Глава 1

Громко и беспорядочно звенели бубенцы.

Вслед за звоном доносился бой барабанов и чангу, а также топот ног шамана-паксу, облачённого в пёстрый ханбок, который неистово скакал и бил ногами о землю. Все жители деревни высыпали на улицу, чтобы посмотреть на ритуал.

Это была деревня Сан Гун, расположенная недалеко от столицы.

В военное время, чтобы защитить столицу, здесь, переходя с горы на гору и растягиваясь до соседних селений, высились крепостные стены и сигнальные вышки для сдерживания врага.

Хозяевами деревни Сан Гун была семья Хон (紅) — один из родов заслуженных сановников, участвовавших в основании государства. Хоть они и уступили в борьбе за власть, семья из поколения в поколение славилась своими военачальниками, а потому обосновалась здесь, в деревне Сан Гун, близ столицы.

Считалось, что Сан Гун издавна оберегает эти земли и помогает им процветать. Поскольку деревня лежала на пути к столице, здесь всегда было шумно от проезжих гостей. Была здесь и одна старинная традиция: раз в год нужно было обязательно приносить Сан Гуну жертву в течение ста дней — только так в деревню приходило процветание.

— Сан Гун? Раз он требует жертву, уж не нечисть ли это?

Хон Ём Ран (紅炎浪) — второй сын семьи Хон, лишь недавно вернувшийся в деревню после учёбы в столице, — стоял в первом ряду и говорил это, криво ухмыляясь.

— Тсс.

Старший брат, Хон Ин Нам, цокнул языком, одёргивая его.

В прошлом, когда жертву действительно не принесли, Сан Гун разгневался: появился тигр, и поток торговцев и путников в деревню иссяк. Даже когда организовали отряд для поимки тигра, зверь не показывался, но стоило появиться чужакам, как он начинал угрожать им. В итоге все, кто зарабатывал на постояльцах, в один голос взмолились о возобновлении жертвоприношений.

Пять знамён шамана, «обанги», яростно развевались на ветру. Шаман-паксу, накрашенный словно женщина, вытянул красный флаг и мельком взглянул на Хон Ём Рана.

Кажется, лицо знакомое.

Заметив, как шаман, встретившись с ним взглядом, тут же в спешке отвёл глаза, словно пытаясь сбежать, Хон Ём Ран подумал:

«Я рос здесь до отъезда в столицу, так что лицо наверняка знакомое».

— И вы до сих пор верите в эти суеверия?

Все жители деревни обязаны были присутствовать на ритуале. Это было естественно, ведь никто не знал, кого выберут жертвой.

На лицах людей читалось любопытство.

— Говорят «жертва», но на деле это просто молитвенное служение. Все считают это само собой разумеющимся и верят, так что, пока живёшь в деревне, придётся подчиняться.

— А у старика-то гонору поубавилось.

Хон Ём Ран говорил о своём отце, Хон Тэ Ёне, который стоял в паре шагов от них, заложив руки за спину, и наблюдал за ритуалом. Тон сына был донельзя непочтительным. Отец, похоже, это услышал — Хон Ин Нам заметил, как на виске родителя вздулась синяя жилка.

Хоть и называли это жертвой, на деле человеку просто нужно было уйти в горную пещеру на сто дней и усердно молиться Сан Гуну.

Если условие соблюдалось, засухи, наводнения и прочие стихийные бедствия обходили эти края стороной, и деревня всегда процветала. Более того, в жертву для стодневной молитвы обычно выбирали кого-то из бедной семьи, но возвращался он с гор с диким женьшенем или драгоценными камнями, после чего его род начинал процветать.

Даже если кто-то подначивал вопросами: «Откуда там женьшень? Откуда камни?», все отвечали, что это благодать Сан Гуна, так что у жителей не было иного выбора, кроме как верить в его существование. К тому же, разве в горах не обитал посланник Сан Гуна? Иногда этого посланника видели под священным деревом или у подножия горы. Проходило десять, двадцать лет, а он ничуть не старел. Поскольку вреда деревне он не причинял, люди со временем решили, что посланник просто докладывает Сан Гуну обо всём, что происходит в селении.

Хон Ин Нам искоса поглядывал на Хон Ём Рана, который со скучающим и равнодушным видом скрестил руки на груди, наблюдая за действом.

Этот младший брат был необычным с самого рождения.

Обычным людям таких имён не дают, но у Хон Ём Рана, начиная с вещего сна перед рождением и заканчивая гороскопом, всё было незаурядным.

Сон, в котором огненный дракон упал с небес прямо в столицу, в королевский дворец, предвещал судьбу человека, чьё имя будет занесено в королевские родовые книги. Хон Тэ Ён, который не сумел правильно распорядиться своим положением и отдалился от королевской семьи, услышав о судьбе второго сына, невероятно обрадовался и закатил пир.

То, что имя мужчины попадёт в королевские списки, означало женитьбу на принцессе.

Хон Тэ Ён верил, что этот сын вернёт его в центр политической жизни. Семья Хон использовала иероглиф «красный» (Хон), и, желая сыну красного и ослепительного будущего, отец дал ему соответствующее имя.

Бума — зять короля.

По принципу первородства, если наследный принц умрёт, трон может занять принцесса.

Женщина на троне — явление редкое, но в истории страны не невозможное. К тому же ходили слухи, что наследный принц слаб здоровьем и вряд ли доживёт до совершеннолетия.

Если Хон Ём Ран женится на принцессе, то рождённый им сын станет королем.

Учитывая всё это, генерал Хон Тэ Ён не мог не обожать своего второго сына.

Может, поэтому?

Хон Ём Ран рос своенравным. Если ему что-то не нравилось, он пускал в ход кулаки даже против старшего брата и дерзил отцу. Он унаследовал телосложение генерала, так что отцовская розга перестала действовать на него уже в пять лет. К тому же слабые его не интересовали. Он выходил из себя только тогда, когда, по его меркам, происходило что-то несправедливое. Более того, он обладал мстительным упорством, возвращая обиду в двойном, тройном, а то и в десятикратном размере.

Пусть семья Хон и утратила былое влияние, в столице никто не смел тронуть сына заслуженного рода. И вот этот самый сын, сдав даже не требовавшийся от него военный экзамен, вернулся домой верхом на пожалованном королём коне, с мечом на поясе и с выражением смертельной скуки на лице.

«Мой сынок, конечно, но верить этому засранцу…»

От осознания, что судьбу рода придётся доверить этому мерзавцу, генерал Хон зажмурился от отчаяния.

На самом деле, не в силах справиться с сыном, на время учёбы он отправил его в дом друга в столице. Едва начав изучать науки и взяв в руки меч, Ём Ран стал рубить правду-матку, и если отец получал от кого-то крупный подарок, сын тут же доносил в управу, что генерал Хон берёт взятки.

Когда начальник управы с неловким лицом явился в третий раз, генерал Хон решил, что лучше отправить сына в столицу, чем прослыть на всю округу взяточником. И поручил его своему другу, который содержал школу боевых искусств и был кристально честным человеком.

Друг иногда писал в письмах хвалебные отзывы о врождённой силе мальчика. Поскольку в деревне не осталось ни одного парня, который в детстве не был бы бит Хон Ём Раном, генерал воспринимал это как должное. Но когда он спустя долгое время снова увидел это крепкое и наглое лицо, способное в одиночку забить тигра в горах, и генерал Хон, и старший брат Хон Ин Нам одновременно зажмурились.

Рост далеко за шесть щёк, мощный костяк, а пожалованная за первое место на экзамене изящная синяя накидка, казалось, вот-вот лопнет по швам от малейшего движения.

Лицом же он походил на рано ушедшую мать.

В детстве деревенские мальчишки получали от Хон Ём Рана тумаков именно за то, что дразнили его похожим на девчонку.

Он и сейчас был красив, как мать, но теперь к этому добавилось слово «мужественно».

Густые брови и длинные глаза с внутренним веком в зависимости от выражения лица иногда выглядели пугающе порочно. А когда он моргал от скуки, дрожащие ресницы придавали взгляду глубину. Хон Ин Нам незаметно отодвинулся от брата, чувствуя разницу в росте на целую голову. Хон Ём Ран, перестав смотреть на ритуал, склонил голову набок и уставился на разглядывающего его брата.

— Чё уставился?

— А, н-ничего.

Чёрт, заикнулся.

Хон Ин Нам поспешно перевёл взгляд вперёд. Не только он, но и все девушки деревни на выданье смотрели на Хон Ём Рана во все глаза. Очевидно, что девицы вышли на улицу не ради ритуала, а чтобы поглазеть на него.

Губы Хон Ём Рана, хоть и не накрашенные, были яркими и пухлыми.

Но из-за того, что они вечно кривились в усмешке, никто не смел с ним заговорить.

— Нынешняя жертва!..

Хон Ём Ран, которого вытащили из дома чуть ли не силой, потому что ему было скучно сидеть взаперти, с безразличным видом посмотрел на наконец-то заговорившего шамана.

Выбрав из связки знамён ярко-красный флаг, паксу резко взмахнул им справа налево.

Под огромным священным деревом, которому, по преданию, была тысяча лет, в такт движениям заколыхались разноцветные ленты.

— Э-эта жертва…!

Красный флаг, обведя толпу, указал в определённую точку. Туда, где стоял генерал Хон.

Генерал Хон, стоявший прямо перед Хон Ём Раном, первым же делом сделал шаг в сторону.

Флаг не последовал за генералом. Он указывал точно на Хон Ём Рана.

— О…

С губ Хон Ём Рана сорвался заинтересованный возглас.

— Т-ты, из рода Хон! Да станешь ты жертвой!

Лицо шамана побелело. Красный флаг в его руках жалко задрожал. И палец шамана, указывающий на Хон Ём Рана, сломался в одно мгновение.

Глава 2

— А-а-а-а!

В мгновение ока Хон Ём Ран вытянул руку, схватил флаг, который на него указывал, и дёрнул так, что палец шамана хрустнул и сломался. Паксу, хрупкий, словно девица, тут же осел на землю, завопил и разрыдался навзрыд.

— Я-то думал, чего ты всё время косишься да мнёшься, а ты, оказывается, болтаешь о том, что тебе не по зубам.

Их взгляды встретились не случайно.

Хон Ём Ран невозмутимо произнёс это, глядя на рыдающего у его ног шамана. Этот паршивец уже давно наметил его в жертвы и всё выжидал, когда бы получше момент выбрать. Звон бубенцов и бой барабанов смолкли. Воцарилась мёртвая тишина, нарушаемая лишь плачем шамана.

Даже приезжие потеряли дар речи от такой внезапной вспышки насилия.

— …Мы ведь не навлечём на себя проклятие?

Кто-то прошептал это совсем тихо, но в повисшей тишине голос прозвучал особенно громко. Теперь взгляды всех присутствующих были устремлены прямо на Хон Ём Рана, что его изрядно раздражало. Он лишь нахмурился, глядя на шамана, который продолжал реветь как дитя, хотя от сломанного пальца ещё никто не умирал.

Раз в год, перед сбором урожая, на сто дней.

Это была деревенская традиция, сродни празднику урожая. На самом деле никто не умирал и не калечился, а все верили, что если кто-то один сто дней будет усердно молиться, то год пройдёт спокойно. Но Хон Ём Ран открыто плюнул в это всеобщее верование.

— Хватит болтать, иди за мной.

Генерал Хон с каменным лицом обратился к сыну, который вымахал куда крупнее его самого.

Липкие взгляды, суровый отец, да ещё и вой шамана — всё это бесило. Хон Ём Ран молча последовал за отцом.

Притихшая толпа поспешила свернуть ритуал.

Люди перешептывались, опасаясь, не накликали ли они беду, не осквернили ли обряд, и гадали, что будет, если тигр снова явится и на этот раз начнёт вредить самим жителям. Они то и дело бросали косые взгляды на дом генерала Хон с его высокими стенами.

Как только всё убрали и на землю опустились сумерки, люди разошлись, бросив плачущего шамана, который всё причитал, что ритуал осквернён. Палец болел, но ещё больше было обидно, поэтому Паксу продолжал всхлипывать, не в силах остановиться.

Под священным деревом, где не осталось ни души, с приходом темноты зазвучал жуткий свист ветра. Стало страшно. Паксу, вжав и без того узкие плечи, шмыгнул носом.

— Я же, ик, говорил, хнык, что нельзя, ы-ы-ы…

Он продолжил, давясь слезами:

— …У него же… с детства… характер скверный, хнык…

Хон Ём Ран был первой любовью Паксу.

В детстве он был таким красивым, что Паксу признался ему в любви, а в ответ получил от улыбающегося мальчика хорошую трепку деревянным мечом в дождливый день. Паксу правда думал, что это девочка, вот и признался. Если бы у того в руках тогда был настоящий меч, его бы точно на куски порубили.

Хон Ём Ран и сейчас заставлял сердце Паксу трепетать.

Не потому, что был первой любовью, а потому что на левом бедре у него висел меч. Теперь всё не закончилось бы просто побоями. К счастью, повзрослевший Хон Ём Ран, видимо, набрался благоразумия и меч не обнажил.

Сломанный палец — это, можно сказать, большая удача.

— Е-если бы он меч достал, я б точно помер…

— Ты с кем разговариваешь?

— А-а-а!

Паксу вскрикнул, подпрыгнув от неожиданности, когда чей-то голос прошептал ему прямо в ухо.

— Чего пугаешься? Ты же даже призраков видишь.

— Юбка, юбка задралась, юбка!

Потрёпанная, выцветшая жёлтая юбка закрывала лицо женщины. Она висела вниз головой, зацепившись голенями за ветку, ближайшую к Паксу, и, расслабив тело, перевернулась, отчего юбка упала ей на голову. Паксу заорал, увидев это зрелище, которое было пострашнее любого призрака.

Бледная белая рука вынырнула из-под юбки и одёрнула ткань ниже жакета. Длинные волосы уже мели землю. Глаза, блестящие, как отполированная галька, не теряли своего света даже в темноте.

Бледное, бескровное лицо. Такие же бескровные губы медленно растянулись в улыбке.

При виде её улыбающегося лица у Паксу по спине пробежал холодок. Потому что это напомнило ему детство Хон Ём Рана. Люди, которые так улыбаются, никогда не приносили ему ничего хорошего.

— Да ладно тебе. Ты же не умер.

— А если бы умер?!

— Тогда кто бы стал следующим шаманом?

Услышав слова, полные безразличия к его судьбе, Паксу забыл о боли в пальце и выпятил губы в обиженном жесте. Тогда висящая вниз головой женщина, всё ещё придерживая юбку одной рукой, протянула другую, такую же бледную, ухватила Паксу за выпяченные губы и потянула.

— У-у-у!

— Я же говорила: будет опасность для жизни — спущу жёлтую ткань.

Отпустив его губы, женщина продолжила:

— Но он мне палец сломал!

— Характер у него, конечно, огонь.

— Я же говорил. Его нельзя.

— Я думала, ты говоришь «нельзя», потому что он твоя первая любовь.

Невинно ответила женщина по имени Хи Са. Паксу, который ни разу не смог переспорить её, стиснул зубы, но тут же разжал. Он видел её с детства, когда ходил хвостиком за матерью. После смерти матери, унаследовав дело шамана, он познакомился с Хи Са ближе.

Иногда она сама выбирала жертву — того, кто должен подняться в горы. Как сегодня она указала на Хон Ём Рана.

— Никакая он не первая любовь.

— Ты так жалобно плакал и просил.

— Я и сейчас так жалобно плачу!

— Хочешь, дам нашему шаману корешок женьшеня? Съешь — быстрее заживёт.

Повзрослев, Паксу поначалу считал её призраком. Но раз её видели не только его глаза, но иногда и жители деревни, призраком она не была. Злой энергии от неё тоже не исходило. Его мать говорила, что к Хи Са нужно относиться с почтением, как к посланнице Сан Гуна.

Мать слышала это от бабушки, и так передавалось из поколения в поколение. Значит, Хи Са прожила уже как минимум около ста лет.

— Вы что, всё ещё считаете меня ребенком?

Хи Са, продолжая болтаться на ветке, рассмеялась в ответ.

Она так долго висела вниз головой, а лицо ни капли не налилось кровью. Иногда она смотрела с дерева на людей, возносящих молитвы, и исполняла их желания. Большинство просило здоровья родным или достатка, так что исполнить это ей было несложно.

Стодневная молитва.

Она жаждала этого, так что это был простой обмен желаниями.

Так было до тех пор, пока Хи Са ни с того ни с сего не указала на Хон Ём Рана.

— Уж больно много он плакал.

— Если вы так долго живете, могли бы быть и похладнокровнее.

Буркнул Паксу. Проблема была в том, что объектом стал именно Хон Ём Ран.

В безлунную ночь, когда никого не было, к этому мрачному священному дереву пришёл старший брат, Хон Ин Нам, и рыдал, умоляя. Говорят, он случайно попал на ежегодный праздник цветов в столице, увидел там принцессу и влюбился с первого взгляда. И вот он, всегда отстающий от младшего брата, которому судьбой начертано стать зятем короля и который превосходит его во всём, — он, старший сын знатного рода, который всегда фыркал, называя молитвы Сан Гуну суеверием, прибежал к священному дереву.

«Умоляю, умоляю, заберите моего младшего брата. Оставьте в его жизни хоть одно позорное пятно, от которого не отмыться».

Так уж вышло, что его мольба достигла ушей Хи Са, отдыхавшей в тени дерева.

Хон Ин Нам хотел, чтобы Хон Ём Ран получил такой позорный изъян, который не позволил бы ему жениться на принцессе. Рыдая и рассказывая о своей жизни в тени брата, он в конце концов взмолился, чтобы вернувшийся в деревню брат просто исчез с его глаз до того, как его позовут во дворец.

Поскольку младший брат всегда творил что хотел, Хи Са впервые за долгое время услышала столь слезную молитву о том, чтобы кто-то больно обжёгся.

— Проблема в том, что вкус оказался неплох.

Красный язычок мелькнул меж бледных губ Хи Са и облизнул нижнюю губу.

Поняв, что она сейчас очень голодна, Паксу тихонько отвёл взгляд.

— …И когда это вы успели попробовать Хон Ём Рана на вкус?

— Ему стало жарко на перевале, и он решил быстренько облиться водой из ручья. Ну я и попробовала то, что приплыло по воде.

— Фу, вы что, подобрали и съели эту гадость?

— Если я исполню это желание, то хоть кто-то один станет счастливым.

— Слишком уж много личного интереса.

Хи Са перевела тему, видя отвращение Паксу. Но, судя по тому, как расслабились уголки её глаз, вкус ей определённо пришёлся по душе. Она явно смаковала воспоминание. Они оба знали, что именно она съела, даже не произнося этого вслух. Не знать было невозможно.

Те, кто становился жертвой, получали богатство, но взамен отдавали всё…

Паксу тяжело вздохнул.

— Вот поэтому и ходят странные слухи.

— Какие слухи?

— Ну… что жертвами становятся только мужчины, полные, кхм, мужской силы, потому что…

— Потому что я питаюсь их «янской энергией»? А, так вот почему он просил оставить позорное пятно в жизни брата.

Глава 3

Словно осознав что-то заново, Хи Са вновь широко улыбнулась. От нечего делать деревенские жители любили придумывать всякое, завидуя тем жертвам, кто исцелил своих старых матерей и разбогател.

— Госпожа Хи Са!

— Ну, не то чтобы это была неправда.

Хи Са рассмеялась мягко и переливчато. В ночи её бледное лицо с этой улыбкой и впрямь можно было принять за призрак.

Такое возможно лишь в деревне, где верят в Сан Гуна и приносят жертвы. Люди здесь свято верят словам шамана, выбирающего жертву, а потому и молчат, веря, что Хи Са — не чудовище, а посланница Сан Гуна.

— Если так пойдёт, вас и правда начнут называть нечистью.

— Видимо, божеством мне всё-таки не стать.

Хи Са ответила так, словно ей было всё равно. Она не выбирала жертву наобум. Обычно это делал шаман Паксу, и лишь изредка — она сама. В основном Паксу отбирал и отправлял в горы тех, кто был беден и нуждался.

Все возвращались живыми, так что до сих пор проблем не возникало.

Но после того, как Хи Са указала на Хон Ём Рана, Паксу встревожился. Почему именно он? Из всех жителей деревни! Хи Са никогда не одаривала богатых. Она всегда выбирала тех, у кого болели родные и не было денег даже на лекарства.

Иногда выбирали и женщин, но все пересуды и внимание всегда доставались мужчинам.

Люди посмеивались, мол, не навлечь бы беду, но Хон Ём Ран был не тем человеком, который просто посмеётся и пройдёт мимо.

Это точно станет проблемой. Предчувствуя, что проблема будет огромной, Паксу снова разрыдался.

***

— Не спорь и поднимайся в горы.

Огонёк в курительной трубке уныло тлел. Генерал Хон, жадно затягиваясь, набивал трубку уже в третий раз, когда сказал это сыну, сидевшему перед ним. Ходили слухи, что через два месяца королевский двор начнёт принимать «саджуданжа» — брачные гороскопы — для выбора мужа принцессы. Слухи ходили только среди верхов, а значит, это были не просто слухи, а достоверная информация.

Генерал Хон верил во врождённую удачу сына.

Но станет ли тот, кто доносит на собственного отца в управу, стараться ради процветания семьи?

Шло время, и теперь он уже не мог доверять собственному отпрыску. Он отправлял сына к своему кристально честному другу в надежде, что тот хотя бы не настрочит донос, но сын вернулся ещё более принципиальным, и генералу стало с ним неуютно.

— Я вообще-то молчал.

— Вот и молчи, и иди в горы! Считай, что идёшь туда тренироваться в уединении.

В случае чего эта деревня станет последней линией обороны. Никто там не умирает, наоборот, возвращаются с женьшенем и богатствами, так что нет причин не подыграть деревенским. В военное время единство с жителями — самое важное.

На самом деле генерала Хона больше всего беспокоил его собственный день рождения, который должен был наступить через полмесяца.

Отовсюду начнут присылать подарки, и ему снова придётся оглядываться на сына.

— А, так вы хотите, чтобы я шёл не в столицу, а в горы?

Хон Ём Ран слегка кивнул с выражением лица, которое даже отец не мог разгадать. Согласие это или нет — непонятно. В детстве ладно, возраст прощал, но если двадцатилетний сын снова пойдёт в управу доносить на отца за взятки, это будет позор, от которого впору лезть в петлю.

Нужно убрать его с глаз долой, пока не отправят во дворец, и тут как раз подвернулось это «жертвоприношение».

Жертва!

Надо же, прославленный род, давший стране королевского зятя, теперь ещё и жертву поставит.

Так или иначе, сын оказался в центре внимания. Генерал заметил, как старший сын, сидевший рядом, с трудом сдерживает смех, закусив губу.

— Ц-ц, что один сын, что другой…

Головная боль досталась только генералу Хону.

— А примут ли во дворце того, кто был жертвой? Если король узнает, что он «осквернён», то может разгневаться.

— Если брат не проболтается, то слухи из деревни до столицы не дойдут.

Хон Ём Ран с мягкой улыбкой сказал это прямо в лицо Хон Ин Наму, который изо всех сил жаждал стащить брата вниз и был в восторге от ситуации.

— Я иду в горы тренироваться. А в качестве жертвы я отправлю какого-нибудь подходящего парня.

— Что? Но ведь это обман деревни! А если тигр снова появится или в следующем году случится засуха…

— Не знал, что мой сын верит в эти нелепые суеверия. Достаточно просто подыграть им. Нам нужно не потерять уважение жителей и благополучно отправить второго сына во дворец, так что лишние пятна на репутации нам ни к чему.

От строгого тона генерала Хон Ин Нам, внезапно выставленный суеверным дураком, закрыл рот.

«Но ведь это, похоже, правда».

Он сам ходил к священному дереву и рыдал там, умоляя. Он слышал, что парень, ставший жертвой, спас свою больную мать, и в отчаянии ухватился за эту соломинку.

Он сделал это, хоть и считал суеверием. Из дворянских семей жертв никогда не выбирали. Люди говорили, что так Сан Гун заботится о нуждающихся. Поэтому он и не думал, что брат действительно станет жертвой, но это случилось.

Это было по-настоящему.

— Отец!

— Как сказал твой брат: главное, чтобы ты держал язык за зубами, ты!

Впервые в жизни он влюбился, и избранницей оказалась принцесса.

Хон Ин Нам с обидой посмотрел на отца, который даже не думал отправлять его гороскоп во дворец. В глазах генерала старший сын, который, съездив в столицу всего раз, вернулся размякшим, словно дырявый воздушный змей, выглядел просто жалким.

— Говорят, в горах водится нечисть.

— А, да, я тоже видел.

На слова Хон Ём Рана Хон Ин Нам кивнул.

Жители деревни, поднимаясь в горы, порой видели странную женщину. Она не старела, и можно было подумать, что она — йокай, но так как шаман назвал её посланницей Сан Гуна, все делали вид, что не замечают странностей. Вреда она не причиняла, а если кто-то терялся ночью в лесу, она появлялась из ниоткуда и безмолвно шла впереди. Следуя за ней, путники выходили к деревне.

Приезжие тоже иногда упоминали эту женщину, но никто не говорил о вреде.

— Местные называют её посланницей Сан Гуна, так что выбирай выражения.

— То, что не стареет и не умирает, но при этом живое — это и есть нечисть.

— Кхм.

Генерал Хон, хоть сам её не видел и знал только по слухам, тоже считал её нечистью. Просто она появлялась и исчезала внезапно, и никто не знал её истинной сущности.

— Будем считать, что я пошёл ловить нечисть.

Хон Ём Ран подвёл итог.

При мысли, что можно представить всё не как жертвоприношение, а как охоту на чудовище, глаза генерала Хона загорелись.

— Верно. Раз ты сдал военный экзамен, то поймать зловредную нечисть и успокоить народ — это и есть твой долг.

Неизвестно, удастся ли поймать.

Пусть её называют посланницей, но её существование не доказано, так что, если она исчезнет, жители, скорее всего, даже не заметят. Она ведь и так появлялась редко, как призрак. Если представить всё так, то даже если пойдут слухи о том, что кандидат в мужья принцессы был «осквернённой жертвой», можно будет оправдаться.

Разве может тот, кто сдал военный экзамен, просто пройти мимо деревенской нечисти?

Впервые почувствовав, что они со вторым сыном на одной волне, генерал Хон довольно рассмеялся. Но встретившись с холодным, неулыбчивым взглядом Хон Ём Рана, он неловко снова сунул в рот мундштук трубки. Он махнул рукой, веля уходить, и сыновья, коротко поклонившись, встали.

Хон Ин Нам, отсидевший ноги, заковылял, прихрамывая, а Хон Ём Ран шёл по веранде твердо и уверенно.

Даже это выглядело внушительнее, чем у старшего брата, отчего у Хон Ин Нама внутри вскипело раздражение.

— Похоже, даже великому Хон Ём Рану не нравится, когда его имя треплют в связи с браком с принцессой?

— С принцессой?

Хон Ём Ран остановился и обернулся, словно услышал что-то новое. От его резкого разворота хромающий Хон Ин Нам замер. Память о детских побоях подсказывала: подойдёшь ближе — получишь.

— Видимо, ты возгордился из-за того, что отец решил отправить твой гороскоп…

— Ты по-прежнему веришь во всякие суеверия. При чём тут мой гороскоп?

— Что…!

— Шаман и та девка, что сидела на священном дереве, — заодно. Решили сговориться и поиздеваться надо мной, но я так просто не дамся.

— Что?

«Что-то было на дереве?»

Хон Ин Нам ничего такого не видел. Хон Ём Ран с презрением прищурился. Он отчётливо видел девицу, которая пряталась в густой листве, прижимая к себе жёлтую ткань. Её поведение было настолько очевидным, что это вызывало лишь усмешку: как она посмела?

Он с самого начала ни на грош не верил ни в судьбу королевского зятя, ни в прочую чушь.

Он просто решил уничтожить наглую нечисть, потому что не желал иметь никаких пятен на своей жизни. Так совпало, что это устроило и отца, но место мужа принцессы его совершенно не интересовало. Отец, слепо верящий словам гадалки, и брат, верящий в суеверия, казались ему одинаковыми.

Глава 4

— Т-так тебе, значит, не интересно? Стать мужем Её Высочества?

— Ты всё ещё несёшь эту жалкую чушь. Брат, шаманы — это те, кто говорит лишь то, что люди хотят услышать.

— Э…?

— Они говорят то, что приятно слышать тем, кто платит.

Хон Ём Ран небрежно сложил пальцы в кружок, изображая монету.

— Ты правда не заинтересован? А ведь когда я родился, мне тоже говорили, что я совершу великие дела! Ты прав. Ты абсолютно прав.

Какие там великие дела — Хон Ин Нам даже не был уверен, сдаст ли он гражданский экзамен в следующем году. В этот раз он слёг с сильной болью в животе и даже не смог пойти на экзамен, в то время как младший брат блестяще его сдал, отчего Ин Наму было стыдно поднять глаза. Послушав брата, он подумал, что шаманы и впрямь лжецы, подстраивающиеся под кошелёк заказчика.

Видимо, они с отцом слишком долго прожили в этой деревне и сами того не заметили, как пропитались местными верованиями.

— Ха-ха-ха, всё-таки человеку нужно пожить в столице, чтобы набраться ума.

Впервые почувствовав симпатию к брату, Хон Ин Нам по-дружески подошёл к нему и положил руку на плечо.

— Убери.

— …Ладно…

Он поспешно одёрнул руку. Хон Ём Ран тут же стряхнул невидимую пыль с того места, где лежала рука брата, развернулся и мгновенно исчез в своих покоях.

***

С утра зарядил мелкий дождь.

Глядя на сборы Хон Ём Рана в горы, жители деревни выглядывали из-за своих заборов и перешёптывались: мол, такой плохой погоды никогда не было, уж не дурной ли это знак, не осквернён ли ритуал. Слуги суетились, упаковывая еду и одежду для молитв. Говорили, что каждые три дня такие припасы будут оставлять у входа в горную пещеру.

— Мне это надеть?

Увидев жёлтый турумаги (верхний халат), он спросил с усмешкой.

Слуга, который поступил в дом уже после отъезда Ём Рана в столицу и не знал нрава второго хозяйского сына, принял улыбку за добрый знак и подобострастно ответил:

— Да, молодой господин. Все, кто поднимается в горы, одеваются ярко и красиво. Поэтому я сходил на рынок и позавчера срочно заказал этот халат.

Он выглядел даже гордым собой.

— Блядь, я что, замуж выхожу?

Слуга, не ожидавший услышать грубую брань от всё так же улыбающегося господина, продолжал глупо улыбаться. И в этот момент турумаги вырвали у него из рук.

Трр-р-рык. Трр-р-рык. Тр-р-рык.

Жёлтый шёлк, разорванный в клочья, разлетелся по переднему двору дома генерала Хона под проливным дождём.

— Э… э… м-молодой господин.

Как он посмел подсунуть ему жёлтую тряпку, которую носят разве что девки?

Родной дом, куда он вернулся спустя долгое время, не радовал ни единым углом. Хон Ём Ран был настолько ошарашен, что даже забыл стереть улыбку с лица. Все вокруг словно умом тронулись. Мало того что слепо верят в суеверия, так ещё и вздумали нарядить мужика в такое.

— Раз уж отправляете замуж, несли бы сразу юбку с кофтой.

Вот это был бы наряд, достойный жертвы для похотливого чудовища, не так ли?

Кстати, та тварь, что вчера висела на священном дереве, тоже куталась в какую-то жёлтую тряпку.

— Видно, живущая в горах нечисть любит жёлтый цвет?

Может, пойти и обоссать там всё?

Хон Ём Ран больше всего на свете ненавидел, когда одежда намокала под дождём. В ясные дни у него было плохое настроение просто так, а в дождь оно портилось ещё сильнее из-за сырости. Рождённый в семье заслуженного сановника, он имел всё, что хотел. И всё же он донёс на отца не из-за своей кристальной честности, а потому что видел его алчность.

«Если сын станет зятем короля…» Отец без зазрения совести рассуждал о смерти наследного принца, который, хоть и был слаб здоровьем, всё ещё был жив.

Вид отца, который с торжеством заявлял ещё не знавшему женщин сыну, что его будущий ребёнок станет королём, был до тошноты жалок.

Эти ожидания давили на плечи неподъёмным грузом.

Разве есть что-то скучнее предопределённого будущего?

Отец устроил пир в честь рождения второго сына, пока мать умирала, и рядом с ней в последние минуты был только Хон Ём Ран. Для отца мнение света было важнее всего. А в придачу был ещё брат, который не мог скрыть зависти и фыркал каждый раз при встрече.

Он сдал военный экзамен по одной причине: стать офицером и уехать на войну.

Зять короля? Пусть им становится хоть овдовевший отец, хоть брат — ему плевать.

Возрождение рода? К чёрту.

Они и так знатная семья, чего ещё желать? Если хочется большего — нужно самому становиться королём. Хон Ём Рану больше по душе было бы стать мятежником и захватить трон силой, чем под юбкой принцессы сажать на трон своего сына.

— Люди же смотрят!

Генерал Хон строго одёрнул сына, который, покачиваясь, требовал принести женский наряд, заметив взгляды окружающих.

— Сказано же: иди тихо. Неужели хочешь оставить пятно на своей жизни?

Говорит как достойный и заботливый отец.

Глядя на всё ещё улыбающегося Ём Рана, генерал Хон вздрогнул.

Эта улыбка была точь-в-точь как у покойной жены. Жена, с чьих уст с таким выражением лица срывались самые ядовитые слова, умерла рано, но второй сын унаследовал её характер сполна.

— Красный турумаги будет лучше. На нём хоть крови не видно.

Не глядя на трясущегося слугу, Хон Ём Ран приказал: «Принеси ярко-красный турумаги». Когда он потребовал одежду цвета крови, какую носят разве что невесты, слуга пулей вылетел из комнаты.

— И паланкин захвати, раз уж пошёл.

Бросил ему вслед Хон Ём Ран. Генерал Хон с побагровевшим лицом схватился за лоб.

— Чем ты опять недоволен, что устраиваешь этот балаган?!

— Раз уж выхожу замуж, хочу уйти красиво.

Губы Хон Ём Рана изогнулись в дугу.

Красивые слова о муже принцессы не могли скрыть сути: его отправляли как племенного жеребца, так что, строго говоря, генерал Хон выдавал его замуж.

— Ты и перед Её Высочеством будешь так нагло себя вести?

Подойдя ближе, генерал спросил пониженным голосом.

— Боитесь, что готовая сделка сорвётся?

— Твой характер! Боюсь, что этот твой характер всё испортит! Чему ты только научился в столице?

В столице он до тошноты насмотрелся на алчность таких же властолюбцев, как его отец. Уголок рта Ём Рана хищно дёрнулся вверх.

— Верховный шаман страны предсказал это! Это не суеверие, даже королевская семья следит за тобой по этой причине, как ты, взрослый парень, этого не понимаешь?!

— Вот я и говорю: это репетиция того, как меня продадут, словно девку, так что я постараюсь сыграть роль.

— Ха.

Нужно довести это до конца.

Хон Ём Ран хотел увидеть, кто победит: гороскоп или его упрямство.

— А тот верховный шаман, видимо, не знал, что мне на роду написано стать жертвой?

Чего только в жизни не бывает. Пока генерал собирался что-то ответить на его упорство, вбежал запыхавшийся слуга с действительно ярко-красным турумаги в руках.

— Ха.

Короткий смешок сорвался с губ Ём Рана.

Скажи он разорвать этот и принести другой цвет — слуга, кажется, и это бы выполнил.

Дрожащими руками слуга протянул ему аккуратно сложенную одежду. Оценив его смелость, Хон Ём Ран молча принял её.

— Заплатите ему двойное жалование.

— Ты… ты…!

Отец пыхтел от злости. Не обращая на него внимания, Хон Ём Ран накинул красный халат и взял в руки меч, пожалованный королём.

Отец просил лишь соблюсти приличия, говорил, что сам всё уладит, но от выходок сына у него раскалывалась голова. Люди, украдкой наблюдавшие за домом из-за забора, принялись судачить, увидев Хон Ём Рана с мечом.

Вскоре в ворота въехал паланкин, спешно найденный по приказу, который нельзя было не исполнить. Это был большой паланкин, в котором мог поместиться мужчина, и несли его шестеро носильщиков. Хон Ин Нам, зная характер брата, отошёл подальше, ожидая, что тот разнесёт паланкин пинком. Но, к его удивлению, Ём Ран покорно наклонился и забрался внутрь.

Так, после небольшого переполоха, паланкин с жертвой направился в горы.

Следом потянулась вереница носильщиков с едой для подношений и вещами, необходимыми Хон Ём Рану для жизни в течение ста дней. Поскольку это был сын дворянина, процессия выглядела куда роскошнее обычной: всё было упаковано в шёлковые платки, и если бы не огромный паланкин, любой принял бы это за свадебный кортеж невесты.

***

Чем выше они поднимались, тем тяжелее дышали носильщики.

Тащить в гору паланкин с крепким мужчиной внутри было делом нелёгким. К тому же из-за дождя горная дорога стала ещё опаснее, поэтому путь до пещеры Сан Гуна занял немало времени. Влажность, прохладный воздух, проникающий даже внутрь, и стук дождя.

Всё это долгое время Хон Ём Ран сидел внутри, не меняя позы и не открывая даже маленького окошка.

— …Молодой господин, мы прибыли.

Глава 5

Дверь паланкина открылась, и над ней тут же раскрыли зонт. Вход в пещеру, где могли поместиться от силы пара человек, ничем не выделялся, несмотря на громкое название «Пещера Сан Гуна». Слуги, следовавшие за процессией, вошли внутрь раньше Хон Ём Рана.

— Вы будете жить здесь, а молитвы возносить нужно в пещере побольше, что выше по склону. Но Его Превосходительство велел передать, что вам туда ходить не обязательно.

Отец обещал найти кого-то подходящего для этой роли. Слуга, понизив голос, шепнул, что «тот человек» сам поднимется наверх, так что молодому господину не о чем волноваться. Из-за дождя верхнюю пещеру было не разглядеть. Там ли обитает чудовище? Пока шёл дождь, Ём Ран и сам не собирался никуда двигаться.

Времени у него предостаточно. Можно будет не спеша обойти гору и всё разузнать.

— Мы будем присылать человека раз в три дня. Если вам что-то понадобится, оставьте записку у входа в пещеру, и мы всё подготовим и доставим.

Закончив обустройство внутри, слуги поклонились и вместе с носильщиками начали спускаться по тёмной горной тропе.

Войдя в пещеру, Хон Ём Ран цокнул языком.

Чтобы ему жилось максимально комфортно, здесь расстелили тюфяк с шёлковым одеялом, поставили маленький столик, лампу и даже положили несколько книг. Учитывая погоду, в углу оставили долго не портящуюся еду, от которой шёл аппетитный запах. Было ещё несколько узлов с вещами, но открывать их желания не возникло.

Вопреки ожиданиям, внутри пещеры было не сыро, как снаружи, а вполне уютно. Пещера оказалась неглубокой, с круглым сводом, и здесь явно кто-то уже жил. Вероятно, охотники, лесорубы или сборщики трав использовали её как укрытие.

Раз уж кто-то потрудился перенести сюда целую комнату, Ём Ран не стал чиниться и сел на тюфяк. Скрестив ноги, он упёрся локтем в бедро, подпёр подбородок рукой и уставился на единственный вход.

Огонёк лампы затрепетал от лёгкого сквозняка.

Тень сидящего Хон Ём Рана качнулась вслед за ним. Огромная тень, способная заполнить собой всю пещеру, выглядела зловеще.

Там, куда не доставал свет, царила тьма.

Осознав, что здесь, кроме него, нет ни души, Хон Ём Ран наконец позволил своим вечно кривящимся в усмешке губам расслабиться. Спокойное лицо мужчины стало на редкость благородным. Он отложил меч так, чтобы тот всегда был под рукой, ещё какое-то время смотрел на пустой вход, а затем лёг на тюфяк.

Тише быть не могло.

Ощущение, что все эти бесконечно шумные и раздражающие звуки столицы и деревни разом смолкли, было неплохим. Может, и правда стоит, как говорил отец, посвятить это время тренировкам и медитации.

Даже шум дождя, который обычно действовал на нервы, здесь, просачиваясь снаружи, почему-то не раздражал.

Так Хон Ём Ран закрыл глаза.

Шурх, шурх.

Даже он, со своим острым чутьём, едва уловил это движение.

Сначала пришёл запах. Пахло полевыми цветами, лесным мхом или мёдом из улья — сладкий, тягучий аромат. Почувствовав чьё-то присутствие в месте, где он должен быть один, Хон Ём Ран не открыл глаз и затаился.

Макушку слегка защекотало.

Он уснул, не сняв сетчатую повязку манг он, удерживающую пучок волос. Что-то осторожно коснулось его волос, повторяя их форму. В тот момент, когда он убедился, что «это» находится прямо над его головой, Хон Ём Ран выбросил левую руку и схватил незваного гостя за запястье. Одновременно его правая рука сомкнулась на рукояти меча.

Тэк.

Он сжал рукоять, и ножны, отлетев в сторону, ударились о стену.

Обнажённый клинок сверкнул в полумраке. От его резкого движения пламя лампы сильно качнулось. Ему показалось, что запястье в его левой руке слишком уж тонкое, и в этот миг «оно» закричало:

— И-и-и-и-к!

Существо так перепугалось, что, казалось, дух испустит, и с глухим стуком шлёпнулось на задницу.

Выцветшая, потрепанная одежда, цвет которой при свете лампы разобрать было невозможно. Единственной яркой деталью был гладкий шёлковый мешочек с благовониями, висевший под короткой кофтой и совершенно не вписывавшийся в этот убогий наряд. Упав назад, существо оказалось наполовину скрыто тенью. Попытка вырвать руку была настолько слабой, что Хон Ём Ран, наоборот, дёрнул его на себя, втаскивая в круг света. Существо проволоклось прямо на его тюфяк.

Только теперь он смог разглядеть лицо.

Бледная до белизны кожа, бескровные губы и огромные глаза, полные такого ужаса, что можно было поверить: перед ним пойманный в капкан зверёк.

— Раз тебя можно схватить, значит, не призрак.

До сих пор никто не нарушал его покой.

Хи Са, округлив глаза от страха, смотрела на Хон Ём Рана. Теперь, вблизи, она поняла, почему шаман Паксу так рыдал. Но Паксу отделался сломанным пальцем, а на неё сейчас было направлено белое лезвие меча.

— Значит, ты и есть та самая нечисть.

Сделав вывод, Хон Ём Ран швырнул Хи Са на тюфяк и произнёс это утвердительно.

По привычке она начала грызть кончики пальцев. Она всегда так делала, когда терялась. И даже когда ей было нечего делать, она грызла ногти, отчего все десять пальцев всегда были окрашены в красный цвет. Искусанные кончики саднило. Что сказать? Почему её поймали? Её ведь невозможно поймать.

В голове Хи Са крутились только эти мысли.

— Отвечай. Ты нечисть?

Вжик.

Кончик меча навис прямо над лицом лежащей девушки, готовый в любой момент пронзить её.

Хи Са смотрела на острие и продолжала остервенело жевать пальцы. В глазах Хон Ём Рана эти окровавленные пальцы бледной девицы выглядели особенно жутко. Даже под угрозой меча она, казалось, совсем не робела. Она не пыталась сбежать, а лишь раздражающе грызла свои пальцы.

Она что, немая?

— …Я Хи Са.

— Что?

Всё так же тревожно грызя одну руку, другой рукой, лежащей на тюфяке, девица легонько помахала ему, словно здороваясь.

— Меня зовут Хи Са.

Решив, что он не расслышал, она повторила. Тюфяк, на который её затащили, был нагрет теплом мужского тела, мягким и приятным.

— Ты думаешь, я тут с тобой любезностями обмениваюсь?

Он спрашивал не имя. И уж тем более ему не было дела до имени нечисти. Нечисть, которая невозмутимо лежит, машет ручкой и представляется? Её взгляд, словно говорящий «я назвалась, теперь твоя очередь», выглядел даже наглым.

У священного дерева он не тронул её, потому что не почувствовал жажды убийства.

И сейчас её нет. От неё не исходило никакой зловещей энергии. Но и то, что она нечисть, она не отрицала. Он не думал, что поймает её в первый же день, но она оказалась либо глупее, чем он ожидал, либо настолько хитрой, что умело скрывала свою сущность.

Хон Ём Ран прищурился, оценивая её.

Звук, с которым она жевала пальцы, действовал на нервы. И этот странный запах никуда не делся.

В конце концов из кончика пальца брызнула кровь. Красная. Красная кровь, такая же, как у живого человека, испачкала её губы, резко контрастируя с бледным лицом. Хон Ём Ран, чувствуя, что смотрит на что-то непристойное, на мгновение отвёл взгляд на свод пещеры.

Течёт красная кровь.

Запястье, которое он держал, было тонким, но там бился пульс.

Это не нечисть, а человек. Или, по крайней мере, существо, близкое к человеку. Хотя обычный человек не лежал бы так беспечно перед острием меча. Посланница Сан Гуна, говорите? Хон Ём Ран не ожидал, что вспомнит эти суеверия.

— Говори точно, кто ты.

Имя ему знать не интересно.

Хон Ём Ран процедил вопрос сквозь зубы с угрозой.

— Я и сама не знаю.

Ответ был обезоруживающе невинным. Решив, что она над ним издевается, он посмотрел ей в глаза, но взгляд и впрямь был непонимающим.

«…Может, она просто местная дурочка?»

Такая мысль внезапно мелькнула в голове Хон Ём Рана.

— Что у тебя с шаманом?

— Паксу… он ко мне добр.

Некоторые люди полагаются на шаманов, но большинство боится и сторонится тех, кто одержим духами. Одинокий шаман вполне мог сдружиться с деревенской дурочкой. Так или иначе, Хон Ём Ран почувствовал себя глупо. Но он не был настолько низок, чтобы махать мечом перед слабоумной.

Подозрительно, конечно, но убить её он сможет в любой момент.

Ощущение того, как беспомощно она волочилась за его рукой, всё ещё было свежо в памяти.

Если выкинет что-то странное — тогда и убью.

Молча глядя на Хи Са, Хон Ём Ран медленно убрал меч. Но даже после этого она продолжала лежать на его постели и грызть пальцы. Не предпринимая никаких действий, она устроилась так, словно это было её место, хотя хозяйкой тут явно не была.

— Тут так тепло. Можно я сегодня посплю здесь?

Глава 6

Хон Ём Ран, потянувшийся было за ножнами, замер. Хи Са уже устроилась на его шёлковом одеяле и тёрлась о него бледным лицом. Он увидел её неумело заплетённые длинные волосы и старую юбку, задравшуюся до самых бёдер, когда он её тащил. Не ведая стыда и даже не подумав одёрнуть юбку, она задала этот вопрос с детской непосредственностью.

В её вопросе не было злого умысла, поэтому Хон Ём Ран на мгновение лишился дара речи.

Она спросила просто потому, что там было тепло. Он умел мгновенно распознавать истинные намерения людей. С детства он часто видел сначала их самые уродливые стороны. Это помогало ему выживать в столице вдали от дома. Ведь связываться с такими людьми — себе дороже.

Не дождавшись ответа, Хи Са приняла молчание за согласие и довольно прикрыла глаза.

В свете лампы Ём Ран отчётливо увидел, как уголки её губ поползли вверх от удовольствия на белоснежном лице.

Может, она пытается усыпить его бдительность и сбежать?

Хон Ём Ран не переставал сомневаться. Не сводя глаз с девушки, он вложил меч в ножны, сел, прислонившись спиной к стене пещеры, и стал наблюдать. Он не мог точно определить, кто она такая, поэтому не мог ни выгнать её, ни убить. Оставалось лишь следить за ней, пока она не выкинет что-нибудь подозрительное.

Соп, соп.

Вскоре послышалось её ровное дыхание через слегка приоткрытые губы.

Её грудь мерно вздымалась и опускалась. Хи Са, мгновенно уснувшая прямо перед человеком, который только что угрожал ей мечом, видимо, замёрзла и неосознанно зарылась глубже в одеяло.

Шурх-шурх.

Звук сминаемого шёлка, когда она устраивалась поудобнее, был слишком громким в тишине пещеры.

— Что за чертовщина...

В отличие от него, сидящего в напряжении у стены, Хи Са спала на его постели так безмятежно, словно свила там гнездо. Это выбивало из колеи. Ещё страннее было то, что её дыхание его не раздражало. С тех пор как она вошла, в воздухе витал запах травы, а за ним — сладкий аромат мёда.

Нельзя расслабляться.

Он знал это, но чувствовал себя в проигрыше, сидя с открытыми глазами и охраняя её сон.

Она-то вон как сладко спит.

Веки Хон Ём Рана отяжелели. У него был чуткий и острый нрав, он мгновенно реагировал на малейшую угрозу или движение. Ему хватало совсем немного сна, чтобы восстановить силы.

Он проснется и контратакует в любой момент. Разве он не заметил сразу, когда она коснулась его волос?

Но ведь он не слышал, как она вошла.

Однако сон навалился внезапно, прервав поток мыслей, и он окончательно закрыл глаза.

***

Почувствовав тяжесть на своём теле, Хон Ём Ран вздрогнул и резко распахнул глаза.

Перед ним нависла тень.

«Чёрт!» Когда он схватился за рукоять меча, было уже поздно. Его тело было плотно укутано одеялом.

Сонные чёрные глаза, в которых ещё плескалась дрёма, уставились на него, а затем лицо расплылось в широкой улыбке.

— Надо спать укрытым.

Она прошла три-четыре шага, волоча одеяло, и накрыла его, а он даже не заметил.

Когда Хон Ём Ран нахмурился, Хи Са попятилась, выставив ладони вперёд, словно успокаивая дикого зверя: «Тише, тише». Затем она снова легла на тюфяк и искоса поглядела на него. Сколько он спал? Лампа всё ещё горела, так что время определить было трудно.

— …Как ты подошла ко мне бесшумно?

Спросил он из-под одеяла, крепко сжимая рукоять меча.

Хи Са медленно моргнула. Ответ должен был быть простым, но она словно задумалась, моргнув ещё раза три-четыре. Хон Ём Ран не торопил её, ожидая ответа.

— Ну… не знаю. Может, потому что я босиком?

Медленно произнесла Хи Са. И тут же высунула ногу из-под одеяла, показывая ему.

Она и впрямь была босиком. Хон Ём Ран поморщился, невольно увидев грязную ступню, с которой ещё не осыпалась засохшая грязь. Но просто снять обувь недостаточно, чтобы полностью скрыть своё присутствие.

Она определённо не просто деревенская дурочка, её стоит опасаться.

И всё же рубить её мечом было как-то не по себе. Всё, что она сделала — это потрогала его волосы и укрыла одеялом. Хон Ём Рану нужна была веская причина. Его взгляд стал острым, но Хи Са снова улыбнулась во весь рот.

Увидев эту улыбку, призванную казаться максимально безобидной, лицо Хон Ём Рана стало ещё холоднее.

Занервничав от его реакции, Хи Са снова принялась грызть кончики пальцев.

— Как рассветёт, немедленно приведи Паксу. Иначе я прикончу вас обоих.

— У Паксу сломаны кости, он ушёл к лекарю в соседнюю деревню.

На этот раз она ответила чётко, без колебаний и раздумий. Её голос звучал ровно, почти монотонно. И странным образом, как и её дыхание во сне, этот голос не раздражал слух Хон Ём Рана.

— Из-за сильного дождя мост рухнул, так что он какое-то время не вернётся.

Договорив, Хи Са снова впилась зубами в палец. Кровь, которая только-только остановилась, потекла вновь.

— Не грызи пальцы.

— Угу.

После замечания Хон Ём Рана она послушно опустила руку. Теперь она начала мять и теребить край одеяла. Странно, но всё его внимание было приковано к её рукам, и взгляд сам собой устремился на край одеяла. Заметив, что он смотрит на её руки, Хи Са перестала их теребить.

Она медленно спрятала руки за спину, чтобы он их не видел.

— Что такое?

Он почти никогда не заговаривал первым, но внезапное раздражение заставило его спросить. Хи Са вдруг рассмеялась. Хон Ём Ран не понимал, что её так развеселило, но она смеялась звонко и чисто, как ребёнок.

— Ты смотришь только на мои руки.

В уголках её глаз, изогнутых полумесяцами от смеха, виднелась крошечная родинка.

— Ты меня отвлекаешь.

То грызёт пальцы, то теребит одеяло — естественно, взгляд невольно падает на руки. На резкие слова Хон Ём Рана Хи Са снова светло улыбнулась. А потом вдруг приподнялась.

— Я сейчас подойду, не пугайся. И меч не доставай.

Что она задумала?

Сжимая рукоять меча под одеялом, готовый выхватить его в любой момент, Хон Ём Ран приготовился к её трюкам. Пока он просто кивнул. Втайне он надеялся, что она сделает что-то, подобающее чудовищу. Ведь он ждал повода, чтобы без колебаний зарубить её.

Хи Са медленно подползла к нему на коленях.

И вдруг растопырила перед лицом Хон Ём Рана все десять пальцев. Сплошь покрытые ранками, покрасневшие и искусанные пальцы внезапно возникли перед его глазами.

— Уродливые, да!

…Уродливые.

Таких безобразных пальцев он ещё не видел. Ни одного живого места. Зачем она ему это показывает? Хон Ём Ран совершенно не понимал её мотивов. Эта девица какая-то другая. Ход её мыслей явно отличался от человеческого.

— И что с того?

— Незачем смотреть на уродливое. Если уж хочешь смотреть, смотри сейчас, сколько влезет.

Сказала Хи Са, поворачивая ладони то тыльной, то внутренней стороной. Решив, что он насмотрелся, она так же на коленях отползла назад к тюфяку. И снова улеглась там, как у себя дома, глядя на Хон Ём Рана. Он потерял дар речи. Он не знал, что ответить. Хон Ём Ран, который всю жизнь за словом в карман не лез, впервые встретил такого нелепого оппонента.

Если он сейчас поднимет меч, то проиграет.

От внезапного чувства бессилия Хон Ём Ран закусил щеку изнутри.

— Так что же. Ты тоже смотришь на меня по той же причине?

— Нет. Я смотрю на тебя, потому что ты красивый. Не жалко времени, чтобы любоваться.

Её глаза снова превратились в щёлочки от улыбки.

Это не было насмешкой, это была абсолютно искренняя, довольная улыбка. Осознав, что в её словах нет ни капли злого умысла, Хон Ём Ран почувствовал, как краска бросилась ему в лицо, чуть ли не до корней волос. Глядя в зеркало, он, конечно, знал, что хорош собой. Да и шёпот за спиной обычно касался его внешности.

В детстве мужчины заговаривали с ним, принимая за хорошенькую девочку, а когда он возмужал — женщины. Но большинство, встретившись с ним взглядом, тут же отворачивались или смущались.

Чтобы кто-то так откровенно пялился и заявлял, что смотрит, потому что он красивый — с таким Хон Ём Ран сталкивался впервые.

— Не сердись и спи дальше.

— Кто тут сердится?

Хи Са не стала спорить, лишь светло улыбнулась. И закрыла глаза первой.

Она вела себя так, словно знала: он закроет глаза, только когда она станет беззащитной.

Это странно. Хон Ём Ран впервые столкнулся с существом, чьи действия невозможно предсказать. Судя по речи, она не дура, но ведёт себя странно односторонне. Он то сжимал, то разжимал рукоять меча. Пока он размышлял над природой Хи Са, снова послышалось её мерное сопение.

Глава 7

Хи Са, спавшая без задних ног от усталости, открыла глаза, услышав шорох развязываемого узла. Хон Ём Ран распаковывал какой-то узел, откуда доносился аппетитный запах. Красный турумаги удивительно шёл к его профилю, и она молча наблюдала за ним, не моргая. Тело налилось свинцовой тяжестью. Так всегда бывало, когда она не ела того, что должна. В пасмурные дни, когда солнце не показывалось, всё тело ломило и ныло от слабости. После того как вчера она чуть не погибла, пытаясь перекусить, Хи Са решила просто терпеть.

Терпеть она привыкла.

К голоду она тоже привыкла.

Тэк.

Хон Ём Ран заметил её взгляд, достал одну из корзинок из развязанного узла и поставил на край тюфяка.

— Ешь.

Сам он уже жевал вяленое мясо. Перед ней лежали ароматные мясные оладьи юкчон, рисовые лепешки и сладости, которые нужно было съесть быстро, иначе испортятся.

— Мне не обязательно есть.

Она давно не видела еду так близко. Во время ритуалов она сидела на священном дереве, но это было слишком далеко, а после окончания люди быстро всё убирали. Да и, по правде говоря, обычную пищу Хи Са не ела. Паксу знал это, поэтому никогда не предлагал ей угощение.

Хи Са вежливо отодвинула корзинку кончиком пальца. К тому же это еда Хон Ём Рана, человеческая еда.

— Ты нечисть?

— Не знаю. Мне правда не обязательно есть, но раз ты так настаиваешь, я попробую.

Он вовсе не настаивал, но когда Хи Са, сказав это, снова придвинула корзинку к себе, Хон Ём Ран усмехнулся.

— Спасибо за угощение.

— Валяй.

Получив разрешение хозяина еды, Хи Са первым делом потянулась к жирному мясному оладью.

Человеческая еда не могла утолить её истинный голод. Она знала это, но всё равно поднесла кусок ко рту. Даже остывшим он был вкусным и сытным. Она принялась жадно поглощать содержимое корзинки. К счастью, Ём Ран заранее отложил вяленое мясо и орехи, иначе её иссохшее тело вмиг бы умяло дневной рацион.

Бледные губы заблестели от жира.

С какого-то момента Хон Ём Ран просто наблюдал за тем, как она ест. Пальцы ловко хватали еду, отправляя её в рот. Она положила в рот круглую рисовую лепешку и, не размыкая губ, прожевала и проглотила. Когда она раскусила её, внутри лопнула начинка из меда и кунжута, и глаза Хи Са удивлённо округлились.

Тягуче и сладко.

— Что такое? Паксу тебя даже не кормил нормально? А говорила, он к тебе добр.

— Нет. Если подумать, не так уж он и добр.

Сам, небось, ел такую вкуснятину, а ей ни разу не предложил.

Вот паршивец.

Проглотив медовый пирожок, Хи Са спросила:

— Так вот. Когда ты познакомился с Паксу?

— Не знаю. Давно.

Сладость таяла во рту. Хоть голод и не уходил, вкус она чувствовала, поэтому отвечала Хон Ём Рану коротко, между делом.

— Давно — это когда?

— Когда его мама умерла.

— А это когда было?

— Не знаю.

— Сколько тебе лет?

Она отвечала только прожевав. Во время еды она не открывала рта. Поэтому, даже когда она ела руками, это не выглядело вульгарно. Хон Ём Ран внимательно изучал её. При вопросе о возрасте она замерла.

Впервые оторвав взгляд от еды, она уставилась на него.

— Больше, чем тебе.

Хи Са ответила, слегка прикусив и обсасывая нижнюю губу, на которой остался жир. В этом месте на мгновение проступила слабая краснота. Она вытряхнула пустую корзинку, но там больше ничего не было. Было вкусно, но жаль, что всё кончилось. Оставив сожаления, Хи Са поднялась с места.

— Куда собралась?

Спросил Хон Ём Ран, видя, что она встаёт и направляется к выходу, словно поспала, поела — и дела закончены.

— Тебе жаль, что я ухожу?

— С чего бы. Ты должна сказать мне, кто ты такая, прежде чем уйти.

— Я же сказала: я Хи Са.

У входа всё ещё слышался шум дождя. Куда она собралась в такой ливень?

Хон Ём Ран последовал за ней, ступающей босыми ногами совершенно бесшумно. У выхода из пещеры Хи Са оглянулась. Словно спрашивала: ты так и будешь идти за мной?

— Жди здесь смирно. Я принесу столько же, сколько съела.

— Что?

Что она несёт?

Она наказывала ему ждать, словно зверь-мать, оставляющая детеныша в норе перед охотой. От неожиданности Хон Ём Ран споткнулся. А Хи Са в одно мгновение выскочила под дождь. Её лёгкое тело едва коснулось земли и в мгновение ока исчезло из виду. Перед глазами Хон Ём Рана остался лишь лес, утопающий в дожде.

Почувствовав странное отторжение, он отступил на шаг назад.

Ничего нет. Просто мирный лес. Но было странное чувство, будто лес внезапно стёр само существование Хи Са. Хон Ём Ран, которому стало не по себе от её исчезновения, вернулся вглубь пещеры.

— …Наваждение какое-то.

Иначе объяснить это странное чувство было нельзя.

Он не чувствовал ни жажды убийства, ни злого умысла. Хон Ём Ран уставился на тюфяк, где лежала Хи Са. Там осталась вмятина от её свернувшегося калачиком тела. Пустая корзинка подтверждала, что она съела всю еду.

Он провёл языком по внутренней стороне щеки, которую прикусил ранее.

Если это наваждение, значит, она нечисть, и её нужно зарубить. Сан Гун, его посланница — он не верил в эти бредни.

Но его беспокоила красная кровь. Кровь нечисти отличается от человеческой. Иногда существа, не являющиеся людьми, баламутят деревню.

Шлёп. Шлёп-шлёп. Шлёп-шлёп-шлёп.

Раздался звук шагов по камням.

Прошло совсем немного времени, а это уже была Хи Са, вернувшаяся мокрой как мышь, с задранной до бедер юбкой. Одной рукой прижимая подол, ставший похожим на мешок, она обессиленно, но широко улыбалась.

— Я принесла поесть! Тебе покушать!

Она специально топала. Потому что он спрашивал, почему она ходит бесшумно.

Хи Са подбежала, топая ногами, и вытряхнула содержимое подола в пустую корзинку. Вместе с дождевой водой посыпались дикие персики, недозрелые финики, змеиная земляника и какие-то коренья. Там же лежал молодой картофель, весь в земле, который она вырыла, видимо, как дикий кабан.

— Ты…

— Давай начнём с полезного для здоровья. Вот дикий женьшень. Стовосьмидесятилетний.

Она ни разу не видела человека, который не любил бы женьшень. Она часто видела людей, которые, рыдая от счастья, спускались с горы, прижимая к груди женьшень и благодаря её, невидимую. Она с уверенностью протянула Хон Ём Рану то, что он принял за обычный корень травы.

— Убери.

— Бывают люди, которые не любят женьшень? Тогда будешь дикий персик?

Она положила «женьшень» обратно в корзину и протянула ему персик. Он был ошарашен и потерял дар речи. Он правда не думал, что она вернётся, и уж тем более не ожидал, что она так быстро притащит еду.

Существо, не причиняющее вреда людям.

Нечисть она или кто-то ещё — Хон Ём Рану пришлось признать этот факт.

Дождевая вода стекала по её лицу. Одежда, и без того похожая на тряпье, промокла насквозь и прилипла к телу Хи Са. Казалось, она больше не могла служить одеждой. Но Хи Са, не обращая на это внимания, улыбалась.

— Хватит, переоденься сначала.

— Паксу говорит, что для меня одежда не имеет смысла.

— Что?

— Говорит, что я всё равно всё рву, так что лучше вообще не носить.

Это были слова, которые Паксу по привычке ворчал каждый раз, когда Хи Са через три дня возвращалась в лохмотьях, хотя он давал ей новую одежду. Когда она передала эти слова точь-в-точь, взгляд Хон Ём Рана похолодел.

— Этот ублюдок Паксу совсем рехнулся.

Сказать девице, чтобы ходила голой?

Этот шаманишка, малюющийся как баба, точно спятил. Иначе как можно ляпнуть такое: «ходи без одежды»? Надо было не палец ему ломать, а язык, который мелет что попало, отрезать.

Хи Са растерянно смотрела на него, внезапно разозлившегося на Паксу.

Хон Ём Ран оказался куда более вспыльчивым мужчиной, чем она ожидала.

— Паксу он…

Почувствовав, что, возможно, она что-то не так сказала, Хи Са открыла рот, чтобы заступиться за шамана. Но, наткнувшись на свирепый взгляд Ём Рана, она так ничего и не сказала. Она знала, что её навыки общения хромают, ведь разговаривала она почти всегда только с Паксу.

Капля воды сорвалась с ресниц и упала вниз, Хи Са потёрла глаз тыльной стороной ладони.

— Я не на тебя злюсь, чего ревёшь?

Голос Хон Ём Рана, только что источавший угрозу в адрес Паксу, слегка дрогнул. Он впервые видел женщину, которая плачет, глядя ему прямо в глаза, и не знал, что с этим делать. В спешке он стянул с себя красный турумаги и накинул ей на голову.

— Надень хотя бы это.

Она не плакала.

Но Хи Са была достаточно догадлива, чтобы не говорить этого. Хон Ём Рану сейчас неловко и неудобно. Кажется, он даже чувствует вину. Поэтому Хи Са продолжала тереть глаза рукой. Макушку начало припекать.

Это грела одежда, хранившая тепло мужского тела. Она не ожидала, что он отдаст ей свою одежду, но отказываться не стала. Она быстро надела волочащийся по полу турумаги, и ткань на плечах тут же начала намокать от её мокрого тела.

Глава 8

— Нужно снять одежду и переодеться. Если наденешь поверх мокрого, всё снова промокнет.

Она чувствовала и холод, и жару, хоть от этого и не умирала. Но ей хотелось отплатить за новый наряд тому, кто беспокоился о том, что она промокла. Нужно вести себя как человек. Раз Хон Ём Ран обращается с ней как с человеком, она должна соответствовать.

Хи Са поспешно сняла турумаги и положила его на самый чистый край тюфяка в пещере. Затем она грубо дёрнула завязки своей ветхой кофты, словно разрывая их.

— …Ты что творишь…

Увидев, что Хи Са, ничуть не смущаясь присутствия мужчины, тут же развязывает одежду, Хон Ём Ран лишился дара речи и отвернулся. Все его чувства обострились, особенно слух. Звук падающей на пол кофты, затем более глухой звук упавшей тяжёлой юбки — он не хотел этого слышать, но звуки сами лезли в уши, раздражая его.

Хон Ём Ран сверлил взглядом вход в пещеру.

Он не мог просто сорваться и сделать что вздумается.

Иначе она снова начнёт плакать, глядя на него, и ему придётся сдерживаться.

Он прижал ладонь к разгорячённому лбу.

— Ём Ран, посмотри на меня.

Хи Са, радуясь новой одежде — тому самому красному шёлковому турумаги, который так шёл Ём Рану, — ласково позвала его. Глаза Хон Ём Рана, всё ещё прикрывавшего лоб рукой, мгновенно похолодели.

— Откуда ты знаешь моё имя?

Обернувшись, он спросил ледяным тоном. Но увиденное заставило его застыть. Красный турумаги волочился по полу. Поскольку он был скроен на мужчину, как бы она ни затягивала завязки, половина её белоснежной груди оставалась открытой. Это зрелище было невыразимо беззащитным и странно притягательным — невозможно было отвести взгляд.

Она пытается его соблазнить.

— А кто в деревне не знает твоего имени?

— И кто разрешил тебе так меня называть? Я не позволял.

Красный турумаги скрыл даже её уродливые красные пальцы. Она пожала плечами, и халат сполз с одного плеча ещё ниже. С кончиков её всё ещё мокрых волос капала вода. Контраст между кровью на губах и бледной кожей был мимолетным, но сейчас контраст был разительным.

Ослепительно белая Хи Са в красном одеянии выглядела куда больше похожей на нечисть.

Словно на ней был только длинный свадебный хвалос, который надевают невесты.

— И ты говоришь, что ты не нечисть, выглядя вот так?

Выставив напоказ белую грудь, она смотрела на мужчину. В разрезе халата виднелись её икры, колени и белые бёдра. Не зря сюда призывают только молодых мужчин. Наверняка они все сто дней развлекаются с этой девкой, которую называют посланницей Сан Гуна.

Так думал Хон Ём Ран, когда узнал о том, что станет жертвой.

Как можно говорить, что она не причиняет вреда людям?

Хон Ём Ран потянулся к ножнам. Его рука легла на рукоять меча.

— Это ты требуешь приносить в жертву молодых мужчин?

Похоть не могла не возникнуть. Низ живота налился жаром. Странное, вулканическое желание схватить эту женщину на тюфяке прямо сейчас закипало в нём. Он никогда не терпел неудач в том, что задумывал.

Он может её зарубить. Он пришёл сюда именно за этим.

Даже если она выглядит как хрупкая девица, даже если плачет — это не имеет значения.

— Сто дней в году. Я отправляю их вниз с богатством, и они становятся счастливыми.

— Вот незадача. Мне не нужны богатства.

— Угу. Поэтому я обычно не зову господ из знатных семей.

Хи Са снова пожала плечами, словно ей мешал сползающий халат. Но вместо того чтобы подняться, ткань сползла ещё ниже, почти открыв ареолу груди. Всё её тело было бледным, и только это место темнело. Хи Са заметила, что его взгляд направлен не на её лицо, и опустила голову. Грудь была почти полностью открыта.

— Ах…

Тихий вздох сорвался с её губ.

Она никогда особо не обращала на это внимания, но впервые мужчина смотрел на неё так откровенно. Вообще-то Хи Са редко показывалась жертвам на глаза. Она спокойно поправила сползший халат, натянув его обратно на плечо. Но ложбинка груди всё ещё была видна.

— Разве ты позвала меня не для того, чтобы забрать мою мужскую энергию? Тогда спускай ниже. Если уж собралась соблазнять, делай это как следует.

Он явно что-то сильно неправильно понял.

— Ты знаешь, как я забираю мужскую энергию?

Трудно притворяться человеком, когда ты им не являешься. Просто Хон Ём Ран дал ей еду, дал одежду, и ей захотелось побыть человеком, но ничего не поделаешь. К тому же всё внимание Хи Са было приковано к нему, и она была голодна. Она шагнула к нему.

Если он ударит мечом, плоть, конечно, рассечется, и будет больно.

Быть раненой Хон Ём Раном, который был к ней добр, будет, наверное, ещё больнее. И всё же Хи Са не остановилась.

— Ём Ран.

Хон Ём Ран позволил Хи Са, которая была намного ниже его, подойти вплотную, волоча подол халата, и посмотреть на него снизу вверх. Её бледное мокрое лицо смотрело на него. Ресницы всё ещё были влажными, словно она долго плакала.

Уродливые пальцы Хи Са потянулись к его лицу.

Что бы она ни задумала, у него хватит сил её остановить. Ему даже меч не нужен — достаточно толкнуть, и она отлетит. Теперь, когда она перестала скрывать, что является нечистью, Хон Ём Ран хладнокровно ждал момента, когда она проявит свою йоги — демоническую сущность.

— Я…

Рука скользнула по его виску. И потянулась выше.

Поскольку Хон Ём Ран не склонил голову, Хи Са пришлось встать на цыпочки и вытянуть руку изо всех сил, чтобы ухватить его заколку для волос. Когда она выдернула шпильку тонгот, длинные волосы, собранные в пучок, мгновенно рассыпались по его плечам до самой поясницы. Хи Са сжала в кулаке прядь волнистых волос и широко улыбнулась.

Впервые в её глазах мелькнули голод и желание.

Рефлекторно он наполовину выхватил меч. Но Хи Са опередила его, крепче перехватив прядь волос у его пояса.

— Ай!

Она дёрнула ровно с такой силой, чтобы вырвать их.

Обычно она их срезала, но сейчас времени не было, поэтому она просто выдрала клок с корнем. И тут же проскользнула мимо него, ступая мягко и бесшумно. Движения были настолько лёгкими, что поймать её было невозможно. А главное — это произошло в одно мгновение.

Он думал, она обнимет его за шею, чтобы соблазнить, или сделает что-то подобное. Только Хон Ём Ран думал о чём-то непристойном и готовился к этому. Он никак не ожидал, что у него выдернут волосы.

Так быстро и ловко.

Хон Ём Ран с опозданием бросился в погоню за Хи Са, которая уже бежала к выходу, сжимая в руке длинные волосы.

— Ём Ран, спасибо за угощение!

Она сунула прядь волос в рот.

Перед тем как прыгнуть под дождь, она даже успела попрощаться и стремительно сбежала. Ярко-красный турумаги, который невозможно не заметить, снова мгновенно исчез в тёмном лесу, словно его засосало. Хон Ём Ран застыл в нелепой позе с полувытянутым мечом и заорал в сторону леса:

— Эй!!! А ну выходи! Ах ты, чокнутая тварь… Эй!!!

У него выдрали волосы. А она сунула их в рот и исчезла как ветер. Он кричал в лес, но в ответ слышал только шум дождя.

— Сумасшедшая… вот ведь… блядь… чокнутая… что это за…

Из него вырвались все известные ругательства.

И тут он вспомнил, что проснулся от того, что она трогала его волосы. С самого начала её целью были волосы.

Не тело мужчины, переполненное силой, а волосы.

Хон Ём Ран не знал, что сделает с ней, когда встретит снова.

Она не причиняет вреда людям.

И она ест человеческие волосы.

Вред это или нет?

Выдранный клок на виске адски болел. Но ещё больше его бесило то, что его провели. Впервые в жизни он чувствовал себя так унизительно одураченным.

Более того, блядь, и правда, он ведь думал, что она будет насыщаться его телом.

А Хи Са, словно прочитав эти мысли, просто вырвала волосы и забрала их.

Великий Хон Ём Ран стал посмешищем. Его не просто прочитали, над ним поиздевались.

Бах.

Не в силах сдержать гнев, он со всей силы ударил кулаком по стене пещеры, зная, что больно будет только ему.

— Чокнутая, чокнутая девка. Ха, блядь…

В штанах у него всё ещё было наполовину твёрдо.

Глава 9

Когда Хи Са подошла к нему, он был уже почти на пределе. Горьковато-сладкий аромат и вид её бледного тела, прикрытого лишь его одеждой, пробудили в нём похоть. Сказать, что всё это — козни нечисти, желающей высосать его энергию, было бы нелепо. Ни одна нечисть не станет устраивать такое представление ради одного волоска.

Это было просто его собственное желание.

Её улыбка, когда она надела его одежду, пропитанную его запахом; её белая кожа, выглядывающая из-под полы; её мягкая, тягучая речь — всё это распаляло вожделение Хон Ём Рана. Красный цвет шёл ей пугающе хорошо. На мгновение она показалась ему настолько яркой, словно в её лице заиграла сама жизнь.

— Ём Ран…

Она прочитала всё: и его желание, и его похоть.

Эта бледнолицая Хи Са, в которой, казалось, нет ни капли желания, увидела его насквозь.

Хон Ём Ран встал вполоборота, глядя на лес. Он был уверен: Хи Са прячется где-то там и смотрит на него.

Его губы скривились в усмешке. Рука, которая только что била по стене пещеры, скользнула вниз, к паху. Не развязывая штанов, он демонстративно сжал наполовину вставший член. Желая, чтобы Хи Са, которая прочитала его похоть и насмешливо исчезла, увидела это, он грубо потёр промежность.

***

Как и предполагал Хон Ём Ран, Хи Са не ушла далеко.

Она просто спряталась в лесу, не собираясь покидать это место. Поэтому она видела, как Хон Ём Ран сжимает свой пах и тяжело дышит. Ей хотелось отвернуться, но так вышло, что он смотрел прямо в её сторону.

Её взгляд приковало к мужчине, занимающемуся самоудовлетворением.

Он не мог её видеть. Но его интуиция была пугающе острой. Он отличался от прежних жертв, которые спали и даже не знали, что она подходит, пока она ела их волосы.

— Жертва оскверняет священный лес.

— Жертва оскверняет священный лес.

— Осквернение.

— Осквернение.

Хи Са пришла в себя только тогда, когда с ней заговорили токкэби. Живущие в глубокой чаще токкэби скрывали её от людских глаз и иногда составляли компанию.

Ми Ран, женщина-токкэби, принюхалась. Следом за ней маленький токкэби, которому не было и пятидесяти лет, тоже втянул носом воздух. Он был ещё в том возрасте, когда учатся, подражая взрослым, поэтому Хи Са слышала каждую фразу дважды.

— Тише вы.

Она шикнула на них за слова об осквернении леса.

Хон Ём Ран не мог слышать разговоры токкэби, но от мысли, что несколько нелюдей сейчас наблюдают за его самоудовлетворением, Хи Са почувствовала стыд, хотя сама была ни при чём. И в этот момент он приспустил штаны и сунул руку внутрь. В отличие от его раскалённого низа, лицо Хон Ём Рана оставалось пугающе холодным, в глазах светилось желание кого-нибудь зарубить, смешанное с нестерпимой жаждой.

Вскоре он излился себе в ладонь.

— Нюх-нюх.

— Нюх-нюх.

Ми Ран, громко принюхиваясь, заявила:

— Девственник. Не осквернён.

— Девственник. Не осквернён.

Маленький токкэби снова повторил за Ми Ран. Узнав подробность, которую знать вовсе не хотела, Хи Са резко отвернулась. Вкус волоска, который уже растаял у неё во рту, определённо отличался от того, что она выловила в ручье. Может, потому что он был свежесорванным? Вкус был куда лучше. Голод немного отступил. Казалось, теперь она наконец-то может нормально дышать.

Всё равно рано или поздно её бы поймали за поеданием волос, стоило Ём Рану хоть на миг расслабиться.

— Энергия девственника полезна и для леса.

— Энергия девственника полезна и для леса.

Ми Ран щёлкнула по рогу на макушке маленького токкэби, который всё повторял за ней.

— У тебя самого ещё стручок не облупился, чего ты понимаешь? А ну брысь! А то скажу Ким-сси!

— Да, уходи, пожалуйста.

Пока за ней шли токкэби, дождь обходил её стороной. Ей нужно было время побыть одной и подумать, но они назойливо следовали по пятам. Услышав угрозу пожаловаться Ким-сси, маленький токкэби рассердился и исчез, и теперь только Ми Ран легко шагала рядом с Хи Са.

— Хи Са, Хи Са. Жертва на тебя возбудилась. Ким-сси будет плакать. Ким-сси будет плакать.

С тех пор как Ким-сси, главарь токкэби, впервые увидел Хи Са, он настойчиво ходил за ней, предлагая стать его женой. Она знала, что это наполовину шутка. Хи Са вмешивалась только тогда, когда им становилось слишком скучно и они начинали зло подшучивать над людьми. В такие моменты токкэби требовали, чтобы она играла с ними всю ночь, обещая тогда не трогать людей.

— Это не так.

— Если не так, то что? Почему ты просто смотрела? Тебе интересно? А хер-то у него во какой. Сравнится даже с Ким-сси.

В тот момент, когда он кончил и спустил штаны, Хи Са не успела рассмотреть, но Ми Ран видела всё и теперь показывала размер, сжав кулак и демонстрируя длину по локоть.

— Ми Ран, это просто несчастный случай.

— Несчастный случай? Несчастный случай?

Ми Ран склонила голову набок. При этом она продолжала гладить и щупать красный турумаги Хи Са, который ей явно приглянулся своей яркостью. Хи Са вздохнула, глядя снизу вверх на Ми Ран, которая была выше её на две головы.

— Я сама не понимаю. Но такой сложной жертвы у меня ещё не было. Что, если я умру с голоду?

Его чутьё было поистине звериным. Она не знала, сможет ли снова подобраться к Хон Ём Рану, чтобы поесть волос. Не отрубит ли он ей руку или голову? В прошлый раз ей удалось вырвать волосы и сбежать, потому что он потерял бдительность, но теперь он точно будет настороже.

— Сан Гун не даст тебе умереть. Иди к Сан Гуну. Иди к Сан Гуну.

Чего тут волноваться, говорила Ми Ран. При этом она попыталась стянуть с Хи Са длинный халат, словно говоря «дай мне».

— Это нельзя.

— Дай мне. Дай мне.

— Когда Паксу придёт в следующий раз, я попрошу сшить тебе ещё красивее.

— Он же тебе велик. А мне будет в самый раз.

Ми Ран, которая была крупнее любого мужчины, упрямилась. Но этот турумаги Хи Са отдать не могла, поэтому шлёпнула Ми Ран по руке.

— Нельзя.

— Если нельзя, значит, нельзя. Хи Са сказала нельзя, значит, нельзя.

Ми Ран знала характер Хи Са, поэтому быстро сникла и перестала покушаться на одежду. Вместо этого она потребовала, чтобы Хи Са обязательно сказала Паксу сшить ей новую одежду, большую и роскошную.

— Хорошо. Обязательно сошью.

Беда. Стоит сшить одежду для Ми Ран, как остальные токкэби начнут каждую ночь донимать Паксу просьбами сшить и им. Но сейчас Хи Са была в таком замешательстве, что решила разобраться с обидами Паксу позже.

Хон Ём Ран считает её нечистью, так почему он сделал это?

Чем больше она думала, тем сильнее горело лицо. Он мастурбировал демонстративно, глядя не внутрь пещеры, а наружу, туда, где исчезла Хи Са. Разозлился, что она не забрала его энергию так, как он ожидал? Нет, даже если разозлился, разве нормально при этом заниматься рукоблудием?

Она думала, что в тот момент, когда она вырвала его волосы и убежала, та странная атмосфера между ними развеется.

Если он считает её нечистью и просто поддался минутной похоти при виде женского тела, то его бесстыдное поведение снаружи пещеры всё равно не давало ей покоя.

Надо было послушать Паксу.

Хон Ём Ран. Нельзя было позволять ему возвращаться в деревню.

— Хи Са, Хи Са.

— А?

— От тебя пахнет тем мужчиной. Нюх-нюх…

Ми Ран принюхалась.

— Ну так я в его одежде, конечно.

— Должно пахнуть моим мешочком, а пахнет им ещё сильнее.

И тут она вспомнила: мешочек с благовониями, который сделала Ми Ран, она бросила на тюфяк Ём Рана. Ей так понравился этот красный турумаги, что она и не подумала забрать его. Нужно вернуть его до того, как Ми Ран заметит, иначе она обидится лет на десять.

— Где мой мешочек? Где мой мешочек?

— Он… он у меня, конечно.

Хи Са, которая меняла одежду каждый раз, как та изнашивалась, никогда не забывала про мешочек. Ми Ран подозрительно оглядела маленькую фигурку Хи Са с головы до ног. Подаренного ею мешочка нигде не было видно. Губы Ми Ран надулись так же, как у маленького токкэби.

— Твой мешочек такой красивый, что я не знала, куда его прицепить, и на время отложила.

— В следующий раз надень. Обидно, обидно.

Этот мешочек Ми Ран подарила ей только после того, как десять лет дулась из-за того, что Хи Са уделяла больше внимания маленькому токкэби. Забыть про него… Появилась ещё одна причина вернуться к Хон Ём Рану.

— Угу… прости, прости.

Она ответила в такт повторениям Ми Ран и снова заговорила о новой одежде, быстро переключив внимание токкэби. На душе было неспокойно. Сердце Хи Са, привыкшей к простой и размеренной жизни, тревожно колотилось. А единственный человек, у которого она могла бы спросить совета — Паксу — был в соседней деревне, куда она не могла добраться.

Глава 10

— Жертва в этот раз красавчик. Красавчик. Очень, очень. Видный мужчина. Видный мужчина.

Оказывается, глаза токкэби и её собственные видят одно и то же.

Видимо, статный и выдающийся мужчина даже в глазах духов выглядит привлекательно.

— Ким-сси проиграл. Лицом не вышел. Лицом не вышел. Хи Са смотрит на лицо. Много смотрит.

— Ми Ран, прошу… Не говори Ким-сси.

Если сюда заявится толпа токкэби и начнёт шуметь, лес встанет на уши, и чувствительный Ём Ран может их заметить. К тому же, зная характер Ким-сси, он может под предлогом спора затеять с Ём Раном драку, в которой человеку не победить.

Токкэби ведь не знают меры.

Ми Ран кивнула, но токкэби обожают хвастаться, так что секрет долго не продержится.

Нужно вернуть мешочек с благовониями, не столкнувшись с Ём Раном, и ещё тайком выдернуть волос. Чем больше Хи Са думала об этом, тем мрачнее становилось у неё на душе, и она то и дело вздыхала.

***

После дождя небо прояснилось и стало лазурным.

А вот настроение Хон Ём Рана было далеко не таким безоблачным. Он уже десятки раз обходил одно и то же место в горах. Лес действительно скрывал Хи Са — это было не просто ощущение, а факт. Словно не желая выпускать его, лес каждый раз возвращал его ко входу в пещеру, куда бы он ни шёл. Даже когда он два дня спустя проследил за слугой, принёсшим еду, тот исчез словно дым, а сам Ём Ран снова оказался у пещеры.

На всякий случай он попытался найти ту самую пещеру для молитв наверху, куда отец, по его словам, отправил подставного человека, но никаких следов людей там не обнаружил.

Только настоящая жертва может войти сюда. Знали ли об этом прежние жертвы, которые просто не смели и помыслить о побеге? Хон Ём Ран провёл языком по внутренней стороне щеки, погрузившись в раздумья.

— Значит, вот как мы играем.

Хи Са, сидя на дереве, уже два дня наблюдала, как Хон Ём Ран кружит по лесу, пытаясь выбраться. Истинной причиной, почему он не мог выйти, были токкэби. А точнее Ми Ран, которой Хон Ём Ран так сильно приглянулся, что лес стал водить его за нос.

Но и позволить ему просто уйти было нельзя.

Если Ём Ран спустится в деревню всего через несколько дней, во всех будущих бедах обвинят его.

А жизнь не бывает без бед. Заболеет ли кто в семье, или урожай будет плохим — всё свалят на неправильную жертву. Сомнение вспыхнет как лесной пожар и поселится в сердцах всех жителей.

Уголки глаз Хи Са печально опустились.

Ей нужна была человеческая энергия ян всего сто дней в году. А когда она отпускала людей, то давала им богатство. Она не могла предотвратить ни голод, ни несчастья, ни эпидемии. Люди просто верят в то, во что хотят верить. Они верили, что в деревне спокойно, потому что они принесли жертву. Хи Са жила за счёт этой веры.

Постояв у входа в пещеру в раздумьях, Хон Ём Ран наконец вошёл внутрь.

Сдался? Он долго не выходил. Может, решил отоспаться за два дня блужданий.

— Теперь он сдался?..

Хи Са, просидевшая на дереве ещё довольно долго после того, как он ушёл, сглотнула сухую слюну.

Может, пора заглянуть? Наверное, уснул. После такой беготни по лесу любой человек свалился бы без сил. Но Хон Ём Ран не был обычным человеком. Время еды уже прошло, и Хи Са, страдая от голода, скрючилась, держась за живот.

Неудивительно, что её называют нечистью.

Не поев вовремя, она впала в уныние и шмыгнула носом.

Подождём ещё немного.

— И зачем он это делал?

Прямо там. Мог бы просто покричать и позлиться, зачем было мять промежность и смущать её? Хи Са боялась снова встретиться с ним, не зная, что он выкинет на этот раз. Но и воровать волосы по одному все сто дней, не попадаясь, она была не в силах.

Он зашёл в пещеру днём, но Хи Са решилась двинуться с места только глубокой ночью.

Словно идя на эшафот, она двигалась ещё осторожнее и тише обычного, полностью скрыв своё присутствие, и скользнула в пещеру.

— Наконец-то приползла.

Как и в первый день, пещеру освещала лампа.

Мужчина, который, как она думала, спал без задних ног, сидел перед лампой в позе лотоса и смотрел прямо на вход. При виде Хон Ём Рана рот Хи Са сам собой открылся.

— Раз... разве «тело, волосы и кожу мы получаем от родителей» (Синчхебальбу суджипумо)?

— Ого, нечисть знает даже «Канон сыновней почтительности» (Хёгён)?

Он гадал, когда же она появится, и вот, дождался ночи. Хон Ём Ран с улыбкой поприветствовал терпеливую Хи Са. Но улыбка эта была далеко не доброй. Он смотрел на неё прищуренными глазами, а его волосы были коротко обрезаны под ушами.

Красный турумаги, подол которого она волочила по лесу, потерял свой цвет и обтрепался. Она кое-как запахнула полы, но ложбинка груди всё равно виднелась.

Он не мог выйти из леса и не видел даже тени Хи Са. Времени на раздумья у него было предостаточно.

— Эй, нечисть, что будешь делать теперь, когда еда закончилась?

Хон Ём Ран поднял пучок своих волос и легонько помахал им.

На его губах играла подлая ухмылка охотника, приманивающего зверя едой.

Хи Са пришла в ужас. Паксу говорил о его скверном характере, но она и в страшном сне не могла представить, что он обрежет все свои волосы только потому, что она вырвала у него небольшую прядь.

— Подойди. Если хочешь есть.

Сказал он, покачивая длинным хвостом волос, перевязанным шёлковой лентой.

У Хи Са потекли слюнки. Ей, не живой и не мёртвой, нужна была энергия ян. Если она напитается ею за сто дней, то сможет продержаться оставшийся год. Солнце всегда светит прямо над головой человека. Энергия ян течёт сверху вниз, начиная с головы. И квинтэссенцией этой энергии были волосы.

Хи Са первым делом поискала глазами его меч.

Меч, который всегда был у него под рукой, сегодня лежал поодаль.

— Может, просто сжечь это?

Он поднёс волосы к огню лампы.

— Нет!

Она судорожно сглотнула. Волосы Хон Ём Рана были прекрасны. В них было больше энергии ян, чем у кого-либо другого, и, зная этот вкус, она почувствовала, как под языком скапливается слюна. На этот раз она пошла к нему как заворожённая. Больше не скрываясь, она волочила подол халата по полу.

— Сядь. Если хочешь есть, будь вежливой. Ты же не заставишь меня смотреть снизу вверх?

Бум.

Она с размаху упала на колени прямо на голый камень, даже не дойдя до тюфяка. Брови Хон Ём Рана дрогнули.

Она остановилась ровно на таком расстоянии, чтобы он не мог дотянуться до неё рукой.

Увидев, что она держит дистанцию, готовясь в любой момент сбежать, он усмехнулся.

Словно дразня её, Хон Ём Ран начал накручивать свои отрезанные волосы на палец другой руки. В глазах Хи Са, смотревшей на эти густые, блестящие волосы, читались лишь голод и жажда. Она следила только за движениями его пальцев. Так же, как он когда-то следил за её пальцами.

Почему-то это задело его гордость.

Ему чертовски не понравилось, что она послушно встала на колени, как он велел, но смотрит только на волосы.

Ей что, его лицо нравилось только потому, что к нему прилагались волосы? Сейчас Хи Са была совершенно равнодушна к его внешности.

— Сколько тебе дать?

— Немного. Совсем чуть-чуть.

Поспешно ответила Хи Са. От её слов у него снова заныло место на виске, где она вырвала клок пару дней назад. Вспомнив, как ловко она выдрала волосы и сунула их в рот, он снова почувствовал прилив гнева.

— Подойди ближе. Возьми столько, сколько нужно.

— Просто кинь мне немного, я заберу.

Ах ты ж.

Взгляд Хон Ём Рана стал свирепым.

Но даже под этим взглядом, острым как клинок, Хи Са улыбнулась так сладко, словно собиралась растаять. Это было равносильно объявлению войны: «На твои уловки я не куплюсь». Что такое терпение, нужно ли ему учиться — наставник по боевым искусствам твердил, что это добродетель воина, но Хон Ём Ран так и не освоил этот урок. И вот сейчас он впервые осознал: то, что он делает, и есть терпение.

Терпение — это не схватить её прямо сейчас за шкирку, не швырнуть лицом в пол перед собой и не придушить.

Глава 11

— Похоже, не так уж они тебе и нужны?

Она улыбалась, но боялась открыть рот, чтобы не потекла слюна, поэтому сдержалась.

Такого привередливого жертвоприношения у неё в жизни не было. Ошиблась. Крупно ошиблась с выбором. Надо было послушать Паксу, этот мужчина ей не по зубам. Отрезать волосы! Да ещё с таким злым умыслом — лишь бы ей не достались. Какая подлость.

Вспых.

Терпение Хон Ём Рана лопнуло.

И то он долго терпел. Он разжал пальцы, державшие волосы над лампой. Кончики волос коснулись огня и мгновенно вспыхнули. Пещеру наполнил едкий запах палёного. Уничтожив приманку, чтобы больше не искушать Хи Са, Хон Ём Ран смотрел на это с ледяным спокойствием.

— Нет!

Хи Са, сидевшая на коленях, подпрыгнула и бросилась прямо на горящую лампу.

— Ты сдурела?!

Она хватала уже горящие волосы, не чувствуя жара. Голыми руками сжимала тлеющие концы. Хон Ём Ран схватил её за шиворот и резко дёрнул назад. Но она всё не выпускала горящий пучок, так что ему пришлось силой разжать её пальцы и отшвырнуть остатки волос в сторону.

— Ха-а, ха-а.

Она и так была голодна, а тут ещё от внезапного рывка совсем выбилась из сил. Кончики пальцев пекло огнём. Она видела, как на камень упал жалкий комок, похожий на спутанную солому, размером меньше её ладони. Даже не осознавая, что Хон Ём Ран всё ещё держит её, Хи Са тянула руки к этому угольку.

— Куда ты лезешь в огонь!

Громоподобный крик обрушился на её макушку.

— Зачем ты их сжёг?!

Не желая уступать, Хи Са закричала в ответ. Не сжигал бы, а отдал мне, раз они ему не нужны! Как можно по своей воле отрезать волосы, дарованные родителями, и сжечь их? Хи Са за всю свою долгую жизнь не встречала такого мужчину. Теперь понятно, почему Паксу до сих пор дрожит от страха, вспоминая детство с Хон Ём Раном.

— Ты ещё и орёшь на меня?

— Ты непочтительный сын!

— О, да. Может, сразу назовёшь ублюдком (хореджасик)?

Хон Ём Ран слышал упрёки в непочтительности с детства. Когда он в третий раз донёс на отца в управу и его выгнали из деревни с криками «ублюдок», это было куда жёстче. Так что гнев этой девицы выглядел почти благородно, по-дворянски.

Он кое-как удерживал её, но сил вырваться у неё, похоже, не было — она вяло трепыхалась в его руках. Её взгляд был прикован не к нему, а к догорающим остаткам волос.

Она и правда приползла сюда только ради того, чтобы поесть волос?

Что ж, значит, стригся не зря.

Теперь он точно знал: она не врала, когда сбежала с его волосами во рту. Это была не провокация, а правда. Она — нечисть, питающаяся волосами… На этой мысли взгляд Хон Ём Рана упал на пальцы Хи Са, которые уже начали покрываться волдырями от ожогов.

— Эй.

Хон Ём Ран встряхнул её за шкирку.

Тело болталось, словно в нём не было костей. Когда волосы сгорели дотла, она обмякла, будто потеряла смысл жизни. Внезапно Хон Ём Ран заметил, что её загривок, который он сжимал, был мокрым от холодного пота.

Он поспешно, почти швырком, усадил её на тюфяк. Путь к отступлению он перекрыл заранее. Стоя спиной к единственному выходу, он смотрел на Хи Са, которая свернулась калачиком на тюфяке и дрожала. Она напоминала маленькую красную лужицу. Словно зверёк, который спрятал голову и думает, что спрятался целиком, Хи Са закрыла лицо длинными рукавами турумаги, который дал ей Ём Ран, и сжалась в комок.

Она хотела есть.

Все силы ушли на то, чтобы спасти волосы.

Пальцы саднило и жгло. От этого не умирают, так что терпимо. Проблема была в том, что она упустила энергию ян, которую могла получить лишь сто дней в году. Она привыкла к голоду и думала, что сможет потерпеть несколько дней. Но вид того, как целая копна волос сгорела прямо у неё на глазах, поверг Хи Са в отчаяние.

…Как мне прожить с ним три месяца?

Хотелось просто отправить его вниз. Пусть винят его во всех бедах деревни целый год. Но, подумав об этом, Хи Са вдруг шлёпнула себя ладонью по лбу. Нельзя становиться такой же, как он. Она же знала, что у него скверный характер.

Это её вина, что она его выбрала, так что такие мысли неправильны.

Хон Ём Ран думал, что она плачет. Он был уверен в этом, пока она, закрывавшая лицо, вдруг не ударила себя по лбу. Удар был сильным — лоб покраснел, а Хи Са лишь спокойно моргнула.

— Я могу терпеть. Я смогу вытерпеть.

— Ты, похоже, думаешь, что я стал лысым.

Сказал Хон Ём Ран, глядя на нее сверху вниз. При этих словах она резко вскинула голову. Она увидела волосы, короткие, но всё же закрывающие уши. Хи Са невольно облизнула нижнюю губу. Но это было сложнее, чем вырвать клок длинных волос и сбежать.

— …Не лысый.

— У меня всё ещё есть волосы, и теперь я буду давать их тебе, когда сам захочу.

— Давать будешь?

— Но взамен ты станешь моей слугой.

— Слугой?

— Открой лес. Мне нужно спуститься.

— А-а, так ты хочешь уйти.

Хи Са кивнула. Но это не значило согласия. Она просто поняла: ей нужны волосы, а ему — выход из леса. Хон Ём Ран не хотел оставаться в этом месте, сводящем с ума, ни секундой дольше. Здесь всё было странно. Эта девица по имени Хи Са — непонятная нечисть, которая крадёт не жизни, а волосы. К тому же она ранится как человек и не исцеляется мгновенно. Она казалась какой-то нелепой, и он больше не хотел тратить на это свои эмоции и время.

Нужно просто наплевать на то, во что верят в деревне и что они там делают.

Он не мог понять себя прошлого, который, вернувшись в деревню, вызвался ловить нечисть.

Хи Са медленно приподнялась на тюфяке. Иногда она двигалась молниеносно, а иногда была такой медлительной. Сидя на тюфяке, она склонила голову набок и посмотрела на Хон Ём Рана снизу вверх. В её глазах заплясали искорки. Бледные губы растянулись в озорной, мальчишеской улыбке.

— Я от голода не умру. Просто буду голодать так, что захочется умереть. А вот ты, Ём Ран, похоже, очень хочешь спуститься прямо сейчас?

Сказав это, она начала покусывать кончик указательного пальца, словно не зная или забыв, что там волдыри от ожога. Это действовало Ём Рану на нервы просто невыносимо. Если она прикусит чуть ниже, волдырь точно лопнет.

— Я сказал открыть лес. Открой, пока я прошу словами.

— Лес открываю и закрываю не я. Что же делать…

— Что?

— Это делают токкэби. Если хочешь спуститься, ищи токкэби и проси их.

…В этом лесу, значит, и нечисть, и токкэби.

— Что это вообще за место?

Ошарашенно вырвалось у Хон Ём Рана.

— Жертва не может покинуть лес в течение ста дней. Таково правило.

— Даже если я прикажу открыть немедленно?

— Только я знаю, где найти токкэби. Ну что, Ём Ран. Кто теперь слуга?

Хи Са с трудом выпрямила тело, которое клонило вперёд от голода. И даже лениво, с наслаждением потянулась, спрашивая Хон Ём Рана. Когда эта пигалица, которой, казалось, и щелчком перешибить можно, которая только что сворачивалась в клубок от голода, заявила такое с дерзостью, Хон Ём Ран потерял дар речи.

Он не хотел узнавать это таким образом, но, возможно, именно это чувствовал его отец, глядя на него.

Только что облизывалась от голода и сглатывала слюну, а теперь ведёт себя так?

От этой наглой, даже милой провокации Хон Ём Ран просто опешил.

— Что ж, выходит, нуждающийся здесь я.

— Про слугу ты сам заговорил. Я…

— Да, госпожа (асси). Блядь, как этому холопу выбраться отсюда?

Хон Ём Ран, используя грязную ругань базарного хулигана, расплылся в широкой улыбке. При этом он обращался к ней на «вы» и назвал «госпожой». Он спрашивал вежливо, но от него исходила такая волна злобы, что, подставь под него чашу, она бы переполнилась через край.

P.S. Переходи на наш сайт, там больше глав! boosty.to/fableweaver

Глава 12

— …Тогда можно немного волос…

— А, говорила, что помирать с голоду не страшно, а теперь волосы «холопа», которого в слуги записала, подавай?

Разговор вернулся к началу. Хи Са не умела юлить. А что если он со своей злости сострижёт и оставшиеся волосы? Спина Хи Са, которую она держала прямо, слегка ссутулилась. Хон Ём Ран, чей гнев уже достиг пика, поманил её пальцем.

— Госпожа, идите сюда.

— Не хочу…

Неосознанно Хи Са перешла на «вы», подражая ему.

— За вами всё равно стена, так что идите, раз зовут.

Чтобы выйти, ей в любом случае придётся пройти мимо него. А пройти мимо мужчины, который перегородил вход и явно не собирался снова дать себя одурачить, было непросто. Он разрешил подойти, но то, что он потребовал подойти, пугало. Хи Са уныло поднялась с тюфяка, пошатываясь.

Хон Ём Ран окинул взглядом девушку, которая за два дня превратилась в оборванку.

Так вот что имел в виду этот ублюдок Паксу, говоря, что для неё одежда не имеет смысла. Она снова пожала плечами, поправляя огромный турумаги, который так и норовил сползти, и прикусила палец. Под ногтями уже не осталось живого места. Она грызла их постоянно, так что они не успевали заживать, становясь всё более неровными и уродливыми. Но если не делать этого, Хи Са просто не могла совладать с собой перед лицом такого мужчины, как Хон Ём Ран — первого подобного ей на пути.

О чём он думает?

Мог бы, как раньше, просто схватить её за шкирку и встряхнуть, но вместо этого он стоял у входа, словно страж ада, скрестив руки на груди, и только пальцем манил.

Хи Са на цыпочках, крадучись, подошла к нему.

Хвать.

Стоило ей приблизиться, как он схватил её за запястье и дёрнул руку вниз. Его раздражало, что она грызёт пальцы. Теперь ему стало немного легче. Казалось, она готова сожрать даже волдыри от ожогов. Это всё от голода? Поэтому она грызёт саму себя?

Так или иначе, он понял: чтобы выбраться отсюда, ему придётся сначала задобрить её.

Волосы.

…Блядь.

Снова чуть не выругался. Ей плевать на его член или мужскую силу, ей нужны только волосы. Вспомнив, как он впустую дрочил у входа в пещеру, стирая член в кровь, он почувствовал себя полным идиотом. Хи Са смотрела на него в упор.

В её глазах не было страха. Ему даже меч не нужен. Её шею можно сломать одной рукой.

— Госпожа.

Хон Ём Ран наклонился к Хи Са.

Пахнуло приятным ароматом. Короткие, блестящие на свету волосы были прямо перед её глазами. Из приоткрытого рта Хи Са невольно капнула слюна, с громким стуком ударившись о землю у его ног. Хон Ём Ран, склонивший голову ей под подбородок, заметил это и сказал:

— Ну ты даёшь. Ешь. Только не выдирай.

Накрытый стол.

Вот что называют «хорошо накрытым столом».

Хи Са, которая раньше прокрадывалась к спящим жертвам и тайком срезала прядку или выдёргивала по волоску, не смела прикоснуться к волосам Хон Ём Рана, полным энергии ян. Он сказал не выдирать — значит, нельзя. Она хотела срезать, но маленького ножика, спрятанного в мешочке с благовониями, при ней не было. А просить подождать она не решилась, опасаясь непредсказуемого нрава Ём Рана.

— Немного, я съем совсем немного. Чуть-чуть.

— Сколько ж ты собралась жрать…

Он проглотил ворчание о том, зачем она постоянно твердит про «немного». Губы Хи Са коснулись его ушной раковины.

— Ха-а…

Томный вздох. Этот тихий звук, слышный только ему, мгновенно разнёсся по всему телу. Каждый волосок на теле встал дыбом. Длинная прядь у виска слегка натянулась.

Чмок-чмок.

Звук того, как она засасывает и жуёт кончики волос, щекотал ухо. Хон Ём Ран сжал кулаки. Иначе ему казалось, что он сейчас же ударит её и отшвырнет от себя. Почему он этого не делает, почему терпит — он объяснял себе тем, что хочет выбраться из этого леса.

Хи Са съела примерно половину самой длинной пряди из тех, что он неаккуратно обрезал.

Жевать было не нужно — стоило положить волосы в рот и обернуть языком, как они таяли, превращаясь в чистую энергию. На мгновение пришло чувство полного насыщения. Хотелось съесть ещё. Но она обещала взять лишь немного, так что больше нельзя.

Хи Са медленно отстранилась от Хон Ём Рана.

Он всё ещё стоял, склонив голову.

Ещё разок? Может, ещё разочек? Он же всё ещё не поднял голову.

Помучившись в сомнениях, она зажмурилась и сказала:

— Я всё. Спасибо.

Хон Ём Ран нахмурился и выпрямился. Она не вырвала волосы, как в прошлый раз. Лишь один раз вздохнула ему в ухо. Звук чавканья быстро прекратился. Он потрогал ушную раковину и место под ней, где касались её губы. Прядь под мочкой уха стала короче. Кончики были не острыми, как после среза, а тупыми, словно расплавились.

— Не стоит благодарности, госпожа. А теперь, может, скажете, где токкэби? Или позовёте их.

Хон Ём Ран отбросил странное ощущение.

Он просто ухмыльнулся и потребовал вызвать токкэби.

Он дал ей еду, теперь её очередь выполнять его желания — вот о чём он ей напомнил.

— О-они не показываются живым людям.

— А если я сейчас сдохну? Тогда покажутся? А?

Крайность.

Хон Ём Ран был человеком крайностей. Он грубо схватил Хи Са за запястье. Её тело пошатнулось. Тогда он немного ослабил хватку. И потащил её из пещеры. Выйдя наружу, он закричал в темноту леса, всё ещё держа её за руку:

— Если не хотите видеть, как эта девка пострадает, немедленно откройте проход!

Лес хранил мёртвую тишину. Это было даже жутко. Глубокая ночь, а ни птиц, ни насекомых не слышно. Хи Са не врала. В лесу кто-то есть. Он уже знал, что токкэби иногда дурачат людей.

— Видимо, госпоже придётся самой сказать?

С угрожающим видом Хон Ём Ран тряхнул её руку, приказывая.

— Откройте проход!

Хи Са крикнула, просто чтобы подыграть ему. Она знала, что токкэби не откроют путь по приказу. Их зловредный нрав был чем-то похож на характер Хон Ём Рана. Ём Ран, видя, что она кричит без особого энтузиазма, сверкнул глазами.

— Нормально кричи…

Он хотел прикрикнуть на неё.

— Ой, как страшно.

— Ой, страшно-то как.

— Девственник.

— Девственник.

— Девственник ещё и разговаривает.

— Девственник ещё и разговаривает.

— Благодаря ему лесу хорошо. И-и-ях~ Запах девственника~

— Благодаря ему лесу хорошо. И-и-ях~ Запах девственника~

— Сан Гун любит чистых.

— Сан Гун любит чистых.

— Оставайся подольше. Нюх-нюх, чистый запах.

— Оставайся подольше. Нюх-нюх, чистый запах.

Голоса, источник которых невозможно было определить, эхом раздавались отовсюду. Одни и те же фразы повторялись дважды. Словно лесу и правда это нравилось, внезапно поднялся ветер, и деревья разом закачались. Это было не столько величественно, сколько гротескно, даже на взгляд Хи Са. Токкэби веселились. Хон Ём Ран, слушая этот оглушительный гул голосов, называющих его девственником со всех сторон, посмотрел на Хи Са сухими глазами. На его лице не было ни капли стыда.

— Это ты им разболтала, госпожа?

— К-как бы я узнала, что ты девственник?

— Пахнет, пахнет.

— Пахнет, пахнет.

Хи Са уставилась куда-то вдаль. Токкэби не остановятся, даже если она попросит. Вместо неё ответили духи, хихикая и твердя про запах. Она смотрела ещё дальше. Если просто стоять с расфокусированным взглядом, токкэби станет скучно, и они перестанут. Она надеялась, что Хон Ём Ран это поймёт.

— Может, мне хуй достать и показать, чтобы вы заткнулись?

— Мы по запаху знаем.

— Мы по запаху знаем.

— Но посмотреть хотим.

— Но посмотреть хотим.

Однако он был мужчиной, который не уступит даже демонам. Хон Ём Ран провёл языком по щеке и криво ухмыльнулся. Раз говорят про запах, значит, догадка есть. Хи Са, которая старательно смотрела вдаль, не выдержала и низко опустила голову, даже не дожидаясь его вопроса.

«Ишь ты?»

Глава 13

— …Тогда можно немного волос…

— А, говорила, что помирать с голоду не страшно, а теперь волосы «холопа», которого в слуги записала, подавай?

Разговор вернулся к началу. Хи Са не умела юлить. А что, если он со своей злости сострижёт и оставшиеся волосы? Спина Хи Са, которую она держала прямо, слегка ссутулилась. Хон Ём Ран, чей гнев уже достиг пика, поманил её пальцем.

— Госпожа, идите сюда.

— Не хочу…

Неосознанно Хи Са перешла на «вы», подражая ему.

— За вами всё равно стена, так что идите, раз зовут.

Чтобы выйти, ей в любом случае придётся пройти мимо него. А пройти мимо мужчины, который перегородил вход и явно не собирался снова дать себя одурачить, было непросто. Он разрешил подойти, но то, что он потребовал подойти, пугало. Хи Са уныло поднялась с тюфяка, пошатываясь.

Хон Ём Ран окинул взглядом девушку, которая за два дня превратилась в оборванку.

Так вот что имел в виду этот ублюдок Паксу, говоря, что для неё одежда не имеет смысла. Она снова пожала плечами, поправляя огромный турумаги, который так и норовил сползти, и прикусила палец. Под ногтями уже не осталось живого места. Она грызла их постоянно, так что они не успевали заживать, становясь всё более неровными и уродливыми. Но если не делать этого, Хи Са просто не могла совладать с собой перед лицом такого мужчины, как Хон Ём Ран — первого подобного ей на пути.

О чём он думает?

Мог бы, как раньше, просто схватить её за шкирку и встряхнуть, но вместо этого он стоял у входа, словно страж ада, скрестив руки на груди, и только пальцем манил.

Хи Са на цыпочках, крадучись, подошла к нему.

Хвать.

Стоило ей приблизиться, как он схватил её за запястье и дёрнул руку вниз. Его раздражало, что она грызёт пальцы. Теперь ему стало немного легче. Казалось, она готова сожрать даже волдыри от ожогов. Это всё от голода? Поэтому она грызёт саму себя?

Так или иначе, он понял: чтобы выбраться отсюда, ему придётся сначала задобрить её.

Волосы.

…Блядь.

Снова чуть не выругался. Ей плевать на его член или мужскую силу, ей нужны только волосы. Вспомнив, как он впустую дрочил у входа в пещеру, стирая член в кровь, он почувствовал себя полным идиотом. Хи Са смотрела на него в упор.

В её глазах не было страха. Ему даже меч не нужен. Её шею можно сломать одной рукой.

— Госпожа.

Хон Ём Ран наклонился к Хи Са.

Пахнуло приятным ароматом. Короткие, блестящие на свету волосы были прямо перед её глазами. Из приоткрытого рта Хи Са невольно капнула слюна, с громким стуком ударившись о землю у его ног. Хон Ём Ран, склонивший голову ей под подбородок, заметил это и сказал:

— Ну ты даёшь. Ешь. Только не выдирай.

Накрытый стол.

Вот что называют «хорошо накрытым столом».

Хи Са, которая раньше прокрадывалась к спящим жертвам и тайком срезала прядку или выдёргивала по волоску, не смела прикоснуться к волосам Хон Ём Рана, полным энергии ян. Он сказал не выдирать — значит, нельзя. Она хотела срезать, но маленького ножика, спрятанного в мешочке с благовониями, при ней не было. А просить подождать она не решилась, опасаясь непредсказуемого нрава Ём Рана.

— Немного, я съем совсем немного. Чуть-чуть.

— Сколько ж ты собралась жрать…

Он проглотил ворчание о том, зачем она постоянно твердит про «немного». Губы Хи Са коснулись его ушной раковины.

— Ха-а…

Томный вздох. Этот тихий звук, слышный только ему, мгновенно разнёсся по всему телу. Каждый волосок на теле встал дыбом. Длинная прядь у виска слегка натянулась.

Чмок-чмок.

Звук того, как она засасывает и жуёт кончики волос, щекотал ухо. Хон Ём Ран сжал кулаки. Иначе ему казалось, что он сейчас же ударит её и отшвырнет от себя. Почему он этого не делает, почему терпит — он объяснял себе тем, что хочет выбраться из этого леса.

Хи Са съела примерно половину самой длинной пряди из тех, что он неаккуратно обрезал.

Жевать было не нужно — стоило положить волосы в рот и обернуть языком, как они таяли, превращаясь в чистую энергию. На мгновение пришло чувство полного насыщения. Хотелось съесть ещё. Но она обещала взять лишь немного, так что больше нельзя.

Хи Са медленно отстранилась от Хон Ём Рана.

Он всё ещё стоял, склонив голову.

Ещё разок? Может, ещё разочек? Он же всё ещё не поднял голову.

Помучившись в сомнениях, она зажмурилась и сказала:

— Я всё. Спасибо.

Хон Ём Ран нахмурился и выпрямился. Она не вырвала волосы, как в прошлый раз. Лишь один раз вздохнула ему в ухо. Звук чавканья быстро прекратился. Он потрогал ушную раковину и место под ней, где касались её губы. Прядь под мочкой уха стала короче. Кончики были не острыми, как после среза, а тупыми, словно расплавились.

— Не стоит благодарности, госпожа. А теперь, может, скажете, где токкэби? Или позовёте их.

Хон Ём Ран отбросил странное ощущение.

Он просто ухмыльнулся и потребовал вызвать токкэби.

Теперь, когда он её покормил, её очередь исполнять его желания — он напомнил ей об этом.

— О-они не показываются живым людям.

— А если я сейчас сдохну? Тогда покажутся? А?

Крайность.

Хон Ём Ран был человеком крайностей. Он грубо схватил Хи Са за запястье. Её тело пошатнулось. Тогда он немного ослабил хватку. И потащил её из пещеры. Выйдя наружу, он закричал в темноту леса, всё ещё держа её за руку:

— Если не хотите видеть, как эта девка пострадает, немедленно откройте проход!

Лес хранил мёртвую тишину. Это было даже жутко. Глубокая ночь, а ни птиц, ни насекомых не слышно. Хи Са не врала. В лесу кто-то есть. Он уже знал, что токкэби иногда дурачат людей.

— Видимо, госпоже придётся самой сказать?

С угрожающим видом Хон Ём Ран тряхнул её руку, приказывая.

— Откройте проход!

Хи Са крикнула, просто чтобы подыграть ему. Она знала, что токкэби не откроют путь по приказу. Их зловредный нрав был чем-то похож на характер Хон Ём Рана. Ём Ран, видя, что она кричит без особого энтузиазма, сверкнул глазами.

— Нормально кричи…

Он хотел прикрикнуть на неё.

— Ой, как страшно.

— Ой, страшно-то как.

— Девственник.

— Девственник.

— Девственник ещё и разговаривает.

— Девственник ещё и разговаривает.

— Благодаря ему лесу хорошо. И-и-ях~ Запах девственника~

— Благодаря ему лесу хорошо. И-и-ях~ Запах девственника~

— Сан Гун любит чистых.

— Сан Гун любит чистых.

— Оставайся подольше. Нюх-нюх, чистый запах.

— Оставайся подольше. Нюх-нюх, чистый запах.

Голоса, источник которых невозможно было определить, эхом раздавались отовсюду. Одни и те же фразы повторялись дважды. Словно лесу и правда это нравилось, внезапно поднялся ветер, и деревья разом закачались. Это было не столько величественно, сколько гротескно, даже на взгляд Хи Са. Токкэби веселились. Хон Ём Ран, слушая этот оглушительный гул голосов, называющих его девственником со всех сторон, посмотрел на Хи Са сухими глазами. На его лице не было ни капли стыда.

— Это ты им разболтала, госпожа?

— К-как бы я узнала, что ты девственник?

— Пахнет, пахнет.

— Пахнет, пахнет.

Хи Са уставилась куда-то вдаль. Токкэби не остановятся, даже если она попросит. Вместо неё ответили духи, хихикая и твердя про запах. Она смотрела ещё дальше. Если просто стоять с расфокусированным взглядом, токкэби станет скучно, и они перестанут. Она надеялась, что Хон Ём Ран это поймёт.

— Может, мне хуй достать и показать, чтобы вы заткнулись?

— Мы по запаху знаем.

— Мы по запаху знаем.

— Но посмотреть хотим.

— Но посмотреть хотим.

Однако он был мужчиной, который не уступит даже демонам. Хон Ём Ран провёл языком по щеке и криво ухмыльнулся. Раз говорят про запах, значит, догадка есть. Хи Са, которая старательно смотрела вдаль, не выдержала и низко опустила голову, даже не дожидаясь его вопроса.

«Ишь ты?»

Прямо сейчас объектом насмешек был он, но Хи Са не могла поднять глаз, отчего Хон Ём Ран лишь усмехнулся. Голова начинала болеть. Токкэби, как она и говорила, похоже, не собирались открывать путь. Нужно искать другой способ. Он снова затащил Хи Са внутрь пещеры.

Шумные голоса духов смолкли, как по волшебству, стоило им скрыться.

Лес вновь погрузился в тишину, словно потеряв интерес.

— Смеялись надо мной, а почему стыдится госпожа?

Он отпустил её, и она так и застыла на месте. Хон Ём Ран подтолкнул её обратно к тюфяку.

Поставил лампу, стоявшую на полу, обратно на маленький столик.

— Так токкэби не уговоришь…

— Госпожа, зачем вы говорите со слугой на «вы»? Я же сказал: я ваш слуга, пока не выйду из этого леса.

Найдется ли в мире более неудобный слуга?

Хи Са закатила глаза. Она осмотрела пещеру, которую знала наизусть и могла бы пройти с закрытыми глазами. Хон Ём Ран наблюдал за её лицом, пока она делала вид, что занята осмотром. Щеки слегка порозовели от того, что она съела его волосы, пусть и с мышиный хвостик. Точнее будет видно утром, но, по крайней мере, она больше не сгибалась от голода.

— Угу.

Раз уж молодой господин так хочет поиграть в слугу.

Хи Са ответила неопределённо. Ясно же, что он не выдержит и скоро снова превратится в страшного господина, лишь притворяющегося слугой. Она просто села на мягкий, уютный тюфяк. Посидела немного и захотела лечь. Хон Ём Ран, скрестив руки, наблюдал за ней.

Могла бы сразу сесть, зачем ноги мучить.

Хорошо, что он отказался от женьшеня. Если бы он съел тот женьшень, то стал бы ещё более неистовым, и Хи Са бы с ним точно не справилась.

Скоро она снова проголодается, но чувство сытости было приятным. Хи Са погладила свой плоский живот через ткань турумаги.

— Госпожа получила что хотела и, похоже, довольна.

Хи Са, которой хватило ума не говорить вслух, что ей хорошо, снова поднесла палец ко рту.

— Руки.

Коротко и резко скомандовал Хон Ём Ран. Палец замер у губ. Она скосила глаза и посмотрела на него снизу вверх. Опять он смотрит на её руки. Видимо, его это сильно раздражает. Она опустила длинные рукава турумаги, полностью скрыв кисти.

— Ещё раз поднесёшь руки ко рту — свяжу. Чтобы есть, нужен только рот, руки тебе без надобности.

Хон Ём Ран был мужчиной, способным на такое, поэтому Хи Са покорно кивнула.

— Когда госпожа входит в лес, проход открывается. Верно?

— Угу.

— Тогда с завтрашнего дня нам придётся ходить вместе. Вы не против?

Временный «слуга» давил на хозяйку. Хотелось сказать, что это бесполезно, но тогда завтра он не даст волос. Хи Са просто кивнула.

— Отлично. А теперь спать, госпожа.

Только когда «слуга» великодушно разрешил Хи Са спать, она смогла закрыть глаза.

Стоило голове коснуться подушки, как она уснула. Тёплый тюфяк подарил ей безмятежный сон. Хи Са, привыкшая спать где попало — на куче листьев, на голом полу пещеры или на ветке дерева, — на мягком тюфяке спала ещё крепче. Сегодня она была сыта, поэтому смогла уснуть, забыв даже о страшном Хон Ём Ране рядом.

Послышалось ровное дыхание.

Хон Ём Ран с бесстрастным лицом смотрел на Хи Са, которая совсем недавно убегала сверкая пятками, а теперь спала перед ним абсолютно беззащитно.

Видимо, она где-то мылась: несмотря на лохмотья вместо одежды, лицо у неё было чистое, без единого пятнышка грязи.

Он достал из-за пазухи мешочек с благовониями, который Хи Са в спешке забыла. Ему казалось, что от него будет пахнуть тем горьковато-сладким медовым запахом, но нет. Он подбросил мешочек и поймал одной рукой. Внутри были только мускус и сушёные хризантемы. И ещё крошечный, с мизинец, серебряный нож ынджандо.

Тэк. Тэк.

Это стало новой привычкой Хон Ём Рана за те два дня, пока Хи Са отсутствовала.

Подбрасывать и ловить этот единственный оставленный ею предмет.

— Почему ты так злишься?

Остальное он почти не помнил. Но этот вопрос, заданный кем-то когда-то, часто всплывал в памяти.

На самом деле, он всплывал каждый раз, когда гнев застилал глаза. Это воспоминание не из столицы. Значит, из этой деревни. Спрашивать разъярённого человека, почему он злится — вряд ли на это можно получить внятный ответ.

Хон Ём Ран привычно отмахнулся от этого воспоминания.

Сказать ему такое могла разве что покойная мать, так что он считал, что это её слова. Даже злясь, он вспоминал эту фразу и на мгновение успокаивал дыхание.

— Сан Гун, токкэби, нечисть… полный набор, блядь.

В этой горе собралось всё, что только можно. И при этом деревня мирная и процветает день ото дня.

Неудивительно, что суеверия здесь так сильны. Увидев Хи Са своими глазами, услышав голоса токкэби и увидев, как закрывается лес, он уже не мог называть это просто суеверием. Абсурд. Судя по тому, как часто поминают Сан Гуна, скоро и он сам явится.

И как после этого гарантировать, что он не какая-нибудь очередная нечисть?

Зря он вернулся.

Надо было развернуться и уехать, как только он увидел кислое лицо отца, узнавшего, что сын вернулся с победой на экзамене, а не с новостью о женитьбе на принцессе.

Шурх.

Хи Са повернулась во сне.

Рукав задрался, открыв взгляду покрытую волдырями руку.

Спит как убитая, даже боли не чувствует. Хон Ём Ран молча смотрел на эту уродливую руку. Кожа на тонких пальцах вздулась. Волдыри налились жидкостью. Внезапно захотелось протянуть руку и лопнуть их.

Если не сделать этого сейчас, завтра Хи Са проснётся и, забыв о предупреждении, снова изгрызёт их в кровь. Хон Ём Ран коротко вздохнул. Порывшись в мешочке одной рукой, он достал ножичек. Открыл лампу, подержал лезвие над огнём, пока кончик не раскалился докрасна.

Огромный мужчина подошёл к ней ещё тише, чем двигалась сама Хи Са, и опустился на колени перед ней.

Взял её за руку — она даже не шелохнулась. Тонкое запястье, которое можно обхватить пальцами одной руки с запасом.

Острым кончиком ножа он равнодушно проколол волдыри один за другим. Тэк-тэк. Жидкость потекла по пальцам. Без сожаления оторвав ленты от своей одежды, в которую переоделся сегодня, он обмотал каждый палец Хи Са.

Синие лоскуты обвили её пальцы.

Руки, которые никогда не работали. Если бы она их не грызла, они были бы тонкими и красивыми.

Хон Ём Ран больше не думал об этом. Спрашивать нечисть, кем она была раньше — глупее не придумаешь. Он перевязал руки только потому, что не хотел на них смотреть. Если бы он увидел, как она снова раздирает их зубами, это бы действовало ему на нервы.

Хон Ём Ран отстранился.

Во сне Хи Са потянулась рукой ко рту.

— …Тьфу.

Вместо мягкой кожи на зубах скрипнула ткань, и она сквозь сон выплюнула палец.

И продолжила спать, не просыпаясь. Видимо, решив, что это несъедобно, она больше не тянула руки в рот, а просто свернулась калачиком ещё плотнее. Щека прижалась к тюфяку, губы смешно выпятились. Соп-соп, она дышала как ребёнок.

Когда он держал её за запястье, он чувствовал пульс.

Слабое тепло. Она определённо живая. Именно поэтому Хон Ём Ран оставил ей шанс и не зарубил её.

Проклятый лес. Зря он сюда вошёл. Знай он, что не сможет выйти, ни за что бы не сунулся. Слухи не ходили только потому, что ни одна жертва раньше не пыталась сбежать. Все они приходили сами, жаждая богатства.

Нечисть, дающая богатство за волосы.

Если слух пройдёт, люди выстроятся в очередь перед пещерой, желая стать жертвой.

Значит, она тайком воровала волосы, пока они спали. Хон Ём Ран вспомнил, как Хи Са кралась к нему. И как она испугалась, когда он проснулся, и упала на задницу.

— И зачем ты так живёшь?

В конце концов Хон Ём Ран задал спящей Хи Са вопрос, на который не было ответа.

Какая привязанность к этому миру заставляет её влачить существование, поедая человеческие волосы?

Разумеется, ответа он не получил.

Для посланницы Сан Гуна она слишком жалкая, даже токкэби её не слушаются. Наоборот, токкэби издевались над ним и над ней, стоящей рядом. Чем ниже она опускала голову, тем злее становились их шутки.

Похоже, она просто случайно поселилась в этом лесу и стала мальчиком для битья у местных духов.

При мысли о том, как над Хи Са потешаются всякие странные твари, настроение испортилось окончательно.

А Хи Са, не ведая об этом, сладко спала, не покидая пределов тюфяка. Для неё это был сытый и сладкий сон.

Глава 14

— Вставай, госпожа.

Услышав сквозь сон слово «госпожа», Хи Са расплылась в улыбке. Ей понравилось, как её назвали. Улыбка сама собой заиграла на губах.

— Улыбаешься? Лучше встань по-хорошему, пока я добрый.

Стоп, а разве «госпожа» — это ругательство? Странно, что это звучит как брань. Хи Са с трудом разлепила сонные веки. Последние два дня она спала на дереве урывками, поэтому смертельно устала. Перед глазами маячил размытый силуэт мужчины. Осознав, что это Хон Ём Ран, она тут же проснулась.

Во сне это звучало приятно, но из уст Хон Ём Рана слово «госпожа» отдавало странным привкусом.

— Вижу, снился хороший сон?

Красивый мужчина широко улыбался и спрашивал так дружелюбно, словно вовсе не он только что будил её с угрозами. Хи Са, не чуя подвоха, улыбнулась в ответ и кивнула.

— Угу.

Он предупреждал не говорить с ним формально, поэтому она ответила на «ты», как он и велел.

Видя, как послушно и светло она отвечает, Хон Ём Ран молча принялся рыться в узлах с вещами.

«…Сумасшедший ублюдок, он и правда решил выдать меня замуж».

Узлы с одеждой, которые собрал слуга по приказу «заплатить вдвойне», представляли собой то ещё зрелище. Сейчас Хон Ём Ран перебирал уже третий узел. Там были цвета, которые в столице носят разве что бездельники-гуляки: от того самого жёлтого турумаги до нежно-персикового, ярко-розового… Синих тоже было в избытке: светло-голубой, тёмно-синий, индиго. Когда в конце показался алый халат, Хон Ём Ран заскрипел зубами.

Ему хотелось разорвать всё это в клочья, но он сдержался и вытащил жёлтый турумаги.

— Надевай.

— У меня снова новая одежда?

— Да, госпожа. Переодевайтесь.

Поскольку штаны ей всё равно не подойдут, он протянул ей и свою кофту-чогори. Лучше так, чем носить турумаги на голое тело. Отдав одежду, он даже не обернулся. Звук шуршащей ткани, когда она переодевалась, действовал ему на нервы. Стараясь не обращать внимания, Хон Ём Ран накинул на себя турумаги спокойного тёмно-синего цвета. Затянув пояс с мечом, он обернулся и увидел сияющую Хи Са, которая уже успела переодеться.

— Это новая одежда! Красивая. Спасибо, Ём Ран.

— …Не стоит благодарить холопа, госпожа.

Она радовалась ярко-жёлтому халату, который волочился по полу, так искренне, что это даже пугало. Под халатом была его кофта, так что, по крайней мере, тело не просвечивало, как в прошлый раз. С таким невинным лицом радоваться цвету, который он ненавидел…

Ладно, пусть лучше она превратит его в тряпку в лесу, чем он сам будет рвать его здесь.

Он оторвал длинную ленту-завязку от одного из ненужных пёстрых халатов. И связал своё запястье с запястьем Хи Са. Чтобы она снова не сбежала в лес. Наблюдая, как он связывает им руки, Хи Са сжимала и разжимала забинтованные пальцы, чувствуя неудобство.

— Это ты сделал?

— Я же говорил: ещё раз потянешь руки в рот — свяжу.

— Я думала, ты свяжешь мне руки, как преступнику.

Увидев, как она протянула обе руки вперёд, словно для кандалов, он усмехнулся.

— Нахваталась же ты где-то…

Он потянул за ленту на запястье. Хи Са послушно последовала за ним. Расстояние между ними было всего два-три шага — ровно столько, чтобы он мог в любой момент дёрнуть её к себе, если она вздумает выкинуть номер.

— Иди вперёд.

В углу пещеры было небольшое углубление, куда стекала вода со стен.

Вода была чистой, видимо, рядом протекал ручей, и Хон Ём Ран каждое утро кое-как умывался ею. Его мокрые волосы ещё не высохли. На самом деле ему было непривычно с короткими волосами. Но он сам их отрезал, не сдержав гнева, так что винить было некого.

— …Завтрак… А завтракать мы не будем?

Хи Са, послушно идущая следом, увидела его мокрые волосы и осторожно закинула удочку.

— А, так вам теперь трёхразовое питание подавай?

— Мне тоже нужны силы, чтобы двигаться…

Ишь ты, какие мы хитрые.

Раньше ей хватало пары волосков, украденных пока человек спал, а стоило проявить немного снисхождения — требует кормить три раза в день. Поняв, что её раскусили, Хи Са сжалась и пробормотала что-то невнятное, на что Хон Ём Ран нахмурился.

— Если уж наглеешь, так наглей до конца. Скажи: «Эй ты, дерзкий холоп, а ну подставь башку!»

Если она так скажет, эта самая башка, скорее всего, прилетит ей в лицо. Но, если вслушаться, отказа он не давал. Лицо Хи Са просияло. Глаза заблестели от предвкушения. В утреннем свете её лицо казалось ещё более отчётливым, чем в пещере.

— Не дыши мне в ухо.

— Угу-угу.

— И не чавкай.

— Угу.

Голова Хон Ём Рана медленно приближалась. Кожа мужчины, только что умывшегося, была влажной. Он смотрел ей прямо в глаза и давал указания, но, слушая следующее, она почему-то забывала предыдущее. Хи Са просто кивала.

Хон Ём Ран легко вздохнул и опустил взгляд.

Разглядывая кончики его ресниц, Хи Са вдруг с опозданием поняла, что его ухо уже прямо перед её носом. Она сунула мокрые волосы в рот и посмотрела на него. Она помнила только то, что нельзя дышать, поэтому терпела изо всех сил, но когда волосы начали таять во рту, она достигла предела и резко отстранилась. Видимо, при этом она задела их зубами, потому что с треском ту-ду-дук выдрала клок волос с виска.

— Ай…

— Ха-а, ха-а, ха-а, ха-а.

Хон Ём Ран не смог сказать ей ни слова. Не успел он возмутиться: «Я тебе голову подставил, а ты кусаешься?», как она начала дышать как загнанная лошадь, торопливо доедая остатки волос. Ей сказали не дышать, вот она и терпела до последнего, а теперь судорожно хватала воздух.

— Просто… просто дыши, госпожа. Так будет лучше.

Он легонько толкнул её в лоб одним пальцем.

— Угу!

Если бы она не ответила, он бы её отругал. Хон Ём Ран потрогал волосы на виске. Затем отвернулся от Хи Са и усмехнулся. Звук того, как она, сдерживаясь изо всех сил, потом судорожно выдыхала, всё ещё стоял в ушах.

— Нам туда?

— Зачем меня спрашивать? Идите куда хотите, госпожа.

Дорога сама появится.

Хи Са пошла вперёд, как велел Хон Ём Ран. В лесу, где были только густые заросли, начала появляться тропинка. Его догадка оказалась верной. Лес не преграждал путь Хи Са. Связанная рука, видимо, беспокоила её, потому что она то и дело оглядывалась назад.

Каждый раз он высокомерно кивал ей подбородком: иди, мол.

Поначалу она оглядывалась, но вскоре перестала. Она просто шла, куда глаза глядят. Останавливалась, чтобы рассмотреть полевые цветы, чудом выросшие в тени, долго провожала взглядом бурундука, который с желудем во рту взбирался на дерево.

Ей сказали искать дорогу, а она разглядывала всё подряд.

В какой-то момент Хон Ём Ран отчётливо понял: она забыла о нём. Она не замечала ни ленты на запястье, ни его, идущего сзади, и вела себя как обычно. Хон Ём Ран невольно узнал всё о том, как Хи Са гуляет по лесу.

И всё же он её не торопил.

Он знал: если оставить её в покое, она непременно выведет их к привычному месту — к священному дереву.

Тогда он просто развяжет ленту и вернётся домой. Ноги сами несут туда, где привычно. Ему нужно просто подождать.

Топ.

Босая нога Хи Са наступила на замшелый камень и соскользнула.

Это случилось потому, что она постоянно наступала на подол длинного турумаги. Края жёлтого халата уже были в зелёных пятнах от травы, порваны о камни и ветки. Теперь понятно, почему она всегда выглядела как оборванка.

Даже поскользнувшись и, вероятно, подвернув ногу, Хи Са не остановилась.

Она шла так, словно должна увидеть всё в этом лесу, чтобы успокоиться.

— Госпожа.

Нужно оставить её в покое. Он знал, что должен позволить ей вести его к знакомому месту, но всё же окликнул.

— А?

Она рассматривала орхидею, пробившуюся сквозь скалу, слегка приподняв больную ногу, и обернулась. Она с удивлением обнаружила Хон Ём Рана, о котором, оглянувшись пару раз в начале, благополучно забыла. Её лицо озарила сияющая улыбка.

Она улыбалась так, словно говорила: «О, ты был здесь?» Почувствовав себя полностью отчуждённым и проигнорированным, Хон Ём Ран в тот же миг дёрнул за ленту. Их разделяло всего пара шагов. Оставить его за спиной и отвлечься на ерунду? Невероятно.

Хи Са безвольно потянулась за лентой.

Его одежда была ей безнадёжно велика. Хон Ём Ран с каменным лицом опустился перед ней на одно колено.

Схватив уже изодранный подол турумаги, он с силой дёрнул.

Рр-р-рык—

Ткань разорвалась в районе щиколоток. Он оторвал подол по кругу, укоротив халат ровно настолько, чтобы она больше не наступала на него. Взору открылись худые босые ноги, покрытые ссадинами. Одна лодыжка уже распухла. Хон Ём Ран нажал на неё пальцем.

— Ай!

— Зачем идёшь, если больно?

Глава 15

Его слова звучали странно. Он спрашивал о том, о чём никто и никогда не спрашивал Хи Са. Хон Ём Ран не вставал с колена. Он продолжал смотреть на её ступни. Ногти на пальцах ног, которые несколько раз сходили и отрастали заново, были кривыми. Пальцы ног были такими же некрасивыми, как и на руках. Но Хон Ём Ран почему-то упорно находил и разглядывал всё самое уродливое в ней.

— Кто-то может заблудиться или пораниться в лесу. Если я остановлюсь, я могу этого не заметить.

— Тебе-то какое дело? Кто ты такая? Всего лишь нечисть.

Последнюю фразу Хон Ём Ран сказал скорее самому себе. Она — нечисть. Существо, которому не должно быть дела до людских жизней. Под ярким солнцем Хи Са, чьё лицо порозовело после того, как она съела его волосы, с нежностью оглядывала окрестности. Она проверяла, не погибли ли полевые цветы за ночь, не сломал ли ветер ветки, достаточно ли желудей упало, чтобы белки пережили зиму.

У нечисти, какой он её себе представлял, не могло быть такого взгляда.

Она же нечисть. Нечисть, которая жрёт чужие волосы.

— Я люблю людей.

— Поэтому ты питаешься энергией тех, кого любишь?

С сарказмом переспросил Хон Ём Ран на её жизнерадостный ответ. Он поднял голову и посмотрел на Хи Са. В его прищуренных глазах горел гнев, причины которого были неясны, но он явно был зол.

— Почему ты вдруг разозлился? Потому что я не отвела тебя в деревню?

На её вопрос, почему он зол, у Хон Ём Рана возникло странное чувство дежавю. Он прищурился ещё сильнее.

— Потерпи здесь сто дней. Ничего плохого не случится. Время пролетит быстро, очень быстро.

Она говорила так, словно эти сто дней нужны не ей, чтобы насытиться энергией ян, а ему самому. От этой нелепости Хон Ём Ран с силой сжал её больную лодыжку.

— Это для меня? Это всё ради тебя, госпожа.

Его волосы были так близко, что стоило протянуть руку — и коснёшься. Хи Са неосознанно потянулась и легонько погладила кончики его волос. Из-за ткани, намотанной на пальцы, она не почувствовала их мягкости. Рука, больно сжимавшая её лодыжку, в этот момент разжалась.

— Разве?.. Ну, как знаешь.

Он злится, но даёт новую одежду. Злится, но сам рвёт подол, чтобы ей было удобно ходить. Злится, но крепко перевязывает лодыжку оторванной тканью. Хи Са закусила губу, чтобы сдержать улыбку.

Где ещё в мире найдётся мужчина, чьи злые слова так расходятся с добрыми делами? Мужчина, который в первый же день уступил ей свою постель. Но Хи Са знала, что если указать ему на это, он вспыхнет как порох, поэтому промолчала.

— Я никогда ни с кем не гуляла, поэтому забыла, что ты идёшь сзади.

Когда Хон Ём Ран, перевязав ей ногу для удобства ходьбы, встал, она сама потянула за ленту, связывающую их запястья.

— И что с того?

— Было бы здорово идти рядом.

— Просто продолжайте забывать и идите своей дорогой, госпожа.

Он шёл так бесшумно, что она и правда забыла о нём. Она привыкла гулять одна, поэтому и сейчас чувствовала себя одиноко. У Хон Ём Рана был свой умысел, причём совершенно очевидный, но она сделала вид, что не замечает. Она старалась не сближаться с жертвами. Жертвы обычно боялись её или чувствовали дискомфорт. Иногда попадались такие, как Хон Ём Ран, кто догадывался о её присутствии, но они изо всех сил старались делать вид, что ничего не знают, а в конце получали богатство, благодарили и уходили.

Ему не нужны богатства. Как же он попрощается с ней, когда придёт время спускаться в деревню?

Внезапно ей стало любопытно, и она снова обернулась на него, идущего следом.

— Иди нормально.

Сказал Хон Ём Ран, нахмурившись, когда увидел, что она идёт спиной вперёд, глядя на него.

— У меня и на затылке глаза есть, так что всё в порядке.

— Ага, конечно.

Он усмехнулся её нелепой похвальбе. И, разумеется, Хи Са, идущая задом наперёд, на что-то наступила и полетела навзничь. Хон Ём Ран рефлекторно дёрнул за связывающую их ленту. Белая рука взмыла в воздух. Колени с глухим стуком ударились о землю. Ему едва удалось удержать её от падения на спину.

— Ай…

— Ай? Ты же говорила, у тебя глаза на затылке, а теперь «ай»?

— …Колени больно…

— Блядь, ну ты даёшь.

Ругательство вырвалось само собой. Нечего было выпендриваться. Только что подвернула лодыжку, а теперь снова калечится на ровном месте. Хон Ём Ран потерял дар речи от того, как его мелочное раздражение вырвалось наружу неудержимым потоком.

Чёрт побери, что это такое?

Если бы отец отправил его не к наставнику в столицу, а нашел Хи Са и поручил ей заботу о нём, Хон Ём Ран, возможно, вырос бы терпеливым, как того хотел отец. Но столица была центром разврата и насилия, и Ём Ран не был тем, кто просто сидел под крылом учителя. Насмотревшись на всякий сброд, он с каждым днём становился всё более жестоким.

Несмотря на его грубый тон, лицо Хи Са почти не изменилось.

Встретившись с ним взглядом, она неловко улыбнулась. Увидев эту улыбку, от которой у любого человека внутри всё перевернулось бы, Хон Ём Ран с раздражением понял, что ей действительно больно.

— Покажи.

Хи Са, всё ещё стоя на коленях и держась за его руку, неловко прикусила верхнюю губу. Видимо, ей всё же было стыдно, что она упала сразу после того, как похвасталась глазами на затылке.

— Всё нормально!

Она с силой напрягла ноги и резко вскочила. Хон Ём Ран, который как раз наклонился, чтобы осмотреть её колени, едва успел отпрянуть — ещё чуть-чуть, и её макушка снесла бы ему челюсть.

— Да ты издеваешься…

Почему он снова разозлился, Хи Са не поняла. Она встала и бодро зашагала вперёд. Чувствовала, как по коленям течёт кровь, но это было терпимо. Пройдя пару шагов, она остановилась, потому что не могла идти дальше. Хон Ём Ран не шёл за ней. Хи Са склонила голову набок. И уставилась на него непонимающим взглядом.

По-под жёлтого турумаги текла кровь. На месте, которым она ударилась о землю, расплывалось красное пятно размером больше его кулака. И при этом она упрямо твердит, что всё в порядке, и пытается идти. Хон Ём Ран просто опешил.

Что он вообще здесь делает? Только что перевязал лодыжку, а теперь она уже хлещет кровью из коленей.

— Ха…

Он глубоко вдохнул и выдохнул. Иначе он бы просто наорал на неё. Спорить с ней бесполезно — она всё время огрызается. И при этом странным образом втягивает его в свои игры так, что он не может сказать то, что хочет.

Он думал, она на уровне деревенской дурочки, но она, пожалуй, поумнее того шамана будет.

— Ручей рядом есть?

— Угу.

Чем плестись за ней, пока она еле ковыляет, быстрее будет отнести её самому. Хон Ём Ран подхватил Хи Са на руки. Одной рукой под колени, другой — за спину. Он почувствовал на себе её пристальный взгляд снизу. Но Хон Ём Ран принципиально не смотрел на неё.

— Куда идти?

— Туда…

Уродливый забинтованный палец указал направление. Как только он пошёл с ней на руках, лес расступился, открывая дорогу. Вскоре послышался шум воды. Это был не просто ручей, а место с небольшим водопадом.

Ш-ш-ш-ш—

Струи воды с шумом падали в глубокую заводь — Йонсо (Драконью заводь). Оттуда поток устремлялся куда-то вдаль. Хон Ём Ран опустил Хи Са на плоский камень у края заводи. Раз уж начал рвать одежду, он оторвал ещё кусок от подола её турумаги, намочил его в воде и отжал.

— Подними подол.

Хи Са без лишних слов послушно задрала одежду.

Открылись оба колена, разбитые в мясо. Он приложил к ним холодную мокрую ткань. Видимо, ей было больно, потому что она слегка поморщилась, но ни звука не проронила. Даже когда он специально надавил на рану посильнее, она стерпела.

— Смотри под ноги, когда идёшь. И так ходить толком не умеешь. Не действуй людям на нервы.

— Ты злишься из-за меня? Почему?

— Потому что госпожа по-дурацки шлёпнулась на глазах у своего холопа.

Саркастично бросил Хон Ём Ран. Даже сквозь его язвительность Хи Са едва сдерживала смех, радуясь слову «госпожа». Какой же он всё-таки принципиальный. Даже язвя, он признавал своё поражение в споре и добровольно играл роль слуги.

Сказано — сделано.

Даже если этот слуга невоспитанный, грубый и неблагодарный.

— Вот поэтому и надо было идти рядом, когда я звала.

— Как же холоп посмеет идти рядом с госпожой?

P.S. Переходи на наш сайт, там больше глав (до 60 главы)! boosty.to/fableweaver

Глава 16

Хлюп.

Смоченная водой шёлковая ткань снова прижалась к ране. От воды рану щипало и саднило. Но Хи Са, зная, что если оставить как есть, всё само заживёт, особо не переживала. Пока она разглядывала свои раны, взгляд упал на его волосы, слегка упавшие на лицо. Над заводью Йонсо стояло солнце, и волосы, напитавшись энергией ян, блестели и переливались. Будь они длинными, это было бы ещё красивее.

— Чего уставилась? Обед тоже подать прикажешь?

Спросил Хон Ём Ран с недовольным видом, лишь скосив на неё глаза.

Казалось, он знал, что она пялится на его волосы. Голод всегда мучил Хи Са. Не может быть, чтобы она не хотела есть. Она хотела бесстыдно кивнуть на его вопрос, но вид мужчины, уверенно сидящего под ярким солнцем, был ей по душе.

Настолько, что она могла стерпеть и стыд, и голод.

— Смотрю, потому что красиво.

Когда солнце нависает над заводью, несмотря на пугающую глубину, вода вокруг сияет. Иссиня-чёрные волосы Хон Ём Рана напоминали эту заводь. Они так блестели на солнце, что их глубину невозможно было постичь. Оступишься — и провалишься в бездну.

Однажды, упав в эту заводь, Хи Са просто замерла. Ноги не доставали до дна. Она не барахталась, пытаясь выбраться или спастись. Но стоило расслабить тело, как оно само всплыло на поверхность, даже не коснувшись дна.

— Какой толк от красоты еды?

— А пословица «красивый рисовый пирожок и есть приятно» зачем тогда существует?

— Ты посмотри на неё, про пирожки она рассуждает.

Нет, ну вы гляньте. Ни разу не смолчит. Он был поражён тем, как она, сравнивая его волосы с пирожками, нагло ухмыляется. А сама ведь будет смирно жевать то, что дадут, и не пикнет.

— Можно потрогать?

— …Вырвешь хоть волосок — будешь голодать три дня, госпожа.

Хон Ём Ран, всё ещё помня, как она обвела его вокруг пальца и удрала с волосами, произнёс это зловещим тоном. Видимо, его взгляд и слова заставили её оробеть, но разрешение она всё же услышала, потому что потянулась к нему. Ленты, которыми он вчера перевязал ей пальцы, наполовину развязались, и к нему приближались её изуродованные, уродливые пальцы.

Шурх.

Словно дунул лёгкий ветерок. Только спустя мгновение он понял, что это рука Хи Са коснулась его волос. Хи Са отняла руку, которой только что гладила его волосы, и заворожённо посмотрела на свою ладонь.

— Госпожа, вы издеваетесь?

Как бы он ни старался не обращать внимания, эта фигня его бесила.

Она специально это делает? Он злился, но, глядя на лицо Хи Са, понимал, что злого умысла нет, и злость утихала.

— А?

— Ты это называешь «потрогать»? Трогай нормально. Раз уж объявила войну, делай всё как следует.

Ж-ж-жих.

Процедил он сквозь зубы, снова окуная окровавленную тряпку в воду и выжимая её одной рукой. Хи Са, всё ещё переживая ощущение волос на своих больных пальцах, приоткрыла рот как дурочка. Но, боясь, что если не послушается, её выжмут как эту тряпку, она поспешно протянула руку снова.

Бум.

Хон Ём Ран сам ткнулся головой в её ладонь, словно боднул.

Её ладонь и пальцы наполнились его волосами. Нагретые солнцем, они были тёплыми. И гладкими, блестящими, мягкими. Глаза Хи Са сощурились от удовольствия. Это напоминало прикосновение к маленькому пушистому зверьку. Тело у него было огромным, а вот голова — маленькой.

Сколько можно трогать?

Пока Хон Ём Ран смирно подставлял голову, Хи Са осторожно, нежно перебирала пряди.

Когда волосы касались потрескавшихся кончиков пальцев, было немного больно. Но на лице Хи Са сияла безмятежная улыбка.

— Волосы тёплые.

Услышав её детский смех и эти слова, Хон Ём Ран проглотил фразу «хватит уже». Её пальцы касались самой кожи головы. Ощущение того, как шершавые пальцы прочёсывают волосы, было странным. Хон Ём Ран даже слугам не позволял прикасаться к своей голове. В последний раз кто-то гладил его по голове в глубоком детстве. Когда была жива мать, или…

Когда же ещё?

Хон Ём Ран нахмурился. Гладил ли его когда-нибудь отец?

Настроение внезапно испортилось, но прежде чем он успел сказать «убери руки», Хи Са сама отстранилась.

— Ну как, чувствует госпожа свою любимую энергию ян?

— Не знаю насчёт энергии, но отрезанных волос жалко…

Будь они длинными, они были бы ещё гуще и красивее.

— Что, думаешь, раз уж всё равно сжёг, мог бы отдать тебе?

— Было бы неплохо.

— О, ну вот и истинное лицо проглядывает.

Хи Са послушно закрыла рот. Потому что это была правда. Но тут ей стало обидно, и она сказала:

— Если бы ты отдал их мне, тебе бы не пришлось видеть меня сто дней.

— А, так теперь это моя вина?

Кто, спрашивается, выдрал волосы и исчез в лесу, не показываясь на глаза? Хон Ём Ран терпел сколько мог. Но когда Хи Са, которая наверняка наблюдала за ним, так и не появилась, он отрезал волосы и стал ждать.

— Это всё твой вспыльчивый характер. И зачем было сжигать такую драгоценность?

— А что мне было делать с тем, что обратно не приклеишь?

— …Я… Я же есть. Мне бы отдал…

— Ах ты…!

Он рявкнул так, что на мгновение перекрыл шум водопада. Хи Са от неожиданности вжала голову в плечи. Увидев это, Хон Ём Ран раздражённо взъерошил свои короткие волосы. Он не хотел её пугать.

— Госпожа, в тот момент между нами доверия было ни на грош… нет, ни капли, понятно?

Да и сейчас доверия нет. Токкэби попрятались по норам, а ему на шею свалилась эта нечисть по имени Хи Са, с которой глаз спускать нельзя. Нечисть, которая умеет только жрать волосы и не имеет никакой силы. Стоит отвернуться — она уже где-то поранилась и истекает кровью. Хон Ём Ран снова сжал тряпку в руке.

Назвал её в шутку «госпожой», а получил в нагрузку настоящую тепличную барышню, совершенно неприспособленную к жизни.

И это в лесу, полном камней, ям, колючих веток и обрывов.

— Его и сейчас нет.

— Хватит умничать.

Кровь на коленях Хи Са наконец остановилась. Со временем раны покроются уродливыми корками.

Не обращая на это внимания, она болтала ногами в воде Йонсо. Хон Ём Ран смотрел на её волосы, кое-как стянутые и полные листьев и веточек. Это раздражало его с самого начала прогулки, пока он шёл сзади.

На её слова «хватит умничать» он, надув губы, просто потянул её за волосы, пока она плескалась, отвернувшись от него. Её слабое тело тут же опрокинулось назад. И она упала прямо на бедра Хон Ём Рана, сидевшего в позе лотоса.

Хи Са растянулась под солнцем.

Бледная как призрак, она немного порозовела после того, как поела волос. Её кроткие черные глаза моргнули, глядя на него снизу вверх, не понимая, почему она вдруг упала. Встретившись с его недовольным взглядом, она застенчиво улыбнулась. Нечисть, не умеющая ничего, улыбалась.

Она даже не возмутилась, почему он дергает её за волосы, просто смирилась.

Ни жадности, ни злобы в ней не было и следа. Было даже смешно, что нечисть вот так лежит под солнцем.

— Побудь со мной всего сто дней.

Словно читая его мысли, сказала Хи Са.

Губы разомкнулись, обнажив ровные белые зубы.

— И что мне с того, что я буду с тобой?

— Здесь тихо, и никого нет.

Она говорила так, словно знала, что он ищет именно такое место. Везде было шумно. Он — сын заслуженного рода, и за ним всегда тянулся шлейф сплетен, близких к правде. Что в столице, что здесь — болтовня о нём не умолкала. Король никогда не приблизит их род к себе по-настоящему. Хон Ём Ран встретился взглядом с Хи Са, в глазах которой не было ни тени, ни тьмы.

— Здесь есть ты, нечисть.

Ты тоже, как и все остальные, обижаешься и злишься.

Ему хотелось увидеть, как Хи Са злится. Глядя ей в глаза, Хон Ём Ран съязвил. Как охотник, выискивающий малейшую тень или уязвимое место, он внимательно изучал её.

— Тогда я буду приходить только ночью, пока ты спишь, тайком есть и уходить.

Без тени обиды, совершенно серьёзно ответила Хи Са. Его мокрая, холодная рука накрыла её глаза. Беззвучная усмешка на мгновение коснулась губ Хон Ём Рана.

Глава 17

На мгновение ему показалось, что нечисть лучше людей. За такие крамольные мысли офицеру стоило бы отрубить голову, и возразить было бы нечего.

— Я не верю словам нечисти. Я должен убедиться, что ты не выкинешь какой-нибудь фокус у меня на глазах, так что даже не думай исчезать.

Не хитри.

Говоря это, Хон Ём Ран предупреждал Хи Са. Он слегка сжал руку, закрывавшую её глаза. Она лишь снова вжала голову в плечи и покорно кивнула. Ресницы Хи Са щекотали его пальцы, когда она моргала. Даже пойманная бабочка не трепетала бы крыльями так слабо.

Хон Ём Ран забыл, что уже довольно долго позволяет нечисти лежать у него на коленях.

Солнце было таким тёплым, а шум водопада — оглушительным. Но даже этот грохот, бьющий по ушам, был лучше эгоистичных людских голосов, поэтому Хон Ём Рану впервые понравилось это место.

***

Впрочем, это не значило, что он окончательно отказался от мысли спуститься с горы.

Настал день, когда слуга должен был принести припасы, но вместо того чтобы встретить его и проследить путь назад, Ём Ран обнаружил у входа в пещеру лишь сиротливо лежащие узлы. Из трёх узлов один был совершенно пуст.

По запаху он определил, что там были гречневое желе (мэмильмук), свинина и лепешки из сорго (сусутток).

— Ах вы ж, токкэби проклятые…

Они явно перехватили то, что он заказывал в письме.

— Ким Собан, спасибо за угощение.

— Ким Собан, спасибо за угощение.

Стоило Хон Ём Рану скрипнуть зубами, как откуда-то послышалось хихиканье.

— Впредь мы будем забирать всё, притворяясь Ким Собаном.

— Впредь мы будем забирать всё, притворяясь Ким Собаном.

Они имели в виду, что вообще не пустят слугу сюда, а будут сами забирать любимую еду. Хон Ём Ран вернулся в пещеру, неся только жалкие куски вяленого мяса, книги и узел с одеждой. Хи Са, видимо, услышав шум снаружи, уже проснулась и сидела на тюфяке, протирая сонные глаза.

Она осторожно поглядывала на него.

— Похоже, токкэби пошалили.

Вместе с вяленым мясом он просил прислать и сладости к чаю, но чайные листья, посуду и сладости они не тронули. Он целиком передал коробку со сладостями Хи Са.

— Ешь.

В прошлый раз он заметил, что она не то чтобы совсем не может есть человеческую еду. Особенно она любила сладкое, как ребёнок. Хи Са открыла коробку с безразличным видом, но тут же схватила одно лакомство, сунула в рот, и глаза её довольно сощурились.

— А почему я вдруг Ким Собан?

— Они всех называют Ким Собаном.

Хи Са пожала плечами. Для токкэби все люди — Ким Собаны, да и друг друга они так называют. Только женщину-токкэби звали по имени. Хи Са в мгновение ока умяла все сладости. Хон Ём Ран поманил её пальцем.

Только что наелась сладостей, а теперь судорожно глотает слюну.

Он развёл огонь и вскипятил воду, набранную в маленьком озерце внутри пещеры, чтобы заварить чай. Хи Са подползла к нему на коленях, но, едва сползла с тюфяка, тихо охнула. Хон Ём Ран цокнул языком, глядя, как она творит глупости, забыв про разбитые колени. Хи Са встала и подошла к нему. Хон Ём Ран смотрел на чайник, проверяя, не слишком ли сильно кипит вода. Казалось, ему нет дела до того, подходит она или нет.

И всё же всё его внимание было сосредоточено на её приближении.

Шершавая рука, покрытая заусенцами, ухватилась за отворот его одежды. Только так она могла заставить его наклониться. Делая вид, что поддаётся неохотно, он склонил голову, и его уха коснулись мягкие губы и тёплый вздох. Он велел ей не дышать, но, увидев, как она изнывает от желания, отменил этот приказ. Волосы под ухом натянулись, но не больно.

Маленький рот, не жадничая, захватил ровно столько, сколько нужно на один укус.

Волосы растаяли у рта и исчезли.

— Ха-а…

Удовлетворённый стон сорвался сам собой, когда голод на мгновение отступил. Она знала, что Хон Ём Рану это не понравится, но сдержать этот звук было выше её сил. Этот довольный вздох. Губы, снова скользнувшие по коже. Рука, сжавшая и отпустившая его одежду. Всё длилось лишь мгновение. Не успел он спросить, достаточно ли этого, как Хи Са уже отпрянула назад.

— Спасибо за угощение. Спасибо.

Чем больше он об этом думал, тем короче казался этот миг. Хон Ём Ран коснулся рукой места, где только что были губы Хи Са. Её тёплое дыхание всё ещё ощущалось на шее. Дыхание было сладким, потому что она наелась сладостей. «Надо было и мне попробовать хоть одну», — подумал он с сожалением, чувствуя этот приторно-сладкий фантомный след.

Токкэби писали на его вещах, что это для них, но то, что нужно было доставить, доставили исправно.

Из-за горьковатого запаха, исходившего от Хи Са, когда она была рядом, ему, не любителю чая, вдруг захотелось чаю. Возможно, в следующий раз захочется мёда.

Пока Хон Ём Ран потирал шею, Хи Са взяла кипяток и налила в чайник. И привычным движением бросила туда белый чай (пэкчха).

— Ты знаешь, как это делать?

Хи Са, заваривавшая чай, подняла на него глаза. Вид у неё был непонимающий. Хон Ём Ран, хоть и не увлекался чаем, был перфекционистом во всём и отсчитывал время заваривания. Он смотрел на Хи Са оценивающе.

И ровно в тот момент, когда белый чай раскрыл свой вкус, она процедила его через ситечко и разлила по маленьким чашкам. Видимо, она тоже собиралась пить — наполнились две чашки.

— Не знаю. Может, Паксу научил.

Белый чай был слишком дорогим удовольствием для шамана. Трудно было представить Паксу и Хи Са, чинно распивающих такой чай. Он поднёс к губам идеально заваренный напиток. Хи Са тоже, не скрывая удовольствия, поднесла чашку ко рту.

Беззвучно пригубив чай, она тихо опустила чашку на колени.

Столик был далеко, так что ставить было некуда. Кто-то научил её, как обращаться с чаем? Но Хи Са, похоже, не помнила этого. Когда она, насладившись вкусом, допила чай, у входа в пещеру мелькнула тень. Было ещё очень рано, рассвет едва занялся.

Хон Ём Ран вытянул руку перед Хи Са, задвигая её себе за спину. Его другая рука легла на рукоять меча.

— Тявк.

Раздался лай зверя. В пещеру вошла рыжая лисица. Видимо, опасаясь Хон Ём Рана, она не подходила близко и только лаяла. Хи Са оттолкнула его руку и вышла вперёд.

— Ты…

— Тявк-тявк.

Лиса снова тявкнула, глядя на Хи Са. Хи Са перевела взгляд с лисы на Хон Ём Рана. На её лице появилось выражение растерянности и тревоги, которого он раньше не видел. Хон Ём Рана охватило нехорошее предчувствие, но прежде чем он успел схватить её, она лёгкими шагами выбежала из пещеры.

— Эй!

Вокруг было темно. И этот проклятый лес сомкнулся, стоило Хи Са нырнуть в него. Хон Ём Ран выскочил следом, но едва он попытался схватить её, как она ступила на тропу, и он резко окликнул её. Не ответив и даже не оглянувшись на его зов, Хи Са исчезла.

Лес проглотил её.

И снова Хон Ём Ран остался один.

Мимо него, не спеша выйдя из пещеры, просеменила лисица и скрылась в темноте.

— Ким Собан, ты злишься?

Хон Ём Ран смотрел в темноту предрассветного леса, глотая чувство пустоты и ярости, направленное на Хи Са, убежавшую без единого слова. В этот момент над ухом раздался игривый голос. И Хон Ём Рану не потребовалось много времени, чтобы выхватить меч из ножен.

Вжи-и-их—

— Ой-ой.

Меч рассек пустоту.

Кто-то испуганно вскрикнул, но лезвие никого не задело.

— Кто здесь?

— Я Ми Ран. Токкэби Ми Ран. Токкэби, у которого есть имя.

— Покажись.

Коротко приказал Хон Ём Ран. От него исходила такая жажда убийства (сальги), что казалось, он зарубит её в тот же миг, как она появится. Ми Ран, цокая языком, смотрела на эту синеватую, волнующуюся ауру смерти. Как Хи Са вообще находится рядом с таким человеком? Она склонила голову набок. Если это весело, то ладно, но этот человек был слишком свирепым. Для токкэби он был сущим младенцем, но излучал такую сальги. Если его ещё немного отточить, он, пожалуй, станет самым страшным из людей.

А главное — он ударил точно в то место, откуда шёл голос, хотя не видел её.

Если бы Ми Ран не откинулась назад, ей бы пришлось туго.

Сердце колотилось. Сейчас все остальные токкэби были заняты тем, что прятали Хи Са, поэтому только она тайком пришла посмотреть на этого ладного человеческого мужчину.

— Тебя отвести к Хи Са?

P.S. Переходи на наш сайт, там больше глав (до 70 главы)! boosty.to/fableweaver

Глава 18

Ми Ран, так и не показавшись, быстро предложила то, чего мужчина желал больше всего. Токкэби всегда любили веселье. Заключить пари с человеком и повернуть всё в более забавную сторону — это было в их природе. Ми Ран не упустила такой шанс.

Человек, оставшийся один.

Исчезнувшая Хи Са.

От этого человека пахло огнём. Издревле не было такого человека с запахом огня, который бы не проливал кровь. Когда в стране случалась большая война, когда менялся хозяин трона, когда страна приходила в упадок — всегда впереди стояли люди с запахом огня. Алчные до крайности, сжигающие себя и готовые сжечь всю страну дотла.

Ми Ран была в восторге.

Давно она не встречала человека с таким запахом огня.

Раз здесь человек, способный на великие дела, значит, может случиться что-то интересное.

— Куда она пошла?

— Отвести тебя?

— С чего мне верить тебе, запершей меня в этом лесу?

Вжух—

Ещё один удар меча рассёк воздух. И снова точно туда, где была Ми Ран. Она отпрыгнула далеко за пределы досягаемости человеческого оружия. Сердце бешено колотилось. Это меч, дарованный королём. Меч, способный убивать и нечисть, и токкэби, так что нужно быть осторожнее.

— Я могу привести тебя туда, где ты увидишь Хи Са.

Хон Ём Ран сверлил взглядом пустоту.

Попытка не пытка. Если пойдёт один, всё равно эти твари заставят его ходить кругами.

— Веди.

Для того, кто просит об услуге, он был непростительно высокомерен.

Но видя, что он так же ведёт себя и с Хи Са, Ми Ран не обиделась. Ей было достаточно того, что это будет весело. Столкнуть этого огнедышащего человека с Хи Са — веселье гарантировано. Может, удастся увидеть, как мягкая и покладистая Хи Са выйдет из себя.

Лес расступился.

В противоположной стороне от той, куда убежала Хи Са.

Но Хон Ём Ран не стал задавать лишних вопросов и ступил на открывшуюся тропу.

***

— Вы… вы призрак или человек?

Дрожащий голос человека, измученного ночными блужданиями по лесу, достиг ушей Хи Са. Она ничего не ответила. Когда токкэби захватывали лес, всегда находились те, кто терял дорогу. Лиса, которая недолюбливала токкэби, иногда сама сообщала Хи Са: «Человек снова заблудился».

Она не могла тащить Хон Ём Рана к деревне.

А соврать ему означало бы тут же попасться, поэтому Хи Са бросилась прочь, не раздумывая.

Надо было быть внимательнее. Она слышала хихиканье токкэби, которые всю ночь издевались над человеком. Этот звук слышала только она, не человек, поэтому Хи Са лишь вздохнула.

— Ы-ы-ы, у меня старая мать и маленькая дочь. Пощадите, пощадите.

Она молча смотрела на него с расстояния в двадцать шагов. Затем двинулась первой.

Пройдя шагов пять, она обернулась и увидела всё ещё рыдающего мужчину. Она остановилась и ждала, пока он не пойдёт следом. Сомневаясь и озираясь, мужчина наконец поплёлся за Хи Са.

— Эй, девица… вы человек? Вы точно человек?

Важно ли сейчас, человек она или нет?

Каждый раз заблудившиеся спрашивали её об этом. Когда начало светать и солнце коснулось земли, мужчина перестал спрашивать. Если бы она была призраком, то уже давно исчезла бы.

Хи Са остановилась перед священным деревом.

— Деревня! Это деревня! Спасибо. Как мне отблагодарить вас за эту милость, спасибо вам.

Увидев деревню, мужчина радостно миновал священное дерево и побежал к первым домам. Обернувшись, чтобы поблагодарить Хи Са, он обнаружил, что там никого нет. Торговец, обошедший с котомкой всю страну, с лицом человека, одержимого духами, звал: «Девица, девица!», но Хи Са уже исчезла.

***

Место, куда токкэби Ми Ран привела Хон Ём Рана, оказалось вершиной крутого утёса, с которого открывался вид на всю деревню. Спустившись с этого утёса и пройдя через небольшой лесок, можно было выйти к священному дереву. Внизу виднелась знакомая деревня, где там и сям горели огни. И Хон Ём Ран прекрасно видел, как Хи Са провожает какого-то заблудившегося мужчину до священного дерева.

Утёс был довольно высоким.

Прыгать отсюда было смертельно опасно, и Ём Ран понял, почему токкэби выбрала именно это место.

Они делают всё, чтобы он не вернулся в деревню. От этой мелкой уловки уголок его рта криво пополз вверх.

Какая-то нечисть, а его держит в лесу взаперти, тогда как чужака послушно провожает до самой деревни.

В этом разница между отношением к жертве и к обычному человеку?

Хон Ём Ран смотрел на Хи Са ледяным взглядом, когда она вдруг резко вскинула голову. И вздрогнула так, словно увидела призрака. Хон Ём Ран с улыбкой помахал ей рукой с вершины утёса.

Хи Са побежала к нему той же лёгкой поступью, какой убегала. Сверху было отлично видно, как лес расступается перед ней. Хон Ём Ран стоял на краю и спокойно ждал.

— К-как ты…?

— Токкэби привёл.

— Человек заблудился и…

— И ради какого-то мужика, которого ты даже в лицо не знаешь, ты бросила меня и ушла?

— Это…

— Бросила меня, свою жертву?

Высокомерно спросил Хон Ём Ран. Ему было любопытно, почему она, не способная прожить без его волос и голодающая, провожает в безопасность незнакомца.

— Нельзя, чтобы человек умер, заблудившись здесь.

— Какое тебе дело, сдохнет он здесь или нет?

Хон Ём Ран шагнул к Хи Са. Она запыхалась от бега, и её лицо, несмотря на сытный завтрак, снова побелело. Она застыла, бледная, словно он её запугал. Жестокая часть его души находила удовольствие в её жалком виде.

— А-а… Ты же говорила, что любишь людей. И правда, наша госпожа говорила, что любит людей.

— Да. И…

— Госпожа.

Хон Ём Ран прервал её.

— А?

— А насколько сильно ты любишь свою жертву?

…Должна ли я любить жертву?

Хи Са моргнула. Хон Ём Ран разительно отличался от всех предыдущих жертв. Во-первых, она никогда так откровенно не разговаривала с жертвами. Зря она его привела. Вопрос, который она задавала себе уже не раз, снова всплыл в голове. Как он добрался сюда? Как-как. Токкэби постарались. Наверняка сейчас хихикают где-то в кустах.

— Отвечай. Прыгну я отсюда или нет — зависит от твоего ответа, госпожа.

— Прыгнешь? Зачем?

— Жертва, к которой относятся хуже, чем к какому-то прохожему. Уж лучше просто сдохнуть.

Хи Са видела, как он обрезал волосы, которые растил всю жизнь. Хон Ём Ран — человек, который сделает то, что задумал, если ему что-то не по нраву.

— Люблю! Очень сильно!

Она так старательно вытаращила глаза, добавляя «очень сильно», что Хон Ём Ран, который на самом деле и не думал прыгать, прищурился. Опять врёт. Кричит «люблю», даже глазом не моргнув.

— Если бы со мной что-то случилось, что бы ты делала, бросив меня? Я всё ещё не понимаю.

— …Во-первых, с тобой ничего не случится… а тот человек бродил всю ночь и мог погибнуть.

— А когда я кругами ходил на одном месте, ты меня просто бросила?

— Тогда я за тобой наблюдала.

Лес на рассвете был пронизывающе холодным. Хон Ём Ран видел, как с каждым его словом в воздух вырываются облачка пара. Услышав наконец нужные слова, он посмотрел на Хи Са блестящими глазами.

Допустим, она не взяла его с собой, боясь, что он сбежит в деревню.

Но всё равно стена, воздвигнутая между ним, человеком, и Хи Са, прячущейся в лесу, которую он не мог преодолеть, приводила его в ярость. Добрая нечисть, которая, не зная, что он наблюдает сверху, провожает человека.

— Значит, госпожа видела и то, как соблазнила жертву.

— А?

— Токкэби всё знали. Ты же сказала, что наблюдала, госпожа.

Его голос стал тягучим и липким.

Образ Хон Ём Рана, опирающегося о стену пещеры, сжимающего свой пах и цедящего проклятия сквозь зубы, вспыхнул в памяти Хи Са. И токкэби, и она — все видели это. Тонкие ресницы Хи Са затрепетали.

— Ну что, спрошу ещё раз. Кто важнее: жертва, которую ты соблазнила, госпожа, или просто проходящий мимо человек?

Даже Хи Са понимала: сейчас нельзя говорить, что оба важны.

Человек, которого она соблазнила. Хон Ём Ран упрямо твердил, что она, даже не будучи токкэби, именно соблазнила его, и Хи Са растерялась.

Глава 19

— …Ты что, говоришь, что это я тебя соблазнила?

Хи Са вычленила самый важный для неё момент и спросила прямо. Одна бровь Хон Ём Рана поползла вверх. Он дерзко провёл языком по щеке изнутри, склонил голову набок и скрестил руки на груди.

— А я, по-твоему, похож на сумасшедшего ублюдка, который дрочит без причины, если его не соблазнили?

Этот Хон Ём Ран?

Он едва проглотил последние слова и уставился на Хи Са. Её поза и поведение были настолько уверенными, что даже вульгарные слова о том, что он делал со своим телом, казалось, забылись. Разговор о том, кто важнее — безымянный человек, ушедший в деревню, или он, Хон Ём Ран, — свернул куда-то не туда.

Характер у неё был действительно странный.

Хи Са смотрела на Хон Ём Рана, который был ещё более непредсказуем, чем токкэби, с полным замешательством.

Жертва попалась неправильная. Она выбрала не того. Паксу был прав. Шаманы не зря зовутся шаманами, надо было послушать его.

— Что, жалеешь теперь, госпожа?

Словно демон, прочитавший её мысли по лицу, Хон Ём Ран усмехнулся и спросил.

Его волосы, ставшие короче из-за неё, развевались на ветру над утёсом. Волнистые пряди, словно их заплетали и распустили, касались лица мужчины. Палец Хон Ём Рана легонько щёлкнул Хи Са по щеке.

Какое ей дело до того, что случится с каким-то человеком, что она бросила его и убежала?

Он прямо спросил: кто важнее — человек или он, тот, кто утоляет её голод? А Хи Са даже не ответила.

Хон Ём Ран сделал шаг к краю обрыва.

Он всем своим видом показывал, что готов прыгнуть, если что. Хи Са молча смотрела на него.

— Ты же говорила, что любишь всех людей.

Он использовал её слова как щит. Его злобная ухмылка была непробиваема. Он словно говорил, что не понимает, как она может заботиться о людях и не вредить им. Ситуация была настолько странной, что казалось, нечисть здесь не она, а Хон Ём Ран.

Глядя на стоящего спиной к обрыву Хон Ём Рана, Хи Са больше не подходила и не тянула к нему руки. Она просто села там, где стояла.

Подол жёлтого турумаги распластался вокруг неё маленьким кругом. Обхватив колени руками и подперев подбородок, Хи Са смотрела на него.

— Я не хочу, чтобы кто-то пострадал в этих горах. И ты тоже.

Ее чёрные глаза, словно капли туши, упавшие в воду, были устремлены на Хон Ём Рана. На её чистом лице не было ни малейшего намерения останавливать его. Это разительно отличалось от того, как терпеливо она провожала того мужчину до деревни.

— Ты ведь всё равно не собираешься прыгать.

Так зачем ей спорить с ним? Хи Са пожала плечами.

…Эта тварь, раскусившая его в мгновение ока, точно не столетний, а тысячелетний йокай. Хон Ём Ран демонстративно сделал ещё один шаг назад, к краю. Но на лице Хи Са по-прежнему не было паники. Это совсем не походило на то беспокойство, с которым она говорила о заблудившемся путнике.

— Какой смысл лезть на скалу? Только ветер зря дует.

Вью-у-у—

— Да-да, только ветер зря дует~

— Да-да, только ветер зря дует~

Услышав её невозмутимый ответ, токкэби решили, что настал их черёд, и вставили своё слово.

Как раз вовремя налетел ледяной ветер, словно соглашаясь с ними.

Только тут Хон Ём Ран понял, что своей манере речи она наверняка научилась у токкэби. Она широко улыбнулась. Мягко помахала ему рукой, словно говоря: «Хватит ерундой заниматься, иди сюда». Её покрасневшие, уродливые кончики пальцев с такого расстояния казались распустившимися цветами.

— Ём Ран, пойдёшь со мной или так и будешь бродить кругами в одиночестве, пока не дойдёшь до пещеры?

Лицо у неё было невинное, но характер — не промах. Её предложение пойти вместе звучало почти как угроза. Но, как ни странно, Хон Ём Рану это не показалось неприятным. У него был талант доводить людей до белого каления, даже собственного отца. В столице он не раз был на волосок от того, чтобы получить нож в бок за свой язык. Но Хи Са не злилась.

Она либо терялась, либо вела себя невозмутимо и расслабленно.

Как она и сказала, Хон Ём Ран вовсе не собирался прыгать. Он широкими шагами подошёл к Хи Са.

— Мне вдруг захотелось увидеть, как госпожа беснуется от ярости.

Сказал он без тени улыбки, нависая над всё ещё сидящей на корточках Хи Са. Он хотел видеть её в гневе.

— Если увидишь это, я построю тебе дворец в 99 комнат.

— Если увидишь это, я построю тебе дворец в 99 комнат.

Токкэби радостно подначивали Хон Ём Рана. Судя по их словам, они тоже никогда не видели Хи Са в гневе. Она лишь вяло улыбнулась в ответ на слова духов. А потом, хотя он и не протягивал руки, ухватилась обеими руками за его ладонь и с силой потянула, чтобы встать. Но это даже не пошатнуло его.

Как бы сильно Хи Са ни тянула, сдвинуть Хон Ём Рана с места ей было не под силу.

— Пойдём. Со мной будет быстрее.

Вместо того чтобы связывать руки, Хи Са просто потянула его за руку и сказала это.

Она так и не ответила на его вопрос. Кто важнее: жертва или человек. Да ему и не было особо интересно. Он спросил просто от досады на нечисть, которая так резво умчалась спасать человека. И на слова о том, что она его соблазнила, Хи Са тоже особо не отреагировала.

Хон Ём Ран остался просто сумасшедшим ублюдком, который лапал себя за промежность.

Хи Са выставила его таким. Хех, усмешка сама собой срывалась с губ от нелепости. Что делать с этим существом, которое едва достаёт ему до груди? Она заставляет его терять дар речи. Хи Са, потянув его за руку, слегка обернулась, и уголки её глаз мягко сложились в улыбке.

Она выглядела весьма довольной тем, что Хон Ём Ран не стал упрямиться и кружить на месте, а пошёл за ней.

Это было невыразимо просто, но в то же время сложно.

В этой улыбке не было ни капли злобы или умысла, и Хон Ём Ран почувствовал, что сам начинает ходить кругами.

— С ума сойти.

— Прости. Токкэби немного шумные, да?

Хи Са извинилась за его бормотание себе под нос, приняв его на свой счёт.

— Это он из-за тебя с ума сходит, Хи Са.

— Это он из-за тебя с ума сходит, Хи Са.

Обиженные токкэби возразили, но Хи Са не ответила. Она лишь провела рукой по уху, словно стряхивая воду, и повела Хон Ём Рана вглубь леса. Когда она перестала отвечать, лес снова затих. Шурх-шурх, он молча шёл следом за босоногой Хи Са.

Вскоре показалась знакомая пещера.

Рассвет уже полностью вступил в свои права, и солнце сияло над входом.

— Видишь, со мной мы пришли быстро?

С гордым видом сказала Хи Са. Для того, кто сначала создаёт проблемы, а потом решает их, она выглядела слишком радостной.

— Так ты говоришь, что до сих пор тайком ела волосы жертв, пока они спали?

— Угу. Меня почти никогда не ловили.

Хи Са кивнула.

— Значит, кто-то всё же ловил.

Пробормотал он себе под нос и отпустил руку Хи Са. Когда он внезапно разжал пальцы, её рука так и застыла в воздухе. Он прошёл мимо неё и первым вошёл в пещеру. Когда она, естественно, собралась войти следом, Хон Ём Ран обернулся.

— Приходи сюда перед рассветом и перед закатом. Я буду давать тебе волосы.

Словно он бросал ребёнка. На самом деле Хон Ём Ран был из тех мужчин, кто и настоящего ребёнка оставил бы без колебаний. А Хи Са даже не ребёнок. Хи Са сжимала и разжимала руку, которую он только что держал, и смотрела на Хон Ём Рана.

— Ты же сказала, что от жертвы тебе нужно только это. Так что впредь я буду выполнять только эту роль.

Он слишком вовлёкся. Хон Ём Ран понимал, что слишком бурно реагирует на нечисть по имени Хи Са. Если он будет оставлять срезанные волосы у входа, она сама их заберёт. Ему, человеку, нет никакого проку связываться с тем, что человеком не является.

Нечисть, которая заботится о людях.

Хотя сама ни жива ни мертва.

Хи Са в жёлтом турумаги стояла неподвижно там, где он отпустил её руку.

Невозможно было понять, о чём она думает. Она продолжала сжимать и разжимать ладонь. Каждый раз, когда она сжимала кулак, красные кончики пальцев сминались. Это дико раздражало Хон Ём Рана.

Она точно делает это специально. Раздражённые слова уже готовы были сорваться с его языка, когда Хи Са открыла рот.

— Угу.

Ответ был до смешного коротким и простым.

Она развернулась и легко пошла прочь. Она напоминала жёлтую бабочку. Балансируя руками в воздухе, она легко вспрыгнула на камни и углубилась в лес. Лес мгновенно поглотил Хи Са. Её существование полностью стёрлось из поля зрения Хон Ём Рана, словно её никогда и не было.

Надо было сделать так с самого начала.

Он тоже отвернулся. Стоило убрать с глаз долой существо, которое он не мог ни убить, ни обидеть, как голова наконец прояснилась.

Глава 20

Ли Хян с рождения воспитывали как монарха.

Говорили, что её болезненный брат не доживёт до двадцати лет. Хоть он и занимал место наследного принца, никто не знал, когда он умрёт. Ли Хян и её брат родились в один год, но от разных матерей. Через полмесяца, после дня рождения, брат достигнет совершеннолетия (якгван), а ещё через полмесяца совершеннолетней станет и она.

Когда же он умрёт?

Жизнь и смерть брата были предметом любопытства всех во дворце, и даже самой Ли Хян.

— Зять короля?

— Да. Говорят, скоро будет издан указ об отборе (кантэкнён).

У брата, всё ещё являющегося наследным принцем, даже не было супруги. Ли Хян коротко усмехнулась. Красная лента тэнги, которую недавно подарил ей отец-король, удивительно шла к её заплетённым волосам. Вышитый на ленте золотой дракон символизировал короля.

И красный цвет, и золотая вышивка дракона — всё это дозволялось лишь монарху, правящему страной.

— Найдётся ли мужчина, который мне приглянется?

Спросила Ли Хян у своей служанки Хё Сон. Кожа белая, как нефрит, щёки и губы пышут здоровьем, глаза умные и ясные. Ей ещё не исполнилось двадцати, а слухи о её красоте уже гремели по всей столице. Ли Хян с каждым днём становилась всё прекраснее и живее, а наследный принц — всё более измождённым и чахлым. Иногда Ли Хян даже казалось, что она сама высасывает остатки жизненных сил из брата.

— Говорят, Его Высочество уже имеет на примете кандидата.

Хё Сон понизила голос, говоря это с таинственным видом.

— Уже кого-то присмотрел, и всё равно издаёт указ об отборе? И кто же это?

Ли Хян шла быстрым шагом. Не считая ленты в волосах, её одежда ничем не отличалась от мужской. Она разгуливала по дворцу в штанах. Хё Сон, семенящая следом, замялась.

— Эм… Говорят, это второй сын генерала Хона.

— Генерала Хона?

Услышав где-то слышанное имя, Ли Хян резко остановилась. Заложив руки за спину, как мужчина, она обернулась к Хё Сон. Служанка, едва не врезавшаяся в спину принцессы, поспешно замерла.

— Из рода заслуженных сановников… того самого…

— А, того, кого выгнали в деревню под столицей?

Генерал Хон.

Она совсем забыла о нём. Ли Хян склонила голову, удивлённая неожиданным ходом отца.

— Не выгнали, Ваше Высочество. Он сам удалился на покой (накхян).

— Это одно и то же.

По правилам Ли Хян не могла стать королём. Её дед поднял мятеж вместе с нынешними сановниками. Во главе стоял отец генерала Хона, который предал наследного принца, которому клялся в верности, и перешёл на сторону его младшего брата. Этим братом был предыдущий король, дед Ли Хян.

Говорили, что предателя, пусть и заслуженного, держать рядом опасно, поэтому генерал Хон уехал в деревню. Было ли это изгнанием или добровольным уходом — до сих пор оставалось неясным.

— Ваше Высочество.

— Как сын генерала Хона может стать зятем короля?

— Варвары на севере ведут себя подозрительно, и говорят, что, несмотря на прошедшие годы, многие военачальники всё ещё верны генералу Хону. Видимо, Его Величество решил воспользоваться случаем и призвать его обратно.

— Место зятя короля… Не слишком ли высокая цена за возвращение сына старого генерала?

— Говорят, второй сын генерала Хона на этот раз сдал военный экзамен.

— Сдал военный экзамен…

При этих словах в памяти всплыло одно лицо. Мужчина, который привлёк её внимание на последнем этапе экзамена. Ли Хян инстинктивно поняла, что Хон Ём Ран — тот самый человек. Только он мог сдать экзамен с таким блеском. Когда тот мужчина, наклонившись вправо на скачущей лошади, выпустил стрелу и поразил движущуюся мишень, все ахнули от восхищения.

Ли Хян тоже была впечатлена. Она лишь проходила мимо и не присматривалась, но этот момент врезался в память.

И всё же тот факт, что её суженым станет сын опального генерала, живущего в деревне, ей не нравился.

— К тому же говорят, что ещё до вашего рождения великий шаман страны предсказал судьбу второго сына генерала Хона в момент его появления на свет.

Это Ли Хян помнила смутно. Её дед, предыдущий король, поднял мятеж, поверив словам того шамана. Говорили, что перед смертью шаман упомянул её суженого, и, похоже, это был второй сын генерала Хона.

— И каков он, по-твоему?

— Ну…

— Чего молчишь?

Хё Сон мялась. Любое неосторожное слово могло прозвучать как хула на будущего зятя короля. Но стоило Ли Хян грозно прикрикнуть, как служанке пришлось выложить правду.

— Он водился в основном с уличными хулиганами, так что слухи о нём…

— Водился с хулиганами? И при этом сдал военный экзамен?

— Не водился, а избивал их до полусмерти. В это дело был замешан даже сын министра финансов, так что недавно чуть не случился большой скандал.

— Тот картёжник?

Сын министра финансов славился как заядлый игрок. С хулиганами водился, скорее всего, именно он. Мужчина, о котором ходят дурные слухи из-за того, что он слишком жестоко избивает бандитов. Ли Хян вдруг стало любопытно взглянуть на этого второго сына генерала Хона, сдавшего экзамен.

— Слухи ходили страшные. Говорили, что он не щадит никого, будь то сын дворянина или простолюдин. Но всё-таки он из семьи заслуженного сановника, Ваше Высочество. К тому же он так подробно перечислил в управе все грехи противника, что министру финансов пришлось несладко.

— Забавный человек.

Человек, чья дурная слава переплюнула славу картёжника. Увидев реакцию Хё Сон, Ли Хян расхохоталась.

— Эм, лицом он вышел весьма недурно, так что некоторые столичные девицы, кажется, положили на него глаз…

— Мой племенной жеребец ещё и красив? Надо немедленно поблагодарить отца.

— Ваше Высочество! Я… я просто пересказываю слухи, я не знаю наверняка.

Ли Хян разгадала замысел короля: пророчество шамана — лишь предлог. Настоящая цель — призвать генерала Хона, чтобы отправить его вместе с верными ему людьми на границу защищать страну. Заслуженный сановник есть заслуженный сановник, и с ним нужно считаться. Если оставить его гнить в деревне, недовольство его сторонников будет только расти.

— В любом случае, если их отправят на границу, их влияние ослабнет.

Зять короля не может занимать официальные должности. Но если стране грозит большая опасность, кто-то должен встать на её защиту. Если северные варвары действительно что-то замышляют… Ли Хян лениво улыбнулась, додумав мысль до конца.

— В смутные времена картина, где зять короля отправляется на войну ради страны, выглядит совсем не плохо.

К тому же он сдал военный экзамен. Лучше и быть не может.

Она станет опорой страны и будет заботиться о народе во дворце, а её муж будет сражаться за народ на поле битвы. Отец определённо смотрел гораздо дальше, чем казалось.

— Ваше Высочество, неужели война начнётся прямо сейчас?

— Кто знает.

Даже если война не начнётся немедленно, брак с его сыном — отличный повод сделать вид, что генералу Хону дают власть («крылья»), а на деле выгнать его сына на поле боя. Зять короля — это всего лишь титул. Ей нужен мужчина, который просто передаст ей хорошее семя.

А если он умрёт, его всегда можно заменить другим.

— Этот мужчина сейчас в столице?

— Говорят, недавно он уехал в родную деревню.

— Они ведь обосновались недалеко от столицы?

— Да, Ваше Высочество.

Поначалу Ли Хян даже не вспомнила генерала Хона, но быстро припомнила, где он живёт. И у неё как раз был отличный предлог. Её глаза загорелись.

— Слышала, у брата снова обострился нарыв на спине? Я должна исполнить долг сестры. Нужно отправиться на целебные источники (пиджоб) вблизи столицы.

Хё Сон, служившая принцессе с детства, понимала её с полуслова. «Вблизи столицы» означало, что она собирается лично поехать туда, где живёт генерал Хон.

— Заодно и взгляну на лицо того, кто станет моим мужчиной.

Мнение болезненного брата-наследника Ли Хян не интересовало. Он всё равно не станет ей перечить. Говорили, что он умрёт, не достигнув совершеннолетия, но он всё ещё был жив. Ли Хян любила возить своего умирающего брата по разным местам.

Она хотела, чтобы он, пока жив, увидел и испытал как можно больше.

— Идём к брату.

— Ваше Высочество-о…

— Брат тоже должен увидеть лицо этого человека, прежде чем умрёт, не так ли?

Ли Хян подмигнула без всякого зла. Она знала, что брат, даже если ему больно, сделает вид, что не может ей отказать, и поедет. Ли Хян знала своего брата лучше, чем кто-либо.

Ли Вон. Бедный брат.

Все во дворце желают его смерти, так что ему вряд ли хочется здесь задерживаться. Давняя поездка взволновала Ли Хян. Она надеялась, что брат разделит её чувства.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 80 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Глава 21

— Хи Са, Хи Са.

— Хи Са, Хи Са.

Токкэби, напевая её имя, семенили следом. Обычно добрая и приветливая Хи Са сейчас не отвечала на их болтовню. Уголки её губ, которые поднимались от любой мелочи, теперь не дрогнули даже от их шуток. Она направилась вглубь леса, туда, где не ступала нога ни одного жителя деревни Сан Гун, и вскоре токкэби начали отставать один за другим.

Закрыв рты, заткнув уши и зажмурив глаза.

Так было всегда, когда Хи Са шла туда. Токкэби даже не пытались следовать за ней. Они не смели ступить на священную землю, куда им вход был заказан. Это место было дозволено лишь Хи Са.

Она перешагнула невидимую границу горы. Мгновенно исчезла привычная зелень. Сколько времени должно пройти, чтобы деревья стали такими? Хи Са подумала об этом, когда впервые попала сюда. Деревья были настолько древними, что побелели от старости. Даже трава под босыми ногами была белой, и всё вокруг слепило глаза.

Сюда не проникал ни солнечный, ни лунный свет.

Находясь здесь, забываешь о течении времени.

Среди белых деревьев, похожих на острые копья, виднелся вход в пещеру. Шаги Хи Са ускорились, словно она спешила в объятия матери.

У входа уже кто-то стоял.

Длинные, абсолютно белые волосы были растрёпаны. Серо-белые, затуманенные сном глаза смотрели куда-то в пустоту. Он стоял, заложив руки за спину, как старик, но на вид это был мальчик, чуть ниже Хи Са. Одетый в белые хлопковые одежды, он почесал щёку пальцем с таким же белым ногтем. Мальчик медленно повернул голову и встретился взглядом с Хи Са.

— Выглядишь так, будто тебя морили голодом.

Моргая сонными глазами, произнёс мальчик.

— …Я поем позже, вечером.

С её губ, которые молчали, сколько бы ни болтали токкэби, наконец сорвался ответ.

Хон Ём Ран обещал давать ей волосы утром и вечером.

— Хочешь, дам тебе свои?

Даже ресницы на его моргающих глазах были белыми. Сон всё еще не покинул его серо-белые зрачки. Мальчик спросил с улыбкой, словно проверяя её. Что в этом забавного? Она бродила где-то, а потом приходила к нему с таким лицом. Он лучше всех чувствовал присутствие Хи Са, поэтому, когда она приходила, он просыпался от своего удушливого сна.

Хи Са каждый раз извинялась, но мальчику было всё равно.

Сон в прямом смысле перекрывал ему дыхание, так что визиты Хи Са были ему в радость.

На его предложение отдать свои волосы она подошла ближе. И ребром ладони отмерила разницу в росте между ним и собой.

— Ты немного подрос. Не нужно. Что там есть у такой малявки?

Мальчик нахмурился.

Слово «малявка» задело его за живое.

— Зачем тогда пришла к этой малявке?

Их глаза теперь были почти на одном уровне. Через год он наверняка станет выше Хи Са.

— Хотела узнать, в чём я провинилась.

Белая птица, сидевшая на белой ветке, вспорхнула и села мальчику на плечо. С недовольным видом он щёлкнул пальцами, прогоняя её. Мальчик, который даже во сне знал всё, что происходит на горе, лениво посмотрел на неё.

— Провинилась?

Холодно переспросил он. Воздух вокруг стал тяжёлым, подчиняясь его настроению. Но Хи Са даже не шелохнулась.

— Разве ты могла провиниться, принеся кому-то стовосьмидесятилетний женьшень?

— Он не стал есть, так что я посадила его обратно.

— Вырвать без спроса из чужого сада женьшень и скормить его человеческому мужчине? Да ещё тому, у кого энергии ян и так через край?

Хи Са сказала, что Ём Ран его не съел, но мальчик всё равно выглядел сердитым. И здесь, и там — все почему-то злились на неё.

— Пэк А (Белый), ты тоже злишься?

— Я думал, на этот раз ты призвала нормальную жертву, а не слабака, но посмотри на себя.

На слова «посмотри на себя» Хи Са раскинула руки в стороны, показывая свой жёлтый турумаги, и оглядела себя. Она ещё не успела сильно изодрать его о ветки, так что жёлтый цвет всё ещё был красивым. Пэк А, увидев это, вздохнул. Она совершенно не поняла его слов и, наоборот, хвасталась красивой мужской одеждой, что начало его раздражать.

— …Красиво, правда?..

— Иногда мне кажется, что ты специально меня злишь. Как сейчас.

Сказал Пэк А, сузив глаза.

Он знал, почему человек-жертва злится. Но рассказывать об этом Хи Са он не собирался.

— Все на меня злятся…

Глаза Хи Са печально опустились, как у щенка. Белая рука Пэк А легко скользнула по её лицу.

— Ешь меня. Видимо, жертва тебя недолюбливает.

Он качнул перед лицом Хи Са своими длинными белыми волосами. Словно змея, искушающая добычу, он медленно и томно разомкнул губы. Делая вид, что спешка не с его стороны, скрывая, что это ему нужнее, чем ей.

— Только я могу утолить твой голод.

Сказав это, Пэк А чисто улыбнулся.

— Не хочу.

— Жаль.

Когда она догадалась?

Хи Са, которая с самого его детства выживала за счёт его волос, с какого-то момента перестала это делать. Страдая от голода, как ненасытный дух, она предпочла получать жертвы вместо его волос. И приходить сюда стала реже.

А главное — теперь она не смотрела на него голодными глазами.

Пэк А знал, что причина в этой новой жертве.

— Ты из-за этого не растёшь. Ты должен расти быстрее, Пэк А.

Вот видишь. Всё-таки догадалась.

Пэк А коротко цокнул языком. Чем больше Хи Са поглощала его энергию ян, тем медленнее он рос. Но его это устраивало. Даже если рост замедлится, ему некуда было спешить. Но Хи Са заметила это и перестала прикасаться к его энергии.

— Хочешь, чтобы я быстрее вырос и ты смогла уйти?

Хи Са пристально посмотрела на него.

— Когда Пэк А сможет полностью управлять этой горой, я должна буду уйти.

— Я спас тебе жизнь, Хи Са.

Иногда Пэк А специально напоминал об этом.

Не давал ей забыть, что она в неоплатном долгу перед ним.

Юный Сан Гун, чей рост замедлился из-за неё, не упрекал её и не просил перестать есть его энергию. Хи Са сама всё узнала и остановилась.

— Мне забавно наблюдать, как ты заботишься о людях.

Сколько ещё Хи Са будет печься о людях?

Даже теряя память, она продолжала рыться в его женьшеневых грядках и раздавать людям сокровища, собранные токкэби. Живя на этой горе, она заботилась о людях, словно сама была Сан Гуном.

— Я позволю тебе жить так и дальше. Поэтому не уходи.

Пэк А обнял Хи Са за талию. Уткнувшись белым лицом в её шею, он ласково потёрся о неё своей гривой волос. От неё пахло приятно. Пэк А, обладавший чутким нюхом, смог найти Хи Са именно благодаря этому запаху. Всё это время его раздражало, что запах перебивал мешочек с благовониями токкэби, но сейчас, когда мешочка не было, он вдыхал её аромат полной грудью.

— Если я продолжу так жить, я и вправду стану нечистью.

Со смешком сказала Хи Са.

В тот момент, когда она перешагнула границы человеческой жизни, она, возможно, уже стала нечистью. Хон Ём Ран ясно дал ей это понять. Как он и сказал, принимать жертвы — это не дело для посланника Сан Гуна. Это дело для нечисти.

— Тебя задели его слова?

Прошептал Пэк А ей в шею.

Нельзя поддаваться. Рука Хи Са обняла ставшую шире спину Пэк А и легонько погладила его затылок.

— Нет. Он говорит правду. Так что всё в порядке.

Если она скажет, что её это задевает, Пэк А может что-то натворить. Проведя с ним столько времени, Хи Са интуитивно это чувствовала. Он родился Сан Гуном, но откладывал выполнение своих обязанностей. Если это поможет оттянуть момент ещё дольше, он без колебаний навредит людям.

Как она не была человеком, так и Пэк А, хоть и выглядел как мальчик, человеком не был.

Хи Са нежно обнимала и баюкала юного зверя.

Им обоим было спокойнее всего в объятиях друг друга.

С самого раннего детства объятия Хи Са были для Пэк А самым безопасным убежищем. Стоило ей немного похлопать его по спине, как глаза снова начали слипаться. Нельзя спать. Если он уснёт, Хи Са, внезапно появившаяся здесь, снова исчезнет.

— Спи. Тебе нужно расти.

— …Я достаточно, достаточно вырос.

Обычно он бы уже уснул, но Пэк А беспокоила жертва, которая расстроила Хи Са. Наглый, не знающий своего места человечишка колол её словами. До сих пор Пэк А нравилась эта жертва. Люди все такие, и он ждал, когда же Хи Са устанет от них.

Он думал, что она прибежала сюда, потому что поняла: у неё есть только он, Пэк А.

Но, глядя на её лицо, он понял, что ошибся. Закрывая глаза под её привычными ласковыми прикосновениями, юный Сан Гун почувствовал, как внутри закипает сильное недовольство при мысли об этом.

Глава 22

Тэк.

Хон Ём Ран подбросил и поймал мешочек с благовониями, а затем достал из него маленький ножик.

Утром, ещё до рассвета, он вышел из пещеры. Но пучок волос, который он ещё вчера вечером оставил у входа, прижав камнем, лежал нетронутым.

— А ведь недавно бросалась на них как одержимая.

Решила пропустить трапезу?

Ему стало интересно, сколько она продержится. Поверх тех волос он положил новую порцию, свежесрезанную. Снова связал их лентой и придавил камнем, чтобы не унесло ветром. Раз он велел не попадаться на глаза, она решила не появляться вовсе?

Оставив всё как есть, Хон Ём Ран вернулся в пещеру. Садиться или ложиться на тюфяк, где валялась Хи Са, ему не хотелось. Он сел, прислонившись спиной к стене у входа, и навострил уши на малейший шорох.

Но рассвело, затем снова стемнело. Хон Ём Ран ещё раз срезал волосы и вышел, но ничего не изменилось.

Хи Са исчезла.

Перед ним лежало уже семь пучков волос. «Посмотрим, сколько она вытерпит», — думал он, оставляя их дважды в день, и вот их накопилось семь.

— Раз не хочешь жрать, тогда отпусти меня.

Она держит его здесь взаперти, но даже не приходит за едой. В первый день он насмехался над ней, думая: «Посмотрим, на сколько тебя хватит, раз уж ты так пускала слюни». Но со второго дня настроение его начало портиться, а сегодня, на третий день, он был уже в ярости от её наглости.

Вжи-и-их —

Хон Ём Ран обнажил меч, дарованный королём.

— Эй.

В горах быстро темнеет. Но Хон Ём Рану было плевать на тьму. В месте, кишащем токкэби и нечистью, он поднял меч. Поставив одну ногу на камень, он заговорил с пустотой, словно безумец.

— Токкэби.

Лес молчал.

Ещё мгновение назад лес казался живым и шумным, но теперь затих. Хон Ём Ран знал: токкэби всё ещё здесь и наблюдают за ним. До сих пор он игнорировал их, но стоило ему заговорить, как после недолгой мёртвой тишины между деревьями тут и там начали вспыхивать синие огоньки.

— Выходите, пока я не поймал одного из вас и не прикончил.

Лес зашумел, словно они перешёптывались. Он специально вынул Королевский меч (Огом), зная, что этот клинок способен рубить злобных духов.

— Это Огом.

— Это Огом.

— Говорили, он молодой господин. А он бандит.

— Говорили, он молодой господин. А он бандит.

Они даже не пытались скрываться. Услышав их перешёптывания, Хон Ём Ран медленно облизнул нижнюю губу.

— Кхм, мы — добрые токкэби, охраняющие лес!

— Кхм, мы — добрые токкэби, охраняющие лес!

— Добрые вы или нет, узнаем, когда я вас рубану.

Налетел ветер, срывая листья. Синие огни токкэби всё ещё плавали в воздухе, беспорядочно метаясь, словно не зная, что делать. Видимо, они спорили между собой: добрые они или нет, и действительно ли их можно разрубить. Наконец, решив, что будет беда, если Хон Ём Ран с мечом наперевес начнёт крушить лес, один огонёк неохотно подплыл к нему поближе.

Достаточно близко, чтобы, перепрыгнув через камень, он мог достать его мечом.

Они, видимо, думали, что держатся на безопасном расстоянии, но Хон Ём Ран был воином. Он лучше знал длину своего удара.

— Мы, мы… наверное, добрые?

Наконец-то это блядское эхо прекратилось. Хон Ём Ран держал меч в одной руке, а другой ковырял в ухе. Когда говорил один, это было не так невыносимо. Голос был знакомый. Та самая баба-токкэби, что отвела его к Хи Са и заставила смотреть на то дерьмовое зрелище.

— Это решит мой меч.

— Ну, украсть драгоценности у торговцев и денёк поразвлечься с человеком в лесу — это ведь нормально, да?

— О… Обычно таких называют «злобной нечистью».

Ми Ран знала, что человек Хон Ём Ран не может её видеть, но чувствовала себя так, словно их взгляды встретились, и её прошиб холодный пот. Его аура была чудовищной. Можно было просто запереть эту жертву здесь и забыть, но когда он вытащил Огом и потребовал выйти, все токкэби заволновались. Сила Огома была велика.

Человека, несущего волю Небес и короля, нельзя было полностью игнорировать.

— Нас Огомом не возьмешь, но мы вышли послушать, что тебе надо.

— Где Хи Са?

— Этого мы сказать не можем.

«Ищет Хи Са, ищет Хи Са», — донеслось бормотание других токкэби, слышное только Ми Ран. Они думали, что дело в них, но когда он спросил о Хи Са, все растерялись, хотя и готовы были тут же сдать её. Типичные эгоисты: лишь бы искры не летели в их сторону.

Ми Ран, будучи такой же эгоисткой, тут же добавила:

— Но мы можем отвести тебя туда.

Сказать не могут, но отвести могут? Уголок рта Хон Ём Рана пополз вверх.

Верность у нечисти так себе.

Они вроде как опекают Хи Са, но при этом спокойно смотрят, как она голодает уже несколько дней. Хон Ём Ран не хотел вмешиваться, но раз даже эти токкэби молчат, ему пришлось вмешаться. Вы хоть знаете, где ваша Хи Са и что она ест?

Что вообще за мутные и блядские отношения у этих токкэби с Хи Са?

Токкэби по-прежнему притворялись им («Ким Собаном») и исправно пожирали свинину и лепешки, которые приносили слуги. Каждый раз, видя пустые узлы, Хон Ём Ран невольно пересчитывал нетронутые пучки волос рядом.

Вот почему с нечистью нельзя иметь дел. Им плевать, кто голодает, лишь бы самим набить брюхо.

Хон Ём Ран, который за всю жизнь ни разу не поинтересовался, сыт ли кто-то другой, сейчас нещадно костерил токкэби за эгоизм, не замечая иронии.

— Мы можем провести тебя только досюда.

Токкэби так и не показали своего истинного облика, лишь их огни освещали ночную тропу. Хи Са нигде не было видно. Хон Ём Ран крутанул в руке обнажённый меч. Вжик — раздался звук рассекаемого воздуха.

Огонёк токкэби тут же взмыл на верхушку самого высокого дерева поблизости.

— Здесь никого нет.

— Иди дальше. Дальше. Ким Собан, ну и грязный же у тебя характер.

Ми Ран по-свойски назвала его Ким Собаном и указала на его недостатки.

Разве человеку позволено быть таким?

У Хон Ём Рана была невероятно сильная энергия, даже для человека. Слишком сильная. Эта переполняющая его энергия ян, которую он едва контролировал, плюс его вспыльчивый нрав создавали ощущение, что говоришь с себе подобным. Он слышал только себя, точь-в-точь как токкэби. Если бы не эта бьющая ключом человеческая энергия, Ми Ран готова была закричать: «Ты тоже йокай!»

Где Хи Са откопала такое чудовище?

Трусливый и робкий Паксу ни за что не посоветовал бы такого. Паксу, говорят, ушёл в соседнюю деревню лечить сломанный палец, но надо бы проверить, не сломана ли у него шея. Человек, который угрожает даже токкэби, вполне мог убить другого человека.

— Айгу, наш Паксу. Айгу, бедный Паксу.

Ми Ран, которая больше всех любила издеваться над Паксу, теперь причитала «айгу-айгу», словно оплакивая покойника, уверенная, что он уже на том свете.

Не обращая на это внимания, Хон Ём Ран сверлил взглядом пустую тропу.

Токкэби больше не вели его. Они лишь торопили его идти внутрь. Хон Ём Ран шагнул туда, где не было нормальной дороги. Поверив словам нечисти, он шагнул в темноту, где каждый шаг мог привести к обрыву.

Если там обрыв — он просто вылезет обратно.

Ледяной ветер ударил ему в лицо.

В тот момент он подумал, что его всё-таки обманули. Но не успел он и глазом моргнуть, как мир изменился.

Лес, погружённый в кромешную тьму, в одно мгновение озарился светом. Везде возвышались густые, плотные, белые, как шипы, деревья. Хон Ём Ран тут же обернулся. Позади него осталась тьма, через которую он прошёл.

Он посмотрел на небо.

Ни звёзд, ни луны. Но и солнца не было, хотя вокруг было светло.

Граница между тьмой и белизной — или, скорее, бесцветностью — была видна предельно чётко.

Хи Са в таком месте?

С трудом верилось, что в лесу вообще есть подобное место. Стоя посреди белого леса, где происходящее становилось всё более абсурдным, Хон Ём Ран усмехнулся. Оказывается, этот проклятый лес прятал не только токкэби.

Раз уж так вышло, стало даже интересно: как далеко он сможет зайти и что ещё увидит?

— Забавно.

Никто никогда не говорил, что здесь есть такое место.

Место, где не восходят ни солнце, ни луна. Если бы он не увидел это своими глазами, ни за что бы не поверил.

Хон Ём Ран направился вглубь. Энергия в его теле забурлила. Руки и ноги наполнились невероятной силой, возникло ощущение, что он способен на всё. Это чувство всемогущества пьянило, заставляя голову гудеть.

Странное чувство, что он сможет зарубить любого, кто здесь окажется, даже если это будет бог.

Глава 23

Хон Ём Ран огляделся. Энергия, циркулирующая в этом лесу, была чистой и прозрачной до невозможности. Но в ней была странная сила, способная свести человека с ума. Необычайно спокойный, он облизнул нижнюю губу.

Теперь понятно, почему токкэби не могли сюда войти.

Злобные духи бежали бы отсюда без оглядки. Энергия здесь была настолько чистой, что бесконечно усиливала собственную силу человека. Если потерять контроль, можно возомнить себя богом, перешагнувшим человеческие пределы.

— А, вот вы где, госпожа.

Ему даже не пришлось искать Хи Са. Пройдя немного вглубь, он увидел её, сидящую на белой траве. На её коленях, облачённых в его жёлтый турумаги, лежал и спал белый тигр, который только начал входить в силу.

Что это ещё за тварь?

Каждый раз что-то новое и невероятное. Что это за существо, которое развалилось на бёдрах Хи Са и спит? Это был тигр. Белый, как и весь этот лес.

— …Как он…

— Токкэби подсказали.

Говоря это, Хон Ём Ран не сводил глаз с тигра. Зверь спал. Даже если он ещё молод, размером он с человека, а значит, опасен. Хон Ём Ран инстинктивно понял, кто здесь хозяин.

Р-р-р…

Хи Са почесала тигру подбородок, и тот заурчал, словно дразнясь.

Спал он или просто не хотел открывать глаза — неизвестно.

— Это Пэк А. Он только что уснул.

— Я не спрашивал. Вставай.

Это была инстинктивная настороженность. В лесу, полном упорядоченной энергии, этот зверь вызывал у Хон Ём Рана отторжение. Казалось, для Хи Са не существовало ничего, кроме этого зверя, которого она гладила, сидя неподвижно. Здесь невозможно было понять, сколько времени прошло.

Хон Ём Ран протянул Хи Са руку.

Она пристально посмотрела на его ладонь. Рука, которую она держала, а потом отпустила. Рука, которую он холодно отдернул, повернувшись к ней спиной.

Можно ли взять её снова? Она собиралась уйти, когда Пэк А уснёт. Она знала, что он не спит, хотя глаза его закрыты.

Вместо того чтобы взять руку Хон Ём Рана, Хи Са накрыла ладонью глаза Пэк А.

— Пэк А, я пойду.

Это место было убежищем Пэк А. Не желая больше шуметь, она прошептала это ещё не уснувшему тигру. Довольное урчание внезапно оборвалось. Хи Са почувствовала, как под её ладонью зверь открыл глаза.

— Этим мечом меня не разрубить.

Сказал Пэк А, убирая её руку и потягиваясь, прежде чем Хи Са успела что-то сделать. Он посмотрел на ничтожного человека, направившего на него Огом. Удивительно, что человек с такой чистой энергией смог войти в его лес.

— А это ещё что?

— Я хозяин этой горы. Прояви уважение.

— Уважение я проявляю королю, а перед зверем мне кланяться нечего.

Пэк А откровенно проигнорировал Хон Ём Рана и посмотрел на Хи Са, которая неловко поднималась рядом.

— Он вырос в семье, оказавшей большие услуги стране, поэтому такой дерзкий.

Словно оправдываясь, сказала Хи Са Пэк А. При этом она не забыла вцепиться в его гриву, боясь, что он бросится на человека.

— Что?

— А?

Хи Са оказалась меж двух огней: Хон Ём Ран, которому не нравилось, что она защищает зверя, и Пэк А, которому не нравилось, что она защищает человека. Она дёрнула гриву, словно выдирая её. Пэк А недовольно дёрнул чёрным носом. Невежественный и грубый человек. Если он разорвёт его на куски прямо сейчас, даже если это задержит его становление Сан Гуном, ему плевать.

Хи Са тогда останется с ним дольше.

Встав на лапы, Пэк А оказался выше Хи Са. И всё же Хон Ём Ран счёл его не до конца выросшим, потому что знал истинные размеры взрослого тигра. Но такой подросток был даже опаснее и свирепее взрослого зверя. То, что он говорит по-человечески, не делает его человеком. Хон Ём Ран рявкнул на Хи Са, беззащитно стоящую рядом со зверем:

— А ну иди сюда немедленно!

Она не чувствует боли, даже когда ранена. Кровоточит как человек и выглядит как человек. Если искать причину, почему он не может её зарубить, то вот она. Хон Ём Ран протянул свободную руку. Видя его отчаяние, Хи Са уже собиралась вложить в неё свою ладонь.

Хвать.

Пэк А широко разинул пасть и прикусил её руку вместе с локтем.

— Жалкий человечишка, Хи Са — моя.

Прорычал зверь, держа её руку в пасти. В тот же миг Хон Ём Ран крепче сжал рукоять меча. Оттолкнувшись от земли, он бросился на зверя. Нацелившись в шею, он нанёс широкий горизонтальный удар. Пэк А даже не шелохнулся.

Человеческий меч не может причинить ему вреда.

Вжик.

Меч, вонзившийся в мех, излучал синюю ауру, но пробить шкуру зверя не смог. Ощущение всемогущества, охватившее Ём Рана при входе в лес, исчезло без следа. Он тут же отпрыгнул, разрывая дистанцию. Зверь всё ещё держал руку Хи Са в пасти.

— Твоя?

Спокойно переспросил Хон Ём Ран, выравнивая дыхание.

Зубы не пронзили руку насквозь — красной крови на подбородке тигра не было видно. Хи Са тоже стояла смирно.

— Я сделал её такой, значит, она моя.

— Ты сделал Хи Са нечистью?

В этот момент Пэк А выплюнул её руку. Оттолкнувшись от земли, он взмыл в воздух. Прыжок был настолько мощным, что мог бы раздавить человека в лепёшку. Хон Ём Ран не успевал уклониться. Огромная лапа придавила его плечо к земле. Но Хон Ём Ран не сдался: лёжа на спине, он упёр острие меча прямо под челюсть зверя.

— Нечисть? Откуда! Как ты смеешь!

Пэк А пришёл в ярость. От его рева лес содрогнулся. Белые ветки, похожие на шипы, задрожали, а белые птицы в небе попрятались кто куда. Хи Са застыла, поражённая стремительностью событий. Она впервые видела Пэк А в таком гневе и никак не ожидала, что Хон Ём Ран нападёт на него.

Кап, кап, кап.

С подбородка разъярённого Пэк А капала белая кровь. Она падала на щеку прижатого к земле Хон Ём Рана. Несмотря на оглушительный рев, несгибаемый дух человека позволил его клинку пробить шкуру Пэк А. Впервые в жизни почувствовав боль, Пэк А взревел от ярости. Как человеческий меч мог ранить его?

Гр-р-р-р…

Пэк А оскалил белые клыки.

Он всем весом навалился на лапу, давящую на плечо человека. Но Хон Ём Ран даже не поморщился. С ледяным лицом он сосредоточил все силы на том, чтобы вогнать клинок глубже и пронзить челюсть насквозь.

Хруст.

Меч вошёл глубже.

Пэк А отпрыгнул назад. Белая кровь брызнула следом.

— Хватит!

Хи Са встала между Пэк А, отступившим назад, и Хон Ём Раном, который поднимался, разминая плечо.

— Отойди. Я разделаю его на куски.

Его можно ранить. А раз можно ранить, значит, можно и убить. Лицо Хон Ём Рана было холодным как лёд.

Вжих.

Он стряхнул остатки белой крови с меча резким взмахом.

Пэк А, чувствуя, как сон окончательно улетучивается, тяжело дышал. Глядя на Хи Са и Хон Ём Рана, преградивших ему путь, он вдруг осознал карму (ингва). Он ещё не вырос до конца. Будь он истинным Сан Гуном, этот человек не смог бы его и поцарапать.

Причина, по которой он уязвим, — только в Хи Са.

Он посмотрел на спину Хи Са с обидой. Она не знала. Только Хон Ём Ран видел коварство и опасность в глазах зверя.

— Иди сюда!

Всё потому, что Хи Са так хотела.

Из-за её желания этот ничтожный человек посмел ранить его, священного зверя. Он ведь спас её, так почему?

Для человека у него был невероятный дух. В этом лесу, созданном из чистой энергии ян для роста Пэк А, человек не только не сломался, но и излучал силу. Пэк А цокнул языком. Он не хотел винить Хи Са за то, что она сделала неосознанно.

В любом случае, пока он её не отпустит, она принадлежит ему. Ей придётся вернуться сюда.

Глава 24

Пэк А подтолкнул Хи Са в спину своим мокрым чёрным носом. Словно говоря: «Иди к человеку, который тебя зовёт».

— Пэк А, ты в порядке?

— Уходи. Видеть вас обоих не могу.

Её глаза, полные беспокойства, смотрели на Пэк А. Увидев этот взгляд, он смягчился, поняв, что она не нарочно встала на сторону человека. Рана, нанесённая мечом, уже затянулась. Пэк А демонстративно задрал подбородок. И, развернувшись, тяжёлой поступью ушёл обратно в пещеру.

— Пэк А!

— Ты выбрала неправильную жертву. Избавься от него побыстрее и возвращайся ко мне.

Бросив эти слова, Пэк А скрылся в глубине пещеры. Если он не хочет, Хи Са не может войти. Она стояла у входа, глядя вслед исчезающему во тьме зверю, пока Хон Ём Ран не схватил её за плечо и не развернул к себе.

— Зачем ты…

Хи Са хотела спросить, зачем он напал на Пэк А, но осеклась. Первым напал Пэк А, а Хон Ём Ран лишь защищался. Она видела, что рана зажила мгновенно, но Пэк А всё ещё не вырос. Для Хи Са, знавшей его с детства, он навсегда остался ребёнком.

Не обращая внимания на то, что она хотела сказать, Хон Ём Ран первым делом проверил руку, которую укусил зверь. Она была мокрой от слюны, но крови не было.

— Кто ты такая, чтобы лезть, когда он кусается?

Спросил Хон Ём Ран ровным, тихим голосом. Он не кричал, но от его тона веяло холодом. Здесь, в этом лесу, Хи Са чувствовала его энергию острее.

— Как ты, человек, смог ранить Сан Гуна?

Обычно это было бы невозможно. Тем более здесь, на территории Сан Гуна.

— Какой к чёрту Сан Гун? Зверя положено рубить мечом, это естественно.

Хон Ём Ран скривил губы в усмешке. Дошло до того, что теперь они говорят о «том самом» Сан Гуне. Вот это — Сан Гун? Тот, кто урчал, положив голову на колени Хи Са? Это было смехотворно, но другого объяснения не находилось. Теперь он, кажется, понял истинную природу Хи Са, которую жители называли посланницей Сан Гуна.

Даже если не веришь, глядя на этот странный лес, поверишь поневоле.

Смог бы он проявить такую силу, будь он не в этом лесу, а снаружи? Разминая плечо, которое болело после того, как зверь прижал его к земле, Хон Ём Ран трезво оценил ситуацию. Он не мог гарантировать полное превосходство. То, что меч вошёл в плоть, было чистой удачей. Да и можно ли назвать это раной? Он лишь поцарапал шкуру. Если бы зверь, вместо того чтобы целиться в плечо, сразу разинул пасть и откусил ему голову, он был бы мёртв.

— Он ещё… не до конца вырос, но…

— Чушь. Прежде чем он вырастет, я его прикончу.

— Ём Ран, тебя покарают небеса.

— Его ошибка в том, что он полез на меня, не успев вырасти.

«Так вот почему я смог его ранить».

Хон Ём Ран признал, что смог сражаться лишь потому, что Пэк А ещё не стал полноценным Сан Гуном. Какой бы хорошей ни была здесь энергия, осознание того, что это логово зверя, заставляло его хотеть как можно скорее увести отсюда Хи Са.

— Я вырасту первым и убью тебя!

Из глубины пещеры донёсся яростный голос — видимо, Пэк А всё слышал.

— О, правда? Посмотрим, как ты вырастешь, сопляк, у которого ещё молоко на губах не обсохло. Расти быстрее.

Р-р-р-а-а-а-у!

Пэк А издал оглушительный рык, словно собирался выскочить наружу прямо сейчас. Хи Са начала подталкивать Хон Ём Рана прочь. Схватив его за рукав, она почти побежала к границе леса. Показалась черная черта. Как только они пересекли её, их встретил привычный тёмный ночной лес.

— Пэк А может так говорить, но он не убьёт тебя.

— О, так ты за меня волновалась?

— Сан Гуну нельзя вредить людям.

— Что-то он вполне успешно вредил.

— …Он просто пугал.

— Блядь, я чуть не обмочился от страха.

С лицом, на котором не было ни тени страха, Хон Ём Ран пробормотал это, подыгрывая ей. Токкэби без лишних слов открывали перед ними дорогу. Они больше не щебетали. Услышав рев Сан Гуна, они притихли.

Они не хотели дразнить человека, который ранил самого Сан Гуна, боясь, что их самих разрубят на части.

Раз уж он полоснул Сан Гуна, токкэби он точно разрубит пополам. Шум голосов слышала только Хи Са. Они кричали ей: «Страшный мужик пришёл в лес! Уведи его скорее!»

— Что?

Увидев, что Хи Са молча идёт за ним, он обернулся и спросил.

— А?

— У тебя лицо такое, будто токкэби опять чушь несут. Что они тебе говорят?

Шёпот токкэби в ушах Хи Са резко оборвался. Лес погрузился в тишину. Хон Ём Ран, поняв, что его догадка верна, холодно улыбнулся.

— …Ты слышишь?

— Догадываюсь.

Он не слышал, но притворился. У него просто было хорошее чутьё. Когда токкэби веселятся и болтают, лес шумит. Когда они разом затыкаются, становится тихо. Он просто сделал вывод из этой разницы.

— Мне правда можно пойти в пещеру?

— А зачем, по-твоему, я тебя тащу?

Он пришёл за ней даже в логово спящего Сан Гуна. Хи Са не могла понять намерений Хон Ём Рана. Выражение «настроение скачет» словно было придумано специально для него. Она поднесла палец ко рту. И начала покусывать недавно зажившую кожу.

— …А.

Её запястье было перехвачено. Хон Ём Ран поднёс её изжёванный палец к своим губам. Она медленно наблюдала, не понимая, что он собирается делать. Он приоткрыл рот и лизнул ранку красным языком. И в следующий миг.

Кусь.

— Ай!

Хон Ём Ран вонзил зубы в палец Хи Са и укусил так сильно, что она вскрикнула. Он укусил до боли, до того, что в глазах потемнело, оставив чёткий след зубов. На глазах Хи Са выступили слёзы.

— Попробуй только сунуть его в рот ещё раз.

Отпустив её руку, он улыбнулся так ласково, словно ничего не произошло. Это была та самая дежурная улыбка, которую он показывал на скучных столичных приемах. Хи Са, зная его характер, неуверенно улыбнулась в ответ.

Палец пульсировал от боли.

Она проверила, нет ли крови, но, к счастью, кожа не была прокушена. Однако синяк в форме его зубов точно останется.

Дойдя до пещеры, Хон Ём Ран не вошел внутрь, а сел на камень у входа и стал ждать Хи Са, которая плелась сзади. Он поставил ногу на камень и склонил голову набок.

— Госпожа.

— Угу.

— Ваш покорный слуга накрывал вам стол утром и вечером, так почему вы не кушали?

Какой слуга так изводит и запугивает свою госпожу? Даже Хи Са, почти забывшая людские порядки, знала, что с госпожой так не обращаются. Хон Ём Ран легонько постучал рукой по камню, которым прижимал волосы.

— Если бы госпожа кушала исправно утром и вечером, мне бы не пришлось идти искать вас и вообще беспокоиться. Не так ли?

— Я ела.

Хи Са тихо возразила, чувствуя несправедливость.

— Ишь ты, брешешь мне тут…

Грубое слово (кура), которое Хон Ём Ран подцепил у столичных хулиганов, сорвалось с его языка. Хи Са уже не удивлялась. Это мужчина, который бросился с мечом на Сан Гуна. Неудивительно, что токкэби сидят тише воды ниже травы.

— Я приходила утром и вечером… и ела.

— Посчитай, сколько их.

Он убрал камень и кивком указал на срезанные волосы.

— Я брала по пять волосков…

— Что?

Хон Ём Ран потеребил ухо. Хи Са сказала это так тихо, что он подумал, что ослышался.

— Утром пять волосков, вечером пять волосков.

Хи Са растопырила пять пальцев. Она старалась есть столько, сколько считала вежливым, учитывая его настроение. Ей казалось, что он и так зол, и она не хотела быть назойливой. «Да, я была тактичной и скромной», — подумала она, и, почувствовав уверенность, подняла подбородок. Её глаза заблестели, как чёрные ягоды.

— Ха.

Хон Ём Ран выдохнул.

Блядь, она таскала по пять волосков, поэтому казалось, что куча не уменьшается. Ему хотелось заорать: «Ты издеваешься?!», но она смотрела на него с таким видом: «Я молодец, правда? Я была тактичной», — что слова застряли у него в горле.

— …Ты на диете?

Проглотив все ругательства, Хон Ём Ран спросил тихо, изо всех сил стараясь подавить закипающее внутри раздражение. Для той, кто недавно прилипла к нему и сожрала клок волос в один присест, это количество было просто смехотворным.

Глава 25

— Я не знала, почему ты злишься.

— Сколько волос ты съедала у прежних жертв?

— По пять волосков.

Однажды она выдернула больше, и жертва проснулась. Человек с пеной у рта упал в обморок, приняв её за призрака, и на следующий день Хи Са тайком оставила ему женьшень в качестве извинения. Если так подумать, Хон Ём Ран был щедр, позволяя ей есть целыми прядями.

— …Тогда почему все жертвы возвращались лысыми, если ты брала по пять волосков?

В деревне шептались, что все, кто становился жертвой, возвращались с наголо обритыми головами.

— Благодетель? Благодарность? Что-то вроде того.

— Говори толком.

— Когда я давала им женьшень или сокровища, они плакали и говорили: «Мы в неоплатном долгу, поэтому сплетём вам обувь из наших волос».

Хон Ём Ран ничего не понял, а Хи Са не могла толком объяснить. Это токкэби нашептывали людям во сне, чтобы те отрезали волосы перед уходом. Поэтому в последний день Хи Са всегда получала подарки, которых не желала.

— …Просто покажу.

Кто-то старался, плёл, поэтому Хи Са не могла их съесть. Да и волосы, отрезанные три дня назад, теряли всю энергию ян и становились бесполезными для неё. Она пошла вперёд. Это было недалеко.

Хон Ём Ран последовал за ней, так и не поняв, о чём речь.

— Все оставляли мне такие подарки… Выбросить жалко, поэтому токкэби сделали так.

На огромном кедре виднелось что-то черное. Подойдя ближе, он увидел, что это похоже на детские лапти, сплетённые из чёрных веревок. Хон Ём Ран быстро понял, что имела в виду Хи Са.

Это была обувь, сплетённая из человеческих волос.

Впервые на его лице отразился ужас.

— Это дело рук токкэби, да?

— Сказали, что с подарками нужно поступать так.

Токкэби, хихикая, забирали обувь из волос и вешали её на дерево. Священное дерево в деревне украшали разноцветными лентами. Но это дерево заставило бы любого прохожего поседеть от страха. Даже у Хон Ём Рана по спине пробежал холодок. Казалось, это дерево одержимо призраками, полными скорби (хан). Хон Ём Ран на миг понял чувства того путника, который, увидев это ночью, в ужасе метался по лесу.

Видимо, для токкэби нет ничего веселее, чем издеваться над Хи Са.

Но глядя на Хи Са, которая с гордостью показывала ему это жуткое дерево, называя его символом человеческой искренности, Хон Ём Ран снова проглотил готовые сорваться слова.

— Ём Ран.

Она знала его без году неделю, но иногда так ласково звала по имени.

С трудом оторвав взгляд от дерева, Хон Ём Ран посмотрел на неё.

Бледное лицо. На него наложился образ того лица, которое слегка порозовело, когда она съела больше пяти волосков.

Удивительно, что она вообще выжила в этом безумном лесу.

— Ешь столько, сколько я даю. Не мори себя голодом.

При мысли о куче волос, лежащей у пещеры, Хи Са судорожно сглотнула. Звук получился слишком громким. Стоя перед этим зловещим деревом, Хон Ём Ран рассмеялся, глядя на её реакцию. Если уж ему суждено провести здесь обещанный срок, то лучше держать её при себе.

Глядя, как он смеётся, Хи Са тоже улыбнулась.

Хи Са была с Пэк А с тех пор, как он был совсем крошечным тигренком.

И причина, по которой она не могла разозлиться на Хон Ём Рана за то, что он ранил Пэк А, крылась в том, что она помнила Ём Рана ребёнком.

Мальчик, который нёс на своих плечах весь гнев мира, пыхтел от злости, но до последнего сдерживал слёзы, теперь стал взрослым мужчиной.

— Все должны знать, какой ты добрый человек.

Сказала Хи Са.

— Чего?

Они виделись всего несколько раз, а он уже привязался к ней и отдаёт свои волосы. Хи Са не ответила, лишь молча смотрела на него и улыбалась. Он был невероятно добрым мужчиной. И этого мужчину все сторонились и недолюбливали.

Решение призвать его в качестве жертвы было импульсивным.

Его проклинали даже родные братья. Даже отец чувствовал себя неуютно рядом с выдающимся сыном. Вся деревня судачила о возвращении Хон Ём Рана. Ублюдок, невоспитанный хам — столичные слухи долетели сюда, обросли подробностями и стали ещё хуже. Говорили, что он стал ещё более жестоким и диким, связавшись с бандитами. Хи Са, сидя на священном дереве, слышала, что в столице никто не смеет даже поднять на него глаза.

— Ты добрый. Поэтому больше не дерись с Пэк А.

— Я не убегаю от драки, если её навязывают.

Добрый? Хон Ём Ран, впервые в жизни услышав такое в свой адрес, почувствовал головокружение. Когда ветер качал ветви, сотни башмачков из волос трепетали перед глазами, действуя на нервы, а Хи Са несла какую-то чушь.

«Род, который должен был стать предателем, но по счастливой случайности стал заслуженным…»

Услышав эти слова, сидя на священном дереве, Хи Са решила забрать его.

Она решила забрать мужчину, который через сто дней должен был снова уехать в столицу. Забрать и спрятать здесь, подальше от злых языков и взглядов мира.

Это было очень импульсивное решение. Паксу три дня рыдал и умолял этого не делать, но Хи Са не отступила.

— Ах, есть хочется. Если бы я знала, что ты злишься не потому, что я много ем, я бы просто ела.

Хи Са широко улыбнулась. Хон Ём Ран нахмурился. Казалось, он упускает что-то важное. Хи Са лёгкой походкой направилась обратно к пещере. Густой лес снова расступался перед ней. Он поспешил уйти от этого жуткого дерева.

— Если хотите и дальше получать свинину, уберите всё это к чёртовой матери.

Пока лес шумел, пропуская их, Хон Ём Ран сказал это тихо, но так, чтобы токкэби услышали. Жёлтый турумаги порхал как бабочка. Походка Хи Са была легкой. Он знал, куда она идёт, но всё равно ускорил шаг.

— А лепешки из сорго тоже можно?

— Лепешки из сорго тоже хочется.

Токкэби шептались, словно заключали тайную сделку. Хон Ём Ран с раздражением отмахнулся от голосов.

Мало того что это уродство, так ещё и сама идея обуви из волос для Хи Са ему не нравилась. Развешивать это на дереве и беречь с улыбкой, как сокровище? Только Хи Са во всем мире могла улыбаться, глядя на такую жуть.

— И лепешки жрите.

Как только Хон Ём Ран дал добро, из закрывающегося за его спиной леса донесся звук шурх, словно что-то массово падало на землю.

***

Когда он, немного отстав, добрался до пещеры, там осталось всего два пучка волос. Исключив тот, что пролежал три дня и испортился, и ещё пять, которые она съела до его прихода, остался один. Хон Ём Ран застал момент, когда она развязывала ленту на последнем пучке, чтобы отправить его в рот.

— Как ты вообще это ешь?

Спросил он импульсивно.

Если хоть один волосок попадет в еду, он застревает в горле. Хон Ём Ран никогда не видел, как она ест по-настоящему, поэтому не знал, как она их глотает. Он думал, что если увидит, то лишь убедится в том, что она нечисть, и хотел уже махнуть рукой — мол, ешь, — но опоздал.

— Вот так.

Хи Са невинно улыбнулась и приоткрыла губы.

В отличие от бледных губ, её язык был ярко-красным. Она положила маленький комочек волос в рот. И не закрыла его. Хон Ём Ран, забыв о мыслях про нечисть, невольно сделал шаг к ней.

На кончике красного языка волосы начали таять.

Они плавились и исчезали, словно снег, так же, как иногда таяла её улыбка. Ей не нужно было жевать или глотать — они просто растворялись, становясь частью её, необходимой ей пищей. Только тогда Хи Са спрятала язык и закрыла рот.

— Правда, похоже на нечисть?

Спросила она с озорной улыбкой, словно зная, о чём он думает.

Хон Ём Ран не мог вымолвить ни слова. Его взгляд был прикован к красному языку, влажному от слюны, и к губам, которые заметно покраснели, напитавшись его волосами. По телу разливался мягкий румянец. Даже не касаясь, можно было понять, что она теплая, как человек.

От её открытой улыбки, в которой не было намерения соблазнить, у Хон Ём Рана пересохло в горле.

— Никогда больше не показывай это никому, даже если попросят.

— Странно выглядит, да? Зря показала.

— …Да. Слишком… слишком похоже на нечисть, так что никому не показывай.

Он был единственным, кроме Паксу, с кем она общалась так близко. И, наверное, последним, кому это было интересно. Хи Са кивнула на его странную просьбу. Она хотела сказать, что Паксу такое тоже не интересно, но вспомнила, как Ём Ран реагирует на упоминание шамана, и промолчала.

Голод отступил, пусть и ненадолго.

Редкое чувство сытости было приятным. Нельзя улыбаться. Если она будет улыбаться после того, как поела волос, то точно будет выглядеть как чудовище. Но уголки губ Хи Са сами собой ползли вверх.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 90 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Глава 26

Выражение лица Хон Ём Рана, наблюдавшего за этим, стало странным.

В ней нет ни жадности, ни обжорства. Она радуется, просто утолив голод на мгновение, и ненавидит, когда кто-то страдает. По крайней мере, та Хи Са, которую он видел, отличалась от обычных людей. Если она нечисть, разве она не должна быть злее и похотливее? Когда он полоснул мечом белого тигра, называющего себя Сан Гуном, потекла белая кровь, но у Хи Са кровь красная. Белый тигр сказал, что он создал Хи Са.

Когда Хон Ём Ран назвал её нечистью, тигр пришёл в ярость.

Этот громоподобный голос всё ещё звенел в ушах. Сама Хи Са ничего не чувствовала, но тигр разгневался за неё.

Хи Са в жёлтом халате повернулась к нему спиной. Она легко, бесшумно, порхая как бабочка, направилась в пещеру. Прежде чем её маленькая фигурка полностью скрылась в тени тёмного прохода, она оглянулась. Раньше она просто уходила, оставляя его позади, но теперь всё изменилось.

— Ём Ран.

— Что?

Его голос, хриплый и низкий, словно обожжённый дымом, царапнул горло. Одетая в его одежду, она закатала рукава. Покрасневшие пальцы мягко поманили его. Бледная рука в лунном свете. Красные кончики пальцев. И жёлтый рукав, обрамляющий всё это.

— Не спишь?

Ведёт себя как дома. Как рыба в воде. Позвав его спать, потому что уже поздно, Хи Са снова юркнула внутрь. Хон Ём Ран потёр лицо ладонью. Он, которому никогда не было дела до людей, теперь переживал из-за какой-то нечисти и был к ней неоправданно снисходителен.

— Как ты смеешь.

Хон Ём Ран мысленно повторил окрик белого тигра.

Тигр крикнул «Как ты смеешь», словно Ём Ран был ничтожеством. Священное существо, Сан Гун, разгневалось ради Хи Са. Но Хон Ём Ран был в ещё большей ярости. Чем сильнее он злился, тем холоднее становилась его голова. Будь противник хоть Сан Гуном, хоть посланником небес — он его зарубит. Он обязан его зарубить. «Я создал Хи Са», говоришь?

Тот факт, что Хи Са убежала от него не куда-нибудь, а к этому тигру, который называет себя её создателем, приводил его в бешенство.

Он стиснул зубы. Плечо ныло, словно кость сместилась. Он сунул руку под одежду и пощупал. Ладонь ощутила жар. Кожа не была порвана, но левым плечом он пока двигать не сможет.

— Значит, священный зверь есть священный зверь.

Белый тигр — существо благое.

Хон Ём Ран этого не признавал, но легенды гласили именно так. Вместе с королём, посланным небом, он защищает страну и охраняет стороны света. Почему эта деревня называется Сан Гун, если её из поколения в поколение охраняет такое существо — понять было несложно.

— Священный зверь, да.

— Священный зверь.

— Но он ещё не вырос.

— Но он ещё не вырос.

— После этого года он вырастет.

— После этого года он вырастет.

— Человек ему не соперник.

— Человек ему не соперник.

Услышав бормотание Хон Ём Рана, токкэби радостно зашептались. В их глазах Хон Ём Ран превратился из наглого человека, угрожавшего им мечом, в безрассудного безумца, который хоть и не ровня Сан Гуну, но умудрился ранить юного священного зверя. Этот человек отличался от других. Как человек посмел поднять меч на Сан Гуна?

Токкэби любили зрелища.

В этом тихом месте, где единственным развлечением было подшучивать над путниками, жизнь забила ключом.

— После этого года он вырастет?

— После этого года он станет Сан Гуном.

— Да, этот год — последний.

— И для Хи Са этот год — последний.

— Роль Хи Са окончена.

Хон Ём Ран молчал. Он хотел, чтобы токкэби болтали дальше. Они выбалтывали информацию, которую он сам не мог узнать. Но, заговорив о конце Хи Са, токкэби вдруг притихли. И забормотали что-то грустное и обиженное.

— Почему для Хи Са последний?

В этот омут уныния Хон Ём Ран бросил камень вопроса.

— Хи Са — та, кто защищает Сан Гуна.

— Когда юный Сан Гун начнёт править горой, она станет не нужна.

— Последнюю жертву она выбрала совсем никчёмную, как полынный пирожок.

— У Хи Са нет вкуса, вот и всё.

— У Хи Са нет вкуса, вот и всё.

Под «последней жертвой» они явно имели в виду его. Хон Ём Ран понял, что подстрекать токкэби куда эффективнее, чем угрожать им, если хочешь что-то узнать. Он уже собирался подбросить ещё дров в огонь, как из тёмной пещеры высунулось белое лицо.

Глаза у неё слипались от сна.

— …Лан-а (Rang-a), ты не идешь?

«Лан-а».

От чувства дежавю Хон Ём Ран нахмурился. Она просто проглотила слог его имени, пробормотав невнятно. Сейчас никто не называл его детским именем. Услышав шёпот токкэби, Хи Са лениво оглядела пустоту.

— А вы помолчите немного.

— Нам велят молчать.

— Нам велят молчать.

Токкэби, обидевшись, затихли. Ветер тоже улегся. Хи Са зевнула. Когда она успела сдружиться с токкэби? Вроде бы отношения у них были не очень. Надо будет потом сказать ей, что дружба с токкэби до добра не доведет.

Она валялась на мягком тюфяке, ожидая Хон Ём Рана, но он всё не шёл, поэтому она вышла снова.

То ли лень была у неё врождённой, то ли она не выспалась рядом с вечно спящим Пэк А, но сон валил её с ног.

Она моргнула один раз, и Хон Ём Ран уже стоял перед ней. Хи Са ухватилась за его рукав. Иначе ей пришлось бы выходить за ним снова.

— Дрался я, а устала почему-то ты.

Слова Хон Ём Рана заставили Хи Са вспомнить самый ужасный и удивительный момент в её жизни. Она не знала, что Пэк А и Хон Ём Ран так возненавидят друг друга. Сан Гун всё равно бессмертен. Судя по тому, как он орал от злости, с ним всё было в порядке.

— …Я устала морально. Вы двое… вы двое одинаковые… это утомляет.

— Я одинаковый с этим диким зверем?

Небесная кара должна была бы уже настигнуть его. Хи Са посмотрела на ясное небо. Признаков молнии не было, поэтому она неловко улыбнулась Хон Ём Рану. В любом случае, до конца года он уедет. Скорее всего, она больше никогда не увидит его в этой деревне.

— Нет. Я просто хочу спать, вот и болтаю ерунду.

Она впервые узнала, что тигренок, который таскал её за подол юбки, может быть таким свирепым.

Прошли десятилетия, она не изменилась, а остальные меняются. Глядя на Хон Ём Рана, который был намного выше её, своими блестящими чёрными глазами, Хи Са мягко улыбнулась.

— Ты только что сказала, что мы одинаковые.

— Угу. Тебе сначала нужно научиться уклоняться от небесной кары, Лан-а.

Она небрежно кивнула и потянула его за собой. На этот раз она назвала его «Лан-а» без колебаний. От кончиков пальцев, спрятанных в её руке, держащей его рукав, до самого затылка Хон Ём Рана пробежали мурашки. Кто бы мог подумать, что, если назвать его по последнему слогу имени, это будет так щекотно и жутко одновременно.

— Кто разрешил коверкать моё имя?

— Я сказала «Ём Ран», но ты услышал то, что хотел.

Хи Са снова ответила небрежно и зевнула.

— Эй.

— Думаю, мне нравится, когда ты называешь меня «госпожой» (асси).

Хон Ём Ран, неохотно сделавший пару шагов в пещеру, замер от возмущения. Он вырвал рукав из её хватки. Чесалось невыносимо. Другой рукой он яростно почесал запястье и вскинул бровь.

— Что?

— Не называй меня так только когда у тебя хорошее настроение, зови всегда. Говорят, даже желания мертвецов исполняют, а я пока ещё жива.

Она самонадеянно считала, что он зовёт её «госпожой» только в хорошем настроении. Хон Ём Ран потерял дар речи. Ему хотелось щелкнуть её по круглому лбу, но, глядя на неё, он не находил места, куда можно было бы ударить.

— Одета как последняя нищенка, шатаешься по лесу где попало, и при этом претендуешь на звание госпожи?

— Это твоя одежда.

Глаза Хи Са превратились в щёлочки от улыбки, которая снова грозила растопить всё вокруг. Эта улыбка, как солнечный луч в самый тёмный угол весеннего дня, плавила даже недоверие, которое всё это время сидело у него в груди. Не может нечисть улыбаться человечнее, чем сам человек.

— Я дал её тебе, потому что ты ходила как оборванка.

— Мне нравится зелёный. Дай мне ещё своей одежды.

В его воображении тут же возник образ Хи Са в жёлтой кофте и светло-зелёной юбке.

Глава 27

— …Ты же говорила, что даешь жертвам богатство. А у меня, похоже, наоборот, всё отберут?

— Я впервые встречаю такую богатую жертву…

Её улыбка, тёплая как весенний день, не сходила с лица. Голосом, в котором сквозили сонливость и томность, она не лезла за словом в карман. Казалось, слова Хон Ём Рана её ничуть не задели. Заметив, что он продолжает остервенело чесать зудящее запястье, Хи Са снова слегка потянула его за рукав.

— Комар укусил? Послюнить?

— Грязно же. Только попробуй.

Хон Ём Ран пригрозил, что ей не поздоровится. Хи Са молча смотрела на его запястье, покрасневшее от ногтей. Она низко склонила голову. Хон Ём Ран мог бы отдернуть руку, но не стал. Игнорируя его предупреждение, она прижалась влажными губами к его запястью.

— Ты ведь тоже кусал мой палец.

Подняв голову, она сказала это, и её глаза превратились в полумесяцы от улыбки. А потом, прежде чем Хон Ём Ран успел её схватить, она первой шмыгнула в пещеру, где ей некуда было деться.

— …Блядь…

Ругательство застряло в горле. Хи Са просто отомстила за то, что он укусил её за палец. Но от мимолётного прикосновения влажных губ низ живота свело судорогой. Под проклятыми широкими штанами он отчётливо почувствовал, как набухает член. Ему хотелось прижаться им к шершавой стене пещеры или к чему угодно и потереться.

Плечо горело от удара, но жар в паху был несоизмеримо сильнее.

— Ха-а…

Хон Ём Ран без колебаний сунул руку в штаны и сжал свой член.

Рукой, которая редко занималась самоудовлетворением, он грубо и неумело провёл от мошонки до вздувшихся вен. Он прислонился разгорячённым лбом к стене пещеры. Его взгляд, метавшийся в сторону входа, был свирепым — он проверял, не выйдет ли Хи Са снова.

А если выйдет, то что?

Губы Хон Ём Рана скривились в усмешке.

Она же говорила, что уже видела, как он дрочит. Посмотрит второй раз — не развалится.

Ш-ш-шух. Шух. Ш-ш-шух.

— Ху-у, ху, ххх, х-хы-ы.

Он дышал тяжело, с хрипом выталкивая из себя горячий воздух. Сколько бы он ни бился лбом о камень, разъярённая плоть не успокаивалась. Хи Са не выходила. Она была догадливой, так что, возможно, снова притворялась, что ничего не знает. Хон Ём Ран демонстративно поднёс к губам запястье, которое поцеловала Хи Са. И накрыл это место своими губами. Ощущение влажного прикосновения словно ожило вновь.

От резких движений рукой больное плечо пронзила боль, а пах вспыхнул огнём. Стоило ему поцарапать ногтем головку члена, как наступила долгая разрядка. Белая сперма хлынула толчками, промочив штаны и сделав ладонь липкой.

И в этот момент Хон Ём Ран со всей силы вонзил зубы в собственное запястье, которое держал во рту.

Даже прокусив кожу до боли, он не смог унять гнев. Из следов от зубов сочилась кровь.

— Ха-а…

Он задыхался. Его дыхание, спокойное даже когда он закалывал зверя, теперь сбилось. Трудно было сказать, кто из них зверь. Хон Ём Ран попытался выровнять дыхание. Он посмотрел на ладонь, где уже начала подсыхать, стягивая кожу, липкая жидкость. Достав платок, он вытер пальцы, но этот специфический запах и липкость не исчезали так просто. Сколько ни вытирай, если присмотреться, следы останутся. В сердце было какое-то мерзкое, хлюпающее чувство. Паутина всё ещё опутывала его. Не в силах стереть это ощущение, Хон Ём Ран вошёл в пещеру.

***

Как только он вошёл, он скинул верхнюю одежду и начал мыться в маленьком озерце в углу пещеры. Хи Са, лёжа на тюфяке, молча наблюдала за ним. С её места было видно, что кожа на его левом плече потемнела. Только тогда она поняла, что это след от удара Пэк А. Хон Ём Ран вёл себя так, словно ничего не случилось, и не показывал боли, поэтому она не заметила.

Сон как рукой сняло.

Когда Хи Са приподнялась, он вдруг развязал тесёмки штанов и спустил их.

Перед её глазами внезапно предстали его упругие, подтянутые ягодицы.

— …О…

А когда Хон Ём Ран раздвинул бёдра, она увидела, как что-то тёмное и тяжёлое качнулось между ног и ударилось о внутреннюю сторону бедра. Хи Са застыла в той позе, в какой поднималась. Пока он стоял к ней спиной, она с трудом отвела взгляд в другую сторону. Она не хотела, но невольно посмотрела на своё запястье. Закатав жёлтый рукав, она осмотрела руку до локтя и быстро закрыла обратно. Она думала, токкэби просто шутят над ней.

Слышно было только, как капает вода со стен пещеры. Иногда плеск воды, когда он мылся, эхом отдавался в ушах. Хи Са прижала ладонь к шее. Её бросило в холодный пот. Ей следовало быть внимательнее к тому, что Хон Ём Ран ранен.

Она-то думала, что Пэк А отпустил его так легко, несмотря на то, что пролилась кровь.

Оказывается, он отплатил той же монетой. Не зная об этом, она таскала Хон Ём Рана смотреть на лапти из волос и гулять по лесу. Какая глупость. Чему она так радовалась? Тому, что он пришёл искать её и сделал вид, что знает её?

Хи Са прикусила губу. Не теряя больше времени, она встала и тут же столкнулась с ним, уже помывшимся и идущим к ней.

— Говорила, спать хочешь. Куда опять намылилась?

Вода с его мокрых волос стекала на обнажённый, мускулистый торс. Хи Са не смогла отвести взгляд. Она невольно уставилась ниже пупка Хон Ём Рана, на тонкие нижние штаны, в которые он переоделся.

— Госпожа, куда это вы смотрите?

Совсем сдурела.

От откровенного взгляда Хи Са, направленного ему между ног, Хон Ём Ран чуть не лишился рассудка. Он искоса глянул на неё сверху вниз. Ниже пупка стало ещё щекотнее. Он опустился перед Хи Са, широко расставив колени.

Только тогда её взгляд, скользивший всё ниже, поднялся к его лицу.

Хи Са вытаращила глаза.

Опять, опять готовится соврать.

— Я смотрела, потому что плечо повреждено.

Врала, не моргнув глазом. И ещё смотрела так честно, будто гордилась собой.

— У меня что, плечо между ног выросло?

— …Я смотрела, не ранен ли ты где-то ещё, кроме плеча.

— Как вы собирались увидеть это сквозь штаны? Снять для вас?

Спросил он с усмешкой. И потянулся к узлу на поясе. Поскольку он сидел на корточках, как бездельник, штаны не упали, но сзади оголились до самой ложбинки ягодиц. Положив руки на колени, Хон Ём Ран смотрел на Хи Са.

Казалось, её чёрные глаза сейчас выкатятся из орбит. Хи Са, которая до этого таращилась на него, впервые потеряла дар речи. Это выражение лица было настолько забавным, что Хон Ём Ран со словами «ыть-ча» начал медленно подниматься.

Тыщ.

— Угх!

— Лан-а, больно? Лежи там смирно. Я мигом сбегаю за целебной травой!

Эта… эта чокнутая… эта полоумная девка…!

Хон Ём Ран потерял равновесие, потому что Хи Са с силой толкнула его в плечо, пока он вставал. Любой бы в такой ситуации упал. Не упустив момент его расслабленности, Хи Са толкнула его и исчезла, словно испарилась.

— Эй!

Хон Ём Ран, чьё тело рухнуло на тюфяк, всё ещё хранивший тепло её тела, позвал Хи Са.

Но она, как всегда, ушла не оборачиваясь.

Опять провела. Как такое возможно? Даже если он расслабился, Хи Са была не промах. Каждый раз она не просто обманывала его, а наносила удар в спину. Плечо, которое она сильно сжала, запоздало заныло. Раз уж он упал, он решил так и лежать и издал пустой смешок.

Развязанные штаны едва прикрывали член, который снова начал медленно вставать.

Пещеру наполнил горьковато-сладкий запах Хи Са. Это тоже было опасно. Голова снова нагрелась, и он почувствовал тот самый липкий запах паутины в душе. Если бы он успел встать, если бы Хи Са не оттолкнула его, что бы он сделал?

Хон Ём Ран медленно облизнул нижнюю губу.

— Даже место освободила, чтобы холоп мог подрочить (ссипчиль).

Его голос, сухой и полный желания, эхом отразился в пустой пещере. Зря мылся и переодевался. Не желая пачкать вторые штаны, он приподнял бёдра и скинул их к ногам.

Медленно приподнявшись, он поудобнее перехватил твердый член. Хон Ём Ран уткнулся лицом в то место, где лежала голова Хи Са, вдыхая запах. Вскоре он начал тереться обнажённым членом о тёплый тюфяк. Шёлк нежно скользил по коже. Он представлял Хи Са, которая только что валялась здесь.

Глава 28

Лежа на животе, он с силой вжимался членом в тюфяк и грубо тёрся им вверх-вниз.

Ощущения были куда лучше, чем от руки. Остатки тепла Хи Са на ткани приятно обволакивали его плоть. Словно спаривающийся зверь, он инстинктивно двигал бедрами, вдавливая головку члена в ткань, растирая её.

— Ха-а, ха-а. Хы-ы, ах, х-хы-у, ы-хыт, ха…!

Тюфяк становился всё более влажным от смазки, вытекающей из члена. Тот самый специфический запах, витавший в мыслях, теперь ударил в нос. Ём Ран, чей член уже упирался выше пупка, хаотично тёрся им, прикусив щеку изнутри. Этот приторный запах. Он уткнулся лицом в то место, где касались её волосы, щека и дыхание, и тяжело дышал.

Вены на члене вздулись до предела.

Когда он достиг пика, жидкость, до этого лишь сочившаяся из головки, брызнула фонтаном, заливая тюфяк, его низ живота и даже подбородок.

Хон Ём Ран тыльной стороной ладони вытер подбородок. В маленькой пещере повис липкий и душный запах семени. Тюфяк, на котором он лежал, тоже пропитался им.

— Где же теперь спать нашей госпоже?

«Не родись он в семье заслуженного сановника, стал бы дебоширом (пхаракхо) или бандитом и лишился бы головы», — такие слова он слышал о себе всё детство в столице. Эти слова ничего не значили для него и не могли задеть.

И вот он, словно в насмешку, смеялся в одиночестве: «Разве я не отправлюсь на поле боя, прежде чем мне отрубят голову, став зятем короля?» Бывает ли судьба более нелепой? Хон Ём Ран окинул взглядом пещеру, к которой уже успел привыкнуть. Он лёг, прислонившись к тому самому мокрому и липкому месту. Сил мыться снова не было. Ему было любопытно, что скажет Хи Са, когда вернётся, увидев это безобразие, после того как убежала.

Забытое плечо заныло.

Жар пополз от плеча к шее, а затем и к голове.

— Чёртов ублюдок.

Он не знал, какое выражение было на морде зверя, но тот стоял высокомерно, наступив ему на плечо, словно в любой момент мог перегрызть глотку. Хон Ём Ран был мужчиной, который всегда платил по счетам. Эта непробиваемая шкура в какой-то момент поддалась. Он пустил кровь, пусть и немного.

Но этого было недостаточно.

Его губы недовольно скривились. Сколько бы он ни ждал, Хи Са не приходила, и Хон Ём Ран, чьё тело налилось свинцовой усталостью, закрыл глаза. Он почувствует, когда она придёт. И тогда он обязательно отчитает её за то, что она шляется по ночам.

С этой мыслью на его искривлённых губах появилась тень элегантного удовлетворения.

***

Хи Са, которая сбегала в самую чащу за охапкой целебных трав, а недостающее вытребовала у токкэби, вернулась, благоухая травами. Выбежать-то она выбежала, но, не подумав о последствиях, вернулась в пещеру и обнаружила Хон Ём Рана, спящего на её тюфяке.

— …Ём Ран?

С мокрыми волосами, обнажённым торсом и спущенными штанами. Штаны держались на честном слове, поэтому Хи Са поспешно схватила одеяло, валявшееся в стороне, и накрыла его. Она думала, он тут же схватит её за руку и напугает, но Хон Ём Ран лежал тихо.

— Лан-а?

Ему не нравилось, когда она так его называла, это было видно по лицу, но он не ответил. Прохладная рука Хи Са коснулась его лба.

— Горячий.

Кровоподтёк пополз к шее.

Синяк расплылся от левого плеча до самой груди. Хи Са сунула в рот собранные травы, пожевала (умуль-умуль) и выплюнула. Так быстрее всего. Она густо наложила жвачку из трав на его плечо, а несколько видов отложила отдельно. Затем в чайник, который он принёс, вместо чая положила травы, залила водой и поставила на огонь, чтобы заварить как следует. Смочила сухую ткань водой и положила ему на лоб. Она никогда ни за кем так не ухаживала, но делала всё ловко и уверенно.

Время от времени она подходила к Хон Ём Рану, касалась тыльной стороной ладони его щеки, проверяла дыхание и следила, чтобы травы не свалились, когда он ворочался. И залюбовалась тем, как этот мужчина, обычно такой язвительный, спит смирно, не проявляя к ней враждебности.

Палец Хи Са скользнул по переносице, крыльям носа, ложбинке над губой и, наконец, коснулся губ.

— Тело выросло, а сам не изменился.

Глядя на Хон Ём Рана в лихорадке, она вспомнила ребёнка, который тоже горел в жару.

Ребёнка, который бесстрашно, пыхтя от злости, шёл босиком по заснеженной горной тропе.

Каждый его выдох был таким горячим, что Хи Са, боясь, что с ним случится беда, носила его на спине.

***

Однажды, давным-давно. Вдруг наступил момент пронзительного одиночества.

К Хи Са часто приходили моменты, когда ни токкэби, ни птицы, ни лесные звери не могли её утешить. Она сбилась со счёта, сколько времени провела в этом лесу. Она даже не знала, кто она такая. Далёкие воспоминания причиняли боль, стоило попытаться их воскресить, поэтому она похоронила их где-то глубоко внутри. Зимой шаманка, мать Паксу, уехала на большой обряд (кут). Потеряв единственного человека, с которым можно было поговорить, Хи Са просто стояла посреди леса.

Снег, который сначала покрывал лишь пальцы ног, засыпал ступни и поднялся до щиколоток.

Она была одета слишком легко и мёрзла.

Летом ей было жарко, зимой — холодно. И всё же прятаться в пещере не хотелось. Сквозь метель виднелись огоньки деревни. За священным деревом, куда она могла спуститься, жили люди. Ей хотелось поговорить с кем угодно.

Ей хотелось общаться с людьми, делать что-то вместе с ними, но она не знала как, поэтому просто стояла и смотрела на деревню.

— Ха-а, ха-а.

Хи Са, молча наблюдавшая за деревней из леса, заметила что-то маленькое.

В такую метель, когда даже звери попрятались по норам, что-то маленькое упорно двигалось, шатаясь. Это был ребёнок, всё тело которого, начиная с глаз, покраснело от жара. Не простой ребёнок. Это было видно по одежде. Накинув шёлковый халат вместо хлопкового, босой, он вышел наружу и задыхался.

— Ты в порядке?

Призрак или человек?

Она ещё не видела детей-призраков.

Так подумала Хи Са, глядя на красивого мальчика. Ребёнок, бредущий без цели, услышав голос прямо перед собой, вздрогнул и отшатнулся.

— Блядь (ссибаль).

Ему было лет восемь или девять.

Услышав грубую брань из уст ребенка, Хи Са подумала, не беглый ли это раб.

— Прочь с дороги. Если преградишь мне путь… ха-а… я всех… убью.

Ребёнок, задыхающийся от жара и усталости, едва выговаривал слова, глядя куда-то в пустоту. Хи Са специально шагнула туда, куда был направлен его взгляд. Глаза с лопнувшими сосудами, жар, вырывающийся изо рта и носа, как пламя, лихорадочный румянец на красивом лице. Она подняла руку и помахала своей некрасивой ладонью перед его лицом.

Реакции не было.

— Малыш, это горная тропа. Я провожу тебя до деревни.

— Отвали! Уйди с дороги! Ха-а, ха-а… Я тебе что, смешным кажусь?

Ребёнок закричал в исступлении. Каждый раз казалось, что он сейчас испустит дух, и Хи Са начала всерьёз беспокоиться.

— Я боюсь, что малыш умрёт.

— Кто тут малыш?!!

Гневный крик ребёнка, не выдержавшего такого обращения, эхом разнёсся по лесу. Видимо, это были остатки его сил, потому что он сильно пошатнулся и рухнул на бок. Хи Са подхватила его и взвалила на спину. Горячий жар передавался через тонкую одежду. Его дыхание на её шее обжигало.

Только что ей было невыносимо одиноко, но одиночество мгновенно улетучилось — все мысли были заняты тем, как спасти ребёнка.

Паксу не было, и если оставить мальчика под священным деревом в такую метель, он замёрзнет насмерть. Поэтому Хи Са понесла его в ближайшую пещеру.

— Ми Ран, мне нужны травы, чтобы сбить жар, и пилюля (хвандан) для восстановления сил.

Она попросила токкэби, которая наверняка подслушивала где-то рядом. Лес расступился. Он открыл кратчайший путь в нужном направлении. Когда она вошла в пещеру, огонь уже горел. На полу была расстелена звериная шкура. Пахло травами, которые кто-то уже заботливо приготовил.

Сначала она смешала пилюлю со снегом и водой и пальцем протолкнула её за губы ребенка.

— Тьфу!

Он ещё не до конца потерял сознание и выплюнул лекарство на пол.

— Нужно съесть.

— Убери. Мне… нужно идти.

— В такой снегопад?

— Сдохну под снегом — и отлично. Буду похоронен рядом с матерью.

Слова, слишком страшные для ребёнка. Всё ещё не видя ничего из-за жара, шатаясь и теряя ориентацию, он попытался встать. Хи Са не знала, что делать. Она впервые видела такого маленького ребёнка, но его ярость была подобна буре, которую нельзя недооценивать.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 100 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Глава 29

— Хочешь увидеть маму?

— …Ых… заткнись.

Стиснув зубы, ребёнок с красными глазами свирепо уставился в ту сторону, откуда донесся голос Хи Са. Он задыхался от жара, но не плакал. Хи Са вспомнила похороны, прошедшие несколько дней назад. По деревне ходили слухи, что старшая жена генерала Хона умерла, и копать мёрзлую землю для могилы было очень тяжело.

Одежда мальчика, его красивое лицо и сходство с той женщиной — всё сошлось.

— Значит, старшая госпожа из дома генерала Хона — твоя мать.

— Ты… знала мою мать?

Спросил ребёнок, выдыхая горячий пар.

Как можно было забыть женщину, которая, пока была здорова, всегда молилась горе? Молитвы людей принимают все, кто живёт на горе. Иногда эта женщина замечала Хи Са, сидящую на священном дереве, и глубоко кланялась ей.

— Тогда… тогда ты знаешь, где её похоронили? Знаешь, где могила?

Мальчик, который только что сверлил её взглядом, теперь, шатаясь, подошёл ближе и спросил с отчаянием.

— …Знаю.

— Отведи меня туда!

— Сходишь, когда поправишься.

— Я только сейчас узнал, что матушка… что матушка умерла. Мне никто не сказал… Я не смог проводить её в последний путь.

Из-за того, что жар у ребёнка не спадал, взрослые побоялись устраивать еще одни похороны вслед за первыми и похоронили мать быстро, не сказав ему. Мальчик, цеплявшийся за ускользающее сознание, услышал разговоры слуг, вскочил с постели и убежал.

И встретил Хи Са.

Ребёнок нащупал руку Хи Са и отчаянно вцепился в неё. Он сжал её так сильно, что её ветхая одежда затрещала.

— Почему ты так злишься?

— …Потому что не выполнил долг сына.

Раз уж он подошёл, Хи Са усадила его и вложила ему в руку конец ленты от своей одежды. А его маленькие, окоченевшие ноги взяла в свои ладони и начала дышать на них, согревая.

— Отведи меня к могиле матери.

Сказал ребёнок уже тише, словно сдувшись. Но ленту Хи Са он сжимал как спасательный круг. Он был в бреду, почти ничего не видел, и если бы не она, то точно замёрзл бы насмерть в этом лесу.

— Думаю, твоя мама не обрадовалась бы, если бы ты умер следом за ней.

— Эй!

Мальчик снова прикрикнул на неё.

Пещера отозвалась эхом, заложило уши, и Хи Са слегка поморщилась. У этого ребёнка был тот ещё характер: пока она грела ему ноги, он начал пинаться. Он пытался встать на ноги, которые вот-вот отморозит, заявляя, что пойдёт сам.

— Ты даже не знаешь, где могила. Ты умрёшь, блуждая здесь, так и не дойдя до неё.

Хи Са сказала правду.

Ребёнок закусил губу до крови. Он изо всех сил пытался подавить рвущиеся наружу эмоции.

Такой маленький, а говорит о долге сына и не плачет, узнав о смерти матери. Его решимость умереть, но не проронить ни слезинки, была поразительной.

— Почему ты такая злая? Ты вообще кто?

Спросил ребёнок, глядя на Хи Са воспалёнными глазами, полными обиды.

— Скажи: «А», и я отведу тебя.

— С… (начало ругательства)

— Если будешь ругаться, не отведу.

Хи Са, уже получившая порцию брани, ловко прервала его. Мальчик лишь тяжело дышал, пыхтя от жара.

Вернулась ли уже шаманка с обряда?

Вскоре ребёнок послушно открыл рот. Хи Са, улыбнувшись, закинула туда пилюлю. И тут же закатала его в шкуру зверя. Когда она запеленала его, как соломенный сноп, мальчик начал брыкаться.

— Что это?! Что ты делаешь?!

— Я же сказала: отведу тебя к могиле.

Он проглотил пилюлю, значит, жар скоро спадёт.

Хи Са снова взвалила его на спину. И легко зашагала по горной тропе, где метель уже утихала.

— Ты правда… правда знаешь?

— Угу.

Людей хоронят примерно в одних и тех же местах.

Хи Са бродила по лесу с ребёнком на спине. К счастью, место назначения было там, куда она могла дойти. Могила на солнечном склоне. Надгробие ещё не поставили, так что имени не узнать, но это точно было здесь.

Она опустила ребёнка на землю и развернула шкуру. Мальчик покатился кубарем и чуть не улетел вниз по склону, но она успела схватить его за шиворот.

— Ха-а, ха-а.

Испугавшись, ребёнок тяжело дышал.

— Вот здесь.

— …Я ничего не вижу.

— Это потому, что у тебя всё ещё жар. Ты и моего лица не видишь.

Её беспокоили его босые ноги с лопнувшей красной кожей, поэтому она поставила его на шкуру. Лицом к могиле.

— Поклонись здесь.

Она думала, он начнёт надоедать вопросами: не обманывает ли она его? Она даже готова была позволить ему потрогать заснеженный холмик. Но, на удивление, ребёнок стоял неподвижно. Он смотрел невидящими глазами на могилу, которую рисовал в воображении, и даже не ежился от холода.

Хи Са импульсивно спросила:

— Как тебя зовут?

— …Хон Ём Ран.

— Лан-а.

Так ты и есть тот самый Лан-и, о котором иногда говорила старшая госпожа.

Хи Са сдержала улыбку. Недавно маленький Паксу, которому предстояло пойти по стопам матери-шаманки, прибежал домой в слезах, побитый Хон Ём Раном.

— Только моя матушка так меня называла.

Спокойно произнёс Хон Ём Ран, больше не злясь и не пыхтя. Он не запретил ей так его называть, поэтому Хи Са промолчала. Вскоре Хон Ём Ран дважды поклонился маленькому холмику.

Он так и не заплакал.

Его лицо было красным, даже краснее, чем от жара, но он сдержал и гнев, и слёзы, и горе.

В этот момент Хи Са забыла об одиночестве. Её пронзительная тоска казалась ничем по сравнению с этим ребёнком. Такой маленький, а терпит. Он стойко переносит горечь утраты матери, которая его защищала.

Хи Са на мгновение забыла, что именно заставило её чувствовать себя одинокой.

— Спасибо.

Сказал Хон Ём Ран Хи Са после поклона.

Жар спадал, и его глаза начали слипаться. Проснувшись, он, возможно, решит, что это был сон.

Хи Са снова завернула его в шкуру и взвалила на спину. Быстрым шагом она спустилась к священному дереву. Снег почти перестал идти. Она положила свёрток с ребёнком на самую нижнюю ветку.

Разгребла снег под деревом, нашла камень и изо всех сил швырнула его в сторону дома шаманки.

Дзынь—!

Раздался звон разбитого кувшина, и кто-то громко заревел. Это точно был трусливый маленький Паксу. Вспыхнул свет. Хи Са разбила не один и не два кувшина, так что шаманка наверняка выйдет и найдет маленького Хон Ём Рана.

Хи Са со спокойной душой повернулась спиной.

Желание увидеть хоть шаманку от одиночества исчезло без следа. Она уже забыла, почему стояла одна на той тропе. Плохие вещи она забывала быстро.

Всё, что заставляет сходить с ума, если об этом думать, лучше забыть поскорее.

Но сегодняшний день, казалось, она не забудет.

— Хон Ём Ран, Хон Ём Ран, Лан-и, Лан-и.

Это воспоминание я не забуду.

Хи Са повторяла имя ребёнка. Это хорошее воспоминание, его нужно сохранить.

Беспросветное одиночество исчезло благодаря этому ребёнку. Если такой день наступит снова, Хи Са решила вспоминать о нём. Если она будет стоять в лесу и в момент самого глубокого одиночества вспомнит ребёнка, который шёл к ней, ей больше не будет одиноко.

— Добрый мальчик.

Красивое лицо.

Она вспомнила маленького Паксу, который, обманувшись этим лицом, признался ему в симпатии.

Раз он пинался, даже ничего не видя, Паксу наверняка досталось крепко. Паксу называл его злобным мальчишкой, но Хи Са прошептала: «Добрый мальчик».

— Старшая госпожа хорошо воспитала сына.

— Вовсе нет.

— Вовсе нет.

Токкэби снова защебетали рядом с повеселевшей Хи Са. Они бурно радовались тому, что она так быстро выбралась из одиночества, с которым они ничего не могли поделать. На снегу отпечатались её первые следы, ведущие обратно в гору. Токкэби усердно заметали их метлами, следуя за ней.

После этого Хи Са часто интересовалась мальчиком.

Она слушала рассказы Паксу, а потом узнала, что он разгневал отца и был отправлен в столицу. Как бы высоко она ни поднималась в гору, столицу увидеть было невозможно.

Мальчик даже не смотрел в сторону священного дерева, и больше она его не видела.

До тех пор, пока он, достигнув совершеннолетия и сдав военный экзамен, не вернулся в деревню.

Глава 30

Генерал Хон, побледнев, схватил слугу, который мотался вверх-вниз по горе, и начал допрашивать. Наёмный работник уже давно сбежал, заявив, что не может найти пещеру, сколько бы ни блуждал. Через слугу было передано лишь послание от Хон Ём Рана: он будет тренироваться в горах, и мешать ему не следует.

Генерал Хон, у которого без вечно язвительного сына даже пищеварение наладилось, получив это послание, затопал ногами. Он тут же вызвал слугу, ходившего в горы.

— Ну, и что там делает второй сын? Чем он занимается в горах?

— Это…

Слуга почесал затылок, опасливо косясь на генерала.

— Говори живее! Он жив-здоров?

— Эм… Он каждый раз просит приносить варёную свинину и лепешки из сорго…

— Варёную свинину? Он что, с ума сошёл от голода?

Слуга, каждый раз возвращаясь с горы, чувствовал себя так, словно его околдовали токкэби, поэтому мялся. Человек, которого он видел стоящим, заложив руки за спину, определённо был вторым молодым господином Хон Ём Раном, но говорил он всего два слова:

— Варёная свинина, лепешки.

Он и раньше не любил разговаривать со слугами, так что краткость была привычна. Но слуга уже давно не доходил до самой пещеры — Ём Ран спускался к подножию горы и забирал всё сам. Помимо еды, он просил сменную одежду, вяленое мясо, а недавно ещё и чай с посудой.

— Не знаю, Ваше Превосходительство (Тэгам-маним).

Разве слуге понять мысли господ?

Слуга лишь склонил голову, повторяя, что не знает.

— Завтра пойдёшь снова? Если встретишь его, скажи, чтобы немедленно спускался.

— Что? Но ведь ещё много времени осталось.

Оставалось по меньшей мере два месяца. Слуга непонимающе моргал, и генерал Хон уже хотел повысить голос, но сдержался, вспомнив о лишних ушах.

— Передай, чтобы бросал эти игры в жертвоприношение и спускался. Нам нужно срочно ехать в одно место.

Скоро на горячие источники, что в полдня пути от деревни Сан Гун, прибудет процессия наследного принца. То, что принцесса лично сообщила о своём приезде для сопровождения брата, означало, что она намерена встретиться с Хон Ём Раном перед свадьбой.

На вопли деревенских можно не обращать внимания.

Всё равно он последует за сыном в столицу. Генерал Хон открыл амбары и щедро одарил жителей, велев им даже не заикаться о жертвоприношении. Теперь ему нужен был только его второй сын, будущий зять короля.

— Д-да, слушаюсь…

— Ступай сегодня же!

— Но когда я прихожу, его никогда нет в пещере…

— Тогда жди, пока не появится, и приведи его!

Разумеется, токкэби водили его за нос, так что найти Хон Ём Рана было невозможно. Несколько раз прождав впустую, слуга просто оставлял узлы у входа, а потом Ём Ран сам стал спускаться за ними, что было очень удобно.

— Д-да, Ваше Превосходительство!

Слуге, привыкшему к лёгкой жизни, снова предстояло лезть в гору. С плаксивым лицом он выбежал, подгоняемый генералом.

— Может, мне поехать первым и встретить Его Высочество?

Глядя вслед уходящему слуге, Хон Ин Нам осторожно спросил отца.

— Что?

— Вы же знаете характер брата. Он не изменился, и я боюсь, как бы он не оскорбил Её Высочество.

Генерал Хон задумался. Даже если удастся спустить Ём Рана с горы, отправить его к принцу будет той ещё головной болью. Добровольно он не пойдёт. Какая там судьба стать парой принцессе! Судя по его выходкам, он скорее разрушит семью. Уж лучше отправить вперед покладистого старшего сына.

— Хорошо. Поезжай ты.

— Да, отец!

На красивом, утонченном лице Хон Ин Нама расцвела улыбка.

У генерала Хона от мыслей о втором сыне и так раскалывалась голова, поэтому он даже не стал спрашивать, чему так радуется старший, и лишь махнул рукой.

— Весь в мать, такой же упрямый.

Вспомнилась жена, умершая более десяти лет назад.

— Если бы мы не стали заслуженными сановниками, то стали бы предателями!

Она говорила это, глядя ему прямо в глаза. Он спас ей жизнь, сохранил её род, а она бросала ему такие слова. Они ссорились каждый день. Естественно, отношения супругов охладели.

Генерал Хон, ослеплённый любовью, спас род жены, который до конца оставался верен своему господину и не предал его.

Он на коленях умолял отца пощадить хотя бы семью жены. То, что род Хон оказался в такой опале, отчасти было виной его женитьбы. Его отец был генералом, которого почитали все военные, поэтому, когда он переметнулся, мятеж прошёл легко.

До сих пор и в столице, и в деревне шептались о роде Хон, но они получили титул заслуженных сановников, способных сбить летящую птицу. Нужно лишь время, чтобы всё забылось.

Когда жена рожала второго сына, Хон Ём Рана, к ним приходил великий шаман страны.

Он сказал, что этому ребёнку суждено войти в королевскую семью, и что он уже сообщил об этом во дворце.

Генерал тогда кричал жене: «Видишь? А ты говорила, что мы предатели, которых будут презирать!» Именно тогда здоровье жены резко ухудшилось.

— Если бы мы не подняли мятеж тогда, разве мой сын мог бы войти в королевскую семью?

Спросил генерал Хон у пустоты.

Ответа не последовало даже во сне. Хон Ём Ран, придя в себя, рвал и метал из-за того, что ему не дали нормально похоронить мать. И когда из уст ребёнка вырвались те же слова, что любила повторять покойная жена — «мы стали бы предателями», — генерал Хон в ярости отправил его в столицу.

Он рассчитывал, что жизнь среди людей и блеск столицы заставят его забыть эти дерзкие слова, в отличие от изоляции в деревне.

— Ничего не идет гладко. Ничего. Но такова судьба, таков порядок вещей.

С горечью произнес генерал Хон. Даже вернись он в тот день, он, будучи молодым и влюблённым, всё равно умолял бы пощадить жену и её род. Генерал Хон смотрел на далёкую горную гряду. Ему казалось, что он видит спину жены, молящейся перед кувшинами с водой.

— Ц-ц-ц.

Генерал Хон цокнул языком.

***

Хи Са жевала (чвак-чвак) целебную траву.

Она выплюнула кашицу на ладонь и размазывала её, когда Хон Ём Ран, проспав долгую ночь, наконец открыл глаза. Она уже собиралась выбросить старую траву, потерявшую силу, и приложить свежую, когда их взгляды встретились.

— Проснулся?

Голова была тяжелой. Он редко видел сны, но этот сон приходил к нему иногда. После него тело всегда было ватным. Хон Ём Ран быстро понял, что видит этот сон только когда болен.

Шлёп.

Хи Са прилепила свежую порцию травы ему на плечо. В нос ударил резкий горький запах, от которого его чуть не вырвало.

— Уп…

Он зажал рот рукой и нахмурился.

— Хорошее лекарство всегда горькое.

Сказала Хи Са, широко улыбаясь губами, испачканными зелёным соком. По её лицу было видно, как старательно она жевала эту траву, чтобы превратить её в такую мягкую кашицу. От неё разило горечью, а она улыбалась как ни в чем не бывало.

— Раз проснулся, выпей это.

Она долго думала, как напоить его отваром, и в итоге просто смачивала пальцы и мазала ему губы. Он, видимо, хотел пить, потому что время от времени облизывал пересохшие губы. Теперь, когда он пришёл в себя, нужно напоить его нормально. Хи Са принесла чашку, полную отвара.

От жидкости исходил тот же запах, и Хон Ём Ран снова поперхнулся.

— У-ук…

— Вот так, вот так. Молодец, пей.

Он ещё даже не прикоснулся к чашке, а Хи Са уже хвалила его, как маленького ребёнка. Можно ли это вообще пить? Но плечу стало легче, так что ему пришлось довериться ей. Приподнявшись, он осушил чашку залпом.

Пустой желудок сжался, горькая жидкость просилась обратно, но он сдержался.

Даже для него, не привередливого в еде и лекарствах, это было пыткой.

— …Что… это?

Голос сел, говорить было трудно. Он уснул, даже не заметив, как пришла Хи Са. Но больше всего Хон Ём Рана беспокоил странно влажный тюфяк под ним. Каким бы больным он ни был, он помнил, что делал перед тем, как закрыть глаза. Сверху его уютно укрывало одеяло. Он опустил руку проверить свои развязанные штаны.

Рука скользнула внутрь.

Утренняя эрекция гордо вздымала одеяло. Хи Са, смущённо вытирая зелёные губы пальцем, поспешно отошла к костру с пустой чашкой.

Глава 31

Во рту всё ещё стояла ужасная горечь. И всё же Хон Ём Ран отчётливо видел, как покраснели бледные кончики ушей Хи Са. Он высунул язык, облизывая горькую нижнюю губу.

Он не болел так сильно, чтобы терять сознание, с самого детства.

Жар ещё не полностью покинул тело, поэтому он, лишь приподнявшись, склонил голову набок и смотрел на Хи Са. Горькое лекарство не прояснило затуманенный разум. Его настойчивый взгляд был прикован к кончикам её ушей.

И кончики пальцев, и кончики ушей были красными.

За запахом трав проступал приторно-сладкий медовый аромат, от которого кружилась голова.

Глубоко внизу живота скапливался жар. Он видел только спину Хи Са, которая сидела на корточках и была чем-то занята, её растрёпанные волосы были небрежно заплетены. Хон Ём Ран медленно моргнул. Голова склонилась ещё ниже.

Щека, видневшаяся за ухом, тоже слегка порозовела.

— Госпожа.

— А?

Плечи Хи Са слегка напряглись.

Голосом, сорванным и грубым, как необработанный камень, Хон Ём Ран сказал:

— Иди сюда. Завтракать пора.

В пещере его голос эхом отразился от стен, скрежеща и царапая слух. Мрачный, низкий, угрожающий. Он совсем не был похож на человека, зовущего к завтраку. Хон Ём Ран посмотрел сначала на свою руку, на которой белели следы ночного самоудовлетворения, а затем на спину Хи Са, которая так и не обернулась.

— …Сейчас уже обед, так что можно поесть и вечером.

А, избегает.

Он чуть не рассмеялся. Язык скользнул по внутренней стороне щеки.

Голова кружилась от запаха, сладкого до горечи. И всё же зверь внизу, вставший на дыбы, не успокаивался, помня о вчерашней ночи. Воспоминания о том, как он желал, вожделел, нюхал и тёрся членом о её место, были слишком яркими.

— Хи Са.

Хи Са моргнула, глядя в стену.

Хон Ём Ран назвал её по имени. Не сердито, а как-то по-свойски, даже ласково. Голос был слабым из-за болезни, но гнева в нём точно не было. Голова сама собой, со скрипом, повернулась назад. Она встала и неуверенно подошла к нему.

Шлёп.

Ладонь Хи Са без всяких церемоний легла ему на лоб.

— Ну вот, видишь. Жар есть. Ты меня видишь?

Другой рукой она растопырила пять пальцев и помахала ими перед его глазами.

Так и есть. Жар ещё не спал. Решив, что нужно снова дать ему лекарство, Хи Са попыталась отстраниться от неподвижно сидящего Хон Ём Рана.

— Ой…?

В этот момент он перехватил её машущую руку и дёрнул вниз. Когда она потеряла равновесие, он естественно обхватил её за талию одной рукой. Маленькое тело Хи Са упало прямо на мужчину. Хон Ём Ран, глядя на её запястье, где были только кожа да кости, тихо цокнул языком.

— Хон Ём Ран?

Она чётко произнесла его полное имя, раз уж он так бесится от «Ём Ран» и «Лан-а». Услышав это, Хон Ём Ран невольно усмехнулся. Как она прижимала ладонь к его лбу, так и он бессильно уронил голову ей на плечо.

Его правое ухо уловило её дыхание — соп-соп, быстрее обычного.

Тёплое дыхание щекотало пушок у уха.

Липкий, сладковатый запах, смешанный с запахом травы, никуда не делся.

— Стол накрыт прямо перед носом, так что ешь.

Ах, уху щекотно.

Хон Ём Ран с покрасневшими уголками глаз беззвучно рассмеялся. И, словно подгоняя её, вонзил клыки в её плечо. Маленькое тело вздрогнуло.

— Ха…

Ягодицы Хи Са безжалостно придавили его эрегированный член. Хон Ём Ран застонал от тупой боли и пронзительного удовольствия, прострелившего мозг. Списать всё на болезнь и помутнение рассудка не получалось — он дрочил уже не в первый раз. Даже с затуманенной головой он признавал, что возбуждается от этой Хи Са, которая так безучастно лежит в его объятиях.

Он так чутко реагировал на каждое её ничего не значащее прикосновение, на каждый вздох, когда она ела его волосы, что всё казалось очевидным. Хон Ём Ран видел умысел в каждом невинном действии Хи Са. Он решил, что она — нечисть, соблазняющая его. Поэтому она так дурманит и тревожит его.

Коварная нечисть.

Хотя сейчас непонятно, кто из них коварнее.

Глаза Хон Ём Рана, впившегося зубами в её плечо, чтобы она не видела его лица, хищно блестели.

— Хон Ём Ран.

Прижатая к его обнажённому телу, одной рукой пойманная им, а другой не зная, куда деться, Хи Са позвала его голосом, похожим на птичий щебет.

— М?

— Ты горячий. Тебе надо ещё поспать.

Сказала Хи Са, ерзая на чём-то твёрдом и неудобном.

— Покормлю тебя и посплю.

От неё пахло травой — видимо, она долго валялась в зарослях. Даже изо рта пахло той травой, которую она жевала. На невозмутимые слова Хон Ём Рана Хи Са тяжело вздохнула.

— От тебя пахнет цветами каштана (памккот).

Блеск в его глазах мгновенно погас.

— …Что?

Почувствовав, что хватка ослабла, Хи Са поспешно соскочила с его бёдер. Он уставился на неё с ошарашенным видом.

— Просто пахнет… Если подняться чуть выше, там растут каштаны, вот оттуда такой же запах шёл.

— А, так ты теперь носом воротишь от еды?

Хон Ём Ран прекрасно знал, что означает этот «запах цветов каштана».

Разве мог мужчина вырасти и не слышать сальных шуточек?

Сравнение запаха его спермы с цветами каштана было настолько нелепым, что он просто рассмеялся. Член, который стоял колом и не собирался падать, жалко сник. Словно на горящую голову вылили ушат ледяной воды. Хон Ём Ран медленно моргнул. И правда, Хи Са всегда была странно опрятной.

Ноги у неё были грязными, потому что она ходила босиком, но лицо всегда было чистым, и от неё пахло чем-то сладким. Видимо, где-то мылась.

— Хон Ём Ран, Хон Ём Ран, ты куда?

— Зови как хочешь.

— Лан-а, куда ты?

Он встал. Подтянув сползающие штаны, он подошёл к узлам с вещами и достал сменную одежду. Хи Са, переминаясь с ноги на ногу, робко спросила. В пещере была вода, но ему нужно было окунуться с головой.

Может, хоть так жар в голове утихнет. Хон Ём Ран обернулся через плечо и бросил:

— Иду мыть стол для госпожи.

Уголок его рта криво пополз вверх. Глядя, как она суетится, его скверный характер вылезал наружу сам собой. А может, ему просто хотелось посмотреть, как она будет суетиться ещё больше. Он нарочито отвернулся.

Осенью в горах уже прохладно, но он шагал решительно.

Налетел ветер, срывая листья. Странный, шелестящий звук коснулся ушей Хон Ём Рана.

— Открывайте. Пока у вашей госпожи аппетит не пропал.

Токкэби зашептались между собой, и это звучало как жуткий вой ветра.

Они возмущались: «Стоило один раз открыть дорогу, так этот Ким Собан теперь нами помыкает как слугами!» Они притворились, что страшно рассержены. Но Хи Са, семенящая следом, начала отчаянно махать руками в сторону леса, и токкэби, решив, что делать нечего, неохотно расступились.

Хон Ём Ран уверенно зашагал по открывшемуся пути, даже не зная, куда он ведёт.

Как и Хи Са когда-то, он шёл вперёд, не оглядываясь. Он знал, что жар не спал, как она и говорила, но, по правде говоря, жар был с ним всегда. С тех пор как он переболел лихорадкой в детстве, этот огонь так и остался в теле. Нынешний жар был таким же или слабее того, давнего, так что для Хон Ём Рана, вечно кипящего от гнева, это было терпимо. Его уши ловили каждый звук тихих шагов позади.

Он смотрел только вперёд, чтобы случайно не обернуться.

Сколько он так шёл?

Горьковатый запах, похожий на запах Хи Са, первым ударил в нос.

Вскоре воздух стал влажным, всё вокруг заволокло туманом. Холод отступил, сменившись теплом. Они пришли к горячему источнику с зеленоватой водой.

— Это целебный источник (як-тхан).

Хи Са, которая всё это время кралась сзади, наконец обогнала его.

Вода была глубокого зелёного цвета, и заходить в неё было страшновато, но пахло от неё так же, как от травы, которую жевала Хи Са.

— Пятьсот лет? Пятьсот лет, говоришь?

Хи Са растопырила пять пальцев и спросила у пустоты. Видимо, получив ответ, она кивнула и повернулась к Хон Ём Рану.

— Говорят, ему пятьсот лет. Лечебная ванна здесь очень полезна. Тебе сейчас нельзя в холодную воду.

Она искренне беспокоилась о нём. В отличие от него, капризного и вредного, она всё ещё суетилась вокруг.

Пока он шёл, большая часть травяной кашицы отвалилась с плеча, и она смотрела на это место с жалостью.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 110 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Глава 32

Он уже не понимал: кто из них нечисть, а кто человек.

Рука Хон Ём Рана легла ей на макушку. Он повернул её маленькую голову, которая помещалась в его ладони, в сторону. Положив одежду на камень, он развязал тесемки штанов, которые и так едва держались.

Шлёп.

Отшвырнув грязные штаны ногой, он прыгнул в воду, подняв небольшие брызги.

Вода доходила ему до груди, а Хи Са скрыла бы с головой. Хон Ём Ран окунулся с головой в горячую воду и вынырнул. Хи Са всё так же послушно смотрела в другую сторону, куда он её повернул.

Он сложил пальцы и брызнул в неё водой.

Почувствовав горячие капли на щеке, Хи Са вздрогнула и отшатнулась.

— Эй!

Но больше Хи Са испугался сам Хон Ём Ран. Отступив назад, она потеряла равновесие, как сухая ветка на ветру, и полетела в воду. Он рефлекторно протянул руки. Поймав падающую с камня Хи Са, он прижал её к себе, и её тело наполовину погрузилось в воду.

— Ха-а, ха-а.

Хи Са, упавшая в воду, молчала, а Хон Ём Ран тяжело дышал. Хотел напугать брызгами, а в итоге сам перепугался, когда она свалилась ему на голову.

— Почему ты испугался?

Немного подумав над ситуацией, Хи Са расплылась в улыбке. Ей это показалось забавным. Мир перевернулся, она оказалась в воде, а у Хон Ём Рана такое растерянное лицо — смешно же.

Красный кончик пальца Хи Са щёлкнул по воде, брызнув ему в лицо. Тьнь.

— Если бы ты нормально ела, не падала бы от малейшего дуновения!

Только получив порцию воды в лицо, он нахмурился и закричал.

— Я просто оступилась.

— Да уж, ты и на ровном месте спотыкаешься.

Хон Ём Ран усмехнулся над её беззаботностью, хотя сам только что чуть не поседел. Уголки его губ подрагивали, не желая подниматься в улыбке. Рука Хи Са коснулась мокрой пряди волос за его ухом.

— Испугался?

Испугался. Потому что она спросила это так ласково, словно снежинка, тающая во рту.

Словно ничего не случилось. После того, как он на неё накричал, она вместо обиды гладила его волосы — это было ненормально. Сила покинула руки Хон Ём Рана. Тело Хи Са соскользнуло в воду.

Вскоре над поверхностью показалась только голова, и её глаза всё так же улыбались.

Она даже не дразнила его.

— …Чего уставилась?

— Ём Ран, я в порядке. Было весело. Меня впервые кто-то поймал.

Раскрасневшаяся от горячей воды и возбуждения, Хи Са говорила с восторгом, напоминая рассыпчатую варёную картофелину. Всё в ней было таким мягким и теплым. Его нервы, вечно натянутые как струна и колючие как терновник, невольно расслабились.

У неё точно есть какой-то умысел.

Люди всегда скрывали свою истинную сущность, приближаясь к нему, а потом показывали клыки. У всех были свои желания. Для Хон Ём Рана люди делились на два типа: те, кто был добр к нему (пока что), и те, кто его презирал. В конце концов и те, и другие оказывались одинаковыми, поэтому он давно разочаровался в людях и устал от них.

Потомок предателя, предавшего господина.

Люди, скрывающие глубокое презрение где-то в груди и смотрящие на него свысока.

Люди, которых привлекало его лицо, но которые отворачивались после первого же его колючего слова, говоря: «Я так и знал».

Столица, полная таких людей, была для него адом.

Он вернулся в родную деревню, надеясь успеть к годовщине смерти матери, а тут говорят, что есть нечисть в человеческом обличье. Если люди ведут себя как нечисть, то какова же настоящая нечисть?

Поэтому Хон Ём Ран ничего не ждал ни от людей, ни от нелюдей.

— На том камне всегда скользко из-за мха. Я тут часто падаю.

Хи Са усердно объясняла, что не испугалась падения.

Ее лицо было таким чистым и наивным, словно у деревенской дурочки, совершенно не понимающей его мрачных мыслей. Хон Ём Ран с силой прикусил щеку изнутри.

Разве кто-то может быть добр к сыну, которого стыдится даже родной отец?

Если так думать, то все эти шёпоты за спиной и насмешки про предателей становятся понятны. Раз они не выбирают выражений, то и Хон Ём Ран не будет. К тому же ему хотелось увидеть, как рухнут надежды отца, который верил, что судьба сына предопределена с рождения.

Надеяться на сына, которого сам же и отверг.

— Хи-хи.

Хи Са тихонько засмеялась.

На правой щеке появилась глубокая ямочка.

— Тебе весело?

Вдруг спросил Хон Ём Ран.

— Угу.

Хи Са мило кивнула. Глядя на это, он потерял всякое желание злиться. Когда все твои шипы растворяются в такой мягкости, нападать становится бессмысленно. Хон Ём Ран наклонился к Хи Са, которая стояла на цыпочках.

Их лбы соприкоснулись.

Кончик его высокого носа уперся в её нос, слегка примяв его.

— Лезь обратно. Я тебя поймаю.

Круглые, кроткие глаза моргнули. Хи Са склонила голову набок с выражением «о чем ты?», не переставая улыбаться глазами. Отстранившись, Хон Ём Ран кивком указал на камень, с которого она упала.

— Поймаю, говорю.

Поняв наконец, что он имеет в виду, Хи Са расхохоталась так звонко, как никогда раньше. Радостно повернувшись к нему спиной, она начала карабкаться на камень. Жёлтый турумаги намок и тянул её вниз, поэтому она, недолго думая, развязала его и сбросила.

Жёлтая ткань поплыла по зелёной воде, от которой поднимался пар.

— Ты же нечисть, почему не взлетишь?

Хоть бы какой-нибудь талант проявила.

Глядя, как она кряхтит, взбираясь на камень, Хон Ём Ран цокнул языком. Сейчас колени обдерет. Из-за того, что она скинула халат, открылись белые бёдра. Кофта, которую он ей дал, была слишком велика и доходила до середины бедра.

— Я так не умею.

Обернувшись на полпути, Хи Са ответила с обезоруживающей улыбкой.

— Смотри вперёд. Не отвлекайся.

Сказал он холодно, но сам не мог оторвать от неё взгляда.

Хи Са кое-как вскарабкалась на камень и встала. Он велел ей лезть туда, потому что было невысоко. Он бы запрыгнул одним махом, но она карабкалась в три приема, потому что была маленькой.

Точно колени ободрала.

Зря заставил. Хон Ём Ран уже собирался снова цокнуть языком от недовольства, когда Хи Са выпрямилась на камне. Но вместо её сияющего лица его хищный взгляд зацепился за другое. За то, что было у неё на груди…

— Ты…

Блядь.

Он не помнил, вырвалось это слово вслух или он его проглотил. Потому что Хи Са просто прыгнула. Без предупреждения. Он даже руки из воды вынуть не успел, а она уже летела вниз. Сердце Хон Ём Рана рухнуло вслед за ней. К счастью, как и в первый раз, он успел подхватить её.

— Ты, ты, чокнутая… ты что, специально… с ума сошла…

Безумная, безумная девка.

Голова готова была взорваться. Мысли о том, чтобы оценивать её по человеческим меркам, исчезли без следа. Остались только голый Хон Ём Ран и безумная девка, прыгнувшая со скалы. Он не знал, что его кофта такая тонкая. Намокнув, она прилипла к телу Хи Са, и её соски, твёрдые от холода или возбуждения, отчетливо проступали сквозь ткань.

Выставив напоказ свою грудь, даже не подозревая об этом, смеясь, она беззащитно прыгнула в объятия мужчины.

Я только что пялился на твои сиськи.

В объятиях Хон Ём Рана, который не мог отвести глаз от очертаний её груди и торчащих сосков, ничего не подозревающая Хи Са смеялась.

— Снова поймал.

Она протянула руку и легонько похлопала по макушке Хон Ём Рана, чьё лицо пылало от гнева и смущения.

Тонкое запястье, которое он даже отбросить не мог, боясь сломать. Сжать тоже нельзя. Пришлось терпеть это поглаживание.

Из его рта вырвалось тяжелое дыхание. Его рука, поддерживающая её под мышку, была в опасной близости от её груди — одно неловкое движение, и он коснется её. Эта простофиля (чхондун польгосунги).

И она жила одна в этом опасном лесу?

С этими полоумными токкэби?

Такая беззащитная?

— Ём Ран?

— Благодари судьбу, госпожа, что ты попалась мне.

Сказал Хон Ём Ран, скрежеща зубами. Как она умудрялась воровать волосы у мужиков с членами и оставаться незамеченной — загадка. Только он мог терпеть такое.

— Нет. Это ты попался мне.

Хи Са решительно покачала головой.

— Что?

— Жертва. Я выбрала тебя.

Её палец соскользнул с его головы и ткнул (пук) его в щеку. Словно проткнув мешочек со злостью (симсульбо), она сдула его гнев. Пшик.

Глава 33

— Я выбрала тебя.

— Это я решил прийти.

Никто не хотел уступать ни в едином слове. Хи Са тихо рассмеялась, слушая Хон Ём Рана. Не обращая внимания на её смех, он грубо притянул к себе жёлтый турумаги, плавающий в воде, и завернул её в него. Его раздражало, что она даже не понимает, что выставляет напоказ.

— Ах ты, мерзавка!

Внезапно раздался громкий окрик, и кончик посоха полетел прямо в голову Хи Са. Даже Хон Ём Ран не заметил приближения. В мгновение ока она выскользнула из его объятий и нырнула под воду.

Бам!

Посох ударил по макушке Хон Ём Рана вместо Хи Са. Он даже не успел отбить удар, полученный внезапно, как посох уже вернулся на место. Среди замшелых камней стояла старуха. Опираясь на тот самый посох, она хмурилась, всем своим видом выражая недовольство.

— Эй ты! А ну вылезай немедленно! Я же говорила не лезть в мой источник!

Крикнула старуха, даже не взглянув на Хон Ём Рана. Хи Са осторожно высунула голову из воды.

Увидев, что вместо неё досталось Хон Ём Рану, она посмотрела на его лоб и легонько потёрла его мокрой рукой.

— А это ещё что?

Спросил он, прищурившись.

Хи Са вжала голову в плечи, как нашкодивший ребёнок, словно крики старухи резали ей уши. Только Хон Ём Рану появление старухи показалось странным. Старуха же накинулась на Хи Са как кошка на мышь. Посох летел в сторону Хи Са без остановки. Хотя он едва доставал маленькой старушке до пояса, в полёте он удлинялся в два-три раза. Тук-тук-тук — ударив Хи Са по макушке, он вернулся на место и снова стал обычным.

— Ай! Ай! Ай!

— Тоже нечисть?

— Нечисть? Не-е-ечисть?! Ах ты, наглец!

Старуха, до этого игнорировавшая Хон Ём Рана, взбесилась от слова «нечисть» и метнула посох в него. Он перехватил летящий в лицо посох в воздухе. Дерево прилипло к ладони и давило с чудовищной силой.

— Точно нечисть.

У простой старухи не может быть такой силы.

Сделав этот простой вывод, Хон Ём Ран дёрнул посох на себя.

— Ого!

Началось перетягивание каната: старуха не хотела отпускать посох, а Хон Ём Ран пытался его отобрать. Старуха без умолку кричала: «Мерзавец, мерзавец!», но он не ослаблял хватку. Левое плечо, которому стало легче, снова заныло. Хон Ём Ран держал конец посоха обеими руками, а старуха управлялась с ним одной.

Как глупо, что он не взял меч.

— Сходи принеси мой меч.

Сказал он Хи Са.

— Она хозяйка этого источника. Поздоровайся. Это Бабушка-Лекарка (Як-са Хальмом), а это, бабушка… Ой!

Старуха, до этого словно поддававшаяся Хон Ём Рану, резко дернула посох назад, вырвав его из рук. И тут же снова начала колотить Хи Са по голове. Девушка, пытавшаяся их познакомить, вскрикнула.

— Я же велела тебе и носа сюда не показывать!

— Ничего страшного. Я сюда редко хожу. Это самый край источника, бабушка сюда почти не заглядывает, просто сегодня не повезло.

Хи Са улыбалась Хон Ём Рану, не обращая внимания на крики старухи. Посох полетел снова. Но прежде чем он ударил её по макушке, тыльная сторона ладони Хон Ём Рана накрыла её голову.

— Тэк.

На руке остался след, словно от розги. Но Хон Ём Ран не убрал руку. В голове крутилась только одна мысль: как бы притащить сюда эту бабку с её фокусами. Он прикидывал расстояние.

Для человека у него была слишком сильная энергия ян и чересчур мощный дух. Лицо Бабушки-Лекарки стало серьёзным.

— Так это ты тот парень, что посмел пролить кровь священного зверя?

— Лан-а тоже ранен. Посмотри сюда.

— Раз пролил кровь священного зверя, а руки-ноги целы, считай, легко отделался.

Хи Са указала на плечо Хон Ём Рана, но Лекарка проигнорировала это.

— Священный зверь? Не знаю таких.

Хон Ём Ран склонил голову набок. Разминая ноющее плечо, он скривил губы в усмешке.

— Ты притащила такого же, как ты сама! Ах вы, негодники!

Посох Лекарки замелькал так быстро, что глаза не успевали следить, ударяя по головам обоих. Хон Ём Ран всё так же прикрывал голову Хи Са одной рукой. Он медленно двинулся в воде. Подталкивая голову Хи Са, он приближался к расщелине в скалах.

— Нелюдь! Нелюдь проклятая! Я же велела тебе не попадаться мне на глаза до самой смерти!

Лекарка в ярости колотила Хи Са по голове. Из-за этого тыльная сторона ладони Хон Ём Рана уже посинела от синяков. Бьёт не насмерть, но больно, как взрослый наказывает ребёнка. Убийственного намерения не было, но Хон Ём Рану не нравилось, что Хи Са отчитывают.

Его рука нащупала что-то на дне.

И когда посох снова нацелился на Хи Са, он со всей силы швырнул камень, который нащупал, прямо в старуху.

— Айгу! Айгу! Молодой парень издевается над старой, немощной старухой!

Камень даже не попал.

Бабка плюхнулась на землю и разрыдалась в голос.

Хитрая бестия. Слёз ни капли, а воет как сирена. Гадая, что она выкинет на этот раз, Хон Ём Ран подобрал камень побольше.

— Ём Ран, не надо.

Все пилюли, которые делали токкэби, принадлежали Бабушке-Лекарке. Хон Ём Ран мог не помнить, что ел такую пилюлю, но если он навредит старухе, она будет припоминать это вечно, поэтому Хи Са остановила его. Надо же было старухе, которая редко сюда заходила, появиться именно сегодня, узнав, что они пользуются этим источником.

— Кидай, давай, негодник. Я вытрясу из тебя все мои пилюли!

Чем дольше живёшь, тем лучше память.

Словно насмехаясь над беспокойством Хи Са, старуха выпалила это.

— Что?

— Твоя нечеловеческая сила — это всё благодаря моим пилюлям (хвандан). Я их не для людей делала! А ну падай ниц немедленно!

— Бабушка, если он здесь упадёт, он утонет.

Тихо возразила Хи Са, напомнив, что они в воде.

Настроение Хон Ём Рана, ничего не понимающего, упало ниже плинтуса. Когда он был без сознания, Хи Са скормила ему какую-то пилюлю? Может, поэтому боль в плече так быстро утихла.

— А ты, мерзавка, рот закрой!

Бабка снова переключилась на Хи Са. Хон Ём Ран заметил странную деталь: дерзил он, а злилась она в основном на Хи Са. Девушка улыбалась с виноватым видом, словно привыкла, что её ругают. Словно хотела доказать, что в улыбающееся лицо не плюют.

— Не человек, а всё ещё бродишь по этому миру!

Лекарка, пришедшая сюда, потому что не могла больше смотреть на этот бардак, запричитала. Хон Ём Ран равнодушно подбросил камень, который собирался кинуть, и спросил:

— Бабка, ты человек? Вряд ли.

Он попал в точку.

Силой её не взять. Оружия нет. Хи Са была в замешательстве. Когда он называл её нечистью, это было нормально, но слышать это от старухи было неприятно. Здесь полно нелюдей, но почему-то именно на Хи Са она вешала клеймо грешницы.

— Бабушка — божество (син).

Тихо объяснила Хи Са. Не нечисть, не юный Сан Гун, которого они видели вчера, а на этот раз божество.

— А, теперь божество? Весело живётся в этом лесу.

Увидев Пэк А, Хон Ём Ран отреагировал так же. Хи Са шепнула, что это бог, но ему было всё равно. И что с того?

Он уже сбился со счёта, сколько видов нелюдей он встретил. Выйди сейчас Нефритовый Император, он бы не удивился. Дружно живут в этом лесу. Но какого чёрта эта старая карга докапывается до Хи Са?

Ему это просто не нравилось. Точно так же, как когда зверь в обличье белого тигра заявил, что Хи Са принадлежит ему.

— Судя по твоей прическе, ты неблагодарный сын, не знающий милости родителей!

Внимание Бабушки-Лекарки, до этого сосредоточенное на Хи Са, наконец переключилось на Хон Ём Рана. Его дерзость сделала своё дело. Старуха грозно указала на его остриженные волосы.

— Нельзя тыкать пальцем в того, кто не знает порядка. Бабушка, ты достаточно прожила, чтобы знать это.

Когда удлинившийся посох метнулся к его лицу, Хон Ём Ран навалился на него всем весом. Старуха, ожидавшая, что он снова потянет на себя, растерялась, и посох ушел под воду. Не упуская момента, Хон Ём Ран поднял колено выше пупка.

И со всей силы наступил на прогнувшуюся часть посоха.

Хрясь.

Он отчётливо почувствовал, как дерево ломается под ногой. Хон Ём Ран удовлетворенно улыбнулся.

Глава 34

Рот Лекарки приоткрылся от изумления.

— Теперь у нас нет оружия, так что всё честно.

— …М-мой… мой посох, вырезанный из девятисотлетнего финикового дерева, в которое ударила молния…

— Девятьсот лет — самое время сломаться.

Хон Ём Ран невозмутимо подыграл ей. Он говорил так спокойно, словно это само собой разумелось: мол, дерево старое, вот и треснуло. Потрясённая старуха выронила обломок, и посох утонул в лечебном источнике.

— Где ты откопала этого негодяя и притащила на священную гору?!

Стрелы гнева снова полетели в Хи Са, и Хон Ём Ран нахмурился. Опять она будет улыбаться как дурочка. При мысли о её безвольной улыбке нервы снова натянулись.

— Бабушка, это моя жертва. Я привела его не для того, чтобы ты его ругала.

Та, что обычно лишь глупо улыбалась на упрёки, теперь встала перед Хон Ём Раном, загораживая его собой. Голос её был по-прежнему мягким, но улыбки на лице не было. Ему хотелось схватить её за плечи, развернуть и посмотреть в лицо. Если эта старуха — божество, он ожидал, что сейчас разверзнутся небеса и грянет гром. Но Лекарка, встретившись взглядом с Хи Са, лишь отряхнула одежду и встала.

— Тот, кто помешал Сан Гуну стать Сан Гуном и пошел против естественного порядка, только языком чесать горазд.

— Вот почему я смиренно принимаю наказание. Но Ём Рана не трогай. Не говори о нём плохо.

Лекарка выпрямила сгорбленную спину уже без посоха, словно так и надо.

В морщинках у глаз читалось течение времени, неподвластное пониманию. Хон Ём Ран почему-то понял, что последние слова старухи задели Хи Са за живое.

Старуха цокнула языком (ц-ц-ц).

Словно высшее существо, наблюдающее за глупостью и жалкостью смертных.

В этот момент она действительно казалась тем, кем её назвала Хи Са.

Божеством. Словно всё это было тщетно и бессмысленно, Лекарка больше не гневалась. Она просто повернулась, заложила руки за спину и мгновенно исчезла в тумане, поднимавшемся над источником.

— В следующий раз, когда встретишь бабушку, извинись.

— Ты не извинялась, поэтому тебя били?

— Я не извинялась, потому что мне не было жаль.

Ответ Хи Са был неожиданным. Он не думал, что услышит такое от той, кто всем улыбается и довольствуется пятью волосками. Повернувшись к нему, Хи Са снова улыбалась своей фирменной, тающей улыбкой.

— Мне тоже не особо жаль.

— Посох — ерунда. Думаешь, из девятисотлетнего дерева получился всего один посох? Но за пилюлю (хвандан), которую ты съел, нужно поблагодарить и извиниться, ведь она принадлежала бабушке.

— Пилюлю?

— Да. Ты съел её, пока спал.

Он этого совершенно не помнил. Не помнил, не по своей воле ел, а теперь должен кланяться и извиняться? Он даже кивком не удостоил её просьбу. Хи Са тяжело вздохнула.

Упрямый.

Если узнать его поближе, он добрый, но люди редко видят эту сторону Хон Ём Рана.

Вот и сейчас: зная, что старуха — божество, он всё равно закрывал голову Хи Са рукой, защищая её.

Он уверен, что она нечисть, но исправно даёт ей свои волосы.

Рядом с Хон Ём Раном должны быть искренние люди. Встретив таких, он бы с радостью открыл им своё сердце. Насколько Хи Са помнила, он был таким же, как в детстве. Ощетинившийся, как дикий зверь, но знающий честь и долг.

— Почему они не видят?

Почему люди этого не понимают?

— Чего?

Лениво спросил он, погружаясь в горячую воду.

Хи Са ничего не ответила, лишь пожала плечами и улыбнулась.

***

— М-м…

Тихий стон сорвался с губ мужчины, сидевшего спиной к ней, обнаженным по пояс. Кожа на его спине местами омертвела и почернела, а там, где нет — зияла красная живая плоть. Между воспалёнными участками скапливался жёлтый гной.

Нанося мазь на рану, Ли Хян слегка надавила пальцем.

Стон вырвался невольно. Мужчина не обернулся и не показал, что ему больно. О боли можно было догадаться лишь по звуку.

— Рана стала хуже, брат.

— Да?

Его голос был ровным, словно рана была не на его теле. От гноя шёл тошнотворный запах разложения, заставлявший морщиться. Казалось, тело гниёт заживо. Есть ли смысл жить вот так?

Ли Хян любила своего доброго брата, но иногда такие мысли посещали её.

— Горячие источники здесь славятся как целебные. Ходят слухи, что их издавна охраняет бог медицины (Як-син). Говорят, больные уезжали отсюда исцелёнными.

— Вот как.

— Но ты должен сам захотеть выздороветь, брат.

Голос Ли Хян был мягким и ласковым. Была ли в нём хоть капля искренности, она и сама не знала. Просто сладкие речи, слова, которые должна говорить любящая сестра, скрывая истинные чувства.

— Ты хочешь, чтобы я выздоровел?

Спросил Ли Вон в ответ на её слова.

— Конечно. Я всегда молюсь о твоем здоровье, брат.

Она зачерпнула ещё мази и размазала по ране. Под пальцами чувствовалась бугристая плоть. Нарыв, начавшийся справа, вскоре покрыл всю спину. Все шептались, что на этот раз Наследный принц долго не протянет.

— Ты же должен увидеть, как я выхожу замуж.

Умирающему принцу невеста была не нужна. Желающих выйти за него тоже не было. Если принц женится и оставит потомка, это станет большой проблемой для Ли Хян, будущей королевы.

— Поэтому поправляйся скорее.

Накрыв рану чистой тканью, которая скоро пропитается гноем и сукровицей, и помогая ему надеть верхнюю одежду, Ли Хян положила голову на плечо Ли Вона.

— Хорошо. Я должен увидеть, как ты садишься в цветочный паланкин.

— Я позвала того человека сюда, на случай если ты не сможешь увидеть его в столице. Посмотри на него, брат. Оцени, подходит ли он мне.

Ли Вон с нежностью смотрел на сестру, которая так естественно говорила о его смерти. Облегчение, которое иногда мелькало в её глазах, он увидел и сегодня. Улыбка Ли Вона стала шире. Бледное лицо, тёмные круги под глазами — печать болезни была очевидна. Губы, искусанные в попытках сдержать стон, были в ссадинах. Как и его спина, губы всегда блестели от крови.

Ли Хян, прислонившаяся к его плечу, заметила кровь на его губах и вытерла её рукавом. На белом шелке расплылось красное пятно. Вскоре алый цвет сменился уродливым бурым. Казалось, жизнь и смерть человека отпечатались на рукаве Ли Хян.

— Ты обязательно должен его увидеть.

Ли Хян лучезарно улыбнулась.

В глазах Ли Вона это была улыбка выжившего. Следуя её примеру, он улыбнулся разбитыми губами.

— Обещаю.

Взяв с него обещание, Ли Хян с сияющим лицом поправила постель брата и вышла.

Эта вилла, построенная для отдыха королевской семьи вдали от столицы, была тихой. Вдали от деревни, кроме источников, смотреть было не на что. Выполнив долг сестры перед братом Ли Воном, она вышла из комнаты с лёгким сердцем.

— …Говорят, наказание падает на потомков.

— Это как плата за грехи (польджон).

— Говорят, это было предрешено с рождения…

— Тс-с, тише.

Осень была в разгаре, и деревья на горе оделись в пёстрые наряды. Ли Хян перевела взгляд с крови Ли Вона на своём рукаве на осеннюю листву. Услышав шёпот, её служанка Хё Сон испуганно покосилась на принцессу.

По её спокойному лицу невозможно было понять, о чём она думает.

Это были дворцовые слуги, но, прожив всю жизнь на уединённой вилле, они, в отличие от столичных, не избавились от привычки сплетничать. Пыток и казни трёх поколений было бы мало за такие слова. Ли Хян никогда не отличалась милосердием.

Кто-то шикнул из-за угла, призывая говорить тише, но было уже поздно.

— Оставь их.

Ли Хян продолжала сравнивать пятно крови на рукаве с кленовыми листьями.

Как ни посмотри, они похожи. Если подумать, зимой все эти листья опадут.

— У всего, что обречено на смерть, видимо, такой цвет.

Пробормотала она слова, непонятные Хё Сон.

Облегчение, которое видел Ли Вон, снова мелькнуло в глазах Ли Хян. Расплата, проклятие — она слышала эти слова бессчетное количество раз. И каждый раз, слыша их, она думала: «Какое счастье». Какое счастье, что это касается не её.

✨ P.S. Переходи на наш сайт! У нас уже готово 120 глав к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Глава 35

Ли Хян радовалась, что брат родился раньше неё.

Когда Ли Вон был маленьким, проводилось множество обрядов (кут) и ритуалов, чтобы изгнать болезнь. Но здоровье Ли Вона постепенно ухудшалось: стоило вылечить одно, как заболевало другое, и в конце концов все сдались. Сдаться было легко, ведь была здоровая Ли Хян.

Она сияла ярче, чем болезненный Наследный принц.

Чтобы никто не смел говорить о проклятии или расплате, королевская семья выдвигала вперёд здоровую и крепкую Ли Хян.

По устаревшему принципу первородства, достигнув нужного возраста, брат взошёл на место Наследного принца, но никто не обсуждал с ним государственные дела.

— Брат слаб сердцем, так что разберемся с ними в день отъезда. Сейчас не трогай.

Великодушно сказала Ли Хян служанке Хё Сон, слыша продолжающиеся перешёптывания слуг. Легкой походкой она свернула за угол. Хё Сон, следующая за ней, судорожно сглотнула.

***

Хон Ин Нам прибыл на королевскую виллу уже после заката. Он хотел выехать пораньше, но сборы затянулись. Сначала нужно было привести в порядок внешность, чтобы кожа сияла, затем он всё утро выбирал самый яркий наряд из тех, что сшил к осени. В столице все молодые господа носили яркие одежды. После поездки в столицу он перешил все свои наряды из модных тканей.

Потом пришлось лично отбирать драгоценные подарки для Её Высочества. Хон Ин Нам выбирал всё сам, поэтому сильно задержался.

Он был ниже ростом, чем Хон Ём Ран, но часто слышал, что у него красивое, утончённое лицо.

За это стоило благодарить покойную матушку. А главное — у него появился шанс увидеть принцессу раньше, чем это сделает брат, застрявший где-то в горах.

Это был шанс, выпадающий раз в тысячу лет.

С тех пор как Хон Ём Ран, который всегда был на шаг впереди и даже ростом выше, стал жертвой, жизнь Хон Ин Нама, казалось, пошла в гору. Он расплылся в глупой улыбке, ожидая, когда откроются ворота виллы. Заметив странный взгляд привратника, он жеманно прикрыл рот веером, подражая столичным щёголям.

Ноги сами несли его в пляс.

— Велено впустить.

Ворота открылись, и вышла придворная дама (саггун) в сопровождении стражи. Слугам войти не разрешили, пригласили только Хон Ин Нама. Подарки, которые он спешно готовил, подхватили стражники. Хон Ин Нам поспешил вслед за дамой.

— Сегодня Её Высочество нездорова, поэтому она лишь примет приветствие.

На территории виллы Хёнхёнгун (Дворец Мудрого Сияния) было более тридцати построек.

Для Хон Ин Нама, который ни разу не бывал в столичном дворце, даже эта вилла казалась маленьким королевством. У него отвисла челюсть.

— Неужели Её Высочество простудилась в дороге? Слышать, что она нездорова… я так волнуюсь…

Придворная дама оглянулась на него с непонятным выражением лица.

Её взгляд был странным. Решив, что она насмехается над его поспешной заботой о принцессе, он покраснел.

— Ха-ха, надо же, кто-то всё ещё переживает за моё здоровье.

— Ваше Высочество.

Дама, чьё лицо было загадкой, вздрогнула, услышав тихий смех позади, и обернулась. Она почтительно склонилась, и стражники за спиной Хон Ин Нама тоже поклонились. Хон Ин Нам застыл столбом, но, опомнившись, поспешно склонил голову.

— П-приветствую Ваше Высочество Наследного принца.

Ли Вон, вышедший подышать свежим воздухом, потому что после ухода сестры ему стало душно, рассмеялся вслух, услышав, как этот разряженный в пух и прах мужчина беспокоится о нём. Несмотря на слои ткани, плечи принца были ссутулены из-за боли от гниющих ран. Одетый в простую одежду, Ли Вон заложил руки за спину и подошел к тому, кто его рассмешил.

— Так это ты? Тот, кто женится на моей сестре?

— Это…

Хон Ин Наму до смерти не хотелось говорить «нет», поэтому он замялся.

— Подними голову.

Он шёл к принцессе, а встретил принца. Хон Ин Нам почувствовал головокружение, поняв, что упустил самое главное. Подняв голову, он увидел принца, который выглядел вполне нормально. Он ожидал увидеть умирающего, прикованного к постели, но перед ним стоял человек, который хоть и выглядел уставшим и измождённым, но улыбался открыто, и в этой улыбке проскальзывало сходство с принцессой.

— Старший сын генерала Хона, Хон Ин Нам, Ваше Высочество.

— Я видел генерала Хона в детстве. Удивительно, что у него вырос такой сын, как ты.

Ли Вон порылся в памяти.

Генерал Хон был самым крупным мужчиной, которого он когда-либо видел, и даже маленький Ли Вон чувствовал исходящую от него мощь, понимая, почему тот прославился. Хоть встреча была короткой, Ли Вон запомнил его, подумав тогда, что тоже хотел бы вырасти таким большим.

— Я имею в виду «удивительно» в хорошем смысле.

— П-премного благодарен.

Хон Ин Нам, хоть и поднял голову, не смел встретиться с принцем взглядом.

Ему казалось, что удача на его стороне, но тут такой поворот.

— Ваше Высочество, холодает. Прошу вас, войдите внутрь.

— Я только вышел. У меня гость, нужно поздороваться.

Он был уверен, что послание о его визите передали принцессе. О болезненном принце, ждущем смерти, он и не думал. Считал, что даже не встретится с ним. Но принц, который, по слухам, больше лежал, чем ходил, и не появлялся на людях, сейчас спокойно разгуливал.

И даже соизволил принять его приветствие.

Хон Ин Нам огляделся в сгущающихся сумерках. Юбки принцессы нигде не было видно.

— Это подарки для Ваше Высочества.

Когда Ли Вон посмотрел на ящики, обернутые шёлком, придворная дама сказала это, даже не спросив Хон Ин Нама.

Стражники тут же развязали узлы, выставив содержимое напоказ.

Медленно подойдя, Ли Вон увидел жемчуг, рубины, сапфиры, тончайшие шелка, золотые шпильки и маленький перламутровый шкафчик.

— Всё это женские вещи.

Именно так.

Для больного принца не было ни единого подарка. Хон Ин Нам выбирал каждую вещь, думая только о принцессе.

Ли Вон произнёс это с улыбкой в голосе. По бледному лицу Хон Ин Нама, охваченному паникой, было ясно, что принца в расчёт не брали. Но Ли Вон не обиделся. Он знал, что тот пришёл к Ли Хян, и его рассмешило то, как этот человек, перепутав, беспокоился о здоровье Ли Хян.

Возможно, как и говорила сестра, это место действительно исцеляет.

Тяжесть на душе отступила, и наблюдать за мечущимся Хон Ин Намом было забавно.

В столице он видел только лица лекарей и вечно плачущую при виде него мать. Никто не просил аудиенции, и визиты щебечущей Ли Хян были его единственной радостью.

— Прошу прощения, Ваше Высочество!

— Вижу задатки подкаблучника, так что я спокоен.

При слове «подкаблучник» бледное лицо Хон Ин Нама мгновенно залилось краской.

Забавный малый. Вряд ли он во вкусе Ли Хян, но мысли у него на лице написаны, так что подразнить его было приятно.

— Я… не знаю, достоин ли я стать парой Её Высочеству, но я приложу все усилия.

Лишь бы Хон Ём Ран не мешался. Без него Хон Ин Нам казался себе вполне достойным мужчиной.

Даже женщины в деревне Сан Гун заглядывались на него, пока не вернулся брат.

— Брат! Уже прохладно, почему ты здесь?

Услышав звонкий голос Ли Хян, Хон Ин Нам обернулся даже быстрее принца. Ли Хян, одетая в мужские штаны для удобства, шла к ним решительным шагом.

Её взгляд скользнул по Ли Вону и остановился на Хон Ин Наме.

— Хян-а, вот тот мужчина, о котором ты говорила.

Ли Хян видела Хон Ём Рана на экзамене лишь мельком. Но тот был гораздо крупнее, выше и черты лица у него были более тонкими и резкими. Тот мужчина явно никогда не держал в руках веер. Увидев перед собой того, кто, казалось, родился с веером в руке, Ли Хян ответила:

— Что? Это не та рожа (мёнсан).

— Как? Это старший сын генерала Хона…

— Тот, о ком я говорила, — второй сын генерала Хона.

Отрезала она. Тот мужчина совершенно не похож на этого, и ростом он на голову выше.

Голова Хон Ин Нама упала на грудь. Когда тебе прямо в лицо говорят «не та рожа», поднять глаза невозможно.

— Хян-а, говорить гостю «не та рожа» — это грубо.

— Но ведь это правда не он. Верно? Старший сын…

— Хон… Ин Нам.

Глава 36

Ли Хян вздернула подбородок, глядя на Хон Ин Нама. Она усмехнулась, видя, как этот мужчина, похожий на сутенера кисэн (кисэн-ораби), смутился, будучи пойманным на лжи, и примчался сюда вместо брата.

— Насколько я знаю, моя пара — второй сын генерала Хона. Где он?

Спросила Ли Хян, окинув взглядом окрестности.

— …Мой брат тренируется в… горах, поэтому он не смог получить ваше послание. Я не мог позволить Его Высочеству и Вашему Высочеству ждать, поэтому приехал первым. Прошу простить мою дерзость.

У него чесался язык сказать, что этот расхваленный Хон Ём Ран торчит в лесу, став жертвой какого-то глупого суеверия, и не может спуститься. Но страх перед гневом отца был сильнее. Да и глядя на принцессу, которой было на него плевать, он решил промолчать. У него хватало ума понять, что правда сделает его и семью посмешищем.

— Тренируется в горах? Какой сын дворянина, сдав военный экзамен, уходит тренироваться в горы? Вы, должно быть, оскорбляете меня.

Ли Хян, чувствуя себя уязвленной, не стала сдерживаться. Она навела справки о Хон Ём Ране ещё в столице. Он постоянно дрался с хулиганами, друзей почти не имел, не ходил ни в игорные дома, ни к кисэн. Он игнорировал встречи дворянских детей, и в столице о нём ходила дурная слава, потому что не было никого, кто бы не подрался с ним в детстве.

Судя по тому, что узнала Ли Хян, он был чудаком и отщепенцем.

Должно быть, он сдал экзамен только для того, чтобы произвести на неё впечатление. Или пытается таким образом "приручить" её перед свадьбой.

— Если бы они хотели оскорбить тебя, старший сын генерала Хона не примчался бы так быстро. Не так ли?

— У меня и в мыслях не было оскорбить вас, Ваше Высочество. Прошу, умилостивите свой гнев. Это моя вина как старшего брата, что я не уследил за младшим. Кто же мог знать, что вы приедете в такую даль.

И Ли Вон, и склонившийся в поклоне Хон Ин Нам пытались успокоить Ли Хян.

Она приехала сюда из чистого любопытства. Услышав, что у Хон Ём Рана плохая репутация и он не умеет вести себя как подобает, она решила посмотреть на него своими глазами. Что это за человек, с которым никто не хочет иметь дел?

Ли Хян, осознав, что они чем-то похожи, почувствовала неприязнь ещё до встречи.

Оба они далеки от того идеала, которого желали их семьи, но при этом на них возложены все надежды. И ей тоже надоели шёпоты за спиной, поэтому она ни с кем не общалась, кроме своей верной служанки Хё Сон.

Девчонка, которой повезло стать наследницей из-за болезни принца.

Их тайные, грязные желания, которые они не могли скрыть, забавляли лишь поначалу, а потом наскучили. Желание стать отцом будущего короля, женившись на ней, проступало слишком явно в долгих разговорах.

— Недоразумение, говорите? Раз брат так считает, я отступлю. Но если этот человек не явится сюда в течение трёх дней, я сама поеду к нему. Благо, тут недалеко.

Хон Ин Наму на миг показалось, что прямолинейная Ли Хян напоминает кого-то, но он тут же мотнул головой, отгоняя эту мысль. Как он посмел сравнить эту благородную и прекрасную принцессу с Хон Ём Раном, которого даже призраки сторонятся? Его маленькое сердце забилось быстрее.

— Скажи просто, что хочешь увидеть своего будущего мужа.

— Мужа? Я его ещё не одобрила, а вы уже зовёте его мужем? Ужасно звучит, брат.

Ли Хян передёрнула плечами, словно ей было противно от таких романтических слов.

Сказав это, она подумала, что было бы неплохо заехать в деревню и посмотреть, как живёт генерал Хон. Увидев блеск в её глазах, Ли Вон вздохнул. Он знал, что его сестру, которая с детства была умнее и амбициознее его, не остановить, когда у неё такой взгляд.

Ли Вон погладил её блестящие чёрные волосы.

— Проводите гостя в покои. Мне нужно отдохнуть.

— И зачем вы вышли на улицу? Вам же нездоровится.

Сияние в глазах Ли Хян тут же погасло при словах брата. С притворным беспокойством она взяла его руку, лежащую на её голове, двумя руками и ласково потёрлась о неё щекой. Ребёнок, который всегда был милым.

Считает дни до его смерти и одновременно дежурно беспокоится.

Ли Вон не обижался, зная, что Ли Хян не злая, она просто такая.

Если все вокруг считают дни до его смерти, каково же этому ребёнку, который получит больше всех после его ухода?

— Да. Пойду прилягу.

— Чего вы стоите? Помогите Его Высочеству.

Стоило Ли Хян сказать это ледяным тоном, как стражники, несмотря на протестующий жест Ли Вона, подхватили его под руки. Хон Ин Нам не мог оторвать взгляда от принца, который только что спокойно ходил, заложив руки за спину, а теперь его уводили как немощного.

— Дама, покажите гостю его покои.

Бросив этот приказ, словно с Хон Ин Намом было покончено, Ли Хян резко развернулась.

От порыва холодного ветра Хон Ин Нам вжал голову в плечи. Ли Хян, повернув голову лишь наполовину, бросила через плечо:

— Перед сном отправьте письмо генералу Хону. Пусть перероет ту гору, где прячется его второй сын, хоть сровняет её с землей, но найдет его. До моего приезда.

— А? Д-да, да, Ваше Высочество.

После этого ультиматума Ли Хян бодро зашагала в темноту. Хон Ин Нам её больше не интересовал. Придворная дама с усталым видом поторопила оставшегося в одиночестве гостя.

В итоге подарки, которые он вёз для принцессы, были показаны только Ли Вону и снова упакованы.

— …Ей не понравились подарки…

И я ей совсем не интересен.

Тяжелый вздох Хон Ин Нама, который с самого утра готовился к этой встрече, эхом разнесся по дворцу, словно земля уходила из-под ног.

***

Для Хон Ём Рана заставить Хи Са улыбнуться было самым простым делом на свете.

Он отдал ей, промокшей насквозь, свою верхнюю кофту, а сам возвращался в пещеру только в штанах. Хи Са была маленькой и худенькой, поэтому его одежда доходила ей почти до колен. Ей, похоже, нравилась сухая и чистая одежда взамен мокрой, потому что она весело семенила впереди, развеваясь на ветру.

Плечо на удивление почти прошло. Она была права насчет целебного источника. А главное — от него теперь пахло тем же горьковатым травяным запахом, что и от Хи Са, и это ему нравилось. Но что же это за липкий сладкий запах, который всё время следует за ней?

— Ким Собан, Ким Собан.

— Чего.

Хон Ём Ран уже даже не удивлялся.

Он замедлил шаг. Хи Са, видимо, не слышала голосов и ушла далеко вперёд. Потом она оглянулась. Широкая улыбка, ямочка на правой щеке и сощуренные глаза приковали взгляд Хон Ём Рана.

Токкэби, которые обычно обращались к Хи Са, на этот раз говорили с ним.

— Люди ищут Ким Собана. Один холоп Ким Собана весь день рыскал по лесу, а теперь его ищут уже десятки людей.

Того слугу, которого гоняли по лесу кругами, наверняка заморочили токкэби.

Было ясно, кто его ищет. Только отец мог поднять такой шум и мобилизовать столько людей. Зачем он ищет его именно сейчас? Ведь до этого он даже не знал, что Ём Ран исчез. Очевидно, что-то случилось.

— Делайте как обычно.

Хон Ём Рану было неинтересно, что там стряслось.

Наверняка его снова хотят использовать ради выгоды отца. Сейчас ему было куда интереснее смотреть на Хи Са, которая радовалась новой одежде. Её тонкие ноги напоминали ноги оленёнка. Она так бодро шагала. Глядя, как она ступает босыми ногами (тхабак-тхабак), он вдруг захотел потрогать её ступни. Просто стало любопытно, есть ли там мозоли, раз она так легко ходит.

— Столько людей ещё ни разу не приходило. Мы хотим жить спокойно.

Над одним-двумя людьми можно подшутить, но когда в лес вваливается такая толпа, токкэби начинают паниковать. Они хотели сказать Хи Са, но после обсуждения решили сначала обратиться к Хон Ём Рану.

Глава 37

Свежая, ещё теплая вареная свинина и лепешки из сорго, которые давал им Хон Ём Ран, незаметно стали для токкэби важнее всего. Впервые столько людей вошло в лес в поисках кого-то, но духи больше боялись не суеты, а того, что лишатся вкусной еды, и жадно глотали слюнки.

Прежние жертвы были из таких бедных семей, что сами собирали горные травы, чтобы прокормиться, не говоря уж о свинине, так что токкэби поживиться было нечем.

— Мы сказали Ким Собану первому, раньше чем Хи Са. Ким Собан, Ким Собан, не забудь о нашем уговоре.

— Продажные свиньи.

Что люди, что токкэби — все знают, к кому прилепиться. Все, кроме Хи Са, были меркантильными. На резкие слова Хон Ём Рана токкэби тут же ответили:

— Хрю-хрю.

Его бесило, что они притворяются близкими, хотя едва знакомы. Он посмотрел на Хи Са, которая шла впереди, но вдруг присела, а потом подбежала к нему. В ладонях она держала полные горсти каштанов. Проблема была в том, что она чистила их прямо так, и её пальцы были исколоты колючками до крови.

— Давай пожарим каштаны, жареные каштаны. Ём Ран, ты будешь?

Хон Ём Рану вполне хватало остатков вяленого мяса и сушёных фруктов, которые не доели токкэби. Он не был обжорой. Но Хи Са постоянно тащила ему что-то съедобное, что находила в лесу.

— Белкам тоже надо оставить, поэтому я взяла только столько.

Там было штук десять пухлых каштанов.

Хи Са говорила с восторгом, словно исколотые пальцы совсем не болели.

Ехидное замечание уже готово было сорваться с языка, но Хон Ём Ран прикусил губу. Так было с тех пор, как они встретили старуху на источнике.

Сколько бы Хи Са ни загораживала его собой, он был слишком большим, чтобы это помогло. Но её слова, сказанные той бабке, когда эта кроха встала перед ним, не шли из головы.

«Бабушка, это моя жертва. Я привела его не для того, чтобы ты его ругала».

Да что ты вообще обо мне знаешь, чтобы так говорить?

Тогда он промолчал, и сейчас промолчал.

Разве это мыслимо? Та, кого он презирал как нечисть, встала на его сторону, и — что самое странное — он был этим чертовски доволен.

— Ладно. Иди жарь.

От Хи Са пахло так же, как от него — горьковатыми травами. Ветер дул ему в лицо, донося этот запах. Её маленькая макушка была прямо под его подбородком. Хи Са довольно разглядывала каштаны и не видела, куда направлен его взгляд.

Хон Ём Ран открыл рот.

И укусил Хи Са прямо за макушку.

— Ай!

Когда клыки вонзились в кожу головы, Хи Са вскрикнула. Она подпрыгнула от испуга, точно так же, как в день их первой встречи. Хон Ём Ран привычным движением перехватил её запястье. Рот и язык ощущали лишь жёсткость волос. Они не таяли, как таяли его волосы во рту у Хи Са. Отказавшись от идеи «съесть» её, Хон Ём Ран разжал зубы.

— Зачем кусаешься?!

Хи Са, выронив каштаны, с обиженным видом потерла макушку и закричала.

— Подумал, раз ты можешь это есть, то и я смогу.

Она, которая так беспечно подошла, отскочила на пару шагов и нахмурилась. Ощущение было очень странным. Словно молния ударила в макушку. Осталось только ощущение влажного дыхания и языка, лизнувшего голову. От этого по шее, за ушами и вниз по спине побежали мурашки.

Хон Ём Ран видел, как кожа на её шее покрылась пупырышками.

Они так и просили, чтобы их почесали когтями.

Он потер большой и указательный пальцы друг о друга.

Если не сделать этого, он точно расцарапает ей шею.

— …У тебя слишком много энергии ян, поэтому ты не можешь есть. Я не могу тебя есть. Ты правда странный ребёнок.

— Ребёнок?

Хон Ём Ран нахмурил бровь. Голова склонилась набок. Эта, сама жующая волосы как ненормальная, называет его странным ребёнком. С тех пор как он вымахал выше всех сверстников, никто не осмеливался называть его «ребёнком».

— Госпожа, вы сейчас назвали меня ребёнком?

Словно капризный малыш, бросивший мамину руку и севший на землю, Хон Ём Ран плюхнулся на землю, широко расставив ноги, как бандит. Он небрежно положил руки на колени и спросил. Хи Са замялась, не отвечая.

Он откинул назад всё ещё влажные волосы и прохладно улыбнулся.

Сама ростом с каштан.

Он проглотил это замечание. Вспомнил, как она беспомощно сносила удары старухиного посоха. Если уж ты нечисть, могла бы хоть магию применить. В каком-то смысле она умела даже меньше, чем человек.

— Ты... ты пытался меня съесть. Это странно.

— Я позволяю себя есть каждый день. Странно, что я один раз попробовал лизнуть?

— Обычные люди не думают так, как ты, Ём Ран.

— Я не обычный человек.

— З-зачем пытаться съесть нечисть?

Хи Са от изумления даже начала заикаться. Он думал, что раз она ест, то и он сможет?

Хон Ём Ран поманил её пальцем. Волосы, которые он откинул, снова упали на лицо. С обнажённым торсом, как и тогда, он лишь шевелил пальцем.

Если она не подойдет, он, казалось, вскочит и набросится на неё, чтобы проглотить целиком.

— Если ты нечисть, веди себя соответственно. Стояла и получала посохом от той бабки, только мне руки отбила. Госпожа, не ходи и не говори никому, что ты нечисть. Настоящей нечисти будет стыдно.

Хи Са была поражена наглостью Хон Ём Рана: сам называл её нечистью, а теперь говорит не позорить звание. Сидя с широко расставленными ногами, он выглядел ещё более угрожающе. Мощные мышцы и кости мужчины делали заметным каждое его движение.

— Иди сюда.

Он поднял с земли один каштан.

Запах цветов каштана.

Это точно был каштан с того дерева, о котором говорила Хи Са.

Хрусть, хрусть.

Он вонзил клыки в сырой каштан и разгрыз его. Вкус был терпким, но в конце оставалась сладость. Точно как вкус Хи Са. Разгрызая горьковатый каштан, он не сводил с неё глаз.

— Я помыл стол, так что нашей госпоже пора кушать.

Сейчас я пахну точно так же, как ты.

Он проглотил эти слова вместе с каштаном. Словно зверь, пробующий добычу, он уже куснул её за голову, а теперь успокаивал рот безвкусным каштаном. Он смотрел на Хи Са прищуренными, как у змеи, глазами. Хи Са, ступая на цыпочках, крадучись подошла.

— От меня всё ещё пахнет?

Коварный и похотливый запах.

Запах зверя в течке, который уткнулся носом туда, где она спала, и тёрся членом. Он спрашивал, чувствует ли она его. Он лишь шевельнул пальцем и потянул за край её кофты, свисавшей до колен. Хи Са послушно обвила руками его шею. Он тут же обхватил её за талию, прижав её бедра к земле. Его ноги сплелись, запирая её в ловушку. Не подозревая об этом, она коснулась губами места под его мочкой уха.

Как маленький зверёк, который думает только о еде.

Слабый и хрупкий зверёк, знающий только тот момент, когда мать кормит его.

Волосы под ухом она уже съела, поэтому теперь её дыхание щекотало кожу выше мочки.

— …Нет…

Ответ Хи Са прозвучал медленно. Видимо, она наслаждалась драгоценной пищей, тающей во рту.

Глоть.

Его кадык дернулся. Хон Ём Ран не отпускал её, даже когда она попыталась отстраниться. Колени Хи Са почти касались его паха — так близко они были.

— Госпожа.

Позвал он Хи Са, всё ещё зажатую в его объятиях.

Он специально слегка повернул голову и выдохнул липкий, горячий воздух ей в щёку и ухо, уткнувшиеся в его левое плечо. Тело Хи Са вздрогнуло.

— Тебе и правда нравится, когда я зову тебя госпожой.

Сказал Хон Ём Ран с тихим смешком. Хи Са была единственной в мире, кому нравился его сарказм. Но с того момента, как она попросила называть её так, Хон Ём Ран перестал вкладывать в это слово насмешку.

Он понял это слишком поздно.

Когда же он перестал усмехаться, видя её сияющее лицо при слове «госпожа»?

— Неудобно.

Снова мурашки. Хи Са пожаловалась, подергивая плечами. Он держал её с такой силой, решив не выпускать, что ей было трудно пошевелиться.

— Нормально. Мне удобно.

От такого вопиющего эгоизма у неё опустились руки. Решив, что ей придётся терпеть неудобство одной, Хи Са перестала пытаться вырваться. Она просто ждала. Опустив руки с его шеи, она похлопала ладонями по его голой спине (чхап-чхап). Из-за того, что он отдал ей кофту, его тело было холодным.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Больше глав уже готово к прочтению!  ➡️ Fableweaver

— Ты замёрзнешь.

Он был мужчиной, который никогда не жаловался на слабость.

Должно быть, он обнял её так крепко, потому что ему самому было холодно.

Так подумала Хи Са и беззвучно хихикнула. Она решила, что Хон Ём Ран ведёт себя так, потому что его гордость не позволяет признаться, что он мёрзнет. Она принялась энергично растирать его голую спину ладонями, надеясь согреть его трением.

— Хочешь, я сниму одежду и отдам тебе?

— Госпожа, прекрати нести чушь.

Процедил Хон Ём Ран сквозь зубы.

Он даже представить себе не хотел, как Хи Са будет бегать по лесу абсолютно голой. Хи Са не знала, что за его стиснутыми зубами скрывался гнев, способный выколоть глаза всем токкэби и спалить гору дотла, если бы кто-то увидел её в таком виде.

***

Работники и слуги метались в панике.

Глядя на лицо генерала Хона, готового взорваться в любую секунду, они боялись лишний раз вздохнуть. Услышав, что они прочесали гору, как собаку от блох, но так и не нашли второго молодого господина, генерал Хон, обычно сдерживающий свой нрав и притворяющийся спокойным учёным, побагровел, и на шее вздулись вены.

— Подпалите эту чертову гору! Тогда он выскочит, как собака с горящим хвостом!

Такие слова не подобали дворянину (янбану).

Жители деревни, согнанные на поиски Хон Ём Рана, побледнели. Они боялись, что генерал Хон и вправду подожжет священную гору. «Вот почему нельзя пускать чужаков», — шептались они между собой. Прошло всего ничего, через сто дней сын вернулся бы живым и здоровым, зачем искать его сейчас? Они делали вид, что ищут, потому что им платили, но больше всего боялись, что это разозлит духов, урожай погибнет, или снова появится тигр, и торговцы перестанут приезжать.

— Ваше Превосходительство, как можно поджигать гору…

Генерал Хон понял: второй сын намеренно игнорирует его и где-то прячется, словно насмехаясь.

Ну конечно.

Он не из тех, кто будет смирно сидеть в пещере. В голове у него только мысли о том, как бы уронить авторитет отца.

— Даже если он хочет вымазать лицо отца дерьмом, всему есть предел!

Генерал Хон сверлил взглядом черную громаду горы.

Ничего не поделаешь. У него два сына, и раз один исчез, можно отправить другого. Зря он вообще послушал того шамана. В конце концов, королевская семья просто придумала благовидный предлог, чтобы в это смутное время призвать под свои знамена войска верных ему генералов.

Но раз уж так вышло, он хотел воспользоваться предсказанием великого шамана как трамплином.

Брак, предопределенный с рождения.

Шаман, должно быть, не учел характер его второго сына. Тот обладал уникальным талантом не просто портить всё в последний момент, а переворачивать стол с накрытым обедом. Даже если отправить его во дворец, сын, которого не смог укротить родной отец, станет лишь источником бед.

Как ни старайся думать рационально, гнев всё равно кипел внутри.

— Ваше Превосходительство, уже поздно. Что прикажете делать?

Ему хотелось приказать искать всю ночь, но он сдержался. Генерал Хон знал, что деревенские жители крайне неохотно нарушают покой горы.

— Все свободны. Завтра на рассвете я сам поднимусь на гору.

Если он всё ещё где-то там, не может быть, чтобы он не вышел к отцу.

Он решил в последний раз возложить надежду на этого неблагодарного сына. Люди разбрелись, слуги тоже разошлись. Генерал Хон остался один в пустом дворе.

Он не был на той горе с тех пор, как был молодым.

Для местных она была священной, но для него — местом, от которого хотелось отвернуться, местом, вызывающим отторжение.

Он старался игнорировать странные слухи и жил в этой деревне тихо, прикрываясь болезнью жены. Ссылка это была или нет, он надеялся, что однажды страна снова призовет его. Он давно разгадал замысел королевской семьи: вернуть его в столицу как отца зятя короля.

Времена были неспокойные. Варвары с севера могли напасть в любой момент, да и японские пираты за морем вели себя подозрительно.

— Сыновья, что один, что другой…

Станет ли легче, если они вместе пойдут на войну и прикроют друг другу спины?

Вдруг пришла такая мысль. Забыть про зятя короля, потащить его на поле боя, вместе пережить жизнь и смерть — как бы это было?

После смерти жены он не мог справиться с обоими сыновьями. Особенно невыносим был Хон Ём Ран, смотревший на него теми же глазами, что и жена. Старший, Хон Ин Нам, после хорошей взбучки становился тише воды ниже травы, но второй — нет. Если бы кто-то сказал, что он поймал в горах ядовитую змею, вырвал ей язык и вставил себе в рот, генерал бы поверил.

— Мы ведь предатели, так что это самая настоящая ссылка (квиянсари), не так ли?

Глаза Хон Ём Рана, смотревшего ему прямо в лицо и говорящего эти слова, горели лихорадочным огнём. Рука генерала взлетела сама собой. Даже когда щека ребенка распухла от удара, гнев не утих. Крича: «Что ты, сопляк, знаешь о делах семьи?!» — он практически отрёкся от сына и отправил его в столицу.

Если бы его отец не предал своего господина, Хон Ём Ран даже не родился бы.

Он оправдывал себя тем, что сын еще мал и не понимает, но даже когда тот вернулся, любви к нему не прибавилось. Сын вырос, стал выше и крепче него, прежде чем они успели сблизиться. Неизменным остался только взгляд, точь-в-точь как у покойной жены.

Генерал Хон лишь болезненно осознал, что даже в столице Хон Ём Ран не смирил свой упрямый нрав.

— …Эм… Ваше Превосходительство…

Слуга, который сегодня уже несколько раз поднимался и спускался с горы, снова вошёл во двор с измождённым видом. И осторожно позвал генерала.

— Что?

— …Я тут подумал… может, завтра сварить свинины и подняться с ней? Молодой господин просто с ума сходит… то есть, очень её любит.

— Ты хочешь сказать, что он не вышел, потому что не было мяса?

Генерал потерял дар речи.

Он вспомнил, как слуга недавно упоминал свинину. Оказалось, он даже не знает толком вкусов собственного сына, поэтому вспышка гнева сменилась растерянностью.

— Режьте свиней, коров — сколько угодно.

Плебейские вкусы.

Вроде не в нищете рос, а любит свинину больше говядины. Даже его аппетит не нравился генералу.

При этих словах лицо слуги просветлело, и он ответил с таким энтузиазмом, словно готов был перерезать всех свиней в деревне.

— Он обязательно выйдет!

Это тоже бесило. Сын, который не выходит на зов отца, но бежит на запах свинины — кто, как не неблагодарный ублюдок?

— Ох-хо-хо.

В таком возрасте он готов был отправиться на границу, лишь бы сделать сына зятем короля, а тот сведет его в могилу раньше времени.

Он посмотрел на свою ладонь, которой когда-то ударил маленького сына, и несколько раз сжал и разжал её.

Ссылка.

Ударил ли он его от стыда, что сын озвучил его собственные мысли?

…Похоже на то. Маленький сын был так проницателен, что генерал чувствовал себя перед ним голым, и это горькое чувство до сих пор жило в нём.

***

Вернувшись в пещеру, Хон Ём Ран первым делом заметил пятна на тюфяке под лампой. Прежде чем Хи Са успела увидеть, он накрыл их одеялом. Хи Са, ничего не подозревая, тщательно вымыла ноги в маленьком озерце и плюхнулась на тюфяк. Она легла, но, почувствовав, что что-то не так, тут же вскочила и попыталась вытянуть край одеяла из-под себя.

— Оставь.

— Лан-а, ложись здесь.

Назвав его детским именем, она похлопала по месту рядом с собой. Казалось, она всё ещё беспокоится о том, что он болен и у него жар. Хон Ём Ран стоял и смотрел на свернувшуюся калачиком Хи Са. Его рука невольно потянулась к волосам, зачёсывая их назад. И тут он снова осознал, что они стали ещё короче, чем когда он их обрезал.

С тех пор прошло полмесяца, и если он будет кормить её ими утром и вечером оставшиеся дни, то рискует остаться лысым. Он с тоской смотрел на Хи Са, сидящую на месте, хранящем следы его греха, ощупывал свою голову и в конце концов проклинал свой скверный характер.

Как говорится, волосы стричь нельзя.

— Ха…

Собачий характер, который никому не нужен.

Теперь понятно, почему Хи Са была в таком ужасе, увидев его с отрезанными волосами. Тогда он втайне радовался, что уел её.

— Чем же мне кормить это создание?

Если бы ей нужна была одежда или еда, он мог бы взять сколько угодно из богатых амбаров отца. Но волосы… проклятые волосы, которые он отрезал своими руками… он понятия не имел, насколько быстро они растут. Он никогда даже не задумывался об этом.

Перебирая короткие волосы за ушами, Хон Ём Ран впервые пожалел о содеянном.

Он знал только одно: Хи Са ест их быстрее, чем они успевают расти.

Сказать ей сейчас есть только по пять волосков в день?

Хон Ём Ран представил, как она исхудает и будет шататься от слабости, и ему это не понравилось. Он сам толком не ел, но мысль о том, что Хи Са будет голодать, тревожила его.

Оказалось, ухаживать за нечистью куда хлопотнее, чем он думал.

Глядя на Хи Са, как на прирученного зверька, Хон Ём Ран напрочь забыл о словах токкэби, что отец ищет его.

— Мне и одного раза хватит!

Услышав его бормотание, Хи Са, видя, что он редко о чём-то так задумывается, решила облегчить ему задачу.

И даже растопырила пять пальцев.

Пять волосков — этого достаточно.

— Мне не хватит.

Раньше он считал разговоры женатых друзей о бремени и ответственности главы семьи пустой болтовней, но почему-то именно сейчас эти слова всплыли в памяти. Пальцы Хи Са, покрасневшие, словно их окрасили цветочным соком, бессильно опустились при его решительном ответе.

— Не ворочайся под одеялом, лежи смирно.

— Угу.

Хи Са тихонько зевнула. Сидя на одеяле, она вдруг завалилась на бок. Глаза слипались. Она поджала колени к груди, и кофта задралась, обнажив большую часть бедра. Хон Ём Ран поспешно порылся в вещах.

Достав тёмно-фиолетовый турумаги, который был ещё цел, он накрыл её.

Новый тюфяк, новая одежда, и…

Хон Ём Ран наблюдал, как Хи Са перебирает пальцами ткань новой одежды, которой он её укрыл. Сидя за маленьким столиком и составляя список необходимого, он краем глаза следил за каждым её движением.

Ей нравится.

Вечно превращает одежду в лохмотья, а радуется новой как ребёнок.

Хон Ём Ран отчётливо видел её радость. Уголок его рта сам пополз вверх. Усмешка, которую он не мог сдержать, была беззвучной. Взяв наскоро написанное письмо, он вышел из пещеры.

— Передайте это.

Он подбросил конверт в воздух, и чья-то рука, высунувшись из пустоты, ловко перехватила его.

Хон Ём Ран уже собирался вернуться, но замер.

— …Токкэби ведь живут долго?

Лес снова зашумел, словно они выбирали, кто будет отвечать.

— Мы живём долго. Ик! Дольше Ким Собана~ Ик, ик!

Обычно говорила женщина-токкэби, но на этот раз голос был грубым и мужским. Раздражающее икание выдавало, что он выпил. Видимо, пьянчугу вытолкнули вперёд как представителя.

Голос Хон Ём Рана, обычно угрожающий, стал холодным, как осенний ветер.

— Значит, вы знаете способ заставить волосы расти быстрее?

Он не спросил «знаете ли вы», а утвердил это.

Зловредные духи ни за что бы не признались, если бы он спросил прямо. Они любят хвастаться и преувеличивать. Хон Ём Ран сыграл на этом.

— Знаем. Мы всё знаем. Кхм, ик!

— Если долго думать о непристойностях, волосы растут быстрее. Хи-хи-хи!

— Если долго думать о непристойностях, волосы растут быстрее. Хи-хи-хи!

— Куда лезешь, сопляк, тебе всего пятьдесят лет!

Токкэби, которые до этого боялись его меча, услышав его вопрос, высыпали гурьбой и расшумелись.

— Я делаю это каждый день, но толку, блядь, никакого. Говорите другой способ.

Услышав это бесстыдное признание, сказанное с каменным лицом, хихикающие духи заткнулись.

Снова зашумел только ветер.

— Ладно. Моя ошибка, что я пытался что-то узнать у безмозглых токкэби.

— Энергию ян можно восполнить и другим способом~

— Энергию ян можно восполнить и другим способом~

Губы Хон Ём Рана, только что поносившего токкэби, медленно растянулись в улыбке.

— А, так способ есть?

Токкэби прекрасно знали, почему он спрашивает о волосах. Они видели, как его шевелюра становится всё короче с каждым днём.

— Лысые не пользуются популярностью.

— Лысые не пользуются популярностью.

— Этот наглый пятидесятилетний сопляк опять лезет!

— Ким Собан — девственник, поэтому мы не можем сказать.

— Ким Собан — девственник, поэтому мы не можем сказать.

— Ах ты мелкий ублюдок!

— Гора любит девственников, поэтому мы не можем сказать.

— Гора любит девственников, поэтому мы не можем сказать.

— Опять ты за своё!

Старшие токкэби начали ругать младшего, который повторял всё подряд. Хон Ём Ран понял, что его уловка сработала.

— …Гора, блядь, меня любит? С ума сошли… Любит, потому что я… что? Психи…

У него мурашки побежали по коже.

Теперь уже не токкэби, не боги, не нечисть, а сама «Гора» его любит.

Блядь.

Настроение Хон Ём Рана рухнуло в пропасть. При словах о том, что его любят за девственность (тонджон), он вспомнил белого тигра в том странном лесу. Если он Сан Гун, значит, он и есть сама Гора… И он меня любит?

Стоило на миг расслабиться, как токкэби снова его одурачили, заставив чувствовать себя грязным. Хотелось отрезать не волосы, а голову, чтобы отмыть всё, что было внутри, начиная с ушей.

— А ну пошли вон! Живо!

Он метнулся в пещеру, схватил меч и, выскочив обратно, заорал, сжимая рукоять. Шумный лес мгновенно стих. Токкэби исчезли. И в этой тишине раздался тихий голос:

— Ким Собан, Ким Собан.

Женский голос.

— Чего.

На скале во тьме возник чёрный силуэт.

Ростом почти с Хон Ём Рана, который был выше обычных мужчин, но куда крупнее в теле. Волосы заплетены в две косы с разноцветными лентами. Одета только в красную юбку, подвязанную над грудью, без кофты. Сварливая на вид.

Посреди лба торчал один рог.

Женщина-токкэби Ми Ран нерешительно приблизилась. Заметив, как она косится на меч, Хон Ём Ран убрал руку с рукояти, и она радостно подпрыгнула. Её красные губы растянулись в широкой ухмылке.

Она и сама уже извелась.

Ми Ран ударила себя кулаком в грудь, глядя на мужчину, который не понимал намёков токкэби. Вот почему с девственниками сложно. Никакой догадливости. Женщин не знают, что ли?

В итоге Ми Ран решила проявить великодушие к этому жалкому девственнику, который так и будет по ночам дрочить и ждать, пока отрастут волосы, ничего не понимая.

— Устройте цветочный сон (ккотчам). Чем дергать по волоску, лучше мужчине самому влить в неё энергию ян.

— Что?

Переспросил Хон Ём Ран.

Видя, что он продолжает «чтокать», Ми Ран понизила голос и сказала прямо:

— Я уже говорила Хи Са, но она не стала. Но с тобой, Ким Собан, думаю, получится.

Жар поднялся от шеи к лицу. Хон Ём Ран, наконец поняв, о чём речь, выглядел совсем не так бесстыдно, как раньше. Он прикрыл рот рукой и отвернулся от Ми Ран. Вены на шее вздулись и посинели. Ми Ран принюхалась — от него пахло сильным возбуждением.

— …Что… я должен сделать?

Спросил Ким Собан, всё ещё отворачиваясь и стесняясь.

— Влить энергию. Она сейчас ест впустую. Поэтому вечно голодная.

— А, вот как?

— Ким Собан, куда ты смотришь? Я здесь. Хо-хо-хо!

Ми Ран вытянула шею, заглядывая в лицо отвернувшемуся Хон Ём Рану. Её лицо повисло прямо перед ним. Обычный человек испугался бы до мокрых штанов, но он даже не вздрогнул, лишь с досадой отпихнул её лоб рукой, которой прикрывал рот.

— Куда лезешь.

Лицо и шея красные, вены вздулись, но не паникует.

Крепкий орешек.

Мужчина, который крепко ухватился за Хи Са, воровавшую волосы как ночной воришка, несмотря на помощь Паксу. Ми Ран хотела помочь Хи Са хотя бы так.

Бестолковая девчонка.

В конце года Сан Гун вернётся на гору.

Ми Ран хотела, чтобы Хи Са напоследок поела досыта. Она так долго бродила по горам голодной, что хотелось хоть раз увидеть её сытой и цветущей.

Хон Ём Ран, судя по лицу, всё прекрасно понял и прошел мимо Ми Ран в пещеру.

Ми Ран, чья голова покачивалась в воздухе, впервые не стала дразнить человека, а встала на его сторону. Всё ради Хи Са.

Даже когда он ненадолго заходил за мечом, Хи Са спала.

Приоткрыв пухлые губы, она крепко сжимала красными кончиками пальцев фиолетовый турумаги. Как ребёнок, который боится потеряться, если отпустит мамин подол. Несмотря на мягкий шёлк, её пальцы, так сильно вцепившиеся в ткань, казалось, болели.

— И что мне с ней делать?

Проворчал Хон Ём Ран. Прошел всего пару шагов, а сердце колотилось как бешеное. Кровь приливала к голове, дыхание сбивалось. Даже когда он без стеснения говорил, что каждый день думает о непристойностях, ему было всё равно. Токкэби ведь не люди, перед ними не стыдно.

Но сейчас голова раскалывалась.

— Ха…

Горячий выдох вырвался из груди. Сев рядом с Хи Са, он начал разжимать её пальцы один за другим. Она наверняка грызла их, пока он не видел.

— …Лан-а.

Когда он почти разжал её кулак, Хи Са приоткрыла глаза. Он осторожно убирал ткань из её руки, но вдруг эта рука метнулась к его лицу. Шершавые, покрытые ссадинами красные пальцы коснулись его лба.

— У тебя жар.

— Я тебя накормил, а ты всё ещё еле живая?

В ответ на его ворчание Хи Са широко улыбнулась и заворочалась (комуль-комуль). Нащупав одеяло на тюфяке — то самое место, где она спала до этого, — она потянула Хон Ём Рана к себе.

— Я согрела место. Ложись. Я принесу лекарство.

Хон Ём Ран не стал отказываться. Он втиснул своё огромное тело на место, которое она ему уступила. Хи Са откатилась назад. Воспользовавшись моментом, он надавил на плечо Хи Са, которая уже собиралась встать за лекарством. Обняв её, он нагло втиснулся рядом. Испугавшись его силы и внезапного запаха мужчины, ударившего в нос, Хи Са с трудом прогнала сон.

— Лежи так и спи.

— …Неудобно.

— Заткнись. Мне тоже неудобно.

Если он терпит, то неудобство Хи Са — сущая мелочь.

«Устройте цветочный сон (ккотчам). Чем дергать по волоску, лучше мужчине самому влить в неё энергию ян».

Чёрта с два. Слова токкэби кружились в голове Хон Ём Рана. Влить энергию… блядь, он не знал как, но просто лёг, прижавшись к ней всем телом. Он обнял Хи Са за талию, когда она попыталась отодвинуться, и положил подбородок ей на макушку. Сладкий, тяжёлый запах мёда ударил в нос.

— Я болен, так что просто лежи смирно.

— Если я буду лежать смирно, тебе станет лучше?

Нужно хотя бы лекарство выпить.

В словах Хи Са было беспокойство, но её невинный вопрос кольнул его, и жар усилился.

— Прошу тебя, госпожа. Пожалуйста.

Он просил, но из-за стиснутых зубов это прозвучало как угроза, и Хи Са затихла. Ей было неловко и неудобно спать с кем-то так близко. Но сонливость, которая ещё не прошла, снова навалилась, и Хи Са закрыла глаза.

Хон Ём Ран сейчас болен и раздражителен, так что я сварю лекарство, когда он уснёт.

Сказав, что ей неудобно, Хи Са вскоре сама потянулась к теплу. Бессознательно она прижалась к нему и начала тихо сопеть (сэк-сэк) ему в обнажённую грудь. Дыхание выровнялось. Хи Са уснула первой.

— Мне щекотно и тоже неудобно. Но ты сама меня схватила.

Сказал Хон Ём Ран спящей Хи Са со вздохом. Он не собирался здесь ложиться, но она затащила его в то самое ещё теплое место, где он недавно тёрся членом и дрочил, и уложила рядом с собой.

Просто с ума сойти.

Если он отстранится, то потеряет рассудок и с горящей головой повторит то, что делал вчера, поэтому он крепко прижал Хи Са к себе. Для Хон Ём Рана это было адом.

— Наговорили всякой ерунды.

Зубы скрипели. Член пульсировал от похотливых слов токкэби о том, чтобы «влить энергию».

Хон Ём Ран отодвинул таз назад. Его стоящий колом член, готовый прорвать тонкую ткань штанов, упирался Хи Са в пупок, и там, внизу, становилось всё более влажно, чем на груди, куда она дышала.

Инстинкт требовал движений. Шептал: раз уж прижался к пупку, так потрись об него.

Казалось, в лесу живут одни демоны. Они без умолку нашептывали ему на ухо: «Похотливый ублюдок, раз уж токкэби сказали, что ей нужна энергия, так залей в неё сколько влезет».

— …Госпожа, спишь?

Позвал Хон Ём Ран.

Он медленно закрыл глаза. Хи Са не отвечала, её дыхание было ровным, и он попытался подстроиться под него. Во сне сердце бьётся медленнее, и дыхание замедляется. Хон Ём Ран дышал в унисон с Хи Са.

Он пытался успокоиться, но дыхание Хи Са вдруг сбилось, став на мгновение быстрее, что выглядело неестественно.

Уголок его рта криво пополз вверх. Ярко-красный язык высунулся и лизнул нижнюю губу. Приподняв тяжелые веки, он тихо прошептал:

— Спи дальше. Если откроешь глаза, нашей госпоже будет плохо.

Он перестал отодвигаться. Тяжело вздохнув, Хон Ём Ран повернулся к Хи Са спиной. Тепло за спиной никуда не делось. Огромная ладонь скользнула в штаны. Он сжал набухший член, с которого капала смазка (сонэк), словно пытаясь выдавить из него жизнь. Вместе с острой болью все чувства сосредоточились не в паху, а за спиной.

Услышав, как Хи Са испуганно глотнула воздух, он сжал и разжал член в ладони.

Рука скользила от корня у мошонки до самой головки. Ему не показалось — внизу действительно было мокро. Штаны промокли насквозь. Жидкость, стекавшая с головки, текла по стволу, намочив даже волосы в паху.

Всё летит к чертям.

Он точно спятил, держась за член. Слыша сбившееся дыхание Хи Са, он возбуждался ещё сильнее, чем когда дрочил в одиночестве на её месте. Мозг превратился в жидкую кашу.

— Хыт, ыг, х-хы-ыт, откроешь глаза… ха, блядь… госпожа, ты труп. Продолжай… ът… до конца… притворяйся, что не знаешь. Запах или что еще… блядь, ах… я сам со всем разберусь.

Затхлый запах цветов каштана.

Он снова пополз вверх из распахнутых штанов. Вспомнился горьковатый вкус сырого каштана. Хон Ём Ран продолжал облизывать нижнюю губу.

Чвак. Чвак.

Каждое движение ладони по мокрой плоти сопровождалось влажным звуком. Липкая паутина приклеивалась к ладони. И всё же тепло не покидало постель. Повернувшись спиной, он снова слегка пошевелил бедрами. Его отставленный зад коснулся живота Хи Са.

Уж лучше бы она его оттолкнула.

Но Хи Са не отталкивала, и Хон Ём Ран, стиснув зубы, яростно задвигал рукой. Её втянутый от напряжения живот, её сбившееся дыхание мгновенно довели его до пика.

— …Хы-ы, хы-ы, х… ыт… наша госпожа… такая послушная.

Семя брызнуло так обильно, что ладонь наполнилась до краев. Штаны и бедра мгновенно промокли.

Запах, о котором говорила Хи Са, был таким сильным, что скрыть его было невозможно. Хон Ём Ран ненавидел этот запах и почти не занимался рукоблудием. Он мог бы поклясться, что здесь он дрочил больше, чем за всю жизнь снаружи.

Глоть.

— Ах ты ж, блядь.

С губ Хон Ём Рана сорвался вульгарный смешок вперемешку с руганью.

Хи Са сглотнула слюну в самый неподходящий, блядский момент. Словно она проглотила его сперму. Он снова потер член мокрой рукой. Зная, что она ничего не увидит за его спиной, Хон Ём Ран нагло продолжил, заставив её терпеть его стояк у себя под носом.

Запах спермы — с этим ничего не поделаешь. Липкая ладонь скользила (чвак-чвак). Ощущение собственного члена в руке было омерзительным. Но мысль о застывшей за спиной Хи Са пронзала током.

Плотно прижав ягодицы к её пупку, о который он хотел потереться членом, он быстро работал рукой. От его грубых движений живот Хи Са тёрся и сдвигался. Каждый раз из её рта вырывался слабый, прерывистый выдох. Знает ли Хи Са, что дышит ртом?

Кривая ухмылка не сходила с губ Хон Ём Рана.

Когда она пошевелится? Когда Хи Са притворится, что проснулась?

Тогда я ей скажу.

Ты дышишь ртом, когда возбуждена и напугана.

— Х-хыт, ыт…

Сдавленный стон всё же вырвался наружу. Наступил момент короткой разрядки. Хон Ём Рану вдруг стало безумно интересно, как звучит его собственный грязный стон, эхом отражающийся в пещере.

И ещё интереснее — какой стон сорвался бы с губ Хи Са.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Больше глав уже готово к прочтению!  ➡️ Fableweaver

— Госпожа.

Хон Ём Ран, лёжа на тюфяке, позвал Хи Са, которая варила травы. Когда она обернулась, он просто посмотрел на нее без всякого выражения. Он звал её уже не в первый раз. Оценивал бесстрастным взглядом. Если бы она обернулась с выражением лица, выдающим, что она помнит о ночном происшествии, он бы тут же учинил допрос.

— Что?

— У меня здесь болит.

Хон Ём Ран указал на левое плечо, которое уже не выглядело больным. Синяк почти сошел, двигалось оно свободно. Хи Са знала это, но всё равно поспешила к нему, опустилась на колени перед тюфяком и осмотрела его обнажённый торс.

— Может, сходим на источник еще раз?

— Не хочу видеть ту бабку.

Он и не болел вовсе, поэтому ответил равнодушно. Бледное лицо Хи Са, её спокойный взгляд, хотя она прекрасно знала, чем он занимался у неё за спиной, говорили о том, что она прожила немало лет.

Хон Ём Ран протянул руку и ущипнул её за щёку, растягивая кожу. Уголок его рта пополз вверх. Обнажились ровные белые зубы. Её щёки были мягкими, как рисовые пирожки (чхапссальтток), и вызывали желание сдавить их так, чтобы начинка вылезла наружу. Хон Ём Ран был из тех, кто любит раздавить что-нибудь мягкое перед тем, как съесть. Даже мягкие персики он сжимал в кулаке, оставляя уродливые вмятины, прежде чем откусить.

— Ау-у…

Хи Са заскулила от боли.

Он не мог раздавить её, как хотел бы, поэтому отпустил. На щеке расплылось красное пятно.

— Ты говорила, что другие мужчины тебя не замечали.

Зачем он это спрашивает?

Щека горела.

— Угу.

— Тогда почему я заметил?

— Не заметил, а догадался.

— Нет. Ты сама приползла ко мне, желая быть замеченной.

— Я пришла тихо, но ты всё равно узнал, Ём Ран.

Обычно жертвы даже не знали, что она приходила. Самые чувствительные морщились во сне, когда она выдергивала волос, но не просыпались. Хи Са почти никогда не попадалась. Пару раз случалось, но люди тогда падали ниц, моля о желаниях, или тряслись от страха.

Хи Са спокойно исправила его заблуждение.

— Тогда почему ты не сбежала, а осталась здесь?

— Это…

— Почему ты выбрала меня жертвой? Впрочем, в этой деревне нет никого лучше меня. Тебе нравятся красивые лица?

Спросил Хон Ём Ран, прищурившись, серьёзным голосом без тени улыбки. Он сам выдвинул теорию и потребовал подтверждения, и Хи Са, широко улыбнувшись, ответила:

— Да. Мне нравятся красивые лица. Я выбрала тебя, потому что ты самый красивый.

Пусть будет так. Если он пришел к такому выводу, лучше согласиться.

При её ласковом ответе лицо Хон Ём Рана исказилось. Услышав этот небрежный ответ, словно она успокаивала ребёнка: «Да-да, поэтому ты», — он не мог оставаться спокойным. Всю ночь, сжимая член в руке, он ломал голову над этим вопросом.

Почему Хи Са, нечисть, которая никому не позволяла приблизиться, держит его рядом, приходит на зов и уходит, когда он велит?

— Раз уж ты сама меня выбрала (кантхэк), почему не хочешь съесть самое лучшее?

Он небрежно перехватил её запястье, когда она осматривала его плечо. Кончики её шершавых пальцев всё ещё были красными. Если он отпустит руку, она наверняка потянет их в рот, чтобы погрызть. Запястье было таким тонким, что, казалось, сломается от легкого нажатия.

Сжав его, чтобы она не вырвалась, он почувствовал биение пульса.

И она говорит, что не человек?

— Я… я ем.

— И это, по-твоему, лучший способ?

Хи Са, догадавшись, откуда ветер дует, судорожно сглотнула. Хон Ём Ран с презрением смотрел, как она таращит глаза, готовясь соврать. Этот чертов звук глотания. Вчера от этого звука у него чуть член не отвалился.

— Хи Са, я так лысым стану.

— Что?

Хон Ём Ран, до этого колючий, вдруг улыбнулся мягко и вкрадчиво. Слова застряли у Хи Са в горле. Он, улыбаясь глазами, легонько потянул её за руку, и она невольно подалась вперед. Легко обняв её, он приблизил губы к её мочке уха.

— Ты же говорила, что тебе нравятся красивые лица. Блядь, лысый череп вряд ли под это подходит.

Даже ругательства он произносил мягко, без интонации.

Хи Са посмотрела на его волосы над ушами, которые стали заметно короче из-за её утренних и вечерних трапез.

— Мы с тобой не день и не два вместе будем. Говорят, красивый пирожок и есть приятно, но у нас тут проблема.

— Кто тебя просил волосы стричь?

— Я, блядь, уже пожалел об этом, так что пропустим прошлое и перейдем к делу.

Тук-тук.

Хи Са слышала, как бьется сердце Хон Ём Рана. То ли от гнева, то ли от сожаления, но сердце мужчины, кусающего губы, стучало слишком громко.

— Ч-что…

У Хон Ём Рана пересохло в горле. Она до последнего прикидывается дурочкой. Пока он сам не скажет, Хи Са будет жевать по пять волосков, но ни за что не попросит его семени. Зубы скрипели.

Челюсть ныла от напряжения.

И даже сейчас ему хотелось уткнуться носом в шею Хи Са, которая не отталкивала его, а смирно сидела в объятиях.

Он не знал, как подступиться к женщине. Он даже толком не разговаривал с ними. Если бы Хи Са сама не заговорила с ним так ласково, Хон Ём Ран никогда бы её не обнял. Для него, не знавшего женщин и обнимавшего только Хи Са, слова, вертевшиеся на языке, были слишком трудными.

— Пососи мой член и наешься, Хи Са.

Слова кружились в голове, и голова шла кругом. Как ни крути, как ни украшай, суть была одна. А красиво говорить он, блядь, не умел. Не злясь, а лишь скрежеща зубами, он сказал ей это.

Хи Са резко вдохнула.

Её дыхание колыхнуло пушок у него на ухе, защекотав. Не в силах смотреть ей в глаза, он просто прижал её к себе и выплюнул эти грубые слова.

— …Я ведь нечисть.

— И что? Думаешь, я не знал, кому говорю?

Зная его характер, он точно знал. Ладонь Хон Ём Рана согревала её худую спину. Одни кости да кожа. Хон Ём Ран никогда в жизни не знал голода. Она могла бы жадничать, но брала только то, что ей давали, и ничего больше.

Затащила жертву в глухое место, где никто не услышит, старательно лечит, ловит каждое движение, улыбается беззлобно. Он не спрашивал её, но чувствовал… эта глупышка словно защищает его.

Когда он понял, что она изолировала его от мира, от всей этой грязи, в месте, где царит тишина, чувство было странным.

— Э-это… это похоже на настоящую нечисть, которая высасывает жизненную силу (чонги). Не хочу, не буду.

Хи Са оттолкнула Хон Ём Рана.

Она слышала истории о йокаях, которые совокупляются с мужчинами и высасывают их досуха. Хон Ём Ран тоже знал эти байки. Он усмехнулся от абсурдности.

— Блядь, да если бы ты могла нормально сосать.

Та, что тайком воровала по волоску, боясь быть замеченной, вряд ли сможет прижаться и высосать из него душу. Раздражённый, он повалил её на тюфяк, не давая сбежать. Упершись одной рукой рядом с её плечом, он навалился сверху, лишая возможности пошевелиться.

Маленькое тело барахталось под ним.

— Не хочу!

— Потому что это как нечисть? Боишься, что один раз попробуешь и, блядь, потеряешь рассудок от жадности?

— Я не пробовала, я не знаю!

— Я тоже не пробовал!

Крикнул Хон Ём Ран в ответ на крик Хи Са. Повисла тишина.

Блядь.

Он проглотил ругательство. Хи Са, тяжело дыша, отвернула голову, избегая его пронзительного взгляда. Хон Ём Ран тоже отвернулся в другую сторону, пыхтя от злости. Как ни старайся успокоиться, тело ходило ходуном. Хи Са не могла нормально дышать под тяжестью мужчины, поэтому дышала часто и прерывисто.

А если я высосу всю его энергию?

Ми Ран не раз говорила ей: чтобы нормально получить энергию ян, нужно не волосы есть, а делить ложе. Она избегала этого, потому что чувствовала себя монстром, да и просто не интересовалась этим. Если есть понемногу 100 дней, не трогая Пэк А, она как-нибудь протянет этот год.

— Поэтому давай попробуем.

Сказал Хон Ём Ран уже мягче.

— Н-не…

— Это я предложил, так что нечистью буду я.

Что это вообще значит?

Хи Са побледнела и снова отвернулась.

Хон Ём Ран, с покрасневшими глазами, сверлил взглядом её вторую щеку и сказал:

— Госпожа всё твердила «не хочу, не хочу», так что будем считать, что слуга просто обезумел, превратился в нечисть и натворил дел.

Он сам вызвался быть нечистью.

От абсурдности ситуации Хи Са нервно хихикнула. Покрасневшие глаза Хон Ём Рана сощурились. Его искусанные в кровь губы выдавали глубину его мучений. Дрочить у неё за спиной, звать её имя без причины — и всё ради этого.

— …А если я и правда наброшусь на тебя как нечисть?

Она никогда такого не делала.

Никогда не вредила людям и даже не представляла этого. Если она потеряет контроль и набросится на него от голода, что будет потом? Хон Ём Ран отрубит ей голову своим мечом? Хи Са слабо улыбнулась, пока эти мысли крутились в голове.

Но Хон Ём Ран, словно прочитав её мысли, криво ухмыльнулся.

Для Хи Са это выглядело зловеще.

— Может, я даже хочу на это посмотреть.

Мрачно бросил он непонятную фразу. Тыльной стороной ладони он потёр щеку, которую сам же недавно ущипнул.

— Ах…

Её маленькие губы приоткрылись, и от напряжения вырвался сухой стон.

Он сказал, что хочет увидеть её в обличье нечисти, но сам чувствовал себя большим монстром. Ублюдком, потерявшим человеческий облик, который сходит с ума от желания распустить штаны. Среди людей много тех, кто хуже нечисти. Видимо, он один из них.

Так думал Хон Ём Ран.

Маленькое, нежное лицо.

Огромные, как у олененка, глаза с длинными ресницами делали её вид невероятно кротким. Поначалу он думал, что она приняла такой облик, чтобы соблазнять людей. Разве не в природе нечисти прикидываться невинной, чтобы безжалостно отбирать у людей всё?

Но сейчас тем, кто хотел безжалостно отбирать, был он.

Хон Ём Ран развязал пояс штанов и спустил их. Сидя верхом на Хи Са, прямо под её грудью, он достал член, головка которого уже блестела от влаги. Кожа на нём покраснела — видимо, ночью он не щадил себя, работая мозолистой рукой. Почувствовав влагу на подбородке, Хи Са зажмурилась.

Уперевшись коленями ей подмышки, он начал медленно тереться членом.

Глубокий вырез кофты, которую он ей дал, идеально подходил для того, чтобы его член скользнул в ложбинку груди. Как змей (имуги), ползущий по ущелью, Хон Ём Ран двигал бедрами.

Тык-тык.

Головка члена ударялась о её подбородок.

Когда он отстранился, липкая нить протянулась от подбородка Хи Са до ключиц.

От одного прикосновения кожа под её подбородком покраснела. Глубоко внутри, где-то за горлом, он почувствовал незнакомый голод.

Р-р-раз.

Он схватил края кофты и распахнул их. Одежда сползла ниже плеч. Грудь предстала перед ним во всей красе. На источнике он видел только очертания сосков сквозь мокрую ткань. Бледно-розовые соски размером с ноготь мизинца затвердели и наполовину утопали в мягкой плоти.

— Лан-а, хы-ы, не… не трогай, а, а…

Пальцы потерли сосок. Он ущипнул втянутый сосок и вытянул его наружу.

Хи Са схватила его за запястье. Но он не обратил внимания, продолжая крутить сосок между указательным и средним пальцами. Вытянутый из своего укрытия, сосок тут же набух. Он был нежным и мягким. Хон Ём Ран облизнул губы. Инстинктивное желание наклониться и пососать грудь заставило его бедра двигаться.

— Смотри, если потянуть, он вылезает.

Сказал он, щелкнув пальцем по торчащему соску.

В его томном голосе клокотал жар. Пальцы ног Хи Са поджались. Грудь, которую он так бесцеремонно ласкал, налилась тяжестью и ныла.

Шурх, шурх.

— Ыт, ыт, ып, ы…

От движений его бедер член, до этого тыкавшийся в подбородок, теперь скользил по соскам. Липкая смазка (сонэк) оставляла следы. Холодный воздух холодил влажную кожу, и Хи Са вздрагивала. Головка его члена, как пасть змеи, то открывалась, то закрывалась, пытаясь проглотить её сосок. Она не могла пошевелиться. Хон Ём Ран, выпрямив спину, смотрел на неё сверху вниз.

Круги под его глазами были красными, как у человека, не спавшего несколько ночей, и он не скрывал своей похоти.

Он надавил большим пальцем на край головки, раскрывая отверстие уретры, и вдавил в него сосок Хи Са.

— С-странно, странно. Хыт, Лан-а…

Хлюп-хлюп, щекотно. Маленький сосок то проваливался в его отверстие, то выскальзывал, и каждый раз Хи Са тихо стонала.

— Что странно?

Спросил Хон Ём Ран хриплым, влажным голосом. Бесстыдно поглощая её сосок головкой члена, он прищурил один глаз.

— …Не знаю…

Никто из них ничего не знал. Хи Са так и не смогла объяснить, что именно странно. Хон Ём Ран улыбнулся перед ней так ярко, словно распустившийся цветок. Кожа под глазами и в уголках глаз покраснела. Его шея тоже была красной, и Хи Са на мгновение лишилась дара речи.

— Я тоже не знаю, Хи Са. Не знаю, поэтому просто делаю, что хочу.

От этих слов по спине пробежал холодок.

Может, потому что отверстие на головке было широким, или потому что он в последнее время так часто извергался, его член легко «глотал» её сосок. Острая вспышка желания пронзила низ живота, и он тяжело выдохнул. Смазки было так много, что сосок постоянно выскальзывал. Это раздражало.

Твёрдый сосок блестел от его смазки.

Мошонка придавила её грудь снизу.

Чвак. Чвак.

Смазка проложила дорожку, и каждый раз, когда он терся о её грудь, раздавался влажный звук.

— Хыт…

Не зная, куда деть руки, Хи Са поднесла пальцы ко рту и прикусила кончики. Увидев это, Хон Ём Ран тут же схватил её за запястье и положил её руку на свой член. От одного прикосновения её ладони из него брызнула смазка. Он едва сдержался, чтобы не кончить.

— …Хи Са, подвигай рукой.

— Что? Как…

— Сожми и разожми, ну же, госпожа. А?

Снова упершись рукой рядом с её плечом, Хон Ём Ран процедил сквозь зубы. Прикосновение её руки было лучше, чем игра с сосками. Шершавые пальцы с заусенцами скользили по вздувшимся венам. Поясница задрожала. Казалось, он вот-вот кончит. Лицо Хи Са, впервые готовой заплакать, было искажено растерянностью.

У неё бывает и такое лицо.

Это выражение — не улыбка, а полная беспомощность — чертовски нравилось Хон Ём Рану.

Такое лицо ты делаешь, когда мы так близки?

Жар ударил в голову. Казалось, член сейчас лопнет. Шершавая рука неумело (сык-сык) гладила его плоть. Она двигала рукой без всякого энтузиазма, явно желая, чтобы всё это поскорее закончилось, но даже от этого из него текла смазка.

— Лан-а, ыт, так? Так делать?

Не зная, как правильно, Хи Са вдруг вонзила ноготь в отверстие на головке — точно так же, как он вдавливал туда её сосок.

Взрыв наслаждения разорвал мозг.

Хон Ём Ран выпрямился. Схватив Хи Са за подбородок, он силой приоткрыл её губы и направил струю семени — квинтэссенцию энергии ян — прямо ей в рот. Первая струя, вырвавшаяся с опозданием, пшик, ударила мимо, задев нос и брызнув на веки. Вторую струю ему удалось направить в цель. Так как он держал её за челюсть, головка члена вошла в открытый рот.

Язык рефлекторно попытался вытолкнуть вторжение.

Острый кончик языка случайно царапнул чувствительную головку. От удовольствия вены на члене вздулись до предела, и он начал извергаться мощными толчками, как будто мочился. Семя текло по языку прямо в горло. Липкая жидкость била в нёбо и глотку, и Хи Са не оставалось ничего другого, кроме как глотать.

Рот наполнился, и то, что она не успела проглотить, белыми струйками потекло по уголкам губ.

Один глаз, залепленный спермой, она даже не могла открыть. Хон Ём Ран сжал член у основания, выдавливая последние капли ей в рот, и отстранился.

— А-у, ы, хып… нг…

Пальцем он собрал семя, стекающее по её щеке к уху, и сунул ей в рот. Палец вошёл в приоткрытые губы. Там всё ещё оставалась непроглоченная жидкость.

— Глотай. Теперь это твоя еда на каждый приём пищи.

— Хы-ыт…

И вдох, и выдох теперь были пропитаны запахом мужчины.

Рот был липким. Один глаз не открывался, поэтому она плохо видела лицо мужчины, говорившего так высокомерно. Он велел глотать, и она собрала слюну и проглотила остатки. Вкус был рыбным и тошнотворным, но голод исчез, словно по волшебству.

На щеках появился мягкий румянец, губы покраснели. Руки и ноги, обычно холодные, покалывало от тепла. Хи Са приоткрыла блестящие губы, собираясь что-то сказать.

— М-м!

Хон Ём Ран проглотил её губы, только что сжимавшие его член.

Запах спермы ударил в нос. Он переплёл свой язык с её языком, который недавно тыкался в отверстие на головке, и жадно сосал его. В обычном состоянии он бы побрезговал. Он даже не целовал её во время процесса, хотя смотрел в глаза. Но увидев её влажные губы и язык, пытающийся проглотить слюну, он накрыл их своими.

И вдохнул в неё воздух.

Надавив пальцами на её раздутые щёки, он крутил её голову из стороны в сторону. Его горячее дыхание скользило по её лицу. Жадно вылизывая её рот, Хон Ём Ран тяжело дышал.

Он не отрывался, пока она не проглотила воздух, который он в неё вдохнул.

— Я… я задыхаюсь.

Едва оторвавшись, Хи Са передернула плечами. Стоило ей открыть рот, как губы Хон Ём Рана снова коснулись её, и она испугалась.

— Я же вдыхал воздух, почему задыхаешься?

Буркнул он в ответ. И тут же снова больно присосался к её нижней губе.

— Уп, ып!

От боли Хи Са приоткрыла рот, и язык Хон Ём Рана грубо вторгся внутрь. Словно за ним гнались с ножом. Он так яростно шарил языком под нёбом и под языком, что по подбородку потекла чья-то слюна — то ли его, то ли её, — и от этого ощущения она всхлипнула.

У неё даже не было шанса сказать, что она наелась. Он набросился на неё как одержимый голодный дух, и Хи Са поняла: что-то пошло не так.

Неужели нечисть… заразна?

В затуманенном сознании мелькнула мысль, что у неё могла быть какая-то зараза. Дыхание сбилось. Скользкий рот казался уже не её, а собственностью Хон Ём Рана.

Ах, просто отдамся.

Хи Са быстро сдавалась. Если она отдастся ему, станет легче. Язык, пытавшийся вытолкнуть его, перестал сопротивляться.

— Ы-ып!!!

Но он втянул её язык в свой рот так сильно, словно хотел вырвать с корнем, и Хи Са широко распахнула глаза. Ресницы были склеены белой паутиной. Сквозь эту пелену она смутно видела лицо мужчины.

Его глаза напоминали глаза голодного зверя, готового растерзать добычу.

Решив, что ей показалось, Хи Са крепко зажмурилась.

***

Она уснула не от слабости, а от сытости и удовлетворения. Проснувшись, она почувствовала свежесть во рту, словно жевала мяту (пакха), и обнаружила, что одета в свою любимую новую одежду. На этот раз на ней был только светло-зелёный турумаги, без кофты.

— М-м…

Хи Са положила ладонь на свой плоский живот. Когда она ела волосы, голод утихал лишь ненадолго, но сейчас, даже после сна, она не чувствовала его. Но вместо радости её накрыла тревога из-за того, что Хон Ём Рана не было рядом.

Впервые в жизни её тело переполняла энергия.

А что, если я и правда нечисть и высосала из него всю энергию? Что, если он…

Хи Са вскочила, чтобы найти его. Вдруг он лежит где-то без чувств? Пока она рисовала в воображении худшие картины, Хон Ём Ран невозмутимо вошёл в пещеру. Штаны спущены так низко, что видны тазовые кости, торс голый. Волосы мокрые. Видимо, где-то мылся.

— Ты в порядке? Ничего не болит?

Хи Са подлетела к нему, ощупывая его тело.

Румянец на её щеках не исчез. Губы были нежно-розовыми, как и соски. Она была полна жизни и порхала, как бабочка. Хон Ём Ран за это короткое время успел заметить всё.

Пока она спала, он не страдал от боли, а обмыл её тело водой из ручья в пещере, переодел, а потом сам пошёл к ближайшему ручью, чтобы смыть с себя жар, так как воды в пещере было мало. Он даже положил ей в рот разжёванные листья мяты. Уголок её рта был слегка надорван — видимо, его член оказался слишком велик.

След остался. Этот след от его члена на её лице разжигал в нём садистское удовольствие. Не будучи от природы добрым и нежным, Хон Ём Ран холодной рукой бесцеремонно коснулся её губ. И надавил на уголок рта.

Её глаза, полные беспокойства, грустно опустились, а брови сошлись на переносице.

— Видимо, на госпожу это действует лучше. Зря мы занимались всякой ерундой до сих пор.

Сказал он, цокнув языком.

Её губы выглядели как у живого человека. Румянец на лице Хи Са на мгновение лишил его дара речи. Хи Са этого не знала, но он застыл, увидев, как она идёт к нему.

— Это… было не очень приятно. Я лучше буду есть волосы…

На вид Хон Ём Ран был в порядке. Как обычно. Нет, даже лучше, чем обычно — энергия била через край. Но Хи Са испугалась того, что случилось впервые.

— Конечно, было не очень, я же делал это в первый раз и неумело. В следующий раз будет лучше.

— А?

— Я наберусь опыта. Я быстро учусь.

Хи Са растерялась от его внезапного заявления о скорости обучения. Он ненавидит нечисть, поэтому нужно объяснить ему, насколько «чудовищной» она стала, чтобы остановить его. Получить столько энергии ян таким способом и избавиться от вечного голода… Это явно отличалось от того, что было с Пэк А.

Радость сытости была мимолетной. Когда она не увидела Хон Ём Рана, у неё потемнело в глазах от страха, что она высосала его досуха.

Это было странно. Настолько шокирующе, что ей пришлось признать себя нечистью.

— …Ём Ран.

Она сглотнула. Во рту чувствовался горьковато-свежий вкус мяты. Она протянула обе руки и отчаянно сжала его большую ладонь.

— Это очень странно. Д-давай больше не будем этого делать.

— Не будем?

С таким цветущим видом говорит, что не будем?

Хон Ём Ран не понимал её. Она же видит своё состояние, как она может отказываться, даже если не просит добавки?

Что за чертовщина.

Держа его за руку, Хи Са торопливо несла какую-то чушь.

— Я чувствую себя странно. Значит, и тебе должно быть плохо. Я высосала всю твою энергию ян!

Она сказала это с нажимом, словно надеясь напугать его: «Страшно, правда?» Это было смехотворно. Он чувствовал себя лучше, чем когда-либо. Его голова была ясной, как небо после грозы (ну, почти), а тело… тело так жаждало её, что ему пришлось долго остужать пыл в ледяном ручье, надеясь, что она проснётся поскорее.

Это было чертовски, безумно хорошо.

Ему было хорошо, а Хи Са, естественно, решила, что он недоволен.

Хон Ём Ран решил в следующий раз попросить слугу принести сборник эротических картинок (чхунхваджип).

— Тебе нужно поесть.

— Ём Ран, я же говорю, тебе может стать хуже! Я нечисть… я стала как настоящая нечисть…

Голос Хи Са затих.

— Ну и что с того, если нечисть ведет себя как нечисть?

— …Я не хочу вредить…

Ответ, которого Хон Ём Ран никак не ожидал. Она выдергивала волосы понемногу и бродила как призрак, лишь бы не навредить людям. Тот, кто знал голод, обычно до смерти боится снова оказаться голодным.

Но Хи Са была другой. Она не думала о том, чтобы набить брюхо. В ней не было жадности, которая была даже у него. Она отчаянно не хотела причинить ему вред. Она беспокоилась о нём, коварном ублюдке, чьё тело горело желанием снова завалить её прямо сейчас.

— И кто из нас тут нечисть, в самом деле.

— Я… я нечисть…

— У нашей госпожи удивительный талант.

Хон Ём Ран, чью руку она всё еще держала, провёл свободной рукой по лицу.

Если бы она перестала заботиться о людях и жила только для себя, эгоистично, может, мне стало бы легче?

✨P.S. Переходи на наш сайт! Вся история уже готова к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Даже божество, которое видел Хон Ём Ран, пеклось только о своём нраве. Из-за Хи Са границы между нечистью, человеком и богом стирались.

— Думай только о себе. Заботься только о том, чтобы набить своё брюхо, и о своей безопасности. Плевать, что будет с другими.

— …Я не хочу… так жить.

Всё, что говорила Хи Са, раздражало его, но в то же время её забота о нём вызывала странное удовлетворение. Эта двойственность чувств сводила с ума. Уголок рта Хон Ём Рана невольно пополз вверх.

— Хи Са.

— А?

— Впредь тебе придется жить именно так.

Отрезал Хон Ём Ран. И, несмотря на то, что она мотала головой, отказываясь, он прижал её к своему всё ещё влажному телу.

— Н-не…

— Почему ты не живёшь, высасывая всё хорошее? До сих пор я делал, как ты хотела, теперь будет по-моему.

Наелась и испугалась. Милашка.

Как она стала нечистью? Вдруг подумал Хон Ём Ран и спросил:

— Ты родилась нечистью?

Какой она была до того, как пришла в этот лес?

Хи Са порылась в далёких, пыльных воспоминаниях. Вспомнить было трудно.

— Человеком… наверное, я была человеком. Поэтому Бабушка-Лекарка меня не любит.

Хи Са выглядела моложе него. Или ровесницей. Хон Ём Ран легко догадался, почему она живёт здесь как нечисть, ни живая ни мертвая.

— Тебя отправили сюда как жертву или чтобы убить. Люди сделали тебя такой. На твоём месте я бы ненавидел тех, кто сотворил это со мной. Странная ты, госпожа.

Для неё помощь людям была естественной, она никогда не сомневалась в этом. Но небрежные слова Хон Ём Рана странно царапнули сердце. Словно он разворошил воспоминания, которые она похоронила глубоко внутри. Чувство было неприятным, и она крепко зажмурилась.

— Раз госпожа так волнуется, я съем хоть стовосьмидесятилетний женьшень, хоть пилюлю той бабки. Довольна?

Сказал он с несвойственной ему уступчивостью. Энергия переполняла его, хотелось снова повалить Хи Са и повторить то, что было. Зубы чесались от желания снова поиграть с её соском, спрятавшимся в мягкой плоти, выманить его пальцем и засосать. Обтирая её худое тело мокрой тканью, Хон Ём Ран пытался усмирить бушующую похоть.

— …Угу…

Голова болела.

Хи Са давно перестала думать. Шли годы, десятилетия, она просто оставалась в лесу и многое забыла. Но слова Хон Ём Рана задели её за живое. Странно слышать, что её создали люди. Её создал Пэк А. Не человек, а Пэк А.

Юный Сан Гун, который должен был унаследовать гору, долго спал, чтобы создать её. Это единственное, что помнила Хи Са. Чувствуя вину перед Пэк А, она считала своим долгом защищать гору вместо него.

— Госпожа, знаешь, сколько ты спала?

— Нет.

— Обычные люди в это время едят сладости (таква).

Сказал Хон Ём Ран с кривой усмешкой.

— Сладости?

— Такие благородные барышни (асси), как ты, собираются вместе и едят такое.

Хи Са не успела возразить, что она не благородная барышня, потому что Хон Ём Ран легко подхватил её на руки. И рухнул вместе с ней на единственное в пещере место, где был расстелен тюфяк. Его твердое тело придавило её. Он не позволил ей оказаться сверху. Словно перекрывая путь к отступлению маленькому зверьку, который вот-вот сбежит, если его не прижать, Хон Ём Ран потерся щекой о её щеку.

— Я… хыт… не голодна.

— Да? А я собираюсь кормить тебя три раза в день, давать сладости и ночные закуски, чтобы посмотреть, как сильно ты изменишься.

Один раз глотнула спермы — и так расцвела. Интересно, что будет, если кормить её по полной программе? Личная похоть сменилась любопытством. Хон Ём Ран был бесстыдным человеком, и если уж чем-то увлекался, то погружался в это с головой. Он сдал военный экзамен только потому, что был одержим боевыми искусствами.

Иначе и быть не могло.

У него не было времени и желания интересоваться женщинами.

Он должен был отправиться на войну, доказать свою полезность и славно погибнуть там. Не стать зятем короля, как хотел отец, а умереть на поле боя — вот что, по его мнению, смыло бы позор с семьи. В глазах Хон Ём Рана блеснула сталь.

Хи Са осторожно коснулась уголков его глаз.

Отношения, где ничего не говорят и не спрашивают, — это так удобно?

Смешно, но Хи Са думала только о его здоровье. Единственным человеком, которому было всё равно, кто он такой, была Хи Са. Хон Ём Ран потерся своим красивым лицом о её руку.

Он лучше всех умел играть в лисьи игры, переворачивая людям душу. В столице иногда приходилось пускать в ход кулаки, но порой победа доставалась тому, кто умел завернуть тупой нож в красивые слова. Используя этот опыт, он нашел слабое место Хи Са. Она слаба перед добротой.

И Хон Ём Ран был готов воспользоваться этим в любой момент.

— Я… не такая барышня.

— Ты сама просила звать тебя госпожой. Так веди себя соответственно и ешь как подобает.

Видимо, слово «госпожа» прилипло к языку не просто так. Хон Ём Ран улыбнулся как последний негодяй.

Поняв свою ошибку слишком поздно, Хи Са прикусила язык.

Возразить было нечего. Его холодная рука скользнула под просторный турумаги, который он сам на неё надел, и сжала грудь.

— Ах!

Он ласково поманил пальцем втянутый сосок, заставляя его проснуться и встать. Этого ему показалось мало: Хон Ём Ран сполз ниже, уткнулся лицом в ложбинку её груди и нарочито тяжело задышал. Если сжать, её грудь полностью помещалась в его ладони. Сжав грудь так, чтобы между пальцами торчал только сосок, он жадно присосался к нему.

Чмок. Чвак. Чва-а-ак.

Он не просто слюнявил, он начал покусывать. Когда он слегка прикусил нежную, набухшую плоть, Хи Са оттолкнула его голову. Но он не сопротивлялся, лишь потянул сосок губами, не отпуская до последнего, пока она не вскрикнула и не ослабила хватку.

Он посмотрел на неё снизу вверх. По его сощуренным глазам было видно, что он улыбается.

— Больно… хыт, а, зачем кусаешь… больно же.

— Когда кусаю, здесь встаёт.

Ему нравилось ощущение мягкости, тающей во рту. Хон Ём Ран родился с зубами, поэтому кормилица ему не понадобилась. Может, поэтому сосать грудь было чертовски приятно? Он высунул длинный язык и коснулся её соска.

— Ыт…

Не знает.

Хон Ём Ран цокнул языком, поняв, что Хи Са совершенно не интересуется собственным телом. Вот почему она так беспечно ходила перед мужчиной в одном турумаги, выставив мокрые соски. Недовольный, он провёл языком по щеке, надувая её.

Он поднял голову от её груди, которую уже успел изрядно обслюнявить.

Она не поймёт, пока сама не потрогает. Он заставил её коснуться левой груди, которую он только что сосал, и правой, которую ещё не трогал.

— Зачем, ыт, не хочу…

Она потрогала нетронутую грудь, но не поняла разницы и замотала головой. Грудь, которая идеально ложилась в его руку, выпирала сквозь её маленькие пальцы. Белая плоть бугрилась между ними.

— Потрогай сосок, Хи Са.

Он хотел, чтобы она поняла разницу, прежде чем он обслюнявит и вторую. Хон Ём Ран прошептал это с блестящими от вожделения глазами. Он хотел объяснить Хи Са, почему он сосет её грудь, передать ей все свои ощущения.

— Мы оба не знаем, так давай узнаем вместе.

Когда-то его наставник, доверив ему учеников, чуть не получил удар.

Сказав, что у Хон Ём Рана нет таланта к обучению, он больше никого ему не доверял. Если бы он проявил хотя бы половину того терпения, с каким сейчас учил Хи Са, наставник бы доверился ему.

— Хыт, как…? Что?

— Если не сосать, он прячется в груди, вот так.

Наставнику стоило бы пересмотреть свое мнение. Он учит так ласково и доходчиво.

Хон Ём Ран покрутил пальцем сосок на её правой груди и облизнул губы.

— …Не понимаю.

— Короче, надо сосать, чтобы он встал.

— Зачем ему вставать… ах, угу…

Терпение Хон Ём Рана лопнуло, и вместо ответа он припал к правой груди, обильно смачивая её слюной. Он сосал втянутый сосок как ребенок (ччук-ччук). У Хи Са закружилась голова, и она рефлекторно обхватила его талию ногами. Это прижало их нижние части тела ещё плотнее друг к другу. Хон Ём Ран потёрся членом о её живот и бедра, как спаривающееся животное. Мужской инстинкт заставлял его тыкаться в промежность. Всё происходило слишком быстро.

Он вёл себя как умирающий от жажды зверь, не способный напиться.

Всякий раз, когда она слабо отталкивала его, он тёрся лицом о её ладонь, а когда рука замирала, жадно впивался губами в её тело, высасывая его (ччок-ччок). Ему нужно было попробовать на вкус этот горьковато-сладкий аромат. Только вдоволь насладившись им, он признал, что это естественный запах тела Хи Са. Мягкая кожа легко краснела от укусов. Грудь, которую он сосал, потемнела, став цвета азалии.

— Лан-а…

Позвала Хи Са мужчину, который нависал над ней, пылая жаром.

Грудь, которую он сжимал и сосал, болела, губы распухли так, что любое прикосновение вызывало боль. Но когда он, вместо того чтобы отбросить её руку, которой она пыталась его оттолкнуть, нежно лизнул кончики пальцев, Хи Са замерла.

— М?

Он набрасывался как зверь, но голос его был нежным, словно тающий мёд.

Этот контраст сбивал Хи Са с толку. Сладкий голос мужчины заставлял её сердце биться чаще, перекрывая чувство насыщения. Мужчина, который был колючим как ёж, вдруг обнимал её.

Хи Са задыхалась.

Она вспомнила Хон Ём Рана, который дрочил, глядя в лес, когда она сбежала с его волосами.

— Т-ты… ты делал это… я видела.

— Знаю.

— Вчера тоже, угу…

На её нерешительные слова Хон Ём Ран ответил низким смешком. Звук был таким глубоким, что напоминал рычание хищника. Он распахнул полы её турумаги. Хон Ём Ран сглотнул. У Хи Са внизу не было ни волоска. Она не носила белья, так что всё было как на ладони. Он развёл её ноги, обнимавшие его за талию, и, взяв за лодыжки, широко раздвинул их.

— Держи так.

— Ах…

Её кроткие глаза беспокойно метались. Та, кто вертела им как хотела, теперь была покорна, даже обнажив самое сокровенное. Хон Ём Ран коротко хохотнул. Он был испорчен до мозга костей. Он заставил Хи Са саму держать ноги. Сгорая со стыда, она обхватила себя под коленями.

Хон Ём Ран не мог отвести глаз.

Его взгляд был прикован к розовой плоти, трепещущей между её ног.

— Ём Ран…?

— Чего.

— Если ты ничего не будешь делать, можно я опущу ноги?

Пожаловалась Хи Са, сказав, что ей тяжело так лежать. Проблема была в том, что даже от этих жалобных слов сила в его чреслах не убывала.

— Кто сказал, что не буду?

Он просто замер, не зная, с чего начать — с рук или с губ. Боялся, что сломает её неосторожным движением.

Сначала Хон Ём Ран коснулся её рукой.

— Ы…

Палец, скользнувший к промежности, намок. Влага означала, что есть вход. Ему было жаль, что из её груди не текло молоко, но когда рука стала влажной, слюна наполнила рот.

Чмок.

— Ах!

Он резко наклонился. И бездумно прижался губами к источнику влаги. Хи Са запустила пальцы в его волосы, пытаясь оттолкнуть. Но чем сильнее она толкала, тем плотнее он прижимался. Вдавив высокий нос во влажную плоть, он вертел головой, словно пытаясь проникнуть языком внутрь, как он делал это с её ртом.

— Не надо… ах, Лан-а, там… не делай так…

Уголки губ Хи Са опустились. На глаза навернулись слёзы обиды. Голова Хон Ём Рана не двигалась с места. Звуки того, как он сосет её лоно, были жадными и громкими.

Чвак. Члюп. Чмок.

— Ха-а, ха-а, а, а-а, ы, хыт…

Рукой, которой она пыталась оттолкнуть его, Хи Са зажала себе рот. Эхо в пещере усиливало звуки. Хлюпанье отдавалось в ушах. Бёдра Хи Са подрагивали. Хон Ём Ран сжал рукой промежность, раздвигая вход шире, и протолкнул язык внутрь.

Липкая жидкость тянулась за его языком.

Крылья носа, ложбинка над губой, рот и подбородок — всё лицо было мокрым от соков Хи Са.

— Вроде сую туда, откуда течет, но влезет ли?

Как бы он ни ласкал языком, вход был тугим, и он мог лишь лизать снаружи. Подняв мокрое лицо, он равнодушно спросил Хи Са.

Она лишь отчаянно мотала головой.

Зря спросил. Хон Ём Ран облизнул губы, слизывая её соки, и ухмыльнулся.

— Вот же он.

Сказал он, потирая пальцем дырочку над промежностью, которую только что сосал. Осторожно раздвигая плоть, твёрдый палец с мозолями начал проникать внутрь.

— Хып…!

— Входит, видишь?

Встретившись взглядом с огромными глазами Хи Са, Хон Ём Ран улыбнулся глазами. Внутри было горячо, палец обволакивало жаром. Он вогнал средний палец до упора, вытащил наполовину и снова резко ввёл. Брызнули капельки влаги.

Хлюп-хлюп, раздавались непристойные звуки, когда воздух и палец входили в её лоно.

Когда он добавил второй, а затем и третий палец, Хи Са не выдержала и оттолкнула его ногой. Закинув её лодыжки себе на плечи, Хон Ём Ран продолжил усердно работать пальцами. Жидкость, обильно вытекавшая из Хи Са, была не такой вязкой, как его семя. Поняв, что пальцами глубже не проникнуть, он вытащил руку и освободил член.

Головка блестела, словно смазанная клеем. Поцеловав лодыжку Хи Са, Хон Ём Ран потерся влажной головкой о вход. Слиз-слиз, он щедро смазал предсеменной жидкостью всю щель. Когда он с силой нажал кончиком головки на маленький бугорок в расщелине, похожий на сосок, из Хи Са хлынул поток влаги. Она потекла по промежности к анусу, намочив ягодицы.

— Ы-ы, н-нет, н-нет…

— Поела сверху, теперь попробуй снизу.

Казалось, это отверстие создано для того, чтобы принимать его энергию ян. Дыхательное горло Хи Са, дырочка в плоти — всё это было для того, чтобы он проникал и заливал своим семенем. Головка члена, размером с кулак Хи Са, безжалостно раздвинула нежную плоть.

Место, которое нельзя найти, не раздвинув плоть. Маленькое отверстие, о существовании которого он бы и не узнал, если бы не прижался губами в поисках влаги, растянулось до предела. Он толкнул бедрами. Хи Са вцепилась в одеяло. Её глаза покраснели, и из них, всегда смеющихся, полились слёзы.

— Ну вот, теперь не смеёшься.

Он прожевал ругательство.

Это растерянное, заплаканное лицо казалось ему настоящим лицом Хи Са, и от этого его сердце бандита раздувалось от гордости.

— Больно, а, больно, пожалуйста, хватит. Хык, хватит… а, не войдет. Нельзя, пожалуйста…

Головка упиралась в преграду.

Может, он не туда попал с первого раза? Хон Ём Ран отстранился. Он не хотел её поранить. Желание войти до конца и заставить её рыдать отступило вместе с его бедрами. Ощущения того, как плоть влагалища обхватывает головку, уже было достаточно для экстаза.

— Тогда кончить так? Кончить здесь, а потом пальцами протолкнуть внутрь?

Спросил Хон Ём Ран с притворной нежностью, вспоминая, как уже делал это с её ртом. При этом он продолжал тереться головкой о вход. Нужно было следить, чтобы там не пересохло, благо смазки у него было хоть отбавляй.

— У-угу. Да. Сделай так. Сделай так.

— Как?

— Пальцами… протолкни.

Хон Ём Ран прикусил нижнюю губу клыком.

— Хи Са, я сейчас с ума сойду.

Сказал он с кривой усмешкой. Она даже не думает, что говорит, лишь бы получить желаемый ответ. Как ребёнок, который закрывает глаза и думает, что спрятался. Кончить на вход и запихать пальцами… Она не понимает, что это сводит с ума ещё больше. От её непристойных слов мозг Хон Ём Рана расплавился.

Он снова приставил обильно смазанную головку к входу Хи Са и надавил.

— Ах!

— Хоть настолько-то должно войти, Хи Са.

— Угу, у-угу, угу.

Хон Ём Ран ласково уговаривал, что это то же самое место, и она, потеряв рассудок, кивала. Желание избежать момента боли делало её похожей на ребёнка. Он никогда не был таким наивным ребёнком, но, глядя на Хи Са, вспоминал детей, не ведающих, что их ждёт.

— Только так. Хватит, да?

Глядя на Хи Са, которая смотрела на него снизу вверх без тени игривости, с одной лишь мольбой, Хон Ём Ран почувствовал себя богом. Милосердным богом, который может исполнить любое её желание прямо сейчас.

Хи Са торопила его с ответом.

Вместо ответа он поцеловал её распухшие губы, медленно проникая внутрь снизу.

— М-м, ы-угу, угу…

Хи Са сама приоткрыла губы. Если бы не открыла, он бы сжал её челюсть и заставил. Она приняла язык Хон Ём Рана. Возможно, быстро учится не он, а она. Хон Ём Ран грубо сосал её язык. Гортанные стоны боли звучали для него слаще музыки.

Головка члена застряла.

Узкий вход, сжавшийся от напряжения, не хотел пускать его внутрь.

— Ах, кажется, вошел глубже.

— Тебе кажется.

Тихо, сквозь зубы, процедил Хон Ём Ран. На самом деле, как и сказала Хи Са, он продвинулся немного глубже. Головка, охваченная горячей и влажной плотью, хотела проникнуть ещё дальше, и он толкнул бедрами.

— Н-нет, не надо.

— Угу.

Хи Са, барахтаясь, пыталась уползти вверх по тюфяку. Он крепко обнял её и начал целовать всё лицо без разбора. Укусив её за мочку уха, он выдохнул горячий воздух прямо в слуховой проход. У Хи Са перехватило дыхание. На мгновение мышцы внизу расслабились. Хон Ём Ран, мастерски находящий слабые места, тут же воспользовался моментом и протолкнул член глубже во влагалище.

— Ах!

— Ах…!

Тяжелый стон вырвался и у Хон Ём Рана. Когда он проник языком в её ухо, она обхватила его за шею. И рефлекторно, увидев перед глазами прядь волос за его правым ухом, потянула её в рот.

— Хыт, ы-угу, ы, хынг…

Жуя его волосы, она застонала иначе, возбужденно. Её ноги раздвинулись до предела. Горячая жидкость хлынула изнутри, и член Хон Ём Рана, скользя по ней, вошел до самого основания. Ствол исчез внутри, и в конце концов его мошонка прижалась к её промежности.

Влагалище сжало член так плотно, что не осталось ни малейшего зазора.

От невыразимого удовольствия его глаза расфокусировались, как у безумца.

— Хи Са.

Спросил Хон Ём Ран голосом человека, достигшего высшего блаженства, шепча ей в ухо, которое он уже успел обслюнявить.

— Блядь… ты что, каждый раз возбуждалась, когда ела мои волосы?

— Ы-угу, нет, нет. А, не, двигайся. Ах, полно, слишком полно, тяжело. А…

В этот короткий миг, даже когда из неё хлынула смазка, позволяя ему войти, Хи Са продолжала жевать его волосы.

Какая же она хитрюга.

Хон Ём Ран пожалел, что не задрал подол её турумаги. Если бы он это сделал, то увидел бы, как из Хи Са, на которой не было белья, течет сок. Его взгляд потемнел. Когда пелена спала, остались лишь первобытное желание и животный инстинкт.

Когда он медленно вытянул бедра назад, ощущение вытягивающейся за членом плоти пронзило позвоночник дрожью удовольствия.

В отличие от его грубых рук, внутри Хи Са было горячо и тесно, она сжимала его так, что хотелось вбиваться в неё со всей силы.

Хлюп. Шлёп.

Хлюп, чвак, чпок, чвак. Чмок, чмок.

Каждый раз, когда он вытаскивал член, брызги влаги оседали на его волосах в паху. Мошонка хлопала по промежности. Желая загнать член по самые яйца, он плотно прижимался и терся, и от его жестких волос её нежная кожа внизу покраснела, словно её отстегали.

— А, Лан-а, хык, глуб-, глубоко, а-хынг, хып!

Хи Са отчаянно цеплялась за него.

Её пальцы с ссадинами царапали его спину, но Хон Ём Ран чувствовал лишь наслаждение. Ему хотелось двигаться быстрее, глубже, заставить её биться в экстазе. Облизнув губы, он выпрямился. Схватил её бедра обеими руками, крепко зафиксировав.

Хрясь.

Живот у Хи Са был таким тонким, что слегка изогнутый член Хон Ём Рана выпирал бугром, словно готовый прорвать кожу.

— Сколько же тебя надо кормить, чтобы ты поправилась.

Бессознательно пробормотал Хон Ём Ран.

— Н-не знаю. Хып, не знаю. Не знаю.

Хи Са твердила «не знаю», а пах Хон Ём Рана с хлюпаньем врезался в неё снова и снова. Его член, как оружие, безжалостно бил по ягодицам и вонзался глубоко внутрь, заставляя её содрогаться. Каждый раз, когда он входил до упора, у неё перехватывало дыхание.

— Не хочу…

— Хи Са, не капризничай за едой. Скажи спасибо. А то фермеру, который сеет семена, обидно будет.

Руками, которые никогда не держали плуг, он ласкал её и говорил грубости. Она липла к члену, сжимая его, как тягучая ириска. С тех пор как она поела волос, её соки текли рекой, смачивая его член, но Хи Са упорно твердила, что ей это не нравится.

Внизу она плакала и «жевала» его член своим лоном, а смотрела на него жалобно. Это зрелище трогало до слез.

Так думал Хон Ём Ран, не проронивший ни слезинки.

— Ык, хы, хы-ык…

Низ живота онемел, и с губ Хи Са срывались лишь сдавленные стоны.

С тех пор как она съела волосы Хон Ём Рана, в животе стало горячо. Энергия ян, более мощная, чем у обычного человека, наполняла её силой. Хи Са молчала, но Хон Ём Ран заметил это и вцепился в неё ещё настойчивее. Ей хотелось сбежать. Она рвала одеяло, царапала кожу Хон Ём Рана, но он, казалось, не чувствовал боли, лишь ухмылялся.

— Хы-ынг!

Член заполнял её тело до отказа, рука давила на выпирающий живот, и из горла вырвался плачущий стон. Казалось, она сейчас лопнет от полноты. Хон Ём Ран отстранился и снова положил головку члена на вход, начав тереть. Чтобы там не пересохло, он возил сочащейся смазкой головкой от клитора до самого ануса. В ужасе Хи Са лягнула его ногой.

Перевернувшись на живот, она поползла на четвереньках, пытаясь убежать, как зверёк. В этот момент его руки схватили её за талию и резко потянули назад.

— Ах…!

Хон Ём Ран удивился, как мало места занимала её талия в его ладонях. Руки у него были большие, но талия… всего горсть. Ни грамма жира.

Поэтому член так страшно выпирает через живот.

Хон Ём Ран нахмурился. Хи Са ползла от него, и её отверстие, которое не успело сомкнуться, было как на ладони. Белые остатки его смазки виднелись внутри. И влагалище, и часть ягодиц покраснели от трения о его жесткие волосы. Прежде чем она успела уползти с тюфяка, Хон Ём Ран легко потянул её назад.

Хи Са, которую потащили назад, уткнулась лицом в тюфяк.

Хон Ём Ран приподнял только её талию и приставил член к зияющему отверстию.

Плотно сжатый розовый анус напоминал красивый цветок со складками-лепестками.

Почему у Хи Са даже здесь всё такое красивое? Хон Ём Ран сплюнул вниз. Слюна потекла по ложбинке ягодиц к анусу. Его большой палец погладил складки ануса.

— Хып, не делай этого…!

Чвак.

Под её крик головка члена, лежавшая на входе, скользнула во влагалище.

Из-за позы на четвереньках живот Хи Са снова выпятился. Хон Ём Ран, боясь повредить ей, обхватил её живот одной рукой и плотно прижался пахом к её ягодицам. Хи Са качалась в его объятиях, как кукла, попавшая в руки великана. Хон Ём Ран начал двигать бедрами как безумный.

Он кусал её за плечи и прижимался губами к затылку.

— А-а…!

Ах, неглубокие толчки его не удовлетворяли, поэтому он схватил её запястья за спиной, связывая их. Верхняя часть её тела наполовину повисла в воздухе. Затем он начал вбиваться (пхок-пхок) со всей силы, и Хи Са, чья промежность безжалостно билась о его член, с трудом принимала удары.

Вытаскивая член до самого кончика головки, он тут же загонял его обратно.

Хон Ём Ран медленно вращал бедрами. Изогнутый конец ствола ворошил внутренности Хи Са. Живот бугрился. Вопреки её словам «не хочу», прозрачная влага текла по стволу члена и капала на одеяло (тук-тук).

— Хи Са.

Позвал Хон Ём Ран хриплым, сорванным голосом.

— Ы-хыт…

— Госпожа, Хи Са, ну же?

Он хотел посмотреть в её чистые глаза, которые никогда не видели зла. Хи Са скулила. Хон Ём Ран переводил взгляд с её растянутого до предела входа на её шею.

— Пожалуйста, быстрее, хып…

Хи Са торопила его. Ей хотелось избавиться от этого необъяснимого чувства, и она разомкнула дрожащие губы. В этот момент он с силой потянул её руки назад. Хи Са, словно вставшая на дыбы лошадь, выгнулась вверх и коротко вскрикнула.

Пха-ак.

Внизу, где они слились идеально, мошонка ударила её между бедер, и член мгновенно раздулся. Хи Са, испугавшись раздувшегося органа, который, казалось, разорвет её изнутри, заплакала. В этот момент семя (ссимуль) хлынуло глубоко внутрь мощными толчками. Она задрожала от ударов струи внутри себя. Хон Ём Ран, не вынимая члена, который служил пробкой, рухнул на неё сверху, обнимая со спины. Придавленная его весом, Хи Са беспомощно барахталась.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Вся история уже готова к прочтению!  ➡️ Fableweaver

— Лежи смирно.

Так больше войдет и не вытечет.

Лениво протянул Хон Ём Ран, облизывая ухо Хи Са.

Хи Са казалось, что она умирает. Тяжесть мужчины, придавившего её, и поток энергии ян, вливающийся снизу, были для неё чрезмерны, вызывая страх. Живот стал теплым. Энергия наполняла её так быстро, что она не успевала почувствовать голод, наоборот, силы покидали её от переизбытка.

Его огромный член, всё ещё пульсирующий внутри, демонстрируя своё присутствие, и не думал покидать её лоно.

— …Сладости… я съела все сладости.

— …Ха-ха.

Он сначала не понял, о чем она, а потом рассмеялся над этой чушью. Хи Са, придавленная им, отчаянно бормотала что-то. Хон Ём Ран расхохотался, глядя, как она еле шевелит языком. Её покрасневшие уши подрагивали, как у кролика. Высунув язык, он откровенно лизнул горячее, красное ухо.

— Но, госпожа, уже пора ужинать.

— П-потом ведь ещё ночной перекус. Ты же обещал и его.

— А, какая умница.

Хон Ём Ран не мог сдержать смех — надо же, она всё подсчитывала. Его язык лениво скользил за ухом и по шее. Прижавшись губами к месту, где билась жилка, он вдохнул запах Хи Са полной грудью. После соития ему почему-то расхотелось отпускать её из-под себя.

— Хып, тяжело. Тяжело же. Лан-а, ты тяжелый.

На её жалобный стон Хон Ём Ран, причмокнув (чмок), сполз с её спины. Член выскользнул последним, очень медленно. Стоило головке показаться наружу, как белесое семя (ссимуль) хлынуло из Хи Са, пачкая бедра и промежность. Его взгляд, всё ещё затуманенный страстью, лениво следил за этим.

Ничего не понимающая Хи Са, обхватив себя руками и прикрывая грудь, повернулась к нему спиной.

При каждом движении и глубоком вздохе из неё толчками (бульк) вытекало семя, смешанное с пузырьками воздуха.

Её дрожащее дыхание было отчетливо слышно в тишине.

Как только лужица семени, скопившаяся на бедре, собралась стечь на тюфяк, палец Хон Ём Рана подхватил её.

— Хы…

В отличие от горячего тела Хи Са, вытекающее семя было уже чуть теплым. Собрав его пальцем, он снова резко сунул палец ей в дырочку, заставив её вздрогнуть.

Хлюп. Хлюп.

Когда он ковырялся пальцем внутри, казалось, что он ворошит бочонок с медом. Боясь, что тело Хи Са остынет, как это вытекающее семя, Хон Ём Ран прижался к её спине и лёг. Пальцем, который только что был глубоко внутри, он погладил её грудь. А затем прижал головку члена к всё ещё зияющему отверстию, но сбоку, словно затыкая его.

— Ах…!

— Зря я, что ли, кормил тебя? Если не хочешь, чтобы я пальцем затыкал, лежи смирно.

Он хотел, чтобы его семя медленно впиталось в неё без остатка. Поэтому Хон Ём Ран, заткнув вход своим телом, обнял её сзади. Сосок, который он пытался поймать, снова выскользнул. Прикосновение его пальцев было болезненным. Каждый раз, когда она сжималась от боли, мужчина за спиной посмеивался.

— …Не двигай…ся.

— Ладно.

Как бы она ни легла, он бы всё равно это сделал. Хон Ём Ран сказал это равнодушно. Он круговыми движениями растирал, давил и оттягивал пальцами грудь, затвердевшую от спермы. Она набухла еще больше, чем когда он увидел её впервые. Попытавшись убрать его руку и поняв, что силой его не одолеть, Хи Са обмякла. И естественно откинула голову ему на плечо.

— Я не буду есть три дня.

— Не говори глупостей.

Тело было полно сил, живот сыт, но странно — пошевелить даже пальцем не было сил. Хи Са покачала головой, лежа в объятиях Хон Ём Рана. Сытость и тепло — это было хорошо, но Хон Ём Ран, который так настойчиво её домогался, пугал её своей незнакомостью.

Это был не тот мужчина, которого она знала.

Хи Са жаждала его объятий, но лица ему так и не показала.

Член, прижатый к её низу, зашевелился и начал расти. Даже без движений он увеличивался внутри неё, снова прокладывая себе путь, который он так безжалостно пробил. Вспомнив это ощущение, она снова напрягла живот.

— И не сжимайся.

Они были соединены, и ей было стыдно, что он чувствует даже такие движения. Велев не сжиматься, он дернул её за сосок и рассмеялся. Живот наполнила она, а довольным звучал Хон Ём Ран. Хи Са почувствовала себя обманутой.

— Вытащи…

— У госпожи манеры за столом хромают, так что лежи так, пока не переварится.

Ест как ребенок, всё проливает.

Губы Хон Ём Рана расплылись в ленивой улыбке. Ему было так хорошо от тепла её тела, что он крепче прижал её к себе. Член вошел глубже, и она задрожала. В отличие от искренней Хи Са, Хон Ём Ран не испытывал ни малейших угрызений совести за свою ложь.

— Тогда ты не двигайся. Ничего не делай, просто лежи, ыт…

Сказала Хи Са, стараясь говорить твердо. Но при этом сжалась в комок, боясь, что он не послушает.

Хотелось еще раз, хотелось накормить её так, чтобы живот лопнул, раз уж вошел, но и так было неплохо. Хи Са, беззащитно прильнувшая к нему, всё ещё верила ему, Хон Ём Рану. Член раздувался до предела, но губы сами собой произнесли:

— Хорошо.

Хи Са с облегчением выдохнула.

Этот слабый звук пощекотал ему ухо. И правда, он не двигался, просто оставался внутри, и вскоре Хи Са тихо засопела, уснув. Поверила слову мужика с членом и спит себе спокойно. Хон Ём Ран уткнулся лицом ей в плечо.

С каждым ударом пульса распространялся сладкий аромат. Ситуация, в которой невозможно уснуть — с членом в чьей-то дырке, — но его странным образом тоже клонило в сон. Вскоре после того, как Хон Ём Ран закрыл глаза, их дыхание слилось в одно.

***

Сколько бы она ни подтиралась, стоило пойти или напрячь живот, как жидкость вытекала. Хи Са приходилось останавливаться снова и снова. Придя на поляну с женьшенем в одном только фиолетовом турумаги Хон Ём Рана, она прикусила губу, почувствовав, как по бедру снова потекло что-то скользкое. Она села в тени, кусая кончики пальцев.

Токкэби пытались заговорить с ней, но она игнорировала их, и разговор не клеился.

Она хотела вернуться с женьшенем до того, как проснётся Хон Ём Ран. Но перед священным растением, которое нужно выкапывать с чистым сердцем, в голову лезли всякие мысли.

— Фу-у… фу…

Хи Са глубоко вздохнула.

Тэк!

— А ты хорошо выглядишь.

Удар посохом по затылку, быстрый как молния, мгновенно привел её в чувства.

— Бабушка!

Бабушка-Лекарка, небрежно раздвигая листья женьшеня посохом, чтобы не повредить их, смотрела на Хи Са с улыбкой в глазах. Она отличалась от той, что была на источнике. Тело, похожее на труп, теперь было полно жизни. Персиковые щеки, сияющая кожа и невинная улыбка, несмотря на удар — всё это выглядело таким простодушным.

Наивное дитя.

Куда ни глянь — на востоке ли, на западе — везде то, что видеть не хочется.

— Теперь ты похожа на настоящую нечисть, живущую за счет мужской энергии (ян). От тебя за версту разит мужчиной. По одному твоему лицу видно, что ты проглотила мужика.

— Я как раз хотела спросить. Хон Ём Ран не заболеет из-за меня?

— Сожрала уже, а теперь спрашиваешь?

Хи Са, украдкой вышедшая из тени на солнце, была белокожей и, даже на взгляд старухи, очаровательной. Но её беспокойство о мужчине, отдавшем ей энергию, старуха перевернула с ног на голову.

— Как ты и говоришь, бабушка, я нечисть, так что для человека это не может быть хорошо, да? Мне страшно, бабушка.

Сил было хоть отбавляй, усталости ни в одном глазу, живот полон — и это пугало её. Глядя на Хи Са, которая спрашивала, зная, что не услышит ничего хорошего, Бабушка-Лекарка цокнула языком.

— …У этого парня энергии хоть отбавляй, с ним ничего не случится. Он даже мою пилюлю украл и сожрал, так что с ним всё будет в порядке.

— А…

Милое дитя снова улыбнулось.

— Хи Са, пора тебе идти своей дорогой. Ты остановила время, но что ты здесь делаешь?

— Бабушка, я должна помогать людям. Я должна охранять лес от скверны, пока не вернется Сан Гун.

— Тебе нужно уйти в хорошее место. Раз ты застряла здесь, к тебе и липнут всякие… подобные.

— Подобные?

Лекарка молча смотрела на невинное лицо Хи Са, которая не понимала, о чем речь. Она забыла всё, о чём не хотела думать, всё, что причиняло боль. Год за годом, десятилетие за десятилетием — она позволяла ей оставаться в этом мире. Но теперь ей было тошно смотреть, как Хи Са бродит за людьми по лесу, не может пройти мимо чужой беды, желая одарить удачей, и иногда забирается повыше, чтобы с тоской смотреть на деревню.

Всё это стало Бабушке-Лекарке невыносимо.

— Тебе нельзя связываться с ними! Ни с тем парнем, что дал тебе энергию ян, ни с теми, что за восточной горой!

Бабушка-Лекарка в конце концов сорвалась на крик. Ей было тошно смотреть на людей, которые молили об исцелении в её источнике, и слушать плач ребёнка, чьё тело покрыто гноем и который ночами рыдает от боли.

— И Сан Гун тоже хорош!

Бабушка знала Сан Гуна с тех пор, как он только начал ходить. Она тоже оберегала его и долго ждала, когда он станет настоящим хозяином горы. Если бы не Хи Са, он бы уже давно стал Сан Гуном.

— Это всё из-за тебя, Хи Са! Ты не идешь правильным путём, и за это тебя ждёт небесная кара (чхонболь). Даже Сан Гун не сможет тебя защитить! В конце концов ты снова переживешь то же самое!

— То же самое…

Для Хи Са каждый день был одним и тем же.

До прихода Хон Ём Рана дни тянулись одинаково, поэтому она просто стояла с таким лицом, словно не понимала, о чём говорит старуха. Её невинность доводила Лекарку до белого каления.

— Тебе это нравится?

Спросила бабушка Хи Са, которая стояла и моргала.

— Тебе нравится, что ребёнок, которого ты так отчаянно спасала, вернулся на гору?

— А…

Хи Са только сейчас поняла, что речь о Хон Ём Ране, и её лицо медленно просветлело. Лекарка смотрела на неё со сложным чувством. Как человек может не чувствовать одиночества? Каждый раз, когда одиночество становилось невыносимым, Хи Са просто стояла на дороге и ждала чего-то, что не приходило.

Это было в то время, когда она днями напролет ждала чего-то, сама не зная чего, а потом возвращалась к обычной жизни.

Маленький мальчик появился перед ней сквозь метель, словно чудо, перед той, которая ждала без всякой надежды.

— Спасла — и на этом надо было закончить.

— Его все ненавидят.

Деревня гудела от слухов о его возвращении. Даже до ушей Хи Са долетало. Даже Паксу боялся Хон Ём Рана. Ещё до его приезда люди шептались: мол, если он с детства никого не уважал, то каким же высокомерным он стал, сдав государственный экзамен?

— Мне тоже такие не нравятся.

— Они говорят, что он сын предателя… когда он не слышит.

— А какой безумец скажет это ему в лицо?

— Его отец, его брат — все ненавидят Хон Ём Рана.

— Да ты посмотри на его характер, Хи Са. Разве нормальный человек сломает посох старику?

Лекарка, возмущенная до глубины души, постучала новым посохом по земле. Она причмокнула губами, жалея о старом посохе, который за сотни лет идеально лег ей в руку. Но Хи Са не обратила на это внимания.

— Здесь ничего не слышно, поэтому я хотела оставить его здесь. Я не хочу, чтобы он слышал плохие слова.

Она пеклась о парне, которому было бы всё равно, даже если бы ему в лицо сказали самые грязные слова.

— И что? Ты оставила его здесь, попробовала на вкус его энергию, а теперь сможешь отпустить?

— Бабушка, ты же сама говорила. Человек должен жить среди людей.

Хи Са хихикнула.

Когда она застыла в безысходности, к ней пришёл Хон Ём Ран. Единственное, что она могла сделать для вернувшегося, — оградить его от злых языков. Лекарка прищурилась.

— А ты?

— Я сдержалась и не побежала к Пэк А. Пэк А проснётся после этого года.

— Я спрашиваю, что будет с тобой. С тобой.

Тук.

Посох снова удлинился и стукнул Хи Са по макушке.

Потирая голову ладонью (ссык-ссык), она сказала:

— Я собираюсь закончить с этим.

Если говорить красиво, она была посланницей Сан Гуна, а по словам Хон Ём Рана — нечистью. Она не хотела остаться в памяти людей чем-то плохим. Она решила перестать стоять на пустой дороге и смотреть на деревню сверху вниз. Каждый раз, делая это, она чувствовала, будто бесконечно идет по длинной дороге.

— Скажи это Сан Гуну прямо. Глупое создание. Разве это дело должно было занять столько времени?

— Ругай Пэк А. Это он слишком долго спал.

Пока Сан Гун спал, Хи Са должна была держаться. Сначала, наверное, чтобы отплатить за добро, а теперь — она уже и не знала почему. Она не была Сан Гуном, но хотела помогать людям и скучала по ним. Но она прожила так долго, что память стёрлась. Теперь, если её назовут нечистью, ей нечего будет возразить.

— Попадалась людям на глаза и стала нечистью!

— Угу. Теперь мне нечего сказать, даже если назовут нечистью.

Хи Са думала только о хорошем.

Бабушка сказала, что с телом Хон Ём Рана всё в порядке, и это было облегчением.

Расслабившись, Хи Са начала осторожно отгребать землю вокруг 180-летнего женьшеня, который она однажды выдернула, а потом посадила обратно.

— Это же драгоценность! Вон тот, сорокалетний. Его хватит.

Лекарка нахмурилась и заворчала. Но Хи Са, не обращая внимания, аккуратно выкопала 180-летний женьшень, не повредив ни единого корешка.

— Ты меня вообще не слышишь?!

— Слышу, слышу.

— Говорят, если баба сходит с ума по мужику, это не лечится!

Старуха кричала, возмущаясь, что она уже тащит мужику такой ценный корень. А Хи Са только хихикала.

— Отнесу Ём Рану и скормлю всё до последнего корешка!

— Ах ты, глупая. Хи Са, дитя моё, послушай.

Лекарка окликнула Хи Са, которая уже собиралась бежать вниз. Хи Са с улыбкой обернулась.

— Этот невоспитанный парень скоро должен спуститься с горы. Отпусти его. Не держись за него.

— Даже ста дней не прошло?

На этот наивный вопрос Лекарка посмотрела на неё с грустью и сказала:

— Думаешь, через сто дней ты сможешь его отпустить? Отправь его раньше, дитя.

Даже за один день можно привязаться.

Она так старалась не попадаться на глаза жертвам, не разговаривать с ними, а заблудившихся путников выводила молча, держась поодаль, как призрак, потому что знала: заговоришь — привяжешься.

Но в этот раз ничего не поделаешь.

Хон Ём Ран первым заговорил с ней, и она привязалась.

— Угу.

Хи Са покорно кивнула. Она и сама удивлялась, как быстро пролетают дни.

Стоит моргнуть — и сто дней пройдут, и Хон Ём Ран спустится с горы. Ничего страшного, если отправить его чуть раньше. Бабушка права: чем меньше привяжешься, тем легче отпускать.

— Отправь его вниз и больше не открывай гору. Так ты не впутаешься.

Она даже не спросила, во что не впутается, просто кивнула. Изначально она была здесь одна. Дни начали лететь быстрее. Солнце садилось рано, так пройдет год, и скоро Сан Гун потянется после долгого сна.

***

Хи Са, сплетя корзину из длинных листьев для женьшеня и искупавшись в целебном источнике, с лёгким сердцем направилась к пещере. Токкэби вскользь упомянули ей, пребывающей в хорошем настроении, что люди ищут Хон Ём Рана уже давно. Услышав, что ночью они ходят с факелами, а днём отец сам поднимается искать сына, она вспомнила последние слова Лекарки.

— Ким Собан тоже знает.

— Ким Собан тоже знает.

— Ким Собан велел передать письмо, но мы так испугались, что чуть не умерли.

Недовольно буркнул один токкэби.

— Письмо?

— Ким Собан попросил еды для нас.

— Но отец Ким Собана страшный. Мы подумали, что он нас раскусит, и просто сбежали.

Они шептали, что собирались превратиться в Хон Ём Рана и просто передать письмо, но аура генерала Хона была такой мощной, что они испугались разоблачения и удрали. И жаловались, что голодают уже второй день.

— Правда?

— И Ким Собан разозлился.

— И Ким Собан разозлился.

— Он страшнее своего отца.

— Он страшнее своего отца.

Токкэби жаловались, что сбежали даже из пещеры, потому что он был в ярости. Услышав, что Хон Ём Ран зол, Хи Са замерла. В лесу мало поводов для гнева, поэтому она ускорила шаг. Перед знакомой пещерой токкэби разбежались. Хи Са на цыпочках, с корзиной в руках, вошла внутрь. Хон Ём Ран, стоявший у озерца, обернулся. С его мокрых волос капала вода — видимо, он только что мылся.

Его холодный взгляд скользнул по Хи Са с головы до ног.

Она слегка запыхалась от бега, но на её лице играл румянец, и даже в темной пещере её кожа светилась жемчужным светом. Волосы, ещё влажные, лежали аккуратно. Губы, ставшие ярче и припухшие со вчерашнего дня, были слегка приоткрыты.

Хон Ём Ран, наскоро ополоснувшийся холодной водой, поскреб кончиками пальцев царапину на плече, оставленную Хи Са прошлой ночью.

— Госпожа.

Низкий голос царапнул по полу пещеры.

Даже если бы токкэби не сказали, она бы поняла, что он в дурном настроении.

— А?

— Я уж думал, меня бросили (сопак) в первую же брачную ночь.

Хотя он и не был болен, Хон Ём Ран проспал уход Хи Са. Его нервы, обычно натянутые как струна, расслабились настолько, что он даже не почувствовал, когда она выскользнула. Проснувшись и обнаружив пустоту, он наорал на токкэби, требуя открыть дорогу к Хи Са.

Место, где она спала, уже остыло.

Хон Ём Ран кипел от злости, чувствуя себя брошенным (сопак) в первую же ночь. Он только что остудил горячую голову холодной водой. И лишь когда Хи Са вошла, волоча за собой его турумаги как ни в чем не бывало, он успокоился.

— Набила брюхо и сбежала? Даже не разбудила, слова не сказала? А я тут проснулся, не знаю, где ты, и жду как дурак? Эй, госпожа. Иди-ка сюда.

Голос Хон Ём Рана, низкий и глубокий, повышался с каждым словом. В конце он поманил её пальцем. Выдохнув холодный воздух, он позвал её. Обычно она бы не подошла, но видя, что он зол, Хи Са поспешила к нему.

От неё пахло горькой землей — сразу понятно, где она была.

Встретившись с ним взглядом, Хи Са расплылась в улыбке.

Глядя на неё, Хон Ём Ран понял, почему говорят, что в улыбающееся лицо не плюют.

— Чему радуешься? Что хорошего сделала?

— А мы должны были встать вместе?

— Да.

— Тот, кто встает первым, скучает.

— …Тебе со мной скучно?

Спросил Хон Ём Ран с задержкой, опешив от наглости. Он вспомнил вчерашнюю ночь. Хи Са говорила «нет», но он обманом заставил её и удовлетворил свою похоть. Голова горела так сильно, что некоторые моменты выпали из памяти.

— Нет. Лан-а, ты так безмятежно спал, что я долго смотрела на тебя.

Услышав, что он спал «безмятежно», Хон Ём Ран потер рот ладонью и отвёл взгляд.

— Видимо, сильно устал.

Хи Са легонько коснулась его щеки, пока он не смотрел. Эта лисица вертела им как хотела. Увидев озорство в её глазах, Хон Ём Ран понял, что проиграл в своей ярости.

Хвать.

Он перехватил её руку, гладившую его щеку.

С каждым днем она сияла всё ярче, наливаясь жизнью. Страшно было выпускать её из пещеры. Теперь даже ночью она не походила на призрака.

— Не попадайся на глаза мужчинам.

— А… если заблужусь…

— Вели токкэби вывести.

— Они слишком любят шутить, нельзя.

— С твоим нынешним лицом… нельзя.

Не видя себя в зеркале, Хи Са не поняла, о чем он, и склонила голову набок. Волосы, высохшие на ветру, рассыпались по плечам. Блестящие волосы до талии. Из заморыша, не евшего даже жидкой каши, она превратилась в ту, кого хочется звать «госпожой».

Хон Ём Ран впервые встретил кого-то, кто так приковывал взгляд. От бледной немочи до нынешнего сияния — она изменилась слишком сильно, и хотелось довести это до конца. Вчера он этого хотел. Но сейчас передумал. Если тот шаман (паксу) вернется в деревню, Хи Са побежит к нему, а ведь у того тоже есть член, и это Ём Рану не нравилось.

— Ём Ран.

— Что… мм.

Не успел он договорить, как что-то сунули ему в рот. Он разжевал листья целиком. Земляной вкус был сильным, сладковато-горьким.

— Жуй хорошенько. Ты говорил, что съешь женьшень, вот я и принесла. Не хмурься. Когда ешь драгоценное, надо радоваться.

Только прожевав листья, он понял, что это дикий женьшень (сансам). Хон Ём Ран послушно жевал. Чем дольше он жевал, тем шире улыбалась Хи Са. Она просто радовалась, что он ест.

Обида от того, что его «бросили», растаяла как снег.

Принесла, чтобы я лучше трахал тебя.

Хон Ём Ран решил думать так, как ему хотелось. Жуя женьшень (чвак-чвак), он наклонился. Приблизил лицо вплотную к маленькой Хи Са. Она видела, как его клыки перемалывают корень, словно мясо.

— Что насчёт завтрака? Ртом будешь есть или снизу?

Он говорил так, словно не слышал её слов о том, что она может не есть три дня. Расслабленный и ленивый, он великодушно предоставил ей выбор. И жадно смотрел на её жемчужно-белое лицо.

— Р-ртом… буду.

— Хи Са, не хитри. Думаешь, ртом будет легче?

Палец Хон Ём Рана скользнул между губ Хи Са, выбравшей рот. Он надавил на язык, провёл по щеке изнутри, оценивая размер. А затем сунул палец так глубоко в горло, что она поперхнулась. Она не могла ни выплюнуть, ни проглотить, и слюна потекла по подбородку. Не брезгуя, Хон Ём Ран настойчиво исследовал её узкий рот, безжалостно давя на мягкий язык.

— Даже если рот порвёшь, всё моё туда не влезет.

Если она пососет хотя бы головку, как ребенок соску, это уже удача. Хон Ём Ран уже прикладывался, уже совал язык, знал, что глубоко не войдет, но специально дразнил её рот.

— Раздвинь ноги, Хи Са. Так ты наешься.

Хон Ём Ран положил её руку, мокрую от слюны, ей на низ живота. На фиолетовом турумаги остался темный след от пальцев. В его глазах, оправдывая имя (Ём Ран — пламенные волны), бушевал огонь. Его усмешка была улыбкой разбойника.

Снаружи было светло, но в пещере царил полумрак.

Может, поэтому, в темноте, он вел себя как дикий зверь.

— Страшно?

Уже один раз делали это, чего бояться? Спросил он. Опустившись перед ней на колени, он потерся мокрым лицом о её впалый живот. Его руки поднялись выше и развязали пояс турумаги под грудью.

Увидев её голое тело без белья, Хон Ём Ран не сдержал смешка. Он поцеловал её в пупок. Круглая грудь слегка приподнималась и дрожала при каждом вдохе. Медленно отведя взгляд от сосков, которые вставали только если их пососать, он посмотрел на Хи Са снизу вверх.

— …Когда ты входишь глубоко… тяжело.

Хи Са с трудом подобрала слова. Он заставлял её пальцы ног поджиматься, а внутри всё переворачивалось так, что слёзы лились сами собой. Не зная, как это назвать, она сказала «тяжело».

— Тогда вставь сама.

Хон Ём Ран плюхнулся на землю. Не обращая внимания на неровный пол пещеры, он широко расставил ноги и просто развязал штаны. Его эрегированный член, словно третья нога, тут же явил себя миру. Он плотно прилегал к животу и ронял капли смазки.

Поставив Хи Са между ног, он взял её руку, всё ещё мокрую от слюны, и начал водить ею по головке круговыми движениями. Липкая мутная жидкость оставалась на пальцах. Только тогда Хи Са сглотнула слюну.

Глоть.

Стоило ему начать ласки, как у Хи Са текли слюнки.

Хон Ём Ран мрачно усмехнулся. Он вдавил её палец в отверстие на головке. Ресницы Хи Са, опустившей глаза, затрепетали. Её выражение лица натянуло его нервы до предела. Он размазал смазку (сонэк), начавшую обильно течь по венам, по всему члену.

Тщательно и внимательно, как он смазывал её в прошлый раз.

— Как вчера, только приставь к дырочке.

Уважая выбор Хи Са, которая вчера просила просто кончить на вход, приняв лишь половину головки, Хон Ём Ран сказал это.

— Хи Са, сохнет же. Быстрее.

Держась за липкий член, поторопил он. Мужчина, добровольно отдавший инициативу, беззащитно сидел перед ней с обнаженным пахом и звал её. Хи Са почувствовала нетерпение. Она уже знала это чувство сытости и наполненности. Она сделала шаг. Холодный ветер с входа раздувал полы турумаги. Положив руки ему на плечи, она неуклюже обняла его и начала опускаться.

Он направил член, ткнув им между её ягодиц, и она тут же вскочила, как ошпаренная.

— Я… я не знаю, где это.

Влагалище, успевшее высохнуть, оттолкнуло член. Она всё ещё держалась за его плечи как за спасательный круг, неловко нависая над ним. Её покачивающаяся голова, её растерянное «не знаю» выглядели так жалко, что хотелось научить её всему. Хон Ём Ран облизнул пересохшую губу. Его распущенные длинные волосы прилипли к её обнаженной груди.

В такт её прыжку грудь Хи Са качнулась прямо перед его губами. Высунув язык, он лизнул её (ссык), пройдясь по соскам, и Хи Са рухнула прямо на его член.

— Ах!

Горячая плоть влагалища на мгновение обхватила головку.

Одной рукой обняв её за талию, а другой сжав член у основания, он начал быстро тереть им о её промежность. Каждый раз Хи Са вздергивала бедра. Хон Ём Ран открыл рот и поймал качающуюся перед ним грудь. Поиграл языком с соском, дразня его.

Сложив губы трубочкой, он втянул его, заставив полностью затвердеть.

Чмок, члюп.

— Ы-ы, хыт, погоди, а, хватит…

Грудь и так зудела от трения о шёлк, а тут еще он. Каждый раз, когда он сосал её грудь, она слабела и оседала вниз, и тогда головка члена давила на её лоно. Колени подгибались. Хон Ём Ран жадно сосал, оставляя следы укусов. Когда она попыталась оттолкнуть его за плечи, рука на талии, наоборот, притянула её ближе.

— Садись.

Прорычал он грубо. Мокрый от слюны сосок при каждом её движении касался его губ и подбородка (тук-тук). Хи Са замотала головой: «Нет». Но его слова последовали незамедлительно:

— Пожалуйста, Хи Са.

Сердце дрогнуло.

От мольбы в голосе Хон Ём Рана внутри у Хи Са всё перевернулось.

Это она должна была делать это ради насыщения, но голодным казался он. Только сейчас она ясно почувствовала, как твердый член трется внизу. Он искал вход, истекая смазкой. Каждый раз, когда она опускалась не туда, он соскальзывал.

— Чуть-чуть, только чуть-чуть… слишком глубоко не надо.

Сказала Хи Са, опираясь на его плечи. Она опустила бедра. Из пульсирующего отверстия хлынула горячая влага, омывая головку Хон Ём Рана. Он внедрился в мягкую плоть. Вход расширился, с трудом пропуская головку.

— Угу… кончай здесь, сейчас.

Хон Ём Ран лениво усмехнулся на эту детскую просьбу.

— Кончить так?

— Угу…

Ха-а, ха-а. При каждом её вдохе мышцы сжимали и отпускали головку. От страха она не пускала его дальше, замерев на месте.

— Сказала же, кончай так.

Не успела она кивнуть, как Хон Ём Ран толкнул бедрами снизу вверх.

— Хык!

— Хи Са, чтобы кончить, надо, блядь, тереться или двигаться.

Это же не пописать сходить.

Хон Ём Ран снова толкнул. Тело Хи Са подбросило. Вход уже поглотил головку, и с каждым его толчком (пхок-пхок) узкий проход раскрывался. Протискиваясь, он вошел наполовину. Она даже не могла выпрямиться.

Как и прошлой ночью, Хи Са повисла у него на шее. Её бедра опустились глубоко вниз. Она почувствовала жесткие волосы Хон Ём Рана своей промежностью.

Тхак. Тхак.

— А-хынг, а! Хыт, а-а!

Член вонзился глубоко в живот, вороша внутренности. Её соски, которые он заставил встать, терлись о его грудь. От этого его собственные маленькие соски затвердели. Вогнав член до основания, он схватил её за талию обеими руками и начал двигать ею вверх-вниз и прижимать по своему усмотрению. Из-за изогнутой формы члена её живот снова выпятился бугорком.

Прокладывает путь, как хочет.

Внутри тела Хи Са Хон Ём Ран прокладывал дорогу своим членом, двигаясь как ему вздумается. Ей казалось, что он вошел еще глубже, чем вчера, и от этого по спине побежали мурашки. Она крепко обняла его, уткнувшись лицом ему в шею.

Чвак. Чвак. Чмок. Чмок.

Её тело беспомощно подпрыгивало в такт его толчкам. Член, выскользнув наполовину, стремительно вбивался снизу вверх. Хон Ём Ран высунул язык и слизнул слёзы, текущие по её щекам (сск-сск). Жемчужная кожа засияла от его слюны.

Бугристые стенки влагалища нежно скребли по стволу члена. Они обхватывали вены, сжимали всё целиком, требуя семени.

Ягодицы опускались, словно насаживаясь на вертел (пу-ук), терлись о мошонку и только потом поднимались.

— Ха-а, Хи Са. Ха, как глубоко.

Хон Ём Ран, сгорая от страсти, говорил то, что должна была сказать она.

— Б-быстрее, ы-хыт, хык…

Здесь было так горячо и влажно, что казалось, его пах попал в рай. Разве он любил жару? Может быть, он с самого начала хотел именно этого — такого влажного, липкого и горячего места. Плоть прилипала (ччок-ччок).

Несмотря на мольбы Хи Са кончить быстрее, он был слишком занят тем, чтобы чувствовать эту нежную плоть внутри.

Вокруг входа скопилась белая пена.

Из переполненного нутра выталкивалась смазка, обильно смачивая его живот и пах. На черных волосах повисла белая паутина. Темп его толчков ускорился. Тело Хи Са тревожно закачалось.

— Ыт…!

И Хон Ём Ран, сжав её талию, вонзил член до упора. Внутри всё раздулось, готовое взорваться. Прежде чем Хи Са успела закричать, его руки соскользнули с талии на ягодицы и резко развели их в стороны. Словно освобождая место для расширения, он инстинктивно дернулся, и семя (ссимуль) хлынуло толчками (ккул-лонг) в самые глубины её тела. Она задрожала от струй, бьющих внутри.

Он не вынул член, оставив его как пробку, чтобы семя не вытекло.

— Глубоко, глубоко вошло.

— Да. Так и есть.

Голос её дрожал от слёз. На её упрёк Хон Ём Ран ответил согласием и принялся разминать её ягодицы. Словно выполняя обещание вложить семя прямо в живот, он не вынимал член, продолжая обнимать Хи Са.

— Хочешь волос?

— Не буду есть.

На её отказ Хон Ём Ран низко рассмеялся. От его смеха тело Хи Са, сидевшей на нём, тоже завибрировало. Влагалище продолжало сжиматься, поэтому эрекция не спадала. Если он пошевелится, она снова расплачется? Продолжая мять её ягодицы, он схватил прядь её волос и заставил посмотреть на себя.

Ресницы были мокрыми, вызывая жалость.

Ах, это было опасно. Надорванный уголок губ, влажные, затуманенные глаза вызывали желание сделать для неё что угодно. Хи Са шевелила губами (омуль-омуль). Лицо исказилось, словно она вот-вот заплачет. Хон Ём Ран терпеливо ждал — слёз или слов.

Но она промолчала.

Хон Ём Ран почувствовал мимолетное разочарование от того, что она плотно сжала губы.

Он заметил, что угол пещеры, который слуги обустроили для его удобства, превратился в свалку. Накручивая волосы Хи Са на палец, Хон Ём Ран смотрел на сбитую постель и разбросанную одежду. Токкэби ничего не принесли.

— Хи Са.

Играя с её волосами, он собрал их в одну руку и поднял вверх. Ей бы пошла заколка (пине). У неё маленькое белое личико, и он представил, как янтарная шпилька сверкает в её уложенных волосах — это выглядело бы неплохо.

— Кажется, мне придется спуститься вниз самому.

«Этот невоспитанный парень скоро должен спуститься с горы. Отпусти его. Не держись за него».

— …А?

Слова Лекарки совпали с тем, что сказал Хон Ём Ран.

— Хочешь пойти со мной?

Спросил он как ни в чем не бывало.

— …Я тоже?

Хи Са заметно удивилась тому, что казалось ему пустяком. Хон Ём Ран, которому было плевать на чужие взгляды, кивнул. Его рука всё ещё небрежно удерживала её волосы наверху. В жёлтом одеянии она напоминала бабочку.

— Нет. Не пойдет. Оставайся здесь.

Вдруг представив, как все мужики с членами будут пялиться на Хи Са, он разозлился и передумал. Мнение света его не волновало, но глаза этим ублюдкам он бы точно выколол.

— Угу.

Хотя она на миг обрадовалась предложению пойти вместе, на его капризный отказ она покорно кивнула. Хон Ём Ран приподнял бровь, удивленный её послушанием, ведь раньше она не давала ему прохода.

— …Я съем волосы.

— Валяй.

Хон Ём Ран хотел что-то спросить, но слова Хи Са о волосах отвлекли его. А, она говорит это, зная, что я всё еще внутри? Его глаза похотливо сощурились. Он подумал, что после того, как она съест волосы и возбудится, он снова начнет двигаться.

Ощущение того, что все мысли заняты только сексом, оказалось не таким уж плохим.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Вся история уже готова к прочтению!  ➡️ Fableweaver

— Ты правда откроешь мне путь с горы?

Хон Ём Ран расстелил на тюфяке более-менее чистую одежду, уложил на неё Хи Са и укрыл её последним новым турумаги. Сам он накинул на голый торс лишь тот фиолетовый халат, что был на ней. Он спросил это, глядя на неё, лежащую на боку и молча наблюдающую за ним.

— Угу.

Хи Са кивнула, не вставая.

Его дыхание было теплым, и она несколько раз вдохнула его ртом. А затем кончиками пальцев приподняла край новой одежды, которой он её укрыл.

— Надень это и спускайся.

Почему ей было так неприятно?

В мире людей она слышала всякое, и ей было всё равно, но почему шёпоты о Хон Ём Ране так задевали её? Странно, но она знала, что он вернулся домой не с почестями победителя (кымихванян), а к годовщине смерти матери, хотя никто ей этого не говорил.

Он не был неблагодарным сыном, забывшим о матери.

Ах, он больше никогда не вернется в деревню Сан Гун.

Она поняла, что это его последний визит перед тем, как уехать далеко. Поэтому ей хотелось, чтобы в эти короткие дни он не слышал дурных слов, спокойно помянул мать и уехал.

— Иди в новой одежде.

Сказала Хи Са хриплым голосом.

Не завязывая тесемки халата, он подошел и опустился перед ней на одно колено. Его большая ладонь накрыла её голову.

— Ты же любишь новую одежду.

Бросил он небрежно, продолжая перебирать её волосы.

Взять её с собой? Сколько бы он ни думал, было ясно, что придет в голову мужикам при виде Хи Са. К тому же, сам факт того, что её привел он, вызовет пересуды. Ей лучше остаться на этой горе.

Хи Са больше не уговаривала его переодеться.

Она открыла рот, чтобы сказать ему хотя бы запахнуться, но рука Хон Ём Рана соскользнула с её головы на губы.

— Что ещё ты любишь? Принесу, когда буду внизу.

Его слуга, довольно расторопный малый, быстро сошьёт любую одежду. Туфли с цветочным узором, заколки, одежду по размеру… Пальцы у неё пустые, может, кольцо принести? Поглаживая её губы, он коснулся её пальцев, сжимающих край одежды.

— Я люблю всё.

— Я так и думал.

Он и не ждал другого ответа. Она улыбалась ясно, но сегодня была какой-то вялой.

Раньше её улыбка была ярче, видимо, он слишком измучил её. Энергия в теле и физическая выносливость — разные вещи. Хи Са лежала так, словно истратила все силы или, наоборот, была слишком сыта, чтобы двигаться.

— Вернусь через три дня. Я настриг волос, так что ешь, если проголодаешься.

Ворчание, от которого вяли уши, не прекращалось.

С чего бы ему быть таким заботливым?

Хи Са подумала, что было бы хорошо, если бы люди узнали эту сторону Хон Ём Рана. С трудом оторвав от себя его руку, которая бесцельно перебирала её пальцы, она сказала:

— Иди быстрее. Слишком шумно. Я люблю тишину.

— Госпожа, холоп (чонном) удаляется, так что отдыхайте спокойно. А?

На её слова о том, что он шумный, он легонько ущипнул её за нос. Кончик носа покраснел. Хи Са медленно моргнула.

Хоть бы новую одежду надел.

Не нищий ведь, опять услышит о себе гадости. Не запахнув халат на груди, Хон Ём Ран вышел, ухмыляясь (сэль-сэль). У входа в пещеру он оглянулся. Солнце светило ему в спину, поэтому его лица не было видно, и Хи Са приподнялась.

— Зачем вставать, провожая холопа?

Она невольно рассмеялась над его шуткой. Он тоже звонко рассмеялся.

Шумно, громко.

В лесу всегда было тихо, но из-за Хон Ём Рана Хи Са забыла о тишине.

Где это видано, чтобы холоп так обращался с госпожой? Уткнувшись лицом в новую одежду, которой он её укрыл, Хи Са долго смеялась.

Гора открылась, и мужчина удалялся.

Снова наступила привычная тишина. Говорят, не замечаешь, когда кто-то приходит, но сразу чувствуешь, когда он уходит. Хи Са заметила его меч, который он всегда носил с собой, прислоненным к столику, и криво улыбнулась.

Когда мне его отдать?

Если оставить его на могиле матери, он сам заберет.

Она снова свернулась калачиком на месте, где остался его запах. Потерлась лицом о новую одежду. Когда она откроет глаза снова, она, как и вчера, и позавчера, будет надеяться, что день пройдет быстро, и закроет их опять.

***

Среди людей, прочесывавших лес до сумерек, был и генерал Хон Тэ Ён. Почти три дня они искали, перевернув каждый камень, зарезали всех свиней в деревне и таскали их на гору, но мясо пропало зря — Хон Ём Ран так и не появился. Когда генерал спрашивал слугу, точно ли он был здесь, тот лишь кивал с отсутствующим видом, словно околдованный.

— Неужели сбежал?

— Ваше Превосходительство, эта гора всегда такая. Бывает странной. Мы уже третий раз проходим одно и то же место.

— И в такую проклятую гору вы отправили моего сына?!

— Айгу, люди здесь не умирают. Не умирают. Мы называем это «гора не дает пути». В таких случаях искать бесполезно. Видимо, Сан Гун не позволяет… Может, он разгневался, что мы хотим забрать молодого господина, ведь он… ж-жертва…

Слуга, не смея назвать сына благородного дома жертвой, распластался на земле. Солнце почти село, и одно неверное движение грозило тем, что они заблудятся в темноте. Генерал Хон тоже чувствовал, что с горой что-то не так, как и говорил слуга.

Он просто не говорил этого вслух, боясь накликать беду.

Его отец тоже всю жизнь блуждал в этих горах. Поэтому генерал Хон всю жизнь делал вид, что не знает этой горы.

Но сейчас, подгоняемый тревогой, он сам поднялся сюда. Считая это всего лишь куском земли, он пришел искать сына, возмущенный его поведением.

У-с-с-с…

Подул леденящий ветер, и факелы, которые только начали зажигать, погасли.

— Завтра, снова…

Принцесса велела прислать Хон Ём Рана в течение трёх дней. Иначе она приедет сама. Это письмо напоминало ультиматум врага на поле боя, и у генерала разболелась голова.

Говорили, родись она мужчиной, стала бы генералом, и в её письме странным образом чувствовался дух его младшего сына.

— Меня ищете?

В этот момент над головой генерала раздался прохладный голос.

Не только генерал, но и слуги, и жители деревни подняли головы. На скале, высотой в два человеческих роста, сидел Хон Ём Ран, поджав колени, и смотрел вниз. Равнодушно пересчитав людей, он встретился взглядом с отцом.

Солнце еще не село окончательно, так что его вид был хорошо различим.

Для того, кто провел в лесу полмесяца, лицо у него лоснилось. Оно сияло и лоснилось здоровьем. Уголки губ были приподняты в улыбке, в которой на удивление не было насмешки, и от этого генералу стало жутко. Он никогда не видел, чтобы сын так улыбался.

Говорили, он ел только свинину, но выглядел он слишком хорошо.

— Т-ты! Почему ты там?!

— Вы сами отправили меня сюда, упаковав, словно невесту замуж, а теперь спрашиваете, почему я здесь? Что мне ответить?

Поковыряв мизинцем в ухе, Хон Ём Ран встал. На голой скале не было деревьев, чтобы закрыть его от ветра, и полы его турумаги развевались. Грудь была распахнута настежь. Пояс был повязан так низко, что штаны едва держались, грозя открыть всё самое сокровенное, но главное — генерал отчетливо видел, как короткие волосы развеваются на ветру.

Сын дворянина, который мог держать нож в зубах, но никогда не позволял себе неряшливости в одежде.

И этот сын вдруг предстал перед ним в виде бродяги (нанъин), да еще и смеется.

— Что с твоей головой?! Негодяй! Как ты посмел тронуть тело, данное родителями?! А ну спускайся немедленно! Я тебе покажу!

Гнев опередил радость от того, что сын нашелся.

Хон Ём Ран небрежно откинул короткие волосы назад.

— А что с волосами?

— Во всем мире не сыщется простолюдина (санном) с такой прической!

— А.

Он и сам чувствовал, что волосы стали короче некуда. Чтобы накормить Хи Са перед уходом, он срезал даже остатки хвоста. Хон Ём Ран не стал огрызаться, а лишь ухмыльнулся, отчего лицо генерала Хона исказилось от ужаса. Если бы он хотел напомнить отцу, что «простолюдина» родил он сам, его ядовитый рот уже давно бы открылся.

Но он просто сказал «А». «А»?

Хон Ём Ран улыбался, наслаждаясь ветром, словно был в прекрасном настроении. Полы его одежды развевались.

— Эй! Слышали, чтобы люди в горах сходили с ума?

Генерал Хон схватил ближайшего слугу за плечо и затряс его, спрашивая в панике.

— Эм… я… ну… говорят, иногда встречают токкэби… и бывают одержимы, но я точно не…

— Этот неблагодарный ублюдок решил окончательно опозорить отца!

Скоро приедет принцесса. Что она скажет, увидев его в таком виде, похожего на бродягу? Генерал не знал, как объяснить поведение сына, и у него потемнело в глазах.

В этот момент Хон Ём Ран легко спрыгнул со скалы.

Его лицо вдруг оказалось совсем рядом с лицом генерала. Даже закаленный в боях генерал отпрянул от неожиданности. А сын перед его носом широко улыбнулся. Не с издевкой, не с сарказмом, а просто от того, что ему было чертовски хорошо.

— Всё в порядке. Ничего на вас не попало. Вы чистенький.

Бросив это, он, даже не запахнув халат, первым зашагал вниз с горы.

— …Говорят, гора священная, но неужели она настолько священна, что усмирила его нрав?..

Пробормотал генерал Хон, завороженно глядя в спину сына.

Но стоило ему снова увидеть эту стриженную голову, как ругательства снова закипели в горле.

Что, черт возьми, случилось на горе? Почему он так счастлив? И что это за вид бродяги? Он точно издевается.

Генерал Хон спешил вниз за сыном, то успокаиваясь, то снова впадая в ярость.

***

Второй сын генерала Хона ушел в горы жертвой, а вернулся сумасшедшим.

Как только Хон Ём Ран переступил порог дома, слух об этом разлетелся по всей деревне. Ковыряя мизинцем в ухе, он первым делом потребовал у дворецкого ключи от кладовой и распахнул двери отцовской сокровищницы.

Запыхавшийся генерал Хон вбежал следом.

Дворянин не должен бегать, даже если начинается ливень, но из-за сына генерал забыл о приличиях и носился по горам и по дому. Увидев, что сын, который всегда делает всё наперекор, сразу по приходу вломился в кладовую, генерал чуть не упал в обморок.

Если бы дворецкий не подхватил его, он бы разбил голову о столб.

Сидя на корточках, как давеча на скале, Хон Ём Ран перебирал вещи.

В основном это был фарфор из Цин и картины, которые в его глазах были просто бумагой, испачканной тушью. Ящики с шелком еще могли пригодиться, но места, где должны были лежать женские украшения, зияли пустотой, словно кто-то их выгреб.

— Ты с ума сошел? Рехнулся в горах?

Генерал Хон подошел сзади и развернул сына за плечо. Зрелище было не для слабонервных. Короткие волосы, голая грудь сына — он не думал, что увидит такое.

— Чего вам.

Казалось, сейчас блеснут клыки.

Хон Ём Ран огрызнулся с таким видом, словно готов был плюнуть. Генерал Хон даже немного успокоился от этой привычной непокорности. Не сошел с ума. Вот он, мой непутевый сын.

— Эти штуки легко бьются, в горах от них толку нет.

Палец Хон Ём Рана небрежно толкнул фарфоровую вазу, которую генерал Хон привез из Цин, чтобы преподнести королю, и которая стояла на позолоченном столике.

Дзынь.

Ваза, стоившая как дом если не в столице, то в окрестностях, разлетелась на куски без особого шума. Видимо, хорошие вещи даже бьются тихо. Генерал Хон беззвучно открывал и закрывал рот.

— Вот видите. Бьются на раз. Вы же говорили, что собрали хорошие вещи для моей женитьбы. Где всё?

— Ты… ты…

— Ваше Превосходительство, успокойтесь.

Дворецкий повис на руке генерала, у которого на шее вздулись синие вены, умоляя его.

— Ты не видишь, кого тут надо успокаивать?! Хватайте его! Свяжите его где-нибудь, чтобы не двигался!

По приказу генерала слуги начали робко стягиваться к кладовой. Но никто не смел коснуться Хон Ём Рана и пальцем. Он ходил по кладовой, размахивая полами халата (хвик-хвик) и переворачивая всё вверх дном. Это точно не выглядело как поведение нормального человека.

В итоге Хон Ём Ран перерыл все ящики.

Кроме нескольких отрезов шелка, он не нашел ни одной вещи, пригодной для женщины. Словно кто-то украл всё до его прихода.

Встав, Хон Ём Ран с досадой провел языком по щеке. Из-за низкого потолка ему пришлось склонить голову набок, и он посмотрел на побагровевшего отца. Улыбки, которую генерал видел на горе, не было и в помине.

— Куда всё делось?

Спросил Хон Ём Ран, обводя взглядом слуг и отца, словно выискивая вора.

— Ты смеешь так смотреть на отца?

— Судя по пыли, забрали недавно. Где старший брат?

— Твой брат!..

— Он что, собачье отродье? Без спросу тащить вещи младшего брата?

Раз его не было видно, догадаться было нетрудно. Хон Ём Ран, заявив, что это вещи для его свадьбы, не стесняясь в выражениях, поносил Хон Ин Нама, сбежавшего с добром. Слухи о том, что он вернулся не просто сумасшедшим, а одержимым злым духом, мгновенно поползли по дому.

Слуги попятились.

Хон Ём Ран шагнул к выходу (чобок-чобок), и толпа расступилась, как море перед Моисеем.

Генерал Хон, видя, что сын занят поисками чего-то своего и вроде бы успокоился, всё же чувствовал головокружение, не зная, как привести его в порядок до приезда принцессы. Связать его невозможно, бить бесполезно. Сколько бы он ни кричал и ни угрожал, Хон Ём Ран, превзошедший отца в росте и силе, даже ухом не вел.

— Ём Ран.

От сильного гнева тело может дрожать. Испытывая это на себе, генерал Хон схватил проходящего мимо сына за руку.

— Чего.

Глянув на руку отца, Хон Ём Ран ответил как всегда дерзко.

Если нельзя связать, побить или перекричать, остается только одно. Принцесса может нагрянуть в любой момент. Он уже и не думал отправлять сына на виллу. Пусть лучше принцесса приедет сама. Генерал должен стать мостом — либо разорвать связь между ними, либо мягко соединить, чтобы этот проклятый брак состоялся.

Будь то старший или младший сын.

Нужно заставить этот рот, извергающий «чего» на зов отца, говорить «да». Теперь вопрос был не в браке, а в том, чтобы спасти семью от позора из-за сумасшедшего сына.

— …Я не буду… заставлять тебя становиться зятем короля (пума).

— О…

Хон Ём Ран с интересом посмотрел на отца, который заговорил о том, о чем он сам даже не думал.

Реакция была похожа на ту, когда шаман Паксу с дрожащим пальцем указал на него. Никто не спрашивал его мнения, но и Паксу, и отец навязывали ему свои решения.

Вместо того чтобы разозлиться, он равнодушно смотрел на отца, сдерживающего гнев. Догадливый дворецкий тут же жестом разогнал слуг.

— Принцесса скоро прибудет сюда. Просто веди себя как человек.

— Три дня.

— Что?

— Скажите ей приехать в течение трех дней. Мне нужно вернуться на гору.

Принцесса и этот ублюдок — не созданы ли они друг для друга?

От слов «три дня» генерала уже тошнило.

— Зачем, зачем тебе возвращаться на гору?! Ты пошел туда ловить нечисть, а вернулся сам как одержимый! Зачем тебе снова туда?!

— А, это…

Хон Ём Ран погладил фиолетовый турумаги и ухмыльнулся. Генерал Хон отчаянно ждал объяснений, но сын, ухмыльнувшись про себя, стряхнул руку отца и сказал:

— Вам знать не обязательно.

Голос его снова стал скучающим, словно и не было улыбки.

Понять, что у него на уме, было невозможно. Генерал Хон ухватился лишь за обещание Хон Ём Рана вести себя как человек в течение трёх дней. Что будет потом — вернется ли этот ублюдок в горы или еще что — генерала не волновало. Сейчас все силы уходили на подготовку к визиту принцессы.

— Ладно. Будто я когда-то знал, что у тебя в голове.

— Кстати, ведь есть еще одна кладовая, не так ли?

Хоть он и не "собачье отродье", как выразился сам, с отцом он был краток. Но вопрос он адресовал не генералу, а дворецкому, стоявшему поодаль.

— Кладовая…

Дворецкий покосился на генерала Хона. И едва заметно покачал головой.

— Нет больше, господин.

На этот очевидный ответ сообразительного дворецкого Хон Ём Ран усмехнулся.

— После каждого пира вам столько всего дарили. Это явно не всё.

— Это были подарки, я их не требовал!

При воспоминании о том, как на него донесли в управу за взяточничество, генерал Хон до сих пор хватался за сердце. Из-за второго сына авторитет генерала в деревне стал посмешищем. За спиной шептались: «Сын предателя не может воспитать детей, отсюда и все беды», — и эти слова доводили его до бешенства.

— Если что-то осталось, давайте используем это вместе.

Тогда он вел себя так, словно готов был засадить отца за взятки, даже если небеса разверзнутся, а теперь нагло требует поделиться. Генерал Хон стиснул зубы. «Давай используем вместе» — прозвучало так естественно, словно он отдал это на хранение. Говорили, в столице он избивал хулиганов (муребэ), но сейчас он сам вел себя как их главарь.

— …Ты что, в столице подрабатывал бандитом?

Не выдержав, спросил генерал.

А вдруг он и правда стал главарем какой-нибудь шайки? Спросил и сам испугался ответа. Хон Ём Ран пристально посмотрел на отца.

— Если бы я подрабатывал, разве я бы сейчас обчищал вашу кладовую?

Генерал заметно расслабился, и Хон Ём Ран равнодушно отвернулся.

Вот и всё, что можно сказать об их отношениях отца и сына. С Хи Са он был ближе, чем с родным отцом.

Юбку нужно подогнать по длине, чтобы не волочилась, волосы уложить и заколоть янтарной шпилькой (пине) в форме бабочки.

Его беспокоило, что он оставил её одну в пещере.

Небось, опять сидит на обрыве и пялится на огни деревни.

— Позови портного.

— Что?

— Того, что сшил мне одежду красивее, чем у невесты. Приведи его.

Велел Хон Ём Ран дворецкому. Три дня — это и много, и мало. Времени, чтобы заказать и изготовить всё необходимое здесь, в деревне, было в обрез, поэтому он торопился. Ошарашенный дворецкий удалился. Оставив отца, Хон Ём Ран уселся на край веранды перед своей комнатой.

Только сейчас он заметил, что его грудь распахнута настежь.

Любопытные глаза, выглядывавшие из-за забора, чтобы посмотреть на вернувшуюся «жертву», встретились с его взглядом и тут же спрятались.

Хон Ём Ран неторопливо запахнул халат.

Раньше он всегда следил за одеждой, но в какой-то момент это перестало быть важным.

Сидя с широко расставленными ногами и опираясь руками о пол веранды, Хон Ём Ран смотрел на гору, с которой спустился.

Спустились сумерки, и черная громада горы слилась с ночным небом. При мысли о Хи Са, оставшейся там совсем одной, в темноте, сердце неприятно скребло.

***

Две тонкие ножки свесились с обрыва. Она беззаботно болтала ими, ударяя пятками о скалу, и смотрела вниз. Там было светло как днем. Деревня, стоящая на перепутье торговых путей, отсюда напоминала Млечный Путь, упавший на землю. Сотни огней колыхались внизу. Свет не доходил до вершины, но деревня была как на ладони, и Хи Са часто сидела здесь, убивая время.

Новый турумаги, оставленный Хон Ём Раном, сполз с плеча. Больше нет того мужчины, который бы раздраженно поправил его.

— Хи Са.

Ми Ран, внезапно появившаяся за спиной, села рядом. Маленький токкэби, которому было всего 50 лет и который всегда ходил за Ми Ран хвостиком, радостно улыбнулся Хи Са. Приняв облик мальчика, он устроился с другой стороны.

— Хи Са здесь.

— Как ты?

— Он говорит, что когда вырастет, женится на тебе. Ким Собан его прибьет.

Главарь токкэби, Ким Собан, был самым крупным и молчаливым из них. Он выполнял поручение Сан Гуна за двумя горами отсюда и не появлялся уже больше двух лет.

— Ого, тогда нашему малышу-токкэби придется ждать еще 50 лет.

— Я могу подождать!

Подражая манере речи старших, маленький токкэби надул губы. Хи Са ласково погладила его волосы, похожие на клевер. Маленький, еще тупой рог коснулся её ладони. Глаза малыша сияли как звезды.

— Хи Са не дождется. Ха-ха-ха!

— Дождется!

Малыш Со Со, который неумело подражал взрослым токкэби, повторяя их окончания фраз, вспылил. И, обхватив руку Хи Са, уткнулся в неё лицом.

— Он еще маленький, хватит его дразнить, Ми Ран.

— Дети тебя любят. И тот человеческий мужчина, и Со Со.

— Мне не нравится этот человеческий мужчина.

Со Со попытался понизить голос, чтобы звучать как взрослый. Это было так мило, что Хи Са рассмеялась, продолжая гладить его по голове. Со Со был стеснительным и редко показывался даже ей, но если уж выходил, то прилипал намертво. Видимо, когда было много других токкэби, он стеснялся.

— Хи Са, Хи Са. В следующий раз поиграй со мной.

— Хи Са с нами не играет.

Отрезала Ми Ран на просьбу Со Со.

— Не то чтобы я не хотела, просто слишком суматошно.

Они повторяли одно и то же без конца, так что голова шла кругом. Хи Са даже спасала путников и торговцев, которых токкэби сводили с ума своей болтовней.

— Благодаря Ким Собану мы наелись свинины. Теперь больше не дадут? Жаль.

— …Жаль.

Хоть он и говорил, что не любит Хон Ём Рана, свинина Со Со понравилась, и он облизнулся. Холодный ветер коснулся шеи Хи Са. Она не была голодна. Отсутствие голода должно было радовать, но она чувствовала странную пустоту. Может, она еще не наелась? Она не могла понять, голод это или что-то другое.

Хи Са потерла живот ладонью.

— Живот болит?

— Я сыта.

Ответила она на вопрос Ми Ран. Ми Ран ткнула её локтем в бок, и Хи Са чуть не свалилась с обрыва, замахав руками. Со Со и Ми Ран подхватили её под руки и усадили обратно.

— Сыта, а вид такой, будто голодная.

— Сама не знаю.

— Тебе нравится этот человек? Попроси Сан Гуна отпустить тебя в деревню.

Будить спящего Пэк А не хотелось.

— Даже если спущусь, что я буду делать? Я… я никто.

Просто существо, которое смотрит на деревню людей сверху вниз. Если уж на то пошло, теперь она стала настоящей нечистью. Разве тот, кто живет, питаясь мужской энергией ян, не нечисть? Глядя на деревню, Хи Са вдруг подняла глаза к небу.

Млечный Путь сиял.

— А если тот мужчина вернется?

— М-м…

Думая о Хон Ём Ране, она вдруг рассмеялась. И откинулась на спину, ложась на скалу. Ми Ран и Со Со, поглядев на неё, легли рядом, устремив взгляды в небо. Со Со разулыбался, слыша ласковый и тихий смех Хи Са.

— Что смешного?

— Просто смешно, когда думаю о Лан-и. Он так злится, а я смотрю и думаю: «Чего он так?», а потом гляжу — он тоже смотрит на меня и думает: «Чего это она?»

Видели бы они, как он вспылил, подумав, что она пропустила обед, хотя сам же её прогнал.

В его грубых словах Хи Са находила нежность.

— Может, потому что он был девственником (тонджон). Плохо понимал намёки и злился. Хотя теперь он уже не девственник.

— Теперь уже не девственник.

— Мелкий, ты куда лезешь со своими «девственник-не девственник»?

Ми Ран резко села и стукнула кулаком по голове лежащего Со Со, а потом снова легла.

— Ай! Я дедушке расскажу!

Со Со завопил от обиды и исчез, как дым.

Хи Са держалась за живот от смеха, глядя на них. Это была её привычная жизнь. Болтать с токкэби, бродить по лесу, играть с Паксу, когда он приходил.

— Если скучаешь, иди к нему.

Бросила Ми Ран лежащей Хи Са.

— Всё равно времени осталось мало.

Ми Ран знала: Хи Са ждет пробуждения Сан Гуна.

Глядя на свою подругу-токкэби, которая говорила совсем не то, что ворчливая Бабушка-Лекарка, Хи Са лениво улыбнулась. Её персиковые щёки сияли в лунном свете. В ней появилась жизнь, которой раньше не было. Её улыбка была такой ослепительной, что Ми Ран невольно вспомнила их первую встречу.

Нынешняя Хи Са выглядела точь-в-точь как тогда — как живой человек.

Губы Ми Ран дрогнули и сомкнулись. Она не хотела напоминать Хи Са, которая вела себя так, словно забыла о своей человеческой жизни, о прошлом. Токкэби любят всё блестящее и красивое. Рука Ми Ран коснулась нежной щеки Хи Са. Ей захотелось забрать её и спрятать в своей сокровищнице, где хранились её драгоценности.

Спрятать, пока Ким Собан, спустившийся в деревню, или Ким Собан, ушедший за две горы, не вернулись. Ми Ран подмывало совершить эту шалость, зная, что они придут в ярость.

— Хочешь пойти в мою сокровищницу?

Сокровищница токкэби.

Даже Хи Са никогда не видела этого склада, где веками копились сокровища. Услышав неожиданное предложение, Хи Са медленно моргнула.

— Ты такая красивая, что я хочу спрятать тебя там. Чтобы смотреть только самой.

Сейчас Ми Ран была самым настоящим токкэби — жадным до красоты. Поняв это, Хи Са звонко рассмеялась. Её шелковистые волосы колыхались при каждом движении головы. Ах, хотелось провернуть это дело, пока Ким Собан из-за двух гор или Ким Собан из деревни не вернулись.

— Живи там, глядя только на красивые вещи, Хи Са.

Глаза Ми Ран горели желанием коллекционера. Нельзя кивать даже в шутку. Хи Са медленно покачала головой. Желание в глазах Ми Ран погасло, и она разочарованно причмокнула губами.

— Тц, всё равно достанешься Ким Собану.

Мысль о том, что Хи Са достанется любому из Ким Собанов, оставляла горький привкус. Но она продолжала уговаривать, говоря, что двери сокровищницы всегда открыты.

— Жалко, если такая красота исчезнет.

Честно призналась Ми Ран.

— Я красивая?

— Угу.

Жизненная сила, переполнявшая Хи Са, завораживала даже Ми Ран. С появлением жизни проявилась её истинная, скрытая красота. Только глаза токкэби могли видеть это сияние. Ми Ран хотела обладать этой живой, невидимой для других красотой.

— Ха-ха, Ми Ран тоже красивая.

Простодушная Хи Са смеялась до упаду.

А потом встала как ни в чем не бывало. Даже не взглянув на деревню, она отвернулась от обрыва и тихо пошла в темноту. Ми Ран бесшумно следовала за ней.

— Куда ты?

— Не знаю.

— Иди в деревню. Скоро фестиваль токкэби.

Перед наступлением зимы в деревне проводился фестиваль токкэби. Люди надевали маски токкэби и молились об избавлении от болезней в наступающем году. Зимой люди часто болели и умирали, поэтому суеверный обряд превратился в местную достопримечательность. Люди приезжали из других деревень и даже из столицы, и во время фестиваля деревня сияла огнями. Токкэби тоже тайком гуляли среди людей, притворяясь ряжеными.

Хи Са, сидя на священном дереве, радовалась, просто слыша их смех.

— Пойдем со мной, а?

— Если пойдешь, отнеси меч Ём Рана ему.

— Не хочу! Если трону его, руки сгорят!

Ми Ран в ужасе подпрыгнула. Каждый раз, когда Хон Ём Ран угрожал им своим мечом, они чувствовали реальную опасность. Он не мог видеть их, но если бы он случайно рубанул вслепую и попал, это грозило бы им уничтожением.

— Тогда придется попросить Паксу.

— Ага, конечно! В этот раз Паксу точно руку сломают. Бедный Паксу…

Хлюп-хлюп, Ми Ран притворилась плачущей. Токкэби были отличными актерами. Продолжая уговаривать пойти на фестиваль, Ми Ран специально наступала на длинный подол турумаги Хи Са. Хи Са шла, спотыкалась, снова шла и снова спотыкалась.

Но ни разу не рассердилась.

Спешить было некуда, поэтому она просто стояла на темной тропе.

Видя, что она не двигается, Ми Ран стало скучно наступать на подол.

— Скучно.

— Я всегда была скучной.

Стоя на месте, Хи Са улыбнулась глазами. Поняв, что Ми Ран больше не шалит, она медленно пошла дальше. Вдруг появилась лиса — та самая, что когда-то предупредила о заблудившемся путнике в пещере. За ней семенили лисята размером с ладонь — когда только успела родить?

Хи Са остановилась, присела и начала играть с лисятами.

Ми Ран от скуки широко зевнула.

— Давай спустимся и поиграем. А?

— Говорят, из-за меня что-то идет не так, но я не понимаю что.

— Кто говорит?

— Бабушка-Лекарка.

— Эта бабка всегда тебя во всем винит.

В отличие от Лекарки, которая стала мелким божеством благодаря праведной жизни, Ми Ран, родившаяся токкэби из-за своей жадности, относилась к этому скептически. Хи Са слабо улыбнулась. Она тоже привыкла к вечному ворчанию Лекарки.

Но когда старуха упомянула Хон Ём Рана, Хи Са отправила его вниз.

Она, которая никогда не слушалась бабушку и доставляла ей столько хлопот, в этот раз послушалась беспрекословно.

Закрыть гору, больше никогда с ним не встречаться. Это было слишком легко. Если она захочет спрятаться, эта гора не откроет ему пути.

— Но в этот раз мне кажется, что я должна послушаться.

— Бабка выжила из ума. Её мечта — запугать тебя и отогнать подальше от Сан Гуна. Для неё Сан Гун — это всё. Она всегда на тебя злится. Чего только не наговорит. Всё это бред.

— Не всё бред.

— Ах, да кто говорит идти к Ким Собану? Давай просто поиграем! Поиграем! Это правда весело. Знаешь, сколько людей каждый год ждут, чтобы купить мои ароматные мешочки?

Ми Ран делала ароматные мешочки токкэби и продавала их на фестивале. Хи Са тоже получила один. Чтобы найти его, нужно было пойти в пещеру и поискать, куда его положил Хон Ём Ран. Лисье семейство, поласкавшись с Хи Са, скрылось в темноте. Спустя долгое время Хи Са медленно встала.

— Если такая скучная, как я, не пойдет, будет веселее.

— …Это верно.

Подумав, Ми Ран кивнула. Это был способ уйти от ответа, доступный только Хи Са, которая давно знала токкэби. Покорно кивнув, Ми Ран надула щёки, поняв, что её провели. Хи Са ласково посмотрела ей в глаза и снова медленно побрела по тропе.

***

На рассвете Ли Хян верхом въехала в деревню Сан Гун.

Паланкин с принцем должен был прибыть чуть позже. Она велела брату оставаться на вилле, но он настоял на поездке, и они должны были прибыть вчера, но задержались.

— Мужчина, который заставил меня приехать в такую даль.

— В-Ваше Высочество, если бы вы подождали немного, мой брат сам бы пришел. Прошу прощения.

— Разве я в том положении, чтобы ждать?

Хон Ин Нам, выехавший рано утром следом за Ли Хян, покрылся холодным потом от её ледяного тона.

— Нет, конечно. Это всё моя вина, как недостойного старшего брата.

— Почему это вина старшего сына генерала Хона? Строго говоря, это вина самого генерала, воспитавшего такого сына.

В этой стране никто не смел ослушаться её приказа. Ли Хян, получив письмо от генерала Хона о том, что он не смог найти сына в горах, рассмеялась от абсурдности ситуации.

Насколько же он дорог и высокомерен, что заставляет её саму ехать к нему? Это злило, но и интриговало.

А этот смазливый мужчина, семенящий за ней и без конца твердящий «простите», «убейте меня», «моя вина», раздражал. Он подпрыгивал в седле, а его руки были слишком нежными, словно он никогда не держал меча. Обычный книжный червь (сэнним).

И при этом он не мог скрыть своего обожания, глядя на неё, что было просто смешно.

Ли Хян перехватила поводья. Стража держалась позади, ожидая приказов. Она медленно объехала вокруг Хон Ин Нама, приблизившегося к ней. Его плечи сжались ещё больше. Но он продолжал украдкой поглядывать на неё.

— Вы никогда не ездили верхом и не держали меча, верно?

— Что? Д-да, Ваше Высочество. Езжу я немного, но талант к фехтованию у меня отсутствует, поэтому я давно бросил.

— Это заметно.

Смотреть такими маслеными глазами на женщину, которая станет женой его брата.

Ли Хян с язвительным выражением лица продолжила:

— Тот, кто станет моим мужчиной, должен быть способен вести армию на поле боя. Как муж той, кто станет королём, он должен выходить на войну вместо меня. Вот так.

— …Что?

— Все будут наблюдать. Следующая война определит, являюсь ли я законной наследницей престола, оправдает ли эта кровь мое право на власть.

Страна погружалась в хаос. И на севере, и на юге обстановка была тревожной. Почему, он думал, она так спешит с этим браком с семьей генерала Хона? В глазах наивного донельзя, но хорошо одетого молодого господина, который не додумался до этого, мелькнул страх.

Он явно растерялся, когда речь зашла о войне.

Сын генерала, а духом слаб как никто.

— Это великое дело, которое должны совершить вместе будущий монарх и семья заслуженного сановника (консин). Только когда зять короля (пума) отрубит голову вражескому генералу и совершит подвиг, аристократы и народ признают меня и ваш род истинными правителями и опорой трона.

Брат, умирающий от неизвестной болезни, которую называют небесной карой. Шёпоты о том, что это проклятие за узурпацию трона. Для Ли Хян грядущая война была отличным шансом доказать свою легитимность.

— Мне не нужны мужчины из других семей. Генерал Хон, глава семьи заслуженных сановников, плывет со мной в одной лодке, разве не правильно доказать это вместе? Мне нужна сила генерала Хона. Ваш младший брат, сдавший военный экзамен, — именно тот мужчина, которого искали мы с отцом.

Даже если он погибнет на поле боя, это будет почетная смерть за страну.

— Ваше Высочество…

— Впредь не смотрите на меня такими глазами. Сможете ли вы своими нежными руками устоять на поле битвы? Я не хочу видеть, как какому-то дураку отрубят голову. Судьба моего мужчины — с честью сражаться и умереть за страну.

Хон Ин Нам выглядел так, словно вот-вот заплачет. Это раздражало Ли Хян, и она говорила всё жестче.

Чётко обозначив его как «какого-то дурака», она снова натянула поводья, разворачивая коня в сторону деревни.

— Н-но!

Легко ударив коня по бокам, она въехала в деревню, окутанную холодной утренней росой. Люди, уже спешившие на работу, протирали заспанные глаза, удивленные внезапной процессией всадников.

— Дорогу Её Высочеству Принцессе!

Громогласный окрик стражника заставил всех вздрогнуть и упасть ниц. Те, кто сначала растерялся, думая, что ослышались, поспешили последовать примеру остальных. Ли Хян медленно ехала через деревню, богатство которой было видно с первого взгляда. Она думала, это обычная глушь, но деревня, хоть и уступала столице, выглядела вполне процветающей.

— Деревня богатая.

— Да… здесь проходит много торговцев, направляющихся в столицу… В трёх днях пути на восток есть порт, оттуда тоже много везут. Товары из других стран сначала попадают сюда, а потом идут в столицу.

Хон Ин Нам, у которого только что был вид человека, чей мир рухнул, уже подъехал к ней сзади и старательно отвечал на вопросы.

Бесхребетный мужчина.

От его тихого, монотонного голоса клонило в сон. В нём не было ни капли мужественности. Внешность, которая могла бы понравиться столичным дамам, и манеры под стать — слишком смирные. Ему сказали не смотреть, и он совсем опустил глаза.

— А ты послушный.

— Что?

— Я про коня. Это конь из Цин, он отлично понимает команды, не так ли?

Ли Хян, сияя улыбкой, словно и не она злилась у въезда в деревню, обратилась к Хон Ин Наму. Она была так красива, что он на мгновение застыл, глядя на неё, но тут же испуганно опустил глаза. Они въехали на самую оживленную улицу и вскоре остановились перед внушительным черепичным домом.

Кто-то уже успел добежать и сообщить о прибытии принцессы, поэтому ворота были распахнуты настежь с раннего утра.

Ли Хян спешилась, ступив на спину охранника.

— Ваше Высочество! Как вы добрались в столь ранний час?

Генерал Хон, одетый по всей форме, широкими шагами вышел навстречу, изображая радость.

— Раз генерал Хон совсем не показывает лица в столице, мне пришлось приехать самой.

— Стоило лишь позвать, и я бы тут же явился, нужно было лишь отдать приказ.

Ли Хян с улыбкой смотрела на генерала Хона, в котором всё ещё чувствовалась тигриная мощь. Говорили, его покойный отец тоже обладал великим духом — видимо, это наследственное. Ли Хян на миг пожалела Хон Ин Нама, стоящего за её спиной, которому это наследство не досталось.

— Разве не поэтому я отправила письмо с виллы?

Принцесса, которой не было и двадцати, с улыбкой загнала генерала в угол.

Дерзость её не знала границ. По мере ухудшения болезни наследного принца влияние принцессы росло до небес. Генерал Хон видел принцессу только в раннем детстве и сейчас встретил её впервые. Обычно не только мужчины, но и женщины робели перед его внушительной фигурой и аурой, но принцесса была невозмутима. Она улыбалась, но давала понять, кто здесь главный.

Генерал Хон покорно склонил голову.

— Мой сын внезапно заблудился в горах, и я, как отец, несколько дней искал его, поэтому с ответом задержался. Прошу простить, Ваше Высочество.

— Сын, сдавший военный экзамен, заблудился в горах? Он что, встретил тигра? Иначе я вряд ли это пойму.

Надо было хоть шкуру тигра заранее добыть.

Генерал Хон пожалел про себя. Прямолинейная принцесса напоминала ему кое-кого в этом доме. Он поставил слугу у входа в деревню. Услышав о приближении процессии, генерал в спешке умылся, приготовиться, распахнул дверь в комнату Хон Ём Рана, но тут же закрыл её.

Тот, видимо, не спал со вчерашнего дня, в той же одежде, что и вчера, всё ещё распекал клюющего носом слугу.

— На самом деле, мой брат слаб здоровьем, в детстве он тоже терялся в горах и падал в обморок.

Генерал Хон сейчас просто надеялся, что Хон Ём Ран вообще не покажется.

Уж лучше пусть не выходит. Никто не поймет сына, с которым даже родной отец не может справиться. Хон Ин Нам, уловив настроение, решил подыграть и принизить Хон Ём Рана.

— У вас сын, сдавший военный экзамен, и при этом слабый здоровьем?

— …Да. Он долго блуждал в горах и сильно ослаб… он не в том состоянии, чтобы предстать перед Вашим Высочеством.

Генерал Хон, всегда такой уверенный и громкий, становился всё тише, говоря о Хон Ём Ране. Глубокий вздох вырвался сам собой.

Ли Хян, считавшая эти слова лишь нелепыми отговорками, приподняла бровь, услышав этот вздох.

— Раз вы так колеблетесь, мне ещё любопытнее взглянуть на будущего мужа.

— Он еще не пришел в себя…

В этот момент слуга, бежавший через двор к воротам, наткнулся на склонившегося господина и женщину, стоящую, заложив руки за спину, и застыл как вкопанный. Естественно, взгляд Ли Хян с интересом обратился к внезапно выскочившему слуге.

— Негодяй! Это Её Высочество Принцесса!

Когда генерал Хон прикрикнул на застывшего слугу, тот в панике упал ниц, сжимая в руках толстое письмо. Ли Хян подошла к нему и сама выхватила письмо из его рук. Ни печати, ни сургуча.

Куда он собирался с этим в такую рань?

Ли Хян имела право вскрывать письма всех своих подданных. Стоило проверить, не содержит ли оно крамолы. Хотя отсутствие печати говорило об обратном, было ясно, чье поручение выполнял выскочивший из дома слуга.

В этом доме нет хозяйки, значит, это письмо «слабого здоровьем» Хон Ём Рана.

Ли Хян порылась в конверте и достала стопку бумаг, листов десять, не меньше. Конверт упал на землю. Бумага была плотной, и чтобы перелистать её, конверт пришлось бросить.

— «Янтарная шпилька, шпилька с дрожащей подвеской (ттольчам), подвеска (норигэ), ароматный мешочек (хяннан), кольца должны быть из слоновой кости, привезенной из-за моря, с золотой и серебряной инкрустацией, браслеты также должны быть такими или из лучшего молочно-белого нефрита. Кофта и юбка должны быть самых ярких и светлых цветов, например, небесно-голубого, зеленого, кораллового, цвета форзиции, из шелка чуть светлее азалии, и туфли к ним под цвет, по паре. Вышивка только на рукавах…»

Там было и несколько рисунков, ужасно нарисованных — видимо, таланта к рисованию у него не было. При чтении этого невероятно подробного и детального списка требований голос Ли Хян становился всё тише.

Ну и ну. Говорили, слаб здоровьем, а он такой же, как брат. Заставлять слугу готовить с утра пораньше этот бесполезный хлам, чтобы впечатлить женщину. Ли Хян, читавшая детали, почувствовала стыд за него.

— Ха.

Было так неловко зачитывать список вещей, предназначенных для неё самой. Ли Хян усмехнулась от абсурдности.

— Видимо, вашему слабому здоровьем сыну кажется, что я женщина, которой понравится подобное.

Его искренность была трогательной.

Подумать только, мужчина, рожденный воином, совершает такой милый поступок.

Мужчины просты, видимо, он выбрал тот же путь, что и Хон Ин Нам. Настроение Ли Хян улучшилось. Гнев, с которым она ехала сюда, чтобы спросить, почему её заставили проделать такой путь, немного утих.

— Вы думаете, это принадлежит принцессе?

Ли Хян, перелистывая вторую страницу и думая, что в этом мужлане есть чуткая сторона, резко повернула голову на низкий голос. На пороге ворот, скрестив руки на груди, стоял, прислонившись к косяку, мужчина. Из-за утренней тени его лица не было видно. Но даже просто стоя на пороге, он казался подавляюще огромным — на голову выше обычных мужчин.

Это он.

Впервые увидев того, кто должен был стать её мужем, Ли Хян инстинктивно насторожилась.

— Тогда чьё же это?

Хон Ём Ран, надавливая пальцами на усталые после бессонной ночи глаза, смотрел на принцессу сверху вниз. Его отец смиренно сложил руки перед ней, а Хон Ин Нам, этот собачий выродок, обчистивший кладовую, стоял с разинутым ртом.

— Это моё.

— То, что принадлежит вам, скоро станет моим.

Сказала Ли Хян, криво усмехнувшись.

Все эти женские вещи — для него? Что за чушь. Хон Ём Ран шагнул за ворота (чобок-чобок). В отличие от вчерашнего дня, он запахнул халат, но его коротко остриженные волосы всё ещё выглядели ужасно, а под турумаги ничего не было, так что вид был непристойным.

Генерал Хон замер.

Видя, что сын всё-таки вышел в таком виде, он потерял дар речи. Сказать было нечего. Генерал просто отступил на пару шагов. Он не хотел даже краем одежды коснуться своего сына.

Проигнорировав отца, Ём Ран подошел к принцессе и выхватил письмо из её рук.

А затем поманил пальцем слугу и передал письмо ему.

В этот момент двигались только двое: Хон Ём Ран и слуга.

— Какая дерзость! — повысила голос придворная дама Хё Сон, но Ли Хян остановила её жестом. Ей было интересно, что он сделает.

— Тканевая лавка открывается рано, начни с неё.

Ровным голосом приказал Хон Ём Ран слуге, возвращая список. Слуга, покосившись по сторонам и видя, что никто его не останавливает, попятился и быстро исчез. Только убедившись, что слуга ушел, Хон Ём Ран снова перевел взгляд на Ли Хян.

Мужчина с крепкой обнаженной грудью, выглядевший донельзя распутно, с дикими глазами зверя, медленно поклонился, соблюдая этикет.

— Второй сын семьи Хон, Хон Ём Ран, приветствует Ваше Высочество Принцессу.

Его короткие волосы колыхнулись на ветру у уха.

…Этот человек сдал военный экзамен?

Вылитый гуляка (пхаракхо). Нет, ни один столичный повеса, ни один проходимец или бандит не сравнится с ним.

Короткие волосы она видела только у послов с Запада, но никак не ожидала увидеть такое у сына благородного дома, да еще и семьи заслуженных сановников.

Ли Хян была настолько ошарашена, что даже не велела ему поднять голову, а посмотрела на генерала Хона, который уже стоял поодаль.

На её взгляд, требующий объяснений, генерал Хон лишь молча опустил глаза в землю.

«…Да. Он долго блуждал в горах и сильно ослаб… он не в том состоянии, чтобы предстать перед Вашим Высочеством».

Ли Хян, считавшая это смешной отговоркой, теперь была вынуждена вспомнить эти слова.

— Теперь я понимаю, почему вы сказали, что он "слаб духом" и слег в постель. С таким-то видом.

Мужчина выпрямился без разрешения.

Хё Сон должна была снова закричать на него, но Ли Хян чувствовала её замешательство. Сама принцесса с трудом могла подобрать слова.

Он выглядел как безумец.

Ли Хян, которая могла поставить на место даже генерала Хона, перед этим мужчиной спасовала.

Непростой ублюдок.

Представление Ли Хян о Хон Ём Ране перевернулось. Мужчина с красными прожилками в белках глаз, смотрящий на неё сверху вниз, излучал чудовищное давление и казался бесстрашным. Он не лебезил перед ней, как перед принцессой, не пытался произвести впечатление, и даже не скрывал своего недовольства, словно в его двор зашло что-то надоедливое.

— А, так это я слег в постель?

Хон Ём Ран ткнул себя пальцем в грудь. Он легко усмехнулся, но эта усмешка вовсе не казалась легкой. Ли Хян даже не решилась спросить, что у него с волосами. То, что генерал Хон не вмешивался, говорило само за себя.

Он неуправляем.

Ли Хян прикидывала, сможет ли она отправить этого человека на войну после свадьбы.

Пока принцесса размышляла, Хон Ём Ран, безразличный к её взгляду, скосил глаза на Хон Ин Нама, которого хотелось уложить в постель навечно. Увидев, как жалко тот трясется, он тут же потерял к нему интерес.

— Послушайте!

Крикнула Ли Хян, чтобы вернуть внимание этого рассеянного мужчины.

Только тогда его взгляд лениво вернулся к ней. Хон Ём Ран уставился на принцессу в упор. Он смотрел не мигая, так пристально, что Ли Хян, сама же его позвавшая, смутилась.

— Пялиться в лицо благородной даме без тени смущения. У вас совсем нет стыда!

Ли Хян была выше обычных женщин, но, конечно, ниже его, поэтому ей приходилось смотреть снизу вверх. Она вызывающе посмотрела на Хон Ём Рана ядовитым взглядом. Она задрала подбородок, стараясь не уступить, но Хон Ём Ран, глядя на это, невольно ляпнул:

— Ваше Высочество, улыбнитесь.

— Что?

— Улыбнитесь немного.

— Ха! Этот безумец смеет приказывать мне? Мне, словно кисэн из веселого дома, улыбнуться? Смеешь говорить мне «улыбнись»? Вы в своем уме? Генерал Хон, скажите мне сейчас же, это действительно ваш второй сын?!

Ли Хян никогда в жизни не была так разгневана.

Это было самое унизительное, что она слышала в лицо.

Она топнула маленькой ножкой, вне себя от ярости. Стражники тут же окружили Хон Ём Рана, положив руки на рукояти мечей.

— Видимо, я ошибся. Прошу простить мою грубость.

Хон Ём Ран снова медленно поклонился, извиняясь. Глядя на принцессу, которая бесновалась до красного лица, он вспомнил Хи Са, которая улыбалась на любое его слово. Вспомнив обещание отца не упоминать о зяте короля, Хон Ём Ран решил соблюсти приличия. Он и не собирался вступать в перепалку с принцессой. В конце концов, она будущая хозяйка этой страны, а он подданный.

Он поклонился, показывая, что не зверь, не знающий этикета, но принцесса продолжала пыхтеть, поэтому он добавил:

— Мне встать на колени?

— Генерал Хон! Он издевается надо мной!

Хон Ём Ран, мало общавшийся с женщинами, просто опустился на колени. Когда его огромное тело (тхолссок) рухнуло на землю, их глаза оказались на одном уровне. Обычный человек на этом успокоился бы, но Ли Хян почему-то разозлилась еще больше.

Вся его поза говорила: «Я просто замну ситуацию, встану на колени, и всё пройдет».

— Ваше Высочество, я же говорил, он слаб духом (симъяк). Он болен, поэтому так себя ведет. Моему сыну не подошла гора…

— Если только он не вернулся с той горы одержимый бесом, он не может вести себя так нагло!

— Я как раз велел позвать деревенского шамана (паксу). Нужно провести обряд, экзорцизм.

Генерал Хон нёс всё, что приходило в голову, лишь бы спасти ситуацию. Раз уж принцесса решила втянуть и его, а не только злиться на сына, он решил списать всё на одержимость, хотя сын всегда был таким.

Хон Ём Ран искоса (хильккым) глянул на отца.

Пожалуйста.

Генерал Хон взмолился про себя, сам не зная кому. К счастью, ядовитые губы Хон Ём Рана, призывающие беду, больше не открылись.

Поскольку генерал Хон соглашался со всем, что она говорила, Ли Хян решила, что пора отступить. Даже если она будет скандалить, она не может просто так отрубить ему голову, и, главное, ей нужно сотрудничество генерала.

Она сохранила лицо.

Публично унизив Хон Ём Рана перед жителями деревни как одержимого, она посчитала это достаточным и резко развернулась. Там стоял бледный от страха Хон Ин Нам, не знающий, что делать.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Вся история уже готова к прочтению!  ➡️ Fableweaver

— Сюда, проходите сюда, Ваше Высочество. Мы подготовили флигель (пёльчхэ).

Генерал Хон, мгновенно оценив ситуацию, загородил собой Хон Ин Нама, полностью убирая его с глаз принцессы.

Тот, дрожащий как осиновый лист, был куда понятнее и управляемее. Ли Хян, привыкшая считать себя небом, почувствовала сильный дискомфорт от этого невесть откуда взявшегося Хон Ём Рана. Этот человек не будет плясать под её дудку.

Ей хотелось оторвать голову, которая показалась ей милой, когда она читала список женских вещей, и прополоскать её в колодце.

Этого человека ей никогда не приручить.

У неё возникло стойкое ощущение, что он, в отличие от своего глупого старшего брата, прекрасно понимает, зачем она здесь и почему ей нужна сила генерала Хона. Он уже прочитал ситуацию. Он знал, что в этом браке королевская семья не имеет абсолютного преимущества, поэтому и вел себя так высокомерно.

— …Если учился боевым искусствам, голова должна быть пустой.

Так было бы легче им управлять. Глядя на старшего сына генерала Хона, она думала, что и младший будет таким же — яблоко от яблони. Но оказалось, что второй сын умом не уступает генералу, а вот в умении притворяться и льстить не годится ему и в подметки.

Хуже и быть не могло.

Что делать с этим упрямым, как бамбук, характером, который скорее сломается, чем согнется?

Ли Хян была уверена: если правильно использовать его, Хон Ём Ран принесет ей победу с поля боя. Возможно, он даже выживет там, куда его пошлют на смерть, и станет надежной опорой для неё, когда она взойдет на трон.

Но даже стоя на коленях, он не выглядел побежденным.

Он заставил Ли Хян, считавшую себя единственным небом, на мгновение замереть.

Он встал на колени только потому, что вспомнил о её статусе. Будь Ли Хян обычной женщиной, этого бы не случилось. И такого человека она должна сделать своим мужем, будущим королем-консортом? Ли Хян представила, каким он станет, когда поднимется до её уровня.

— Проклятье.

Вдруг выругалась Ли Хян, остановившись. Хё Сон, следовавшая за ней по пятам, вздрогнула и тихо спросила:

— Ваше Высочество, вам что-то не по душе?

— Нет.

Она ни за что бы не призналась, что у неё мурашки побежали по коже от мысли, что под небом словно появилось две Ли Хян.

***

Только когда Ли Хян скрылась из виду, Хон Ём Ран встал, даже не отряхнув колени.

Стража и слуги последовали за ней, так что у ворот остались только зеваки из деревни и Хон Ин Нам.

— Брат.

— …Что. Чего тебе.

— Идите сюда.

Позвал Хон Ём Ран.

— Говорят, он одержим.

— В горах? Вот что бывает, когда перехватываешь жертву на полпути.

— Сан Гун разгневался.

— Разве не нужно отправить его обратно?

— Как можно отправлять одержимую жертву обратно к Сан Гуну?!

Люди шептались так, чтобы он слышал. Хон Ём Ран, не собиравшийся спускаться с горы следующие сто дней и всю ночь составлявший списки покупок, слишком устал, чтобы обращать на это внимание.

— Я всё равно вернусь наверх, так что расходитесь.

Хон Ин Нам не подходил, зато гул толпы нарастал, и Ём Ран небрежно махнул рукой.

— Расходитесь, говорю.

Люди, боясь встретиться взглядом с «одержимым» и навлечь на себя беду, поспешно растворились в утреннем тумане. Налитые кровью глаза Хон Ём Рана встретились с глазами Хон Ин Нама. Он устало потер переносицу.

Хон Ин Нам хотел отчитать младшего брата за непочтительный жест, но слова застряли в горле. Он тоже слышал шёпоты об одержимости. И правда, вид у Хон Ём Рана был как у безумца, да и принцесса от него шарахнулась.

Хон Ин Нам не мог понять, хорошо это или плохо.

Хорошо, что принцесса отвернулась от брата, но этот жуткий взгляд налитых кровью глаз пугал до дрожи.

— Вы обчистили кладовую.

— П-подарки для Её Высочества…

— Вы совсем рехнулись, брат? Кто вам позволил тратить мое приданое? Верхняя вода должна быть чистой, чтобы и нижняя была чистой, блядь. Еще даже о помолвке речи не шло, а вы уже запускаете руку в вещи младшего брата?

Даже в той суматохе Хон Ём Ран успел приметить в кладовой вещи, которые можно продать. Он решил отдать шелк в лавку, а недостающую сумму покрыть картинами и фарфором. К тому же торговец с украшениями из Цин и Запада как раз остановился в деревне, и нужно было успеть скупить всё красивое, пока оно не ушло в столицу, поэтому Хон Ём Ран не спал всю ночь.

— Разве это сейчас важно? Т-ты посмел так грубить Её Высочеству! Разве можно назвать тебя дворянином после такого?

— Грубить? А.

Хон Ём Ран приподнял бровь, глядя на брата, который отчитывал его с безопасного расстояния. И вспомнил, как просил принцессу улыбнуться. Эти слова вырвались сами собой, помимо его воли.

Глядя на принцессу сверху вниз, он испытал странное чувство дежавю и забыл об этикете.

Может, от усталости?

На колени он встал потому, что действительно осознал свою ошибку. Как потомок дворянского рода, он всегда жил, стараясь не позорить семью, но сейчас сам не понимал, что на него нашло. Стоило увидеть принцессу вблизи, как грубость сорвалась с языка.

Почему-то перед глазами стояла Хи Са.

Видя гнев принцессы, он вспоминал сияющую улыбку Хи Са. Когда она улыбалась так, что на щеке появлялась ямочка, он не мог отвести глаз. Он прогонял её, клялся больше не видеть, заставлял голодать, думая, что она ест понемногу, — чего только не делал.

Размышления о грубости к принцессе снова привели его мысли к Хи Са.

Увидев, что лицо брата внезапно смягчилось, Хон Ин Нам осторожно шагнул ближе к дому.

— Брат.

— Что. Чего?!

Хон Ин Нам снова ощетинился на зов Ём Рана.

Сам ни на что не годен, а строит из себя защитника чести своей дамы — смешно.

Но в глубине души Ём Ран почувствовал облегчение. Теперь было совершенно ясно, за кем так отчаянно бегает Хон Ин Нам.

А, вот почему отец сказал, что не будет заставлять меня становиться зятем короля.

У него был запасной план, поэтому он так легко разбрасывался обещаниями.

— Принцессе нужен полководец, который отправится на войну.

Когда Хон Ём Ран, до этого пугавший его, заговорил неожиданно мягко, плечи Хон Ин Нама, сжавшего кулаки, бессильно опустились.

— …Я знаю.

— Вы не очень проницательны, поэтому, наверное, не поняли.

— Но что мне делать? Я уже не смогу научиться владеть мечом.

Хон Ин Нам был до ужаса твердолобым. Непутевый старший брат, который с детства ни в чем не мог превзойти Хон Ём Рана. Единственным его достоинством было то, что он быстро сдавался, если что-то не получалось, и искал другой путь. Перед огромной стеной по имени Хон Ём Ран Хон Ин Нам быстро понял: если он не может перепрыгнуть даже эту стену, то в этой стране для него нет преодолимых преград.

Поэтому он и переключился на гражданские науки.

Правда, когда приходило время экзаменов, он чудесным образом заболевал или проваливался от волнения, но он всё же был сыном генерала Хона.

— На войне нужны не только полководцы. Нужны и стратеги (чхэкса).

Принцессе нужен был кто-то, кого можно отправить на войну. Мужчина, который принесет победу вместо неё или с честью погибнет за страну. Хон Ём Ран не собирался умирать ради кого-то. Умирать, чтобы прославить имя принцессы, в его планы не входило.

— Не обязательно держать меч, чтобы попасть на войну.

Глаза Хон Ин Нама загорелись, словно эта мысль никогда не приходила ему в голову. Пусть лучше он бегает за принцессой.

Хон Ём Ран был уверен: так будет лучше и для него самого.

Конечно, он не стал говорить трусливому брату, что на войне стратегам отрубают головы раньше, чем полководцам. Ничего, начнет изучать военную стратегию — сам узнает. Зачем портить момент?

— Я… я могу быть полезен Её Высочеству! Точно!

— Конечно.

Равнодушно поддакнул Хон Ём Ран. Если брат за что-то берется, то копает глубоко. Жаль только, что умом он всё же уступает младшему. Глаза Хон Ин Нама заблестели надеждой.

У Хон Ём Рана была лишь одна причина сражаться на войне до самой смерти.

Он надеялся, что если отдаст жизнь за страну, это хоть немного смоет позор с имени его семьи.

А обязательно ли именно ему идти на войну?

Хон Ём Ран посмотрел на Хон Ин Нама и впервые в жизни подумал, что от брата может быть толк.

***

Хон Ём Ран, не спавший даже когда солнце поднялось в зенит, крутил на мизинце кольцо.

Ему казалось, что палец у неё ещё тоньше. Ему хотелось прямо сейчас подняться на гору, забрать Хи Са и примерить кольцо на её палец. Но принцесса во флигеле мешала планам. В нынешней ситуации лучше не показывать Хи Са. Противник — не какой-то мелкий чиновник, а член королевской семьи, на которого возлагает надежды вся страна, так что стоит поберечься.

— Это всё?

— Да, господин.

Кольца цвета слоновой кости, которое он хотел, не было.

Бродячий торговец (панмульджангсу), принесший охапку драгоценных колец и украшений из-за моря в комнату Ём Рана, обливался холодным потом.

Говорили, молодой господин одержим, и вид у него был и впрямь диковинный для дворянина. Явно не от нужды он остриг волосы. В отличие от вчерашнего дня, Ём Ран чисто вымылся и кое-как подровнял волосы перед зеркалом, но всё равно выглядел странно. Он не обращал внимания на косые взгляды торговца.

— Найди кольцо из слоновой кости.

— В наши дни кольца из слоновой кости…

Торговец сглотнул. И открыл маленькую шкатулку, которую до этого не показывал.

— Вот это золотое кольцо, покрытое тонким слоем молотого нефрита и янтаря. На самом деле такие вещи поставляют только во дворец…

Язык у него был длинный. Упоминание дворца означало, что цена будет заоблачной.

Хон Ём Рану понравилось кольцо, которое налезло ему только до середины мизинца. Если было такое, зачем тянул время? Показал бы сразу.

— Это и это. И покажи шпильки с дрожащими подвесками (ттольчам).

Хи Са любит бегать. Ей, порхающей как бабочка, подвижные украшения пойдут больше, чем обычные шпильки. Ём Ран, раньше не интересовавшийся женскими вещами, выбирал придирчивее любой знатной дамы, а вкус у него был отменный. Торговец был в восторге. Если продать всё дорогое здесь, можно не ехать в столицу, а вернуться в порт за новым товаром — и деньги целы, и время сэкономлено.

Он думал, у парня нет вкуса, но тот мастерски обходил товары с завышенной ценой и выбирал только по-настоящему ценные вещи. Сумма была непомерной для неженатого. Даже для подарков невесте это было чересчур.

Может, потому что невеста — принцесса?

Торговец украдкой подумал о Её Высочестве во флигеле.

— Это не для неё, так что не раскатывай губу.

Хон Ём Ран безошибочно угадал мысли торговца. Его взгляд всё ещё был прикован к ярким украшениям. Хи Са обрадуется и будет рада любой мелочи. Но Хон Ём Ран хотел дать ей лучшее, одеть в лучшее, украсить лучшим и в одиночку любоваться ею.

Он не снял кольцо, которое наполовину налезло на мизинец, хотя ещё не заплатил за него. Крутил его другой рукой. Торговец нервно наблюдал, боясь, что он передумает или поцарапает товар.

— Тогда для кого же всё это…

Слух о том, что второй сын генерала Хона вернулся и скупает все женские вещи в деревне, уже разлетелся. Все были уверены, что это для принцессы, но сам он это отрицал, и любопытство распирало людей.

— Разве тебе не всё равно, если я плачу?

Какого черта тебе это знать?

Услышав тихую, но весомую угрозу Хон Ём Рана, торговец прикусил язык. Этот парень, вернувшийся с горы, точно не в себе. Может, в горах живет какая-то ведьма? Иначе с чего бы ему спускаться и скупать женские побрякушки?

— Её Высочество Принцесса!

Услышав доклад снаружи, Хон Ём Ран слегка нахмурился и встал с почетного места.

Дверь распахнулась без разрешения хозяина, и вошла Ли Хян, сменившая дорожный костюм на шелковую юбку с вышивкой. Она окинула взглядом Хон Ём Рана, который выглядел вполне прилично, если не считать стрижки. А затем ухмыльнулась, увидев гору ослепительно ярких женских украшений.

Мужчина в синем турумаги с блестящими короткими волосами выглядел лучше, чем утром. Настолько, что она удивилась — был ли такой красавец в столице? Короткая стрижка даже шла этому дикому мужчине.

Принцесса без церемоний заняла место, которое он уступил, и плюхнулась на подушку.

— П-приветствую Ваше Высочество!

— Довольно церемоний. Скажи, для кого эти вещи?

Спросила Ли Хян, сияя улыбкой. Торговец не посмел сказать, что ему велели не думать, что это для неё, и посмотрел на Хон Ём Рана.

— Я… я знаю только, что это для женщины…

— Какая же женщина в этом мире достойна таких драгоценностей?

Она хотела проигнорировать это, но Хё Сон донесла, что торговец притащил узлы с товаром в комнату Хон Ём Рана, и Ли Хян не выдержала. Она всё ещё злилась на мужчину, который велел ей улыбнуться.

Смеет покупать вещи для другой женщины, пока она здесь, во флигеле?

Возмутительно. Судя по докладам, он не ходил по кисэн и был чист в связях с женщинами. Вряд ли он встретил кого-то в мрачном лесу. Значит, это его способ «приручить» её.

— Неужели самая драгоценная особа в мире называет эти вещи убогими?

На его гладкую, как текущая вода, речь Ли Хян ответила ласковой улыбкой.

— Этого достаточно, чтобы удовлетворить вас?

Принцесса улыбалась как нарисованная. Хон Ём Ран смотрел на эту улыбку, которая словно говорила: «Вот черта, которую я провела».

— Прошу простить мою дерзость. Это была моя оплошность, неучтивость и грубость.

— Я тоже выставила вас одержимым, так что мы квиты.

Великодушно сказала Ли Хян. Хон Ём Ран сел ниже. Даже сидя он был высоким, приходилось задирать голову. Объективно в нем не было изъянов. Высокомерен, но для члена королевской семьи это не порок. Казалось, он смыл свою грубость вместе с грязью, так как сидел тихо, опустив глаза.

— Если вам так жаль, заплатите этими вещами.

— Хорошо.

Всё равно платил отец. Хон Ём Ран легко согласился. Глаза Ли Хян загорелись.

— Отдайте мне кольцо, которое у вас на пальце.

Сказала она, глядя на кольцо, застрявшее на середине его мизинца. Все остальные вещи лежали на своих местах, только это кольцо было на руке мужчины, и это бросалось в глаза. Мужчина с женским кольцом. Было видно, что он выбрал его сам и не мог выпустить из рук.

Ли Хян хотела это кольцо, нелепо сидящее на его пальце, больше всех остальных сокровищ в комнате.

— А.

Хон Ём Ран поднял руку и посмотрел на кольцо. Казалось, он сейчас легко снимет его и отдаст. Он поднес правую руку к левой. Но вместо того чтобы снять, он с силой надавил, проталкивая кольцо дальше, хотя оно и так не налезало. Ли Хян показалось, что кожа содрется, когда кольцо с трудом перевалило через толстый сустав.

Всё произошло в мгновение ока.

— Придется палец отрезать.

Сказал он равнодушно, показывая ей руку с кольцом, которое застряло намертво. Палец уже начал синеть.

— Ты…

Псих, у которого мозги набекрень.

Брань чуть не сорвалась с губ Ли Хян.

— Вы с ума сошли?

— Я тоже, если что-то мне нравится, должен это получить.

— Вам так понравилось женское кольцо?

— Я же сказал, это всё для меня.

— Собираетесь переодеваться в женщину?

— Почему бы и нет? Раз уж вы приехали, чтобы завернуть меня в одеяло и утащить во дворец как украденную невесту (поссам), мне всё равно, носить штаны или юбку.

Он был до безобразия свободен в своих мыслях, и было ясно, что он не шутит. Он никогда не говорил пустых слов. Ли Хян стерла улыбку с лица и посмотрела на Хон Ём Рана. В каждом его слове сквозило понимание: этот брак для него — продажа племенного жеребца (чонма), всё равно что выдать замуж.

— Я оплачу все вещи, что здесь есть. Свободен.

Ли Хян отослала торговца. Всё, что выбрал Хон Ём Ран, кроме одного кольца, мгновенно стало её собственностью. На его лице мелькнуло раздражение.

— Не сердитесь так. Забирайте всё себе. Раз уж вы так жаждете обладать женскими вещами, я вам помогу.

— Благодарю за милость Вашего Высочества, широкую, как море.

Всё равно — платил бы отец или принцесса, главное, чтобы вещи были у него. Хон Ём Ран быстро подавил досаду.

— Ха.

Увидев, как расслабилось его лицо, Ли Хян поняла: он действительно хотел эти украшения. Он не пытался подшутить над ней.

— И что вы будете делать с этими вещами, продав их? Вы можете стать отцом будущего наследника престола. Если вы так жадны до драгоценностей…

— Взятки любит мой отец.

Ли Хян подумала, что эта семья из трех мужчин просто удивительна. Ради собственного выживания они не гнушаются поливать друг друга грязью. Сначала генерал Хон и его старший сын, а теперь этот доносит на отца будущему королю.

Непонятно, то ли он неблагодарный сын, то ли честный человек.

— Вы словно соревнуетесь, кто кого больше очернит.

— Принцесса, вы хотите выйти за меня замуж?

— Мне сказали, что ваш гороскоп лучше всего подходит к моему.

— Оставим гороскоп. Вы сами считаете, что мы подходим друг другу?

Хон Ём Рану нравилось, как кольцо сдавливает палец.

— …Разве кто-то из благородных семей женится по велению сердца? Все следуют решению семьи.

Внешне он был великолепен. Придраться не к чему. С таким не стыдно выйти в свет, он мог бы стать украшением для неё. Но Ли Хян чувствовала, что если выйдет за него, то число людей в её семье, готовых вцепиться друг другу в глотку, вырастет с трех до четырех. Её взгляд упал на его мизинец, перетянутый кольцом.

Безумец.

Мужчина, который скорее отрубит себе палец, чем уступит женщине кольцо, не будет покорным. Чтобы снять его, и правда придется резать палец, но он сделал это, не моргнув глазом.

От его проклятого упрямства — «пусть отрубят палец, но своего не отдам» — у неё по спине пробежал холодок.

— И что? С таким выражением лица, будто съели лимон, какие переговоры вы хотите вести со мной?

— У вас лицо не лучше.

Парировала Ли Хян с улыбкой. То, что он привел себя в порядок, не изменило первого впечатления. Даже когда он вежливо просил прощения, кольцо на его пальце говорило обо всем. Это ублюдок, с которым шутки плохи. Попытаешься им управлять — попадешь в капкан. Или…

Ли Хян вздрогнула, осознав, о чем думает.

Почему она раньше не подумала, что он может догадаться?

Если держать такого человека рядом, он может захотеть стать королём сам.

Она вспомнила слова шамана.

«Тот, чье имя будет вписано в королевские хроники». А что, если это не зять короля, а тот, кто впишет своё имя сам, став монархом?

При этой новой интерпретации её лицо помрачнело. Ведь именно поддержка семьи Хон помогла её деду занять трон. Если у них родится ребенок, они станут не нужны друг другу. А ребенок королевской крови — отличный повод для переворота.

— О чем вы задумались, что аж в холодный пот бросило?

Голос мужчины прозвучал нежнее, чем когда-либо.

Лисье отродье.

Ли Хян могла бы поставить всё на то, что он подумал о том же самом.

— Вы мудрая женщина, Ваше Высочество. На вашем месте я бы не стал так рисковать.

Принцесса, которая ждет смерти брата, который еще жив. Хон Ём Ран с первого взгляда понял, насколько велики её амбиции. Внешность мужчины для неё вторична, она делит людей на тех, кого можно использовать, и тех, кого нельзя.

С такими людьми проще: они быстро схватывают суть.

Разве он не думал об этом раньше?

Чем быть проданным как племенной жеребец (чонма), почему бы не совершить измену во второй раз, раз уж один раз уже было?

— …Тогда, если начнется война, вы пойдете на поле битвы? Разве не лучше сделать что-то для страны, чтобы нам обоим было спокойнее? Я больше не хочу слышать, что я ненастоящий король или что мой род проклят. Я стану великим правителем. Я докажу, что достойна трона.

Она впервые говорила с кем-то так откровенно.

И говорила это мужчине, который, став её мужем, мог убить её и посадить на трон их малолетнего ребенка. Ли Хян выпалила всё на одном дыхании и в конце тяжело дышала, вызывающе глядя на Хон Ём Рана.

Конечно, Хон Ём Ран собирался на войну.

Он хотел прославить своё имя и смыть позор с семьи под предлогом служения стране. Цель была ясна, но он посмотрел на палец, пульсирующий от тесного кольца. В его ясных и четких планах появилось что-то неудобное, как это кольцо.

— На войну пойдет мой старший брат. Он с радостью сделает это ради Вашего Высочества, не волнуйтесь.

— Что?

— У моего отца два сына. Я вряд ли придусь вам по душе. Жить всю жизнь с тем, кого опасаешься, довольно утомительно, не так ли?

Сможешь ли ты доверять мне?

Хон Ём Ран спрашивал прямо, и Ли Хян пришлось признать: он мыслит так же, как она.

— Как этот мягкотелый человек выживет на суровой войне?!

— О…

Тихо восхитился Хон Ём Ран. Значит, брат слишком слаб, а меня можно отправить? Он молча смотрел на принцессу. Поняв, что сболтнула лишнего, она прикусила губу и отвернулась.

— Это я к слову. Просто к слову.

— Да.

— У вас талант выводить людей из себя! Вам стоит быть осторожнее. Двор — не место для игр. И будьте благодарны, что я так снисходительна к вашей дерзости.

— Премного благодарен.

Сказал Хон Ём Ран, склонив голову.

Каждое слово было непочтительным. Придраться к словам было нельзя, но тон и выражение лица говорили сами за себя. И всё же, глядя на мужчину, который упрямо носит женское кольцо, не желая уступить, Ли Хян невольно усмехнулась.

Она подобрала юбки и встала. Хон Ём Ран поднялся, чтобы проводить её, и его огромный рост снова испортил ей настроение.

— Кстати, о кольце, которое вы надели из глупого упрямства. Чтобы снять его, возможно, и правда придется отрезать палец.

— Да.

Ответ последовал незамедлительно.

Ли Хян не могла понять намерений мужчины, который так равнодушно отнесся к потере пальца.

— Вы ведь держите меч правой рукой?

Даже сейчас она уточнила, какая рука у него рабочая. На этот вопрос, полный решимости использовать его до конца, Хон Ём Ран впервые коротко хохотнул.

***

Она бродила всю ночь.

Хи Са всегда была любопытной. Иногда она бродила по лесу сутками напролет. Долго плутая, она снова остановилась перед входом в ту самую маленькую пещеру, где была с Хон Ём Раном. Может, она и кружила, чтобы избежать этого места, но ноги сами привели её сюда.

Может, еще кружок?

Пока она раздумывала, глядя на вход, изнутри послышался шорох.

— Ём Ран?

Имя вырвалось само собой. Гора не открыла ему пути, его здесь быть не могло, но, увидев тень, она не сдержалась.

— Это я, Хи Са.

Знакомый ленивый и ласковый голос. Из пещеры вышел юноша в белых одеждах. Белоснежные волосы, белые ресницы.

— Пэк А.

— Разочарована, что это не он?

— Нет.

Хи Са покачала головой. Пэк А загадочно улыбнулся. Мальчик, подошедший к ней и прильнувший к её груди, стал выше, чем раньше. Видимо, скоро он станет совсем взрослым.

— Почему ты не приходишь ко мне? Я думал, ты придешь туда, где я сплю. Мне было грустно.

— Мне здесь спокойнее. Если я буду с тобой…

— Боишься, что захочешь съесть меня?

Он безжалостно попал в точку. Хи Са промолчала, и Пэк А улыбнулся глазами. От неё пахло тем мужчиной. Видя её лицо, теплое и румяное, чего не было рядом с ним, он не мог не понять. Пэк А знал обо всем, что происходит на этой горе.

Этот наглый смертный всё-таки получил Хи Са.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Вся история уже готова к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Взгляд Пэк А, прижавшегося щекой к плечу Хи Са, был холодным.

Он думал, что как только мужчина покинет гору, Хи Са вернется к нему, но этого не случилось.

— Нет. Из-за меня ты не можешь вырасти.

— Бабушка опять наговорила тебе всякого. Мне и так хорошо.

— Нет, не хорошо.

Хи Са отстранилась, защищая слова Бабушки-Лекарки. Пэк А молча смотрел на свою любимую Хи Са. Прошло столько лет, а её разум не помутился, она оставалась доброй и милой.

— Хи Са, ты хочешь спуститься в деревню?

Спросил Пэк А сладким голосом. Хи Са растерялась, услышав такой вопрос впервые. Она могла спускаться только до границы горы, до священного дерева.

— Хочешь снова увидеть того мужчину?

— Нет.

Белые ресницы Пэк А, прищурившего глаза, медленно моргнули. Он снова прильнул к отстранившейся Хи Са и потерся своим лбом о её лоб.

— Хочешь, я разрешу тебе спуститься?

— А…

— Говорят, скоро фестиваль. Думаю, если пойдешь с токкэби, ничего страшного не случится.

От неожиданного предложения у неё закружилась голова. Хи Са привыкла жить просто. Пэк А никогда не сбивал её с толку. Можно спуститься в деревню? Она всегда думала, что нельзя, и даже когда Ми Ран звала её, она не питала надежд.

— Тогда… Ём Ран оставил меч. Я хочу вернуть его. Токкэби не могут его трогать.

Даже ей самой это показалось странным оправданием. Услышав это, Пэк А погладил её блестящие волосы белой рукой и мягко кивнул.

— Вот как. Тогда, конечно, сходи.

— Бабушка говорила, что нельзя. Если я пойду в деревню…

— Ничего не случится.

— Говорят, из-за меня что-то идет не так…

— Я же сказал, всё будет хорошо. Бабушка не хозяйка этой горы.

Оборвал её Пэк А. Слова Пэк А всегда были законом. Уверенность в том, что ничего плохого не случится, если она просто отдаст меч и вернется, заставила её сглотнуть комок в горле. Пэк А крепко обнял послушную Хи Са и похлопал по спине.

Раз уж она вошла в эту гору, она принадлежала ему.

— Иди к Ми Ран и скажи, что пойдешь с ними.

— А, точно. Я ведь не знаю деревню. Нужно посмотреть, пришел ли Паксу.

Хи Са засияла энергией, забыв о своей недавней апатии, и Пэк А тихо улыбнулся. Он обнял её еще раз, с сожалением отпуская, и она, даже не оглянувшись, легкой походкой (сабак-сабак) исчезла, оставив его с чувством обиды.

— Тебе следовало родиться нечистью.

Жуткий голос раздался за спиной Пэк А. Он, уже зная о присутствии старухи, не обернулся, продолжая смотреть вслед удаляющейся Хи Са.

— Ты хуже любой нечисти.

— Хи Са должна сама это пережить.

Голос, который был сладким как мед в разговоре с Хи Са, теперь звучал ледяным холодом. До сих пор Бабушка-Лекарка винила во всем девчонку, но истинным виновником был Сан Гун. Он охотно замедлял свой рост, чтобы удержать человека. Он сделал её ни живой ни мертвой, заставив десятки лет бродить по лесу, и наблюдал за этим из тени.

— Нельзя, чтобы такой, как ты, становился Сан Гуном.

— Возможно. Но я таким родился.

Только когда Хи Са скрылась из виду, Пэк А обернулся и широко, по-детски улыбнулся перед суровым лицом Лекарки. В этой невинной улыбке не было ни капли зла.

— Вот почему звери… ц-ц-ц…

— Мы оба идем путем самосовершенствования (то), зачем так грубо?

— Пойми человеческое сердце. Она уже готовится покинуть тебя.

— Думаешь, я не знаю? Поэтому и хочу показать ей.

На мгновение черные глаза Пэк А сверкнули желтым звериным огнем. Он зарычал, готовый броситься на старуху от ярости. Встреча с Хи Са сразу после потери матери-Сан Гуна стала началом беды. Лекарка смотрела на юного зверя.

Ее долгом было оберегать его, пока он не станет настоящим Сан Гуном.

Но этот момент всё откладывался. Юный Сан Гун сам замедлял свой рост. А когда люди проявляли враждебность к Хи Са, он не стеснялся являть себя. Однажды он загрыз человека, и Лекарке пришлось вмешаться, чтобы предотвратить большую беду.

Теперь он подрос и перестал слушать её.

— И что изменится, если покажешь?

— Хи Са должна узнать, что ждет её в деревне. Тогда она больше никогда не захочет туда спускаться.

Даже когда он станет взрослым, Хи Са должна остаться здесь.

— Эх… что делать с этим эгоистом?

Бабушка цокнула языком. Стоило просто дать ей немного поблуждать, как Пэк А вмешался и подтолкнул Хи Са к действиям. Тени с востока снова собирались у подножия горы Сан Гун.

— Хи Са вернется ко мне. У неё нет выбора.

Одержимый своим желанием, он не видел дальше собственного носа. Если Хи Са покинет гору, всё запутается, как клубок ниток. Старуха думала, что если отправить мужчину первым и закрыть гору, всё обойдется.

Самой большой ошибкой Лекарки было то, что она не учла спящего Пэк А.

— Почему ты не понимаешь, что пока она здесь, ты, как Сан Гун, не должен вмешиваться в дела людей?

— Заткнись. Страна от этого рухнула? Я хочу спрятать Хи Са на своей горе, почему у тебя столько возражений?

Пэк А потер подбородок тыльной стороной ладони и тихо заскрипел зубами. Какой-то человек посмел пронзить его челюсть и пустить кровь. Он должен заплатить за то, что сманил Хи Са, которая знала только его, Пэк А. Когда он вырастет окончательно, Хи Са уйдет. Не зная, как удержать её, Пэк А решил использовать человеческого мужчину как наглядный урок.

Какое лицо сделает тот мужчина, увидев, как Хи Са рушится?

— Юный Сан Гун.

Противник был Сан Гуном, поэтому она не могла, как Хи Са, стукнуть его посохом по голове. Пэк А, которому предстояло охранять эту гору всю жизнь, смотрел на неё со скукой.

— Тебе нужно найти пару. Хи Са — не твоя пара.

— Пусть не пара, но она может быть на этой горе. Как ты или токкэби.

Нынешняя молодежь нахваталась где-то дерзости и огрызается на каждом слове. У старухи разболелась голова. Она отказалась от попыток убедить его.

— Ц-ц-ц, сам себе роешь яму (часынчабак).

— Думаешь, я пожалею?

— Думаешь, у тебя не накапливается карма? Посмотрим. Насколько ты дорожишь ею, настолько же тебе будет больно.

Пэк А усмехнулся. Причинить ей немного боли, чтобы она не ушла, — это приемлемо.

— Я хозяин этой горы. Всё, что вошло в мою гору, — моё.

— Кто бы спорил. Ох, мне страшно, пожалуй, не буду заходить сюда какое-то время. Вдруг ты и меня запрешь.

Бабушка-Лекарка, дразня его, запрыгала на месте, делая вид, что боится ступить на землю. Пэк А мрачно наблюдал за этим представлением.

— Кому ты нужна, чтобы тебя запирать. Убирайся с моей горы.

Когда же он повзрослеет?

Хи Са слишком его избаловала. Сан Гун намеренно замедляет рост и капризничает, а она ему потакает. Всё из-за одной человеческой девчонки.

— Она тоже говорит, что бросит это дело, так какого черта мужики бегут к ней с красными рожами? Конец света на старости лет, конец света.

— Кто тут старый?! Бабка, ты спятила?

Пэк А зарычал, готовый принять истинный облик и укусить. Когда дело касалось Хи Са, он забывал о достоинстве Сан Гуна.

— Скажу напоследок. Тот человеческий мужчина может ранить тебя. Если она захочет, она сможет.

— Ты…!

— Сколько она будет терпеть тебя? Простит ли она, если ты попытаешься навредить её мужчине?

— Хи Са не причинит мне вреда.

— Надеюсь, дырка в твоей челюсти хорошо заросла.

Р-р-ра-а-а-у-у!

Не выдержав, Пэк А обернулся белым тигром и издал оглушительный рев. Но Бабушка-Лекарка уже проворно скрылась в тумане. Как бы она ни хотела смотреть на юного Сан Гуна с любовью, он творил только глупости. Если он так жаждет снова увидеть здесь кровь, остается лишь молиться, чтобы это заставило его стать настоящим Сан Гуном.

Раздирающий уши рев белого тигра эхом разнесся по горе.

Среди ясного неба сверкнула молния и ударила в ни в чем не повинное дерево, расколов его надвое (ччок). Гнев, которому некуда было деваться, обрушился на дерево, но Пэк А еще долго рычал. Зажившая челюсть снова заныла от слов старухи.

В сухом небе сверкали молнии, а с гор доносился рев зверя.

Хон Ём Ран, сидевший на веранде и смотревший на погружающуюся во тьму гору, склонил голову набок. Его пальцы тук-тук выбивали ритм по деревянному настилу. В деревне шептались, что Горный Хозяин разгневался из-за того, что жертва спустилась раньше срока. Вся деревня истолковала гром среди ясного неба как дурное предзнаменование.

Слуга, осторожно несший Ём Рану белый чай, так перепугался, что ноги у него подкосились, и он осел на пол. Чашка разбилась.

Дзынь!

На звук разбитого фарфора Ём Ран перевел взгляд на слугу. Стоило им встретиться глазами, как во взгляде слуги промелькнул такой ужас, словно он увидел нечисть — влияние деревенских суеверий передалось ему сполна. Прошел всего день, как Ём Ран спустился с горы. Ему не нужно было даже прислушиваться, чтобы знать, какие слухи роятся вокруг него.

В памяти всплыл тот юный тигр, что в итоге прижал его к земле.

Левое плечо заныло. Ём Ран медленно повращал плечом и поднялся с места.

Гора была совсем рядом с деревней, и не было никаких причин, почему бы ему сейчас туда не подняться.

— М-молодой господин?

— Молодой господин выходит прогуляться.

— Его Превосходительство велел непременно удержать вас…

— Старик поручает вам, бессильным, то, с чем и сам не смог справиться.

Он прошел мимо трясущегося слуги. От звука шелестящей одежды слуга вздрогнул и обхватил голову руками. Глядя, как тот сжимается, боясь оскверниться от одного лишь прикосновения, Ём Ран цокнул языком.

— Ну и цирк.

Что за бесчинства творит этот белый зверь над Хи Са, раз в сухом небе сверкают молнии?

Стоило Ём Рану выйти за ворота, как он ускорил шаг. Жители деревни узнавали его с первого взгляда. Все моргали от удивления, глядя, как короткостриженый молодой господин, совсем не подобающе сыну благородного семейства, словно одержимый, несется в сторону горы.

Миновав священное дерево, он уперся в густые заросли у подножия, преградившие путь.

— Открывай.

Если бы кто-то увидел его сейчас, то решил бы, что он безумец, бормочущий сам с собой.

Шух-шух-шух…

Пронесся жуткий ветер, но гора и не думала уступать дорогу.

— Я вам, значит, брюхо набивал, а вы теперь меня не слушаетесь?

— Хи Са велела не открывать.

— Хи Са велела не открывать, да.

— Мы слушаемся приказа Горного Хозяина.

— Мы слушаем слова Хи Са, которую любит Горный Хозяин.

После жутковатой тишины токкэби, видимо, не сумев проигнорировать все то свиное мясо, что сожрали ранее, начали тихонько отвечать один за другим. Ём Ран шагнул в лес. Он прекрасно знал: если дорогу не откроют, он просто вернется на то же место.

— Хи Са сказала не открывать?

Не успел он сделать и десяти шагов, как снова оказался у подножия.

Ём Ран резко усмехнулся. Он небрежно откинул упавшую на лоб челку.

— Не может этого быть.

— Может.

— Может, может.

— И что еще за любовь? Что за хуйню несет этот мелкий ублюдок?

Ём Ран, зная, что токкэби просто повторяют слова того юнца, с перекошенным от ярости лицом уставился в пустоту и грозно рявкнул. Любовь? От слов о том, что звереныш с белой шерстью любит Хи Са, у Ём Рана помутилось в глазах. Хи Са запретила ему входить? Невозможно поверить. Ём Ран прибавил ходу.

Не обращая внимания на хлещущие по лицу ветки, он быстро двигался, пытаясь прорваться глубже в лес.

Но как бы глубоко он ни заходил, токкэби бережно возвращали Ём Рана к самому началу тропы.

Вжик.

Он грубо отер тыльной стороной ладони сочащуюся на лице кровь. Волосы растрепались, одежда превратилась в лохмотья, изодранная о деревья и выступы скал в этом труднопроходимом лесу. Но Ём Ран не сдавался и продолжал попытки войти в гору.

Что, если этот мелкий звереныш и Хи Са снова вместе?

Говорили, что он только и делает, что спит, но стоило Ём Рану спуститься, как этот ублюдок тут же начал действовать ему на нервы. В открытую подает голос в горах. Словно насмехаясь над Ём Раном, застрявшим в деревне, он закрыл гору и спрятал Хи Са.

Когда Ём Ран не прекратил попытки подняться даже спустя несколько часов, токкэби растерялись.

— П-прекрати, Ким Собан.

— Приходи в другой раз. Может, тогда сердце Хи Са переменится.

Ём Ран неглубоко, прерывисто дышал.

Уголок его губ криво пополз вверх.

— А ее сердце вообще когда-то было обращено ко мне?

Сдернув с себя окончательно изодранную накидку, Ём Ран отшвырнул ее и спросил:

— Закрыли гору в одностороннем порядке, выставили за порог, как постылого мужа, и еще смеете говорить о каком-то сердце?

Ём Ран цедил слова сквозь плотно сжатые зубы, словно грыз их, обращаясь к Хи Са, которая, возможно, наблюдала откуда-то.

Они ведь изначально не сошлись сердцами, чтобы делить ложе. Он был жертвой, а ей нужно было набить брюхо, разве нет? Ём Ран вдруг осознал, что не может вспомнить выражение лица Хи Са в тот момент, когда сказал, что спустится в деревню.

Его голова была забита лишь вещами, которые нужно принести, одеждой, в которую ее нужно одеть, и чертовыми туфельками, подходящими к ногам Хи Са — из-за всего этого у него не осталось нормальных воспоминаний.

— Хи Са, мне нужно кое-что сказать тебе, открывай.

— Хи Са здесь нет.

— Правда.

Изначально Ём Ран никого не собирался уговаривать, так что это было единственное, что он мог сказать.

Есть разговор, так что открывай гору. По сравнению с угрозами, что слетали с его губ все это время, это прозвучало сравнительно мягко, но гора не шелохнулась — то ли Хи Са действительно не было здесь, как утверждали токкэби, то ли... Хи Са и вправду решила проявить упрямство и вышвырнуть его из своей жизни.

А знал ли я вообще Хи Са?

Добра ко всем, стоит встретиться взглядом — улыбается так, что сердце тает. И при этом перед Бабушкой-лекаркой проявила твердость, защищая его. Мягкая-премягкая, но ни разу не показала, что у нее на душе. Ём Ран, не спавший почти двое суток, напомнил себе, что на самом деле ничего не знает о Хи Са и даже не пытался узнать.

Даже когда их тела сплетались, он думал, что этого достаточно.

— …Хи Са. Если ты так поступаешь, мне захочется обвинить во всем тебя, понимаешь?

Сказать, что это ты меня околдовала, что я не мог нормально соображать, и поэтому все так вышло.

Слова обвинения — «ты, как и ожидалось, нечисть, морочащая людям голову» — щекотали горло, готовые вырваться наружу. Ём Ран, как безумный, без конца говорил с темным лесом. Убеждал, угрожал, скрежетал зубами. Гора, словно издеваясь над ним, не двигалась и по-прежнему отталкивала Ём Рана.

— Хи Са, не заставляй меня ненавидеть тебя. Ты же говорила, что я твоя жертва. Мы должны встретиться лицом к лицу и поговорить, почему ты так себя ведешь.

— Это… Настоящей Хи Са здесь нет, Ким Собан.

Токкэби, которым стало неловко это слушать, смущенно заговорили.

Хи Са действительно не было здесь, а Ём Ран в одиночку устраивал сцены, то умоляя, то утешая, то беснуясь.

Один мягкосердечный токкэби оглянулся на остальных, думая, не позвать ли ее, но все дружно замахали головами. Горный Хозяин и так в ярости, так что лучше поберечься, дали они понять глазами.

Они и сами не ожидали, что Хи Са станет так близка с человеческим мужчиной. Разве она не была той, кто всегда сторонилась своих жертв?

— Эм… Нам становится неловко продолжать это слушать.

Мы ведь даже не участники. Можно ли нам и дальше это слушать?

Кому-то нужно было оставаться, чтобы держать гору закрытой, поэтому токкэби, причмокивая, переговаривались с неловкостью.

Этот мужчина, даже слыша, что Хи Са здесь нет, продолжал звать ее, не зная стыда.

Но в какой-то момент он перестал звать Хи Са. Токкэби настороженно следили за взглядом Ём Рана, молча уставившегося на темное начало горной тропы. Он медленно обвел взглядом присутствующих, хотя и не мог их видеть.

— Теперь меня не пускают, потому что я больше не девственник, которого так любит гора? Поэтому меня постоянно жуют и выплевывают?

Ём Ран пнул носком ботинка соседнее дерево и задал вопрос в пустоту. Раз он не может пройти дальше входа и все время возвращается, он чувствовал себя так, словно его пожевали и выплюнули; он заговорил, отбросив всякий стыд. Токкэби, которые сами дразнили его девственником, разинули рты — они никогда не видели мужчину, который сам бы произносил подобное.

Обычно дразнили именно токкэби, но когда человек спросил об этом так откровенно, со всех потек холодный пот, несмотря на начало зимы.

— Ким Собан?

Услышав монотонное бормотание Ём Рана, токкэби поняли: что-то пошло не так.

С глазами, налитыми кровью так, что не разобрать, горный он призрак или мертвец, Ём Ран медленно кивнул.

— Стоило накормить их любимой свининой до отвала... Вообще-то, когда кому-то набивают брюхо, принято считать кормильца благодетелем. Но вы, как и ожидалось, просто нечисть.

Голос его был безразличным, словно он не злился, а просто констатировал факт.

— Способ подняться на гору я найду. Передайте бессердечной госпоже: когда я открою гору, мы еще посмотрим.

Как человек может открыть гору? Чушь какая-то.

Токкэби зашептались между собой так, чтобы Ём Ран не услышал. «Бред же, да?» — спрашивали они, глядя друг на друга. Дело немыслимое, но бормотание Ким Собана чем-то напоминало грозный рык Горного Хозяина, и от этого становилось тревожно.

Взмокший от пота Ём Ран развернулся без капли сожаления, словно и не он только что требовал открыть гору.

— А Ким Собан, может, и сделает...?

— Типун тебе на язык!

— Сплюнь!

На чью-то реплику остальные токкэби ответили отборной бранью. Как человек может открыть гору, которую они не открывают? Токкэби, самонадеянно считавшие, что это всего лишь человек, остались позади, взволнованно гудя и не ведая, что ждет их впереди.

Пак Су был в хорошем настроении.

В соседней деревне жил лекарь, который отлично вправлял кости, и Пак Су возвращался домой после лечения и хорошего отдыха. Он был спокоен, ведь лекарь заверил, что аккуратно вправил сломанный палец и тот срастется как надо.

Всё равно Хон Ём Ран не сможет спуститься с горы в течение ста дней, так что лучше вернуться домой.

Впервые за долгое время он протопил комнату и до поздней ночи убирал дом, заросший паутиной и покрытый пылью, даже не подозревая о переполохе в деревне. Гром среди ясного неба и рев тигра он слышал, но не придал этому особого значения. На горе есть Хи Са, а Горный Хозяин любит Хи Са.

Горный Хозяин тоже мог разозлиться на Ём Рана и зарычать.

Ведь этот парень обладал талантом выводить из себя и живых людей, и даже почтенного Горного Хозяина.

— Пак Су.

Напевая под нос, Пак Су увидел огромную тень за плетеными воротами из леспедецы и от неожиданности грохнулся навзничь.

— А-а-а!

Одежда изодрана в клочья, волосы всклокочены, по вискам стекает то ли пот, то ли вода, глаза налиты кровью — вылитый призрак! Слабонервный Пак Су перепугался до смерти.

Должно быть, Хон Ём Ран в конце концов не совладал со своим гневом и покончил с собой.

Рядом с воротами развевался флаг, указывающий на дом шамана.

Нечисть не могла войти внутрь, но Хон Ём Ран распахнул несчастные ворота и шагнул во двор.

— Ты дома? Как рука?

— …Призрак… Призрак…

Разве мы были так близки?

Пак Су задумался, с чего бы Ём Рану после смерти приходить к нему, словно они были закадычными друзьями. Да еще и беспокоиться о его пальце голосом, притворно ласковым, что совсем не вязалось с образом Ём Рана.

— Я спросил, как твоя рука, Пак Су.

После стычки с токкэби настроение Ём Рана было хуже некуда. И все же он пришел к Пак Су, чтобы получить желаемое. Его терпение, которого и так оставалось с гулькин нос, лопнуло, и он процедил вопрос сквозь зубы.

Пак Су, сидя задницей на земле, с ужасом смотрел на Ём Рана, возвышавшегося над ним подобно огромному старому дереву.

— …Д-да…

Уж лучше бы это был призрак. Живой человек, способный применить физическую силу, гораздо страшнее.

С таким-то видом — и живой человек.

Пак Су усердно закивал Ём Рану, который выглядел хуже любого призрака.

— Позови Хи Са. Не говори, что это я звал.

— Что?

На этот глупый вопрос Ём Рану пришлось сжать кулак. Не мог же он бить лежачего, поэтому Ём Ран молча опустился перед ним на одно колено. Штаны натянулись на бедрах, отчетливо обрисовывая то, чего видеть не следовало, и Пак Су тут же поспешно встал на колени перед ним. Но стоило опустить взгляд, как эта бугристая выпуклость снова бросалась в глаза.

Казалось, он сунул в штаны дубинку и так и ходит.

— Когда мужик так пялится, у меня кулаки чешутся, так что смотри в глаза.

— Да!

Вздрогнув, Пак Су уставился прямо перед собой. Чтобы встретиться взглядом с Ём Раном, ему пришлось даже чуть задрать голову. Глаза, налитые жуткой краснотой, вполне могли соперничать с ликами Четырех Небесных Царей, охраняющих вход в храм.

Почему тот, кто должен быть на горе, находится здесь?

Пак Су, только что вернувшийся, не знал, что произошло в деревне. Его дом стоял на отшибе, и возвращался он не через деревню, а другой горной тропой, поэтому оказался в стороне от всего переполоха.

— Позови Хи Са сюда.

— Я? Её? Она приходит только тогда, когда сама захочет.

Должно быть, госпожа Хи Са в итоге не вытерпела этого безумца и выгнала его с горы.

Смутно догадываясь об этом, Пак Су заговорил дрожащим голосом. Свой больной палец он поспешно спрятал за спину.

— Что так, что эдак — толку ноль…

Пробормотал Ём Ран. И токкэби, которые, казалось, были дружны с Хи Са, и Пак Су — все бесполезны.

Его взгляд сверкнул зловещим тигриным блеском. Пак Су сглотнул.

— Тогда…

Ём Ран медленно начал говорить. Вид у него был такой, словно он не оставит Пак Су в живых, если тот не знает и этого, так что у шамана от страха застучали зубы.

— Чего боятся токкэби?

— А! Это я знаю!

Пак Су, впервые знавший точный ответ на вопрос Ём Рана, невольно расплылся в улыбке, преисполнившись уверенности. Он начал усердно тараторить. Ём Ран молча слушал его, кивая головой.

***

В то утро всех петухов в округе переловили и выпустили на горе. С разных сторон горы доносилось кукареканье, а Ли Хян, рано вышедшая из флигеля, едва сдержала рвотный позыв от густого запаха крови.

— Что это за…

Солнце еще толком не взошло. Она вышла из флигеля так рано именно потому, что из-за отвратительного запаха не могла крепко спать. Но стоило ей выйти во двор главного дома, как она увидела ведра, до краев наполненные темно-красной кровью.

А мешков из белой хлопковой ткани с сырой красной фасолью было навскидку больше двадцати.

— Что всё это значит?

Посреди всего этого стоял Хон Ём Ран, скрестив руки на груди, так что Ли Хян сразу поняла, чьих это рук дело. Ём Ран повернул голову. В глаза бросился длинный шрам на его щеке. И когда только он успел пораниться?

— Это не то, о чем стоит беспокоиться Принцессе.

— Весь дом пропитался этим нечестивым запахом крови, а вы говорите, не стоит беспокоиться?

— Скоро уберу.

Всё такой же невежливый мужчина.

Вчера у Ём Рана был вид человека, не спавшего ни минуты, и сейчас он выглядел так же, что вызывало у Ли Хян дурное предчувствие. Слуги, повинуясь его приказу, с неохотой подняли ведра с кровью на головы, взяли мешки с фасолью и гуськом потянулись со двора.

— Где генерал Хон?

— Услышал, что прибывает Наследный Принц, и отправился встречать его на въезде в деревню.

Наверняка сбежал, увидев этот бардак. Голова у Ли Хян раскалывалась. Она продолжала давиться тошнотой — запах крови был невыносим для ее слабого желудка. Она даже представить не могла, что задумал Ём Ран.

— Угх…

— Идите и отдыхайте дальше. Не вмешивайтесь.

— Что вы собираетесь делать…

— Собираюсь подняться на гору.

— Что?

Принцесса жаждала подробностей, но Ём Ран сомкнул уста. Все равно сочтут сумасшедшим. С самого рассвета он отправился на конский рынок, чтобы добыть кровь белой лошади, а слуги стучались в каждый дом, скупая красную фасоль втридорога. Ём Ран даже зашел в покои отца в его отсутствие и без колебаний снял со стены Королевский меч, повесив его себе на пояс.

Токкэби боялись Королевского меча. Свой меч он оставил на горе, но в их доме был не один такой клинок.

День? Два?

Он не мог ждать. Ём Ран был из тех мужчин, кто возвращает долги сторицей.

Вчера он пошел лишь проведать Хи Са, узнать, в порядке ли она, не обидел ли ее Горный Хозяин, но путь ему преградили с самого начала. Теми, кто плюнул в его добрые намерения и причинил вред, были Хи Са и токкэби. А за ними стоял Горный Хозяин.

Значит, придется открыть гору по-своему.

Пусть приезжает Наследный Принц, пусть Принцесса морщит нос от вони — Ём Ран пропускал все это мимо ушей.

Он должен увидеть Хи Са, которая сейчас на этой горе, ту, что, как говорят, сама запретила ему входить, и спросить с нее.

Тянуть время — не в стиле Хон Ём Рана. Не потому ли он и трех дней не вытерпел, прежде чем снова отправиться на поиски Хи Са?

К тому же Пак Су подсказал отличный способ.

Сделает так, что они больше и помыслить не посмеют закрыть гору.

Таков был его метод, его наглость и его решение проблем. Он прошел мимо Принцессы вслед за носильщиками и вышел за ворота.

— Ваше Высочество.

Ли Хян, сама того не замечая, едва не последовала за Ём Раном, и только окрик Хё Сон за спиной привел ее в чувство.

— Похоже, он безумен. Теперь мне становится страшно, Ваше Высочество.

Огромные чаны, переполненные лошадиной кровью. Мужчина, взиравший на гору жутким взглядом, был охвачен безумием. Она видела его всего дважды, но сначала остриженные волосы, а теперь длинный шрам и ссадины на лице делали его совершенно непостижимым.

— Держитесь от него подальше. Нужно доложить Его Величеству Королю.

— Да что же там, на этой горе…

Ли Хян проговорила это, глядя на смутные очертания горы в предрассветных сумерках.

— Разве не говорили, что предок, генерал Хон, тоже целыми днями не спускался с той горы и в итоге сошел с ума?

Поэтому в конце концов род генерала Хона и осел в этой деревне. Такова была воля предка. Жить здесь, чтобы даже его потомки искали следы его греха, пока страну не постигнет великая беда.

Ли Хян усмехнулась.

— И что? Хочешь сказать, на второго сына семьи Хон, как и на моего брата, пало какое-то проклятие?

— Я не это имела в виду…

Хё Сон, быстро поняв настроение госпожи, закрыла рот. Ли Хян, которая колебалась, желая пойти следом и увидеть, что он натворит, в итоге тоже остановилась. Ветер дул непрерывно, но запах крови, однажды забившийся в нос, никак не исчезал.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Вся история уже готова к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Пак Су протер глаза, глядя на процессию, проходящую мимо священного дерева.

Наблюдая за десятком людей с носилками-чиге, направляющимися к подножию горы, он заметил в конце процессии Хон Ём Рана, который был на голову выше остальных, и от испуга пригнулся за плетеным забором. Ветер донес до носа отчетливый запах крови.

Пак Су сглотнул пересохшим горлом.

Вспомнился вчерашний разговор с Ём Раном.

— Нет, не может быть. Вряд ли… Не может же быть.

Он всё время отнекивался, но когда прозвучал вопрос, на который он знал ответ, он выложил всё как на духу. После этого Ём Ран исчез, словно призрак, а сам Пак Су смог уснуть только под утро и проснулся ни свет ни заря. И вот Ём Ран, исчезнувший поздно ночью, снова проходит мимо его дома.

Да еще и во главе носилок, от которых разит кровью.

Хрусть-хрусть.

Сквозь щели в заборе из леспедецы мельком было видно, как Ём Ран достает что-то из белого хлопкового мешочка и жует, словно у него чешутся зубы. Одетый в красное, с Королевским мечом на поясе, он подбрасывал пальцем в воздух красные зерна и ловил их ртом.

— …Это ведь не фасоль, правда? Не может быть.

Пробормотал Пак Су.

— Что же делать…

Бум.

Он ударился головой о забор. Взгляд Ём Рана обратился к забору Пак Су. Он снова подбросил красное зернышко и поймал его ртом, не упустив ни единого. Это был тот самый человек, который сначала требовал позвать Хи Са, а потом спросил, чего боятся токкэби.

Пак Су первым испытал на себе скверный характер вернувшегося Ём Рана.

Стоило указать на него пальцем, как он потянул за этот палец и сломал его. Ём Ран был мужчиной, который не терпел ни секунды.

В памяти всплыло и то, как Пак Су признался ему в любви, сказав, что тот слишком красив, и был тут же избит до полусмерти.

Увидев юного Ём Рана, который без колебаний бежал в управу доносить на отца, когда генерал Хон устраивал пирушки с друзьями, Пак Су понял: этот парень не пощадит даже родную семью.

— Мне конец. Мне точно конец.

Разъяренные токкэби, чего доброго, разорвут ему рот.

— Чего уставился? Хочешь смотреть — подойди и смотри.

— А-а-а-а!

От внезапного голоса прямо над головой Пак Су опрокинулся назад, словно увидел привидение.

Ём Ран, с хрустом пережевывая фасоль белыми зубами, смотрел на него сверху вниз. Мужчина, куда более огромный, чем ворота, смотрел полуприкрытыми глазами, словно его клонило в сон.

— Ч-что ты собираешься делать?

— Собираюсь открыть гору.

От спешки Пак Су невольно перешел на «ты». Ём Ран ответил так небрежно, словно в этом не было ничего особенного.

Хрусть-хрусть. Звук разгрызаемой фасоли напоминал скрежет зубов. Когда Пак Су в итоге разрыдался в голос, Ём Ран нахмурился. Он не спал несколько дней, нервы были на пределе, и этот вой только раздражал.

Оставив Пак Су, Ём Ран отослал всех слуг, которые в растерянности топтались у подножия горы.

Что за нечестивое действо он собирается совершить на священной горе? Они пришли неохотно, выполняя приказ молодого господина, но теперь любопытство смешалось с желанием убраться отсюда побыстрее, пока не началось. Когда они оглянулись, Ём Ран поднял полное ведро лошадиной крови.

Шварк — шварк.

И начал плескать ею на гору, куда доставала рука.

Последнее ведро он поднял и опрокинул прямо над собой, вмиг превратившись в подобие злого духа, с головы до ног залитого алой кровью. Увидев это, слуги, у которых подкосились ноги, побледнели и бросились наутек, падая и спотыкаясь.

— Нюх-нюх, запах лошадиной крови.

— Нюх-нюх, среди лошадиной крови это кровь белой лошади!

— Кровь белой лошади, точно.

Токкэби, наглухо закрывшие гору, принюхались. И вскоре с опозданием поняли, что это.

— Кья-а-а-а!

— Кья-а-а-а-а!

— Кья-а-а-а-а-а!

Окровавленной рукой Ём Ран зачерпнул горсть фасоли из мешка, швырнул ее в лес, а остатки с хрустом сжевал.

— Тут и фасоль есть.

— Кья-а-а-а!

— Кья-а-а-а-а!

Послышались звуки ударов, словно пущенная фасоль попала в цель, а за ними — хаотичные вопли и топот ног, подпрыгивающих в воздухе. Ём Ран шагнул вперед. Деревьев словно расступались перед ним, открывая путь там, где ступала его нога. Почувствовав себя намного лучше, чем вчера, он без колебаний направился вглубь леса. Токкэби, истошно визжа, разбегались от Ём Рана. Куда бы они ни отступали, перед Ём Раном открывалась дорога.

Он доставал фасоль из мешка и разбрасывал ее во все стороны. Град фасолин снова и снова обрушивался на токкэби, и те издавали предсмертные вопли.

— Ким Собан открыл гору! Кья-а-а-а!

— Ким Собан открыл гору! Кья-а-а-а!

— Ким Собан все-таки открыл ее! Кья-а-а-а!

— Кто там говорил, что он откроет?! Накаркал! Кья-а-а!

— Ловите того, кто сказал, что Ким Собан может открыть! Кья-а-а!

Токкэби вопили, даже не думая скрываться. Ём Ран, с лицом, залитым алой кровью, не скрывал своего глубочайшего удовлетворения. Человек, осыпавший всех без разбора фасолью и искупавшийся в ненавистной им крови белой лошади, силой открыл гору и вошел внутрь.

Даже токкэби не могли остановить этого изувера. Те, кто смеялся: «Сказал, что откроет гору? Человечишка, как он может открыть?», меньше чем за полдня пришли в ужас. Это был не человек. Существо похлеще любой нечисти.

Запах крови белой лошади разносился ветром по всей горе, мутя рассудок токкэби. В панике они бросились искать Хи Са. Они не хотели ни секунды оставлять этого кровавого типа на горе. А от того, что на поясе у него висел еще не вынутый из ножен Королевский меч, они и вовсе сжались от страха.

— Хи Са, Хи Са!

Токкэби с прилипшими к телам фасолинами ворвались в свое логово и отчаянно звали Хи Са.

Хи Са, которая вместе с Ми Ран стежок за стежком шила мешочки для токкэби, округлила глаза.

Зная, что они ненавидят фасоль, она быстро стряхнула с них зерна, которые они не могли убрать сами.

— Ким Собан пришел. Облился кровью лошади и открыл гору!

— Кья-а-а! Хи Са, Хи Са! Пришел тот, кто страшнее любой нечисти!

— Хи Са, Хи Са! Айгу, айгу! Мы умираем!

— Открыл гору! Открыл гору!

— Человек открыл гору и вошел!

Вопли не утихали. Смахнув фасоль с подпрыгивающих тел, Хи Са заглянула в полные слез глаза токкэби. Все пальцы указывали в одном направлении. Они умоляли ее, объясняя, что из-за того, что они все сбежали в логово, Ём Ран теперь идет прямо сюда.

— Как Ём Ран мог открыть гору? О чем вы вообще говорите?

— Кровь! Лошадиная кровь! Он идет, облитый кровью белой лошади!

— Айгу, нам всем конец.

Ми Ран расхохоталась: Пха-ха-ха! При виде ее смеха остальные токкэби вытаращили глаза от возмущения.

— Хи Са, иди. Все равно от твоего рукоделия толку мало.

Шить она не умела, швы выходили кривыми, и ни один из мешочков, сделанных Хи Са, никуда не годился. Ми Ран всучила Хи Са самый удачный мешочек и, приговаривая не пускать человека дальше этого места, вытолкала ее наружу, словно прогоняя.

Дорога была полностью открыта.

По этой дороге токкэби один за другим, подпрыгивая, заскакивали в убежище.

Впервые она видела токкэби в таком ужасе, панике и отвращении. Хи Са пошла туда, откуда они прибежали.

Ём Ран идет? Сюда? Почему?

— Человек открыл гору!

— Человек открыл гору!

— Это не человек!

— Хи Са, Хи Са. Где ты подобрала того, кто хуже нечисти?

— Жуткий, жуткий тип.

Голоса токкэби проносились мимо ушей. Хи Са ускорила шаг. И вскоре посреди дороги она столкнулась с поднимающимся мужчиной. Он был пропитан кровью с головы до ног. Еще не высохшая, липкая кровь стекала по подбородку, растягиваясь, как паутина.

Глаза, светящиеся синим огнем, уставились на Хи Са.

Тук.

Он бросил на землю окровавленный мешочек с фасолью, который держал в руке.

— …Ём Ран?

— Асси.

В ответ на растерянный вопрос Хи Са Ём Ран улыбнулся губами, полными крови, и позвал ее. Беззащитный вид. Прекрасное создание, что покорно живет, даже упав не в то место, приоткрыло губы и тупо смотрит на него. Этот лес не подходил Хи Са. Наполнив ее энергией ян до отказа, он понял это еще отчетливее.

Эта гора прячет Хи Са.

Чтобы другие не видели, чтобы она не попадалась на глаза людям.

Теперь Ём Ран начал догадываться о замыслах этого чертова юного Горного Хозяина.

— Ты велела не открывать мне гору?

— Угу.

Хи Са не сказала, что собиралась спуститься чуть позже.

— Но она открылась, видишь? Что же делать. Теперь нашей Асси негде прятаться.

Сияющая жизненной силой Хи Са смотрела на Ём Рана. В ее взгляде на него, лишенного всякого человеческого облика, не было ни капли страха. Ём Рана это всегда удивляло в ней.

— Я понял, что Асси меня пожевала и выплюнула, но все равно решил, что должен быть дожёван. Должен быть дожёван до конца, чтобы понять.

— Ём Ран, ты выглядишь уставшим. И кровь на теле…

— Даже если выгоняешь мужа после первой ночи, надо хотя бы в лицо ему посмотреть. Где это видано, чтобы наша Асси вела себя так односторонне, без обоюдного согласия?

Ём Ран шагнул к ней широкими шагами. И в мгновение ока схватил Хи Са.

Первым, что бросалось в глаза, были налитые кровью белки. От него, прожевывающего каждое слово в гневе, исходил жар.

Казалось, можно обжечься.

Вспомнился день, когда она впервые увидела маленького Ём Рана в лихорадке. Тогда мальчик тоже пылал жаром, но, несмотря на это, не терял сознания и держался стойко.

— Ём Ран.

Слишком уж бурная реакция для того, кто злится на одну лишь нечисть, живущую в пещере. Его тяжелое дыхание было горячим, как лава. Хи Са без колебаний коснулась его окровавленного лица и тихо сказала:

— Почему ты так сильно рассердился?

Где-то он уже слышал эти слова.

Он все еще иногда слышал их во сне, поэтому нахмурился.

— Ты кто?

— Я Хи Са.

Люди шарахались от выходок Хон Ём Рана. Он знал, каким взглядом они на него смотрят. Но Хи Са, вместо того чтобы хмуриться, вела себя с ним так же, как и при первой встрече. Хотя сама же выгнала его с горы. Сделала так, что он не мог подняться, не устроив весь этот хаос, и при этом говорит так мягко и ласково.

Она ведь прекрасно знает, что он спрашивал не ее имя.

Шершавый большой палец Хи Са погладил окровавленное лицо Ём Рана. Словно пыталась стереть кровь. Ей не был противен даже тошнотворный запах крови. Казалось, что бы он ни натворил, она останется такой же ласковой. Ём Ран смотрел, как в ее ясных глазах отражается его облик, подобный злому духу.

— Токкэби не могут сами убрать фасоль со своего тела. Извинись и убери ее с них.

— С чего это я должен помогать тем, кто преградил мне путь?

— Строго говоря, это я преградила. Так что я пойду и уберу.

За их спинами токкэби все еще носились и голосили, словно ошпаренные. Видя, что Хи Са собирается убрать руку с его лица и повернуться к токкэби, Ём Рана вдруг всё это взбесило. Хи Са, так любезно убирающая фасоль с этих существ, даже не людей... Он и не надеялся, что она возьмет метлу своими нежными ручками и выбьет из них фасоль так, чтоб пыль столбом стояла.

Ём Ран двинулся вперед, опережая Хи Са. Схватив пробегающего мимо токкэби за шкирку, он с размаху шлепнул его ладонью

— шлёп! — и снова раздался визг.

— Кья-а-а-а! Огненное клеймо! Огненное клеймо!

— Айгу, айгу, Ким Собан ставит клеймо!

— Айгу, айгу, клеймит лошадиной кровью!

Ём Ран, с ног до головы в лошадиной крови, начал шлепать токкэби, якобы сбивая фасоль, и на их телах оставались ярко-красные отпечатки ладоней, словно клейма. Загнанные в угол токкэби дрожали от страха. Хи Са, не ожидавшая такого бедствия, поспешно подбежала к Ём Рану.

— Ну и? Убирать или нет?

— Не надо. Не надо.

— Не делай этого, не делай.

— Оставь. Оставь.

— Буду жить с фасолью на теле. Просто буду жить в печали.

Огромные токкэби-мужчины сжались в комочки и бормотали. Некоторые даже вытягивали ноги, пытаясь отползти подальше, чтобы Ём Ран не приближался. В конце концов Ми Ран, делавшая мешочки с благовониями, вышла с веником из леспедецы и принялась нещадно лупить токкэби. Хоть это и было ради того, чтобы стряхнуть фасоль, Ми Ран била так страшно, что токкэби с криками «Больно!» умчались в другой угол.

— Ах… Лошадиная кровь… Я забыл.

— Прости.

— А?

— Прости, говорю.

Когда токкэби разбежались, Ём Ран бросил извинение, которого никто не должен был услышать. Только Хи Са случайно его поймала.

— Довольна? Ну что, Хи Са, я сделал всё, как ты сказала. Что будешь делать теперь?

Асси, Хи Са.

Как бы Ём Ран её ни называл, Хи Са всё нравилось. Даже если в голосе звенел металл — ничего страшного. Даже в такой ярости он не называет её нечистью. Знает ли об этом сам Ём Ран? Кажется, нет. Хи Са мысленно улыбнулась.

— Я…

Начав говорить, Хи Са запнулась. Она мяла в свободной руке мешочек, который ей дала Ми Ран, пытаясь подобрать слова. Холодный взгляд Ём Рана уперся в её единственную движущуюся руку.

— А это еще что?

Раньше он этого не видел. Похоже на тот странный мешочек, что был на Хи Са при их первой встрече. Увидев, как бережно она сжимает его в руке, Ём Ран резко развернулся в сторону угла, куда убежали токкэби. Какой ублюдок успел всучить ей это?

— Я сделала это, чтобы подарить тебе. Но он получился некрасивым.

— Чего?

Ём Ран, сверливший взглядом угол с токкэби, переспросил, решив, что из-за попавшей в ухо крови ослышался.

— Шить трудно.

Опять, опять она говорит что хочет. Он был бессилен перед её манерой речи. Ём Ран стиснул зубы, пытаясь сохранить ясность ума. Оставшаяся во рту фасолина с хрустом разломилась. Сама отправила его вниз, закрыла гору, а теперь говорит, что шила для него мешочек?

— Что это вообще такое, блядь. Асси, ты этот мешочек, черт возьми, сделала, чтобы положить мне в гроб, когда я сдохну? После того как закрыла гору, чтобы меня не видеть?

— Ём Ран, ты должен жить с людьми.

— Мы же договорились быть вместе сто дней! Ты забыла, кто именно удержал человека, который собирался уйти?

На шее Ём Рана вздулись вены.

Она всё-таки заставила его повысить голос. Хи Са спокойно смотрела на него. Её черные, кроткие глаза не выражали ни испуга, ни удивления. В голове всё горело. Тошнотворный запах крови, невыносимый для других, не мог не быть противен и самому Ём Рану. С каждым вдохом к горлу подступала тошнота, и по мере того как он терял рассудок, зрение затуманивалось. Ресницы склеились от крови, глаза с трудом моргали. Ему хотелось уничтожить всё, что живет на этой горе.

Ём Ран, который думал о том, какая одежда подойдет Хи Са, и тщательно выбирал для неё туфельки, почувствовал себя смешным.

— Я боялась, что если проведу с тобой сто дней, у меня останутся чувства.

Одиноко.

После того как Ём Ран спустился с горы, Хи Са осталась одна и должна была захлебнуться в нахлынувшем потоке чувств.

Но, как и сказала Бабушка-лекарка, она ни в коем случае не должна вмешиваться в его человеческую жизнь.

Ведь Бабушка не лжет.

Размышляя об этих ста днях, Хи Са испугалась, что может повторить свою первую ошибку. Ей нравились люди. Нравилось тепло. Глядя на Ём Рана, который ласково называл её Асси, она ловила себя на мысли: а может, закрыть гору и навсегда привязать его к этому месту?

Каждый раз, когда их тела соприкасались, когда она была в его объятиях, сначала уходило одиночество, и только потом приходило насыщение.

Человек должен жить, касаясь плоти другого. Люди должны жить среди людей, это правильно.

— Чувства? Мы и ста дней вместе не пробыли, о каких чувствах ты говоришь?

— Мне хватило одного раза, чтобы понять. Ём Ран, ты, видимо, немного медлительный.

— Да ты издеваешься…

Что тут смешного? Он всё ещё был в бешенстве, а Хи Са вдруг мягко улыбнулась. Ямочки на щеках и смеющиеся глаза были опасно притягательны. Он поднялся сюда, устроив такой хаос, но от одной улыбки Хи Са Ём Ран лишь крепко прикусил губу.

Хи Са, той самой рукой, что касалась его щеки, бесстрашно схватила его за запястье.

Он вынужден был последовать за этой слабой силой. Размышляя о том, до какой степени она собирается над ним издеваться, Ём Ран шел за Хи Са. Вскоре он почувствовал знакомый запах. Горьковатый аромат. Пространство вокруг словно заволокло туманом.

Запах лечебного отвара.

— Но раз ты всё-таки убрал фасоль с токкэби, я тебя помою.

— Сначала даешь болезнь, а теперь предлагаешь лекарство?

— Лекарство я продала тебе уже давно.

Кого она тогда ждала?

Хи Са с радостью отдала лекарство ребенку, появившемуся на заснеженной горной тропе, куда никто не приходил. Она продала лекарство в обмен на внезапную встречу и одиночество.

Ничего не понимающий Ём Ран снова нахмурился. Решив, что во всём виноват запах крови, он снял меч, положил его на землю и сбросил пропитанную кровью тяжелую одежду. Совершенно голый, он вошел в умеренно горячий источник и первым делом умылся. Хи Са не вошла следом, а осталась стоять, пристально глядя на него.

— Ты же сказала, что помоешь.

— А, точно.

Положив мешочек на камень, Хи Са вошла в воду прямо в одежде. Вода, доходившая Ём Рану чуть выше пояса, ей была по грудь. Двумя руками она принялась тщательно смывать кровь с его лица. Ём Ран ссутулился, подставляя ей голову. Прямо под собой он видел круглый кончик её носа и розовые губы.

Ради того, чтобы увидеть это, он не побоялся прослыть не только одержимым, но и безумцем.

— …Не закрывай гору.

После всего этого безумия, это было единственное, что Ём Ран мог сказать Хи Са.

— Ты теперь знаешь, как её открыть, как же я её закрою?

— И не встречайся с этим сопливым зверенышем.

— …Пэк А живет уже почти сто лет. В следующем году он станет настоящим Горным Хозяином.

— Если мое совершеннолетие — это двадцать, то совершеннолетие этого ублюдка — сто. С чего ты защищаешь недоросля?

Ём Ран, морщась от головной боли, злился. Его слова звучали странно убедительно, и Хи Са потеряла дар речи. Поморгав от растерянности, она смочила пальцы водой и осторожно убрала запекшуюся кровь с его ресниц. Ём Рану пришлось закрыть глаза. Лицо Хи Са на мгновение исчезло из виду. И все же ему нравилось ощущение ее шершавых пальцев на своих веках.

Она обращалась со взрослым мужчиной, которого можно было кусать, грызть и делать с ним что угодно, так бережно, словно он — хрупкий ребенок, которого легко поранить. Это одновременно раздражало и радовало. Торс Ём Рана наклонился вперед. Он уткнулся лбом в ее тонкое плечо и тяжело выдохнул.

В ушах звенело. Но сейчас ему просто хотелось обнять это маленькое тело, ради которого он готов был совершать безумства. Ём Ран навалился на Хи Са всем весом. От неожиданности она обхватила его за плечи и похлопала по спине. Он притянул ее за талию, крепко прижимая к себе маленькое тело, которое отступало назад.

Это выглядело странно: огромный мужчина в объятиях маленькой, хрупкой женщины.

— Спускайся со мной.

Хи Са, перебирая его волосы, заметила, что даже кончики слиплись от крови. Ее рука замерла.

— Но если я буду рядом с тобой, ты вряд ли услышишь что-то хорошее.

Ём Ран отдавал себе отчет в том, что все время, пока был в деревне, вел себя как безумец. Поэтому он не хотел брать Хи Са с собой. Не хотел, чтобы слова, предназначенные ему, летели в нее, и, больше всего, не хотел выставлять напоказ это драгоценное существо. Но к черту честь рода, втоптанную в грязь, к черту карму рождения в этой семье — он должен просто заполучить Хи Са.

Раз уж ради одной встречи приходится устраивать такой бедлам, то, увидев ее, нужно оставить на ней «огненное клеймо», как говорят токкэби, разве нет?

В конце концов, Ём Ран выбрал путь спуска с горы вместе с Хи Са.

Ни Принцесса, ни Наследный Принц, который вот-вот нагрянет, не были для него проблемой.

— Ты переживаешь, что услышишь обо мне плохое, находясь рядом?

— Угу.

Хи Са едва заметно улыбнулась.

Ах, он такой заботливый, жаль, что только она об этом знает. Ей хотелось, чтобы все узнали, что Хон Ём Ран на самом деле нежный, глубокий и сердечный человек. Оказывается, он, как и она, спрятавшая его на горе, не хотел, чтобы она слышала дурные слова. Странно, но улыбка сама появлялась на губах.

От его ответа, прозвучавшего без тени сомнения, сердце Хи Са переполнилось чувствами. Эмоции плескали через край, и она поспешно подавила их, боясь, что они выльются наружу.

Вопрос о том, как йогви и человек могут жить вместе в людской деревне, Хи Са проглотила.

В контексте корейской мифологии, Йогви (요괴 / Yōgwai) — это общий термин для обозначения сверхъестественных существ, монстров, духов или демонов.

— Ём Ран, тогда давай увидимся в день Фестиваля Токкэби?

— Чего?

— Может, мне спуститься в деревню в тот день?

— Просто спускайся со мной сейчас.

Ему уже не понравилось название. Фестиваль Токкэби? Ём Ран буркнул ответ, не больно прикусив плечо Хи Са. У Хи Са была слабая надежда, что раз в этот день токкэби смешиваются с людьми, то и она сможет смешаться.

Пэк А тоже сказал, что она может сходить.

Если так, если она сможет ненадолго встретиться с Ём Раном и незаметно раствориться в толпе людей…

Может, никто и не узнает, что она странный йогви.

— Ты же сказал, что не хочешь слышать плохие слова. И вообще, я теперь не буду закрывать гору.

Услышав, что она не будет закрывать гору, Ём Ран медленно поднял голову. В мыслях все еще царил хаос, думать было трудно. И правда, как сказала Хи Са, если он, натворивший безумств по пути сюда, спустится с ней, люди просто решат, что появилась еще одна одержимая.

— Ха…

Сможет ли Хи Са, жившая в горах в такой невинности и одиночестве, вынести холодные взгляды и поток слов? Представив, как чье-то злое слово ранит Хи Са и сбивает ее с ног, он снова почувствовал прилив жара.

Ём Ран беспокоился о Хи Са, совершенно забыв, что его собственные слова, брошенные ей до сих пор, были ядовитее любых слов деревенских жителей.

В деревне даже Принцесса. Все взгляды прикованы к нему. Ём Ран с трудом поймал ускользающий рассудок за шкирку и вернул на место. В скользкой воде с целебными травами он нащупал кольцо, плотно сидящее на мизинце левой руки.

Только тогда Хи Са заметила его.

Хрусть.

Она лишь на мгновение взглянула на его руку с незнакомым кольцом, как раздался звук ломающейся кости. Кольцо застряло на суставе и никак не снималось, поэтому Ём Ран просто взял и сломал палец. Рот Хи Са приоткрылся от шока.

— …Ран-а?

Палец на миг обожгло жаром, но голова пылала сильнее. Ём Ран в конце концов стянул кольцо с болтающегося пальца.

— Я купил это тебе. Пока ты закрывала гору, я спустился и занимался вот такими покупками.

Он никогда не упускал случая напомнить о своих заслугах. Хи Са берегла любую подаренную вещь, пока та не износится. К тому же она позволяла переодевать себя, любила новую одежду — в ней было что-то детское. Ём Ран взял руку Хи Са и надел кольцо, которое отстоял у Принцессы, на безымянный палец ее левой руки.

Как он и думал, глазомер его не подвел — подошло идеально.

Ём Ран тихо рассмеялся, довольный собой. На тонких пальцах Хи Са роскошное кольцо смотрелось особенно внушительно.

— Твоя рука… палец…

Хи Са, получившая второй шок после того, как он сжег свои обрезанные волосы, потеряла дар речи, то открывая, то закрывая рот.

— Что у тебя за характер такой!

Хи Са, которая оставалась кроткой и спокойной, какие бы сцены ни закатывал Ём Ран, теперь сурово отчитывала его. Она осторожно взяла его руку обеими ладонями и уставилась на сломанный, синеющий палец. Ём Ран, который хотел, чтобы она смотрела на тщательно выбранное им кольцо, а не на его руку, прищурился.

— Я сам выбирал. Асси, посмотри внимательнее.

Он хотел добавить, что на это кольцо положила глаз сама Принцесса, будущая правительница, но счел это лишним. Ём Ран стряхнул свою руку с ладоней Хи Са и велел ей смотреть на свою руку.

— Пак Су говорил, что в соседней деревне есть лекарь, который хорошо вправляет кости…

Вот почему Пак Су ходил туда. Услышав бормотание Хи Са, голос Ём Рана стал ниже.

— Когда Пак Су сломал палец, ты тоже так суетилась?

Кстати говоря, они казались довольно близкими. Ём Ран вспомнил лицо Пак Су, которое видел вчера. При мысли о том, что Хи Са так же волновалась, держа за руку этого смазливого щенка, кровь бросилась ему в голову, и перед глазами на миг потемнело.

— Палец Пак Су срастется сам.

Хи Са ответила небрежно. Пак Су ужасно дорожил своим телом, так что наверняка сходил в соседнюю деревню и отлично все вылечил. Сейчас ее беспокоил только Ём Ран, который так небрежно калечил свое здоровое тело.

— Вот как. Асси, у таких, как он, пальцы срастаются сами. А вот насчет меня не уверен. Что же делать?

Принцесса сыпала проклятиями, требуя отрубить ему палец, а Хи Са приходит в ужас от простого перелома. Ём Ран облизнул нижнюю губу, чувствуя странное удовольствие.

— Ём Ран, давай пойдем к лекарю прямо так, сейчас. Х-хальмони больше не даст мне лекарств.

Если она так скоро снова встретится с Ём Раном, Бабушка наверняка придет в ярость. Хи Са, снова поддерживая его руку, затопала ногами в воде.

— Идем к лекарю прямо так?

— Угу.

От предложения пойти к лекарю в ногу с ней, прямо в таком виде, у Ём Рана закружилась голова, и он рассмеялся. Знал бы, что так будет, сломал бы палец сразу при встрече. Все внимание Хи Са было приковано к части его тела. Низ живота заныло. Тяжесть между ног, до этого спокойно висевшая, вдруг начала твердеть.

— Хи Са, ты хочешь пойти к лекарю голышом?

Ём Ран прижался губами к блестящему от влаги лбу Хи Са и вкрадчиво спросил.

— А…

— Мне-то все равно.

Даже если к его имени прибавится прозвище «голозадый», ему было плевать. Ах, видимо, я открыл гору, чтобы увидеть именно это, — подумал он. Обида и чувство предательства из-за закрытой горы смыло вместе с потоками кровавой воды.

— У тебя жар.

— Это потому что я не спал.

Сказал Ём Ран, прижимаясь горячим телом к Хи Са. Игнорируя ее слова, он надавил на ее ладони, поддерживающие его руку, опуская их под воду. Набухшая головка члена тут же коснулась тыльной стороны ладони Хи Са.

— Кстати говоря, я глаз не сомкнул, переживая, поела ли Асси.

Все то время, пока был внизу.

Мужчина, ставший хитрее любого йогви, притворно вздохнул, изображая усталость. Увидев, как Хи Са покраснела и судорожно сглотнула, услышав, что он беспокоился о ее еде даже внизу, Ём Ран впервые осознал, что и его нижняя часть может испытывать голод.

✨P.S. Переходи на наш сайт! Вся история уже готова к прочтению!  ➡️ Fableweaver

Страница книги Быть тебе жертвой! в интернете

Table of Contents

1 - 1

1 - 2

1 - 3

1 - 4

1 - 5

1 - 6

1 - 7

1 - 8

1 - 9

1 - 10

1 - 11

1 - 12

1 - 13

1 - 14

1 - 15

1 - 16

1 - 17

1 - 18

1 - 19

1 - 20

1 - 21

1 - 22

1 - 23

1 - 24

1 - 25

1 - 26

1 - 27

1 - 28

1 - 29

1 - 30

1 - 31

1 - 32

1 - 33

1 - 34

1 - 35

1 - 36

1 - 37

1 - 38

1 - 39

1 - 40

1 - 41

1 - 42

1 - 43

1 - 44

1 - 45

1 - 46

1 - 47

1 - 48

1 - 49

1 - 50

1 - 51

1 - 52

1 - 53

1 - 54

1 - 55

1 - 56

1 - 57

1 - 58

1 - 59

1 - 60

1 - 61

1 - 62

1 - 63

1 - 64

1 - 65

О книге