. Пэк Сын Джо резко вынырнул из-под юбки. От расслабленного лица гуляки, охваченного похотью, не осталось и следа. Обернувшись ко входу в беседку, он бросил туда острый, как у хищного зверя, взгляд и громоподобно рявкнул:

— Кто здесь?! А ну выходи немедленно!

«Кто-то прятался и наблюдал за нами?»

В ужасе вздрогнув, я поспешно отвернулась. Пока я лихорадочно приводила в порядок растрепавшуюся одежду, у входа в беседку раздались тяжелые шаги, и дерзкий незваный гость подал голос:

— Давно не виделись.

Этот хриплый голос был мне слишком хорошо знаком. По всему телу пробежали мурашки.

Почему Чан Хё здесь.

Что командующий войсками, который должен сейчас находиться в казармах Йонбёна, забыл в этой пхеньянской резиденции губернатора? Конечно, я прекрасно знала, что он часто бывает здесь по военным делам.

Но почему именно сейчас? И как он забрел в это место, совершенно не имеющее отношения к государственным заботам?

— Ого, кто к нам пожаловал. Мне как раз не хватало собутыльника, не стойте там, заходите скорее.

Пэк Сын Джо, словно хитрый змей, тут же с улыбкой пригласил Чан Хё к столу. Каким бы незваным ни был гость, выказывать холодность чиновнику было бы верхом невежливости.

Хотя здесь уже давно отбросили всякие приличия.

Меня застукали за непотребством с мужчиной, да еще и с тем самым, что предал моего отца и бросил меня. Я не смела поднять глаз. От одной лишь мысли, что придется прислуживать им и разливать вино, у меня потемнело в глазах.

— А ты играй на кыме.

На мое счастье, Пэк Сын Джо отдал именно такой приказ. Я смогла сесть поодаль от стола, чтобы лишь перебирать струны каягыма. В голове было совершенно пусто, и я даже не понимала, какую мелодию выводят пальцы.

Поначалу я лишь сгорала от стыда из-за того, что нас застукали. Но чем больше я об этом думала, тем больше поражалась. Как генерал, командующий пограничными войсками, мог прятаться, словно крыса, и мрачно подглядывать за чужими любовными утехами?

Кажется, это коварное соглядатайство было неприятно не только мне. Наполняя чарку Чан Хё, Пэк Сын Джо произнес с подвохом:

— Раз уж вы проделали такой путь, к чему было прятаться? Могли бы и дать о себе знать.

— Я не собирался проявлять бестактность. Услышав звуки кыма Нак Ён, я пошел на них неосознанно.

Снизу он никак не мог меня видеть. Должно быть, он и впрямь узнал меня лишь по игре на кыме.

Узнать звуки моего кыма…

Похоже, холодок недовольства пробежал по спине не только у меня. Лицо Пэк Сын Джо, до этого сиявшее беззаботной улыбкой, пугающе окаменело.

Чан Хё не видел зловещего блеска в глазах сидящего напротив молодого сонби. А все потому, что он намеренно отвернулся от него и смотрел на меня.

Взгляд Чан Хё был тяжело опущен. Казалось, он хотел сказать мне очень многое, но я хотела сказать этому человеку лишь одно.

«Пожалуйста, не говори Пэк Сын Джо, что я — Соль Рён».

Я отчаянно взмолилась взглядом и едва заметно покачала головой. Понял ли он мою безмолвную мольбу? Чан Хё, словно смирившись, снова повернулся к столу.

Я подумала, что кризис миновал, но теперь от меня не отрывал взгляда Пэк Сын Джо. В его черных глазах мутно колыхалось опасное чувство, которого я прежде не видела. Было очевидно: он вообразил, будто между мной и Чан Хё есть какая-то связь.

Враждебность, исходившая от напряженной спины Чан Хё, смотревшего на Пэк Сын Джо, была не менее пугающей — до удушья.

Взгляды мужчин, скрестившиеся на мне, наконец встретились. В этом напряженном противостоянии я лишь надеялась, что мое имя больше не всплывет, но Пэк Сын Джо безжалостно растоптал мои надежды:

— Вы знакомы с Ён?

В этот момент мои пальцы вздрогнули и замерли на струнах. Пытаясь скрыть сбившийся ритм, я резко дернула струну.

Дзынь. В резком звуке, полетевшем в сторону Чан Хё, звучала моя отчаянная мольба не выдавать прошлое.

— Ён...

Голос Чан Хё, тихо повторившего за Пэк Сын Джо это имя, прозвучал очень хрипло. В его тоне читалось отвращение к намеку на то, что эти двое настолько близки, что ласково сокращают имя.

Пожалуйста, не поддавайся на провокацию. Не сболтни лишнего.

Я отчаянно молилась про себя снова и снова. Дошло ли до него мое отчаяние? Вскоре он заговорил ровным голосом, явно подавляя эмоции:

— Мы познакомились во время моего визита в резиденцию губернатора.

Чан Хё сохранил мою тайну. Лишь тогда мои пальцы расслабились.

— Как странно. Узнать Ён по одним лишь звукам кыма. Для простого знакомства ваша связь кажется чересчур глубокой.

Однако настойчивость Пэк Сын Джо была крепче струн моего каягыма.

— Эту мелодию я часто слышал во время пиров в резиденции.

— И все же удивительно, что вы смогли отличить ее от игры других кисэн.

Я сидела как на иголках. Мечтая поскорее покинуть это удушающее место, я нервно поглядывала на стол, продолжая перебирать струны. И как только бутылка вина в руке Пэк Сын Джо показалась мне достаточно легкой, я прекратила играть и встала.

— Я принесу еще вина.

Но Пэк Сын Джо отрезал мне путь к отступлению.

— Хватит. Я не настолько никчемен, чтобы гнать женщину за вином под проливной дождь.

Дождь?..

Я повернула голову и посмотрела за перила.

Ш-ш-ш.

Только теперь в уши отчетливо ударил шум ливня. Я была так поглощена свирепым противостоянием двух мужчин, что даже не заметила, как снова яростно хлынул дождь.

— В любом случае, я давно хотел с вами встретиться. Хорошо, что мы столкнулись сегодня.

После этого меня напрочь вычеркнули из разговора. Мужчины обменялись формальными любезностями, а затем Пэк Сын Джо перевел тему на жизнь в Йонбёне и обстановку на границе. Чан Хё же, похоже, интересовало, как долго тот собирается гостить в пхеньянской резиденции.

— Я должен отправиться в путь до того, как ветер снова станет холодным.

Мои пальцы, лежавшие на струнах, на мгновение замерли. Я не ожидала так внезапно услышать о его скором отъезде. Я знала, что однажды он уедет, но сердце беспомощно екнуло от того, что он вот так, в одностороннем порядке, назначил срок нашего расставания.

Пока я пыталась совладать со сложными чувствами над дрожащими струнами, мысли Пэк Сын Джо были уже далеко.

— Если я приеду в Йонбён и захочу там остановиться, господин Чан выделит мне комнату?

— Разумеется.

К моему удивлению, Чан Хё с готовностью согласился, но следом выдвинул весьма обескураживающее условие:

— И Ён тоже привозите.

А я-то здесь при чем?..

Не было редкостью, когда чиновники, отправляясь в инспекционные поездки, с разрешения управы брали с собой казенных кисэн. В этом не было ничего удивительного, однако намерения Чан Хё, требовавшего привезти меня к нему в военный лагерь, вызывали подозрения.

Ради чего? Неужели он решил похитить меня под шумок и привязать к себе до конца жизни?

— Договорились.

Пэк Сын Джо не стал доискиваться до скрытых мотивов этого человека, словно то напряженное противостояние из-за меня минуту назад было лишь иллюзией.

— Хоть я и кажусь помешанным лишь на пьянстве да женщинах, я весьма недурен в стрельбе из лука и кёкку [1]. Но по сравнению с господином командующим мои навыки — лишь детская забава. Пока я буду в Йонбёне, прошу, преподайте мне урок.

[1] корейская игра в мяч верхом на лошади, похожая на поло.

Слушая эти льстивые речи — такой разительный контраст с тем, что было минуту назад, — я не смогла скрыть презрения во взгляде. Я догадалась, почему Пэк Сын Джо первым пошел на сближение.

Ради того, чтобы выпросить одну-единственную лошадь, строго запрещенную законами страны, он все-таки склонил голову перед этим прогнившим человеком.

Разве лошадь — это то, от чего зависит жизнь, как от женьшеня? Да и ради женьшеня он рисковал головой. Разве любовная тоска — это смертельная болезнь…

Мои ожидания от мужчины, который до сих пор защищал меня от угроз, в одно мгновение увяли, словно цветок на морозе.

Но вскоре я невольно усмехнулась — настолько смехотворным было мое собственное положение.

Чего я вообще ждала? Этот человек больше не тот благородный жених, которого я знала. Зачем я питала пустые надежды, чтобы теперь так разочаровываться?

И не только поступки Пэк Сын Джо были непредсказуемы, бросаясь из крайности в крайность. Мое сердце, безнадежно сбившееся с пути вслед за ним, тоже блуждало в потемках.

Когда Чан Хё ушел, в беседке остался лишь шум ливня. И хотя дождь приносил свежесть, воздух между мной и Пэк Сын Джо стал тяжелым и душным, словно грозовые тучи.

Я услышала столько слов, от которых обрывалось сердце, что на душе стало совершенно пусто, и я лишь безучастно смотрела на далекие горы.

Пэк Сын Джо стоял у перил, молча глядя в спину удаляющемуся Чан Хё, а затем спросил бесконечно глухим голосом, словно промокшим под дождем:

— Тот мужчина — твой возлюбленный?

Я медленно повернула голову и посмотрела на него. Лицо мужчины, обычно такого высокомерного и расслабленного, сейчас было исполнено скорби.

Вскоре выбросят не тебя, а меня. Я посмотрела прямо в его черные глаза, похожие на глаза брошенного зверя, и четко произнесла правду:

— Нет.

Услышав это, Пэк Сын Джо слабо улыбнулся застывшими губами. Но горечь, скопившаяся в его глазах, никуда не исчезла.

— А вот для него ты, похоже, возлюбленная.

Я не стала этого отрицать и промолчала. В конце концов, я не обязана объяснять чужие чувства.

Тогда Пэк Сын Джо нацепил на лицо свою привычную колкую усмешку и язвительно бросил:

— Но до чего же странный мужчина. Почему он не показал и носа, когда семеро зверей сговорились надругаться над его возлюбленной?

Он считает себя победителем только потому, что спас меня?

— Он пытался меня спасти.

— И?..

— Я отказалась.

— Почему?

Потому что было совершенно ясно, в какую грязь затянет мою жизнь, стоит мне лишь взять его за руку. Я не желала себе столь жалкой участи.

Конечно, спроси меня кто-нибудь, чем это отличается от того, что сейчас вверяю свою безопасность бросившему меня бывшему жениху, мне нечего было бы ответить.

Нет, мне было бы что ответить.

— Потому что я его не люблю.

От этих слов в глазах Пэк Сын Джо поднялась буря. От него исходила такая свирепая аура, словно он готов был наброситься на меня в любую секунду, но он лишь стоял как вкопанный, не сводя с меня глаз. С губ мужчины сорвался вопрос — высокомерный и в то же время отчаянный:

— А как же я?

Я опустила ресницы, пряча взгляд, в котором бушевала такая же буря, и дерзко бросила:

— Когда господин отдаст мне свою первую любовь, тогда и отвечу.

Трусливые слова. Я сказала так лишь потому, что знала — он мне ее не отдаст.

— Господин, вы здесь?

Еще на рассвете, задолго до начала игры в кости, пожаловал один из завсегдатаев. Это был судья Со, ведавший важнейшим делом — сбором налогов и подношений провинции Пхёнандо и их отправкой в Ханъян.

Уж не затеял ли он дело, о котором не следовало знать чужим? В комнату он проскользнул с величайшей осторожностью, словно мышь, крадущаяся мимо спящей кошки.

— Прошу прощения, но… не могли бы вы на время отослать кисэн?

Он остерегался даже меня, тихо сидевшую в углу, словно предмет мебели.

— Я держу эту девчонку при себе именно потому, что она умеет держать язык за зубами, так что не беспокойся.

Пэк Сын Джо не стал меня отсылать. Судья Со, успокоенный его заверениями, торжественно, словно преподнося бесценный дар, водрузил на столик завернутую в шелковый платок деревянную шкатулку.

— Что это?

— Я слышал, болезнь нари усугубилась, и вы ищете чудодейственное снадобье. Поэтому я специально достал для вас лучшее из лучших.

Пэк Сын Джо с любопытством открыл шкатулку. По комнате поплыл густой, терпкий запах сырой земли. Еще до того, как он развязал шнурок и развернул бумагу, я поняла, что внутри.

— Это же женьшень! Боже мой, как тебе удалось раздобыть такую драгоценность…

Лицо Пэк Сын Джо озарилось неподдельной радостью. Судья Со, глядя на него, самодовольно улыбнулся и раболепно поклонился, сложив руки перед собой.

— Это не домашний корень, выращенный руками человека. Это отборный дикий женьшень, добытый глубоко в горах. Прошу, примите его как знак моего скромного почтения.

— Воистину великолепная вещь. И как же судье Со удалось достать такую редкость?

Пэк Сын Джо извлек корень из шкатулки, развязал красный шнурок и развернул бумагу. В этот момент я прищурилась.

Погодите, это же…

Упаковка показалась мне знакомой. Точно такие же шнурок и бумагу, в которые был завернут женьшень, я видела лишь однажды.

Неужели судья Со тоже купил этот корень в той сомнительной рыночной аптеке?

Цена должна была быть просто колоссальной. Хоть он и служит судьей в резиденции губернатора Пхёнандо, размер его жалованья ни для кого не секрет. Откуда у него такие деньги на покупку женьшеня?

Однако судья Со не стал вдаваться в подробности, а лишь ухмыльнулся и заговорщицки прошептал:

— Только сделайте так, чтобы об этом не прознал господин Пак.

Вполне понятное опасение. Если бы Пак Вон Чхуль узнал, что верный прихвостень дал взятку Пэк Сын Джо в попытке к нему примазаться, он бы наверняка пришел в бешенство.

К тому же ходили слухи, что недавно Пак Вон Чхуль, кипя от злобы, созвал всех чиновников, крутившихся у игорного стола, и устроил им жестокий разнос.

Лучше бы он отчитал их за пагубное пристрастие к азартным играм — так хотя бы сохранил лицо. Но нет, он допрашивал их с пристрастием, вопя: «Кто из вас, мерзавцев, в сговоре с Пэк Сын Джо?!»

В сговоре? Пэк Сын Джо что, государственный изменник?

Услышав об этом фарсе, Пэк Сын Джо лишь поцокал языком и усмехнулся:

— Надо же, одинокие люди просто коротают время вместе, а ревности господина нет предела.

Поистине, он мог бы стать названым братом любому скряге.

Местные чиновники, несмотря на гнев начальства, так и не смогли отказаться от посиделок за игорным столом столичного повесы.

Ведь в прошлый раз, когда конфуцианские ученые дружной толпой встали на сторону Пэк Сын Джо, все воочию убедились, как даже всесильный Пак Вон Чхуль дрогнул под их напором и отступил. Разве чиновники, чутко улавливающие, куда дует ветер власти, могли упустить эту спасительную веревку, ведущую прямиком в столицу?

— Я лишь уповаю на скорейшее выздоровление нари и надеюсь, что мой скромный дар послужит хотя бы малым подспорьем на вашем пути к возвращению ко двору.

Судья Со явно метил на теплое местечко в столице. В провинции Пхёнандо Пак Вон Чхуль, безусловно, обладал безграничной властью, но чтобы закрепиться при дворе, нужно было держаться за человека, пустившего там глубокие корни.

Это было очевидно даже мне, а уж Пэк Сын Джо и подавно разгадал эти мелкие амбиции.

— Когда я вернусь ко двору, то ни за что не забуду ваших похвальных стараний, судья Со.

Услышав обещание протекции в столице, судья Со не смог скрыть бурной радости.

— Кстати, ты уже позавтракал?

Пэк Сын Джо, видимо, остался весьма доволен подношением. Он намеренно задержал судью Со и усадил его за утренний стол. Разговор за едой, разумеется, вращался вокруг женьшеня.

— Из-за трат на лекарства я чуть по миру не пошел, так что подумывал даже сам выращивать женьшень. Но это оказалось слишком сложно. Я не смог добиться от него даже всходов.

Пэк Сын Джо рассказывал о своих неудачах тоном глупой шутки, но судья Со и не думал смеяться. С предельно серьезным лицом он принялся обстоятельно объяснять, как правильно проращивать семена.

— Семена женьшеня не взойдут, если их просто бросить в землю. Их нужно поместить в емкость со смесью песка и гравия и поливать каждый день, заставляя оболочку раскрыться. Только после этого процесса можно приступать к посеву.

— А, вот как? Не мог бы ты рассказать об этом процессе поподробнее?

Молча прислуживая за столом и прислушиваясь к их беседе, я поймала себя на мысли, что судья Со слишком уж хорошо разбирается в этом деле. Пусть это и дорогой корень, но откуда дворянин-чиновник, всю жизнь зубривший трактаты, в таких тонкостях знает о выращивании женьшеня?

— И где же господин собирался разбить плантацию?

— Там был один заброшенный каменистый склон, вот я и подумал его расчистить.

— Этот участок обращен на север?

— Дай-ка подумать… На северо-запад.

Судья Со с сожалением покачал головой.

— На северо-западе послеполуденное солнце слишком печет, женьшень просто сгорит. Обязательно найдите для посадки место, обращенное на север, спиной к солнцу, или хотя бы на северо-восток. К тому же, чтобы на побеги не падали прямые лучи, нужно вкопать столбы и накрыть их соломенными циновками для создания густой тени.

Обычно посевам нужно много солнца для хорошего урожая, а женьшеню мало тенистой северной стороны — ему еще и навес подавай. Впрочем, дикий женьшень изначально растет в глухих горах, в густой тени деревьев, так что имитировать эти условия было вполне логично.

И все же это казалось поистине странным. Познания, которыми сейчас сыпал судья Со, явно выходили за рамки книжных премудростей или случайно нахватанных верхов. В его словах чувствовалась уверенность практика — человека, который лично руководил выращиванием корня и прошел весь этот путь от начала до конца.

— Дренаж тоже крайне важен… Когда в следующий раз будете подыскивать землю, непременно позовите меня. Я лично осмотрю участок.

— Ты правда это сделаешь? Я безмерно благодарен. Найти в этих чужих краях столь ценного помощника — большая удача.

Услышав такую похвалу от влиятельного столичного жителя, судья Со расплылся в улыбке до ушей. От радости он кланялся так, словно не знал, куда себя деть.

— Что вы, нари, какие счеты. Если мои скромные навыки окажутся вам полезны, для меня это будет величайшей честью.

Но отчего его лицо, только что сиявшее от радости, вдруг помрачнело?

— Однако, нари… прошу, пусть никто не узнает, что я помогаю вам с выращиванием женьшеня.

— Разумеется.

Почему знания о выращивании женьшеня нужно было держать в секрете? Ведь закон этого не запрещает. Его вороватый вид и просьба держать язык за зубами выглядели крайне подозрительно, но Пэк Сын Джо ни о чем не спросил.

Вскоре мои подозрения переключились уже на него. Как ни посмотри, Пэк Сын Джо не был похож на тяжелобольного, так отчего же он так помешался на женьшене?

— Ах ты дрянь!

В этот игорный притон, устроенный Пэк Сын Джо, не только чиновники, но даже казенные кисэн повадились ходить как к себе домой!

Взбешенный до крайности, Вон Чхуль тут же схватил Сим Хян, хэнсу кибана при канцелярии провинции Пхёнандо, и швырнул ее на колени.

— Дрянь, ты совсем страх потеряла! Как смеешь без моего дозволения отсылать казенных кисэн за частный игорный стол?

Дзынь!

Чайная чашка, в раздражении брошенная им, вдребезги разлетелась о земляной пол, обдав горячим чаем алый подол юбки. Однако Сим Хян даже не вздрогнула и не попыталась уклониться, продолжая покорно лежать ниц.

— Разве я не ясно выразился? Этот тип, Пэк Сын Джо, болен грязным сифилисом, так что не смейте с ним путаться. Я ведь строго предупреждал: любой кисэн, что разделит с этим мерзавцем ложе, я переломаю ноги и сошлю рабыней на север — замерзать насмерть. Или эти девки решили, что мои слова — пустая угроза? Отвечай, Сим Хян. Какой именно дряни мне переломать ноги? Хотя нет. Пожалуй, начну с твоих.

Хрусь.

Длинная курительная трубка переломилась надвое в руке Вон Чхуля. Но, несмотря на его яростный гнев, от которого перехватывало дыхание, голос Сим Хян не дрогнул ни на йоту.

— Господин, умоляю, успокойтесь. Разве посмеют ничтожные кисэн ослушаться вашего приказа? Ни одна из девочек до сих пор не делила ложе с благородным человеком Пэком.

Пак Вон Чхуль фыркнул и швырнул обломки трубки к ногам Сим Хян. Та хладнокровно озвучила заранее подготовленное оправдание:

— К тому же за игорный стол девочек отправил господин ибан из канцелярии. Раз в реестре стоит официальная печать, у меня не было иного выхода, кроме как подчиниться.

Ему хотелось обратить весь свой гнев на хэнсу, но, к сожалению, ее слова были правдой. Ибан обладал полномочиями вызывать казенных кисэн от имени губернатора, так что формально приказ Вон Чхуля нарушен не был, а значит, и повода для наказания не находилось.

Пока Вон Чхуль, не в силах совладать с невымещенной яростью, лишь мелко тряс бородой, Сим Хян слегка приподняла голову и вкрадчиво произнесла:

— Однако, господин, раз уж так вышло, почему бы не сделать наших девочек вашими верными глазами и ушами?

— Моими глазами и ушами?

Вон Чхуль недоверчиво прищурился, и Сим Хян тихо продолжила:

— Мы, ничтожные кисэн, не смыслим в сложных делах канцелярии, но даже нам известно, сколько хлопот вам в последнее время доставляет господин Пэк.

— Хм… — Вон Чхуль с досадой потер лоб, признавая ее правоту.

— Милость, которой вы меня одаривали, безгранична как море, и теперь я хочу хоть немного отплатить вам за добро.

Услышав столь грубую лесть, Вон Чхуль слегка смягчился и медленно кивнул.

— Продолжай.

— Быть может, вы ищете предлог, чтобы вышвырнуть этого наглеца, или тайну, которая станет удавкой на его шее?

— По правде говоря, я уже извелся, пытаясь выведать, что творится за его игорным столом.

— Чиновники, что заглядывают туда, будут держать рот на замке и прикидываться дурачками, боясь, что их проступки выплывут наружу.

Она была права. При мысли о наглых лицах подчиненных, которые втайне хаживали к Пэку, на лбу Вон Чхуля снова вздулась вена.

— Но кисэн, чье ремесло — подливать вино, совсем другое дело. Перед ничтожной девкой у любого мужчины развязывается язык и притупляется бдительность.

Красные губы Сим Хян изогнулись в лукавой усмешке.

— Тайные сговоры, перемещение товаров — я велю девочкам высматривать и выслушивать все до мельчайших подробностей, а затем докладывать вам.

В глазах Вон Чхуля на мгновение вспыхнул алчный блеск. Кисэн, которых он всегда считал лишь пустыми цветами для украшения застолья, сами вызвались стать шпионами и вонзить нож в спину Пэк Сын Джо. Вполне удовлетворившись, он погладил подбородок и мерзко усмехнулся.

— Хорошо. Сделай, как обещала. Ты должна доносить мне обо всем, что творится в комнате Пэк Сын Джо, вплоть до каждого слова.

— Будет исполнено, господин, — почтительно отозвалась Сим Хян, низко припадая к полу. Но под опущенной головой на губах кисэн уже расплывалась холодная улыбка.

Ведь мужчины и впрямь теряют бдительность перед ничтожными кисэн.

Снаружи стоял приятный день начала лета, дул прохладный ветерок. Но в беседке кибана от разгоряченных женских тел было душно, словно в самый знойный полдень.

— Ну-ка, на чьем подоле мне теперь запечатлеть пхеньянское лето?

Пэк Сын Джо, вальяжно развалившийся с головой на моих бедрах, оторвал от тушечницы густо пропитанную тушью кисть. Толпившиеся вокруг кисэн тут же наперебой загалдели, подставляя ему подолы своих юбок.

— Нари, сюда!

— Нет! Умоляю, сперва распустите цветы на моей юбке!

— Дамы, полноте ссориться. Сегодня я намерен сделать так, чтобы во всем Пхеньяне не осталось ни одной кисэн, на чьей юбке не благоухала бы моя тушь.

Услышав эти распутные речи, женщины разом зарделись и залились звонким смехом, стыдливо прикрывая лица рукавами чогори.

Поистине диковинное зрелище. Я живу в этом кибане уже пять лет, но впервые вижу, чтобы кисэн так распалялись и сами вешались на мужчину.

Впрочем, это было неудивительно. Для казенных кисэн, привыкших ублажать пузатых и бородатых стариков-чиновников, Пэк Сын Джо казался невероятно желанным гостем. Статный и широкоплечий, как военный, красноречивый, как ученый муж, с лицом столь безупречным, будто к ним спустился сам небожитель.

Перед лицом этой ослепительной красоты они, казалось, напрочь позабыли и о слухах про сифилис, и о жестоких угрозах Пак Вон Чхуля переломать ноги любой, кто разделит с ним ложе.

— Нари, меня зовут Ок Ран.

В конце концов, победительницей в этой ожесточенной схватке вышла Ок Ран. Назвав свое имя кокетливым, чуть гнусавым голоском, она придвинулась вплотную к Пэк Сын Джо и смело распахнула красную юбку прямо перед его лицом.

Белоснежная нижняя юбка, открывшаяся взору, была столь тонка, что сквозь нее угадывались очертания тела. Ок Ран соблазняла его совершенно бесстыдно.

— Нари, кончиком вашей кисти распустите между моими ногами орхидею — такую же прекрасную, как мое имя.

— Орхидея… Что ж, в орхидеях я тоже знаю толк.

Сейчас Пэк Сын Джо вел себя совсем не так, как тогда, когда стаскивал панталоны с меня. Ни капли не смутившись, он принялся выводить цветок прямо на подоле ее нижней юбки.

Крепкие пальцы властно сжали древко. Пока среди кисэн стояла тишина — звенящая, как вздувшиеся вены на тыльной стороне его руки, — кончик кисти, набухший от черной туши, опустился на бедра Ок Ран.

Шурх. Шурх.

Кисть смело прочертила по нежному шелку густую, плотную линию, а затем, едва ослабив нажим, плавно изогнулась, выводя изящный стебель.

Белый шелк быстро пропитывался влажной тушью. Но, по правде говоря, влажным становился не только он.

Эти искусные, ритмичные движения руки — то с силой вдавливающие кисть, то нежно скользящие вверх — выглядели невероятно чувственно. Казалось, он ласкает самое глубокое, сокровенное место женского тела. Не знай я сама этих ощущений, у меня между ног не стало бы так же влажно, как в горной долине после грозы.

Но не одну меня развратно распаляло это зрелище — изысканная каллиграфия, символ благородного мужа, вдруг обернувшаяся бесстыдным актом. Каждый раз, когда ворс кисти скользил по гладкой ткани, кисэн сладко вздрагивали, словно он гладил их по обнаженной коже. Поскольку все в беседке затаили дыхание, тяжелые, рваные вздохи Ок Ран звучали оглушительно громко.

Должно быть, остальные женщины представляли, как искусно Пэк Сын Джо орудовал бы пальцами внутри их тел. Я же — вспоминала.

И в этот самый миг, когда даже я оказалась безнадежно заворожена его лукавыми, но завораживающе-плавными движениями, кисэн, сидевшая рядом со мной и растиравшая тушь, жарко, с придыханием шепнула мне на ухо:

— Нак Ён, до чего же ты счастливая. Ведь ты каждую ночь принимаешь под юбку эти мощные мазки его кисти.

Какая чудовищная несправедливость! От злости я едва не лопнула. Сказать такое человеку, который не то что мазков, а даже в глаза ни разу не видел настоящую «кисть» Пэк Сын Джо!

Каждую ночь он раздевал меня догола, изощряясь во всевозможных бесстыдных ласках, но при этом свою нижнюю половину тела до сих пор тщательно скрывал и не давал к ней притронуться.

Эта «кисть», что болтается между ног у любого мужчины — не священный сосуд, на который нужно молиться. И не палочка туши, которая стирается от использования. Так почему же он бережет ее?

Стоп, погодите-ка. Значит, мне стираться можно, раз он сосет и вылизывает меня с утра до ночи, а ему нет?!

Пока во мне кипело недовольство, рука Пэк Сын Джо замерла, и кончик кисти оторвался от ткани. Он окинул взглядом черную орхидею, распустившуюся на белоснежной нижней юбке Ок Ран, и его губы изогнулись в довольной улыбке.

— Ок Ран, под стать твоему имени. Как тебе?

— Прекрасно! Разве орхидея, что нари распустил между моих ног, не благоухает слаще любой другой в мире?

Ок Ран пустила в ход все средства и теперь пыталась соблазнить его столь бесстыдными речами.

— Разве я не говорил, что знаю толк в орхидеях?

Но мужчина то ли не понял ее намека, то ли лишь сделал вид: похвалив собственное мастерство, он опустил кисть на тушечницу и поднялся. У Пэк Сын Джо, видимо, пересохло в горле — он залпом осушил чарку вина, а затем внезапно подошел ко мне со спины и сгреб в охапку сильными руками, словно желая проглотить целиком.

Я вздрогнула от неожиданности и сжалась, а к самому уху прилип голос, буквально источающий чувственность:

— Самый ароматный из всех цветов — это лотос, так соблазнительно распустившийся между твоих ног.

Он уткнулся носом в мою шею и глубоко, шумно втянул воздух. Точно так же, как каждую ночь зарывался лицом в мои нефритовые врата и вдыхал их аромат. В одно мгновение я вспыхнула до самой шеи, и мужчина, ласкавший мою кожу губами, не мог этого не заметить.

— Боже, кажется, нашей Ёнушке стало жарко.

Пэк Сын Джо с лукавой улыбкой раскрыл складной веер и принялся легонько обмахивать мое лицо. Возмутительное поведение — сам же распалил, сам теперь и остужает.

Вокруг было полно кисэн, чьи глаза так и сверкали от любопытства, поэтому я не смела открыто бросать на него свирепые взгляды. Было ясно: увидь они, как я дружу с благородным нари, тут же надумают лишнего о наших отношениях или начнут шушукаться за спиной.

Мне оставалось лишь послушно сидеть в его объятиях, от которых до головокружения пахло тушью, и терпеть эти взмахи веера. Тем временем одна из кисэн, внимательно разглядывая веер в его руке, восхищенно ахнула:

— Поистине чудесное мастерство. Надо же, лотос получился таким нежным и в то же время столь соблазнительным. Это вы нарисовали, нари?

— Нет. Это нарисовала Ён.

В тот же миг кокетливые голоса разом смолкли, и в беседке повисла мертвая тишина, словно всех окатили ледяной водой. Кисэн плотно сжали губы, лишь обмениваясь тайными взглядами.

То, что я нарисовала именно лотос, должно быть, напомнило им о моем прошлом. И о моей злой судьбе, неразрывно связанной с Пэк Сын Джо.

Вот почему я так отчаянно сопротивлялась и не желала таскаться с этим мужчиной по кибанам. Я твердо решила: в следующий раз непременно спрячусь на кухне — туда благородные господа ни ногой; боятся, как бы у них не отвалилась «кисть» ниже пояса.

По крайней мере, они лишь переглядывались и молчали. Значит, не выдадут мою тайну. Только я с облегчением выдохнула про себя, как вдруг…

— Боже, как странно.

Ок Ран, с которой мы обычно недолюбливали друг друга, внезапно подала голос.

— И почему Нак Ён нарисовала именно белый лотос?

То ли она решила высмеять меня за то, что я никак не могу отпустить прошлое благородной девицы и все лью слезы, то ли хитростью пыталась заставить Пэк Сын Джо вспомнить имя Соль Рён от ее слов. Как бы то ни было, намерения у Ок Ран были явно злые.

— Побоялась испортить драгоценную бумагу, вот и не стала раскрашивать.

Я невозмутимо выдала вполне правдоподобную отговорку. А вдруг Ок Ран на этом не успокоится и продолжит сыпать ядом? Пока я внутренне готовилась к обороне, Пэк Сын Джо, похоже, совершенно не замечал искр, летевших в этом разговоре.

С откровенно скучающим видом он со звонким щелчком сложил веер и снова улегся мне на колени. Лениво потянувшись, мужчина томно вздохнул:

— Ах, надо бы поскорее отправиться в путь, пока этот чудесный день не подошел к концу…

Острое напряжение, еще мгновение назад направленное на меня, словно по волшебству рассеялось от одного его тихого вздоха. Вмиг позабыв о провокации Ок Ран, кисэн оживились и вновь облепили его со всех сторон.

— Куда вы собираетесь?

— Разве вы не возьмете с собой кисэн?

— Нари, прошу, возьмите меня! Я выносливее, чем кажусь, и отлично хожу по горным тропам.

— Зато ешь как не в себя. Нари, возьмите Ок Ран. Я не раз сопровождала господ из канцелярии в поездках, так что прекрасно знаю, как разогнать ночную усталость после долгого пути.

Пэк Сын Джо постучал кончиком веера по подбородку, погрузившись в раздумья. Но вовсе не о том, какую кисэн выбрать.

— Дайте-ка подумать… Куда бы направить стопы… Раз уж я оказался на севере, хотелось бы вдоволь налюбоваться здешними горными пейзажами…

— Но ведь в Пхёнандо горы повсюду.

Услышав это, он блеснул глазами, словно его осенила отличная идея, и окинул кинё взглядом.

— Тогда пусть каждая из вас, кому доводилось странствовать по горам и рекам вслед за чиновниками, назовет мне по одному потрясающему живописному месту.

Не успели эти слова слететь с его губ, как женщины наперебой принялись хвастаться увиденным, расхваливая то горы Мёхянсан, то пики Чонбансана.

Пэк Сын Джо, безмятежно покоясь у меня на коленях, лишь молча кивал, слушая их птичий щебет. Затем, словно с запозданием решив включиться в это соревнование по хвастовству, спросил:

— А в горах Кувольсан вы бывали?

Девушки разом притихли и покачали головами. Местным кисэн, если только их не призовут для нужд государства, суждено покинуть пределы Пхёнандо разве что после смерти.

А он спрашивает, бывали ли они в горах соседней провинции Хванхэдо… Не издевается ли?

— Пейзажи Кувольсана были столь поэтичны…

Начав хвастаться, он тут же горестно вздохнул:

— Однако, вернувшись туда спустя несколько лет, я обнаружил, что горный склон подчистую вырублен и уродливо распахан под какое-то поле. К тому же всё оно было сплошь затянуто соломенными навесами, прямо как над шалашами — я уж грешным делом подумал, что наткнулся на логово горных разбойников.

Услышав описание этого поля, я тут же вспомнила недавний разговор. Уж не плантация ли это для выращивания женьшеня?..

Пока я в недоумении ломала голову, одна из кинё хлопнула в ладоши, подхватывая:

— Я тоже как-то сопровождала господ из канцелярии и видела подобное поле. До чего же уродливое зрелище.

— О, правда? Выходит, ты видела то же самое место, что и я. Насколько помню, это была долина Хомён в горах Кувольсан…

— Нет, нари. Место, о котором я говорю, находилось у входа в долину Сонам, что в горах Мёхянсан.

— А, вот как. Я как раз подумывал на днях посетить Мёхянсан, так что долину Сонам придется обойти стороной.

— В таком случае, нари, когда отправитесь в Мёхянсан, непременно поднимитесь на пик Пэгундэ. Скоро седьмой лунный месяц, в каждой долине пышным цветом распустятся белые пионы — лучшего места, чтобы полюбоваться цветами, вам просто не найти.

Пэк Сын Джо, внимательно слушавший ее щебетание, ответил с полным равнодушием:

— Ну не знаю. Стоит ли тащиться в такую глушь только ради того, чтобы поглазеть на цветы?

Для благородного мужчины странствия по живописным горам и рекам и любование цветами считаются высшим наслаждением, а этот мужчина, только что сам собиравшийся в путь, вдруг идет на попятную. Пока кисэн озадаченно переглядывались, не понимая причины такого отказа…

— Я ведь и так лежу посреди благоухающей клумбы.

От этой лукавой фразы женщины залились звонким смехом. Посреди этой шумной, цветущей поляны лишь я одна сидела с таким мрачным лицом, будто генерал, опирающийся на длинный меч у Великой стены [1] под пронизывающей метелью.

[1] отсылка к Великой Китайской стене как символу далекой, суровой границы.

Заметив, что я не разделяю общего веселья, Пэк Сын Джо повернул голову и посмотрел на меня снизу вверх.

— Ён, ну не дуйся так. Мои глаза уже ослеплены таким цветком, как ты, поэтому других я попросту не замечаю.

Если мое лицо сейчас и покраснело, то исключительно от суровой метели, метущей у Великой стены. Да, конечно, только от нее.

— Боже мой, нари, от таких слов нам же обидно!

Пока кисэн недовольно гомонили, Ок Ран, которая, судя по всему, заразилась моим настроением и хмуро на меня поглядывала, внезапно обратилась к Пэк Сын Джо:

— Нари, раз Нак Ён так прекрасна, почему бы вам не выкупить ее и не взять в наложницы?

Я уставилась на Ок Ран так, словно готова была разорвать ее в клочья. Какая коварная уловка: заставить Пэк Сын Джо пойти в управу, заплатить за меня выкуп — и тем самым вынудить его узнать, что брошенная им невеста Хан Соль Рён и есть я.

Пэк Сын Джо, не ведая об этих темных замыслах, ни в коем случае не должен был принимать это ядовитое предложение всерьез. Я смотрела на него, изнывая от тревоги.

— Наложницей, говоришь…

Но он, словно находя это крайне забавным, прикрыл глаза и усмехнулся:

— Разве что законной женой.

— Что?..

Одно дело — выкупить из кибана, но сделать казенную девку низкого происхождения своей законной супругой! От этих немыслимых слов, способных перевернуть небо и землю, у кисэн округлились глаза, а у меня отчаянно екнуло сердце.

— Пусть я и кажусь отъявленным повесой, но я не из тех, кто заводит наложниц. Мне и целого дня мало, чтобы волочиться за собственной прекрасной женой, так к чему мне еще наложницы?

Ах… Значит, он вовсе не имел в виду, что возьмет в жены меня…

Услышав этот твердый ответ, брошенный прямо мне в лицо без малейших колебаний, я тихо прикусила губу.

Да, так будет лучше…

Я не желала, чтобы Пэк Сын Джо по глупости попытался вытащить меня из кибана, оборвав тем самым этот последний сладкий сон, что я вижу перед смертью.

Я все еще пребывала в этом наваждении, но во рту пересохло и горчило так, словно меня заживо засыпали в могиле и накормили сырой землей.

Вести себя так ласково, словно и впрямь влюблен, без конца твердить, что теперь ни за что меня не отпустит, и при этом ни на секунду не задуматься о том, чтобы по-настоящему оставить меня подле себя.

В конечном счете, для этого нежного, но бессердечного мужчины я была лишь мимолетным цветком: сорвать и аккуратно засушить между страниц книги, полной печальных песен о любви его юности.

Пока я безмолвно сглатывала скопившуюся во рту горечь, Пэк Сын Джо наконец оторвал голову от моих коленей и поднялся на ноги.

— От долгого лежания в груди теснит. Пойду спущусь, хоть по двору прогуляюсь.

Он уже было потянулся к моей руке, чтобы увести с собой, как у входа в беседку бесшумно выросла хэнсу кибана.

— Нари, вы здесь. Прошу прощения, что не вышла встретить вас сразу — пришлось отлучиться по срочному делу.

Госпожа хэнсу медленно обвела взглядом притихших девушек и поинтересовалась:

— И чем же вы так весело занимались с моими девочками?

— Да вот, как раз собирался выйти подышать свежим воздухом, развеять хмель.

Он не стал откровенничать и рассказывать, что предавался распутству, вырисовывая орхидеи на нижних юбках кисэн.

— Как раз на ограде в заднем саду пышно расцвел кампсис [1]. Позвольте проводить вас туда, нари.

[1] вьющаяся лиана с крупными яркими цветами.

Пэк Сын Джо охотно кивнул, раскрыл веер и первым зашагал по ступеням. Хэнсу с привычной грацией последовала за ним.

В глазах оставшихся кинё читались сожаление и жгучее любопытство, но ни одна из них не посмела увязаться следом. Все они прекрасно чувствовали ту неуловимую, тайную атмосферу, что витала между этими двумя.

Пэк Сын Джо, еще недавно таскавший меня за собой повсюду, словно шелковый мешочек с благовониями, удалялся, даже не обернувшись в мою сторону.

Свирепая власть Пак Вон Чхуля оказалась бессильна перед жадностью кисэн до столь выдающегося мужчины. Не страшась последствий, они наперебой строили ему глазки, и в последнее время Пэк Сын Джо повадился ходить в наш кибан как к себе домой.

Естественно, он свел знакомство и с хозяйкой заведения. И с тех пор они нередко вот так уединялись вдвоем.

Единственными женщинами, которым Пэк Сын Джо позволял подолгу находиться подле себя, были мы с Сим Хян. Разве могли падкие на сплетни кисэн обойти стороной такую лакомую тему?

— И почему каждый раз, когда к нам заглядывает нари, сестрица Сим Хян вырастает как из-под земли и тут же его уводит?

— Видимо, господин — тот самый мужчина, которого наша гордая Сим Хян хочет спрятать под своей юбкой и ни с кем не делить.

— Да скорее это в глазах господина сестрица Сим Хян — та самая женщина, к которой так и тянет нырнуть под юбку!

— Эй, какой бы выдающейся красавицей ни была наша госпожа хэнсу, она ведь намного старше…

— Тем и желанна. Говорят, нари отдает предпочтение только зрелым женщинам. Разве Э Воль, знаменитая столичная кисэн, которую все кличут его возлюбленной, не старше его на добрый десяток лет?

— Боже мой, какие же у мужчин бывают странные вкусы. Слышала, он рано лишился матери, — может, он ищет вовсе не страсти, а материнских объятий?

Одна из кисэн, особенно усердствовавшая в злословии, намеренно покосилась в мою сторону и процедила:

— Как бы ни был хорош свежий цветок, его срывают лишь на потеху взору. Он так хрупок, что осыплется от малейшего ветерка — разве можно опереться на него уставшим телом?

Дешевая попытка выбить меня из колеи. Но в ее словах не было ни грамма правды, так что я при всем желании не смогла бы задеть свои чувства.

Я не только знала, что нелепые слухи о столичной Э Воль — пустая брехня. Куда важнее было то, что отношение Пэк Сын Джо к Сим Хян было лишено той фривольности, с которой мужчины обычно заигрывают с кисэн. В его подчеркнуто вежливых манерах и прямом взгляде сквозило глубокое уважение.

К тому же пустой треп девиц не смог бы вбить клин между мной и госпожой Сим Хян.

Для меня она — спасительница, вдохнувшая жизнь в мою остывшую душу.

Я помню тот день, когда меня, новоиспеченную казенную рабыню, впервые приволокли в пхеньянскую резиденцию губернатора. В преддверии свадьбы, о которой я мечтала всю жизнь, я за считанные дни лишилась обоих родителей. Я едва не повредилась рассудком от горя, а Пак Вон Чхуль тут же попытался овладеть мной силой.

Лишь в тот миг, в отчаянии отбиваясь от этого зверя, я всем своим существом осознала, какого именно позора страшилась моя мать, когда безжалостно бросилась в ледяные воды реки, — и разрыдалась.

Чудом вырвавшись из покоев, я не раздумывая бросилась к первому попавшемуся колодцу. Я не хотела влачить такое существование. Я жаждала лишь одного — воссоединиться с матерью, по которой так невыносимо тосковала.

Чан Хё, ставший случайным свидетелем, кинулся следом и вытащил меня на свет, но спас он лишь пустую телесную оболочку.

В тот день моя душа камнем пошла на дно колодца и погибла.

Человеком, который прижал к груди этот живой труп, кто вдохнул в мое омертвевшее сердце тепло и заставил жить дальше, стала сестрица Сим Хян.

— Господин, эта девочка так юна, прекрасна и талантлива, что было бы досадным упущением грубо развлечься с ней одну ночь, а наутро выбросить. Что, если не срывать этот бутон прямо сейчас, а обучить изысканным манерам и искусствам, чтобы она служила вам изящной игрушкой долгие-долгие годы? Доверьте ее мне, и я вылеплю из нее лучшую кисэн во всем Чосоне, а затем преподнесу ее вам.

Хэнсу, умело умаслив алчного Пак Вон Чхуля, забрала меня в свой кибан. При этом она и в мыслях не держала лепить из меня кисэн на потеху этому мерзавцу.

— Барышня Соль Рён, по правде говоря, я уже очень давно обязана жизнью вашему отцу, господину Хану.

Она лишь хотела втайне отплатить за милость, оказанную ей моим покойным отцом.

Таланты хэнсу Сим Хян были столь выдающимися, что ее выбрали в сонсанги — тех, кого призывают ко двору во время больших государственных торжеств. Так, еще в юном возрасте она оказалась в столичном ведомстве Чанагвон.

Но какой бы гордостью она ни обладала, искренне считая себя кисэн первого ранга, продающей лишь искусство, а не тело, — молодая талантливая девушка без покровителей неизбежно становилась легкой добычей для похотливых стариков из знати.

В конце концов она осмелилась отказать одному весьма могущественному сановнику, предложившему ей разделить с ним ложе. Впав в немилость, она тут же стала жертвой чудовищного ложного доноса.

По этому сфабрикованному обвинению ее бросили в застенки Ыйгымбу, где она стала дожидаться казни. Мой отец, служивший в то время в этом ведомстве, невзирая на косые взгляды всесильных чиновников, докопался до истины и вытащил юную кисэн из петли.

Более того, он тайно обеспечил ей надежную защиту, позволившую благополучно вернуться в родную провинцию Пхёнандо и избежать мести затаивших злобу вельмож. Это был поступок, в высшей степени достойный моего отца.

— Господин был истинным благородным мужем — он не гнул спину перед сильными мира сего и искренне радел о людях.

Сим Хян знала: этот человек никогда не опустился бы до участия в заговоре. Весть о том, что его в одночасье обвинили в государственной измене и казнили, стала для нее громом среди ясного неба.

— Пока я в одиночестве умывалась кровавыми слезами, до меня дошел слух, посланный, не иначе, самими небесами: барышню Соль Рён, плоть и кровь моего спасителя, доставили в пхеньянскую резиденцию в качестве казенной рабыни. В тот миг я дала себе клятву. Я должна спрятать барышню в своем кибане и уберечь от беды. Небеса наконец-то даровали мне шанс отплатить за добро.

Мне тогда шел пятнадцатый год — возраст, когда девочкам уже укладывают волосы, превращая их в официальных кисэн. Но хэнсу раз за разом своим искусным красноречием усмиряла похоть Пак Вон Чхуля, то и дело требовавшего немедленно доставить меня в его спальню, и стойко оберегала меня на протяжении долгих пяти лет.

И разве только меня она взяла под свое крыло? Участь Нан Силь и Мору, последовавших за мной в кибан, тоже стала несравнимо легче. Им больше не нужно было голодать, сносить унижения, глотая горькие обиды, или стирать руки и ноги в кровь на черной работе.

Целых пять лет я укрывалась от жизненных бурь за той каменной стеной, которую возвела вокруг меня Сим Хян. И мое сердце, утонувшее когда-то на дне холодного колодца, наконец начало медленно оттаивать и дышать.

Я, некогда лишь существовавшая, будучи не в силах прервать свои мучения, окрепла настолько, чтобы впустить в душу яд и поклясться: те, кто погубил моих родителей и уничтожил мою семью, непременно станут моими попутчиками в загробный мир.

А потому человеком, который на самом деле видел в Сим Хян мать и опирался на ее надежное плечо, был вовсе не Пэк Сын Джо. Им была я.

И все же, несмотря на мою безграничную преданность, в одном я решительно не могла понять госпожу хэнсу.

— Барышня Соль Рён, время пришло.

Именно эти слова произнесла госпожа хэнсу, решив отправить меня на пир к врагам, вознамерившимся «уложить мне волосы».

Казалось бы, Сим Хян, долгие годы считавшая мою защиту своим жизненным предназначением, должна была завести долгий разговор. Я думала, она изольет душу, признается, что больше не в силах сносить давление Пак Вон Чхуля.

Однако хэнсу оставалась пугающе спокойной. Возникало даже странное чувство, будто она чему-то втайне радуется.

Я ни на миг не сочла ее бессердечной. Скорее, я была сбита с толку, совершенно не в силах разгадать, что творится у нее на душе. Ведь она выглядела не как человек, загнанный на край обрыва перед лицом неизбежности, а как та, кто наконец-то дождался заветного, обещанного часа, к которому так долго и трепетно шел.

Поистине странное дело.

Я напряженно следила за мужчиной и женщиной, медленно бредущими вдоль стены на заднем дворе. С их лиц, обычно столь приветливых, напрочь стерлись улыбки. Они ведь едва знакомы — о чем таком важном они могут столь увлеченно беседовать?

И это тоже казалось невероятно странным.

Впрочем, сегодня странностей хватало с избытком.

Вернувшись из кибана в пёльдан [1], Пэк Сын Джо пребывал в на редкость приподнятом настроении.

[1] отдельное строение на территории усадьбы.

Обычно он держался расслабленно и самоуверенно, как человек, для которого в этом мире не существует преград, хотя порой на его лице и проскальзывала необъяснимая тревога. Но сейчас он выглядел безмерно счастливым, словно разом сбросил с плеч все заботы.

Да и какие вообще могли быть заботы у повесы, который дни напролет лишь наслаждается вином да женщинами?

— Может, на этот раз нарисовать лотос?

Пэк Сын Джо, которому, судя по всему, так и не наскучило за день расписывать орхидеями подолы кисэн, едва заперев двери пёльдана, вновь взялся за кисть.

— Твой холст бел как снег и нежен на ощупь, так что кисть сама пускается в пляс.

— Ах... Щ-щекотно.

На сей раз в качестве холста он выбрал не что иное, как мое обнаженное тело.

— Пока я забавлялся с кистью в кибане...

— Ха-ах, господин...

— На самом деле я думал лишь о том, как бы раскрасить в свои цвета тебя.

Однако сейчас по моей влажной долине скользила вовсе не его толстая «кисть», а тонкий белый ворс настоящей кисти. И обмакивал он ее не в мутное мужское семя, а в чистую родниковую влагу, неудержимо струившуюся из моих недр.

— Ах, ах, а-а-ах!

Мягкий и заостренный кончик ворса отыскал жемчужину, скрытую у самого входа в долину, и принялся ее поддразнивать. Было так щекотно, что я невольно содрогнулась. Боже мой, как предмет, созданный для благородной каллиграфии, может быть столь искусен в столь бесстыдных забавах?

— Ха-а-а!

Я широко распахнула глаза и выгнула спину, а глубокий источник внизу забил сам собой, обильно источая влагу. Ворс, отворивший этот колодец, скользнул ниже, насквозь пропитываясь переливающейся через край водой.

— А-ах...

Густо пропитанная бесцветной «краской» кисть вновь устремилась вверх по долине. Пэк Сын Джо обвел плотскую жемчужину, заставив меня затрепетать, а затем принялся выводить длинные, изящные линии по низу живота, покрытому светлым пушком.

— А теперь я распущу на твоем теле прекрасный лотос.

— Он уже распустился, зачем же... ах!

Скользнув по животу, кисть взобралась на пышную грудь. На самой вершине ворс легко отскочил, словно и впрямь выписывая изгиб лепестка. Набухшие соски дернулись, пронзенные сладкой дрожью.

— Ах!

— Твой лотос бел, но кончики его лепестков — красные.

Объявив, что должен придать им цвет, он положил кисть плашмя и вязко провел по уже порозовевшим ареолам.

— Ха-а, щекотно, м-м-м...

Стоило этому влажному закрашиванию завершиться, как вершины грудей налились еще более густым румянцем. Мужчина, столь искусно «расписавший» мою грудь, ткнул ворсом в самые соски, словно ставя финальную точку — придавая творению совершенство.

— Хм-м...

Как бы ни славилась своей мягкостью кисть из козьей шерсти, по сравнению с языком она ощущалась невероятно острой. От пронзившего макушку наслаждения я совершенно потеряла голову и забилась в экстазе.

— Если цветок распустился так сладко, разве бабочка сможет удержаться и не прилететь на его нектар? — лукаво прошептал Пэк Сын Джо, глядя на мою обезумевшую от страсти фигуру.

Отложив кисть, он взял в рот покрасневший сосок.

Чмок, чмок.

Всякий раз, когда «бабочка» жадно втягивала нектар, «цветок» мелко вздрагивал, роняя между лепестками капли росы.

Спустя некоторое время мужчина оторвался от моей припухшей груди и вновь взялся за кисть. Оттого что ею водили по живой плоти, словно по бумаге, ворс изрядно растрепался.

Пэк Сын Джо на мгновение замер, разглядывая поблескивающую от влаги кисть, а затем без малейших колебаний приоткрыл губы. Его красный язык медленно, снизу вверх, скользнул по растрепанному ворсу. Пылающий взор мужчины намертво приковал к себе мой дрожащий взгляд.

Не отрывая от меня томящего взгляда, он формировал языком острие кисти — боже, как же бесстыдно это выглядело! От этого сокровенного зрелища, предназначенного лишь для моих глаз, сердце билось как сумасшедшее. А когда он, зажав в пальцах ставшую еще острее кисть, многозначительно усмехнулся, оно и вовсе пустилось вскачь.

Поблескивающая от слюны кисть вновь устремилась к моим бедрам. Я затаила дыхание в предвкушении грядущего удовольствия. Однако заостренный ворс, вместо того чтобы проникнуть во врата, дразняще замер в миллиметре от них.

— Ох... Краска высохла еще до того, как я успел дописать цветок. Придется зачерпнуть еще родниковой воды.

Высохла? Что за вздор. Даже не глядя, я предельно ясно чувствовала, как между ног безостановочно струится влага.

Судя по всему, Пэк Сын Джо задумал нечто совершенно иное: выдав эту лукавую отговорку, он тут же опустил лицо мне между бедер. И на этот раз по бугорку под пупком скользнула не острая кисть, а его мягкий язык.

— Х-х, ах!.. Господин, а-а-а!

Он искусно орудовал языком, заставляя мой источник бить ключом, и одновременно с этим деловито двигал пальцами, буквально «зачерпывая воду». Добравшись до входа, пальцы раздвинули нежную плоть и протиснулись внутрь.

Когда Пэк Сын Джо впервые ступил на эту скрытую, никем не хоженую тропу, он жутко колебался и действовал предельно осторожно.

Конечно, сейчас он уже не топтался в нерешительности перед закрытыми вратами, как в первый раз. И все же, хоть он и ходил этим путем уже множество раз, его прикосновения оставались все такими же бережными, словно он до смерти боялся оставить грубый след.

Палец, который даже теперь казался невероятно толстым, мягко раздвинул плоть и скользнул в самую глубину. И в тот миг, когда его подушечка легко надавила на нечто скрытое внутри...

— Хм-м!

Я невольно дернула бедрами, накрепко сжав палец мужчины нижними губами. «Так вот оно где». Глаза Пэк Сын Джо, горячо взиравшего на меня поверх холмика с зажатой в губах жемчужиной, так и сверкали этим открытием.

— А-а, ах-х, а-а!

Вновь отыскав точку, на которую я столь бурно отреагировала, он принялся вычерчивать кончиком пальца круги и ритмично толкаться вверх, точь-в-точь как при ласках внешнего бугорка.

Чавк, хлюп, хлюп.

— А-а, ах, господин, а-а, ха-а-а-а!

Влажное хлюпанье между моих ног и прерывистые стоны громко сплелись воедино. Я в исступлении комкала ни в чем не повинное шелковое одеяло, а моей внутренней плоти хватало дерзости крепко сжимать его дарующий наслаждение палец.

Прошло не больше пяти дней с тех пор, как этот мужчина впервые проник за нефритовые врата. Уж не оттого ли он стал столь искусен, что теперь наведывался туда день и ночь, как к себе домой? Или же, как он сам хвастался, у него и впрямь имелся врожденный талант ублажать женское тело?

Пэк Сын Джо уже досконально изучил, куда именно нужно нажать и где приласкать, чтобы заставить меня испытать наслаждение.

За эти неполные пять дней я оказалась всецело приручена его прикосновениями. Тело тоже пробудилось. Я неосознанно усвоила, как нужно распалиться и выгнуться, чтобы далекие врата рая наконец распахнулись.

Внизу живота полыхнуло жаром, словно я проглотила раскаленный уголь, все внутри туго сжалось, а затем по узкому проходу свирепо ударила невыносимо горячая волна.

Наконец-то пришло время.

— Ах, нари!

И хотя я не смогла договорить, он прекрасно понял: это означало «не останавливайся». Под непрекращающимся натиском искусных пальцев и откровенных ласк языка тело беспомощно достигло своего предела. Перед глазами вспыхнул ослепительный белый свет, и душа вознеслась в рай.

— А-а, а-а!..

Это нельзя было назвать иначе как вознесением. Опьяненная сладостной истомой и совершенно потерявшая рассудок, я не желала, чтобы врата рая закрывались, а потому сама подавалась бедрами навстречу, влажно потираясь о язык мужчины.

Пэк Сын Джо еще долго, тягуче удерживал губами мой подрагивающий бугорок, не позволяя вратам рая захлопнуться, и медленно поднял голову лишь после того, как я с шумом выдохнула.

Мужчина с поблескивающими от влаги губами изогнул их в чувственной усмешке, приблизился и прильнул к моему прерывисто дышащему рту, словно вталкивая в него свое дыхание.

— Так сильно понравилось?

Стоило мне кивнуть, все еще мелко дрожа от пережитого, как на его лице расплылась довольная улыбка.

Чему он так радуется?

Мой взгляд тут же соскользнул ниже его пояса. Передняя часть его штанов топорщилась так сильно, будто вздыбленный кулак был готов вот-вот прорвать шелковую ткань.

Как он может быть всем доволен? Ведь во мне лишь сильнее разгоралась жадность.

Если даже от пары пальцев душа уходит в пятки, то насколько же хорошо будет, когда этот огромный плотский столп вонзится в меня? Наверное, я просто потеряю сознание.

А мне так хотелось бы хоть разок упасть в обморок…

По законам инь и ян, установленным самими небесами, наполнять женский источник должны вовсе не пальцы, а мужское естество.

Почему же Пэк Сын Джо, обладая столь внушительным достоинством, до сих пор упрямо идет против природы, забавляясь одними лишь руками? Ах, до чего же обидно.

Недаром говорят: когда нужда припрет — мысли одни, а когда отпустит — совсем другие. Ощутив острый голод, утолить который могло лишь мужское естество, я уже успела пренебрежительно окрестить пальцы, которые еще минуту назад превозносила как дарующие благодать, «всего лишь руками».

Однако Пэк Сын Джо, похоже, и сегодня не собирался расставаться со своей первой любовью ради меня. Он даже пальцем не притронулся к поясу штанов.

С другой стороны, мужчине перевалило за двадцать два, и он так стойко берег свою невинность — разве подобное упрямство легко сломить? Улучив момент, когда он, нежно целуя меня в губы, слегка отстранился, я спросила:

— Нари, почему вы до сих пор берегли девственность?

Пэк Сын Джо ответил так, словно это было само собой разумеющимся:

— Берег, чтобы отдать своей жене.

Ах... Выходит, мне он ее так и не отдаст...

Знай я это раньше, не стала бы зря напрашиваться. Тогда не стоило бросаться пустыми обещаниями. И не следовало так отчаянно твердить, что теперь ни за что меня не отпустит.

От этих мыслей я уныло потупила взгляд.

— Впрочем, я всерьез опасаюсь, как бы жена в первую брачную ночь не сбежала от страха, увидев этого громилу.

Мои глаза широко распахнулись. Пэк Сын Джо собственными руками вытащил наружу тот самый стержень, который до сих пор прятал и оберегал с такой тщательностью, будто от него зависело само выживание рода Пэков.

— Почему... ты так смотришь?

Подумать только: отчаянный смельчак, которому неведом страх, вдруг стушевался от одного лишь пристального женского взгляда. Он попытался прикрыть ладонью то, что только что вызволил на свет.

Рука Пэк Сын Джо была настолько огромной, что могла бы легко спрятать мое лицо, но разъяренное, готовое лопнуть естество, словно ему было тесно в таком захвате, упрямо высовывало свою толстую головку сквозь его пальцы.

Размер и впрямь оказался чудовищным. Опасения, что невеста примет его за гигантскую змею и пустится наутек, были вовсе не пустым хвастовством.

Словно завороженная, я потянула к нему руку. Пэк Сын Джо вздрогнул от неожиданности, но промолчал, напряженно следя за моими движениями.

— Х-х...

Он резко втянул воздух в тот самый миг, когда подушечки моих пальцев коснулись пылающей темно-красной головки. Его крупное тело пробила дрожь.

— М-м...

Я никак не ожидала столь бурной реакции на робкое прикосновение пальцев. Слегка испугавшись, я одернула руку и спросила:

— Вам неприятно, когда я к нему прикасаюсь?

— Ха, еще бы мне это не нравилось, кх...

Этого было вполне достаточно. Не успел он договорить, как я решительно вернула руку на место.

Большим пальцем я мягко нажала и провела по туго натянутой, пульсирующей плоти. Пэк Сын Джо, то ли в муке, то ли в смятении, крепко зажмурился и пробормотал:

— То, что ты его совершенно не боишься... кх... это уж точно.

Мне уже доводилось гладить его сквозь ткань штанов, но осязать обнаженную плоть я могла впервые. Пухлая головка была нежной, зато сам ствол, сплошь покрытый свирепо вздувшимися венами, ощущался твердым, как высеченный из камня.

Все происходило словно во сне.

И то, каким обжигающе горячим он был в любом месте, куда бы я ни прикоснулась — тоже напоминало сон.

Значит, и семя свое он извергнет так же, как в том моем сне?

Внезапно мне до одури захотелось увидеть это редкое зрелище своими глазами: как Пэк Сын Джо без остатка изливает горячее семя мне на руку.

Перестав нежно поглаживать, я целиком обхватила толстый ствол ладонью. И стоило мне начать двигать рукой вверх-вниз, слушая шуршащий звук трущейся плоти, как я снова вспомнила тот порочный сон.

— Господин.

— Ха, м-м?

— Вы часом не успокаиваете свою плоть вот так, в одиночестве, глядя, как я сплю?

Мужчина, откровенно подрагивавший от того, что его самое уязвимое место оказалось в маленькой женской ручке, в один миг густо покраснел.

— Ч-что за... чушь ты несешь...

Судя по тому, как он оторопел и начал заикаться, он так не делал.

Тц, какое разочарование.

Я без сожаления выпустила его достоинство из рук и приподнялась. А затем опустилась на колени и подалась прямо между ног Пэк Сын Джо, с явным удивлением наблюдавшего за мной.

— Что ты делаешь?

Я не ответила, лишь с решимостью уставилась на торчащий прямо перед моим лицом плотский ствол. Набравшись храбрости, я смочила пересохшие губы языком и приоткрыла рот.

Шаг, ради которого я так долго собиралась с духом, заключался в том, чтобы взять в рот головку его естества.

— Угх!..

В тот же миг Пэк Сын Джо в ужасе отшатнулся, резко подавшись бедрами назад.

Нет!

— М-м-м!

Чмок.

Плоть, которую я даже не успела толком попробовать, с громким чмоканьем выскользнула изо рта, будто выдернутая из грядки редиска. Но даже за это краткое мгновение головка успела заблестеть от слюны.

И отчего это лицо господина стало того же цвета, что и его естество? Подняв глаза, я увидела, что Пэк Сын Джо до того налился краской, что, казалось, вот-вот взорвется.

— Н-неужели... в кибане учат даже таким мерзостям?

— Да, нас так учили.

— С ума сойти. Как ваша хэнсу могла заставить тебя постигать такое...

Он тяжело выдохнул и нервно провел ладонью по лицу. Я же, все так же стоя на коленях между его ног, в полном недоумении склонила голову.

И почему он так упирается?

Кисэн ведь в один голос твердили, что на свете не сыщется мужчины, которому не пришлось бы по вкусу, когда его плоть ласкают ртом. Более того, поговаривали, что некоторые отдают этому предпочтение перед обычным соитием, тем самым доставляя кисэн немало хлопот.

Может, этот мужчина ни разу такого не пробовал и попросту не ведает, насколько это приятно? Хотя со стороны подобное и впрямь должно выглядеть диковато.

Или он испугался, что я нечаянно откушу стержень, от которого зависит выживание семьи, и тем самым прерву славный род Пэков? Желая успокоить этого целоломудренного книжника, скрывающегося под маской гуляки, я спрятала зубы за губами и мягко улыбнулась ему одними глазами.

— Нари, пусть для вас это в новинку и кажется странным, просто доверьтесь мне и потерпите всего один раз. Уверяю, вам непременно понравится.

Я попыталась ласково умаслить его, в точности повторив те же самые слова, что он говорил мне перед тем, как припасть губами к моему лону. Но уловка не сработала. Стоило мне вновь потянуться к нему, как Пэк Сын Джо крепко прижал меня к себе, не давая пошевелиться.

— Умоляю, не надо.

Голос мужчины почему-то предательски дрогнул.

— Как ты можешь брать подобную грязь в свой прелестный ротик?

Он не был ни возмущен, ни напуган, ни смущен. Подняв голову, я увидела перед собой невероятно печальное лицо Пэк Сын Джо.

От этого зрелища мне тоже стало беспричинно грустно, я плаксиво скривила губы, но все же с упрямством высказала то, что крутилось на языке:

— Но ведь вы же ласкали своим благородным ртом мой грязный низ.

— В тебе нет ни капли грязи.

— В вас тоже.

И это была не пустая лесть. Как у этого мужчины даже плоть, созданная для первобытного соития и обычно выглядящая по-животному грубо, могла быть такой аккуратной и красивой? Впрочем, одной лишь красоты маловато, чтобы по-настоящему захотеть взять подобное в рот.

Признаться честно, когда я впервые услышала об этом изощренном постельном искусстве, к горлу подступила тошнота. Я даже специально тренировалась кусать огурцы, мысленно дав себе зарок: если кто-то из мужчин принудит меня к такому, я откушу ему все к чертовой матери.

Но подумать только — я сама, по собственной воле, захотела сотворить эту дикость с Пэк Сын Джо! Неужто причина в моих зарождающихся к нему чувствах? Точно так же, как я сама получала удовольствие от его губ, мне хотелось подарить Пэк Сын Джо ответное, головокружительное наслаждение.

— Раз нари с такой охотой ласкал меня губами, то и мне следует отплатить тем же. Такова уж человеческая природа.

— Словосочетание «человеческая природа» в таких случаях не употребляют…

Я наигранно надула губы, изображая смертельную обиду, и снизу вверх уставилась на мужчину, который в изнеможении схватился за лоб, явно пораженный абсурдностью происходящего.

— Я так хотела увидеть, как нари возносится на небеса от ласк моего языка, а вы мне запрещаете. Вот и обидно.

Глаза Пэк Сын Джо широко распахнулись. В его дрогнувшем взгляде читалась отчаянная внутренняя борьба. Наконец, он резко отвернулся, избегая смотреть на меня, и неохотно сдался:

— Раз уж так... тогда просто помоги мне руками.

Как только Пэк Сын Джо ослабил объятия и отпустил меня, я обхватила его мужское естество. Крепко сжав толстый стержень, который едва умещался в ладонях, я принялась медленно и тягуче поглаживать его от основания до самой головки, двигая рукой вверх-вниз — в точности так, как рассказывали в кибане.

Пытаясь сдержать нахлынувшее удовольствие, он крепко зажмурился и терпел, до крови закусив и без того покрасневшие губы. Впрочем, терпеть ему оставалось недолго.

Это случилось, когда моя рука, скользнув вверх, невольно оттянула крайнюю плоть и задела чувствительную головку.

— Угх! — Пэк Сын Джо резко подался бедрами вперед. В этот миг его выдержка, хрупкая, как тонкий лед, со звоном разлетелась вдребезги, и сквозь приоткрытые губы вырвался глухой, звериный стон.

— Кх-х, ха-а-а!

Его тяжелое дыхание обжигало мне ухо. Я ускорила движения, и внезапно из напряженной красной головки выплеснулась прозрачная влага. Вздрогнув от неожиданности, я замерла.

Неужели... уже всё?

Но жидкости выделилось всего пара капель. Во сне семени было так много, что оно переливалось через край ладони. Разница лишь в том, что то был сон? Или это во мне говорит жадность до мужского семени?

Как бы там ни было, странностей хватало.

— Я слышала, мужское семя белое как молоко... Почему же у вас, господин, оно такое прозрачное?

Не в силах сдержать любопытство, я озвучила свой вопрос. Пэк Сын Джо, тяжело дыша, усмехнулся, словно услышал сущую нелепицу.

— Ха-а... Это не семя. Разве ты сама не истекаешь влагой от сильного возбуждения?

— А-а...

Выходит, его тело настолько распалилось от прикосновений моей руки. Воодушевившись этим открытием, я снова крепко сжала его плоть и принялась энергично ею двигать.

Вязкая капля, выступившая на кончике, скользнула и равномерно растерлась по моей ладони. Скользить рукой вверх-вниз по тугому стволу стало куда легче. Дыхание мужчины сбилось еще сильнее.

— Ах, почему так хорошо, у-угх!..

Хоть мужской источник и продолжал сочиться влагой, ее не хватало, чтобы увлажнить весь этот исполинский, словно горный пик, ствол. К тому же он был настолько обжигающе горячим, что смазка высыхала почти мгновенно.

Пока я ломала голову, как быть, меня осенила блестящая догадка. Я на мгновение отняла руку от его плоти и незаметно скользнула ею между собственных бедер. От жара, оставленного его ласками, там все еще было обморочно влажно.

Хлюп.

— Ах!..

Я впервые ввела пальцы в собственные нефритовые врата. Пока я скользила ими внутри, зачерпывая собственную влагу, изнывающий от нетерпения зверь не желал покорно ждать и сердито дергал багровой головкой. Лишь щедро увлажнив ладонь, я вновь обхватила его ствол.

Хлюп, хлюп, хлюп, хлюп.

Чистая влага, зачерпнутая из моего лона, обильно смочила мужское естество. Звуки трущейся плоти стали влажными и густыми — совсем не такими, как минуту назад. Теперь это почти в точности повторяло то, что я слышала в своем сне.

— Ты... кх, ха-а... таким порочным штучкам тоже научилась в кибане? — недоверчиво спросил Пэк Сын Джо, не сводя глаз с моих манипуляций.

— Нет.

— Тогда где же?..

Во сне, у вас, нари.

Если я отвечу так, он наверняка сочтет меня совершенно распутной девкой.

Конечно, мой нынешний вид — сидеть средь бела дня обнаженной, сжимая в руке налитое мужское естество и двигая им туда-сюда, — и без того имел мало общего со скромностью. И все же, на мой взгляд, бесстыдно кувыркаться с мужчиной наяву и предаваться сладострастным фантазиям во сне — это совершенно разные вещи.

— Должно быть, это врожденный талант…

— Угх, и впрямь... похоже на то.

Я сказала это лишь для того, чтобы выкрутиться, но теперь и сама почти в это поверила. Мои движения наверняка оставались неуклюжими, однако мужчина под моими руками отзывался на них с таким бурно кипящим наслаждением.

— Ах, угх... Ха-а!

Этот огромный мужчина тяжело задыхался, не в силах справиться с ласками двух маленьких женских рук. Захлебываясь от удовольствия, он со стоном откинул голову назад. Кадык на его шее со вздувшимися от напряжения венами резко выпирал, судорожно дергаясь при каждом глотке воздуха.

Тело содрогалось, а взгляд затуманился, словно он блуждал в полусне. Пэк Сын Джо окинул меня сверху вниз томным, разгоряченным взором — наблюдая, как я усердно работаю руками у него между ног, — и глубоко, прерывисто вздохнул.

— Ха-а... И как ты только выросла такой искусительницей?

На словах он упрекал меня, но его тело тянулось ко мне с такой жадностью, словно он изнывал от моего очарования.

Протянув руку, он обхватил меня за затылок, притянул к себе и впился в мои губы. Сливаясь со мной в экстазе глубокого поцелуя, он глухо застонал мне прямо в рот, а затем его свободная рука скользнула между моих бедер.

— М-м, а-а!

Его длинный палец в одно мгновение раздвинул влажные лепестки и проник внутрь. Он безошибочно отыскал ту самую точку, от которой я теряла рассудок, и принялся ритмично на нее надавливать. Мое тело вновь вспыхнуло, словно сухой хворост.

— А-а, а-а, ах-х!

Хлюп, чавк, шмяк!

Я приподнялась на коленях и подалась бедрами вперед. Я принялась двигать тазом, сама насаживаясь на его палец.

Мои познания ограничивались лишь чужими россказнями, поэтому я совершенно не была уверена, правильно ли двигаю поясницей в этом неуклюжем ритме. К тому же сам мужчина не мог получать плотского наслаждения от того, что в меня проникает лишь его палец, так что подаваться бедрами ему навстречу с самого начала было совершенно бессмысленно.

Но какая разница, правильно ли это? Мне было до безумия хорошо.

— М-м, у-гу, а-а-ах!

Но, похоже, хорошо было не только мне. Пэк Сын Джо, глубоко погрузив в меня палец, прикрыл глаза и всецело отдался ощущениям, ловя каждое сокращение моей пульсирующей плоти.

— А-а... ты и впрямь сводишь меня с ума...

Каждый раз, когда я вздрагивала, туго сжимая палец, он судорожно дергал бедрами и хрипло стонал — так, словно это моя влажная плоть сжимала его собственное естество. Движения его пальца, безостановочно скользящего в узком лоне, ритмом и напором ничем не отличались от того, как если бы он вошел в меня сам, мощно толкаясь бедрами.

Как ни посмотри, было совершенно очевидно: он сгорает от желания прямо сейчас ворваться в меня. Так ради чего он продолжает это глупое терпение?

Ах да... Он же сказал, что сбережет свою драгоценную невинность для законной жены.

Вместо того чтобы умолять его войти в меня по-настоящему, я покорно прикусила язык. Вместо этого моя рука крепче сжала его ствол, с силой натянув тонкую кожу вверх.

Натянув складки крайней плоти на чувствительную головку, я плотно обхватила ее и принялась ритмично скользить ладонью. Я пыталась сымитировать то трение, которое мужская плоть испытывает внутри женского лона.

— А-а! Это... кх-х!..

Сработало?..

Его бедра начали неудержимо дергаться. Рука, ласкавшая меня изнутри, напрочь забыла о своих движениях. Пэк Сын Джо напрягся всем телом — точь-в-точь как я в моменты вознесения на небеса — и, судорожно глотая воздух приоткрытым ртом, тяжело задышал.

Его естество, на котором свирепо вздулись вены, сделалось еще тверже...

— А-а, больше не могу...

Он даже не успел толком предупредить меня. Из узкой щели на конце готового лопнуть ствола яростно брызнуло густое белое семя.

— Ох!

Выброс оказался таким внезапным и стремительным, словно удар молнии, что я попросту не успела увернуться. Сидя прямо перед ним, я приняла горячие брызги мужского семени на грудь и живот. Густая жидкость, хранившая жар его тела, вязко липла к коже, напоминая расплавленный воск. Как ни иронично, но белые капли, осевшие на моих порозовевших сосках, странным образом походили на грудное молоко.

— Ха-а-а...

Мужчина тяжело переводил дух, глядя на меня сверху вниз. Его прекрасное лицо выглядело бесконечно расслабленным, словно тугая пружина копившегося напряжения разом лопнула. Видя это лицо, переполненное сытым экстазом разрядки, я невольно расплылась в такой же удовлетворенной улыбке.

И зачем только он каждый раз так упорно сдерживался, если ему это до такого безумия нравится?

Пэк Сын Джо, все еще пребывающий в сладостном полусне, внезапно нахмурился, заметив мутные белые следы, усеявшие мое тело. В нерешительности он закусил нижнюю губу.

Но стоило мне увидеть, как его губы изогнулись в порочной усмешке, как я поняла: видимо, в его душе только что развернулась битва не на жизнь, а на смерть между благородным господином и отъявленным распутником, и распутник одержал в ней безоговорочную победу.

Он густо обмакнул указательный палец в собственное семя, скопившееся у меня в пупке, и, словно орудуя кистью, сосредоточенно принялся выводить изящные линии внизу моего живота. Так, будто вознамерился во что бы то ни стало закончить рисунок цветка, который пришлось прервать из-за «высохшей краски».

Ведь в углу любой завершенной картины непременно должна стоять личная печать художника. И этот мужчина, как ни в чем не бывало, вывел своими белыми чернилами прямо на моей коже:

«Пэк Сын Джо» [1].

[1] имя можно перевести как «продолжатель рода Пэк».

Три иероглифа его собственного имени — Пэк Сын Джо.

Словно клеймя меня как свою собственность. Поистине жестокий поступок, ведь в конце концов он все равно бросит меня здесь и уедет.

Вывести на моем животе имя, означающее «продолжатель рода Пэк», было не просто жестокостью, а истинным бессердечием. Это было насмешкой над самим здравым смыслом. Ведь из моего чрева никогда не появится на свет ребенок Пэк Сын Джо.

Он молча смотрел, как выведенное на коже его имя подсыхает, проступая еще отчетливее, и усмехнулся.

— Ха-а… Ну что за сумасшедший. И чем же я так… сильно очарован, раз докатился до такого?

Он и сам прекрасно понимал, что это безумный, лишенный всякого здравого смысла поступок.

В тот же миг Пэк Сын Джо вновь превратился в степенного ученого мужа. Как обычно бывало после любовных утех, он нежно поцеловал меня и смоченным в теплой воде шелковым платком начисто стер «картины и печати», пачкавшие кожу.

Вскоре мы, утомленные, легли рядом на постель. Его глаза, смотревшие на меня с такого расстояния, что наши носы едва не соприкасались, излучали тепло, словно весеннее солнце. Пэк Сын Джо ласково погладил меня по щеке и негромко прошептал:

— Спасибо. Благодаря тебе всю усталость от тяжелой работы словно рукой сняло.

Нежась в его объятиях и наслаждаясь покоем после близости, я не смогла скрыть недоумения при этих словах и нахмурилась.

Заметив мое недовольное лицо, Пэк Сын Джо удивленно заморгал. Улыбка сошла с его губ, и он совершенно серьезно спросил:

— Что не так? Я сказал что-то не то?

— О какой тяжелой работе вы говорите, господин?

И правда, чем вообще целыми днями занимался этот повеса? Днем в свое удовольствие развлекался с кисэн, а по ночам увлеченно резался в азартные игры с другими мужчинами.

— А-а…

Ему, видимо, крыть было нечем, поэтому он лишь неловко рассмеялся. Раз уж зашел разговор, я решила поднять тему, которую давно собиралась обсудить.

— Вы ведь скоро уезжаете?

— Да. Я возьму тебя с собой, так что не переживай, что брошу здесь одну.

— Я волнуюсь вовсе не об этом.

— А о чем же?

— Господин, куда вы направитесь, когда закончится поездка в Пхёнандо?

Вопрос был простым, но Пэк Сын Джо будто потерял дар речи. Его взгляд дрогнул, а затем скрылся за прищуренными веками.

— Как знать… Куда занесут меня ветер и волны.

Беспечность, поистине достойная гуляки. Он красиво облек это в слова о покорности непреодолимой судьбе, но в конечном счете это означало, что он и впредь намерен бесцельно скитаться, подобно ветру. Я разомкнула плотно сжатые губы и твердо произнесла:

— Возвращайтесь в Ханъян.

При виде моего похолодевшего лица взгляд Пэк Сын Джо снова дрогнул.

— Почему ты так злишься? Если тебя расстроило мое поведение в кибане…

— Дело вовсе не в банальной ревности.

— Тогда в чем же?

Я приподнялась и села. Какое уж тут достоинство — сидеть с прямой спиной и читать нотации, будучи абсолютно голой, с явными следами распутных забав на теле, но намерения мои были кристально серьезны.

— У меня нет сил смотреть, как вы днями напролет прожигаете жизнь, зарывшись в юбки кисэн. И терпеть не могу я не только эти гулянки. Я совершенно не в состоянии наблюдать за тем, как вы каждую ночь просаживаете время за азартными играми и пускаете по ветру состояние, скупая запрещенные государством предметы роскоши.

Иными словами, я больше не могла выносить того, как он пускает собственную жизнь под откос. Было такое чувство, будто на моих глазах драгоценный нефрит втаптывают в грязь, и от этого внутри всё пылало, выгорая дотла.

— Я думала, вы смертельно больны и так вымещаете накопившуюся горечь. Но ведь и это не так. Разве любовная тоска — это смертельная болезнь?

— Разумеется, это не значит, что предаваться развлечениям можно лишь на пороге смерти. Но вы отдыхали целый сезон, вся горечь наверняка уже прошла.

Пэк Сын Джо не проронил ни слова и лишь пристально смотрел на меня. Видимо, ему нечего было возразить.

— Почему человек, наделенный столь выдающимся талантом, губит себя и живет так бессмысленно?

В конце концов я выплеснула всё, что так долго держала в глубине души.

Нам всё равно суждено было вскоре расстаться навсегда. Словно оглашая последнюю волю перед смертью, я наставляла его ради его же будущего.

Пусть для меня после его ухода завтрашний день уже не наступит, но у Пэк Сын Джо впереди еще долгая жизнь и светлое будущее. Пожалуйста, не обесценивайте такой распущенностью жертву, принесенную на алтарь вашего блестящего карьерного пути.

Нет, к чему эти высокопарные отговорки. Пусть моя жизнь уже увяла, сломлена и обречена на гибель, я хотела лишь одного: чтобы мой ласковый орабони жил в этом мире гордо, блистательно и без капли стыда. Только и всего.

Пэк Сын Джо молча слушал мою отчаянную исповедь. Заметив его озадаченный взгляд, я понадеялась, что он всерьез воспримет наставления и хоть немного задумается над своим поведением. Но первые же слова, которыми он нарушил тишину, совершенно не оправдали моих ожиданий.

— Ты меня сейчас пилишь.

— Что?..

— Словно я твой муж.

В тот же миг я лишилась дара речи. В опустевшей голове словно галлюцинация зазвенел насмешливый голос Ок Ран: «Своего места не знаешь? Пытаешься строить из себя жену Пэк Сын Джо, раз уж раньше не вышло?».

Ах, этот мужчина наверняка тоже хочет попрекнуть меня тем, что я, будучи всего лишь кисэн, смею читать ему нотации, словно законная супруга.

— Господин, всё не так, ах…

Растерявшись, я поспешила прояснить недоразумение, но он внезапно подался вперед и крепко прижал меня к себе. Слова снова застряли в горле.

Его губы осыпали поцелуями мое застывшее от неожиданности лицо. Глаза, снова засиявшие словно весеннее солнце, влажно поблескивали, будто после слепого дождика.

— Господин… чему вы так радуетесь?

И почему на его лице сейчас, когда я надоедливо его пилю, написано больше блаженства, чем когда я ублажала его плоть, снимая усталость? Выходит, руки у меня до сих пор гудели и ныли совершенно напрасно.

— Пили меня усердно и впредь. Пока на всем белом свете не закончатся пилы.

Какая нелепость. От такого бреда даже не хотелось нервно смеяться. Выходит, этому явно тронувшемуся рассудком повесе до безумия понравилось то, что я невольно строю из себя жену.

— С чего бы вам радоваться нотациям от простой кисэн?

В конце концов, он вынуждал меня произнести то, что мне до смерти не хотелось говорить.

— Если вы так хотите, чтобы с вами обращались как с мужем, и готовы ради этого даже терпеть упреки, разве вам не следует поскорее найти хорошую девушку и создать нормальную семью?

— Так и сделаю.

Хочет жадно наслаждаться одними упреками, хотя всё равно не может и не собирается брать меня в жены. В груди снова болезненно кольнуло.

— Больше я ни за что не стану вас донимать.

— Какая красавица, до чего же хороша. Как с таких прелестных губ могут слетать столь колкие слова? Настоящая услада для ушей.

Он всё пропускал мимо ушей. С таким же успехом можно было разговаривать со стеной. Теперь вместо слов недовольства с моих губ срывались лишь тяжелые вздохи.

Кто же для меня Пэк Сын Джо: заклятый враг или спаситель?

Из-за того, что наша связь так и не оборвалась, я безнадежно упустила шанс на месть и теперь вынуждена, словно в наказание, наблюдать за легкомысленными выходками бывшего возлюбленного.

Воистину, судьба моя безумна.

* * *

Не забыто ли что-нибудь для поездки? Ранним утром я зашла в кладовую и внимательно всё осматривала.

Послышались шаги, шелест одежды, и кто-то переступил порог. Не успела я обернуться, как две крепкие руки обхватили меня со спины за талию. От обнимавшего меня мужчины густо пахло пудрой.

Пэк Сын Джо, с самого утра куда-то умчавшийся, только что вернулся. Уткнувшись подбородком мне в плечо, он тихо прошептал прямо на ухо:

— Ён, твой муж пришел.

Услышав это осточертевшее «муж», я лишь закатила глаза. Как долго он еще будет мусолить это слово после единственной прочитанной нотации?

С того самого дня Пэк Сын Джо при любой возможности, стоило нам остаться наедине, беззастенчиво именовал себя моим мужем или супругом. Теперь я не то что не пугалась — я даже перестала ему отвечать.

Я просто опустила взгляд на руки, слабо обнимавшие меня за талию.

Что это еще за связка сушеных горбылей?

— Где вы раздобыли таких крупных горбылей?

Неужели кто-то всучил их в качестве взятки перед поездкой? Но до чего же бесполезный и неуместный дар. Уж лучше бы дали отбывающему в путь человеку увесистый кошель на дорожные расходы, чем спихивать эту хлопотную связку рыбы, когда он и без того занят сборами.

— Я сходил на рыбный рынок и купил их.

— Что?..

Подумать только, тем придурком, что всучил ему в руки эту хлопотную связку рыбы, оказался он сам.

— Зачем вы накупили столько рыбы, если мы вот-вот отправимся в путь?

Сегодня был тот самый день нашего отъезда. Пэк Сын Джо назначил дату в такой спешке, словно жарил бобы на молнии, и пер напролом, как сорвавшийся с привязи бык.

Он собирался уехать, воспользовавшись моментом, пока неприятный Пак Вон Чхуль отбыл с инспекцией по провинции. Он умаслил своего дружка по азартным играм, ибана, и в мгновение ока, словно краб, прячущий глаза, получил разрешение взять с собой меня, казенную кисэн, и служанку Мору. Поразительная ловкость, ни дать ни взять ограбление пустого дома.

И при этом, в суматохе сборов в дорогу, он позволил себе неспешно сходить на рыбный рынок и купить горбылей?

— Разве в путешествии достать горбыля — не как с неба звезду достать? Нужно закупаться впрок, пока мы в Пхеньяне, куда стекаются все товары.

Слова-то верные, но горбыль — не соломенные сандалии. С какой стати это вещь, без которой не обойтись в дальней дороге?

— Господин, вы ведь даже не едите горбыля, жалуясь на рыбный запах.

— Разве не ты отказываешься от еды, если на столе нет горбыля?

— Ч-что? Да когда это я так привередничала с закусками, с жиру бесясь? Это было в несмышленом детстве, теперь же я ем всё подряд, не разбирая, холодный рис или горячий.

Это сорвалось с губ совершенно случайно. Тело, обнимавшее меня, вдруг напряглось, и повисшая атмосфера почему-то стала опасной.

— В детстве ты не ела, если не было горбыля?.. Должно быть, по рождению ты дочь из богатой семьи?

Ой. В этот миг сердце ухнуло вниз. Из-за того, что в последнее время я жила слишком расслабленно, в конце концов допустила нелепую оговорку.

— Нет. Отец был рыбаком, ловил рыбу, потому я недолго наслаждалась такой роскошью. Давайте горбылей сюда. Я упакую в багаж.

Опасаясь, что он начнет допытываться о прошлом, я поспешно выдумала оправдание и, точно спасаясь бегством, выскользнула из его объятий.

Затем я бросилась к людской, из-за закрытой двери которой доносился скорбный голос Нан Силь:

— Ох, дитятко мое красивое… На всем белом свете ты моя единственная кровиночка… Как же я отправлю такого неоперившегося птенца в эту долгую и трудную дорогу без матери…

Нан Силь не едет с нами. Когда гость уедет, у нее не будет причин охранять флигель, и она вернется в кибан, где работала изначально. Старшая кисэн Сим Хян станет ей надежной опорой, так что о будущем Нан Силь переживать не стоило.

Но разве может быть спокойно на душе, когда впервые отрываешь от груди драгоценную дочь и отправляешь на чужбину? Истинные чувства матери, которые она совершенно не показывала передо мной, отчаянно струились сквозь щель в дверях.

— Мору, на чужбине главное — здоровье. Ночью не спи на холодном, и как бы ни пропадал аппетит, ни в коем случае не пропускай приемы пищи. Намотала на ус слова матери?

— Ой, ну конечно.

Чуткая Нан Силь не могла вдоволь приласкать Мору в моем присутствии. Прекрасно зная о моем положении сироты, она изо всех сил скрывала нежную привязанность между матерью и дочерью, боясь, что, увидев их, я вспомню о покойной матушке и расстроюсь.

Однако, даже подслушивая эти душераздирающие наставления, я не чувствовала ни капли горечи. Напротив, в груди лишь разливалось тепло. Кормилица — тоже мать. Я прекрасно знала, что эта ласковая няня осыпала бы меня точно такими же тревогами и наказами.

В тот день, как только убрали обеденный стол, мы покинули флигель. Как и ожидалось, вышедшая провожать нас Нан Силь схватила меня за руки и точь-в-точь повторила всё, что до этого говорила Мору.

— Агисси, берегите себя в дороге. Даже если нет аппетита, обязательно кушайте. Я строго-настрого наказала Мору усердно прислуживать вам, но не знаю, справится ли она. Я буду каждый день ставить чистую воду [1] и молиться.

[1] традиционный корейский ритуал очищения и молитвы, при котором ранним утром набирали чистую воду из колодца и молились духам о благополучии близких.

— Ты тоже не пропускай еду из-за того, что осталась одна, и береги здоровье. Если вдруг случится беда, скажи госпоже хэнсу. О Мору я буду заботиться как о себе самой, так что не переживай слишком сильно.

— Ой, агисси. За Мору я и не переживаю. Она у меня крепкая как камень, хоть туда её кати, хоть сюда — целехонька останется. Моя низкая кровь повстречала хорошую хозяйку, вот и отправляется в путешествие, которого и в судьбе-то не было.

Хоть на словах она и держалась бодро, внутри у нее наверняка всё выгорало. Из родни осталась только Мору. Как тут не бояться, что, отправив ее сейчас, она больше никогда ее не увидит?

Сжав огрубевшие руки Нан Силь, я пообещала:

— В каждой управе, где буду останавливаться, я стану расспрашивать, нет ли там отца Мору.

При этих словах на глазах Нан Силь всё же навернулись крупные слезы.

Мужа Нан Силь тоже притащили с нами в канцелярию Пхёнандо, но вскоре куда-то забрали, и он исчез. С тех пор прошло несколько лет, и он не то что не вернулся, о его жизни и смерти ничего не было известно.

Если жив, он всё еще казенный раб, приписанный к Пхёнандо, а значит, до сих пор находится где-то на этих землях.

— Ох, агисси… С чего вам так заботиться о ничтожной служанке? Когда же небеса увидят вашу чистую и прекрасную душу…

Сказав, что надеется, что небеса спасут меня, Нан Силь неотрывно смотрела на Пэк Сын Джо, который привязывал багаж к лошади, стоявшей у стены перед флигелем. На человека, который после этого путешествия должен будет снова бросить меня.

— Ну, я пойду…

— Да, агисси. Возвращайтесь в добром здравии.

Оставив Нан Силь утирать слезы рукавом, мы отправились в путь.

* * *

На самом деле, не только Мору, но и я отправилась в путешествие впервые в жизни. Ведь родилась и выросла я исключительно в Ханъяне.

Моей первой поездкой в жизни стало время, когда семья была уничтожена, и меня в статусе преступницы притащили в этот далекий Пхёнандо, но разве красота гор, рек, трав и деревьев могла предстать перед глазами, из которых непрерывно лились кровавые слезы?

Единственный пейзаж, который я помнила на том тернистом пути, — это безжалостно синие воды реки в тот миг, когда мать бросилась вниз.

Поэтому будем считать, что это путешествие — последняя дозволенная роскошь перед смертью. Я с трудом зарыла болезненные воспоминания в уголке сердца и изо всех сил старалась всецело насладиться моментом, внимательно вбирая взглядом проносящиеся мимо сцены и пейзажи.

Рельеф северных гор и впрямь величественный и выдающийся. Несмотря на летние дни, когда вовсю свирепствовала жара, в отличие от парившего как в котле Ханъяна, здесь дул прохладный ветер, остужая пот, отчего тяготы путешествия ощущались гораздо меньше.

Правда, несмотря на ясную погоду и великолепные красоты, мучений было не избежать. Забраться на спину непривычной лошади, весь день трястись, стирая бедра, и продвигаться по неровной дороге было невероятно утомительно.

В пути прошло уже два дня. И сегодня мы вновь остановились в каком-то роскошном, похожем на дворец доме.

То ли он завел знакомства во время того нашумевшего инцидента с приказом о выдворении гостей, то ли слухи успели разлететься по всему Пхёнандо. Стоило постучать в ворота любого наглухо закрытого дома с черепичной крышей и назвать имя Пэк Сын Джо из Ханъяна, как хозяева выбегали навстречу в одних посонах и оказывали нам радушный прием.

Благодаря этому даже на чужбине удавалось насладиться роскошью ванны с кипящей горячей водой.

Как и во флигеле, мы сплелись в огромной деревянной бадье. То ли от жара воды, то ли от раскаленных прикосновений, обнаженная кожа раскраснелась до цвета цветов персика.

— М-м-м…

Снаружи наверняка верят, что это я, кисэн, прислуживаю мужчине в купании. Даже не подозревают, что этот высокопоставленный и влиятельный господин играет роль слуги при ничтожной казенной кисэн.

Пэк Сын Джо сидел, расслабленно прислонившись спиной к стенке бадьи, и усердно омывал каждый уголок запертого в объятиях тела.

Всякий раз, когда скользящая под водой большая рука касалась моего изможденного тела, кончики грудей или пальцы ног с головокружительным всплеском разбивали колышущуюся поверхность воды.

— А-ах!..

Стон растворился в густо поднимающемся паре. Внезапно он остановил плавно скользящую под водой руку и спросил:

— Отчего тело так напряглось?.. Устала от езды на лошади или из-за меня? Впрочем, у меня из-за тебя кое-что тоже твердеет.

Об этом можно было и не говорить, всё и так чувствовалось всем телом.

Как бы то ни было, тело, даже в горячих объятиях, сейчас замерло отнюдь не из-за долгой езды на лошади и не из-за его озорных прикосновений.

Завтра мы прибудем в Ёнбён. Пэк Сын Джо намеревался остаться там в военном лагере на неопределенный срок.

Не где-нибудь, а именно за теми стенами, где обосновался Чан Хё.

Стоит только вспомнить этот голос, как бросает в дрожь. С какими намерениями он приказал привезти меня в свою управу в Ёнбёне? Вдруг он, выжидая удобный момент, похитит меня так, что ни мышь, ни птица не узнают? От страха тело деревенеет.

На днях Пэк Сын Джо велел мне делиться с ним любыми, даже самыми пустяковыми тревогами, но я до сих пор держала рот на замке. Причина была лишь одна.

Я боялась, что он тоже начнет беспокоиться и решит оставить меня в канцелярии Пхеньяна. Пусть расставания не избежать, но я хотела отсрочить этот день хотя бы на сутки.

Но вдруг, когда земли Ёнбёна оказались прямо перед носом, подозрения, о которых я до сих пор и не вспоминала, медленно расползлись, словно пар над водой.

— Господин.

— М?

— Вы, случайно, не собираетесь оставить меня в Ёнбёне?

— Что?.. С какой стати мне делать подобное?

— Потому что генерал Чан желает меня.

Хрусь. Из-под руки, сжимавшей край деревянной бадьи, раздался пугающий звук, и я вздрогнула.

— Если этот собачий ублюдок желает тебя, я что, должен отдать? Как у тебя вообще закрались такие подозрения…

— Ведь у него есть то, чего вы так страстно желаете.

А вдруг Пэк Сын Джо заключил с Чан Хё какую-то сделку? Вдруг, получив твердое обещание защитить меня от Пак Вон Чхуля, он собирается передать меня в его объятия перед тем, как уехать навсегда?

Ведь взамен Пэк Сын Джо сможет осуществить мечту всей жизни, которую лелеял как истинный мужчина.

— И чего же я желаю? В том горбыле, которым я тебя накормил, был яд? Совершенно не понимаю, что ты несешь.

— Разве генерал Чан не мог предложить вам чжурчжэньскую лошадь, которую вы желаете, и попросить закрыть глаза на то, что он тайно заберет меня?

— Нет… это…

Пэк Сын Джо словно собирался всё отрицать, но тут же закрыл рот. Его глубоко задумавшийся взгляд словно говорил: «А это хорошая мысль», и я поспешно вцепилась в него:

— Я боюсь, что меня продадут всего за одну лошадь. Но чжурчжэньская лошадь куда ценнее меня, так что вы останетесь в большом выигрыше, а генерал Чан окажется в убытке.

— С чего это ты хуже одной лошади?

— Ах… Моя красота куда реже, чем боевой конь, которого можно снова раздобыть, так что, если подумать, для генерала Чана это не такая уж убыточная сделка…

— Ха…

Я-то на полном серьезе взвешивала свою безопасность и одну лошадь, но Пэк Сын Джо, видимо, счел это забавной шуткой. Он усмехнулся, аж запрокинув голову.

А когда он перестал смеяться и поднял лицо, то крепко сжал мои плечи и посмотрел на меня с пугающей серьезностью.

— С какой стати мне тебя продавать? Я на своем веку натерпелся много несправедливости, но за всю жизнь впервые сталкиваюсь со столь абсурдным обвинением.

И почему он делает такое лицо, какое было бы у верного подданного, ложно обвиненного в измене господину, которому он посвятил всю жизнь? Как бы то ни было, видимо, я и правда напрасно испугалась и ложно обвинила его.

— Если это правда, прошу прощения. Тогда можете ли вы пообещать, что ни за что, что бы ни случилось, не оставите меня одну в военном лагере Ёнбёна?

— Конечно, обещаю.

— Вы также не должны отпускать меня далеко от себя. Я боюсь, что меня похитят так, что ни мышь, ни птица не узнают.

— Думаешь, Чан Хё может тебя похитить?..

Лицо Пэк Сын Джо угрожающе окаменело. Во взгляде бесследно исчезла обида, и на ее место лезвием впилась холодная жажда убийства, словно он готов был прямо сейчас выхватить меч. Теперь я испугалась, что он и впрямь обнажит оружие против Чан Хё.

— Это лишь мои собственные догадки. Просто то, что он велел привести меня именно туда, как-то тревожит…

— Не волнуйся. Я ни на миг не выпущу тебя из объятий. Тэ Гану я тоже скажу, чтобы всегда не спускал с тебя глаз.

— Спасибо, теперь мне спокойнее, господин.

— И ты в управе Ёнбёна ни в коем случае не ходи одна. Даже в отхожее место должна идти, обязательно держа меня за руку. Поняла?

— Нет, как бы то ни было, вам не обязательно следовать за мной вплоть до…

В тот момент, когда я выразила замешательство, рука, прятавшаяся под водой, плавно скользнула вверх между моих ног.

— Ах!..

— Я ведь всё равно уже всё видел и вот так каждый уголок трогал, к чему теперь стесняться?

— Э-это и т-то разве, ах, одно и то же!

— А, постой.

Рука, ласкавшая меня, резко замерла, и в глазах Пэк Сын Джо блеснула недавняя жажда убийства.

— Ты сейчас, будучи в моих объятиях и принимая мои ласки, думала о другом мерзавце?

— Что? С чего вы взяли?!

Во всём нужно знать меру, даже в нелепых домыслах. С ума сойти можно.

Но, видя, как он, сверкая глазами, изводит себя ревностью, мне, как это ни странно, становится спокойнее.

Уж за одного породистого скакуна он меня точно не продаст.

* * *

Военный лагерь в Ёнбёне, куда мы наконец прибыли, оказался суровым местом, где гулял пронизывающий северный ветер и остро пахло металлом копий и мечей.

— Вы проделали долгий путь сюда. Должно быть, устали.

Перед южными воротами нас неожиданно встречал Чан Хё — видимо, он заранее получил весточку.

Он не был с Пэк Сын Джо в таких близких отношениях, чтобы лично выходить встречать его. Наверняка он вышел, чтобы своими глазами убедиться, привез ли тот меня с собой, как он и требовал. Я почувствовала, что мои поспешные догадки не так уж ошибочны.

— Добро пожаловать.

— Для меня честь, что вы вышли сюда и так радушно встречаете нас, генерал Чан.

Ведь пока он обменивался с Пэк Сын Джо формальными приветствиями, тяжелый взгляд Чан Хё то и дело падал на меня, стоявшую позади, и снова отводился.

Это не был откровенно похотливый, облизывающий взгляд, как у Пак Вон Чхуля, но пугал он ничуть не меньше. И хотя он смотрел на меня так настойчиво, в его сухом взгляде совершенно не читалось, о чем он думает. Если не знаешь истинных намерений, не можешь предугадать действия. И это тоже пугало.

— Следуйте за мной. День выдался жарким, сначала смочим горло.

Мне не хотелось ступать в военный лагерь вслед за Чан Хё. С какой стати для встречи обычных гостей выставили солдат с холодным оружием в руках, создавая столь пугающую атмосферу?

Лишь тогда реальность остро резанула по коже. Пусть Пэк Сын Джо и был рядом, это место — земля Чан Хё. Если этот мужчина с нечитаемыми мыслями решит забрать меня силой, способа остановить его не найдется. От этого леденящего осознания мои ноги приросли к земле.

— Что ты там встала? Идем.

Но Пэк Сын Джо был другим. Без тени колебаний или робости он, как обычно, неспешным широким шагом переступил через порог ворот.

Видимо, я опять зря испугалась. Сурово выстроившиеся солдаты за нами не последовали, и пока мы шли за Чан Хё к центру лагеря, ничего из того, чего стоило бы опасаться, не произошло.

— Проходите внутрь.

Чан Хё во многих отношениях был человеком скрытным. Он водился с кликой министра по военным делам, но отличался от них.

Такие, как Пак Вон Чхуль, обычно принимали гостей в роскошных главных залах, желая похвастаться своим ничтожным влиянием. Однако Чан Хё отвел нас в саранбан [1] внутренних покоев, где жил сам.

[1] гостевая комната или кабинет на мужской половине традиционного корейского дома.

Поскольку я была простолюдинкой, то, само собой, собиралась остаться на твэнмару [2] саранчхэ [3] вместе с Мору и Тэ Ганом, пока мужчины-янбаны делят чай и сладости.

[2] узкая деревянная терраса, проходящая вдоль наружных стен дома.

[3] мужская половина традиционного корейского дома, где хозяин жил и принимал гостей.

— Ён, ты тоже заходи.

Но Чан Хё нарочно выделил меня и велел войти. Пэк Сын Джо промолчал, к тому же на первый взгляд это было проявлением доброжелательности, так что повода для отказа не нашлось, и я нехотя переступила порог.

Внутри саранбана было скромно и прохладно. Казалось, это пространство в точности отражало своего хозяина.

Попивая чай, он вел легкую беседу только с Пэк Сын Джо, но вдруг перевел взгляд на меня, сидевшую поодаль у двери, и заговорил:

— Не пострадала ли ты в пути по неровным дорогам со своим хрупким телом?

В отличие от бесстрастного лица, в его голосе странным образом сквозили нежные нотки. В отличие от Пэк Сын Джо, ласковость Чан Хё ощущалась лишь пугающе, словно удушающая петля.

Я поспешно опустила голову, избегая его взгляда, и выдавила из себя дежурные слова благодарности:

— Я не знаю, куда деваться от смущения, раз вы удостаиваете вниманием даже такую ничтожную кисэн. Однако по пути мой господин заботливо опекал меня, поэтому я смогла добраться до Ёнбёна целой и невредимой.

У меня есть Пэк Сын Джо, так что ваша ласка мне не нужна. Я выставила Пэк Сын Джо перед собой, словно щит.

Видимо, почувствовав мои попытки хоть как-то отгородиться, Чан Хё ненадолго замолчал. А когда снова открыл рот, стер присутствие Пэк Сын Джо, которым я так старательно прикрывалась.

— И всё же, дорога была непривычной, и ты, должно быть, натерпелась лишений, так что прошу, считай это место своим домом и отдыхай со спокойной душой.

Считать своим домом. Я думала, это лишь обычные пустые слова вежливости.

Однако чуть позже, когда он позвал слугу и приказал отвести меня в комнату, где я буду жить во время пребывания в лагере, я поняла, что это были отнюдь не пустые слова.

— Ученый Пэк, располагайтесь в комнате напротив.

Чан Хё предоставил Пэк Сын Джо не гостевой дом, где обычно останавливались визитеры, а нэа, личные покои командующего войсками. Подобное случалось нередко, если гость состоял в особых отношениях с хозяином.

Но так как этот человек вряд ли был настолько близок с Пэк Сын Джо, намерения его казались весьма подозрительными. Однако, раз хозяин оказывает столь радушный прием, гостю не с руки упрямиться и настаивать на холодном обращении.

Он остановится в гостевой комнате саранчхэ, а значит, мне, простой кисэн, отведут комнату для прислуги в людской или на женской половине дома, анчхэ [1].

[1] женская половина традиционного корейского дома, куда вход посторонним мужчинам был строго воспрещен.

— Агисси, следуйте за мной.

Служанка, появившаяся по зову Чан Хё, обращалась со мной, простой кисэн, с величайшим почтением, словно с благородной госпожой. Она попыталась проводить меня, но я не сдвинулась ни на шаг, будто пустила корни в пол саранбана.

Если я уйду на женскую половину, куда строго-настрого запрещен вход посторонним мужчинам, то ни Пэк Сын Джо, ни Тэ Ган не смогут меня защитить. Конечно, оставаться в одном здании с непредсказуемым Чан Хё тоже крайне некомфортно, но, по крайней мере, я буду рядом с мужчиной, который сможет за меня вступиться.

— Довольно, ступай. Ён останется в моей комнате, — вмешался Пэк Сын Джо, не забывший о моей просьбе. Услышав это, Чан Хё молча уставился ему в затылок.

Его взгляд по-прежнему не выражал никаких эмоций, но на руке, сжимавшей чайную чашку, смутно проступили вены. Я надеялась, что он молча отпустит нас, но в конце концов он открыл рот и возразил:

— Пребывание женщины в саранчхэ, где живут мужчины, противоречит законам приличия.

Я подумала, что он, прикрываясь моралью, просто пытается отделить меня от Пэк Сын Джо и провернуть какие-то свои дела. Я и не догадывалась, что он собирался раскрыть куда более масштабный замысел.

— Если ты боишься, что в этих суровых чужих краях гостью примут холодно и отведут ей непротопленную комнату, то не стоит переживать. Чтобы эта девочка могла отдохнуть со спокойной душой, я лично приказал освободить и прибрать анбан [2].

[2] главная комната на женской половине дома, принадлежавшая законной супруге хозяина.

При этих словах мы с Пэк Сын Джо замерли, словно пораженные громом.

Анбан. Это пространство было покоями хозяйки, которые могла занимать лишь законная жена главы семьи. Каким бы важным ни был гость, анбан никогда не уступали. Что уж говорить о презренной кисэн.

Я слышала, что Чан Хё овдовел и до сих пор не взял вторую жену. И вот он предлагает мне пустующие покои хозяйки дома.

Уж не намекает ли он, что непременно посадит меня на место своей жены? В отличие от Пэк Сын Джо, который заставил меня ненадолго сыграть роль супруги во флигеле чужого дома, не был ли это высокомерный призыв к тому, что он сможет всю жизнь обращаться со мной как с законной женой?

От этого нелепо тяжелого козыря, брошенного Чан Хё, у меня в голове всё помутнело и заледенело. Я всего лишь кисэн, которая в лучшем случае может стать наложницей. Разве не мечтает он сейчас о чем-то совершенно несообразном здравому смыслу?

Прежде чем этот человек еще глубже погрузится в свои абсурдные мечты, я поспешно пала ниц на пол, чтобы разрушить их.

— Ваше превосходительство, я безмерно польщена столь чрезмерной заботой, но я прибыла сюда, чтобы прислуживать ученому Пэку. К тому же боюсь, что, уступив анбан презренной кисэн, вы дадите повод для сплетен завистникам. Прошу, отзовите свое предложение.

Я вела себя в точности как человек низкого звания, кланяясь так, что голова едва не касалась пола, но на самом деле эти слова отказа были дерзкими до крайности.

Это было предупреждением: не совершайте опрометчивых поступков, если не хотите, чтобы до ушей Пак Вон Чхуля дошли слухи о том, что вы пытаетесь меня отнять. К тому же я ясно дала понять: как бы вы ни манили меня местом хозяйки дома, я твердо намерена остаться кисэн Пэк Сын Джо.

Открыто заявить сопернику, что уступает мне анбан. Как ни посмотри — провокация. Наверняка это означало: если не можешь быть столь же серьезным, как я, отдай эту женщину и отступи.

Всё прекрасно понявший Пэк Сын Джо не стал уклоняться от вызова и пошел напролом.

— Надо же, уступить анбан девочке, которой я так дорожу. Я выражаю глубочайшую признательность за столь радушный прием и заботу со стороны генерала Чана.

Он вел себя так, словно Чан Хё оказал любезность ему самому, и заявил, что я — неотъемлемая часть его самого.

— Однако Ён не может уснуть без меня, так что, какую бы уютную комнату ей ни отвели, ночью она в слезах прибежит в мои объятия.

Что?..

Хорошо еще, что я до сих пор держала голову прижатой к полу, иначе Чан Хё заметил бы мое ошарашенное лицо.

Нет, когда это я в слезах бросалась в объятия господина? Кто из нас тут капризничал, что не может уснуть без другого?

— Не так ли, Ён?

— Мне очень стыдно...

Я выдавила из себя принужденное согласие, стиснув зубы.

— Поэтому я глубоко запечатлею в сердце доброту генерала Чана…

Может, мне кажется, или это прозвучало так, будто он затаил глубокую обиду?

— Ён останется со мной в комнате напротив.

Казалось, он провел четкую границу, чтобы Чан Хё больше не мог настаивать.

— Если же вы так сильно переживаете, что наша Ён выбилась из сил на тяжелой дороге до Ёнбёна, то генерал Чан может сделать одну вещь.

Зачем он снова дает ему повод?

— Говори смело.

Я затаила дыхание. Я была уверена, что сейчас он бросит какое-нибудь суровое предупреждение вроде: «Не заглядывайся на Ён» или «Не смей распускать руки».

Но господин повеса, который явно страдал не любовной тоской, а безумием, выдал нечто совершенно сумасшедшее.

— В военном лагере найдется горбыль?

— …

— Дело в том, что наша Ён совсем не ест, если нет горбыля.

— Господин…

О боже. Когда это я так привередничала с закусками!

В одночасье я превратилась в малого ребенка, который плачет по ночам от страха и не может есть без роскошных блюд. Просто с ума сойти.

* * *

Это произошло в тот момент, когда удушающее противостояние закончилось и мы, перебравшись в комнату напротив, наконец остались вдвоем. Едва дверь закрылась, Пэк Сын Джо вплотную приблизился ко мне и прижался губами к самому уху:

— Ты не захватила с собой снотворное, которое собиралась подмешать мне в вино?

Я ошарашенно сверкнула на него глазами. Когда это было, что он до сих пор это вспоминает? Собираясь резко ответить, я тут же передумала, мягко сощурила глаза и ласково улыбнулась:

— Его нет, потому что господин выпил всё до последней капли.

На мой дерзкий ответ Пэк Сын Джо тихо цокнул языком.

— Ха, ничего не поделаешь. Придется усыпить этого типа, похожего на горного владыку [3], другим способом.

[3] уважительное прозвище тигра в корейском фольклоре, дух-хозяин гор.

Видимо, он задумал вырубить Чан Хё, чтобы тот за ночь не натворил со мной глупостей.

Но как?.. Надеюсь, он не собирается усыплять его ударом кулака.

Если Пэк Сын Джо ни разу не валил горного владыку одним ударом, это вряд ли сработает.

Воистину, просто с ума сойти.

* * *

Хоть на столе и выставлены роскошные яства, но в такой обстановке я даже не замечу, если рис полезет в нос.

Перед ужином я столкнулась с очередным кризисом, от которого у меня потемнело в глазах.

Даже когда я услышала, что мой ужин накроют вместе с господином на деревянной террасе тэчхонмару [4], я лишь порадовалась, что не придется отходить от Пэк Сын Джо. Услышав, что хозяин должен угощать гостя, и потому Чан Хё тоже будет ужинать с нами, я решила: ну и пусть, в конце концов, что может случиться во время еды?

[4] просторный деревянный пол-терраса в центре традиционного корейского дома, соединяющий комнаты.

Но почему меня не оставят тихо есть в углу?

Согласно строгим законам Чосона, я не могла сидеть в одном ряду с мужчинами-янбанами и браться за ложку. Нет, сама мысль о том, что кисэн, которая должна прислуживать во время трапезы благородных господ, преспокойно занимает свой столик, — это уже нечто из ряда вон выходящее, от чего упрямые старики-конфуцианцы попадали бы в обморок, схватившись за затылки.

— Эй, что ты делаешь. Ставь этот столик сюда.

Однако Чан Хё отругал слугу, попытавшегося поставить мой столик поодаль, и велел придвинуть его ближе. Неожиданно мне пришлось сидеть и есть втиснутой между мужчинами.

Вдобавок Пэк Сын Джо тоже заставил меня понервничать. Едва сев за стол, он прямо в тарелке утащил с моего столика исходящего паром тушеного горбыля. Я знала, что он задумал, но не могла в открытую его остановить и сидела как на иголках.

Чан Хё, решив, что Пэк Сын Джо, выпросив под моим предлогом дорогую рыбу, теперь сам ее отбирает, прищурил глаза. Но когда Пэк Сын Джо в мгновение ока безупречно очистил ее от костей и вернул на мой стол, глаза Чан Хё округлились, словно плошки.

— Послушай-ка.

Какое-то время Чан Хё безмолвно наблюдал за нашими нелепыми действиями, но наконец заговорил. Я думала, он собирается отчитать его за поведение, противоречащее нормам приличия, ведь мужчина прислуживал женщине за едой.

— Откуда ты знаешь, что Ён не может проглотить и куска без горбыля?

Видимо, он свято верил в нелепую отговорку Пэк Сын Джо о том, что после канцелярии Пхеньяна тот собирается обчистить еще и кладовые военного лагеря Ёнбёна. В итоге я превратилась в капризную избалованную девчонку, которой в ее двадцать лет впору было бы самой иметь троих детей.

Кстати говоря... Можно было бы предположить, что он просто узнал об этом, прожив со мной три месяца во флигеле, но, судя по тому, как он спрашивал, не решил ли он, что Пэк Сын Джо уже в курсе, что я — Соль Рён?

Я поспешно вмешалась, пока Пэк Сын Джо по незнанию не ляпнул что-нибудь не то и не раздул это недоразумение еще сильнее:

— Это просто шутка. Господин любит подшучивать надо мной, обращаясь как с ребенком.

Несмотря на оправдание, что это всего лишь шутка, я, словно послушное дитя, с готовностью проглотила кусочек горбыля, который очистил для меня Пэк Сын Джо. Даже тот, что он взял со своего стола.

Но если уж даешь, так отдай целиком. Не понимаю, зачем перекладывать в мою ложку по кусочку, как мы это делали, когда ели вдвоем за одним столом.

Чем откровеннее Пэк Сын Джо разыгрывал этот бесстыдный спектакль перед соперником, тем тяжелее и удушливее становилась атмосфера вокруг наблюдавшего за этим Чан Хё. Я то и дело подавала знаки прекратить, но Пэк Сын Джо назло их игнорировал. В конце концов моему терпению пришел конец, и я заговорила:

— Господин, дайте мне рыбу целиком, я сама выберу кости и поем.

— Ну да, конечно, сама ты выберешь.

Пэк Сын Джо усмехнулся и положил в мою ложку еще один толстый кусок горбыля. Такого упрямства еще поискать надо.

Чан Хё, видимо, не в силах больше смотреть на эту перепалку, внезапно встал на мою сторону:

— Почему ты обращаешься со взрослой женщиной как с трехлетним ребенком?

Но следующие его слова показали, что он вовсе не собирался меня защищать.

— Поскольку ты всегда так выбирал ей кости, Ён, дожив до двадцати лет, не может сама справиться с какой-то рыбиной.

У меня екнуло сердце. Всегда выбирал кости. Это прозвучало так, словно мы с самого раннего детства провели вместе много лет.

Сейчас Чан Хё подозревал, что Пэк Сын Джо ведет себя так нежно, потому что знает, кто я такая. Поэтому он искусно расставил ловушку, чтобы проверить это. В тот момент, когда моя рука с ложкой мелко задрожала, Пэк Сын Джо издал короткий смешок, смысл которого было трудно уловить.

— Полноте, генерал. При чем тут я? Наверное, она просто раньше не ела рыбу.

Затем он заговорил так, словно собирался рассказать забавную историю:

— В первый же день моего отдыха во флигеле на стол подали горбыля. Так вот, Ён, вызвавшись прислуживать, взяла палочки, но вместо того, чтобы выбрать кости, начала кромсать и потрошить уже мертвую рыбу.

Он цокнул языком, будто это было нечто из ряда вон выходящее, и продолжил:

— Мне стало так тошно на это смотреть, что в сердцах я сам выбрал кости, хотя, по правде говоря, я не ем горбыля из-за запаха. И вот так, начав класть ей в рот очищенные кусочки, я приучил ее к этой дурной привычке.

Я втайне вздохнула с облегчением. В жалобах Пэк Сын Джо не было ни единой зацепки, за которую можно было бы ухватиться, чтобы попасть в ловушку Чан Хё.

— За всю свою жизнь я впервые прислуживаю кисэн, словно госпоже, но...

На словах он упрекал меня, но глаза Пэк Сын Джо изогнулись полумесяцем.

— Разве она не очаровательна, когда так мило жует то, что ей дают? Разве не хочется прислуживать ей само собой?

Пэк Сын Джо не только нес чушь как безумно влюбленный муж, но и посмел искать поддержки у соперника. Зачем он спрашивает, считает ли тот меня очаровательной? Что у него на уме? А может, он и вовсе свихнулся.

Услышав этот нелепый вопрос, Чан Хё молча посмотрел на меня, сидевшую как на иголках, и взял палочки.

— Съешь и мою порцию.

С этими словами он очистил от костей горбыля со своего стола и положил мне в пиалу для риса. Пэк Сын Джо и его рассудок определенно взялись за руки и покинули этот дом.

Я оказалась зажата между двумя сумасшедшими мужчинами, не в силах даже пошевелиться. Воистину, с ума сойти.

С чего они вообще так себя ведут? Я слышала выражение «молиться перед накрытым столом», но чтобы «сидеть перед накрытым столом и смотреть, как кисэн опустошает свою тарелку» — такого я за всю жизнь не слыхивала.

После этого оба мужчины лишь неотрывно наблюдали за тем, как я орудую ложкой и палочками. Точнее, это было похоже не на наблюдение, а на слежку. Стоило мне попытаться украдкой отложить ложку, как с обеих сторон тут же сыпались грозные окрики:

— Ого, почему ты уже откладываешь ложку? Не притворяйся сытой, съев так мало, съешь еще ложечку. Вот так. А теперь еще одну.

— Ради моих стараний съешь всё, не оставляя ни крошки.

Не выдержав их пугающего напора, мне пришлось соскребать даже те рисинки, что прилипли ко дну пиалы. И лишь когда на моем столике опустели все тарелки, благородные господа стали закусывать остывшими блюдами и беспрестанно опрокидывать крепкое вино.

* * *

— Кстати говоря, перед отъездом из Пхеньяна я получил письмо от его превосходительства военного министра.

— Вот как? И что же он пишет?

— Ничего особенного не поручал, лишь в ответ на мое приветствие спросил, когда я возвращаюсь в Ханъян. Однако у него снова разболелось колено, так что ему трудно ходить, и это не дает мне покоя.

Отложив чарку, Пэк Сын Джо с тревогой вздохнул, глядя на высоко висящую в ночном небе луну, словно тоскуя по Квон Ик Сону, оставшемуся в Ханъяне.

— Должно быть, господину предначертана долгая жизнь...

Как только это лицемерное бормотание коснулось моих ушей, у меня в глазах потемнело, словно от пощечины.

Моего отца, который вырастил его как родного сына, он назвал предателем и обрек на смерть, а этому Квон Ик Сону, который и сфабриковал то чудовищное обвинение, он желает долгих лет жизни и преданно играет роль заботливого сына.

Воистину, это не он свихнулся, а я. Что я здесь делаю рядом с человеком, убившим отца? Нужно было остаться в Пхеньяне с ядом за пазухой и просто дождаться возвращения Пак Вон Чхуля. Я жестоко сожалела.

Всё это время я ошибочно полагала, что Пэк Сын Джо презирает Пак Вон Чхуля не меньше моего, и потому не служит искренне клике военного министра. Я использовала это как оправдание, чтобы не ненавидеть его.

Но чтобы такая глубокая преданность... Если Пэк Сын Джо — не пес Квон Ик Сона, то кто же?

Видимо, Чан Хё тоже так думал. Наполняя пустую чарку Пэк Сын Джо, он неожиданно спросил:

— Если ты так почитаешь министра Квона как отца и так о нем беспокоишься, то по какой причине ты наотрез отказался от брака с его внучкой?

Как он и говорил мне в прошлый раз, возможно, он отказался, потому что не хотел втягивать жену и детей в эти смутные времена, напоминающие хождение по тонкому льду.

Но эта женщина — плоть и кровь самого военного министра. В эти смутные времена она, наоборот, стала бы для Пэк Сын Джо непробиваемым щитом.

Тогда почему же он отказался?

Теперь и мне не терпелось узнать ответ. Пэк Сын Джо, с горькой улыбкой глядя на луну, отражающуюся в вине, тихо усмехнулся.

— Ну и ну, генерал Чан... Вы разве не слышали? Что я подхватил болезнь из-за чрезмерного увлечения женщинами.

Чан Хё коротко ответил без тени удивления:

— Слышал.

О боже. Слышал? И всё же он хочет поселить меня в анбан, зная, что я могла заразиться сифилисом? Этот человек точно свихнулся.

Пока я пребывала в шоке, напрочь забыв о любопытстве касательно причины отказа Пэк Сын Джо от брака с семьей военного министра, Чан Хё невозмутимо продолжил:

— Однако это же не та болезнь, от которой ты вот-вот умрешь или которая прервет твой род. Его превосходительство Квон не станет придавать значения такому пустяковому недугу.

Следовательно, ему тоже плевать, заражусь ли я сифилисом или нет, раз уж он так хочет заполучить меня? В каком-то смысле он был даже хуже Пак Вон Чхуля.

— К тому же ты ведь уже давно миновал брачный возраст. Пора бы уже завязывать с кисэн, взять в дом достойную законную жену и продолжить род.

Судя по всему, Чан Хё очень хотел поскорее женить Пэк Сын Джо. Очевидно, он намеревался хотя бы так отвадить его от меня.

Но ведь Пэк Сын Джо всё равно скоро уедет в Ханъян, к чему так стараться?

Раз уж он заговорил о законной жене, значит, боится, что тот так сильно дорожит мной, что увезет в Ханъян и сделает наложницей.

Воистину, напрасные тревоги.

Пусть Пэк Сын Джо и прислуживает красивой кисэн, но он не из тех мужчин, что выкупят ее и посадят в своем доме.

Так или иначе, эти двое мужчин, которые так поразительно спелись, когда следили за тем, хорошо ли я ем, теперь словно забыли об этом и, присматриваясь друг к другу, обменивались чарками с крепким вином.

— Я так рад, что наконец-то выдалась возможность укрепить нашу дружбу, генерал Чан. Раз уж мы начали, давайте сегодня ночью с помощью этого вина разрушим стену, что еще осталась между нами.

Лишь когда ночь стала глубже, я разгадала замысел Пэк Сын Джо, который так настойчиво предлагал вино. Он хотел напоить Чан Хё до беспамятства, чтобы тот не смог ничего натворить этой ночью.

Но мое сердце, наблюдавшее за этим, сжималось от тревоги. Судя по моему богатому опыту игры на комунго во время застолий, гражданские чиновники никогда не могли перепить военных.

С другой стороны, среди военачальников Чан Хё отличался самым крепким телосложением, и казалось, он из тех, кто может упасть в чан с вином и выйти оттуда твердым шагом. Хоть Пэк Сын Джо и не уступал ему в телосложении, но из-за своего утонченного, словно у ученого, лица он не выглядел так, будто умеет пить.

Пожалуй, усыпить ударом кулака было бы куда надежнее. Если Пэк Сын Джо опьянеет и свалится раньше Чан Хё, дело обернется скверно.

— Господин, у вас ведь накопилась усталость с дороги. Перестаньте пить.

Испугавшись, я попыталась его остановить, но мои опасения оказались напрасными, и я лишь почувствовала себя неловко.

Ученый без устали глушил вино лошадиными дозами, но его утонченное лицо ничуть не изменилось. А вот военачальник, который, казалось, должен был оставаться непоколебимым, сдался первым.

Спина Чан Хё, до этого прямая и неприступная, словно железная крепость, ссутулилась. Он тяжело повалился на деревянный пол тэчхонмару и, почувствовав головокружение, прижал ко лбу огромную руку. Взгляд, обычно скрывающий чувства и подобный каменному изваянию, но всегда острый как лезвие меча, теперь затуманился, словно окутанный густой пеленой, и, казалось, он уже не мог как следует различить лица перед собой.

Стук.

Всё еще сидевший с прямой спиной Пэк Сын Джо залпом осушил последнюю чарку и широким жестом опустил ее на столик. Он с жалостью посмотрел на поверженного противника.

— Ох, надо же, полководец, повелевающий Севером, рухнул раньше этого книжного червя... Должно быть, вы утомились от тяжелой работы. Не смею вас больше задерживать, так что ступайте в опочивальню.

Добив словами гордость и без того поверженного противника до самого дна, он, словно только этого и ждал, поднялся и схватил меня за запястье.

— Ён, нам тоже пора возвращаться.

Я уже собиралась встать вслед за ним, как вдруг огромная рука мужчины, прижимавшаяся ко лбу, плавно скользнула вниз. Его мутный от сильного опьянения взгляд, в котором, однако, читалась глубина сожаления и боли, устремился на меня. Затем Чан Хё потянул ко мне руку.

В тот миг у меня сердце ухнуло вниз. Он схватил меня за край юбки, когда я пыталась последовать за Пэк Сын Джо.

— Нанджа [1].

[1] почтительное обращение к молодой девушке, обычно из благородной семьи.

Подумать только, он даже назвал меня так. К сожалению, на этом опасные оговорки Чан Хё не закончились.

— Когда я вытащил вас из той ледяной воды, нанджа, вы были такой маленькой и хрупкой женщиной... До сих пор не могу выкинуть из головы тот жалкий образ. Кажется, я сойду с ума...

В хриплом голосе Чан Хё сквозило глубочайшее сожаление. И о чем же он сожалел...

— Какое счастье, что сейчас к вам вернулась жизненная сила... но в тот день мне не следовало отпускать вас из своих объятий навсегда... Я должен был сразу же примчаться...

В конце концов, он сам признался в намерении привязать меня к себе и забрать.

Но сейчас было кое-что пострашнее, чем оказаться запертой в анбане Чан Хё. Пьяный и потерявший рассудок Чан Хё мог нарушить уговор и выболтать мое имя, Соль Рён, прямо перед Пэк Сын Джо.

Куда больше пугал Пэк Сын Джо, который сейчас молча стоял позади, но чья аура, как я чувствовала кожей, стала холодной и острой.

— Ваше превосходительство, вы слишком пьяны и, должно быть, спутали меня с другой женщиной.

В тот миг, когда я отчаянно пыталась придумать оправдание за него, к счастью, взгляд Чан Хё прояснился. Его глаза скользнули поверх моей головы. Прямо на лицо, возвышавшееся позади меня.

Только тогда Чан Хё осознал, что Пэк Сын Джо всё еще здесь. В его покрасневших глазах на мгновение мелькнуло смирение, и рука, сжимавшая край моей юбки, потеряла силу и бессильно упала на пол.

— Прошу прощения...

* * *

Едва переступив порог комнаты, я, словно загнанный зверь, поспешно опустила голову и спряталась под одеяло. Только бы избежать расспросов Пэк Сын Джо.

Но он не проронил ни слова с того самого момента, как Чан Хё схватил меня за юбку. Почему же?

Вспоминая нашу встречу в беседке у пруда Пёквольджи, Пэк Сын Джо должен был прямо там вцепиться в пьяного и настойчиво допытываться.

Почему тот называет кисэн «нанджа», как девушку из благородной семьи? И что значат слова «вытащил из воды»?

Но он не стал ни расспрашивать меня вместо него, ни даже ложиться под одеяло. Не было слышно ни шороха одежды, ни даже звука дыхания.

От этой жуткой тишины мне стало не по себе, я осторожно приоткрыла глаза в темноту и тут же замерла, затаив дыхание.

Повернувшись спиной к тусклому лунному свету, пробивающемуся сквозь решетку на окне, Пэк Сын Джо неподвижно сидел в темноте.

Лица было не разглядеть. Но я всем телом чувствовала, что он смотрит на меня.

Уж лучше бы, как обычно, докучал расспросами. Зачем он затаился в темноте, словно немой зверь, пугая еще больше?

Я пыталась сделать вид, что ничего не замечаю, крепко зажмурилась и притворилась спящей, но под тяжестью взгляда, пронзавшего темноту, не могла даже нормально дышать. В конце концов, не выдержав этого молчания, натянутого как тетива, я первой нарушила тишину.

— Господин, вы не ляжете в постель?

Только тогда в темноте послышался тяжелый вдох. В его голосе, когда он заговорил, не было и следа обычной высокомерной расслабленности. Он звучал бессильно, готовый вот-вот рассыпаться, и тяжело, словно пропитанный влагой.

— Так это он тебя спас…

Это прозвучало так жалко, словно неспособность спасти меня стала его величайшим горем в жизни. Но ведь этого не может быть.

Он даже не знает, почему я пыталась умереть. Нет, он даже не знает, что я вообще пыталась умереть.

Затем мужчина, сидевший спиной к лунному свету, издал одинокий, непонятный вздох.

— Но разве я имею право обнимать тебя?

Казалось бы, с виду он был в порядке, но, должно быть, тоже крепко набрался. Иначе с чего бы ему предаваться столь несвойственным ему сентиментальным мыслям и нести подобную чушь?

В тот момент в голове промелькнуло пугающее предположение. Неужели, спьяну, он вознамерился последовать абсурдной логике: «Чан Хё спас тебе жизнь, значит, у него больше прав на тебя»? Я должна была пресечь эти глупости на корню, пока Пэк Сын Джо в порыве чувств не натворил дел. Крепко сжав край одеяла, я холодно произнесла.

— Господин, даже не думайте отдавать меня ему. Если это произойдет, я лучше лишу себя жизни, настолько я не желаю Чан Хё.

Бросив эту угрожающую просьбу, поставив на кон собственную жизнь, я решительно отвернулась от него. Как только вновь повисла тишина, Пэк Сын Джо нарушил ее отчаянным вопросом.

— Тогда что насчет меня?..

Если бы я всё еще надеялась, что он, как и обещал, подарит мне первую ночь, то, возможно, без колебаний ответила бы: «Я желаю вас».

Нет, зачем далеко ходить. Будь это до того, как эта ночь стала такой глубокой, я бы так и ответила. Если бы я собственными глазами не убедилась в той невыносимой правде, что Пэк Сын Джо — верный пес моего врага, я бы с радостью дала этот глупый ответ.

Но я так и не проронила ни слова в ответ.

По ночам Пэк Сын Джо обычно первым ложился в постель, согревая ее, и ждал меня. Но только сегодня он так и не лег рядом, позволив долгой ночи остыть.

* * *

На следующий день, в самый полдень, на стрельбище военного лагеря в удушающей тишине раздавался лишь звон тетивы.

Вроде бы они собирались просто ради забавы пострелять из лука, осматривая лагерь, но аура обоих мужчин была пугающей, словно они сошлись в смертельной схватке с вражеским полководцем на поле боя.

Вжи-и-ик! Тук!

Стрела, рассекшая воздух с пугающей скоростью, расколола оперение уже торчавшей в самом центре мишени стрелы и глубоко вонзилась.

Если бы это Чан Хё, военный чиновник, всегда серьезный во всем, так свирепо натянул тетиву, я бы не так удивилась. Но стрелу, что только что попала точно в цель, выпустил Пэк Сын Джо.

Тот самый господин повеса Пэк Сын Джо, которого я встретила в Пхеньяне, никогда не цеплялся за победу или поражение, будь то за игорным столом или за доской для падука. Он всегда твердил, что истинное удовольствие не в том, чтобы определить победителя, а в том, чтобы провести время с противником.

А теперь от этого всегда безмятежного повесы исходила жуткая жажда крови и упрямство человека, который стреляет, представляя на месте мишени своего заклятого врага.

Порыв холодного ветра в беспорядке растрепал полы его синего топо [2]. Но даже тогда холодный взгляд, прикованный к мишени, и рука, туго натянувшая тетиву, оставались прямыми и неподвижными, не дрогнув ни на дюйм.

[2] традиционная корейская верхняя одежда для мужчин из благородного сословия, разновидность халата.

И атмосфера, повисшая над стрельбищем, была столь же напряженной. Если бы это было состязание ради дружбы и забавы, они бы в перерывах между выстрелами выпивали холодное вино и обменивались веселыми шутками. Но сейчас двое мужчин не выпили ни глотка вина, не отпустили ни единой шутки и даже не обменялись ни словом.

Однако эта взрывоопасная аура давила не только на меня. Офицеры лагеря, слетевшиеся словно воробьи на мельницу в предвкушении зрелища, не смели издать ни звука и даже затаили дыхание.

В такие моменты кисэн должна была бы вмешаться, развлечь мужчин и разрядить обстановку, чтобы все прошло гладко. Но я просто сидела в густой тени беседки, плотно сомкнув губы, и наблюдала за поединком двух мужчин.

В мастерстве владения луком Пэк Сын Джо и Чан Хё действительно не уступали друг другу: что ни стрела, то точно в цель. Самый центр мишени был уже густо усеян стрелами и сильно разрушен. До меня донеслось перешептывание стоящих неподалеку чиновников.

— Ха, удивительное дело. Как это так, до сих пор не выявить победителя в состязании с самим господином командующим.

— Я-то думал, он обычный ученый, который только и делает, что стихи бормочет, сидя у себя в комнате, а он, оказывается, искусный лучник…

Услышав их признание в том, что они недооценили гражданского чиновника из столицы, я невольно усмехнулась.

Изначально этот человек собирался стать военным чиновником. И даже после того, как по настоянию моего отца он выбрал путь гражданского служащего, Пэк Сын Джо никогда не бросал занятия боевыми искусствами. Перед глазами всплыл гордый образ из прошлого: орабони Сын Джо, с завидным постоянством одерживающий победы на турнирах лучников, которые проводились по каждому празднику.

Но это лишь прошлое. Нынешний Пэк Сын Джо отточил свое мастерство стрельбы до такого совершенства, что оно было несравнимо с тем, что хранилось в моей памяти.

Даже когда в колчанах обоих мужчин осталось по одной стреле, череда ничьих упорно продолжалась.

Именно эта единственная стрела должна была определить победителя в напряженном состязании. Однако, судя по всему, что происходило до этого момента, оба соперника и напоследок пронзят самый центр мишени, закончив поединок ничьей.

— Ён, налей-ка чаю.

В этот момент Пэк Сын Джо поднялся в беседку, чтобы смочить пересохшее горло. Я молча наполнила чашку и протянула ему. То ли он догадался по моему движению, то ли я была настолько осторожна, боясь даже случайно коснуться его кончиками пальцев, но рука мужчины, тянущегося за чашкой, замерла в воздухе.

Поскольку я сидела, опустив взгляд, чтобы не встречаться с ним глазами, и притворялась скромной, я не видела выражения его лица. И хотя я не знала, с каким лицом он сейчас на меня смотрел, я чувствовала на себе его пристальный, обжигающий взгляд.

Он был догадливым человеком, поэтому наверняка понял, что я снова возвела высокую стену, как в момент нашей первой встречи.

В обычной ситуации этот человек мог бы зло подшутить, сказав: «Даже не знаю, кисэн я себе взял в спутницы или вдову-затворницу». Или же начал бы серьезно допытываться о причине моей внезапной холодности.

Но Пэк Сын Джо лишь застыл на месте, словно каменное изваяние.

И, осознав это с опозданием, я тоже замерла.

Ах, я снова совершаю ту же ошибку.

В памяти всплыло горькое сожаление, которое я испытала в апреле, стоя перед Пак Вон Чхулем. Если я собираюсь умолять его о спасении, я должна не просто цепляться за полы его одежды, но и пустить в ход все свои женские чары.

Но я не хотела, как тогда, выдавливать из себя фальшивую улыбку и протягивать руку цепному псу своего врага. Уж лучше покончить с собой, если, почувствовав мое отчуждение, он решит оставить меня здесь. В любом случае, мне все равно недолго осталось.

В тот момент, когда я безжалостно успокаивала свое сердце, стоящий передо мной мужчина тихо произнес странную фразу.

— Настанет день, когда ты поймешь, что и у меня не было другого выхода. А что делать со мной после, будет зависеть только от тебя.

Что это значит?..

Когда я резко вскинула голову, которую до этого упрямо опускала, Пэк Сын Джо уже развернулся и уходил прочь.

Поединок сразу же продолжился. Чан Хё первым вышел на позицию для стрельбы. Оправдывая свое звание свирепого военачальника севера, он нанес безупречный выстрел без малейшего колебания.

Тук!

Его последняя стрела безошибочно вонзилась точно в центр мишени, и лишь тогда напряженные губы Чан Хё расплылись в слабой улыбке. Офицеры, которые до этого затаили дыхание, следя за реакцией начальства, разразились оглушительными криками восторга, потрясшими стрельбище.

Однако праздничная атмосфера мгновенно испарилась, словно по мановению волшебной палочки, стоило Пэк Сын Джо вновь взять в руки лук и выйти на позицию. Все в напряжении затаили дыхание и, сглатывая слюну, устремили нервные взгляды на кончики его пальцев.

Лишь я одна была совершенно отстранена от этого момента, решающего исход поединка. Все потому, что Пэк Сын Джо вызвал сумятицу в моей душе и ушел.

Не было другого выхода… не было другого выхода… Какой смысл таился в этих словах?

К тому же, мне не нужно было досматривать этот поединок до конца. Если Пэк Сын Джо решает победить, он побеждает. Его стрела наверняка вонзится прямо в центр мишени, ни на дюйм не отклонившись.

Однако когда он натянул тетиву, моя твердая уверенность пошатнулась.

Пальцы, сжимавшие тетиву, дрожали. Настолько сильно, что это было отчетливо видно даже мне.

Взгляд, прикованный к мишени, потерял фокус и блуждал, словно у заблудившегося человека. Плотно сжатые челюсти свидетельствовали о том, что он борется с сильным волнением.

Вжик!

И тут стрела бессильно разрезала воздух, даже не долетев до мишени, и уткнулась в песчаную землю.

Это было нелепое поражение Пэк Сын Джо. Несмотря на явную победу Чан Хё, никто из офицеров, собравшихся на стрельбище, не осмелился поздравить его и закричать от радости, когда начальник стрелял без промаха. Пока все растерянно перешептывались, тяжелую тишину прервал сам проигравший.

— Я проиграл. Поздравляю с победой, господин.

Это не звучало как признание простого проигрыша в пустяковом состязании в стрельбе из лука. В этом жалком, опустошенном голосе слышалось скорее признание сокрушительного поражения в чем-то ином, на чем держалась вся его жизнь.

Каким же глупым и жестоким оказалось мое сердце. Теперь, когда в нем следовало видеть лишь цепного пса Квон Ик Сона, этот мужчина, бессильно опустивший свой ставший ненужным лук, вновь предстал передо мной как орабони Сын Джо. И казалось, будто его последняя стрела пронзила не песчаную насыпь, а прямо мою грудь.

Даже победитель Чан Хё не выглядел обрадованным. Как будто он верил, что последний поединок был нечестным, и спросил с задетой гордостью:

— Как так вышло, что на последнем выстреле твоя тетива, всегда такая твердая, вдруг дрогнула?

Причиной тому послужила интуитивная догадка о том, что Пэк Сын Джо проиграл не из-за нехватки мастерства: в последний миг, словно одержимый, он сам сдался.

Только тогда Пэк Сын Джо натянул на лицо свою привычную лукавую улыбку бездельника и, взмахнув, плавно раскрыл складной веер.

— С тех пор, как я покинул свой пост, я только и делал, что болел да предавался пьянству и распутству, совсем забросив тренировки, вот, видимо, руки и ослабли.

Его криво натянутая улыбка вновь потускнела в тени порхающего веера.

Я боялась, что Пэк Сын Джо решит отомстить за дневное поражение, устроив состязание в выпивке.

Но мое предположение, к счастью, не оправдалось. В тот вечер не было пьянки, подобной вчерашней.

Словно по предварительному сговору, ни один из мужчин не стал просить вина, и вместо резкого запаха алкоголя на веранде витал лишь ароматный, слегка горьковатый запах чая. Беседа между ними, лишенная винного дурмана, текла гораздо серьезнее, чем вчера.

— Меня беспокоит, что ты так печешься о безопасности министра Квона… Тебе известно, что в последнее время государь охладел к министру Квону и королеве, отчего министр пребывает в тревоге?

В ответ на слова Чан Хё Пэк Сын Джо лишь молча кивнул. По его загадочному лицу невозможно было понять, означает ли этот жест, что он знает о чувствах Квон Ик Сона, или же он признает тот факт, что государь и впрямь отвернулся от министра Квона.

— Ты, будучи Королевским секретарем и служа государю ближе всех, как расцениваешь намерения Его Величества?

Чан Хё задал вопрос прямо в лоб, чтобы Пэк Сын Джо не смог уйти от ответа. Словно в подтверждение того, что вопрос был непростым, Пэк Сын Джо лишь мял в руках чашку с чаем, колеблясь, а затем, словно смирившись, тяжело вздохнул.

— Я тоже не слышал о намерениях Его Величества. Вы же знаете, насколько он осмотрителен.

Я подумала, что он опять попытается уклониться от ответа, но он продолжил:

— Я осмелюсь высказать лишь свои собственные мысли… Хотя министр Квон и был главным соратником, возведшим государя на престол, как правило, если влияние такого соратника разрастается до такой степени, что он начинает заглядываться на трон, то в глазах монарха он становится бельмом.

Несмотря на то, что это высказывание было критикой властолюбия Квон Ик Сона, Чан Хё, вместо того чтобы проявить верность и осадить его, наоборот, согласился.

— Государь растет не по дням, а по часам и отращивает драконьи когти, но в глазах старого соратника он по-прежнему остается юным монархом, сидящим у него на ладони. Если они продолжат так расходиться, то в конечном итоге их ждет катастрофа…

Я, сидевшая тихо, словно меня здесь и не было, впала в ступор. Разве те, кто живет под покровительством влияния Квон Ик Сона, не критикуют у него за спиной то, как он расширяет свою власть?

С другой стороны, мне стало страшно. Ведь, если верить словам этих двоих, Квон Ик Сон может по своему усмотрению сменить того, кто сидит на троне, если государь откажется плясать под его дудку.

Какая нелепость, что тот, кто ложно обвинил моего невинного отца в государственной измене и приговорил его к смерти, сам оказался изменником. Вместо того чтобы понести наказание, враг возвышается так, что его власть затмевает небеса, и от одной мысли об этом кровь стынет в жилах. А предчувствие того, что может разразиться еще одна кровавая буря, заставляет темнеть в глазах.

К моему удивлению, Чан Хё, похоже, разделял мои чувства.

— Хоть это и было до того, как ты ступил во дворец, ты ведь помнишь, как нынешний государь взошел на трон?

— Разумеется.

— Кровь, пролитая в те дни, еще не высохла. Только-только страна обрела опору, и я поистине страшусь того, что может разразиться еще одна кровавая буря.

В голосе Чан Хё, который сам вызвался быть мечом государя и шел в авангарде прошлой кровавой бойни, слышалась глубокая усталость. У меня же это вызывало скорее усмешку, нежели сочувствие.

Похоже, даже верные псы, которые, казалось, готовы были броситься в огонь и в воду по одному лишь приказу Квон Ик Сона, не могли слепо бежать за обезумевшим хозяином, который гнал их к краю пропасти. И вправду, ведь они примкнули к Квон Ик Сону не из чистой преданности, а каждый ради собственной безопасности и выгоды, так что в этом не было ничего удивительного.

— Я полностью разделяю ваши опасения, господин командующий. Вернувшись в Ханъян, я постараюсь стать посредником между Его Величеством и министром.

Пока они вели этот тяжелый разговор о государственных делах, луна в небе, словно не выдержав его тяжести, склонилась к горизонту. Когда беседа на мгновение прервалась, Пэк Сын Джо стряхнул пылинки с одежды и поднялся.

— И не заметил, как стемнело. Мы, пожалуй, откланяемся. Вы тоже отдыхайте, господин командующий.

Я тоже хотела подняться вслед за ним, но Чан Хё так и остался сидеть в позе лотоса, словно врос в доски пола. И когда я подумала, что то, что он даже не ответил на пожелание спокойной ночи, не сулит ничего хорошего, он все же окликнул нас.

— Постойте.

Чан Хё посмотрел на Пэк Сын Джо, а затем перевел взгляд на меня.

— У меня есть личный разговор к Ён. Это не займет много времени.

Почему он не спрашивает моего разрешения, если хочет сказать что-то мне? Чан Хё спрашивал разрешения у Пэк Сын Джо так, словно тот был моим хозяином.

Но еще больше меня поразило поведение Пэк Сын Джо.

— Как пожелаете.

Разве не он клялся, что ни за что не оставит меня наедине с Чан Хё, и вот так легко отступает? В тот момент, когда я, широко раскрыв глаза, свирепо смотрела в спину предателя, направлявшегося в комнату.

Шурх.

Открыв раздвижную дверь и шагнув внутрь, он, словно собираясь закрыть ее за собой, повернулся и многозначительно улыбнулся мне. Как будто говоря, чтобы я не беспокоилась, ведь он будет следить из-за двери.

Шурх-шурх.

Дверь снова закрылась. На бумажной перегородке проступила его тень. Я не могла не беспокоиться. Мысль о том, что Пэк Сын Джо, находясь совсем рядом, может подслушать каждое слово, тоже пугала.

Возможно, потому что сегодня Чан Хё не был пьян, он сразу прочитал мои опасения.

— Тяжелый разговор сдавил грудь. Если вы не против, я бы хотел выйти в палисадник и поговорить под порывами ночного ветра.

— Хорошо.

Мы переместились в палисадник — место, где Пэк Сын Джо, возможно, и мог бы наблюдать за нами в щель между створками, но не услышал бы ни слова. Чан Хё, сказав, что у него есть разговор ко мне, лишь молча и неотрывно смотрел на меня. Этот тоскливый взгляд вызвал во мне неловкость, и я, сделав голос резче, поторопила его.

— Что же вы хотели мне сказать, раз позвали сюда?

Услышав мой вопрос, холодный, словно ночной воздух, Чан Хё тяжело вздохнул и заговорил.

— Барышня, прошлой ночью я совершил непростительную ошибку перед ученым Пэком. Прошу, простите меня.

— Верю, что вы больше не совершите подобной ошибки, напившись до беспамятства.

Вместо того чтобы простить его, я лишь бросила наказ.

— Обещаю.

Я надеялась, что на этом этот утомительный личный разговор закончится, но это было лишь начало.

— Однако, поймите, мои слова были не ошибкой, а искренностью.

Он снова несет чушь о том, что хочет заполучить меня. Я, не скрывая своего недовольства, всем своим видом выразила неприязнь и холодно отрезала.

— Господин командующий, разве я уже не отказала вам? С того дня мои чувства ни на йоту не изменились, и никогда не изменятся, так что оставьте эту затею.

Не оставив ему ни малейшей надежды, я холодно развернулась. Как и ожидалось, Чан Хё преградил мне путь. Зачем он произносит то, о чем следовало бы молчать, если так отчаянно желает заполучить меня?

— Это потому, что я твой кровный враг, который довел отца барышни до смерти?

— Зачем вы, прекрасно зная это, так мучаете меня?

— Но ведь барышня сама себя мучает.

Предчувствие того, что он произнесет еще одну запретную вещь, оправдалось.

— Почему ты охотно бросаешься в объятия Пэк Сын Джо, который совершил тот же грех, что и я?

Услышав этот жестокий вопрос, я задрожала, словно человек, получивший удар кинжалом.

Я не благородный муж и не смогу жить, не отомстив за свои обиды. Как только закипевшая от гнева кровь остыла, я вонзила в Чан Хё острые, как лезвие, слова.

— Ха, что значит один и тот же грех?

Я презрительно рассмеялась, глядя на него как на дурака.

— Как можно сравнивать предательство своих ради спасения собственной жизни с убийством невинного человека по ложному обвинению, дабы скрыть свои собственные, неизвестно какие, грязные дела?

Мне следовало бы понизить голос, помня о неподвижной тени за окном, но вырывавшееся вместе со словами негодование не позволяло взять себя в руки.

— Пусть Пэк Сын Джо и трус, но он не так злобен, как вы.

«Злобен». Это единственное слово, словно кинжал, вонзилось ему прямо в сердце. Лицо Чан Хё исказилось, как будто ему нанесли удар в самое уязвимое место.

Мое лицо тоже исказилось от нелепости происходящего. Неужели он до сих пор не понимал, насколько злодеянием было своими руками убить невинного человека?

Впрочем, знай он с самого начала свое место, он бы никогда не посмел питать ко мне эти подлые чувства.

— И к тому же, как можно сравнивать суженого, с которым собирался провести всю жизнь, с незнакомым врагом?

Я еще раз стиснула зубы и бросила в ответ:

— К мужчине, с которым мы выросли как брат с сестрой и которого я любила всю жизнь, как бы я его ни ненавидела, все равно остаются чувства. Но какие могут быть чувства к тому, кто с самого начала был моим врагом?

Стоило лишь раз открыть этот сосуд, как из меня нескончаемым потоком полилась ядовитая злоба, даже без моих усилий.

— И прежде всего, господин командующий, вы не имеете права осуждать меня, что бы я ни делала. Разве не из-за вас я превратилась в наивную дурочку, которая, будучи брошенной своим возлюбленным, отчаянно пытается вновь оказаться в его объятиях?!

Как же жалко я выглядела, до сих пор называя бросившего меня мужчину «возлюбленным» и глотая слезы. Видимо, этот зверь воспринял это как шанс вцепиться в меня.

Чан Хё потянул ко мне руку. Как ты смеешь жалеть меня? По какому праву ты пытаешься меня утешить?

Я с содроганием отмахнулась от его руки. Отступив на шаг, я снова посмотрела на него полными красного от презрения глазами.

— Господин командующий, в конце концов, вы тоже хотите, чтобы я оказалась в объятиях врага, не так ли? Вас лишь злит, что этот враг — не вы.

Чан Хё, с лицом человека, потерпевшего сокрушительное поражение, медленно кивнул.

— Я не осуждаю тебя. Но в остальном… барышня права.

Голос полководца, повелевающего севером, звучал до боли жалко.

— Я также знаю, что в сердце барышни нет для меня места. И мне прекрасно известно, что ты цепляешься за мужчину, который бросил тебя, не потому, что ты глупая и наивная девочка.

Чан Хё тяжело вздохнул, словно моя ситуация разрывала ему сердце.

— Жизнь подобна падению в бездну, поэтому, даже если тебя снова обманут, ты не могла не возжелать Рая.

Я лишь кусала губы, не в силах ничего ответить. И тогда, словно заметив брешь в моей броне, голос Чан Хё приобрел еще более печальный оттенок.

— Мне жаль барышню, которая вынуждена видеть пустые мечты, которым суждено разбиться вдребезги. Вскоре Пэк Сын Джо навсегда уедет в Ханъян и больше никогда не будет искать барышню, и я боюсь за твое сердце, которое после этого будет гнить заживо.

В любом случае, отмеренный мне срок жизни невелик. Это значит, что у меня даже не останется времени гнить заживо в одиночестве после отъезда Пэк Сын Джо.

— Барышня вольна мечтать, но после пробуждения, прошу, подумай о своем положении.

Мужчина, не зная, что это положение уже определено, нес нелепую чушь.

— Когда Пэк Сын Джо уедет, тебе придется вернуться в лапы Пак Вон Чхуля. Чем жить так, лучше иди ко мне.

Я, высоко подняв голову, прямо высмеяла его наглое предложение.

Привет! Главы до финала можно прочитать на Бусти и в моей читалке, здесь обновы выходят реже.

boosty.to/novelslab

t.me/tenebrisverbot

— Да чем же вы, господин командующий, отличаетесь от губернатора Пак Вон Чхуля? Для меня вы все равно что враги, от которых несет кровью моих родителей.

— Нет, я другой. Я искренне раскаиваюсь.

Теперь я уже не могла над ним смеяться. Меня охватило непреодолимое желание ударить его по этой бесстыдной физиономии.

— Когда я вытащил из ледяного колодца барышню, пытавшуюся покончить с собой, и поднял на руки… я впервые кожей ощутил всю тяжесть совершенного мной греха. Барышня, умоляю, дайте мне возможность искупить свою вину перед вами.

У меня заломило затылок от напряжения. От злости и возмущения я сквозь стиснутые зубы яростно бросила:

— И вы смеете называть искуплением желание утолить свою похоть с той, у которой просите прощения?

К моему удивлению, Чан Хё, услышав мои столь откровенные слова, пришел в смятение и поспешил возразить:

— Это не похоть, а искренние чувства. Я докажу вам свою искренность тем, что и пальцем к вам не притронусь.

— Если вы действительно хотите доказать свое раскаяние! — Я посмотрела на него налитыми кровью глазами. — То добейтесь снятия ложного обвинения с моего отца или признайтесь во всех своих грехах перед государем!

Мужчина, который до этого бойко отвечал, при этих словах плотно сжал губы и не проронил ни слова. Это было до смешного жалкое зрелище.

— У вас не хватает на это смелости, и вы лишь вымаливаете прощение, болтая своим дешевым языком, недостойным военачальника, повелевающего севером. Мне стыдно за вас.

В этот миг голова военного чиновника, который оставался непреклонным даже под порывами сурового северного ветра, бессильно опустилась.

— Барышня права. Как бы это ни было недостойно военачальника, я, как и Пэк Сын Джо, тоже трус, страшащийся смерти.

Неужели он думал, что, признавшись в своей слабости, я, как и Пэк Сын Джо, проявлю хоть каплю сочувствия и брошусь к нему в объятия? Это было глупое заблуждение. Ведь я только что отвернулась даже от Пэк Сын Джо.

— В таком случае, так и продолжайте жить, будучи злобным и трусливым человеком, до скончания своих дней.

Оставив остолбеневшего от моих слов мужчину, которые были холоднее зимней стужи, я безжалостно отвернулась и пошла прочь.

Я думала, что стоит мне выплеснуть весь яд, скопившийся в душе, всю злобу, что я собирала на самом дне своего сердца, и мне станет легче.

Но вместо этого перед глазами потемнело, словно я сама отравилась собственным ядом. Мне хотелось освежиться, но я не могла оставаться снаружи, где Чан Хё, словно каменное изваяние, продолжал бродить вокруг.

С трудом взяв себя в руки, я вошла в комнату, и Пэк Сын Джо, сидевший в темноте, обеспокоенно спросил:

— Что за чушь наговорил этот человек, раз ты так разозлилась?

Судя по его вопросу, он слышал, как я повысила голос, но не разобрал всех слов. Я втайне с облегчением вздохнула и напустила на себя недовольный вид:

— Очередные уловки. Я бесчисленное количество раз отвергала его, а он все не слушал, вот я и не выдержала, повысив голос.

— …

— Спасибо, что присматривали за мной. Вы, должно быть, устали, давайте ложиться спать.

Я вежливо поставила границу, чтобы он больше ни о чем не спрашивал. Однако мужчина, сидевший неподвижно спиной к лунному свету, продолжал смотреть на меня, а затем тихо пробормотал:

— Как я могу уснуть, когда тебя нет в моих объятиях…

К чему эти тоскливые речи?

Я все еще оставалась наивной дурочкой, поэтому легла рядом с ним. Но то, что я отвернулась к стене, было, пожалуй, из-за того, что из всех чувств к нему осталась лишь обида.

Из-за того, что я все еще была взбудоражена, я забыла распустить волосы перед тем, как лечь в постель. Когда я попыталась приподняться, мужчина, лежавший сзади, вытащил шпильку.

— Я сам распущу их.

Он вынул все украшения, распустил мне волосы, а затем, как всегда, обнял за плечи и похлопал. Однако теперь столь теплого прикосновения было недостаточно, чтобы растопить мое заледеневшее сердце.

Вместо того чтобы прижаться к нему, я свернулась калачиком, словно пытаясь защитить саму себя. Стоило закрыть глаза, как обида подступала к горлу, грозя вылиться слезами, поэтому я лежала с широко открытыми глазами, свирепо пялясь в ни в чем не повинную стену.

В лунном свете, пробивавшемся сквозь окно, что-то тускло блеснуло, привлекая мой взгляд. Это была серебряная шпилька, которую Пэк Сын Джо держал в руке.

Другие украшения он давно положил у изголовья, но эту шпильку не выпускал из рук и все поглаживал. Белый нефритовый лотос, окутанный лунным светом, казался бледным, словно замерзающий цветок лотоса под холодным снегом.

Словно я сама.

Эта шпилька с белым лотосом вдруг показалась мне насмешкой. Хотя разве когда-то было иначе?

Не в силах этого выносить, я крепко зажмурилась, а Пэк Сын Джо, словно доверяя мне тайну, тихо прошептал мне на ухо:

— Забудь о страхах и тревогах, и спи. Я обязательно дам тебе… то, чего ты так отчаянно желаешь.

Притворившись спящей, я молча усмехнулась про себя.

Все-таки мужчины все одинаковы.

Поскольку я подумала, что он, спохватившись, ни с того ни с сего завел эту бесполезную песню о том, что подарит мне первую ночь.

На следующий день Пэк Сын Джо вывел меня из гостевого дома. Я подумала, что у него есть какие-то дела, но он просто бродил по военному лагерю.

То он шел в конюшни, такие же огромные, как и стрельбище, и подолгу рассматривал боевых лошадей, недавно поступивших из Еджина, то поднимался на высокую башню и долго любовался видом на уезд Йонбён и внутреннюю территорию лагеря.

Поскольку он сам говорил, что готов пойти на нарушение государственных законов, лишь бы заполучить этих лошадей, его пристальный интерес был понятен.

Но что такого особенного в обыденном зрелище людей, снующих по улицам подобно муравьям? Он был настолько поглощен этим, что не проронил ни слова в мою сторону, что показалось мне весьма странным.

Среди этой толпы размером с муравьев мой взгляд привлекала лишь Мору, которая бродила по двору правительственного учреждения в поисках отца.

То ли он с опозданием понял, что притащил меня в скучное место и бросил словно ненужный мешок с зерном.

— Ён, давай займемся тем, что доставит удовольствие тебе.

Спустившись с башни и направляясь к внутренним покоям, Пэк Сын Джо неожиданно предложил. Но я не смогла ответить сразу.

То, что доставит мне удовольствие…

Прошло уже так много времени с тех пор, как я заботилась лишь о выживании и забыла о собственных радостях. И вот, когда представилась возможность, я совершенно не знала, как и чем себя развлечь. В голове крутились лишь привычные навыки.

— Где бы нам одолжить каягым, чтобы поиграть?

— Если мы это сделаем, слетятся назойливые букашки.

Под «букашками», несомненно, подразумевался Чан Хё, который, услышав звуки моей игры на каягыме, примчался бы со скоростью ветра. От этих слов даже крохотная искра интереса, которая начала было разгораться, мгновенно потухла.

— Тогда…

В тот самый момент, когда я, шагая за Пэк Сын Джо, думала, чем бы нам заняться, в глаза бросилось стрельбище, где вчера двое мужчин устроили свирепый поединок. Увидев это место, которое сейчас было совершенно безлюдным, из моей груди вырвался неожиданный порыв:

— Я бы хотела пострелять из лука.

Струна каягыма или тетива лука — это одно и то же, только пишутся иероглифы по-разному. Мне казалось, что если я вдоволь постреляю, то эта тяжесть в груди хоть немного отступит.

Но проблема заключалась в том, что я была женщиной, которая не то что не умела целиться в центр мишени, но даже не знала, как натягивать тетиву. Однако рядом со мной находился мужчина, который, хоть и вонзил вчера стрелу в песок, на деле был непревзойденным лучником, бьющим точно в цель.

— Господин, не могли бы вы научить меня стрелять из лука?

Услышав мою дерзкую просьбу, Пэк Сын Джо сделал вид, что удивлен, а затем его губы изогнулись в улыбке, словно лук.

— Конечно.

Только я хотела обрадоваться его быстрому согласию, как он, погладив подбородок, с серьезным видом пробормотал нечто совершенно нелепое, испортив весь момент.

— Впрочем… ты права. Разве можно убить мужчину размером с медведя каким-то ынжандо?

— Я не прошу учить меня убивать людей!

Мой возмущенный вскрик, по-видимому, пришелся ему по душе, потому что Пэк Сын Джо громко и искренне рассмеялся, чего не делал уже очень давно. Глядя в его ненавистный затылок, я последовала за ним на стрельбище.

Мой учитель по стрельбе поставил меня на огневой рубеж, повесил за спину колчан со стрелами, который лежал в углу беседки, и взял один лук.

— Чтобы не пораниться, нужно правильно стоять.

Вместо того чтобы сразу дать лук, он начал учить меня, как правильно стоять, чтобы не потерять равновесие от отдачи при выстреле.

— Ноги нужно расставить вот така…

— ...

— Что не так?

— Ничего.

Я не могла сказать ему, что это в точности те же слова, которые он иногда произносил, когда раздевал меня. Не знаю, что на меня нашло, почему во время обучения такому благородному боевому искусству я вдруг вспомнила об этих пошлых играх тел.

С того момента я собралась с мыслями, сосредоточилась изо всех сил, изучая правильную стойку, и, наконец, встала лицом к мишени. Я подумала, что теперь он даст лук, но Пэк Сын Джо вплотную подошел ко мне со спины.

— А теперь давай выпустим первую стрелу.

Приняв ту же позу, что и я, мужчина своей огромной рукой одним движением обвил мою талию, притянул к себе и прижался всем телом.

В тот миг, когда спина без единого зазора соприкоснулась с его твердой грудью, наши склоненные тени слились воедино. Запах моей пудры смешался с запахом его туши, и от этого ударившего в нос аромата закружилась голова.

Не понимаю, почему мой учитель стрельбы из лука, которого я попросила научить меня стрелять, так бесстыдно обнимает свою ученицу посреди бела дня.

Его горячая рука накрыла левую руку, державшую древко лука. Пэк Сын Джо положил стрелу поверх большого пальца, который уже начал краснеть.

Другой рукой он обхватил правую руку, заставляя взяться за тетиву. Между хрупкими пальцами, привыкшими лишь перебирать струны каягыма, переплелись длинные, узловатые пальцы мужчины.

Неужели эти мозоли появились от того, что он бесчисленное количество раз натягивал тетиву? Каждый раз, когда кончики его пальцев, твердые и грубые, совсем не подобающие гражданскому чиновнику, касались моих рук, я вздрагивала.

К прикосновениям Пэк Сын Джо я уже привыкла, но сейчас они казались неловкими. И все же глупое сердце по-прежнему трепетало, что приводило в крайнее замешательство.

— Смотри только в центр мишени.

Мужчина наклонил голову и посмотрел через мое плечо прямо на далекую мишень. Но я словно ослепла и не видела ее. Чувствовала лишь, как его подбородок мягко касается плеча, и ощущала жар щеки, опасно скользящей по моей.

— Отбрось все посторонние мысли. Не позволяй летящим перед глазами лепесткам или своему дрогнувшему сердцу ослепить тебя.

Высоко подняв мою руку, сжимавшую лук, над головой, Пэк Сын Джо прошептал это так, словно прочитал мысли. Разве он не понимает, что жар губ, почти касающихся уха, еще больше будоражит сердце? А ведь сейчас голова забита исключительно посторонними мыслями.

Я в полной мере испытывала то же, что чувствовал вчера Пэк Сын Джо, когда, встретившись со мной взглядом, его сердце безнадежно дрогнуло, и он всадил последнюю стрелу в землю.

— А теперь попробуй натянуть тетиву.

Я задержала дрожащее дыхание. В этот миг грудь обнимавшего меня мужчины тоже перестала вздыматься, и дыхание, щекотавшее щеку, замерло.

Мы, словно став единым целым, вместе начали медленно натягивать тетиву с вложенной стрелой. Но лук сгибался не от моей, а от его силы, так что получалось, будто не я стреляла из лука, а Пэк Сын Джо, просто одолжив мое тело.

Но я не могла оттолкнуть его и попросить отойти подальше, сказав, что справлюсь сама. На это просто не было сил.

Сначала, когда он прижался ко мне, я думала, что это лишь предлог, чтобы удовлетворить свои пошлые желания под видом обучения стрельбе из лука. Так было до тех пор, пока не поняла, насколько тугой и жесткой, словно бычья жила, была тетива.

Если бы Пэк Сын Джо не натягивал ее за меня, я бы не смогла оттянуть ее ни на дюйм. Даже сейчас сила натяжения была настолько огромной, что я боялась: стоит ему отпустить руки, как мою руку потащит за тетивой и вывернет вперед.

Если натянуть лук один раз так трудно, как же можно делать это подряд десять, а то и десятки раз? Тетива была так туго натянута, что дрожала, словно осиновый лист, но рука державшего ее мужчины оставалась непоколебимой, как могучее дерево. Внезапно эта рука показалась поистине невероятной.

Пока мы натягивали тетиву, наконечник стрелы медленно опустился и указал прямо перед нами. Мне казалось, что он указывает в центр, но, видимо, глазомер меня подвел, потому что Пэк Сын Джо слегка наклонил лук, прицеливаясь в мишень.

— Сейчас.

В тот момент, когда горячее дыхание снова обожгло ухо, пальцы мужчины широко раскрыли пальцы, сжимавшие тетиву.

Вжик!

Тетива отскочила вперед, и стрела со свистом пронеслась, больно задев воздух у самого уха. Я должна была до самого конца сохранять ровную стойку, не дрогнув ни мускулом, но, испугавшись резкого свиста ветра, невольно вжала голову в плечи.

Тук!

Стрела, сорвавшись с тетивы, в мгновение ока пересекла просторное стрельбище и с глухим стуком глубоко вонзилась в мишень вдалеке. Лишь услышав этот пробирающий до костей, бодрящий звук, я расправила съежившиеся плечи.

— Ух ты… Мы попали в мишень!

Выстрел был сделан не моими силами, да и целилась не я. Это было достигнуто лишь благодаря физической силе и мастерству Пэк Сын Джо, но я все равно не могла скрыть радости.

Однако, приглядевшись, увидела, что стрела отклонилась от центра и чудом держалась на самом краю мишени. Должно быть, это из-за того, что в момент выстрела я испугалась и дрогнула, сбив прицел.

От этого во мне вспыхнуло упрямство. Стоя перед мужчиной, который с довольной улыбкой смотрел сверху вниз, я крепко сжала кулаки.

— Я попробую еще раз.

В этот раз я обязательно попаду в самую середину. Пэк Сын Джо тихо рассмеялся и достал из колчана новую стрелу. Он снова вложил ее поверх моей руки и тайком прошептал на ухо:

— А теперь представь, что эта мишень — морда Пак Вон Чхуля, и давай пронзим ее.

В это мгновение по позвоночнику пробежали мурашки. Пак Вон Чхуль. При звуке этого имени в глазах, прикованных к мишени, словно лесной пожар, вспыхнула жажда убийства.

Давай-ка размозжим голову Пак Вон Чхулю.

То, что Пэк Сын Джо снова вплотную прижался к спине, больше не вызывало смущения. Наоборот, я сама крепче прижалась к нему, опираясь всем весом, и мы снова натянули тетиву.

Тук!

С радостным звуком стрела вонзилась в красную точку — самый центр мишени. Вообразив, что этот ярко-красный цвет — кровь, брызнувшая из головы этого мерзавца Пак Вон Чхуля, я почувствовала, как тяжесть в груди хоть на миг, но отступила.

Что ж, тогда следующий — Квон Ик Сон.

Я, словно слившись воедино с молчаливо одалживающим мне свою силу Пэк Сын Джо, продолжала натягивать тетиву, безжалостно пронзая звериные морды кровных врагов, заслуживающих смерти.

И вот, когда я, словно безумная, стреляла из лука, выплескивая запертую внутри убийственную ярость, это случилось.

— Ха-ха-ха! Раз уж вы так говорите, господин командующий, я даже не знаю, куда деваться от смущения.

Громкий мужской голос, принесенный ветром, отвлек внимание. Я уже собиралась натянуть тетиву, но остановилась и повернула голову: по дороге, в окружении мужчин, похожих на купцов, сюда направлялся Чан Хё.

Чан Хё еще не заметил меня. Расстояние было довольно большим, к тому же казалось, что он слишком увлечен разговором со своими спутниками.

Но я, узнав его, похолодела и застыла. Прошлой ночью, когда я осыпала Чан Хё ядовитыми упреками в темноте, мне было легко на душе, но встретиться с ним лицом к лицу прямо сейчас, при ярком свете дня, было крайне неловко. И даже просто глядя издалека на эту фигуру, совершенно не соответствующую его званию, я снова почувствовала, как грудь сдавливает от тяжести.

В отчаянной попытке избежать неловкой встречи, я хотела было поспешно отвернуть голову к мишени. Как вдруг крепко обнимавший меня мужчина резко развернулся в сторону, и я, ведомая его силой, тоже повернулась туда же.

И вот так, оказавшись лицом к лицу с группой Чан Хё, Пэк Сын Джо, сжимая мою руку, натянул тетиву так туго, что она, казалось, вот-вот лопнет. Беспомощно следуя за его движениями и готовясь выпустить стрелу в совершенно нежелательном направлении, я вдруг поняла.

Он собирается выстрелить в Чан Хё.

Мгновенно побледнев, я с криком вцепилась в тетиву изо всех сил, словно от этого зависела моя жизнь.

— Господин!

Но отчаянная попытка остановить его была уже запоздалой. Как только наконечник стрелы нацелился в голову Чан Хё, Пэк Сын Джо грубо, словно отбрасывая, разжал мои переплетенные с его пальцами руки, и тетива, не выдержав неудержимой силы, безжалостно выскользнула из рук. Одновременно с этим стрела, несущая в себе жажду крови, свирепо рванула вперед.

Вжи-и-их!

Впервые в жизни звук стрелы, рассекающей воздух, показался настолько пугающим. Остро заточенный наконечник, зловеще сверкнув синевой под лучами полуденного солнца, на огромной скорости полетел в сторону Чан Хё.

Я была в таком ужасе, что не могла даже закричать. Неужели он всерьез собирается убить чиновника высшего ранга, да еще и полководца, охраняющего север, прямо посреди бела дня, на глазах у множества людей?

Одно дело, если бы это я, охваченная жгучей обидой, попыталась убить его. Но то, что это делает Пэк Сын Джо, было поистине шокирующе.

Намерения этого человека были совершенно непостижимы. Хоть в личных делах он и скалился на Чан Хё, считая его соперником, разве в политике они не были единомышленниками? И вдруг ни с того ни с сего пытается его убить.

Вжик. Стук!

Стрела, в мгновение ока преодолевшая это огромное расстояние, с глухим звуком глубоко вонзилась во что-то.

Земля, на которую собирался ступить Чан Хё. Вонзись она хоть на цунь позади, и она бы пронзила его насквозь.

Чан Хё остановился как вкопанный, посмотрел на стрелу у своих ног, а затем поднял голову. Его взгляд устремился на Пэк Сын Джо и меня, которые, все еще держа лук, стояли вплотную друг к другу, словно одно целое.

Как только он увидел нас, взгляд Чан Хё потемнел. Было видно: он сразу понял, что это не случайная ошибка неумелого новичка.

Пока я стояла в оцепенении, не зная, что делать, Пэк Сын Джо — виновник этого инцидента — обхватил меня за талию обеими руками и прижал к себе еще крепче, а затем с наигранной беззаботностью крикнул:

— Эта малышка впервые держит лук, поэтому, кажется, совершила большую оплошность! Господин командующий, вы же благородный муж, поэтому, несомненно, простите ей эту оплошность!

Слово «оплошность» прозвучало как-то зловеще. Словно он имел в виду: «Моя оплошность, что я не пронзил сердце Чан Хё с первого раза».

Но я понимала. Пэк Сын Джо с самого начала не собирался пронзать сердце Чан Хё. Он целился именно под ноги.

Так как я ненавижу Чан Хё до такой степени, что хочу его убить, это было предупреждением: не приближайся ко мне больше.

* * *

Солнце клонилось к западу, окрашивая горы в закатные цвета.

Пока Пэк Сын Джо бродил по рынку, пытаясь успокоить Соль Рён, которая была крайне рассержена инцидентом на стрельбище, Тэ Ган, которого не было видно весь день, наконец нашел его.

Сын Джо подошел к центру заднего двора и остановился. Оттуда открывался вид на Соль Рён, которая сидела на веранде вместе с Мору и жевала тток, но расстояние было достаточным, чтобы их разговор не долетел до нее.

Он молча запечатлел в памяти ее лицо, ставшее в лучах заката еще больше похожим на цветок, и тихо произнес:

— Что с той повозкой?

Сегодня на рассвете, как только открылись городские ворота, в военный лагерь Йонбён въехала одна повозка. Тэ Ган все это время тайно следил за ней, поэтому и исчез.

— Под видом дров там был спрятан женьшень.

— Как я и думал.

Тэ Ган настороженно огляделся по сторонам, а затем тайно достал из-за пазухи украденный с трудом корень женьшеня и протянул ему. Сын Джо, прикрыв корень широким рукавом, внимательно осмотрел его, и на его губах появилась холодная усмешка.

— Фальшивый женьшень, настолько искусный, что его можно выдать за дикий.

Прямо как тот, что до сих пор ходил по всей провинции Пхёнандо. И такой же, как тот фальшивый женьшень под видом дикого, который он тайно раскрыл в дворцовой аптеке.

Спрятав фальшивый женьшень, который послужит доказательством, глубоко в рукав, Сын Джо спросил Тэ Гана:

— Что они сделали с товаром?

— Я видел, как они делили его в безлюдном складе. Тридцать процентов, по их словам, отправят в канцелярию провинции Пхёнандо, а остальные семьдесят — погрузили на повозки торговой гильдии.

— Должно быть, это Ом Гиль Пхён.

Тот самый человек, с которым Чан Хё разговаривал сегодня у стрельбища. Он был тайным приспешником Квон Ик Сона и незаменимым человеком в грандиозной мошеннической схеме с фальшивым женьшенем и контрабандой, организованной министром Квоном.

Ом Гиль Пхён, используя торговую гильдию, вел контрабандную торговлю с чжурчжэнями за границей и торговцами из династии Мин, что было строго запрещено государственными законами.

Именно Чан Хё, командующий войсками провинции, который должен был охранять границы и контролировать иностранцев, тайно открывал для них границы, предоставлял защиту и служил надежной опорой.

Внезапно перед его глазами живо всплыло выражение лица этого мерзавца, когда он увидел лук в руках Соль Рён, стоящей в его объятиях сегодня днем. Такое лицо, словно получил пощечину от любимой женщины.

На самом деле, он хотел, чтобы Соль Рён ударила его прошлой ночью, но, с другой стороны, не хотел этого. Ведь если ударить этого каменного истукана, ее хрупкие, как лепестки, руки могут разбиться.

Поэтому Сын Джо одолжил Соль Рён свою силу. Чтобы она могла не только сказать о своих чувствах, но и наглядно показать их. Вспоминая нелепый вид Чан Хё, он невольно рассмеялся.

Несгибаемый характер Соль Рён, которая не отвечает врагу неуместной привязанностью в благодарность за спасение жизни, вызывает гордость. Конечно, когда этот характер будет направлен на него, ему будет уже не до смеха.

Но сейчас было не время предаваться личным развлечениям или переживаниям. Он быстро отбросил все мысли и вернулся к своим обязанностям с холодной рассудительностью.

— Что с той повозкой, которую разгрузили?

— Она все еще в городе, но, вероятно, переночует и двинется в путь завтра.

— Оставь тайные метки на всех повозках: от той, что привезла женьшень, до тех, на которые его перегрузили. А сам немедленно отправляйся за пустой повозкой. Я поеду следом, не спеша.

Ему нужно было передвигаться с женщинами, да еще и притворяться праздным гулякой, поэтому он не мог торопиться.

В любом случае, спешить было некуда. Скорее всего, конечным пунктом этой пустой повозки была деревня Сонамголь в глубине гор Мёхянсан.

— Наконец-то мы нашли их прогнившее логово.

В голосе Тэ Гана звучало волнующее ожидание того, что конец этого долгого пути уже не за горами.

— Должно быть, так...

Однако ответ Сын Джо был таким же холодным, как осенний ветер. В момент, когда следовало бы радоваться, хозяин Тэ Гана, казалось, был лишен энергии.

— Господин, конец этого заветного желания, ради которого вы стискивали зубы, наконец-то близок. Разве скоро вы не утолите эту глубокую обиду, которая заставляла вас проводить ночи без сна?

Прошло целых пять лет. Годы, в течение которых он добровольно стал цепным псом своего врага и терпел унижения, ожидая подходящего момента. Конец этой пропитанной ненавистью мести был уже так близко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Сын Джо кивнул в знак согласия, но в его жесте по-прежнему не было радости.

— Но почему же вы выглядите таким печальным?..

Должно быть, верный Тэ Ган спросил об этом из-за желания разогнать глубокую печаль на лице своего хозяина, даже если для этого придется пожертвовать собственной жизнью.

Но даже непревзойденная преданность и ловкость не могли ничем помочь в этом деле.

Погруженные в раздумья глаза Сын Джо молча следили за Соль Рён. За женщиной, чьи мысли невозможно было прочесть, словно она была нарисованным цветком, который прекрасен, но чей аромат невозможно уловить.

Причина этой глубокой печали… в страхе, что конец этой мести станет и концом отношений с супругой.

Сын Джо вспомнил вчерашнюю сцену в палисаднике. Возможно, вскоре именно он окажется на месте Чан Хё: отвергнутый, не получивший от Соль Рён ни малейшего шанса и одиноко стоящий в беспросветной тьме.

В этот вечер Чан Хё пренебрег своими обязанностями хозяина развлекать гостя. Возможно, это, наоборот, было проявлением заботы о нем.

Когда он, закончив работу поздно ночью, тяжелой поступью вошел в гостевой дом, раздвижная дверь соседней комнаты со скрипом открылась, и на пороге появился Пэк Сын Джо.

На бумажном окне отчетливо виднелась женская тень. Возможно, для Соль Рён было мучением даже просто обменяться с ним приветствиями. В тот момент, когда Чан Хё собирался придумать предлог, чтобы уйти, Пэк Сын Джо, к счастью, вышел на веранду один и плотно закрыл за собой дверь.

— Вы поздно закончили. Должно быть, много работы.

— Так получилось… Прошу прощения, что не смог исполнить свой долг хозяина и оставить дорогого гостя, проделавшего такой долгий путь.

— Что вы. Это я должен просить прощения за то, что на два дня отвлек человека, на котором лежит тяжелая обязанность охраны границ.

— Вовсе нет.

Пэк Сын Джо молча улыбнулся, прищурив глаза, а затем дал понять, что вышел из комнаты не просто для того, чтобы поздороваться.

— В любом случае, можете больше не беспокоиться об этом. Ведь сегодня последняя ночь, когда мы злоупотребляем вашим гостеприимством.

— Что вы только что сказали?..

При известии о том, что это последняя ночь, спокойный голос Чан Хё дрогнул.

— Завтра, как только рассветет, мы снова отправимся в путь. За это время я стал вашим должником за оказанный нам теплый прием.

Глаза Чан Хё беспокойно забегали. Прощание наступило гораздо раньше, чем планировалось изначально. Было очевидно, что это решение было принято из-за того, что Соль Рён не могла выносить его присутствия.

Ведь она даже выпустила стрелу, намереваясь оборвать его жизнь. Если она считает его лишь кровным врагом, то правильным поступком для мужчины было бы отказаться от нее без сожалений и отступить.

Но как чувства, которые он лелеял на протяжении целых пяти лет, могут исчезнуть за один день? Если бы это была поверхностная привязанность, которую можно так легко вырвать с корнем, он бы и не начинал.

Хоть он и потратил весь сегодняшний день, стараясь усмирить эти чувства, при словах о том, что она уезжает, плотина в его сердце рухнула, и эмоции начали бушевать.

Пэк Сын Джо наверняка заметил его волнение, но заговорил совершенно беззаботным тоном:

— Жаль уезжать просто так, поэтому давайте выпьем по чарке на прощание.

Чан Хё с каменным лицом покачал головой.

— От вина я откажусь. Но с удовольствием выпью чаю.

Отказывать уезжающему гостю было невежливо, поэтому он согласился, но к вину прикасаться не собирался.

Все из-за того, что просьба женщины больше не напиваться и не молоть чепуху глубоко запала ему в душу. Хоть она и отдалялась от него навсегда, из-за своих чувств он не хотел предстать в ее глазах мужчиной, который так легко нарушает обещания.

— Это разговор, для которого нужно прибегнуть к силе крепкого вина.

Но, похоже, у Пэк Сын Джо был очень важный разговор, так что Чан Хё пришлось отступить от своих принципов.

Вскоре на одной стороне деревянной веранды был накрыт скромный стол с закусками. Видимо, разговор был настолько секретным, что не предназначался для ушей Соль Рён, поэтому они расположились вдали от комнаты, где она находилась.

Чан Хё поднял чарку, но так и не пригубил ни капли. Он лишь молча наклонял кувшин, наполняя чарку гостя, который, казалось, мог заговорить только после того, как выпьет.

Пока Пэк Сын Джо в одиночестве пил вино, взгляд Чан Хё неотрывно следил за тем, что происходило за его спиной. На освещенной бумажной двери соседней комнаты смутно вырисовывался хрупкий силуэт Соль Рён.

Судя по размеренным движениям рук вверх и вниз, она, должно быть, шила. Глядя на ее изящную фигуру, в нем снова проснулось желание поселить ее в своих покоях и каждую ночь любоваться этим зрелищем.

Чан Хё холодным взглядом посмотрел на сидящего перед ним мужчину. Пэк Сын Джо, должно быть, и не догадывается, что, беспутно забавляясь с этой благородной женщиной, он невольно и жестоко разрушает ее жизнь.

В этот момент он понял, что не может больше ждать, пока Пэк Сын Джо заговорит первым. Потому что держать в себе слова, которые он должен был сказать, стало невыносимо.

— Что ты собираешься делать с Ён, когда покинешь Пхёнандо?

Ему нужно было знать: собирается ли Пэк Сын Джо хладнокровно бросить ее здесь или же выкупит и заберет с собой в Ханъян.

Попытка выкупить «Ён» неминуемо приведет к тому, что Пэк Сын Джо узнает: она — брошенная им невеста, а значит, ее нельзя просто так вычеркнуть из реестра кисэн. Поскольку Соль Рён не хотела, чтобы ее прошлое раскрылось, Чан Хё был готов любыми способами отговорить Пэк Сын Джо, если тот будет настаивать на том, чтобы забрать «Ён».

Однако ответ Пэк Сын Джо, небрежно брошенный им после осушения чарки, превзошел все ожидания Чан Хё.

— Вы, господин командующий, заберите Ён к себе.

«Что я только что услышал?..»

Сначала Чан Хё не поверил своим ушам.

— Об этом я и хотел поговорить с вами перед отъездом.

А когда понял, что не ослышался, засомневался в Пэк Сын Джо.

— В твоих словах нет логики. До сих пор ты видел во мне соперника и был настороже, с чего бы вдруг такая перемена: ты с радостью готов уступить мне свою возлюбленную?

На строгий вопрос Чан Хё Пэк Сын Джо, казалось, найдя в этом что-то смешное, покрутил в руках чарку и тихо рассмеялся.

— Причина, по которой я был так враждебно настроен к вам до сих пор…

Не договорив, он оглянулся назад, затем наклонился вперед и понизил голос.

— Не потому, что ненавидел вас как соперника. Просто Ён была очень напугана вашими пылкими чувствами, поэтому я лишь служил ей щитом.

От этого признания лицо Чан Хё вспыхнуло.

— Если бы я действительно хотел завладеть этой кисэн, я бы уже вычеркнул ее имя из реестра и поселил бы в своем доме.

Услышав слова, которые он никак не мог взять в толк, Чан Хё нахмурился.

— Как можно не желать такую прекрасную женщину?

Как мужчина может каждую ночь обнимать такую красавицу, да еще и одаренную множеством талантов, и при этом не испытывать к ней ни малейшего вожделения? Разве такое возможно?

— Вы правы, в мире не сыскать женщины прекраснее. Но я не собираюсь заводить наложниц.

От этих слов Чан Хё почувствовал облегчение, словно невидимая петля, стягивавшая его горло, лопнула. Но это не означало, что, отказавшись от нее, Пэк Сын Джо автоматически передаст ее ему, так что расслабляться было рано.

— Спасибо, что заботишься обо мне, но…

С горечью на лице Чан Хё признал унизительную правду:

— Ён скорее умрет, чем согласится быть со мной.

Пэк Сын Джо смущенно улыбнулся, словно уже все знал.

— Днем я попытался выдать это за случайность, но, когда Ён выстрелила в вас, у меня душа ушла в пятки.

Чан Хё подозревал, что на самом деле стрелял Пэк Сын Джо. Но, видя, как он сам предлагает ему забрать Соль Рён, последние сомнения развеялись.

Правда, открывшаяся на месте исчезнувших подозрений, была жестока до глубины души. Это не было уловкой Пэк Сын Джо. Значит, это действительно была та самая хрупкая Соль Рён, которая, движимая собственной волей, натянула тетиву, чтобы оборвать жизнь Чан Хё?

— Хоть она и хрупкая девушка, но в ее сердце таится страшная злоба.

Вспоминая ее прошлое, в этом не было ничего удивительного.

— Но она все-таки мягкосердечная.

— Что-то случилось?..

— Похоже, после того, как она выстрелила, до нее дошло, что она вовсе не хотела причинить вам вред. Весь день ходила сама не своя. Было видно, что она очень хочет попросить у вас прощения.

При этих словах застывшее лицо Чан Хё смягчилось, и его тщательно скрываемые чувства снова дали о себе знать.

— Передай ей, что в извинениях нет нужды, пусть не переживает…

Услышав это, Пэк Сын Джо хлопнул себя по колену и восхищенно произнес:

— Вы воистину благородный муж. Видя ваше великодушие, я еще больше убеждаюсь в том, что передать Ён под вашу опеку — правильное решение. Я обязательно передам ей ваши слова. А во время поездки в горы Мёхянсан постараюсь уговорить ее.

То, что Пэк Сын Джо собирался взять ее с собой в эту долгую поездку вместо того, чтобы оставить здесь, не давало Чан Хё покоя, но, рассудив здраво, он понял, что так будет лучше. Оставь он ее здесь без предупреждения, она могла бы снова попытаться утопиться в колодце в приступе гнева.

Пусть лучше время сделает свое дело. Чем ближе будет день отъезда Пэк Сын Джо из провинции Пхёнандо, тем яснее Соль Рён осознает, что останется одна в лапах Пак Вон Чхуля. И тогда ее непреклонное сердце, в конце концов, не найдя другой опоры, склонится к нему.

Пока Чан Хё думал о том, чтобы принять предложение Пэк Сын Джо, тот обернулся на женский силуэт за дверью и прищелкнул языком.

— Совершенно не понимаю, что у нее на уме. Вы готовы принять ее в своих покоях, а она так упрямится. Разве вы не спасли ей жизнь? Разве вы не ее благодетель?

Упрекать Соль Рён в неблагодарности. Поняв, что Пэк Сын Джо совершенно не в курсе ситуации, Чан Хё лишь проглотил горечь обиды.

— Может, вы чем-то обидели ее? — невзначай бросил Пэк Сын Джо колкий вопрос.

Чан Хё промолчал. Он не мог сказать правду. Иначе это означало бы раскрыть, что Ён — это Соль Рён.

— Поистине странно. А ведь она считает меня своим спасителем лишь за то, что я вызволил ее в ту ночь, когда ей должны были сделать прическу.

— Постой… Выходит, в ту ночь ты не завладел ею, а спас?

Услышав поспешный вопрос Чан Хё, Пэк Сын Джо на мгновение горько усмехнулся, а затем медленно кивнул.

— Мне стало ее жаль, ведь на том пиру ей грозило насилие со стороны семерых мужчин, поэтому я придумал предлог, чтобы вытащить ее оттуда.

Его спокойный ответ заставил глаза Чан Хё расшириться от удивления. Он считал этого человека лишь похотливым распутником, одержимым женскими прелестями. А оказалось, что он благородный муж, спасший несчастную женщину. В глазах Чан Хё Пэк Сын Джо предстал в совершенно ином свете.

— Пожалуйста, пусть это останется в тайне от министра Квона и губернатора Пака. Я рассказываю это вам, господин командующий, только потому, что слышал, будто вы тоже пытались спасти Ён в тот день. Считаю вас своим единомышленником в этом деле.

— Понял. И ты сохрани это в тайне.

— Разумеется. Не беспокойтесь.

Пэк Сын Джо охотно кивнул и медленно изогнул губы в улыбке.

— Как бы то ни было, это стало началом нашей связи. С тех пор я не раз защищал Ён от губернатора Пака, который продолжал принуждать ее к сожительству. То, что я не смог сразу покинуть Пхеньян, конечно, отчасти связано с усталостью от дороги, но, по правде говоря, я просто не мог выбросить из головы Ён, которая осталась бы здесь совсем одна.

— Вот как… А я и не знал о твоих истинных намерениях.

— Но когда я уеду, кто защитит эту бедную девочку в канцелярии провинции Пхёнандо?

— Так вот почему ты предложил мне забрать Ён...

Чан Хё тихо вздохнул и кивнул. Наконец-то все встало на свои места. Клубок запутанных мыслей распутался, и он в полной мере осознал истинный смысл неожиданного предложения Пэк Сын Джо уступить ему женщину, которой тот так дорожил.

Это был благородный поступок человека, под маской распутника спасающего несчастную женщину. Чан Хё стало бесконечно стыдно за то, что он принял это за подозрительную выходку соперника и отнесся к нему с такой враждебностью.

— Раз уж вы, господин командующий, настолько дорожите ею, что готовы уступить ей собственные покои, думаю, для Ён, этой бедной девочки, это станет лучшим выходом. Так что, если вы действительно этого желаете…

Пэк Сын Джо огляделся, подался к нему и зашептал:

— В канцелярии провинции Пхёнандо я скажу, что во время поездки в горы Мёхянсан с ней случилась беда и она погибла. Что скажете?

Чан Хё решительно и глубоко кивнул.

— Буду вам безмерно признателен.

Свое обещание не напиваться и не болтать лишнего он сдержал, однако просьбу Соль Рён оставить ее в покое все же нарушил.

«Пусть сейчас ты ненавидишь и отвергаешь меня, но если я удержу тебя рядом и окружу искренней заботой, однажды ты поймешь мои истинные чувства. И тогда твое непреклонное сердце растает и потянется ко мне. Я непременно этого добьюсь».

В груди Чан Хё вспыхнула решимость. Он открыто и прямо посмотрел на своего спасителя.

— Как же мне отблагодарить вас за столь великую услугу?

Пэк Сын Джо смущенно улыбнулся и опустил взгляд на свою чарку. Отмахиваться от благодарности он не стал.

— Если Ён сможет благополучно начать новую жизнь, чего еще мне желать? И все же…

Как и следовало ожидать, у него нашлась просьба.

— Если вы опасаетесь, что однажды я могу проболтаться и выдать, где прячется эта девочка, то позвольте и мне совершить подобный грех — чтобы мы оба оказались на крючке.

— О каком грехе речь?..

Пэк Сын Джо ответил не сразу. Плотно сжав губы, он лишь многозначительно улыбнулся, а спустя мгновение осторожно произнес:

— Тот чжурчжэньский скакун, на котором ездит губернатор Пак. Я слышал, господин командующий, вы добыли его лично. Не уступите ли одного и этому страннику перед дальней дорогой?

Переполнявшая Чан Хё горячая благодарность к спасителю вмиг остыла, и взгляд, устремленный на Пэк Сын Джо, заледенел. С самого начала не было никакой бескорыстной заботы о бедной женщине.

Стало ясно, что он все спланировал: торгуя безопасностью женщины, которая ему даже не принадлежит, этот человек решил заполучить ценного чжурчжэньского коня. Какая пугающая изворотливость.

Холодная оценка Соль Рён оказалась верна. Пэк Сын Джо, не брезгующий ничем ради собственной выгоды, был всего лишь подлым негодяем. И к сожалению, ее полное жалости предположение, будто он пошел на эту подлость лишь ради выживания в жестоком мире, было в корне ошибочным.

Чан Хё подавил в себе кипящее отвращение и сделал вид, что с готовностью соглашается.

— Я достану его для тебя.

В этом он был абсолютно искренен.

— Но прямо сейчас это невозможно. Все лошади в канцелярии — казенные, с клеймом Военного ведомства.

— Где же в таком случае вы собираетесь раздобыть столь редкого скакуна?

— Откуда еще взяться чжурчжэньскому коню?

Услышав этот завуалированный ответ, подразумевавший тайную сделку с чжурчжэнями, Пэк Сын Джо удовлетворенно улыбнулся.

— Отлично. На обратном пути с гор Мёхянсан я передам вам Ён. Смогу ли я в тот же день получить коня?

— Я обязательно все подготовлю, так что и ты не вздумай менять планы.

Чан Хё и не подозревал: с самого начала и до самого конца планы у Пэк Сын Джо были совершенно иными.

Это была вовсе не сделка, где двое мужчин, движимые алчностью, обмениваются компроматом. Это была идеальная ловушка, огромная петля, в которую Чан Хё шагнул сам, добровольно затянув ее на своей шее.

* * *

Мы собирались выехать из Ёнбёна на рассвете, но нас оказалось лишь трое. Тэ Гана — телохранителя, повсюду следовавшего за Пэк Сын Джо словно тень, — нигде не было видно.

— Господин, разве нам не нужно отыскать Тэ Гана?

Но Пэк Сын Джо, будто зная об этом заранее, усадил меня в седло и равнодушно отозвался:

— Я отправил его с поручением.

Услышав это, я со спокойной душой тронулась в путь, однако Мору всю дорогу ехала с поникшими плечами, мрачнее тучи. И тогда я поняла.

Мору влюбилась в Тэ Гана.

Сердце болезненно сжалось от жалости. Ведь Тэ Ган совсем скоро уедет за своим хозяином в Ханъян, и они больше никогда не увидятся. Я так не хотела, чтобы Мору повторила мою печальную судьбу, но, кажется, было уже слишком поздно.

В наших женских сердцах гулял холодный северный ветер, и нераспустившиеся бутоны чувств беззвучно увядали. А безжалостные июльские луга, словно не замечая этого, колыхались пестрыми цветочными волнами.

Два дня мы ехали под ясным небом, минуя темно-синие гряды гор и извилистые реки, пока наконец перед нами не предстали величественные склоны гор Мёхянсан.

Чем выше мы поднимались, тем быстрее горный ветер сдувал жар летнего солнца, и кожу окутывала приятная прохлада. В этой свежести, словно вернувшей нас в пхеньянский май или июнь, мы были так очарованы видом пронзающих облака причудливых скал и шелковистых водопадов, что совершенно забыли о трудностях подъема по крутым тропам.

Спустя, наверное, полдня пути среди этих прекрасных пейзажей на склоне горы показался уединенный монастырь.

— Вот это место.

Пэк Сын Джо, натягивая поводья, произнес это едва слышно. Похоже, он не просто ехал куда глаза глядят, а с самого начала наметил этот затерянный в горах монастырь своей целью. Спрятанный в безлюдном ущелье, он был далек от мирской суеты, и разлитые в нем умиротворение и тихая прелесть стоили того, чтобы проделать столь долгий путь.

Когда мы спешились и вошли в тихий двор перед главным залом, я увидела знакомое лицо. Тэ Ган, который, по словам Пэк Сын Джо, отправился выполнять поручение, уже поджидал нас.

— Вы прибыли.

Как только стоящая рядом со мной Мору заметила почтительно кланяющегося Тэ Гана, ее лицо мгновенно просияло. Она изо всех сил старалась сдержать чувства, но блестящие от радости глаза и раскрасневшиеся щеки выдавали ее с головой.

За это время я тоже успела к нему привязаться, а потому была искренне рада встрече, но в первую очередь у меня возник закономерный вопрос. Как он сумел оказаться здесь раньше нас?

Пока я терялась в догадках, Тэ Ган подошел к хозяину и коротко доложил:

— Нашел.

Что именно он нашел, оставалось загадкой. Пэк Сын Джо тут же отвел его в дальний угол двора. Между мужчинами повисла настолько тяжелая и гнетущая атмосфера, что мы не смели даже приблизиться. Должно быть, говорят о том самом поручении.

Они долго шептались с мрачными лицами, а затем Пэк Сын Джо скрылся в одной из храмовых построек. Когда спустя некоторое время он снова появился передо мной, его вид меня поразил. Он сбросил роскошное шелковое допо и с ног до головы облачился в черное, а чтобы широкие штанины и рукава не мешали движениям, туго перехватил их ремнями.

— Нам с Тэ Ганом нужно ненадолго отлучиться, так что жди нас здесь. Я уже договорился с настоятелем, вы с Мору остановитесь в монастыре.

Судя по его виду, он собрался карабкаться по крутым горным склонам, где нет и следа троп.

— В таком случае я пойду в главный зал — молиться за ваше благополучное возвращение.

Нужно будет заодно помолиться за упокой душ моих родителей. И за то, чтобы в скором времени с ними воссоединиться.

Я молча смотрела в спину удаляющемуся мужчине, как вдруг Пэк Сын Джо остановился, развернулся и снова подошел ко мне. В его взгляде, устремленном на меня сверху вниз, читалась твердая, почти пугающая решимость.

— Когда я вернусь, мне нужно будет сказать тебе нечто очень важное.

Это прозвучало не как обещание, данное мне, а скорее как клятва, принесенная самому себе. В его тяжелом голосе, в потемневших глазах не осталось и следа от привычной ленивой безмятежности. Но почему в этом взгляде, полном не просто решимости, а какого-то незнакомого напряжения, затаилась такая глубокая печаль?

Словно он уходил не в горы, а собирался перешагнуть через тяжелый, неизбежный перевал собственной судьбы.

Что же такое Пэк Сын Джо собирается мне сказать?

От смутного дурного предчувствия мое сердце тревожно затрепетало, вторя звону колокольчика под крышей монастыря, раскачиваемого ветром.

Миновав деревню Сонамголь, они еще около получаса продвигались вглубь гор, туда, где уже не было ни троп, ни человеческих следов.

Перед их глазами предстал горный склон, скрытый в тени нависающих причудливых скал. На нем ютилось несколько грубо сколоченных хижин, из-за чего место походило на логово разбойников. Вырубив деревья, эти люди расчистили на склоне обширный участок под поле и натянули над ним навесы из соломенных циновок.

Под этими навесами на горном ветру покачивались нежные белые бутоны и кроваво-красные ягоды женьшеня. С губ Пэк Сын Джо сорвался тихий вздох, в котором облегчение смешалось с волнением.

— Наконец-то нашли цветы.

Он все-таки отыскал плантацию фальшивого женьшеня, принадлежащую министру по военным делам Квон Ик Сону.

Пэк Сын Джо, словно вышедший на охоту хищник, затаился в густых зарослях над склоном и посмотрел вниз. Он впечатывал в память все доказательства грандиозного мошенничества, с помощью которого Квон Ик Сон, попирая устои государства, набивал свои карманы.

На поле жалкого вида работники, судя по всему — рабы, не разгибая спин выкапывали корни, а неподалеку вовсю кипела работа по их пропарке и сушке.

Взгляд Пэк Сын Джо, внимательно наблюдавшего за происходящим, сузился. Как он и предполагал, их целью было не просто выращивание фальшивого женьшеня. Они искусно перекручивали стебли и корни, вымачивали их в травяных отварах. Прямо здесь, средь бела дня, фальшивый женьшень превращали в дикий.

Следя за работниками, он приметил нескольких крепких мужчин, слоняющихся без дела. Внешне они походили на обычных крестьян, но их выправка и аура выдавали людей непростых.

— Ах ты ж медлительный червь! Если не закончишь до захода солнца, сегодня не получишь ни капли воды, так и знай!

Они помыкали рабами как скотом. Судя по тому, как эти люди двигались и как держали дубинки, это были военные.

— Сомнений нет. Это и есть тот самый гниющий нарыв.

Местонахождение плантации установлено, теперь следовало без промедления спускаться с гор. Нужно было привести войска, оцепить этот район и сохранить улики.

Он уже собрался бесшумно уйти вместе с Тэ Ганом, как вдруг...

— А-а-ах!

Снизу донесся леденящий душу вопль, за которым последовали глухие звуки ударов. Глянув вниз, Сын Джо увидел тощего раба, видимо, совершившего какую-то оплошность при переноске корней. Теперь он лежал на земле, а один из охранников ожесточенно топтал его ногами.

Скорее всего, этих несчастных силой заставили участвовать в афере. При виде безжалостного избиения невинного человека в глазах Пэк Сын Джо полыхнул яростный гнев.

— П-простите меня! П-пощадите, умоляю! А-ах!

Если так пойдет и дальше, его просто забьют до смерти. Но, к величайшему сожалению, прямо сейчас Сын Джо не мог броситься вниз и спасти эту несчастную жизнь.

Вдвоем с Тэ Ганом они, может, и одолели бы охранников, но сдержать и арестовать несколько десятков человек им было не по силам. Очевидно: если они вмешаются сейчас, преступники немедленно уничтожат улики и разбегутся.

И тогда расследование, которое он тайно вел целых пять лет, приняв эстафету от покойного тестя, написавшего свое последнее послание кровавыми слезами, пойдет прахом в шаге от развязки.

И тогда тесть так и не сможет очистить свое имя. А его жена предпочтет умереть, нежели до конца своих дней оставаться казенной кисэн под гнетом врага.

«Пожалуйста, продержись. Я скоро приведу войска и спасу тебя».

Пэк Сын Джо стиснул зубы и с трудом заставил себя отвернуться. Быстро миновав усиленно охраняемую территорию, он начал спускаться по бездорожью, едва ли не скатываясь по крутому склону. Решив сэкономить время, он спрыгнул с крупного валуна, и в этот момент…

— А-ах!

На камне раздался сдавленный вскрик, а следом — звук падающего по склону тела. Едва Сын Джо с Тэ Ганом успели укрыться за толстым стволом дерева, как обладатель голоса кубарем скатился с валуна.

Стук!

Перед ними на мху растянулся мужчина. Удивительно, но это оказался тот самый раб, которого только что избивали охранники.

Видимо, он попытался сбежать, чтобы спасти свою жизнь. Мужчина быстро пришел в себя и попытался встать, но, заметив их, в ужасе сжался. Однако, осознав, что перед ним не надсмотрщики с плантации, а незнакомцы, он немного успокоился — страх в его налитых кровью глазах слегка померк.

«Где-то я его уже видел...»

Сын Джо прищурился, пристально вглядываясь в изможденное лицо, и протянул ему руку.

— Спускаешься с горы? Пойдем с нами.

Теперь этого человека нужно было забрать с собой во что бы то ни стало. И не только потому, что в случае поимки его непременно убьют. Этот раб станет самым надежным и решающим свидетелем, который раскроет всю правду о гнусной афере Квон Ик Сона, скрытой в глубине гор.

Мужчина на мгновение заколебался, словно раздумывая, можно ли доверять Сын Джо, а затем ухватился за его руку, как за спасительную веревку. В тот самый миг, когда Сын Джо одним рывком поднял его на ноги, сверху раздался хруст ломаемых веток и свирепый рев:

— Он точно побежал в ту сторону!

— Если упустите его, сегодня останетесь голодными!

Охранники преследовали беглеца. Взгляды Сын Джо и Тэ Гана поспешно встретились. Если эта разъяренная толпа их обнаружит, тайная операция, ради которой они рисковали жизнью, будет сорвана.

— Пока мы поднимались, я приметил место, где можно укрыться, — быстро зашептал Тэ Ган. — Идите сюда.

Они последовали за ним и оказались у широкого каменного козырька, выступающего из крутого, почти отвесного склона. Трое мужчин быстро и осторожно протиснулись в узкую щель под ним и сжались в комок.

Места для троих взрослых было катастрофически мало. Одно неверное движение могло стоить им жизни — они бы просто сорвались в пропасть. Но поскольку внизу зиял обрыв, преследователи вряд ли стали бы спускаться сюда или подниматься снизу. Гарантий, впрочем, не было никаких, поэтому они, затаив дыхание, ждали, пока охранники уйдут.

— Обыщите и там! — рявкнул кто-то, и толпа с шумом бросилась в их сторону.

— Ах ты ж крыса!

Камень над их головами содрогнулся, прямо перед глазами посыпались галька и комья земли. Один из преследователей стоял прямо над ними.

Судя по всему, он смотрел вниз, полагая, что раб сорвался со скалы. Сын Джо обменялся с Тэ Ганом взглядом. Они поняли друг друга без слов: если охранник заметит хоть малейший след и заглянет под камень, они тут же схватят его и сбросят в пропасть.

— Да куда ж он подевался!

Но вскоре тяжелые шаги над их головами начали удаляться. И лишь когда все окончательно стихло, трое мужчин с облегчением выдохнули. Они чудом избежали обнаружения.

Когда опасность миновала, у Пэк Сын Джо наконец появилось время внимательно рассмотреть измученное лицо сидевшего рядом мужчины.

«Знакомое лицо... где же я тебя видел?»

Он вглядывался в жалкие черты, покрытые грязью и запекшейся кровью, пытаясь вспомнить...

— А.

Наконец вспомнив, Сын Джо усмехнулся.

— Ты похож на Мору.

* * *

В главном зале, окутанном густым дымом благовоний, я опустилась на колени и сложила руки в молитвенном жесте. Глядя на милосердный лик Будды, я медленно склонилась, касаясь лбом пола.

Закончив искренний поклон, я тяжело вздохнула, глядя на холодные доски. Даже перед безмятежной улыбкой Будды мои мысли путались и метались.

Мне следовало бы молиться и молиться о том, чтобы души моих родителей, несправедливо блуждающие по земле, обрели покой. Но, к моему великому стыду, все мои мысли были заняты печальным лицом мужчины, который их предал.

«Когда я вернусь, мне нужно сказать тебе нечто очень важное».

Что же ты хочешь мне сказать? Что это за слова, ради которых твое лицо приняло такое пугающее, совершенно не свойственное тебе выражение?

Он говорил, что горы Мёхянсан — это наше последнее совместное путешествие. До расставания с Пэк Сын Джо осталось совсем немного — может быть, меньше пяти дней. Здесь наши пути разойдутся, и эта вновь завязавшаяся связь оборвется навсегда.

Так вот почему тебе нужно было что-то мне сказать?

Я крепко зажмурилась и снова поклонилась до земли. Хоть я и должна со слезами крови на коленях просить прощения у родителей, раз уж я не могу выбросить этого мужчину из головы — лучше я помолюсь за него.

Вознося свою первую молитву, я вспомнила белый лотос, который для него нарисовала.

О, Будда. Пусть он и ступил в грязь власти ради выживания, молю, не дай этой скверне поглотить его. Позволь ему сохранить свою изначальную чистоту.

Я выпрямилась, снова сложила руки, а затем совершила второй поклон, коснувшись лбом холодного дерева. Подавляя затаенную на самом дне души обиду, я вознесла вторую молитву.

Жизнь, которую я получила ценой жизней моих родителей и своей собственной судьбы... Молю, пусть он не растратит ее впустую, пусть озарит этот мир.

Поднявшись, я совершила третий поклон, прижавшись лбом к полу. Кончики пальцев мелко дрожали, когда я мысленно произносила третье желание.

Боюсь, что, покинув меня, он сохранит мой образ в своем сердце. Умоляю, разорви нашу связь навсегда... чтобы он смог оставить меня без сожалений, уйти со спокойной душой и навеки забыть.

Мне о многом еще хотелось попросить. Но я не смела поднять голову. Обида, скопившаяся в груди, тяжелыми слезами капала на пол в такт моим вздохам.

Молю, прости мне это глупое и непочтительное сердце, тоскующее по возлюбленному, который меня предал.

И в конце концов, чтобы хоть немного унять свою тоску, я, захлебываясь слезами, высказала последнее, донельзя эгоистичное желание.

В этой жизни мне не суждено стать его женой. Так молю: позволь нам в следующей жизни встретиться обычными мужем и женой, не знающими ни бурь, ни обид, и скрепить наш союз на сто лет.

Я кланялась и молилась до тех пор, пока слезы не иссякли. Солнце уже перевалило за зенит, и его яркие лучи залили зал.

Мору, которая все это время молилась рядом о благополучном возвращении отца, вдруг встрепенулась, услышав какой-то шум, выглянула на улицу, и ее лицо мгновенно просияло.

— Барышня, господин вернулся! И с ним какой-то оборванец...

Услышав это, я тоже обернулась к открытым дверям. Пэк Сын Джо и Тэ Ган, лишь слегка запылившиеся с дороги, шли в сопровождении незнакомого мужчины, который изо всех сил старался от них не отставать.

Когда они вошли во двор перед главным залом, глаза Мору стали размером с плошки.

— Отец!

С этим криком Мору выбежала из зала. Прямо в белых носках посон она пробежала по земле и без раздумий бросилась в объятия оборванца.

Неужели этот человек — отец Мору?

Пораженная, я поспешила за ней. И лишь вглядевшись в черты лица мужчины, который, рыдая, обнимал мою служанку, я убедилась: это действительно он. Где же он скитался и какие муки вынес, что так исхудал и стал совершенно неузнаваем?

— Мору! Неужели это ты, моя Мору? Когда я уходил, ты была еще совсем девчонкой... как же ты так выросла...

— Отец! Где же вы были? Мы с матушкой так отчаянно вас искали...

Глядя на душераздирающую сцену встречи отца и дочери, плачущих в объятиях друг друга, я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы, и поспешно утерла их рукавом.

Какое счастье, что они чудесным образом встретились живыми. Теперь я наконец-то смогла сдержать обещание, данное Нан Силь. Я почувствовала облегчение, словно с груди свалился тяжелый камень.

— Но как же так? Вы словно из-под земли выросли или с неба свалились? Судя по вашему виду, отец, и то и другое вполне возможно...

Моя радость сменилась внезапным любопытством.

Где и как Пэк Сын Джо нашел отца Мору? И вообще, откуда ему было знать, что мы так отчаянно его ищем?

Радость внезапно отступила, уступив место тревожному предчувствию. Сердце в груди бешено заколотилось.

— Кажется, Будда уже услышал мою молитву.

Мору повернулась, чтобы поклониться статуе Будды в зале, но ее отец вздрогнул, отвел дочь на несколько шагов назад и поставил перед мужчиной.

— Нет, Мору. Не Будда, а молодой господин Сын Джо спас твоего отца. Я обязан ему жизнью.

Отец Мору со слезами на глазах бросился в ноги Пэк Сын Джо. Тот, смутившись, замахал руками. Подняв голову по его настоянию, отец Мору случайно встретился со мной взглядом. Я стояла перед залом, словно окаменевшая.

В этот миг его полные слез глаза расширились, и на этот раз он распростерся передо мной.

О, нет!

— Барышня Соль Рён!

Ах, все-таки… Мое сердце рухнуло в бездну, словно сорвавшись с обрыва.

— Вы живы и здоровы! Какое счастье, что этот ничтожный слуга выжил и смог снова увидеть нашу барышню! Ух!

— О-отец!

Перепуганная Мору бросилась к нему и поспешно зажала рот рукой. Побледневшая, дрожащая девочка со страхом посмотрела на Пэк Сын Джо.

Я тоже побледнела. С неохотой перевела полный ужаса взгляд на Пэк Сын Джо. Он тоже смотрел на меня. И на его лице читалась крайняя растерянность.

Растерянность от осознания того, что женщина, которую он бросил, все это время находилась рядом с ним, а он и не подозревал об этом.

Сжав дрожащие губы, я попятилась, пытаясь отстраниться от него. В этот миг в глазах Пэк Сын Джо мелькнула боль; подобно хищнику, он в один прыжок оказался рядом и перехватил мою руку.

— О… Отпустите.

Я с трудом выдавила из себя тихую мольбу, но он не только не обратил внимания, но даже не ответил. Лишь еще крепче сжал запястье, которое я пыталась высвободить.

Крепко удерживая меня, Пэк Сын Джо отдал Тэ Гану строгий приказ:

— Немедленно переодень его и без промедления скачи в Ханъян.

— Слушаюсь.

Как только Тэ Ган поспешно увел отца Мору, Пэк Сын Джо тут же распаковал свои вещи и начал писать письмо. И хотя бумага была прямо перед моими глазами, я не могла разобрать ни единого иероглифа: он писал быстро и уверенно, так и не выпустив моего запястья.

Я просто погружалась в смерть, словно человек, потерявший душу.

Он узнал. Узнал, что эта кисэн — я.

Что я — та самая вульгарная женщина, продававшая улыбки и прислуживающая мужчинам за выпивкой. Что я — та жалкая женщина, которую чуть не изнасиловали семеро мужчин.

И главное: орабони Сын Джо узнал... что я опустилась до уровня жалкого червя, лишенного гордости и стыда, готового вымаливать любовь у того самого мужчины, который бросил меня в эту грязь.

Мне хотелось прямо сейчас броситься со скалы и покончить с этой позорной жизнью. Но каждый раз, когда я, собрав последние силы в дрожащих ногах, пыталась сбежать, Пэк Сын Джо пугающе резко притягивал меня к себе, словно не позволяя отойти ни на шаг.

Он передал письмо Тэ Гану и отправил его в Ханъян, велев взять с собой не только отца, но и саму Мору.

В одно мгновение в монастыре остались только мы вдвоем.

Пэк Сын Джо повел меня, уже лишенную сил сопротивляться, вглубь территории. Он остановился под раскидистой сосной у пруда, где цвели безупречно чистые белые лотосы.

Тень мужчины опустилась на меня, густая, как ночь. С пылающим лицом я, словно преступница, низко опустила голову, не смея взглянуть на Пэк Сын Джо. Я лишь смотрела на носки его туфель, преградивших мне путь, и дрожала.

В тот миг, когда между нами пронесся ветер, Пэк Сын Джо шагнул еще ближе. Носки его туфель почти касались моей развевающейся юбки.

Я вздрогнула и попятилась, но сосна преградила мне путь. И тогда на меня, лишенную путей к отступлению, обрушился тоскливый голос.

— Соль.

Прошло целых пять лет. Услышав свое имя, произнесенное нежным голосом орабони Сын Джо, я не почувствовала ни радости, ни трепета — мне показалось, что я сейчас перестану дышать.

У меня не хватило бы мужества вынести то, что он сейчас на меня обрушит: гнев, презрение или жалость. И поэтому, крепко зажмурив глаза, я заговорила первая:

— Если вы хотите наказать меня за то, что я обманула вас, то ни о чем не спрашивайте и убейте меня прямо здесь. Если же не хотите наказывать... прошу, отпустите меня.

В конце голос задрожал, срываясь на плач. В этот миг мозолистая рука, потянувшаяся к моей щеке, замерла в воздухе. В тишине, где, казалось, застыл даже ветер, не смея шевелить сосновые иглы, прозвучало признание, которого я никак не ожидала.

— Это я совершил грех, обманув тебя…

От смятения мой взгляд снова заметался, потеряв точку опоры.

— В чем же вы обманули меня?..

— С того самого момента, как я вошел на тот пир в канцелярии провинции Пхёнан... Нет, даже когда я только покидал Ханъян, я уже знал, что ты — Соль.

— Что?..

От удивления на мгновение забыв о стыде, я резко подняла голову. И как только наши взгляды встретились, мужчина все же протянул руку, которая не смела до меня дотронуться. Он держал серебряную шпильку с белым нефритом, украшавшую мои волосы.

Пэк Сын Джо склонил голову и, глядя мне в глаза, раскрыл свои истинные чувства, которые скрывал до сих пор.

— Соль. Я приехал, чтобы найти тебя.

Услышав это скорбное признание, я замерла, затаив дыхание.

Пэк Сын Джо... с самого начала... приехал, чтобы найти меня...

Глядя в глаза мужчины, который, казалось, мог сломаться от одного только моего слова, я медленно подняла руку. Моя дрожащая ладонь легла поверх его руки, сжимавшей шпильку.

Со стороны могло показаться, будто я охотно принимаю признание бывшего возлюбленного. Но в следующее мгновение я грубо оттолкнула его руку и выдернула шпильку из волос. Лишенные опоры пряди жалко рассыпались по плечам.

Затем я безжалостно оттолкнула Пэк Сын Джо, который, все еще сжимая шпильку, застыл, словно изваяние. Несмотря на то что удар был слабым, он молча отступил с выражением обреченного смирения на лице — словно ожидал именно этого.

Глядя в его ненавистное лицо, я выплюнула ядовитые слова, срывающиеся с губ, словно капли крови:

— Приехали, чтобы найти меня? Не несите вздор. Я больше не ваша женщина.

Как бы жестоко ни обошелся с нами этот мир, с того самого момента, как Пэк Сын Джо предал моего отца и бросил меня, наша связь оборвалась навсегда. Я больше не его жена, а он больше не мой супруг. Это непреложная истина, и изменить ее невозможно.

То, что я иногда в одиночестве называла его своим супругом, обманывая саму себя, было лишь пустым утешением для женщины, упавшей на самое дно. Жалкой иллюзией.

Но Пэк Сын Джо, похоже, искренне верил, что сможет вернуть ту, которую однажды выбросил из своей жизни.

— Раз уж вы меня бросили, на этом все и закончилось. Как у вас хватает совести теперь искать меня?

Его взгляд, еще недавно так отчаянно искавший моего, упал на землю, словно у преступника, сознающего свою вину. Однако то, что он, зная о своем грехе, одновременно выглядел так, будто ему только что вонзили нож в сердце, вызывало у меня лишь глухое раздражение.

Разумеется, такой бесстыдный человек, должно быть, думал, что может воткнуть свою шпильку в мои волосы, словно флаг в ничейную землю, и вести себя как полноправный хозяин. Вспомнив, как я каждый день сама закалывала ею прическу, не ведая о его истинных намерениях, я задрожала от гнева.

— Вы должны были... должны были хотя бы сказать, что узнали меня! Как можно так издеваться над человеком?

— Я никогда не хотел издеваться над тобой.

— Если это не издевательство, то что же?! Вы ведь все это время обманывали меня, держа при себе и развлекаясь! Вам было весело?!

— Соль...

— Вам было так весело смотреть, как я — та, которую вы безжалостно бросили, — так глупо вымаливаю крупицы любви и цепляюсь за вас?!

Какой же легкой добычей я ему казалась!

— И после этого вам хватает наглости думать, что можете вот так просто подобрать брошенную женщину?

В любом случае, каким бы самонадеянным он ни был, мир не позволит ему вернуть меня. Ведь я — дочь изменника, казенная кисэн, приписанная к канцелярии. Так что не стоило и пытаться неуклюже отыграть все назад; лучше бы он вообще никогда не попадался мне на глаза.

Я крепко зажмурилась и произнесла самым холодным тоном, на который была способна:

— Уходите. Я больше не желаю вас видеть.

— Соль.

— И никогда больше не смейте называть меня так.

Шагов я не услышала. Лишь тяжелый, сдавленный стон — словно от глубокой раны, нанесенной моими безжалостными словами, — повис в воздухе. А затем невероятно подавленным голосом он начал оправдываться:

— Я обманул тебя не ради удовлетворения своих низких и эгоистичных желаний. У меня тоже были обстоятельства, которых я не мог избежать.

Обстоятельства, которых он не мог избежать?..

То же самое Пэк Сын Джо говорил мне несколько дней назад, когда я отдалилась от него, и те же самые слова он произнес в ту роковую ночь, когда мне должны были поднять прическу.

— Я не мог сказать тебе раньше времени. Но теперь это время пришло. Даже если в итоге ты отвергнешь меня, выслушаешь ли ты то, что я хотел сказать тебе сегодня?

Что это за обстоятельства такие? Я открыла плотно сомкнутые глаза и снова посмотрела в его лицо, искаженное чувством вины.

— Когда ты выслушаешь все, что я скрывал, я покорно приму любое твое наказание.

Но вместо того чтобы обрадоваться, что время наконец пришло, Пэк Сын Джо с отчаянным лицом человека, стоящего на краю пропасти, начал свой рассказ... Тайна, которую он открыл, брала начало пять лет назад, в восьмой день четвертого лунного месяца — в день нашей несостоявшейся свадьбы.

* * *

Скрип.

Как только дверь тюремной камеры со скрипом отворилась, в нос ударил резкий запах гниющей соломы. Уловив в нем отчетливую примесь крови, Сын Джо почувствовал, как сердце обдало холодом.

Шагнув в полумрак, он увидел мужчину, сидящего в позе лотоса за толстыми прутьями решетки, и его сердце ухнуло вниз.

Волосы, выбившиеся из растрепанного сангту, безвольно падали на изодранные белые одежды. Ткань настолько пропиталась кровью, что трудно было сыскать чистое пятно — очевидно, он перенес чудовищные пытки. И хотя его осанка на холодном каменном полу оставалась прямой, словно бамбук, от былого величия, которое он сохранял еще прошлой ночью, когда его уводили в Ыйгымбу, не осталось и следа.

В чем же провинился этот честный и неподкупный человек?

Будучи чиби в Сахонбу, он расследовал коррупцию в прогнившем правительстве — это было его прямым долгом, а вовсе не преступлением. Недавно его учитель, получив анонимный донос, тайно начал проверку махинаций Пак Вон Чхуля, связанных с поставками дикого женьшеня ко двору. Но чем глубже он копал, тем чудовищнее становились масштабы, превосходящие любые ожидания: гнилые корни уходили в самые темные и глубокие уголки власти.

Откуда ему было знать, что исток этой бесстыдной коррупции — сам Квон Ик Сон, министр по военным делам, держащий в своих руках недавно взошедшего на престол государя?

Но даже если бы Хан Сан Хон знал это с самого начала, он все равно пошел бы до конца, чтобы докопаться до правды. Так что его истинное преступление заключалось лишь в том, что он осмелился бросить вызов небесам. Меч, обнаженный во имя преданности государству, парадоксальным образом сделал его государственным изменником.

Увидев, как страшно изменился учитель меньше чем за полдня, Сын Джо, до побеления костяшек сжимая кулаки, подошел к решетке и, словно сломленный, рухнул на колени.

— Учитель.

Услышав этот зов, больше похожий на кровавый кашель, учитель резко распахнул глаза. Как только он увидел Сын Джо, его невозмутимое лицо исказилось от боли.

— Эти мерзавцы добрались и до тебя.

Учитель, должно быть, решил, что его ученика тоже бросили в Ыйгымбу.

— Нет.

Пока нет. Но для Сын Джо, выросшего в доме учителя и собиравшегося именно сегодня стать его зятем и полноправным членом семьи, клеймо соучастника было лишь вопросом времени.

Но сейчас он просто тайно проник сюда, дав щедрую взятку тюремщику. Услышав правду, лицо учителя вспыхнуло от гнева.

— Как ты, такой умный и рассудительный, мог совершить столь опасный и безрассудный поступок! Уходи немедленно, пока тебя не раскрыли!

Обычно Сын Джо слепо следовал указаниям учителя, как послушный утенок за уткой, но в этот раз он не сдвинулся с места.

— Какая разница, если завтра меня все равно бросят в эту камеру?

После этих слов, брошенных с горькой усмешкой, в камере повисла тяжелая тишина — назвать их шуткой язык бы не повернулся. Во взгляде учителя, устремленном на Сын Джо, мелькнуло глубокое сожаление; он крепко зажмурился, пряча его.

— Сын Джо, прости меня…

Сын Джо болезненно нахмурился.

— Учитель, за что вы просите прощения?

Он не причинил ему никакого зла. Напротив, он был благодетелем, долг перед которым Сын Джо не смог бы вернуть и за всю жизнь. Но учитель с надрывом в голосе упрямо продолжал свои нелепые извинения:

— Ты только-только начал карьеру чиновника и был готов прославить свое имя, как и мечтал... А теперь, из-за того что связался не с тем человеком, твои блестящие крылья сломают, не дав им даже расправиться.

— Я ни разу не думал, что связался не с тем человеком. Где вы еще найдете такого счастливчика, как я? — решительно и без колебаний ответил Сын Джо. — Если бы вы, учитель, не приютили меня, я бы, наверное, так и скитался по родственникам как обуза, прожил бы всю жизнь никчемным деревенщиной, а потом тихо умер.

Учитель долго смотрел полными печали глазами на юношу, в голосе которого не было ни капли обиды — и это несмотря на то, что ему грозила смерть на плахе в семнадцать лет, когда он еще даже не успел раскрыть свой потенциал. Внезапно в его взгляде блеснула холодная решимость.

— Ты знаешь, кто пытается меня уничтожить?

Квон Ик Сон. Сын Джо, не произнося этого омерзительного имени вслух, тяжело кивнул.

— Значит, для меня все кончено.

Поскольку его противником был всемогущий сановник, он даже не мог найти пустых слов утешения — обещать, что учитель сможет отсюда выбраться, было бессмысленно. И пока Сын Джо мучительно подбирал слова, его глаза беспомощно расширились от решительного приказа учителя:

— Если ты хочешь отплатить мне за то, что я тебя вырастил...

Учитель ни разу в жизни не попрекал его тем, что сделал для него.

— Исполни мою последнюю просьбу.

Сын Джо выпрямился, посмотрел на учителя и твердо кивнул.

— Просите о чем угодно. Я исполню это, даже если мне придется отдать собственную жизнь.

Он был обязан ему жизнью, огромной и непоколебимой, как гора Тэсан. И если бы он только мог вернуть этот долг, ему не страшно было бы умереть вместо учителя.

Но суровая просьба учителя оказалась тем, чего он никак не мог исполнить.

— Обязательно выживи.

— Что? Как, скажите на милость, мне сохранить свою жизнь?

Если от меча власть имущих не уберегся даже второй человек в Сахонбу, то как это удастся новичку, только-только примерившему чиновничий наряд?

Растерянному юноше учитель вынес безжалостный приговор:

— На сегодняшнем ночном допросе ты должен предать меня.

Лицо Сын Джо побелело. О подобном предательстве в целом свете и не слыхивали. Однако, как и сказал учитель, если он отречется от него и падет ниц перед врагами, то наверняка сможет выжить.

И все же Сын Джо, стиснув челюсти так, что они едва не треснули, яростно замотал головой.

— Я не сделаю этого, даже если мне к горлу приставят нож.

Зачем так трусливо вымаливать жизнь? Чем собственными руками вонзить нож в спину благодетелю, ставшему ему как отец, и жалко влачить существование подобно зверю — в тысячу раз лучше сохранить верность идеалам и с честью умереть вместе с ним.

— Ты должен. Это моя последняя воля.

— Что бы вы ни говорили, я не могу. Я ни за что...

— Ради Ён.

— ...

Сын Джо, еще мгновение назад кричавший, вмиг лишился дара речи.

Если учитель станет государственным изменником, Соль Рён станет дочерью изменника. Каков конец дочери мятежника, он прекрасно усвоил во время прошлогоднего переворота.

Ужасающий ад, через который придется пройти его невесте, всю жизнь оберегаемой в доме под черепичной крышей словно драгоценный нефрит, молнией сверкнул перед глазами Сын Джо.

Домочадцев изменников отдают соратникам правителя в качестве награды. Было очевидно, что Соль Рён бросят в рабство кому-то из клики Квон Ик Сона.

Разве не ясно как день, как эти стервятники, надевшие маски заботливых пастырей, а на деле подтачивающие богатства страны ради собственной алчности, растопчут эту хрупкую девочку? Уж лучше его собственная участь — быть привязанным к повозкам и разорванным на части.

От одних только этих мыслей кровь сначала закипала, а затем стыла в жилах. И ради этого от него требуют встать на сторону этих стервятников?

— Разве предательство по отношению к вам — это путь ради неё?

Он подумал, что учитель несет бессмыслицу. Зная, что сердце Сын Джо слабеет только перед Соль, использует её как предлог.

— Если умрешь и ты, кто защитит её?

— Даже если выживу, как я смогу её защитить?

На ум приходил лишь один выход. Сын Джо должен сам донести о заговоре, доказать его, войти в милость к правителю и получить Соль Рён в награду.

Но это была лишь пустая иллюзия, погоня за облаками. Даже если он продаст учителя и ценой подлости сохранит себе жизнь, у него ведь нет ни власти, ни покровителей.

К тому же в глазах Квон Ик Сона Сын Джо навсегда останется лишь подлым предателем, кусающим хозяина ради собственного выживания. Его ни за что не признают полноправным соратником. А значит, даже если он попросит отдать ему дочь преступника в качестве награды, они ни за что не согласятся.

И даже если он станет тайно заботиться о Соль Рён, которую утащат в дом другого сановника, разве эта стая шакалов потерпит, чтобы кровь их бельма на глазу — Хан Сан Хона — и предатель тайно общались?

— Значит, вы хотите, чтобы я сделал вид, будто предаю вас, спас жизнь, а затем сбежал вместе с Соль?

Он подумал, что хотя бы у этого плана есть шансы на успех, но учитель безжалостно и твердо покачал головой.

— Неужели ты думаешь, что в восьми провинциях Чосона найдется место, где ты сможешь прятать её вечно?

— ...

Эту жестокую правду Сын Джо и сам болезненно осознавал. Оставшись совсем один, без пристанища, да еще и отбросив статус садэбу, он превратится в ничтожество, ничем не отличающееся от беглого раба. Тогда они будут скитаться по горам, словно звери, и вскоре будут пойманы правительственными войсками и умрут собачьей смертью.

— Поэтому путь лишь один. Ты должен раскрыть всему миру преступления Квон Ик Сона и доказать мою невиновность.

Это не означало, что он просил развеять свою обиду.

— Только так Ён сбросит с себя клеймо преступницы и сможет вернуться домой.

Все остальное было лишь полумерами; только это было единственно верным путем. Изначально праведный Сын Джо уже бы бросился на этот путь, вместо того чтобы замышлять жалкий побег. Но он не смог этого сделать, потому что сердце дрогнуло.

Когда Сын Джо, вместо того чтобы принять приказ, прикусил губу и промолчал, учитель бросил откровенную провокацию:

— Неужто настоящий мужчина заранее испугается стаи шакалов, паразитирующих на власти, и отступит, заявив, что не справится?

Лишь тогда Сын Джо разомкнул губы:

— За кого вы меня принимаете... Вы ведь знаете, что я не из тех, кто поддастся гневу из-за подобных слов и бросится их исполнять.

На лице Сан Хона, на котором уже лежала печать смерти, появилась слабая улыбка.

— Я очень хорошо это знаю.

Верно. Сан Хон знал, что Сын Джо не тот человек, который станет действовать импульсивно ради сохранения жалкой репутации. И знал, что тот не трус.

— Ты колеблешься, даже зная, что это правильный путь, лишь из-за Ён.

Единственным человеком, притуплявшим непоколебимый, как бамбук, дух Сын Джо, была Соль Рён.

— На восстановление доброго имени Ён уйдут долгие годы без всяких гарантий. Возможно, ты посвятишь этому всю жизнь, но так и не достигнешь цели. И все это долгое время тебе придется своими глазами смотреть, как Ён топчут враги... Ты, несомненно, не сможешь этого вынести, потому и медлишь.

Сын Джо крепко зажмурился и кивнул.

— Но это единственный путь.

Тяжелый голос учителя окончательно стер даже малейший намек на сожаление о других путях. Сын Джо, оказавшись в безвыходном положении, лишь тяжело вздохнул.

— Ха... Я попался в вашу идеальную ловушку.

Будь Сын Джо верен своей изначальной натуре, он бы последовал за учителем, выкрикивая обвинения Квон Ик Сону, и с честью принял смерть. Но, как и сказал учитель, если умрет и он, кто спасет Соль и госпожу Сим от жалкой жизни, в которой им придется в одиночку нести бремя расплаты, предназначавшейся мужчинам?

Так что, по сути, путь, которым он должен был пойти, уже был предопределен. И теперь ничего нельзя было изменить.

— В этом безжалостном мире ты, Сын Джо, единственный, кому я могу доверить свою плоть и кровь. Я понял это еще тогда, когда новорожденная Ён оказалась на руках у тебя, двухлетнего малыша, и в тот же миг перестала плакать, хотя не утихала весь день.

Наблюдая за этой таинственной связью детей, оба отца решили, что это судьба, дарованная небесами, и прямо тогда заключили договор о союзе на сто лет между дочерью и сыном. Но сдержать это обещание им было не суждено, и они были вынуждены расстаться при жизни.

— За Ён не слишком тревожься. С виду она хрупкий цветок, но у этого ребенка глубокие и крепкие корни.

Сын Джо, терзаемого горечью расставания, утешал человек, стоящий на пороге мучительной смерти.

— Когда перед ее рождением мне приснился лотос, распустившийся в белом снегу, я уже тогда догадался, что однажды на нее обрушится суровое испытание. К тому же лотос всегда поднимается из грязи.

Теперь это прекрасное имя Соль Рён стало вызывать у Сын Джо жгучую обиду. Белый цвет «Пэк» и снег «Соль» суть одно, и снег, который он считал гармоничным дополнением, словно дарованной небесами парой, теперь казался ледяным и ужасным. И лотос, похожий на ее лицо, сравнимое с цветком, теперь был невыносимо отвратителен, ведь ему суждено цвести лишь в грязи.

— Как бы ни были суровы испытания, Ён не замерзнет насмерть и не испачкается в грязи, а обязательно расцветет. Поэтому ты должен просто верить в неё.

На глазах крепко зажмурившегося Сын Джо выступили горячие слезы. В тот миг, когда он с болью кивнул, твердо решив взвалить на себя жизнь предателя вместо почетной смерти исключительно ради возлюбленной, слезы, которые он до сих пор сдерживал, покатились по щекам.

Сын Джо поднялся и одернул одежду, словно поправляя парадное одеяние. Затем, упав ниц на холодный пол тюремной камеры, он излил кипящую в крови клятву:

— Я выведу на свет все омерзительные преступления Квон Ик Сона и непременно докажу вашу невиновность. И тогда я смою вашу обиду и верну госпожу Сим и Соль обратно домой.

Учитель, смотревший на ученика влажными глазами, услышав эту достойную и печальную клятву, слабо улыбнулся и кивнул. Вскоре поднявшийся на ноги Сын Джо снова опустился на пол и совершил второй глубокий поклон.

— Тесть.

Над головой послышался звук судорожного вдоха, а за ним последовал сдавленный зов:

— Зять Пэк…

С этого дня они должны были называть так друг друга до конца своих дней.

— Вы вырастили меня, и одно это уже милость высотой с гору Тэсан, но то, что вы подарили мне такую незаслуженно прекрасную пару, — это безграничная благодать. Я посвящу всю свою жизнь тому, чтобы стать надежным мужем... для вашей дочери.

Это была клятва, которую он втайне снова и снова репетировал, чтобы произнести при первом приветствии после сегодняшней свадебной церемонии.

Теперь же Сын Джо произносил эту полною надежд клятву в качестве своего последнего прощания в этой жизни, распластавшись на холодном, пропахшем кровью полу тюрьмы и заливаясь слезами.

— Кроме того, поскольку я теперь ваш зять, вы для меня словно родной отец.

В этом месте он должен был произнести: «даже если придется рисковать жизнью». Но ему нельзя было умирать.

— Даже если придется сломать свой дух и поступиться честью, я исполню долг сына.

Плечи Сын Джо, обещающего исполнить сыновний долг человеку, чьи дни сочтены, беспомощно содрогались.

Связать себя крепкими семейными узами в самом центре ада уничтожения рода... Хан Сан Хон, не издавший ни единого крика даже под жестокими пытками, в конце концов не выдержал и разрыдался.

Посреди двора, окутанного кромешной тьмой, Сын Джо стоял неподвижно, словно труп, из которого вырвали душу.

Этот старинный дом, пропитанный любовью тестя и тещи, был ему так же дорог, как родной. Он должен был стать гнездышком, где они с Соль Рён, скрепленные союзом на сто лет, растили бы детей. Но теперь Сын Джо предстояло собственными руками растоптать это гнездо.

Его мрачный взгляд был словно пригвожден к освещенной бумажной двери внутренних покоев. На ней отчетливо вырисовывался хрупкий женский силуэт. Услышав оглушительную, как гром среди ясного неба, весть о том, что отец замыслил государственную измену, госпожа Сим лишилась чувств, и Соль Рён, должно быть, всю ночь не отходила от ее постели.

«А ведь ты всю жизнь с таким трепетом ждала именно этого дня».

Незаметно и безжалостно за спиной начал заниматься рассвет. Когда наступило бы яркое утро, Соль Рён красиво заколола бы волосы подаренной им шпилькой, села бы напротив и они бы разделили чашу согласия.

«Я ни на миг не сомневался, что с наступлением рассвета увижу твое лицо, озаренное радостной улыбкой, с моей шпилькой в волосах. И что сегодня наконец-то настанет день, когда мне дозволено будет прикоснуться к тебе, но…»

Рука Сын Джо невольно потянулась к изящному силуэту, танцующему на двери.

Сводило с ума вовсе не осознание собственного бессилия, из-за которого придется лишиться невесты. Сын Джо должен был собственными руками отдать свою жену этим демонам, жаждущим невинной крови.

Соль Рён всю жизнь росла, словно оранжерейный цветок, и ей было предначертано стать госпожой в семье садэбу, ни разу не замарав рук.

«Догадываешься ли ты хоть немного, перед какой пропастью стоишь сейчас?»

— Матушка, не тревожьтесь. Орабони Сын Джо скоро принесет хорошие вести.

Сквозь щель в двери донесся чистый, звенящий голос. В тот миг, когда эта слепая вера вонзилась в него подобно кинжалу, пальцы Сын Джо не посмели коснуться даже тени Соль Рён. Он крепко зажмурился от боли, словно вырезающей сердце.

Скрип.

Звук отворяемой двери разрезал тяжелую тишину. У него не было сил встретиться с лицом, которое будет так безоговорочно и искренне обращено к нему, без единой капли сомнения. Сын Джо, словно преследуемый преступник, поспешно отвернулся и бросился прочь.

«Соль, вскоре и я стану для тебя таким же демоном, как они. Нет, я куда больший трус. Я буду не более чем черноволосым зверем, предавшим того, кто меня приютил».

За спиной поспешно удаляющегося Сын Джо зашуршал подол юбки и внезапно замер.

— Орабони?..

Безупречно чистый голос Соль, зовущий его, как и всегда, сковал ноги Сын Джо. К горлу подступило отчаянное желание сию же минуту обернуться, в последний раз посмотреть на нее и, харкая кровью, взмолиться, чтобы она поняла его истинные намерения.

«Соль, я не бросаю тебя. Я обязательно приду, так что умоляю… умоляю, только останься в живых».

Сын Джо с силой проглотил подступившие к горлу слова. Он так и не оглянулся, с трудом переставляя отяжелевшие, словно налитые свинцом, ноги. Причиной тому было ледяное завещание тестя, эхом звеневшее в ушах с того самого момента, как он покинул тюрьму:

«Пока не достигнешь задуманного, безжалостно притворяйся, что не знаешь ни мать Соль, ни саму Соль. Чтобы обмануть врагов, нужно сначала обмануть своих».

Повернувшись спиной к своему единственному дому и выйдя на дорогу, Сын Джо грубо смахнул слезы с глаз. Когда они исчезли, на их месте осталось лишь лицо подлого предателя, прислуживающего злодейской власти.

Никто и никогда не узнает о том, что в груди мужчины, надевшего маску бесстыдного изменника, непрерывным потоком льются кровавые слезы.

* * *

Глубокой ночью на площадке для допросов в Ыйгымбу, освещенной колышущимся пламенем красных факелов, стоял густой запах крови.

Жестокие пытки, рвущие плоть и ломающие кости, продолжались, но привязанный к пыточному станку Хан Сан Хон вместо звериных криков вопил о своей невиновности и до последнего держал голову высоко поднятой. Взгляд Квон Ик Сона, наблюдавшего за этой картиной стоя чуть ниже государя, восседавшего на троне, по мере того как ночь становилась все глубже, леденел.

Доказательств, искусно сфабрикованных его верными псами, было недостаточно, чтобы оборвать жизнь этого мерзавца. Требовалось признание. Но как бы ни били Хан Сан Хона палками, он не терял рассудка и твердил о своей невиновности, отчего допрос зашел в тупик.

«Живучий гад. Я понял это еще тогда, когда он посмел наступить мне на хвост, но кто бы мог подумать, что он будет так раздражать до самого конца».

Когда план отрубить ему голову одним махом провалился, в змеиных глазах Квон Ик Сона скопился яд. Требовался острый ход, чтобы разом разрубить тугой узел этого затянувшегося противостояния.

И в тот момент, когда Квон Ик Сон обдумывал следующий шаг, один из чиновников Ыйгымбу вошел на площадку для допросов, пал ниц перед троном и доложил:

— Ваше Величество, Сучхан Хонмунгвана Пэк Сын Джо умоляет дозволить ему войти, заявляя, что у него есть срочное донесение.

Прищуренные глаза Квон Ик Сона широко раскрылись. Пэк Сын Джо — разве это не тот щенок, что должен был стать зятем Хан Сан Хона? Да, он был выдающимся талантом, удивившим всех, когда занял первое место на недавних государственных экзаменах в столь юном возрасте, но все равно оставался лишь прихвостнем этого наглеца.

Если Хан Сан Хон так и будет отказываться от признания, он намеревался притащить сюда этого щенка и, переломав ему все кости, заставить развязать язык. Решив, что этот момент как раз настал, он уже собирался послать офицера Ыйгымбу…

Но он явился сам?

Очевидно, приполз в слезах умолять о пощаде и заявлять о невиновности тестя. Раз сам приполз искать себе могилу, слухи о его блестящем уме явно были преувеличены.

Государь, примерно одного возраста с Пэк Сын Джо, украдкой взглянув на лицо Квон Ик Сона, торжественно приказал:

— Впустите.

Вскоре молодой человек в чиновничьем наряде уверенно вошел внутрь.

— Ч-что ты з-здесь делаешь. У-уходи.

Пэк Сын Джо, ни разу не взглянув на окровавленного тестя, умолявшего его уйти, прошел мимо и пал ниц перед государем. И в тот миг, когда прозвучал августейший приказ говорить, слова, сорвавшиеся с его губ, вдребезги разбили все догадки Квон Ик Сона.

— Я, Сучхан Хонмунгвана Пэк Сын Джо, прибыл сюда, чтобы раскрыть перед Вашим Величеством омерзительные преступления чиби Сахонбу Хан Сан Хона.

— Что?..

Растерянный вопрос государя эхом разнесся по площадке для допросов, на которую в одно мгновение опустилась полная ужаса тишина. Губы Квон Ик Сона, до этого насмешливо смотревшего на Пэк Сын Джо, скривились, и даже привязанный к пыточному станку Хан Сан Хон, тяжело хватавший ртом воздух, затаил дыхание и широко распахнул глаза.

— Вчера чиби Хан Сан Хон сказал мне: «Завтра ты станешь членом моей семьи, а поскольку ты всё это время изучал науки под моим началом, я верю, что ты разделишь мои идеалы до конца жизни». Когда я поклонился и ответил, что так и поступлю, Хан Сан Хон раскрыл свои изменнические намерения, о которых я не смел даже помыслить.

— Ч-что ты несешь?!

Хан Сан Хон взревел, вырываясь так, словно хотел сломать пыточный станок, и стоящий рядом офицер Ыйгымбу рявкнул, подобно раскату грома:

— Преступник, закрой пасть! Чего ждет Сучхан?! Немедленно доложи Вашему Величеству все детали этой измены!

В удушающем напряжении взоры государя и министров разом устремились к губам Пэк Сын Джо. Распростершись на земле под светом красных факелов, он отчетливо произнес холодным, как северный ветер, голосом:

— Он приказал мне следующее: «Свергнутый принц Иян — истинный мудрый правитель, способный позаботиться о простом народе. Я непременно верну его на трон, так что и ты должен мне помочь».

Это разоблачение вызвало настоящую бурю на площадке для допросов. Те, кто знал, что Хан Сан Хон не мог замышлять измену, но держал рот на замке из страха потерять голову, заволновались.

Однако больше всех был поражен Квон Ик Сон. Ведь это была полная фальсификация, состряпанная его же приспешниками! Так как же прихвостень Хан Сан Хона может ему подыгрывать?

Говорили, что у него незаурядный ум, и это, похоже, было правдой. Как только этот подающий надежды гений вступил на путь чиновника, он наверняка сообразил, что его тоже вплетут в это дело и потащат на пыточный станок. В поисках пути к спасению он безжалостно отбросил хвост и сбежал. Он виделся праведным, но оказался хитрым подонком.

— Ах ты неблагодарная тварь! Как ты мог вонзить мне нож в спину после всего, что я для тебя сделал?!

От яростного рева Хан Сан Хона, напоминающего кровавый кашель, факелы беспокойно задергались.

— Если тебе так жаль своей никчемной жизни и ты не хочешь участвовать в моем великом деле, то должен был хотя бы сдержать обещание молчать! Как ты смеешь становиться цепным псом этого фальшивого государя, оскверняющего трон, и кусать своего хозяина?!

Слушая эти гневные крики, Квон Ик Сон нахмурился. Ведь получалось, что Хан Сан Хон только что сам признался в государственной измене, которую до этого упорно отрицал.

Однако вместо удовлетворения он испытывал лишь замешательство.

«Признался».

А ведь заговор — это сплошная выдумка.

Он признался не из-за того, что не вынес пыток и впал в отчаяние, а так, словно, не совладав с гневом и изливая обиду, потерял рассудок и выболтал правду. Что, черт возьми, происходит?

В этой сомнительной ситуации у Квон Ик Сона внезапно зародилось подозрение.

«Неужели эти двое сейчас сговорились и разыгрывают спектакль?..»

Однако вскоре он подавил горькую усмешку. Разве это не совершенно нелепая мысль?

Хан Сан Хон ни за что бы не стал добровольно брать на себя несмываемый позор изменника и умирать в страшных муках только ради того, чтобы спасти чужого сына, в котором не течет ни капли его крови. Какой безумец в этом мире отдаст свою жизнь ради чужого ребенка?

Оставался лишь один логичный вывод: с самого начала это не было полностью сфабрикованным ложным обвинением.

«Тогда неужели... Хан Сан Хон и впрямь замышлял измену?»

Пока Квон Ик Сон, случайно попавший в точку своими догадками, в замешательстве закрыл рот, офицер Ыйгымбу, проводивший допрос, строго спросил:

— Почему же ты, услышав о столь чудовищном и возмутительном заговоре, доносишь о нем только сейчас?!

— Я собирался доложить об этом Вашему Величеству во дворце, как только рассветет, но Ыйгымбу нагрянуло раньше, чем я успел сделать хоть шаг.

Услышав это, Хан Сан Хон, с пеной из крови на губах, закричал:

— Ах ты хитрый ублюдок! Как ты смеешь лгать?! Теперь я вижу, это ты натравил на меня Ыйгымбу!

Один из чиновников Сахонбу, который до этого молча наблюдал за этой хаотичной сценой, спросил:

— И что же ты, Сучхан, ответил Чиби Хану?

— Ваше Величество одарило меня милостью, сравнимой с реками и морями, позволив занять пост Сучхана в юном возрасте шестнадцати лет. Как я мог предать государя и отвергнуть его безграничную благодать?

Тот факт, что Пэк Сын Джо не участвовал в заговоре, был уже доказан вспышкой гнева Хан Сан Хона мгновение назад.

В то же время к делу добавилось живое свидетельство человека, жившего с ним под одной крышей, и государственная измена Хан Сан Хона стала неопровержимым фактом.

На приговоре, который без промедления составил и представил Квон Ик Сон, была поставлена печать государя. Хан Сан Хона утащили на место казни, и до самого конца он изрыгал проклятия в адрес Пэк Сын Джо.

А Пэк Сын Джо, которому суждено было лишиться головы как зятю изменника, наоборот, превратился в верного подданного, защитившего монарха, и в одночасье взлетел по карьерной лестнице.

Так плоть Сын Джо выжила.

Но это была не жизнь. Его душа уже рассыпалась в прах вместе с пылью на месте казни.

Каким бы огромным ни было расстояние, Сын Джо всегда с первого взгляда находил Соль.

Даже сейчас, когда она была не в своей яркой красной юбке, а в жалких одеждах из грубой ткани. Хрупкая, жалкая спина его возлюбленной, затерянной в толпе преступников, которых выводили за пределы столицы, врезалась ему в самое сердце.

Это был момент, когда он собственными руками отправлял жену в пасть кровному врагу. У него возникло яростное желание прямо сейчас броситься вниз с этого обрыва, схватить её за тонкое запястье и бежать куда глаза глядят.

Но он, скованный последними словами покойного, лишь рассыпал в пустоту мольбу, которой не суждено было достичь отдаляющейся женщины.

— Соль, умоляю, держись. Только останься в живых. Я обязательно обрету силу, уничтожу клику Квон Ик Сона и приду спасти тебя и твою матушку. В тот день, когда мы встретимся вновь, я непременно сам вколю эту шпильку в твои волосы.

В крепко сжатой руке Сын Джо была та самая шпилька, которую эта добрая девочка, не в силах её ни сломать, ни выбросить, вернула ему в целости и сохранности.

Его мольба явно не достигла цели. Не успели высохнуть кровавые слезы от расставания, как прилетела печальная весть.

Теща, которую вели в Пхеньян, покончила с собой, бросившись в холодные воды реки.

«Надо было сказать ей, умолять выжить и дождаться меня, даже если для этого пришлось бы нарушить наказ притворяться, что мы не знакомы. Я ведь обязательно пришел бы за вами».

Сын Джо бил себя в грудь и раскаивался. Но в то же время он понимал: даже если бы он сказал это, она бы всё равно сделала тот же выбор, лишь бы не стать обузой для его блестящего будущего.

Пока Квон Ик Сон жив и следит за каждым его шагом, Сын Джо не мог даже забрать тело тещи, не рискуя собственной жизнью. Какое счастье, что он хотя бы узнал, что в одной деревне выловили из реки тело и похоронили.

Лишь спустя два года, обретя достаточно влияния, чтобы тайно нанимать людей втайне от Квон Ик Сона, Сын Джо смог перевезти останки тещи на фамильное кладбище своей семьи. Правда, он даже не мог поставить ей памятник.

В то время, когда он каждую ночь не смыкал глаз и изводил себя, вспоминая Соль, которая после смерти матери осталась совершенно одна в этом мире, словно гром среди ясного неба ударила еще одна печальная весть.

На этот раз прошел слух, что Соль всё-таки покончила с собой.

Единственная причина, по которой он обманывал весь мир, носил маску подлого предателя и ползал в ногах у врага, испарилась в никуда.

Именно тогда Сын Джо взял в руки лук, готовый бросить всё и пронзать глотки врагам без разбора.

Но тут пришла другая весть. Соль Рён выжила. Оказалось, что перед угрозой потери чести от рук врага, она сама бросилась в колодец.

— Не вздумай действовать опрометчиво и пытаться спасти или помочь ей. Ты только всё испортишь и накличешь беду.

Ледяное предупреждение тестя, звучавшее в ушах, больше не имело смысла. Какой толк в мести за учителя или восстановлении доброго имени Соль Рён, если женщина, ради которой всё это затевалось, умрет?

На этом этапе Сын Джо решил нарушить клятву, скрепленную кровью с тестем. Готовый с радостью отбросить всё, что имел, лишь бы схватить свою женщину и бежать с ней, он, тщательно скрывая свою личность, как безумный погнал лошадь в Пхеньян, где находилась Соль Рён.

Собрав слухи в Пхеньяне, он узнал, что его жена за это время стала казенной кисэн и была заперта в кибане.

Весь тот день Сын Джо, не смыкая налитых кровью глаз, следил за кибаном канцелярии Пхёнана, а когда глубокой ночью все огни погасли, перелез через стену.

Хотя это было время, когда все должны были крепко спать, и он скрыл свое присутствие так, что не спугнул бы даже стрекочущих в траве насекомых, дверь одной из комнат, погруженных во тьму, внезапно открылась.

— Кто здесь.

Так произошла первая встреча с главной кисэн Сим Хян. Сын Джо, подобно молнии, бросился к ней и приставил к горлу холодно блестящий кинжал.

— Если не хочешь расстаться с жизнью прямо здесь, веди меня в комнату Хан Соль Рён.

Однако Сим Хян, вместо того чтобы испугаться, услышав его слова, поняла, кто приставил ей нож к горлу, и стала яростно отчитывать Сын Джо.

— И что вы будете делать, если вот так просто сбежите вместе? Думаете, губернатор Пак откажется от барышни? И охотники за беглыми рабами, и правительственные войска будут гнаться за вами, не жалея сил...

Она говорила то же самое, что и тесть. Сын Джо не потому бросился сюда, что не понимал этого.

— Неужели ваша любовь заключается в том, чтобы собственными руками задушить женщину, которая едва цепляется за жизнь?

— А позволить ей в одиночестве свести счеты с жизнью — это, по-твоему, любовь?

— Барышня Соль Рён больше не попытается покончить с собой. Я намерена отплатить за безграничную милость, оказанную мне господином Чиби Ханом, тем, что сохраню жизнь и защищу его единственную дочь. Поэтому я ни за что не отдам вам барышню.

Оказалось, что Сим Хян была с ним заодно. В итоге Сын Джо, пришедший воровать, сел за один стол с хозяйкой дома и тайно заключил неожиданный союз.

— Я буду защищать барышню ценой своей жизни, поэтому вы, господин, сосредоточьтесь на том, чтобы завершить дело, начатое господином Ханом. Я буду ждать того дня, когда вы обретете власть, превосходящую власть врага, и с честью вернете свою жену.

Преданность Сим Хян покойному тестю казалась глубокой, а её дух, не сломленный даже ножом у горла, — непреклонным, поэтому Сын Джо решил поверить её клятве. Так он и ушел, проделав такой долгий путь и даже не взглянув на лицо женщины, по которой так отчаянно тосковал.

Но его безрассудное вторжение в кибан канцелярии Пхёнана не было напрасным.

Благодаря тайному соглашению, заключенному в тот день, Сын Джо смог связаться с давней подругой Сим Хян, главной кисэн Эволь, которая содержала кибан в Ханъяне.

Благодаря этому он, находясь далеко, мог получать ведомости о том, как Соль Рён стойко переносит жизнь в этой грязи.

Поскольку он обивал пороги кибанов так, что стерлись пороги, вскоре к его имени прилип ярлык распутника, погрязшего в вине и женщинах.

Однако Сын Джо с радостью принял на себя это грязное клеймо. Эта вульгарная ложь была отличной дымовой завесой, идеально скрывающей его истинную цель посещения кибанов.

Кроме того, кибан, который на первый взгляд казался лишь местом для развлечений, был прекрасным местом для сбора информации. Всякий раз, когда прогнившие сановники, напившись, выбалтывали свои грязные секреты, уткнувшись в юбки кисэн, эта информация доходила до ушей Сын Джо.

Так, пользуясь ушами кисэн, Сын Джо из-за кулис тихо собирал сведения о гнусных коррупционных делах и слабостях Квон Ик Сона и его приспешников.

К тому же стая шакалов, которая сверкала глазами, опасаясь, что кто-то посягнет на их власть, не видела угрозы в распутнике, помешанном только на женщинах. Чтобы притупить острую бдительность врагов, Сын Джо полностью спрятал когти и блестяще играл роль гуляки, каждый вечер утопающего в вине.

Тем временем он тайно посылал деньги Сим Хян через Эволь. С единственной просьбой: если слабая здоровьем Соль заболеет, использовать их на лекарства.

На самом деле он хотел сказать, чтобы ей купили сладостей, которые она так любила, и нефритовое кольцо, о котором она так мечтала, но до конца сдерживал себя. Если к кисэн, которая еще даже не прошла обряд поднятия прически, проявят такую щедрость, это вызовет подозрения у врагов, что у нее есть покровитель.

Поэтому, будучи так далеко, он мог лишь сожалеть.

«Нужно было щедро одаривать тебя, пока ты была рядом».

«Надо было любить и беречь ее без оглядки, пока она была рядом».

«К чему были все эти жалкие приличия и карьера, ради которых я так сторонился ее и вел себя столь строго?»

В тот год, когда ему исполнилось девять лет, он в одночасье потерял родителей от клинков разбойников, и после этого у Сын Джо осталось лишь одно. Одержимость желанием унаследовать незавершенное дело отца и прославить свое имя.

Однако с каждым годом Соль Рён, расцветающая и превращающаяся в прекрасную девушку, все чаще колебала его твердую решимость. Чем больше он боялся, что его великая цель рухнет, тем строже он себя вел и холодно отталкивал ее.

Но, оглядываясь назад, это было нелепо и глупо.

«Я поколебался лишь из-за недостатка собственной выдержки».

Выдержка Сын Джо была настолько слабой, что ему было трудно справляться с Соль Рён. «Как эта девочка может быть столь откровенна в чувствах?».Каждый раз, когда она приближалась, не скрывая своей любви, он не знал, как реагировать, и в голове раз за разом мутилось и становилось абсолютно пусто.

Ученый муж от природы должен уметь управлять своими радостями, гневом, печалью и удовольствием. Сын Джо свято верил, что подавление собственных чувств, бушующих из-за Соль Рён, — это единственный правильный путь.

Поэтому он считал эту девочку, которая по малейшему поводу изливала на него свою любовь, просто несмышленой и наивной. Если бы он только знал, что те упреки когда-нибудь обернутся горьким сожалением...

По-настоящему несмышленым был сам Сын Джо, который даже не понимал, что его чувства — это и есть любовь.

Лишь когда он заболел тяжелой любовной лихорадкой, он с сожалением осознал, что впустую растратил драгоценное время. Теперь не осталось ни приличий, ни карьеры, ни чего-либо еще — лишь одержимость желанием вернуть ту несмышленую и прекрасную Соль из былых времен.

Для него каждое мгновение, когда он открывал и закрывал глаза, было непрерывной любовной тоской.

Однажды утром на стол подали желтого горбыля. Подумав с горечью о том, не приходится ли сейчас Соль, которая когда-то по-детски ждала, пока кто-нибудь очистит ей рыбу от костей, питаться объедками, терпя унижения, Сын Джо в тот день не смог проглотить ни куска и велел унести стол.

Одним летним днем, прогуливаясь по дворцу в свите Его Величества, он любовался цветущими в пруду белыми лотосами. Пока сановники наперебой восхищались их безупречно чистым видом, один лишь Сын Джо, вспомнив участь женщины, брошенной в грязь, лишь сдерживал вздохи.

Да разве только это? В кибане, куда он захаживал каждый вечер, от одного только взгляда на сладости на столе с закусками или на нефритовые кольца на пальцах кисэн его охватывало мучительное чувство вины.

Но больше всего Сын Джо сводила с ума кромешная ночь. Даже когда он через силу закрывал глаза, в то самое мгновение, когда он проваливался в сон, он видел перед собой Соль, насквозь промокшую в холодной колодезной воде, и просыпался, тяжело хватая ртом воздух.

В ночи после кошмаров он подолгу сидел один в темной комнате и, потеряв счет времени, поглаживал шпильку, которую оставила эта девочка.

На рассвете, когда разорванное в клочья сердце так и не удавалось успокоить, он стоял на заднем дворе, превращенном в унылое стрельбище, и, представляя мишени лицами своих врагов, всаживал в них стрелы, чтобы хоть как-то подавить кипящий в крови гнев.

А затем, когда рассветало, он вешал эту шпильку на пояс, словно кинжал, выходил и с улыбкой на лице склонял голову перед тем мерзавцем, который отнял у него жену.

— Ваше Превосходительство, как вы почивали этой ночью?

«Человек, продавший даже тестя, на что только не пойдет».

Изрядно побросав по волнам жизни, став искусным в умении вести себя в обществе и обретя гибкость ума, Сын Джо лишь тогда начал замечать ту правду, которую не видел раньше.

«Действительно ли последняя воля, оставленная тестем, была искренней?»

Оглядываясь назад, этот человек не был настолько жестоким, чтобы толкать зятя в ту же игру, в которой сам потерпел поражение и лишился жизни.

«Не было ли это печальной уловкой, придуманной лишь для того, чтобы спасти хотя бы мою жизнь?»

Должно быть, он специально использовал лишенный всякой гибкости, прямой характер Сын Джо, чтобы, выдвинув предлог незавершенного дела, привязать его к жизни. Наверняка он предполагал, что тот, побившись несколько лет и осознав, что это с самого начала было невыполнимо, сам отступится.

«Тесть, вы же прекрасно знаете, насколько я упрямый и несгибаемый человек, как вы могли так просчитаться?»

Если он однажды выбирал цель, то уже никогда ее не отпускал. Уничтожить всю клику Квон Ик Сона и вернуть свою женщину — теперь это было не незавершенное дело мертвеца, а заветное желание Сын Джо, заставлявшее его жить и дышать в этой грязи.

Сын Джо извлек урок из прямых и бескомпромиссных методов тестя. Разве его противник не изворотлив, как змея, и не ядовит? Было очевидно: если он, как и тесть, попытается в открытую расследовать коррупцию, клинок возмездия вновь ударит его по шее.

Поэтому он решил сам шагнуть в логово зверя и с самых низов начать по крупицам собирать доказательства, которые перережут ему глотку.

«Не войдя в пещеру тигра, не поймаешь тигренка».

«И гибель всегда приходит изнутри стен».

Сын Джо повторял эти два наставления, сжимая сердце так, словно жевал желчь. А внешне, разыгрывая из себя хитрого льстеца, помешанного на сладком вкусе власти, он прилип к хвосту Квон Ик Сона.

— Ваше Превосходительство, молю, живите долго и не знайте болезней.

«Да, пожалуйста, продлевай свою жизнь как можно дольше. Вплоть до того самого дня, когда я собственными руками разорву тебя на куски».

В первый год Квон Ик Сон презирал его, считая совершившего предательство не лучше собаки или свиньи. Но когда Сын Джо с пугающей скоростью начал подниматься по карьерной лестнице, проникая в самое сердце власти, взгляд, которым на него смотрели, начал меняться.

При каждой возможности он сам вызывался быть грязными руками и ногами Квон Ик Сона и таким образом все же проник в логово старой ядовитой змеи.

Тем временем взгляд Сын Джо не останавливался лишь на затылке врага.

Чтобы окончательно перерезать ему глотку, нужен был соратник, который поможет загнать добычу. Самый могущественный союзник в Чосоне, которого даже всемогущий Квон Ик Сон не смог бы растоптать одним махом.

Находясь в непосредственной близости и прислуживая государю, Сын Джо сумел прочитать, что истинные намерения монарха шли вразрез с волей Квон Ик Сона.

В те дни, когда был вырезан род его тестя, положение только что взошедшего на трон государя было шатким, словно тонкий лед. Вся реальная власть в правительстве была сосредоточена в пасти Квон Ик Сона, поэтому было вполне естественно, что государь, опираясь на этого могущественного сановника, в глубине души до ужаса боялся его огромной тени.

Более того, между государем и Сын Джо протянулась нить злой судьбы. Квон Ик Сон, желая передать следующий трон своему роду, силой заставил прогнать законную жену, которую государь любил с детства, и даже посадил на место королевы свою дочь.

Печальная участь — пережить разлуку с горячо любимой женой из-за алчности старой ядовитой змеи. Монарх и подданный — двое мужчин, стоящих на совершенно разных позициях, но на дне их сердец застыл один и тот же синяк от общей беды.

И тогда Сын Джо, скрываясь под поверхностью воды, преграждал путь тирании Квон Ик Сона и накапливал доверие, дожидаясь, пока государь, которому суждено стать его могущественным союзником, первым протянет ему руку.

Так его удушающая жизнь с двумя лицами продолжалась целых пять лет. В одну из ночей, когда он в одиночестве прислуживал государю, представился случай.

— Королевский секретарь... Прошло уже пять лет с тех пор, как я играю роль марионетки в лапах этого старого лиса. До каких пор мне придется смотреть, как он, заняв высшее место в правительстве, издевается надо мной?

Когда основание трона, бывшее некогда тонким льдом, затвердело как скала, государь наконец решил обнажить свои спрятанные зубы. Сын Джо, словно хищная птица, схватил долгожданную возможность для контратаки.

— В течение последних пяти лет Ваше Величество не просто наблюдали за ним. Чтобы поймать свирепого зверя, разве не нужно проявить терпение и бросать ему добычу до тех пор, пока он не разжиреет настолько, что его движения станут неуклюжими?

По сути, это были слова, обращенные к самому себе. Ведь он не просто сидел, скорчившись и ожидая возможности.

Именно Сын Джо ради их идеального падения в будущем всячески способствовал разрастанию власти клики Квон Ик Сона, чтобы они, бесчинствуя и ни во что не ставя людей, сами вырыли себе могилу.

Теперь Квон Ик Сон перешел от тайного нарушения суровых государственных законов к насмешкам прямо в лицо государю.

Доказательством его крайнего высокомерия стала провинция Пхёнандо.

Захватив огромную административную и военную власть в приграничной зоне, он ухитрился сделать так, чтобы посты Губернатора провинции Пхёнан и командующего войсками на протяжении долгих пяти лет монополизировали его же приспешники, и при этом он не испытывал ни малейшего стыда.

— Теперь эта раздутая алчность, наоборот, перережет ему глотку.

— Хочешь сказать, по-твоему, это время уже пришло?

— Именно так. В глазах старого соратника Ваше Величество по-прежнему кажется лишь юным монархом, сидящим у него на ладони, но Ваше Величество уже отрастили драконьи когти.

Однако враг разросся до таких огромных размеров, что если попытаться слепо повесить на него надуманный предлог, как он когда-то поступил с тестем Сын Джо, тот не только не лишится жизни, но и непременно нанесет ответный удар.

Сын Джо пал ниц перед государем и с холодной решимостью попросил:

— Ваше Величество, прошу, используйте этого подданного как охотничьего пса. Я раскопаю ту самую неопровержимую уязвимость, которая одним махом перережет глотку Квон Ик Сону.

— Неужели есть уязвимость, способная сокрушить Квон Ик Сона одним махом? И как же ты собираешься ее раскопать?

Наконец-то настало время извлечь на свет правду, которую он выкапывал во тьме, храня молчание на протяжении долгих пяти лет.

Сын Джо холодно заговорил, словно обнажая кинжал, который ковал долгое время.

— Под предлогом того, что это важный северный рубеж, он на протяжении нескольких лет удерживает на постах в провинции Пхёнандо своих приспешников — Пак Вон Чхуля и Чан Хё, превратив этот край в свою личную вотчину. И я знаю, какова их цель.

— Докладывай немедленно.

— Женьшень.

— Женьшень?..

— Они тайно выращивают там фальшивый женьшень, выдают его за дикий и отправляют в качестве подати, а настоящий дикий женьшень продают чжурчжэням и империи Мин, скапливая тем самым колоссальные богатства. До меня также дошли слухи, что на эти богатства они скупают чжурчжэньских скакунов и оружие, чтобы содержать личную армию.

При словах о личной армии лицо государя похолодело и напряглось. Вскоре в яростно сверкнувших глазах начала расползаться жажда крови.

— Если твои слова — правда, то это очевидная государственная измена.

— Я добуду неопровержимые доказательства и отрублю этому изменнику все руки и ноги. А после этого Вашему Величеству останется лишь с легкостью отсечь голову самому Квон Ик Сону.

Государь не спешил. Тихий, но острый взгляд скользнул по Сын Джо, словно просвечивая его до самого дна, пытаясь оценить. Следом прозвучал вопрос, призванный выведать истинные намерения.

— Но Королевский секретарь, отчего же ты бросаешь благоволящего тебе Квон Ик Сона и добровольно желаешь стать моим мечом? И не вздумай бормотать пустые слова о преданности между монархом и подданным.

Сын Джо прямо поднял склоненную до этого голову. Ради этого короткого обмена вопросами и ответами он вытерпел пять лет ада. От всего тела исходила аура, натянутая, словно стрела за миг до того, как сорваться с тетивы.

Прекрасно зная, что этот ответ выставит его собственную жизнь в качестве мишени, он открыл рот.

— Выследить и казнить Квон Ик Сона. Потому что это — последнее незавершенное дело тестя, который погиб, будучи ложно обвиненным им в государственной измене.

На мгновение лицо государя застыло от шока, но вскоре по нему расползлась улыбка, словно распутался клубок ниток, долгое время остававшийся запутанным.

До этого момента государь никак не мог раскусить человека по имени Пэк Сын Джо. Он славился как ученый муж безупречного поведения, свято чтящий законы, но разве после смерти Хан Сан Хона он не изменился резко, словно в него вселилась другая душа?

Каждый раз, когда этот неблагодарный предатель, вонзивший нож в спину благодетеля и примкнувший к властному сановнику, тайно отворачивался от этого самого сановника и пытался защитить трон, государь чувствовал несостыковку. Как будто у человека было два лица.

И впрямь, он был человеком с двумя лицами.

Государю казалось, что только теперь он наконец в полной мере увидел истинное лицо этого противоречивого мужчины по имени Пэк Сын Джо.

— Неужели… твой донос в те далекие времена — все это было по приказу Чиби Хана?

Сын Джо, не в силах вымолвить ни слова, с болью кивнул.

— Значит, с того самого момента ты пал ниц перед врагом и стискивал зубы ради этого самого дня.

— Да.

— Королевский секретарь… Ты оказался настолько расчетливым человеком, что смог обмануть даже мои глаза…

Не было ни капли возмущения тем, что его обманули, ни настороженности к ненадежному человеку. Государь лишь цокнул языком и с удовлетворением рассмеялся.

Если расчетливость была такова, что смогла ослепить даже его, то и Квон Ик Сона, этого старого лиса, он тоже сможет обмануть.

Но радость была недолгой. Вспомнив образ несгибаемого чиновника, которого он встретил на пропахшей кровью площадке для допросов, когда только взошел на трон, улыбка на губах государя медленно угасла.

— Как же мне не знать об обиде Чиби Хана.

На самом деле он тоже давно разгадал истинную подоплеку того дела о государственной измене. Но в те времена он был не более чем марионеткой на троне. Чтобы сохранить место, ему пришлось закрыть глаза на несправедливую жертву Хан Сан Хона, ставшего предлогом для дарования яда свергнутому государю.

Лишь одно не давало ему покоя все это время: почему тот человек, в чьей невиновности он был уверен, в конце концов выболтал мятежный замысел, словно по ошибке? Кто бы мог подумать, что за этим печальным ложным признанием скрывался великий замысел — спасти зятя и подготовить почву для будущего.

Он и был тем самым истинным верным подданным, обладавшим проницательностью, позволяющей видеть на тысячу ли вперед, и способным отдать собственную жизнь ради великого дела. Государь, с запозданием скорбя о том, что из-за собственного бессилия потерял такого человека, глубоко вздохнул.

— Я тоже хочу снять ложные обвинения с Хан Сан Хона и восстановить его доброе имя.

Сын Джо уже предвидел следующие слова.

— Но для этого сначала нужно отсечь голову Квон Ик Сону, который и сфабриковал ту измену.

Ибо для любого поступка монарха нужен был веский повод.

Тогда Сын Джо еще раз пал ниц перед государем, предлагая себя в качестве охотничьего пса.

— Предлог для отсечения головы принесу я.

— Хорошо. Если ты сделаешь это, я тоже полностью восстановлю доброе имя не только Хан Сан Хона, но и твоей невесты.

Это был момент, когда договор был заключен: в обмен на охоту за всесильным сановником, пытающимся проглотить Чосон, он получит обратно свою женщину.

После этого Сын Джо по тайному приказу государя провел молниеносное расследование во дворце, включая дворцовую аптеку, до которого раньше не мог добраться. А как только расследование подошло к концу, он, сославшись на политическое давление со стороны врагов и болезнь, без сожаления покинул пост Королевского секретаря, к которому так отчаянно карабкался, и уехал из Ханъяна.

Но прежде чем сделать это, он не забыл отправить на север слова, которые сдерживал целых пять лет.

«Время пришло, я еду за своей женой».

Глаза Соль Рён, столкнувшейся со всей правдой, беспомощно задрожали. Как и голос.

— Тогда… почему же вы, встретив меня снова, не обмолвились ни единым словом? Как вы могли все это время так жестоко…

Сын Джо, с искаженным от боли лицом, подошел ближе и осторожным движением вытер слезы с глаз Соль Рён.

— Твой отец говорил: чтобы идеально обмануть врагов, нужно сначала обмануть своих.

Голос стал влажным, словно он забрал все слезы возлюбленной.

— Если бы ты узнала, что я приехал покарать врагов и спасти тебя, твой взгляд и отношение ко мне изменились бы. В тот момент, когда Пак Вон Чхуль заметил бы это, все те пять лет, что мы терпели, пошли бы прахом.

При мысли о тех моментах, когда ему приходилось терпеть, на лице Сын Джо вновь проступила глубокая боль.

— Неужели ты думаешь, что я не хотел тебе всё рассказать? Когда ты умоляла лучше убить тебя, я хотел тотчас же обнять тебя и сказать: я приехал, чтобы спасти тебя, так что теперь ничего не бойся.

Вспомнив тот момент, он подавил болезненный стон и вдруг стиснул зубы так сильно, что на скулах заходили желваки.

— Но за дверью Квон Ик Сон и его крысы навострили уши и подслушивали нас. Я должен был безупречно разыгрывать роль распутника, который издевается над тобой.

Только тогда в больших глазах Соль Рён мелькнуло далекое озарение. Наконец она полностью поняла причину, по которой он иногда, словно гром среди ясного неба, повышал голос и произносил слова, которые снаружи могли бы быть истолкованы превратно.

— Я тоже не всегда мог стойко терпеть. Всякий раз, когда казалось, что ты неправильно меня поняла и была ранена моими словами, я беспомощно выдавал истинные чувства.

Пытаясь вспомнить, о каких моментах он говорит, черные глаза Соль Рён заскользили по воздуху. Тем временем взгляд Сын Джо опустился на шпильку из белого нефрита с лотосом в руке.

— А иногда, когда ты, заподозрив, что я тебя уже узнал, начинала допытываться, мне приходилось отрицать это жестокими словами, и мне так жаль за это.

Он вспомнил ту ночь, когда Соль Рён спросила, чья это шпилька. Ему было так обидно видеть отвращение к вещи, о которой она даже не знала, что она принадлежит ей, что он честно признался, что она — ее. Но последовавшие за этим резкие расспросы пришлось пресечь ядовитыми словами, и это воспоминание жгло грудь, как клеймо.

Вскоре это воспоминание сменилось моментом, произошедшим всего пару мгновений назад, когда Соль Рён, содрогнувшись, словно от грязного уродства, выдернула эту шпильку.

— На самом деле, мне было страшно. Моим единственным желанием было то, что в день, когда с тебя снимут клеймо и ты вернешься на свое место, ты с радостью станешь моей женой, и я снова вколю эту шпильку в твои волосы, но…

Сын Джо с горькой усмешкой бессильно гладил то, что не должно было сиротливо оставаться в руке.

— Я боялся… что, когда откроется правда, ты вернешь эту шпильку мне, отвратительному человеку, обманувшему тебя, и навсегда уйдешь, не оглядываясь.

Это не было напрасным опасением. Сын Джо уныло смотрел на шпильку на ладони, словно это было разбитое сердце. Но с другой стороны, он в полной мере понимал чувства Соль Рён, которая не могла заставить себя принять его.

— Должно быть, ты уже разочаровалась во мне до предела. Я знаю, что каждый раз, когда я вел себя распутно, шатаясь по игорным домам и кибанам, чтобы раскопать слабости Квон Ик Сона, и притворялся преданным врагу, твой взгляд, устремленный на меня, становился всё холоднее.

Даже если выяснилось, что всё это было лишь игрой, рана, уже нанесенная сердцу Соль Рён, не могла просто исчезнуть, словно ее и не было.

К тому же, как бы то ни было, пока Соль Рён барахталась в грязи, чтобы не утонуть, Сын Джо в одиночку выбрался из этой трясины и спокойно жил, заполучив богатство и власть — и это оставалось непреложным фактом.

— Но ты, чтобы спасти одну эту жалкую жизнь, собственными руками разрушила месть, к которой готовилась, рискуя жизнью.

Сын Джо обхватил хрупкую руку, которая в итоге вылила отравленное вино. Какое счастье, что она не запачкала кровью эти нежные руки, но от осознания того, что это значило, разрывалось сердце.

— Соль, почему же ты до сих пор любишь меня?

— С какими же чувствами ты выживала, оказавшись рядом с предателем, из-за которого погиб твой отец? С какими чувствами позволяла обнимать себя и умоляла забрать твою первую ночь?

— Я считал тебя не глупой, а бессовестно благодарной... и в то же время мне было страшно.

Сын Джо сомневался в самой сути любви, которая выжила даже после того, как доверие было разрушено.

— Знаешь ли ты, почему я до сих пор не забрал твою первую ночь?

С чувством, будто он харкает кровью, Сын Джо признался в том, почему не решался разделить ложе с возлюбленной.

— Я боялся, что твоя цель — заставить меня не отпускать тебя, а потом в одиночестве уйти в мир иной, куда я не смогу за тобой последовать.

В тот миг, когда черные глаза Соль Рён задрожали, словно по воде пошла рябь, Сын Джо убедился, что его догадка была верна. Эта женщина действительно пришла в его объятия с таким жестоким намерением.

— Соль.

Сделав шаг назад, словно давая ей пространство, Сын Джо прямо посмотрел на нее. Решив сказать те трудные слова, которые он бесчисленное количество раз повторял про себя, он заговорил со спокойным лицом.

— С самого начала я пришел сюда с мыслью, что если ты больше не хочешь меня, я без обид отпущу тебя. Поэтому, если хочешь бросить меня — бросай без сожалений. Но прошу тебя, до тех пор, пока я не завершу все дела, верь мне и просто останься в живых.

На этом его признание закончилось. Теперь оставалось лишь ждать ответа с замиранием сердца, словно стоя на краю обрыва.

Соль Рён лишь молча смотрела на него, густо покраснев. Затем внезапно зажмурилась, скривила губы в плаче и опустила голову.

Ее лица не было видно, и он не мог понять, о чем она думает. Каким бы ни был ее приговор, он покорно примет его.

Он собирался молча ждать, раз за разом успокаивая свое сердце, пока Соль Рён сама не ответит, но в тот миг, когда ее хрупкие плечи задрожали, Сын Джо не выдержал. Вид был настолько душераздирающе жалким, что он протянул руку и обнял ее за плечи.

— Ох...

Соль Рён бросилась в его объятия.

— Орабони...

Такое нежное обращение. Прошло целых пять лет, прежде чем он снова услышал его. Сын Джо крепко зажмурился, пытаясь подавить нахлынувшие чувства, а хрупкие руки Соль Рён обвили его талию.

— Как бы я могла бросить вас? Вы ведь так и не бросили меня.

Эти слова разом сняли тяжелый камень, давивший на его грудь все это время. Как только напряжение спало, из глаз, которые он изо всех сил старался сдерживать, потекли горячие слезы, беззвучно катясь по щекам.

— Орабони... хнык... вам, должно быть, было так тяжело все это время?

Маленькая, нежная ручка осторожно вытерла его слезы краем рукава. «Лучше бы свои вытерла».

— А я, не зная о таких глубоких причинах... хнык...

— Соль... Откуда тебе было знать.

— Я винила вас в том, что вы бросили меня ради карьеры, хнык... и пилила вас за то, что вы, добившись успеха, живете как бездельник... хнык-хнык!..

Утешая женщину, которая наконец-то расплакалась в его объятиях, Сын Джо радостно рассмеялся, чего не делал уже очень давно.

— А мне было приятно это слышать.

Потому что он знал: это означает, что ее любовь настолько глубока, что она беспокоится о его будущем.

— Пусть мы и прошли через те жестокие годы, наша любовь не поблекла, и для меня нет большего утешения.

Соль Рён уткнулась в его широкую грудь и кивнула.

Враги по-прежнему живы и процветают, а на ней все так же висит клеймо дочери изменника. Пока ничего не изменилось, но от одного лишь осознания того, что ее возлюбленный остался прежним, сердце Соль Рён, бесцельно блуждавшее все это время, нашло великое утешение, словно вернулось домой.

— Мне кажется, это все сон. Неужели то, о чем я смела просить лишь во сне, действительно сбылось?

Она повернула голову в его уютных объятиях и молча посмотрела на Главный зал монастыря.

— Я молила Будду, чтобы хотя бы в следующей жизни мы с вами заключили союз на сто лет, но, видимо, он решил соединить нас уже в этой.

— Так вот о чем ты просила…

То-то она так долго не поднималась, упав ниц перед Буддой.

У Сын Джо снова защемило сердце, а уголки губ потяжелели, но Соль Рён, со слезами на глазах, счастливо улыбнулась. Ее глаза, подобные тому чистому лотосу, выросшему из грязи, сияли невиданной прежде живостью.

— Поэтому теперь я не стану разбрасываться своей жизнью. Вы вынесли этот ад ради меня, так и я должна выжить ради вас.

Как же прекрасна была эта бодрая клятва. Сын Джо с нежной улыбкой посмотрел на нее и склонил голову.

И вот, когда их улыбки уже были готовы слиться, Сын Джо внезапно остановился. Несмотря на этот невероятно сладкий момент, что-то постоянно крутилось в ушах и раздражало его, и тут он осознал, что именно.

— Но почему ты до сих пор называешь меня орабони?

Услышать это обращение спустя долгое время было до слез приятно, но они ведь не кровные брат и сестра, так до каких пор она собирается его так называть?

— Теперь ты должна называть меня супругом.

Он думал, что стоит ему разрешить, как она тут же согласится, но Соль лишь надула губки и бросила:

— Мы еще даже не сыграли свадьбу, какой же вы супруг?

Она была такой дерзкой, что Сын Джо хотел было ущипнуть ее за щеку, но затем усмехнулся. Разве она не вернула ему те же самые слова, которые он часто говорил в прошлом? Если кого и винить, то только самого себя — за щеку стоило бы ущипнуть его самого.

Поэтому он лишь нежно погладил Соль по щеке и успокаивающе произнес:

— Скоро сыграем. Как только вернем твой статус и наш дом. Уже почти все готово, так что подожди еще немного.

Соль Рён не знала, действительно ли у него в руках есть доказательства, способные полностью покарать клику Квон Ик Сона. Но она верила своему возлюбленному, который совершил невозможное и вернулся к ней, поэтому безропотно кивнула.

— Давай больше никогда не расставаться и на этот раз уж точно проживем вместе сто лет.

Соль Рён улыбнулась сквозь слезы. И только тогда их улыбки наконец слились, а губы соединились.

Говорят ли так о связи, которая однажды разорвалась, а потом снова соединилась?

Нить, которая однажды порвалась, при повторном связывании образует крепкий узел, становясь еще ближе и прочнее. Они крепко прижались друг к другу, делясь своими неизменными чувствами.

Под зеленой сосной, взирая на мужчину и женщину, безупречно чистые белые лотосы колыхались на ветру.

Каким бы сильным ни был ветер, они лишь гибко клонились, но никогда не ломались — это была истинная гибкость, не знающая жесткости.

Их вид в точности походил на сердца этих влюбленных, которые, несмотря на жестокие бури, так и не сломились.

* * *

Выходит, он приехал в горы Мёхянсан не просто праздно развлечься.

Оказывается, он искал поле фальшивого женьшеня, которое перережет глотку шайке изменников.

И даже нашел то поле, которое они так долго прятали! Раз он настолько способный, то и мой отец, и Ваше Величество доверили моему супругу это опаснейшее дело.

Теперь нужно немедленно вести правительственные войска на то поле. Не теряя времени, мы покинули монастырь и начали спускаться к ближайшему уезду.

Лошадь, на которой я приехала, Тэ Ган забрал, чтобы увезти отца Мору, который станет свидетелем. Поэтому на обратном пути мне пришлось делить одну лошадь с моим супругом.

Живописные пейзажи гор Мёхянсан, которые так привлекали мое внимание на пути сюда, теперь совершенно не замечались. И дело было не только в тепле крепкого тела, прижимавшегося к моей спине.

— Послушав ваш рассказ, даже не знаю, отец был страшным человеком или великим...

Всю мою душу захватила правда, поразительная даже больше, чем те причудливые скалы.

— И вы, орабони, тоже... Кто бы мог подумать, что за маской гуляки скрывается такой глубокий замысел...

По пути вниз я узнала, что его праздная жизнь в Пхеньяне была нужна для того, чтобы найти доказательства незаконной торговли женьшенем и выявить всех причастных.

Так вот что значила его тяжелая работа.

Казалось, он только и делал, что развлекался, но когда он успел собрать всё по крупицам и даже найти поле фальшивого женьшеня? Более того, он не остановился на этом и даже посеял семена раздора внутри клики Квон Ик Сона, вызвав раскол.

— Как же вы устали, в одиночку обманывая всех и неся на себе такое бремя. А я, не зная всего этого...

Огромная рука, державшая поводья, нежно погладила мою руку.

— Ты очень помогла мне, даже ничего не зная, так что не вини себя.

От непонимания, что это за странные слова, моя голова сама собой склонилась набок.

— Чем же я вам помогла?

— Ты была идеальной дымовой завесой, скрывающей мои истинные намерения, семенем раздора для врагов и лучшей приманкой в моем расследовании.

— Что?..

Про дымовую завесу я еще кое-как могла догадаться, но остальное было совершенно непонятно.

— Когда это я сеяла раздор и служила приманкой?

Мой супруг издал глубокий вздох, в котором смешались то ли смех, то ли сожаление, и лишь после этого ответил с явной горечью:

— Чан Хё.

При одном только упоминании этого имени мне тоже стало горько.

— До того как он положил на тебя глаз, он был цепным псом, слепо преданным Квон Ик Сону.

— Но разве он не продолжает верно служить ему и сейчас?..

— Как знать? Время покажет, так ли это на самом деле.

В его голосе, доносившемся из-за моей спины, сквозила уверенность человека, который видит всю шахматную доску как на ладони.

— Кстати…

Рука, успокаивающе похлопывавшая меня по кисти, скользнула по рукаву, поднялась вверх по руке, миновала плечо и легла на затылок. Кончики пальцев, прочертившие горячую линию на моем теле, в конце концов опустились на шпильку с белым нефритовым лотосом.

Мой супруг с глубоким чувством погладил шпильку, которая тем временем вернулась в мои волосы.

— Какая же она все-таки красивая.

— Еще бы, ведь она создана по образу и подобию такой красавицы, как я.

Я гордо задрала нос и выпрямила шею. Грудь, к которой я прислонялась спиной, затряслась от смеха. Я резко обернулась и сверкнула глазами.

— Я говорю чистую правду, чего вы смеетесь?

— Ты все та же несносная девчонка Соль, что и раньше.

Неужели я веду себя слишком не по годам?.. Я обиженно замолчала и уже собиралась отвернуться, как вдруг его голова опустилась мне на плечо, а в ухо проник полный тоски голос.

— Я так по тебе скучал.

Его искренние слова, прозвучавшие так проникновенно, мгновенно растопили мою обиду, и я улыбнулась в ответ. Но не успело это трепетное чувство угаснуть, как улыбка моего супруга стала лукавой.

— А кто-то ведь когда-то надувал губки, говоря, что красива только эта шпилька.

— …

— Куда же подевалась та бессердечная женщина, которая заявила, что моя шпилька ей противна и она лучше будет ходить с палочками для еды в волосах? Соль, ты случайно не знаешь?

— К-конечно, ведь я не знала, что она моя!

— Ха… Как же ты могла так начисто забыть о моем подарке?

— Как я могла забыть? Просто все вокруг только и говорили, что это шпилька кисэн Эволь… вот я и подумала, что так оно и есть…

Но если хорошенько подумать, мой супруг ни разу не говорил ничего подобного. Он лишь называл ее шпилькой своей возлюбленной.

— Значит, та возлюбленная, о которой вы говорили — это действительно я?

— Спрашиваешь очевидные вещи.

— Что же тут очевидного? Вы ведь ни разу не подали мне виду…

Я снова сверкнула глазами и уже собиралась демонстративно отвернуться.

— Соль.

Он замедлил шаг лошади, притянул меня поближе к себе и пристально посмотрел мне в глаза. От его игривости не осталось и следа. В его глазах, приковавших мой взгляд, плескались лишь нескрываемые, глубокие чувства мужчины.

Он еще не произнес ни слова, но я всем телом чувствовала, что он собирается сказать.

То самое признание, которое я так отчаянно хотела услышать, но за все это время не услышала ни разу.

Затаив дыхание, я ждала, чтобы всем сердцем впитать эти слова, которые сейчас сорвутся с губ моего супруга.

Шурх.

Но внезапно раздавшийся со всех сторон подозрительный шум безжалостно вторгся в самый долгожданный момент моей жизни.

Я думала, это какой-нибудь крупный дикий зверь, но те, кто внезапно выскочил со всех сторон, раздвигая густые заросли, были не зверями. Это была банда горных разбойников.

Даже навскидку их было не меньше десятка. Сжимая в грубых руках устрашающие дубинки и холодно блестящие клинки, они в мгновение ока плотным кольцом окружили нас спереди и сзади.

Мужчина с самым свирепым лицом, по-видимому, их главарь, направил на нас меч и угрожающе прорычал:

— Если хочешь спуститься с этой горы живым, немедленно оставь лошадь и…

Грязный, похотливый взгляд главаря мгновенно впился в меня.

— Девку.

Когда этот мерзавец, обнажив желтые зубы, омерзительно осклабился, глядя на меня, сердце ухнуло вниз, а по спине пробежал холодок. И таких, как он, здесь больше десятка!

Каким бы выдающимся мастером боевых искусств ни был орабони Сын Джо, как он один справится со столькими головорезами? Только мы поклялись прожить вместе сто лет, как оказались на волосок от смерти.

Мой супруг силой вложил поводья в мои онемевшие от страха руки, прижался губами к самому уху и прошептал:

— Крепко закрой глаза. Что бы ни случилось, не вздумай упасть с лошади.

— О-орабони…

Вжик.

Не успела я и глазом моргнуть, как он, выхватив притороченный к седлу длинный меч, легко спрыгнул на землю. Он велел мне закрыть глаза, но как я могла это сделать, оставив его одного перед лицом ужасающей банды разбойников?

Окружившие нас бандиты совсем не походили на бедных крестьян, вынужденных от голода брать в руки серпы, чтобы рубить не колосья, а людей. Все как один были здоровые как медведи, и, видя перед собой одного человека с мечом, они издевательски гоготали.

Численное превосходство врага было подавляющим. Я была уверена, что мой супруг не станет действовать опрометчиво, а будет лишь отражать атаки тех, кто посмеет броситься на него, защищая меня.

Однако он без колебаний разрушил мои ожидания, рванув с места, подобно молнии, прямо в толпу разбойников. И целился он в шею самому крупному и заносчивому головорезу, стоявшему впереди.

В этот момент я не выдержала и зажмурилась.

Свист!

Вжик.

Звук острого лезвия, рассекающего воздух, смешался с ужасающим звуком разрезаемой плоти.

Грох!

В следующее мгновение раздался оглушительный грохот, от которого содрогнулась земля, словно огромная скала рухнула на землю. Не в силах выносить тишину, в которой слышался лишь свист ветра, я приоткрыла глаза и, увидев жуткую картину, побледнела как полотно.

Мужчина, размером с медведя, стоял на коленях, а из его шеи фонтаном хлестала кровь. Самым жутким было то, что его лицо все еще сохраняло то самое издевательское выражение с оскаленными желтыми зубами.

Казалось, он даже не успел взмахнуть мечом, который все еще сжимал в руке. Застигнутый врасплох, он не смог отразить ни единого удара, и его огромное тело безвольно рухнуло вперед.

Грох.

Тук-тук. Дрожь земли отозвалась в самом сердце. Кажется, не только я была подавлена этой удушающей жаждой убийства, исходящей от спины моего супруга, державшего меч по диагонали, с которого кап-кап стекала кровь.

Разбойники, которые подкрадывались ко мне сзади, как только он бросился вперед, тоже побледнели от шока при виде этой ужасающей сцены. Мужчина, чье лицо было залито алой кровью, обернулся и посмотрел на них — оцепеневших от ужаса и не смеющих даже пошевелиться.

Не успели они осознать свое положение, как орабони Сын Джо, сверкнув глазами, словно демон Асура, бросился на них.

— А-а-а-а!

Двое из них в панике бросили оружие и, истошно вопя, пустились наутек.

Оставшиеся трое, не успевшие сбежать, с дикими криками бросились на него все вместе в отчаянной попытке спастись, но не смогли даже задеть край его рукава. Подавленные ледяной аурой и ужасающей силой Пэк Сын Джо, они лишь отчаянно пытались защитить собственные шеи.

Сидя в безопасности на спине лошади и не отрывая взгляда от его безжалостного боевого танца, я вскоре начала беспокоиться не о его безопасности, а о его душе.

От того бездельника, который вечно обмахивался веером с расслабленной улыбкой, не осталось и следа. Передо мной возвышался лишь свирепый дух Асуры, добровольно покрывший себя кровью, чтобы защитить свою женщину от этих зверей.

Следя за его движениями, в которых не было ни капли милосердия, колебаний или лишних движений, я вдруг кое-что поняла.

Это был бой, который человек по имени Пэк Сын Джо прокручивал в голове тысячи и десятки тысяч раз.

С тех пор как в девять лет он в одночасье потерял родителей от рук разбойников, он ни на миг не забывал об этом. Должно быть, он оттачивал свое мастерство владения мечом, бесчисленное количество раз представляя, как собственными руками срубает им головы.

Спина мужчины, не обращающего внимания на то, что он весь в чужой крови, и одержимого лишь желанием перерезать глотки врагам, выглядела такой отчаянно-жалкой и одинокой. Мне приходилось сглатывать слезы, которые так и норовили покатиться из глаз.

В мгновение ока он расправился с тремя, но времени на передышку не было. Разбойники впереди, оцепенение которых наконец прошло, с дикими криками бросились на него со всех сторон.

Пока я с замиранием сердца беспокоилась за своего супруга, вынужденного в одиночку противостоять им, один из бандитов, воспользовавшись тем, что его внимание приковано к другим, незаметно подобрался ко мне.

— О-отойди.

Боясь, что громкий крик отвлечет орабони и подвергнет его опасности, я почти шепотом выкрикнула предупреждение и выхватила ынжандо [1], висевший на норигэ.

[1] маленький серебряный кинжал.

Вжик!

Но прежде чем разбойник успел дотянуться до меня, сверкнул кинжал и вонзился точно ему в шею. Оказывается, даже рубя нападавших со всех сторон врагов, орабони не спускал с меня глаз.

Грох.

Разбойник рухнул, не успев даже вскрикнуть, а он тем временем продолжил свой жуткий танец с мечом, от которого веяло демонической аурой. Вскоре в живых осталось лишь несколько бандитов.

В этот момент яростный взгляд главаря, который до этого лишь отступал и кричал на своих подчиненных, внезапно обратился ко мне. В глазах, впившихся в меня, мелькнула подлая жажда крови.

Как будто он понял, что я — слабое место этого демона меча, который не давал ему ни малейшего шанса на атаку.

Неужели он собирается броситься на меня? Я вздрогнула и крепче сжала поводья.

— Кха! Умри!

Издав леденящий душу вопль, мерзавец выхватил из-за пояса серп и изо всех сил метнул его в меня.

Вжи-и-их!

Острое лезвие, с пугающим свистом рассекая воздух, летело прямо мне в голову.

Как только я обернулась на этот страшный звук, наши с супругом взгляды встретились, и лицо его побледнело. Я в ужасе резко дернула поводья в сторону.

Лошадь, громко стуча копытами, развернулась, и в то же мгновение его меч, молниеносно отбросив врагов, одним махом отбил серп, летевший прямо мне в лицо.

Тук!

Как только отбитый серп вонзился в толстое дерево, орабони, даже не успев перевести сбившееся дыхание, первым делом бросился проверять, цела ли я.

— Ха-а, ты не ранена?

До сих пор меня не задело ни лезвие, ни даже капля крови. Я больше беспокоилась о том, действительно ли вся эта кровь, залившая его с ног до головы, чужая, но времени на расспросы не было.

— Сзади!

Главарь, выхватив длинный меч, мчался в спину моего супруга, словно дикий кабан. Только теперь я поняла: его целью с самого начала была не моя жизнь, а отвлечение его внимания.

Едва я успела вскрикнуть, как орабони развернулся и поднял свой меч навстречу тяжелому длинному мечу, который обрушил главарь.

Дзынь!

Когда острые лезвия столкнулись, высекая искры, у меня подкосились колени.

Хотя застигнутым врасплох оказался орабони Сын Джо, отбросило именно главаря, который выглядел гораздо тяжелее. От спины моего супруга, вступившего в схватку с мерзавцем, посмевшим покуситься на мою жизнь, снова начала исходить аура свирепого демона Асуры.

Чтобы не мешать, я поспешно натянула поводья и отъехала назад. Движения моего супруга были по-прежнему стремительны, как у хищника, но по сравнению с началом, когда он рубил врагов, не давая им даже шанса на контратаку, кончик его меча явно отяжелел. Я не могла ничем помочь ему, измотанному этой тяжелой схваткой один на один с толпой, и лишь сгорала от тревоги, как вдруг...

Что-то с силой схватило меня за лодыжку. В этой неразберихе ко мне незаметно подполз один из окровавленных разбойников и смотрел на меня взглядом, полным желания разорвать на куски.

В ужасе закрыв рот одной рукой, чтобы не закричать, другой я безжалостно вонзила серебряный кинжал ему в тыльную сторону ладони.

Вжик!

Не зря я его так тщательно точила, представляя мерзкую физиономию Пак Вон Чхуля — лезвие вошло по самую рукоять. Мерзавец, побелев от боли, попытался выдернуть руку, но, когда лезвие резко повернулось, хлынула кровь, и он истошно завопил:

— А-а-а-ак!

— З-заткнись!

Нельзя, чтобы мой супруг услышал это и отвлекся!

Видимо, крики катающегося по земле бандита резали слух и лошади. Она в испуге высоко подняла передние копыта и начала неистово топтать извивающееся тело разбойника.

— Кха! Угх!

Да, молодец, молодец! Затопчи его так, чтобы и костей не собрать. Только, умоляю, не скинь меня!

Я вцепилась в шею обезумевшей лошади мертвой хваткой, отчаянно стараясь удержаться на спине. Сколько времени прошло?

Лишь когда крики под копытами стихли, лошадь, шумно выдыхая через ноздри, успокоилась. Я отпустила ее шею, за которую цеплялась как за спасительный круг, и с трудом перевела дух, как вдруг по спине пробежал холодок.

Вокруг стояла мертвая, неправдоподобная тишина. Непрекращающийся свист разрубаемого воздуха, звон скрещивающихся клинков, грубые крики мужчин — все это стихло, словно по волшебству.

Лишь с опозданием я вспомнила, что перед самым наступлением этой тишины над моей головой, пока я висела на лошади, пронесся чей-то предсмертный вопль.

Чья же жизнь оборвалась?

Орабони?..

Я резко подняла голову. Оба мужчины стояли в тех же позах, что и за мгновение до столкновения. Разница была лишь в том, что теперь и главарь был весь в крови.

Оба застыли, опустив мечи по диагонали к земле. Двигались лишь полы их одежд, развевающиеся на унылом ветру.

Чья же жизнь оборвалась?

По-прежнему было непонятно. Ожидание, длившееся лишь мгновение, растянулось, казалось, на вечность. В тот миг, когда кровь во всем теле похолодела...

Грох.

В тот самый миг, когда с кончика меча противника упала тяжелая капля темно-красной крови, его огромное тело бессильно рухнуло на землю, словно сломленное старое дерево. Это был главарь.

Лишь после этого мой супруг, стоя посреди разбросанных вокруг трупов разбойников, опустил руку с мечом и с хриплым стоном выдохнул, подняв лицо к небу.

Я тоже с облегчением выдохнула и неотрывно смотрела на его широкую спину, покрытую потом и кровью. К горлу подступило что-то горячее. В душе царило такое смятение, что, пока оно не вырвалось наружу, я не могла понять — плачу я или смеюсь.

Вскоре он обвел холодным взглядом окрестности. Убедившись, что в живых никого не осталось, он без промедления подбежал ко мне. Он устранил все угрозы, но в его глазах, устремленных на меня, читалась глубокая тревога.

— Соль, ты не ранена?

Я тут же покачала головой, но орабони все не мог успокоиться.

— У тебя лицо сильно напуганное.

Он поспешно протянул ко мне руки, но вдруг вздрогнул и отдернул их. Должно быть, только сейчас осознал, что они по локоть в крови.

— Прости, что заставил смотреть на это зрелище...

— Супруг мой.

Он попытался отступить, не смея прикоснуться ко мне, но я сама потянулась и крепко обняла его.

— Кровь можно смыть. Главное, что мы оба остались живы, разве не так?

Теперь все позади. Я надеялась, что эта отчаянная битва завершилась и в его душе тоже.

Его отчаянная борьба, длившаяся более десяти лет, не должна была закончиться лишь спасением наших жизней.

Сегодня мужчина, который с кровавым вихрем зарубил врагов, больше не был тем беспомощным девятилетним мальчиком, проливающим кровавые слезы от потери семьи. Я хотела, чтобы орабони Сын Джо и сам это осознал.

— Я в безопасности, в ваших объятиях. Так что вам больше не нужно бояться, что вы меня потеряете.

Только тогда плечи мужчины, напряженные, словно камень, расслабились, словно рухнула стена. Окровавленные руки крепко обняли меня в ответ. Вскоре в изгиб моей шеи уткнулся выдох, полный облегчения.

Пусть это поможет моему супругу избавиться от мучительного прошлого... Пусть та одинокая битва наконец завершится...

Я молилась об этом про себя, крепче сжимая его в объятиях. Внезапно тело мужчины, казавшееся непоколебимым, как гора, вздрогнуло. Это длилось лишь мгновение, но я отчетливо почувствовала.

Поддавшись дурному предчувствию, я резко оторвала голову от его плеча, и сердце ухнуло вниз. Сквозь разрез одежды, проделанный острым лезвием, виднелась зияющая рана.

Алая кровь, пропитавшая все его тело, принадлежала не только врагам.

* * *

Я и представить не могла, что мой супруг ранен. Ведь это была такая неразбериха! К тому же, видя, как он буквально летал, размахивая мечом, я была уверена, что он цел и невредим.

Ну конечно, как можно было не получить ни единой царапины, сражаясь в одиночку с десятком бандитов? Мой супруг просто держался, превозмогая боль от глубокой раны, движимый одной лишь мыслью — мы должны выжить.

Пока мы сражались с разбойниками, а затем перевязывали рану, время было упущено, и когда мы спустились к подножию горы, солнце уже клонилось к закату.

— Орабони, давайте найдем место для ночлега здесь.

Но он упрямо стоял на своем.

— Нам нельзя останавливаться. Потерпи еще немного.

Лицо мужчины, твердившего, что нам нужно доскакать до какого-то уезда и обратиться в управу, казалось еще бледнее, чем прежде.

Да какой толк вести войска на поле фальшивого женьшеня, казнить Квон Ик Сона и восстанавливать мой статус, если моего супруга не будет рядом?!

Пропустив его слова мимо ушей, я потянула поводья в свою сторону. Добравшись до самого приличного на вид дома в маленькой деревушке у подножия, я, не дав ему и слова сказать, спрыгнула с лошади и принялась колотить в ворота.

— Есть тут кто?! Откройте, умоляю! Здесь человек умирает!

— Умирает, говоришь?..

Орабони, спустившись следом за мной, посмотрел на свои ноги, твердо стоявшие на земле, и пробормотал это с таким видом, будто услышал сущую нелепицу. Но нелепостью было его поведение.

Разве этот вид — не вид умирающего человека, так что же это тогда?!

Я посмотрела на хозяина дома так, словно говоря: «Только не вздумай молоть чепуху», и снова заколотила в дверь, которая все еще не открывалась. На этот раз я так громко закричала, что, казалось, хотела разбудить всю деревню, и вскоре из-за ворот выбежал запыхавшийся слуга.

— Что слу... и-ик!

Он тут же в ужасе отпрянул, хотя даже еще не увидел умирающего. Должно быть, из-за того, что на моем чогори, которым я обнимала братца, были пятна запекшейся крови.

Боясь, что он примет нас за призраков и захлопнет дверь, я поспешно объяснила:

— На нас напали горные разбойники.

Вскоре, услышав рассказ слуги, вышел хозяин дома и впустил нас.

Видимо, и чужим глазам лицо орабони казалось лицом человека, балансирующего на грани жизни и смерти. Хозяин не только поспешно выделил нам комнату, но и привел лекаря из соседней деревни.

— Встретить таких отъявленных головорезов и отделаться только этим... вас сами Небеса уберегли.

К счастью, несмотря на все случившееся, глубокая рана была лишь одна — на левом плече. Но, к несчастью, как только сняли ткань, перетягивавшую рану, кровь снова хлынула потоком.

— Ох... рана довольно глубокая... Удивительно, как вы вообще продержались до сих пор.

Лекарь, цокая языком, открыл свой узелок и посыпал на рану что-то похожее на известь или порошок из корня орхидеи. Говорили, что это средство отлично останавливает кровь, но, сколько бы он ни сыпал, кровь так и не унималась.

— Тц, пепел из волос — самое верное средство, но, как назло, он у меня закончился...

Он говорил о пепле из сожженных волос. Я не понимала, зачем он так сокрушается, ведь кругом полно людей, а значит, и волос.

— Если я отдам свои волосы, вы сможете сделать пепел прямо сейчас?

Не дожидаясь ответа лекаря, я схватилась за шпильку в волосах, готовая выдернуть ее в любой момент.

— Ох, если бы вы только оказали такую милость...

Кланявшийся лекарь вдруг осекся и принялся переводить взгляд то на меня, то на орабони. Похоже, он не мог понять, в каких мы отношениях и как ко мне обращаться.

Оно и неудивительно. Я была разодета как типичная кисэн, но при этом вела себя с ним как знатная дама. В этот момент орабони, который сидел, прислонившись к стене и зажимая рану тканью, неожиданно подал голос.

— Моя супруга.

— А, да! С такой искренней заботой супруги кровь наверняка остановится!

Услышав это, я уже собиралась выдернуть шпильку, как вдруг мой супруг поднял левую руку, которой ему нельзя было шевелить, и схватил меня за запястье.

— Не нужно.

— Что? Почему вы меня останавливаете?

— Сказано же: «Волосы и кожа дарованы родителями» [1]. Как ты можешь так неосторожно отрезать свои драгоценные волосы, чтобы сжечь их?

[1] изречение из конфуцианского трактата «Сяоцзин» («Канон сыновней почтительности»), означающее, что тело человека священно, так как оно получено от родителей, и его нельзя калечить.

— Если бы мои родители были здесь, они бы сказали: «Мы подарили их тебе, поэтому разрешаем использовать, чтобы спасти твоего супруга».

— …

Даже Пэк Сын Джо, способный одним лишь своим красноречием поставить на уши всю провинцию Пхёнандо, не нашелся что ответить.

Я решительно вырвала руку и распустила волосы. Затем, схватив его кинжал, который он отложил в сторону, без колебаний отрезала целую прядь волос с концов и протянула лекарю.

— В таком случае я сделаю всё возможное и приготовлю пепел.

Концы волос, отрезанные лезвием, стали неровными и тупыми. Наблюдая, как я пытаюсь собрать их и связать, орабони смотрел на меня с сожалением.

Из-за того, что волосы стали короче, я уже не могла сделать высокую прическу, как раньше, поэтому просто аккуратно собрала их в пучок. Хотя эта прическа была образцом скромности, о которой орабони Сын Джо так часто твердил в прошлом, он недовольно поморщился.

— А ведь я их вырастил, кормя тебя желтым горбылем... Они были как шелк.

— Если вам их так жаль, то просто выживите и чистите мне горбыля от костей, пока они снова не отрастут.

Волосы ведь отрастут снова.

Кое-как приведя прическу в порядок, я придвинулась к его плечу. Внимательно вглядываясь, не идет ли еще кровь из раны, которую он крепко зажимал, я почувствовала на себе пристальный взгляд.

— Когда вернешься в Ханъян, распусти волосы и вплети ленту тэнги [2].

[2] такую ленту вплетали в косу незамужние девушки.

Услышав эту нелепость, я резко подняла голову и встретилась с ним взглядом. Он смотрел на меня с легкой, печальной улыбкой и спокойно добавил:

— Ведь у тебя больше нет причин носить высокую прическу.

И то верно. Если я верну свой статус, то больше не буду кисэн, да и замужней женщиной я не была.

Конечно, это было неслыханно, чтобы девушка, которой уже сделали высокую прическу, снова заплетала косу, как девственница, но если подумать... я ведь действительно девственница.

Вскоре лекарь вернулся с чашей золы. Наблюдая, как пепел из моих сожженных волос сыплется на рану, из которой все еще сочилась кровь, я благоговейно сложила руки.

О Будда, духи Неба и Земли, и великий лекарь Хуа То [3], молю вас, пусть кровь моего супруга остановится.

[3] легендарный китайский врач, живший в эпоху Троецарствия, почитаемый как божество медицины.

Я помолилась от всего сердца и открыла глаза: кровь, сочившаяся из раны, чудесным образом остановилась. Лекарь, вытирая рану чистой тканью, удовлетворенно улыбнулся.

— Видимо, искренняя забота супруги помогла.

Услышав это, мой супруг перевел взгляд на меня. Мы обменялись нежными улыбками.

— Постарайтесь пока не напрягать эту руку.

Лекарь нанес мазь на рану, из которой перестала идти кровь, и, туго перевязывая ее тканью, дал наставления.

— Если поднимется жар, заварите и выпейте это.

Лекарь отдал лекарственные травы и ушел, а я принесла таз с горячей водой и лоскут шелка. Я собиралась вытереть тело орабони, перепачканное запекшейся кровью. Но едва я собралась опустить ткань в воду, как он выхватил ее у меня.

— Не мочи руки. Рана воспалится.

Рана, на которую, нахмурившись, указывал орабони, была лишь крошечной царапиной, которую я получила, когда кинжал ынжандо соскользнул, вонзаясь в разбойника.

На самом деле она даже не болела, так что я и сама не знала, что порезалась. Он заметил ее первым, когда в суматохе на горе я помогала ему перевязывать плечо.

Мужчина, который, истекая кровью, оставался невозмутимым, сейчас сокрушался из-за царапины размером с ресницу, словно небеса рухнули.

— Прости меня, Соль. Это моя вина... Я не смог вовремя перерезать ему глотку и позволил ему дотронуться до тебя.

Он корил себя, словно совершил непростительный грех, а я лишь поражалась его нелепости. Если бы кто-то со стороны послушал, то подумал бы, что я потеряла руку. Хотя руку чуть не потерял он сам.

— Тогда я буду делать все другой рукой.

— Не нужно. У меня тоже есть руки.

— Но у вас только одна рука рабочая.

— У тебя тоже.

— Сравнили! Разве можно равнять меня и больного? Ох... Уж лучше бы я разговаривала со стеной, она бы меня лучше поняла.

Он пропустил мои протесты мимо ушей и сам смочил ткань в воде. Я думала, он собирается обтереть себя, но его рука с тканью потянулась к моему лицу.

— Но только не вздумай клясться в вечной любви стене. Стена ведь не сможет вытереть кровь с твоего лица.

Отшучиваясь, он осторожно вытер засохшую кровь с моей щеки, но вдруг его лицо снова исказилось от вины.

— Хотя, если бы это была стена, она бы изначально не запачкала тебя в этой мерзкой крови...

С горьким выражением лица он убрал ткань от моего лица и принялся за себя. И как он собирался обтереть все тело одной рукой?

— И как вы собираетесь вымыть правую руку и спину?

В итоге победила я. Я снова забрала у него ткань и начала обтирать его тело сантиметр за сантиметром. Не знаю, сколько раз мне пришлось споласкивать ткань, пока я мыла ему грудь.

Одежду с верхней части тела он давно снял, чтобы лекарь мог обработать рану. На нем было надето три слоя одежды, но, должно быть, битва была такой жестокой, что кровь пропитала их насквозь и местами испачкала кожу.

Значит, и ниже пояса кровь наверняка просочилась и все испачкала.

К чему тут медлить? Я тут же потянулась к поясу его штанов и потянула за завязки. В тот же миг орабони в ужасе схватил меня за руку.

— Эй-эй, что ты делаешь?! Как ты можешь так бесцеремонно стягивать штаны с мужчины в самом расцвете сил?

— А что такого? Вы собираетесь так и сидеть в окровавленной одежде? Быстрее снимайте.

— Твоему языку нет преград…

Мы ведь только девственности не лишились, а делали вещи и похлеще, так к чему сейчас строить из себя невинность?

Причина выяснилась лишь тогда, когда я, не слушая его, развязала завязки нижних штанов, и сквозь ослабевшую ткань на меня внезапно уставилась выглянувшая наружу огромная «голова».

— Орабони.

— …

— И с чего это вдруг вы возбудились в такой момент?

— Поэтому я и говорил тебе не раздевать меня…

Мужчина, который перед разбойниками был подобен свирепому хищнику, теперь, смутившись того, что женщина увидела его кипящую кровь, густо покраснел. Избегая моего взгляда, он прочистил горло и, наоборот, заговорил громче:

— Посмотри на меня. Где ты видишь, что я умираю? Вон какой бодрый и живой.

Слышать это от человека с таким бледным лицом было совершенно неубедительно.

— У вас только язык и мужское достоинство живы, и что с того?

— Как что? Как супруг, я использую их, чтобы укреплять нашу супружескую любовь.

Как мужское достоинство будет укреплять любовь, я пока не знаю, но этот коварный язык уже успел изрядно потрепать и мое тело, и душу. От одних только воспоминаний все тело начинало ныть.

Я спрятала пылающие щеки за тыльной стороной ладони и перехватила лоскут ткани.

— Все равно прямо сейчас вы не сможете им воспользоваться… Так что снимайте штаны до конца.

— Ты совершенно не помогаешь мне успокоить этого парня…

В конце концов он с глубоким вздохом встал, снял штаны и отбросил их в сторону.

Я опустилась на колени перед обнаженным мужчиной и влажной тканью начала обтирать его пылающую кожу. Прошло уже почти два часа с момента битвы, но все мышцы на его ногах по-прежнему были твердыми, словно вот-вот лопнут.

— Обтирай только слегка, и хватит…

Орабони, явно испытывая неловкость, сжал мое плечо. И немудрено: каждый раз, когда моя рука касалась его ног, крепкий ствол напрягался и угрожающе покачивался прямо перед моим лицом.

Если я не буду его трогать, ничего ведь не случится.

Пропустив мимо ушей его просьбы поскорее закончить, я продолжала тщательно обтирать его, как вдруг моя рука скользнула на внутреннюю сторону бедра.

Клянусь, я даже кончиком пальца не задела ни колонну, ни фундамент семьи Пэк. Но почему-то его мешочек с семенем затвердел и подтянулся вверх, что предвещало недоброе…

— Соль, хватит, ах! Проклятье…

Отверстие, целившееся прямо мне в глаза, в одно мгновение извергло поток белой энергии Ян. От неожиданности я в панике сложила ладони лодочкой и поймала всю семенную жидкость, словно набирая целебную воду из горного источника.

Изливать свою жизненную силу в такое время. Какая расточительность.

Между тем, чувствуя, как горячее семя моего супруга липнет к рукам, словно мед, я вдруг вспомнила один момент.

— Мм, господин…

— Ха-а, ты должна называть меня супругом.

Тот самый сон.

— Неужели ты действительно любишь даже такого человека, как я? Или же твой план — заставить меня не отпускать тебя, а потом безжалостно бросить? Соль, почему ты так со мной поступаешь?

Почему орабони в моем сне произнес те же самые слова, что и сегодня? Ответ был только один.

Это был не сон.

От внезапного осознания я застыла, как каменная статуя.

Тем временем орабони с таким лицом, будто готов был откусить себе язык, поднял брошенную мной ткань.

— Из-за недостатка моей выдержки… Прости.

Он поспешно вытер обильное семя с моих ладоней и опустил обе мои руки в таз с водой. Но я даже не думала о том, чтобы вымыть руки. Пристально глядя на мужчину, который тканью вытирал даже последнюю каплю на кончике красной головки, я произнесла:

— Орабони, вы говорили, что никогда не удовлетворяли себя тайком, пока я спала. Значит, вы лгали.

В тот же миг шея Сын Джо вспыхнула красным. Я даже испугалась, что из-за прилившей крови только что остановившееся кровотечение на плече снова откроется.

— Разве я не говорил?.. Я мужчина в самом расцвете сил. Когда ты так искушаешь меня, порой сдержаться просто невозможно.

Но чем я его сегодня искушала? Я ведь даже рукой его не трогала, как в том «сне».

Видимо, его хваленая выдержка с каждым разом становилась все слабее.

Он потерял и кровь, и семя, так что, каким бы крепким мужчиной он ни был, его жизненная сила Ян наверняка иссякла.

К великому счастью, щедрый хозяин дома зарезал курицу и сварил наваристый бульон, чтобы он мог восстановить силы.

— Съешьте все, до последней капли.

— Только если ты первая дочиста опустошишь свою миску.

Поскольку ему было явно неудобно поочередно пользоваться ложкой и палочками одной рукой, я собственноручно разорвала куриное мясо и щедро положила в его миску. Но орабони посмотрел на меня с явным недовольством.

— Я не маленький ребенок, к чему эта кормежка с ложечки?

— А когда вы каждый раз подкладывали мне еду в миску, вы тоже делали это потому, что я маленький ребенок?

— Конечно.

На этот дерзкий, мгновенный ответ я прищурила глаза.

— Да неужели? А кто-то ведь когда-то называл меня взрослой барышней. И при этом упрекал за то, что я ем желтого горбыля, которого чистит кормилица. Как настоящий мужчина может так легко отказываться от своих слов?

Выпалив это, я вдруг почувствовала, как защипало в носу. Разве он не говорил, что скучал даже по моему незрелому поведению?

Значит, то, что он упрекал меня в прошлом, стало для него поводом для сожалений после нашей разлуки? И поэтому он специально велел каждый день подавать желтого горбыля и сам вкладывал его мне в рот?

— Просто мне было жаль желтого горбыля.

— …

Глаза, полные лукавства, словно в доказательство своих слов, указали на курицу в миске. На кости от ножки, которую я только что обглодала, из-за моего неумелого владения палочками все еще висели куски мяса.

— Э-это самое вкусное мясо, я просто оставила его себе, а не вам.

С запозданием фыркнув, я попыталась переложить кость в свою миску и спрятать ее, но орабони ловко перехватил ее и дочиста обглодал остатки мяса.

— Соль, ты уже и так хлебнула горя сполна, поэтому можешь больше никогда в жизни не утруждать себя подобными мелочами.

Ловко отделенное им мясо легло в мою ложку.

— Для этого и нужен муж.

Сдержит ли он свое обещание? У меня не было в этом никакой уверенности.

Все потому, что с наступлением глубокой ночи у него начал подниматься жар.

— Не беспокойся. Такой жар спадет, стоит только хорошенько выспаться.

Сам орабони не придавал этому значения, но у меня внутри все сжималось от тревоги. Еще сегодня утром, когда я проснулась, я с нетерпением ждала того дня, когда брошу этого человека и в одиночестве отправлюсь в загробный мир. Но теперь я до смерти боялась, что он бросит меня и уйдет один.

Поэтому я поспешила заварить лекарственные травы, которые дал лекарь.

— Пейте скорее, залпом.

Боясь, что он снова попытается впихнуть их мне, я следила за ним во все глаза. К счастью, орабони послушно выпил все до дна, но с гримасой боли на лице.

— Такая горечь, будто язык обжигает.

— Ах... А у меня нет ничего сладкого, чтобы перебить вкус...

Откуда здесь взяться сладостям или леденцам? Я уже собиралась принести хотя бы миску холодной воды, но ложащийся орабони потянул меня за руку.

— Как это нет ничего сладкого?

— Что?

Не понимая, в чем дело, я посмотрела на него. Он с легкой улыбкой коснулся моих губ.

— У тебя во рту спрятано нечто слаще любых леденцов.

Он просил дать ему мой язык. Я с готовностью села рядом с ним. Затем, оттолкнув мужчину, пытавшегося приподнять голову, нависла над ним.

— Больной должен лежать смирно.

По мере того как мои губы приближались, горячим становился не только его взгляд. И тяжелое дыхание, и пересохшие губы, и даже язык, встретивший мой, были горячее обычного, отчего мое сердце тревожно екнуло.

Пожалуйста, пусть лекарство подействует.

Хотелось бы верить, что хорошее лекарство и впрямь должно быть горьким. В то мгновение, когда мой язык коснулся его, вкус отвара, перешедший на мой язык, был настолько горьким, что я тоже невольно поморщилась. Но по мере того, как наши языки переплетались в страстном танце, эта горькая нотка растворилась в нашей сладости и исчезла.

— М-м, ух.

Чмок.

Мужчина, который с силой, невообразимой для больного, проник в мой рот и жадно пил его сладость, оторвался от меня лишь тогда, когда нам обоим стало не хватать воздуха.

— Ха-а...

Выдохнув горячий воздух, он осторожно заправил за ухо прядь моих волос, растрепавшихся в его пылающих руках. Его глаза, затуманенные страстью, а не жаром, смотрели на меня.

— Может быть, это потому, что из тебя ушел тот яд, что был в женщине, готовой к смерти? Твои губы стали еще слаще.

Я представила, с какими чувствами орабони все это время принимал и проглатывал мою бессердечную, показную любовь. И горький вкус, который, казалось, уже исчез, снова вернулся на язык.

— На самом деле... я не хотела умирать. Я хотела жить долго-долго в объятиях моего супруга. Так что не смейте покидать меня.

— Как я могу оставить тебя?

В его глазах, отражавших мое печальное лицо, наконец-то выплеснулись наружу те чувства, которые ему приходилось скрывать под маской долгие годы.

— Соль, я люблю тебя.

С приходом банды разбойников истинные чувства моего супруга, которые он не успел до конца высказать, лишь теперь в полной мере достигли меня.

Орабони Сын Джо сказал, что любит меня. Признание, о котором я думала, что услышу разве что в пустых снах. Неужели это действительно наяву?

Хотя теперь я знаю, что орабони любит меня, оттого, что услышала это вот так, мое сердце так затрепетало. Не сдержавшись, я в конце концов пролила слезы, в которых смешались и обида, и радость, а он вытер их кончиками пальцев.

— Прости, что осознал это так поздно.

— Нет, что вы...

Я прильнула к широкой груди моего супруга. Он обнял меня, согревая своим жаром, и ласково поглаживал большой рукой.

— Даже если из-за суровых бурь мое сердце будет ранено тысячи и десятки тысяч раз, мои чувства к тебе никогда не сотрутся. Соль, ты — моя единственная возлюбленная и мое всё.

Теперь мне даже не нужны слова, чтобы знать, насколько глубоки и непоколебимы чувства моего возлюбленного. Но на словах я говорила совсем другое, капризничая, как он того так желал.

— Я глупа, поэтому, если не буду слышать этого, быстро всё забуду. Так что говорите мне это каждый день, ни дня не пропуская. Даже если наступит день, когда я оглохну.

— Обещаю.

Чтобы мой супруг смог исполнить все эти бесчисленные обещания, данные мне, я отчаянно молилась и молилась, чтобы жар, пылающий в его теле, благополучно спал.

Я твердо решила, что не сомкну глаз и буду ухаживать за ним всю ночь. Но моей роковой ошибкой стало то, что я поддалась на его слова о том, что он не сможет уснуть, если меня не будет в его объятиях, и легла рядом.

Когда я резко открыла глаза от громкого крика петуха, сквозь бумажную дверь уже пробивался голубоватый свет рассвета.

— Что же это... Орабони... Орабони?

Но почему мое место рядом оказалось пустым?

Исчез не только орабони. Вместе с ним пропал и его узелок с вещами.

Куда мог пойти больной человек? Да еще и оставив меня одну.

Я в панике вскочила, чтобы найти его, и резко распахнула дверь. В этот момент хозяйка дома в сопровождении служанки как раз несла мне завтрак.

— Господин сказал, что отправится в управу, и просил вас спокойно ждать его здесь.

Боже мой. Пойти в управу в таком состоянии. Спал ли тот жар, что пылал всю ночь? Не ушел ли он на пустой желудок? Тревога в одно мгновение выросла до размеров горы Тэсан.

Лошадь орабони забрал с собой, так что догнать его у меня не было возможности, а раз велел быть здесь, значит, придется послушно ждать.

Но сидеть в уютной комнате и завтракать не было никакого желания, поэтому я вышла за ворота. Прохаживаясь и с тоской глядя на дорогу, я прождала, наверное, около тридцати минут. Внизу показалась процессия, чей вид был весьма необычным.

Несколько мужчин и одна женщина. Судя по виду, мужчины были правительственными солдатами, а женщина выглядела как служанка. А между ними четверо носильщиков несли добротный паланкин.

Мужчина, что ехал верхом во главе процессии, чье синее допо развевалось на ветру, был не кто иной, как...

— Орабони!

— Почему ты вышла сюда?

Он в мгновение ока подскакал ко мне и, даже не успев спешиться, сразу же начал отчитывать. Говорят, «муж поет — жена подпевает», и я, видимо, не отличалась от него, так как, едва встретившись с мужем, тут же принялась его «донимать».

— Да как же так, тело еще не оправилось, а вы так надрываетесь! Если уж решили ехать, то могли бы хоть разбудить меня. Знаете ли вы, как я испугалась, когда открыла глаза, а вас нет рядом?

— Ты так крепко спала.

Прошлой ночью он, возможно, балансировал на грани жизни и смерти, а я спала мертвым сном — от стыда у меня загорелись обе щеки.

— К тому же, благодаря тому, что ты, борясь со сном, ухаживала за мной всю ночь, ко мне вернулись силы, не так ли?

Казалось, это были не просто пустые слова, сказанные, чтобы сохранить мне лицо. Он и впрямь выглядел гораздо лучше, чем вчера вечером.

Но одного этого было недостаточно, чтобы поверить, что он полностью здоров. Я приложила руку к его лбу. Пылающий жар полностью спал. Только тогда мне стало немного спокойнее.

— Какое счастье, но вам бы еще немного отдохнуть...

Наверное, мысли о поле фальшивого женьшеня не давали ему покоя, поэтому он не мог спокойно отдыхать. Ведь наш союз на сто лет находился прямо за этим горным хребтом.

Опасаясь, что люди, которых привел орабони, не должны услышать наш разговор, я осторожно прошептала ему на ухо:

— А что же стало с полем фальшивого женьшеня?

— Правительственные войска уже поднимаются в горы. Я тоже должен последовать за ними.

Услышав это, я с содроганием оглянулась на горы Мёхянсан, возвышающиеся за домом.

— Орабони, вы собираетесь снова подняться на эту гору?..

После вчерашнего происшествия горные вершины Мёхянсан казались мне уже не живописным пейзажем, а могильными курганами.

— В этом и заключается моя работа.

И как только я могла считать этого человека, столь преисполненного чувством долга, праздным гулякой? Должно быть, он и гуляку изображал с такой же самоотдачей.

— Прошу, берегите себя.

— Правительственные войска идут толпой, так что обо мне можешь не беспокоиться. Я больше извиняюсь перед тобой.

За что ему извиняться? Я смотрела на него с недоумением, не понимая причины, и орабони с сожалением погладил меня по щеке.

— Похоже, из-за моей работы мне придется надолго оставить тебя одну. Так что, как насчет того, чтобы ты первой вернулась в Пхеньян?

Этот паланкин он привел, чтобы отправить меня обратно.

— Скройся на время в кибане.

Он взглянул на офицеров, стоявших вокруг паланкина, словно охранники, и строго наказал мне:

— Если Пак Вон Чхуль попытается причинить тебе вред, они будут защищать тебя ценой своих жизней.

Ну конечно, мой супруг ни за что бы не отправил меня в логово этого зверя без защиты.

— Поэтому ни в коем случае не отходи от них ни на шаг.

— Я все поняла.

Честно говоря, мне хотелось остаться рядом с ним. Мы прошли такой долгий и трудный путь и только-только нашли друг друга, разве мне хотелось расставаться хоть на мгновение?

Но если я сейчас начну капризничать, как так любил орабони Сын Джо, это лишь тяжелым камнем ляжет на его сердце перед уходом.

— Не беспокойтесь обо мне и, прошу, возвращайтесь целым и невредимым.

Скрыв свои истинные чувства, я бодро улыбнулась, но орабони, с сожалением глядя на меня, крепко обнял.

— Соль, как только я закончу свои дела здесь, я заберу тебя, и мы вернемся в Ханъян. Поэтому, прошу, подожди всего несколько дней.

Разве мы кое-как не пережили те пять лет, когда не было даже призрачной надежды? Подождать всего несколько дней до того момента, когда я, взяв за руку своего супруга, наконец-то вернусь домой, — это сущие пустяки.

Так, как и было предначертано изначально, наши пути в горах Мёхянсан разошлись. Но это расставание не будет вечным.

* * *

Он прекрасно понимал, что поездка в горы Мёхянсан не может завершиться всего за несколько дней.

И все же Чан Хё с того самого дня, как красный подол юбки Соль Рён скрылся за городскими воротами, при каждой возможности поднимался на надвратную башню и с тоской вглядывался в дорогу, ведущую к горам Мёхянсан.

И вот однажды тот, кого он так отчаянно ждал, поднимая густую пыль, прибыл к воротам башни.

— Давно не виделись, господин командующий.

Пэк Сын Джо, легко спрыгнув с лошади, в отличие от взволнованного Чан Хё, с совершенно невозмутимым лицом уверенно спросил:

— Вы подготовили чжурчжэньского скакуна, о котором я просил?

— Конечно. Разве я не обещал, что непременно достану его?

Ему пришлось лично организовать контрабандную сделку с чжурчжэнями, строго запрещенную государственными законами, но Чан Хё охотно пошел на этот риск и подготовил лошадь.

К сожалению, нарушать закон, находясь на поводке у министра Квона, ему было не в первой, но вот пойти на преступление исключительно по собственной воле — такое с ним случилось впервые.

Однако, если это позволит ему до конца дней укрыть эту несчастную женщину под своей крышей, он был готов нарушить закон хоть тысячи раз...

— Но где же Ён, почему ты вернулся один?

В отряде Пэк Сын Джо было лишь несколько охранников. Как только Чан Хё понял, что Соль Рён среди них нет, его сердце оборвалось.

Неужели эта хрупкая женщина заболела во время тяжелого путешествия? А вдруг она и вовсе лишилась жизни? Нет, это абсурд. Если бы это было так, этот человек не посмел бы так уверенно требовать лошадь в качестве награды.

Тогда в чем же дело?

— Я спросил, что ты сделал с Ён.

На вопрос Чан Хё, полный тревоги и нетерпения, Пэк Сын Джо слегка нахмурился.

— Господин командующий, разве подобает так вольно называть чужую жену?

— Что?..

Ошеломленный Чан Хё, услышав эти слова, словно гром среди ясного неба, уставился на Пэк Сын Джо. Тот смотрел на него ледяным, как иней, взглядом, а его губы скривились в усмешке.

Но на этом привычная легкомысленная маска была сброшена.

Пэк Сын Джо наконец-то снял с себя фальшивую оболочку гуляки, которую до сих пор так искусно носил.

Стражники, охранявшие ворота канцелярии провинции Пхёнандо, внезапно вытаращили свои заспанные глаза. Причиной тому стал паланкин, прибывший в плотном окружении свирепого вида офицеров.

Наверняка внутри находилась какая-то знатная дама.

Но поскольку никаких извещений о прибытии важных гостей сегодня не поступало, все они пребывали в недоумении. Один из офицеров подошел к остановившемуся паланкину и что-то шепнул в окошко. Вскоре окошко приоткрылось, и оттуда показалась изящная, словно белый нефрит, женская ручка, протянувшая деревянную бирку с именем — хопхэ.

Офицер взял хопхэ и направился к воротам. Сгорая от любопытства, кто же это прибыл, стражники разом уставились на бирку в его руке, но их недоумение лишь возросло.

На хопхэ было вырезано: «Казенная кисэн провинции Пхёнандо, Нак Ён».

С каких это пор обычная казенная кисэн разъезжает в паланкине под охраной офицеров, словно принцесса?

Перед остолбеневшими стражниками офицер достал увесистую связку медных монет и тихо произнес:

— Это строгий приказ молодого господина Пэка. Держите язык за зубами и никому не болтайте о том, что барышня вернулась в канцелярию.

Стражники у ворот, разумеется, были наслышаны о высоком положении Пэк Сын Джо. Хоть они и не смели даже мечтать о том, чтобы присоединиться к играм в карты во флигеле, разве их недосягаемое начальство не водило с ним тесную дружбу?

Конечно, будучи солдатами канцелярии Пхёнандо, они не должны были обманывать губернатора, но как они могли пойти против приближенного самого государя? К тому же, этот скряга-губернатор никогда в жизни не отстегивал им подобных крох со своего стола.

— Да, да. Как прикажете.

Стражники закивали головами, взяли монеты и спрятали их глубоко в рукава.

Делая вид, что ничего не замечают и смотрят в другую сторону, они пропустили паланкин, который благополучно въехал на территорию канцелярии.

Паланкин остановился только тогда, когда достиг кибана. Я, воспользовавшись тем, что вокруг никого не было, проворно выскользнула из паланкина и спряталась за воротами.

— Спасибо за ваш труд.

Поблагодарив служанку и носильщиков, которые обеспечили мне спокойное путешествие длиной в десять дней из гор Мёхянсан в Пхеньян, я отвернулась. Но офицеры, в отличие от них, последовали за мной во внутренний двор кибана.

— Ой, Нак Ён... онни?

— А эти офицеры зачем пожаловали?..

Две кисэн, болтавшие на веранде, сначала, узнав мое лицо, обрадовались, но, увидев следующих за мной офицеров, побледнели от испуга. Не отвечая на их вопросы, я поспешно спросила:

— Главная кисэн у себя?

Слухи в кибане разлетаются так быстро, будто у них есть ноги. Не успела я сама пойти к ней, как главная кисэн Сим Хян поспешно вышла навстречу.

Едва взглянув на меня, она, казалось, сразу все поняла. Сурово отчитав столпившихся и любопытно выглядывающих кисэн, она приказала:

— Слушайте все внимательно. Никто не должен знать, что Нак Ён вернулась. Если кто-то ослушается моего приказа и проболтается, эти господа офицеры вас накажут.

Пока офицеры строго охраняли дверь, мы с главной кисэн уединились в комнате. Не успела я рассказать ей обо всем, как она, словно уже зная все наперед, с теплой улыбкой спросила:

— Теперь-то вы поняли глубокий замысел господина?

Вспомнив, как в прошлый раз здесь, в кибане, не понимая его глубоких намерений, я стыдилась того, что называла его распутником, я смущенно покраснела и молча кивнула.

— Какое счастье. Значит, господин сейчас в Сонхвадане?

— Нет. Он завершает дела в горах. А мне велел пока спрятаться здесь.

— Неужели он все-таки нашел его.

Сим Хян восхищенно хлопнула себя по колену. Наверняка она имела в виду поле фальшивого женьшеня. Похоже, она тоже была прекрасно осведомлена об ужасающем заговоре клики министра по военным делам.

— Значит, вам, барышня, осталось томиться в этой канцелярии всего несколько дней.

— Да.

Главная кисэн радовалась так, словно это было ее собственное дело, тому, что долгая миссия подошла к концу и я смогу вернуться на свое законное место, но затем ее лицо погрустнело.

— С одной стороны, я испытываю облегчение от того, что мне больше не придется защищать вас, барышня, а с другой — мне так грустно.

В глазах главной кисэн, которая оставалась непоколебимой перед любыми невзгодами, блеснули слезы. У меня тоже защипало в носу.

— Скоро я смогу отплатить вам за безграничную милость, оказанную мне. Как мне отблагодарить вас?

— Для меня будет достаточно, если вы прогоните этих прогнивших, коррумпированных чиновников из места, ставшего домом для всей моей жизни.

— Но это сделает мой супруг. Дайте и мне возможность отплатить вам добром. Вы вернули к жизни ту, что уже однажды умерла, так что для меня вы стали второй матерью.

Услышав эти неожиданные слова, главная кисэн растерялась, а затем поспешно замотала головой.

— Прошу, возьмите свои слова обратно. Как вы можете говорить такие незаслуженные слова этой жалкой простолюдинке.

— Что вы, какие же они незаслуженные. Низкое происхождение определяется не кровью, с которой ты родился, а душой.

Это было осознание, пришедшее ко мне после того, как я родилась в семье знати, а затем жила как простолюдинка. Бесчисленные горести и печали, пережитые в шкуре простолюдинки, болезненно научили меня тому, насколько несправедливы мерила этого мира.

— Кто посмеет назвать простолюдинкой главную кисэн, знающую, что такое человеколюбие и долг? Разве настоящие ничтожества — это не такие люди, как Пак Вон Чхуль или Квон Ик Сон, которые отбросили человеколюбие, долг, приличия и мудрость и, словно звери, потакают лишь собственной алчности?

Глядя на главную кисэн, которая улыбалась сквозь слезы, я встала с места. Я уже хотела сложить руки, чтобы сделать ей глубокий поклон, как она поспешно вскочила и остановила меня.

— Прошу, позвольте мне поклониться.

— Поберегите свои поклоны. Я еще не хочу прощаться с вами, барышня.

И я тоже. В итоге, отложив поклон на потом, я крепко обняла Сим Хян. Так мы молча гладили друг друга по хрупким плечам, на которых все эти жестокие годы лежал тяжелый груз.

Выйдя наружу, я увидела Нан Силь, которая, видимо, уже узнала о моем возвращении и ждала меня.

— Барышня, слава богу, вы вернулись живой и здоровой.

Нан Силь со слезами на глазах приветствовала меня, но при этом все высматривала кого-то вокруг. Мору, которая отправилась в путь вместе со мной, не было видно, так что неудивительно, что она тревожилась.

Я отвела Нан Силь в безлюдный угол, но, все еще не чувствуя себя в безопасности, зашептала ей на ухо:

— Это дело должно оставаться в строжайшей тайне, поэтому выслушай и держи рот на замке.

— А? Да, я все поняла.

Только взяв с Нан Силь обещание, я рассказала ей о местонахождении Мору.

— Мору господин отправил в Ханъян.

— А?.. Н-но почему...

— Он нашел отца Мору в горах Мёхянсан.

— А-а?

Чем больше я рассказывала, тем сильнее лицо Нан Силь выражало недоумение. Но после того, как я подробно поведала ей обо всем, что произошло в горах, на ее глазах навернулись слезы.

— Разве я не говорила? Я так и знала, что молодой господин Сын Джо не из тех, кто бросит нашу барышню...

Похоже, теперь мне придется признать ее проницательность в людях.

— Ох, благодаря нашей барышне и молодому господину наша семья наконец-то спасена. Как же нам отблагодарить вас за эту великую милость? Я до конца своих дней не забуду эту благодать и буду преданно служить барышне и молодому господину.

Нан Силь, разрыдавшись, пала ниц и отвесила мне глубокий поклон. Я поспешно подняла кормилицу и крепко сжала ее руки с выступившими костяшками.

— Нужно просто затаиться и подождать еще несколько дней, пока не вернется мой супруг. И тогда мы наконец-то вернемся домой.

Несколько дней я смогу вытерпеть с легкостью.

Я собрала свои немногочисленные пожитки и на второй день ожидания в кибан пришло известие, что меня ищут.

Но это был вовсе не тот человек, которого я так отчаянно ждала.

* * *

На улице был ясный день, солнце стояло в зените, но внутри склада было темно, как глухой ночью. Все потому, что двери были наглухо заперты, а щели в окнах плотно завешаны соломенными циновками.

При тусклом свете масляных ламп, от которых исходил едкий запах, суетились люди. Как только рабы осторожно укладывали фальшивый женьшень в деревянные шкатулки для подношений во дворец, боясь повредить хотя бы корешок, чиновник, сидевший за столом, с силой прикладывал красную официальную печать поверх бумаги, запечатывавшей шкатулки.

Это был момент, когда под поручительством губернатора провинции Пхёнандо фальшивый женьшень, выращенный человеческими руками, чудесным образом превращался в дикий женьшень, выкопанный в глубине гор Мёхянсан.

— Хм...

Вон Чхуль, с удовлетворением наблюдавший за этим процессом, поднял один корень фальшивого женьшеня на уровень глаз и внимательно осмотрел его со всех сторон. Он как раз собирался в душе восхититься тем, как искусно искривленные, словно у дикого женьшеня, корни были подделаны и на этот раз.

Внезапно взгляд Вон Чхуля, заметившего что-то на корне, уродливо исказился.

Конец корня был окрашен в красноватый цвет. Он поплевал на пальцы и потер пятно, но оно не исчезло.

И такой был не один. У всех корней в этой шкатулке кончики были красноватыми. Наверняка почва на горном поле была слишком влажной, вот корни и подгнили.

— И как только они умудряются так выращивать... тц.

Решив, что нужно будет строго отчитать правителя уезда Канге, Вон Чхуль положил фальшивый женьшень обратно в шкатулку. Но стоило ему, цокая языком, повернуться, как его хмурое лицо снова просияло.

Все благодаря горе деревянных шкатулок, сложенных в другой стороне склада.

В них лежал дикий женьшень высочайшего качества, скупленный у торговцев женьшенем за бесценок под предлогом дани для дворца. Если теперь передать весь этот настоящий дикий женьшень Ом Гиль Пхёну, он превратится в огромные горы серебра. С довольной улыбкой Вон Чхуль вышел со склада.

Вернувшись в главное здание канцелярии, Сонхвадан, он сел, и вскоре перед ним поставили роскошный обед, от которого ломился стол. Как обычно, прислуживать прислали кисэн.

— Сегодня Вашему Превосходительству будет прислуживать Ок Ран.

Однако приподнятое настроение Вон Чхуля вмиг улетучилось, стоило ему увидеть кокетливую позу кисэн.

Виной всему была Хан Соль Рён, эта несносная девка, пришедшая ему на ум.

Если бы только Ибан, не выдержав давления Пэк Сын Джо, не отправил ее в это путешествие, пока его не было в канцелярии, она бы уже валялась полумертвой в каморке его резиденции.

Говорили, что после окончания поездки по провинции Пхёнандо, перед тем как отправиться в Хамгёндо, ей разрешат вернуться, но прошло уже больше двадцати дней, а от нее ни слуху ни духу.

Неужели придется посылать охотников за рабами, чтобы они притащили ее за волосы?

Вон Чхуль, свирепо сверля взглядом ни в чем не повинную кисэн, внезапно спросил:

— Эта девка Нак Ён еще не вернулась?

Наполнявшая чашу кисэн вздрогнула и отвела взгляд. Заподозрив, что она что-то скрывает, Вон Чхуль угрожающе прищурился.

— Что ты скрываешь? А ну отвечай немедленно!

От его громоподобного окрика кисэн тут же пала ниц и задрожала как осиновый лист.

— П-правда в том, что Нак Ён вчера вернулась в кибан. Но главная кисэн строго-настрого запретила всем об этом болтать! Я не посмела предать Ваше Превосходительство, поэтому признаюсь. Умоляю, пощадите!

— Что?..

Дзынь!

Вон Чхуль в ярости пнул стол, тот перевернулся, и фарфоровая посуда с грохотом разлетелась по полу. Вконец взбешенный, он, побагровев от гнева, заорал на улицу:

— Эй, есть там кто-нибудь?! Немедленно отправляйтесь в кибан и притащите сюда Сим Хян и Нак Ён, этих двух дерзких тварей, за волосы!

Видя его готовность разорвать этих двух женщин на куски, Ок Ран, которая до этого дрожала, распластавшись на полу, незаметно усмехнулась.

* * *

Уже второй день, ожидая своего супруга, я безвылазно сидела в комнате. Нан Силь растирала тушь, а я не выпускала из рук кисть.

Все для того, чтобы подробно записать все коррупционные дела и злодеяния Пак Вон Чхуля, которые я видела и слышала за время пребывания в канцелярии провинции Пхёнандо. В надежде, что мои показания хоть немного помогут наказать его в будущем.

— Ох, господа! Что вы делаете!

Внезапно снаружи поднялся шум. Крик юной кисэн показался мне тревожным, и, отложив кисть, я уже собиралась спросить у офицеров, охранявших дверь, как вдруг из-за бумажной перегородки донесся запыхавшийся голос:

— Скажите Нак Ён онни, чтобы она скорее бежала!

Распахнув дверь, я увидела ту самую девочку, которая только что кричала. Она была бледна как полотно и тяжело дышала.

Следом за ней во двор ввалилась толпа стражников, но, увидев преградивших мне путь офицеров, они вздрогнули и остановились.

— Что за шум?

Когда командир офицеров холодно спросил, один из опешивших стражников ответил:

— Губернатор приказал привести вон ту, Нак Ён.

— Запрещаю.

Услышав решительный отказ офицера, стражник стушевался, но не отступил.

— Но… это приказ губернатора.

— А мы подчиняемся приказам того, кто стоит выше губернатора Пака.

— Что?..

В этой канцелярии не могло быть никого выше губернатора провинции Пхёнандо. Стражники в недоумении переглянулись, и один из них осторожно переспросил:

— Тогда… чьим же приказам вы подчиняетесь?

— Если готов лишиться головы, я отвечу.

Как только офицер обнажил меч, стражники в панике развернулись и бросились наутек. Глядя в их удаляющиеся спины, я не почувствовала облегчения, наоборот, сердце ухнуло вниз.

Пак Вон Чхуль все-таки узнал, что я вернулась.

Я посмотрела на офицеров, охранявших меня. Их было всего четверо. Если Пак Вон Чхуль в ярости приведет с собой всех солдат канцелярии, какими бы искусными бойцами они ни были, им с ними не справиться.

— Мне действительно придется бежать вот так?

На мой вопрос офицеры переглянулись, и командир уже собирался кивнуть, как вдруг юная кисэн, велевшая мне бежать, в слезах затопала ногами.

— Нак Ён онни, а как же наша главная кисэн?

— Что?.. О чем ты?

— Стражники, что приходили только что, забрали ее! Могли бы просто сказать пойти с ними, а они схватили ее за волосы, как преступницу…

В этот миг у меня потемнело в глазах, словно это меня схватили за волосы. Наверняка это из-за того, что она прятала меня. Этот жестокий Пак Вон Чхуль вполне мог запытать до смерти главную кисэн Сим Хян, которая обманула его, чтобы защитить меня.

Мысль о побеге мгновенно испарилась. Я с отчаянием спросила командира офицеров:

— Вы сможете спасти главную кисэн Сим Хян?

— Наш приказ — охранять только вас, барышня.

Стоило мне пасть духом, как в голове мелькнула гениальная мысль. Я посмотрела прямо на офицера и перефразировала вопрос:

— В таком случае, где бы я ни была и что бы ни делала, вы ведь должны меня защищать?

Офицеры, мгновенно поняв, что я задумала, обменялись обескураженными взглядами. Но они не стали преграждать мне путь, когда я решительно вышла на улицу, а лишь молча последовали за мной.

— Что за чушь! Возвращайтесь и притащите эту Нак Ён!

Едва мы приблизились к порогу Сонхвадана, как оттуда донесся яростный, оглушительный голос Пак Вон Чхуля. Главная кисэн в ужасном состоянии сидела на земле во дворе.

Ее всегда аккуратная прическа была растрепана, волосы вырваны клоками, а некогда блестящие шелковые одежды были перепачканы грязью и следами обуви.

Стражники, вытащившие пыточный станок, грубо дергали главную кисэн, словно скот, пытаясь усадить ее на него. Рядом пылала огромная чугунная жаровня, в которой калились железные клейма.

Возмущенная этим зрелищем, я подобрала юбку, выбежала во двор и закричала:

— Раз вы звали меня, я пришла, так что отпустите главную кисэн!

В этот момент главная кисэн, которую как раз поднимали на пыточный станок, резко повернула ко мне голову. У нее была распухшая красная щека, видимо, от удара, и мое сердце сжалось от боли.

— К-куда вы пришли! Уходите немедленно! Господа, скорее уводите барышню отсюда!

Тем временем Пак Вон Чхуль, сидевший на высоком кресле на веранде Сонхвадана, как только увидел меня, вскочил с налитыми кровью глазами.

— Как ты смеешь открывать свою пасть и указывать мне, что делать?! Я разорву тебя на куски точно так же, как и эту тварь! Чего застыли?! А ну живо притащите ее сюда за волосы!

Не успел Пак Вон Чхуль выкрикнуть этот злобный приказ, как стражники бросились ко мне. В то же мгновение четверо офицеров, следовавших за мной, как один шагнули вперед и непреодолимой стеной встали со всех сторон.

Глаза Пак Вон Чхуля чуть не вылезли из орбит, и он с яростью указал на них пальцем:

— Кто такие эти мерзавцы?! Как вы смеете нарушать мой приказ и защищать эту никчемную девку?! Убирайтесь прочь, пока я не снес вам головы!

Он, видимо, решил, что эти офицеры — его подчиненные из канцелярии. Но сколько бы он ни орал, они и бровью не повели. Пока я под их защитой помогала главной кисэн подняться, Пак Вон Чхуль кричал так, что чуть не падал в обморок. Поняв, что это не действует, он подозвал стоящего рядом военного чиновника из своей канцелярии и что-то спросил у него.

Тот посмотрел в нашу сторону и покачал головой. Услышав, что это не их люди, Пак Вон Чхуль заметно занервничал.

— Откуда вы взялись?! Как вы смеете врываться в чужую канцелярию без разрешения и устраивать тут дебош?! Если немедленно не назовете свое ведомство и причину прибытия, я всех вас брошу в темницу и жестоко накажу!

Тогда стоящий передо мной офицер громогласно, так что эхо разнеслось по всему Сонхвадану, выкрикнул:

— Мы выполняем священный приказ Его Величества!

Приказ Его Величества?..

От этих неожиданных слов не только Пак Вон Чхуль, но и все чиновники, собравшиеся в Сонхвадане, застыли как каменные изваяния. Я тоже была не исключением.

Приказ Его Величества? Разве они не подчинялись приказам орабони Сын Джо?

Но вскоре я понимающе кивнула. Раз он прибыл с тайным заданием государя расследовать коррупцию, то наверняка был наделен полномочиями отдавать приказы от имени монарха.

Единственная проблема заключалась в том, что Пак Вон Чхуль тоже об этом догадался.

— Приказ Его Величества? Что за бред! С какой стати государь стал бы защищать эту ничтожную девку?! Пэк Сын Джо велел вам нести эту чушь…

Голос мерзавца, который с яростью допытывался правды, вдруг оборвался. Лицо, еще секунду назад пылавшее красным, словно вот-вот взорвется, вмиг стало пепельно-серым.

Он наконец-то осознал истинную личность Пэк Сын Джо — надоедливого гостя канцелярии провинции Пхёнандо и праздного гуляки.

Пак Вон Чхуль, словно мышь, загнанная в угол котом, со злобным блеском в глазах указал на нас и отдал приказ своим подчиненным:

— Немедленно бросить в темницу всех этих мятежников, посмевших прикрываться именем Его Величества и оскорблять престол!

На мгновение я не поверила своим ушам. Услышав слова «приказ Его Величества», любой обязан пасть ниц и подчиниться. Но ослушаться приказа государя и самому стать мятежником — он что, совсем из ума выжил?

— Вы что, совсем не боитесь приказа Его Величества?! — громогласно крикнул командир офицеров. Как и ожидалось, единственным, у кого хватило наглости ослушаться государя, был Пак Вон Чхуль. Десяток стражников, переглядываясь, начали медленно пятиться назад, отчего Пак Вон Чхуль окончательно вышел из себя.

— Бесполезные олухи! Чего встали?!

Крики не помогали, и в конце концов он сам спрыгнул с веранды и начал пинками гнать стражников вперед, без разбору ударяя их по спинам и задам.

Вид стражников, которых пинками заставили идти связывать нас, был поистине жалким. Вместо того чтобы бросаться в бой не на жизнь, а на смерть, они лишь лениво делали вид, что сражаются.

— А-а-ах!

Один за другим разыгрывался фарс: еще до того, как кончик меча офицера успевал их коснуться, стражники с криками валились на землю и катались по ней.

Офицеры, пораженные этой нелепой игрой, молча спрятали мечи в ножны. Затем, достав тупые шестигранные дубинки, стали слегка поколачивать стражников, подыгрывая им. Так двор Сонхвадана в мгновение ока превратился в хаос, где стражники валились с ног, получив лишь легкий удар.

В такой ситуации Пак Вон Чхуль должен был бы метать громы и молнии. Но почему стало так тихо?

Заподозрив неладное, я посмотрела вперед и увидела, что место, где он стоял, опустело. Повертев головой, я заметила Пак Вон Чхуля, который, перешептываясь с Ибаном, незаметно пробирался к боковой двери Сонхвадана.

Наверняка он решил воспользоваться суматохой, чтобы уничтожить все улики, которые могли бы стоить ему головы.

Если упустить его сейчас, долгая работа братца пойдет прахом. Но офицеры, которых он приставил ко мне, обязаны были только защищать меня, так что даже если бы я попросила их остановить губернатора, они бы не согласились.

Значит, мне самой придется остановить Пак Вон Чхуля.

— Вон там, преступник убегает! — крикнула я офицерам, занятым стражниками, и побежала сквозь суматоху. По пути я без колебаний выхватила раскаленное железное клеймо из жаровни, которую приготовили для пыток главной кисэн.

Ведь остановить Пак Вон Чхуля голыми руками я бы не смогла.

— Преступник, стой!

Услышав мой крик, мерзавец остановился и обернулся. В тот миг, когда на губах Пак Вон Чхуля уже готова была появиться презрительная усмешка над жалкой бравадой тощей девчонки, его глаза чуть не вылезли из орбит.

— А-а-а-а-а-ах!

Пшш!

Из его рта вырвался вопль, а из паха повалил густой черный дым. Запах горелого шелка исчез в одно мгновение, уступив место тошнотворному запаху паленой плоти, который еще долго стоял в воздухе.

Я прижгла самый центр промежности Пак Вон Чхуля раскаленным концом клейма, вытащенного прямо из углей.

— Кх, кх-х...

— Думал, я позволю тебе стереть следы твоих грязных преступлений? Ты отсюда ни на шаг не уйдешь!

Пак Вон Чхуль больше не мог надо мной насмехаться. Он рухнул на землю, обхватил промежность обеими руками и катался по земле в конвульсиях. Боль, должно быть, была невыносимой, изо рта у него пузырилась белая пена.

— Ух... а-ах, я, я умираю...

Чтобы просто остановить его, было бы достаточно прижечь ему ногу. Но то, что я целенаправленно прижгла ему пах, лишив его мужского достоинства навсегда, было моей местью за накопившуюся обиду.

Это расплата за то, что ты посмел покуситься на мою честь.

Я смотрела сверху вниз на мерзавца, который беспомощно валялся у моих ног, находясь на грани обморока. Застарелая обида, тяжелым комом лежавшая на дне моего сердца, наконец-то, казалось, начала рассеиваться.

Выполнив одну цель, ради которой я гналась за ним с клеймом, настало время перейти к следующей. Я решительно преградила путь к двери. Затем направила еще горячий конец клейма на побледневшего и остолбеневшего Ибана.

— Назад. Даже не думай отсюда выйти.

— Э, нет, послушайте, нет, барышня, мне просто очень нужно по нужде, и-ик!

Дрожащий Ибан, бормотавший нелепые отговорки, в ужасе попятился назад, когда я резко ткнула клеймом в его сторону. В тот самый миг, когда я с облегчением подумала, что наконец-то остановила их...

Из-за моей спины раздался громовой клич, казалось, способный обрушить небеса.

Вздрогнув, я обернулась и увидела десятки солдат с поднятыми шестигранными дубинками, которые мчались сюда, излучая устрашающую ауру. Их боевой дух разительно отличался от тех стражников, что лишь делали вид, что сражаются, подгоняемые губернатором. Эти солдаты выглядели так, будто готовы были устроить переворот по одному лишь приказу своего командира.

Как, черт возьми, Пак Вон Чхулю удалось собрать еще солдат?

В тот момент, когда я побледнела от страха перед их подавляющим численным превосходством, чья-то безжалостная хватка так сильно сдавила мое запястье, что, казалось, сейчас сломает его. Повернувшись вперед, я в ужасе застыла.

Пак Вон Чхуль, который только что катался по земле от невыносимой боли, уже стоял на ногах, хоть и покачиваясь. Какая живучая тварь.

— Ах ты ж дрянь...

Пак Вон Чхуль опустил взгляд на свои прожженные штаны. Глядя на то, как они намокают от темно-красной крови и желтого гноя, он заскрежетал зубами, а затем снова уставился на меня покрасневшими от полопнувших сосудов глазами.

— Как ты смеешь... как ты смеешь лишать мужчину его корня и думать, что умрешь легкой смертью?

Губы Пак Вон Чхуля, который готов был разорвать меня на части прямо сейчас, причудливо скривились.

— Даже если я лишился своего мужского достоинства и стал евнухом, я покажу тебе, что в мире полно других способов изнасиловать девку. Я запру тебя в темной каморке, раздену догола, свяжу по рукам и ногам и заставлю выть кровавыми слезами день и ночь, пока ты не испустишь дух!

— Вместо того чтобы оборвать мою жизнь, ты сам скоро будешь разорван на куски, а сейчас лишь хорохоришься пустыми словами.

Усмехнувшись, я снова занесла клеймо и вонзила его ему в щеку. Но запаха паленой плоти не последовало.

За это время клеймо остыло и стало холодным. Не теряя времени, я крикнула офицерам, которые меня охраняли:

— Этот мерзавец пытается меня утащить!

Пока они бежали ко мне, Пак Вон Чхуль, прихрамывая из-за своей раны, все же пытался вытащить меня за пределы стены Сонхвадана.

Но его шаги остановились, едва мы переступили порог. Мы столкнулись с толпой солдат, бегущих снаружи.

Четверо офицеров, бывших на моей стороне, оказались прямо за моей спиной, но я не почувствовала облегчения, наоборот, у меня потемнело в глазах. Какими бы выдающимися бойцами ни были эти четверо, им не одолеть десятки солдат с горящими глазами.

Но, как ни странно, Пак Вон Чхуль тоже побледнел от растерянности. Запнувшись в замешательстве, он крикнул солдатам:

— В-вы еще кто такие?!

Оказалось, это были не солдаты канцелярии, которых тайно вызвал Пак Вон Чхуль.

— Немедленно уступите дорогу!

Но солдаты не отступили. Тот, что стоял в самом начале, спросил:

— Ты и есть губернатор провинции Пхёнандо Пак Вон Чхуль?

Обычно Пак Вон Чхуль взбесился бы от того, что какой-то простой солдат смеет обращаться к нему на «ты». Однако, на мгновение плотно сжав губы и забегав глазами, он нацепил на себя покорное выражение лица и хитро солгал:

— Губернатор сидит вон там, на веранде Сонхвадана.

— Этот человек и есть Пак Вон Чхуль!

Как только я поспешно выдала правду, его лицо свирепо исказилось.

— Сумасшедшая сука, придется сначала разбить тебе пасть!

Разъяренный Пак Вон Чхуль высоко занес руку, чтобы ударить меня по щеке.

В этот момент перед Сонхваданом поднялся шум, и громовой голос разом сотряс всю канцелярию:

— Дорогу тайному королевскому ревизору [1]!

[1] в ориге — амхэн-оса: тайный королевский ревизор в эпоху Чосон, назначавшийся непосредственно государем для тайной инспекции провинций и наказания коррумпированных чиновников.

Солдаты тут же схватили Пак Вон Чхуля, который уже собирался бросить меня и броситься наутек, и втащили его обратно за стены Сонхвадана.

Эта леденящая душу аура захлестнула и меня. Придя в себя, я обнаружила, что стою на коленях в углу двора, низко склонив голову.

Еще мгновение назад перед Сонхваданом царил хаос, словно на базарной площади, а теперь стояла мертвая тишина. Не только я, но и еще недавно высокомерные чиновники, напуганные внезапным появлением тайного королевского ревизора, дрожали как осиновые листья, уткнувшись лбами в землю.

Разрезая эту ледяную тишину, через двор к Сонхвадану направились тяжелые шаги только одного человека.

Топ, топ.

На краю моего зрения, устремленного только на землю, появились черные кожаные сапоги, излучающие величие чиновника ранга тансанган [1]. Но почему эти шаги, проходившие мимо стольких людей, внезапно остановились прямо возле меня?

[1] чиновник высшего ранга в эпоху Чосон.

Почувствовав на себе пристальный взгляд, я на мгновение перестала дышать. Чтобы спрятать лицо, я поспешно отвернулась и уставилась в землю. Только тогда остановившиеся шаги ревизора медленно начали удаляться.

Эти размеренные шаги стихли только тогда, когда он поднялся на веранду Сонхвадана. После скрипа стула повисла тишина. Ревизор, сев в кресло, казалось, на мгновение окинул взглядом присутствующих, а затем обратился к преступнику, сидевшему в самом первом ряду:

— Губернатор провинции Пхёнандо Пак Вон Чхуль.

В тот момент, когда тяжелый голос ревизора разом придавил воздух в Сонхвадане, лишь я одна, сбросив напряжение с дрожащего от страха тела, невольно усмехнулась.

А ведь мне он говорил, что просто сложил с себя полномочия по приказу государя, а на самом деле оказался тайным королевским ревизором.

Значит, не было никаких причин беспокоиться о том, что, даже раскрыв правду и добыв доказательства, ему не хватит власти, чтобы наказать врагов.

Я ожидала, что теперь ревизор громогласно крикнет: «Ах ты мерзавец, признаешь ли ты свою вину?!», и в мгновение ока лишит Пак Вон Чхуля должности, превратив его в преступника.

Но первый вопрос Его Превосходительства ревизора оказался настолько неожиданным, что мое сердце ушло в пятки.

— Что это с твоей промежностью приключилось?

Пак Вон Чхуль, который до этого сидел с высоко поднятой головой, глядя на ревизора, резко повернулся ко мне и, злобно сверкая глазами, ткнул пальцем.

— Эта мерзкая кисэн посмела с оружием в руках покушаться на жизнь губернатора, назначенного самим Его Величеством!

Не знаю, на что он надеялся, так откровенно ябедничая. Где это видано, чтобы мужчина отправлял свою женщину в темницу? Конечно, Пак Вон Чхуль был не настолько глуп, чтобы не понимать этого.

— Даже если вы ревизор, вы не можете нарушать государственные законы из личных побуждений. Эту дерзкую девку нужно немедленно бросить в темницу и четвертовать!

— Это неправда!

Я поспешно повысила голос, защищаясь.

— Это была вынужденная мера! Я пыталась остановить господина губернатора, который направлялся уничтожить доказательства своих скрытых преступлений!

Услышав мое обвинение, печальный взгляд ревизора снова стал ледяным и обратился к Пак Вон Чхулю. Затем он строго спросил, куда тот направлялся, требуя говорить правду, но Пак Вон Чхуль лишь отпирался, заявляя, что это клевета. Тогда я указала на Ибана.

— Ибан тоже шел вместе с губернатором, так что он знает, куда они направлялись. Допросите его.

Стоило пугающему взгляду ревизора вонзиться в Ибана, как тот сразу же выложил всю правду.

— На склад, он собирался пойти на склад. Пощадите!

Вскоре солдаты ревизора, отправленные по его приказу на склад, вернулись, ведя за собой толпу людей, связанных веревкой, словно гирлянду сушеной рыбы. Это были чиновники и рабы, занимавшиеся подменой фальшивого женьшеня на настоящий. Конфискованные шкатулки с фальшивой данью тоже были сложены горой у ног ревизора.

Ревизор без колебаний сорвал печать с красным оттиском и открыл одну из деревянных шкатулок. Достав оттуда корень женьшеня, он осмотрел красноватый кончик и обрушил на Пак Вон Чхуля ледяной, как иней, гнев.

— Губернатор Пхёнандо Пак Вон Чхуль, отвечай! Как этот фальшивый женьшень, который я лично пометил на поле в деревне Сонамголь в горах Мёхянсан, превратился в твоей канцелярии в дикий женьшень, предназначенный для дворца в качестве дани?!

Я думала, он просто конфискует поле и вернется, но только теперь поняла, почему его возвращение сюда заняло больше десяти дней. Он ждал, пока помеченный фальшивый женьшень не попадет в эту канцелярию и не станет неопровержимым доказательством коррупции.

Воистину, какой расчетливый мужчина.

— Я ничего об этом не знаю.

Несмотря на столь очевидные доказательства, Пак Вон Чхуль, не моргнув и глазом, продолжал отпираться. В этот момент один из солдат ревизора подал ему официальную печать губернатора, сказав: «Она была у чиновника, который подделывал женьшень на складе».

— Твоя собственная печать нашлась на том складе, и ты все еще будешь утверждать, что ничего не знаешь?

— Это слуги украли ее, немедленно забейте этого мерзавца до смерти!

Он пытался переложить вину на подчиненного, у которого нашли печать. Видя его жалкие попытки выкрутиться, ревизор даже не подумал ему верить, а лишь усмехнулся.

— Думаешь, я, проведя все это время в канцелярии в качестве гостя, ничего не слышал и не видел, и ты сможешь отпираться до конца? Хорошо. Как ты и просишь, начнем допрос с твоих подчиненных.

Чиновник, ставивший печати на складе, Ибан, судья Со, а также вся та компания, с которой праздный гуляка из Ханъяна играл в карты, — все они были приведены и посажены на колени. Даже не понадобилось применять пытки чури [1].

[1] жестокая пытка, при которой ноги допрашиваемого связывали, а между ними вставляли две палки и разводили в стороны, причиняя невыносимую боль.

Едва ревизор задал вопрос, как они наперебой затараторили одно и то же:

— В-все это приказал господин губернатор Пак!

— Как вы смеете выдумывать небылицы и кусать своего хозяина, псы смердящие! Забыли уже, благодаря кому вы так сладко ели и мягко спали?! Я вырву вам языки и разорву на куски!

— Замолчи!

Громовой крик ревизора, подобный рыку тигра, вновь погрузил Сонхвадан в удушающую тишину.

— Думал, я явился сюда с тайной инспекцией, не зная, что именно ты — главный зачинщик? Все дни и ночи, проведенные здесь, я посвятил сбору доказательств твоих гнилых преступлений, так что не надейся выскользнуть с помощью таких жалких отговорок.

Пак Вон Чхуль больше не мог отпираться. Вместо этого, не в силах сдержать гнев от того, что его одурачил какой-то гуляка, оказавшийся ревизором, он затрясся и злобно уставился на мужчину, сидящего в кресле.

Ревизор, встретив этот дерзкий взгляд, сурово отчитал его:

— Обманывать Его Величество фальшивой данью, утаивать запрещенные товары и вести контрабандную торговлю не только в восьми провинциях Чосона, но и с империей Мин и чжурчжэнями — одно это уже непростительное преступление! А использовать эти грязные деньги для покупки варварских скакунов и оружия, чтобы содержать личную армию — это очевидная государственная измена!

Следом прозвучал приговор, которого я так ждала.

— Немедленно лишить должности губернатора провинции Пхёнандо Пак Вон Чхуля и отправить его под конвоем в Ханъян.

Как только прозвучал приказ, солдаты ревизора бросились к нему с красными веревками. Но Пак Вон Чхуль, отбиваясь от тех, кто хватал его за руки, отчаянно завопил:

— Ах вы мерзавцы! Вы что, не знаете, что за мной стоит сам министр по военным делам?! Как вы смеете трогать меня, вам это с рук не сойдет!

Несмотря на угрозы именем могущественного сановника, ревизор и бровью не повел. Наоборот, он лишь усмехнулся с насмешкой и переспросил:

— А ты думаешь, Квон Ик Сону это сойдет с рук?

Услышав приговор о том, что даже его надежный покровитель, которого он считал неприступной крепостью, находится на грани краха, Пак Вон Чхуль мгновенно прекратил сопротивление. Но оцепенение длилось недолго. Вскоре, отрицая свое безрадостное будущее, он снова забился в истерике.

— Неслыханная чушь! Как ты собираешься свергнуть министра по военным делам?! Попомни мои слова! Это ты окажешься связанным красными веревками, как твой тесть, которого ты сам же и продал!

Бьющегося в истерике Пак Вон Чхуля связали и утащили в темницу, как собаку. Когда его оглушительные проклятия стихли вдали, в Сонхвадане воцарилась тишина, словно после разрушительного тайфуна.

Но его последние слова, глубоко вонзившись в мое сердце, так и остались там.

Отец...

Перед глазами живо всплыло лицо отца, который, умирая в несправедливости и страданиях, изо всех сил пытался спасти нас. Скорбь, которую мне приходилось копить и подавлять слой за слоем, внезапно вырвалась наружу, и крупные слезы, помимо моей воли, закапали на землю.

Скрип.

Звук отодвигаемого по полу кресла нарушил тяжелую тишину. Вскоре тяжелые шаги, ступавшие по деревянной веранде, спустились во двор.

Шаги приближались ко мне, и черные кожаные сапоги остановились прямо передо мной. Не желая показывать свое некрасивое, заплаканное лицо, я лишь низко опустила голову.

Шурх.

С шуршанием одежды огромная тень, нависшая надо мной, опустилась на одно колено. Вслед за этим в поле моего зрения медленно появились две руки, покрытые мозолями, свидетельствующими о долгих годах тяжелых испытаний. Они осторожно, но крепко сжали мои руки.

— Супруга.

Услышав это торжественное обращение, я от неожиданности резко вскинула голову.

Холодного взгляда ревизора, который еще мгновение назад заставлял всех цепенеть от страха, не было и в помине. В глазах мужчины, смотрящего на меня, плескалось лишь тепло ласкового супруга.

— А теперь пойдем домой.

В тот миг, когда я услышала слова, которых так отчаянно желала, но не смела даже надеяться услышать, слезы снова хлынули из глаз. И я, как и в детстве каждый раз, когда слышала эти слова, с переполненным эмоциями сердцем ответила:

— Да, мой супруг...

Я взяла надежную руку моего мужа, пришедшего за мной, и поднялась. И так мы, навсегда оставив позади эту землю врагов, пропитанную горем, отправились домой.

Тайный королевский ревизор Пэк Сын Джо, который до сих пор посылал лишь секретные донесения, подал официальный доклад о результатах инспекции в провинции Пхёнандо.

В зале для аудиенций, где повисла тяжелая тишина, на лице государя, восседавшего на троне и читавшего свиток, появилась удовлетворенная улыбка.

Наконец-то сплетена петля, которая затянется на шее Квон Ик Сона, этого хитрого старого лиса.

Опустив свиток, государь отдал приказ, которого так долго ждал:

— Ыйгымбу, немедленно арестовать государственного изменника, министра по военным делам Квон Ик Сона!

Настало время охоты на лис.

Допрос продолжался до глубокой ночи.

Несмотря на то, что доказательств и свидетелей, скрупулезно собранных ревизором Пэк Сын Джо в провинции Пхёнандо, было предостаточно, преступники упрямо всё отрицали, крича о своей невиновности. Даже жестокие пытки не смогли заставить их признать вину.

Среди главарей лишь бывший командующий войсками провинции Пхёнандо Чан Хё безропотно признался во всех преступлениях. Когда человек, с которым они плыли в одной лодке, добавил свои показания, остальные преступники больше не могли просто отпираться.

И вот, когда этот долгий допрос, казалось, подходил к концу... Пэк Сын Джо, который до этого доверял допрос Ыйгымбу и вмешивался лишь для того, чтобы прояснить детали собранных им улик, внезапно вышел вперед и, прервав молчание, заговорил:

— Ваше Величество, их преступления на этом не заканчиваются.

Опустившись на колени перед троном, он поведал о том самом преступлении, ради раскрытия которого все это время прятал когти и преследовал их.

— Их также следует призвать к ответу за то, что они ложно обвинили в государственной измене и довели до смерти Чиби Сахонбу Хан Сан Хона, который в прошлом расследовал их контрабандную торговлю женьшенем! Ваше Величество!

Это неожиданное обвинение вызвало бурю среди чиновников, собравшихся на площадке для допросов. Ведь именно Пэк Сын Джо в прошлом дал самые решающие показания, из-за которых Хан Сан Хон был признан мятежником и казнен.

— Но разве не ты сам свидетельствовал, что Хан Сан Хон замышлял измену?!

На резкий вопрос одного из сановников Пэк Сын Джо, словно только этого и ждал, раскрыл правду:

— Это было сделано по последней воле господина Чиби Хана, который просил меня выжить, чтобы во что бы то ни стало раскрыть правду и наказать преступников. Я покорно приму любое наказание за ложное свидетельство.

На вновь зашумевшей площадке для допросов никто не стал обвинять его. Суровые взгляды тех, кто жаждал докопаться до истины, были устремлены исключительно на Квон Ик Сона.

Квон Ик Сон, собрав остатки сил в своем избитом до полусмерти теле, свирепо уставился в затылок совсем еще молодого чиновника.

«Думал, подобрал и вырастил щенка, а оказался тигренок. И надо же было так ошибиться, подобрав тигренка, выращенного Хан Сан Хоном».

Узнав, что этот мерзавец на самом деле был тайным королевским ревизором, он о многом догадался, но услышать из его собственных уст, что тот целых пять лет преданно вилял хвостом и водил его за нос исключительно ради мести... от этого кровь бросилась в голову.

— Ваше Величество.

Верный пес Хан Сан Хона, который под его боком незаметно вырос в тигра, пал ниц перед государем и взмолился:

— Молю, снимите ложные обвинения с моего учителя.

Так допрос перешел к делу о ложном обвинении и доведении до смерти Хан Сан Хона. Клика Квон Ик Сона, словно сговорившись заранее, в один голос начала все отрицать.

В любом случае, за уже доказанные преступления им не избежать высшей меры наказания. Еще одно обвинение ничего не изменит.

И все же они до последнего отрицали правду из гнусного желания ни за что не дать своему кровному врагу Пэк Сын Джо то, чего он добивался. Когда допрос зашел в тупик, один из офицеров Ыйгымбу спросил:

— Есть ли доказательства, подтверждающие это обвинение?

Квон Ик Сон тайком усмехнулся. Это дело давно минувших дней. Даже если тогда они и не успели уничтожить все следы, сейчас от них уж точно ничего не осталось.

— Доказательств нет, но есть свидетель.

От этих слов лицо Квон Ик Сона вновь окаменело. Проследив за взглядом Пэк Сын Джо, он увидел стоящего на коленях Чан Хё.

Чан Хё медленно поднял голову и, не отводя глаз, молча встретил прямой взгляд Пэк Сын Джо. В ушах звенел печальный голос женщины.

«Барышня Соль Рён была права. Мы с этим человеком разные».

Он, даже перед лицом любимой женщины не способный забыть о собственной безопасности, не смел и равняться с мужчиной, который поставил на кон всё, что имел.

Поэтому это было безоговорочное поражение Чан Хё.

Он вспомнил тот день, когда Пэк Сын Джо пришел к нему и показал мапхэ [1] тайного ревизора.

[1] медальон с изображением лошадей, служивший удостоверением личности тайного королевского ревизора.

— Если вы действительно любите барышню Соль Рён, то помогите снять ложные обвинения с ее отца, чтобы она могла вернуться домой. Я лично буду умолять Его Величество и обещаю, что сохраню вам жизнь.

Сердце Чан Хё дрогнуло вовсе не из-за обещания сохранить ему жизнь. На самом деле оно было безнадежно потрясено еще с того самого мига, когда он впервые встретил Соль Рён много лет назад.

— Да чем же вы, господин командующий, отличаетесь от губернатора Пак Вон Чхуля?

До встречи с Соль Рён он свято верил в это. Верил, что в корне отличается от Пак Вон Чхуля, который бросился в эту грязь исключительно ради собственных богатства и славы.

Чан Хё встал на сторону Квон Ик Сона только по одной причине: это был путь к осуществлению его великих идеалов.

Он ни на секунду не сомневался, что для того, чтобы направить этот прогнивший мир на путь истинный, на трон должен взойти нынешний государь, а не свергнутый правитель. Поэтому он добровольно вызвался стать охотничьим псом Квон Ик Сона.

Тот, кто хочет открыть новую эпоху, не должен бояться испачкаться в грязи и замарать руки нечистой кровью. Ради правого дела он терпел, считая даже то, что казалось злодеянием, благородной жертвой.

То же самое было и тогда, когда он участвовал в фабрикации обвинения в государственной измене против Хан Сан Хона. Хотя в глубине души он терзался тем, что этот подлый метод противоречит морали, это был самый надежный способ навсегда устранить свергнутого правителя, представлявшего угрозу для трона. В итоге он подчинился приказу, обманывая себя тем, что это тоже неизбежная жертва во имя великого дела.

Но эта непоколебимая вера дала трещину в тот день, когда он вытащил из колодца дочь человека, которого сам же ложно обвинил и обрек на смерть.

Разве можно назвать жертвой ради лучшего мира то, что у этой невинной и хрупкой женщины отняли все, что она имела, да еще и пытались лишить чести?

Только тогда Чан Хё с горечью осознал: он не направлял мир на путь истинный, а был лишь пешкой, помогающей ему гнить еще сильнее.

С запозданием раскаявшись, он хотел вырваться из этой грязной трясины, но увяз слишком глубоко. Попытка выбраться означала бы, что он сам, как и Хан Сан Хон, будет признан мятежником, умрет собачьей смертью и утянет за собой всю свою семью.

И пока он, оказавшись в безвыходном положении, барахтался в этой трясине, не зная, что делать, появился Пэк Сын Джо и вытащил всю эту омерзительную правду на свет.

Чан Хё не испытывал сожаления, только облегчение.

— В таком случае, так и продолжайте жить, будучи злобным и трусливым человеком, до скончания своих дней.

— Барышня, я больше не хочу жить так злобно и трусливо.

Он хотел жить иначе, по крайней мере, не так, как эти алчные звери. И сейчас для этого был единственный шанс.

— Если вы действительно хотите доказать свое раскаяние! То добейтесь снятия ложного обвинения с моего отца или признайтесь во всех своих грехах перед государем!

— Я сделаю это, барышня. Надеюсь, это хоть немного утолит вашу глубокую обиду.

Чан Хё достал то, что прятал глубоко за пазухой, и поднял высоко над головой.

— У меня есть доказательство.

Это было выцветшее письмо, свидетельствующее о долгих годах. Офицер Ыйгымбу взял его и передал государю. По мере того как государь разворачивал письмо и читал его, лицо его становилось все мрачнее.

— Это тайное письмо с приказом министра Квона сфабриковать доказательства того, что Хан Сан Хон собирает частную армию в провинции Хванхэдо для поднятия мятежа, и донести на него.

Разрезая удушающую тишину, прозвучало признание Чан Хё:

— Следовательно, господин Чиби Хан никогда не замышлял измены, и все это — лишь гнусный заговор министра Квона, придуманный, чтобы скрыть свои преступления, оскорбляющие трон.

Пока чиновники, собравшиеся в Главном зале, не могли скрыть своего потрясения, больше всех был шокирован сам автор этого тайного письма.

Письмо, написанное его собственной рукой, которое, как он был уверен, не могло сохраниться, его самый доверенный приспешник хранил как кинжал, чтобы однажды перерезать ему глотку. Квон Ик Сон, словно лишившись души, не мог найти ни единого оправдания.

Вскоре над площадкой для допросов, подобно грому и молнии, раздался гневный голос государя:

— Мало того, что ты оскорбил меня, так ты еще и растерзал верного подданного! Твои преступления воистину чудовищны! Главаря этой шайки изменников Квон Ик Сона четвертовать, а его род истребить до третьего колена!

Его ждал тот же конец, что и Хан Сан Хона, которого он ложно обвинил. Но Квон Ик Сон не принял это как кару небесную и не раскаялся в своих грехах. Он лишь свирепо смотрел в затылок Пэк Сын Джо, словно желая разорвать его на куски.

Тем временем холодный взгляд государя обратился к Пак Вон Чхулю.

— Пак Вон Чхуль, который, следуя за Квон Ик Соном, был в первых рядах тех, кто подтачивал устои Чосона, также совершил тяжкое преступление, поэтому он будет подвергнут казни через разрывание колесницами!

Превратившийся в кровавое месиво после пыток Пак Вон Чхуль, пока государь выносил приговоры остальным преступникам, бился в конвульсиях и кричал о своей невиновности. В конце концов ему в рот засунули кляп, и его истерика сменилась жалкими стонами.

Наконец взгляд государя остановился на последнем преступнике — Чан Хё.

— Однако, учитывая заслуги Чан Хё, который чистосердечно признался в своих грехах и раскрыл правду, он освобождается от смертной казни и приговаривается к ссылке на остров Чеджудо.

Чан Хё пал ниц и поклонился, поклявшись, что до конца своих дней будет жить, искупая свои грехи.

На этом время расплаты подошло к концу. Государь пристально посмотрел в полные мольбы глаза Пэк Сын Джо, который все еще неподвижно стоял на коленях перед троном, и, наконец, кивнув, провозгласил:

— Кроме того, верного подданного Хан Сан Хона, несправедливо обвиненного в измене и убитого, посмертно удостоить титула Мунчонгон [2] и восстановить его доброе имя. Статус его потомков также должен быть немедленно восстановлен, а конфискованное имущество возвращено в полном объеме, дабы утешить их глубокую скорбь.

[2] почетный посмертный титул, даруемый выдающимся ученым-чиновникам (мун — культура/литература, чон — правильный/прямой, гон — князь/герцог).

— Ваша милость безгранична.

Сын Джо распростерся на полу и поклонился государю. Это было то самое место, где пять лет назад он стоял на коленях и ложно обвинял своего тестя.

Даже сняв с него это ложное обвинение, Сын Джо, как и в тот день, лежал на холодном полу, не смея поднять голову, и беззвучно плакал.

«Тесть, вы видите? Я все-таки... я все-таки сделал это».

* * *

Перекресток за воротами Сосомун, где должна была состояться казнь Пак Вон Чхуля, уже был забит людьми. В толпе зевак преобладали мужчины, так что я была единственной женщиной из благородной семьи, накинувшей на голову ссэгэчхима [3].

[3] вид накидки, похожей на юбку, которую женщины из благородных семей накидывали на голову, чтобы скрыть лицо при выходе на улицу.

Не обращая внимания на любопытные взгляды, я стояла в самом первом ряду и смотрела прямо на место казни. Орабони Сын Джо, стоявший позади меня, словно щит, обнял меня за плечи. В его голосе сквозила тревога.

— Если тебе станет хоть немного тяжело, сразу скажи мне.

Он был готов в любой момент подхватить меня на руки и унести отсюда. И это несмотря на то, что он знал: вчера я твердо стояла здесь и смотрела во все глаза от начала до конца, как казнят Квон Ик Сона.

Устав от ожидания, я прислонилась спиной к груди орабони, но, едва раздался бой барабанов, резко выпрямилась.

Вскоре показался преступник, которого солдаты тащили как собаку, под градом проклятий из толпы. Его волосы, выбившиеся из пучка, были растрепаны, потемневшее лицо осунулось до неузнаваемости — он выглядел еще ужаснее, чем в нашу последнюю встречу.

В Пак Вон Чхуле, оказавшемся на пороге смерти, не осталось и следа от той властной ауры сановника, которая когда-то приводила меня в ужас. Теперь он сам побледнел от страха, его лицо было залито слезами и слюной, и, обмочившись, он потерял последние остатки человеческого достоинства. Одно это уже принесло мне удовлетворение, но этого было недостаточно, чтобы полностью утолить мою жажду мести.

— Нет! Отпустите! А-а-ак! А-а-а-ак!

Пока Пак Вон Чхуль извивался и вопил, как умалишенный, один из солдат навалился на него сверху, прижимая к земле, а остальные обвязали толстыми веревками его шею и конечности. Противоположные концы веревок были крепко привязаны к пяти быкам, стоявшим в разных направлениях.

Один взмах кнута — и быки рванут, разорвав его тело на куски. Пак Вон Чхуль, привязанный к грязной земле, окончательно отбросив свое высокомерие, начал озираться по сторонам, умоляя солдат и чиновников:

— Пощадите. Умоляю, пощадите!

Вдруг его блуждающий взгляд скользнул по толпе и резко остановился на мне. Сейчас самое время. Я спустила накидку, полностью открыв лицо.

Убедившись, что женщина, пришедшая посмотреть на его собачью смерть, действительно я, Пак Вон Чхуль выпучил глаза так, словно они вот-вот вывалятся из орбит. Как только я широко, насмешливо улыбнулась, его глаза налились кровью, готовые лопнуть.

— Ах вы, ублюдки!..

Он, казалось, собирался осыпать нас проклятиями, но так и не смог закончить.

Кнут рассек воздух. Пять быков разом рванули в разные стороны. В тот же миг толпа, окружавшая место казни, взорвалась смесью вздохов, воплей и ликующих криков.

Но я, плотно сжав губы, смотрела прямо в глаза моему разрываемому на части врагу. До самого последнего мига, пока в глазах Пак Вон Чхуля, покрытых лопнувшими капиллярами и ставших ярко-красными, не угасла жизнь, словно задутая свеча.

— Ха...

Лишь тогда я тяжело вздохнула, словно сбросив непосильный груз.

Наконец-то я преподнесла головы врагов на алтарь моих родителей. И даже пройдя через эту чудовищную месть, я все еще была жива.

— А теперь пойдем домой.

Ведомая орабони, я повернулась спиной к месту казни, пропахшему кровью, и снова села в паланкин. Вскоре паланкин опустился на землю, и это была не частная резиденция орабони, где мы жили до сих пор, а «наш дом».

Вместе с возвращенным имуществом я получила обратно и родной дом, в котором родилась и выросла. Глядя покрасневшими глазами на знакомые высокие ворота с крышей сосыль-дэмун [4], которые я могла видеть лишь во снах, я не могла оторвать взгляд, пока орабони молча не взял меня за руку и не повел за собой. Так мы вместе перешагнули порог.

[4] Сосыль-дэмун: высокие ворота с крышей, свидетельствовавшие о высоком статусе владельца дома.

— Вы вернулись.

Едва мы вошли во двор, Нан Силь и отец Мору, сияя от радости, как в былые времена, выбежали нам навстречу.

— В мужской половине дома только что закончили уборку.

Как только мы получили дом обратно, они тут же принялись переносить вещи и чинить ветхие места, поэтому за их спинами то и дело сновали работники.

Нам вернули не только дом. Разбросанные по всей стране рабы нашей семьи, а также рабы семьи врагов были отданы орабони в качестве награды за заслуги.

Однако среди них лишь половина осталась в статусе рабов.

Испытав на себе и жизнь знатной дамы, и жизнь простолюдинки, я осознала всю абсурдность мысли о том, что благородство или низость определяются кровью при рождении. Поэтому я попросила орабони даровать свободу всем рабам, живущим под нашей крышей, и перевести их в статус свободных людей, и он с радостью исполнил мою просьбу.

Правда, жить свободным человеком, не имея ни гроша за душой, было делом не из легких. Некоторые заявили, что уж лучше останутся рабами в богатом доме, чем будут надрывать спины, выплачивая налоги и неся воинскую повинность.

Даже те, кто предпочел свободу, не особо рвались покидать наш дом, поэтому большинство осталось работать за плату в качестве батраков. Семья Мору, с которой мы делили и горе и радость, поступила так же.

— Пройдете в мужскую половину?

— День выдался жарким. Барышня, должно быть, устала, я принесу чаю и сладостей.

Орабони не ответил им, а лишь тихо посмотрел на меня. Я покачала головой.

— Сначала мы почтим память родителей.

Не выпуская рук друг друга, мы миновали мужскую половину и направились во внутренние покои. Пять лет этот дом принадлежал чужим людям, и я боялась, что от моих вещей не останется и следа, но, к счастью, пейзаж за стенами оказался в точности таким, каким я его помнила.

Только одно изменилось безвозвратно. Огромная хурма, на которую я всегда смотрела с нетерпением, дожидаясь, пока по осени с нее начнут падать спелые плоды, стояла черная и засохшая.

Дерево, хранящее в себе историю нашей семьи...

Отец рассказывал, что в детстве, как и я, ждал прихода осени под этой самой хурмой. Я погладила ствол дерева и печально вздохнула, а орабони подошел и крепко обнял меня за плечи.

— Не грусти. Корни живы, так что придет время, и оно пустит новые побеги.

Это было не просто утешение по поводу засохшего дерева, а скорее клятва, обращенная к нам самим. Мы, корни этой семьи, живы, а значит, однажды мы пустим новые ветви и принесем богатые плоды.

Мы продолжили путь и подошли к святилищу, расположенному позади внутренних покоев. Работники уже подготовили алтарь.

Там мы с благоговением установили поминальные таблички родителей обеих наших семей, которые все это время бережно хранили. Зажгли свечи, воскурили благовония, и орабони, чьим голосом завладела глубокая печаль, первым произнес слова приветствия.

— Тесть, теща. А также отец и матушка. Отныне забудьте обо всех обидах и покойтесь с миром в родном доме.

В тот миг, когда мы вместе поклонились, слезы, в которых смешались то ли последние отголоски горя, то ли радость, хлынули из моих глаз. Орабони осторожно поднял меня, беззвучно плачущую на полу, и крепко прижал к своей груди.

— Соль, ты столько вынесла.

— Это вы, хнык, вынесли все испытания.

— Испытания закончились, так что давай теперь жить в нашем доме со спокойной душой.

Обняв его за тепло, я посмотрела вниз на тихий пруд, раскинувшийся под святилищем. Мое взволнованное сердце успокоилось, став таким же безмятежным, как этот пруд.

Белый лотос, который отец посадил после того, как ему приснился вещий сон о моем рождении, пышно расцвел и словно смотрел на меня. Помню, как летом мы вчетвером сидели здесь и любовались лотосами. Я почувствовала, что однажды, когда наши дети появятся на свет и будут гулять у этого пруда, наши родители будут с улыбкой наблюдать за нашей спокойной жизнью отсюда.

И так, преодолев долгий и тернистый путь, мы наконец-то вернулись домой.

Весна следующего года казалась такой далекой, что поначалу я не представляла, как дождаться ее наступления.

Но за заботами об обустройстве нашего гнездышка лето пролетело незаметно, а осень миновала еще быстрее: мы с братцем проводили обряды поминовения предков, посещали могилы, а в свободное время любовались осенними листьями.

Зима выдалась суровой, с лютыми морозами и снегопадами, поэтому нам пришлось безвылазно сидеть в теплой комнате. Но, как ни странно, стоило мне оглянуться, как и она осталась позади.

И вот, вместе с весной, когда набухли бутоны вишни, наступил долгожданный восьмой день четвертого лунного месяца.

Все это время каждое утро мы неизменно начинали с того, что шли в святилище и кланялись родителям, но сегодня это привычное приветствие имело особый смысл.

Ведь это был день нашей свадьбы, день, когда мы двое должны были наконец-то стать настоящими мужем и женой.

— Клянусь, что всю жизнь буду исполнять долг супруга и мы будем беречь друг друга.

Мы склонились перед поминальными табличками и дали клятву.

А затем, в отличие от обычных пар, которые впервые видят лица друг друга только за свадебным столом, мы просидели вместе весь день и поднялись лишь на закате солнца.

Перед тем как начать приготовления к свадебной церемонии, мы вместе зажгли лотосовые фонари с нашими желаниями и долго смотрели на них. В этот момент орабони, по привычке теребя кончик моей ленты, как обычно игрался с завязками кофты, задумчиво пробормотал:

— И это я держу в последний раз.

Оставив последний поцелуй на ленте, мы разошлись в разные стороны.

Войдя в свои покои, я впервые за долгое время подняла свою длинную косу наверх. Но вместо роскошной высокой прически кисэн, я скромно собрала волосы в пучок замужней женщины. И, конечно же, вместо традиционной шпильки с драконом, которую обычно надевают невесты, я вколола ту самую шпильку с белым нефритовым лотосом, которую мой супруг купил на свое первое жалованье.

На мои щеки легли румяна, которые в бытность кисэн я наносила на губы. Впрочем, мое лицо и без них уже пылало от смущения.

Наконец, облачившись в расшитый роскошными узорами свадебный наряд, я, затаив дыхание от волнения, вышла навстречу моему супругу.

Жених уже ждал меня у свадебного стола. Хотя его наряд не сильно отличался от чиновничьего костюма, который он надевал во дворец, я вновь была ослеплена им. Каким же статным и мужественным он был.

И этот мужчина, похожий на небожителя — мой супруг? Какая же я все-таки счастливая.

— Барышня…

Позабыв о приличиях невесты, я завороженно смотрела на него, пока Нан Силь не прошептала мне на ухо, и только тогда я вздрогнула и поспешно приняла скромный вид. Но, похоже, не одна я забыла обо всем вокруг.

— Эге-ге, жених-то глаз не может отвести от красавицы-невесты!

Услышав шутки гостей, мой супруг наконец отвел от меня взгляд, но, смущенно улыбнувшись, признал их правоту.

Несмотря на то, что места родителей с обеих сторон пустовали, двор был полон гостей: от дальних родственников до старейшин главного рода и даже высокопоставленных чиновников двора, поэтому нам не было одиноко. А больше всего радовало то, что, в отличие от прошлого раза, не нагрянули незваные стражники из Ыйгымбу.

Купаясь в лучах поздравлений, мы встали друг напротив друга, обменялись глубокими поклонами, а затем испили из одной тыквы-горлянки чашу согласия.

Восьмой день четвертого лунного месяца, который всегда ассоциировался у меня со смертью, наконец-то стал знаменательным днем, когда мы скрепили наш союз на сто лет.

Сказочная свадьба закончилась, и пришло время для первой брачной ночи.

Пусть мы и избегали зачатия, но мы ведь и раньше без стеснения предавались пылким утехам любви. И все же, стоя перед дверью брачных покоев, я почему-то чувствовала, как горят щеки и бьется сердце.

Я затаила дыхание, и Нан Силь открыла дверь. Мой супруг мерил шагами комнату перед столиком с вином и закусками так, что от порывов ветра, поднимаемых его одеждой, колебалось пламя свечи. Увидев меня, он замер и посмотрел в мою сторону. От этого я заволновалась еще сильнее и не смела поднять глаз.

Щелк.

Нан Силь закрыла дверь, и смешки за моей спиной стихли. Я смотрела только в пол, пока мой супруг не подошел и не взял меня за руку, спрятанную в длинных, ниспадающих рукавах. Его рука была горячее обычного.

Он подвел меня к столику с вином, и мы сели друг напротив друга. Но почему он вдруг опустился на колени? В недоумении я подняла на него взгляд и увидела невероятно торжественное лицо.

— Сегодня мы стали мужем и женой, поэтому отныне я буду обращаться к вам с почтением, моя супруга.

Вспомнить о правилах этикета перед брачной ночью, когда нам предстоит разрушить все телесные барьеры. Это было так похоже на того упрямого, зацикленного на правилах ученого-конфуцианца из нашего детства, что я не выдержала, рассмеялась и кивнула.

— Да, как пожелаете, мой супруг.

В этот момент его рука, скромно лежавшая на коленях, потянулась к моей щеке.

Я думала, он собирается поцеловать меня, как всегда, но ошиблась. Мой супруг краем рукава осторожно стер румяна, украшавшие мои щеки, и прошептал дрожащим от переизбытка чувств голосом:

— Взять в жены такую прекрасную фею... я поистине счастливый мужчина.

Говорят, муж и жена — это одно тело и одна душа. Кто бы мог подумать, что жених думает о том же, о чем и я перед свадебным столом. Мои щеки вспыхнули так, что, наверное, и незаметно было, что румяна стерты.

Но на его следующую шутку мне оставалось лишь надуть губки и сверкнуть глазами.

— Как я смогу выходить из дома, боясь, что кто-нибудь украдет тебя, если я оставлю тебя одну? Если я брошу службу и стану праздным гулякой, то это будет только твоя вина, так что чур не донимать меня.

— Вы ведь до сих пор прекрасно ходили во дворец, стирая пороги, оставляя такую непревзойденную красавицу дома, так к чему теперь эти нелепые отговорки?

Услышав мой упрек, мой супруг громко расхохотался. Но как только его рука потянулась к свадебной короне на моей голове, смех оборвался.

Он собирался сразу перейти к делу.

Я тоже затаила дыхание и наблюдала за женихом, который волновался перед первой брачной ночью.

Его руки, снимавшие корону, были неуклюжими и то и дело путались, но зато вынимать шпильку и распускать волосы он умел безупречно. Прошло уже два сезона, а кончики его пальцев все еще прекрасно помнили те ночи в Пхеньяне.

Сняв все украшения с головы, пришло время снимать с меня одежду.

Но прежде мой супруг широким взмахом рукава задул брачную свечу. Луна сегодня не светила. Поэтому в темноте мужчина передо мной казался лишь расплывчатым силуэтом, словно нарисованным густой тушью на черном шелке.

Я даже не заметила, как его руки приблизились ко мне, но от ощущения того, как туго завязанные завязки чогори медленно распускаются на моей груди, я невольно содрогнулась.

Ведь это уже не в первый раз, так почему я так дрожу?

Шурх. Шурх.

Слои свадебного наряда один за другим спадали с меня, и по мере того, как тепло мужского тела приближалось к моему, наше дыхание становилось все тяжелее.

Я тоже по привычке потянулась было к завязкам на одежде моего супруга, но вовремя остановилась. Теперь я стала полноправной женой садэбу, так разве не подобает мне вести себя скромно и сдержанно в соответствии с правилами приличия? Поэтому я лишь неподвижно принимала ласки жениха.

— Супруга, не могли бы вы немного приподнять колени?

Я пошевелилась лишь тогда, когда он снимал одежду ниже талии. Вскоре я осталась совершенно обнаженной, на мне не было даже носков посон.

Он осторожно обнял мое обнаженное тело. Шуршащий шелк непривычно коснулся голой кожи. В тот момент, когда свадебный наряд жениха окутал мое голое тело, его губы, пронзив темноту, жадно впились в мои, не оставляя ни малейшего зазора.

— М-м, ах...

— Ха-а...

Звуки соприкасающихся тел, наши стоны и шум поспешно сбрасываемой одежды слились воедино. Когда он снова обнял меня, вместо прохладного и сухого шелка к моей коже прижалась горячая, твердая плоть.

Мой супруг легко поднял меня на руки и осторожно опустил на мягкое шелковое ложе. Я ожидала, что он сразу же нависнет надо мной, но он лишь смотрел на меня в темноте. Его большая рука одним движением накрыла мой живот.

— Кажется, в комнате для супруги слишком холодно.

Я тут же покачала головой. По моему телу пробежали мурашки лишь потому, что тело мужчины было обжигающе горячим.

Но он принял мою дрожь за озноб и прижался своим пылающим телом вплотную ко мне.

— Ха-а...

Уткнувшись носом в мою шею, он глубоко вдыхал и выдыхал, и его дыхание было настолько тяжелым и горячим, что волоски на моем теле встали дыбом еще сильнее.

— Почему сегодня запах твоего тела такой сладкий...

Услышав бормотание моего супруга, похожее на стон, я прикусила губу, чтобы сдержать невольную улыбку. Я ни за что не признаюсь ему, что сегодня Нан Силь не пожалела аира и цветков персика для моей ванны.

Мужчина, словно бабочка, одурманенная густым ароматом цветов, потеряв рассудок, начал страстно ласкать мою кожу.

Губы в мгновение ока скользнули по шее и устремились к груди. Соски, напрягшиеся от ожидания, мой супруг взял в рот со стоном, полным восхищения. Однако на этот раз он ласкал мою грудь не так долго, как обычно.

Он гораздо поспешнее спустился между моих ног. Как будто думал лишь о том, как бы побыстрее проникнуть туда. Но, достигнув врат нефрита, он совершенно не торопился.

Преодолевая порог и раздвигая нежную слизистую, мягко и настойчиво проникали внутрь лишь податливый язык и умелые пальцы. Два пальца, погрузившиеся в меня, сегодня демонстрировали новые таланты. Они не растирали плоть, чтобы разжечь ее, а раздвигали, словно ножницы. Как будто готовились вложить в карман непомерно большую вещь.

— М-м-м, ха-а, ах, а-а-а!..

Я быстро и начисто забыла о том, что мы готовимся к соитию. Мой супруг так орудовал языком, словно смазывал маслом тугой сосуд, и это было настолько чувственно, что жар мгновенно ударил в голову, и разум затуманился.

— Ах, а-ах!..

В тот миг, когда под натиском ураганного наслаждения я выгнула спину, как тростник, и была готова взлететь на вершину блаженства...

Чмок.

Губы, ласкавшие мое лоно, оторвались с поразительной хладнокровностью.

— М-м, мой супруг...

Я безвольно обмякла на постели, словно ранний цветок, побитый заморозками, и умоляюще посмотрела на него. Но он, находившийся между моих ног, поднял голову.

— Да, супруга.

— ...

Нет, ну как я могу сказать то, что хочу, когда он так себя ведет?

Его голос и тон были донельзя степенными и вежливыми, но мое лицо покраснело так, будто я сгораю от стыда. Обращается ко мне, как к жене садэбу, так как же я могу оставаться той сорванцом, что была еще вчера, и разбрасываться непристойными словами?

Но и промолчать было нельзя. Запинаясь и с трудом выдавливая слова, я спросила:

— П-почему вы о-остановились?..

Ведь это произошло не только сейчас. Всю ночь мой супруг, к моему возмущению, прекращал ласки и захлопывал дверь перед моим носом каждый раз, когда я была готова переступить порог рая.

Мое тело так и не достигло вершины, лишь до предела накалившись. Невыплеснутый жар кипел в животе. Я всерьез начала опасаться, что мое лоно превратится в печь и начнет изрыгать пламя.

— Супруге тоже тяжело оттого, что тело разгорячилось?

Бессердечный супруг притворялся невозмутимым. Он поцеловал меня, словно умиляясь моему нетерпению, но на самом деле, похоже, и у него внутри все кипело — дыхание, обжигавшее мои губы, было невероятно горячим.

— Сегодня мы не ограничимся столь поверхностным соитием, мы должны познать блаженство истинного единения в одно целое.

Шепнув мне это на ухо, мой супруг широко раздвинул мои ноги и втиснулся бедрами между ними.

— Ах, ах...

Когда на мое влажное от желания лоно опустилась тяжелая масса страсти, жаждущая меня, я не смогла сдержать вздоха. Жар и тяжесть, подобные раскаленному железному пруту, были несравнимо сильнее, чем когда-либо.

Мой супруг потерся налившейся, словно готовой лопнуть, головкой о мою промежность, увлажняя ее. В ожидании свадьбы он каждый раз лишь терся снаружи, а чтобы остудить пыл, изливал семя не внутрь меня, а на живот.

Ведь зачать ребенка до заключения брака было бы большой бедой. Тем более, я когда-то была кисэн. Навлечь на ребенка с рождения грязное клеймо — худшее, что могут совершить родители.

Но с этой ночи мы — муж и жена, так зачем сдерживаться?

Мой супруг плотно прижал кончик своего нефритового стебля к отверстию, которое всегда лишь дразняще задевал. Мягко надавив на мои врата тяжелой плотью, он предельно вежливо произнес:

— Позвольте войти, супруга.

— Да... мой супруг.

С моего разрешения тупая головка раздвинула плоть и миллиметр за миллиметром начала проникать внутрь.

— Ах!

Мужской корень наконец разорвал печать женщины и вошел. В тот миг, когда мое тело напряглось как струна, а руки вцепились в ни в чем не повинную простыню, нефритовый стебель, зажатый во вратах нефрита, внезапно остановился.

— Вам больно?

— Н-нет.

— Не нужно терпеть через силу.

— Я правда не от боли...

Я просто испугалась этого ощущения распирания, словно в меня засунули кулак.

Говорят, мужчина так выступает, а женщина так впадает именно потому, что по законам Инь и Ян они должны соединиться в пары, чтобы стать единым целым.

Поэтому это соитие должно быть вполне естественным, но почему же пара, дарованная мне небесами, такая неестественно огромная?

— Я и не думала, что вы, мой супруг... т-такой толстый.

— Что?.. Ты ведь целый год его видела и вдоволь мяла руками, а теперь говоришь, что он слишком толстый!

Мой супруг, издав смешок, приподнялся на локтях, нависая надо мной.

— Это не он вдруг стал толще, это у моей супруги врата такие узкие.

Он осторожно ощупал место нашего плотного соприкосновения и поднес кончики пальцев к носу.

— Идет кровь, вам точно не больно?..

Я энергично замотала головой.

— Кровь в первую брачную ночь — это естественно.

Как мужчина, который наверняка знал это, мог так испугаться вида крови? Неужели там что-то сильно порвалось? Воспользовавшись темнотой, чтобы скрыть смущение, я опустила руку между ног.

На ощупь боли не было, так что, похоже, ничего не порвалось, но мои нижние губы, до предела обхватившие нефритовый стебель, и впрямь были натянуты так, словно вот-вот лопнут.

— М-м...

Стоило мне слегка нажать на плоть, как я почувствовала кончиками пальцев перекатывающийся внутри твердый комок, а мой супруг, нависавший надо мной, дернул бедрами и застонал. Его бурная реакция была удивительной и приятной, но, пощупав дальше, я стерла улыбку и остолбенела.

Нет, ну как так? Почему нефритовый стебель все еще оставался снаружи таким длинным? Получается, я устроила переполох, заглотив лишь одну головку.

Хоть лица и не было видно, мой супруг, кажется, догадался, о чем я думаю. Да уж, трудно не догадаться, когда я то недоверчиво сжимала кол, торчащий во мне, то пыталась измерить его длину, разводя пальцы.

— Раз моей супруге было так тяжело даже от двух моих пальцев, мне совестно вставлять такую дубину.

Он не стал продвигаться глубже, оставив внутри лишь кончик. Он лишь долго и настойчиво потирал то место, которое я обхватила.

От его нежных прикосновений сковывающее меня напряжение начало отступать. И когда узкий путь внутри меня, до этого скованный страхом, тоже смягчился, кусок плоти, закупоривший его, перестал казаться неудобным и, наоборот, начал приятно щекотать.

Вот бы он еще немного подвигался и помял меня изнутри...

Я слегка напряглась и сжала головку, в тот же миг мой супруг напрягся как струна и протяжно выдохнул.

— Ха... Я и сам не знал, что так будет...

— О чем вы?

— Говорят, стоит лишь открыть врата женщины и войти внутрь, как открывается иной мир... Ха-а, кто бы мог подумать, что это правда...

До этого он считал, что мои руки — это вершина блаженства, но, по его словам, с этим удовольствием ничто не сравнится. И это при том, что он едва погрузил кончик своего нефритового стебля в меня.

— Если бы я узнал об этой чудесной гармонии в семнадцать лет, то, наверное, так бы и прожил всю жизнь под юбкой моей супруги, забыв о карьере чиновника, ах!

— В таком случае покажите своей покорной жене, на что вы способны в двадцать три года, уже добившись успеха.

Я крепко обхватила его бедра своими ногами и, не теряя времени, притянула его к себе.

— Супруга.

Мой супруг больше не отталкивал меня и, словно только этого и ждал, крепко обнял. В мгновение ока расстояние между нами исчезло, а мужской ствол скрылся во мне.

От непривычного чувства распирания в животе изнутри я на мгновение вздрогнула, но проникновение было таким плавным, будто по маслу.

И вот мы наконец-то соединили Инь и Ян, став единым целым.

Мой супруг, полностью погрузившись в меня, некоторое время не шевелился. Тем временем я чувствовала его горячее сердце в самой глубине своего естества.

Мне не хотелось, ослепнув от страсти, сразу же упускать этот момент, когда мы впервые стали одним целым. Незаметно наши лбы, покрытые потом, соприкоснулись, и мы нежно слились в поцелуе. Мы долго лежали прижавшись друг к другу животами, наслаждаясь объятиями.

Пока он не прошептал прямо мне в губы:

— Итак, могу ли я теперь начать двигать бедрами?

— Да... мой супруг.

Едва я застенчиво дала согласие, он, продолжая обнимать меня выше пояса, начал медленно отдалять от меня бедра.

Мужской корень, плавно скользнув по моей плоти, вышел наружу. Я невольно выдохнула — то ли от жара, возникшего от трения наших тесно соприкасающихся тел, то ли от сожаления, что это тесное единение прервалось.

Но как только он снова опустил бедра, чувство пустоты вмиг исчезло. Словно лодка, рассекающая волны, словно клин, вонзающийся в землю, он проник в меня.

— А-ах...

Он двигался совсем не спеша и не грубо, так почему же у меня перед глазами сверкали молнии? Казалось, каждый раз, когда твердая плоть моего супруга терлась о мою нежную слизистую, вспыхивали искры.

— М-м-м!

Чем дольше продолжались эти медленные движения бедер, тем труднее было сдерживать непристойные звуки. Я поспешно убрала руки, обвивавшие его шею, и зажала себе рот.

Отныне я жена ученого-чиновника, поэтому первую брачную ночь следовало проводить, соблюдая приличия. Вместе с прошлым кисэн мне нужно было выбросить из головы и все те любовные премудрости, которым меня обучали в кибане.

Мне с опозданием стало стыдно за то, что во время подготовки к соитию я, забыв о правилах приличия, издавала столь сладострастные стоны. На этот раз я твердо решила, что не издам ни звука и проведу брачную ночь тихо и скромно.

С такой твердой решимостью я не только зажала рот руками, но и прикусила губу, чтобы выдержать это странное и сладостное наслаждение. В этот момент мой супруг, который двигал бедрами надо мной и стонал все громче, внезапно прекратил свои движения, которые, казалось, не закончатся никогда.

— Вам больно?

— Н-нет.

— Тогда почему вы так терпите, зажав рот?

— Ну... согласно правилам приличия, нельзя издавать звуки...

— Ха, да сдались мне эти правила.

Услышав его насмешку, я округлила глаза. Разве он не тот человек, который почитал правила приличия как саму жизнь? Даже если его упрямство немного сгладилось под ударами судьбы, я думала, что он все еще придает им большое значение, раз уж в одночасье отказался от привычки говорить со мной на «ты». Но чтобы он насмехался над правилами...

— Какими бы ни были правила приличия, если они не идут на пользу нам как супругам, то это дурные привычки. Знаете ли вы, как одиноко мне здесь, когда в эту нашу важнейшую ночь я один пылаю страстью и беснуюсь, словно обезумевший зверь во время течки?

— Ах...

Об этом я как-то не подумала. Оглядываясь назад, мне тоже было невыносимо обидно и одиноко, когда я одна сгорала от желания и извивалась, а орабони выглядел таким степенным и спокойным.

— В таком случае, давайте станем зверями вместе…

И я убрала руки ото рта. Движения между моими ногами возобновились.

— Ах, м-м, а-ах, ах, мой супруг, а-а-ах!

Поначалу он двигался ритмично, словно медленно отсчитывая такт про себя. Но по мере того, как с моих губ срывались сладострастные стоны, ритм его бедер сбивался, и скорость, с которой он проникал в меня, становилась все быстрее.

— Ах, ах, м-м.

Что же это за чувство такое? Я и раньше испытывала здесь немало наслаждения, но удовольствие от соития Инь и Ян, когда внутри все заполнено мужским корнем, было совсем другим. Но я не знала, как именно описать эту разницу.

— Мой супруг, еще, еще! А-а-ах!

Я понимала лишь то, что это безумно хорошо, до потери рассудка. Благодаря этому я с легкостью забыла о том, что я скромная жена из благородной семьи. Муж тоже, судя по тому, как он отчаянно прижимался ко мне и издавал стоны, похожие на рык зверя, прямо мне в ухо, явно находился в состоянии транса.

— Ах, супруга...

Внезапно спина под моими руками стала твердой как камень, а мышцы напряглись, вздувшись так же, как его мужское достоинство внизу. Подумав, что это я, не в силах сдержать наслаждение, впилась в него ногтями, я в испуге попыталась убрать руки, но замерла.

— Не нужно было так утруждаться, применяя такие уловки...

— Что?.. Когда это ваша покорная жена применяла уловки?

Мне едва хватало сил принимать этот шквал наслаждения, так что о том, чтобы я двигала бедрами, я слышала впервые.

— Ах... Твоя плоть так играет с моим естеством, словно у нее тысячи рук...

— Я лежала совершенно неподвижно.

— Ах...

Он, словно что-то осознав, замер, а затем начал смеяться, так что его грудь, прижатая к моей, завибрировала.

— Чему вы смеетесь?

— Мы идеально подходим друг другу даже в постели, как же тут не радоваться.

Видимо, я, сама того не осознавая, начала двигать бедрами в такт движениям моего супруга. Только теперь я поняла, почему глубокую привязанность между супругами сравнивают с гармоничным звучанием цитры и лютни.

Услышав слова о том, что мы идеально подходим друг другу во всем, предначертанные самими небесами, я улыбнулась, и на мои надувшиеся щеки снова и снова опускались горячие губы.

— Тогда и впредь, пожалуйста, оставайтесь такой же «неподвижной», моя супруга.

Прошептав это, он приподнял бедра и вытащил скрытый во мне мужской корень, оставив внутри лишь самый кончик. Настало время снова настроить нашу «лютню и цитру».

Шлеп, шлеп.

В этом экстазе, где звуки ударяющейся плоти сливались с нашими стонами, мой супруг, заботясь обо мне, не забывал спрашивать:

— Супруга, если вам неприятно, ха-а, не терпите, м-м, скажите мне.

Как же мой супруг умудряется оставаться на словах таким степенным ученым мужем? Он беспокоится обо мне, но при этом его бедра работают без остановки, ничем не отличаясь от голодного зверя.

— Ах, мне только хорошо. Так что не сдерживайтесь, ах!

Его дубинка колотила так, будто собиралась растолочь мою плоть в кашу. Но мне не было ни больно, ни страшно, лишь дух захватывало.

Шлеп, шлеп-шлеп.

Поначалу звуки соития были очень сочными, словно кто-то бил в ступе вязкое тесто для рисовых лепешек. Но по мере того, как движения его бедер становились все яростнее, они превратились в шум бушующих волн, разбивающихся о скалы.

Словно черпая воду из глубокого колодца, каждый раз, когда он резко оттягивал свой корень назад, из меня безудержно выплескивалась вода.

Снаружи бушевал настоящий потоп, а внутри все полыхало от пожара. Вначале казалось, что от трения лишь сыплются щекочущие искры, а теперь я будто проглотила огненный шар.

И вот этот огненный столб со всей силы ударил куда-то в самые глубины моего живота.

— Ах!

Жар, который копился во мне всю эту ночь, разом вырвался наружу, и перед глазами вспыхнул ослепительно белый свет. Наш танец любви наконец-то достиг своей вершины.

Почувствовав, как душа словно покидает тело и возносится к небесам, я ощутила, как врата рая, которые до этого лишь дразняще захлопывались перед моим носом, распахнулись настежь.

— А-а-а!..

Экстаз, от которого, казалось, можно потерять сознание, длился бесконечно. Я поняла, что то наслаждение, которое вызывали кончики пальцев моего супруга, было лишь детской забавой.

То, что он показывал мне раньше, было лишь прелюдией. Потому-то это было и приятно, и в то же время томительно. А сейчас было такое чувство, словно застоявшаяся на всю жизнь энергия в моем теле была пробита насквозь мужским корнем и наконец-то нашла выход — одно лишь сплошное облегчение.

Но было кое-что еще более волшебное, чем телесное наслаждение.

Это был тот факт, что мы наконец-то разделили нашу первую любовь и стали настоящими мужем и женой.

Движения бедер незаметно прекратились. Неужели мой супруг тоже достиг рая? Тяжело дыша, нависая надо мной, он прошептал:

— Я отдал вам не только свое сердце, но и тело, так что теперь, даже если умру, я вас не отпущу.

Ему было суждено не отпускать меня с того самого момента, как я появилась на свет. Он отпустил эту нелепую шутку и впился в мои губы, ловя мое прерывистое дыхание. В ответ я подняла обмякшие от наслаждения руки и ноги и обхватила его всем своим телом.

Наши животы прижались еще плотнее. Из-за этого все еще тяжело пульсирующий внутри меня мужской корень потерся о мою плоть. Влажная жидкость, скопившаяся в животе, ощущалась совсем иначе.

Мой супруг щедро посеял свое семя в мой цветок.

Быть может, скоро мы станем не просто мужем и женой, а родителями.

* * *

Несмотря на то, что мы всю ночь сплетались телами, сжигая весеннюю страсть, проснувшись после первой брачной ночи, я чувствовала себя невероятно легко, словно родилась заново.

Неужели это и есть та самая гармония Инь и Ян?

При воспоминании о прошлой ночи мой ясный разум снова начал затуманиваться. Я поспешно выскользнула из объятий супруга, который предлагал полежать еще немного.

— Скоро принесут завтрак. Поскорее одевайтесь.

Мы достали новую одежду, которую заботливая Нан Силь приготовила еще накануне, и начали одеваться.

Мужская одежда, как правило, состоит из меньшего количества слоев, чем женская. Но я успела лишь натянуть нижние панталоны, как этот человек уже успел полностью облачиться с ног до головы. Как такое возможно?

Мне стало неловко стоять обнаженной по пояс в лучах утреннего солнца, и я поспешно схватила нагрудную повязку. Но почему мой супруг вдруг выхватил ее у меня?

Глядя на мое недоумение с лукавой улыбкой, он принялся собственноручно оборачивать повязку вокруг моей груди.

— Родившись мужчиной, я до сих пор только и делал, что развязывал женские нагрудные повязки, а вот завязываю впервые в жизни.

И впрямь, он никогда раньше не завязывал ее мне, но его пальцы были такими же ловкими, как мои. То ли оттого, что он бесчисленное количество раз развязывал ее, то ли потому, что слишком внимательно наблюдал, как я снова надеваю то, что он снял — неизвестно.

— В этом есть своя прелесть, но все же это занятие мне не по душе.

Он улыбался, словно шутил, но взгляд его глаз, изогнутых полумесяцем, был таким хищным, что шуткой это совсем не казалось. Что бы там ни было у него на уме, он скромно спрятал мою грудь за тканью и даже крепко затянул узел. Я думала, на этом он остановится.

— Но я ведь всего лишь вежливо спрятал вашу грудь, так почему же ваши соски так возбудились, моя супруга?

— Что?..

Опустив голову, я густо покраснела. Кончики груди так выпирали, что, казалось, вот-вот проткнут слои ткани. Когда его пальцы потянулись к ним, я поспешно отвернулась. Так у меня не только только что завязанная повязка развяжется, но и нижние штаны спадут.

— Ну же, супруга. Я не собираюсь вас раздевать, так что не нужно так убегать.

Неужели, выплеснув всю страсть вчера, он больше не испытывал плотских желаний, даже видя меня в таком непристойном виде?

— Вчера вы так вымотались, поэтому сначала я вас плотно накормлю, а потом снова раздену.

Хотя это, конечно, было заблуждением.

— Но к тому времени солнце уже будет стоять в зените...

Я смогу воочию наблюдать, как это благородное лицо беззащитно искажается от наслаждения.

— Для достижения гармонии Инь и Ян не существует определенного времени…

Не успела я согласиться, как мой супруг, словно застигнутый врасплох, округлил глаза, а затем внезапно расхохотался. Мое лицо вмиг запылало.

— Неужели вы шутили?..

Попавшись на легкую шутку, я оказалась в положении женщины, которая на полном серьезе предложила предаться любовным утехам средь бела дня. Стыд быстро сменился досадой, и я надулась.

Пока я, плотно сжав губы, молча одевалась, мой супруг, изрядно попотев, всячески пытался меня успокоить.

— Нет, Соль. Нет, супруга, какая там шутка. Будь то полдень или закат, я только и мечтаю, чтобы дни и ночи напролет предаваться с вами любовным утехам. Если супруга только позволит, я, как собачонка, виляя хвостом, тут же брошусь к вам.

Он крепко обнял меня сзади за талию и лукаво прошептал на ухо:

— М-м? Разве вы сами не почувствовали это прошлой ночью?

Это была правда. Разница лишь в том, что этот «хвост» у него висел не сзади, а спереди.

— Жить, постоянно подавляя в себе такую чудовищную страсть — вы, мой супруг, воистину пугающий человек.

— Какая еще страсть. Это любовь, моя супруга.

Сменив гнев на милость, я позволила супругу помочь мне закончить одеваться. Затем я села перед зеркалом, чтобы расчесать растрепавшиеся волосы и снова заплести их.

Мой супруг, молча наблюдавший за мной, забрал у меня шпильку из белого нефрита с лотосом. Встретившись со мной взглядом в зеркале, он осторожно вколол шпильку в мои собранные волосы.

Его нежный взгляд скользнул с моего лица на кончик шпильки, а затем снова вернулся к лицу. На его губах играла переполненная счастьем улыбка.

— Какая красота. Все-таки мне очень повезло с женой.

— Это мне несказанно повезло с мужем.

Прежде чем покинуть комнату и превратиться в степенных хозяев дома из благородной семьи садэбу, мы слились в последнем, глубоком поцелуе.

Первым делом мы направились к святилищу. Поклонившись родителям как муж и жена, мы вышли и увидели, как Мору усердно накрывает на стол на веранде внутренних покоев. А в руках Нан Силь, только что переступившей порог нашей спальни, к моему стыду, была охапка постельного белья, которое нужно было постирать.

Пересекая задний двор, направляясь во внутренние покои, я внезапно остановилась перед хурмой. Встретиться с Нан Силь и Мору после того, как мы довели постель до такого состояния, было, конечно, стыдно, но причина была не в этом.

Мой взгляд был прикован к зеленым побегам, пробивающимся на концах ветвей.

— Мой супруг, на хурме появились новые листья!

Он проследил за моим взглядом и восхищенно произнес:

— Значит, я был прав, когда говорил, что корни живы.

Мой супруг загадочно посмотрел на меня, а затем обнял со спины. Две большие руки нежно погладили мой низ живота, где с прошлой ночи бережно хранилось его семя.

— Это хороший знак.

— Воистину так.

В пруду перед нами лотосы тоже распускали свои зеленые листья, готовясь зацвести и дать семена. Совсем как я.

— Я клянусь, что посвящу всего себя тому, чтобы стать надежной и крепкой опорой для вас, моя супруга, и для нашего ребенка.

Я с недоумением посмотрела на мужчину, дающего эту твердую клятву.

— Стать опорой? Разве вы, мой супруг, уже не защитили меня ценой своей жизни?

Говорят, бабочка, увидевшая цветок, не боится ледяного северного ветра. Насколько же отчаянным было стремление этой бабочки, которая охотно прилетела ко мне на самый север, раз даже тот свирепый ветер не смог ее одолеть и стих.

Так в моей жизни закончилась суровая зима и наконец-то наступила весна. Теперь и я, в теплых, словно весеннее солнце, объятиях моего супруга, ярко расцвету и принесу богатые плоды.

Клятва белого лотоса | fin.

Страница книги Клятва Белого Лотоса в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

1 - 36

1 - 37

1 - 38

1 - 39

1 - 40

1 - 41

1 - 42

1 - 43

1 - 44

1 - 45

1 - 46

1 - 47

1 - 48

1 - 49

1 - 50

1 - 51

1 - 52

1 - 53

1 - 54

1 - 55

1 - 56

1 - 57

1 - 58

1 - 59

1 - 60

1 - 61

1 - 62

1 - 63

1 - 64

1 - 65

1 - 66

1 - 67

1 - 68

1 - 69

1 - 70

1 - 71

1 - 72

1 - 73

1 - 74

1 - 75

1 - 76

1 - 77

1 - 78

1 - 79

1 - 80

1 - 81

О книге